Стивен Р. Лоухед Король-Драконов

Глава первая

Нетронутый свежий снег чуть серебрился под рассветным небом. Ворон с высоты осматривал безмолвный пейзаж, черные крылья легко резали холодный, разреженный воздух. Редкое карканье изредка нарушало тишину. Земля спала, как и все в середине зимы. Спали медведи в берлогах, лисы, зайцы, белки спали в теплых норах и гнездах. Коровы и лошади дремали в стойлах, неторопливо пережевывая первую утреннюю порцию корма. Из грубых труб хижин в безветренное небо поднимались дымы. Горели очаги, в которых всю ночь поддерживали огонь. Деревня прижималась в предутреннем сне к могучим стенам замка Аскелон, к своему защитнику, будто жена к молодому мужу. Нигде не было заметно ни единого движения. Лишь ворон кружил и кружил в быстро светлеющем поднебесье.

Квентин дрожал крупной дрожью в своей келье. Как он не сворачивался клубком под тонким шерстяным одеялом, ночной холод пробирал до костей. Заснуть не удавалось – он слишком замерз долгой ночью, и даже теперь, утром, когда свет угрюмого неба просачивался через узкое окошко под потолком, легче не становилось. Мрак отступил, позволяя различить смутные очертания скудной обстановки жилища. Рядом с соломенным тюфяком стоял крепкий дубовый табурет – бесхитростное произведение местного столяра, в паре к нему у стены напротив тюфяка стоял стол. На нем лежали немногочисленные личные вещи: глиняная миска с остатками ужина, свеча в деревянном подсвечнике, молитвенник и пергаментный свиток, перечислявший правила, определявшие поведение послушника. Все эти три года Квентин безуспешно пытался их запомнить.

Где-то в недрах Храма прозвонил колокол. Квентин со стоном разогнулся и вскочил с постели, натянув одеяло на плечи. Сегодня тот самый день, вспомнил он. День великих перемен. Он долго думал, каким он будет, но никакие приметы ничего ему не подсказали. Всё указывало на перемены: кольцо вокруг луны в течение трех ночей, долгий снегопад, настоящая снежная буря, пришедшаяся как раз на его именины, паук, усердно плетущий паутину на двери (хотя с тех пор, как он его заметил, прошло уже несколько дней). Сомнений не оставалось – перемены предсказаны. А вот их природа оставалась загадкой, но боги часто и с удовольствием оставляют часть пророчества скрытой. Дату наступления перемен он сумел вычислить, благодаря сну, в котором он поднимался на высокую гору, а затем прыгнул с ее вершины и полетел, именно полетел, а не упал. Летучие сны обычно сулят удачу. Счастливый день приходился на праздник Камали – не бог весть какой святой, явно второго ряда, и все-таки первый праздник после того сна. Сегодня, несомненно, день будет наполнен событиями; знаки неоспоримы.

Квентин все еще мысленно сортировал их, набрасывая на голову с коротко стриженными каштановыми волосами грубую, тяжелую рясу послушника. Он сунул ноги в мешковатые чулки и туго зашнуровал ремешки сандалий. Затем, схватив со стола молитвенный колокольчик, выскочил из кельи в темный, холодный коридор. Уже на полпути к залу, его застал еще один колокол. Глубокий звучный звон прозвучал с тремя короткими интервалами. Пауза. Еще три. Квентин недоумевал, что бы это могло означать? До сих пор такого звона он не слышал. Внезапно он остановился. Так это же тревога! Он повернулся, чтобы помчаться на звук, и столкнулся с дородной фигурой Бьоркиса, одного из старших жрецов.

– Уф, парень! – добродушно воскликнул жрец. – Куда ты летишь, сломя голову? Что за паника?

– Но ведь тревога же! – воскликнул Квентин, пытаясь обойти пыхтящего жреца. – Нужно спешить!

– Зачем? Слугам Ариэля не пристало бегать. К тому же, – добавил он, подмигнув, – это просто вызов. Никакой тревоги нет.

Квентин почувствовал себя крайне глупо. Он покраснел, глаза уперлись в каменный пол. Жрец, судя по всему, пребывавший в прекрасном расположении духа, приобнял его за плечи.

– Пойдем-ка, поглядим, что спозаранок вытащило нас из постели, прервало наши теплые сны таким холодным утром.

Они вместе двинулись по коридору и вскоре оказались в просторном дворе Храма. Огромные ворота стояли настежь, холодный, колючий ветер гулял по двору. Впрочем, один из храмовых стражей уже закрывал двери. Вокруг большого бесформенного куля на полу стояли еще трое жрецов. Нельзя было понять, что внутри свертка, да и света было маловато. Видимо, сверток только что притащили с улицы: от ворот тянулся снежный след. Квентин подошел поближе и тут же понял, что сверток скрывает человеческое тело. Оно не шевелилось. Возможно, человек умер… Жрецы нагнулись, чтобы лучше видеть. Квентин тоже хотел подойти поближе, но Бьоркис предостерегающе положил руку ему на плечо и медленно шагнул вперед.

– Что это, добрые братья? Заблудший паломник, направлявшийся в святилище?

– По виду не похоже, – сказал стражник, потирая озябшие руки. – Скорее, нищий. Видно, торопился за подаянием, старался к празднику успеть.

– Подадим, подадим, – покивал Бьоркис.

– Надо бы покормить, – нерешительно заметил Изаш, старший храмовый жрец, оглаживая свою длинную заплетенную бороду. – Только боюсь, не скоро получится, если получится вообще. – Он стукнул белым посохом и сделал знак младшим жрецам, чтобы перевернули тело. Двое тут же опустились на колени и осторожно потянули за рухлядь, в которую был закутан незнакомец. Они явно боялись оскверниться, прикоснувшись к мертвому телу. Их опасливые старания ни к чему не привели. Бьоркис с нетерпением наблюдал за их робкими попытками, а потом не выдержал.

– А ну пустите! Я не боюсь Азраила; мне приходилось трогать кое-что похуже мертвого тела! – Он наклонился над телом, рывком перекатил его на бок. Квентин, зайдя с другой стороны, ахнул. Лицо у человека было пепельно-белого цвета, а губы, сжатые в тонкую линию, посинели. Казалось, он замерз окончательно. Но пока Квентин со страхом смотрел на него, серые веки незнакомца дрогнули. Бьоркис, заметив признаки жизни, отослал одного из младших жрецов за вином. – Принеси вина, брат. И поторопись! А еще захвати мазь от обморожения. – Потом повернулся к остальным. – Помогите развязать узлы. Мы еще можем вернуть его к жизни. Жрецы начали осторожно разворачивать шкуры. Когда они закончили, все пришли в изумление, включая вернувшегося с вином и мазью.

На полу лежал рыцарь в боевых доспехах. На голове шлем, укрепленный железными полосами, грудь прикрывал железный нагрудник с короткими шипами, а предплечья и голени защищали поручи и поножи. Бьоркис сноровисто снял шлем и отбросил в сторону. Шлем покатился по камням, позвякивая железными полосами. Квентин дернулся и отвернулся.

Лицо рыцаря представляло собой сплошную кровавую мешанину. Прямо над виском зияла открытая рана. Кожу и кости раздробили сильным ударом. Жрец положил голову рыцаря себе на колени и стянул подшлемник. Потом развязал нагрудник, и два служителя отложили его в сторону. Мужчина застонал, сначала едва слышно, потом громче. Бьоркис, не глядя протянул руку, схватил кувшинчик с мазью, зачерпнул двумя пальцами и бережно нанес бальзам на лицо рыцаря. Ароматные пары дали немедленный результат, глаза воина резко открылись, словно человек проснулся.

– Ну, тогда поживет еще немного, – сказал Изаш. – Дайте ему вина. Надо бы узнать, что с ним приключилось. – Старый жрец подошел ближе и оперся на свой посох, склонив ухо к лежащему. Бьоркис попытался напоить рыцаря; тот не мог пить сам, так что вино просто лилось ему в горло. И оно (видимо, не без помощи Бьоркиса) оказало магический эффект. На лицо незнакомца постепенно возвращались естественные цвета, дыхание сделалось глубже, хотя еще минуту назад почти не различалось.

– Добро пожаловать, воин, – обратился Изаш к раненому. – Если можешь говорить, мы хотели бы знать, как ты оказался у наших ворот.

Светловолосый рыцарь попытался повернуть голову в сторону говорящего. Видимо, это усилие вызвало приступ боли, черты его лица исказились. Голова рыцаря бессильно откинулась на колени Бьоркиса. К этому времени вокруг собрались другие насельники, привлеченные колоколом. Люди тихо переговаривались друг с другом, высказывая разные предположения о том, как рыцарь мог оказаться перед воротами Храма. Меж тем рыцарь снова открыл глаза, и на этот раз видно было, что он собрался с силами. Он даже открыл рот, пытаясь заговорить; но не издал ни звука.

– Еще вина, – приказал Бьоркис. Когда ему подали кувшин, дородный жрец достал из складок мантии маленький кожаный мешочек, запустил в него руку и высыпал щепотку чего-то в напиток. После этого он снова напоил рыцаря. Человек потянулся к вину, но сделал всего несколько глотков.

– Замечательно, сэр, а теперь, если сможешь, просвети старого зануду. Разумеется, если у тебя нет причин скрывать цель твоего путешествия. – Изаш наклонил голову; его белая борода почти касалась пола. Легкая улыбка пробежала по его морщинистому лицу, он явно пытался успокоить рыцаря добро интонацией. И, о чудо, раненый заговорил.

– Я Ронсар, – с трудом вымолвил воин. Глазами он показал, что хотел бы еще немного вина. Отпил из кувшина и оглядел стоявших вокруг людей. – Где я? – тихо спросил он.

– Ты среди Служителей, – ответил Бьоркис. – Это Храм Ариэля, а мы – его жрецы. Можешь не опасаться, здесь тебе не причинят вреда.

Рыцарь облизнул губы. Слова священнослужителя явно его успокоили. Подумав, он хрипло сказал:

– Я пришел от короля. – Как бы не были просты эти слова, слушателей они поразили, как громом. Король! Он пришел от короля! Люди зашептались, и слабое эхо пошло гулять между арок Храма. Только Изаш, тяжело опираясь на посох, воспринял слова рыцаря спокойно.

– От нашего Короля? Или от какого-то другого? – спросил старый жрец.

– От Короля Эскевара, – ответил рыцарь.

Названное имя породило еще одну волну шепотков среди служителей храма. Короля не было так долго, имя его произносили так редко, что теперь, прозвучав, оно заинтересовало собравшихся.

– Так. И что же Король? – продолжал допытываться старый жрец. Его вопросы заставляли рыцаря забыть о своих ранах и боли, которая искажала его и без того грубоватые черты.

– Я не могу сказать больше. Остальное – только для королевы. – Воин глотнул воздуха и снова облизнул губы. – Прошлой ночью меня подстерегли разбойники, теперь они спят под снегом. – Рыцарь обвел глазами священнослужителей, склонившихся над ним. Из раны, вновь открывшейся от его усилий, сочилась кровь.

– Не надо волноваться, – постарался успокоить его Бьоркис. – Побудешь у нас, подлечишься, а потом передашь свое послание. – Он сделал знак молодым жрецам, чтобы они переложили раненого на принесенный тюфяк. – Никто не станет выпытывать у тебя подробности твоего поручения. В этих стенах твоя тайна в безопасности. Теперь отдыхай. Мне не нравится твоя рана…

– Нет! – хрипло выкрикнул рыцарь, его лицо исказилось от боли. Затем натужным шепотом он сказал: – Я умираю. Вы должны передать послание королеве. Оно не может ждать.

Бьоркис наклонился, осторожно придерживая голову рыцаря, пока воина перекладывали на тюфяк. Рыцарь приподнялся на локтях. Кровь пошла сильнее, залила шею, окрасив его зеленую тунику в тусклые ржаво-серые цвета. – Ты должен мне помочь! – потребовал он. – Кто-то вместо меня должен пойти к королеве. – Усилие лишило его сознания. Лицо резко побледнело.

Жрецы беспомощно переглядывались, многие сочли рыцаря мертвым. Бьоркис заметил беспокойство собратьев, подошел к Изашу и отвел его в сторону.

– Только этой проблемы нам не хватало, – проворчал старый священник. – Все, что в наших силах, дать ему отлежаться, помочь залечить раны и отправить в путь. Ну, задержится немного, невелика беда. Что поделаешь?

– Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах, но он все равно может умереть, – возразил Бьоркис. – Собственно, он уже почти мертв. – Жрец критически оглядел рыцаря, лежавшего без чувств. – Этому человеку досталось в дороге, он держится только на чувстве долга. Видно, он считает, что суть послания важнее его жизни.

В этот момент рыцарь пришел в себя. Однако даже приподняться уже не мог – слабость не позволила. Он тихо застонал сквозь зубы.

– Пока не умер, – сказал Изаш. – Держится за жизнь изо всех сил… – Бьоркис и старый жрец склонились к раненому поближе.

– Добрый Ронсар, – прошептал Бьоркис, – постарайся не напрягаться. Тебе это не полезно. Мы тут кое-что умеем, ты не первый, чью душу нам приходится спасать из царства Манеса. Отдохни. Дай нам полечить тебя, а потом продолжишь свой путь.

– Нет! – с неожиданным пылом возразил рыцарь. – Времени почти не осталось. Кто-то из вас должен ехать к королеве. – В его взгляде не осталось ничего, кроме решимости.

– Сэр, ты не знаешь, о чем просишь, – ответил Изаш. Он обвел рукой круг жрецов. – Мы связаны священными обетами и можем покидать Храм только ради паломничества или дел высочайшего священного значения. Судьба народов, королей и держав нас не касается. Мы служим только богу Ариэлю; мы только его подданные.

Бьоркис печально посмотрел на умирающего.

– Он говорит о клятве, которую мы принесли. А вот мое собственное сердце говорит: «Иди». Но как я могу? Покинуть храм с таким поручением, значит нарушить наши священные обеты. Любой жрец, который осмелится на это, лишит свою душу вечного счастья. Никто из нас не будет так рисковать, я никого не могу просить выполнить твою просьбу. – Жрецы торжественно закивали в знак согласия. Некоторые пожали плечами и отвернулись, всем своим видом говоря, что эта задача не по ним, другие поднесли ладони к лицу и стали молиться.

– Неужели никто из вас не отважится рискнуть своей жизнью ради Короля? – рыцарь искренне недоумевал. – Неужели ни один не рискнет навлечь на себя немилость бога, чтобы спасти Короля? – Рыцарь едва шептал, но всем показалось, что он кричит.

– Я пойду, – произнес тихий голос. Бьоркис, Изаш и другие жрецы повернулись. В тени арки стоял молодой послушник. Говорил он. Подошел и встал над ложем умирающего рыцаря.

– Квентин? – изумленно спросил Бьоркис; остальные перешептывались, прикрывая рты руками. – Ты решил? Пойдешь?

Глава вторая

Могучий конь легко нес своего тщедушного всадника. Прошедший суровую школу Бальдр привык возить взрослых мужчин в полном вооружении. Квентин, сорванным листом прижимавшийся к шее великолепного животного, ни в коем случае не мог быть обузой для боевого коня. День только зарождался, облака лежали низко, но все говорило о том, что скоро рассвет. Ветер посвежел, тряс белые облака, заставляя их ронять на сугробы все новые и новые пласты снега. Квентин вздрагивал, отзываясь на каждый порыв ветра, и думал, суждено ли ему когда-нибудь согреться. Впрочем, это заботило его лишь во вторую очередь. Вот они, давно предсказанные перемены, начались! К чему они приведут его – о том он не ведал. Пока его несло Приключение, уносил поток событий, но это не значит, что можно не следить за очередными предзнаменованиями. Однако вокруг расстилалось все то же белое пространство, лишь изредка монотонность нарушали крестьянские хижины, да выглянувшее из-за косяка любопытное лицо. Впрочем, иногда встречались бредущие в снегу фигуры, тащившие на спинах вязанки дров. Он с любопытством смотрел по сторонам. Ему казалось, что за годы, проведенные в храмовых стенах, земля мало изменилась. Но все же кое-какие перемены он отмечал. Прежде всего это касалось выражений лиц встреченных им людей. Квентину показалось, что все они боятся. Вот только чего? Что-то таилось в самой земле, что-то угрожающее…

Большой гнедой боевой конь уверенно шагал вперед, звук копыт скрадывался глубоким снегом. Клубы пара вырывались из ноздрей животного. Квентин вернулся мыслями к череде событий, в результате которых он сейчас трясется в седле Ронсара, королевского рыцаря. Для него самого согласие помочь рыцарю исполнить его миссию, стало неожиданностью. К тому же среди священнослужителей его слова вызвали жаркую дискуссию. Бьоркис, Изаш, другие священники и даже сам рыцарь высказались против. Но в итоге оказалось, что лучшего плана никто не предложил. Квентин бы отправился немедленно, но конь нуждался в отдыхе. Бальдр терпеливо стоял во внешнем дворе Храма, там, где его оставил хозяин, прежде чем рухнуть на ступенях. Конь сообразил, что с хозяином что-то не так, заржал, чем привлек внимание стражников. Они-то и обнаружили раненого, полузамерзшего рыцаря. Бьоркис очень не хотел отправлять Квентина, но лучшего решения не нашел. Квентин всего лишь аколит, еще не принял обеты, не прошел посвящение, и вообще был лишь в начале пути. Семь лет обучения из двадцати, полагавшихся жрецу, то есть учиться ему предстояло еще лет пятнадцать. Дорога к сану долгая, многие начинают этот путь с детства. Квентин начал свою дорогу в восемь лет. Поздновато. Впрочем, теперь это позади. В Храм ему не вернуться. Разве что паломником, просящим у бога какой-нибудь милости. Но Ариэль – ревнивый бог; если один раз отвернуться от него, больше он на тебя не посмотрит. Но можно попробовать вернуть его благосклонность, совершив истинно героический поступок. И Квентин поклялся себе совершить такой поступок как можно быстрее.

Путь из Наррамура в Аскелон, в цитадель Короля, занимает два дня в седле. Храм, согласно древним обычаям королевства Менсандор, построен в высоких предгорьях, оттуда богу удобнее распространять свои благодеяния на окрестные земли. Весной и в начале лета паломники приезжали со всей страны, молились о хорошем урожае и здоровье скота. В каждом городе и деревне был свой небольшой храм или молитвенный дом под управлением одного или нескольких жрецов в зависимости от значения поселения, но большинство верующих предпочитали совершать паломничество в Высокий храм по крайней мере раз в год, или при возможности чаще. Дорога, вьющаяся по крутым холмам – остаткам старых гор Фискиллс – была не слишком широкой, но за ней следили, поддерживали – по крайней мере, до отъезда Короля. Квентин ничего не помнил о тех временах, о том, как Король прощался со своими подданными, тогда он сидел на руках матери и бессмысленно таращился на толпу. Но за последующие годы он не раз слышал рассказы о том, как великолепно было обставлено это прощание.

Король в одеждах, украшенных королевскими знаками отличия – прежде всего извивающимся красным драконом – вывел своих верных воинов через гигантские ворота замка. Среди тысячи развевающихся знамен, под завывание тысяч труб с высоких зубчатых стен, армия короля прошла по улицам, заполненным ликующими толпами, и вышла на равнину Аскелона. Говорили, что шествие длилось полдня, так много людей следовало за Королем в его свите. Армия отправилась в Хинсен-бай, погрузилась на военные корабли, ожидавшие в гавани, и отчалила. Корабли выделил король Селрик из небольшой островной страны Дрин, чей народ издавна славился мореходами. Другие короли присоединились к армии; теперь она превышала всяческое воображение. Предполагался поход на варварских урдов, расу существ, настолько диких и жестоких, что само их существование угрожало всем прочим королевствам. Племена урдов, объединенные королем Горром, поклялись уничтожить или сделать рабами все прочие народы. Они хотели править миром.

Двенадцать королей цивилизованных стран встретились и объявили Горру войну, намереваясь сразиться с ним в его собственной земле, прежде чем урды успеют собрать армию и напасть на них. Сражение началось ранней весной, и к лету казалось, что кампания завершится до наступления зимы, настолько успешными были первые столкновения объединенных сил королей. Хитрый Горр, видя, что его воины тают под ужасным натиском, отступил в крепость Голгор, окруженную мощными стенами. Оборона крепости неожиданно оказалась не по зубам объединенной армии. Из Голгора неистовый гигант насмехался над доблестными воинами королей; его вылазки неизменно отбивались, но силы нападавших при этом таяли. Зима спутала планы королей. Весенние победы остались в прошлом. Война и не собиралась кончаться. Тысячи людей уже погибли в этой отвратительной стране, им так и не суждено было свидеться с родными и близкими.

На седьмой год несколько королей вернулись домой с потрепанными остатками своих некогда гордых армий. Но Эскевар, Селрик, Брандон, Калвита и Троен продолжали сражаться. Насколько знал Квентин, они всё еще сражались.

Квентин поднял глаза к горизонту. Казалось, он мог видеть вечность; земля расходилась во все стороны, ничем не заслоненная, за исключением неясных очертаний гигантского уступа, вздымавшегося над всеми холмами. Постепенно холмы уходили назад, а темная линия леса становилась как по волшебству все ближе. Аскелон, его цель, стоял за лесом. Дальше на западе лежали равнины и фермерские поселения, равнинные города, главным из которых считался Беллави. На самом севере находился Вудсенд, большая деревня, населенная крестьянами и ремесленниками, вольно обосновавшаяся на берегах реки Уилст, длинного, ленивого притока Арвина, чьи истоки, как и все реки, протекающие по королевству, брали начало в горах Фискиллс над Наррамуром. Горы остались за спиной, а за ними – регионы Сутленд на юге и Обри на севере. Это были Дикие земли, отдаленные и практически неизведанные места, населенные только дикими животными и еще более дикими людьми, Джерами, как их часто называли. Джеры были потомками древних кочевых народов. Они все еще цеплялись, как мох на выветренной скале, за свои непонятные никому пути, нисколько не меняясь на человеческой памяти. Говорили, что они управляют странными силами, больше приближавшими их к диким существам, с которыми они делили свои суровые земли, чем к цивилизованным людям. Джеры по большей части держались сами по себе, и их давно оставили в покое. Квентин, как и большинство молодых людей, никогда не видел ни одного джера. Они существовали для него как персонажи детских сказок. Их рассказывали непослушным детям.

Квентин вернулся в настоящее. Приближался полдень. Время подыскать укромное местечко, чтобы перекусить и дать отдохнуть лошади. Последняя, впрочем, не выглядела особенно утомленной. Слабое зимнее солнце, все утро безуспешно старавшееся пробиться сквозь облачный покров, внезапно засияло над головой, как раскаленная кочерга, легко проникающая через мешковину. Пейзаж мгновенно преобразился: никакой призрачной пелены, сплошное ослепительное сияние. Солнце, пусть зимнее, принесло тепло. По крайней мере, Квентину стало казаться, что он согревается. Тепло разливалось по спине и плечам, просачивалось под толстую, отороченную мехом шапку. Впереди он приметил небольшую березовую рощицу, окруженную кустарником и несколькими зелеными елочками. Наверное, там будет не так дуть, а то ветер с выходом солнца разгулялся не на шутку. Квентин завел лошадь в рощицу и привязал к ближайшей ветке. Пошарил в неглубоком рюкзаке, который Бьоркис дал ему в дорогу. Там нашелся приличный кусок тминного пирога. Квентин накинув на плечи плащ и сел, собираясь поесть. Солнце согревало замерзшие кончик носа и уши. Квентин даже шапку снял и повернулся лицом к вожделенному теплу. Мысленно он снова обратился к предотъездной суете, и еще раз повторил полученные инструкции: идти к отшельнику в Пелгринский лес; не останавливаться по дороге, кроме как для того, чтобы поесть и дать отдохнуть лошади; ни с кем не заговаривать; не передавать письмо никому, кроме королевы. Последний наказ Квентин считал самым трудным. Но Ронсар, прежде чем окончательно потерять сознание, вручил ему свой кинжал, дескать, с ним он легко получит аудиенцию. Кинжал рыцаря с золотой рукоятью действительно отличался редкой работой и мог подтвердить полномочия посланца. Но Квентин пока не думал о предстоящем приеме во дворце, хотя событие ожидалось из ряда вон выходящим.

Гораздо больше его снедало любопытство и немножечко страх. Но любопытство, конечно, преобладало. Что такого таинственного содержится в послании, зашитом в его зеленой куртке? Он рассеянно похлопал по тому месту, где оно лежало, рядом с сердцем. Что там такого важного? И все же, как бы он ни был заинтригован загадкой, которую носил на себе, часть его сознания занимала другая проблема – его собственное будущее. Он не хотел об этом думать, но мысль сидела на краю сознания и потихоньку грызла его, напоминая о себе, каким бы воспоминаниям он не предавался. Квентин деликатно отодвигал вопросы о будущем в сторонку, но они неизменно возвращались... «Ну вот, ты доставил послание. И что дальше?» Юноша пока не мог ответить на этот вопрос, как, впрочем, и на сотню других аналогичных. С каждой милей он все меньше ждал приближения этого момента. Дошло до того, что каждый новый шаг давался все с большим трудом. Но собственная воля словно отступила, давая место воле умиравшего рыцаря – именно она гнала его вперед. Он чувствовал, что должен исполнить повеление. А может, это сам бог Ариэль толкает его вперед? Кроме того, предзнаменования предсказывали... Ах, но когда они сбывались?

Повернув лицо к солнцу, закрыв глаза, Квентин жевал тминный пирог, размышляя о своей судьбе. Внезапно тень коснулась закрытых глаз, как будто солнце моргнуло. Высоко над ним закричала птица. Квентин приоткрыл один глаз и тут же зажмурился. Заслонившись рукой, он, наконец, смог разыскать в небе источник крика, и в тот же миг сердце сжалось, словно его сдавила незримая рука. Над головой летело худшее из предзнаменований, которое только можно представить: над ним кружил ворон, это тень его крыльев то и дело падала ему на лицо.

Глава третья

Голубое кое-где декорированное оранжевыми облачками небо успело поблекнуть, на белом снегу залегли индиговые тени, когда Квентин добрался-таки до хижины отшельника Дарвина, святого Пелгринского леса. Простой народ знал, что отшельник не отказывает в приюте путникам, помогает крестьянам и лесным людям, нуждавшимся в его целительском искусстве. По слухам, некогда Дарвин был жрецом, но потом оставил сан ради другого бога. А больше о нем ничего не знали, кроме того что когда бы и кому бы не потребовалась помощь, отшельник неизменно оказывался рядом. Еще поговаривали, что ему подвластны странные силы, что он способен вызывать драконов из пещер, хотя ни один человек не видел, как он это делает. Квентину казалось странным, что Бьоркис настоятельно рекомендовал обратиться именно к такому человеку, дескать, он поможет, или хотя бы просто даст возможность переночевать под крышей. Бьоркис вручил Квентину серебряную монету со словами: «Приветствуй этого брата во имя бога и передай ему этот знак. И скажи, что Бьоркис шлет привет, – он замолчал, – и что он ищет свет поярче». Жрец поспешно отвернулся, буркнув почти неслышно: «Он поймет, о чем речь».

Итак, в угасающих сумерках зимнего дня Квентин подъехал к хижине отшельника. Хижина стояла в стороне от дороги, ее полностью скрывали от глаз дубы, густые елки и заросли ежевичного дрока. Квентин не сразу ее нашел, даже не смотря на точные указания, данные Бьоркисом. В конце концов, он отыскал приземистое здание, из крыши торчала труба. Два маленьких оконца смотрели в чащу, а странная круглая дверь закрывала вход. Жилище располагалось на холме в дальнем конце естественной поляны. Отсюда видно было лишь небо над головой. К хижине вверх вел пологий склон. Квентин тихо подъехал к самому входу. С седла он мог бы легко перелезть на крышу. Разумеется, он не стал этого делать. Просто спешился и постучал в тяжелую дубовую дверь. Стук получился очень тихим, он даже засомневался, слышен ли он внутри. Однако из трубы шел дым, значит дома кто-то был. Иначе напрашивалась мысль, что жилище заброшено. И еще – вокруг виднелось множество следов людей и животных. Квентин подумал, достал из ножен кинжал рыцаря и снова постучал рукоятью в дверь. На этот раз звук получился более убедительным. Он подождал.

Быстро темнело и, соответственно, холодало. Изнутри все еще не доносилось ни звука. Набравшись смелости, Квентин попробовал отодвинуть грубую задвижку – приложив некоторое усилие, ему удалось ее сдвинуть. Он навалился на дверь и толкнул. Дверь открылась неожиданно легко. Квентина внесло внутрь, а еще он споткнулся об порог, так что ввалился в хижину менее церемонно, чем собирался.

Пол комнаты оказался значительно ниже уровня земли. Каменные ступени вели в теплую, уютную комнату, освещенную огнем из большого камина. Комната была обставлена странным набором мебели явно ручной работы: стулья, большие и маленькие, стол, табуретки, большая кровать и то, что удивило и обрадовало Квентина, книги. Свитки лежали на столах, ими были переполнены полки. Здесь их было больше, чем Квентину пришлось видеть за всю жизнь. Все это взгляд Квентина охватил, как только его глаза привыкли к скудному освещению. А еще он заметил, что хозяин отсутствует. По-видимому, Дарвин отлучился по какому-то делу. Квентин решил дождаться его внутри, подтащил табуретку к очагу и удобно расположился в тепле. Конечно, он задремал. Разбудили его запах и голоса. Казалось, разговаривали где-то неподалеку, но слов он не разбирал, только монотонное гудение двух голосов, похоже, споривших друг с другом. Пахло едой, сильно приправленной чесноком. Он открыл глаза. Оказалось, что он укрыт собственным плащом и лежит немного в стороне от очага. А у огня помещались два больших человека.

Один стоял на коленях у огня, помешивая что-то деревянной ложкой с длинной ручкой в большом черном котле. Другой сидел на табурете спиной к нему. Оба почему-то не сняли темные плащи. Пока они разговаривали, их длинные тени танцевали на дальней стене хижины, словно ожившие марионетки. Квентин нерешительно встал. На движение обернулся человек, возившийся с котлом.

– Я же тебе говорил, Тейдо, наш юный друг жив! – подмигнул он второму. Тот повернулся и насмешливо поглядывал на юношу. – Я так и думал, что мой суп приведет его в чувство.

Квентин смутился. Он вовсе не собирался спать, а теперь еще оказываться в центре внимания, хотя и добродушного. Он подошел к огню и с робостью представился:

– Меня зовут Квентин, и я к вашим услугам, господа.

– А мы – к вашим, – по обычаю ответили ему.

Квентин пошарил в поясе и достал серебряную монету.

– Вот, это вам с приветом от Бьоркиса, старшего жреца Высокого Храма. – Прозвучало суховато, но так Квентин и собирался, поскольку не был уверен, какого приема ему следует ждать. Тем не менее, вложив серебряную монету в руку Дарвина, он понял, что этого человека бояться нечего. Дарвин выглядел очень по-доброму. Ярко-голубые глаза на морщинистом загорелом лице подслеповато помаргивали. Густые каштановые брови, казалось, жили собственной жизнью, и вполне соответствовали большим усам и бороде. Под плащом виднелась ряса жреца, только непонятного серого цвета.

– А-а, старый лис послал тебя с этим! Вот не ожидал… – Отшельник задумчиво перевертел монету в руке. – И что с ней делать? – Он повернулся к Квентину: – Многие полагают, что им знакомы все дороги, а широкого пути не замечают… Впрочем, ты вряд ли понимаешь, что я имею в виду. – Квентин тупо смотрел на него. – Конечно, не понимаешь. И все-таки он послал тебя сюда, – размышлял будто про себя отшельник. – Хорошо. А еще что-нибудь он сказал?

– Еще он сказал, что ищет более яркий свет.

При этих словах оба мужчины расхохотались. Тот, который молчал, очевидно, внимательно следил за разговором.

– Он так и сказал? – Дарвин опять рассмеялся. – Клянусь бородами богов, для него еще есть надежда.

Квентин озадачился их смехом. Как-то неловко пересказывать шутки, которых не понимаешь. Должно быть, его хмурое выражение показало, что ему непонятно их легкомысленное отношение к происходящему. Дарвин тут же замолчал и протянул серебряную монету обратно Квентину.

– Эта монета – символ изгнанного жреца. Видишь, – он покопался под рясой и достал такую же монету на цепочке. – У меня тоже такая есть.

– Квентин взял обе монеты и внимательно осмотрел; они были совершенно одинаковыми, разве что монета Дарвина выглядела постарше и более потертой.

– Это храмовые монеты, их чеканят для особых случаев и вручают жрецам, когда они умирают или уходят, в качестве платы за службу богу.

– Вы были жрецом? – поинтересовался Квентин.

– Да, конечно. Мы с Бьоркисом старые друзья; вместе пришли в храм, вместе стали жрецами. Мы и росли вместе.

– Ладно, хватит воспоминаний, – нетерпеливо перебил его второй мужчина. – Дарвин, представь меня гостю как положено.

Квентин повернулся и посмотрел на смуглого человека, которого до сих пор почти не замечал. Он выше среднего роста, подумал Квентин, до сих пор я видел его только на корточках перед огнем. Одет в темное, плащ наброшен поверх рубашки и штанов из того же темного материала, что и остальное. На талии широкий черный пояс, на поясе висит большой кожаный мешочек. Лицо интересное… черты острые, глаза яркие и настороженные. На высокий лоб падает копна темных, густых волос, длинных, до плеч. Острый нос мужчины нависал над решительным ртом, когда приоткрывались губы, становились видны ровные белые зубы. Судя по внешности, перед ним человек действия, с хорошей реакцией и, возможно, быстрым умом.

– Квентин, – заговорил бывший священник, – человек, на которого ты смотришь, – мой добрый друг Менд Тейдо, желанный гость под моей скромной крышей.

Мужчина любезно опустил голову. Квентин чопорно поклонился в пояс из уважения.

– Рад познакомиться с тобой, молодой сэр, – сказал Тейдо. – Я давно понял, что изгнанные жрецы – хорошие друзья. – Здесь оба снова рассмеялись. Квентин, сам не понимая почему, поддержал их.

Потом они вместе пообедали густым, вкусным супом и черным хлебом, запивая его крепким элем, который у Дарвина получался великолепно. Аппетит Квентина не уступал аппетиту обоих мужчин, больше того, несколько раз он совершенно искренне замечал, что никогда не пробовал такой вкусной еды. После обеда они побеседовали. Темы поднимались самые разные. Квентину казалось, что они обсудили всё, от пчел до кинжалов и книг. Квентину еще не приходилось так свободно разговаривать обо всем на свете, строгие правила храма делали общение между жрецами сухим и формальным. В тех немногочисленных беседах он больше слушал, а тут Квентин говорил совершенно свободно, да еще после доброго обеда. Ему очень понравилось. В глубине души он хотел бы, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Наконец Дарвин встал и покачал усталой головой.

– Добрые друзья! Надо бы поспать, завтра еще поговорим.

– Завтра мне надо уходить, – сказал Квентин, вспомнив о своей миссии. Мужчины внимательно на него смотрели.

– А что ж так скоро? – поинтересовался Дарвин. – Я думал, ты немного задержишься. Я бы показал, чем мне приходится заниматься после того, как я покинул храм.

– И как же ты пойдешь? – спросил Тейдо.

– Моя лошадь! – воскликнул Квентин. Он начисто забыл о своем животном за дружеской беседой в столь приятной компании. Он бросился к двери и распахнул ее, вглядываясь в холодную черную ночь. Лошади не было. С ужасом он повернулся к мужчинам.

– Лошадь пропала!

– Ты можешь ее описать? – спросил Тейдо.

– Да, конечно. Большой гнедой конь; самая красивая лошадь, которую я когда-либо видел. А теперь его нет…

– Ну, давай посмотрим, – небрежно сказал Дарвин. – Вряд ли он далеко убрел. – Отшельник повернулся и скрылся за перегородкой со свитками. Квентин отправился следом и обнаружил еще одну комнату, вход в которую был завешен огромной медвежьей шкурой. Здесь было темно и тихо, сильно пахло сеном и лошадьми. Дарвин зажег от своей короткой свечи смоляной факел, вдетый в подставку на стене. Пламя неохотно разгорелось, несносно коптя, но потом дало яркий ровный огонь.

Пристройка к домику отшельника оказалась небольшой пещерой. Дом Дарвина располагался прямо напротив входа в нее, а каменный пол был продолжением пола пещеры. В свете факела Квентин увидел своего коня рядом с двумя другими животными поменьше. Все трое уткнулись мордами в кучу сладкого фенхеля, брошенного для них в ясли. Квентин смущенно поблагодарил хозяина за его заботу.

– Нам сразу стало ясно, что ты не серьезный наездник, – добродушно заметил Тейдо – Достаточно было посмотреть на этого красавца во дворе без привязи. Другое животное давно бы убежало, но твой конь хорошо обучен, и я полагаю, не тобой. – Квентин грустно кивнул. – У него был другой хозяин… Впрочем, об этом потом! Сейчас поспим, а утром поговорим, и так до рассвета осталось недолго.

Глава четвертая

Утром решили, особо не спрашивая мнения Квентина (он не возражал), что Тейдо будет сопровождать его остальную часть пути. Решение приняли как-то между делом, за приятным завтраком из горячей каши и молока с хлебом и медом. Квентин ел с удовольствием, к нему вернулось ощущение Приключения. Оба его собеседника немало удивились тому, что Квентин прошел через лес без происшествий.

– Здесь, в Пелгрине укрывается немало преступников всех мастей – сказал Тейдо. – Некоторым могла приглянуться твоя лошадь. – А Дарвин добавил с усмешкой: – Тем более, при таком всаднике.

– Да кто меня тронет! – небрежно заявил Квентин, пребывая в приподнятом настроении. – У меня же письмо для королевы.

Эта новость заставила обоих мужчин подскочить на месте. Квентин тоже понял, что сморозил глупость, выболтав свою тайну.

– Письмо для королевы? – переспросил Тейдо, приходя в себя. – Какое у тебя может быть дело к королеве, парень?

Но Квентин уже понял, и не стал повторять ошибку.

– Это мое дело, – сказал он немного сердито, хотя гнев был вызван его собственной беспечностью, а не вопросом.

– То есть ты хочешь сказать, что письмо может быть не от Короля? – продолжал допытываться Тейдо.

– Я больше ничего не могу сказать, – насупился Квентин.

Тут вмешался Дарвин.

– Мальчик мой, может быть, тебе это и не приходило в голову, но мы с другом знаем, что тебя отправили по важному делу. Например, твой конь – это боевой конь, а не кляча послушника. Держу пари, твое выдворение из храма не результат нарушения священных обетов, а скорее необходимость, которую ты осмелился взять на себя. – Дарвин замолчал и внимательно посмотрел на Квентина. Квентин слегка покраснел под пристальным взглядом отшельника и внезапно подумал о том, что напрасно разоткровенничался. – Вижу, что попал в точку.

– Парень, можешь доверять нам, – вступил Тейдо. – Мы не желаем тебе зла. Я думаю, ты не найдешь других таких людей, для которых твоя тайна станет их собственной, и ради которой они готовы рискнуть жизнью. – Тейдо говорил тихо, но очень убедительно. Квентин верил высокому незнакомцу, но сидел в угрюмом молчании, не зная, открыться им или нет.

– У тебя силы воли и храбрости на двоих хватит, – продолжал Дарвин. – Но в мире происходят события, с которыми одними только силой и храбростью не справиться. Думаю, Бьоркис понял это и послал тебя ко мне, надеясь, что я догадаюсь о серьезности твоей миссии и помогу тебе, если смогу. Возможно, сам бог побудил тебя выдать нам свой секрет, чтобы уберечь от беды.

– А чего такого опасного, если какой-нибудь подданный хочет посоветоваться со своей королевой? – почти огрызнулся Квентин.

Ответил Тейдо.

– Увидеть королеву – не проблема, если сможешь попасть в замок живым. Видишь ли, есть немало людей, предпочитающих держать ее в неведении касательно внешних дел. Так им удобнее взращивать собственные злые семена.

– Без нашей помощи ты не сможешь добраться до королевы. – Дарвин покачал головой. – Принц Джаспин доберется до тебя раньше, если еще до него это не сделает банда разбойников.

– Принц Джаспин? – удивился Квентин. Он впервые слышал это имя.

– Принц Джаспин, – объяснил Дарвин, – младший брат короля Эскевара. Ему нужен трон Аскелона; он подстрекает, кого может, к измене и предательству. Честные люди боятся за свои земли и за свои жизни, они не осмеливаются выступить против принца. Многие дворяне потеряли все из-за Джаспина, отказавшись участвовать в его интригах.

Квентин обдумывал эту неожиданную информацию; но сколько бы не думал, так и не понял, что с ней делать. Наконец он решил довериться бывшему жрецу и его другу и поделиться с ними оставшейся частью своей тайны.

– Мне нужно увидеть королеву, – медленно произнес он, – и передать ей важное сообщение. Два дня назад раненый рыцарь пришел в наш храм и попросил помощи. На него напали разбойники, и он умирал. Я вызвался передать послание. Он написал его и запечатал. Я взял его лошадь, а вот его кинжал. – Квентин откинул полу плаща и показал золотую рукоять кинжала.

– Рыцарь… ты знаешь его имя? – быстро спросил Тейдо.

– Да. Он назвался Ронсар.

– Ронсар! Ты уверен?

– Да, конечно. Все при мне было. Он назвал свое имя и попросил кого-нибудь передать послание королеве. Вот я и вызвался.

– Значит, ты еще храбрее, чем мы думали, – сказал Дарвин.

– Значит, послание… оно от Короля, – сказал Тейдо. – Ронсар – один из личных телохранителей Короля; рыцарь, не сравнимый ни с кем по силе и доблести. – Он грустно посмотрел на Квентина. – Говоришь, он умер?

– Да. То есть… – Квентин колебался, – я так думаю. Я не стал ждать, пока он умрет, но он был при смерти, когда я уходил. – Квентин замолчал, вспоминая события, которые привели его сюда. Он чувствовал себя сильно не в своей тарелке. – Я… я ведь могу тебе доверять? Ты же меня не обманешь? Я обещал не говорить...

Дарвин встал, обошел стол и положил руку на плечо Квентина.

– Сын мой, ты оказал королеве большую услугу, поделившись с нами своей тайной. Вполне возможно, что ты оказал большую услугу своему Королю. Мне кажется, Ронсар тоже был бы доволен таким исходом.

– Отшельник правду говорит, – сказал Тейдо. – Нам нужен план. Теперь наша общая задача – доставить твое сообщение. И, я тебе скажу, всякие разбойники – это наименьшая из забот. К делу!

Тейдо и Квентин покинули хижину отшельника около полудня. Шел легкий снег, в нем легко было затеряться. Землю укутывало плотное белое покрывало. Дарвин остался дома, его ждали обычные дела. На прощание он сказал:

– Буду ждать вас с горячим супом и холодным элем. Возвращайтесь. Не стану вас задерживать. – Они уже вели коней по узкой тропе к дороге, когда до них донеслось его напутствие:

– Да пребудет с вами Бог! Пусть хранит вас в пути и способствует благополучному возвращению.

– Какому богу служит Дарвин? – спросил Квентин после нескольких минут тишины.

Тейдо подумал и ответил довольно подробно:

– Я не знаю, произносил ли Дарвин когда-либо имя бога – возможно, у этого бога нет имени.

Безымянный бог? Эта мысль долго занимала Квентина. Они ехали через лес, скопление древних дубов, сплетавших огромные ветви у них над головой. Местами тонкие, как палец, сосенки взмывали вверх сквозь раскидистые ветви дубов, стремясь к свету. Лошади довольно легко шли по снегу, все-таки он был пока не глубокий. Тейдо ехал впереди на гнедом иноходце, а Квентин на могучем Бальдре держался справа. Квентин вслушивался в лесные звуки: снег, сползающий с ветвей деревьев с мягким хлопком, скрип ветки, одинокий резкий птичий крик. Тишина полна звуков, стоит только прислушаться.

– Как ты думаешь, мы встретим каких-нибудь злодеев? – спросил Квентин через некоторое время.

– Будем надеяться, что не встретим. Видишь ли, среди преступников попадаются люди честнее тебя или меня, люди, ушедшие в лес от принца Джаспера и его ворюг.

В словах Тейдо слышался плохо скрытый вызов. Но было в его словах и еще что-то, чего Квентин не мог понять.

– Если мы случайно встретим кого-нибудь в этом лесу, молись, чтобы он служил только Королю-дракону, – продолжал Тейдо. – Среди таких людей у меня есть какая никакая репутация.

– Снег идет, – заметил Квентин, – может, сегодня они предпочтут посидеть дома? – Пока он говорил, облака поредели, в них появились голубые прорехи. Но снег продолжал идти.

– Может быть… Хотя в наши дни путешественник – зрелище редкое, на него стоит посмотреть. Сегодня те, кто бывал за границей, взяли в обычай путешествовать с вооруженным сопровождением или объединяться в надежде, численностью отпугнуть грабителей. Впрочем, многие вообще избегают леса, но тем, кто хочет остаться незамеченным, не очень это удается. Тебе, мой юный друг, сильно повезло, что на тебя до сих пор не обратили внимание. Ты не боялся?

– Я ведь не знал, что разбойники стали такой серьезной проблемой.

– Новости плохо доходят до Высокого Храма, а? Богов и их служителей не очень волнует происходящее в мире людей? – Тейдо как-то непонятно рассмеялся. – Менсандор просто захлебывается в неприятностях; честные люди, по крайней мере те, которых считали честными, теперь нападают друг на друга; невинная кровь льется повсюду. Тяжелые времена...

– Я не слыхал ничего такого... – ответил Квентин, словно защищаясь. Правда, спроси его, от чего такого он защищается, он бы не смог ответить.

– Конечно. Знаешь, невинность – это дар. Вряд ли ты вызвался бы доставить послание, кабы знал, что тебя ждет.

До конца дня оставался всего час, когда лес начал редеть. Затем совершенно неожиданно оба всадника оказались на открытом месте. Вдали, за широкой равниной, разрезанной глубокой узкой рекой, вставали зубчатые стены Аскелона. Крепость Короля располагалась на вершине холма, освещенного уходящим светом. Наверное, с высоких башен видно было на многие мили во всех направлениях. На фоне заката могучая крепость казалась темной и угрожающей, напоминающей дракона, свернувшегося на каменном ложе. Собственно, в память об этом легендарном драконе Король и получил свое прозвище. Квентин вздрогнул. Он давно мечтал увидеть легендарный замок, и вот он, перед ним.

– Говорят, этот замок – самое древнее сооружение на земле, созданное людьми, – сказал Тейдо. – Из всех древних чудес сохранился только Аскелон. Король Кельберкор, прибыв в эту страну, сам заложил краеугольный камень замка. А закончили его спустя тысячу лет. Он вмещает пятьдесят тысяч воинов и лошадей для половины из них; другой такой крепости, созданной человеком, нет во всем свете. Множество войн и осад прошумели над его стенами. Они стояли, когда наши деды были младенцами, и будут стоять, когда мы станем могильным прахом.

– И что, замок никогда не завоевывали?

– Никогда, по крайней мере, силой. Но интриги повергли множество королей. Даже эти великие стены не устоят перед предательством.

Всадники спустились по пологому склону холма, вышли к броду и оказались на другом берегу реки. Последний свет уже погас. В деревне, теснившейся под защитными валами Аскелона, зажглись огни. Когда они входили на околицу, темный силуэт крепости уже растворился в ночи, гору скрыла тень. Огни, розовевшие из окон и бросавшие теплые отсветы на снег, с каждым шагом становились все ближе. Проезжая мимо домов, Квентин слышал голоса, время от времени доносился запах горячего хлеба или мяса, жарившегося на открытом огне. Он сильно устал и изрядно проголодался.

– Мы прямо сейчас пойдем к королеве?

– Нет, сейчас не стоит. Завтра. Я хочу узнать, как складываются дела при дворе, все-таки я был здесь довольно давно. – Тейдо натянул поводья, дождался, чтобы Квентин поравнялся с ним, и заговорил, понизив голос: – Сегодня вечером побудешь моим племянником, если вдруг кто поинтересуется. И вообще, старайся говорить поменьше, только если к тебе обращаются. А о своей цели вообще ни слова. Следи за мной, понимаешь? – Квентин быстро кивнул. – Ладно, – продолжил Тейдо уже обычным голосом, – как насчет ужина?

Квентин поднял глаза и понял, что они остановились возле большого постоялого двора. Над дверью висела потрепанная вывеска, приветствующая путешественников, а изображение Квентин в темноте не разобрал. Стоило им спешиться, как дверь распахнулась, и вышел невысокий человек в короткой тунике и штанах. Большой живот поддерживал широкий белый пояс.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать! – заговорил человек. – Ужин только что накрыли. Если поторопитесь, то еще найдете место за столом! Заходите. Не беспокойтесь, я позабочусь о ваших лошадях.

– Очень мило с твоей стороны, Милчер, – отозвался Тейдо со смехом. – Даже не посмотрел, кого зовешь за стол. Неужто тебе все равно?

– Ба! Да это же Тейдо! – Человек подошел ближе и вгляделся в лицо высокого путешественника. – Да узнал я тебя, узнал, по голосу узнал. Входите, входите. Здесь слишком холодно, чтобы зря болтать языком. Входите! – Он принял у них из рук поводья и повел лошадей в большой сарай. – И поторапливайтесь. Ужин только что накрыли! – последние слова долетели уже из-за угла.

Тейдо и Квентин подошли к двери. Тейдо положил руку на плечо Квентина.

– Помни, что я тебе говорил. – Он приложил длинный палец к губам.

Квентин кивнул и ответил с улыбкой:

– Да... дядя.

Глава пятая

В большом зале было шумно от громких голосов и стука оловянных кубков с элем. Дым от свечей на столе, от факелов на стенах и от плохо разведенного огня в огромном камине клубился под сводами. Сцена представлялась одновременно веселой и безрассудной. Не пройдя и десятка шагов от двери, Квентин обнаружил, что улыбается. Тейдо подтолкнул его к длинному столу, стоявшему близко к очагу. Вопреки предупреждениям Милчера, мест за столом пока хватало; большинство гостей отдавали предпочтение жидкой еде. Но хозяин был прав – они подоспели как раз вовремя. Как только путешественники устроились в дальнем конце стола, появились блюда с дымящейся едой. Горы тарелок с мясом и овощами, а также с хлебом и сыром ловко распределяла полная женщина с навсегда приклеенной улыбкой и красными щеками, ей помогал худой, неуклюжий парнишка. Он со стуком ставил тарелки на стол.

– Осторожнее, Отто! – дружелюбно прикрикнула на него женщина. – Ты уже поел, дай теперь этим достойным джентльменам спокойно поужинать. Парочка удалилась на кухню, но потом неоднократно возникала, обнося ряды гостей новой едой и питьем.

– Ешьте! Ешьте! – покрикивала женщина. – Подкладывайте себе еще!

Когда обед закончился, стол уже не выглядел таким обильным. Тейдо и Квентин ели неторопливо и с осмотрительностью, как и советовал Тейдо. Его бдительный взгляд то и дело обегал людей, но даже он не заметил маленького, смуглого человека, появившегося в дверях, словно тень, и скользнувшего в темный угол. Покрутив головой, явный соглядатай ушел через несколько минут, так никем и не замеченный. Через некоторое время к ним подошел Милчер.

– Надеюсь, переночуешь? – спросил он у Тейдо.

– А куда нам деваться? – ответил Тейдо с ухмылкой.

– Ну, я так и думал. Лошадей я устроил на ночь. А это кто с тобой? – вроде бы равнодушно поинтересовался он. – Что-то не припомню, чтобы ты знакомил меня со своим другом. – Он с интересом взглянул на юношу.

– Разве я не сказал? – небрежно спохватился Тейдо. – Думал, ты знаешь. Это мой племянник, Квентин.

– О, конечно! Я так сразу и подумал. Но, боже, как он вырос! – С этими словами маленький человек снова улетел, жужжа, как пчела, в другой угол шумной залы.

– Будем надеяться, что все прочие на сегодня уже удовлетворили интерес к моей семейной жизни. Милчер привык болтать, как двадцать кумушек. А я бы хотел, чтобы о нашем визите знали как можно меньше людей.

– Думаешь, нас кто-то будет искать? – Раньше подобная мысль Квентину в голову не приходила.

– Очень может быть. Тот, кто приказал убить Ронсара, уже знает, что его тайна не умерла вместе с ним. Хотя это всего лишь мои предположения. Они могли не знать о послании.

– Ты хочешь сказать, что это были не разбойники?

– Нет, парень. Впрочем, могли быть и разбойники. Их же могли нанять для этого дела, но они вряд ли вышли бы против рыцаря Короля даже имея в виду его кошелек. Я думаю, даже преступнику его жизнь дороже денег. Нет, тут явно замешан кто-то, подозревавший о его миссии.

– Может, принц Джаспин? – Придворные интриги для Квентина были в новинку, тем интереснее ему было разобраться ними. Его быстрый ум перебирал варианты заговоров, как лиса в курятнике выбирает среди упитанных кур.

– Может и так. Ему не впервой использовать других для дел, с которыми ему самому несподручно возиться. Но мне кажется, тут есть что-то еще... Нутром ощущаю, – Тейдо показал на свой живот. – Поели, теперь самое время поспать. Надо еще обдумать, как получить аудиенцию у королевы завтра, и при этом сохранить твою голову.

Вернулся Милчер и отвел их в комнату, где его жена, веселая, краснолицая женщина, уже застелила постель. Возле камина стояла кушетка поменьше основательной постели. Комната была квадратной и простой, но вполне уютной. И без окна, как просил Тейдо.

– Спокойной ночи, дорогие гости, спокойной ночи! – сказал хозяин, закрывая дверь в их комнату и уходя почему-то на цыпочках.

– На твоем месте я бы не стал раздеваться, – неожиданно сказал Тейдо, когда Квентин сел на кушетку и готовился снять тунику. – Сегодня вечером спим вполглаза и ждем чего угодно.

Высоко на холме в замке Аскелон, в просторной и богато обставленной спальне горела свеча. Беломраморный пол и стены покрывали гобелены со сценами из любимого занятия хозяина – охоты. На прекрасном столе, покрытом темно-синей тканью, были навалены карты и свитки. Это была самая верхняя комната восточной башни. В одном ее углу в камине горел огонь. Тяжелую дубовую каминную полку украшал вырезанный герб предыдущего жильца. За столом, в большом кресле с высокой спинкой сидел человек. Кресло, больше напоминавшее трон, было развернуто к огню, но человек не мерз, хотя сквозняков в старых стенах замка хватало. Он отрешенно смотрел на пламя в камине. Высокий кубок с вином он держал в руке, но, кажется, забыл о нем. Комната, кресло и камин находились в покоях принца Джаспина. Хозяин, заслышав стук в наружную дверь, повернулся как раз тогда, когда в комнату вошел запыхавшийся камергер и доложил, что некий рыцарь просит аудиенции. Как только прозвучало имя просителя, принц Джаспин пришел в немалое возбуждение.

– Немедленно пришли его сюда, старый дурак! Я уже несколько дней жду от него новостей, а ты заставляешь его ждать в коридоре! Нет, я все-таки спущу с тебя шкуру!

Камергер, давно привыкший к гневным вспышкам своего патрона, не стал дослушивать брань и тут же отправился за этим самым желанным гостем. Он ввел рыцаря в покои принца и поспешно вышел.

– Ну, сэр Бран, какие новости? – нетерпеливо спросил принц, – вы уже нашли его? – Джаспин вскочил с кресла.

– Да, он здесь, в деревне у стен замка, – сказал рыцарь, низко поклонившись.

– В деревне! Где? Я схвачу его немедленно!

– Я бы предостерег вашу светлость от подобного шага. Это привлечет слишком большое внимания. Мы не знаем, сколько с ним людей. В любом случае, это лучше делать при дневном свете.

– Да, наверное, ты прав. – Принц откинулся на подушки кресла. Новости его явно порадовали. – Но упускать такую возможность ни в коем случае нельзя. А то будет как в прошлый раз… – Он помолчал и небрежно спросил: – Вы уверены, что Ронсар мертв?

– Совершенно уверен. – Рыцарь в меховой накидке начал снимать перчатки. Камергер принес стул и принял плащ. Посетитель оказался человеком могучего телосложения. Он налил себе вина из стоящего на столе графина и осушил половину кубка одним глотком. – У вас тут хорошо, мой принц, – сказал он, садясь напротив Джаспина.

– Тем, кто за меня, не придется отказывать себе в роскоши, могу тебя заверить. Я подумываю отдать тебе Крэндалл, Бран. Интересно, что ты с ним будешь делать?

– Отдайте и увидите, – спокойно ответил рыцарь.

– Но пока еще не отдал, – рассмеялся принц. – Я бы не стал с этим тянуть, но разбойник Тейдо, или как он там себя называет, все еще на свободе и бродит неподалеку. Мы не можем позволить ему обогнать нас и заявить свои права... Это будет как-то неловко…

– Я с ним справлюсь, – отмахнулся Бран, наливая себе еще вина.

– Как с Ронсаром? – усмехнулся принц.

– Мы же не знали, что это Ронсар. Но как бы там не было, с такими ранами и на таком холоде долго он не протянет. Это я знаю.

– А где тогда тело? – подался вперед принц.

– Шел снег, клянусь Зоаром! – сердито рявкнул рыцарь. – Вы что, мне не верите? Через час при таком снегопаде уже ничего не найдешь. Лошадь убежала, оставила его там, где он упал, а потом – снег... и всё.

– Да, да. Знаю. Снег... ты следил за стычкой издали, верно, ведь?

– Когда я туда прискакал, я нашел только двух своих людей! – сердито оправдывался Бран.

– Ну, ладно, теперь все кончено. А как с другой проблемой? Этот главарь разбойников... как они его называют?

– Ястреб, – угрюмо подсказал рыцарь.

– Да, да. Странно, что этот Ястреб внезапно оказался... гм, поблизости. Как ты это объяснишь? – в голосе принца появилась лукавая нотка.

– Никак! – Рыцарь со стуком поставил кубок. Вино плеснулось ему на рукав. – Случайность... совпадение, да как угодно! – проворчал он, пытаясь вернуть себе самообладание. Кто его знает? Вдруг один из тех головорезов, которых я нанял для этой... этой сделки, выжил, и об этом стало известно Ястребу?

– Возможно, возможно. – Принц побарабанил пальцами по подлокотнику. – У собак ведь нет чести, как ты говоришь, – съязвил Джаспин. Он наконец тоже отхлебнул вина и некоторое время сидел, глядя на огонь. Камин угасал. – Завтра спросим нашего друга Ястреба.

Рыцарь довольно улыбнулся и допил кубок.

– Да, завтра послушаем, как поет этот негодяй.

Глава шестая

Рыцарь Бран, допив вино, согласовал с принцем детали утренней операции по поимке Ястреба. Затем принц отпустил его, подождал, вызвал камердинера и отпустил на всю ночь. Дождался, пока стихли шаги на лестнице, взял свечу со стола и направился в темный угол комнаты. Там, за старинным гобеленом пряталась темная ниша с потайной дверью. Приподняв гобелен, Джаспин порылся в карманах, достал ключ, отпер тайную дверь и вошел в тайную комнату. Поставил свечу на маленький столик и устроился в кресле перед столом. На столе стояла небольшая шкатулка, богато покрытая эмалью огненно-красного цвета, инкрустированная золотом и жемчугом. Это изящное изделие красиво переливалось в мерцающем свете свечи. Принц Джаспин открыл крышку. Под ней оказалась любопытная вещица – золотая пирамидка, покрытая странными знаками. Эти непонятные руны принц считал источником силы, таящейся в пирамидке. Джаспин с любопытством рассматривал пирамидку, и ему казалось, что внутри нее горит незримый огонь. Пирамида всегда производила на него удивительное впечатление; он чувствовал себя непобедимым и умным, куда умнее всех прочих представителей человеческой расы. Золотую пирамиду подарил ему Нимруд, или Некромант, хитрый старый колдун, которого Джаспин привлек для помощи в его кознях. Много ночей Джаспин пользовался тайной этого странного предмета и знаниями его создателя. Однако в последнее время Джаспин начал сомневаться в своем сообщнике, не очень-то он ему доверял.

Положив руки на грани пирамиды, Джаспин закрыл глаза и пробормотал заклинание. Пирамида начала призрачно светиться. Свечение становилось ярче, придавая рельефность чертам Джаспина и отбрасывая тень его сгорбленной фигуры на стену. Когда неземной свет достиг максимума, стороны пирамиды потеряли четкость, стали размытыми и туманными, хотя пальцами принц ощущал, что они по-прежнему твердые. Свет стал пронзительным, Джаспин уже с трудом различал свои руки на гранях. Наконец в одно из мгновений пирамида стала почти полностью прозрачной, невидимой. Взгляд Джаспина тонул в ее глубинах. Откуда-то пришел бледно-зеленый туман, он скрыл внутренности пирамиды, но Джаспин продолжал смотреть, туман начал редеть, превращаясь в волокнистые клочья. Из него выступила фигура идущего человека, он шел к принцу вроде бы неторопливо, но приближался с пугающей скоростью, и скоро Джаспин оказался лицом к лицу со старым колдуном. Лицо было почти уродливым, кривое, жестокое. Глаза горели под тяжелыми грозными бровями. Колдун был очень стар, однако на голове топорщились темные волосы, пронизанные белыми прядями. Множество морщин избороздили лик колдуна, и в каждой из них таилось зло.

– А, принц Джаспин! – Некромант скорее шипел, чем говорил. – Я ждал твоего вызова. Надеюсь, все так, как я и говорил?

– Да, да, Нимруд, твоя информация как всегда верна, – ответил принц. – Рыцарь Ронсар появился именно так, как ты и предсказывал, его удалось перехватить прежде, чем он исполнил поручение. К сожалению, о самом поручении мы так ничего и не узнали. Ронсара убили. Жаль. Он мог бы многое нам рассказать... Ладно, найдем другие способы. Еще одно из твоих семян вот-вот принесет плоды, колдун. Объявился Ястреб, как ты и предупреждал. На этот раз мы подготовились. Завтра к полудню эта банда ренегатов останется без своего главаря.

– Ты снова его недооцениваешь, – предупредил заклинатель. – Ему уже удалось однажды перехитрить тебя. – Некромант поморщился, и морщины стали глубже.

– Я не позволю ему снова ускользнуть. Топор моего палача жаждет, а кровь преступника – как раз то угощение, которое я ему предложу. Голова ренегата украсит пику на деревенской площади. Бандиты увидят, что мне плевать на их угрозы. Я точно не буду возражать, когда соберется Совет регентов, и меня провозгласят королем. Петиции уже подписаны. – Принц потер руки в предвкушении давно ожидаемого события. – У меня все готово.

– А королева? – лукаво спросил колдун. – Думаешь, она так легко согласится отречься? Неужели ее власть настолько умалилась?

– Королева согласится видеть вещи такими, какими их вижу я! Она сильная женщина, но она всего лишь женщина. К тому же, если ей предложить выбор между головой Эскевара или его короной, полагаю, она выберет голову.

– Правда, она может потерять и то, и другое, как и Эскевар! Ха! Ха! – закудахтал Нимруд. – Но это уж твои заботы. Я-то останусь в стороне в любом случае.

– Ты получишь свой титул, а я – корону, ведь мы так договаривались? И слышать ничего не хочу ни о каких трудностях! Мне не нужны подозрения. Хотя бы на первое время мне понадобится поддержка людей.

– Готов служить тебе, принц Джаспин, – смиренно ответил колдун. – Что-то еще?

– Нет, пока всё, – ответил принц и добавил: – А как там мой брат?

– Ну, он пока еще Король, – Некромант внезапно рассмеялся, и Джаспин почувствовал, как в груди его поднимается необъяснимый гнев.

– Ненадолго! – воскликнул он. – Скоро на троне будет новый монарх. Обещаю!

Колдун низко поклонился, и внезапно пирамида потускнела, ее грани снова стали непрозрачными и холодными. Джаспин закрыл крышку, взял свечу и вышел из комнаты. Он не понимал, почему одно лишь упоминание имени брата так его расстроило. И сны ему снились той ночью, полные сомнений и страха.

* * *

Квентин проснулся в чужой комнате. Он взглянул на кровать Тейдо и увидел, что она пуста. Он сбросил покрывало, поднялся с тюфяка, взял плащ и отправился на поиски друга. Тейдо он обнаружил в конюшне за гостиницей, тот смотрел на лошадей.

– Доброе утро, парень. Ты, я смотрю, ранняя пташка. Я сам только что спустился. – Он перестал кормить лошадей. – Ну вот, с этим закончили. Давай и о себе позаботимся.

Они вместе поели за маленьким столиком на кухне. Тейдо сразу сказал, что не хочет показываться посторонним.

– Есть у меня один план… послушай, – тихо сказал Тейдо.

Квентин молча ел и слушал Тейдо. План был простой: они пойдут во дворец как торговцы мехами, вернувшиеся из диких земель, и скажут, что хотели бы показать королеве кое-что из того, что им удалось приобрести.

– Но у нас же нет мехов, – возразил Квентин.

Тейдо усмехнулся и ответил, что меха им без надобности. Главное – получить разрешение на встречу. Просьба обычная для мастеров с высокой репутацией. А при королеве будет уже не до мехов.

– Если вдруг что-то пойдет не так, – продолжал Тейдо ровным голосом, – выбирайся любым способом. Не останавливайся, не думай, не озирайся, просто беги. Возвращайся к Дарвину и расскажи ему, что произошло. Он будет знать, что делать. Слушай, что я говорю, и постарайся точно следовать тому, что я сказал. Понял?

Квентин кивнул. Он как-то не думал, что их план может не сработать, и теперь приуныл. Тейдо, заметив мрачное настроение юноши, улыбнулся и сказал:

– Не унывай, парень. Люди Джаспина охотятся за мной не первый день. Я сумею о себе позаботиться. К тому же мои планы редко терпят неудачу.

Квентина это сообщение не успокоило. Они покончили с завтраком и вышли через черный ход, пересекли двор, направляясь к лошадям. Тейдо распахнул широкие двери конюшни и замер на месте.

– Беги! – крикнул он Квентину, сбросил плащ и обнажил короткий меч. Квентин оцепенел от ужаса. Тейдо повернулся и резко толкнул его. – Беги! Ты должен остаться на свободе!

Из конюшни вылетели два всадника. Оба с мечами и небольшими щитами. Квентин побежал, оглядываясь через плечо. Он успел заметить, как Тейдо нанес хитрый удар под щит одного из людей, но тот парировал удар, меж тем как второй, оттеснив Тейдо лошадью, занес меч, собираясь нанести смертельный удар.

– Не убивать, дурак! – раздался голос позади Квентина. Он обернулся как раз вовремя, чтобы не столкнуться с очередным всадником. Судя по доспеху, этот был рыцарем. Он снова крикнул: – Брать живым! – В следующее мгновение Квентина схватили за ворот плаща, почти сбив его с ног. Квентин извернулся и резко пнул лошадь в ногу. Норовистое животное закинуло голову и встало на дыбы. Рыцарь выпустил Квентина, и юноша, проскочив под брюхом лошади, кинулся прочь. Он добрался до угла гостиницы и еще успел увидеть, как один из всадников рукоятью меча ударил Тейдо по голове. Видно, удар был сильным. Тейдо рухнул на землю.

Глава седьмая

Квентин сломя голову несся по узким улочкам, шириной чуть больше тропок между закрытыми ставнями домов. Он оглянулся через плечо – нет ли сзади всадника. Ноги у него были сильные, а если его подгонял страх, так вообще превращались в крылья. Вскоре он запыхался и нырнул в тесный проход между двумя домами. Фасадами дома выходили на главную улицу Аскелона. Здесь его точно не заметят. Он ждал, когда восстановится дыхание и вспоминал слова Тейдо: «Возвращайся к Дарвину, он знает, что делать». Но как вернешься? Лошади теперь нет, а к Дарвину день езды верхом. Как он пойдет без еды, пешком, а главное – не выполнив задачи. Он понятия не имел, как быть. Но слишком долго стоять на месте было опасно, и он пошел по улице. Квентин совсем не представлял, куда идет, не понимал, что приближается к замку, пока не поднял глаза и не увидел высокую стену над собой. Он пошел кругами, стараясь не приближаться слишком близко, чтобы не попасться на глаза стражникам. Тем временем в торговом районе начали открываться лавки. Не обращая внимания на тяжелый снег на крышах, на сосульки, торговцы широко распахивали ставни, возвещая миру о начале нового делового дня. Вскоре на улицах застучали шаги горожан, послышались резкие голоса лавочников, покупателей и уличных торговцев, занимавших привычные места; началась торговля. Несколько фермеров, несмотря на холод, поставили переносные прилавки с зимними товарами: яйца и сыр, несколько видов эля и сидра. Перед прилавками зажгли жаровни. Квентин послонялся от одной к другой, надеясь согреться, и думал, как поступить. В конце концов, он решил вернуться в гостиницу, забрать свою лошадь, при условии, что она все еще там. Нападавшие могли ведь увести ее. Он свернул на улицу, где, судя по всему, обитали ремесленники; Квентин приметил вывески кузнеца, свечника и скорняка. Он не сразу сообразил, зачем остановился напротив лавки скорняка – что-то его там привлекло. Он немножко постоял у входа, недоумевая, что ему тут понадобилось. Он никогда здесь не был, никогда не интересовался мехами, но почему-то продолжал стоять. Квентин поднял глаза на яркую вывеску, изображавшую лису с длинным, пушистым хвостом. Он уже собрался уходить, опасаясь, как бы его не погнали отсюда, когда к лавке подъехала небольшая крытая карета, запряженная двумя лошадями. Карету недавно покрасили, лак еще блестел, на дверцах сияла эмблема – красный, извивающийся дракон в золотом ободе. Кучер остановил лошадей, дверца кареты распахнулась. Показалась дама. Она куталась в толстый плащ с капюшоном. Дама заметила Квентина, благо он стоял прямо перед ней. Она улыбнулась и сказала:

– Молодой человек, не могли бы вы подойти? – Она откинула капюшон, открывая тонкое породистое лицо, обрамленное длинными темными локонами, падавшими на плечи. Квентин точно никогда в жизни не видел никого прекраснее. Более того, дама оказалась его ровесницей, ну, в крайнем случае, на год-два старше.

Ее манеры и поведение дали ему понять, что перед ним, без сомнения, особа королевской крови. Квентин деревянным шагом приблизился к карете.

– Слушаю, Ваше Величество.

Девушка рассмеялась, и Квентин густо покраснел.

– Я не королева, – ответили ему. – Я всего лишь компаньонка Ее Величества. Моя леди желает, чтобы сегодня днем ее навестил ваш хозяин, – девушка кивнула в сторону скорняжной лавки. – Вот, возьмите это, – сказала она, вручая пораженному Квентину небольшой сложенный пергамент, перевязанный лентой и запечатанный восковой печатью. – Предъявите это, и вас проводят прямо в покои моей леди. Но я должна знать, когда вы придете? Самое удобное время – после полуденной трапезы.

Квентин, имея довольно смутные представления о дворцовом этикете, низко поклонился и ответил, запинаясь:

– Ваш любезный слуга обязательно придет, миледи. – Видимо, он сказал глупость, зато искренне. Компаньонка королевы снова рассмеялась, легко и необидно.

– Уверена, что вы возьмете свои лучшие меха, – сказала она.

Квентин снова поклонился, и возница, не глядя по сторонам, ни налево, тронул экипаж. Квентин уставился на пергамент в руке, пораженный неожиданной удачей. Среди многих областей, которыми ведал бог Ариэль, была и счастливая случайность. Похоже, это именно он помог Квентину все-таки получить аудиенцию у королевы. Квентин посчитал ошибку компаньонки королевы чудом высшего порядка, и сунул пергамент за пазуху. Он и думать забыл о приказе Тейдо отправляться к святому отшельнику.

До аудиенции оставалось еще довольно времени, но Квентин решил направиться прямо к воротам замка, чтобы не пропустить назначенный час. Он планировал использовать это время с пользой: продумать, что скажет и сделает в присутствии королевы; как признается в своей уловке, как передаст сообщение и, самое главное, попросит об освобождении своего знакомого. Правда, он не знал, почему забрали Тейдо, но предполагал, что это как-то связано с тем сообщением, которое хранилось у него под курткой. Квентин забыл о своем страхе перед вооруженными людьми, забыл о стычке на конюшне, он уверился, что бог помогает ему. Он стал смелым, словно облаченный в неуязвимые доспехи королевского рыцаря.

Вид молодого господина в коричневом плаще и темно-зеленой тунике, слегка великоватых штанах, в сапогах, независимо шагающего по середине улицы, словно полк королевских стрелков, восхищал горожан. Если бы Квентин обратил внимание на веселые и недоуменные взгляды, сопровождавшее его поход к воротам замка, он бы от смущения постарался спрятаться, но он этого не сделал, настолько был занят высокими мыслями о справедливости судьбы. Однако его настроение резко изменилось, стоило ему достичь ворот крепости Аскелон. Он оказался перед циклопическими вратами, способными пропустить отряд рыцарей по дюжине в ряд. Ворота недвусмысленно бросали вызов любому, кто решил бы пойти войной на короля Эскевара, ни таран, ни топор, ни огонь не в силах были повредить этой могучей преграде. Квентин стоял, разинув рот, у подножия длинного пандуса, ведущего к воротам. Замок возвышался широкими линиями, возносясь к высокому ярко-голубому зимнему небу. Красные и золотые вымпелы развевались на ветру на десятках башен и башенок; Квентин слышал резкий треск флагов на ледяном ветру. Из пяти древних чудес остался только Аскелон. Остальные – Огненные Фонтаны Пелагии, Ледяные Храмы Санаррата, Пещерные Гробницы Брэлдурских Королей, Поющие Камни Сифрии – всё рассыпалось, затерявшись в темных веках прошлого. Но Аскелон, могучий Город Королей, с его драконом, спящим под холмом, стоял и будет стоять вечно. Фундамент Аскелона был высечен из камня холма, который сам по себе был средоточием силы и изящества. Каменные стены возвели усилиями двух тысяч каменщиков и рабочих под руководством двухсот бригадиров. Работа шла в течение ста лет без перерыва. После того, как были возведены внешние стены, завершены башни, началось строительство ворот. Ворота, самая уязвимая часть крепости, сами по себе были уникальным инженерным подвигом, их создавали и совершенствовали следующие пятьдесят лет. Сначала – жилые помещения для охраны, слуг, поваров, смотрителей, надзирателей и множества чиновников, необходимых для надлежащего содержания империи.

Внутренняя стена, как и внешняя, была двойной, с пространством внутри; часть которого заполняли земля и щебень, способные выдерживать разрушительные удары тарана. Как только закончили с внутренней стеной, началась работа над казармами. Со временем эти помещения менялись, каждый новый король вносил в конструкцию изменения в соответствии со своими личными вкусами и модой времени. Менялась и внешняя структура крепости, хотя и медленнее, насколько требовали инновации в наступательной стратегии. Замок рос и менялся более тысячи лет, чтобы стать тем ужасающе прекрасным, каким он предстал взору Квентина, пытавшемуся охватить его одним долгим взглядом. Здесь было всё, что представлялось ему в мечтах, и даже больше.

Налюбовавшись, он ступил на пандус и начал длинный подъем к самим воротам. Миновал нескольких телег и фургонов, везущих припасы в замок. Их он вовсе не заметил; его взгляд был устремлен на башни крепости, превосходившей самые смелые его представления. По мнению Квентина, то, что он видел перед собой, не шло ни в какое сравнение с рассказами людей, повидавших замок.

Прогулка заняла гораздо больше времени, чем ожидалось. Наконец он остановился у начала подъемного моста – эта выдвижная платформа перекрывала огромный проем от конца пандуса до ворот на сокрушительной высоте над сухим рвом. Квентин не хотел привлекать внимание свирепых на вид стражников и остановился в тени одного из последних домов перед стеной. Здесь не было ветра, и он решил подождать в затишье. Вокруг сновали люди, но Квентин глубоко погрузился в мысли о своей задаче. Он пытался представить королеву. Конечно, он слышал рассказы о прекрасной Алинее, но с женщинами ему приходилось общаться мало, вернее, не приходилось вообще, так что он с трудом представлял кого-то красивее той девушки, которую встретил утром. Говорили, что у королевы Алинеи длинные каштановые волосы, отливавшие на солнце рыжиной, и глубокие зеленые глаза цвета лесной тени летним днем. Ее голос называли волшебным, особенно когда она пела – звуки его напоминали веселый ручеек. Эта и другие подробности всплывали иногда за столом жрецов или в разговорах паломников, разбивавших лагерь летним вечером у стен Храма. Говорили, что королева Алинея была идеальной женой неугомонному, полному жизни Королю Эскевару.

Квентин решил, что полдень уже прошел, к тому же он успел слегка замерзнуть от ожидания. Он с радостью двинулся к воротам. Главные ворота были, естественно, закрыты, но малая дверца, позволявшая разъехаться двум повозкам, стояла распахнутой. Возле нее несли караул стражники с квадратными подбородками. Квентин не ведал, как следует представляться при дворе, но решил просто изложить первому, кто его остановит, свои намерения, а дальше положиться на авось. Этим первым стал, конечно же, стражник, сделавший знак странноватому прохожему подойти. Квентин послушно подошел. Но едва Квентин открыл рот, как стражник махнул копьем, чтобы он проходил дальше. Неожиданно для себя юноша оказался в низком темном туннеле, ведущем во внешний двор замка. Квентин по неопытности ждал, что, пройдя через ворота, окажется внутри замка; так было у них в Храме. Но дорога привела его к приподнятой мощной решетке с заостренными железными зубьями, под которой он постарался пройти как можно быстрее. Здесь пришлось остановиться. Квентин растерялся. Перед ним стоял замок поменьше, окруженный маленьким городком из конюшен, кухонь, складов и служебных построек. Некоторые из них были каменными, другие – из дерева, как в городе внизу. Внутренний замок располагал собственной сторожкой, и Квентин сразу же направился туда. Здесь контроль был построже, и стражник у ворот потребовал объяснений. Квентин достал сложенный пергамент. Солдат взглянул на печать и махнул ему рукой. Дальше Квентин попал в довольно большой двор, занятый садами, где чего только не росло.

Наверное, весной здесь буйствовали цветы, но сейчас все укрывало белое снежное одеяло. Пока Квентин дивился на сад, из-под каменной арки появился человек в длинном плаще, подбитом соболями – не иначе как лорд или принц, – поспешно пересек сад и скрылся в замке. Квентин подождал, пока он пройдет, и последовал за ним. Войдя в замок, Квентин сразу потерял мужчину из вида, тот нырнул в одну из дверей, множество которых выходили в коридор. Он стоял, размышляя, что делать дальше, когда за спиной раздался хриплый голос.

– Стой! За каким лешим ты сюда приперся? Ну? Выкладывай!

Квентин развернулся и увидел человека совершенно квадратного телосложения, угрожающе идущего к нему.

– Я пришел к королеве. – Он произнес первые слова, которые пришли ему на ум.

– Ну, пришел, а теперь пошел вон! – Муж яростно нахмурился. – Я кому сказал: пошел! У меня в крепости прятаться никому не велено! Убирайся, я говорю!

Квентин отскочил и вытянул запечатанный пакет перед собой, словно пытаясь отразить надвигающийся удар.

– Пожалуйста, сэр, у меня вот тут…

– Что происходит, надзиратель? – Раздался из открытой двери голос.

Квентин поднял глаза и увидел дворянина, за которым шел в замок.

– Да вот этот тип говорит, что должен увидеть королеву. Думаю, замышляет что-то недоброе. – Мужчина подошел к Квентину. – Дай-ка глянуть на твои бумаги.

Квентин с трудом сглотнул и отдал запечатанный пергамент. Мужчина грубо вырвал у него пакет, взглянул на печать, сломал ее и бегло прочитал письмо.

– Ну и где твой хозяин? – требовательно спросил вельможа, с подозрением разглядывая Квентина.

– Он… он не смог прийти, поэтому послал меня вперед просить прощения у королевы.

– Хм… скажи своему хозяину, что впредь ему лучше серьезнее относиться к просьбам Ее Величества, иначе он потеряет ее благосклонность… а значит, и выгоды ему никакой не будет. – Он презрительно вернул письмо Квентину. – Ладно, следуй за мной.

Мужчина оказался не лордом, как предполагал Квентин, а камергером королевы. Он провел Квентина через лабиринт коридоров и залов к высокому сводчатому проходу на верхнем уровне замка.

– Сиди здесь, – приказал камергер.

Квентин сел на низкую скамью напротив большой резной деревянной двери. Окно из толстого непрозрачного стекла вело куда-то внутрь, и Квентин тупо уставился в него, пытаясь вспомнить, что должен сказать королеве. Он все забыл. Камергер ушел и больше не выходил из апартаментов, зато другие так и сновали туда-сюда. Пару раз Квентин думал, что, должно быть, видит саму королеву, но прекрасные видения оказывались личными служанками королевы; однако, одеты они были, да и вели себя по-королевски для неопытного глаза Квентина. Через некоторое время камергер снова появился и подошел прямо к Квентину.

– Ее Величество желает видеть тебя, – сказал он и добавил наставления для Квентина. – Входя в королевские покои, следует преклонить колени и пребывать так, пока Ее Величество не позволит вставать. – Квентин кивнул и последовал за мужчиной.

Они вошли в большую залу, увешанную гобеленами и богато обставленную. Несколько женщин сидели за ткацкими станками, ткали и разговаривали во время работы. В углу играл менестрель, несколько дам пели тихими нежными голосами. Казалось, что в зале все были чем-то заняты. Квентин в недоумении переводил взгляд с одной женщины на другую, силясь угадать, кто же из них королева Алинея. Но камергер не остановился. Они вошли в будуар королевы. Камергер постучал в дверь, покрытую чудесной резьбой, и открыл, не дожидаясь ответа. С поклоном он провел Квентина внутрь. Квентин, не смея поднять глаз, упал на колени.

– Ваше Величество, меховщик, – объявил камергер и тут же вышел. Квентин услышал голос королевы.

Глава восьмая

– У нас такой молодой меховщик, – чуть насмешливо произнесла королева Алинея. Ее голос, как и говорили поэты, журчал веселым ручьем. – Встаньте, молодой меховщик, – любезно разрешила она.

Квентин неуверенно поднял голову. Он почему-то боялся своей королевы. Но раз увидев, он уже не мог отвести взгляд. Королева стояла возле окна. Синева полуденного зимнего неба прекрасно подчеркивала красоту ее каштановых волос. Безукоризненную фигуру облекало простое платье с капюшоном глубокого бирюзового цвета. Оно ниспадало к полу мягкими сборками. Пояс из плетеного золота, украшенный жемчугом, охватывал тонкую талию, а на изящной шее переливалось очень красивое ожерелье. Прическа открывала высокий, благородный лоб, украшенный простым золотым обручем. Каштановые локоны темными каскадами вились вдоль тонкой шеи, обрамляя такое открытое и искреннее лицо, что оно с первого взгляда обезоруживало собеседника. Глаза взирали на мир добродушно, губы готовы были сложиться в улыбку. Все это Квентин наблюдал с бесстыдно разинутым ртом, совершенно онемев от этого ослепительного видения.

– Наша юная подруга сказала, что очарована твоей красотой. Верно, Брия? – заметила королева, и Квентин только теперь увидел девушку, встреченную сегодняшним утром. Она сидела рядом с королевой с пяльцами на коленях. Видимо, королева обучала ее какой-то более сложной технике вышивки. – Вставайте же, я сказала, – повторила королева, спускаясь с возвышения и приближаясь к Квентину. Юноша быстро вскочил на ноги и низко поклонился. – Вы что-нибудь принесли мне показать, молодой сэр? – дружелюбно спросила королева. Или вы хотите описать ваши товары, чтобы я подивилась добыче вашего хозяина?

Квентин внезапно вспомнил, что он не скорняк и даже не ученик скорняка; он даже не знает, как зовут этого самого скорняка. Дрожащей рукой он нащупывал послание, за которое Ронсар отдал жизнь. Королева заметила его нерешительность и спросила:

– Что-то не так? Почему вы медлите?

– Ваше Величество... Я не слуга скорняка, – сумел пробормотать Квентин. И в ответ на ее кроткий вопросительный взгляд добавил: – Но я принес вам нечто более ценное, чем вы думаете. Это... – он замолчал, взглянув на спутницу королевы. – Мне кажется, что вам лучше увидеть это в одиночестве. – Королева улыбнулась, но все же кивнула Брие. Та вскочила, бросила на Квентина неодобрительный взгляд и вышла из залы. – Итак, – поторопила его королева, сложив руки на груди, – что же такое вы принесли, что не следует показывать больше никому?

– Письмо, Ваше Величество, – сказал Квентин и распахнул плащ. Снял с пояса кинжал с золотой рукояткой и распорол нить, которой была зашита заплатка, скрывающая письмо.

– Стой, этот кинжал... дай-ка мне взглянуть, – сказала протянула руку и отобрала у Квентина кинжал. Перевернула, внимательно изучая золотую рукоять. – Я видела этот кинжал однажды, – произнесла она наконец. – Только не могу вспомнить, где и при каких обстоятельствах…

Квентин достал пергамент из потайного кармана, и уже не колеблясь, сказал:

– Тот, кому принадлежит этот кинжал, посылает его вместо себя.

Он наблюдал, как она решительно сломала печать на пергаменте, развернула его и прочитала. Квентин понятия не имел, что написано на пергаменте, потому совершенно не представлял, чего ждать. Он следил за ее лицом, ища подсказку, и вспоминал, что некий рыцарь ценил содержимое послания больше своей жизни. Квентину показалось, что королева не сразу поняла то, что прочла, но потом до нее дошло. Алинея побледнела, она выронила кинжал, и он со стуком упал на пол. В глазах застыл ужас.

– Мой король… – пробормотала она.

Квентин стоял, словно гранитная статуя, не смея шевельнуться. Ясно же, что послание ввергло королеву в скорбь. Руки Алинеи безвольно упали вдоль тела, голова бессильно опустилась на грудь. Квентин содрогнулся при виде жестоко опечаленной прекрасной женщины. В этот момент он поклялся, что что бы ни стало причиной беды его королевы, он, Квентин, сделает все возможное и невозможное, чтобы утешить ее. А если будет слишком поздно, отомстит. Он сделал шаг вперед, и королева бездумно схватила его за руку и сжала ее. Она опять прочитала послание. Она молчала, и лицо ее выражало такую муку, что Квентин решил, что надо бы выскочить в приемную и позвать на помощь. Но не оставлять же ее одну! Он протянул руку таким жестом, словно предлагал ей свою жизнь.

Алинея заговорила, но уже совсем не тем голосом, который недавно пленил Квентина.

– Тебе известно содержание письма? – спросила она. Квентин молча помотал головой. – Тогда расскажи, откуда оно у тебя. И учти, это не шутки. Я слишком хорошо знаю подпись. И этот кинжал – достаточное свидетельство.

– Я – Квентин, послушник в Высоком храме Ариэля. Три дня назад к нам пришел раненый рыцарь. Он нуждался в помощи. Он сказал, что поручение, данное ему, очень важно для королевства – это послание от Короля. Он не боялся смерти, только опасался, что не сможет вовремя доставить послание. Он написал его тогда, вот оно. – указал на пергамент.

– Ронсар, храбрый мой Ронсар… Он послал тебя, послушника храма, вместо себя? – Королева посмотрела на Квентина, явно удивляясь, что юноша вызвался доставить письмо. Однако Квентин неправильно понял вопрос королевы.

– Он не хотел, чтобы я шел, моя леди. Но больше никого не было... – в растерянности Квентин сел на скамейку у окна.

Королева подошла к нему и, твердо глядя в глаза, сказала:

– Квентин, письмо предвещает ужасные события для всех, кто знает его содержание. Королевство в опасности. Король – пленник Нимруда Некроманта, он попал в плен в результате предательства собственного брата, принца Джаспина, ему достанется трон Эскевара. В письме об этом не сказано, но последствия не трудно угадать. – Я была слепа все эти годы. Пока я издали следила за ходом войны, власть Короля здесь, у него дома подвергалась разграблению Джаспином и его ворами. Я поняла это слишком поздно. Я сама теперь пленница в собственном замке. Я надеялась лишь на то, что вот, вернется Король, трусливые сердца убоятся, и Эскевар расплатится с ними за всё. Теперь этой надежды больше нет. Боюсь, мы проиграли. Мы просто не успеем поднять тревогу. – Королева смотрела в окно, но было понятно, что думает она совсем о другом.

Волна огромной жалости к этой прекрасной женщине столкнулась с волной ненависти к Джаспину. Квентин решительно сказал:

– Значит, надо спасти Короля.

Королева грустно улыбнулась.

– Ты – настоящий мужчина. Ронсар был прав, доверившись тебе. Видишь ли, как только я начну собирать силы, Джаспин тут же узнает об этом. И тогда жизнь Короля будет в опасности. А шпионы у Джаспина повсюду. В лесу Пелгрин не упадет ни единый лист, о падении которого он не узнал бы.

– У меня есть друзья, – предложил Квентин. – Возможно, малым числом удастся сделать то, чего не смогут многие. – На самом деле друзей у Квентина было маловато, по сути, друзьями он мог считать только Бьоркиса, Тейдо и отшельника Дарвина.

– Ты собираешься спасать Короля со своими друзьями? – Королева скептически поджала губы, но потом задумалась, склонив голову набок, посмотрела на Квентина, будто оценивая его. – Звучит достаточно безумно, но твои слова могут оказаться мудрыми. Кто твои друзья?

Квентин побледнел, понимая, что его список окажется слишком коротким, к тому же он не содержал ни одного рыцаря. Но ответил со всей убежденностью, на которую был способен.

– Только Дарвин, святой отшельник Пелгрина, и некто по имени Тейдо.

В зеленых глазах Королевы вспыхнул огонек. Она воскликнула:

– Счастлив человек, который считает благородного Тейдо своим другом. Ты знаешь, где его искать?

Проблема. Квентином не знал, что сказать. Он же не знал, где сейчас Тейдо; Тейдо схватили сегодня утром, но, признаться, он забыл об этом. Он еще думал, что и как ответить, но Королева продолжила.

– Тейдо не видели уже довольно давно. Он был одним из лучших рыцарей Короля и дворянином. Из-за смерти отца ему пришлось вернуться с войны, но Джаспин тут же обвинил его в предательстве, его замок и земли конфисковали. Он сумел избежать ловушки и с тех пор живет, как преступник. – Королева отвернулась от окна, глядя на Квентина с внезапной теплотой. – Ему я бы, не сомневаясь, доверила свою жизнь. Святого отшельника Дарвина я не знаю, но если он твой друг и друг Тейдо, я буду считать и его своим другом тоже. Почему ты так смотришь? Что-то не так? – внезапно спросила королева, заметив выражение лица Квентина.

– Моя леди, – слова давались Квентину с трудом. – Сегодня утром Тейдо схватили какие-то люди. Это была засада. Я сбежал, мне надо было попасть к вам, но я не знаю, что стало с Тейдо или куда его могли увезти.

Ответ королевы обрадовал Квентина.

– Эта загадка легко решается, – сказала она с неожиданной злобой. – Есть только один человек, который хватает невинных подданных Короля средь бела дня. Даже самые наглые негодяи, как правило, стараются делать это ночью. Нашего друга похитил, без сомнения, принц Джаспин. Ошибки быть не может. – На мгновение она задумалась. – При таком высокомерии ему станется заключить своего пленника в этом самом замке. – Королева быстро распахнула дверь и позвала камергера. Тот появился мгновенно. Они переговорили шепотом, и камергер поспешил исполнять поручение. – Скоро мы узнаем судьбу друга Тейдо. Я послала Освальда переговорить со смотрителем темницы, не появлялся ли у него новый заключенный сегодня утром. Посмотрим, правильно ли я угадала. – Они в молчании ожидали возвращения камергера. Квентин нервно поёживался. Ему хотелось бежать в темницу, где бы она ни находилась, и самому вывести друга на свободу. Королева переносила ожидание с поистине королевским спокойствием. Какие бы эмоции она ни испытывала, на лице ее не отражалось ничего. Но Квентин видел, что настроена она более чем решительно. Наконец, Освальд вернулся. Он с поклоном приблизился к королеве и тихо сказал:

– Ваше Величество, сегодня утром в тюрьму доставлен преступник. Смотритель сам толком ничего не знает, но получил приказ никого не пускать в камеру и не делать никаких записей.

– Кто приказал? – резко спросила королева.

– Сэр Бран, – ответил Освальд.

Королева поблагодарила камергера и отпустила его. Она снова повернулась к Квентину и сказала:

– Так. Одной загадкой меньше. Но теперь у нас проблема: как освободить узника?

Глава девятая

Квентину показалось, что день кончился как-то очень быстро. В покоях королевы сгустились сумерки; в любую минуту слуги могли зажечь свечи. День выдался насыщенный, особенно его вторая половина. Однако теперь оставалось только ждать.

– Ты зря тревожишься, молодой сэр. – Королева пересекла комнату, где Квентин так и сидел на скамье у окна. Она занималась какими-то непонятными делами и только вернулась. – Не стоит беспокоиться.

Он слабо улыбнулся и отвернулся от окна. Последний час он бездумно наблюдал, как слуги снуют по двору, выполняя поручения королевы.

– Я не беспокоюсь, – сказал Квентин, – разве что немножко. – Он смотрел на прекрасную Алинею и думал, как сильно она изменилась перед закатом. Еще совсем недавно на ней был королевский наряд, но теперь одежда ее стала существенно проще, он бы сказал, что теперь она мало чем отличалась от его собственной. Это, конечно, если не считать тяжелого пурпурного плаща. Внимательный взгляд непременно отметил бы широкий мужской кожаный пояс и высокие сапоги для верховой езды.

– Ну как тебе дорожный наряд твоей королевы? – рассмеялась она, пытаясь успокоить Квентина. – Такое впечатление, что у нас с тобой один портной.

Квентин грустно усмехнулся и встал.

– Когда мы отправимся? Солнце уже село... Долго еще ждать?

– Нет, недолго, – успокоила его королева. – Освальд позовет, когда все приготовит.

Однако Квентину от ее слов стало только хуже. Теперь он в полной мере осознавал опасности, поджидавшие впереди, и что дальше?.. Ждет ли его такая же участь, как и Тейдо? И в последние несколько часов чувство опасности только усилилось: письмо Ронсара, поспешно составленный заговор с целью освобождения Тейдо, лихорадочные приготовления к путешествию – но надо было ждать. Времени хватало на то, чтобы усомниться в своей недавно обнаруженной храбрости, перебрать и подвергнуть сомнению все предзнаменования, сотню раз пожалеть, что он вообще покинул храм, и проклясть никчемную порывистость, толкнувшую его в самую гущу этого опасного приключения. Квентин снова угрюмо повернулся, чтобы посмотреть в окно; двор внизу лежал в глубокой фиолетовой тени, и одинокая звезда ярко сияла, как огонь маяка, над одной из южных башен.

Хороший знак, подумал Квентин и немного оживился. Постучали. Вошел Освальд. Квентин с трудом узнал его, камергер был одет куда богаче, хотя Квентин, честно говоря, плохо представлял, как должен выглядеть высокопоставленный дворянин.

– Прекрасно выглядишь, Освальд, – одобрила королева, – настоящий принц. Ну что, готов сыграть свою роль? – Освальд поклонился; повернулся к ним спиной и хрипло крикнул: – Свободны! Пошли вон! – Потом снова повернулся к Алинее и вежливо спросил: – Ваше Величество, как вы считаете, этого довольно для наших целей?

Квентин с удивлением понял, что Освальд репетирует роль принца Джаспина.

– Полагаю, ты справишься... Только постарайся, чтобы я не лишилась своего камергера.

– Принцу это вряд ли понравится, но я постараюсь. – С этими словами Освальд вышел в приемную. Квентин услышал, как он вызывает надзирателя.

Королева сказала Квентину:

– Пора. Ступай за начальником охраны, он выведет тебя к задним воротам. Там лошади, уже оседланные и с грузом. Мы скоро придем. Поспеши.

Квентин последовал за главным охранником, невысоким, плотным мужчиной-бычком с черными глазами и вьющимися черными волосами. Он выглядел как солдат, собственно, когда-то он им и был.

Они прошли задворками и какими-то неведомыми коридорами замка. Шли быстро, не останавливаясь, не глядя по сторонам. Краем глаза Квентин замечал роскошные покои, настолько роскошные, что и помыслить было невозможно. Хотел бы он просто остановиться и посмотреть… Но их путь лежал мимо апартаментов, потом – арсенала, вестибюлей и покоев. В какой-то момент они миновали большой открытый зал с двумя огромными резными дубовыми дверями, широко распахнутыми. Внутри двойная колоннада поддерживала огромный сводчатый потолок из концентрических арок над открытым залом, где собрались, как показалось Квентину, все сокровища королевства. Он никогда не видел ничего подобного; в зале легко поместился бы весь храм Ариэля. Трейн заметил, как глаза Квентина округлились, когда они проходили мимо залы, и объяснил:

– Это Большой зал Короля-дракона. Во всем мире нет ничего подобного. – Квентин ему поверил. Начальник охраны еще не договорил фразу, но уже молниеносно повернулся к Квентину и схватил его за ворот. Квентин даже испугаться не успел. Он дернулся, как марионетка, и отмахнулся руками. – Идем, негодяй, или я скормлю тебя собакам! – взревел охранник.

– Помощь нужна, Трейн? – услышал Квентин голос позади себя. Он обернулся и увидел двух богато одетых мужчин, направлявшихся в большой зал. Один из них выглядел как рыцарь, во всяком случае, был в доспехах, но это был не такой рыцарь, таких Квентину видеть не доводилось. Доспехи у него были серебряными и полированными, малиновый плащ оторочен соболиным мехом, равно как сапоги и перчатки. Рядом с рыцарем стоял человек в богато расшитом шелковом плаще с золотыми нитями, вплетенным в ткань. Весь он был в королевском пурпуре, а с воротника свешивался какой-то знак отличия: стервятник с двумя головами, одна смотрела вправо, а другая – влево. Квентин догадался, что говорил рыцарь, хотя и не мог знать наверняка.

– Справлюсь, мой господин, – сказал Трейн. – Вот, изловили в кладовой, карманы набивал.

– Ну, пусть отведает вашего ремня, – нетерпеливо сказал дворянин. Оба мужчины отвернулись, и Трейн толкнул Квентина за створку двери. Другой рукой он зажимал рот юноши. – Тихо, молодой господин! – хрипло прошептал он. – Лучше бы нас здесь не видели. – Он убрал руку, еще раз посетовав Квентину не шуметь.

– Кто это? – прошептал Квентин.

Трейн закатил глаза.

– Орф, помоги нам! Это сам принц Джаспин и один из его дворян, сэр Гренетт – отвратительный господин, лучше бы мне его век не видать.

– Пойдем отсюда! – жалобно попросил Квентин. – Там Освальд, он может в ловушку попасть! Надо его предупредить. – План был простой, но от этого не менее рискованный. Камергер Освальд выдаст себя за принца Джаспина, поскольку на нем будут какие-то атрибуты одежды принца. С помощью поддельного распоряжения смотрителю темницы, решено было доставить нового заключенного в большой зал, где, как считали заговорщики, Джаспин уж точно не появится. Но их надежды не оправдались. Принц Джаспин в сопровождении одного из своих благородных негодяев выбрали именно это место и время, чтобы поговорить. Но переодетый Освальд должен был появиться здесь с минуты на минуту. А кроме Трейна и Квентина никто об этом не догадывался.

– Боюсь, боги против нас, молодой господин. Вон идет Освальд, а значит, и пленник с ним. – Действительно, в коридоре слышались шаги, Освальд шел к назначенному месту. – Есть одно решение, – зашептал Трейн. – Надо их отвлечь! – Он заглянул в огромную дверь и указал на темную арку алькова. – Видишь вон ту дверь? – спросил он. – Это кладовая. Там свалены столы, скамьи и все то, что выносят в праздничные дни. А еще там много знамен, вымпелов и прочей мишуры – иди, подожги их! – Он сунул в руки Квентина небольшое огниво, достав его из сумки на боку. – А как только пойдет дымок, я закричу. Им придется отвлечься. Имей в виду, когда услышишь мой крик, бросай все и уходи. Времени мало!

– Понял, – через силу кивнул Квентин.

– Тогда иди. – Трейн толкнул Квентина вперед с такой силой, что парень упал, растянувшись у входа в большой зал. При этом он выронил огниво. Оно глухо звякнуло на черном мраморном полу не более чем в пяти шагах от того места, где остановились принц Джаспин и сэр Гренетт. Квентин вскочил на ноги и бросился вперед, чтобы подхватить огниво. Сзади Трейн заорал:

– Держите, держите вора! – Принц Джаспин и сэр Гренетт обернулись, но успели заметить только убегавшего Квентина. Сэр Гренетт, не раздумывая, ринулся вслед убегающему юноше, но принц Джаспин, раздосадованный тем, что ему помешали, застыл на месте, кипя от злости. Квентин добрался до двери кладовой и попытался сдвинуть железную щеколду. Дверь была заперта. Квентин пнул ее ногой. Она чуть подалась, но сэр Гренетт был уже рядом. Собрав все силы, Квентин сумел справиться со щеколдой, приоткрыл дверь, протиснулся и тут же захлопнул ее за собой. Тут же тяжелый кулак сэра Гренетта загрохотал в дверь, но Квентин уже задвинул засов. В комнате было почти совсем темно; только слабый свет проникал из бойницы, высоко в стене. Слушая возбужденные голоса Трейна и сэра Гренетта, Квентин сделал несколько шагов и споткнулся о древко со штандартом. Он попытался высечь искру, только без толку, ничего такого, что могло бы затлеть от искры рядом не было. Он огляделся и увидел обрывок пергамента. Квентин схватил его, скомкал, и опять взялся за огниво. Старая хрупкая кожа, да еще пропитанная маслом, с удовольствием приняла первую же искру. Он осторожно подул на тлеющий край, и огонь послушно разгорелся. Квентина колотила крупная дрожь, когда он подтолкнул пергамент к порогу и еще подул, чтобы направить дым под дверь.

– Пожар! – завопил за дверью Трейн. – Негодяи подожгли склады!

Принц Джаспин, раздраженный наглостью какого-то воришки, вмешавшегося в его планы, подбежал к сэру Греннету и Трейну, продолжавшим колотить в дверь.

– Зовите стражу! Прикажите выломать дверь!

– Там еще раньше все сгорит, – возразил Трейн. – Милорд, сэр Гренетт мог бы постоять на страже возле прихожей...

– В этой комнате два входа? – спросил принц, едва сдерживая гнев.

– Если милорд присмотрит за вторым… – начал Трейн. Принцу план явно не понравился, но дым уже окутал его сапоги.

– Клянусь Азраилом! Я с него шкуру спущу! – поклялся он, выскакивая на поиски другой двери. Он смутно представлял, где ее искать. – Сэр Гренетт, – крикнул он на бегу, – займите свой пост! Надо же положить конец этому досадному недоразумению!

Как только эти двое ушли, Трейн громко прошептал в дверную щель:

– Молодой господин, они ушли. Выходите!

Квентин его услышал и, кашляя, вышел из комнаты. Пергамент дотлевал на полу. Трейн схватил его за руку и потащил прочь. У входа в большой зал они натолкнулись на оробевшего Освальда.

– Они догадались? – спросил он подбежавших

– Нет, – тихо ответил Трейн. – Но не сидеть же нам здесь всю ночь! Чуток времени мы выиграли. Займитесь своим делом!

Освальд все еще не чувствовал уверенности, что все идет по плану, но голоса в коридоре позади него торопили. К тому же он увидел смотрителя темницы с пленником, они шли сюда. Освальд приосанился и перешел на другую сторону залы, повернувшись спиной к входу. Трейн и Квентин не стали задерживаться, досматривая конец представления; они поспешили к задним воротам.

Холодный воздух обжег лицо Квентина. Выскочив из замка, они оказались на широком внешнем дворе. Трейн и Квентин метнулись через низкую каменную арку и вбежали в небольшой задний двор. Там, на снегу стояли три лошади, груженные провизией. Человек Трейна подтягивал подпруги.

– Все в порядке, сэр, – доложил стражник, когда они подошли.

– Хорошо, – сказал Трейн. – Ступай, проверь, чтобы решетка была поднята. Остальные скоро будут здесь.

Солдат повернулся и поспешно отошел. Трейн бросил обеспокоенный взгляд через плечо в сторону замка и тихо сказал Квентину:

– Мы и так уже слишком долго испытывали удачу; об остальном боги позаботятся. – Он помолчал и добавил хриплым шепотом: – Слушай! Кто-то идет!

Глава десятая

Квентин дрожал от холода. Лунный диск показался из-за восточной башни. Квентин ждал команды. Он стоял, держа под уздцы своего замечательного Бальдра, спасенного королевой из гостиничной конюшни. Ждавшие в засаде не подумали о лошадях и оставили их в стойлах.

Королева стояла рядом, тихо разговаривая с Трейном, и видно было, что тот с ней не соглашается.

– Сэр охранитель, – говорила королева, – я бы не настаивала, если бы не была уверена, что тебе грозит немалая опасность. Принц бушует, он требует ясности. Он считает, что ты замыслил измену, и ему не нравится то, что случилось в большом зале. Когда он узнает о побеге заключенного, он потребует твою голову.

– Да откуда ему знать, что я имею какое-то отношение к его драгоценному заключенному? – возражал Трейн.

– А ему и не нужно знать, он подозревает всех. Джаспин казнит тебя просто ради устрашения тех, кто решил идти против него. Тебе опасно оставаться здесь.

– Мне не впервой сталкиваться с его гневом. Я выдержу.

– Только не в этот раз. Он не угомонится, пока не увидит твою голову на копье. Тебе надо идти с нами.

В этот момент из-под низкой арки выскочили двое: высокий человек в темных одеждах, и еще один человек в переливающемся плаще.

– Тейдо! – воскликнул Квентин, когда прибывшие подошли ближе.

– Квентин? – удивленно спросил человек в темных одеждах.

– Поторапливайтесь, – призвал Трейн. – Нельзя терять ни минуты. Вам пора.

– Трейн, ты идешь с нами, – решила Королева и приказала одному из стражников, стоявших рядом: – Еще одну лошадь!

– Нет времени, моя Госпожа, – покачал головой стражник.

– Здесь я буду для вас полезнее, – упорствовал Трейн. – Уходите и не беспокойтесь обо мне.

– Ты должен идти с нами, – сказал Освальд. – Скоро пошлют за пленником, и выяснят, что его нет. Джаспин посчитает, что против него готовится заговор.

Квентин уже сидел в седле большого боевого коня; Бальдр фыркнул и тряхнул гривой. Уздечка зазвенела в морозном воздухе, напоминая Квентину крошечные молитвенные колокольчики. Тейдо взлетел в седло, и его конь вскинул голову, несколько раз ударив по земле копытом. Он словно говорил: «Время пришло! Прочь отсюда!»

Трейн помог королеве подняться в седло. Она все еще говорила, давая последние указания Освальду.

– Джаспин хотя бы пару дней не должен подозревать о моем отсутствии. Тяните, сколько сможете. Пусть все думают, что я слегла из-за легкого недомогания, и распорядилась, чтобы меня не потревожили. Моим дамам даны соответствующие указания. И вы должны забыть, что все иначе.

Освальд поклонился, и Трейн подал знак одному из своих людей открыть задние ворота. Всадники тронулись в путь. Копыта лошадей простучали по камню дороги, потом по дереву подъемного моста, и путники выехали на дорогу, шедшую вдоль стены замка. Когда они миновали последний мост, также перекинутый через сухой ров, Тейдо повернулся в седле и остановил коня.

– Кого бы мне не пришлось благодарить за свободу, в первую очередь благодарю моего друга Квентина, – сказал он и поклонился. Потом повернулся к королеве Алинее: – А еще моя благодарность его высокому покровителю.

– Как бы тебе не пришлось благодарить за очередное пленение, – ответила королева, наклоняясь с седла. – А оно обязательно будет, если мы немедленно не отправимся дальше. – Потом она добавила уже совсем другим тоном: – Добрый Тейдо, я сожалею обо всех неприятностях, случившихся с тобой, и всеми силами надеюсь, что боги знают, как исправить зло, совершенное принцем Джаспином. Что касается меня, я рада, что ты все еще жив и теперь рядом со мной. Нет другого человека, которому я бы с большей готовностью доверила свою жизнь.

– Моя госпожа, мы еще даже не вышли в дорогу. Может статься, у вас еще будут причины слать проклятия тому, кого вы так высоко оценили сейчас.

– Нет. Я не раз видела, каким испытаниям подвергалась твоя отвага. И какие бы испытания не ждали нас впереди, я не откажусь от своих слов.

– И все же я должен сказать: вам еще не поздно вернуться. Вы...

– Я приняла решение и намерена исполнить его, – прервала его Королева. – Я не смогу больше жить в этой крепости, теперь, после того как узнала, как низко пал Джаспин... Останься я здесь, уподоблюсь оленю, застрявшему в кустах. Ты же знаешь, нет более легкой мишени. – Она глубоко вздохнула и обратилась лицом на восток. – Нет, мое будущее не здесь. Мой Король ждет.

Тейдо тряхнул поводьями.

– Тогда – вперед!

Лошади взяли с места в карьер, и понеслись, рассыпая снежные бриллианты в серебристом свете. Тени трех всадников почти бесшумно скользили в снежной пустыне – три мимолетные тени, летящие сквозь спящий мир. Их путь лежал на восток к темной линии леса Пелгрин, их темные силуэты окутывала серебряным сиянием зимняя луна. Квентин скакал, припав к шее Бальдра, даже не пытаясь догнать остальных. Он мог бы… конь мог бы… а вот всадник едва ли справился бы с мощью коня. В Храме лошадей не держали, так что эта часть его образования существенно хромала. Поэтому он старался зарыться в гриву Бальдра, щурился в ночь и смаргивал слезы, сразу превращавшиеся в льдинки.

Луна дошла уже до зенита, когда они достигли опушки леса. Тейдо вел отряд, закладывая удивительные петли среди деревьев, и Квентин не сразу понял, что он путает следы. Наконец всадники въехали в лесную чащу. Здесь, Тейдо остановил лошадей, чтобы дать им передохнуть. Все обернулись назад, чтобы бросить последний взгляд на Аскелон, от которого их отделяло теперь несколько лиг. Квентин вытянул шею, силясь рассмотреть замок, смутно видимый в лунном свете, темнеющий на фоне еще более темной ночи. Тысячи звезд вспыхивали яркими искорками на снегу. От лошадей поднимались бледные струйки пара.

– К рассвету мы должны добраться до хижины Дарвина, – сказал Тейдо. Он еще раз оглядел пройденный путь. – Погони не видно, но это не значит, что ее нет. Нас обязательно попытаются задержать, так что наша единственная надежда опередить их как можно сильнее.

– Им долго придется распутывать наши следы, – усмехнулась Алинея, и Квентин понял, что она не оставила без внимания старания Тейдо.

– Хорошо бы, – ответил рыцарь. – Но Джаспин наводнил всю страну шпионами, а есть еще такие, кто многим ему обязан. Он будет надеяться на свою сеть, и у нас только один шанс – как можно быстрее покинуть эту страну. Через Пелгрин постараемся пробраться тихо. Сделаем только одну остановку, и довольно скоро. – Он направил коня в лес, и остальные последовали за ним.

Квентину показалось, что двигаться стало легче, он уже мог сидеть в седле, почти не наклоняясь. Конь Тейдо шел вперед неутомимо почти два часа, насколько Квентин мог судить по положению луны, которую он время от времени видел сквозь рваные облака и ветви над головой. Они держались в стороне от главной дороги через лес и вскоре подъехали к древнему дубу, такому большому, что Квентин ахнул. Тейдо проехал несколько шагов вперед один. Затем он приподнялся в седле, снял перчатку и тихо свистнул. Потом еще раз, после чего вернулся к королеве и Квентину. Он как раз собирался что-то сказать, но тут из глубины леса раздался ответный свист.

– Вперед, – скомандовал Тейдо. Они свернули с тропы, и Квентин только теперь заметил узкий проход между двумя зарослями кустарника. Тропа позволяла проехать всаднику, но только если он знал, где ее искать. Продравшись сквозь чащу, всадники выехали на поляну, скорее маленькую котловину между двумя скалистыми выступами. За ней поднимался небольшой холм. По всей его окружности росли кусты падуба, густые и черные в лунном свете. Квентин не представлял, зачем они пришли сюда, или кто отвечал на свист Тейдо. Впрочем, ждать пришлось недолго. Пока он осматривался, кусты пришли в движение и оказались живыми людьми, прекрасно замаскированными ветками, укрепленными на плечах. Разинув рот, Квентин наблюдал, как кусты встают на ноги и идут вперед. Единственное, что ему пришло в голову – это сосчитать их. Шестнадцать. Возглавлял охотников (если это были охотники) крупный мужчина в шляпе, украшенной сухими листьями, низко надвинутой на лицо. Он подошел и встал прямо перед Тейдо. Низко поклонившись, охотник сказал:

– Добрый вечер вам, сэр Хоук. Ваш сигнал вывел нас из долгой зимней спячки. Готовы служить вам и вашим спутникам. Чем можем помочь?

– Вы очень любезны, Восс. У меня к вам всего несколько слов, а потом можете возвращаться в свою уютную пещеру. Мужчина снова поклонился, и на этот раз луна, вернее, ее отраженный от снега свет позволил Квентину увидеть широкое добродушное лицо. Восс махнул своим людям, и всадники мгновенно оказались окружены не то людьми, не то кустами. Каждый человек был вооружен коротким мечом и длинным луком. Стрел Квентин не заметил, но догадался, что их скрывает искусная маскировка.

– Сегодня утром меня взяли в плен люди Джаспина, – сказал Тейдо, будто подобное приключение было обычным делом.

– Вот собака! – выразил свое мнение Восс. Его люди угрожающе заворчали. Квентин понял, что принца здесь не жалуют. – Как же это случилось? – поинтересовался Восс.

– Да неважно, – отмахнулся Тейдо. – Главное, сейчас я свободен. Мои друзья не медлили. – Тейдо кивнул в сторону Квентина и Алинеи.

Охотники дружно поклонились всадникам. А Восс добавил:

– Пелгрин никогда не будет держать на вас зла, пока кто-то из нас остается в живых. – Он тихонько свистнул. – Позовите, и мы поможем, спасем от человека или зверя. А коли возникнет нужда, поживете у нас, отдохнете, отоспитесь, ну и в еде не будет недостатка.

– Принимаем твое щедрое предложение, добрый следопыт, – сказала королева. – Если попаду в беду, обязательно вспомню ваши слова.

– Пожалуйста, – вмешался в обмен любезностями Тейдо, – не будем беспокоить занятых людей. Я направляюсь в хижину святого отшельника Дарвина. Скорее всего, за нами будет погоня, нет, не сейчас, позже. Я бы хотел, чтобы ее встретили твои люди. Но зря не убивайте, пусть лучше люди принца погостят у вас подольше.

– Сделаем, – ответил лесовик и кивнув своим товарищам. Несколько человек бесшумно растворились в лесу. – Считайте, уже сделано. Больше ничего?

– Возможно, мне вскоре понадобится ваше мастерство, но пока больше ничего. Благодарим за помощь. Будь у меня возможность…

– Не стоит говорить о благодарности, – Восс махнул рукой. – Мы рады отплатить той же монетой за все, что вы для нас сделали. Вперед! – он хлопнул лошадь Тейдо по шее. У вас впереди неблизкий путь, но до рассвета успеете.

Тейдо отдал честь лесовику и поклонился его людям. Все дружно отсалютовали ему поднятыми луками и нестройно пожелали:

– Да хранит вас Ариэль!

Трое следопытов вышли вперед, взяли лошадей за поводья и повели их в лес. Квентин оглянулся. Восс и его люди смотрели им вслед. Он помахал рукой, и вожак следопытов помахал в ответ. А потом они просто исчезли, словно их и не было.

Глава одиннадцатая

Квентин проснулся от запаха жареного мяса со специями. Аромат дразнил, вызывал слюну во рту и неприятные рези в пустом желудке. Казалось, последний раз он ел месяц назад. Веки не хотели подниматься. Он так и лежал уже проснувшийся, но еще не готовый действовать, собирая воедино разрозненные мысли и сосредоточившись на ногах, не желавших слушаться. И то, и другое удалось только отчасти. Наконец, голод пересилил, Квентин откинул плащ и вытряхнул солому из волос. В комнате разговаривали. Квентин выбрался из угла, где уснул на сене, и кое-как доковылял до стола, за которым беседовали Дарвин и Тейдо.

– Придется быть очень осторожными. Любая оплошность может оказаться фатальной. Слишком многое поставлено на карту...

Эти слова были первыми из тех, что разобрал все еще затуманенный сном разум Квентина. Говорил Дарвин.

– Придется взяться за оружие. По-другому не получится.

– Нет, – тихо ответил Тейдо. – Я не могу просить тебя об этом. Надо найти другой способ.

Именно в этот момент Квентин подошел к столу, и собеседники прервали разговор и тепло поприветствовали его.

– Дарвин, наш юный послушник вчера спас мне жизнь. Я тебе говорил? – спросил Тейдо, протягивая Квентину чашку, над которой поднимался пар. Дарвин тем временем поставил перед ним миску с горячей кашей и хлебом.

– Да, да, ты мне уже рассказывал утром, но я готов послушать еще раз, – ответил отшельник.

Тейдо в восторженных выражениях пересказал события прошлого утра, от своего пленения до дерзкого побега и поездки при лунном свете.

– Если бы он меня послушался, сегодня я кормил бы сов.

– Я всегда старался тебя слушать… – голос пока плохо повиновался Квентину и звучал хрипло.

– Ну как же? Тебе было приказано вернуться к Дарвину, если я попаду в беду или наши планы рухнут.

Да, теперь Квентин вспомнил; но он был напуган до смерти, когда они попали в засаду. А потом у него появился план получше.

– В данном случае ты совершенно не виноват, – продолжал Тейдо, – но впредь постарайся больше не нарушать мои приказы. Как бы оно там не сложилось, как бы ты не сомневался в результате, просто следуй моим распоряжениям. Понимаешь?

– Да, сэр, – неуверенно ответил Квентин. Всего несколько минут назад его хвалили за отвагу, а теперь вот отчитали.

– Ладно, Тейдо, не стоит так уж наседать на парня, – сказал Дарвин. – Я думаю, тут Бог вмешался, и его приказ оказался посильнее твоего. Я чувствую, не иначе как Бог приложил руку к нашим делам. – Святой отшельник одобрительно кивнул Квентину, обрадовав юношу.

– Обещаю подчиняться, – сказал Квентин, садясь на лавку. Терпеть больше сил не было. Он разломал хлеб и бросил куски в дымящуюся кашу. – Я вот что хотел спросить…

– Спрашивай; какие уж тут секреты.

– Почему тебя называют Ястребом?

– Это просто. У меня на гербе охотничий сокол. Вот лесовики и прочие местные жители и прозвали меня Ястребом. По их мнению, я теперь такой же преступник, как и они сами. – Он пожал плечами. – Им так удобнее, да и мне тоже – я иду, куда хочу. А есть места, где другое имя может помешать. – Он помолчал, а затем добавил более легким тоном: – Друзья знают меня как Тейдо.

– И не хотят звать иначе, поскольку ты им верный друг. – Голос принадлежал королеве, стоявшей за спиной Квентина. Ее тоже разбудили голоса, и она молча подошла к столу. Немного смущенный Дарвин вскочил и предложил Алинее самое удобное место за столом – свое собственное.

– Ваше Величество, – сказал он, кланяясь в пояс, – я польщен тем, что вы посетили мое скромное жилище.

– Ценю вашу доброту, – сказала она, садясь на предложенное место. – Но отныне я для тебя всего лишь Алинея. Я не надену корону и не буду королевой, пока мой Король не вернется, чтобы заявить о правах на трон и, таким образом, даст мне возможность занять мой. Так что, добрый отшельник, не стоит суетиться ради меня.

– Как скажете, Алинея, – ответил Дарвин. Похоже, он владел даром заставлять любых людей, высокого звания или низкого, чувствовать себя при нем почетными и желанными. Квентин и сам так чувствовал себя с самого начала. – А теперь никаких разговоров, пока мы не позавтракаем.

* * *

Принц Джаспин с красными глазами несся по коридорам древнего замка. Он не спал ночь и только что узнал, что королева слегла с какой-то болезнью, никого не хочет видеть и не желает получать посланий. Значит, допросить ее не удастся. Принц был в ярости. Ночью он вызвал всех дворян в пределах досягаемости на совет, чтобы зачитать им план, который он уже давно обдумывал. Побег пленника поторопил его. В зал он вошел злой и раздраженный до крайности. Рыцари и дворяне числом около двадцати ждали его, каждый под своим знаменем и штандартом. Многие из них, по всей видимости, проделали трудный путь, чтобы успеть к назначенному времени.

– Садитесь, уважаемые лорды. Нам многое нужно обсудить. – Все поклонились, когда он жестом пригласил их занять кресла за длинным столом. Сэру Брану он кивнул на кресло справа от себя, сэру Гренетту указал на левое кресло. Рядом сел дворянин с хитрыми, узкими глазками и надутыми губами. Этот человек владел многими землями, богатство его не поддавалось исчислению, и он твердо рассчитывал на должность главного министра при новом короле. Звали его Онтескью, – ненавистное имя для арендаторов, работавшим на его землях и несших на себе бремя его дорогостоящих амбиций.

– Милорд, с утра вы, похоже, слегка расстроены. Кто посмел нарушить ваш сон? – Он догадался, что принцу нужно дать возможность рассказать о своих неприятностях. А он с удовольствием послушает.

– Это правда, я вообще не спал этой ночью. Но об этом как-нибудь в другой раз. – Принц упустил свой шанс поделиться проблемами, и перешел к более насущной теме. – Джентльмены, прошу внимания. Ваше присутствие меня радует. Мы все прекрасно знаем, что королевство уже некоторое время обходится без короля. В его отсутствие правит Совет регентов. У меня есть доказательства, что некоторые дворяне, члены Совета, помогали преступникам, коих немало развелось в наших лесах. Вчера мои люди схватили главаря их шайки.

Разумеется, я бросил его в темницу, рассчитывая выведать имена других главарей и самих преступников, ведь он близко с ними знаком. Я хочу избавить наши леса от этих хищных волков, вернуть людям безопасные дороги и дать возможность торговать. Однако, прежде чем я успел допросить этого разбойника, ему помогли бежать! Кто? Люди, занимавшие высокие должности при дворе. Я не стал их задерживать, но теперь знаю, кто инициатор заговора. – Он замолчал и убедился, что все собравшиеся внимательно его слушают. – Итак, их имена – лорд Уэлдон и лорд Ларкотт!

От края стола раздался протестующий крик.

– Клевета! Не было такого! – Лорд Ларкотт, ударив кулаком по столу, вскочил на ноги.

Лорд Уэлдон с ошеломленным видом остался сидеть в своем кресле. Другие рыцари и дворяне кричали, требуя справедливости. Ларкотта никто не слушал. Принц Джаспин поднял руку.

– Вы, благородные лорды этого королевства, получите шанс ответить на выдвинутые против вас обвинения. А до тех пор, пока ваши преступления не будут названы, отправитесь в башню. Побудете заключенными. – Принц Джаспин кивнул, и четыре вооруженных стражника повели лордов Уэлдона и Ларкотта в темницу.

Шум за столом не стихал. На глазах у всех двух высокородных лордов схватили и увели. Было слышно, как лорд Ларкотт кричал:

– Клянусь Зоаром, вы заплатите за это безобразие! Я еще увижу вашу голову на черном копье!

Лорд Уэлдон шел тихо, с выражением глубочайшей скорби на сером лице. Те, кто видел его глаза, быстро отводили взгляд; эти глаза, казалось, прожигали насквозь душу того, кто его обвинял. Когда их увели, и порядок был восстановлен, принц Джаспин обратился к сути своего плана: необходимо заполнить два освободившихся кресла в Совете регентов.

– Благородные господа! Стране нужно сильное руководство, иначе порядка не будет. Я предлагаю избрать двух новых членов Совета и сделать это без промедления.

– Слушайте! Он дело говорит! – тут же закричали зависимые от Джаспина дворяне. Они в голос восхищались таким проявлением эффективного и дальновидного руководства. Когда шум слегка поутих, за столом встал человек.

– Я не согласен с такой поспешностью, – промолвил лорд Холбен, рыцарь, которого знали все без исключения собравшиеся. Он был другом Ларкотта и одним из тех, кого король Эскевар лично назначил в Совет. – К чему эта спешка? Избрать сейчас двух новых членов – значит, признать виновность прежних. Но я пока не услышал ни одного доказательства, не видел ни одного судебного решения. Речь идет о всеми уважаемых дворянах, следовательно рассматривать их дела должен сам Король после возвращения. – С этими словами лорд Холбен сел.

Он прав, – задумались некоторые. Другие возражали им: – Дело не может ждать! Мнения в Совете разделились, зал наполнился спорами и негодующими выкриками. Наконец лорд Онтескью поднял руки и призвал собрание к порядку.

– Не сомневаюсь, принц печется о благе королевства. Поэтому я лично подчинюсь решению принца Джаспина в этом вопросе, – сказал Онтескью, кивнув с лукавой улыбкой принцу.

– Я тоже согласен, – сказал сэр Бран. Его мнение поддержал и сэр Гренетт. Он высказался и тут же нахмурился, бросая вызов любому, кто осмелится оспорить его решение. Многие не слишком охотно, в конце концов, перешли на их сторону, против остались лишь лорд Холбен и несколько его соседей, которым было наплевать на Джаспина.

– В этом вопросе я поддерживаю закон, а закон требует, чтобы Король вынес свое решение. Никаких дальнейших действий против обвиняемых предпринимать не следует, – заявил Холбен. – Пусть все остается как есть до возвращения Короля.

– Ну и прекрасно, – раздраженно проворчал принц Джаспин. – Дело приостановлено. Однако это тоже против закона – место в Совете не должно пустовать. Два человека должны немедленно занять вакансии. Поскольку мы все собрались, не вижу причин, почему бы нам не приступить немедленно к выборам новых регентов.

Лорд Холбен хотел было встать и ответить, но был остановлен приспешниками Джаспина.

– Очень хорошо, – продолжил Джаспин. – Решением большинства предлагаю рассмотреть в качестве претендентов сэра Брана и сэра Гренетта.

– Поддерживаю, – поспешил сказать лорд Онтескью.

Началось голосование. Люди за столом вставали и высказывали свое мнение. В основном оно совпадало с предложением принца, лишь несколько лордов из партии Холбена воздержались. Против высказался только сам лорд Холбен.

– Итак, – просиял принц, – сэр Гренетт и сэр Бран, отныне вы члены регентского Совета королевства. Принесете присягу в течение двух недель, как того требует закон Короля, – злорадно сказал он, кланяясь лорду Холбену, сжимавшему кулаки на коленях. – Что скажете, храбрые рыцари? Принимаете такое решение Совета?

– Принимаем, – поспешно ответили новые члены Совета.

Однако в этот момент в зале произошло волнение. Под тихие проклятья и угрожающие взгляды лорд Холбен и несколько человек, поддерживавших его, встали и в знак протеста покинули зал Совета. Улыбка, которая всего несколько мгновений назад кривила уголки мясистых губ принца Джаспина, медленно угасла. Вслед за Холбеном потянулись и другие дворяне и рыцари, каждый в окружении пажей и знаменосцев. Каждый гордо вышагивал со знаменем и гербом своего господина. Принц Джаспин встал подозвал Онтескью.

– Мне показалось, что некоторые голоса прозвучали недостаточно громко при одобрении новых кандидатов. Идите к ним и постарайтесь убрать любую неопределенность любыми средствами. Мне необходимо иметь этих людей на моей стороне.

– Конечно, мой лорд. Вам виднее. Со своей стороны уверяю – ваше дело не пострадает из-за недостатка щедрости с моей стороны. Я постараюсь переубедить их, – заявил без пяти минут министр. Его проницательные глаза уже скользили по дворянам, подсчитывая цену верности для каждого из них.

– Хорошо, – кивнул принц, добавив: – Я говорил вам, что подумываю отдать вам Крэндалл? Нет? Это правда. Достаточно лишь небольшой демонстрации вашей преданности, чтобы заполучить это поместье – одно из крупнейших в королевстве, как мне сказали.

– Я польщен, милорд.

– Идите и как можно скорее сообщите мне об успехах. А сейчас моего внимания требуют другие дела. Идите.

Онтескью поспешил за отъезжающими лордами. Он останавливал людей, заводил с ними беседы, обещал золото и королевское покровительство, то есть как мог смазывал государственную машину теплыми словами и всяческими обещаниями.

Принц Джаспин вышел из зала совета через боковую дверь и направился прямо в свои апартаменты. Здесь его ждали пятеро мужчин.

– Дураки! – кипел он, входя. – Они еще увидят, как Джаспин расправляется с нарушителями спокойствия! Ах, но сначала напустить Харриеров на этого проклятого Хоука и его несчастных друзей.

Глава двенадцатая

– Нужда велика, конечно, но как бы не было поздно. Если бы был другой путь или меньшая цена, я бы не настаивал. Но выбора нет, мы должны идти в Декру. – Говорил Дарвин и, насколько мог понять Квентин, он просто продолжал обсуждать то, о чем они говорили до завтрака. Сам-то он бездельничал, полусонный, нежась в пятне солнечного света, падавшего из окна. Квентин с удовольствием позволял теплу греть кости.

... – Найдем другой путь. У нас еще есть время, и мы не знаем, что задумал Джаспин...

– Да, не знаем, но что бы он не задумал, в любом случае это будет очередная жестокость. Скорее всего, он уже претворяет свои замыслы. Ну и что из того? Ему нужна только корона. А Нимруд хочет весь мир! Придется все-таки отправляться в Декру.

Квентин понятия не имел, что это за Декра и где она. Но разговор шел уже так давно, что он совершенно потерял к нему интерес и отошел подремать. Королева все еще сидела за столом с двумя мужчинами, но в основном молчала.

Квентин понимал, что ничего они не решат, пока не доспорят. Он встал, зевнул, закутался в плащ и тихонько выскользнул наружу. Холодный воздух покалывал легкие, а свет солнца, отраженный от снега, вызвал слезы на глазах. Он то и дело смахивал их тыльной стороной ладони. Впервые с тех пор, как покинул храм, Квентин подумал, чем сейчас может быть занят добрый Бьоркис, его единственный друг среди жрецов. Скорее всего, занимается своими лекарствами; или капает на мозги какому-нибудь бедному послушнику, заставляя разбирать непрочитанный свиток. Скрипнула дверь, Алинея встала рядом с ним. В одежде следопыта она выглядела не хуже, чем в королевских нарядах. Волосы блестели на солнце, а холод добавил прекрасным щекам румянца.

– Скучаешь по храму, Квентин? – спросила она и посмотрела на него с такими теплотой и пониманием, которых Квентину не приходилось видеть в другом человеке.

– Скучаю, конечно, но не сильно, – ответил он. – До сих пор как-то времени не было скучать.

– Понимаю, – она рассмеялась весьма музыкально. А Квентин подумал, что не слышал ее смеха с тех пор, как передал послание Ронсара. – Мы думали только о побеге. – Она пошла по тропинке и потянула Квентина за собой. – Расскажи, что ты делал в храме. Как стал послушником?

– Даже не знаю, что тут рассказывать. Я тогда был совсем молод. Родители погибли от сонной чумы. Ну, Весна Смерти, тогда вся страна страдала от эпидемии. Я их почти не помню, да и дом свой помню плохо. Иногда во сне вижу лицо, наверное, это моя мать. И вот с тех пор так и живу в Храме.

– А как же ты решился оставить Храм, если у тебя нет другого дома?

– Я чувствовал... – он не сразу нашел нужные слова, – ... почувствовал какой-то зов, словно что-то меня тянуло. Я должен был уйти... это было правильно. Раньше со мной такого не было.

– Наверное, это было сильное чувство, раз ты оставил все, что знал... дом, друзей.

– Не было у меня в Храме друзей. Разве что Бьоркис, один из старших жрецов.

– Тебе было одиноко там?

Сначала Квентин не мог придумать, как ей ответить.

– Нет, то есть, я так не думаю. Храм... жрецы существуют, чтобы служить богу. Аколиты служат жрецам. Есть правила, есть задания. Вот и все.

Королева задумчиво кивнула. Она поняла, что Квентин не испытывал одиночества, потому что не знал ничего другого, кроме строгих порядков Храма, где у каждого было свое место и свое задание.

– Окажись ты сейчас там, что бы ты делал? – спросила она после долгого молчания.

– О, учился бы. Мне многому нужно научиться. Там так много всего, что я иногда сомневаюсь, смогу ли все освоить. А скоро в Храме начнут готовиться к возвращению бога из зимнего путешествия. Обычно, он возвращается весной, и Храм надо подготовить. Необходимо провести обряды очищения; вымыть и умастить священные камни. В общем, много чего нужно сделать.

– Да, я верю.

– А потом, – продолжал Квентин и его глаза загорелись от волнения, когда он воодушевился воспоминаниями, – когда все будет готово, бог приходит и начинается праздник. Он длится неделями. Пиры, игры и много чего другого, радостного. Храм открывают для паломников, которые собрались под стенами, и все празднуют.

– Да, это хорошее время для нашего народа. Я была на некоторых из этих празднеств, еще маленькой девочкой. А жрецов всегда боялась; думала, что они и есть боги.

– Бывает, люди так думают, – заметил Квентин. Он улыбнулся. – Или в Храме хотят, чтобы вы так думали. Но мне кажется, должно быть что-то еще. Я не знаю... – Он замолчал, не в силах выразить то, что чувствовал.

Они достигли подножия холма неподалеку от хижины отшельника.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я часто думаю, что боги нисколько не заинтересованы в нас и в наших делах. Я даже иногда думаю, что никаких богов вообще нет. И все же... даже когда я сомневаюсь, я чувствую присутствие, которое не могу объяснить. Что-то во мне происходит. Тоска по чему-то большему.

– О, вы тоже это чувствовали, – кивнул Квентин. – Я из-за этого и ушел; не мог больше там оставаться. Часто я лежал без сна по ночам, и со мной что-то происходило. Кто-то звал меня по имени, хотя стояла тишина. Я рассказывал об этом жрецам, и они говорили, что это бог зовет меня, что у него для меня что-то особенное. Но в глубине души я понимал – это не то. Наконец, Бьоркис запретил мне говорить об этом с любыми жрецами. Но каждый раз, когда я слышал голос или чувствовал тепло, я шел к Бьоркису, и мы говорили об этом. Он спрашивал меня, что, по моему мнению, это значит. Я не жрец, но мне тоже казалось, что меня зовет бог. Только другой бог, великий, выше и мудрее других.

– Ты особенный послушник, – сказала Алинея, проводя рукой по щеке Квентина. – Я это поняла в тот момент, когда увидела тебя в своих покоях. Сразу поняла, что ты не скорняк, – рассмеялась она.

Порывы ветра стали резче, снег закружился вокруг них. Не говоря больше ни слова, они повернулись и пошли обратно к хижине.

* * *

Принц, сгорбившись, сидел в своем кресле с подлокотниками, теребя мягкий кожаный мешочек с золотыми монетами. Сэр Бран и сэр Гренетт стояли по обе стороны от него, и все трое с любопытством смотрели на посетителей перед ними. После минутного раздумья принц Джаспин сказал:

– Я хочу, чтобы их нашли и вернули – этого Ястреба и его друзей, кто бы они там ни были. И мне все равно, как это будет сделано. Вы меня поняли? Мне все равно, какие средства для этого понадобятся.

Сэр Бран и сэр Гренетт, бесстрашные рыцари, закаленные в битвах, со страхом смотрели на Гончих, свирепых и жестоких людей, лишенных человеческого сострадания или милосердия. Гончие, как их называли в Менсандоре, были последними потомками древнего народа Шота. Представители этой дикой воинственная расы убивали ради удовольствия. Причиняя боль другим людям, они получали извращенное наслаждение. За долгую и непрерывную историю войн Шоты развили особые способности, которые позволяли им преследовать врагов так, что простые крестьяне считали их способности сверхъестественными: они видели в темноте, как кошки, находили любые следы, даже чувствовали сильные эмоции своей добычи. Многие верили, что они способны чуять мысли жертвы. Немного в мире оставалось их соотечественников, Шоты вымирали. Но те, кто был еще жив, становились следопытами и выслеживали преступников. За свою службу они получали хорошие награды от нанимателей – получали столько, сколько требовали, и им давали, поскольку никому не хотелось иметь таких врагов. Гончих боялись все, кто знал о них или кому случалось встречать их. Их узнавали по двум длинным косам, падавшим на широкие спины. И без того волчьи черты Гончие подчеркивали синими татуировками, покрывавшими лица. Они носили грубую одежду, сшитую из шкур животных, мягкие сапоги со шнуровкой до колен. Наряд неизменно дополняло ожерелье из костей пальцев жертв. Мускулистые руки украшали браслеты из человеческих зубов. Увидеть Гончего означало познать страх. Их странный вид должен был внушать ужас жертве, заставлять ее оцепенеть.

Из оружия на поясах висели длинные, тонкие мечи с зазубренными лезвиями, рана от удара такого меча долго не заживала. Впрочем, это уже не имело значения, потому как после знакомства с мечом Гончего выживших не оставалось. Небольшие деревянные или кожаные щиты покрывали грубые символы их варварской религии, которая, по слухам, включала регулярные человеческие жертвоприношения. Гончие, продававшие свои услуги в качестве следопытов, использовали птиц, чаще всего ястребов, иногда маленьких орлов или воронов, чтобы выслеживать добычу. Птицы ездили с ними на крепких коротконогих лошадях, сидя на богато украшенных насестах, пристроенных к седлам, обтянутым кожей жертв. Некоторые утверждали, что Гончие мысленно разговаривали со своими птицами.

Сейчас в кабинете принца стояли трое Гончих. Принц Джаспин резко встал и бросил мешок с монетами одному из Гончих. Тот ловко поймал его и сунул в карман.

– Когда вернетесь, вам хорошо заплатят. – Принц ударил сжатым кулаком по открытой ладони. – Найдите их!

– Да будет так, – сказал предводитель троицы Гверт. Они повернулись и бесшумно вышли, словно дым ветром унесло. Проводив их взглядом, сэр Бран шумно перевел дыхание.

Позже стражник на воротах видел, как трое ускакали в сторону Пелгрина.

– Прекрасный принц, мне это не понравилось. Лучше бы вы попросили меня и моих воинов. Этим Гончим, этим варварам, нельзя доверять. Вы, конечно, получите своего пленника, только вот сколько частей от него к этому времени останется?

– А мне наплевать, – сердито ответил Джаспин. – Важно, чтобы их нашли.

Сэр Гренетт вмешался:

– Милорд, почему этот человек – этот Ястреб – так вам мешает? Он всего лишь преступник, и даже если бы он был среди них главным, он не смог бы вам так повредить, особенно если учитывать тот куш, который вы получите. Зачем вам так нужно его прикончить?

– Это моя забота, – огрызнулся разгневанный принц, – вам незачем в это лезть! – Он с угрозой уставился на них. – Вы, оба, забудьте об этом! Слышите? Кроме того, – продолжил Джаспин тоном ниже, – не пристало моим новым регентам заниматься такими хлопотными делами. Есть заботы поважнее. Нам нужен план, будем готовить следующий сюрприз. – Он подвел их к столу, где стояли кувшин с вином и кубки. – Друзья, за ваше здоровье и наш общий успех, – сказал он, поднимая бокал. Все выпили до дна, а следующий тост дружно произнесли оба новоиспеченных регента:

– За нового короля Аскелона!

Глава тринадцатая

Старец лежал на каменном алтаре посреди большого темного зала. По углам неярко горели факелы. Их отблески бродили по лицу старика. Казалось, он спал, или даже был при смерти, но и в глубоком забытьи злобная гримаса не покидала его черты. Черная душа, обитавшая в этом теле, извращала все, к чему прикасалась. Лицо – воплощенная ненависть, несло на себе отпечаток недюжинного ума.

Нимруду казалось, что он падает сквозь клубы дыма с огромной высоты. Боль пульсировала в голове, проникала в кости и вообще пронзала все туловище. Но он заставил себя не терять контроль. Дым истончился, а затем полностью рассеялся. Он посмотрел вниз и увидел, как приближается земля. Снижение продолжалось, но теперь он не падал, а скользил над ней. Стали видны детали. Вот гряда заснеженных гор Фискиллс; справа, длинная серебристая лента реки Уилст, сейчас она замерзла, но подо льдом все также стремится к морю; впереди, но все еще слишком далеко, темная, серо-зеленая масса великого леса Пелгрин, частично скрытая облаками. Еще дальше, на пределе видимости стоит Аскелон, город на холме. Нимруд замедлил падение. Стало слышно, как проносится мимо холодный воздух, только летун его не ощущал. Он закрыл глаза, а когда снова открыл их, увидел сбоку, как ритмично поднимается и опускается черное крыло. Колдун летел в обличье ворона.

Приближаясь к Пелгрину, зоркие глаза ворона-Нимруда различили вдалеке смутные очертания Аскелона. Свет угас; настала долгая зимняя ночь. Когда он достигнет замка, тьма будет уже непроглядной, но не для Нимруда. Он дружил с тьмой и со всем, чему тьма была другом. Он пользовался темнотой как плащом; во тьме некому было видеть разные его обличья. Нимруд очень глубоко проник в скрытые искусства; он добрался до самых основ мира. Много путешествовал, изучая искусство магов и колдунов разных рас. В молодости он отличался ненасытностью, спешил изучить приемы каждого мастера оккультных наук, пока не превзошел могуществом всех, живших до него. Он заглянул в самую сердцевину невыразимого, отдал все человеческое в обмен на силу, но так и не достиг главного: умения подчинить всех людей своей воле.

Нимруд кружил над Аскелоном, спускаясь широкими спиралями. Подлетел к башне, где находились покои принца Джаспина, и угнездился на узком выступе бойницы, заглядывая в окно. Принц Джаспин в одиночестве сидел в кресле у огня. Нимруд скользнул в приоткрытое окно, бесшумно сел на ковер и принял человеческий облик.

– Принц Джаспин, – позвал он негромко, наслаждаясь испугом хозяина покоев. – Ты ведь никого не ждешь, верно?

– Клянусь Зоаром! Ты меня напугал. – Джаспин откинулся на спинку кресла, держась за сердце. – Никого я не жду, а уж тебя – меньше других. Как ты сюда попал?

– Вряд ли тебя это заинтересует. На самом деле меня здесь нет. Ты видишь призрак, проекцию моего тела или души, как там у вас говорят. – Колдун пересек комнату и, когда он проходил мимо огня, Джаспин заметил, как сквозь его призрачную форму просвечивают языки огня. Принц все еще не пришел в себя от изумления.

– Что ты здесь делаешь? Ладно, не говори, как попал сюда, но скажи, по крайней мере, зачем пришел.

– Скажу, конечно. – Волшебник скрестил руки на груди и уставился на принца Джаспина. Принц с опаской еще глубже вжался в кресло. – Ты позволил ему бежать! – обвиняюще произнес колдун. Джаспину показалось, что в голосе мага перекатываются отдаленные раскаты грома.

– У него… оказались друзья в замке. Ему помогли. Я приказал обезглавить смотрителя темницы и стражников... Я...

– Молчать! – прошипел Нимруд. – Думаешь, мне интересна кровь никчемных стражников? Она способна вернуть пропажу? – Нимруд раздраженно расхаживал перед камином. Джаспин смотрел на него со страхом. – Он мой! Слышишь? Он мне нужен! А ты уже дважды позволил ему сбежать!

– Как дважды? – робко спросил Джаспин. – Ты, наверное, ошибаешься. Нам удалось схватить его только один раз.

– Нимруд ошибается? – Глаза волшебника сверкнули огнем, он хрипло рассмеялся. – Плохо ты меня знаешь, принц Шакал. Дурак! – крикнул Нимруд, теряя самообладание. – Ты что, в самом деле не знаешь? Этот разбойник Хоук не кто иной, как лорд Тейдо из Крэндалла, величайший военный ум этого века.

– Нет... я... – едва вымолвил принц.

– Вот, вот, именно он! И он побывал у тебя в лапах, когда ты умудрился арестовать его после возвращения с войны. А ты, дубина, упустил его.

– О, так это было совсем другое, – Джаспин вскочил с кресла.

– Ты смеешь поднимать голос на Нимруда? – зловеще усмехнулся волшебник. Огонь в очаге с ревом взметнулся, выплеснув в комнату золу и искры. Джаспина опалило жаром. – Я могу превратить эту кучу камней в пепел, мой принц. Осторожнее. – Длинными тонкими руками Нимруд пригладил растрепанные волосы и продолжил шагать по комнате. – Что ты намерен делать? – требовательно спросил он.

– Я послал по следу Гончих, – угрюмо ответил Джаспин. – Они быстро найдут его.

– Гончих? Хм... ладно. Я вижу, что ты умеешь думать головой, когда тебя прижмет. Дай мне знать сразу, когда поймаешь его. Живой или мертвый, он мне нужен. Дам тебе еще один шанс. На сегодня ты, может быть, спас свою корону. Но если совершишь еще один промах… – Нимруд зло усмехнулся. Затем он повернулся и вперил взгляд в принца. Джаспин почувствовал, как тяжелеют руки и ноги, как в груди холодеет сердце. – Уверяю тебя, есть кое-что и похуже смерти. Некоторые способы я знаю, все они довольно невеселые. Я их приберегаю для тех, кто меня особенно разочаровывает. Итак, шанс у тебя есть... постарайся меня не разочаровывать. – Чародей повернулся и шагнул в пылающий камин. Принц подскочил. Волшебник хихикнул напоследок, начал вытягиваться, одновременно становясь прозрачным. Перед тем как совсем растаять, он сказал:

– Ты знаешь, что Ронсар жив? Нет? Впрочем, ненадолго. Я послал туда людей... – Он снова неприятно рассмеялся и полностью растворился в пламени.

До принца долетело лишь эхо его смеха. Джаспин остался один. Бледный, как мел, он обессиленно рухнул в кресло.

* * *

В хижине Дарвина догорал очаг. Квентин спал, свернувшись в теплом углу у огня. Его наконец сморило; разум дрейфовал в изменчивых снах. День прошел в разговорах и приготовлениях, но Квентин почти не принимал в них участия. Он ел и спал, а еще следил за тем, чтобы лошади получили дополнительную порцию еды в качестве платы за тяжелую поездку прошлой ночью.

Тейдо и Дарвин сидели у огня, покуривая длинные трубки. Табак выращивал сам Дарвин. Они говорили и говорили, иногда надолго замолкая и что-то обдумывая. Алинея спала, удобно вытянувшись на низкой деревянной кровати Дарвина. За весь день она почти ничего не сказала, но Квентин видел, что от покоя ее состояние далеко. Изумрудные глаза временами полнились слезами. Так случалось, когда она думала о Короле. Но как бы не болела у нее душа, она находила добрые слова для Квентина, и он решил, что с радостью отдаст за нее жизнь при первой возможности.

Дарвин встал и потянулся. Постучал трубкой по каминной полке, взял плащ и свернулся в дальнем углу, оставив Тейдо наедине с его мыслями. Квентину, дремавшему урывками, показалось, что Дарвин пронзительно свистнул, и подумал, что это довольно странно, учитывая позднюю ночь. Свист повторился и окончательно вырвал его из полусна. Дарвин стоял возле двери, прислушиваясь. Тейдо, уперев длинные ноги в камень у камина, перестал похрапывать и тоже прислушался. Свист раздался снова, на этот раз ближе. Тейдо вскочил, открыл дверь и выскользнул наружу. Холодный воздух проник в хижину, и Квентин насторожился. На улице Тейдо свистнул в ответ. Алинея проснулась и теперь стояла рядом с Дарвином. Она тихо заговорила с отшельником, но слов Квентин не разобрал. Он напрягал все чувства, пытаясь понять, что происходит снаружи. Ничего он не услышал, только треск огня в очаге и собственное дыхание. Вернулся Тейдо. Он потер руки, пытаясь согреть их.

– У Восса и его лесовиков есть для нас новости, – объяснил он. – Сейчас они его приведут.

Почти сразу же в дверь тихо постучали. Тейдо распахнул ее, и на пороге возник предводитель лесовиков. За ним виднелся еще один человек, связанный, рядом с которым стояли два рослых лесовика.

– Входи, Восс, – сказал Тейдо. – Давай глянем на твою добычу. Здоровенный лесовик вошел в хижину и махнул рукой подопечным.

– Трейн! – воскликнула королева, когда начальника охраны вывели на свет. Он покачнулся, но Восс протянул руку и поддержал его. Дарвин быстро придвинул табурет и усадил мужчину.

– Мы следили за ним, как только он вошел в лес. Когда стало понятно, что он двинулся к хижине, мы его взяли, – небрежно сказал Восс.

– Трейн, как ты здесь оказался? – Глаза Алинеи шарили по лицу охранника. – Джаспин обнаружил мою пропажу?

– Именно этого я и опасаюсь, моя госпожа, – сказал Трейн, поднимаясь на ноги и кланяясь. – Я пришел предупредить вас: Джаспин пустил по вашему следу Гончих. Я молился всем богам, чтобы не опоздать.

При упоминании страшных следопытов даже румяное лицо Восса побледнело.

– Так себе новости, – сказал он.

Алинея бросила быстрый взгляд на Тейдо, но тот стоял неподвижно и, казалось, к чему-то прислушивался.

– Ну, хоть какая-то ясность, – проговорил Дарвин.

– Как давно он послал их? – спросил Тейдо, пытаясь оставаться спокойным. Он не позволял голосу выдать тревогу.

– Они вошли в задние ворота сегодня около полудня, их привели люди Джаспина. Утром вообще в замке было оживленно, рыцари и дворяне съезжались даже с равнин. Ходят слухи, что Джаспин созвал спешное заседание Совета, думаю, чтобы выявить тех, кто помог вам сбежать.

– Он что, идиот? – обескураженно спросил Тейдо.

– Это всего лишь уловка, – объяснил Трейн. – Принц Джаспин обвинил двоих дворян. Заявил, что они, якобы, содействовали вашему побегу. Я узнал это от тюремщика… нового тюремщика, – он махнул рукой куда-то за спину. – Тюремщик сказал, что к нему поступили два дворянина… лорды Уэлдон и Ларкотт.

– Вот змей! – тихо сказал Тейдо. – Он воспользовался моим побегом, чтобы изменить Совет регентов. Ну что ж, он не терял времени даром и по случаю назначит двух новых регентов. Вы знаете, кто занял освободившиеся места?

– По-моему, сэр Бран и сэр Гренетт, – ответил Трейн. – Говорили, что лорд Холбен выступил против и спас жизни лордов. Принц хотел, чтобы их немедленно судили за измену. Лорд Холбен обратился к закону короля.

– Жизни-то он им спас, но, боюсь, ценой своей собственной, – проворчал Тейдо.

– Неужели Джаспин осмеливается на такое? – спросила королева, потрясенная тем, что такая дерзкая выходка могла произойти при ее собственном дворе. – Я понятия не имела.

– Мы не можем помочь Уэлдону и Ларкотту, – грустно сказал Тейдо. – Теперь надо думать, как помочь себе. Трейн, как ты добрался сюда раньше Гончих?

– Я просто выехал раньше, а поскольку знал, куда иду, опередил их, хотя чуть не загнал лошадь.

– Они же пойдут по твоим следам, – укоризненно сказал Восс. – Это значительно облегчит их задачу.

– Ну я же не дурак, – фыркнул Трейн. – Со мной были люди, я отправил их запутать следы. Некоторое время мы ехали вместе, а потом они разошлись в разные стороны. Больше я ничего не успел придумать.

– Хорошо, – сказал Тейдо, – это даст нам немного времени.

– Ну а мы добавим вам еще некоторое количество, – сказал Восс. – Они не смогут взять след. Мы протаскаем этих демонов по лесу несколько дней.

– Учти, это Гончие, а не обычные охотники, – сказал Тейдо.

– А мы не обычная дичь, – усмехнулся Восс. – Они нас не увидят, во всяком случае, не сразу, а к тому времени вы будете достаточно далеко отсюда. Но совсем нам их не остановить.

– Можем сразиться с ними, – предложил Трейн.

– И умереть, – ответил Тейдо. – Нет, наша единственная надежда – опередить их и пересечь Стену раньше. В Диких Землях даже Гончие не сразу нас найдут.

– Вот! – с торжеством заявил Дарвин. – Теперь ты видишь, что у нас один путь – в Декру... и уходим сегодня ночью.

Глава четырнадцатая

Итак, группа, в составе которой были самые разные люди, ночью отправилась из самого сердца леса Пелгрин в неизвестность. Никто из них не думал об успехе – об освобождении Короля из плена злого мага Нимруда – они шли, потому что не могли не идти. За первые две недели пути, направляясь на северо-восток через дальние пределы Пелгрина и низкие предгорья Фискиллса, они не встретили ни единой живой души. Это радовало, поскольку означало, что они не увидели и того, чего больше всего боялись увидеть, того, что заставляло всех оглядываться тайком, – они не увидели беспощадных Гончих. Ведомые Дарвином и Тейдо, они огибали горы и шли через холмистые лесные районы Аскелона, держа все время к востоку, к Стене Кельберкора. За Стеной, – преодоление этого грозного препятствия само по себе станет настоящим испытанием – они вышли бы к заливу Малмар, собирались перейти через него пешком по льду. Дальше недолгий отдых в небольшой рыбацкой деревушке Малмарби, чуть ли не самом дальнем поселении на огромном полуострове Обри. Здесь предполагалось пополнить запасы и найти проводника, согласного провести их в Декру. Квентин наконец узнал, что Декра – это не человек, а место: забытый город таинственного народа, давно исчезнувшего.

Никто уже не помнил в подробностях, что случилось со странными местными жителями; но они оставили по себе фантастическую память, а песни и легенды еще приукрасили ее, так что Декра превратилась в некое мифическое место. Людей, которые побывали там, можно было пересчитать по пальцам. Еще меньше было тех, кто вообще верил в существование города, считая упоминания о нем фантазией бардов и менестрелей, сочиненной для ублажения ушей доверчивых. Но все же были люди, утверждавшие, будто Декра существует, что место это злое, что людям там не рады, а те, кто осмелится отправиться на его поиски, никогда не вернутся, чтобы поведать об увиденном.

– Ты никогда не слышал о Декре? – спросил Дарвин Квентина. Его кустистые брови вопросительно изогнулись. – Впрочем, откуда бы тебе слышать? Жрецы Ариэля не любят о нем говорить. Ладно, посмотришь своими глазами.

– Это и в самом деле такое злое место? – спросил Квентин. – Почему Тейдо так не хотел туда идти? – Он ехал на Бальдре рядом с отшельником, оставив свое обычное место в конце отряда. Квентину нравилось ехать впереди, рядом с Дарвином, когда позволяла тропа.

– Нет... – ответил Дарвин после долгой паузы, видимо, подбирал нужные слова. – Декра – не злое место, хотя многие так считают. Это одно из семи древних мест силы на земле. И хотя силы в мире почти не осталось, все же ее следы встречаются, если знаешь, где искать. Тейдо не хотел ехать совсем по другой причине. Он считал, и надо сказать, основания у него были, что мы можем напрасно совершить далекое путешествие, если в результате не получим то, что хотим.

Квентину пришлось довольствоваться этим ответом. Дарвин не хотел больше говорить об оставленном городе, тем более не стал он говорить и о причине похода туда. Конечно, он знал больше, Квентин чувствовал это по голосу. Со своим юношеским любопытством он очень хотел узнать больше. Поэтому все время прислушивался к разговорам Дарвина и Тейдо, рассчитывая добыть еще какую-нибудь информацию. Чаще всего это бывало во время еды или ночью у костра. Однако, выяснить так ничего и не удалось.

Тейдо гнал отряд все вперед, никогда не останавливаясь надолго и не разрешал жечь костер днем. Останавливались обычно в сумерках, спали несколько часов, а затем трогались в путь задолго до рассвета. Квентин научился спать в седле. Вообще он становился все более опытным наездником. Новые навыки ему нравились, и он старался не упускать возможности поучиться у Дарвина лесным премудростям. Дарвин, казалось, знал о лесе всё. Квентин теперь уверенно различал виды деревьев и кустарников, мог распознать следы лесных существ, не залегших в спячку. И еще он мог теперь читать погодные знаки. Квентин считал это гораздо более полезными знаниями, чем те, которые преподавали в Храме. Он признавал, что знания, полученные там, тоже весьма важны и полезны, просто они о другом. А еще он был очень доволен, что едет с такой прекрасной компанией, ради такой великой цели. По этой причине он легко переносил бесчисленные неудобства походной жизни. О Гончих он даже не думал, и это понятно, поскольку ничто о них не напоминало. Однако Тейдо то и дело отставал надолго и напряженно вглядывался в лесную чащу, высматривая признаки преследователей. Возвращаясь, он сообщал, что не видел следов Гончих, но с каждым днем беспокоился все больше.

– Боюсь, они встретят нас на открытом месте, – сказал Тейдо однажды ночью. Они сидели у костра, завернувшись в плащи и шкуры, взятые Дарвином в дорогу.

– Вы не допускаете мысли, что мы могли стряхнуть их с хвоста? – с надеждой спросил Трейн. – Ведь Восс и его лесовики могли совсем заморочить им голову...

– Нет, не допускаю, – серьезно ответил Тейдо, медленно покачав головой. – Боюсь, что нет. Восс мог отвлечь их на некоторое, достаточно короткое время и, судя по тому, что мы пока идем, такая мысль вполне допустима. Но с каждым днем я чувствую их все сильнее. Пальцы их разума тянутся к нам, они все ближе. Возможно, они еще не взяли наш след, но рано или поздно возьмут.

– Почему ты думаешь, что они будут ждать нас на равнине? – спросила Алинея. – Почему не в лесу?

Тейдо снова покачал головой.

– Не знаю. Что-то им мешает. Но как только мы выйдем из леса, а это случится через два дня, они нас заметят. Холмы и летом-то не бог весть какое укрытие, а уж зимой и подавно.

– Холмы будут тянуться до самой Великой Стены. Если успеем туда раньше них, у нас будет шанс, – высказал свое мнение Дарвин. Он один не терял присутствия духа.

– А как нам попасть за Стену? На это уйдет не один день, – напомнил Трейн. – Разве что у моей лошади крылья вырастут… То есть я пока не понимаю, как нам перебраться на ту сторону.

– Способ должен найтись, – сказала Алинея. – Стена старая, возможно, мы отыщем брешь…

– Лучше не надо, – поморщился Трейн. – Брешью могут воспользоваться и наши преследователи.

– Не в Гончих дело, – неожиданно проговорил Квентин. Остальные повернулись к нему, стараясь понять, почему у него дрожит голос. На лице Квентина застыли страх и удивление, темные глаза неотрывно смотрели в темноту. – Там люди.

Тейдо первым проследил за взглядом Квентина и увидел то же, что и юноша: кольцо лиц – почти неразличимых в темноте, если бы не блики от света костра. Лиц было много. Их окружили.

Глава пятнадцатая

Деревню джеров, чье настоящее название произнести никому бы не удалось, заметить было почти невозможно, настолько искусно были укрыты дома. Жилье больше чем пятидесяти человек было построено из ветвей, коры и листьев. Собственно, это были землянки, над каждой возвышался небольшой купол. Людей никто бы не увидел, если бы они не стояли перед входами в свои простые жилища или не выглядывали из дверных проемов. Квентин точно не обратил бы внимания, что идет по обжитой земле. Правда, следы… следы на снегу. Следов было много. Снег был утрамбован множеством ног. Похоже, джеры жили здесь всю зиму. Охотились, ставили капканы на самом краю Пелгрина. Придет весна, и они уберутся туда, откуда пришли – в Дикие земли Обри. Глядя на них сейчас, Квентин не понимал, чего так боялся тогда, когда увидел их впервые в свете костра. Тогда они так и простояли всю ночь на границе света и тьмы, меняясь время от времени. Он напридумывал себе самые ужасные пытки, которым могут подвергнуть их местные жители. Но теперь, при свете дня, глядя на их широкие, смуглые лица, на изящные, крепкие тела, встречаясь взглядом с невозмутимыми карими глазами, которые казались мудрыми и всезнающими, Квентин устыдился, что плохо думал об этих простых людях.

Когда ночь кончилась, вождь, которого звали Хоэт, подошел к костру, где ждали его Тейдо и Дарвин, готовые к любым неожиданностям. А затем случилось странное – Дарвин напугал всех, включая джеров, произнеся несколько слов на их ритмичном, певучем языке. Джеры раскрыли рты от изумления. А Дарвин повернулся к своим спутникам и проговорил извиняющимся тоном:

– Простите, друзья, я напрасно не предупредил вас, что нам нечего бояться джеров. Однако прошло много времени с тех пор, как я виделся с ними на краю леса. Мир переменился. Я не был уверен, как нас встретят. Но все обошлось – нас встретили как друзей. – Затем он повернулся к предводителю джеров и снова заговорил на его странном языке. Хоэт подал знак своим спутникам, они приблизились, негромко переговариваясь, обсуждая чудо из чудес – чужие люди, говорящие на их языке. Джеры были странствующим народом. Их обычаи не сильно изменились за последнюю тысячу лет.

Они не строили городов, не возводили храмов, у них не было письменности. Их история была древнее, чем история ненавистных шотов; они были старше самой земли, на которой жили. Никто не знал, откуда они пришли, и тайну это уже некому разгадать. Время облекало этих застенчивых людей, как кора, наросшая на стволе древнего дуба. В Аскелоне их видели редко. Цивилизация оттесняла их все дальше на северо-восток, в Дикие земли. Горожане вообще не сталкивались с кроткими джерами, а вот крестьяне, живущие недалеко от северных границ Пелгрина, иногда видели их. Иногда их не замечали в регионе по многу лет, а затем они вдруг опять появлялись. Джеры были мирным, тихим народом, врагов у них не было, если не считать охотившихся на них как на оленей шотов. Удивительно, но эти люди могли сражаться; с первого взгляда никто бы не подумал, что они вообще способны на конфликт. Но в джерах тлела врожденная ненависть к их древним врагам.

Дарвин разговаривал с Хоэтом посреди небольшой поляны. Квентин прислушивался, но уловил лишь одно: разговор шел очень медленно. Одни и те же слова повторялись снова и снова, их сопровождали то оживленные жесты, то молчание и неподвижность. И все-таки они умудрились до чего-то договориться. Дарвин чаще кивал и реже задавал вопросы. Разумеется, все это были лишь предположения Квентина, поскольку он не понимал ни слова из языка джеров. Больше всего он походил на естественные природные звуки, но звучал красиво и трогательно. Квентину слышались в нем вздохи земли, переходящей из одного времени года в другое, шум листьев на ветру, звуки ручья, бегущего по камням, негромкие попискивания играющих зверей. Язык джеров был естественным продолжением красоты леса и населявших его существ.

Пока два вождя пытались договориться, Квентин занимался тем, что бесстыдно пялился на странных людей, собравшихся вокруг. Джеры ничуть не смущаясь, разглядывали его, указывали пальцами на чужаков (для джеров чужаками были все, кроме них самих) и с вожделением поглядывали на стальные ножи на поясах пришельцев и на их лошадей. Квентин заключил, что джеры люди изящные, он не заметил среди них ни одного полного. Его окружали хорошо сложенные тела, гибкие, но не мускулистые – опять же, как у оленей. Джеры так долго жили с оленями, что стали похожи на них; Квентину показалось, что они даже больше олени, чем люди: с их большими, темными, бездонными глазами, глубокими, как лесные пруды, и такими же спокойными. Картину дополняла одежда из оленьих шкур, сшитая нитками из оленьих жил иглами из оленьих костей. Питались они тоже олениной, свет давал олений жир, горевший в лампах из оленьих черепов. За долгие века джеры слишком сроднились с оленями и спокойно мигрировали туда, куда шли оленьи стада. На одежде, на предметах в руках джеров Квентин видел все тех же оленей, нарисованных, нацарапанных или вырезанных. Но попадалось также изображение солнечного диска. Светило они тоже почитали. Движения, а самое главное – реакцию, они тоже переняли у оленей, пугливых лесных существ, готовых сорваться с места при малейшей опасности. Отчасти поэтому люди их просто не замечали. Даже редкие охотники зачастую не подозревали, что рядом с ними находятся представители этой расы.

Квентин оживленно жестикулировал, обмениваясь знаками с детьми джеров, но тут подошел Дарвин и уселся на шкуры рядом с остальными.

– Хоэт говорит, что нас отметила смерть, – объявил Дарвин. Впрочем, он тут же поправился, заметив реакцию товарищей. – Нет, джеры здесь ни причем. Простите меня, я думал о его словах и перестал следить за своими. Хоэт имел в виду, что за нами идут Гончие, но мы это и так знаем. Однако Гончие ближе, чем мы думали. Прошлая ночь должна была стать для нас последней. Он сказал, что джеры оставались с нами, чтобы шоты не напали. Мы просто оказались рядом с зимней деревней, а им вовсе ни к чему встречаться с шотами.

– То есть они нас всю ночь защищали? – уточнил Тейдо. – Передай им нашу благодарность за помощь. Но нам ведь надо уходить? Гончие будут поджидать нас за следующим поворотом.

– Да, мы говорили именно об этом, – кивнул Дарвин. Он улыбнулся Хоэту, стоявшему в нескольких шагах от него. – Хоэт говорит, что даст нам телохранителя и проводника, они проведут нас так, что шоты не узнают, куда мы пошли.

– Сколько человек пойдет с нами? – спросил Трейн. Его глаза шарили по толпе, высматривая добровольцев. – Думаю, пятерых или шестерых будет достаточно. – В своем солдатском мозгу Трейн уже сформировал из них боевой отряд и снабдил шлемами, щитами и прочными кожаными доспехами пехотинцев.

Дарвин с удивлением посмотрел на него.

– Понятия не имею, сколько людей Хоэт собирается отправить с нами. – Он встал и пошел обратно к вождю, стоявшему скрестив руки на груди и опустив подбородок на грудь. Они тесно сдвинули головы и опять начали совещаться. Наконец, Хоэт повернулся, негромко свистнул и помахал группе мужчин, осматривавших лошадей и сбрую. Стройный молодой человек, ненамного старше Квентина, отделился от группы и подошел к вождям. Хоэт представил его Дарвину.

– Вот наш телохранитель и проводник, – сказал Дарвин, возвращаясь с юношей.

– Как? – не поверил Трейн. Молодой джер не казался серьезным противником даже для одного из его людей, не говоря уж о трех кровожадных Гончих.

– Его зовут Толи, – сказал Дарвин для спутников. Затем он обошел свой маленький отряд и назвал каждого по имени. Толи просто улыбнулся и вежливо кивнул.

– Когда уходим? – со вздохом спросил Тейдо. Телохранитель джер тоже вызывал у него сомнения. Он посмотрел вверх и заметил, что на небо набежали облака. Нахмурилось. Вернулся Дарвин и равнодушно сказал:

– Хоэт предлагает нам поспать. Пойдем ночью. А еще он сказал, чтобы вы не волновались; Толи покажет тайный путь за Стену. Шоры о нем не знают.

Глава шестнадцатая

Короля содержали в полной тьме, в глубоком подземелье Казаха, горной крепости Нимруда. В камере валялись части его доспехов, ржавевших в сырости тюрьмы. Гордую голову Король склонил на грудь, глаза глубоко запали и от стыда ни на что смотреть не хотели.

Длинные черные волосы и некогда ухоженная борода свалялись и обвисли спутанными прядями. На висках серебрилась седина. Он не уставал проклинать себя за глупость. Он так настроился на возвращение домой, что предоставил командирам собирать своих людей и, взяв с собой лишь немногих рыцарей, поспешил на последний корабль. Надвигался сезон штормов, и навигация заканчивалась. Они поднялись на борт, и капитан с опаской и неохотой приказал отдать концы. Шторм разразился на четвертый день, и капитан взял курс на ближайший порт, гавань Фоллерс на дальней южной оконечности Элсендора. Тут уже капитана не удалось заставить выйти в море никакими уговорами, поэтому Эскевар с рыцарями двинулись в путь через всю страну. Они вышли из Фоллерса и через день были атакованы. Засадный отряд ждал их в узком каньоне. Король и его рыцари храбро бились, но явное численное преимущество врага в конце концов заставило их признать поражение. Их связали, бросили в повозки, накрыли парусиной и много дней везли по каменистой дороге. Одному из рыцарей, Ронсару, удалось избавиться от пут и бежать, забрав своего коня и оружие, но оставив Короля и товарищей. Ронсар проследил за повозками до корабля с черными парусами, стоявшего в укромной бухте. Он все еще надеялся освободить своих товарищей. Но когда он посмотрел на темный корабль и его крепкую команду, то понял, что с одним мечом ему здесь не справиться. Тогда он и сочинил послание для королевы и отправился в Менсандор.

Шли месяцы, и каждый день был невыносимее предыдущего. Король Эскевар не сдавался перед безнадежностью своего положения. Сначала он ругал пленителя, его могучий голос гремел праведным гневом. Залы и галереи Казаха сотрясались от его проклятий. Нимруд мерил шагами свои покои, безумно хихикал, его дикие глаза горели яростным, неземным светом. Подождав пару недель, Нимруд спустился в темницу, чтобы наконец посмотреть на свою добычу. Король начал с того, что бросил ему вызов, умолял освободить его рыцарей, обещал небывалый выкуп, требовал назвать причину его похищения. На это ему сказали, что его брат, принц Джаспин, хотел, чтобы его подержали в комфорте и безопасности, пока Джаспин не наденет корону. Нимруд ушел, оставив пленника в одиночестве терзаться гневом и разочарованием. С тех пор Король не видел ни единого живого человека. Эскевар слышал только скрежет поднимаемой и опускаемой железной задвижки, за которым следовал визг давно не смазываемых петель. Вот шаги по спиральным ступеням, ведущим в темницу – тюремщик несет еду, подумал он. Затем на грубых каменных стенах узкой галереи появился мерцающий отблеск факела. Он слушал и ждал.

Вслушавшись, он понял, что с тюремщиком идет кто-то еще. Факел ослепил Короля, отвыкшего от яркого света. Эскевар неуверенно поднялся на ноги, исключительно чтобы посмотреть на тюремщика сверху вниз. Тюремщик просунул факел сквозь прутья железной двери и отомкнул замок. Двое охранников с копьями наготове осторожно вошли внутрь. Один толкнул короля древком копья, и король, шатаясь, как старик, вышел на галерею. Мокрый проход был таким низким, что ему пришлось сгорбиться. Пока они шли к винтовой лестнице, Короля для пущей важности, и чтобы напомнить заключенному, что он под стражей, периодически тыкали в спину. Эскевар дважды споткнулся, поднимаясь по ступеням, но справился с собой и продолжил подъем медленно и с большей осмотрительностью. Спешить было некуда, он просто старался восстановить силы и дать глазам привыкнуть к бледному свету, который становился ярче по мере того, как они поднимались из темницы. Наконец они выбрались наружу; яркий свет с непривычки почти ослепил его. Он глубоко вздохнул, наполняя легкие прохладным, чистым воздухом. В голове прояснилось. Он с трудом выпрямился, расправил плечи и высоко поднял голову.

Его препроводили в большой зал, где ждал Нимруд на высоком черном троне.

– Так. Значит, наш пленник еще жив, верно? – прошипел некромант. – Жаль; нашим питомцам придется немного подождать, чтобы получить свое мясо! – рассмеялся он, и Эскевар заметил уродливую голову огромной змеи, злобно глядящей на него из-под трона.

– Освободи меня или убей, – сказал Король. – Правда, тогда ты не получишь выкупа, а мой брат не получит мой трон. Регенты этого не допустят.

– Возможно, так поступили бы твои регенты, гордый Король. Но некоторые из них сейчас под подозрением в государственной измене, а двое даже заперты в подземельях Аскелона в ожидании своей печальной участи.

– Ты изверг! – вскричал Король, бросаясь вперед. Один из стражников попытался преградить ему путь, опустив копье, но Король вырвал оружие из рук стражника и с силой толкнул его назад. Размахивая копьем, удерживая таким образом тюремщика и другого стражника от желания приблизиться, Эскевар перехватил копье боевым хватом и угрожающе двинулся на Нимруда. Колдун воздел руки над головой и выкрикнул заклинание: «Borgat Invendum cei Spensus witso borgatti!»

– Твои силы тебе не... – хотел сказать Король, но в этот момент нечто вроде свинцовой сети упало ему на руки, а потом силы покинули его. Он попытался поднять могучую руку, намереваясь метнуть копье, но оружие вдруг стало таким же тяжелым, как дверь темницы. Бросок не получился. Копье лишь слабо скользнуло по каменному полу.

– Ты еще не знаешь, что могут мои силы! – рявкнул разгневанный волшебник. – Я ждал именно этого момента. Связать его! В башню!

Король Эскевар в ярости закричал:

– Убей меня! Если упустишь этот шанс, потом пожалеешь, черная душа!

Стражники бросились на беспомощного монарха и заковали его в цепи. Потом обессиленного Короля вытащили из зала, приволокли в башню, и снова заперли в странной комнате, с высоким куполом, расписанным гротескными фигурами и странными надписями – она никак не походила на его прежнюю камеру. Едва его втолкнули в дверь, Король Эскевар почувствовал, что смертельно устал и хочет спать. Казалось, сам пол колдовской комнаты испускал сонные чары. Король уронил голову, вслед за тем его колени подогнулись, и он рухнул на деревянный пол. Попытался подняться, но мешали цепи.

– Полагаю, отдых здесь тебя освежит, – прошипел Нимруд.

Эскевар резко поднял голову. В дверях маячило перекошенное лицо его мучителя.

– Я проклинаю твои кости, некромант, – с трудом выговорил Король. Но договорить ему уже не удалось, веки отяжелели и закрылись. Он снова попытался встать, но ноги не держали, сон сковал его, и он рухнул на бок.

– Посмотри на мир в последний раз своим смертным взглядом, великий Король. И цени мой редкий дар. Когда ты проснешься, то станешь одним из моих Бессмертных. Спи спокойно.

Глава семнадцатая

Они покинули стойбище джеров четыре дня назад, и с тех пор прошли очень много. Толи, их проводник-джер, поразил всех мастерством и ясностью мышления. Трейн сильно сомневался, что они сумеют прожить в лесу еще хотя бы час. Но Толи великолепно знал здешние земли. Он знал, какую тропу выбрать лучше в данный момент. В лесу для него не было секретов: этот худой, смуглый молодой человек читал лес так же легко, как Дарвин свои свитки. Квентин понимал, что из поколения в поколение идущие за оленями совершенствовались, и сделали джеров лучшими знатоками леса в мире людей. Джеров действительно считали стоящими ближе к миру зверей, чем к человеческому сообществу. Как бы там ни было, он стал для отряда лучшем проводником. Даже если бы джеров было больше, это не добавило бы безопасности. Толи прекрасно знал, когда следует остановиться, а когда идти дальше. При этом он руководствовался не каким-то определенным шаблоном, а двигался скорее как хитрый зверь, но в основном ночью. И все-таки путешественники понимали, что Гончие все еще где-то недалеко позади. Толи кивал: пока они не пересекут Стену, о безопасности лучше забыть. Он и Дарвин то и дело переговаривались, причем чем ближе они подходили к великому сооружению, тем беспокойней становился Дарвин.

Древнее архитектурное чудо защищало королевство Менсандор в течение тысяч лет от завоевателей. Оно и сейчас олицетворяло стремление народа Менсандора жить свободно, поскольку ни один враг не осмеливался штурмовать Стену на чьей-либо памяти. В старину ее называли Стеной Кельберкора. Она поднималась на высоту четырехсот восьмидесяти пролетов от каменистой, неровной земли до зубцов наверху Стены. Поверху вдоль всего сооружения проходила широкая дорога, по ней могли скакать три рыцаря или шагать немаленький отряд.

Стена тянулась на сто лиг от залива Малмар, где она уходила в воду, до отвесных скал Остенкелл на самом севере Фискиллс. Она отделяла Аскелон от дикого региона Сутлендса, но закончить строительство не успели. Во-первых, это оказалось слишком дорого, во-вторых, не хватило времени. Однако даже в таком виде Стена представляла собой поразительное сооружение: ее строили без использования раствора, только из камня, причем каменотесы подогнали отдельные блоки с таким мастерством, что годы ничуть не повредили поверхность. Квентин никогда не видел Стену, но много слышал о ней. Он очень хотел посмотреть, но Дарвин безжалостно поступил с его мечтами, объявив:

– Сегодня ночью мы пересечем Стену и, видимо, Гончие нападут именно ночью. Толи считает, что они не сильно отстают и, вероятно, уже поняли, куда мы стремимся. Лес закончится примерно в лиге от Стены, на открытом месте нам придется сложнее, но по пути есть лощина. Мы пойдем по ней, пока сможем.

– А дальше? – спросил Трейн, который считал позором бежать ночью от врага, как трусливые псы. Правда, ему не очень хотелось обнажать меч против грозных клинков Гончих.

– Дальше… Толи приведет нас к тайному лазу, которым пользуются джеры. Если мы доберемся до него, сомневаюсь, что шоты будут преследовать нас и дальше. Им нужно будет не меньше месяца, чтобы объехать Стену.

– А как мы сами переправим лошадей? – спросила Алинея.

Ее поддержал Тейдо.

– Действительно, мы возьмем лошадей, или оставим здесь?

Дарвин подозвал Толи, и они несколько минут оживленно совещались. Вернулся Дарвин посерьезневшим.

– Толи не знает. У джеров нет лошадей, поэтому они никогда не думали, можно ли их провести через Стену. Секретный проход ведет не через Стену, а под ней. Там есть туннель.

– Черт! – пробормотал Трейн. Ему этот путь нравился все меньше.

– Без лошадей нам придется трудно, – сказала королева.

– Очень трудно, – кивнул Тейдо.

– Да что там? Невозможно! – воскликнул Трейн.

– Ничего невозможного тут нет, – сказал Дарвин. – Толи и его племя живут в Диких землях. Он покажет, как нам преодолеть их. Они же постоянно странствуют по той стране.

– Это так, – вставил Тейдо, – Декра все еще в нескольких неделях пути... а может, и больше, если пойдем пешком.

Квентин прислушивался к разговору с беспокойством. Сама мысль о том, что придется бросить Бальдра, отдать его на съедение волкам или, еще хуже, чтобы он достался Гончим, казалась ему невыносимой. Он отошел к коню и подумал, что очень привязался к нему за долгий путь.

– Говорят, тебя могут оставить, Бальдр. Лучше бы они меня оставили, – он шмыгнул носом и сморгнул слезу. – Я не хочу тебя оставлять. – Он обнял огромного зверя за шею и прижался щекой к плечу лошади. Бальдр тихонько заржал и наклонил голову, чтобы куснуть Квентина за руку.

– Ты к нему привязался. – Квентин повернулся и увидел Тейдо, стоящего рядом. Он погладил белую шерсть на лбу Бальдра.

– Я только сейчас это понял. – Он вытер очередную слезу рукавом.

– Ничего плохого в этом нет. Рыцарь должен думать о своем коне. В битве вы – партнеры. А этот боевой конь знает, как защитить своего всадника в бою, готов поспорить.

– Он же сможет постоять за себя, как думаешь? Ну, после того как мы их отпустим?

– Он справится... даже лучше, чем мы, я думаю. Только я не собираюсь их отпускать. Они нам нужны, очень нужны…

Квентин видел, с каким напряжением Тейдо смотрел на коня.

– Неужели дорога через эти Дикие земли хуже той, по которой мы прошли? – Квентин недоумевал, что может быть хуже их блужданий в лесной чаще.

– Да. Хуже, чем ты можешь представить. Ты такого еще не видел. Там нет дорог, нет даже троп. Весь регион – сплошные заросли ежевики, и растет она, кстати, на болоте. Там лежит снег, если идти ногами, станем отличными ходоками… хотя, может, это еще хуже. Дело в том, что болота питаются теплыми подземными источниками. Они не замерзают зимой, хотя иногда покрываются снегом. Для путешественника это опасно.

Квентин без всякого энтузиазма воспринял эти новости, и подумал: лучше бы их путь закончился как-то иначе. Ему надоело то разбивать лагерь, то сворачивать его, надоели долгие холодные ночевки. Он давно перестал думать о Гончих и об ужасах, связанных с ними, просто устал о них думать. А теперь ему напомнили, что с ним станет, если он попадется.

В сумерках отряд двинулся в путь. Лес вокруг стал редеть, а вот страх нарастал. Хотя что толку думать о том, чего нельзя избежать? Пока Квентин чувствовал себя в относительной безопасности. Толи ехал с ним на Бальдре, самой мощной из лошадей. Им было вполне удобно. Хотя у джеров не было собственных лошадей, они совсем их не боялись. Была бы возможность, они вполне могли бы справиться и с лошадьми. Но все-таки конем управлял Квентин, а Толи управлял Квентином. Отряд двигался след в след за Бальдром.

Небо над головой было темным, ни луны, ни звезд. Тем лучше, подумал Квентин; может, гончие вообще их не увидят. Наконец они достигли опушки леса, и Толи, не задумываясь, повел их в холмы. Тут и там из земли торчали обломки камней. Кругом простиралась безлюдная пустыня. Скальные выступы мыса Фискаллс ничуть не оживляли пейзаж. Квентину место показалось голым и заброшенным. Толи дал сигнал ускорить движение и повел их вниз по крутому склону ко дну широкого оврага, прорезанного по весне талыми водами. Вскоре над головами уже нависли берега сухого русла ручья. Со скал свисали длинные сосульки. Легкий ветер шуршал в скальных трещинах. Видимости не было ни вперед, ни назад, над головами лишь пустое темное небо. Каждого в отряде накрыло предчувствие, ехать вперед совершенно не хотелось. Несмотря на уговоры Толи, отряд стал двигаться медленнее. Квентин тоже ощущал страх и понимал, что его источник не внутри, а снаружи. Послушником он не раз видел одержимых. Жрец призывал бога вселиться в его тело, чтобы произнести пророчество. Вот и сейчас что-то вмешивалось в их действия, какая-то чужая сила диктовала людям несвойственные им поступки. Понятно, что источником этой силы были Гончие. Они приближались. Только Квентин успел подумать об этом, как холодок пробежал по его ребрам, заставив обернуться. Он ничего не увидел; но когда уже отворачивался, краем глаза заметил темную фигуру позади. Он толком ничего не разглядел, но понял, что их настигли. Он резко натянул поводья. Бальдр остановился, и Тейдо, ехавший следом, едва не налетел на них.

– Я что-то видел там, сзади, – хрипло прошептал Квентин.

– Далеко?

– Не могу сказать, – сказал Квентин, переводя дыхание. – Я видел какое-то движение… Вот, послушайте!

Издали послышался стук камня, вывернувшегося из-под копыта. Отзвук мгновенно затерялся в ночной пустоте.

– Вперед! – шепотом приказал Тейдо. Он повернулся и передал приказ остальным. Квентин ударил Бальдра пятками, и они с грохотом помчались по ущелью. Толи, держась за Квентина, крикнул что-то неразборчивое, но Квентин не обратил на его крик внимания. Он с нетерпением ждал, когда берега сухого русла начнут понижаться. Последний рывок, и они выехали из лощины.

Перед ними высилась Стена Кельберкора. Она огромным валом нависала над долиной. Луна ненадолго прорвалась сквозь низкие облака. Теперь Квентин мог охватить взглядом невероятное сооружение и понять, что до подножия стены осталось еще некоторое расстояние. Луна снова исчезла, когда они, следуя указаниям Толи, повернули и поскакали не прямо, а под углом к Стене. По звукам копыт Квентин понял, что остальные из отряда скачут сразу вслед за ним. Они спустились по крутому склону оврага и начали подниматься по его противоположной стороне. Они только достигли вершины холма, как луна снова выглянула, разливая свет по дикому ландшафту.

К ужасу Квентина, он заметил блеск стали и двух всадников, скачущих наперерез. Толи дернул его за руку, Квентин натянул поводья и направил Бальдра прямо к Стене. Пронзительный крик прорезал ночь; сначала Квентин подумал, что кричит женщина, но тут же сообразил, что слышит охотничий клич ястреба. Мимо промчался всадник, и он услышал, как Тейдо крикнул: «К Стене! Веди остальных к Стене!» Он увидел, как лунный свет замерцал на тонкой линии поднятого клинка Тейдо. Толи закричал и махнул рукой, призывая остальных следовать за ним к Стене. «Они нападают!» – закричал Трейн. Его лошадь споткнулась о камень, и он упал. Королева, скакавшая прямо перед ним, развернулась, но Дарвин толкнул ее вперед со словами: «Я помогу ему… вперед!» Ее быстрая лошадь мгновенно догнала Квентина и Толи. Впереди, за выступом скалы, Квентин услышал чистый, холодный звон стали о сталь и дикий храп лошадей, там сражались.

Они достигли укрытой низинки, Толи соскочил на землю и побежал прямо к Стене. Квентин потряс головой. В изменчивом свете луны ему показалось, что молодой джер просто исчез в огромных камнях Стены Кельберкора. Впрочем, он почти сразу появился опять и стал торопливо толкать путников вперед. Квентин снова услышал крик в воздухе над собой, на этот раз совсем близко. Он инстинктивно развернулся, прикрыв лицо рукой, и в этот момент Толи, подпрыгнув как кошка, схватил его за другую руку и потянул на землю. В воздухе раздался шелест, и Квентин ощутил в руке, которой он прикрывался, острую боль. Мимо промчался Дарвин, а Трейн сползал с седла на землю. Перед Квентином мелькнули в ночи два белых крыла. Он посмотрел на руку и увидел, что его туника рассечена, а из раны струится кровь. «Туннель!» – крикнул кто-то. Квентин почувствовал, что его ставят на ноги, и кое-как побежал к Стене. Сзади прогрохотали копыта, он услышал рев Тейдо. Квентину вдруг сделалось странным, что он бежит, как испуганный олень; ему срочно понадобилось сесть. Голоса вокруг него гудели, воздух потеплел. Что-то сказал Тейдо, и Квентин удивился: с чего бы это Тейдо начал говорить на неизвестном языке. Над головой висели две луны. Он протянул руку, чтобы коснуться одной из них, не достал, зато услышал музыку: звон храмовых колоколов вдалеке. Затем черное небо окрасилось кроваво-красным. Квентин моргнул, любуясь этим странным чудом. Но странно: его голова ударилась о гладкий камень Стены, и последнее, что он увидел, было лицо Дарвина, смотрящего на него сверху вниз, словно с большой высоты, и тоже говорящего на непонятном языке. Слеза скатилась по щеке Квентина, а дальше он ничего не помнил.

Глава восемнадцатая

Мерцающий, изменчивый свет кружился яркими шарами. Квентин понимал, что это происходит только в его сознании, поскольку шары он видел при плотно сомкнутых веках. Полусонным, он наблюдал за этой игрой, сопровождавшейся едва слышной музыкой. Колокольчики вызванивали какую-то незнакомую мелодию. Он не знал, как долго лежит, наблюдая за разноцветными шарами и слушая перезвон. Может быть, прошли часы, или дни... или вечность. Квентин обретался в своем сумеречном мире между тьмой и светом, терял сознание и приходил в сознание, не замечая разницы. Только шары меняли цвет, становясь то красными, то синими, но чаще всего золотисто-розовыми. Он не воспринимал ничего, кроме света и мелодии крошечных колокольцев.

Из комнаты, где лежал Квентин, открывался вид на западную гряду низких лесистых гор. Они поднимались и опускались мягкими складками, словно густая щетинистая шерсть мифического зверя, мирно спящего веками. С высокого балкона можно было смотреть на закат. И каждый вечер закат заливал балкон мягким золотым светом. Он омывал неподвижное тело Квентина, делая более живыми бледные, почти восковые черты лица. Колокольчик, висевший в дверном проеме, танцевал на легком ветерке, залетавшем через открытые двери.

Старушка в белой шерстяной шали сидела возле широкой кровати Квентина. Она держала в руках маленькую баночку с ароматической мазью, которую периодически накладывала на тело Квентина прямо над сердцем и на виски. Это непременно сопровождалось несколькими короткими неразборчивыми словами. Руки ее ненадолго застывали над неподвижным телом молодого человека. Заходили другие люди, недолго стояли у постели и уходили. Уходя, они обязательно вопросительно смотрели на старушку, та отрицательно качала головой: никаких изменений. Приходил Дарвин, сидел подолгу, задумчиво смотрел на неподвижное тело перед ним. Вечером приносил чашку теплого бульона, осторожно вливал в больного через короткую костяную трубочку. Квентин не реагировал.

Как-то раз Дарвин только что накормил Квентина, и в этот момент в комнату вошел Тейдо.

– Никаких изменений? – хмуро спросил он.

– Никаких. Он завис между жизнью и смертью. Иногда мне кажется, что он может проснуться и вот-вот встанет; но момент проходит, и ничего не происходит.

– Как полагаешь, он сможет поправиться? Прошел почти месяц.

– Не знаю. Никогда раньше с подобной хворью не сталкивался. Яд шота обычно смертелен, но люди Декры многое умеют… Окажись рана чуть поглубже или поближе к сердцу, никакая старушка не помогла бы – он умер бы за час, еще на тропе. – Дарвин вздохнул, грустно глядя на худое тело юноши. – Зря мы сюда шли. Его рана – моя вина.

– Это ты напрасно. Если уж искать виноватых, то во дворце, да и там кроме Джаспина винить некого. Именно Джаспин натравил на нас Гончих.

Дарвин смотрел на неподвижное тело в постели.

– Я не об этом, Тейдо. Всему виной моя гордыня, из-за нее Квентин и страдает.

– А ты не думал, что если бы не твое искусство врача, он бы давно уже перестал дышать? – Тейдо помолчал. Затем, словно через силу вымолвил: – Мы больше не можем ждать, Дарвин. Нам надо уходить. Гавань скоро очистится ото льда, нам обязательно нужно раздобыть корабль и отправиться на Карш.

Отшельник удивленно поднял брови.

– Ты надеешься найти торговца, который пойдет на такой риск?

– Ради Короля, да, пойдет. Ради любого короля. Морякам наплевать на судьбы королевств. Но выкуп! Вот ради него он, конечно, рискнет. А капитан, поставивший на кон свой корабль ради Короля, получит королевский выкуп. Королева готова поручиться.

– Ты же видишь, они – дикие, суеверные создания. Хуже крестьян, когда дело касается амулетов и жертвоприношений. Карш для них вполне может оказаться важнее золота.

– Посмотрим. В любом случае, другого плана у нас нет. Летать мы не можем.

– К великому моему сожалению – нет. А было бы здорово. Даже старый Нимруд не смог бы такого предвидеть, – рассмеялся Дарвин. Сказано было в шутку, но Тейдо всерьез отнесся к упоминанию имени мага.

– Ты думаешь, некромант способен видеть так много? Тогда он может знать о нашей задумке…

– Несомненно, он знает, что мы за границей – с помощью своего искусства или своих шпионов. Но мне не кажется, что он посчитает группу из пяти человек...

– Из четырех человек, – угрюмо поправил Тейдо.

Дарвин собирался продолжить, когда послышался шорох, и в комнату вошла Алинея. Она подошла к кровати и положила теплую руку на холодный лоб Квентина. Постояла, а потом отошла к мужчинам.

– Неужели мы больше ничего не можем для него сделать? – Голос королевы прозвучал жалобно.

– Мы сделали все, что могли. Осталось надеяться и ждать, – сказал Дарвин.

– Да, да, я помню. Ты говорил. Но вдруг что-то еще может склонить чашу весов? Просто ждать очень тяжело.

– Наше ожидание почти закончилось, – произнес Тейдо и объяснил в ответ на вопросительный взгляд королевы: – Скоро пойдут корабли. Нам надо попасть на остров Тилдин.

– Значит, нам придется бросить его здесь?

– Так будет лучше, – сказал Дарвин. – В таком состоянии он не может путешествовать, это очевидно. Даже очнись он сейчас, все равно понадобится время, чтобы он восстановил силы. Так что придется его оставить. Куратаки о нем позаботятся. Поднимется, окрепнет, сможет вернуться в Аскелон; Толи поможет ему добраться до Пелгрина.

– Да, – кивнул Тейдо, – так действительно будет лучше. Мы же не знаем, что ждет нас на Карше. Квентин может пожить в хижине Дарвина, там безопасно.

– Но он очень расстроится, когда узнает, то мы ушли без него, – сказала Алинея. – Он столько прошел с нами, и вот, пожалуйста…

– Ничего не поделаешь, моя госпожа, – сказал Тейдо. Ему тоже не хотелось оставлять здесь Квентина, такого стойкого спутника.

– Хорошо, – кивнула королева, – я составлю для него охранную грамоту... на случай, если он встретит по дороге кого-то из людей Джаспина.

– Полагаете, ваша грамота ему поможет? – иронично спросил Тейдо.

Королева замолчала и печально посмотрела на двоих мужчин.

– Наверное, нет, – тихо ответила она, – но что еще я могу сделать?

– Конечно, это лучше, чем ничего, – согласился Дарвин. – А я напишу ему и объясню, почему нам пришлось так сделать. И куда мы направляемся. Он увидит, что у нас была причина оставить его здесь.

– Ну что же, идея хороша! А я займусь нашим снаряжением и провизией, – сказал Тейдо. Как и большинство рыцарей, он не любил оставлять раненого товарища. – Но если о нем позаботятся… Он вышел из комнаты более решительно, чем вошел в нее. Теперь совесть его не мучила.

– Не знаю... – пробормотал Дарвин себе в бороду.

– Тебя что-то беспокоит, друг Дарвин? – спросила Алинея.

Отшельник подошел к кровати Квентина и присел на край. Положил руку на грудь юноши.

– Видите ли, ваше величество, однажды я сказал ему, что у него важная роль во всей этой истории, и я все еще верю в это. Но большего пока сказать не могу. Бог, которому я служу, не поставил меня в известность. – Он с нежностью смотрел на неподвижное тело рядом с собой. – Возможно, для него это лишь начало, а вовсе не конец.

Королева Алинея молча кивнула и положила руку на плечо отшельника. После нескольких минут молчания они вместе ушли, снова оставив заботу о Квентине старой женщине.

Глава девятнадцатая

Во внутреннем дворе Аскелона таял снег. Высокий продуваемый ветрами купол неба предвещал раннюю весну. Слуги сновали по двору, стараясь обходить лужи. Каждый был сосредоточен на каком-то своем очень важном деле. Принц смотрел на них из окна и видел колонну муравьев, спешащих по своим делам. В его покоях тоже царила суета. Готовились к отъезду. Неразберихи добавляли рыцари и дворяне, беспрестанно являвшиеся засвидетельствовать свое почтение, лишний раз заявить о поддержке принца… и получить взамен какую-нибудь милость.

Подхалим Онтескью, стоя по левую руку от Принца, шептал ему на ухо, во что обошлась верность того или иного дворянина, или чего еще не хватало тому или иному рыцарю для того, чтобы осознать, насколько он предан принцу. Вошел очередной молодой рыцарь. Он жаждал вернуть земли своего отца (которые сам же и разбазарил по собственному беспутству) и готов был отстаивать свои права с копьем и мечом. Он преклонил колени перед Джаспером и изложил свое дело. Принц больше слушал Онтескью, чем просителя, и в конце концов согласился поддержать рыцаря. Обрадованный проситель низко поклонился и уже приготовился уходить, но принц задержал его вопросом:

– Вы будете сопровождать нас в нашем летнем замке на Эрлоттских полях?

– Если вам угодно, сир, – ответил рыцарь.

Несколько молодых рыцарей и несколько несостоятельных дворян ввели в обращение королевское звание как знак почтения, и это не могло не понравиться жадному принцу, считавшему, что имеет на это полное право. Те, кто знал больше, благоразумно воздержались от подобного именования.

– Мне будет приятно полагаться на ваше копье, сэр рыцарь, – ответил принц. Он действительно любил, чтобы его сопровождали с должным почтением. – Полагаю, там будет достаточно развлечений для молодого воина, желающего обрести авторитет среди сверстников.

– Для меня это дело чести, добрый принц, – сказал рыцарь, снова кланяясь. Он предпочел бы попросту вернуть конфискованные у него земли, но к предложению принца следовало отнестись со всем вниманием, такие предложения просто так не делаются.

Когда он ушел, Джаспин повернулся к Онтескью.

– Ты послал камергера и слуг, чтобы подготовить Эрлоттский замок к моему прибытию, не так ли?

– Конечно, мой принц. Они выехали еще позавчера и сейчас как раз занимаются приготовлениями к вашему приезду, – ответил Онтескью. В последнее время он занимал все более влиятельное положение в окружении принца. – Можете выезжать, когда соблаговолите.

– Это хорошо. Мне надоел этот проклятый замок! Хочу снова увидеть свои собственные земли. – Принц сделал озабоченное лицо. – И еще: мне не нравится, что королева исчезла. Ее слишком долго нет, и я ничего не знаю о том, где она и что с ней.

– Почему это вас беспокоит, сир?

– Что-то здесь не так, я чувствую. Мне наплевать на ее безопасность, а вот на свою – нет. Пока она бродит по стране и занимается невесть чем, мне неспокойно. Она ведь может сколачивать против меня оппозицию. Впрочем, если бы ей пришла в голову такая идея, я бы знал. И уж, конечно, пресек бы в зародыше. А там и до цепей недолго… А что? Хорошая мысль. Я бы давно так поступил, но как-то неловко. Но мне было бы спокойнее знать, где она и чем занята. – Он помолчал; тень беспокойства мелькнула на лице. – И почему это я ничего не слышу от моих Гончих? Им давно пора вернуться с пленниками или с их головами. Вот это меня беспокоит куда больше, чем отлучка королевы... Что у них там происходит? Они же как никто подходят для этой задачи. И хитрости им хватает? Ладно, подождем еще немного. – Принц подергал себя за подбородок и с раздражением посмотрел на своего советника. – Но ты прав, пора отправляться. Просто без этих забот я вполне обошелся бы.

– Я все понял. Если прикажете, я останусь здесь, и сам доставлю вам новости, как только они появятся. – Онтескью улыбнулся самой вкрадчивой из своих улыбок.

– Ты хороший советник, Онтескью, – сказал принц Джаспин, довольный тем, что все складывается удачно. – Я найду дело для людей твоих способностей, когда получу наконец власть, а этого, надеюсь, ждать недолго. Сэр Бран и сэр Гренетт хорошие люди, но они воины, и не понимают тонкостей двора и правительства. А у тебя, я вижу, есть особая склонность в этой области.

– Вы слишком добры, мой лорд. – Онтескью поклонился, ничем не выдав радости от подобной милости. Его цель становилась все ближе.

Принца должны были сопровождать в летнюю резиденцию пятьдесят рыцарей и дворян. Если считать их слуг и охрану, то число увеличивалось в пять раз. Переезд на Эрлоттские поля, в личный замок принца, где он обычно жил четыре-пять месяцев в году, было непростым делом, требующим серьезного внимания. Но Джаспин об этом не думал. Летний замок лежал в часе езды от моря, в жаркие летние месяцы климат там оставался прохладным. Конечно, размерами он уступал Аскелону, но был хорошо укреплен и достаточно вместителен, чтобы свита принца свободно располагалась в нем.

Приезд принца в Хинсенбю, ближайшую к замку деревню, всегда считался торжественным событием. Люди выстраивались вдоль дорог, приветствуя королевский кортеж. Они восхищались рыцарями и лошадьми, оружием и дорогой мебелью на повозках. Это было представление, сопровождавшееся весельем и празднествами. Участие принца Джаспина ограничивалось тем, что он выставлял угощение – вино и мясо. В этом году принц решил поехать на пару недель раньше, среди безопасных стен он чувствовал себя спокойнее. Хотя и там заботы не оставляли его. Две мысли заставили его сняться с места раньше: во-первых, ему все больше не нравился союз с Нимрудом, оказавшимся очень неудобным союзником, во-вторых, он хотел быть подальше от Аскелона, по крайней мере, до тех пор, пока Совет регентов не объявит его королем. А потом уже можно будет подумать о триумфальном въезде в великий город в качестве монарха. Этот яркий момент он не хотел портить, оставаясь в Аскелоне. Лучше подождать в собственном замке, пока дело не разрешится.

Джаспин любил пышность, он знал, как угодить простым людям, и давал им возможность насладиться зрелищами и дешевыми развлечениями, – лишь бы они не думали о проблемах королевства, а клеветники пусть помалкивают.

Отъезд принца со своим экскортом пришелся на холодный, но солнечный день. Обоз тянулся бесконечно: слуги, солдаты, менестрели, дамы – их взяли с собой, чтобы помогали коротать прохладные весенние вечера. Через день путешествия они прибыли на юг, в Хинсенбю, там разбили лагерь, на следующий день собирались устроили небольшой турнир. До летнего замка принца оставался еще один переход.

В Хинсенбю прибыли задолго до темноты. Слуги устанавливали яркие разноцветные шатры. На глазах жителей расцвел походный городок. Посреди поля вспыхнул большой костер, вокруг горело множество костров поменьше, на них готовили пищу. Пили и ели всю ночь. На утро был назначен турнир. Рыцарям не стоило отвыкать от копий, но важнее – зрелище для людей, тыкавших пальцами в лошадей и всадников в красивых доспехах. Впрочем, биться предстояло тупыми копьями – никому не хотелось получить серьезную рану на подобном турнире, чтобы потом, до конца пребывания принца в замке, ходить с клеймом неудачника. Конечно, рыцари полагались на свое мастерство в поединках, многие надеялись тем самым заслужить благосклонность и покровительство богатых дворян, немногие из которых могли похвастаться благородством происхождения.

В большом шатре, выше всех прочих, установленном на деревянной платформе, принц Джаспин беспокойно спал под шум толпы, не расходившейся далеко за полночь. Принц рано покинул свиту, сославшись на то, что перед турниром хотел бы выспаться. Но ему не спалось. Он и так весь день размышлял об исчезновении королевы Алинеи и отсутствии вестей от Гончих. Он долго ворочался, проваливаясь в беспокойный, полный сновидений сон, в котором неизменно видел брата. Эскевар требовал рассказать, что случилось с его женой. Дважды за ночь принц просыпался от вкрадчивых шагов за полотняными стенами шатра, звал камергера, тот бежал проверять и докладывал, что возле шатра никого нет. Под утро он почти забыл о неприятной ночи; его действительно бодрил предстоящий турнир. Но ночные страхи не прошли бесследно, время от времени на принца накатывало предчувствие дурных вестей. Однако и эти мелочи исчезли, смытые суетой перед турниром.

Границы поля боя обозначили копьями с красными и золотыми вымпелами. В шатрах по обе стороны готовились рыцари. На концы копий надевались деревянные заглушки, мечи обертывали кожей. Оруженосцы начищали щиты и нагрудники, подновляли гербы. Жители Хинсенбю и окрестностей собирались на не успевшем просохнуть поле Хинсена с утра пораньше. Многие запаслись корзинами с едой и питьем, чтобы хватило на весь день; другие приценивались к товарам местных торговцев, воспользовавшихся наплывом посетителей. Торговали сосисками, булочками и острыми мясными пирогами, небольшими, чтобы удобнее было есть, не отрываясь от происходящего на поле. К полудню все было готово. Принц Джаспин сидел под навесом, возвышавшимся над полем; пара десятков фаворитов расположились по обе стороны от него. Дамы, прикрываясь от солнца, заняли места внизу, прямо перед платформой. На публике эти девицы не одобряли турнира, но ни одна из них не дрогнула от звона оружия, да и вид крови их не очень смущал.

Когда все участники, верхом на крепких боевых конях, дважды объехали ристалище, демонстрируя себя зрителям, распорядитель вышел на поле и зачитал правила турнира участникам, выстроившимся напротив друг друга. Бросили жребий, определили порядок поединков. Сэр Гренетт – ему досталось первое место – гордо проехался по полю и остановился перед принцем.

– За Менсандор и славу! – крикнул он. Ему нестройно ответили: «За свободу! Сражайтесь, наконец!» Принц Джаспин кивнул, и сэр Гренетт подскакал к тому, кого он выбрал своим противником. Остановившись перед сэром Вейлмаром, он коснулся его щита наконечником копья. Затем оба заняли места на противоположных концах поля. Принц махнул перчаткой, оба всадника пришпорили коней, высоко подняв копья. Сблизившись, рыцари опустили копья. Сэр Вейлмар целился в центр груди сэра Гренетта и попал точно. Впрочем, сэр Гренетт оказался не менее точен. Удар от столкновения заставил обеих лошадей присесть на задние ноги. Копье сэра Вейлмара разлетелось в щепки. Вряд ли сэру Гренетту удалось бы добиться большего, если бы не сила руки и приличный вес. В результате его удара у сэра Вейлмара лопнула подпруга, но искусство всадника помогло ему остаться в седле. Немного погодя седло все же съехало на бок, и рыцарь упал на землю. Эта небольшая заминка лишила сэра Гренетта несомненной победы. Зрителям понравилось, а маршал-распорядитель все же присудил победу сэру Гренетту. Оба поединщика ушли с поля вместе, чтобы спокойно досмотреть турнир. Оба проявили себя вполне достойно. Из места заняли следующие два участника. Сэр Гренетт получил золотой соверен за победу; сэр Вейлмар не получил ничего, кроме лопнувшей подпруги.

К удовольствию зрителей игры продолжались. Рыцари демонстрировали силу и мастерство владения оружием. Но в какой-то момент с дальней стороны поля послышался тревожный ропот. Всадники, ожидавшие сигнала к началу поединка, привстали в седлах, стремясь увидеть, в чем там дело.

– Во имя Ойфе! Что там происходит? – недовольно пробурчал принц. Зрители, чем-то напуганные, выбегали на поле.

– Не иначе кто-нибудь увидел змею в траве, – рассмеялся Баскан из Эндонни, сидевший рядом с принцем. – Не стоит беспокойства!

Еще один дворянин подхватил шутку, добавив:

– Лучше змея в траве, чем крысы в подвале. – Все рассмеялись. Однако принцу шутка совсем не понравилась, он углядел в ней намек на пленение Уэлдона и Ларкотта, и заорал на шутника.

– Кто смеет поставить под сомнение мое решение? Ты? – он упер палец в сэра Брайана. – Что ты имеешь в виду?

– Благие боги! Ничего такого, милорд. Пустая шутка... – пробормотал испуганный сэр Брайан. – Уверяю вас, я не хотел никого обидеть. Он собирался еще что-то сказать в свое оправдание, когда дамы внизу ахнули, и несколько рыцарей на платформе вскочили на ноги.

– Кровь и гром! – закричал кто-то. – Кто... это?

Толпа на дальней стороне поля расступилась, и по широкому проходу неторопливо проехал одинокий всадник. Что-то угрожающее чувствовалось в его медленном размеренном движении. Принц Джаспин побледнел, руки на коленях задергались, как испуганные птицы. Одинокий Гончий подъехал к принцу. На плече у него сидел большой нахохленный ястреб; на боку висел мешок. Ни слова не говоря, всадник развязал мешок и высоко поднял две отрубленные головы своих мертвых товарищей.

Глава двадцатая

Квентин стоял у окна, выходящего на темный, окутанный туманом лес, и страдал от собственной бесполезности, но более всего из-за того, что остался один. Он держал в руке письма, оставленные друзьями, и которые он только что перечитал еще раз. Обернувшись на звук, он увидел входящую старушку Молену, его постоянную сиделку. Она, держась за спину, вошла в комнату, посмотрела на пустую кровать, а затем на балкон, и улыбнулась беззубой улыбкой.

– Не стой там, молодой господин, замерзнешь. В этих старых горах еще долго будет холодно. Нужен теплый плащ.

Квентин ничего не ответил, но нехотя вошел внутрь и повалился на кровать.

– Тебе лучше, я вижу. Но пока ты еще не окреп. Ноги болят, и сердцу нужен отдых. – Она всмотрелась в огорченного Квентина. – Прочитал, и теперь тревожишься? Экой ты смелый юноша!

– Молена, они меня бросили. Но почему? – Квентин и сам знал почему; ему просто нужно было еще одно подтверждение, что его забыли не все.

– Понимаю, иначе и быть не могло. Я знала… – Она произнесла это с такой интонацией, что Квентин изумленно посмотрел на нее.

Куратаки были странным народом, и знания они получали многими странными способами.

– Что ты знала? – спросил он, словно перед ним стоял прорицатель, и он просил его раскрыть будущее.

– Твой друг Толи ждет тебя внизу. Пойдем, прогуляешься, это тебе на пользу.

Квентин слез с кровати и не без труда дошел до двери. Молена подала ему плащ, Квентин взял его, надел и пошел за старухой вниз.

Прошло три дня с тех пор, как Тейдо и его спутники ушли. Сегодня Квентин наконец пришел в себя. Он открыл глаза, словно просто спал все это время, и долго лежал, пытаясь вспомнить, что с ним случилось и как он здесь оказался. Память не возвращалась. Только где-то в дальних уголках сознания жили отголоски сновидения, в котором он принимал самое непосредственное участие. Только было это давно и далеко отсюда, да и с ним ли все это случилось? Такое впечатление, что он прочел об этом в книге. Однако письма, оставленные ему Дарвином и Алинеей, кое-что проясняли. На второй день после того, как очнулся, Квентин уже мог худо-бедно ходить по комнате, а на третий день даже поднялся на другой этаж. С помощью старой Молены он кое-что узнал о Декре и таинственном народе Куратака, населявшем руины.

Декра – остаток некогда могущественной цивилизации, народа, который исчез без следа за тысячу лет до того, как Кельберкор решил создать свое королевство. Куратаки, или Смотрители, давно и безуспешно боролись с наступающими сорняками и дикими животными, время от времени им даже приходилось отговаривать переселенцев селиться в этих руинах. Им до сих пор удавалось хранить память о некогда гордом городе высокородной расы. Смотрители глубоко погрузились в прошлое, усвоили обычаи древнего народа и даже восстановили некоторые здания, например, правительственную резиденцию. Именно здесь и разместили Квентина. Остальные жили в высоком дворце губернатора Декры, здесь же жили и остальные Куратаки. Квентин видел лишь часть разрушенного города, но даже этого хватило, чтобы понять – аура страха, возникавшая при одном упоминании этого имени, не имела под собой никаких оснований. Легенды, которые люди рассказывали друг другу при свете костра, были откровенным враньем, призванным защитить частную жизнь куратаков и заботы по восстановлению города в его первозданном виде, – задача, которую, как узнал Квентин, для куратаков была высшей преданностью народу, которому они поклонялись, как богам. Смотрители верили, что Арига, изначальные жители Декры, когда-нибудь вернутся и заявят права на свой город. Куратаки надеялись, что в тот день они сами станут Арига благодаря своей заботе.

Откуда взялись Смотрители, никто не знал, да они и не заботились о своей собственной истории, главное – помнить Декру. Сначала их было всего несколько человек, но со временем становилось больше, и теперь они насчитывали нескольких сотен. Чужаки все еще время от времени забредали в город, и многие из них оставались, чтобы разделить работу со Смотрителями. Куратаки не собирались отпугивать посетителей, особенно если те не имели ничего против изучения древних истин. Они с удовольствием предлагали искусство ушедших Арига любому заинтересованному человеку. Для них это был священный долг.

Дарвин несколько раз посещал город, однажды он даже прожил здесь три года. На месте древнего народа он узнал много нового, помогал в восстановлении одного из главных зданий – храма бога Арига. Одинокого бога без имени.

– Молена, как ты думаешь, мне удастся окрепнуть, чтобы догнать своих товарищей? – спросил Квентин, когда они добрались до нижнего этажа. Здешние помещения делились на множество комнат, и тем не менее сохраняли атмосферу света и открытости в том, что непременно выглядело бы темным подвалом в любом строении, которые знал или мог представить молодой бывший послушник. Квентин запыхался, преодолев столько лестниц, и уселся на трехногий табурет, пока Молена копошилась в другом углу комнаты. Толи, по-видимому, умчался по очередному из своих беспрестанных поручений.

– Ты собрался догонять товарищей? От тебя зависит. Уйдешь, когда решишь, что пора. А можешь жить здесь, сколько захочешь, – наконец ответила Молена.

Квентин окинул взглядом седые волосы старухи и всю ее согбенную фигуру. В любом другом месте женщину сочли бы одной из дриад, поживших на свете достаточно веков. Но здесь она была такой же частью окружающей природы, как и странная архитектура, которую он видел, и экзотические фрески, украшавшие стены почти каждого здания. Но было в ее душе и что-то еще, уничтожавшее возраст, так что Квентин не делал различия между ней и девушками, которых видел (хотя видел он их совсем немного). Квентин подозревал, что Молена очень много знает, просто почему-то не хочет об этом говорить. Впрочем, это касалось не только Молены – все, кого он встречал за последние несколько дней, выглядели примерно так же.

– Ты не могла бы поучить меня чему-нибудь полезному? – спросил он, наблюдая, как она что-то стряпает для него. Старая женщина повернулась и, склонив голову набок, оценивающе посмотрела на своего подопечного.

– Ну что же… Есть кое-что, чему я могу научить, хотя я знаю людей поученей меня. Хорошо. А чему бы ты хотел научиться? – спросила она.

– Ну, я не знаю… Я имею в виду… Да просто не знаю, с чего надо начинать. Скажи, что, по-твоему, мне следует знать об этом месте, о мире вообще.

– Мое мнение тут ни причем. Ты должен сам выбрать, – ответила Молена, поставив на небольшой столик миску с размоченными сушеными фруктами и чашку с теплой желтой жидкостью. – Ешь. Восстанавливай силы. А заодно подумай, что может помочь тебе достичь твоей цели, вот этому я тебя и научу.

Квентин задумался, но до конца еды так и не придумал, о чем бы таком спросить Молену.

– Бесполезно, – объявил он, отодвигая от себя миску и вытирая рот тыльной стороной ладони. – Я слишком мало знаю об этом месте и его людях, чтобы решить, что мне хотелось бы узнать.

– Это ты правильно сказал, – одобрительно кивнула старушка. – Считай это первым шагом к знаниям. Пойдем, походим по городу, думаю, у тебя появятся ответы на вопросы, которых ты хочешь.

Как раз в это время в дверях возник Толи, поэтому на прогулку отправились втроем. С некоторых пор тихий джер относился к Квентину с благоговейным почтением, – да и как иначе, если человеку удалось выжить после отравленных когтей ястреба Гончего? Такой человек, по мнению Толи и других простых людей, не может быть никем иным, лишь божеством. Он и раньше выделял Квентина среди остальных членов отряда, а теперь исполнился решимости служить Квентину в качестве телохранителя, и даже настоял на изучении языка Квентина, чтобы знать, как лучше угодить своему кумиру.

Квентин, со своей стороны, считал, более того, был уверен, что замечательная реакция Толи, бросившего его на землю в ту черную ночь, были единственной причиной, по которой он до сих пор ходил среди живых. Ястреб едва царапнул его плечо своими ядовитыми когтями – птица была обучена охоте на человека. Поэтому из благодарности Квентин занялся не только обучением Толи, но и сам старался постичь нежную ритмичную речь джера. Каково же было его удивление, когда он понял, что суровая храмовая наука (Квентин обязан был знать храмовый язык) дает ему возможность без особого труда начать понимать язык джеров. В нем присутствовало всего несколько основных звуков, в разных сочетаниях образовывавших более сложные слова и предложения.

Старая женщина вела их по широким, обсаженным деревьями проспектам. Квентин легко мог представить, какая здесь царила суета в давние времена, сколько повозок, сколько торговцев и покупателей наполняли эти улицы. Он смотрел на великолепные здания, отличавшиеся неожиданной грацией. А ведь для их строительства использовался тот же самый камень, что и в Аскелоне, только архитекторы Декры возводили из него совсем другие постройки. Их мастерство выражалось в том, что даже самые массивные сооружения казались воздушными и легкими, стройными и элегантными. Не иначе, этот город проектировали поэты. Единственный храм Декры находился в центре города, и все улицы сходились к нему. Храм был очень велик, наверняка он вмещал всех жителей города. Именно к храму Молена и привела их.

Квентин шел по тихим улицам, некоторые из них были восстановлены лучше других, но в целом город производил впечатление сна наяву. Он с благоговением смотрел по сторонам и задавался вопросом, что же за люди жили здесь.

– Что случилось с местными жителями?

– Этого никто не знает. Мы время от времени находим странные вещи, строим свои теории относительно их происхождения, но окончательного ответа у нас нет. Одно известно: они ушли все вместе и сразу. Мы находили горшки на золе костра, который горел под ними когда-то, еда обуглилась, но ее не успели съесть. В торговых кварталах нам попадались открытые денежные ящики, деньги в них остались нетронутыми. Однажды мы нашли стол с незаконченным письмом, перо просто отложили в сторону, слово осталось недописанным, как будто его автора внезапно позвали, и больше он уже никогда не вернулся. – Молена замолчала. По ее лицу видно было, что она взволнована не меньше своих слушателей. – Ответ где-то здесь, в стенах этих зданий. Когда-нибудь мы его найдем.

Квентин молчал, обдумывая свой следующий вопрос. Наконец он решился.

– А кем были эти люди, Молена? Они сильно отличались от нас?

– Внешне не очень сильно, хотя были выше и сильнее нас. Об этом говорят многочисленные фрески. Декру населяли художники, настоящие мастера. Среди первых восстановленных зданий была библиотека Декры, она содержала множество свитков, большинство вполне читаемые; многие другие мы восстановили, хотя это долгий процесс, часто приводящий к разочарованию. Мы научились читать их слова, и многие из куратаков занимаются только изучением писаний древних ученых. Из того, что мы узнали, следует, что город построили мудрые, добрые люди; их учения нелегко понять, но мы много узнали. А впереди еще больше.

Трое двигались к храму по одной из прямых улиц. Пока Квентин слушал Молену, он с восхищением замечал, как храм становился больше по мере приближения к нему. Святое место величественно возвышалось над верхушками деревьев, шпили возносились в небо.

– Кто же они были? – спросил Квентин скорее сам себя, чем Моллену. Внутри у него нарастало волнение, необъяснимо смешанное с горем ураты. Было так, словно тот, кого он знал, но не мог назвать, мог появиться в любой момент.

Они вступили на широкую площадь вокруг святилища. Видимо, Молена все же слышала вопрос Квентина.

– Кем они были? – задумчиво повторила Молена. – Они называли себя Арига, дети бога.

– А кто был их богом? – спросил Квентин. – Мы его знаем?

– Многие знают его, но не знают имени. У бога Арига нет имени. Он один, безымянный и высший. В их священных писаниях его иногда именуют Вист Оррен, или Всевышний, а еще Перан Ним Гадре – Король богов. Часто говорят о нем как о Едином или Едином Святом. Но его имя собственное никогда не встречается в писаниях. – Молена замолчала и повела их внутрь храма. Квентин увидел, как немногочисленные куратаки неторопливо передвигаются внутри. Часть западной стены отсутствовала, обвалилась, наверное. Вдоль остатков возвели леса, и рабочие усердно трудились над восстановлением стены. Квентину казалось, что люди подходят к своей работе с большим почтением.

– Мы, куратаки, – объяснила Молена, – стали Арига, потому что поклоняемся их, а теперь и нашему, безымянному богу. – Увидев вопросительный взгляд Квентина, она продолжала: – Мы верим, как и те, кто ушел неведомо куда, что у этого бога много детей.

– А где же жрецы? – спросил Квентин, оглядываясь вокруг. Большая часть храма представляла собой обширную открытую площадку, один конец которой представлял подобие алтаря. К нему вели каменные ступени. Места для жрецов он не видел.

– Жрецов и не было, по крайней мере, в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. Арига подходили к богу одни, хотя у них были чтецы – люди, которые хорошо знали священные тексты, которые говорили с ними о религии. Но это был просто разговор людей, никакие жрецы в него не вмешивались.

Они вышли из храма, и тут Квентину пришел на ум вопрос, мучивший его еще в лесу. Он уже хотел спросить Дарвина, но тогда что-то его отвлекло.

– Молена, а почему Тейдо так не хотел идти сюда, почему уговаривал Дарвина держаться от Декры подальше? Чего он боялся?

– А кто тебе сказал, что он боялся?

– Ну как же! Я слышал, как они говорили об этом. Дарвин с самого начала сказал, что мы должны идти сюда, а Тейдо был против. Потом пришел Трейн и рассказал, что принц послал за нами Гончих. Тогда Тейдо дал себя уговорить. Так чего он боялся?

– Не мой вопрос. Задай его Йесефу, одному из наших старейшин. Думаю, он тебе ответит.

Опять загадка, подумал Квентин. Что же скрывают от него куратаки? Здесь точно нет ничего такого, чего стоило бы бояться. Весь остаток дня до ночи он ломал голову над этим вопросом. На следующий день он проснулся и решил во что бы то ни стало найти этого Йесефа и спросить, почему Тейдо боялся, почему отговаривал Дарвина? И почему передумал?

Глава двадцать первая

– Нам везет, друзья мои! – воскликнул Тейдо, вернувшись из порта Бесту.

– Ты нашел корабль? – спросила Алинея. Они с Дарвином сидели в номере гостиницы «Летучая рыба», ожидая, пока Тейдо найдет способ попасть в островную крепость Нимруда Некроманта.

– Да, хотя пришлось побегать. Я спрашивал у половины капитанов, и все в один голос заявляли, что предпочитают держаться подальше от Карша! Ни золото, ни благословения морских богов не способны заставить их туда отправится. Но потом некий человек сам нашел меня. Он сказал, что сам капитан и владелец судна, которое будет проходить неподалеку от Карша, и готов высадить нас на удобном берегу, если такие вообще найдутся в Карше.

– Говоришь, сам пришел? – с сомнением протянул Дарвин. – Тебе не показалось, что он как-то слишком уж легко предложил помочь? Как бы он не оказался на службе у Нимруда.

Тейдо отмахнулся от его слов.

– Не можем же мы видеть шпионов под каждым камнем и за каждым деревом! Это же наша инициатива, мы должны действовать!

– Конечно, Тейдо. Только хорошо бы не забывать, что наш враг – великий колдун, его злая воля на многое способна. А сеть свою он раскинул широко.

– Возможно, так оно и есть, – немного сердито сказал Тейдо. Бездействие его раздражало. – Но мы не можем вечно ждать знака с небес – нечего гадать, улыбается наш бог или нет, мы должны действовать!

– Господа, прошу вас успокоиться! Ради нашего дела! – призвала Алинея. Она видела, как росло беспокойство Тейдо в последние несколько дней, пока они ждали добрых вестей из порта. Ей нередко приходилось выступать в роли миротворца, нежным словом или прикосновением укрощая жаркие споры мужчин. – Я не меньше вашего хотела бы увидеть конец нашего путешествия, но не ценой споров между вами. Это неизбежно приведет к катастрофе и для нас, и для нашего Короля.

Тейдо кивнул, принимая упрек. Дарвин накрыл руку Алинеи своей и смиренно проговорил:

– Вы правы, моя леди. Мы никогда не достигнем цели, если скрестим мечи друг с другом.

– Тогда – вперед, друзья! Пора решаться и забыть о разногласиях. – Она долго переводила взгляд с порядком вымотанного Тейдо на лицо Дарвина, омраченное заботой. Хотя до сих пор он не позволял себе уныния. – У моего Короля никогда не было более благородных подданных, и даже наполовину столь храбрых. После освобождения ему будет трудно найти им достойную благодарность.

– Мне вполне достаточно будет видеть его живым и невредимым, – сказал Тейдо. Он улыбнулся, но морщинки вокруг глаз не исчезли.

Отряд пришел в Бесту на острове Тилдин после тяжелого перехода через болота и лес, окружавшие Декру. Но теперь двигаться вперед будет легче. Впереди их ждала самая крайняя морская точка королевства. Они поднялись на борт парома, ходившего через узкий канал к острову Тилдин, одному из самых крупных среди Семи Загадочных островов. Ничего особенно загадочного не было ни на одном из них, кроме разве что того, что самый большой из них, Корити, много веков назад стал местом рождения таинственной религии. Говорили, что там и сейчас временами происходят странные события.

На острове Тилдин, втором по величине из семи островов, располагался порт Бесту. Его защищенная гавань служила надежным зимним убежищем для всего Менсандора. Она редко замерзала даже в самые холодные зимние месяцы, несмотря на северное расположение острова. Высадившись на Тилдине, Тейдо, Дарвину, Алинее и верному Трейну еще предстояло преодолеть перевал, отделявший канал от порта, расположенного на другой стороне острова. Дорога заняла больше времени, чем рассчитывал Тейдо. Но когда отряд спустился с гор к гавани, Тейдо явно обрадовался: кораблей было много и некоторые уже готовились выйти в море.

На следующее утро, после первой за много дней ночи в тепле уютной гостиницы «Летучая рыба», Тейдо поговорил с моряками и капитанами. Все отказались, одни вежливо, другие пренебрежительно, но никто не согласился идти с ними в эту проклятую землю. Их можно было понять.

Карш представлял собой верхушку огромной подводной горы, он торчал из воды довольно далеко на восток от побережья Элсендора, соседа Менсандора. Суеверные моряки долго не высаживаться на него, даже до того, как там поселился Нимруд. Теперь на острове располагалась крепость некроманта.

Все обычные люди давно покинули это место. Здесь жили только бесчисленные морские птицы и крошечные сухопутные крабы, пировавшие выброшенными на берег останками гнилой рыбы и птенцов, упавших со скал. Тейдо в паре с Трейном два дня бродили по пристани, прежде чем наткнулись на капитана, который согласился доставить их на бесприютный остров. И теперь, радуясь, что нашелся наконец хоть какой-то выход, Тейдо и не подумал осмотреть корабль, посмотреть на команду, полностью положившись на слово капитана, невысокого невзрачного вида человека, называвшего себя Пиггином, поручившегося за свой корабль. Он вернулся в гостиницу, напевая себе под нос, и оставив Трейна грузить на борт немногочисленные пожитки и обустраивать места для путешественников. Трейн, выполнив свою задачу, тоже вернулся в гостиницу, но гораздо менее довольный, чем Тейдо.

– Мне не понравился корабль, – сказал он, отводя Тейдо в сторону после ужина.

– Что такого ты там увидел? – Рыцарь всмотрелся в обеспокоенное лицо воина, пытаясь понять, чем вызваны его опасения.

– Ничего определенного, сэр. Но я заметил, что матросы на кораблях в гавани готовятся к отходу, грузят продовольствие, чинят паруса, что-то подкрашивают, а люди капитана Пиггина сидят без дела. Никто и пальцем не пошевелил, пока я был на борту. Слонялись по палубе, сидели в трюме... как будто ждали чего-то. – Он нахмурился. – И мне это не понравилось.

– Может, у них все готово, и они просто ждут попутного ветра? Так мне, во всяком случае, сказал капитан, – ответил Тейдо.

– Конечно, и так может быть, но мне еще не приходилось видеть большого корабля, где не было бы никаких дел для команды перед отходом, и ни одного капитана, который позволял бы команде слоняться без дела.

– Возможно, ты прав, – согласился Тейдо. – Но нам ведь нужно всего лишь, чтобы нас высадили на берег там, где мы скажем. Ну и что нам за дело до того, как капитан ведет дела у себя на борту?

Трейн нахмурился.

– Вам лучше знать, сэр, тут никаких сомнений. Но мне все равно этот корабль не по нраву. Есть в нем что-то странное.

Глава двадцать вторая

Принц Джаспин покинул турнир. Его очень расстроило внезапное появление Гончего со своими ужасными подарками. Он без промедления отправился в замок на Эрлоттских полях.

– Пусть турнир продолжается, – махнул он рукой, расплатившись с Гончим (между прочим, тот потребовал удвоить вознаграждение и заплатить ему долю, причитавшуюся его погибшим товарищам). Принц Джаспин не стал искушать судьбу (люди считали, что с Гончими могут связываться только сумасшедшие) расплатился с дикарем и отпустил его с миром. Именно поэтому, стараясь отвлечь народ от неприятной сцены, Джаспин приказал продолжать турнир, а сам с кучкой самых доверенных лиц покинул поле, сославшись на дела государственной важности. В замке Эрлотт они посовещались, но естественно ни до чего не договорились, поскольку принц не стал рассказывать о задании для Гончих. Принц выглядел очень недовольным, поэтому его люди с радостью выполнили распоряжение оставить его одного.

Оставшись один и проверив надежность охраны, принц быстро прошел в маленькую темную комнату без окон, достал свою шкатулку и сел перед ней, положив руки на грани чудесной пирамидки. Золотая вещица засветилась и от нее пошла сила. Свет омыл острые черты лица принца. Он слушал бешеный стук сердца, отдававшийся в ушах, и наблюдал, как грани изобретения Нимруда теряют жесткие очертания и размываются. Джаспин заглянул в глубины зачарованного артефакта и со страхом смотрел, как редеющий туман открывает ужасную физиономию его злобного сообщника.

– Ну? Что означает этот неожиданный вызов, принц? Булавку потерял? Или трон? – Некромант откинул голову и рассмеялся, но тут же оборвал смех и уставился на Джаспина ледяным взглядом. Принцу очень не хотелось сообщать колдуну неприятные новости, но делать нечего, хотя внутренне он уже сжался, предвидя реакцию Нимруда.

– Гончие вернулись, – просто сказал он.

– Хорошо. Полагаю, охота была удачной?

– Н-нет, – Джаспин с удивлением заметил, что заикается, – они вернулись с пустыми руками, вернее, вернулся только один. Двое других мертвы.

– Дурак! Я дал тебе шанс, а ты его упустил. Тебе конец! Слушай меня, ничтожный болван!

Принцу приходилось соображать быстро; важно было умиротворить разъяренного колдуна и предотвратить дальнейшие действия. Оставалось одно.

– Я знаю, куда они ушли, Нимруд! – закричал он.

Грозный колдун словно поперхнулся непроизнесенными угрозами, но продолжал гневно хмуриться.

– Ну и куда же? Давай, рассказывай.

– Сначала пообещай мне... – начал принц, но Нимруд перебил его.

– Обещать? Тебе? Да как ты смеешь! Я никому ничего не обещаю! Никогда! Не забывай! – Голос черного мага мгновенно изменился. Теперь он обращался к принцу, как к несмышленому ребенку. – Ладно. На первый раз прощаю. Рассказывай, куда направляются эти негодяи, а там посмотрим.

Джаспин быстро пересказал то, что с трудом вытянул из Гончего.

– Их шестеро, и с ними женщина – думаю, это королева. Они направлялись к руинам Декры. Наверное, решили там спрятаться. Хотя как там спрячешься? Там же нет ничего.

– В Декре много чего есть, о чем люди и не ведают, – проворчал Нимруд. Он не хотел показать, что обеспокоен известиями, но принц все же заметил на лице колдуна след озабоченности. – Уйдут они оттуда… А я уже буду готов. Придумал. – Затем, снова обратившись к принцу, он продолжил: – Ты все-таки полезен мне, гордый принц. Ладно. Ты заслужил отсрочку. Прямо сейчас я не буду тебя наказывать. Еще пригодишься.

– Ты забываешься, волшебник! – Джаспин не мог стерпеть подобной наглости некроманта. – Это ты мне служишь, а не я тебе! Не забудь, я тебя нанял!

– Честолюбивый мальчишка! Я устал от твоих игр, – прошипел колдун. – Было время, когда мне было удобно помогать твоим детским планам. Но мои истинные планы ты даже представить себе не можешь. У тебя только один выход: служи мне хорошо, и тогда, может быть, я поделюсь с тобой кусочком славы. – В тот же миг пирамида утратила прозрачность и снова стала холодной и твердой.

* * *

Квентин пристал к Молене, чтобы она устроила ему встречу с Йесефом, и лучше бы побыстрее. Но, честно говоря, он не ожидал, что это случится так скоро. На следующее утро после экскурсии по разрушенному городу Толи сидел напротив Квентина за завтраком, указывал на разные предметы в комнате и требовал, чтобы учитель произнес их название на своем языке. Квентин сиял от удовольствия, наблюдая за успехами ученика. Толи уже мог сложить простое предложение, и понимал большую часть того, что говорил ему Квентин, хотя и не всегда мог повторить. Но если в комнате оказывались другие люди, он обычно переходил на родной язык. Вот этим они и занимались, когда Квентин услышал шаркающие шаги старой женщины.

– Молена! Какие новости? Когда я смогу его увидеть? – выпалил он, как только ее доброе морщинистое лицо появилось в проеме двери.

– Скоро... очень скоро, – проскрипела в ответ Молена. – Вот как будешь готов, так и отправимся.

– Да я готов хоть сейчас!

– Нет, вы еще с завтраком не закончили. Тебе нужно есть, силы восстанавливать.

Толи молча наблюдал за разговором, но не утерпел, и попросил Квентина рассказать, куда он собрался

Квентин ел и рассказывал, как мог, о спорах между Дарвином и Тейдо, и о решении все же идти в Декру. Толи послушал, кивнул и сказал:

– Этот старейшина, Йесеф, он скажет, что нам делать?

Наверное, Квентин не стал бы выражать такую простую мысль в такой простой форме, но подумал и кивнул.

– Да, во всяком случае я на это надеюсь.

Молена с удовольствием наблюдала за тем, как они беседуют, видимо, ее радовала их крепнущая связь.

– Поели, молодые люди? Ну и поднимайтесь. Не стоит без нужды заставлять ждать старейшину куратака.

Втроем они вышли на улицу и, обходя еще не уложенные на место камни мостовой, направились по пустынным улицам к центру. Квентин в который раз с восхищением смотрел на остатки города Ариги. Даже в таком полуразрушенном виде он сохранял чистоту линий и гармонию. Вот настоящие богатства, с которыми не сравнится никакое золото! Время от времени им встречались группы рабочих куратака, таскавших камни или возводивших леса вокруг грозящей рухнуть стены. Молена объяснила Квентину, кем являлся Йесеф и как надлежит к нему обращаться. Квентин внимательно слушал и старался запомнить то, что ему говорили. Он не хотел обидеть ненароком человека, знавшего ответы на волновавшие его вопросы. Они свернули в узкий дворик. Впереди тянулся длинный дом со множеством дверей, выходивших в сад с большими деревьями и каменными скамьями.

– Это читальный зал библиотеки Арига, – объяснила Молена, когда они проходили мимо открытых дверей. Квентин заглянул внутрь и увидел писцов за столами.

– А где же сама библиотека? – спросил он. Вокруг не заметно было строений, способных вместить действительно обширную библиотеку. Он огляделся вокруг, чтобы проверить, не пропустил ли он ее каким-то образом. Молена увидев, как он вытягивает шею, рассмеялась:

– Нет, там ее не найдешь. Ты же на ней стоишь! – Квентин посмотрел себе под ноги, там ничего не было. – Она под землей. Идем. – Она повела их в конец дворика. Широкий дверной проем вел на гладкий мраморный пол большой залы, украшенной фресками с изображением мужчин в мантиях. – Это старейшины Арига, – сказала Молена, широким жестом обводя руками зал. – Мы пока мало о них знаем, но мы учимся. – В центре круглого зала, лишенного мебели, возвышалась арка. Стоило к ней подойти, как становились видны ступени, ведущие вниз.

– Это и есть вход в библиотеку? – спросил Квентин.

– Да; обрати внимание, как истерты ступени ногами за века. Арига любили книги, любили знания. Это, – она снова обвела рукой все здание, – наша величайшая обязанность: защищать свитки Арига, чтобы они не исчезли из памяти людей, а их сокровища не пропали вместе с их народом.

Квентин уловил в голосе старой женщины благоговение; он был тронут, как и прежде, почтением и волнением, с которым говорили здесь об Арига; как будто он находился в присутствии могущественного и великодушного монарха, который собирался сделать ему чудесный подарок.

– Там, – Молена кивнула на ступени, – тебя ждет Йесеф. Ступай. Может, обретешь сокровище, которое ищешь.

Квентин поставил ногу на первую ступеньку. Мгновенно темная лестница осветилась с обеих сторон. Он повернулся к Молене и Толи, которые, казалось, собирались последовать за ним, но затем остановились. Казалось, им пришла на ум мысль, что больше они не увидятся с Квентином. Отбросив это ощущение, он сказал: «Я скоро», и начал спускаться. Едва он достиг ровного пола, как услышал голос:

– А-а, Квентин. Я ждал тебя.

Квентин сделал шаг и оказался в огромном зале, похожем на пещеру, и увидел больше книг, чем видел за всю жизнь. Стеллажи в три раза выше человеческого роста содержали бесчисленное множество рукописей. Каждый свиток покоился в своем собственном ящике, из него торчала ленточка с названием книги, автора и кратким содержанием. Он был так захвачен этой ошеломляющей картиной, что не сразу заметил маленького человека, стоящего прямо перед ним.

– Я Йесеф, старейшина куратака и хранитель библиотеки. Добро пожаловать. – Мужчина был одет в простую темно-синюю тунику, поверх которой он носил белый плащ с коричневой каймой.

– Рад познакомиться с вами, сэр, – сказал Квентин, несколько разочарованный. Он ожидал увидеть кого-то похожего на короля или статного дворянина, а не малорослого лысеющего человека, который к тому же слегка прихрамывал, ведя его мимо полок.

– Идемте, нам есть о чем поговорить и что посмотреть. – Йесеф остановился между двумя высокими полками, и сказал: – Я с первого взгляда распознаю любителя книг.

Квентин что-то сбивчиво забормотал, но слова, приходившие на ум, ничего не значили – сильное ощущение захватило его. Как будто он уже был здесь, видел это… именно так… где-то, когда-то – возможно, давным-давно. Он уходил, а теперь вернулся.

Глава двадцать третья

Нимруд думал. Он сидел на своем огромном черном троне, забившись в угол. Трон явно был ему велик. Разгневанный новостями принца Джаспина, он тем не менее считал, что случайная встреча Тейдо и капитана Пиггина очень ему на руку, она давала возможность покончить с надоедливым отшельником Дарвиным раз и навсегда. Этот Дарвин мешался ему как кость в горле. Постепенно у некроманта начал складываться новый план. Он вызвал слуг и приказал принесли ему ключи. Слуги с неуклюжей поспешностью бросились исполнять приказание, главное – не рассердить своего гневливого господина.

– Скажи Эйриху, что я спускаюсь в темницу и буду ждать его там, – рявкнул Нимруд дрожащему слуге с ключами. Он выхватил большое кольцо с ключами из рук слуги и, словно летучая мышь, слетел с трона и выскочил из зала. В дальней части подземелья его уже ждал Эйрих, человек почти настолько же испорченный, как и его хозяин. Нимруд стал тыкать ключом в ржавую замочную скважину, и Эйрих поспешил прийти ему на помощь.

– Позвольте мне, хозяин, – прохрипел щербатым ртом смуглый Эйрих. Он отобрал ключи у Нимруда и через несколько секунд распахнул неподатливую дверь. Нимруд вошел в темную камеру, хлопнул в ладоши, и огонь перескочил с его пальца на факел в железном кольце на стене. Он вынул факел, передал его Эйриху и знаком дал понять, чтобы тот шел впереди. В противоположной стене камеры притаилась вторая дверь. Она вела в узкий коридор, по обе стороны которого располагались камеры. Нимруд с Эйрихом дошли до конца коридора и начали спускаться по ступеням. Камера, располагавшаяся в самом низу, походила на склеп. Войдя, Нимруд снова хлопнул в ладоши, и в камере разом вспыхнули факелы. Их свет явил девять массивных каменных столов, стоявших рядами по три. На шести из них лежали могучие рыцари в сверкающих доспехах, с мечами на груди и щитами на плечах. Они спали смертным сном, но готовы были в любую минуту подняться и выполнять команды их повелителя. Тела их имели пепельный оттенок, свойственный мертвецам, глаза глубоко запали.

– Легион смерти, – прошипел Нимруд. – Посмотри на них, Эйрих. Ужасно, правда? Скоро я подам сигнал, и моя армия восстанет. С ними я завоюю мир. Кто им сможет противостоять? Самые отважные рыцари, которых когда-либо видел мир. Он пошел среди каменных возвышений, громко называя имена: – Хестлерид, Воргил, Юниус, Хеннет, Жоффрик, Ллевин...

Эйрих указал на три пустых постамента.

– А эти места для кого? Число же должно быть завершенным…

– Вот место для Ронсара, и он был бы сейчас здесь, если бы Пиггин со своей командой не опростоволосился. Ладно, дам им еще один шанс. А вот это для короля Эскевара, он будет командовать моим Легионом. Скоро, очень скоро он присоединится к своему новому воинству. Пока он еще не угас, сопротивляется, воля у него сильная. Но моя сильнее, так что скоро он станет моим. Ты посмотри, как они спят; даже в смерти не расслабляются, готовы встать по первому зову. – Глаза некроманта заблестели от волнения, когда он смотрел на дело своих рук.

– А для кого последняя плита, великий? – спросил Эйрих. Он и сам был мастером черной магии, но значительно уступал Нимруду в силе.

– К сожалению, это место пока останется пустым. Здесь должен был лежать великий рыцарь Марсант, но он погиб в той вздорной войне против Горра, и невежественные варвары сожгли его тело. Но все-таки пустовать это ложе не будет, число воинов я доведу до конца. Тейдо, этот проклятый ренегат, займет свое место. Не сомневаюсь, он еще скажет мне спасибо за честь послужить королю в смерти, как когда-то служил ему на поле битвы при жизни.

– И как же вы намереваетесь это сделать?

– А-а, разве я не говорил тебе? По милости богов мне повезло. Мой Пиггин заметил, как он бродит по пристани, ищет корабль до Карша – они сами сюда придут! А раз им так хочется умереть, я их не подведу. Пиггин в лучшем виде доставит их к месту назначения. И с любезностью, которой они не ожидают. Ха!

Лицо Эйриха мерцало в тусклом свете факела. Он восторженно смотрел на повелителя, думая о том, как же умен его господин. В итоге он низко поклонился и сказал:

– Вы будете править миром, великий Нимруд!

* * *

Над гаванью Бесту еще долго держались дождь и туман. Солнце прорвалось внезапно, и все моряки, жившие в гостиницах и тавернах, высыпали на причалы со своими скудными пожитками. Им не нужно было подавать особую команду, они и так все знали. Следующую ночь они проведут на своих судах, а с рассветом уйдут в море.

Солнце только еще решило показаться над горизонтом, а Тейдо уже рассаживал отряд в лодке. Корабли устремлялись к выходу из гавани, чтобы раньше других пройти горловину. Дарвин и Алинея слышали, как матросы перекликаются с борта на борт, как капитаны ругаются на команды, утратившие за зиму навыки слаженной работы, как плещут весла в зеленой воде. Горбатая спина острова Тилдин вырисовывалась из тумана, повисшего над Бесту подобно тонкой кисее. Чайки кричали, жалуясь на суету в гавани. Трейн стоял на носу лодки, командуя гребцам, а Тейдо сидел на корме, следя за уплывающей назад землей.

– Ты задумался, храбрый рыцарь, – заметила Алинея, с беспокойством глядя на мрачные черты лица Тейдо. – Что тебя заботит в такое утро? Мы наконец-то отправляемся в путь.

– Я плохо спал, моя леди. Страшный сон видел. Проснулся в ознобе, но сна не помню. Он растаял с рассветом. Осталось только чувство обреченности.

Дарвин слушал друга, кивая и теребя бороду.

– Пожалуй, и я чувствовал себя не в своей тарелке этой ночью. Мне кажется, это подтверждает, что мы на правильной дороге. Иногда нам приходится искать самые невозможные пути. Просто надо помнить, что бог ведет нас своим путем, часто таинственным и всегда непредсказуемым.

– Так мы и идем, и никто нас не остановит, – ответил Тейдо, расправив плечи. – Что бы ни случилось, боги не застанут нас сидящими без дела. Главное – двигаться.

– Я надеюсь, что мы успеем, – сказала королева. Она отвернулась и замолчала.

– Скоро Джаспин и регенты соберут совет. Принц много сделал, чтобы купить себе корону, теперь осталось только руку протянуть, – сказал Тейдо.

– Да время подгоняет. Надо торопиться, – кивнул Дарвин. – Я буду молиться, чтобы мы достигли цели. Мой Бог – бог праведности, он любит справедливость. С его помощью нас ждет удача.

– Хорошо сказано, святой отшельник. Я часто забываю, что Бог, которому ты служишь, не такой, как боги прошлого. Но я все равно предпочитаю доверять своей руке и своему мечу, отстаивая справедливость.

– Руки со временем теряют силу, мечи теряют заточку. Вот тогда самое время вспомнить, где источник твоей силы, и у кого в руках меч, который никогда не затупится.

Алинея, внимательно слушавшая разговор, сказала:

– Святой отшельник, расскажи о своем Боге. Он, кажется, сильно отличается от тех капризных бессмертных, которым издавна поклоняется наш народ. Как думаешь, мне можно рассказывать о нем?

– Конечно, моя госпожа. Он не отказывает никому, кто к Нему приходит, а для меня было бы честью наставлять такую мудрую и прекрасную даму, как вы. К тому же во время плавания нам все равно нечего делать, вот у нас и будет случай поговорить о Боге, – сказал Дарвин, довольный тем, что у него будет повод порассуждать на любимую тему.

Как раз в это время лодка подошла к борту корабля капитана Пиггина.

– Пассажиры прибыли! – крикнул Трейн, хватаясь за веревку, свисавшую с гакаборта. Над леером появилось косоглазое лицо; человек пристально посмотрел на них и снова исчез. Затем с борта корабля упал штормтрап, гребцы на лодке быстро закрепили его. Трейн вскарабкался по лестнице и протянул руку остальным. Когда все собрались на палубе, появился Пиггин.

– Все на борту? Да, ну... извините, я не знал, что нам доведется встречать даму. Польщен. Сюда, – сказал капитан; Тейдо показалось, что он спешит убрать пассажиров с палубы. – Я провожу вас в ваши каюты. – Пиггин на ходу знаком дал команде приказ отчаливать. Ни Тейдо, ни Трейн не заметили сигнала, и не увидели нескольких членов команды, крадущихся сзади с веревками. – Моя «Серая чайка» – судно небольшое, тесное. Но я все же надеюсь, что каюты вам подойдут. – Пиггин указал на трап, ведущий в трюм корабля.

– Других пассажиров нет? – поинтересовался Тейдо.

– Нет, мы вообще редко берем пассажиров, но для вас сделали исключение, милорды. – С этими словами капитан пригласил их спускаться вниз по трапу. Не успел Тейдо, шедший последним, достичь нижней ступеньки, как Пиггин захлопнул дверь и крикнул злорадно: – Приятного вам плавания, милорды!

Прежде чем Тейдо успел броситься вверх по трапу к двери, раздались звуки задвигаемых засовов и щелчки замков. Путешественники снова оказались пленниками. Тейдо заколотил в дверь кулаками.

– Открой дверь, негодяй! Именем Короля! Открой, говорю! – Из-за двери послышался презрительный смех, и пленники услышали удаляющиеся шаги. Они остались одни. – Ну вот, попались, – произнес Тейдо. – Это я виноват. Мне бы послушаться Трейна…

– Да и мне надо было соображать получше, – сказал Трейн. – Ладно, давайте думать, как быть дальше…

В этот момент из-за сложенных друг на друга бочек донесся тихий стон.

– Так, мы тут не одни. Только чудовища нам не хватало! – сказал Трейн напряженным шепотом.

– Лучше слушай... – остановил его Тейдо. Звук раздался снова, сначала он был совсем тихий, едва слышный, словно у стены лежало раненое животное.

– Чудовище здесь ни причем, – решительно сказала Алинея. – Это мужчина. Он ранен. – На ощупь находя путь в темном трюме, освещенном только решетчатым люком в середине палубы, прямо у них над головой, Алинея медленно обошла гору бочонков. Остальные напряженно двигались за ней. Наконец они увидели человека, распростертого на куче грязных тряпок и канатов. Мужчина вгляделся в своих товарищей по заключению, откинул забинтованную голову и закатил глаза. Похоже, в обмороке.

Королева всмотрелась.

– Я знаю этого человека, – сказала Алинея, наклоняясь к раненому. Она осторожно взяла забинтованную голову человека и немного приподняла его плечи. – Неужели?..

– Кто это, моя леди? – спросил Трейн. – Вы действительно его знаете?

– Еще как! – воскликнула королева. В это мгновение корабль изменил курс и слабый свет из люка упал прямо на лицо мужчины. – Это Ронсар! –королева Алинея заботливо держала в объятиях голову великого рыцаря.

– Верно! Ронсар! – вскричал Трейн. – Клянусь богами! Так и есть!

Глава двадцать четвертая

– Ты напрасно стоишь там и молчишь, молодой сэр, – заметил Йесеф. – Хочешь что-то сказать, но язык не поворачивается?

Квентин, пораженный не существующим воспоминанием о том, как стоял на этом самом месте и разговаривал с невысоким человеком, действительно замер. Но чувство прошло, как облако, закрывающее солнце, и Квентин снова пришел в себя.

– У меня возникло чувство, что я уже был здесь раньше, и тебя видел, – сказал он, слегка помотав головой. Старейшина куратаков понимающе улыбнулся и кивнул.

– Возможно, это еще одна причина, по которой я должен с почтением относиться к такому гостю. – Он повернулся и повел Квентина между стеллажами. – Здесь вся моя жизнь, – сказал Йесеф, указывая на ряды книг. Он коротко рассказал о работе, которая шла в огромной библиотеке. Квентин слушал с восторженным вниманием, очарованный всем, что он видел, и не мог (да и не хотел) отделаться от ощущения, что его место здесь, что он вернулся домой. Вскоре они дошли до ряда копировальных столов, где ученые куратака усердно работали над рукописями, делая заметки, переводя тексты. Йесеф прошел вдоль столов, останавливаясь у каждого, чтобы сказать слово поддержки или ответить на вопрос. А затем он ввел Квентина в собственную рабочую комнату. Из обстановки здесь имелся лишь стол, заваленный свитками, и три стула, один из которых тоже нес на себе целую кипу книг. Свет лился в комнату из круглого светового люка вверху. Йесеф придвинул один стул и махнул Квентину на другой, потом он закрыл дверь. Сразу стало уютнее.

– Итак, Молена сказала, что у тебя есть вопросы, на которые могу ответить только я. Ну, давай попробуем, – кивнул он, ободряюще улыбаясь. На мгновение Квентин забыл обо всяких вопросах, но тут же вспомнил, хотя теперь они уже не так занимали его.

Квентин рассказал Йесефу о разногласиях между Тейдо и Дарвином и о нежелании Тейдо идти в Декру. Он закончил словами:

– ... хотя я не понимаю, чего он боялся? Здесь же наверняка только хорошее. – Он помолчал и добавил: – Хотя я сейчас подумал, что опасность кроется не в месте назначения, а в причине, по которой Дарвин хотел попасть сюда.

Йесеф улыбнулся.

– Быстро соображаешь! Я бы и сам лучше не сказал. Ты прав, нет здесь никакой опасности, – он махнул рукой, – так, суеверная болтовня, чтобы детей пугать. Но мы никого не отговариваем. Нам же лучше, чтобы мир сидел себе в сторонке и не мешал нам работать. Но у Тейдо были другие соображения. Это не он не хотел сюда идти, он не хотел, чтобы сюда шел Дарвин. – Йесеф встал и начал ходить по комнате, заложив руки за спину, как учитель, наставляющий ученика. – Декра – это место силы, одно из последних на земле. Дарвин знает это, и Тейдо знает. – Он усмехнулся. – Твой друг-отшельник – человек удивительных талантов. Ты пока плохо его знаешь. Когда-то он пришел к нам как Верховный жрец храма Ариэля. Тогда он совершал паломничество, искал знаний. Он верил, что только знание может преобразить человека, сделать его бессмертным, возвысить до уровня богов. Тут у нас он понял, как сильно ошибался. Человека послабее это сокрушило бы, но не его. Его сила только росла, он расставался с прежними убеждениями, как только появлялись новые. За три года он узнал все, чему мы могли его научить. Он вернулся к себе в храм и отказался от своего положения и от своей веры. Его чуть не убили, и убили бы, если бы не боялись скандала. – Йесеф остановился, сложил руки на спинке стула и посмотрел на Квентина. – Тогда Дарвин вернулся к нам, но ненадолго, хотя мы умоляли его остаться и присоединиться к нашей работе. Но у него были куда более важные дела – ему открылся Бог. Он вернулся только затем, чтобы отказаться от земной власти. Будучи верховным жрецом, он долго изучал магию колдунов, искусство волшебства, и достиг больших высот. Но понял, что это путь смерти. Он оставил свою силу здесь, где никто не использует ее во зло. А ведь опасения были не напрасны. Вскоре Нимруд восстал против Короля и его королевства. Тогда Дарвин и задумал вернуться сюда, чтобы использовать свою силу для добрых дел. Он хотел встретиться с Нимрудом один на один. – Йесеф грустно улыбнулся. – Однако этому не суждено было случиться.

Слова старейшины не сразу дошли до Квентина, но когда он осознал их смысл, то не мог не воскликнуть:

– Но что же с ними будет?! Они же пошли в логово врага безоружными!

– Да, пошли. Безоружными, но не без охраны. Мы не могли позволить нашему почтенному другу так рисковать. Это могло погубить его. Тейдо видел угрозу, но неотчетливо. Он знал, что если Дарвин вернется сюда, то, скорее всего, это будет означать для него смерть.

– И все-таки он передумал. Почему?

Йесеф пожал плечами.

– Мне кажется, на него сильно подействовала угроза, исходящая от Гончих, и настойчивость Дарвина. Но это неважно. Мы не одобрили их план. Сила здесь и здесь останется.

Квентин не хотел поддаваться эмоциям, но страх за друзей и беспокойство за их безопасность не давали покоя.

– Как же вы могли их отпустить! – едва не закричал он, вскакивая со стула. Квентин ничего не знал о Нимруде, только то, что одно упоминание его имени повергало всех в трепет. Ему казалось (и он был недалек от истины), что колдун был причиной всех бед, терзающих землю. Сам он пока не испытал на себе злых чар черного мага, но в его сознании, помимо воли, сформировался образ не человека, а злобного монстра. И как раз этого-то монстра искали его друзья, да еще лишенные силы Дарвина. – Как ты мог позволить им уйти? – на этот раз уже тихо, с безнадежность в голосе спросил он.

– Интересно, а как мы могли помешать им уйти? – ответил Йесеф.

– И что же теперь будет? – Квентину рисовался худший из возможных исходов. – Они же не могут противостоять Нимруду...

– Твои друзья не одни. Бог идет с ними. – Йесеф успокаивающе улыбнулся. Он произнес это так просто, с такой убежденностью, что Квентину отчаянно захотелось ему поверить. Но его собственные сомнения и все, что он видел в Храме, не дало этой вере укорениться, наоборот, лицо его исказила горестная гримаса.

– Ну и что из того? – воскликнул он. – Боги о нас не заботятся! Наши жизни для них ничего не значат, – горько продолжал он.

– Отчасти ты прав, но истина намного сложнее. – Йесеф подошел ближе и пристально посмотрел в глаза Квентина. – Всевышний Бог един. Боги земли и неба – всего лишь мякина под ветром его силы. Они не могут сопротивляться этому могучему ветру. Их сила слабеет.

– Но чем твой безымянный бог отличается от всех остальных?

– Тем, что ему не все равно.

Квентину снова отчаянно захотелось поверить, ради своих друзей. Но годы обучения в Храме, все его прежние убеждения погасили любую искру надежды на то, что сказанное Йесефом может быть правдой.

– Хотел бы я поверить тебе.

– Не бойся за своих друзей, – сказал Йесеф, успокаивающе положив руку на плечо Квентина. – Бог держит их на своей ладони.

– Они же погибнут! – горестно прошептал Квентин, представив, как его друзья сами идут на встречу с ужасным Нимрудом, беззащитные...

– Верно, их могут убить, – кивнул Йесеф, – но не уничтожить. Есть кое-что похуже смерти, я думал, ты знаешь. Для Дарвина хуже снова взять свою власть, отданную много лет назад. В конце концов, она бы уничтожила его. Он стал бы таким же, как Нимруд, то есть тем, что он ненавидел больше всего на свете. Согласись, это хуже почетной смерти. Скажи, пожалуйста, ты и в самом деле считаешь, – небрежно заметил старейшина куратака, – что твое присутствие изменило бы ситуацию?

Это был удар. Щеки Квентина горели от стыда.

– Да кто я такой, чтобы что-то менять в этом мире? – грустно ответил он. – Я никто. Совсем никто.

– Зато ты способен глубоко чувствовать, Квентин, – успокоил Йесеф. – Ты молод, порывист. Твое сердце говорит раньше головы. Но так будет не всегда.

– Неужели я ничем не могу им помочь? – спросил Квентин. Он чувствовал себя беспомощным и бесполезным.

– Это так важно для тебя? – Старейшина пристально посмотрел на него. Квентин молча кивнул. Он очень надеялся, что Йесеф поможет ему найти выход. – Наверное. Я тебя понимаю. Пути Господни действительно неисповедимы. Хорошо. Я задам этот вопрос на Совете старейшин. Среди нас есть те, кто лучше меня понимает, как рука бога управляет временем и жизнями людей. Посмотрим, что они скажут.

Квентина очень обрадовала такая перспектива, надежда вспыхнула в его сердце с новой силой. Оставив Йесефа заниматься своими делами, он с облегчением почувствовал, как упало с его плеч тяжелое бремя. Он еще не знал, к чему приведет это чувство, и в это время старейшина окликнул его.

– Квентин, в тебе скрывается больше, чем видно на первый взгляд. Я понял это еще до того, как ты заговорил. Когда сделаешь все, что назначено тебе судьбой, обещай мне, что вернешься и сядешь рядом со мной… я многому тебя научу.

Той ночью Квентин во сне опять летал.

Глава двадцать пятая

Принц Джаспин созвал своих сторонников в большом зале замка Эрлотт. Солнце стояло уже высоко, как и положено весной в эти часы. Беспокойство принца усиливалось с каждым днем: глубокая задумчивость сменялась угрюмостью, и даже в компании он не становился веселее. Морщинки возле кончиков губ говорили о беспрестанных заботах.

– Я решил, что Совет регентов должен состояться в течение двух недель, – заявил Джаспин собравшимся рыцарям и дворянам. Многие покинули замок Эрлотт, – их ждали дела, но оставшихся по воле принца было еще достаточно. Они требовали, чтобы Совет собрался раньше, не в середине лета, как должен был, а прямо сейчас.

– Сир, мы против переноса сроков, – высказался лорд Нейлор. Он и его сосед, лорд Холбен, одни осмеливались открыто противостоять принцу. Сам Нейлор, главный регент Совета, совсем не питал к принцу дружеских чувств. Нашлись даже те, кто поддержал лорда Нейлора, они кивали и пихали друг друга локтями. – Сроки проведения Совета были установлены много лет назад, и нет никакой необходимости их менять. Совет выполнит свой долг вовремя и без недостойной спешки. – Лорд сухо усмехнулся, прекрасно понимая, в какой опасности он находится из-за своего мнения. – Не вижу причин для переноса сроков созыва Совета.

Принца очень раздражало мнение, противоречившее его амбициям.

– Как я сказал, так и будет сделано, – твердо сказал он. – И вы, милорд, проследите, чтобы эти сроки не нарушались. – Джаспин устремил на Нейлора ледяной взгляд, а затем оглядел каждого по отдельности, спеша бросить вызов до того, как вызов бросят ему. – Проследите за тем, чтобы отсутствующие получили извещения, и укажите, что Совет соберется здесь, в Эрлотте, а не в Пейджете.

– Я не принимаю ваши предложения, – холодно ответил лорд Нейлор; видно было, что он с трудом сдерживается. Принц то ли не знал, то ли не понимал, что усложняет ситуацию, запугивая главного советника регентов. Но таков уж был Джаспин – если он во что-то вцеплялся, то оторвать его было не проще, чем дворнягу от кости.

– Ваш отказ будет равнозначен отказу от должности. Вас могут заменить.

Его приспешники лихорадочно соображали, как теперь поступить. Они бы рады избрать принца королем, но идея о переносе места проведения Совета оказалась слишком неожиданной. Одно дело отдать голос за принца как велит традиция, в зале Совета, и совсем другое – делать это в незнакомой обстановке. А Джаспин об этом и не думал. Ему все равно нельзя было присутствовать на Совете, и он просто хотел побыстрее узнать результат, а не ждать несколько дней, пока гонец доберется из Пейджета. Идея собрать Совет прямо здесь, у него в замке, была воспринята холодно, даже если бы не было мнения лорда Нейлора. Подумай Джаспин об этом заранее, или обладай такой же расчетливой головой, как у Онтескью, он бы отказался от этого плана. Но теперь дело зашло слишком далеко. Джаспин хотел настоять на своем.

Холбен и главный регент кратко переговорили.

– Я исполню ваш приказа, милорд, – стиснув зубы, проговорил Нейлор. – Но как бы вам не пришлось пожалеть, что вы настояли на своем. – Он повернулся и пересек комнату, провожаемый мрачным взглядом Джаспина. – С вашего позволения, сэр, – бросил он, не оборачиваясь, и вышел из зала.

* * *

Пленники в трюме слышали изредка только проклятья матросов, занимавшихся своими делами на палубе, и шум волн, бьющихся о корпус корабля. За четыре дня, проведенные в море, их кормили дважды – да и то, только хлебом грубого помола, – зато воды было вдоволь – бочки у стен были с водой. Королева Алинея смогла привести Ронсара в чувство. Благодаря ее заботам и искусству врачевания Дарвина рыцарь клялся, что чувствует себя лучше с каждым часом. Алинея настояла, чтобы он оставался в постели, хотя, воодушевленный близостью друзей, Ронсар не очень прислушивался именно к этой части ее просьб. Им было о чем поговорить.

– Мало удовольствия говорить об этом, моя госпожа – Ронсар лежал, опираясь на локоть, – но судьба Короля меня сильно заботит. Нимруд – хитрый змей; он владеет множеством заклятий. Некоторые из них смертельно опасны.

– Он склонил принца Джаспина к предательству и, должен сказать, это было нетрудно, – сказал Тейдо. – Я слышал, что Нимруд собирает армию; хотя кто или что будет сражаться за него, не могу представить. В Элсендоре поговаривают о Легионе Мертвых.

– Только не это! – ахнула Алинея. – Даже думать об этом не хочу.

– Он действительно настолько силен, чтобы поднимать мертвых? – спросил Трейн.

– К сожалению, да, – ответил Дарвин, – и мы вряд ли сможем ему помешать.

– Ничего, найдем способ, – зловеще пообещал Тейдо, и глаза рыцаря полыхнули ненавистью. – Остановим Нимруда, – моя жизнь тому залогом.

– Если бы я мог держать меч, – простонал Ронсар. Его каменные черты боролись с болью, он попытался подняться.

– Пожалуйста, добрый Ронсар, отдохни, если можешь, – сказала Алинея, нежно положив руки ему на плечи.

– Охти мне, – причитал Ронсар, – будь у меня хоть десять мечей, но когда надо – ни одного нет.

– Скоро, боюсь, слишком скоро, у тебя не будет недостатка в клинках, – вздохнул Дарвин. – Тебе еще предоставится шанс, Ронсар. А до тех пор успокойся и молись, чтобы силы вернулись. – Дарвин говорил тихо и неотрывно смотрел в затуманенные глаза Ронсара. Рыцарь покачал головой, и его веки слабо дрогнули. Он откинул голову назад и через несколько мгновений уже спал. – Если бы у меня была такая же власть над нашими врагами, как над ранами храбрых рыцарей, – вздохнул Дарвин.

Трейн посмотрел на отшельника широко открытыми глазами, полными благоговения.

– Могу поручиться, этой силы хватило бы для многих дел. Например, зачаровать этого Нимруда, чтобы он уснул. А что? С Ронсаром же у вас получилось!

– Если бы я мог. Но нет, моя сила другого рода, она целительная, хотя при необходимости ее можно использовать и для других целей. Однако если я подумаю только, чтобы с ее помощью повредить кому-то, даже Нимруду, я мгновенно лишусь ее. Она может быть использована лишь для одного. – Он замолчал, глубоко задумавшись, а затем горестно продолжил: – Но что можно сделать с помощью зелий и трав? Впрочем, идите все сюда, у меня появился план…

Через некоторое время пленники услышали, как щелкает ключ в замке. С грохотом свалились цепи, дополнительно державшие дверь, и ослепительный свет ворвался в трюм.

– А ну, сдайте назад! Надеюсь, мои пассажиры довольны своими прекрасными покоями? – Голос принадлежал капитану Пиггину, это его дородная фигура неторопливо спускалась по крутому трапу в сопровождении двух головорезов. – Дай им еды, – приказал он одному из мужчин. Другой остался стоять на страже.

– Клянусь Зоаром! Я... – начал Трейн, вскакивая на ноги. Тут же в руке охранника сверкнул нож.

– Не стоит угрожать тем, от кого зависит твоя жизнь, – предупредил Пиггин. – Мои люди не такие сдержанные. Они убивают просто чтобы скоротать время. – Трейн медленно отступил.

– Что тебе надо, пират? – небрежно спросил Тейдо.

– Зашел пожелать вам приятного путешествия. – Он бросил похотливый взгляд на Алинею. – Нам осталось идти два дня. – Он махнул рукой, и матрос поставил железный котел и бросил пару буханок хлеба на грязный пол трюма. Пиггин повернулся, собираясь уходить. – Приятного аппетита! – Он издевательски рассмеялся и поднялся по ступенькам. Охранник оставался неподвижен, ловя каждое движение пленников. Капитан ушел, вслед за ним ушли охранники. Цепи встали на место, и они услышали насмешливый голос капитана Пиггина через решетку: – Два дня! Советую их запомнить. Это будут ваши последние дни.

– Подумать только, я заплатил этой скотине за проезд, – пробормотал Трейн, когда Пиггин ушел.

– Он всего лишь отвезет нас туда, куда мы хотим попасть, – заметил Дарвин.

– Правда, мы рассчитывали попасть туда несколько иначе, – ответил Тейдо. – Впрочем, за два дня может многое произойти.

Глава двадцать шестая

Предзакатный свет заливал небо оттенками багрового, а края туч окрашивал в фиолетовый и синий цвета. Квентин шел между Моленой и Толи. Он немного нервничал. Впереди маячил изящный силуэт храма Арига. На Молене была неожиданная белая мантия, отороченная серебром; седые волосы были аккуратно зачесаны назад и ниспадали по спине. Квентин смотрел на свою привычную сиделку и думал, что с ней этой ночью произошло что-то значительное. Она казалась сильно моложе своих лет, руки стали гладкими, морщины разгладились, а лицо испускало едва заметное сияние; раньше он такого не замечал. «Да, это именно я и никто другой», – говорил ее взгляд, обращенный на спутников. Квентин смущенно проговорил:

– Ты сегодня такая красивая, Молена.

Она рассмеялась.

– Это ты так говоришь, потому что не встречался с нашими молодыми женщинами.

Квентин с удивлением понял, что вообще не встречал пока ни одной молодой женщины, а может, не замечал. Утром они с Толи собирались уехать. Квентин перевел глаза с улыбки Молены на сосредоточенного Толи и только сейчас обратил внимание, что джер одет в небесно-голубую мантию поверх белой туники, расшитой серебром. Ну, чисто пелагийский принц, такой же смуглый и с черными блестящими волосами. Он ни в какую не желал отказываться от своих кожаных одеяний, а тут, поди ж ты, вполне привычно чувствует себя в новом убранстве.

Но даже такое непривычное зрелище не могло отвлечь Квентина от беспокойных мыслей. Они ведь шли в храм не просто так. На особой храмовой службе юноше предстояло получить некий дар, или, как объяснял Йесеф, Благословение Арига. В какую форму будет облечено благословение, Квентин даже не догадывался.

– А-а, вот и ты, – сказал Йесеф. Сначала Квентин его не увидел. Он смотрел на узкую центральную башню храма. Люди, одетые с той же простой элегантностью, что и Молена, и Йесеф, сходились к храму. – Пойдем, я отведу тебя к вашим местам.

Квентин молча пошел за ним. Он был слишком занят, вертя головой по сторонам. Хор начал петь, едва они вошли. Йесеф вел их быстро. Сквозь промежутки между большими гобеленами Квентин видел, что храм почти полон. Они обошли полукруглый зал и подошли к боковому входу, где трое мужчин в длинных белых одеждах наблюдали за полудюжиной молодых людей, несущих большие подсвечники из полированного золота. Один из жрецов, а именно так их определил для себя Квентин, протянул белую одежду Йесефу, и тот накинул ее поверх своей.

– Теперь, – сказал он, – мы готовы. Квентин, следуй за мной и делай, как я говорил. Молена, ты и Толи можете занять свои места в первом ряду. Будете слушать службу оттуда.

Трое старейшин выстроились в линию. Йесеф встал позади них, а Квентин за ним. Молодые люди со свечами заняли места по обе стороны от них, образуя, как показалось Квентину, впечатляющую процессию. По широкому проходу они двинулись к возвышению, за которым висел большой золотой гобелен, ярко сверкавший в свете свечей. За большим каменным алтарем стояли полукругом скамьи. Поднявшись по ступеням, старейшины направились заняли свои места, а люди со свечами расставили подсвечники вокруг алтаря. Йесеф сел в центре круга, а Квентин – по правую руку от него.

– Слушай внимательно и делай, как я говорю, – наставлял старейшина Йесеф. – Сначала мы будем просить Единого услышать наши молитвы. Затем старейшина Тему скажет людям короткое слово. А потом настанет наша очередь. Ты пойдешь за мной в святое место.

Квентин кивнул, а хор пел дальше. Один из старейшин поднялся на алтарь (Квентин для краткости использовал знакомые аналогии). Вокруг ровно горели свечи.

– Могущественный Перан Ним Перано, Царь царей, Ты, кто всегда слышит наши молитвы, услышь нас сейчас...

Квентину показалось, что призыв ему знаком по службам в его храме, и в то время он отличался от слышанных им ранее в Наррамуре. Похожим по стилю, но совсем другим по тому, как это произносилось. В голосе говорившего он не услышал ни страха, ни показного проявления смирения. Старейшина говорил просто и с уверенностью, что его голос будет услышан богом, так же явственно, как слышали его сотни людей, заполнивших святилище. Квентину стало неловко, он подумал, что бог и правда слышит слова старейшины, и наблюдает за ними. Чувство это удивило Квентина, ему ни разу не доводилось думать так о боге. Мысль тут же вызвала в нем всплеск эмоций. Служба шла своим чередом, а он размышлял над этими неожиданными для него вещами, и чуть не пропустил момент, когда Йесеф встал после того, как замолчал старейшина Тему. Оказывается, он грезил наяву и теперь, вскочив вслед за Йесефом, слышал еще отголоски пения и слов священного текста. Теперь он шел к алтарю вслед за Йесефом.

– Добрые друзья, – обратился Йесеф к людям в храме. Квентин видел сотни глаз, устремленных на него. – Мы собрались сегодня, чтобы даровать этому молодому человеку, пришельцу, Благословение Арига. – Многие в храме одобрительно закивали. – Мы будем молитвенно просить для него этой милости. – Йесеф подал знак служителям, они взяли подсвечники и направились за алтарь, Йесеф и Квентин последовали за ними, замыкали шествие остальные старейшины. Приблизились к чудесному золотому гобелену, двое людей со свечами выступили вперед и отодвинули гобелен в сторону. Открылся узкий дверной проем. Йесеф вошел. Дальше коридор вел во внутреннюю комнату, напоминавшую гробницу. Пустая. Вырезанная из камня с каменной полкой, идущей по всей длине дальней стены. Никаких символов или украшений. Молодые люди расставили подсвечники. Квентин услышал тихий плеск воды и увидел в одном конце продолговатой комнаты небольшой фонтан, мирно плещущийся в чаше, выдолбленной в полу. Старейшины встали вдоль каменной полки, и Йесеф потянул Квентина к фонтану.

– Встань на колени, – посоветовал он. Квентин опустился на колени перед фонтаном и почувствовал прохладу, исходящую от камня. Он слышал, как дышат старейшины у него за спиной, как мирно журчит фонтан, танцующий в своей чаше.

– Это место силы, центр преданности Арига, здесь молодые арига получали благословение, когда достигали совершеннолетия. Потом они еще не раз получали благословения, но это, первое, было особенным. Его передавали не старейшины, а Вист Оррен, сам Всевышний. Оно оставалось с ними на протяжении всей жизни, становилось частью их самих. Они не стремились заслужить его, оно не требовало ритуала очищения. Благословение – это дар Бога. Все, что требовалось от молодого арига, – это искреннее сердце и желание получить благословение. Как ты считаешь, есть у тебя другая причина получить Благословение Арига?

Квентин повернулся и с удивлением посмотрел в глаза старейшины.

– Нет, – тихо ответил он. – Я просто хочу получить Благословение.

– Да будет так! – торжественно произнес Йесеф. Подняв руки над головой Квентина, он заговорил: – Всевышний Господи, перед Тобой Твой последователь. Наставь его Своей мудростью, благослови его.

Квентина поразили простые слова молитвы и будничность тона, с которым произносил ее старейшина – обычная просьба, высказанная со спокойной уверенностью. Йесеф наклонился к фонтану и зачерпнул воды ладонями.

– Пей, – предложил он, протягивая Квентину воду. Юноша отпил глоток, а Йесеф коснулся его лба влажными кончиками пальцев. – Вода – символ жизни; всем живым существам нужна вода, чтобы жить. И потому она – символ Создателя Жизни, Виста Оррена. Закрой глаза, – приказал Йесеф и затянул какую-то древнюю песнь. Сначала Квентин не узнал слов; голос старейшины странно отражался от каменных стен. По мере того, как Йесеф выпевал молитву, звук нарастал, и Квентин понял, что остальные тоже поют. Это была песня о Боге и его обещании быть среди своего народа и направлять его пути. Квентину песнь показалась трогательно-простой, и он начал повторять ее слова про себя. Песнь Йесефа постепенно сошла на нет, и вместо нее Квентин услышал голос.

Был ли это голос Йесефа или чей-то другой? Он не мог сказать, это мог быть даже его собственный голос. Казалось, голос говорил прямо с тем, что таилось глубоко внутри юноши, а потом Квентин неожиданно для себя заснул. Во сне он так и стоял на коленях на прохладном каменном полу, но вокруг простирался огромная яркая долина. Она переливалась в медовом свете, у которого не было источника – казалось, светится золотистый туман, висящий над травой. Пахло сосной, и к этому крепкому запаху примешивался легкий аромат свежей травы. Небо над головой нависало нежно-голубой дугой, цвета его то и дело менялись, но общая картина оставалась все той же. Солнце неподвижно застыло в небе, но и без него воздух над долиной казался пропитанным светом. Ручей с удивительно чистой водой журчал рядом, его музыку хотелось слушать бесконечно. Вода плескалась и танцевала, как живая, скользя по гладким круглым камням. Вся сцена была пропитана миром и благоденствием.

Что-то внутри Квентина откликнулось на это зрелище, словно открылся источник радости. Сердце забилось, словно пытаясь вырваться на свободу и воспарить на легких крыльях счастья. Голос, который он уже слышал, снова обратился к нему:

– Квентин, ты знаешь меня? – Квентин огляделся с некоторым страхом. Поблизости никого не было; он был совершенно один. Но голос продолжал: – В тишине ночи ты услышал мой голос, и в глубине сердца искал мое лицо. Ты искал меня в ложных храмах, но я не в обиде.

Квентин вздрогнул и тихо спросил:

– Кто Ты? Скажи мне, как мне именовать Тебя?

– Я – Создатель, Единый, Всевышний. Боги, знакомые тебе, трепещут в моем присутствии. Они – тени, слабый туман, мое дыхание разгоняет его. Никто не достоин твоей преданности, кроме меня.

Квентин понял, что слышал этот голос много раз прежде, или жаждал услышать – в темноте своей храмовой кельи. Он узнал этот голос, хотя никогда не слышал его так ясно, так отчетливо прежде.

– О, Всевышний, позволь твоему слуге увидеть тебя, – взмолился Квентин.

В тот же миг долину залил такой яркий белый свет, что Квентин невольно поднес руку к глазам. Когда он снова осмелился взглянуть на мир, он увидел мерцающую фигуру человека, стоящего перед ним. Мужчина был высоким, широкоплечим, довольно молодым, но его черты носили печать мудрого, опытного предводителя. Фигура человека дрогнула, словно Квентин видел отражение в воде. Очертания человека стали зыбкими, нечеткими по краям, словно он был соткан из лучей живого света или окутан радужной дымкой. Ясным оставалось только лицо.

Глаза Человека Света блестели, как горящие угли, а чело напоминало расплавленную бронзу. Квентин не мог отвести взгляд от бездонных глубин, крывшихся в глазах этого невозможного создания. Они держали его сильно, но нежно; властно, но свободно. Квентин испугался того, что осмеливается просто стоять под этим взглядом.

– Не бойся, – сказал человек. Голос звучал очень нежно. – Долгое время я вел тебя, поддерживал тебя. Смотри на меня и знай – я твой друг.

Квентин смотрел, и вдруг испытал внезапный прилив узнавания, как будто он только что встретил близкого друга или брата, которого долго не было. Его глаза наполнились слезами.

– Прости меня, я не достоин...

– Я коснусь тебя, и ты станешь чист, – сказал Человек Света.

Квентин почувствовал тепло на лбу, когда Человек коснулся его двумя перстами. Стыд исчез, по всему телу распространилось тепло. Ему захотелось петь, танцевать перед Человеком Света.

– Ты ищешь благословения, – сказал Человек Света. – Тебе нужно только сказать…

Квентин попытался так и сделать, но слова не шли.

– Я не умею просить о благословении... Но оно мне очень нужно.

– Ладно. Спросим твое сердце.

Мучительный стон вырвался из груди Квентина, он бы никогда не поверил, что может издать такой звук. Как будто крышку сняли с кувшина, и содержимое выплеснулось на землю. Стон оборвался так же внезапно, как и начался. Квентин моргнул в изумлении, потрясенный силой собственных чувств, невысказанными эмоциями, вырванными прямо из его сердца.

– Тебя многое заботит, – сказал Человек Света. – Ты боишься за своих друзей, ты хочешь спасти своего короля из плена черного колдуна. – Квентин молча кивнул; он действительно только об этом и думал в последние дни. – Но еще больше ты стремишься к мудрости. Ты хотел бы узнать, существуют ли истинные боги, которые слышат молитвы людей. – И это было правдой. Именно эти мысли наполняли его ночи в своей келье в храме. Человек Света протянул ему широкую ладонь. – Мои пути – мудрость, а мои слова – истина. Ищи их, и ты не узнаешь страха. Ищи меня, и найдешь жизнь. Ты просишь благословения. Я дам тебе его: твоя рука станет рукой праведности. Ты устанешь и будешь бродить во тьме, но не бойся. Я буду твоей силой и светом для тебя. Я буду твоим проводником; не отказывайся от меня, и мир пребудет с тобой навеки.

Квентин снова взглянул в глаза Человека Света, и понял, что тонет в безграничном потоке времени, летит сквозь темные просторы беззвездной ночи. Он смотрел не своими глазами, а глазами бога, видел ход веков, видел само время, как непрерывную линию, протянутую из прошлого в будущее. А затем он увидел смутно знакомого человека, рыцаря. Его доспехи пылали, словно были сделаны из алмаза; он держал меч, который горел холодным огнем, а сияние, исходившее от щита, рассеивало тьму перед ним. Рыцарь заговорил, поднял меч, и темнота отпрянула перед ним. Мощным броском рыцарь метнул меч в воздух, он закружился, разбрасывая языки пламени, заполнившие небо. Рыцарь обернулся, Квентин с удивлением узнал самого себя – только старше и сильнее. Снова зазвучал нездешний голос:

– Я – Владыка Всего Сущего, – прогремело в поднебесье, – Творец этого мира.

Видение исчезло. Квентин снова смотрел в глаза Человека Света. Но теперь он знал, что это глаза Бога, того самого, кого он слышал ночами, кого звал.

– Квентин, ты последуешь за мной? – мягко спросили его. В ответ Квентин, бросился к ногам Человека Света и коснулся их. Поток живой энергии пронизал его, и он почувствовал себя сильнее, мудрее, увереннее, чем когда-либо в жизни. Он словно коснулся источника самой жизни.

– Да, я последую за Тобой, – тихо ответил Квентин.

– Тогда вставай. Ты получил благословение.

Когда Квентин пришел в себя, он лежал на боку в темноте. В подсвечнике горела единственная свеча. Перед ним звенел и плескался фонтан. Квентин поднял голову, осмотрелся, и понял, что он один. Он встал, собираясь покинуть внутреннюю комнату храма. Всю правую руку, особенно кисть покалывало – ощущения были одновременно жаркими и холодного. Он остановился, потер руку и вышел.

Глава двадцать седьмая

С низкого, серого неба падала сплошная морось. Тропа превратилась в грязный ручей, он медленно стекал по склону среди гигантских елей. Квентин ехал на Бальдре, а Толи – на своем черно-белом коне; копыта скользили, и это был единственный звук, проникавший сквозь плащи, которыми укрывались от дождя путники. И все же тропа от Декры на восток была куда лучше той, которой они добирались через болота к разрушенному городу.

Квентин и не думал управлять Бальдром, тот сам выбирал дорогу. Мысли всадника были далеко. Он думал о прощании с Йесефом, Моленой и остальными. Грустным было расставание. Хоть и недолго он пробыл в Декре, но полюбил этих людей всем сердцем, привязался к ним и теперь грустил. Ему сказали несколько коротких прощальных слов – куратаки не верят в долгие проводы, они считают, что служат Богу, а раз так, то все рано или поздно воссоединятся и будут жить вечно вместе.

Лошади уже нетерпеливо били копытами. Квентин обнял Молену и неуклюже прижал к себе Йесефа.

– Когда твои поиски подойдут к концу, ждем тебя обратно, – сказал Йесеф. – Я был бы рад такому ученику.

– Вернусь, как только смогу, – заверил Квентин, поднимаясь в седло. – Спасибо тебе за науку, и за твою доброту. Спасибо.

– Да пребудет с вами Бог, – просто сказала Молена и отвернулась. Но Квентин успел заметить, как в уголках глаз старой женщины блеснули слезы. Еще мгновение он смотрел на них, потом развернул своего боевого коня и поскакал вниз с холма в лес. Пару раз он оглянулся, стараясь запечатлеть эту картину – небольшая группка провожающих – в памяти. Он хотел запомнить их именно так: солнце, высокое, яркое небо с белыми облаками; красные камни городских стен и друзья, стоящие в распахнутых воротах. Потом склон холма скрыл от глаз эту картину. Квентину еще не приходилось испытывать таких эмоций при расставании, да и откуда бы? Храмовые жрецы неизменно сохраняли холодность, они никогда не приветствовали друг друга и не прощались. Расставание взволновало Квентина; его сердце парило, как птица, наконец освобожденная из долгого плена. От былой меланхолии не осталось и следа. Он уезжал в прекрасном расположении духа хотя бы оттого, что жив, отправляется в путь да к тому же несет в себе переживания прошлой ночи. Он почти не спал в эту последнюю ночь. После прощального ужина перед их отъездом с танцами и пением, он и Толи вернулись в комнаты Молены в роскошном доме губернатора. Тогда он рассказал о своем видении, Йесеф и некоторые другие старейшины, которые также собрались там, внимательно слушали, кивая и теребя свои бороды.

– Твое видение – могущественный знак. Бог благоволит тебе, – сказал Йесеф. – У него на тебя свои планы.

– Благословение Арига, – размышлял старейшина Тему, – само по себе знак силы, поскольку говорит о возможности достичь своей цели. Всевышний дарует каждому чистому сердцу не только благословение, но силу для осуществления цели. Стремясь к ней, ты обретаешь удовлетворение и обретаешь счастье.

Озадаченный Квентин спросил:

– Тогда что же означает мое видение?

– Это и предстоит тебе узнать. Конечно, Бог может открыть тебе смысл видения в свое время, но чаще ты сам постигаешь это в борьбе. Ты должен сам понять его смысл, сам истолковать свое видение, идя своим путем.

– Со старыми богами это не так, – сказал Квентин. – В храме люди приходят к жрецу за предсказанием. Жрец берет подношение и спрашивает оракула от имени паломника, а потом объясняет значение его ответа.

– Так происходит потому, что оракулы – для слепых людей, хотя дыма без огня не бывает, – ответил Тему.

В ту ночь, когда гости ушли, и он остался один, Квентин впервые помолился новому Богу, тому, с которым разговаривал в своем видении. Этот разговор показался ему более реальным, чем смутно видимая темная комната, чем удобная кровать. Он молился так:

– Веди меня моим путем, Боже Всевышний. Дай мне силы служить Тебе. – Больше ничего в голову не приходило. После всех ритуальных храмовых молитв, которые надлежало выучить наизусть, эта простая молитва показалась ему до смешного краткой. Но, вспомнив слова Йесефа, что бог больше ценит молитвенное состояние, чем время молитвы, Квентин решил этим ограничиться. К тому же у него возникло убеждение, что его молитва услышана, причем кем-то очень близким. Рано утром, еще до восхода, Квентин и Толи обсудили планы.

– Я хочу догнать Тейдо и остальных, – сказал Квентин, жуя тминный пирог. Толи посмотрел на него странным взглядом, в котором явственно читалась тревога. – Тебе что-то не нравится? Почему ты так на меня смотришь?

– Ты изменился, Кента, – тихо сказал он. «Кента» на языке джера обозначало орла, а в более широком смысле – друга, хозяина, господина – все вместе. А еще это было максимально похоже на имя Квентина, трудное для Толи, хотя Квентину показалось, что его друг не очень-то и старается. Правда, у Толи могли быть и свои соображения.

– В чем? Что во мне изменилось? – Квентин попытался сделать вид, что не обратил на слова Толи внимания. Только у него не получилось. – Я такой же, каким был.

Толи видел его по-своему. Он наблюдал за церемонией Благословения с восхищением и уважением. Ему процедура показалась по меньшей мере коронацией короля, и он был горд, что его хозяин удостоился такой высокой чести.

– Нет, – помотал головой Толи, – ты уже не тот.

Квентин понял, что друг больше ничего не скажет, и перешел к другим делам.

Они отправились в Так, а затем в Бесту (это был обычный путь, как сказала Моллена). Квентин знал только, что Нимруда надо искать на Карше, хотя где расположен остров, сказать не мог. Молена категорически отказалась говорить о нем, заявив, что это злой остров, который не так уж и далеко, хотя и находится на полпути вокруг света. Поэтому они отправились в Так по сильно заросшей тропе через северные леса, населенные благородными оленями и дикими свиньями. Вот животные и не давали зарасти тропе полностью. Куратакам тропа была не нужна.

На второй день Толи разбудил Квентина перед унылым рассветом. Они позавтракали запасами Молены, выданными им на дорогу, посмотрели на низкие облака, провисшие дождем, надели плащи с капюшонами и продолжили путь в меланхоличном настроении. Приподнятое состояние предыдущего дня смыл унылый дождь. По мере того, как они продвигались дальше, Квентин становился все более беспокойным, одна мысль упрямо терзала его совесть. Он решил рассказать об этом Толи при первой же возможности. Поэтому, когда они остановились у небольшого ручья, чтобы напоить лошадей, Квентин тут же обратился к спутнику.

– Толи, ты знаешь, что ждет нас впереди? – спросил он. Молодой джер прищурился и посмотрел на темную тропу.

– Нет, – коротко ответил он. – Как можно знать, что ждет впереди? Даже знакомая тропа может измениться. Осторожный охотник все равно пройдет по ней.

– Нет... Я имею в виду другое. Мы идем на поиски Тейдо, Дарвина и остальных... скорее всего, это опасно. – Он следил за лицом Толи, но тот оставался бесстрастен. Квентин посмотрел на реку, на лошадь, пьющую воду. – Видишь ли, я не имею права просить тебя сопровождать меня дальше. Твой народ отправил тебя проводником, ну, потому что Дарвин-друг попросил. Мы пришли в Декру, а теперь ушли из нее. Твоя задача выполнена. Ты можешь вернуться к своему народу. – Квентин поднял взгляд и увидел, как на лице Толи легли озабоченные морщины. Уголки рта опустились, но темно-карие глаза смотрели прямо.

– Если ты хочешь, Кента, я вернусь к своему народу.

– Неважно, чего я хочу. Но ты можешь вернуться. Это мой путь, ты не обязан его проходить. Я не могу просить тебя рисковать жизнью ради моих целей.

– Нет, так не пойдет. Ты должен сказать мне, чего ты хочешь, и я сделаю так, – ответил Толи.

– Но я так не могу! – воскликнул Квентин. – Неужто ты не видишь?

Толи не видел. Он серьезно смотрел на Квентина, словно упрекая его в жестокости.

– Тебя могут убить, – попробовал зайти с другой стороны Квентин. Ему не хватало слов на языке джеров, чтобы объяснить свои страдания. – Я ведь не могу обещать тебе безопасность, если ты и дальше пойдешь со мной.

– Джеры верят, что каждый сам отвечает за свою жизнь. Джеры свободны. И я свободен. Мы никому не позволяем командовать нами. Но джер, если захочет, может добровольно признать над собой хозяина. – Голос Толи зазвучал иначе, черты его лица разгладились. – Джер, выбравший себе хозяина, обязан служить ему до самой смерти. Это высшая честь. Службы достойному хозяину делает достойным и слугу. Мало кому из моего народа выпадала такая возможность. – Последние слова он явно произнес с гордостью, глаза его сверкали. – Великий хозяин делает великим и своего слугу.

– Но опасность...

– Тот, кто служит, разделяет судьбу своего хозяина. Опасность, смерть или победа. Если господин достоин чести, то слуга получает еще большую честь.

– Я же не просил тебя быть моим слугой.

– Нет, – с гордостью ответил Толи. – Я сам тебя выбрал.

– А как же твой народ? – Квентин покачал головой.

– О, они узнают и порадуются за меня. – Лицо Толи осветила широкая улыбка.

– Не понимаю я, – не совсем искренне пожаловался Квентин. – Ваш народ считает, что служить другому – слабость. А ты говоришь, что служат не из-за слабости, а из-за силы. Вот если бы я сам тебя попросил…

– Проси, но я тебе уже ответил.

– Выходит дело, мне от тебя теперь никак не избавиться? – пошутил Квентин и тут же понял, что шутка оказалась неудачной. Лицо Толи вытянулось.

– Если хозяин отказывается от слуги – это великое унижение и позор.

– Достойный хозяин не стал бы легкомысленно отказываться от того, кто ценит его так высоко, – сказал Квентин. – Я уж думаю, что это я должен тебе служить!

Толи рассмеялся, как будто на этот раз Квентин пошутил самым удачным образом.

– Нет, – усмехнулся он. – Некоторые рождаются хозяевами, но слугу лучше брать совсем молодым. Его же обучать надо. Лучше оставить, как есть. – Он снова стал серьезным. – Ты, мой хозяин, на тебе отсвет славы. Я буду служить тебе. Ибо только рядом с тобой я тоже обрету славу.

– Ну и хорошо, – облегченно сказал Квентин. – Мне ведь и в самом деле неохота идти одному, а ты твердо решил меня сопровождать, значит, быть по сему, пойдем вместе.

– Как скажешь, хозяин, – смиренно ответил Толи.

– Да какая разница, как я скажу, – с досадой заметил Квентин. Толи сделал вид, что не услышал. Он придержал Бальдра, пока Квентин залезал в седло, а затем легко запрыгнул на своего черно-белого коня.

– Тогда – в Тук, – махнул рукой Квентин. Ему стало ощутимо легче, совесть больше не мучила. Он и в самом деле не хотел расставаться с Толи, и приди тому в голову вернуться, попытался бы уговорить его остаться. Однако к положению «хозяин – слуга» надо было привыкнуть. Он не понимал причин преданности Толи, и задавался вопросом, способен ли он вообще быть хорошим хозяином. Ответственность оказалась тяжелее, чем он предполагал.

Они ехали весь сырой полдень и до заката; остановились прямо на тропе, укрывшись под ветвями могучей елки. Толи привязал лошадей на длинный повод, чтобы они могли пощипать траву поблизости. Квентин снял с седла и развернул тюки, накидал лапнику и устроил сухую, мягкую постель. Толи набрал валежника и вскоре развел небольшой костер, чтобы согреться и высушить промокшую одежду. Ночь спустилась быстро. Двое лежали в темноте, слушая, как капает вода с верхних ветвей, как тихо потрескивает маленький костерок. Квентин растянулся на постели и глубоко вдохнул наполненный ароматами леса воздух.

– Что ты думаешь о новом Боге? – рассеянно спросил он, пытаясь заглянуть в глаза Толи. За все время, что они провели в Декре, он не говорил о вере Арига. Теперь ему показалось, что время пришло.

– Для нас это не новый Бог. Джеры всегда его знали.

– И как же вы его называли?

– Виноек.

– Виноек, – повторил про себя Квентин. – Мне нравится. А что это значит?

– Ты бы сказал, это означает Отец... Отец Жизни.

Глава двадцать восьмая

– Шанс небольшой, но это шанс, – сказал Дарвин, снимая крышку с бочки с водой.

– Я только удивляюсь, почему мы об этом раньше не подумали, – заметил Тейдо. – Слушай, и если что – предупреди, – добавил он Трейну, сидевшему на верхней ступеньке трапа.

Дарвин взял горсть желтоватого порошка с тряпочки, которую держала Алинея и высыпал в бочку; Тейдо размешал ее сломанным веслом и закрыл крышку.

– Как думаешь, они придут сегодня за водой? – спросила Алинея. Все трое перешли к следующей бочке и повторили процедуру.

– Надеюсь. – Тейдо взглянул вверх, на палубу над головой. – За водой они приходят каждый второй день. Если повезет, придут и сегодня. Хотя до берега недалеко, могут и подождать.

– Что можем, сделаем, – Дарвин вытряхнул остатки порошка в бочонок и отряхнул руки. – Последнюю бочку оставим для себя.

В этот момент Трейн резко топнул сапогом по трапу.

– Кто-то идет! – хрипло прошептал он. – Давайте скорее!

Тейдо концом весла задвинул крышку бочонка. Все трое заняли свои обычные места у подножия трапа. Люк в трюм открылся.

– Найдите подходящую длину, – раздался голос с палубы вслед двум матросам.

– Назад! – рыкнул первый из них, спускаясь в трюм. Другой сразу пошел в угол и стал копаться в бухтах канатов. Найдя нужный, он вернулся и начал подниматься по трапу. Пленники разочарованно наблюдали. Дождавшись, пока матросы запрут за собой люк, Дарвин сказал:

– Не унывайте; день еще не прошел. Они вернутся.

– По-моему, они хотят бросить якорь, – Трейн с сомнением поглядел на остальных. – И как мы высадимся, неизвестно.

– Будет так, как будет. Бог держит нас в своей руке и ставит так, как Ему надо. – Дарвин прислушался.

На палубе что-то происходило. Одно было ясно: кто-то открывал трюм, снимая цепи. Люк распахнулся. Пиггин ругал команду.

– Где дневная норма воды, болваны? Немедленно тащите сюда! А то прикажу выпороть!

Два матроса скатились по трапу вслед за тем, кто выбирал канат. Они бросились к ближайшей бочке с водой, даже не посмотрев на пленников, сбившихся в кучку в столбе света, лившегося из люка. Ухватив бочку, они поволокли ее к трапу. Никто из них не посмотрел в сторону узников и, соответственно, не заметил довольных выражений на их лицах.

– Мы же не знаем, будет пить Пиггин из той же бочки, что и его люди, – сказал Трейн, как только шаги матросов стихли.

– Да, риск есть. Ну, что поделаешь? – ответил Тейдо и повернулся к Дарвину. – Сколько времени нужно твоему зелью, чтобы начать действовать?

– По-разному. Зависит от человека: большой или маленький, сколько выпьет... Действие будет небыстрым, но сильным. Лягут спать и до рассвета точно не встанут, хоть там буря, хоть волны через борт. – Он рассмеялся, и его глаза блеснули в темном трюме. Но у нас есть проблема посерьезнее...

– Вот именно, – подхватил Трейн. – Что толку от этих сонных негодяев, если мы отсюда не выберемся?

– А как насчет других люков? – спросила Алинея, показывая на один из двух тусклых квадратов света, падавшего из палубы в дальнем конце трюма.

– Отличная мысль, моя госпожа. – Голос принадлежал Ронсару. Все обернулись и увидели рыцаря, стоящего, покачиваясь, позади.

– Ронсар! – воскликнул Тейдо. – Давно ты там стоишь?

– Тебе вообще нельзя вставать! – воскликнула Алинея, бросаясь к Ронсару, чтобы поддержать и отвести обратно к тюфяку.

Рыцарь шагнул к ним, его лицо скривилось от боли, а рука сама собой метнулась к голове.

– А-а, ерунда! – сказал он и попытался вернуть контроль над телом. – Я просто отвык стоять на ногах.

– Со временем, со временем, – забормотал Дарвин.

– Зря что ли ты меня кормил своими снадобьями? – ответил рыцарь, позволяя королеве усадить себя на бочонок. – Если не считать боли в голове, я чувствую себя почти в порядке.

– Вот и славно, – просиял Тейдо. – А то я собирался списать тебя из мира живых, особенно если учесть твой вид, когда мы тебя нашли. Но теперь, похоже, ты все-таки будешь жить.

– Все благодаря твоему жрецу-волшебнику, – сказал Ронсар, пытаясь улыбнуться Дарвину.

– Ничего такого я не сделал, разве что позволил твоему телу отдохнуть. Ты ведь спал последние три дня.

– Вы что-то говорили о носовом люке, сэр, – напомнил Трейн. – Если вы не против, я бы проверил, – обращался он исключительно к Тейдо.

– Ты совершенно прав. Надо посмотреть, не сможем ли мы им воспользоваться. Ронсар, ты знаешь о носовом люке? Куда он ведет?

– Кажется, я видел, как они спускали припасы через него, – сказал Ронсар, медленно вставая с бочонка. – Вполне может оказаться, что его закрыли не так надежно.

– Надо посмотреть. – Тейдо начал осторожно протискиваться среди сваленных грузов и припасов. Под люком он остановился.

– Скорее всего, это световой люк, – мрачно проговорил Трейн. – Для мужчины маловат.

– А для женщины в самый раз, – весело сказала Алинея.

– Моя госпожа, не дело вам бегать по палубе... а вдруг кто-то из пиратов не уснет? Слишком опасно. – Трейн покачал головой.

Тейдо и Дарвин переглянулись, но ничего не сказали.

– А что, храбрость только для мужчин? – Глаза Алинеи вызывающе сверкнули. – Готова помериться силами с любым животным из стада Пиггина, к тому же на моей стороне неожиданность. И не забывайте об искусстве Дарвина.

– Лучше мы все равно ничего не придумаем, – сказал Ронсар. – На палубе будет темно. И королева двигается тише любого из нас.

– Это все, конечно, хорошо, только надо еще люк как-то поднять, – задумчиво сказал Дарвин. – И сделать это лучше прямо сейчас, пока свет еще есть, чтобы видно было.

– Помогите мне поставить бочки друг на друга, – распорядился Тейдо. – Построим нашей леди лестницу на свободу.

Работа заняла весь день до вечера. Надо было осторожно убрать засов на люке, а из инструментов в их распоряжении были только две ржавые железки, найденные на дне трюма. Ближе к сумеркам по звукам, доносившимся с палубы, люди поняли, что корабль подошел к острову Карш. Капитан Пиггин вовсю ругал команду, по палубе шаркали ноги, волочили что-то тяжелое.

– Да чтоб вас акулы сожрали, ленивые чайки! Шевелитесь! Не видать вам сегодня рома, с землей или без земли. Что с вами такое? Вас околдовали?

– Похоже, наркотик начинает действовать, – сказал Дарвин. – Вряд ли он намерен высаживать нас ночью.

– Скорее всего, бросят якорь на рейде. Ночью высаживаться рискованно, – подал голос Ронсар из своего угла.

– Хорошо, – кивнул Трейн. – Мы должны успеть закончить с люком и к рассвету быть на берегу. А это корыто утопим!

– Ты же не станешь топить его с людьми на борту, – возразила Алинея. Она стояла на бочке и ковыряла засов люка железкой.

– Я бы тоже не стал так поступать, – заявил Дарвин. – Это напрасное убийство.

– На то и война!

– Даже на войне мы должны вести себя достойно. Кроме того, – добавил Тейдо, – нам может понадобиться корабль позже, надо же как-то отсюда выбираться.

– Да, наверное, вы правы, – пробормотал Трейн.

В этот момент раздался звон металла, и Алинея сказала:

– Всё. Люк свободен!

– Отлично! Спускайтесь, моя леди, будем ждать темноты, тогда и сделаем следующий ход, – сказал Тейдо. – Думаю, ждать недолго.

* * *

Принц Джаспин метался по своим покоям в замке Эрлотт. Совет регентов заседал весь день, и закон запрещал ему приближаться к месту Совета, проходившего здесь, в его собственном зале.

– Оставьте их заниматься своими делами, – предостерег Онтескью, без пяти минут будущий канцлер принца. – Они не забудут о своем благодетеле, не сомневайтесь. Если хотите, я пошлю в погреб за вашим превосходным элем и отправлю в зал Совета. Им же надо освежиться и заодно ощутить вкус богатств, которые у них непременно появятся под вашим мудрым правлением, мой сеньор.

Жадному Джаспину не очень понравилась идея поить своим лучшим элем ненасытных регентов, но он не мог не согласиться с Онтескью – тому, кто дергает за ниточки, не стоит жалеть о паре галлонов эля.

– Хорошая идея, Онтескью. Проследи, чтобы так и сделали. – Он продолжал расхаживать взад-вперед. – Ну, долго они там будут возиться? – не выдержав, вскричал Джаспин наконец. – Что такого сложного в простом деле?

Вернулся Онтескью.

– Я распорядился. Эль подан. Регенты объявили перерыв на обед. А для вас тут послание. Сэр Бран передал мне по секрету...

Принц нетерпеливо выхватил письмо из рук Онтескью и тут же прочитал его.

– Клянусь бородами богов! – закричал он, теряя последнее самообладание. – Ты только послушай: Совет зашел в тупик. Этот подлый бандит Холбен переманил на свою сторону некоторых из своих бесхребетных друзей, – принц кипел от злости. – Из-за них не удается набрать большинства.

– Но этого же не может быть! Не могут же они возвести на трон кого-то еще? По праву наследования корона переходит к вам!

– Конечно, ты верно говоришь! Но они ссылаются на какой-то старый закон и требуют доказательств смерти Короля! А где я им возьму доказательства?!

– А они вообще существуют? – осторожно поинтересовался Онтескью.

– Ты не хуже меня знаешь обстоятельства дела, – Джаспин неуклюже попытался скрыть свою ошибку. Не стоило поднимать эту тему. – Разумеется, если король мертв, должны существовать и доказательства.

– Я только имел в виду, что даже если бы король был жив, но не был способен продолжать правление, можно было бы найти какой-то аргумент, который их удовлетворил бы.

– Хм...– Принц наморщил лоб в задумчивости. – В твоих словах что-то есть, мой друг. Ты быстро соображаешь.

– Могу ли я предложить поискать что-то или кого-то, кто мог бы предоставить причины, по которым Король больше не может выполнять свои обязанности?

– Да, да, разумеется, надо поискать, – сказал Джаспин, потирая руки. – И с чего ты предлагаешь начать поиски?

На лице Онтескью промелькнуло ироническое выражение; его глазки-щелочки прищурились. Он наклонил голову и зашептал на ухо Джаспину.

– Клянусь Азраилом! – выдохнул Джаспин, – ты – умный лис. Давай поторопимся. Нельзя терять времени.

Глава двадцать девятая

– Тихо! Ни звука! – прошептал Толи. Одной рукой он закрывал Квентину рот, а с другой капала вода, – он только что плеснул в лицо другу, чтобы разбудить его. Квентин еще не проснулся; сморгнув воду с глаз, озадаченно посмотрел на Толи и наткнулся на напряженный взгляд. Толи явно был встревожен.

– Что случилось? – Квентин перевернулся на бок, приподнялся на локте и посмотрел туда же, куда смотрел Толи – в лес. Тихо. Костер почти догорел, и Квентину показалось, что до рассвета еще несколько часов. Низкие плотные облака не пропускали света звезд. Лес был погружен в глубокий мрак. В этот момент одна из лошадей тихо заржала, а другая нервно ответила. Квентин все равно больше ничего не слышал и не видел. Он подождал и собрался повторить вопрос, но тут заметил среди деревьев легкое мерцание – вдали, на фоне черных стволов возникла призрачная фигура. Как-то слишком низко над землей. Она быстро перемещалась среди густого подлеска. Стоило Квентину ее заметить, как фигура исчезла.

– Что это? – спросил Квентин одними губами. Толи так же едва слышно ответил:

– Волки!

Короткое слово не сразу дошло до Квентина. Сначала оно, казалось, не имело смысла; но затем, словно получив пощечину, он осознал опасность. Волки! К ним подбираются волки!

– Сколько? – едва слышно спросил он, пытаясь сделать так, чтобы голос прозвучал спокойно. Не получилось.

– Я пока видел только одного, – шепнул Толи. – Но где один, там и другие.

Квентин потянулся за единственным своим оружием – кинжалом рыцаря с золотой рукоятью. Он взглянул на тлеющие остатки костра, отчаянно желая, чтобы они волшебным образом ожили. Волки боятся огня, вспомнил он. Неизвестно, правда ли это. Словно уловив его мысли, Толи наклонился и подул на угли. Единственный язычок пламени взметнулся вверх и осветил лицо джера. Но гореть в костре было уже нечему, и разгораться он отказался. Невидимые в темноте лошади звенели уздечками, мотали мордами, стремясь освободиться.

– Надо отвязать лошадей, – сказал Толи, – они могут отбиться.

– Думаешь, до этого дойдет? – спросил Квентин. Опыта у него не было, так что оставалось полагаться на мнение Толи. Он опять чувствовал себя не на своем месте, и мысль эта его почему-то возмутила. В этот момент серый силуэт опять мелькнул среди деревьев справа от них. На этот раз гораздо ближе.

– Они близко, – сказал Толи.

– Что будем делать? – спросил Квентин. Он не имел ни малейшего представления, что делают в таких случаях. В ответ Толи протянул ему толстый сук, приготовленный для костра. Он оказался довольно увесистым и вполне мог послужить дубинкой. С дубиной в одной руке и ножом в другой Квентин чувствовал себя ненамного уверенней.

– Не лезь вперед, – предупредил Толи, – и горло береги. Джер медленно поднялся и прислушался. Тут же издали слева долетел волчий вой. Живот Квентина судорожно сжался. Такой же вой послышался справа. Толи сжал руку Квентина и одним движением поднял его на ноги. Совсем близко послышалось рычание. Квентин повернулся на звук и увидел призрак смерти, набегающий на него от кромки деревьев.

– К лошадям! – крикнул Толи и бросился вперед. Квентин тоже побежал к Бальдру.

Он нащупал поводья и сдернул их с ветки, освобождая животное. Могучий боевой конь встал на дыбы, разворачиваясь навстречу нападавшему волку. Квентин едва успел увернуться, когда тяжелое, подкованное копыто взрезало воздух там, где мгновение назад находилась его голова. Бальдр дико заржал, молотя воздух передними ногами. Волк, бросившийся на них из леса, отскочил в сторону, чтобы избежать копыт. Краем глаза Квентин заметил, как сбоку набегает еще один волк. Он прыгнул вперед и взмахнул дубиной, издав какой-то нечленораздельный вопль. Он и сам удивился, а волк от неожиданности замер на месте. Мгновения Квентину хватило, чтобы нанести удар прямо по длинной морде. Челюсти волка хрустнули, животное издало жалобный стон и убралось в чащу. Такой же крик боли раздался позади, и Квентин обернулся. Толи длинной палкой отоварил большого серого волка, присевшего от удара. Квентин кинулся Толи на выручку, но зацепился за корень и упал. Падая, Квентин почувствовал прыжок сзади и, еще не долетев до земли, ощутил удар, который буквально поверг его на землю. Волчьи зубы вцепились в плечо. Квентин, не раздумывая, отмахнулся кинжалом, но попал вскользь. Волк рвал его одежду, ему никак не удавалось избавиться от рукава туники. Квентин извивался под тяжестью животного, норовя ударить волка в бок. Нож сверкнул, тяжесть внезапно исчезла, и Квентин увидел, как тело волка летит куда-то вбок, складываясь в воздухе, словно у животного сломана спина. Затем, высоко вверху, мелькнула голова Бальдра. Конь занес копыто, угрожая хищникам.

– Кента! – закричал Толи. Квентин оглянулся и увидел, как его друг с невероятной скоростью крутит своей дубиной, удерживая на расстоянии четырех волков. Три зверя кружили вокруг второй лошади, выискивая момент вцепиться ей в горло. Вскочив на ноги, Квентин сообразил, что все еще сжимает в руке дубину, и бросился на помощь другу.

– Боже Всевышний, помоги нам! – кричал он на бегу. Один волк отвлекся от лошади и скакнул наперерез Квентину. Юноша неловко взмахнул дубиной, но зверь исхитрился схватить ее зубами. Он дернулся с такой силой, что едва не выбил руку Квентина из плеча, так бы и случилось, но Квентин вовремя отпустил дубину и выставил перед собой нож. Толи закричал, и Квентин увидел, что здоровенный волчище прыгнул на спину джеру и дико щелкает челюстями. Раздалось рычание, и глаза Квентина встретились со злыми желтыми глазами волка. Тварь обнажила клыки и завиляла задом перед прыжком.

Из кустов рядом раздался визг. Еще один волк? Не похоже… Опять завизжали, Квентин услышал, как кто-то большой ломится через подлесок. Волк тоже услышал визг и удивленно отвернулся посмотреть на кусты позади. А там вдруг обнаружилось множество серых фигур, в разные стороны полетели сломанные ветки, послышался дробный топот и на поляне возникли словно из ничего темные фигуры, похожие на валуны. Они бросились на волков, визжа и фыркая на бегу. Волки, явно испуганные, развернулись навстречу новому врагу. Одно из больших темных существ едва задело Квентина, но юноша с трудом устоял на ногах. В этот момент он понял, что визжат дикие свиньи – кабаны и свиноматки. Возглавлял их огромный кабан с длинными изогнутыми клыками. Вепрь бросился в самую гущу волков. Толи отскочил в сторону. В воздух полетели клочья шерсти и волчьи кишки. Теперь визжали уже волки. Им стало страшно, особенно после того, как хрустнул, ломаясь, хребет одного из них. Вожак волков рыкнул короткий приказ и кинулся в лес. Его стая, те, кому повезло уцелеть, поджала хвосты и понеслась за вожаком. Через несколько мгновений все исчезли. Квентин громко дышал, пытаясь протолкнуть воздух в горящие легкие.

Вдали затихал топот копыт свиней, преследовавших волков. Рядом оказался Толи. Он быстро оглядел Квентина и спросил, смахивая пот с лица:

– С тобой все в порядке, Кента?

– Да. Я в порядке. Но у тебя кровь.

– Я не ранен. Царапина. – Он повернулся туда, где затихли звуки погони.

– Никогда ничего подобного не видел, – выдохнул Квентин. – А ты?

Толи покачал головой.

– Мой народ знает, что иногда дикие свиньи отбиваются от волков, особенно если они угрожают их поросятам. Но это... это могущественный знак. Уайноек поднял руку, чтобы защитить нас.

– Должно быть, Бог очень о нас заботится, – сказал Квентин, вспомнив свою отчаянную молитву всего несколько минут назад.

– Да, – кивнул Толи, – но есть еще кое-что. Квентин ждал, что он скажет. – В этом лесу полно дичи, на которую волки могут напасть – олени и свиньи, старые и больные. Гораздо безопаснее, чем нападать на людей на лошадях. Волки не нападают на людей – только изредка, в разгар зимы, когда еды мало и они голодают.

– Тогда почему они напали на нас? – Квентин изумленно смотрел на Толи. – Ты и в самом деле считаешь, что это Нимруд их натравил?

Толи загадочно пожал плечами и поднял глаза к небу.

– Скоро взойдет солнце. Нам пора в путь.

Они кое-как успокоили лошадей и быстро свернули лагерь. Больше они не разговаривали, но оба хотели как можно быстрее оказаться подальше отсюда.

Глава тридцатая

Когда корабль прибывал в порт, капитан Пиггин обычно не выдавал команде ром, во всяком случае, грозился не выдавать, но каждый раз его угрозы как-то забывались. Так случилось и на этот раз. С наступлением темноты команда обычным образом перепилась. Пленники слышали пьяные голоса, обрывки песен. Обычно веселье длилось до глубокой ночи, но сегодня ром вкупе с зельем Дарвина справился с командой намного раньше. Уже после нескольких соленых песенок и пары стаканов разведенного подготовленной водой рома люди попадали на палубу, где стояли. Так бывало и раньше, только теперь это случилось быстрее. Пение прекратилось, сменившись могучим храпом, заглушавшим даже шум волн.

– Есть! – объявил Дарвин. – Теперь за дело.

– Будьте осторожны, Алинея, – напутствовал Тейдо королеву. – Может статься, что один-два еще на ногах. Старайтесь не попадаться на глаза, покамест не осмотритесь.

– Я все понимаю, – сказала она. – Не беспокойтесь, я постараюсь вас вытащить. Надеюсь, много времени мне не понадобится. – Алинея, больше похожая на прачку, чем на королеву, поднялась по трапу грузового люка и откинула крышку.

– О, моя леди, – пробормотал Трейн, – лучше бы я пошел вместо вас.

Дарвин улыбнулся:

– Она справится. К тому же в твоем нынешнем виде ты вряд ли пролезешь в люк. Пойдем, приготовимся к выходу.

Все трое поднялись по крутым ступеням к запертой на засов и обмотанной цепями крышке люка. Вскоре они услышали мягкие шаги приближающейся Алинеи.

– Что там на палубе? – спросил Тейдо через крышку.

– Все крепко спят, кроме повара и его слуги на камбузе. Но при них там кувшин с ромом, к тому же камбуз почти на корме.

– Они нас не увидят?

– Нет... Не думаю. В любом случае, скоро им не то что обнажить меч против рыцаря, а и встать-то будет непросто.

– Надо найти ключи от замков. Кстати, сколько их там?

– Два от цепей и один от самой двери. Где мне их искать?

– У капитана должен быть личный слуга, – предложил Трейн. – По-моему, это та самая крыса, что носила нам еду и приходила за канатом.

– А у тебя зоркий глаз, приятель! – одобрительно сказал Тейдо. А затем прижался к крышке люка и сказал Алинее: – Найдите человека, который носил нам еду. Одет в синий плащ, один глаз косит, насколько я помню.

– Посмотрите возле капитана, – предложил Трейн. – Или у самого капитана.

Они послушали, как королева ушла, и стали ждать ее возвращения. Прошла минута. Затем еще одна, и еще. Запертые в трюме люди непроизвольно вытягивали шеи, стараясь не пропустить ни одного звука. Наконец, королева подошла к люку.

– Ключей не нашла, не вижу этого человека. Зато нашла Пиггина. Правда, тоже без ключей.

– Будь я там, вмиг нашел бы этого пирата. Ключи должны быть у него в карманах. – Трейн хотел еще что-то сказать. Но его перебил низкий рокочущий звук откуда-то издалека. – Что это такое? Послушайте!

– Гром, – объяснила Алинея. – Небо чистое, но с востока подходит гроза. Там молнии. Похоже, идет шторм.

– Надо найти ключи, – пробормотал Тейдо.

– Подождите, но есть ведь еще один люк, грузовой, – произнес Дарвин. – Он большой, мы бы легко выбрались все.

– Алинея, мы собираемся посмотреть главный грузовой люк. Он закрыт? Как? – Пока Тейдо говорил, вдалеке снова раскатился гром.

– Ветер усиливается, – сказал Трейн. В самом деле, теперь все слышали, как ветер гудит в снастях корабля – прерывисто, но с каждой минутой сильнее.

– Пойду разбужу Ронсара, – сказал Дарвин. – Ему нужно время, чтобы собраться с силами.

Вернулась Алинея.

– Там простая задвижка, замка нет. Но в скобу забит клин. Я смогу его вытащить, если найду чем постучать. – Она снова отошла на поиски инструмента.

– Идемте, – позвал Тейдо, – надо подготовиться.

Трое принялись переставлять бочки, большинство из которых были уже пусты. До крышки люка оставалось совсем немного. Тейдо стоял на вершине пирамиды, а Трейн с Дарвином передавали ему подставки. Ронсар сидел в стороне и жаловался:

– Я в порядке, тоже могу помогать...

– Поберегите силы, сэр, – посоветовал Трейн. – Они вам понадобятся еще до конца этой ночи.

– Ну, так тебе тоже…

– Эй, сэр рыцарь, не забывайте, что никто из нас не подходил к смерти так близко, как вы. А до конца нашего приключения еще далеко. Без вас мы не справимся.

Сверху доносился стук. Алинея выбивала клин. Корабль качало, соответственно, качалась и шаткая пирамида, выстроенная под люком. Трое людей затаили дыхание и ждали.

– Всё! Освободила! – крикнула Алинея, сразу вслед за тем послышался вскрик «Ай!», но он быстро оборвался.

– Там что-то происходит! – вскричал Тейдо, карабкаясь на гору бочонков. Он откинул крышку люка и высунулся. Первое, что он увидел, – здоровенный верзила держал королеву за горло. Она яростно, но тщетно отбивалась.

– А ну, пусти! – крикнул Тейдо, выскакивая из люка. Напавший на королеву медленно, как обычно делают сильно пьяные люди, повернулся, и в этот момент пригнувшийся Тейдо ударил его в грудь.

– Уф! – прохрипел пират и рухнул на палубу, словно дерево под топором дровосека. Он лежал, вытянувшись во всю длину, и смотрел в небо. Потом сделал слабую попытку поднять голову, не удержал ее, со стуком уронив на палубу, и заснул на этот раз окончательно.

– Кок? – спросил Трейн, стоявший рядом с Тейдо, настороженно озираясь.

– Да, – сказала Алинея, прерывисто вздохнув.

– Моя госпожа, вы ранены? – Надзиратель взял ее за руку и жестом предложил сесть.

– Нет, Трейн, со мной все в порядке. Ты же видишь, он сильно пьян, просто напугал меня... вот и все.

Дарвин вылез из люка и огляделся.

– Боюсь, буря придет слишком рано. Надо торопиться!

Тейдо бросился через палубу, крикнув на бегу:

– Трейн, помоги мне со шлюпками!

– Ронсар, ты и Алинея – вперед! Я присоединюсь к вам через минуту, – с этими словами Дарвин метнулся в капитанскую каюту. Ронсар и Алинея подошли к Трейну и Тейдо, спускавшим на воду большие шлюпки. Состояние у этих посудин было так себе. Одна лодка уже была на воде.

– Вот, держись за эту снасть, – сказал Тейдо, сунув толстый канат в руку Ронсара; другой конец был уже закреплен в лодке. – Эта лодка выглядит получше остальных.

– Мне не нравится небо, – сказал Ронсар. Пока он говорил, первые крупные капли дождя упали на палубу. Налетел ветер, загудел в снастях, раскачал лодку у борта. – Боюсь, скоро начнется настоящая буря.

– Где Дарвин? – подбежал Тейдо.

– По-моему, отправился в капитанскую каюту, – ответил Ронсар.

– Ладно. В лодку! – Тейдо перекинул ногу через борт корабля, завис в сети, висящей вдоль борта, спустился по ней, как неуклюжий паук, и спрыгнул в лодку. Схватив весло, он подтолкнул качавшуюся лодку ближе к борту корабля. – Моя королева, вы следующая. Трейн, Ронсар, помогите.

– Я справлюсь, – сказала Алинея, перелезла через борт и, как опытный моряк, спустилась по сетке в лодку. Трейн и Ронсар проводили ее изумленными взглядами.

– Теперь вы двое, – крикнул Тейдо.

Ронсар спустился в лодку с трудом, Трейн последовал за ним и стал отвязывать канат, связывающий лодку с двумя другими.

– Ну, где же этот отшельник! – нетерпеливо поинтересовался Тейдо.

– Я сяду на весла, сэр, – сказал Трейн, усаживаясь на центральную скамью.

– Ну уж нет, одному тебе не выгрести, – сказал Ронсар, садясь рядом с ним. – Посмотри, волна поднялась. Придется поработать.

Алинея расположилась на носу. Тейдо взялся за руль, с тревогой посмотрел на высокий фальшборт. Он ждал Дарвина.

– Что он там возится? Шторм в любую минуту будет здесь.

Гром грохотал вокруг них, молнии прорывались сквозь тяжелые черные тучи. Соленые брызги срывались с гребней волн и окатывали беглецов. Дождь пошел сильнее

– Смотрите! – воскликнула Алинея; ее было едва слышно из-за ветра и грома. Остальные посмотрели туда, куда указывала протянутая рука королевы.

– Боги, спасите нас! – крикнул Трейн.

Светясь зеленым фосфорическим светом, из темноты на них надвигался огромный водяной смерч. Жуткий водоворот был опоясан молниями; он бешено кружился, поднимаясь на пол лиги в небо. Завеса дождя, сопровождаемая ревом ветра, подползала все ближе. До корабля дошла первая огромная волна. Маленькая лодка поднялась на вершину водяной горы, стремительно скатилась вниз и стала взбираться на следующую волну.

Наконец, над фальшбортом возникло лицо Дарвина. Даже не взглянув на надвигающийся смерч, хотя шторм, казалось, заполнил весь мир своим грохотом, отшельник быстро перелез через борт и схватился за сеть

– Осторожно! – крикнул Тейдо. Ветер заглушил его слова.

Дарвин дважды срывался, но в последний момент восстанавливал равновесие. Наконец он просунул руку в ячейку сети, укрепился и примерился. Тейдо снова крикнул. «Прыгай!». Дарвин полуобернулся, прикинул расстояние и прыгнул. Как только отшельник оказался в лодке, Тейдо оттолкнулся от корпуса судна. Трейн и Ронсар взялись за весла. Лодка отошла от корабля. Тейдо сел к рулю. Он держал курс к берегу, обозначенному слабой белой полосой на фоне мрака. А смерч все рос и рос. Всасывая все больше воды, он подрагивал, как длинный, злой палец, но неизменно приближался к маленькой лодке. Отряд боролся с волнами. Каким-то образом Тейдо удавалось удерживать лодку, направляя ее к берегу, а Трейн и Ронсар, дружно работая веслами, с каждым гребком продвигали ее вперед. Дарвин, держась за борт побелевшими пальцами, поднял лицо к небу и взмолился:

– Боже, Отец всего сущего, упаси нас от этой бури. Дай нам достичь берега, ибо без Твоей помощи мы погибнем.

Никто на борту не слышал слов молитвы, но все понимали, чем занят Дарвин, и повторяли в уме то же самое. Тейдо предостерегающе крикнул. Все посмотрели туда, куда указывала вытянутая рука кормчего. Смерч навис над ними, словно живой, яростный зверь. Тейдо бросился на дно лодки, призывая остальных сделать так же. Сверху рушилась гора воды, готовая вот-вот накрыть лодку. Вой шторма сделался нестерпимым. И вдруг, когда они уже готовились встретить смерть, все исчезло. Ни звука. Ничего. Дождь прекратился. Вода успокоилась. Дарвин поднял голову и посмотрел вверх.

– Смотрите! Смерч перескочил через нас!

Так и было. Водяной смерч, который всего несколько мгновений назад вздымался над ними, угрожая смахнуть крошечную лодку и людей в свою ненасытную пасть, поднимался обратно в облака. Торнадо извивался над ними, как червь, роющий землю, направляясь на сушу. Затишье длилось всего несколько секунд. Ветер и вода налетели с новой силой. Лодка беспомощно завертелась в потоке, руль врезался в корму, ломая петли. Тейдо бросился к румпелю, но поздно. Руль бесполезно болтался в руках. «Скалы!» – закричала Алинея. Впрочем, все и так видели то появляющиеся, то исчезающие под волнами корни острова. Скалы походили на ряд острых зубов, защищающих мелководный залив за ними. В другую погоду прибой бесполезно бился о них, и даже самый неопытный моряк прошел бы над ними. Однако теперь каменные зубы яростно скрежетали, приведенные в неистовство кипящим морем. Волна высоко подняла лодку и бросила вперед. Отхлынув, вода обнажила скалу. Ронсар уперся веслом в камень и оттолкнул лодку так, что она едва задела хрупким корпусом нерушимый камень. Очередная волна снова высоко взнесла суденышко и толкнула вперед. Трейн вскочил и перехватил весло, чтобы оттолкнуться от очередной преграды. Но не успел. Из воды высунулся каменный зуб, а потом раздался тошнотворный хруст. Лодка с размаху легла на вершину огромной скалы, а ведь они считали, что эта опасность уже позади. Корпус лодки выгнулся. Волна отступила, и суденышко повисло на камнях, несколько мгновений повисело, словно рыба, насаженная на острогу, а затем стало заваливаться набок. Следующая волна подхватила поврежденную лодку, расколола ее пополам, выбросив людей в бурлящее, яростное море.

Глава тридцать первая

Нимруд шагал по высокой стене своего замка, плащ вился за плечами. Иссиня-черные волосы, пронизанные белыми прядями, похожими на молнии в черных грозовых тучах, торчали в диком беспорядке. Злой волшебник хихикал.

– Дуй, ветер! Гром, реви! Молния, рви небеса! Я, Нимруд, так повелеваю! Ха, ха, ха!

Колдун не управлял штормом; буря случилась сама по себе. Зато он черпал силу из ужасающей мощи катаклизма, с удовольствием поглядывая на залив, куда должен прибыть корабль Пиггина. Нимруд его не видел – слишком далеко; замок был построен на вершине самой высокой из скалистых гор, которые поднимались из моря, образуя этот затерянный остров. До залива было не меньше лиги по прямой. Гром колотил в наковальню высоко в небесах, налетал безумными порывами ветер с моря. Нимруд смотрел; его худое старое тело трясли пароксизмы безумного ликования; зловещие черты лица освещались частыми вспышками молний. Волшебник пел, пританцовывал и смеялся, радуясь шторму. Наконец на землю начали падать первые тяжелые капли дождя. Колдун не хотел уходить, но он очень не любил сырость. Пришлось вернуться в свои покои.

– Эйрих?! – крикнул он, сбрасывая плащ. – Зажги благовония. Чудесная буря, отлично возбуждает! – Он спустился по спиральной каменной лестнице в сводчатую комнату внизу. Здесь все было каменным, а из обстановки – только алтарь-пентаграмма посреди. Эйрих с факелом в руке суетился вокруг алтаря, зажигая ароматные свечи в низких канделябрах, установленных по углам алтаря. – Оставь меня, – приказал Нимруд, дождавшись, пока загорится последняя свеча.

Колдун улегся на алтарь и сложил руки на груди. Позволил дыханию замедлиться, стать поверхностным, не вдыхая глубоко благовония. Вскоре он впал в глубокий транс, и дыхание стало совсем незаметным. Разум Нимруда воспарил вместе с клубами цветного дыма. Дым рассеялся. Колдун летел высоко над землей лицом к лицу с надвигающейся бурей. Волшебник моргнул и принял форму пустельги, парящей в грозовом воздухе. Тело дрожало от волнения, когда он сновал меж катящихся облаков, круто ныряя и снова поднимаясь ввысь. Но землю из вида не упускал. Прямо внизу на вершине горы темнел его замок. На западе к заливу резко спускались поросшие лесом холмы, похожие на спины усталых зверей. Дальше лежал сам залив. В свете полыхнувшей молнии зоркий взгляд пустельги ухватил что-то на воде. «Интересно, что бы это могло быть? – подумал он про себя. – Подлечу поближе, посмотрю. – Нимруд устремился к земле, держа курс на залив. – Корабль! – мысленно выкрикнул он. – Неужели это корабль Пиггина? Я не ждал его так скоро. – Птица зависла в воздухе над водой, ветер трепал ее перья. Далеко внизу маленькая лодка отвалила от борта корабля. – Ах! Вот и мои гости!» Он помчался обратно в замок, через бойницу влетел в сводчатую комнату, сел на краю алтаря и превратился в струйку дыма, втянувшуюся в распростертое на камне тело. Как только дым исчез, глаза волшебника распахнулись, и он резко сел.

– Эйрих! – крикнул он, – сюда немедленно! Где этот глупый слуга? – пробормотал он, спрыгивая с алтаря. – Эйрих! – крикнул он снова и услышал торопливые шаги в коридоре. Нимруд встретил его у двери.

– Ты звал, мудрый? – Эйрих простерся на камне перед колдуном.

– Да, жаба. У нас есть работа. Наши долгожданные гости прибывают. Надо подготовиться к встрече. Зови стражу. Пусть возьмут их и тащат к моему трону. И побыстрее! Не будем терять время!

* * *

Толи и Квентин стояли уже перед третьим постоялым двором. В отличие от первых двух этот располагался на пристани у самой воды. На ветру качалась потрепанная вывеска: «Летучая рыба». Надпись была сделана жирными синими буквами, буквы помельче сообщали имя владельца – «Баскин».

– Дальше уже ничего нет. Последняя корчма в Бесту, я думаю, – заметил Квентин. – Должно быть, здесь они и останавливались. Пошли. – Он кивнул Толи. Джер, пораженный, как и любой его соплеменник, видом города, последовал за ним, не отрывая глаз от набережной.

– Простите, сэр, не вы ли будете Баскин? – вежливо спросил Квентин у первого человека, которого они встретили внутри. Мужчина поднял на него взгляд поверх стопки монет, которые он пересчитывал.

– Мой добрый друг! – радушно воскликнул он.

– Так вы Баскин, сэр? – снова спросил Квентин, пораженный поведением этого человека, которого он явно видел впервые.

– К вашим услугам. Конечно, да! Если вам нужен Баскин, вы его нашли. Что я могу сделать для вас... – он бросил не самый одобрительный взгляд на Толи, – для двух молодых сэров?

– Видите ли, мы ищем несколько человек… они проезжали здесь... то есть через Бесту некоторое время назад.

Мужчина почесал в затылке. Лицо его приобрело насмешливое выражение.

– Под ваше описание, сэр, много кто попадает…

– Их было четверо...

– Уже лучше, но не слишком. Многие торговцы путешествуют не поодиночке.

– С ними была дама. Очень красивая.

– Так, так, намного лучше... но нет, не могу вспомнить. С кем они плавали?

– Я... я не знаю, сэр.

– Говорите, здесь останавливались?

– Ну, то есть могли... наверняка сказать не могу, но это последнее место в Бесту, где они могли бы остановиться... если бы они это сделали.

– Дайте-ка подумать, – Баскин поскреб свой небритый подбородок. – Я правильно понял: вы ищете людей, которые пришли неизвестно когда, остановилась неизвестно где, и плавали неизвестно с кем. Так?

Квентин покраснел и опустил глаза.

– Да это не беда, сэр! Я просто хотел удостовериться... Значит, говорите, с ними была леди… красивая... Помню одну. Она еще носила мужскую одежду…

– Да, да, это, скорее всего, они и были! – воскликнул Квентин.

– Э-э… они направлялись… в такое место, куда их никто не хотел везти. Такие трудности иногда возникают.

– Но они нашли капитана?

– Думаю, да. Скорее всего. Ушли в самом начале навигации, то есть просто в первый же день. Оплатили счет накануне вечером, и ушли на рассвете.

– Но когда? Какой это был день? – Квентин затаил дыхание. Наконец он хоть что-то узнал о своих друзьях.

– О, дайте сообразить… это было десять, может быть, двенадцать дней назад. Да, довольно давно. Погодите, сейчас посмотрю... Хозяин пошел к стойке, выудил из-под нее свиток. – Да. Вот, теперь вспомнил. Они же оставили лошадей. – Он сунул бумагу под нос Квентину.

– Они сказали, чей корабль доставит их... ну, туда, куда они хотели.

– Нет, этого не слыхал. Но, знаете, всегда можно найти кого-нибудь, если заплатить хорошо. Хотя туда, куда они собирались, охотников немного. – Баскин внимательно посмотрел на Квентина и спросил: – Вы ведь не думаете последовать за ними, нет? – Видимо, в глазах Квентина он прочитал ответ. – Забудьте. Ничего хорошего из этого не выйдет. Я им тоже посоветовал держаться подальше от этого места. И вам то же скажу. Так что ступайте туда, откуда пришли, и даже не приближайтесь к злой земле.

Глава тридцать вторая

Принц Джаспин быстро шел по просторным коридорам замка Эрлотт в большой зал, где уже третий день заседал Совет регентов. За ним спешили двое телохранителей с алебардами, украшенными королевскими вымпелами. Джаспин решил напомнить непокорным регентам о своей власти и о том, что они у него в гостях. За ним семенил Онтескью с большой шкатулкой. Замыкал шествие человек в поношенной солдатской одежде. Шагал он неуверенно, обшаривая коридор глазами, словно в поисках возможного укрытия. Процессия прибыла к запертым дверям большого зала. Вход охраняли три стражника, один из которых был распорядителем Совета регентов.

– Стой! – громко приказал он. – Здесь заседает Совет.

– Совет зашел в тупик, – внешне миролюбиво произнес принц Джаспин. – У меня с собой есть средства, которые помогут Совету выбраться на прямую дорогу. Пропусти меня.

Распорядитель надул щеки, собираясь протестовать, но в это время изнутри постучали.

– Отойдите, – предупредил распорядитель принца и повернулся, чтобы открыть дверь.

– Распорядитель, Совет знает принца, – сказал сэр Бран, высовываясь из двери, и добавил шепотом, обращаясь к принцу: – Извините, сир. Я только что получил ваше сообщение, и не успел приказать этому человеку впустить вас.

– Ладно, – принц пренебрежительно фыркнул. – Вы-то готовы, вижу. – Сэр Бран кивнул и распахнул дверь. – А остальные?

– Все знают свои роли. И скажут, что нужно, когда придет время. Не беспокойтесь.

Онтескью вошел, жестом приказав человеку в солдатской одежде оставаться снаружи. Огромная дверь закрылась с грохотом; все повернулись посмотреть, кто помешал обсуждению.

– Я протестую! – одинокий голос прорезал ропот, вызванный приходом принца. – Принц не должен присутствовать на этом заседании. – Голос принадлежал лорду Холбену. Он вскочил и показывал пальцем на Джаспина.

– Я пришел как друг и принес доказательства, которые требуются Совету.

Лорд Холбен сжал кулаки и наклонился посовещаться с одним из своих друзей.

– Совет располагает собственными доказательствами, – угрюмо ответил он. Все за столом закивали головами.

– Конечно, – сладко улыбнулся принц. – Но Совет, если он того желает, может рассматривать любые доказательства, представленные любым источником.

Члены Совета важно покивали головами.

– Откуда вам известно, что Совет нуждается в каких-то доказательствах? – спросил лорд Холбен. Голос у него был напряженный, похоже, он с трудом сдерживался. – Не слишком ли длинные у вас уши, мой принц? Жаль только, что такие же длинные уши у осла.

– Держите себя в руках, сэр! Это неприлично! – воскликнул Бран. Он сделал вид, что кипит от возмущения и вот-вот бросится на сэра Холбена.

– Добрые сэры, призываю вас к сдержанности! – громко произнес глава Совета лорд Нейлор. – Совет имеет право решать, принять ли доказательства принца Джаспина. – Он повернулся к сидевшим за столом. – Что скажете, милорды?

Каждый регент, начиная с сидящих по правую руку от лорда Нейлора, встал и высказал свое мнение – надо ли принимать к рассмотрению доказательства принца. Не последним аргументом для большинства членов Совета стало любопытство – что там приготовил принц?

– Рад отметить ваше благоразумие, – сказал принц с небрежным поклоном. Он улыбнулся, но его глаза при этом оставались холодными, когда он оглядел лорда Холбена и его партию. – Дошло до меня, что Совет зашел в тупик из-за отсутствия доказательств смерти короля. И хотя мне, как вы понимаете, горько говорить об этом, не могу же я оставаться в стороне, имея возможность положить конец вашим дебатам.

Снова послышались одобрительные возгласы. Джаспин прекрасно видел своих купленных сторонников, но для порядка обвел их внимательным взглядом.

– Последнее доказательство смерти Короля мне доставили всего пару часов назад. Оно доставит боль тем, кто надеялся увидеть возвращение нашего владыки, но скрыть его я не вправе. – Он печально обвел взглядом зал Совета. – Это подтверждает наши самые худшие опасения. – Принц Джаспин сделал знак Онтескью, чтобы тот подошел со шкатулкой. Джаспин принял коробку у него из рук и сам поставил перед лордом Нейлором. Потом протянул ему ключ со словами: – Уверен, внутри вы найдете ответ на все ваши вопросы.

Лорд Нейлор взял ключ, не говоря ни слова, вставил его в замок и повернул. Весь зал услышал щелчок открывающегося замка. Нейлор осторожно поднял крышку. То, что он увидел внутри, заставило его побледнеть. Он резким движением закрыл крышку и откинулся на спинку стула, закрыв глаза.

Позолоченную шкатулку передавали от одного регента к другому. Все по очереди заглядывали внутрь. Принц Джаспин наблюдал, какое впечатление производило содержимое шкатулки на каждого из членов. Некоторые смотрели с недоверием, другие с глубокой печалью, как Нейлор, а третьи не испытывали ничего, кроме любопытства. Все, кроме Холбена, казалось, приняли улики как достаточное доказательство безвременной кончины Короля.

– Принц Джаспин, – тихо заговорил Холбен, – вы всерьез полагаете, что эти останки должны убедить нас? – Лорд перевел дыхание. – Да это просто издевательство какое-то! – вдруг зло выкрикнул он, отбрасывая шкатулку. Там на дне лежал единственный предмет – отрезанный палец, когда-то окровавленный, а теперь иссохший и начинающий гнить, но с большим золотым кольцом, знакомым многим. Король Эскевар использовал кольцо, как личную печать.

– Я знаю это кольцо! Я видел его на руке Его Величества. Видел собственными глазами! – закричал кто-то.

– Я тоже видел. Клянусь, это оно! – закричал другой.

К хору голосов присоединились другие, но лорда Холбена они не убедили.

– Кольцо может быть настоящим, милорды. Это может быть даже настоящий палец Короля. Но это ровным счетом ничего не доказывает.

– Он прав, – кивнул дворянин, сидевший справа от Холбена. – Королевское кольцо и палец не доказывают смерти Короля. Король может потерять палец, может потерять кольцо, но это еще ни о чем не говорит.

На лицах собравшихся промелькнуло сомнение.

– Но Король не позволит, чтобы кольцо, символ его суверенитета, у него отняли! Он будет сражаться до последнего вздоха, но кольца не отдаст. Для меня этого доказательства достаточно. – Слова принадлежали сэру Гренетту; он сел с торжествующим видом, как будто одержал победу. Но лорд Холбен был непреклонен.

– Согласен. Король Эскевар ни за что не отдал бы это кольцо. Вот только имеет ли король Эскевар к этому отношение? – Он вызывающе посмотрел на принца Джаспина.

Джаспин сокрушенно покачал головой и с кажущейся неохотой сказал:

– Я честно надеялся избавить вас от ужасных подробностей, но поскольку лорд Холбен с таким неуважением отнесся к памяти нашего великого монарха... – Он повернулся и сделал знак будущему министру. Онтескью в свою очередь отдал распоряжение, и в зал вошел солдат. – Этот человек, – принц Джаспин вытянул руку, указывая на новое лицо, – этот бедняга, которого вы видите перед собой, вместе с нашим королем отправился в чужие земли и сражался рядом с ним. Он видел, как в последней битве пал Эскевар, как враги добыли это кольцо вместе с частью тела Короля. – Солдат слушал, опустив голову и изо всех сил старался выглядеть убитым горем.

– Как же кольцо оказалось у вас? – мягко спросил его лорд Нейлор.

– Если угодно, сэр, вид короля, лежавшего бездыханным на поле, так опечалил наших людей, что мы бросились на врагов, уже праздновавших победу, перебили многих из них, и так вернули кольцо.

– То есть вы видели, как упал Король?

– Да, господин. – Глаза солдата беспокойно перебегали с лица на лицо сидящих в комнате.

– А как кольцо оказалось у вас?

– Война закончилась, и мы собирались домой. Я был на борту первого корабля, но он же оказался последним из тех, кому удалось отплыть до зимы. Я вызвался принести кольцо.

– Армия скоро вернется?

– Да, мой господин. Как только начнется навигация.

Лорд Нейлор снова закрыл глаза, словно от большой усталости.

– Спасибо, солдат. – Он кивнул, отпуская человека.

Солдат попятился к двери, то и дело кланяясь. Принц Джаспин украдкой махнул ему рукой.

– Где его командир? – требовательно спросил лорд Холбен. – Почему такого важного гонца доставили без охраны?

– Человек пришел ко мне, как только смог, – ответил принц Джаспин, игнорируя вопросы лорда Холбена. Солдат наконец покинул зал Совета.

– Да, конечно, – устало согласился лорд Нейлор. Затем он поднял голову и звучно произнес:

– Милорды, я думаю, мы достаточно увидели и услышали. – Он жестом заставил молчать лорда Холбена.

– Достаточно, чтобы принять решение. Что касается меня, я предпочитаю верить тому, что вижу, и тому, что мне говорят.

Сэр Гренетт облегченно вздохнул.

– Не вижу другого выхода, кроме завершения Совета и принятия решения.

– Нам некуда спешить, – холодно заметил лорд Холбен. – А вот вы торопитесь, вы и прочий воровской сброд!

– Не заноситесь, вспыльчивый сэр. Здесь не место для выяснения наших разногласий, – напыщенно произнес сэр Гренетт.

Его неожиданно поддержал лорд Нейлор.

– Вы правы, сэр Гренетт, сейчас не время и не место для обсуждения подобных вещей. Лорд Холбен, у вас есть право не соглашаться, так же как у остальных членов Совета есть право высказывать свою точку зрения. Принц Джаспин, если вы позволите нам исполнить свой долг, мы постараемся сообщить вам о решении Совета как можно скорее.

– Я думаю, коронация в середине лета меня устроит, – рассмеялся принц Джаспин, вернувшись в свои покои. – Что скажете, Онтескью? Я вне себя от радости. Наконец-то корона моя! Вино! Нам нужно вино! Это надо отпраздновать! Пошли камергера откупорить бочонок моего лучшего...

– Я уже распорядился, – скромно проговорил Онтескью. – Я вас поздравляю и, пользуясь случаем, хотел бы напомнить о некоторых ваших обещаниях…

– Чушь! Я сейчас не в настроении обсуждать всякие мелочи. Но скоро непременно поговорим об этом. Время будет. А сейчас давай праздновать!

– На мой взгляд, это немного преждевременно, – холодно напомнил Онтескью.

– Преждевременно, говоришь? Ерунда! – Несмотря на жизнерадостный тон, свет в глазах принца померк, и улыбка сошла с его губ. – Впрочем, если ты считаешь, что надо подождать, что же, подождем. Да, мы подождем. Так будет лучше, конечно. А потом мы с друзьями отпразднуем. Да, именно так. – Джаспин бросился в кресло, чтобы провести тревожный час в ожидании новостей, которые он так жаждал услышать. Наконец камергер просунул голову в дверь, чтобы объявить, что регенты желают его видеть. – Впусти их, идиот! – крикнул принц.

– Сир, хорошие новости! – сэр Бран почти вбежал в покои принца. За ним следовали сэр Гренетт и еще несколько человек. – Совет регентов поручил мне сообщить, что вам доверен трон Аскелона королевства Менсандор. Совет ожидает вашего решения относительно коронации, – добавил сэр Гренетт. – Я хотел объявить о таком замечательном событии незамедлительно и первым.

– Хм... Я подумаю, – сказал принц Джаспин. Его мясистые губы лукаво дернулись. – Однако мне кажется, что день летнего солнцестояния подошел бы мне как нельзя лучше. Да. Так и будет. Объявите Совету.

Глава тридцать третья

Квентин сидел на камне возле стены гавани, ковыряя ногой густой зеленый мох. Толи стоял рядом, как тень, скрестив руки на груди, и смотрел на гавань. Чайки кружили в воздухе, громко протестуя против вторжения двоих людей на солнечное место.

– Корабли ушли, – вздохнул Квентин. Он обвел взглядом широкую пустую чашу гавани. Неделю назад ушел последний корабль. На рейде стояли только два – оба нуждались в ремонте и в ближайшее время никуда не пойдут. Квентин уже поговорил с их шкиперами.

– Они вернутся, – ответил Толи. У него был талант излагать очевидные факты самым загадочным образом.

– Конечно, вернутся. Только как бы не слишком поздно для нас. – Квентин встал. – Не знаю, что теперь делать. – Он вздохнул и отряхнул штаны.

– Wisi tkera ilya muretmo, – сказал Толи, все еще глядя на море.

– Ветры говорят... что? – Квентин затруднился с переводом.

– Ветры дуют туда, куда Он прикажет, – ответил Толи. Теперь он смотрел на Квентина. Квентин отметил, что в глазах друга все еще тлеет странный далекий свет.

– Кто прикажет?

– Whinoek.

– Э…э… – Квентин не знал, что сказать. – Ладно. Раз это его воля, пусть он и думает. Пошли, надо лошадей покормить. – Бросив взгляд на солнце, он прикинул, что скоро полдень. – Да я бы и сам поел. А ты?

Они поднялись на холм. Склон плавно сходил от лесов наверху к морю. Лошадей они оставили на попечение фермера на окраине городка, поскольку не знали, как посмотрят на всадников в портовом городе. Бесту строился вдоль залива и большинство домов смотрели на море. Торговцы старались занять место поближе к порту; выше стояли дома богатых судовладельцев; еще выше как попало селились в каменных и деревянных домишках горцы и фермеры.

Друзья не спеша вернулись к ветхому жилищу фермера. Квентин поговорил с хозяином, а болтливая жена фермера усадила их за обед. Толи отвел лошадей на водопой и отпустил пастись вокруг дома.

На обед подали большие ломти поджаренного хлеба и куски бледно-желтого сыра. Несколько раз во время разговора фермер с восхищением упоминал лошадей, особенно силу Бальдра.

– Готов пари держать, этот может работать, – сказал хозяин, словно кто-то собирался с ним спорить.

– Бальдр – боевой конь, – объяснил Квентин. – Он обучен сражаться.

– Ну, я и говорю – сильный.

Квентин подмигнул Толи.

– А что, в хозяйстве найдется какая-нибудь работа для сильной лошади? Можем посмотреть, как он с ней справится.

– Ну, что вы! Я об этом и не думал… Вот разве что на поле есть один пень... Как думаете, он смог бы?

– Давайте его испытаем, – предложил Квентин, тяжело поднимаясь на ноги. Так много он не ел с тех пор, как они покинули Декру, а это было немало дней назад. – Нам же нужно отплатить за вашу доброту.

– Ах, пустяки какие! – воскликнула жена фермера. – Мы рады компании. А то всё одни да одни... – Квентин видел, что хозяева и в самом деле рады поговорить. А он, в свою очередь, с удовольствием им помог бы.

– Этот пень сильно достает меня все эти два года. Стоит прямо посередь поля, – объяснял фермер, пока они шли к нужному месту.

Лошади здесь были редкостью – ехать некуда, ведь Бесту – порт. Хотя несколько зажиточных фермеров использовали их для обработки земли. Но лошадей было мало, очень мало. С помощью кожаных ремней и веревок соорудили упряжь для Бальдра. Фермер принес длинную, крепкую слегу для рычага. Квентин вел Бальдра, а Толи нес упряжь. Тиша, жена фермера, суетилась рядом. После подгонки упряжи Бальдр опустил голову и потянул. Веревки затрещали. Небс – так звали фермера, – Квентин и Толи повисли на рычаге, сильно согнув его. Тиша уговаривала Бальдра еще немножко подналечь. Под землей что-то громко лопнуло, а потом послышался долгий мучительный скрип. Могучие мышцы Бальдра вздулись под блестящей шерстью. Неожиданно пень завалился на бок, растопырив влажные, покрытые землей корни.

– Ху! – закричал фермер, – это самый сильный зверь, которого я когда-либо видел! Ху! Вот я расскажу Лемпи, так не поверит же! Ху!

– Небс, – напомнила жена фермера, – не забудь, ты обещал принести жертву Ариэлю, если этот пень удастся выкорчевать. Бог своего потребует.

– Да, да, помню, обещал, – неохотно протянул фермер. – Пожертвую храму серебряную чашу. – Он подумал. – Хотя я бы предпочел купить новый лемех.

Квентин слушал этот обмен мнениями со странным тоскливым чувством. Наконец он сказал:

– Не надо приношений Ариэлю. Просто помогай другому, когда сможешь, это и будет твоя жертва. – Небс и Тиша изумленно смотрели на него, и Квентин внезапно почувствовал себя глупо. Он не должен был так говорить.

– Вы жрец, молодой господин? – осторожно поинтересовался Небс.

– Когда-то я служил в храме Ариэля, – признался Квентин. – Но теперь я поклоняюсь другому, великому Богу. Тому, которому не нужно серебро.

На добродушном лице Небса появилась облегченная улыбка.

– Тогда я принесу жертву, как вы сказали, – весело сказал он. Пень теперь не мешал, и деньги на серебряную чашу можно не тратить. Этот новый бог, кем бы он ни был, фермеру понравился. Он даже в ладоши захлопал.

– Устал, – объявил Квентин. – Слишком плотный обед. Да еще солнце… разморило.

– Ну так вздремните, – предложил Небс. – Поспать после такой работы – это хорошо.

Квентин так и сделал, прямо на краю поля, найдя подходящую тень. Проснувшись, он понял, что воздух успел остыть, солнце шло к закату. Толи тихо сидел рядом с Квентином. Он тоже подремал, но успел проснуться раньше хозяина.

– Почему ты меня не разбудил? – спросил Квентин, поднимаясь. Они выбрали для сна небольшой травянистый холмик рядом с фермерским домом.

– Надо идти в гавань, – ответил Толи.

Квентин с удивлением посмотрел на друга.

– Прямо сейчас? Почему ты так считаешь?

– Надо. – Толи пожал плечами. – Чувствую, что надо. Что-то мне здесь подсказывает. – Он ткнул себя в грудь.

– Ну, раз так, идем. Лошадей здесь оставим.

– Нет. Лучше взять.

– Как скажешь. – Квентин согласился, хотя и не видел смысла брать лошадей в город; придется их там оставить, а значит, обратно они пойдут пешком. Лучше бы дать им отдохнуть. Но спорить с Толи не хотелось, особенно в такой замечательный день.

Они попрощались с добрым фермером и его женой и двинулись по каменистой дороге к Бесту. Со спуска к гавани открывался весь город, а за ним – только синее, мерцающее вдалеке море. Они шли пешком, слушая, как мирно цокают копыта лошадей позади них; в воздухе пахло травой и цветами. Квентин подумал, что в таком месте, в такой день он мог бы полностью забыть о своей задаче. Забыть о королях и волшебниках, о сражениях и засадах. Он мог бы потеряться в этих холмах, в жужжании пчел, среди диких цветов, кивающих розовыми и желтыми головками на ветру вдоль дороги. Квентин стал смотреть себе под ноги и уже почти придумал вопрос для своего товарища, но взглянув на него, заметил, что лицо Толи снова озарено далеким светом, странно меняющим черты джера. Как будто он смотрит в будущее, подумал Квентин, за пределы времени и места, куда-то в неизведанную даль.

– Что такое, Толи? Что ты видишь?

– Корабль, – ответил джер как ни в чем не бывало.

– Корабль? Какой корабль? – Квентин шарил глазами по поверхности воды и ничего не видел. Далеко в море тоже ничего не было, вообще ничего.

– Нет там никакого корабля, – помотал он головой.

Толи молчал, и они продолжили спускаться с холма в тишине. Добрались до первых домов, затем до мощеных улиц, где торговцы ставили свои прилавки, а затем до самой стены гавани, где они сидели этим утром. Квентин снова оглядел горизонт, он украдкой поглядывал на море всю дорогу, пытаясь разглядеть то, что Толи, по-видимому, видел ясно.

На улицах царила суета. Рыбаки на длинных, низких лодках возвращались с дневного промысла. Женщины с тростниковыми корзинами собирались вокруг них группками, перебирали улов. Чайки резко покрикивали, надеясь стащить рыбешку. Квентин с интересом оглядывался; он все еще понемногу открывал для себя что-то новое, чего никогда не видел в храме. Ему хотелось зайти в какой-нибудь дом, посмотреть, как люди живут. Наверняка он не увидит ничего особенного, но оно будет новое, другое, странное и обыденное одновременно. Толи замер, словно он был деревом, выросшим посреди улицы, и смотрел куда-то вдаль, а может, внутрь себя. Квентин привязал лошадей к большому железному кольцу, торчащему из стены, оберегавшей город от моря. В другое время к стене швартовались корабли, только сейчас гавань опустела. Он присел и позволил себе впитать суетливую жизнь вокруг. Солнце садилось, и тень от дамбы ложилась на серо-зеленую воду гавани. Он наблюдал, как человек с тачкой, полной моллюсков, сортирует товар, отделяя еще шевелившихся морских тварей от уснувших.

– Сколько нам еще ждать? – спросил Квентин.

– Скоро, – ответил Толи, слегка наклонив голову. Квентин снова посмотрел на гавань и теперь увидел. В залив входил корабль, большой корабль с парусами, окрашенными закатным солнцем. Квентин открыл рот и смотрел то на корабль, то на своего друга. Толи расслабился и улыбнулся.

– Корабль пришел, – объявил он. В его голосе звучали торжествующие нотки, как будто он вызвал корабль одной лишь силой воли. Квентин почти готов был поверить, что джер заставил корабль появиться, ведь ничего же не было, никто же не ждал никаких кораблей. В конце концов, у Толи много необычных способностей, Квентин имел возможность убедиться в этом.

Корабль приближался, и вскоре Квентин смог различить мачты, такелаж и матросов, перебегавших по палубе. А еще он видел, что качка корабля совершенно не совпадает с ритмом волн. Он валился то на один борт, то на другой, и якорей не бросал. Вместо этого корабль шел прямо к причальной стенке, куда в конце концов и пришвартовался. Квентин и Толи подождали, пока корабль не причалил, отвязали лошадей и пошли к кораблю.

– «Маррибо», – прочитал Квентин.

– Хорошее имя, – ответил Толи, довольный собой. Корабль и в самом деле был неплох, хотя Квентин совершенно не разбирался в кораблях. Ему просто понравились линии корпуса, аккуратно свернутые канаты на палубе, и то, как паруса фестонами свисали с рей. И вообще весь вид корабля вызывал ощущение порядка. Трап уже спустили, и матросы сновали туда-сюда. Капитан, или тот, кого Квентин принял за капитана, стоял на носу и отдавал приказы своим людям. Казалось, они спешат, и Квентин поудивлялся: к чему спешка, ведь корабль только что пришел.

– Сэр капитан, – позвал Квентин. Ему потребовалось целых десять ударов сердца, чтобы набраться смелости и заговорить. – Могу ли я спросить... – начал он.

– Я не капитан, – небрежно ответил мужчина и указал большим пальцем на человека в короткой синей куртке, спускавшегося по трапу. Он о чем-то оживленно говорил с человеком в кожаном фартуке, похожим на корабельного плотника. Они еще немного поговорили, а потом плотник ушел.

Капитан вышел на причал, сел и закурил длинную трубку, наблюдая за работой команды.

– Вы капитан, сэр? – снова спросил Квентин; на этот раз ему удалось справиться с собой, и голос прозвучал почти спокойно.

– Да, парень, ты не ошибся. Это я, а это мой корабль. К твоим услугам.

– И мы к вашим, – ответил Квентин с поклоном. Толи тоже поклонился. – Прекрасный корабль.

– Ты разбираешься в кораблях? – Капитан прищурился, выпуская дым.

– Нет... То есть... Я никогда раньше не бывал на корабле.

– Это твоя беда. Ах, море... Я мог бы рассказать тебе не одну историю... – Он окутался облаком дыма. – Я – капитан Виггам. А ты кто такой?

– Я Квентин. А это мой... мой друг Толи. – Он никак не мог назвать Толи слугой.

– Ну и что может сделать для вас моряк, молодые джентльмены? – Капитан протянул широкую ладонь, и Квентин энергично пожал ее.

– Не могли бы вы сказать, сэр, когда вы собираетесь выйти в море?

Капитан Виггам, не дослушав, перебил его.

– Без руля мы никуда не пойдем. Вот же клятая удача! Мы вышли, а через три дня нам срезало шарниры. Черт побери! Два дня мы бились, чтобы достать их, а потом еще четыре дня тащились до ближайшего порта. – Он помолчал и глубоко затянулся. – А что, вам куда-то приспичило попасть?

– Да, сэр. Мы хотели бы попасть на Карш. – Квентин считал, что говорит уверенным тоном, хотя хозяин гостиницы предупреждал о дурной славе этого места.

Брови капитана взлетели вверх.

– Карш! Вот как! – Он снова прищурился и подозрительно спросил: – И зачем вы туда собрались?

– Я... то есть, наши друзья в беде. Мы хотели им помочь. – Квентин не знал наверняка, действительно ли у отряда возникли проблемы, но случайно оказался очень близок к истине.

– Если они отправились на Карш, значит, они точно в беде.

– Не могли бы вы доставить нас туда?

– Я? На моем корабле? Никогда! – Капитан Виггам отвернулся с суровым видом.

Квентин стоял, не в силах произнести ни слова; другого плана действий у него не было. Капитан сделал пару затяжек и несколько смягчился.

– Мы идем в Андрай, в Элсендор. Хотите, отвезу вас туда, если это чем-то вам поможет.

– Я точно не знаю, где это, сэр.

– Как не знаете?!

– Ну, не знаю… Я был послушником в храме.

– В каком храме? Какому богу ты служил?

– Ариэлю. Это его главный храм в Наррамуре. Хотел стать жрецом. – Квентину показалось, что он увидел проблеск интереса в серых глазах моряка. Наступила минута молчания. Капитан размышлял. Со стороны кормы донесся звук молотка. Волны плескались о борт корабля.

– Хм… Ариэль – бог удачи, бог судьбы, благодетель моряков. Наверное, не стоит разочаровывать его, отказывая одному из его слуг. – Он постучал трубкой о камень и встал. – Вот что я тебе скажу. Отвезу тебя на Валдай, это такой полуостров недалеко от Андрая. На большее не рассчитывай. Дальше не сунусь. А на Валдае есть те, кто иногда ходит на Карш. Найдешь кого-нибудь, кто отвезет тебя дальше, а я – пас. – Капитан Виггам посмотрел на Квентина, а затем на Толи. Заметил растерянный взгляд Квентина и спросил: – У тебя что-то еще?

– Да. К сожалению, у нас нет денег, чтобы заплатить за проезд.

– А-а, пустяки! Не думай об этом. «Маррибо» – грузовое судно, хотя иногда мы берем пассажиров.

– Но с нами наши лошади. – Квентин сделал неопределенный жест, показывая, что лошади небольшие, много места не займут.

Виггам посмотрел на лошадей, привязанных к швартовному кольцу.

– Да, это проблема, – значительно произнес он. Квентин тут же запаниковал. А потом капитан подмигнул. – Серьезная проблема, но не серьезней, чем водоросли у нас в шпигатах. Нам случалось перевозить лошадей. В конце концов, мы же грузовое судно. – Он рассмеялся, и Квентин тоже рассмеялся с облегчением. Капитан повернулся и пошел прочь. – Мне надо заняться действительно серьезными делами, ребята. Ремонт, понимаешь ли. Старкл проводит вас на борт. Передайте ему, что я так распорядился.

– Когда мы отправимся? – спросил вдогонку Квентин.

– Как сможем, так и отправимся. Вот руль починим, и пойдем. Грузите ваши пожитки на борт. Надеюсь, вечером отчалим.

Глава тридцать четвертая

Дарвин закашлялся и очнулся. Он сплюнул песок, набившийся в рот, и приподнял голову. Он лежал лицом вниз на колючих водорослях, вонявших рыбой. Дарвина клюнули, тотчас же заболела голова. Возможно, именно боль привела его в себя. Опять клюнули. Дарвин поднял руку к голове и задел чайку. Птица, хлопая крыльями, понеслась вдоль берега, пронзительно ругаясь на бестолкового человека, не давшего ей спокойно позавтракать.

– Вот еще, не хватало! Я пока не твой обед, – пробормотал Дарвин себе под нос. Он приподнялся на локтях и подождал, пока утихнет пульсация в голове. Попытался стряхнуть песок с век, но получилось плохо. Руки тоже были в песке. Он лежал на маленьком пляже возле камня, торчащего из песка, словно старый клык из пасти дракона. Камень покрывали вонючие водоросли, впрочем, как и Дарвина. Солнце еще не взошло, но на востоке разливалось розовое сияние. Значит, скоро наступит день. Шторм забросил Дарвина далеко на берег. В настоящий момент к нему спешила стайка крабов, воинственно размахивающая клешнями. – Нет уж, пойдите, поищите какую-нибудь несчастную рыбу. Мне мое тело еще пригодится, – крикнул он им и замахал рукой. Крабы остановились. Они явно выглядели озадаченными. Дарвин кое-как встал, придерживаясь за камень, и осмотрел пляж. – Довольно зловещее место, – решил он.

До воды было недалеко. Она спокойно плескалась у берега, словно и не было никакого шторма. Он дотащился до края берега, вымыл руки, лицо и смыл песок с шеи. В бороде и волосах песка тоже хватало. Дарвин пошел вдоль берега. Он надеялся отыскать остальных, но боялся, в каком виде их найдет. Шагов через десять он заметил стройную ногу, торчащую из-за низкой, покрытой мхом скалы.

– Алинея! – Он бросился к даме, потряс за плечи. Веки королевы затрепетали.

– Дарвин? О, что случилось? Мне как-то нехорошо, – она нахмурилась.

– Вы наглотались морской воды, ваше величество. Я тоже ей позавтракал. Мне не понравилось.

– Остальные... Тейдо, Трейн, Ронсар. Где они? Ты нашел их?

– Не спешите, всему свое время, – попытался он успокоить королеву. – Пока я нашел только вас. Полагаю, и остальные недалеко. Поищем вместе… или, если предпочитаете, я сам поищу. А вы отдохните пока.

– Нет. Пойдем вместе. Я понимаю, чего ты опасаешься, но ждать тут не хочу.

Дарвин помог мокрой, покрытой песком королеве подняться на ноги.

– Посидите на этом камне минутку. Дышите. Вдох, выдох. Глубже. Вам станет легче.

– Я, должно быть, выгляжу, как дочь Орфея – для рыб вполне сойдет, но не для человеческого общества.

– Нам всем хорошо бы привести себя в порядок. Но намного лучше быть живыми… особенно после вчерашней ночи.

– Ох, Дарвин... – Королева ахнула. Она неотрывно смотрела на то, что Дарвин поначалу принял за кучу водорослей. Теперь он понял, что куча имеет форму человеческого тела. Десятки крабов копошились на теле, отщипывая крошечные кусочки плоти от того, что совсем недавно было человеком. Потом он разглядел глубокую рану. Дарвин закричал, бросаясь к своему товарищу, распугал крабов и опустился возле него на колени

– Это Трейн! – закричал он, переворачивая тело. Приникнув к груди Трейна, он некоторое время вслушивался. – Он жив, слава богу! – Отшельник наклонился и осторожно ощупал рану на боку Трейна – рваную рану, глубокую, но не кровоточащую; кровь остановила соленая вода.

– Он придет в себя? – Алинея на четвереньках подползла к Дарвину.

– Надеюсь. Рана глубокая, но не серьезная, как мне кажется. Но могут быть и другие… которых мы не видим.

Алинея вздрогнула, вспомнив о крабах.

– Я видела, как они его обгладывали... Я думала...

– Я тоже. Но тут крабов благодарить надо. Они вычистили рану. Теперь она заживет быстрее.

Дарвин говорил уверенно, но смотрел на Трейна с беспокойством. Внезапно на краю леса, росшего вдоль береговой линии, раздались металлические звуки. Дарвин вскинул голову. Около двадцати солдат с удивительно равнодушными лицами, в кольчугах и шлемах, медленно приближались, держа копья в боевом положении. На шлемах солдат торчали эмблемы, у всех одинаковые – черный каркающий ворон Нимруда Некроманта. Из леса выехал всадник на черном коне. Он злобно осмотрел выживших. Фиолетовый шрам пересекал его лицо от лба до челюсти. Удар сместил нос. Лицо производило ужасное впечатление.

– Взять их! – приказал всадник. В голосе слышалось презрение. Бесстрастные солдаты подняли Дарвина и Алинею на ноги и грубо связали. Пленников повели в лес над пляжем. – Этот жив? – спросил всадник, кивнув в сторону Трейна, лежащего на песке.

– Да, жив, – подтвердил Дарвин. – Осторожнее с ним, он ранен.

– Жаль. Для него лучше было бы умереть. – Всадник пришпорил норовистую лошадь, проскакал мимо Дарвина и королевы и крикнул солдатам: – Этого тоже захватите.

Всех троих впихнули в телегу с высокими бортами. Алинея и Дарвин осторожно уложили Трейна и устроились рядом с ним, как могли.

– Молчите об остальных, – шепотом предупредил Дарвин.

– Везите! – закричал всадник со шрамом. Видимо, он командовал отрядом на берегу. Телега, качнувшись, въехала в лес и едва не перевернулась на корнях. Ни возница, ни четверо сопровождавших солдат не обратили на это ни малейшего внимания. Телега проехала через редкий, нездоровый лес, заросший корявыми деревьями, перевитыми лианами. Дороги как таковой не было. Тут и там торчали из земли камни с острыми краями, так что телегу трясло неимоверно. Давно наступил рассвет, но в лесу было сумрачно.

– Унылое место, – заметила королева.

– Так оно и есть. Любое место, которое некромант называет своим, становится унылым; боюсь, дальше будет только хуже.

Телега подпрыгивала и грохотала по камням. В конце концов, они достигли подобия тропы, но и она шла по каменистой местности, так что лучше не стало. Окружающий лес редел, справа стал доноситься плеск воды. Тропа шла вдоль ручья. По обе стороны дороги, если ее можно так назвать, высились безрадостные холмы, поросшие какой-то неприятной растительностью. Долину, по которой они ехали, словно придавило незримое облако обреченности. Изредка тишину нарушал одинокий крик случайной птицы. Повизгивали несмазанные колеса телеги. Спустя час или больше – время, казалось, не имело значения в этом месте – телега выехала на более широкую тропу, и начался затяжной подъем. Алинея озиралась со страхом.

– Не бойтесь, моя госпожа, – попытался успокоить ее Дарвин. – В мире много зла, сейчас мы видим одно из таких мест. Зло всегда корёжит землю. Лучше молитесь за Тейдо и Ронсара; они еще могут спастись. На это стоит надеяться.

– Конечно, я молюсь. Я, правда, не так умею общаться с Богом, как ты, но молюсь искренне.

– Неважно, какими словами вы молитесь. Он слушает сердце.

Одолев долгий подъем, телега выкатилась на ровное место. Теперь они ехали по широкому каменному желобу, высеченному в горе. Поверх высоких бортов телеги узники могли видеть все те же холмы. Солнце стояло уже высоко, но мир вокруг казался тусклым. Мрачный туман окутывал местность, собирался плотным облаком в жалких долинах. Земля казалась укрытой саваном и покинутой. Откуда-то с высоты донесся пронзительный вопль, словно потерянная душа умоляла о пощаде.

– Чайка, – сказал Дарвин, взглянув вверх. Но по его тону можно было понять, что он не убежден в том, что такие звуки может издавать птица. Снова стало тихо, и в этой тишине неожиданно прозвучал тихий стон. Дарвин встревоженно посмотрел на королеву, она на него, и оба посмотрели на Трейна.

Раненый явно приходил в себя. Дрогнуло веко, дернулся палец...

– Сознание возвращается! – Дарвину сковали руки за спиной, он ничем не мог помочь Трейну. Возвращение в мир живых бывает трудным. Отшельник наклонился к самому уху Трейна и прошептал: – Только спокойнее. Бояться нечего. Мы с тобой. Не спеши.

Вскоре начальник охраны открыл глаза и повернул голову.

– Бояться, конечно, нечего, вот только связаны мы, как цыплята, – едва слышно сказал он.

– О, Трейн! С тобой все в порядке?

– Да... ох, – он поморщился, пытаясь сесть. – Давайте я буду смотреть на вас, ваше величество, глядишь, мне и полегчает.

– Ты ранен, – сказала Алинея. – Просто ложись на спину и постарайся расслабиться.

– Где остальные?

– Молчи! – предупредил Дарвин. – Мы не знаем... утром не успели найти… – Он задумался, но не стал высказывать своих опасений. – Впрочем, нам особо некогда было искать…

– Где мы? Это остров Нимруда?

– Да, и нас везут к нему в гости.

– Тебе не стоит сейчас говорить, особенно, о наших перспективах, – прошептала Алинея. – Отдыхай, пока можешь.

После этого все долго молчали. Каждый думал о своем, старался отогнать страх перед встречей с некромантом.

– Вот он! – Дарвин подался вперед.

Алинея повернулась и тоже увидела замок Нимруда на скале. Издали он еще больше походил на череп.

– Ужасное здание! – воскликнула королева.

– Вы совершенно правы, ваше величество.

Черные каменные зубчатые стены поднимались прямо из скалы. Лабиринт лестниц и проходов, высеченных в камне, напоминал следы червей после дождя. Башни странной формы и неодинаковой высоты были разбросаны без определенного плана, но все они возвышались над огромным купольным сводом зала. Пустые отверстия дверных проемов и окон смотрелись, как зияющие глазницы. Какие-то темные птицы реяли в прохладном воздухе над замком и, завидев телегу, подняли ор. Извилистая дорога проходила по дальней части хребта. Ширина ее позволяла проехать только карете или телеге, как сегодня. По сторонам зияли обрывы. Заканчивалась дорога железным подъемным мостом. Перед ним телега с пленниками остановилась, поскольку мост был поднят. Под мостом можно было видеть глубокую пропасть. Примерно на ее середине из скалы бил водопад. Вода падала вниз, и звук ее напоминал непрестанный лязг мечей о щиты.

С протяжным стоном подъемный мост начал опускаться. В конце он ударился о камень, и телега загрохотала по мосту. Подкованные копыта лошадей ударяли о железный настил. Все это напоминало звон погребальных колоколов. Звуки не расходились по окрестностям, а падали в пропасть, исчезая внизу. Телега, скрипя, прокатилась мимо темной сторожки под зловещим взглядом совы, сидевшей на балках. Сторожка больше походила на пещеру. Вода капала с потолка и стекала по каменным стенам.

Трейн, ухитрившийся усесться в неудобной телеге, тихонько свистнул. Эхо кануло в пропасть.

– Там внизу пусто, – сказал он, дослушав последние отзвуки. – Не хотел бы я узнать, что там, на дне.

– Мужайтесь, друзья. Враг стремится сломить наш дух. Сопротивляйтесь. Не поддавайтесь страху.

– Я не боюсь ни одного смертного, – сказал Трейн дрожащим голосом. – Но этот колдун…

– Такой же смертный, как и любой другой. Да, сильный смертный, обладающий немалыми знаниями, но победить его можно. По крайней мере, ему можно бросить вызов.

– Король здесь, – неожиданно сказала Алинея. Дарвин не видел ее лица, но понял, что она вот-вот заплачет.

– Он так давно здесь, в этом жалком отвратительном месте!

– Наберитесь терпения, моя королева. Король силен и, если я не ошибаюсь, его не пытали. Он способен выстоять.

– Ты хорошо сказал, – тихо произнесла Алинея. – Я – его королева, и я тоже постараюсь выстоять.

Телега выкатилась из темного туннеля на светлый и неухоженный двор. Посреди двора их ждал высокий мужчина в собольей накидке, темной тунике и штанах, заправленных в высокие черные сапоги.

– Тащите их ко мне, – бросил он, повернулся и скрылся внутри замка. Пленников сняли с телеги и повели по лабиринту коридоров. Замок казался заброшенным, так мало слуг они встретили. Без церемоний их втолкнули в тронный зал Нимруда. Колдун ждал, раскинувшись на огромном черном троне. Он напоминал тряпку, которую бросили на стул и забыли. От масляных факелов за троном валил густой черный дым, а вот света они почти не давали.

– Добро пожаловать на Карш, друзья мои, – насмешливо произнес колдун. Он не открыл глаз, не помахал рукой в знак приветствия. – Я ждал вас. Надо было просто немножко выждать. Со временем всё приходит ко мне.

– Даже смерть и разрушение вместе с концом твоих планов, – спокойно ответил Дарвин.

– Молчи, дурак, пока язык не вырвали! – Нимруд вскочил и теперь стоял, сердито глядя на них сверху вниз. В руках он сжимал жезл из полированного черного мрамора. – Хотя нет, – внезапно смягчился волшебник. – Продолжай болтать. Твои слова – детские считалки. Шум и воздух. Силы в них нет. Это меня забавляет. Так что продолжай. – Дарвин молчал. – Нечего больше сказать? Посмотрим, может мне удастся вдохновить тебя! В темницу их! – Он взмахнул жезлом над головой, и стражники, сопровождавшие их от самой телеги, древками копий погнали пленников. Когда они выходили из зала, Нимруд прокудахтал им вслед: – Скоро у тебя будет компания – твои друзья, если они еще не сдохли, от меня не спрячутся. Ха! А мне неважно, живые они или мертвые, я все равно поселю их к тебе. Ха! Ха!

Глава тридцать пятая

Толи тихо коснулся плеча Квентина, и юноша проснулся. Он не сразу понял, где находится. Убаюкивающий скрип корабля напомнил, что они на борту «Маррибо», идущего на Валдай.

– Ты кричал во сне, Кента, – сказал Толи.

Квентин потер глаза ладонями.

– Не помню... – И тут его осенило – сон! – О, Толи, мне сон приснился. – В полумраке он видел глаза Толи, поблескивавшие в звездном свете. Они лежали на палубе, и могли сколько угодно наслаждаться видом ночного неба. Луна зашла, и звезды засверкали в полную силу, как фонари ночных рыбаков, разбросанные в бескрайнем море.

– Расскажи. Сейчас, пока не забыл.

– Ну, я стоял на горе. Я увидел, что вся земля покрыта тьмой. И я почувствовал, что тьма эта живая. Она смотрит, ждет.

Пока говорил, Квентин снова проникся состоянием своего сна. Снова увидел, как во сне, но на этот раз более ясно, более реально, ту далекую землю под черным бесплодным небом. Древнюю землю, очень древнюю, и тьму, припавшую к земле, как хищник, таящийся в засаде. Он продолжал:

– Потом в тьму проник свет, словно пламя одинокой свечи, как уголек, как искра; он падал с неба. – Он снова видел эту точку света, несущуюся сквозь пространство, все ниже и ниже к земле. – И свет упал на землю и разбился на тысячу осколков, рассыпавшихся по земле, потонувших во тьме. И каждый осколок становился пламенем, как и первый, и начинал гореть, и тьма отступала перед светом. Вот и всё. Потом я проснулся.

Квентин замолчал, вспоминая ослепительный дождь света и чувство, что сон каким-то образом связан именно с ним. Он посмотрел на Толи. На лице джера застыло выражение тихого удивления.

– Это сон силы.

– Думаешь? В храме мне снились такие сны – я считал их «снами-видениями». Но я думал, они прекратились. С тех пор, как я ушел, – никаких предзнаменований, никаких снов... не считая Декры. – Он помолчал. – Как думаешь, что бы это могло значить?

– В моем народе говорят, что правда подобна свету.

– А зло подобно тьме. Да, и мы говорим так же. Истина обязательно придет, может быть, она уже здесь, она ударит во тьму и одолеет ее.

– У такого сна много смыслов. И все они говорят об одном.

– Как думаешь, может, нам дают ответ?

– Это твой сон. Так что ответ внутри тебя.

– Да, наверное… Это было так реально. Я был там. Я видел это. – Квентин снова лег на соломенный тюфяк. Он еще раз прокрутил сон в уме и, вскоре почувствовал, что глаза закрываются сами собой. – Знаешь, сны снами, а поспать надо. Мы прибудем на Валдай завтра утром... – Но Толи уже спал.

Когда Квентин открыл глаза, порт уже виднелся невдалеке. Солнце взошло, окрашивая небо золотистым светом по синему. Редкие облачка тянулись в этой пронзительной синеве. Толи встал и успел позаботиться о лошадях. Квентин застал его стоящим у борта, наблюдающим за приближением Валдая.

– Смотри, – сказал он, протягивая руку, – еще один корабль идет. – Действительно, прямо перед ними разрезал волны корабль, не такой высокий, как «Маррибо», но привычных для этих мест обводов. Почему-то Квентин ощутил беспокойство, чем-то корабль ему не понравился. Он еще присмотрелся, и понял! – Толи, посмотри, у этого корабля черные паруса!

Толи ничего не сказал, просто кивнул, признавая, что да, черные.

– Довольно странно, – озадаченно проговорил Квентин. – Я плохо разбираюсь в кораблях, но мне не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь шил черные паруса. Интересно, откуда они?

– Хороший вопрос, – раздался голос позади него. Квентин повернулся и приветствовал капитана Виггама. А тот, кивнув, продолжал: – Шхуна из Карша. Да, да. Как раз оттуда, куда вам надо. Обратите на нее внимание.

За несколько дней пути капитан сдружился с Квентином, и теперь беспокоился о планах Квентина, как о своих.

– Забудь про Карш, – сказал он, с отвращением поглядывая на корабль. – Идем со мной. Я сделаю тебя моряком и покажу мир.

– У меня там друзья, – со вздохом ответил Квентин. Капитан Виггам не впервые делал ему такое предложение. – Хотя, может быть, когда мы вернемся...

– Да, конечно, – сказал Виггам, и Квентин подумал, что голосу капитана недостает уверенности. – Ты найдешь меня в каком-нибудь порту и пойдешь со мной. – Капитан сложил руки за спиной и ушел вдоль борта на корму.

– Он хотел бы помочь, – сказал Толи, когда капитан ушел, – но он не пойдет на Карш, боится.

– Ты в самом деле так думаешь? – Квентин проводил взглядом удаляющуюся фигуру и пожал плечами. – В любом случае, наши проблемы – только наши. Его они не касаются.

– Они касаются всех добрых людей, – упрямо сказал Толи.

* * *

Валдай бурлил. Размером он уступал Бесту, но суеты здесь было не меньше. Элсендор – большое королевство, больше Менсандора, и на всем западном побережье есть портовые города. Куда только корабли не уходили отсюда.

– А вон и Черный Корабль, – сказал Квентин, указывая в угол пристани. «Маррибо» отдала швартовы в северном конце гавани, а Черный Корабль, как они его прозвали меж собой, ушел дальше, к южному концу. Но Квентин разглядел, как команда сворачивает паруса.

Трап подали, и Квентин с Толи попрощались с командой. Они свели лошадей на причал и помахали на прощание капитану Виггаму, наблюдавшему за ними с палубы, покуривая трубку. Он махнул один раз и отвернулся.

– Давай посмотрим, где оставить лошадей, – сказал Квентин. В его голове уже формировался план. – Здесь, наверняка, есть кузнец. Пойдем поищем, вдруг он нам поможет.

Долго искать не пришлось, намного сложнее оказалось объяснить кузнецу, что бы они от него хотели. Жители Элсендора не сильно отличались от своих соседей из Менсандора, но говорили на собственном диалекте – факт, которого Квентин не учел. Пришлось напрячь все свои скудные языковые навыки. Кузнец, пытаясь разгадать смысл странной (для него) просьбы Квентина, продолжал считать, что Квентин хочет подковать лошадей.

– Нет. Подков не надо. Мы хотим, чтобы ты подержал лошадей до нашего возвращения, или сказал бы, к кому нам обратиться.

Крепкий, прокопчённый мужчина, все еще улыбаясь, покачал головой, встал и подошел к Бальдру. Похлопал коня по шее и властно протянул руку. Бальдр покорно поднял ногу. Кузнец осмотрел подкову, постучал по ней молотком и одобрительно крякнул. Оставил животное в покое и вопросительно посмотрел на Квентина. Толи скрылся в задней части кузницы, но почти сразу вернулся.

– В конюшне есть места для лошадей, и лошади там есть. Вода и еда тоже.

– Давай пройдем туда, – Квентин показал на пристройку. Войдя, он указал на лошадей. – Мы хотим, чтобы ты оставил наших лошадей здесь. – Он указал на Бальдра и Элу, так Толи назвал своего коня, а затем потыкал пальцем на стойла. Кузнец подумал, понял и закивал головой. Затем он протянул руку и ткнул грязным пальцем себе в ладонь. – Так. Денег хочет. И что нам теперь делать? – Квентин в растерянности посмотрел на Толи. В этот момент в кузню вошел человек. – О! Да это капитан Виггам. Здравствуйте, капитан!

– Я поразмыслил и решил, что вам может понадобиться помощь, – просто сказал Виггам. – Я ведь верно понимаю, вы хотите оставить у него лошадей? Сейчас мы решим этот вопрос. – Капитан повернулся и быстро заговорил с кузнецом. – Ну вот и все, – сказал капитан. – Осталось понять, на какой срок?

– Я не знаю! – Квентин растерялся. Он об этом не подумал. Моряк полез в карман и протянул мужчине монету. Кузнец кивнул и что-то сказал капитану.

– Вот, на некоторое время хватит. Заберешь, когда вернешься.

– Спасибо, капитан Виггам. Я верну долг, когда буду готов.

– Ерунда! Если бы, не дай бог, я оказался на Карше и попал в беду, я бы хотел, чтобы кто-то вроде тебя захотел меня спасти. Ты храбрый парень. Это так.

Квентин покраснел. Сам-то он не чувствовал себя храбрым.

– Ладно. А как ты будешь добираться до Карша? – Капитан собрался уходить.

– Да, мы думали. – Он объяснил свой план капитану, который слушал, кивая.

– Тайком, значит, да? – Он снова кивнул, размышляя. – Может сработать. Как только ты окажешься на борту, для таких бывалых моряков, как вы, найдется много укрытий. Но как ты попадешь на борт?

– Мы думали дождаться темноты, и тогда как-нибудь пробраться на борт.

– Так себе способ. Можно придумать и получше, – подмигнул капитан. – Но... Хо! – сказал он, глядя на полуденное солнце. – Предлагаю обсудить это за настоящим рыбацким пирогом. Что скажете? Пробовали когда-нибудь настоящий рыбацкий пирог? Нет? Тогда идемте. Капитан покажет вам чудо!

Капитан Виггам шел по главной мощеной улице, на которую выходили двери большинства лавок. Квентин и Толи уныло тащились за ним. На улицах было полно моряков, торговцев и горожан; они кричали, толкались и мешали Квентину следовать за капитаном, а тот двигался неизменно вперед, как корабль на всех парусах. Наконец он остановился перед таверной, настолько переполненной гостями, что некоторым приходилось сидеть на улице со своими кувшинами эля. Квентин и Толи догнали капитана и встали у него за спиной.

– А! Вы чуете? Уверен, ничего подобного вам за последние дни не перепадало. – С этими словами он протиснулся в дверь и начал призывать хозяина таверны, с которым, как оказалось, был хорошо знаком. Следующее, что помнил Квентин: – они сидят за столом в компании трех других капитанов, а через несколько мгновений уже едят сытный пирог из рыбы и овощей, запеченных в тесте с толстой коричневой корочкой сверху. На краю стола стояли кувшины светлого эля, и Квентин отдал должное этому замечательному напитку.

– Теперь еще одна остановка, – возвестил капитан Виггам. Он обещал, что им придется останавливаться не раз. Квентин с сомнением посмотрел на небо. Солнце давно уже село, дело шло к вечеру. Они бегали весь день, то тут, то там заговаривая с торговцами. Виггам, как понял Квентин, искал какую-то конкретную информацию, и, похоже, нашел ее. – Вот что мы выяснили, – сказал капитан, когда они свернули в кривой переулок, в стороне от главной улицы. – Корабль, как я догадался по размеру, обычный посыльный. Этакое судно для коротких рейсов; Карш находится в открытом море, в хорошую погоду до него день и ночь пути. Такие суда приходят сюда часто. Пополняют припасы. А, вот мы уже и пришли. – Они остановились перед открытым двором. Квентин решил, что здесь живет плотник, в этом его убедили горы стружек на истертых каменных плитах. Капитан Виггам по-хозяйски вошел во двор и крикнул: – Элстроп! Старый приятель, ты где? Давай сюда. Со мной клиент!

– Нечего тут орать, я тебя и так прекрасно слышу! – раздалось в ответ из-за горы бочек. Следом над бочками возникла седая голова. – А-а, Виггам! Старый морской волк! – закричал плотник, разглядев гостя. Квентин увидел пожилого, но сильного и полного жизни человека, с мускулистыми руками. – Твоя посудина не пострадала... повезло. – Он подошел и пожал руку капитану.

– Нет. Хотя, признаюсь, твоя помощь очень бы пригодилась несколько дней назад – штифт руля полетел.

– А я тебе говорил. Дай мне «Маррибо» на недельку, и я приведу ее в порядок. А ты? Нет. Слишком занят. Клянусь богами!

– У меня хороший корабль. Прочный, способен выдержать даже твой набег.

– Ну, тогда в чем дело? – Плотник улыбнулся. – Кстати, я смотрю, ты друзей привел. Значит, это им нужна помощь?

– Мне от тебя нужны только две пустые бочки, вот такие вполне сгодятся. – Капитан Виггам изложил Элстропу свой план. Плотник кивал и почесывал подбородок. Его яркие голубые глаза бродили от неба, к стружке, потом к Квентину, потом к Толи. После того, как капитан Виггам закончил, они, казалось, обратились внутрь и принялись изучать работу ума самого плотника.

– Ну что же, может сработать, – неопределенно пробормотал он. – Кроме тебя такое придумать некому. Смешно! Это у тебя не план, а шутка такая! – Плотник дошел до верстака и вернулся с коротким куском обструганного дерева.

– Это у меня такая палочка для размышлений, – объяснил он. Он поскучал мыслительной палочкой по ладони. – Так. Бочки могут подойти. Да, они подойдут. Только нужно немножко их доделать. И, знаете что, пойдем-ка вместе. У меня есть ручная тележка. Остальное потом. Только идти надо быстро! Времени мало.

Последний дневной свет померк, зажглась первая вечерняя звезда, когда двое мужчин взялись за ручки тележки с двумя большими бочками. Они посмотрели друг на друга, кивнули, и каждый одними губами произнес: «Да помогут нам боги». Затем они покатили тележку по ухабистой улице к пристани, где готовился к отплытию корабль под черными парусами.

– Эй, на палубе! – позвал плотник матроса на борту корабля Нимруда. Матрос угрюмо посмотрел вниз, но ничего не ответил. – Передай капитану, что у нас тут груз, который нужно принять на борт. – После долгого, пристального взгляда матрос исчез и вернулся с другим человеком, который помахивал плетеной кожаной плетью. – Капитан? – спросил Элстроп.

– Капитан занят, – ворчливо крикнул мужчина. – Мы отчаливаем. Идите себе!

– У нас здесь две бочки, которые надо взять на борт.

– Мы уже запаслись провизией. – Мужчина махнул плетью и пропустил ее через кулак.

– Может, и запаслись, – спокойно ответил плотник, – но эти бочки надо взять на борт. Если тебе самому не решить эту проблему, лучше сходи за капитаном, пусть он с этим разбирается.

– Я с тобой сам разберусь, свинья! Убирайся прочь! – Он повернулся и скомандовал матросам, чтобы продолжали готовить судно к отплытию.

Капитан подмигнул плотнику.

– Отлично! Заберем их обратно, – громко крикнул Виггам. – Только не хотел бы я оказаться на месте того человека, который скажет хозяину, что забыл две бочки, и они так и остались на причале! – Он кивнул плотнику, тот повернулся и начал разворачивать тачку. Моряк с плетью вернулся и встал, сердито глядя через перила. Несколько раз ударил плетью по фальшброту.

– Эй, подождите! – заорал он. – Что в бочках?

– Ничего особенного, – Виггам пожал плечами. – Какая теперь разница?.. – Он повернулся, собираясь последовать за Элстропом.

– Да погоди ты! – рявкнул моряк. Он отдал короткую команду, и несколько матросов скинули с борта сходни. Двое сошли на берег, подбежали к тачке и быстро занесли на палубу обе бочки. – А теперь пошли вон! – прорычал моряк, помахивая плеткой.

– Поосторожней с бочками, – предупредил плотник. – Я не собираюсь отвечать за поврежденный товар. Сами будете расплачиваться!

Оба, капитан и плотник, понаблюдали, как бочки осторожно перенесли на корму, паруса подхватили вечерний бриз и корабль направился к выходу из гавани.

– Удачи вам, мои юные друзья и попутного ветра, – сказал капитан Виггам.

– И пусть боги поскорее вернут вас домой, – добавил плотник.

Затем двое старых друзей повернулись и пошли обратно в сгущающихся сумерках. Вечерняя звезда мерцала высоко на горизонте рядом с недавно взошедшей луной.

– Глянь-ка, – сказал плотник, – доброе предзнаменование для них.

– Да, – кивнул капитан. – Только теперь, чтобы уберечь их от беды, нужно что-нибудь более весомое, чем предзнаменование. Тут подошла бы рука самого бога.

Глава тридцать шестая

– Нет, моя леди, никакого выхода, – сказал в отчаянии Трейн. – Я осмотрел каждый засов и каждую скобу в этой темнице... выхода нет. Только через дверь, а ключ у Нимруда.

Королева даже головы не подняла.

– Это примерно то, чего мы ожидали, – вздохнула она.

– Не теряйте надежды, друзья мои. – Дарвин стоял в маленьком пятне света, падающем из какой-то отдушины наверху. Он подошел к Трейну и Алинее. – Бог не допустит, чтобы мы пропали в этой яме.

– С чего бы это богу заботиться о том, что происходит со смертными? – Трейн презрительно усмехнулся. – Ты только посмотри на нас… чем теперь занят твой бог? Если бы он о нас заботился, мы бы не страдали так, как страдаем, и будем страдать дальше.

– У Всевышнего свои пути. И они не походят на пути людей.

– Не говори мне о путях богов. Я устал это слышать. – Трейн отвернулся. – Меня занимает только то, что может сделать человек.

– Не надо так, – попыталась успокоить его Алинея. – В любом случае мы должны выдержать то, что нам послано; так давайте будем делать это с достоинством.

– Посмотри вокруг, видишь? – сказал Дарвин, обводя рукой темницу. –Нимруд вселяет в нас безнадежность, это она заставляет нас нападать друг на друга. Отбрось ее; это уловка врага. – Трейн затравленно посмотрел на Дарвина. – Кроме того, позволь напомнить тебе: пока Тейдо и Ронсар остаются на свободе, у нас есть надежда. Даже сейчас они думают о нашей свободе и свободе Короля.

– Если они еще живы, – горько ответил Трейн. – Шторм, потом люди Нимруда...

Дарвин ничего не сказал. Он вернулся к своему пятну света и стал молиться. Темница располагалась в самой нижней части замка. Единственный выход – ржавая железная дверь и невидимая снизу решетка на какой-то отдушине. Пол земляной и скользкий от влаги, сочившейся по стенам. В щелях и трещинах прячутся мокрицы. Пол вонял старостью и нечистотами, поэтому пленники свалили в кучу, что нашли – заплесневелую солому, – единственное ложе, предоставленное им. Именно на ней они и сидели. В подземелье проникал единственный луч света, по нему удавалось судить о времени суток. Они наблюдали, как свет ползет по полу, а потом он исчез – за стенами замка настала ночь. Резко похолодало. Пришлось прижаться друг к другу, чтобы сохранить хоть какое-нибудь тепло.

Второй день ничем не отличался от первого. Но на его исходе пленники услышали новый звук, эхом разнесшийся под каменными сводами камеры.

– Шаги! – встрепенулся Трейн, с трудом поднимаясь на ноги и держась за раненый бок. – Кто-то идет.

И верно, – шаги. Но шел не один человек. Послышался грубый, неразборчивый голос, отдававший приказы. А затем, с грохотом и лязгом, засов железной двери отодвинулся. Двое солдат Нимруда с факелами в руках шагнули в узкий проем, за ними последовал еще один с алебардой.

– Стой на месте! – рявкнул один из солдат, когда Трейн сделал попытку приблизиться. Затем в двери показалась высокая фигура. Человека грубо толкнули сзади, он перелетел через порог и упал лицом вниз под хохот солдат. Ударившись об пол, мужчина захрипел и остался лежать неподвижно. Двое солдат с факелами вошли, схватили его за руки и подняли.

– Не усложняй нам работу! – хрипло сказал один из них, занес ногу и пнул его вперед. Руки пленника, связанные за спиной, не могли предотвратить падение. Он ударился головой и, видимо, потерял сознание. Солдаты вышли. Дверь с грохотом закрылась, и шаги в коридоре вскоре затихли. Дарвин и Алинея бросились к упавшему пленнику. Трейн склонился над телом и с горечью посмотрел на остальных.

– Вот вам ваша надежда, – тихо сказал он.

– Тейдо! – вскрикнула Алинея. Лицо рыцаря было разбито в кровь, на виске глубокая ссадина. Глаза незряче смотрели прямо перед собой. Его пытали.

– Нужна вода, – сказала Алинея. – Утром давали, но теперь ни капли не осталось.

Однако Дарвин уже работал. Он положил руку на лоб Тейдо и, произнося под нос непонятные слова, растопырил пальцы, потряс ими и поочередного коснулся каждого синяка. Тейдо застонал.

– Теперь он будет спать. Помогите мне развязать его.

На самом деле, рыцарь спать и не думал. Едва его освободили от пут, как он снова вскинулся и внимательно оглядел каждого из пленников. Моргнул и потряс головой.

– Живы! – воскликнул он.

– О, Тейдо, мы о тебе беспокоились, – сказала Алинея, трогая его за плечо.

– Мне говорили, что вы все погибли при крушении. Утонули. А ваши тела бросили на берегу на съедение птицам.

– Ничего подобного! – вскричал Трейн, лицо его исказилось от ярости.

– Но где Ронсар? – спросил Тейдо, приподнимаясь с пола.

– Как? Ты его не видел? – удивилась Алинея.

– Нет, я никого не видел, даже моих похитителей. Меня тащили с пляжа без сознания. Я даже не услышал, как они ко мне подобрались.

– Когда это было?

– Не помню... наверное, около полудня.

– А нас схватили вчера на рассвете, – сказал Дарвин. – Должно быть, они вернулись и тщательно обыскали пляж.

– Значит, Ронсар ушел? – Голос королевы дрогнул.

– Наверняка мы не знаем. Он может быть и жив... но мы попали в крушение…

– Да, только он был ранен, – нарочито грубым голосом сказал Трейн. – Скорее всего, Ронсар мертв.

– Рано его хоронить, – решительно произнес Тейдо. – Трейн, ты здесь осмотрелся? – Он вгляделся в темноту. Стражник молча кивнул и развел руками. – Понимаю, тогда...

– Помолчи! – прикрикнул на него Дарвин. Тейдо послушно замолчал. Далеко в коридоре послышался звук шагов. – Они возвращаются.

– Пытать будут, – сказал Трейн. – Я первый пойду!

– Нет, без боя они нас не возьмут, – ответил Тейдо.

Шаги остановились у входа в темницу. Резкий скрежет отодвинутого засова и скрип открывающейся двери на ржавых петлях. Вошли два солдата, выставив перед собой факелы. Затем появился стражник с алебардой; начищенное лезвие холодно сверкнуло в свете факелов. Вслед за охранником неожиданно возникла невысокая сгорбленная фигура. Никто не заметил этого человека, пока он стоял за спинами солдат. Но это были еще не все посетители. В камеру шагнул худой высокий человек с прядью белых волос.

– О, сам Нимруд пожаловал! – воскликнул Дарвин.

Колдун издевательски улыбнулся.

– Ну вот, теперь вся компания в сборе. – Он всмотрелся в каждого, а затем выпрямился во весь рост и заорал: – Идиоты! Шутки хотите шутить с Нимрудом Некромантом! Да от вас даже пепла не останется! – Он быстро спустился по ступеням, так что черный плащ не поспевал за ним, и в какой-то момент напомнил крылья летучей мыши. Маг встал перед Тейдо. Ни одна жилка не дрогнула на лице рыцаря, он невозмутимо стоял на месте. – Вот с тебя и начну, мой Ястреб. О, да! – прошипел он, заметив, как Тейдо дернулся, услышав это имя. – Видишь, я давно глаз на тебя положил. Но тебе гореть не придется, как этим. У меня на тебя другие планы. Гораздо лучшие. Я тебе местечко приготовил среди моих слуг.

– Я лучше умру, но тебе служить не буду, – холодно ответил Тейдо.

– Конечно, умрешь. Обязательно. – Волшебник захихикал. – Только сначала послушаешь, как будут кричать твои друзья перед смертью. – Обещания так раззадорили некроманта, что слюна полетела с его губ. Он бросил на остальных устрашающий взгляд, развернулся и взлетел обратно по ступеням. Чародей застыл у двери в свете факелов, похожий на призрак из мрака вокруг него. Он помедлил, будто задумался, и повернулся к пленникам. – Я бы сразу начал с тебя, – он жутко ухмыльнулся, – но не будем спешить. Сначала слетаю на коронацию, там будет интересно. А потом… Потом у нас будет достаточно времени на развлечения.

– О какой коронации ты говоришь? – спросил Дарвин.

– А то вы не знаете! А вдруг и в самом деле не знаете? Ну, так я вам скажу. Коронация принца Джаспина, конечно. День летнего солнцестояния. Очень скоро Аскелон обретет нового короля! Ха-ха-ха! Ладно. Мне пора. Передам принцу ваши самые теплые пожелания. А вы, королева Алинея, думаете, я вас не узнал? Принц все ломал голову, куда вы подевались. Я ему расскажу, как вы сбежали, заодно поделюсь своими планами относительно вас. – Нимруд повернулся и исчез в дверном проеме, за ним последовали сутулый человек и солдаты.

Пленники еще долго слышали его хохот в коридорах и переходах замка. Голос колдуна эхом разносился под сводами, как гром погибели.

– Спите спокойно, друзья мои! Приятных снов! Ха! Ха! Ха!

Глава тридцать седьмая

Люди на палубе работали, размещая запасы. Квентин, приложив ухо к стенке бочки, прислушивался, но как ни старался, кроме плеска волн о корпус корабля, ничего не слышал. Иногда однообразные звуки прерывались пронзительным криком морской птицы. Вообще все звуки, доносившиеся до него снаружи тяжелой дубовой бочки, были приглушенными и нечеткими. Он проводил часы на борту корабля, иногда задремывая в темноте своей маленькой тюрьмы и мучаясь от желания размять ноги. Но шевелиться он себе не позволял. Наконец, когда каждый нерв и каждая жилка просто вопили, взывали о помощи, он позволил себе поменять положение. Получилось. Вообще, как выяснилось, двигаться он мог относительно свободно, главное – соблюдать тишину. Другим неудобством стало отсутствие свежего воздуха. В бочке было ужасно душно, так что пришлось время от времени приподнимать крышку. Он прижимался к сырому дереву, выглядывал наружу, но не видел ничего. С одной стороны это было хорошо, потому что выглядывать приходилось довольно часто, с другой – плохо, поскольку так его могли обнаружить скорее, а главное – он не понимал, когда они достигнут места назначения. Так что он все-таки больше полагался на слух. Однако прибытие откровенно проспал. Бочку подняли и снесли на берег. Совершенно новое ощущение не такой качки, как во время плавания, едва не вызвало у него испуганный крик. Он ждал удара, как в прошлый раз, но обошлось без него, видно бочку поставили на песок. Пришлось ждать, пока ворчание людей, разгружавших корабль, не стихнет. Только тогда Квентин решился приподнять крышку и выглянуть. Новый вид понравился ему больше. Бочка стояла рядом с деревянным пандусом, по которому грузы спускали… куда? Наверное, здесь у Нимруда был устроен импровизированный причал. За пандусом он мог видеть часть береговой линии. Прибой ревел где-то вдали, а здесь волны мягко накатывались на песок. Несколько камней отмечали границы пляжа, и Квентин по длинным теням сообразил, что дело идет к закату. Вокруг никого не было, ни моряков, ни стражников. Это порадовало, но все равно надо было дождаться темноты. Квентин закрыл крышку и снова устроился в бочке, и тут рядом раздался звук голосов. Разговаривали двое мужчин. Фыркнула лошадь, колеса зашуршали по песку. Повозка, подумал он, у них с собой повозка.

– Начнем, пожалуй, – сказал один. Квентин чуть приподнял крышку, чтобы лучше слышать.

– Куда спешить? – ответил другой. – Скоро остальные придут, помогут.

– Темнеет. Не охота гнать телегу в темноте. Тут и днем-то черт ногу сломит.

– Ну и заночуем, какая разница? Чего бояться-то?

– Ишь, какой храбрый нашелся! Я здесь подольше твоего, всякого навидался. Тебе такое и не снилось!

– Да ладно! Не хочу я слушать твои страшилки. Клянусь Зоаром! Ты просто слабак.

– А я тебе говорю, что повидал здесь всякого, особенно ночью. Так что мне есть чего бояться.

– Ничего ты не видел такого, чего бы другие не видели. А ночью или при солнце – какая разница! Слышать ничего не хочу!

Другой мужчина что-то забормотал себе под нос. Квентин не мог разобрать слов, но понимал, что думать надо быстро. Оказывается, был выбор: либо дождаться, пока его погрузят в телегу вместе с остальными припасами, либо попытаться сбежать сейчас, пока не вернулись остальные. Он медленно опустил крышку и на мгновение замер в нерешительности: подождать или уйти? Квентин решил подождать. Лучше уж войти в замок, не вызывая подозрений, чем стучать головой в стены снаружи. Больше-то стучать нечем. Но как только он принял это решение, выбор исчез.

– Эй! – крикнул один из мужчин у повозки. – Там что двинулось! Одна из бочек.

– Опять за свое! Замолчи! Я пытаюсь уснуть! – сердито рявкнул другой.

– Говорю тебе, бочка двигается! – отчаянно пытался убедить его первый.

– А я тебе говорю, пасть закрой! Эх, сон согнал! Ладно, я тебе сейчас докажу, что там ничего нет. Про какую бочку ты говоришь?

Квентин услышал шаги по песку, они приближались.

– Вон та, в конце, – подсказал трусливый слуга, держась за спиной храбреца. Осталось не больше трех шагов. Сердце Квентина громко колотилось где-то в ушах. Он почему-то представил, что над пляжем разносится барабанный бой. Он услышал, как человек рядом дышит. Шаги остановились возле его бочки.

– Ничего здесь нет, клянусь Зоаром!

– Но я же видел! Минуту назад.

– Что ты видел? Тень какую-то.

– Нет, не тень. В этих бочках что-то есть, странное... Посмотри, ладно?

– Да нет здесь ничего ко всем чертям! Клянусь богами! Мне что, открывать все бочки, чтобы ты успокоился?

Сердце Квентина сжалось в груди. Он услышал скрежет какого-то инструмента о крышку бочонка. Ее поднимали! Квентин поджал ноги. Крышка поднималась.

– Нет, ты только посмотри! Крышка-то едва держится!

В этот момент Квентин подскочил, швырнул деревянную крышку в лицо мужчине и закричал так громко, как только мог. Выпрыгивая из бочки, он мельком увидел перепуганного слугу, наверное, он хотел бежать, но споткнулся на первом же шаге. Другой, напуганный ничуть не меньше первого странным орущим существом, выскочившим из бочки, повалился на песок, сверху на него свалилась крышка бочки, отскочившая от первого.

– Толи! – заревел Квентин, – Беги! Нас обнаружили!

Толи, прекрасно понимая, что происходит, в одно мгновение выскочил из своей бочки и бросился в лес, черневший недалеко от пристани. Слуга, сидевший среди бочек, пришел в себя уже после того, как беглецы исчезли. Другой съёжился под повозкой, пытаясь зарыться в песок.

– Вот! Охрана! Сейчас твои черти получат! – крикнул первый.

Квентин все еще бежал по пляжу. Оглянувшись на бегу, он увидел дюжину солдат с мечами и копьями, обступивших двух слуг, размахивавших руками и показывавших в их сторону. Он помчался дальше, крича на бегу:

– Толи! В лес! Уводи нас отсюда!

Надо сказать, что Толи понадобилось не больше секунды, чтобы оглядеться, сориентироваться и припустить в заросли не хуже оленя, уходящего от погони. Квентин едва за ним поспевал. Толи оказался в своей стихии. Он легко проскальзывал сквозь густой подлесок, уклоняясь, делая неожиданные вольты, просачиваясь в едва заметные щели, скользя над камнями и стволами упавших деревьев.

Поначалу Квентин спотыкался и падал, но затем, подражая Толи, начал уворачиваться и пригибаться там, где пригибался и уворачивался его друг. Двигаться стало легче. Он забыл о страхе и побежал свободнее. Он слышал позади, как солдаты с грохотом продираются через лес. Они рассредоточились, чтобы лучше видеть дичь, переругивались на ходу, путаясь в колючках и натыкаясь на низкие ветви. Дважды Толи останавливался, чтобы прислушаться. Каждый раз звуки погони звучали все дальше, растворяясь в голосах вечернего леса.

– Скоро стемнеет, – сказал Толи во время одной из таких остановок. Он взглянул на небо. Там, особенно на западе, было пока еще светло, но лес вокруг быстро погружался во тьму. Квентин уже с трудом различал ствол ближайшего дерева.

– Они же не смогут нас долго преследовать... по-моему, они отстают, – сказал Квентин с надеждой.

– Им нас не поймать, – уверенно ответил Толи. – Но надо идти дальше. Позже поищем место для ночевки. – Он покрутил головой, прислушиваясь к едва слышным звукам погони. – Держись рядом, – сказал он и снова побежал.

На этот раз они изменили направление и начали подниматься по склону холма. Тропа пошла круто вверх, и каждый шаг становился немного короче предыдущего. Толи сбросил скорость, но шел все так же уверенно. Шум в лесу позади стих. Квентин догадался, что солдаты отказались от преследования, потеряв след.

Теперь Квентин слышал только лесные звуки. С наступлением ночи лес оживал. Зелень листьев, моховая подложка, цвета земли, дерева и синих теней слились в единый фон. Толи он скорее слышал, чем видел. Кончилось тем, что он зацепился за корень, протянувшийся поперек тропы, и упал. Толи услышал и вернулся.

– Давай остановимся, – взмолился Квентин, – хотя бы ненадолго. Темно. Я не могу бежать.

– Да, Кента, я забыл, что ночью ты ничего не видишь. – Толи покрутил головой, прислушиваясь. Квентин тоже вслушался и уловил странный сопящий звук. Толи стоял, раздувая ноздри. – Плохое место. Нельзя здесь оставаться, – наконец сказал джер. Он протянул руку, поднял Квентина на ноги и снова двинулся вперед, но на этот раз гораздо медленнее.

Тропа продолжала подниматься; затем, без всякого повода круто спустилась на дно ущелья, пробитого водой. По дну тек говорливый ручей. Квентин его слышал. Над землей начал подниматься дурно пахнущий туман, он становился все плотнее, рваными клочьями цеплялся за ноги и вообще всеми силами изображал из себя спрута, вытягивая по сторонам цепкие щупальца. Где-то наверху крикнула сова, ей ответила другая подальше. Множество тихих ночных звуков наполнили лес. Однажды Квентин услышал слабый свист в воздухе совсем рядом и почувствовал на своей щеке касание. Он отпрянул от этого мягкого прикосновения, как от удара. Когда он поднял руку, чтобы потереть место прикосновения, его щека оказалась мокрой от какой-то липкой гадости. Он с отвращением вытер ее, обтер руку об одежду и побрел дальше. Зловонный туман сгустился и поднялся выше, в нем образовывались завихрения. Квентину показалось, что он прихватывает его за ноги, будто пытаясь удержать. У земли туман был особенно плотен, так что Квентин уже не видел своих ног. А вот Толи шел вперед, словно ничего ему не мешало. Квентину хотелось свернуть с этой тропы и снова подняться в лес, но он шел за Толи. Наступил на ветку, она сломалась с глухим треском, слышным, как ему показалось, по всей лощине. Из-под ног взлетело какое-то белое существо, такое же бесформенное как туман, но оно издавало пронзительные крики, эхом разносившиеся по лесу. Существо бросилось прямо ему в лицо, и Квентин инстинктивно закрылся руками. Но столкновения не было. Отняв руки от глаз, он успел заметить белые крылья птицы, улетавшей дальше по лощине.

– Толи, давай поищем другую тропу!

Толи остановился и огляделся, оценивая расстояние, которое они прошли.

– Скоро свернем. Еще немного. – И верно, через несколько шагов Толи вскарабкался на крутой, покрытый виноградной лозой склон. Они оказались на берегу небольшого ручейка, впадавшего в лощину со стороны леса. Вода, даже на вид отвратительная, едва сочилась по камням, скользким от черного мха. Квентин поскользнулся в грязи, но вовремя схватился за какие-то кусты и вытянул себя наверх.

Выбравшись из лощины, они оказались на широкой ровной площадке, окруженной деревьями. Позади остался овраг с вонючим туманом; перед ними вздымался густо поросший лесом холм. Не говоря ни слова, Толи начал взбираться на него. Квентин молча лез за ним. Бесполезно было спрашивать, куда они идут и почему именно туда. Наверное, Толи знал ответы на эти вопросы. В любом случае, Квентин не мог предложить ничего лучше.

Они шли уже несколько часов, темные деревья смыкались за ними, и не было никакой возможности понять, где они шли только что. Квентин вгляделся вперед и испугался, хотя и не мог понять, чего. Он что-то видел впереди, какое-то существо, мимолетно, краем глаза, но видел. Вот оно мелькнуло снова, видимое лишь при определенном повороте головы. Пропало. Показалось дальше, хотя должно было бы оказаться ближе. Тропа неуклонно шла вверх, и вскоре Квентин потерял призрак из вида. Тогда он решил окликнуть Толи.

– Видишь? Там впереди что-то светится, – он махнул рукой в сторону зарослей на вершине холма.

Еще через десять шагов он понял, что видит костер. Кто-то развел огонь. Они осторожно подкрались ближе. Толи считал, что следует обойти это место, но Квентин был настроен иначе; он хотел понять, с чем столкнулся. Теперь они ползли, и скоро стало понятно, что перед ними маленький уютный лагерь. Они полежали в траве, выжидая. Поблизости никого не было видно. Кто бы ни развел огонь, сейчас он скрывался.

– Солдаты?

Толи покачал головой.

– Здесь им нечего делать. Костер маленький, на всех не хватит.

Шаги они услышали слишком поздно. Нечто бросилось на них из темноты. Толи увернулся, а Квентин не успел. Его сгребли за шиворот и бросили вперед, к огню. Нападавший пару раз саданул Квентина под ребра. Квентин упал и попытался избежать следующего удара. Вверху мелькнуло лицо и спокойный, но очень твердый голос приказал: «Не шевелись!» Квентин поднял глаза и разглядел рослого человека с дубиной в руке. В памяти Квентина шевельнулось какое-то воспоминание, где-то он уже видел этого человека. Он всмотрелся. Невозможно! – подумал он. Не может быть! Но в то же мгновение решил, что в этом проклятом месте ничего не стоит встретить призрак; больше того, было бы странно, если бы они его не встретили. Вслед за этой мыслью пришла другая: зачем призраку дубина? И с какой стати призрак будет бить встречных по ребрам? Но лицо!.. Где он мог его видеть? Давно. Не здесь. Он не хотел верить, боялся верить. Но память упрямо подсказывала.

– Ронсар? – дрожащим голосом неуверенно спросил он. Целых два удара сердца ему не отвечали. А потом мужчина рухнул на колени рядом с ним, свет костра лег на его лицо. Квентин протянул дрожащую руку. – Ронсар, это ты?

Глава тридцать восьмая

– Я-то Ронсар, – ответил человек, стоявший на коленях у огня. – Но кто зовет меня по имени в этом заброшенном месте? – Говорил он мягко, но теперь, когда он наклонился ближе к огню, Квентин видел те же угловатые черты, ту же выступающую челюсть, говорящую о сильной воле. Только рыцарь и на этот раз казался усталым и измученным. Тяжелые морщины пролегли в уголках рта и вокруг глаз.

– Вы меня не узнаете? – спросил Квентин. – Я – Квентин, аколит из храма. Вы передали мне послание для королевы...

Лицо рыцаря внезапно осветила улыбка, разом согнавшая заботы и тревоги, глаза вспыхнули светом узнавания.

– Неужто… Квентин? ... да, я помню... но как? – Вопросы сыпались быстро, они выдавали растерянность рыцаря, пытавшегося понять смысл этого чуда.

– Толи, иди сюда, – позвал Квентин. Он знал, что его друг притаился где-то рядом, вне поля зрения, готовый выпрыгнуть в любой момент. Заросли зашевелились, и Толи встал рядом с Квентином. – Все хорошо, Толи. Все просто замечательно! Это Ронсар, рыцарь, о котором я тебе рассказывал.

– Тот, кто вручил тебе послание, – ответил Толи на родном языке. – Да, и великий воин. – Толи низко поклонился, как Квентин учил его в таких случаях. Но приветствие по всем правилам заставило Ронсара улыбнуться, а Квентина рассмеяться.

– Добро пожаловать, друг леса, – сказал Ронсар. – Я никогда не встречал никого из твоей расы. По правде говоря, не ожидал, что они будут такими воспитанными.

– Мы оба к твоим услугам, – рассмеялся Квентин. Он почувствовал, как по нему прокатилась волна облегчения.

– А я к твоим, – сказал Ронсар. – Итак, добрые друзья, нам есть о чем поговорить, многое обсудить. Во-первых, как вы сюда попали? Тейдо сказал мне, что ты остался в Декре, и плохо себя чувствовал. Они горевали и думали, поправишься ли ты вообще.

Квентин принялся рассказывать обо всем, что они делали после Декры, а начал с того момента, когда он покинул храм. Пока он говорил, он подумал, как невероятно выглядят события, с ним случившиеся, как будто все это происходило с кем-то другим, а он, Квентин, все это время так и сидел в храме. Подумав о храме, он поначалу затосковал, но потом понял, что в храме у него не было никакого будущего. Ронсар слушал терпеливо, но мысли его перегоняли одна другую.

– Ты особенный, – сказал он, дослушав Квентина. – Из тебя получился прекрасный рыцарь. – Квентин зарделся от похвалы.

– Я рад видеть тебя живым и в добром здравии.

– Насчет живого, это ты верно сказал, а насчет доброго здравия придется немного подождать. Правда, я чувствую себя сильнее с каждым днем. Если бы не кораблекрушение, я бы уже набрался сил и стал бы таким же, как прежде. – Ронсар рассказал, как Пиггин со своими подручными буквально вытащили его из храма, прямо из заботливых рук Бьоркиса.

– Я пробыл там некоторое время и только начал поправляться, как они выкрали меня. Храмовая стража даже не смогла оказать сопротивления, а я тогда еще не мог защитить себя. Меня затолкали в повозку и чуть не уморили по дороге из Нарамура в Бесту, где они оставили корабль. Большая удача, что на борту я встретил Тейдо, Дарвина и остальных, компания получилась прекрасная. – Он рассказал о шторме, кораблекрушении и о том, как очнулся один на острове. – И вот сегодня вечером я снова встречаю друга, – рассмеялся Ронсар. – По правде говоря, я думал, что больше никогда тебя не увижу. Я считал, что мое послание не дошло. Но, похоже, боги связали наши судьбы.

Толи, слушая их речь, старался насколько мог составить представление о предмете их разговора, но, в конце концов, устал, опустил голову, свернулся калачиком у костра и уснул.

– Пожалуй, твой товарищ прав, – сказал Ронсар. – Надо поспать. Я как раз собирал хворост для костра на ночь, когда встретил тебя на тропе. Причем, я тебя не видел и не слышал, пока чуть не налетел на тебя.

Квентин слегка усомнился в словах рыцаря, вспомнив, как получил по ребрам, падая на землю.

– Мы тебя тоже не слышали, пока не встретились.

– Не стоит давать о себе знать на этом острове. Это странное место и далеко не безопасное.

Квентин кивнул.

– А как насчет остальных? – Он давно хотел задать этот вопрос, но как-то не осмеливался. Но воспоминание о друзьях тут же напомнило ему о задаче, которую они перед собой поставили.

– Завтра обсудим, при свете дня. – С этими словами Ронсар зевнул и улегся набок. – Спокойной ночи.

Квентин помолчал и тихо добавил:

– Я очень рад снова тебя видеть.

– Не больше, чем я. Спокойной ночи.

Стоило Квентину открыть глаза, как он понял, что Толи встал с рассветом, если не раньше. Вокруг костра стояли наскоро сплетенные корзины, полные ягод, и несколько больших съедобных корешков, чисто вымытых и уложенных в аккуратные кучки. Над огнем на вертеле жарились два тощих кролика. А рядом… – о, чудо из чудес! – истекали золотистым нектаром медовые соты.

– О! Твой друг приготовил нам завтрак! – воскликнул Ронсар.

Квентин потер глаза и сел.

– Да, я понял. Однако, где же он сам?

В этот момент к костру подошел Толи. Он нес свернутые из больших листьев баклаги и три яблока.

– Вот вода, – сказал он, раздавая баклаги с чистой, искрящейся водой. Затем он занялся кроликами. Они как раз поспели к этому моменту. Жевали так, словно никогда раньше вообще не ели, обсасывая каждую косточку. Мед, припасенный напоследок, снискал высочайшие дифирамбы лесному искусству Толи.

– Никогда еще я так не пировал в походе, – сказал Ронсар. – Чувствую, сила моя возвращается, как на крыльях. А она понадобится. Сегодня пойдем к логову Нимруда.

Честно говоря, Квентин совсем забыл о Нимруде. Упоминание имени черного мага окатило его ледяным холодом.

– А далеко отсюда замок?

– Довольно далеко. Одна-две лиги по прямой. Он стоит на вершине горы, и придется все время идти вверх. Но там хорошая дорога, я видел.

– Тогда пойдем, – сказал Квентин. Толи уже был на ногах. Он потушил костер, затоптал угли, размел пепел, уничтожив все следы. Они отправились по тропе, по той самой, по которой Квентин и Толи шли прошлой ночью. Вскоре она слилась с большой дорогой. Дорогой недавно пользовались: следы солдат, идущих в обе стороны, следы тележных колес, отпечатки копыт.

– Пусть Толи идет вперед, – предложил Квентин, – он последит за теми, кто здесь ходит. Деревья растут близко к обочине, успеем скрыться, если он нас предупредит.

– Хорошая мысль. А я посмотрю сзади, хотя не думаю, что за нами будет погоня.

Они поднялись на вершину горы ближе к полудню. Отсюда был уже виден замок колдуна.

– Вот он. – Ронсар прикрыл глаза рукой и всмотрелся. – Никогда не видел такой жалкой кучи, на нее и смотреть-то не хочется.

А вот Квентин смотрел на замок, как зачарованный, так люди смотрят на смертельно ядовитую змею, не в силах отвести взгляд.

– Ужас! – сказал он наконец. Толи вынырнул из-за угла обрыва, сплошь заросшего лианами.

– Воины зла выходят из замка, – сказал он Квентину. Квентин перевел Ронсару.

– Уйдем с дороги и посмотрим, что они затевают. – Ронсар нырнул в густой подлесок. Квентин тоже нашел хорошее место, откуда можно было смотреть на дорогу. Рядом послышался шорох, а затем треск, как будто ломали ветку. Квентин обернулся. Это Толи выскочил обратно на дорогу с веткой древовидного папоротника в руке. Он тщательно замел следы, и теперь ничто не напоминало, что здесь кто-то стоял.

– Твой друг ничего не оставляет на авось, – прошептал Ронсар. – Хитрый, быстрый. Он мне нравится.

– Солдаты, должно быть, уже совсем близко. – Квентин подавил желание предупредить Толи, но сдержался из страха, что солдаты могут услышать. Послышался топот множества копыт и звон конской сбруи. Толи снова оказался рядом с ним, а мгновение спустя на дороге появился первый солдат. Он ехал на черной пятнистой лошади. Видимо, это был командир. Он повернулся в седле, чтобы сказать что-то своим людям, и Квентин увидел рваный шрам, деливший его лицо надвое.

– Этого я уже видел, – прошептал Ронсар. – На пляже.

За всадником ехала телега с высокими бортами, а за ней следовал небольшой отряд, возможно, человек сорок. Отряд ехал, совершенно ничего не опасаясь. Двое солдат сидели на краю телеги, свесив ноги.

– Никакой дисциплины, – шепнул Ронсар. – Самоуверенные твари. Нас ищут.

Квентин наблюдал за проезжающим отрядом. Он вспомнил свой страх накануне.

– Почем ты знаешь? Нас нашли на пляже вчера вечером, но мы ушли в лес.

Солдаты неторопливо двигались по дороге. Когда они прошли, Ронсар подождал несколько минут, не появится ли еще кто-нибудь, а потом вернулся на дорогу. Они быстро миновали хребет. Ронсар постоял под последними деревьями и сказал:

– Мне это совсем не нравится. Если дальше идти по дороге, нас сразу заметят. – Он внимательно изучал местность, прикидывая расстояние до замка колдуна. – Но других подходов не вижу. – Он повернулся к Квентину и Толи. – У нас есть два варианта: дождаться темноты или рискнуть идти прямо сейчас.

– Если ждать, солдаты могут вернуться. Да и в темноте наткнуться на них легче. – Квентин содрогнулся от этой мысли.

– Хорошо сказано. Я бы тоже предпочел не ждать ни минуты, если бы сидел под замком в этих руинах, – заговорил Ронсар. – Значит, решено. Идем немедленно.

Ронсар решительно зашагал к замку.

– Пока все спокойно. Ни стражи, ни часового поблизости, – заметил рыцарь.

Они притаились в тени одного из каменных пилонов огромного подъемного моста в конце дороги. Пилонов было два, по одному с каждой стороны дороги, словно столбы огромных ворот. На вершине каждого ухмылялись каменные грифоны. Осторожно выглянув, Квентин увидел черный туннель, он вел от сторожки за мостом. С того места, откуда он смотрел, в туннеле никого не было видно.

– Внутри тоже стражи не видно, – доложил он.

– Тогда – вперед! – сказал Ронсар. – Лучшего шанса у нас может не быть.

Квентин хотел что-то возразить. В конце концов, у них должен быть хоть какой-нибудь план, подумал он. Не врываться же в замок вот так, неподготовленными. Кто знает, с чем они могут столкнуться. Сам Нимруд мог поджидать их за мостом. Но Ронсар уже бежал по подъемному мосту. Толи, как тень, летел прямо за ним. Квентин, чтобы не отставать, тоже вошел в туннель. Пройдя его до конца, они заглянули во двор.

– Никого нет, – сказал Ронсар. – Странно. – Он сморщил нос. – Чем это пахнет? – Сильный едкий запах они почувствовали еще в туннеле. Теперь стало понятно, что пахнет со двора. – Ладно. Держись ко мне поближе. Выходим.

Ронсар выскочил из туннеля на свет. Квентин, бежавший в нескольких шагах позади него, увидел, как рыцарь остановился, словно налетел на стену. Квентин тоже притормозил, пытаясь понять, что пошло не так. Неужели их наконец обнаружили? Ронсар обернулся, его лицо исказилось, словно от невыносимой муки.

– Что?.. – начал было Квентин, но тут и его накрыло невыносимое зловоние, будто ударили кулаком по голове. Он почувствовал, как тошнота подступает к горлу, а потом он начал задыхаться. Колени подогнулись, он упал на руки. Слезы брызнули из глаз, он ничего не видел, зато слышал, как тошнит Ронсара, как Толи хватает ртом воздух. Когда первый приступ тошноты прошел, Квентин медленно поднял голову и осмотрелся. Двор был запущен так, словно им не пользовались много лет. Сквозь трещины в каменных плитах росли сорняки, грязь скапливалась по углам, мутная вода стояла в желобах, над ней роились темные облака мух. Квентин услышал, как простонал Ронсар, и посмотрел туда, где стоял рыцарь. Он на что-то неотрывно смотрел. Квентин не мог понять, что там такое, и подошел поближе.

– Дьявол! – выругался Ронсар, отворачиваясь. Квентин увидел остовы двух лошадей, гниющих на солнце. Они все еще были привязаны к железным кольцам, вделанным в камень; да так и умерли от голода там, где стояли. На них сидели птицы, по виду падальщики, и отрывали огромные куски гнилой плоти. Это и был источник вони. Квентин отвернулся и потянул за собой Толи. Джер ничего не сказал, но его глаза стали твердыми и темными, как камень.

Внутри замка было ничуть не лучше, чем на дворе – тлен и запустение. Куда бы они ни посмотрели, в глаза бросалась какая-нибудь дрянь.

– Плохой хозяин! – проворчал Ронсар, идя вперед.

Кожа Квентина покрылась мурашками; он чувствовал себя грязным, словно подхватившим плохую болезнь. Он понимал, что вокруг видит признаки наглого, высокомерного зла, и от этого мороз продирал по коже.

Так они и шли в тишине, пока не достигли каменной арки в дальнем конце длинного кривого коридора.

– Чудно! – сказал Ронсар, покачав головой в недоумении. – Где все?

– Вряд ли у Нимруда много друзей, – язвительно ответил Квентин. Ронсар задумчиво посмотрел на него и кивнул.

– Темница должна быть там. – Он указал на тяжелую деревянную дверь, обитую железом, с железным засовом. – Надо просмотреть.

Ронсар взялся за засов и обнаружил, что он скользит достаточно легко, хотя и не так тихо, как им хотелось бы. Дверь распахнулась и открыла винтовую каменную лестницу, уходящую куда-то вниз. Факел торчал в кольце сразу за дверью, рядом с ним мерцала свеча. Ронсар взял факел и зажег его от свечи. Он сделал глубокий вдох, словно собирался войти в воду, и шагнул на лестницу. Квентин последовал за ним, Толи неслышно шел позади. Квентин уже начал думать, что лестница никогда не кончится, но в конце концов они вышли на площадку перед огромным залом. Он был завален припасами, грудами доспехов и новенькими мечами и копьями.

– Да что он, армию собрался снаряжать, что ли? – воскликнул Ронсар. – Это, наверное, подвал. Темница ниже.

Они продолжили спуск по извилистой лестнице. Ступени закончились возле арки. Ронсар остановился, передал Квентину факел и выглянул из-за угла арки. Низкий, широкий проход тянулся слева и справа, вдоль стен располагались камеры, а дальше проход уходил во тьму. Ронсар забрал у Квентина факел и сказал:

– Придется обыскивать каждую камеру. Я пойду налево, а вы двое – направо.

Обыск не занял много времени: все камеры оказались пустыми. Они встретились на пересечении коридоров.

– Там только... – начал Ронсар, но резко замолчал. – Слушайте! – За углом арки послышались шаги, а затем раздался недовольный голос:

– Эйрих! Это ты? Тащи сюда факел! Эйрих!

Квентин застыл на месте, а затем бросился к стене. Ронсар приложил палец к губам и подмигнул. Человек повернул за угол и налетел на Ронсара, стоявшего у него на пути. Рыцарь высоко поднял факел и ударил его кулаком в подбородок. Человек рухнул. Он был без сознания. Видимо, он так и не понял, что с ним случилось.

– Должно быть, тюремщик, – предположил Квентин, указывая на большую дубинку, висевшую на кожаном ремешке у человека на поясе рядом с железным кольцом с набором ключей.

– Повезло, – коротко сказал Ронсар. Он уже прихватил тюремщика под руки и волок его в ближайшую пустую камеру. – Идемте. Надеюсь, больше никого не встретим.

Стараясь шуметь поменьше, они побежали по короткому коридору и спустились по каменным ступеням. Дальше путь преградила железная дверь. Засов был задвинут и на нем висел большой железный замок. Пленники в камере услышали быстрые шаги в коридоре и насторожились. Заскрипел ключ в замке, затем еще один, и внезапно дверь резко распахнулась.

– Ронсар! – Королева узнала его первой и бросилась к нему. – Наконец-то ты нас нашел!

– Я знал, что ты придешь, – сказал Дарвин, подходя. Трейн и Тейдо стояли, не в силах вымолвить ни слова. Внутрь протиснулся Квентин, а вслед за ним Толи. Квентин стоял, глядя на друзей сверху вниз и даже не вытирал слез.

– Квентин! – вскрикнул Дарвин. Отшельник бросился к нему, раскрыв объятья. Квентин пришел в себя, обнимая Дарвина, как обнимал бы собственного отца. Остальные собрались вокруг, похлопывая по спине. Алинея поцеловала юношу в щеку. Все говорили одновременно, и вопросы сыпались потоком: как? когда? где? Они хотели знать. Квентин не обращал внимания на слова. Он наконец смахнул слезы, и решил, что это была самая великая встреча, которой наградила его судьба. Этот момент он запомнит на всю жизнь.

Глава тридцать девятая

Они выбрались из замка Нимруда довольно просто. Из темницы и обратно по коридорам замка, через вонючий двор между внутренней и внешней стенами, через туннель мимо сторожки и подъемный мост – на свободу. Квентин все время ожидал появления Нимруда. Колдун просто обязан был, по его мнению, заманить их в ловушку и заточить в подземелье, ну, или как-то иначе помешать побегу. На самом деле они никого не встретили; пробираясь мимо кухни, слышали голоса, даже пение, но не больше.

– Они что там, празднуют? – спросил Ронсар.

– Змей улетел, – ответил Дарвин и объяснил, что Нимруд отправился на коронацию принца.

– Принца? Джаспина? Тогда все еще хуже, чем я думал, – сказал Ронсар.

– Ты прав, – вздохнул Дарвин.

– Однако теперь ничего не поделаешь, – присоединился к разговору Тейдо. – С этим потом разберемся. Мы же пришли освободить настоящего Короля.

– Да, да, – закивал Ронсар. – Самое время устроить военный совет.

Они собрались под пилонами в конце подъемного моста и стали думать, как лучше всего найти и освободить Короля. Квентину поручили не слишком сложное задание: он должен был вывести остальных по тропе к тому месту, где начинался лес, и контролировать дорогу. Если солдаты вернутся раньше, он предупредит Ронсара и Тейдо.

– Опять ждем! – пожаловался Квентин Дарвину, когда они шли обратно к укрытию. – Только и делаем, что ждем, а они пойдут спасать Короля. Несправедливо. – Раньше он как-то не думал об этом, но теперь хотел тоже участвовать в спасательной операции. Но его не взяли, и он чувствовал себя обманутым.

– Согласна, несправедливо, – посочувствовала Алинея. – Но я рада, что у меня столько защитников.

– Да я имел в виду… – начал было Квентин, но королева остановила его.

– Я тебя понимаю, ты имел полное право быть там. Но мы все должны играть те роли, которые нам отведены. А я действительно рада. Мне кажется, я больше не вынесла бы эту темницу. Так что ты опять оказал своей королеве большую услугу. Я никогда этого не забуду. – Она помолчала. – Только вот беда: я больше не чувствую своего Короля…

Квентин несколько приободрился и теперь стал относиться к своей задаче более серьезно. Но обратный путь вдоль хребта прошел без происшествий, и они спокойно добрались до убежища в лесу. Трейн ворчал: ему было досадно, что приходится идти, как он сказал, «со стариками, детьми и женщинами». Они остановились на небольшой поляне, в стороне от дороги, но в пределах видимости ужасного замка на скале. Отсюда хорошо просматривался и хребет, и дорога внизу. Дарвин закрыл глаза и быстро уснул. Остальные просто ждали. Минуты тянулись невыносимо долго. Прошел час, потом еще один. Квентин извелся от нетерпения, Трейн уверял, что прошло слишком много времени, а значит, что-то пошло не так, и надо спешить на помощь товарищам.

Солнце уже клонилось к закату. С запада приближался облачный караван. Про себя он решил подождать, пока последнее облако не пройдет над замком, а потом наплевать на все приказы и отправиться на выручку. Впрочем, от такого нарушения его спасло появление людей на хребте.

– Вот они! – завопил он, совершенно забыв о необходимости соблюдать тишину. Толи, следивший за дорогой внизу, тут же примчался обратно, а Трейн и Алинея выбежали на дорогу.

– Да, кто-то идет, все верно. Только я не вижу, сколько их. Ты можешь сказать? – Трейн щурился, но солнце, повисшее прямо над хребтом, било в глаза. Квентин тоже не мог понять, сколько человек он видит, поэтому он в нетерпении повернулся к Толи. Джер некоторое время смотрел в сторону хребта, а затем негромко объявил:

– Lea nol epra. Rhunsar en Teedo.

– Что он сказал? – обеспокоенно спросил Трейн. Королева ничего не ответила, только сплела пальцы и закрыла глаза.

– Он сказал, что их двое. Ронсар и Тейдо. Короля с ними нет, – машинально перевел Квентин. – Мне жаль, моя госпожа.

Вскоре Тейдо и Ронсар приблизились. Тейдо запыхался на крутом подъеме. Отдышавшись, он сказал:

– Короля нет. Мы обыскали весь замок, даже заставили камергера открыть все шкафы. Он сказал, что они ушли, все они, их увел Нимруд. Но кто такие «все», он не знает.

– Вы всё осмотрели? – с тоской воскликнул Трейн. – Там же наверху может быть сколько угодно мест, где можно спрятать человека.

– Вот все их мы и обыскали! – рявкнул Ронсар. – Его там не было, говорю тебе.

– Они правы, – неожиданно сказал Дарвин. Все это время он сидел тихо, в какой-то момент Квентин даже решил, что он уснул. – Я проверил эфир. Короля нет в замке. Камергер не соврал. Коварный Нимруд забрал добычу с собой. Мне надо было догадаться раньше.

– Видимо, так и есть, – неохотно признал Ронсар. – Мы слишком спокойно вошли в замок.

– И слишком спокойно в нем орудовали, – добавил Тейдо. – Теперь хорошо бы понять, как убраться с этого проклятого острова.

– А чего тут сложного? – не понял Квентин. – Корабль, на котором мы приплыли, наверное, все еще стоит в заливе.

– Отлично! Квентин подал ценную мысль. – Тейдо готов был действовать.

– Это небольшой корабль, – сказал Квентин извиняющимся тоном.

– Да плевать! Будь это хоть ведро с веслами! – воскликнул Тейдо. – Лишь бы оно было способно выйти в море. Ведите! – обратился он к Толи и Квентину.

Толи тут же ушел вперед, посмотреть, не видно ли солдат. Но тропа была свободна, и к тому времени, как их тени стали неестественно длинными, они добрались до края леса, окаймлявшего залив.

– Нас выгрузили немного дальше, – прошептал Квентин. – Сразу за теми деревьями. Толи пойдет посмотреть… – Он обменялся с Толи знаками, и лесной житель исчез, растворившись в близких сумерках. Но очень скоро вернулся и сказал несколько слов Квентину. Остальные с тревогой ждали. Квентин повернулся и сказал:

– Корабль там... – Увидев загоревшиеся надеждой глаза бывших пленников, он сурово добавил: – Но и солдаты тоже там. Толи говорит, что они разбили лагерь на берегу.

– Странно, – удивился Тейдо. – Зачем бы им это понадобилось?

– Может, их поэтому не было в замке? – предположил Ронсар.

Трейн фыркнул.

– Сколько их там? Да хоть бы и десять к одному, мы для них достойный противник.

– День клонится к вечеру; скоро стемнеет, – сказал Дарвин. – Возможно, тогда нам будет проще.

Вся компания устроилась в тени в ожидании ночи. Но не успели они устроиться, как Дарвин вскочил.

– У меня получилось! Сейчас мы им устроим замечательное развлечение!

– Тихо! – прикрикнул на него Трейн. – Если твои крики услышат на пляже, других развлечений уже не понадобится.

Дарвин не обратил на него внимания. Он с беспокойством посмотрел на темнеющее небо и начал раздавать задания.

– Быстрее! У нас мало времени. Нужно собрать кое-что. – Он поручил каждому что-нибудь принести из леса: кору с определенных деревьев, листья определенного вида, камни определенной формы, в общем, самые обычные предметы. – И побыстрее! Тащите, что найдете.

К тому времени, как солнце зашло, перед Дарвином лежала солидная горка всякого мусора. Отшельник принялся за работу, раскладывая ветки, кору, шишки и листья по разным кучкам. Когда на небе зажглась первая звезда, он объявил:

– Ну всё. Я готов. Тейдо и Ронсар, вам нужно прокрасться как можно ближе к пляжу. Выкопайте три ямки, – он показал, какого размера должны быть ямы, – по одной справа и слева от тропы, ведущей в лес от пляжа, а одну – в центре тропы. Квентин и Толи, возьмите, – он вручил обоим по охапке из разных куч, – и несите за мной. Трейн, Алинея, – возьмите хворост и ступайте на край пляжа, где будут копать ямки.

Люди с удовольствием занялись делом. Главное – поставить задачу, а зачем и почему – Дарвин знает. Когда ямы были готовы и осмотрены отшельником, он тщательно разложил в них содержимое разных кучек. Затем взял свой кожаный мешочек и высыпал содержимое на три холмика.

На берегу солдаты развели костер и готовили ужин. До опушки леса долетали смех и обрывки разговоров. Трейна поставили следить, чтобы никто из солдат раньше времени не пошел в лес.

– А теперь, – сказал Дарвин, – разожгите три небольших костерка.

– Подожди минутку, – взмолился Ронсар. – Ты бы хоть рассказал, чего нам ждать.

– Разве я не говорил? Я создам дракона. Он отвлечет солдат. Надеюсь, это сработает. Когда солдаты разбегутся, идите к лодке. Я вас догоню.

– А ты куда? – спросил Тейдо.

– Кто-то идет! – предупредил Трейн.

– У дракона должен быть голос! – сказал Дарвин и поспешил в лес.

– Подожди! – остановил его Ронсар. – Нам нечем развести костер.

– Всего-то? – небрежно воскликнул Дарвин. – Не беда, я пока здесь. – С этими словами он взял ветку из одной кучки, подержал ее перед собой, что-то пробормотал и бросил ветку, охваченную огнем. – Поджигайте костры. Сейчас не до объяснений. Доберётесь до лодки, сразу отчаливайте.

– Поторопитесь! – предупредил Трейн. – Солдаты скоро будут здесь. Нас могут заметить.

Тейдо зажег первый костер.

– Спрячьтесь! Когда я дам сигнал, бегите к лодке. – Он зажег остальные костры и спрятался у тропы.

С берега донесся хриплый смех. Было очевидно, что солдаты захватили с собой бочонок вина, и оно уже давало о себе знать. Несколько из них направились к лесу, чтобы облегчиться. Квентин посмотрел на костры в маленьких ямках. Ничего особенного не происходило. Несколько струек дыма поднялись вверх, почти невидимые в темноте. Однако пока он смотрел, из центрального костра поднялся дымный столб, и тут же такие же клубы повалили из других костров. Дым приник к земле и пополз к пляжу.

– Смотри! – Квентин дернул Толи за рукав. – Самое время дракону взреветь!

Голубоватый дым сгустился и теперь валил из всех трех костров на тропу. Он бурлил, подсвеченный зеленым огнем костра. Он выбрасывал длинные щупальца и тянулся к воде. Первый солдат, спотыкаясь, брел по тропинке, распевая грубую песенку. Но вот он увидел дымные ленты на тропинке и замер. А дым вился вокруг его ступней и лизал ноги. Солдат шарахнулся и едва не свалился на двух своих приотставших товарищей. Все трое вытаращились на странное явление. До них еще не дошло, что они видят.

Звук Квентин почувствовал еще прежде, чем услышал – тихая гудящая нота завибрировала у него в груди. Ему показалось, что камень рядом с ним тоже задрожал, отвечая странному звуку. Нота становилась все громче. Теперь в ней отчетливо различалось шипение, похожее на звук пара, вырывающегося из трещины в земле, или огромной змеи, готовящейся к броску. А потом лес сотряс рёв. Листья на кустах зашелестели, словно на ветру, хотя ветра не было и в помине, а потом посыпались с веток. Ребра Квентина отозвались неприятной дрожью. Он повернулся к Толи, и тот с усмешкой кивнул ему. «Рёв дракона».

Трое солдат на тропе дрогнули и отступили. Они хотели бежать, но ноги их не слушались. Пение у костра оборвалось. Люди повскакали на ноги и смотрели в сторону леса. Там снова заревело. На этот раз громче. В глубине леса вспыхнул яркий свет – как будто молния сорвалась с ясного неба. В короткой вспышке Квентин увидел ужас на лицах людей на берегу. Даже у него что-то шевельнулось в животе от страха. А вдруг и правда дракон? За вспышкой света последовал скрип древесных стволов, треск падающих деревьев. «Боги, спасите нас! – раздался отчаянный крик с берега. – Дракон идет! – Дым достиг сбившихся в кучу людей. – Дыхание дракона! Мы обречены!» Двое из тех, что пошли в лес, с воплями бросились обратно к костру, оставив своего товарища на тропе, на коленях, с руками, прижатыми к ушам и крепко зажмуренными от ужаса глазами. Он горестно всхлипнул, а затем упал лицом в песок. «Мы погибнем», – закричал кто-то. Лошади, привязанные к задней части телеги, оборвали постромки и вырвались на свободу. Они ничего не соображали от страха, и били копытами любого, кто к ним приближался. Солдаты метались по песку, хватая свое и чужое оружие. Затем от костров поднялось странное свечение, окрасив сцену в зловещий зеленый оттенок. Снова раздался рёв, сотрясший не только ветви над головой, но и камни у дороги, причем это явно не было мороком, Квентин чувствовал, как они дрожат. Он оглянулся, и ему показалось, что из леса надвигается на него огромная темная фигура неопределенных очертаний. Деревья падали у нее на пути, в воздухе запахло горящей серой. От костров ветви деревьев приобрели жуткий оттенок, а потом внезапно полыхнули дождем искр. Маленькие угольки превратились в фонтаны сверкающего пламени. Солдаты закричали. Лошади помчались по пляжу. Люди бросали оружие, некоторые метнулись в океан, ища спасение в волнах. Другие бежали вдоль берега и прятались среди камней. Три удара сердца – и на пляже не осталось ни одного человека, кроме солдат, в самом начале упавших на песок.

– Вперед! – скомандовал Тейдо.

Ноги сами понесли Квентина к пляжу. Он с разгона вбежал на шаткий деревянный трап и перескочил через борт маленького судна. Бросился к швартовному канату и стал отвязывать его от мачты. Рядом работал Толи.

– Все на борту? – крикнул Тейдо. Ронсар, стоявший у подножия трапа, с несколькими мечами в руках, крикнул в ответ:

– Дарвина не вижу. Наверное, сейчас придет…

Квентин посмотрел в сторону леса. В зеленом дыму костров ему померещилась туша черного дракона, неуклюже пробирающегося к воде. Два огромных глаза светились в темноте. Снова раздался леденящий душу рёв. И тут из дыма появился Дарвин. Он торопился к лодке.

Глава сороковая

Принц Джаспин с высокого трона наблюдал за последними приготовлениями к своей коронации. Внизу, на зелени Аскелона, словно ранние летние цветы, расцвели сотни ярких шатров. Лорды с дамами прогуливались по лужайкам, а слуги сновали среди них, спеша исполнить несомненно важные поручения своих хозяев. Воздух благоухал ароматами цветов и мяса, жарящегося на кострах. К запахам добавлялись тонкие нотки выпечки для пира.

Даже пресыщенному глазу Джаспина доставляло удовольствие смотреть на приготовления к празднику. Он потирал пухлые руки и, время от времени, в избытке чувств обнимал себя за плечи. Джаспин готовился стать королем. На пальцах сияли кольца; золотые цепи свисали с шеи; его полноту скрывала красивая парчовая куртка с широкими кружевными рукавами; на голове чуть набекрень сидела шапка, расшитая золотом, а длинные каштановые волосы только недавно завил куафер. Принц был обут в мягкие сапожки из позолоченной кожи; тончайшие чулки выглядывали из бархатных бриджей, застегнутых под коленями серебряными пуговицами. Он сам себе нравился. Пожалуй, ему еще не доводилось выглядеть так роскошно. Его возвращение в город получилось величественным. Лорды в лучших доспехах, верхом на лучших конях, сопровождали его в триумфальном прохождении по городу. Улицы заполняли толпы зевак, люди бросали вверх цветы. Правда, будь здесь беспристрастный наблюдатель, он отметил бы, что приветствия могли бы быть более бурными и искренними; но для Джаспина, занятого самолюбованием, все выглядело восхитительным. Титул короля, свалившийся на него буквально с неба, так ошеломил Джаспина, что он даже развязал свой кошель и начал швырять золотые и серебряные дукаты в толпу. Народу это понравилось, особенно тем, кто до этого и в руках не держал золотой дукат. Те, кто не испытывал большой любви к Джаспину, предпочитали держаться от церемонии подальше. А вот чернь была в восторге. Джаспину они казались лордами и леди, пэрами, в общем, знатными людьми, все до одного.

Пир и развлечения затянулись далеко за полночь. Джаспин, что было на него непохоже, ушел рано; он не хотел портить такой замечательный день излишком вина. Настроение у него было отличное. Краем глаза он заметил мелькнувшую тень – птица пролетела над головой. Он вернулся в свои апартаменты, чтобы закончить подготовку к церемонии, она будет продолжаться несколько дней. Услышав карканье снаружи на перилах балкона, он повернул голову – там сидела та же птица, которую он видел мгновение назад. Он хотел согнать ее, но даже не успел взмахнуть рукой. Птица стремительно менялась, и вот уже в проеме окна возникла зловещая фигура Нимруда, заслонив собой солнечный свет. Принц ощутил озноб.

– Чего ты хочешь? – выдохнул принц.

– Ну, к чему этот вопрос? Мы оба знаем, чего я хочу. – Колдун улыбнулся своей змеиной улыбкой. – Я пришел за обещанным. – В его голосе отчетливо слышалось шипение.

– А что я такого обещал? Ты хотел короля – ты его получил. Таково было наше соглашение.

– Ты всерьез думал, что я удовлетворюсь этим? Экий ты простак! – Черные глаза Нимруда сверкнули огнем. Его волосы трепал невидимый ветер. – Нет уж! Ты обещал часть своего королевства любому, кто поможет тебе заполучить трон. Я дал тебе трон. Просто взял и отдал его тебе, слышишь? – Колдун шагал по комнате и все больше приходил в неистовство. – А теперь я требую платы!

– И что же ты намерен получить? – осторожно спросил принц. Если его прижмут, он покажет, что такое взбешенный король. Когда дело касается его богатства…

– Половину королевства. – Нимруд зловеще ухмыльнулся. – Всего лишь половину твоего королевства, мой принц.

– И не думай! Клянусь Азраилом, ты его не получишь! Уходи, несчастный! – Принц внезапно понял, что не может говорить. Джаспин в ужасе уставился в сузившиеся глаза Нимруда, там в глубине тлели красные угольки.

– Я мог бы раздавить тебя, как жука, принц. Не надо со мной шутить. Я твой хозяин. Хочешь быть королем? Очень хорошо. Будешь королем, но цену назову я!

– А если я откажусь? – жалобно заскулил Джаспин.

– Интересно, как ты можешь отказаться?

– А что, не могу? – Принц помрачнел. – Что может меня остановить? Через два дня я надену корону. Королем я стану в любом случае.

– А вот скажи-ка мне, отдадут ли твои регенты тебе корону, если внезапно появится Эскевар?

– Но ты же сказал, что он мертв! Ты же сам послал его кольцо....

– Он и в самом деле все равно что мертв. Но он тут, неподалеку. Ты его не найдешь, – небрежно заметил Нимруд. – Но воскреснуть он может в любой момент, а воскреснув, заявит свои права на трон. Можешь не сомневаться.

– Ты же этого не сделаешь, – презрительно усмехнулся принц. – Все твои труды пойдут насмарку, все твои планы рухнут.

– Да, – с притворным сожалением согласился Нимруд. – Но вид братьев, сцепившихся в смертельной схватке, очень взбодрит меня. А кто победит, и так понятно. – Глаза Нимруда сверкнули, когда он выпрямился во весь рост. – Ну и что ты выберешь? Корону или возвращение Эскевара в самый неподходящий момент?

– Ты, черный змей! – Джаспин вскинул руки в воздух. – Хорошо! Хорошо! Ты получишь то, что хочешь. Но какие у меня будут гарантии?

– Могу дать гарантии твоего печального будущего, если ты встанешь у меня на дороге. Что потом? Для тебя – ничего. Нимруд не станет торговаться со смертным.

Джаспин покраснел от ярости, но так и не осмелился возражать некроманту. Страх составлял большую часть его благоразумия; он придержал язык.

– На том и порешим, – успокоил его Нимруд. – Я вернусь через две недели, чтобы получить необходимые права на мои новые земли. И я принесу тебе знак, напоминание о твоем обещании... и о том, что может случиться с тобой, если ты задумаешь играть со мной. – Нимруд резко повернулся, его плащ развевался крыльями за его спиной. Он вскочил на ступеньку окна, прыгнул на балюстраду и, к ужасу Джаспина, бросился вниз. Но в тот момент, когда его тело должно было коснуться плит двора, его облик снова изменился, да так быстро, что казалось, никаких изменений вообще не произошло, а все видели на этом месте огромного черного ворона, распростершего крылья.

Глава сорок первая

Квентин спал плохо. Он ворочался и метался, как в лихорадке. Во сне кто-то звал его по имени, но стоило ему проснуться, как голоса замолкали, оставался лишь плеск воды под форштевнем судна. Отчаявшись отдохнуть, он встал и перебрался к Дарвину, стоявшему за штурвалом.

– Управлять по звездам несложно, когда научишься, – ответил Дарвин на вопрос Квентина. – Как и со всем остальным, все дело в том, чтобы знать, что искать.

– Слушай, а на берегу ночью и в самом деле был дракон? Ну, я имею в виду, что-то же я видел. Правда, точно сказать не могу, что именно…

– Иллюзия. Пар. Ничего больше.

– Но как же? Ужасный рев, огни, запах. – Квентин сморщил нос, вспомнив об этом. – Как у тебя такое получилось?

– Я же тебе говорил, кое-что доступно даже бывшему волшебнику, отказавшемуся от своей силы. Я могу действовать на стороне добра, если уж очень надо. Только у всего есть цена. Любое проявление силы чего-нибудь да стоит. Мои некогда великие возможности теперь недоступны, и лучше вообще отказаться от использования силы.

Некоторое время Квентин молчал и думал. Потом спросил:

– Зачем ты так поступил? Зачем отказался от силы?

– Видишь ли, человек не может служить двум господам. Сила – ужасный хозяин. Она требует, по меньшей мере, всю твою жизнь.

– А кто, по-твоему, другой хозяин?

– Ты знаешь. Другой – Всевышний, Единый. Ему тоже нужна твоя жизнь. Но Он сам источник жизни, сила же, в конце концов, всегда приводит к смерти.

– Разве Силу нельзя использовать во благо? Как ты на пляже?

– Да, можно, но это была невеликая сила. Однако стоит ей воспользоваться, как возникает соблазн сделать еще и еще что-нибудь эдакое, все больше и больше отдавая себя ее господству. Вроде бы ты ей владеешь, но на самом деле она по-прежнему твой хозяин. И ни к чему другому, кроме как к рабству и гибели, ты не придешь. Рано или поздно она уничтожает все, к чему прикасается.

– Выходит, она и тебя уничтожит? – Квентин не хотел так говорить, но он должен был знать.

Дарвин тихо рассмеялся.

– Кто знает? Возможно, и так.

– Но ты же сказал, что отказался от силы.

– Так и есть. Но Сила владела мной много лет. Я пользовался ей, как хотел, для того, что нужно было мне, а я же говорил, у всего есть цена. Я чуть было не взялся за старое в Декре, но мудрые люди отсоветовали мне. Они знали, что даже сохранение целого королевства не стоит души. Даже такой жалкой, как моя! – Он снова рассмеялся.

– Но если ты сам оказался от силы, как она может навредить тебе?

– Кто знает? На пляже я использовал остатки своих прежних способностей. И теперь я хочу использовать больше – это желание разъедает душу, и так до тех пор, пока от души ничего не останется. Но Бог ревнив. Я пользовался многим из того, что может принадлежать только Ему. Кто скажет, кем бы я стал, если бы не потратил впустую годы на овладение черными искусствами? – Хотя в голосе Дарвина не было печали, Квентину послышалась тоска по чему-то утраченному, по тому, что никогда больше не вернется. – Ты – другое дело, – продолжал Дарвин. Он легко держал штурвал и, казалось, совсем не думал о курсе, но корабль шел ровно. – Ты молод, у тебя есть возможность, а для меня уже слишком поздно.

Квентин понял, что имел в виду отшельник.

– Я знаю о Боге, – сказал он, – знаю о Едином.

– Откуда? – удивился отшельник.

– Мне было видение. В Декре. Я получил Благословение Арига от Йесефа и старейшин. Как раз в ночь перед нашим отъездом.

– Ну-ка, расскажи!

Квентин рассказал о том, что случилось с ним в Декре, и о церемонии Благословения. Дарвин внимательно слушал, кивая время от времени. Квентин опять испытал те же чувства, что пришли к нему той ночью. Только теперь ему казалось, что было это очень давно. Он описал Человека Света и вспомнил слова, которые он произнес. «Твоя рука будет праведностью, а сам ты будешь Справедливость». Едва он это произнес, как видение вернулось. «Я буду твоей силой и светом у тебя на пути. Не оставляй Меня, и я навеки дам тебе мир».

– Да! – выдохнул Дарвин. – Ты действительно видел Его. Теперь ты знаешь. Любой, кто встречается с Ним, уже никогда не станет таким, как прежде.

– Ты часто его видишь?

– Я никогда его не видел, – просто ответил Дарвин.

– Никогда? – потрясенно переспросил Квентин. Он-то считал, что среди всех людей отшельник ближе всего к Всевышнему.

– Нет, никогда. Но мне не нужно видеть Его, чтобы знать Его пути и следовать по ним. Мне достаточно того, что Он принял меня. Я доволен.

– Но я думал... Ты так много знаешь о Нем.

– Считаю, что знаю о Нем. Перед каждым человеком Он ставит определенную задачу и дает благословение для ее решения. Ты избран для великого дела, и на тебе особое благословение. Но мне Он никогда не являлся. На тебе Благословение Силы, как сказал бы Йесеф.

Квентин был ошеломлен. Оказалось, Дарвин никогда не видел Бога, которому служил так преданно. Слова Дарвина эхом отдавались в голове: «Я доволен». Квентин задумался и пошевелился, только услышав шаги.

– Идите спать оба, пока ночь не закончилась, – сказал Тейдо. – Моя вахта. Скоро утро, а в полдень мы придем в порт Валдай. – Он рассмеялся: – Если только этот повелитель драконов не уведет нас невесть куда.

– Держи курс на самую низкую звезду, а луна на закате пусть будет у тебя за правым плечом. Тогда мы придем, куда собирались. Спокойной ночи.

Три больших корабля заняли почти всю гавань Валдая.

– Военные корабли, – отметил Ронсар, хотя затруднился определить их принадлежность. Флагов на мачтах пока было не видать. Но Ронсар с Трейном нетерпеливо всматривались в туман, надеясь все же разглядеть вымпел, знамя, хоть какую-нибудь эмблему, которая помогла бы определить, чьи это корабли.

– Король Селрик! – крикнул Ронсар, когда они наконец приблизились настолько, что стал виден вымпел на верхней мачте самого большого корабля. – Это его боевое знамя. Я его отлично знаю!

– Да, похоже, это знамя Селрика, – подтвердил Трейн. – Давно я не слышал этого имени.

– Как думаешь, это первый отряд, возвращающийся домой? – спросил Тейдо.

– Скорее всего, – кивнул Ронсар.

Квентин с восторгом смотрел на корабли. Они вошли в гавань и двигались к причалу. Рядом с могучими военными кораблями их суденышко под черными парусами казалось игрушечным. Ему еще не доводилось видеть такие большие суда. А тут целых три! Они были очень похожи; благородные обводы бортов подчеркивали силу и доблесть их владыки.

– Интересно, давно они здесь? – поинтересовался Тейдо.

– Вряд ли, – отозвался Ронсар. – Квентин бы запомнил. Он недавно был здесь. – Квентин кивнул в знак согласия.

– Да они только пришли! – крикнул Трейн. – Смотрите! Армия Селрика сходит на берег.

Он был прав. Большие шлюпки шли к пристани. Разгружался последний корабль.

– Я знаю Селрика, – воскликнул Ронсар, – он сойдет последним. – Он показал рукой на самый дальний корабль.

Тейдо направил их судно прямо к кораблю Селрика. Король и в самом деле был на борту, наблюдая за высадкой своих людей. Увидев Тейдо, Ронсара и королеву, он бросился вниз по трапу, спеша приветствовать их на борту. По просьбе Алинеи, он предложил провести военный совет в его личных покоях. Алинея рассказала королю историю предательства Джаспина и заточения Короля. Никто не просил у Селрика сочувствия, но король воспринял слова Алинеи близко к сердцу. Селрик, король Дрина, впал в бешенство, узнав, что произошло, пока он и его армии пережидали зиму на побережье Пелагии, ожидая весенних попутных ветров, чтобы отплыть домой.

– Наглый негодяй! – вскричал Селрик, хватив кулаком по столу. – Его амбиции явно не по его возможностям. Клянусь, он поплатится головой, особенно если я приложу к этому руку!

– Вы поможете нам, мой лорд? – спросила Алинея.

– «Поможете»! Конечно, я помогу вам, клянусь всеми богами земли и неба! – закричал Селрик. Он раскраснелся, щеки стали цвета огненно-рыжих волос, в нем пробудился его легендарный нрав. Яростно вышагивая по каюте, он продолжал: – Вы же знаете, Эскевар спасал мою жизнь и жизни моих людей гораздо чаще, чем я могу вспомнить. Ни один человек среди нас не будет сидеть, сложа руки, если Король нуждается в помощи.

Квентин робко следил за метавшимся Селриком. Это был первый король, которого он видел живьем, и он произвел на него огромное впечатление. Ему в нем все нравилось: и стройная, властная фигура, и лохматые рыжие волосы, а более всего то, что из короля бил фонтан энергии. Селрик ни мгновения не оставался на месте. Даже когда сидел, он бурно жестикулировал, а глаза зорко изучали собравшихся, не упуская ни одной детали, сколь бы незначительной она ни казалась. Король Селрик напоминал льва на охоте. Квентин содрогнулся, гадая, каково это – служить под началом такого сурового командира.

– Когда мы сможем отправиться? – спросил Тейдо.

– А чего ждать? Прямо сейчас и отправимся! Сегодня же вечером!

– Но ваши люди только сошли на берег, – заметил Ронсар.

– Не имеет значения! – фыркнул Селрик. – Они пробыли на берегу всю зиму! Я немедленно пошлю трубачей трубить сбор! – Король в два шага оказался у двери и позвал: – Келларис!

В тот же миг в дверях возник высокий человек с изрытым оспинами лицом. Пригнувшись, он шагнул в королевскую каюту.

– К вашим услугам, сир, – сказал он с поклоном.

– Келларис, я только что получил ужасные известия. Отправьте трубачей на берег, пусть трубят сбор. Пусть люди возвращаются на борт. Я потом объясню. Сообщите, когда все будет готово.

– Как вам угодно, мой господин. – Келларис, снова поклонившись, исчез. Квентин наклонился к Толи и пошептал ему на ухо. Толи кивнул, и оба вышли из комнаты, впрочем, остальные не обратили внимания на их уход. Они с увлечением обсуждали предстоящие дела.

Глава сорок вторая

Ночное небо расцветилось множеством звезд, и каждая из них виделась драгоценным камнем на фоне глубокой синевы небес.

– Я долго к этому шел, – думал Джаспин. – Славный день… – Его коронация получилась блестящим представлением, наглядной демонстрацией власти и зрелищности. Наконец он стал королем. Он то и дело возвращался к этому факту, бродя по балкону, выходящему на великолепные сады под большим залом. Ночь все еще дышала теплом дня и пьянила ароматами тысяч гирлянд, украшавших зал. Король Джаспин вздохнул с глубоким удовлетворением. Он прогуливался, сложив руки за спиной, напевая под нос какую-то привязавшуюся песенку. Множество гостей продолжали пировать и танцевать в большом зале или прогуливались в садах внизу в мягком лунном свете. Джаспину не хотелось ни с кем делить торжество, поэтому он подыскал себе уединенное местечко, поднявшись на караульную площадку. На время военных действий здесь должен был стоять солдат, охраняя вход во внутренние покои. Ему оставалось преодолеть всего две ступеньки, но тут его остановил шипящий звук и легкий шорох впереди. Джаспин замер, боясь шевельнуться. Волосы на затылке встали дыбом. В серебристом лунном свете толстая черная змея ползла вдоль серой каменной балюстрады. Король ясно видел острую угловатую голову и мерцающие бусины глаз огромной рептилии. Она неотрывно смотрела на него, подползая все ближе. А потом вдруг свернулась в клубок и исчезла, превратившись в тонкую струйку извивающегося тумана. Туман сгустился и повис прямо перед испуганным Джаспином. Бывший принц различил смутные очертания лица, которое он слишком хорошо знал. Через мгновение сомнений не осталось.

– Нимруд! – шепотом воскликнул Джаспин, не желая быть услышанным. Лицо в тумане становилось все отчетливее, наконец, ужасный облик колдуна сформировался полностью, уставился на Джаспина и рявкнул:

– Мне некогда обмениваться с тобой любезностями. – Я пришел предупредить тебя о побеге пленников.

– Да мне-то какое дело? – истерически воскликнул король

– Не играй со мной, король Шакал! – Даже в туманном облике глаза мага метали молнии. Джаспин чувствовал ужасную силу некроманта и молчал. – Так-то лучше. Мы с тобой партнеры, мой тупой друг. Никогда не забывай об этом. В конце концов, мне принадлежит половина твоего королевства, то есть половина всего Менсандора! Если уж я решил тебя предупредить, можешь быть уверен – это важно

– Так что ты говорил о пленниках? – Джаспин попытался придать лицу озабоченной выражение, хотя думал лишь о том, чтобы не злить колдуна дальше.

– Ты что, забыл? А может, вообще об этом не думал? – Одного взгляда Нимруду хватило, чтобы убедиться в своей правоте. – Ты дурак, я напрасно считал тебя умнее. Неужто ты не подумал, что у меня в темнице сидит мятежник Тейдо с приятелями, среди которых, между прочим, королева Алинея, твой бывший начальник охраны, а еще отшельник Дарвин. Я надеялся, что компанию им составит Ронсар, но мои люди посчитали, что он утонул.

Как ни старался, Джаспин не мог найти никакой связи между этими людьми и возможной угрозой, которую они могли для него представлять, хотя компания выглядела довольно подозрительно. Он тупо моргнул в ответ на вопросительный взгляд Нимруда.

– Я думал, они все еще прячутся в Декре.

– Ох, не знаю, зачем я с тобой связался! Они сбежали и хотят вернуться сюда. Остальное сам сообразишь, если сумеешь. А пока подумай над моим предупреждением, а то твоя корона долго у тебя на голове не продержится. Я хочу их задержать. Мои шпионы скоро узнают, где они прячутся. Им недолго быть на свободе.

– Но... – начал было Джаспин, однако туман, удерживавший образ колдуна, рассеялся на ветру. Джаспина передернуло от ужаса. Он повернулся и поспешил прочь, оглядываясь по пути, не видел ли кто этой ужасной сцены. – Как же я был глуп! – проклинал себя Джаспин, торопясь в свои покои. – Зачем я связался с этим проклятым колдуном? Сам бы прекрасно справился! А теперь еще разбираться с его проблемами! «Значит, они возвращаются сюда, – подумал он. – Тейдо и королева; а может, и Ронсар с ними… Колдун же не сказал определенно, что он мертв. И кто такой еще этот Дарвин? А вдруг там и еще кто-нибудь, о ком он не знает? Впрочем, какая разница? Чем они ему сейчас помешают? Коронация закончилась; он – король. Ну и пусть приходят. Он будет готов». Все это Джаспин обдумывал, пока торопился к своим покоям. Но, придя к подобному заключению, остановился и решил вернуться к празднованию. Он убедил себя в том, что все в порядке, и вошел в большой зал Аскелона. Его немедленно окружили доброжелатели.

* * *

Бриз раздувал паруса флагмана Селрика, носившего имя «Ветрокрылый». Квентин стоял у правого борта и наблюдал, как луна медленно погружается в море. Он с удовольствием дышал свежим морским воздухом и слушал журчание воды под форштевнем военного корабля. Послышались голоса. Квентин повернулся и увидел Тейдо и Ронсара в компании короля Селрика. Они что-то обсуждали. Звезды над парусами поднимались и падали вместе с кораблем, взбирающимся на очередную волну и проваливающимся вниз. Собеседники остановились немного поодаль от того места, где стоял Квентин. Ему не понравился озабоченный тон их разговора. Он не стал вслушиваться и уж подумывал пойти подремать, когда услышал вопрос:

– Проблемы, молодой сэр?

Квентин повернулся, но не разглядел спрашивавшего. Тогда он сделал несколько шагов к мачте и обнаружил Келлариса. Тот сидел на бухте канатов, привалившись спиной к бочонку.

– О, это вы, – рассеянно сказал Квентин.

– Обычно ко мне обращаются более уважительно, – заметил рыцарь короля Селрика.

– Извините, – пробормотал Квентин, но его извинение прозвучало неубедительно.

– Я смотрю, тебя что-то беспокоит? Морская болезнь мучает?

– Нет. Я просто случайно слышал разговор… – признался Квентин.

– Не стоит подслушивать чужие разговоры.

– А что я мог поделать? Они говорили о Короле, об Эскеваре. Я имею в виду... – Квентин растерянно замолчал. Он не знал, как сказать то, что хотел бы. – Они думают, что мы уже не сможем помочь Королю. Но мне так не кажется… – Квентин сел на палубу. Внутри себя он ощущал непривычную пустоту. Он не поднял головы, когда услышал новые шаги.

– Я не помешаю? – Подошла Алинея.

Келларис вскочил на ноги, Квентин тоже поднялся, хотя и не так резво, как рыцарь.

– Сидите, сидите, я не хотела вам мешать.

– Вы не можете помешать, ваше величество. Наоборот, я был бы рад совету королевы.

– Ну что же, раз так, я останусь. О чем вы говорили? – Королева села рядом с Квентином, прижимая колени к груди тонкими руками. – Что требует моего совета?

– Квентин боится за своего Короля. Он считает, что наших планов недостаточно. – Хотя рыцарь говорил мягко, Квентин вскинул голову и предостерегающе посмотрел на Келлариса.

– Да, я тоже этого боюсь.

Квентин взглянул на прекрасную Алинею, сидевшую так спокойно рядом с ним. Хотя она и поддержала его волнения, в ее голосе совершенно не чувствовалось той покорности, которую он ощущал внутри себя.

– Середина лета наступила. Джаспина уже короновали... – Слова с трудом давались Квентину. – А мы до сих пор даже не знаем, где Король.

– Это всё? – спросила она. Квентин кивнул. – Не унывайте, мой друг. История еще не досказана. И сделать предстоит немало. Если бы мы могли заглянуть немного в завтрашний день, как иногда хочется Дарвину, то увидели бы совсем другую перспективу. Но это даже хорошо, что мы не можем этого сделать. У нас остается надежда. И нам ни в коем случае нельзя от нее отказываться.

– Моя леди, вы прекрасно сказали, – согласился Келларис. – Это слова мужественного сердца.

Квентин вынужден был согласиться. Алинея проявляла редкостную для женщины храбрость, причем проявляла постоянно. Он порадовался, что ночью никто не видит румянец стыда, проступивший на его щеках. Он поднялся на ноги и сказал:

– Благодарю вас за добрые слова, моя леди. – Больше он ничего не придумал и пошел по палубе.

– Этот юноша несет на себе всю тяжесть мира, – сказал Келларис, наблюдая за удаляющимся Квентином.

– Да, и совсем не жалуется, – задумчиво проговорила Алинея. – В этой совсем не мужественной груди бьется благороднейшее сердце, и оно неподвластно любому злу.

Ночью, лежа в своем гамаке в кубрике, Квентин вознес свою вторую молитву.

– Всевышний Боже, позволь твоему слуге видеть хоть немного вперед. А если нельзя, дай мне надежду, изгоняющую страх. – А потом он задремал.

Глава сорок третья

Проснулся Квентин от разговоров и топота ног по палубе. По косым лучам солнечного света он понял, что день кончается. Он сбросил покрывало и выскочил из гамака. В первое мгновение слегка закружилась голова, так с ним часто бывало в море. Поднимаясь на главную палубу, Квентин услышал, что голоса стали громче. Похоже, что-то было не так. Пока испытывая только любопытство, он выскочил на палубу и едва не столкнулся с Трейном. Тот стоял прямо возле люка.

– Взгляните-ка, молодой сэр, – сказал Трейн. Прищурившись, он смотрел вперед. – Дурной знак, самый дурной из тех, которые я видел.

Сначала Квентин даже не понял, о чем он говорит, но уже через мгновение не понимал, как он мог не заметить. Прямо по курсу на них летел огромный туманный вал.

Море было спокойным; дул легкий бриз. Густой туман, похоже, кто-то подгонял сзади. Он представлял собой грязно-серую массу: тяжелый, темный, его бурлящие стены поднимались высоко над водой. На глазах у Квентина первые клочья протянулись к солнцу. Квентин подбежал к поручню и взглянул назад. Позади два других судна Селрика подошли ближе друг к другу и пытались перебросить с борта на борт причальные концы, чтобы не потеряться в тумане. Это с них долетали обрывки команд, разбудившие Квентина. Над ними еще было ясное небо, ярко светило солнце, но судно Селрика уже окутал туман. На глазах Квентина туманные волны сомкнулись над мачтами, поглотив последний клочок синевы. Солнце стало светлым кругом, затем потускнело и погасло совсем. Дурной знак, подумал Квентин, когда клубящиеся облака накрыли корабль и скрыли из вида другие корабли. Он обернулся и с удивлением обнаружил, что не может видеть даже ближайшие предметы на палубе. Туман был таким густым, что определить местоположение стало совершенно невозможно. Если бы минуту назад он не видел, куда они плывут, решил бы, что судно затерялось в море.

– Трейн, – позвал он и был удивлен, услышав ответ совсем рядом.

– Здесь, сэр! – бывший начальник охраны подошел к борту еще до того, как туман сомкнулся. – Мне это совсем не нравится. Явно, это проделки Нимруда. Помяните мои слова: его работа. – Голос Трейна, хотя и слышался совсем близко, звучал словно издалека. И сам он то появлялся, то исчезал в тумане.

Квентин вздрогнул и сказал:

– Это всего лишь туман, Трейн. Уверен, мы скоро проплывем сквозь него.

– А я согласен с Трейном, – вдруг раздался голос позади них. Квентин чуть за борт не выпрыгнул. Голос звучал словно ниоткуда, а шагов никто из них не слышал. Но голос был знакомым, и еще через мгновение Квентин уже различал смутные очертания Дарвина. – В это время туманов здесь не должно быть, – сказал отшельник. Последовала долгая пауза. – За этим стоит магия. Злая магия. Есть признаки... Это не обычный туман. Это колдовство. – Дарвин не назвал имени, да это было и не нужно. Никто другой не мог наслать на них чары. Трейн произнес имя вслух, а вот Квентин не осмелился.

Время шло. С каждым часом туман становился все отвратительнее. К середине дня всем показалось, что настали глубокие сумерки. Порывы ледяного ветра налетали внезапно, то с одной стороны, то с другой. Опытные закаленные моряки Селрика пока молчали, но по глазам было видно, что и им жутковато. Квентин сидел на бухте тросов и нехотя жевал яблоко. Есть не хотелось, просто надо было чем-то заняться, чтобы умерить беспокойство. А вот Толи дремал, совершенно не обращая внимания на происходящее. А может, делал вид… Джер молчал целый день.

Возникли голоса. Наверное, они звучали и раньше, но едва слышно, а теперь набрали силу и метались над волнами, рождая странное эхо.

Квентин и Толи вышли на палубу и пробрались к фок-мачте. Там стояла большая группа матросов, и среди них Тейдо, Ронсар, король Селрик и Дарвин. Над морем звучали вопли и стоны. Какофония враждебных голосов, казалось, заполнила весь мир – хор неприкаянных духов, вырвавшихся из преисподней. Среди воя, рёва, леденящих душу воплей и злобного улюлюканья прорезался смех. Это было уж слишком, по крайней мере, для Квентина. Сначала смех был едва слышен, но быстро набирал силу, разрастался, пока над морем не зазвучал издевательский хохот, сотрясавший снасти. Квентин чувствовал этот безумный смех даже подошвами ног. Он зажал уши руками, но смех продолжал звучать, он уже успел забраться к нему в голову. Мелькнула мысль, что если смех не прекратится, придется прыгать за борт в надежде, что волны накроют его и прекратят это издевательство.

– Мужайтесь, люди! – громко крикнул Селрик. Среди призрачного хохота его голос неожиданно прозвучал настоящим звуком. Король поднялся на нижнюю рею и призывал матросов, словно перед битвой. – Эти вопли – уловки злого мага. Не духи мертвых, морок, не более того. Мужайтесь! – Слова короля Селрика помогли. Квентин заметил, как страх уходит из глаз моряков. Селрик спустился и нарочито неторопливо подошел к остальным.

– Как, по-твоему, долго это будет продолжаться? – спросил Ронсар у Дарвина.

– Сколько угодно, – ответил Дарвин. – Пока он своего не добьется. Хотя я не могу сказать, что это такое.

– Но чего он хочет? Сбить нас с курса? – спросил Тейдо.

– Может, и так. Но, думается мне, цель у него другая…

Квентин почувствовал, как что-то меняется вокруг.

– Партро! – воскликнул Толи. Квентин перевел.

– Он говорит, что вокруг зачарованные голоса, и считает, что там есть еще что-то.

– Да что там может быть! – возмутился Трейн.

– Нет! Он прав, – не согласился Дарвин. – Слушайте!

Квентин прислушался и услышал, как волны бьются о скалы. Скалы!

– Мы идем на камни! – закричал Тейдо.

– Рулевой! – крикнул Селрик, бросаясь вперед. – Право руля!

– Нет, отставить! – закричал Дарвин. – Селрик, прикажи рулевому держать прежний курс! Нельзя уходить в сторону!

Король в недоумении повернулся к отшельнику.

– Но мы же разобьемся! Надо отвернуть!

– Именно этого от нас хотят. Это трюк! Держите курс.

Мгновение король Селрик колебался, а затем скомандовал:

– Держать прежний курс!

Все замерли, ожидая ужасного звука столкновения деревянного корпуса корабля со скалами. Однако, ничего не происходило. Корабль шел ровно, палуба не собиралась крениться и сбрасывать людей в море. Так прошло несколько часов. Люди возле мачты менялись: кто-то уходил, его место занимал другой, но в течение всего вечера там кто-то обязательно находился. Наступление ночи ознаменовалось только тем, что туман потемнел. Король Селрик приказал расставить факелы вдоль поручней, чтобы никто не упал за борт. Люди ждали, что будет дальше. Квентин, дремавший урывками прямо на палубе, проснулся и не сразу понял, что происходит. Рядом по палубе кто-то бежал, слышались тревожные крики. Он вскочил на ноги, тряся головой, пытаясь вытряхнуть из нее остатки сна, и последовал за остальными на корму.

– Один из наших кораблей налетел на скалу! – крикнул матрос. – Они тонут!

Квентин вгляделся в туман, но ничего не увидел, зато хорошо слышал, как кричат люди, как трещит, разрываясь, корпус корабля на скале. Потом, судя по звуку, рухнула мачта и кого-то задавила. Он слышал, как кричат тонущие люди.

Тошнотворное чувство беспомощности разливалось по телу Квентина, но что он мог сделать, держась за кормовой поручень побелевшими пальцами? Король Селрик приказал развернуть корабль и спустить шлюпки, приготовившись к спасательным работам. Но Дарвин остановил его, схватив за рукав.

– Не надо, отзови приказ. Там ничего не происходит. Верни корабль на курс.

Король взглядом спросил остальных, как поступить. Тейдо промолчал, Ронсар отвернулся. Селрик подумал, хватил кулаком по борту и отменил приказ.

– Если хочешь, скажи трубачу, пусть подаст сигнал другим кораблям. Если они близко, услышат, и мы пойдем дальше.

Селрик и на этот раз последовал совету Дарвина. Трубач поднялся на мачту и протрубил сигнал, означавший: «Все хорошо. Держитесь». Он повторил его дважды. Корабль вернулся на курс, а крики людей с разбившегося судна вскоре затерялись вдали.

Глава сорок четвертая

– Мы должны были что-то сделать, – настаивал Квентин. – Неправильно оставлять их в беде; мы могли бы помочь. Мы должны были что-то сделать.

– Мы и сделали, – мягко сказала Алинея. – Мы доверились Дарвину.

– Но вы же слышали! Ужасно! Там люди кричали! – Квентин встретил королеву, выходящей из каюты. В голосе Алинеи слышалась сила, он звучал спокойно, но глаза королевы покраснели. Видимо, туманная напасть трогала ее не меньше прочих, и она предпочла переждать ее в одиночестве, у себя в каюте.

– Дарвин ничего не делает без причины; в этом я не сомневаюсь. Пойдем, тебе надо отдохнуть, – Алинея повернулась, собираясь проводить Квентина в кубрик, где он смог бы отдохнуть и успокоить свой мечущийся разум. – Поспи.

Квентин кивнул, как в трансе. Ноги словно налились свинцом, глаза жгло. Спать. Слово звучало так умиротворяюще. И все же он задавался вопросом, найдет ли кто-нибудь из них снова покой. Прошло так много времени с тех пор, как он по-настоящему отдыхал, сон стал пыткой из кошмаров. Но уже переступая порог, он услышал крик рулевого. «Чисто впереди! Чисто!» Он обернулся и увидел, как туман разрывают порывы свежего ветра. Вернувшись на палубу, он поднял глаза к небесам и увидел, как редеющие клочья тумана отступают, словно какая-то гигантская рука отдергивает вуаль. Над головой весело мерцали звезды, и Квентин подумал, что они никогда еще не горели так ярко. Корабль проходил сквозь последнюю туманную полосу, и внезапно они оказались посреди чистого моря. Квентин наполнил легкие сладким свежим воздухом. Он не мог удержаться, чтобы не схватить руку королевы и не сжать ее, приплясывая от радости.

– Туман кончился! – воскликнул он. – Мы свободны!

Утром на палубе не было человека, счастливее Квентина. Ужасные события вчерашнего дня стер крепкий ночной сон, и теперь, в ясном утреннем свете, они казались далекими и нереальными – всего лишь тени. Сны усталого разума, подумал он. И все же он знал, что это происходило с ними наяву. Но самое главное ждало его на палубе. Осматривая горизонт, Квентин увидел на небе несколько перистых облаков, но не они привлекли его внимание. Следом за флагманом шли оба корабля короля Селрика. Квентин побежал искать Дарвина, чтобы потребовать объяснений. Он нашел отшельника на корме, спокойно смотрящим вдаль.

– Все, как должно быть! Как видишь, вчера вечером мы не потеряли ни одного корабля, – ответил он на вопрос Квентина.

– Но я же слышал! Крушение, мольбы о помощи, треск ломающихся бортов. Я все это слышал. Все слышали.

– Ну и что? Слышали. И я слышал. Только и сам туман, и все эти ужасы – результат колдовства. Нас хотели сбить с толку и вызвать настоящее столкновение. Если бы мы ушли с курса, мы бы столкнулись с одним из других кораблей. Не было никаких скал. Тебя это удивляет?

– Почему ты считаешь, что туман – это магия, что голоса и звуки крушения – колдовство? Это же казалось таким реальным!

– Таким же, каким казался солдатам дракон на берегу. – Дарвин улыбнулся. – Многое кроется в готовности поверить.

– А-а, тогда прошу прощения, – сказал Квентин, все еще размышляя о колдовстве.

– Да за что? Почему ты должен извиняться?

– Я думал, что ты... – Квентин не мог заставить себя произнести то, что хотел...

– Ты думал, что я такой жестокий, не дал повернуть, не помог утопающим. То есть ничуть не лучше Нимруда, так? – Квентин кивнул, избегая взгляда Дарвина. – Ерунда! Не думай об этом. Ты правильно хотел помочь.

– Но как ты понял, что это колдовство?

– Видишь ли, одному волшебнику не трудно различить колдовство другого. А потом… Это похоже на Нимруда, сотворить что-нибудь подобное у нас на пути. Я доверился своему сердцу, а оно рассказало мне все остальное.

– Значит, ты все-таки не был уверен?

– Полной уверенности не было. Но в этом мире вообще мало в чем можно быть твердо уверенным. Квентин, ты должен научиться доверять тихому голосу внутри тебя, останавливаться и слушать. Бог ведет тебя путем догадок и очень редко прямыми приказами.

Квентин ушел, раздумывая над словами Дарвина. Так многому нужно было научиться. Этот бог сильно отличался от тех, кого он хорошо знал, которые, конечно, тоже говорили загадками, но они, по крайней мере, говорили понятно – знаками, предзнаменованиями и символами. Во всяком случае, не догадками. Когда ты получал предсказание оракула, было понятно, на что смотреть. Впрочем, не всегда… Он вспомнил случаи в храме, когда жрец давал паломнику ложное пророчество, только что им придуманное. Да, с сожалением подумал он, уверенности в этом мире действительно маловато. Затем он вспомнил слова Алинеи. «Мы доверились...» А что еще им оставалось делать?

Остаток дня прошел без происшествий. Как и следующий, и еще один. Квентин все больше погружался в зыбкость этого мира, все чаще происходящее с ним после ухода из Храма казалось сном, или происходящим с кем-то другим. Но палуба под ногами была реальней некуда. По мере того, как время шло, и корабль оставлял за кормой лигу за лигой, Квентин все чаще впадал в угрюмое настроение. Его то заносило в беззаботные высоты, то он падал в пучины сомнения, где таились еще неизвестные ужасы. Но беззаботности хватало ненадолго. Он пока не знал, что будет, когда они придут к Аскелону, но подозревал, что там поджидают опасности, возможно, смертельные. До сих пор препятствия, чинимые Нимрудом, удавалось преодолевать. Но скоро придется столкнуться с ним самим; эта мысль таила в себе зловещее предчувствие. Толи ходил за ним молчаливым хвостом; преданный джер отказался от попыток заинтересовать своего хозяина любой деятельностью, которая могла бы успокоить его встревоженный дух. И Квентин, как только выдавалась свободная минута, тут же погружался в меланхолию. Наконец, на горизонте показался Менсандор. Туман не сбил их с курса, больше того, они дошли быстрее, чем предполагали. Часто вспоминалась пословица: «Люди Дрина рождены морем». На военном совете, который состоялся после того, как показалась земля, было решено обогнуть полуостров и нанести удар из Хинсенбю. Так что лучше вообще не высаживаться, а пройти вглубь страны по широкому, медленному притоку Уилста.

– Получится ли? – размышлял Тейдо. Они сидели в королевской каюте, уставившись на большую карту. Лица у всех были сосредоточенными на предстоящей задаче.

– У обычных моряков не получится, а мои смогут, – король еще раз взглянул на карту. – Корабли у меня большие, развалистые, но осадка меньше, чем кажется с первого взгляда. Это же военные корабли! А на войне никогда не знаешь заранее, с чем столкнешься. Бывало, и по рекам ходили.

– Я ручаюсь за мастерство матросов и корабельных мастеров, – сказал Ронсар. – Мне приходилось видеть их в деле во время войн с Горром. Они лучшие.

– Вот именно! – удовлетворенно кивнул Селрик.

– Значит, идем прямо вглубь страны по реке из Линдалии. Но там у нас впереди слияние Уилста и Хервидда… Может быть, хотя это дольше. Может быть, лучше подняться до Хинсенбю? – Тейдо все еще мучили сомнения.

– Я уверен, все получится, – заверил Селрик.

– Решено, – подвел итог Тейдо. – Я хорошо знаю эти места. Хервидд здесь глубокий. Там, где он сливается с Уилстом, вода пробила широкую расщелину. С обеих сторон высокие скалы. Вот здесь они сливаются, – он показал на карте. – Если сможем дойти до места слияния, дальше проблем не будет.

Квентин, сидевший в углу, молчал и радовался, что делается хоть что-нибудь, а то слишком много разговоров… Он все еще опасался грядущих испытаний, во всяком случае не ждал от них ничего хорошего, кроме кровавых столкновений и возможной гибели.

* * *

– Перестань ныть! Король ты или кто? – Нимруд помахал перед лицом Джаспина длинным костлявым пальцем.

Джаспин съежился и вжался в трон, потом заскулил:

– Ничего бы этого не случилось, если бы…

– А это не тебе судить! – оборвал его Нимруд. – Кабы не этот проклятый святоша… этот Дарвин. Он разрушил мое заклинание. И он заплатит за это; ты увидишь, как он будет корчиться! Все они будут корчиться! Сто раз пожалеют, что не потонули. – Нимруд носился по тронному залу, выкрикивая угрозы. Растрепанные волосы колдуна развевались, Джаспин с опаской следил за ним. Нимруд кипел, нытье Джаспина только подливало масла в огонь. Внезапно он остановился и сердито посмотрел на короля, встретив в ответ испуганный взгляд.

– Что? Чего ты на меня так смотришь? Прекрати! Мне не нравится! – заорал Джаспин. Он беспокойно заерзал, сжимая подлокотники золотого трона.

– Ха! Пусть идут, – неожиданно вкрадчивым голосом промурлыкал Нимруд. Змеиная улыбка скользнула по его губам. Черные глаза сверкнули огнем.

– Что ты надумал? – боязливо спросил Джаспин.

– Пусть идут, говорю! Не удалось остановить магией, остановим силой! Ты, король Шакал! Сколько у тебя людей?

– Тысячи три или около того...

– А рыцарей?

– Сорок, пятьдесят, может больше. Я не вдавался в подробности; не было времени на...

– Хватит болтать! – Злобный колдун снова принялся расхаживать. – Сколько дворян за тебя выйдут?

– По крайней мере, дюжина. Наверное, и других удастся убедить теперь, когда я король, – похвастался Джаспин.

– Побереги свое тщеславие – оно меня утомляет. – Нимруд скрестил руки на груди и подошел к Джаспину. – У нас есть три дня, чтобы собрать силы. Созови дворян и всех их воинов. Мы должны их раздавить. – Он схватил большое зеленое яблоко из вазы с фруктами на соседнем столе и сжал его. К изумлению Джаспина, яблоко взорвалось желтым пламенем и осыпалось на пол пеплом. – Ха-ха! Вот так! – Чародей бросил сморщенный, почерневший уголек, все, что осталось от прекрасного яблока.

Джаспин быстро подсчитывал.

– Примерно десять тысяч человек – рыцарей и пехотинцев. Много. Времени недостаточно.

– Надо!

– Но кто будет командовать? Я вряд ли смогу…

– Нет, не ты, червяк. Командир у меня есть. Он скоро присоединится к моей бессмертной Когорте.

При этих словах призрачная бледность залила вялые щеки Джаспина.

– Не надо Когорты Мертвых; в этом нет необходимости.

– Молчать! На этот раз сделаем по-моему, и покончим с этим. Тебя только подпусти, ты все испортишь. – Злой волшебник страшно ухмыльнулся Джаспину. – Да, моя маленькая марионетка, – угрожающе промолвил он. – На этот раз им конец.

Глава сорок пятая

В сумерках три военных корабля достигли побережья Менсандора. От скал, резко поднимавшихся по обеим берегам полноводного Уилста, исходил красноватый цвет. На закате песчаник будто тлел алым. Кричали чайки. Корабли бросили якоря на ночь недалеко от большого треугольного утеса, охраняющего устье реки. Утес звался Картвейт, Хранитель, он стоял на страже, как солдат в вечном дозоре, не обращая внимания на бесчисленных морских птиц, избравших его своим пристанищем. Темные воды Уилста обтекали его и впадали в зелень моря. Залив местные жители называли Герфаллон. На следующий день корабли медленно двинулись по реке под взглядами любопытных горожан Линдалии. Корабли тянули весельные вельботы. К концу второго дня флот Селрика достиг слияния двух рек. Все оказалось так, как сказал Тейдо: смешение вод двух могучих потоков пробило ущелье, обрамленное высокими скалами. Сверху свешивались виноградные лозы и прочая растительность, она стекала вниз зелеными фестонами. Один за другим корабли выходили на глубокую воду и подхватывались течением. Десант начал путь к равнинам.

Здесь было совершенно спокойно, над ущельем висела тишина. Постепенно, лига за лигой, высокие берега словно врастали в землю, из которой некогда поднялись. Корабли, держась фарватера Гервидда, проходили мимо далеких склонов, заросших деревьями. Иногда по берегам попадались хижины; крестьяне со страхом выглядывали из темных дверных проемов, а пятнистые дворняги неистово лаяли с берега.

Для Квентина время изменило течение. Он равнодушно следил с палубы за тем, как мир катится мимо него. Тупой, ноющий страх перешел в смутное ожидание. Его куда-то влекло. Он знал, что у его цели есть имя, но назвать его пока не мог. Иногда на это намекали блики света, скользящие по воде. Золотой свет и серебристо-голубая тень. Тьма. В конце всегда тьма. Он ждал предзнаменования, но в какой-то момент понял, что они его больше не интересуют. Он попытался вспомнить, когда в последний раз всерьез думал о них, и не смог. Приметы и то, что скрывалось за ними, исчезли из его жизни без предупреждения. Видимо, пребывание в Декре подействовало на него сильнее, чем он считал. Он менялся. Но в чем? Ответить он пока не мог.

Остаток дня Квентин провел в размышлениях о Боге, сила которого так меняла его последователей, что они не узнавали сами себя – необычное свойство для всех богов, которых он когда-либо знал.

На третий день корабли достигли равнины Аскелона. Она тянулась от подножия замка на целую лигу до самой реки. Здесь прогремело немало сражений, многие военные кампании начинались и заканчивались на этом огромном поле. На юге к нему подступали окраины леса Пелгрин. Именно здесь, под защитой деревьев на берегу, Селрик решил разбить военный лагерь.

Стоило судам причалить, дни ожидания и бездействия закончились. Толпы людей высыпали из кораблей, они таскали припасы, оружие, шатры и утварь. Лошадей свели на берег. Когда корабли разгрузили, среди деревьев вырос небольшой город. Леса звенели от криков людей, работающих над установкой шатров, от звона топоров, расчищающих подлесок.

– Хорошее место, – заметил Тейдо король Селрик, пока они стояли и наблюдали за происходящим. – Сзади нас защищает река, а впереди только равнина. Нас будет нелегко застать врасплох.

– Пройдём немного вперед; посмотрим на замок. – Они прошли по лесу среди суеты людей Селрика, ставивших лагерь.

Над равниной неподвижным облаком нависала туманная громада замка Аскелон. Но полководцев привлекло совершенно другое зрелище: перед ними на равнине разворачивалась армия Джаспина

– Азраил его побери! – вскричал король, – лиса ждет нас! – Он повернулся и с удивлением посмотрел на Тейдо. В этот момент сзади затрещали ветки.

– Так оно и есть! – сказал Дарвин, окинув взглядом огни вечерних костров на равнине. – Этого следовало ожидать. Они знали о нашем прибытии с самого начала.

– Значит, и нам не удалось застать их врасплох, – сказал Тейдо. – Но нам не выстоять против таких сил с тем, что у нас есть. Как думаешь, сколько их? – Он обежал глазами равнину. – По виду, тут около десяти тысяч.

– А у нас... – король Селрик не стал продолжать.

Трое молча вернулись в лагерь. Костры уже развели, над поляной плыл запах жареного мяса и варившейся похлебки.

Квентин и Толи подходили от берега и вели в поводу большого гнедого коня. Они подошли к костру, возле которого сидели Тейдо, Дарвин, Ронсар и другие. Костер горел возле сине-белого шатра короля Селрика. Квентин обратился к собравшимся:

– Есть ли в этом прекрасном братстве рыцарь, который отзывается на имя Ронсар? – Ронсар недоуменно посмотрел на него.

– К чему твой вопрос, сэр? Ты знаешь меня не первый день!

– Тогда, сэр рыцарь, забирайте своего коня! – Квентин рассмеялся и вручил повод сбитому с толку Ронсару.

– Бальдр! – крикнул Ронсар, просияв от неожиданной радости. – Неужто ты, бродяга! – Он обнял лошадь за шею и ласково огладил, но тут же отступил в сторону. – Постой. Ты заботился о нем все это время? И теперь привел его ко мне? – Квентин кивнул, впервые почувствовав сожаление из-за того, что приходится расставаться с конем. – Открою тебе секрет. – Рыцарь внимательно посмотрел на Квентина. – Бальдр не мой конь. Мой скакун погиб, когда мы нарвались на засаду. Этот славный конь принадлежал одному из моих товарищей... – Он запнулся, но его голос остался ровным, когда он продолжил. – Ему больше конь не нужен. А ты – последний его хозяин. Он твой. Его прежнего хозяина больше нет. Я не могу его взять. Такое животное, – он похлопал по гладкой шее, – само выбирает себе хозяина. И сдается мне, он выбрал тебя.

Квентин недоверчиво посмотрел на рыцаря. Но остальные, сидевшие рядом, согласились с Ронсаром. Тейдо сказал:

– Каждый храбрый рыцарь должен иметь такого же храброго коня. Я думаю, что Бальдр – конь как раз для тебя.

– Ты сильно вырос и стал настоящим всадником, – добавил Дарвин. – Совсем не похож на молодого послушника, которого я нашел спящим у моего очага, – рассмеялся он, – бросившим свою лошадь на произвол судьбы, между прочим!

Квентин покраснел, но с благодарностью принял поводья из рук Ронсара и повел свою лошадь к коновязи. Он с удивлением отметил, что за обедом люди молчали. Королева Алинея даже не вышла из шатра, и Трейн, быстро покончив с едой, отправился покормить ее. Один за другим остальные потянулись отдыхать.

Квентин понимал: что-то не так, но ему не хватало смелости или решимости спросить прямо, в чем дело. Честно говоря, он опасался, что ответ ухудшит его и без того подавленное настроение. Он спрашивал себя, не ошибся ли он, оценивая настроение сидящих у костра, не перенес ли он собственное настроение на выражение их лиц? Теперь он думал об этом, лежа неподалеку от лошадей, где Толи приготовил им место. Он не мог заснуть, и когда лагерь затих, встал и подошел к костру. Там сидел один Дарвин, поглаживающий бороду и задумчиво глядевший на красные угли.

– Что происходит? – тихо спросил он отшельника.

– Сам не видишь? – откликнулся Дарвин, не отрывая взгляда от углей. – Ну, сходи, посмотри. – Он махнул рукой в сторону края леса.

Квентин прошел через лес и остановился на самом краю. Там, раскинувшись по равнине, мерцали сотни костров. Некоторое время он с недоумением смотрел на эту картину, а потом до него дошло. В горле встал комок. Он постоял, а потом поплелся обратно к огню. Дарвин сидел в той же позе.

– Их там очень много. Тысячи...

– Так и есть. Я должен был это предвидеть. Должен… – Он замолчал.

– Почему они не атаковали, когда мы высаживались? – спросил Квентин. Он тоже смотрел в огонь, но мыслями был не здесь.

– Я задавался тем же вопросом. Всю ночь думал. Так вот я скажу тебе! Они кого-то ждут. У них уже есть численное превосходство; они могли бы сразу уничтожить нас. Но они этого не сделали. Почему? Потому что им кто-то нужен. У них что, командовать некому? Очень даже может быть. Вот они и ждут командующего.

Квентину показалось, что Дарвин сказал очевидную вещь, даже странно, как он сам об этом не подумал. Отшельник сидел у костра, но теперь Квентин понимал, что он не видит пламени, не видит ничего, потому что напряженно ищет ответ на главный вопрос – кого или чего ждут войска Джаспина. Квентин положил еще одно полено в огонь, и вскоре костер опять начал весело потрескивать. Но отшельник даже не шевельнулся. Квентин продолжал следить за его лицом. Квентин тоже ощутил холод, как будто ледяной палец провел у него по спине. Дарвин наконец оторвался от костра и повернулся к Квентину.

– Вот. Ты тоже это почувствовал, прямо сейчас. Они идут... Когорта Мертвых.

Квентин взглянул на луну, висящую над верхушками деревьев. От нее струился холодный, безутешный свет. Ему даже показалось, что и луна сжалась от ужаса. Крупная дрожь тряхнула все его существо. Неожиданно Дарвин вскочил, опираясь на длинную палку, как на посох волшебника.

– Король Селрик! – прогремел его голос в ночной тишине. Он быстро подошел к королевскому шатру. – Пошли самого быстрого всадника на юг, в Хизенбю, – сказал он королю, когда тот, заспанный, вышел из шатра.

– Что случилось, что происходит? – послышались со всех сторон голоса. Вокруг отшельника сразу собралась толпа.

– Что ты увидел? – спросил Тейдо.

– Когорту Мертвых. Пошли самого быстрого гонца на побережье. Вдруг он сумеет перехватить возвращающиеся войска Эскевара. Это наш единственный шанс.

– Любая помощь была бы сейчас очень кстати, – проворчал король Селрик.

– Меня не пугает подлая Когорта Нимруда, – воскликнул Ронсар.

– Это потому, что ты с ними не сталкивался, – ответил Дарвин. Он покачал головой, словно вспоминая какую-то давнюю встречу. – Они несут ужас, это величайшие рыцари века. Они бессмертны, не боятся ни клинка, ни стрелы. Они не устают, ибо их укрепляет сила их темного повелителя. Теперь они служат ему…

– Тогда какой прок в том, что нас станет больше? – Селрик вздохнул. – Если помощь придет, у нас будет преимущество… но нам все равно не победить.

– Тогда мы хоть продержимся подольше, и у нас появится шанс, – сказал Ронсар.

– Я сейчас же отправлю Келлариса, – решил Селрик. – Позвать его! – приказал он. – И приготовьте коня. Самого быстрого. Лучше моего. – Порученец убежал, а король Селрик повернулся к остальным.

– Может быть, мне съездить? – предложил Ронсар.

– Нет уж, сэр, здесь ты нужнее.

– Будь его конь крылатым, он все равно не успеет, – промолвил Тейдо и обратился к отшельнику: – Как полагаешь, долго они еще будут стоять на равнине?

– Наверняка не скажу, но день-два простоят. Я чувствую их приближение, но они еще далеко. Немного времени есть.

– Тогда на рассвете мы с Ронсаром попытаемся разведать позиции врага, – сказал Тейдо. – Вдруг удастся найти брешь в обороне, которой мы могли бы воспользоваться.

– Хорошая мысль… – Топот копыт и звон сбруи прервали Селрика. – А! Вот и Келларис! Скачи как ветер, приятель. Приведи помощь.

– Я бы предпочел остаться здесь с тобой, мой король, – ответил рыцарь. Но нужда велика. – Келларис поднял руку в прощальном жесте, повернул коня и скрылся во тьме.

Квентину долго еще казалось, что он слышит топот копыт. Остальные разошлись. Квентин нашел Дарвина.

– Что такое Когорта Мертвых? – спросил он, когда они снова уселись у костра. – Я никогда о ней не слышал.

– Лучше бы никто о ней не слышал. – Дарвин вздохнул. – Нимруд – умелый маг. Он берется за самые трудные задачи и ничего не боится. Другие не осмеливаются, а он действует. Он с юных лет смотрит злу в лицо. Он проник в самое сердце зла, и уверенно держит его в руках: плетет заклинания над мертвыми. Он собрал самых отважных рыцарей, которых когда-либо видел мир. Все они некогда пали в битвах, он узнал об этом и тайно перевез их тела в свой замок. Там они лежат нетленные и ждут, когда придет время служить его воле. Их шесть или семь, сейчас, может быть, больше. Я не знаю. В последнее время я ничего о них не слышал. Я даже думать не смел, что такое возможно. Но когда мы были там, в его темнице, я почувствовал их присутствие. И тогда понял... – Голос Дарвина дрогнул, когда он мысленно отшатнулся от какого-то отвратительного воспоминания, слишком ужасного, чтобы думать о нем.

– И ты ничего не сказал?

– Зачем? Селрик, Тейдо и другие уже знают, конечно. Не было нужды беспокоить кого-либо еще. И я надеялся, что Нимруд придерживает их для какой-то другой цели, хотя теперь вижу, что ошибся.

– Неужели с ними никак нельзя справиться?

– Может, и можно, только я такого способа не знаю, за исключением смерти Нимруда. Если он умрет, они, возможно, станут бессильны. С землей их связывает только его сила. Но ты же видел, сколько их там, на равнине. При таком раскладе Нимруд в полной безопасности. Будь у меня моя сила... – Дарвин с тоской смотрел в огонь. На лице отшельника Квентин видел безнадежность. Дарвин тяжело поднялся и слабо улыбнулся Квентину. – Но эту ночь я понаблюдаю, вдруг замечу, – он постучал по своей косматой голове, – что-нибудь важное для нас. Спокойной ночи, Квентин.

Квентину очень хотелось обнять отшельника, поплакать с ним, утешить его и самому получить утешение, но он остался сидеть у огня. Отшельник ушел. На молодого человека навалилась тоска. Он посидел еще, а потом отправился спать, чувствуя себя таким одиноким, как никогда в жизни.

Глава сорок шестая

Солнце туманным красным шаром едва выглянуло из-за холмов, когда Квентин проснулся. Он лежал и слушал, как начинается день: одинокий голос птицы, лязг и грохот железных горшков в руках поваров, шелест хвостов лошадей, их тихое похрапывание. Он лежал, просеивая звуки через сознание, ища смысл в снах, снившихся ему этой ночью. Странное, бессвязное видение снилось ему и раньше. Но на этот раз все было яснее, отчетливее, только смысла в нем не прибавлялось. Он видел сплошную игру цвета: блестящая зелень всех оттенков, пронизанная сверкающим золотом; холодный белый цвет, испещренный зелено-серыми пятнами; серебристо-голубые тени, сгущающиеся до абсолютного мрака. Цвета кружились, смешиваясь, перетекая друг в друга, но всегда заканчивались глубокой тьмой. А еще сквозь цветовые полотнища звучала будто бы музыка, а может, то был колокольный звон? Звук намекал на что-то тревожное. Сон также принес с собой острое чувство безответного томления. После пробуждения в груди осталась пустота.

Квентин спустился к реке и умылся. Холодная вода взбодрила его, сон быстро забывался, хотя странное чувство пустоты оставалось. Квентин поплескал себе на шею, окунул руки в чистую воду, и в это время услышал в лагере возбужденные голоса. Он вскочил с плоского камня, на котором лежал, и как был мокрый поспешил обратно. Подойдя, он увидел людей, собравшихся вокруг всадника на взмыленной лошади. Он не мог разглядеть сквозь толпу, кто бы это мог быть. Подошел Толи.

– Кто это, Толи? Какие новости? – Его друг встревоженно посмотрел на него.

– Это Келларис, посланник короля Селрика. Он вернулся...

– Почему так скоро?

– Он не смог передать сообщение, – раздался голос позади него. Квентин повернулся и увидел Трейна, отходящего от толпы. – Джаспин везде расставил посты. Келларис наткнулся на них ночью. За ним гнались… выхода нет. Мы в ловушке. – Слова Трейна совсем не обрадовали Квентина. Трейн поспешил дальше, чтобы сообщить вести королеве Алинее. Квентин снова повернулся к Толи. О чем бы джер не думал, по лицу его не было ничего заметно, или Квентин не мог определить, чем озабочен его друг. Он уже решил было позавтракать, но тут вспомнил важную вещь.

– Тейдо и Ронсар… где они? – спросил он.

– Они же ушли на разведку, – удивился Толи. – Еще до рассвета с пятью рыцарями. На юг, вдоль реки, – он махнул рукой, обозначая направление.

– Но ведь и Келларис хотел там пройти, – сказал Квентин, и в его голосе прозвучала тревога. – Они же попадут в засаду! Их могут убить. Надо предупредить их. Скорее, готовь Бальдра!

Толи не сразу побежал исполнять приказ хозяина. Сначала он подумал, даже открыл рот, собираясь возразить, но потом все же отправился к коновязи. Очень скоро Бальдр был готов. Квентин поднялся в седло и краем глаза заметил, как Толи легко вскочил на голую спину своего коня.

– Вперед! – скомандовал Квентин. – Держись за мной!

Они проскакали через лагерь. Дарвин и Селрик стояли, совещаясь с Келларисом, Квентин окликнул их, пришпоривая коня.

– Мы идем предупредить Тейдо и Ронсара!

– Нет! Подождите! – крикнул Дарвин им вслед.

Король Селрик приказал:

– Кто-нибудь, остановите их! Вернитесь! – Но они уже скакали через лес и не услышали.

– Бог с ними, – вздохнул Дарвин.

Толи скакал впереди, высматривая следы. Ехали долго. Квентину показалось, что прошли часы. Волнение улеглось, но осталось чувство опасности. Квентин боялся, что если они не найдут разведчиков в ближайшее время, окажется поздно. Солнце взошло и бросало яркий свет на лес, посылая косые лучи сквозь туман, плывущий над тропинкой. Пахло сырой землей и зеленью. Где-то неподалеку росла делянка мяты; ее прохладный аромат окрашивал воздух. Затем, прямо впереди, они услышали звуки: лошади двигались через подлесок, звенела сбруя и поскрипывала кожа седел. До них донесся низкий голос всадника, разговаривающего со своим спутником. Толи остановил своего пегого коня. Квентин остановился рядом с ним.

– Как думаешь, мы их нашли? – спросил он с надеждой. Толи нахмурился.

– Не уверен. Надо посмотреть. Но так, чтобы они нас не видели.

Они сошли с тропы и стали ждать. Неизвестный отряд приблизился. Квентин слышал голоса, но слов не разбирал. Толи соскользнул с коня и подкрался к краю тропы. И вот показались люди. Квентин увидел среди деревьев светлую фигуру, а потом еще одну. Чем ближе они подходили, тем хуже было видно – мешали деревья. Он тронул Бальдра, и конь сделал несколько шагов вперед. Толи стоял рядом. Всадники, всего четверо, остановились на небольшой поляне вдоль тропы. Казалось, они что-то искали. Один из отряда стоял на коленях, а другие посматривали вокруг.

– Враг, – прошептал Толи. Они наткнулись на разъезд людей Джаспина, которые, очевидно, кого-то искали.

– Они охотятся за Тейдо и остальными, – сказал Квентин. – Идем. Опередим их. – С этими словами он повернул Бальдра и въехал в густые заросли. Некоторое время они петляли по лесу, а затем снова вышли на тропу далеко впереди вражеских солдат. Не успели они пройти нескольких ярдов, как снова услышали топот лошадей и людей впереди.

– Это наверняка Тейдо! – сказал Квентин, и улыбнулся. Пришпорив Бальдра, он без опаски проехал поворот и внезапно оказался перед пятью странными рыцарями. Квентин замер. Толи повернул коня и схватил Квентина за руку. Незнакомые рыцари пока не видели их. Еще несколько шагов они ехали, спокойно разговаривая между собой. Но Квентину не удалось бесшумно развернуть Бальдра. Один из всадников поднял глаза. Квентин встретился с ним взглядом и прочитал в нем лишь удивление.

– Смотрите! – крикнул чужой рыцарь товарищам.

Но Квентин и Толи уже мчались прочь. «Шпионы!» – услышал он еще один крик. Третий крикнул: «За ними! Убейте их!» Толи мелькал уже где-то впереди. Квентин вслед за ним свернул с тропы. Ветви хлестали его по голове, стремясь сбросить с коня. Пришлось обнять Бальдра за шею и положиться на него. Позади ломились через лес преследователи. Голоса резко звучали в тихом утреннем воздухе. Толи бросил взгляд за спину, убедился, что Квентин не отстает, и прибавил ходу. Из-под копыт Бальдра летел мягкий дёрн. Ежевика царапала голые ноги Квентина, но он почти не чувствовал боли. Они пока опережали преследователей, перелетая через упавшие стволы деревьев и уклоняясь от низких веток. Квентин услышал грохот позади себя, ржание лошади и проклятье. Один из рыцарей не успел увернуться, налетел на толстый сук и грохнулся наземь. Тот, что скакал вслед за ним, закричал, пытаясь не наехать на упавшего товарища.

Квентин повернул голову и увидел лошадь, с трудом встающую на ноги, и рыцаря, лежащего в траве. Он мрачно ухмыльнулся, но когда снова посмотрел вперед, Толи нигде не было. Он остановил Бальдра и прислушался, но ничего не услышал. Затем послышался шорох кустарника и глухой стук копыт коня Толи, мчащегося через лес прямо впереди и слева. Он свернул на другую тропу. Квентин резко развернул коня. Бальдр отступил назад, подбирая под себя ноги. Он фыркнул и подпрыгнул. Квентин услышал свист в воздухе и внезапно почувствовал пронзительную боль в ноге. Бальдр вскрикнул и шарахнулся. Квентин повернулся в сторону звука и увидел, как один из рыцарей опускает арбалет от плеча, готовясь зарядить и снова выстрелить. Он взглянул на свою ногу и увидел арбалетный болт, торчащий сбоку. Дротик пронзил часть его икры и застрял в мускулистом плече Бальдра так, что всадник и конь оказались связаны. Бальдр, подгоняемый укусом и не дождавшись приказа от Квентина, ринулся в другую сторону от Толи. Квентин зажмурился, когда боль взорвалась в его мозгу жгучей вспышкой красного блеска. Бальдр мчался через лес, хвост развевался позади. Квентин изо всех сил пытался удержаться в седле. Теперь у огромного скакуна была своя голова, и он летел по круто спускающейся тропе. Быстро проносящийся лес начал расплываться. Ярко-синее небо и желтое солнце, темно-зеленая земля и серые стволы деревьев – все слилось воедино. Позади себя он слышал крики рыцарей, подгоняющих своих коней. Но звуки быстро затихли. Бальдр несся намного быстрее. Тропа поворачивала, а что там за поворотом, Квентин не видел. По его расчетам они должны быть возле реки, но он не знал, в каком она направлении. Вместо реки прямо перед ним оказался узкий ручей – он скорее услышал его, чем увидел, когда Бальдр перемахнул его, не заметив, и поскакал по берегу. Конь мчался по тропе, и Квентин, глазами, затуманенными от боли, заметил, что лес становится глубже, темнее и гуще.

Они неслись в самое сердце Пелгрина. Квентин узнал почтенные старые дубы, раскинувшие над ним свои ветви. Свет брызгал зеленым свечением сквозь листья, живой крышей смыкавшиеся над головой. Затем, без предупреждения, прямо перед ними на тропе из лесной почвы выступила земляная насыпь, будто зеленая стена из падуба. Не было времени останавливаться. Квентин наклонился вперед и стиснул в руках повод. Легко, как олень, Бальдр перелетел через вершину изгороди, едва коснувшись ее хвостом. Животное встало на все четыре ноги и заскользило вниз по противоположной стороне насыпи в большую кольцевую впадину, огромную полую чашу посреди леса. Там конь остановился. Квентин перегнулся в седле и схватился за болт, так и торчавший из его ноги. Он сильно дернул и почувствовал, как дротик поддается. Еще один рывок, и он освободился. Квентин выпрямился, но прежде, чем он успел понять, где находится, перед глазами закружились черные мухи. Голова пошла винтом. Он ахнул, покачнулся в седле и рухнул на землю. Над собой он увидел темный глаз Бальдра, смотрящий на него с укором и любопытством. Небо медленно поворачивалось. Потом все исчезло.

Глава сорок седьмая

Дарвин сидел на бревне, обхватив голову руками. Прошло несколько часов с тех пор, как Квентин и Толи отправились в лес. Он боялся худшего.

– Успокойся, добрый отшельник, – заботливо сказала Алинея. – Ты же сам говорил, что мы должны доверять Ему во всем. Так доверим их безопасность, а заодно, и свою собственную, Богу.

– Вы правы, моя госпожа, – ответил Дарвин, посмотрев на прекрасное лицо. – Только мое сердце вас не слышит.

– Смотри! – сказала она, вскакивая. – Всадники! Тейдо и Ронсар! Они вернулись, живые и невредимые!

– Хорошие новости, – сказал Дарвин, медленно поднимаясь. Он подошел к тому месту, где уже собиралась группа, чтобы послушать разведчиков. Уже очень скоро надежда на лице Дарвина сменилась отчаянием.

Тейдо прошел сквозь толпу, не говоря ни слова; Ронсар следовал за ним.

– Идем, – позвал он. – Надо доложить Селрику. Вы тоже, моя госпожа.

Король сидел у себя в шатре, изучая подробные карты местности.

– О, вы вернулись, слава богам! Какие новости? Что видели?

– Ничего хорошего, – мрачно ответил Ронсар. Он покраснел и был весь в поту. – Мы проехали много и обнаружили только то, что мы окружены. Джаспин обложил нас со всех сторон. Он собрал силы со всех земель королевства.

– Понятно, – король Селрик принял информацию спокойно.

– Это мы уже знаем, – сказал Дарвин.

Тейдо удивлено посмотрел на него.

– Келларис вернулся сразу после рассвета, – объяснил король Селрик. –Он не смог прорваться. Ваши слова подтверждают его собственные. – Он указал на карты. – Я смотрел карты, пытался найти какую-нибудь выгодную позицию. – Он тяжело вздохнул. – Ни одной не нашел.

– И что же будет? – спросила Алинея. В ее ровном голосе сквозило отчаяние.

– Будем сражаться, – просто ответил Тейдо. – Они хотят уничтожить нас. И пощады от Джаспина не будет. Он не оставил нам даже возможности достойно отступить.

– Он надеется уничтожить нас там, где мы стоим, – воскликнул Ронсар.

– Как долго мы сможем продержаться? – спросила Алинея.

– Не знаю, – Тейдо потер лоб. – Враг пока укрепляет позиции. Но напасть может в любой момент.

– Когорта Мертвых Нимруда еще не прибыла, – промолвил Дарвин. – Они ждут их.

– Я приказал своим людям вырыть ров прямо за деревьями. Может быть, они успеют его закончить. Это слегка нас защитит, – сказал король Селрик, – когда придет время отступать к кораблям.

– Что толку сейчас говорить об отступлении? – с негодованием бросил Ронсар. – Я скорее умру, чем отступлю.

– Да, да, конечно, – ровно ответил Селрик. – Я думал о королеве. – Он взглянул в темные глаза Алинеи; она ответила вызывающим взглядом. – Мне жаль, моя госпожа...

– Я буду сражаться со своими товарищами и умру вместе с ними, если понадобится. Отступать я не собираюсь. Если мой король мертв, какой смысл в моей короне? Без моего короля я не королева, у меня нет королевства. Я буду сражаться.

Ее отважные товарищи переглянулись, молчаливо поклявшись защищать королевство даже ценой жизни.

– Тогда решено, – тихо сказал Тейдо. В этот момент снаружи раздался крик. Прибежал гонец. Король Селрик вышел из шатра, чтобы узнать, какие новости он принес.

– Враг приближается, сир. Они в полулиге отсюда.

– К оружию! – взревел Селрик. Он позвал своего трубача. – Труби тревогу! К оружию! – Всего через несколько мгновений поляна превратилась в шквал сверкающей стали и криков. Люди короля взялись за мечи и щиты, а рыцари надевали доспехи.

– Рыцари – ко мне! – крикнул Тейдо. – У меня есть план. Победить не победим, но время выиграем. – Сам он облачился в доспехи и стоял перед королевским шатром со щитом на плече и с мечом в руке. Шум в лагере утих так же быстро, как и начался. Солдаты выстроились за земляной стеной, построенной этим утром, и ощетинились копьями. Рыцари под командованием Тейдо и Ронсара, всего шестьдесят человек, образовали две группы, которые должны были занять позиции справа и слева по мере приближения врага. План Тейдо состоял в том, чтобы скрестить два рыцарских отряда, которые должны были сработать как ножницы. Это должно было ослабить атаку, прежде чем враг успеет добраться до пехотинцев за рвом.

Король Селрик командовал пехотой и вместе с Трейном присматривал за королевой, не обращая внимания на ее протесты. Алинея вооружилась тонким мечом и баклером, небольшим круглым щитом, больше подходящим для ее руки, чем тяжелые щиты рыцарей. Тело прикрывала кольчужная рубашка и шлем с забралом, как и у всех воинов короля. Они ждали. Вдалеке трубили трубы армии короля Джаспина. Они приближались. Пыль от лошадей и ног пехоты спиралью улетала в полуденное небо.

Солдаты Селрика уже видели яркие знамена на длинных копьях, и вымпелы, реявшие над рыцарями, иногда обнаженные клинки или шлемы рождали солнечные блики. Ветер приносил равномерный стук барабанов и грохот пяти тысяч солдат, шагающих в ногу. Солнце потемнело за облаком пыли, поднятым наступающим отрядом. Над головой парили стервятники, собираясь на пир.

Трейн завертел головой, принюхиваясь к ветру.

– Я так и думал! – пробормотал он королю Селрику. – Посмотрите туда.

Над головой плыли первые слабые струйки дыма.

– Они жгут лес позади нас, – кивнул Селрик. Он крепче сжал рукоять своего меча. – Нас это пока не касается, мы туда не пойдем.

– Где Дарвин? – спросила королева, оглядываясь. – Я его не вижу.

– Я видел, как он выскочил из шатра, но сейчас и я его не вижу, – ответил Трейн. – Наверняка замышляет какие-нибудь свои фокусы!

Барабаны взвинтили темп. С равнины послышался могучий крик.

– Они идут! – воскликнул король Селрик. Он взмахнул мечом. – За честь! За славу! За короля и королевство! Его солдаты ответили дружным боевым кличем.

Армия Джаспина наступала. Впереди шел клин конных рыцарей. За ними топал большой отряд пехоты. Остальная армия пока не двигалась, но была готова броситься в бой. Когда рыцарский клин обрушился на ожидающие войска короля, из леса раздалась команда. Тейдо, Ронсар и их рыцари выскочили вперед и ударили с боков по наступающей коннице. Рыцари не успели не только развернуться, но даже оказать достойное сопротивление. Атака захлебнулась, а затем превратилась в свалку. Лошади падали, давя своих тяжеловооруженных всадников. Тейдо и Ронсар атаковали стремительно. У края леса звенели мечи, слышались крики умирающих. Пехотинцы, увидев, что остались без защиты, начали разворачиваться, давя друг друга, и отступили. Тейдо повел своих рыцарей в погоню, предоставив Ронсару добивать рыцарей Джаспина. Те, не выдержав первого натиска, не смогли организовать отпор и повернули, оставив не меньше половины своих воинов лежать на земле. Тейдо недолго преследовал отступающего врага и вернулся ко рву под радостные крики ожидавших там солдат.

– Ты их видел? – обеспокоенно спросил у него Селрик.

– Нет, Когорты с ними не было, – ответил Тейдо.

– Так где же они?

– Скорее всего, будут ждать, посмотрят, как пройдет первая атака, – ответил Ронсар, поднимая забрало. – Сейчас они не ожидали от нас такого маневра. Возможно, больше нам не повезет.

– Есть у меня в запасе один ход, – сказал Тейдо. – Я научился ему на войне против Горра. – Рыцари быстро обсудили его предложение и развернули коней. – Прикажи своим людям следить за Когортой, – крикнул Тейдо. – Не связывайтесь с ними, если появятся. Рыцарей пропускайте и атакуйте сзади. Солдаты будут считать себя под защитой и пойдут за ними.

Тейдо и его отряд выстроились позади рыцарей Ронсара, одна группа образовала стену перед другой. Дальше оставалось только ждать. Вскоре последовала вторая атака. Два отряда рыцарей бросились в атаку, ожидая удара с обеих сторон, как в прошлый раз. Вместо этого они столкнулись со стеной бронированных тел, спокойно ожидающих натиска. Пехотинцы двинулись за ними, топча мертвых на поле. Как только рыцари Джаспина поняли, что с флангов им не угрожают, они начали перестраиваться. Именно этого момента ждал Ронсар. Стена рыцарей разошлась, часть сдвинулась влево, а часть вправо. Атакующих снова охватило замешательство, всадники не сдержали коней и покатились в ров, а перед ними взметнулся целый лес копий. Люди короля Селрика быстро расправились с этим отрядом. Тейдо и Ронсар снова ударили по латникам. Войскам Джаспина опять пришлось отступить перед яростью оборонявшихся.

– Мы уже дважды отгоняли их, – вымученно улыбнулся Ронсар, стоя рядом с королем. – Что мы можем предложить им в третий раз?

– Есть у меня кое-какие соображения, – с трудом отдышавшись после атаки ответил Тейдо. – Главное, чтобы они не послали в третий раз слишком большой отряд. Тогда, может быть, мой план и сработает.

Очередная атака не заставила себя долго ждать. Однако защитникам снова удалось отбиться, хотя и с большим трудом. У Джаспина все-таки было намного больше людей. Но они снова отступили, оставив после себя поле, заваленное трупами солдат, рыцарей и лошадей. Земля пропиталась кровью.

В синем шатре на высоком помосте восседал король Джаспин. Хотя сейчас он не очень-то походил на короля, поскольку пребывал в ярости и себя не сдерживал.

– Сэр Бран! Сэр Гренетт! – кричал Джаспин, брызжа слюной. – Лорд Орвен! Лорд Энмор!

Рыцари и дворяне, перемазанные в грязи и крови, потные под помятыми доспехами, приближались к шатру верхом. Джаспин вскочил с трона и тыкал в них дрожащим пальцем. – Вы идиоты! Они просто издеваются над вами! Вы что, не можете раздавить их?!

– Камень легче раздавить, чем ручей, – одышливо ответил сэр Бран.

– Они же не хотят выйти на поле и сражаться, как благородные люди! –пожаловался сэр Гренетт. – То они есть, а то вдруг исчезают и возникают прямо среди нас! Пехотинцы у нас необученные, они сталкивают их между собой!

– Да сделайте же хоть что-нибудь! – орал Джаспин, не слушая дворян. – Скоро здесь будет Нимруд, а я рассчитывал выиграть эту кампанию без него.

– Поздно, – шепнул Онтескью у него за спиной. – Чародей уже здесь.

Джаспин обернулся и увидел черную фигуру Нимруда, подъезжающего к королевскому шатру. Некромант сидел на черном коне. Конь выглядел полудиким, рыл копытом землю и возмущенно фыркал. Голову Нимруда защищал черный крылатый шлем, с плеч ниспадал длинный черный плащ, расшитый серебром. В руке он держал жезл из черного мрамора, инкрустированный серебряными узорами, составлявшими странный орнамент.

– Нимруд! – воскликнул Джаспин. – Мы тебя ждали! – Король никак не мог справиться со своим голосом.

– Да неужели? Я вижу мертвецов, сложенных на поле, как щепки для растопки – они, несомненно, умерли от скуки.

– Эти дьяволы напали на нас без предупреждения! Нам пришлось отбиваться. У-у нас не было выбора, – заикался Джаспин.

– Судя по всему, нападение было удачным, – усмехнулся колдун. – Ты хочешь уверить меня, что тысяча напала на десятитысячное войско и задала ему жару? Ха! – Нимруд повернулся в седле и ничуть не смущаясь приказал рыцарям и дворянам, собравшимся перед шатром: – Немедля идите к своим людям. Мне нужно, чтобы они не падали духом! Убеждайте, обещайте и ждите. Я вернусь и приведу с собой свою Когорту. Мы покажем вам, как надо сражаться! Сейчас я ухожу за нашим командиром.

– Он что, здесь? – в ужасе спросил Джаспин, обессиленно опускаясь на трон.

– Рядом, – прошипел Нимруд. – Через час я вернусь. Ничего не предпринимайте. Эта битва скоро закончится. Она бы закончилась давно, но помешали кое-какие обстоятельства. Но не беспокойтесь. Вы увидите зрелище, которое никогда не забудете. – С этими словами маг пришпорил своего нервного коня и поскакал через равнину в лес за ней.

– Что за Когорту этот безумный маг имел в виду, сир? – спросил сэр Бран. – И чего нам ждать? Мы можем прямо сейчас прикончить их сами. Мы победим!

Джаспин отмахнулся от предложения потной рукой. Челюсть у него отвисла, а глаза без всякого выражения смотрели куда-то вдаль. Придя в себя, он огляделся и сказал:

– Скоро сами увидите.

– Но на этот раз мы их прикончим! – настаивал Бран.

– Нет! – истерично крикнул Джаспин, вскакивая на ноги. Слюна стекала у него по подбородку; он напоминал разъяренного быка. – Поздно! Будем ждать! – Он отмахнулся от всех и сгорбился на своем троне. Вытер лицо и жестом попросил Онтескью закрыть вход в шатер. Он подождет один. – О! – вскрикнул он в отчаянии. Рыдания сотрясали его тело: – Что я наделал? Что я наделал?

Глава сорок восьмая

Откуда-то издалека Квентин услышал резкий звон колокольчиков, высокий и плывущий над головой, как будто звук переносил ветер. И еще один звук – тихий шепот, похожий на смех. Свет танцевал над ним; он мог проследить его движение сквозь веки. Даже во сне он чувствовал тепло и понял: что-то щекочет его щеку и ключицу. Он открыл глаза. На мгновение ему показалось, что он, должно быть, вернулся в Декру. Чувство прошло, даже не успев сформироваться. Над ним сквозь зеленый навес ветвей пробивалось солнце, и его лучи разбрасывали золотой свет тысячами изменчивых узоров. Колокольчики, которые он слышал, оказались крохотными щебечущими птахами, порхающими с ветки на ветку на огромном раскидистом дубе, в корнях которого он лежал. Он рассеянно приложил руку к щеке – она была мокра. Затем он повернулся и увидел, как Бальдр опустил голову, чтобы снова толкнуть его.

– Ладно, старина. Я очнулся, – пробормотал Квентин и медленно приподнялся на локтях. Через несколько секунд головокружение ушло, сменившись тупой, пульсирующей болью, сосредоточенной в левой ноге. Он ощупал ногу, внезапно вспомнив, как оказался лежащим на земле, и внимательно посмотрел на лиственную крышу над собой. Рана перестала кровоточить, кровь подсохла. Квентин предположил, что он был без сознания довольно долго. Он протянул руку, ухватился за ремень сбруи Бальдра и поднялся на ноги. Обнаружил, что может идти, хотя нога ужасно болела. Место, где он пришел в себя, оказалось совершенно незнакомым, но он почему-то чувствовал, что знает его. И в то же время Квентин понимал, что никогда раньше здесь не бывал. Насколько он мог видеть, они с Бальдром стояли на склоне огромного земляного кольца. Центр занимала роща древних дубов. По всему периметру кольца стояли белые резные камни, собственно, это были толстые плиты высотой с Квентина, изрытые временем и покрытые зеленым лишайником. Стоячие камни отбрасывали тени на лужайку под странными углами, так как некоторые из камней были наклонены и грозили вот-вот упасть. Его взгляд пробежал по кругу и только тогда Квентин заметил курганы, похожие на большие ульи, поросшие травой. Вокруг было мирно и тихо. Но Квентина пробрала дрожь. Он уже был здесь раньше: во сне. Он видел все это, и не один раз. Конечно, все выглядело не совсем так, как в его снах; реальность была обратной стороной медали. Но это была та же монета – в этом Квентин был уверен. И внутреннее чувство, и воспоминания не позволяли ошибиться. Но где он? И что это за странные земляные ульи? Если до этого Квентина подгоняло чувство опасности, необходимости немедленно что-то делать, то теперь оно ослабло, смытое новым, словно ему в лицо плеснули холодной водой. Квентин еще постоял, озираясь по сторонам. Я должен быть здесь, подумал он вслух. Оставив Бальдра щипать траву у подножия дуба, Квентин заковылял к центру круга, спускаясь в чашу. Она была древней; это было видно даже на первый взгляд. На потрескавшихся поверхностях стоячих камней когда-то были нанесены не то буквы, не то знаки, но время, дожди и ветер почти стерли их. Ставили камни давно, очень давно. Возможно, тогда же насыпали и курганы. Остатки работы строителей все еще можно было различить в дальних укромных уголках. Спирали, холмики, кольца – таинственные знаки, не говорящие ему ничего. Он услышал плеск воды, стекающей по камню; раздвинул куст и шагнул в затененное место. Здесь журчал небольшой родник, наполняя водой бассейн, похожий на драгоценный камень. Квентин опустился на колени и зачерпнул очень холодную воду. Попил и заметил белые камни, расставленные по периметру бассейна, а прямо над бассейном – святилище богу источника. Там стояло резное каменное изображение бога, которого селяне звали Полом. Раньше Квентин обязательно совершил бы возлияние богу, но теперь Квентин просто кивнул в ответ на пристальный взгляд идола и продолжил путь. Он подошел к ближайшему холму и внимательно его осмотрел. Покрытый травой, он вдвое превышал рост Квентина. Камень был совершенно гладкий. Теперь он видел, что холмы неодинакового размера: некоторые повыше остальных. Различались курганы и формой куполов – одни приплюснутые, другие впалые, как будто провалившиеся внутрь – так иногда бывает с могилами.

О, могилы! Это слово давно вертелось у него на языке. Он понял, где оказался. Квентин наткнулся на Кольцо Королей, как его иногда называли в историях и балладах – древнее место захоронения первых королей Менсандора. Здесь покоились строители империи, это их курганы заполняли пространство внутри круга. Священное место. Квентин решил уйти, чтобы не нарушать покой древних королей, но что-то удерживало его на месте. Он постоял, подумал и решительно двинулся дальше.

Ему пришла в голову мысль: если он хочет вернуться в лагерь живым, ему понадобится какое-то оружие, по крайней мере, щит. Королей обычно хоронили с доспехами и оружием, полностью готовыми к испытаниям в подземном мире. Конечно, подумал он, не будет ничего плохого в том, чтобы раздобыть меч или щит в одном из курганов. Конечно, это плохо, мертвые могут расстроиться, но Квентина это не остановило. Нужно оружие. В первый курган он не смог попасть – не было входа, со вторым и третьим было то же самое. Наверное, войти в склепы когда-то можно было, но теперь все заросло, и следов не осталось. Он уже решил сдаться и вернуться к Бальдру, когда заметил еще один большой курган, отличавшийся размером от прочих.

Ладно, попробую еще один, подумал он и захромал к кургану, двигаясь словно великан, проходящий между зелеными вершинами гор. Курган, который привлек его внимание, отличался от других, которые он осмотрел – он был круглее, имел более плавную форму, как будто из-под земли выпирала большая сфера. Он начал обходить его, споткнулся о куст, растущий у подножия затененной стороны холма. Раненая нога держала плохо, Квентин упал, ударившись как раз раной о землю. Из глаз посыпались искры от боли, но зато нечто твердое подалось под ним. Раздался странный приглушенный треск, словно рвался толстый корень, и Квентин провалился в зияющую черноту. Приземлившись на что-то твердое, он изумленно вскрикнул, закашлялся, поскольку вместе с ним обвалился порядочный пласт земли, попавшей в рот. Мелкие камешки еще продолжали сыпаться ему на спину, когда он протер глаза и смог оглядеться. Пыль, поднятая его падением, рассеялась, и Квентин увидел, что падал совсем невысоко, от поверхности его отделяло не больше трех шагов. Солнечный свет проникал в дыру, которую он ухитрился проделать, и освещал небольшой участок пола. Оттуда, где он стоял, Квентин мог видеть ступени, уводящие в темноту. Он наткнулся на вход в захоронение, которое кто-то с немалым трудом замаскировал. Слегка успокоившись, Квентин осторожно встал на ступеньку, а затем на следующую. Дальше ступеней было не видать. Он вытянул руки перед собой и продолжил спускаться. Лестница кончилась всего через несколько шагов, и Квентин, глаза которого уже привыкли к темноте, увидел каменную дверь, преграждающую вход в подземную камеру. Дверь, почерневшая от времени, была покрыта замысловатыми узорами и рунами древних. Однако по царапинам, блестевшим в тусклом свете вдоль левой стороны узкой плиты, легко было догадаться, что совсем недавно дверь открывали. Квентин положил ладони на прохладный влажный камень и толкнул. Неожиданно дверь легко сдвинулась с места, поскрипывая на невидимых петлях. Он шагнул в гробницу.

Внутри было прохладно и тихо. В слабом свете открытой двери Квентин увидел блеск золотых и серебряных сосудов, стоявших вдоль стен. Густая пыль лежала на полу, затемняя цветную мозаику плит, изображения на них прославляли в причудливых картинах подвиги усопшего монарха. От стоявших когда-то возле постамента копий остались лишь серебряные наконечники, щиты, обитые медвежьей шкурой, теперь обратились в прах. Справа стояло седло, его поддерживали скрещенные копья. Наверное, там было еще много всякого, но Квентина неудержимо потянуло к каменному пьедесталу в центре комнаты. На нем, неподвижный и безмятежный, словно в мирном сне, лежал Король Эскевар. Его фигура сияла жутким голубым светом. Квентин никогда не видел Короля, но твердо был уверен, что нашел именно его. Никем другим тело, лежащее на пьедестале, быть не могло. Подбородок, прикрытый бородой, вызывающе вздернут; гладкий, высокий лоб предполагал мудрость; глубоко сидящие глаза, прикрытые веками, говорили о характере, как и прямой твердый рот – все свидетельствовало о королевской крови. Квентин оцепенело, как во сне, приблизился к каменному столу. Фигура в сияющие доспехах, с руками, скрещенными на неподвижной груди, казалась олицетворением самой смерти. И все же... Квентин, затаив дыхание, подошел ближе, не смея дышать из страха, что видение перед ним задрожит и исчезнет. Он сделал еще шаг. Переместив вес, он поднял ногу... Что-то шевельнулось позади него. Он почувствовал, как колыхнулся воздух, услышал тихий металлический скрежет и уловил вспышку двух светящихся желтых глаз, летящих в воздухе, а больше он ничего не успел увидеть, поскольку его сбили с ног и он сильно ударился об пол.

Глава сорок девятая

Поле боя стало таким же тихим, как и мертвецы на нем. Тишина пала на равнину, которая совсем недавно оглашалась звоном стали и криками раненых. Птицы-падальщики парили в вышине, собираясь приступить к ужасному пиру; только их крики и нарушали тишину над равниной Аскелона. Раненых выносили с поля и несли к реке, где целители Селрика оказывали им необходимую помощь. Тех, кто еще мог владеть мечом или копьем, перевязывали и возвращали в строй, ждать следующей атаки. Дарвин, засучив рукава и подоткнув мантию, помогал советом и делом, переходя от носилок к носилкам. Где бы он не появлялся, раненым становилось легче, они начинали путь в мир живых. Для безнадежных переход в следующий мир озарялся надеждой. Склонившись над очередным раненым, отшельник почувствовал, как кто-то дернул его за пояс. Он повернулся и увидел молодого человека, потного и перепачканного кровью, судя по всему, врача, который жестом попросил его отойти в сторону.

– Что случилось, парень? – спросил отшельник.

– Там рыцарь. Он хотел бы вас увидеть, сэр, – ответил молодой врач.

– Отведи меня к нему, – ответил Дарвин, и они оба поспешили сквозь ряды раненых, лежащих на берегу.

– Вот, сэр, я привел святого отшельника, как вы просили.

Поначалу Дарвин решил, глядя на израненного рыцаря, что пришел слишком поздно. Но воин очнулся и посмотрел на Дарвина ясными голубыми глазами.

– Они сказали, что я должен умереть, – произнес молодой рыцарь. Ему едва ли исполнилось лет двадцать. – А вы что скажете?

Дарвин осмотрел рваную рану на боку, где топор пробил кольчугу, вогнав кольца глубоко в тело, и медленно покачал головой.

– Они сказали правду. Рана смертельная, мой храбрый друг. Чем я могу тебе помочь?

– Вот. Этого я и боялся, – сказал рыцарь слабеющим голосом. – Я видел, как вы ходите среди раненых, видел, как утешаете людей, кричащих от боли, и успокаиваете тех, у кого нет надежды.

– Делаю, что могу, – тихо ответил Дарвин.

– Тогда скажите мне, что я должен знать о смерти, ибо я не религиозный человек. Говорят, вы знаете кое-что о загробном мире, сэр. Посмотрите на меня и скажите, что вы видите.

Дарвин уже знал, что скажет молодому рыцарю, но все же склонил голову и закрыл глаза, положив одну руку воину на грудь. Помолчав, он заговорил:

– Я вижу два пути, по которым ты можешь пойти: один ведет во тьму, а другой – в свет. Темный путь не приведет тебя к покою; те, кто идет по нему, никогда не обретут утешения. Это одинокая, горькая дорога. Другой путь приведет тебя в великолепный город, где все радуются, потому что могут постоянно видеть короля, любящего их, правлению которого не будет конца. Это царство мира, где нет смерти, нет грусти, никто из его жителей больше не знает страха. Тебе открыты оба пути, но выбрать ты должен сейчас.

– Это легкий выбор, добрый отшельник. Я бы пошел в великий город и там поклялся служить достопочтенному королю. Если, конечно, ему нужны такие люди, как я. Но я не знаю, как сделать выбор, и боюсь ошибиться.

– Не надо бояться. Только верь, и будет тебе по вере твоей. Верь в царя, Царя всех царей, в Бога Всевышнего. Он встретит тебя в пути и сам приведет тебя в Свой Город.

– Да, господин, я хочу верить, – страстно произнес молодой рыцарь. – Но ты говоришь странно. Твои слова не похожи на те, которые говорили мне жрецы. Ты жрец?

– Да, милый друг. Я жрец того царя, о котором я тебе говорил. Никого из тех, кто приходит к нему, Он не отвергает, так Он обещал всем людям.

– Тогда я иду к нему, – рыцарь уже шептал едва слышно. – Спасибо, добрый отшельник. Я запомню вашу доброту и передам Великому Королю привет от вас. Прощайте.

– Прощай, храбрый сэр. Мы еще встретимся.

При этих словах рыцарь закрыл глаза и испустил дух. Дарвин постоял над телом юноши, дивясь его храбрости и твердости веры. «Сегодня Всевышний обрел верного слугу, – сказал он себе. – Никого доблестнее Он в своем городе не найдет».

Дарвин много сделал для раненых и умирающих, но в конце концов вернулся ко рву, где Селрик, Тейдо и Ронсар держали совет.

– Мы потеряли много хороших людей, – сказал Ронсар. – Следующей атаки нам не выдержать.

– Чего они ждут? – размышлял Селрик. – Может быть, не решаются больше атаковать?

– Нет, – сказал Тейдо. – Они обязательно атакуют. Они ждут...

– Ждут, когда Нимруд приведет свое мерзкое воинство, – сказал, подходя, Дарвин. – Пока их нет. Но они близко.

– Стало быть, Джаспин надеялся выиграть битву без Нимруда?

– Именно! Но теперь ему придется признать Нимруда своим хозяином перед всеми, кто называет его королем.

– Это лучшее из того, что он заслуживает, – с ненавистью заметил Ронсар. – Он еще не раз пожалеет о том дне, когда увидел этого колдуна.

– Ждать хуже, чем пасть в битве. Неужели ничего нельзя сделать? – спросил Селрик.

– Можно, – сказал Дарвин. – Молись Всевышнему. Он единственный, кто может нас сейчас спасти.

* * *

Неожиданный удар бросил Квентина на пол гробницы. Он рухнул головой вперед в темноту. Сознание вернулось быстро, и он попытался встать на ноги, ухватившись за край каменного пьедестала. Но ему не дали. Что-то держало его за пояс. Квентин взмахнул рукой и коснулся гладкой, упругой кожи, по которой прокатывались волны сокращений. Волна ужаса охватила его, когда он понял, что зажат в кольцах огромной змеи. Его руки оказались прижаты к бокам. Еще одна петля обвилась вокруг груди, и Квентин, в слабых попытках освободиться, увидел перед лицом ужасную угловатую голову рептилии. Отвратительные желтые глаза горели жутким светом. Змея смотрела на него с явной угрозой. Он чувствовал, как сжимаются кольца, выдавливая последний остаток воздуха из легких. Руки безрезультатно царапали змеиную броню. Каждый вдох давался все с большим трудом, и отзывался болью в груди. Скоро он задохнется. Змеиная голова приблизилась. Змея шипела, обнажив жестокие двойные ряды игольчатых зубов и два огромных изогнутых клыка. Мысли Квентина метались, он готов был заорать от ужаса, и заорал бы, если бы мог. Здесь должно быть оружие, подумал он. Подняв глаза, которые, казалось, вот-вот лопнут от внутреннего напряжения, он заметил слабое мерцание меча короля, лежащего рядом с ним на плите. Квентин повалился на бок рядом с каменным пьедесталом. Падая, он заставил змею на мгновение ослабить кольца, и сумел глотнуть воздуха, а еще, что было намного важнее, освободить одну руку. Немедля ни секунды, он кувырнулся через голову, вызвав яростное шипение гада и заметив метнувшуюся вперед голову. Квентин услышал, как чудовищные челюсти щелкнули прямо у него нал ухом, но он добился своего. Свободная рука оказалась сверху. Он потянулся к мечу. Змея заметила движение. Хвост взмахнул и обвился вокруг запястья Квентина, потянув руку вниз.

В мерцающем сиянии Квентин снова увидел перед собой ужасную черную голову. Змея приподнялась, готовясь к смертельному удару. Заставив задрожать каждую мышцу, он снова поднял руку. Пальцы заныли от напряжения, когда он коснулся меча. Змея сильнее сжала запястье; пальцы начали неметь. Он закрыл глаза и вскрикнул, чувствуя, что его сердце сейчас разорвется. Край камня, на котором покоился Король, был совсем рядом. Дюйм за дюймом он продвигался вперед, его ногти ломались, когда он пытался уцепиться за камень. Дышать стало нечем. Рука тряслась. Головокружение говорило о том, что сейчас он потеряет сознание. Но меч все же оказался у него в руке. Он схватил холодное стальное лезвие, но тут силы покинули его. Он не мог поднять меч, не мог ударить им ползучее отродье. Отточенный клинок бесполезно лежал в его онемевшей руке, и он просто смотрел на него, чувствуя, как над ним сгущается черный туман смерти. Он готов был сдаться, войти в то мирное спокойствие, которое его ожидало, но тут ускользающее сознание уловило звук, похожий на порыв ветра или отдаленный крик тысяч голосов. В затуманенном сознании возник образ облаков, пропускающих его через свою призрачную плотность. Он падал сквозь облака. Далеко внизу он видел боевые порядки на равнинах Аскелона. Там были его друзья, укрывшиеся за таким ненадежным рвом. Он видел атаку и слышал лязг оружия. Затем видение исчезло, и он почувствовал, как тепло окутало его конечности, как его охватывает теплая сонливость. Он покидал этот мир...

– Нет! – закричал он, отшатываясь от последнего края. – Не-е-ет! – голос отразился от сводчатых стен гробницы. Меч безвольно лежал в его бессильной ладони. Он схватил его и почувствовал, как сталь врезалась в пальцы. Боль обострила разум. Он повернул голову и увидел, как змея заносит голову над ним. Монстр повернул его, чтобы нанести смертельный удар. Квентин прижал меч к груди. Светящиеся глаза змеи уставились на него в упор, черный раздвоенный язык мелькнул, когда зловещая голова опустилась. Последним усилием Квентин поднял меч. Голова змеи метнулась вперед. Меч внезапно вырвался из руки. Он услышал яростное шипение и открыл глаза, чтобы увидеть, что меч торчит из пасти змеи и выходит из затылка. Монстр сам насадил себя на меч. Кольца ослабли, когда змея начала биться об пол. Квентину удалось освободить вторую руку. На коленях он отполз в сторону, когда змея свернулась в черный шар, стремясь раздавить себя собственными кольцами. Она продолжала извиваться, но движения становились все более беспорядочными. Наконец, с последней ужасной конвульсией, змея замерла.

Квентин положил руки на холодный камень, втягивая прохладный воздух в легкие мучительными глотками. Послышалось странное булькающее шипение. Он поднял глаза, чтобы увидеть, как чудовищное существо начало съеживаться и таять. Квентин вяло удивился. Зеленый дым вырвался из тела монстра, окутал его и исчез. Только струйка дыма вилась над местом, где секунду назад корчилось тело ужасной твари. А затем исчезла и она. Квентин, натужно дыша, прилег на край постамента и позволил жизни вернуться к нему. Ребра болели, рука, которой он держал меч, ныла. Он опустил глаза и увидел, что с пальцев капает кровь. Он длинно прерывисто вздохнул и повернулся к королю.

Жутковатое синее сияние, окружавшее его тело, исчезло, словно остаток жизненной силы покинул Короля. Боль кольнула сердце Квентина, потому что ему показалось, что теперь, вне всякого сомнения, Король мертв. Широкую грудь не волновало дыхание. Все было кончено. Квентин повернулся, чтобы уйти. Ничего нельзя было сделать. Но найти Короля, а потом просто уйти показалось Квентину невозможным. Он склонил голову и вознес молитву. «Отец Жизни, – молился он, вспомнив имя, данное Богу сородичами Толи, – верни жизнь нашему Королю. – Он на мгновение задумался и добавил: – Подними героя, чтобы он повел нас к победе над врагами...» Он замолчал. Других слов не нашлось.

Он подошел к телу Короля и протянул руку, чтобы коснуться холодного, безжизненного лица. Капля крови упала с пальца на губы Короля. Он уставился на багровое пятно. В слабом свете от входа в гробницу ему показалось, что цвет его крови растекается по окаменевшим чертам Короля. Нет, не показалось! Жесткие черты лица Короля смягчились; холодная серая плоть согревалась и возвращалась к жизни. Квентин наблюдал, не смея пошевелиться, не смея моргнуть или отвести взгляд. Он увидел, как безжизненные руки, скрещенные на груди, возвращают естественные краски. Он увидел, как под челюстью затрепетал едва заметный пульс. Теперь от лица Короля исходил серебряный свет, сияние оживило неподвижные черты. Свет становился все сильнее, на него уже невозможно было смотреть. Квентин прикрыл рукой глаза, а когда посмотрел снова, сияние исчезло, зато затрепетало веко и ноздри втянули воздух. Квентин упал на колени. Слезы текли по его щекам и падали в пыль. Все его существо преисполнилось молчаливой благодарностью. Он услышал тихий стон и наклонился над Королем. Еще один вздох, и Король Эскевар открыл глаза.

Что происходило дальше, Квентин так и не смог потом вспомнить. Он не знал, кто первым заговорил, что и в каком порядке происходило – ему казалось, что все было одновременно. Он помнил, как рассказывал Королю Эскевару об опасности и о битве на поле. Он помнил, как Эскевар неуверенно поднялся с плиты и с грохотом рухнул на пол. Он помнил чувство невыразимой радости, когда король положил руку ему на плечо, крепко сжал его и сказал: «Молодец, храбрый рыцарь». Затем они вышли из склепа и двинулись к Бальдру. С каждым шагом силы возвращались к Эскевару. Солнце светило высоко над головой, его твердый сияющий шар наполнял Квентина надеждой и решимостью. Он, прихрамывая, шел по зеленому пространству. Они сели на Бальдра, Квентин – позади короля, а дальше в сознании Квентина все смешалось.

– Должны остаться верные мне люди, – воскликнул король, и его голос разнесся по лесу. – Надо их отыскать!

Квентин хотел сказать, что если они не найдут десяти тысяч, не преклонивших колени перед Джаспином, то можно не искать. Но Король не слушал его.

– Сначала в Аскелон, – говорил он. – Простые люди будут сражаться за своего короля без принуждения. Соберем армию фермеров и торговцев, если придется!

Они выехали из леса и направились по дороге к замку. Эскевар привычно легко держался в седле; а вот Квентин подпрыгивал позади, изо всех сил держась за край седла. Казалось, прошло всего несколько мгновений, а они уже мчались по улицам Аскелона под замком. Король двинулся к центру города и приподнялся в стременах, высоко подняв меч на общей площади.

– Соотечественники! Ваш король вернулся! – Казалось, его голос сотрясал самые основания скалы замка. – Следуйте за мной! – позвал он. – Наше королевство в опасности! Несите щиты и мечи, несите грабли и вилы. К оружию! За Менсандор!

Люди, слышавшие его, изумились и упали на колени. Женщины плакали, а мужчины смотрели с изумлением. Раздался громкий крик: «Король вернулся! Король-Дракон жив!» Люди бежали по улицам, призывая всех к оружию. Прибежал кузнец, ведя уже оседланную и гарцующую в нетерпеливом ожидании белую лошадь. Эскевар вскочил на коня и махнул своей самодельной армии, призывая идти вперед. Едва они покинули город и двинулись по дороге, ведущей вниз к равнине, как повстречали людей, одетых в темно-зеленые туники, с копьями и длинными луками, с колчанами, полными новых стрел. Эскевар, за которым неотступно следовал Квентин, остановился. Увидев Короля, предводитель встреченных людей преклонил колени и громко крикнул:

– Ваш верный слуга, сир. Мои люди в вашем распоряжении. –

Этот человек и его голос показались Квентину знакомыми. Где он видел их раньше? Тут же вспомнилась холодная ночь в Пелгрине, когда лес неожиданно ожил. Человек встал на ноги. Теперь Квентин, несомненно, узнал обветренное лицо Восса, только сегодня он предводительствовал несколькими сотнями. – Мы слышали, там идет бой, – сказал Восс, приближаясь к своему любимому Королю. – Мы готовы положить жизни за короля и королевство. Мы никак не ожидали, что нас поведет в битву сам Король-Дракон.

– Ваша преданность будет оценена по заслугам. Ваш король обнажит меч против своих врагов. Следуй за мной! – Король тронул коня и повел своих людей в битву.

С каждым шагом его армия росла. Дважды Квентин оглядывался и был поражен увиденным: позади колыхалось море деревянных пик и вил, грабли, мотыги и прочие мирные орудия в одночасье стали оружием армии Короля-Дракона Менсандора. Над толпой взлетела песня:

Посмотри на нашу армию!

Десять тысяч сильных и смелых

Шагают плечом к плечу!

Посмотри на меч Короля-Дракона!

Трепещи, враг!

Да увенчает слава

Чело победителя

В Залах Короля-Дракона!

Глава пятидесятая

Во взгляде, которым Джаспин наградил Нимруда, смешалось множество сложных чувств: смесь облегчения и разочарования, тоски и надежды.

– Я... я не... понимаю... я... – запинался Джаспин. Глаза Нимруда метали молнии, голос гремел.

– Награда ушла! Мой главный приз украли! – Он бросил ненавидящий взгляд на равнину, где ждала армия короля Селрика. – Черен день вашей гибели! Ваши тела станут пищей для падальщиков, а ваши кости будут разбросаны по всей земле! Теперь вам не избежать гнева Нимруда! – Схватив свой каменный жезл, он поднял его вверх и прокричал длинное заклинание. Черный жеребец под ним тряс гривой и бил копытом, издавая нетерпеливое ржание. Нимруд не обращал на него внимания; он привстал в седле и повторил заклинание. «Ratra Nictu deasori Maranna Rexis!»

Прохладный ветерок шевелил шелковые стены шатра Джаспина. Красно-золотые знамена у входа развевались, а вымпелы рвались по ветру. В небе появилось маленькое темное облако. Нимруд продолжал заклинать, шипя страшные слова. Поднялся ветер, и древки знамен закачались, а вымпелы на копьях рыцарей резко захлопали. Бурлящее облако разрослось, стремительно превращаясь в настоящий шторм. Канаты, удерживавшие шатер Джаспина, загудели, как ванты корабля на ветру.

На крыльях шторма возникла наконец Когорта Мертвых. Рыцари ехали по два в ряд на страшных скакунах. Появились они сразу галопом из леса. По армии пронесся ропот, и по мере их приближения те, кто стоял в шеренгах, расступались. Джаспин смотрел во все глаза. Шестеро рыцарей в черных доспехах – цвета темнее ночи – длинные черные перья украшали гребни их шлемов. Они скакали размеренным галопом, не глядя по сторонам, и остановились перед самым шатром. Забрала полностью закрывали лица; глаза ни разу не блеснули из темных щелей. Неожиданно наступили сумерки, облака заклубились и скрыли солнце. Все стало мертвенно-тихим. Никто не кричал; десять тысяч человек стояли молча, как статуи. Только вой поднимающегося ветра, только хлопанье флагов и фырканье коней.

По жесту Нимруда, передовой из рыцарей падшей Когорты послал коня вперед и встал прямо перед Джаспином. Звон подкованных копыт коня звенел в ушах незадачливого короля похоронным колоколом. Бледный узурпатор вздрогнул и отшатнулся от черного рыцаря.

– Этот день наш! – крикнул некромант, и все на равнине услышали его. Затем, повернувшись к Джаспину, маг сказал: – Посмотри в лицо смерти и отчаянию!

Джаспин, чье сердце трепетало в груди, а кровь стыла в жилах, в ужасе смотрел, как ужасный призрак черной перчаткой поднял забрало. Джаспин закрыл глаза и отвернулся.

– Смотри на дело моих рук! – воскликнул волшебник. Джаспин нехотя повернулся и встретился взглядом с серым, бескровным лицом предводителя Когорты Мертвых. И пока он ёжился на своем троне, пепельные веки рыцаря медленно открылись, и призрак уперся леденящим взглядом в короля. Джаспин схватился за резные подлокотники трона и тихо вскрикнул: у рыцаря не было глаз!

– Прочь! – всхлипнул Джаспин.

* * *

Дарвин повернулся навстречу ветру. Он внимательно следил за большими черными облаками, катящимися над равниной Аскелона, за тем, как небо мутнело, как на зеленое поле опускаются мрачные сумерки.

– Прибыл Нимруд. Он здесь, и его Когорта с ним, – мрачно произнес отшельник. – Пора готовиться к решающему наступлению.

– Я готов, – откликнулся Ронсар. В его сильном голосе не было и следа страха. – Я много раз видел смерть: она для меня старый противник. Я и раньше не отступал, и сейчас не отступлю.

– Хорошо сказано, Ронсар, – одобрил Тейдо. – Я тоже готов. Что бы ни случилось, нас ожидает слава, пусть даже там, за гранью. – Он, прищурившись, наблюдал за полем боя. – Мне положена моя доля славы, и я ее не упущу.

Король Селрик кивнул.

– Наше место в сердцах людей, в залах, где будут слушать о наших подвигах у огня.

Алинея молчала. Она смотрела на горизонт, в последний раз обводя взглядом мерцающие очертания далеких стен замка, видневшихся вдалеке.

Трейн презрительно кривил рот, стоя рядом с королевой.

– Я женщина, – тихо сказала Алинея, – женщина, а не солдат. Но ради любви к моему Королю я с радостью встану рядом с доблестными друзьями и с радостью отдам жизнь ради них.

Трейн ничего не сказал, только напряг шею, крепче сжал меч и прижал рукоять к сердцу.

Толи, вернувшийся из леса после многих бесплодных часов поисков своего пропавшего хозяина, снял со спины лук и наложил стрелу на тетиву. Темнокожее лицо нахмурено, в глазах тлеет огонь ненависти к тем, кто лишил его хозяина. В тишине, павшей на равнину, слышалось лишь отдаленное рычание грома приближавшейся грозы.

Король Селрик занял место во главе своих солдат, поднялся на большой камень и обратился к людям.

– Люди Дрина, мои воины! Слушайте меня! Я горжусь тем, что я ваш король! Наше время на исходе, но для меня лучший удел – вести вас в битву в последний раз. Врагов много, они скорее всего убьют наши тела, но наш гордый дух останется с нами до последнего дыхания! Друзья мои, будем сражаться так, чтобы о нас сложили легенды! Не стоит оглядываться назад, смотрите только вперед. Честь и слава ждут вас сегодня. Будьте достойны их. Будьте сильны. Нам нечего бояться!

Солдаты слушали короля, неподвижные, как статуи. Потом они единым порывом воздели мечи и копья, и могучим криком ответили: «За славу! За честь! За нашего короля!» и начали бить по щитам. Впереди запели боевую песнь. Во главе с Селриком они выстроились в форме наконечника копья и вышли на равнину, ожидая врага.

Тейдо и Ронсар со своими рыцарями встали по обе стороны от строя пехоты. Боевые кони вскинули головы и зафыркали, когда ветер принес на равнину дым горящего леса. В стане врагов началось движение. Снова послышался бой барабанов. Тейдо оглянулся, надеясь отыскать взглядом Дарвина, чтобы попрощаться с другом, но не увидел его, отшельник снова исчез. Дым расселся. Стали видны ряды врагов. На этот раз их вели шестеро черных всадников из Когорты Мертвых Нимруда. Барабаны ускорили ритм. Шестеро опустили копья и по звуку трубы пришпорили коней. Когорта понеслась по равнине. За ними потянулись рыцари из войск Джаспина, за ними – пехотинцы. Они бежали и кричали на ходу.

Армия короля Селрика, ритмично стучавшая по щитам, приготовилась к столкновению. Тейдо и Ронсар с рыцарями встретили нападавших. Над равниной раскатился грохот. Земля вздрогнула от столкновения. Пыль скрыла сражающихся из виду. Лошади визжали, лязгала сталь. Когда пыль немного улеглась, король Селрик увидел, что действия Тейдо, Ронсара и их всадников оказались более чем успешными. Им даже удалось выбить из седла одного из рыцарей Когорты. Его конь валялся на земле, дрыгая ногами, но сам черный рыцарь, как ни в чем не бывало, шел пешком. Тейдо обошел черных рыцарей, и ударил по более уязвимой цели. Рыцари Джаспина, удивленные этим маневром, тем не менее вступили в битву с наступающими рыцарями. Пехотинцы бестолково толпились вокруг них. «Вперед!» – крикнул король Селрик. Трубач протрубил сигнал, и королевские воины бросились в бой. Пехотинцы прежде всего сосредоточились на рыцарях в доспехах – пока рыцарь на коне, он почти непобедим.

Рыцари отмахивались от пехотинцев, предпочитая сражения с равными. Те, кто лишился коней, прикрывали своих товарищей, создав живую стену и выставив щиты. Тейдо прорубился в гущу схватки, но его рыцари не смогли догнать его и оказались отрезаны. Он остался один на один с разъяренным морем вражеских солдат. Бросив разбитый щит, он уподобился селянину на току: его рука с мечом размеренно поднималась и опускалась на головы нападавших. Почувствовав толчок, он скосил глаза и увидел вражеское копье, торчащее из бока его коня. Конь взвился на дыбы и копытами размолотил обидчика в фарш. Но это было последнее его усилие. Тейдо упал вместе со своим умирающим конем. К нему потянулось множество вражеских рук, чтобы выдернуть из седла. Все это произошло на глазах Ронсара. Рыцарь повернул коня и направил в гущу схватки. Его меч запел, превратившись в сверкающий вал перед ним. Враги попадали на землю, чтобы избежать столкновения с разящим клинком. Бесстрашный рыцарь ринулся на помощь Тейдо, и в одно мгновение трое врагов рухнули на землю бездыханными. Остальные отступили. Ронсар протянул руку, поднял Тейдо с земли и посадил позади себя на коня.

– Знаешь, друг, твоя рука нам еще пригодится, негоже ей пропадать в этой свалке, – сказал Ронсар. – Рыцарь без коня – жалкое зрелище. Мне не нравится видеть своих друзей в такой ситуации. – Они умчались по полю.

Король Селрик деловито прорубал перед собой просеку. Его люди продвигались туда, где в окружении трудились рыцари Ронсара. Многие из них пали, вражеские клинки нащупали уязвимые места в их доспехах. К тому времени, как Селрик добрался до центра столкновения, на коне оставался только один, с его булавы лилась кровь противников. Он отдал честь своему королю и павшим братьям, и снова занялся опустошением. Мало-помалу многократно превосходящие по численности войска Джаспина и Когорта Нимруда изрядно утомили стойких защитников. Жестокий конец приближался, и король Селрик подал знак остаткам своей потрепанной армии собраться вокруг него и сформировать стену из щитов, чтобы как можно дольше сдерживать противника. Тейдо добыл себе коня и повел своих рыцарей на соединение с королем Селриком, стоявшим в кругу щитов рядом с Алинеей. «Не пускайте их за щиты! Не опускать оружие!» – подбадривал он своих воинов.

Внезапно прямо перед Тейдо возникли двое рыцарей из Когорты Мертвых. Тейдо метнулся в сторону, чтобы избежать столкновения, но немного запоздал. Он получил сокрушительный удар мечом по руке. Вражеский клинок пробил поручи и ранил Тейдо. Рука онемела от удара и выпустила меч. Он заставил лошадь подняться на дыбы. Обученное животное ударило нападавших копытами. Но удар прошел мимо, черные рыцари слаженно разошлись и сошлись вновь. Сверкнуло. Тейдо бросился на шею лошади и услышал свист меча, рассекшего пустой воздух там, где всего мгновение назад была его голова. Тейдо отчаянно пытался отыскать свой меч, закрываясь от ударов щитом. Но следующий же удар едва не вырвал небольшой щит у него из рук, еще один удар разрубил щит до стальной оплетки. Стало понятно, что еще одного удара щит уже не выдержит.

Тейдо покачнулся в седле. Краем глаза он заметил удивительную вещь. Черный рыцарь слева от него поднял меч над головой, намереваясь нанести смертельный удар. Но рука в черном доспехе, уже начавшая описывать нисходящую дугу, вдруг отлетела от тела, словно ветка, отсеченная топором лесоруба. Тейдо ожидал фонтана крови, но крови не было! Вместо нее перед ним мелькнуло злорадно ухмыляющееся лицо Трейна. А потом Тейдо ударили справа. Второй черный всадник не обратил внимания на товарища, лишившегося руки, и взмахнул булавой. После третьего удара булава расправилась со щитом Тейдо, и рыцарю пришлось отшвырнуть его. Но при последнем ударе булава застряла в смятом щите. Воспользовавшись секундной заминкой, Тейдо изо всех сил метнул свой боевой топор в нагрудник черного рыцаря. Бросок получился. Топор рассек доспехи и по самое оголовье вошел в грудь рыцаря. Однако тот не издал крика боли, не сделал даже жеста, естественного для раненого человека. Тейдо не поверил своим глазам. Любой другой человек после такого удара рухнул бы наземь. И все-таки толк от броска был. Пока черный всадник вытаскивал топор из собственной груди, Тейдо успел отскочить.

Армия Джаспина понемногу крушила тающие силы короля Селрика, но его воины пока сдерживали натиск. Отважный король сплотил своих людей, но силы убывали, а враг наседал.

– Боюсь, это конец, – сказал Селрик, когда Ронсар и Тейдо, спешившись, подошли и встали рядом с доблестным военачальником.

– Мы хорошо сражались, – сказал Ронсар. – Не стыдно умирать вот так.

– Соглашусь, – ответил Тейдо. В это время враг пробил брешь в стене щитов. – На смерть! – крикнул он.

И тут до ушей защитников донесся неожиданный звук: где-то пели! Затем кто-то истошно закричал:

– Это Король-Дракон! – Слова высекли искры в сердцах оборонявшихся. Неужели правда? – Я вижу его, – крикнул тот же голос. – Король-Дракон ведет армию! – Его сменил другой голос: Король-Дракон жив! Он вернулся! А песня теперь звучала совершенно отчетливо:

Посмотри на нашу армию!

Десять тысяч сильных и смелых

Шагают плечом к плечу!

Посмотри на меч Короля-Дракона!

Трепещи, враг!

Да увенчает слава

Чело победителя

В Залах Короля-Дракона!

Атакующие дрогнули, бросая друг на друга обеспокоенные взгляды. Прежде чем они успели понять, что происходит, в небе развиднелось. Смертная мгла, нависшая над полем боя, развеялась, словно ее и не было. Теперь уже все видели: на поле въезжал Король Эскевар, верхом на большом белом коне, в сверкающих доспехах, с мечом, высоко поднятым над головой. Для воинов Джаспина это было уже слишком. Они закричали от ужаса и побросали оружие. Некоторые падали на землю и закрывали голову руками, другие побежали, натыкаясь на тех, кто стоял позади. Командиры Джаспина тщетно пытались собрать своих испуганных солдат. По небу пронесся огненный шар и взорвался над долиной, окрасив воздух в темно-красный цвет. Это стало последней каплей, порядки наступающих смешались, и армия Джаспина побежала. Тысячи людей неслись к лесу, вопя на бегу. На равнине воцарился хаос. Дворяне, продавшие совесть за привилегии, полученные от Джаспина, продолжали сражаться, но воины, которые не получили ничего от нового короля, бросились наутек. Среди этой паники на поле входила крестьянская армия Короля-Дракона. В яростном красном сиянии, разлитом огненным шаром, эти простые крестьяне с граблями и мотыгами внезапно превратились в рыцарей-гигантов, по крайней мере, в глазах пораженных нападавших. Войска Джаспина закричали от ужаса, узрев таинственных воинов, неотвратимо наступавших на них.

Нимруд, наблюдавший за боем издали, бесновался и вопил:

– Стойте, псы! Они всего лишь крестьяне! Мы победили! – Он помчался по полю, надеясь остановить паническое бегство. – А ну, поворачивайте! Я же сказал: победа за нами! Поворачивайте и сражайтесь!

Крики мага оставались безответными. Зажатая между непоколебимыми воинами короля Селрика и яростью набегавших людей Короля-Дракона, армия Джаспина думала лишь о том, как бы убраться подальше отсюда. Бывшие воины бежали куда угодно, кто в лес, кто к реке. Вскоре на поле боя остались лишь дворяне Джаспина со своими рыцарями, да еще Нимруд с его Когортой. Победа была уже у них в руках, а теперь… Впрочем, надо отдать им должное: они перестроились клином и готовы были ударить по оплоту Селрика, опрокинуть его людей и тогда уже спокойно заняться Эскеваром и его воинством. Клин построился и помчался по полю, чтобы сокрушить стойких защитников. Но тут воздух внезапно наполнился стрелами. Восс со своими лесовиками успели занять позицию по сторонам всадникам, приготовились и открыли огонь.

Длинные луки – серьезное оружие. Стрелы посыпались градом. Большинство отскакивало от доспехов рыцарей, но меньшая часть нашла уязвимые места и сломила не бог весть какую, но все же атаку. Много стрел попали в лошадей, они падали, увлекая за собой всадников. Рыцарский клин распался. Нимруд увидел, как последняя попытка переломить ход битвы ни к чему не привела, и понял, что все потеряно. Он повернул коня и поскакал прочь. Однако наперерез ему из леса вылетел всадник.

– Стой, злодей! – вскричал он.

– Ах, Дарвин, неудавшийся волшебник, сбежавший жрец. Я должен был догадаться, что это твои детские трюки, – прошипел Нимруд, когда ему преградили путь. – Прочь с дороги! Иначе я сожру тебя, как переспевшее яблоко! Давно пора от тебя избавиться. Нужно было уничтожить вас всех, когда вы сидели у меня в замке.

– Побереги дыхание, Нимруд. Ты больше ничего не можешь сделать.

– Думаешь? Смотри на меня! – Некромант ткнул пальцем в воздух и начертил вокруг себя круг. Границы круга мгновенное вспыхнули, очертив вокруг мага огненную стену. Дарвин упал на землю, а его испуганный конь, с белыми от ужаса глазами, взбрыкнул и убежал. – Ха, ха, ха! – заливался колдун. – Я еще многое могу! Порадуйся смерти, вызванной твоими трюками! – Нимруд поднял свой каменный жезл и быстро произнес заклинание.

Из-за мерцающей завесы пламени Дарвин увидел, как жезл колдуна начал светиться красным, словно железная болванка, только что вынутая из печи. Нимруд опустил жезл и направил его на отшельника.

– Прощайся с этим миром, отшельник! Ты спас своих друзей, теперь пусть твои друзья спасут тебя, если кто-то еще остался в живых! – Он сплюнул. Из жезла вылетела молния и ударила в Дарвина. Он с трудом поднялся на колени. Колдун расхохотался. – Это была только преамбула, а вот теперь…

Он не успел договорить. Свистнула стрела и пронзила руку мага, которой он держал жезл. Страшное колдовское оружие выпало из руки. Нимруд собрался повернуться, чтобы посмотреть, кто осмелился помешать ему, но вторая стрела впилась ему в плечо. Толи стоял над Дарвином, спокойно накладывая на тетиву следующую стрелу. Он поднял лук.

– Нет! Не надо! – закричал колдун. – Не убивай меня!

Но джер не слушал мольбы некроманта. Стрела легко пролетела через стену пламени и вонзилась точно в черное сердце волшебника. Старый маг на глазах увернулся сам в себя, стал стремительно съеживаться, задрожал, замер и превратился в черную кучу на поле.

– Наконец-то он ушел, туда ему и дорога! – сказал Дарвин, все еще лежа на земле. Его мантия дымилась там, где огненная молния ударила в его тело.

Толи, как ни в чем не бывало, протянул руку и помог отшельнику встать. Они вместе вернулись к своим товарищам.

Битва подходила к концу. Едва они прошли десяток шагов, как их остановил громкий шипящий звук. Черная съежившаяся фигура мага вспыхнула; повалила густая черная сажа. Затем в пламени они различили очертания большой черной птицы, бьющейся в дыму. Мгновение спустя огромные черные крылья медленно подняли в воздух ворона. Птица летела к лесу. До людей долетело хриплое карканье.

Глава пятьдесят первая

С кончиной Нимруда на поле начали происходить разные события. Черные рыцари Когорты Мертвых, угрожавшие королю Селрику и его людям, внезапно замедлили бег. Закованные черные руки в кольчужных перчатках выпустили поводьях; они закачались в седлах и попадали на землю в туче пыли, поднятой копытами их коней.

Шесть черных жеребцов без всадников понеслись по равнине куда глаза глядят. Король Селрик, держа наготове свой окровавленный клинок, первым подошел к шести закованным в броню телам. Постоял, опустился на колени над первым из упавших рыцарей, и медленно поднял забрало. Из-под шлема на него смотрели пустые глазницы черепа. Когорты Мертвых больше не существовало.

На поле битвы, освященное кровью храбрых людей, легла тишина. Затем, сначала один, потом другой воин подняли головы. Их глазам представилось зрелище, заставившее сердца воспарить от счастья, которого они так долго были лишены: Король-Дракон на огромном коне скакал к ним, а его королева Алинея бежала ему навстречу. Эскевар сбросил шлем, Алинея отбросила щит и клинок, а затем он подхватил ее сильными руками и поднял на коня, сжав в объятиях. Войска разразились бурными приветствиями. Слезы счастья текли по заляпанным грязью лицам. Король-дракон и его прекрасная королева наконец воссоединились. Королевство Менсандор в безопасности.

Квентину, который неотступно следовал за королем, эта сцена казалось продолжением его снов. Он же видел все это: Король и королева, скачущие в ликующей толпе своих самых верных подданных. Королева, сидящая в седле перед Королем, казалась Квентину самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо видел. И хотя ее каштановые локоны лежали кое-как, а лицо было грязным от сажи и слез, он думал, что это только придает ей еще больше очарования. И тут Король, чьи доспехи сияли в свете великолепного полуденного солнца, внезапно пробившегося сквозь мрак, высоко поднял свой большой меч и провозгласил победу ясным, торжествующим голосом.

А затем Квентин попал в объятия друзей. Толи стащил его с коня и сжал в объятиях. Тейдо с перевязанной рукой колотил его по спине другой рукой, а Дарвин буквально танцевал от радости. Ронсар, Трейн и король Селрик пожали ему руки и смеялись до тех пор, пока из глаз не потекли слезы, а бока не заныли. Квентин, слишком подавленный, чтобы говорить – голос сел и не желал слушаться – просто улыбался, глядя на всех сквозь слезы. Но это были слезы счастья. Никогда он не чувствовал себя таким окончательным, таким завершенным.

Король повысил голос, и все обернулись, чтобы его слушать.

– Сегодня день траура по нашим павшим товарищам. Вечером их погребальные костры прольют свет на их храбрые души на пути домой. Хеот взял сегодня многих славных солдат, мы будем чествовать их как героев. Но завтра, – продолжил Король-Дракон, и глаза всех людей на поле, все еще не веривших в его возвращение, заискрились ожиданием – завтра в королевстве Менсандор будет праздник! Мы победили!

Равнина Аскелона взорвалась криками, и песни победы зазвучали из множества уст. Пели до глубокой ночи, разве что не тогда, когда зажигали погребальные костры. К середине ночи костры прогорели, остались одни багровые угли. Только тогда Квентин и остальные двинулись обратно в Аскелон. Квентин наблюдал, как над темным полем мерцают гаснут один за другим погребальные костры, словно звезды, гаснущие навсегда.

Следующий день Квентин запомнил навсегда. Он проснулся от прекрасного яркого солнечного света, струящегося через открытое окно. Ветер нес в покои аромат полевых цветов. Он протер глаза и вспомнил, что спит в замке. Вскочив, он обнаружил, что его одежда исчезла, а на ее месте разложены богатые одежды молодого принца: туника из белой парчи с серебряными пуговицами, синие штаны, и богато расшитый плащ, сотканный из золотых нитей, так что он сверкал на солнце, когда Квентин осматривал его со всех сторон. К плащу прилагалась золотая брошь в форме головы оленя и золотая цепочка-застежка. Такой красивой одежды ему еще не приходилось видеть. И обувь! – прекрасные кожаные сапоги, прямо по ноге. Слуга принес воду с ароматом роз и прислуживал ему, пока он мылся. У Квентина дрожали руки, когда он одевался. Плащ он застегивал уже на бегу, совершенно забыв о раненой ноге.

Как раз в это время из своих покоев, расположенных напротив, выходили Тейдо и Дарвин. Оба выглядели на удивление благородно.

– Эй, молодой сэр! – окликнул Тейдо с улыбкой. – Дарвин, посмотри, кто бы это мог быть? Я что-то не встречал во дворце таких рыцарей…

– Ну, если глаза меня не обманывают, – растягивая слова, проговорил Дарвин, – думаю, это личный герой Короля, который спешит навстречу какому-то новому приключению!

– Это… это просто чудо какое-то! Все это… – Квентин от волнения путался в словах.

– Согласен. Действительно чудесно, – рассмеялся Дарвин. – Но считай, что еще ничего не видел, пока не посмотрел на зал Короля-Дракона в день большого праздника!

– Так пойдем посмотрим! – воскликнул Квентин. – Я столько слышал, и в самом деле хочу на него посмотреть!

– Не так быстро, – осадил его Тейдо. – Сначала завтрак, хотя я бы немного повременил, потом, в течение дня поспеет много всяких вкусностей. Но сейчас время завтрака, так что составим компанию остальным.

– А когда пойдем? – спросил Квентин с тревогой.

– В свое время, – рассмеялся Дарвин. – Ты слишком порывистый. Я должен был об этом помнить, когда ты отправился в лес спасать доброго Тейдо. А ты еще и Короля вернул!

– Надо дать королевским управляющим как следует подготовить зал. Пока он не готов. Ведь впереди такой праздник! Обещаю, ты не будешь разочарован, – успокоил его Тейдо. – Ладно, пойдем слегка перекусим, а потом займемся своими делами при дворе. Сегодня Король-Дракон будет вершить правосудие. Слишком много измен накопилось за это время.

За завтраком к ним присоединились Толи, Ронсар и Трейн, все в подобающих нарядах. Толи выглядел как королевский оруженосец и настоял на том, чтобы прислуживать Квентину за столом. Он бы сопровождал Квентина и в его покоях, если бы не мешали собственные слуги – Толи тоже был числе почетных гостей. Квентин покраснел, слегка смущенный незаслуженной, по его мнению, ролью Толи; ибо, хотя джер не сказал ни слова, Квентин мог видеть, с какой гордостью тот на него посматривает. Ему казалось, что Толи занял, наконец, принадлежащее ему по праву место принца королевских кровей.

В огромном зале суда Король Эскевар сидел на высоком троне, выслушивая доказательства злодеяний, совершенных против него самого и его народа за время долгого отсутствия. Лорд Ларкотт и лорд Уэлдон были освобождены из тюрьмы и восстановлены в положении по милости монарха. На их место отправились сэр Гренетт и сэр Бран. Там им пребывать до тех пор, пока не будут готовы принести новую клятву верности своему Королю.

Следующим перед троном предстал Джаспин. Он едва держался на ногах, стражникам пришлось тащить его под руки и посадить на табурет, чтобы выслушать приговор.

– Что касается тебя, Джаспин, – сказал Эскевар без признаков сострадания в голосе, – я буду снисходителен, хотя у тебя может быть другое мнение. Как бы то ни было, я решил. Ты будешь изгнан из королевства, будешь скитаться по миру и осядешь лишь там, где найдешь людей, согласных тебя принять. Ты больше никогда не увидишь Менсандор.

Джаспин взвыл, словно его ткнули раскаленной кочергой. Он молил о пощаде.

– Отправь меня в собственный замок! Со временем все забудут эту неприятную историю!

Но Эскевар был тверд.

– Можешь прихватить с собой спутника: Онтескью. – Он кивнул, и хитрого Онтескью вывели вперед. Он что-то бормотал себе под нос. – Онтескью, – произнес король, – ты будет спутником моего брата, будешь сопровождать своего «монарха», куда бы он ни пошел, и направлять его в изгнании, как хотел направлять на троне.

Онтескью побледнел, но низко поклонился и ничего не сказал, благодарный, по крайней мере, за то, что спас свою голову. За ним ввели толпу дворян и рыцарей, взятых в плен на поле боя. Каждому из них предложили еще раз принести клятву верности Королю-Дракону (никто не отказался!), и каждый пообещал выкуп за себя и большой штраф со своих земель. Их тут же отпустили.

– Враги получили по заслугам и по закону, – произнес Король. – Теперь время друзьям выслушать, что велит правосудие, – объявил король. Первым он назвал короля Селрика. Он вышел и встал перед Эскеваром, который из уважения к своему другу тоже встал. – Я не могу вознаградить твою храбрость и доблесть на поле боя, не могу отплатить за службу, оказанную тобой и твоими людьми короне – у тебя и так достаточно богатств. Но могу назвать тебя братом, ибо ты действовал вернее, чем некоторые мои родичи. В знак моей благодарности позволь мне предложить тот выкуп, который посулили мои неверные дворяне. Возьми его и раздели между своими людьми и семьями храбрых солдат, погибших ради нашего королевства. И поверь – это лишь малая награда, но предлагать тебя другую – значило бы обидеть тебя.

– Благодарю тебя, добрый Эскевар. Ты справедлив и честен. Да, я обязан вознаградить моих людей, да, у меня есть для этого средства, но будет лишь справедливо, если они получат часть военной добычи. Обещаю: их семьи не будут нуждаться из-за потери кормильца. Что касается меня, я доволен твоей дружбой и горд назвать тебя братом.

Король Эскевар спустился с возвышения и крепко обнял короля Селрика. Затем двое мужчин взяли друг друга за руки и подняли их вверх под громкие приветствия всех собравшихся.

Следующим вызвали Трейна. Он вышел и встал на колени перед троном. Когда он поднялся, в Аскелоне появился новый шериф.

За ним последовал Ронсар. Он был назначен лордом-маршалом королевства. Тейдо Король вернул титул, отобранный Джаспином, и земли, получив в придачу земли Джаспина в Эрлотте. Пришел черед Дарвина.

– Сэр, я готов наградить тебя всем: титулом, положением, золотом. – сказал Король. – Назови сам свою награду, и она твоя.

– Сир, ваше благополучное возвращение на трон – достаточная награда для меня, – сказал отшельник из Пелгринского леса. – Что касается меня лично, то я не хочу ничего, кроме возвращения в свою хижину. Буду жить там в мире и согласии с Богом. Для меня довольно оставаться слугой праведного Короля. – Он задумчиво помолчал и добавил: – Но могу ли я попросить о небольшой услуге?

– Проси. Будет так, как ты просишь.

– Тогда обещайте мне и всему народу Менсандора, что Король-Дракон больше никогда не оставит свой трон так надолго.

Эскевар рассмеялся и поднял руку.

– Да будет так. Обещаю. Есть еще один, кого я хотел бы вознаградить, – сказал Король, окидывая взглядом собравшихся в зале людей. – Квентин! Выйди вперед. – Квентин был потрясен, услышав собственное имя. От волнения он дрожал, подходя к трону великого Короля-Дракона. Как и все остальные до него, он опустился на колени. – Тебя я намерен наградить щедрее других, – сказал Король, и в его голосе впервые зазвучало чувство. – Ибо именно ты разрушил узы колдовства, которые держали меня, и вырвал меня из объятий смерти. Твоя кровь и твоя молитва освободили меня от чар злого некроманта. Все, чем я владею, – твоё. Ибо с сегодняшнего дня ты будешь носить в моем королевстве титул моего приемного сына. – Квентин в немом изумлении поднял глаза и встретил ободряющий взгляд Алинеи, опять королевы, с золотым венцом на голове и сверкающими изумрудными глазами.

Король встал с трона и спустился к Квентину, поднял его на ноги, и затем провозгласил громким голосом, который эхом разнесся по двору и коридорам дворца: «Пусть начнется празднование!»

Двери распахнулись, и трубы протрубили королевское воззвание. Его услышали все и в самом Аскелоне, и в деревнях окрест, в общем, везде и всюду люди знали, что сегодня их ждут во дворце и будут приветствовать в зале Короля-Дракона. Затем Квентин, идущий, спотыкаясь, между Королем и королевой, был буквально под руки внесен в большой зал Аскелона. Осуществилась его мечта.

Зал был украшен десятью тысячами ярких красных и золотых вымпелов. Гирлянды цветов образовали разноцветные пологи над головами, а окна были широко распахнуты, чтобы позволить солнцу осыпать золотом все, чего оно коснулось. В дворцовом саду накрыли столы, всевозможная еда готовилась тут же, перед павильонами, возведенными для поваров и поварят. Они носились вдоль столов с блюдами мяса, фруктов и пирожных. Настроение радостного праздника охватило всех. Открылись ворота и люди вошли внутрь, чтобы начать самое чудесное празднование в их жизни.

Солнце уже садилось, когда Квентин и Толи, все время находившийся неподалеку, наконец, насытились пиршеством, пением и смехом. В сиянии сотен факелов, мерцающих по всему залу и на лужайке, Квентин поискал Дарвина, и нашел отшельника, стоящего в одиночестве на длинном балконе. Он глядел на веселье внизу.

– Что случилось, Дарвин? – тихо спросил Квентин. Он заметил озабоченность в глазах отшельника. – Почему ты не радуешься вместе со всеми?

– А, Квентин, это ты. Я бы обязательно праздновал и радовался, если бы мог… – Он грустно улыбнулся Квентину, отвернулся и стал смотреть в ночное небо, на котором загорались звезды. – Мы победили, – нерадостно вздохнул он. Квентин заметил резкие морщины, ставшие заметными в свете факелов. – Мы наконец победили. Выиграли битву... но, боюсь, война еще не окончена.

– Как не окончена? Что ты имеешь в виду?

– Посмотри вокруг, Квентин. Подумай обо всем, что с тобой произошло. Старые боги земли и неба исчезают, уходит старый порядок вещей. Истинный Бог уже заявил о себе; но Его правление только начинается. Старые обычаи уходят, но уходят трудно. Это сумерки богов, и впереди еще много тьмы, прежде чем придет рассвет. А он обязательно придет, это я тебе обещаю! – Отшельник повернулся и посмотрел Квентину в глаза. – Помни благословение, данное тебе, Квентин. Тебе предстоит сыграть во всем этом определенную роль... Бог держит свою руку у тебя на плече. Возможно, он избрал тебя, чтобы помочь установить его новый порядок. То, что ты сделал, – это только начало; впереди еще много дел.

Квентин совсем не ждал сегодня таких слов от святого отшельника.

– Дарвин, – тихо сказал он, – я хочу вернуться... обратно в Декру. Как думаешь, у меня получится?

– А что или кто тебе может помешать? Приемный сын Короля может отправляться куда угодно; все двери для тебя распахнуты.

– А ты со мной не пойдешь?

– Я бы с удовольствием. Мог бы многое тебе показать…

– Так чего откладывать? Едем прямо сейчас!

– Ты, как всегда, торопишься, друг мой. Неплохо бы задержаться в Аскелоне на некоторое время. Эскевар еще не выразил тебе всю свою благодарность. Но мы поедем, обязательно, и довольно скоро. – Заметив разочарованный взгляд Квентина, он добавил: – Тебе мало одного приключения? Надо поскорее окунуться в следующее?

– Мне так много нужно сделать, так много узнать!

– У тебя столько времени, сколько тебе понадобится. Мы еще поговорим обо всем этом в другой раз. Смотри! Вон идет Толи с кем-то, кто тоже хотел бы видеть героя дня.

Квентин обернулся и увидел, как к ним торопится Толи, а вслед за ним идет молодая девушка. Вздрогнув, Квентин понял, что это та самая, которую он встретил у лавки меховщика холодным зимним днем, который теперь казался таким далеким. Она застенчиво улыбалась, и Квентин только теперь понял, как сильно она похожа на королеву Алинею. У обоих были каштановые волосы одинакового оттенка и изумрудные глаза. Прежде чем Толи успел ее представить, Тейдо, подошедший с другого конца балкона, воскликнул:

– А, Брия! Вот ты где! После того, как ты весь день надоедала мне, чтобы я тебя представил, вижу, ты сама управилась.

Квентин низко поклонился и сказал, не слишком уверенно:

– К вашим услугам, моя леди.

Девушка, сверкнув зелеными глазами, сделала глубокий реверанс.

– Ну, ты сказанул: «моя леди», – сияя, прокомментировал Тейдо. – Неужто ты не знаешь, что обращаешься к принцессе? – Они с Дарвином рассмеялись, и когда Квентин растерянно посмотрел на них, уже уходили в сад, где под звездами заиграла музыка.

– Я действительно принцесса Брия, – призналась девушка. – Хотите послушать музыку?

Квентин онемел, но его глаза красноречиво сказали за него всё. Толи буквально подпрыгивал от радости, его темные черты сияли от удовольствия, когда он повел застенчивую пару в сад. Теплая рука Брии лежала на руке Квентина. Она повлекла его в ночь, и новоиспеченный приемный сын Короля внезапно понял, что хочет продлить эту ночь на века.

Стивен Р. Лоухед Король-Дракон

^©Перевод с англ. В. И. Грушецкий, 2026 год.

Глава первая

Квентин стоял у высокого парапета, высоко над тихим лесом. Перед ним до горизонта тянулась череда холмов, одетых в зелень раннего лета; свет был неярким, смягченным надвигающимися сумерками. Он держал в руках пергаментный свиток, слегка шелестевший от легкого ветерка. Он посмотрел на кожаный футляр, в котором свиток хранился. До того, как он его открыл, футляр был запечатан королевской печатью: извивающийся красный дракон.

Тепло закатного солнца поглаживало его по щеке, но Квентину было зябко. Он тяжело вздохнул и покачал головой. Шорох позади заставил его обернуться. Это был Толи. Джер устроился на краю парапета и, скрестив руки на груди, лукаво посмотрел на Квентина.

– Прислушайся, – призвал он, склонив голову набок. – Земля звучит. Она говорит о мире.

Квентин прислушался и услышал щебет птиц, снующих среди веток рябины, ветерок, шевелящий листья, голоса, негромко переговаривающиеся во дворе внизу.

– Мне сказали, что прибыл всадник из Аскелона, привез тебе сообщение. Вот я и подумал, дай схожу, заодно узнаю, не нужно ли что-нибудь моему хозяину.

Квентин посмотрел на друга и улыбнулся.

– Ты хочешь сказать, что любопытство заставило тебя оставить своих любимых лошадей?

– Послание, между прочим, от Короля. – Толи протянул пергамент.

Квентин начал читать, прочел до конца и еще раз просмотрел послание. Потом с недоумением посмотрел на Толи.

– Здесь же не сказано, в чем проблема. Но это и не визит вежливости. Наоборот, намекают на срочность. Если бы речь шла о каком-нибудь пустяке, Эскевар не стал бы меня торопить. Мы ведь все равно собирались вернуться в Аскелон через пару недель… А Король рекомендует отправляться немедленно. Значит, есть что-то еще, о чем не стоит писать.

– Значит, едем. – Толи с прищуром посмотрел на Квентина.

– С чего ты взял?

Толи тихо рассмеялся.

– С того, что я неплохо изучил своего Кенту. Ты не захочешь откладывать отъезд, подозревая, что за этим невинным посланием скрывается что-то более серьезное.

– Ты в самом деле считаешь послание «невинным?» – Он поднял кожаный футляр и вложил в него свиток, который читал до этого. – Но ты прав, Толи. Пока я читал послание, меня пробрал этакий холодок. Там что-то случилось, и это что-то довольно печального свойства. – Толи ничем не выдал своих чувств, просто внимательно слушал Квентина. – Видишь ли, я боюсь, что если мы сейчас отправимся в Аскелон, то больше никогда не вернемся в Декру.

– Ты увидел это?

Квентин отрицательно покачал головой.

– Тогда ты можешь ошибаться. А то, что ты почувствовал, говорит лишь о том, что может случиться, если мы не отправимся немедленно.

Квентин снова улыбнулся; на этот раз с облегчением.

– Да, возможно, ты прав. Как обычно, слуга спас своего хозяина от самого себя.

– Можем выехать сегодня ночью. На тропе поспим. Мы давно не путешествовали вместе.

– Обязательно поедем, только не сегодня. Ты забыл, что вечером мы обедаем с Йесефом? Если я не ошибаюсь, у нас осталось время только на то, чтобы привести себя в порядок и дойти до его дома. Он нас ждет. Значит, раньше рассвета выехать не получится, – сказал Квентин.

– Да будет так, – легко согласился Толи. – Я все приготовлю в дорогу, пока ты будешь ужинать с Йесефом и Старейшинами.

Квентин кивнул, убрал королевское послание в футляр, и они отправились в отведенные покои. Надели лучшие мантии, натянули кожаные сапоги и отправились к скромному дому Йесефа.

Он жил в центре города, недалеко от библиотеки. Квентин то и дело посматривал на дом. Он ему очень нравился. Он привык видеть руины, их еще было достаточно в городе, но после многих разговоров с Йесефом Квентин привык в воображении видеть город таким, каким он был во времена могущества Арига: восстановленные арки с красочными плитками; чудесные широко распахнутые резные двери; дворы в цветах; улицы, где поют и смеются. Он видел все это именно таким, каким представлял. За десять месяцев, которые он прожил в Декре, восторг не поблек. Декра стала его домом, и другого такого ему не найти.

– Все это снова будет, – неожиданно сказал Толи, когда они шли по тихим улицам, по камням, стертым временем.

– Что будет? – рассеянно спросил Квентин.

– Город. Он снова будет таким, каким он был когда-то: таким, каким ты его представляешь.

– Ты так думаешь?

– А ты думаешь не так?

– Да, я верю, что так и будет. Хочу в это верить. Хотя иногда кажется, что работа движется слишком медленно. Так много всего нужно сделать. А рабочих рук не хватает. Однако, с тех пор как мы сюда приехали, сделано все-таки многое. И людей становится все больше. Вист Оррен благословляет наши усилия.

Это было правдой. Работа по восстановлению древнего города и заселению его людьми, разделяющими мечту о восстановлении его былой славы, об изучении путей Арига и их бога, двигалась. Многое было сделано за десять лет. Но оставалось еще больше. Для нетерпеливого Квентина это было мучительно.

Старый учитель мудрости ожидал их у ворот двора. Завидев молодых людей, идущих к нему, он еще издали крикнул:

– Привет, мои друзья! Ты пришел первым, я так и надеялся. Хочу поговорить с вами.

Они зашли в тенистый двор и уселись на каменные скамьи под раскидистым деревом. Здесь было красиво и, конечно, полно цветов.

– Садитесь, пожалуйста. Омани! – Йесеф хлопнул в ладоши.

Появилась стройная молодая девушка с подносом, заставленным деревянными кубками и каменным графином. Она плавно, словно не шла, а плыла, приблизилась и поставила поднос у локтя Йесефа.

– Можешь наливать, светлая, – мягко сказал он.

Девушка разлила и подала напиток и собралась уходить. Йесеф крикнул ей вслед:

– Посмотри, чтобы еда была готова, когда придут остальные, я думаю, они скоро будут. – Девушка улыбнулась и ушла в дом.

У куратаков не было слуг. Но часто молодые девушки или юноши сами прислуживали в домах старших куратаков или мастеров, чтобы научиться у них мудрости или ремеслу, а потом уже решали, как им дальше распорядиться своей жизнью. Так те, кто нуждался в помощи, не испытывали недостатка, а молодые люди находили для себя полезное занятие.

Йесеф задумчиво наблюдал, как девушка исчезла в темном дверном проеме. Квентин заметил его взгляд и сказал:

– Она – способная помощница, Йесеф. Ты благословен.

– Да, и мне жаль ее терять.

– А почему ты должен ее терять?

– Ей почти восемнадцать. Она хочет вскоре выйти замуж. Возможно, уже следующим летом. Она и Рулан, мой бывший ученик. Он хороший молодой человек, очень умный. Пара будет замечательная, но я потеряю прекрасную повариху и помощницу. А для меня она всё равно что дочь.

– А почему бы тебе не жениться? – спросил Толи.

Йесеф внезапно смутился.

– Тебе кто-то что-то говорил?

– Да нет, я просто поинтересовался.

– И угадал. Я намерен жениться. Объявлю о браке сегодня вечером.

– Поздравляю! – вскричал Квентин, вскочив на ноги. Он обнял бывшего учителя, поцеловав в обе щеки. – Кто же у нас счастливая невеста?

– Карилл, суконщица. Вдова Лендо. В кузнице случился несчастный случай. Он погиб несколько лет назад. Она так долго была одинока...

Квентин рассмеялся.

– Нечего объяснять, мы за тебя рады. Уверен, вы оба будете счастливы вместе.

– Хотелось бы надеяться… А пока я счастлив поделиться этой новостью со своими друзьями. Ты же знаешь, я стал считать вас обоих своими учениками.

– Конечно, ты был для нас и учителем, и отцом все это время.

– Вот потому я и хотел вам первым рассказать.

– А сегодня мы увидим эту почтенную женщину? Хочу ее поздравить.

– Да, она будет здесь, и вообще, не ее ли голос я слышу?

В самом деле, с улицы послышался звук голосов, потом смех. Йесеф бросился к воротам, чтобы встретить свою избранницу, явившуюся с двумя подругами. Он подвел ее к Квентину и Толи. Те встретили женщин улыбками.

– Друзья мои, это моя невеста, Карилл, – представил Йесеф.

Невысокая круглолицая женщина тепло улыбнулась им. Сегодня она убрала волосы под нарядную сетку, но Квентин все же заметил среди коричневых прядей проблески седины. Карилл носила простое белое, свободное платье с ярко-голубой шалью на плечах. Что и говорить, женщина она была красивая. Йесеф бросил на свою будущую жену взгляд, полный такой нежности, что Квентин почувствовал укол тоски. Его-то возлюбленной здесь не было.

– Рад знакомству, Карилл. Наши поздравления! Йесеф говорил, что ты хочешь выйти за него замуж. Я рад.

– Спасибо, Квентин. Мы счастливы. – Она повернулась, посмотрела в глаза Йесефу и добавила: – Йесеф – само совершенство. Я рада, что он тебе первому поведал о наших планах.

– Когда свадьба? – спросил Толи.

– Мы посоветовались и решили, что середина лета – подходящее время.

– Да, – кивнул жених. – В это время ничто не помешает свадьбе. Впрочем, мы оба совершеннолетние. – Он рассмеялся, и Карилл рассмеялась вместе с ним. Но смех стих, когда Йесеф заметил, что ни Квентин, ни Толи не разделяют их веселья. Оба хранили молчание.

– Что такое? Наш план вам не нравится?

– Все замечательно, только вот нас на свадьбе не будет.

– Почему?

– Я бы так и так тебе сказал сегодня вечером. Пришел вызов от короля, мы должны ехать в Аскелон.

– Да, ты говорил, что через несколько недель, но...

– Не получится. Прибыл гонец. Нам надо отправляться прямо сейчас.

– Ну, тогда мы дождемся твоего возвращения, – предложил Йесеф. Карилл кивнула в знак согласия.

Квентин грустно улыбнулся.

– Нет, я не могу просить вас об этом. Я же не знаю, когда мы сможем вернуться. Пожалуйста, не откладывайте такое событие из-за нас.

Толи попытался разрядить атмосферу.

– Кента хочет сказать, что если бы он был на твоем месте, Йесеф, он бы ни за что не позволил такой замечательной женщине сбежать в объятия другого. Нет уж, женись, как собирался. А мы постараемся вернуться и поздравить счастливую пару, когда сможем.

Йесеф посмотрел Квентину в глаза. Как часто бывало, он прочитал там больше, чем сообщил ученик.

– Неприятности?

– Да, боюсь, что они, – вздохнул Квентин. – В послании об этом ничего нет, и нарочный ничего не сказал. Сразу уехал, даже не стал ждать ответа.

Йесеф осмотрел Квентина. Из неловкого, порывистого юноши получился широкоплечий мужчина, высокий, худой, что нередко встречается у молодых людей, но без признаков расхлябанности, зачастую им свойственной. Квентин обладал королевской осанкой, но при этом был совершенно лишен высокомерия, нередко сопровождающего благородный дух.

Сердце старого учителя пронзила боль расставания, когда он ощутил, что его ученик стоит словно на краю огромной пропасти. Он хотел ободрить его жестом, потрепав по плечу, но убрал руку, так и не довершив движения.

Он прекрасно понимал, что Квентин принадлежит Декре, да. Но он также принадлежал Аскелону, и в любом случае Королю отказать не мог.

– Я понимаю, тебе надо уходить. – Йесеф натянуто улыбнулся. – Когда?

– Завтра на рассвете. Я думаю, так будет лучше...

– Конечно. Не откладывай. Кроме того, чем раньше ты уедешь, тем раньше сможешь вернуться и, возможно, на этот раз с тобой будет Брия.

При упоминании дорогого имени Квентин вздрогнул, а потом улыбнулся. Холодная тень, нависшая было над столом, отступила, и в мягких сумерках они вернулись к обсуждению планов на будущее.

Им предстояло рано вставать, но Квентин и Толи ушли из дома Йесефа последними. За столом они много говорили, ели и даже пели. Старейшины благословили молодых людей в дорогу, и долго слушали истории и песни о потерянной Арига в исполнении одного из молодых музыкантов куратака. Однако пришла пора прощаться, и Квентин сделал это против желания.

– Смотри, Кента, – говорил Толи, когда они шли по темным и пустым улицам. Луна заливала некогда великий город жемчужным светом. Взгляд Толи был направлен в небеса. – Видишь? О, все уже. Звезда упала.

Квентин отстраненно поглядел на небо и снова погрузился в свои невеселые размышления. Их шаги эхом разносились по улицам, и постепенно его окутывала тихая умиротворенность Декры. А потом он вздрогнул. Ощущение было такое словно они вошли в невидимый бассейн холодного воздуха. Толи заметил, как Квентина передернуло, и посмотрел на друга.

– Ты тоже почувствовал?

Квентин не ответил, и они прошли еще несколько шагов.

– Как думаешь, мы когда-нибудь сможем сюда вернуться? – спросил он наконец.

– Ночь – не время для размышлений о таких вещах.

Двое молча вернулись в дом губернатора и разошлись по своим комнатам.

– Я с удовольствием снова увижу Аскелон, – сказал Квентин, прощаясь. – И всех наших друзей. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Я разбужу тебя утром.

Квентин долго лежал в кровати без сна. Он слышал, как Толи тихо собирал вещи в соседней комнате, и уснул только тогда, когда джер ушел позаботиться о лошадях. Луна ярко светила через балконные двери, заглядывая в них, словно лицо доброго человека.

Глава вторая

Толи был в конюшнях. За время пребывания в Декре джер стал незаменимым заводчиком прекрасных лошадей. Не без помощи Эскевара, снабдившего их при отъезде отличными лошадями, Толи удалось вывести новую породу лошадей, совмещавших в себе мощь боевых коней, таких, как Бальдр, и скорость более легких скаковых лошадей, которые считались гордостью Пелагии.

Полученная Толи порода обладала достаточной силой и выносливостью для битвы, но также скоростью и дальностью неутомимого бега.

Квентин подошел к стойлу Бальдра. Старый боевой конь тихо заржал, приветствуя хозяина. Квентин протянул руку и похлопал лошадь по мягкой морде.

– На этот раз тебе придется остаться здесь, старина. Позаботься о нем, Уилтон, – сказал он юноше, помогавшему Толи. – Пусть у него будет лишняя морковка до моего возвращения. Правда, не знаю, когда вернусь…

В конюшнях пахло сладким фенхелем, соломой и теплыми телами лошадей. Запах напомнил Квентину о путешествии, и он подумал, что будет рад отправиться в путь. Он подошел к Толи, проверявшему упряжь.

– Доброе утро, Кента. Я как раз собирался тебя будить.

– Как видишь, я сам справился, хотя не спал большую часть ночи. Все готово? – Он повернулся, чтобы потрепать молочно-белого жеребца по плечу. – Ну что, Блейзер! Не терпится размять свои длинные ноги? – Лошадь тряхнула ушами и скосила сине-черный глаз на Квентина, словно хотела сказать: «Ну, хватит уже. Идем!»

– Сейчас, только скажу Уилтону пару слов, и едем, – проговорил Толи.

Квентина забавляло, что Толи, считавшего себя слугой Квентина, куратаки ставили очень высоко. Джер спокойно пользовался несколькими помощниками и обращался с ними так же, как любой хозяин обращается с преданным слугой. Возможно, Квентин не учитывал, что Толи местные считали таким же принцем, как и его самого, а в городе все готовы были услужить всем, и делали это с радостью.

Толи вернулся, взял поводья обеих лошадей и вывел их на тихие улицы. Квентин следовал за Толи по правую руку и с удовольствием слушал, как копыта коней цокают по мощеным камням старинных улиц.

На востоке небо подернулось фиолетовой дымкой, она светлела с каждой минутой, приобретая красно-золотистый оттенок по мере того, как солнце поднималось все выше.

Толи приостановился и объявил:

– Ветер с запада, с моря. Значит поедем по хорошей погоде.

– Вот и славно. Надеюсь быть в Аскелоне до новолуния. Как думаешь, поспеем?

– Вполне возможно. С хорошими лошадьми, да по восстановленной королевской дороге через Пелгрин…

– У нас, благодаря тебе, лошади просто крылатые. И дорога Эскевара теперь тянется до самого Арвина. Мы действительно полетим.

Они вышли через городские ворота. Здесь не было стражников. Декра не боялась вторжения и не нуждалась в защите.

У калитки в воротах Квентин остановился и бросил последний взгляд на город, который любил. Красный камень светился розовым в лучах восходящего солнца. Башни и шпили взмывали в чистый, прохладный утренний воздух, сверкая сияющими кристаллами.

Обычные звуки пробуждающегося города разносились по пустым улицам: лаяла собака, открывались и закрывались двери. Позади Блейзер и Рив, черный конь Толи, трясли уздечками. Им не терпелось отправиться в дорогу. Квентин поднял руку, прощаясь с Декрой, а затем повернулся к Толи.

– Пора, – воскликнул он, вскакивая в седло. – Вперед, Блейзер! – Лошадь слегка взбрыкнула и ходко пошла по дороге.

Они ехали через низкие холмы и неприятные болота. Надо было держаться на север примерно до Малмарби, огибая болотистую пустошь. В Малмарби путешественники хотели нанять корабль, пересечь залив, а потом уже повернуть на запад вдоль берега мимо Стены Кельберкора. Оттуда дорога уже понятная. Останется выйти к истокам реки Арвин, вытекающей из Фискиллса, и проехать через дикие предгорья над Наррамуром по новой дороге короля. Дальше через Пелгрин и в Аскелон.

Они ехали и ехали без происшествий. Голодать не приходилось. Толи, прирожденный охотник, снабжал их дичью, в изобилии водившейся в холмах.

К городку Малмарби они вышли погожим утром, не без труда выбравшись из лабиринта болот, раскинувшихся вокруг. Но еще задолго до околицы Толи остановил коня. Квентин тоже встал и, естественно, спросил друга:

– Что тебя остановило? Увидел что-нибудь?

– С этим городком что-то не так. – Джер принюхивался.

– С виду все нормально. Но раз ты говоришь, пойдем осторожно.

Они медленно тронули лошадей, всматриваясь в густой кустарник. Толи зря говорить не станет… Однако все было спокойно, пока они не вошли в город. Квентин привстал на стременах, оглядываясь. Грязная дорога, видимо, бывшая главной улицей Малмарби, была пуста. Ни единого движения не было заметно среди грубых деревянных домов; в городке было тихо, как в могиле.

– Никого не вижу, – начал Квентин, – интересно, куда все подевались...

Он не успел закончить. Из-за ближайшего дома выскочили четверо мужчин и схватили лошадей за уздечки. У двоих из них в руках были копья, у двух других – короткие мечи. Все четверо выглядели сильно напуганными.

Именно эти жалкие лица заставили Квентина схватить Толи за руку.

– Стой, Толи! Я думаю, нам незачем бояться этих людей. – Квентин говорил нарочито спокойным голосом, давая понять местным, что они не собираются причинять им вреда.

В кустах послышался шорох, и еще один человек вышел, или, скорее, вывалился на дорогу. Квентин по одежде, но больше по выражению лица догадался, что видит старосту. Когда-то это лицо попадалось ему на празднике. Он даже помнил имя.

– Доброе утро, староста. Это так вы теперь обращаетесь с незнакомцами? А я-то думал, вы хотите пригласить нас на завтрак.

Худой, лысый человек заморгал, подслеповато щурясь на путников единственным здоровым глазом.

– О боги! Господин Квентин!? Отойдите, к нам принц пожаловал!

Квентин улыбнулся, услышав это прозвище. Конечно, никаким принцем он не был, но легенды о нем широко разошлись среди простых людей Менсандора; в их глазах он занимал очень высокое положение. Так что они попросту присвоили ему самый высокий титул, который могли представить.

– Да, это я. Но скажи мне, Милан, чем вызван подобный прием? И где все? Городок выглядит заброшенным.

– Извините, добрый сэр. Мы не хотели причинить вам беспокойство. – Староста выглядел совершенно подавленным. Он не знал, куда девать руки, то прятал их за спину, то протягивал вперед, как будто надеялся избежать наказания. – Просто... ну, в наши дни приходится быть осторожными. Поговаривают о злодеях, вот мы и выставили дозор.

– Какие еще злодеи? – спросил Квентин.

Но Милан почему-то не ответил, и вместо этого сам поинтересовался просительно:

– А вы ничего такого по дороге не замечали?

– Ничего необычного. – Квентин пожал плечами и посмотрел на Толи. Однако тот изучал лица мужчин, остановивших их.

– Ну, может, мы и зря беспокоимся… Вы у нас останетесь?

– Не в этот раз. Мы бы хотели воспользоваться одним из ваших прекрасных кораблей. Если позволите, мы сразу же отправимся. Нам надо попасть в Аскелон как можно быстрее.

Староста бросил на Квентина странный взгляд и отвернулся.

– Иди, скажи людям, что бояться нечего. Могут выходить, – крикнул он одному из мужчин. И только потом снова обратился к Квентину. – Конечно, корабль ваш. Можете взять мой, он побольше. А я отправлю с вами сына.

– Спасибо за доброту, – сказал Квентин, когда они все вместе двинулись дальше.

Они прошли мимо простых домов, так и стоявших вдоль всей дороги до самой воды. Время от времени в окне или в дверном проеме мелькало озабоченное лицо, но к тому времени, как они добрались до деревянного пирса, служившего пристанью для рыбацких лодок горожан, большинство жителей Малмарби уже занимались своими делами, как будто ничего необычного не происходило. Возле пирса даже собралась небольшая толпа. Многие приветствовали знатных путешественников, когда они проходили мимо.

Корабли, которыми славился Малмарби, были широкими, достаточно прочными даже для суровых штормов. Впрочем, до последних дело не доходило, поскольку довольно громоздкие суда ходили только по заливу, пересекая его из конца в конец.

Кораблик Милана оказался вполне вместительным, хотя лошади нервничали, когда их заводили по трапу на борт. За длинным кормовым веслом устроился сын Милана, Рол. Путникам осталось только помахать прощально людям на причале и выйти в море. Сильные руки Рола уверенно работали веслом, и вскоре они вошли в глубокий канал, где их подхватило быстрое течение. Подняли небольшой парус на короткой мачте и быстро пошли прочь.

– Где вам угодно высадиться, милорды? – спросил Рол.

– Все равно, лишь бы к западу от Стены. – Квентин с уважением посмотрел на юношу с широкими плечами и копной каштановых волос. Он помнил его маленьким мальчиком, бежавшим рядом с лошадьми.

– Чего боятся горожане? – спросил Квентин, подходя к Ролу. – Что такого успело случиться с тех пор, как мы проходили здесь в последний раз?

Молодой человек пожал мускулистым плечом и продолжал работать веслом.

– Я не знаю. Рассказывают всякие истории, вот и все. А много ли нужно, чтобы запугать такой маленький городишко?

– Что за истории? Они же не на пустом месте возникают?

Толи подошел послушать, что скажет Рол.

– Этой весной из Сутленда пришли люди и сказали, что на них напали демоны и сожгли их дома.

– Демоны не сжигают дома, – заметил Толи.

Рол пожал плечами.

– Не знаю, что они там делают, но так люди говорили.

– Хм… довольно странно. Они рассказывали, как выглядят демоны?

– Да. Великаны. Свирепые. Изо ртов валит огонь, и у каждого по десять рук с когтями.

– Они не говорили, откуда взялись такие страшилища?

– Никто не знает. Некоторые говорили – пришли из-за моря. Из-за Герфаллона. Другие говорили, что видели знак Волчьей Звезды у них на лбах. Может, они с неба спустились.

– Довольно странная история, – сказал Квентин Толи, когда они отошли в сторону.

– Зачем кому-то сжигать дома в землях Сут? – спросил Толи. – Там вообще нечего взять, а уж такими методами точно ничего не добьешься.

– Даже предположить не могу. Последние десять лет в королевстве мир. Надо обязательно рассказать Королю о том, что слышали.

Рол оказался опытным моряком, и к концу дня они уже были недалеко от Стены. Туман поднимался на берегу и постепенно сползал на воду. Но он пока не скрыл Великую стену, входящую в море неподалеку.

Рол обогнул край Стены и пошел к скалистому берегу. Никто не произнес ни слова, когда они проходили мимо циклопической постройки. Небольшие волны разбивались о широкий нос корабля, да вода бурлила вокруг рулевого весла Рола. Других звуков не было.

Квентин смотрел, как туман клубится вокруг основания Стены, и ему казалось, что Стена плывет по воде, особенно на фоне редких облаков. Наступал вечер, небо темнело, становилось твердым и на глазах утрачивало глубину, все больше походя на камень. От размышлений его оторвал легкий толчок. Они достигли берега.

– Ты с нами переночуешь, Рол? – спросил Квентин. – Мы все равно разобьем лагерь вон там, немного повыше. Есть хочется. – Квентин махнул рукой на поросший деревьями холм недалеко от берега. – Толи разведет костер и у нас будет горячая еда.

– Благодарю вас, мой господин. Я тоже устал и голоден. Не могу сказать, чего больше.

– Ты оказал нам большую услугу, должны же мы хоть чем-то тебе отплатить. – Квентин потянулся к мягкому кожаному мешочку, висевшему на поясе. Вот тебе золотой дукат за помощь, а еще один от меня за твою доброту.

Рол низко поклонился, протягивая мозолистую руку.

– Сэр, это слишком много. Я не посмею принять такую награду. – Он потрогал золотые монеты и вернул их Квентину.

– Нет уж, ты заслужил их, и нашу похвалу в придачу. Не будем больше об этом говорить. Смотри! Толи уже разбивает лагерь. Пойдем, поможем ему, а то как бы не опоздать с ужином.

Вскоре все трое сидели у костра и мирно беседовали, а на небосводе разгорались ночные звезды. Неподалеку вода тихо плескалась о гладкие, округлые камни, а над ними ночная птица звала свою подругу. Высокая сосна шумела над поляной, воздух пах свежим ветром и ночными цветами.

Квентин клевал носом. Наконец, он пожелал спутникам спокойной ночи, завернулся в плащ и завалился на мягкую траву у костра.

Толи подбросил полено в огонь и встал, чтобы проверить лошадей. Он всегда так делал, прежде чем лечь спать. Рол уже спал и размеренно дышал во сне.

Толи потянулся и поднял глаза к ночному небу, сверкающему огнями звезд. Его взгляд зацепился за нечто любопытное. Он постоял мгновение, размышляя о том, что увидел, а затем тихо подошел к Квентину.

– Кента… – Он осторожно толкнул спящего хозяина. – Кента, я хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Квентин поворочался и сел. Посмотрел на друга, с одной стороны освещенного костром, и отметил необычное выражение на его лице.

– Что там такое? Ты наконец увидел Белого Оленя?

– Нет, ничего такого важного. – Толи не принял шутки. – Я подумал, что ты захочешь посмотреть на это... – Он отвел Квентина на несколько шагов от костра и вышел из-под нависающих ветвей деревьев. – Посмотри на восток... вон там, прямо над Стеной. Видишь?

– Звезду? Да, вижу. Очень яркая звезда.

– Обычно она так не сияет. По мне, так странно…

– Это Звезда Волка. Но ты прав; сегодня она выглядит по-другому. И что ты об этом думаешь?

Толи еще некоторое время смотрел на яркую звезду и, наконец, отвернулся.

– Не знаю, что об этом думать. Я только хотел, чтобы ты ее увидел, чтобы мы вместе на нее посмотрели.

Квентин его ответ вовсе не удовлетворил. Ясно же, что Толи не хочет говорить больше. Не было смысла настаивать. Проще подождать, пока джер не будет готов сказать больше. Рано или поздно он сам скажет, когда захочет. Осталось подождать.

Квентин вздохнул, снова завернулся в плащ и заснул.

Глава третья

Первый водопад Арвина грохотал перед ними. Блейзер и Рив пробирались среди камней по дну каньона. Квентин и Толи посматривали на зазубренные пики скал вокруг. Они двигались осторожно, словно через окаменевший гигантский лес. Миновали два столба из тускло-коричневого камня, на которых покоилась большая плита.

– Врата Азраила, – пробормотал Квентин, когда они проезжали мимо, а затем, значительно оживившись, вскричал: – Смотри! Дорога Эскевара! – Он указал за верховья Арвина, туда, где начиналась дорога.

Не колеблясь, Квентин заставил коня войти в холодную воду. Быстрый поток пенился вокруг ног лошади и намочил всадника до колен. Квентин посчитал ледяную ванну идеальным тонизирующим средством. Он очень хотел избавиться от гнетущего ощущения. Оно приходило всякий раз, как он проезжал жуткий каньон с Вратами Азраила. Теперь Врата остались позади, впереди их ждала широкая ровная дорога. Соответственно, изменилось и настроение Квентина.

– Теперь уже немного осталось, – крикнул он Толи, выбираясь на дорогу. – Завтра вечером будем обедать с Дарвином, а там и до стола Короля-Дракона недалеко.

– А мне казалось, ты торопишься, – усмехнулся Толи. – Мы можем одолеть этот путь и за один переход! – С этими словами он хлопнул Рива поводьями и пригнулся к седлу. Его конь рванулся вперед, разбрасывая фонтаны ледяной воды, промчался мимо Квентина и оказался на дороге.

– Ах, ты так! – крикнул Квентин и бросился за Толи.

Здесь в предгорьях топот копыт их коней разносился от одного каменного склона к другому. Азартные крики звенели в скальных трещинах и пещерах. Копыта лошадей высекали искры из каменной мостовой.

Наконец, изрядно запыхавшиеся, они остановились на хребте. Под ними горный склон плавными дугами спускался вниз, теряясь в туманной дали. Далеко на юге возвышались покрытые снегом вершины гор Фискиллс. Квентин помнил, как воют там холодные ветра.

– Ах! – вздохнул Квентин, – какой вид! Прекрасная земля, верно?

– Конечно. И даже больше. У моего народа есть особое слово для такой земли. Я тебе не говорил, наверное. Мы называем это AJ-al lira.

– Нет, никогда такого не слышал. Что это значит?

– В вашем языке нет точного значения. Примерно это означает «земля текущего мира».

– AJ-al lira, – повторил Квентин. – Мне нравится, вполне подходит. – Они вместе двинулись вниз. – Здесь царит мир. Посмотри на эти долины. Последние годы были урожайными. Всё уродилось. Люди довольны. Наверное, это за те годы, когда трон Эскевара пустовал.

– Да, сейчас добрые времена. Надеюсь, они продержатся подольше.

Квентин недоуменно посмотрел на своего спутника. Взгляд Толи был устремлен куда-то на горизонт. И выглядел он так, словно был не здесь. Квентину не хотелось отказываться от радостного настроения, поэтому он не стал продолжать разговор. Дальше они спускались по склону молча.

Следующий день выдался ясным и довольно теплым. Путешественники выступили еще до рассвета. Солнце выглянуло из-за Эриэмроса, самой высокой вершины гор Фискиллс. Ехать по дороге было легко и приятно, так что к полудню они уже вышли на равнину. Перекусили среди покрытых мхом камней в тени древнего дуба и снова двинулись в путь.

Спустя совсем немного времени Толи сказал:

– Смотри-ка, у нас появилась компания.

Квентин всмотрелся, и с большим трудом разглядел несколько человек, шедших им навстречу. Однако почти сразу поворот дороги скрыл путников.

– Может быть, торговцы? – предположил Квентин. – Торговцы часто собирались компаниями, переходя из города в город. Так веселее, да и безопаснее. – Я бы что-нибудь купил у них для Брии.

Они продолжили путь, и Квентин размышлял, что может понравиться его возлюбленной.

Обогнув склон холма, покрытого алыми полевыми цветами, они дошли до места, на котором видели путников.

– Довольно странно, – сказал Квентин. – Мы должны бы уже встретить их. Возможно, они остановились вон за той рощей. – Он указал вперед, туда, где над дорогой нависали ветви, затрудняя видимость.

Они продолжили путь с растущим недоумением. Дошли до рощи, но и там никого не было.

– Куда они могли подеваться? – спросил Квентин.

Толи спрыгнул на землю и прошел несколько шагов по дороге. Он искал хоть какие-то следы, которые могли бы объяснить исчезновение людей, которых они оба ясно видели совсем недавно. Квентин всматривался в заросли. Толи остановился и опустился на колени, потрогал пыль.

– Они здесь остановились и сошли с дороги. – Он махнул рукой в сторону деревьев.

– Ты понял, сколько их было?

– Не могу сказать точно. Но там были мужчины и женщины, и даже дети.

– Хм! – хмыкнул Квентин. – Чего они испугались? Ну, увидели двух всадников… и что?

Толи пожал плечами и снова забрался в седло.

– Об этом тоже надо рассказать Королю.

– Обязательно.

В сумерках они разбили лагерь на травянистой поляне недалеко от дороги. От заходящего солнца расходились рубиновые лучи, чудесно подсвечивая легкие облачка, неторопливо плывущие в небе, уже приобретавшем фиолетовый оттенок. Квентин стоял на лугу, поросшем желтыми цветами. Они ласково касались его ног тычинками с пыльцой. Скрестив руки на груди, он разглядывал большое строение перед собой. Высоко на плато стоял Высокий Храм Ариэля.

– Скучаешь по старому дому? – подходя к нему, спросил Толи.

– Нет... – рассеянно ответил Квентин, затем рассмеялся и посмотрел в темно-карие глаза Толи. – Не больше, чем скучают по теням, идя по солнечному лугу. Иногда думаю о днях одиночества, проведенных в этом храме, о зубрежке, о поисках того, кого я действительно искал. Не получился бы из меня хороший жрец. Никогда не видел смысла в том, чтобы мазать священный камень возле храма. Мне казалось, это напрасный перевод дорогого масла, хотя другие считали это прекрасным даром. Золотые браслеты, серебряные чаши и ухоженные животные просто делали жрецов богаче и толще.

– Вист Оррен требует больше, чем браслеты, чаши или плоть. И живет он не только в храмах, построенных людьми, но и в их жизнях.

– Да, Всевышний дарует людям свободу; а цена – просто преданность. Меньшие боги так много не хотят, хотя кто их знает? Они же как туман над водой. Выйдет солнце, и их нет.

Они повернулись и пошли обратно; надо было ставить лагерь. После еды Толи отвел лошадей пастись, а Квентин лежал, положив голову на седло, и смотрел в небо. Звезды никогда не меняются, подумал он и тут же вспомнил короткий разговор с Толи. Повернул голову и увидел странно сверкающую звезду, на которую Толи обратил его внимание несколько ночей назад.

– Волчья Звезда, кажется, стала еще ярче, – заметил Квентин.

– Вижу, Кента.

– Интересно, что бы сказал Верховный жрец Бьоркис, видя такое предзнаменование. Впрочем, жрецы всему находят объяснения.

– Не хочешь пойти и спросить у него?

– Думаешь, я осмелюсь?

– Почему нет? Ничего плохого в этом не вижу.

– Ушам своим не верю! Мой слуга советует мне поинтересоваться предзнаменованием, да еще из неправедного источника! Ты же знаешь, что предзнаменования меня больше не интересуют. Я служу другому Богу, да и ты тоже.

– Я и не предлагал тебе интересоваться мнением Ариэля. Просто подумал, что тебе хотелось бы проведать бывшего друга и спросить, что он думает об этом странном событии. Между прочим, Вист Оррен, который удерживает звезды на своих местах, иногда тоже может явить свою волю через предзнаменования. Это же такая вещь, которую любой может видеть.

– Ты прав, Толи. Бьоркис все еще мой друг. Так что вполне можем прогуляться до Храма. Пойдем. – Квентин решительно зашагал через луг по дорожке, казавшейся в ярком лунном свете серебряной нитью, вьющейся по склону холма. На вершине Квентин посмотрел на луну. Ночь от нее была совсем светлой. Каждый лист дерева, каждую травинку словно обвели серебряным карандашом. На далеких холмах мерцали костры пастухов, как звезды, упавшие на землю.

Наконец они вошли в просторный храмовый двор. Посреди на резной каменной стойке горел факел. Его трепещущее пламя отбрасывало на белый камень двора широкий круг света, отражаясь в закрытых дверях.

– Посмотрим, как тут ночью отнесутся с таким паломникам, как мы, – прошептал Квентин.

Они пересекли двор и поднялись по длинной лестнице к главному входу. Возле огромных дверей Квентин достал из ножен кинжал и постучал рукояткой по прочным балкам. Он готов был ждать, так как знал, что в такое позднее время должен разбудить какого-нибудь жреца. Стоя у дверей храма, он понял, что снова чувствует себя тощим храмовым аколитом, как много лет назад. Его собственная юность смотрела его глазами на темный камень Храма и залитый лунным светом двор.

Он постучал снова и на этот раз услышал чьи-то шаги с той стороны двери.

– Иди своей дорогой, паломник. Возвращайся наутро. Жрецы спят, – раздался приглушенный голос из-за двери.

– Обязательно найдется тот, кто впустит нас, если ты назовешь ему мое имя.

– Никто тебя не впустит, разве что только сам Верховный жрец.

– Вот и славно. Именно его мы и надеялись найти!

– Не выйдет. Уходи! Возвращайся завтра; не стану я беспокоить Верховного жреца среди ночи.

Они услышали удаляющиеся шаги по ту сторону двери.

– Похоже, нас не собираются пускать, – сказал Квентин. – Но есть еще один вход с другой стороны. Попробуем там.

Двигаясь подобно ночным теням, они обошли здание храма и оказались под высоким портиком, выходившим на долину Воителей. Лучи лунного света освещали храм, оставляя глубокие тени под могучими карнизами.

– Слушай, – шепнул Толи. – Голоса.

Квентин замер, склонив голову набок. Голоса доносились немного спереди, и были слышны лишь благодаря неподвижному воздуху и тишине.

Они с осторожностью двинулись вперед, и вскоре голоса стали яснее. Путники присели за огромными колоннами храма. Квентин выглянул из-за колонны и увидел группу людей в мантиях, склонившихся над чем-то похожим на карту.

– Они изучают звезды, – взволнованно заметил Квентин. – А вон того в центре я, кажется, знаю. – Больше не таясь, он вышел из тени и подошел к священнослужителям. Глубоко вздохнув, он громко спросил:

– Жрецы Ариэля, примете ли вы двух паломников, взыскующих истины?

Люди, не ожидавшие появления посторонних, ошеломленно обернулись, только сейчас заметив двух молодых людей, подходивших к ним.

Высокий тучный жрец шагнул вперед и ответил:

– Паломникам всегда рады в святилище Ариэля, хотя большинство все-таки предпочитает совершать подношения при свете дня.

– Мы не собирались совершать подношения или расспрашивать о чем бы то ни было бога Ариэля. Нам нужен всего лишь один жрец.

– Зачем он вам? Жрецы – только слуги, через которых бог являет свою волю.

– Нам нет нужды спрашивать бога, интересуется ли он нашими делами, – сказал Квентин и сделал еще один шаг вперед. Теперь он мог видеть лицо жреца в лунном свете и знал, что перед ним его старый наставник. – Мы просто хотели бы поговорить с вами.

Квентин улыбнулся, когда понял, что жрец узнал его.

– Сердце подсказывает мне, что я должен знать вас, сэр, – медленно произнес Верховный жрец. Старые глаза шарили по лицу молодого человека в надежде отыскать подсказку, как обращаться к тому, кто говорит такие странные вещи, придя в храм. – Но я не припоминаю вашего имени. Мы встречались?

Квентин подошел ближе и положил руки на плечи жреца.

– Неужели жизнь жреца настолько перегружена, что у него нет времени для воспоминаний?

– Воспоминания не бродят по двору храма по ночам и не заговаривают со жрецами без особого повода.

– Ну, может вот это что-то вам напомнит. – Квентин покопался в мешочке на поясе, достал серебряную монету и протянул жрецу.

– Вижу. Это храмовая монета. Тогда ты, должно быть…

– Бьоркис, да ты же сам дал мне ее много лет назад!

– Квентин? Квентин-послушник? – растерянно пробормотал старик.

– Да, зашел вот повидаться со старым другом. Ты уж как хочешь, но я всегда считал тебя другом.

– Ты изменился… Вон как вырос! И, похоже, не бедствуешь. Здоров, насколько я могу видеть. Что же тогда привело тебя сюда именно сегодня ночью?

Остальные жрецы с удивлением наблюдали за ними и, естественно, слушали их диалог. Они придвинулись ближе, стараясь сообразить, кем может быть этот богато одетый незнакомец.

– Не отойти ли нам немного в сторонку? – спросил Квентин. – Я хотел бы спросить у вас кое-о-чем.

Они отошли на несколько шагов. Толи спокойно последовал за ними. Жрецы что-то забормотали удивленно и принялись обмениваться мнениями.

– Ты стал известен, причем не только здесь, – сказал Бьоркис, когда они подошли к самому краю скалы.

– Значит, и здесь рассказывают сказки?

– Ты же знаешь, мы слышим то, что хотим слышать. Крестьяне все время что-нибудь рассказывают. Часть из того, что они говорят, оказывается на поверку правдой. Например, про тебя говорят, что ты теперь принц, который спас Короля-Дракона и победил злого колдуна Нимруда.

– Неправда. Я не побеждал Нимруда, его победил Толи, мой слуга и друг.

Бьоркис поклонился Толи и пригласил их сесть прямо на камни.

– А еще они говорили, что ты строишь город в Диких землях, а при строительстве используешь магию.

– Опять ерунду говорят. Декра – мой город только потому, что куратаки позволили мне вместе с ними работать над восстановлением его былой славы.

– Я же тебе объяснил: это не я говорю, крестьяне говорят. А я считаю, что в сердце их рассказов обязательно должна быть истина, как косточка в абрикосе. Ну и конечно, я знаю, что мой бывший послушник преуспел и заслужил уважение соотечественников. И все-таки почему ты решил разыскать меня именно сегодня ночью? Ведь двери храма не закрывались все эти годы.

– Мы просто хотели спросить твое мнение о том, что видели. – Квентин повернулся на восток и махнул рукой в сторону тихой, наполненную лунным светом долины. – Посмотри на Волчью Звезду. Нам кажется, она сильно изменилась в последнее время? Жрецы замечают, что она светит все сильнее?

– Значит, ты не совсем оставил свои прежние занятия. Все ищешь знаки в ночном небе...

– Нет, должен признать, с некоторых пор звезды меня мало интересуют. А про Волчью Звезду сказал мне Толи; он обратил на нее внимание несколько ночей назад.

– Что ж, твой Толи прав. На самом деле мы много месяцев наблюдаем за этой звездой. Вот и сегодня ночью, ты же видел, мы изучали карты и думали, о чем говорит нам это чудо.

– То есть ты не знаешь, что она предвещает?

– А ты уверен, что это вообще что-нибудь значит? – Бьоркис рассмеялся. – Ну что ты на меня так смотришь? Считаешь, что Верховный жрец все знает? У нас, разумеется, есть свои теории. Довольно много теорий...

– Вот-вот, мы как раз и пришли их послушать. Так что, по-твоему, это значит?

Глава четвертая

Дарвин спешил. Мантия не успевала за ним и развивалась за плечами, пока он быстро шел по темным коридорам замка Аскелон. Пламя факелов металось, потрескивая в сыром воздухе, когда Дарвин торопливо проходил мимо.

Наконец перед ним показались открытые двери, за которыми виднелся кусочек ночного неба и яркая луна.

Он шагнул через порог и остановился перед балконом. В нескольких шагах от него стояла женщина; темные волосы падали вниз мерцающими волнами, свободное белое платье подхвачено на стройной талии синим поясом, концы которого свисали почти до земли.

– Ваше Величество, – тихо произнес Дарвин, – я здесь.

Женщина с улыбкой повернулась.

– Добрый Дарвин, спасибо, что поспешил.

– Брия… Я думал…

– Ты думал, что тебя вызвала королева, я знаю. Нет, это я просила тебя прийти.

– Ты так похожа на мать, особенно сейчас, в лунном свете...

– Для меня это комплимент, добрый сэр. Никого на свете я не ставлю выше матери. Ты, должно быть, устал. Тебе же пришлось проделать немалый путь… Так что не буду тебя задерживать. Я хотела поговорить с тобой, э-э, посоветоваться. Садись, пожалуйста. – Она указала на каменную скамью рядом.

Дарвин довел ее до скамьи.

– Ночь прекрасна, не правда ли? – сказал он.

– Да… очень красиво. – Молодая женщина говорила так, словно только сейчас обратила внимание на то, что уже ночь. Отшельник видел, что принцессу что-то тревожит.

– Я бы не стала тебя беспокоить, но мне не с кем поговорить об этом деле. Тейдо ушел, и Ронсар с ним.

– Это не беда, моя госпожа. Я рад, что старый отшельник все еще может быть полезен кому-то в Аскелоне. Я бы пришел раньше, если бы знал. Но ваш посыльный не сразу меня нашел. Я собирал травы в лесу, а потом лечил жену крестьянина неподалеку.

– Я была уверена, что ты поспешишь. Я… – принцесса не сразу нашла нужные слова.

Дарвин подождал, а затем спросил:

– В чем дело, Брия? Ты можешь говорить свободно. Я твой друг.

– О, Дарвин! – Она закрыла лицо руками, и он подумал, что она сейчас заплачет. Но она только глубоко вздохнула и подняла лицо к луне. Глаза ее оставались сухими.

В этот момент молодая женщина больше, чем когда-либо, напомнила ему королеву, обладавшую огромной внутренней силой во времена великого бедствия.

– Моя проблема – Король, – наконец произнесла Брия. – Дарвин, я очень беспокоюсь. Он на себя не похож. По-моему, он болен, но своих врачей даже видеть не хочет. А когда я ему говорю о здоровье, смеется. Мать тоже обеспокоена. Но и она ничего не может сделать. И… есть еще кое-что.

Дарвин терпеливо ждал.

– Наверное, это небольшая беда. – Она повернулась и посмотрела на отшельника с улыбкой. Но улыбались только губы, глаза смотрели серьезно. – Скоро Квентин приедет.

– Да, я знаю, через пару недель должен быть. Как раз на праздник летнего солнцестояния.

– Нет, он приедет раньше. А ведь он и так должен был приехать, но Эскевар послал к нему курьера. А раз так, значит, у нас какие-то проблемы. Потому я и решила тебя позвать.

– Может, Король просто захотел увидеть его пораньше, обычный каприз, вот и все.

Брия снова улыбнулась.

– Спасибо. Я вижу, ты хочешь меня успокоить. Но ты же знаешь Короля-Дракона. Прихоти для него не причина. Ему для чего-то надо, чтобы Квентин был здесь. Но по какой причине, я не знаю.

– Значит, узнаем, когда прибудет Квентин. Кстати, когда он должен быть?

– Если выехал, как только получил послание, значит, примерно послезавтра мы его увидим.

– Хорошо. Ждать осталось недолго. А пока я попытаюсь выяснить, что беспокоит Короля. Душевная это болезнь или физическая. Не стоит беспокоиться, моя леди.

– Спасибо, друг. Ты же не скажешь, что это я послала за тобой?

– Нет, если такова твоя воля. Будут спрашивать, скажу, что просто устал от своих книг и лекарств и соскучился по друзьям. Вот и приехал на праздник пораньше.

– Честно говоря, мне спокойнее, когда ты здесь.

– Приятно слышать. Только мне кажется, что лучше бы на моем месте стоял знакомый нам молодой человек.

Брия улыбнулась, и на этот раз улыбка мелькнула в зеленых глазах принцессы.

– Не стану отрицать. Ничего, подожду. Но я радуюсь, что ждать недолго.

Они еще немного поговорили, а затем Брия пожелала Дарвину спокойной ночи. Дарвин проводил ее до спальни, а затем вернулся, чтобы прогуляться по балкону в одиночестве. Опершись руками на парапет, он смотрел на сады внизу. Спустя малое время он заметил человека, идущего среди клумб алых роз. Сейчас в лунном свете они казались выцветшими. С такого расстояния Дарвин не мог узнать человека, однако по походке было понятно, что человек в дурном настроении. Он горбился и шел, скрестив руки на груди, время от времени останавливаясь и вздрагивая.

В какой-то момент человек почувствовал, что на него смотрят. Он резко остановился и стал озираться, чтобы понять откуда исходит взгляд. Дарвин шагнул в тень, теперь его не мог увидеть никто. Луна осветила лицо человека, и Дарвин понял, что видит Короля Эскевара.

* * *

Длинная белая заплетенная борода Бьоркиса, символ его должности, сияла водопадом в лунном свете. Надо заметить, что морщинистое лицо Верховного жреца, по-прежнему круглое и пухлое, само по себе выглядело как маленькая луна, возвращающая отраженный свет небесному светилу.

Он долго смотрел в небо, а затем сказал:

– Это может что-то означать, а может и нет. В небесах полно знаков, и не все из них имеют отношение к людям.

– Если бы ты так думал, то зачем бы тебе стоять ночью и наблюдать за звездами?

– Согласен, это странное явление, скажу больше – такое можно увидеть лишь раз в жизни, да и то если повезет. Но я не знаю, какой смысл можно извлечь из такого наблюдения.

– По-моему, ты просто уходишь от ответа на вопрос, Бьоркис. Почему? Разумеется, звезда горит на небесах для всех, и каждый может видеть в ней, что захочет. Но я ведь тебя спросил.

Верховный жрец устало посмотрел на Квентина.

– Насколько мне известно, такое поведение звезды – злой знак.

Он говорил просто и тихо, но его слова нагнали на Квентина озноб. Ему показалось, что стало вдруг заметно холоднее. Наверное, поэтому он примирительно произнес:

– Предзнаменования всегда либо хороши, либо плохи, в зависимости от того, кто их наблюдает.

– Ты прав, но чем более явно выражено предзнаменование, тем более серьезных последствий следует ожидать. А мы видим действительно великий знак. По-настоящему великий.

Квентин еще раз внимательно посмотрел на звезду. Да, она была очень яркой, но на небе есть и другие звезды, ненамного слабее этой. Он вопросительно посмотрел на Бьоркиса.

– Мы наблюдаем этот эффект недавно, – Верховный жрец словно извинялся перед Квентином, – и с каждой ночью яркость звезды растет. Соответственно, и зло, которое она предрекает, становится все ближе.

– Ты можешь сказать, какова природа этого зла?

– Зло – оно и есть зло. Больше, меньше – какая разница? Ты должен это знать. В любом случае нас ждут великие страдания, а в какой форме они нам явятся – потоп, голод, эпидемия, война – не все ли равно?

– Хорошо сказано. Видимо, ты прав. Но люди могут как-то подготовиться к злому времени, особенно, если будут знать, какова его природа.

– Некоторые считают, что звезда будет расти, пока не заполнит все небо, затмевая солнце, луну и звезды. Затем она коснется земли и сведет с ума все живое, прежде чем землю поглотит огонь. Другие полагают, что Волчья Звезда есть у каждого народа, и когда она разгорается, народ становится жесток и восстает на другие нации, стремясь подавить их силой. Ну а третьи думают, что свет этой звезды предвещает конец человечества. Эта звезда – знак Нина, бога-разрушителя. Он воюет со всеми, всем враг.

– А ты, Бьоркис? Какой теории ты придерживаешься?

– По мне, так все они правы… отчасти. В каждой из теорий есть свое рациональное зерно. А что будет на самом деле – увидим.

– Когда увидим?

– Кто знает? Не все из предсказанного сбывается. Наши лучшие прорицатели – всего лишь бормочущие слепцы. – Бьоркис отвернулся. – Ничто не определено, – тихо сказал он. – Всё неопределенно.

Квентин встал, подошел к старому жрецу и положил ему руку на плечо.

– Я хочу позвать тебя с нами. Ты прожил достаточно долго, чтобы видеть богов такими, какие они есть. Позволь нам показать тебе бога, достойного твоей преданности, Всевышнего, Господа Всего. В нем ты обретешь покой, который ищешь. Ты же сам сказал мне однажды, что ищешь более яркий свет.

Бьоркис устало посмотрел на него.

– Ты помнишь?..

– Да, а еще я помню, что ты был моим единственным другом в храме. Пойдем теперь с нами, и мы покажем тебе свет, который ты так долго искал.

Бьоркис вздохнул и, казалось, вся земля закряхтела от его усталости.

– Я слишком стар. Мне поздно меняться. Да, эти глаза искали истину, но так и не нашли. Мне ведома бессмысленность служения мелким богам, но я Верховный жрец. Я не могу пойти с тобой сейчас. Может быть, когда-то я мог бы обратиться, как Дарвин, как ты, но теперь для меня уже поздно.

Квентин грустно посмотрел на старого друга.

– Мне жаль...

Толи встал и ушел. Квентин все еще смотрел на Бьоркиса, а тот все так же молча сидел на камне, глядя на мирную долину.

– Нет, не поздно. Никогда не поздно. Тебе нужно всего лишь сделать шаг в сторону, и Он встретит тебя. Но решение за тобой.

Квентин и Толи молча возвращались по извилистой тропе. Когда показались непрогоревшие угли их костра, Квентин сказал:

– Ты ведь знал, что звезда – это злой знак?

– Да. Я так думал.

– Но ты все-таки предложил пойти в храм. Почему?

– Хотел послушать, что скажут ученые люди. Жрецы много знают.

– И Бьоркис подтвердил твои худшие опасения?

– Бьоркис сказал то, что может быть, а не то, что будет. Только Всевышний может сказать, что будет. Его рука всегда лежит на том, кто Ему служит.

– Что ж, если Бьоркис прав, нам скоро понадобится самая сильная рука на свете.

Глава пятая

– Земля уже не раз проходила через разные эпохи. Древние легенды говорят о предыдущих эпохах на Земли. Их было по крайней мере четыре. Мы живем в пятой, эпохе людей. Земля проживает каждую эпоху, а потом ей на смену приходит новая. – Дарвин перебирал манускрипты на столе. Квентин, подперев подбородок ладонью, смотрел на святого отшельника. В покоях Дарвина горели свечи, наполняя комнату туманным желтым сиянием. – Эти эпохи могут длиться по тысяче лет, а могут и по десять тысяч. Никто не знает, сколько, но древние верили, что перед концом каждой эпохи мир ввергается в смятение. Начинается великое переселение людей; идут великие войны, одни народы восстают против других; в небесах замечают знаки и чудеса. Затем следует потоп или еще какая напасть: наступает океан, или великий лёд. Потом приходит огонь, сжигает землю и стирает все знаки предыдущей эпохи. Это время хаоса и тьмы, великих катаклизмов и смерти. Но это и рождение новой эпохи, и она, как правило, прекраснее предыдущей.

Квентин слушал Дарвина и чувствовал, как его охватывает ужасное предчувствие. Он содрогнулся и спросил:

– И что, земля перед каждой сменой эпох должна быть полностью уничтожена?

Дарвин задумался, но прежде чем он ответил, заговорил Толи:

– Среди моего народа есть много историй о давних временах. Говорят, что джеры появились в третьей людской эпохе, когда мир был еще очень молод, и люди умели говорить с животными, а друг с другом жили в мире и согласии. Это очень старые истории; они живут в нашем народе дольше, чем наши старейшие рассказчики. В этих историях говорится, что полное разрушение мира можно предотвратить каким-то великим деянием, хотя что именно следует сделать, неизвестно. Тилгал, сын Создателя Звезд, как говорят, спас мир во вторую эпоху. Он запряг своих лошадей в колесницу отца, бросил в колесницу Злого Морхеша, ранив его копьем, сделанным из луча света. Отправил Морхеша в Яму Ночи, и звезда Морхеша погасла, так что земля не сгорела.

Дарвин с готовностью кивнул.

– Вот-вот! Я как раз собирался сказать об этом! Считается, что не каждая эпоха приводит к полной катастрофе. Разрушений может быть меньше, или даже не быть совсем, если этому предшествует героический поступок, очень серьезная жертва или приход мудрого правителя, способного привести человечество к новой эпохе.

– И ты в это веришь? – скептически спросил Квентин.

– Верю! Я верю в то, что подобные вещи действительно происходили за пределами памяти людей. А живые свидетели тех времен объяснили, как могли, используя слова или образы, им привычные, смысл происходящего. Конечно, многое остается непонятным, но не странно ли, что каждый народ хранит в памяти подобные воспоминания.

Квентин наклонился вперед, положил локти на стол и сцепил пальцы.

– Я тебя немножко о другом спрашивал. Ты веришь, что звезда на небе предвещает конец эпохи?

Дарвин поскреб бороду и с улыбкой взглянул на Квентина.

– Я верю, что наступает новая эра, да. Такая, какой мир еще не знал. Близится время могучих потрясений и перемен. И я знаю, что перемены не случаются без борьбы, без боли.

– Довольно мрачно, – признался Квентин.

– Не надо думать о боли, – заметил Толи. – Лучше подумайте о великой славе нового века.

Квентин и Толи приехали из Наррамура к хижине Дарвина в Пелгринском лесу как раз когда солнце скользнуло за верхушки деревьев.

– Похоже, Дарвина нет дома, – сказал Толи.

Они немножко поозирались, а потом Квентин вошел внутрь и вскоре вернулся. Он понятия не имел, куда подевался отшельник.

– Может, вышел ненадолго, а может, ушел кого-нибудь лечить. Может, вернется к ночи, а может, и нет. Плаща на вешалке я не заметил, и сумки с лекарствами тоже.

Они решили не терять времени в ожидании, отправились дальше и достигли могучих ворот Аскелона, когда луна уже садилась на западе. Не беспокоя слуг, они сразу пошли в покои Дарвина, и к их удивлению и застали отшельника сидящим в кресле со свитком на коленях. Он крепко спал и даже похрапывал во сне. Как не старались они не шуметь, их приход разбудил Дарвина. Он вскочил и тепло их приветствовал.

– Вы же всю ночь ехали! Поди, оголодали? Сейчас раздобуду вам еды на кухне.

Он поспешно вышел со свечой в руке, а Квентин и Толи сняли плащи, и попытались смыть с себя усталость. Они действительно устали, и к тому времени, когда вернулся Дарвин с хлебом, сыром и фруктами, успели задремать.

– Садитесь и ешьте, а я расскажу, чем занимался с тех пор, как мы в последний раз виделись. – Дарвин рассказал о том, как продвигаются его исследования, как он лечил крестьян, а Квентин поведал о встрече с Бьоркисом и разговоре о Волчьей Звезде.

Они долго проговорили. Наконец решили поспать, но как раз в этот момент в дверь Дарвина постучали.

– Дарвин, по-моему, к тебе гость. Ты принимаешь людей по ночам? – удивился Квентин.

– Я вообще никого не рассчитывал принимать, но, как видишь, вас уже двое, так что теперь я уже ничему не удивлюсь! Открой дверь и впусти человека, пожалуйста.

Квентин так и сделал, но он совершенно не был готов к продолжению.

– Квентин, любовь моя! Ты здесь!

Квентин едва успел раскрыть объятья, принять в них молодую женщину в длинном белом одеянии, после чего зарылся лицом в ее волосы.

– Брия! До этого момента я и не подозревал, как сильно скучал по тебе.

Двое влюбленных не сразу, но все-таки вспомнили, что они не одни и выпустили друг друга. Квентин поставил свою даму на ноги (ноги, кстати, оказались в домашних тапочках) и буквально внес ее в комнату. Дарвин и Толи с улыбками наблюдали за ними.

– Что тебя понесло к отшельнику среди ночи? – насмешливо спросил Квентин.

– Я просто шла мимо, и мне показалось, что я слышу голоса. Я узнала твой, любовь моя.

– Ах! Твои губы произносят то, что мои уши готовы слушать всегда! Нам надо поговорить. Слишком многое случилось с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Только не здесь! – с напускной суровостью сказал Дарвин. – Дайте нам возможность похрапеть спокойно. А вы ступайте, воркуйте где-нибудь в другом месте. – С этими словами он выпроводил молодых людей за дверь и с улыбкой закрыл ее за ними.

Квентин и Брия, не разнимая рук, прошли по темному коридору и оказались на том же балконе, где еще недавно принцесса разговаривала с Дарвином.

Квентин распахнул дверь балкона, и на его лицо легли алые отсветы. Занимался рассвет, но солнце пока оставалось за горизонтом, так что в небе оставались только звезды, задержавшиеся в ночи.

– Я так скучала без тебя! – воскликнула Брия. – Даже сердце болело.

– Ну теперь я здесь, с тобой. И это для меня огромное счастье!

– Но ты же опять уйдешь. Отец недаром посылал за тобой. А мне опять мучаться!

– А ты знаешь, зачем он за мной посылал? – Брия покачала головой. – Тогда почем тебе знать, что впереди опять расставание?

– Женщины всегда чувствуют...

– Тогда придется особо дорожить каждым моментом из тех, что мы вместе. – С этими словами Квентин нежно притянул Брию к себе и поцеловал.

Она крепко обняла его и положила голову на грудь возлюбленному. На небе розовато-алый цвет сменился золотистым. Мощные стены замка Аскелон сияли, как полированное золото; алхимия рассвета волшебным образом преобразила тусклый серый камень в драгоценность.

– Квентин, – позвала девушка, – что происходит? Я боюсь сама не знаю чего. Король ни с кем не советуется, никого не хочет видеть. А когда я спрашиваю о делах королевства, он только улыбается и говорит, что принцессе надлежит думать о всяких радостных вещах, а не забивать себе голову политикой. Мне за него беспокойно. О, Квентин, когда ты увидишь его, ты поймешь, что он нездоров. Он выглядит бледным и изможденным. Какая-то темная забота точит его. Мы с матерью не знаем, что делать.

– Успокойся, Брия, любовь моя. Если я смогу что-то сделать, чтобы успокоить его, считай, что я это уже сделал. А если нужны какие-нибудь лекарства, надеюсь, Дарвин поможет. Но, знаешь, и мне тоже как-то неспокойно, хотя я не могу сказать, почему. Но беспокойство нарастает. Ничего бы не пожалел, чтобы от него избавиться. Но, кажется, нас ждут потрясения. Я чувствую, что они все ближе, хотя все вокруг по-прежнему мирно и спокойно. Но как будто ветер постоянно нашептывает мне какие-то тревожные вести, а я не понимаю, о чем он говорит.

Брия глубоко вздохнула и крепче прижалась к нему.

– Что же происходит? Что с нами будет, дорогой мой?

– Пока понятия не имею. Но обещаю: я буду любить тебя вечно.

Держась за руки, они дождались восхода солнца.

– Посмотри, как солнце изгоняет тьму. Так любовь развеет наши беды, я обещаю.

– Думаешь, любовь на такое способна? Хорошо бы! – мечтательно сказала Брия.

– Она вообще все может!

Глава шестая

– Пора поворачивать. Мы зашли слишком далеко. Нас будут ждать в Аскелоне. Король будет думать, что с нами что-то случилось.

– Но мы так и не нашли врага! Да я теперь уже сомневаюсь, есть ли он вообще. Сомневайся, не сомневайся, но задачу-то мы не выполнили. – Ронсар сидел, сгорбившись в седле, одна рука лежала на луке, другой он пытался массировать поясницу. – Если я не слезу с лошади в ближайшее время, я, возможно, никогда больше не смогу ходить.

– С каких это пор ты полюбил ходьбу? Лорд-верховный маршал Королевства должен подавать пример своим людям, – пошутил Тейдо и глянул через плечо на четверых рыцарей отряда.

– Мои люди знают меня таким, какой я есть, – сказал Ронсар. – Но я по-прежнему настаиваю, что нам необходимо возвращаться. Не стоит заставлять короля ждать.

– По-твоему, ему нужнее пустые сведения? А ведь он будет строить на них свои планы. Вдруг они будут ошибочными именно из-за того, что мы плохо выполнили свою задачу? – Тейдо подъехал к Ронсару поближе. – Вот что я тебе предложу. Отправим одного из рыцарей в замок, пусть доложит, как обстоят дела. Ты перестанешь жаловаться, а мы продолжим поиски, пока не убедимся, что все чисто.

– Ну что же, разумно. И пусть передаст, что мы вернемся, как только сможем, и предоставим Королю полный отчет.

– Так и сделаем. – Тейдо повернулся к рыцарям и подозвал одного из них. Рыцарь подошел и отдал честь. – Мартран, ты немедленно отправляешься к Королю. Передай, что мы продолжаем разведку и вернемся, как только сможем. А случится это не раньше, чем мы найдем то, что ищем. И тогда уже предоставим Королю полный отчет. Понял?

– Да, мой господин, – рыцарь склонил голову.

– Повтори приказ!

Рыцарь слово в слово повторил услышанное, он даже использовал те же интонации, что и Ронсар.

– Хорошо. Ступай. Не останавливайся ни перед чем и ни перед кем.

Рыцарь снова отдал честь, сел на коня и ускакал, даже не оглянувшись.

– Итак, – громко сказал Тейдо, нетерпеливо встряхивая поводья, – нам – вперед!

Ронсар привстал в седле и махнул рукой оставшимся рыцарям.

– По коням! Мы идем!

Они ехали все дальше и дальше на юг, сначала до Хинсенби, а затем вдоль побережья, по плато, которое медленно понижалось к региону Сутленд. Миновали Перш и множество деревень, не отображенных ни на одной карте. Впереди уже виднелся скалистый участок побережья. Здесь, на самом юге, горы Фискиллс спускались прямо к морю, а дальше земля обрывалась, как будто ее обрубили топором. В море виднелись зазубренные огромные скалы; некоторые из них можно было принять за острова, но там никто не жил, кроме огромных стай пронзительно кричащих морских птиц.

Узкая, опасная тропа вела вверх по скалам к вершине. Идти по ней можно было только придерживаясь за камень. Один неверный шаг грозил лошади и всаднику падением в бурлящее море.

На вершине они остановились.

– Предлагаю переночевать здесь. Тропа и так плохая, а ночью здесь ничего не стоит свернуть шею. – Тейдо огляделся.

– Согласен, – кивнул Ронсар. – Заодно передохнем, а утром двинемся дальше.

Сойдя с тропы, они принялись готовиться к ночевке. Солнце опускалось за край моря, птицы садились на скалы, и воздух дрожал от их криков. Через некоторое время взошла луна и осветила мир бледным светом. Уставшие люди тихо переговаривались.

– Что это? – резко спросил Ронсар. Все замолчали, прислушиваясь к мерному шуму прибоя.

Тейдо удивленно взглянул на спутника.

– Наверное, почудилось, – сказал Ронсар, все еще пристально вглядывался в ночь, словно ожидая повторения звука. Все-таки он встал, отошел от костра и стал беспокойно расхаживать по краю скалы. Потом и вовсе немного прошел по тропе назад и остановился в тени.

Тейдо наблюдал за ним и не удивился, когда рыцарь поспешил вернуться.

– Что там?

– Кто-то идет! Я слышал шаги наверху, на скалах. Я уверен! – Обернувшись, он скомандовал рыцарям резким шепотом: – Тушите костер и отведите коней подальше. Сделайте так, чтобы вас не было видно и ждите моего сигнала!

Всего пять ударов сердца, и лагерь опустел. Не осталось вообще никаких признаков того, что недавно здесь были люди.

Ронсар и Тейдо отошли в заросли густого кустарника и замерли, напряженно всматриваясь в темноту.

Ждали они не напрасно. Сверху, стараясь не шуметь, спускались люди. Ночная тишина не позволяла им двигаться совсем уж скрытно: стучали камни, сдвинутые неосторожной ногой, скрипели колеса по скале, иногда кто-то кашлял. Но фоне ночного неба прорисовались темные силуэты. Они шли пешком, к теням побольше жались тени поменьше. Шли плотно, такое впечатление, что разделиться и потеряться они боялись больше, чем быть обнаруженными.

– Это не военный отряд, – едва слышно выдохнул Ронсар. – Но теперь, чтобы понять, кто они и почему рискуют ночью идти по скалам, придется нам себя обнаружить.

– У нас есть выбор, а у них – нет, – ответил Тейдо.

Ронсар подошел к тропе и встал прямо на пути того, кто шел впереди. Когда человек оказался совсем рядом, Ронсар ровным голосом приказал:

– Стой, друг! Именем Короля-Дракона!

В основной группе кто-то вскрикнул и послышалось сдавленное проклятие.

Возглавлявший группу замер и пытался разглядеть того, кто отдал приказ. Ронсар подошел ближе, и лунный свет упал на его лицо. Он улыбнулся и поднял руки, чтобы путешественники не опасались.

– Чего вы от нас хотите? – едва выдавил из себя предводитель.

– Просто поговорить. Надолго не задержу.

Ронсар продолжал говорить ровным голосом, достаточно громко, чтобы его могли слышать в задних рядах.

– Кто вы?

– Я лорд-верховный маршал Менсандора, – ответил Ронсар. – А вот кто вы? Куда и почему бежите ночью?

– Ох, сэр! – выдохнул с облегчением мужчина. – Вы не шутите? Вы действительно человек Короля?

– К вашим услугам. Вы попали в беду?

Люди обступили Ронсара, словно ища защиты у такого высокопоставленного человека. Все заговорили разом.

Тейдо вышел из укрытия и подошел к Ронсару. Рыцарь поднял руки и попытался утихомирить людей.

– Думаю, будет лучше, если говорить станет кто-нибудь один. Ты ведешь эту группу, ты и рассказывай.

Лицо предводителя бледнело в лунном свете, но у Тейдо сложилось впечатление, что оно будет бледным и при ярком дневном свете. Страх оставил на этом лице заметные следы. Глаза бегали по сторонам, словно он выискивал засаду.

– Я ... мы ... – Человек тяжело дышал, соответственно, и слова давались ему тяжело.

– Нечего не бойтесь. Вы в безопасности. Со мной отряд рыцарей, при необходимости мы сможем вас защитить. – Ронсар поднял руку, и его рыцари вышли и встали вдоль тропы, положив руки на рукояти длинных мечей.

Поначалу их появление скорее напугало предводителя, чем успокоило.

– Можешь говорить свободно, – ободрил Тейдо.

– Мы из Дома, это наша деревня, – предводитель наконец справился с голосом. – Мы оставили свои дома, забрали скарб и теперь идем в Высокий храм. – Он остановился перевести дух и продолжал: – Больше нам идти некуда.

– Должен заметить, ты совершаешь довольно странное паломничество, друг, – сказал Ронсар. – Но что заставило вас покинуть дома и отправиться в путь на ночь глядя?

– Разве вы не слышали? Они идут… их много, они высадились в Халидоме! Вот мы и спасаемся, идем под защиту Ариэля! Кто нас еще спасет?

– Постой, я не понял. О ком ты говоришь? Кто идет? Вы кого-то видели?

Мужчина с недоверием смотрел на Ронсара.

– А вы что, не знаете? Немыслимо! Вся земля в смятении! Мы ведь не просто так бежим, мы спасаемся!

Люди снова начали кричать, каждый спешил поведать о своих бедах, и все умоляли королевских рыцарей спасти их.

Ронсар и Тейдо некоторое время слушали их вопли, а потом отошли в сторонку, чтобы посовещаться.

– Что-то этих людей напугало, это ясно. Но вот что, для меня загадка. – Ронсар поскреб подбородок.

Тейдо подозвал предводителя группы.

– Добрый сэр, вы кого-нибудь видели? Ну, того врага, от которого бежите? Вы можете сказать, откуда он пришел?

Мужчина растерялся.

– Ну... мы никого не видели. Но мы не могли ждать. Два дня назад люди из Халидома в Сутленде пришли в Дом и говорили об ужасных вещах, случившихся там. Могучий враг все сокрушает. Их городок сожгли, на улицах полно крови детей и женщин. Некоторые спаслись, они бежали в горы. Ну а мы решили не ждать, и вот, тоже бежим.

– Но у этого врага есть имя? – теряя терпение спросил Тейдо.

– Откуда мне знать? Такой ужас! – Мужчина воздел руки к небесам в мольбе.

– Да, наверное, это было ужасно. Но все же попробуй рассказать, мы тебя слушаем. Расскажи, что знаешь, – приказал Ронсар. Его властный тон, казалось, несколько успокоил испуганного крестьянина.

Он посмотрел сначала на одного рыцаря, потом на другого, и прошептал:

– Пришел Нин Разрушитель!

Глава седьмая

Тейдо со значением посмотрел на Ронсара, а затем снова на испуганного крестьянина. Широко распахнутые глаза человека сверкнули в лунном свете. Он едва осмелился произнести имя врага, и его язык словно присох к нёбу. Но каким бы ужасным не было это имя для крестьянина, этого маловато, чтобы вся деревня снялась с места и побежала невесть куда. Особенно если учесть, что ни для Тейдо, ни для Ронсара оно ровным счетом ничего не значило.

– Никогда не слышал этого имени, – сказал Тейдо.

Ронсар покачал головой и пристально посмотрел на крестьянина.

– У врага может быть другое имя? Мы ничего не знаем об этом Нине или о его армии.

– Другого я не знаю.

– Но Халидом точно разрушен? Эти люди, которые пришли в Дом, видели, как его разрушали?

– Да, они так сказали. Некоторые из них потеряли всё: дом и семью, имущество, всё.

Тейдо повернулся к Ронсару.

– Значит, надо идти в Халидом.

– Похоже, так. Придем туда и посмотрим, как оно было на самом деле. Король в любом случае захочет узнать. Он повернулся к вожаку бежавших. – Этот Нин, о котором ты говоришь, он собирался идти на Дом, говоришь? Но как вы об этом узнали, если даже не видели его?

– Люди Халидома сказали нам. Враг рыщет по всей округе. От него нигде не спрятаться. Вот потому мы идем в Высокий храм в Наррамуре. Будем просить бога, чтобы защитил нас.

– Есть местечко побезопаснее, чем храм, – сказал Тейдо. – В Эриоте расположены мои земли. Там нужно много рабочих рук. Иди туда, найди моему управляющего, его зовут Тоффин. Скажи ему, что хозяин тебя послал к нему и приказывает накормить и приставить к работе. Отдашь ему вот это. – Из сумки на поясе Тейдо достал небольшой круглый кусочек обожженной глины с оттиснутой на ней печатью.

Крестьянин долго разглядывал печать, а затем растерянно посмотрел на Тейдо. Казалось, предложение встревожило его не меньше, чем Нин.

– Нас что, в рабство продадут? У нас ведь нет дома, и идти нам некуда. Мы теперь рабы Короля? – Он говорил довольно громко, и из толпы его соплеменников послышался глухой ропот.

– Я сделал тебе почетное предложение, – попытался объяснить Тейдо. Можешь его принять, а можешь и нет. Предложение в силе. Я не держу крепостных; все, кто работает на моих землях, свободны и пользуются плодами своего труда одинаково. Если сомневаешься, отправляйся туда и убедись своими глазами. Можешь посмотреть и уйти, а можешь остаться. Никто тебя не заставляет. Но если все же решишь остаться, придется работать, обрабатывать землю. Если не захочешь, землю отдадут другому.

Мужчина посмотрел на кругляш в руке Тейдо и нерешительно протянул руку, бросив косой взгляд на своих людей.

– Мы тоже свободные, хотя и низкого происхождения. – Он взял кругляш. – Мы пойдем в ваши земли в Эриотте и спросим вашего управляющего; посмотрим, как он нас примет. Если все сложится, вы найдете нас на своих полях, когда вернетесь. – Он сдержанно поклонился и повернулся, собираясь уходить, но остановился. – Если все так, как вы говорите, мы вам по гроб будем благодарны.

– Да не нужна мне твоя благодарность. Просто сделай, как я сказал. Благодарить будешь потом.

Мужик снова поклонился и пошел к своим людям, с нетерпением ожидавшим, чем закончится разговор. Предводитель коротко переговорил с ними, послушал мнения, а потом группа вдруг двинулась в путь, но на этот раз настроение у людей изменилось, они уже не выглядели такими обреченными, как раньше. Некоторые даже помахали рыцарям в знак благодарности. Они прошли мимо Тейдо, возбужденно переговариваясь.

– Что ж, ты оказал им услугу этой ночью. Я надеюсь, у тебя не будет причин жалеть о своей доброте, – сказал Ронсар, глядя вслед последнему из них.

– О доброте никогда не жалеют, мой друг. Однако, не сомневаюсь, наша договоренность послужит ко взаимной выгоде.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что хорошей земле нужен пахарь, человек, который будет за ней ухаживать. Если бы у меня не было людей, чтобы обрабатывать мои поля, они скоро стали бы бесплодными и бесполезными. Так что люди оказывают мне большую услугу, ухаживая за моими землями. При правильном подходе тех, что мы встретили, как раз хватит.

– Хотелось бы надеяться, что они тебе действительно пригодятся. Впрочем, почему бы и нет? В королевстве все эти годы царил мир, да и сейчас еще мирно.

– Вот мне интересно, надолго ли? – ответил Тейдо.

* * *

Квентин быстро шел широкими коридорами, увешанными богатыми гобеленами, к покоям Короля-Дракона. С раннего утра его позвали к Королю на совет. Он оделся соответствующе: рубашка с вышитыми рисунками рун, штаны цвета лесной зелени и короткий летний плащ, синий с зеленой и золотой окантовкой. Плащ застегивался на плече золотой брошью, а поскольку был тонкий, легко реял у него за спиной, если идти быстро.

У дверей в покои Эскевара он встретил Освальда, камергера королевы. Тот быстро подошел к нему.

– Сэр, соблаговолите пройти за мной. Моя леди хотела бы с вами поговорить.

Хотя Освальд улыбался, глаза его оставались серьезными, видно повод был основательный. Квентин кивнул и последовал за камергером. Они подошли к соседней с покоями Короля комнате. Освальд постучал и, сунув голову внутрь, объявил:

– Квентин здесь, Ваше Величество.

Квентин вошел в комнату вслед за камергером и увидел королеву Алинею. Она сидела на скамье в центре комнаты с руками, сложенными на коленях. Королева смотрела в пол отрешенным взглядом, и Квентин заметил складку раздумий на ее благородном челе.

Она улыбнулась Квентину, и лицо тут же преобразилось. В комнате было темновато, а тут словно просияло солнце. Она встала и протянула руки, чтобы обнять его. Квентин почтительно обнял ее в ответ.

– О, Квентин, ты приехал! Я так рада, что ты здесь. Надеюсь, твое путешествие было приятным? Хорошо, что ты вернулся. Месяцы разлуки тянутся так долго… – Алинея подвела его к скамье и усадила. – Пожалуйста, посиди со мной немного. – На вопросительный взгляд Квентина она поспешно заявила: – Я знаю, что король ждет, но это важно. Я хотела бы поговорить с тобой, прежде чем ты примешь участие в совете.

Ее зеленые глаза испытующе всматривались в его лицо. Королева словно решала, хватит ли ему сил выслушать очевидно неприятные новости.

– Квентин, – тихо сказала она, – король очень болен.

– Да, я знаю. Брия уже говорила. – Он невольно покраснел. – Мы виделись сегодня утром, когда я только приехал. Она сказала, что очень обеспокоена его здоровьем.

– Но даже Брия не догадывается, насколько он плох. Она любит его всем сердцем, но не знает его так, как я. Что-то крадёт его силы, иссушает его дух. – Квентина удивили ее слова, королева это заметила и продолжала: – Не удивляйся тому, что я тебе говорю, ты сам скоро все увидишь. Он сильно изменился с тех пор, как вы встречались в последний раз. Я каждый раз благодарю судьбу, если удается удержаться от слез в его присутствии.

Квентин видел, что Алинея и сейчас едва не плачет.

– Я ваш слуга, моя королева. Скажите только слово, и я сделаю всё, что вы хотите!

– Я просто хотела предупредить тебя. Когда войдешь, не обращай на него особого внимания, сделай вид, что всё, как обычно. Ни в коем случае не показывай, что считаешь его больным, или что я рассказывала тебе о его состоянии.

– Обещаю. Но неужели я ничего больше не могу сделать?

– Нет. – Она похлопала его по руке. – Я знаю, что ты сделал бы все, что мог, особенно если бы я тебя попросила. Но дальше не твоя работа. Я послала за Дарвином и очень на него надеюсь. Ему понадобятся все его способности целителя, чтобы помочь Королю, если только это вообще возможно.

– Я буду молиться Всевышнему, чтобы усилия Дарвина возымели результат.

– И я так делаю, – улыбнулась Королева, и в комнате снова посветлело. Во всяком случае, на сердце у Квентина полегчало, а то он совсем уж забеспокоился. Он встал и решил надеяться на лучшее.

– А сейчас иди к нему, сын мой. И помни, что я тебе сказала.

–Не беспокойтесь, моя леди. Я не забуду. – Квентин вышел из покоев королевы и обнаружил, что Освальд ждет его. Камергер провел его обратно к покоям Короля, постучал и впустил его.

– Ваше Величество, Квентин здесь.

Квентин глубоко вздохнул и переступил порог. В центре комнаты с высоким потолком стоял тяжелый круглый дубовый стол. Маленькие круглые окна из янтарного стекла придавали свету теплый оттенок. Эскевар стоял в луче света, падавшего из окна, и смотрел на двор внизу.

Наступил неловкий момент. Квентин не мог говорить, а король, казалось, не услышал объявления камергера. Квентин внезапно почувствовав себя в ловушке. Затем король медленно повернулся и посмотрел на Квентина. Тонкая улыбка появилась у него на лице.

– Квентин, сын мой, ты пришел.

Если бы не предупреждение королевы, Квентин не смог бы сдержать удивленный возглас, но теперь справился и выдавил улыбку.

– Я спешил. Лошади Толи великолепны. Они в самом деле крылаты. Мы доехали очень быстро.

Все еще улыбаясь грустной, слабой улыбкой, которая больше пристала бы умирающему, Король медленно подошел и протянул руку.

Квентин взял ее без колебаний и не мог не заметить, насколько слабой стала хватка Короля и насколько холодна его рука.

Лицо Эскевара приобрело восковую бледность, а глаза, казалось, горели тусклым, лихорадочным светом. Губы потрескались, а волосы, знаменитая копна густых, темных кудрей, повисли вяло и безжизненно. Король почти полностью поседел.

Квентин обнаружил, что видит лицо незнакомого человека, пристально смотревшего на него запавшими глазами, обведенными темными кругами. Он быстро отвел взгляд и сказал:

– У вас очень приятная зала, сир. Мы будем одни или кто-то еще придет?

– Придут, но не сейчас. Сначала я хотел поговорить с тобой наедине. Садись. – Король и сам медленно опустился в кресло за круглым столом. Квентин тоже сел. Ему хотелось плакать при виде Эскевара, могущественного Короля-Дракона, который теперь двигался, как старик.

Как это могло случиться? – удивлялся про себя Квентин. – Как такая перемена могла произойти за такое короткое время? – За какие-то восемь или девять месяцев состояние Короля ухудшилось катастрофически. Квентину хотелось выбежать из комнаты, убраться подальше от существа, сидевшего рядом с ним с короной Короля на голове.

Эскевар посмотрел в глаза молодого человека с выражением отеческого сострадания. Раньше Квентин такого не замечал. Это его тронуло настолько, что он почти забыл о том, как неожиданно пошатнулось здоровье Короля.

– Квентин, – начал Эскевар после минутного размышления, – ты знаешь, у меня нет наследника. Есть только Брия, да мой брат. Но принц Джаспин изгнан и больше никогда не вернется. Мне пора выбирать преемника.

– О, нет, сир, – запротестовал Квентин. – Сейчас не время об этом думать. У вас впереди много лет.

Эскевар покачал головой, слегка нахмурившись.

– Нет у меня впереди ничего, – на лице Короля снова проступила грустная улыбка. – Квентин, я умираю.

– Нет!

– Да! Выслушай меня! – Король повысил голос. – Не сразу, но я умираю. До следующей весны мне не дожить. Пора навести порядок в доме. Моим преемником станешь ты. Подожди! Поскольку ты не можешь прямо претендовать на трон, решать будет Совет регентов. Но проблем не должно возникнуть, поскольку я сам тебя выбрал. А значит, Совет одобрит мой выбор.

Квентин сидел, уставившись на сложенные на коленях руки. Он не знал, что сказать. Слова короля поразили его. Казалось, что прошли часы. Он поднял глаза. Эскевар пристально наблюдал за ним.

– Вы оказываете мне большую честь, сир. Но я не достоин. Я сирота и к тому же не благородного происхождения. Я не достоин быть королем.

– Квентин, ты мой подопечный. Ты мне сын. Я наблюдал, как к тебе приходит мудрость. И я не вижу никого другого, кто был бы достоин моей короны.

– Я не знаю, что сказать, мой лорд.

– Просто скажи, что сделаешь так, как я приказываю; успокой мое сердце.

Квентин встал с кресла и опустился перед своим Королем на колени.

– Я ваш слуга, сир. Я повинуюсь.

Эскевар положил руку на голову Квентина и сказал:

– Я доволен. Теперь мое сердце может отдохнуть. Встань, сэр! Один король не преклоняет колени перед другим. С этого дня ты – наследник престола Менсандора.

В этот момент в дверь постучали, и послышался голос Освальда, возвестившего:

– Пришли те, кого вы ждали, Ваше Величество.

Дверь распахнулась. Вошли Дарвин и Толи. Толи при виде короля засмущался, а Дарвин и ухом не повел. Он подошел к столу, отдал поклон и начал говорить что-то о дальней дороге, пристально наблюдая за монархом, словно прикидывая, какие лекарства могут понадобиться.

– Хорошо, хорошо, – остановил его Король. – Садитесь оба. Нам нужно кое-что обсудить. – Король внимательно оглядел приглашенных и устало вздохнул, прежде чем начать. – Уже некоторое время я пребываю в беспокойстве. Сначала я приписывал это болезни, которая гложет меня изнутри, но, боюсь, дело не только в ней. Меня беспокоит то, что творится в Менсандоре. В королевстве не все ладно. – Король-Дракон говорил тихо, но отчетливо, и Квентин понял, что Эскевар так долго возглавлял эту землю, что у него развилось особое чувство; он инстинктивно знал, когда в королевстве начинаются нестроения. Это было сродни тому, как человек чувствует старую рану. Он ощущал непорядок прежде любого другого, живущего в мире и процветании, царившем в королевстве в последние годы. Поначалу ему самому это казалось нелепым, но чувство надвигающихся проблем росло. Земля застыла в ожидании беды, и это стало основной причиной страданий короля.

– Чтобы проверить свои подозрения, я отправил Тейдо и Ронсара с небольшим отрядом. Они должны выяснить, если получится, откуда ждать беды. Им давно пора вернуться, а от них нет ни слова, ни знака, и мне беспокойно. Вот почему я вас вызвал, – Король кивнул Квентину и Толи. – Мы должны обнаружить источник зла, пока не стало слишком поздно. Оно идет на нас и с каждым днем становится сильнее. Если мы не обнаружим его в ближайшее время и не сокрушим...

– Мой господин, – неожиданно перебил Короля Толи, – мы видели предзнаменования. Они указывают на то, что ваши опасения не беспочвенны.

– Я тоже видел, – кивнул Дарвин.

Они поделились с Королем знаками, которые наблюдали. Знаки предвещали надвигающееся зло, но природа его оставалась неизвестной. Квентин заметил, что когда его товарищи упомянули Волчью Звезду, Эскевар, казалось, еще больше сник под тяжестью того, что грозило его королевству.

Король долго молчал, а потом заговорил уже совершенно иным тоном.

– Квентин, Толи, я поручаю вам выяснить, в чем кроется опасность. Моему народу требуется ваше мужество.

– Мы готовы отправиться немедленно и найти это зло. А может, нам повезет, и мы отыщем Тейдо и Ронсара, – смело заявил Толи.

Квентин ничего не сказал, внимательно наблюдая за лицами сидевших вокруг стола.

– Быть по сему, – вздохнул Король. – Вы же знаете, я не стал бы поручать вам какую-нибудь мелочь, если бы не считал, что только вы можете здесь помочь. – Он повернулся и задумчиво посмотрел на Дарвина. – Тебя, сэр, я не звал, но тут воля того, кто знает меня лучше, чем я сам. – Он снова улыбнулся, и Квентин заметил мелькнувшего прежнего Короля. Меж тем Эскевар продолжал: – Я попрошу тебя, добрый отшельник, чтобы ты остался со мной. Мне скоро может понадобиться твоя помощь и, возможно, твое искусство пригодится больше, чем если бы ты качался в седле.

– Я так и подумал, сир, – ответил Дарвин. – Вы не пожалеете, что стали моим пациентом.

Король с трудом поднялся и отпустил их, спросив напоследок:

– Когда вы едете?

– Немедленно, сир, – решительно сказал Толи.

– Не раньше, чем поужинаете со мной хотя бы сегодня вечером. Я хочу собрать моих друзей вместе, прежде чем... – Он не стал заканчивать мысль.

Все трое встали, поклонились и тихо вышли. У двери Квентин остановился и хотел что-то сказать, но посмотрел на Эскевара, и понял, что словами тут не поможешь. Он быстро поклонился и вышел, слишком ошеломленный, чтобы высказать то, что лежало на сердце.

Глава восьмая

– С деревней покончено, Превосходнейший. – Всадник низко поклонился. За спиной у него в небо поднимался густой темный столб дыма. Его трепал ветер с моря. Гнедой конь дернул поводьями и тряхнул головой, его шкура была вся в саже и засохшей крови. – Сопротивления не было.

Дикие глаза уставились на всадника из-под края железного шлема, украшенного черными перьями. Перья тоже отрепал ветер. Превосходнейший молча повернул коня и медленно двинулся прочь.

Всадник догнал его и почтительно остановился.

– Я чем-то не угодил тебе, мой Господин? – Голос всадника дрожал от беспокойства.

– Нет, все хорошо. Задача выполнена. Я вернусь на корабли; ты поедешь со мной. Мне может понадобиться посланник. – Командир махнул рукой нескольким всадникам, державшихся плотной группой. Они держали шлемы под мышкой и бесстрастно смотрели на клубящийся дым.

– Вы, четверо, – приказал Превосходнейший, – займите со своими людьми это место. Остальные – за мной.

– А что делать с пленниками, Превосходнейший? – крикнул всадник вслед темной удаляющейся фигуре. Военачальник не обернулся, но всадник услышал, как он тихо проговорил:

– Убейте их.

Зал был наполнен острым запахом ладана. Облака ароматного дыма завивались вокруг огромной фигуры, восседающей на горе шелковых подушек. Маленькие цветные птицы порхали и щебетали в клетках, развешенных по залу, их пению вторили меланхоличные звуки флейты.

У входа раздался звон колокольчика, за ним последовал шорох одежды. Фигура на подушках не шевельнулась и вообще никак не отреагировала на вошедшего. Огромная голова покоилась на большой подушке. Мясистые руки, сцепленные друг с другом на широких коленях, не дрогнули, пальцы оставались сжатыми в кулак.

– Бессмертный, у меня новости, – сказал министр, тихо вошедший в зал. Он лежал, прижавшись лбом к полу, вытянув руки перед собой ладонями вверх.

– Говори, Узия. – Казалось, голос заполнил весь зал, хотя говоривший едва шевельнул губами.

– Вернулись военачальники. Городки на побережье покорены.

– Они нашли для меня подходящее место?

– Увы, нет, Бессмертный, это были всего лишь маленькие городишки, ни в одном не нашлось жилища, достойного твоего присутствия. Городки сожгли, а пепел развеяли, чтобы их вид тебя не огорчал.

Нин-Разрушитель мрачно посмотрел на своего министра.

– На эту землю обрушится мой гнев, – проскрежетал он. Птицы в клетках задрожали и смолкли. Музыка замерла. Премьер-министр Узия съежился на полу и, казалось, стал меньше ростом.

– Местные недоумки говорят о том, что на севере много замков. Один из них по рассказам вполне вам подойдет, пока вы здесь.

– Как его называют?

– Аскелон. Это город верховного короля этой земли, известного как Король-Дракон.

– Вот как, – тихо сказал Нин. – Мне нравится. Ну-ка, скажи еще раз.

– Аскелон – город Короля-Дракона.

– Вот там и будет мой дом. Я буду Королем-Драконом. Мне нравится, как это звучит. Я разве никогда не убивал драконов, Узия?

– Нет, мое Божество. Насколько мне известно, нет, – и поспешил добавить: – То есть, если только в прошлой жизни, конечно, тогда может быть.

– Ну что же, буду с нетерпением ждать, когда мне представится такая возможность. Главное – получить удовольствие от этой встречи. – Он медленно встал. – А где мои военачальники? – Голос Нина загремел на весь зал.

– Ждут на берегу, – ответил Узия. – Позвать их?

– Нет, я сам к ним выйду. Они все сделали, как я хотел. Надо вознаградить их. Пусть лицезреют своего бога!

– Как прикажешь, Великий, – Узия снова поклонился и трижды хлопнул в ладоши.

– Божество выходит. Преклоните колени! – Сам он пошел перед своим государем, хлопая в ладоши и выкрикивая повеление. Нин медленно следовал за ним. Его огромное тело с трудом держалось на ногах.

Когда они подошли к трапу, ведущему на палубу головного корабля, Узия снова хлопнул в ладоши, и восемь слуг примчались с троном на длинных шестах. Царь величественно опустился на него. Носители трона с трудом подняли его по ступеням, пуще всего следя за тем, чтобы трон не перекосило. Иначе божество разгневается, и тогда всем мало не покажется.

Трон втащили на палубу. Там ждали двое слуг с большими опахалами из блестящих перьев. Как только трон Нина появился на палубе, они сразу прикрыли большую голову владыки от яркого солнечного света. Слуги покачнулись под тяжестью своей ноши, но аккуратно установили трон на возвышение, с которого Нин-Разрушитель командовал подданными.

При появлении верховного главнокомандующего четыре старших военачальника спешились и распростерлись на песке. Носильщики установили трон в центре возвышения, под широким навесом из богатого синего шелка, и отошли. Преклонив колени, они опустили головы между ног.

Голубой шелк колыхался на мягком морском ветру. Над возвышением кружили в воздухе чайки и удивленно кричали, глядя на невиданное сооружение внизу.

Нин поднял руку и проскрипел:

– Встаньте, мои военачальники. Можете созерцать свое Божество.

Военачальники в тяжелых доспехах, поднялись на ноги и встали плечом к плечу перед своим владыкой.

– Я наблюдал за вашей победой издалека, – продолжил Нин. – Своими глазами я видел пламя разрушения. Я доволен. Теперь скажите мне, мои командиры, в чем сила этой земли? Есть ли армия, которая устоит перед мечом Разрушителя? – Он осмотрел всех четверых и кивнул одному из них, немедленно выступившему вперед. – Гурд?

Воин ударил себя по груди бронированным кулаком. Его длинные черные волосы были туго стянуты и заплетены в толстую косу. Быстрые черные глаза уставились на Нина.

– Я не видел солдат на юге, Бессмертный. Городки никто не защищал.

– Амут. – Взгляд правителя перешел к следующему военному.

Воин, явный представитель желтой расы, шагнул вперед. Он брил голову, оставляя лишь короткую прядь волос, завязанную тугим узлом. На щеках и на лбу выделялись странные синие татуировки, а рваный шрам тянулся от угла одного раскосого глаза до основания мощной шеи.

– На севере мы не встретили солдат, Великий. Трусливое население разбежалось перед нашими стрелами, как листья перед бурей.

– Лухак, – назвал Нин третьего военачальника.

Выступив вперед, Лухак коснулся бороды коричневой рукой. Его голову венчал шлем из белой конской кожи с гребнем из хвоста лошади. Он был высок и худ, и когда он открыл широкий рот, сверкнул ряд острых белых зубов.

– Мне попалась только одна деревня в глубине этой горной земли. Жители называли ее Галинпор, – сказал воин. – Никакая армия не сможет пересечь эти горы, чтобы застать нас врасплох. С этой стороны нам нечего опасаться.

– Богаз.

Последний военачальник, высокий чернокожий человек, черты лица которого скрывала черная повязка, оставлявшая открытыми лишь большие темные глаза, занял свое место рядом с остальными. У этого на голове плотно сидел рогатый кожаный шлем, а грудь прикрывал нагрудник из плоских роговых дисков, соединенных железными кольцами. Длинный красный плащ спадал с его плеч до пят его черных сапог. На боку у него, как и у всех остальных, висел странный изогнутый меч с обоюдной заточкой.

– Я тоже не встретил солдат. Деревни не оказали сопротивления, кровь текла по земле красными ручьями, а пепел вознесся на небеса в твою честь, Бессмертный Нин. – С этими словами черный воин коснулся лба и низко поклонился.

– Что это за земля такая, где не возводят стен вокруг городов и оставляют деревни без защиты? Она просто предназначена для того, чтобы мы ее взяли. Это ваше богатство, мои военачальники. Мы идем на север к Аскелону. Там будет мой дворец, оттуда мне удобно будет подчинять эту землю. Ступайте и доложите мне, когда замок будет моим. Ибо Воители Нина придут и возьмут то, что я желаю. Только не приносите в жертву правителей, это я оставлю для себя. Слушайте и повинуйтесь.

Четыре командира отдали честь Нину и отступили на несколько шагов. Затем они повернулись, сели на коней и ускакали вместе. Нин хлопнул в ладоши, и слуги бросились вперед, чтобы начать непростой процесс переноса своего бога обратно в великолепный дворцовый шатер.

Глава девятая

На листьях еще лежала обильная утренняя роса, когда первые лучи золотого утра пали на деревни окрест. Невдалеке от моря такая роса никого не удивляла, но Квентина она неизменно радовала. В каждой капле вспыхивало солнце, превращая простую влагу в мерцающий драгоценный камень. Каждый холмик и куст становились произведением искусства.

Хорошо отдохнувшие резвые лошади Толи бодро бежали трусцой по утреннему холодку. Квентин запел гимн новому дню. Толи присоединился, и их голоса разнеслись по долине.

– Толи, как же хорошо жить! – крикнул Квентин только ради того, чтобы услышать звук своего голоса.

– Это с утра седло кажется тебе другом, – проворчал Толи. – А вчера вечером что-то я в тебе такой радости не замечал.

– С утра мир каждый раз рождается заново. Всё становится новым, даже седла!

– Хорошо, когда хозяин в таком настроении. А то последние три дня ты больше напоминал рычащего медведя.

Квентин сделал вид, что не слышал последних слов друга, и они продолжали путь, как и прежде. Сбруя зазвенела, когда лошади пошли легким галопом.

– Извини за то, что я был не в духе, – некоторое время спустя пробормотал Квентин. – Знаешь, в последние дни я много думал. Как будто тень какая нависла над нами. А сейчас я снова вижу все ясно.

– Вот и славно. Для нас обоих, – ответил Толи в своей обычной неопределенной манере.

Всадники поднялись на гребень большого холма и остановились, чтобы осмотреть дорогу. Перед ними лежала долина. За ней находилась деревня Перш.

– Посмотри, как тихо, – заметил Квентин, озирая окрестности. – Так мирно. Тут тысячи лет так было...

– Будем молиться, чтобы еще тысячу лет так продолжалось, – ответил Толи. Он натянул поводья и начал спускаться по грязноватой сильно заросшей тропе.

Чем ближе они подъезжали к деревне, тем напряженнее становился взгляд Толи. Квентин заметил изменение в поведении спутника и спросил:

– Что там? Что говорят тебе твои орлиные глаза?

– В том-то и дело, что ничего, хозяин. И это меня беспокоит. Я никого не вижу – деревня словно вымерла.

– Ну, может, жители Перша поздно ложатся и поздно встают, – беспечно ответил Квентин. Однако и ему стало беспокойно.

– Я бы предположил, что у них есть основания оставаться за закрытыми дверями в такой чудесный день. И, боюсь, эта причина – страх.

– Нам не впервой сталкиваться с таким поведением, – Квентин вздохнул и словно ненароком положил руку на рукоять меча, сдвинув его на поясе поудобнее. Глазами он обшаривал деревню и по-прежнему не видел никаких признаков жизни, ни человека, ни животного, ни на улицах, ни на дороге впереди.

Конечно, это было странно. Обычно в первые утренние часы на узкие улочки высыпали жители деревни, у них хватало хозяйственных дел. Торговцы открывали прилавки на рынке, ремесленники копошились под своими навесами. Фермеры предлагали сыр, дыни и яйца в обмен на ткань и разную металлическую утварь. Крестьянские жены таскали воду из колодца на площади, а дети бестолково носились, играя в свои шумные игры. Деревенские собаки лаяли, уворачиваясь от их голых, загорелых ног.

А этим утром всё было тихо. Никакой суматохи, никакой суеты. Пустые улицы, казалось, еще были наполнены отголосками детского смеха, и это составляло жуткий контраст с тишиной, царящей в деревне.

Всадники въехали на главную улицу, копыта лошадей мягко стучали по мелким осколкам ракушек, которыми жители Перша мостили улицы. Квентину всегда казалось, что это придает приморским селениям свежий, чистый вид. Но в этот день белые улицы были пустыми, тишина, как на кладбище. Ни одно лицо не мелькнуло в занавешенной окне или в дверном проеме. И, самое главное, не было звуков. Только мягкий морской бриз одиноко шептал в карнизах.

– Все ушли, – сказал Толи. Его голос, повисев недолго, умер в пустом воздухе.

– Да с какой стати?! Не верю. Все не могли уйти. Кто-то должен был остался. Целая деревня не пустеет без веской причины.

Они стояли на деревенской площади. Это был неправильный прямоугольник, образованный фасадами главных зданий Перша; трактиром, в котором, по слухам, подавали самое замечательное на побережье рыбное рагу; общественным залом (поскольку здесь не поселился ни один дворянин, сельчане построили свой собственный большой зал, где отмечались праздники и святые дни); прилавками торговцев; небольшим храмом и святилищем бога Ариэля; и жилищами самых зажиточных ремесленников.

В центре этого прямоугольника стоял большой колодец, а рядом рос огромный старый кедр. Его мохнатые ветки давали тень тем, кто приходил к колодцу. Квентин и Толи подъехали к срубу и спешились, Толи взял неглубокое деревянное ведро, лежавшее у каменного края колодца, и напоил коней. Квентин нашел тыкву, напился холодной, свежей воды и передал тыкву Толи.

– Хм-м, – размышлял вслух Квентин, – ни людей, ни звуков. Тогда почему же я чувствую, что мы тут не одни?

– Я тоже чувствую, что рядом кто-то есть. И этот кто-то сильно боится. – Толи осторожно положил тыкву на место и жестом показал Квентину, чтобы тот снова сел в седло.

Квентин пожал плечами, но послушался, и они проехали через всю деревню. Возле последнего дома Толи прошептал:

– Мы точно не одни. Чувствуешь взгляд? Давай оставим лошадей здесь и пройдемся по другой улице.

Они вернулись по узкому переулку и вскоре опять вышли на площадь. Здесь по-прежнему никого не было; все выглядело так же, как и несколько минут назад.

– Похоже, надо поискать в другом месте. Мы еще не осмотрели ни одного дома. – Не успел Толи договорить, как они услышали легкое шипение, словно змея ползла по песку. Звук замер, а потом возобновился снова. Квентин понял, что кто-то стоит совсем рядом с ними, возможно, прямо за углом того самого дома, где они сейчас притаились в тени. Кто-то осторожно ступал по ракушечной дороге.

– Уходит! – шепнул Квентин и выглянул из-за края стены, но заметил только, как чья-то нога исчезает в тисовых зарослях.

– Идет к воде! – кивнул Толи. – Вот там и поговорим. – Он дернул Квентина за руку, мотнув головой на дорожку, ведущую к берегу. По ней часто ходили; на берегу жители обычно держали лодки.

Толи побежал, и Квентин быстро пошел за ним. Они спустились по тропинке и перепрыгнули через ступени, вырубленные в скале. Прямо перед ними лежал маленький заливчик, небольшая гавань Перша. Между двумя перевернутыми рыбацкими лодками стояла на песке небольшая лодочка с белым треугольным парусом. К ней бежал какой-то молодой человек. Квентин бросился за ним. Через несколько шагов он крикнул:

– Стойте, сэр! Мы не причиним вам вреда! Мы только хотим поговорить!

Человек обернулся и, видимо, только теперь заметил двух мужчин у себя за спиной. Квентин и Толи были слишком далеко, чтобы разглядеть черты лица, однако слова Квентина произвели на человека впечатление.

– Ты его напугал! – упрекнул Толи, когда фигура на берегу споткнулась, упала, поднялась и, словно олень, помчалась к лодке. – За мной! – приказал быстроногий джер и побежал к воде.

Незнакомец добрался до лодки и теперь изо всех сил пытался столкнуть ее на воду.

Кажется, к песку присосалась, – подумал Квентин, – или, может, отлив, вот лодка и оказалась далеко от воды.

Однако незнакомец сумел справиться с лодкой и теперь брел по колено в воде, выводя ее на глубину. Но Толи был уже в воде. Квентин прыгнул следом за ним. Незнакомец изо всех сил орудовал веслом, бросая через плечо испуганные взгляды. Квентин отметил стройную фигуру, кожаный жилет и грубые рыбацкие штаны. Довершала наряд неизвестного мягкая шляпа, какую обычно носят жители побережья южного Менсандора. Шляпа была надвинута на самые глаза.

Квентин обежал лодку с одной стороны, Толи с другой. Они успели раньше, чем рыбак, кем бы он ни был, сумел выбраться на глубокую воду. Но не тут-то было. Рыбак замахнулся веслом, оно пролетело у них над головами. Квентин попытался образумить человека.

– Не стоит, добрый сэр! Мы не причиним вам вреда!

Квентин отвлек внимание хозяина лодки, и Толи схватился за борт. Юноша быстро повернулся и хватил веслом по тому месту, где только что была рука Толи. Квентин заметил, что незнакомец на мгновение потерял равновесие, и сильно толкнул лодку. Молодой незнакомец удивленно вскрикнул и, взмахнув руками, выронил весло и выпал за борт.

Квентин едва увернулся от падающего тела, а Толи тем временем развернул лодку носом к берегу. На воде плавала шляпа рыбака. Квентин вытянул руку, схватил рыбака за ворот и рывком поставил на ноги.

– Ну, что у нас тут за улов? – осклабившись, спросил Квентин. – Толи, что это такое мы поймали… – Он резко замолчал, поскольку понял, кого именно держит за шиворот.

– Сдается мне, это девушка! – меланхолично ответил Толи. Квентин растерянно держал в руках мокрую шляпу и смотрел на длинные темные локоны, мокрые и поблескивающие на солнце.

Беглянка моргнула, стряхивая воду с ресниц, и уставилась на Квентина голубыми глазищами оттенка зимнего льда. У нее было приятное лицо с мягкими чертами, а на щеках пылал румянец волнения.

– Отпустите меня! – закричала она. – нет у меня денег. Я вообще никто!

– Тихо, тихо, – попытался урезонить ее Квентин. – От нас не будет вреда, моя леди. – Молодая женщина недоверчиво разглядывала их.

– Мы не грабители, если вы нас в этом подозреваете, – сказал Толи. – Мы люди Короля.

– С каких это пор люди короля хватают ни за что ни про что невинных граждан? – совершенно другим тоном проговорила женщина.

– Невинным гражданам нас бояться нечего. Зачем вы бежали?

Женщина бросила украдкой взгляд в сторону деревни и пробормотала:

– Я испугалась. Деревня заброшена, и... А потом я услышала, что вы идете…

– И спрятались?

– Да, – угрюмо ответила она. Попыталась вытереть лицо мокрым рукавом и вызывающе посмотрела на Квентина. – Теперь-то отпустите меня?

– Отпустим. Обязательно. Но всему свое время. Сначала мы хотели бы удовлетворить наше любопытство и получить ответы на кое-какие вопросы. Но, стоя в воде, разговора не получится, – сказал Квентин. – Предлагаю, обсохнуть на песке.

Он повернулся и побрел к берегу. Внезапно на его спину и плечи обрушился град ударов. Он нырнул, извернулся и попытался встать на ноги. Удары прекратились. Квентин сплюнул воду – от неожиданности он изрядно хлебнул, – и повернулся в недоумении. Толи держал молодую леди за руки и оттаскивал от Квентина. Затем погнал ее к берегу, пиная на ходу ногами. На лице Толи блуждала странная ухмылка.

Глава десятая

– Как такое может быть? – Тейдо покачал головой в недоумении. Он обшаривал глазами почерневшую равнину, на которой раньше стояла деревня Халидом. – Должно же было хоть что-то остаться!

Ронсар махнул своим рыцарям, и отряд двинулся вниз по пологому холму над долиной Халидома. Лица людей выглядели растерянными. Каждый повторял про себя слова Тейдо: как могло случиться, что целая деревня оказалась полностью уничтоженной?

От Халидома не осталось ничего, кроме почерневшего пятна на земле, ни одного дерева; ни одного камня. Место, где стояла деревня, представляло собой кучу хлама, оставшегося после полного разрушения.

– Даже птиц не видно, – заметил Ронсар, когда они подъехали к границам выжженного круга.

– Я бы не сказал. Посмотри. – Тейдо махнул рукой. Ронсар повернул голову и увидел большого канюка. Он устроился на поваленном стволе дерева и хлопал крыльями. Три ворона взлетели поднялись в воздух. Они были очень недовольны, что их трапезу прервали.

– Посмотрим, что они там клюют. – Ронсар сделал знак своим людям. – Рассредоточьтесь и поищите в пепле любые намеки на то, кто мог это сделать. – Сам он вместе с Тейдо направился туда, где канюк скакал по дереву, высматривая что-то на земле. Они двигались по середине разрушенной деревни. Среди пепла то и дело встречались обугленные остатки повседневной жизни простых сельских жителей: железный треножник с разбитым горшком, небольшая каменная статуэтка домашнего бога, черепки винного кувшина. И очень много останков несчастных жителей деревни: закопченный череп, пялившийся в небо пустыми глазницами; берцовая кость, ребра, торчащие из пепла, в который обратилась трава.

Стервятник недовольно посмотрел на приближающихся лошадей и медленно поднялся в небо, но далеко на улетел, остался кружить над пожарищем вместе с воронами.

– Клянусь богами! – воскликнул Тейдо, подъезжая к тому месту, откуда взлетел падальщик.

– Что там... – начал Ронсар, и в этот момент увидел то, о чем говорил Тейдо. – Клянусь Орфеем, нет!

Тейдо уже спрыгнул с седла и отвязывал бурдюк с водой. Ронсар, завороженный невероятным зрелищем, медленно спешился и подошел ближе. Невольно рука его легла на рукоять меча. Тейдо тронул его за руку.

– Меч тут не поможет. По-моему, он уже за гранью боли.

Оба смотрели на сильно обожженное тело человека. Бедняга заметил людей и уставил на них единственный уцелевший глаз. Раздался слабый стон. Тейдо осторожно опустился на колени рядом с телом и протянул мех с водой.

– Мир, друг. Попей. Ты давно не пил. – Тейдо поднес мех к запекшемуся рту страдальца. Несколько капель упали на губы человека. Высунулся черный язык, слизывая капли влаги. Потрескавшиеся веки дрогнули. Вода оказала живительное действие. Глаз прояснился.

– Не понимаю, как он еще жив… – шепнул Ронсар на ухо Тейдо.

– И я не понимаю. – Рыцарь замолчал, чтобы еще немного напоить умирающего.

– Я всё надеюсь, вдруг он расскажет что-нибудь о том, что здесь произошло, прежде чем Хеот заберет его.

– Ты можешь говорить, друг? Мы люди короля, и твои ответы сейчас важнее важного.

Ронсар поморщился от зловония, ударившего ему в нос. Мужчина был ужасно обожжен. Руки и грудь обуглились дочерна, нижняя часть тела была раздавлена упавшим деревом. Он лежал в неглубокой впадине в земле в очень неудобной позе: и не на боку, и не на спине. Волосы обгорели с одной стороны, с другой несколько прядей еще держались на черепе.

Теперь стало понятно, что птицы клевали живую плоть. Они успели содрать значительную часть мяса с плеча и спины. Белые кости блестели из свежих красных ран.

– Отпусти его. Пусть умрет с миром, – сказал Ронсар. Голос его звучал сдавленно.

– Не-е-ет... – Они едва расслышали слабый звук голоса умирающего. Мужчина пытался что-то сказать им.

– Успокойся. Мы тебя слышим. Я наклонюсь, не пытайся говорить громко. – Тейдо приблизил ухо к губам мужчины. Он говорил с таким спокойствием, что Ронсар не мог поверить. Действительно, как тут поверишь, глядя на эти останки человека, жить которому оставалось совсем недолго. – Расскажи нам, что случилось, если сможешь.

Казалось, говорит не умирающий. Слова будто сами собой рождались в воздухе, и от этого в них еще труднее было поверить.

– Я ждал, чтобы кто-то пришел, – прошептал мужчина шелестящим голосом. Это был даже не голос, а некое подобие звука, когда ветер гонит по песку сухой лист. – Я ждал, ждал…

– Ну вот, видишь, мы пришли. Твое ожидание окончено. Что здесь было?

– Всех убили... все уничтожены... сожжены... все…

– Да, мы видим. Кто это сделал? Ты знаешь?

– А-а... – долгий хриплый вздох, в котором трудно было разобрать слова: – бог-разрушитель... он большой, очень большой, огонь изо рта... все сгорели.

– Здесь был только бог?

Слова давались человеку все труднее.

– Н-нет... ах... их много… солдат... они говорят… – Мужчина неожиданно закашлялся, тело сотрясалось от судорог.

– Что говорят?

– Ах…

– Постарайся сказать. Бог заберет тебя и даст покой.

– Берегитесь… Пришел Нин-Разрушитель… Ааа-ааа...

Желтый глаз помутнел и замер. Дыхания на последний вздох не хватило. Ронсару показалось, что он видит, как изувеченное тело покидают остатки жизни. Он понял, что человек держался только благодаря своей воле.

Тейдо встал.

– Надо похоронить этого храбреца.

Птицы негодующе кричали у них над головами, словно понимали, что у них отбирают пищу.

Тело похоронили с почестями, словно воина, павшего в бою. Ронсар и Тейдо отошли в сторону.

– Ну что, ты видел достаточно? – спросил Ронсар, опираясь на меч.

– Вполне. Но еще не мешало бы посмотреть на этого врага, который так лихо нападает на беззащитные деревни и убивает слабых.

– Полагаю, скоро мы его увидим. Но сейчас не время. Надо немедленно возвращаться. Во дворце ждут нашего донесения. В следующий раз с нами будут тысячи воинов.

– Да, я с тобой согласен, хм-м. – Тейдо замолчал, продолжая смотреть поверх долины и холмов.

– Что с тобой, Тейдо? Тебя что-то беспокоит?

Тейдо глубоко вздохнул, повернулся к Ронсару, и рыцарь заметил, что в глазах друга горит странный свет. Некоторое время он смотрел на Ронсара, а потом снова отвернулся к горизонту.

– Я боюсь, Ронсар.

– Ты? Боишься?! Вот уж не ожидал!

– Ты разве сам не чувствуешь? – Взгляд Тейдо стал острым.

– А что я должен чувствовать? Пока мне просто интересно… Объясни, что ты имел в виду. Не хочу, чтобы между нами оставалась какая-то недоговоренность. Я же вижу, у тебя предчувствие. Выкладывай! И не беспокойся. Меня из равновесия не выведешь, уверяю тебя.

– Наверное, ты прав. Просто это нелегко выразить словами. Еще когда мы говорили с этим несчастным, у меня возникло ощущение, что мы едем по узкой тропе, и она обрывается во тьму. Вот и все. Но это меня напугало.

Ронсар внимательно посмотрел на друга и ответил тихим твердым голосом:

– Скажи, а в твоем видении мы были вместе, ты и я? Ну, тогда этого для меня достаточно. Как бы не был темен путь, он не устрашит двух рыцарей. Только давай покинем это злое место. Надо немедленно возвращаться в Аскелон. Боюсь, нас слишком долго не было.

– Возвращаемся! – Тейдо расправил плечи и хлопнул Ронсара по спине. – И все-таки я хотел бы посмотреть на этого таинственного врага и поточнее узнать о его силах. А еще бы лучше посмотреть ему в лицо.

– Согласен. Но для этого у нас еще будет время. Сейчас мы не готовы сражаться. Хотя, возможно, придется еще до того, как увидим Аскелон.

– Не подумай, что рвусь в бой с неизвестным врагом, храбрый сэр. Мне просто хотелось бы узнать побольше о его методах. Слишком мало нам о нем рассказали, да и то такое, во что сложно поверить.

Они вернулись к лошадям. Ронсар крикнул своим рыцарям:

– По коням! Возвращаемся в Аскелон!

Рыцари развернулись и начали подниматься на холм тем же путем, которым пришли. Все тщательно обошли обугленный круг на равнине.

Тейдо постоял рядом со своей лошадью, продолжая что-то разглядывать на горизонте. Ронсар позвал его. Рыцарь пожал плечами, сел на своего большого черного коня и поспешил вслед за остальными. На вершине холма полуденное солнце ударило ему прямо в лицо, и он почувствовал, как его подавленное настроение плавится в потоке золотистого тепла. Он пришпорил коня и больше не оглядывался.

Глава одиннадцатая

Дарвин подоткнул мантию повыше и, раздвинув тростник, вошел в воду. Полуденное солнце косыми лучами падало сквозь ветви дубов и берез, сверкало мерцающими полосами на чистой воде. Стайка мелких рыбешек бросилась от ног Дарвина. В вышине разливался жаворонок.

Дарвин шагнул на глубину, осматривая сквозь прозрачную воду усыпанное галькой дно. Хотелось сбросить мантию вообще и ухнуть в прохладную воду, как он привык делать в теплый летний полдень у себя в Пелгринском лесу. Но он сдержал порыв и продолжил поиски.

Вскоре он порадовался, что не стал снимать мантию. За поворотом реки мелькнуло что-то белое. Оказалось, всего лишь колеблющееся отражение в спокойной воде женщины во всем белом. Она сидела на травянистом берегу и смотрела на приближающегося Дарвина.

– Моя леди! – воскликнул отшельник, – я и не предполагал, что за мной следят!

– Извини, Дарвин, я вовсе не собиралась тебя беспокоить, – рассмеялась королева. Дарвин подумал, что уже давно не слышал ее смеха. – Ты так сосредоточен. Мне не хотелось тебя отвлекать, а то бы я обязательно окликнула. Прости меня.

– Незачем извиняться. Я собирал травы для настоек.

– Ты искал Водяной болиголов? Это ведь смертельный яд, не так ли?

– Ты разбираешься в растениях?

– Немножко. Моя мать, королева Эллена, знала много лекарственных средств и всегда сама делала для нас настойки. В детстве я помогала ей собирать травы.

– Тогда вы должны знать, что само по себе растение не может быть опасным, таким его делает только намерение целителя. Да, одни растения посильнее, другие послабее, но в умелых руках даже самые ядовитые могут стать хорошим лекарством.

– Твои руки, без сомнения, самые умелые во всем королевстве, добрый отшельник. Твои лекарства прекрасно помогают.

– О, моя леди! Вы даже не предполагаете, как меня огорчают ваши слова.

– Я что-то не то сказала? Пожалуйста, поправь меня. – Королева подошла к самой воде.

– Уверен, вы ничего плохого не имели в виду. Но ваши слова только подчеркивают мою неумелость. Единственный пациент, которого я больше всего хотел бы вылечить, сейчас чувствует себя ничуть не лучше, чем когда я только начал лечение. Его болезнь сопротивляется моему умению.

– Это та самая кахексия, о которой ты говорил? (Кахекси́я; устар. худосо́чие – опасное для жизни патологическое состояние, крайнее истощение организма, которое характеризуется общей слабостью, резким снижением веса и активности физиологических процессов, а также изменением психического состояния больного. – Прим. переводчика.)

– Она самая.

Дарвин заглянул в зеленые глаза Алинеи и увидел, как велико беспокойство, гнетущее королеву. Он не знал, чем ей помочь, и от этого чувствовал себя бессильным как бывало, когда он стоял над постелью крестьянского ребенка, родившегося рано и умершего прежде, чем начать жить. Он и здесь ничего не мог поделать, только стоять и наблюдать, смирившись с собственной бесполезностью.

– Ты думаешь, что Всевышний слышит наши молитвы за больных?

– Думаю, да, моя леди. Он слышит все молитвы и каждому отвечает в свое время.

– Молитва сильнее лекарств? Видно, мне не хватает веры. Я, наверное, пренебрегала этим средством.

Королева вздохнула и подняла глаза к полуденному небу. Прекрасные и далекие облака медленно плыли в вышине. Ветер мягко шелестел листьями. Маленькая заводь, как полированное стекло, отражала все окружающее. Алинея сорвала крошечный фиолетовый цветок и всмотрелась в него, словно ища знак, посланный Создателем.

Дарвин продолжал бродить по мелководью, время от времени наклоняясь за травами на дне. Набрав достаточно, он поднялся на берег.

– Что происходит, Дарвин? – Королева говорила тихо, но страдание в ее голосе и беспокойство, таившееся в глазах, создавали впечатление крика. Прежде чем он успел произнести нечто успокаивающее, она продолжала: – Мне кажется, что-то очень плохое, какое-то темное зло надвигается на нас. Иногда я останавливаюсь без причины, и меня охватывает страх. Он уходит так же быстро, как и появился, но после него в воздухе остается что-то холодное, и мир чуть-чуть меняется…

– У меня такое же чувство. Но я не понимаю причины. Вижу, что приближается беда, только не умею назвать ее. И, да, вы правы, в мире что-то меняется. Думаю, скоро мы узнаем, что оно такое есть.

– Твои слова меня воодушевляют, хотя в них нет ничего хорошего. Зато я знаю, что друг чувствует то же, что и я, и понимает меня.

– Я бы с радостью вас успокоил, но… нечем.

– Хорошо, что ты приехал.

– Мне хотелось отдохнуть. Я давно не видел холмов, а лето в самом разгаре. Здесь мирно. Тихо. Почти как в сердце Пелгрина. Меня радует то, что даже в штормовом море бед остается островок спокойствия.

Королева собралась встать, и Дарвин протянул ей руку.

– Ты можешь еще посидеть здесь, а мне надо идти. – Отшельник стряхнул сверкающие капли с травы.

– Нет, пойдем вместе. Мне надо заглянуть к Королю.

Они сели на лошадей и поехали в замок, тихо беседуя по дороге.

* * *

– Откуда ты, подменыш? – спросил Квентин, выжимая воду из куртки. – И как тебя зовут?

– Так я тебе и сказала! Сначала назовись сам. – Глаза молодой женщины вызывающе сверкнули.

– Идёт. Имя за имя. Я Квентин, а это мой друг и слуга Толи. – Квентин заметил, что при звуках имен в лице девушки что-то дрогнуло. – Тебе что-нибудь говорят наши имена?

– А должны?

– Ну, кое-кто слышал их раньше.

– Да уж как не слышать! Вы так орёте, что вас слышно за лигу.

Квентина слегка раздражал острый язык девушки.

– Ты так и не назвала своего имени, хотя наши теперь знаешь, – сердито сказал он.

– Я сама решаю, кому представляться. И предпочитаю, чтобы меня по имени звали только мои друзья. – Она упрямо тряхнула мокрыми волосами и отвернулась.

– Если бы ты знала, кто мы такие… – горячо начал Квентин. Его изрядно утомил высокомерный тон этой упрямой молодой женщины.

– А если бы ты знал, с кем ты так плохо обошелся… – Она снова повернулась к Квентину и, стремительно, как кошка, прыгнула на него, вытянув руку с ногтями. Толи легко перехватил ее руки.

– Мир. Мой хозяин пытается сказать вам, госпожа, что мы давали клятву защищать всех подданных королевства. Так что мы к вашим услугам. – Он говорил тихо, но веско, и когда отпустил строптивицу, она затихла.

– Тогда вам нечего обо мне беспокоиться, – ответила она уже намного сдержаннее. – Я не подданная вашего короля.

– Так вы не из Менсандора? Ну, хорошо хоть что-то мы теперь знаем, – кисло заметил Квентин.

Девушка исподлобья посмотрела сначала на одного, потом на другого, будто оценивая их.

– Ладно, попробую вам довериться, но только потому, что у твоего слуги прекрасно подвешен язык. – Она мрачно посмотрела на Квентина. – Я Эсме. Мой дом в Элсендоре.

– Далековато вы забрались! И что же привело вас в Менсандор, чем вызвала интерес эта скромная деревня?

– Деревня мне как раз была неинтересна, сэр. Но мой рассказ не для ваших ушей, сэр.

– Я же объяснил: мы – люди Короля. Кому и послушать, как не нам?

– Самому королю. – Она сложила руки на груди и высокомерно посмотрела на обоих.

– Тогда согласитесь на нашу защиту, пока вам не удастся получить у него аудиенцию, – сказала Толи, низко кланяясь. Эсме торжествующе улыбнулась и кивнула. Квентин возвел глаза к небу, словно прося у него терпения.

– Я принимаю вашу защиту. Мне кажется, женщина нуждается в ней в этой суровой земле. – Она поправила одежду и пристально посмотрела на своих пленителей. – Но с условием, что вы немедленно отведете меня к королю.

– Толи прав, предлагая тебе защиту короля, и мы обязательно поедем к нему, только не сразу. Король поручил нам важное дело, и мы не можем вернуться, не выполнив его.

Молодая леди нахмурилась и, казалось, собиралась снова наброситься на Квентина, но опять вмешался Толи.

– Мой хозяин говорит правду, если бы не срочность нашего поручения, мы бы с радостью отвели вас прямо в замок. Мы вернемся туда, как только сможем.

– Тогда я пойду туда сама. С вашей защитой или без нее моя задача ждать не может.

– Как же вы туда доберетесь? На этой лодке? Это долго, гораздо дольше, чем вы думаете. Течение в Гервидде сильное; идти против него нелегко, Аскелон далеко. Вы же не пойдете пешком?

– Вы могли бы дать мне коня, – ответила она.

– Мой хозяин не зря советовал проявить благоразумие, моя госпожа. Наше поручение, возможно, закончится через несколько дней. У нас хорошие лошади, и мы быстро доберемся до Аскелона. Идемте с нами... – он подумал, что-то прикидывая, – так будет для вас безопаснее, и так вы быстрее доберетесь до Короля.

Вздорная молодая леди переводила взгляд с одного на другого, прежде чем решилась.

– Хорошо, я пойду с вами. Собственно, другого выбора и нет. – С этими словами она зашагала обратно к деревне.

Толи и Квентин переглянулись, пожали плечами и пошли за ней. Достигнув деревенской площади, Эсме повернулась к ним и объявила:

– Подождите меня здесь. Я быстро. – Затем она исчезла в одном из домов.

– Я подожду нашу гордую спутницу, – сказал Квентин, – а ты приведи коней. Поедем сразу, как только она вернется.

Толи привел лошадей и занялся перераспределением дорожных вещей.

– Что ты делаешь? – не понял Квентин.

– Мне почему-то кажется, что ты не захочешь везти леди у себя на седле, вот я и готовлю своего.

– Я взял на себя ответственность, возьму и нашу находку.

– Не возьмешь. Я твой слуга, и это мой язык взвалил ношу на твою спину. Вот мне ее и нести.

– Да делай, как хочешь. Можешь хоть на руках ее тащить всю дорогу!

– Я готова, – раздался голос у них за спинами. Оба обернулись и увидели совсем другую молодую женщину, чем та, которую они выловили из моря. Она собрала волосы назад и подвязала их кожаным ремешком. Теперь на ней были штаны для верховой езды, только более тонкого покроя, чем у мужчин. А еще они были расшиты замысловатыми узорами. Довершал наряд короткий плащ, наброшенный на одно плечо, тоже вышитый, причем в тон штанам. Плащ был темно-синего цвета, как и мягкая короткая туника под ним. На тонком кожаном поясе висел длинный кинжал. Мягкие кожаные сапоги закрывали ноги почти до колен. Никто и представить не мог столь неожиданного преображения. Толи и Квентин только удивленно моргали. Эсме выглядела как воинственная принцесса, но к таким вещам в Менсандоре не привыкли.

– На какой лошади я еду? – требовательно спросила она.

– Толи согласен предоставить вам место. – Квентин помотал головой.

Толи протянул руку и усадил леди позади себя на широкую спину Рива. Вскоре безмолвная деревня осталась позади.

Но ночь остановились в роще тонких осинок возле ручья. Квентин и Толи привычно занялись лагерем, а Эсме уселась на травянистом выступе и терпеливо ждала. Только когда у Толи поспело мясо на вертеле и суп в горшке, она подошла к костру.

– Завтра, возможно, обед будет получше. Мы надеялись запастись в Перше, но не получилось, – заметил Квентин. – По-моему, там вообще не осталось ничего съедобного.

– Незачем оправдываться. То, что есть, это уже настоящий пир, – сказала Эсме, следя за тем, как Толи поворачивает вертела. – Я два дня не ела.

Квентину стало стыдно. Он покраснел.

– Я... я извиняюсь за свое поведение на берегу, миледи. Мне не стоило обращаться с вами так грубо.

– Ерунда, – отмахнулась она. – А вот я вас недооценила, – призналась она в свою очередь. – Но это простительная ошибка. Женщине приходится иногда отмахиваться от приставаний мужчин. Я же думала, вы намерены мной воспользоваться.

– Я бы пожалел того, у кого в голове заведется такая мысль.

– Вам никто не будет угрожать, пока вы с нами, моя леди, – веско сказал Толи.

– Благодарю вас, добрый сэр. – На мгновение их взгляды встретились, но Толи быстро вернулся к приготовлению обеда.

Когда все было готово, они сели обедать вместе. Толи наполнил тарелку мясом, а миски – бульоном. Хлеб зачерствел. Его ломали и окунали в бульон, так его можно было прожевать.

Эсме ела с неженским аппетитом. Спутники постарались не обращать на это внимания.

– Вы прощаете мне мои дурные манеры. Но еда так греет пустой желудок! – Эсме облизала пальцы.

– Да какие манеры в походе! Мы сами не лучше. Берите еще, – великодушно предложил Квентин.

– Всё. Хватит. Толи, ваши приемы приготовления простой пищи достойны всяческих похвал. Хотела бы я посмотреть, что вы сотворите из нормальных продуктов.

Толи не ответил, лишь загадочно улыбнулся.

– Ну, теперь-то можете рассказать, что делали в пустой деревне? – спросил Квентин через некоторое время.

Эсме посмотрела в свою миску с остатками бульона, как будто ответ плавал там. Она наклонила голову набок и сказала:

– Одна я оказалась не по своей вине. Я зашла в ближайший дом, посмотреть там одежду попроще, ну, ту, в которой вы меня увидели. А потом уже выяснила, что в деревне никого нет. Так что я просто позаимствовала одежду.

– Вы хотели выглядеть попроще? Но зачем?

– Я уже говорила, что женщине приходится быть осторожной, путешествуя в одиночку. Конечно, маскировка так себе, но лучше такая, чем никакой. Потом я рассчитывала подыскать другую, а потом незачем будет маскироваться, – Эсме широко улыбнулась.

– У вас превратное представление о Менсандоре. Не стоит считать всех встречных негодяями.

– Я опасаюсь вовсе не подданных Менсандора. Мне намного интереснее узнать о вашей задаче. Что-то мне подсказывает, что стоит обменяться информацией. Вдруг окажется, что в результате мы приблизимся к цели.

– Мы хотели бы найти наших товарищей, – осторожно сказал Толи. – Их послали проверить некоторые слухи…

– Ваши друзья уехали на юг? – Эсме нахмурилась.

– Да; на юг вдоль побережья. Почему вы спрашиваете?

– Потому что боюсь за ваших друзей. – В ее голосе Квентин уловил нотки беспокойства. – Неудивительно, что они не вернулись. Могут вообще не вернуться…

Квентин удивлено подался вперед. Толи отложил в сторону миски и внимательно посмотрел на Эсме.

– Вы что-то знаете? – Квентин старался говорить спокойно, но голос выдавал его волнение.

– К сожалению, немного. – Эсме заметила, как взволновали спутников ее слова. Теперь она старалась говорить осторожнее. – Дело в том, что два дня назад именно между Домом и Першем я потеряла своих соратников.

Глава двенадцатая

– А, вот ты где! Я так и знал, что будешь караулить, – тихо сказал Квентин, тихонько подойдя и вставая за плечом Толи.

– Мне не до сна, Кента. Звезда растет. – Странный свет ночного неба дрожал на обращенном вверх лице джера.

– Да, мне тоже так показалось, – сказал Квентин без особой убежденности. – Светает. Пора готовиться к отъезду. Слова нашей спутницы меня встревожили, в пути спокойнее. Я даже думать не хочу о том, что Тейдо с Ронсаром попали в ловушку. А мы ничего не сделали!

– Звезда что ни ночь становится все больше, – сказал Толи. – А это значит, что в мире становится все больше зла. – Он помолчал. – Пойду, посмотрю лошадей. В самом деле, пора двигаться.

Он бесшумно отошел, оставив Квентина вглядываться в звезду, ярко сияющую на востоке. Квентин услышал мягкие шаги позади, легкие, как тень. Эсме подошла и встала рядом с ним.

– Значит, и вы знаете о звезде, – сказала она.

– Да, мы давно наблюдаем за ней. Хотя неизвестно, что она предвещает.

– Не пытайтесь избавить меня от худших подозрений. Наши жрецы умеют читать небесные знаки и прочие предзнаменования. Я знаю, что они говорят о Хищной Звезде. Но не боюсь.

– Тогда храбростью вы меня превосходите, госпожа. Мне страшно, когда я смотрю на нее.

Толи привел лошадей. Они вышли из-под полога осиновой рощи и двинулись через холмы под звездами. За спиной остались скалистая стена Фискиллс и узкая тропа у моря. Уже ближе к вечеру разбили лагерь в предгорьях.

Хотя Квентина мучило любопытство, он не старался выпытать у Эсме подробности ее истории. А она больше не заговаривала ни о потере своих спутников, ни о поручении, ради которого она так хотела встретиться с Королем Эскеваром. Гораздо больше Квентина беспокоили мысли о Тейдо и Ронсаре. Он все чаще думал, не случилась ли с ними беда.

– Видимо, они отправились на юг к Халидому, – рассуждал Квентин, сидя после ужина у костра. – Это единственное объяснение, почему Эсме не встретила их на дороге между Домом и Першем.

– Зачем они так далеко забрались? – спросил Толи.

Квентин пожал плечами.

– Спрошу, когда встречу. Возможно, они что-то узнали, вот и отправились проверить. Эти пустые деревни для меня загадка.

Беспокойный разум Квентина искал ответы на вопросы. На ходу ему легче думалось. Поэтому он предпочитал отправляться в путь еще до рассвета, едва восток начинал светлеть. Потом взойдет солнце и отбросит тьму до самого вечера. Но пока они ехали, как дети ночи, незаметно скользящие сквозь спящий мир.

Квентин выбрал прибрежную дорогу, широкую, усыпанную камнями тропу, соединяющую прибрежные деревни. Если искать Ронсара и рыцарей, то, скорее всего, на этой дороге, хотя были и другие пути на север через Дикие земли. Этими тропами пользовались торговцы, чтобы пересекать обширные и пустые земли Сутленда по дороге в более населенные северные регионы.

Пустые деревни, сначала Перш, затем Ялло и Бискан, очень беспокоили Квентина. Он снова и снова искал хоть какое-то логическое объяснение отсутствию людей, но ничего не мог придумать. Интересно, видели ли их Тейдо и Ронсар. Конечно, люди могли покинуть места обитания и после того, как здесь прошли рыцари. Никто не мог сказать, как долго они шли по этим дорогам, где останавливались или кого могли увидеть.

Квентин полагал, что шестеро вооруженных рыцарей смогут справиться с любой опасностью, что их не постигнет судьба отряда Эсме.

Они уже больше часа ехали по тропе, следуя подъемам и спускам. С каждого гребня они видели море, темное и неподвижное издалека. На гребне следующего холма Квентин подождал, пока подъедут Толи и Эсме, смирно сидевшая у него за спиной. Блейзер перебирал ногами, недовольный остановкой.

– Как думаешь, что это может быть? – спросил Квентин, кивнув в направление темных северных холмов. Там едва различимое на таком расстоянии виднелось пятно свинцового цвета. – Похоже на восход, но солнце не может вставать на севере. Если только это не ложное солнце. Мне случалось видеть такое. Как правило, это предзнаменование. Жди беды.

– Что это? – спросила Эсме, выглянув из-за спины Толи.

– Пожар, – уверенно сказал Толи.

– Думаешь? – Квентин наклонился в седле, пытаясь разглядеть зарево. – Чтобы так горело, нужна куча дров размером с… – он помолчал, подыскивая сравнение.

– С деревню. – Толи легко нашел нужное слово.

– Постой, ты же не думаешь, что это Улем? – воскликнул Квентин с нарастающей тревогой. – Он как раз там и расположен!

– Да, до него примерно лига на север.

– Нечего тут стоять, – воскликнул Квентин, трогая коня. – Вдруг им там нужна помощь!

– Держитесь крепче, моя леди, – сказал Толи, тряхнув поводьями. Рив с удовольствием помчался догонять Блейзера.

По мере приближения зарево становилось все заметнее. Когда до него оставалось не больше полулиги, оно прибрело четкий красный оттенок. Теперь можно было увидеть и дым, столбом уходящий в низкое темное небо. На востоке уже посветлело, и от этого пожар выглядел еще более зловещим и каким-то… неуместным.

Квентин остановил коня на дне глубокого оврага. По весне талая вода наполняла русло ручья, но сейчас оно полностью пересохло. Вода давно ушла в море, оставив после себя завалы сухих водорослей и веток.

– Улем прямо тут, за хребтом, – сказал Квентин. Со дна сухого русла небо на севере отдавало ржавчиной, а дым уносило в сторону суши.

– Там что-то не так, – сказал Толи. – Надо бы поосторожнее, пока не выясним, где и кто у нас враг.

– Согласна, – поддержала его Эсме. – Нас только трое против неизвестного количества врагов.

Квентин посмотрел на нее с удивлением. Очевидно, девушка считала себя вовсе не тем, кого следует защищать.

– Почему вы думаете, что там обязательно враг? Вы же не считаете… – Квентин замолчал, вспомнив о невероятном чутье Толи на опасность. Он не забыл, что даже к малейшим опасениям слуги надо относиться со всей серьезностью. Слишком часто он убеждался в его правоте, чтобы сейчас игнорировать его настороженность. – Хорошо. Тогда идем по оврагу, пока не поравняемся с городом. Так нас будет прикрывать хребет.

Они снова двинулись в путь, но теперь уже шагом. Квентин ехал впереди, внимательно осматривая вершины холмов. Овраг круто поворачивал.

– Стойте! – приказал Толи резким шепотом. – Слушайте!

Из-за поворота послышался странный приглушенный звук, словно какое-то большое животное рылось в мягкой почве высохшего ручья. Оно тяжело дышало, издавая время от времени вздохи. Блейзер и Рив навострили уши.

– Что бы это могло быть? – шепотом спросила Эсме. Вряд ли ее кто-то услышал, потому что звук становился все громче.

– Что бы оно ни было, оно движется сюда, – сказал Квентин. Он послал Блейзера к ближайшему склону, чтобы освободить дорогу приближающемуся зверю. Но опоздал. Существо выбежало из-за поворота. Квентин не мог его рассмотреть, настолько тело зверя было неопределенным. В глазах рябило. Существо тоже увидело его и испустило вопль, очень похожий на человечий. Тогда Квентин понял, что это за зверь.

– Стой! – рявкнул Квентин, натягивая поводья коня. Блейзер встал на дыбы и развернулся. Его приказ эхом отразился от противоположного берега ручья. Толи мгновенно оказался рядом.

Зверь развалился на сотню частей, каждая из которых бросилась в свою сторону. Никакой это оказался не зверь, просто толпа горожан Улема, бежавших из своих горящих домов. Странный звук, так их настороживший, производили именно они, продираясь сквозь сухой кустарник.

– Стоять! – снова крикнул Квентин. – Именем Короля-Дракона!

Такая команда возымела действие. Люди остановились. Вид всадника приковал их к месту. Мгновение никто не шевелился. За это время Квентин успел прикинуть, что толпу составляют около пятидесяти мужчин, женщин и детей.

Один из них шагнул вперед.

– Не стойте на дороге, сэр. Кем бы вы ни были, пропустите нас! – Мужчина сделал еще шаг вперед. Остальные, видимо, были так напуганы, что не могли ни говорить, ни двигаться.

– От нас вам вреда не будет, – сказал Квентин.

Мужчина оглянулся через плечо и задышливо сказал:

– Там Разрушитель! Мы спаслись, а вы стоите на дороге!

– Какой еще Разрушитель?

– Поздно! – Мужчина махнул рукой, и толпа пришла в движение, огибая Квентина. – Они нас нашли!

За спиной мужчины Квентин увидел какое-то движение по берегам оврага. Он выхватил меч и тут же услышал шелест клинка Толи.

– Бегите! – крикнул Квентин горожанам. – Мы вас прикроем.

Толи прошмыгнул вперед, и Квентин увидел, что на берегах оврага возникло множество факелов. Он приник к шее Блейзера и поскакал навстречу ближайшему факельщику, успев услышать свист клинка Толи и сдавленный крик. Одним огромным прыжком он перемахнул овраг и вломился в небольшую группу солдат в кольчугах. Двое из них попали под его удар и обрушились вниз, а двое других развернулись и помчались назад.

Обернувшись, Квентин обнаружил, что отступать ему некуда, к нему подступали враги. Блейзер встал на дыбы и ударил копытами. Меч Квентина превратился в сверкающий круг. Уроки Толи не прошли даром. Дважды из темноты вылетало копьё, и каждый раз меч отбивал его.

Солдаты явно не ожидали встретить верховых. Они растерялись и натыкались друг на друга, пытаясь увернуться от копыт привычных к бою коней Толи. Квентин было поверил, что несмотря на численное превосходство, солдаты не смогут их удержать. Однако и отряд тоже пришел в себя и теперь окружал всадников.

– Окружают! – крикнул Квентин. – На прорыв! Где у них слабое место?

– Вон там! – крикнула Эсме и показала кинжалом. Квентин увидел свободное пространство между двумя солдатами, бегущими к ним.

– Отлично, девушка! За мной! – Он отпустил повод, и Блейзер помчался вперед. Уже через несколько шагов Квентин понял, почему возник этот разрыв в цепи нападавших – там стояла стена низких кустов. Но Блейзер попросту перепрыгнул через нее.

Толи пришлось тяжелее. Рив вез двоих всадников, он вломился в кусты, но застрял в них задними ногами. И лошадь, и всадники упали, и набежавшие солдаты закрыли от Квентина место падения.

Квентин резко развернул коня и кинулся в бой.

– Вист Оррен, защити своего слугу! – закричал он в отчаянии.

За короткий миг битвы небо успело достаточно посветлеть, чтобы разглядеть солдат. Квентин издал боевой клич и приготовился к столкновению. Он увидел, как Рив, мотая головой, встает на ноги. Толи и Эсме не было видно, их скрывали черные фигуры солдат.

Квентин с наскока рубанул по мешанине копий и мечей. Кто-то вскрикнул. Видимо, он попал. Он рубил и рубил, пока масса тел перед ним не расступилась. В это время что-то дернуло его за плащ. Сразу несколько рук схватили его, вырвали меч. Блейзер страшно заржал и скакнул вперед, но Квентина держали крепко, и он вылетел из седла.

Уже лежа на земле, он заметил, как мимо бежит Эсме. Их глаза встретились. Квентин подумал, что она поспешит ему на помощь. Но она отвернулась и мгновенно оказалась в седле Толи.

А затем нога вражеского солдата ударила его по шее. Мир тошнотворно повернулся перед глазами, и последнее, что он услышал, был стук удаляющихся копыт Рива.

Глава тринадцатая

Тяжелые шторы плотно закрывали окна покоев Короля-Дракона. Только один слабый лучик пробивался сквозь щель и падал на высокую кровать Короля. В остальной комнате царил мрак.

Дарвин тихо вошел и мгновение постоял у двери. Прижав палец к подбородку, он подошел ближе, прислушиваясь к неровному дыханию человека на кровати, заглянул в лицо спящего человека. И почувствовал слабый, гнилостный запах смерти. Отшельник повернулся и поставил деревянный кубок, который он принес с собой, на стол. Подошел к высокому узкому окну, взялся за шторы обеими руками и дернул изо всех сил. Душные складки рухнули. В комнату хлынула лавина ослепительного утреннего света.

Свежий воздух ворвался в комнату и прогнал зловонный смрад. Человек на кровати слабо пошевелился под грудой одеял и простонал.

– Мой король, просыпайтесь! – позвал Дарвин, склоняясь над кроватью. – Слышите? Просыпайтесь, я говорю, выбирайтесь из этого смертного сна!

Дарвин взял кубок и, просунув руку под голову Эскевара, поднес его к губам больного. Он попытался напоить Короля, и желтая жидкость потекла по подбородку и шее, пачкая простыни. Но часть лекарства все-таки попала в рот пациента.

Король слабо кашлянул, а отшельник снова наполнил кубок и напоил Короля. Через мгновение серые веки дрогнули и поднялись, открыв два темных глаза, подернутые пленкой.

– Проснитесь, Эскевар. Ваше время еще не вышло.

Глаза неподвижно смотрели в лицо отшельника.

– Это что же, я пришел слишком поздно? – пробормотал Дарвин себе под нос.

– Что такое, Дарвин? Что случилось? – В дверном проеме появилась королева. Она вошла в комнату, увидела мужа, заметила его неподвижный взгляд. – О! – воскликнула она, бросаясь к кровати.

– Он пока еще с нами, моя госпожа. Но надолго ли, не могу сказать. – Пока он говорил, Алинея бросилась на кровать и зарылась лицом в простыни. Плечи ее сотрясались от рыданий.

Дарвин отошел в сторону, глядя на королеву и умирающего Короля, чувствуя, как горе сжимает сердце.

– Боже Всевышний, – молился он, – Ты даешь людям жизнь и забираешь обратно, когда настает срок. Все живое послушно Твоим велениям. Но нам горько видеть, как заканчивается жизнь. Злая болезнь поразила нашего Короля, душит его в смертельных объятиях. Разомкни их, дай ему дышать свободно, верни ему его любимых и его королевство.

Тихая молитва Дарвина возымела действие лучше целебного настоя. Подул легкий ветерок, он принес из садов снаружи за стенами аромат роз. Пошептался в углах комнаты и затих.

– Дарвин, смотри! – воскликнула Алинея. Она сжимала руку Эскевара, стоя на коленях возле постели. Король молча смотрел то на нее, то на отшельника влажными от слез глазами.

– Освальд! – позвал Дарвин. Камергер королевы, жавшийся у двери, испуганно шагнул в комнату. – Принеси бутылку с моего стола!

Обеспокоенный слуга выскочил из комнаты так быстро, что Дарвин произнес «Поспеши!» уже ему в спину. Вскоре он вернулся и подал бутыль отшельнику.

Отшельник вытащил пробку из бутылки и вылил примерно полстакана в горло Короля.

На этот раз Эскевар глубоко закашлялся, закрыл глаза, словно пережидая приступ боли, и сказал еле слышным голосом:

– Неужели я так низко пал, что меня травят в собственной постели?

– Он жалуется. Это хороший знак. – Королева вопросительно посмотрела на отшельника.

– Моя госпожа, в настоящий момент он в безопасности, но это еще не значит, что он здоров. – Дарвин начал сбрасывать с кровати покрывала из шерсти и меха. – Но тут есть и моя вина. Возможно, Король не дошел бы до такого состояния, если бы я был повнимательнее. Госпожа моя, нам надо его поднять.

Алинея с сомнением посмотрела на него.

– Ты считаешь, что это нужно?

– Нужно. И немедленно. Нам важно сохранить оставшиеся у него силы. Он должен встать, тогда, возможно, сил прибавится. Помогите мне поставить его на ноги.

Они посадили безвольного Короля, он стал на удивление легким. Поддерживая его под руки, они стащили его с кровати и босыми ногами поставили на пол.

– Аааа! – Эскевар вскрикнул от боли.

Королева бросила обеспокоенный взгляд на Дарвина, но тот только кивнул, как будто говоря: «Продолжаем, так надо».

Осторожно, шаг за шагом, они повели его по комнате, останавливаясь возле каждого окна, позволяя ему перевести дыхание. Голова Короля не держалась, он едва ли сознавал, что с ним происходит.

Однако к полудню Эскевар двигался уже намного свободнее, хотя все еще придерживаясь за руку королевы. Лоб у него блестел от пота, а морщинистое тело сотрясалось от мучительных приступов сильного кашля. От истощения он иногда терял сознание.

Дарвин и Освальд отнесли его обратно в кровать. Алинея смотрела на это, заламывая руки.

– Думаю, теперь он будет крепко спать, поскольку устал. А потом разбудим его и покормим. После еды будет ходить до заката. Я буду с ним всю ночь. – Дарвин отошел от кровати Короля и покачал головой. – Как я не уследил? Когда он успел так далеко ускользнуть?

– Твоей вины здесь нет, – Алинея нежно тронула Дарвина за руку. – Ты и так сделал все, что можно, а сейчас и вовсе спас ему жизнь. – Королева вымученно улыбнулась. Она тоже устала.

– Бог вовремя открыл мне глаза, моя леди. И за это я ему благодарен. Но работа не окончена. Он очень слаб, а сил у него всего ничего.

– Иди поешь, Дарвин. Тебе ведь тоже понадобятся силы, как и всем нам.

* * *

Квентин заворочался на земле. Острая боль засела в боку. Один глаз распух и не открывался, во рту ощущался привкус крови, видимо, не все зубы целы, десны пульсировали тупой болью. Он медленно поднял голову и огляделся.

Дым от горящего города все еще висел в облаках. Облака были низкие и почти волоклись по земле, от дыма щипало глаза и текло из носа. Солнце взошло недавно, яркий красный шар просвечивал через дым, висевший в воздухе, и стекавший по склонам оврага, где его бросили.

Солдат неподалеку заметил движение Квентина и ткнул его в плечо древком копья. Квентин снова опустил голову и замер, он увидел то, что хотел. Большая часть солдат ушла, осталась лишь охрана для пленников, или пленника, потому что Толи Квентин не увидел.

Пошевелить пальцами не получилось, они онемели. Его связали надежно. Обе руки были заломлены за спину и связаны вместе; петля проходила вокруг его шеи, а другая – через ноги. Любое движение рук или ног затягивало петлю вокруг шеи. Но Квентину все-таки удавалось повернуться так, чтобы оценить обстановку.

Не иначе как Бог явил милость, только благодаря ему молодой человек оставался живым. Когда его схватили, то избили так, что он потерял сознание почти сразу. Когда он лежал там, где упал, хмурый воин занес над ним топор с двойной кромкой. Квентин видел, как лезвие прочертило дугу к его сердцу. Но что-то, или кто-то остановил воина. Начался ожесточенный спор. Квентин не понимал ни слова, но и так было ясно, что речь идет о его судьбе. Солдат с топором почему-то желал убить его на месте, но другой ссылался на приказ командира. Он взял верх в споре. Квентина связали и бросили на землю. Он лежал и думал, что его ждет. Впрочем, долго ждать не пришлось.

Простучали копыта. Началась какая-то суета, резкий голос, судя по тону, выкрикнул приказ, и два мрачных воина грубо поставили пленника на колени. Командир приказал что-то еще, и Квентину резко откинули голову, ухватив за волосы. От боли он зажмурился, а когда снова открыл глаза, оказался лицом к лицу с командиром. Военачальник холодно рассматривал его. Одет он был причудливо, в боевой наряд из бронзы, ловившей блеск встающего солнца. Кожа у него была под стать – красноватого цвета. Кольчуга, штаны с поножами, шлема нет, длинные черные волосы зачесаны назад и заплетены в длинную густую косу, спускавшуюся на спину. К седлу был приторочен длинный изогнутый меч, причем клинок был в крови.

Широкая в боках лошадь военачальника тряхнула заплетенной гривой и громко фыркнула. Один из солдат, державших Квентина, что-то сказал.

Квентин даже не представлял, что это за язык. Естественно, он ничего не понял. Но догадаться было нетрудно: солдат рассказывал командиру об обстоятельствах пленения.

Военачальник внимательно слушал, иногда задавал вопросы. В какой-то момент Квентину показалось, что на лице командира мелькнула искра интереса. Он отдал очередной приказ, и двое солдат бросились вперед, чтобы развязать ноги пленнику. Квентина подняли и куда-то повели. Военачальник смотрел ему вслед, а потом пришпорил коня и поскакал вниз по оврагу.

Квентина вытащили на крутой берег высохшего ручья. В дыму, стлавшемуся по полю, он увидел множество солдат в одинаковой грубой темной одежде, вооруженных боевыми топорами с двумя лезвиями. Они сгрудились вокруг нескольких больших повозок. На одну они складывали свое оружие, с другой повозки солдатам раздавали большие корзины. Каждый хватал свою корзину и спешил к тлеющим остаткам Улема.

Квентина подвели к одной из повозок и поставили возле большого колеса, ростом даже выше, чем он сам. Путы сняли, но тут же привязали к колесу за запястья и лодыжки. Он мог только наблюдать за оживленной деятельностью в руинах. Из дыма то и дело выбегали солдаты с мешками зерна и бочками с вином. Продукты всего города сначала сложили в большую кучу, а затем грузили на телеги и куда-то увозили. Солдаты с корзинами отправлялись в холмы на север. Корзины были тяжелыми, мужчинам было тяжело, и Квентин гадал, что такого может быть в этих корзинах.

Наблюдения за происходящим не могли отвлечь его от мыслей о Толи. Он очень боялся, даже больше, чем за собственную безопасность, узнать что-нибудь о судьбе джера. Его друг и слуга исчез. Существовало лишь два возможных объяснения: либо Толи убит и тело его лежит без погребения на дне оврага, либо хитрому джеру удалось бежать. Квентин молился, чтобы Толи спасся.

Послышался длинный звук рога, и мимо фургона проскакала шеренга людей на лошадях. При каждом из них имелся топор и щит, на поясах висели изогнутые мечи. Лошадей защищали кожаные нагрудники, спускавшиеся почти до земли. На копытах закреплены заостренные шипы, а пара таких же шипов торчала из налобных пластин каждой лошади.

Кем бы они ни были, – подумал Квентин, – к войне они хорошо подготовились.

Всадники проехали, и вслед за ними покатилась его повозка. Квентин закричал, думая, что о нем забыли, но его крики вызвали у солдат только смех. В следующий момент он понял, что о нем не забыли, но теперь передвигаться он будет таким мучительным образом, на вращающемся колесе.

Глава четырнадцатая

Йесеф сидел во дворе на скамейке, свесив голову на грудь. Мягкое вечернее солнце только что зашло за холмы Декры, по небу разбежались оранжевые облака, вечерние тени потихоньку затапливали чисто выметенный двор уважаемого старейшины. Рядом с ним молодое лавровое деревце тихонько шелестело жесткими листьями. Негромкая ритмичная мелодия накрывала двор, как нежные лепестки цветущих яблонь.

Чашка с питьем так и стояла нетронутой на скамье. Послышались легкие шаги и шорох одежды. К Йесефу подошла жена Карилл и остановилась возле скамьи. Йесеф ощущал душевную теплоту, идущую от нее, даже когда она просто стояла рядом.

– Муж устал, – сказала она. – Пойдем, дорогой, ужин готов. – Ее голос был таким же легким и успокаивающим, как ветерок, игравший в листве дерева.

Йесеф поднял голову, и она увидела по глазам, что старейшина с трудом возвращается в реальность. Глубокие морщины избороздили чело, вокруг глаз разбежались морщинки маленькие. Он посмотрел на жену и улыбнулся, только улыбка была грустной.

– Муж, что случилось?

– Мне приснился сон, – просто объяснил Йесеф.

– Это он так встревожил тебя? В нем не было света?

– Вы, женщины, все видите. Да, это был сон тьмы, видение. Я видел… – начал он и замолчал. – Нет, я не стану рассказывать, что увидел. Мне надо подумать.

– Вот за едой и подумаешь. Пойдем, ужин остывает.

Она повернулась и пошла обратно к дому. Йесеф смотрел ей вслед, думая, как ему повезло найти такую мудрую женщину, готовую разделить с ним старость. Он прошептал молитву, благодаря Вист Оррена за посланную удачу. Затем он медленно встал и последовал за ней.

За едой Карилл внимательно наблюдала за мужем. Он ел без аппетита, рассеянно ковыряясь в тарелке. В мерцающем свете свечей Йесеф еще глубже погрузился в размышления. Дважды он подносил еду ко рту, но рассеянно возвращал ее на тарелку.

– Йесеф, – тихо проговорила Карилл, – ты плохо ешь. Это сон настолько тебя расстроил? Не хочешь рассказать мне, расскажи Старейшинам.

– Да, придется. – Он тут же встал и пошел к двери, но остановился и повернулся к жене. Они видела только темный силуэт на фоне вечернего неба. Кажется, он снова пришел в себя. – Я хочу созвать совет. Сегодня вечером. Не жди меня, любовь моя. Возможно, я поздно вернусь.

– Как скажешь. Я найду себе работу по дому, пока тебя нет. А теперь иди. Чем быстрее ты уйдешь, тем быстрее ко мне вернется мой Йесеф.

Во внутреннем зале большого храма Арига Йесеф ждал, пока соберутся Старейшины. Он разослал гонцов – троих молодых людей, служивших в храме, за другими куратака. Пока их не было, Йесеф зажигал свечи на длинных подставках.

В центре зала стояли лицом друг к другу четыре прямых стула с высокими спинками. Йесеф занял свое место и погрузился в медитацию. Через несколько минут занавеси над входом раздвинулись, и вошел Джоллен, расправляя складки на хитоне члена совета.

– Привет тебе, Старейшина Йесеф. Твой вызов спас меня от довольно нудной работы. Я обещал перевести несколько песен для молодежи.

– Ну что же в ней нудного? Это ты сгоряча сказал. Работа важная. Так что чем скорее ты к ней вернешься, тем лучше.

– О, я действительно неправильно выразился. Я люблю детей и готов отдать им все, что угодно. Но песня, которую они выбрали, написана на старом диалекте Арига. Это довольно унылая история о несчастном мальчике, который превратился в иву, потому что постоянно жаловался. Я советовал выбрать что-то поинтереснее, но они хотят именно эту историю.

– Уверен, в конце концов, она пойдет им на пользу, – рассмеялся Йесеф. – Да и тебе работа со старым диалектом только поможет.

– Не знай я тебя лучше, – Джоллен скривился, – подумал бы, что это ты их подговорил. Вполне в твоем духе.

Следующим пришел Патур, никем не назначенный и все же глава совета. Именно он чаще всего информировал куратака о решениях Старейшин. Он был очень способным и влиятельным оратором и часто руководил богослужением в храме. Патур прекрасно разбирался в религии исчезнувших Арига.

– Приветствую вас, ученые друзья, – сказал он, поправляя мантию, которую надел ради собрания. Его глаза поблескивали в предвкушении вечерней работы, поскольку ради чего бы не собирался совет, это означало тесное общение с другими умнейшими людьми Декры. А он очень ценил такие часы.

– Привет тебе, Патур. Спасибо, что быстро собрался. Осталось только подождать... ах! Вот он идет. – Йесеф кивнул на занавеску, взмахом руки приветствуя входящего Клемора, последнего из членов совета. Он стал им недавно, после смерти Асафа, самого старого из собравшихся. Клемор вошел и низко поклонился.

– Добрый вечер, братья. Молюсь за ваше здоровье. – Остальные кивнули, и все заняли свои места.

Йесеф переводил взгляд с одного на другого. Это были его самые близкие друзья; да, Клемор прав, его братья. Он может рассказать им свой сон, и они поймут его правильно, независимо от того, что он предвещает. Он уже чувствовал себя лучше, просто находясь в их присутствии, и задался вопросом, чувствовал ли кто-нибудь из них то же самое по отношению к нему. Он предполагал, что так и было, во всяком случае, так бывало всегда, когда они спрашивали его совета. Теперь настала его очередь поставить перед ними проблему.

– Добрый Йесеф, не держи нас в ожидании. Расскажи, что тебя тревожит, ибо я вижу по твоим глазам, что твой дух чем-то обеспокоен, – сказал Патур.

– Верно. Я обеспокоен. – Он замолчал, собираясь с мыслями, и посмотрел на каждого из них по очереди. – Сегодня вечером мне снился сон. Короткий и странный.

– Ты полагаешь, что он предвещает нечто важное? – спросил Клемор.

– Я уверен в этом.

– Мы нужны тебе, чтобы истолковать твой сон?

– Нет, но я просил вас собраться, чтобы подумать, как нам действовать.

– Хорошо, – сказал Джоллен, – рассказывай. Мы вместе попросим Всевышнего, чтобы Он открыл нам его значение.

Йесеф медленно кивнул и, закрыв глаза, начал рассказывать.

– Я пришел во двор, и на меня вдруг напала сильная сонливость, хотя я еще не обедал. Я заснул прямо на скамье, там, где сидел, и мне привиделся сон. Я увидел реку, и везде, где река соприкасалась с землей, пробивались зеленые побеги, вставали деревья, на них появлялись плоды для всех живых существ. Вода в реке была чистой; люди приходили к берегу, чтобы утолить жажду. Дикие животные тоже пили из реки. А потом с востока налетел темный шторм. Река текла по-прежнему, но вода в ней начала меняться, окрашиваясь в цвет крови. Сначала в воде появлялись только следы красного, но цвет становился все интенсивнее, вода помутнела, и река стала грязной.

Теперь никто не мог пить из реки; люди, которые пили воду, умирали, животных тошнило. Деревья, травы и цветы, росшие вдоль берегов, засыхали и умирали на глазах. Земля обезлюдела. Ведь сама жизнь зависела от этой реки.

Прилетели ветра, они принесли с собой пыль, она заполнила воздух пыльными тучами, покрыла всю землю, и река высохла.

Йесеф остановился, перевел дух и продолжил. В тишине зала его слова звучали как звон колокола.

– На землю опустилась тьма, и я услышал крик. Это был голос испуганного ребенка. Он спрашивал: «Где мой отец? Я боюсь. Где мой защитник?» Долго ответа не было, а потом сама ночь заговорила. «Кости твоего отца превратились в пыль, ее развеял ветер. Меч твоего защитника сломан. Отныне ты будешь жить во тьме все свои дни, ибо теперь ты дитя ночи».

При этих словах я заплакал. Мои слезы пролились на землю дождем. Он омыл землю, и земля стала чашей, куда лились мои слезы. Другой Голос, сильнее первого, воззвал: «Где мои слуги? Что стало с теми, кого я призываю?»

Я отвечал: «Остался только я, остальные погибли». При этом меня охватило такое горе, что я упал на землю. Тогда Голос сказал мне: «Встань, возьми чашу и выплесни из нее всё». Я взял чашу, вылил слезы, и она превратилась в меч живого света, перед которым бежала тьма. «Возьми меч», – приказал Голос. Я задрожал, потому что понимал, что меч не по мне. «Я никогда не прикасался к мечу и не умею им пользоваться», – смиренно ответил я.

– Тогда отдай его ребенку, – ответил великий Голос. – Он знает, а ты будешь направлять его руку.

Я начал искать ребенка, чтобы отдать ему сияющий меч, но он ушел. Ночь поглотила его, хотя я мог слышать, как он плакал, а тьма уносила его все дальше и дальше.

Йесеф снова открыл глаза и посмотрел на своих братьев. Они сидели неподвижно, думая о его словах. Глаза серьезные, на лицах беспокойство, вызванное его рассказом.

– Братья, – произнес Патур, – на мой взгляд, это очень тревожный сон. В нем слышится предупреждение. Давайте попросим Всевышнего помочь нам правильно истолковать его. Мы должны противостоять силе тьмы, о которой говорил наш брат.

Старейшины Декры взялись за руки и начали молиться.

Глава пятнадцатая

Черный жеребец, казалось, стекал вниз по холмам, летел через долины, как вода в половодье. Эсме не прилагала усилий, чтобы управлять конем. Лошадь словно читала ее мысли. Она была настолько хорошо обучена, что Эсме начала опасаться. Если вовремя не отдать команду, Рив так и будет бежать, пока сердце не разорвется.

Место схватки осталось далеко позади, а конь все летел вперед, пену с его шеи сдувало ветром. Эсме углядела темную линию ручья на дне долины впереди. Там, где ручей огибал подошву холма, стола группа молодых берез, мерцающих в утреннем свете. Хорошее место для привала.

– Рив, полегче! – позвала она, наклонившись в седле к шее коня. Чуть натянула повод, и лошадь перешла на легкий галоп, а потом на рысь. Эсме дала животному остыть, и не сразу повела к воде. Коня надо беречь, иначе ей не добраться до Аскелона.

Березы стояли вокруг тенистой ложбинки, заросшей высокими травами. Место выглядело уединенным, и в то же время подобраться к нему незаметно было сложно. Подножие холма здесь обнажилось скальными выходами. С одной стороны ложбины образовалась неглубокая заводь.

Эсме соскользнула с седла и медленно повела Рива в тенистую рощу. Лощина была прохладной и тихой, полной солнечных зайчиков и зеленой тени. Она осторожно подошла к бегущей воде, весело скачущей меж камней. Неподалеку прокричала птица. Шелестела трава под копытами лошади. Других звуков не было.

Эсме подвела коня к краю заводи и смотрела, как он сунул нос в воду. Он пил долго, а, напившись, поднял морду и отряхнулся. Капли воды взлетели в воздух и снова упали в заводь. Рив еще несколько раз совался к воде. А Эсме потихоньку отпускало напряжение, сменяясь мыслью, что ей все-таки удалось спастись.

Наконец Рив фыркнул и отвернулся от воды, как будто говоря: «Пей, я послежу». Эсме опустилась на колени, сложила ладони ковшиком и напилась. Отвела Рива к зарослям дикого клевера и оставила пастись. О том, чтобы привязать Рива, она даже не думала. Обученная лошадь не оставит своего всадника. Теперь пришло время осмотреться. С вершины холма открывался отличный обзор. После схватки в овраге у нее не было времени подумать о том, куда ее занесло. Вообще-то она старалась придерживаться направления, по которому они двигались изначально, теперь задачей было отыскать дорогу, по которой они шли. А уж оказавшись на дороге, она повернет на север и поспешит в Аскелон.

Эсме поднялась на вершину. Здесь было теплее, пчелы и бабочки начинали рабочий день. Свежий ветер гулял по высокой траве; небо сияло, не вспоминая о темных ночных делах.

Стоя на холме, Эсме почти забыла беду, случившуюся всего несколько часов назад. Вот только два храбрых разведчика, смело пришедшие на помощь беженцам, и кстати, предложивших ей защиту, никак не забывались. С вершины ей открылся вид на Улем. Хотя какой там вид! Кроме дыма ничего не было видно.

Некоторое время Эсме решала, как поступить: стоит ли вернуться и посмотреть, что стало с ее спутниками, или все-таки идти дальше и доставить сообщение Королю, что, собственно, и являлось ее основной задачей?

Если вдуматься, никакого выбора не было. Враг, на которого они наткнулись в овраге, это тот же самый враг, погубивший ее соратников. Теперь к его счету прибавились жизни еще двух человек. Эсме не сомневалась, что Квентин и Толи мертвы. И если бы не важность ее задачи, она разделила бы с ними эту участь. Значит, надо идти дальше.

Темные глаза Эсме обшаривали горизонт в поисках какого-либо узнаваемого ориентира. На юге виднелась полоска синевы, сливавшейся с небом. Море, подумала она. С трудом, но все же можно было различить дорогу, огибавшую прибрежные холмы. Она оглянулась проверить, нет ли погони, но ничего такого не заметила. Еще раз прикинув направление, она начала спускаться с холма. Уже на полпути до нее донеслось возбужденное ржание. Эсме замерла. Кто ржет: Рив или другая лошадь? Накатила волна паники. Она прислушалась.

Стоя под лиственным пологом, Эсме опять услышала пронзительное ржание. Рив явно чего-то испугался. С того места, где она была, ничего нельзя было разглядеть. Быстро, стараясь не выходить на открытое место, она спустилась к подножию холма. Тут она, наконец, увидела Рива. Конь стоял, расставив ноги, опустив голову, прижимаясь спиной к камням и оскалив зубы. Но ничего опасного Эсме по-прежнему не замечала. Рядом никого не было, ни человека, ни зверя. Эсме присела в траве, оглядывая лощинку. Так и не заметив ничего подозрительного, она встала и пошла к лошади.

– Всё, всё, Рив. Полегче, мальчик. – Она похлопала его по шее и обняла. – Полегче. Что такое напугало моего храброго коня?

Лошадь дернулась от прикосновения, тихонько заржала и тряхнула головой. Но смотреть продолжала в сторону ручья. Что-то Рив там видел, чего не видела Эсме.

– Ну, вот видишь, всё хорошо. Никого нет.

Эсме еще не договорила, а Рив в ужасе закатил глаза и шарахнулся. Она едва успела подхватить повод. Но лошадь отскочила, вырвала повод из рук женщины и отбежала подальше.

– Рив, негодник! – нетерпеливо крикнула Эсме. – А ну, вернись! Иди сюда! – Она стояла, уперев руки в бока, а лошадь взбрыкивала и дрожала, подозрительно косясь на нее. Что вселилось в это животное? – удивлялась Эсме. Ничего подобного она раньше не видела.

– Прочь, мерзкое животное! И всадника своего забирай!

Услышав странные, напевные слова, сказанные хриплым голосом, Эсме резко обернулась. Рука сама собой метнулась к длинному кинжалу на поясе.

– Не узел палача, ни нож не коснутся сивиллы!

Эсме не могла поверить глазам. На камне, посреди ручья, стояла горбатая старуха. В руках у нее был длинный посох, и она махала им, словно отгоняла пчел.

Эсме в немом изумлении смотрела, как старуха, легко, словно кузнечик, перепрыгивала с камня на камень, пересекая ручей. Оказавшись на берегу, старуха тряхнула своими тряпками, заменявшими ей одежду, и трижды ударила посохом в землю. Потом заковыляла туда, где Эсме стояла, разинув рот от изумления. Откуда она взялась?

– Кто ты, старая женщина? – осторожно спросила Эсме. Старуха промолчала, продолжая приближаться необычной подпрыгивающей походкой, размахивая посохом и громко пыхтя.

Волосы у нее свисали как змеи, сплетшиеся в клубок, из них торчали обрывки листьев и веточки. Сморщенное лицо напоминало высохшее яблоко, морщины и складки кожи казались бронзовыми, выжженными солнцем, загрубевшими от ветра.

Когда женщина двигалась, Эсме казалось, что она слышит, как постукивают ее кости; она представлялась такой же старой, как скалы в основании холма.

– Кто ты? – повторила вопрос Эсме.

Ведьма помахала перед ней дрожащей рукой, больше похожей на лапу зверька. Рука была почерневшей, с длинными когтями. Пахло от старухи дымом и грязью.

– Скалы и холмы, быстрая вода мне дом и очаг. Я – дочь Орфея. – Она усмехнулась злобной, беззубой улыбкой. Только сейчас Эсме заметила запавшие глазницы, где когда-то были глаза. Старуха была совершенно слепа.

– Ты живешь здесь... в этой лощине?

– Ты сказала. Так и есть. А теперь ты ответь мне: какого лешего ты вперлась в мой дом?

– Я? Меня зовут Эсме. Я не хотела тебя беспокоить. Услышала, как лошадь... – Она повернулась и заметила, что Рив успокоился и теперь стоял, наблюдая и осторожно кивая головой, словно завороженный. – Не хочу больше тебя обременять. Сейчас уйду.

– Ишь ты, уйдет она! Даже не думай, пока я не посмотрю, что там у тебя за знак?

Старуха протянула руку, оперлась подбородком на посох и застыла. Теперь она напоминала корявое дерево, выросшее на старом пне. Рваная одежда развевалась на ветру, шелестя, как листья.

– Нет у меня никакого знака, – сказала Эсме, лихорадочно пытаясь понять, что имела в виду старуха. Сердить ведьму ей категорически не хотелось. Она уже поняла, что имеет дело с ведьмой, это они называли себя дочерьми Орфея. О них говорили, что они мудры сверх меры и могущественны. – Но я рассчитываю на твое благословение, если в следующий раз приду в твое святилище.

Ведьма расхохоталась, и Эсме увидела, что у нее остались во рту лишь два потемневших зуба. Смех старухи звучал так, словно в пустом горшке перекатывались горошины.

– Не будет тебе моего благословения, покуда не совершишь благородного поступка.

Эсме вздрогнула, услышав от старухи слово «благородный». Уж очень оно не вязалось с ее видом.

– И какого же поступка ты от меня ждешь? – подозрительно спросила она.

– А поймай-ка кролика вон там, в кустах. И хорошо бы его зажарить, так вкуснее. – Старуха ткнула узловатым пальцем в заросли на берегу. Там действительно что-то копошилось, словно зверек застрял в плотных ветвях боярышника.

– Хочешь, чтобы я приготовила тебе еду? Это и будет тот поступок?

Эсме идея не понравилась, ей нужно спешить. Стало небезопасно, враг бродит по холмам, нападает на селения. Два раза она уже встретилась с ним, и к третьей встрече вовсе не стремилась. Лучше бы ведьма потребовала бы отдать ей что-то ценное. Тогда бы она могла идти дальше. Но ничего ценного у Эсме не осталось и, кажется, старуха это знала.

– Ладно, – медленно сказала она и неохотно пошла за кроликом. У нее даже мысли не было, что кролик – выдумка старухи. В шипастых кустах дергалось что-то живое.

Дочь Орфея повернулась и пошла за ней. Морщинистое лицо исказилось в хитрой гримасе. Она что-то бормотала себе под нос и уселась на ближайший камень.

Эсме без труда поймала кролика. Осторожно просунув руку, она вытащила его за уши. Крошечное сердце зверька бешено колотилось. Он в ужасе выгнулся, рванулся и она его не удержала. Эсме смотрела, как он скачет, думая о том, что провалила задание и теперь навлечет на себя недовольство ведьмы. Но кролик успел сделать всего два прыжка, а потом рухнул замертво. Эсме подбежала к нему и схватила. Сердце кролика не билось.

Кинжалом она отрезала голову, спустила кровь, повесила на ветку, а сама тем временем отправилась за дровами.

Костер потрескивал, выпотрошенный кролик жарился на вертеле. Эсме подошла к провидице и сказала:

– Еда скоро будет готова. И я нашла тебе яблоко, оно подходит к мясу. – Яблоко она заботливо очистила и нарезала кубиками в деревянную миску. Толи приторочил за седлом мешок с кухонной посудой. Рукояткой кинжала она размяла яблоко в кашу.

Ведьма молча пересела ближе к огню. Эсме сходила к ручью и налила воды во вторую миску.

– Возможно, дочь Орфея захочет вымыть руки перед едой, – смиренно сказала Эсме, держа миску перед собой.

Старуха царственно кивнула, изящным жестом опустила руки в миску и потерла ладони друг о друга. Вода стала мутной от грязи. Старуха вытерла мокрые руки о грязную одежду и улыбнулась.

Эсме принесла ей еще одну миску с водой, сняла готовое мясо с вертела и нарезала его полосками, потом порубила на мелкие кусочки.

– Ваша еда, моя госпожа, – с поклоном сказала Эсме. Ведьма приосанилась и взяла миску.

Эсме отошла, чтобы не смотреть, как старуха с явным удовольствием уплетает мясо, то и дело облизывая пальцы и причмокивая губами. Разделавшись с миской, она потребовала добавки. Эсме присела рядом с ней. Солнце стояло почти в зените, тени укоротились, а старуха все еще сидела у огня. Эсме обхватила колени руками и решила, что дождется окончания обеда во что бы то ни стало.

Наконец, старуха наелась. Она поставила миску на землю рядом с собой и поднялась, громко хрустя составами. Встряхнулась и встала перед Эсме, опершись на посох. Движения ее были настолько уверенными, что Эсме поняла: старая женщина внутренним зрением видит не хуже, чем другие обычным. Она вздрогнула от мысли, что глаз старуха лишилась, скорее всего, еще в детстве. Иначе такой дар не развить.

Дело сделано искусно,

Благородно и умело.

И рукам не помешали

Пальцы в перстнях дорогущих.

Так что ты, моя голубка,

Помнишь дом свой королевский,

А раз так, то ты – принцесса,

И родитель той – король.

Эсме ахнула. Ведьма всё сказала правильно, но Эсме поразило, что ее тайна так быстро станет известна.

– Ты много видишь, жрица, даже то, чего нельзя увидеть глазами. Раз я сослужила тебе службу, отпусти меня с благословением.

Хочешь ты благословенья,

Значит, ты его получишь.

Безопасным будет путь твой,

Коль обманывать не станешь.

Безопасность заслужить –

Значит, с верою служить,

Думай лишь о смерти и любови,

А всё прочее отринь!

Но исполнится задача

Лишь когда исчезнут путы,

Что двоих связали крепко,

Лишь тогда вздохнешь свободно.

Старуха повернулась и направилась к тем же камням, по которым перебралась на этот берег. Эсме толкнули под локоть. Это Рив подошел к своей всаднице и намекал, что лучше бы убраться подальше от этой странной старухи.

Эсме забралась в седло, поглядывая, как старуха бодро скачет по камням обратно через ручей. «Благодарю тебя за благословение, дочь Орфея. Да сбудется твое пророчество» – подумала Эсме. В тот же миг ведьма остановилась и снова повернулась к Эсме. Она подняла посох над головой обеими руками и трижды очень быстро обернулась вокруг себя. Эсме удивилась, что для подобного пируэта она выбрала такое ненадежное место посреди ручья. Скрипучий голос, казалось, звучал сразу со всех сторон.

– Говори то, что есть, а не то, что может быть. И вот тебе еще одно пророчество! – Дочь Орфея подняла лицо к небу и пробормотала длинное заклинание, размахивая посохом над головой. Затем она с силой стукнула посохом по камню, на котором стояла. Корявая рука взметнулась в воздух, палец уставился в небо, как коготь. Ее слова эхом разнеслись по лощине: – Ищите меч. И не поддавайтесь злу. Даже если вас ждет гибель, помните: меч для Короля!

Ведьма прыгнула на следующий камень, но растаяла в воздухе, так и не приземлившись. Однако и после ее исчезновения странные слова отдавались в ушах Эсме колокольным звоном.

Глава шестнадцатая

Квентин безвольно висел на тележном колесе. Разум онемел от боли. Болело все, даже то, что болеть не могло. Он тихонько скулил, не сознавая, что издает какие-то звуки, не осознавая ничего, кроме боли.

Весь день колесо катилось по камням и корням, по пыли и глубокой воде. И Квентин, привязанный к нему, воспринимал это движение как одну нескончаемую пытку. Он не заметил, когда колесо наконец остановилось, не заметил, что зашло солнце, не заметил наступления ночи, положившей временный конец движению. Он висел на колесе и тихо, жалобно скулил, а вокруг сгущалась тьма.

Посреди обычной неразберихи, царившей в армии Нина, разбивающей лагерь, взошла полная луна, а вместе с ней и Волчья Звезда. Квентин видел и не видел эти волшебные небесные явления, он просто не мигая смотрел вверх. Он даже не осознавал, что колесо остановись в другой позиции, иначе неба он бы не увидел. Однако некая малая часть его разума с любопытством наблюдала за луной, как испуганное животное, выглядывающее из пещеры, куда спряталось, спасаясь от охотников.

Так продолжалось долго. Потом Квентину стало казаться, что луна приближается, оставив свое законное место на небосводе, и подплывает к нему все ближе. Он мимоходом удивился, ибо луна обзавелась двумя темными глазами, смотревшими на него. Он хотел протянуть руку и погладить светящуюся поверхность, но руки оставались привязанными к колесу. Затем луна исчезла.

Прошли минуты, или годы, Квентин не мог сосредоточиться на ходе времени, и почувствовал, как что-то прохладное касается его лба. Он открыл глаза и увидел, что луна вернулась. Она смотрела на него в упор и что-то шептала, но слова проходили мимо его сознания. Он изо всех сил пытался поднять голову, чтобы заговорить, но сил не хватило, поэтому он с облегчением позволил луне продолжать эти чудесные прикосновения.

– Кента, ты слышишь меня? Это Толи. Кента...

Квентин моргнул и тупо уставился на круглое сияющее лицо. Ведь только что это была луна… Он попробовал заговорить, но не мог вспомнить, как складываются слова.

– Не пытайся говорить. Просто слушай меня. Я хочу освободить тебя. Кента, ты меня слышишь?

Квентин застонал. Ну почему эта луна такая настойчивая? Что она от него хочет? Все, что ему нужно сейчас – это спасительное беспамятство… ну, может, еще немного воды.

– Вот вода. – К его губам прижали какую-то тряпку, и прохладная вода смочила рот. Он слабо сглотнул, потом вцепился в тряпку зубами и начал неистово глотать.

– Не торопись. Пей медленно, – посоветовали ему.

Квентин почувствовал какие-то рывки. Дергали за руку, только рука давно перестала быть частью его тела. Освобожденная, она безвольно и бесполезно повисла вдоль туловища.

Вот перерезали веревки, связывавшие ноги. Освободилась другая рука. Квентин упал прямо в крепкие объятия луны, которая шепнула ему на ухо:

– Двигаться можешь?

Квентин не ответил. Он ощущал, как его осторожно опустили на землю, а затем приподняли и затащили под повозку. Опять приподняли голову, и новая порция воды полилась ему в рот. Толи отнял флягу от губ друга, и осторожно начал растирать онемевшие конечности. Квентин снова погрузился в спасительное беспамятство.

– Кента, проснись. – Голос зудел навязчивым комаром. Теплое дыхание щекотало ухо. – Надо идти.

– Толи? – попытался удивиться Квентин. Вместо слова получился невразумительный стон.

– Тихо! Не так громко. Я здесь. Слава богу, ты жив. Я думал, что потерял тебя.

– Толи! Что случилось? О-о-охх… – Вернулась боль, но ночной холод немного оживил его. – Где... где я?

– Потом, все потом, Кента. Скоро утро. Надо уходить. Двигаться можешь?

– Не знаю. Наверное, нет.

– Надо! Давай, я помогу тебе. – Толи осторожно посадил своего хозяина, но даже такое усилие вызвало у Квентина волну такого головокружения, что он застонал, не сдерживаясь.

– У тебя правая рука сломана, Кента. Прижми ее к боку и старайся ей не шевелить.

– Да я и так двинуться не могу. Плечо...

Толи осторожно подсунул руки под Квентина и вытащил его из-под повозки.

– Солдаты спят, но по периметру стоят часовые. Они не ждут никаких неожиданностей этой ночью, так что у нас есть шанс. Попробуй встать.

С помощью Толи Квентин с трудом поднялся на ноги и покачнулся. От боли перехватило дыхание.

– Я тебя поддержу, но нам надо спешить. – Толи как мог держал Квентина, и первые шаги тому удалось сделать, но он никак не мог совладать с ногами и упал в двух шагах от того места, откуда они начали.

– Хорошо, – проворчал Толи. – Попробуем еще раз. Опирайся на меня. – Он поднял Квентина, и они снова двинулись в путь.

Квентин попытался удержать голову, не роняя ее на грудь, но жгучие огненные шары боли прожигали мозг даже от такого усилия. Голова не хотела держаться, но Толи все подталкивал его. Земля вела себя странно: она словно выскальзывала из-под ног Квентина с каждым шагом. Ноги путались, но Толи каким-то образом пока удавалось удерживать их обоих в вертикальном положении. Худо-бедно, но они шли.

– Впереди овраг, до него шагов пятьдесят. Спрячемся там, ты отдохнешь, а потом пойдем дальше. Главное, убраться подальше до рассвета.

Оба шатались, но Толи зорко следил за тем, чтобы их не заметили. Фургоны и лагерь потихоньку отдалялись. Теперь они пробирались мимо спящих солдат. Однако впереди стояли часовые.

Доковыляли до глубокого оврага. Квентин кое-как сполз по склону и лег на спину, тяжело дыша. Нестерпимо болела голова, перед глазами реяли темные крылья.

Толи подполз к краю оврага и выглянул.

– Похоже, наш побег обнаружили. Там кто-то ходит, как раз у того фургона. Надо уходить.

Он поднял Квентина на ноги, и они снова побрели прочь.

Квентин думал лишь о том, чтобы переставлять ноги и не мешать Толи. За движение полностью отвечал джер. Квентин в очередной раз упал на больную руку и едва смог сдержать крик боли.

– Впереди деревья, – шепнул Толи. – Если сможем до них добраться, сможем и отдохнуть.

Но сзади уже кричали. Слышался топот бегущих вооруженных людей.

– Точно. Обнаружили, – прошептал Толи и потянул их вперед.

Деревья стояли темной стеной. Луна давно села; Толи выбрал для побега самый темный час ночи.

Дважды Квентин спотыкался и падал. Толи не мог его удержать. Каждый раз Квентин храбро поднимался на ноги, хотя боль ослепляла его. Каким-то образом они добрались до деревьев. Толи прислонил Квентина к стволу, положил здоровую руку на ветку, чтобы держался, и отошел посмотреть, как там погоня. Ночь была прохладной, но Квентин плавал в собственном поту и чувствовал на губах солоноватый привкус. Он изо всех сил пытался оставаться в сознании, особенно когда черные крылья в глазах заслоняли все поле зрения. В один из моментов просветления он попытался определить, что в организме осталось целым, и пришел к выводу, что все кости не на месте.

Толи опять оказался рядом.

– Нас ищут. Уже заметили, что ты сбежал. К лесу пока не идут, но это пока. Найдут овраг, пройдут по нему и поймут, что мы ушли в лес. Нельзя здесь оставаться.

Квентин смог только кивнуть. Голова раскалывалась от боли, боль уходила все глубже, захватывая даже те участки, где болеть вроде бы нечему. Он чувствовал, как уходят последние силы. Он ничего не видел, мешал пот, заливавший глаза и, если бы не Толи рядом, он не смог бы сделать ни шагу.

Позади мерцали факелы. На поиски вышли несколько групп по три человека. Они прочесывали местность частым гребнем. Квентин слышал их голоса, но продолжал слепо продираться через лес. Однажды ему показалось, что факел мелькнул совсем рядом, справа от него. А может, и не показалось…

– У меня лошадь неподалеку, там, внизу, – сказал Толи.

Квентин смутно осознавал, что они остановились на вершине невысокого утеса, заросшего ежевикой. Прежде чем он успел что-то сказать, Толи потащил его вниз по склону, не обращая внимания на колючки. Квентин кое-как шагал, все время ощущая поддержку Толи рядом. Уже почти на дне лощины он споткнулся о корень, и полетел вниз головой. Он не мог задержать падение руками, и в самом конце услышал, как в сломанной руке что-то треснуло. Боль стала нестерпимой, Квентин вскрикнул. Мимо метнулся Толи, и Квентин понял, что лежит практически под брюхом лошади, где-то раздобытой Толи.

Затем сильные руки друга приподняли его и взвалил на седло. Голова Квентина болталась с одной стороны, а туловище – с другой. Он сам себе представился мешком с ячменем на спине мула. Толи мгновенно оказался в седле, придерживая хозяина одной рукой. В другой он сжимал повод.

Лошадь почти сразу взяла в галоп. Квентин увидел, как земля рванулась назад, замелькали в беспорядке ветви, камни, земля и небо. Метнулся факел, потом еще один, рядом крикнули, издали кто-то ответил. Зубы стучали в такт бешеной скачке. Квентин пытался удержаться на спине лошади.

Теперь крики звучали повсюду. Темная фигура бросилась на них из кустов. Толи ударил по ней хлыстом. Вся роща наполнилась светом факелов. Толи резко дернул поводья, направляя лошадь вверх по склону, но он оказался слишком крут для перепуганного животного. Лошадь скользила, била воздух копытами, и все-таки рухнула назад.

Квентин упал на землю, а Толи свалился на него сверху. Их мгновенно окружили солдаты. Близко от лица Квентин увидел факел, за ним перекошенное от ярости лицо. Сильные руки схватили его и потащили прочь.

Словно издали он услышал отчаянный крик, понял, что кричит сам, только не сообразил, что именно кричит. Оглянулся, чтобы понять, где Толи и что с ним, но увидел лишь факелы за спиной. «Как ярко они горят, – подумал он. – Глазам больно смотреть. Надо уходить!» – настаивал внутренний голос, и Квентин обязательно ушел бы, если бы его отпустили. Бежал бы и бежал, пока не окажется далеко-далеко от всего этого!

Куда его тащат? – задавался он вопросом. – Что с ним будет? – Вопросы роились в голове, только ответов там не было. Впрочем, это уже не имело значения. Ничто больше не имело значения. Он перестал чувствовать что-либо вообще. Оцепеневший от боли, он канул в лихорадочные видения.

Черные крылья подхватили его и вознесли высоко над землей. Внизу Квентин видел множество людей с факелами. Они шли через лес и несли тела двух несчастных. Кто бы это мог быть? Квентин мимоходом пожалел их. Картина переменилась. Он увидел темный край ночи, стремительно надвигающийся на него. Перед внутренним зрением кто-то опустил полог плотной вуали, скрывшей из вида весь мир. Он позволил ей окутать его темными объятиями. Последние остатки сил покинули его. Дальше – беспамятство.

Глава семнадцатая

Свечи в высоких подсвечниках догорали; некоторые уже погасли. В зале совета Старейшин пахло горячим пчелиным воском. Люди сидели сгорбившись, опустив головы и сжав руки. Слышалось только ритмичное дыхание.

Давно наступила ночь, но люди продолжали сидеть. Они ждали, слушали себя в поисках ответа, искали, что должен означать сон Йесефа.

Наконец, Клемор поднял руки и начал выпевать молитву.

– Peran nim Panrai, rigelle des onus Whist Orren. Entona blesori ama till kor des yoel belforas. – Он пел на древнем языке Арига. «Царь царей, чье имя Всевышний, твой слуга вечно восхваляет Твое имя».

Трое других медленно подняли головы и посмотрели на Клемора. Он молился с закрытыми глазами, подняв руки по обе стороны лица.

– Говори, старейшина Клемор. Поведай, что тебе открылось, – тихо попросил Патур.

Остальные кивнули и откинулись на спинки стульев; молчаливое бдение закончилось.

Клемор, по-прежнему с закрытыми глазами, начал говорить.

– Река – это Истина, а вода – Мир, – сказал он. – Река течет по земле, давая жизнь всем, кто ищет ее, ибо Истина – это жизнь. Надвигается буря войны, ее зло оскверняет воду. Истина отравлена ложью, она больше не слышна. Когда гибнет Истина, Мир высыхает, земля умирает. И штормы войны несутся над землей, заполняя небо облаками смерти, пыльными облаками. Затем злая тьма покрывает все, затмевая свет Добра.

Ребенок, кричащий во тьме, – это Дитя Света, потерявшее отца, путь праведности. Меч отца – это уничтоженное знание, Истина. Но есть те, кто не сдается смерти и тьме, кто все еще помнит Реку, Воду и Живую Землю. Они – плачущие люди. Их слезы – это молитвы Святых, оплакивающих пришествие Зла.

Молитвы все звучат, они и становятся Мечом Света, то есть Верой. Меч поднимается на Тьму Зла, потому что он живет Духом Всевышнего. Меч надлежит передать ребенку, но увы! Ребенок побежден Ночью и унесен водой Зла.

Клемор закончил толковать сон. Тогда заговорили все разом. Все были согласны с толкованием. Голос Йесефа покрыл остальные голоса.

– Братья, мы не должны забывать, что сны могут иметь несколько значений, и все эти значения истинны. Я не сомневаюсь, что толкование, которое мы только что услышали, действительно от Всевышнего. Но меня беспокоит кое-что.

– Что же? – спросил Джоллен. Он сделал жест, предлагающий Йесефу говорить свободно. – Говори. В конце концов, это твой сон.

– Я чувствую, там есть еще опасность, пока не названная.

– Сон и без того ужасен, Йесеф, – сказал Патур.

– А мое толкование – ясное предупреждение, – добавил Клемор.

– Да, это предупреждение. Предупреждение о том, что будет, – медленно сказал Йесеф, – но кроме того, это предупреждение о том, что происходит прямо сейчас.

– Ты правильно заметил, Йесеф. Я тоже так считаю. – Джоллен ободряюще коснулся его плеча. – Нам было дано толкование, чтобы мы могли быть готовы к тому, что произойдет. Но в этом сне содержится указание на то, что опасность уже сейчас нависла над нами. – Клемор кивнул, а Патур подергал себя за бороду. – Скажи нам, что делать прямо сейчас? Что подсказывает тебе твое сердце, Йесеф?

– Я не знаю, Патур. Но меня мучают дурные предчувствия. И эти мучения только усилились, пока мы сидели здесь. – Он оглядел остальных старейшин. – Если верить моим чувствам, мы должны молиться за Дитя Света, которого воспитали в своей среде.

– Кого ты имеешь в виду, Йесеф? – спросил Клемор.

– Квентина.

– Квентина? Но он же в Аскелоне.

– Именно о Квентине я и думаю. И о Толи тоже. Они отчаянно нуждаются в помощи.

– У сна нет завершения. Вполне может статься, что именно сейчас наши молитвы нужны для того, чтобы придать ему полноту? – Джоллен поочередно осмотрел коллег. Я тоже обеспокоен сном Йесефа. На мой взгляд, его финал все еще под вопросом. По-моему, стоит объединить наши души и души наших людей, чтобы он завершился так, как решил Всевышний.

– Твои мысли – мои, – сказал Йесеф.

– Тогда незачем терять время. Помолимся. – Джоллен поднял руки и закрыл глаза. Остальные последовали его примеру.

Спустя время в храмовом зале слышался лишь шепот молитв старейшин, возносящихся к трону Вист Оррена.

Занимался рассвет. На востоке небо уже розовело. Но рассвет принес холод. Горизонт окрасился в серо-красные тона, все в природе сделалось тусклым и задумчивым, хотя небо над храмом оставалось ясным.

* * *

Утром ветер изменился; Толи сразу заметил это, хотя лежал связанный рядом со своим хозяином. Жизнь в Квентине едва теплилась. Несколько раз за ночь Толи приходилось прикладывать ухо к груди Квентина, чтобы понять, жив ли он еще.

В лагере солдаты готовились к дневному маршу. Толи ничего не упускал из вида. Он понял, что их в этот переход брать не собираются. Несколько солдат готовили веревки, рядом стояли трое стражей. Они поглядывали на пленников и каждый такой взгляд сопровождался крайне неприятными ухмылками. Толи понимал, что они готовятся к казни.

От костров по лагерю стлался белый дым. Стражи, приставленные к пленникам, сменились. Они следили за ними всю ночь, и теперь отошли поесть. После обеда народ соберется посмотреть на казнь. Это для солдат хорошее развлечение перед маршем.

В последние минуты жизни Толи молился за своего хозяина, тот не мог даже помолиться за себя.

Отвлек его от молитвы сильный пинок в спину. От удара он перевернулся на спину и увидел над собой великана, тупо смотревшего на него. В руках у солдата был боевой топор. Шириной лезвие топора было как раз с туловище человека.

Гигант с лицом, изуродованным шрамами, указал на пленников и зарычал. Охранники схватили их и потащили на луг, где расположилась армия. Им приходилось проталкиваться через толпившихся солдат. Многие собрались смотреть на казнь.

Толи и Квентина бросили на краю широкого кольца, образованного щитами. В центре стояли две лошади, одна головой на восток, а другая на запад. Между ними лежал моток веревок и два каких-то тяжелых предмета. На противоположной стороне круга стоял черный конь без всадника. Конь мотал головой, дергая за руку солдата, державшего уздечку.

Толи смотрел. Ряды солдат раздвинулись, открылся широкий проход для человека в нагруднике из бронзы и таком же шлеме. На гребне шлема трепетали два больших пера, подобные крыльям. С одного плеча свисал плащ. Из-под него выглядывал сильно изогнутый меч. Толи не сомневался, что пришел военачальник.

Офицер подошел к черному коню. Двое сопровождающих тут же бросились перед ним на землю: один упал ниц, второй встал рядом на колени. Начальник сел в седло, использовав людей, как ступеньки, и поднял руку.

Толи с трудом сглотнул. Он бросил последний взгляд на Квентина, лежавшего без сознания на земле рядом с ним. «Спи, Кента, – прошептал он себе, – и ничего не бойся. Я пойду впереди тебя».

Но всё вышло не так, как он ожидал. По знаку командира вперед вышли два солдата, один из них нес тыкву, полную воды. Они без церемоний перевернули Квентина на спину; пленный застонал. Толи напрягся, пытаясь выпростать руки из-под веревок, и тут же получил удар по голове от стража позади него. Солдат с тыквой встал на колени над Квентином, приставил сосуд к его носу и вылил.

– Он же захлебнется! – закричал Толи и получил еще один удар по голове. Он продолжал бороться с путами, но получил удар ногой по ребрам.

Квентин и впрямь задохнулся и закашлялся. Вода полилась изо рта и из носа. Он очнулся, отплевываясь. Его веки дрогнули, и он обратил мутный взгляд на Толи.

– Мой друг...

Квентин с трудом разжал губы и проговорил:

– Мне жаль. – Он, казалось, понимал, что с ними происходит.

Обоих пленников рывком подняли на ноги, Квентина пришлось поддерживать двум хмурым солдатам. Один из них попросту ухватил пленника за волосы, чтобы стоял прямо. Командир подал второй знак, и внезапно за спинами пленников началось волнение. В круг бросили третьего пленника. Им оказался солдат, связанный по рукам и ногам.

– Один из тех, кто нас сторожил, – прошептал Толи. Он посчитал, что командир решит казнить его первым.

Солдата был серого цвета, его била крупная дрожь. Пот стекал по лицу, изборожденному фиолетовыми рубцами. Видимо, его сильно избили недавно. Несчастного схватили на ноги двое других стражей и сноровисто раздели догола, распарывая одежду ножами. Зрители смеялись. Солдата вывели в центр круга, где его поджидал меж двумя лошадьми гигант с широким топором.

Узника повалили на землю, привязали к тяжелым брусьям, брусья привязали к лошадям, и по сигналу медленно повели коней в противоположных направлениях.

Великан стоял наготове. Веревки натянулись. Жертву приподняло с земли, солдат повис на веревках, его тело медленно растягивалось. Лошади почувствовали сопротивление, пошли резвее. Человек ужасно закричал. Над кругом слышался звук рвущихся суставов и связок. Когда жертва издала последний крик, великан, быстрый как молния, крутанул широкий топор над головой и обрушил вниз мощным ударом.

Тело, перерубленное пополам, даже не дрогнуло. Удар едва не свалил лошадей, когда натянутые веревки ослабли. Солдаты кричали одобрительно и бряцали оружием.

Толи испуганно взглянул на Квентина, видел ли он? Но Квентин просто смотрел перед собой, и Толи не понял, наблюдал ли он за казнью. Глаза хозяина ничего не выражали.

Командир приказал снять труп с рамы, а затем неторопливо подъехал туда, где стояли Толи и Квентин. Толи стиснул зубы и упрямо смотрел вперед. Командир взглянул на пленников и что-то сказал. Язык был незнакомым. Толи поднял глаза, вызывающе прищелкнув языком. На короткое мгновение их взгляды встретились. Военачальник выхватил плетку и ударил Толи по лицу, раз, два и три. Кровь хлынула из раны над глазом. Командир рявкнул, бросил быстрый взгляд на Квентина, но тот, казалось, все еще не понимал, что происходит вокруг него. Затем предводитель развернул коня и поскакал обратно к центру круга.

Он медленно оглядел круг солдат, а затем произнес короткую речь, наверное, ругался на стражу, чуть не позволившую пленникам сбежать. Дослушав, солдаты начали готовить раму к продолжению. Толи считал, что настал последний момент. Он закрыл глаза и вознес молитву о силе и достоинстве в момент смертной муки.

С другой стороны круга послышался звук рога. Толи открыл глаза и стал смотреть на далекие холмы и лес. Он не хотел, чтобы последним его воспоминанием был разрубленный труп. Жалел он только о том, что не смог утешить хозяина в последний момент его жизни, не мог даже сказать, что гордится самообладанием Квентина. Впрочем, это было уже неважно. Квентин, наверное, поймет, что чувствует друг.

Солдаты схватили его под руки и потащили вперед. Сердце бешено забилось в груди, зрение обострилось до предела. Он видел каждую травинку под ногами, и каждый листок на ветке ближайшего дерева. Казалось, время замедлило ход. Он переставлял ноги, прекрасно осознавая каждый уходящий момент, он всматривался в него, смакуя каждое уходящее мгновение. Теперь он поднимал ногу, делая шаг, и шаг оказывался очень долгим, не делая уступать право движения другой ноге. До человека с топором оставалось еще двадцать шагов, и каждый из них длился бесконечно.

Он ощущал воздух, наполнявший легкие: чувствовал его вкус, покалывающую свежесть, когда он входил в горло. Чувствовал солнце на шее и думал, что если постарается, сможет сосчитать каждый луч. Как странно, подумал он, что каждый нерв его существа, полный жизни, так близок к смерти.

Затем его неприятно поразила следующая мысль. Ведь в таком состоянии он сможет увидеть клинок палача, когда он будет опускаться, сможет почувствовать, как растягивается каждая мышца, сопротивляясь лезвию топора, как кости выходят из суставов; услышит, как ломается собственный позвоночник. Все это он увидит и ощутит в последний миг жизни, пока жесткий топор врывается в его плоть. И он успеет увидеть себя разрубленным пополам, почувствует, как его внутренности вываливаются наружу. Он познает собственную смерть в ее самом неприглядном виде. Он умрет не мгновенно, как может показаться тем, кто наблюдает за казнью. Он умрет мучительно медленно. Постепенно. Понемногу, часть за частью, кусочек за кусочком.

Глава восемнадцатая

– Сегодня вы лучше выглядите, чем последние недели, сир. – Дарвин не сразу подошел к Королю, сначала он понаблюдал за ним с другого конца сада. Эскевар тихо сидел на небольшой каменной скамье среди буйного цветения. В королевском саду нашлось место растениям и кустам из самых отдаленных концов королевства и даже из-за его пределов.

Король взглянул на своего врача, и тень озабоченности сошла с его лица.

– Благодаря моему доброму отшельнику, я пока еще озадачу этот мир своим существованием.

– Довольно странно вы выражаетесь, сир. – Дарвин, прищурившись, внимательно посмотрел на Эскевара, – мне казалось, что сегодня вполне подходящий день, чтобы просто порадоваться жизни, а мрачные раздумья подождут.

– Тогда мой врач плохо меня знает, сэр. Не могу я радоваться в то время, как мои люди, по моему приказу, кстати, терпят лишения за границей.

– Сейчас самая середина лета! – сказал Дарвин. Ему тоже стоило усилий сохранять веселый тон; он чувствовал бы себя куда уверенней, будь Квентин и Толи здесь поблизости. – Не удивлюсь, если им оказывает гостеприимство какая-нибудь из приморских деревень.

Эскевар серьезно покачал головой.

– Понимаю, ты хотел бы меня подбодрить, но у тебя не получилось, Дарвин, хотя за попытку благодарю. Я хорошо знаю, что в Менсандоре что-то не так. Очень не так.

Дарвин подошел к монарху и тронул его за плечо. Король посмотрел в глаза отшельника и слабо улыбнулся.

– Сир, я тоже чувствую, как по земле ползет страх. Иногда мое сердце неожиданно трепещет, а то холод охватывает, когда я сижу в своей комнате перед огнем, и я знаю, что по этой земле бродит некто, кому мир не по душе. Боюсь, скоро нам придется познакомиться с ним поближе. И ничего хорошего нам это не сулит. Однако я помню, что с нами Бог, и никакая тьма не может лишить нас Его благоволения.

– Хотел бы и я иметь достаточно веры, чтобы верить в твоего бога. Но я видел много религий, и с верой у меня не очень хорошо. – Эскевар вздохнул и медленно поднялся на ноги. Дарвин протянул руку и поддержал его.

Двое близких людей шли по садовым дорожкам бок о бок в молчании; Дарвин продолжал поддерживать Короля под локоть.

– Мне не пережить еще одной войны, – сказал Эскевар, когда они обошли весь сад.

– Вы устали, сир. Вот и все. И были сильно больны. Не торопитесь и гоните от себя подобные мысли. Восстановите силы и сразу почувствуете себя иначе, уверяю вас.

– Может быть. – Король снова замолчал.

Солнечный свет рассыпался по саду, везде кипела жизнь. Фонтан звенел в тенистом уголке возле стены, покрытой белым луноцветом. В благоухающем воздухе плыла над садом нежная песня. Они остановились, чтобы послушать.

– Как хорошо поет ваша дочь, сир.

– По-другому она не умеет. – Король тихонько рассмеялся, и его глаза посветлели. – Она женщина, и она любит.

Дарвин заметил, как изменилось состояние его пациента, когда он заговорил о дочери. Отшельник направился к фонтану. Там стояла женщина в белых одеждах, похожая на луч света.

– Моя леди, вы очень хорошо поете, – сказал Дарвин, подходя.

Брия плела венок из плюща, вплетая в него цветы луноцвета. Она подняла голову и улыбнулась.

– Вот бы не подумала, что мои лорды будут слушать мои простенькие песенки, – рассмеялась Брия.

Музыка еще некоторое время повисела в воздухе, ей удалось прогнать зловещие тени. Эскевар, казалось, внезапно помолодел, вспомнив, наверное, другой голос, очаровавший его давным-давно.

– Пойдем в дом, отец. И Дарвин с нами. Ты мне расскажешь, о чем вы так серьезно говорили в саду.

– Хорошая мысль. А потом мы найдем где-нибудь тихий уголок, и вы расскажете мне, что вас тревожит, – сказал Дарвин.

В результате они устроились здесь же, на каменной скамье возле фонтана. Эскевар сидел рядом с дочерью и не сводил с нее глаз. Брия начала рассказывать о каких-то дворцовых новостях и о том, как ее волнует приближение вечернего празднования Середины лета. В ее беспечном голосе никто бы не уловил и намека на тревогу, только радостное предвкушение и восторг.

«Как она похожа на мать, – думал Дарвин. – Мудра не по годам. Ведь понятно же, что ее волнует только судьба Квентина, но по ней не скажешь, что она думает еще о чем-то, кроме праздника. Это она старается для отца…»

Через некоторое время Дарвин тихонько ушел, оставив своего пациента в руках не менее искусного врача, одно присутствие которого благотворно действовало на Короля.

* * *

Выйдя на дорогу, Эсме предстояло решить трудную задачу. На севере лежал Аскелон – ее цель; на юге – опасность и вероятность снова попасть в плен. Но она уже поняла, что помощь ее нужна прежде всего на юге. Ведь именно туда направлялись ее спутники, Квентин и Толи, когда они встретились. Там они ждали встречи со своими друзьями.

Она думала об этом выборе с тех пор, как рассталась с дочерью Орфея. Но теперь, отыскав дорогу, все виделось ей проще. Скорее всего, Квентин и Толи мертвы. А их друзья, кем бы они ни были, попали в засаду и убиты, как и ее собственные телохранители. Зачем же тогда отказываться от пути на Аскелон? Дальнейшие блуждания ничего не дадут.

Но последние слова дочери Орфея все еще звучали у нее в голове:

Но исполнится задача

Лишь когда исчезнут путы,

Что двоих связали крепко,

Лишь тогда вздохнешь свободно.

Что еще могли означать эти слова, как не то, что Квентин и Толи все еще живы, но что их ждет, если она не освободит их? Пророчество ясно гласит: залог выполнения ее поручения в освобождении этих двоих. Какой в этом смысл? А когда боги делали что-то осмысленное с точки зрения смертных? Вот потому, вопреки всем рассуждениям, она повернула Рива на юг.

Вечерело. Тени становились длиннее, а Эсме отправлялась на поиски друзей в стране, где друзей у нее не могло быть вообще.

Долгая холодная ночь сменилась угрюмым утром. На горизонте только раз показалось сердитое красное солнце, а потом сразу утонуло в тучах. Эсме уже встала, отряхивая листья и росу с плаща, когда услышала хрусткий топот лошадей на дороге. Звук пришел издалека, но она хорошо его знала: едут всадники, едут, не особенно скрываясь, оружие металлически позвякивает, сбруя звенит при каждом шаге.

Она выскользнула из норки, в которой заночевала, и подкралась к краю дороги. Никого нет. И звук стих. Может, ей показалось? Но дорога шла по холмам, то понижаясь, то повышаясь, и вскоре звуки возобновились.

Она взяла Рифа под уздцы и повела параллельной дороге. Они спустились в небольшую долину и снова поднялись на вершину невысокого, залесённого холма. Эсме решила, что отсюда ей будет хорошо видна дорога внизу, а ее заметить будет трудно. Она ждала.

Мрачное солнце пробивалось сквозь тучи, окрашивая все вокруг угрюмым светом; воздух казался сырым и затхлым. Небо обещало шторм, хотя до его начала оставалось время. Такие дни часто предвещают беду, подумала Эсме, и понадеялась, что беда будет не слишком большой.

В утренней тишине опять послышался тот же звук. На этот раз намного ближе. Эсме вслушалась и решила, что идет небольшой отряд. В этот момент луч солнца отразился от клинка или шлема. На дороге появились два рыцаря, еще трое следовали за ними.

Некоторое время девушка понаблюдала за ними и пришла к выводу, что бояться их не стоит. Они не принадлежали к той орде, с которой она сталкивалась уже дважды. Из своей засады она даже различила герб на щите одного рыцаря – знак Короля-Дракона.

Когда отряд рыцарей приблизился, Эсме вывела Рива и поехала навстречу. Один из рыцарей заметил ее, что-то сказал своим спутникам, а затем поскакал к ней. Они встретились, и поехали к ожидавшим на дороге. Эсме удивило, что рыцарь ехал молча.

Молчание длилось еще некоторое время после того, как Эсме оказалась среди них. Два рыцаря, скорее всего именно они возглавляли отряд, обменялись недоуменными взглядами. Видимо, они не ожидали, что из-под холма к ним выедет молодая леди.

Наконец один из них решил нарушить молчание.

– Я Ронсар, лорд-маршал Менсандора. К вашим услугам, моя леди. – Говорил тот, чей герб узнала Эсме.

В ответ молодой женщине не оставалось ничего другого, как представиться самой.

– Меня зовут Эсме…

Второй рыцарь неожиданно перебил ее. Это был сильно загорелый мужчина, показавшийся ей смутно знакомым.

– Я знал Эсме, – сказал он, – хотя в те поры она была маленькой девочкой, застенчивой, как молодой олень.

– Это достаточно распространенное имя, сэр, – осторожно сказала она. Кто был этот человек? Она была уверена, что видела его раньше.

– Конечно, вы правы. Та Эсме, которую я знал, жила далеко в Элсендоре и не любила лошадей. А вы, как раз, по-моему, относитесь к ним хорошо. – На губах рыцаря играла хитрая улыбка.

«Он смеется надо мной?» – подумала Эсме.

– Элсендор – не маленькое королевство, – сказала она. – Возможно, вы вспомните, в чьем доме видели девушку, которая носит мое имя?

– Ну что же, постараюсь припомнить, – рассмеялся рыцарь. – Бывая в Элсендоре, мне не раз приходилось пользоваться гостеприимством королевской семьи. – Он голосом подчеркнул слово «королевской».

Ронсар с любопытством переводил взгляд с Тейдо на неожиданную гостью.

– Мне не хотелось бы прерывать ваш интересный разговор, но нам что, больше делать нечего, кроме как болтать на светские темы? Или я чего-то не понимаю?

– Сэр, если разговор кажется вам несущественным, то, смею напомнить, не я его начала, – сказала Эсме, немного смутившись. – У меня действительно есть неотложные дела, касающиеся, как я понимаю, ваших друзей.

– Госпожа моя, в этом случае я предлагаю немедленно поделиться с нами тем, что вам известно. У нас важное дело…

– Не торопись, Ронсар. Я понимаю, эта леди тебе незнакома, но ее отец…

– Вы знаете моего отца? – Эсме не могла не перебить собеседника, так ее поразили его слова. – Я немного растеряна, но дело в том, что, кажется, я вас знаю, сэр.

– Да, да, – поторопил ее Ронсар – Если вам действительно что-то известно, прошу вас, поделитесь с нами!

– Извини, Ронсар, – вздохнул Тейдо. – Конечно, я могу ошибаться, но я уверен: любой из семьи короля Троена должен знать того, кого они привыкли называть дядей.

Темные глаза молодой леди широко распахнулись. Она недоверчиво покачала головой и с сомнением произнесла: «Тейдо?», а потом с облегчением выдохнула. Рыцарь запрокинул голову и громко расхохотался.

Ронсар щелкнул языком и закатил глаза.

– Вот так встреча! Просто не верится.

– Ты уж все-таки поверь, Ронсар. Позволь представить тебе принцессу Эсме из Элсендора. Она забралась довольно далеко от дома, но, полагаю, тому есть причины.

– Тейдо! Мне тоже не верится, сэр, – сказала она Ронсару. – Клянусь, это последний человек из тех, кого я ожидала встретить сегодня.

– Я могу сказать то же самое о вас, леди Эсме. Видишь ли, Ронсар, мне приходилось часто бывать при дворе короля Троена, после того как трусливый Джаспин отнял у меня мои земли. Меня объявили вне закона в моей собственной стране, но королева Бесмир приняла меня, хотя ее муж был в это время на войне с Эскеваром.

– Но как вы узнали меня? Я же узнала вас не сразу.

– Вы очень похожи на мать, а смелостью пошли в отца. Имя «Эсме» вовсе не так широко распространено, как вы уверяете. Когда я увидел вас, я сразу понял, что вариант может быть лишь один.

Другие рыцари удивленно забормотали позади. Ронсар повернулся к ним и сказал:

– Чему тут удивляться, господа? Вы же знаете, что Тейдо известен каждой семьей в королевстве, будь то семья пахаря или дворянина.

Все рассмеялись, включая Тейдо. Он покрутил головой и сказал:

– У меня действительно много друзей. Мало кто из мужчин Менсандора не слышал о Тейдо, хотя в том больше заслуга моего отца.

– Хорошо, хорошо, только давайте поговорим об этом по дороге. Присоединяйтесь к нам, моя госпожа, и расскажите о вашем поручении, пока мы едем. Мы направляемся в Аскелон.

– Я тоже хотела попасть туда. Нам по дороге.

– Вы говорили о наших друзьях? У вас есть новости от них?

Отряд снова двинулся в путь.

– Да, но это недобрые новости, сэр. Мне даже говорить о них не хочется, но я должна. У вас есть друг по имени Квентин? Его сопровождает слуга Толи. Так вот, с ними все плохо, – Эсме озабоченно посмотрела на своих спутников. – Приготовьтесь к худшему.

Тейдо и Ронсар нахмурились.

– Мы искали вас, мои лорды, двигались, в основном, ночью. Увидели огонь. Оказалось, что это горит Улем. Мы помчались на помощь, но наткнулись на врага. Квентин и Толи попали в плен, а мне удалось бежать.

Лицо Тейдо избороздили морщины. Ронсар сжал челюсти.

– Я удивляюсь вашей удаче, – сказал Ронсар. – А еще больше краткости и четкости вашей речи.

– Мой отец часто говорил, что горькие новости не становятся слаще, если их излагать долго. Лучше не тянуть. Я не должна щадить вас, поскольку речь о ваших друзьях.

– Вы совершенно правы, щадить нас незачем. Только скажите, есть ли у нас надежда застать их живыми?

– Еще вчера я думала, что нет, но потом встретила на берегу ручья дочь Орфея. Так вот, она заронила во мне надежду и на то, что они живы, и на то, что встречу вас.

– Вы встретили дочь Орфея? – Тейдо взмахнул руками. – Впрочем, когда нужда велика, годится любая помощь. Но тогда надо поспешить. Я и так со своими разговорами отнял у нас много времени. Едем в Улем. А по дороге вы нам расскажете остальную часть вашей удивительной истории, моя госпожа. Уверен, она весьма интересна.

– Едем в Улем! Спешим! – крикнул Ронсар остальным рыцарям. Лошади помчались в холмы, туда, где чернело кольцо выжженной земли, бывшее совсем недавно Улемом.

Глава девятнадцатая

Вечерний свет еще держался на листьях деревьев, когда Дарвин вышел на балкон над садом, освещенным множеством фонариков. Играли менестрели. Мелодия плыла подобно гобелену, сотканному из лепестков летних цветов. По дорожкам прогуливались очаровательные молодые леди в сопровождении изящных юношей. Дети бегали среди беседок и смелись чистыми голосами. Лорды степенно вышагивали среди сине-желтых полосатых павильонов с накрытыми столами. Праздник Середины лета в замке Аскелон – это пиршество чувств, подумал Дарвин, вдыхая ароматный воздух с запахом цветов. Такую красоту не каждый день увидишь.

– Как думаешь, добрый отшельник, отчего на сердце такая тяжесть?

Дарвин повернулся и поклонился королеве.

– Моя леди, ваши чувства столь же остры, сколь прекрасна та, что их испытывает, – со вздохом ответил он. – Что может вас беспокоить в такой вечер? Просто добро часто кажется таким хрупким по сравнению со злом, свет таким бессильным по сравнению с тьмой... – Отшельник замолчал, не закончив мысли.

– Дарвин, которого я знаю, не стал бы так говорить. Уж не подхватил ли ты от Короля пессимистический взгляд на мир?

– Наверное, так оно и есть! Ум человека не постоянен, вечно жертва своих эмоций. Флюгер для любых ветров. – Он внезапно рассмеялся. – Вы совершенно правы, моя леди. Какой толк от врача, которому не помогает собственное лечение?

Алинея взяла его под руку, и они пошли к широким ступеням в сад.

– Побудь со мной, добрый друг. Мне тоже иногда нужно доброе слово. – По ее прекрасному лицу скользнула тень.

Дарвин почувствовал боль, терзавшую королеву.

– Если слова могут помочь, то будьте уверены, я обязательно их скажу.

– Мне сегодня что-то неспокойно. Вроде бы причин нет, а душу что-то гложет. Особенно когда я думаю о Квентине.

– Я был бы рад успокоить вас, но сам страдаю по той же причине. Еще до того, как вы подошли, я тоже думал о Квентине и о Толи, может быть, не осознавая этого.

– Как ты думаешь, им что-то угрожает? Понимаю, вопрос глупый, в дороге немало опасностей.

– Дело не в этом, госпожа моя. Всевышний часто соединяет наши сердца с нашими близкими, если им грозит беда. Правда, и в радости тоже. Я молился за них весь день, хотя по-прежнему не знаю, как они там.

– Хотела бы я верить во Всевышнего так, как ты. Возможно, тогда бы меня не расстраивали всякие женские глупости.

– У вас и так есть нечто, способное поддержать вас. Я имею в виду возможность верить, не нуждаясь ни в каких причинах, знамениях или чудесах. А такая вера способна многое выдержать.

– А твоя?

– Моя-то выдержит, но она рождалась годами борьбы и тщетных стараний. Я пришел к своей вере самым кружным и каменистым путем, и я не могу сказать, какой путь лучше. Я думаю, Бог дает каждой душе именно то, что ей требуется.

– Но ты не рассказывал, что открылось тебе в твоих поисках. А мне хотелось бы знать.

– Конечно, моя госпожа. Вы совершенно правы. Я с радостью поделюсь с вами всем, что знаю. Хотя знаю я немного. Только не удивляйтесь, если обнаружите, что в глубине души уже знаете многое из того, чему я мог бы вас научить. Так бывает.

Они молчали, пока не спустились с лестницы и не окунулись в праздник. Алинея повернулась и посмотрела в обветренное лицо Дарвина.

– Как думаешь, что мы можем сделать для Квентина и Толи?

– Сверх того, что уже сделано, ничего. Молитесь. Это не мало.

– Я зайду к тебе после праздника. Помолимся вместе. Одна молитва – хорошо, но две лучше. А твои молитвы и моим придадут большую четкость.

– Как пожелаете, моя королева. Я буду ждать вас.

В этот момент с башенки, из которой они только что спустились, зазвучали фанфары. Там стояли пажи, держа в руках длинные трубы. Появился сам Король Эскевар. Опершись на каменную ограду, он смотрел на веселье внизу. На сад медленно опустилась тишина, глаза собравшихся обратились к Королю. Даже смешливые дети притихли. Все ждали, что Король скажет нечто важное. Хотя многие собравшиеся посчитали, что не стоило прерывать такой веселый вечер. Лорды обменялись озадаченными взглядами, обычно Король во время праздника так не делал.

– Граждане Менсандора, друзья мои. Я не буду долго отрывать вас от веселья, и скоро сам присоединюсь к вам. Но я должен сказать вам нечто важное, что беспокоит меня в последнее время.

Толпа начала перешептываться. Некоторых удивили слова Короля, некоторых его внешний вид. И то сказать, изможденное лицо Короля совершенно не вязалось с его праздничными одеждами.

– Возможно, кого-то из вас мои слова обеспокоят, но я не хотел портить вам праздник.

– Зачем он это говорит? – прошептал Дарвин.

– Не знаю. – Королева Алинея покачала головой. На венценосном челе появилась морщина озабоченности. – Со мной он ничего подобного не обсуждал.

– Но я ваш Король, – продолжал Эскевар, – и мне не пристало, зная об опасности, грозящей нашему королевству, не предупредить вас, моих сограждан.

Среди всеобщего шума, вызванного этими словами, из толпы послышался чей-то выкрик:

– Это плохая шутка для праздничного вечера.

Тут же кто-одернул крикуна:

– Дай Королю сказать! Надо же понять, о чем речь.

– Это не шутка, мои верные друзья. Но мое сердце не может радоваться, если над прекрасным Менсандором собираются дикие тучи войны. – Эскевар поднял руку, чтобы остановить крики, поднявшиеся в толпе после его слов. – Даже сейчас, когда мы веселимся, мои маршалы ушли в разведку, что доложить мне о нашем общем враге, чтобы мы знали, какими силами он располагает, и как с ним сражаться. А сражаться мы будем против любого врага, и мы победим!

Король возвысил голос, стараясь донести до каждого свою тревогу. Ошеломленная тишина опустилась на празднующих. Эскевар, казалось, только сейчас понял, что он сделал. Его рука дрогнула, когда он махнул ей и сказал уже вполголоса:

– Продолжайте веселиться. Возможно, другой возможности нам уже не представится. – Он ушел с башни вглубь замка, оставив гостей в тревоге и недоумении.

– Зачем он это сказал? Что он имеет в виду? О, Дарвин... – Алинея повернулась к отшельнику, глаза ее наполнились слезами. – Он?.. – она не договорила.

– Нет, нет. Не беспокойтесь. Он вполне в своем уме, не хуже нас с вами, я бы сказал, даже лучше. Просто его большое сердце лучше слышит эту землю, чем сердце любого другого человека. И если земле что-то угрожает, он это чувствует, ему больно. Я ведь вам уже говорил, чем вызвано его состояние.

– Да, конечно, но лучше услышать это от другого человека. Я давно знаю, что он не способен веселиться, когда случается какая-нибудь беда, особенно если он в силах с ней справиться. Но до такой крайности, как сегодня, он еще не доходил.

– Молитесь, чтобы я ошибался, моя госпожа. Но может быть, у нас скоро будет причина рассматривать предупреждение Эскевара как поступок храброй и благородной души. Я думаю, он чувствует что-то, пока не очевидное для нас с вами. Боюсь, что скоро нам придется на себе ощутить истинность его предчувствий.

– Прости меня, Дарвин. Мне сейчас надо к нему. Я же его знаю, он будет злиться на себя за то, что не сдержался. И понадобится прохладная рука на разгоряченном лбу.

Дарвин поклонился, и Алинея поспешила прочь, шурша шелковыми юбками. Он посмотрел на людей и увидел, что многие смотрели на королеву, будто ждали от нее объяснений странным словам Короля. Дарвин придал себе как можно более бесшабашный вид, широко улыбнулся и прокричал:

– Друзья, у нас сегодня праздник. Давайте же праздновать! Судьба – штука такая, может, завтра нас ждут сплошные беды, но сегодня-то день праздничный, вот и давайте наполним сердца радостью, а заботы оставим на завтра. – Он махнул рукой музыкантам, и музыка мгновенно разрослась, словно только и ждала разрешения. Дети, ничего не понявшие, но почувствовавшие, что запрет на их веселье больше не действует, разбежались по саду, и вскоре их смех зазвенел в каждом углу. Сад опять стал ареной веселья и радости. Зловещее облако, столь неожиданное в своем появлении, исчезло так же внезапно.

* * *

Ночь пришла, как избавление от кошмара. Квентин смутно помнил этот день, тянувшийся и тянувшийся без конца. Их с Толи бросили в фургон и оставили, дав время задуматься о своей судьбе. И Квентин честно думал о том ужасе, что они испытали на рассвете, ожидая страшной казни.

По сигналу командира их втащили внутрь круга, образованного солдатами, на место казни. Однако на полпути к лошадям командир решил повременить с концом представления, отдал какую-то команду и поехал через тающее кольцо солдат. Квентин не сразу понял, что казнь временно отменяется. Причину решения командира он, скорее всего, так и не узнает. Но это его совершенно не волновало. Главное, что их с Толи пока оставили в живых. Но облегчения он не чувствовал. Просто тупо смотрел на палача, как он идет, протирая лезвие топора обрывками одежды мертвеца.

Фургон тронулся, грохоча по камням, и Квентин провалился в беспамятный сон. Толи пытался его разбудить и накормить, поскольку они оказались в телеге с провизией, взятой в Улеме. Джер каким-то образом сумел ослабить узы, по крайней мере так, чтобы можно было поесть. Квентин отмахивался, но Толи был непреклонен, и приставал до тех пор, пока Квентин не согласился. Поесть-то надо было, неизвестно ведь, что будет дальше.

Он пожевал сухих зерен, погрыз козьего сыра и жесткого хлеба, и снова уснул. День летнего солнцестояния уже почти кончился, когда он очнулся.

– Ну что, решил еще немножко пожить в этом мире? – спросил Толи. Они сидели среди небрежно брошенных продовольственных запасов в полумраке крытого фургона.

– Подожди. Мы стоим! – Квентин попытался сесть, но боль в руке заставила его застонать.

– Отдыхай, пока можешь, Кента. Да, стоим. Остановились уже некоторое время назад. Думаю, они лагерь разбивают на ночь. Скоро придут за провизией.

– И что тогда с нами будет? – Квентин покачал головой, посмотрев на своего находчивого слугу. – Я думал, тебя убили. Надо было бежать, раз была возможность.

– Ну куда я побегу без Кенты? – Толи улыбнулся.

– Завтра можем заплатить жизнями за твою верность. Но, знаешь, Толи, я рад, что ты здесь со мной. Зато Эсме удалось бежать.

– Да, – угрюмо сказал Толи, и Квентин почувствовал, что больше этой темы касаться не стоит.

– Я думал… ох! – лицо Квентина исказила гримаса.

– Сильно болит?

– То сильнее, то слабее. Такое впечатление, что из меня вынули все кости, а потом перемешали кое-как.

– Ты чуть не умер, когда катился на колесе. – Толи усмехнулся, а Квентин сердито подумал, что ничего забавного в этом не видит. – Но ты вел себя замечательно, мудро и сдержанно. Я бы освободил тебя, мы бы сбежали, если бы не этот паршивый страж.

– Эй, не забудь, он поплатился жизнью за свою оплошность. – Квентин замолчал, вспомнив ужасное зрелище, свидетелем которого стал недавно, и в котором едва не поучаствовал. – Возможно, нас просто хотели предупредить, а казнить пока не будут.

– Да какая разница! Главное, что у нас есть еще одна попытка. Сегодня вечером будет прекрасная возможность.

– Почему сегодня вечером?

– Праздник. Середина лета. Они гулять будут. Включая стражей. Значит, у нас будет шанс.

При воспоминании о предыдущей попытке у Квентина разболелась голова. Несмотря на это, он задумался.

– Середина лета... Думаешь, эти варвары отмечают такие праздники?

– Даже джеры отмечают День Долгого Солнца. Да и вообще большинство народов справляют этот праздник.

– А эти… Кто они? Зачем пришли в Менсандор?

Прежде чем они успели обсудить этот вопрос, двое солдат сбросили борт, залезли внутрь фургона, вытащили узников и поволокли к колесам. На этот раз их привязали еще основательнее, вытянули им руки и ноги, так что они могли лишь поворачивать головы и беспомощно смотреть друг на друга.

Двое стражей сели рядом на бревно и в оба глаза следили за своими подопечными с холодной злобой. Обоим такое задание было не по нутру, но они прекрасно помнили, что случилось с их предшественником.

Квентин подумал и решил, что даже попыток освободиться предпринимать не будет, да и о каких попытках речь на глазах у двоих стражей? Вместо этого он попытался разобраться в том, что происходило вокруг.

Отряд расположился на лугу, под сенью невысокого утеса. Неподалеку рос лес, так что с дровами проблем не возникало. Солдаты деловито таскали валежник и сваливали в большую кучу посреди луга. Уже горели костры для приготовления пищи, и над лугом плыл серебристый дым. Другие солдаты вели лошадей к ручью, но что там происходило дальше, Квентин уже не видел. Хотя и так было понятно. Животных вели на водопой.

Дважды Квентин замечал вчерашнего командира. Тот ехал через лагерь, покрикивая на солдат. На пленников он даже не взглянул.

Постепенно суета унялась. От костров потянуло едой. Солдаты доставали миски, получали свои порции и ели руками. Квентин и Толи слышали громкое чавканье. Делать все равно было нечего, и Квентин решил подсчитать количество солдат на лугу. Пища готовилась на двадцати кострах, на каждом готовилась еда примерно на сотню человек. По краям луга ходили конюхи, сборщики дров и народ, занятый лагерными делами. Таким образом получалось, что в отряде, захватившем их, насчитывалось по меньшей мере две тысячи человек, но, возможно, их было гораздо больше.

Он также отметил, что при командире состояло около пятидесяти человек личной охраны. Они ели отдельно от остальных и не занимались хозяйственными делами.

Пока Квентин наблюдал, из шатра вышел человек и направился к ним. Даже издалека Квентин заметил, что человек отличался от прочих. Чем-то он выделялся на фоне других, суетившихся на лугу. Был он высок, в свободной одежде цвета индиго, украшенной золотыми цепями, носил необычную плоскую шляпу. Такого фасона Квентин никогда раньше не видел. Под шляпой можно было разглядеть вытянутое лицо, обрамленное короткой, черной бородой. Ее цвет не вязался с желтоватым цветом кожи.

Подойдя, человек, подбоченясь, встал напротив пленников и принялся разглядывать их. Квентин без робости посмотрел ему в глаза. Видимо, это был какой-то приближенный к военачальнику человек, исполнявший особые функции. Он быстро заговорил со стражами. При этом он не смотрел на них, продолжая разглядывать пленников.

Охранники что-то отвечали офицеру. Язык показался Квентину странным, больше похожим на собачий лай. Пришедший глянул через плечо на стражей и отдал короткую команду. Те бросились отвязывать пленников от колёс фургона. Офицер развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к шатру.

Квентина и Толи рывком подняли на ноги и подтолкнули вперед, следом за бородатым. Казалось, что стражей приказ не обрадовал.

Квентин задумался, чего ждать от этого вызова в штабной шатер. Толи в ответ на его вопросительный взгляд только пожал плечами. Пока они шли через лагерь, Квентин заметил, что солдаты, мимо которых они проходили, поглядывали на бородатого со смешанным страхом и благоговением.

У входа в шатер сидели двое охранников. Оба вскочили на ноги и почтительно придержали входной полог. Высокий человек наклонился и вошел, не сказав ни слова, Квентина и Толи втолкнули следом. Охрана убралась с явным облегчением и вернулась к прерванному ужину.

На входе Квентину пришлось наклониться, и он вскрикнул от боли. Руки совершенно онемели от веревок, но боли в руке это не коснулось. Войдя, он огляделся. Купол шатра напоминал темное ночное небо, сходство еще больше усиливали маленькие золотые лампы на цепях. Они походили на звезды.

Офицер повернулся к ним, жестом приказывая оставаться на местах, а сам скрылся за богато расшитой занавеской.

– Не похоже на штабной шатер, – сказал Квентин, оценив богатое убранство. В глаза бросался блеск золота и серебра. – Прямо какой-то выездной королевский дворец!

Толи также удивил контраст между свирепым командиром и его обиталищем.

Бородатый вышел из-за занавески и жестом приказал им пройти вперед. Квентин сделал пару шагов, и тут же получил по шее. Он понял, чего от него хотели: надо было выказать почтение военачальнику. Во внутреннее помещение он вошел, опустив глаза. Некоторое время пленники стояли, не двигаясь. Все молчали. Квентин представил, что командир разглядывает их, размышляя о том, что с ними делать.

Военачальник прорычал команду, и тот, кого он посылал за пленниками, низко поклонился. Начальник пробормотал что-то невнятное на своем непостижимом языке. Приближенный снова поклонился и сказал совершенно нормальным голосом:

– Мой господин дозволяет вам сесть. Он хочет, чтобы вы разделили с ним трапезу, но молчали, если вас не спрашивают. А когда спрашивают, отвечать без промедления. Если будете лгать, вам отрежут язык и скормят вашему другу, чтобы он не последовал вашему примеру.

Он хлопнул в ладоши, и двое слуг принесли подушки и сложили их у ног пленников.

– Садитесь! – последовал приказ.

Они сели, причем раненому Квентину это удалось не сразу. Толмач сказал:

– Можете поднять глаза. – Разумеется, и Толи, и Квентину самим было интересно посмотреть на такое важное лицо. Но как только они выполнили команду, толмач провозгласил: – Узрите бессмертного Гурда, Военачальника Нина Разрушителя.

Квентин не был готов к тому, что увидит.

Глава двадцатая

– Они стояли здесь прошлой ночью, – сказал Ронсар, поднимаясь с колен и отряхивая руки от пепла прогоревшего костра. – По моим прикидкам, их было около трех тысяч с фургонами. Были и верховые.

Тейдо оглядел луг, где недавно останавливался вражеский отряд. Осталось множество следов: полегшая трава на месте шатров, кострища, колеи от фургонов, отпечатки копыт. Но это было вчера.

– Идти за ними не трудно, следов достаточно, – сказал Ронсар, глядя на заходящее солнце. – Как думаешь, сколько они пройдут за день? Четыре лиги? Пять?

– Да, четыре лиги, вряд ли больше. Кажется, они не спешат. Что, на мой взгляд, довольно странно.

– Что тебя удивляет?

– Довольно внушительная сила идет, сметая все на своем пути, и не боится…– Тейдо не сразу нашел нужное слово.

– Не боится встретить сопротивление. – Голос принадлежал Эсме, наблюдавшей с седла за двумя рыцарями.

– Да, да, именно это я и хотел сказать. Если бы я вел отряд, – задумчиво проговорил Тейдо, – я бы в первую очередь подумал о противнике. То, что он рано или поздно выйдет навстречу, не вызывает никакого сомнения. То ли их предводитель слишком высокого мнения о себе, то ли просто глуп.

Один из рыцарей Ронсара помахал рукой с другой стороны поля.

– Не иначе он что-то нашел, – сказал Ронсар и подъехал к рыцарю, стоявшему на коленях с выражением откровенного отвращения на лице.

– Что ты нашел, Таркио?

– Лорд Ронсар... на этом месте кого-то убили, сэр.

Рыцарь был прав. Красно-черное пятно на земле могло иметь лишь одно происхождение.

Губы Тейдо сжались в тонкую линию.

– Это мог быть олень, – неуверенно предположила Эсме.

– А что с телом? – спросил Ронсар перехваченным голосом. Он отвернулся от уродливого пятна на траве, и Эсме заметила гнев, полыхнувший в глазах лорда-маршала.

– Вон там, – сказал Таркио тоном, лишенным всякого выражения. Он говорил так странно, что остальные сначала посмотрели на него, и лишь потом оглянулись в сторону ближайших деревьев.

– Клянусь Азраэлем!

– Дьяволы!

– Не смотрите, моя госпожа. Это зрелище не для женщин, – сказал Ронсар. Он взглянул на Тейдо, и снова с состраданием перевел взгляд на деревья. Некоторое время все молчали. – Надо, – тихо произнес он. – Мы должны знать.

– Я пойду с тобой, – тихо сказал Тейдо.

– Нет, оставайся здесь. Я пойду с Таркио. Мы скоро вернемся.

Ронсар спешился и направился к большому раскидистому дубу, с ветвей которого свисал труп несчастного солдата. Он напоминал не столько человеческое тело, сколько тушу животного. Птицы поработали над телом, от лица остались только рваные лоскутья. Обе половины тела висели на низкой ветке, на веревке, связывающей руки и ноги.

– Это один из них? – Хрипло спросил Таркио.

Ронсар кивнул.

– Этот человек никогда не рождался в Менсандоре. – Он отвернулся от ужасного зрелища. – Главное, что это не Квентин. Похоже, они с Толи еще живы. Хотя кто знает…

– Ну что же, – выслушав их короткий рассказ, произнес Тейдо. – Этого достаточно, чтобы продолжать поиски. – Он поднял глаза к небу, сияющему золотом заходящего солнца. – У нас еще есть несколько часов дневного света, за это время можно много пройти.

– Можно ехать и ночью. Надо догнать их до утра.

Подойдя к остальным, Ронсар обратился к Эсме.

– Будьте уверены, моя госпожа, этот негодяй никогда не был нам другом. Они казнили кого-то из своих. – Ронсар посмотрел на двух других рыцарей, искавших следы пленников. Оба рыцаря отрицательно покачали головами.

– Тогда едем дальше. Следы четкие, не собьемся. Едем до следующего водопоя, там надо дать лошадям отдохнуть. Нобрен и Кенби, поезжайте впереди, за вами – Таркио и Эсме. Замыкающими поедем мы с Тейдо.

Люди сели на коней. Ронсар обратился к Тейдо:

– Нам нужен план, мы должны знать, что делать, когда доберемся до их лагеря.

Тейдо кивнул.

– Подумаем по пути. Откровенно говоря, я пока не знаю, что будет дальше.

* * *

Два человеческих черепа отстраненно смотрели на Квентина с длинных шестов по обе стороны низкого помоста, на котором восседал бессмертный Гурд, Военачальник Нина Разрушителя. Квентин не сразу понял, живой он или такой же мертвый, как черепа на шестах. Он сидел неподвижно, свет лампы заполнял тенями глубоко запавшие глазницы на худом лице. Только глаза, внимательно изучавшие пленников, говорили о том, что перед ними живой человек.

Военачальник сидел на подушке. Короткая расстегнутая куртка, украшенная парчовыми узорами, открывала грудь. Именно грудь Гурда поразила Квентина. Он не мог оторвать от нее глаз. Даже в мерцающем свете масляных ламп было прекрасно видно, что вся она покрыта длинными, неровными шрамами. Ясно было, что шрамы эти не результат случайности, или следы боевых ранений, слишком их было много. Некоторые были совсем свежими, они перекрывали старые шрамы. Квентин понял, что шрамы искусственного происхождения, похоже, Гард нанес их себе сам.

Офицер, занявший место справа от начальника, хлопнул в ладоши, и рабы внесли большие миски с едой, и немедленно удалились. Другие рабы поставили миски поменьше и начали накладывать в них еду. Потом поставили их перед каждым присутствующим и тоже поспешно вышли.

Гард ухватил свою миску и сразу принялся есть, даже не посмотрев на гостей.

Еда представляла собой разваренные злаки, приправленные соусом с кусками мяса. Квентину вкус показался непривычным, и перца было многовато, но они с Толи слишком давно не ели, чтобы разбираться со вкусовыми впечатлениями. Ели руками, и тут Квентину пришлось задуматься. В конце концов он пристроил миску на колене и действовал левой рукой, а бесполезную правую уложил на другое колено.

В середине трапезы появился раб с кувшином и начал разливать янтарную жидкость в золотые кубки. Напиток оказался каким-то вином. Квентин узнал легкий металлический привкус, раньше ему такое пить не приходилось. Вино было очень густым и сладким. Во всяком случае, пощипывание от перца на языке оно прекрасно сглаживало.

Гард жадно съел две миски. Глаз он так и не поднял. Закончив, он поставил свою миску и сложил руки на коленях. Гладя прямо перед собой, он уронил короткую фразу.

Толмач тут же перевел:

– Обед закончен.

Миска Квентина опустела едва ли наполовину, но он послушно отставил ее и положил левую руку на колено, подражая хозяину.

– Бессмертный Гурд желает, чтобы вы знали: он ест лишь с теми, кого уважает, а поделится едой только с теми, кем восхищается. – Посланник кивнул им, показывая, что ожидает какие-то слова в ответ.

– Кто мы такие, чтобы нас уважать или нами восхищаться? Мы же враги.

Толмач перевел ответ Квентина. Военачальник коротко усмехнулся и ответил.

– Бессмертный Гурд говорит, что ты благороден духом. Ты, светлокожий, пережил испытание колесом. Если бы ты оказался трусом, ты бы умер. А ты, – обратился он к Толи, – рисковал жизнью, спасая своего друга. Такое поведение ценится, даже если оно глупость. Бессмертный Гурд восхищается такой храбростью. Ему будет жаль убивать тебя, когда придет время, но твоя кровь будет лучшим жертвоприношением за все его бессмертие. Он рад.

Ответ озадачил и разозлил Квентина, он собрался ответить, но тут Толи легко коснулся его руки и задал свой вопрос:

– Кто вы? Зачем пришли на нашу землю?

Толмач что-то сказал хозяину, получил ответ вместе со змеиной улыбкой.

– Я сообщил лорду Гурду, что вы польщены тем, что он удостоил вас совместной трапезой. – Квентин бросил на него гневный взгляд, и толмач добавил: – Сейчас не стоит злить Бессмертного Гурда. Иначе он прикажет выпотрошить вас, чтобы вернуть еду, которую вы съели вместе с ним.

– Что ему от нас нужно?

– Это знает только он.

Гурд поднял свой кубок и сделал большой глоток, а потом произнес целую речь. Толмач переводил:

– Лорд Гурд желает знать, как далеко находится крупный город Аскелон, как он укреплен и сколько солдат его охраняют.

– Почему он думает, что мне это известно?

После краткой консультации со своим хозяином толмач ответил:

– Лорд Гурд знает, что у вас были лошади, значит, вы не бесплотные духи. Он видел ваше оружие и одежду и считает, что вы оба довольно высокого ранга. Вы вдвоем напали на его солдат, значит, вам знакомы военные навыки.

Квентин задумался. Он не знал, о чем думает Толи, не знал, и как отвечать.

– Не стоит задумываться надолго. Иначе Бессмертный Гурд решит, что ты врешь. Говори немедленно, и все будет в порядке.

– Аскелон находится далеко отсюда, много лиг... И он прав, это не просто крупный город, это столица. Ни одно войско никогда не завоевывало Замок Аскелон, и никто никогда не завоюет.

– Сколько солдат защищают это место?

– Скажите вашему господину Гурду, что армии Короля-Дракона хватит для любого захватчика.

Военачальник внимательно следил за этим обменом репликами, и видно было, что он не совсем доволен ответом Квентина. Тем не менее, он удовлетворенно кивал, пока слушал толмача. Видно было, что он доволен. В итоге он обратился к обоим с пространной речью. Толмач перевел:

– Лорд Гурд доволен вашими ответами. Он решил позволить вам жить, пока мы не достигнем Аскелона, а там вас принесут в жертву, чтобы он мог быстрее взять город. Он говорит, что ваша кровь прольется ради него. Это высокая честь.

– Мы бы предпочли отказаться от этой чести. – Квентин добавил в голос сарказма. – Возможно, в будущем мы сможем ответить ему тем же.

Толмач улыбнулся и начал переводить слова Квентина своему хозяину. Тот выслушал, зевнул и махнул рукой.

Толмач тут же встал и официальным тоном объявил:

– Аудиенция окончена. Поклонитесь и выходите, но ни в коем случае не показывайте спину.

Они так и сделали. Откинув занавес, вышли наружу. Здесь был вечер. Стемнело. Квентин почувствовал, что лагерь почему-то волнуется. Солдаты сбивались в кучки, отовсюду слышался грубый смех. Солнце уже зашло, и небо на западе налилось багровым цветом. Если так пойдет дальше, – подумал Квентин, – ночью эти варвары впадут в неистовство.

Толмач, вышедший вслед за ними, словно услышал его мысли.

– Сегодня ночью будет отмечаться большой праздник, ибо наступила Ифегнрута, Ночь Звериных Духов.

– Вы хорошо говорите на нашем языке, сэр, – осторожно сказал Квентин.

В темных глазах промелькнула лукавинка.

– Я хорошо говорю на одиннадцати языках.

– Это замечательно, но что ты ему сказал? – нетерпеливо спросил Квентин перед тем, как стражи его увели.

Личный толмач военачальника улыбнулся, обнажив ряд прекрасных белых зубов.

– Я сказал ему, что это честь, и вы с радостью отплатите ему за гостеприимство. Ему понравилось.

– С какой стати вы нас защищаете? – спросил Толи, когда стражники уже положили руки им на плечи. – Какая вам разница, живые мы или мертвые?

– Сейчас не время объяснять. Я загляну к вам вечером, когда праздник будет в разгаре. – Толмач развернулся на каблуках и ушел в шатер. Квентина и Толи отвели к повозкам, но Квентин заметил, что отношение к ним изменилось. Во взглядах солдат, проходивших мимо, появилось нечто похожее на почтение. Он предположил, что большинство из тех, кто входил в шатер до них, оттуда не выходили. А вот им это почему-то удалось.

Глава двадцать первая

Дарвину пришлось довольно долго пробыть с гостями, чтобы хоть немного сгладить впечатление от странного выступления короля. Он ходил от одной группки к другой, как будто сам был королем, и одно его присутствие, казалось, успокаивало людей. Музыка опять звенела и кружила собравшихся, смывая озабоченность.

Мастер менестрелей объявил котильон и начал выбирать главные пары, которым предстояло повести танец.

Дарвин улучил момент и тихонько ускользнул, поскольку ни Эскевар, ни Алинея так и не вернулись. Он чувствовал, что произошло нечто серьезное. Взбежав по каменным ступеням, он вышел на галерею. Широкие двери стояли распахнутыми. Ряды ярких факелов освещали широкий коридор. Здесь прогуливались несколько любопытных гостей, не упускавших возможности полюбоваться интерьерами замка Аскелон. Не показывая озабоченности, Дарвин степенным шагом направился к апартаментам короля. Он не сомневался, что мажордом где-нибудь поблизости. И верно, Освальд стоял у дверей.

– Освальд, все в порядке?

Освальд наклонил голову в легком поклоне и сказал:

– Да, милорд. Король внутри, и королева с ним. Пришел посланец.

– Кто?

– Не знаю, сэр. Не видел, как он прибыл. Стражник сразу привел его сюда.

– Хорошо. Я должен знать, что происходит.

Освальд открыл дверь и проследовал впереди Дарвина, что объявить о его приходе. Дарвин поморщился у него за спиной, и в это время ощутил на своем плече легкую руку. Обернулся.

– Брия, я думал, ты в саду.

– Я ушла вслед за тобой. – Она хмурилась. – Что случилось?

– Прибыл посланец, вот и все. Подожди здесь, я приду и расскажу тебе все, что смогу.

– Нет, я пойду с тобой. – С этими словами она шагнула в дверь и потянула за рукав Дарвина.

– А-а, Дарвин! Я хотел уже послать за тобой. – Король Эскевар сидел в большом резном кресле; Алинея стояла рядом с ним, положив руки ему на плечи. Оба смотрели на изможденного рыцаря. Его доспехи были в дорожной пыли. Он стоял, покачиваясь от усталости.

– Это Мартран, – представил Эскевар, – один из рыцарей Ронсара. Он готов передать послание.

Рыцарь поклонился и сказал хрипловато:

– Лорд Ронсар просит передать: «Мы продолжаем экспедицию. Извиняемся за задержку с возвращением. Придем, как только убедимся, что нашли то, за чем нас посылали.

– Это все, сэр рыцарь? Можете говорить свободно. Здесь все свои.

– Это все, сир.

Эскевар задумчиво потер рукой подбородок.

– Зачем же он послал вас с таким сообщением, храбрый рыцарь? Наверное, беспокоился, что долгое отсутствие вызовет у нас тревогу. Хотя я сам предлагал Тейдо передавать сообщения, если придется задержаться… Вы видели что-нибудь необычное?

– Нет, сир. Но… – рыцарь словно решал, стоит ли говорить то, что собирался.

– Что ты хотел сказать? Говори. – Дарвин подошел ближе. – Что бы ты не сказал, Король не обидится. А вот если ты утаишь что-то важное, это может привести к беде. Говори, пожалуйста.

– Да, сэр. – Рыцарь поклонился Дарвину. – я хотел сказать вот что. Моих лордов что-то заботит. Они не находят того, что ищут. Лорд Тейдо озабочен. Он все время нас торопил; настаивал, чтобы мы ехали даже ночью, но лорд Ронсар был против. Они часто обсуждали это друг с другом. Но я кое-что заметил на обратной дороге. Если бы лорд Тейдо видел то же самое, он бы спешил еще больше.

– И что же ты заметил? – тихо спросил Эскевар. Он внимательно наблюдал за посланцем.

– Одна из деревень, через которую я проезжал, была совершенно пустой. Мне это показалось странным, хотя я не останавливался, чтобы разобраться в том, что у них случилось.

– Пустой?

– Да, сир. Из нее все ушли.

– Было что-нибудь, указывающее на причину ухода?

– В том-то и дело, что нет. Казалось, люди собрались и поспешно ушли без всякой причины. Но я не стал останавливаться. Таков был приказ. Ехать дальше, не задерживаясь.

– Да, я понимаю. Хорошо, Мартран; иди отдыхай. Ты заслужил. Освальд, накорми сэра Мартрана, а затем найди гостевую комнату поспокойнее, пусть спит. – Обращаясь к рыцарю, он добавил: – Прошу тебя, оставайся поблизости; возможно, мы еще поговорим. Ступай. Постарайся отдохнуть.

Освальд повел рыцаря к дверям, того шатало на ходу.

– Еще одно, сэр, – сказал ему вдогонку Дарвин, – Ты не встретил по дороге Квентина и Толи? Вы не могли разминуться. Они ушли на поиски вашего отряда две недели назад.

Рыцарь покачал головой.

– Я вообще никого не встретил. Я даже подумал, что это тоже странно. Пока я не добрался до Хинсенби, я вообще был один на дороге.

– Спасибо, Мартран. Отдыхай.

Дарвин устремил удивленный взгляд на короля.

– История действительно странная. Я не знаю, что о ней думать.

– Я тебе говорил – в стране происходят странные события. Зло растет, но мы его не видим.

– Но что с Квентином? – беспокоилась Брия.

– Мы не знаем, моя леди, – ответил Дарвин. – Но земля велика. Они могли выбрать другую дорогу. – Он хотел сказать это успокаивающим голосом, но у него не получилось.

– Скоро узнаем, – произнес Эскевар. – Я сам отправлюсь на поиски. Король-дракон вскочил на ноги и начал вышагивать по залу.

– Только не это, мой лорд! – взмолилась Алинея. – Вы еще недостаточно восстановили силы, что опять садиться в седло.

– Идите, если хотите, сир. Если это доставит вам удовольствие…. Но, если вы уедете, рискуете пропустить возвращение отряда. И где вы собираетесь их искать?

Эскевар бросил разгневанный взгляд на отшельника.

– И что ты предлагаешь мне делать? Не могу я здесь сидеть в ожидании врага! А он не становится слабее.

– Так ведь нет же врага! – воскликнула королева.

Эскевар повернулся к ней и зарычал:

– Он обязательно объявится! – Он ударил себя в грудь. – Я его чувствую вот здесь. Он идет, и придет рано или поздно!

– Ну так дождись его, а тем временем наберись сил. Они тебе понадобятся, если ты уверен в том, что говоришь.

Король Эскевар в отчаянии опустился в кресло. На благородном лице отразилось страдание. Он несколько раз энергично огладил волосы.

– Менсандор взывает к своему защитнику, а он валяется в постели и дрожит от страха. Кто способен спасти нас от нашей слабости?

– Оставь его сейчас, – тихо сказала Алинея, отводя Дарвина и Брию в сторону. – Я о нем позабочусь. Это долг жены и королевы.

– С вашего позволения, моя леди, я пойду к себе. Пошлите за мной, если будет нужда. – Дарвин взял Брию за руку и буквально потащил ее к дверям.

– Я его никогда не видела таким, – дрожащим голосом сказала Брия.

– Ему сейчас трудно, а он к трудностям не привык. Но не стоит беспокоиться. Я заметил, что к нему возвращается боевой дух. Он снова станет Королем.

* * *

Огромная рука сомкнулась на маленьком белом теле птицы. Затрепетали крылья, раздалось удивленное чириканье, когда рука достала птицу из клетки. Голубь слабо сопротивлялся, голова высунулась через сжатые пальцы. Маленький глаз с в ужасе уставился на страшное лицо могучего Нина.

Нин Бессмертный ощутил, как быстро бьется крошечное сердечко, и сжал пальцы. Птица попыталась вывернуться и закричала. Нин сжал сильнее. Клюв широко открылся; крошечная голова запрокинулась на сторону. Нин, чей флот занял всю ширину Герфаллона, медленно разжал руку. Комок перьев у него в руке содрогнулся и замер.

С удовлетворенным ворчанием Нин Разрушитель бросил мертвую птицу в дверь своей каюты. Она мягко ударилась о дерево и упала возле стены. В воздухе еще некоторое время кружились, как снежинки, белые перышки.

Нин сидел, глядя на трупик птицы. В дверь поскреблись, и в проеме возникла голова Узлы.

– Бессмертный, я принес новости. – Министр скосил глаза на комок перьев на полу.

– Входи и говори, – проскрежетал Нин.

Узла вошел на цыпочках и простерся ниц перед своим хозяином.

– Встань. Бог повелевает тебе говорить, и пусть твой голос произнесет слова, приятные Вечному.

– Кто уподобится нашему Нину? Как описать его величие? Оно ярче, чем все сияющие дела людей, и его мудрость вечна. – Узла поднял руки к лицу, словно не в силах смотреть на солнце.

– Твои слова мне нравятся. Теперь рассказывай, что там у тебя за новости? Аскелон взят? Я начинаю терять терпение. Скажи мне, что я хочу услышать, Узла.

– Возможно, я не ко времени с моими новостями, Благороднейший Нин. Не знаю насчет Аскелона, но может быть, его уже действительно взяли.

– Так с чем же ты тогда пришел? Скажи мне скорее, я устал от твоей глупости.

– Командующий вашим флотом под Элсендором посылает весть о победе. Корабли короля Троена уничтожены, и началась битва на суше.

Большое безволосое лицо расплылось в широкой улыбке удовлетворения, щеки разошлись в стороны, словно горы, образующие глубокую пропасть. Темные зловещие глаза сузились, а подбородок утонул в складках на шее.

– Вот и хорошо! Сколько пленников принесли мне в жертву? – Каюта содрогнулась от громового голоса.

Взгляд Узлы заметался.

– Я не знаю, Бесконечное Величие. Командир не сказал, но я могу предположить, что много. Так же всегда бывает.

– Верно, всегда. Я рад. Это надо отпраздновать! Будет пир!

– Осмелюсь напомнить Верховному Светилу Вселенной, что сегодня Хегнрута? Вы уже назначили пир, его как раз сейчас готовят.

– Ах, да. Надо же, забыл! Тогда ступай и сообщи, когда все будет готово. И прикажи рабам приготовить мою масляную ванну; я приму ее до начала празднования. Мои подданные наполнят глаза моим великолепием сегодня вечером. Так я хочу! Повинуйся.

Узла снова пал ниц, а затем, пятясь, покинул каюту. Из коридора донесся его ломкий голос, он созывал рабов, чтобы приготовили ароматные масла, в которых будут купать своего государя.

Нин запрокинул свое круглое лицо и рассмеялся; смех пошел гулять по всему огромному дворцовому кораблю. Те, кто слышал его, содрогнулись. Кому предстоит стать забавой Бессмертного сегодня вечером? Тот, кому выпадет случай удостоиться этой чести в ночь Хегнруты, скорее всего, не увидит завтрашнего утра.

Глава двадцать вторая

Костер был такой большой, что пламя, казалось, взмыло до самого неба, заслоняя алым сиянием звезды. Квентин и Толи, опять привязанные к колесам арбы, чувствовали жар, хотя до костра было не близко. Когда пламя праздничного костра с гудением вытянулось вверх, на поле началось дикое веселье. На протяжении вечера возбуждение все росло, и теперь все покрыли безумные вопли празднующих. Вокруг огромного костра царило безудержное веселье сродни безумию. Квентин и Толи наблюдали за ним в немом изумлении; им казалось, что от толп празднующих исходят волны экстатической вакханалии, сопротивляться которым удавалось с трудом. Словно безумный менестрель лупил по струнам, втягивая окружающих в сумасшедший ритм.

В ярком свете огня Квентин видел, как на границе света и тьмы движется что-то большое. Там из окружающей темноты проступала огромная фигура, разглядеть которую не удавалось

– Посмотри-ка туда, через дорогу, – прошептал он Толи. Квентин и сам не мог понять, почему шепчет. Их стражи давно отвлеклись от них, и даже не смотрели в их сторону. Их захватило общее веселье. Они пока не оставляли своих постов, но всеми силами хотели присоединиться к всеобщей суматохе.

– Что там такое? Не понимаю. Смотри, оно приближается. – Не успел Квентин закончить, как существо выплыло из тьмы в бурлящий круг света. Оно оказалось очень высоким, блики огня скользили по отвратительной черной коже. Создавалось такое впечатление, что из глубин подземного царства Хеота вырвался один из тамошних кошмаров. Оно шло, пошатываясь, вступило в середину празднующих, и вид имело такой, будто повелевало общим безумием отвратительной Хегнруты.

Сначала Квентину показалось, что оно живое, но потом он разглядел, что фигуру тянут за веревки около сотни жрецов, толпившихся у ног гиганта. Наконец его подвезли к костру. Там оно и стояло с протянутыми руками не то в благословении, не то в проклятии.

Теперь можно было рассмотреть идола получше. Фигура изображала зверя с туловищем человека, головой льва и пастью шакала. Два больших изогнутых рога торчали по обе стороны головы, а пасть была распахнута, словно оно издавало яростное рычание.

– Это их идол, – прокричал Толи. При виде чудовища толпа взорвалась такими воплями, что сама земля начала отзываться каким-то гудением.

Оба их стража вскочили и начали плясать на месте, с восторгом размахивая руками.

У основания статуи бесновалась толпа, каждый норовил подбросить еще дров в костер.

Квентин и Толи зачарованно смотрели на пламя, бушевавшее возле идола, и не заметили, как от толпы отделилась тень и быстро приблизилась к ним. Квентин с удивлением услышал, как ему на ухо хрипло шепнули:

– Не двигайся! Сейчас я освобожу тебя.

Квентин выполнил приказ и почувствовал, как путы ослабли. Его правая рука безвольно упала вниз; он поднял ее левой рукой и прижал к груди. Не дожидаясь дальнейших указаний, он перекатился под днище арбы.

Все трое сдвинули головы под укрытием фургона. Толи растирал запястья. Он спросил:

– Зачем ты это делаешь?

В ярком сполохе костра видно было, как толмач военачальника улыбнулся.

– Меня ведь тоже похитили. Я давно хотел сбежать, но мне не выжить без помощи людей, знающих эту страну. – Он поочередно посмотрел на пленников. – Времени мало. Нам надо идти.

Вдали от фургонов их никто не мог увидеть. В эту ночь не было часовых, но вот налететь на какую-нибудь группу гуляк, бесцельно шатавшихся по лагерю, было очень даже вероятно. Люди блуждали по лесу в истерическом восторге. Их крики пронзали ночь, не оставляя у Квентина сомнений в реальности духов животных, которым посвящалась это безумное празднование.

Трое беглецов пробирались по краю лагеря, стараясь держаться на границе света и тьмы. По деревьям вокруг скакали огромные тени. Дикие обряды продолжались без конца. Двигаться приходилось медленно, с опаской, но в конце концов им удалось укрыться под деревьями, там уже тени были на их стороне.

– У меня лошади. – Толмач кивнул в темноту. – Твоего коня я нашел, – он посмотрел на Квентина, – а вот твоего – нет.

Толи ухмыльнулся и ответил:

– Это была не моя лошадь, я позаимствовал ее у коновязи.

Даже в темноте Квентин видел, как брови их проводника удивленно взлетели вверх, а глаза удивленно блеснули.

– Тогда я правильно рассчитал, что выбрал вас двоих. Вы прекрасно справляетесь и сами.

В лесу оказалось прохладнее. Идти приходилось медленно – лощина со всех сторон полнилась завываниями и визгами празднующих Хегнруту. Лес теперь казался заброшенным, отданным бездомным теням, бродившим по ночным землям.

Квентина била дрожь, он изо всех сил старался не отставать от остальных. Наконец они добрались до лошадей, терпеливо ожидавших в небольшой заросшей дроком лощинке. Квентин задыхался, голова кружилась от слабости. Немногие силы, которые он смог наскрести, кончились.

– Я знаю, как выйти из леса. Идите за мной, – сказал толмач.

– Веди, – коротко отозвался Толи.

Они поднялись в седла и повернули на север, прочь от лагеря. Толи оглянулся и увидел, что Квентин ослаб настолько, что не в состоянии с одной рукой взобраться на лошадь.

– Подожди! – крикнул Толи, соскальзывая с коня. – Извините, хозяин, я должен был раньше сообразить...

– Со мной все в порядке. Просто помоги сесть в седло.

В лунном свете, мягко заполнявшем ложбину, Толи увидел на лбу Квентина пот.

– Поедем вместе. Я могу везти нас обоих.

– Как только покинем этот ненавистный праздник, мне станет легче, – отказался Квентин. – Давай скорее. Помоги мне сесть в седло. Нет времени на споры.

Толи посадил хозяина на коня. Он видел, что правая рука Квентина бесполезно свисает вдоль тела.

Квентин взял поводья левой рукой, а правую положил на колени.

– Вперед! – хрипло сказал он.

Толи вскочил на коня, и они поскакали. Лошади устремились в лес.

– Блейзер, похоже, не пострадал, – подумал Квентин, радуясь привычному седлу. С Блейзером обе руки ему были ни к чему. Лошадь прекрасно понимала команды хозяина и без повода. Квентину достаточно было всего лишь шевельнуться. А уж это-то он в состоянии сделать.

Скоро они оказались в густом лесу. Толстые стволы деревьев дробили серебристый лунный свет и рассеивали его блики вокруг. Позади раздавались крики пьяных солдат, но они быстро затихли в отдалении. Это сон, думал Квентин, стараясь не отставать от своих спутников, ужасный сон, который стоит поскорее забыть и не вспоминать никогда. Тут же его хлестнуло по лицу еловой лапой, напомнив, что вокруг все-таки реальность. То есть кошмар, в который он угодил, не приснился, он был вполне реален, и теперь эта реальность пришла в Менсандор.

Глава двадцать третья

– Пора что-то делать, – говорил себе Верховный жрец Ариэля, меряя шагами пустую келью. – Надо действовать. – Огонь толстой свечи колебался от его шагов. Стопка пергаментных свитков шелестела на столе, как осенние листья на ветру. – Пора... пора, – говорил он себе, выходя в темный коридор.

Он быстро прошел по пустому храму и толкнул дверь бокового выхода, которым пользовались только жрецы. Миновал залитый лунным светом двор и через узкий проем в стене вышел на край плато и посмотрел на тихую долину внизу. Потом поднял все еще зоркие глаза к небу на востоке.

Луна была над головой, на востоке ярко сияла звезда, ярче любой из ее сестер. И вокруг звезды, казалось, собиралось марево света. Часть ночного неба, где сверкала звезда, светилась бледным рассеянным сиянием, но куда бы ни устремлялся взгляд, он неизменно возвращался к Волчьей Звезде.

– Да! Пора действовать, – воскликнул Бьоркис. Его голос эхом прокатился по пустому двору, отразился от колоннады храма. Он повернулся, перелез через нагромождение камней, снова пересек двор и вошел в храм. Пробрался, пыхтя, на коротких, крепких ногах к одному из многочисленных гонгов, развешенных по храму. Поднял колотушку и, подумав мгновение, несколько раз ударил в гонг.

«Это заставит их поторопиться», – подумал он, и оказался прав. Уже через мгновение храм заполнился сонными жрецами. Они терли глаза и кряхтели, ворча на прерванный сон.

– Братья-жрецы – голос Бьоркиса ворвался в сонные уши. Он нарочно кричал, чтобы полностью разбудить их. – Я не спал две ночи подряд; так что придется вам потерпеть меня немного. Мне надо кое-что сказать вам. – Жрецы зароптали.

– Бьоркис, зачем ты оторвал нас от наших молитв?

– Мне плевать на вашу сонную вечерню, – резко ответил Бьоркис. – Пора действовать. Звезда становится ярче с каждой ночью. Теперь я знаю, что она предвещает.

– И что, с этим нельзя было подождать до утра? – брюзгливо произнес Плуэлл, его помощник. Только он имел право задавать вопросы Верховному жрецу.

– Нет, нельзя. Она и так уже ждет слишком долго. Пока мы слепо размышляли над ее значением на досуге, звезда выросла, а вместе с ней выросла и сила зла, которое она предвещает. Менсандор осажден силами из далеких стран. Мир, который мы знаем, стоит на грани уничтожения.

Среди жрецов послышался ропот. Плуэлл посовещался с несколькими братьями.

– Меня удивляет твое нетерпение, Бьоркис. Совсем на тебя не похоже. Ты не раз указывал нам на глупость размышлений о заботах смертных королей. Их интересуют только торговые интересы. А теперь ты сам утверждаешь, что нам тоже важны их помыслы. Давай-ка отойдем в сторонку и обсудим этот вопрос.

Бьоркис так и вскинулся, услышав это предложение.

– Плуэлл, по-моему, в тебе заговорили амбиции. С чего ты взял, что братьям не стоит послушать то, что я собираюсь сказать? – Верховный жрец подошел к своему заместителю, положив руку ему на плечо, словно и впрямь собрался отвести его в сторону. – Сейчас не время для храмовых интриг. Лучше ты отойди в сторонку. Вижу, вы устали, ваше еженощное бдение настроило вас на философский лад.

– Вот именно, на философский! Мне непонятны твои манеры. Что ты на меня уставился? Уже поздно, братья. Возвращайтесь в свои кельи. А завтра, если будет желание, поговорим о звезде.

Некоторые из жрецов топтались на месте, готовые последовать совету помощника Верховного жреца; другие стояли в нерешительности, не зная, остаться или пойти, как им было сказано.

– Я пока еще Верховный жрец! – сердито крикнул Бьоркис. – Надеюсь, вы не забыли? Вот и оставайтесь на местах. Слушайте меня! Я предлагаю послать Королю Эскевару сообщение о наших наблюдениях.

– Твоих наблюдениях, Бьоркис. Ты ж не думаешь, что мы все разделяем твое беспокойство? – Голос Плуэлла был ровным, теперь в нем не осталось ни следа сна или усталости.

Бьоркис понимал, что происходит: непомерные амбиции Плуэлла, долго сдерживаемые, теперь вырвались на свободу. Он делал явный шаг к тому, чтобы занять место Верховного жреца. Бьоркис содрогнулся от гнева, когда подумал об этом. Какой же я был дурак, корил он себя. Пока я лежал без сна, ища ответ на загадку Волчьей Звезды, он за моей спиной плел интриги, лишь бы добраться до моего жезла.

– Ну уж нет! По-твоему не будет, змей! – вскричал Бьоркис. Его вспышка вызвала удивленные взгляды собравшихся жрецов. – Прочь с глаз моих! Услышьте меня, братья. Я Верховный жрец, и вы давно знаете меня. Разве я когда-нибудь предлагал что-то неразумное или бесчестил бога, которому мы служим?

Ответом ему было скорбное молчание. Никто не рискнул заговорить. Плуэлл кипел от злости, его глаза сузились от ненависти.

– Почему же мое предложение направить послание Королю так обеспокоило некоторых из наших братьев? – Он огляделся вокруг и сразу увидел жрецов, принадлежащих к фракции Плуэлла, и понял, что счет не в его пользу. Однако гнев не помрачил рассудок, мысли оставались кристально четкими. – Что плохого в том, что я решил послать сообщение нашему монарху? Разве что кто-то решил сохранить в тайне события, которые предвещает Звезда? Но тогда этот кто-то решил, что Высокий храм больше не относится к подданным королевства.

Плуэлл рассмеялся, правда, веселья в его голосе не чувствовалось.

– Продолжай, Бьоркис. Действительно, что плохого в том, что тебе вдруг захотелось пообщаться с Королем?

– Ты прав, ничего плохого. Я – Верховный жрец. Путешествие в Аскелон входит в круг моих священных обетов. Достаточно того, что я хочу, чтобы так было. И я предоставлю все полномочия тому, кто послужит мне в этом деле.

– Почему бы тогда не пойти и не совершить путешествие самому? – прошипел Плуэлл.

– Ты предлагаешь отправиться мне самому? Я стар, а такое путешествие больше под стать молодому человеку. Он может доставить послание. Я скреплю его своей печатью и отправлю того, кого я выберу.

– Вот уж не думаю, что кто-нибудь забудет о своих обетах, и отравится выполнять твою прихоть!

– Ни о каком нарушении обетов речи нет. Я же сказал, что посланец будет выполнять мою волю. Так почему же ты против? – Бьоркис внезапно почувствовал слабость и тошноту. Он пока еще не понимал, что хитрый Плуэлл уже выиграл. Просто он видел, что, как Верховный жрец, обречен, хотя как исправить положение, не понимал.

– Кто же лучше Верховного жреца сможет говорить с Королем? Вот и неси свои вести сам.

– Хорошо, – сердито ответил Бьоркис. – Я пойду сам. Кто пойдет со мной? – Он обвел взглядом круг изумленных лиц.

Никто не вызвался.

– Что? Неужто никто не будет сопровождать Верховного Жреца в этом непростом путешествии? Я ведь могу приказать идти вам всем!

– Может теперь все-таки отойдем в сторону и поговорим? – снова предложил Плуэлл. Похоже, он был доволен.

– Мне больше нечего сказать. – Бьоркис поднял свой жезл и с грохотом обрушил его на каменный пол у ног.

– Как хочешь, брат. Тогда у меня нет другого выбора, кроме как сообщить жрецам Ариэля о проступках Верховного жреца, и попросить у них совета.

– О каких проступках ты говоришь? Назови их! За всю свою жизнь жреца я всегда был верен обетам и богу.

– Ладно. Ты меня вынудил. Слушайте же, жрецы, – сказал Плуэлл, кивнув одному из жрецов. Тот подошел и передал свиток, который Плуэлл взял и демонстративно развернул. Резким, обвиняющим голосом он начал зачитывать список воображаемых преступлений, которые Бьоркис якобы совершил против храма и своих обетов. Наблюдавшие за этим жрецы, казалось, разделились; некоторые кивали, соглашаясь с обвинениями, другие выражали удивленность и недоверие.

Когда Плуэлл закончил, он повернулся к Бьоркису.

– Что ты можешь сказать по поводу этих обвинений?

– Азраил возьми твои обвинения! В них нет ни капли правды. Любой, кто меня знает, может это подтвердить. Но сейчас это уже не имеет значения. Ты ведь давно решил, чем это должно кончиться. Продолжай.

Плуэлл повернулся к собранию и невозмутимо сказал:

– Вы слышали собственными ушами, что он не отрицает обвинений. Думаю, есть только один выход: Бьоркис должен быть лишен звания Верховного жреца, изгнан из храма, а новый Верховный жрец должен занять его место. Есть кто-нибудь против? – На дворе было тихо, как в могиле. Никто даже не дернулся. Момент прошел, и Плуэлл с ложной грустью повернулся к Бьоркису.

– Мне жаль, что все так закончилось. Лучше бы тебе уйти самому, пока была такая возможность. Глядишь, удалось бы избежать унижения.

– Не стоит меня щадить, мой неверный друг! Я уйду, но прежде вы меня выслушаете, жрецы Ариэля. – Он обвел глазами всех. Многих из них он считал друзьями, именно они в первую очередь отвели взгляды, стыдясь своего молчания.

– Этой ночью в храм вошло зло. Оно уничтожит всех вас, если только вы сейчас же не вырвете его корни и не выбросите их за ворота.

Плуэлл подал знак, и четверо стражников храма выступили вперед с факелами. Они взяли Бьоркиса за руки.

– Я ухожу, – выкрикнул Верховный жрец. – Но запомните мои слова, все вы. На нашу землю пала тень. Скоро не останется безопасного места, даже в Высоком храме Ариэля. Если не последуете за мной и не сделаете то, что должны сделать, то хотя бы вглядитесь в того, кто будет отныне вашим Верховным жрецом. Поймите, кто он. Люди королевства будут искать вашей защиты и просить бога защитить их. Вы не сможете этого сделать, потому что ваши молитвы никто не услышит.

– Уведите его! – приказал Плуэлл. – Он бредит.

Стражники с готовностью распахнули большие двери храма. Ночной воздух обдал собравшихся жрецов, словно ледяное напоминание о страшных предсказаниях Бьоркиса.

Стражи храма стащили своего бывшего начальника вниз по длинным каменным ступеням и вытолкнули во двор. Бьоркис отступил на несколько шагов, а затем повернулся к своим обвинителям, которые тоже вышли на ступени, чтобы посмотреть, как он уходит. Седовласый старик поднял свой посох, который стражи забыли отобрать у него, и сказал негромко, но так, что услышали все:

– Настают последние времена. Ищите спасения в себе; боги вам не помогут. Этот храм не устоит! – С этими словами он бросил посох на землю, и он неожиданно разбился на множество осколков. Затем Бьоркис повернулся и ушел в ночь.

Глава двадцать четвертая

– Если я не ошибаюсь, враг встал лагерем в том лесу. – Ронсар тяжело оперся на луку седла, глядя на лесистую равнину впереди, черную и зловещую в лунном свете.

– Согласен, – ответил Тейдо. Он тоже устал и раскачивался в седле, чтобы размять затекшие мышцы.

Рыцари Ронсара и вовсе спешились и шли пешком, чтобы снять напряжение от долгого сидения в седлах. Только Эсме казалась такой же свежей, как и рано утром.

– Интересно, что за обряды там сейчас отправляют? – Эсме всерьез задумалась, прислушиваясь к ужасному шуму из леса. Там так орали, словно людей пытали или отправляли на казнь.

– Можно только догадываться, моя госпожа. Но это нам, без сомнения, на руку. Во время такого пира мы можем идти безбоязненно.

– Если Квентин и Толи там, мы найдем их, – решительно сказал Ронсар. – Можно начинать. – Он попробовал, как выходит меч из ножен. Клинок серебристо сверкнул в лунном свете. Он повернулся к Эсме.

– Моя госпожа, мне было бы спокойнее, если бы вы подождали нас здесь.

– Не беспокойтесь за меня, сэр, я сделаю, что смогу. Кто знает, может быть именно той малости, которая от меня зависит, вам и не хватит. Я, конечно, послабее вас, но мой клинок остер, как зуб змеи, и такой же быстрый.

– Как пожелаете; не буду вас отговаривать. Я вижу, что вы можете о себе позаботиться. Тогда двигайтесь за мной и выполняйте приказы. – Ронсар дернул повод и приказал рыцарям:

– По коням! Двигаемся друг за другом. Держите мечи и щиты наготове. Лошадей оставим в лесу, в лагерь пойдем пешими. Если соблюдать осторожность, нас могут не заметить.

– Лорд Ронсар, – обратился к нему один из рыцарей. – Там кто-то бежит. Вон там, вдоль оврага за деревьями.

– Вижу, – тихо ответил Тейдо. – Их трое. Как думаешь?.. – Он с надеждой посмотрел на Ронсара.

– Хорошо бы узнать, кто это. – Ронсар всматривался в ночь. На фоне темного леса быстро двигались три тени. До них было пока далеко. – Встретим их вон там, – он указал на изгиб оврага, огибающий невысокий холм. – Надо же посмотреть, кто бежит от такого веселья на ночь глядя.

Квентин держался в седле только силой воли. Все прочие силы ушли на побег. Пусть Блейзер сам теперь решает, как ему не потерять всадника. Долго он все равно не сможет продержаться, скоро придется остановиться и отдохнуть. Но тут же пришла мысль, что если продержаться до рассвета, они успеют уйти достаточно далеко, и тогда можно позволить себе маленькую остановку.

Поэтому он попытался крепче ухватиться за луку седла и только страдальчески морщился, когда Блейзер перепрыгивал рытвины. Его помраченному разуму казалось, что он спит, а холмы, небо и лес преследуют его с яростными криками. Он бежал от них сквозь серый туман. Лошадь летела как ветер и все никак не могла оторваться от преследователей. Так что он совсем не удивился, когда из-за холма вылетел отряд с явным намерением перехватить их. Просто продолжался сон. В этом сне рыцари приблизились настолько, что Квентин ощутил на лице горячее дыхание чужой лошади. Он уже мог видеть их лица… Нет, что-то в этом сне было не так.

Он потряс головой, пытаясь очнуться. И ему это удалось. Но толку-то! В яви к нему опять летели те же рыцари.

– Ай! – успел крикнуть он и опасно покачнулся в седле, выбрасывая здоровую руку в сторону погони. Джер мгновенно оказался рядом с ним. – Они нас нашли! – крикнул он. Толи взглянул туда, куда показывал Квентин, а по его глазам Квентин понял, что никакой это не сон. Это погоня.

Толи свистнул. Толмач обернулся, и сразу же три всадника направили коней к нему. Квентин ударил коня в бок. Копыта Блейзера взметнули мягкую землю, мощные ноги напряглись, и конь с трудом начал взбираться по склону холма. Квентин припал к шее лошади, пытаясь удержаться в седле.

Лошади невесть откуда взявшихся рыцарей приближались; ему показалось, что он услышал крик. Свесившись набок, он оглянулся и увидел, как двое всадников спустились в овраг, а один просто перескочил его и поскакал дальше. Возможно, им удалось бы уйти, но тут Блейзер споткнулся о камень, торчавший из земли, и Квентин вылетел из седла. Он перестарался, слишком крепко вцепившись в луку седла левой рукой, и когда лошадь повело в бок, не успел перехватить уздечку. Удар оглушил его, выбив воздух из груди. Ночь внезапно вспыхнула яркими звездами, их мерцающие лучи больно впились в голову. Он перекатился на спину, пытаясь вдохнуть, и даже сумел привстать на колено, однако ни оружия, чтобы защититься, ни сил защищаться не было. Вдалеке крикнули знакомым голосом. Он увидел, как Толи резко осадил коня и поворачивает, чтобы идти к нему на помощь. Но он опоздал. Один из преследователей уже подбежал к нему, почему-то пешком, и склонился над упавшим, заслонив собой луну. В бледном свете Квентину показалось, что он знает этого рыцаря, но он сам списал это на свою больную голову. Позади заржал Блейзер.

– Ты ранен? – спросил рыцарь, стоявший над ним.

Квентин не сразу понял, что к нему обратились на родном языке.

Рыцарь наклонился еще ниже, и теперь Квентин понял, что ему не помстилось, он действительно знал этого человека давным-давно. Но это же было невозможно… Сознание уплывало в забытьё.

– Квентин?! Клянусь бородами бога! Квентин! – вскричал рыцарь.

Квентин сделал над собой очередное усилие, чтобы не провалиться в беспамятство, и с трудом хрипло выдавил: «Кто?» Услышал позади крик Толи:

– Тейдо! Откуда ты взялся? – Через мгновение джер оказался рядом с ним, тормоша его за плечо.

– Тейдо? Как...? – слова дались Квентину с трудом. Больше он ничего не смог выговорить, откинулся назад и сознание покинуло его. Вокруг много и возбужденно говорили, но он не понимал, о чем. Его куда-то везли, но ему было уже все равно. Веки ни за что не хотели подниматься, сознание ни на что не реагировало. Казалось, он стал легким, как пух, и ничто не мешало улететь на крыльях ветра, ревевшего у него в ушах.

Глава двадцать пятая

Квентин спал, причем спал самым глубоким сном в своей жизни. Кто-то положил ему на лоб прохладную руку, и тогда он проснулся. Где-то вверху над собой он услышал голос:

– Он очнулся! Бог не стал его забирать!

Он открыл глаза. На красивом лице Эсме застыло озабоченное выражение, впрочем, тут же сменившееся облегчением.

– Кажется, от тебя никуда не денешься, – проворчал Квентин, пытаясь сесть. Вокруг раздался смех, и крепкая рука похлопала его по спине.

– Куда ты от нас денешься? – с улыбкой сказал Ронсар. – Клянусь Ариэлем, рад тебя видеть.

– Ронсар, Тейдо... Должно быть, я все еще сплю. Как ты нас нашел?

– Это не сон, сэр. И на всякий случай знай: если бы не эта молодая леди, – Ронсар кивнул на Эсме, сидевшую рядом, мы бы так и вернулись в Аскелон, даже не подумав, что ты где-то рядом. И уж точно, не найди мы тебя, твой побег вряд ли оказался бы удачным, учитывая твое состояние.

– Ты вернулась… – сказал Квентин, глядя на Эсме.

– Я же знала, что мои защитники нуждаются в защите. – Эсме улыбнулась, и от этого Квентину стало тепло. – Я уже потеряла одного сопровождающего, и не собиралась терять остальных. – Ее темные глаза внезапно наполнились слезами. – Извините, что пришлось оставить вас, сэр. Когда я увидела, как вас стаскивают с лошади, я хотела вам помочь, но у меня было мое поручение. Мне жаль.

Толи просунул голову через собравшихся у постели больного.

– Я тут еды принес, – деловито сказал он. Квентин в ту же секунду ощутил зверский голод. – Поешь, Кента. Мы-то пообедали. Тем временем расскажем, что было, пока ты лежал в беспамятстве. Толи поставил перед ним дымящуюся миску, и Квентин с аппетитом приступил к еде.

– Мирмиор рассказывал о том, как ты попал в плен. Тебе есть за что его благодарить, – сказал Тейдо.

– Мирмиор? – Имя показалось Квентину странным и совершенно незнакомым.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, как зовут того, кто рисковал жизнью, выводя тебя из вражеского лагеря?

– Знаешь, у меня не было времени на взаимные представления. Нам надо было остаться в живых и, если бы не вы, нам вряд ли удалось бы.

– В вас сильна воля к выживанию. – Глубокий раскатистый голос принадлежал толмачу. – Рад познакомиться с вами, лорд Квентин.

– Я не лорд, Мирмиор.

– Да какой он лорд? – махнул рукой Ронсар. – Всего лишь сын Короля.

– Подопечный, – поправил Квентин.

– Сын или подопечный, главное, что я правильно выбрал человека, которого нужно спасать. Отныне, господа, я к вашим услугам. Предупреждаю: обижусь, если вы не позволите мне служить вам. – Мирмиор низко поклонился, коснувшись лба кончиками пальцев.

– Вы оказали немалую услугу Королю-Дракону. И награда вас не минует, как только мы придем в Аскелон, и Король Эскевар услышит, как вы спасали страну от гибели.

– Я о себе заботился, сэр. Меня ведь тоже держали там против воли. Да и не слишком я рисковал. – Мирмиор улыбнулся Квентину и добавил: – Какие бы боги ни правили этой землей, их милость на этом человеке. – Он показал на Квентина. – Никогда не видел, чтобы человек выжил после колеса. Только потому мне и удалось убедить Гурда сохранить им жизнь. – Правда, твоя первая неудачная попытка побега едва не стоила мне головы, – он обращался к джеру, – да и твоя едва держалась. Но Мирмиор находчив. Я сумел повернуть колесо твоей судьбы, хотя тебе пришлось смотреть на казнь стража и думать о своей собственной.

– Смотреть и самому подвергаться казни – все-таки разные вещи, – ответил Толи.

– А как ты оказался в компании этих, как их? Нингалов?

– Название «Нингал» означает Ужас Нина, так называется его армия. Никакого секрета в том, как я оказался среди них, нет, но я бы предпочел рассказать эту историю Королю-Дракону.

– Да уж, готов поспорить, ты много чего можешь рассказать, – заметил Ронсар. – Но солнце уже высоко, а нам лучше оставить как можно больше лиг между нами и нингалами. Король-Дракон ждет нас в Аскелоне, и мы несем ему важные новости. Поговорим по дороге, а пока нам нужно как можно быстрее попасть в Аскелон.

– И я того же мнения, – усмехнулся Тейдо.

– Квентин вряд ли выдержит дорогу верхом. Если хотите, я останусь с ним, а завтра, когда он немного окрепнет, попробую вас догнать, – предложила Эсме.

Ронсар поскреб подбородок.

– Вы в самом деле думаете, что дорогу ему не осилить?

– Я поеду с вами; я достаточно здоров. – Чтобы доказать свою правоту, Квентин с трудом поднялся на ноги. Он сделал два шага и покачнулся. Тейдо протянул руку, чтобы поймать его, но Квентин рухнул на землю.

– Это из-за руки, да? Она тебя мучает?

Квентин встал на колени, обхватив свою руку.

– Все будет в порядке. Выдержу.

– Хватит геройствовать. Почему ты сразу не сказал? – Тейдо наклонился, чтобы осмотреть руку; она распухла, кожа обесцветилась и была горячей на ощупь.

– Не нравится мне она, – сурово сдвинув брови, проговорил он. – Но здесь и сейчас мы ничего не сможем сделать. Возможно, и вправду Толи и Эсме лучше бы остаться с тобой, хотя это нравится мне еще меньше.

– Не надо никому оставаться, – сказал Толи. – Верхом хозяин не поедет. Ронсар, пошли рыцарей, пусть принесут две молодые березки. Я сделаю носилки.

– Отлично! – воскликнул Ронсар. – Конечно. Это правильное решение – носилки. Рыцари принесут тебе все, что нужно.

Квентин запротестовал было, но сопротивлялся недолго. Носилки устроили, как было принято у кочевых джеров. Их приторочили к седлу Блейзера. Не прошло и часа, как отряд снова двинулся в сторону Аскелона. На Блейзере ехала Эсме.

Квентин злился, что его везут, как поклажу, но на самом деле был благодарен Толи за его придумку. Несмотря на его протесты, Тейдо его рука серьезно беспокоила. Она не просто не хотела шевелиться, она еще и онемела так, что он перестал ее чувствовать. При первом побеге он упал, тогда что-то в руке хрустнуло, и он потерял способность двигать конечностью.

Усталый отряд весь день ехал через лес. Когда солнце уже садилось в алой дымке среди пылающих облаков, они наконец выбрались на утоптанную дорогу, ведущую в Аскелон.

– Сегодня будем спать в настоящих постелях со свежим бельем, – пообещал Ронсар.

– И пообедаем в зале Короля-Дракона, – добавил Тейдо. – Хорошо бы, конечно, принести не такие дурные вести. Королю не позавидуешь.

– Нам всем не позавидуешь, – вздохнул Ронсар.

Путники прошли поворот дороги и оказались на краю долины. Отсюда уже была видна скала, на которой стоял Замок Аскелон, ярко светившийся в сумерках. Замок словно вырастал из пурпурной тени и сверкал, как драгоценность. Его высокие шпили и башни парили в вышине.

– Боже, как красиво! – благоговейно воскликнула Эсме. – Я никогда не думала...

– Настоящий Дворец бога! Чудо! Там нечего делать простым смертным, – сказал Мирмиор. – О нем ходит много разговоров, но они не передают и половины того, что видят мои глаза!

Квентин, лежавший на носилках, вытянул шею, чтобы увидеть Аскелон – зрелище, к которому он так и не привык, и которое всегда странно его волновало.

– Да, в рассказах он совсем не такой. А какими словами это опишешь? – он с гордостью смотрел на великолепное сооружение, розовое в лучах заката на фоне густеющей синевы небес.

Толи, ехавший рядом с хозяином всю дорогу, неподвижно сидел на коне и смотрел на мерцающий драгоценный камень по ту сторону прекрасной долины.

– Что скажешь, Толи? Мы почти дома.

Толи не глядя на Квентина, ответил в своей нездешней манере:

– Он теперь так же далек, как и тогда, когда мы только начинали это путешествие. – Он как обычно видел совсем не то, что другие люди. И Квентин понял, что бесполезно выяснять, что джер имел в виду.

Ронсар, возглавлявший отряд, подстегнул коня. Остальные последовали за ним вниз по пологому склону. Как раз в это время перистые волокна вечернего тумана начали подниматься над долиной. Все затихло. Никто не мог бы описать более совершенного мира, чем тот, который открывался им сейчас: зеленеющий от крестьянских посевов, с широкой рекой, уже погруженной в сумерки.

Где-то прокричала припозднившаяся птица, спешившая в гнездо, и вдруг весь отряд ощутил печаль. Квентину показалось, что больше он никогда не увидит Аскелон таким, каким видит сейчас.

Глава двадцать шестая

– Долго тебя не было, молодой человек, – Дарвин нахмурился, осматривая распухшую руку Квентина. – Руку тебе сломали, и она уже начала заживать.

– Но это же хорошо, разве нет? – обеспокоенно спросила Брия. Она держала Квентина за левую руку, прижимаясь к нему плечом, пока отшельник осторожно мял раненую правую руку Квентина. Квентин лежал на кушетке, держа руку на подушке, на столике рядом с ним. Мягкий халат закрывал его грудь.

– Но ведь все будет хорошо, а, Дарвин? – Брия повторила свой вопрос. Квентин боялся сам задать его отшельнику.

Дарвин не ответил. Он еще помял руку юноши и уставился в окно. Только спустя довольно долгое время он ответил:

– Ничего хорошего, моя леди. Если бы он сразу попал ко мне в руки… Но не сложилось. Если оставить все, как есть, рука никогда не заживет правильно. Но это у меня не первый случай. Заживет, конечно, – поспешил он успокоить молодых людей, – и будет как новая… если сломать ее опять и сложить, как надо.

Квентин поморщился, а в глазах Брии появились слезы.

– Мне больно видеть, как ты страдаешь, любовь моя, – сказала она.

– Сначала было больно, а сейчас уже ничего. Ты же видишь, я спокойно к этому отношусь.

Дарвин снова склонился над рукой и плечом.

– Вот это-то мне и не нравится, Квентин. Болеть должно, и довольно сильно. Боюсь, что здесь кое-что посерьезнее, чем сломанная кость. Но что именно, я пока сказать не могу.

В дверь постучали, и в комнату вошел Тейдо.

– Что скажешь, Дарвин? Заживет у нашего молодого воина крыло? Сможет он летать, как раньше? – Заметив нахмуренное лицо Дарвина, он добавил: – Извини, если я что-то сказал не так, сэр.

– Да нет, все так, – вздохнул Дарвин. – Конечно, рука заживет. Мы сумеем ее восстановить.

– Восстановить? – Квентин прикрыл глаза.

– Это обязательно надо сделать.

– Ну не сейчас же. Сначала пообедаем, – предложил Тейдо. – В зале накрывают стол. А все дела стоит делать на сытый желудок, а?

– Ты прав. Я просто упустил, что вас долго не было. Конечно, в честь вашего возвращения будет торжественный обед. А потом уж займемся делами.

– Тогда не будем ждать. Пойдем, – сказал Тейдо. – Сегодняшняя ночь последняя, когда можно повеселиться. Потом будет не до того.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Дарвин.

– Эскевар назначил военный совет. На завтра.

– К чему такая спешка? Есть причины?

Тейдо кивнул и ушел.

Дарвин и Брия помогли Квентину встать, накинули на него легкий плащ и подвесили раненую руку на перевязь. Теперь можно было идти в Большой зал Короля-Дракона.

Зал мерцал и переливался в свете сотни золотых факелов. Он стал еще великолепнее, чем помнил Квентин. Казалось, он был здесь много лет назад. Некогда это было его любимое место во всем замке, и оно по-прежнему скрывало еще множество тайн, хотя он давно уже не мальчишка.

В огромном очаге горел огонь, пламя отражалось в рядах черных каменных колонн, тянувшихся по всей длине зала. В центре были расставлены столы. На возвышении стоял стол Короля под синим балдахином с вышитым серебром гербом.

Здесь было полно людей. Слуги сновали туда-сюда, тащили огромные блюда с рыбой, олениной, свининой и десятками вертелов с жареными птицами. Рыцари и лорды, некоторые с соколами на руках, прогуливались по залу с дамами. Тут и там менестрели играли для небольших групп по заказу. Девушки с цветами в волосах флиртовали с юношами. Кругом было буйство цветов. Люди веселились.

Сердце Квентина переполнилось восторгом, когда он увидел великолепие зала Короля-Дракона.

Тотчас же подбежали двое слуг с раковиной, наполненной теплой водой, благоухающей розами. Квентин окунул в раковину здоровую руку, а Брия омыла правую и вытерла ее мягким льняным полотенцем, поданным одним из слуг. Дарвин тоже окунул в раковину обе руки, и слуги упорхнули, чтобы обслужить других вновь прибывших гостей.

Из дальнего конца зала раздались звуки труб.

– Ну вот, – сказал Дарвин, – мы как раз вовремя. Занимайте свои места. – Сам он сразу направился к высокому столу, и Квентин с Брией последовали за ним. На возвышении их встретили Толи и Эсме. Слуги суетились, наполняя ониксовые кубки вином и элем.

Эсме сияла в украшенном драгоценностями платье. На этот раз, подумал Квентин, она действительно выглядит как принцесса. Да, собственно, принцессой она и была.

– Чудесное платье, – проворковала она. – Спасибо тебе, Брия, что поделилась. Я снова чувствую себя женщиной, после всех этих дней на лошади. – Обе молодые женщины рассмеялись; Квентин и Толи тоже улыбались. – Толи показал мне замок, и он произвел на меня огромное впечатление. Я давно слышала о богатствах Аскелона, но действительность превзошла все ожидания.

– Ты желанный гость, Эсме, – тепло сказала Брия, – мы обязательно поболтаем в ближайшее время. Надеюсь, станем хорошими друзьями.

– Мне бы тоже этого хотелось. Я росла среди своих братьев, и в доме моего отца не хватало женской руки. Когда закончу дела, может, останусь здесь с тобой.

– Вот это было бы здорово!

– Кажется, наши молодые женщины сделаны из одного теста, а Толи? – Квентин подошел к своему другу, пока дамы весело щебетали.

– Наши женщины? – Толи покраснел.

– Ну конечно, Брия и Эсме. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на Эсме? Я помню это выражение еще с тех пор, как мы выловили ее из моря.

– По-моему, у тебя не рука болит, а с головой не все в порядке. Может, позвать Дарвина, пусть посмотрит, что с тобой такое. Это все праздник. Он так на тебя действует.

– Да все у меня в порядке с головой, а глазам своим я верю, мой добрый друг.

Толи снова покраснел. Трубы протрубили последний призыв, и Брия сказала:

– Давайте-ка все сядем. Толи и Эсме, садитесь рядом с нами. Я все устрою.

После небольшой суеты они расселись. Квентин наконец смог осмотреться, хотя взгляд его то и дело возвращался к блюдам с мясом и выпечкой, и прочими яствами, в изобилии расставленными по столу. Теперь он видел гостей, деливших с ним высокий стол. Ронсар, сидевший с Мирмиором с одной стороны, и Тейдо с другой, заметили его взгляд и помахали рукой, ненадолго отвлекшись от разговора с долговязым рыцарем, сидевшим рядом с ними.

Слева от Толи и справа от Короля сидел Дарвин. Кресло королевы, поменьше, чем трон мужа, но тоже очень красивое, пустовало. Квентин смотрел на балдахин. Он ждал, что в любой момент появится Король. В этот момент в шумном зале наступила тишина. Трубы прозвучали особенно звонко, и в зал вошли король Эскевар и королева Алинея. Они медленно двинулись к высокому столу, останавливаясь по пути, чтобы поприветствовать гостей.

Квентин с удовольствием смотрел на Эскевара. Вид у Короля был суровый и изможденный, но шел он пружинистым шагом и с высоко поднятой головой. Корона окружала его голову кольцом из огненно-красного золота. Недавняя болезнь придала ему решительный вид.

Королевская чета остановилась возле Квентина, прежде чем перейти к своим креслам.

– Я рад видеть тебя в безопасности под моей крышей, сын мой. – Король положил руки на плечи Квентина. – Мне жаль, что ты так неудачно упал с коня.

– Для меня большая честь сидеть за столом с вами, мой лорд. Мы уже достаточно поговорили о моих с Толи испытаниях. А рука… Ну что рука? Заживет.

– Вот и пусть заживает, Квентин, – сказала Алинея. Она улыбнулась так тепло, что все почувствовали себя желанными на этом пиру.

– Зайди ко мне сегодня вечером, посидим, поговорим, – сказал Эскевар. Квентин собирался что-то ответить, но тут вмешалась Алинея.

– Милорд, ты забыл, что у молодых людей есть более приятные занятия, чем сидеть в покоях в такой хороший летний вечер.

– И то верно! – Эскевар рассмеялся. – Действительно забыл. Мы еще найдем время для разговора. Наслаждайтесь вечером, мои юные друзья. Увидимся завтра.

Они двинулись дальше, а Брия наклонилась к Квентину и прошептала:

– Я правильно опасалась, что твоя первая ночь после возвращения пройдет в плену у моего отца. – Зеленые глаза смотрели на него грустно и с надеждой. – Никогда больше не уходи. На земле нет лучше места, чем здесь с тобой. Только я думаю, у Дарвина есть на тебя свои планы этой ночью, даже если Эскевар тебя освободил. Мой дорогой, прости меня. Я эгоистичная женщина. Я хотела бы, чтобы ты всегда был только для меня. Но уж по саду мы точно погуляем! Я так скучала по тебе.

И они действительно погуляли. Сделали круг, потом еще один, и еще. Вскоре Квентин потерял из виду Толи и Эсме, составивших им компанию. Воздух был мягким и теплым и наполненным ароматом цветов, чудесно светившихся в лунном свете.

Они говорили о разной чепухе, смеялись над своими шутками, непонятными другим людям, но вскоре замолчали. Очарование летней ночи настроило их почему-то на грустный лад.

– Тебе было очень плохо? – внезапно спросила Брия. Квентин задумался, не сразу сообразив, что она имеет в виду.

– Ты про плен? Да. Надеюсь, больше никогда этого не переживу.

– Есть ведь и другой плен, не менее ужасный.

– Какой?

– Неведение. Когда любимый человек далеко, а ты не можешь быть с ним, когда не знаешь, что с ним может случиться... Я ведь очень на тебя настроена. И сразу поняла, что случилось нечто ужасное.

Они долго шли, не разговаривая. Брия тяжело вздохнула, и Квентин пробормотал:

– По-моему, ты думаешь о чем-то более серьезном, любовь моя. Что тебя беспокоит? Расскажи.

– Мне стыдно сознаться, но я думаю о том, что скоро будет война.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Никто и не должен был говорить. Я просто знаю. Вы вернулись, и невозможно не заметить мрачного вида Тейдо, а Ронсар рассылает гонцов. Ты же не будешь отрицать очевидного.

– Да, война, скорее всего, будет, – согласился Квентин.

– Это и так ясно. Но я не хочу, чтобы ты опять уходил. Ты ранен. Ты можешь остаться здесь со мной.

– Ты же понимаешь, это невозможно.

– Да, понимаю. Женщины в моей семье всегда отправляли своих мужчин в бой, некоторые даже сопровождали их. Вот почему мне так стыдно: мне ведь нет до этого дела. Я хочу только, чтобы ты был в безопасности.

– Ах, Брия! Как мало я тебя знаю. Ты обладаешь железной волей и духом, который не боится ничего под небесами, я не сомневаюсь, что ты можешь спустить на воду тысячу кораблей и отправить в бой целые легионы; но дрожишь при мысли, что уйдет один-единственный солдат.

– Да, ты действительно мало меня знаешь, если думаешь, что ты для меня просто один из воинов. – В голосе ее Квентин с удивлением уловил обиду и боль.

Он уже готов был предпринять еще одну попытку успокоить ее, когда их окликнул Дарвин.

– Вот ты где! Я был уверен, что найду тебя здесь. Это единственное место, где влюбленные могут побыть наедине. Понимаю, что тебе хотелось бы отложить предстоящее испытание, но чем скорее мы с ним покончим, тем скорее начнется твое исцеление.

– Ты прав, Дарвин, хотя меня вовсе не радует назначенное тобой лечение. Пойдем. – Он повернулся к Брие, чтобы попрощаться.

– Я пойду с тобой. Надо же за вами кому-то приглядывать, и лучше женщины с этим никто не справится. А то Дарвин еще сломает тебе не ту руку!

– Эй! Речь все-таки о моей руке! – воскликнул Квентин в притворном ужасе. – Вторую руку я ему не отдам!

Брия рассмеялась, Квентин стиснул челюсти, и все трое двинулись прочь.

Глава двадцать седьмая

– Квентин, спишь? – Толи как всегда бесшумно подошел к высокой кровати, на которой лежал хозяин. Квентин открыл глаза.

– Нет, просто отдыхаю. – Оба посмотрели на перевязанную заново руку, укрепленную костяными шинами и забинтованную. Рука покоилась на перевязи цвета лесной зелени, подходящей к его плащу, и была уложена на груди. – Что, уже пора?

– Да. Совет собирается. Хочешь, чтобы я пошел вместо тебя?

– Нет, мне уже лучше. Вместе пойдем. Все прибыли? – Квентин свесил ноги через край кровати. Толи помог ему встать.

– Владык равнин еще нет, но они точно опоздают. Далеко все-таки. Но Эскевар считает, что лучше не откладывать ради них начало. Остальные уже здесь или скоро прибудут. Радд, Дилг, Бенниот и Финчер, Вертин, Амеронис и Луполлен. Я их еще вчера видел.

– Этого хватит, чтобы одобрить любое решение Короля, хотя о чем тут спорить?

– Зря ты так уверен. Менсандор долго жил в мире, и люди привыкли. Наверняка будут такие, кто захочет избежать войны любой ценой.

– Тогда наша задача убедить их, что это невозможно. – Он с грустью посмотрел на друга. – Толи, ты знаешь, я не люблю войну. Но я достаточно повидал, чтобы понимать: война неизбежна. У нас нет выбора, если эта земля хочет оставаться свободной.

Они прошли от апартаментов Квентина к круглому залу заседаний совета в северной башне. Путь лежал через обнесенный стеной двор, где король иногда ждал, пока его сановники обдумывали важные вопросы. Двор был чистым и свежим, а солнце стояло прямо над головой.

Когда они вошли в зал, Тейдо и Ронсар, обсуждавшие что-то с другими, помахали им.

– А, Квентин! Похоже, Дарвин поиздевался над тобой, как мог. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Он хотел уложить меня в постель с помощью своего зелья, но я отказался. Время – это хорошее лекарство.

– Ты знаешь лорда Вертина? – Тейдо представил человека, стоящего с ними.

– Он может рассказать на Совете пару интересных историй, – добавил Ронсар.

– Ваши земли лежат к югу отсюда, верно? – спросил Квентин.

– Да. Сразу за Пелгрином, выше Перша. – Мужчина тепло улыбнулся, и Квентин заметил, что у него не хватает зуба в нижней челюсти, но это лишь подчеркивало в его обветренном лице черты опытного воина.

– Сэр, если не возражаете, я хотел бы знать, как вам удалось так скоро доехать до Аскелона? Посланцу нужно не меньше двух дней, чтобы добраться до вас.

– Обычно так и бывает. Но я уже ехал сюда, когда встретил гонца. Я как раз рассказывал об этом Тейдо и Ронсару.

Квентину незачем было спрашивать, что побудило лорда Вертина отправиться в путь, но он поспел как раз вовремя. Они еще немного поговорили, но тут паж пригласил их войти и занять свои места.

В башне они поднялись по спиральной лестнице на верхний этаж. Бойницы отбрасывали тусклый свет в узкий проход, ведущий в большую круглую комнату с натертыми полами. Широко распахнутые ставни пропускали достаточно солнечного света, чтобы создавать впечатление открытости и воздушности, хотя сама башня стояла на скале и имела в толщину шестнадцать футов.

В центре залы расположились по кругу кресла для каждого члена совета. Но вдоль стен стояли другие, и Квентин задумался, для кого они предназначены. Над каждым креслом были установлены знамена с девизами и гербами. Часть кресел была уже занята. За плечами хозяев стояли пажи и оруженосцы. Члены совета переговаривались друг с другом, в зале стоял легкий гул.

Квентин нашел свое кресло, отмеченное его гербом: пылающий меч над небольшой эмблемой дракона. Он улыбнулся про себя, когда увидел его. Раньше он видел этот знак один раз. Рядом сидел Толи, на его гербе был начертан белый олень, бегущий краем лесной поляны. Неподалеку стояло кресло Ронсара, девизом коему служили скрещенные булава и боевой цеп. Кресло Тейдо узнать было легко по черному ястребу с распахнутыми крыльями. Других девизов он никогда раньше не видел. За несколькими креслами знамен не было.

Круг составляли пятнадцать кресел, но при необходимости можно было придвинуть те, что стояли у стены. Один за другим оставшиеся члены совета заняли свои места, и зал затих в ожидании появления короля.

Боковая дверь, ведущая в личные покои, скрипнула, и вошел Дарвин. За ним последовал Король. Он выглядит усталым, подумал Квентин. Совсем не тот вид, что вдохновляет дворян призывом к оружию.

Эскевар занял свое кресло, а Дарвин – кресло рядом с ним. Вот оно-то как раз и не было отмечено знаменем. Король начал сразу.

– Спасибо, что пришли, мои благородные друзья. – Он поочередно обвел глазами всех присутствующих. – У меня тяжело на сердце, когда я думаю о том, что нам предстоит решить сегодня. Я не противник войны, и не трус. Некоторые из вас стояли рядом со мной во многих славных кампаниях, а некоторые там, где славы не было ни для одной из сторон.

Благородные люди не ищут войны, потому что она не приносит ничего хорошего. Но мужественные люди не отступают, если их призывают защищать родину от врага. Именно так сейчас и обстоит дело. Менсандор в опасности. Нам грозит вторжение. Сейчас, прямо в этот момент чужие армии сжигают наши города на южном побережье. Там нет лордов, которые могли бы защитить свои земли, поэтому люди бегут в горы.

Последние слова Короля вызвали волну удивления и возмущения у дворян. Лорд Луполлен, чьи земли находились на севере, ниже Вудсенда, повысил голос и спросил:

– Но кто наш враг? Я ничего не слышал о вторжении.

Король ответил, когда установилась тишина.

– У меня давно возникли подозрения, и я отправил лорда-верховного маршала и благородного Тейдо, доверенного друга короны, чтобы они разобрались на месте. Пусть они расскажут, что обнаружили.

Первым заговорил Ронсар:

– Мои лорды, со мной было четверо рыцарей и Тейдо. Сначала мы ехали на юг. Но там не было ничего необычного, пока мы не достигли морского пролива ниже Перша. Вот там и встретилась первая группа сельских жителей, бежавших ночью на север. Они рассказали о враге, идущем вдоль побережья. Еще они сказали, что Халидом полностью разрушен. Мы решили отправиться в Халидом, чтобы собственными глазами убедиться в правдивости их рассказов. Селяне были сильно напуганы и склонны к преувеличениям.

– Так Халидом разрушен? – спросил один из лордов.

– Да, сэр. От него ничего не осталось, кроме обугленного пятна на земле.

– Вы, наверное, шутите?

– Вовсе нет, сэр. – На этот раз ответил Тейдо. – Все было именно так, как сказал лорд-маршал. И не только Халидом. Улема тоже нет.

– Но ведь вы так и не увидели врага?

– Не видели. Единственный выживший крестьянин умер, когда мы стояли над ним.

– Но это же смешно! Вы хотите заставить нас поверить, что две большие деревни просто исчезли без всяких причин, – пробормотал Луполлен.

– Верьте во что хотите, сэр, – отрезал Ронсар. – Мы говорим только то, что видели.

– Меня беспокоят эти вести, сир, – сказал лорд Амеронис. – Это все маловероятно. Мы живем в мире уже более десяти лет, а еще больше времени прошло с тех пор, как враг осмеливался ступить на землю Менсандора. Что это значит? Какой-то отряд высадился с моря и уничтожил деревни? С этим, конечно, нужно разобраться прямо сейчас, и никакой Военный совет не нужен для одобрения такого шага.

– Само собой, – согласился лорд Радд. – Я помню, когда Вротгары поднялись по Нижнему Плинну в Дикие земли. Но встретили сопротивление и быстро ушли.

Эскевар поднял руки, призывая к тишине.

– Прошу вас помолчать. Если бы я посчитал, что отряда рыцарей достаточно, чтобы противостоять этой угрозе, я бы немедленно их отправил. Но у меня есть все основания полагать, что опасность, с которой мы столкнулись, больше, чем опасность от горстки варваров, напавших на наш скот и урожай. – Он кивнул лорду Вертину.

– Благородные друзья, – лорд встал, обращаясь ко всему Совету, – сегодня я пришел сюда сам, встретив на дороге королевского курьера. Я согласен с Эскеваром, на этот раз мы имеем дело с настоящим вторжением. Последние полмесяца я отмечаю постоянный поток беженцев в свои земли. Люди бегут из довольно близкого Перша, бегут из дальнего Дома: жители деревень, торговцы, крестьяне. Они просят о защите от ужасного врага, который напал на них, хотя немногие из них видели этого врага.

Лорд Радд громко хмыкнул.

– Подумаешь! Несколько крестьян сорвались со своих мест без причины. Уж-жасного врага так никто и не видел, что, скорее всего, означает, что его и вовсе не существует. Возможно, есть банда негодяев, которую можно сокрушить одним ударом.

Радд закончил говорить и в зале послышались одобрительные перешептывания. Многие кивали в знак согласия.

– Я видел врага! – заявил Квентин. Все глаза обратились к ему. – И я могу свидетельствовать, что он не просто банда негодяев или варваров, желающих украсть у нас корову. Толи и меня взяли в плен в Улеме в ту ночь, когда город был разграблен и сожжен.

Он подождал, пока его слова дойдут до сознания членов Совета. – Два дня мы пробыли в плену, и бежать нам удалось лишь потому, что один из людей врага помог нам. – Он помолчал, взвешивая дальнейшие слова. – То, что мы увидели в лагере, дало нам понять, что армия Нина – это не воровская шайка и не налетчики, ищущие добычи. Нингалы – это хорошо обученная и дисциплинированная армия, и они хотят захватить Менсандор.

– Сказки! – сердито крикнул лорд Луполлен. – Если бы такой враг существовал, мы бы об этом знали.

– Разве что он хитер, как бес! – саркастически бросил лорд Амеронис.

– Вам придется поверить! – высокий, резкий голос принадлежал женщине.

Собрание развернулось к дверям, желая посмотреть, кто посмел вторгнуться в палаты королевского Совета.

Квентин увидел Эсме. Она вошла незамеченной и без сомнения слышала последние слова.

– Кто эта женщина, сир? Уберите ее! Военный совет – не место для женщин. – Были и другие недовольные выкрики.

– Выслушайте ее, милорды. – Король встал. – Я попросил ее присоединиться к нам, и она готова поведать свою историю. Продолжайте, моя леди, но позвольте мне сначала представить вас этому собранию. Милорды, перед вами принцесса Эсме, дочь короля Троена из Элсендора.

Эсме с тонким серебряным обручем на лбу, в платье цвета киновари, подобранным Брией, подошла к креслу Короля и встала перед Советом. Ее темные волосы крупными локонами спадали на плечи, черные глаза с вызовом посматривали на членов Совета.

– Я прибыла в Аскелон по приказу моего отца, чтобы передать сообщение с предупреждением и мольбой о помощи. То, что я услышала сегодня, заставляет меня опасаться за оба наших королевства.

В конце весны на один из кораблей моего отца напали в море, но ему удалось отбиться и вернуться в порт. Троен послал выяснить, кто посмел напасть на наш корабль, и приказал командиру своего личного фрегата найти пирата и захватить его. Корабль не вернулся, но ответ мы получили через два дня: пятьдесят вражеских кораблей были замечены у нашего южного побережья рыбаками. Отец отправил флот, чтобы дать бой, мои братья командовали нашими кораблями. Меня отправили сюда предупредить Короля Менсандора о том, что могучий враг хочет захватить наши земли. Я пришла просить Короля Эскевара о помощи.

Собрание молчало. Эскевар спросил:

– Вам нечего сказать по поводу сообщения принцессы Эсме?

Они должны поверить ей, подумал Квентин, даже если они не верят мне. Эсме говорила очень убежденно.

– То, что вы рассказали, моя госпожа, звучит очень убедительно. Вот только надо ли понимать вас так, что враг, напавший на вас, и враг на наших границах – один и тот же враг? На мой взгляд, это маловероятно. – Слова лорда Амерониса вызвали несколько одобрительный возгласов.

Эскевар на этот раз не смог сдержать гнева.

– Похоже, ты намерен отрицать любые доказательства, лорд Амеронис? Почему бы это?

Амеронис холодно ответил:

– В королевстве уже много лет царит мир. Я не хочу, чтобы этот мир, с таким трудом завоеванный, так легко забылся. Я, например, не вижу причин собирать войска для противостояния врагу, которого никто не видел и чьих намерений мы пока не знаем.

– Ну вот мы и добрались до сути! – воскликнул Король-Дракон. На щеках его выступил румянец. Глаза, запавшие и потемневшие от долгой болезни, ярко сверкали. Он кивнул одному из пажей. Тот моментально исчез, чтобы почти сразу вернуться с высоким незнакомцем. Человек, закутанный в свободную синюю одежду с золотыми цепями на шее, вошел и низко поклонился собравшимся лордам. Его черная борода щетинилась, как иглы ежа, а глаза смотрели остро и прямо.

– Милорды, представляю вам Мирмиора, премьер-министра верховного сюзерена Кхай-и-Квайра. Это он помог бежать моему подопечному и его слуге. Поведайте нам свою историю, храбрый сэр.

Мирмиор снова поклонился и коснулся кончиками пальцев лба.

– Я не собирался выступать на военном Совете, но так пожелал Король, и я подчиняюсь. – Говорил он плавно и напевно, но то, что говорил, ранило гордость собравшихся лордов, которые смотрели на него с недоверием.

– Я попал в плен четыре года назад, когда мой народ подчинил себе Нин по прозвищу Разрушитель. Наш Верховный сюзерен был обезглавлен на городской площади после долгой и кровавой войны, длившейся пять лет. Я, его доверенный министр, стал рабом одного из военачальников Нина. С тех пор я многое повидал. Множество народов вынуждены были подчиниться Нину; многие царства оказались попросту раздавлены. Нин опустошил их земли. С каждой победой армия нингалов становится сильнее, нет способа утолить жажду Нина к великим завоеваниям. Его империя сегодня простирается от Санаррата до Пелагии и от Хальдорланда до Артазии. Он не остановится, пока не станет править миром, пока все земли не будут принадлежать ему, а все люди не станут его рабами.

Теперь он обратил взор на запад, туда, где живут народы могущественных королей. Если он преуспеет и здесь, его уже ничто не остановит. Злые планы его сердца исполнятся, Нин станет богом, перед которым все будут преклоняться.

Голос Мирмиора повышался на протяжении всего рассказа. Последние его слова прозвучали в полной тишине. Никто не двигался, кажется, даже не дышал. Все смотрели на него, как на таинственного предвестника гибели.

– Не обманывайте себя, лорды Менсандора. Вы не сможете отсидеться в своих замках за крепкими стенами. Он достанет вас и уничтожит так же верно, как змея ловит крысу. Услышьте мои слова и будьте наготове! Он уже обратил взор на ваше королевство и рано или поздно им завладеет. Для него нет ничего невозможного, ничего запретного, ибо его звезда растет на востоке, и скоро все с ужасом будут произносить его имя.

Глава двадцать восьмая

– Здесь нет никакого позора, сир. Вы сделали все, что могли. Не получилось в этот раз, получится в следующий, – говорил Тейдо.

Они сидели вокруг большого дубового стола в личных покоях Короля. Эскевар тупо разглядывал свои руки, сложенные на столе. На Совете он бушевал, кипел и угрожал, но безрезультатно. Военный совет зашел в тупик. Лорды Луполлен и Амеронис открыто выступили против того, чтобы собирать армии, Вертин и Финкнер пообещали свою поддержку, а остальные так и не определились.

– Надо было подождать остальных. Они могли изменить ситуацию. А я поторопился...

– Нет, – возразил Дарвин. – Вы поступили правильно. Остальные прибудут не раньше завтра или послезавтра. А действовать нужно немедленно. Кто знает, во что нам обойдется задержка на два дня? Бывало, королевства падали и за меньшее время.

– Между тем, у Луполлена и Амерониса хватит времени, чтобы склонить на свою сторону других. – Эскевар вздохнул, и в комнате, казалось, стало темнее.

– Они же должны прийти в себя, когда опасность станет угрожать им самим, – предположил Ронсар.

– Не окажется ли тогда поздно? – задумчиво произнес Тейдо. – Я имею в виду, что, возможно, стоило бы отправить прямо сейчас королевских рыцарей, чтобы они связали боем захватчиков, пока мы не соберем армию. Они не должны дойти до Аскелона без сопротивления.

– Благородные сэры, позволено ли мне сделать замечание? – В разговор вступил Мирмиор, который не открывал рта с тех пор, как начался малый Совет. Его выступление на большом Совете оказалось бесполезным, и на него это произвело гнетущее впечатление, как, впрочем, и на остальных. – Наших несогласных испугает только сила. Армии Нина хорошо обучены и готовы к бою. Их больше, чем вы думаете. Отряд, с которым встретились Квентин и Толи, лишь один из четырех, перешедших границы Менсандора. Они движутся к Аскелону с разных сторон.

– Зачем им это? – спросил Ронсар. – Почему бы не прийти всей наличной силой?

– Нин давно понял, что лучше всего при вторжении на чужие территории, когда силы хозяев неизвестны, действовать меньшими силами. Тогда и потери будут меньше. Таким образом небольшой отряд храбрых людей способен сдержать превосходящие силы, если будет иметь тактическое преимущество. Верно? – Кивки сидящих за столом подтвердили, что это так.

– Но почти невозможно защищаться на четырех фронтах одновременно. Значит, вы предлагаете сделать ход первыми?

– У нас не так много рыцарей, – печально вздохнул Король. – Похоже, мы проиграли еще до того, как протрубили в трубы или обнажили клинки.

– Не говорите так, сир. Даже с теми людьми, которыми мы располагаем, можно сделать многое. Остальные встанут в строй, когда поймут, насколько реальна угроза. – Ронсар стукнул кулаком по столу и оглянулся на остальных, ища поддержки.

– Ронсар прав, – медленно сказал Дарвин. – Мы можем многое сделать. И чем раньше начнем, тем лучше. Это же в наших интересах.

В дверь постучали. Вошел страж и, низко поклонившись, сказал:

– Сир, пришел жрец. Он утверждает, что должен говорить с вами немедленно. На Совет его не пустили, но теперь он рвется к вам.

– Он назвал себя? – спросил Король.

– Да, он сообщил свое имя. Его зовут Бьоркис, как он говорит.

– Верховный жрец из храма Ариэля? Здесь? – Квентин недоуменно посмотрел на Толи, но джер только загадочно кивнул.

– Пригласи Верховного жреца. Мы примем его.

Двери широко распахнулись, и вошел Бьоркис. Все заметили, что он одет он вовсе не как подобает Верховному жрецу, а в грубые коричневые одежды. Он подошел к столу и встал перед собравшимися с печальной улыбкой на морщинистом лице.

– Я вижу, Ариэль не оставил своего верного слугу. – Дарвин так порывисто вскочил с места, что кресло, на котором он сидел, откачнулось и упало. – Бьоркис! Ты наконец-то отказался от своих обетов? – Отшельник бросился к старому другу и схватил его за руки.

Жрец грустно покачал головой; его белая борода покачивалась из стороны в сторону.

– Отказался, но не по своей воле. – Брови Дарвина взлетели на лоб. – Меня изгнали из храма.

– Но почему?! Для этого ты должен был совершить настолько серьезное преступление, что я и выдумать такое не могу!

Дарвин усадил бывшего Верховного жреца к столу, при этом Бьоркис с большой теплотой кивнул Квентину.

– Итак, милорды, в чем же суть моего проступка? Я виновен в том, что встал на пути грубых амбиций. Против меня выдвинули кучу вздорных обвинений, но все дело в том, что я увидел опасность там, где для остальных ее не было, поскольку не все умеют читать предзнаменования по звездам. Никто не увидел опасности для Храма.

Дарвин понимающе кивнул.

– Видишь ли, сегодня Совете с нами случилось примерно то же самое. Но об этом позже. Для меня ты как был, так и остаешься Верховным жрецом, и теперь самое время перейти к сообщению, ради которого ты предпринял столь неблизкий путь.

– Ты меня знаешь, Дарвин. Ты же легко читаешь в душах людей. Да, я пришел с посланием, но, увидев вас всех, я склоняюсь к мысли, что пришел слишком поздно. Вряд ли мое послание вам поможет.

– Тем не менее, мы хотели бы его услышать, – сказал Эскевар, – а потом уж будем думать, насколько оно ценно. Ради него ты оставил свое место в храме, это совсем не мелочь, но об этом можно поговорить и позже. Итак, что ты хотел нам сообщить?

Бьоркис поклонился собравшимся, Дарвин поднял свое кресло и усадил в него жреца, а сам пошел добывать себе другое. Усевшись, Бьоркис сложил руки на столе и начал.

– Мои лорды, на своем посту Верховного жреца я много работал, изучая судьбы людей и народов и причины, воздействующие на них. И понял, что вера должна именно так служить человеку.

Когда появляется предзнаменование, его изучают самым тщательным образом, чтобы определить его значение и последствия. Я хочу, чтобы вы поняли вот что. Мы наблюдали явление, которого не было раньше. По крайней мере, в наше время. Мы следили за звездой, известной вам под именем Волчьей Звезды. Долгое время она вела себя как обычно, но с некоторых пор начала расти и расти быстро. Ее свечение менялось. Никто не обращал на это внимания хотя бы потому, что никто не следил за ней так же внимательно, как я.

– Это та звезда, о которой ты говорил, не так ли? – спросил Эскевар у Мирмиора. Перебежчик кивнул в знак согласия.

– Я вижу, ты тоже следил за ней. – Он кивнул Мирмиору. – Тогда мне не нужно рассказывать тебе, насколько это важно. Я просмотрел записи храма. Они ведутся больше тысячи лет. – Бьоркис улыбнулся и поклонился Квентину. – После того, как ты зашел ко мне, я и проверил архивы. Твой интерес к Волчьей Звезде только подтвердил, что мое внимание к ней не напрасно.

– Насколько я помню, ты уже тогда давал очень мрачные прогнозы, – вспомнил Квентин. – Ты говорил, что она предвещает зло, и большое зло.

– Так оно и было. Теперь я знаю, что был прав. Священные записи храма показывают, что такой знак появлялся и раньше. Звезда меняла силу свечения дважды за много веков. Старые записи трудно читать, значение многих слов теперь неясно, но можно с уверенностью сказать, что такие предзнаменования неизменно предвещали катастрофу для человечества.

– Конец века! – кивнул Дарвин.

– Да, конец века, – согласился Бьоркис, – «В хаосе и смерти придет Разрушение, которого не дано пережить ни человеку, ни зверю. Народы будут сметены, королевства падут и никогда не возродятся. Лицо земли навсегда изменится. Целые континенты уйдут под воду, звезды поменяют пути на небе, все, что было, изменится в могучем реве стихий. Рекам гореть, а земле рушиться. Таков конец века, и он близок».

В памяти Квентина четко возник полуночный разговор в комнате Дарвина, когда они с Толи впервые прибыли в Аскелон. Теперь он слышал будто продолжение того разговора, даром что в нем участвовали Ронсар, Тейдо, и Эскевар, но Квентин не обращал на них внимания. Их голоса все отдалялись, пока не стихли совсем. Ему казалось, что он видит сон наяву.

Перед ним простирался темный безграничный горизонт, тьма нависала и бурлила, как голодный зверь, поджидающий добычу. Квентин увидел маленькую фигурку человека, с трудом взбирающуюся по скалистому склону. В конце пути человека ждала вершина холма. Присмотревшись, он понял, что видит рыцаря в доспехах, сияющих холодным огнем, словно они сделанные из цельного алмаза; при нем был щит. От него исходило призрачное сияние, рассеивающее мрак. Рыцарь встал лицом к нависшей тьме и обнажил меч. Клинок вспыхнул белым огнем. Тьма отступила. Рыцарь могучим взмахом швырнул меч в воздух, и клинок закружился, выбрасывая языки пламени, заполнившие небо. Зычный голос эхом раскатился над миром:

– Мечу гореть, тьме умирать! Побежденная, да сгинет она на крыльях сокола!

Разговор за столом прекратился. Все смотрели на Квентина, а он, оказывается, стоял, раскачиваясь и моргая, будто пробуждаясь от сна. Удивление на лицах сидящих дало понять Квентину, что он не только слышал эти слова; он произнес их вслух перед всеми присутствующими. Голос, эхом отдававшийся в его ушах, был его собственным.

– Что он сказал? – прошептал кто-то в тишине, наступившей в зале.

– Я... извините, добрые сэры, – запинаясь, пробормотал Квентин. Толи смотрел на него, прищурившись.

– Где ты это слышал? – Дарвин вскочил и теперь выжидающе смотрел на Квентина.

– Не знаю, сэр, я только что это услышал... во сне. Кажется, я задремал, пока вы говорили. Я даже не знаю, с чего бы...

– Зато я знаю! – выкрикнул Бьоркис. «Это из Хроник Северных королей».

– Верно. Пророчество Короля-Жреца. – Дарвин стоял над Квентином, глядя на него сверху вниз с таким выражением, которого Квентин у него никогда не видел. Он неловко заерзал в своем кресле, чувствуя себя довольно глупо.

– Скажи мне, что ты никогда нигде этого не читал и не слышал, и я тебе поверю.

– Я правду говорю, Дарвин. Никогда не читал и не слышал. Я понятия не имею, откуда они взялись.

– Возможно, ты слышал их в Декре, – предположил Дарвин. – Но тогда бы ты запомнил.

– О чем вы говорите? – изумленно спросил Эскевар.

Тейдо и Ронсар просто непонимающе смотрели на Квентина; Мирмиор рассеянно поглаживал бороду.

– Мой господин, это чудо! Вот уж могущественный знак! – Бьоркис прикрыл глаза и начал покачиваться в такт тому, что говорил. Голос старого жреца наполнил комнату, когда в нем зазвучали слова древнего пророчества.

– «Звезды будут смотреть на деяния людей. На небесах мы увидим знаки и чудеса. Древние города строили гиганты, мы не умеем так искусно работать с камнем.

Ветер – самый быстрый посланник. Облака вечно летят по небу. Гром заговорит могучим голосом; храмы содрогнутся. Священная скала расколется. Копье, ударяя о щит, возвестит войну. Орел взлетит на крыльях силы, его потомство будут чтить люди. Воин явит образец мужества. Кольцо с драгоценным камнем увидит далеко.

Добрый человек в своей стране свершит славные дела. Змея в гнезде да будет убита. Рыцарская доблесть крепче железа; имя рыцаря воспоют в легендах. Волк в лесу трусливо подожмет хвост. Лесной Кабан смело обнажит клыки.

Королю – трон. Жрецу – корона.

Мечу гореть, тьме умирать! Побежденная, да сгинет она на крыльях сокола!

Древний Дракон под холмом явит бесстрашие.

Боги будут низвержены с высот; как бы не ярились они. Всевышний больше не потерпит их. Призовет Он слугу из храма, да будут пути его высоки!»

Глава двадцать девятая

Эсме и Брия встретили их у дверей малого Совета. Квентин улыбнулся, хотя улыбаться ему совсем не хотелось. Молодые женщины сблизились настолько, что их теперь повсюду видели вместе, и Квентину было приятно думать, что, хотя они очень непохожи друг на друга, у них все-таки много общего. Особенно, когда дело касалось вопросов государственной власти. Одно слово – принцессы.

Выйдя из зала, Квентин не сказал ни слова. Голова кружилась, он не представлял, что может сказать. Видение и пророчество изрядно напугали его, заставляя думать, что отныне он не может доверять даже себе. Ну в самом деле – разве это нормально, заснуть на Совете? Толи отвел их на кухню, там, по крайней мере, можно было посидеть спокойно и погрызть яблоки.

Через некоторое время к Квентину вернулось хорошее настроение, и он смог рассказать о том, что произошло: о разговорах за столом, о своем сне, и о пророчестве, которое он произнес, сам того не понимая, и о том, как это всех взволновало.

Эсме рассказала о своей встрече с дочерью Орфея, и о пророчестве, сообщенной ей ведьмой в обмен на еду. Эсме хорошо помнила пророчество, и Квентин поразился тем, насколько схоже оно с тем, что он получил сегодня.

Они поговорили о мече власти, способном победить захватчиков, а потом долго молчали, не желая разрушать чары, витавшие над их маленькой компанией.

Квентин рад был помолчать. Он думал. Перебирал слова, оценивал, как они скользят в его сознании. Его видение, данное в храме Арига в Декре, казалось, теперь обретало вещественность, увлекая его за собой. То, прежнее видение он долго хранил на сердце. Отчасти он стремился к тому, что ему показали. Медленно приходило понимание: если он этого не сделает, то никогда не узнает истинного мира. Другая часть его хотела отвернуться от обещанной жестокой славы. И Квентин разрывался между двумя этими стремлениями.

Квентин и Толи стояли в темном ночном коридоре перед дверью. На осторожный стук дверь открылась. Ронсар улыбнулся.

– Входите, друзья, – сказал он. – Мы вас ждали.

«Здесь какая-то тайна, – подумал Квентин, – иначе зачем бы нас звать? Что скрывают Ронсар и Тейдо?»

Квентин вошел в покои Дарвина и окунулся в розовый свет высоких свечей, расставленных по комнате.

– Дело серьезное, сэр, – тихо сказал Тейдо. Квентин заметил, что во всех манерах рыцаря сквозило беспокойство.

– Вы уходите! – в смятении произнес Квентин. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять их намерения.

– Да, – мягко сказал Ронсар. – Мы должны уйти до восхода солнца.

– Я не понимаю. Куда торопиться?

– Есть одно дело, – объяснил Тейдо. – Мы поведем рыцарей Короля против отряда нингалов. И действовать надо немедленно, пока они не успели приготовиться.

– Входите и садитесь. У нас есть немного времени, чтобы поболтать с друзьями, – сказал Дарвин.

Квентин направился к креслу перед холодным очагом. Толи присел на подлокотник рядом с ним. Трудно сказать, какие мысли обуревали джера, но взгляд его стал жестким.

– Мне придется сказать тебе неприятную вещь, но тут уж ничего не поделаешь. – Тейдо говорил уверенным тоном. – Понимаю, что ты хотел бы пойти с нами, но это невозможно. С твоей рукой ты не выдержишь первого же боя.

Квентина с одной стороны порадовала уверенность Тейдо в его храбрости, с другой стороны он вовсе не рвался еще раз встретиться с жестокостью нингалов.

– Ты оказываешь мне честь, но я сейчас думаю не об этом. Вы не можете пойти против нингалов только с рыцарями Короля, это заранее обрекает вас на поражение! Их слишком много, и они – настоящие солдаты, не забывай, я их видел.

– Мы больше не можем ждать, – сказал Ронсар. – Каждый день ожидания дорого обойдется нас потом. Однако, я бы на твоем месте не стал беспокоиться. Мы не собираемся бросаться на врага, сломя голову. Нас мало. Пока. Но лорд Вертин встретит нас со своими войском. С ним сотня рыцарей, и все его люди вооружены.

– Ты смеешься? Четыреста, пусть даже пятьсот рыцарей против тысяч Гурда? И это всего лишь четверть его сил, если верить Мирмиору.

– Мирмиору можно верить, – рассмеялся Ронсар. – Он идет с нами. Поможет с планами. Все-таки он знает их военачальников.

– Это действительно важно, – согласился Тейдо. – Он может здорово помочь.

Квентин посмотрел в глаза знаменитому полководцу.

– Нам надо идти, Квентин. Мы свяжем врагов боем, а тем временем Эскевар соберет других лордов. Я, конечно, не ожидал такого исхода Военного Совета, но как есть, так есть. Когда им станет ясно, что к стенам их городов пришла война, волей-неволей придется им к нам присоединиться.

– Но пока они принимают решение, вас убьют! – с горечью сказал Квентин.

– Ну, знаешь, это будет нелегко, – сказал Ронсар. Он встал, подошел к Квентину и положил ему руку на плечо. – За нас не бойся, ты же видишь: мы за себя не боимся. Рыцарь умирает только один раз, но с честью, иначе никакой он не рыцарь. Я повидал немало битв, так что они меня не пугают. Я занимаюсь своим делом. На рожон мы не полезем, этой глупости враги от нас не дождутся. Честно тебе скажу: таких осторожных людей, как мы с Тейдо, еще поискать. Королю нужно время, чтобы собрать лордов, иначе мы проиграем еще до того, как начнется игра. Пример Мирмиора у всех перед глазами. А тебе тут уж точно не придется бездельничать. Дарвин намерен взять тебя в оборот. Даже думать о нас тебе будет некогда.

Квентин встал и взял Ронсара за руку.

– Вот тут ты не прав. Я всегда буду думать о вас! Вы оба для меня больше, чем товарищи. Я хотел бы пойти с тобой и снова встать рядом.

– Держу пари, так и будет. Нынешней битвы на всех хватит. – Тейдо подошел и встал рядом с Квентином.

– Я буду скучать без вас. – Квентин обнял Ронсара и похлопал его по спине. Затем он обнял Тейдо, уткнувшись лицом в плечо рыцаря. Из глаз текли слезы, но это были правильные слезы, и он не стыдился. – Как говорит Дарвин, с рукой у меня действительно не все в порядке. Сначала я думал, что обойдется, но теперь… Ладно, идите, и пусть Всевышний дарует вам защиту.

– Пусть Он и тебя хранит, – сказали оба рыцаря в один голос.

У дверей к ним подошел Толи, пожал обоим руки и пожелал им на своем родном языке поющих клинков и щитов, которые никогда не падут. Повернувшись к Дарвину, джер спросил:

– Добрый отшельник, ты ведь помолишься Всевышнему за наших братьев?

– Обязательно! – Отшельник из Пелгрина обнял рыцарей за плечи. Ронсар опустился на одно колено, Тейдо встал рядом с ним.

– Бог Всевышний, направляющий наши шаги и слышащий наши молитвы, – тихо начал он, – услышь нас днесь. Стань для наших отважных товарищей неутомимым мечом, дай силу их рукам, укрепи их щиты. Яви свое могущество перед врагом; всели в души наших друзей бесстрашие. Встань перед ними, изгони зло с наших земель. Будь для них утешением и проводником; не дай устать, поддержи, когда иссякнут силы, не дай страху поселиться в этих сердцах, подай мудрость, чтобы привести своих людей к победе. Стань для них славой, сияющей сквозь тьму, и дай вернуться домой целыми и невредимыми.

Рыцари медленно поднялись.

– Этот твой бог, Дарвин, не слишком ли много ты у Него просишь? – тихо спросил Ронсар.

– Он все может, мой друг. Призывай Его в любой нужде. Он всегда придет на помощь своим слугам.

– Тогда отныне я буду служить Ему, этому Богу Всевышнему. – Он улыбнулся Квентину. – Видишь, ты не единственный, кто слушает этого болтливого отшельника. Я тоже забочусь о своей душе.

– Тогда позаботься о том, чтобы сохранить ее целой и невредимой, пока мы не встретимся снова, храбрый рыцарь. – Квентин протянул им руку. – Прощайте, друзья.

– Прощай, Квентин. Удачи тебе!

Глава тридцатая

Как бы ни тяжело было расставание с Тейдо и Ронсаром, пора было собираться. Квентин и Толи уезжали из Аскелона. Два дня после отъезда рыцарей прошли в сборах. Затем, с утра пораньше, еще до восхода, Толи вывел лошадей и вьючных животных во внешний двор, где ждали Дарвин и Квентин.

Провожать их спустились Алинея, Брия и Эсме. Женщины нагрузили их подарками, едой и поцеловали на прощание.

– Эскевар хотел, чтобы я попрощалась с вами, – сказала Алинея. – Он бы тоже пришел, но король не прощается. Так что от меня, и от него пожелания легкой дороги и скорого возвращения. Наши сердца будут сопровождать тебя.

Брия и Квентин отошли чуть в сторону, чтобы поговорить о своем. Эсме, с цветами в волосах, достала один и подала Толи. Джер с поклоном принял подарок и спрятал под перевязью.

Женщины дошли с ними до подъемного моста и стояли с мокрыми глазами, смотря вслед путникам. Но скоро поворот дороги скрыл их из вида.

Печаль расставания тяжело легла на душу Квентина. Она преследовала его долго, целых три дня. Он мало говорил и двигался, словно во сне. Впрочем, он не заметил, что его спутники вели себя точно так же.

Мыслями Квентин снова и снова возвращался к событиям последних дней в Аскелоне, и особенно к встрече в покоях Дарвина, продлившейся далеко за полночь. Теперь она казалась ему призрачной и неясной, будто он наблюдал за дымом, вьющемся в ночном воздухе. Но тогда все было более чем реально, и именно сказанное там заставляло их спешить.

Уже под сводами леса Пелгрин, тяжелого от зелени, Квентин еще раз вернулся к событиям той ночи.

После того, как Тейдо и Ронсар покинули комнату Дарвина, еще до того, как их шаги успели затихнуть в переходах замка, в комнату быстро вошел Бьоркис с охапкой свитков, пергаментов и карт. После совета с Эскеваром накануне он исчез; Квентин не видел его с тех пор, как услышал древнее пророчество, произнесенное старым жрецом.

Все это время Бьоркис рылся в библиотеке замка, не останавливаясь ни на еду, ни на сон. Он отыскал многое и теперь носил материалы с собой.

– Я нашел то, что нам нужно, Дарвин. Это было нелегко, в библиотеке Короля надо бы навести порядок, как у нас в храме. Некоторые бумаги совсем выцвели, да и полноты им недостает. Но наша с тобой память позволит заполнить лакуны.

Старый жрец так суетился и беспокоился, что Квентин рассмеялся.

– Только не говори, что ты собрался преподать нам очередной урок! Пощади нас!

Бьоркис склонил голову набок.

– А, по-моему, урок тебе не повредит, сэр. Сдается мне, ты забыл все, чему я тебя когда-либо учил.

– Мы с Бьоркисом поговорили после Совета у Короля, – объяснил Дарвин. – Думаю, тебе будет интересно услышать, что нам удалось выяснить. Дарвин не стал продолжать, но по тому, как блестели глаза отшельника, понял, что речь пойдет все о том же пророчестве.

– Вот что мне удалось добыть. Жаль, конечно, что я не могу воспользоваться храмовой библиотекой, но и этого хватит, – Бьоркис выгрузил на стол принесенные свитки.

– Мне бы тоже не помешали свитки из моей хижины, – кивнул Дарвин. – Но я их и так помню.

– Я так понимаю, – сказал Квентин, указывая на Толи и на себя, – что вы верите в это... пророчество о Короле-Жреце и в то, что оно имеет какое-то отношение к нам?

– Да какая разница, что мы думаем, сэр, – беспечно ответил Бьоркис. – Главное, что ты думаешь!

Квентину к этому времени почти удалось убедить себя, что он ошибается, считая, что ему предстоит решать какую-то великую задачу, что он избран. Он снова почувствовал себя почти нормальным. Но внутри оставался холодок. Ему все еще казалось, что он захвачен потоком истории, что чья-то незримая рука ведет его к неизвестной судьбе, и все это имеет какое-то отношение к его видению пылающего меча. Это ощущение преследовало его, прячась за обычными мыслями, как тень или затянувшийся сон.

– Есть много знаков, по которым можно судить о подобных вещах. Ты должен это знать, – пробормотал жрец. – Так вот, я два дня искал все, что известно о пророчестве и событиях, с ним связанным, и теперь я не сомневаюсь, что знаки указывают на тебя.

– А еще есть очень серьезные соображения считать, что время настало, – добавил Дарвин.

И тут заговорил Толи.

– Я никогда не слышал об этом пророчестве, пока оно не прозвучало у Короля. Но у джеров тоже есть легенда. В ней говорится о том, что явится король белой расы, и с ним придет век света. Его будут звать Лотенейл, Создатель Пути. Такое имя дано ему потому, что он приведет людей к Винуку, Богу Всевышнему. – Толи посмотрел на хозяина и скрестил руки на груди, как будто считал, что теперь все ясно.

– Ты напрасно считаешь, что я против века света, – сказал Квентин. – Только объясни мне, при чем тут я? Я понятия не имею об этом пророчестве.

– Может, и не имеешь, но процитировал его слово в слово. В оригинале это звучит примерно так:

Thee sweord sceal byrnan with fyrflaume.

Deorcin sceal dhy; deffetyn hitfleon voingefakho.

Но я бы сильно удивился, скажи ты это на старом языке. Но хватило и того, что ты просто произнес его. Меня это потрясло. Во всем Менсандоре не найдется и четырех человек, знающих это пророчество и способных его процитировать. А то, что пророчество относится к двоим, и эти двое должны находиться рядом, когда пророчество прозвучит, это уж и вовсе невероятно!

– Я же не все пророчество произнес, а только часть. – Квентин чувствовал себя очень неуютно в кресле с высокой спинкой, а Толи, как хищная птица, сидел рядом с ним. – Это же просто совпадение!

– Квентин, – мягко упрекнул его Дарвин, – ты же знаешь, и я знаю, что для слуг Всевышнего совпадений не бывает. Для пророка процитировать даже малую часть пророчества – это то же самое, что произнести всё. Уж этому Старейшины в Декре должны были тебя научить.

Дарвин был прав. Квентин часто слышал, как Старейшины ссылались на различные события, описанные в священных текстах, цитируя часть и подразумевая остальное. А еще он понимал, что Дарвин видит его насквозь и понимает его попытки отказаться от участия в событиях, сыплющихся с некоторых пор лавиной ему на голову. Квентину казалось, что паутина обстоятельств вокруг него затягивается все туже. Скоро он окажется в ловушке судьбы, которую не предвидел и потому не был уверен, что ему удастся выполнить предназначенное ей.

На еще более глубоком уровне сознания он прекрасно чувствовал, что на его личное нежелание судьбе наплевать. И если то, что сказали сейчас Бьоркис и Дарвин, правда, он обязан следовать туда, куда ведет его рука Бога. Если от него действительно зависит судьба королевства, он должен сделать для этого все, что потребуется, хочет он этого или не хочет.

Поэтому дальше говорил другой, куда более рациональный Квентин.

– Хорошо. Давайте посмотрим, что вы там для нас нарыли. Вы же не отстанете.

– Ага, ты начинаешь думать не только о себе, а, Квентин? Это хорошо. – Бьоркис погладил свою длинную белую бороду. – Итак, вот что я нашел.

Последующие часы запомнились лишь мерцанием свечей и словами учителей. Старый жрец зачаровал Квентина тайной странных событий, давно забытых, покинувших умы и сердца людей. О них помнили лишь несколько ученых людей, но теперь истина возрождалась прямо тут, при нем. Он внимательно слушал, запоминая каждое слово, впитывая его, как жаждущий в пустыне впитывает капли неожиданного дождя.

Они говорили о мече, непохожем ни на какой другой, и обладающем святой силой; о тайных пещерах под горами в полузабытых землях; о том, как на золотой наковальне куется могучее оружие.

Бьоркис и Дарвин раскраснелись от волнения. Они говорили о людях, которые ждали из поколения в поколение пришествия того, кому предназначалось это оружие. В комнате звучали древние песни, молитвы, произнесенные в темные безнадежные времена, молитвы о том, кто возьмет чудесный меч и принесет избавление от страданий. Имя меча – Жаликгир, Сияющий.

Квентин перекатывал старинное слово на языке. Так же произносили его те, кто жил и умер, так и не дождавшись избавителя. Он спрашивал себя, скольким людям это имя внушало надежду в самые горькие часы жизни; сколько людей отчаялись дождаться и умерли, не надеясь больше ни на что.

Наконец, история кончилась. Квентин встал, потянулся и быстро заходил по комнате, разминая затекшие от долгого сидения мышцы.

– Значит, ты предлагаешь нам просто пойти и отыскать этот меч? Где-то в пещерах в высоких Фискиллсах?

– Нет, – Бьоркис устало покачал головой. – Я думаю, что никакого меча нет. Ты должен его сделать. Жаликгир должен быть выкован рукой, которая будет им владеть.

Квентин безнадежно вздохнул.

– Тогда я чего-то не понял. Простите меня. Что там было о золотых наковальнях, секретных рудниках и обо всем остальном? Я думал, все это части легенды.

– Так и есть, – сказал Дарвин. – Только мы считаем, что легенды говорят о способе изготовления меча, а не о том, как он сделан. Я даже не считаю, что меч уже сделали.

– П почему нет? Кто или что мешало им хотя бы попробовать?

Дарвин склонил голову набок и грустно улыбнулся.

– Ничего не мешало. Все мешало... Конечно, многие пытались. Они считали, что пророчество говорит об их времени, и о них самих. Но для того, чтобы меч стал Жалигкиром, нужны две вещи: руда из тайных рудников и рука того, кого называет пророчество. Возможно, кто-то нашел руду, возможно, кто-то даже сделал меч, только он так и не стал Жалигкиром: не хватило руки избранного. Видишь ли, не только человек, но и рука Всевышнего наделяет меч силой.

– Но если все так, как вы говорите, если люди так долго искали Сияющий, почему я ничего об этом не слышал?

– Никакой загадки здесь нет, сэр! – рассмеялся Бьоркис. – Так всегда бывает. В хорошие времена люди забывают о руке, которая им помогает. Но когда для них наступают плохие дни, они взывают к избавителю.

В Менсандоре год за годом несли людям только мир и процветание. Люди многое забыли. Они не помнят о временах, когда их отцы сражались за их будущее. Они забыли о мече, но кое-кто все же помнил о нем.

Квентин провел здоровой рукой по волосам. Глаза жгло, словно в них насыпали песка. Он устал. Стояла глубокая ночь, надо было отдохнуть.

– Я ничего не смыслю в изготовлении мечей. Не знаю, как найти дорогу к тайным рудникам в высоких горах Фискиллса. Даже будь у меня уже готовый меч, я понятия не имею, что с ним делать. Да я поднять его не смогу!

Дарвин пересек комнату и положил ему на плечо твердую руку.

– Ты устал. Нам всем пора отдохнуть. – Дарвин кивнул в сторону джера, свернувшегося на кресле. Толи крепко спал. – Иди спать. Мы проговорили почти всю ночь. Продолжим завтра. Еще многое предстоит обсудить, прежде чем мы выступим в дорогу.

Квентин поверил ему. Тысячи вопросов теснились у него в голове, как грачи над свежевспаханным полем. Но сейчас он хотел только спать.

– Вы кому-нибудь говорили об этом?

– Пока нет, хотя Ронсар и Тейдо знают, чем мы будем заниматься, пока их нет. С Эскеваром я поделился своими подозрениями насчет происходящих событий, но о мече он не знает. Никто, кроме нас четверых, ничего не знает и, надеюсь, не узнает, о том, что здесь говорилось. Спокойной ночи, Квентин. Поговорим завтра утром.

Словно услышав звонок, Толи встал и направился к двери. Квентин даже не потрудился раздеться, сразу рухнул в кровать. Ему показалось, что он погрузился в теплое, тихое море. Он уже спал, когда волны сна сомкнулись над ним.

Следующий день был посвящен картам и свиткам, пыльным и ломким от многих лет лежания на полках королевской библиотеки. Разговоров тоже хватало. Толи отправился выбирать лошадей для дальнего похода, и занялся сбором провизии. Вместе с Дарвином он уточнял детали разработанного плана. Квентин даже удивился, почему его никто не привлекает к подготовке. Все-таки путь предстоял дальний, но в то же время он радовался, что не приходится забивать голову еще и этим. Он и так перегрузил мозги. А еще он скучал без Брии. Они почти не виделись, разве что за обедом. Наверное, она знала, что он собирается уезжать.

Он мог бы и сам поговорить с ней, но ее молчаливые взгляды, горькие улыбки и непроизвольные жесты ясно говорили: она знает. Просто не говорит об этом. Характер не позволяет. Для принцессы вполне естественно отложить в сторону свои чувства и попытаться скрасить возлюбленному последние дни пребывания в мире и покое замка. Квентин любил ее и за это.

Когда он наконец набрался достаточно смелости, чтобы сказать об отъезде, Брия приложила пальцы к его губам.

– Молчи. Я знаю, что ты должен оставить меня сейчас. Я поняла, как только увидела тебя выходящим из зала Совета. Тебе предстоит совершить великие дела, и я не стану связывать твое сердце обещаниями. Иди, моя любовь. А когда вернешься, я буду ждать тебя у ворот. Женщины моего рода привыкли ждать. Не беспокойся за меня, дорогой. Мне будет лучше думать, что ты хотя бы об этом не беспокоишься.

Забыв про сломанную руку, Квентин долго прижимал ее к себе, задаваясь вопросом, увидятся ли они когда-нибудь снова.

Предотъездная спешка не оставляла времени для размышлений. Они придут позже. А до отъезда предстояло сделать многое. Они и так управились за два дня. Если бы не спешили, понадобилась бы неделя. Много времени заняли разговоры с Королем. Он одобрил их план, хотя высказал немало опасений.

В холмах могли скрываться отряды нингалов, никто точно не знал, где они находятся. Эскевар настаивал, чтобы маленький отряд взял воинов для сопровождения. С трудом, но в конце концов они убедили его, что подобная мера лишь усложнит их задачу. Лучше идти незаметно, без хлопот о лишних лошадях, особенно если придется плыть.

Пойдут Квентин, Толи и Дарвин. Бьоркис слишком стар, чтобы выдержать тяготы такого путешествия, он останется в Аскелоне, чтобы оказать помощь и при необходимости дать совет. Если замок окажется в осаде, он будет помогать раненым. Дарвин опасался, хотя вслух об этом не заговаривал, что Эскевар, еще не оправившийся от своей таинственной болезни, без него будет нуждаться в уходе.

Темные прохладные тропы Пелгрина действовали на Квентина успокаивающе. Печаль расставания вскоре вытеснили мысли о важности задачи, строящей перед ним. Он еще не до конца смирился с той ролью, которую ему назначила судьба. Пока он относился к себе все еще по-старому, но восторг, который он испытал, услышав о могущественном Жалигкире, Мече Священного Огня, постепенно делал свое дело.

Глава тридцать первая

– Но где же нам взять мастера-оружейника, способного выковать меч? По-моему, вы об этом ничего не говорили? Вы же не думаете, что мы сами справимся? – Квентин отдыхал, прислонившись спиной к мшистому бревну на зеленой поляне в глубине Пелгрина. Толи деловито копался во вьюках, собирая обед.

Они ехали с самого рассвета, и это была первая остановка за этот день.

– Есть у меня кое-какие соображения на этот счет, – сказал Дарвин. Он сидел, заложив руки за голову, и смотрел в небо. – Имя Инчкейт вам что-нибудь говорит?

– Инчкейт! Еще бы! Его считают самым искусным оружейником среди живущих. Это ведь он ковал доспехи для первого Короля-Дракона, именно он придумал доспехи Эскевара, в которых Король сражался с Голиафом. Все знают это имя! Но вот жив ли он?

– Еще как жив! Но ты приписываешь ему чужую честь. Доспехи для первого Короля-дракона ковал его отец, Инчкейт Красный, как и для королей до этого. Вот он уже давно умер. Но сын пошел по его стопам, и стал еще более знаменит. Неудивительно, что его имя сопровождают легенды, где бы люди не надевали броню. Доспехи Инчкейта – лучшее из всего, сделанного человеком. – Дарвин улыбнулся и подмигнул Квентину, пребывавшему в немом изумлении. – Ну, что скажешь? Годится тебе такой оружейник?

– Спрашиваешь! Да меня бы устроила даже праща, сделанная Инчкейтом! Еще как годится!

Они поговорили о дороге. Толи преимущественно молчал, и Квентин подумал, что его друг припоминает навыки следопыта. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как он пускал их в дело. Непродолжительные отлучки из Аскелона можно было не брать в расчет. Там следопыту заняться нечем, дорога и дорога. А вот там, куда они направлялись теперь, понадобится все его звериное чутье, там нет ни троп, ни дорог. В те предгорья человек не ступал уже тысячу лет.

Квентин поразмыслил и спросил отшельника:

– Так мы к рудникам идем? А как их искать?

– У меня с собой карты, я скопировал их со старых свитков. Сейчас самое время посмотреть их. Вот. – Отшельник достал из седельной сумки длинный свиток. – Мы направляемся сюда, – показал он, разворачивая карту. Карта старая, с тех пор земли изменились, реки проложили новые русла, холмы исчезли, местоположение городов тоже менялось. Но ничего другого у нас, к сожалению, нет.

Квентин потрогал карту.

– Она не выглядит старой, Дарвин. Кажется, будто ее сделали только вчера.

– Так оно и было! – рассмеялся Дарвин. – Оригиналы остались в королевской библиотеке, эту мы с Бьоркисом нарисовали по разным обрывкам, очень старым. Нет, эта карта сделана нами на днях. У Бьоркиса были кое-какие сведения, которых не было у меня. Нам повезло, что он пришел в замок вовремя. Совпадение, но очень своевременное.

– Ах, Дарвин, – упрекнул его Квентин, – ты же знаешь, что со слугами Всевышнего никаких совпадений не бывает!

Отшельник рассмеялся и поднял руки.

– Конечно, ты прав. Сдаюсь. Вот так ученик учит учителя! – Он снова вернулся к карте.

– Как бы там ни было, я здесь не вижу никаких указаний на рудники.

– А их тут и нет. Зато у нас есть загадка.

– Загадка? – переспросил Толи. Он стоял над ними, заглядывая в карту через плечи.

– Разве я вам не говорил? О? Что ж, расскажу сейчас. У нас были хлопотные сборы, неудивительно, что вы чувствуете себя не готовыми к путешествию. А я запамятовал. Думал, что вы знаете. Загадка звучит так:

Сверху зуба и под когтем будь настороже.

Там, где дремлют горы, бди, и увидишь путь.

Когда услышишь смех из облаков и увидишь стеклянный занавес,

Не заботься ни о чем, иначе не пройдешь.

Раздвинь занавес, раздели звук, ищи узкий путь;

Отдай день за ночь и держи свет,

Тогда выиграешь день.

– Звучит просто, но непонятно, – озадаченно сказал Квентин. – Где ты это нашел?

– Да какая разница? Главное, что когда нам придется разгадывать значение этих слов на месте, придется поломать голову. А насчет того, где нашел, ты и сам знаешь.

– ?

– В Декре. Именно там я нашел многое из того, что может нам помочь. Йесеф сам переводил.

– Он мне ничего не рассказывал.

– А зачем? Это было много лет назад, я тогда был надоедливым молодым человеком, рылся в его библиотеке, как крот. И случайно наткнулся на загадку в книге, в которой упоминались рудники Арига.

– Те самые, которые мы ищем?

Дарвин кивнул.

– Видишь ли, клинок должен быть сделан из лантанила.

– Светящийся камень, – сказал Толи. – Мой народ о нем слышал. Говорят, в древности Арига дарили Джерам светящиеся камни во времена белой смерти. Мы тогда дружили с ними. Тот, кто прикасался к камню, исцелялся и становился здоровым. Их называли Кхоэн Навиш, Горячие Камни.

– Да, об этом я тоже слышал. Но я думал, что, как и многое из преданий Арига, лантанил покинул эту землю.

– Я так не думаю. Ну, посмотрим, – сказал Дарвин. – Всевышний укажет нам верный путь. Мы должны помнить, что именно Он ведет нас к цели. Нам не нужно слишком беспокоиться о том, чего мы не можем предвидеть. Но то, что мы, вроде бы, видим, вовсе не означает, что к этому не стоит присмотреться поподробнее.

* * *

Тейдо и Ронсар с отрядом из трехсот конных рыцарей галопом мчались на юг.

На третий день после выхода из Аскелона они должны были встретиться с отрядом лорда Вертина, а затем сразу вступить в бой с врагом, прежде чем он успеет продвинуться вглубь территории Менсандора.

В полдень третьего дня они прибыли на условленное место встречи. Рыцари спешились и стали поджидать армию Вертина. Оруженосцы поили коней и занимались приведением в порядок доспехов хозяев, устанавливали точильные камни, чтобы подновить заточку клинков, а кузнецы выправляли вмятины на шлемах и нагрудниках.

Армия проверяла вооружение довольно громко. Тейдо с Ронсаром укрылись в тени и ждали лорда. Ронсар задремал, а Тейдо мерил шагами поляну. Наступил полдень.

– Еще не пришел? – спросил проснувшийся Ронсар, потягиваясь.

– Нет. Я думаю послать разведчика, пусть посмотрит, где его носит. Он должен быть здесь и ждать нас. А вместо этого мы его ждем, а его все нет. Отправлю Таркио. Пусть посмотрит, где там запропастился наш друг. Возможно, задержали обычные дела. Собрать отряд рыцарей за один день – непростая задача.

– Будем надеяться, что задержали именно дела, – сказал Тейдо. В голове у него крутилась другая мысль, но Ронсар не хуже него понимал, какие такие дела могли задержать Вертина.

Ронсар послал за рыцарем, и они опять ждали.

– Ты уже тропу проложил на этой поляне. Посмотри, за тобой вытоптанная земля.

– Мне это не нравится, Ронсар. Что-то случилось. Может, поесть пока? – Он стукнул кулаком по своему плоскому животу.

Ронсар уставился на своего темнокожего друга.

– Ты предпочитаешь заправиться накануне боя?

Ронсар не успел ответить. В лесу раздался рев боевого рога; казалось, звук раздается со всех сторон. Из леса выскочил рыцарь на коне. Он о чем-то спросил ближайшего оруженосца и поскакал к командирам.

– Благородные рыцари, храбрые сэры! Я от лорда Вертина, – сказал запыхавшийся посланец, спрыгивая с коня. – Мы шли на соединение с вами, но на нас напали... – Он пытался отдышаться и говорил отрывисто; пот тек по шее. На доспехах видны были вмятина и кровь.

– Далеко? – спросил Ронсар.

– Не больше лиги, сэр, – прохрипел рыцарь.

– Когда ты уехал, как складывался бой?

Рыцарь медленно покрутил головой; лицо его стало озабоченным.

– Надежды мало. Враг силен, и их много. Моего господина окружили с трех сторон, он сражается на берегу озера на краю леса.

– Нельзя терять времени! – крикнул Ронсар. – Сигнальщик, труби! Выступаем немедленно! – Он бросился к своему коню на ходу отдавая приказы.

Уже через три удара сердца поляна превратилась в водоворот рыцарей, спешно приводящих в порядок доспехи и садящихся в седла. Еще минуту назад на поляне царил хаос, а теперь из него родился грозный отряд. Тейдо и Ронсар заняли место во главе колонны, и рыцари сорвались в галоп, оставив оруженосцев грузить повозки. Им предстояло догонять отряд.

Шум боя они услышали задолго до того, как увидели сражение. Королевские войска спустились по лесистому склону в широкую долину, упиравшуюся в берег озера. Враги действительно окружили войска Вертина и теперь прижали их к озеру.

Тейдо и Ронсар построили своих рыцарей вдоль опушки леса и дали сигнал к атаке. Стоило им набрать скорость, как они оказались в гуще сражения. Враг явно не ожидал неожиданной атаки, но довольно быстро развернулся ей навстречу.

Вообще-то Ронсар ожидал, что один только вид королевских рыцарей заставит орду рассеяться и бежать в лес, а там уже их можно будет собрать в кучу, и пусть сдаются в плен. Но для людей Гурда это была вовсе не первая битва. Они, не дрогнув, встретили атаку, однако урон она им нанесла неожиданно большой.

Но те, кто выжил, казалось, не ведали страха. Они просто перешагнули через тела павших и продолжали сражаться.

Тейдо удалось проложить себе путь к берегу озера и прийти на подмогу лорду Вертину, занятому тяжким ратным трудом. Когда Тейдо подскакал к нему, конь лорда задними ногами уже ступил в воду. Несколько рыцарей, выбитых из седел, утонули на мелководье, не в силах встать в тяжелых доспехах. Сраженные были повсюду. Кровь друзей и врагов окрасила серую прибрежную гальку в ржаво-красный цвет.

Ронсар повел свой отряд в тыл, чтобы сдавить врага, зажатого между силами Тейдо и его собственными. Тяжело вооруженные конные рыцари относительно легко проложили себе дорогу через строй пеших врагов, и Ронсар присоединился к Тейдо, успешно разделив нингалов пополам.

– Их больше! – крикнул Ронсар товарищу.

– Наши лошади и доспехи уравняют силы! – ответил Тейдо.

Клинки рыцарей сверкали на солнце; их щиты выдерживали жестокие удары. Конный рыцарь представлял собой, по сути, передвижную крепость, однако если рыцаря удавалось выбить из седла, он становился легкой добычей более подвижных нингалов.

Сражение шло с переменным успехом. Звон стали и крики раненых и умирающих звучали в воздухе. Стервятники, привлеченные запахом крови, кружили над головами воинов. Издав душераздирающий вопль, бойцы врага, подчиняясь какому-то сигналу, ринулись на холм, захваченный Тейдо и Ронсаром. Это позволило опять слиться разделенным войскам.

– Долго мы их не удержим, – прохрипел Ронсар сквозь стиснутые зубы. Его клинок со свистом летал вокруг него. – Надо прорываться сейчас, иначе нас опять прижмут к озеру.

– Это ты хорошо придумал. И какие у тебя предложения? – Смех дался Тейдо с трудом, он вертелся в седле, нанося удар за ударом.

– Атакуем вдоль береговой линии, а потом уходим в лес, – прокричал Ронсар.

– Что, отступать? – спросил лорд Вертин. – Я предпочту погибнуть вместе со своими людьми.

– Никакого отступления! Переносим битву на более подходящее для нас место, – крикнул Тейдо. – Если оставаться здесь, нас спихнут в озеро. Их слишком много! – Он приказал трубачу трубить сигнал.

Рыцари Короля-Дракона двинулись вдоль берега чистого голубого озера; те, кого раскидал бой, потянулись за ними. Несколько лошадей без всадников пошли за своими товарищами, пешие рыцари побежали рядом, не отставая.

У подъема к кромке леса Ронсар остановился и развернул своих людей лицом к врагу. Рыцари Тейдо и Вертина проскакали мимо. Ронсар приказал своим дать отпор первой атаке, а потом спешиться. В лесу его людям удобнее сражаться пешими, используя естественное возвышение.

Однако нингалы не последовали за ними в лес.

– Они что, отступают? – вскричал Ронсар в недоумении.

Тейдо оказался рядом с ним.

– Не понял. До заката еще есть время, но они уходят.

– Тогда за ними! – воскликнул лорд Вертин.

Но Ронсар запретил преследование.

– Пусть уходят. Какова бы ни была причина, нас они не боятся. Там, внизу, силы были равны. Это не бегство. А вот ловушкой вполне может оказаться.

– Мы же можем разбить их! – ярился азартный лорд Вертин.

– Нет, сэр! – сказал Тейдо. – Еще минуту назад мы с трудом держались, и такой расклад сил не изменится только из-за того, что они получили приказ отступить. Ронсар прав, они уходят не из-за слабости. – Тейдо смотрел на перепаханное поле, заваленное телами мертвых и умирающих. На холме, оставленном ими недавно, он увидел одинокую фигуру на черном скакуне. Человек поднял забрало украшенного перьями шлема и отсалютовал Тейдо, Вертину и Ронсару изогнутым мечом.

– Это их военачальник, – сказал Тейдо.

– Да он над нами насмехается! – воскликнул лорд Вертин.

– Это не насмешка. Скорее, приветствие.

– Предупреждение, – мрачно сказал Ронсар. Военачальник опустил меч и последовал за своим войском по другой стороне озера, бросая поле боя на прокорм стервятникам. На стоны раненых и умирающих он не обратил внимания.

– Пошлите людей. Пусть перевяжут раненых и заберут доспехи наших павших. Сегодня другой атаки ждать не стоит, – сказал Тейдо.

– Тогда возвращаемся в лагерь. Надо обдумать то, что мы видели. Я хотел бы послушать, что скажет Мирмиор о сегодняшнем бое. Мне хотелось бы лучше понимать противника.

Глава тридцать вторая

На Совете каждый лорд Менсандора сидел под своим знаменем. Эскевар с высоты своего трона рассматривал членов Совета, его жёсткие, узловатые руки, словно когти, сжимали подлокотники кресла.

– Враг становится сильнее с каждым днём. Как долго вы будете ждать, мои лорды? Вы ждете, пока ваши замки не загорятся? Пока кровь ваших женщин и детей не потечёт по земле? Позвольте вас спросить, чего вы ждете? Вы думаете, что, спрятавшись в своих замках, сможете спасти своё драгоценное золото? Враг приближается. Так вот, пора действовать!

Слова Короля-Дракона звучали с удивительной силой и энергией, хотя сам Король напоминал в лучшем случае половину себя прежнего, настолько истощила его болезнь. Собравшиеся лорды, кроме Вертина, который уже принял решение и отправился с Тейдо и Ронсаром, сидели в тишине. Никому не хотелось возражать Королю.

– Все еще сомневаетесь в необходимости действовать? – уже вкрадчиво спросил Эскевар. – Хорошо. Тогда я вам скажу, как я понимаю необходимость: я отправил свою личную гвардию, все три сотни, перехватить отряд нингалов. Лорд Тейдо и лорд Верховный маршал Ронсар возглавили их. Они пошли на соединение с лордом Вертином, а потом – в бой. Это отважные люди; но их мало. Надо отправить вдесятеро больше, чтобы разгромить воинов Нина и прогнать с наших берегов.

Лорд Амеронис рассудительно сказал:

– Именно это я и хотел бы отметить, сир. Этот враг... Нин, или кто он там, мы ничего не знаем о нем. Прежде всего, мы не знаем численности его армии. Мне представляется более благоразумным послать разведывательный отряд, чтобы прояснить эти вопросы, прежде чем ввязываться в полномасштабную войну с неизвестным врагом, располагающим неизвестными силами.

– Любо-дорого вас слушать, Амеронис. У вас было достаточно времени, чтобы определиться, за кого и с кем вы намерены сражаться. – Король саркастически смотрел на лорда. – Итак, лорд Амеронис против призыва к оружию, – внезапно выкрикнул Эскевар. – Кто еще готов бросить вызов Королю?

Эскевар так легко вскрыл тайное сопротивление Амерониса (а ведь он и в самом деле формировал тайную коалицию дворян, выступавших против финансирования армии!), что многие лорды теперь готовы были отказаться от его планов. В открытую бросать вызов Королю, особенно такому могущественному, как Эскевар, никто не решался. Не стоило это того золота, которое им удалось бы сэкономить позицией невмешательства.

Но Амеронис не собирался сдаваться.

– Вы меня не так поняли, сир. Я вовсе не против войны, когда она необходима, и сам поведу своих рыцарей в бой. Я на вашей стороне, сир.

Следующим заговорил лорд Луполлен, сосед и друг Амерониса, его ближайший союзник в Совете.

– Если этот враг так грозен, как вы говорите, сир, почему же мы не слышали о нем раньше? Вот в чем загадка.

Совет согласованным ропотом выразил одобрение вопросу. Эскевар пристально посмотрел на Луполена и сказал:

– Да, вас я тоже знаю, мой господин. Видимо, вам мало того, что ваш Король послал в битву своих рыцарей? Для любого из лордов, поддерживающих Короля, это послужило бы весомым аргументом. Почему же вы сомневаетесь в Короле?

Эскевар слушал тишину, опустившуюся на зал вслед за его словами. Он еще раз внимательно осмотрел своих лордов, словно хотел запомнить выражение их лиц.

– Лорды Менсандора, я сказал все, что мог и считал нужным. Я позволил обратиться к вам не членам Совета. – Он смотрел на Эсме, выступившую перед лордами раньше него. – Больше мне вам нечего сказать. Теперь решайте. Если Менсандор хочет жить дальше, мы не должны медлить. – Он сошел со своего возвышения и воздел руки просительным жестом, что было едва ли характерным для него, и это не прошло незамеченным. – Теперь его судьба в ваших руках. Не откладывайте решение надолго.

В наступившей тишине Король-Дракон покинул зал Совета. Никто не осмеливался заговорить, пока он не отошел далеко от них, и вот тут начались ожесточенные споры: Америнос и Луполен с друзьями пытались убедить Бенниота, Финчера и несколько других, столь же решительно выступавших в поддержку Короля.

Спор затянулся на весь день. Эскевар в своих покоях мрачно размышлял о слепоте своих независимых, жадных лордов.

* * *

С каждой лигой предгорья Фискиллс приближались, их окраска менялась с туманно-фиолетовой на синеватую, поскольку предгорья поросли лесом. Отряд двигался на восток к самому сердцу сурового горного хребта. В этой части Менсандора Фискиллсы, казалось, вырастали из холмов непреодолимой стеной, как и задумывал некогда Келберкор, парящей крепостью, устрашавшей всех, кроме самых глупых и самых решительных. Именно эту крепость собирались штурмовать Квентин, Толи и Дарвин.

С каждым днем подъем становился все круче. Квентину казалось, что ветер становится свежее, а прохладный воздух горных высот стекает с высот. Среди счастливых ухоженных деревень как-то не верилось в зловещие события, нависшие над Аскелоном. Вспоминая свои собственные переживания в лагере нингалов, Квентину все чаще казалось, что это было не с ним, просто Квентину кто-то рассказывал об этом. Если бы не раненая рука, висевшая на перевязи, Квентин вряд ли поверил бы такому рассказчику.

Однако ночью его укололо острое напоминание; оно пришло в виде звезды, становившейся, что ни ночь, всё ярче. Теперь она, казалось, затмевала все остальные звезды в своем секторе неба. От нее расходились молочно-белые лучи.

Теперь ее должен увидеть каждый, думал Квентин, лежа ночью, завернувшись в плащ. И все наверняка чувствуют зло, которое она предвещает. Но к рассвету Волчья Звезда померкла, как и все прочие небесные светила. Восходящее солнце разрушило злые чары.

– Долго нам еще добираться до жилища Инчкейта? – спросил Квентин, когда они однажды утром собирались в путь.

– Если повезет, – ответил Дарвин, – сегодня будем спать на перинах.

– Значит, мы близко? – Квентин понятия не имел, где может находиться дом легендарного оружейника. Но сомнительно, чтобы скалистые горы, которые они сейчас пересекали, дали приют этому мастеру.

Дарвин поднялся по склону небольшого холма, где они разбили лагерь. Квентин последовал за ним, прищурившись глядя на восходящее солнце.

– Видишь вон ту голую скалу за ближайшей долиной? – спросил Дарвин. Квентин кивнул. Хребет представлял собой рваную серую стену, которая отбрасывала черную тень на зеленое пространство поросшей соснами долины.

– Он живет за хребтом?

– Нет, не за ним, а внутри него! – рассмеялся Дарвин. – Инчкейт – странный человек; и привычки у него странные. Но он нам нужен.

– Ты с ним знаком, Дарвин? Что-то я не помню, чтобы ты поминал его при мне. Разве что в последнее время… – Квентин подозрительно посмотрел на отшельника. Впрочем, ничего такого не было в том, что Дарвин не вспоминал имя оружейника. У него много самых необычных знакомых.

– Я многого тебе не говорил, молодой человек. Даже половина того, что я знаю, вряд ли уместится у тебя в голове. – Он рассмеялся и отголоски эха пошли гулять по ущелью.

Снизу свистнул Толи. Они спустились. Дарвин посмотрел на небо и сказал:

– Если мы собираемся провести сегодняшнюю ночь в постелях, а не на сосновых лапах, лучше поторопиться. Тени уже длинные.

Темные глаза Толи сверкнули весельем. Он снова был в родной стихии. С каждым днем он, казалось, все больше становился тихой загадкой, которой был до того, как Квентин с ним познакомился.

«Верни ему оленьи шкуры и костяной нож, – подумал Квентин, – и он снова станет следопытом-джером».

– Знаю, Толи, ты предпочел бы сосновые лапы. Ладно, веди нас. А то день и в самом деле убегает! – Квентин забрался в седло уже без посторонней помощи и повернулся на восток.

Ближе к полудню они вошли в облака. По небу словно протянулись длинные перья. Ветер с севера гнал их над головами путников. Облака больше всего напоминали свежеотбеленную шерсть. Они неслись, задевая хребет.

– Скоро дождь пойдет, – сказал Толи.

– Как полагаешь, мы успеем отыскать убежище?

– Может быть, – ответил Толи, прищурившись на небо. – Становится прохладнее. Гром шепчет вдалеке. Дождь может задержаться, а может, и нет.

Квентин пока не слышал грома, но раз Толи говорит, так оно и есть. Но то, что ветер стал холоднее, несомненно.

– Поспешим! – призвал Дарвин. – Не стоит останавливаться. Горячий ужин лучше, чем сухомятка в пути.

– Согласен! – воскликнул Квентин, пришпоривая Блейзера.

Дарвин погнал своего гнедого, за ним следовал Толи с двумя вьючными лошадьми, Квентин шел замыкающим, настороженно поглядывая на облака над головой. Они остановились только один раз, что поменять воду в бурдюках возле говорливого ручья посреди долины. Каждый раз, когда Квентин случайно поднимал глаза, он все ближе видел голую скалу, которую показал ему Дарвин.

Вскоре им встретился другой ручей, спешащий по камням. Отряд вышел к дикому каменистому руслу, проложенному мелкой речушкой. Вода пенилась на черных камнях, круглых, как буханки хлеба. Но речка была мелкой. Вода едва покрывала бабки коней, зато шириной превосходила иной деревенский двор. Дарвин повел караван по глинистому берегу параллельно склону хребта.

Лужи на берегу отражали выпуклые сине-черные облака над головой. Ветер посвежел, и Квентин почувствовал запах дождя.

Русло ручья изгибалось, он пробирался между тонкими соснами. Деревья качали верхушками под ветром.

– Дождь уже в пути, – предупредил Дарвин.

– Надеюсь, нам не слишком далеко? – спросил Квентин, поравнявшись с ним. – Или поискать укрытие?

– Если я правильно помню, мы рядом. Посмотри вперед. – Отшельник махнул рукой в сторону серых скал прямо перед ними. – Видишь, вон там, где вода выходит из-под стены хребта?

– Но там же сплошная стена, – недоумевал Квентин.

– Не только.

– Если не поторопимся, Инчкейт-оружейник встретит трех очень мокрых путников, – заметил Толи.

Первые крупные капли дождя начали падать в лужи вокруг них и на тропу, поднимая крошечные облачка пыли. Но вскоре дождь припустил всерьез. Пришлось заставить коней прибавить ходу.

Когда они подъехали к месту, на которое показывал Дарвин, Квентин увидел складку в стене хребта. Раньше ее скрывали скалы. Здесь левая сторона скалы резко уходила в сторону, а правая сторона прикрывала большую нишу. Издалека это создавало впечатление сплошной стены. Сосны росли до самой скалы. Лошади оскальзывались на каменной насыпи, но кое-как шли вперед. А дальше… стоило немного намокнуть, чтобы посмотреть на такое. Квентин замер.

Ниша оказалась намного больше его ожиданий. Огромный холмистый луг, покрытый сочной горной зеленью, раскинулся по обе стороны ручья. Здесь речка становилась глубже, теряя в ширине.

Над лугом поднимались гладкие, плоские стены из камня, теперь синие под черным небом. В дальнем конце луга (Квентин оценил его размеры как лига на поллиги) стоял дом из белого камня, мерцающий, как паруса корабля в изумрудном море.

– Ну вот и дом Инчкейта, – сказал Дарвин, – и, по-моему, мы как раз вовремя.

Раскат грома прокатился по хребту, отразившись от окрестных скал. Высокая трава колыхалась, как волны Герфаллона под ветром.

Они выехали на луг; дождь, теперь более резкий, покусывал щеки. Квентин даже пригнулся, когда молния разорвала небо рваной вспышкой. Оглушительный раскат грома заполнил голубой каньон, и эхо пошло гулять по долине позади них.

Дом Инчкейта напоминал скорее небольшой замок; впечатление усиливала единственная башня, служившая входом и сторожкой перед просторным, вымощенным камнем двором. Несколько построек поменьше теснились вокруг дома; они были сложены из того же белого камня. Позади усадьбы мастера-оружейника ручей образовывал небольшой водопад. Вода стекала по отвесной скале. Большое колесо медленно вращалось в быстром потоке.

Никого не было видно, когда путешественники остановились перед башней. Решетка из тонкого кованого железа преграждала путь во двор.

– У него нет привратника, – заметил Дарвин. – Незачем. Гости у него редко бывают. – Отшельник слез с коня и зашагал к арке. В углу из камня свисала завязанная узлом веревка. Дарвин взялся за нее и дважды дернул. Во дворе прозвонил колокол. – Кто-нибудь придет, наверное, – сказал Дарвин.

Дождь пошел сильнее; еще несколько минут, и они промокнут до нитки.

На лугу, там, откуда они пришли, виднелись белые полосы дождя. Они быстро приближались. Вокруг ног лошадей уже собирались лужи.

– Кто хочет войти в дом моего хозяина? – Квентин не заметил, как худой молодой человек выскочил во двор. Прикрываясь плащом, он смотрел на пришедших через железную решетку.

– Передай хозяину, что пришел Дарвин, святой отшельник из Пелгрина, с друзьями. Мы по делам Короля. Почтительно просим у него гостеприимства, как то положено по законам страны. И лучше бы ты сказал ему об этом побыстрее, иначе мы будем несчастны. – Дарвин смахнул струйку воды, стекавшую у него по носу. Однако молодой человек не торопился. Он стоял, обдумывая услышанное. – Кажется, ты не из шустрых, – проворчал отшельник.

– Заходите сюда, по крайней мере, здесь не капает. – Слуга исчез в нише рядом с решеткой, и тяжелые железные ворота начали подниматься, плавно и без малейшего скрипа. Сразу стало понятно: их делал мастер.

Успевшие промокнуть путешественники поспешно шагнули в сторожку и стали ждать возвращения молодого слуги. Квентин и Толи спешились и стояли, отряхиваясь, в темноте арки. Квентина поразила простота того, что он видел вокруг. Столбы и камни входа не украшал ни один символ, во дворе все лежало или стояло на своих местах, так что двор выглядел безупречно.

Дом Инчкейта тоже сиял чистыми линиями и прямыми углами; строение возводили с особенной заботой. В стенах ни трещинки, ни щели. Что-то здесь напомнило Квентину Декру, хотя архитектура была иной. Но она произвела на подопечного Короля впечатление; все, что он видел, говорило о руке, ничего не оставлявшей без внимания, и о разуме, способном учесть все детали и сделать их соразмерными.

Слуга покричал им, не выходя наружу, из входа в дом. Путники торопливо пересекли двор и тоже оказались под крышей.

– Идите за мной. О лошадях не беспокойтесь, сейчас за ними придут. Мой хозяин просит вас присоединиться к нему за столом в большом зале, если на то будет ваше желание.

– Обязательно будет! – честно воскликнул Квентин. Он был голоден, промок и замерз. А что лучше способно исправить настроение, чем горячая еда? – Веди нас!

Тощий молодой человек провел их по короткому коридору ко входу в зал, толкнул деревянную дверь, обитую железом, и пригласил внутрь. Зал был просторным и изящным, но отмеченным тем же строгим стилем, что и внешний вид. Квентин восхищенно огляделся. Несколько слуг накрывали на стол. Одним концом стол смотрел на большой камин, в котором весело горел огонь. Видимо, тяга в камине была хороша, поскольку нигде на стенах или на потолке не было ни следа сажи. Все было чисто, тепло и уютно.

Вошел лорд Инчкейт (Квентин предпочитал именовать хозяина таким титулом). Квентин стоял спиной ко входу и первым делом представил себе хозяина, как сурового и требовательного человека с королевской осанкой, вспыльчивого нрава и воли, столь же сильной, как железные ворота у входа в его замок. К тому же он, разумеется, должен обладать точным видением, не терпящим несовершенства или легкомыслия. Он должен быть человеком властным, сильным и не лишенным определенного изящества. Ему все должны подчиняться беспрекословно и без раздумий.

– Дарвин! Старый ты балабол, – раздался у него за спиной сердечный голос. – Добро пожаловать! Добро пожаловать, друзья! Рад приветствовать вас в Уайтхолле!

Квентин повернулся, ожидая увидеть человека, которого нарисовало его воображение, и понял, что не угадал ни в чем. Он с изумлением смотрел на хозяина Уайтхолла.

Глава тридцать третья

– Лучше бы ты позволил мне сопровождать тебя сегодня, – сказал Мирмиор. – Я мог бы помочь.

– Нет. – Ронсар сурово покачал головой. – Ты слишком ценный союзник. От твоих знаний куда больше пользы, чем от твоего умения управляться с мечом. Если бы тебя убили сегодня… многие хорошие люди пали в этом сражении… – у нас не осталось бы никого, кто знал бы о противнике так много.

– Как скажешь, лорд Ронсар. Я повинуюсь. Только имей в виду: когда придет время поднять клинок против моих бывших поработителей, я сделаю это.

– Мы не сомневаемся в твоей доблести, храбрый Мирмиор. И ты еще повоюешь. Но Ронсар прав. Сейчас ты нужен не как простой солдат, а как человек, понимающий нингалов. Солдат у нас много, а ты – один.

Лорд Вертин молча сидел рядом. На сердце у него было тяжело из-за потери многих хороших людей в тот день, основную тяжесть сражения он принял на себя и теперь лишился почти половины своего отряда.

После перелома в сражении, вызванного появлением сил Тейдо и Ронсара, они разбили лагерь на зеленой лужайке. Теперь они сидели и совещались под звон молотов по наковальням и стоны раненых. Старшие кузнец и хирург следили за починкой оружия и людей. Часовые стояли на постах, дрова заготовлены, костры горели. Тейдо, Ронсар, Мирмиор и Вертин снова обратились к жестоким событиям дня.

– Надеюсь, сегодня сражаться уже не придется, – мрачно сказал Ронсар. – Они прекрасно подготовлены и дисциплинированы.

– Дисциплинированы! – фыркнул Мирмиор. – Да они просто боятся своего военачальника больше, чем тебя. Ты можешь всего лишь убить их, а у него есть власть над их душами!

– Он в самом деле такой могущественный? Я только слышал о таких вещах… – сказал Тейдо.

– Правда это или нет, я не знаю. – Мирмиор пожал плечами. – Но нингалы верят в это, так что для них и для тебя это одно и то же. Они будут сражаться насмерть, но не сдадутся. И каждый убитый ими враг становится ступенькой на длинной лестнице бессмертия, по крайней мере, они так считают.

– Чем бы не питалась их свирепость, она неукротима. Я пока не вижу, как мы можем противостоять такому врагу. Хотя вооружение у них легче нашего, но их просто больше. Сегодня мы потеряли около семидесяти храбрых рыцарей.

– Не забудь, это только часть их основных сил. Три других военачальника со своими армиями еще не перешли ваших границ. Когда они объединятся, их уже ничто не остановит. – Выслушав это мрачное предсказание Мирмиора, Вертин исподлобья посмотрел на него и выругался.

– И что же нам теперь, клянусь Азраилом, броситься на свои мечи и покончить с этим? Если ты так много знаешь, почему не подскажешь нам, как с ними справиться? А вместо этого сидишь тут и вещаешь!

Мирмиор с сочувствием посмотрел на командира.

– Я сказал то, что должен был сказать. У вас не должно оставаться иллюзий насчет битвы с нингалами, – тихо сказал он. – В обычном бою их не победить. По крайней мере, не с нашими силами.

В шатре командиров настала тишина. Снаружи сгустились сумерки, небо потемнело, наступала ночь. В лагере слышался звон металла, кузнецы еще работали; костры потрескивали. Тени людей скользили по стенам шатра. От этого казалось, что они окружены тенями павших товарищей.

– Я не бездельничал в плену. Изучал способы ведения войны. Наблюдал за судьбой тех, кто сдался Нину, анализировал возможные методы борьбы с ним, хотя, надо сказать, их немного.

– И что же нам делать? – угрюмо спросил Ронсар.

– Скоро нас должно стать больше, – без всякой уверенности сказал Тейдо. – Совет заседает, и может прийти помощь… я надеюсь.

– Я сейчас не об этом, – понизив голос проговорил Мирмиор. – У меня есть что предложить. А будет от этого толк или нет, увидим.

– Это другое дело. Говори!

– У вас пользуются луком и стрелами? – спросил Мирмиор.

– Естественно! – рассмеялся Ронсар. – Полезное оружие. Правда, с точностью у лука проблемы, да и против рыцарских доспехов толку от него немного.

– Верно. Для лесного разбойника очень даже полезно, но это не оружие для рыцаря, – кивнул Тейдо. – К тому же всадник не стреляет, а если и стреляет, то мажет.

Вертин только хмыкнул.

– По крайней мере, такое оружие вам знакомо, – быстро сказал Мирмиор. – Теперь слушайте, какой у меня план. Я не предлагаю брать с собой лучников на поле боя, да и вообще на поле нам делать нечего. Прямо скажу, сегодня вам повезло, ваши боги улыбнулись вам. За все время, что я провел возле Гурда, он ни к кому не проявил ни малейшей жалости и никогда не прекращал битвы, если видел хоть малейший шанс на победу.

То, что произошло сегодня – большая редкость. Он дал вам шанс подготовиться к новой битве, потому что больше, чем само сражение он ценит умелого противника. Для него неспортивно побеждать слабого и беззащитного. Это просто резня, и никакого бессмертия не получишь, отняв жизнь у слабого.

Вы сражались умело, и он проявил к вам уважение. Когда вы отступили, он понял, что имеет дело с находчивым противником, победа над которым принесет ему много чести. Он дал вам уйти, чтобы получить больше удовлетворения от победы.

Он как мастер-виноградарь, который тщательно пробует плоды с лоз, он испытал вас и нашел достойными сражаться с ним.

– Так при чем тут лук и стрелы? – угрюмо спросил Вертин.

– С их помощью мы вырвем победу из отвратительной пасти военачальника.

– Ты предлагаешь победить его детскими игрушками? Ха!

– Подожди, сэр! – Тейдо остановил Вертина. – Пусть говорит! Кажется, я начинаю понимать, к чему он клонит.

Мирмиор поклонился Тейдо.

– Ты очень проницателен, лорд Тейдо. Я предлагаю больше не выходить на поле боя против нингалов, по крайней мере, в этот раз. Вместо этого надо преследовать их по ночам, совершать набеги на их лагерь, а когда они бросятся нас преследовать, останавливать их стрелами. Если мы откажемся встречаться с ним лицом к лицу, Гурд от ярости сожрет собственный шлем. А человек, вышедший из равновесия, совершает ошибки, его ярость сыграет против него.

– И где в этом честь? – вскричал Вертин. – Красться ночами, как презренные воры, стрелять из луков! Глупо! Я не стану в этом участвовать!

– Вы не выиграете эту войну иными методами. Сегодня ваши люди пали с честью, и теперь, холодные, лежат в могилах. Чем это нам поможет? Услышьте меня, мои лорды! Если будете держаться за свою честь, то потеряете свою землю.

Долго никто не говорил.

– Мирмиор прав, – наконец проговорил Ронсар, пристально глядя на Вертина. – Никакой чести в том, чтобы потерять свою землю, нет. Даже если мы доблестно умрем, кто об этом вспомнит? Кто пропоет нам хвалу в залах наших отцов? Сначала – дело, а уж потом будем заботиться о своей чести. Я хотел бы дожить до того момента, когда Менсандор освободится от этой напасти, как бы это ни было сделано.

– Я согласен, – задумчиво промолвил Тейдо. – Но меня беспокоит одна вещь. То, что ты предлагаешь, хорошо для боя с этим конкретным военачальником и его войсками. А как насчет остальных? Неужто мы дадим им спокойно разорять наши деревни и города?

Мирмиор покачал головой и принялся тереть подбородок смуглой рукой.

– В этом основная проблема, милорды. Хорошо бы ваш Совет побыстрее отправил необходимые войска, но пока я не вижу другого выхода кроме партизанской войны. Думаю, пока план сработает, для него не надо много людей. А вот лучники точно понадобятся!

– Большинство рыцарей обучены стрельбе из лука, хотя немногие этим пользуются. У нас будет больше лучников, если запросим Аскелон, но ведь им надо дать луки и стрелы.

– Тогда надо сделать это немедля. А пока придется отступить, но недалеко, оставаться на виду у нингалов, пока не получим достаточно оружия, чтобы начать беспокоить его всерьез.

– Что я слышу? Отступить? Сидеть и ждать, пока они тут бродят по нашим полям?!

– Они уже довольно давно делают это, лорд Вертин, – сказал Ронсар. – Не беда, если придется потерпеть еще немного, чтобы добиться своей цели. Нам придется рискнуть. Кроме того, – добавил он с озорной улыбкой, – это может заставить их задуматься. Он же не будет знать, чего мы ждем.

– Верно, – закивал Мирмиор, – это распалит его гнев. Мы просто хотим разозлить их как следует, чтобы спровоцировать ошибку, стратегическую ошибку, которую мы сможем использовать против них. И все это время мы будем постепенно уменьшать их численность, как вода, точит камень, превращая его в песок.

Тейдо встал и потянулся; день был долгим.

– Твой план хорош, Мирмиор. Я немедленно отправлю курьера в Аскелон. Завтра начнем обучать наших рыцарей новому способу ведения боя. Я надеюсь только, что нам хватит времени на эти изменения.

– Надо, чтобы хватило, – ответил Мирмиор. – Поверьте мне, храбрые господа. Другого пути нет.

Вертин хмурился и глухо ворчал, выходя из шатра.

– Не обращайте на него внимания, – сказал Ронсар. – Он подумает, остынет, но верности не утратит. – Он тоже встал. – Спасибо, Мирмиор. Ты дал нам мудрый совет. Наверное, я, как и Вертин, не поверил бы тебе, не будь сегодняшнего боя, не почувствуй я силу противника. Но теперь я вижу, что ты прав и, как и Тейдо, молюсь, чтобы мы не опоздали с нашим решением.

– Вижу, ты был хорошим министром у своего монарха, – добавил Тейдо. – Должно быть, он высоко ценил твою службу, однако не больше, чем мы сейчас. Прежде чем это кончится, мы найдем повод вознаградить твои умения и преданность, как они того заслуживают. Предположу даже, что однажды ты вернешься в свою страну королем.

Мирмиор обратил на них большие печальные глаза.

– Мне некуда возвращаться. Земли, которую я знал и любил, больше нет. Здесь, с вами, я выбрал позицию, как давно должен был сделать в своей собственной стране. Тогда я боялся, но больше не боюсь. В плену я умирал каждый день, и эти смерти были ужасны. Теперь смерть меня не страшит.

Трое мужчин долго стояли, глядя друг на друга. Они молчали. В этот момент родилась дружба двух рыцарей и человека из Хас-и-Квайра. Ронсар и Тейдо одинаковым жестом положили руки ему на плечи.

– Спокойной ночи, храбрые сэры. – Ронсар зевнул и потер глаза. – Завтра с утра я снова возьму в руки оружие моей юности. Так что надо отдохнуть.

Тейдо и Мирмиор рассмеялись и пошли к своим шатрам.

Глава тридцать четвертая

Квентин, онемев, смотрел на хозяина Уайтхолла. Он ожидал увидеть воина или, по крайней мере, рыцаря, хорошо знакомого с битвой, нуждами бойцов и их оружием. Человек, шедший к ним через зал, был полной противоположностью тому, что нарисовало воображение Квентина.

Инчкейт, легендарный оружейник, был невысоким человеком с тонким лицом и сухожилиями, похожими на веревки, выпирающими на шее, как будто для того, чтобы голова не дрожала на мощных плечах. Он был худым и согнутым под неестественным углом; Квентин сразу понял, что дело в позвоночнике. Тонкие ноги с трудом несли тщедушное тело, и это совсем не напоминало величественную походку, которую представлял себе Квентин.

Зато руки мужчины были руками истинного мастера: сильные, щедрые и ловкие, уверенные в движениях, даже грациозные и никогда не замиравшие ни на мгновение.

Замечательные руки крепились к плечам вовсе не старого человека. Квентину показалось, что над стариком с тонкими ногами сыграли какую-то жестокую шутку. Мускулистые руки и грудь пахаря или солдата принадлежали хрупкому телу изуродованного слуги.

– Давно ты ко мне не заглядывал, Дарвин. Хорошо хоть сейчас порадовал старика. – Инчкейт говорил глубоким голосом, странно не соответствовавшим его внешности. Гость и хозяин обнялись, словно давно потерянные братья.

– Рад снова тебя видеть, Инчкейт. Ты ничуть не изменился. Я привел с собой друзей. Вот, знакомься.

– Ага, вижу! Добрые сэры, вам рады в Уайтхолле сейчас и всегда. Сможете оставаться здесь сколько угодно. У меня бывает немного гостей, так что сегодня есть повод для празднования. – Мастер-оружейник нелепо поклонился и подмигнул им. Квентин не смог сдержаться и громко рассмеялся.

– Мастер Инчкейт, вы оказываете нам честь. Ваше гостеприимство очень кстати.

– Это Квентин и его спутник Толи, – представил Дарвин.

– Вот как! Дарвин, ты путешествуешь в хорошей компании. – Инчкейт поднял руки к лицу в знак уважения. – Вас обоих здесь хорошо знают. О ваших делах часто поют в этих стенах, как и о делах других храбрых воинов.

Квентин покраснел и поклонился, принимая комплимент

– Истории не рассказывают всего. Я сделал то, что сделал бы любой мужчина, и совсем не отличался храбростью при этом.

– Да, вот только сделал это именно ты, а не кто-то другой. Вот и вся разница!

В этот момент в конце зала распахнулась дверь, и вошел небольшой отряд молодых людей, марширующих, словно солдаты на плацу.

– Пойдемте! – пригласил Инчкейт, хромая прочь. – Вы должны познакомиться с моими сыновьями. И они хотят вас поприветствовать.

Путешественники последовали за своим хозяином; Квентин и Толи шли с удовольствием, им очень понравился хозяин, хотя совместить его с порядком, царившим вокруг, плохо удавалось.

Сыновей было семеро, все красивые молодые люди с хорошими манерами. Они помалкивали, за исключением случаев, когда отец задавал вопрос или разрешал отвечать на чье-то замечание. Квентин приветствовал каждого по очереди, как и Толи, и заметил, что все они были удивительно похожи друг на друга: мягкие каштановые волосы, карие глаза, полные губы, высокие лбы. И все обладали сильными руками и ногами; никто не унаследовал уродство отца.

– Это моя маленькая армия, мое сокровище, моя гордость, – сказал отец, улыбаясь, когда сыновья расселись по скамейкам, держа спины прямо, а руки сложив на коленях. – А вот и моя главная драгоценность! – Инчкейт повернулся и махнул рукой, и, словно по сигналу, вошла высокая красивая женщина, за которой последовали пять прекрасных молодых женщин. – Моя леди и мои дочери.

Молодые красавицы, подходя к Квентину с Толи, хихикали, прикрывая губы ладошками. Их простые муслиновые платья облекали ладные фигуры красивыми складками. После того, как представления закончились, к Квентину подошла хозяйка и протянула руку, как высокородная леди, сопроводив жест реверансом. Квентин чувствовал себя довольно глупо, но поцеловал руки всем дочерям и матери. Толи последовал примеру хозяина.

– Мы рады видеть вас в нашем доме, лорды, – сказала жена Инчкейта. – Мы сделаем для вас все, что захотите. Я – Камилла, – сказала она.

Квентин заметил, что женщина была на много лет моложе мужа. Неужели это она родила всех детей, которых он видел здесь? Похоже на то. У них у всех кожа темнее, как и у матери. Но как тогда ей удается выглядеть так молодо?

– Благодарю за вашу доброту, моя леди. Я уже чувствую себя здесь как дома, а ведь мы только приехали!

– Тогда не будем терять время, – сказал Инчкейт, потирая руки. – Садитесь, добрые гости, и разделите с нами наш хлеб.

Инчкейт взял Дарвина за руку и усадил во главе стола, оставив Толи и Квентина на попечение молодых женщин. Дочери хозяина уселись напротив молодых людей и засыпали их вопросами: что происходит при дворе, что нынче в моде в Аскелоне, какие новости из большого мира? Девушки оказались настолько любознательными, что Квентин едва успевал отвечать на вопросы, да и то далеко не на все, поскольку разбирался в этих темах примерно так же, как дочери хозяина. Между прочим, отметил он, они неплохо осведомлены о том, что происходит в мире, несмотря на уединение, в котором живут. Квентин под градом вопросов едва успевал отдать должное еде, а к концу обеда уже был уверен, что такой замечательной семьи еще не видел.

После обеда сыновья Инчкейта вместе с дочерьми взялись помогать матери и слугам убирать со стола. Квентин и Толи перебрались поближе к Инчкейту и Дарвину. Инчкейт достал длинную трубку и закурил.

– Конечно, для меня удовольствие видеть вас, но ведь вы пришли не просто порадовать старого Инчкейта. У вас наверняка тут какие-нибудь дела?

– Ты прав, – кивнул Дарвин. – Есть у нас одно дельце, которое надо обсудить с тобой.

Мастер глубоко затянулся и выдохнул длинную струю дыма.

– Ну что же, обсудим. Однако надеюсь, дела не настолько спешные? – сказал он. – Хотел показать вам кое-что из моих последних работ.

– Обязательно! – загорелся Квентин. – Я бы очень хотел посмотреть.

– Э-э, меня можно даже не упрашивать, сэр! – рассмеялся Инчкейт, вставая из-за стола. – Пойдемте со мной. Надеюсь, вам понравится.

Они вышли из обеденного зала через боковую дверь и сразу же оказались в низкой, темной комнате, где стояли в ряд полированные доспехи. Гости словно попали в королевский арсенал, им еще не приходилось видеть собранными вместе такое множество мечей, щитов, шлемов и нагрудников.

Через эту низкую комнату они прошли в другую, еще меньше первой и даже более темную. Здесь стояли пики и копья всех размеров и видов, а также бесчисленные алебарды. Оружие было связано в аккуратные кучки, как снопы пшеницы в ожидании обмолота. В темноте Квентин смог разглядеть стальные наконечники копий, острые лезвия алебард, они слабо мерцали, когда гости проходили мимо.

– А! Вот мы и пришли. Смотрите под ноги. Это мой единственный настоящий дом – моя мастерская, – воскликнул Инчкейт, стараясь перекричать грохот, доносившийся снизу.

Они спустились в кузницу. По стенам метались отблески огня из печей, грохотало железо. Комната была размером с обеденный зал, если не больше, и суеты здесь хватало, поскольку сыновья Инчкейта и слуги ковали оружие и плавили металл. Здесь стояли странные столы, и тянулись они от одного конца комнаты до другого. За каждым столом, в окружении любопытных приборов, сидел человек, занятый работой: одни крепили рукояти на клинки, другие обтягивали щиты шкурами, возились с нагрудниками.

Квентин не знал, куда смотреть. Ничего подобного ему видеть не приходилось. Инчкейт вел их по лабиринту, останавливаясь у каждого стола, чтобы дать человеку совет или передать очередную деталь. Куда бы не падал взгляд, везде он видел блестящие образцы искусства оружейника.

Квентин взглянул на один из столов и увидел среди множества странных инструментов, о назначении которых он мог только догадываться, длинный широкий меч, могучий клинок, длиной в пядь. Эфес меча был отделан драгоценными камнями и золотом, рядом лежали серебряные ножны с гравировкой, изображающей сцены охоты на медведя. Каждый рисунок был совершенством.

– Нравится? – спросил Инчкейт, проследив за взглядом Квентина.

– Нравится? Сэр, да это самый красивый меч из тех, что я видел. Настоящее сокровище.

– Можете рассмотреть его поближе.

Левой рукой, ворча на то, что не может использовать правую, все еще остававшуюся на перевязи, Квентин вытащил меч из ножен. Клинок вышел с прохладным шелестом. Это был двуручный меч, но почему-то не тяжелый, и прекрасно сбалансированный. Даже левой рукой он смог оценить изящество оружия и легкость, с которой оно слушалось движений кисти.

Квентин, налюбовавшись, передал клинок Толи. Джер крутанул его, послушал, как меч пропел, разрезая воздух, и с восхищением вернул его хозяину.

– Это клинок из особой стали, которую мы тут научились делать. Железо будет резать, как бумагу. Сделано на заказ. Король Селрик из Дрина просил. Меч почти готов. – Мастер осторожно положил меч на место и повернулся к гостям. Глаза у него блестели. – А теперь я покажу вам свой шедевр.

Инчкейт заковылял к низкой двери, утопленной в нише неподалеку. С конца стола он взял лампу и зажег ее от свечи. Поправив фитиль, он повозился с тяжелым засовом, и пригласил гостей за собой.

Все трое вошли за своим сгорбленным проводником в небольшую круглую комнатку, им понадобилось время, чтобы глаза привыкли к тусклому свету лампы. А потом Квентин ахнул.

Перед ним стоял потрясающий доспех, который он даже вообразить не мог, но не только это поразило его. Он видел эти доспехи, видел в своем видении! Только на этот раз они были вполне реальны. Они существовали и сверкали в свете лампы, как будто их выковали из цельного алмаза. Они мерцали перед его глазами, неспособными поверить увиденному. Не обращая внимания на остальных, Квентин двинулся к доспехам, словно они притягивали его.

Удивительно, но поверхность их была гладкой, лишенной каких-либо украшений. Поверхность блестела, как драгоценный камень, ровный и чистый, отражая любой лучик света.

Шлем был великолепен, с простым щелевидным забралом и гребнем, тянувшимся от бровей до макушки. А еще с плеч манекена, одетого в доспех, свисала кисея из самой удивительной кольчуги, которую Квентин когда-либо видел. Он не мог сдержать себя, и коснулся брони. Как только его палец коснулся нагрудника, кольчуга начала переливаться, как жидкое серебро, сверкая в неярком свете лампы. Крошечные кольца вздохнули под его прикосновением, и заструились вниз, оставаясь на месте, все это напоминало снегопад, ложившийся на замерзшую землю.

– Кольчуга легкая, как гусиный пух, – сказал Инчкейт, стоявший за плечом Квентина. Мастер радовался изумлению гостя.

– Для кого же это чудо? – с трудом выдохнул Квентин.

– Так в этом-то и чудо! – странно вздохнул, как всхлипнул, мастер. – Никто мне этого не заказывал. Я создал доспех, который увидел однажды во сне. Проснувшись, я понял, что должен сделать его. Я верю, что владелец придет за ним однажды. А до тех пор... – Он замолчал.

– А где же меч? – внезапно спросил Квентин.

– Наверное, когда-нибудь будет. – Инчкейт наклонил голову набок и нахмурился. – Это тайна, мой господин. Меча я во сне не видел, потому и не выковал его.

– Так, мастер Инчкейт, – сказал Дарвин. – Как я вижу, пора нам поговорить.

Глава тридцать пятая

Эскевар нетерпеливо расхаживал по своим покоям. Руки он сложил за спиной, глаза опустил в пол.

– Вот идиоты! – бормотал он себе под нос. – Они же разрушат королевство!

В таком состоянии Король пребывал уже второй день. Он мало спал и ел, и лицо его стало еще более морщинистым и напряженным. Ему не впервой приходилось страдать от упрямства своих дворян, но теперь он ясно видел, что судьба его народа находится в их руках, а они, казалось, не замечают угрозы.

Снова и снова он сетовал на силу или ее отсутствие, которая удерживала его руку от более решительных действий. В былые времена он бы приказал своим лордам вступить в битву одним лишь взмахом руки; им пришлось бы либо подчиниться, либо потерять свои земли и привилегии. В еще более древние дни, во времена первого Короля-Дракона, королевством управляла воля всемогущего монарха, тогда не было лордов, которые могли бы подвергать сомнению решения Короля.

Да, но до этого было время северных королей, когда любой человек с помощью своего меча мог стать королем в своих собственных глазах. Тогда королевство (да и не было его в те времена!) было разделено на крошечные территории кусающихся, самовлюбленных деспотов, которые рвались в драку с соседом, стремясь увеличить владения, свергнув ближайшего монарха.

Затем короли севера сумели объединиться и образовать союз. В королевстве установился порядок, поскольку короли договорились в интересах королевства, и никто не осмеливался противостоять им, поскольку не признавать одного означало не признавать всех, навязать войну одному означало объявить войну всем. Мелкие короли юга не могли выстоять против них. В конце концов, за долгие годы власть сосредоточилась в руках северян, да там она и осталась.

Эскевар обдумывал все это, расхаживая по комнате или размышляя, сидя в большом резном кресле. В очередной раз он встал, остановился перед окном, широко распахнув ставни и впустил великолепный летний день. Вздохнул, глядя на знакомые зеленые поля и зелено-синий лес вдали. Увидел медленный изгиб Хервидда, текущего ленивой серебряной дугой на юг, двигаясь в своем собственном неторопливом времени к своему неизменному месту назначения.

«Заботы королей и королевств для тебя ничто, великая река. Возможно, они вообще ничто».

Паж постучал, не дождался ответа и вошел в комнату. Он обнаружил Короля все еще стоящим у окна.

– Ваше Величество, лорды хотят поговорить с вами.

Эскевар, казалось, не слышал, поэтому паж повторил сообщение.

Король, наконец, повернулся к озадаченному юноше с грустной улыбкой.

– Проводи их в зал приемов. Я скоро приду. – «Видимо, они пришли к решению, – подумал Эскевар. – Ну что ж, послушаем».

* * *

Снаружи лил дождь, звук лопающихся пузырей в лужах иногда прерывался раскатами грома, с небес угрожающего горным вершинам. Квентин представил, что горы – это великаны, а гром – голос, отвечающий на их подначки. Горы зовут небеса, нарочно дразнят их, чтобы они пришли и попытались отнять у них секреты.

Довольно давно все молчали. Толи свернулся, как кошка, в огромном кресле возле очага. Дарвин сидел, уронив голову на грудь, сложив руки на животе. Сам Квентин развалился в кресле, опершись подбородком на ладонь. Только Инчкейт сохранял бодрость. Он покачивался с трубкой в руках, временами выпуская облака дыма и поглядывая на гостей.

– Сделаю! – наконец воскликнул он. – Клянусь бородами богов, я это сделаю!

Неожиданное восклицание заставило Квентина вздрогнуть. Дарвин резко поднял голову.

– Что? – спросил он, качая седой головой. – О, Инчкейт, ты меня напугал. Должно быть, я задремал. День был долгим. Ты уж меня извини.

– Я обдумал вашу проблему, – сказал мастер-оружейник. – Мы идем искать лантанил, а потом я сделаю меч. Такая беда! Как тут откажешь? – Мастер улыбнулся, и Квентин увидел, сколько воли и энергии прячется за этой улыбкой. – Такой возможностью не пренебрегают. Если вы правы, и мы найдем рудники, я все готов отдать за лантанил. Для мастера это роскошное предложение. Да, клянусь всеми богами, я это сделаю!

– Я знал, что мы можем рассчитывать на тебя, Инчкейт. А рудники мы найдем, я уверен. Пророчество исполнится. – Дарвин махнул рукой в сторону Квентина.

– Меня, честно говоря, пророчество не волнует. Как и то, говорится ли в нем о том, что именно Квентину быть этим Королем-Жрецом, о котором ты толкуешь. А вот то, что на наше королевство напали варвары, волнует меня, и даже очень. Клянусь Орфеем! И если меч, о котором вы говорите, поможет нам победить, я его сделаю, причем такой, какого еще не видывали. Я сделаю Жалигкир!

Квентин слушал, как они говорят, и молчал. Весь вечер он слушал, и весь вечер молчал. Его снова охватило беспокойное настроение, и на этот раз он понял его причину: рука. Дарвин, казалось, забыл, что у Квентина, которому надлежало сыграть самую важную роль в сопротивлении врагу, сломана рука, а может, и того хуже. Квентин чувствовал, что его рука не просто сломана. Слишком долго она оставалась онемевшей. Он никому не говорил о своих подозрениях. Даже Дарвин в ту ночь, когда его руку вправили и правильно закрепили, не знал, что он при операции вообще ничего не чувствовал, а морщился и стонал в основном из-за переживаний, а вовсе не потому, что ему больно. С рукой было что-то не так, и теперь, когда вокруг говорили о мечах и пророчествах, он думал о руке. Наверное, поэтому он не раз возвращался к мысли, что они ошибаются, он все-таки не тот могущественный Король-Жрец, о котором говорили легенды. Возможно, Всевышний знал об этом, и вовсе не хотел, что Квентин брал на себя эту роль, возможно, речь шла о ком-то другом, пока неизвестном. При этой мысли он испытал волну облегчения. Ну конечно, так и есть! Невозможно владеть легендарным мечом с такой рукой! Пророчество, если его вообще можно считать пророчеством, указывает на кого-то другого. Возможно, речь об Эскеваре, в конце концов, он же Король. Пророчество гласило, мечом должен владеть именно король. Только так.

Когда они наконец встали, собираясь пойти спать, Дарвин подошел к Квентину и сказал:

– Ты сегодня был на удивление тихим, молодой человек. С чего бы?

– А что, разве у нас мало поводов для беспокойства, Дарвин?

– Более чем достаточно. Но мне кажется, тебя беспокоит что-то еще?

Инчкейт подошел и подал очень красивую яркую лампу. Дарвин взял ее и сказал:

– Мы сегодня как-нибудь сами доберемся до постелей, добрый сэр. Спасибо. Не беспокойся за нас. У тебя и так полно забот.

– Заботы только начинаются! – Инчкейт рассмеялся. – Но я давно решил, на чьей стороне стоять. Отдыхайте, джентльмены. Утром выезжаем.

– Хорошо. Но не раньше, чем позавтракаем за твоим превосходным столом.

– Семена и ягоды Толи прекрасно утоляют голод, но иногда хочется чего-нибудь еще, – пошутил Квентин. – Но обещаем не задерживаться.

– Вот странность, что-то я не видел, как вы отказываетесь от того, что я предлагал на обед, – пошутил Толи. – К утру дождь перестанет, но река вздуется. Я на рассвете схожу, посмотрю, удастся ли нам переправиться.

– Не стоит, сэр. К утру вода спадет. Она всегда спадает. Так что завтра начнем путешествие сухими. О лошадях не беспокойтесь. Мои сыновья о них позаботятся. А теперь спокойной ночи. – Инчкейт взял со стола свечу и заковылял по темному залу. Квентину представилось, что перед оружейником, словно путеводная звезда, плывет световой шар.

– Самый необыкновенный человек, – сказал Дарвин.

– Весьма необыкновенный, – согласился Квентин.

И они отправились к постелям, а там уже поджидал их усыпляющий стук дождя по кровле Уайтхолла.

Глава тридцать шестая

Огромный корабль-дворец Нина Разрушителя, Бессмертного Божества, Верховного Императора, Завоевателя Континентов, Короля Королей, покачивался на мертвой зыби. Волны поднимались и опускались, словно ритмичное дыхание огромного морского зверя, ударялись о борта корабля-дворца и с тихим булькающим звуком прокатывались вдоль могучего киля.

Корабль имел квадратный корпус с тремя мачтами и двумя большими рулями посередине. Настоящий морской дворец, построенный из дорогой древесины, увешанный украшениями из разных стран, покоренных Нином. Палубы из розового дерева с Хапбасийских островов. Латунные детали не отличались на вид от красного золота, шелк и парча из Пелагии закрывали разные помещения от солнца. Канаты и огромные синие паруса сделаны мастерами Катаха из материалов Хас-и-Квайра.

Корабль строили на верфях Таркуса под руководством мастеров-корабелов Сифрии. Его создатели пытались предугадать все желания главного обитателя корабля, им это удалось. На борту Нин не испытывал недостатка ни в чем, и это было не просто, учитывая его ненасытный аппетит.

Осадка у корабля была небольшая, любая волна нежно его покачивала, но даже самый яростный шторм не мог опрокинуть. Ходовыми качествами корабль не отличался, но ведь и его хозяин двигался тяжело и медленно. Время для Бессмертного Нина ничего не значило.

Император императоров лежал, растянувшись на кровати с разбросанными шелковыми подушками, прислушивался к мерному дыханию моря. Его огромное тело покачивалось вместе с кораблем. Это раскачивание ему не нравилось, вызывало легкую дурноту. С каждым движением корабля огромная голова безучастно болталась, тусклые глаза смотрели с растущим раздражением.

Усилием воли Нин приподнялся на локте и дотянулся до молотка, висевшего на золотом ремешке в изголовье. Удар в гонг заполнил комнату, властитель со стоном рухнул на подушки, проведя громадной лапой по лицу.

Через мгновение от двери послышался робкий голос.

– Ты звал меня, о Могущественный? Что прикажешь?

Нин с усилием повернул голову, рассматривая жалкую фигуру своего министра.

– Узия, пес низкородный! Долго тебя ждать? Я с тебя шкуру спущу, чтобы в следующий раз не возился так долго! – Большие глаза правителя сонно закрылись.

– Осмелюсь сказать, Ваше Всемогущество, что сожалею о своей нерасторопности. Это она помешала мне услышать твой зов. Но я был рядом, а теперь и вовсе здесь, и готов выполнить любой твой приказ.

– Свинья! – взревел Нин, оживая. – Надо заставить тебя вылизать палубу своим гнилым языком за то, что осмелился обратиться ко мне столь непочтительно.

– Как пожелаешь, Щедрый Мастер. Я повинуюсь. – Узия сделал движение, как будто собираясь начать чистить палубы дворцового корабля.

– Я скажу тебе, когда идти и что делать. Разве я не звал тебя? А ты не слышишь!

– Да, Бессмертный. – Голос Узлы дрожал.

– Есть вести от моих военачальников?

– С сожалением должен сообщить Вашему Высочеству, что вестей не было. Но, как ты сам, вероятно, знаешь, сообщение, наверное, уже в пути.

– Нин не ждет никаких сообщений. Нин все и так знает! Ты дурак!

– Это мое проклятие, Великий. Сделай одолжение, прикажи вырвать мне язык.

Нин снова приподнялся на локте и покачнулся, как гора, готовая рухнуть от малейшего прикосновения.

– Может, послать за носильщиками, Верховный Завоеватель? Они посадят тебя в паланкин.

– Я устал ждать, Узла. – Сонные глаза лукаво сузились. – Я больше не хочу здесь оставаться.

– Значит, ты хочешь быть где-то еще, Владыка Времени и Пространства. Сообщить командиру корабля?

– Я достаточно терпел эту пустынную страну. Завоевание длится слишком долго. – Пухлая рука с нетерпением потерла гладкий подбородок. – Идем вдоль берега на север. Я хочу вступить в Аскелон, в мой новый город. Я сказал. Слушай и повинуйся!

– Будет сделано, Владыка. Я передам капитану, чтобы немедленно отплывал.

* * *

– Чувствую себя вором, – проворчал лорд Вертин себе под нос. – Лучше бы я повел конную атаку на их лагерь.

– Это мы уже проходили, – терпеливо ответил лорд Тейдо. – К тому же лучше будет, если такую атаку проведет Ронсар. Он для этого годится больше нас с вами. В войнах Голиафа он накопил такой опыт…

– Мне тоже довелось участвовать в войнах Голиафа, – сварливо заметил Вертин.

– Да, да, конечно. Однако, прежде чем закончится эта ночь, и прежде чем закончится наша кампания, мы еще не раз будем благодарить Ронсара за его клинок. Честно говоря, мне тоже не очень хочется ехать в лагерь нингалов.

– Хм! – фыркнул Вертин. Он поплелся со своими людьми к назначенному месту. Каждый из них был теперь вооружен длинным луком и стрелами, каждый, как мог, маскировался в лощине.

Отряд Короля-Дракона усиленно осваивал новое для себя оружие, то есть восстанавливал давно утраченные навыки. Теперь они были готовы попробовать применить их в бою. Отряд скрытно подобрался к лагерю противника на расстояние броска камня. Лучники прятались за деревьями и кустами, в дуплах и за непроходимым можжевельником. Многие ворчали, им не нравилась смена тактики, но все всерьез готовились к предстоящему бою.

– Тейдо, твои лучники на месте? – тихо спросил Ронсар, наклонясь с седла.

Стоял самый глухой час ночи. Луна опустилась совсем низко к горизонту. В ее неверном свете едва можно было различить лицо рыцаря.

– На месте. – Мужчины посмотрели друг на друга. Тейдо взял друга за руку. – Прошу тебя, не рискуй зря. Дело новое…

– Не волнуйся. На этот раз неожиданность на нашей стороне. Уповаю на Всевышнего. Бог с тобой, друг мой. – Ронсар посмотрел в небо. – Как думаешь, Ему интересна эта заварушка?

– Наверное, интересна. Почему ты спросил?

– Видишь ли, я никогда не молился перед битвой. Просто не считал нужным впутывать силы небесные в наши земные дела. Эту задачу человек должен решать сам.

– Всевышний заботится о благополучии своих слуг. Только Его рука поддерживает нас во всем, что мы делаем.

Ронсар выпрямился в седле, дернул повод и повернул коня.

– Знаешь, Тейдо, мне еще многое хотелось бы узнать о нашем новом Боге. Надеюсь, время будет! – Рыцарь вернулся к своим людям.

Все уже были в седлах и с нетерпением ждали сигнала. Ронсар оглядел свой маленький отряд, проверяя готовность каждого. Ради скорости и ловкости в бою Ронсар потребовал, чтобы его рыцари из всех доспехов оставили только кольчуги и нагрудники. Каждый имел у бедра длинный меч, а на предплечье небольшой щит в виде капли.

Завершив осмотр, Ронсар кивнул.

– За честь! За славу! За Менсандор! – негромко воскликнул он и повел своих через лес к лагерю нингалов.

Тейдо смотрел, как его друг исчезает в чаще, и ему показалось, что Ронсар на прощание махнул ему рукой. Пятнадцать всадников, самые умелые и отважные люди Ронсара, растворились в темноте. Тейдо помолился за них, а затем занял свое место с мечом в руке.

Он ждал. Ночь, казалось, стала еще тише. Ничего не было слышно, кроме ночного ветра, вздыхающего в кронах деревьев, и шелеста крыльев ночного ястреба, мелькающего среди редких облаков. А потом издалека долетел испуганный крик и оборвался на полуслове. Потом целый хор криков, и звон стали. К ним тут же добавилось ржание коней, и боевые кличи. Довольно скоро он услышал топот лошадей, скачущих лесом, и шума они производили намного больше, чем когда люди уходили в набег.

– Приготовились! – скомандовал Тейдо своим лучникам.

Через два удара сердца из темноты появился боевой конь. Всадник низко пригнулся в седле и, не останавливаясь, проскочил дальше в долину.

– Луки к бою! – подал очередную команду Тейдо.

Едва слышный перестук стрел о плечи луков. Из леса вырвались еще несколько рыцарей. За ними, несомненно, была погоня.

– Внимание! – приказал Тейдо, когда последний рыцарь промчался мимо всего в нескольких футах от того места, где он притаился в ожидании. Он прикусил губу. Тейдо не знал, какую команду следует подать затем. Он так и не увидел Ронсара, выходящим из леса. Но вот появился и он. Остановился, взмахнул мечом. Лучники натянули тетивы. Крики преследователей заполнили лес и отдавались эхом в лощине. Тейдо уже видел факелы, мелькавшие среди леса.

– Ну, давай, уходи отсюда! – пробормотал Тейдо себе под нос.

Ронсар, словно услышав его, поскакал в лощину. В это время на поляне появился первый нингал.

– Залп! – скомандовал Тейдо, и мгновенно ночь наполнилась свистом стрел.

Первые нингалы рухнули наземь без звука. Их товарищи выскочили из леса и остановились, не понимая, что случилось с солдатами, почему они вдруг лежат на земле. В эту паузу к ним и пришла смерть. Стрелки прекрасно видели свои цели в свете факелов, которые те держали в руках. Стрела за стрелой после короткого полета находили жертвы.

Враг замешкался, а потом отступил. Лес наполнился проклятиями и криками ужаса. Но вскоре врагов стало больше. Послышались отрывистые команды военачальника. Почти сразу вслед за тем нингалы вырвались из леса, но уже пригнувшись и держа перед собой круглые щиты. В такую цель попасть было намного труднее.

– Готовьтесь! – приказал Тейдо.

Нингалы теперь двигались быстрее, до них оставалось футов тридцать.

– Залп! – крикнул Тейдо, и услышал в ответ дребезг стрел, отскакивающих от щитов нингалов. Однако некоторые стрелы достигли цели, о чем говорили крики боли и проклятья тех, кому не повезло.

– Отходим! – крикнул Тейдо. Он увидел, как военачальник на коне выскочил на поляну в окружении охраны.

Рыцарь и его лучники не стали терять время, чтобы поприветствовать вновь прибывших оперенными стрелами. Они вскочили и с криками побежали в лощину вслед за Ронсаром и его рыцарями. Хищный вопль вырвался из глоток нингалов. Теперь они точно поверили, что обратили королевский отряд в бегство. Они бросились вслед за лучниками, наступая на тела поверженных товарищей.

Тейдо повел своих людей вниз по склону, через небольшой ручей на дне лощины и вверх, чтобы скрыться за гребнем холма. Торжествующие нингалы, выкрикивая хвалы своему богу-разрушителю, бросился за ними, не обращая внимания на ночную темень.

Как только Тейдо и его люди скрылись за холмом, первые нингалы добрались до ручья. Сотни врагов замешкались перед естественной преградой. В этот момент с небес на них пала свистящая смерть. Это лучники лорда Вертина, сидевшие до этого в засаде по склонам узкой долины, вступили в дело. Нингалы закричали, как звери, неожиданно смертельно раненные невидимым противником.

Стрелы градом сыпались на них со всех сторон. Второй отряд нингалов, выбежавший из леса вслед за товарищами, вломился в толпу воинов, не давая им вырваться из засады. Те, кто успел спуститься в лощину, больше из нее уже не вышли.

На какой-то миг в долине все замерло. Никто не двигался. Из леса тоже никто не появлялся.

– Пора отходить, – прошептал Тейдо. – Победа за нами, если не станем засиживаться здесь. Они скоро опомнятся.

Ронсар подал безмолвный сигнал, и люди, рыцари и лучники, растворились в ночи так же быстро и бесшумно, как облака в небе. Отряд лорда Вертина присоединился к ним, и все стихло. На поле боя остались только те, кому уже не суждено было подняться.

В ту ночь военачальник Гурд потерял пятьсот человек. Король-Дракон не потерял ни единого человека.

Глава тридцать седьмая

Небо, омытое дождем, сияло над головами безграничным голубым пространством. Прохладный свежий воздух нес запахи сосновой смолы и сырой земли. На траве еще искрились капли дождя, сверкая бриллиантами в свете только что вставшего солнца.

Отряд прекрасно позавтракал и даже не отказал себе в кубке-другом глинтвейна, приготовленного Камиллой.

Сытый и отдохнувший Квентин забыл о своих ночных опасениях. Ему удалось убедить себя, что руке стало лучше, и со временем она, конечно, заживет. Правда, оставались опасения, что до тех пор мечом он действовать не сможет. А значит, отодвигалась на неопределенное время вплоть до полного растворения на горизонте событий перспектива стать легендарным королем-жрецом.

Этим утром он испытывал стыд из-за того, что имел наглость примерить на себя роль, описанную в пророчестве. Правда, Дарвин и Бьоркис, а вместе с ними и Толи, были уверены в обратном, но в конце концов он сам позволил им думать, что пророчество указывает на него. Глупости, конечно. Теперь Квентин это видел. Так он убеждал себя и сам верил в это.

Путники покинули двор Уайтхолла на рассвете. Горы на востоке расступались и сквозь прореху в стене хребта золотые солнечные лучи клинками рассекали фиолетовую тень каньона. Квентину казалось, что и лошади, миновав сторожку, с радостью выехали на широкий луг. Все вокруг было золотым и зеленым. Каждое дерево, каждый камень, каждая скала казались новыми и живыми. Как будто мир был создан заново этой ночью, а старый мир забыт, как бледная, жалкая пародия на то, что должно быть. Квентин представил, что он видит все это впервые. Именно так выглядел мир, когда был молод.

Позади раздался странный звук. Квентин сначала даже не понял, кто его издал, но потом оглянулся и увидел лицо Дарвина, сияющее в золотом свете. Отшельник смеялся. Толи запел. Квентин знал эту песню, она называлась «Fella Olia Scear» или «Песня Утренней Звезды». Так они и ехали, распевая на два голоса; их голоса взлетали по отвесной скале хребта и возвращались эхом. Рядом с ними с вершины падал поток воды, выплескиваясь из каменной чаши, пробитой им же самим за долгие века. Вода рассыпалась и вспыхивала на солнце драгоценными камнями. Инчкейт рассказал им накануне, что ручей, берущий начало в горах, называется Рокрейсом; он, словно серебряная дорога, мчался навстречу новому дню.

Путники долго ехали по его берегу, среди стройных елей, а затем, когда солнце поднялось выше, оставили широкий ручей и направились к Фискиллам по бесплодным предгорьям.

– Далеко отсюда до затерянных рудников? – спросил Квентин.

Дарвин, ехавший впереди, посмотрел на него через плечо и рассмеялся.

– Знал бы кто-нибудь, где их искать, лантанил давно бы пропал.

– Ты же знаешь, что я имею в виду, старый колдун! – откликнулся Квентин.

– Знаю. Экий ты нетерпеливый. Надеюсь, спустя десять заходов, мы как раз и окажемся перед входом в затерянные рудники Арига. Это, конечно, если за это время горы не сильно изменились. Все-таки карты составлены очень давно. В общем, придется потрудиться, чтобы их найти.

– Но у нас же есть ключ, – напомнил Квентин.

– Да, есть. Только ведь ключи могут и открывать, и закрывать с равным успехом. Полагаю, у нас будет время подумать над этим, и очень надеюсь на помощь Всевышнего.

Инчкейт ехал неподалеку, прислушиваясь к разговору. Он повернулся к ним и сказал:

– Знаешь, Дарвин, когда мы встретились впервые, помнится, ты тоже говорил об этих потерянных рудниках. Ты еще спрашивал, видел ли я кого-нибудь, кто работал с лантанилом, и вообще, видел ли я когда-нибудь этот чудо-металл. Ты помнишь?

– Хорошо помню. Я даже помню то, чего ты не помнишь: ты тогда посмотрел на меня, как на неразумного ребенка, и сказал: «Если бы я когда-нибудь мог прикоснуться к металлу богов, неужели ты думаешь, я бы все еще носил это горбатое тело?» Признаю, вопрос мой был не от большого ума, но ты же понимаешь, я тогда впервые о нем услышал, и мало знал о его чудесных свойствах.

Инчкейт странно улыбнулся.

– У таких мастеров, как я, есть свои собственные рассказы о лантаниле. Не буду уверять, что они правдивы…

– Я иногда слышал, как Старейшины говорили о лантаниле, – сказал Квентин. – Арига ценили его выше золота или серебра. Мастера, которые его обрабатывали, считались почти жрецами. Но я никогда не слышал, чтобы его считали целебным...

– Кхен Навиш, – напомнил ему Толи. Квентин повернулся и увидел, что Толи теперь едет рядом с ними и внимательно прислушивается к разговору. – Да. Целебный Камень.

Дарвин насмешливо посмотрел на Квентина и сказал:

– Неужели ты не догадываешься?

Квентин нахмурился, подумал и наконец пожал плечами.

– Ну, сам посуди, – подсказал отшельник. – Арига не знали никаких недугов. Они никогда не болели, и никто никогда не умер от ран. Да, они не говорили об этом, но знать-то знали. Толи не зря вспомнил о целебных камнях. Об этих свойствах лантанила упоминали редко потому, что он им был просто не нужен. Что же касается мастеров-жрецов, то они точно были. Мастера Арига были мастерами во всех искусствах; они были поэтами, можно сказать. Они работали с металлом, деревом и камнем, как наши поэты работают со словом. Для Арига это было одно и то же.

Я говорю «почти», потому что Арига радовались хорошо сделанной вещи, ибо даже в самой пустяшной утвари повседневной жизни они видели лик Всевышнего. Поэтому-то мастера считались жрецами. Они позволяли людям видеть своего бога в предметах вокруг них. За это их и уважали, очень уважали.

Долгое время все молчали. Квентин вспоминал Декру. Он скучал по своим друзьям; часто думал, что они там делают сейчас и скучают ли тоже без него. А еще он думал, что сказал бы Йесеф, узнай он, что его ученик отправился на поиски затерянных рудников Арига. Что сказал бы Йесеф, если бы узнал, что Квентину предназначена главная роль в создании Сияющего?

* * *

Эскевар сидел на троне и гневался. Изможденное лицо Короля выражало сплошное недовольство. Лорды Менсандора, стоявшие перед ним, хмурились.

– И что же решили остальные, мои лорды? – спросил Эскевар, не пытаясь даже скрыть раздражение. – Они собираются караулить свои поля, а потом встать на сторону того, кому достанется победа?

– Мы не знаем, что собираются делать другие лорды, сир, – сдержанно произнес лорд Бенниот. – Но мы пришли предложить вам наши мечи и мечи наших рыцарей. Мы будем с Королем-Драконом.

– И даже гибель не заставит нас думать иначе, – добавил лорд Радд. – Клянусь Азраилом, я не увижу, как мой Король сражается в одиночку. Иначе зачем я ношу меч? Располагайте моими людьми, сир.

– И моими тоже! – воскликнул другой лорд. Остальные также заявили о своей верности.

– Хорошо сказано, мои лорды, – наконец произнес Эскевар. Хотя он и высоко оценил решение этих верных ему дворян, Король все еще был разгневан на тех, кто поддержал лордов Амерониса и Луполлена. Даже после двух дней жарких споров они отказались принимать участие в том, что назвали «войной Короля».

– Сир, мы немедленно отправляемся собирать и вооружать наши войска. – Лорд Финчер положил руку на рукоять меча. – Мне доставит удовольствие ехать на битву рядом с Королем-Драконом.

– Нет, мои лорды, удовольствия я вам не обещаю, – угрюмо сказал Эскевар. – Я вижу, что нам предстоит величайшее испытание нашей мощи и выносливости. Если мы потерпим неудачу, в мире потемнеет. Свобода умрет.

– Тогда мы уходим, Ваше Величество. Вернемся через три дня, – сказал лорд Радд. – И выступим с вами. Встретимся с Тейдо, Ронсаром и людьми Вертина на поле.

– Да, конечно, поезжайте. И помните, милорды, ничего не жалейте. Если мы потерпим неудачу, никакое наше добро нам уже не понадобится. А я тем временем поговорю с остальными; посмотрим, может мне еще удастся убедить их изменить решение. Нам понадобится каждая сильная рука, чтобы выиграть эту войну. Идите. Я буду ждать вас, а потом немедленно выступаем.

Лорды поклонились и вышли. Каждый отправился к себе в замок готовиться к войне.

Когда они ушли, Эскевар позвал Освальда и сказал:

– Позови моего оружейника. Мне надо с ним поговорить. – Освальд изобразил на лице сомнение. – Нечего так на меня смотреть! Я тебе ясно сказал: мне нужен оружейник! – Управитель молча поклонился и вышел.

Спустя короткое время в дверь постучали. Вошел Освальд, за ним следовал мускулистый смуглый человек.

– Тилберт, сир. – Освальд доложил и ушел, не взглянув на Короля.

– А, Тилберт, – сказал Король. – Приготовь мои доспехи и оружие. Сроку тебе три дня. Бери из сокровищницы все, что нужно.

В этот момент дверь в комнату распахнулась без стука, и вошла королева Алинея. Тилберт поклонился.

– Мой лорд, – сказала Королева, изобразив реверанс. Она слегка запыхалась, словно торопилась. – Зачем здесь этот человек? – Она указала на Тилберта. Тот ответил озадаченным взглядом.

– Ты же видишь, мы беседуем.

– Я даже догадываюсь, о чем. Мой муж, тебе никак нельзя вести людей в бой!

Король отпустил Тилберта быстрым взмахом руки. Оружейник низко поклонился и вышел. Королева повернулась к Королю и устремила на него негодующий взгляд.

– Думаешь, Дарвин ушел, и теперь ты можешь поступать, как захочешь, не так ли? Ты все еще очень слаб, Эскевар. Подумай о своем здоровье. – Алинея подошла к королевскому креслу и, встав на колени, взяла его за руку. – Прошу тебя, мой Король. Не уходи! Ты идешь на смерть!

Эскевар нахмурился. Слова жены обидели его.

– Это Освальд сказал тебе?

– Какая разница? Мой дорогой, ты же совсем недавно встал с постели, организм должен накопить силы. Подожди хотя бы, пока ты не почувствуешь себя сильнее.

Эскевар положил руку на ее прекрасную голову и стал гладить.

– Госпожа моя, я хотел бы остаться. Но не могу. И ждать не могу. У меня еще три дня, пока армия собирается в поход.

– Но почему? Есть же лорды, пусть послужат. Тейдо и Ронсар сказали бы то же самое, если бы они были здесь. Но они сейчас в походе, вот и пусть принимают на себя командование. – Королева почти плакала.

– Пока командовать особо некем, – успокоил он. – Большая часть совета все еще не приняла мой призыв к оружию. Они, видишь ли, не уверены, что есть основания затевать войну по прихоти больного монарха. Да, они, как и ты, считают, что я болен, что я сражаюсь с тенями. Я должен, просто обязан выйти во главе своей армии и убедить их, что могу командовать и разум мой вполне в порядке. Может быть, тогда они решат меня поддержать. Я молюсь, чтобы они выступили, пока не стало слишком поздно.

– Разве нет другого пути? – Теперь уже Алинея плакала, не скрываясь. Слезы капали на синее платье.

– Я должен идти. Это единственная надежда, которая у нас осталась, – мягко сказал Король-Дракон.

– О, мой лорд, – воскликнула Алинея. – Черен день, который так забирает тебя у меня.

– Ты права, моя королева. Ты права.

Глава тридцать восьмая

Волчья Звезда начинала главенствовать на небосводе, как только солнце опускалось за край неба. Она всходила раньше других и закатывалась последней. Раньше жители Менсандора не обращали на нее внимания, но теперь она внушала страх. Прорицатели ходили по городам, сея слухи о смерти и разрушении, прочили конец века. Глупцы верили им, бежали в храмы, ища убежища на священной земле, где боги защитят их. Разумные горожане ждали и наблюдали. Но все прислушивались к чему-то, даже среди повседневных дел поднимали глаза к далекому горизонту, как будто ждали в любой момент появления беды, которую не осмеливались назвать вслух.

Тейдо и Ронсар, слегка потрепав армию Гурда, обратили внимание на отряд военачальника Лухака, быстро продвигавшийся на север. Однажды ночью, пройдя десять лиг за день, силы короля снова нанесли удар, придерживаясь прежней тактики. Им снова удалось застать врага врасплох и сократить его численность.

Однако при следующей попытке их ждали, и на этот раз силы Короля понесли значительный урон. Обидно было то, что многие хорошие люди пали от стрел собственных солдат. Рыцарям Ронсара пришлось срочно отступать, и они попали под выстрелы лучников, ждавших вражеских солдат. Нингалы ликовали.

* * *

Квентин и его отряд поднялись по пустым предгорьям и теперь с трудом углубились в горы. Шли медленно. К счастью, лошади были прекрасно обучены, а Дарвин пока еще ориентировался по старым картам. И все-таки они сбились с пути. Трижды пришлось возвращаться на ту же тропу, и в конце концов пришлось разбить лагерь. Одна из вьючных лошадей на подъеме потеряла подкову, идти дальше означало понапрасну мучить животное; его отпустили. Соответственно, припасов стало меньше, перегружать остальных лошадей не стоило.

Мрак опускался на земли Менсандора. Страна оказалась на краю гибели. Днем дороги заполняли беженцы, причем некоторые шли оттуда, куда направлялись другие. Дворы храмов заполнились крестьянами, ищущими спасения. В Высоком храме над Наррамуром тропа превратилась в палаточный городок, причем палатки стояли на всем протяжении от подножия плато до его верхней точки. Люди ютились в палатках и ждали, когда же придет то, о чем говорили жрецы: бог-разрушитель, спустившийся на землю, чтобы утолить жажду их кровью. И каждую ночь по всему Менсандору люди видели, как звезда становится все ярче, и съеживались от страха перед грядущим разрушением всего и вся.

Тейдо и Ронсар сражались отважно, но нингалы продвигались все дальше на север, угрожая Аскелону. К тому же враг превосходил численностью рыцарей короля. А еще он научился обходить засады, его становилось все труднее заманивать в ловушки. Как бы не мешали войска Короля-Дракона, четырем военачальникам Нина удалось объединиться. Солдаты Богаза и Амута прорвались и встретились с остатками отряда Гурда. К ним подошли свежие силы отряда Лубака, до этого разорявшие окраины королевства. Ни одному захватчику не удавалось доселе продвигаться так далеко вглубь страны. Ни один враг не бросал настолько опасный вызов рыцарям Короля-Дракона. Объединенные силы нингалов преодолевали сопротивление стойких защитников.

По совету Мирмиора армия Короля-Дракона ушла в лес, тамошние тропы были им хорошо знакомы. Партизанская война велась теперь с удвоенным упорством. Враг ярился, совершал ошибки и терял людей. И все же наступление на Аскелон продолжалось. Казалось, ничто не остановит упорного захватчика.

– Мы не можем действовать так дальше, – устало сказал Тейдо. Это было в конце долгого дня, когда люди предельно устали бегать и прятаться среди дубов Пелгрина. Командиры сидели в шатре Ронсара. Лица у всех были пепельного цвета, трепещущий свет факелов только подчеркивал усталость. – Мы и так отдали слишком много земли, хотя людей стараниями Мирмиора потеряли меньше, чем могли бы.

– Надо посылать гонца в Аскелон, пусть Король приготовится к осаде. Я надеялся, что до этого не дойдет, но делать нечего, нам надо возвращаться. Мы там нужнее, чем здесь.

– Я все время думаю, что нингалов можно победить, будь у нас больше людей, – заметил Ронсар. – Давно пора послать Вертина к другим лордам. Почему они медлят? Почему не возьмутся за оружие? Сейчас самое время. Теперь-то они не могут не понимать, какая опасность нам грозит!

– Согласен, сэр. Но особых надежд я не питаю. У этих шакалов было достаточно времени, чтобы присоединиться к нам. А теперь, когда мы всего в десяти лигах от Аскелона…

– Тем более, – решительно заявил лорд Вертин, – позволь мне навестить Амерониса и других. Они не трусы. Благоразумность заставит их поступить, как надо. Я приведу их.

– Хорошо. Иди и сделай, что можешь. Только не мешкай. Осталось мало времени. Каждый день нас теснят все дальше.

Дворянин встал и, хотя был измучен не меньше других и даже пошатывался слегка, сказал:

– Уйду сегодня ночью. С собой возьму двоих. Остальные пусть остаются под командованием Ронсара. – Он коротко поклонился и вышел из шатра. Остальные вернулись к своим задачам. Они доложили диспозицию Мирмиору. Он внимательно выслушал отчеты о дневных атаках, а затем вместе со всеми занялся разработкой стратегии на следующий день. Казалось, у него был дар предугадывать намерения врага, отвлекать и устраивать ловушки, позволявшие людям Короля изматывать неторопливых нингалов.

– Из того, что я услышал, – сказал Мирмиор, глядя на карты перед собой, – следует, что нингалы усилили свои отряды и теперь идут вперед, поставив в авангард самых свирепых воинов. Это хорошо; значит, наши вылазки их беспокоят. Но это также означает, что нам придется отказаться от засад.

– Засады в последнее время не приносят той пользы, что в начале, – сказал Ронсар. – Больше не получается отгрызать от врага по кусочку. Только зря тратим силы. А встретится с ними лицом к лицу не получится, нам не выстоять. Если бы мы могли быть уверены, что скоро получим свежие войска...

– Не могу придумать, что можно сделать в такой ситуации, – устало сказал Тейдо. – Ты прав. Атаковать в лоб мы не можем. Что скажешь, Мирмиор?

– Господа, вы мне льстите. У меня нет никаких секретов в запасе, я согласен, мы в плохом положении. Я не вижу слабых мест, которыми мы могли бы воспользоваться. В прошлый раз им удалось избежать всех наших ловушек. – Он снова принялся изучать карту. Бессонные ночи, проведенные в похожих размышлениях, наложили отпечаток на лицо стратега. – Мы далеко от этой реки? – спросил он, постучав пальцем по карте.

– Дай взглянуть, – заинтересовался Тейдо. – А, это же рукав Арвина, основное русло проходит в двух или трех лигах к западу. Карта врет. Он не такой большой, как здесь нарисовано.

– Годится и такой. У меня, кажется, есть план. Выиграем немного времени. – Мирмиор торжествующе улыбнулся. – Да, очень, знаете, такой тонкий план…

Глава тридцать девятая

Со скал срывался холодный ветер и жалил щеки Квентина. Добро бы еще ветер не выл при этом ужасным голосом, заглушая все другие звуки. Приходилось все время придерживать воротник плаща, чтобы прикрывать уши. Уже не раз Квентин пожалел, что не захватил одежду потеплее.

Четыре дня назад они достигли по-настоящему высоких гор Фискиллс, но всем уже казалось, что тепло солнца и зелень летних холмов остались в прошлом, и теперь их не увидеть до конца жизни. Куда бы не посмотрел Квентин, он видел одно и то же: бесконечную панораму зубчатых серых и белых вершин, резко выступающих на бледно-голубом небе.

Каждый день походил на предыдущий: холодно, ветрено, жестко. К ночи они разбивали лагерь под звездным небом среди трещин и расщелин. Утром просыпались под резким белым светом солнца, которое почти не грело, разве что удавалось найти местечко, укрытое от ветра, где можно было относительно спокойно перекусить. На этих коротких привалах Квентин чувствовал, как в него просачивается немножко тепла.

Но такие передышки случались редко и никогда не длились долго; Дарвин торопил, и они все дальше уходили в тишину гор; люди становились всё угрюмее. Отряд, поначалу полный хорошего настроения и оптимистических ожиданий, теперь уныло тащился вперед, их лица стали такими же серыми и безрадостными, как голые скалы вокруг.

Мысли Квентина обратились к Тейдо и Ронсару, и тем сражениям, которые выпадали на их долю. Он жалел, что не с ними, как бы там не было тяжело. Вместо этого он тащился по бесприютной местности, затерянный в мире унылых скал, белого света и суровых небес, часто затянутых серыми тонкими облаками, которые то разражались холодным противным дождем, а то и снежной крупой, способной погасить любую искру надежды на то, что их бесконечному путешествию когда-нибудь придет конец.

Ночью он лежал без сна и наблюдал, как страшная звезда посылает свои жуткие лучи сквозь разреженный воздух горных высот. Теперь она заполняла свой сектор зловещим светом. Только луна могла соперничать с ней яркостью. Временами Квентину начинало казаться, что звезда будет расти и расти, что она в конце концов коснется мира, и мир запылает, готовя землю к новой эпохе. Подобные мысли приносили с собой чувство безнадежности, незнакомое ему доселе. И пока они брели среди скал, он начал думать, что им уготована гибель, и поздно пытаться избежать ее.

Однажды утром Квентина вывел из мрачной задумчивости Толи. Джер шел впереди, просматривая сужавшуюся тропу, идти по которой лошадям становилось все труднее. Толи выбежал из-за поворота, красный от волнения.

– Там долина! Красивая! – крикнул Толи, подбегая. – Иди, посмотри!

Лицо Дарвина просветлело.

– Вот она! – воскликнул отшельник. – Мы ее нашли!

Дарвин, обогнав Квентина, уже спешил за Толи, скакавшим, словно горный козел, по плоским каменным плитам, восторженно размахивая руками.

Квентин взглянул на Инчкейта.

– Что ж, думаю, на это стоит посмотреть, – устало сказал оружейник, – даже если это еще не конец пути.

– Ну так давайте посмотрим! Наверное, стоит. Зря Толи кричать не станет, – ответил Квентин. – Обычно он молчит.

Инчкейт не обратил на слова Квентина никакого внимания, повернулся и пошел за Толи. Квентин подивился силе и ловкости увечного оружейника; несмотря на свое уродливое тело и хромоту, Инчкейт каким-то образом умудрялся пробираться по самым, казалось, непроходимым местам.

Квентин постоял, угрюмо глядя вслед оружейнику, и волей-неволей отправился за ним следом. Когда он приблизился к вершине хребта, там уже никого не было. Его спутники куда-то подевались. Перестав озираться, он наконец поднял глаза и ахнул. Поверх моря серебристого тумана он увидел огромную чашу, окруженную снежными вершинами. Чашу заполняла яркая горная зелень. Посреди прекрасной долины широкими петлями бежала река. Отсюда, сверху она казалась лентой расплавленного серебра. Река вливалась в озеро, словно наконечник копья. Озеро синего цвета отражало белые вершины и небо над головой.

Все это Квентин разглядел несколько мгновений спустя. Первый же взгляд заставил его задохнуться от восторга при виде великолепных водопадов, питавших поток, создающий озеро.

– Это водопады Шеннидд Веллина, – сказал ему незаметно подошедший Дарвин, – водопады Зеркала Небесного Властелина. Озеро – это и есть зеркало, а Небесный Властелин – еще одно слово, которым Арига именуют Вист Оррена.

– Я знаю, – кивнул Квентин. Он еще не оправился от изумления. – Я слышал о Шеннидд Веллине. Но я никогда не думал...

– Да, – тихо сказал Толи, словно боясь разрушить какие-то чары, – трудно поверить, что в мире людей еще осталась такая красота!

– Еще труднее поверить, что за этими горами люди сражаются и умирают, – странным голосом произнес Инчкейт. Из всех троих его, казалось, меньше других трогал вид, открывшийся перед ним.

Но Квентин ничего не слышал. Его буквально заворожил величественный вид природы. Водопады обрушивались тремя большими каскадами. Они брали начало в каком-то источнике, невидимом с тропы. Именно он рождал серебристый туман, паутиной висевший над долиной, наполнявший разреженный воздух мерцающим сиянием. Квентину казалось, что в воздухе парят радуги, причем так близко, что стоит протянуть руку и коснешься призрачного свечения.

Глядя на долину сверху, Квентин вполне мог поверить, что Арига когда-то стояли там, где он сейчас, и видели то же, что и он. В этот миг он почувствовал, как будто огромный пласт времени, отделявший его от того счастливого времени, когда Арига ходили по земле, сполз по склону. Необъяснимым образом его желание хотя бы мельком увидеть то исчезнувшее время внезапно переполнило его. С ним это случилось!

Квентин сам не заметил, как помчался по крутому склону к озеру, смеясь и крича от радости.

* * *

Это было самое отчаянное прощание из всех. Алинея провожала Эскевара к собравшимся отрядам его лордов. Она старалась. Старалась изо всех сил выглядеть стойкой и невозмутимой, но не получалось. Никогда еще с тех пор, как стала королевой, она не плакала ни от страха за него, ни от одиночества, не хотела, чтобы в миг расставания Король запомнил жену печальной, но сегодня… Она не смогла сдержать чувств. Слезы хлынули из ее сердца, покатились по щекам и заблестели в утреннем свете.

Эскевар, привыкший видеть жену бесстрашной, был поражен этой внезапной переменой.

– Не отчаивайся, моя госпожа. Я вернусь, как только смогу. Мы просто раньше такого не видели, любовь моя.

– Вот именно, мой господин. – Она промокнула изумрудные глаза кружевным платком. Король отобрал у нее платок и сунул его в нагрудник.

– Буду хранить его у сердца, чтобы не забыть слез, с которыми ты меня провожала. Будет мне напоминание, что нужно поспешить сюда и унять твои слезы как можно скорее. – Он поднял руку в латной перчатке, чтобы погладить ее каштановые волосы, и заглянул в глаза. – Обещаю, Алинея, это последний раз. Больше я тебя никогда не покину.

Они стояли в маленьком внутреннем дворике перед задними воротами, и сквозь слезы ей показалось, как будто годы отхлынули назад, и молодой Король-Дракон смотрел на нее, горя желанием отправиться на защиту своего королевства.

– Иди, мой лорд. Только не говори, что это последний раз, я ведь знаю, что ты должен всегда идти впереди, когда твоему королевству угрожает опасность. Иди и не думай обо мне. Только обещай вернуться как можно скорее, когда восстановишь мир на земле. – Она обняла его и поцеловала, прижавшись к стальным доспехам.

– Прощай, моя королева.

Алинея повернулась и поспешно вышла через маленькую дверь в стене. Эскевар проводил ее взглядом, а затем повернулся к стражнику, который стоял, не отводя глаз от стены и держа в поводу королевского коня. Король поднялся по трем каменным ступеням и вскочил в седло. Страж бросился к железным воротам и распахнул их. Снаружи ждали оружейник и оруженосцы короля. Не говоря ни слова, Король провел их через сторожку у ворот, и дальше, по длинному пандусу. Они пересекли сухой ров и выехали на равнину, где выстроились лорды Менсандора со своими отрядами под развевающимися вымпелами в ожидании Короля.

– С нами Король-Дракон! – крикнул лорд Радд, щурясь на солнце. – Трубите сигнал!

Трубач поднял боевой рог и протрубил длинную, чистую ноту. Сразу же раздался крик. «Король-Дракон! Он с нами! Король-Драконов с нами!» Рыцари, собравшиеся на равнине, застучали мечами по щитам, приветствуя Короля.

– Хорошо, что он с нами, – сказал лорд Бенниот, наклоняясь к Радду. – А то слухи о том, что Король при смерти, лишают моих людей боевого духа.

– И моих тоже, – сказал лорд Финчер, подъезжая. – Но теперь все видят, что он не прячется в высокой башне и не лежит в постели. Клянусь богами, приятно снова увидеть его верхом.

Три дворянина наблюдали, как их король скачет к ним через равнину. За ним оруженосцы несли штандарт с королевским символом – ужасным красным драконом. На шлеме Короля сияла золотая корона.

Эскевар подъехал и встал напротив своей армии под приветственные крики рыцарей и воинов. Его принимали так шумно, что прошло немало времени, прежде чем воинов удалось успокоить. Но наконец армия, насчитывавшая более двух тысяч воинов, смолкла в ожидании слов Короля.

– Мои верные подданные, люди Менсандора! – Первые слова Короля вызвали новый шквал приветственных криков. – Сегодня мы выступаем на встречу со смертельным врагом. К нам приходят сообщения, что он уже достиг границ Пелгринского леса, а это в десяти лигах на восток. – Недоверчивый ропот пронесся по толпе. – За ним наши разрушенные города, сожженные деревни, убитые невинные люди. – Крики гнева и мести. Эскевар смотрел на суровые лица воинов перед ним, сжимая рукояти мечей. Он обнажил свой меч и высоко поднял его. – За Менсандор! – воззвал он.

– За Менсандор! – раздался единый ответ из множества уст.

– За честь! За славу! – прокричал Король.

– За Короля и королевство! – ответили воины.

Устремив меч на восток, Эскевар пришпорил коня и поскакал вперед. Перед ним расступились, и вся армия, ощетинившаяся поднятыми мечами и копьями, двинулась следом. Рыцари, оруженосцы и пехотинцы разобрали оружие и шли за своим королем в битву.

Глава сороковая

– Как бы не трудна была дорога, оно того стоит, – сказал Квентин, с наслаждением опуская босые ноги в холодную воду Шеннидд Веллина. – Это достойная награда для любой самой трудной дороги. – Он говорил искренне. Квентин устал, устал от суровой тропы, от бесконечных дней, проведенных в седле, но сейчас он по-настоящему ожил.

– Ты, конечно, прав, только позволь напомнить тебе, что рудники мы еще не нашли. На мой взгляд, мы на месте, можно начинать поиски. – Отшельник снова склонился над картами. Он искал хоть какие-нибудь признаки, по которым можно было бы понять, с чего начинать поиски.

Толи, судя по всему, пребывал в прекрасном настроении. Красота этого места пленила молодого джера.

– Я пустил лошадей пастись. Посмотрите, как они довольны!

Действительно, лошади резвились, как жеребята, в благоухающем воздухе долины. Они брыкались и скакали по мягкому, густому дерну, такому же зеленому, как первые нежные весенние стебли.

– Вот уж придется попотеть, чтобы поймать их! – проворчал Инчкейт. Квентин и Толи с удивлением посмотрели на него. Оружейник совсем не радовался, наоборот, он ворчал не переставая с тех пор, как перед ними открылась эта чудесная долина. Радовались друзья, а Инчкейт, казалось, все больше и больше впадал в мрачное расположение духа.

– Не беспокойтесь, мастер Инчкейт. Толи свистнет, и они прибегут. У него все лошади становятся послушными.

Инчкейт угрюмо отвернулся и промолчал.

– Так. Слушайте меня, – позвал Дарвин. – Самое время подумать над загадкой вместе.

Сверху зуба и под когтем будь настороже.

Там, где дремлют горы, бди, и увидишь путь.

Когда услышишь смех из облаков и увидишь стеклянный занавес,

Не заботься ни о чем, иначе не пройдешь.

Раздвинь занавес, раздели звук, ищи узкий путь;

Отдай день за ночь и держи свет,

Тогда выиграешь день.

Дарвин выжидательно посмотрел на спутников.

– Ну, – раздраженно прикрикнул он, – Я так и думал. Как пришло время напрячь мозги, толку от вас… А загадку надо понять во что бы то ни стало.

– Что ты на меня уставился? – резко спросил Инчкейт. – За каким лешим мы бродим по этим скалам? Глупо гоняться за мечтой! Загадки тут разгадываем, как дети, честное слово! А там, внизу, люди гибнут! Мы тут в облаках парим, а кровь добрых людей льется понапрасну!

Для Квентина вспышка оружейника стала полной неожиданностью. Некоторое время все молчали. Первым заговорил Дарвин:

– Ты считаешь, людям будет лучше, если мы схватим мечи и ринемся в бой? Как полагаешь, от наших мечей будет толк?

– А, по-твоему, лучше разгадывать загадки и ломать ноги на этих проклятых горах? И что толку?

– Я думал, ты с нами, Инчкейт, – вставил Квентин. – Я думал, ты, как и мы, веришь в важность нашего предприятия. Ты же верил! Я знаю, что верил.

– Может быть, когда-то и верил. Но у меня было время подумать. Нечего мне здесь делать. Я должен вернуться к своей кузнице и наковальне. Идет война, как вы не понимаете!

Дарвин, обращаясь тихо, как к ребенку, сказал удивительные слова:

– Не бойся, Инчкейт. Одним суждено сражаться, и даже умирать, а нам суждено добыть меч для Короля. А если есть хоть малейший шанс, что меч окажется Сияющим, наши усилия будут не напрасны, хотя бы даже весь мир залился кровью. Не бойся.

Слова поразили Квентина. Отшельник прав. Инчкейт боится потерпеть неудачу, боится никогда не увидеть забытые рудники. Возможно, он еще больше боялся их найти, боялся выковать легендарный меч, боялся поверить, что пророчество сбудется. Ему казалось, что лучше не рисковать, не проверять, как оно будет на самом деле. Квентин понимал его. Он думал так же.

Поначалу, захваченный перспективой великих дел, обещанием славы, он думал иначе, но потом пришел к выводу, что их предприятие вряд ли может кончиться успешно, и дело в нем самом. Ну какой из него герой? Одно дело мечтать о том, чтобы стать долгожданным Королем-Жрецом, но совсем другое – что-то предпринимать для этого, воплощать мечту в реальность. Мистические фантазии куда-то подевались под завыванием ветра и холодом ночлегов на холодной голой скале под ярким светом зловещих звезд. И с каждым шагом, приближавшим его к обещанному пророчеством, он боялся все больше. Правильно Дарвин сказал: не бойся. Да, он сказал это Инчкейту, но его слова относились и к Квентину. Ему вдруг захотелось крикнуть Дарвину: «А с какой стати мне не бояться? Причин более чем достаточно. Я никогда не стремился стать этим вашим королем-жрецом, который взвалит на плечи заботы обо всем мире. Не хотел, и точка!»

Но Квентин ничего не сказал. Он отвернулся и стал смотреть на сверкающую воду Зеркала Небесного Властелина.

В ту ночь они разбили лагерь у озера, белоснежные вершины на востоке сияли розовым светом над зеленой чашей, теперь погруженной в индиговые тени. Волчья Звезда яростно горела в небе и отражалась в кристально чистых глубинах Шеннидд Веллина.

Квентин сидел молча. Он думал и пошевелился лишь тогда, когда послышались легкие шаги Дарвина.

– Так оно и есть! – сказал отшельник, и его голос, казалось, отозвался в водах. – Ты наконец-то пришел к этому.

Квентин недоуменно посмотрел на него. Дарвин, подобрав хламиду, присел рядом с ним.

– Ты добрался до самого темного и узкого места, через которое должен пройти каждый слуга Всевышнего.

Квентин бросил камешек в озеро.

– Не знаю я, к чему пришел.

– Не обманывай себя. Знаешь. И это тебя беспокоит, терзает с тех самых пор, как мы покинули Аскелон. Ты думал об этом, когда мы заночевали под крышей Инчкейта. Я же вижу. Я даже заговаривал с тобой об этом, но ты не захотел.

– Но ведь ты не можешь отрицать, что мы все ошибаемся относительно этого пророчества? Если ты теперь спросишь меня, я тебе с уверенностью отвечу: я не он. Если бы мне было предназначено стать Королем-Жрецом, разве я не знал бы об этом?

– Да, мы можем и ошибаться. Могли неправильно понять знаки. А тебе или не тебе быть Королем-Жрецом – не так уж важно. – Квентин никак не ожидал такого от Дарвина. – Да, неважно, – продолжал Дарвин. – Имеет значение только то, готов ли ты следовать Всевышнему, даже если не веришь.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Конечно, не понимаешь. Всю жизнь ты служил богам тем или иным образом. От прежних богов ты научился ждать только то, что они могли дать – какую-нибудь примету, знак или два, и сам научился просить о чем-нибудь пустяковом. Потом ты встретил Вист Оррена, Всевышнего Бога, Единственного Истинного Бога Всего. Ты верно служил ему все эти годы и много узнал о Его путях. Но сейчас тебе впервые пришлось действительно довериться Ему, полностью довериться Его воле, и ты боишься. – Квентин хотел было возразить, но Дарвин поднял руки. – Да, да, боишься. Вот и пришло время проверить силу твоей веры. И тут на свет является древнее пророчество, и говорит о забытых рудниках, о пылающих мечах и прочем.

– Но ты не сказал, почему я этого должен бояться?

– Причина у всех одна. Человек боится испытать свою веру, потому что это означает испытать Всевышнего. Вы все боитесь одного: Он не потерпит неудачу. А если вдруг потерпит, это означает, что ты совсем одинок в этой жизни и за ее пределами; тебе больше не во что верить.

Квентин покачал головой.

– Нет, Дарвин. Это не мой страх.

– Тогда скажи сам.

Квентин глубоко вздохнул, взглянул на отшельника и быстро отвел глаза:

– Я боюсь быть Королем-Жрецом. Не знаю, почему, но одно только упоминание о мечах наполняет меня ужасом. Посмотри на мою руку! Ну как я могу владеть Сияющим с такой рукой? Это же деревяшка, а не рука!

– Так я об этом и говорю. Ты боишься принять тот путь, что Всевышний предназначил для тебя. Принять корону Короля-Жреца означало бы для тебя полностью довериться Всевышнему. Он знает, что для тебя лучше, причем знает куда лучше тебя. Особенно, когда ты неуверен, когда путь для тебя неясен. Такое доверие и означает веру в способность Бога хранить тебя. Обычно мы не решаемся настолько доверять нашим богам. Ведь если наше доверие к ним не полное, значит, и разочаровываться нам не придется. Верно?

– Если я не верю, но все равно следую воле Бога, разве это не насмешка над Всевышним, не издевательство над Его волей?

– Как раз наоборот, мой друг. Следовать, не веря до конца, как ты говоришь, это и есть высшая форма доверия.

– Это какое-то слепое доверие, – проворчал Квентин. Он видел смысл в словах отшельника, но не хотел сдаваться, не хотел принимать свою судьбу.

– Слепота здесь ни причем. А вот те, кто доверяют бессильным богам земли и неба, доверяют слепо. Квентин, посмотри на меня, – мягко призвал отшельник. – Ты не можешь служить Всевышнему, не доверяя Ему полностью, потому что рано или поздно наступает время, когда Он подвергнет тебя испытанию. Либо Он получит тебя полностью, либо не получит вообще. Никакой середины. Таково Его требование к своим последователям.

Оба долго молчали. Чашу долины залили фиолетовые сумерки. На вершинах западных пиков еще теплился слабый солнечный блик, но и он быстро угасал.

– Посмотри на это с другой стороны, – предложил Дарвин. – Почему ты должен бояться испытывать Всевышнего? Он сам это предлагает! Ты считаешь свою раненую руку доказательством его ошибки? Разве тот, кто создал кости, не может также исцелить их? А если Он решит увенчать голову сироты-послушника короной, что может Ему помешать?

Квентин улыбнулся.

– Ты хочешь сказать, что я должен принять участие в этом странном деле независимо от того, что я сам думаю по этому поводу?

– Да, да, именно так. Не пытайтесь скрывать свои сомнения и страхи, отдай их Ему. В конце концов, они – часть тебя.

Квентин долго думал, а затем спросил:

– А что ты имел в виду, когда призывал Инчкейта не бояться?

– Да примерно то же, что я сейчас тебе говорил, – Дарвин улыбнулся. – Нам незачем бояться за Всевышнего; Он прекрасно позаботится о себе Сам. Наша задача – оставаться верными Его призыву. Понимаю, тебе не просто охватить все это разом. Мне, например, потребовалось много лет, чтобы понять эти вещи, а у тебя на это всего несколько минут. Инчкейт не знает Всевышнего, но он не невежественный человек. Он опасается верить во что-то хорошее, он предпочитает уйти с этой дороги. Но если преодолеть страх, если отбросить сомнения, может произойти все, что угодно, в том числе и чудеса. Сироты могут стать королями, мечи могут гореть, не сгорая, а великие на первый взгляд враги могут быть повержены одним ударом.

Квентин даже не услышал, когда Дарвин отошел от него, настолько он был погружен в свои мысли. Он взглянул на ночное небо, усеянное сверкающими звездами, и понял, что у него больше нет собеседника. Мысли неслись в его сознании бешеным потоком, что никак не способствовало спокойствию духа.

Слова Дарвина только усилили смятение, так, по крайней мере, ему казалось. Он завернулся в плащ, лег на траву и устремил взгляд в небо, размышляя над словами отшельника. Он долго поворачивал их разговор так и этак, и в конце концов погрузился в беспокойный сон. Ему снилось много странных и чудесных вещей. Сон его был совсем не так гладок, как ночная поверхность Шеннидд Веллин.

Глава сорок первая

Маленький приток, который Мирмиор указал на карте, пересекал путь возможного наступления нингалов. По словам Тейдо, он был неширок, но приличной глубины, а берега имел обрывистые. Он лежал в самой чаще Пелгрина и назывался Деоркенриллом. Его мутные воды неторопливо скользили по извилистому руслу через зловонные болота и стоячие пруды, пока, наконец, не сливались с могучим Арвином далеко на севере. Именно здесь наметил Мирмиор место для боя в попытке остановить движение захватчиков к Аскелону.

Суть плана была проста. Он хотел разделить наступающие войска на несколько частей, с которыми будет проще справиться отряду Короля-Дракона. План был рискованным, как, впрочем, и все предыдущие планы Мирмиора. Но уставшие предводители не обратили на это внимание, поскольку считали, что если не удастся остановить нингалов до того, как они выйдут на равнину Аскелона, о риске можно не думать.

На многие лиги на юг и на север брод был лишь один: ложбина у подножия небольшого холма, где река разливалась, образуя естественную переправу.

– Это лучше, что у нас есть, – сказал Мирмиор. – Как будто кто-то специально подумал о нашем положении.

– Что ж, – заметил Тейдо, окидывая взглядом лес в сгущающихся сумерках, – это место я бы точно не выбрал для лагеря. Будем надеяться, что нингалы думают так же и не ждут засады.

– В последнее время они стали намного осторожнее, – сказал Ронсар. – Теперь их разведчики уходят далеко вперед от основных сил, и от них все труднее скрыть что-нибудь.

– Тейдо верно говорит. Это место совсем не подходит для битвы. Грязь, деревья, заросли непролазные. Воину негде меч достать.

– Храбрые сэры, именно поэтому я и предлагаю дать бой здесь. Думают они о засаде, или нет, но реку им придется перейти. Я предлагаю максимально осложнить для них переправу. Но сделать нужно немало. Работать придется всю ночь.

– Хорошо, – решительно сказал Тейдо. – Все высказались, лучшего плана никто не предложил. Тогда тебе и командовать. Говори, что надо сделать?

Дело происходило уже на берегу реки. Мирмиор огляделся вокруг в туманных сумерках. Зловонный пар поднимался из болотистых лощин вдоль берегов Деоркенрилла, путался среди серых стволов деревьев и исчезал в глубине леса.

– Там! – Он указал на ложбину, через которую враг должен был начать переправу. – Прокопаем канал. Вечером поднимем воду в реке, утром осушим. Будет грязь, и довольно скользкая. Несколько человек пусть таскают воду на тот берег. Пусть там тоже будет скользко.

Начались работы. Инструментов не хватало, но отряд Короля-Дракона сообразил, как превратить имеющиеся у них средства в необходимые орудия. Рыцари, которым было удобнее на лошадях, спустились за землю, неутомимо шагали сквозь грязь и вонючую воду, копая мечами и голыми руками. Но так или иначе канал начал вырисовываться под крики сов и прочей лесной живности, удивленной нехарактерным для этого места оживлением. Они работали при факелах. Солдаты взбирались на деревья по обеим берегам и строили насесты, с которых лучники могли обстреливать врага. Стволы высоких деревьев прихватили веревками и подрубили так, что хватило бы небольшого усилия, чтобы уронить их прямо на переправу. Пока они держались только за счет того, что были привязаны к другим деревьям. Следы топора замазали грязью и забросали листьями.

Работали всю ночь, и к тому времени, когда небо начало светлеть, Тейдо, Ронсар и Мирмиор стояли на дальнем берегу, разглядывая результаты.

– Осталось только снова осушить котловину. И еще нам понадобятся горячие угли для стрел, – сказал Мирмиор, весьма довольный увиденным.

– С этим подождем. У нас есть несколько часов, чтобы дать людям отдохнуть, прежде чем нингалы подойдут, – заметил Ронсар.

– Согласен. Мы хорошо поработали этой ночью. Давайте помолимся, чтобы это пошло нам на пользу, – ответил Тейдо. Он слегка охрип, ему пришлось много командовать ночью. – Доделаем то, что не успели, а потом поставим людей на места.

Когда утренний свет проник в темную лощину, все замерло. Ничто не говорило, что ночью тут кипела работа. Отряд затаился в папоротниках, на деревьях и за насыпными холмами.

Сначала появились разведчики нингалов. Они пересекли брод и прошли дальше, не подозревая о солдатах, поджидающих на обоих берегах. Потом пошли ряды всадников и, как надеялся Мирмиор, их лошади превратили лощину в яму с грязью. Но и они прошли дальше, не подозревая о засаде.

Напряжение висело в воздухе. Тейдо не мог понять, как враг этого не чувствует. У него сводило желудок, а нервы звенели, как натянутая тетива. Он мало что видел из гущи папоротников, но знал, что его люди ощущают то же самое. Всеми силами сохраняя спокойствие, он ждал.

Солнце выглянуло к полудню, когда первые пехотинцы начали переходить брод. Сотни людей, шеренга за шеренгой, пробирались по пояс в воде и с трудом вылезали на скользкий берег. Тейдо видел, как они вливаются в низину, и с удовлетворением отметил, что солдаты двигались медленно, грязь засасывала ноги.

Послышался топот и крики. У брода появился военачальник на своем черном коне. Он был очень недоволен, что армия так медленно форсирует такую незначительную преграду. Даже не понимая грубого языка нингалов, Тейдо сообразил, что он приказывает своим людям двигаться побыстрее. Он бы и сам приказал то же самое.

Военачальник сидел, выпрямившись в седле, и осматривал реку вниз и вверх по течению. Тейдо затаил дыхание. Неужели он что-то заметил? Обнаружил ловушку? Но мрачный всадник развернул коня и еще раз прикрикнул на десяток пехотинцев, бредущих через болото. Затем он вошел в воду и исчез из вида на другом берегу.

Теперь солдаты Нина переправлялись толпами, по сотне за раз. Они шли к броду, пошатываясь, а на другом берегу ложились прямо в грязь, словно рыбы, выброшенные из воды.

Появился еще один военачальник в окружении двадцати всадников. Он, как и его предшественник, понаблюдал за людьми, переходившими реку, а потом переправился и сам.

В лесу заворочалось что-то тяжелое; оно перло через подлесок, не глядя по сторонам. Повозки! – понял Тейдо.

– Приготовились!

Как раз повозок-то они и ждали. Мирмиор сказал, что обычно нингалы именно так и передвигаются: половина войск идет впереди, потом повозки, после остальные. Показалась вторая половина войска. Ее и собирались атаковать люди Ронсара.

Тейдо осторожно выглянул из папоротников и увидел первую повозку. Она безнадежно застряла в грязи по самые оси. Копыта лошадей основательно перемешали и без того топкую низину, но лошади ушли дальше, а повозка завязла. Вокруг каждого колеса хлопотали не меньше двух десятков пехотинцев. Они прилагали все силы, чтобы стронуть фургон, четверка лошадей дергалась под кнутом возницы, но дело не шло.

Рука Тейдо легла на рукоять меча. Он знал, что сейчас стрелы легли на тетивы в ожидании сигнала. Возле каждого лучника стоит плошка с горящими углями и стрелами с древками, обернутыми тканью, пропитанной легковоспламеняющейся жидкостью. Мирмиор, заметив движение Тейдо, положил руку ему на руку и прошептал:

– Еще нет. Дай остальным время подтянуться, и пусть те, кто уже прошел, отойдут подальше.

Тейдо убрал руку с рукояти меча и отер вспотевшее лицо. Только теперь он понял, что затаил дыхание, и тихонько выдохнул сквозь зубы.

Нингалов было много, им удалось дотащить повозки до лощины, но дальше продвижение застопорилось. Новые повозки подходили из леса и тут же утопали в трясине. Вскоре вся лощина заполнилась безнадежно застрявшими фургонами и сотнями солдат, пытавшихся сдвинуть их с места.

– Вот теперь пора! – прошептал Мирмиор. – Командуй!

Тейдо обнажил меч и спокойно вышел из папоротников. Он знал, что все глаза обращены на него. Он резко махнул мечом, и внезапно воздух наполнился звуком, похожим на жужжание пчел, взлетающих с цветов. Тусклый воздух сырой лощины озарился языками пламени. Они, словно звезды, падали с высоты.

Первый залп, как и предполагалось, поразил телеги и фургоны. Ни один из людей пока не вскрикнул, солдаты разве что разинули рты, не понимая, что случилось. А повозки уже горели. Второй залп накрыл людей. Над лощиной взметнулись крики боли и ужаса. А потом лучники Короля-Дракона обрушили на врага град стрел. Нингалы падали там, где стояли, так и не увидев своих противников.

Однако начавшееся было бегство остановило появление двух командиров, командовавших обозом. Послышались приказы, и в считанные мгновения хаос прекратился. Однако у большей части нингалов не было оружия, поскольку оно было сложено в нескольких горящих повозках.

Об этом в первую очередь и подумали командиры. Прозвучала команда, и часть солдат бросилась к одной из горящих повозок, прямо в пламя, и начала выбрасывать оружие своих товарищей. Когда один из них сгорал в огне, место его занимал другой.

Другой командир с телохранителями бросился через реку к другому берегу, где ждали их Тейдо и Мирмиор с дюжиной рыцарей. Еще на середине реки стрелы выбили двоих нападавших из седел. Еще один подскакал к Тейдо, размахивая мечом так, что в стороны разлетался срубленный папоротник и прочая зелень.

Тейдо перехватил уздечку вражеской лошади и сильно дернул вниз. Животное упало на колени, всадник вылетел из седла, и кинжал рыцаря прикончил врага, еще не успевшего выпутаться из-под упавшего коня.

Теперь лес звенел от звуков битвы. Звучали боевые кличи, солдаты с яростью защищались от противников. Мечи ударили в щиты и шлемы, топоры крошили все на своем пути.

Тейдо отпрянул от своего побежденного врага и увидел дюжину топорщиков-нингалов, которые с криками бросились к нему. Рукоятки их топоров еще тлели в руках. Первому он пробил горло, но не стал убирать меч, когда воин занес топор. Он поднял щит, ожидая сильного удара, вот только удара не последовало. Тейдо нырнул в сторону и увидел рядом с собой Ронсара, мрачно-решительного, с мечом в крови того, кто пытался зарубить Тейдо. Позади Ронсара из леса, где они укрывались до того, выбежали его рыцари.

– Военачальник мой! – вскричал Ронсар, вскакивая в седло, освобожденное для него трудами Тейдо.

Лорд-верховный маршал сразил двух нингалов, пролетел через Деоркенрилл. Темная вода несла десятки трупов врагов. Командир нингалов в шлеме из белой кожи с плюмажем, развернул коня, чтобы встретить атаку Ронсара. Меч Ронсара сверкал в воздухе снова и снова, но противник встречал каждый удар умелой защитой. Ни один из них не мог одолеть другого, и вскоре Ронсару пришлось ретироваться за реку, поскольку к нему бежали десятки вражеских пехотинцев.

Лучники продолжали осыпать поле битвы стрелами. Нингалы падали десятками. Несчастные воды Деоркенрилла стали красными от крови. На другом берегу, на скользком склоне, над созданием которого трудились ночью солдаты Короля-Дракона, трупы лежали, как поваленные деревья после бури. В трясине живые с трудом пробирались по телам товарищей.

Мирмиор хорошо спланировал бой, и нингалы напрасно тщились получить преимущество. Сам Мирмиор метался вдоль дальнего берега, выкрикивая приказы и укрепляя позиции защитников, где было необходимо, указывал лучникам новые цели. Если бы было больше времени или если бы силы Короля-Дракона были значительнее, это был бы день победы. Но этому не суждено было сбыться.

Могучий вопль раздался из-за спин защитников. Он прозвенел в долине, как гром, и даже самые бесстрашные из рыцарей почувствовали, как кровь застывает в жилах. Кричали разъяренное нингалы, вторая колонна которых подошла к низине. Очень быстро силы Короля-Дракона были окружены и сметены; но Мирмиор, всегда готовый к неожиданностям, приготовил еще один последний трюк.

Бородатый перебежчик, не думая об опасности, стоял на небольшом холме на другом берегу и размахивал руками. Сначала казалось, что на его сигналы никто не отреагирует; никто, казалось, не обратил внимания на командира, так глупо подставлявшегося в гуще боя.

Но затем раздался стон, как будто земля разрывалась, выворачивая свои внутренности. Тишина пала на пораженных захватчиков. Они остановились, чтобы послушать и оглядеться.

Раздался еще один стон, за ним другой, наполнив лес жутким скрежетом, сопровождающимся треском и глухими ударами, как будто какой-то древний зверь ломал кости своей большой добычи. А затем покачнулось само небо.

Первое дерево рухнуло прямо на отряд нингалов; они даже не успели отскочить в сторону. Кто-то, впрочем, успел увернуться только для того, чтобы попасть под второе дерево, рухнувшее под углом к первому. Оно заставило замолчать многих.

Нингалам со страху показалось, что на них напал лес. Были такие, кто побежал к реке, но там их ждали стрелы лучников. А потом на брод рухнуло третье дерево и преградило тем, кто уже пришел сюда, путь к отступлению. За убегающими с криками нингалами отправился засадный отряд и положил многих.

Однако ужас, вызванный последней ловушкой, продлился недолго. Вскоре командирам удалось навести порядок и развернуть своих солдат в атаку на рыцарей. Численное превосходство позволило им прорвать оборону. Исход битвы теперь складывался не в пользу сил Короля-Дракона. Но малочисленные рыцари сумели продержаться до середины дня. Нингалы под прикрытием щитов принялись валить деревья, на которых засели лучники. Многим из них удалось бежать, воспользовавшись веревками, ведущими на соседние деревья. Дальше густой кустарник скрыл их от врагов. Теперь, когда с деревьев больше не стреляли, командиры нингалов смогли сосредоточиться на рыцарях, закрепившихся вдоль берега.

– Пора уходить, – промолвил Ронсар. Он был весь перемазан кровью, своей и чужой, его лицо под коркой грязи казалось серым от усталости. – Мы сделали все, что могли.

– Иди, друг, – Тейдо кивнул. – Уводи своих людей. Я прикрою твое отступление, и как только смогу, постараюсь тебя догнать.

Появился Мирмиор, бледный и раненый.

– Поздно, милорды. Увы! Мы окружены. Нам не спастись.

– Что, нигде нет щели? – спросил Ронсар. Казалось, силы покинули его, меч безвольно висел у бедра.

– Нет. Я этого опасался. Их просто слишком много.

Тейдо громко призвал защитников королевства сплотиться вокруг него и приготовиться к бою до конца. Через пару минут остатки измотанных воинов собрались вокруг холма, где стоял Тейдо. Нингалы временно отступили. Они готовились к последней атаке. На короткое время грохот битвы затих. Паузой воспользовался Тейдо.

– Храбрые рыцари Менсандора, – громко прокричал он, – вы хорошо сражались сегодня за честь своего Короля и страны, ваши дела будут воспевать до тех пор, пока люди помнят о доблести. – Некоторые рыцари опустились на колени, некоторые просто смотрели на своего предводителя. Тейдо спокойно продолжал: – Пусть же смерть не лишит вас заслуженной чести. Это больно, но недолго, а затем наступит покой и сон, и вы больше никогда не узнаете боли. Не бойтесь и смело стойте до конца.

– За славу! – выкрикнул один из рыцарей.

– За честь! – подхватили несколько других.

– За Короля и королевство! – вскричал Ронсар, и его поддержали другие голоса. Он снова занял место во главе своих воинов.

Рыцари поднимались на ноги, опускали забрала шлемов и готовились встретить врага в последний раз. Нингалы, наблюдавшие за ними, колебались. Но тут четыре их командира воздели свои изогнутые клинки, и начался бой.

– Скорее бы все закончилось, – сказал Ронсар, когда нападавшие окружили их. – Я ни о чем не жалею, но очень устал.

– И я, мой друг, – ответил Тейдо, – хотя на сердце тяжело, когда я думаю, что нашей стране предстоит пасть перед этими варварами. Но и я сделал все, что может сделать человек.

– Прощай, храбрый друг, – сказал Ронсар. – Не та ли это темная дорога, о которой ты говорил? Сейчас кажется, что это было давным-давно. Постой! – Он взбежал на гребень холма. – Трубач! – закричал он. – Труби, труби до последнего вздоха! Ты слышишь? Труби! – С сияющим лицом он повернулся к рыцарям. – Сражайтесь, храбрые господа! Нас не оставят!

Тейдо бросился за ним, прикрывая его слева, и двое великолепных воинов устремились вперед, мечи запели в воздухе, как будто они в одиночку собирались сбросить врага в реку. Рыцари, воодушевленные примером своих бесстрашных командиров, подняли щиты и приготовились к бою. Если сейчас придет смерть, она увидит, что храбрецы стоят до конца.

Глава сорок вторая

Квентин проснулся, встал и посмотрел на гладкую, словно полированную, поверхность Зеркала Небесного Властелина. Прекрасная долина спала. Луна низко висела над западными вершинами Фискиллс, освещая снежные шапки приглушенным светом. По поверхности озера протянулась лунная дорожка. В воде отражались и звезды, горящие как серебряные гвозди на черном куполе небес. Ярко-зеленая трава долины в лунном свете стала серой. Водопады по-прежнему падали с круч, рождая призрачный туман, висевший в ночном воздухе. Звук падения воды был единственным, нарушавшим ночной покой. Он был похож на смех.

Толи, Дарвин и Инчкейт спали; завернувшись в плащи; с того места, где стоял Квентин, тела его товарищей напоминали комья земли или камни, настолько неподвижно они лежали.

Долго ли он любовался ночной картиной, неизвестно. Время здесь, казалось, не имело особого значения. Но вот послышался другой звук. Квентин внезапно осознал его и понял, что он-то, наверное, и разбудил его.

Звук был тонким, высоким, звенящим, как будто иглы падали на каменный пол. Иногда с таким звуком нарастает лед зимой на пруду. Казалось, звук приходит издалека. Он взглянул на небо и увидел Волчью Звезду. Она теперь светила прямо над головой, заливая небо таким ярким светом, что на земле от нее ложились тени. Зрелище заставило его похолодеть. Квентин плотнее закутался в плащ, не отрывая глаз от звезды. Казалось, она двигалась, становилась тоньше и втягивала в свой танец другие звезды. Она кружилась и мерцала в черноте неба, как живое существо. Свет ее теперь представлялся единым лучом, холодным и твердым, как лед. Он тянулся с востока на запад, от одного конца ночи до другого.

Квентин понял, что звук был звездной музыкой, а сверкающий луч – это клинок могучего меча. Проморгавшись, Квентин понял, что узнает его: перед ним в небе висел Сияющий. Рукоять меча составляли мерцающие золотые звезды, словно огромные драгоценности – рубин, аметист, топаз и изумруд, – и эта рукоять поднималась в победном жесте. Меч скользил в пустоте небес, вращаясь и разбрасывая по сторонам огненные блики. Он падал на землю! Его блеск слепил, но Квентин смотрел, не моргая. Меч замер прямо над вершинами в дальнем конце долины, где водопады Шеннидд Веллин обрушивались со склонов. Он повисел там еще мгновение, а затем медленно скользнул вниз, как меч, возвращающийся в ножны. Его свечение быстро бледнело, а потом и вовсе исчезло в тумане.

Когда Квентин пришел в себя, вокруг лежала глубокая ночь. Горы спали, слышался лишь дальний звук падающей воды, похожий на смех. Но в его мозгу с этой минуты и навсегда запечатлелся образ меча. Он не испытывал ни малейших сомнений в том, что знает, где его искать.

– Дарвин! Просыпайся! – хрипло прошептал Квентин. – Пожалуйста, проснись, а то будет поздно! – Он тряхнул спящего отшельника за плечо, а затем встал, чтобы еще раз взглянуть на клубящийся туман.

– Что случилось? – спросил Толи, поднимаясь.

– Я видел его, видел Жалигкир. Я знаю, где нам его искать. Смотри! Видишь водопады?

Дарвин забормотал спросонья и поднял голову.

– О, это ты, Квентин, – сонно сказал он. – Будить отшельника – плохая примета. Я думал, ты знаешь.

– Я видел меч. Жалигкир! Я знаю, где его искать.

– Ничего не вижу, – проговорил Толи, глядя в сторону водопадов.

Квентин повернулся и указал левой рукой.

– Оно там. Я только что… – На лице у него проступило разочарованное выражение. – Нет, оно уже ушло. Но оно было там, я говорю вам! Я видел его! – И он торопливо зашагал прочь.

– Разбуди Инчкейта, Толи, – вздохнул сонный отшельник. – Пойдем за ним. У нас просто нет другого выхода.

– Я уже проснулся, – сказал оружейник. – Что у вас тут за шум?

– Моему хозяину было видение, – объяснил Толи, когда они пошли вслед за Квентином. – Он говорит, что видел Сияющий и знает, где его можно найти.

Квентин вел их к водопадам вдоль травянистого берега озера. Луна скрылась за горами на западе, но их путь освещался неестественно ярким светом Волчьей Звезды. Квентин смотрел только на водопад впереди; казалось, он не доверял себе, ему казалось, что отведи он глаза, и он сразу забудет нужную дорогу.

Толи то забегал вперед, то возвращался к хозяину, всячески подгоняя остальных. Примерно через час пути они добрались до водопада. Квентин уже стоял перед рушащейся водяной стеной, когда подошли запыхавшиеся Дарвин и Инчкейт.

Рев водопада теперь совсем не походил на смех. Это был могучий грохот, который заставлял дрожать даже кости в телах людей. Квентин повернулся к ним, его лицо блестело от брызг, туман завивался вокруг его плеч и капал с плаща, как жемчужные слезы, сверкавшие в звездном свете.

– Там! – он ткнул здоровой рукой прямо в водопад. – Вход в рудники там.

Дарвин поскреб подбородок. Инчкейт нахмурился.

– Это же немыслимо! И что ты намерен делать? Плыть вверх по водопаду, как лосось?

Толи ничего не говорил, только посмотрел на бурлящую, плещущуюся воду и на Квентина. Дарвин тоже посмотрел на Квентина.

– Я не сомневаюсь в том, что ты видел. Давайте посмотрим, что сказано в загадке… О! – Он вспомнил. – «Там, где дремлют горы, бди, и увидишь путь…»

– Да, да, я видел это! Меч упал с неба и исчез в водопаде.

– Ну что же, пока годится… «Когда услышишь смех из облаков и увидишь стеклянный занавес...»

– Точно! Я слышал. Звук водопада звучал как смех.

– Да какой там смех! – вскричал Инчкейт. – Тут слов-то не расслышишь из-за рёва!

Квентин не обратил на его слова никакого внимания. – «из облаков...». Посмотрите, туман как облака. Какие тут еще толкования?

Хм-м-м, да, – согласился Дарвин. – «И увидишь стеклянный занавес».

– Вода – это и есть занавес! – воскликнул Квентин. «Не заботься ни о чем, иначе не пройдешь», – продекламировал он, вытянув руку. – Вот, смотрите, она мокрая! – Он провел рукой по волосам. – И с волос капает, и с моего плаща тоже, я весь мокрый. Все верно!

– Мы все мокрые, как дураки! – проворчал Инчкейт.

– «Раздвинь занавес, раздели звук, ищи узкий путь», – продолжил Дарвин. – Ты думаешь, надо пройти через водопад?

– Конечно! Да! Вот именно! Это я и хотел сказать.

– «Отдай день за ночь и держи свет, тогда выиграешь день», – процитировал Дарвин. Он огляделся. – Ну, сейчас точно ночь. Значит, вход можно увидеть только в темноте или он будет светиться…

– Я вижу! – раздался слабый голос где-то над ними.

– Толи! – крикнул Квентин. – Где ты?

Они втроем начали озираться, но отважного джера нигде не было. Он исчез, пока они ломали голову над загадкой.

– Я здесь! – снова послышался голос Толи. Он неожиданно вышел из падающей воды, словно из-за мерцающей занавески. Казалось, он идет по туману. – Поднимайтесь сюда. Не обращайте внимания на воду! – прокричал он и снова исчез.

Квентин уже бежал туда, где видел Толи. Дарвин и Инчкейт обменялись сомневающимися взглядами.

– Сдается мне, шансы поспать исчезли окончательно, – вздохнул Дарвин.

– Как и шансы остаться сухими, – проворчал Инчкейт. – Ладно. Чего уж теперь? Искупаемся и покончим с этим.

Вслед за Квентином они подошли к подножью водопада, где вода собиралась, бурля и пузырясь, чтобы излиться ручьем, питавший озеро.

Пожилым мужчинам было непросто пробираться по мокрым и скользким камням, они шли медленно. Квентин же буквально перелетал через камни и вскоре остановился на краю. Дарвин увидел, как он улыбнулся, оглянулся на них через плечо, а затем шагнул в бурлящую воду. Через несколько мгновений они услышали его голос.

– Делайте, как я. Я вас жду.

– После тебя, добрый отшельник, – сказал Инчкейт. – В конце концов, ты этот поход задумал.

– Верно говоришь! – сказал Дарвин, глубоко вздохнул и шагнул в стеклянную завесу бурлящей воды.

Глава сорок третья

– Мужайтесь, воины! – воскликнул Тейдо. – Сражайтесь! Идет подмога!

С вершины холма ему вторила труба, перекрывая шум сражения. А затем сверху раздался крик:

– Это Король-Дракон! Он пришел! Король-Дракон пришел! Мы победили! – Грязное лицо трубача сияло, глаза широко распахнуты от радости и удивления. Он трубил, трубил изо всех сил, и надежда возрождалась в усталых сердцах.

Те, кто расположился ниже на холме, услышали его и обратили взоры на тусклый лес. Среди осажденных пронесся ропот, словно искра пробежала по сухому мху.

– Король-Дракон идет! Мы победили! Король-Дракон!

Тейдо тоже посмотрел на лес. Из леса, как во сне, выходили войска, и не просто войска, а под знаменами и вымпелами с гербом Короля. Сначала он мелькал между деревьев, и вот он уже виден совершенно отчетливо! Другие тоже увидели. «Дракон! Король!» – кричали они.

Темный лес наполнился звуками труб. Рыцари с грохотом неслись к берегу. Нингалы никак не ожидали такого поворота. Они остановились, опустив оружие. Только их командир не медлил ни минуты. Он развернул свой отряд и приготовился к новому сражению. И все же минута замешательства была.

– Бей их! – закричал Ронсар. – Вперед, в атаку!

Измотанные рыцари, их стало существенно меньше, собрались с силами и ринулись вперед.

Нингалы неожиданно оказались между двух отрядов. Они явно были к такому не готовы, в результате оказались быстро разбиты. В считанные мгновения оборонявшиеся оказались окружены, но на этот раз уже не врагом, а товарищами по оружию.

Окровавленные рыцари усталыми руками подняли мечи, приветствуя своего Короля, в то время как свежие силы лордов Менсандора атаковали растерянных нингалов.

Тейдо и Ронсар, израненные, в крови, стояли, опираясь на мечи, смотрели друг на друга и могли лишь вымолвить: «Ты жив, слава богам!» К ним подъехал Эскевар на большом белом коне.

– Вы вовремя, мы почти потеряли надежду, – проговорил Ронсар. – Вот Тейдо, правда, думал иначе. – Рыцарь повернулся к другу. – У тебя что, предчувствие было?

– Ну, в некотором смысле. Сначала я подумал, что это может воодушевить людей, потому и дал приказ трубачу трубить. Если вдруг кто-нибудь из наших окажется неподалеку, он услышит и придет на помощь. Как-то оно само так подумалось.

– Как бы то ни было, – сказал Эскевар, – вашу трубу мы услышали и немедленно поскакали сюда. – Король быстро осмотрелся, и Тейдо узнал прежнего Короля, сильного и нетерпеливого, всегда появлявшегося в самой гуще сражения. – Вы с вашими людьми отходите через лес. А мы тут закончим то, что вы так удачно начали.

– Сир! – позвал Мирмиор, появившийся из рядов сражающихся. Тейдо и Ронсар не видели его с тех пор, как он стоял с ними на склоне холма. И он снова принес плохие новости. – Сир, нингалы за рекой строятся для атаки. Лучников больше нет, никто их не сдерживает. Вы напрасно думаете, что легко с ними справитесь. Они хотят окружить нас.

Эскевар развернул своего коня и отъехал на несколько шагов. Через мгновение он вернулся.

– Клянусь богами! Их командиры – хитрые волки.

– Если у вас с собой только те люди, которых я вижу, нам лучше отступить, пока есть возможность.

Эскевар посмотрел на запыхавшегося толмача. Видно, что в нем шла серьезная борьба. Королю не нравилась идея отступления при первой же встрече с врагом, это оскорбляло его боевой дух. Но голова пересилила сердце.

– Хорошо. Так и сделаем. Тейдо, Ронсар, отводите своих людей и ведите их к Аскелону! – Отдав этот приказ, Король пришпорил коня и ускакал прочь.

Тейдо и Ронсар собрали потрепанные остатки своих некогда мощных сил и покинули низину. Крики и шум быстро стихли позади, стоило им войти в лес по той самой тропе, по которой прибыл отряд Эскевара. Сил у рыцарей практически не осталось, и они только за счет воли тащились по дороге.

Через поллиги лес поредел, и они вышли к чистому ручью. Там решили остановиться, напоить оставшихся коней и напиться самим. Несколько рыцарей опустились на колени у воды, но встать самостоятельно уже не смогли. Товарищам пришлось им помогать. Других шатало так, что они даже не сделали попытки наклониться. Люди понимали, что им не выдержать тяжести собственных доспехов. Простой водопой превратился в серьезную проблему.

– Надо идти, – сказал Ронсар, с беспокойством глядя назад.

Несколько воинов перебрались через ручей и теперь лежали, не в силах отдышаться, на другом берегу.

– Если останемся здесь еще некоторое время, здесь и останемся. Будь у нас лошади, были бы и шансы, – сказал Тейдо. – А так – не успеем.

– Эскевар, отступая, пройдет здесь. А мы… Пеший рыцарь – это совсем не рыцарь. Доспехи создавали не для марша.

– Меня тоже не устраивает мысль плестись в хвосте армии, когда они будут отступать. Но посмотри, добрый Тейдо. – Ронсар указал на прогалину, откуда с грохотом двигалась вереница повозок. – Тебе достаточно пожелать, и все будет. Тебе сегодня везет, друг мой.

– Похоже, ты прав.

Через пару минут целители Эскевара уже занимались ранеными: снимали нагрудники, поножи, нарукавники и кольчуги, обрабатывали раны. Доспехи собрали оруженосцы и отнесли на телеги. Другие рыцари звали оруженосцев, чтобы помогли снять доспехи, и освободившись от брони, направились к лугу.

Уже на закате Тейдо и Ронсар вслед за ними вышли на равнину. Они дождались, пока целители не осмотрят всех раненых. Тех, кто не мог ходить, положили на телеги. Когда они вышли из леса, их встретили приветственными криками. Оруженосцы подвели к ним лошадей, и не просто лошадей, а их собственных. Спешившись для боя, они сами отпустили коней, и умные животные направились в сторону дома. Там их встретили оруженосцы. Многие рыцари оказались при конях. Кто-то нашел своих, кто-то занял седла павших друзей.

– Люди! – радостно крикнул Ронсар, – идем в Аскелон!

Вскоре они встретили первых солдат отступающей армии Эскевара. Они угрюмо шагали домой, раздосадованные, что не пришлось посчитаться с врагом. Из леса выходило все больше людей. Тейдо без труда читал знаки и цвета разных лордов: серебряный и синий двойной орел Бенниота; серая перчатка Финчера на малиновом поле, державшая в кулаке белые молнии; красный бык Радда на черном; зеленый дуб Дилга над скрещенными булавами на желтом поле.

– Не вижу знаков Амерониса и Луполлена, да и отрядов их не видно, – сказал Тейдо.

– Значит, их нет здесь. Возможно, Вертин убедит их. Будем надеяться, что они присоединятся к нам позже.

Тейдо повернулся в седле.

– Куда подевался Мирмиор? Я хотел бы поблагодарить его за доблесть и удачные решения во время сегодняшнего боя.

– Думаю, он выйдет среди последних. – Ронсар всмотрелся в шеренгу солдат, выходящих из леса. – Ну, так и есть. Вон он, Тейдо! Рядом с Эскеваром и его лордами.

Их тоже заметили. Подъехав поближе, Тейдо спросил:

– Что там с врагом? Идет за нами?

– Да, – сумрачно ответил лорд Радд. Ему не нравилось отступать. – Но они в основном пешие. Если мы продолжим движение, то вскоре оторвемся от них. – Он с вызовом огляделся и продолжил: – Я же говорю, выйдем из леса и подождем. Мы могли бы...

– Да могли бы! Могли бы еще сегодня ночью дать врагам растоптать нас! – гневно ответил Мирмиор. В его темных глазах сверкнул огонь. Он разозлился, повернул коня и ускакал, поглядывая на окружающих из-под насупленных бровей.

– Он говорит правду, – вздохнул Эскевар. – Мы с самого начала недооценили этого врага. Зачем же нам второй раз за день поступать неправильно? Отход в Аскелон – единственное лекарство от нашей болезни, мои лорды. У нас и так мало времени, чтобы подготовиться к осаде; так не будем тратить его понапрасну.

В Аскелон возвращались тихо. Когда армия вышла на равнину под замком, было уже темно. Луна еще не взошла, но зловещая Волчья Звезда ярко проливала холодный свет на землю. Этой ночью армия Короля-Дракона почувствовала вкус ее света. Сильные мужчины смущенно поглядывали на небо, потому что знали – наступает злой день.

Глава сорок четвертая

Переход через водопад мало чем отличался от прохода через стеклянный занавес. Там, где они вошли, вода падала не так сильно, как посередине. Зато сразу за водой их ждали каменные ступени, высеченные в скале, полого уводящие куда-то вглубь. Ступени были скользкими от воды, но достаточно широкими, так что при осторожности идти было нетрудно. Вскоре они пришли к своеобразному балкончику. Там их поджидали Квентин и Толи.

– Это и есть секретный рудник Арига! – воскликнул Квентин. Голос его звучал странно и глухо в просторном туннеле. – Вот, смотрите! – Левой рукой он указывал на ближайшую стену.

Инчкейт вгляделся. В туннеле было темновато, и все же он различил странные знаки, вырезанные в камне. Они светились бледно-золотистым светом. По форме знаки напоминали буквы, только неизвестного языка. Но они почему-то вызвали у оружейника мысли о людях, горах, бурлящем водопаде, реках, деревьях и полноте жизни.

Дарвин подошел к стене и провел пальцем по символам. Они были вырезаны четко, прямыми линиями, и ничуть не раскрошились со временем, как будто человек, вырубавший их в камне, только что отложил зубило.

Дарвин читал. «Это рудники Арига, друзей Земли и всех живых существ». Отшельник с улыбкой повернулся к остальным.

– Вот теперь я не сомневаюсь: мы нашли то, что искали. Пойдем дальше или дождемся рассвета и принесем наши инструменты, да и еду заодно? – Не стоило и спрашивать, достаточно было посмотреть на лица Квентина и Толи. – Ну и хорошо. Значит, пойдем сейчас. Но нам понадобится свет, так что все равно кому-нибудь придется сходить за факелами, а уж заодно захватить и еду.

– Мы с Толи сходим, – вызвался Квентин, – а вы подождите нас здесь. Мы скоро вернемся. – Они с Толи резво запрыгали по ступеням, перепрыгивая сразу через две.

– О, у нас появился шанс добрать немного сна от этой ночи, – рассмеялся Дарвин. – Скоро-то скоро, но не раньше, чем через пару часов. Пока до лагеря дойдут, пока соберут все нужное… Можем отдохнуть. Потом будет не до отдыха.

Они устроились у дальней стены. Дарвин быстро заснул, а Инчкейт закутался в плащ и вдохнул полной грудью прохладный, чуть отдающий затхлостью воздух. Но сон не шел, наоборот, он чувствовал себя довольно бодрым и все не мог отвести глаз от надписи, мягко сиявшей на противоположной стене. В ней не было ничего необычного, она просто указывала на очевидную вещь, но Инчкейт никогда не видел ничего столь необъяснимо прекрасного.

Крик заставил обоих мужчин вскочить. Дарвин потер глаза.

– Неужто они так быстро обернулись? Я только задремал…

Они с оружейником поспешили ко входу и через тонкий полог воды вышли в ночь. На верху уже светало. Холодная вода полностью разбудила Дарвина.

– Б-р-р-р! Довольно грубое пробуждение! – пробормотал он, медленно спускаясь по камням.

Квентин отвязывал тюки от лошади, а Толи вел другую, нагруженную инструментами.

– Да, мог бы и догадаться, – проворчал Дарвин. – Мало того, что они бегом бежали, так еще и лошади… Ладно, пора начинать. Работы много.

Инчкейт только кивнул. Он был странно молчалив с тех пор, как вошел в пещеру.

Следующий час они перетаскивали внутрь провизию и инструменты. Квентин со своей больной рукой чаще других бегал туда-сюда, настолько ему не терпелось посмотреть, что там дальше. Он понятия не имел, с чем встретится в рудниках, но одна мысль о том, что здесь когда-то работали Арига, значит, наверняка удастся увидеть творения их давно исчезнувших рук, придавала ему бодрости. Его мысли то и дело обращались к Декре.

Все свои пожитки они сложили в устье туннеля и начали откладывать то, что может понадобиться в первую очередь. Инчкейт настоял на том, чтобы нести свои инструменты, хотя даже просто ходить ему было тяжело. Дарвин уговаривал его, что силы ему понадобятся, когда придет время ковать меч, но Инчкейт ничего не желал слушать.

– По крайней мере, со мной будут мои инструменты, значит, никто их не тронет. А никто и не должен трогать, кроме самого мастера.

Наковальню, мехи и другую тяжесть оставили у входа в туннель. Наконец, можно было выступать.

– Еще одно, прежде чем мы пойдем, – сказал Дарвин. – Пока я вожусь с факелами, пусть каждый из вас выйдет наружу и посмотрит на долину во время рассвета. Мне кажется, что дневной свет мы увидим теперь не скоро. Мне хотелось бы, чтобы у вас остались приятные воспоминания, когда мы будем видеть одни факела, а вокруг нас будет тьма.

Не отказался никто. Все вышли наружу и долго смотрели на яркую зеленую чашу мирной долины. Утренний свет озарял вьющийся туман золотым сиянием, и горы в первых солнечных лучах стали отливать красным золотом. Шеннидд Веллин отражал синеву утреннего неба, покрытого легчайшими кружевами тонких белых облаков. Легкий горный воздух пах сладко и свежо, особенно по контрасту со стоячим воздухом туннеля. Однако Квентина снедало нетерпение. Он признавал правоту Дарвина, но рвался туда, вглубь, а разум его занимали совсем другие мысли, ему было не до красот долины.

Перед возвращением Толи задержался на пороге. Казалось, он хотел запомнить то, что видит, навсегда.

Один за другим они поднялись по мокрым камням ко входу в туннель. Один за другим раздвинули мерцающую завесу и вошли внутрь, в темноту легендарных рудников.

* * *

Эсме и Брия стояли на высоком балконе, глядя на ворота замка и город внизу, его здания сгрудились, как стадо робких овец в тени своего великого защитника. В это свежее утро тесные улицы бурлили, как река в половодье. По равнине от самой темной границы Пелгрина тянулась цепочка беженцев. Все они стремились к замку.

– Откуда их столько? – удивилась Эсме. – Там внизу и так уже полно народу.

– Ты права, – ответила Брия. – Слухи летят на орлиных крыльях, не так ли? Лорды только позавчера вернулись с битвы. А теперь люди уже тянутся к замку. Некоторым из них пришлось идти всю ночь, чтобы добраться сюда. На их месте я бы сделала то же самое.

Последние слова она произнесла таким безнадежным тоном, что Эсме повернулась и обняла ее.

– Брия, мы же с тобой друзья, ты и я. Разве нет?

– Да, конечно.

– Я должна сказать тебе кое-что, чисто по-дружески. – Эсме всмотрелась в лицо своей спутницы.

Брия не ожидала той прямоты, с которой обратилась к ней темноволосая красавица.

– Говори, конечно, – сказала она.

– Мы теперь королевские женщины, Брия. Нет у нас больше никаких девичьих дел. У тебя глаза есть, ты видела. Впереди у нас осада. Надо перестать думать о себе и начать думать о других в первую очередь. Мы должны быть сильными для наших мужчин, которые сражаются, для людей, которые будут искать у нас надежды и ободрения, и только в последнюю очередь для себя. Это нужно сделать ради королевства. Наша храбрость должна стать пламенем, зажигающим сердца людей вокруг. Таков долг женщины во время войны.

– Твои слова пронзают меня, подруга. – Брия смутилась. – Ты права. В последние недели я замкнулась в своем несчастье. С тех пор, как ушел Квентин… Да, я эгоистка. Я всячески показывала, что страдаю от судьбы, которая отнимает у нас наших любимых, хотя другие вообще потеряли всё. – Она снова подняла глаза на подругу. – Ты права. Больше никакого жеманства! Я постараюсь быть сильной, чтобы люди вокруг меня тоже набирались сил. У нас хватит другой работы. Я буду сильной, Эсме, обещаю.

Две молодые женщины обнялись.

– Давай устроим жилье для беженцев из деревень, – предложила Брия.

Они сошли с балкона и пошли вдоль южных зубчатых стен.

– Я чувствую себя такой дурой, Эсме. Прости меня.

– Не надо себя корить. Я не хотела тебя упрекать. Ты гораздо лучше меня. Твое сердце отзывчивее моего.

– Знаешь, Эсме, если бы это было так, это я бы тебя утешала. Ты далеко от дома, ты ничего не знаешь о том, как там твоя семья, идут ли бои. Ты же, наверное, волнуешься.

– Волнуюсь. Это отец так решил – отправить меня сюда, чтобы уберечь от войны. Я люблю его, я сделаю, как он сказал, только вряд ли он полагал, что могущественный Аскелон ждет осада. – Эсме покраснела и отвела глаза.

– Ты что-то скрываешь? Что? Скажи мне.

– Ну, честно говоря, – медленно сказала Эсме, собравшись с духом, – я меньше думаю о своей семье. Меня другое заботит…

– Толи?

– Да, Толи. – Она внимательно посмотрела на Брию. – Ты угадала. Что-то не так?

–Нет, Эсме, совсем нет! Просто меня это немного удивляет, вот и все. Толи всегда такой тихий, такой… невидимый. Я едва замечаю, когда он рядом. Но ведь он и Квентин неразлучны, а я вижу только Квентина, так что меня не должно удивлять, что кто-то другой видит в Толи то, чего не вижу я.

– Поверь мне, я и представить не могла, что так легко потеряю сердце. Я выполняла задание отца, но в те дни на тропе, Брия, ты бы видела, как он защищал меня, когда мы повстречались с нингалами. А потом, когда я снова увидела его живым, мое сердце сразу потянулось к нему. Я знаю, он меня тоже любит.

Они подошли к занавесу, отделявшему внутренние покои от внешних коридоров, отодвинули его и смотрели во двор. Там было уже очень много людей. Они устраивали себе жилища, ставили шатры. При них был и скот: свиньи и куры должны были стать пропитанием, если осада окажется долгой. Управитель со своими людьми суетился, разводя людей, освобождая проход для войск.

– Как думаешь, может замок вместить всех этих людей? – спросила Эсме.

– Мне такого видеть не приходилось, но рассказывали, что во время Зимней войны здесь просидели в осаде почти сто тысяч человек. Правда, это было очень давно…

Снизу неслось мычание коров и визг свиней, они мешались с плачем крестьянок и других деревенских жителей, и все вместе создавало ужасный шум. Принцессы смотрели на испуганное население и на время забыли о своих заботах. В криках, доносившихся снизу, слышался плач маленьких детей.

– Ты действительно хочешь спуститься туда? – спросила Эсме.

– Да. Обязательно. Мы многое можем сделать для них, но этого все равно будет мало.

С этими словами они вошли в южную башню и начали спускаться по спиральным лестницам в шумный хаос внешнего двора.

Глава сорок пятая

Тьма вокруг была новой для Квентина, раньше он такой не видывал. Гораздо темнее самой темной ночи, казалось, ее можно пощупать. Почти как живая, она таилась за каждым поворотом, подстерегала со всех сторон, ожидая, чтобы задушить незваных гостей в своих бархатных объятиях. Их факелы, казались нелепыми игрушками, не способными защитить от неумолимого врага. Но они все же сдерживали эту ужасную тьму, хотя временами готовы были погаснуть и погрузить искателей в черную как смерть пустоту. Инчкейт упорно тащил с собой инструменты. Он объяснил, что они нужны ему для добычи руды в шахте.

Дарвин шагал впереди, полагаясь на свои скудные знания горного дела Арига. Квентин с рукой на перевязи нес большой мешок, стараясь следовать за Дарвином след в след. Инчкейт ковылял позади Квентина, а Толи замыкал маленький отряд. Ему здесь не нравилось.

Пройдя по широкому штреку, Дарвин остановил отряд, сказав:

– Вы, молодые люди, могли бы идти этим путем, пока вас не остановит сам Хит. Ну а нам самое время отдохнуть. Да и перекусить заодно.

– Нечего обо мне думать, отшельник. Не стоит из-за меня останавливаться, – проворчал Инчкейт. Но Квентин заметил, что он все же приспустил лямки своего мешка.

– Я думаю про себя, сэр. Мои ноги говорят, что пора немного отдохнуть, и мой желудок с ними согласен.

Они поели, и Квентин понял, насколько проголодался. Пережевывая пищу, он думал, день или ночь сейчас на воле. Перед ним стояла картина долины, какой он видел ее в последний раз. Дарвин прав, полезно унести с собой в эту темную дыру немного солнечного света.

Толи мало ел и мало говорил. Он замкнулся в себе, став, если это было возможно, еще более тихим. Квентин делал вид, что не замечает удрученного состояния друга, любые расспросы сделали бы только хуже. Он знал, что беспокоит Толи: джеры не любили замкнутых пространств. То, что он все-таки пошел с ними, было для него подвигом. Толи рожден от людей, которые свободно бродят по земле, следуя за дикими зверями, войти в пещеру было для него хуже, чем лечь в могилу.

Но было и другое беспокойство. В конце концов оно приняло форму загадки. Как Арига, в руках которых любая работа превращалась в песню, умудрились выкопать такую противную безликую шахту. Квентин и не ждал, что встретит здесь яркие, широкие галереи Декры, но ведь если Арига что-то делали, то обязательно вкладывали присущий им талант, он проявлялся даже в самых обыденных предметах их повседневной жизни. Здесь ничего похожего не было. Только черный каменный туннель, да капли воды на стенах.

– Если я не ошибаюсь, мы все еще во входной штольне. Скоро должны дойти до первого уровня. Сколько их всего, не знаю, тем более не знаю, на каком из них мы найдем лантанил, – сказал Дарвин. – Будем искать, пока не найдем. Но, скорее всего, он залегает глубоко, так что нам нужно на самый нижний уровень.

Толи скорчил такую гримасу, как будто ел лимон. Квентин бы рассмеялся, если бы на месте Толи был кто-то другой, но он знал, как сильно мучает друга пребывание в подземелье. Поэтому он отвернулся и спросил Дарвина:

– Ты говорил о лантаниле. Я почти ничего о нем не знаю, а то, что знаю, в основном, из летописей Декры. Но там столько легенд, что в них с трудом верится. Рассказал бы?

– Не все из них легенды. Бывает, что самые невероятные выдумки на поверку оказываются правдой. Камень Света действительно существует, и как бы ни был фантастичным прямой перевод его названия, является на самом деле удивительным веществом. У него много самых невероятных свойств.

– Если уж говорить о легендах, – сказал Инчкейт, вглядываясь в темноту, – послушайте еще одну. Много лет назад мой отец путешествовал по миру с моим дедом. Отец был еще маленьким. Они искали секреты оружия и доспехов, ковки и формовки редких металлов, работы с драгоценными камнями – все это оружейник должен знать.

В Пелагии они встретили торговца оружием, сначала разговорились, а потом и подружились, когда торговец увидел работы моего деда. Он сразу понял, что говорит с великим мастером, повел их в заднюю часть своей лавки, где хранились самые лучшие изделия.

Это считалось большой честью, торговец был очень известным, уважаемым человеком, я, правда забыл его имя, если вообще знал когда-то. Итак, он провел их в маленькую комнату, отпер потайную дверь. Отец говорил, что там было очень темно. Стены были толстыми, а дверь тяжелая, на петлях, и открывалась, как подъемный мост.

Торговец закрыл дверь, вынес шкатулку и поставил ее перед ними на стол. Отец обратил внимание на то, что шкатулка, хотя и была совсем маленькой, опутана цепями с замками. Он открыл замки, достал нечто, завернутое в чистую тряпицу. Отец говорил, что это была маленькая вещь, она почти ничего не весила, но хозяин обращался с ней очень осторожно и с большим почтением. Развернув тряпицу, он явил на свет чашу непревзойденной красоты. Но примечательнее всего было то, что чаша сияла в темноте, словно освещенная внутренним светом. Он говорил, что плакал, глядя на нее, такой красивой она была.

Он хотел коснуться сияющей чаши, но торговец не позволил. Он сказал, что чаша зачарована и прикосновение к ней уменьшит ее силу. Он сказал, что она очень старая, и сила уменьшилась, но все-таки еще достаточно велика. Настои, выпитые из этой чаши, исцеляют сразу, даже само прикосновение к ней целебно.

Дед тогда сделал торговцу необычное предложение. Как бы он ни гордился своей работой, он сказал, что отдаст купцу свой лучший кинжал за одно прикосновение к чаше для себя и своего сына. Отец помнил странное выражение на лице деда. Речь шла об удивительном кинжале с золотой рукоятью и рубиновой вставкой. Он стоил очень дорого, и все же купец согласился не сразу. Но в конце концов он смягчился и позволил им прикоснуться к чаше. Отец вспоминал, как свет, исходивший от чаши, освещал их лица и, казалось, наполнял его новой силой творения. Он стал лучше понимать свое ремесло, хотя заметил это не сразу. Когда дед наконец передал ему чашу, отец боялся прикоснуться к ней, но дед убедил его, и он коснулся. Он говорил, что никогда не чувствовал такой силы и собранности, и что бы он не видел после этого, чтобы не делал, ничто уже не могло сравниться с тем мигом. Хотя, как я сказал, он был всего лишь маленьким мальчиком. Но сразу понял, что никогда больше не увидит такой красоты; и воспоминание об этом он всю жизнь хранил в своем сердце. Он провел остаток жизни, пытаясь достичь в своих работах той красоты, которая явилась ему в этой чаше. И вы знаете, он прожил намного дольше других людей. Сам он считал, что это из-за чаши, и что если бы дед отдал за один только миг сотню своих золотых кинжалов, это стало бы лишь ничтожной платой за тот дар.

В конце рассказа Инчкейт почти шептал. Квентин, Толи и Дарвин сидели, завороженные историей, рассказанной оружейником. Долгое время все молчали, но потом Квентин все же нарушил тишину.

– Так что же случилось с твоим дедом? Как это повлияло на него?

Инчкейт ответил не сразу, и когда наконец открыл рот, глаза его были печальны.

– Его судьба была несчастливой. Он жил долго и преуспел. Но он сделался одержим поиском еще одной чаши или любого другого предмета, сделанного из таинственного металла, а когда не нашел ничего подобного, решил сделать такую же сам. Но его ждало разочарование. Его работы высоко ценились во всем королевстве, но сам он не знал удовлетворения. Он умер сломленным, в отчаянии. Некоторые говорили, что именно отчаяние и убило его.

– Значит, у твоего отца была другая судьба?

– Пожалуй. Хотя и он никогда не был удовлетворен своей работой после того, как коснулся чаши. Но я же говорил, он тогда был маленьким мальчиком. Сердце его было еще невинным и неискушенным в мирских путях. Прикосновение к чаше вместо того, чтобы привести к отчаянию в конце, зажгло в нем страстное желание поиска красоты. Он умер, тоже умер неудовлетворенным, но вовсе не несчастным.

– Ты рассказал нам трогательную историю, – промолвил Дарвин. – Теперь я лучше понимаю, почему Всевышний выбрал тебя, чтобы составить нам компанию. Кажется, твоя семья играет здесь определенную роль. – Он оглядел всех и сказал: – Ну, отдохнули и поговорили. Давайте продолжать. Вперед! – Он с болезненным выражением взвалил на плечи свой мешок. Все зажгли пригашенные факелы и продолжили медленный спуск в копи.

* * *

Внешний двор замка заполняли напуганные селяне, во внутренних покоях оставались только военные, лихорадочно готовящиеся к осаде.

Одни солдаты разбирали из донжона охапки копий и связки стрел. Другие, их было меньше, собирали военные машины. Третьи связывали кучи соломы в связки и сшивали вместе тяжелые куски ткани и шкур.

Лошадей отвели в конюшни вокруг двора. Оруженосцы сидели у точильных камней, правя мечи, пики, копья и алебарды. Провизию привезли из города повозками и теперь располагали в кладовых. Здесь правили повара и их подмастерья. Собаки гоняли кудахтающих кур и гогочущих гусей, в то время как дети, возбужденные суетой, играли под ногами взрослых, устраивая свои сражения понарошку.

Эскевар носился по зубчатым стенам. Казалось, он был везде одновременно. Командиры поднимали глаза и тут же видели Короля, наблюдающего за ними; смотритель донжона отвечал ему на вопрос об уровне воды в резервуаре, окуная туда мерный стержень; оруженосцам он советовал, как лучше затачивать мечи. К концу дня на стенах не оставалось ни одного человека, не видевшего Короля.

– Сир, я протестую! – восклицал Бьоркис. – Дарвина нет, я вместо него, и вот я говорю вам, что вы должны беречь силы. Вы и так напрасно отправились на битву. Отдохните, мой вам совет, дайте возможность вашим командирам спокойно подготовить все необходимое.

Эскевар тяжело посмотрел на него.

– Ты даже не представляешь, какая опасность нам грозит. Кто, если не король, должен следить за этими приготовлениями?

Бьоркис, предупрежденный Дарвином об упрямстве своего пациента, не дрогнул.

– И что от вас толку, если в самый ответственный момент вы сляжете? Вам и сейчас-то меч не поднять. Отдыхайте, пока есть возможность.

Король свирепо нахмурился.

– У меня столько сил, сколько мне нужно! Обойдусь без твоих забот! –Даже говоря это, он пошатывался.

– А вот и нет, сир! Теперь это забота каждого человека в королевстве. Кто кроме Короля избавит их от врага? Вам нужен отдых. Собирайте силы для решительных действий, иначе судный день застанет вас слабым.

– Слабым, говоришь? Как бы не так! Я – Король, клянусь богами! – Эскевар так посмотрел на Бьоркиса, что старый жрец не осмелился дальше перечить. – Сделать предстоит еще очень много, и кто-то должен позаботиться о том, чтобы все было сделано хорошо и правильно, – прорычал Эскевар.

После этого Бьоркис не видел Короля до конца дня; пришлось старому жрецу так и промаяться в коридоре до вечера.

Глава сорок шестая

Просыпаться во тьме шахты было чудно. Квентин открыл глаза и даже испугался: то ли он открыл их, то ли нет. Ощущение слепоты было настолько сильным, что сердце Квентина сжалось в груди, пока он не вспомнил, где он находится и как сюда попал. Просто чтобы убедиться, он несколько раз моргнул, но не заметил никакой разницы. Поэтому он просто лежал на жестком, неровном камне и ждал невесть чего. Уж очень не хотелось вставать и возиться с факелом. По глубокому, ровному дыханию, наполнявшему грот, где они решили остановиться на ночлег, он понял, что остальные еще спят. Ладно. Тогда и он подождет.

Вчера они долго шли, пока усталость не подсказала, что нужно отдохнуть. Дарвин сам выбрал грот, вернее, отнорок в штреке, и объявил остановку на ночлег.

Видимо, они достигли первого уровня. Штрек с низкими сводами заканчивался крутым спуском. Он привел их в огромную пещеру, размеры которой можно было определить только по эху, гулявшему между каменными стенами. Свет факелов не мог осветить такое пространство.

Они пересекли пещеру, проходя мимо огромных колонн из красноватого камня, поднимающихся из пола, словно чудовищные деревья. Их вершины терялись в глубокой тьме наверху. Квентин насчитал двадцать таких колонн, прежде чем они достигли дальнего конца пещеры. В конце ее располагалась арка, носившая следы рук каменщиков Арига. Квентин хотел бы задержаться возле нее и рассмотреть хорошенько, но они быстро прошли дальше.

Следующий штрек добавил сложностей. Он был шире и выше первого, но из него выходило слишком много шахт, причем под разными углами. Штрек ветвился. Иногда они проходили мимо невидимых дыр, из которых веяло сырым воздухом и мокрым камнем. Квентин не видел, что скрывается в глубине дыр. Однажды они пересекли каменный мост через широкую трещину. На мосту Квентин почувствовал теплый восходящий ток воздуха и догадался, что трещина уходила куда-то к никогда не гаснущему подземному огню.

Каждый раз, когда приходилось выбирать путь, Дарвин выбирал тот, который вел вниз. Он давно признался, что не знает дороги, но считает, что руда, нужная им, если где и есть, то на самых глубоких уровнях копей.

Перейдя мост, они нашли странный грот в форме купола, и решили передохнуть. В первые минуты завязался общий разговор, но очень быстро угас, то ли темнота так действовала, то ли просто усталость.

Мешки были тяжелыми, ноги гудели, но надо было идти дальше. Сразу после того, как они покинули грот, тропа пошла круто вниз. Мешки тянули заставляли почти бежать. Наверное, потому они оказались на втором уровне неожиданно быстро.

Квентин считал, что они шли несколько часов, прежде чем попали в огромную пещеру. Похоже, такие были на каждом уровне. Но время здесь шло как-то особо, часы сжимались, минуты невероятно растягивались, пока не стало казаться, что время вообще не имеет смысла, если его не измерять в шагах или пройденных туннелях.

Они шли молча, каждый погруженный в свои мысли, как в плащ с капюшоном. Потому Квентин едва не подпрыгнул, когда его локтя неожиданно коснулись.

– Толи, ты меня напугал. Чего ты подкрадываешься?

– Извини, Кента. Я не хотел тебя пугать. – Он смотрел на Квентина большими, блестящими глазами, глубокими, как бездонные омуты. Квентин вспомнил их первую встречу. Тогда молодой джер, одетый в оленьи шкуры, так же смотрел на него, только тогда это был взгляд дикого существа. Сейчас на него смотрел верный друг. Квентин внезапно подумал, что темнота и тишина заставили Толи вернуться в то примитивное состояние. Смотреть в эти большие темные глаза, сверкающие в неверном свете факела, было все равно, что смотреть в глаза испуганного животного.

– Что случилось, Толи? Что-то ведь случилось? – едва слышно шепнул Квентин.

Толи с подозрением огляделся. Когда он снова заговорил, Квентин подумал, что никогда раньше не слышал, чтобы Толи говорил таким голосом. Он, казалось, готов был немедленно бежать от какой-то неведомой опасности. А вдруг он и в самом деле бросится в темноту, и мы его больше никогда не увидим?

– Мой народ не любит темноты, – сказал Толи. – Мы никогда не жили в пещерах. Я знаю, люди веками осваивали пещеры, рыли ямы, но мы жили в лесу, и всегда строили дома на свету.

По тону Квентин понял, что Толи говорит о чем-то очень важном, но пока не понимал, к чему он клонит.

– У нас говорят иногда о пещерных жителях, – продолжал Толи. – Некоторым даже приходилось бывать в пещерах. Но мне не приходилось.

Квентин вдруг понял, что Толи пытается ему сказать. А еще он понял, сколько сил потребовалось джеру, чтобы последовать за ним в эту темень. Для Толи это были не рудники, это было табу предков, которое он из любви к своему хозяину готов был нарушить. Но тьма и бесконечные каменные переходы наконец лишили Толи той тонкой пленки цивилизованности, которой он успел обрасти, живя рядом со своим Кентой. Он снова стал джером, диким и свободным, как все люди Диких земель.

– Потерпи, мы скоро уйдем отсюда. Не бойся. Ты снова увидишь живую землю. – Квентин почувствовал, что говорит впустую. И верно. Толи смотрел на него отрешенным взглядом и, казалось, не узнавал хозяина. Квентину казалось, что перед ним незнакомец, просто лицо, которое он знал когда-то при каких-то обстоятельствах. Толи, которого он, казалось, изучил досконально, исчез.

– Demur Ivi, Toli, – пробормотал Квентин, переходя на язык джеров. Он повторял эти слова снова и снова, пытаясь вспомнить, какие слова тут еще годятся. Но вспомнил только всё то же: Demur Ivi – подожди... подожди.

Квентин повернулся и с удивлением увидел, как из бесформенной пустоты впереди просачивается слабый свет. Казалось, он плыл в темной воде, а впереди моргнул какой-то неведомый зверь. Он напал на их след и теперь идет по пятам. Но свет не мигал, напротив, он становился ярче.

Квентин задумался, стоит ли говорить остальным. Надо же предупредить… Он прислушался и услышал шаркающие шаги. Кто-то шел по штреку, и шел к той самой пещере, где они собирались передохнуть. Но как только Квентину удалось сформулировал то, что он собирался сказать, чувство опасности исчезло. Он подождал, и вот свет ворвался через арочный вход в пещеру, слишком яркий, по крайней мере так показалось Квентину, уже привыкшему к здешней темноте. В пещеру вошел Дарвин.

– Ты не спишь, Квентин, это хорошо. Пойдем со мной, хочу тебе кое-что показать.

– А остальные?..

– Не стоит. Потом скажем. Это недалеко. Идем.

Квентин не сразу тронулся за Дарвином. Сначала он удивился, как сильно болят натруженные ноги, но потом все же взял факел и вышел в главный штрек, по которому они пришли сюда.

Вскоре они подошли к небольшому ответвлению. Дарвин остановился и сказал:

– Я долго тут бродил по штреку вверх-вниз. Но этот проход заметил только тогда, когда решил уже вернуться в большую пещеру и поспать. Подумал: надо посмотреть. Иди за мной.

Квентина тут же охватило любопытство. Он наклонился и нырнул под арку. Сразу вслед за ней оказался тесный неудобный штрек. Стоять выпрямившись здесь не получилось. Штрек круто уходил вниз, казалось, еще немного и спуск сменится падением, а дальше… что? бездонный колодец?

Но Дарвин ничего не боялся, он шустро перебирал ногами, так что Квентин оставил свои страхи и пошел за отшельником. Штрек становился все уже, и наконец закончился. Дарвин развернулся боком и протиснулся в трещину. Квентин полез за ним. Неожиданно Дарвин остановил его, а потом поднял факел так, чтобы Квентин увидел, что под ними только узкий выступ.

Дарвин улыбался, больше того – Дарвин ликовал, хотя Квентин пока не понимал, что привело его в такое расположение духа. И только тут до него дошло, что стоят они перед огромной пропастью.

– Что это, Дарвин? – спросил Квентин и не услышал привычного эха. Звук его голоса отлетел и не вернулся.

– Ты спрашиваешь? – рассмеялся отшельник. – Ладно. Покажу. – Голос Дарвина тоже звучал необычно, в нем появились металлические нотки. Эха по-прежнему не было. Квентин, ощутив огромное пустое пространство, плотнее прижался к камню за спиной.

Отшельник поднял факел, размахнулся и бросил его в темноту.

– Зачем? Нельзя! – закричал Квентин. Вот теперь он услышал эхо, но прилетело оно откуда-то очень издалека. Горящий факел падал и падал. Квентин видел, как он отражается на гладких поверхностях. Наконец его полет завершился странным звуком: словно сломался тонкий ледок на недавно замерзшем пруду. Факел погас.

– Смотри, – сказал Дарвин, затаив дыхание.

Квентин ничего не видел. Его занимали мысли о факеле, и о том, как они найдут дорогу назад.

А затем случилась странная и чудесная вещь. Ему показалось, что он видит звезды и понял, что глаза его не обманывают. Сквозь окружающую черноту действительно проступали звезды. Сначала они показались ему лишь крошечными световыми точками, но постепенно, по мере того как Квентин вглядывался, они начали расти.

– Что… – начал Квентин, но так и не закончил.

На огромной высоте над собой он различил свод пещеры. Но он светился мягким янтарным светом, напоминавшим зимний восход солнца. Далекие стены проступали мерцающими зелеными включениями, больше всего похожими на жидкий свет. Пол пещеры далеко внизу сиял таким же призрачным светом. Его источники были хаотично разбросаны и лучились то синим, то золотым светом. Прошло совсем немного времени, глаза привыкли, и Квентину стало казаться, что под землей медленно наступает день. Вся огромная пещера начала светиться, и Квентин счастливо улыбнулся.

– Дарвин, – прошептал он, – мы нашли! Это лантанил!

Глава сорок седьмая

При ярком свете Волчьей Звезды часовые наблюдали за приближением врага. Звезда выросла, заполнив собой все восточное небо, в ее свете поблекли все остальные звезды. Вот при свете этой зловещей звезды враг и прибыл к Аскелону.

Тотчас был послан гонец к Королю. Эскевар приказал, чтобы его уведомили немедленно, в какой бы час ни появился враг. Гонец обернулся очень быстро. С ним пришел Эскевар, мрачный и угрюмый, в плаще на соболиной подкладке, с золотой брошью в виде дракона на плече. На спине плаща с капюшоном извивалась вышитая серебром фигура дракона. Король появился в высоких красных сапогах, на боку – меч. Немногие придворные знали, что этой ночью Король не спал, он ждал противника.

Армия вторжения была еще далеко.

– Приходите в Аскелон, варвары! – процедил Король сквозь зубы. – Приходите, встретите свою смерть!

Командиры, стоявшие вокруг, обменялись обеспокоенными взглядами, они видели лихорадочный румянец на лице Короля. Он обернулся к офицерам и сказал:

– Радд, и ты, Дилг; и Финчер. Дракон пока спит, враг далеко. Он спит под холмом в своем каменном зале, но недолго ему спать. Он проснется и защитит свой дом. Ни одна рука захватчика не касалась этих стен и не коснется. Дракон остановит их.

Лорды молча кивнули, не осмеливаясь нарушить бред Короля.

Эскевар вцепился в смотровую щель, как будто руками держал стены замка.

– Посмотрите, они идут, – медленно произнес он, причем каждое его слово звучало совершенно отчетливо и совсем не напоминало речь больного. – Я чувствую, как их ненавистные ноги ступают по нашей земле. Я чую их злобные намерения, но во мне бьется сердце дракона, оно из железа. Меня не запугать.

Лорды отступили на шаг от Короля-Дракона. Даже те, кто сражался с ним в войнах против Голиафа, не видели его таким. Его глаза стали больше, губы напряжены, высокий, благородный лоб сиял в звездном свете.

– Вы только посмотрите на это чудо! Посмотрите, как охотно они идут на бойню. Посмотрите, как проклятые стремятся к своей погибели! Но не жалейте их, мои лорды. Они получат то, что заслужили.

– Холодно, сир, – осмелился сказать Радд. Он говорил тихо, так как вокруг собралось множество солдат, они и так перешептывались, обсуждая странные слова Короля. Если бы на их глазах Король лишился чувств, еще вопрос, стали бы они сражаться со всей отчаянностью, когда придет время. – Лучше бы нам подождать внутри. У меня есть вопросы по нашей обороне.

Эскевар повернулся к ним, словно впервые увидел, что не один.

– Что ты сказал, Радд? – Он провел нетвердой рукой по лбу, и рука стала мокрой от пота. Радд положил руку на локоть Короля и почувствовал, что Эскевара сотрясает дрожь.

– Не на что здесь смотреть, – поддержал Радда лорд Дилг. – Он тоже взял Короля за руку. – Пойдемте в тепло, обсудим кое-какие вопросы обороны.

Им удалось увести Короля со стены; другие лорды последовали за ними, распорядившись: «Всем занять свои посты. Мы будем на совете с Королем». Затем они поспешили за Эскеваром, опасаясь вызвать подозрения у тех, кто наблюдал за ними. У западной башни их встретила королева Алинея.

– Моя королева, – поклонился Радд.

Она заметила смущенные взгляды дворян.

– Эскевар, ты мне нужен. Отпусти своих командиров на некоторое время; пусть будут со своими людьми. Или, если хочешь, позволь им посидеть в зале совета. Мне нужно поговорить с тобой, муж. Сегодня ночью мне одиноко.

– Да, сир. Вы поговорите с королевой, а мы вернемся к нашим людям и попытаемся еще немного поднять их боевой дух. – Лорд Дилг выразил готовность немедленно удалиться.

Эскевар не обратил внимания на слова лорда. Он смотрел на жену, а та взяла его за руку и повела в башню.

– Да, да, ступайте к своим людям. Скажите им, чтобы готовились.

Король побледнел, его лицо белело в ярком свете звезды. Лорды Менсандора, обрадованные тем, что их отпустили, и больше не надо беспокоиться за Короля, поспешили назад на свои посты, чтобы лишний раз сказать солдатам, что Король здоров и поведет их, когда придет время. Но в душе они продолжали беспокоиться за здоровье владыки.

* * *

Они стояли на полу огромной пещеры в самом сердце горы. Квентин не верил своим глазам и смотрел на все это великолепие с открытым ртом, как ребенок, не способный найти слова, чтобы выразить свои чувства. Они оказались в настоящей подземной сокровищнице.

Инчкейт кричал от радости и метался без толку по длинному уступу, входу в хранилище. Время от времени он останавливался, чтобы получше рассмотреть то или иное включение бесценной породы.

Дарвин, напротив, казался почти спокойным. Но и он не мог скрыть волнение. Квентин это видел, а если бы не видел, то слышал бы, поскольку Дарвин говорил, не умолкая, с тех пор как они привели сюда Толи и Инчкейта.

Квентин повернулся к отшельнику и прислушался. Дарвин рассказывал сам себе о различных устройствах, которые Арига применяли для добычи лантанила. Квентин спросил, останавливая поток красноречия Дарвина:

– Ты что-то говорил об обвале возле главного входа? Что ты имел в виду?

– Ах, да! Я нашел вход в эту пещеру без проблем. Все это время мы шли прямо к нему. Но он был завален камнями. – Дарвин посмотрел на вход и показал на противоположную стену. – Вот, вон там гора щебня, видишь? Главный вход был там.

Квентин увидел огромные каменные плиты и валуны, некоторые размером с дом. Создавалось впечатление, что туннель некогда обрушился.

– Как думаешь, что там случилось? – спросил он.

– Могу только догадываться, конечно, но думаю, что Арига сами обрушили его по какой-то причине. Слишком хорошими рудокопами они были, чтобы позволить случиться такому обвалу случайно. Просто пришло время, и они решили закрыть эту часть рудников.

– Но ведь здесь лантанил!

– Именно поэтому! А то, что у них была на то причина, можешь не сомневаться. Какая причина – не ведаю, но ты же помнишь, что Арига исчезли, а куда – неизвестно. Но они оставили это... чтобы мы нашли этот зал, когда придет нужда.

– Нам бы понадобились годы, чтобы разобрать эти завалы. Значит, ты знал, что был и другой путь?

– Наверное, они не хотели, чтобы здесь лазили всякие любопытные. Мы долго искали упоминание об этом пути. И если бы не Бьоркис, вряд ли нашли бы. Я ни за что не стал бы разбирать этот завал, мне бы это в голову не пришло! – Дарвин улыбнулся и пожал плечами.

– Но, похоже, ты веришь, что это – для нас, и мы бы в любом случае нашли этот зал.

– Если бы Всевышний пожелал, горы разверзлись бы перед нами.

Толи возился среди груды камней на полу зала. Он подбежал к Дарвину и Квентину.

– Пойдемте со мной, – сказал он, хватая Дарвина за рукав. – Я там нашел кое-что! – Он снова убежал. Квентин и Дарвин пошли за ним. Когда они обогнули кучу камней, Толи указал на что-то, мерцавшее в свете, источавшемся стенами пещеры.

– Что это? – спросил Квентин, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть находку.

– Думаю, это наковальня, – ответил Толи. – Только раньше мне таких видеть не приходилось. Она золотая. А вот это? – Джер наклонился и начал поднимать с пола предметы, где они лежали так, словно мастер вот-вот вернется и продолжит работу.

– Дай-ка я посмотрю. – Инчкейт отобрал у Толи два странных на вид предмета. Он повертел их в руках, прикинул вес.

– Это ведь инструменты? – спросил Квентин.

– Да, ты прав, – ответил Инчкейт. Его лицо сияло от волнения. – Но какие инструменты! Они принадлежали великому мастеру. И они тоже из золота. Они так мало заботились о золоте, что делали из него инструменты! Сделаны очень давно, но я понимаю, для чего они. А вот молот. Но если он тоже из золота, он должен быть очень тяжелым. А потом, золото – слишком мягкий металл для такого инструмента…

Квентин взял молот у Инчкейта и взмахнул им.

– Не такой уж тяжелый, только немного тяжелее железного.

– Лантанил можно было обрабатывать любыми инструментами, – объяснил оружейник. – Он на редкость податлив. Но золото не уменьшает его силу. Золото – единственный металл, который не отбирает силу лантинила. А потом, Арига, несомненно, использовали какой-то сплав, чтобы сделать золото не таким мягким. Тогда его можно использовать и для молота, и для наковальни. Зря, выходит, я тащил с собой наковальню! – Он потряс молотом. – На этой кузне все есть.

– Какая кузня? – Квентин огляделся. – Не вижу ничего похожего.

– Кузница там, в стене. Она не похожа на наши. Это, скорее, святилище. Но здесь ковали. Это кузница.

Квентину здесь было неуютно. Он снова поднял глаза к высокому куполу, светившемуся янтарем и зеленью, а потом посмотрел на стены, испещренные синими и фиолетовыми прожилками, и на пол, где преобладали красно-золотые и розовые тона. Вернулось неприятное ощущение. Он – словно вор в королевской сокровищнице, его могут поймать в любой момент и вывести за шиворот.

– Ну и прекрасно. Инструменты у нас есть. Кузница рядом. Добудем руду, и можем начинать, – сказал Дарвин.

Слова отшельника вывели Квентина из задумчивости. Он совсем забыл, зачем они сюда пришли, слишком был очарован красотой зала Арига.

– Что начинать? – растерянно спросил он.

– Ковать меч, – рассмеялся Дарвин. – мы же за этим здесь оказались.

Глава сорок восьмая

– Нет, – отрицательно покачал головой Дарвин. – Эти не годятся. – Он вернул Толи два блестящих зеленых камня. – Не подойдут ни зеленый, ни синий, ни красный, ни даже золотой. Для какой-нибудь чаши сгодятся, только не для Жалигкира. Сияющий должен быть сделан из белого лантанила, поскольку он самый редкий и обладает величайшей силой.

Квентин огляделся.

– А я-то думаю, почему драгоценный камень валяется тут повсюду! Ну конечно! Арига белый ценили больше всего.

– Именно! Придется поискать, если мы собираемся ковать меч, – заявил Дарвин. – Но с тех пор, как мы сюда вошли, я не видел даже признаков белого лантанила.

По предложению Инчкейта они разошлись, наметив каждому определенный участок. Они искали жилу белой руды среди радужных следов цветного лантанила. Инчкейт рассказал, что именно надо искать и научил, как это делать. Конечно, от этого они не стали опытными горняками, но все-таки получили представление о том, как действовать. Однако за целый день поисков они так и не нашли даже пятнышка белой руды. Бесплодными были поиски и на следующий день, и на следующий. Квентин считал их днями, поскольку между поисками они спали и ели, но сколько они на самом деле находятся под землей, никто не знал.

Толи развел большой костер. Они сидели вокруг и завтракали. Все выглядели невыспавшимися.

Инчкейт что-то ворчал себе под нос. Такая у него появилась привычка в последнее время.

– Подожди, что ты сказал? – спросил Дарвин.

– Ничего, – грубо ответил Инчкейт, поднося ко рту чашку с утренним питьем.

– Нет, ты что-то сказал о воде, – не отставал Дарвин. – Скажи еще раз.

– Я только сказал, что эта вода на вкус такая же затхлая, как камень! – Инчкейт раздраженно взглянул на отшельника.

– Пожалуй, ты прав, – сказал Дарвин, пробуя воду. – Есть каменный привкус.

– Ну и что такого? – спросил Квентин. Он видел, что его спутники начали проявлять признаки раздражения. – Мы эту воду уже два дня пьем.

– Да, – добавил Толи, – с тех пор, как кончилась вода, которую мы принесли с собой.

– Где ты наполнял бурдюки, Толи? – нетерпеливо спросил Дарвин.

– В бассейне у входа. Но вода чистая. Я проверил по-своему и не нашел ничего подозрительного. А затхлая она потому, что долго находилась в пещере, вдали от солнца и воздуха.

– Значит, в бассейне вода не из источника?

– Нет, конечно. Если бы из источника, она была бы свежей. – Толи непонимающе посмотрел на Дарвина.

– Чего ты привязался к воде? Мы ее два дня пьем, как Толи говорит. Пока я не заметил никакого вреда. – Квентин пожал плечами и, показывая, что полностью доверяет Толи, выпил еще одну чашку.

Дервин резко встал.

– Отведи меня к бассейну. – Никто не двинулся с места. – Немедленно!

Толи встал и пошел в темноту. Инчкейт и Квентин озадаченно посмотрели друг на друга.

– Может, и нам сходить? – задумчиво спросил Квентин. – Или здесь подождать?

– Диву даюсь, как ему в голову приходят разные идеи? Но я его знаю, спать не будет, пока не убедится в своей правоте, или в том, что ошибся. Давай сходим, посмотрим, что он там затеял, – пожал плечами Инчкейт.

Итак, оружейник и Квентин последовали за ушедшими товарищами. Когда они догнали их, Дарвин и Толи стояли на четвереньках, вглядываясь в черные глубины бассейна, поверхность которого выглядела твердой, словно черное стекло.

– Ничего не вижу, – со вздохом сказал Дарвин. – Но попробовать нужно.

– Что попробовать? – спросил Квентин.

– Я не уверен, – начал Дарвин, – но… – он явно колебался.

– Давай, выкладывай, отшельник. В чем ты не уверен?

– Я подозреваю, что Арига могли запрятать лантанил с одной стороны так, чтобы не светился на виду, а с другой, чтобы кому надо, тот нашел.

– То есть ты думаешь, искать надо в бассейне? – Квентин тоже встал на колени и уставился в воду.

– Ну, как вариант… – пробормотал Дарвин. – Я не утверждаю, что так оно и есть.

– Вот и не утверждай, – проворчал Инчкейт. – Обычный бассейн с водой. Ничего там нет.

– Я бы на твоем месте не был так уверен. Вы видели где-нибудь текущую воду с тех пор, как мы вошли в шахту?

– Ну, было, только немного, конечно.

– Совсем мало, сэр. Шахтеры Арига знали свое ремесло гораздо лучше, чем любой из ныне живущих. Вода – постоянная опасность в шахте. Только не в этой. Арига нашли способ избавиться от нее. Вот я и подумал: а зачем еще здесь этот бассейн?

– Да какая разница? – Инчкейт, прищурившись, вглядывался в глубину. – Как ты собираешься копать там?

Дарвин покачал головой и встал.

– Пока не знаю. Мне нужно поспать. Вдруг во сне увижу...

Они вернулись к маленькому костерку и попытались заснуть. Но получилось не у всех, вернее, ни у кого не получилось. Каждый размышлял над загадкой бассейна, думал о том, как и куда деть воду. Все думали о белом лантиниле, возможно, скрытом где-то в глубине. Наконец Квентин сел и сказал:

– Бесполезно. Не могу я спать. Особенно если слышу, что вы тоже не спите. Уж лучше поговорить о том, над чем мы думаем.

– Ты прав, – проворчал Инчкейт. – Я тоже думаю, как нам добыть руду из этой лужи.

– Ну и что? – спросил Дарвин, вставая. – Кто-нибудь придумал способ?

Ответом ему были смущенные взгляды. Похоже, никто не имел ни малейшего представления о том, как вести добычу полезных ископаемых в воде.

Толи тоже медленно встал.

– Есть только один способ, – сказал он. – Надо туда спуститься.

Все молчали. На лице Толи застыло выражение страха и отвращения. Такого Квентин еще не видел у своего друга, даже в бою.

– Толи, это необязательно. Подумаем, может, найдем другой способ.

– Да какой тут способ найдешь? – пробормотал Инчкейт.

– Ну, попробуем как-нибудь осушить его, – ничего другого Квентин пока не мог предложить.

– Нет. То, что я предлагаю, лучше всего, – тихо сказал Толи. Он выглядел как человек, идущий на плаху.

– Подожди… – начал возражать Квентин.

Дарвин перебил его.

– Толи прав. Другого способа нет. И нечего тут обсуждать. А вот как это сделать, поговорим. Все равно никто не спит.

– Нет, – запротестовал Квентин, – даже слышать об этом не хочу, хотя ты и считаешь, что другого способа нет. Если кому-то все-таки придется нырять, то лучше я нырну. В конце концов, это должен быть мой меч.

– Подумай, – призвал его Дарвин, и посмотрел на Квентина так, что тот ощутил себя маленьким ребенком. – Ты умеешь плавать и можешь работать киркой под водой? И вообще, что ты можешь сделать с твоей рукой? – Дарвин продолжал: – Кому еще идти, кроме Толи? Инчкейту?

– Я? Нет, я не гожусь. Толи прав. Он справится лучше всех.

– Тогда я пойду с ним, – горячо сказал Квентин. Дарвин пожал плечами.

– Хорошо. Будешь помогать. Откладывать нечего. Начнем.

Собрались быстро. Толи и Квентин разделись, оставив лишь кожаные повязки на бедрах. К ним прикрепили веревки и те инструменты, которые выбрал Инчкейт, выдали небольшие кусочки светящегося лантанила, чтобы видеть хоть что-то под водой. И вот они стояли на краю бассейна, угрюмо глядя в воду, словно сам Хот ждал там, внизу, готовый заключить их в свои ледяные объятия.

Дарвин и Инчкейт держали концы веревок.

– Запомните, если будет плохо, потяните за веревку, и мы вытащим вас в два счета. Плыть не пытайтесь, берегите свои силы и воздух. На вас инструменты, они будут грузом, и утянут вас вниз без вашей заботы. Берегите силы.

Толи ничего не ответил. Его лицо было таким же непроницаемым, как каменные стены вокруг. Невозможно было сказать, что он чувствовал, и чувствовал ли хоть что-то вообще.

– Ты храбрый человек, друг. – Квентин положил руку на плечо Толи и почувствовал, как напряжены мышцы джера. – Не волнуйся. Я буду рядом.

Толи коротко кивнул, не отрывая глаз от бассейна. Затем он шагнул вперед и скрылся под водой, оставив незначительную рябь. Квентин глубоко вздохнул и последовал за ним, прижимая раненую руку к груди.

Ледяная вода обожгла и едва не заставила его задохнуться. Казалось, будто тысячи кинжалов вонзились в него. Он непроизвольно проглотил набранный воздух, и из носа вырвались пузыри. Мгновение спустя он уже не чувствовал холода, погружаясь все ниже в черную, безмолвную, похожую на сон пустоту. Он поднял глаза и увидел над готовой слабо светящееся мерцание пещеры, тускневшее по мере его спуска.

Рядом с ним был Толи, Квентин видел его смутный силуэт. Довольно скоро они ощутили под собой каменную полку, дальше она снова обрывалась в неизвестность. Теперь уже ничего не было видно. Даже тусклое свечение наверху прикрывал нависающий скальный выступ. Но тут ноги Квентина коснулись гладкой поверхности скалы. Непонятно, то ли это очередной выступ, то ли дно бассейна. Именно отсюда Толи решил начать поиски белой руды – Квентин почувствовал, как вода взволновалась от движения друга, и решил придвинуться к нему поближе. Он тут же налетел на камень и сильно ушиб пальцы ног. Внезапная боль заставила его потерять часть воздуха, когда он неловко встал на колени. Пришел в себя и последовал за Толи, чей светящийся пояс маячил прямо перед ним.

Толи добрался до стены, и чуть позже Квентин оказался там же. Они находились под водой всего несколько мгновений, хотя Квентину уже казалось, что прошли часы. Он недоумевал, как Толи это выносит. Последовало еще одно движение воды, а вслед за ним глухой звон. Он понял, что Толи не теряет времени и уже долбит киркой поверхность скалы.

Здоровой рукой Квентин нащупал на поясе кирку и последовал примеру Толи. Получалось плохо. Под водой нельзя нанести резкий удар, а без этого добывать руду никак не получится. Спустя лишь несколько мгновений подобных усилий легкие Квентина начали гореть, и он дал сигнал Толи, что поднимается подышать. Толи подтвердил, что понял его. Квентин дернул веревку и оттолкнулся от каменной стены. Его тянули быстро. Пришлось всеми силами отпихиваться от камня, чтобы избежать удара о предыдущий нависающий уступ.

В шипении пузырьков воздуха Квентин вынырнул на поверхность. Дарвин и Инчкейт с тревогой смотрели на него сверху.

– Там внизу очень холодно! – пожаловался Квентин.

– Что ты видел? – нетерпеливо спросил Дарвин, не обратив внимания на слова о холоде. – Что там внизу?

– Здесь, ниже, есть скальный выступ. Прямо под ним ниша, там можно стоять и работать. Не могу сказать, дно это или нет. Толи все еще там, но он должен скоро подняться на поверхность. – Квентин никак не мог отдышаться, говорил отрывисто и со всхлипом.

– Здесь искать лучше, больше надежды наткнуться на нужную руду, – с энтузиазмом сказал Инчкейт. Квентин подумал, что старый оружейник с радостью поменялся бы с ним местами, будь у него такая возможность.

– Толи внизу слишком долго, – забеспокоился Квентин. Он опустил голову в воду, но не заметил даже отблеска светящегося пояса друга. Инчкейт все еще держал в руках провисшую веревку Толи. – Надо его поднимать.

– Тебе придется нырнуть и посмотреть, что его держит. Даже если он плавает как рыба, не стоит рисковать его легкими, – сказал Дарвин.

Он начал раскладывать веревку на краю бассейна, а Квентин снова бросился в воду. Оказавшись под скальным выступом, Квентин увидел тускло светящийся пояс Толи прямо под собой. Он плавно приблизился к своему другу и взял его за плечо. Но Толи раздраженно сбросил его руку, и по глухому звуку Квентин понял, что Толи продолжает долбить скалу.

Квентин забеспокоился и решил тащить джера на поверхность независимо от того, хочет тот подниматься или нет. Он потянулся к веревке, и в это время краем глаза заметил нечто новое.

В скале мелькнуло белое. Такое впечатление, что на стене появилась сияющая паутинка. Он схватил собственную кирку и, следуя примеру Толи, начал долбить камень перед собой, решив, что Толи сам о себе позаботится.

После очередного удара черная стена камня перед ними рассыпалась, вспыхнув серебром, и открылась жила белого лантанила шириной в две ладони.

Толи очень быстро протянул руки и положил их на сияющий камень. На глазах Квентина в тело Толи хлынуло сияние, и Толи преобразился. Квентину, очень замерзшему в этой водной могиле, показалось, что Толи внезапно стал выше, сильнее и благороднее. Но думать о том, что случилось рядом с ним, было уже некогда. Он успел заметить, как Толи с удвоенной энергией колотит киркой по камню. Видно, ему все же удалось отколоть большой кусок драгоценной породы, Квентин в это время моргнул. Следующее, что он видел – это Толи, протягивающий ему большой обломок белой, блестящей руды. Квентин недоуменно посмотрел на джера и понял, что друг ухмыляется во весь рот. Легкие Квентина уже горели, пора всплывать. Он с изумлением подумал, как Толи может так долго оставаться под водой.

Квентин протянул руку, чтобы взять обломок. Раз дают, надо брать. Он думал только о том, как вынести его на поверхность, чтобы Инчкейт и Дарвин посмотрели и убедились, что обрели наконец свое сокровище. Но когда Толи передал ему камень, Квентин ощутил, как по телу пробежала волна тепла, словно ледяное пламя. Он задрожал, словно в него попала молния, но жжение прошло в одно мгновение, оставив после себя лишь теплое сияние покоя и благополучия. Даже боль в легких исчезла. Он внезапно почувствовал себя более живым, цельным и довольным, чем когда-либо в своей жизни.

Позже, когда Квентин возвращался к этому моменту, он никогда не мог сказать, что именно с ним случилось. Помнил лишь, как по его руке пробежала долгая дрожь. Руку начало покалывать, словно ее пронзали горячие иглы. А затем, внутри его руки, в самых костях, он почувствовал странное тепло, которое росло и росло, пока он не стал думать, что его кости загорелись.

Но ощущение огня ушло так же быстро, сменившись приливом успокаивающего холода, как будто на горящую руку плеснули холодной воды. Квентин поразился. Он впервые за долгое время почувствовал свою больную руку. Он непонимающе посмотрел на Толи, а тот ухмыльнулся в ответ. Тогда он несмело протянул правую руку, желая коснуться лица Толи, и рука повиновалась! Пальцы согнулись, и рука сделала именно то, что он хотел сделать. Мешала только шина, наложенная уже довольно давно.

Толи выломал еще один кусок пылающей руды и показал наверх, давая знак подниматься. Квентин совсем забыл, что они под водой, желание вылезти отсюда исчезло, как только он коснулся камня. Но теперь ему не терпелось показать находку остальным. Поэтому, забыв дернуть за верёвки, они поплыли к поверхности.

Дарвин и Инчкейт, напуганные слишком долгим временем, проведенном рудокопами под водой, как раз обсуждали, стоит ли их вытаскивать, особенно Толи, который вообще еще не поднимался, чтобы подышать.

Вдруг Дарвин закричал:

– Инчкейт! Смотри!

Оружейник посмотрел туда, куда указывал отшельник, и увидел два ярких огня, похожих на светящиеся белые глаза какого-то огромного морского чудища, быстро поднимающихся к поверхности. Инчкейт инстинктивно отскочил и закрылся руками, настолько сильной была иллюзия морского чудовища, выбирающегося из бассейна. Но тут же голос отшельника громом прокатился по подземелью:

– Это лантанил! Хвала Богу Всевышнему! Он явил нам великую милость! Мы нашли его! – И Дарвин начал скакать от радости, как мальчишка.

Удивительно, но седобородый Инчкейт присоединился к нему, а от края бассейна смотрели на них два счастливых ныряльщика.

Глава сорок девятая

Рабы со стонами тянули огромный корабль Нина по реке из Ундалии на западном побережье на восток к Аскелону.

Пятьдесят тысяч пехотинцев следовали за ним по берегам. Арвин здесь разлился широко, глубина позволяла всем желающим прыгать в лодки и спасаться, когда ужасный караван Нина проходил мимо.

Сам Разрушитель сидел в своем дворцовом корабле, ожидая от военачальников вестей о том, что Аскелон взят. Когда их не последовало, верховное божество решило самолично проследить за концом непокорной крепости.

Он приказал армии из пятидесяти тысяч пехотинцев, ожидавших на кораблях, высадиться на западном побережье, а затем приказал вынести его трон на берег. Трон установили на телах рабов, Разрушитель взобрался наверх и широким взмахом руки приказал армии идти вперед.

Армия, как саранча, уничтожала все на своем пути: урожаи на полях, хижины крестьян, маленькие деревни. Ничто не могло их остановить, никто не поднимал руки с оружием, чтобы задержать их. Днем и ночью они неизбежно приближались к Аскелону. Днем и ночью на небесах сияла злая Волчья Звезда.

Днем ее можно было увидеть низко на горизонте, яркой точкой, как бы кромешным вторым солнцем. Ночью же никто бы не сказал о ней «крошечное». Она превращала ночь в жуткое отражение прошедшего дня. Неестественные тени вставали на земле; птицы молчали на ветках, а животные сбивались в кучу, не понимая, спать или пастись; храмы были переполнены, люди в них выли от страха и прятались под покрывалами.

А Нин двигался к Аскелону. В самом Аскелоне лорды на тайных встречах обсуждали странное поведение Короля. Некоторые говорили, что это звезда свела его с ума, что она коснулась его, как коснулась людей, укрывшихся за могучими стенами Аскелона. Другие говорили, что к нему вернулась давняя болезнь. Но все одинаково думали о том, что будет, если рыцари и солдаты поймут, что Король-Дракон не сможет вести их в битву, а еще никто из них не питал надежд на то, что удастся выдержать долгую осаду. Рано или поздно придется встретиться с врагом на равнине, и либо победить, либо…

Многие отчаянно надеялись, что Эскевар успеет восстановиться, чтобы хотя бы для вида повести свои войска в бой. А роковая битва все приближалась.

* * *

– Есть новости? – обеспокоенно спросил Эскевар. Он лежал в постели, и сейчас никто бы не сказал, что с ним что-то не так. Бьоркис и королева стояли рядом с ним, лорды жались у дверей.

Лорд Радд взял на себя ответственность говорить от имени остальных. Он отважился приблизиться к постели Короля, преклонил колени и вымолвил:

– Сир, мы не получили никаких известий, а теперь и не получим. Войска Нина окружили замок. Они расположились на равнине и захватили город. К замку пока не приближаются, но это ненадолго. Аскелон осажден.

– Итак, началось, – устало вздохнул Эскевар. – Я надеялся, что гонец от лордов севера сможет пройти, сможет принести весть об их решении примкнуть к нам.

– Боюсь, уже поздно. Даже если бы гонца послали, он не смог бы пройти через вражеские порядки. Да и лорды севера тоже не смогли бы прийти. – Лорд Радд взглянул на остальных пэров и поспешно добавил: – Мы бы тоже хотели как лучше, сир.

– Вам будет лучше, если станете Его просить, – ответил Эскевар.

– А еще мы бы хотели, чтобы вы показались рыцарям и солдатам, Ваше Величество. Ходят слухи... – Радд замолчал, сообразив, что и так сказал лишнего.

– Слухи? Ах, да, слухи… Не бойся меня разозлить. Я прекрасно знаю, о каких слухах ты говоришь. Продолжай!

Радд нервно посмотрел на остальных, ища у них поддержки.

– Ну? – гневно потребовал Эскевар. – Говори, человек!

– Говорят, что вы изменились, сир. Что у вас нет воли к сопротивлению…

– То есть люди считают, что я безумен! Ты ведь это хотел сказать? Так и говори!

– Да, сир. – Радд опустил голову.

Эскевар сделал движение, словно собирался вскочить с кровати.

– Пожалуйста, сир! – встрепенулся Бьоркис. – Вам нужно еще полежать, восстановить силы.

– Послушай его, мой господин, – взмолилась Алинея. Она мрачно посмотрела на несчастных лордов. Те и сами были не рады, и подумывали об отступлении.

– Хватит! – рявкнул Эскевар. – Не мешай мне. Я пойду с моими лордами и поговорю с солдатами. Люди не должны сомневаться в своем короле. Я покажу им, что не болен и не боюсь врага. – Он повернулся к лордам. – Соберите рыцарей и людей во внутреннем дворе. Я буду говорить с ними со стены, а когда закончу, спущусь к ним и успокою страхи и сомнения. Они увидят меня и поймут, что я намерен вести их в бой.

Лорды заторопились. Они услышали все, что хотели, и теперь спешили собрать рыцарей. Когда они вышли, Бьоркис и Алинея подошли к Королю и помогли ему встать.

– Ты совсем слабый, мой король, – всхлипнула Алинея. Слезы опять текли по ее щекам.

– Позвольте мне перенести ваше выступление на завтра, – попросил Бьоркис. – Всего одна ночь, зато вы почувствуете себя сильнее.

– Нет, не позволю. До завтра еще дожить надо. Я должен идти сейчас. Со слухами надо покончить, и немедленно. Слухи плохо действуют на армию. Солдата надо кормить, с ним надо говорить, иначе он ни на что не годен. Я должен идти. – Тяжело опираясь на их руки, он поплелся к двери. Но возле двери Эскевар расправил плечи и поднял голову. – Оставайтесь здесь. Дальше я пойду один, – сказал он и вышел.

Алинея, заламывая руки, повернулась к Бьоркису.

– Он не может идти в бой, Бьоркис. Ему еще поправляться и поправляться. Так он силы не восстановит… да и вообще, восстановит ли он их когда-нибудь? – Она закрыла лицо руками. – Будь здесь Дарвин, он бы знал, что делать, – всхлипнула она.

Бьоркис обнял ее за плечи и принялся утешать.

– Да, Дарвин знал бы, но его здесь нет. Нам придется подумать, что бы он сделал на нашем месте, и сделать это.

– Простите меня, – смутилась Алинея. Она подняла глаза на старого жреца. – Вы и так помогаете, я вовсе не хотела вас обидеть.

– Ни слова больше. Я тоже хочу, чтобы Дарвин был здесь. Он гораздо лучше знает мир и людей, чем я. Я слишком долго пробыл на своей горе, вдали от путей смертных, и чувствую себя старым и бесполезным. Будем надеяться, что наш отшельник скоро вернется.

– Я буду молиться, чтобы он вернулся поскорее.

– Да, моя госпожа. Надо молиться.

Эскевар вышел из восточной башни и пошел вдоль зубчатых стен в зловещем свете звезды. Его плащ развевался за плечами, как огромное темное крыло, вышитый серебряный дракон блестел в призрачном свете. Короля сопровождали Тейдо и Ронсар. Примерно на середине стены Эскевар остановился и посмотрел вниз на ряды, собравшихся послушать слова Короля.

Он видел испуганные лица, обращенные к нему, люди ждали силы, мудрости и уверенности, а он почувствовал себя старым и очень усталым. Они меня истощают, подумал он. Силы в самом деле уходят, даже когда он просто смотрит на них сверху. Нет, он не сможет… Устал, слишком измотан, чтобы говорить. Но люди ждали, люди смотрели на него с надеждой, они ждали, что Король прогонит страх. И как это сделать? Он и с собственными страхами не справляется. Какие нужны слова? Какая магия здесь поможет?

Еще не зная, что скажет, Эскевар начал говорить. Его голос падал с высоты, как голос божества. Он говорил и слышал, как его голос эхом отдавался в стенах внутреннего двора. Снизу послышался ропот, и Эскевар испугался, вдруг он сказал что-то не то? Но он продолжал говорить, даже не думая о том, что говорит. Они правы, горько подумал он, король безумен. Бормочет, как идиот, со стены, и сам не знает, что несет.

Но ропот постепенно перерос в крики, а затем в приветствия. Когда последние слова Эскевара затихли, внутренний двор разразился криками восторга, сердечными возгласами и боевыми кличами. А потом неожиданно солдаты запели древнюю боевую песню Менсандора. Тут оказалось, что он уже спустился вниз и шел через толпу солдат, касаясь их, и они касались его.

Король-Дракон стоял в гуще своих войск, сбитый с толку их возгласами и восхвалениями. Он был смущен, он же не знал, что они услышали, но в нем росла уверенность, что он нашел нужные слова. Песни и кличи звучали бы и дальше, но их прервал звук, которого не слышали в Аскелоне уже пятьсот лет.

Бум! Звук раскатился глухим громом. Бум! Бум! Крики прекратились, пение смолкло. Бум! Бум! Бум!

Это солдаты Нина Разрушителя подтащили таран к воротам Аскелона. Началась осада.

Глава пятидесятая

– Поверить не могу! – говорил Квентин, сгибая руку. – Как будто с ней вообще никогда ничего не случалось. Такая даже лучше! Посмотрите, кожа гладкая, мышцы крепкие.

Толи, стоявший рядом и наблюдавший за тем, как Дарвин разматывает бинты и снимает шину, ответил:

– А я вот легко верю. Старые легенды говорят правду. Сколько бы лет не прошло, а Кхоэн Навиш все еще существуют!

Два крупных светящихся обломка камня мерцали, как белые угли, только что вынутые из огня. Особенно резким был контраст с черной водой бассейна, на краю которого они лежали. Дарвин закончил осмотр руки Квентина и убедился, что она действительно вполне здорова.

– Ну вот, – сказал отшельник, все еще ощупывая руку Квентина. – Никаких изъянов. Рука исцелилась обычным чудесным образом. Если бы не я ее правил, сказал бы, что никакого перелома и не было. – Дарвин склонил голову набок и посмотрел на Квентина. – Теперь я не вижу ничего, что могло бы тебе помешать поднять Сияющий. Разве я не прав?

Квентин вспомнил свои старые опасения, о которых ему с таким трудом удалось забыть. Они нахлынули волной, и даже чудесное исцеление меркло перед тем, что готовила ему судьба. Нечто похожее на страх скрутило живот.

– Ты все еще думаешь, что я тот самый, из пророчества?

– Не могу взять в толк, чего ты боишься? Раз уж выбрал идти по пути, начертанному Всевышним, то и иди. Он для тебя его предназначил. Как бы тебе не хотелось свернуть, не получится.

Квентин стоял, глядя на пылающие камни.

– Но пророчество... Это... – Он не находил слов.

– Ты думаешь, тебе все придется делать одному? Ха! Легко ты от нас не избавишься. Мы всегда будем рядом. Не думай, что Всевышний заставляет своих слуг ходить только одинокими путями. Его замыслы яснее видны с помощью других, таких же преданных Ему. Он дал нас тебе, а тебя нам, чтобы мы могли помогать друг другу. Так что тебе предназначено принять меч. Это для тебя. – Дарвин показал на белые камни, и Квентин без всякой охоты наклонился и поднял их.

– Хорошо. Я возьму его. Возьму Жалигкир. – С этими словами он поднял камни над головой, как будто уже держал меч в руках.

– Инчкейт! Давай начинать. Времени мало. Идем ковать меч!

Но когда они оглянулись, Инчкейта нигде не было.

* * *

Бум! Бум! Удары тарана в ворота раздавались все громче. Селяне, столпившиеся во внешнем дворе Аскелона, встречали каждый удар криками ужаса. Впрочем, и во внутреннем дворе замка настроение было близко к паническому.

Лучники поднялись на стену над воротами и пытались стрелять по нингалам, раскачивавшим здоровенный таран. Иногда стрела попадала в цель, и вражеский воин падал с доски, которую они перебросили через ров. Однако гибель одного из них не смущала остальных. Над ними держали крышу из щитов, и как только один неосторожный нападавший выбывал, его место занимал другой. Осада продолжалась.

– Отзовите лучников, – сказал Тейдо, глядя вниз с зубчатых стен. – Побережем стрелы. Ворота им не одолеть. Никому никогда это не удавалось.

– Можно попробовать вылить на них горящую смолу, – предложил Радд, – может это их остановит.

– А заодно спалит наши собственные ворота, – раздраженно огрызнулся Ронсар.

– Не уверен, что огонь повредит этим воротам, – проговорил Тейдо, – но могу и ошибаться. Так что лучше не рисковать. Посмотрим, что они будут делать дальше.

– Прорыть туннель под стенами не удастся. Там скала, – подумал вслух Радд. – Задние ворота хорошо защищены, там лабиринт, и таран использовать они не смогут.

– Лучники не пустят. Другого пути для них нет, только через ворота, – сказал Ронсар.

Нингалы снова принялись бить в ворота. Бум! Бум! Бревна ворот содрогались от каждого удара, но держались крепко.

Тейдо отошел от стены. Ронсар последовал за ним, приказав своим офицерам сообщать немедленно, если ситуация изменится.

– Тейдо, надо поговорить, – сказал он, идя в ногу со своим другом. – Пойдем внутрь. Там, по крайней мере, никто не помешает.

Через ближайшую башню они вошли внутрь и поднялись выше, чтобы осмотреть равнину и город внизу. Нингалы действительно окружил замок со всех сторон, но больше всего их собралось возле главных ворот. Они подожгли целые районы города, и дым черными столбами поднялся в небо над головой.

– Плохой день. – промолвил Ронсар.

– Как дела у Эскевара?

– Так же. Без изменений.

Эскевар едва устоял на ногах при первом ударе тарана. Казалось, каждый удар направлен не в ворота, а прямо в сердце короля. Двое рыцарей с трудом увели своего государя, не дав солдатам увидеть его слабость. Они почти отнесли его в его покои. Бьоркис и Алинея были там с тех пор, и рыцари вернулись, чтобы наблюдать, как нингалы пытался выбить ворота.

– Как думаешь, он сможет удержаться на лошади? – спросил Ронсар.

– Что меня спрашивать? Это ты много раз стоял с ним на поле боя, должен знать. Но мы в осаде! Что толку говорить о полях сражений и конных битвах? – раздраженно ответил Тейдо. – Ронсар грустно смотрел на него. Тейдо вздохнул: – Прости меня, друг. Я устал. Я не спал уже три дня, даже не могу отличить день от ночи! Я устал.

– Иди, отдохни. Ты сам сказал, что в ближайшее время ничего не произойдет. Поешь и приляг хоть ненадолго. Тебе станет лучше.

– Да, наверное, ты прав. Так и сделаю. – Тейдо посмотрел на север. – Им пора бы вернуться. Они очень нужны здесь.

– Они придут. Не забудь, что Квентин, Толи и Дарвин отправились далеко, за границу. У них есть конкретное дело, и я уверен, они с ним справятся.

– Надеюсь. Хорошо бы они успели. – Он коротко улыбнулся и положил Ронсару руку на плечо. – Спасибо. Пойду, немного отдохну. Много времени прошло с тех пор, как я переживал осаду. Навыки подрастерял.

– Ничего ты не забыл, мой друг. Иди. Если что-то изменится, я за тобой пошлю.

Тейдо ушел. Ронсар стоял возле каменной зубчатой башни и с тоской смотрел на север. Наверное, он надеялся увидеть армии лордов, спешащие на помощь. Но на равнине все было неподвижно. Только воздух подрагивал в мареве жаркого летнего дня. Но рыцарь все смотрел и сам не заметил, как начал молиться новому Богу, которому он так недавно поклялся служить.

– Бог Всевышний, – пробормотал Ронсар, – мне неведомы Твои пути. И другие их не знают. Но если Тебе нужен сильный меч, вот я. – Он надолго замолчал, но потом встрепенулся. – Я не знаю правильных слов молитвы. Я вообще редко молился. Но Ты помог мне однажды, давным-давно, и вот я молюсь, чтобы Ты выслушал меня еще раз. Помоги нам одолеть это войско, которое ломится в наши ворота и хочет нас уничтожить. И если мне суждено умереть, пусть так и будет. Только позволь мне встретить смерть, как истинному рыцарю, и попытаться спасти чужую жизнь прежде, чем свою собственную.

Он молился, изливая свое сердце, когда слова приходили к нему, и продолжал бы молиться, если бы не тревога, которая мгновенно заставила его вскочить на ноги и бежать навстречу новым бедам.

* * *

Инчкейта они нашли сжавшимся за каменной глыбой недалеко от бассейна. Когда он поднял на них глаза, черты оружейника искажала гримаса страха.

– Что случилось, Инчкейт? Почему ты исчез? – спросил Квентин. Мастер-оружейник недоверчиво посмотрел на своих спутников. Руки у него дрожали, пока он набирался смелости, чтобы заговорить.

– Только не заставляйте меня трогать его! Умоляю вас, господа! Не заставляйте меня трогать его!

Он снова закрыл лицо руками, и его плечи затряслись, словно он рыдал.

– Довольно странно, – растерянно заметил Квентин, поворачиваясь к Толи и Дарвину.

Отшельник прищурился и посмотрел на съежившееся тело убогого оружейника.

– Мне кажется, я знаю, что его заботит. Он боится коснуться белого лантанила, он уже видел его силу и то, что он может сделать. Он видел, как исцелилась твоя рука, и теперь боится, что с ним произойдет то же самое.

– Ну да, обязательно произойдет, – пробормотал Квентин в изумлении, – но мне кажется, здесь ты не прав, Дарвин. На его месте радоваться надо, есть возможность исцелиться от его… множественных повреждений. Любой бы на его месте ухватился за такую возможность.

– Уверен? – быстро спросил Дарвин. Его густые брови высоко поднялись. – Подумай, как следует. Его искривленный позвоночник доставляет неудобства, да. Но он с ним всю жизнь прожил, и принимает себя таким, как есть. Он превзошел духом свои физические ограничения, он постиг красоту своего искусства. Он гордится этим.

– Не понимаю… Что плохого в том, чтобы стать сильным, чтобы избавиться от своего уродства? – Квентин медленно покачал головой. Он действительно не понимал.

– Квентин, скажи, разве у тебя никогда не было какого-то недостатка, обиды, которую ты привык таскать с собой? – Квентин нахмурился. – Ты проклинал этот недостаток, ты беспокоился о нем, ты хотел избавиться от него, и все же тайно любил его, и старался придерживать, чтобы он, не дай Бог, не пропал? Эта слабость стала частью тебя самого, и как бы ты к ней не относился, она давала тебе силу. С ней ты знал, кто ты; без нее, кто мог бы сказать, кем ты будешь?

Квентин думал долго, а потом медленно ответил.

– Возможно, так и есть, Дарвин. Когда я был ребенком, я считал многие детские недостатки и слабости достоинствами, но я избавился от них, когда стал мужчиной.

– Слабости. Ты их правильно назвал. Но с Инчкейтом не так. Его слабости так легко не забудешь. Поэтому он так боится потерять то, что, на твой взгляд, выглядит как уродство, а на его взгляд, обеспечивает комфортное существование все эти годы? Неудивительно, что он шарахается от Целебных Камней. Да, он отдал бы все, что в его силах, чтобы стать прямым и сильным, но еще больше отдал бы за то, чтобы остаться таким, какой есть.

Квентин повернулся посмотреть на Инчкейта, скорчившегося поодаль за камнем. Кузнец все еще дрожал. Довольно жалкая картина. И это человек, которому уготована главная роль в противостоянии Разрушителю Нину. Он с грустью отвел взгляд.

– Ступайте, вам предстоит новое погружение, – продолжил Дарвин. – А я поговорю с ним и надеюсь убедить, что, коснется ли он камня или нет, решение останется за ним. Мы же не станем думать о нем хуже из-за того, что он не хочет меняться. Или, наоборот, захочет. Идите, мы потом подойдем.

Квентин и Толи вернулись к бассейну.

– Посмотри, как они сияют, Толи, – изумился Квентин, опускаясь на колени перед двумя глыбами светящегося камня. – Ты когда-нибудь видел такое? В них, как будто, огонь горит. Они должны быть горячими на ощупь, а они прохладные. В них заключена огромная сила. Теперь я понимаю, почему Арига закрыли шахту и спрятали то, что осталось от белого лантанила под водой. Искушение обладать такой силой должно сводить людей с ума. – Квентин помолчал, глядя на камни. – Интересно, что они еще могут? – спросил он наконец. Его лицо ярко освещалось светом камней.

– Посмотрим, Кента. Ты избран, тебе доверен Сияющий; значит, ты узнаешь.

Появился Дарвин, ведя за руку Инчкейта.

– Продолжим? У нас много работы, и мы только начали.

– Подожди минутку, Дарвин. Мне надо поговорить… – Инчкейт замешкался, но все же решился. – Мне совестно за свое поведение, так что вы оказали бы глупому старику услугу, забыв об этом нелепом случае. Мне жаль, что я смутил друзей. Обещаю, больше такого не повторится.

– Не думай об этом, мастер Инчкейт, – радостно ответил Квентин. – Уверяю тебя, мы всё забыли, ты никогда не услышишь от нас ни слова по этому поводу.

Все немного суетливо вернулись к своим занятиям. Сила светоносных камней позволяла ныряльщикам оставаться под водой намного дальше, чем вначале, и вскоре у края бассейна образовалась приличная куча сверкающих камней. Когда она стала размером в пол роста человека, Инчкейт отменил очередное погружение.

– Для наших целей этого должно хватить. Если этот магический камень похож на другие руды, с которыми я работал, здесь хватит и на меч, и на ножны к нему, и еще останется на цепочку, чтобы пристегивать к поясу.

Квентин и Толи вылезли из воды и растерли себя жесткими полотенцами. Инчкейт ушел в сторону кузницы, сказав напоследок:

– Принесите лантанил. Я начну разводить огонь и готовить горн.

Руду положили в опустевший ящик от инструментов Инчкейта, и отнесли в кузницу. Впрочем, особого труда от него не потребовалось, поскольку топливо было аккуратно сложено здесь же. Инчкейт развел огонь. Дарвин занялся приготовлением еды для них. Он справедливо полагал, что спать в ближайшее время никто не будет.

Толи и Квентин наполнили тигель рудой, подвесили над огнем, и начались странности. Камни не трескались, освобождая металл, как бывает с камнями, содержащими медь и железо. Вместо этого они медленно таяли, как тает лед в весенней воде. Длинным раскладным щупом Инчкейт помешивал расплавленный лантанил, отделяя ненужные примеси и выжигая их. Щипцами он подкладывал в тигель новые камни, и внимательно следил за температурой плавления.

Так продолжалось несколько часов. Остальные сначала наблюдали, потом ели, потом дремали. Наконец Инчкейт вытащил раскаленный добела тигель из огня и осторожно поставил его на наковальню.

– А теперь – быстро! – крикнул он. – Возьмите кто-нибудь хомут и помогайте. Живее!

Ближе всех сидел Квентин, он и взял инструмент, на который указал Инчкейт, длинный, железный, с двумя ручками и круглым выступом в центре. Инчкейт принял у него хомут и занес над тиглем, приказав Квентину держать одну из ручек и выполнять то, что он говорит. Вместе они начали осторожно переливать расплав в четыре длинные узкие формы. Металл мерцал бледно-голубым, как жидкое серебро.

Заполнив четыре формы, они выяснили, что драгоценного металла осталось еще много. Инчкейт вылил остаток в отдельную форму, а затем они сели ждать, пока металл остынет.

Квентин подумал, что они ждут как будто появления цыпленка из яйца. В конце концов Инчкейт признал все четыре формы достаточно охладившимися. Тогда он взял ковш с водой и вылил ее на металл. От него повалил пар, улетевший под своды пещеры. Разъяв формы, мастер надел перчатки и щипцами достал из них четыре квадратных стержня длиной около четырех футов каждый.

Инчкейт подошел к наковальне, соединил стержни вместе с помощью заклепки, сделанной из листа лантанила.

– Ну, вот. Я сделал все, что мог, – сказал он, показывая всем четыре соединенных стержня. – Дарвин говорит, что теперь твоя работа, Квентин.

Квентин подскочил.

– Я? Ты шутишь! Я знаю о том, как делают мечи столько же, сколько о том, как выращивать плодовые деревья. То есть не знаю вообще.

– Значит, пора учиться. Иди сюда. – Инчкейт держал стержни щипцами и протягивал их Квентину. Квентин беспомощно оглянулся на Дарвина, отшельник махнул рукой, и Квентин принял стержни.

– Теперь выбрось из головы мысли о том, что я позволю тебе испортить мой величайший шедевр, молодой сэр. Слушайся меня неукоснительно. Я буду твоим мозгом и глазами, а ты будешь делать только то, что я скажу. Понял?

Квентин послушно кивнул, и они начали работать. Под бдительным надзором Инчкейта он взял молоток и клещи и начал заплетать все еще податливый металл, в тугую косу. Когда он закончил с этим, пот градом лился у него со лба и голых рук. Он давно остался в одних штанах.

Сплетенные брусья положили на горящие угли, и Квентину наказали поворачивать их плавно, без рывков, пока оружейник работал со скрипящими мехами. Вскоре стержни снова начал мерцать сине-белым, и Квентин достал их из огня. Сам он сильно покраснел от жара и прилива крови.

Взяв стержни, он вставил один конец в квадратное отверстие сбоку золотой наковальни и снова начал скручивать косу.

Он крутил и крутил, наматывал и наматывал, но в какой-то момент понял, что больше не может. Инчкейт позволил ему передохнуть, и скрученные стержни снова отправились в яму с углями и снова нагрелись до сине-белого цвета. Квентин опять скручивал. Он устал, но ритм работы начал захватывать его, и вскоре он понял, что обрел наконец состояние, при котором без труда выполняет приказы мастера-оружейника. Он полностью подчинился воле Инчкейта, подавив собственные желания.

Сплетенные стержни скручивались снова и снова, пока, под действием напряжения витки не начали сплавляться между собой. Как только этот процесс завершился, Инчкейт приказал Квентину разрезать длинную тонкую полосу надвое. В результате бесконечных скручиваний длина полосы почти удвоилась. Одну половину отложили, а другую расплющили на золотой наковальне золотым молотом. Каждый раз, когда Квентин ударял по полосе, из-под молота летели ослепительные искры, и сверкала вспышка, похожая на молнию.

Сплющенную полосу нагревали и проковывали, снова нагревали и снова проковывали, пока она не стала тонкой и плоской. Затем отложили остывать. Толи поручили поливать ее водой, чтобы остывала быстрее.

Взяв ту часть, которую сначала отложил, Квентин сунул ее в угли, чтобы снова нагреть. Потом начал скручивать ее снова и снова, вытягивая в тонкий стержень. Его разрезали пополам, и два куска вместе с остывшим плоским куском снова положили на угли. Тем временем Инчкейт объяснил, что многократное нагревание и охлаждение закаляет металл и делает прочнее. С той же целью стержни многократно сплетали.

– Тогда у тебя будет в руках сила четырех клинков, а не одного, – говорил мастер. – Так и ковали легендарные клинки прошлого. При скручивании возникает напряжение, оно никогда не ослабевает. Именно оно заставляет меч петь в воздухе. Ни один обычный клинок, выкованный из полосы, не устоит против такого меча.

Когда три стержня снова подернулись синим блеском и начали разбрасывать искры, их сняли с огня. Квентин был настолько поглощен работой, что казалось, будто он двигается во сне; окружающее расплывалось, становясь призрачным, по мере того как он работал с металлом. Он видел только синие заготовки.

По распоряжению Инчкейта три горячих куска лантанила перешли на наковальню. Быстрыми, уверенными ударами молота Квентин сварил полосы вместе. В результате получился один длинный стержень с округлым гребнем в центре. Инчкейт отправил его к бассейну охлаждать металл до тех пор, пока с ним можно будет работать.

Квентин поспешил выполнить распоряжение. Он был настолько поглощен своей задачей, что он чуть не споткнулся о спящих Дарвина и Толи. Через некоторое время Инчкейт присел рядом с Квентином. Они ждали.

– Ты делаешь работу мастера, сэр. Если бы не твоя миссия, я бы научил тебя ремеслу оружейника. У тебя для этого есть все задатки. Я же видел, как ты смотришь на свою работу. Понимаешь, о чем я говорю?

– Да. Я никогда ничего подобного не делал, но я чувствую руками, как металл хочет, чтобы я делал с ним то, что делаю, хотя я не всегда понимаю, почему делаю именно это. Но когда я поднимаю молот, я словно слышу: «Ударь здесь!» – Квентин достал заготовку из воды. Вода соскользнула с бледно-голубой поверхности и сверкающими каплями упала обратно в бассейн. – Это пока не очень похоже на меч, – заметил Квентин.

– Так и будет. Твоя работа только началась. Самое время провести испытания!

Инчкейт и Квентин продолжили работу, изредка останавливаясь, чтобы немного поесть и отдохнуть только в те моменты, когда возникала пауза для охлаждения металла. Толи и Дарвин давно проснулись и смотрели, поддерживая кузнецов словами одобрения, но в основном держались поодаль, позволяя мастеру и его рьяному ученику работать без помех.

Еще не раз пришлось нагревать и охлаждать заготовки, ковать и формовать блестящий металл. Его били и правили, пока, наконец, длинная полоса металла не стала напоминать лезвие меча. Из листа, отложенного до поры в сторону, изготовили рукоять и перекрестие. Для этого плоский кусок раскатали и отковали, предварительно скручивая и проковывая, а затем припаяли к клинку. И опять меч нагревали и снимали с огня. После каждого раза с него соскабливали окалину, шлифовали снова и снова длинными, осторожными движениями. Инчкейт склонялся над горячим металлом, поправляя пальцы Квентина, указывая на мелкие недостатки, которые мог заметить только он. Иногда сила и энтузиазм ученика ослабевали, но со старым мастером такое не случалось вообще. Похвалами, угрозами и требованиями Инчкейт подгонял Квентина, заставляя убирать малейшие огрехи. В какой-то момент ему пришлось взять Квентина за руки и провести ими по кликну, чтобы ощутить малейшие шероховатости. Но наконец они сделали всё, что измыслил мастер.

Изнуренный Квентин сидел на большом камне и смотрел на меч, лежащий на наковальне. Инчкейт придирчиво изучал клинок, то кивая, то надувая щеки. Дарвина и Толи нигде не было видно. Глаза Квентина жгло, голова кружилась, и хотя он устал, он следил за тем, как Инчкейт подмигивал или неодобрительно щурился с затаенным предвкушением.

Наконец мастер повернулся к Квентину и широко улыбнулся.

– Ты закончил работу. Ты сотворил меч. – Он помолчал, давая возможность Квентину проникнуться важностью момента. – И это шедевр.

Квентин вскочил и закричал от радости.

– Мы сделали это! – вопил он, подбрасывая вверх щипцы, которые так и держал в руках. – Мы сделали это! – Он схватил старика в охапку и начал танцевать с ним по кузнице, где они трудились, как ему показалось, недели напролет. Они были настолько захвачены ликованием, что не услышали, как вернулись Дарвин и Толи.

– Означают ли ваши непристойные прыжки, что вы наконец закончили свои труды? – Дарвин подошел и похлопал обоих по спине. Тут он увидел меч, и в его глазах загорелось благоговейное изумление. Толи протиснулся вперед и заговорил на родном языке.

– Да… – Дарвин пытался найти слова, чтобы выразить свои чувства. – Вы сотворили вещь огромной красоты и силы, – он прикрыл глаза рукой, словно оберегая зрения от того, что видел.

– Это Жалигкир, – просто сказал Толи. – Это Сияющий.

Квентин взял меч с наковальни и поднял вверх.

– Это Сияющий Всевышнего. Пусть сам выбирает себе жертву. Пусть я буду его слугой, пусть он наполнится силой Отца Небесного, и пусть наши враги падут перед его необоримой яростью.

– Да будет так! – прокричали остальные. Дарвин подошел и достал из кожаного мешочка на боку флакон.

– Вот. Специально хранил. Это масло, благословленное в Декре. Оно для Сияющего.

Квентин держал меч на ладонях, пока Дарвин распределял святое масло по всей длине лезвия, сиявшего серебристо-голубым светом. Меч действительно был невероятно красив. Длинный и тонкий, он почти незаметно сужался к концу от сверкавшей рукояти, словно вырезанной из драгоценного камня.

Вылив все масло, Дарвин благословил меч словами:

– Да не поднимется сей клинок никогда во злобе, никогда в ненависти, никогда во зле. Но в справедливости да будет он сиять вечно.

Едва коснувшись блестящего металла, Дарвин ощутил, как сила лантанила течет через него, и годы словно отступают; он снова почувствовал себя сильным молодым человеком. Удивительное ощущение! За долгие годы он привык к многочисленным болям и недугам. Он повернулся к спутникам с некоторым опасением, признают ли они его. Но он был все тем же Дарвином, разве что мудрее, сильнее и благороднее, чем прежде. Это заставило его громко рассмеяться и указать на оружейника, смотревшего на него с некоторой тревогой, ибо он заметил внезапную перемену, произошедшую с отшельником.

– Смотри-ка, Инчкейт, клинок и на тебя наложил чары.

Инчкейт даже отступил на шаг и пробормотал:

– Что ты такое говоришь? Я не прикасался ни к камням, ни к клинку.

Квентин посмотрел на горбатого оружейника и увидел, что тот стоит совершенно прямо, кроме того, он стал выше на несколько дюймов. Когда и как это случилось, никто не заметил. Но Квентин вспомнил, как мастер двигал его руками в самом начале работы над мечом. Тогда они были настолько поглощены работой, что даже сам Инчкейт не заметил, как сила вошла в него через руки Квентина.

– Да! – воскликнул Квентин. – Ты здоров, Инчкейт. Ты стал таким же, как в молодости!

Как бы настороженно Инчкейт не относился к целительной силе камней, он расправил плечи и поднял голову. Не сразу, но ему пришлось поверить, что его горб исчез, но поверив, он неожиданно упал на колени и разрыдался.

– Это все твой Бог, Дарвин! – воскликнул он, и стало понятно, что плачет он от счастья. – Вот теперь я уверовал, теперь вижу, что все так, как ты рассказывал. Благословен Всевышний! Отныне я Его слуга!

Теперь радовались все; в большой пещере разносилось эхо их голосов. Залы Арига глубоко в недрах гор звенели радостными звуками впервые за две тысячи лет.

Глава пятьдесят вторая

Когда Ронсар прибыл в надвратную башню, его встретили встревоженные взгляды офицеров и лорда Радда.

– Что тут у вас стряслось? – спросил он. – Почему тревога?

– Это я приказал, – объяснил лорд Радд. – Посмотри вон туда. Они катят сюда какую-то машину.

Ронсар посмотрел вниз и увидел, что Радд вызвал его не напрасно: человек двести нингалов с веревками и шестами тащили по пандусу какое-то огромное устройство. Таран убрали, чтобы не мешал, новой машине предстояло занять его место перед воротами.

– Что это? – невольно спросил озадаченный Ронсар. – Я такого еще не видел.

– На поле боя мне такой видеть тоже не приходилось, но вид ее мне не нравится, чем бы эта штука не была.

– Прикажи лучникам открыть огонь. Лучше не подпускать ее к воротам. Я приведу Бьоркиса, пусть посмотрит на нее и скажет, что это. Что-то мне подсказывает, что он должен знать ее назначение.

Вскоре лорд-маршал вернулся к зубчатым стенам, ведя за собой негодующего жреца.

– Посмотри. Что ты об этом думаешь? – спросил Ронсар, когда они заглянули через каменные зубцы вниз.

– Странная вещь! – сказал Бьоркис, подергав себя за бороду. Он еще раз всмотрелся в неуклюжее черное сооружение, поднимавшееся под градом стрел по длинному пандусу. Больше всего оно напоминало затянутое в черную кожу огромное человеческое туловище с двумя длинными руками. Руки тянулись вперед и вверх, как будто для того, чтобы принять мольбы обитателей замка. Идолище стояло на одной ноге, вытянув вторую вперед. Прежде всего поражала его голова: во-первых, размерами, во-вторых тем, что она одновременно походила на львиную, но с признаками шакала. У нее были острые шакальи клыки, заставшие в зловещем оскале. Два огромных черных рога вытянулись по обе стороны отвратительной черной головы, а немигающие глаза со злобой уставились вперед. В довершение ко всему чудище постанывало под своим огромным весом.

Лучники Ронсара навели среди врагов немалый переполох, но толку от их точных попаданий было немного; как только один из тех, кто катил сооружение, падал, его место тут же занимал другой. А вскоре они и вовсе прикрылись щитами, и стрелы безвредно взвизгивали, рикошетя от щитов, и лишь случайно задевая тех, кто неосторожно высовывался.

Ронсар приказал прекратить обстрел, но лучники оставались начеку, выжидая моменты для меткого выстрела. Тем не менее, сооружение медленно продвигалось вперед.

– Так что скажешь, Бьоркис? – спросил Ронсар.

– Несомненно, это какой-то идол. Но какому богу, я не уверен. Я никогда раньше таких не видел, и меня озадачивает вопрос: с какой стати идола берут в поход, намереваясь сражаться с людьми? Какому богу поклоняются нингалы?

– Да почему это тебя так занимает? Люди всегда призывают своих богов вести их в битву, отдают победу в их руки, ты же знаешь. Ручаюсь, здесь то же самое.

– Похоже, но не то же самое. Более примитивное и дикое. Одно ясно: это нечто злое и нечестивое. Богов земли и неба оскорбит такое изображение. Оно из очень давних времен, из какого-то темного прошлого человека. Это зло, и оно порождает зло.

– Мне другое интересно: обладает ли оно какой-нибудь силой? – спросил Ронсар. Бьоркис странно посмотрел на него. – Ты же понимаешь, о чем я говорю. Это вещь силы?

Бьоркис ответил не сразу. Он еще раз посмотрел на чудную машину, или чем она там была, и ответил:

– Не могу сказать с уверенностью. Твой вопрос, возможно, сложнее, чем ты думаешь. – Он поскреб свою белую бороду, не сводя глаз с непонятной штуковины. – Идол – это всего лишь дерево или камень, – продолжил жрец. – Образ божества, которое он представляет. Образы не часто обладают силой, разве что для тех, кто им поклоняется, и тогда сила может быть действительно весьма велика.

– Этот точно обладает силой, – раздался позади хрипловатый голос. Ронсар и жрец обернулись и увидели Мирмиора, стоящего позади них. – Ты прав, жрец, это зло. Я не раз видел, как оно действует. Это идол, да. Но его цель гораздо более хитрее, чем вы думаете. Прежде всего это военная машина, известная в других землях как Пиринбрадам огнедышащий.

Ронсар понял его с полуслова.

– Я прикажу принести воды.

– Разумная мера, – кивнул Мирмиор. – Мокрые шкуры были бы очень кстати.

Ронсар подозвал офицеров и распорядился насчет воды. Воду следовало вылить на ворота, а потом завесить их мокрыми шкурами.

– Что еще можно сделать? – спросил он.

– Ничего, только ждать и молиться, – пробормотал Мирмиор.

Ждали долго. Целых двенадцать дней. И каждый из них был наполнен непрерывным трудом, поскольку воду таскали в ведрах на стену, а потом выливали на доски настила. Вода лилась днем и ночью, шкуры часто смачивали, а потом снова расстилали поверх ворот. Огнедышащий идол исправно извергал нескончаемым потоком пламя изо рта и ноздрей, обжигая дерево и камень, нагревая металл, пока он не приобретал красноватый отлив. Нингалы разобрали жилища горожан, чтобы подпитывать чудовище у ворот. В специальное отверстие в основания идола они бросали древесину и масло, от которых из его раскаленной добела пасти вылетали пламя и искры.

Вечером тринадцатого дня к Ронсару подошел офицер. Рыцарь опирался на стену и наблюдал, как пламя и вода сражаются друг с другом. Над воротами поднимались облака белого пара.

– Господин Ронсар, я... – Мужчина почему-то засомневался и замолчал.

Ронсар устало посмотрел на офицера.

– Говори, что хочешь, только не то, что у нас кончается вода. – Он сам вспоминал об этом то и дело.

Офицер побледнел.

– Клянусь Азраэлом, я пошутил! Говори, ну!

– В чем проблема? – спросил Тейдо. Он пришел сменить Ронсара на посту. Он выглядел отдохнувшим, глаза внимательны, тон уверенный.

– Да вот, пытаюсь выяснить, какие новости мне принесли. Но, похоже, он онемел, – хрипло сказал Ронсар.

– Говорите, сэр. Нам хватит смелости духа, чтобы выслушать любые новости. – Тейдо сложил руки на груди.

Офицер облизал губы и пошевелил губами, но сразу не смог произнести ни слова. А когда смог, выразился не самым удачным образом.

– Лорд Радд послал меня... воды... запасов слишком мало... мы не продержимся ночь.

Ронсар кивнул и отпустил несчастного офицера.

– Плохо дело. И что теперь? Ждать, пока ворота сгорят, или пока мы помрем от жажды? Как думаешь, что случится раньше?

– Ни то, ни другое. Мы медленно думаем, и это наша беда. У меня есть идея, жаль, что поздно пришла… но может сработать. Отправь своих людей за веревками и крючьями. И пусть не медлят. Пусть тащат все, что найдут. Времени мало.

Тейдо занял свое место на стене прямо над огнедышащим идолом. Смочив длинную веревку в воде, он привязал к одному концу тройной крюк и, наклонившись как можно дальше, начал опускать крюк к монстру. Нингалы, заметив его действия, взвыли от ярости.

После нескольких напрасных попыток крюк зацепился за один из клыков осадной машины. Тейдо подозвал нескольких человек и наказал им держать веревку натянутой, пока он заведет второй крюк. Не сразу, но у него получилось подцепить второй рог идола.

Нингалы внизу бесновались, прекрасно понимая, что замыслили осажденные. Третий крюк, удачно зацепивший монстра подмышкой, вызвал крики ярости и разочарования.

– Этого должно хватить, – сказал Тейдо, присев под стеной. И вовремя. Нападавшие пустили в ход баллисты, метавшие горящие обломки. Пращники пока только пристреливались.

– Думаешь, сработает? – спросил Мирмиор, с подозрением глядя на натянутые веревки и крючья.

– Посмотрим. Ничего лучшего в голову не приходит.

– Будем исходить из того, что есть, – ответил Ронсар и дал команду тянуть. Три сотни человек разом ухнули и потянули. Снизу раздался разъяренный рёв.

– Тяните что есть силы! – крикнул Ронсар. – Тяните!

Несколько врагов отважно бросились под стрелы, набросили свои веревки поверх тех, которые вцепились в идола, и начали быстро подниматься по ним с ножами в зубах. Понятно было, что они надеялись перерезать веревки Тейдо.

Лучникам короля удалось сохранить веревки целыми, хотя и дорогой ценой, поскольку перед воротами появились военачальники нингалов и принялись руководить спасением своей машины. Первым делом они приказали зарядить баллисты углями из идола, и целить в лучников. Залп оказался весьма действенным, многие на стенах были ранены горящими обломками.

Веревки тянули, но сооружение не двигалось. Призвали еще триста человек, но идол не поддавался.

– Не получается, – сказал Мирмиор. – Нужно больше веревок.

– У нас больше нет, – сообщил Тейдо. – Вернее, есть, но короткие.

– Свяжем их вместе. Снимайте плащи, доставайте ремни, надвязывайте! Должно получиться!

– Подождите! Есть идея, – заявил Ронсар. – У нас же есть цепи, длинные! Привяжем канаты к цепям, а цепи – к лебедке подъемного моста!

– Но тогда мы не сможем управлять подъемным мостом, – засомневался Тейдо.

– Это шанс, и мы им должны воспользоваться. Послать за привратником!

Предложение Ронсара не встретило никаких проблем. Огромный подъемный мост Аскелона управлялся не одной, а двумя лебедками и системой противовесов. Быстро освободили одну цепь, подвязали к канатам и пропустили через большое железное кольцо. Вернув на место противовесы, запустили лебедку. Дюжина мускулистых мужчин крутила барабан.

Цепь натянулась и исчезла в отверстии в каменном полу сторожки. Тейдо и Ронсар бросились на стену, чтобы увидеть результат своих трудов.

– Работает! – еще издали крикнул им Мирмиор. – Вы, лентяи, не могли подумать об этом раньше! Работает. Хвала богам!

Канаты были натянуты, как струны арфы. Идол покачнулся.

– Лишь бы канаты выдержали, – беспокоился Тейдо.

– Выдержат, у меня предчувствие, – ответил Мирмиор.

Он еще не закончил говорить, когда один из канатов лопнул. Обрывок хлестнул по воздуху и смахнул по пути четырех нингалов.

– Надо смазать канаты! Несите смазку! – приказал Тейдо.

– Остановите лебедку! – крикнул Ронсар. Цепь перестала двигаться, люди послушно выполнили приказ маршала.

Принесли смазку в ведрах, смазали канаты, особенно в тех местах, где они терлись о стену. Двое следили за тем, чтобы вовремя смазывать нужные участки канатов, и лебедка снова начала вращаться.

Через несколько мгновений идол оторвался от земли и закачался в воздухе. Раздался страшный стук, когда огромное сооружение врезалось в подъемный мост; дым поднимался к стенам, мешая людям видеть.

– Продолжайте! – крикнул Ронсар людям внизу у лебедки.

Идол медленно полз по подъемному мосту, его морда на миг прижалась к доскам, и они начали тлеть.

– Ворота горят! – крикнул кто-то снизу.

Ронсар быстро взглянул на Мирмиора и Тейдо.

– О воротах-то я забыл!

– Не отвлекайтесь, – посоветовал Мирмиор. – Раз начали действовать по плану, не останавливайтесь.

– Да, еще немного, – согласился Тейдо, выглядывая из-за зубцов.

– Воды на ворота! – рявкнул Ронсар. – Продолжайте поднимать!

На ворота плеснули воды. Повалил пар вперемежку с дымом.

Идол поднялся еще на несколько дюймов и замер. Люди у лебедки напрягали все силы. Лебедка скрипела.

– Проклятье! Цепь зацепилась, и я не вижу, за что, – крикнул Тейдо.

– Попробуйте еще, возможно, она освободится, – предложил Мирмиор.

– Еще людей на лебедку! Продолжайте подъем! – приказал Ронсар.

Дюжина сильных мужчин подбежали к лебедке, они навалились на рычаги со всей силой. Лебедка громко заскрипела, канаты натянулись, и цепь сдвинулась… но только на одно звено.

– Нет, не идет, – доложил Тейдо. – Остановите лебедку. Ворота опять горят.

Ронсар двинулся вниз, чтобы командовать людьми у ворот, и в это время раздался свистящий звук, и канаты разом ослабли. Последовал грохот. Все бросились к стенам. Пылающий монстр балансировал на краю пандуса. Некоторые канаты лопнули и чудище завалилось обратно на землю, покатилось к краю пандуса и закачалось на краю, грозя упасть в сухой ров внизу.

Люди Короля видели это и начали дико кричать, подталкивая идола к верной гибели. Нингалы, обезумевшие от гнева, ринулись к канатам, пытаясь оттащить его от края. Некоторое время казалось, что у них получится.

Изваяние выпрямилось. Два из шести его огромных колес медленно крутились над пропастью. Сотни нингалов облепили оставшиеся канаты и тянули идола назад дюйм за дюймом. Люди на стенах приумолкли.

– Нас ждет продолжение, – вздохнул Тейдо. – Примерно такое же, как раньше.

– Ничего, друг, идея была хорошая, – сказал Ронсар. – Почти сработала. По крайней мере, мы не позволили чудовищу разрушить наши ворота без боя.

Враги подложили под колеса длинные балки и пытались раскачать тяжеловесную машину, чтобы затянуть задние колеса обратно на пандус. Но раскачивание ослабило один из крюков Тейдо, и он сорвался.

– Смотрите! – закричал Мирмиор. – Мы спасены!

Ронсар и Тейдо обернулись вовремя, чтобы увидеть, как не меньше пятидесяти врагов падают с пандуса, схватившись за канат. Резкий щелчок заставил изваяние накрениться, еще раз качнуться, а затем рухнуть в ров, увлекая за собой ораву врагов, все еще держащихся за канаты.

Ужасный идол изрыгал огонь и медленно поворачивался в воздухе, канаты извивались вместе с людьми, и все это вместе падало вниз. Идол приземлился на свою злобную голову и рухнул в дожде искр, одна рука отломилась и открыла огромную дыру в его груди. Оттуда вырвалось пламя, и всем, кто смотрел со стен, стало ясно, что больше он угрозы не представляет, равно как и многие из тех, кто пытался его спасти.

– Ну вот, мы получили передышку! – радостно крикнул Ронсар.

– Да, но сколько дней мы продержимся без воды? – спросил Тейдо. На лице у него отразилась обреченность.

Глава пятьдесят третья

Совет проходил в покоях Эскевара. Король сидел в кровати, яростно хмурясь и быстро задавая своим советникам множество вопросов. Выглядел он еще более изможденным и бледным, чем когда-либо, но глаза горели, а руки не дрожали, когда он тряс пальцем в воздухе.

– Нехорошо отсиживаться за стенами! – кричал он. – Мы должны сражаться с врагом на равнине. Осада погубит нас одного за другим, мы падем от жажды.

– У нас еще есть немного воды, сир, – возразил очередной лорд.

– И на сколько ее хватит?

– Дня на три-четыре.

– Значит, мы просто продлим агонию! И как как солдаты, мучимые жаждой, будут удерживать Аскелон? Если крепости суждено пасть, пусть это случится на поле боя. Если конец должен наступить, пусть он наступит. Но давайте встретим его в здравом уме и умрем с мечами в руках. Мы можем, по крайней мере, дать этим варварам бой, который они запомнят надолго. Нин будет жить с сожалением о том дне, когда ступил на землю Менсандора, пусть хоть все мы погибнем.

Пламенная речь Короля воодушевила присутствовавших лордов. Радд, Бенайот и Финчер подрастеряли мужество за время осады. Но они были терпеливыми людьми, и теперь жаждали взяться за оружие и встретиться с врагом в честном поединке, даже несмотря на то, что силы Короля заметно уступали врагу в численности. Идея раз и навсегда занять позицию, достойную храбрых людей, увлекла их. Они приготовились сражаться.

– Что скажут остальные? – спросил Радд, когда он и другие высказались в поддержку плана Короля.

Тейдо шагнул вперед. Теперь все глаза обратились на него.

– Сир, то, что вы предлагаете, – это последний отчаянный поступок людей в отчаянном положении. Мне не кажется, что мы зашли так далеко. Я считаю, что нужно переждать несколько дней. За это время многое может произойти, а мы пока в безопасности за этими воротами. Нингалы сделали все, что могли, и потерпели неудачу. Я думаю, мы еще сможем одолеть их, если набраться терпения.

– Хватит ждать! Пора действовать. Мы и так ждали долго, и лучше нам не стало. Я с Королем; давайте сражаться. Умрем как мужчины, поскольку у нас все равно нет другого выхода. – Радд обвел собравшихся гордым взглядом. Его бесстрашный тон вызвал одобрение у остальных лордов.

– Я склонен согласиться с тобой, Радд, – произнес Ронсар. – И когда наступит время встать лицом к лицу с врагом, ты найдешь меня в первых рядах. Но Тейдо дает хороший совет. Подождем. Три или четыре дня ничего не решат, а случиться может многое. Владыки севера могут появиться в любое время, и нам следует быть готовыми к их приходу. К битве надо подготовиться, но с самой битвой лучше пока подождать.

Логика слов Ронсара остудила несколько голов, готовых ринуться в бой прямо сейчас.

– Что скажешь, Мирмиор? – спросил Эскевар. – Твои советы не раз помогали нам в эти дни. Говори. Как по-твоему, что нам делать?

Мирмиор грустно посмотрел на Короля и на тех, кто его окружал. В больших темных глазах советника читалась скорбь, голос звучал печально.

– Мне нечего посоветовать, милорд. Я советовал то, что считал наилучшим в тот или иной момент, и вот, что из этого вышло. Я больше ничего не скажу, а лучше займу место рядом с этими людьми, достойными называться вашими верными подданными, и подниму клинок вместе с ними против ненавистного врага.

Слова Мирмиора прозвучали подобно голосу Судьбы. Несколькими словами ему удалось выразить общее настроение. Так мог бы сказать каждый, но не решался, потому что понимал: надежды нет. Пора готовиться к смерти.

– Сир, – сказал Тейдо, подходя к кровати, – не стоит спешить с битвой. Она от нас не уйдет. Давайте лучше подумаем в тишине, посоветуемся со своим сердцем, прежде чем принимать решения.

– А я говорю, что надо сражаться! – Радд кричал. – Нечего ждать. Дождемся только того, что с каждым днем будем слабеть, значит, будем терять шансы на победу. Сейчас самое время нанести удар!

В покоях воцарилась тишина, все посмотрели на Короля.

– Благородные лорды, – сказал он серьезно, – я не хочу заставлять вас принимать решение. И я не буду больше томить вас ожиданием. Знаю, это само по себе изнурительно. – Все взгляды сосредоточились на Короле. Тейдо заметил, как ходят желваки у него под кожей, и понял, что собирается сказать Король. – Поэтому вот мое решение: завтра мы сразимся с врагом, враг этого не ждет, значит, у нас будет хотя и небольшое, но все-таки преимущество в неожиданности. Отправляйтесь и готовьте своих людей. Проследите, чтобы они были сыты и довольны. Завтра в сумерках я поведу их в битву.

Лорды пробормотали слова одобрения и разошлись. Надо было готовиться к бою. Тейдо и Ронсар задержались и попытались отговорить его от принятого решения. Но Эскевар не стал их слушать, и отослал обоих.

Пришла Алинея. Она хотела провести последнюю ночь рядом с Королем.

Эскевар не зря выбрал сумерки для неожиданной атаки. Ему докладывали, что в это время нингалы ужинают, а значит, не будут готовы к немедленным действиям. Шаг смелый и мудрый. Предполагалось, что атака начнется не от главных ворот, где вражеские военачальники разместили наибольшие силы в ожидании выхода осажденных. Задние ворота были меньше, а длинный пандус был обнесен стеной. Правда, там было узко, так что рыцари могли ехать всего лишь по трое в ряд, но стены глушили звуки, так что можно было рассчитывать скрытно вывести армию на равнину.

Эскевар хотел воспользоваться этим шансом. Такой маневр станет для нингалов неожиданным. Им придется начинать сражение не в том положении, к которому они привыкли. Они, конечно, быстро опомнятся, как только прозвучит сигнал «К оружию!», но к тому времени Король надеялся успеть построить своих людей на равнине, заодно пройдя через порядки врага, уничтожив стольких их них, сколько удастся.

Король-Дракон и его армия провели день, готовясь и расставляя людей и лошадей, чтобы как можно быстрее миновать задний двор и пройти через ворота. Когда все было готово, на палаты и дворы опустилась тишина. Люди ждали. Солнце садилось большим багровым шаром, Волчья Звезда ярко сияла на востоке, проливая холодный, резкий свет на все. Жители деревень собрались отправить своих героев в бой и помолиться всем богам, которых они знали, о победе. Женщины плакали и целовали храбрых рыцарей; лошади фыркали и топали; притихшие дети стояли и смотрели круглыми глазами на мужчин в сверкающих доспехах.

В дальнем конце двора началось волнение, и люди вытянули шеи, чтобы увидеть знамя Короля-Дракона, поднятое на штандарте. А затем появился сам Король. Он сидел на молочно-белом жеребце, медленной рысью приближавшемся к воротам. Поверх своих серебряных доспехов Эскевар надел королевский синий плащ с эмблемой дракона, шитой золотом. На его шлеме не было гребня, – только простой золотой обруч короны.

По обе стороны от него ехали два мрачных рыцаря, один верхом на черном коне, другой на гнедом. Они решительно смотрели вперед. На щите темного рыцаря был изображен ястреб; на гербе другого – булава и цеп, зажатые в перчатке.

Следом ехал Мирмиор. По обычаю своего народа он не носил доспехов, с ним был лишь легкий круглый щит и короткий меч. Но Ронсар все же убедил его надеть поножи и поручи, защищавшие руку с мечом. От шлема он решительно отказался, жалуясь, что не может видеть все, что нужно, из-за этого железного горшка.

Они прошли через двор к воротам, за ними следовали дворяне и рыцари по три в ряд. Когда все расставились по местам, Король поднял руку, и шествие остановилось. Эскевар лишь глянул на привратника, тот кивнул в ответ.

Это означало, что нингалы отошли от ворот, оставив только небольшой отряд. Эскевар, с серым и жестким лицом, с глазами, холодно сверкавшими в зловещем свете звезды, обнажил меч. Клинок зашелестел, покидая ножны, и этот звук повторился многократно. Тяжелая железная решетка поднялась, а помост опустился над сухим рвом. Король-Дракон выехал на бой.

Нингалов у задних ворот опрокинули сходу, разбросав, как мякину на гумне. Некоторые по глупости выхватили оружие и были зарублены, прежде чем они смогли поднять руку, остальные завопили, чтобы поднять тревогу. Осажденные вырвались на свободу.

Эскевар ударил не на город, где сосредоточились основные силы врага, а на легкий заслон вокруг замка. Ход оказался успешным, поскольку тяжелые рыцари просто смяли плохо подготовленного врага и рассеяли попытки сформировать линию обороны. Не медля, рыцари развернулись, чтобы встретить первую атакующую цепь, выскочившую из-за скалы, на которой стоял замок. Эскевар ожидал этого налета, и королевская армия легко прорвалась на равнину, понеся лишь незначительные потери.

Вот тут армия уже развернулась вовсю и ударила по самому крупному лагерю. Несколько тысяч нингалов собирались поужинать и отправиться спать, но вид лавины рыцарей, катящейся через лагерь, начисто лишил их аппетита.

Нингалов застигли врасплох. Отряд у задних ворот не успел предупредить их, а атака рыцарей была стремительной и яростной. В считанные мгновения лагерь превратился в хаос вздыбленных коней и свистящих клинков. Нингалы бежали от жестокого натиска Короля. Кое-кому даже показалось в азарте боя, что армия Нина уже раздавлена и вот-вот побежит.

Но, разумеется, эта мысль исчезла с появлением двух военачальников на черных боевых конях. Они быстро успокоили панику, но задача была выполнена: рыцари прорвались в самый центр. Увидев, что военачальники собирают свои разрозненные силы, Эскевар послал туда отряд рыцарей, чтобы подавили сопротивление до того, как командиры сумеют организовать отпор. Остальные вносили сумятицу в ряды нингалов, не давая времени перестроиться и оказать сопротивление.

Но уже совсем скоро отряд рыцарей, окружавших лагерь, обошли новые силы нингалов под командой новых командиров. Они наступали, вдавливая рыцарей Короля внутрь лагеря, давя многократно превосходящей силой. Казалось, что врагов становилось больше, хотя многие были уже убиты.

Эскевар понял, что позиция становится уязвимой. Имея справа Тейдо, а слева Ронсара, Король-Дракон возглавил сокрушительную атаку на самую слабую часть лагеря. Это было ужасно. Многие рыцари пали от топоров нингалов, но окружение удалось прорвать и войска Короля вырвались на равнину.

Там, в полулиге от замка, они развернулись лицом к врагу, который собирал силы для решительного сражения.

Глава пятьдесят четвертая

Командиры врага понимали, что победа уже на их стороне, и потому не стали сразу бросаться в атаку. Они предпочитали подождать, сначала собрать силы и продумать тактику финального боя. Король-Дракон воспользовался этим временем, чтобы расположить свои войска в соответствии с замыслом: каждого рыцаря окружали десятки копейщиков, как раз подоспевших из замка. Первый бой с нингалами Король-Дракон принял подготовленным.

Два командира нингалов повели ревущую толпу, размахивающую топорами, на порядки королевских войск. Два других главных военачальника пока оставались на месте, придерживая большую часть армии в резерве.

Нападавших вели Амут и Лухак. Их встретила стена стали. Рыцари Короля-Дракона сражались с яростью обреченных. Им удалось существенно проредить отряд грозных телохранителей одного из военачальников, составлявших основной кулак удара. Нингалы с топорами нахлынули, как волны на скалы, и так же откатились, оставив на поле боя вал убитых. Рыцари выдержали удар.

Атака длилась около часа, после чего первый военачальник предпочел отступить, оставив поле темным от крови павших. Рыцари разразились радостными криками.

Тейдо справа от Короля поднял забрало и оглядел поле битвы.

– Ну что же, неплохо, – сказал он. – Больших потерь удалось избежать.

– Даже один павший рыцарь – это слишком много, храбрый сэр, – отозвался Ронсар со своего места слева от Короля.

– Они хотят измотать нас, а потом будут уничтожать по одному, пока не останется никого. Клянусь Азраилом! – сказал Эскевар, – это единственный способ взять Аскелон. Но пока мы еще не проиграли. И у меня есть план, который, я уверен, собьет их с толку. Тейдо, собери командиров. Я хочу поговорить с ними перед следующей атакой.

Они встретились на поле, и король успел изложить свой план как раз к тому моменту, когда вопли наступающего врага снова зазвучали над полем боя. Когда нингалы приблизились к защитникам во второй раз, в армии короля случился видимый переполох, и атака встретила не сплошную стену бронированных рыцарей, а редкую цепочку, быстро расступившуюся перед ними. Врагов естественным образом втянуло внутрь образованного кольца, как вода вливается в открытую флягу, а потом пробку быстро вернули на место. Толпа воинов с топорами оказалась отрезана от своих командиров, оказавшихся внутри приготовленного мешка. А потом началась бойня. Нингалов согнали в кучу, и они попали под обмолот мечей рыцарей, как снопы после жатвы. Никто в лагере противника не заметил небольшой отряд, который вышел из боя и направился обратно в замок.

Королевские рыцари короля принялись за дело, рубя врага перед собой. Пикинеры работали среди лошадиных копыт, сбивая одного за другим телохранителей военачальников. Стоило тем попасть на землю, как участь их была решена. Там они и оставались, пронзенные копьями. Вооруженные лишь топорами нингалы, лишенные командования, с воплями носились вдоль железной стены, образованной рыцарями, бесполезно бросаясь на неумолимые копья.

Военачальники Гурд и Богхаз, наблюдавшие издалека, вскоре поняли, что произошло, и подготовили вторую волну нападавших, надеясь сокрушить внешнее кольцо королевской обороны и тем самым положить конец битве. Теперь они и сами пошли в бой. Но перед стеной рыцарей их атака захлебнулась и развалилась. Виной тому был смертоносный поток стрел. Нингалов пало столько, что военачальники не решились вступать в бой с королевскими силами, и повернули, чтобы встретить лучников, которые спешили присоединиться к своим товарищам на равнине. Свою работу они сделали. Под командой Мирмиора и нескольких отважных рыцарей они мало того, что разбили вторую волну наступления, они теперь не подпускали третью волну. Жаль, что это был последний отряд, специально оставленный на стенах для защиты Аскелона при самом плохом раскладе. В том и состоял план Короля: нарушить замыслы нападающих, и держать новые отряды на расстоянии, не позволяя им приблизиться. Лучники с этим отлично справились. Под градом стрел, наносивших очень серьезный урон плохо защищенным нингалам, враг отступил и занялся перестроением.

Первая фаза боя осталась за Королем.

– На этот раз мы справились хуже, – сказал Тейдо, осматривая поле боя. – Много хороших людей потеряли, возможно, слишком много, чтобы выдержать еще одну атаку.

– Надо выстоять! – воскликнул Эскевар. – Должны выстоять!

– Мы дважды застали их врасплох. Вряд ли получится в третий раз, – сказал Ронсар. – Но мы вышли на поле, выдержали битву, о которой будут петь в залах королей по всему миру. Этого у нас уже не отнимешь. Если мы продержимся этот день, глядишь, удастся переломить ход сражения в нашу пользу.

– Если бы Вертин выполнил обещание и привел с собой армии Амерониса, Луполлена и других, я бы с тобой согласился, – ответил Тейдо. Он посмотрел на север, но там не было заметно никакого движения. – Но даже если они придут сейчас, боюсь, будет слишком поздно.

– Не говори так! – бросил Король. – Мы подготовимся и встретим атаку мужественно.

– Как скажете, мой господин. – Тейдо посмотрел на своего короля, и сокрушенно покачал головой. На миг ему показалось, что над головой Эскевара парит ворон с крыльями чернее ночи. Он с трудом проглотил комок, застрявший в горле. – Ваше Величество всегда являли нам образец мужества. Ведите нас, и мы пойдем за вами даже к вратам смерти.

Лицо Эскевара было хорошо видно в странном свете Волчьей Звезды. Она сияла уже так ярко, что на равнине было светло, как днем. Он заговорил мягким тоном, составлявшим контраст с гневным выражением.

– Вы хорошо служили мне, храбрые друзья. Я доверял вам свою жизнь чаще, чем следовало бы королю, но я ни разу не пожалел об этом. – Он замолчал и долго всматривался в каждого из них, прежде чем продолжить. – Я хочу, чтобы вы запомнили меня в моих лучших доспехах во главе верных людей и храбрецов. Таким я войду в зал славы моих отцов. – Ронсар хотел протестовать, но Эскевар махнул на него рукой, заставив замолчать. – Хватит говорить о смерти, – сказал он. – К оружию! Враг приближается.

По полю, теперь скользкому от крови мертвых и умирающих, шли нингалы, на этот раз медленно. В авангарде ехал отряд всадников с пылающими пиками. Четыре военачальника расположились так, чтобы командовать войсками и впереди, и позади. На этот раз у королевских войск ничего не осталось в резерве, и не было никакого хитрого плана, кроме мужества и решимости умереть за Короля. Но враги двигались с опаской, настороженно наблюдая за малейшим движением солдат Короля-Дракона.

Волчья Звезда горела на небосклоне мертвенным светом. Она была яркой, как полуденное солнце, на равнине лежали тени. Казалось, она еще выросла, делая одинокую луну, восходящую на востоке, бледной и незначительной.

Эскевар, прищурившись, взглянул на удивительное светило.

– Это предвестник гибели, – проговорил он. – Я чувствую ее огонь в своих костях. Вы чувствуете ее жар? – обратился он к обоим рыцарям.

– Я чувствую жар битвы, сир, – угрюмо ответил Ронсар.

– Да, конечно, и это тоже, – кивнул Эскевар. Король, казалось, снова пришел в себя и смотрел на поле битвы, окутанное дымом огненных пик нингалов. – Зря они принимают нас за стадо скота, приведенное на живодерню! – сказал Эскевар. – Зови командиров! – приказал он трубачу. – Атакуем прямо по центру, – сказал Король, указывая на наступающего врага длинным мечом. – Покажем им, во что рыцари Менсандора ценят свои жизни.

– Покажем! – согласно проревели собравшиеся лорды. Доспехи у всех были побиты и окровавлены, но лица пылали энтузиазмом.

– Они узнают, во что рыцари Менсандора ценят свою свободу, – выкрикнул Радд. – Ради славы! – Дворянин возвысил голос и неожиданно запел боевую песнь.

– Возвращайтесь к своим людям, – приказал Эскевар. – Будьте готовы и ждите моего сигнала. – Эскевар занял место во главе своих рыцарей. Тейдо и Ронсар остались по обе стороны от него. Тейдо, догадываясь, что конец близок, посмотрел на друга и молча отдал ему честь. Перед ним простиралась длинная темная дорога, которую он видел не раз. Он ее не боялся, хотя и смотрел с огорчением. Он хотел что-нибудь сказать другу, но так ничего и не сказал. Его скупой жест сказал за него всё.

– Прощай, храбрый друг, – ответил Ронсар. Он закрыл забрало шлема и мечом отсалютовал Тейдо.

– За Менсандор! – крикнул Эскевар. Его голос прозвучал ясно и сильно, громом разнесясь над равниной. Он поднял меч и послал коня навстречу противнику. Армия Короля-Дракона ждала этот знак и в едином порыве устремилась за своим Королем.

Грохот отмечал столкновение рыцарей с войсками нингалов. Ржали лошади; рыцари размахивали булавами; мечи сверкали, кололи копья; пели тетивы.

Белый жеребец Эскевара мчался в самую гущу сражения. Ронсар, защищал своего короля слева. Он казался неутомимым. Снова и снова меч героя взлетал в воздух, сея смерть. Тейдо охранял Короля справа, не подпуская к нему орду с топорами.

Среди яростной схватки то здесь, то там падали штандарты менсандорских лордов. Поднимались не все. Ночь великой битвы все длилась под светом Волчьей Звезды.

Отважная атака Короля-Дракона имела неожиданный результат. Его армия сражалась так яростно, что им удалось проломить центр наступающих и пробиться сквозь толпу нингалов. Врагов было больше, но нападавшие проложили широкую просеку через середину и сошлись уже за линией врагов.

– Не ожидал! – выкрикнул Эскевар, тяжело дыша и наклонившись в седле. – Смотри-ка, мы еще не проиграли. А вон и Радд вырвался, а следом Финчер и Бенниот!

Тейдо посмотрел на бурлящий водоворот битвы и действительно заметил красивые доспехи королевских рыцарей, особенно выделявшиеся на фоне безликих нингалов. Он почти ничего не слышал, столько шума было вокруг, но отметил, что, возможно, Король прав, битва не проиграна. Отчаянная атака разделила силы нингалов словно клином. Военачальники Нина отчаянно пытались пробиться к своим отрядам, но у них почему-то не получалось. И вдруг Ронсар понял, почему: враг отступал!

– Глаза меня не обманывают? – Ронсар подняв забрало, вглядываясь в часть сражения, что была перед ним.

– Нет, – успокоил его Тейдо. – Ты посмотри, что делается! Они же давят друг друга, потому что часть бежит, а часть еще не решила, последовать за ними или остаться. Кстати, можем им помочь, если подтолкнем их.

– Клянусь богами! Ты прав. Эй, трубач! Труби сбор. Вперед! – Эскевар снова послал коня на врага, и нингалы вполне ощутили холод королевского меча, сверкавшего среди них. Рыцари Короля сформировали строй наконечника копья, ворвались в толпу и снова разрезали ее. Нингалы почему-то забыли о дисциплине и с криками бежали с поля битвы, не обращая внимания на командиров, рубивших бегущих без жалости. Им не удавалось остановить бегство, и оно все больше напоминало панику.

Вторая атака оказалась даже успешней первой, и у многих королевских воинов мелькнула мысль, что так они еще и победить могут. С ликующими возгласами и боевыми кличами они сражались плечом к плечу, подбадривая друг друга и призывая к еще большим подвигам.

К двум часам ночи армия Короля-Дракона впервые смогла убедиться, что и впрямь взяла верх в этой битве. Военачальников врага стало заметно меньше, их просто не хватало, чтобы прекратить отступление и перестроить силы. Эскевар со своими командирами очень устали, но продолжали крошить врагов так, что те все чаще и чаще думали не о защите, а о бегстве. В какой-то момент целый полк нингалов оставил поле боя.

Вид удирающего врага очень воодушевил защитников. Их радостные крики услышали в Аскелоне. Там его первыми подхватили беженцы, с тревогой смотревшие со стен крепости.

– До утра осталось недолго! – крикнул Эскевар. – Варвары познали страх, им уже не победить!

– Сир, мы можем прогнать их с равнины, – сказал Ронсар. – Но вы нужны здесь, где вас могут видеть ваши солдаты. Вам нужно беречь силы.

– Да, мой господин, – согласился Тейдо, – не лишайте ваших командиров славы. А с вас довольно. Вам нужно отдохнуть и восстановить силы.

Кажется, Эскевар не очень понимал, что говорят ему соратники. Он тупо смотрел на них, сгорбившись в седле, не в силах выпрямить спину. Забрало открыто, лицо бледное от усталости. Он покачал головой и ответил:

– Я отдохну, когда наступит день, не раньше. Если моим рыцарям нужно меня видеть, пусть смотрят в сердце битвы, я буду там.

Тейдо и Ронсар обменялись обеспокоенными взглядами. Они понимали, что Король давно вышел за предел своих сил, и его обязательно надо увести отсюда. Тейдо только открыл рот, чтобы возразить, но Эскевар решительно захлопнул забрало и снова бросился в схватку. Лорду-маршалу и Тейдо ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ним.

Казалось, их последняя атака окончательно сокрушит нингалов, потому что толпы с топорами таяли перед натиском рыцарей, как снег перед пламенем. Король-Дракон и его рыцари стояли все еще живые на отвоеванном поле боя и смотрели, как отступает враг.

К сожалению, иллюзия победы была мимолетной, потому что раздался страшный трубный звук, словно сама земля захрипела от смертельной раны. Звук заполнил всю равнину. Даже самые отважные, услышав его, содрогнулись.

Все взоры обратились на юг, и сквозь клубящийся дым увидели сплошную стену воинов, идущих к равнине. Это прибыл Нин Бессмертный со своими пятьюдесятью тысячами воинов.

Глава пятьдесят пятая

Совершенно вымотанные защитники безнадежно наблюдали, как почти добытая победа сменяется несомненной гибелью. Победные крики превратились в горькие вопли отчаяния, когда нингалы, при виде подкрепления, прекратили отступление и развернулись против сильно поредевшей армии Короля-Дракона.

У Эскевара даже не было времени на то, чтобы собрать свои ослабевшие войска, прежде чем враг хлынул на них, словно поток, чьи воды грозили сокрушить любое препятствие. Несчастные защитники были окружены со всех сторон и отрезаны от возможных путей отступления. Военачальники послали своих воинов в атаку, и один за другим храбрые солдаты Короля-Дракона пали.

Ронсар и Тейдо защищали Короля до самого конца. Но внезапный натиск врага разбросал их. Трое нингалов с дикими глазами и залитыми кровью лицами, ухватили поводья коня Тейдо. Один из нападавших сразу потерял руку; другой упал замертво на землю, так и не увидев удара, раскроившего ему череп. Третий вонзил топор в грудь Тейдо, и рыцарь почувствовал, как лезвие глубоко проникает через измятые доспехи. Он покачнулся в седле, отклонясь назад. Нападавший воин, всё ещё сжимавший поводья, взлетел, когда конь Тейдо встал на дыбы. Тейдо ударил противника щитом по голове и тот рухнул под копыта коня, где и нашел свой конец.

Тейдо каким-то чудом удержался в седле и вырвал топор из нагрудника. Он знал, что тяжело ранен, но повернулся, чтобы посмотреть на Ронсара и Эскевара. Течение битвы унесло обоих далеко в сторону. Он увидел, как Ронсар сражается с четырьмя или пятью врагами с пылающими пиками и мечами, пытаясь не дать им добраться до Короля, когда внезапно к нападавшим присоединился военачальник в черном плаще.

Его встретил легковооруженный Мирмиор. Сенешаль, чье лицо искажала ненависть, встал между Королем и командиром нингалов. Тейдо видел, как меч Мирмиора сверкнул в звездном свете яркой дугой. Военачальник отразил удар, и меч Мирмиора разлетелся на куски. Военачальник снова ударил и разбил щит разгневанного Мирмиора. Тейдо беспомощно наблюдал, как жестокий изогнутый клинок военачальника глубоко вонзился в незащищенную грудь Мирмиора. Мирмиор схватил клинок одной рукой и не отпустил, даже когда военачальник пытался освободить его. В результате он выдернул предводителя нингалов из седла. Не обращая внимания на ужасную рану, Мирмиор поднял свой сломанный меч и ударил противника в горло. Тейдо видел, как оба рухнули на землю.

Это произошло так быстро, что Тейдо едва успел поднять поводья, чтобы бросить коня вперед. В том поединке все было кончено. Теперь самое важное происходило там, где сражался Ронсар. Он как раз прикончил троих нападавших, увернулся от удара четвертого и кинулся к Королю. Но он опоздал. Тейдо, уже спешивший на помощь, видел, как Эскевара выдернули из седла, и он канул в кучу нингалов с топорами и пиками.

Ронсар первым добрался до упавшего монарха. Двоих он зарубил одним ударом, четверым понадобилось по удару на каждого. Подскакавший Тейдо обратил в бегство остальных. Ронсар, не заботясь о собственной безопасности, спрыгнул с седла и встал на колени рядом со своим Королем.

Вскоре вокруг закричали: «Король пал! Король-Дракон убит!». Оставшиеся в живых защитники встали стеной вокруг тела любимого правителя.

Ронсар, придерживая голову Эскевара, осторожно снял шлем. В глазах Эскевара еще теплилась жизнь.

– Все кончено, мой храбрый друг, – Эскевар закашлялся. – Мне уже не поднять клинок.

– Не говорите так, сир, – сказал Ронсар, даже не пытаясь сдержать слезы, катившиеся по его небритым щекам. Он сорвал перчатку и заткнул плащом самую глубокую рану у основания шеи Эскевара.

– Мне совсем не больно... боли нет, – прошептал Эскевар и вдруг встрепенулся. – Где мой меч?

– Вот он, сир, – сказал Тейдо, вкладывая свое оружие в руки Короля.

Эскевар прижал меч к груди и закрыл глаза.

* * *

Наблюдавшие с крепостных валов и зубчатых стен видели, как пал Король. Горестный вопль пронесся над замком. Он еще не успел затихнуть, как кто-то крикнул: «Восток! Смотрите на восток». Люди увидели странное зрелище.

Рыцарям, склонившимся над телом Короля-Дракона, показалось, что на востоке сверкнула молния, затмив встающее солнце и свет Волчьей Звезды. Последовала еще одна вспышка, и нингалы, продолжавшие с ожесточением выкашивать остатки королевской армии, замерли, чтобы с тревогой узреть настоящее чудо.

С востока приближалась фигура рыцаря на белом коне. Он держал меч, пылавший неземным светом. Казалось, вся земля замерла в ожидании. Грохот копыт неизвестного рыцаря был слышен не только на равнине. Он летел в битву, как белокрылый орел.

– Жалигкир! – крикнул кто-то. – Смотрите, это Жаликгир! Избавитель пришел!

По башням Аскелона пронесся ропот. Алинея, Брия и Эсме, не сходившие с восточной башни, плакали, глядя сквозь слезы на это чудо. Королевские рыцари, стоявшие плечом к плечу вокруг своего павшего монарха, в изумлении подняли забрала.

Меч в руке рыцаря, казалось, был связан с небесами лучом света. Нингалы, пораженные неожиданным явлением, смотрели с открытыми ртами. Даже Нин, Верховное Божество Вселенной, заворочался на своем троне, пытаясь разглядеть, что происходит.

Квентин на Блейзере увидел остатки армии Короля-Дракона, окруженные врагом на равнине. Рядом скакал верный Толи. Оба думали лишь о том, чтобы как можно скорее добраться до небольшой группки рыцарей вокруг тела Короля. Квентин видел, как штандарт Короля-Дракона пал под напором врагов. Именно в этот момент он и выхватил свой меч, устремившись с боевым кличем к тому месту, где пало королевское знамя.

Жалигкир сиял ярче сотни солнц, он разбрасывал молнии, разлетавшиеся по сторонам. Для нингалов, зачарованных неземным видением, это было слишком. Они не страшились земных противников, но пришли в ужас от появления неожиданного небесного врага. Варвары бросали оружие и бежали. Квентин нетронутым проехал сквозь толпу нингалов, направляясь к охваченной благоговением армии Короля-Дракона.

Квентин видел своих друзей Тейдо и Ронсара, преклонивших колени над телом Эскевара. По их позам он понял, что Король-Дракон мертв.

Не сказав ни слова, Квентин развернул Блейзера и погнал его вслед за бегущими в панике нингалами. Разум его пребывал в глубоком горе, единственная мысль, которую он хорошо осознавал: гнать ненавистного врага до самого моря! В этом горестном безмыслии он мчался прямо к Нину Разрушителю с его пятидесятысячным войском. Нингалы разбегались от рыцаря с пылающим мечом, как волны перед форштевнем корабля.

Квентин словно во сне видел бледные фигуры; они куда-то двигались, как облака; предрассветное небо было залито пылающим белым светом. А потом перед его то ли мысленным, то ли настоящим взором поднялся огромный ком тьмы.

Повинуясь какому-то странному импульсу, Квентин приподнялся в седле и с громким криком метнул меч в небо. Клинок завертелся в воздухе, и, как будто достигнув вершины подъема, внезапно взорвался ослепительным треском, осыпавшим все вокруг языками огня. Небо побелело, и все на равнине закрыли лица руками, чтобы сохранить глаза. Поэтому никто не увидел дальнейшего. Квентин еще глубже погрузился в странное состояние полусна-полуяви, зато осознал себя скачущим по знакомой равнине в сияющих доспехах, глядя как его меч, отпущенный на свободу, выжигает клочья тьмы вокруг.

Молнии вспыхивали ослепляющими волнами, но он все же открыл глаза и увидел, как тьма отступает, открывая город, великолепный город, мерцающий в лучах восходящего солнца, словно вырезанный из чистого золота и драгоценных камней. Это немыслимой красоты зрелище заставило Квентина остановить коня, сойти на землю и упасть на колени.

Он провел рукой перед глазами, чтобы стереть видение, но вместо этого зарыдал, ощутив на своей душе руку Всевышнего.

* * *

Когда он поднял голову, вокруг расстилалась все та же равнина, но что-то разительно изменилось. Квентин не сразу понял, но потом не столько увидел, сколько вспомнил, как зловещая Волчья Звезда исчезает в яркой вспышке.

Некоторые потом говорили, что Сияющий взлетел в небо, пронзил звезду и погасил ее. Возможно, они правы. Квентин действительно метнул меч в небо. Его нашли потом. Жаликгир вернулся с небес и по рукоять вошел в необъятное тело Нина Завоевателя. Он пригвоздил его к земле, словно букашку или змея. Его несчастные приспешники, став свидетелями чуда смерти своего жестокого господина, с криками рассыпались по равнине. Они бежали от правосудия, вдруг осознав творимую ими неправду. Военачальники Нина сами бросились на свои мечи, сопровождая своего отвратительного государя в царство мертвых.

Квентин вернулся туда, где лежал Эскевар. Вместе с Тейдо и Ронсаром, вместе с другими выжившими лордами и рыцарями Менсандора он поднял тело Короля и они на плечах понесли его в Аскелон.

Глава пятьдесят шестая

Похороны Короля-Дракона длились три дня, а траур по нему продолжался тридцать дней. За это время Вертин успел привести армии Амерониса, Луполлена и других лордов севера. Они прибыли в печали, поскольку известие о смерти короля настигло их в пути. В наказание за нерешительность их отправили добивать нингалов, бежавших по берегам Арвина к морю, где все еще стояли их корабли. Объединенная армия северных лордов расправилась с большинством врагов, а прочих скинула в море.

Тело Эскевара доставили в замок и положили на ту же кровать, с которой он встал для последней битвы. Дарвин с помощью Бьоркиса омыл тело и подготовил к погребению. Инчкейт поработал с доспехами короля, выправляя вмятины последнего боя, а потом заново отполировал их до блеска, так что они стали как новые.

Королева Алинея сама, не доверив слугам, одела мужа в лучшие одежды; Брия и Эсме дополнили убранство драгоценностями. Тело отнесли в большой зал и торжественно уложили в гроб.

Два дня король лежал в большом зале. Два дня отряд рыцарей и дворян нес скорбный караул у тела владыки. Все это время проститься с королем шли и шли подданные. Селяне рыдали, по улицам ходили безутешные горожане. Великий Король-Дракон ушел, и все считали день его гибели самым темным днем своей жизни.

Квентин не выходил из своей комнаты и никого не видел. Он даже не вышел на стену посмотреть на погребальные костры павших храбрых рыцарей и солдат гордой армии Короля. В смерти Короля он винил прежде всего себя самого. Стоило ему прибыть на несколько ударов сердца раньше, Эскевар остался бы в живых. К хозяину мог входить лишь Толи. Но и ему не было работы, поскольку Квентину ничего не было нужно. Он не спал, не ел, проводя время в кресле перед темным, пустым очагом.

Только в полночь на второй день Квентин встрепенулся и вошел в большой зал. Там оставался лишь десяток рыцарей, замерших, как каменные статуи, вокруг гроба. По углам зала горели факелы, едва освещая Короля. Квентин поднялся на усыпанную цветами платформу и встал на колени рядом с телом. В мерцающем свете черты лица Короля были расслаблены и спокойны; если бы не неестественная неподвижность, сторонний наблюдатель решил бы, что Король спит. Исчезли следы болезни, которая так истощала его благородное тело в последние недели. Исчезли морщины заботы и беспокойства, избороздившие его лицо. Казалось, годы смахнуло крылом время. Квентин увидел молодого Эскевара с темными волосами, зачесанными назад. Высокий лоб был гладким, нос благородной правильной формы над твердым ртом. Жесткий рисунок челюсти смягчился, показывая человека, пребывающего в мире с самим собой, а подбородок с ямочкой говорил о непоколебимой воле человека.

Король лежал в доспехах, шлем, как и положено, под левой рукой. На груди – меч, правая рука на рукояти. Извивающийся дракон на нагруднике короля мерцал в свете факелов. Синий королевский плащ, отороченный серебром и золотом, скреплен на шее золотой цепью и любимой брошью – королевским драконом. Эскевар, казалось, готов был встать и немедленно скакать на зов трубы.

Квентин склонил голову, и горячие слезы упали на гроб. Он так живо вспомнил время, когда он видел короля таким же, захваченного злыми чарами Нимруда. Чары некроманта удалось разрушить, и Король-Дракон снова начал жить свободно. А сейчас король лежал под властью куда более мощного колдовства, со временем забиравшего всех людей, от которого не было освобождения.

Квентин услышал тихие шаги позади и почувствовал легкое прикосновение к плечу. Он поднял глаза и увидел королеву Алинею, одетую в черную соболью накидку. Она смотрела на него сверху вниз, зеленые глаза были двумя глубокими озерами печали, но сияли еще прекраснее от сострадания.

– Я два дня хотела увидеть тебя, сын мой. – Королева говорила мягким голосом, и ее тон странным образом успокоил мятущееся сердце Квентина. Он молчал. – Твоей вины тут нет. В конце концов он выбрал свой путь, как делал всегда. Он хотел умереть, служа королевству, которое любил больше себя. А такая любовь требует высшей преданности. В первую очередь он был Королем, и только потом человеком.

– Благодарю, моя госпожа. Твои слова пришлись очень кстати. Я спокоен и не стану винить себя, хотя пришел сюда именно с этим. Теперь я знаю, что путь определился для него давно. И другого он не хотел бы.

– Посмотри на него, Квентин. Посмотри, как он обрел мир в смерти. Он ее не страшился, поскольку много раз оказывался сильнее ее. Больше всего он боялся, что его королевство погибнет у него на глазах, и он не сможет его спасти. Вот что терзало его по-настоящему все последние дни. Но он и здесь победил, в конце концов.

– Вы очень хорошо знали его, королева Алинея.

– Знала? Ничуть не лучше любого другого. Но я любила его всем сердцем. И он любил меня, по-своему. Но король не принадлежит себе или своей семье. Он принадлежит своему королевству. Это было глубоко личное чувство. Никто другой его бы не понял. Он умер за Менсандор, как и жил для Менсандора. Но было в его судьбе много такого, чего не знала даже я. Долгие годы войны отняли у нас больше, чем время. Бывало, ночами я кричала от одиночества. Я страстно хотела ощутить сильную руку мужа, чтобы он прижал меня к себе и успокоил. Но не было руки. Эскевар сражался за свое королевство. Но даже вернувшись, он не позволял себе ни минуты покоя. Он изучал каждый отдаленный уголок Менсандора, выискивая признаки слабости или угрозы. Однажды, словно в извинение, он сказал мне: «Если ты хочешь узнать меня, узнай сначала мое королевство». Он был Менсандором, его жизнь принадлежала стране.

Квентин смотрел на мертвого монарха и думал о том, что он многого не знает об этом человеке, усыновившим его.

– Теперь, когда он мертв, что будет с его королевством? – подумал он вслух.

– Королевство будет жить с новым Королем-Драконом, – тихо произнесла королева. Она наклонилась над телом мужа и сняла брошь и цепочку с драконом. Затем она повернулась и подняла Квентина. – Для тебя эта ноша будет куда тяжелее золота, мой дорогой. Но он хотел, чтобы она стала твоей.

Квентин медленно перебирал пальцами золотую брошь, которой королева застегнула его плащ.

– Я ведь по-настоящему никогда не был его сыном. Как бы я ни любил вас обоих, как бы ни был благодарен за вашу доброту ко мне все эти годы, я не достоин носить корону.

– Тогда кто достоин?

– Возможно, его законный сын…

– Ты же знаешь, у Короля не было наследника мужского пола.

– Для меня всегда было странным, что человек, так высоко ценивший свой трон, так легко готов расстаться с ним, – пробормотал Квентин.

– А он с ним и не расстается. Видишь ли, Брия родилась как раз перед тем, как Эскевар отправился на войну с Голиафом. Когда он узнал, что у меня уже не будет других детей, а его единственный потомок – девочка, я ждала, что он рассердится, и предложила отказаться от короны, чтобы он мог взять другую жену, но он не хотел об этом слышать. Он сказал, что доверяет богу, который им правит, и что когда придет время он пошлет наследника. И больше мы не возвращались к этому разговору. Поэтому, когда он выбрал тебя своим подопечным, я уже знала, что он нашел наследника. Как он понял это, не могу сказать. Но он увидел в тебе что-то, что его несказанно обрадовало.

– Я думал, это всего лишь королевская прихоть, моя леди. Не то чтобы я не был вне себя от радости, получив столь высокую милость. Я любил его, любил Аскелон, но мой дом – Декра. Он должен был это знать.

– Это не важно. Он думал только о твоем счастье. Он знал, что когда придет время, ты оправдаешь его надежды и ожидания, он доверял тебе безгранично.

– Очень хочу надеяться, он не ошибся. Я молюсь, чтобы он не ошибся, – сказал Квентин.

Алинея посмотрела на неподвижную фигуру короля и, глубоко вздохнув, наконец отвернулась, протягивая Квентину руку.

– Он не ошибся, сын мой. Все так, как должно быть, как он хотел бы. Вот увидишь.

Квентин бросил последний взгляд на тело Короля и вышел с Алинеей под руку. Их шаги эхом раздавались в темном зале, и когда они ушли, снова наступила тишина.

* * *

Следующим утром тело Короля перевезли в Кольцо Королей, родовое место упокоения монархов Менсандора, расположенное среди зеленых стен Пелгринского леса.

Похоронный кортеж из рыцарей и дворян верхом и верных подданных пешком, медленно продвигался по наспех расчищенным улицам Аскелона. Горожане стояли среди пепелищ своих домов, прощаясь со своим государем. Квентин ехал на Блейзере, рядом с Алинеей, позади погребальной повозки. Брия и Дарвин следовали за ними, а дальше ехали Тейдо и Ронсар, возглавлявшие процессию дворян. Над процессией плескались знамена и вымпела. Во главе кортежа вздымался собственный штандарт Короля-Дракона.

День выдался на удивление погожим, кортеж следовал под синим небом, кое-где украшенным белыми облачками. Прохладный ветер освежал летний воздух и уносил печаль далеко-далеко, хотя у многих на глазах поблескивали слезы. Солнце освещало последний путь Эскевара, ветер трепал волосы Короля, его доспехи ярко горели на солнце.

Эскевара положили в одном из курганов внутри Кольца, в том самом кургане, который Квентин нашел его много лет назад, спасая Короля от коварного плана Нимруда. Здесь было чисто и ухожено стараниями Освальда, камергера королевы.

Эскевара уложили на ту же каменную плиту, застелив ее меховыми покрывалами. Рядом лежали его любимые вещи. Люди в последний раз посмотрели на Короля, гробницу запечатали, а вход засыпали землей. Квентин не стал стоять и смотреть, а взял лопату и помогал землекопам. Когда все было кончено, он отвернулся и больше ни разу не оглядывался.

Когда похоронная процессия выходила из зеленой тишины Кольца Королей, навстречу вышла группа лордов во главе с Вертином. Дворяне низко склонили головы в седлах и уставились на Квентина, который шел рядом с королевой, держа ее за руку.

– Говорят, – начал лорд Вертин, – что тебе надлежит унаследовать королевский трон.

– Верно говорят, – сухо отозвался Квентин. По его тону никто не мог определить, что он думает по этому поводу.

Вертин смущенно оглянулся на лордов.

– Мы хотели принести вам присягу на верность, – пояснил он.

Квентин удивленно посмотрел на них.

– Тот, кто владеет Сияющим, – наш Король, – сказал один из дворян.

Его поддержал хор одобрения. Словно из ниоткуда возник Толи. Он нес в руках меч. Квентин улыбнулся другу и принял оружие у него из рук. Он сразу ощутил тепло рукояти и услышал шепот клинка, когда тот покидал ножны. Лесная поляна озарилась ярким светом, когда Квентин поднял меч, чтобы все могли его видеть.

Собравшиеся лорды тут же спешились и выступили вперед, а потом все, как один, опустились на колени. Квентин с мечом в руке торжество произнес

– Пусть Бог, чья сила горит в этом клинке, горит и во мне. Я принимаю вашу присягу.

Лес огласился радостными возгласами и криками одобрения. Тейдо и Ронсар протиснулись к нему и похлопали по спине, а затем подданные подняли его на плечи и понесли во дворец. Если кортеж уходил со слезами, то возвращался он с ликованием.

Время траура продлится еще много дней, но уже с этого момента опустошенная земля стала оживать. С похоронами Эскевара будто упокоились все мертвые, равно как и старый порядок в стране. Квентин олицетворял новое, яркое будущее, сиявшее не слабее чудесного меча нового короля.

Наступала новая эпоха, новый король готов был повести туда людей королевства. Из всех тех, кто радовался и приветствовал это новое, только Дарвин, святой отшельник из пелгринского леса, знал, что будет: Время короля-жреца наконец-то пришло. Завещанное от века исполнилось.

Стивен Р. Лоухед Король-Дракон-3

Перевод с англ. В. И. Грушецкий, 2026 год

МЕЧ И ПЛАМЯ

Глава первая

Согбенный старец очень, очень преклонных лет тащился по извилистой тропе, тяжело опираясь на длинный изогнутый посох, часто останавливаясь передохнуть и посмотреть на запад в сторону Аскелона. Он был одет в мантию жреца с капюшоном. Капюшон скрывал его черты, и хотя день был жарким, он не обнажал голову, а так и продолжал идти, закутанным с ног до головы. Издалека он казался черным жуком, карабкающимся на холм, с трудом несущим свой тяжелый панцирь. Добравшись до вершины холма, он уселся на камень под старым деревом. Тени от него, почитай что не было; да и какая тень от засохших корявых веток?

Многие паломники сидели здесь до него, прося богов о ниспослании счастливого предсказания. Но старик не был паломником и не возносил молитв. Он просто сидел и, прищурившись, посматривал кругом. Пели птицы, марево нагретого воздуха струилось над тропой. В туманной синей дали его орлиный взгляд различал темно-зеленое полотно леса Пелгрин, похожего на огромное зеленое море. В долине внизу крестьяне трудились на полях ради урожая. Они покрикивали на ленивых волов, словно возносили мольбы к глухому богу. Старика не интересовал пейзаж, простертый под ясным голубым небом. Он смотрел на храм, возносившийся над полями белой глыбой. Он тяжело поднялся на ноги, переложил посох в другую руку и продолжил путь.

Добредя до храмового двора, он долго стоял, опираясь на посох, словно ждал знака, подтверждающего цель, ради которой он прошел столь долгий путь. Посмотрел на восток, на горы, чьи могучие вершины возвышались над горизонтом. Там клубились темные облака, неторопливо плывущие на запад. Старый жрец прошел через вымощенный камнем двор к ступеням храма, поднялся по лестнице, поднял железное кольцо на двери и несколько раз коротко постучал. К нему вышел служитель в красном плаще.

– Храм закрыт. – Служитель с неудовольствием посмотрел на старого жреца. – Если хочешь молитв или предсказаний, возвращайся часам к семи.

– Ты же видишь, я – жрец! – глухо произнес старик. – Мне надо повидаться с Верховным жрецом Ариэля.

– Он никого не желает видеть, – сказал храмовый страж. – Он уединился для молитвы.

– В самом деле? Но я пришел по делу величайшей важности. Он должен меня принять.

Храмовый страж с отвращением оглядел морщинистого старого жреца; выражение лица привратника явно говорило о том, что старику с его посохом здесь не очень рады. Он еще обдумывал ответ, когда старый жрец заговорил снова.

– В любом случае, не тебе решать. Позови кого-нибудь из старших братьев. Мне все равно. Если не верховный жрец, то его помощник, или кто там у вас сегодня дежурит?

Храмовый страж покосился на старика, во взгляде читалось безмолвное проклятие, и закрыл дверь. Жрец некоторое время подождал, и уже снова взялся за кольцо, но тут услышал по ту сторону двери шаги. Высунулся молодой жрец с рябым лицом. За ним стоял хмурый страж.

– Ну, – спросил молодой жрец, – что вы хотите?

– Хочу поговорить со старшим жрецом. Это же не запрещается? У меня к нему дело, и довольно важное.

– Он никого не принимает без предварительного уведомления, – отрезал жрец.

– Ну так уведомьте его, – тихо сказал старик. Его выцветшие глаза смотрели твердо.

– Верховный жрец Плуэлл приказал не беспокоить его. Я дежурю по храму и могу помочь вам.

– Я в этом весьма сомневаюсь. – Старик улыбнулся. – Но вот что ты точно можешь сделать, так это передать ему, что я хочу его видеть. Полномочия для этого у тебя есть.

Лицо молодого человека прибрело кислое выражение. Он набрал в грудь воздуха, чтобы послать старика подальше, но прежде чем он успел заговорить, пожилой жрец поднял руку и приказал:

– Делай, что я говорю. – Это было сказано просто, но так властно, что молодому жрецу показалось, что ему дали пощечину.

– Подождите вон там, – пробормотал дежурный по храму. Он указал на каменную скамью под деревом, у стены.

– Подожду, – согласился старик. Он повернулся и начал медленно спускаться по ступеням храма.

– А что мне ему сказать, кто просит аудиенции? – крикнул ему вслед молодой жрец. Старик остановился, оперся на посох и, казалось, тщательно обдумал вопрос. – Так что? – нетерпеливо спросил молодой жрец.

– Скажи ему, – проговорил старик наконец, – что пришел его друг с востока. – Скрюченной рукой он порылся в складках одежды. – И передай вот это. – Он протянул поблескивающий предмет, похожий на талисман. Молодой жрец вышел из храма и принял предмет. Подержал его на ладони и внимательно осмотрел. Это оказалось нечто, похожее на медаль из черного камня, испещренную странные незнакомыми символами. Камень был холодным. Пока жрец держал его, он ощутил странное чувство, пожалуй, даже предчувствие гибели, сгущающейся вокруг, словно на солнце набежали плотные облака. Он ничего не сказал и вернулся в храм. Старик продолжил спускаться по ступеням и медленно направился к скамье под деревом. Он устроился ждать в тени.

День тянулся неторопливо. В полдень к храму пришло несколько паломников. Дежурный жрец встретил их и принял подношения. Паломники подождали, а затем были допущены в храм к своим оракулам. Скоро они вышли и удалились, весело переговариваясь, довольные тем, что наобещали им жрецы. Никто не обратил внимания на старца, сидящего тихо, как идол, под деревом у стены. Наступил вечер, подул прохладный ветерок с востока, принес запах дождя. Когда багровое солнце в огненном блеске опускалось за золотыми полями долины под храмом, из дверей вышел жрец с факелом и зажег тот, что торчал в каменном держателе посреди храмового двора. Факельщик медленно повернулся, ощутил взгляд, и всмотрелся в тень старика, все еще сидящего на скамье. Поняв, что там сидит человек, жрец невольно отшатнулся, едва не выронив факел. Повернувшись, он торопливо ушел в храм. Двери за ним захлопнулись, эхо разнесло звук удара по пустому двору. Старик не двинулся с места; он просто снова закрыл глаза и продолжал ждать. Высокие облака, которые нес верховой ветер, словно рваными парусами заслонили луну, восходящую над долиной. Ветер налетал порывами, и вдалеке уже слышались приглушенные раскаты грома.

Несколько сухих листьев порхали по каменным плитам двора храма, они напоминали суетящихся мышей. Старик сидел, опустив голову, и ждал. В полночь во дворе стало совсем темно и тихо. Облака закрыли небо, и раскаты грома звучали все ближе. Ветер еще посвежел, он ровно тянул с востока, пригибал пламя факела, заставляя тени прыгать и танцевать по двору. Где-то в храме замигал огонек. Свет приближался, покачиваясь в такт походке человека, несущего его в руках. Старик поднял голову и улыбнулся. Прошло немного времени, и к нему подошел жрец. Он поднял фонарь и открыл маленькое стекло, чтобы лучше видеть.

– Кто ты? – спросил жрец.

– Итак, Плуэлл, ты наконец пришел.

– Откуда ты меня знаешь?

– Ты же Верховный жрец, разве нет? У Верховного жреца всегда есть имя.

– У меня есть, и ты его знаешь. Я бы хотел знать твое. – Верховный жрец покосился на старческое лицо и поднес фонарь поближе. – Я тебя раньше не видел, никогда. – Затем он медленно добавил: – Или видел?

Старик покачал головой.

– Вряд ли. Прошло слишком много времени с тех пор, как я бывал в этих краях.

– Ты не жрец, – заявил Плуэлл, – хотя носишь жреческую одежду. Если тебя не было здесь много лет, откуда бы тебе знать мое имя?

– Тебе же передали мой камень?

– Да, передали. – Он протянул старику черный камень. Старик взял его и подкинул на ладони.

– Это очень любопытная вещь.

– Согласен, любопытная. – Старик спрятал его в складках мантии. В этот момент небо над ним разорвала молния, осветив две фигуры резким, неестественным светом. – Шторм надвигается, – сказал пришелец.

– Так кто ты? – спросил Верховный жрец.

– Я же сказал, ты знаешь.

– Ты тратишь мое время, – начал нервничать Верховный жрец. – Не хочу тебя слушать. Мне давно пора быть в постели. – Он сердито посмотрел на старика. – Зря я сюда пришел.

– Но ты все-таки пришел. Интересно, почему?

Верховный жрец хотел было ответить, но передумал.

– А я тебе скажу, почему, – тихо проговорил старик. – Ты пришел, потому что должен был прийти. У тебя не было выбора, только прийти и самому, своими глазами убедиться, правильно ли ты подумал.

Верховный жрец ничего не сказал. Налетел порыв ветра, факел вспыхнул ярче. Ветви дерева над ними скрипели.

– Ты пришел, потому что я позвал тебя.

– Лживый старый дурак! – вспыхнул Плуэлл. – Не желаю тебя слушать!

– Ты пришел потому, потому что знаешь: приближается беда, и догадываешься, что я могу помочь.

– Поди прочь! Ты – сумасшедший! – закричал Плуэлл.

– Хорошо, – ровным голосом сказал старик. Он медленно встал, как будто и в самом деле собрался уходить. Когда он поднялся, капюшон свалился с головы, обнажив длинные тонкие пряди белых волос, кое-где покрывавших морщинистую голову. Острые глаза угрожающе сверкнули. – Я уйду, только скажу напоследок: было время, когда имя Нимруда внушало уважение.

При звуке этого имени Верховный жрец невольно сделал шаг назад.

– Нимруд! – воскликнул он. – Этого не может быть!

– Ну, я же говорил: ты меня знаешь.

– Но ты мертв! Много лет назад... Я был тогда молод... Я слышал, что ты погиб во время битвы с Королем-Драконом...

– Да, видишь, какая беда! Меня долго не было, – ответил старик.

– Нимруд! Глазам своим не верю!

– Придется поверить, сэр! Я – Нимруд, и никем другим быть не собираюсь.

Молния пронзила небо, загремел гром, и его раскаты пронеслись над долиной. Тяжелые капли дождя начали падать на землю, расплескиваясь о камни двора.

– Ты говорил, что с тобой случилась беда, – Верховный жрец справился с собой. – Я могу помочь?

Нимруд взглянул на небо.

– Шторм надвигается. Может, пригласишь меня в свои покои? Думаю, нам есть что обсудить.

Верховный жрец замер в нерешительности, посматривая на Нимруда, взвешивая ситуацию. Дождь хлынул всерьез. Факел у двери храма погас с шипением, словно змея в темноте.

– Хорошо, – решился наконец Плуэлл. – Иди за мной. – Он повел своего спутника к боковому входу, которым редко пользовались. Храмовый двор остался мокнуть под дождем в ночи.

Глава вторая

Брия полежала еще некоторое время, слушая, как капли дождя падают на камень снаружи их комнаты. Балконные двери стояли широко распахнутыми, и в покои беспрепятственно врывался нежный летний ветерок, принося с собой свежий запах омытого дождем воздуха. Маленькие синие птички щебетали на балюстраде, создавая радостный музыкальный утренний фон. Королева перевернулась и хотела обнять мужа, но постель рядом с ней оказалась пустой. Брия открыла глаза и пробормотала:

– О, Квентин, ты когда-нибудь отдыхаешь? – Она встала и накинула халат. Тут же появилась служанка с новым летним платьем из небесно-голубой парчи с поясом из тонкого кованого золота.

– Моя леди хорошо спала? – спросила молодая женщина.

– Спасибо, Гленна. Посмотри, какой прекрасный день!

– Да, моя госпожа, воистину прекрасный. – Она улыбнулась, и смущенно добавила: – И вы прекрасны, моя госпожа.

– Ты льстишь так же естественно, как птицы поют, – Брия рассмеялась, и в комнате словно стало светлее. – Ты видела короля?

– Нет, моя госпожа. Послать за камергером?

Королева пожала плечами.

– Не стоит. Я знаю, где его искать.

Служанка помогла королеве одеться, а затем занялась уборкой. Брия вышла из королевских покоев и направилась в кухню. Она прошла по коридору и спустилась по лестнице. Не успела она ступить в банкетный зал, как к ней с визгом бросились две милые девочки.

– Мама! Ты слышала? О, ты слышала новости? – К ней подбежали, схватили за руки и повлекли к столу, где был накрыт завтрак.

– И какие же новости вы собираетесь мне поведать, мои дорогие? – спросила королева и погладила дочерей по русым головкам. Младшая из двух детей, принцесса Елена, носила длинные косы, перевитые золотыми нитями. Они красиво поблескивали, когда она подбежала к матери, предвкушая, как поделится с ней секретами. Ее сестра, принцесса Брианна, стройная, как весенний побег, и одетая в ярко-голубое, как мать, сжала руку королевы и сказала:

– Пойдем, посиди с нами, мама. Нам так много нужно тебе рассказать!

Принцесса Елена энергично закивала.

– Да, о да. Мы должны тебе рассказать!..

– Замечательно, – сказала королева Брия, усаживаясь в кресло у стола. – Я вас с нетерпением слушаю. Говорите!

Старшая девочка взглянула на сестру, и обе прыснули. Кухонные слуги не могли не улыбнуться, зараженные весельем маленьких принцесс.

– Ну что, так и будете держать свою бедную мать в неведении? Выкладывайте ваши новости! – Брия взяла их за руки.

Девочки с трудом говорили от распиравшей их радости.

– К нам едет Эсме! Разве это не чудесно? – закричали они. – Она уже к вечеру должна быть здесь!

– Действительно, прекрасные новости! – воскликнула Брия, обнимая дочерей.

– Но ты, пожалуйста, не говори отцу, – попросила Брианна. – Мы сами ему скажем. Ладно?

– Да, да, мы ему расскажем. Для него это будет сюрприз.

– О, пойдем прямо сейчас искать его! – воскликнула Елена, и они готовы были сорваться с места, но королева не отпустила их.

– Короля сейчас нет, мои голубки. Он уехал сегодня рано утром, в храм поехал.

– Можно и нам тоже? Ну, пожалуйста, мама? – тут же воскликнули они.

– Сначала – завтрак, а там посмотрим. – Брия оглядела комнату. – А где ваш брат? Все еще в постели?

– О, нет. Он схватил тминный пирог и убежал давным-давно. Он пошел к Толи, в конюшню. Они собирались ехать верхом.

– Опять верхом! Удивительно, как это у мальчишки еще не выросли копыта и грива? – Девочки захихикали, представив брата при копытах и лошадином хвосте. Королева вздохнула. Ей не нравилась, что принц с юных лет ездит на таких больших лошадях. И все же, подумала она, пока он с Толи, ничего плохого не случится. – Ладно, завтракайте. У нас сегодня много дел. Надо подготовиться к визиту леди Эсме!

Девочки сели есть, но от возбуждения только поковырялись в тарелках. Наконец мать отпустила их, и они со смехом выскочили из зала. Брия улыбнулась, глядя, как их косы развеваются на бегу. Значит, Эсме идет. Это хорошие новости, подумала она. Интересно, как девочки узнали об этом? Ну, как бы там ни было, ей будут рады. Слишком давно она не заглядывала в Аскелон. Я скучала по ней.

* * *

Квентин стоял за большим, грубо вытесанным столом, собственно, простым прямоугольником из камня. Он сосредоточенно смотрел на свиток пергамента, придавленный по краям камешками.

– Вот, смотрите, – сказал он, указывая на план. – Если поднимем эту стену за неделю, сможем начать класть балки. Что скажешь, Бертрам?

Бертрам, седой мастер-каменщик, всмотрелся туда, куда показывал король, поднял голову и почесал небритую челюсть.

– Да, это возможно, сир, – дипломатично ответил он. – Только сначала надо установить кронштейны, а они еще не готовы. Да и стропила тоже.

– Хм. – Король нахмурился.

– Но стену быстро поставят, милорд. Можете на это рассчитывать. – Он подозвал одного из помощников. – Извините, сир. Мне надо отлучиться…

– Да, да, конечно. Продолжайте. Мне тоже надо в замок.

– Доброго вам дня, милорд. – Бертрам поклонился и поспешно отошел.

Квентин постоял немного, уперев руки в бока, и посмотрел на работу, которая кипела вокруг него. Утро было ясным, высокая трава еще не обсохла после ночного дождя. Каменщики и многочисленные рабочие трудились с энтузиазмом. Подвозили камни, выкладывая из них стороны прямоугольника, основания нового храма. Строители месили раствор, разливали его по бочкам и подавали каменщикам. Стены нового храма, храма Всевышнего, медленно, но неуклонно поднимались.

Работа шла уже шестой год, и Квентину иногда казалось, что она никогда не кончится. Он с нетерпением ждал окончания строительства храма, поскольку его завершение ознаменует начало новой эры; и в этом храме он возглавит поклонение новому богу Менсандора. Храм станет символом для всего королевства, показателем того, что наконец-то наступила новая эпоха.

– Старые боги мертвы, – провозгласил король. – Поклоняйтесь новому богу, Всевышнему, Создателю и Правителю всего!

Молва о новом храме быстро разошлась по всей стране с тех пор, особенно после того, как началось строительство. Не было ни одного дома во всем королевстве, в котором бы не знали о Храме Короля, как его называли. Но прошло уже шесть лет, и понадобится еще как минимум четыре года, чтобы работы завершились. А до тех пор... ну, до тех пор придется много работать. Квентин услышал перезвон колокольчиков за спиной и обернулся, чтобы увидеть, как Блейзер нетерпеливо мотает головой. Огромный конь съел всю сладкую траву в пределах досягаемости и был не прочь продолжать. Он мотал головой, заставляя маленькие колокольцы, вплетенные в гриву, звенеть, как будто говоря: «Пора! Солнце взошло; день хороший. Пора двигаться!» Квентин улыбнулся и подошел к животному, положив руку на широкий нос лошади.

– Ты нетерпелив, мой старый друг, ну, прямо как я. Хорошо, – сказал король, вдевая ногу в стремя, – будем двигаться. Я уже довольно озадачил этих добрых людей сегодня. – Он легко вскочил в седло и дернул поводья. Блейзер оторвал передние ноги от земли и развернулся. Квентин помахал Бертраму, тот тоже махнул в ответ, а потом Блейзер прыгнул вперед. Они помчались по дороге, ведущей вниз по широкому склону холма, уворачиваясь от запряженных волами повозок, везущих еду и припасы рабочим. Затем, чувствуя солнце на своем лице и красоту дня, зарождающуюся внутри него, король позволил Блейзеру свернуть с дороги и сбежать вниз по склону холма на равнину под Аскелоном. Замок возвышался на своем скальном пьедестале, сияя, как драгоценный камень в утреннем свете. Красные и синие вымпелы развевались и хлопали на шпилях. Высокие зубчатые стены парили над ним, увенчанные башнями и балконами – крепкие, безопасные, надежные. Квентин наслаждался силой своего коня; его сердце колотилось, когда они проносились по все еще влажной земле. Копыта Блейзера ударяли по дерну и бросали его в небо. Вскоре они подъехали к большому обелиску, стоявшему в центре равнины. Квентин пустил Блейзера рысью. Перед обелиском они остановились, и Квентин спешился. Он подошел к памятнику и встал на колени у его основания. На камне по обеим сторонам плиты были высечены слова, которые Квентин знал наизусть. Но он снова прочитал их: «Здесь, на этом поле, воины Менсандора встретили и победили в битве варварское войско Нина, по прозвищу Разрушитель.

Здесь пал Эскевар, Король-Дракон, Владыка Королевства, и многие храбрецы с ним, и больше им не подняться. Мир был куплен их кровью, а свобода – их клинками».

Прочитав в очередной раз слова, Квентин встал, сел на коня и поскакал к Аскелону.

Глава третья

На восток от города, на лужке, окруженном древними дубами, скрывавшими от посторонних то, что там делалось, тренировались Толи и принц Герин.

– Попробуй еще раз, принц, – предложил Толи. Поперек тропы, на которой они стояли, лежал большой ствол упавшего дерева. Принц, толковый парнишка девяти лет с копной темно-каштановых волос, внимательно изучал препятствие перед собой, он даже губы поджал, настолько сосредоточился на стволе. На щеках выступили красные пятна. Попытка была не первой, но на этот раз Герин так выпятил челюсть что Толи не мог не усмехнуться – уж слишком похоже было на отца.

Принц ударил пятками коня и помчался к упавшему стволу. В последнюю секунду он бросил поводья и припал к шее лошади. Конь толкнулся и легко перелетел через дерево. Молодой всадник качнулся в седле, но удержался.

– Отлично! – похвалил Толи. – Ты все проделал правильно! Отдыхай пока. – Учитель сиял, глядя на своего подопечного.

– Давай еще раз, Толи. Пожалуйста? Я хочу запомнить, как это делается! – Он повернул лошадь, объехал бревно и отступил назад по тропинке. Толи спешился, внимательно наблюдая за принцем. На этот раз лошадь мальчика возле самого препятствия задумалась, неуверенная, что правильно поняла команду всадника, но все-таки неловко прыгнула и перевалилась через препятствие. Принц Герин соскользнул набок в седле и повис, отчаянно пытаясь восстановить равновесие. Не сумел и с шумом упал на землю. Лошадь поскакала дальше без всадника.

– Уф! – отдувался принц, ворочаясь на мягком дерне.

Толи бросился к нему.

– Ты цел? – Он поднял мальчика и принялся его отряхивать. Подбородок и локти принца были в грязи.

– Ну, я же не в первый раз падаю, – небрежно ответил принц, – уж в чем, в чем, а в этом-то я мастер.

– Ладно. Это не последний раз, – рассмеялся Толи. – Но мне велено хранить тебя в целости и сохранности, а то отец снимет с меня голову!

Принц, нахмурившись, посмотрел на наставника.

– Как думаешь, у меня получится когда-нибудь правильно прыгнуть?

– Не сомневайся! Всему свое время.

– Но нам же на охоту уже через две недели!

– Не бери в голову! Ты делаешь успехи. На охоте будешь выглядеть молодцом! Вот отцу сюрприз будет! Всему свое время. Но сначала ты должен научиться не задумываться перед прыжком. Лошадь это сбивает с толку, и она плохо прыгает.

– А давай я попробую еще раз?

– Нет, нам пора возвращаться. У меня все-таки есть кое-какие обязанности.

– Ну, пожалуйста, Толи. Еще разок. Плохо, чтобы дневная тренировка заканчивалась падением.

– Хорошо сказано. Ладно. Еще один прыжок, и едем домой.

Принц бросился к своей лошади по имени Тарки. Она меланхолично пощипывала траву на обочине тропы. Толи вернулся к своему Риву и сел на коня.

– Думай, что делаешь, молодой господин! – крикнул Толи. – Сосредоточься!

Мальчик взобрался в седло, на его лице отразилась суровая решимость. Он посмотрел на препятствие впереди, прикинул расстояние, взмахнул поводьями и поскакал по тропе. Очень скоро они оказались возле бревна. Принц Герин низко наклонился в седле, и лошадь перелетела через бревно, грациозная и легкая, как олень. Принц натянул поводья, с торжествующим криком развернул коня и помчался к дальним деревьям через луг.

– Молодец, принц Герин! – крикнул Толи. – Молодец! – Затем он повернул коня к дороге, ведущей обратно в Аскелон.

Оба оказались на дороге почти одновременно, и так и ехали бок о бок до самого замка. Солнце стояло высоко в ясном голубом небе, и оба чувствовали, как в них вскипает радость жизни.

* * *

Рабочий стол Дарвина был завален свитками и тяжелыми томами в кожаных переплетах. Сам отшельник сидел, сгорбившись, на высоком табурете, подперев подбородок рукой, и что-то бормотал себе под нос. Волосы еще поседели и теперь были почти совсем белыми, но глаза пока не подводили хозяина, как и ноги. Напротив, он казался моложе своего фактического возраста. Внезапно он поднял голову и понюхал воздух.

– Ах! – воскликнул он, вскакивая и бросаясь к небольшой жаровне, где над углями что-то кипело в черном железном котле. Варево выкипело и черный дым поднимается к стропилам. Он схватил длинную деревянную ложку и начал помешивать содержимое котелка, когда из дверного проема раздался голос.

– Уф! Добрый отшельник, что это за чудовищная вонь? Она отвратительна!

Дарвин поднял глаза и увидел в широком дверном проеме вдовствующую королеву. Она наблюдала за ним, сморщив нос.

– Моя леди! Вам не нравится мое снадобье? Это хорошее средство от болей в суставах.

– Да, я уверена, что сами боли не настолько приятны.

– Уверяю вас, мои пациенты спокойно относятся к ее ароматическим качествам.

– Твои пациенты?

– Ну, это я их так зову, моя леди. Это для Толи. Самому Толи, конечно, снадобье не нужно, но вот его лошадям… Я делаю это для его лошадей, хотя всадникам оно бы тоже не повредит при необходимости.

– Да, у лошадей нос покрепче нашего, – рассмеялась королева. – Моему с ними не сравниться. Отвлекись от своих трудов, отшельник. Мне не с кем гулять в саду.

Дарвин улыбнулся и поклонился.

– С радостью составлю вам компанию. Я действительно засиделся среди этих испарений, мне бы раньше вспомнить.

Они вместе направились к выходу из замка; прошли мимо Большого зала Короля-Дракона и вышли в сад.

– Ты только взгляни, как ярко светит солнце, – сказала Алинея, – как пахнут цветы!

Действительно, в саду изо всех сил цвели и благоухали розы всех видов. Весенние цветы уже отошли, но летние только-только распускались, и куда ни взгляни, в глаза обязательно бросался очередной цветок.

– Самое настоящее умиротворение, – вздохнул Дарвин. Он повернулся, и внимательно посмотрел на свою спутницу. Годы были к ней снисходительны. Волосы тщательно заплетены, собраны и уложены в сетку. Правда, в каштановых кудрях посверкивала седина, а вокруг прекрасных губ лежали мелкие морщинки. Но глаза оставались такими же зелеными, а голос напоминал лесной ручей. Да, подумал Дарвин, годы были добры ко всем нам. Я бы не променял их ни на какие другие. Всевышний добр; он излил на нашу землю благословение. Нам есть за что быть благодарными.

– О чем ты думаешь, мой друг? – тихо спросила Алинея.

– Моя королева, я думаю о наших счастливых годах, я ими доволен. – Он замолчал, и в его голосе прозвучала грусть. – Если завтра придется умереть, мне сожалеть не о чем.

– И я могла бы сказать то же самое, – ответила Алинея. – Но не будем больше говорить о смерти. В свой срок она придет, и это всё, что нам о ней надо знать.

– Вы совершенно правы, моя леди! Так оно и есть. – Дарвин покивал. Лицо его посветлело, и он заинтересованно спросил: – Какие новости в королевстве? Я слышал, что сегодня рано утром прибыл посланник. Что такое он сообщил?

– Да! Я как раз собиралась тебе рассказать. Он принес весть из Хинзенби.

– От Тейдо?

– Нет, от леди Эсме. Она уже в пути и прибудет до наступления сумерек.

– А-а, леди Эсме... Я давно ее не видел. Ее не хватало в этих стенах. И больше всего сожалела об этом сама Эсме.

– Да, да, печально. Это мы с тобой всем довольны, но есть люди, с которыми судьба обошлась не так ласково. Я уверена, будь ее воля, она бы сделала другой выбор. – Алинея помолчала. Они шли по садовым дорожкам, ощущая не только тепло, их согревало чувство перенесенных вместе испытаний. – Интересно, сделал бы кто-нибудь из нас такой же выбор, если бы знал будущее.

– Не обязательно. Но и на ней лежит благословение. Если бы не так, мы не вспоминали бы с такой теплотой день вчерашний, и не ждали бы бестрепетно день завтрашний.

– Ты – мудрый человек, отшельник. Я рада приезду Эсме. Может быть, нам удастся залечить старые раны.

В этот момент послышались детские голоса. К ним со всех ног бежали принцессы Брианна и Елена. За ними степенно шла Брия.

– Бабушка! Бабушка! – звали маленькие девочки. – У нас секрет! Очень большой секрет!

– Что бы это могло быть? – заинтересованно спросила Алинея.

– Нет, ты должна сама угадать, бабушка! – закричала Брианна.

– Да, да, угадай! Угадай! – вторила ей Елена.

Алина сложила руки и поднесла их к губам.

– Дай-ка подумать, – сказала она. Глаза королевы-матери сияли при виде прекрасных внучек. – Вы собираетесь в путешествие? – Обе маленькие головки неистово замотались из стороны в сторону, косички за ними не успевали. – Нет? – продолжила бабушка. – Значит, это новая игра, и вы решили показать ее нам!

– Нет, опять не то! – закричали дети и разразились смехом. – Леди Эсме едет! Она будет здесь уже сегодня вечером! – Обе девочки даже подпрыгивали от нетерпения.

– Хорошие новости! – сказала Алинея.

– Ты слышал, Дарвин? – закричали принцессы. – Она будет здесь сегодня вечером. – Затем они переглянулись, и им в голову пришла новая мысль. – Может быть, она привезет нам подарки! – воскликнула Брианна. – Да, подарки! – Они захлопали в ладоши и умчались, огибая розовые кусты, к фонтану.

На колибри похожи, – размышлял Дарвин. Подошла Брия.

– Вот ты где, мама. Я вижу, они уже поделились с тобой секретом.

– Да, дорогая. Ты, должно быть, рада?

– Я волнуюсь, как и они, – ответила Брия. Она тоже смотрела на девочек. – Добрый день, Дарвин. Хорошо, что мама вытащила тебя из твоего логова. А то я уже начинала сомневаться, выйдешь ты когда-нибудь оттуда.

– Всему свое время, дорогая королева. Просто уж если в эту старую голову влезла какая-нибудь идея, то вылезать ни за что не хочет. – Он улыбнулся. – Вот вам двоим и приходится за мной присматривать. Я знаю, что ты не позволишь мне оставаться слишком долго одному. И я тебе за это благодарен.

– Ах, если бы другого человека удавалось так же легко убедить, как тебя, – сказала Брия.

– Квентин?

Бриа немного грустно улыбнулась и кивнула.

– Я понимаю, что он сейчас сильно занят своим храмом. Но он пропадает там с утра до вечера почти каждый день, все обсуждает со строителями и архитекторами какие-то детали. И конца этому не видно. Я стала редко его видеть.

Алинея сочувственно посмотрела на дочь.

– С королем так всегда. Ты должна помнить, моя любовь, что он не принадлежит себе или даже семье. Он принадлежит королевству, народу. Квентин взвалил на себя тяжкое бремя. Старые обычаи трудно умирают, а он стремится исполнить веления нового бога.

– Я знаю, что должна быть терпеливой. – Брия опустила голову. – Но он стал чужим в собственном доме. Говорит, что через него будут свершены великие дела.

– Он прав, – сказал Дарвин. – Но и леди Брия права. Ему все-таки надо заботиться о своем доме. Король он или нет, это первая обязанность мужчины. Всевышний счастлив в малых делах, как и в больших. Я часто думаю, что его, должно быть, меньше волнуют храмы, чем крепость семьи. – Отшельник замолчал и посмотрел на Брию. – Я поговорю с ним, если хочешь.

– Спасибо, но нет. Я подожду. Храм действительно важен. Я это знаю. Возможно, когда он наконец будет закончен, у него снова найдется время и для себя. Я подожду. – Она мило улыбнулась и взглянула на мать. – Женщины в нашей семье умеют ждать. В этом мы мастера…

Глава четвертая

Верховный жрец Плуэлл жил в роскоши, с удобствами, совсем не так, как другие жрецы. Кельи жрецов были скромными, содержали лишь самые необходимые предметы: кровать с набитым соломой матрасом, табурет, грубый стол, деревянная чаша и свеча, в то время как апартаменты верховного жреца были увешаны тяжелыми гобеленами, большой стол покрывала дорогая скатерть и стояла на ней серебряная посуда. В золотых подсвечниках горели свечи, сделанные из пахучего пчелиного воска, матрас на кровати набит гагачьим пухом. Он говорил себе, что жить таким образом – его обязанность и привилегия.

Верховный жрец Плуэлл и его посетитель совещались долго. Глаза верховного жреца покраснели от недосыпа, надменные черты лица хранили хмурое выражение. Старый Нимруд внимательно наблюдал за ним, сложив скрюченные руки под острым подбородком. Он казался проницательным торговцем, только что заключившим очень удачную сделку. Легкая тень улыбки изогнула его тонкие, бескровные губы.

– Значит, мы договорились? – спросил Нимруд.

Презрительная усмешка скривила губы Плуэлла.

– А какой у меня выбор? Да! Мы договорились. Я сделаю, как ты говоришь.

– Постарайся, и все будет хорошо. Ты спасешь храм; и, что самое главное, будешь владеть королевством. Король станет твоим слугой. Подумай об этом!

– Рискованно, а я не люблю рисковать.

– Без риска нет выгоды, мой друг. И как ты сам сказал, у тебя нет выбора. Я говорю тебе, этот выскочка-король хочет снести Высокий храм и изгнать жрецов. С каждым днем его новый храм растет; когда его закончат, от твоего храма ничего не останется.

– Он не осмелится! Это восстановит против него народ. Я сам позабочусь об этом.

– Он осмелится на все во имя этого своего бога. С ним нужно разобраться, и немедленно. Слишком долго ты прикрывался своей должностью. Подождешь еще немного, и будет поздно.

– Да, да. Но это ты так говоришь. – Плуэлл резко посмотрел на своего гостя. – Мне совсем не по нраву этот король, и я его не боюсь. Святость и авторитет Высокого храма необходимо сохранить. Когда и где начнем?

– Я выберу время и место. – Нимруд широко улыбнулся. – И вообще, предоставь это мне. От тебя мне нужны только шесть человек из вашей храмовой стражи, но такие, которые умеют подчиняться и хранить секреты.

– Они у тебя будут. Что еще?

– Пока ничего. – Нимруд медленно встал. – Только место, где я могу отдохнуть и немного еды. А потом я пойду своей дорогой.

– Очень хорошо. Скажи священнику в коридоре, что тебе нужно. Он все сделает. А я подберу людей, которые будут сопровождать тебя.

Нимруд кивнул и вышел. Верховный жрец еще посидел в кресле, тупо глядя на тени по углам. Ему вдруг стало холодно, а ведь полдень недавно миновал.

* * *

Солнце опускалось за холмы. Дорога уходила в долины. На гребне холма небольшая группа всадников остановилась.

– Вон там Аскелон, моя леди, – сказал Уилкинс, один из спутников леди Эсме, – он прекрасен!

Эсме вглядывалась вдаль. Замок Аскелон со своими башнями купался в золотых лучах заходящего солнца, сверкая, как драгоценный камень. Величественные стены поднимались неколебимо, сияя в угасающем свете. Она вспомнила, как много лет назад сидела на лошади именно в этом самом месте и смотрела на замок. Ничего не изменилось, подумала она. О, какая глупость! Все изменилось; а я – больше всего. Возможно, не стоило мне уходить, – наконец сказала она себе. Но я же вернулась. Возможно, получится начать все заново.

Эсме начала спуск с холма в долину. Предчувствуя еду, воду и теплое стойло, лошадь сама перешла на рысь, а потом и вовсе помчалась галопом. Свита старалась не отстать, и вот они уже летят к Аскелону. Они достигли деревни под стенами и проскакали по улицам, почти не сдерживая коней. Пересекли подъемный мост и остановились во дворе, где слуги приняли лошадей и повели их в конюшни.

– О, Эсме! Ты наконец приехала!

Она обернулась и увидела Брию, идущую к ней через двор. Два маленьких носика торчали по обе стороны юбки их матери, глазенки детей блестели. Эсме опустилась на колени и протянула руки.

– Идите-ка сюда, мои милые! – позвала она и чуть не упала под градом поцелуев и смеха. – О, Брианна, как же ты выросла! – в изумлении проговорила она. – Я скучала по тебе! – Она расцеловала обеих девочек, встала и обняла их мать. – Брия, я так рада тебя видеть! – Обе женщины надолго припали друг к другу, а затем сделали по шагу назад, чтобы рассмотреть друг друга.

– Эсме, ты прекрасно выглядишь, лучше, чем когда-либо! – На глазах Брии выступили слезы. – Это я на тебя чары наложила.

– А я на тебя. Ты даже не представляешь, как я рада наконец-то оказаться здесь. Я много раз хотела приехать, но…

Брия взяла ее за руки и повела прочь, говоря:

– Пойдем! Нам нужно о многом поговорить. Брось вещи, их потом принесут к тебе в комнаты. – Она повернулась к спутникам Эсме. – Будьте как дома, вы здесь желанные гости. Отдохните после долгого пути. Сегодня вечером приглашаю на обед в вашу честь. Но если захотите, еду вам доставят в ваши покои.

– Ваше Высочество, – Уилкинс низко поклонился, – моя леди так много рассказала о вас и об этом месте, что мы хотели бы осмотреться. Как только приведем себя в порядок, с удовольствием присоединимся к вам. Мне бы очень хотелось повидать короля-дракона. Его имя прославляют по всей стране. – Остальные кивнули в знак согласия.

– Я уверена, мой муж будет рад новостям, которые вы привезли. Я сейчас распоряжусь, чтобы камергер сделал для вас все возможное.

– Хлоя, вы можете остаться со мной, – сказала Эсме.

Стройная молодая женщина с каштановыми волосами, в костюме для верховой езды, как у Эсме, шагнула вперед, сделала реверанс королеве, и протянула своей госпоже два свертка.

– Ах, да. Чуть не забыла! – Эсме приняла свертки. – Это для моих маленьких друзей.

– Подарки! – Принцессы завизжали от восторга. Эсме вручила каждой из них по свертку, обернутому ярким шелком. – О, спасибо! Спасибо! – Обе девочки поцеловали ее и побежали смотреть подарки.

– Брия, они у тебя настоящие сокровища.

– Да, верно. Но пойдем, ты, должно быть, устала. Твои комнаты готовы и ждут тебя. – Она взяла Эсме под руку и улыбнулась Хлое, которая молча последовала за ними. – Отдохните перед ужином.

Королева повела женщин в замок. По дороге они говорили о путешествии и о том, что видели путешественники в пути. Добравшись до покоев королевы, Брия объявила:

– Ты останешься здесь, Эсме. Я хочу, чтобы ты была рядом. Вода для вас приготовлена.

– Ты так любезна, Брия. Спасибо. Но теперь, когда я здесь, я уже не чувствую усталости. Хочу только посидеть с тобой и говорить, долго-долго.

– Успеем наговориться, Эсме. И не рассчитывай, что скоро от меня отделаешься. – Она помолчала и добавила раздумчиво: – Я часто о тебе думала.

– Спасибо. И я не раз тебя вспоминала…

* * *

Квентин и Толи стояли с Уилкинсом у широко открытых дверей банкетного зала. Другие остановились поодаль, разговаривая между собой, не смея беспокоить короля. Уилкинс с энтузиазмом рассказывал о путешествии в Аскелон и сообщал новости, которые слышал в дороге. Квентин с удовольствием занимался гостями, – ведь в замке давно уже не принимали никого из заграницы. Он много расспрашивал приезжих.

– Когда вы собираетесь домой? – спросил Квентин. – Только имейте в виду, без охоты я вас не отпущу.

– Я много слышал о королевской охоте! – воскликнул Уилкинс. – По правде говоря, я надеялся, что меня пригласят. В деревнях, через которые мы проезжали по пути сюда, нам рассказывали об охоте. Большинство говорило, что на это стоит посмотреть.

– Ну, это больше похоже на большой праздник, – объяснил Толи. – Будут игры на ловкость, менестрели и цирк. Праздник обычно длится три дня. Люди собираются со всего Менсандора, чтобы принять участие или просто посмотреть.

– И когда зародилась эта традиция? – спросил Уилкинс.

– Понятия не имею, – рассмеялся король. – Давным-давно. Вряд ли кто уже вспомнит. Предание гласит, что первая охота случилась еще во времена Кельберкора. Ему нужно было набрать рыцарей на службу, вот он и решил совместить приятное с полезным. Легенда гласит, что если человек мог убить трех кабанов за день, не спешиваясь и не меняя копья, он становился рыцарем до захода солнца!

– Когда Эскевар ушел на войну, охоту не проводили. Но сейчас старинный обычай опять в ходу, – сказал Толи.

– Да, да, это всё Толи! – сказал Квентин. – Ему же нужно было показать всем своих лошадей! А где, как не охоте, лошади могут показать всё, на что способны?

– Я наслышан о ваших лошадях, – Уилкинс кивнул. – Даже в далеком Элсендоре лошадей Короля-Дракона ценят очень высоко.

Тут в зал вошли королева Брия и леди Эсме. Обе были одеты в легкие летние платья: Брия в розовом, а Эсме – в рыжевато-коричневом. Король заулыбался и подошел к ним.

– Добрый вечер, любовь моя. – Он поцеловал жену. – Эсме, как же я рад твоему приезду. Счастлив видеть тебя. – Он нежно обнял ее и поцеловал в щеку. – Добро пожаловать. Надеюсь, погостишь у нас подольше.

– Спасибо, Квентин. Ты, как всегда, в форме. Брия сказала, что работа над храмом идет полным ходом.

– Да, – ответил Квентин. – Работы продолжаются. Но об этом позже. Мне думается, ты хотела бы повидаться… – он повернулся и сказал в недоумении: – Куда он вдруг делся? Только что был здесь…

– Кто, мой господин?

– Толи, конечно! – Король посмотрел вслед Толи и Уилкинсу. – Ладно. Он все такой же застенчивый, как олени, с которыми вырос. Наверное, лучше будет, если он поздоровается с тобой позже, наедине.

Вошли кухонные слуги. В руках у них были огромные блюда с едой: оленина и свинина, жареная птица и дичь, свежие овощи и круглые хлеба только что из печи.

– Садитесь, дорогие мои, – пригласила Брия.

Лавки по обе стороны длинного стола уже заполнялись. Спутники Эсме быстро нашли друзей среди придворных королевского дома. Странствующий менестрель также был приглашен к столу и ходил за спинами гостей, шутил, напевая песенки и принимая просьбы рассказать те или иные истории после ужина. Смех сопровождал его, когда он проходил вдоль столов.

В большом зале еще перед ужином установилась дружеская атмосфера.

– Видите, вот результат вашего приезда! – воскликнул Квентин, ведя гостей к высокому столу. – Давно я не видел в этом зале такого хорошего настроения у людей.

– Квентин, по-моему, ты преувеличиваешь. Всем известно, что за столом короля-дракона всегда царит веселье. – Эсме оглядывалась по сторонам, явно в надежде кого-то увидеть. – Все именно так, как я его помню... как я и надеялась.

Брия взяла ее под руку повела к месту за высоким столом. К ним подошел Дарвин, извинился за опоздание и обнял леди Эсме. Пока они разговаривали, Квентин искал глазами Толи. Обычно джер сидел рядом с ним, напротив королевы. Но сейчас он оказался на дальнем конце стола, оживлено беседующим с Уилкинсом. Видимо, разговор был настолько интересен, что поглотил все их внимание. Квентин взглянул на нижний стол и понял, что от него ждут сигнала к началу ужина.

Он взял кусок хлеба, разломил его и положил на серебряный поднос, кивнув гостям. Все тут же принялись за еду; начали передавать друг другу блюда, кубки наполнились, все оживленно заговорили. Бард подошел к высокому столу, поклонился королю и сказал:

– Ваше величество, нет ли баллады, которую вы хотели бы услышать? Назовите, и Жаворонок к вашим услугам.

– Давай ты исполнишь что-нибудь, соответствующее настроению этого замечательного вечера, – ответил Квентин. – Храбрые рыцари с их подвигами подождут другого раза. Я бы послушал что-нибудь полегче. Есть у тебя история, которая согреет сердце и порадует его?

– Если вы желаете что-нибудь под настроение, сир, я с радостью исполню ваше желание! – Он снова поклонился. – А сейчас извините меня, я должен уйти, там кое-что следует дописать.

Да, великая честь быть королем, подумал Квентин. Он посмотрел на гостей и заметил, что проникается весельем. Жизнь в Менсандоре хороша; особенно когда в королевстве все спокойно. Радостная волна прошла по всему его телу и согрела сердце.

Глава пятая

Луна взошла, заполнив мир серебристым сиянием. Толи стоял один на балконе банкетного зала и всматривался в сад внизу. Из зала доносился смех, факела бросали на камни пола золотистые блики. Бард Жаворонок пел балладу, заставляя слушателей время от времени взрываться аплодисментами. Толи слышал, как его сильный голос то возвышается, то спадает почти до шепота, но не мог уловить слов. Конец баллады ознаменовался громкими требованиями продолжения. Но Толи не вслушивался в то, что происходит в зале. Ему было не по себе, и он тихонько ускользнул, чтобы побыть одному. Он надеялся, что никто не заметил его ухода. Он думал, что будет делать, если вдруг встретит ее. Однако долго размышлять ему не позволили. Послышались мягкие шаги, и в проеме двери возникла Эсме. Свет красиво очерчивал ее фигуру. Толи не мог на это смотреть и отвернулся. Но Эсме уже стояла рядом с ним. Он слышал аромат, всегда сопровождавший ее появление. Близость любимой женщины обдала его жаром.

– Здесь мирно и прохладно, – вздохнула она, – а там так громко смеются, но очень душно. – Она говорила тихо. Он не отвечал. Эсме коснулась его руки, и прикосновение обожгло его. – Привет, Толи, – прошептала она. – Я видела, как ты вышел из зала.

– Эсме...– Он наконец повернулся к ней, но что сказать дальше, не знал.

Лунный свет отражался в чудных глазах, играл на ее темных локонах. Здесь и сейчас она была еще прекраснее, чем он помнил. И она вернулась. Эсме приложила кончики пальцев к его губам. Прикосновение несло прохладу.

– Не надо ничего говорить. Мне тоже неловко. – Что бы не ощущал сам Толи, слова Эсме удивили его.

Почему? – он мысленно кричал. – Почему ты уехала тогда? А теперь, после стольких лет, вернулась? Но он не промолвил ни слова, просто снова отвернулся. Эсме чувствовала расстояние, разделявшее их, как стену, ощетинившуюся эмоциями, которую она не могла пробить. Внезапно все, что она так долго держала запертым в своем сердце, вырвалось наружу. Руки задрожали. Она наклонила голову, и слезы полились из глаз. Она ощутили движение рядом, и даже начала говорить: «Толи, я…», но тут все же осмелилась поднять глаза и поняла, что Толи исчез.

В зале Жаворонок держал своих слушателей в плену своей сладкозвучной баллады. Он был в отличной форме, кланялся аплодисментам, его добродушное лицо сияло из-под низко надвинутой шляпы с длинным зеленым пером. Он позволил возгласам одобрения накрыть его, а затем, когда они хлопки начали стихать, в точно рассчитанный момент поднял руки, призывая к тишине, и начал петь.

В прекрасном Менсандоре,

В самый канун лета,

Когда холмы зеленеют,

Послушайте, мои лорды и леди,

Историю, которую я сочинил,

О смелом Квентине и его королеве!

Слова были встречены возгласами одобрения, ибо на глазах придворных рождалась баллада, прославляющая короля. Жаворонок низко поклонился и начал с самых высоких и чистых тонов. Это была баллада о человеке, искавшем лучшую женщину в королевстве, и нашедшем ее в лице дочери короля. Баллада была старой, хорошо известной всем, кто ее слышал. Но Жаворонок спел ее отлично, дополнив новыми стихами, которые обыгрывали имена Квентина и Брии, а также известные события их жизни. Слушатели восхищенно слушали от начала до конца. Когда, наконец, герой этой истории, Квентин, завоевал руку своей невесты и победил всех врагов, в зале послышались радостные крики.

– Молодец! – кричали менестрелю, – давай еще раз! Спой еще раз!

Все выкрикивали похвалы и просили еще, хотя было уже поздно. Жаворонок снял шляпу и поклонился собравшимся.

– Спасибо! Спасибо всем и каждому! – Он поклонился королю. – Господа! На сегодня я закончил. Может быть, завтра…

– Да, приходи завтра! – кричали ему.

Жаворонок вопросительно посмотрел на короля. Квентин кивнул в знак одобрения, чем весьма порадовал гостей. Затем неохотно – ведь это была чудесная ночь – люди начали расходиться. Квентин встал.

– Ох, наговорился я за вечер! Какая ночь! – Он огляделся. – Куда подевался Толи? Я хотел бы с ним поговорить.

– По-моему, он занят сейчас, – ответила Брия. – Идем. Завтра с ним поговоришь.

– Эсме?

– А ты как думал? Пойдем, – Брия потянула его за руку.

Они вышли из зала, и слуги начали гасить факелы, передавая зал ночи. Однако только они вошли в свои покои, в дверь постучали.

– Кто бы это мог быть? – недоуменно спросил Квентин. Он открыл дверь и увидел спутницу Эсме, Хлою. Она явно была не в себе.

– Сир, прошу меня простить... – Она смотрела мимо короля на Брию. – Моя леди, я не знаю, что делать.

Брия шагнула вперед.

– Что случилось, Хлоя?

– Моя леди, – Хлоя сделала реверанс. – Я... Не могли бы вы зайти к нам?

– Что там у вас стряслось? – требовательно спросил Квентин.

– Милорд, – поспешно сказала Брия, – иди, посмотри, как там дети. Пожелай им спокойной ночи. Я загляну немного позже. Иди же, я сама разберусь. – Она проскользнула мимо Квентина и закрыла за собой дверь. – Где она?

– В своих комнатах. Она вернулась некоторое время назад и с тех пор плачет. Я ничего не могу сделать. О, моя леди! Я никогда не видела ее такой. Даже когда мой лорд Ратнор злился на нее, она так не переживала. Я боюсь…

– Успокойся, моя дорогая. Все будет хорошо. Бояться нечего.

Когда они вошли в покои Эсме, Бриа услышала рыдания в следующей комнате.

– Побудь здесь, Хлоя. Я пойду к ней, – тихо сказала она, двинулась к двери и тихо постучала. Ответа не было. Она открыла дверь и вошла. Эсме лежала лицом вниз на кровати, ее плечи тряслись от рыданий. Брия села на высокую кровать рядом с ней и положила руку на плечо подруги. Даже на расстоянии она чувствовала глубину ее горя.

– Эсме, я здесь. Я с тобой. Скажи, что случилось.

Однако прошло время, прежде чем Эсме смогла заговорить. Но в конце концов Брия заставила ее сесть, вытереть глаза и рассказать, что произошло.

– О, Брия! – шмыгнула она носом и опять вытерла глаза от слез. В руках она комкала влажный носовой платок. – Он меня ненавидит! Презирает меня! И я его не виню. Я не должна была возвращаться, я надеялась... О, не надо мне было приезжать!

– Так. Стоп. Послушай меня. Толи ни в коем случае не станет тебя ненавидеть. – Брия, конечно, догадалась, что случилось с подругой. – Уж в чем, в чем, а в этом я уверена. Ты же знаешь, какой он.

– Он ушел от меня. Я вышла к нему, а он ушел, не сказав ни слова! – Ее губы задрожали, и она, казалось, готова была разрыдаться снова, но несколько раз глубоко вздохнула и сумела сдержать истерику. – Ох, Брия, наверное, ему больно, и это я виновата. Я думала... я думала... Ох, не знаю, что я думала. Не надо мне было приезжать сюда. Я не рождена для счастья.

– Ерунда. Не говори так! – упрекнула Брия. –Тебе здесь рады; как можно не приезжать туда, где тебя любят? А что до Толи, может быть, не стоило так открыто к нему подходить. Мы с тобой еще подумаем, как его образумить. Только ты уж мне поверь, ни о какой ненависти и речи не идет. Никогда так не говори. Постарайся заглянуть к нему в душу, увидишь: он тебя любит по-прежнему.

Эсме жалобно фыркнула. Брия обняла ее и прижала к себе.

– Ты много страдала, Эсме, но никогда не кричала от боли.

Эсме непонимающе посмотрела на нее.

– Хлоя мне рассказала. Но я бы предпочла услышать, чтобы ты сама сказала.

Эсме посмотрела на свои руки, сложенные на коленях.

– Я сама себе испортила жизнь, Брия. И после этого ты еще называешь меня другом! – Она взяла Брию за руки. – Ты всегда была добрее меня.

– Ничего подобного!

– Нет, правда.

Брия сжала Эсме в объятьях, и обе женщины замерли. Когда королева снова посмотрела подруге в лицо, то увидела, что та крепко спит. Брия укрыла ее одеялом и тихо вышла из комнаты. У двери она остановилась и прошептала:

– Ты обретешь здесь исцеление, Эсме. Оставайся с нами, и позволь всему свершиться.

Квентин сидел за большим столом, хмурясь над эскизами проекта храма. Стол был завален десятками чертежей, рабочих планов, списками строительных материалов, глиняными и каменными моделями готового сооружения, здесь же валялись большой отвес и уровни каменщиков, с помощью которых они проверяли горизонтальность поверхностей, а еще кожаные футляры для пергаментов и камень со строительной площадки, выполнявший роль пресс-папье.

– Хватит работать, ты устал, господин мой, – сказала Брия, подходя к нему сзади. Она положила руки на плечи мужу и потерлась щекой о его щеку.

Король поднял лицо от страницы и потер глаза кулаками.

– Ты права, любовь моя. Да, я устал. Но столько нужно сделать...

– Все прекрасно может подождать до завтра. Пойдем спать.

Квентин положил руки на стол и отодвинул бумаги. Он посмотрел на жену и, нежно улыбнувшись, спросил:

– Как там наша гостья?

– Дорога дальняя, она устала. Это естественно. Но я думаю, ее все еще мучает воспоминание о браке без любви, вот она и плачет.

– Подожди, так ведь ее муж умер уже два года назад.

– Ты прав, – Брия кивнула. – Но глубокие раны заживают медленно. Мы не знаем, каково ей пришлось.

– Она не хочет об этом говорить даже с тобой?

– Ни с кем. Но, кажется, брак не принес ей ни малейшей радости. Знаешь, мало кому так повезло в браке, как нам с тобой, а Эсме, как видно, досталось чуть ли не больше всех.

– Захочет, сама расскажет. Когда будет готова. – Квентин зевнул и потянулся, и король с королевой пошли в спальню. Квентин долго лежал, уставившись в черноту темной комнаты, думая о событиях прошедшего дня и о событиях грядущего. Он уснул и во сне видел тот день, когда сможет повести соотечественников в храм в день его освящения, чтобы поклониться Всевышнему.

Глава шестая

Наступил день королевской охоты. Он выдался безрадостным: низкие облака нависли над равниной Аскелона, вершины деревьев укутались в туман. Охотники, разбившие лагерь за пределами города, как, впрочем, и те, кто пока оставался в городе, опасались, что дождь помешает получить удовольствие от охоты. Но постепенно погода улучшалась. Бледное поначалу солнце, поднимаясь в небо, набирало силу и прогревало воздух.

Приезжие и горожане дружно направились в сторону поля. Гости и обитатели замка Аскелон проснулись и готовились к празднику. Лорды и дамы, прибывшие даже из таких отдаленных мест, как Эндонни и Вудсенд, облачились в лучшие наряды. Рыцари приводили в порядок лошадей, вплетая в хвосты и гривы золотые и серебряные ленты с колокольчиками, доставали приготовленные для такого случая разноцветные попоны: красные и синие, золотые и зеленые, фиолетовые и желтые. И везде, от королевских покоев до шатров на равнине, люди испытывали праздничное волнение. Оно вырывалось наружу то слишком громким смехом, то неожиданной песней. Детвора затевала игры. Из замка выезжали фургоны, нагруженные припасами для полевых кухонь, устроенных под открытым небом.

Вокруг спортивной площадки устанавливались павильоны с королевским гербом – красным извивающимся драконом. Дым от костров, на которых готовилась еда, лениво уплывал в безветренное небо. С зубчатых стен замка казалось, что на поле встала лагерем армия, численность которой все росла по мере того, как люди перетекали из города на равнину.

– Отец! Отец, иди скорее! Смотри! – закричали дети. Они схватили Квентина за руки и потащили на балкон. – Смотри! Все уже готово к охоте! О, я никогда не видела столько людей! – кричали они. – А можно нам поиграть там, отец? – спросила принцесса Брианна.

– Конечно, – ответил Квентин. – Там для вас обязательно будут игры. – Он погладил дочь по голове.

– А цирк будет? – спросила принцесса Елена.

– Ну конечно! Да! – засмеялся Квентин. Принц Герин не спрашивал ни о чем подобном, он считал себя слишком большим для таких детских удовольствий. Он смотрел на поле внизу и улыбался, его лицо раскраснелось от волнения.

– А что насчет тебя, сын? Чем будешь заниматься сегодня?

Принц Герин повернулся и загадочно улыбнулся.

– Я покажу тебе... потом. Это секрет!

– Ну и хорошо. Раз секрет – подожду, – сказал Квентин. – Но долго ждать не могу, терпения не хватит. – Он снова засмеялся и притянул мальчика к себе, ласково обнимая тонкие плечи.

– А, вот вы где! – сказала Брия, выходя на балкон. – Чем раньше мы позавтракаем, тем скорее присоединимся к остальным, и праздник начнется!

Принцессам слова матери не понравились. Принц Герин бросился к двери.

– Не могу я сейчас есть! – крикнул он. – Мне надо Толи найти! – Он выскочил за дверь прежде, чем мать успела возразить.

– Завтрак сегодня можно бы и отменить, – сказал Квентин. – На поле будет достаточно времени, чтобы поесть. И еды там достаточно. Если кто-то сегодня уйдет голодным, то только по собственной вине.

Брия вздохнула и повела девчушек перед собой. Они все-таки спустились вниз и поспешно поели.

К охоте в замке готовились давно. Нужно было приготовить еду и питье, достать из хранилища шатры, подготовить поле. Менестрели и цирковые артисты, некоторые с дрессированными собаками и медведями, прибывали в город загодя. Торговцы готовили товары, продавцы еды приготовили особые деликатесы.

Толи с принцем Герином готовили свой сюрприз, снова и снова отрабатывая самые сложные трюки. После многих болезненных падений принц научился многому, наконец-то он управляя лошадью опытной рукой.

– Очень хорошо! Отлично! –в последний день перед охотой заявил Толи. – Ты готов, молодой господин. Я научил тебя всему, что знал!

– Ты правда так думаешь, Толи? – спросил принц с замиранием сердца.

Толи торжественно кивнул.

– Лучшего наездника в этом королевстве не найти. Ты действительно готов. Просто постарайся помнить все, что мы делали, и ты будешь лучшим.

– Здорово! То-то отец удивится! – вскричал Принц. – Ты только не говори ему раньше времени.

– Не бойся, не скажу. Я тоже хочу его удивить.

Последние дни для принца выдались трудными. Он отчаянно пытался сохранить тайну их занятий с Толи. Но тайна хотела наружу, она жгла его изнутри, грозя выскочить на язык каждый раз, стоило ему открыть рот. Но каким-то образом он справился; тайна осталась нераскрытой. Теперь, когда он бросился в конюшню, чтобы найти Толи и позаботиться о своей лошади, он бежал со скоростью своего собственного бьющегося сердца. Он нашел Толи, седлавшего для него лошадь. Джер внимательно проверял каждую часть сбруи. Принц остановился; его Тарки тихонько заржал, когда мальчик протянул руку и погладил его по гладкой шее.

– Ты же будешь со мной, правда, Толи?

– Конечно. Я буду рядом с тобой всю дорогу. Если догоню.

– Как думаешь, нам удастся добыть дичь?

– Ну, у нас шансов не меньше, чем у других. Даже, пожалуй, больше. Мы запросто можем добыть трофей.

Охотники не только выслеживали дичь. В качестве дополнительной награды по всему лесу были спрятаны призы: золотые и серебряные кубки, чаши и другие ценные вещицы. Это подогревало охотников, некоторые из них даже не брали в лес оружие, предпочитая тратить все усилия на поиски «призов», как они их называли. Вот и Герин мечтал найти такой приз и удивить отца. Принц вскочил в седло. Сердце колотилось в груди пойманной птицей. Вместе с Толи он поскакал к остальным, собравшимся у ворот.

* * *

– Вот и отлично! – сказал, словно плюнул, Нимруд, продолжая оставаться в тени. – Вы знаете, что делать. Полагаю, хорошо его рассмотрели, потому что ошибок быть не должно.

Шестеро мужчин вокруг него молча кивнули. Ошибок они не допустят, потому что очень боятся Нимруда и не хотят увидеть, во что выльется его разочарование. По правде, ни один из них не был достаточно смел для задуманного, но об этом они подумают после.

– Расходитесь осторожно. Я останусь здесь. Помните сигнал и смотрите в оба! Да, парни, смотрите в оба! Не буду вам напоминать, что мы играем в очень опасную игру. Очень опасную, – прошипел он, ощупывая глазами одного за другим. – А теперь идите. И будьте готовы!

Шестеро мужчин, лучшие из храмовой стражи, бесшумно исчезли, их темная одежда слилась с зелеными листьями и глубокими тенями леса Пелгрин. Жестокие черты лица Нимруда скривились в злобной усмешке.

– Моя месть, – прошептал он себе под нос. – Вот так она и начинается. Наконец-то!

Глава седьмая

Во дворе царила суета. Король собирался на охоту. Брия и принцессы поедут в богато украшенной карете. Квентин с сыном возглавят процессию, за ними последуют Дарвин и Толи. А сколько знатных гостей уже направились на поле! Только Эсме с ними нет.

Оружейник с двумя своими помощниками направился к королю. Один парень нес щит короля, отполированный до блеска, как зеркало; другой нес на атласной подушке меч короля, Жалигкир, Сияющий. Оружейник забрал у помощников и то, и другое, преклонил колени и протянул королю оружие. Квентин кивнул, и оруженосцы помогли хозяину закрепить большой меч на поясе, а затем подали щит, который король накинул на плечо. Молва о Сияющем давно разошлась по всей стране. Не было ни одного крестьянина, который не слышал бы о том, как его ковали в затерянных горных шахтах Арига из легендарной светящейся руды, лантанила. Далеко за пределами Менсандора рассказывали истории о Сияющем и о могущественном короле-жреце, который взошел на трон с помощью странного и чудесного колдовства. Те, кто смотрел на короля, теперь верили этим историям более горячо, чем когда-либо, потому что он казался всем сильным и бесстрашным.

Квентин поднялся в седло. Молочно-белый жеребец Блейзер пританцовывал под ним, он рвался поскорее скакать. Король махнул рукой, внутренние ворота широко распахнулись, и процессия тронулась к выходу из замка. Они вышли за внутренние ворота, миновали сторожевой пост, затем пересекли огромный подъемный мост и по пандусу спустились в город.

Многие горожане поспешили занять места на поле, но и здесь их оставалось вполне достаточно, чтобы собраться вдоль улиц и приветствовать своего короля. Некоторые пристраивались позади процессии, и вместе с ней шли на поле. Принц Герин без стеснения глазел на происходящее, чувствуя себя гордым и важным. Сегодня охота была обставлена иначе, чем в прошлый раз. Всё выглядело красочнее, более захватывающим, а может, дело было в том, что в прошлый раз он был совсем маленьким и многого не запомнил. Но уж сегодня! Сегодня он едет вместе со взрослыми. Он повернулся в седле и значительно посмотрел на Толи, ехавшего позади.

Толи разговаривал с Дарвином, но взгляд принца заметил и подмигнул в ответ. Герин расслабился и посмотрел вокруг. Жонглеры подбрасывали ножи и обручи высоко в воздух и ловко их ловили; человек с дрессированным медведем на цепи заставлял его вставать на голову; акробаты ловили и перебрасывали друг друга, вращаясь в воздухе; несколько мальчишек пытались ходить на ходулях; торговцы кричали, предлагая свои безделушки: причудливые ленты, драгоценности и крошечные лакированные шкатулки. Мир заполнили звуки и краски. Тут и там звучала музыка, это менестрели собирали вокруг себя небольшие толпы и пели новые песни; лошади ржали, потряхивая головами и звеня колокольцами; повсюду носились со смехом дети, прыгая босиком по траве.

Процессия достигла поля, и Герин подъехал посмотреть на поединки. Вокруг были расставлены шатры, каждый со своим штандартом у входа. Плескались знамена с именами лордов и рыцарей. Всадники стояли перед шатрами, проверяя в последние минуты детали упряжи или оружие. Охотничьи гончие лежали на траве в ожидании начала охоты или натягивали поводки, нетерпеливо тявкая друг на друга, чувствуя, что скоро их освободят. Герин с увлечением читал знаки, высматривая знакомые. Вот зеленый дуб на полосатом поле лазурного и золотого цвета – сэр Гренфелл. Кабан и копье на алом – лорд Боссит; серебряное копье и щит на клетчатом черном и белом – сэр Хедрик из Беллави; серебряно-синий двуглавый орел – Бенниот, красный бык – Радд; перчатка Финчера, сжимающая белые молнии. Многих гербов он не знал – олени и гончие, бронированные кулаки и морионы, кинжалы и хищные птицы, не было лишь двух, которые он больше всего надеялся увидеть: черного ястреба на малиновом поле и серой перчатки, сжимающей скрещенные булаву и цеп.

– Отец, а где Тейдо? И Ронсар? Я их не вижу, – принц, вытягивая шею, оглядывал поле.

– Они появятся до того, как закончится охота. Тейдо прислал сказать, что прибудет завтра, и Ронсар тоже. Не беспокойся, придут твои друзья, никуда не денутся. В любом случае, охоту не пропустят.

Неспешным шагом они доехали до королевского шатра. Ряды вчера построенных скамей были заполнены. Однако в самом первом ряду были расставлены кресла для королевской семьи и свиты. Королева заняла свое место, а принцессы уселись рядом с ней, улыбаясь и махая всем, кто ее приветствовал. Король, мгновенно окруженный почитателями, медленно направился к своему креслу, но остался стоять и подал знак герольду. Долгий, чистый звук трубы сообщил всадникам, что пора выезжать на поле. Они выстраиваясь в ряд перед королевским шатром. Потом король кивнул человеку с широкой кожаной перевязью, на которой висел охотничий рог. Это был Маршал охоты; на гнедом коне он подъехал к передним рядам и громким голосом начал зачитывать правила поединков. Когда он закончил, Квентин оглядел толпу и громко спросил:

– Клянетесь ли вы, все и каждый, соблюдать законы королевской охоты?

– Клянемся! – выкрикнули всадники в один голос.

– Хорошо сказано! – воскликнул Квентин. – Пусть начнется охота!

Участники громко закричали «Ура!», и зрители прихлынули к полю. Маршал поднес рог к губам, но прежде чем он успел протрубить первую ноту, кто-то крикнул: «Мы хотим, чтобы нас вел наш король!» «Король!» – крикнул кто-то другой. «Да! Король!» – присоединились остальные. «Мы хотим короля Квентина. Король должен вести охоту!»

Квентин улыбнулся и взглянул на королеву.

– Надо идти, отец! Вон как вас ждут! – хором воскликнули принцесса Брианна и принцесса Елена.

– Да, – кивнула Брия. – Ведите их, мой господин.

– Хорошо, – сказал Квентин. – Я готов! – Он легко вскочил в седло Блейзера.

Толпа снова закричала «Ура! Король поедет!». На самом деле Квентин возглавлял охоту каждый год, но было принято, чтобы участники просили его возглавить их. Обычно он начинал ритуал, а потом возвращался, чтобы судить поединки.

– Дарвин, ты поедешь? – спросил Квентин, отъезжая от шатра.

– Стар я стал, чтобы верхом скакать. Пусть молодые скачут. А я уж подожду твоего возвращения.

– Дарвин! – кричала толпа. – Пусть Дарвин поедет с нами! Дарвин! Дарвин! – крики быстро переросли в скандирование.

– Видишь, они тебя хотят. Ты же не станешь их разочаровывать?

– Ладно, поеду, – нарочито закряхтел Дарвин. – Но за тобой. – Он последовал за Квентином к полю. Когда они уже готовы были тронуться в путь, Квентин оглянулся и увидел, что его сын сияет от предвкушения.

– Что это с тобой? – спросил король. – Сияешь, как майская роза!

– Я тоже еду с вами, отец.

Прежде чем Квентин успел что-то возразить, Толи, конь которого стоял рядом с принцем, сказал:

– Мы неделями тренировались, милорд. Твой сын стал прекрасным наездником.

– Это правда? – король недоверчиво посмотрел на сына.

Мальчик рассмеялся.

– Если бы ты видел мои синяки, полученные за это время, ты бы понял, что Толи не шутит!

Квентин не знал, что сказать. Он взглянул на Брию, которая с беспокойством прислушивалась к их разговору. Квентин потер подбородок и, казалось, уже решил запретить принцу ехать со всеми, но посмотрел на Толи:

– Думаешь, это разумно?

– Сир, я бы не допустил поездки, если бы думал, что принцу грозит малейшая опасность. Не беспокойтесь, он справится со своим конем. Да и я буду рядом. Глаз с него не спущу.

Квентин кивнул, не сводя глаз с мальчика. Надежда так и плескалась в глазах сына. Как можно ему отказать?

– Хорошо, – промолвил Квентин и широко улыбнулся, заметив, как много значило его разрешение для принца. – Ты едешь с нами. Надеюсь, тебе повезет, и ты найдешь главный трофей!

– Обязательно, отец. Я очень хочу найти его для тебя!

– Толи, присматривай за ним. А ты, молодой господин, слушайся Толи.

Вместе с другими всадниками они направились к концу поля. Король ехал впереди с Дарвином с одной стороны и принцем Герином и Толи с другой. Когда они заняли позицию, король поднял руку, и Маршал Охоты затрубил в рог. «Охота!» – закричали они, и лошади тут же рванули с места, помчавшись к лесу Пелгрин. Стук копыт лошадей по равнине отбивал барабанный ритм. Как только охотники достигли первых деревьев, Квентин отстал и пропустил остальных вперед. Те, кто надеялся добыть дичь, бросились вперед, держа копья наготове. За ними по пятам бежали охотники за трофеями, которые почти сразу разбрелись по заветным местам, где, как они надеялись, можно было рассчитывать на добычу.

– Чего ждешь? – крикнул Квентин сыну, замешкавшемуся на опушке леса. – Вперед!

Юноша тряхнул поводом, и Тарки умчался; Толи неотступно следовал за ним.

– Он растет, сир, – сказал Дарвин из-за плеча Квентина. – Иногда мне даже кажется, что слишком быстро. – Король улыбнулся. – Ты посмотри, как он держится в седле! Напоминает мне другого молодого человека, которого я встретил... неужели это было так давно? У него тоже была гнедая, насколько я помню.

– Ну, он не так хорошо умел ездить верхом.

– Верно! Но у него было достаточно воли, и смелое сердце.

– То есть ты хочешь сказать, что он был упрямым? – рассмеялся Квентин. – Как мы изменились, старый друг!

– Есть немного. Но все еще похожи на себя прежних. – Отшельник тронул повод. – Пойдем, посмотрим, как дела у принца. Не отставай, если сможешь! – сказал он и пропал с глаз.

– Эй, ты как разговариваешь со своим королем? – крикнул ему вслед Квентин. Он пришпорил Блейзера и поехал через прохладный зеленый лес.

Глава восьмая

– Моя леди, посмотрите, какой чудесный день! Неужели вы не хотите побыть с другими на празднике? – Хлоя стояла позади Эсме, а та невидящим взглядом смотрела на равнину, расцвеченную десятками ярких шатров. – Охота уже началась. – Теперь они вместе наблюдали за всадниками, скачущими по аскелонской равнине.

Эсме рассеянно ответила:

– Ты можешь идти, Хлоя, если хочешь. Я, пожалуй, останусь здесь...

– Ну как же, моя госпожа? Идемте, вам понравится!

– Вижу, тебе хотелось бы пойти. Ладно, только чтобы тебя порадовать. Идем, – вздохнула Эсме.

День действительно был чудесный. Они неторопливо шли пустыми улицами в сторону поля. Хлоя всю дорогу болтала без умолку, рассказывая обо всем, что поразило ее воображение в замке короля-дракона, сравнивая впечатления с тем, что она знала о других королевских домах. Эсме слушала вполуха, позволяя служанке щебетать, как воробей, радуясь, что ей вообще не нужно думать, а просто слушать. Мрачное настроение прошлой ночи не забылось и утром вернулось. Она пыталась справиться с собой, но оказалось, что глубина ее горя больше, чем она надеялась. Поэтому, даже не пытаясь избавиться от дурного настроения и не имея сил бороться с ним, она просто отдалась течению чувств, и позволила тащить себя туда, куда вздумается черному отчаянию. Что мне делать? – подумала она. – Что мне делать? После смерти мужа она унаследовала огромный земельный надел. В ее ведении находились несколько небольших деревень, а также замок и летнее поместье, каждое с полным штатом управляющих, надсмотрщиков и слуг. С ее состоянием мало кто мог сравниться в Элсендоре. Но состояние не давало даже проблеска надежды на счастье.

– Ну что же вы так хмуритесь, моя леди! – воскликнула Хлоя.

Эсме с трудом выбралась из своих мрачных мыслей и вымученно улыбнулась.

– Я постараюсь не показывать своего дурного настроения. Знаю, что леди не подобает выглядеть так удрученно. – Она снова вздохнула. – О, Хлоя, но что я могу поделать?

На поле им пришлось пробираться между полосатыми шатрами, где толпилось множество народу. Они шли к королевскому шатру, останавливаясь посмотреть на акробатов и жонглеров или попробовать угощения продавцов.

– Леди Эсме! Леди Эсме! – услышала она голос и, обернувшись, увидела двух маленьких принцесс, бегущих к ней. – Мы так рады, что вы пришли! О! – сказала запыхавшаяся Брианна, – здесь есть на что посмотреть!

– Есть, есть! – вторила ей Елена. – Пойдемте с нами!

– Мы тут играем! Хотите посмотреть? – спросила Брианна.

– Ну, пожалуйста, – воскликнула Елена, – вы обязательно должны посмотреть!

– С удовольствием посмотрю, – отвечала Эсме.

Девочки ринулись прочь, быстрые, как кузнечики, к большой толпе, собравшейся вокруг игроков в кегли.

– Я рада, что ты передумала, Эсме. – К ним подошла Брия.

– Это Хлоя меня уговорила... – Эсме смотрела в землю. Брие послышались нотки отчаяния в ее голосе. – Должно быть, я вчера вечером болтала, как торговка рыбой.

– Друзья не болтают, они говорят другу то, что у них на сердце. Я рада, что ты мне доверилась. И буду слушать тебя, когда бы ты не захотела поведать мне, что пожелаешь.

Эсме ничего не сказала, и некоторое время женщины шли молча.

– Странная штука жизнь, – сказала наконец Эсме. – Она взглянула на подругу и быстро отвернулась. – Еще вчера у нас было впереди так много всего, столько светлых надежд на будущее, столько мечтаний, столько радости. Это были хорошие дни.

– Они снова придут.

– Возможно, для кого-нибудь придут, только не для меня. Наверное, моя судьба была предначертана с самого начала. Я никогда не была счастлива.

– Все люди рождены для счастья, Эсме. Но тебе выпало повидать много бед, нужно время, чтобы они забылись. С чего бы им исчезнуть за один вечер?

– Я думала, что стоит мне вернуться сюда, и все будет по-другому. Но мои беды пришли со мной.

– Мы постараемся освободить тебя от них, но ты тоже должна помочь.

– Я стараюсь, Брия, постараюсь ради тебя.

– Не надо ради меня. Помоги сама себе, дорогая.

* * *

Охота постепенно углублялась в Пелгринский лес. Чаща звенела голосами охотников, звуками рогов, отмечавших каждую удачу. Квентин и Дарвин остановились на полянке, на берегу ручья. Кони тут же потянулись к воде. Пришлось их напоить.

– Неужто уже устали? – спросил Дарвин.

Кроме них другие всадники тоже потянулись к ручью.

– Мне пора возвращаться. – Квентин потянулся. – Без меня некому судить игры. – Он слушал топот коней в подлеске, чувствовал солнечное тепло на лице. – Хорошая охота, верно?

– Я не помню лучшей. Ты поезжай, я задержусь. Хочу найти молодого принца. Он, действительно, здорово управляется с лошадью.

Квентин развернул Блейзера и двинулся обратно через равнину. Обернулся, помахал Дарвину и поскакал прочь.

Отшельник направился к дальней стороне поляны, где тропа уходила под деревья. Он прекрасно ориентировался в лесу и догадывался, где лучше искать Толи и Герина. К тому же он видел, как они направлялись на юг как раз перед тем, как они с королем нашли эту поляну.

Что-то я слишком давно не жил в лесу, – подумал он. – Ах, слишком давно! Я уже успел забыть, как здесь мирно, как замечательно пахнет и как красиво вокруг. Наверное, лучше оставить замок и вернуться в хижину. Но ведь дело не только во мне. Я нужен королю.

Эти и другие мысли занимали его, пока он неторопливо ехал по лесным тропам, заваленным палой листвой. В тени было прохладно, на открытых участках солнечный свет пятнал тропу лучами. Дарвин наслаждался одиночеством и чувствовал, как его сердце парит, будто ястреб в восходящих потоках воздуха. И в этот момент лес, казалось, вздрогнул от крика, испуганного крика – внезапного, резкого крика. И снова все стихло. Но отшельник уже гнал коня в сторону, откуда раздался крик. Под ногами коня давно уже не было тропы, приходилось продираться через заросли. Еще один крик, на этот раз ближе. Дарвин пришпорил коня, и понесся через подлесок. Крапива хватала за ноги, ветки норовили ударить по лицу. Среди деревьев впереди наметилось какое-то движение. Еще через несколько шагов он уже отчетливо различал лошадь, вставшую на дыбы, и темные фигуры, суетящиеся вокруг. В следующее мгновение он выскочил опять на тропу. Здесь было посвободнее. Толи и принц Герин верхом отбивались от троих мужчин в темной одежде. Они размахивали короткими мечами и пытались добраться до всадников. Рив, бешено молотивший копытами в воздухе, не подпускал их.

Дарвин заорал и бросился вперед. Мужчины услышали вопль и обернулись, чтобы встретить отшельника. Один из мужчин поднял меч, но не успел им воспользоваться. Толи развернул Рива, и плечо боевого коня сбило с ног нападавшего. Он с криком упал; двое его товарищей бросились бежать и пропали в лесу. Человек на земле поднял голову, на лице его застала гримаса страха. Из разбитой губы текла кровь. Он сплюнул, а затем проскользнул между лошадьми, нырнул в чащу и исчез.

– Кто они? – спросил Дарвин. Сердце прыгало в груди, мешая говорить.

– Понятия не имею, – ответил Толи. – Мы остановились, чтобы решить, куда двигаться дальше, а они на нас набросились.

– Ты в порядке, молодой господин? – спросил отшельник.

Принц Герин кивнул; в глазах плескался страх.

– Как думаете, чего они хотели?

Толи прищурился в сторону скрывшихся нападавших.

– Вот это я и хочу выяснить. – Он быстро посмотрел на принца с отшельником. – Побудьте с Дарвином, молодой господин. Он позаботится о вас. Я ненадолго.

Казалось, принц хотел возразить, но ничего не сказал.

– Будь осторожен, Толи. У тебя нет оружия, – предостерег отшельник.

– Немедленно возвращайтесь на поле, – приказал Толи. – Встретимся там. – С этими словами он бросил Рива в подлесок и исчез вслед за таинственными людьми.

Глава девятая

– Здесь творится какое-то зло, – тихо сказал Дарвин. – И оно близко.

Принц взглянул на отшельника, стиснул зубы и мрачно уставился вперед. Дарвин тут же вспомнил другого человека, встречавшегося беду с такой же молчаливой решимостью. Как же похож молодой принц на отца!

Они ехали обратно по тропе, той же дорогой, по которой пришли Толи и принц, когда Дарвин протянул руку, и они остановились.

– Слушай! – прошипел он. Оба склонили головы набок и услышали шорох в кустах позади.

– Может, Толи возвращается, – неуверенно предположил принц.

Дарвин почувствовал, как сгущается тьма вокруг. Он почти видел ее, чувствовал ее силу. Ему пришло в голову, что он уже сталкивался с этой зловещей силой раньше, и точно таким же образом – давным-давно.

– Надо бежать! – резко прошептал он.

Герин действовал быстро, не задавая лишних вопросов. Две лошади рванули прочь. Они помчались по извилистой лесной тропе в сторону открытой равнины. Однако путь им преградили двое мужчин в такой же темной одежде, как и те, с которыми они столкнулись. Они размахивали мечами перед лошадьми и кричали. Лошади остановились. Дарвин резко развернул коня, и Герин повторил его маневр, но путь к отступлению перекрыли еще двое негодяев, выскочивших из-за деревьев.

– Туда! – закричал Дарвин, указывая на кусты. Принц пронесся мимо него и вломился в заросли. Однако его конь запутался в подлеске и упал. Принц Герин взвизгнул, перелетел через голову коня и ловко упал, тут же вскочив на ноги. – Скорее! – крикнул Дарвин. – В седло! – с удивительной прытью принц взлетел в седло еще до того, как лошадь выпуталась из зарослей. – Скачи! – крикнул Дарвин. – Скачи что есть мочи!

Отшельник скосил глаза и увидел тянущиеся к нему руки. Он хлестнул по ним плеткой и, судя по всему, попал, потому что рядом кто-то выругался. Он попытался дать шпоры коню, но его схватили и стащили с седла. Однако, падая, ему удалось сбросить с себя чужой захват. Упал он у края тропы. В тени что-то сверкнуло, он услышал свист, извернулся и перекатился на колени. Острая боль в боку не остановила его. Бросаясь назад к тропе, он снова услышал свист. На этот раз удар пришелся ему в спину; колени подогнулись, и он рухнул на тропу. Дарвин прижал руку к боку и почувствовал, как горячая кровь просачивается сквозь одежду. Взглянув на руку, он увидел красное. Рану жгло; казалось, что чуть пониже ребер разожгли костер. Он попытался подняться, но повалился назад – ноги онемели и стали бесчувственными.

Рядом послышалось быстрое движение, кто-то тоненько вскрикнул, раздался треск веток и все стихло. В отдалении послышался еще один крик, а затем настала тишина. Время свернулось в шар, замедлилось и зависло неподвижно. В отличие от него мысли Дарвина летели галопом. Его сразил невидимый меч. Никто не озаботился прикончить его, вместо этого нападавшие бросились за принцем. Надо предупредить Толи, но как? Он попытался крикнуть, но усилие вызвало вспышку нестерпимой боли в боку. Он закашлялся и сплюнул. Кровью. Так, рана серьезная, сказал он себе, но сейчас это неважно. Он откинулся назад, тяжело дыша. Толи нужно позвать. Святой отшельник леса Пелгрин закрыл глаза и начал молиться. «Боже Всевышний, услышь своего слугу в час нужды. Пусть Толи вернется, чтобы спасти нас. Молю, храни принца. Пусть окажется в безопасности...» Темный туман накатился на него, окутал, губы перестали шевелиться. Он лег на спину на мягкий мох лесной тропы; под ним медленно расползалось красное пятно.

Квентин был уже у края леса, приготовившись выехать на равнину, но замер как вкопанный. Остановил его крик. Воздух был спокойным и теплым; легкий ветерок лениво шевелил листья и траву вокруг. Неподалеку пел жаворонок. Но Квентину показалось, что небеса на мгновение померкли, словно облако наползло на солнце. Затем все стало как прежде, за исключением чувств короля. По телу прокатилась волна мурашек, говорящая, как он знал по опыту, о близкой опасности. Он тут же повернул Блейзера обратно к лесу, мысленно прощупывая дорогу впереди.

Король выбрал южную тропу. Он был уверен, что почудившийся крик прилетел оттуда. Конь набрал скорость. Стволы деревьев, полосы света и тени слились в размытую черту, когда Квентин пролетал под ветвями Пелгрина, нависавшими над дорогой. Сердце колотилось в груди, и он все подгонял Блейзера, направляя коня почти инстинктивно. Достигнув небольшой поляны, он остановился. Впереди на тропе что-то лежало. Тело?! Квентин спрыгнул с коня и поспешил вперед. Опустился на колени и перевернул тело.

– Дарвин!

Лицо отшельника было серым, как пепел. Его веки дрогнули, и он с трудом сфокусировал взгляд на своем друге.

– А-а, Квентин...

– Что случилось? Кто на тебя напал?

– Принц... твой сын. Они забрали его...

– Кто? Сейчас я тебе помогу.

– Нет, нет. Оставь меня. Ищи сына. Они ушли туда. – Он показал глазами.

– Сколько их было?

– Трое… или четверо. Я не успел разглядеть. Может, больше. Толи! – Боль исказила его черты; ноги дернулись, а затем расслабились.

– Лежи спокойно, – прикрикнул на него Квентин. – Мы найдем их. Постарайся отдохнуть. – Он изо всех сил старался сохранять спокойствие.

– Да, отдохну. – Голос отшельника был совсем слабым, но глаза пристально смотрели на Квентина. – Мы много путешествовали вместе, верно? – Он кашлянул и закрыл глаза. – Да, и у нас еще много дорог впереди. – Квентин обнял отшельника. – Но теперь тебе придется одному… Я не боюсь умереть.

– Ты не умрешь! – отчаянно закричал Квентин. Слезы душили его. – Ты справишься. Придет помощь.

– Придет, конечно, только поздно. – Он снова смотрел в глаза Квентину. – Толи не виноват.

– Что ты говоришь? Я не понимаю, – почти прорыдал Квентин.

– Собери все свое мужество. Будь сильным, Квентин. Помни, ты король. На тебе королевство. Суровое испытание. Плохой день…

– Нет! – Квентин видел: его друг уходит. – Ты никогда не умрешь!

– Точно! – отшельник попытался улыбнуться. – Дух не умирает... никогда. Мы встретимся снова, прекрасный друг. Я тебя подожду. Там, где нет ни боли, ни страха...

– Не покидай меня! – закричал Квентин. Легкая дрожь пробежала по телу отшельника, и он замер. Дарвин умер.

Глава десятая

– Идиоты! – орал Нимруд. – Что вы наделали? – Он тыкал скрюченным пальцем в мрачные лица перед собой. – Вы заплатите! Жизнями своими заплатите!

– Мы все сделали, как вы нам приказали, – угрюмо сказал глава храмовой стражи. – Откуда мы могли знать, что он оставит принца? Они были вместе.

– Молчать! Дай подумать! – Он мельком взглянул на принца Герина. Тот ответил вызывающим взглядом. – Я послал вас убить человека, а вы тащите сюда этого мальчишку!

– Я же говорю: он принц! – настаивал мужчина.

– Это правда? – немного растерянно спросил Нимруд. Его глаза сверлили мальчика. – Как тебя зовут?

– Герин, – твердо отвечал принц. – Кто ты такой?

– Наглый щенок! – Старик отвесил принцу пощечину, оставив на щеке красный след.

– Мой отец убьет тебя, – сказал принц. – Отпусти меня немедленно!

– Ну уж нет, – медленно проговорил Нимруд, пока в его голове зрел новый план. – Такая возможность… Нельзя упускать ее без выгоды. – Он хитро улыбнулся. –Да. Да, конечно. – Он усмехнулся про себя, а затем рявкнул: – Ведите его! – И сам пошел в лес.

Двое мужчин подтолкнули принца. Он упал на четвереньки, но его подняли за ворот и снова толкнули вперед. Другой стражник взял Тарки за повод и повел за собой.

– Вы, двое! – Нимруд ткнул пальцем в двоих замыкающих. – Держитесь от нас подальше. Если будет погоня, сбейте их со следа. Слышите?

Двое мужчин обеспокоенно переглянулись, но кивнули и отстали. Вскоре Нимруд, Принц и остальные затерялись в чаще леса. Двое стражников тоскливо смотрели вслед уходившим товарищам. Один пробормотал другому:

– Не нравится мне это дело. Вот совсем не нравится. Ни капельки, клянусь Ариэлем! Мы – храмовая стража, а этот сделал из нас разбойников и похитителей детей! Грязное дело!

– Что-то я не слышал, чтобы ты ему возражал, – язвительно ответил другой. – Нет у нас выбора. Раз уж взялись, надо доводить до конца.

– И чем, по-твоему, это кончится? Вот что я хотел бы знать. А кончится это нашей смертью, помяни мое слово. А тут еще разрушение храма!

– Помолчи! И так хватает забот. Если хотим выбраться отсюда живыми, надо быть начеку и перестать ныть, как больной кот.

– Он принца забрал, клянусь Ариэлем.

– Да заткнись! Мы по уши увязли в этом деле. Хватит болтать! У нас есть дело, вот и займемся.

Двое пошли вслед за остальными, нервно прислушиваясь и поминутно оглядываясь.

Толи выехал на поляну и сразу увидел короля, державшего на руках тело человека. Сердце джера дрогнуло от ужасного предчувствия. Он спрыгнул с коня и побежал к Квентину.

– Мой господин! О! – Он резко остановился и упал на колени, только теперь осознав беду. Квентин поднял голову. Его лицо блестело от слез.

– Дарвин мертв, – тихо сказал он. – Он умер, Толи! А я... – Его голос прервался, и он снова прижал к тело к груди. Плечи короля сотрясали рыдания. У Толи в груди была такая боль, что, казалось, сердце разрывается надвое. Он сел на пятки и поднял лицо к небу. Толи запел древний плач джеров. Казалось, зеленая поляна ответила ему нежным звуком.

Whinoek breafaro Ileani,

Pallet semi nessina toea...

Слова были просты, и Квентин все понял. Толи пел: «Отец Жизни, прими нашего брата. Даруй ему мир в твоем великом доме». Для народа джеров, не знавших постоянного дома, скитавшихся по северным лесам, великий дом означал вечную радость, безопасность и мир, что для всех джеров было высшим стремлением. Когда он замолчал, Квентин осторожно опустил тело отшельника на землю и вместе с Толи сложил руки у него на груди. Откинул прядь волос с высокого лба человека, которого любил, и нежно поцеловал. Затем он медленно поднялся.

– Они проклянут день своего рождения, – пробормотал он. – Я иду за ними.

– Нет. Это мое дело. А ты поезжай в замок. Распорядись, чтобы сюда доставили носилки, и отвези тело в замок. Когда я найду твоего сына, я тоже приеду в замок. – Он встал и подошел к королю.

– Ты сделаешь, как я скажу, – холодно заявил Квентин. – Приведешь отряд рыцарей и, если меня еще не будет, пойдешь по моим следам.

– Что ты собираешься делать, сир? – Толи даже вздрогнул, наткнувшись на отрешенный взгляд хозяина.

– Вернуть принца. – С этими словами он отвернулся и зашагал туда, где терпеливо ждал Блейзер. Схватив поводья, он вскочил в седло, затем снова оглянулся на тело отшельника на земле. – Прощай, старый друг, – просто сказал он и медленно поднял руку, отдавая честь павшему. А потом ушел.

– Что могло задержать их так надолго? – вслух задумалась Брия. – Давно бы пора вернуться.

Эсме, сидевшая рядом с королевой в шатре, посмотрела в сторону леса.

– Там никого нет. Но ты же знаешь мужчин. Охота плохо на них действует. Погнали зверя и забыли обо всем.

– Наверное, ты права. Так и случилось. – Она кивнула, но в душе не согласилась с Эсме. Брия смотрела на актеров, выступавших перед ней. Яркие костюмы сверкали на солнце, и обе юные принцессы хихикали, наблюдая за пантомимой, и хлопали в ладоши от восторга.

Брия честно пыталась сохранить интерес к представлению, но раз за разом ее взгляд устремлялся через равнину к лесу, высматривая Квентина, Дарвина и остальных. Но она не видела никаких признаков охотников, поэтому в конце концов заставила себя сосредоточиться на пьесе.

– Смотри! –прошептала Эсме. – Всадник! – Королева подняла глаза и посмотрела туда, куда указывала Эсме. Она едва могла различить силуэт всадника, приближающегося со стороны равнины.

– Он один! – Ужас пронзил ее сердце. – Там что-то случилось!

– Мы пока не знаем, – беспечно сказала Эсме. – Давай подождем и послушаем, что он скажет. Возможно, это обычный слуга, который едет сообщить нам, что король опоздает. А то мы без него не знаем. – Она рассмеялась, но без радости в голосе.

– Кто же это? Ты видишь? – Брия встала.

– Нет, пока не вижу. Далеко.

Они ждали. Казалось, что даже воздух звенит от напряжения. Королева Брия нервно мяла подол своего платья. Наконец всадник приблизился.

– Это Толи! – воскликнула Эсме. – Теперь я его хорошо вижу!

– Идем. – Брия встала с кресла. – Я ни минуты не могу больше здесь оставаться. А вы посидите здесь с Хлоей, – сказала она дочерям. – Я скоро вернусь.

– Я присмотрю за ними, моя госпожа, – ответила Хлоя.

Две женщины бросились навстречу всаднику, расталкивая актеров. Те расступались, чтобы пропустить высокородных дам, а затем продолжали представление.

Королева и Эсме встретили Толи на краю празднества.

– Что случилось? – спросила королева, ее интуиция подсказывала, что хороших вестей она не услышит.

Толи печально посмотрел на нее, только на нее, не на Эсме. Брия почувствовала, как ужас вошел в ее грудь и свернулся клубком внутри.

– Король? – прошептала она.

– Нет, не король. – Толи взял королеву за руку. – Моя леди, с королем все в порядке, – тихо сказал он, заглядывая ей в глаза.

– Хорошо. Продолжай, – велела Брия.

– Дарвин мертв.

– Как? – ахнула Брия.

– На них напали в лесу. Он погиб, защищая принца.

– А принц? Он в безопасности? – спросила Эсме.

– Принца забрали.

– Нет! – пробормотала Брия. Шум вокруг них отдалился, и у королевы возникло ощущение, что мир плывет перед ней. Она пошатнулась.

– Где король? – спросила Эсме, пытаясь говорить спокойным деловым тоном.

– Когда я их нашел, он был с Дарвином. Он отправился выручать принца. – Толи впервые бросил на Эсме короткий взгляд, словно только что ее заметил. – Мне надо распорядиться о носилках и привезти тело Дарвина в замок. Затем я вернусь с отрядом рыцарей, и мы последуем за королем.

– О носилках мы позаботимся. Иди, собирай рыцарей. Не медли.

Однако Толи колебался. Все же говорила Эсме, а не королева. Брия пришла в себя.

– Да, именно так. Не теряй времени. Иди сейчас же. – Брия положила руку на плечо джера. – И поторопись.

– Я должен был быть там, – сказал он. – Нельзя оставлять их одних.

– Времени нет, – сказала Эсме. – Что случилось, то случилось.

– Иди. Ты ему понадобишься, – добавила Брия.

– Хорошо. Вы найдете Дарвина на поляне, на южной тропе. Я найду того, кто вас проводит. – Толи коротко поклонился, и вдруг снова оказался в седле. Он погнал коня к лесу, потому что большинство рыцарей все равно сейчас принимали участие в охоте.

Брия повернулась к подруге. Она попыталась заговорить, но слова не давались. Эсме обняла ее за плечи.

– Идем. У нас есть дела. А потом будем молиться, чтобы наше ожидание не затянулось. И за Квентина и Герина. Им сегодня понадобятся наши молитвы.

Глава одиннадцатая

Толи въехал в лес и двинулся по тропе, ведущей в самое сердце Пелгрина. Охота давно разбрелась по лесу. Придется присматриваться к следам и прислушиваться к любым звукам, иначе рыцарей не найти. Он пришел на берег небольшого ручья. Здесь останавливались многие, видимо, напоить коней.

Не раздумывая, он перепрыгнул ручей и устремился в лес. Вскоре послышался рог. Долгая, звенящая нота раздалась издалека, но звук провисел в воздухе достаточно долго, что Толи взял направление. Внимательный к малейшим проявлениям охотников, Толи безошибочно свернул в густые заросли. Рив скакал через подлесок, опустив голову и прижав уши. Лошадь, привыкшая ловить команды хозяина, тенью неслась между деревьями и раскинутыми ветвями. Впереди послышались голоса. Он хлопнул Рива по крупу, и они перепрыгнули упавшее бревно, приземлившись прямо на тропу.

– Эй, Толи, смотри! – крикнул один из мужчин, увидев джера. Его спутники оторвались от работы. Их было четверо – лорды Гален и Боссит, сэр Хедрик и сэр Дарет – они свежевали только что убитого кабана. Толи поблагодарил Всевышнего за то, что эти храбрые люди были первыми, кого он встретил.

– Лорд Гален… добрые сэры, – поприветствовал их Толи. Он остановил Рива, и лошадь громко фыркнула. Остальные увидели бока и плечи коня, покрытые пеной, и поняли, что Толи спешил, а не просто так нашел их.

– Что стряслось? – спросил лорд Боссит. На его лице мелькнула тень беспокойства.

– Королевский министр пал, а принц похищен, – сказал Толи, тяжело дыша от езды.

– О боги! – воскликнул сэр Хедрик, вскакивая на ноги. – Как? Когда?

Толи глубоко вздохнул.

– На нас напали в лесу недалеко отсюда, совсем недавно. Я погнался за ними, но они вернулись и напали на принца. Дарвин пал, защищая его.

– Святой отшельник мертв? Наследник исчез? – Они мрачно переглянулись.

– На коней, сэры, – продолжал Толи. – За мной! Поскачем за королем. Он преследует похитителей.

– Клянусь Зоаром, эти негодяи дорого заплатят! – пообещал лорд Гален. – Командуйте, сэр! – С этими словами рыцари бросили свою добычу, сели на коней и выстроились в линию позади Толи, который повел их к месту, где он столкнулся с нападающими.

Они прибыли быстро, как только смогли. На поляне было тихо и прохладно. Множество крошечных желтых бабочек порхали среди листьев, влетая и вылетая из солнечных лучей, проникавших сквозь листву. Дрозд пел на высоком дереве – ясный, искрящийся звук, чистый и сладкий. Поляна казалась зачарованной. Дарвин все еще лежал там, где его оставили, тихий и мирный, можно было подумать, что он просто задремал. Сначала никто не говорил, подавленный странной картиной. Отшельник лежал мертвым, и все же, казалось, пребывал в таком совершенном мире, что те, кто смотрел на него, испытывали лишь благоговение. У всех возникло ощущение, что Дарвин все еще здесь; каждый чувствовал его, как будто он их коснулся.

– Кому-то надо остаться с ним, – сказал лорд Боссит. – Пожалуй, я побуду.

– Нет, – тихо ответил Толи. – Здесь, в лесу, он в безопасности. Теперь ему ничто не навредит. Возвращайтесь в замок и ведите сюда остальных. Королева обещала позаботиться о носилках. Проследите, чтобы было исполнено все, что нужно.

– Как скажете, милорд. – Лорд тут же ускакал.

– Король поехал на юг, – сказал Толи, развернул Рива и пошел по следу. Остальные рыцари потянулись за ним.

Квентин прочесывал лес, как следует: поллиги в одном направлении, потом в другом. Но следов убийц не нашел. Он двигался дальше, чувствуя, что похитители забирают к югу. Лес был огромным; для поисков потребовались бы десятки людей и месяцы. Трясясь в седле, Квентин боролся с нарастающим отчаянием, он ощущал, будто его окунают в отвратительный подгоревший суп. Время от времени он останавливался и вслушивался, но улавливал только обычные лесные звуки. В одном месте Блейзер неожиданно споткнулся на крутом склоне холма, и Квентин оказался на утоптанной южной дороге; она вела в Хизенби и затем поворачивала на юго-запад вдоль побережья. Он посидел в седле, осматривая дорогу в обе стороны, не заметил ничего необычного, снова повернул на юг и продолжил путь.

Дальше дорога спускалась к каменистому ручью. Здесь обнаружилась первая зацепка: на берегах ручья несколько лошадей оставили следы. Всадники вышли из леса и шли по ручью до пересечения с дорогой. Блейзер вошел в воду, и Квентин низко склонился в седле, рассматривая следы. Трудно было сказать что-либо определенное, здесь прошло немало людей. Охота! подумал Квентин. Люди же на праздник шли! Он было приуныл, но вскоре попытался взять себя в руки: только немногие следы вели на юг. Остальные шли к северу, к замку. Схватившись за этот скудный намек, Квентин погнал Блейзера вперед. Конь с удовольствием помчался по дороге, и король принялся всматриваться вдаль в надежде увидеть похитителей сына.

– Слушай! – сказал один храмовый стражник другому. – Кто-то идет. Оба остановились, оглядываясь. Вскоре послышался звон колокольцев на лошадиной сбруе. – Давай сойдем с дороги. Если они остановятся, держи меч наготове.

– Я не собираюсь ввязываться в драку! – запротестовал второй и дрожащей рукой нащупал оружие, спрятанное под плащом.

– Шевелись! Я останусь здесь и попытаюсь сбить их с пути.

– Почему он нас выбрал для этой проклятой задачи? – проворчал другой.

– Делай, как я сказал! Они близко!

Испуганный стражник бросил мрачный взгляд на своего товарища, а затем исчез в кустах на обочине. Скоро первый стражник увидел быстро приближающегося всадника.

– Эй, там! – крикнул Квентин, подъезжая.

Стражник повернулся и стоял, моргая, притворяясь, что не уверен, к нему ли обращаются. Затем его взгляд упал на кованую золотую застежку плаща всадника, – ужасный, извивающийся дракон, королевский герб. Дрожь пробежала по телу человека. Квентин заметил, как побледнел встреченный. – Значит, ты узнал своего короля, не так ли?

Человек облизнул губы и сказал:

– Я к вашим услугам, сир. – Глаза у него забегали по сторонам.

– Долго ты торчишь на этой дороге? – спросил Квентин.

– Ну, мы... то есть, я... нет, недолго... Я имею в виду...

– Куда направляешься?

– В Хизенби, сир.

– Ты один? – Квентин внимательно наблюдал, как мужчина мучается над его вопросами.

– Да, господин. – Глаза мужчины непроизвольно метнулись в сторону кустов.

– Ты видел кого-нибудь по дороге? – Мужчина сделал вид, что задумался.

– Да, видел. Совсем недавно это было. Там... у ручья. Несколько человек. Торговцы, я думаю.

– Сколько?

– Ну, пять, может, шесть. Не больше. В Аскелон шли, я полагаю.

Квентин повернулся в седле и посмотрел назад. Нет, следы вели в другую сторону. Затем он заметил следы, уводящие от дороги. Он повернулся к человеку как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот бросил взгляд в сторону.

– Торговцы, говоришь?

– Наверное, сир, я думаю, они.

– Ты тоже торговец? – спросил король.

– Я... – мужчина замялся. – Не. Я пилигрим, сир.

– Значит, по твоим словам, они направлялись в Аскелон? С ними был мальчик, мальчик на лошади?

Мнимый паломник открыл рот, но никак не мог подобрать слова.

– Отвечай скорее, приятель! Мне твое поведение кажется довольно странным.

Стражник покраснел.

– Нет, никакого мальчика с ними не было. По крайней мере, я никого не видел.

– Лжешь! – закричал Квентин, яростно нахмурившись. – Следы копыт идут вовсе не в сторону Аскелона!

Стражник угрюмо таращился на короля и молчал.

– Стало быть, ложь королю, это раз. Вполне достаточно для тюремного заключения, – продолжал Квентин угрожающим голосом. – Ладно, дам тебе еще один шанс. Куда они шли?

– Не знаю, сир. Пожалуйста... я-то тут при чем?

– Значит, ты в сговоре с ними? – прикрикнул Квентин. – Отвечай!

В этот момент в кустах на обочине послышался шорох. Квентин резко обернулся и увидел, как из укрытия выскакивает еще один человек, одетый, как и первый, в темную тунику и длинный плащ, несмотря на жару. Второй человек неуклюже рванулся вперед, в его глазах читался ужас. «Бей!» – закричал этот нападавший. Квентин повернулся и увидел, как в руке первого паломника возник меч.

Жалигкир запел, выскальзывая из ножен; длинный клинок сиял ослепительным холодным блеском. Квентин занес могучий меч над головой.

– Ты! Ты убил Дарвина! – закричал он.

Оба незадачливых нападающих увидели ужасный меч и в испуге закричали.

– Убийцы! – презрительно произнес Квентин. – Трусы!

– Пощады! – взмолился первый нападавший. – Пощады... Умоляю вас!

Ярость, словно поток раскаленного металла, пронзила Квентина; ее волна накрыла короля с головой.

– Будет тебе пощада! – закричал он, – такая же, какой дождался от тебя Дарвин!

Человек даже не успел повернуться, чтобы броситься бежать. Сияющий с шорохом мелькнул в смертоносной нисходящей дуге. Стражник попытался закрыться своим мечом, но клинок разлетелся вдребезги у него в руке, осыпав хозяина обломками. Он зарыдал от ужаса и упал на колени.

– Пощадите! – кричал он, уже не понимая, что кричит. – Простите меня! Я больше не буду!

Неземной свет Сияющего поверг его в ужас, и он закрыл лицо руками. Удар пришелся ему по шее, оборвав последний крик. Стражник рухнул на дорогу. Земли коснулось уже мертвое тело. Тонкая алая лента струилась по клинку Жалигкира. Квентин развернулся в седле, чтобы встретить второго злодея, но тот бросил оружие, нырнул в кусты и пропал среди деревьев. Ярость, накатившая на Квентина, схлынула так же внезапно, как и появилась. Король уставился на бесформенную кучу на дороге, еще недавно бывшую живым человеком, затем на меч в руке, и сердце его замерло в груди. Огненный клинок Жалигкира едва мерцал в угасающем свете позднего дня. Яркое белое пламя Сияющего погасло.

Глава двенадцатая

Детей оставили смотреть представление. Женщины молча выехали на поляну – здесь просто было немного пошире, чем на тропе. Они спешились. Лорд Боссит остановил маленькую двухколесную повозку, на которой везли носилки. Деревянные колеса скрипнули, останавливаясь, и это был единственный звук, прозвучавший здесь.

– Ох! – ахнула Брия, завидев тело отшельника, которого так любила. Она медленно пошла вперед и опустилась на колени рядом с телом. Слезы начали капать сами собой. Эсме подошла и обняла королеву за плечи.

– Прощай, милый друг, – прошептала Брия. Она коснулась холодных рук Дарвина, сложенных на груди. Затем повернулась к лорду Босситу, стоявшему рядом, склонив голову. – Моя мама ждет, – сказала она. – Отвезем его в замок.

Боссит кивнул вознице двуколки, и двое мужчин подняли тело и положили на носилки. Когда ей рассказали о трагедии, Алинея ничего не сказала. Только руки у королевы-матери задрожали. Впрочем, голос у нее был ровен и тверд. Либо она уже справилась со своим горем, либо отложила его на потом.

– Поезжай, – сказала она дочери, – привези и доставь в его покои. Подготовим тело к погребению там. Я буду ждать твоего возвращения, а пока помолюсь – за принца, за Квентина и за всех нас. Теперь иди, и да пребудет с тобой Всевышний.

Эсме восхищалась силой воли королевы-матери; ее позиция успокаивающе действовала на окружающих, ослабляя боль от горьких новостей. Эсме вспомнила другой черный день давным-давно, день, когда Эскевар пал в битве. Спустя несколько дней после похорон Короля Эсме спросила королеву, как ей удалось остаться такой сильной, утешая всех вокруг, и при этом не нуждаясь в утешении самой.

– Нет, я не сильная, – ответила ей тогда Алинея. Они сидели в саду среди первоцветов. И Дарвин был с ними. Он старался быть спутником королевы в те тревожные дни. – Горе ранит меня так же, как и других, но я не позволяю себе падать в омут печали. Дарвин дал мне надежду. И я живу с ней, она облегчает мне бремя утраты, я думаю о том, что могу помочь другим, у которых такой надежды нет.

– Тогда скажи мне, госпожа, как обрести надежду мне? Где найти ее? – спросила Эсме. Она запомнила слова Алинеи. И слова Дарвина. «Надежда, которую ты ищешь, рождается из веры во Всевышнего, Единого Истинного Бога всего, – сказал он ей. – Ищи Его, и найдешь. Он всегда обращается к тем, кто действительно хочет познать его». «Что мне делать? Где его храм?» Дарвин рассмеялся. «Он не похож на других богов. У него нет храма, и он не принимает серебра или золота, или жертвоприношений от беспомощных существ». «Нет?» Это ее больше всего озадачило. «Нет, – отшельник снова рассмеялся. – Он хочет тебя, всю тебя: твое сердце, твой дух. Он хочет твоей любви и поклонения, всего – и не согласится на меньшее». «Ты служишь требовательному богу, отшельник». «Да, ты правильно говоришь, Он требователен. Но благословение, которое он дарует, воистину божественное».

И вот теперь сломанный меч Дарвина лежит рядом с ним.

– Кто-то хотел, чтобы этот человек умер, – произнес лорд Гален, – иначе такой удар не нанести.

– Но кто же это мог сделать? – удивился сэр Дарет. – В этом лесу не водятся грабители.

– Да и зачем разбойникам нападать на него? Вы же видите, как он одет, – заметил сэр Хедрик.

– Это были не разбойники, – медленно проговорил Толи, – это похитители. Я готов поклясться, что тот, с кем я имел дело в лесу сегодня утром, хотел лишь одного – похитить. И кто-то ими командовал.

– Но зачем убивать его прямо на тропе? – покачал головой сэр Дарет. – Они же должны были понимать, что мы найдем тело.

Толи тщательно обыскивал окрестности, пытался разобрать следы, чтобы понять, что здесь случилось и как такое могло произойти. Но его усилия ни к чему не привели. Следов было слишком много. Оставалось непонятно, сколько человек здесь прошло, кто был верхом, а кто шел пешком. Но все же он понял, что всадников было двое, и как минимум один расстался с жизнью.

– Я думаю, – сказал Толи, глядя на юг, – король мог пойти туда.

– Вы действительно полагаете, сэр, что этот несчастный мог напасть на короля? – недоверчиво спросил лорд Гален. – Это верх неразумности, и у этого должна быть какая-то причина.

Толи задумчиво кивнул и посмотрел на небо. Солнце спускалось. По тропе протянулись длинные тени.

– Следует озаботиться похоронами этого преступника как можно скорее. Скоро сумерки, а я хочу пойти по следам как можно дольше.

По приказу Толи рыцари начали мечами копать неглубокую могилу в кустах на обочине дороги. Толи и лорд Гален осмотрели одежду жертвы в поисках какой-либо подсказки о том, кем он мог быть или откуда он мог появиться. Когда тело закопали, четверо снова отправились в путь, хотя солнце уже давно село, и над головами мигали первые вечерние звезды. Из леса несло холодом, сумерки стали гуще, но всадники продолжали путь, не обращая внимания на усталость или голод, начинавший грызть их животы.

Я уверен, что Квентин там, думал Толи, качаясь в седле. Я чувствую. Но тут таится что-то еще. Что-то сильное, и смерть одного из нападавших не имеет для него значения. Но что? Или кто?

Глава тринадцатая

– Ну что, Тап, – сказал кругленький человечек, – вот тебе и славное местечко, чтобы дать отдохнуть твоим костям, а? Или пройдем еще немного?

Собака посмотрела на хозяина и завиляла хвостом.

– Нет уж, хватит. Мы и так прилично сегодня пришли. И далеко от дороги уходить незачем. – С лязгом и грохотом лудильщик Пим начал сгружать свою ношу, развязывать тюки, мешки и связки сковородок и инструментов, которые тащил на спине. Но один сверток он осторожно положил на землю, прислонив к камню. Глаза сияли от радости, и он довольно потирал руки. – А теперь, Таппер, нам нужны дрова! – Он хлопнул в ладоши. – Скоро стемнеет. Сначала принесем дрова, а огонь придет за ними, а? То-то же!

Прошло совсем немного времени, а маленький лудильщик и его пес уже грелись перед огнем, хлебали суп и наблюдали, как на небе появляются первые звезды. На землю мирно опускалась ночь. Время от времени Пим украдкой поглядывал на сверток, стоявший у камня.

– Видишь, Тап? Это наше богатство, – говорил он и довольно хихикал про себя. Когда они доели суп и вычистили миски кто куском черного хлеба, а кто и просто языком, лудильщик потянулся за свертком и положил его на колени. – Смотри, Тап, – сказал он. – Старый Пим нашел сокровище. Да, нашел. Я же говорил, что рано или поздно мы его найдем. Смотри, смотри! – Дрожащими пальцами он осторожно развернул кусок ткани. В мерцающем свете костра явился большой меч: длинный и тонкий, почти незаметно сужающийся к смертоносному острию. Рукоять и эфес сияли в свете костра, словно вырезанные из драгоценного камня. – Видал я красоту, но такого не встречал, – сказал он, понизив голос от благоговения. – Видишь ли, это не обычный клинок, нет, сэр. Пим в мечах разбирается! Так вот что я тебе скажу: этот меч – королевский клинок, уверяю тебя. Да, это так. – Его пальцы пробежались по тонким отметинам на лезвии, прикасаясь к нему с особой осторожностью. Большая черная собака наблюдала за своим хозяином, положив голову на лапы. – О, да, – продолжал он, – клинок прекрасен. Он не для простолюдина. Некоторые дадут за него целое состояние, понимаешь ли. Хватит, чтобы купить настоящую повозку, и еще на точильный камень останется, круглый такой, с ножным приводом, он бы нам очень пригодился. Стали бы мы с тобой точить ножи, ножницы, лемеха, в общем, все, что нужно точить. Ты думаешь, Тап, я не умею? Умею, еще как! Кучу денег заработаем!

Лудильщик разглядывал меч, все еще не веря своей удаче. А потом он вспомнил, как нашел это сокровище, и содрогнулся.

– Жаль, конечно, того беднягу, Тап. Но мы-то тут ни причем, правда? Просто лежал себе на дороге, теплый еще. Недавно помер, я думаю. Ты же его первым увидел, верно, Тап? Да. Я же помню, ты зарычал, и я сразу сообразил: что-то не так. Да. Ты же не станешь рычать без причины, а уж тут причина, так причина. Человек погиб прямо на дороге. Ужасное дело! Голову ему почти отрубили, а этот... этот меч валяется в пыли рядом с ним. – Он взял меч в руку и почувствовал, как в него вливается сила меча. Лицо лудильщика сияло восхищением. – Старый Пим понимает такие дела, когда видит. Да, сэр. Некоторые будут готовы отдать немало золота, чтобы вернуть его. Проси сколько хочешь! И на повозку хватит, и на точильный камень. – Тут ему в голову пришла новая мысль. – А вдруг тот бедолага, что погиб на дороге, и был хозяином меча? С кого же тогда спрашивать золото? – Он нахмурился и покачал головой, поворачивая клинок в свете костра. – Нет, – наконец сказал он, – у этого никогда не было такого клинка. Нет, сэр. Ни у кого не было, кроме, может быть, короля. – Новая мысль поразила его, и глаза лудильщика округлились от страха. А вдруг они подумают, что я его украл? А что, могут ведь подумать, что это Старый Пим убил того человека и забрал его меч? – Нет! Не убивал я его, и клинок не отнимал. Старый Пим – миролюбивый малый. Это все знают. Меч просто валялся на дороге. А я его нашел. Как он туда попал, откуда мне знать. Только надо быть осторожным, о, да. Очень осторожным. Ведь найдутся такие, кто задумает украсть меч у бедного старого лудильщика. Тогда мы потеряем целое состояние. – Он горестно уставился на клинок, а затем его лицо снова прояснилось. – Надо его спрятать, Тап! Вот что мы сделаем – спрячем его. Завернем получше и спрячем где-нибудь, чтобы никто не нашел. А сами послушаем и посмотрим, что говорят, глядишь, и узнаем что-нибудь об этом мече. Да, Тап. Так и сделаем.

* * *

Ночь черным занавесом пала на лес. Только высоко над головой в переплетении ветвей поблескивали звезды. Луна еще не взошла, идти по лесным тропам стало невозможно. Принц Герин очень устал, больше всего ему хотелось вытянуться под деревом, отдохнуть, и позволить сну украсть у него воспоминания об этом злосчастном дне.

– Остановимся, отдохнем, – сказал Нимруд остальным. – Я так понимаю, что со следа мы их сбили. Они нас не найдут, но все равно следует вести себя поосторожнее. Нас никто не должен видеть.

Его спутники слишком устали. Никто ничего не сказал. Они только тупо удивляясь, откуда у старика, ведущего их, столько сил.

– Ненависть держит его на ногах, – прошептал один стражник другому. – Ты только посмотри на него. Старый, но проворный. Он мог бы всю ночь идти.

– Он, может, и мог бы, а я вот уже не могу, – ответил второй стражник.

– Эй, там! – рявкнул Нимруд. – Хватит бормотать. Займитесь нашим пленником. Йон будет охранять, его сменит Бан. Головой за него отвечаете.

Принц Герин услышал только часть из сказанного. Его привязали к дереву и оставили на ночь. Он не сопротивлялся; как и все другие, он хотел только спать.

– Вот, молодец, – сказал ему стражник. – Не доставляй нам хлопот, молодой господин. Мы не хотим причинять тебе вред, но и ты не пробуй сбежать, а то больно будет.

Герин только сонно взглянул на человека и откинулся на ствол дерева. Через мгновение он крепко спал.

– Вы только посмотрите на него, – сказал еще один стражник, – ему ни до чего нет дела. – Истинный принц, клянусь Ариэлем!

– Никто не посмеет поднять на него руку, – ответил его товарищ.

– Тише! – прохрипел другой. – А то Длиннобородый услышит.

– Да, Длиннобородый – это проблема. Я с самого начала говорил. Подумайте, что уже случилось: один мертв, принц похищен. Для храма это может обернуться бедой!

– Тише! Он следит за нами! Помните, мы пытаемся спасти храм.

– Так храм не спасешь... это дело никуда не годится... – пробормотал первый стражник. Он зевнул и начал устраиваться поудобнее, чтобы поспать. Другой сел на камень, подпер голову рукой, и стал дожидаться своей смены. Остальные уже спали. Их храп негромко разносился в ночном воздухе. Стражник потер шею и покачал головой, он тоже устал и боролся со сном. Да, подумал он, Эрвис прав. Плохое дело. Как бы оно вовсе не разрушило храм, вместо того чтобы его спасти. Но я-то не виноват. Делаю, что прикажут. Нам же сам Верховный жрец приказывал. Какой у меня был выбор? Он натянул на себя плащ, склонил голову и вскоре он уже спал, как и все остальные.

* * *

Глаза Квентина горели, спину ломило; он провел в седле весь день, а привычка утратилась. Ноги начали мерзнуть. Не обращая внимания на мольбы тела остановиться и отдохнуть, он плотнее закутался в короткий плащ и послал Блейзера дальше. На тропе стало слишком темно, но они продолжали двигаться вперед, надеясь каким-то чудом наткнуться на похитителей. Мысль о сыне, – напуганном мальчишке, в плену у похитителей, – одна эта мысль заставляла его идти. Онемевшему от горя и отчаяния Квентину хотелось только одного – броситься на землю и плакать. Те несколько светлых часов, когда он шел освобождать сына, казались невозможным чудом. Теперь осталась только тьма.

За полдня он потерял сына, верного друга и – что хуже всего – благосклонность Всевышнего. Голова кружилась от усталости, сердце ныло от печали, все тело сотрясала дрожь от горя и истощения. Ну разве можно так быстро переходить от уверенности к полному краху? Почему не было никакого предупреждения, даже намека на то, что должно с ним случиться? Он только мотал головой в немом удивлении. На мгновение он подумал, что все можно изменить – повернуть Блейзера к дому, вернуться в замок, и все снова будет хорошо. В замке он найдет Дарвина живым, а принца в безопасности в собственной постели. Великий меч будет висеть в ножнах на стене под королевским девизом, и главное – Бог будет с ним. Но это было пустым мечтанием, а мрачная реальность осталась всё той же. Квентин в который раз обещал себе всё исправить. В конце концов, он – король-дракон. Он исправит, обязательно исправит. Он подстегнул Блейзера. Конь, опустив голову, пошел дальше.

Глава четырнадцатая

– Они пришли, моя леди, – доложила служанка едва слышно, боясь нарушить молитву королевы.

– Что? Квентин вернулся? – Королева вскочила. Зеленые глаза сверкнули. Она поймала полный раскаяния взгляд служанки, и свет померк.

– Нет, нет, госпожа, король не вернулся. Но прибыли лорды Тейдо и Ронсар. Вы приказали доложить, как только они явятся. Они ждут в зале.

Королева Брия тут же спустилась вниз, чтобы встретить своих старых друзей.

– Моя леди! – сказал Ронсар с глубоким поклоном, едва увидев королеву. Здесь были только слуги, готовивших столы к завтраку, который подадут через час. – Вы прекрасно выглядите! – сказал рыцарь, улыбаясь от души.

– Вы очень похожи на мать, – добавил Тейдо. – Как Алинея?

– Тейдо, Ронсар, я рада, что вы наконец здесь. Простите, что вытащила вас из постелей так рано. Мать здорова, я уверена, что она захочет вас повидать, но сначала я хотела поговорить с вами.

Тейдо заметил, что улыбка королевы вовсе не радостная, и понял, что королева вызвала их по срочному делу.

– Не стоит обсуждать здесь важные вещи, – сказал он. – Лучше поищем более уединенную комнату.

– Да, конечно, – тут же согласилась Брия, – пойдемте со мной.

Она вывела их из зала и по широкому коридору провела в комнату малого совета. Здесь стоял тяжелый стол с креслами по обе стороны от него и несколько стульев с высокими спинками в дальнем углу. Все трое вошли, плотно закрыли дверь и уселись напротив друг друга.

– Итак, – начал Тейдо, – что случилось?

Брия жалостно посмотрела на обоих рыцарей, которых знала всю жизнь. Близкие друзья ее родителей, они служили трону Короля-Дракона много лет и не раз приходили на помощь в тяжелых обстоятельствах. Их искреннее желание помочь, и беды, неожиданно обрушившиеся на нее, заставили королеву расплакаться.

– Не знаю, с чего начать, – борясь со слезами, выговорила она. Оба рыцаря переглянулись и подобрались, чувствуя глубину ее скорби. – Трудно говорить, добрые сэры. – Она шмыгнула носом и заставила себя успокоиться. Рыцари ждали продолжения. – Дарвин мертв, – наконец сказала она.

– О, нет! – воскликнул потрясенный Ронсар. – Что угодно, только не это! – Тейдо поднял руку, останавливая его. Брия продолжила: – Мой сын похищен.

– Когда и как это случилось? – строго спросил Тейдо. Его тон помог Брие успокоиться. Она заговорила свободнее.

– Вчера, во время охоты. Принц поехал со всеми; он был так горд, – это его первая охота. Толи был с ним. Квентин и Дарвин поехали вместе, но должны были вернуться, чтобы присоединиться к празднеству после того, как обозначат начало охоты. – Она снова шмыгнула носом, но голос ее звучал ровно. – Король долго не возвращался; мы уже думали, что он тоже увлекся охотой. Потом... потом пришел Толи и... рассказал нам, что произошло... Ох... – Она замолчала, собралась с силами и продолжила. – На них напали, и они отбились от нападавших. Толи преследовал их, но потерял след. Когда он вернулся к Дарвину и Герину, они... Дарвин был мертв, а принца не было. Квентин отправил Толи за помощью. Это было вчера. С тех пор я их не видела.

Тейдо не произнес ни слова, но его темные глаза и хмурое выражение лица выдавали его мысли. Ронсар в сердцах хватил кулаком по подлокотнику кресла.

– Кто может осмелиться на такое? Чудовищно! Нужно немедленно организовать поиски, хотя… Если честно, прошло уже слишком много времени. Если похитители были на конях, они уже далеко. Хотя подождите, – сам себя остановил Ронсар, – если их цель – выкуп, далеко они быть не могут. Возможно, они совсем рядом.

Тейдо покивал.

– Да, да. В том, что ты говоришь, есть резон. В любом случае, надо торопиться. Моя госпожа, в отсутствие короля вы даете нам полномочия командовать отрядом рыцарей?

– Все, что угодно.

– Хорошо, – сказал Ронсар. – Я соберу тех, кто служил под моим началом. Начнем с этого.

– Иди, – сказал Тейдо, – собери их и проверь, чтобы они были готовы к походу. Я тоже займусь делами.

Ронсар встал и поклонился королеве.

– Не отчаивайтесь, моя госпожа. Мы найдем мальчика. – Он вышел из зала совета.

– Вы больше ничего не хотите рассказать? – спросил Тейдо у Брии.

– Я мало знаю, друг мой. Нет... Я рассказала вам все. Толи мог бы рассказать больше, но его здесь нет. Лорд Боссит может что-то знать. – Она протянула руку и взяла Тейдо за руку. – Найди его, умоляю. Спаси моего ребенка, как спас когда-то моего отца.

Тейдо сжал ее руку, и она почувствовала, как с этим прикосновением в нее вливается его уверенность.

– Мы найдем его, я знаю. Хотя это может занять какое-то время, мы спасем принца, и он будет в порядке. Вы должны в это верить.

– Я верю и молюсь, чтобы так и было, – сказала она. – Мать научила меня тому, что женские молитвы имеют огромную силу. Бог, я надеюсь, к ним прислушивается. Значит, он слышал меня сегодня ночью. – Она уронила голову на руки. – О, Тейдо, если с ним что-нибудь случится…

– Мы вернем его здоровым и невредимым, – уверенно сказал он. – Увидите. – Он встал. – Я должен расспросить лорда Боссита. Чем скорее мы начнем, тем лучше.

– Да, иди, конечно. И Тейдо... спасибо, что пришел. Ты не представляешь, что это значит для меня.

– Хотел бы я, чтобы время было к нам более расположенным, моя леди. Но дни горя пройдут, и все снова будет хорошо. – Высокий рыцарь кивнул ей и вышел.

* * *

Земля досматривала последние ночные сны. Ее ждал новый день. Квентин остановился отдохнуть, и уснул под лиственницей, накрывшись плащом. Сон не принес ни облегчения, ни утешения; он был прерывистым, тревожным, кто-то гнался за кем-то, он сражался с незримым врагом. В конце его одолело безнадежное чувство страха и потери, словно ему в сердце вонзили отравленный кинжал и, хотя он спал, взвыл от боли. Король проснулся еще более измотанным, с трудом разогнулся после жесткой ночевки в корнях дерева. В сыром красном рассвете Квентин протер горящие глаза и принялся седлать Блейзера.

– Квентин!

Король повернул голову на крик и вгляделся в полумрак лесной тропы. Солнце взошло еще не полностью, и тени лежали вдоль дороги, но он различил силуэты всадников. Еще некоторое время он вглядывался, затем узнал Толи.

– Сир, наконец-то мы вас нашли! – На лице джера явно видны были следы бессонной ночи, но глаза оставались по-прежнему острыми и быстрыми.

– Вы видели кого-нибудь? – угрюмо спросил Квентин.

– Нет, мой господин. Видели тело несчастного на дороге. – Толи внимательно следил за лицом своего хозяина.

– Да, – равнодушно сказал Квентин, отвернулся и вставил ногу в стремя. – Я его тоже видел.

Толи не стал расспрашивать короля, решив отложить это на потом. Рыцари, пришедшие с Толи, очень хотели спешиться и размять ноющие мышцы. Они долгое время провели в седлах. К королю никто не обратился. Достаточно было увидеть его лицо, и желание задавать вопросы пропадало. Только Толи осмелился отвести его в сторону, и открыто спросил:

– Что ты хочешь, чтобы мы сделали, Кента? – При этом он обратился к королю по-старому, так как привык обращаться в те годы, когда Квентин даже не думал о том, что станет королем.

– Найди моего сына! – рявкнул Квентин. Его настроение было под стать хмурому утру. Толи не обратил на это внимания.

– Нам лучше вернуться в замок, взять еще людей; так мы сможем обыскать большую территорию. Нужны свежие лошади и припасы.

– Делай, что хочешь, – ответил король. По лицу его ходили желваки. – Я буду искать один.

– Но куда ты пойдешь?

– На юг.

– Почему на юг? Они могли легко свернуть с тропы в любом месте. Ночью мы бы не заметили.

– А что мне еще делать? – с болью крикнул Квентин. Остальные повернули к ним головы. Король понизил голос. – Какой у меня выбор?

– Вернемся в Аскелон. Отдохнем и подготовимся к настоящему поиску. Разошлем гонцов во все города и деревни, чтобы следили за разбойниками. Мы можем...

– У меня сына забрали, Толи! – Квентин вяло махнул рукой в сторону леса. – Я буду искать. Я не могу вернуться, пока он у похитителей.

Толи всмотрелся в лицо того, кого он так хорошо знал, и все же в этот момент он показался ему незнакомцем. Что-то изменило моего Кенту, подумал он. Совсем на него не похоже. Смерть Дарвина и похищение сына дались ему слишком трудно. Но было и еще что-то. Потом он заметил пустые ножны на боку Квентина и сразу все понял.

– Возвращайся с нами, Кента, – тихо сказал он. – Вчера еще был шанс быстро их найти. Но не теперь. У них было достаточно времени, чтобы замести следы, вернуться назад... кто знает, где они могут быть сейчас? Чтобы найти их, нам понадобится помощь. А главное – нам нужен предводитель. Ты – король. Кто нас поведет, если не ты?

– Кто угодно! – опять рявкнул Квентин. – Кто угодно справится лучше меня. Ты возглавишь поиски, Толи! – Глаза короля яростно блеснули. – Кровь Дарвина на тебе, как и мой сын. Если с ним что-то случится... С ними все было бы в порядке, если бы ты их не бросил. Твоя вина! – Толи, онемев, уставился на своего хозяина и друга. Никогда прежде Квентин не повышал на него голоса, никогда не говорил с таким гневом. Но, с другой стороны, подумал он, король прав. Это моя вина; я действительно виноват. Нельзя было оставлять их одних. Я виноват.

– Мне жаль… – начал он.

– Толи! Найди моего сына! – крикнул Квентин. – Найди его или никогда больше не показывайся мне на глаза! – С этими словами король-дракон резко развернул коня. Блейзер тряхнул своей красивой белой головой, а Квентин еще раз с бешенством глянул на Толи. – Найди его, – тихо повторил он, и в его тоне слышалась угроза. – Просто найди его.

Толи стоял на дороге и смотрел вслед королю, пока поворот не скрыл знакомую фигуру. Повернулся, сел на коня и поехал к Аскелону. Никто не произнес ни слова. Говорить было не о чем.

Глава пятнадцатая

Нимруд, сидящий на камне, больше всего напоминал старый древесный корень. Злая сила искорежила его тело невообразимым образом. Он ждал темноты. Сейчас они были на восточной окраине леса, до храма предстоял переход по открытой местности, и некромант не хотел рисковать. Принц Герин давно уверился, что ему не собираются причинять вред, а значит, намеченный побег мог подождать подходящего случая, если его до того не спасут. Он также ясно видел, что его похитители – люди в большинстве своем слабодушные, но вот старик с растрепанными белыми волосами, который командовал набегом, был очень непрост, за ним стоило последить. Кто он? Чего хочет? Куда направляется? Эти вопросы занимали молодого пленника, пока он сидел на земле под деревом, поглядывая на двоих стражников, не отходивших от него. Принц завозился, пытаясь ослабить путы на руках. Один из стражников подозрительно посмотрел на него, сверкнул глазами, но ничего не сказал. Когда отец придет за мной, подумал Герин, ты очень пожалеешь. Надеюсь, он придет скоро; иначе я пропущу охоту. Молодой принц не сомневался, что король придет и спасет его. Надо только подождать. В лесу послышался звук: кто-то шумно ломился сквозь подлесок, ломая ветки и треща сучьями. Нимруд вскочил и резким шепотом приказал: «К оружию! Нас обнаружили!» Мужчины вскочили и выхватили клинки, и в этот момент в лагерь ввалился какой-то изодранный человек.

– Подождите! – воскликнул он, – не надо оружия. – Он очень сильно запыхался, так что, явившись на поляне, повалился навзничь, хватая ртом воздух.

– Ты! – выдохнул Нимруд. Человек был одним из тех, кого оставили прикрывать их бегство.

Пришедший испуганно огляделся.

– За мной никто не следил! – закричал он. – Уберите мечи!

– Да уж, лучше бы за тобой никто не следил, – проворчал старик, – а то скормлю тебя падальщикам. Где твой приятель?

– Убит. – Стражник опасливо оглянулся, словно ожидая, что его собственная смерть вот-вот выскочит из леса.

– Как? Рассказывай! – приказал Нимруд, уперев руки в бока.

– Он нашел нас на дороге. Он обо всем догадался.

– Кто нашел?

– Король! Он все знал! Догадался!

– Что ты болтаешь? Какой еще король? Он вас допрашивал? – разгневанно спросил Нимруд.

Стражник задрожал от страха.

– Нет, всеми богами, клянусь! Мы ему ничего не сказали. Он сам знал... Не знаю, откуда, но знал. Мы ничего не могли сделать!

– Сколько людей было с ним?

– Его Величество... Король... он был один. Я спрятался в кустах на случай, если придется напасть на него.

– Ну и? – Нимруд подошел ближе.

Стражник затрясся и поспешил продолжить рассказ.

– Вот я и говорю: Карлин хотел притвориться паломником, но король сразу понял, что он врет. Мы пытались его задержать, но...

– Вас же было двое против одного. И вы не справились?!

Глаза стражника закатились от ужаса.

– Так у него же меч... Сияющий! Ни один человек... никакая армия с ним не справится! Он как засверкал! Огонь! Меня ослепило, я глаза закрыл, а когда посмотрел, Карлин был уже мертв. Этот меч...

Поведение Нимруда резко изменилось; теперь он говорил намного спокойнее.

– Ах, да, я понимаю. Ты правильно сделал, что принес мне новости. Да. Но скажи-ка мне... – он положил бледную руку на плечо мужчины, – расскажи-ка об этом мече. Меч короля... как ты его назвал? Сияющий... ну, конечно, все о нем знают. Это такой зачарованный меч. – Нимруд улыбнулся змеиной улыбкой. – А вот я, представь себе, ничего не слышал о зачарованном мече. Правда, меня долго не было в Менсандоре. Расскажи о нем поподробнее. –

Стражники наперебой принялись рассказывать Нимруду о Жалигкире, чудесном мече короля, о том, как он пылает, о забытых рудниках, где его выковали, о его странных и ужасных свойствах.

Они рассказали о том, как Квентин, еще молодым человеком, спустился с гор с мечом и одной рукой победил ужасных нингалов, а потом и превратил поражение в победу в битве на аскелонской равнине, когда Сияющий погасил Волчью Звезду. Легенды о зачарованном мече и короле множились и расходились по стране, становясь все более эпическими. Говорили, что и меч, и король владеют святой силой. Меч зачарован богом – тем самым, кого прозвали Всевышним. А пламя, которым вспыхивал меч, когда его доставали из ножен – это символ того, что бог хранит короля и его королевство.

Нимруд терпеливо выслушал множество историй о мече, позволяя стражам храма рассказывать все, что они знали. Все это время старый колдун думал про себя: да, этот зачарованный меч – как раз то, что нужно.

– То, что вы говорите, очень интересно, – сказал он наконец. – Да, весьма интересно. – Он повернулся к человеку, одному из двоих, которых оставляли в качестве заградотряда. – У тебя тоже есть что рассказать? – Страж на мгновение задумался, отчаянно желая угодить Нимруду.

– О! Есть! – сказал он, просияв. – Да. Король сказал, что Дарвин, тот, кого называли отшельником, умер.

– Правда? – Нимруд с шуршанием потер ладони. – Как же он умер?

– Не знаю. Он только сказал: «Вы убили Дарвина!»

– Никто не хотел его убивать, сэр, – смущенно объяснил один из храмовых стражей. – Это просто несчастный случай. Он нам мешал забрать принца. Пришлось остановить его. Но убивать, мы не убивали!

Так даже лучше! – с ликованием подумал Нимруд. – Я еще не разучился наносить незримые удары. Дарвин мертв! Этот надоедливый отшельник больше не будет путаться под ногами. Месть свершилась! – Он одобрительно кивнул стражам.

– Да, несчастные случаи бывают. Ничего не поделаешь. Вы должны рассказывать мне все. Не стоит скрывать от меня что бы там ни было.

– Мы боялись, что вы рассердитесь, – пробормотал кто-то рядом с ним.

– С чего бы мне сердиться? Я что, псих? – Нимруд шевельнул тонкими губами, изобразив улыбку. Она все равно получилась змеиной. – Нет, вы же видите, со мной легко поладить, если будете говорить все и сразу. – Он хлопнул в ладоши. – А теперь – всем отдыхать! Нам еще далеко идти, но пойдем в темноте. Я хочу быть в Высоком храме завтра к рассвету.

Все устроились, чтобы отдохнуть перед ночным путешествием. Принц Герин тоже свернулся клубочком, хотя спать ему не хотелось; он нарочно принял позу спящего, чтобы скрыть слезы от окружающих. Он не хотел, чтобы его похитители увидели, как он плачет по своему другу Дарвину.

* * *

В полдень Толи и рыцари достигли Аскелона. Войдя во внутренний двор, они обнаружили около двадцати рыцарей с лошадьми и оруженосцев, бегавших туда-сюда с провизией и снаряжением.

– Что тут происходит? – спросил Толи. Он соскользнул с коня и поспешил к группе людей, стоявших в центре суеты. – Тейдо! Ронсар! – вскричал джер.

Рыцари улыбнулись и похлопали его по спине.

– Мы надеялись повидать тебя до того, как выедем. А король… – Тейдо не закончил вопроса. – Ты видел короля?

– Да, – коротко ответил Толи. – Скоро его ждать не приходится.

– Понимаю. – Тейдо нахмурился. – В любом случае, надо поговорить и согласовать планы. Не будем откладывать.

– С разрешения королевы мы надеялись уйти немедленно, – сказал Ронсар.

– Мне нужно только поесть и умыться, а потом я присоединюсь к вам.

– Еду принесут в зал совета, – сказал Ронсар и пошел отдать соответствующие распоряжения.

Рыцари, сопровождавшие Толи, тоже ушли. Тейдо отвел джера на несколько шагов в сторону, чтобы поговорить спокойно. Рыцарь прислонился к стене и скрестил руки на груди. Его черные волосы обильно тронула седина, но годы не смягчили резких черт лица, скорее, возраст сделал его внешность еще более властной.

– Что там у вас стряслось? Ты повздорил с королем? – Тейдо говорил совершенно спокойно.

Толи посмотрел на суетившихся оруженосцев и кивнул.

– Рассказывай.

– Мой господин винит меня в смерти Дарвина и потере сына, – просто ответил Толи.

– Понятно, – Тейдо постарался дать джеру понять, что не согласен с королем. – Ты же понимаешь, он испугался за принца, расстроился сильно, потому и готов обвинять кого угодно в чем угодно.

–Нет, – покачал головой Толи. – Он прав. Это моя вина. Я оставил их одних. Сразу после нападения я бросился за этими злодеями, а не должен был. Принца нельзя было оставлять ни на минуту.

– Ты же хотел, как лучше. Кто на твоем месте сделал бы больше? Дарвин в состоянии сам о себе позаботиться; он бывал и не в таких передрягах. На мой взгляд, ты поступил правильно.

Толи удивленно посмотрел на высокого рыцаря.

– Дарвин был старик, все равно, что беззащитный ребенок. Мне нельзя было уходить.

– Нет! Подумай! Что случилось, то случилось. Ничего уже не изменишь. Гибель Дарвина – не твоя вина. Никто не мог знать. Если бы ты остался, убить могли б тебя!

– Лучше моя кровь, чем его!

– Не думай так. – Тейдо положил руку на плечо Толи. – Не тебе решать, как должно быть, друг мой. Мы все в руках Бога. Он направляет наши шаги. И Дарвин знал это лучше любого из нас.

Толи провел руками по лицу. Усталость окутывала его тяжелым плащом.

– Я правда устал, – вздохнул он.

– Да, конечно, иди умойся и переоденься. Но отдохнут сможешь только после совета. Мы начнем поиски…

– Нет, я с вами пойду. Я должен.

– Тебе нужен отдых. У нас впереди долгие поиски, а ты не в лучшей форме. Отдыхай, пока можешь. А еще я хотел, чтобы ты поговорил с королевой и леди Эсме.

Толи коротко взглянул на Тейдо.

– Королева? Эсме? Где они?

– Завтра похороны Дарвина. Он хотел упокоиться в лесу. Я бы пошел с ними, но теперь, когда ты здесь, лучше нам с Ронсаром возглавить поиски.

– Я и забыл о похоронах, – повесив голову, сказал Толи. – Ты прав, кто-то должен пойти с ними. Хорошо, будь по-твоему. – Он повернулся, собираясь уйти, но остановился. – Есть еще кое-что. – Тейдо ждал. Джер понизил голос и сказал: – Когда я нашел Короля, его ножны были пусты. Сияющий исчез.

Глава шестнадцатая

Лудильщик направлялся к Аскелону. Тап трусил рядом с ним. Шагая по дороге, он думал только о прекрасном мече, спрятанном утром. Он тщательно обернул его тряпками и сунул в дупло старого орехового дерева, сердцевину которого давным-давно выжгло молнией. Непонятно было, как оно еще живет после давнего удара. Он натаскал к дереву камней, чтобы пометить его, и долго стоял, запоминая расположение. Затем, собрав свои инструменты, поспешил к дороге, ведущей в Аскелон. Но на душе у лудильщика было неспокойно. С каждым шагом он сомневался все больше.

– Может, не надо было оставлять его вот так, в лесу, – посоветовался он с Тапом. – Может, вернуться? А то кто-нибудь найдет ненароком, украдет у старого Пима такое сокровище? Тогда не будет ни золота, ни повозки, ни точильного камня. И что делать?

В полдень он остановился перекусить в тенистом уголке под липовыми ветвями. Достал кусок твердого сыра, срезал корку для Тапа. Обед запили водой и съели яблоко. Они уже хотели вернуться на дорогу, когда услышали шаги.

– Слушай, Таппер. Кто-то идет по дороге, слышишь? Кто бы это мог быть? Давай-ка посидим, посмотрим сначала.

Звук приближался, превратился в голоса – множество голосов, бормочущих, как вода, падающая на мельничное колесо – целая толпа людей, идущих из Аскелона. Первый человек прошел мимо, бросив на лудильщика равнодушный взгляд. За ним следовали двадцать или более прохожих, шли целыми семьями – мужчины, женщины и дети, они громко разговаривали друг с другом. Пим вышел на дорогу.

– Хочу расспросить их, Тап. Эй! – окликнул он ближайшего человека. Тот остановился и выжидающе посмотрел на него. – Куда это вы все? Что вас сорвало с места?

– Ты что, не слышал? Спал, что ли? Весь мир поднялся!

Другие остановились вместе с мужчиной и тоже вступили в разговор.

– Ужасно! – сказал один.

– Не иначе, боги гневаются! – сказал другой.

– Так откуда бы нам знать? Мы уже два дня бредем по этой дороге, – сказал Пим. – Никого не встретили, никто ничего не говорил.

– Ну как же! Принц Герин, – ответил первый его собеседник.

– Его светлость схватили и увезли силой! – крикнул кто-то сзади.

– Да как же? – воскликнул Пим. – Когда такое случилось?

– Вчера утром на охоте. Воры украли принца и убили советника короля!

– Вот это да! – Пим в смятении покачал головой.

– Их пятьдесят человек было! – сказал коротышка с бородавкой.

– Не, сотня, я слышал! – подхватил другой, и все закивали.

– Ты кого-нибудь видел? – подозрительно спросил первый.

Старый Пим побледнел.

– Я? Да откуда же! Нет, сэр. И ничего не слыхал. А уж тем более сотню! Вообще никого не видали. Говорите, убили советника короля?

– Точно! Мертвый он. Боги разгневались на короля за то, что он оставил прежних богов пошел за этим своим новым богом, этим Всевышним. Боги же – они и наказать могут! Может, это его вразумит.

Пим угрюмо пробормотал:

– Да уж, послали боги денек! Темный день.

– Точно! – согласились все, и поспешили дальше по дороге.

Пим снова двинулся в путь. Он останавливал еще не одного путника, расспрашивал их, и все рассказали одну и ту же печальную историю. Только о том и говорили. И долго еще будут говорить. Короче, праздник пошел насмарку.

– Грязное дело, Тап, скажу я тебе, – говорил Пим, пока они продолжали идти к Аскелону, хотя все, кого они встречали, шли в другую сторону, обратно в свои деревни, в города на юге, чтобы разнести весть.

Через неделю во всем Менсандоре не останется ни одного человека, который был бы не в курсе, чем закончилась Охота. Вот уж действительно – грязное дело.

* * *

Квентин двигался вперед. Рано утром он сошел с дороги и начал осматривать боковые тропы – сначала по одну сторону, потом по другую – надеясь случайно наткнуться на какой-нибудь знак того, что здесь проходили убийцы. Он ничего не нашел, и с каждой лигой все глубже погружался в тоску. Временами казалось, что душа разрывается надвое, как будто ее пытают. Почему? – продолжал он спрашивать себя. Почему это случилось со мной? Помоги своему слуге, Всевышний! Помоги мне! Почему нет ответа? Почему я чувствую себя таким одиноким? Бог отверг меня. Одна эта мысль могла бы сокрушить его, но страх за сына и горе от смерти Дарвина лишь добавляли тяжести, пока ему не стало казаться, что сердце вот-вот разорвется. Но он продолжал ехать дальше, останавливаясь лишь затем, чтобы дать Блейзеру отдохнуть и напоить его. Они двигались неизменно на юг, и когда день стал клониться к вечеру, король почувствовал, что воздух пахнет морем, и понял, что, должно быть, близко побережье.

В самом деле, в сумерках он выехал из леса и поднялся на холм, возвышающийся над морем. Под ним лежал Джерфаллон, окрашенный в винные тона в свете заходящего солнца. Над головой неслась гряда ярко-красных облаков. Ветер гнал их с моря. За ними виднелись темные тяжелые тучи; завтра надо ждать дождя. Квентин спешился и позволил Блейзеру пощипать зеленую траву, покрывавшую холм. На западе лежал Хинсенби, хотя он не мог его видеть; а на востоке – Сиплет; его воды охлаждали тающие снега на вершинах Фискиллс. Впереди из воды поднимался Святой остров. Таинственный и непривлекательный, он был связан со множеством историй с незапамятных времен. Остров был необитаем, хотя в старые времена на нем пытались селиться. Только поселения долго не держались – максимум несколько лет, а затем исчезали.

Некоторые говорили, что остров был жилищем некоторых местных богов, которые не желали делить дом со смертными. Местные слухи утверждали, что жуткий остров когда-то был местом поклонения для ранних жителей Менсандора, воинственных и кровожадных шотов, которые практиковали жестокие пытки и человеческие жертвоприношения в капищах в глубине леса, пили кровь своих жертв и поедали их плоть. Говорят, что и до сей поры еще находятся последователи шотов, не забывшие их странных обрядов, совершаемых тайно. Иногда по ночам люди слышали голоса, долетавшие с острова, и видели кроваво-красный свет полуночных огней. Святой остров также считался местом силы, сохранившимся с древних дней, когда сами боги ходили по земле наравне с людьми, когда чудеса были обычным делом, и никто не удивлялся вещим снам, исчезновениям, видениям и другим проявлениям таинственного.

В сгущающихся сумерках остров почему-то манил Квентина. Его горбатая туша торчала из плоскости моря, как голова и плечи морского великана, терпеливо рассматривающего землю. Иди, будто звал он, посмотри, что здесь есть. Чувствуешь мою силу? Боишься ее? Иди, если осмелишься.

Квентин спустился вниз по холму, поглядывая на остров, до которого было не больше полулиги. Нашлась и тропа, ведущая к берегу. Король, не задумываясь, пошел по ней; он так устал, что брести по дюнам казалось выше его сил. Он слабел с каждым шагом, поскольку не ел весь день и почти не отдыхал. Тело ощущалось легким и слабым, как будто он был пустой оболочкой, которую ветер может унести, куда ему вздумается. И все же он приближался к морю, позволяя ногам самим выбирать дорогу.

Волны ласково плескались о берег. Птицы летели к гнездам на рябой поверхности скал, только их пронзительные крики нарушали тишину здешних мест. Ближе к ночи ветер посвежел, облака приобретали глубокий фиолетовый оттенок. Поднялся туман. Он угрожающей пеленой прикрыл остров. Блейзер тревожно заржал за спиной короля, но его хозяин не сводил с острова глаз. Не иначе, как его вели чары.

Квентин пошел вдоль берега, плохо понимая, что делает и куда идет. Мыслей не осталось. Теперь ноги решали за него, куда ему надо попасть. Он подошел к маленькому пляжику и побрел по нему. В памяти встал образ негодяя, которого он сразил на дороге. Ему показалось, что это его труп лежит впереди. Приблизившись, он остановился у существа, которое принял за труп, и протянул руку. Волосы! Он отшатнулся от прикосновения. Что это? Какое-то животное, выброшенное на берег? Нет, не похоже на мертвую плоть. То, что лежало перед ним, не напоминало ни одно живое существо, виденное им доселе. Он снова протянул руку и провел ею по твердой, щетинистой поверхности, а затем толкнул предмет. Он поддался неожиданно легко, проскрипев по камням. Только теперь король понял, с чем встретился. Квентин наклонился, схватился за нижний край предмета и перевернул его. Перед ним была лодка из бычьей шкуры, сделанная так, как не делали уже тысячу лет. Квентин столкнул ее на воду, и она закачалась на мелкой волне. Весло было привязано кожаным шнурком к грубому сиденью в центре лодки и постукивало, как маленький барабан. Он развернул лодку, направил ее в море и запрыгнул в нее, ухитрившись не зачерпнуть сапогами. Отвязал весло и начал грести к острову.

Море было на удивление спокойным, единственный звук издавало весло при погружении в воду. Квентина охватила невыразимая печаль. Собственно, она все время сидела где-то внутри его существа, но теперь он так устал, что не было сил удерживать ее внутри, и она хлынула наружу, прорвавшись словно родник через песок.

Он смотрел на глубокую синюю воду за бортом, такую тихую, такую мирную. Как было бы хорошо скользнуть через борт маленькой лодки и медленно погружаться в эту синь, все ниже и ниже – не думая, не вспоминая, не сожалея! Но Король продолжал грести, и ночь одевала его бархатными одеждами, а земля осталась позади, где-то там, под темнеющим синим небом. Через какое-то время лодка зашуршала по камням, а потом и вовсе остановилась. Он достиг берега Святого острова. Квентин вылез из лодки, подтащил ее повыше от уреза воды и направился в лес, спускавшийся к самой воде. Под ноги ему легла старая тропа и повела его сквозь кусты и деревья. Он не знал, сколько он шел, да и не заботился о том. Ноги двигались сами по себе, ритмично и медленно отступая по тропе, незаметно поднимавшейся от берега. Он никуда не спешил, поскольку у него не было цели. Сознание, онемевшее от усталости, засыпало, не осознавая, куда оно направляет тело. Глаза смотрели прямо перед собой, но ничего не видели, и не удивительно – было так темно, что различались лишь ветви ближайших деревьев. Он слышал лишь собственное дыхание и биение сердца. Остров был тихим, как могила, и таким же полным незримого присутствия. В конце концов Квентин начал и себя ощущать не более чем призраком, обреченным бродить по ночному миру в ожидании рассвета, когда придет время исчезнуть, как и другим теням, думающим только о своих мучениях, вечно одиноким и безутешным.

Среди деревьев показалась луна, холодный светящийся глаз, смотрящий недобро на одинокого путника, забредшего в ее владения. Квентин ощущал усталость, как свинцовый плащ на плечах, в ногах возникла тупая боль, становившаяся сильнее с каждым шагом. Надо отдохнуть, думал он, остановиться и отдохнуть, я устал, но продолжал идти, не зная куда. Через некоторое время в серебристом свете луны перед ним возникла лужайка, плавно спускавшаяся к озеру. Там, где встречались трава и вода, плясало на мелкой ряби отражение луны. Квентин подошел к берегу озера и остановился, глядя на гладкую как стекло поверхность. В воде отражались звезды. Квентин посмотрел вниз и увидел одинокое изможденное лицо, глядящее на него. Возле воды росла ива; длинные, широкие ветви наклонялись вниз, касаясь поверхности озера. С листьев падали капли, похожие на слезы, и все дерево показалось Квентину печальным фонтаном. Квентин подошел к старой иве и упал на землю. Было темно и сухо. Он прислонился головой к грубому, узловатому стволу и плотнее закутался в плащ. Сон немедленно забрал его из мира живых. Он не почувствовал перехода в его темное царство. Квентину было все равно.

Глава семнадцатая

Толи не спал. В замке все стихло, на похороны Дарвина собирались отправиться только утром, но сон не шел. Толи лежал на кровати, заложив руки за голову, и смотрел на стену, где мерцала тень от кроватного столбика. Сознание снова и снова возвращалось к мучительному разговору с Квентином этим утром. Снова звучали слова: «Ты виноват... Это твоя вина!» Слова терзали его, как удары плетью, и некуда было скрыться от обвинений. Кто-то постучал. Он встал, подошел к двери и открыл ее.

– Да, да. Кто там? О, Эсме! – Толи постарался скрыть изумление от ночного визита, и открыл дверь, впуская гостью.

– Толи, я... – начала она, глядя на Толи широко раскрытыми глазами, – с Брией нехорошо. – Эсме не стала входить. Пришлось Толи выйти в коридор.

– Что-то случилось?

– Она стоит на балконе и не хочет уходить. Смотрит, как завороженная. Я не знаю, что делать.

Они прошли широким коридоров к королевским покоям. По стенам скользили их колышущиеся тени.

– Долго она там стоит? – спросил Толи.

– Я принесла ей ужин. Она велели оставить поднос, а когда я вернулась через какое-то время, еда осталась нетронутой, постель не разобрана.

Толи кивнул. Эсме открыла дверь и тихо вошла, Толи последовал за ней. Миновав несколько комнат, они вышли на балкон, и застали Брию, больше похожую на высеченную из камня статую, глядящей куда-то вдаль, в лунную ночь. Толи некоторое время смотрел на королеву, а затем повернулся к Эсме.

– Найди, пожалуйста, Алинею и приведи сюда, – тихо сказал он. – От нее будет больше толку.

Эсме кивнула и ушла. Толи вышел на балкон. Ночь была прохладной и тихой; среди виноградных лоз стрекотали цикады.

– Моя госпожа, – мягко обратился он к королеве, – уже очень поздно, а завтра у нас много дел.

Королева не шелохнулась, ничем не показала, что слышала его слова или вообще заметила присутствие Толи. Брия стояла, как зачарованная, ничто в мире не трогало ее. Толи взял ее за руку. Рука была прохладной, но даже после его жеста королева не двигалась.

– Моя госпожа, – настаивал Толи, – вам следует отдохнуть.

Послышались легкие шаги, и Алинея с шалью, перекинутой через руку, подошла к дочери.

– Брия, дорогая, пришла твоя мать, – попробовала обратиться к ней Эсме. Королева-мать накинула шаль на плечи дочери и попросила:

– Пойдем со мной, моя дорогая. – При этом она посмотрела на Толи и Эсме.

Толи сделал шаг назад и жестом показал Эсме, что им лучше уйти. Они отступили во внутреннюю комнату. Алинея обняла дочь и прижала ее к себе.

– Брия, дорогая, – вздохнула она, – я могу только догадываться, что ты чувствуешь. – По телу молодой женщины пробежала дрожь. Алинея продолжала успокаивать ее. Наконец раздался вздох, и Брия с трудом обратила взгляд на мать.

– Он там, мама, – сказала она больным голосом. – Мой малыш, мой сын, мой прекрасный мальчик... Он ушел. Я больше никогда его не увижу. Я знаю это. Я... никогда... О, мама! – Слезы, наконец, покатились по ее щекам. Она закрыла лицо руками. Алинея крепко прижала ее к себе и стала гладить каштановые локоны. В комнате Толи и Эсме услышали мучительные рыдания и отвернулись, смущенные. Они тихонько вышли в коридор, чтобы переждать приступ отчаяния. Тишина стала нестерпимой. Кто-то из них должен был заговорить, но они не решались. Эсме робко взглянула на Толи; он ответил ей прямым взглядом. Женщина опустила глаза. Толи отвернулся. Еще некоторое время длилось молчание. Толи пробормотал:

– Эсме, я...

Дверь открылась, и вошла Алинея. Зеленые глаза королевы-матери смотрели озабоченно, но голос оставался спокойным.

– Надеюсь, теперь она заснет, – просто сказала она. Все, что могла сделать мать, она уже сделала. – Вам тоже надо отдохнуть. Следующие дни будут трудными для всех нас.

– Спасибо, моя леди, – сказала Эсме. – Мне жаль...

– Не надо ничего говорить. Я перед утром загляну еще раз, но уверена, спать она будет крепко.

– Хорошо, – кивнул Толи. – Спокойной ночи. – Он твердым шагом пошел по коридору.

Женщины смотрели ему вслед.

– Он тащит на плечах всю тяжесть забот, – сказала Алинея. – Жаль, что Квентина нет, он бы знал, как с ним справиться. Никто другой тут ничем не поможет. – Эсме ничего не сказала, только печально взглянула на королеву. – Столько боли в этом мире, – продолжила Алинея. – Как хрупко наше счастье. Когда оно уходит, кажется, что его никогда и не было и что его уже не вернуть. Но под небесами все живет по воле Всевышнего. Он все видит.

– И что в этом хорошего? – спросила Эсме, ее голос был полон смятения. – Этот ваш Всевышний… никогда я его не пойму.

Алинея ласково посмотрела на женщину, взяла ее под руку и повела по коридору к ее комнатам.

– Ах, Эсме, я тоже думала, что никогда не пойму. Но Дарвин сказал бы сейчас, что понимание приходит через веру, а не наоборот. Я долго ломала над этим голову.

– Что это значит?

– Это значит, что мы постигаем мудрость Всевышнего не сразу, а спустя некоторое время. Я поняла, что все мои мысли о Нем никак не приближают человека к вере. Вера должна жить здесь, – она прикоснулась к груди.

Эсме медленно покачала головой. Они подошли к ее покоям. Эсме взяла Алинею за руки.

– Этот бог совсем не такой, к каким я привыкла. Другие боги не требуют ни веры, ни понимания, они довольствуются подарками и приношениями. Этот намного сложнее.

Алинея улыбнулась.

– Да, старые боги проще. Только им все равно, что происходит с людьми. Они творят, что хотят. А вот для Всевышнего мы – самая большая забота, больше, чем мы можем представить.

– В это, по крайней мере, можно верить, – сказала Эсме, поворачиваясь к своей двери. – Спокойной ночи, моя госпожа. Спасибо за ваши слова. Спокойной ночи.

* * *

Под покровом ночной темноты похитители двигались быстро и скрытно. Они держались дороги, насколько это было возможно, обходя деревни. Принц Герин шел, опустив голову, надеясь не упустить шанс для побега, если таковой представится. Он подслушал слова одного из стражей, что к утру они должны быть на месте. Если бежать, рассуждал принц, то лучше пораньше. Он все ждал, что кто-нибудь появится и спасет его. Почему они не приходят? – спрашивал он себя. Что их может задерживать? Они же должны искать меня. Не так уж трудно определить, куда мы идем. Хотя, наверное, найти нас не просто. Да, вот оно что! О, этот старый Длиннобородый – хитрый тип. Он так запутал наш след, что никто не может меня найти. Да, надо бежать. Сегодня ночью. Но одно дело решить, и совсем другое – исполнить. Он выжидал. Стражи шли по обе стороны от него, вдвоем они вели его коня, но должно же когда-нибудь ослабеть их внимание! Вот тогда он и убежит. Поймать его не смогут. Все-таки он верхом, а они пешие. Такой у него был план. Теперь надо только дождаться шанса. И шанс появился, как только они подошли к перекрестку. Одна дорога уходила на север, к маленькой деревне на берегу Арвина. Другая вела дальше, постепенно поднимаясь на восток к горам Фискиллс. Город Наррамур лежал прямо впереди; немного дальше на северо-восток стоял на плато Высокий храм, возвышаясь над долиной и над всем королевством.

Они остановились.

– Обойдем город с юга, – сказал Нимруд, – а затем двинемся к храму.

– Но есть же более короткий путь, на север, – запротестовал один из стражей. Другие закивали.

– Верно, короче, – прошипел Нимруд, – только там еще больше любопытных глаз. Нас заметят.

– Но мы знаем тропу… – начал страж.

– Молчать! – прохрипел Нимруд, надвинувшись на говорившего. – Пойдем так, как я сказал! – Он ткнул пальцем в лицо стража. – Я здесь хозяин!

Мужчина отступил назад, споткнулся и упал на дорогу. Остальные, наблюдая за ним, на мгновение отвлеклись. Принцу Герину только того и надо было. Быстрый, как кошка, он вскочил в седло, выхватил поводья из рук растерявшегося стражника, развернул Тарки и рванулся прочь.

– Держите его! – завопил Нимруд. – Хватайте, глупцы!

Храмовые стражники прыгнули к принцу, но лошадь увернулась; оба упали на дорогу. Еще один метнулся к нему сбоку. Герин хлестнул его поводом. Мужчина закричал и закрыл лицо руками.

– Идиоты! – визжал Нимруд. – Он же уйдет!

Принц низко пригнулся в седле и пнул лошадь. Стражники бросились за ним. Лошадь краем глаза заметила движение и, взбрыкнув, метнулась в сторону. Герину оставалось только держаться. Стражники были вокруг, они размахивали руками и кричали, стараясь испугать животное. Конь и в самом деле напугался, дико мотая головой. Герин вцепился в гриву, пытаясь удержаться в седле. Лошадь заржала и встала на дыбы, молотя копытами в сторону людей, мечущихся вокруг. Принц Герин не упустил представившейся возможности. Он повернул коня к образовавшемуся разрыву в окружении. Лошадь поняла и рванулась вперед. Герин все-таки не смог удержаться; луна и звезды бешено закружились перед ним; он почувствовал, что падает. Земля приблизилась рывком и вышибла из него дух. Он лежал, как мешок с зерном, сваленный на дорогу, не в силах дышать. Грубые руки схватили его, подняли на ноги и встряхнули; воздух хлынул в легкие. Он ошеломленно огляделся и увидел, как Тарки без седока скачет по дороге, а за ним бегут двое стражников. Что это было? Шум? Вспышка света? Что же внезапно появилось у него на пути? Что заставило лошадь встать на дыбы и сбросить его? Он вспомнил, как старик поднял руку... затем земля и небо поменялись местами – с какой стати, мальчик не знал. Перед глазами все еще кружились яркие фиолетовые шары; он потряс головой, и они угомонились.

– У этого парня есть воля, – проскрипел Нимруд. – Вот и хорошо. Направим ее туда, куда нам надо. Молодой сэр, если хотите остаться живым и невредимым, лучше оставить мысли о побеге. – Нимруд наклонился ближе, его мерзкое дыхание обожгло лицо принца. – Иначе, когда за вами придут, они не увидят ничего, достойного выкупа.

Подошел запыхавшийся стражник.

– Проклятый конь ушел; мы не смогли его поймать.

– Идиоты! Еще одна такая ошибка, и ваша песня спета! – Старик яростно оглядел огорченных стражей; его длинная белая борода сияла в лунном свете, как замерзший водопад. – Верховный жрец обязательно услышит о вашем ротозействе. И уж он придумает, как вас наказать. – Нимруд резко повернулся и пошел вперед. Стражники, замерев, смотрели на него. – Ведите его сюда, – приказал он. Стражникам очень хотелось загладить свою вину. Принца Герина вздернули на ноги и потащили так, что он почти не касался земли. Так они и пошли дальше.

Глава восемнадцатая

Луна лила расплавленное серебро в чашу озера. Вода была похожа на закопченное стекло, а листья плакучей ивы в росе напоминали жемчужины. Над головой сверкали алмазы звезд, лучики, тянувшиеся от них, были холодными и острыми, как лед.

Квентин проснулся и непонимающе огляделся вокруг. Где я? – задался он вопросом. Как я здесь оказался? Потом он вспомнил, как греб к острову, и долго шел, а затем заснул. В сознании все смешалось, однако, проснувшись, он почувствовал странную уверенность, что его тянула сюда, а потом провела по тропе некая сила. Чувства обострились. В этом месте отчетливо ощущалось присутствие богов; если внимательно вслушаться, можно услышать их шепот. Квентин чувствовал близость странных существ, и что-то в его крови откликалось на этот зов. Боги были близко; они наблюдали за ним из каждой тени, как из-за бархатных занавесей, и Квентин чувствовал их бесстрастный взгляд. Он поднялся, ощущая напряжение во всем теле, и посмотрел на озеро. Туман поднимался над неподвижной водой, как пар, и длинными прядями тянулся к лужайке, словно чьи-то ищущие пальцы. Квентин подошел к краю воды. Призрачный туман просачивался, тек и кружился в незримых воздушных потоках, подползая все ближе.

Король ждал не представляя, чего ждет. Удары крови отдавались в ушах. Все происходило в мертвой тишине. Квентин наблюдал, как движущиеся пряди тумана возводят кружевные стены над зеркальной поверхностью. В тумане обрисовалась нечто темное; оно приближалось. Всмотревшись, Квентин понял, что среди испарений бесшумно скользит маленькая лодка. Никто не сидел на веслах, никто не держал руль. Широкий корпус, низко сидящий в воде, приблизился и остановился у ног короля, мягко стукнув о травяной берег.

Он осторожно шагнул в таинственное судно, почти ожидая, что лодка – порождение тумана, но она оказалась достаточно прочной, и Квентин сел на среднюю банку. Тихо и таинственно, как и прежде, призрачное судно отошло от берега, унося его тем же путем, которым пришло. Квентин старался не шевелиться, наблюдая, как его судно входит в туман. Твердый мир исчез, его поглотили призрачные струи. Лодка двигалась так мягко, что возникала иллюзия полёта. Она не создавала ряби на воде. Сколько бы король не напрягал слух и зрение, он ничего не видел и не слышал. Туман поредел и вдруг рассеялся.

Маленький кораблик вошел в лагуну, огражденную массивными стоячими камнями. В этом месте особенно остро чувствовалась магия; тело покалывало. Затем он увидел фигуру. На берегу стоял человек в длинной белой мантии, светившейся под луной. Он подождал, пока лодка достигнет берега, и жестом предложил Квентину следовать за ним. Король выбрался на берег и пошел вслед за своим провожатым. Они прошли через череду огромных камней и оказались в кругу из камней поменьше. Эти тоже были вкопаны в землю, но многие наклонились и даже упали.

Квентин не впервые видел такие камни. В Менсандоре они отмечали места поклонения древним божествам. Их ставили там, где, по слухам, боги касались земли. Подобные капища считались местами силы. В священном кругу камней горел костер. На вертелах жарилось мясо. Его провожатый уселся на один из упавших камней, покрытый толстым слоем зеленого мха и лишайника с белыми пятнами. Он тепло улыбнулся и жестом пригласил Квентина сесть. Пока они не обменялись ни единым словом, но Квентин чувствовал себя здесь желанным гостем и не испытывал страха. Он наблюдал, как мужчина поворачивает вертела.

Незнакомец был высок, хорошо сложен, черты лица не грубые. Рисунок челюсти и подбородка выдавал недюжинную внутреннюю силу. Длинные темные волосы незнакомец зачесывал назад и подвязывал ремешком, как было принято у пророков и провидцев. Глаза мужчины были темными, быстрыми и вспыхивали в свете костра, когда он поправлял вертела сильными руками. Огонь потрескивал, отбрасывая гротескные тени на стоячие камни.

У Квентина накопилось множество вопросов, но он молчал. Здесь, в этом таинственном месте слова казались неуместными. Поэтому он сел поближе к огню и ждал. Незнакомец взял кувшин, стоявший рядом с ним, плеснул из него в деревянную чашу и предложил Квентину.

– Ты голоден?

– Да! – ответил Квентин, пораженный тем, что мужчина заговорил.

– Хорошо. Значит, я не ошибся. – Он звучно рассмеялся, и Квентину показалось, что подобный звук могли бы издать земля, лес, холмы и ручьи, несущие воды к морю. Квентин не удержался и тоже рассмеялся. – Я подумал, вдруг ты проголодался и поэтому приготовил поесть, – объяснил таинственный хозяин. – Ты издалека.

– Откуда ты знаешь?

Хозяин этого места ответил с улыбкой:

– Я вообще много о тебе знаю.

Квентин был уверен, что знал его раньше; ему были знакомы и голос, и манеры. Но откуда? Воспоминания ускользали.

– Многие могут так сказать, – Квентин усмехнулся. – Мое имя достаточно известно.

– Это ты хорошо сказал, – улыбнулся человек. В его глазах плясали задорные искорки. – Ты – король-дракон Менсандора, и поистине многим известно твое имя. Но я знаю гораздо больше.

– Тогда продолжай, – кивнул Квентин. Кто же это все-таки?

– Ты благородный человек, у тебя много друзей. Недавно ты потерял очень близкого друга. А теперь рискуешь потерять и другого, который тебе еще дороже. – Незнакомец замолчал.

– Это все?

– На сегодня хватит. Вот, мясо готово. – Он протянул Квентину один из вертелов, второй оставил себе, отпил из своей деревянной чаши.

Квентин тоже выпил и подумал, что вода исключительно свежая и вкусная. Он снял с вертела кусок мяса и съел его, не сводя глаз с незнакомца.

– Как мне называть тебя? – спросил он.

– Называй меня другом, ведь это и в самом деле так.

– Друг? И все?

– А что еще нужно?

Квентин задумчиво жевал мясо. Кто был этот «друг»? И почему он кажется таким знакомым? Он снова отпил воды и спросил:

– Где я? Что это за место?

«Друг» не ответил, а вместо этого задал свой вопрос.

– Ты видишь эти камни? – Квентин кивнул. – Они стоят тут многие сотни лет. Но теперь они лежат заброшенные и низвергнутые. Боги, в честь которых они были воздвигнуты, больше не приходят сюда. Как думаешь, почему?

Квентин подумал и ответил:

– Может быть, старые боги умирают, или их и вовсе никогда не было?

– Говорят, наступила новая эра, пришел новый бог и заявляет о себе. Что ты на это скажешь?

– Я в это верю, – медленно сказал Квентин, тщательно подбирая слова, – верю, что времена меняются, наступает новая эра, что есть только один бог, единый для всех. А старые боги… не могу сказать, были они вообще или нет.

– Странно слышать такое от бывшего послушника, – сказал незнакомец. Улыбка у него была мимолетной и намекала на то, что есть некая большая тайна, о которой он осведомлен. Но Квентина ошеломило другое – прошло слишком много времени с тех пор, как его в последний раз называли послушником. Он почти забыл, что вообще когда-либо служил в храме.

– Я тогда был совсем мальчишкой, – ответил он.

– Времена меняются, но старые обычаи умирают с трудом, не так ли?

Квентин ничего не сказал. Мужчина оглядел кольцо упавших камней.

– Как ты думаешь, почему люди ставят камни, чтобы почтить своих богов?

– Камень долго живет, – сказал Квентин.

– Да, но, как видишь, даже камень в конце концов падает. А ведь может и вовсе в песок рассыпаться?

Учитель Йосеф уже задавал Квентину этот вопрос, когда он был учеником много лет назад. В Декре. Старый Йесеф, давно умер и похоронен.

– Душа остается, – сказал Квентин. Этот ответ искал Йесеф.

– И любовь остается, – просто сказал человек. – Так не разумнее было бы чтить бога любовью, а не каменными храмами?

Король почувствовал себя неуютно, виной тому было осознание вины. Кто же этот человек?

– Квентин, – тихо сказал его собеседник, – не надо бояться.

– Мне нечего бояться, – начал Квентин, вскидывая голову.

Человек поднял руку.

– И впадать в отчаяние тоже не надо. Твои враги стремятся унизить тебя, посмеяться над Богом, которому ты служишь. Верь во Всевышнего, и он тебя не оставит. – Незнакомец встал и опять улыбнулся. – Лодка перевезет тебя обратно.

Квентин вскочил.

– Не уходи! Пожалуйста!

– Я должен. Мое время здесь истекло. Я хотел бы увидеть тебя еще раз и попрощаться.

– Нет! – воскликнул Квентин, бросаясь на колени. – Останься со мной. Я хочу послушать тебя еще!

– Нельзя. Но не бойся, мы снова будем вместе. Я уверен в этом. – Мужчина с нежностью улыбнулся и положил руку на голову Квентина.

Квентин почувствовал, как по всему телу прокатилась волна тепла. Паника, охватившая его, утихла.

– Раньше я не смог попрощаться так, как мне бы хотелось. – Человек поднял Квентина на ноги и обнял его. Через мгновение он отстранил короля на расстоянии вытянутой руки и сказал: – Прощай, мой друг.

– Прощай, – сказал Квентин. Он стоял и смотрел, как человек повернулся и пошел к лесу, пройдя между двумя большими каменными плитами, как через дверь. Туман сгустился, и он исчез.

Глава девятнадцатая

Похоронная процессия отправилась на рассвете и проехала по тихим улицам Аскелона. Тело многими любимого отшельника везли на черном катафалке, запряженном двумя лучшими белыми лошадьми Толи. Процессия направлялась на север, туда, где Пелгринский лес встречался с аскелонской равниной. От замка выбранное место отделяло не больше лиги. День был ясным и теплым, солнце розово-золотистое играло в кронах деревьев, поднимаясь в большую чашу небес, в голубизну, свободную от облаков. Воздух, мягкий и неподвижный, пах полевыми цветами, росшими беспорядочными купами по всему плоскогорью – розовые и желтые солнечные лилии, лютики и голубые колокольчики, крошечные фиолетовые венерины туфельки. Толи ехал верхом на Риве, он сопровождал катафалк; Эсме и Брия следовали за ним, а Алинея ехала в карете с принцессой Брианной по одну сторону от нее и принцессой Еленой по другую. Кортеж составляли более трех десятков лордов и леди, рыцарей, оруженосцев, домашних слуг и горожан – все друзья отшельника, потому что он не делал различия между людьми высокого или низкого происхождения. И хотя их сегодняшнее дело было печальным, день стоял яркий, а ощущение жизни так сильно влияло на людей, что никто из скорбящих не оставался печальным по-настоящему.

– Как странно, – заметила Брия. – Сегодня я чувствую себя словно заново родившейся. Как будто прошедшие дни были печальным сном, развеявшимся с рассветом.

– Да, – кивнула Эсме. – Я чувствую то же самое. И все же это не я изменилась – это весь мир кажется новорожденным.

Они продолжали разговор, а позади них в карете маленькие принцессы донимали бабушку вопросами. Принцесса Елена никогда не была на похоронах, а принцесса Брианна только на одних – на похоронах Йесефа; но ей тогда и года не исполнилось, так что она, конечно, ничего не запомнила.

– Бабушка, а что теперь будет с Дарвином?

– Ничего плохого, дитя мое. Его тело упокоится в земле, – ответила Алинея.

– А он там не замерзнет? – пропищала Елена.

– Нет, ему уже никогда больше не будет холодно.

– Я знаю, – важно заявила Брианна. – Он превратится в кости!

– Ужас какой! – воскликнула маленькая Елена. Ее ужасно возбуждала таинственность происходящего. – Что, и я тоже превращусь в кости?

– Не скоро, очень не скоро, дорогая. Но когда-нибудь обязательно. Все умирают, и от их тел остаются одни кости.

– Мне это не нравится, – подумав, сказала Елена.

– А мне нравится! – объявила Брианна, она старалась извлечь максимум пользы из любой ситуации.

– Ты вообще вряд ли узнаешь, что произошло, и уж точно тебя это не будет волновать. Ты начнешь прекрасную новую жизнь где-нибудь в другом месте.

– Где, бабушка? Расскажи, расскажи, пожалуйста! – заныли принцессы.

– Хорошо, расскажу. Далеко-далеко есть великое королевство – королевство Всевышнего. Когда вы умрете, вы отправитесь туда и будете жить там. Это чудесное место, прекраснее всего, что вы когда-либо видели. Тела вы покинете – они вам больше не понадобятся, потому что у вас будут новые тела – вечные и счастливые.

– Так Дарвин туда уехал?

– Да. Он ушел к Всевышнему.

– А мы увидим Дарвина снова, когда приедем туда? – спросила Елена.

– Конечно. Он будет ждать нас.

– И дедушка Эскевар тоже? – поинтересовалась Брианна.

– Да, и Эскевар тоже. – Алинея улыбнулась. Дети были такими доверчивыми, такими невинными. Они верили всему, что она им говорила, не нуждаясь в доказательствах. Их вера была самой простой, рождающей множество вопросов, но без малейших сомнений.

– О, – сказала Брианна как ни в чем не бывало, – тогда я отправлюсь туда немедленно. Я бы повидала дедушку.

– Нам было бы грустно, если бы ты ушла прямо сейчас, дорогая, – ответила Алинея, приглаживая волосы внучки. – Мы же больше тебя не увидим. Так что побудь с нами еще немного, пожалуйста.

– Ладно, – снисходительно пообещала Брианна, – побуду. Мне без тебя тоже будет грустно, бабушка. – Она прижалась к королеве-матери.

Из всех провожающих только Толи не обращал внимания на чудесный день. Он ехал молча, глядя перед собой, однако мало что видел. Сознанием он то и дело возвращался к событиям, от которых хотелось кричать: «Я подвел своего хозяина. Я опозорил себя и навлек беды на короля. Он был прав; это была моя вина. Моя вина и только моя. И кровь Дарвина тоже на мне. Я не должен был оставлять их одних. Останься я с ними, и Дарвин был бы жив, а принцу не грозила бы опасность. Ничего этого не было бы. Я не выполнил свой долг и больше не достоин называться слугой. Надо исправить. Я должен это исправить, даже если это будет стоить мне жизни. Моя жизнь – какая от нее теперь польза?»

Они добрались до места и отнесли гроб к могиле, приготовленной накануне. Здесь была кромка леса с видом на затененный пруд – здесь Дарвин много раз бродил, собирая целебные травы. Алинея сама выбрала это место, вспоминая, как он любил приходить сюда, чтобы просто посидеть и подумать. Много раз она заставала его на берегу пруда и сидела с ним, пока он говорил о той или иной траве или делился своими размышлениями о Всевышнем.

– Квентина очень не хватает, – сказала Брия, – и Герина. Оба очень любили Дарвина. Я бы хотела, чтобы они были здесь. – Она уже совсем оправилась от столбняка, случившегося с ней прошлой ночью, вернее, просто забыла о нем. Это было во сне, плохом сне, который остался там, в прошлой ночи.

– Они скоро вернутся, я уверена. – Эсме внимательно наблюдала за подругой, выискивая любые признаки того странного приступа, который поразил вчера Брию. Королева поймала ее пристальный взгляд и сказала:

– Не беспокойся, мне теперь намного лучше. – Она замолчала, а затем взглянула в сторону разверстой могилы. – Просто без Квентина здесь как-то не так.

– Ты же знаешь, он обязательно был бы здесь, если бы мог. Но у Квентина есть дело, самое важное дело – найти принца и вернуть его в целости и сохранности. Король не может успокоиться, пока его сын и наследник в опасности.

– Ты права. – Она помолчала и добавила: – Посмотри на Толи. Мне больно видеть его таким.

Эсме давно уже наблюдала за молчаливым джером. Она грустно кивнула. Ей хотелось лишь одного – подойти к Толи и утешить его; она бы так и сделала, если бы не боялась, что Толи опять оттолкнет ее. О резких словах Квентина Толи рассказал только Тейдо. Он должен был знать.

Рыцарь подал знак, и несколько лордов подошли к гробу и подняли его на плечи. Брия и Эсме тоже пошли к могиле с цветами. Лорды опустили тело отшельника в могилу. Гроб был открыт. Лучи солнца упали на бледное лицо.

Казалось, Святой отшельник спокоен и доволен. Только теперь это был уже не тот Дарвин, которого все они знали при жизни. Он изменился. Смерть стерла с его лица знакомые черты. Никто из них уже не мог сказать: «Вот тот человек, которого мы знали». Человек, которого они любили – исчез. В могиле лежала пустая оболочка. Алинея подошла к могиле и опустилась на колени, чтобы положить цветы рядом с ним на землю. Подошли Брия и Эсме. Толи молча стоял над могилой, лицо его напоминало полированный камень. Другие тоже подходили, ненадолго останавливались, отдавая последнюю дань уважения человеку. У многих в глазах стояли слезы, но никто не рыдал, не причитал, как бывало на многих похоронах. Каким-то образом собравшиеся понимали, что эти похороны иные, они провожают в последний путь одного из ближайших слуг Всевышнего. Никто не подумал, что этого человека больше не существует. Дух его был здесь, рядом с ними. Святой Отшельник из Пелгринского леса не ушел к теням в подземный мир богов. Даже те, кто никогда не слышал о Всевышнем, о Его великом и прекрасном королевстве, верили, что Дарвин отправился совсем в другое, гораздо лучшее место, чем подземный мрак. Те, кто видел его в могиле, хотели бы такой же смерти и для себя: спокойной и достойной. С того дня многие поверили, что Дарвин прав относительно Всевышнего, они тоже хотели бы отправиться вслед за ним.

В конце краткой похоронной церемонии юные принцессы тоже положили свои цветы на могилу. Толи с рыцарями насыпали могильный холм, а затем скорбящие положили поверх земли камни из кучи, лежащей рядом.

– Квентин очень хотел быть похороненным в Кольце Царей, – сказала Брия, глядя, как люди кладут камни на могилу. – Но здесь даже лучше.

– Согласна, – ответила Алинея. – Он любил лес, любил зверей, живущих здесь, так что здесь ему самое место.

Затем люди вернулись в замок, оставив позади печаль расставания с близким человеком. Все, кроме Толи. Он остался и долго стоял над могилой. Затем поднялся в седло и уехал, но вовсе не в замок Аскелон.

– Где Толи? – спросила Эсме, оглядываясь по сторонам.

Но его не было среди тех, кто направлялся к замку.

– Странно, – сказала Брия. – Я его не вижу. Я думала, он вместе с нами.

Эсме посмотрела на место захоронения, но там уже никого не было. Толи исчез.

Глава двадцатая

– Что?! Принц здесь? Клянусь бородами богов! Ты совершил ужасную ошибку. Впутал Высокий храм в придворные интриги. Я этого не потерплю! Слышишь? Я этого не потерплю! – Верховный жрец Плуэлл неистовствовал, рвал на себе волосы, расхаживая взад и вперед по комнате. Нимруд сидел с прикрытыми глазами, наблюдая за тем, как Плуэлл изливает свой гнев. Некромант молчал. Наконец Верховный жрец выдохся и встал перед стариком, уперев руки в бока. – Теперь из-за тебя храм в опасности. Мы так не договаривались. Ты ни слова не сказал о похищении. Я этого не потерплю!

Нимруду надоело. Он встал, бросил презрительный взгляд на Верховного жреца и направился к двери.

– Подожди! Что ты собираешься делать? Куда ты идешь?

– Я ухожу. Вижу, ты совсем ума лишился из-за нашей маленькой шалости. Больше ты мне не нужен.

– Нет! – закричал Плуэлл. – Ты не можешь так сделать! А как же принц? Что мне с ним делать?

– Да что хочешь! Мне-то какое дело? Может, послушником станет, хотя вряд ли, наверное, отец будет против.

– Стой! Вернись. Не можешь же ты оставить меня в таком положении! Я никогда не имел дело с принцами!

Нимруд остановился, держа руку на щеколде.

– Не имел, говоришь? Ха! – Он повернулся и пошел на Плуэлла. Тот заметил перемену и отступил назад, разинув рот. Нимруд надвигался на него, словно вырастая в росте. – Так что, это была моя идея? Я просто показал тебе, что затея короля таит в себе опасность для твоего храма, если ты будешь просто ждать. Это твои люди забрали мальчишку. Это их ошибка. Ты Верховный жрец – тебе и отвечать.

– Нет! Ты обманул меня! Я сказал тебе...

– Вот именно! Ты сказал мне сделать то, что нужно сделать. Меня бы здесь уже не было, если бы твои идиоты просто сделали, что должны были сделать. Я-то точно не хотел, чтобы оно так сложилось.

– Но ты должен помочь мне! – взвыл Плуэлл. Неожиданная выходка Нимруда отступила перед ужасом столкнуться с разгневанным королем в одиночку. Да ведь король-дракон разорвет его на куски за нападение на сына! – Хорошо. Извини. Я плохо соображаю. Останься и помоги мне придумать, что делать.

Нимруд дернул себя за бороду. Казалось, он размышляет о том, что предпринять. Ах! – подумал он про себя. Ведь это так просто! Попалась птичка! У этого жреца нет хребта. Он заслуживает своей участи. Но он может еще пригодиться. Ладно. Спасу его. Так даже лучше…

– Хорошо. Останусь. Только перестань ныть и делай, как я скажу. Есть у меня план. Очень простой. Если все пойдет хорошо, то вскоре ты, дружок мой, будешь держать короля на своей пухлой ладошке.

* * *

Они начали с того места, где в последний раз видели принца. Тейдо и Ронсар со своей группой рыцарей прочесывали лес, расходясь веером от этой центральной точки, углубляясь в сердце Пелгрина. Рыцари ехали по тенистым и тускло освещенным тропам; встречались в заранее оговоренных местах, чтобы посоветоваться и поделиться новостями. Впрочем, новостей-то как раз не было. Признаков похитителей не нашли.

– Не могли же они просто исчезнуть! – возмущался Ронсар, когда они встретились в очередной раз. – Хоть что-то мы бы заметили.

Тейдо посмотрел на небо. Облака приобрели оранжевый оттенок. Солнце опускалось к горизонту.

– Скоро сумерки, мы не сможем продолжать поиски.

Ронсар тоже взглянул вверх.

– Да что б их кости полопались! Клянусь богами, я надеялся напасть на след сегодня. – Он посмотрел на Тейдо, но тот так и стоял, уставившись в небо. – О чем задумался?

– Да так, ни о чем… – Ронсар не поверил. – Знаю я тебя! Выкладывай, Тейдо. – Тейдо покорно кивнул. – Я думал о том, что сказал Толи о мече Квентина.

– И в самом деле – загадка. Интересно, что в ней кроется?

– Ничего хорошего, можешь быть уверен. Это куда важнее исчезновения принца. – Ронсар непонимающе смотрел на друга. – Видишь ли, с Сияющим нельзя просто так расстаться. Уверен, что Квентин будет сражаться насмерть, прежде чем отдаст его. Но когда Толи встретился с ним на дороге, он ничего не сказал о мече. Интересно, почему? – Тейдо опять обратился к небесам, помолчал и сказал: – А то нам не хватало проблем… Ладно. Начнем на рассвете.

– Да, завтра... боюсь, это будет последний день. Знаки, даже если мы их найдем, исчезают.

Тейдо двинулся прочь.

– Спокойной ночи, Ронсар. Завтра встретимся в то же время. Если не найдем следы… нет, лучше помолись, чтобы нашли.

Ронсар махнул рукой на прощание и проводил взглядом высокого рыцаря, скрывающегося среди деревьев. Тейдо прав, подумал он. Здесь что-то творится, и от этого «что-то» хорошего ждать не приходится. Впрочем, чем именно оно нам грозит, мы скоро узнаем. В этом я уверен. Он вздохнул и двинулся в сумерках навстречу своим людям.

Лес вокруг лежал неподвижный и безмолвный, словно думал о том, что скоро ночь, и пора ложиться спать. Темнело. А раз темнело, то и холодало. Ронсар чувствовал, как вместе с тенями на него надвигается зловещее предчувствие. Пожалуй, он уже много лет не ощущал ничего подобного. Внутри что-то содрогнулось, но он не обратил на это внимания и поехал дальше.

Глава двадцать первая

– Мама, если ты думаешь, что это неразумно, предложи что-нибудь получше. – Брия, почти затаив дыхание, наблюдала за матерью. Мысль пришла ей в голову внезапно, и она немедленно отправилась в покои матери, чтобы поделиться идеей.

– Не то, чтобы неразумно, – медленно произнесла Алинея. – Но есть некоторые опасения. – Брия нахмурилась, но мать продолжала. – Однако я припоминаю, как много лет назад Дарвин советовал примерно то же самое. Тогда его предложение тоже казалось рискованным. Но, как оказалось, единственно правильным, хотя даже сам Дарвин не знал, чем это кончится. – Она улыбнулась дочери, и Брия заметила свет, мелькнувший в зеленых глазах королевы-матери. – Мне начинает казаться, что судьбы Аскелона и Декры переплетены куда теснее, чем я думала раньше. Хорошо, моя дорогая, мы отправляемся в Декру.

– Мама, ты серьезно? Ты хочешь пойти со мной?

– Почему бы и нет? Я готова к путешествию. И теперь, когда по приказу короля дорога проложена до самого Малмарби, путешествие будет несложным. Только отправляться лучше бы немедленно. – Она быстро взглянула на дочь.

– Но к чему такая спешка?

– Ты сама говорила о дурных предчувствиях. Что ты имела в виду?

– Только то, что пока нас не будет, могут прийти вести о принце. И кто их получит? – Она горестно замолчала. – И что же мне делать?

– Это тебе решать. Ты должна делать то, что делает любая мать: слушать свое сердце.

– Тогда я все-таки отправлюсь в Декру и поговорю со Старейшинами. Мы и раньше прибегали к их мудрости, а сейчас особенно нуждаемся в их молитвах. – Она взглянула на мать. – О, как бы я хотела, чтобы Квентин был здесь

– Квентин скоро вернется. Мы оставим ему письмо. Он в любом случае останется здесь и примет участие в поисках.

– А как же Брианна и Елена? Их же нельзя оставлять одних.

– Они поедут с нами. Почему бы и нет? Они давно просят взять их в Декру, поездка им понравится. Оставлять их и в самом деле неразумно. Возьмем карету и телохранителей из рыцарей, так будет безопаснее.

Брия улыбнулась; после разговора с матерью она приободрилась.

– Ты права, конечно. А так в дороге нам будет чем заняться. Ждать вестей – хуже всего. Мы же не знаем, что с Герином. Старейшины Декры смогут помочь. – Брия обняла мать. – Спасибо тебе. Я знала, что ты подскажешь, как нам действовать. – Алинея погладила дочь по спине. – Бедный Квентин! Я буду молиться, чтобы ожидание поскорее кончилось. И, как на зло, Толи нет. При нем как-то спокойнее… Когда отправимся?

– Как только будут готовы лошади и припасы.

– Значит, завтра утром. Сегодня переночуем в своих постелях и тронемся в путь с рассветом.

Алинея кивнула. Брия поцеловала мать и поспешила прочь, думая о разных разностях, которые могут понадобиться в дороге. Алинея смотрела ей вслед, вспоминая время, когда она сама собиралась в путешествие. Она улыбнулась, кивнула и пошла помолиться.

* * *

– Вода вон там, – фермер равнодушно кивнул в сторону колодца. Квентин спешился и тяжело пошел к колодцу. После целого дня в седле ходить по твердой земле было непривычно. Он устроился на краю каменной кладки и взял тыкву. Размотал плетеный шнур, наполнил тыкву и понес Блейзеру. Блестящая белая шерсть коня покрылась пылью. Он засунул широкую морду в тыкву и гулко глотнул. Квентин терпеливо держал посудину, пока конь пил, и краем глаза заметил движение в дверном проеме соседнего дома. Жена фермера встала рядом с мужем и пристально рассматривала путника. Она что-то довольно громко шептала фермеру. Квентин подумал: о чем они могут говорить? Но когда он обернулся, вопросов не осталось. На лице хозяйки застыло выражение благоговения – оно сопровождало Квентина всякий раз, когда ему приходилось выбираться на люди. Он вспомнил, что вообще-то он – король-дракон. Оба селянина неловко и как-то застенчиво опустились на колени.

– Встаньте, друзья мои, – тихо сказал он.

– Я… я не сразу узнал вас, сир, – запинаясь, пробормотал фермер. – Ваш покорный слуга.

Квентин попытался отряхнуть пыльную одежду. Каждый хлопок сопровождался небольшим облачком пыли.

– А как ты узнал меня, добрый человек? По-моему, я больше похожу на разбойника с большой дороги, чем на короля.

Тощая жена фермера толкнула мужа локтем в бок. Он тут же подскочил и отобрал у короля тыкву.

– Позвольте мне, сир.

Квентин собирался возразить, но передумал и позволил человеку напоить коня. Он знал, что в роду фермера теперь долго будут передаваться рассказы о том, как он поил лошадь самого короля. Квентин снова уселся на край колодца и посмотрел на дом. Это было довольно грубое сооружение, простое, возведенное из простейших материалов: просто обмазанный глиной деревянный каркас, крытый соломой. Точно такие же дома можно было встретить в любом конце Менсандора, от Уайлдерби до Вудсенда. Но король отметил чистоту стен, прибранный двор, видно, в семье почитали порядок. За углом дома мелькнула тень. Король принялся наблюдать и был вознагражден, приметив пару темных любопытных глаз, выглядывавших из-за угла. Квентин улыбнулся и поднял руку, приглашая нового свидетеля подойти. Из-за угла нерешительно вышел довольно неряшливо одетый парнишка. Он старался далеко не отходить от стены дома, приближаясь к незнакомцу с опаской дикого лесного зверя. Темноглазый юноша застенчиво комкал свою длинную тунику, явно сшитую на вырост. Края одежды были потрепаны и бахромились. Парень смотрел на вновь прибывшего с любопытством и восхищением – его больше поразил огромный боевой конь, пьющий из тыквы, которую держал его отец, чем всадник.

– Подойди, парень.

Мать юноши метнулась к сыну, обтерла ему лицо своим далеко не самым чистым фартуком, размазав слюни по щекам и подбородку. Когда юноша принял приличный, с ее точки зрения, вид, она подтолкнула его вперед. Конечно, парень смущался. Он был немного старше принца Герина, разумеется, более худой, но с такими же как у принца темно-каштановыми волосами.

– Это король! – громко прошептала ему на ухо мать. – Не стой, как тюфяк!

Вряд ли юноша понимал, кто его подозвал, впрочем, для него это не имело никакого значения. Любой, заехавший к ним во двор на таком коне, был в его глазах несомненно королевской особой. Мать подтолкнула его, а он уставился на свои босые ноги. Квентин положил руки на его худые плечи.

– Как тебя зовут, парень?

Не сразу, но мальчик ответил чуть слышно:

– Ренни, сир.

– Ренни, у меня есть сын, очень похожий на тебя, – сказал Квентин. Ему самому стало плохо от своих слов, но он с удовлетворением отметил, что не сказал «был». – Его зовут Герин, – продолжил он, стараясь улыбаться, – он немного помладше тебя.

– У него тоже есть лошадь? – спросил Ренни.

– Нет, – ответил Квентин. Это было правдой. Герин мог выбрать любую лошадь из королевской конюшни, но своей собственной у него не было. – Но он любит ездить верхом. А ты ездишь верхом?

Юноша погрустнел.

– Я никогда не сидел на лошади, сир. – После этого признания мальчик почувствовал себя свободнее, и тут же заявил: – Но когда я вырасту, у меня будет лошадь, и я буду рыцарем!

Квентин усмехнулся тому, с какой уверенностью было сделано это заявление.

– Не сомневаюсь. Будешь! – согласился он, а затем добавил: – Хочешь прокатиться на лошади?

Темные глаза расширились и метнулись к ближайшему родителю за одобрением.

– Ну, ты же хотел… – сказал фермер. – Только об этом и говоришь.

– Сегодня твое желание исполнится, храбрый сэр! – сказал Квентин. Он взял юношу за руку и подвел к тому месту, где спокойно стоял Блейзер. Парню казалось, что лошадь становится больше по мере того, как они подходили к ней, и Квентин почувствовал, как рука Ренни крепко сжала его руку. – Это хорошо обученный конь. Он не причинит вреда своему наезднику.

Квентин легко поднял мальчика и посадил в седло. Парень слишком растерялся, он явно был не готов к тому, что его сокровенное желание так просто исполнится. Король вложил повод ему в руки. Затем, когда Ренни, поерзав, утвердился в седле, Квентин повел Блейзера по двору. Фермер с женой стояли, прижавшись друг к другу, и счастливо сияли, наблюдая, как их сын едет на королевском коне. Квентин проникся их радостью и громко рассмеялся. Оказывается, смеяться легко и приятно, а он-то думал, что больше никогда не засмеется. Ренни был так занят собственной гордостью, что сидел в седле, прямой, как палка. Он расправил плечи, смотрел прямо перед собой и видел себя наверняка рыцарем, скачущим в битву, полным отваги, готовым справиться с любым врагом. Квентин показал мальчику, как управлять лошадью, как заставить ее остановиться и снова пойти. Ренни серьезно кивал после каждой фразы короля.

– Как думаешь, запомнишь?

– Да, – с чувством произнес мальчик.

– Тогда он в твоем распоряжении. Попробуй проехать по двору. – Квентин отошел, а Ренни, бросив на родителей ликующий, хотя и с долей неуверенности взгляд, мягко тронул пятками бока Блейзера, поднял поводья и повел коня по двору. Блейзер, боевой конь, резвый и быстрый, как ветер, прилежно изображал из себя смирную крестьянскую лошадь. Он легко шагал по двору, вокруг трех зрителей, вскидывая голову и время от времени фыркая, ко всеобщему удовольствию. Сделав несколько кругов, Блейзер подошел и встал перед хозяином. Прежде чем Квентин успел протянуть руку, Ренни перекинул ногу через луку седла и спрыгнул с коня как заправский рыцарь. Его лицо выражало триумф, на нем явственно читалось: «Я ездил на коне короля! Я буду рыцарем!»

– Молодец, парень! – похвалил Квентин, хлопая мальчика по спине.

– Молодец! – Родители Ренни подбежали обнять его, довольные не меньше сына, словно не только он сам мечтал стать рыцарем, но и они хотели для него того же.

Квентина тронуло зрелище такого единодушия в простой семье. Он даже слегка позавидовал им.

– Благодарю вас, сир, – жена фермера схватила его руку и поцеловала ее.

– Мы будем гордиться этим днем, сир, – воскликнул фермер. Слезы радости сверкали в уголках его глаз. – Мой сын верхом на королевском коне... У него не нашлось слов, чтобы описать всю гордость.

– Пустяки, – ответил Квентин. – Мне самому было приятно.

– Останьтесь на ужин, милорд, – робко попросила женщина и прикусила губу, осознав, что такое она только что сказала. Это же надо! Она пригласила короля на ужин! На ее-то кухне!

Квентин начал было извиняться, но остановился и повернулся к дороге. Вечерние тени протянулись по земле. Солнце превратилось в огромный красный шар, уже касаясь горизонта. Он устал, и мысль о том, чтобы снова садиться в седло и ехать в замок, вовсе не впечатляла его.

– Мадам, – сказал Квентин так, как он обратился бы к жене любого дворянина, – для меня честь разделить с вами вечернюю трапезу.

Глаза женщины округлились, рот открылся; она повернулась, ища поддержки у мужа, но тот просто смотрел на нее с выражением абсолютного изумления.

Хозяйка подобрала юбки и умчалась в дом, готовить еду. Квентин улыбнулся ей вслед.

– Милорд, – сказал фермер, дождавшись, когда жена войдет в дом, – позвольте присмотреть за вашим конем. Вы оба, должно быть, проголодались после долгого дня в пути.

– Спасибо, не откажусь. Весьма любезно с твоей стороны.

Фермер повел Блейзера в небольшой амбар позади дома. Конь, почувствовав, что его собираются кормить, шел с охотой. Ренни смотрел ему вслед глазами, сверкавшими, как звезды. Он уже сотню раз пережил в уме свою знаменательную поездку. Квентин присел на край колодца. Возможно, ему не следовало принимать приглашение и задерживаться в дороге. Но он уже дал согласие. Более того, он сможет выехать до рассвета и быть в Аскелоне уже рано утром, если отдохнет, конечно. А здесь… здесь он на некоторое время сможет отложить свои заботы, поесть и поспать.

– Вы в печали, сир? – неожиданно спросили его. Квентин поднял глаза и наткнулся на внимательный взгляд Ренни.

– Я просто задумался, парень.

– О вашем сыне? Он же принц! – Ренни сказал это так, словно считал, что уж у принца-то забот быть не может.

– Ты прав, он – принц.

– И вы его ищете? – убежденно сказал Ренни.

– Видишь ли, его забрали плохие люди, и мы все должны постараться услышать и увидеть этих плохих людей. – Квентин грустно улыбнулся. Плохие новости летят на орлиных крыльях, подумал он. Да, они все знают, что случилось. Весь Менсандор уже должен знать. Выходит, его горе не было таким уж личным делом, как он полагал. У него вообще не осталось ничего личного. Жизнь короля-дракона мгновенно становилась слухами, легендами и песнями. Что они подумают, когда узнают, что он потерял Сияющий, символ своей власти и божественного предназначения? Что они тогда будут говорить о нем?

– Не беспокойтесь, сир, – сказал мальчик. – Мы найдем принца! Вы же король-дракон! От вас ничего не укроется!

– Да, – ответил Квентин, рассеянно взъерошив темные волосы мальчика, – конечно, найдем.

Вернулся фермер, обихаживавший Блейзера, и остановился рядом, не смея встревать в важный разговор. Он просто молча стоял и ждал. Из дома их позвали, и когда Квентин не пошевелился, фермер все же решил напомнить о себе.

– Милорд, ужин подан.

Вечернее небо мерцало закатом; мягкие белые облака приобрели розовый и оранжевый цвета. Цикады кричали в траве на краю дороги, а ласточки носились в голубом воздухе. Мир, казалось, держался на тонкой шелковой нити, балансируя между ночью и днем. Квентин вздохнул и встал. Нить лопнула, и мир покатился к ночи. Они пошли к дому, по пути окунули руки в таз, стоящий на табурете у двери, и сели ужинать.

Глава двадцать вторая

В самом сердце Пелгрина Толи остановился у источника. Вода сочилась из белого камня в кристально чистый пруд. Он сошел с седла и подвел Рива к воде, затем сам опустился на колени попить. Заходящее солнце окрасило небо вечерним бледно-фиолетовым цветом, а стволы каштанов и боярышника выкрасило под бронзу. Скоро ночь. Придется найти укромную ложбину или сухую чащу для ночлега. Но что-то звало его пройти еще немного. Не останавливайся, шептало оно в ветвях вокруг. Скачи дальше. Поэтому, напившись, Толи снова сел в седло и двинулся дальше, прощупывая изощренным чутьем следопыта возможные подсказки – звуки, проблески цвета, запахи, – хоть что-нибудь, что поможет в поисках.

Слишком давно я не был в лесу, – размышлял он. – Навыки притупились, а теперь, когда они нужнее всего, как я буду искать принца? Он ехал и ехал, петляя по лесу, напрягая глаза и уши в сгущающихся сумерках. Он остановился, затаил дыхание... что он услышал сейчас? Ничего. Он уже хотел послать Рива вперед, но замер. И услышал снова: тихое щебетание, слабое, как жужжание крыльев насекомых на ветру. Толи ждал, когда звук раздастся снова, и когда он раздался, сомнений уже не осталось. Как давно он не слышал этих звуков?! Приложив руку к уголку рта, он ответил на призыв. Повторил зов один, два раза и сошел с седла на землю. Ждать! Не обращая внимания на сердце, бешено стучавшее в груди.

И вот из рощи молодых буков, бесшумно ступая среди низко свисающих ветвей, вышли трое джеров, в шкурах и с сумками из оленьей кожи на поясе. Увидели Толи и замерли. Толи не шевелился. Лесные жители двинулись к нему.

– Колита чай хилла риноа, – сказал Толи, когда они подошли поближе. На его родном языке это значило: «Вы далеко зашли на юг в пору листвы».

– Олень, – коротко объяснил на языке своего народа джер, стоявший первым. – В северном лесу стало слишком сухо. – Он остановился, оглядел Толи и представился: – Я Йона.

– Я Толи.

Джеры переглянулись.

– Да, – сказал предводитель. – Мы знаем. Мы тебя узнали. Все знают Толи.

– Сколько людей с тобой? – спросил Толи.

– Сорок мужчин с женщинами и детьми, – ответил Йона. – На севере стало очень сухо.

– Здесь, на юге, – поддержал разговор второй джер, – олени жирные и бегают медленно. С нами пришли три рода.

– Найдется у вашего костра место еще для одного безродного? – поинтересовался Толи.

Трое переглянулись, изумляясь такой удаче, и поспешили проводить Толи в лагерь. Костры уже горели, оленина жарилась на вертелах над огнем, распространяя острый аромат среди деревьев и куполообразных жилищ, крытых оленьими шкурами.

Толи давно не встречал свой народ и входил в лагерь так, будто возвращаясь в свое прошлое. Ничего не изменилось. Детали жизни кочевых лесных людей оставались прежними – одежда из оленьих шкур, еда, приготовленная на открытом огне, сверкающие темные глаза, наблюдающие отовсюду, робкие дети, жмущиеся к ногам матерей, старики, сидящие на корточках перед огнем и обучающие молодежь лесному искусству – все было точно так, как он помнил, таким же, как было всегда. Его проводили в центр лагеря. Многие джеры хотели повидать легендарную личность, и вид знатного джера в прекрасной одежде светлокожих людей, вызывал понятное внимание. С одной стороны, он был одним из них, с другой – многие знали его историю и рассказывали другим, отмечая изменения, произошедшие за время пребывания среди иноплеменников. Пожалуй, изменения в облике Толи обсуждались больше всего.

В толпе возникло движение, она расступилась и пропустила очень старого джера. Он шел с длинным ясеневым посохом, украшенным оленьими рогами. Старик встал перед гостем. При его появлении остальные джеры почтительно замолчали. Толи так и надеялся, что его примет вождь, но только опустил глаза в знак уважения. Старик быстро оглядел фигуру неожиданного пришельца и наконец промолвил:

– Толи, сын мой, – используя вежливую форму обращения старшего к младшему, – я знал, что ты вернешься. – Толи только теперь понял, кто стоит перед ним.

– Хоэт? Рад видеть тебя, отец мой.

Старик бросил посох, обнял Толи и прижал к груди. Остальные джеры, которые до этого молча наблюдали за встречей, подались вперед и тоже начали обнимать Толи, поглаживая его по голове и спине, так у джеров проявлялась особое почтение. Толи, герой многих высоко ценимых историй и легенд, вернулся домой. Сегодня вечером будет праздник.

В центре лагеря развели большой костер, вокруг постелили оленьи шкуры и циновки, на каждой из них стояла большая деревянная чаша с фруктами. Толи и Хоэту предложили почетные места. Они сели на циновку, тут же получив отборные куски жареного мяса. Остальные джеры разместились кто где вокруг костра. Дети носились по лагерю, издавая птичьи звуки, чтобы похвалиться перед гостем своим искусством. Хоэт сгорбился рядом с Толи и задумчиво поглядывал на него, время от времени похлопывая по руке или по колену, как будто хотел убедиться, что Толи и в самом деле вернулся.

Когда первый голод был утолен, все глаза обратились к ним, и люди затянули песню, сначала медленно и тихо, но потом все быстрее и быстрее.

– Тхиа сеа! – кричали они. – Хотим историю! Расскажи нам историю!

Настала очередь Толи отплатить за услугу, поведав своему народу о том, что случилось с ним. Он встал и поднял руки над головой, призывая к тишине, в традициях лучших рассказчиков. Но прежде чем он смог начать, Хоэт тоже встал и положил руку на плечо Толи, сказав:

– Сначала я расскажу вам историю нашего брата. – Джеры заворчали одобрительно. Толи сел, а Хоэт поднял руки и начал говорить. – Однажды, давно, в снежную пору, когда весь лес спит под белыми одеялами, а холод заставляет оленей одеваться в теплую шерсть, белые люди приехали в лес на лошадях. Они очень шумели, распугали оленей, так что мы услышали их издали. Они не умели ходить по лесу, как джеры. Они подошли к лагерю, но даже не догадывались об этом. Мы наблюдали за ними издалека и однажды ночью окружили их, когда они сидели перед своим грубым костром. – Тут слушатели закивали, соглашаясь с беспечностью белых путешественников. – Когда огонь Уинока снова наполнил землю светом, мы приблизились к ним, и тогда один из них попытался заговорить на нашем языке. – Хоэт рассмеялся, и все остальные тоже засмеялись. Хотя все они слышали эту историю бесчисленное количество раз, все слушали внимательно, как будто в первый раз. – Белый человек рассказал нам об опасности. Их преследовали подлые шоты с ножами и охотничьими птицами с ядом в когтях. Пришедшие попросили о помощи. Белый старый мудрец заговорил об этом вовремя, потому что следующей ночью их всех ждал смертный сон. – На это все слушатели начали бить руками по земле. Упоминание имени ненавистных врагов вызвало гнев. – Надо ли им помогать? – спросил я себя. Ответ долго не приходил – он кружил вокруг меня, как молодой олень у лесного пруда. Ибо они были белыми людьми, рубившими лес, убивавшими оленей и возводившими жилища из камня. Но шоты – наши враги, они враги всех цивилизованных людей. Поэтому я решил помочь им, потому что белый мудрец был человеком большой силы, а еще с ними была женщина, кдникф –жена вождя – чьи волосы сияли, как танцующий огонь. Я не хотел, чтобы такие прекрасные волосы висели на копьях проклятых шотов. А еще с ними был юноша, на котором я заметил знак избрания. Его ждала удивительная судьба. Я знал, что должен помочь им. Но как?

Толи слушал рассказ о событиях, которые навсегда изменили его жизнь, и ему казалось, что он снова молодой джер, сидящий у огня, внимавший старейшинам, рассказывающим о подвигах героев своей расы. Годы спустя, он отчетливо вспомнил тот день, когда белые люди пришли в их зимний лагерь; они страдали от холода, боялись преследователей и в его молодых глазах были очень неловкими. Но у незнакомцев были лошади. О, как он хотел бы проехаться на лошади! Он ощутил то же волнение, которое вызвал у него вид благородных животных, таких красивых, таких грациозных и сильных. Тогда он поклялся сам себе, что отдаст все, чтобы сесть на одну из этих лошадей. И когда взгляд Хоэта остановился на нем, он подпрыгнул быстро, как олененок, чтобы вызваться повести белых людей через лес к Каменной Стене.

Хоэт выбрал его, и вскоре белые люди, Дарвин, Тейдо Ястребиный Нос, прекрасная Алинея, а главное – Кента, юноша, отмеченный знаком Судьбы, стали его друзьями. Но среди всех он выбрал своим хозяином Квентина, ставшего королем-драконом. В глазах сородичей Толи удостоился высочайшей почести – служить великому человеку. Конечно, Квентин принадлежал к белому племени, но стал со временем вождем своего народа, а это, в глазах джеров, возносило Толи на вершину, ибо не было более высокого положения, к которому мог бы стремиться джер, чем исполнять роль слуги великого вождя.

– ...И вот сегодня ночью он к нам вернулся, – говорил Хоэт. – Слава его свершений бросает милость Уинока на всех нас, и мы считаем себя достойными людьми, воспитавшими такого человека. – Старый вождь гордо повернулся к гостю.

Если бы они только знали, какую неудачу я потерпел, – подумал Толи. А если узнают, примут ли меня на пиршестве? Нет, они будут чувствовать себя опозоренными, будут избегать меня; мое имя больше нельзя будет произносить среди них. Я буду забыт.

Толи снова повернулся к тем, кто ждал от него рассказов о своих подвигах. Костер потрескивал, искры взлетали высоко в ночное небо, отражаясь в черных глазах, с ожиданием смотревших на него. Они ждали, что он сейчас заговорит. Хоэт оказал ему честь говорить последним; он должен был рассказать историю племени джеров, которую они с честью пронесли до сегодняшнего дня, до слов самого старого и мудрого из них, самого Хоэта. Он медленно встал и понял, что не может выразить своих чувств словами. Что я могу им сказать? – думал он. Что я могу им сказать, чтобы они смогли понять? Темные глаза смотрели на него; в кругу уже рождался ропот. Будет ли он говорить? Что скажет? Почему ждет? Говори, великий! Ропот превратился в голос, звенящий в его ушах:

– Скажи им! – повторял внутренний голос. – Расскажи о своей неудаче!

Неловкая тишина повисла над ожидающей толпой. Толи чувствовал на себе недоуменные взгляды.

– Я... – начал он и запнулся. – Я не могу говорить. – Он вышел из круга соплеменников. Только треск костра сопровождал его, уходившего в темноту.

Глава двадцать третья

– Ты же не думала, что я отпущу тебя одну? – Глаза Эсме поблескивали в свете свечи. Снаружи небо на востоке светлело до тускло-серого, становясь жемчужно-розовым у горизонта, где должно было взойти солнце. Брия улыбнулась, свет смягчил ее черты.

– По правде говоря, Эсме, я не думала, что ты захочешь пойти со мной. Путь неблизкий, и к тому же я не очень понимаю, зачем мы туда едем. Но чувствую, что надо.

– И ты хотела ехать одна?

– Нет, мама поедет со мной.

– Ну вот и я тоже поеду. Хлоя уже собрала мне вещи в дорогу, и еще вот это, – она повернулась перед подругой, демонстрируя элегантный костюм для верховой езды. – Так что я готова.

Брия рассмеялась и обняла подругу.

– Ну, конечно, мы едем вместе. Надо было с самого начала предложить тебе. Прости меня. Я просто подумала, что... а, неважно! Вместе веселее.

– Так я хоть на что-нибудь пригожусь, – Эсме тоже улыбнулась. – А потом, меня всегда интересовал этот таинственный город. О нем ходит много странных слухов. Он, правда, зачарован?

– Да, но не так, как ты имеешь в виду. Его чары кроются в любви его жителей. Ты увидишь, это замечательное место

– Ты там бывала? – Эсме помогала Брие собирать вещи.

– Несколько раз. Мы с Квентином ездили туда еще до рождения детей. Последний раз были на похоронах Йесефа, несколько лет назад. Квентин хотел вернуться туда и остаться там надолго, но после смерти Йесефа больше об этом не заговаривал. Он король, а король должен оставаться на троне.

Эсме закончила завязывать шнурки на рукавах.

– Ну что ж, пойдем будить девочек.

Принцессы уже проснулись и болтали, как белки, когда женщины вошли в спальню. Там была Хлоя со своей служанкой; они укладывали одежду принцесс в сундуки. Увидев мать, девочки вскочили и помчались обнять ее.

– Мама, мама! Это правда? Мы, правда, поедем с тобой? – щебетали они. – Мы будем хорошо себя вести. Обещаем.

Брия улыбнулась, поцеловала обеих и встала на колени, чтобы говорить с ними на равных.

– Да, мои дорогие. Мы едем вместе. Но это долгое путешествие, вы наверняка устанете. Обязательно слушайтесь меня. Мы быстро поедем.

– На лошадях? Верхом? – спросила Брианна.

– Нет. Ты поедешь в карете с бабушкой. Ей же нужна компания в дороге.

– И папа с нами?

– Нет, – вздохнула Брия. – Король ищет Герина, он с нами не поедет. Заканчивайте одеваться и не стойте босиком на полу. Он каменный, холодно! Быстро завтракать. Ждем вас во дворе.

Девочки занялись своими дорожными нарядами, а обе женщины прошли тихими коридорами Аскелона и спустились в зал, где для них был накрыт простой завтрак. Там ждала Алинея вся в зеленом: зеленая вышитая туника прикрывала зеленые штаны и высокие сапоги для верховой езды. Брие показалось, что она уже видела все это: мать в зеленом, поднявшая руку прощальным жестом.

– Доброе утро, мама. – Она внимательно посмотрела на мать и спросила:

– Я могла видеть тебя в этой одежде раньше?

– Да, – рассмеялась Алинея, – видела, но как ты можешь помнить?

В этот момент Брия вспомнила всё.

– Как я могу забыть? Ты же тогда собиралась спасать отца, потому и оделась в дорожное платье. Тебе еще пришлось тайно покинуть собственный замок.

– Я хотела просто примерить то, что давно не надевала, а оно подошло... Как я выгляжу?

– Великолепно! – Брия обняла мать, и они сели завтракать.

Говорили мало, каждая думала о своем. Покончив с едой, они поспешили во двор, где их уже ждали лошади и карета; кучер привязывал последний тюк к раме позади кареты.

– Уилкинс! – Брия узнала рыцаря, сопровождавшего Эсме.

– Моя леди, – он поклонился – Когда леди Эсме сказала о вашем желании отправиться в Декру, я подумал, что лучше мне поехать с вами.

– Хотя вы туда и не собирались, – съехидничала Эсме.

– Нет, это и в самом деле хорошая идея. Мне она по душе, так что я благодарен вам, если вы намерены потерпеть меня в дороге. Я к вашим услугам – Уилкинс поклонился и коснулся рукояти своего меча.

Брия подумала, что их поездка – вовсе не развлечение. С другой стороны двора подошел глава охраны замка, мужчина с короткими седыми волосами и серыми глазами, чьи жилы, казалось, были сплетены из канатов.

– Моя леди, я против этого предприятия. – Он говорил прямо, не тратя слов попусту.

Брия улыбнулась.

– Я знаю, Хейгин, но не стоит беспокоиться.

– Как это «не беспокоиться»? Вашего сына похитили, а вы говорите, «не беспокойтесь»? – Мужчина смотрел на нее с явным неодобрением. – Король снимет с меня шкуру и прибьет на подъемном мосту, если я вас отпущу вас.

– Никто не причинит нам вреда, – настаивала Брия. – Нас сопровождают рыцари, а королевские дороги безопасны.

– Тогда и меня берите с собой, – заявил старший страж. – Но я бы все равно предпочел, чтобы вы остались дома и подождали возвращения короля. – Он поворчал еще немного, но отошел, больше ничего не сказав. Брие и Эсме помогли сесть в седла, Алинее – в карету, и лошадей вывели через двор к сторожке у ворот, где их ожидали два рыцаря, полностью экипированные. Там они подождали Хлою с принцессами и усадили их в карету.

Собралась небольшая толпа слуг, пожелавших путешественникам спокойной дороги; девочки махали руками и посылали всем воздушные поцелуи, а потом они вошли в темный туннель и скрылись из виду. Старший страж Хейгин, племянник Трейна, долго стоял на мосту, глядя им вслед, затем покачал головой и ушел.

* * *

До Аскелона оставалось не больше двух лиг. Лудильщик рассчитывал прибыть как раз к полудню. Предстоял обход клиентов. У него было несколько обязательных адресов, например, Милчер, хозяин таверны «Серый гусь»; ему всегда требовался то новый горшок, то новая сковорода. Расплачивался он ужином. Пожалуй, это был один из лучших клиентов, но были и другие: жена мясника, сестра свечника, пекарь и ткач. Фактически, все торговцы время от времени нуждались в его услугах. Даже кухонный персонал короля иногда что-нибудь брал у него.

– Еще немного, Тап, – сказал Пим собаке, – и будем в Аскелоне. Что скажешь? А? Будет тебе, Таппер, косточка, погрызешь. А мне, глядишь, и пирог достанется, жена трактирщика большая мастерица по части пирогов. Пожалуй, у нее пироги лучшие во всем Аскелоне. У меня слюнки текут, когда я о них думаю.

Тап воспринял его слова с благосклонным, задумчивым выражением на морде и завилял хвостом. Они неторопливо брели по дороге, звеня и стуча поклажей на ходу. Уже в виду замка Пим услышал стук копыт за спиной. Пим повернулся, отошел на обочину и подождал, пока проедет всадник. Белый конь быстро пронес его мимо, но все же Пим успел их поприветствовать произжавшего, и важный наездник кивнул ему в ответ. Лудильщик проводил его взглядом и продолжил путь.

– Скоро, Тап, и мы тоже поедем! Фургон, точильный камень с ножной педалью – это для нас! – Он лукаво кивнул собаке. – Нам счастье подвалило! – Он посмотрел вслед всаднику. – Знаешь, я думаю, это король мимо нас проскакал. Он самый. Наверняка не скажу, но вполне может быть. Мне так показалось, во всяком случае. Ты не знаешь, Таппер? А? Правильно говоришь, король и есть. – Пим грустно взглянул на своего пса. – Боги с ним. Бедный король. Ужас! Сына похитили. Гнуснейшее дело. Вот я и говорю, Тап, самое распоследнее дело. – Лудильщик крикнул вслед всаднику, теперь уже почти неразличимому впереди на дороге: – Боги с вами, сир! – Он прищурился на солнце, оценивая время дня.

Утро сияло ясно и ярко, небо было высоким, просторным и синим. На зеленых полях фермеры обрабатывали землю, помогая зерну пробиться из почвы. Время от времени лудильщик махал кому-нибудь рукой, и ему отвечали тем же. Город становился все ближе, а солнце поднималось все выше.

– Давай, Таппер, шевели костями, иначе к обеду опоздаем. Пошли, говорю тебе. – Он опустил голову, подтянул ремни мешка за спиной, и ускорил шаг; так они и шли, лязгая и громыхая, по дороге в Аскелон.

* * *

– Ты же не всерьез говоришь, – сказал Верховный жрец. Он уставился на мага, словно не в силах понять только что сказанное.

– Уверяю тебя, я совершенно серьезен. – Холодные глаза некроманта сверкали; язык скользил между тонкими губами, как у змеи.

– Но зачем? Зачем так рисковать? Зачем нужно, чтобы о принце узнали сейчас? Неразумно.

– Ах неразумно? Ты обвиняешь в неразумности мудрого Нимруда? – Голос злого волшебника сочился ядом, а еще в нем слышался отдаленный гром.

Верховный жрец Плуэлл побледнел и всплеснул руками.

– Да нет же! Никогда. – Он поспешил объясниться. – Просто я подумал... то есть... здесь мы в безопасности. Есть время все спокойно обдумать, составить план. Ты же согласишься, надо действовать осторожно.

– Я так решил.

– Я тебя умоляю, ничего не предпринимай, слышишь? Подожди меня. Я скоро вернусь, и тогда мы что-нибудь придумаем. – Плуэлл умоляюще смотрел на старика. Он боялся его, ненавидел его, но желание обрести власть над троном подавляло любое сопротивление. Да, смирить гордого короля, поставить Храм над делами королевства, – это стоило того, чтобы мириться с надоедливым длиннобородым Нимрудом. Очень хотелось рискнуть. – Ну, хорошо, – смирился Верховный жрец. – Пусть будет по-твоему.

Нимруд кивнул и улыбнулся своей отвратительной улыбкой.

– Вот и славно. Делай, как я говорю, и все будет в порядке. А теперь мне надо уйти.

Верховный жрец сидел в своем красивом кресле и слушал, как удаляются шаркающие шаги Нимруда.

Когда я получу власть, выгоню этого старого стервятника, – подумал он. – Пока придется потерпеть его еще немножко.

Глава двадцать четвертая

Блейзер глухо простучал копытами по доскам подъемного моста. Послышались крики: «Король идет! Откройте ворота! Король здесь!», и привратники кинулись навстречу. Всадник остановился во внутреннем дворе. Оруженосцы подбежали, чтобы принять взмыленного королевского коня. Не говоря ни слова, Квентин направился прямо в замок, через зал, заполненный людьми, все еще сидевшими за своей полуденной трапезой, и в тронный зал. Он взбежал по ступеням к трону, сбросил грязный плащ и упал в кресло. Сердитым голосом Квентин призвал главного министра. Призыв вызвал суету в коридоре, но Толи не явился. У Квентина внутри все кипело. Он встал сегодня позже, чем планировал, и отправился в Аскелон, когда солнце стояло уже высоко. От этого он был не в духе. А потом ехал слишком долго, и прибыл в Аскелон в дурном расположении. Он неплохо выспался, завернувшись в плащ – жена фермера уперлась и ни в какую не хотела, чтобы король спал на сеновале, но он настоял, так что проснулся в хорошем настроении, по крайней мере, в лучшем, чем за все последние дни. А вот то, что он припоздал с выездом, а также мысли о том, что ждет его в Аскелоне, вскоре не оставили и следа от утреннего настроя. В результате он теперь злился из-за неуважения, проявленного к нему.

– Где Верховный министр? – взревел он. Его голос эхом отразился от стен пустого зала. Ответа не было. Это лишь усилило мрачное настроение короля. Он снова крикнул и на этот раз услышал шаги. – Ну? – Он посмотрел вниз и увидел Хейгина, начальника охраны замка. Шел он решительно, и в то же время с почтением. Хейгин поклонился и просто сказал:

– Милорд, вы вернулись.

– Да, вернулся, – резко бросил Квентин. – Где все? Отвечай, если тебе дорог твой язык.

Хейгин и бровью не шевельнул. Его ясные серые глаза спокойно смотрели на Квентина. Его и раньше не смущало любое настроение монарха.

– Ушли, сир, – поведал он.

– Что, все ушли? Что ты имеешь в виду?

– Все.

Квентин угрюмо уставился на стража.

– Что ты бормочешь? Пошли за ними немедленно.

– Не могу, милорд. Королевы нет в замке.

– И где же она?

– Ее Высочество, вдовствующая королева-мать и дети покинули Аскелон, леди Эсме отправилась с ними. Они едут в Декру.

– Что? – Такого ответа король не ждал. – В Декру? Зачем? Когда они уехали?

– Сегодня, прямо перед восходом.

Квентин стукнул кулаком по подлокотнику. Пока он скакал по дороге, его жена покинула замок. Если бы он не останавливался, если бы сразу поехал в Аскелон, он успел бы задержать ее. Будь он здесь, она бы не ушла.

– Где Верховный министр? – зарычал Квентин.

– Исчез, Ваше Величество. – Снова неожиданный ответ. – В последний раз его видели на похоронах святого отшельника, сир. После похорон он не вернулся в замок. Наверное, как-то отделился от остальных по пути обратно в Аскелон. С тех пор никто не слышал о нем и не видел его.

– Толи исчез? Что ж, это понятно. Если принца не найдут, лучше бы ему здесь не появляться. Кто остался? Тейдо и Ронсар... они прибыли?

– Прибыли, мой господин, и немедленно возглавили поиски принца. Они тоже ушли.

Все ушли... те, кого он больше всего хотел увидеть. Он остался один. То самое одиночество, которое донимало его в дороге, снова навалилось на него. Это была правда: все, кто был ему дорог, ушли. Он остался один… как в храме. Тогда он не знал другой жизни, но теперь...

Он не был одинок уже много лет. Каждый день его окружали самые близкие друзья и любимые люди – каждый день. Он думал, что это никогда не кончится, что близость, любовь будут длиться вечно. Но, к сожалению, он ошибался. За три коротких дня – которые уже казались целой жизнью – его мир оказался разбит, а осколки разбросала жестокая судьба. Ничего не осталось от счастья, которым он так недавно обладал.

– Сир? – Квентин поднял голову. Начальник охраны странно смотрел на него. – Я больше не нужен, сир?

– Да. Иди. Оставь меня. – Он слушал, как затихают шаги Хейгина. Дверь закрылась, словно извещение о смерти. Король остался в своем тронном зале один на один с беспросветной хандрой, в которой он тонул, опускаясь все глубже.

* * *

Толи сидел, зажав коленями деревянную миску, на плетеной травяной циновке возле летней хижины Хоэта. Джеры занимались своими повседневными делами, но он чувствовал их косые взгляды, говорившие о том, что о нем не забыли. Никто не спросил его о том, что произошло вчера вечером, когда он стоял перед костром, не в силах говорить – это было бы невежливо. Но в их взглядах крылось удивление, они то и дело посматривали на него, когда думали, что он их не замечает. Поэтому Толи притворился, что и в самом деле не замечает внимания к себе. Он неторопливо опустил руку в миску с шелковицей, принесенной ему на завтрак. Он сидел на корточках на солнце, поэтому сразу ощутил тень человека, стоявшего рядом. До этого он слушал шорохи утреннего леса, мягкий шелест верхних ветвей на ветру, впитывая плотный аромат земли, коры и растений. Толи поднял глаза. Перед ним стоял Хоэт.

– Ты хочешь уйти, – сказал вождь. Толи кивнул.

– Я должен.

– Я знал, что ты не останешься. Ты нужен, потому что в стране беда.

Толи внимательно посмотрел на старика.

– Ты знаешь о беде белых людей?

– Это беда не только для белых людей; когда наступает тьма, она покрывает все. Да, мы знаем, что в стране беда. Ветер – быстрый посланник, и у леса нет секретов от джеров.

– Тогда ты должен знать, что королю, которому я служу, нужна моя помощь. У него забрали сына.

Хоэт кивнул и долго переминался с ноги на ногу, прежде чем заговорить снова.

– Ты считаешь, в том есть и твоя вина.

– Как ты узнал? – Толи смотрел в миску.

– Как случилось, что в такой трудный момент ты оставил хозяина? – Вождь помолчал. – Да, я понял. Либо он винит тебя, либо ты сам себя винишь. Поэтому ты один.

– Да, – тихо ответил Толи. – Твой ум так же остр, как и твои глаза, Мудрый.

– Когда ты не захотел говорить вчера перед огнем, я уже знал, нет, я догадался, еще когда ты появился в лагере.

– Тогда ты знаешь, почему я не смог говорить.

– Иди за мной, – сказал Хоэт и двинулся прочь. Толи встал, отставил чашку в сторону и последовал за старым вождем через лагерь. Его сородичи тоже бросили свои дела и пошли за ними. Лошадь Толи, уже оседланная, с удовольствием паслась на поляне, поросшей душистым клевером.

– Твое место не здесь, Толи. Иди.

Толи почувствовал, как кровь приливает к лицу; стыдно было неимоверно.

– Ты прав, что отсылаешь меня. Я опозорил свой народ.

– В том, что я говорю, нет бесчестия, сын мой, – мягко сказал Хоэт. –Толи удивленно посмотрел на старейшину. – Что тебя удивляет? Бесчестием было бы оставить своего хозяина. Нет, я посылаю тебя ради тебя самого. Иди, сын мой, и найди сына белого вождя. И помни – твоя жизнь тебе не принадлежит, пока ты не найдешь мальчика.

Толи улыбнулся и схватил старика за руку.

– Спасибо, отец. Рана в моем сердце теперь не так болит.

– Да, иди. Потом как-нибудь придешь снова, мы сядем вместе и разделим мясо.

Толи выдернул из земли колышек, к которому была привязана лошадь, и запрыгнул в седло. Рив фыркнул; ему надоело стоять на одном месте.

– С твоим благословением я поеду быстрее.

– У меня нет другого благословения, кроме того, что уже дал Уайноек. – Хоэт оглядел худого человека, стоящего перед ним. – Говорят, что король возводит храм Всевышнему.

– Да, – кивнул Толи.

– Мне это удивительно. Подателя Жизни белые люди знают плохо.

– Мой хозяин стремится сделать имя Всевышнего известным каждому человеку, живущему под великими небесами, чтобы они могли поклоняться единственному истинному Богу.

– Достойное желание, – покивал Хоэт. – Но старик считает, что одного Высокого храма вполне достаточно.

До Толи не сразу дошел смысл слов своего соплеменника.

– Да, ты прав, Мудрый, но я хотел бы услышать больше.

Хоэт пожал плечами и поднял свой рогатый посох.

– Мне сказали, что через лес прошло много людей с востока, а потом они возвращались. Сам я их не видел, поэтому не могу утверждать наверняка, так ли это, но ведь Высокий храм Ариэля белых людей находится на востоке?

– Ты же знаешь, что это именно так, – сказал Толи и усмехнулся. – Спасибо, отец мой. Ты дал своему сыну великое благословение. – Он повернул Рива в лес, но остановился перед тем, как ступить на почти незаметную тропу, и поднял руку на прощание.

Хоэт махнул посохом и сказал:

– Иди с миром.

Он долго смотрел вслед джеру даже после того, как деревья скрыли его вместе с конем, затем повернулся и побрел обратно в лагерь.

Глава двадцать пятая

Нимруд бурно радовался такой удаче, пролетая по темным коридорам Высокого храма, словно летучая мышь-переросток. Черный плащ развевался за ним, словно крылья. Какая удача! Боги привели ненавистного джера прямо к ступеням храма. Этот недотепа Верховный жрец хотел прогнать его, думал Нимруд, и точно прогнал бы, если бы я не успел вмешаться! Но я как раз оказался там, где нужно. Собака не успела сбежать. Я ее связал, избил и бросил в камеру. Пусть посидит с этим хнычущим принцем! Ха-ха!

Сначала колдун хотел закончить дело, начатое в Пелгринском лесу в день охоты, и немедля уничтожить джера. Даже сейчас старая ненависть кипела в нем, но он смирил себя ради долго вынашиваемого гнева на этого дрянного человечишку, мало того, что лишившего его силы, его драгоценной магии, так он еще и едва не лишил его жизни. Воспоминания о том дне все еще жгли черное сознание Нимруда: тогда Дарвин, слабенький волшебник, стоял перед ним и даже не хотел защищаться, не хотел пальцем шевельнуть, чтобы призвать силу, а больше его ничто не могло спасти. И когда Нимруд поднял жезл, чтобы ударить и сокрушить кости проклятого отшельника в порошок... эта стрела! Она возникла словно ниоткуда, глубоко вонзилась в тело и выбила жезл у него из рук. А джер накладывал на тетиву новую стрелу. Колдун умолял сохранить ему жизнь – отголоски его собственной жалкой мольбы все еще звучали в его голове. «Не убивай меня!» – вопил он тогда, и с тех пор слова эти словно издевались над ним каждый миг. Он унижался перед жалким луком джера, но молодой воин и не подумал проявить жалость, вместо этого послав еще одну стрелу в сердце колдуна. Все, что он смог тогда, превратиться в ворона и улететь подальше от этих жестоких людишек. Как долго он пытался снова принять смертную форму? И даже после этого ему не хватило сил на изменение внешнего облика. Пришлось ждать, пока заклинание, наложенное им же самим, рассеется. О, это было горькое ожидание в оперенном теле, питавшимся гниющим мясом. В конце концов он восстановил часть своей прежней силы, но то и дело страдал от детских желаний. Ему хотелось с шумом создавать красивые вспышки. Но он нашел в себе силы вернуться ради мести, вооруженный более древним искусством предательства. Имя Нимруда Некроманта, возможно, стерлось из памяти людей, но так даже лучше. Ложью он добьется того, чего не смогли дать ему чары – в этом он был уверен. Да, в конце концов он отомстит. Местные боги непостоянны, они сами творят зло! Потребовалась немалая хитрость, чтобы обмануть их. Впрочем, Нимруд занимался этим всю жизнь. И вот они, наконец, дают ему шанс на победу. Да какой там шанс! Победа уже у него в руках. Да, скоро королевское отродье будет страдать так же, как он, Нимруд, страдал все эти годы.

Нимруд позволил себе лишь раз вскрикнуть от радости. Все его мечты скоро воплотятся. Король-дракон падет; и этот его варварский бог, этот пресловутый Всевышний, падет вместе с ним.

Старый, сморщенный колдун сжал кулаки и громко рассмеялся, запрокинув голову. От этих звуков любой бы содрогнулся, но никто его не услышал; он был один и его черное сердце ликовало.

* * *

Пим, эта бродячая куча металлолома и инструментов, мешков, узлов и прочего хлама, стоял перед вывеской «Серого гуся». На ней нарисованный от руки вытягивал шею упитанный серый гусь. Окна трактира не светились, дверь открыта, внутри тихо.

– Лудильщик! – прокричал он. – Паяю кастрюли, мэм! – Он подождал, подмигивая Тапу. Собака моргнула в ответ. Вскоре он услышал шаги, затем появилось круглое, раскрасневшееся лицо и пухлая фигура Эмм, жены трактирщика. Увидев его, она взмахнула передником.

– Пим! Ну ты хорош! Давай-ка обнимемся. – Между старыми, добрыми друзьями взаимные объятия были в обычае.

– Рад тебя видеть, Эмм. Как же мне мимо пройти после твоих пирогов? Ты же меня знаешь. Собирался вернуться раньше, но путь с юга не близок. Вот и пропустил твою стряпню.

– Ну, заходи, заходи. Сейчас мы положим вилку и ложку вот сюда, на стол, и ты поработаешь этими инструментами.

Пим последовал за хозяйкой, гремя при каждом шаге, как целый оркестр.

– Милчер! – позвала она. – Отто! У нас гость. – Милчер высунул лысую голову из-за бочки, он как раз вкатывал ее в комнату.

– О-хо-хо! Пим, рад тебя видеть, старый друг. Зашел в гости, а? – Он крикнул через плечо: – Отто! Поторопись! У нас гость! – Высокий молодой человек вошел в зал, неся под мышкой два маленьких бочонка. Он улыбнулся лудильщику, поставил бочонки на землю и пошел к бочке, которую с натугой катил отец. Он отодвинул отца и легко поставил бочку на место.

– Пим и Таппер, да? – Он по-мальчишески ухмыльнулся.

Милчер вытер потное лицо рукавом.

– Уф! Я этим с самого утра занимаюсь. – Он пожал руку другу. – Пойдем, посидим, выпьем по глотку и чем-нибудь закусим.

– Ну, не стоит так уж беспокоиться ради меня, – сказал Пим. Тап дружелюбно помахал хвостом. Он знал, что здесь ему дадут не только хрящи, но и говяжью косточку. Пес гавкнул один раз в предвкушении угощения.

– Да, Тап, конечно, – рассмеялся Отто, наклонившись, чтобы погладить собаку. – Тебя не забудут, старый добрый пес.

Пим свалил с себя мешки и ногой задвинул их подальше в угол. Он сел с хозяином трактира за стол, а Эмм подала им рагу и хлеб. Отто принес эль в глиняных кувшинах и подсел сбоку. Они говорили обо всем, что произошло с момента последнего прихода Пима, обо всех клиентах, которым могут понадобиться услуги лудильщика. Однако вскоре разговор перешел на тему, волновавшую практически всех, о ней говорили везде, где собиралось больше двух горожан.

– Просто поразительно! – говорила Эмм, цокая языком. – Представить не могу, кто мог поднять руку на такого прекрасного мальчика, на принца Герина!

– А я не могу представить идиота, которому пришло в голову пойти против короля-дракона, – воскликнул Милчер. – У него же этот его меч зачарованный и все такое. – Все дружно покачали головами, соглашаясь с хозяином трактира. – Ты шел по дороге, много повидал, наверное? – продолжал Милчер.

Пим просто пожал плечами в ответ. Он уже готов был рассказать о мертвеце на дороге и о мече. Но вовремя спохватился. Они, конечно, его друзья, но лучше пока помолчать.

– На дороге много кого встретишь, все только об этом и говорили.

– Да, чего только не говорят, – согласился Милчер. – Только цена этим разговорам грош. Одни говорят, что принца забрали Гончие, другие поминают остатки ниновой армии, которые дескать все эти годы прятались в горах. Да их же в море сбросили в Лэнспойнте – всех до единого. Странно, конечно, что никто ничего не видел. Как будто земля разверзлась, и они туда провалились вместе с принцем.

– Никто ничего не видел, – кивнул Отто.

– Зато я видел короля, – заявил Пим. – Сегодня утром на дороге. По крайней мере, я подумал, что это был король. Ну, мне так показалось.

– Похоже на то. – Милчер, хлопнув рукой по столу. – Мясник Хэм говорит, что король сегодня утром прискакал, такой взбудораженный. Гнал коня, говорят, несколько дней.

– А меч при нем был? – спросил Отто Пима.

– Что за вопрос! – воскликнул Милчер. – Король-дракон шагу не сделает без своего меча. Меч же делает его непобедимым!

Однако Отто гнул свое.

– А вот мне говорили, – он понизил голос и наклонился вперед через стол, хотя в зале никого не было. – Гленна говорила, служанка королевы.

– Гленна – это его зазноба, – вставила мать, улыбнувшись с пониманием. – На королевской кухне работает.

Отто бросил на мать предостерегающий взгляд, но поспешил продолжить.

– Так вот, в замке ходят слухи, что король потерял свой меч!

– Потерял? Меч? – ахнул Милчер

– Да никогда! – тихо сказала Эмм. – Как это – потерять Сияющий? Не может такого быть!

Но Отто кивнул, прищурившись.

– Точно! На охоте он был с ним. Все в Менсандоре видели – уж чего, чего, а его золотую рукоять ни с чем не спутаешь. Все видели. – Он поднял палец для выразительности. – Только никто не видел меча, когда он вернулся.

– И куда же он делся? – спросил Пим. Сердце у него забилось чаще.

Отто облизнул губы.

– Никто не знает. – Он говорил шепотом. – Но говорят, что если Сияющий исчезнет, наше королевство погибнет.

– Тьфу на тебя! – в сердцах сказал отец. – Кто в это поверит?

– Вполне может быть, – настаивал Отто.

– Но ведь король все еще король, разве нет? – Эмм с опаской взглянула на сына.

– Да, до тех пор, пока он при мече. Этот меч – его сила. Без него он обречен.

– Что значит «обречен»? – удивился Пим.

– Ну, поговаривают, что Квентин – не законный король. Он же не королевской крови! И все такое.

– Он избран богами! – воскликнул Милчер.

– Был. И меч это подтверждал. – Отто заговорщически наклонил голову. – Точно вам говорю: это работа богов. Они злятся на его новый храм; им не нравится, что он посвящен этому новому богу – Всевышнему. Старые боги собираются уничтожить его для примера всему королевству, чтобы люди вернулись к истинному поклонению с дарами и мольбами. – Отто скрестил свои длинные руки и откинулся на спинку стула, довольный, что удалось хоть что-то доказать этим старикам.

Сидевшие за столом беспомощно переглянулись. Сложно было спорить с тем, что они услышали. Если идут разборки между богами, что тут могут сделать простые смертные? Кто осмелится спорить с богами? Да, было время: решительный молодой человек с пылающим мечом, и с явной рукой бога на плече. Он был силен, он был непобедим. Но и он оказался всего лишь человеком, подверженным утратам, характерным для любого живого. Как же непостоянны боги! Какое-то время они позволяли ему процветать и управлять королевством, а потом потребовали дань, и даже король-дракон должен был склониться перед ними. С пылающим мечом или нет, они хотели получить то, что им причиталось, и король не смог им отказать. Мечты о Короле-Жреце и его чудесном Городе Света оказались дымом. Люди – всего лишь игрушки богов. Так всегда было, и так всегда будет.

Глава двадцать шестая

Если бы не срочность, поездка в Декру доставила бы Брие удовольствие. Стоял разгар прекрасного лета; на земле царил мир и, казалось, каждая ветка это чувствовала. Темные дела недавнего времени с каждой лигой отступали в прошлое, все дальше и дальше. Только пульсирующая боль в сердце напоминала ей, что все не так хорошо, что сына у нее отняли, что ее мир никогда не станет правильным, пока ей не вернут ребенка. Днем она ехала с остальными, поддерживая свой дух возвышенными разговорами, песнями или просто с удовольствием глядя вокруг. Ночью она молилась; не о себе, только о ее сыне и муже, чтобы Всевышний хранил их, где бы они ни были. А еще по ночам она плакала. Королева и ее спутники, хотя и не привыкшие к тяготам дороги, ни в чем не нуждались. Об этом заботились Уилкинс с двумя другими рыцарями. Ехали они с комфортом. Благодаря Королевской Дороге, достаточно ровной, их цель становилась все ближе.

– Сегодня мы пересечем Стену Кельберкора, – сказала Алинея.

Прошлой ночью, хотя солнце отсутствовало на небе всего несколько часов, они остановились, чтобы позавтракать и дать возможность принцессам набрать полевых цветов.

– Неужели мы так много прошли? – с удивлением спросила Эсме. – Я думала, путешествие займет гораздо больше времени.

– Так было до Королевской Дороги. Квентин расширил и выровнял дорогу, так что путешествие в эту часть королевства стало более легким и быстрым. До Декры сможем добраться уже завтра к вечеру, если поторопимся, – сказала Алинея. На юго-востоке горы тянулись к облакам. – Стена Кельберкора идет от моря к тем горам. А за ней Декра всего в двух часах езды.

– Тогда действительно стоит поторопиться, – воскликнула Эсме. – Я всегда хотела посетить Декру. Ты так много рассказывал мне о ней, что мне не терпится увидеть ее.

– Это в самом деле замечательное место, – сказала Брия. Она пристально вглядывалась вдаль, словно ища возвышающиеся над горизонтом башни города. – Арига были благородным и красивым народом. Их город не похож ни на какой другой.

– Да, многое изменилось с тех пор, как я впервые его увидела, – сказала Алинея, и начала рассказывать о пути в Декру с Тейдо и Дарвином, Квентином и Трейном; о дикой ночной скачке к стене с Гончими за спиной; о том, как ястреб Гончего ударил будущего короля отравленными когтями, и о том, как они все-таки попали в Декру и как сидели у его постели, когда Квентин лежал в забытьи; об удивительной любви и доброте куратаков, исцеливших его. Эсме завороженно слушала ее.

– Я никогда раньше не слышала эту историю, только отрывки из нее. Но услышать ее сейчас вот так… – Она с восхищением посмотрела на Алинею. – Вы были очень храбрыми, моя леди. И остальные тоже. Это замечательная история. Теперь я хочу увидеть Декру еще сильнее.

Они ехали дальше через лесистые холмы и приятные долины, зеленые и благоухающие на солнце. Иногда они встречали фермеров, ведущих волов, тащивших повозки, или других путешественников – торговцев пешком или в повозках, всадников, спешащих по поручениям в отдаленные части королевства. Но чаще всего дорога была в их полном распоряжении. Стена Кельберкора, этот уникальный, непреходящий подвиг силы и политического благоразумия, росла по мере их приближения: сначала она виделась лишь тонкой линией вдали, мало отличимая от облаков над ней. По мере приближения она все росла, возвышаясь над холмами, особенно когда солнце освещало ее суровый лик. Дорога изгибалась вдоль стены к заливу Малмар.

Путешественники спустились по длинному лесистому склону к берегу залива. Там они остановились, напоили лошадей и стали ждать.

– Как паромщик узнает, что за нами надо приехать? – спросила Эсме.

– Смотри, – ответил Брия.

Один из рыцарей подошел к высокому столбу, стоявшему среди кучи камней. Он прикрепил красный вымпел к шнуру, прикрепленному к столбу, и поднял вымпел наверх, где он весело развевался на ветру.

– Видишь? Нам нужно только немного подождать. Паромщик увидит сигнал и придет.

– Умно!

– Это была идея Квентина. Он часто приезжал в Декру, вот он и придумал такой знак, чтобы не ждать лодку подолгу. А потом, он считал, что со временем в Декру потянутся люди.

Они сидели на теплых камнях, слушая крики чаек, круживших над головами, и плеск воды в камнях у их ног. Через непродолжительное время показалась широкая плоская лодка.

– Доброго дня, дамы, – обратился к ним с приветствием паромщик. Он завел лодку в узкий, выложенный камнями канал, далеко вдававшийся в берег. – Хороший денек для путешествия. В Декру едете, да? – Он оглядел их с добродушным любопытством. – Позвольте мне сначала перевезти вас, если вы не против. Потом вернусь за каретой и лошадьми.

– Спасибо, Рол, – сказала Брия. Мужчина повернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Моя леди!? Я... это… извините, Ваше Высочество! Не узнал вас! – Он низко поклонился, покраснев от смущения. Принцессы захихикали.

– Прошло уже немало времени, как мы виделись в последний раз, – рассмеялась Брия. – Да и одета я не по-королевски.

Паромщик ничего больше не сказал, только покачал головой и отошел к лодке. Вскоре пассажиры уже сидели на широких скамьях на носу. Уилкинс остался с лошадьми и каретой. Рол работал длинным веслом сильными гребками, и паром медленно двинулся навстречу течению. В Малмарби их встретили два десятка босоногих детей, они сбежались к причалу поглазеть на незнакомцев. Все-таки путешественники здесь встречались нечасто. Впрочем, никто не засмеялся, а взрослые смотрели дружелюбно.

– Нас всех глубоко опечалило происшествие с принцем Герином, – сказал Рол, ведя их по длинному дощатому трапу.

– Значит, ты уже слышал. Ну, теперь знаешь, зачем мы едем в Декру, – ответила Брия.

– Все слышали, моя леди. Некоторые из нас были на охоте. Я и сам был, когда... понимаю, что вы должны чувствовать. Но король-дракон найдет этих злодеев, я знаю.

– Мы молимся за принца, – сказала Алинея.

– Конечно, – кивнул Рол. – Там могут помочь. В Декре большая сила.

– Спасибо, Рол, – сказала Брия.

– Извините меня, моя госпожа. – Он снова поклонился и оттолкнул лодку на воду. Скоро он вернулся с каретой и лошадьми. Королева со свитой снова сели в седла и двинулись дальше.

– Я буду здесь, когда будете возвращаться! – крикнул Рол, поднял руки и хлопнул в ладоши, разгоняя детей перед собой, как цыплят.

Путешественники миновали Малмарби и пересекли болотистую низину за деревней. Здесь, в Обри, местность была более дикой и более открытой. Ландшафт разительно изменился по сравнению с тем, что был на той стороне залива. Он стал суровее, так что путешественник вполне осознавал, что покинул гостеприимный мир и вступил в землю необузданную и непредсказуемую, где могло случиться все, что угодно.

– Карета дальше не пройдет, – объявил Уилкинс. В лиге от Малмарби тропа исчезла. Уилкинс отправился на разведку и вскоре вернулся, убедившись, что ничего хорошего их впереди не ждет. – Даже верхом пройти непросто.

– Я забыла, насколько здесь все запушено, – сказала Брия. – Что ты посоветуешь?

– Оставить карету, – ответил воин. – Один из телохранителей возьмет коня из упряжки, королева-мать возьмет лошадь рыцаря, а принцессы поедут со мной.

– Давай я возьму хотя бы одну из них, – предложила Эсме.

– А я другую, – вызвался один из рыцарей. Его товарищ спешился и предложил седло Алинее. Она милостиво кивнула.

– Спасибо. Я давным-давно не ездила без седла, так что этот подвиг сейчас не для меня.

Уилкинс и первый рыцарь выпрягли лошадей, перераспределили багаж, остальное оставили в карете, а саму карету укрыли в зарослях молодых кленов и дикого плюща. Все продолжили путь верхом, но теперь уже двигались медленнее.

* * *

Квентин, сгорбившись, сидел в огромном кресле, глядя на холодный пепел в очаге перед ним.

– Милорд, – постучав и войдя, тихо сказал камердинер, – прибыли лорд Тейдо и лорд Ронсар. Они просят принять их немедленно, сир.

Король посмотрел на него красными от недосыпа глазами. Вообще король пребывал не в лучшей форме: волосы в беспорядке, лицо избороздили морщины.

– Пусть уходят, – прохрипел он. – Я никого не хочу видеть.

– Сир, они настаивают!

– Сколько раз надо повторять? – рявкнул король и запустил серебряный кубок вслед попятившемуся камердинеру. Кубок попал в дверь, и остатки красного вина растеклись по вычурной резьбе кровавыми подтеками.

Он услышал голоса в прихожей, а затем быстрые шаги. Дверь распахнулась, и вошел Тейдо, за ним Ронсар.

– Мой господин, мы хотели бы поговорить с вами, – коротко сказал Тейдо.

– Право, не стоит запираться от нас и совсем уж никого не принимать, – добавил Ронсар.

– Вы не оставили мне выбора, – криво усмехнулся Квентин. Он по-прежнему смотрел на пепел в камине, словно это был пепел его собственной жизни, так нелепо закончившейся.

– Квентин, это на тебя не похоже, – сказал Тейдо, неожиданно называя его по имени. Король опять безрадостно улыбнулся.

– Ты прав. Какой я король? Да я никогда им и не был. Я только играл в короля, а друзья ублажали меня, как ребенка. – Он не то закашлялся, не то рассмеялся. Повернулся к ним и сурово спросил: – Где мой сын?

Оба рыцаря внутренне ахнули – настолько было непохоже лицо Квентина на то, которое они видели при последней встрече. Исчез молодой человек, сильный, полный энергии, зоркий и бдительный, острый, как наконечник копья, нетерпеливо летящий по жизни, словно орел над облаками, летящий ради радости полета. Этот незнакомый человек перед ними казался прожившим годы во тьме без надежды. Одно неверное слово, и он может рухнуть на пол в слезах или впасть в ярость.

Тейдо первым обрел голос.

– Воины проверяют холмы и деревни за Пелгрином. Мы найдем его, сир. Он старался говорить как ни в чем не бывало, хотя вид обезумевшего короля сильно его беспокоил.

– Мы хотели прийти раньше... – начал было Ронсар, но голос изменил ему, и он отвернулся.

– Уходите, – устало сказал король.

– Мой господин, мы хотели бы поговорить с вами, как друзья. – Тейдо шагнул к нему. – Пожалуйста, выслушайте нас.

– Друзья, – пробормотал Квентин. В его исполнении слово прозвучало проклятием. Он провел рукой по глазам и снова спросил: – Где мой сын?

– Его найдут. Обязательно найдут.

Король-дракон бросил сердитый взгляд на рыцарей. От ярости в его голосе зазвучали визгливые нотки.

– Вы предлагаете мне верить вашим обещаниям? Кому верить? Вам? Всевышнему? Ха! Ничему и никому нельзя доверять! Все уходит, в конце концов. Молодость увядает. Любовь остывает. То, что Он сотворил, разваливается или разрушается врагами! – Король вскочил, схватил кочергу из камина и принялся расхаживать с ней взад и вперед перед троном.– Друзья! Уж лучше я буду доверить погоде, она не так переменчива, как они. Кто там еще? Боги? Они смеются над человеком, сначала дают что-нибудь ценное, а потом обрушивают ему на голову несчастья. Замечательная игра! Можно посмотреть, как его корёжит от горя! Как его пожирает боль! – Тейдо и Ронсар могли только молча слушать эту гневную тираду. – Всевышний! – продолжал король. – Не говорите мне о Всевышнем. Он хитрее и злее всех остальных! Он истязает нас снами и призраками славы. Пророчествует и обещает. Он возносит нас выше положенных пределов, а затем роняет на самое дно. Забирает у человека все, что ему дорого и бросает истекающим кровью во тьму! Вот ваш Всевышний, Бог богов! Только глупец будет его почитать! – С этими словами Квентин отшвырнул кочергу. Она упала на стол, опрокинув поднос с нетронутой едой. Серебряные приборы со стуком попадали на пол. Квентин взялся за голову и в изнеможении упал обратно на трон.

Ошеломленная тишина повисла над залом. Ронсар тронул Тейдо за руку, кивнул в сторону двери, и оба тихо вышли, закрыв за собой дверь.

Глава двадцать седьмая

– Таким я его еще не видел! – Ронсар кивнул в сторону зала, который они только что покинули. Говорил он почему-то шепотом. – Совершенно не похож на себя!

– Слишком много на него свалилось. – Тейдо печально покачал головой. – Вот он и мечется, как безумный! Он чувствует горе глубже, чем другие люди просто потому, что доверял Всевышнему больше, чем остальные. Летал выше других, зато и упал с большей высоты.

– Был бы жив Дарвин, он знал бы, что делать. – Ронсар тяжело вздохнул. – Старого отшельника очень не хватает.

– Да, мне тоже. Но на кону судьба всего королевства, мы должны придумать, что делать.

– Пока не нашли принца, что тут сделаешь? – Ронсар беспомощно пожал плечами.

– Нет, тут дело не только в похищении принца или в смерти Дарвина. Конечно, оба эти события важны, но только из-за них он бы не утратил веру во Всевышнего. Что тут можно сделать? Надо найти меч. – Тейдо коротко взглянул на друга. – Найди меч и верни его, пока кто-нибудь другой не нашел.

– Я с тобой согласен, сэр. Только скажи мне, как это сделать, и я сделаю.

– Сказал бы, если бы знал. Но меч надо вернуть, и как можно скорее. – Тейдо взялся за подбородок рукой и несколько мгновений стоял в глубокой задумчивости. Ронсар наблюдал за ним и ждал. Наконец рыцарь сказал: – Ронсар, отправляйся на поиски, а я останусь здесь, с королем.

– Как скажешь, Тейдо. Только с чего мне начинать?

– Есть у меня план… Готов попробовать?

– Да я сделаю, что угодно!

– Хорошо. Тогда пойдем. Нельзя терять ни минуты.

* * *

Первое, что он почувствовал, когда сознание вернулось, была кровь, текущая по шее. Он поднял руку и потрогал висок, кровь текла оттуда. Движение отозвалось болью в ноющей голове. Он застонал.

– Толи? Ты жив? – Голос доносился как сквозь вату, но звучал совсем рядом.

Он осторожно открыл глаза, но сразу зажмурился – от света в мозгу завертелись огненные шары.

– Лежи! Старайся не двигаться! – убеждал голос.

Чуть погодя пульсация в голове ослабла, и он сделал новую попытку открыть глаза. Голая каменная камера едва освещалась светом из узкого окна высоко в стене. Он лежал на соломенном тюфяке на полу напротив окна. Зрение восстановилось не сразу, но он различил маленькую фигурку рядом с собой.

– Принц Герин! Ой! Что с моей головой?

– Они тебя сюда бросили. Я боялся, что ты умер.

– Сколько я пробыл без сознания? – Толи приподнялся на локтях. Любое движение вызывало новый приступ боли в голове.

– Что ты помнишь? – спросил принц. Он намочил тряпочку и протянул наставнику. Толи взял тряпочку и положил на лоб.

– Ничего не помню, – сказал он. – Нет, подожди…Я помню, как пришел в храм и попросил встречи с верховным жрецом. Я видел его, даже, думаю, говорил с ним. А потом… потом очнулся здесь.

– Верховный жрец? Так мы в храме?

– Наверное… – неуверенно ответил Толи. Он оглядел камеру и дверь, непохожую на дверь темницы в замке. – Ты не знаешь, куда тебя привезли?

– Нет, мы ночью приехали, темно было. А еще мне глаза завязали. Меня сразу сюда запихнули. Несколько дней назад. Я сделал тебе повязку, – Герин указал на влажную тряпку.

– Понятно. Сколько дней ты здесь? – Толи оглядел принца. На первый взгляд следов плохого обращения он не заметил.

– Три, может, четыре. Да, четыре. Два до того, как ты появился.

– Подожди, выходит, я здесь уже два дня?

– Ну, это второй. Как ты себя чувствуешь?

– Жить буду. – Толи потрепал принца по плечу. – Вы молодец, молодой господин. Рад видеть вас живым. Как они с вами обращались?

– Да нормально. Кормили. Воду давали. – Герин нетерпеливо поерзал и с радостью посмотрел на друга. Все-таки рядом живой человек, хотя оба они в плену. – Толи, что случилось?

– Пока не знаю. – Он медленно покачал головой. Как ему сказать? – подумал он.

– Я знаю, что Дарвин погиб. Я за отца беспокоюсь.

– С ним все хорошо. Он ищет тебя… нас. Ронсар и Тейдо тоже ищут.

– Бедный Дарвин, – сказал Герин. Слезы навернулись у него на глаза.

– Твой отец был с ним, когда он умер. Он не мучался.

Герин шмыгнул носом, пытаясь сдержать чувства. Но он так долго был храбрым, что теперь, рядом с другом, мог, наконец, расслабиться. Рыдания сотрясли худые плечи. Толи обнял мальчика.

– Правильно, поплачь. Он был твоим другом. Мы должны его оплакать.

Слезы у принца Герина кончились, Толи прижал его к себе и тихо сказал.

– Я не знаю, почему так случилось, но за этим стоит какое-то зло, можете быть уверены. Священники не покидают храм, чтобы убивать и похищать невинных, то есть они никогда этого раньше не делали. Почему они сейчас начали так поступать, не могу сказать. – Он внимательно посмотрел на Герина. – Но мы просто обязаны понять их планы. Подумай, что именно ты видел?

Принц помолчал, затем поднял глаза на Толи и сказал:

– Их было шестеро, пятеро из них при мечах и еще один – главный. Я слышал, как они говорили о нем.

– Что говорили?

– Он им не нравится. Вот и все. – Он задумался на мгновение и добавил: – А тот, кто рассказал о Дарвине, сказал, что король убил одного из них на дороге. – Он вопросительно посмотрел на Толи.

– Это правда. В гневе твой отец убил одного из похитителей. Этот грех тоже его гнетет. – Толи помолчал немного и добавил: – Ну, что сделано, то сделано. Возможно, за этим кроются далеко идущие планы. Посмотрим.

Так за разговорами и взаимными утешениями прошел день. Ближе к вечеру пришел жрец с двумя мисками воды и большой тарелкой еды. Дверь открылась, еду просунули внутрь, дверь закрылась и загремел засов.

– Так и раньше было? – спросил Толи.

– Да, обычно. Мне кажется, они боятся, что я сбегу.

– А вы уже пытались?

Принц кивнул.

– Однажды, на дороге. Тарки встал на дыбы, и я упал. Меня схватили. Это было недалеко отсюда.

– У Тарки хватит чутья добраться до дома. Кто-нибудь поймает его и отведет к королю. А значит кто-то догадается поискать нас в этом направлении; король найдет нас, вот увидите. – Герин кивнул, но ничего не сказал. Толи похлопал его по плечу. – Не бойтесь, молодой сэр. Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось. – Эти слова дались с трудом. Даже если это будет стоить мне жизни, подумал он, я больше вас не подведу.

Глава двадцать восьмая

– Что тебе подать, мой добрый друг? – Милчер потер пухлые руки о мокрый фартук и добродушно ухмыльнулся незнакомцу. – Ты впервые в Аскелоне?

Человек с песочно-рыжими волосами, одетый в одежду простого рабочего – кожаную куртку поверх коричневой туники и мешковатые коричневые штаны, – прислонился к стойке бара.

– Мне бы вашего темного, сэр, – ответил он. – Вы хозяин таверны?

– Да, – кивнул Милчер. Мы с женой здесь хозяева. – Он подмигнул мужчине. – А наше темное, как говорят, лучшее во всем Менсандоре. Я и сам его предпочитаю.

Хозяин отвернулся, чтобы наполнить чашу, и мужчина мог спокойно осмотреть таверну. Сегодня вечером «Серый гусь» был полон. Народ шумел, но шумел как-то возбужденно.

Что-то витало в воздухе, сгущаясь, как дым из трубок посетителей. Постукивали кувшины с элем, мужчины пили и разговаривали, но какими-то нервными голосами. Это Ронсар понял, как только вошел – в воздухе чувствовалось тревожное возбуждение. Как будто люди собрались в ожидании чего-то, с одной стороны желая, чтобы оно произошло, а с другой надеясь, что пронесет.

Ронсар не опасался, что его узнают. Он не был здесь завсегдатаем, и вообще не жил в Аскелоне, так что вероятность встретить знакомых была совсем невелика. Ронсар повернулся к Милчеру, который как раз ставил кувшин на стойку.

– Странное настроение у людей сегодня вечером, а?

– Точно. Уже два вечера, – Милчер согласно кивнул.

– А что так?

– Ты что, далеко был, любезный? Похищение же! И король меч потерял! – Милчер закатил глаза и наклонился ближе. – Вокруг такое творится, я тебе скажу! Не иначе как что-то злое на пороге. Людям стоит почаще оглядываться, если ты понимаешь, о чем я.

– Я слыхал о похищении, – сказал Ронсар, отхлебывая из чаши, – а вот про меч короля мне не рассказывали. Об этом не знаю.

– О! Так ведь это самое главное! – воскликнул Милчер. Он подался к собеседнику с видом человека, выдающего тайну, которую все скрывают. – Видишь ли, королевский меч исчез. Никто не знает, как и где. Говорят, королю теперь конец. Без меча он не выстоит.

– Подожди, ты имеешь в виду Сияющий?

– Ну да! Я тебе о нем и толкую! – Он повернулся к напарнику за стойкой. – Отто! Иди сюда. – Долговязый парень подошел и благосклонно оглядел Ронсара.

– Чего, отец?

– Отто, расскажи-ка этому человеку о королевском мече.

Отто не стал упираться; в последние дни он только тем и занимался, что рассказывал желающим подробности тех отрывочных сведений, которыми обладал. Конечно, он их слегка приукрашивал, чтобы придать рассказу дополнительные краски.

– Да, это серьезное дело, – покивал Ронсар, выслушав сына корчмаря. Плохо. Очень плохо. Хорошо, что я не король.

– Его рыбу уже разделали, как говорится. Не думаю, что ему долго быть королем. Сейчас только об этом и говорят.

– Я пока не слыхал, – посомневался Ронсар для порядка.

– Все только начинается. Вчера вечером заходил к нам один белобородый с севера, из Обри. Он сказал, что люди там боятся нового бога короля-дракона – этого его Всевышнего. Достают припрятанное оружие, собираются свои храмы защищать.

– Как защищать? От кого?

– Да от короля же! Говорят, король-дракон послал людей, чтобы разрушить храмы. – Отто со значением кивнул, его круглое лицо сияло от удовольствия, что попался такой неосведомленный слушатель.

– Да, я тоже такое слышал, – вставил Милчер.

– И кто же такое рассказывал?

– Да вот, вчера здесь был, он и рассказывал. Может, опять зайдет, подождать надо только, он попозже приходил. Отто, он же говорил, что еще зайдет, если в Аскелоне задержится? – Милчер поискал глазами в толпе. – Сейчас не вижу, наверное, попозже придет.

Ронсар взял свой кувшин и сказал:

– Ради такого дела подожду. Хочу сам послушать, что он скажет. Предупредишь меня, когда он придет?

* * *

К затерянному городу они вышли уже на закате. Красный камень Декры мерцал в багряных сумерках, его изящные шпили и башни поднимались к темно-синим небесам. Казалось, что город упал прямо с неба, да так и остался зачарованным чудом.

– Никогда не видела ничего подобного, – проговорила Эсме, переводя дух. – Это… это какая-то другая красота.

– Совсем не похоже на города, которые строим мы, – ответила Брия. – У Арига была своя особая архитектура.

– С тех пор, как я была здесь в последний раз, люди много сделали, – сказала Алинея. – Впрочем, это давно было. Но Квентин говорил, что работа идет быстро.

Они подъехали к воротам, уже закрытым на ночь. Но тут же из маленькой калитки выглянул мальчик, и снова исчез. Приезжие услышали его голос и-за ворот:

– Посетители! Открывайте ворота! Посетители!

Они подождали совсем немного. Ворота со скрипом открылись. Их встретил пожилой сутулый человек. Он с улыбкой провел их через ворота и сказал:

– Мы не ждали гостей этой ночью, а то бы я не стал закрывать. Входите, входите. Добро пожаловать в Декру!

Путешественники спешились, радуясь твердой земле под ногами. Привратник закрыл ворота и поспешил к ним.

– Вы издалека, добрые люди? – поинтересовался он.

– Из Аскелона, – ответила Алинея.

– Надеюсь, в Аскелоне все благополучно? Вы много проехали, устали, наверное. – Он по-доброму посмотрел на них, радуясь, что путники принеси вести из остального королевства. – Я послал мальчика за старейшиной. Уверен, он захочет принять вас как следует.

Послышались голоса; вернулся все тот же мальчик, а за ним шел человек в длинной мантии. Его сопровождали еще несколько горожан, оставивших свои дела ради встречи посетителей.

– Алинея! Брия! Рад снова вас видеть! Вот уж сюрприз, так сюрприз! Нас посетила королева, – сообщил он окружающим. А с ней – королева-мать!

Алинея пыталась вспомнить имя старейшины. Брия поняла, что мать в затруднении.

– Мама, ты, конечно, помнишь старейшину Джоллена?

– Да, разумеется, я хорошо его помню.

– Прошло немало времени. Я удивлен, что ты меня помнишь! Впрочем, не так уж давно ты нас навещала. Ты совсем не изменилась, все так же прекрасна. – Старейшина любезно поклонился дамам. – Знаешь, Брия, если бы мать не стояла рядом с тобой, немудрено было бы перепутать. Вы очень похожи. Цветы из одного букета. Кстати, о цветах. – Он подмигнул принцессам и поклонился. Принцессы захихикали.

– Вы льстите нам, сэр.

– Никакой лести, моя королева. Это правда. – Его взгляд обратился к Эсме, стоящей рядом. – А вы, должно быть, та самая прекрасная Эсме, о которой говорили так много хорошего.

– Я польщена, сэр, и весьма впечатлена, ведь мы наверняка никогда не встречались.

– Нет, но нетрудно догадаться, кто вы. Я помню один или два случая, когда Брия рассказывала о своей подруге. Как только я вас увидел, сразу решил, что она говорила о вас. Добро пожаловать. – Он перевел взгляд на Уилкинса и рыцарей. – И вам добро пожаловать, добрые друзья. – Старейшина Джоллен внимательно оглядел своих гостей и добавил: – Желаю вам найти в Декре то, что ищете. – Наступило молчание, затем он хлопнул в ладоши и сказал: – Итак, губернаторский дворец для вас готов. Моя жена приглашает вас отобедать с нами сегодня вечером. Но не торопитесь; отдохните после поездки. Молодые люди пойдут с вами, чтобы помочь с вещами.

– Спасибо, Джоллен, – сказала Брия. – На меня целительно действуют даже первые минуты пребывания в Декре. Мы скоро присоединимся к вам.

– Вот и замечательно! Я приглашу других старейшин присоединиться к нам после еды, и мы, с вашего разрешения, побеседуем?

– Да, да, это полностью соответствует и моим намерениям. Думаю, так будет лучше всего.

– Хорошо здесь, – заметила Алинея. – Я успела забыть, как сильно я скучала по этому городу, и теперь мне лучше понятно, чего я от него ждала.

– Я рад, что вы пришли. Возможно, вы останетесь надолго, моя госпожа. – Джоллен улыбнулся сразу всем гостям. – Да, – повторил он, – Я рад, что вы пришли.

Посетителей тут же разобрали жители Декры; их отвели в старый губернаторский дворец в самом сердце восстановленной части города. По пути встреченные куратаки останавливались, чтобы поприветствовать их. Эсме с изумлением смотрела на все вокруг; все казалось таким чуждым и таким странным. Стены зданий, пылающие в лучах заходящего солнца, свет играл на цветных изразцах – мозаиках, отображавших жизнь исчезнувших Арига. Огромные арки и длинные колоннады изящных спиральных колонн – все вырезанные из того же красного камня – воссоздавали вид величественной, возвышенной жизни ушедшей расы.

Простые плавные линии архитектуры говорили о высокой цели и благородстве стремлений ума и сердца. Эффект получался исключительный, простой и в то же время правильный. Да, именно так. Здесь всё находилось на своём месте, решила она. Целостность. Целостность чего? Она еще не поняла. Только увидев и почувствовав Декру, можно было заметить, как сильно не хватало ее в остальном мире. Куратаки болтали, как счастливые дети, радовавшиеся гостям. Их доброжелательность падала на нее, как весенний дождь, согревая озябшее сердце. Большой кусок льда, который она так долго носила у себя внутри, начал таять. О, подумала она про себя, какое чудесное, фантастическое место. Я рада, что пришла.

К тому времени, как они добрались до Дворца губернатора, она думала: воистину, я вижу город богов. Я не хочу уезжать.

Глава двадцать девятая

Пиму, привыкшему к открытым пространствам, Аскелон казался чужим. В этом замке богов его окружали сплошные стены, высокие, неприступные стены, а над ними нависала скала, на которой и стоял сам замок. Ему было интересно, что же там внутри. Конечно, время от времени он проходил через ворота – на кухню, где у него были дела с поварами. Но его никогда не приглашали в сам замок, и близость внутренних покоев усиливала, а не уменьшала любопытство. Но теперь, похоже, ему разрешат пройти в залы, возможно, даже побывать в Большом зале Короля-Дракона. Тапа пришлось оставить во внутреннем дворе, а сам он стал ждать камергера, который проведет его внутрь.

Он пришел в сумерках, после того, как закончил дневную работу. Он-то полагал, что короли работают от рассвета до заката, как и все остальные люди, и что у него будет больше шансов на аудиенцию, когда король завершит дневные труды. Обычно Освальд, сын Освальда Старшего, который умер несколько лет назад, ненадолго пережив Эскевара, не подумал бы впустить лудильщика в замок, а послал бы его прямо на кухню. Но он тревожился за короля. Квентин все глубже погружался в депрессию и не выходил из душной комнаты, которая по его приказу не открывалась совсем. Освальд боялся. Даже Тейдо не сумел повлиять на настроении короля. Так что стоило попробовать любое средство, даже лудильщика, который пришел к воротам и настаивал на встрече с королем, утверждая, что у него есть для него важная информация, которую мог услышать только сам король-дракон.

– Я Освальд, камергер короля, – заявил он при их первой встрече. – Что вам угодно?

Пим, сидевший на каменной скамье прямо под аркой главного входа в замок, быстро встал и шагнул вперед.

– Добрый сэр, будьте любезны, проводите меня к королю. У нас есть неотложное дело, касающееся только Его Высочества.

– Король, – холодно сообщил Освальд, – распорядился не пускать к нему никого, если посетитель не изложит сути своего дела.

Пим почесал бороду.

– Не могу ничего сказать, сэр. Это для короля. – Он наклонился вперед и доверительно сказал: – Но я могу сказать вам вот что...

– Да? – Освальд сердито посмотрел на человека, но тот, казалось, не обратил внимания на недовольство камергера.

– Это очень, очень важно, сэр. Вот так, да.

– И чего касается ваша важная информация?

– Она касается короля, сэр. А больше никого.

Освальд видел, что человек настроен добиться аудиенции любыми способами. Выглядел проситель безобидно, но вряд ли у лудильщика найдется что-то полезное королю. Однако в эти плохие времена Освальд готов был схватиться за любую соломинку, лишь бы отвлечь короля от его черных мыслей.

– Как вас зовут, сэр? – спросил Освальд.

– Пим, сэр. Меня зовут Пим, и это уже навсегда.

– Очень хорошо, Пим. Хотя это и против правил – принимать вас в таком виде, но я отведу вас к королю. Но предупреждаю: если вы потратите время короля и мое собственное на пустые слухи, которые можно услышать на любом деревенском рынке, вас накажут. Вы поняли? Вам больше никогда не будут рады в Аскелоне! – Он сурово посмотрел на лудильщика. – Ну, вы все еще хотите видеть Его Величество?

– Хочу, сэр. – Пим с трудом сглотнул.

– И вы по-прежнему утверждаете, что ваша информация предназначена только для Его Величества?

– Так, сэр.

– Следуйте за мной. – С этими словами Освальд-младший повернулся на каблуках и ушел. Пим колебался.

– Ну? – оглянувшись, спросил Освальд. – Вы идете?

Пим кивнул и поспешил за камергером. Они прошли по широкому, коридору, где сновали слуги, торопясь по своим делам. Пиму гладкие каменные стены и дубовые потолки казались волшебными. Его поражала даже самая обыденная обстановка, ведь это была королевская обстановка. И вообще, это был дом короля-дракона, вещи короля-дракона.

Они проходили мимо бесчисленных дверных проемов, мимо залов, каждый с огромными резными дверями, и галерей, увешанных гигантскими гобеленами. Поднимались по лестницам, все глубже погружаясь в самое сердце замка, и каждый новый шаг приводил Пима во все большее волнение. Он увидит Короля! Наконец они остановились в коротком коридоре перед королевскими покоями. Освальд подошел к двери, на которой красовалась резная фигура ужасного дракона. Камергер положил руку на дверь и сказал:

– Подождите здесь; я должен объявить о вашем визите.

Пим вытер руки о штаны сзади и переступил с ноги на ногу. Возможно, он совершил ошибку, и надо было рассказать камергеру, предоставив тому самому решать, надо ли королю услышать его историю. Да, конечно, пусть бы камергер сам решал… Но прежде, чем Пим успел передумать, Освальд появился снова, и Пим, не успев опомниться, оказался внутри. Освальд провел его через одну комнату – там были стулья и большой длинный стол, заваленный множеством свитков с планами зданий, и сверкающий комплект доспехов, стоявший у двери в дальнем конце зала. Дальше начинались королевские покои. Освальд постучал, открыл дверь и легонько подтолкнул Пима.

– Сир, к вам Пим-лудильщик.

Дверь быстро и тихо закрылась за ним, отрезав пути к отступлению. Пим пошатнулся. Глаза не сразу привыкли к темноте, а в сознании набатом гремела мысль о том, что вот, он находится в присутствии могущественного короля-дракона. Вынести подобное было непросто.

* * *

К вечеру в таверне стало многолюдно. Говорили громче. Среди стука кувшинов с элем в мрачноватой зале Ронсар, одетый простым рабочим, прислушивался к разговорам. Что-то, несомненно, происходило; он чувствовал. И не он один. Народ, собравшийся сегодня в «Сером гусе», тоже нервничал. Над столами клубилось беспокойство. Ожидание, поначалу почти незаметное, натягивалось все туже, пока не загудело, как тетива. Все чего-то ждали. Ожидание дрожало в каждом голосе, трепетало в каждом глазу. Похоже, сегодня вечером будут неприятности. Ронсар уже видел подобные настроения в толпе. На поле боя такое настроение могло ввергнуть войска в ярость и обратить врага в бегство. Но с такой же легкостью оно могло вызвать страх, заставив даже проверенных в боях ветеранов бросать оружие. Куда оно повернется, зависело от того, кто поведет людей. А кому тут вести, задавался Ронсар вопросом. Тот белобородый путешественник, о котором упоминал хозяин таверны? Ронсар незаметно переходил от стола к столу, прислушиваясь, что говорят люди, пытаясь определить не только причину неестественного настроение, но и то, во что оно может вылиться.

– Говорю тебе, – говорил один человек другому, – бог разгневался. –

Его собеседник пожимал плечами.

– Ясно же, король виноват! Любому, даже слепому понятно!

– Только ведь не пойдешь против них. За ними сила.

– Да, опасно…

– Меч пропал, слыхал? Сияющего больше нет.

– Да уж, теперь жди неприятностей. Оно и понятно. Чем были плохи старые обычаи?

– А что с ними не так? При старых обычаях неплохо жили! Клянусь богами!

– Сияющий пропал. Что бы это могло значить?

– А чего тут думать? Без короля мы остались!

Такие разговоры велись за каждым столом. Ронсар убедился: все знают о пропавшем мече. Значит, скоро и враги узнают. Начнется распря. И что тогда? Справится Квентин? Обычно справлялся. Но сейчас состояние у него совсем не боевое. Ронсар забился в угол и наблюдал, как котел потихоньку закипает. Придет ли этот, о котором говорил хозяин таверны? А что будет, если не придет? Да это ладно. А вот если придет? Да, интересный вопрос… Ронсар встал, чтобы наполнить давно опустеший кувшин, и тут в таверну вошел Длиннобородый. Ронсар ощутил перемену в настроении собравшихся. В зале стало тихо.

– Во! Пришел! – раздался голос совсем рядом. – Это тот, о котором я рассказывал.

– А, да, точно он. Вот, сейчас он и скажет, что делать!

Шепот сопровождал шаги старика по залу, шепот кружился вокруг него, как сухие листья вокруг старого дерева. Длиннобородый легко проходил через толпу, не обращая внимания на впечатление, которое вызвал своим появлением. Ронсар наблюдал, как он подходит к стойке. В таверне стало совсем тихо. Все неотрывно следили за стариком. Наблюдали. Ждали. Затем хозяин крикнул:

– Ну что, длиннобородый! Ты его видел?

– Я? – удивился Ронсар, но тут же понял, что спрашивают не его. Длиннобородый повернулся на голос и сказал обычным голосом, но так, чтобы его услышали во всем зале:

– Если ты имеешь в виду короля, то да, я его видел. Я недавно был в его покоях.

Стоявший рядом с ним человек спросил:

– Ну и что? Тебе удалось повлиять на него? Он изменил свое решение?

– К сожалению, нет. Он не изменит своего решения.

– Тогда сами пойдем, – крикнул кто-то с другого конца зала.

– Говори, что надо делать, – откликнулся еще один.

Длиннобородый поднял руки.

– Мне-то откуда знать? Я простой человек, такой же, как вы. Мне недоступны мысли богов или королей.

Слово ожгло Ронсара, словно удар мечом плашмя. Король! Он же о короле говорит! Это он с Квентином говорил? Но как это возможно? Не может быть, что этого старика допустили к королю! Король-дракон сидит в своих покоях и никого не желает видеть – даже ближайших друзей, о чем Ронсар прекрасно знал. Однако, смысл слов старика не оставлял сомнений: «король не передумает». Передумает что? По какому поводу? Что за игру ведет этот старый пень? Какова его цель? Надо поговорить с ним один на один, подумал Ронсар. Вытащить его отсюда и отвести туда, где можно поговорить, чтобы не подслушали. Здесь полно людей. А время не ждет! Но прежде чем Ронсар успел составить в уме хоть какой-то план, кто-то крикнул: «Снести храм короля, да и дело с концом!» «Во имя всех богов, да! Снести!» – поддержал его другой голос. И тут уже завопили все. Люди вскакивали, опрокидывая скамьи. Все чаще звучали призывы разрушить Храм короля.

Вот она, искра, подумал Ронсар. Но должен же быть способ остановить их. Он огляделся, увидел рядом пустой стол и вскочил на него.

– Друзья! – крикнул он командирским голосом. – Друзья, послушайте меня! – В таверне стало немножко потише. – Послушайте! – Он поднял руки, призывая к тишине, и оглядел обращенные к нему лица. Теперь он привлек их внимание. – Друзья, вы не то говорите! Хотите разрушить храм? Это опасно. Вы же не думаете, что там нет охраны? Некоторые из вас могут пострадать, и довольно сильно. Их могут даже убить. Это слишком серьезно – пойти против короля. Вы думаете, он не станет защищать свой храм? Сколько ваших жен станут сегодня вдовами? – Ронсар заметил, что некоторые отвели глаза. Ага, подумал он, работает. Но надо чем-то отвлечь их. – Я предлагаю отправить королю прошение. – Потребуем, чтобы он объяснил, зачем ему нужен этот храм. – Вокруг одобрительно забормотали. Предложение Ронсара отрезвило горячие головы. Он рукавом смахнул пот с лица. – Ради вас самих и ради ваших детей сядем сейчас и составим прошение.

– Когда? – спросил кто-то рядом.

– Да хоть прямо здесь и сейчас!

– А потом? – спросил тот же голос.

– А потом я лично передам прошение королю. – Да, подумал Ронсар, так будет лучше всего. Главное – не допустить катастрофы сегодня ночью. Но пока он обдумывал эту мысль, с другого конца зала раздался громкий крик. Длиннобородый тоже взгромоздился на стол и тыкал в него пальцем.

– Ложь! – кричал старик. – Он врет! – Прежде чем Ронсар успел что-нибудь придумать, старик крикнул: – Кто-нибудь из вас знает этого человека? – толпа отрицательно заворчала в ответ. Никто из них не знал Ронсара. – Вот видите! – торжествующе закричал Длиннобородый. – Он из людей короля. Я видел его, когда ходил к королю сегодня. Он там был. Король послал его сюда шпионить!

– Неправда! Я хочу помочь вам!

– Он – человек короля! – крикнул за его спиной дюжий крестьянин.

– Это так, я друг короля. Но и ваш друг тоже. Предупреждаю: не ходите к храму. – Ронсар почувствовал, как стол, на котором он стоял, пошатнулся и наклонился.

– Вранье! – закричали вокруг. – Шпион! Все равно пойдем! – Стол опрокинулся, и Ронсар упал. Неожиданное падение сбило дыхание. Он попытался встать на колени. Чей-то сапог ударил его по ребрам. Кулак угодил в ухо. Он все равно пытался встать на ноги. Зал таверны кружился. Дышать было трудно. Все орали, но он не мог разобрать – что? Его били ногами и кулаками. Ронсар свернулся в клубок, пытаясь защитить себя, прикрыть голову руками. Рядом упал еще один стол, посыпались кувшины с элем. От очередного удара за прикрытыми веками вспыхнул ослепительный свет. Он инстинктивно дернулся и больше уже ничего не чувствовал.

Глава тридцатая

Еда была простой: черный хлеб и белый сыр, тушеное мясо, ранние овощи и фрукты. Эсме, очарованная Декрой, считала каждое блюдо деликатесом и с удовольствием пробовала каждый кусочек. Она мало говорила во время еды, но внимательно прислушивалась ко всему, что говорилось вокруг нее. Было что-то особенное в голосах, которые она слышала – они звучали песней, очаровательной музыкой, едва слышно разлитой в воздухе. Душа Эсме отдыхала. Они искупались в свежей, подогретой солнцем воде и переоделись. Чистые новые платья, белые с легкими летними голубыми, вкупе с поясами синего цвета смотрелись восхитительно. Им удалось отдохнуть на чистых простынях, а потом за ними пришли. До жилища старейшины Джоллена они добрались уже в сумерках, когда на небе начали появляться первые звезды. Со двора звучали музыка и смех.

Население Декры собралось приветствовать важных гостей. Повсюду горели свечи, даже в ветвях деревьев мелькали огоньки. На улицу вынесли длинный стол, те, кому не хватило места, устроились на скамьях вдоль стены. После еды пели песни, а старейшины рассказывали истории из стародавних времен. Вечер прошел как сон, сон о счастье и свете, о полноте и мире.

Мир, как река, думала Эсме. Не просто отсутствие забот, но всепоглощающее доверие к вещам, занявшим свое место. Река течет, не заботясь о том, в каменистом русле или глинистом прокладывают путь ее воды, одинаково относясь и к тому, и к другому, следя лишь за тем, чтобы камни не мешали воде течь, заполняя поровну и глубины, и мелководья, неся свои воды все дальше и дальше. Об этом думала Эсме, глядя на тех, кто ее окружал, и слушая свое сердце.

Наконец маленькие принцессы уснули, их отнесли в кровати, и они остались наедине со Старейшинами. Брия начала рассказывать о цели их визита. Эсме ждала, как Старейшины воспримут эту новость, и что они будут делать. Они ведь необычные люди, эти Старейшины, думала она, наблюдая, как они серьезно кивают головами; само их присутствие создавало атмосферу мудрости и доверия. Еще несколько минут назад они рассказывали забавные истории и громко смеялись, а теперь сидели, не шевелясь, словно обычные слушатели. Но любому становилось ясно, что они присутствуют на совете, внимательно слушая Брию, говорившую о тревожных событиях в королевстве. Они слушали не как судьи, а как друзья, иногда кивая, иногда грустно качая головами, но ждали, пока Королева закончит рассказ.

– ... Вот почему мы пришли к вам, – говорила Брия. – Я просто не знала, что еще можно сделать.

Старейшина Орфри, сменивший Йесефа, ответил:

– Вы правильно сделали, что пришли сюда. Мы постараемся вам помочь.

– Сколь многообразны личины зла, – сказал старейшина Патур. – Тьма очень изобретательна в борьбе со светом.

– Но в конце концов признает свое бессилие, – добавил старейшина Клемор.

– Да, особенно когда люди ей не сдаются, – сказал старейшина Джоллен.

– Везде бушует битва, – сказал Патур. – Люди оказываются втянуты в схватку независимо от их желания. Война снова пришла в Аскелон. Только ничего нового в этом нет. Тьма боится яркого света и стремится уничтожать такие места.

– Что нам делать? – спросила Брия. Эсме едва не задала тот же вопрос.

– Делать – обязанность Всевышнего, – ответил Клемор. – Мы будем просить Его совета.

– Через молитву?

– Да, через молитву, – кивнул Патур. – Помолимся за Квентина и молодого Герина, Толи и других. Дарвин… мы скорбим о его кончине, но и радуемся, что он в царстве Всевышнего. Будем молиться и за него тоже, чтобы Царь Небесный наградил его по заслугам. И начнем, не откладывая.

Старейшины взялись за руки, включив в свой круг и женщин. Эсме, которая никогда не молилась таким образом, сначала чувствовала себя неловко, но потом расслабилась и сосредоточилась на молитве. Она вслушивалась в слова старейшин, и в какой-то момент ее сердце забилось в ответ на простые слова; а потом, неожиданно для себя, она отчётливо ощутила присутствие чего-то большего, нет, огромного, как будто Всевышний пришел и сел рядом с ними, укрепляя их молитву. От одного этого ощущения Эсме содрогнулась – бог, который ходит среди своего народа! Как странно. Боги были далеки, беспристрастны, жили в своих горах или в своих храмах, им служили люди, боги могли помочь или навредить, если считали, что это пойдет им на пользу. Но в этот момент она отдалась Богу Всевышнему, отдалась полностью, говоря себе:

– Я не знаю твоих путей, как эти старейшины; но, Всевышний, если ты примешь меня, я последую за тобой. Ибо я тоже хочу учиться у тебя и служить тебе.

В ответ Эсме показалось, что душа ее возносится. И стало ясно, что молитва ее услышана и принята. Она стиснула руки и почувствовала, что жизнь снова течет через ее сердце, а ведь оно так долго оставалось мёртвым!

* * *

Пим стоял в полумраке королевских покоев. Он слышал, как рядом дышит не то король, не то дракон, будто животное в своем логове. Стоит ли ему попробовать заговорить, или лучше подождать, пока к нему обратятся? Пауза все длилась и длилась, а король по-прежнему молчал. Пим нерешительно прочистил горло.

– Ну? – спросил голос из темноты, хриплый, как будто говорил старик. – Зачем пришел?

– Я пришел... – начал Пим.

Но прежде, чем он смог продолжить, король крикнул:

– Мне плевать, зачем ты пришел! Уходи! Оставь меня!

В полумраке перед ним воздвиглась высокая фигура и шагнула к нему. Пим отпрянул.

– Сир, у меня в мыслях не было никакого зла. Я имел в виду...

– Пошел вон! Убирайтесь отсюда все! Хочу только одного: оставьте меня в покое!

Пим послушно двинулся к дверям.

– Нет! Стой! У тебя новости о моем сыне? – спросил король-дракон. Он подошел и схватил лудильщика за плечи, дыша ему в лицо. Пим отшатнулся. Дыхания короля показалось смрадным.

– Нет! У меня нет новостей...

Пим уперся спиной в дверь и застыл, окаменев. Король ведь не убьет его, правда?

– Так зачем ты пришел? – свирепо произнес король. – Ну? Рассказывай! Язык проглотил?

Прежде чем Пим успел ответить, сзади постучали, дверь распахнулась и лудильщик растянулся на полу.

– Сир! Скорее! Беда, Ваше Величество!

В свете из открытой двери Пим наконец увидел лицо короля – серое, как пепел, с темными кругами под глазами, с впалыми щеками. Он был похож на призрак, восставший из могилы, в нем осталось очень мало от человека из плоти и крови. И это великий король-дракон?

Не взглянув на него, король выскочил за дверь. Пим поднялся и с опаской выглянул в коридор. Там раздавались голоса. Но Пим не стал вслушиваться; у него осталась единственная мысль: как можно скорее убраться подальше, пока король не вернулся и не застал его у себя в покоях. Он пробежал уже пустыми коридорами замка, кое-как добрался до выхода и вывалился в прохладную ночь, полную света ярких звезд. Тап ждал его, положив голову на лапы.

– Нет уж, Таппер, – сказал Пим, все еще потрясенный тем, что с ним случилось, – этот дом не для нас. – Тап вильнул хвостом. – Лучше нам вернуться в «Серый Гусь», верно? – Он с содроганием посмотрел назад, а затем вышел во внешний двор к сторожке.

Большие ворота были закрыты, но у калитки стоял стражник. Пим с опаской прошмыгнул мимо него и поспешил дальше, через туннель, освещенный факелами, на огромный подъемный мост. Только достигнув пандуса, он замедлил шаги, чувствуя себя преступником, сбежавшим из замковых темниц. Быстро прошел по улицам, но возле самой таверны услышал грохот, похожий на звук далекого грома. Остановился, прислушался. Из-за угла выскочила толпа мужчин – дюжина или больше. Они громко бессвязно орали, размахивая факелами. Люди пробежали мимо него по узкой улочке, и свернули за угол. Достаточно было одного взгляда на их дикие, перекошенные лица, и Пим понял: эти никому не желают добра. Крики эхом разнеслись по пустым улицам и затихли вдалеке. Пим уныло покачал головой.

– Да уж, жди неприятностей, Тап. Мастер Освальд правильно говорил. Пошли, старик. Этой ночью лучше здесь не бродить.

Вдалеке время от времени слышался грохот; он уже не походил на раскаты грома, теперь это был шум толпы, как бывает перед неизбежным столкновением.

Глава тридцать первая

К тому времени, как Тейдо добрался до места с небольшим отрядом рыцарей, спасать было уже нечего. Три стены лежали грудой камней, а четвертую расшатывали веревками и шестами десятки обезумевших горожан.

– Мой господин, мы слишком поздно пришли, – сказал рыцарь, скакавший справа от Тейдо. – Разогнать их?

Тейдо наблюдал, как люди кричали и прыгали, охваченные яростью разрушения. Верхний слой каменной кладки на последней стене обрушился. Удар был такой силы, что земля загудела, как барабан.

– Нет, погоди, – ответил Тейдо. – Храму уже не поможешь, а больше никто не должен пострадать.

– Но надо же что-то делать! – настаивал рыцарь. – Это же Храм короля!

– Что ты предлагаешь? – рявкнул Тейдо. – Дело сделано! Несколько убитых ничем не помогут. Ты же видишь, город сошел с ума! – Тейдо продолжал наблюдать.

Веревки летели на стену, шесты упирались в камень, крики превратились в злобное скандирование. Рухнула еще одна часть стены. Люди победно завопили. Ничего человеческого в их криках не осталось. Тейдо устало сказал:

– Окружите здание, а потом прекратите этот шабаш. Я не хочу, чтобы безумие перекинулось на остальной город. Разгоните толпу. Не стесняйтесь использовать мечи, но бейте только плашмя. Незачем причинять людям боль понапрасну… Это понятно? – Рыцарь кивнул. – Тогда приступайте. Я возвращаюсь в замок.

С высоких зубчатых стен Квентин бессильно наблюдал за уничтожением своего детища.

На холме, где еще недавно стоял храм, метались факела. До замка доносились крики горожан, хотя строительная площадка располагалась довольно далеко. Он видел мечущихся людей, видел, как рушатся стены его великого храма. Придворные вокруг молчали. Все видели лицо короля, искаженное яростью. Казалось, он готов спрыгнуть со стены, бежать к храму, или поубивать любого, кто попадется под руку. Квентин окаменел, наблюдая, как кошмар, мучавший его в последние дни, происходит наяву. Каждый камень, упавший на землю, словно отрывался от его тела, а он ничего не мог сделать, только смотреть и чувствовать, как рана в душе становиться все глубже с каждой рухнувшей частью стены. Когда и она превратилась в груду обломков, он повернулся и, не сказав ни слова, вернулся в свою комнату.

Тейдо нашел его там, сидящим в темноте. Взяв свечу из подсвечника в прихожей, рыцарь подошел к королю. Зажег свечи на столе и несколько других по всей комнате. Он двигался неслышными шагами, словно боясь нарушить глубокую задумчивость монарха. Закончив, он подошел к королю. Квентин смотрел куда-то в стену.

– Ничего не поделаешь, – тихо сказал Тейдо. – Их разгонят и отправят по домам.

Король-дракон долго молчал. Тейдо не понимал, слышал его король или нет. Тишина натянулась между ними, как тетива.

– Почему? – спросил наконец Квентин не своим, грубым голосом. Одно слово говорило о тяжести его страданий. Тейдо наблюдал за другом, хорошо понимая, какой огонь пожирает его изнутри. Рыцарь отвернулся. Он не знал, как облегчить эту боль. – Всегда же был знак, – Квентин будто рассуждал сам с собой. – Мне всегда показывали, куда идти. Всегда.

В неверном свете свечей Тейдо показалось, что годы пылью осыпаются с лица короля. Он снова казался молодым послушником храма, тем, кого Тейдо встретил в хижине отшельника много лет назад. Даже в его голосе появились жалобные нотки юноши, потерявшего дорогу.

– Почему сейчас нет? Где знак? Почему Он бросил меня? – Слова повисли в тишине. Ответа не было. – Я видел, ты же знаешь, Тейдо. – Квентин взглянул на друга, словно только что заметив его. Он торопливо продолжал: – Я видел все это. В тот момент, когда Сияющий ударил по звезде, свет новой эпохи засиял на земле. Он прогоняя тьму перед собой. – Я видел это.

– Что именно ты видел? – Тейдо задал вопрос участливым тоном, так, будто говорил с ребенком.

– Храм. Я видел Храм. Город Света, который должен построить. Всевышний показал мне свой Святой Город. Его рука лежала на моем плече... – Он замолчал, с тоской глядя на Тейдо. – А теперь ничего не осталось. Он ушел от меня. Я осужден.

– Осужден? Кто может осудить тебя, сир? Ты же всегда делал то, чего хотел от тебя Бог. Ты, как никто другой, шел Его путями. Дарвин говорил, что ты избран.

– Ты хотел сказать: отмечен! Отмечен за свои промахи. Дарвин мертв. Бог ушел от меня. Я сам себя осудил. Это по моей вине он умер, Тейдо. Я сделал это... Я, король-дракон, сразил его, не размышляя, как зверя. Я убил его, и Всевышний наказывает меня за это.

Тейдо догадывался, что Квентин говорит не о Дарвине.

– Сир, как можно? Вы его не убивали.

– Нет, это правда! Я говорю тебе правду! – закричал Квентин, вскакивая со стула. – Я убил его, и Сияющий погас! Погасло пламя в моей руке! Свет исчез, Тейдо. Исчез!

Вспышка эмоций короля озадачила Тейдо. Он пока не понимал; что это? Бессвязный бред сумасшедшего? Квентин закрыл лицо руками. Его плечи начали вздрагивать, но пока беззвучно. Затем Тейдо услышал рыдания.

– Тьма, – закричал он, – везде тьма!

* * *

– Ооо! – застонал Ронсар. Он попытался открыть глаза. Отрылся только один, второй заплыл и не пожелал открываться. Рыцарь ощущал боль в дюжине разных мест, особенно болели ребра.

– Все, все, все, теперь успокойтесь. Вставать не надо, сэр, – произнес знакомый голос. Ронсар посмотрел здоровым глазом и увидел Милчера, хозяина таверны, придерживающего рыцаря за плечи. – Жена побежала намочить тряпку для вашей головы. Не беспокойтесь, сейчас. Просто садитесь поудобнее.

Ронсар оглядел комнату. Скамьи перевернуты, столы стоят кое-как, только людей не видно.

– Где они? Куда все ушли?

– Не знаю и знать не хочу. – Милчер протянул руку, взял кувшин и поднес его к губам Ронсара. – Выпейте немного, эль прочистит голову.

Ронсар взял кувшин и отхлебнул изрядно. Напиток немного оживил его; в голове действительно прояснилась.

– Кто это был?

–Сэр? – Милчер растерянно моргал.

– Ты знаешь, о ком я говорю. Длиннобородый. Кто он? Откуда взялся? – Ронсар попытался встать, голову пронзила вспышка боли. – Ооо!

– Осторожнее, сэр. – Милчер взял Ронсара под мышки и помог ему подняться. Вернулась жена Милчера, усадила рыцаря на лавку и приложила мокрую холодную тряпку к голове. Ронсар отхлебнул еще эля.

– Вы только взгляните на этот беспорядок! – Она с отвращением сплюнула.

– Что у вас тут случилось? – спросил новый голос. Ронсар поднял глаза и увидел лудильщика, входящего в таверну.

– Ничего особенного. Народ взбунтовался, – объяснил Милчер.

– Они же не в себе были! Я подобного и не видала никогда. – Эмм хмурилась. – И вот, стоило мне отвернуться… – Она осуждающе посмотрела на мужа, словно он каким-то боком виноват в том, что произошло в ее отсутствие. – Этот джентльмен, – она ткнула пальцем в Ронсара, – пытался их образумить, и вот, поглядите, что из этого получилось! За свои хлопоты он по голове получил.

Пим грустно покивал. Тап склонил голову набок и сочувственно заскулил.

– Авось, – сказал Ронсар, – я не первый раз получаю по голове на королевской службе. И, скорее всего, не последний, если честно.

– Что вы имеете в виду, сэр? – насторожившись, спросил Милчер.

Ронсар вспомнил свою маскировку, пожал плечами и сказал:

– Я – человек короля. Меня зовут Ронсар.

– Лорд верховный маршал! – выдохнул Милчер.

– Я на задании. Пришел послушать разговоры здесь, в городе, подумал, что люди будут свободнее говорить, если поблизости не будет дворян. – Он сурово посмотрел на Милчера. – Ну, так что насчет Длиннобородого? Говори все, что знаешь!

– А я уже все сказал, добрый сэр. Чужак. Пришел в таверну. Немного выпил, поговорил с некоторыми и ушел, сказав, что, возможно, вернется. Он тут по делам, так он сам сказал. Собирался задержаться в Аскелоне. Ну да это я все вам уже говорил. Вы же его сами видели, сэр.

– Он толпу натравливал? – Ронсар кивнул головой туда, где была толпа. – Он говорил против короля, ручаюсь.

– Не знаю, сэр. А что знал, уже сказал. Хозяин таверны не может отвечать за все разговоры, которые ведутся тут, за столами. Отвечаю только за таверну, а таверна у меня хорошая.

– Уверен, что отвечаешь, – проворчал Ронсар. Он видел, что Милчер начинает нервничать, и не собирался больше приставать к нему. – Ладно, узнаю об этом Длиннобородом в другом месте. Но ты немедленно сообщишь мне, если узнаешь что еще.

– Сообщит, будьте уверенны, – мрачно сказала Эмм, помогая Ронсару подняться на ноги. – Я сама за этим прослежу.

– Ничего, – сказал Ронсар. – Особых повреждений вроде нет.

– Отправляйтесь домой, вам полежать надо, – сказал Милчер, провожая его к двери.

Рыцарь вышел и с удовольствием вдохнул прохладный ночной воздух. Улица была пуста и очень тиха – неестественная тишина, как показалось Ронсару. Он знал, что где-то в мире творится какое-то зло, чувствовал, что в мир выпустили насилие; он чувствовал это глубоко внутри себя, так же несомненно, как всем телом чувствовал свои синяки. Он прошел по улице несколько шагов и тут вспомнил, что оставил лошадь в амбаре Милчера за таверной.

Глава тридцать вторая

Брия проснулась задолго до того, как солнце взошло над зелеными горами вокруг Декры. Она оделась и тихо вышла на балкон, чтобы постоять в бледно-золотых рассветных лучах, льющихся с востока. Новый день, подумала она. Где мой ребенок проснется сегодня? Всевышний, будь с ним. Успокой его и дай ему силы выдержать испытания. И дай силы моему мужу. Спасибо. Да, спасибо. Она еще не успела договорить, но уже чувствовала, что ее молитва услышана. Она получила ответ. Здесь, в Декре, размышляла она, легко поверить, что твои молитвы услышат. Ничто злое никогда не касалось стен этого города; его обходили стороной мировые беды.

Вчера они долго молились со Старейшинами. Сегодня и завтра будут молиться еще, до тех пор, пока будут нужны молитвы. Брия была очень благодарна за любовь, которую она чувствовала со стороны куратаков. Но ей было странно находиться здесь, в этом городе, городе Квентина, без Квентина. Он всегда был рядом. Она улыбнулась, вспомнив, как он носился по городу, показывая на все, что хотел ей показать, когда впервые привез ее в Декру. Они были молоды, влюблены и собирались скоро пожениться. Квентина только недавно короновали, и он постоянно думал о королевстве, о том, каким оно станет при нем. Только когда ждали первого ребенка, они перестали здесь бывать. А потом был еще ребенок, и еще один... в общем, они давно не были в древнем разрушенном городе, хотя им вроде бы ничто не мешало. Просто они повзрослели, и не так стремились сюда, как в те поры, когда были молоды. Квентин увлекся строительством своего храма. Он настолько был поглощен этой идеей, что забыл о Декре, и не вспомнил бы, если бы не смерть Йесефа. Печальное воспоминание. Если бы не Дарвин, Брия не знала, как справился с этим Квентин. Похороны старейшины куратака оказались простыми и совсем не печальными, во всяком случае не такими, как обычные похороны. Когда хоронили Дарвина, многие испытали такое же чувство облегчения, даже радости. Вот верный слуга Всевышнего, наконец-то свободный; теперь он может пребывать при дворе Единого, видеть его постоянно – что в этом печального? Квентин, однако, пребывал в смятении – в основном потому, что смерть Йесефа стала для него неожиданностью. Старейшину нашли за столом в большой библиотеке, которую он так любил. Он сидел, склонив голову на рукопись, как будто просто решил отдохнуть от работы. Накануне он поговорил с близкими друзьями, как будто знал, что скоро умрет, и хотел попрощаться с каждым из них. Но Квентина там не было. Йесеф умер, так и не увидев Квентина, и, возможно, именно поэтому король пребывал в таком горе. «Я должен был быть там», – снова и снова повторял он. Брия напоминала, что у него есть королевские обязанности и государственные дела, которые можно решать только в Аскалоне, но в ответ Квентин замыкался и повторял, что никогда не рвался стать королем. Брия вздохнула с облегчением, когда Квентин занялся своим храмом, в нем вспыхнул прежний огонь… но ненадолго. Он никогда больше не упоминал Декру, по крайней мере, а если и случалось, делал это не так как раньше.

– Здесь действительно все иначе? – Голос вывел Брию из задумчивости. Эсме подошла и села рядом с ней на парапет.

– Прости, я тебя не услышала! Мне вспоминалось, – рассеянно ответила Брия. Она вздохнула и улыбнулась подруге.

– Надеюсь, не грустное?

– Почему ты решила, что грустное?

Эсме пожала плечами.

– У тебя было такое выражение… грустное. Но, по-моему, здесь невозможно грустить. – Она лукаво посмотрела на королеву.

Брия заметила огонек, горевший в глазах подруги.

– Да уж, такое здесь место, – кивнула Брия. – Говорят, это одно из последних мест силы на земле, но дело-то не в этом.

– А в чем же тогда? – Эсме положила подбородок на руку и мечтательно смотрела на склон горы. Там блестела роса от утреннего света. – Понимаешь, я же чувствую здесь некое очарование, моя душа узнает здешнюю магию.

– Это как раз нетрудно, – сказала Брия. – И назвать твое состояние можно одним единственным словом.

– Каким же?

– Любовь.

– Любовь?

– Да, она здесь живет, причем такая ее разновидность, какую редко встретишь на земле. Иногда она возникает в семье, иногда между мужем и женой, но вообще это редкость. А здесь ее очень много. Она правит всем. Любовь и постоянно ощущаемое присутствие Всевышнего.

Эсме вопросительно взглянула на подругу.

– Однажды Йесеф объяснил мне. Он говорил, что Всевышний вездесущ и присутствует в каждом своем творении. Это мы отдаляемся от него, если подолгу к Нему не обращаемся. Йесеф говорил, что мы постоянно должны держать Его в наших мыслях и делах, чтобы не забыть. Ибо это не Он забывает нас, а мы Его. Так уж мы устроены. Это наш недостаток, но благодаря ему мы верим. А вера – величайший дар Всевышнего. Поэтому даже так Он нас спасает.

– Спасает от самих себя. Ясно. – Эсме наблюдала, как разгорается дневной свет, а ночные тени уходят из лесных низин, словно поднимается тонкая прозрачная вуаль. – Наверное, ты права. Значит, это любовь преображает даже обычные вещи, например, восход солнца, в настоящие произведения искусства? Любовь заставляет меня чувствовать, будто я всю жизнь прожила в тени?

– Конечно! Любовь и знание о Всевышнем.

– Но я очень мало знаю о Нем. Тогда почему я чувствую то, что чувствую?

– В глубине души ты знаешь о Нем очень много. Дарвин говорил, что все люди рождаются со знанием Всевышнего в сердцах. Секрет в том, чтобы больше времени тратить на воспоминания и меньше на забвение того, что мы уже знаем.

– Отныне, – решительно заявила Эсме, – я буду тратить все свое время на воспоминания.

* * *

Квентин подъехал к руинам храма, как только посветлело. Низкие серые облака тяжело лежали над землей, не давая возможности солнечному свету упасть на землю. Они роняли туманный дождь на всю округу, и все вокруг стало мокрым. Квентин уже знал, что увидит, но все равно был ошеломлен грудой камней на месте Храма. Стен не осталось, сломали всё. Деревянные леса и временные подпорки стен разбили в щепки. Кое-где из обломков торчали балки, тоже сломанные. Серо-белый щебень лежал курганом, могилой Всевышнего. Или могилой короля. Квентин перешагивал через упавшие камни, взбираясь наверх. Среди обломков попадались инструменты – топор каменщика, мастерок штукатура, уровень десятника; инструменты были целы. Наверное, их специально не тронули, оставляя как урок… Какой? Он не понял.

Наверху холма король остановился и только отсюда смог обозреть масштаб разрушений. Он был полным, за исключением одной колонны высотой с человека, обозначавшей внешний угол храма. Квентин пробрался к этому единственному уцелевшему остатку своей мечты, грустно посмотрел на него, положил руки на камень и почувствовал прохладную гладкую поверхность. Как это колонна устояла? Скорее всего, ее просто не заметили в запале разрушения. Квентин надавил на колонну всем весом, она застонала, наклонилась и рухнула в общую кучу. Камни, из которых она была состояла, распались и с глухим стуком успокоились. Готово, подумал Квентин. Теперь картина полная. С этой мыслью он отвернулся, подошел к лошади, поднялся в седло и уехал, не оглядываясь.

Когда он скакал вниз по склону, начался дождь – медленный, тягучий дождь, словно боги насмехались над ним, проявляя ложное сочувствие по поводу крушения славного видения короля.

* * *

По полу камеры поползла косая полоса солнечного света. Толи встал и начал ходить по камере. Принц Герин все еще спал, словно в своей собственной безопасной постели в замке отца. Толи смотрел на мальчика и улыбался, думая, как замечательно быть ребенком и по-детски относиться к неприятностям. Может быть, дело не в терпимости, а в выносливости? – размышлял он. В любом случае, дети просто не пускают в себя неприятности надолго. Они сбрасывают их, как ненужный плащ в жаркий летний день. А когда же они успевают привыкать к этому плащу? Толи задумался. Он рассматривал их положение со всех возможных сторон, так и этак крутил в голове, а когда закончил, подошел к тяжелой дубовой двери камеры и постучал в нее ладонью. Подождал и постучал снова. Спустя время он услышал шаги. Кто-то шел к камере.

– Чего стучишь? Прекрати, – раздался голос с другой стороны.

– Я требую встречи с Верховным жрецом!

– Заткнись! У меня приказ.

– Требую встречи с Верховным жрецом! Я его пленник, я имею на это право! – Толи снова принялся стучать в дверь.

– Прекрати, слышишь? Из-за тебя мы оба попадем в беду. Заткнись! – В голосе мужчины слышался испуг.

– Я требую… – начал Толи, но замолчал, услышав, как отодвигается засов. Дверь скрипнула на железных петлях и открылась щель, в которую просунулась голова стражника. От сна он опух, неудивительно, что посмотрел он на Толи совсем неприветливо.

– Прекрати! Весь храм хочешь разбудить? С меня же и спросят!

Толи неуловимым движением притянул к себе дверь, зажав голову стражника.

– Ой! – негромко вскрикнул страж, когда дверь сдавила ему шею.

– А теперь ты заткнись и слушай! – приказал Толи. – Если тебе дорога твоя тупая голова, будешь делать, что я скажу. Я хочу немедленно увидеть Верховного жреца. Понял?

– Ох... а если я откажусь? – ахнул страж.

Толи сильнее сдавил стражу шею дверью; он услышал, как охранник шарит руками с другой стороны.

– Тогда, – зловещим голосом ответил он, – я подожду, пока ты в следующий раз принесешь еду. И тогда точно оторву тебе голову этой дверью.

– Ладно, отпусти! – прохрипел мужчина. – Устрою я тебе встречу.

– Вот и славно. А то в следующий раз… – угрожающим тоном произнес Толи.

Страж скривился, и Толи ослабил давление, а потом и вовсе отошел от двери. Страж высвободил голову, захлопнул дверь и задвинул засов. Толи услышал, как он торопливо уходит, и решил, что добился своего. Да, страж трус и сделает то, что ему скажут. В этом он был уверен. Но насчет Верховного жреца такой уверенности не было. Его не так легко убедить. Этот человек напоминал Толи священный камень, который жрецы старательно обмазывали жиром. Ему лучше не угрожать, а обещать. И Толи знал, что пообещает.

Глава тридцать третья

– Этого мы и боялись, – сказал Тейдо. – Их много.

– Сколько? – спросил Ронсар. Огромный синяк под глазом окрашивал всю щеку в багрово-черный цвет. Держался рыцарь немного напряженно – не хотел лишних движений, мышцы болели.

– Шестеро. Судя по их виду, они скакали всю ночь. – Долговязый рыцарь говорил тихо, хотя дверь в зал совета была закрыта, и никто их не мог услышать.

– Да уж, времени они не теряли, – усмехнулся Ронсар. – Это падальщики, Тейдо, стервятники, они слетаются на муки тех, кто страдает. – Он сердито взглянул через каменную стену туда, где ждали вновьприбывшие. – Что будем делать? Короля им нельзя показывать. Не в том он состоянии.

– Наверное, ты прав, – задумчиво ответил Тейдо. – Но ты же не всерьез это говоришь? Лучше пусть король посмотрит на них, глядишь, это пойдет ему на пользу. Эти шакалы кого хочешь излечат от отчаяния.

– Как бы наоборот не получилось. Дух короля ослаб. Его это может выбить из седла.

Тейдо покивал.

– Возможно, ты прав. Но тогда я не знаю, что еще мы можем сделать. Не можем же мы бесконечно заставлять их ждать! Рано или поздно они увидят короля, этого не избежать. Боюсь, Квентину так и так придется с ними встретиться.

– Он может дать слабину...

– Только не перед этими. – Тейдо мотнул головой в сторону двери зала заседаний.

– Да, но они могут потребовать созвать Совет регентов. Если им удастся привлечь еще хотя бы пятерых, так и будет. – Ронсар задумался. – Такое вообще когда-нибудь случалось?

– Случалось, и сравнительно недавно. Они могут объявить короля несостоятельным. Сейчас это легко. Но тогда им придется решать, кого поддерживать. А вот тут уже сложнее – решить, кто из них будет новым королем. Найдется немало достаточно гордых лордов, которые посчитают себя единственным разумным выбором. Их тщеславие может сыграть нам на руку, хвала Всевышнему! – Тейдо кивнул и провел рукой по волосам с видом человека, который не хотел бы ступать на мост, не вызывающий доверия.

– Продолжай, – поторопил его Ронсар. – Все равно придется доложить. Иди. Я подожду здесь и присмотрю за ними, пока ты ходишь.

– Ты лучше помолись, Ронсар. Чтобы королю хватило мозгов отбить это нападение.

* * *

Пим шел быстро. Сегодня у него не было обычного багажа, и ему не хватало грохота и лязга кастрюль и инструментов – его собственного музыкального сопровождения, куда бы он ни шел. Он вытер лицо рукавом.

Дождь прекратился, и небо начало проясняться; на востоке уже синела чистая полоса.

– Ну вот, Тап, видишь? – обратился лудильщик к своему псу. – Скоро солнышко выйдет. Да, сэр. Надоел уже дождь, верно? – Собака подняла голову и гавкнула один раз, показывая, что рада снова отправиться в путешествие. – Да, Тап, страшновато было. Ты бы видел короля! Весь темный и сломленный, больше похож на чудовище, чем на человека, если взглянешь на него. Никогда не видел, чтобы люди так выглядели! Нет, сэр. Сидит в своих покоях, как сыч, честное слово! И выглядит, как пленник. – Глаза Пима округлились, когда он вспомнил свою аудиенцию у короля-дракона. – Что такое могло случиться с человеком, чтобы он таким сделался, а, Тап? А я тебе скажу: меч! Эта потеря сводит его с ума. Разве нет, Тап? Да, сэр. Сначала он потерял сына, а теперь и меч, и это сводит его с ума, как собаку, которую ласка тяпнула. И что нам делать, Тап? Отдать меч королю? Мы же его нашли… наверное, это его меч. Но, может, он сойдет и для кого-нибудь еще? Нет, Тап, надо отдать его королю.

Лудильщик со своей собакой покинули «Серый гусь» после очень даже приличного завтрака. Эмм почему-то расстаралась для них. Они отправились по южной дороге в лес, туда, где Пим спрятал меч.

– Ведь королю нужен меч, Тап? Ну, вот и отдадим ему, верно, Тап? Да, сэр, – говорил он, пока они шли. Он слышал разговоры в гостинице и вокруг города о том, что король потерял меч, и был убежден, что клинок, который он нашел на дороге, принадлежит королю-дракону. Пим, как только увидел меч в придорожной пыли, сразу понял, что это очень ценное оружие. Теперь он собирался достать меч из тайника и отнести королю; ради этого он и наведывался в замок. – Но король был в таком состоянии, Тап! Я бы сказал, он был в ярости. Я не смог с ним поговорить. Потом пришел мастер Освальд и сказал, что возникли проблемы, ну я и ушел. Знаешь, Тап, замок – не место для простого лудильщика. Так что ушел я с радостью. А проблемы – ну да, проблемы. Вчера вечером народ снес королевский храм, Тап. Прямо вот так и развалили его. Вот поэтому и надо вернуть королю меч. Он ему нужнее сейчас.

Пим по простоте душевной винил во всех печальных событиях в королевстве утрату королевского меча. Он думал, что если вернуть меч, все как-то снова станет на свои места. Да, в общем-то, и прочие простые люди Менсандора считали, что сила короля заключается в Сияющем, а обладание пылающим мечом дает ему право править королевством. Тот факт, что сам Эскевар избрал Квентина своим наследником и преемником, они забыли и считали неважным. А вот Сияющий, зачарованный меч, и делал Квентина истинным королем. Без меча... ну, кто мог сказать, что может случиться?

* * *

Толи ждал, прислонившись спиной к двери камеры, наблюдая за пятном солнечного света, медленно ползущим по полу. Пятно уже начало подниматься по дальней стене, когда он услышал шаги стражника.

Принц Герин уныло сидел в углу камеры, на остатках соломенного тюфяка. Он подпирал руками подбородок, плечи поднимались и опускались с каждым вздохом.

– Я скоро вернусь, – сказал Толи. – Возможно, нам удастся выбраться на свободу.

Засов заскрежетал, петли заскрипели, и страж, наученный горьким опытом, просунул ногу в щель.

– Отойди, – предупредил он. Толи отошел от двери. – Так-то лучше. Сейчас увидишься с Верховным. Следуй за мной, и если рыпнешься, то имей в виду: у меня приказ остановить тебя любыми способами. Слышишь меня? – Храмовый страж потер шею; там остался красный рубец от предыдущего посещения.

– Я понял, – ответил Толи. – Отведи меня к Верховному жрецу.

Страж показал головой, чтобы Толи шел впереди, подождал, пока джер выйдет из камеры, тщательно запер дверь и повел Толи в покои Плуэлла.

Их сопровождал еще один страж на тот случай, если Толи решит бежать. По коридорам, прохладным и сырым, как в темнице, – ибо солнечный свет не проникал внутрь храма уже тысячу лет, – стражи довели Толи до широкой арочной двери. Один из охранников постучал в дверной косяк железным кольцом, вделанным в дверь.

– Входи, – раздался голос изнутри. Страж открыл дверь и втолкнул Толи в комнату. Плуэлл ждал, сидя в кресле с высокой спинкой, одетый в жреческую мантию из тонкого бархата и смиренно сложив руки на коленях. – Ты хотел меня видеть? – спросил он.

– Зря ты думаешь, что сможешь пережить свою измену, – сказал Толи. Он говорил твердо и властно, и видел, что его слова подействовали на жреца: кожа вокруг глаз натянулась, лоб прорезали морщины.

– Оставьте нас, – рявкнул Плуэлл, обращаясь к стражам. – Подождите снаружи, но далеко не отходите. – Когда они вышли, он посмотрел на Толи долгим оценивающим взглядом. – Ты же не думаешь, что сидишь здесь по моей вине?

– Змей! – ответил Толи. – Не прикидывайся. Я вижу тебя насквозь. Ты – вовсе не орудие своего бога. Твои руки уже в крови от убийства святого отшельника!

Плуэлл угрюмо молчал, затем поднялся со стула, как будто ему стало невтерпеж сидеть.

– Ты не понимаешь, – воскликнул он. – Ты же не знаешь... Если бы он подумал, что я вообще с тобой разговариваю, почему, он бы... – Верховный жрец резко оборвал себя, огляделся, словно испугавшись, что его подслушивают.

– О ком ты говоришь? – потребовал Толи, делая шаг к жрецу. Руки Плуэлла взметнулись, словно он хотел отразить удар.

– Нет, нет, я никого не имел в виду.

– Значит, это только твоя инициатива!

– Нет! – Он бросил короткий взгляд на пленника перед собой, словно не сразу вспомнил, кто он такой. – Ты забываешь, что ты мой узник, – сказал он существенно тише. – А я – Верховный жрец, и ты здесь под моей защитой.

– Да о какой защите ты говоришь! – крикнул Толи. – Ты посмел похитить принца, заточить министра двора против его воли, и ты называешь это защитой?

– Это не я, – пошел в отказ Верховный жрец Плуэлл. – Тебе же не причинили вреда? А мальчику? Нет! Вот видишь, я вас защитил.

– Тогда отпусти нас! – В глазах Толи вспыхнуло яростное пламя. Плуэлл встал и медленно подошел к одному из висящих гобеленов, словно разглядывая его. – Ты должен знать, – продолжал Толи, – что с каждым днем гнев короля на тех, кто причинил ему зло, становится сильнее. Это огонь, способный все поглотить на своем пути. – Плуэлл все еще смотрел на гобелен и молчал. – Подумай! Ты можешь хотя бы отчасти погасить гнев короля и смягчить суровость его суда.

– Как? – неожиданно жалобно спросил Плуэлл.

– Отпусти нас, – просто сказал Толи. – Немедленно.

– Чтобы ты мог рассказать королю, где ты был и кто тебя держал в темнице? Нет уж! Вот тогда бы я точно был глупцом. Все зашло слишком далеко.

– Пока нет. Отпусти нас прямо сейчас. Ты думаешь, что король не скоро узнает, где спрятан его сын? Его люди сейчас обыскивают холмы и деревни за лесом. Рано или поздно они придут в храм, как я пришел. – Толи подождал, пока его слова дойдут до жреца. – Отпусти нас.

Верховный жрец уже готов был принять решение, но в последний момент выбрал другой путь.

– Нет, – снова сказал он. –Я не могу тебя отпустить.

– Тогда отпусти хотя бы принца. Я останусь вместо него. Король посчитает это твоей заслугой; его это умилостивит.

Плуэлл напряженно размышлял. Толи воспользовался своим преимуществом.

– Отпусти мальчика. Сейчас, пока король не узнал, где он, и не пришел к тебе со своими рыцарями. Освободи принца. Я останусь; мне все равно, что будет со мной, лишь бы мальчик оказался на свободе.

Верховный жрец Плуэлл снова повернулся к Толи; он принял решение. Он уже открыл рот, готовый согласиться с предложением Толи, но прежде чем он успел что-то сказать, голос у двери презрительно фыркнул:

– Прекрасная речь для собаки джера! – Толи и жрец одновременно обернулись; никто из них не слышал, чтобы кто-то входил в комнату. Тем не менее, у дверей стоял скрюченный старик, с лицом, изборожденным морщинами, как кора дуба. Седые волосы неряшливо торчали из его головы, а длинная белая борода опускалась на тощую грудь. – Ты червяк! – крикнул старик жрецу. – Ты собирался отпустить принца, да?

– Нет! То есть, я... – Толи с изумлением наблюдал, как таинственный старик приближается к жрецу, а Верховный жрец пятится от него. Кто этот старец, имеющий такую власть над Верховным жрецом? Словно прочитав мысли Толи, незнакомец остановился, повернулся к нему и, сморщившись, спросил: – Что? Не узнаешь старого врага? Не ожидал увидеть меня снова? Посмотри на меня!

Толи узнал. Узнавание ударило его, как копыто лошади.

– Нимруд!

– Вот именно, Нимруд! Ха-ха! Нимруд вернулся, чтобы расплатиться по старым счетам. И ты, джер, заплатишь! Заплатишь за все мучения, которым ты был причиной. Надо было убить меня, когда у тебя был шанс, потому что теперь я собираюсь убить тебя, но не раньше, чем весь Менсандор научится бояться имени Нимруда!

– Король тебя остановит. Все твои плутни обречены на неудачу!

– Король, говоришь? Есть у меня планы и на короля. Великие планы. Его подданные увидят, как он пресмыкается передо мной; весь мир увидит его униженным. Да, твой храбрый король будет слизывать пыль с моих сапог; он признает меня главным перед всем королевством. – Нимруд запрокинул голову и громко и долго смеялся, затем крикнул: – Стража! – В комнату ворвались два храмовых стража, налетая друг на друга, спеша повиноваться приказу. – Уведите пленника, – приказал Нимруд. – Пока я с ним закончил. – Стражи схватили Толи за руки, вытащили его из комнаты и поволокли по коридорам храма. Толи еще долго слышал кудахчущий смех старого злого колдуна, летевший им вслед по пустынным переходам.

– Надо же – Нимруд! – думал Толи, ошеломленный появлением чародея. – Нимруд вернулся!

Глава тридцать четвертая

Квентин забросил свои королевские обязанности. Болело сердце. И все же ему хватило предусмотрительности собрать приехавших дворян в тронном зале, а не в зале Совета. Им тонко напомнили, что он все еще король, так что пусть явится и смотрят на него снизу вверх. Какие бы у них не возникли идеи, отстаивать их придется из невыгодной позиции.

– Пришли… – процедил Квентин, выслушав доклад Тейдо. – Пусть пока подождут.

– Сир, они ждали уже достаточно, – ответил Тейдо.

– Ничего с ними не случится, подождут еще немного! – раздраженно ответил король и добавил уже тоном ниже: – Ты же знаешь, зачем они пришли? – Некоторое время Квентин изучающе смотрел на рыцаря. – Конечно, знаешь, но даже ты боишься сказать прямо. Они пришли за моей короной. Ладно. Получат! Может быть…

– Сир, не отдавайте корону!

– Ничего я им отдавать не собираюсь. Хотят – пусть возьмут силой, если сумеют, – мрачно пробормотал Квентин.

Вот это больше похоже на того Квентина, которого я знаю, подумал Тейдо.

– Как скажете, сир. Я с удовольствием исполню любое ваше приказание.

Квентин изобразил на лице презрительное выражение.

– Я посмотрю на них, только не на Совете, как они рассчитывают, а в тронном зале. Если им хватит мужества сойтись со мной лицом к лицу, может, они и победят, но я не желаю сидеть с ними за одним столом, выслушивая всякие гадости о себе.

Тейдо поклонился и вышел из королевских покоев, размышляя о том, что рад видеть, как в короле вспыхнул былой огонь. В конце концов, может, и обойдется…

Спустя некоторое время дворян провели в тронный зал. Там их ждал король-дракон. Да, выглядел он усталым, пожалуй, даже измученным, но в глазах его горел гнев. Они входили один за другим, и по традиции он называл их по именам.

– Лорд Келкин... Лорд Денеллон... Лорд Эдфрит... – холодно произносил он каждое имя, – Лорд Луполлен, ах да!... Лорд Горлойк... Лорд Амеронис, я мог бы догадаться, что за этим стоите вы...

Лорды беспокойно переглянулись. Конечно, информация о самочувствии короля не могла быть ложной, но его поведение, то, как он их принял, заставляло дворян нервничать. Что он задумал? Знал ли он на самом деле, зачем они явились в замок? Дворяне преклонили колено перед троном. Квентин подождал, пока они поднимутся на ноги, и затем сказал:

– Не стоит притворяться, что оказываете почтение королю... Да, совсем забыл: вы чтите не короля, а его корону. – С этими словами он снял корону и прижал к груди тонкий золотой обруч. – Ну, кто первым отнимет у меня знак власти? Интересно, кто из вас больше всего этого хочет?

Лорды поневоле виновато переглянулись. Лорд Амеронис обрел голос первым, встал и сказал:

– Милорд, вы, по-видимому, неправильно поняли причину нашего приезда. Мы услышали новости и пришли…

– Пришли, чтобы самим посмотреть, как лучше всего похоронить вашего короля, так?

– Нет, милорд, – не дрогнув, ответил Амеронис. – Мы пришли, чтобы оказать вам посильную помощь в трудную минуту.

– Лжец! – взревел Квентин, схватившись за подлокотники трона так, словно собирался броситься на них. – Я вижу вас насквозь! Еще при Эскеваре вы хотели разыграть эту партию, но у вас не получилось! А теперь решили попробовать со мной.

Эта вспышка вызвала ропот среди дворян. Они бросали недоуменные взгляды на своего непризнанного лидера. Амеронис, однако, остался невозмутимым. Он обратился к королю тоном врача, убеждающего беспокойного пациента лечиться.

– Вы возводите на нас напраслину, милорд. Мы обеспокоены вашим здоровьем. – Он посмотрел на приятелей, ища поддержки, и они мрачно кивнули. – До нас дошли слухи, сир... Люди говорят, что вы больны, что вы используете магию, чтобы поддерживать порядок в городе. Это, естественно, нас беспокоит.

– Естественно, – саркастически повторил Квентин.

– Мы решили приехать в Аскелон как можно скорее, чтобы самим убедиться в правдивости этих слухов.

– Прекратите! – вскричал Квентин, выпрыгивая из трона и спускаясь по ступеням. Однако, на полпути сумел взять себя в руки, остановился и обвиняюще ткнул пальцем в лицо Амеронису. – Прекратите ломать комедию! Я знаю, зачем вы приехали! Вы считаете своего короля слабоумным? Я знаю, зачем вы здесь: вы рассчитывали увидеть буйного безумца и подраться между собой за его корону! – Он указал пальцем на каждого по очереди; согнул палец и сжал руку в кулак. Заговорил он неожиданным шепотом. – Так вот. Корона вам не достанется, мои благородные друзья. Никому из вас. – Он повернулся и снова поднялся на трон. Лорды отступили на шаг, словно собираясь уйти, все, кроме Амерониса, более решительного, чем остальные.

– Стоять! – прошипел он остальным. – Мы еще не подошли к сути. – Он повернулся к Квентину: – По стране ползут слухи, что вы потеряли свой меч. Действительно, я его не вижу при вас.

– Да, – горько произнес Король-Дракон. – Вот теперь вы действительно подошли к делу.

– Прошу вас ответить, где он?

– Я не должен отчитываться перед тобой, лорд Амеронис!

– То есть вы отрицаете, что он пропал?

– Я ничего не отрицаю. – Король устремил пронзительный взгляд на дворянина.

– Значит, это правда, у вас больше нет Сияющего. – Его слова прозвучали как обвинительный акт. – В противном случае докажите, что я не прав, и покажите нам меч.

Король-дракон ничего не ответил, но поджал губы и отвернулся.

– Очень хорошо, – кивнул Амеронис приятелям, – вы все видели. Король отказывается отвечать, где меч, и не собирается его показывать. Следовательно, слухи правдивы, у короля нет меча! А раз так, то вот мои слова: кто найдет меч, тот и наденет корону, станет законным королем Менсандора! – Не дожидаясь ответа, Амеронис повернулся на каблуках. Все остальные все это время молчали, но теперь поклонились королю. Лорд Эдфрит прокашлялся и сказал:

– С вашего позволения, сир.

Лорды поспешно вышли. Король остался один.

– Да провалиться вам всем! Уходите! Ищите меч, где хотите! – крикнул им вслед Квентин. Тяжелая дверь с грохотом закрылась за членами Совета, породив звук, с которым топор падает на плаху.

* * *

Молодая девушка убирала посуду после обеда. Эсме, Брия и Алинея разговаривали с Морвен, женой старейшины Джоллена. За едой разговор коснулся продолжающихся работ в Декре и того, что уже удалось сделать. Эсме говорила мало, но разговор увлек ее. Она внимательно слушала, иногда переводя взгляд с балкона, где они сидели, на город. Да, она почти представляла, как из нагромождения камней и колонн под руками искусных каменщиков и плотников поднимаются прекрасные здания, восстановленные по древним чертежам, найденным в большой библиотеке Арига.

– Вам обязательно нужно посетить библиотеку, – говорила Морвен. – Уверена, вам будет интересно.

– Да, я бы хотела взглянуть, – тут же ответила Эсме. – Меня завораживает все, что я вижу в этом городе.

– Если хочешь, можем пойти прямо сейчас, – предложила Морвен. – Я тебя с удовольствием провожу.

Эсме повернулась к Брие:

– Ты не пойдешь с нами? Я очень хочу!

– Хорошо, – согласилась Брия. – С удовольствием посмотрю еще раз. – Она только собиралась встать, а Эсме уже вскочила на ноги. – Морвен, надо нам поспешить, а то Эсме впереди побежит! – Они спустились вниз и зашагали по широким мощеным улицам Декры.

Между камней зеленела трава, то тут, то там из щелей в мостовой пробивались мелкие желтые розы. Птицы скакали по камням, перелетали на карнизы домов, пропуская пешеходов, и возвращались обратно.

– У вас большая библиотека? – спросила Эсме.

Они повернули и прошли под аркой над узким двориком. Двери из дома выходили на общую площадку, обсаженную аккуратно подстриженными деревьями. В тени стояли небольшие каменные скамейки.

– Вот посмотрите и сами скажете, большая она или нет, – ответила Морвен. – Люди разное говорят о библиотеке Арига, но они любили книги и многого достигли, благодаря им. Она повела рукой по сторонам. – Здесь тысячи книг.

Эсме огляделась.

– Здесь? Где? Я не вижу ни одного здания, способного вместить хотя бы сотню книг, не говоря уже о тысячах.

Морвен улыбнулась, и Брия объяснила:

– Ты на ней стоишь, Эсме. Библиотека под землей.

– А вход там. – Морвен указала на широкий арочный проем между двумя стройными тополями, стоящими на страже у входа. Они миновали тополя и вошли в большую круглую комнату, отделанную белым мрамором. Фрески на стенах изображали людей в мантиях. Они серьезно смотрели на посетителей со стен. – Мы считаем, что это некоторые из наиболее известных ученых Арига или, возможно, хранители библиотеки.

– Так где же вход?

– Под этой аркой, – сказала Морвена. – Идите за мной. – Она подвела их к мраморным ступеням. Они вели в куда-то вниз, в темноту. – Вход здесь. Ну что, Эсме, пойдешь первой?

Эсме с сомнением вгляделась в темный лестничный пролет, но храбро ступила на первую ступень. В то же мгновение лестница осветилась с обеих сторон.

– О! – не сдержала удивления Эсме.

– Я сказала то же самое, когда Квентин показал мне, – рассмеялась Брия. – Настоящее волшебство.

– Точно! – воскликнула Эсме, уже спускаясь по ступеням в подземный зал. Когда королева и Морвена догнали ее, она стояла у подножия лестницы, разинув рот, глядя на длинные ряды стеллажей, содержащих сотни свитков. Между полками с охапками книг степенно ходили люди, они брали одни свитки с полок, клали на их место другие.

– Это наши ученые, – объяснила Морвена. – Мы переводим книги. Благодаря им мы многое узнали о Всевышнем, и это заслуга наших ученых. В этих книгах учение Арига.

– Ваши ученые – они жрецы?

– Да, но не в том смысле, который ты имеешь в виду, леди Эсме. Арига верили, и мы тоже, что Всевышний обитает среди своего народа и наполняет своим присутствием всю жизнь. Поэтому в жрецах нет необходимости, каждый человек может им стать.

Озадаченная Эсме склонила голову набок.

– Наверное, это очень сложно…

– Вовсе нет! Хотя признаю, мужчинам требуется определенное мужество, чтобы изучать пути Господа и жить так, как Он учит. Поэтому у нас есть старейшины, они помогают нам, наставляют нас и учат поклонению Всевышнему.

Все трое шли вдоль рядов полок в огромном подземном зале. Эсме ожидала увидеть темное, затхлое место, – чего еще ждать от подземелья? – но была удивлена сухим воздухом в этой огромной библиотеке. Пока королева разговаривала с Морвен, она бродила среди книг, останавливаясь время от времени, чтобы потрогать тот или иной свиток или попытаться разобрать слова, написанные на ленте, прикрепленной к каждому из них. Незнакомые слова на неизвестном ей языке очаровывали и завораживали ее тем, как изящно они были написаны. Она дошла до тупичка, где на полках лежали огромные книги, переплетенные в красную кожу. Здесь же стояла низкая деревянная скамья. Эсме приняла приглашение, казалось, исходившее от скамьи, села и потянула на себя один из фолиантов. Она слышала, как Брия и Морвен тихо разговаривают неподалеку, поэтому решила, любопытства ради, заглянуть в книгу. Она осторожно приподняла обложку. Под ней скрывался пергамент, пожелтевший по краям от времени, но практически не поврежденный. Дрожащими пальцами Эсме начала переворачивать страницы и тут же увидела великолепные рисунки, скорее всего, иллюстрации к тексту. Под каждым рисунком шли две колонки текста, выписанного удивительно изящным почерком. Иллюстрации были отрисованы разноцветными чернилами нежных оттенков, причем цвета ничуть не поблекли с тех пор, как художник прикасался к ним кистью. На рисунках Эсме увидела изображения крошечных цветных птиц и лесных существ, изображения повседневной жизни на улицах Декры, сцены рыбалки с изображениями причудливых рыб и маленькие лодки с рыбаками с сетями в руках, и много других восхитительных изображений.

Эсме в изумлении смотрела на книгу, чувствуя себя так, словно снова стала ребенком и получила редкий и дорогой подарок – книгу из далекой страны. Когда она была маленькой, у нее было много иллюстрированных книг, которые она очень любила и постоянно донимала своих нянь, чтобы они ей их читали. Сейчас то время вернулось. Она снова стала маленькой девочкой, перенесшейся в то далекое время.

Глава тридцать пятая

Освальд Младший ждал Квентина перед его покоями. Король заметил смертельную бледность слуги и понял, что он принес какое-то новое далеко не самое доброе известие.

– Ну, что там? – требовательно спросил король. В этот момент следом за ним вошел Тейдо, и Освальд порадовался, что ему не придется иметь дело с разгневанным монархом в одиночку. Вздохнув с облегчением, он вопросительно посмотрел на усталого рыцаря. Тейдо лишь кивнул, предлагая Освальду продолжать.

– Я жду, – раздраженно сказал Квентин. – Что у тебя? – в тот же момент он заметил в руках камергера пакет и схватил его.

– Минуту назад принесли, – испуганно сказал Освальд. – Гонец доставил.

– Чей гонец? – Квентин изучал печать. – От Верховного жреца?

– Он не сказал, сир. Я думал, это от какого-нибудь дворянина, но... когда я увидел печать, он уже ушел.

Квентин хорошо знал эту печать: чаша с языками огня – символ Верховного храма; такой печатью пользовался только Верховный жрец. Король сломал печать и развернул лист. Внутри оказались лишь прядь волос, кусочек синей ткани и короткое письмо. Тейдо подошел ближе, и Квентин, смотревший только на предметы у себя в руках, сунул ему письмо.

– Вот, читай! Вслух!

Тейдо взял письмо. В нем значилось немногое.

«Ваш сын в настоящее время здоров. Что с ним будет дальше, решать вам. Он в плену в Верховном храме. С ним лорд первый министр. Условие их свободы – передача нам меча под названием Сияющий. Вы лично передадите меч Верховному храму в полдень последнего дня этого месяца, иначе принц и верховный министр будут убиты в тот же час».

– Это все? – спросил Квентин ровным тоном.

– Подписи нет, – ответил Тейдо.

– Говоришь, гонец ушел?

– Да, сир, ушел прежде, чем я успел его остановить. – Освальд беспомощно взглянул на Тейдо, а тот пристально следил за королем; видимо, опасался необдуманных действий Квентина. – Я послал за ним стражника, но его не нашли.

– Отыскать немедленно! – приказал Квентин. – Пусть на поиски отправится несколько команд. – Квентин смотрел куда-то вдаль. – Сейчас оставьте меня, оба.

– Я предпочел бы остаться с вами, сир, – ответил Тейдо. – Я могу помочь…

– Можешь. Вот иди и займись делом. Мне нужен этот гонец! Всё. Оставьте меня!

Тейдо и Освальд вышли, тихо прикрыв за собой дверь.

– Что нам делать? – со страхом прошептал Освальд.

– Он же приказал, – рассеянно ответил Тейдо. Он думал о чем-то своем. В письме говорилось о выкупе... – Ищи гонца. Он не мог далеко уйти. Люди у тебя будут, я распоряжусь.

– А вы, мой господин? Что будете делать вы?

– Не твоя забота! Шевелись!

Освальд открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и вместо этого бросился прочь. Тейдо крикнул ему вслед:

– Освальд! Никому ни слова о письме. Слышишь? – Освальд кивнул и поспешил в сторону казарм. – А теперь за работу, – сказал сам себе Тейдо, вынимая письмо из-за рукава. – Мне нужен Ронсар.

– Гадючье отродье! – выругался Ронсар, еще раз просмотрев письмо с требованием выкупа. – Какое высокомерие! Надо снести это змеиное гнездо, обрушить его на их злые головы!

– На головы Толи и принца тоже? – холодно спросил Тейдо. – Нет, мой друг, они это, несомненно, учли в своем плане. Они знают, что пока сын короля у них, король ничего не сможет предпринять против них.

– И что ты предлагаешь? – спросил Ронсар, поднимая растерянный взгляд от письма.

– Найди меч, – сказал Тейдо. – И побыстрее. Скоро все королевство будет искать Сияющий, если уже не ищет! Будем молиться, храбрый сэр, чтобы мы оказались первыми. Ты видел дату? Осталось всего пять дней.

– Маловато времени, чтобы обыскать все королевство. Больше шансов найти жемчужину в свинарнике!

– Мы зря тратим время на разговоры. Собери людей немедленно. Обыскать каждый дом в Аскелоне и в окрестных деревнях!

– Если мы будем так действовать, весь мир узнает, что король потерял меч.

– А если мы этого не сделаем, король потеряет еще и сына. Люди и так скоро узнают. Лорд Амеронис об этом позаботится! – Ронсар грустно кивнул. – Я верю, что осталось немало людей, верных королю-дракону. Вот на них-то мы и сделаем ставку. Простой народ нам поможет. – Тейдо повернулся и, уже уходя, добавил: – Знаю, что это именно простой народ разрушил храм короля две ночи назад. Непросто будет убедить их нам помогать. Но сделаем то, что можем.

* * *

Эсме все еще сидела с книгой на коленях, не в силах оторваться от чудесных рисунков. Но пытаясь разобраться в переплетениях линий очередного рисунка, почувствовала, что засыпает. Брия и Морвен все еще разговаривали где-то поблизости, из своего угла Эсме не могла их видеть, только голоса женщин жужжали, как пчелы, нагруженные пыльцой, в ленивый летний день. Она зевнула, а потом зевнула еще раз, как будто ее накрыли толстым шерстяным одеялом. Положила книгу на пол у ног и вытянулась на скамейке, положив щеку на руку. Ее глаза закрылись, и она мгновенно уснула.

Стоило ей закрыть глаза, и она словно попала в другой мир. Эсме стояла на высоком плато. Вокруг раскинулась темная безвидная страна. Она осмотрелась и увидела неподалёку мужчин. Каждый нес на спине что-то тяжелое. Они проходили мимо нее, не обращая внимания на молодую женщину. Слегка отстав, она пошла за ними и вскоре вышла к большому подготовленному, но не зажженному костру. Оказалось, что мужчины тащили большие вязанки дров, сваливали их в общую кучу, а затем располагались вокруг кострища. Рядом стоял человек с факелом. Когда дрова сложили, факельщик поджег трут; но дрова не хотели загораться. Человек с факелом распорядился: «Ещё дров!» Люди встали и пошли на поиски, рядом дров не осталось. Эсме спросила факельщика:

– Что вы делаете, сэр?

– Зажигаю сигнальный костер, – ответил человек. – Люди в долине увидят его и найдут дорогу.

– Тогда почему костер не загорается?

– Ты же видишь, я хотел зажечь, но дрова старые и сырые, они не хотят гореть, – грустно сказал ей факельщик. – Я просил их принести еще дров, но и они наверняка окажутся слишком сырыми.

Эсме понурилась и отвернулась. В тот же миг пейзаж изменился. Темная земля померкла, а она стояла на скале у моря. Внизу бесконечно катились волны, разбиваясь о скалы. Она увидела высокую башню и рабочих на лесах, укладывающих камни на незаконченную стену башни. Эсме подошла ближе и стала смотреть, как каменщики возводят каменную кладку ряд за рядом. Не было никакого знака, даже звука, но часть стены опасно наклонилась и осыпалась.

Люди на лесах закричали от ужаса, когда рухнул первый камень. Башня зашаталась, сверху полетели камни, и стены начали рушиться; рабочие попрыгали с лесов и побежали, надеясь спастись от падающих камней, и тут стены окончательно рухнули. Большая часть камней упала в море. На месте башни лежали сплошные обломки. Эсме подошла к одному из строителей.

– Почему башня рухнула? – спросила она. Он покачал головой и махнул рукой.

– Видишь, фундамент никуда не годится! Мы строим, а он крошится.

– Если фундамент так плох, почему бы вам не найти другое место и заложить новый фундамент? – Эсме мало понимала в строительстве, но вопрос казался ей очевидным.

Рабочий воздел руки и прорыдал:

– У нас нет мастера, который показал бы нам, как заложить новый фундамент! Может быть, у тебя есть?

Эсме огляделась и не увидела никого, кто готов был бы взять на себя руководство постройкой. Человек, с которым она говорила, горестно пожал плечами и покачал головой.

Эсме стало ужасно жаль его.

– Я найду вам мастера-каменщика. Он покажет, как правильно строить. – Эсме замолчала, потому что и рабочий, и башня развеялись, как дым на ветру, и теперь она стояла уже не на скале у моря, а посреди многолюдного рынка, где фермеры предлагали выращенные ими овощи и фрукты, а торговцы – свои товары. Здесь было много народу, и покупателей, и продавцов. Люди вокруг говорили о ценах, обсуждали товары… Она шла мимо лавки мясника и видела, как он разделывает тушу, срезая мясо с большой кости. Мясник, одетый в длинную темную мантию, подмигнул Эсме, очистил кость и бросил ее собакам, откуда-то сбежавшимся к лавке. Собаки набросились на кость и начали драться из-за нее, сначала одна собака сцапала вкусную кость, другая тут же отняла ее. Третья собака перехватила кость у второй, но сбежать не успела. Собака, крупнее ее, отобрала кость, и началась драка. Дикое рычание и визги наполнили воздух. Тут же собралась толпа, чтобы поглазеть на драку.

– Прекратите! – закричала Эсме. – Пожалуйста, кто-нибудь прекратите это!

Но зрители словно не слышали крика женщины, а собаки дрались все ожесточеннее. Эсме закрыла лицо руками и отвернулась, но ужасные звуки стали только громче, и когда она снова посмотрела, то кость куда-то делась, а вместо нее собаки терзали большое полотнище. Каждая из них вцепилась зубами в свой угол ткани и тащила на себя, стараясь вырвать полотно у соседки. Эсме всмотрелась и разобрала изображение на полотнище: там был нарисован красный извивающийся дракон.

– Прекратите! – закричала она. – Остановитесь!

Глава тридцать шестая

– Мы с тобой далековато забрались, а, Тап? Так всегда бывает, когда торопишься, всегда дальше кажется. – Пим посмотрел на солнце и прикинул время. – Однако скоро полдень, Тап. Что-то я проголодался. Зря мы с тобой не прихватили чего-нибудь перекусить на дорожку. Ну, там, хлебца свежего, у Эмм он здорово получается! И хорошо бы еще кувшинчик темного, а? И, конечно, суповая косточка для тебя, Таппер. Да.

Собака завиляла хвостом, как делала всегда, слыша голос хозяина. Она шла рядом, время от времени поднимая уши, когда кролик или белка шуршали листьями в кустах при дороге. Тап за ними не гонялся. Он, как примерная собака, шествовал справа от хозяина, по временам бодая его головой, чтобы почесали за ушами. Вскоре они вышли к месту, которое показалось лудильщику знакомым.

– Хе, Тап, а ведь это то самое место и есть. Что скажешь? Ну, точно! – Пим быстро огляделся проверить, не идет ли кто за ним, и нет ли поблизости чужих глаз. Но кругом никого не было. Тогда лудильщик быстро сошел с дороги, и продрался через заросли туда, где лес немного редел, а тропа вилась между стволами деревьев.

– Похоже на то место, Тап, только все-таки не оно. Подумал, что здесь где-то, но, видно, ошибся.

Побродив некоторое время среди деревьев, Пим решил, что они все-таки свернули рановато, поэтому вернулся по своим следам на дорогу и пошел дальше.

– Вот! – крикнул он немного погодя. – Должно быть оно! Ну как я мог забыть? – Они снова ушли с дороги, но поняли, что опять ошиблись раньше, чем отошли далеко. – Нет, сэр. – Пим постоял, уперев руки в бока, глядя на окружающие высокие деревья. – Здесь мы не ходили. Это не то место, Тап. Возвращаемся.

Полуденное солнце светило на них сквозь ветви, пока они тащились дальше по пустой дороге. С каждым шагом уверенность лудильщика таяла.

– Не знаю, как мне его искать, Тап. Кажется, такого места я не припомню... как-то не так все выглядит. – Он остановился и принялся озираться. – Не знаю, что делать, Тап. Нам нужен знак. Вот именно, да, сэр. Знак! – Его так захватила идея знака, что Пим тут же сложил руки и воздел их к небесам. – Боги! – Вдруг он замолчал и немного погодя произнес уже другим тоном: – В особенности тот бог, которому служит король-дракон. Ты ведь беспокоишься о короле? Вот теперь послушай меня, как бы тебя там ни звали. – Пим остановился, чтобы обдумать дальнейшие слова. – Видишь ли, Король сына потерял – его похитили, да. И ему нужен меч, чтобы вернуть пацана. Я точно не знаю, конечно, тот ли меч мы нашли, но меч-то красивый, вполне королю сгодится. Так вот, – объяснил Пим, – я его положил в надежное место. А теперь не могу вспомнить – куда. Ну не узнаю места, хоть тресни! Это я-то! Между прочим, я по этой дороге двадцать лет хожу. Так что ты бы уж помог мне. Всего и нужно, что знак подать, а дальше уж я сам как-нибудь. – Лудильщик опустил руки, задумался на мгновение, затем снова поднял их и добавил: – Я ведь не себе, я для короля, понимаешь. Он в беде, а раз так, значит, ему меч нужен. По крайней мере, не повредит. Поскольку ты его бог, может, пошлешь знак? Если тебя, конечно, вообще интересуют дела смертных. – Пим замолчал и опустил руки. – Ну, вот, Таппер, – начал он, но прежде чем успел закончить, большой черный пес залился лаем. – Тихо! Что с тобой стряслось? А, Тап? Чего ты раскричался?

Из зарослей вышел черный олень. Тип яростно лаял, но олень и ухом не повел. Он двигался медленно, даже царственно, с высоко поднятой головой и рогами, сверкающими на солнце, как серебро. Похоже, пес его совершенно не смущал. Животное пересекло дорогу в дюжине шагов перед ними, и остановилось, задумчиво глядя на человека и пса. Тап опять залаял, но почти сразу замолчал. Только язык свисал на сторону, а шерсть на загривке встала дыбом. Пим прихватил его за холку. Олень величественной поступью двинулся в лес, остановился, в последний раз значительно глянув на зрителей, словно говоря: «За мной, если посмеете», затем перескочил куст восковницы с красными ягодами, и его белый хвост замелькал среди деревьев. Тап вырвался, дико залаял и бросился вслед за оленем.

– Тап! Вернись. Сюда! Кому говорю! – крикнул Пим вслед собаке. Тап и не подумал слушаться, но приостановился на миг, посмотрел на хозяина, а затем продрался сквозь кусты и погнался за оленем. – Боги и их бороды! – пробормотал Пим. – Прямо не знаю, что такое с этой собакой? – Он слышал, как Тап захлебывается лаем, пролезая сквозь кусты. Пим вздохнул и поплелся следом, чтобы отозвать пса. Понятно же, что оленя ему никогда не поймать. Он, спотыкаясь, вышел на тропу, ориентируясь на звуки этот невзаправдашней охоты. Чем дальше он шел, тем шире становилась тропа. Наконец, она привела его к месту, на котором росли огромные старые деревья: каштаны, дубы и гикори. Пим не стал глазеть на лесных великанов. У него была другая забота – вернуть пса. Вдруг лай резко оборвался.

Пим скатился с небольшого холмика и через ползучий плющ кое-как осмотрелся. Он попал на небольшую полянку. Перед ним сидел Тап, виляя хвостом и тяжело дыша. Поодаль стоял олень, высоко подняв голову, неся свою корону рогов так же царственно, как любой король, спокойно глядя на них большими влажными глазами. Пока лудильщик смотрел, олень поднял копыто и подтолкнул к лудильщику камень – белый камень из аккуратной маленькой кучки других камней.

– Таппер, – прошептал Пим, едва дыша, – ты только глянь! Олень-то нас привел прямо к нашему месту! – Олень повернулся и еще раз глянул на них через плечо, опустил голову и потрусил прочь, его изящное тело сразу слилось с окружающим лесом и исчезло из виду. Пим как-то крадучись подобрался к месту, где стоял олень. – Да, сэр. То самое место, Тап. Смотри, мы же сами отметили его камнями, а вот и лесной орех. – Он в изумлении рассматривал высокое дерево, затем обошел его и сунул руку в глубокое дупло. Но рука не нащупала ничего. Сердце оборвалось. Исчез, подумал он. Кто-то его забрал! Он засунул руку поглубже и вытянул пальцы. Рука скользила по влажной внутренности дерева, но меч никак не попадался. Теперь он уже лихорадочно шарил в дупле, но чувствовал лишь гнилую древесину. – Нету, Тап! – вскрикнул он. – Меча нету! – Он уже собирался убрать руку, но тут концы пальцев зацепили что-то твердое. – Что бы это могло быть? – вслух подумал он и, привстав на цыпочки, по самое плечо засунул руку в дупло. На лице лудильщика выступил пот, капли стекали по шее. Он ухватил что-то холодное и твердое. Он сглотнул. Неужели? Да! Это был меч! Лудильщик медленно потащил руку наружу, и дупло вернуло добычу – длинный узкий сверток, обернутый тряпкой. – Вот он, Тап! Мы нашли! Да, да! Смотри, Тап, это меч! – Он прижал сверток к груди, а затем недоверчиво откинул часть тряпки. В глаза бросился тусклый блеск металла и часть надписи на клинке. – Уф! Точно. Это тот самый меч, Тап. Тот самый, который мы здесь спрятали. Да, сэр. – Он виновато огляделся вокруг, как скряга, который боится, что его застанут за перисчитыванием его сокровищ. – Больше нам тут делать нечего. Надо возвращаться в Аскелон и отдать меч прямо королю, верно, ведь? Конечно, верно. Прямо в руки королю. – С этими словами лудильщик достал из кармана кусок бечевки, обвязал рукоять меча и надел петлю на руку. Могучее оружие он забросил через плечо, и отправился в Аскелон, чтобы вручить подарок королю-дракону.

Чуть дальше по дороге в Аскелон, где Пелгрин редел и уступал место холмам селян, по полю молодой кукурузы бродил гнедой конь без всадника. Время от времени он останавливался, пощипывая нежные верхушки растений. Его вторжение на поле не осталось без внимания. За ним наблюдал парень, очень осторожно подбираясь к нему. Это был уже знакомый нам Ренни. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься и не схватить это чудесное создание. Лошадь! Кто бы мог в это поверить? Лошадь, свободно бродящая по полю его отца! Он ее поймает, обязательно поймает, и тогда у него будет своя лошадь! Он подобрался близко, очень близко. Конь меланхолично пощипывал молодые листья и, похоже, не подозревал о присутствии мальчика. Ренни подкрался еще ближе и затаился. Гнедой приблизился еще на пару шагов и остановился пожевать молочные кукурузные початки, только-только завязывающиеся на стебле.

– Тихо, тихо, иди сюда. – Мальчик говорил едва слышно. – Вот, хорошо… – Он протянул руку, чтобы схватить животное за уздечку. Тарки заметил движение, вскинул голову и с громким ржанием попятился. – Тише, тише, – успокаивал его Ренни. – Я не причиню тебе вреда. Не бойся. – Он медленно приближался к коню, но тот шаг за шагом отступал, упрямо мотая головой. Ренни снова зашептал ласковые слова. Но Тарки, напуганный несколькими днями на воле в лесу, держался настороженно, и в конце концов решил прекратить игру и ускакать. Мальчик понял, что медлить больше нельзя и бросился на зверя. Тарки испуганно заржал и увернулся. Но парень вытянулся отчаянным движением и успел схватить болтающиеся поводья. Тарки заржал и встал на дыбы, отдернув голову; но было поздно, Ренни ни в какую не хотел отпускать добычу. Он крепко держал уздечку, его сердце оглушительно колотилось в груди. Затем, словно он делал это всю свою жизнь, сын фермера повел пойманного коня вниз по склону холма к дому. Тарки понял, что дергаться поздно и шел смирно.

Когда они добрались до фермерского дома, мальчик крикнул. Родители выглянули во двор.

– Смотрите, кто со мной! – гордо сказал Ренни.

– Где ты его взял? – спросил отец, с трудом приходя в себя при виде сына, державшего в поводу прекрасного коня под седлом.

– Нашел, – беспечно ответил Ренни. – Жрал кукурузу на нашем поле.

Фермер посмотрел на жену, та ответила ему изумленным взглядом. Явись конь прямо из воздуха перед ними, они и то удивились бы меньше. Но вот, перед ними их сын, и он ведет это великолепное животное! Невообразимо! Чтобы сразу определить свои права, Ренни объявил:

– Он мой. Я его нашел, я его поймал, значит, он мой, так что я себе его оставлю.

Отец подошел поближе и погладил бок коня.

– Хорошая лошадь, спору нет. Только он не твой.

– Теперь мой. – Ренни крепче сжал поводья и выпятил челюсть. – Я его себе оставлю, – твердо произнес он.

– Ты же видишь, это конь дворянина, – сказал фермер, рассматривая тонкую отделку седла и сбрую. – Здесь ему не место.

Мальчик бросил быстрый взгляд на мать, прося о помощи. Нижняя губа у него подрагивала. Добрая женщина подошла и положила руку на плечо сына.

– Твой отец хочет сказать, Ренни, что коня надо вернуть законному владельцу.

– И чем раньше, тем лучше, – добавил фермер.

– Теперь я его владелец, – упрямо произнес Ренни, и его темные глаза наполнились слезами. – Он мой.

– Нет, сынок, – мягко ответила мать. Она похлопала его по худым плечам и откинула копну волос с его глаз. – Кто-нибудь обязательно придет за ним. Его все равно заберут. Силой заберут, если ты будешь сопротивляться. Его нельзя оставлять.

– Но... я нашел его! – прорыдал Ренни. Несправедливость горько жалила его. Еще совсем недавно он был в восторге, от того, что нашел коня. А теперь его отбирают! Как это вынести? Фермер нахмурился и отвернулся. Ренни всхлипнул. Мать пыталась успокоить его, облегчить боль неизбежной утраты.

– Я знаю, что мы сделаем! – воскликнула она. – Ты отведешь коня в Аскелон, там люди скажут, кто его хозяин. Мне кажется, если ты не будешь медлить, тебя наградят.

При упоминании о награде Ренни перестал шмыгать носом и потер глаза тыльной стороной ладони.

– Награда?

– Может быть. – Отец повернулся и добавил: – Отлично ты придумала, мать! Отведи его в Аскелон и требуй награду. Может за него дадут пару монет. За такого-то коня! Да хозяин можеи и посерьезнее расшедриться!

– А можно я на нем поеду? – осторожно спросил Ренни. – До Аскелона далеко…

Фермер взглянул на жену и потер подбородок.

– Ну, не знаю, Ренни. Я-то верхом ездить не умею.

– А я умею! – быстро сказал Ренни. – Сам король-дракон меня учил, помнишь?

– Помню, конечно, – кивнул отец. – Но ты прав, Аскелон далеко. Обратно тебе придется идти пешком.

– Да какая разница! – выкрикнул Ренни. – Зато туда поеду на нем! Ну, пожалуйста?

– Ладно. Раз твоя мать так говорит… – отец, видимо, решил не брать на себя ответственность.

Женщина посмотрела в горящие ожиданием глаза сына, и у нее не хватило духу отказать. Она медленно кивнула.

– Я дам тебе еды с собой, чтобы не голодать по дороге. – Она повернулась и пошла в дом.

– Мы с ним доедем до самого Аскелона! – восторженно крикнул Ренни. – А там я обязательно потребую награду!

Глава тридцать седьмая

– Эсме! Эсме, проснись! – кричала Брия, тряся спящую женщину за руку.

– Что? О! – произнесла Эсме, просыпаясь. – Ох, это был сон! – Она непонимающе смотрела на Брию и Морвен, склонившихся над ней, и взялась рукой за висок. – Должно быть, я заснула... но это было так реально – совсем не похоже на сон!

– Ты кричала. – Брия взглянула на Морвен, та кивнула и взяла Эсме за руку. – Мы не знали, куда ты ушла, моя дорогая, – сказала Морвен. – Когда мы обернулись, тебя уже не было. Мы искали тебя, а потом услышали твой крик. Как ты себя чувствуешь?

Эсме потрясла головой, но образы сна оставались такими же яркими, как и прежде.

– Я думаю, со мной все в порядке. Я смотрела рисунки в книге и задремала; легла на скамью и увидела странный тревожный сон.

– Расскажи, если хочешь, – предложила Брия. – Ты его помнишь?

Эсме энергично кивнула.

– Я вряд ли скоро его забуду. Он у меня перед глазами, как будто это произошло прямо здесь несколько мгновений назад. – Она замолчала, глядя куда-то вдаль. – Я стояла на высоком плато... – начала она.

Но Морвен подняла руку, прерывая ее.

– Подожди, моя леди, – сказала она. – У нас есть человек, который прекрасно разбирается в снах и умеет их толковать. Лучше нам пойти к нему. Он должен услышать твой сон.

Эсме поднялась на ноги.

– Это важно? Ведь это только сон.

Морвен погладила Эсме по плечу.

– Есть много способов, которыми Всевышний говорит со своими детьми. Сны – один из таких способов, у нас к снам относятся очень серьезно. – Она улыбнулась и добавила: – Мы просто сходим к нему и послушаем, что скажет толкователь.

Все трое вышли из библиотеки Арига, прошли между высокими рядами полок и столов, заваленных свитками, поднялись по лестнице и через узкий дворик вышли на улицу. Морвен повела их дальше по улице к арке в белой кирпичной стене, выложенной синей плиткой. Открыла ворота и провела их в цветущий сад.

– Какой чудесный сад! – восхитилась Брия. – Кто здесь живет? – Она указала на маленький домик в дальнем конце садовой дорожки.

– Скоро увидишь, – пообещала Морвен. Она показала на большой платан в центре двора. Под ним на широкой лежанке отдыхал человек. Рядом стояла женщина. Брия с удивлением узнала мать.

– Мама, что ты здесь делаешь? – спросила Брия, подходя. Затем она взглянула на человека, накрытого легким одеялом. – О, Бьоркис! Прости меня, – она смутилась, – я хотела сразу навестить тебя. Ты же наш старый друг.

Бьоркис, теперь лысый как колено, но с белой бородой еще длиннее, чем раньше, весело прищурился и ответил:

– Незачем оправдываться, королева! У тебя было много других дел, я знаю. Алинея передала мне ваши приветствия, я даже познакомился с твоими дочерьми – очаровательные создания, надо сказать. В мать пошли.

– Я только что отправила их поиграть с другими детьми, – сказала Алинея. – А мы с Бьоркисом говорили о… – она замялась, – о новостях королевства.

Бьоркис сбросил покрывало и легко встал.

– Я видел много неприятностей на своем веку, знаю, что такое боль. Волноваться по этому поводу бесполезно. – Он помолчал, изучающе осмотрев посетителей. – Вас привела сюда беда, но я все равно рад повидаться с вами, друзья мои. Ох, давно я не бывал в замке.

– Очень давно, – подтвердила Брия, – и это жаль. Иногда мы забываем, как важны для нас друзья, пока не увидим их снова.

– Не стоит жалеть старого барсука! – запротестовал бывший жрец. – Я вот себя ничуть не жалею, меня здесь любят, заботятся обо мне. Смотрите! Я стар, мне трудно ходить, так что же они делают? Выносят мою лежанку в сад! А я взамен рассказываю им истории и читаю старые книги. Они говорят, что им нравится. Поэтому мне и разрешили остаться.

Морвен улыбнулась и присела на лежанку.

– Среди нас это самый высокочтимый слуга Всевышнего. Мы бы давно выбрали его старейшиной, но он и слышать об этом не хочет.

– Вот уж нелепость так нелепость, – с улыбкой ответил Бьоркис. –Бывший верховный жрец храма Ариэля – старейшина? Не бывать этому! Я и так доволен выше меры. Садитесь, леди, садитесь. Я сейчас попрошу принести еще стульев.

– Не беспокойся, мы найдем себе место, – сказала Брия, усаживаясь на подлокотник кресла матери. Эсме села на кровать рядом с Морвен.

– Король Квентин был бы рад тебя видеть. Уверена, он пошел бы с нами, но...

Бьоркис вскинул руки.

– Королева-мать уже успела рассказать мне, что у вас случилось, и мои молитвы с вами всеми. Я переживаю смерть Дарвина и понимаю, как отнесся к ней Квентин. А тут еще и похищение принца. Но мне скоро уходить вслед за Дарвином, так что я не испытываю такой скорби, как король. Уверен, что старый отшельник уже придумал нам какое-нибудь серьезное дело, когда я с ним увижусь. Вот отдохну здесь немного, наберусь сил, и тогда уже… – Старый жрец говорил так уверенно и с такой спокойной убежденностью, что Эсме удивилась.

– Вы говорите так, будто он только что отправился к себе домой в Пелгринский лес.

– Да так оно и есть! – воскликнул Бьоркис. – Только его нынешнее путешествие вовсе не в лесную чащу. Нет, моя госпожа. Он присоединился ко двору Всевышнего. Если я и чувствую печаль, то только из-за того, как жестоко с ним обошлись. В нем было столько добра, что дни свои он должен был завершить здесь, как и я, в окружении друзей и всеми любимый.

Морвен улыбнулась и погладила бледную руку бывшего жреца.

– Я рада слышать, что вы решили побыть с нами еще немного.

Бьоркис кивнул, его ясные глаза обежали собравшихся вокруг него женщин.

– Я бы хотел остаться здесь навсегда, особенно когда меня окружает такая красота, как сейчас. – Он помолчал и добавил более торжественным тоном: – Но ваш визит, каким бы приятным он ни был, преследует более насущную цель, чем порадовать старого болтуна. Итак, что привело вас ко мне?

Первой заговорила Морвен.

– Сон. Послушай и скажи, что, по-твоему, он может означать.

– А, сон. – Старик понимающе кивнул и повернулся к Эсме. – Почему бы тебе, моя леди, не рассказать все самой, а мы подумаем, о чем говорит твой сон.

– Но как вы узнали, что речь обо мне? – удивилась Эсме.

– Это я понял, как только тебя увидел. – Бьоркис прищурился. – Я сказал себе: – Вот, они пришли за толкованием.

– Вы действительно всё видите?

– Ты думаешь, раз я стар, то и видеть должен плохо? Но мои глаза не утратили остроты; даже, пожалуй, стали еще более зоркими. Завеса между этим миром и тем, что лежит за его пределами, становится все прозрачнее. Но мне проще, ведь я смотрю не только на этот мир. Я увидел следы твоего сна, как только ты вошла в сад. Должно быть, это был не обычный сон. Скорее, видение!

Эсме подумала и кивнула.

– Наверное, вы правы. Я редко видела такие необычные сны. Да, скорее, видение. – Теперь она была уверена, что речь идет о видении.

– Так расскажи, а мы посмотрим, что такое ты видела, – мягко поощрил ее Бьоркис.

Остальные молчали, давая возможность Эсме собраться с мыслями, снова припомнить сон, который так ее задел. Когда она начала говорить, яркие картины снова встали у нее перед глазами, так что ей не пришлось мучительно вспоминать детали. Она перестала замечать сад и окружающих людей, когда перед ней снова встало то высокое плато, где люди тщетно пытались разжечь сырой костер; башня, под которой плыл фундамент, кость на рыночной площади, превратившаяся в королевское знамя...

– Да, я понял, – тихо сказал Бьоркис, когда Эсме замолчала.

В саду стояла тишина, лишь жужжали насекомые среди цветов. Долго ли она спала? Эсме посмотрела на подругу и увидела, что ее тоже встревожил сон.

– Как вы думаете, это что-нибудь значит?

– О, да. Несомненно! Это сон о власти. Он несет в себе семена истины... – Бьоркис помедлил, нахмурился и тихо сказал: – Но я пока не готов сказать, какую именно истину он нам сообщает. Мне нужно подумать и понять его значение.

– Но ведь здесь все совершенно ясно, – сказала Эсме, поражаясь собственной смелости. – Простите меня, сэр. Я не хотела проявить неуважение.

Бьоркис опять прищурился.

– Говори, моя госпожа. Бог, возможно, уже открыл тебе значение этого сна.

– Темная земля, несомненно, Менсандор. Его жители бесцельно бродят без истинного света. Они попросту не видят его. Да, наверное, так. Сигнальный огонь не может загореться без хорошего топлива. То есть пламя истинной веры не может быть зажжено на дровах старой религии.

– Это я понимаю, – сказал Бьоркис. – Но продолжай, пожалуйста. У тебя замечательно получается.

Лоб Эсме прорезала глубокая морщина.

– Следующая часть сложнее. Я не понимаю, что означает рассыпающаяся башня.

– Ну, что же здесь сложного? – усмехнулся бывший жрец. – Бог часто посылает одну и ту же мысль в разных формах. – Эсме нахмурилась, а Бьоркис продолжал объяснения. – Башня новой веры не будет стоять на старом фундаменте, на догмах старой религии. Нельзя построить новое, не разрушив старого.

– Теперь понятно, – произнесла Эсме, – но я пока не знаю, что означает последняя часть сна.

– Здесь тоже понятно, – ответил Бьоркис.

– И что? – подалась вперед Брия.

– Я полагаю, ты уже знаешь, моя леди. Разве ты не видишь? Эта часть сна означает именно то, что говорит! Леди Эсме спасла меня от долгого размышления. Я бы ночь не спал, все думал бы над ее рассказом, и в конце концов окончательно запутался бы. А так больше и думать нечего, все уже явлено.

– Вы хотите сказать, что эта часть говорит сама за себя? – спросила Эсме.

– Да, я так думаю. Смысл ее в тех событиях, которые в ней описаны: яблоко раздора, брошенное человеком в рясе жреца...

– Это о мяснике?

– Ты же сама сказала, что человек в темных одеждах похож на жреца, во всяком случае на того, кто скрывается под жреческой одеждой.

– Кость превратилась в королевское знамя, – сказала Алинея.

– Собаки разорвали его в клочья! Это же о королевстве! – ахнула Брия. – Это его разрывают на части! Но надо же что-то делать? – Ее зеленые глаза с надеждой смотрели на старого друга.

– Конечно. Будем надеяться, что явленное в видении леди Эсме можно предотвратить. – Бьоркис палец вверх. – Для того видение и дано.

– Тогда надо немедленно возвращаться и предупредить короля, – сказала Брия.

– Ты права, дочь, – согласилась Алинея. – Эсме, только скажи мне, почему ты ни словом не упомянула о принце во сне. Почему, как думаешь?

– Не знаю, – ответила озадаченная Эсме. – Вот разве что... – она с надеждой посмотрела на Бьоркиса, и тот кивнул ей в знак одобрения, – разве что принцу Герину ничего не угрожает?

– Именно! – воскликнул старик. – Я бы и сам лучше не сказал. Миледи, у вас талант толкователя снов. Мы поговорим об этом еще до того, как вы уйдете.

– Не сейчас, – покачала головой Морвен. – Старейшины должны выслушать рассказ Эсме, и чем быстрее, тем лучше.

– Ты права. Идите, – сказал Бьоркис. – Старейшины должны знать. Несомненно, они обратят внимание на что-то, что мы упустили. Я и сам собирался это предложить.

– С вашего позволения, добрый Бьоркис, мы пойдем, – сказала Брия, вставая. – Но я надеюсь, мы еще увидимся до отъезда.

– Не переживайте, если не сложится. Я все понимаю. Идите. А мне пора вздремнуть. Знаете, дневной сон очень освежает. – Ухмыляясь, старик сложил руки на животе и закрыл глаза. Брия наклонилась и поцеловала его лысую голову, а потом все тихо вышли, оставив в саду его одинокого обитателя. Пусть отдыхает.

Глава тридцать восьмая

– Надеюсь, к ночи доберемся до замка, Таппер. Но идти далековато, а мы и так давно на ногах. Но я не против, Тап, не против. – Лудильщик, сидя на пне возле королевской дороги, похлопал пса и взъерошил ему шерсть за ушами.

Послеполуденное солнце скользило к западу над полями. Лес остался позади, и теперь они решили немного отдохнуть на солнышке. Меч лудильщик прислонил к пню. Он был тяжелый и успел тонкой веревкой намять плечо Пиму.

– Ты посмотри, Тап, какой день, а? А там пыль на дороге. Кто-то едет, и довольно быстро. Да их там целая толпа. Давай-ка еще посидим, чтобы не мешаться. Вот проедут мимо нас, и увидим, кто это и куда мчится.

Пим наблюдал за облаком пыли над дорогой. Скоро он уже слышал стук копыт по земле, а потом и всадники появились из-за холма. Пим оценил осанку людей в седлах и прекрасную одежду и понял, что это, должно быть, рыцари или лорды. Передовые всадники – двое мужчин, ехавших рядом, – подъехали к тому месту, где сидел на пне лудильщик. Верховые даже не взглянули на него, быстро проскакав мимо. За ними скакали еще трое. Один махнул рукой в знак приветствия, второй кивнул, взглянув на лудильщика. Пим проводил их глазами, встал и поднял меч. Вышел на дорогу и как раз собирался снова закинуть меч за плечо, все еще глядя вслед кавалькаде. Тут-то и появился шестой всадник. Пим только еще поворачивался ему навстречу, а всадник уже налетел на него. Лудильщик едва успел отскочить. Всадник натянул повод, заставляя коня остановиться. Бедное животное, послушное воле хозяина, уперлось передними ногами в дорогу и на пару ярдов вспахало ее, останавливаясь и вздымая пыль. Пим уронил меч. Разгневанный всадник прорычал:

– Прочь с дороги, дурак! Если не видишь, куда прешь, лучше тебе держаться подальше от дороги! Иначе затопчут!

Пим, извиняясь, поднял руки.

– Простите, ваша светлость! Прошу прощения, хозяин! Ох! – Он отпрянул от сварливого всадника с его беспокойной лошадью, но вспомнил о мече, вернулся и поднял его.

– А ну, стой! – приказал всадник. – Что там у тебя?

Вот тут Пим испугался по-настоящему. Он даже не сразу сумел ответить.

– Н-ничего, сэр, – пробормотал он, пряча лицо.

– Стоять! Не видишь, кто тебя спрашивает?!

Лудильщик опустил глаза и ничего не сказал; он убрал завернутый меч за спину, подальше от глаз лорда в седле. Позади раздался топот копыт. Отряд, заметив, что один из них остановился на дороге, вернулся, чтобы выяснить, в чем дело. Теперь Пима окружали пятеро.

– Что случилось, Амеронис? – спросил один из подъехавших, подозрительно разглядывая Пима и особенно его потрепанную одежду.

– Этот негодяй выскочил на дорогу прямо передо мной. Я чуть из седла не вылетел! – сварливо пожаловался Амеронис.

– Да ладно, он не хотел ничего плохого, – сказал лорд Эдфрит, тот самый, который раньше кивнул Пиму, когда проезжал мимо. – Минуту назад он сидел на пне. Оставьте его, поехали, надо спешить. – Дворянин начал разворачивать коня, однако его друзья не последовали за ним.

– Что это у тебя? – угрожающе спросил Амеронис. – Я хочу посмотреть, прежде чем уеду.

Пим оглянулся на кольцо людей, окружавших его, и бедному лудильщику стало совсем плохо.

– Я... я... ничего, мой господин. – Он прижал к себе меч. – Я бедный человек. Лудильщик. Пожалуйста, отпустите меня.

– Оставьте его, Амеронис, – сказал лорд Эдфрит. – Нет у него ничего интересного, и быть не может.

– А я желаю знать! – взревел Амеронис! – Пусть покажет! – Он грозно взглянул на Пима. – А если у него за спиной меч, как мне кажется, я собираюсь выяснить, откуда он его взял. – Его спутники начали обеспокоенно переговариваться.

– Ну? – сказал лорд Горлойк. – Покажи нам, я тоже хочу посмотреть. Действительно, у тебя под этими тряпками что-то похожее на меч.

– Пожалуй, и мне так кажется, а я, между прочим, узнаю оружие, как бы его не прятали, – добавил лорд Луполлен, ближайший друг Амерониса. – Покажи нам, лудильщик, это наше право.

– Нет! – беспомощно завопил Пим. – Я не могу! – Его пес прижал уши и зарычал. Одна из лошадей топнула ногой и фыркнула.

– Дай-ка сюда! – потребовал лорд Амеронис, протягивая руку к Пиму. Пим прижал свою добычу к груди. Ему очень не хотелось расставаться со своим сокровищем.

– Давайте посмотрим, – сказал лорд Эдфрит.

– Надо же посмотреть! – рассудительно произнес лорд Луполлен. – Ты нам не нужен. Иди себе. А вот твоя ноша меня заинтересовала, и я, пожалуй, доведу дело до конца.

Лорд Эдфрит тронул коня.

– Не желаю заниматься вашими глупостями, – проворчал он через плечо, отъезжая.

– Пожалуйста, сэр. Я же ничего не сделал, – взмолился Пим; пот тек у него по шее и капал на рубашку. – Отпустите нас. Умоляю…

– Заткнись, крестьянин! Закрой рот! – С этими словами Амеронис наклонился с седла и сдернул сверток с плеча Пима. Лорд Амеронис слегка стукнул его по лицу своей латной перчаткой с шипами, высвободил ногу из стремени и пнул лудильщика в живот. Пим упал на землю. Тап залаял и подпрыгнул, надеясь куснуть человека, напавшего на его хозяина.

Лорд Амеронис сорвал тряпки, в которые Пим укутал меч.

– Нет! – вскричал Пим, вскакивая на ноги. – Умоляю вас, не надо! – он оглянулся на других дворян, ища помощи, и увидел холодные, бесстрастные лица. Они были согласны с Амеронисом. – Прошу вас, сэр! Отдайте! – он кинулся к мечу, но не успел. Надменный Амеронис ударил лудильщика сапогом в челюсть и отбросил его назад в пыль.

– Я у тебя в долгу, лудильщик, – воскликнул Амеронис, отбрасывая последние тряпки. – Ты одарил меня щедро! – он высоко поднял меч. – Это Сияющий! За этот дар я тебя награжу, лудильщик, – сказал Амеронис, его глаза с жадностью осматривали меч. – Пим в ужасе уставился на меч в руке узурпатора. – Я дарую тебе твою никчемную жизнь, – сказал Амеронис, смеясь.

Лорды тоже нервно рассмеялись, все еще пораженные тем, какой меч оказался в руках их предводителя.

– Ты же наверняка украл его, лудильщик, – продолжал лорд, помахивая мечом, наслаждаясь его холодной силой в своей руке. Клинок был так искусно выкован, что казался живым. – А ну, встать, подонок! – приказал он.

Пим, слизывая кровь с разбитой губы, поднялся на ноги. Амеронис приставил конец Сияющего к горлу лудильщика.

– Ты ведь никому об этом не расскажешь, лудильщик, а? Уши у меня повсюду, я обязательно услышу, если ты будешь болтать, и насажу твою голову на пику перед воротами моего замка. Смекаешь?

Пим чувствовал холодный острый конец клинка на шее. Он прекрасно понимал, что лорд Амеронис не колеблясь убьет его, и в глубине души горел от ярости и стыда: как он мог позволить им забрать меч короля? Но что теперь поделаешь? Как им помешать?

– Можешь убить меня прямо сейчас, – угрюмо произнес Пим. – Я не буду молчать. – Теперь, когда слова были сказаны, он выпрямился и без страха смотрел на лорда. – Да, мы пойдем к королю и расскажем ему обо всем, что случилось.

– Значит, ты ни во что не ценишь свою жизнь, лудильщик? – прищурившись, спросил лорд Амеронис.

– Мне моя жизнь дорога не меньше, чем тебе. Но я не о ней забочусь. Жизнь короля важнее, – ответил Пим. – Это его меч ты держишь в руке, и ты хорошо это знаешь. Мы шли в Аскелон. Меч был потерян. Я его нашел и собирался вернуть владельцу.

– Я тебя в последний раз предупреждаю, – пригрозил Америнос. Он занес меч для удара. Тап грозно зарычал. Пим стоял на месте, закрыв глаза. Если это последние минуты его жизни... ну что ж, зато он проведет их на службе у короля. Он ждал свиста клинка, но вместо этого услышал издали крик.

– Стойте! – сказал один из лордов. – Кто-то идет! – Действительно, издали слышался стук копыт.

Амеронис выругался и сказал:

– Я все равно прикончу этого холопа!

– Не будь дураком! – сказал лорд Луполлен сдавленным голосом. – Мы получили то, что хотели. Оставим поле чистым.

Пим приоткрыл один глаз и увидел искаженное лицо жестокого лорда, все еще возвышающегося над ним, с мечом в руке. Копыта стучали все ближе, и всадник снова что-то крикнул. Амеронис оглянулся и замер в нерешительности.

– Идем! – звал его Луполлен, поворачивая лошадь.

Остальные тоже повернули коней и двинулись прочь.

– Боги свидетели, – пробормотал Амеронис хрипло, – тебе повезло, лудильщик. Но если я тебя еще раз увижу, ты умрешь. – С этими словами он бросил коня прямо на Пима, едва успевшего отскочить в сторону, но все же успел не до конца. Амеронис ударил его рукоятью меча по голове. Небеса померкли, звезды сошли со своих путей, и Пим рухнул на дорогу.

Глава тридцать девятая

Ренни на гнедом коне принца трусцой ехал по хорошей дороге в Аскелон. Он старался сидеть прямо, притворяясь рыцарем. В мечтах он видел себя возвращающимся в королевство после многих приключений в далеких землях. Он представлял, как вернувшись, узнает, что его имя на устах у всех соотечественников и лордов, его деяния воспеваются в больших и малых залах по всему королевству. Да, быть таким рыцарем, подумал он, было бы мечтой любого человека. Он бы жизнь отдал за один час в доспехах рыцаря в седле настоящего боевого коня.

Тарки легко бежал по дороге, замок Аскелон уже виднелся в тумане над зелеными полями. Мир казался спокойным и ленивым, и Ренни отчаялся найти какие-либо приключения в дороге, потому что с каждым шагом город становился все ближе. Они достигли подножия холма и начали подниматься по склону. Тут им навстречу попался всадник. Незнакомец промчался мимо в мелькании копыт, короткий плащ развевался позади него, хвост коня летел по ветру. Он смотрел только на дорогу и даже не обратил внимания на Ренни.

– Дворянин, наверное, – сказал Ренни коню. – И что-то он там увидел на дороге. А вдруг разбойники!

В его юной голове тотчас возникла сцена встречи с бандой безжалостных грабителей. Разумеется, он, сэр Ренни, прогнал злодеев обратно в Дикие земли, где трусам самое место. Довольный собственным, пусть и воображаемым, героизмом, Ренни слегка подстегнул коня; понятно, что на подъеме лучше скакать побыстрее. Затем, когда они достигли гребня и дорога снова открылась перед ними, Ренни увидел сцену, которую только что вообразил: группа разбойников угрожала беспомощному путнику. Правда, все разбойники были конными, а бедный путник – пешим. Впрочем, разбираться Ренни не стал. Он дико гикнул, ударил пятками Тарки и поскакал на помощь, совершенно не обратив внимания на то, что безоружен. Кстати, случись у него оружие, он все равно не знал бы, как им пользоваться. Ренни помчался в бой, ослепленный видениями славы, затмившими для него все прочее.

Примерно в это же время лорд Амеронис и его друзья услышали приближение молодого спасителя. Ренни увидел поднятый для удара меч и издал еще один боевой клич, подгоняя Тарки, спускавшегося с холма Он скакал, размахивая локтями и стараясь держать спину прямо. В этот момент лорды убедили своего предводителя пощадить лудильщика и отступить, забрав королевский меч. Они развернулись и поскакали навстречу Ренни. Парень опустил голову и бросился на них. В момент, казалось бы, неизбежного столкновения Ренни зажмурился. Его обдало волной воздуха, когда всадники пронеслись мимо, а затем услышал топот копыт позади.

Когда он снова открыл глаза, разбойники умчались прочь и исчезли за холмом. На дороге остался одинокий путник. Ренни резко остановился, спрыгнул с седла и бросился на помощь человеку. Он перевернул его на спину. Кровь текла из рассеченной губы, а из-под пыли выглядывал здоровенный свежий синяк. Тап облизал лицо хозяина, стряхивая пыль и кровь.

Веки Пима слабо дрогнули.

– Ох... – простонал он.

– Вы живы, добрый сэр? – спросил Ренни.

– Ох... моя голова. Ой! Они меня здорово побили, – сказал лудильщик, пытаясь встать.

– Тихонько, тихонько, – приговаривал Ренни, помогая Пиму сесть. – Я вам помогу.

У Пима от боли слезились глаза, он с трудом разглядел своего юного спасителя.

– Кто ты?

– Я Ренни, сэр, – ответил парень, как будто имя должно было все объяснить. – Я увидел вас на дороге в окружении разбойников.

– А? – Пим повернул голову и увидел, что обидчики действительно исчезли. – Ты мне жизнь спас! Они же хотели меня на кусочки порезать. Да, сэр. Ты спас меня, молодой господин! Спасибо, о, спасибо!

Ренни просиял от этой благодарности. Да, он спас жизнь человеку! Любой рыцарь на его месте поступил бы так же. Он наткнулся на банду головорезов, разбил их и вынудил бежать в Дикие земли. А если бы они не убежали, он бы их…

– Кто это был, и чего они к вам привязались? – серьезно спросил он.

– Плохие люди, молодой господин. Очень плохие… и злые. Они грозились насадить мою голову на пику, вот что. Да. Считай, что я был уже мертв, но тут ты примчался. О, спасибо.

– Они что-нибудь украли?

Тут лудильщик задрожал крупной дрожью.

– Ох! Они меч забрали!

– Э-э, у вас был меч?

– Это не мой. Нет, нет, ни в коем случае не мой! Меч короля! Они забрали его – тот, которого звали Амеронис; вот кто это сделал. Он хотел разрубить меня на кусочки, а мою бедную голову насадить на пику.

– Что? Лорд Амеронис? Я слышал о нем.

– Он плохой. О, да. Очень плохой.

Ренни задумался.

– А откуда у вас королевский меч? – спросил он, невольно почесав в затылке. – Вы же имеете в виду Сияющий?

– Конечно! Именно он! – Пим торжественно кивнул. – Мы с Тапом нашли его на дороге несколько дней назад. Мы же тогда еще не знали, что это Сияющий, и спрятали его в дупле. А сегодня достали и везли королю. Он же ему нужен, да?

Ренни вдумался в слова этого странного человека.

– Что ж, – сказал он наконец, – едем прямо к королю. Надо ему все рассказать.

– Я согласен. – Пим неуверенно поднялся на ноги, положив руку на плечо парня. – Ты же на коне? Конь крепкий, а мы не так уж далеко от замка. Так и сделаем, – кивнул Пим и сморщился от боли. – Ой! Он здорово приложил меня по голове. Надо бы с ним рассчитаться…

С помощью Ренни Пим кое-как вскарабкался в седло, затем помог сесть парню. Тарки низко наклонил голову, ощутив лишний вес, но уверенно затрусил к Аскелону.

Тени от высоких зубчатых стен протянулись через внутренний двор замка. Раньше Тейдо и Ронсар не смогли собрать своих людей. Они отправлялись на поиски меча. Рыцари и воины основательно приготовились к долгим поискам. Как Ронсар не торопил их, только к закату лошади были оседланы, провизия на много дней пути была уложена в торока.

– Начинается война, – объяснил Ронсар Хейгину, когда стражник начал протестовать против оскудения его запасов. – Если мы потерпим неудачу, король-дракон падет. И какой тогда смысл в твоих запасах?

– Не стоит пока говорить о поражении, – заметил Тейдо. – Да, поиски будут трудными. Ты сказал «война»? Так вот, это хуже войны, потому что наш враг – время, а время в конце концов побеждает всех.

– Только не в этот раз, – мрачно ответил Ронсар. – Эту войну я хочу выиграть.

Тут к ним подбежал привратник, отдал честь Хейгину и выпалил:

– Сэр, у ворот кто-то требует встречи с королем. Я сказал им, что король никого не принимает, но они настаивают. Я не хотел без толку вас беспокоить, но они не уходят.

– Чего они хотят?

– Они не говорят, сэр.

– Тогда помоги им уйти, – приказал Хейгин, – у тебя же есть меч, приятель.

Тейдо и Ронсар уже собирались уходить, но услышали слова привратника:

– Их двое на одном гнедом коне.

Ронсар встрепенулся.

– Гнедой конь, говоришь?

– Ну и что, милорд? – спросил Хейгин.

– Приведи их, – приказал Ронсар. – И коня. Немедленно.

Привратник побежал за приезжими.

– Наверняка у тебя есть какие-то соображения? – спросил Тейдо.

– Пока не знаю, – ответил Ронсар. – Но я прекрасно помню, что на гнедом коне в день охоты ехал принц.

– Ну да, это же был его любимый конь, – подтвердил Хейгин. – И что из того? В королевстве десятки гнедых коней.

– Да, ты прав, конечно, только не станут двое садиться на одну лошадь, если нет большой спешки, а эти еще и короля хотят видеть.

– Кажется, я тебя понимаю, – сказал Тейдо. – Ты думаешь, что это может иметь к нам отношение?

– Вот сейчас и выясним. – Ронсар посмотрел в дальний конец двора, где показался привратник. Он вел в поводу коня, а за ним едва плелись два человека – худой долговязый мальчишка и сгорбленный мужчина.

– Вот они, сэр. Как вы приказали.

– О, Пим, мы снова встретились, – неожиданно сказал Ронсар. – Хейгин, посмотрите лошадь. Я думаю, многие знают этого коня.

– Не подумайте, ваша светлость, мы ее не крали, – ответил Пим. – Вот только откуда бы вам меня знать?

– А помнишь того бедолагу, которому проломили голову в «Сером Гусе» в ту ночь, когда снесли храм короля?

Глаза Пима широко раскрылись. Он узнал человека и понимающе кивнул.

– Вот и со мной случилось то же самое не далее, как три часа назад.

– Это лошадь принца, никаких сомнений. – Хейгин погладил по шее коня. – Седло и сбруя принца. Животное из королевских конюшен – не сомневаюсь. Если хотите, кликну конюшего. Он-то уж точно знает, лучше, чем любой другой.

– Не стоит, – сказал Ронсар. Он посмотрел на двоих перед собой. – Ну? Я готов выслушать ваш рассказ.

– Это я нашел его, сэр, – тихо, с благоговением сказал Ренни. Он стоит во внутреннем дворе замка Аскелон, вокруг рыцари и оруженосцы, воины приготовились к битве – невероятно! Он и мечтать о таком не мог. – Он пришел к нам на поле. Кукурузу ел. Я поймал его.

– Коня? – Ронсар улыбнулся; в его глазах сверкнул огонек. – Так. А потом что ты сделал? – Прежде чем парень успел ответить, вмешался Пим.

– Я расскажу вам, что он потом сделал. Он мне жизнь спас, вот что он сделал. Мы…

– Ты и этот парень?

– Нет, сэр, я и мой Тап, сэр, – сказал Пим, указывая на собаку.

– Понятно. Продолжай

– Так вот, мы направлялись в Аскелон и на нас напали разбойники. По крайней мере, я думал, что они разбойники.

– Разбойники? – переспросил Тейдо. – В этой части Менсандора?

Пим энергично кивнул.

– Они схватили меня и отобрали меч.

– Подожди. Отобрали твой меч? – спросил Ронсар. – С каких это пор лудильщики носят мечи?

– Не мой меч, ваша светлость, – объяснил Пим. – Меч короля!

Глава сороковая

Тейдо первым отреагировал на эти удивительные слова.

– Вы нашли меч короля?

Пим торжественно кивнул; Ренни тоже кивнул, а Тап завилял хвостом.

– Мы нашли его на дороге несколько дней назад... – Он замолчал, вспомнив, что еще они нашли рядом.

– Рядом с телом человека, не так ли? – подсказал Ронсар. Пим медленно кивнул.

– Но мы не имеем к этому никакого отношения! Нет, сэр. Я вообще никогда в жизни не поднял руки на человека. Нет, сэр, не поднял.

– Мы верим тебе, лудильщик, – сказал Тейдо. – То, что ты рассказал, соответствует тому, что мы уже знаем. Что ты сделал с мечом, когда нашел его?

– Спрятал, сэр. Мы спрятали его в дупле дерева, да. В дупле старого ореха в лесу. Но тогда мы еще не знали, что это меч короля, ну, сразу не знали.

Ронсар представил, как это должно было происходить: лудильщик нашел меч на дороге, испугался, спрятал оружие, пришел в город, услышал разговоры и решил вернуть меч.

– Ты хотел вернуть его королю?

– Да, сэр, очень хотел. Мы так и планировали с самого начала, ну, может, не сразу. Мы ведь сначала не знали, что это королевский меч. Нет, не знали.

– Кто забрал меч? – спросил Тейдо. – Ты говорил, что на тебя напали разбойники.

– Их шестеро было. Двое проехали, пока мы отдыхали на обочине. Потом еще трое... первый не обратил на меня внимания, а последний чуть не сбил меня с ног на дороге, он ехал сзади. Мы его не видели, пока он не остановился. А потом он остановился, увидел меч и отобрал его. Я не хотел отдавать, но он меня побил. – Пим осторожно притронулся к синяку. – Этот... парень – он указал на Ренни, – спас старого Пима, да, сэр, спас. Не смотрите, что мальчишка, мужеству ему не занимать, да, сэр! Он как налетел на них! Они и разбежались, как стая паршивых дворняжек!

Ронсар бросил испытующий взгляд на Ренни.

– Это правда, молодой сэр? Вы защитили лудильщика от разбойников?

Ренни кивнул, слишком ошеломленный, чтобы говорить.

– Храбрый парень, – заметил Тейдо. – Молодец. Немногие в одиночку без оружия бросятся на шестерых вооруженных людей. Что заставило тебя так поступить?

Ренни открыл рот, и слова, словно только того и ждали, посыпались наружу.

– Я хочу стать рыцарем, сэр. Рыцари храбрые, они помогают тем, кто нуждается в помощи.

– Правильно мыслишь! – согласился Ронсар. – Но страшно ведь?

– Нет, сэр. – Ренни помолчал. – Страшно стало потом, когда Пим рассказал, кто они.

– О? Ты их знаешь, Пим? – Тейдо наклонился вперед.

– Ну, я слышал имя... того, кто взял меч. Это был...

– Подожди. Дай угадаю, – вмешался Ронсар. – Амеронис?

– Он самый! – воскликнул Пим. – Он подлый, сэр. Черный, как самая темная ночь. Да, он такой.

– Почему-то я не удивлен! – сказал Ронсар. – Ну что же, игра началась. Ладья съела пешку.

– И уволокла в свое гнездышко, – добавил Тейдо. – У него замок в Сиплете. – Он повернулся к Ронсару. – Решено. Никакого поиска. Вместо него будет осада!

* * *

Получив письмо о выкупе, Квентин в отчаянии слег и целый день пролежал неподвижно. Его парализовала черная меланхолия. Письмо предсказывало смерть его сыну, потому что у него больше не было Сияющего, который требовали похитители, и не было времени, чтобы найти утраченный меч. А ведь виноват только он. Из-за того, что он поддался гневу и сразил негодяя на дороге, он потеряет сына и наследника, а заодно и трон. Но имеет ли это значение? Он уже потерял самых верных друзей: Дарвин погиб, Толи он сам прогнал, и теперь тот в плену; даже королева оставила его одного в час величайших испытаний. Но еще хуже было сознавать, что Всевышний больше не поддерживает его, наоборот, посылает суровые кары. И они явно ему не по силам.

В дверь постучали. Квентин не отреагировал на стук, но дверь все равно открылась. В проеме стояла долговязая фигура. Тейдо подошел и встал возле постели.

– Сир, – сказал Тейдо, – все готово. – Король не отвечал. Тейдо постоял, печально глядя на друга, а потом произнес: – Мы ждем, когда вы нас поведете. – Он собирался сказать, что они не могут больше ждать, но состояние Квентина потрясло его, и он подумал, что должен достучаться до сознания короля во что бы то ни стало. Ему даже показалось, что он добился успеха. Квентин повернул голову; глаза сосредоточились на лице Тейдо.

– Они обещают убить моего сына, – тихо сказал он, – а виноват в этом я.

– Нет, сир. У меня для вас новости: меч найден. Мы идем, чтобы забрать его.

– Ты нашел Сияющий?

– Его несли вам в замок, но лорд Амеронис украл меч, ограбил лудильщика, который нашел Сияющий на дороге в день похищения принца Герина.

– Значит, они победили. Амеронис никогда его не отдаст.

– Добровольно не отдаст. Но мы хотим осадить его замок. И, уверяю вас, такой осады он еще не видывал. В конце концов, он вернет Сияющий, и будет рад, если останется в живых. Вот почему вы должны ехать с нами.

– Поздно, Тейдо. Времени уже нет.

– Нет, господин мой, еще не поздно. Но станет поздно, если вы будете мешкать.

– Тогда ступай и посмотри, что можно сделать.

Тейдо уже готов был согласиться, но вместо этого ответил:

– Я не могу отдать приказ, сир. Это должны сделать вы. И во главе войск должны быть вы, если мы хотим показать Амеронису и его друзьям, что не потерпим измены в королевстве.

Квентин молчал. Тейдо не мог понять, слышит ли король его, или настолько погрузился в отчаяние, что не услышит даже конца света. Рыцарь безмолвно помолился Всевышнему, чтобы король сбросил с себя этот морок.

– Защити свой трон, мой господин, – сказал Тейдо. – Веди нас.

Квентин вздохнул и махнул рукой.

– Нет, я уже не король. Оставь меня.

– Но кто поведет войска, если не вы?

– Вот ты и поведешь.

– Нет.

– Тогда Ронсар. Да кто угодно. Мне все равно.

Тейдо ничего другого не оставалось, как признать свое поражение. Он подошел к двери, положил руку на засов, повернулся и сказал:

– Многие отдадут свои жизни за вас и ваш трон. Многие готовы к любым опасностям, служа вам. Дарвин был готов, и Толи, и другие, которых вы знаете. А вы даже рукой не шевельнете, чтобы спасти себя? – С этими словами он вышел и закрыл за собой дверь.

Король слушал, как шаги рыцаря затихают в коридоре, и продолжал лежать, уставившись в темноту. Он так и не шевельнулся.

– Ну? – спросил Ронсар, уже догадываясь об ответе. Он прочитал его на усталом лице друга.

– Он c нами не пойдет. Я боюсь, что короля мы потеряли еще до первого столкновения.

– Если король сдастся, то наше королевство ждет беспокойное будущее. Шакалы порвут его на чести. – Тейдо вздохнул. – Ладно. Продержимся, сколько можем. Сейчас идем в Амерон-он-Сиплет и сделаем там, что можем. – Он посмотрел на небо. – Если скакать всю ночь, то к утру будем там.

В сумерках, окрасивших небо в цвет темного вина, армия короля-дракона выступила из Аскелона. Вышли тихо. Никогда такого не было. Войны с врагами всегда сопровождались суетой и шумом, а в этот раз войска прошли через подъемный мост, перекинутый через сухой ров, и вышли по длинному пандусу на городские улицы. Впереди ехали рыцари, их доспехи везли оруженосцы. За ними шли пехотинцы. Их колонны маршировали в полной тишине. По домам уже прошел слух, что у короля-дракона духу не хватило вести своих людей. За пехотой двигались тяжелые фургоны с провизией и оружием; телеги кузнецов и хирургов с припасами и инструментами для ремонта вооружения и лечения раненых. Они шли в хвосте. Молчаливая армия прошла по улицам города, словно толпа призраков, напоминающая какую-то забытую битву на заре времен. Никто их не провожал; ни один горожанин не вышел поприветствовать солдат и крикнуть им доброе слово. На улицах отирались лишь голодные дворняги. Они с тявканьем бросались под копыта лошадей.

Войско вели Ронсар и Тейдо. Они ехали бок о бок, неизменно глядя вперед. Говорить было не о чем. Каждый из них кутался в собственные мысли, как в плащи. И хотя ночь была теплой, воздух пропитался меланхолией и тщетностью, от которых бросало в дрожь. Этой ночью все под знаменем короля-дракона чувствовали себя прескверно. Враг еще даже не взялся за клинок, а Менсандор уже потерял своего короля.

Глава сорок первая

Старейшина Джоллен поглаживал бороду, глядя на тлеющие угли в очаге; рядом с ним сидела его жена Морвен. Напротив поместились Алинея, Брия и Эсме. Все трое смотрели на Джоллена, ожидая, что он скажет. Тени мелькали на стенах; в одном углу стрекотал сверчок. Наконец, старейшина глубоко вздохнул, поднял глаза и сказал:

– Да, все верно. Вам надо немедленно возвращаться. Сон, как и сказал Бьоркис, это предупреждение или знак того, что вы должны присутствовать при предсказанном событии. Вам надо спешить.

– Спасибо, старейшина Джоллен. Твои слова меня успокаивают. А возвращаться мы все равно решили, – ответила Брия.

– Я мог бы собрать Совет старейшнин, но уверен, они сказали бы то же самое. Понимаю, что вы так и не успели отдохнуть, а теперь опять надо идти. Но мы будем молиться, чтобы вам хватило сил на дорогу.

– А вот мне не нравится даже мысль об отъезде, – сказала Эсме. – Только я успела понять, что это моё место, а теперь опять надо уходить.

Джоллен посмотрел на нее, кивнул и пробормотал себе под нос что-то, словно видел в молодой женщине то, чего не мог увидеть никто другой.

– Возможно, Бог говорит с тобой, Эсме. Может быть, у него есть местечко для тебя здесь, среди нас. В любом случае, в Декре ты всегда желанный гость. Возвращайся, когда сможешь, и живи здесь, сколько захочешь. Иначе, боюсь, ты не справишься со своими бедами.

Последние слова старейшины удивили Эсме.

– Разве Брия рассказывала вам о моих... моих бедах?

Джоллен мягко улыбнулся.

– Нет, моя госпожа. Мне не нужны рассказы. Я и так вижу, что тебе выпало стать участницей многих печальных событий в последнее время. Как только ты вошла в ворота нашего города, я понял, что ты сейчас как маленький ребенок, потерявшийся в незнакомом мире.

Эсме опустила глаза и начала рассматривать свои руки, лежавшие на коленях.

– Это так заметно?

– Вовсе не для всех, – успокоил ее старейшина Джоллен. – Но это часть моего дара – видеть состояние души человека. Я говорю не для того, чтобы пристыдить тебя, Эсме. Просто, чтобы знала: нам известно о ваших страданиях, и мы молимся за вас с тех пор, как вы пришли.

– Я благодарна вам за ваши молитвы. Мне здесь и правда хорошо. Я впервые чувствую себя умиротворенной, с тех пор... – Ее голос дрогнул, и она замолчала.

Морвен встала и обняла ее.

– Возвращайся, когда покончишь с делами, и оставайся с нами. Для нас будет честью принят тебя здесь.

– О каких делах ты говоришь? – Эсме оглянулась на спутников. Ответила Алинея:

– Это же тебе было видение. Всевышний с тобой говорил.

– Значит, в этих событиях есть и моя роль?

Старейшина Джоллен усмехнулся.

– Своя роль есть у всех. Но ваша роль особенная. Вист Оррен открыл вам часть своего плана. Рука Всевышнего на тебе, Эсме.

Они еще немного поговорили о повседневных вещах и о том, что им понадобится для раннего отъезда наутро. О сне Эсме больше не вспоминали, хотя всем было понятно, что прозвучало слово Бога, а значит, за ним последует какое-то великое событие, пока скрытое завесой будущего. Дамы разошлись по своим комнатам. Морвен проводила их до дверей, сказав напоследок:

– Утром я принесу вам завтрак и провожу вас.

– Не стоит беспокоиться, – сказала королева. – Вы и так много сделали для нас.

– Никаких беспокойств, – отмахнулась Морвен. – А вот чего мне действительно жаль, так этого того, что я не успела повозиться с вашими малышками. Они очаровательны! Возвращайтесь поскорее, и Квентина обязательно прихватите. Он слишком долго пробыл вдали от нас.

– Он бы с радостью. – Брия взяла Морвен за руки. Подошел Джоллен и встал позади жены. – Помолитесь за него, пожалуйста... помолитесь за него и за моего сына.

– Не беспокойтесь. Мы обязательно это сделаем, – ответил Джоллен. – Мы ведь и так все время молились с вашего прихода и не перестанем возносить молитвы, пока не убедимся, что у вас все хорошо. – Он замолчал и окинул женщин долгим внимательным взглядом. – Не беспокойтесь, – повторил он. – Вы не зря пришли к нам. Вы сделали то, что должны были сделать, и Всевышний рад дать вам благословение. А если Он обещал, Он обязательно исполнит. Идите и помните, что Он всегда верен тем, кто следует Его путями. – Гости и хозяева обнялись и вышли в прохладную летнюю ночь под мириады звезд.

Этой ночью они улеглись спать спокойно. За время, проведенное в Декре, они сблизились, но пока еще не настолько, чтобы говорить об этом друг с другом. Возможно, впереди их ждали злые дни, но теперь им легче было противостоять им.

* * *

– Толи? Ты спишь? – спросил принц Герин. Мальчик придвинулся ближе к лежащему рядом мужчине.

– Нет, – ответил Толи, поворачиваясь к нему. – Ты что-то хотел?

– Мне показалось, что кто-то ходит в коридоре.

– Я тоже слышал. Это стража. Они следят, как бы мы не просочились сквозь трещины в стене.

– Они следят за нами еще пристальнее, чем прежде. Почему, как думаешь?

– Видишь ли, они не хотят, чтобы с нами что-то случилось, пока не узнают, поймали они на нас что-нибудь или нет.

– А что они хотят поймать?

– Это просто месть, Герин. Нимруд уже пытался украсть трон Менсандора, и...

Прежде чем Толи успел закончить, дверь заскрежетала и с треском распахнулась. Толи тут же вскочил на ноги.

– С чем пожаловал? – спросил он, когда посетитель вошел в камеру.

– Как вам тут отдыхается, мои пленники?

– А, сам Нимруд! – мрачно произнес Толи. – Зашел самолично поиздеваться?

– Нет, нет! Зашел сказать, какую цену я назначил за ваши никчемные головы. Отправил письмо о выкупе. Король его получил, и теперь у него нет другого выбора, кроме как подчиниться.

– Что ты написал ему, змей?

– Просто сообщил, что готов освободить пленников в обмен на некий предмет, представляющий ценность для короля. – Нимруд злобно рассмеялся: – Ха! Этот предмет ему больше не понадобится!

– О чем ты говоришь? – Толи сделал шаг вперед.

– Стой, где стоишь! – крикнул Нимруд. Затем, более спокойным голосом продолжил: – Вот так-то лучше. Интересуешься, какой предмет я имею в виду? – Он пожал плечами, и его тень на стене в свете факела изогнулась нелепым образом. – Так и быть, скажу тебе. Мне нужен его меч.

– Сияющий! – ахнул принц Герин. Он подошел и стоял теперь рядом с Толи.

– Да, вроде так его называют. Мне говорили, что это прекрасное оружие, хотя сам я его еще не видал.

– Нет! – воскликнул Герин. – Король ни за что не откажется от Сияющего!

– Вот и посмотрим, – усмехнулся Нимруд.

– Принц прав. Король-дракон не отдаст тебе Сияющий. Ты хочешь унизить трон, но этого не будет.

– Жаль, – Нимруд притворно пожал плечами. – А вдруг он посмотрит на это дело иначе? Ну что такое трон? Много ли он стоит? Вряд ли дороже жизни единственного сына и наследника, и вдобавок жизни самого близкого друга?

– Я тебя понял, – холодно ответил Толи. – Ты поставил короля перед выбором. Только ты забыл, что король – это в первую очередь король, и только потом человек. Он живет для королевства.

– В любом случае, выбор интересный. Скоро выясним. В полдень через пять дней вас отведут во двор храма. Если король не принесет мне этот свой зачарованный меч, вас убьют на алтаре Ариэля. Да знаю я, что боги в наши дни не требуют человеческих жертвоприношений, знаю. Но на этот раз, почему-то мне кажется, Верховный жрец будет настаивать. И куда деваться королю Квентину с вашей кровью на руках? Интересно, как он после вашей смерти сможет ужиться с самим собой? – Нимруд отступил на шаг и высоко поднял факел. – Ну, счастливо оставаться!

Толи застыл, как изваяние, и смотрел, как исчезает старый колдун. Дверь камеры закрылась, засов проскрипел, и в камере снова стало темно и тихо. Они услышали, как Нимруд хихикает себе под нос, шагая по коридору к своему мерзкому гнезду.

– Он правду говорил? – спросил Герин, когда кудахтанье волшебника затихло.

– Да, – сказал Толи, обхватив мальчика рукой и притянув его к себе. – Боюсь, что правду. Конечно, мог и придумать всё, но мне так не кажется. Старый стервятник хочет, чтобы мы дрожали от страха; он надеется, что его новости будут гноиться в нас, как рана на животе. Но мы же этого не допустим? Нельзя терять надежду, ни на миг нельзя.

– Я боюсь, Толи. Что с нами будет?

– Не знаю, молодой господин. Теперь это уже не от нас зависит.

Глава сорок вторая

Над Пелгрином занимался туманный рассвет. Туман натягивало с мутных вод реки Сиплет. На берегу, там, где вздымался над серой водой скалистый утес, стоял замок Амерон. Ниже замка Сиплет разливался, огибая скалу, и создавал естественный оборонительный рубеж для замка. Лорд Амеронис мог чувствовать себя спокойно, особенно учитывая дикий густой лес, охранявший замок с третьей стороны. Единственный свободный подход представлял собой весьма неровную местность, что создавало для любых нападающих большие проблемы.

Тейдо и Ронсар осматривали замок в неверном утреннем свете.

– Скал здесь больше, чем я помню. И укреплен замок куда лучше, – сказал Ронсар.

– Наши позиции будут там и там, – взмахом руки показал Тейдо. – Не ближе полета стрелы. Амеронис всегда готов к битве, так что вряд ли мы застанем его спящим.

– Но кое-что можно сделать уже сейчас, пока они о нас не догадываются. Надо отправить саперов, пусть решат, куда закладывать мину. И пусть их на всякий случай прикроют лучники. Лучше с этим не тянуть. – Ронсар устало сошел с коня и вернулся к армии, ждавшей под защитой леса. Он поговорил с несколькими рыцарями, и те разбежались выполнять его приказы.

Тейдо тоже спешился и прошелся по кромке леса, внимательно изучая рельеф местности подходы к замку. Из леса выскочили два десятка саперов. В руках они несли заостренные шесты. За ними следовали лучники с длинными луками и колчанами стрел за спиной. У основания скал они разделились на группы по два-три человека и пустили в ход свои щупы, чтобы найти подходящие трещины в камне.

Ронсар встал рядом с Тейдо, наблюдая за работой саперов.

– Это не быстро, – сказал он. – Хорошо бы нам поспать до того, как проснется Амеронис и обнаружит, что замок осажден. Приказы войскам я роздал.

Тейдо потер глаза кулаком и повернулся к другу.

– Не лежит у меня сердце поднимать меч против одного из нас. Он все-таки лорд королевства.

Ронсар пожал плечами.

– Он перестал быть лордом Менсандора, когда бросил вызов королю. Он ренегат, и поступать с ним следует соответствующе. Измена – это не мелочь.

– Я не спорю. Просто хотел бы найти другой путь. Интересно, знает ли он, что держит не только королевский меч, но и жизнь наследника?

– Думаешь, для него это важно?

– Скорее всего – нет. Но я все же постараюсь, чтобы он узнал об этом как можно скорее. По крайней мере, дважды подумает, прежде чем начинать войну.

Ронсар нахмурился.

– Ты же понимаешь, он не сдастся. Амеронис слишком горд и слишком долго ждал. Осада начнется неизбежно, и давай будем молиться, чтобы она была короткой. У нас не так много времени.

С этими словами оба повернулись и пошли обратно, чтобы заняться лагерем и подыскать местечко, чтобы поспать. Они провели в седлах всю ночь.

В замке лорд Амеронис и его друзья спали в своих постелях на тонких простынях в комнатах, увешанных гобеленами, расшитыми шелком. Амеронис привык окружать себя самыми лучшими вещами и частенько называл себя королем, по крайней мере в своих амбициозных мечтах он считал себя таковым. Сейчас он крепко спал, мечтая о том дне, когда он взойдет на Драконий трон в Зале короля-дракона. Он долго к этому стремился, но теперь уже совсем скоро его мечты исполнятся. Ведь у него в руках Сияющий! Сам меч лежал в ящичке у подножия его кровати; он не доверял даже своему собственному оружейнику и не хотел отпускать меч от себя.

На стенах замка закричали. Крики дозорных разбудили Амерониса.

– Камергер! – закричал он, и на его зов тут же явился худощавый человек с глазами ласки и коричневыми гнилыми зубами.

– Мой господин?

– Клянусь Зоаром, что происходит? Как человек может спать при таких криках? У меня гости, и я не хочу, чтобы их будили.

– Наверное, какие-то беспорядки снаружи, мой господин. Я пока не знаю причины.

– Ладно. Сам разберусь! – Лорд Амеронис откинул покрывало, вышел на балкон и поднялся на стену. Покои лорда находились в западной башне и смотрели в сторону леса. Надо отдать ему должное, он мигом сообразил, что к чему и уяснил причину своего раннего пробуждения.

– Клянусь всеми богами неба и земли! – воскликнул он. – Нас осаждают! – В этот момент к нему подбежал молодой рыцарь. Он командовал обороной замка.

– Мой господин, нас осадили!

– Это я и сам вижу! Сколько их?

– Я пока не считал. Был на надвратной стене. Один из стражников всего несколько минут назад подал сигнал тревоги. Там саперы, мой господин. Они ищут слабые места в скале.

– Люди короля?

– Я не видел на них значков, мой господин.

– Ладно. Пусть лучники отгонят их. Нечего тут вынюхивать!

– Я уже приказал лучникам стрелять. Но мы не сразу их заметили, они давно уже работают. А сейчас уже ушли.

Амеронис повернулся и посмотрел в сторону леса, где ждала армия короля-дракона.

– Так, – пробормотал он себе под нос, – уже началось. – Затем он рявкнул молодому рыцарю: – Если снова покажутся, немедленно доложить мне!

– Да, мой господин. – Рыцарь коротко поклонился.

Амеронис пошел со стены, как был, босиком, и через балкон вернулся в свои покои. Там он поспешно оделся, не забыв стеганую рубашку на тот случай, если до конца дня придется облачаться в доспехи. Затем он поспешил в оружейную, оттуда пошел к надзирателю, справиться о запасах в замке: еде, воде и корме для лошадей; затем посетил ворота и лично проследил за тем, как накладывали клинья и перекладины. Все это без лишней спешки, как человек, хорошо знающий войну и подготовку к ней. Он давно ждал этого дня. Он занимался делами бесстрастно, как ветеран, как наследник отца, также стремившегося к трону и знакомого с тем, как пользоваться властью и как ее достичь. Он станет королем, поклялся он себе, или умрет, пытаясь им стать.

В полдень Ронсар проснулся, хотя спал совсем немного. Осмотрел лагерь обошел командиров и людей, занятых обустройством лагеря.

– Сэр Гарт, – обратился Ронсар к рыцарю, руководившему сооружением коновязи для лошадей, – что говорят саперы, которых мы посылали утром?

Здоровенный сэр Гарт выпятил бочкообразную грудь и выдохнул.

– Ничего хорошего, милорд. Замок Амерон так же надежен, как и скала, на которой он стоит. Саперы не нашли трещин или мягкой земли по всему периметру – по крайней мере, с трех сторон. С четвертой – река.

Ронсар нахмурился.

– Совсем ничего?

Сэр Гарт покачал головой.

– У этой скалы мощные корни, мой господин, такие же твердые, как сердце хозяина замка. Подкоп устраивать негде.

Ронсар кивнул и пошел прочь. Пусть так, подумал он. Если не сможем пройти под стенами, пойдем через них. Нет времени на длительную осаду; вопрос надо решить за четыре дня, если мы хотим выполнить условия Высокого храма до... Ладно, успеем. С Божьей помощью успеем. В этот момент сзади послышались шаги. Ронсар повернулся навстречу Тейдо.

– Ну вот, поспал, и теперь выглядишь лучше. Староваты мы становимся для того, чтобы по ночам скакать лесом, а? – Ронсар пытался подбодрить Тейдо, но успеха не добился, Тейдо даже не улыбнулся.

– Что слышно из замка?

– Ничего не слышно. Я говорил с командиром минуту назад, он сказал, что с башен или со стен не поступало никаких сигналов, но лучников они выставили. Ждут.

– Ладно. Надо же скрасить им ожидание, – хмыкнул Тейдо. Он кликнул оруженосца и приказал привести коня.

– Что ты задумал? – спросил Ронсар.

Оруженосец подвел коня. Высокий рыцарь взял поводья и вставил ногу в стремя. Ронсар положил руку ему на плечо.

– Не ходи один.

– Тогда пойдем со мной. Разницы нет. – Тейдо вскочил в седло.

– Подожди меня! – Ронсар послал за своим конем и догнал друга уже на полпути к замку.

Выходы гранита пробивались сквозь мох; ехать было трудно. Солнце стояло почти в зените. Свет блестел на вкраплениях слюды. Перед ними на вершине скалы возвышался замок Амерон. Пока они ехали, Ронсар внимательно изучал стены. Остановились на расстояние полета стрелы. Тейдо поднес руку ко рту и крикнул наблюдателям.

– Я лорд Тейдо, друг короля. Приехал поговорить с вашим хозяином. Позовите его.

Всадники ждали, пока дозорные обсуждали просьбу Тейдо. Но причин для отказа не было, и один из воинов куда-то убежал. Оставшийся крикнул в ответ:

– Мы послали за нашим господином, сэр.

Лошади рыцарей топали и нетерпеливо фыркали, вскидывали головы и тряся гривами. Им не нравилось стоять. Однако довольно скоро на стене появился лорд Амеронис.

– О, Тейдо, это ты! – крикнул Амеронис. – А с тобой Ронсар?

– Нам надо поговорить, Амеронис. И лучше наедине.

– Сожалею, но ворота закрыты. Мы долго их укрепляли, и я не могу приказать открыть. – Лорд Амеронис говорил добродушно, словно при виде дорогих гостей.

– Тогда позволь нам подойти, ибо у меня для тебя сообщение. Хорошо бы ты его услышал, прежде чем прольется кровь.

– Ты зря тратишь время, – пробормотал Ронсар. – С волком один разговор. Убить его и дело с концом.

– Знаю, – ответил Тейдо. – Но не все из тех, кто стоит на стенах, подобны хозяину. Пусть задумаются. Видишь? Вот они.

Ронсар увидел, как возле лорда Амерониса появились еще несколько людей, старавшихся заглянуть через стену.

– Я не вижу лорда Эдфрита.

– Возможно, ему не хватило здравого смысла убраться подальше, пока совсем не запутался в интригах этого жадины. А если так, то в стае нет полного согласия.

– Можете подойти, – крикнул им Амеронис. – Я готов вас выслушать.

Глава сорок третья

– Мне это не нравится, Амеронис, – сказал лорд Келкин. – Если у нас и правда есть выкуп за сына короля, надо отдать меч. Я не хочу, чтобы кровь принца была на моих руках.

Гости Амерониса собрались в зале совета, в башне над темницей. Окна открыли, чтобы проветрить зал, им давно не пользовались и воздух застоялся. Амеронис сидел на подоконнике и смотрел вслед только что отъехавшим Тейдо и Ронсару.

– Ты же ездил с нами к королю, – упрекнул лорд Луполлен. – Тогда, помнится, ты не жаловался. Если правду говорят, что тот, у кого меч и есть король, то вот он, наш король! – Он указал на Амерониса, который специально повернулся так, чтобы все видели его профиль на фоне окна.

Лорд Денеллон пробормотал себе под нос:

– Если он – король, то почему мы прячемся за крепостными воротами и ждем штурма?

Амеронис сделал вид, что не услышал этого замечания.

– Разве вы не видите, что они именно этого и хотели? – Остальные посмотрели на него.

– Что вы имеете в виду? – потребовал объяснить лорд Горлойк, не большого ума человек. – Говорите прямо.

– О, но это же ясно, сэр. Они хотят, чтобы мы отказались от меча, даже не обменявшись парой выстрелов. Тейдо – хитрый старый лис; он знает, что может посеять раздор среди нас, и поэтому так уверенно врет.

– Ты сомневаешься в том, что случилось в Аскелоне? – спросил лорд Денеллон.

– Принц, конечно, похищен, это правда. Скорее всего, дело рук простых разбойников, – подал голос светловолосый рыцарь.

* * *

– Ты был прав, мой друг – печально произнес Тейдо. – Это логово шакала. Хотя остальные – Горлойк, Релкин и Денеллон – ума не лишены, но позволяют сбить себя с толку льстивыми речами. – Ладно. Начинаем осаду.

Ронсар оглядел замок.

– Эти стены будет нелегко взять. А измором мы не можем. Время не позволяет. Значит, придется идти на стены.

– Наверное. Но не сразу, – ответил Тейдо. Он, как и Ронсар, рассматривал стены. – Не стоит пока принимать опрометчивых решений. Я хочу осмотреть западную стену, выходящую на реку.

– Как ты собираешься это сделать? Она же просматривается со стен.

– Сегодня ночью, когда станет темно.

– Давай. А я тем временем устрою вылазку, отвлеку внимание. А что ты там хочешь увидеть?

– Хочу взглянуть на задние ворота. Ни разу не видел замка без заднего входа. Вот и у Амерониса, сдается мне, должен быть потайной вход, этакие секретные ворота. Главное – найти их.

Ронсар кивнул и добавил:

– Тогда надо искать побыстрее.

Остаток дня и вечер в лагере шла бурная деятельность. В лесу звенели топоры, там валили деревья и обрубали сучья; люди собирали хвою; из кузниц клубами вырывался дым. К ночи все было готово. Бледный полумесяц поднялся над деревьями, бросая мерцающий свет на откос, выбеливая стены замка и гранитные выходы, похожие на кости мертвецов.

– Мы готовы, – сказал Ронсар. Он подошел и встал рядом с Тейдо, который что-то объяснял рыцарям, которых отобрал для ночной вылазки.

– Хорошо. Мы тоже готовы. – Тейдо отпустил людей:

– Отдыхайте, но слушайте. Я подам сигнал, когда придет время идти.

Рыцари растворились в темноте, а Тейдо с Ронсаром остались перед угасающим костром.

– Подождем. Луна зайдет совсем через пару часов; станет темно и нас не заметят.

– Как только скажешь, я тебе обещаю, ни один воин в замке и не подумает тебя искать. Я об этом позабочусь.

– Сколько времени у нас будет?

– Сколько тебе нужно.

Тейдо вздохнул.

– Ладно. Вроде бы все обсудили. Можем немного отдохнуть теперь. Ты выставил дозоры? Надо быть настороже, если хотим одолеть льва в его логове.

Глава сорок четвертая

На опушке леса стояли две группы: полтора десятка латников и дюжина рыцарей. Луна канула в чащу Пелгрина. Стало совсем темно. Замок едва виднелся на склоне, нависая огромной темной глыбой над лесом. Если бы не звезды, похожие на огни воинства, разбившего лагерь в небе, осаждающие не увидели бы дорогу.

– Занимайте позиции. Времени достаточно, – сказал Ронсар. – Вы не сможете пропустить момент, когда мы начнем отвлекающий маневр. Если повезет, весь замок перебудим.

– Момент мы не пропустим, – кивнул Тейдо. – Только держитесь подальше, не лезьте под стрелы. Нам пока не нужны раненые.

– Не беспокойся, – ответил Ронсар. – Близко подходить не будем. Но и ты там поосторожнее.

С этими словами предводители расстались. Тейдо повел свой маленький отряд через лес, к Сиплету. Недолгое время спустя они вышли на восточный берег. Вода скользила мимо, иногда хлюпая в водоворотах. Здесь начиналась самая ответственная часть экспедиции. Рыцари придерживали оружие и инструменты, практически бесшумно двигаясь к замку. Вскоре река расширилась, огибая скалу. Берег поднялся над черной водой, невидимой, если бы не отражение звёздного света на ряби течения. Рыцари пробирались вверх по скале, продираясь через заросли крапивы и ежевики. Наконец Тейдо остановился и передал шепотом по цепи:

– Замок прямо перед нами. Ждем.

До западной стены замка Амерон оставалось совсем немного. Отряд присел на тропе, ожидая сигнала. Он не заставил себя долго ждать. Сверху раздался крик: «Огонь!» Этот зов повторялся много раз, передаваясь от одного дозорного к другому по всей стене. Затем рыцари услышали топот многих ног. Люди бежали прямо над их головами, и снова послышался крик: «Огонь!» Тейдо ждал, подняв руку.

– Стой, – прошептал он. – Еще не время.

Теперь тревожные крики эхом разносились по дворам замка, долетая до самых дальних стен. Тейдо прокрался вперед к западной стене под башней, поглядывая наверх. Вернувшись, он сказал:

– Сработало. Дозор ушел на дальнюю сторону стены. У нас мало времени, так что работать надо быстро. Идем.

Рыцари принялись за дело. В землю вбили колья. Подготовленные веревки закрепили на них, и рыцари начали спускаться с обрыва к реке. Тейдо с двумя лучниками остались под стеной, оберегая веревки. Как только последний рыцарь исчез за краем, Тейдо сказал:

– Теперь опять подождем. Смотрите, если вдруг вернется дозор, не высовывайтесь и ждите моего сигнала.

Двое рыцарей притаились под стеной башни. Тейдо облокотился спиной на каменную опору и ждал, молясь, чтобы стражники подольше отсутствовали. Впрочем, он напрасно беспокоился. Каждый свободный человек под командованием лорда Амерониса либо поднимал ведра с водой, чтобы потушить пожары, горящие во дворах, либо выстраивал оборону, пытаясь помешать осаждающим метать в замок огненные шары.

Ронсар с отрядом подождали, пока Тейдо не отойдет на достаточное расстояние, а затем выдвинулись на поле, волоча грубые катапульты, построенные утром. Их было всего две штуки, неуклюжие машины из грубых досок и канатов; длинные шесты из ясеня с пращами на одном конце и противовесами из камня на другом были привязаны к прочным сосновым саням. Вместе с катапультами шли две повозки с тюками сосновых иголок, сухих как трут и ожидающих искры, которая заставит их с ревом вспыхнуть пламенем. Установили катапульты – по одной под каждой башней по обе стороны от ворот, вне досягаемости самого умелого лучника. Когда они заняли позицию, лошадей распрягли и отвели обратно в лагерь, а боевые машины надежно закрепили на земле кольями.

По сигналу Ронсара из лагеря галопом прискакали два всадника с горящими факелами, и начался огненный штурм замка Амерон. Первые тюки загрузили в катапульты и подожгли. Мгновенно тюк сосновых иголок вспыхнул, и катапульта выстрелила. Огненный шар взмыл в воздух, описав идеальную дугу к стене. Почти в то же мгновение второй огненный шар устремился с противоположной стороны. Первый заряд перелетел стену и упал во двор. Второй не долетел, ударился о верхнюю часть стены и упал на землю.

– Принимайте управление, сэр Бан, – приказал Ронсар. – Пусть продолжают стрелять.

Он бросился помогать перенастраивать вторую катапульту; надо было переместить противовес и удлинить метательный шест. С этим справились быстро, и не успела в замке прозвучать тревога, как катапульта уже заработала.

– Вот! – гордо заметил Ронсар, наблюдая, как огненный шар проносится по воздуху и падает далеко во внутренний двор. – Это им занятие на остальную ночь.

На стены вышли лучники. Они старались достать людей, управлявших катапультами. Но Ронсар правильно оценил расстояние, и стрелы падали на землю, не достигая цели. Со стен разочарованно кричали при каждом выстреле, а в ответ неслись насмешки тех, кто снаряд за снарядом осыпал ревущим пламенем дворы замка.

Лорда Амерониса разбудили, как только во дворе появились первые языки огня. Огненный шар упал на крышу конюшни и взорвался, разбросав пламя по соломе внизу. Испуганные лошади ржали и брыкались, когда оруженосцы и лакеи пытались увести лошадей в безопасное место. Так что суеты во внутреннем дворе хватало. Еще один очаг возгорания пришелся на кухню. Амеронис стоял, уперев руки в бока, и раздавал приказы окружающим, кипя от ярости из-за начавшейся атаки. До сих пор амбициозный дворянин считал войну чем-то вроде поединка, в котором приз достается победителю. Теперь он видел, что защитники короля настроены вполне серьезно, и его поведение резко изменилось.

– Еще ведер! – ревел он. – Тащите еще ведер! – Он стоял посреди суматохи, перекрикивая шум, пока люди метались, пытаясь спасти конюшни. Пожар был пустяковый; его вовремя заметили и понятно было, что скоро потушат. Амеронис покинул внутренний двор и поднялся на стену, все еще кипя от гнева.

– Среди лучников найдется хоть один, кто умеет стрелять? – спросил он своего командира, сэра Болена.

Молодой рыцарь повернулся, его лицо покраснело в свете факелов и нескольких небольших костров во внешнем дворе.

– Нет, сэр; дело не в том, что они плохо стреляют. Просто враг слишком далеко.

– Какие повреждения? – сурово спросил лорд Амеронис.

– Особых нет, сэр. Эти огненные снаряды нужны им, чтобы мы тут не спали. Настоящей угрозы нет. А пожары легко потушить.

– Не очень-то легко! – фыркнул Амеронис. – Если бы вы были со мной во внутреннем дворе, вы бы увидели, какое представление могут устроить эти снаряды. – Он уставился между зубцами и смотрел на свет факелов в поле; там располагались катапульты.

В этот момент огненный шар врезался в сторожевую башню и скатился по ее покатой крыше на стену. Несколько воинов побросали оружие, пытаясь увернуться.

– Прикажите, и я пошлю отряд, чтобы положить этому конец, – предложил молодой командир. Его глаза горели от волнения, он готов был бросить вызов любой опасности, лишь бы отличиться и завоевать расположение своего начальника.

– Что? Вы в своем уме? Хотите открыть им ворота? Именно этого они от нас и добиваются! – рявкнул Амеронис. – Думайте, что говорите! Переждем атаку и дождемся утра.

– Прошу прощения, сэр, – пробормотал молодой рыцарь. – Я только подумал...

– Помолчите! – сказал Амеронис, окидывая взглядом стены. – А где стража на других стенах?

– Там никого нет... – нерешительно ответил командир. – Когда прозвучал сигнал тревоги, они побежали на помощь...

– Немедленно верните стражу на свои посты! Пусть сразу докладывают мне, если заметят что-то неладное! И побыстрее! Кто знает, что затевают эти псы короля!

* * *

– Что-нибудь нашли? – Тейдо лежал на краю обрыва и обращался к рыцарю, висевшему на канате под ним.

– Вдоль берега узкая полоска гальки, сэр. Тянется в обе стороны под скалой. Мы послали людей разведать, но пока ничего не нашли.

– Продолжайте. – Тейдо поднялся на ноги.

В этот момент с зубчатой стены наверху раздался голос.

– Стой! Кто там?

Тейдо замер, не успев разогнуться. Он очень надеялся, что дозорный на стене не заметит его. В противном случае более удобной мишени даже для заурядного стрелка не придумаешь.

– Эй! – крикнули наверху. – Тащи сюда факел! Мне кажется, внизу кто-то есть.

Тейдо услышал шаги. Подошел второй стражник и принес факел. Тейдо затаил дыхание, ожидая свиста стрелы. Один удар сердца... два... три.

– Ничего там нет, ты, слеподыр! – раздался второй голос со стены. – Ты увидел тень и решил, что это люди короля. Отправляйся на свой пост и не зови меня больше, пока не увидишь что-нибудь стоящее.

Первый солдат проворчал и двинулся к своему месту на стене. Тейдо перевел дух и прижался к камням. По обе стороны, на расстоянии не более двадцати шагов, он слышал тихие шаги своих отступающих лучников и понял, что если бы стража заметила его, выстрелить не успела бы, так как сами стражники были на прицеле стрелков. Если бы хоть один из них вякнул, умер бы раньше, чем успел позвать на помощь. Тейдо запахнулся в плащ и оперся на стену. Со двора замка все еще кричали, но уже не так беспокойно. Небо на востоке посветлело. Поторопись, прошептал себе Тейдо. Наступает рассвет, и надо уходить, иначе нас обнаружат. Времени мало.

Глава сорок пятая

Звезды на востоке потускнели, их стало меньше, а чем ближе к рассвету, тем число их продолжало убывать. Ронсар и его люди все еще работали с катапультами, но огненные шары теперь взлетали реже.

– Тюки заканчиваются, – доложил один из его людей. – Это последние.

Ронсар поднял глаза, прикинул время и сказал:

– Они должны были уже вернуться. Надо продержаться еще немного. До рассвета они точно придут. – Скорее! – думал он. – Скорее, пока они не поняли... На один миг он задумался: – А что, если они уже обнаружили Тейдо? Он тут же отбросил эту мысль, сказав себе: мы бы услышали. Рыжий рыцарь обратил взгляд на неровную полосу леса, спускавшуюся к реке. Оттуда вернется Тейдо с отрядом. Он никого не увидел. Ни одна фигура не маячила среди деревьев, и ни один гонец не спешил сообщить, что все в порядке, разведка прошла успешно. – Давайте, – шептал Ронсар. – Скоро рассвет! Катапульты ухали, швыряя пылающие снаряды в стены замка, которые уже можно было видеть в слабом утреннем свете. Но теперь тюки взлетали реже и, хотя враги все еще стояли на стенах и старались потушить каждое новое пламя, они больше не кричали и не ругали врага, а просто наблюдали со слабым интересом, словно им уже наскучило долгое представление.

Вторая катапульта замолчала. От нее подбежал человек и доложил Ронсару:

– Сэр, нам больше нечем заряжать катапульту.

Ронсар сурово сдвинул брови.

– Надо продержаться еще немного. Отправьте несколько человек в лагерь, пусть заготовят еще мешков, чтобы хватило для обеих катапульт. Поменяйте позицию, пока ждете. Нам важно удержать людей на стене. – Он показал рукой, где заново установить орудия. – Сдвиньте их вон туда!

Воин поспешил выполнять приказ. Ронсар скрестил руки на груди и нахмурился, глядя на небо. – Тебе давно пора возвращаться, Тейдо. Посылать за тобой солдат? – Он решил подождать еще немного, прохаживать между катапультами и поглядывая на опушку леса.

Солнце поднялось над горизонтом, окрашивая облака в ярко-красный цвет. Теперь замок был виден отчетливо, как и дымы от нескольких костров, зажженных горящими снарядами. По крайней мере, мрачно подумал Ронсар, им будет чем заняться, и никто из наших не пострадал.

Вскоре вернулись его люди, неся новые тюки сосновых иголок и сухих веток. Ронсар приказал сменить расчеты катапульт. Свежие солдаты заняли место тех, кто работал всю ночь, давая отдохнуть прежним расчетам. Новые воины принялись за дело, и обстрел продолжился. Ронсара все больше беспокоила задержки второго отряда. Он передал управление машинами подчиненным и вернулся в лагерь, чтобы собрать поисковую группу. Он назначил людей, и проследил, чтобы они должным образом вооружились. Он сам собирался повести отряд. В это время его окликнули.

– Хо! Ронсар!

Маршал развернулся и наконец увидел возвращающийся отряд. Лица у всех были усталыми, но выглядели они бодро.

– А мы уже собрались вас искать. Вы сильно задержались!

– Я вообще думал, что мы оттуда никогда не уйдем. Дозор вернулся на стены, и мы оказались в ловушке под скалой. Нам пришлось ждать смены караула, только тогда смогли тронуться с места.

– Но сходили удачно?

– Нашли скрытый задний вход. Америнос не дурак, вход был хорошо замаскирован, но мы его все-таки нашли.

Ронсар и его только что сформированный отряд поздравили товарищей, их хлопали по спинам и пожимали руки.

– Ну и где же он? Рассказывай все, что выяснил.

Тейдо отпустил своих людей отдыхать, и они с Ронсаром направились к палатке, в которой располагался командный пункт и где они спали. Внутри они уселись за грубо сколоченным столом.

– Я уже отчаялся найти вход, – начал рассказ Тейдо. – Скала под западной стеной гладкая, уходит в воду. Но чуть подальше идет узкая полоса галечного берега, там можно пройти. – Он замолчал и показал на кувшин. – Пить хочу. Просто умираю от жажды.

Ронсар схватил кувшин, налил и протянул Тейдо чашку.

– Продолжай! Что вы нашли?

– Вот, так гораздо лучше, – ответил Тейдо, ставя чашку на стол. – Итак... да, река огибает скалу, на которой стоит замок, но если пройти по этому пляжику подальше, то берег расширяется, обходя скалу. – Он быстро начертил на столе пальцем воображаемую карту. – А вот здесь лес подходит к самой воде. Я послал людей вверх по течению, но они сначала ничего не нашли, а потом один из рыцарей заметил вверху небольшую пещеру. Человек там может пройти. Ее заслоняли заросли можжевельника, поэтому с севера она не видна. А вот с юга ее можно заметить. Мои люди вошли в пещеру и очень скоро обнаружили, что уже через несколько шагов она превращается в туннель, длинный, как змея, но кончается он железной решеткой, а за ней ворота.

– Отлично! Прямо в логово Амерониса. – Ронсар не скрывал широкой улыбки. – Ночь не зря прошла! – Маршал уже составлял в уме план нападения. – Мы сможем преодолеть решетку?

– Да, – ответил Тейдо, зевая. – Сам я ворот не видел, факела у нас не было, так что все пришлось делать в темноте. Но туннель не длинный, и скоро выводит к решетке. Но быстро пройти через нее не получится. Железо толстое и хорошей ковки.

– Тогда надо начинать немедленно. – Ронсар увидел выражение лица Тейдо и спросил: – А до пещеры можно добраться днем?

– Нет. – Тейдо устало покачал головой. – По крайней мере, по суше. Но если идти по воде, прижимаясь к берегу под стенами, нас оттуда не заметят.

– Ты предлагаешь идти вплавь? Не получится. Нужны же инструменты, а лодок у нас нет.

– Значит, сделаем плоты. Там должно быть место примерно для дюжины воинов со снаряжением и оружием.

Ронсар смотрел на стол перед собой, словно видел на нем несуществующую карту.

– На это уйдет день, а то и два. Но выбора у нас нет. Взобраться на стены без помощи изнутри – безнадежное дело. Враг хорошо экипирован, лучше вооружен, и мы не можем ждать, пока осада заставит его ослабеть. Нет, путь через решетку – единственный.

Ронсар помолчал. Наконец, он признал, что Тейдо прав, и сказал:

– В таком случае нечего терять время. Прикажу плотникам немедленно заняться плотами. – Он встал. – А тебе надо отдыхать. Я займусь плотами и позову тебя, если понадобится. – Он подошел к входу и отдернул полог. – Мы победим, Тейдо, вот увидишь.

Тейдо, всегда такой уверенный раньше, на этот раз не смог поддержать Ронсара в его убежденности. Он видел, как быстро зло отравило королевство, а они не смогли предотвратить содеянное им. Но слова Ронсара требовали ответа.

Тейдо пожал плечами и вздохнул:

– Хотел бы я быть таким же уверенным, мой друг. – Ронсар с удивлением посмотрел на него. Тейдо потер лицо руками и зевнул. – Ночь была долгой, – сказал он. – Я и вправду устал.

Ронсар отвернулся и поглядел на лагерь. Там суетились люди, они готовили завтрак, носили дрова и воду, занимались оружием, чистили лошадей, но он их не видел. Ответ Тейдо насторожил его и изрядно расстроил. Он сжал губы и вышел наружу, оставив Тейдо отсыпаться.

Глава сорок шестая

Квентин беспокойно вышагивал по стенам замка. Спать он не мог, и потому мерил шагами бартизан и зубчатые стены, его короткий плащ вился за плечами крыльями, волосы пребывали в диком беспорядке. Для любого, кто его видел, король казался лишившимся ума; он ночами бродил по холмам, напоминая несчастных духов, обитателей этих пустынных мест. Сам король не отдавал себе отчет в собственных действиях. Он просто не мог больше оставаться на месте, его обуревала жажда движения, а когда его покидали силы, он падал и спал. Тьма поселилась в его сердце. Он боролся с ней достаточно часто в последние дни и понял, что победить не в силах. Она держала его мертвой хваткой и намеревалась утащить в полное забвение. Вот чтобы отстрочить неизбежное он и бродил по ночам, в свете бледной луны, как животное, обезумевшее от боли.

Ночь давила на него, окутывала мягкими объятиями, душила. Он посмотрел на восток и увидел темную линию Пелгрина, ограждающую широкую равнину. За Пелгрином, дальше на северо-восток, лежал Наррамур и Высокий храм на плоском нагорье, возвышаясь над всем королевством. Где-то внутри храма его сын ждал, что он придет и спасет его, ждал, как он сам ждал в детстве, чтобы кто-то унес его из того же самого храма. Тогда его спас умирающий рыцарь, вручивший ему послание. О, что это были за дни! Он легко верил людям, легко собирался в путь, не обращая внимания на предзнаменования, не сверял с ними каждый свой шаг. Теперь все изменилось. Он уже не простой послушник без дома и семьи, которому нечего терять. Он – король-дракон, вождь народа, защитник королевства.

Плохой защитник. Он не смог предотвратить смерть Дарвина, похищение сына, да и вообще ни одну из проблем, неожиданно осадивших Менсандор. Он лишился божьего благословения. Бог покинул его, бросил на волю меньших богов. Он остался один, беспомощный, как когда-то прежде. Что он мог сделать? Ведь он всего лишь человек. Дела, которых от него ждали, по плечу богам, а ему нечего сказать и сделать. Что ни делай, ничего не исправишь. Квентин верил в Бога Всевышнего, доверял ему собственную жизнь и жизни тех, кого он любил, но и этот Бог в конечном итоге разочаровал его.

Но выбор все еще существовал: он мог отказаться от веры во Всевышнего и тем самым купить хотя бы жизнь сына, или мог продолжать верить, продолжать служить и доверять, хотя бы все убеждало его отбросить веру, ибо этот Бог оказался лжецом, уверявшим, что заботится о своих детях. Да и был ли когда-нибудь на свете бог, который в самом деле заботился о своих адептах? Квентин знал старых богов, и ни один из них и пальцем не пошевелил бы, чтобы уберечь своих последователей. Ни один из тех, которых привечали в Храме. Если пути богов недоступны пониманию людей, то, по крайней мере, больше смысла верить в единственного, кто давал надежду на что-то большее, чем жалкие ритуалы, разыгрываемые жрецами Высокого храма.

Старые боги? Те древние эфирные самозванцы? Те неопределенные, капризные силы, к которым люди взывали, кому поклонялись и называли богами? Как он мог верить в них, зная, кем они были на самом деле? Будучи послушником, он достаточно времени провел в Храме, чтобы узнать: шепот жреца через каменное отверстие считался оракулом, а прихоти жреца якобы становились требованием бога. По крайней мере, Всевышний избегал оракулов, не требовал серебряных и золотых подношений. Когда Он говорил, в его словах звучала сила. Квентин ее чувствовал. Даже если он не ощущает ее сейчас и, возможно, никогда больше не ощутит, он навсегда запомнил время, когда знал несомненно, что это именно Бог говорил с ним, именно Он наделил его душой и силой. Это вам не шепот жреца, изображающего оракул! Бог посылал ему надежду, чего никогда никто не ждал от старых богов земли и воздуха, перекрестков и холмов, текущей воды или времен года. Квентин еще помнил, каково это – жить без надежды, погруженным в отчаяние, овладевавшее мальчиком, мерзнущим на соломенной циновке в храмовой келье.

Как он молился ночами, чтобы ему явили правду. Ждал, слушал, лишь бы уловить хоть знак из безмолвной пустоты. А теперь? Нет, найдя надежду, которую так долго искал, Квентин не откажется от нее сейчас. Он не мог жить без надежды, потому что без нее не было бы жизни вообще. Лучше остаться глухим, слепым, хромым, но только не без надежды. Он помнил храмовую безнадежность, больше он этой дорогой не пойдет. В Декре он впервые увидел разницу, контраст между пустыми обманами старой религии и истинной верой.

Ах, Декра... Добрые, заботливые люди с тихими голосами и прекрасными манерами. Неужели ему никогда не суждено вернуться туда и прожить свои дни в мире, окруженным любовью и красотой? К сожалению, нет. Его путь был выбран за него, и на этом пути не было Декры; теперь Квентин это знал. Но для него достаточно было знать, что такое место существует на земле, и что он может приходить туда время от времени, чтобы дать возможность возродиться своему духу. Да, этого было достаточно. Потому, где бы он ни был, частица Декры всегда будет с ним. Захочет Бог вселиться в него или нет, будет как будет. Он не мог указывать Всевышнему – какой бог позволит управлять собой? Но верить-то он может. И даже Всевышний не в силах ему помешать. Он может верить и надеяться, пусть это даже будет стоить ему короны, да хотя бы и жизни! Выбор стал очевиден для него. Квентина больше не волновало, что Бог может для него сделать. Он будет верить, даже зная, что ценой станет его падение; он будет верить, даже если сам Бог окажется ненадежным. Йесеф так верил, и умер, веруя. Дарвин верил, и унес свою веру в могилу. Ну что ж, Квентин сделает не меньше, чем люди, которых он любил и которые показали ему, что значит верить. Он будет верить со всей оставшейся в нем силой.

Покончив с выбором, Квентин снова обратил мысленный взор к Высокому храму. Отсюда Храм не был виден, но Квентин знал, что он по-прежнему возвышается на плато, как птица-падальщик, ожидающая следующего пиршества из мертвечины. Да, его сын ждет в этих стенах, ждет, когда он придет. Значит, он пойдет к нему. Какой же он отец, если не сделает этого? Отказаться от меча? Он откажется. Что он за король, если позволит убить своего сына, наследника престола? Он сможет спасти ему жизнь!

* * *

Из бревен, связанных канатами, изготовили два больших плота. Уже следующей ночью их спустили на воду. На каждый взошла дюжина солдат с оружием и инструментами для преодоления железной решетки и ворот, закрывавших секретный вход в замок Амерон.

Солдаты расположились в центре. Двое с шестами удерживали плоты неподалеку от берега. Течение здесь было медленным, но идти предстояло против него, а возле берега люди с шестами все же могли вести плоты вверх по реке. Тейдо со своими людьми сидел в центре переднего плота, высматривая примеченные участки берега поближе ко входу в пещерку.

Плотники не покладая рук весь день трудились над плотами. Суда получились не слишком изящными, но на плаву держались уверенно. К ночи Тейдо приказал спускать плоты на воду. В темноте было больше шансов добраться до пещеры незамеченными. Любой посторонний звук насторожит стражу на стенах, а если их обнаружат раньше времени, весь план пойдет псу под хвост. Если Амеронис заподозрит, что его секретный туннель обнаружен, он пошлет туда лучников, а там и нужно-то всего трое хороших стрелков, чтобы остановить сколько угодно рыцарей.

Тейдо слушал, как вода плещется за бортами плотов, а мимо неторопливо проплывали берега, поросшие кустарником. Он очень надеялся на то, что стража со стен их не услышит. Шестовики толкали плоты вперед, держась как можно ближе к береговой линии. Казалось, что плавание заняло часы, и все же они добрались до места, где река изгибалась, обходя скалу. Двигались мучительно медленно – прямо перед ними на фоне темного неба возвышались сторожевые башни. Тейдо вглядывался в ночь, опасаясь пропустить приметные кусты можжевельника, закрывающие вход в пещерку.

Когда они обогнули изгиб скалы, сэр Гарт, который был с ним прошлой ночью, когда они обнаружили туннель, и сам ходил по нему, молча поднял руку и указал на место на берегу на полпути к вершине скалы. Вот оно; Тейдо видел лишь темное пятно на фоне более светлого камня. Он молча кивнул. Они почти на месте. Первый плот ткнулся носом в каменистую гальку, и тихонько скрипнув, остановился. Люди выбрались на берег и начали выгружать оружие и снаряжение. Второй плот подтолкнул первый, и те, кто был на борту, поспешили на берег, но поторопились. Плот накренился, и оставшимся пришлось прыгать в воду. Естественно, с громким плеском. Стоявшие на берегу замерли. Их товарищи плыли к берегу и выбирались на него, стараясь сделать это как можно тише. Все затаили дыхание и молились, чтобы звук не услышали дозорные со стен. С высокой стены над ними раздался крик, ему ответили издали. Слова разобрать не удалось, но Тейдо догадался, что один дозорный окликнул другого, чтобы доложить о том, что он что-то слышал. К первому голосу присоединились другие – кто-то наклонился над зубцами, чтобы посмотреть, чем вызван подозрительный плеск. Тейдо дал знак, чтобы люди застыли на месте. Повторялись события прошлой ночи, когда его чуть не обнаружили. Затем кто крикнул со стены: «Все чисто». Люди, стоявшие внизу, вздохнули с облегчением. Тейдо подал сигнал возобновить работу, и плоты, уже разгруженные, отогнали на шестах выше по реке и замаскировали в кустах на берегу. Здесь лес подступал к самой воде, а берег был поровнее.

Воины выстроились цепочкой и передавали снаряжение из рук в руки по склону ко входу в пещеру. Сэр Гарт и Тейдо первыми вошли внутрь. Гарт достал кремень и огниво и вынул один из факелов из мешков, сложенных у входа. Он зажег факел, показавшийся неожиданно ярким после темной ночи, и сказал:

– Ну, посмотрим, что у нас тут. – Высоко подняв факел, он повел Тейдо в глубь пещеры. Они подошли к самой дальней стене. Оттуда начинался туннель. – Когда-то давно эту пещеру проделала река. Замок построили уже потом, и когда стоили, нашли этот вход. Его встроили в план замка, – сказал Гарт, указывая на гладкую, высеченную поверхность камня.

Нагнувшись, он шагнул в туннель. Тейдо следовал за ним. Туннель был узким, как раз чтобы мог пройти один человек. Пол поднимался под небольшим углом и вел наверх, к замку. Здесь было сухо, но по мере приближения к воротам Тейдо заметил струйки воды на стенах. Гарт факелом указал на них.

– Скорее всего, мы под цистерной замка. – Вскоре они дошли до решетки. Железо тускло мерцало в свете факела. – Вот она, – сказал Гарт, вставляя факел в держатель, вделанный в камень. – И вот теперь, при свете, я вижу, что решетка гораздо прочнее, чем представлялась мне поначалу. – Он провел рукой по железу, оценивая толщину и прочность прутьев.

– Да, – согласился Тейдо, – сделано на совесть, чего и следовало ожидать от Амерониса и его родичей. И состояние вполне приличное.

– На ней ни пятнышка ржавчины, мой господин.

– Кузнецам предстоит тяжелая работа. Пусть начинают.

– Сейчас схожу, сэр. – Гарт повернулся и пошел обратно по темному туннелю. – Гарт, – окликнул его Тейдо, – захвати оружие. Лучше пусть будет под рукой.

Рыцарь ушел, а Тейдо вернулся к изучению железной преграды. Времени мало. Смогут ли они пройти здесь вообще? И что их ждет по ту сторону?

Глава сорок седьмая

Задолго до рассвета Брия разбудила телохранителей, чтобы они готовили лошадей к путешествию. За два дня удалось быстро пройти болотистую пустошь между невысокими горами Декра и Малмарби, и к ночи они достигли места, где оставили карету. Там разбили лагерь. С тех пор, как они вышли из Декры, королева не знала ни минуты покоя. Чем ближе к Аскелону, тем явственнее она слышала внутренний голос, призывавший торопиться. Торопись, шептал он, пока не поздно! И Брия торопила, как могла, остальных. Алинея, чувствуя перемену в дочери, прямо спросила ее.

– Что случилось, дорогая? Что не так?

Брия посмотрела в сторону Аскелона.

– Я не могу сказать. Но чувствую, что-то должно произойти, и я должна быть там, чтобы как-то предотвратить то, что будет, я не знаю. Но, мама, я действительно должна торопиться. Мне кажется, меня Герин зовет. – Брия говорила, как мать, которая знает, что происходит с ее ребенком, даже если он далеко. – Нет, скорее не Герин. Его я тоже чувствую. Но дело в Квентине.

– Значит, это связано с видением Эсме?

– Да, с ним. Я должна что-то сделать, но я не знаю, что именно. Но спешить надо. Мы должны вернуться в Аскелон как можно скорее.

Теперь, на рассвете нового дня, Брия спешила еще сильнее. Она рано подняла остальных, все время торопила снимать лагерь, и всячески подгоняла людей. Маленькие принцессы, зевая и протирая сонные глаза, неловко плеснули себе на лица водой и затеяли игру в сборы. Алинея держала их подальше от мужчин, запрягавших карету. Брия бросилась складывать их спальные мешки и помогла мужчинам укладывать провизию в карету.

Эсме тоже помогала, но как-то вяло. С момента ухода из Декры она все больше уходила в себя – подолгу молчала; часто на ее прекрасном лице появлялись морщины, настолько глубоко она задумывалась. Она не говорила, что ее так заботило. Когда Брия попыталась ее разговорить, она просто ответила:

– Извини. Я думаю.

Иногда она делала попытки присоединиться к общему разговору, но хватало ее ненадолго, и она опять погружалась в глубокую задумчивость.

Как бы они не торопились с отъездом, в путь удалось тронуться, когда солнце уже показалось над горной кромкой на востоке. Эсме с тоской посмотрела в сторону Декры, села на лошадь и пристроилась за каретой.

К середине утра они достигли Малмарби и договорились с Ролом, паромщиком, чтобы он отвез их через залив к началу королевской дороги за Стеной Кельберкора. Сначала переправили карету с лошадьми и двумя телохранителями, после чего Рол забрал оставшихся. Эсме села на носу широкой лодки и смотрела только перед собой на воду. Залив Малмар был глубоким и темным, сегодня волны не было. Эсме смотрела вниз и почувствовала, как сознание начинает плыть. Перед ней вставала из вод Стена. Почему-то она привлекала ее внимание.

Пока она смотрела на нее, Стена постепенно менялась, поднимаясь все выше, опоясывая все королевство, пока не окружила весь Менсандор черным камнем. Но стена продолжила расти и вскоре заслонила солнце. О, нет! ахнула она. Мы отрезаны. Мы в ловушке! Скоро мы уже не сможем видеть свет. Она всмотрелась и ей показалось, что по верху стены идут жрецы в мантиях. Это они заставили стену расти, они протягивали ее в длину и в высоту. Стена меняла очертания, в ней наметились другие стены, колонны, появилась каменная крыша – и вот перед ней Высокий храм. А к нему по извилистой тропе идут и идут люди. Затем послышался рёв, похожий на порыв ветра, дым скрыл все из виду; она вгляделась сквозь дым и увидела уже не храм, а поле, заваленное щебнем, пустынное место, заросшее сорняками и колючими зарослями, над которым протяжно кричали совы.

– Эсме! – Женщина вздрогнула, услышав свое имя. Она обернулась и увидела рядом Брию; она не заметила, как приблизилась подруга. – Эсме! Что с тобой происходит? – Эсме схватила руки Брии и снова повернулась к стене.

– У меня еще одно видение было; бог снова говорил со мной. – Она уставилась на Стену Кельберкора, выраставшую перед ними из воды, а затем вздрогнула, словно от холода, оглянулась на Брию и серьезно сказала: – Нам надо в Храм, Брия.

Королева всмотрелась в лицо подруги в поисках чего-нибудь, что могло бы объяснить ее слова.

– Ты уверена? Но почему в Храм?

Эсме сильнее сжала руки Брии.

– Да, уверена. Мы не должны возвращаться в Аскелон. Храм… я ясно его видела.

– А что там еще было?

– Только Храм. Я смотрела на стену. Стена изменилась и стала храмом… и жрецами. Я видела жрецов. Это подтверждение моего видения. Что-то должно произойти в храме, и мы должны быть там.

Брия кивнула и сказала:

– Знаешь, я тоже чувствую себя неловко с тех пор, как мы покинули Декру, как будто меня все время торопят. Но храм... Подожди, а что насчет Квентина?

Эсме покачала головой.

– Не знаю. Я его не видела, но во дворе храма собралась толпа, и я знала, что мы должны быть там.

Брия закусила губу, она принимала решение.

– Пожалуйста, – проговорила Эсме – Я правда видела. Это знак… знак Всевышнего.

– Хорошо, – медленно ответила королева. – Мы свернем и направимся в Наррамур, в Высокий храм. И давай молиться, чтобы мы прибыли вовремя и смогли сделать то, что уготовил нам Бог.

– Да, – сказала Эсме, – об этом и надо молиться.

* * *

Весь день Ронсар провёл на краю леса.

Он смотрел, как солнце поднимается над верхушками деревьев, пересекает небосвод и опускается к закату, а от Тейдо по-прежнему не было никаких вестей. Основная часть рыцарей и воинов в беспокойном ожидании точила мечи, занималась копьями и ухаживала за доспехами. Когда придёт сигнал от Тейдо, Ронсар поведёт войска на штурм. Задача Тейдо со своими людьми – войти в замок и открыть ворота. Но сигнала всё не было, а значит, им пока не удалось пройти через решётку. Когда сумерки сгустились, Ронсар отменил сегодняшнее наступление.

– Мы не можем штурмовать стены в темноте, – сказал он. – Но завтра независимо от действий Тейдо пойдём на штурм. Ждать больше нельзя. – Он дал командиру указания и буркнул: – Я буду в своей палатке, если вдруг придут какие-нибудь вести.

В лагере люди начинали снимать доспехи и складывать оружие. Войдя в палатку, Ронсар тоже снял нагрудник и кольчугу, подошел к стоящей на треножнике чаше, окунул руки в прохладную воду и ополоснул лицо. Еще один день прошел, подумал он, больше не осталось. Завтра или принц умрет, или… Но это будет завтра. Он еще постоял над чашей, представляя маленького принца в когтях отвратительного Верховного жреца. Он почти видел, как мальчика связывают, кладут на алтарь, и кинжал вонзается в его маленькое сердечко.

– Нет! – заорал он, ударив рукой по чаше. Брызги разлетелись по всей палатке. – Пока я жив, не допущу! – поклялся он. Он услышал звук позади себя и сказал оруженосцу: – Подай мне полотенце! – Рыцарь протянул руку.

– Я дал такой же обет.

Ронсар обернулся и только сейчас понял, кто зашел к нему в палатку.

– Квентин! Вы… Ваше Величество! Я думал…

– Знаю я, что ты думал, – Квентин улыбнулся. – Не бери в голову. Вот, держи, – он протянул маршалу полотенце, – вытри руки и поговорим. – Король снял перчатки для верховой езды и плащ и сел на одну из скамей у стола. Ронсар провел полотенцем по лицу и вытер руки, изучая лицо человека перед собой, как врач мог бы изучать пациента, который внезапно и неожиданно встал с постели. – Я устал, Ронсар. Из Аскелона до вас неблизко. Как это Амеронису хватает духу часто наведываться в замок? Но, с другой стороны, он прекрасный всадник.

– Сир, позвольте я распоряжусь, чтобы принесли поесть. Я еще не обедал.

– Да, сделай милость, я тоже голоден, весь день ничего не ел.

– Сейчас распоряжусь! – сказал Ронсар. Перед ним сидел король и, судя по всему, в здравом уме. Ронсар не видел в монархе ни капли меланхолии, а совсем недавно… Видно было только, что королю не просто дается спокойствие. И еще усталость. Она явно читалась на лице Квентина. Но он пришел, и говорил как тот, кто знал, что делает, чьи действия определялись конкретной целью. Ну что же, знак добрый.

Ронсар позвал оруженосца, приказал принести еду и питье, а затем обратился к королю.

– Сир, рад вас видеть. Мы боялись...

– Вы боялись, что ваш король вас покинул. – Он посмотрел Ронсару в глаза. – Что ж, вы были правы. Я действительно вас бросил. Послал сражаться за меня, а сам отсиживался в стенах замка и упивался жалостью к себе и горем. Но это в прошлом. У меня остался всего один день, чтобы быть королем, но в этот день я буду королем... не трусом. – Ронсару было приятно слушать: Квентин говорил с огнем в голосе и решительным тоном. – Сядь, мой друг, – сказал Квентин, – и расскажи, как обстоят дела.

Ронсар опустился на скамью напротив, оперся на локти и начал перечислять все, что произошло с тех пор, как они прибыли в Амерон-он-Сиплет. Пока они разговаривали, вошел оруженосец с едой и расставил все на столе. Ронсар жестом отпустил молодого человека, дав понять, что они хотят побыть одни и сами управятся с обслуживанием. Квентин внимательно слушал, время от времени кивая во время еды. Он поднял чашку и осушил ее, когда Ронсар закончил и сказал:

– Вы с Тейдо хорошо постарались. Я рад.

– Сир, вы завтра возглавите войска?

Квентин подумал и кивнул в знак согласия.

– Амерониса нужно заставить встретиться со своим королем, если он хочет надеть корону. Да, возглавлю. Он должен увидеть меня на коне во главе армии и понять, кого он хочет свергнуть.

– Отлично! – Ронсар улыбнулся – Вот, теперь узнаю того Квентина, которого знаю! Эти шакалы подожмут хвост и убегут!

– Ты же знаешь, я ни за что не поднял бы клинок против них, если бы без этого можно было бы обойтись. Я не хотел никому причинять вреда, но на кону жизнь моего сына, и я не должен подвести его. – Ронсар хотел что-то сказать, но передумал. Но Квентин заметил: – Ну что? Говори – мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы умалчивать о чем-то.

– Как скажете, милорд, – начал Ронсар, но задумался. – Сир, мне трудно подобрать слова...

– Если вообще не говорить, легче точно не станет.

Доблестный воин не смотрел на короля, когда спросил:

– Что вы намерены делать, если не получится вернуть меч?

– Пока не знаю. Думаю. Если бы я хотел пойти воевать с Высоким храмом, я бы давно это сделал. Но ты же понимаешь, там мой сын. Я пока не хочу рисковать его жизнью, Ронсар. Мы должны вернуть Сияющий. – Он сделал паузу, добавив тихим голосом: – Если не получится, доверимся Всевышнему, и пусть будет Его воля. А что еще может сделать человек?

* * *

– Сколько еще ждать? – спросил Тейдо. Пот катился у него по лбу и стекал на шею.

Сэр Гарт подал плечами.

– Неизвестно, милорд. Возможно, пару часов, но, скорее всего, больше. – Рыцарь махнул рукой через плечо, где мастера прорубали прутья решетки. Они пробовали разные инструменты.

– Пришли им на подмогу новых людей, и пусть почаще меняются. За решеткой нам все равно придется драться, так вот, я не хочу, чтобы люди выложились полностью. Им еще понадобятся силы, чтобы держать меч.

– Тут очень жарко, – сказал Гарт, – люди быстро устают. Если бы не жара, мы бы уже покончили с этой решеткой.

Тейдо подошел к преграде. Несмотря на все усилия, продвинуться удалось не слишком. Освободили лишь одну секцию. Пока через нее не мог протиснуться даже голый человек, что уж говорить о рыцаре с оружием. Вторая секция была почти освобождена, но предстояло убрать решетку на третьей и четвертой секциях. Тогда через дыру мог пройти вооруженный человек. Тейдо посмотрел на работу кузнецов, послушал звон зубил, грызущих железо, и вышел на свежий воздух.

На гальке у воды отдыхала смена. Луна взошла, и по темной воде тянулась лунная дорожка, бросая блики на стены замка. Воины вопросительно посмотрели на командира. Во взглядах читался немой вопрос: скоро? Тейдо отрицательно покачал головой и сел рядом с другими. Один из них, рыцарь по имени Олин, наклонился к Тейдо и спросил:

– Что будем делать, если решетка не поддастся?

– Обязательно поддастся, – сухо ответил Тейдо.

– Конечно, мы в конце концов ее преодолеем. Но я о другом. Если рассвет наступит раньше?

Тейдо хмуро посмотрел на него.

– Ронсар пойдет на штурм на рассвете. У него нет выбора. С нашей помощью или без нее он пойдет на стены. – Олин молча смотрел на Тейдо. – Ты спросил, я ответил.

– Это плохой вариант, мой господин. Штурмовать эти стены… правда, у нас есть катапульты и тараны…

– У нас нет времени на катапульты, нам некогда возиться с тараном, – перебил его Тейдо. – Если не возьмем замок, умрем здесь. Но вместе с нами умрет и королевство. Оно и так в руинах. – Тейдо смотрел на плавно текущую воду. – Ты не думал, что на карту поставлено так много?

– Нет, мой господин, – ответил рыцарь. – Я думал, надо просто спасти принца.

– И принца, и нас, и наше королевство.

Сэр Олин долго молчал. Затем, не говоря ни слова, поднялся на ноги и пошел к решетке, прихватив по дороге лишнее зубило.

Тейдо видел, как люди вставали, даже те, кто только что вышел из туннеля, брали инструменты и возвращались в пещеру.

Глава сорок восьмая

На рассвете король-дракон махнул рукой в латной перчатке и послал коня вперед. Блейзер гарцевал под ним, он чуял близкую битву и рвался в бой. Квентин выехал на поле. Он был одет в доспех, выкованный для него легендарным Инчкейтом, в тех же доспехах он выступал против Нина Разрушителя в тот день, когда стал королем. Гладко отполированное, яркое серебро мерцало в первых лучах солнца, отражаясь от плоских поверхностей, словно от граней драгоценного камня. Голову прикрывал серебряный шлем без гребня. Шлем украшал лишь тонкий золотой обруч короны. С плеч свисал кольчужный плащ, крошечные звенья рябили, как ртуть, при каждом шаге. Ронсар тоже надел свои лучшие доспехи. Он ехал с поднятым забралом рядом с королем, смотрел только на грозные стены перед собой. Рука – на рукояти меча; щит удобно подвешен к седлу, так что им можно воспользоваться в любой момент. Конь Ронсара тряс гривой и бил копытом. За ними двигались рыцари короля на боевых конях. Их доспехи позванивали в молчаливом рассвете. Не было ни барабанов, отбивавших ритм; ни труб. Армия короля-дракона шла в битву без предупреждения. За рыцарями шли пехотинцы с пиками и лестницами, мотками веревок с крючьями. Они собирались забрасывать их на стены. Каждый пехотинец был вооружен коротким, тяжелым мечом, торчащим за поясом. В ближнем бою на стенах длинным клинком не размахнешься; и тем, кому повезет взобраться на стены замка Амерон, понадобится надежное оружие.

Наступающие миновали катапульты. Люди спешно готовили осадные машины, загружая камни и тюки с горючей смесью. Дальше надо было ждать команды короля.

Квентин осмотрел высокие валы, поднял меч – он выбрал клинок для себя в повозке оружейника – и резко взмахнул мечом. Катапульты щелкнули, а потом в воздухе запели метательные снаряды. Пехотинцы с громким криком устремились к стенам, разом заполнив склон, из которого вырастали стены замка. Под прикрытием лучников они начали забрасывать на стены веревки с крючьями. На стенах тоже кричали. Люди Амерониса бросились к амбразурам и начали стрелять. Другие сбрасывали на нападающих камни и бревна. Те, кто взбирался по лестницам, падали на землю, но другие тут же занимали их места, они поднимались, прикрываясь щитами. Но стрелы находили добычу, камни крушили, и немало храбрецов пали под стенами.

Когда началась атака, Амеронис с друзьями завтракал. Они услышали крики со стен. Амеронис встал и сказал, ухмыляясь:

– Значит, армии короля не терпится, а? Похоже, они собираются запугать нас своими воплями. Идемте, друзья мои, это будет редкое развлечение. Стены этого замка еще никогда не брали приступом на памяти живущих. Давайте посмотрим, что может предложить армия короля-дракона. – С этими словами он повернулся и поспешил из зала. За ним выбежал Луполлен. Остальные некоторое время еще сидели, неловко переглядываясь, а затем неторопливо вышли.

– Он забыл добавить, что его стены все эти годы не ведали опасности благодаря благосклонности и защите короля-дракона, – пробормотал лорд Горлойк.

– Да, согласен с вами, – кивнул лорд Денеллон. – Жалею, что мы вообще его послушали. И, сдается мне, заплатим за нашу ошибку еще до заката. Помяните мои слова, сэр. Да, заплатим.

Они догнали Амерониса уже на стенах, раздающим приказы. Не заботясь о собственной безопасности, он метался по стене, высовывался из бойниц и отпихивал лестницы голыми руками.

– Посмотрите, да он взбесился! – воскликнул лорд Келкин, в смятении схватившись за голову. – Это же волк, сдуревший от жажды крови и жаждущий убийства!

Увидев их, Амеронис закричал:

– Ну, как вам зрелище? Сам король-дракон ведет войска! – Он указал на поле.

Лорды бросились к амбразурам и со страхом уставились вниз. Что же они увидели? Белый конь короля мелькал среди его войск, и вот он, король, скачет с воздетым мечом и высоко поднятым щитом.

– Лук! Дайте мне лук! – заорал Амеронис, перекрывая шум. – Принесите мой лук!

– Остановись! – закричал лорд Горлойк. – Одумайся!

Но Амеронис не слушал; он выхватил длинный лук у одного из своих лучников, наложил стрелу и пустил ее в короля. Горлойк и Келкин бросились вперед и схватили Амерониса за руки.

– Пустите меня! – закричал он. – Пусти! – Он вырвался из рук и отпрыгнул на пару шагов. – Если вам не хватает смелости сражаться, идите вниз и спрячьтесь там на кухне! Корона будет моя! Чего бы мне это не стоило!

Дворяне в ужасе отступили от обезумевшего лорда и отошли к надвратной башне, откуда могли безопасно наблюдать за битвой.

Перед самым началом боя Ронсар пропустил основные силы пехоты к воротам замка, а сам повел небольшой отряд к менее защищенной северной стене. Подняли лестницы и закрепили на стене. Один рыцарь ловко поднялся на стену, другой – за ним еще до того, как прозвучал сигнал тревоги, и прибежали люди Амерониса. Но рыцари Ронсара умели сражаться и смогли продержаться, пока снизу к ним не подоспело подкрепление. Сам Ронсар был на стене третьим, и вскоре к нему присоединились другие. Наверху оказались двенадцать рыцарей короля. Они с трудом проложили себе дорогу к западной стене и продолжали медленно двигаться к северной башне. Но в самой башне они столкнулись с сильным сопротивлением. Десять рыцарей Амерониса, услышав сигнал тревоги, прибежали со двора внизу. Впереди несся гигант в железном шлеме с двуручным топором в одной руке и щитом из бычьей шкуры в другой. Он ворвался через дверь башни, а его топор описывал смертоносную дугу.

Ронсар с двумя рыцарями вытолкали великана обратно за дверь и тут же закрыли ее.

– Сможете удержать дверь? – спросил Ронсар, поднимая забрало.

– Надеюсь, – ответил его помощник. – В этот момент раздался страшный грохот. Топор великана бил в дверь. – Недолго, – добавил он.

– Продержитесь, сколько сможете, – приказал Ронсар, – а потом идите вниз, к нам. Я попытаюсь пробиться к воротам. Попробую их открыть.

Ронсар с остальными рыцарями побежал вниз по винтовым деревянным ступеням. Здесь пока никого не было. Зато их мечи запели страшную песнь, когда они спустились. Впрочем, здесь тоже оказалось немного защитников. Большинство ушли на стены. Во дворе они легко одолели испуганного врага.

– Именем короля, открывай ворота! – потребовал Ронсар, приставив меч к горлу дрожащего привратника. Воин завопил.

– Лучше отрубите голову, но я не могу!

– Открывай, или умрешь, где стоишь!

– Не могу! – зарыдал привратник. – Храбрый сэр, поверьте мне! Двери никто не может открыть, сначала надо снять балки и цепи.

– Мой господин, – крикнул один из рыцарей Ронсара, – он говорит правду. Ворота замотаны цепями и укреплены балками. Тут работы на полдня!

Ронсар хотел ответить, но тут на лестнице, ведущей во двор, послышались крики и топот множества ног.

– Нас нашли! – крикнул один из рыцарей.

Сторожка у ворот наполнилась воинами, примчавшимися со стен. Ронсар и его люди оказались в меньшинстве. Им пришлось отступить через двор к северной башне. Там они объединились с теми двумя, кто удерживал двери, ведущие на стены.

– Заблокируйте двери! – приказал Ронсар. – Мы захватим башню!

Рыцари бросились наверх. Лучники, защищавшие башню, увидели рыцарей и решили, что войска короля взяли стены. Они побросали луки и взмолились о пощаде.

– Заберите оружие, – сказал Ронсар.

Лучников согнали к дальнему краю башни и усадили. Один из рыцарей остался их стеречь. Ронсар встал в амбразуре, размахивая мечом над головой. Люди внизу узнали его и бросились к башне с лестницами и крючьями. Однако эта победа оказалась временной. Амеронис тоже увидел Ронсара и послал к северной башне своих лучших рыцарей. Они добежали до дверей и принялись их рубить. В это же время гигант все-таки разбил дверь в щепки огромным топором. Он повел за собой остальных, и все они с грохотом, толкаясь, начали подниматься по лестнице в башню.

– Мы в ловушке! – крикнул один из людей Ронсара.

– Вы! – Ронсар указал на пленных лучников. – Быстро сели на люк!

Пленники пересели на доски. Теперь дверь держалась еще и их общим весом.

– Это задержит их хотя бы ненадолго, – сказал Ронсар. – А мы подождем.

В туннеле глубоко под замком услышали шум боя. Сюда он глухо доносился из-за ворот за решеткой.

– Слушайте! – сказал Тейдо, и стук молотков прекратился. В тишине люди расслышали звуки ожесточенной битвы, словно стены пещеры все еще хранили отголоски древних войн и теперь просачивались наружу из камней.

– Клянусь Единственным! – закричал Тейдо. – Началось! Поторопитесь, люди, или мы опоздаем! – Тут же молоты застучали по холодному железу, наполняя пещеру и туннель ужасающим грохотом. Зубила вгрызались в металл, пытаясь выбить последнюю секцию решетки. Теперь не было нужды беспокоиться о шуме; любой грохот здесь, в туннеле, растворялся в рёве битвы наверху. Люди набрасывались на равнодушное железо, измученные, падали, задыхаясь, на землю. Когда один человек, шатаясь, отходил, его место тут же занимал другой, и сражение с решеткой продолжалось.

Глава сорок девятая

Землю усеивали тела раненых и умирающих. Многих ударили бревна, летевшие со стен, но больше пострадали от стрел. Король пытался сплотить ряды своей армии и продолжить атаку. Но людей обескуражила неудача – сразу взять стены не удалось, – и встревоженная потерями, армия короля-дракона вынуждена была отступить. Квентин надеялся привести нападающих в порядок.

При первых признаках отступления короля, люди Амерониса на стене разразились ликующими криками. Сам хозяин замка крикнул вслед отступающим войскам:

– Что же вы так мало погостили? У нас еще много для вас припасено. Возвращайтесь; покончим с этим раз и навсегда!

Люди громкими криками поддержали хозяина замка. Воодушевленный Амеронис перегнулся через стену и закричал еще громче, к радости своей армии:

– Король-дракон бежит, как ошпаренная гончая, поджав хвост! Вернись и сражайся, как человек чести!

Наверху, в надвратной башне, лорды Келкин, Горлойк и Денеллон наблюдали, как войска короля покидают поле боя.

– Плохо у них идут дела, – заметил Келкин. – Если бы со мной были мои рыцари; я знаю, за кого бы я дрался.

– Я бы тоже помог королю, – решительно заявил Денеллон. – Хватит! Я уже насмотрелся на Амерониса. Война позволяет разглядеть истинное лицо каждого. Так вот, мне бы это лицо не хотелось видеть в короне.

– Присоединяюсь, – вставил лорд Горлойк. – Мои рыцари сейчас далеко, но меч при мне, и есть руки, чтобы его держать! И пока я жив, и то, и другое принадлежит королю-дракону!

Остальные согласились с ними.

– Но нас мало, – сказал Келкин. – Амеронис и Луполлен сильнее. Нас порубят на части, прежде чем мы возьмемся за мечи.

– Значит, надо найти другой способ, – сказал Горлойк. – Однако оставаясь здесь, мы ничего не можем сделать. Идемте, друзья мои, надо посоветоваться.

* * *

– Молодой господин, ты уверен, что мы верно поступаем? – спросил Пим у Ренни. Они ехали через лес. – Что скажет ваша матушка, когда узнает, что мы отправились с королем на битву? К тому же у нас нет даже палки, чтобы издали погрозить врагам.

– Помолчал бы лучше. Не мешай, я думаю, – ответил Ренни.

– А чего тут думать? Ясно же, мы заблудились. Бродим по лесу, а королем тут и не пахнет! Может нам лучше вернуться?

– Возвращайся, если хочешь, – упрямо сказал Ренни. – Я буду сражаться за короля.

Пим вздохнул, как вздыхал уже сотню раз за последние двенадцать часов, и почесал седую голову.

– Ну, если ты настроился на это всем сердцем, убедить тебя не получится, я даже пытаться не буду. Но ты должен признать: мы заблудились.

– Вовсе нет, – ответил Ренни. – Мы просто не знаем, куда ехать.

Они покинули Аскелон накануне, когда король уехал на войну, и решили последовать за ним, но Тарки вез двоих, к тому же ему не сравниться было с Блейзером, и вскоре они отстали. Пим уговаривал Ренни повернуть назад, но его молодой спутник намеревался служить королю-дракону рядом с теми благородными рыцарями, которых он встретил, когда они хотели вернуть коня. Сейчас они ехали по глухой тропе где-то в юго-восточной части Пелгрина. Пим насторожился. Он услышал звон конской сбруи и голоса на тропе впереди.

– Кто-то едет!

Ренни вгляделся в зеленые тени.

– Там всадник! Вот его и спросим, как найти замок Амерон.

Приблизившись, они увидели не одного, а двух всадников, неторопливо ехавших по тропе. Ренни смело выехал на середину тропы. Чернобородый дворянин на лоснящемся черном скакуне заметил его.

– Стой! Кто идет? – дворянин подмигнул своему спутнику, рыцарю с палашом на бедре и в кольчуге.

– Не иначе разбойник с большой дороги, – с усмешкой ответил его спутник.

– Пожалуйста, милорд, – сказал Ренни, стараясь говорить со всей убедительностью, на какую был способен. – Нам нужна помощь.

– Мы же рыцари, – ответил дворянин. – Вам стоит только попросить, и мы сделаем все, что в наших силах. Но просите скорее, ибо мы спешим.

Пим увидел, что встреченные им не грозят и высунулся из-за плеча Ренни.

– Это мой друг, – поспешно сказал мальчик. – Мы направляемся к армии короля в Амерон-он-Сиплет.

– Только вот заблудились, ваша светлость, – добавил лудильщик. Тап один раз гавкнул, подтверждая их бедственное положение. Дворянин внимательно изучал путников.

– Что вы знаете об армии короля?

Пим нерешительно ответил:

– Только то, что армия выступила из Аскелона два... нет, три дня назад, на закате. А прошлой ночью за ними последовал и король, ну а мы за ним.

Ренни кивнул, подтверждая.

– Он пошел потребовать свой меч обратно!

Дворянин взглянул на своего спутника, а потом снова оглядел двоих перед собой. На лице его отразилось недавнее воспоминание.

– О, а я тебя знаю, – сказал он, окидывая Пима уже совсем другим взглядом. – Ты же лудильщик, которого мы встретили на дороге.

– И я вас признал, ваша светлость. Вы как раз не хотели, чтобы обижали бедного лудильщика.

– Я вижу у тебя приличный синяк… это Амеронис тебе поставил?

– Я бы соврал, если бы стал отказываться, ваша светлость. Это он сделал, совершенно верно. – Пим потер все еще опухший подбородок. – Это ведь он отнял у меня меч.

– А, так это все-таки был меч, завернутый в какие-то тряпки, да? – Он внимательно посмотрел на Пима. – Меч короля?

Пим кивнул.

– Я точно не знаю, Сияющий это или нет, но все решили, что так, сэр.

– Решили, значит? – произнес дворянин, оборачиваясь к рыцарю рядом с собой. – И Амеронис его забрал, говоришь?

Пим кивнул. Тут заговорил Ренни:

– Мы хотели помочь королю вернуть его. Он же ему нужен, чтобы спасти принца!

– Стоп! Не так быстро. Что там насчет принца?

– Ну, это же выкуп, ваша светлость. Меч надо привезти в Высокий храм завтра не позже полудня, иначе юное высочество убьют.

– Амеронису это известно? – нахмурившись, спросил дворянин.

– Этого мы не можем знать. Но в Аскелоне говорят, что знает. Слухи, ваша светлость. Люди говорят. Король-дракон же уехал. Люди считают, что он отправился за своим мечом, чтобы спасти сына.

– Да, я понял. – Дворянин повернулся к рыцарю. – Возвращайся и собери всех моих людей, повторяю, всех, и арендаторов тоже. Всех, у кого есть оружие. Если у кого-то нет, пусть вскроют мой арсенал и раздадут людям.

– Сделаю, лорд Эдфрит, – ответил рыцарь, разворачивая коня.

– Встретимся у замка Амерон. Я направляюсь туда.

– Вы поедете один?

– Нет, сэр, не один. Со мной здесь два крепких товарища; друзья короля, так что в королевстве не найти человека с лучшей подмогой. Отправляйся и возвращайся с отрядом. Королю понадобится любая помощь, которую мы можем дать, если он пойдет против Амерониса. Поторопись!

* * *

– Ронсар с отрядом в ловушке, сир. Несколько наших людей успели присоединиться к нему, прежде чем башню отбили, – объяснил один из командиров короля. – Теперь они сражаются только за свои жизни. Помощи от них не будет.

Квентин отпустил рыцаря и вернулся к изучению поля боя. Его хирурги работали вовсю. Войска Амерониса наблюдали со стены, ожидая следующего штурма. Берегли силы. Итак, подумал Квентин, вот до чего дошло. Ронсар в ловушке, от Тейдо нет вестей, и я остался один. Он вспомнил о тех, от кого зависел всю жизнь: Дарвин, Брия, Алинея, Йесеф, Эскевар, Тейдо, Ронсар и, возможно, больше всех – Толи. Но сейчас ушли все. Именно тогда, когда он нуждается в них больше всего! Не к кому обратиться за советом, никто не скажет ему «продолжай» или «отступи». Не с кем разделить этот мучительный момент. Даже Всевышний отошел от него, убрал руку с плеча короля. Квентин выпрямился в седле. Я – король-дракон, сказал он себе, пора научиться принимать ответственность, пора понять, что значит быть королем, быть человеком, совершающим собственный выбор, и от решений которого будет зависеть, жить или умереть. О, как это тяжело. Все смотрят на меня, доверяют мне вести их, спасать их; они готовы отдать жизни по моему приказу. Они в меня верят, они доверили мне свои жизни. Я никогда не стремился стать королем, но судьба распорядилась иначе. Всё это верные мне люди. И я поведу их в бой так, как сумею.

Квентин спрыгнул с седла и передал поводья оруженосцу. Прошел мимо солдат, отдыхавших на земле, поговорил с ними, настраивая на следующий штурм.

* * *

– Ура! Прошли решетку! – Крики эхом разнеслись по туннелю под замком Амерониса.

– Ну наконец-то! – выдохнул Тейдо. – Теперь – ворота. Вперед, люди. Мы почти у цели!

Солдаты с топорами и клиньями пролезли через дыру в решетке и бросились к воротам. С ними оказалось попроще. Доски кололи топорами, остатки выбивали тараном.

– Приготовились! – скомандовал Тейдо ожидавшим позади него. – Ворота пройти недолго. Будьте готовы к драке!

Горлойк, Келкин и Денеллон шли по коридорам и галереям замка, забрав оружие из рук павших воинов. Они направлялись к сторожке.

– Я позабочусь о привратнике, – сказал Горлойк. – А вы двое возьмете на себя других стражей.

– А что, если нас обнаружат Амеронис или Луполлен? – спросил Келкин. Он нервно огляделся, словно ожидая, что вероломные лорды вот-вот появятся.

– Им не до нас, – ответил Денеллон.

– Да, – согласился Горлойк. – Конечно, хорошо бы подождать, пока не начнется новый штурм, но, с другой стороны, если мы будем ждать, дадим им повод для размышлений. Нет, надо спешить. Сторожка перед нами. Видите? Ну что, готовы?

– Слушайте! – призвал лорд Денеллон. Со двора донесся ужасный грохот. Сразу вслед за ним послышался такой же. – Это катапульты! Штурм начался!

Сверху, на стенах, обороняющиеся услышали, как закричали войска, выстроившихся вдоль крепостных валов, когда армия короля-дракона снова пошла на стены.

– Пора! – сказал Горлойк и, положив руку на рукоять, бросился вперед через вестибюль к сторожке. Его друзья наступали ему на пятки.

– Эй, привратник! – крикнул Горлоик. – Открывай ворота!

Привратник, и при нем несколько воинов, некоторые из которых притаились за бочками в углу, повернулись навстречу дворянам.

– Но, ваша светлость, – пожаловался он, – мы не можем! Ворота запечатаны! Лорд Амеронис приказал ни в коем случае не трогать запоры.

– Молчи, глупец! – закричал Горлойк. – Он приказал открывать сейчас! Там, на поле, все поменялось. Лорд Амеронис считает, что враг вот-вот побежит, и хочет открыть ворота, чтобы пуститься в погоню!

Страж с сомнением поглядел на Горлойка.

– Сэр, без приказа моего господина я не посмею тронуть запоры.

Лорд Денеллон выступил вперед.

– Ты слышишь крики? Пошевеливайся! – добавил лорд Келкин. Твой хозяин рассвирепеет, когда узнает, что ты не подчинился приказу.

Вот это действительно напугало привратника. Он замахал руками, словно отгоняя будущий гнев хозяина. Подумал. Помотал головой и… отказался.

– Я не смею пойти против приказа.

Лорд Горлойк схватил несчастного привратника за плечи и развернул к себе. Он был в ярости.

– Если ты со своими людьми нам не поможешь, мы сами все сделаем! А я потом скажу Амеронису, что ты не выполнил приказ!

– Нет, сэр! Умоляю...

– Некогда! – настаивал Горлойк. Он кивнул Денеллону и Келкину. Они бросились к воротам и начали рубить засовы мечами. – Ты будешь нам помогать? – зарычал он на стража.

– Ну, под вашу ответственность, – пробормотал привратник. Заметил нетерпеливое движение лорда Горлойка, и закричал: – Да! Да, с радостью! Сейчас поможем. – Страж махнул своим людям и достал связку ключей. – Вот, с этим дело пойдет быстрее. – И он начал открывать замки, пока его люди снимали тяжелые цепи, связывающие бревна.

Глава пятидесятая

Войска короля вновь приступили к стенам. В первую очередь в ход пошли лестницы. Но закрепиться не удавалось, все попытки пресекали защитники. Враг просто переходил к тому участку стены, где грозил прорыв, бросал камни и бревна, лучники стреляли часто и метко, и нападающих отбрасывали назад.

Король-дракон, не обращая внимания на стрелы, скользившие по его доспехам и щиту, оказывался в самых напряженных участках атаки. Он кричал своим людям слова одобрения, но продолжал гнать их на стены. Однако ход битвы складывался явно не в его пользу.

– Сир! – Квентин повернулся и увидел одного из своих командиров. Рыцарь поднял забрало и прохрипел: – У нас нет левого фланга. Слишком много людей пало, и мы не можем продолжать.

– Веди своих людей к сэру Хельдуру в центр! – приказал Квентин. – Центр надо удержать любой ценой.

Рыцарь ускакал, но Квентина тут же окликнули с другой стороны. Суть сообщения была той же: правый фланг ослаблен и вот-вот падет. Армия была в двух шагах от поражения. Еще несколько минут, и его солдаты, видя тщетность усилий, отступят, побегут и больше не вернутся на поле боя. Пока Квентин думал об этом, первые ряды нападавших дрогнули и отступили. «Стой!» – закричал король, размахивая мечом, но в душе уже зная, что приказами делу не поможешь. Солдаты отступали, их товарищи в передних линиях оглядывались, видели, что происходит и тоже поворачивали. Еще минута – и бегство станет повальным. Но как раз в тот момент, когда передовые ряды пехоты дрогнули и приготовились отступать, кто-то закричал: «Ворота! Ворота открываются!» Квентин увидел, как главные ворота замка медленно отворяют люди, которые показались ему смутно знакомыми. Наконец они распахнулись полностью, и человек, толкавший створки, помахал королю мечом.

– Горлойк? – крикнул Квентин, подъезжая к воротам. – Глазам не верю!

– Сир, – дворянин упал на одно колено, – умоляю, простите неверность! Я вновь завоюю ваше доверие своим мечом. И я... я сделал, что мог. – Он ударил кулаком по грубому камню стены. Тем временем армия короля ломилась в распахнутые ворота.

– Вперед! – вскричал лорд Данеллон рядом с ними. – Теперь у нас численное превосходство.

Он говорил правду, но не совсем. Штурм стен ослабил силы короля-дракона, нанеся его армии серьезный ущерб.

– Мы еще не проиграли! – сказал Амеронис. – Я с удовольствием обменяюсь ударами с королем, особенно если учесть, что у меня в руках его меч.

Войско Амерониса сыпалось со стен, чтобы вступить в бой с врагом во внешнем дворе. Мгновенно воздух наполнился лязгом оружия, мечи ударяли по щитам, топоры и булавы разбивали стальные доспехи. «За короля-дракона!» – кричали воины короля, прорубая дорогу через толкучку во дворе. Но люди Амерониса были стойкими и хорошо обученными. Они не торопились сдаваться. Везде кипела ожесточенная битва. Квентин наносил удары, уклонялся, бросался в разные стороны и, казалось, успевал везде одновременно. Его люди, измотанные до последней степени, едва стоявшие на ногах, словно наливались новой силой при виде короля, спешащего им на помощь. Да, в руках у него не было Сияющего, меча, вызывающего страх и уважение, но и другим мечом он управлялся изрядно. Лучники на стенах побросали свои длинные луки и схватились за арбалеты – оружие, лучше подходящее для ближнего боя. Это дало защитникам замка временный перевес. Болты арбалетов пробивали даже тяжелые доспехи, и пока нападавшим не удавалось приблизиться к стрелявшим и опрокинуть их. Высоко в северной башне Ронсар и его рыцари ликовали, когда люди короля ворвались в ворота, но теперь они стояли безмолвно, наблюдая за перевесом, полученным войсками Амерониса.

– Надо помочь им! – крикнул один из рыцарей.

– Возьмите луки пленных! – приказал Ронсар. –Цельтесь тщательнее, сэры, не забывайте, там внизу есть и друзья!

Рыцари дали залп по хаосу, царящему внизу. Люди Амерониса только начали обретать уверенность, но тут сверху на них обрушилась смерть.

– Это, конечно, хорошо, но мало. Если не будет помощи, мы проиграем битву. – Ронсар потряс головой, чтобы хоть немного убрать пот со лба. В шлеме он не мог стереть его рукой. – Видите? У Амерониса больше людей чуть ли не в два раза!

Не успел Ронсар оговорить, как с поля перед замком послышался многоголосый крик. Ронсар бросился к дальней амбразуре и увидел толпу рыцарей и пехотинцев, бегущих вперед.

– Кто это? – спросил один из рыцарей. – Я не узнаю герб.

– Это герб лорда Эдфрита, ручаюсь.

– Враги! Мы пропали!

Сначала людям показалось, что отряд лорда Эдфрита собирается напасть на войска короля сзади, отрезая пути к отступлению.

– Нет, подождите! – крикнул Ронсар. – Он с нами!

Отряд лорда уже входил в коридор под сторожевой башней.

– Он идет на помощь! – закричали рыцари, и башня взорвалась криками ликования, когда Эдфрит и его рыцари ворвались в ворота с боевой песней, размахивая мечами. И все, кто их слышал, воспряли духом.

– За Менсандор! За честь! За короля-дракона!

Амеронис, который с Сияющим в руке в этот момент пытался проложить путь к королю, увидел, как большой отряд Эдфрита входит в ворота. Он услышал, как они поют свою боевую песнь, и повернулся к Луполлену, сражавшемуся рядом с ним.

– Эдфрит пришел и он за короля! Нас дважды предали! – Кажется, он впал в отчаяние и даже пошатнулся.

– Это еще не конец! – крикнул в ответ Луполлен, схватив его за руку и встряхнув. – У тебя меч в руках. Пора бежать, пока еще есть возможность. С твоим мечом мы соберем армию где угодно.

– Ты прав. Бежим! – Амеронис повернулся и побежал сквозь толпу обратно в замок. Луполлен спешил вслед за ним. Оказавшиеся в окружении командиры лорда Амерониса побросали оружие и взмолились о пощаде. Со всех сторон слышались крики: «Пощады! Не убивайте нас!». До этого они кричали совсем другое: «Вперед! Мы победили!». Но битва уже подошла к концу.

Пим и Ренни, верхом на Тарки, со страхом смотрели на ворота. Лорд Эдфрит приказал им не соваться вперед без оружия и доспехов; но, услышав крики побежденных, они все же подошли поближе и увидели, что бой заканчивается.

– Ура! – закричал Ренни. – Наша взяла! Король-дракон победил!

– Похоже, ты прав, – осторожно ответил Пим. – Но мы ведь и не сомневались, верно? Нет, ни минуты не сомневались.

Они проехали через ворота и оказались в толпе, окружившей короля. Денеллон, Келкин и Горлойк также протиснулись вперед и встали рядом с командиром вновь прибывшего отряда. Лорд Эдфрит спешился, и теперь все четверо стояли перед королем.

– Бой окончен, сир. Победа ваша, – сказали они, и все вокруг восторженно закричали.

Квентин поднял руку, призывая к тишине, и когда ликование стихло, сказал:

– Ничего не закончилось, пока мой меч не будет у меня в руке. – Он привстал на стременах и оглядел толпу. – Где Амеронис? Привести его сюда!

Ронсар, покинувший башню при первой возможности, проложил себе путь через толпу вокруг короля.

– Амеронис бежал! – крикнул он, запыхавшись от бега по лестнице башни. – Я видел, как он со своим приятелем исчезли в замке.

– Значит, он забрал с собой и меч! – сказал Горлойк. – Наши усилия напрасны!

– Будь он проклят! – процедил Келкин. – Теперь его не поймать!

– Почему? – растерянно спросил Квентин. Его внезапно охватил ужас, живот скрутило. – Куда он мог деться?

– Под замком есть туннель, – объяснил Келкин. – Он выводит к Сиплету на тропу вдоль берега. А выше по течению у него спрятана лодка. По крайней мере, при его отце так было. Наверное, Амеронис об этом знает.

При этих словах Квентин и Ронсар расхохотались. Облегчение стерло страх с их лиц, как солнечный свет рассеивает тени, когда уходят облака.

– Вы считаете это забавным, сир? – хмуро спросил Келкин.

– Вы даже не представляете, какое облегчение принесли нам ваши слова, мой друг, – ответил Ронсар. – Возможно, вы только что оказали королю величайшую услугу. Верно, сир? – спросил Ронсар, поднимая руку. – Я полагаю, что наш друг Тейдо ведет сейчас сюда двоих пленников.

И в самом деле, толпа расступилась перед несколькими рыцарями, толкавшими перед собой Амерониса и Луполлена, раздосадованных донельзя.

– Сир! – воскликнул Тейдо. – Рад видеть вас! Честно говоря, не ожидал!

– Не ожидал меня на поле боя? Знаю. Неужто ты думал, что я позволю таким, как Амеронис, бросить мне вызов, и не отвечу на него? – спросил Квентин с улыбкой.

Тейдо удовлетворенно улыбнулся. Рыцарь хлопнул Амерониса по плечу латной перчаткой и этого хватило, что опальный лорд упал перед королем на колени.

– Мы поймали этого змея с его прихвостнем, когда они собирались сбежать через потайной ход.

– Подай мне меч, Амеронис. – Квентин бросил взгляд на восставшего, а теперь униженного лорда.

Амеронис достал меч из ножен и протянул королю. Глаз он так и не посмел поднять.

Квентин взял меч, поднял к солнцу, а потом вложил в ножны.

– У меня нет времени разбираться с тобой, предатель. Но я скоро вернусь, и тогда тебя ждет суд. А пока подумай, какое наказание я для тебя выберу. – Он повернулся к остальным. – Друзья мои, завтра в полдень мой сын умрет, если я не выполню требования похитителей. Я отправляюсь в Высокий храм.

– Я с вами, – сказал Тейдо.

– И я, – объявил Ронсар.

Его слова услышали многие, так что, когда король-дракон покидал замок Амерон, его сопровождало множество лордов, солдат и людей простого звания, собравшихся на поле боя. Большая толпа направилась через лес Пелгрин к Наррамуру и Высокому храму.

Глава пятьдесят первая

Всю ночь по краше храма стучал дождь. Толи лежал без сна, прислушиваясь, молясь об избавлении для себя и маленького принца и о мужестве встретить то, что их ожидало. Наступило утро, однако небо оставалось темным и пасмурным. Хотя бы дождь прекратился, и с запада потянуло свежим ветром.

Когда принц Герин проснулся, Толи стоял возле своей охапки соломы, заменявшей узникам постель, и протирал глаза после ночного бдения. Принц открыл глаза, сел и сказал:

– Сегодня на свободу, да, Толи? Сегодня отец придет за нами!

Толи кивнул и улыбнулся простодушной вере мальчика, ничуть не потускневшей от долгого заточения.

– Да, сегодня мы будем свободны. – Он долго смотрел на принца, затем сел рядом с ним на солому. Через некоторое время он заговорил совершенно другим, серьезным, тоном. – Герин, я должен тебе кое-что сказать. Юноша спокойно ждал продолжения. – Ты знаешь, что я люблю тебя как сына. И потому не хочу скрывать от тебя то, что может случиться сегодня.

– Я уже не боюсь, Толи. Раньше боялся, но недолго. Понимаешь, мой отец – король, он не допустит, чтобы с нами что-то случилось. Я знаю.

Толи улыбнулся и сказал:

– Да, я тоже верю, что он придет. Но, видишь ли, бывает, что даже короли бессильны перед судьбой. Твой отец – король, да, но он также человек, и не может изменить все так, как ему хотелось бы. Иногда случается то, что никто не может отменить.

Герин некоторое время молчал, размышляя над словами Толи.

– Они нас убьют? – спросил он наконец. Не дожидаясь ответа, он выпалил: – Я не боюсь умереть.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы бояться смерти. Бывало, я боялся за свою жизнь. Но боязнь приходит, когда ты не позволяешь своему страху победить тебя.

– Да, только сейчас я не боюсь. Я думал. У Всевышнего для всего есть свое предназначение, – так Дарвин говорил, – и если оно заключается в том, что я должен умереть ради спасения королевства, я умру.

Толи поразился такому простому, искреннему ответу.

– Ты храбрый, молодой господин, и ты мудрее, чем думаешь. Да, может случиться так, что от нас потребуются наши жизни. Я знаю, что мне будет легче с таким сильным товарищем рядом. – Он крепко обнял мальчика. – Но пока мы живы, и не знаем, каким будет конец. Будем верить, что король придет и спасет нас, Герин.

– Он точно спасет, Толи. Он же мой отец.

Больше они не говорили на эту тему, а вместо этого принялись вспоминать давние счастливые времена. Когда за ними пришли стражники храма, они сильно удивились, потому что оба узника смеялись во все горло. Толи вспоминал, как принц учился ездить верхом и падать.

– Отрадно слышать, что наши заключенные с такой радостью проводят свои последние минуты, – сказал Нимруд, входя в камеру. – Ты не находишь, Плуэлл?

Верховному жрецу было явно не по себе. Он прятался за спиной Нимруда. Лицо бледное, губы кривятся так, что выражение получается неожиданно свирепое.

– Это зашло слишком далеко, Нимруд. Отпусти их сейчас, пока король не приехал. Еще есть время.

– Это ты прав. Нам понадобится время на то, чтобы привести наших пленников в порядок, а то смотреть не хочется. Не стоит показывать, что мы плохо обходились с нашими гостями. Нет, так не пойдет. – Он поманил стражников, все еще мявшихся в коридоре, и они втащили в камеру тазы с водой, чистые льняные полотенца и одежду, отобранную накануне. – Видите? Мы все постирали. Даже королю годится. Надеюсь, он оценит наши хлопоты. Как считаете, принц? Впрочем, я уверен, он поймет.

– Пожалуйста, – взмолился Плуэлл, его лицо исказилось в болезненной гримасе, – пожалуйста, отпусти их. Мы ничего не выиграем, если будем с ними возиться…

– Молчи, дурак! – оборвал его Нимруд. – Мы сто раз говорили на эту тему. Утомил ты меня своим нытьем. Слышать больше ничего не хочу! Понял? Все уже давно решили.

Толи настороженно наблюдал за ними, пока мылся и менял грязную одежду на чистую.

– Что он имеет в виду? Ничего не выиграем, если что? – спросил Толи, надевая одежду.

– Вот видишь? – сказал Нимруд, поворачиваясь к верховному жрецу. – Ты нам сюрприз испортил.

Толи пошел на старого колдуна. Стражники выхватили мечи.

– Ты ведь не собираешься отпускать нас независимо от того, заплатит король выкуп или нет, не так ли? – решительно спросил Толи. – Ты хочешь убить нас в любом случае.

Нимруд с ненавистью посмотрел на него. Толи понимал, что перед ним чистое зло.

– Ты – паршивый пес, джер! Но даже такая собака должна понимать, что я не позволю тебе сбежать дважды. Я, Нимруд, отомщу тебе и твоему жадному, бесхребетному хозяину. Я не пользовался магией, чтобы добраться до тебя за то, что ты отнял у меня мои силы! Нет, не магия привела тебя сюда. Хватило обычной хитрости, ну и моего несравненного ума, само собой. – Нимруд подошел к принцу Герину. Толи тоже хотел подойти, но почувствовал на спине острие клинка.

Старый некромант положил руки на плечи мальчика.

– Тебя не обязательно приносить в жертву, мальчик. Посмотри на меня. – Принц поднял глаза. Нимруд встретился с ним взглядом и проговорил: – Я предложу тебе выбор. Пойдем со мной. Стань моим учеником, и я научу тебя таким тайнам, которых не знал ни один человек, кроме меня. Мальчик, я дам тебе власть над огнем и воздухом, землей и водой, жизнью и смертью. Пойдем со мной, назови меня своим учителем. – Он поднял руку и погладил Герина по голове. – Ну? Что скажешь?

– Нет! Во имя Всевышнего! – воскликнул Толи. – Оставь мальчишку в покое!

Герин вздрогнул и, словно очнувшись от сонной одури, стряхнул с себя руки колдуна.

– Ни за что! – закричал он и бросился к Толи.

Нимруд с ненавистью прищурился на подростка.

– У тебя есть выбор, постарайся не забыть об этом, когда твоя кровь польется на алтарный камень, наглый молодой львенок. Я мог бы дать тебе невообразимые силы и богатства.

– Всевышний посчитается с тобой, Нимруд, – твердо сказал Толи. – Он присматривает за своими слугами и помнит все несправедливости, которым они подверглись. Он призовет тебя к ответу.

Нимруд подскочил к Толи и ударил его по лицу. Звук удара разнесся по камере в ошеломленной тишине.

– Заткнись! – яростно прошипел Нимруд. Глаза старого мага горели огнем, с губ капала слюна. – Заткнись! Ты думаешь, мне есть дело до твоего мелкого бога? Ха! Он не больше червяка, ползающего по куче навоза. Вы, людишки! – Нимруд всматривался в лица людей перед собой, – сегодня вы увидите, что толку от ваших маленьких богов, когда им бросают вызов сильные чародеи! – Некромант отвернулся и пошел к двери камеры. – Я с ними закончил. Их время тоже кончилось. Приведешь их.

Верховный жрец Плуэлл бросил испуганный взгляд на заключенных и побежал вслед за своим безумным хозяином. Храмовая стража, шесть человек, кто с копьями, кто с мечами, начали тыкать пленников оружием, вывели в коридор и повели куда-то.

– Я не знаю, что нас ждет, Герин, – прошептал Толи, пока они тащились в окружении стражей. – Но будь начеку, если представится возможность, беги. Я буду смотреть, и если скажу «беги», лети быстрее птицы и не оглядывайся. Понял?

– Понял. – Герин решительно кивнул, и Толи уверился, что воспитанник сделает так, как сказано.

Вышли в большой зал Храма. Двери распахнулись, и заключенных вывели на ступени. Во дворе стоял большой алтарь, его поставили ближе к дверям, чтобы видно было зевакам, толпившимся во внутреннем дворе. Люди пришли издалека, из Хинсенби, Перша и Вудсенда, были даже те, кто одолел дорогу из Аскелона. Все они набились во двор, и теперь толкались, выбирая место поудобнее. Слух о том, что в Высоком храме держат принца, и что король намерен внести за него выкуп, широко разнесся по королевству. И народ, пешком и на лошадях, собрался посмотреть на унижение их короля. Многим льстила мысль о том, что таким образом превосходство Храма будет восстановлено. Ибо хотя они любили своего короля, но богов боялись больше. Простые люди верили, что король-дракон прогневил бога Ариэля из Высокого храма, поручив построить новый храм для чудного нового бога; и за это король, хотя он и был королем, должен быть наказан. Многие шли всю ночь; их одежда еще не просохла после дождя, заставшего их в дороге, лишь бы успеть к тому моменту, когда король положит свой зачарованный меч на алтарь. Теперь они ждали, перешептываясь с соседями, в то время как другие говорили, не сдерживаясь, даже смеялись и шутили на тему намечавшегося действа. Но в тот момент, когда двери храма распахнулись и узников вывели на ступени перед алтарем, тишина легла на толпу. Люди жадно рассматривали пленников, особо отмечая, что руки у них связаны.

Небо нахмурилось, грозя в любой момент опять пролиться дождем. Солнце ушло, а без него храмовый двор выглядел особенно зловеще. Вдалеке погромыхивало, где-то над Фискиллсом, гром зловеще рычал, словно голодный зверь, идущий по следу добычи.

Толи и Герин стояли рядом на ступенях храма, в окружении храмовых стражей в алых сутанах. Ниже, возле алтаря, стояли Верховный жрец и седой белобородый Нимруд, его длинный черный плащ висел за спиной клочком тьмы.

– Дорогу королеве! – неожиданно раздался голос.

Народ раздвинулся, образовав проход. По нему шли королева, леди Эсме и королева-мать, а следом шли принцессы Брианна и Елена. Позади шли рыцари свиты. Процессия остановилась перед Верховным жрецом.

– Немедленно освободите моего сына! – потребовала Брия. – Ради блага королевства и народа Менсандора, освободите его сейчас же. – В королеве бурлили облегчение и гнев, голос подрагивал: облегчение от того, что она наконец увидела своего сына, в целости и сохранности; гнев от того, что он страдал. Верховный жрец Плуэлл вскинул руки и испуганно посмотрел на нее.

– Ты не знаешь, чего просишь, женщина. Отойди в сторону.

– Если ты не освободишь его, позволь мне занять его место.

Взгляд Плуэлла метнулся к Нимруду. Королева перехватила его и повернулась к волшебнику.

– Я вижу, что именно к тебе я должна обратиться. Позволь мне занять место моего сына, если ты не хочешь освободить его.

– Я не собирался заключать сделки так рано. Отойдите в сторону и наблюдайте вместе с остальными.

– Сэр! – сказала Брия, шагнув вперед. Стражники вытянулись по стойке смирно и направили копья в сторону королевы; другие с обнаженными мечами шагнули к принцу и Толи. В тот же миг мечи рыцарей вылетели из ножен и отбили копья стражников. – Нет! – закричала Брия. – Я не хочу быть причиной кровопролития в этот ненастный день. – Опасаясь за сына, она вместе с другими женщинами отошла в сторону. Королева попросила одного из рыцарей отвести принцесс в карету и побыть с ними. Перед собой она видела стражей храма со скрещенными копьями, они хотели, чтобы с этой стороны больше не возникало препятствий. Женщины взялись за руки и молча склонили головы.

– Пора, – произнес Нимруд. – Король не придет.

Верховный жрец Плуэлл обратил свой взор к небу и сказал:

– Нет, еще не время. Полдень не настал. Ты сказал, что мы будем ждать полудня.

Нимруд набрал в грудь воздуху и хотел резко ответить, но сдержался, и вместо этого сказал только:

– Как скажешь, жрец. Подождем еще немного. Ожидание меня не беспокоит, напротив, я с удовольствием подожду.

Толпа, собравшаяся во дворе Храма, притихла. Даже ветер не шевелил листья на деревьях вдоль стены. А ведь на них сидели любопытные, стремившиеся увидеть происходящее лучше других. Все ждали.

Толи посмотрел на принца Герина, стоявшего рядом, и кивнул, словно говоря: «Мужайся, парень; король придет».

Мальчик ответил так же, как уже отвечал ему:

– Я знаю, и не боюсь.

По небу катились тучи, злые и набрякшие дождем, черные, как дымчатый янтарь, а здесь ветра не было совсем. Странные сумерки опустились на храмовый двор, как будто солнце не хотело больше освещать происходящее. Но все терпеливо ждали. Первым не выдержал Нимруд.

– Время вышло. Уже полдень, а короля нет. Он не придет. Ведите пленников. – Стражники переглянулись, но не двинулись с места. – Ведите! – взвизгнул Нимруд. Голос его почему-то едва слышался. Верховный жрец, заметно дрожа, кивнул и отвернулся. Стражники начали теснить пленников вниз по ступеням. Толи неловко сделал шаг, споткнулся и покатился по ступеням. Падая, он крикнул принцу:

– Беги!

Герин спрыгнул со ступеней и бросился в толпу.

– Остановить его! – взревел Нимруд. – Хватайте!

Прежде чем рыцари, стоявшие рядом с королевой, успели двинуться, один из храмовых стражей бросился вперед и сбил с ног юношу.

– Герин! – закричала королева и рванулась вперед в отчаянной попытке дотянуться до сына, но была остановлена копьями стражников.

Толи подняли на ноги и толкнули вперед.

– Довольно неуклюжая попытка для ловкого джера, – прокудахтал Нимруд. – За твои хлопоты будешь смотреть на жертвоприношение мальчика. Сначала я хотел наоборот. – С этими словами Нимруд схватил юношу и взгромоздил на алтарь, хотя тот всеми силами отбивался. Один страж держал его за ноги, а другой заложил связанные руки ему за голову. Толи закричал и рванулся к алтарю, но стражи схватили его за руки и крепко держали.

– Нет! – закричала мать мальчика, ее черты лица исказились от ужаса. Эсме обняла королеву и крепко прижала к себе.

– Кинжал, – скомандовал Нимруд верховному жрецу. – Дай мне кинжал.

Глава пятьдесят первая

– К-кинжал? – Лицо Верховного жреца Плуэлла побледнело еще сильнее. Он растерянно похлопал себя по мантии. – У меня нет с собой… я, наверное, его выронил.

Нимруд злобно улыбнулся.

– Я так и думал. Поэтому захватил свой. – Он вытащил из складок мантии длинный тонкий кинжал и, взяв Верховного жреца за руку, вложил в нее нож. – Ну, теперь готов? Верховный жрец, исполни свой долг!

Плуэлл повернулся к королеве. Брия закрыла глаза руками. Жрец отер пот со лба и просительно посмотрел на своего злого сообщника. Нимруд хищно улыбнулся и кивнул.

– Давай! Сделай это! – прохрипел он. Глаза колдуна светились от сумасшедшей радости.

Кинжал дрожал в руке Верховного жреца, но он подошел к алтарю и занес руку над мальчиком. Герин закрыл глаза и сжал губы, чтобы не закричать. Нож завис в воздухе и…

– Стойте! Король здесь! Подожди! Король-дракон идет!

Верховный жрец со стоном выдохнул, рука с кинжалом безвольно упала вдоль тела, и он отступил от алтаря. Во дворе все услышали, как по извилистой дороге под стенами Храма скачут лошади. Люди, не попавшие в Храм, закричали, приветствуя короля. Толпа разбежалась, и первым во двор Храма ворвался король. Квентин осадил Блейзера, копыта коня выбили искры. Король спрыгнул с седла. Вслед за ним во двор въехали Тейдо, Ронсар, лорд Эдфрит и с ними множество рыцарей и людей. Во дворе, и без того переполненном, стало не повернуться. Однако люди все же расступились, освободив дорогу королю, идущему с каменным лицом к алтарю.

– Я принес выкуп, – хрипло выкрикнул Квентин. – Немедленно отпусти моего сына! Он обращался к Верховному жрецу, но тот отступил и спрятался за спины других жрецов на ступенях Храма.

– Так не пойдет, мой король, – холодно ответил Нимруд.

Квентин повернулся к нему.

– Кто ты? – Он подошел ближе, всматриваясь в лицо старика, но не узнавал. – Я тебя знаю?

– Мы никогда не встречались, – ответил маг. – Но, думаю, ты меня знаешь.

– Спрашиваю еще раз – кто ты?

– Тебе нужно мое имя? Хорошо, я назову его. Ты видишь перед собой Нимруда, некогда известного под именем Некромант, еще до того, как у меня отняли силу.

– Нимруд! – Квентину потребовалось усилие, чтобы не показать, что имя потрясло его. – Ты восстал из праха смерти, как одно из твоих ужасных творений!

– Да, ты прав, я пришел, чтобы отомстить. – Он вспрыгнул на алтарь и жестом приказал стражникам, державшим мальчика, сдвинуть его. – Твой меч, гордый король, твой Сияющий, должен стать выкупом. Ну и где он?

Квентин с шелестом вытащил меч и поднял так, чтобы все могли увидеть, и направился к алтарю. Нимруд поднял руку.

– Нет, не так! – каркнул он. Квентин остановился. – На колени! Хочу, чтобы твои подданные увидели, как ты поклонился мне. Я хочу, чтобы ты признал меня перед свидетелями. – Квентин шел к алтарю. – На колени, гордый король!

– Не бывать этому! – спокойно ответил Квентин. – Ты просил меч; вот он. Больше ты от меня ничего не получишь.

– На колени! Или твой сын умрет! – Нимруд выхватил кинжал из руки совершенно ошеломленного Верховного жреца. Мгновенно лезвие ножа оказалось на горле мальчика. – Вставай на колени, великий король, или потеряешь сына и наследника. – Хриплый голос Нимруда сочился ядом.

Квентин, несмотря на то что его душа восставала против такого поступка, медленно опустился на одно колено. Он с ужасом смотрел на Нимруда, который злобно улыбался, держа нож у шеи принца.

Мертвая тишина сопровождала эту сцену. Люди во все глаза наблюдали за унижением своего короля.

– Вот. Теперь меч, – сказал Нимруд, и в тишине голос его прозвучал особенно грубо. – Положи на алтарь. – Слова старого мага легко достигали самых дальних уголков храмового двора. Каждый человек ясно слышал все, что произносилось. Король-дракон поднял меч, держа за рукоять. «Сияющий, обещанный мне во сне давным-давно и данный рукой самого Всевышнего. Я бы сказал, это меч самого Всевышнего; и как я отдам его Нимруду? Я не могу. Не могу положить его на этот алтарь; не могу выполнить волю этого извращенного чудовища. Я не откажусь от истинного Бога – даже чтобы спасти собственную жизнь или жизнь моего сына». Квентин посмотрел сначала на меч, а затем на Нимруда, и снова встал на ноги.

– На колени! – вскричал Нимруд. – Склонись передо мной!

Квентин поднял клинок над головой обеими руками и повернулся к небесам.

– Господи Всевышний, – сказал он, и его слова раскатились в тишине храмового двора, – услышь своего слугу. Яви свою силу; встань над врагами! Пусть справедливость Твоя просияет в стране, чтобы все могли поклоняться истинному Богу.

– Твой бог, похоже, глуховат, – усмехнулся Нимруд. – Ха! Никакого истинного бога нет. Мне молись, король-дракон! Может быть, я и отвечу на твою молитву!

Квентин не слушал наглый смех Нимруда. Он молился, молился так горячо, как никогда в жизни. Он полностью раскрылся перед Всевышним. И в какой-то момент почувствовал, как клинок в его руке греется. Он открыл глаза и посмотрел вверх. Тяжелые темные тучи разошлись, и на него упал луч света, прямо на клинок в руке. Он стоял в круге золотого света, и смотрел, как блики играют на чудесном клинке, мерцают в драгоценных камнях на рукояти. Свет был живым, а потом свет зазвучал:

– Убери этот мерзкий алтарь! Его давно надо было убрать.

С неба обжигающим дождем пал огонь. Сияющий вспыхнул, он снова горел и сверкал белым жаром в сумраке окружающего мира. Люди не могли смотреть на ослепительный свет и закрывали глаза руками, лишь бы не видеть ужасное великолепие этого святого огня.

«Пламя вернулось в меч! – подумал Квентин. Всевышний меня не покинул! Он со мной; он никогда не уходил!» Осознание этой простой истины охватило Квентина так же, как пламя охватило меч.

– Меч! Меч! – завыл Нимруд. – Отдай мне меч!

– Нет! – вскричал Квентин. Яркий свет вырвался из мерцающего клинка, рассеивая тьму вокруг. – Ты никогда не будешь держать этот клинок.

С этими словами Король поднял Сияющий над головой и со всей силы ударил по каменному алтарю. Ослепительная вспышка! Раздался такой звук, с которым раскаленный металл погружается в холодную воду. Запах раскаленного камня волной прокатился по двору. Земля зарокотала, каменная плита алтаря накренилась, а затем скользнула вбок, расколовшись пополам. Скол дымился там, где Сияющий глубоко погрузился в камень.

Толпа единым духом выдохнула, люди отпрянули от короля, а он стоял перед разрушенным алтарем с пылающим мечом в руке. Верховный жрец в ужасе вскинул руки вверх и побежал по ступеням в храм, жрецы бежали вместе с ним. Храмовая стража побросала оружие и побежала следом. Нимруд занес кинжал. Именно этого момента ждал Толи. Он опустил голову и бросился на колдуна, подхватив мальчика и сдернув его с остатков алтаря. Принц Герин упал, как учил Толи, перекатился, вскочил на ноги и бросился в объятия матери. Брия прижала его к себе. Толпа бурлила вокруг них.

– Нет! – истошно заорал Нимруд. – Дважды ты обманул меня. Но больше этого не будет!

Толи отскочил в сторону, но со связанными руками не смог удержать равновесия и упал навзничь на ступени храма. Старый маг, словно дикая кошка, бросился к нему и вонзил кинжал в грудь джера, а затем резво помчался вверх по ступеням Высокого храма.

Глава пятьдесят третья

Земля тряслась; толпа во дворе храма кричала от ужаса, когда камни замощенного двора начали лопаться, открывая зияющие трещины в земле. Трещина, открывшаяся под разрушенным алтарем, побежала к Храму. Не обращая на нее внимания, Квентин взбежал по ступеням.

– Тейдо! Ронсар! Скорее!

Толи, лежал на ступенях. Король вырвал из груди джера кинжал и отбросил прочь. С верхней площадки лестницы до него долетел хриплый смех. Квентин поднял голову. Наверху стоял Нимруд и натужно хохотал, при этом звук очень походил на хриплое карканье ворона.

Ронсар подбежал первым.

– Отнеси Толи в безопасное место, – приказал король, а сам вскочил на ноги и прыгая через ступеньку, побежал наверх.

– Сир! Вернитесь! Храм рушится! – закричал рыцарь.

Трещина в земле добралась до степеней и теперь корежила их. Воздух наполняли душераздирающие звуки дробящегося камня и разрываемой земли. С крыши летела черепица и разбивалась о камни. Колонны опасно качались, перекладины над ними трескались, от них отваливались огромные куски. Квентин вскарабкался по ступеням, ходившим ходуном. В руке его пылал меч. Нимруд только глянул на меч, повернулся и сделал попытку бежать, но король успел ухватить его за край мантии. Нимруд дернулся, пытаясь освободиться, но только сильнее запутался в длинной хламиде. Квентин дернул и сшиб колдуна с ног. Некромант отчаянно извивался, пытаясь удержаться на полу, успевшем сильно наклониться. В этот момент он еще больше походил на змею, которой наступили на хвост.

– Пощади меня! – прошипел он. – Я дам тебе богатство, славу, всё, что захочешь! Я уничтожу любых твоих врагов! Только пощади!

Клинок сверкнул, Сияющий спел короткую песнь и пал на шею колдуна. Даже короткого крика не успел издать маг перед смертью. Теперь он больше всего походил на кучу тряпья, оставленную кем-то на степенях. Нимруд Некромант был мертв.

Камни и кирпичная кладка стен рушились, колонны застонали, когда рухнул большой кусок крыши. Квентин подпрыгнул, когда рухнули тяжелые каменные плиты и подскочил фундамент под ногами. Сам утес, на котором стоял Высокий Храм, содрогнулся и забился в конвульсиях. Жрецы внутри храма пали ниц и взывали к богам древности: Ариэль! Азраэль! Зоар! Хеот! Но имена слетали с их губ мертвыми и лишенными силы. Пол наклонился, и они в ужасе наблюдали, как в священной скале открылась широкая трещина. Камень рассыпался у них на глазах.

Жрецы дружно завыли, прикрыв головы рясами. Из двора Храма через ворота ломились перепуганные люди. Они бежали на долину под утесом. Уворачиваясь от обломков флагов, Квентин побежал обратно через двор туда, где положили тело Толи. На глазах Тейдо и Ронсара Квентин опустился на колени рядом с телом друга.

– Толи, прости меня! – кричал он, тряся безжизненную руку и прижимая тело к груди. – Я прогнал тебя! Я винил тебя во всем, я обидел тебя, мой друг. Прости! – Король плакал, слезы текли по его лицу. К нему подошли люди. Он почувствовал на плечах руки Брии. – Он ушел! – всхлипнул Квентин.

– Я тоже виновата! – Эсме опустилась на колени рядом с Квентином и положила руку ему на рукав. – В Декре мне было видение. Я уже видела все, что здесь случится.

– Ты знала? – Король с укоризной посмотрел на даму рядом с ним. – Ты все видела и даже не попыталась предотвратить это?

– Я видела не все. Только разрушение Храма, но не судьбу Толи и Герина, – ответила Эсме. Квентин не отрываясь смотрел на тело своего друга. – Всевышний показал мне, что произойдет, но его смерти я не видела. Он не хотел убивать его.

– Возможно и так, – сказал Тейдо. – В этом мире происходит множество вещей, которых не хотел Всевышний. Так уж устроен этот мир.

– Да, – согласился Ронсар, грустно кивая. – Никто не может встать со смертного одра.

– Но почему, если это угодно Богу? – спросила Эсме

В этот момент двор сотряс еще один толчок. Все обернулись и видели, как рушатся последние остатки Высокого храма. Пыль взвилась к солнцу толстым серо-белым столбом.

– Видишь? – сказала Эсме. – Храм разрушен так же, как мне показали. Он исчез, и зло, которое свило в нем гнездо, ушло вместе с ним.

Люди с удивлением смотрели, как Эсме, чье лицо озарилось сияющим внутренним светом, вытянула руки над телом Толи. Она коснулась ладонью раны на его груди, расправила тунику. Ткань вокруг раны была липкой от крови. Там, где кинжал пробил грудь джера, в плаще зияла дыра. Крови было много, но рана исчезла.

– Смотрите! – прошептала королева Брия, схватившись за рукав матери. – Толи шевелится!

– Он жив! – с восторгом закричал принц Герин.

– Толи? – не веря сам себе, позвал Квентин.

Веки Толи дрогнули и открылись, черные глаза стремительно обежали всех, собравшихся над его телом.

– Толи, ты жив! – Квентин схватил друга на руки и прижал к груди. Тейдо и Ронсар сначала в полном недоумении смотрели на оживающего джера, а потом бросились вперед и принялись осторожно поглаживать Толи по спине. Брия и Алинея плакали, но это были слезы счастья. Герин скакал рядом и кричал от радости.

– Чем я заслужил все это? – спросил Толи, когда они наконец отпустили его.

– Ни за что не поверил бы, если бы не видел собственными глазами! – Ронсар покачал головой в изумлении.

– Я пока тоже не очень верю в происходящее, – добавил Тейдо.

Эсме обняла Толи и поцеловала его.

– Как ты себя чувствуешь?

– Чувствуешь? Да, я чувствую... – Он замолчал и огляделся. Увидел руины храма, а потом уставился на свою заляпанную кровью одежду. – Похоже, я что-то упустил... О, Нимруд! Он...

– Мертв. Все умерли, а ты вернулся к жизни! – сказал Квентин.

– Это Нимруд со мной сделал?

– Да, сэр. Смертельная рана… – сказал Тейдо. – Я видел, как он ударил тебя. Это ты помнишь?

Толи ошеломленно покачал головой.

– Последнее, что я помню, это как скинул Герина с алтаря. Помню лицо колдуна надо мной... потом ничего, пока не очнулся здесь.

– Это Всевышний вернул нам тебя, Толи, – заявила Алинея. – Велик Всевышний!

И тут все принялись восхвалять Бога и благодарить его за возвращение к жизни Толи. Их радостные слова раздавались в пустом дворе и отражались от куч упавших камней. А потом они начали спускаться по извилистой тропе в долину внизу. Пыль и дым все еще поднимались над руинами, ветер раздувал их, облака уходили на юг, открывая голубое небо. К тому времени, как они вышли к долине, народ, толпившийся там, выстроился вдоль тропы, а по всему Менсандору уже разнеслась молва о триумфе короля-дракона и силе нового Бога, Всевышнего, единственного истинного Бога, который разбил прежний алтарь, разрушил храм и поднял из мертвых друга короля.

Глава пятьдесят четвертая

Король-дракон сидел в огромном зале замка на высоком троне. Он был одет в роскошный королевский наряд; синий плащ с золотыми вытканными драконами скрепляла на плече золотая брошь. На ногах – высокие сапоги из мягкой красной кожи; а золотое кольцо, которое носил Эскевар, сверкало на пальце. На коленях у короля лежал Сияющий в ножнах, рука Квентина покоилась на украшенной драгоценностями рукояти.

Большие резные двери зала были широко распахнуты, позволяя любому видеть, как Король вершит правосудие. Люди стояли среди сверкающих черных колонн, выстроились вдоль балюстрад верхних галерей, каждый старался оказаться поближе к ступеням помоста. Трубач протрубил сигнал. Шум в зале стих, и Квентин сказал:

– Когда я был мальчишкой при дворе короля Эскевара, я наблюдал, как он вершил правосудие и раздает милости мудрой щедрой рукой. И я поклялся, что если когда-нибудь мне выпадет такая честь, я постараюсь быть по крайней мере таким же праведным и добрым, как Эскевар. Король нечасто имеет возможность вознаградить тех, кто служит ему, по заслугам. Но сегодня я сделаю все, что в моих силах. Однако сначала я накажу преступников. – Он кивнул трубачу, стоявшему за троном.

Юноша протрубил сильный, чистый сигнал. Послышался топот. В зал вошел отряд рыцарей в церемониальных доспехах с яркими нагрудниками, длинные алые плащи развевались при ходьбе. Между ними понуро брели лорд Амеронис и его друг лорд Луполлен, оба закованные в цепи. Оба были бледны, а глаза держали долу, не смея поднять их на короля.

– Лорд Амеронис, – звучно произнес Квентин, когда рыцари подтолкнули заключенных к подножию трона. – Посмотри на меня, сэр. – Лорд поднял глаза. – Я обещал, что мы встретимся. У тебя было время подумать о своих преступлениях, у меня тоже. – Лорд Амеронис заметно задрожал, ожидая худшего. Король продолжил: – Твое преступление объясняется твоими амбициями. Их я могу понять и простить. Я ведь тоже амбициозен по-своему. Ты хотел корону и трон для себя, но об этом время от времени мечтает любой лорд, так что и за это я тебя прощаю. Ты причинил мне боль, когда я страдал от скорби большой утраты. Ты похитил Сияющий, хотя знал, что, вернув его мне, ты спас бы моего сына. Но не вернул. Эти обиды ты нанес мне, как человек человеку, я прощаю их, ибо ты был ослеплен жаждой власти. Но твои дела стали причиной гибели многих солдат, у них ведь не было выбора, они должны были исполнять приказы своего хозяина. Многие храбрые люди пали в битве, они больше не встанут; это их кровь призывает меня вершить правосудие.

Я мог бы казнить тебя, – тут Амеронис вздрогнул, – но что даст твоя кровь? Мало, очень мало, хотя среди нас найдутся те, кто получит от твоей смерти хоть какое-то удовлетворение. Нет, я решил, что ты будешь жить только для того, чтобы хоть немного поддержать всех опечаленных вдов, которые по твоей воле остались без мужей, и всех детей, которых ты оставил без отца.

– Как! – воскликнул лорд Амеронис. – Мне же придется продать половину своих земель; значит, у меня не останется доходов вообще!

– Именно так, – решительно сказал король. – Зато ты будешь жить, чтобы хоть отчасти исправить причиненное тобой зло. Семьи убитых станут твоими семьями, искалеченные станут твоими братьями. Но если на тебя пожалуются, ты умрешь.

А ты, лорд Луполлен, – продолжал Квентин, – ты решил поставить все на победу твоего друга Амерониса. Как ты надеялся разделить с ним трофеи от победы, так ты разделишь и потери от его проигрыша. Ибо приговор, который я вынес Амеронису, будет и твоим приговором. Не сомневаюсь, что Амеронис будет рад твоей помощи сейчас и в последующие годы.

Затем к трону подвели остальных лордов. Они выглядели серьезными и невозмутимыми.

– Милорды, на ваш счет у меня сложилось двоякое мнение, – сказал король. – В ваших силах было удержать Амерониса от своих планов, но вы этого не сделали. Однако, в отличие от Луполлена, вы понимали, кому служите. Поэтому, лорды Эдфрит, Горлойк, Релкин и Денеллон, настоящим я осуждаю вашу неверность. Но я готов опять считать вас своими друзьями, если вы еще раз присягнете на верность трону.

Лорды встали на одно колено и принесли перед всем собранием клятву верности своему монарху. После этого они заняли места среди прочих равных.

– Что касается остальных, – продолжал король, – Нимруда, Верховного жреца и их отвратительных приспешников, наказание им вынесено Всевышним, Его приговор окончательный и обсуждению не подлежит. Они получили все, что им положено. – Это заявление вызвало изумленный ропот среди собравшихся. – А теперь ведите моих новых друзей, чтобы я мог вознаградить их.

Трубач снова протрубил сигнал, и зрители вытянули шеи. В зал вошел мальчишка, чуть постарше принца Герина, и робко подошел к трону; за ним следовали лудильщик Пим и его пес Тап. Квентин поманил родителей парня, которые держались в задних рядах.

– Подойдите поближе, добрые люди. – Фермер с женой застенчиво протолкались вперед и встали на колени рядом с сыном и лудильщиком. – Встаньте, друзья мои, – сказал Король. – Ибо вы мои друзья, такие же верные, как и любые, кто когда-либо служил трону короля-дракона. Ренни, твое юное сердце жаждет рыцарства, но ты уже показал себя таким же храбрым, как любой рыцарь в королевстве, хотя у тебя нет ни лошади, ни доспехов. Ты все еще хочешь стать рыцарем?

– Да, сир, – раздался в ответ тихий, но решительный голос. – Больше всего на свете.

– Да будет по сему! Сегодня твое имя будет занесено в список рыцарей короля. Когда достигнешь совершеннолетия, удостоишься посвящения, чтобы служить королевству. – Квентин помолчал. – Но рыцарь должен хорошо ездить верхом, стать мастером в обращении с оружием. Поэтому можешь оставить себе Тарки, которого ты нашел и пытался вернуть; пусть служит тебе, пока не научишься управлять боевым конем из конюшен короля. А там выберешь себе лошадь. Ну, что скажешь, Ренни?

Слова не давались мальчику, но свет в его глазах сказал всё.

– Мой сын попросил, чтобы тебе разрешили пройти обучение вместе с ним у мастера оружия замка Аскелон. Рыцарь короля, пусть пока рыцарь-ученик, должен быть размещен и накормлен так, как полагает монарх. Поэтому, сэр Ренни, корона предоставит тебе ежегодную стипендию, которую твои родители будут расходовать на тебя по их усмотрению.

Радость на лицах всех троих, говорила сама за себя; они кланялись без конца, возвращаясь на свои места в задних рядах.

– Ну вот, дошло дело и до тебя, добрый лудильщик, – сказал король. Пим сложил руки на коленях и выжидающе смотрел вверх. – Ты нашел Сияющий и надежно спрятал его, но вернулся, когда узнал, что он нужен королю. Ты передал бы его мне, но тебе помешали.

– Да, сир, так оно всё и было, – ответил Пим.

– А еще до меня дошли слухи, что ты давно хотел лошадь с повозкой, чтобы возить товары из города в деревню. – Увидев озадаченное выражение на лице лудильщика, Квентин спросил: – Разве не так?

– Так, так, Ваше Величество. Вы же сами все знаете… Вот только упустили точильный камень, сир. Ну, такой точильный камень с ножным приводом для заточки ножей, ножниц и тому подобного.

– Ах да, конечно, точильный камень! Как я мог забыть? Будет у тебя лучший точильный камень, какой только найдется в Менсандоре. А замок Аскелон станет твоей первой обязательной остановкой, откуда бы и куда бы ты не путешествовал.

Пим хлопнул в ладоши от счастья, а Тап гавкнул, радуясь за своего хозяина. Оба удалились под смех и громкие приветствия собравшихся в большом зале.

– Так, с этим покончено, – сказал Квентин, когда в зале снова воцарилась тишина. – А теперь я хотел бы вознаградить своих старых друзей. Идите сюда, Толи, Тейдо и Ронсар. – Он встал и спустился с помоста, чтобы встретить их у подножия трона. – Нет, не надо преклонять колени передо мной, храбрые сэры. Братья не преклоняют колен друг перед другом, ибо ваша дружба доказала высочайшую отвагу, более крепкую и верную, чем узы крови. Как еще я могу вознаградить вашу стойкость и мужество? Что я могу дать вам, чего у вас нет? Земли, положение, титул? А вы будете готовы отдать все это, и даже саму жизнь, ради друга, особенно тогда, когда друг дрогнул. Вы не покинули меня, но действовали ради меня с мудростью и мужеством, каждый из вас доказал своими действиями, что благородством превосходит короля. Поэтому я приготовил для вас эти знаки моего уважения и благодарности. – Квентин поманил пажа, который вышел вперед, неся поднос, накрытый синим бархатом. Бархат сняли. Под ним лежали три золотые броши в виде дракона, такие же, как у самого короля. Квентин взял первую из них и скрепил ей плащ Тейдо.

– Тейдо, твои советы всегда мудры и добры. – Он взял следующую, и собственноручно застегнул плащ Ронсара. – Это тебе, друг Ронсар, чья бесстрашная храбрость может сравниться только с силой твоей руки... – Квентин поднял третью брошь и застегнул ей плащ Толи. – И тебе, Толи, чья любовь и верность неизменны даже в час смерти. С этого дня вы – принцы королевства. – После паузы Квентин добавил: – Тебя, Толи, я освобождаю от клятвы служить мне. Сегодня и впредь ты больше не слуга. – Квентин повернулся к собравшимся и взмахнул рукой. – Перед вами друзья короля. Пусть все люди относятся друг к другу так, как король относится к своим друзьям, и пусть все воздадут моим друзьям королевские почести.

Люди в зале низко поклонились, а затем выразили монарху одобрение громкими криками и аплодисментами. Они разнеслись под сводами большого зала, прокатившись по коридорам и галереям замка Аскелон.

Квентин снова взошел на трон и провозгласил:

– Пусть этот день станет праздником для всего Менсандора. Пусть будут пир, музыка и развлечения для всех!

Слова его вызвали бурю восторга, потонувшего в реве труб. Они возвестили всем и каждому, в замке и за его пределами о том, что празднование началось! Этот был призыв ко всем: «Приходите и разделите с нами радость!»

Люди, услышавшие радостные трубные звуки, кончали работу, мылись, надевали лучшие одежды и отправлялись в замок, чтобы присоединиться к высокому празднеству.

На город спускались сумерки. Красно-золотой солнечный диск опускался к горизонту над широкой полосой Герфалона. Только теперь Квентин нашел возможность улизнуть и побыть одному. Блейзер был оседлан и ждал. Они быстро миновали пустынные улицы Аскелона и выехали на равнину. Здесь, на краю леса, Квентин без труда нашел беседку, где любил сидеть с Дарвином. Неподалеку лежал тихий пруд, куда частенько наведывался отшельник собрать травы и побездельничать летними днями. Могильный холм был еще свеж и аккуратно обложен камнями – простая могила, такая, какой хотел для себя отшельник – земля уже покрывалась нежными зелеными побегами молодой травы. Король долго стоял, задумчиво глядя на могилу, вспоминая Святого Отшельника Пелгрина, как его все еще называли простые люди. Та жизнь теперь закончилась, начиналась другая.

Квентин был твердо уверен, что они еще увидятся там, где нет разлуки и смерти, и он был готов подождать. Позади послышался стук копыт, и Квентин понял, что с тихой задумчивостью пора кончать. К нему приближались два всадника. Он подождал, пока они спешились и набросили поводья коней на ветки тополя.

– Итак, за мной следили. Я думал, вы двое найдете способ получше, чем разыскивать меня, – сказал Квентин.

Толи ухмыльнулся и взял Эсме за руку.

– Мы бы хотели поговорить с вами наедине, – объяснил он. – Я заметил, как вы ушли с праздника, поэтому мы немного подождали и пошли за вами.

Квентин кивнул, но ничего не сказал, ожидая, пока Толи продолжит. Толи искоса взглянул на женщину рядом с собой, а затем снова на короля, облизнул губы и объявил:

– Мы приняли решение...

– О? Даже так? – поддразнил Квентин. – Действительно нужно было принимать решение? – Толи не ответил и опустил глаза. – Наверное, это было нелегко. Впрочем, прости меня, – быстро проговорил Квентин. – Конечно, для вас обоих это было нелегко. Да и для меня будет непросто. Я шучу, но это потому, что вижу: скоро останусь без тебя.

– Нет, ну почему же?

– Я знаю, ты уедешь. Но я счастлив за вас обоих. Лучше этого ничего не бывает. – Он замолчал, заметив взгляд, которым обменялись Толи и Эсме.

Эсме тихо рассмеялась и ответила:

– Никуда мы не уйдем. По крайней мере, не вместе. Пока нет.

– Нет, – твердо сказал Толи.

– Но почему? Я же освободил тебя от службы. Вы свободны, ты и Эсме, можете делать все, что заблагорассудится.

– Да, и мы выбрали свой путь.

– Я еду в Декру, – сказала Эсме. – Там я почувствовала, как дух Всевышнего открылся мне; у меня было видение. Возможно, Он хочет, чтобы я служила Ему как-то особенно. Хочу вернуться и понять. И еще… Я должна знать. Хочу знать, – поправилась она, – всё о человеке, с которым решила связать свою жизнь.

– Понятно, – сказал Квентин, кивая. – Я примерно представляю, что ты чувствуешь. Я чувствовал то же самое, но, похоже, Декра не для меня. У меня другой путь. – Он повернулся к Толи. – А ты?

– Я останусь рядом с тобой, Кента. Я говорил тебе однажды, что для мужчин моего народа нет более высокой чести, чем служить великому хозяину и помогать ему достичь величия. Ты освободил меня от моей клятвы, причем уже второй раз, и я снова клянусь служить тебе. – Толи с любовью посмотрел на Эсме и крепче сжал ее руку. – Ты не ошибся, мы действительно любим друг друга, и, возможно, когда-нибудь соединим наши жизни. Но не сейчас. – Он улыбнулся, и его темные глаза блеснули.

– Значит, ты опять связан со мной, мой друг. И, мне кажется, надолго.

– Тогда вернемся на праздник, – сказал Толи. Он взглянул на могилу, а затем на своего хозяина. – Если ты готов.

Квентин оглянулся на простой курган и сказал:

– Да, готов. Мы уже попрощались. Он навещал меня. Тогда я этого не понимал; искал своего сына, обезумел от горя, и в этом помраченном состоянии, не то во сне, не то наяву, оказался на Священном острове. Наверное, меня привели туда. Как бы то ни было, я говорил с Дарвином; теперь я уверен, это был он. Он пообещал, что мы снова будем вместе. Он знал, как много для меня значило увидеть его в последний раз, и потому вернулся, чтобы укрепить мою веру во Всевышнего. Если бы я тогда понял, о чем он говорит, я бы легче перенес испытание и был бы более достоин считать себя одним из сыновей Бога.

Толи долго смотрел на своего хозяина и наконец сказал:

– Да, Кента, ты изменился. Я видел это, когда ты стоял во дворе храма, а потом снова в зале дворца. Ты понял, что у тебя могут быть слабости, как у любого другого человека, и это делает тебя больше королем, чем раньше – истинным Королем-Жрецом.

Квентин пожал плечами:

– Знаешь, я больше стремлюсь начать новую эру. Всевышний сам выберет для этого подходящее время.

Они втроем ехали обратно в Аскелон через равнину, остановившись возле руин королевского Храма и с удивлением заметив десятки людей, разбиравших завалы. Квентин узнал своего мастера-каменщика и окликнул его.

– Бертрам! Что вы здесь делаете?

– Сир, – поклонился мужчина, – мы расчищаем место для строительства.

– Зачем? Кто вам приказал?

Старый каменщик поскреб в бороде и склонил голову набок.

– Никто не приказывал, милорд. Горожане сами решили, что их новому Богу нужен новый храм. И хотят сами его строить. С вашего благословения, конечно. – Бертрам поспешил прочь, перелез через кучу битого камня и вновь принялся руководить работами.

– Видишь? – сказал Толи. – Новая эра сама началась. Она здесь, вокруг нас. Ты хочешь остаться и помочь?

Квентин поднял глаза к небу, где уже зажглись первые звезды. Они драгоценными камнями сверкали на куполе небес, хотя на западе еще розовела кромка горизонта.

– Нет, – ответил Квентин, поворачивая Блейзера к дому. – Пойдем. Всевышний построит свой храм без нас. Так и должно быть.

* * *

Брия встретила их, стоя на балконе, выходящем в сад. Она сбежала вниз, обняла мужа.

– А я-то думаю, куда вы все трое подевались? – Она взглянула на Толи, а потом на короля. – Все хорошо?

– Лучше не бывает, – ответил Квентин, легко целуя ее в щеку.

По всему огромному саду внизу среди деревьев зажгли фонари. Они звездами мерцали сквозь листву.

– Тогда идите к столу; пир скоро начнется, – сказала Брия.

Двери большого зала были широко распахнуты, открывая вид на длинные столы с изобильной едой, и множество гостей, нетерпеливо ожидавших приглашения. Играла музыка, веял мягкий вечерний ветерок, приносивший запах цветов, украшавших зал и сад.

– Пир подождет. Сначала я хочу увидеть детей. Пойду, найду их.

Толи, Эсме и Брия наблюдали, как он сбегает по ступеням в сад, разыскивая среди веселящихся гостей принца и принцесс.

– Я помню почти такую же ночь, когда вернулся король Эскевар, – сказал Толи. – Тогда затевался такой же праздник.

– Нет, не такой, – сказала Брия. В ее голосе слышалась печаль. – Мой отец тогда не стал бы заботиться о семье, как Квентин. – Она улыбнулась навстречу королю. На спине у него сидел принц, а на руках обе принцессы. Все они смеялись. – Видишь? Он изменился. – Толи медленно кивнул.

– Началась новая эра, моя леди.

– Тогда будем надеяться, что она продлится тысячу лет, – сказала Брия.

– Лучше десять тысяч! – добавила Эсме.

– Будем надеяться, что она продлится вечно, – сказал Толи.

– Идемте к столу, – позвал Квентин, проходя мимо них. – Не стоит опаздывать на собственный праздник! – Он вошел в двери зала с детьми, и Брия заняла место рядом с ним; Толи и Эсме шли следом. У высокого стола они встретили Ронсара и Тейдо с Ренни и его родителями, Пима-лудильщика с Тапом у ног и всех остальных почетных гостей, уже сидевших на своих местах. Квентин взял свой кубок и высоко поднял его со словами:

– Добро пожаловать, друзья мои, все до одного. Начинаем наш праздничный ужин!

И они долго пировали в Зале Короля-Дракона.

Стивен Лоухед Книга I. Талиесин Десять колец, девять гривн золотых У древних было вождей; Добродетелей — восемь, и семь грехов, Жалящих души людей; Шесть — это сумма земли и небес, Отвага и кротость в ней; Судов от брега отплыло пять, Пять спаслось кораблей; Четыре царя отправились в путь, Три царства в величии дней; Страх и любовь двоих свели Среди зеленых полей; Мир лишь один, и Бог один — Владыка вселенной всей. Рожденье одно предсказала звезда, Друиды поверили ей[1].

КНИГА I. ПОДАРЕННЫЙ НЕФРИТ

Глава 1

Довольно рыдать о мертвых, уснувших в морской пучине. Полно лить слезы о юных днях в святилище пегого быка. Жизнь сильна во мне, не буду скорбеть о том, что было или могло бы статься. Мой путь — иной, я пойду туда, куда он меня ведет.

Но вот я гляжу из высокого окна на спелые нивы, готовые лечь под серпом. Ветер колеблет их, словно златое море, и в шелесте сухой листвы мне чудятся знакомые голоса, зовущие сквозь года. Я закрываю глаза и вижу тех, кто запомнился мне с младенчества. Они встают предо мною, возвращая меня в счастливую пору, когда все мы были юными, и на нас еще не обрушилось бедствие, — до того, как явился Тром со зловещим пророчеством на устах.

Мир царил тогда во всей Атлантиде. Боги были довольны, народ благоденствовал. Мы, дети, играли под золотым диском Бела, так что руки наши и ноги становились сильными и смуглыми; мы пели песни прекрасной, вечно меняющейся Кибеле, прося ее даровать нам счастливые сны; земля, на которой мы жили, изобиловала благами, и мы думали, что так будет всегда.

Голоса ушедших велят: «Расскажи о нас. Это достойно памяти».

И вот я беру перо и начинаю писать. Быть может, работа скрасит долгие месяцы заточения, а слова помогут мне обрести хоть немного душевного покоя, которого я не знала во все мои годы.

Так или иначе, других занятий у меня нет. Я взаперти, я пленница в этом доме. Итак, буду писать — для себя, для тех, кто придет за мной, для того, чтобы голос зовущих не был забыт.

Люди прозвали царский дворец Островом Яблок, потому что все склоны, ведущие вниз, к городу, покрывали сады. И впрямь, когда они расцветали, дворец Аваллаха казался островом, плывущим над землею в бело-розовых облаках. Золотые яблоки слаще меда с высокогорных пасек в избытке родились в царевых садах. Яблони рядами стояли вдоль широкой дороги, идущей через центр Келлиоса к морю.

На высокой обращенной к морю террасе Харита, опершись о колонну, смотрела, как солнце сверкает на кованых медных листах городских крыш, и слушала, как вздыхает под порывами ветерка эолова арфа. Густой аромат яблоневого цвета немного пьянил и навевал дремоту. Она зевнула и перевела рассеянный взор на теплый синий полумесяц залива.

Три корабля под раздутыми на ветру зелеными парусами медленно входили в Келлиосскую гавань, за ними тянулся алмазный след. На глазах у Хариты они накренились, паруса их обвисли, и все три судна заскользили к пристани. Прочные ладьи уже спешили к ним, чтобы принять швартовы и отбуксировать к причалу.

Келлиос — оживленный город, не такой большой, как великий Ис, город храмов и верфей в Коране, меньше даже торгового города Гаэрона, что в Геспере, зато залив здесь глубокий. Поэтому купцы из соседних стран часто заходят сюда набрать воды и провианта, прежде чем двинуться на юг или восток через огромный водный простор, который моряки зовут Океаном.

Легкие колесницы, возы, груженные плодами окрестных полей и чужеземным добром, с рассвета и дотемна снуют по улицам Келлиоса. Рыночные палатки гудят от голосов — здесь прицениваются, торгуются, ударяют по рукам.

На храмовом холме посредине города стоит священное здание — уменьшенная копия горы Атлант, жилища богов. Благовонный дым непрестанно поднимается с алтарей, на которых жрецы днем и ночью приносят богатые жертвы. А в стойлах под храминой ревут священные быки — сейчас они отдают богу свои голоса, как позже отдадут на заклание плоть и кровь.

С храмом соседствует бычья арена — большой овальный стадион, соединенный со стойлами подземным переходом. Через несколько часов по этому ходу проведут первого быка, и начнется священная пляска. Пока же арена безмолвна и пуста.

Харита вздохнула и пошла с террасы в прохладный, тенистый коридор, стук ее сандалий эхом отдавался от гладкого камня. Несколько широких ступеней в конце коридора — и вот она уже на крыше дворца, в саду.

Легкий ветерок трепал широкие резные листья стройных пальм, рядами стоящих на крыше в блестящих медных кадках. Голубые попугаи кричали среди тесно растущих смоковниц, в обвивших орнаментальные столбы виноградных лозах чистили свои перышки переливчатые кецали. По соседству дремали в тени два леопарда, уложив пятнистые головы на лапы. На звук ее шагов один приоткрыл ленивые золотистые глаза, потом снова закрыл их и свернулся клубком. Посреди сада бил фонтан, окруженный сужающимися кверху колоннами, на которых искусные резчики выбили магические солярные знаки.

В прозрачной, чистой воде плавали цветы, лимоны и мандарины; грациозные черные лебеди, величественно изогнув шеи, медленно скользили вдоль бортиков. Харита подошла и взяла из ближайшей амфоры горсть корма. Присев на бортик, она стала крошить его в воду, лебеди, расталкивая друг друга и вытягивая клювы, ринулись к ней.

Харита попеняла лебедям за недолжное поведение, но те по-прежнему шипели друг на друга и били крыльями. Бросив им остаток корма, она ополоснула руки. Вода так и манила искупаться. Харита подумала было сбросить плоеную юбку и поплавать, но ограничилась тем, что уселась на бортик, болтая в воде ногами и подперев холодными ладонями щеки.

Она подхватила плывущий мандарин, надорвала кожуру, положила в рот первую золотистую дольку и закрыла глаза, ощутив на языке кисловато-сладкие капли. Дни — такие длинные, так похожие один на другой! Сегодня по крайней мере есть чего ждать: вечером бычьи игрища и на закате жертвоприношение.

Подобные события немного разнообразили жизнь. Если бы не они, Харита, наверное, сошла бы с ума от неизбывного постоянства дворцовой жизни. Вновь и вновь она воображала, как убегает, переодевшись в простую одежду, как бродит по холмам, гостит в пастушьих хижинах, а может, садится на корабль и отправляется вдоль побережья, навещает крохотные, выжженные солнцем рыбачьи деревушки, вслушивается в ритм волн.

Увы, чтобы осуществить эти планы, следовало встряхнуться, а инерцию, зажавшую ее жизнь в могучем кулаке, Харита ощущала даже сильнее, чем томительную скуку дворца; собственно, только эти два чувства она и знала. Невозможность изменить сложившийся распорядок, кроме как в мелочах, означала, что ничего она не предпримет.

Она снова вздохнула и вернулась в переход. По пути она чуть помедлила в тени ближайшего куста, бесцельно обрывая нежные желтые лепестки и позволяя им, одному за другим, улетать с ладони, как улетают дни.

Войдя в длинную галерею, соединявшую большой зал с царскими покоями, она заметила впереди высокую, осанистую фигуру.

— Аннуби! — закричала она, отбрасывая остатки цветка. — Аннуби, постой!

Идущий впереди медленно обернулся. Его суровое чело хмурилось. Аннуби был прорицателем и советником царя; он занимал эту должность и при отце Аваллаха, и при его деде. Еще он дружил с Харитой сколько она себя помнила; из всей отцовской свиты один Аннуби всегда находил время для маленькой любопытной девочки.

Как часто в дремотный послеполуденный зной, когда диск Бела раскаляет землю и все остальные забиваются в тень немного соснуть, маленькая Харита вытаскивала Аннуби из душной кельи, и они прохаживались в голубой тени портика, где прорицатель рассказывал ей о давно умерших царях и об искусстве провидения. «Это полезное умение для царевны, — говорил он, — при должной, разумеется, осмотрительности».

Однако девочка выросла, любопытство ушло, а если и осталось, то дремало где-то в потаенном уголке души.

— А, это ты, Харита, — сказал Аннуби, снова сдвигая брови.

— Нечего супиться, — воскликнула девушка, пристраиваясь к нему сбоку. — Я не буду отрывать тебя от твоих драгоценных дел. Просто хотела спросить, кто это к нам пожаловал.

Она по-свойски взяла его под руку, и они вместе двинулись вдоль галереи.

— Что-то пробудило тебя от летаргии?

— Язвить — это не по-царски. — Она состроила кислую мину, передразнивая выражение его лица. Обычно это вызывало у Аннуби смех, сегодня же он лишь строго взглянул из-под нависших бровей.

— Опять смотрела в камень без меня?

Она рассмеялась.

— Зачем дурацкие камни, когда есть собственные глаза? Я видела, как в гавань входили корабли. А во дворце тихо, как в склепе.

Уголки его губ на мгновение поползли вверх:

— Так ты наконец-то освоила первое правило: провидение — не замена острому зрению.

— Ты хочешь сказать, — ответила Харита, — что провидение ничего бы мне не добавило?

— Нет, дитя мое, — прорицатель медленно покачал головой. — Но зачем учиться провидению, если не хочешь смотреть своими глазами?

— Я думала, Лиа Фаил видит всё!

Аннуби остановился и повернулся к ней.

— Не всё, Харита. Очень немногое. — Он предостерегающе поднял палец. — Если надеешься когда-нибудь стать хорошей провидицей, запомни: камень никогда не покажет тебе того, что ты могла бы увидеть, но проморгала. — Он помолчал, тряхнул головой. — Зачем я тебе это рассказываю? Тебе на самом деле всё безразлично.

— Может, и безразлично, но на мой вопрос ты не ответил.

— Корабли — твоего дяди. Что до следующего вопроса — зачем они здесь, — разве ты не можешь догадаться сама?

— А Белин здесь?

— Я этого не говорил.

— По-моему, ты вообще мало что сказал.

— Думай. Какой сейчас год?

— Год какой? — Харита взглянула озадаченно. — Год Тельца.

— Какой год?

— Ну, восемь тысяч пятьсот пятьдесят шестой от начала мира.

— Фу! — Прорицатель скривился. — Уйди от меня.

— Ой, Аннуби! — Харита потянула его за рукав. — Скажи мне! Я не пойму, какой ответ тебе нужен.

— Сейчас идет седьмой год…

— Год Совета!

— Год Совета, а еще точнее — седьмого Совета.

В первый миг Харита не поняла и оторопело уставилась на Аннуби.

— Иди утопись в море. Глаза бы мои на тебя не глядели!

— Семижды седьмой! — До Хариты наконец дошло. — Великий Совет! — выдохнула она.

— Да, Великий Совет. До чего же ты сообразительная, царевна! — поддразнил он.

— А как приезд дяди связан с Великим Советом? — по-прежнему недоумевала Харита.

Аннуби пожал плечами.

— Полагаю, есть вещи, которые лучше обсудить с глазу на глаз, прежде чем выносить на всеобщий суд. Белин и Аваллах близки, как могут быть близки два брата-царя. Впрочем, кому дано заглянуть в царево сердце?

— Между нашей страной и Белином что-то неладно?

— Я сказал тебе все, что знаю.

— Ты хоть когда-нибудь вынимаешь из своих обширных закромов больше одного самого маленького зернышка?

Прорицатель насмешливо ухмыльнулся.

— Чуточку неопределенности помогает людям не расслабляться.

Они дошли до входа в большой зал. Рядом с огромными дверями из полированного кедра стояли два церемониймейстера. При виде Аннуби один из них вытянулся в струнку и дернул за плетеный шнур — двери бесшумно распахнулись. Прорицатель обернулся к Харите:

— На сегодня довольно с тебя государственных дел. Иди, спи дальше.

Он вошел в большой зал; двери затворились, оставив Хариту гадать, что происходит за ними.

Несколько мгновений она смотрела на дверь, потом пошла прочь. «Аннуби ведет себя со мной, как с ребенком, — пробормотала она про себя. — Да и все остальные тоже. Никто не принимает меня всерьез. Никто мне ничего не рассказывает. Зато я знаю, как все выяснить». Она обернулась на закрытую дверь. Любопытство не давало ей покоя. Решиться? Нет? Однако, дойдя до конца коридора, Харита уже точно знала, что не отступится.

Тенью проскользнув по темному лабиринту нижних комнат и переходов, она оказалась наконец перед узкой красной дверцей. Не колеблясь, девушка толкнула створку. Комнату освещал единственный светильник, висящий на цепи возле двери. Привычным движением Харита вытащила из корзинки восковую свечу, зажгла от дрожащего фитилька и двинулась к круглому столу посредине комнаты.

На столе, на чеканной золотой подставке, лежал Лиа Фаил — сумрачно-матовый камень размером и формой напоминающий страусовое яйцо. Харита поставила свечу в подсвечник, протянула к яйцу руки и вгляделась в него. Прожилки в камне были темные, словно синий дымок, и мутные, словно воды реки Коран; Аннуби любил говорить, что это дымок случая и плодородная тучность удачи.

Она, как учили, привела в порядок мысли, закрыла глаза и прочла заклинание — три раза подряд. Постепенно камень под ее ладонями потеплел. Она открыла глаза и увидела, что дымчатые жилки поблекли, превратились в полупрозрачные струйки; чудилось, что они вьются и дрожат, словно морской туман под первыми лучами солнца.

— Зрячий камень, — обратилась она. — Я ищу знаний о том, что должно случиться. Дух мой не находит покоя. Покажи мне что-нибудь… — Она помедлила, ища, в какие слова лучше облечь просьбу. — Да, покажи мне что-нибудь насчет путешествий.

Аннуби учил ее при обращении к оракулу неукоснительно блюсти правило неопределенности. «Прорицатель приходит к камню выслушать наставление, а не повелевать, — говаривал он. — Посему, из почтения к служительницам судеб, просьбу выражают расплывчато, дабы не показаться самонадеянным. Думай! Что есть удача как не случай, обретший плоть? Ужели в стремлении к цветку ты отвергнешь целый букет? Лучше позволь камню проявить щедрость».

Дымки в прозрачном яйце вились и мерцали, складываясь в невнятный рисунок. Харита, сосредоточенно морща лоб, вгляделась в мелькание теней и через мгновение различила цепочку пеших и верховых на лесной дороге — похоже, ехал царь, поскольку кортеж возглавляли три колесницы, каждая была запряжена парой вороных коней, на лошадиных головах покачивались черные плюмажи.

«Пф! — фыркнула Харита, — веселенькая процессия. Я совсем не это имела в виду. Мне надо было спросить про Совет».

Тут сумеречные тени рассеялись. Харита думала, что камень сейчас померкнет. Однако серые очертания перестроились, и она увидела дорогу, а на дороге мерно ступающего крепкими ногами человека. Таких людей она еще не видела никогда. Вид его был ужасен: тело покрывал мех, бородатое, с резкими чертами лицо почернело от солнца, грязные волосы дыбом стояли на голове. Он на ходу размахивал длинным посохом, из которого било вверх яростное желтое пламя.

Растаяло и это видение, камень погас. Харита вынула свечу из подсвечника, задула ее и положила обратно в корзинку у двери. Потом потянула к себе украшенную эмалью створку, шагнула в коридор и быстро скользнула прочь.

Царь Аваллах по-родственному приветствовал брата, слуги тем временем принесли чаши с душистой водой и чистые полотенца — смыть дорожную пыль. Подали вино, и оба царя, взяв кубки, вышли прогуляться в прилегающем к залу садике, оставив свиту обмениваться придворными сплетнями.

— Мы ждали тебя третьего дня, — сказал Аваллах, прихлебывая вино.

— Я прибыл бы раньше, но хотел убедиться наверняка.

— Даже так?

— Вот именно.

Аваллах нахмурился и внимательно поглядел на младшего брата. Они были так схожи, что могло показаться, будто он смотрится в зеркало: оба смуглые, у обоих длинные черные бороды и волосы намаслены и завиты, как того требует обычай. Улыбаясь, оба царя сверкали белыми зубами, темные глаза обоих светились острым умом, а порою и вспыхивали гневом.

— Значит, все-таки началось.

— Однако мы еще можем остановить его, — сказал Белин. — Если мы предъявим обвинения на Совете, перед всеми, верховный царь вынужден будет вмешаться.

Аваллах подумал и сказал:

— Если мы принудим верховного царя выступить против одного из своих монархов, то поставим мир под угрозу.

— Или спасем его.

— Ладно, — Аваллах внезапно повернул в сторону оставленного зала. — Послушаем, что скажут твои люди.

Они вернулись. Аваллах, заметив, что Аннуби пришел, жестом подозвал его к себе. Как только прорицатель приблизился, король обратился к одному из спутников Белина:

— Брат сказал, что ты привез с собой доказательства. Покажи мне.

Тот взглянул на прорицателя и замялся.

— Верь Аннуби больше, чем веришь мне, — промолвил Аваллах. — Если этого не услышит мой советник, мои уши тоже будут глухи.

Аннуби поклонился, сведя руки и соединив кончики пальцев в жесте, который символически изображал солнце.

— К тому же, — добавил Аваллах, — я так и не придумал способа что-нибудь скрыть от него.

— Имя Аннуби чтят и в покоях Белина, — был ответ, сопровождаемый поклоном в сторону прорицателя. — Я не хотел причинить обиду.

— Я не обижен, — отвечал Аннуби с той же учтивостью. — Молю, продолжай.

— Я надзираю за верфями царя Белина. Пять дней назад я заприметил двух огигийцев в царских доках в Тафросе. Чтобы туда проникнуть, они выдавали себя за представителей азилианского торгового братства. Доки, как вам известно, не охраняются, но царь приказал мне быть начеку. Я заподозрил неладное, когда заметил, что «покупатели» отираются у домика корабельных плотников. По-видимому, они искали случая проникнуть внутрь.

— Без сомнения, — согласился Аваллах.

Начальник верфей кивнул.

— В ответ на вопросы они притворились, что ничего не понимают.

— Разумеется.

— Я сказал, что хотел бы их обыскать, они подняли шум. Я кликнул шестерых плотников, которые и держали «гостей», пока не подоспела стража. Как они ни ругались, их отвели во дворец и обыскали. В одежде нашли документы, из которых явствовало, что они лазутчики. Я считаю, что они хотели оценить мощь кораблей Белина и возможности его верфей.

Темные глаза Аваллаха посуровели.

— Это еще не все. — Белин жестом подозвал другого спутника, который раскрыл поясную сумку, вытащил свернутый пергамент и протянул его Аваллаху.

— Полагаю, — произнес он, — ты захочешь увидеть своими глазами.

Аваллах развернул пергамент, быстро просмотрел его и передал Аннуби. Тот пробежал документ глазами и вернул хозяину.

— Похоже, Нестору есть дело до всего.

— Да уж! Считать корабли и житницы! Он что, помешался?

— Оценить мощь противника, прежде чем нанести удар, — что может быть мудрее?

— Он не в своем уме! — вскричал Аваллах. — Нарушить мир, длившийся более двух тысяч лет…

Аннуби вскинул руки.

— Новые силы ворвались в этот мир: повеяло войной, зверо-люди кочуют из края в край, порядок уступает место хаосу. Все мироздание бурлит. — Он замолк и добавил, пожав плечами: — Нестор — порождение своего времени.

— Нестор — порождение гадюки, которое надо раздавить. — Аваллах покусал губы. — И для этого заручиться поддержкой всех остальных.

— И я так думаю, брат, — согласился Белин. — Я отплываю в Коранию, как только мы обо всем сговоримся.

— Нет, — произнес Аваллах. — Это я возьму на себя. Если кругом кишат лазутчики Нестора, лучше, чтобы тебя не видели на дороге из Келлиоса в Ис. С царем Сейтенином я поговорю сам.

— Так будет еще лучше, — согласился Белин.

— А теперь… — Аваллах возвысил голос, чтобы его слышали остальные, — забудем про это неприятное дело. Сегодня бычьи игрища — я приглашаю всех.

Спутники Белина поклонились и соединили пальцы в солнечном знаке. Аваллах потребовал ключника, тот прибежал сразу.

— Эти люди остаются у нас, — сказал царь. — Приготовь им покои, позаботься, чтоб они получили чистую одежду и все, что им потребуется.

Гости двинулись вслед за служителем.

— С тобой ли Элейна? — спросил Аваллах у брата, когда все остальные вышли.

— Она узнала, что я еду, и не пожелала оставаться одна. Когда мы подходили к пристани, она спала. Я велел передать, что заберу ее позже.

— Ступай и приведи. Не заставляй ее ждать и секунду, или за твое упущение придется отвечать мне.

— Что ж, не в первый раз. — Белин хохотнул и осекся, услышав, как смех его эхом отдался в каменных стенах. — Какой глухой звук!..

— Иди, приведи Элейну, — повторил Аваллах. — Вечером эти покои будут звенеть от смеха.

Белин вышел, и Аваллах повернулся к стоящему рядом Аннуби:

— Близится то, чего мы давно страшились. Нужно готовиться к Совету, там будет схватка с Нестором. Мы должны победить, иначе — гибель.

— Верные слова! Когда ссорятся цари, гибель — единственное, что можно предсказать наверняка.

Любопытство Хариты отнюдь не насытилось увиденным в Лиа Фаил, однако она не могла пойти к Аннуби за разъяснениями, поскольку смотрела без спросу. Во всяком случае, себя она в процессии не заметила, и это подтверждало ее худшие опасения: когда придет время ехать на Великий Совет, ее оставят в Келлиосе.

С этим она смириться не могла. Средняя из пяти детей Аваллаха, Харита часто должна была прибегать к дипломатическим ухищрениям в ситуациях, когда ее братья, вероятно, шли бы напролом. Сейчас ей требовался союзник — кто-то, обладающий властью и готовый встать на ее сторону. Мать — вот кто ее поддержит.

Царица сидела на балконе своей библиотеки, держа в руках что-то квадратное. Когда дочь вошла, она обернулась и с улыбкой протянула руку.

— Иди сюда, я хочу тебе что-то показать.

— Что это? — спросила девушка. — Кирпич?

Брисеида рассмеялась и протянула загадочный предмет дочери.

— Не кирпич, — пояснила она. — Книга.

Харита подошла ближе и вгляделась. Какая же это книга? Книги такие не бывают. Книги — туго скрученные пергаментные свитки, а эта штука плоская, толстая и несуразная.

— Ты не шутишь? — спросила Харита, оглядывая библиотеку — бесчисленные свитки, каждый в своем гнездышке на полках-сотах. Солнечный свет дробился на полированном дереве и камне. Здесь были большие столы миртового дерева и стулья с высокими спинками и синими шелковыми подушками. В дальнем конце висело вышитое изображение горы Атлант, вершина ее скрывалась в белых перистых облаках. Харита вновь перевела взгляд на странную книгу, которую показывала ей мать.

— По мне, она больше смахивает на кирпич.

— Теперь такие делают. На, держи. — Мать вложила фолиант ей в руки. — Открой.

— Как это?

— Давай покажу. — Царица нагнулась и раскрыла кожаный переплет, явив дивную миниатюру: зеленая и золотая Атлантида плывет в лазурно-голубом море.

— Как красиво! — воскликнула Харита, гладя страницу пальцами. — Откуда это у тебя?

— Купцы привезли из-за океана. Говорят, в великих библиотеках Востока теперь изготавливают такие. Я поручила царским художникам скопировать рисунок, но текст написан восточным письмом. Во всех девяти царствах есть лишь одна подобная — у верховного царя.

Брисеида закрыла книгу, нежно взглянула на дочь и погладила ее по волосам.

— Ты чем-то расстроена, мама? — спросила Харита.

— Ничего серьезного, — отвечала царица, но тень, омрачившая ее лицо, не исчезла.

Харита внимательно всмотрелась в мать. Длинноногая, длиннорукая, стройная, с безупречно белой кожей и медвяно-золотистыми волосами; глаза чистые, как горное озеро, в них угадывается льдистая глубина. Она редко надевала венец, но весь ее облик и без того излучал царственное и ясное, словно сам свет, благородство. Харита считала свою мать красивейшей женщиной мира и была отнюдь не одинока в своем мнении.

— Ты меня искала, — промолвила Брисеида. — Что тебе нужно?

— Кто-то приехал, — отвечала Харита. — Я видела, как в гавань входили корабли. От дяди Белина.

— Белин здесь? Вот это новость. — Царица повернулась и взглянула на гавань. Лицо ее вновь омрачилось.

— Хм, — фыркнула Харита. — Больше я ничего тебе сказать не могу. У них тайная встреча, и Аннуби упомянул что-то насчет Великого Совета. Одно знаю — меня туда все равно не возьмут. — Она плюхнулась на ближайший стул. — Знаешь, мама, иногда мне просто хочется отсюда уехать куда глаза глядят!

Царица печально взглянула на дочь.

— Ах ты моя непоседа, не торопись уезжать. Боюсь, в твоей жизни будет и без того слишком много разлук.

— Я никогда прежде не бывала на Великом Совете. Можно нам поехать? Ну, пожалуйста!

Лицо Брисеиды просветлело.

— Может быть, Элейна тоже здесь?

Харита сразу увидела зацепку.

— Так можно? Я никогда никуда не езжу. Все остальные — Киан и Майлдун, и Эоинн, и…

— Ш-ш-ш, я не сказала «нет». Если приехали Белин с Элейной, я должна их устроить.

Харита в надежде подняла брови.

— Тогда «да»?

— Решать твоему отцу.

Харита разочарованно сморщилась.

— Но, — продолжала мать, — думаю, его можно будет уговорить.

Харита вскочила.

— Уговори его, мама! Я знаю, у тебя получится.

— Постараюсь. А теперь пошли, узнаем, будут ли твои дядя и тетя с нами на игрищах.

— Ой, я чувствую себя коровой. Да и выгляжу тоже. Ни разу в жизни меня так не укачивало. Здравствуй, Брисеида. Привет, Харита. Как я рада вас видеть! Ума не приложу, чего меня потянуло ехать — мне стало плохо, едва я ступила на этот жуткий корабль. Ну и жарища же у вас! Или это я так запарилась?

— Здравствуй, тетя Элейна. Еще не родила? — Харита со смехом протянула руку сходящей с повозки тете.

— Ах ты, насмешница! Если б родила, разве бы я пыхтела сейчас, как кабаниха? Еще несколько недель мучиться!

Элейна обхватила изящными руками огромный живот. Несмотря на все жалобы, выглядела она цветущей и, по-видимому, была вполне довольна собой.

— Элейна, ты все такая же красивая! — воскликнула, обнимая ее, Брисеида. — А на солнце и правда жарко. Идемте внутрь. Я велела подать прохладительное питье.

— Ты пойдешь с нами на бычьи игрища? — спросила Харита.

Они вступили под тень портика и под шелест пальмовых листьев за мраморными колоннами двинулись во дворец.

— Когда это я их пропускала? По мне, так ничего лучше и быть не может. Кто участвует?

— Танцоры из Посейдониса, из самого Верховного храма; кажется, Полумесяцы. Гуистан говорит, там одна делает двойку.

— Харита, помолчи, — одернула ее мать. — Элейна с дороги и очень устала. Дай ей минуту передохнуть, прежде чем потащишь нас на арену. — Она повернулась к снохе. — Еще несколько недель, ты говоришь?

— Звезды, Брисеида, звезды! Жрецы говорят, они должны расположиться определенным образом. — «О, царица, — произнесла она нарочито елейным голосом, — рожденный от тебя однажды станет царем и должен появиться при счастливых знамениях». Дурачье!

— Ты уверена, что будет мальчик?

— Уверена. По крайней мере в моей семье жрецы не ошибались вот уже в пяти поколениях. Мальчик, это точно.

— Белин должен радоваться.

— Он без ума от счастья, и правильно, ведь мне достался весь труд, а ему — весь почет.

— Имя выбрали? — полюбопытствовала Харита.

— Я посоветовалась со жрецами, они поискали в царских анналах и сказали, что в моем роду был человек по имени Передур — мудрый и справедливый правитель, очень прославленный в какие-то там времена. Думаю назвать сына Передуром.

— Имя странное, — заметила Харита, — но мне нравится.

Брисеида строго взглянула на дочь, но та сделала вид, что ничего не заметила.

— Харита, пойди, поищи братьев. Скажи, пусть собираются. Скоро мы пойдем на арену, и я хочу поспеть до толпы.

Харита нахмурилась и открыла было рот возразить.

— Иди, я хочу немного поговорить с Элейной наедине.

— Иду.

— На арене садись рядом со мной, — крикнула вдогонку Элейна. — Я займу тебе место.

Некоторое время обе женщины смотрели вслед убежавшей девушке. Брисеида вздохнула.

— Иногда мне кажется, что я никогда не воспитаю из нее царевну. Такая упрямая!

— Но не упрямее своего отца?

Брисеида улыбнулась и покачала головой.

— Нет, не упрямее Аваллаха.

Глава 2

Гвиддно Гаранхир стоял на вершине холма у ворот своего каера и смотрел, как по другую сторону Абердиви чайки с криками кидаются на рыбу, выброшенную отливом на плоский илистый берег. Ветер разметал облака, небо было синее-синее. Гвиддно всматривался в горизонт — не мелькнут ли квадратные кроваво-красные паруса грабителей-ирландцев.

Было время, и не так давно, когда вид ладьи на горизонте вызывал всеобщий переполох. Били тревогу, Гвиддно, взяв копье и бронзовый щит, выводил клан на берег отражать нападение. Иногда ирландцы все же высаживались, иногда, завидев на мелководье вопящую и приплясывающую дружину, отправлялись искать добычу полегче.

Однако сейчас горизонт был светел и чист, по крайней мере сегодня селению ничто не грозило. С последнего набега минуло много лет, но Гвиддно не забыл кровавые сражения своей юности, и бдительность его с годами ничуть не ослабла.

Внизу, на обнажившейся после отлива полоске, бродили по щиколотку в грязи его сородичи. Они собирали синеватых мидий и устриц. В устрицах изредка попадались мелкие жемчужинки, которые, отмеряя рогами, продавали столь же редким торговцам, отважившимся зайти далеко на запад в гористый и дикий край кимров. Гвиддно посмотрел, как усталые люди, согнувшись, волокут по жидкому месиву груботканые мешки, прочесывают ил длинными рогатинами… и задумался.

Выше по реке Гвиддно держал лососевую заводь. В должное время она обеспечивала рыбой его стол, а излишки шли на продажу, принося неплохой доход. Что ж, может быть, в этом году плотина подарит ему не только рыбу.

В последнее время Гвиддно, король и повелитель шести кантрефов Гвинедда, все больше ощущал свой возраст и все чаще задумывался о наследнике. Две его жены сумели произвести на свет всего одного сына — Эльфина. «Ах, кабы мои жены были так же плодовиты, как моя запруда», — часто сетовал он про себя.

Соплеменники числили Эльфина величайшим неудачником на земле. Все, к чему бы он ни притронулся, рушилось, любая его затея оканчивалась провалом. Весь Гвинедд рассказывал о его чудовищном невезении — например, как он и пять его товарищей отправились верхом в лощины возле Пекаррета за дикими кабанами.

Охотники вернулись через час после захода. Три лошади пропали, два всадника были тяжело ранены, добыть сумели одного поросенка. Спутники во всем винили Эльфина, хотя ни один не мог объяснить, что именно он сделал не так. Однако все сходились в том, что причина несчастья — он. «Сами виноваты, нечего было с ним ехать, — говорили они. — Впредь или он остается дома, или мы».

Однажды он с отцом и несколькими родичами отправился в соседнее селение на похороны высоко чтимого вождя. Эльфину как сыну Гвиддно доверили почетную обязанность вести запряженных в похоронные дроги коней. Путь к кромлеху, где предстояло упокоиться вождю, лежал через буковую рощу вверх по крутому склону.

Когда дроги переваливали через холм, раздалось хлопанье крыльев, и из травы вспорхнула испуганная перепелка. Как Эльфин ни удерживал поводья, лошади вздыбились, дроги накренились, тело соскользнуло и самым неподобающим образом покатилось по склону. Эльфина чуть было не закопали в том же кромлехе.

В другой раз Эльфин вышел рыбачить в устье реки, когда якорный канат порвался, и лодку унесло в море. Родичи уже не чаяли его увидеть, однако он заявился на следующее утро, усталый, голодный, но целый и невредимый. Лодка вместе с сетями и уловом осталась на прибрежных камнях в полудне ходьбы от селения.

Напасти, большие и малые, сыпались на Эльфина с завидной частотой. Складывалось впечатление, что самый день его рождения проклят, хотя никто не слышал о существовании такого наговора. Более того, Гвиддно был правитель чтимый и справедливый, и никто не мог понять, кому и зачем понадобилось бы вредить его сыну.

Так или иначе, очень мало верилось, что Эльфин заступит на место отца. Кто же пойдет за признанным неудачником? А уж если он и сделается королем, то погубит и весь клан. Правду сказать, соплеменники Гвиддно давно и часто обсуждали между собой этот вопрос, а те, что постарше, стоило Эльфину отвернуться, складывали пальцы, защищаясь от нечистой силы.

Король ясно видел, что близится пора принимать решение. При этом он души не чаял в сыне и всячески стремился ему помочь. Нужно было только показать, что невезенье покинуло Эльфина. Поэтому-то Гвиддно и вспомнил про запруду.

Через несколько дней Бельтан — самое благоприятное время года. День, когда благословляют поля и стада, когда надо умилостивить богиню-землю, чтобы осенью получить хороший урожай. Самый что ни на есть колдовской день. Если на Бельтан из запруды вытащить богатый улов лосося, это будет добрым знаком на год вперед. А коли этот улов вытащит Эльфин, никто больше не назовет его неудачником.

А у Гвиддно был обычай каждый год в этот день поручать лов в запруде Диви одному из соплеменников. В этом году его выбор падет на Эльфина. Тогда все увидят, отступили невзгоды от его сына или тот сойдет в могилу таким же бесталанным, каким вышел из материнского лона.

Гвиддно потеребил гривну — знак своей власти — и улыбнулся в бороду, поворачивая к селению. Хорошо придумано. Если Эльфин вытащит богатый улов, все поверят, что он удачлив, а нет — все равно ему хуже не будет. Пусть тогда ищут наследника среди младших двоюродных братьев и племянников Гвиддно.

Король шагал между тесно стоящих домов каера — по большей части прочных крытых соломой срубов, хотя порой встречались и старые круглые низкие хижины. Почти триста родичей — членов двух файнов, ведущих происхождение от общего предка, — звали Каердиви домом и укрывались от опасностей за его круговым рвом и надежным бревенчатым частоколом.

Гвиддно шагал по селению, приветствуя жителей, время от времени останавливаясь, чтобы перекинуться с кем-нибудь словечком. Он знал их всех, знал их надежды и страхи, их сердца и умы, знал, о чем они мечтают для себя и своих детей. Он был хороший король, и все его любили, даже владетели отдаленных кантрефов, платившие ему подать как верховному правителю.

Рыжие свиньи, искавшие желуди под дубом Совета в центре каера, при его приближении с визгом бросились прочь. На одной из нижних ветвей висел на кожаном ремне железный брус, и Гвиддно, взяв железный же молот, несколько раз ударил по брусу. Очень скоро жители начали сходиться на зов.

Когда собрались почти все старшие, Гвиддно сказал зычно:

— Я созвал Совет, дабы объявить, кто через два дня забросит сеть в мою лососевую запруду.

Ответом ему был одобрительный гул.

— Я выбрал Эльфина.

Гул смолк. Такого решения не ждал никто. Люди переглядывались, кое-кто за спиной сложил пальцы от нечисти.

— Я знаю, о чем вы думаете, — продолжал Гвиддно. — Вы считаете Эльфина неудачником…

— Он проклят! — раздался голос из толпы, остальные согласно загудели.

— Тише! — выкрикнул кто-то. — Пусть вождь говорит.

— Лов станет Эльфину испытанием. Вытащит богатую добычу — проклятие снято.

— А если нет?

— Если нет, ищите другого наследника. Я не останусь королем дольше Самайна. Время выбирать нового предводителя.

Эта последняя и самая значительная новость была встречена почтительным молчанием. Одно дело — удачи и неудачи Эльфина, совсем другое — выбор нового короля.

— Возвращайтесь к своим занятиям. Я все сказал, — произнес Гвиддно, а про себя подумал. — «Ну все, дело сделано, пусть потихоньку переваривают».

Пока народ расходился, бард Хафган вышел вперед и поклонился королю. Он был в длинном синем одеянии, несмотря на ясный весенний день.

— Зябнешь, Хафган? — спросил Гвиддно.

Друид скривился и поглядел на солнце, застывшее сейчас в зените.

— Я чувствую холод приближающегося снега.

— Снег? Сейчас? — Гвиддно поднял глаза: высоко-высоко в ясном солнечном небе плыли белые облака. — Но уже почти Бельтан — зимние снега миновали.

Хафган засопел и плотнее закутался в плащ.

— Я не буду спорить о погоде. Ты не посоветовался со мной насчет ловли лососей. Почему?

Гвиддно отвел глаза. Ему не хотелось открывать душу друиду, который не сражается, не женится, не знает обычных человеческих забот.

— Ты медлишь с ответом, — заметил Хафган. — Ложь часто застревает в горле.

— Я не буду тебе лгать. Я не посоветовался с тобой, потому что не счел это разумным.

— Вот как?

— Эльфин — мой единственный сын. Ради своих сыновей человек должен сделать все. Я решил, что в этом году ловить будет Эльфин. Я не хотел, чтобы ты встал поперек моего замысла.

— Думаешь, я возразил бы?

Гвиддно смотрел в землю.

— Это была твоя ошибка, Гвиддно Гаранхир. Твой замысел свидетельствует о мудрости, но его разрушит погода. Я мог бы тебя предупредить.

Гвиддно вскинул голову.

— Снег!

Бард кивнул.

— Близится буря. Ветер и снег с моря. Лосось пойдет поздно, и запруда будет пуста.

Гвиддно печально покачал головой.

— Не говори Эльфину. Может, что-нибудь да вытянет.

Друид насупился и собрался идти прочь.

— Великая Матерь всегда щедра.

— Я немедленно принесу жертву. Быть может, она смилостивится.

— Не думай, что тебе удастся отвратить бурю, — бросил Хафган через плечо.

Гвиддно поспешил в свой просторный дом. Если богиня и не защитит Эльфина, возможно, она хотя бы немного облегчит его долю.

Утром в канун Бельтана темные тучи затянули небо и с моря налетели ледяные порывы, несущие снег с дождем. Тем не менее в отцовском доме Эльфин встал рано, надел доху и вышел навстречу двум родичам — смотрителям лососевой запруды.

Все время, пока лошадей укрывали лишними меховыми попонами, пока садились в седла и ехали к реке, спутники Эльфина бормотали себе под нос и делали знаки против нечисти. Тот старался не замечать их грубости и жевал ломоть черствого черного хлеба, кутаясь в охотничий плащ и гадая, что принесет ему сегодняшний день.

Эльфин был крепким юношей с широким открытым лицом и добрыми карими глазами, русоволосым и рыжеусым. Он любил застолье, еще больше — выпивку, хорошо и охотно пел. Он не искал себе лишней работы, но и в помощи никому не отказывал. Короче, он был равно хорош и нравом, и лицом.

В отличие от окружающих Эльфин легко сносил свое невезенье и словно бы не замечал его. Он только дивился, из-за чего возникает столько шума. Да и что пользы задумываться — удача и несчастье в руках богов, которые распределяют свои дары, как им заблагорассудится. Судя по его опыту, все идет как идет: бейся-не бейся, ничего не изменишь.

Да, погода могла бы выдаться получше. Мокрый снег и ветрище — плохое подспорье для рыбной ловли. Но что с того? Разве он в силах прекратить снег или поставить преграду ветру?

Тропа от селения вилась вдоль чистых вод Диви, сейчас холодных и серых под темным стальным небом. Ветки с уже проклюнувшимися почками гнулись под тяжестью снежных шапок. Пронизывающий ветер обжигал лица, седоки горбились, вбирая головы в плечи, кони, опустив головы, брели вперед.

Когда они добрались до запруды, утро было уже в разгаре. Плотные тучи по-прежнему закрывали небо, снег валил все так же густо, но ветер заметно ослабел. Смотрители спешились. Поперек реки, на мелководье, висели на шестах сети. И на них, и на кольях, торчащих из черной воды, лежал снег. Заснеженные лиственницы, словно одетые в белое друиды, строго смотрели на Эльфина из-за реки.

— Вот запруда, — пробасил один из смотрителей, здоровенный детина по имени Киалл. — Валяй.

Эльфин дружелюбно кивнул и принялся стягивать одежду. Раздевшись догола, он пошел к воде, осторожно перебираясь через мокрые валуны. Наконец он вступил в реку и, обхватив руками плечи, чтобы унять дрожь, побрел к первой сети.

Она тяжело шла из темной воды, и Эльфин тянул рьяно, однако сеть оказалась пустой.

Он бросил быстрый взгляд на берег, на оскалившихся родичей, которые не тронулись с места, пожал плечами и медленно двинулся к следующему шесту. Кожа его от холода покрылась пупырышками. Вторая сеть была пуста и третья тоже. В четвертой же обнаружилась запутавшаяся коряга.

— Злополучный день, — проворчал Киалл, и голос его зычно разнесся над водой. Эльфин притворился, что не слышит, и продолжал работу.

— Чего зря мерзнуть, — отозвался второй смотритель, Эрмид. — Разведем костер.

Оба принялись собирать сухую растопку. Когда Эльфин в следующий раз поднял глаза, на полянке возле реки уже горел костерок. Он выбрался из воды и присоединился к товарищам.

Опустившись на колени возле костра, юноша блаженно застонал, чувствуя, как оттаивает в тепле зазябшее тело.

— Что, вдоволь наловился? — спросил Киалл. Эрмид грубо хохотнул.

Эльфин протянул руки к огню и ответил, стуча зубами:

— Н-намерзся вдоволь, эт-т-то верно.

Ответ разозлил Киалла. Он вскочил и затряс кулаком перед лицом Эльфина.

— Ты! Эта твоя неудача хуже всех прежних вместе взятых! Теперь мы в этом году ничего не поймаем!

Эльфин обиделся, но отвечал спокойно:

— Я еще не закончил того, для чего пришел.

— Что толку? — ревел Киалл. — Слепому видно, что ты сегодня ничего не вытащишь!

Юноша вновь вошел в ледяную воду и медленно двинулся к противоположному берегу, проверяя одну сеть за другой. Киалл глядел ему вслед, потом сказал Эрмиду:

— Все, я на это насмотрелся. Едем домой.

Они загасили снегом костер, уселись в седла и уже развернули коней, когда услышали крик Эльфина. Киалл продолжал ехать вперед, но Эрмид помедлил и оглянулся. Эльфин по пояс в воде брел к берегу, волоча за собою черный куль.

— Киалл, погоди! — крикнул Эрмид. — Эльфин что-то вытащил!

Киалл натянул поводья, обернулся через плечо.

— Чепуха, — рявкнул он. — Дохлятина.

Эльфин снова крикнул, и Эрмид спешился. Киалл с досадой наблюдал за ними, тихо бранясь себе в усы, потом все-таки развернулся назад. Он подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эльфин с Эрмидом вытаскивают на берег большой кожаный мешок.

— Смотри, что Эльфин нашел! — крикнул Эрмид.

На Киалла это не произвело ни малейшего впечатления.

— Мокрый бурдюк, плевка не стоит.

Эрмид вытащил нож и принялся вспарывать мешок.

— Полегче! — предупредил Эльфин. — Не повреди мое счастье!

— Счастье его! — буркнул Киалл, слезая с лошади. — Вот уж верно! Все прошлые годы запруда давала лососей на сотню серебром, а тебе достался никчемный мешок!

— Кто знает? Может, то, что внутри, стоит сотни серебром, — ответил Эльфин и, взяв нож, аккуратно вспорол кожу.

Затем они с Эрмидом раскрыли мешок и вытащили сверток серого тюленьего меха, перетянутый кожаными ремнями. И мех, и ремни были сухими.

— Смотри-ка! — вскричал Эрмид. — Вода туда не попала!

Эльфин положил сверток на землю и трясущимися руками — они дрожали больше от волнения, чем от холода, — начал развязывать туго затянутые узлы. Когда последний ремень был снят, он поднял было руку развернуть мех, да так и замер.

— Чего ждешь? — рявкнул Киалл. — Покажи нам это твое счастье, чтоб мы могли рассказать клану.

— Давай же, — сказал Эрмид и потянулся к свертку.

Эльфин перехватил его руку.

— Зачем ты торопишься разделить мое невезенье, родич? — спросил он. — Давай лучше я.

С этими словами он взялся за край шкурки и потянул. На земле перед ними лежало детское тельце.

— Мертвяк, — заметил Киалл, вставая.

Младенец лежал неподвижно, призрачно-бледный от холода, с синими губами и пальцами. Эльфин не мог отвести взгляд. Это был чудно сложенный мальчик: закрытые глаза — безупречные полумесяцы, уши — тончайшие раковины. Мягкие, как паутина, волосы цвета золота при огне легко падали на высокий лоб. Во всем крохотном тельце не было ни малейшего изъяна или порока.

— Какой красивый, — прошептал Эльфин.

— За что ж его в реку-то? — удивился Эрмид. — По мне, так вполне справный мальчишечка.

Киалл фыркнул, придерживая лошадь.

— Мальчишка заговоренный, это как пить дать. Проклятый. Бросьте его обратно, и вся недолга.

— Выбросить мое счастье? — возмутился Эльфин. — Да ни за что!

— Малый мертв, — не без сочувствия произнес Эрмид. — Брось его, чтобы проклятье не пристало к тебе.

— Какая разница, коли я и без того проклят? — Эльфин вновь завернул мальчика в шкуру и прижал к своему голому телу.

— Делай, как знаешь, — пробасил Киалл, залезая на коня. — Едешь, Эрмид?

Эрмид встал, снял со своей лошади меховую попону, набросил ее Эльфину на плечи и тоже забрался в седло.

Эльфин задержал младенца у своей груди и почувствовал, как теплеет, касаясь его кожи, крохотное тельце. Снег сыпался сквозь нависшие ветви, окутывая весь лес саваном тишины — тишины, которую разорвал слабый, приглушенный крик.

Опустив сверток, Эльфин в изумлении смотрел, как младенец у него на руках глубоко, судорожно вдохнул и вновь закричал, вытягивая крохотные ручонки. Казалось, весь мир наполнился его криком.

— Матерь-богиня! — вскричал Эрмид. — Жив малец!

Киалл лишь вытаращил глаза и машинально сложил пальцы от нечисти.

— На, — сказал Эльфин, вставая и протягивая ребенка спутнику. — Держи, пока я оденусь. Надо быстрее скакать в каер.

Эрмид не шелохнулся.

— Быстрей! — приказал Эльфин. — Я хочу довезти его живым, чтобы все увидели мое счастье.

При этих словах Эрмид спешился и быстро схватил младенца.

Эльфин вмиг натянул штаны и рубаху, сунул ноги в сапоги и застегнул плащ. Он взялся за поводья и вспрыгнул в седло, закрылся попоной и протянул руки за ребенком, который перестал кричать и теперь уютно посапывал в меховой колыбельке. Эрмид передал ему сверток и торопливо взобрался на коня. Все трое двинулись к селению. Эльфин пустил лошадь шагом, чтобы не потревожить спящего младенца.

К тому времени как он и его спутники добрались до каера, снег перестал, облака поредели, и на бледной туманной завесе призрачным диском проступило солнце. Несколько жителей издали заметили верховых и побежали созывать соседей — всем хотелось узнать, много ли наловил Эльфин. На задних седельных луках болтались пустые мешки, и односельчане, последовавшие за всадниками к дому Гвиддно, заключили, что он остался при своем счастье — не поймал ничего.

Впрочем, сверток тюленьего меха на руках у Эльфина разжег их любопытство.

— Что там у тебя, Эльфин? — кричали они, пока он проезжал мимо приземистых домишек каера.

— Скоро увидите, — отвечал он, не сбавляя шага.

— Лососей не видно, — шептались соседи. — Снова ему не повезло.

Эльфин слышал шепот, но ничего не отвечал. Он проехал через внутренний частокол и направил коня к отцовскому дому. Гвиддно и Медхир, мать Эльфина, вышли встречать сына. Оба смотрителя спешились и, притихшие, остались стоять поодаль. Хафган, друид, оперся на жезл, опустил голову на бок и сощурился, словно пытался различить какую-то тонкую перемену в облике юноши.

— Как улов, Эльфин? — спросил Гвиддно, печально глядя на пустые мешки. — Ужели и дух запруды против тебя, сынок?

— Подойти ближе и посмотри, что я выловил, — произнес Эльфин громко, чтобы слышали все собравшиеся.

Он протянул руки и показал свою ношу. Гвиддно хотел уже принять ее, но Эльфин не отдал. Вместо этого он отогнул край тюленьей шкуры так, чтобы было видно всем. В этот миг солнце пробилось сквозь редкие облака, и яркий свет озарил младенца.

— Узрите! Талиесин — светлый челом! — вскричал Хафган, ибо лицо ребенка засветилось в лучах солнца.

Медхир кинулась к ребенку; Эльфин бережно передал ей сверток и спешился.

— Да, я вытащил дитя из запруды, — сказал он. — Пусть имя ему будет Талиесин.

Народ стоял в молчании. Поначалу все лишь смотрели на светлое личико чудного ребенка, потом кто-то в толпе пробормотал: «Горе, горе! Видано ли такое? Несомненно, это сулит нам беду».

Все слышали и вскоре уже причитали и заслонялись пальцами от нечисти. Эльфин различил их бормотанье и крикнул рассерженно:

— Вам все не по нраву! Привези я трех лососей или три сотни, вы бы и тогда нашли, за что зацепиться и объявить меня бессчастным!

Он забрал ребенка у матери и поднял над головой.

— В день беды это дитя будет мне полезнее, чем три сотни лососей!

Младенец проснулся и закричал от голода. Эльфин беспомощно смотрел на него. Медхир подошла ближе и забрала ребенка, прижала к груди.

— Всякий видит, что этот ребенок — не речной дух, — сказала она. — Он кричит так же жадно, как всякий младенец, требующий материнского молока.

Эльфин печально отвел глаза. У него нет жены, и ни одна соседка не согласится выкормить найденыша. Без матери Талиесин обречен на смерть. «Верно про меня говорят, — думал юноша, — что я бесталанный». Он вспомнил, сколько раз пропускал мимо ушей деревенские пересуды, убеждая себя, что все это пустяки, и повесил голову.

— Утешься, Эльфин, — послышался голос у него за спиной.

Юноша обернулся и увидел Хафгана.

— Никогда еще запруда Гвиддно не приносила столь богатый улов. — Друид подошел к ребенку и высоко поднял дубовый жезл. — Ты мал, Талиесин, и слаб в своей кожаной люльке, но язык твой исполнен блага. Быть тебе бардом, слагателем слов, славнейшим с начала времен.

Народ изумленно переглядывался. Хафган повернулся, опустил посох и трижды ударил в землю. Потом он вытянул руку и указал на собравшихся.

— Вы слышали мои слова, так сохраните их в сердце. Отныне пусть никто не зовет Эльфина злосчастным, ибо он стал удачливейшим из людей.

Медхир внесла младенца в дом Гвиддно, достала козьего молока, согрела на очаге в глиняной миске и стала кормить ребенка, давая ему обмакнутую в миску мягкую тряпочку. Гвиддно с Эльфином смотрели, как маленький Талиесин наелся и уснул. Медхир завернула его в серый тюлений мех и уложила на постель из чистой соломы.

— Теперь он будет спать, — сказала Медхир, — но на козьем молоке ему долго не протянуть. Ему нужна материнская грудь и как можно скорее.

Эльфин беспомощно развел руками.

— Кабы я знал, где найти его мать, я бы немедленно ее привел.

Гвиддно потер подбородок.

— Мать, кормилица… думаю, ребенку все равно.

Лицо Медхир просветлело.

— У меня есть родственница в Диганви, Эйтне ее зовут. Я с малышом совсем голову потеряла, не то бы сразу вспомнила. Ее дочка разрешилась две недели назад, да мертвым. Пошлем за ней — пусть выкормит нашего малыша.

— А что муж? — поинтересовался Эльфин.

— Она без мужа. Один человек, Нуин, взял ее к себе по уговору, чтобы родила ему сына. Раз ребенок родился мертвым, она свободна. Чтобы не было обиды, Нуин заплатил ее матери, сколько обещал.

— Я пошлю за девушкой, — объявил Гвиддно. — Может, она согласится.

— Я поеду сам, не теряя ни минуты, — произнес Эльфин, глядя на спящего ребенка.

— Ее зовут Ронвен, — сказала Медхир. — Передавай ей от меня привет и кланяйся ее матери.

— И скажи, — добавил отец, — что, если она выкормит дитя, Гвиддно Гаранхир даст ей телушку с бычком и четырех свиней.

Эльфин вышел из отцовского дома, оседлал гнедую кобылу для Ронвен, вскочил в седло и поскакал на север, в Диганви, ведя в поводу кобылу.

Глава 3

Келлиос блистал под огненным диском Бела, который плыл высоко в лазурном небе, влача за собой прозрачные, как паутина, ленты облаков. Улицы вымели и вымыли еще вчера, сегодня их заполнили люди, сошедшиеся со всего Сарраса на праздник и представление.

Вереница богато украшенных повозок выехала из Царских ворот в северной стене дворца Аваллаха и покатила по Церемониальному пути. Возглавляла ее сверкающая колесница, запряженная четверкой. Правил сам Аваллах. Харита выглядывала из повозки своей матери на людей, запрудивших улицы, высунувшихся из окон, шумно приветствующих кортеж. Порой царевна махала рукой и ловила цветы, которыми осыпали повозку; ее младшие братья придумали развлечение: поймав букеты в воздухе, бросали их обратно в толпу.

Наконец подъехали к арене.

— Лучшее место мое! — объявил Гуистан, собираясь выпрыгнуть из колесницы чуть ли не на ходу.

— Погоди минутку, — крикнула Брисеида. — Без толку пробиваться через толпу. Нам уже отведены места в царской ложе. Служители нас проводят.

— Я хочу сидеть впереди, — заныл Эоинн.

— Может, нас и посадят в первом ряду, — сказала Брисеида. — В любом случае вы будете вести себя, как воспитанные люди… Гуистан! Ты меня слышишь?.. И не станете драться из-за мест. Поняли?

Мальчики промычали в ответ, что будут вести себя прилично, и вылезли из повозки.

Харите было все равно, где сидеть, главное — попасть внутрь. Многие — да собственно большая часть пришедших — останутся снаружи. Бычьи игрища, столь редкие в Саррасе, всегда собирали толпы ценителей.

Одетые в синее служители проложили им путь через скопление людей к воротам стадиона. Здесь Брисеида остановилась.

— Думаю, надо подождать Белина и Элейну.

— Наши места займут, — захныкал Эоинн.

— Тихо, — сказала Харита, — радуйся, что тебя вообще взяли. Раньше сюда не пускали никогошеньки, кроме самого царя.

— Кто тебе сказал?

— Аннуби, — отвечала Харита. — Не веришь, спроси у мамы.

— Это правда? — допытывался Эоинн.

— Только самого царя? — переспросил Гуистан.

— Только самого царя и нескольких жрецов, — ответила Брисеида.

— А как же состязания? — не унимался Эоинн.

— Не было состязаний, — сообщила Брисеида. — И живых картин не было.

— Так что же они делали? — спросил Гуистан.

— Совершали священный обряд очищения, приносили жертвы Белу и вкушали особую пищу.

— Они ели конину, — важно сообщила Харита.

— Неправда! — возмутился Эоинн, не в силах в это поверить.

— Правда! — настаивала Харита. — Аннуби сказал.

— Это было давно, — объяснила Брисеида, — люди тогда верили иначе.

Харита удивилась, почему раньше верили в то, во что теперь не верят.

— А как вышло, что все так изменилось?

— Так бывает, — сказала Брисеида, — маленькие перемены, как маленькие шажки, приводят тебя в новое место. Однажды ты просыпаешься и видишь, что все стало иначе.

Подкатили Белин с Элейной, и все вместе вошли в прохладный полумрак входа, звенящий от голосов тех, кто заполнил стадион. Через мгновение они уже вновь моргали от солнечного света, а приглушенный гул превратился в могучий рев. Они вступили в королевскую ложу, большую деревянную галерею, уставленную рядами кресел и мягких скамей, под трепещущим на блестящих бронзовых столбах голубым навесом.

Служители проводили их к стульям с высокой спинкой и скамье, которая, к радости мальчиков, стояла всего во втором ряду. Несколько приближенных Белина и других царских гостей уже сидели. Белин, извинившись, сел рядом с одним из своих придворных.

Строго-настрого приказав царевичам не ронять семейную честь, Брисеида разрешила им выбирать места по своему вкусу, а сама села с Харитой и Элейной. Женщины погрузились в разговор, Харита, охваченная радостным волнением, принялась оглядываться по сторонам.

Стадион представлял собой огромный ступенчатый овал, уставленный деревянными скамьями и помостами, по большей части открытыми, хотя многие предусмотрительные зрители уже соорудили временную защиту от палящего солнца. Из-за этих навесов стадион походил сейчас на яркое лоскутное одеяло, под которым шумела и горланила толпа.

Музыканты с трубами и барабанами расхаживали по широким проходам. На тщательно выровненном песке арены как раз напротив царской ложи трио акробатов только что сорвало аплодисменты своим выступлением; жонглеры забавляли толпу, а та бросала им монетки. Сквозь шум прорывались громкие голоса разносчиков, предлагавших ленты и резных бычков из масличного дерева.

А какие запахи — жирный аромат еды, жарящейся на густом оливковом масле, сельский запах бычьих стойл под стадионом, легкое, пропитанное солью, теплое дуновение моря!

На мгновение Хариту захлестнуло блаженство.

С верхнего яруса сидений над царской ложей послышались звуки труб: высокие, дрожащие, они пронзали воздух, словно шквал серебряных стрел, вновь и вновь отдаваясь от стен стадиона. По этому сигналу из-под царской ложи выкатили огромную, украшенную гирляндами лестницу, сбоку от арены раскрылись ворота, и под заключительные фанфары на белый песок выкатила колесница, запряженная четверкой.

— Смотрите! — закричала Харита. — Отец!

Колесница совершила круг по арене и остановилась у подножия лестницы. Царь Аваллах передал поводья вознице, Киану, легко соскочил на землю и по ступеням поднялся в царскую ложу.

Вновь заиграли трубы, Аваллах поднял руки, призывая к молчанию.

— Народ мой! — выкрикнул он (тут же наступила полная тишина). — Сегодня мы сошлись здесь, чтобы обновить узы между царем и царством. Сегодня вы — часть этого древнего и священного обряда. — Он помолчал, оглядывая волнующееся людское море. — Пусть церемония начнется!

Загремели фанфары, ворота на арену вновь распахнулись. Из полумрака на солнце медленно выкатились огромные повозки, влекомые волами в золотой упряжи. На каждой повозке разыгрывалась живая картина. Харита видела их много раз и тем не менее с жаром подалась вперед. Когда сценка проезжала мимо, девушка словно переносилась в те времена, становилась свидетельницей тех событий: вот Астрея трудится за ткацким станком у циклопов; царь Кориней побеждает великана Гоемагога; Дриопа срывает лотосы в пруду Вечности; Меламп среди мудрых змей; Тисифона бичует сыновей Инкуба, похитивших души ее детей…

Одна за другой платформы совершали медленный круг по арене под хор восхищенных вздохов. Музыканты, собравшиеся в центре арены, наполняли стадион мелодичными звуками. Харита смотрела зачарованно и, когда повозки проехали, вместе со всеми разразилась аплодисментами.

— Я есть хочу, — прохныкал чей-то голос.

Харита обернулась и увидела, что над ее матерью наклонился Гуистан.

— Я есть хочу.

Очарование минуты было разрушено.

— Скоро что-нибудь поедим, — успокаивала Брисеида. — Иди, сядь.

— Но я сейчас хочу! — не унимался Гуистан.

— Еду принесут, как только она будет готова. Иди обратно и сядь.

Гуистан поплелся на место, Харита, нахмурясь, смотрела ему вслед. «Зачем мне вообще братья? — думала она. — Только все портят. Без них было бы куда лучше».

У Хариты не осталось времени развить эту мысль. Вновь зазвучали фанфары, ворота широко распахнулись, и на арену выскочили юноши и девушки. Они кувыркались, ходили колесом, их гибкие тела так и мелькали в воздухе.

— Танцовщики! — восхищенно закричала Харита.

На танцорах были лишь белые кожаные набедренники, а на девушках — еще и узкая льняная полоска на груди. Такие же полоски белели в их длинных косах, некоторые украсили прически цветами, другие надели на шею венки.

Они выступили на середину арены. Навстречу им вышел верховный жрец Посейдона, он нес кувшин с водой и чашу с вином. Танцовщики обступили жреца, и тот пустил чашу по кругу, а сам полил из кувшина на головы и руки стоящих.

Закончив омовение, танцоры выполнили несколько сложных акробатических фигур. Они взмывали в воздух, описывая высокие дуги, кружились, перескакивали друг через друга.

И тут появился первый бык — молодой, резвый, широкий в лопатках, но с узким крупом. Рога его были притуплены, копыта замотаны кожей. Бык потрусил к людям на арене, разгоняясь на ходу. В последний миг он бросился на них. Танцоры рассыпались, опешивший бык остался стоять посреди арены.

Две танцовщицы воспользовались этим замешательством и перепрыгнули через его спину, в то время как танцовщик схватил быка за хвост и потянул. Телок взревел и мгновенно развернулся на месте, но за это время другие две девушки перескочили через него. Некоторое время акробаты дразнили молодое животное, разминаясь перед главным представлением.

Наконец бычку надоело гоняться за тенями. Он развернулся и стремительно побежал в раскрывшиеся деревянные ворота. Стадион грохнул от хохота, и Харите подумалось: бедняга, небось, рад-радехонек, что сумел унести ноги.

Танцовщики, размявшиеся и разогревшиеся, подтянули кожаные ремешки на запястьях и, взявшись за руки, запели песню, которой Харита никогда не слышала. Однако она видела их запрокинутые головы, выражение восторга на лицах и понимала, за что их считают избранниками богов. Они служат трудному и опасному искусству, исполненному тонкостей, которых не понимают те, кто, рукоплеща, швыряет на арену браслеты и деньги.

Танцоры принимали эти дары, но плясали только для богов и самих себя. Это выделяло их из других.

Пока они пели, двери отворились вновь. Появился новый бык — движущаяся гора, могучий исполин, черный, как смоль; его широкие ребра блестели от втертого в шкуру оливкового масла. Рога его были покрашены алой краской, а самые кончики их вызолочены. Он вскинул голову, и золото блеснуло на солнце. Зверь вышел на середину арены и принялся рыть землю копытом.

Танцовщики медленно отступили, оставив одного — своего предводителя — наедине с быком. Юноша, раскинув руки, медленно пошел на зверя. Тот фыркнул, ударил землю копытом, опустил голову и ринулся на танцора. Харита и не думала, что такой великан окажется столь резвым. Она затаила дыхание и закрыла лицо руками.

Однако танцор не испугался. В тот миг, когда бык был уже перед ним, он просто поднял ногу и наступил бегущему зверю на лоб. Его вскинуло вверх, и он легко перелетел через широкую черную спину.

Толпа ахнула. Харита, раздвинув пальцы, увидела, что бык остановился, а танцор легко приземлился у него за спиной. Прежде чем бык вновь начал разбег, двое подскочили с боков и, сделав стойку на руках, легко перемахнули через его спину. Бык вертел головой туда-сюда, но танцоров уже и след простыл.

Бык взревел от ярости и приготовился к новой атаке. Опустив голову, он ринулся вперед со скоростью несущейся колесницы. Три танцора мгновенно встали за спиной предводителя. Зверь, едва не касаясь мордой земли, налетел на них, а они, словно бы без малейшего усилия, оказались в воздухе, над рогами, и, совершив кувырок, под крики товарищей опустились на арену. Бык развернулся, взметая белый песок.

Одна из танцовщиц выбежала вперед, ухватила быка за рога и взмыла в воздух. Бык поднял голову, девушка сделала стойку на руках и удерживалась так, пока зверь не затряс головой, силясь ее стряхнуть. Тогда она просто согнула колени и, словно шарик, скатилась по его холке.

Следующий танцор выбежал в центр арены. Он засвистел и захлопал в ладоши, стараясь привлечь внимание быка. Наконец зверь развернулся. Юноша, обратившись к нему спиной, неподвижно ждал, пока гора клокочущей ярости налетит на него сзади.

Толпа застонала. Женщины визжали. Харита смотрела, как зачарованная, чувствуя, что сердце ее ушло в пятки.

В самый последний миг один из танцоров крикнул. Юноша согнул колени и прыгнул, вскинув руки над головой. Перегнувшись назад, он в полете ухватился за бычьи рога, рассекшие воздух там, где за мгновение до того стоял он сам. Бык вскинул голову и подбросил танцора высоко в воздух, а тот сгруппировался и, перевернувшись, опустился на арену.

Бык устал, его рот и ноздри были уже в мыле. Когда плясун коснулся ногами земли, зверь взревел от ярости и отчаяния. Другие танцоры перескочили через его холку и круп. Он развернулся, но их там уже не было. Он развернулся снова, и все трое вспрыгнули ему на спину, да так и остались стоять, держась за руки, пока живая опора силилась их стряхнуть.

Харита смеялась и кричала вместе со всем стадионом. Танцоры были так легки, их движения — так быстры и уверенны, что казалось: ступи они на воздух — и они полетят. Ей хотелось понять, каково это — изящно и дерзновенно играть с быком под пламенным диском Бела.

Она все еще смеялась, когда одна плясунья с разбегу перескочила через быка, раскинув руки и медленно поворачиваясь в полете. Она опустилась на чуть согнутые ноги, но не удержалась и по инерции упала на руки.

Это была маленькая ошибка, крохотный просчет.

Бык мотнул головой в тот самый миг, когда она перекатывалась на бок. Рог угодил ей в плечо, отбросил на спину. Товарищи кинулись на подмогу, но опоздали.

Бык поддел ее рогами и поднял. Девушка обвисла в воздухе, ее руки и ноги нелепо болтались, алые ленты крови струились на белый песок.

Бык наклонил голову и теперь добивал девушку на земле. Безмолвный крик застыл у Хариты в гортани. Предводитель одной рукой ухватил быка за рог, другой — за ноздри. Бык метался и вскидывался, яростно тряся головой, но юноша крепко обвил его шею. Двое других подбежали и сняли с кровавого рога обмякшее тело девушки.

Толпа застонала, увидев страшную рваную рану у нее в боку; грудь девушки окрасилась ярко-алым, кожа приобрела смертельную бледность.

Харита обернулась, и Брисеида обхватила ее за плечи. Харита уткнулась лицом в материнское плечо и зарыдала:

— Он убил ее… Она погибла!

Потрясенная Брисеида пыталась успокоить дочь:

— Ш-ш-ш, не плачь. Смотри, смотри, ее уносят. Она жива! Смотри, она машет рукой!

Это была правда. Как только случилось несчастье, ворота распахнулись, выбежали служители с сетями и, опутав быка, поволокли его с арены. Тем временем трое товарищей несли девушку к ближайшей двери. Голова ее была запрокинута назад, глаза открыты. Одной рукой она зажимала кровоточащую рану, но уже у самой двери вскинула другую в торжественном приветствии.

Зрители с криком повскакали с мест — в их голосах были изумление и радость оттого, что девушка жива, восхищение ее мужеством. Крик перешел в рев, затем — в победное пение.

Все еще дрожа, Харита подняла голову и увидела, как девушку уносят с арены.

— Она поправится?

— Думаю, да, — отвечала Брисеида. — Надеюсь, что да.

Служители втолкнули быка в ворота и на арену выпустили другого. Танцоры возобновили представление, но искра, оживлявшая их искусство, погасла. После первых же номеров бык, по-видимому, тоже утратил интерес к происходящему и устремился в ворота, как только их открыли.

— Ладно, я рада, что на сегодня все, — вздохнула Элейна. — Я люблю смотреть, но неприятно, когда кого-то из них ранят.

Харита уставилась на тетку. Красивая юная девушка чуть не лишилась жизни, а Элейна говорит, что это «неприятно». Она поглядела вокруг, на людей, которые, казалось, начисто забыли о том, что случилось несколько минут назад. Ей захотелось вскочить и закричать, ткнуть пальцем в бурые пятна на песке, потребовать уважения к мукам девушки, пролившей кровь ради их забавы.

Однако толпа уже увлеклась новым зрелищем: на арену вышла вереница ученых слонов. Ярко раскрашенные, они бесшумно ступали за дрессировщиком, и каждый следующий держался хоботом за хвост идущего впереди. Харита любила слонов, в другой день она завопила бы от радости. Но не сегодня. Ее сердце осталось с раненой танцовщицей, и ни о чем другом она не могла думать.

Харита так и не сумела отвлечься. До конца представления она смотрела и не видела, слушала и не слышала. Она ела то, что ей предлагали, но не чувствовала вкуса еды. Начало вечереть, и в ушах послышался голос матери: «Пора идти. Хочешь просидеть здесь всю ночь?»

Тени уже удлинились, солнце склонилось над морем.

— Харита, ты что, спишь?

— Нет. — Она легонько мотнула головой. — Не сплю.

Мать встала.

— Надо поторопиться.

— Куда мы?

— На жертвоприношение. Ты забыла? — Брисеида пристально вгляделась в дочь. — Харита, ты не заболела?

Та резко встала.

— Я хочу ее видеть.

— Кого?

— Девушку.

— Какую девушку? О чем ты, Харита?

— Сейчас мы пойдем на холм смотреть, как жрецы приносят жертву Белу, — напомнила тетя.

— Я должна ее увидеть.

— Кого? — Царица опустилась на колени рядом с дочерью. — Харита, ответь мне. О ком ты говоришь?

— Девушка… танцовщица. Я должна ее видеть.

— Но уже поздно. Мы не успеем…

— Нет. Мне надо ее увидеть. Обязательно! — кричала Харита.

Брисеида встала, лицо ее нахмурилось.

— Ладно, внизу есть комната, где переодеваются танцоры. Возможно, она там, если только врачи не велели перенести ее в храм.

Все трое спустились в комнатку под царской ложей. Там было темно и прохладно, свет еле сочился сквозь узкие окна-щелочки и решетку наверху. Их встретил жрец в белой одежде. Он снял высокий колпак и теперь казался почти квадратным. Его длинные вьющиеся волосы распустились по плечам.

— Мы пришли проведать раненую, — объяснила Брисеида.

— Вы хотите сделать пожертвование? — спросил жрец.

— Нет, мы…

— К ней нельзя, — сказал он и собрался закрыть дверь.

— Ты что, не узнал свою царицу? — резко осведомилась Элейна. Она взялась рукою за дверь. — Это царица Брисеида и ее дочь. Я Элейна, царица Тайрна. Мы хотим сейчас же видеть танцовщицу.

Дверь заскрипела и приоткрылась чуть пошире.

— Она отдыхает.

— Мы на одну минуту, — сказала Элейна. — Это ее подбодрит.

Брисеида протянула руку, и четыре серебряные монетки перекочевали к жрецу. Дверь распахнулась.

— Сюда, — произнес жрец, указывая на узкую дверку в стене.

Все четверо прошли в длинную комнату почти без мебели: здесь были лишь стол, несколько стульев да кое-какие акробатические снаряды. Они миновали большие двойные двери, ведущие на арену, и оказались перед дверью во внутреннюю комнату. Брисеида легонько постучала и вошла. Даже в полумраке можно было без труда различить лежащую на постели фигуру. Харита бесшумно подошла.

Девушка лежала без покрывала, в одном лишь набедреннике да толстых бинтах на талии. Свежая кровь просочилась сквозь перевязку, кожа блестела от липкого пота, дыхание было частым и хриплым.

— Она спит, — прошептала Харита.

С минуту они смотрели на девушку, потом повернулись, чтобы уйти. Раненая услышала их и открыла глаза.

— Ньери?

Голос у нее был нежный и слабый.

Харита обернулась, и глаза их встретились.

— Кто ты? — спросила танцовщица.

— Я Харита… Я видела, как ты плясала.

— Что тебе? — прошептала девушка.

— Я хотела… Мы пришли… — Харита затрепетала и взглянула на мать, ища поддержки.

— Мы пришли посмотреть, как ты, — объяснила Брисеида.

— Что ж, вы посмотрели, — отрезала девушка. — Теперь уходите.

— Давай, Харита, нам надо идти, — сказала мать.

Харита мялась.

— Ты поправишься? — спросила она.

— Уйдите! — прошептала девушка.

— Ну же, Харита, — позвала Элейна.

— Ты поправишься? — мягко, но настойчиво повторила Харита.

— Что тебе с того? — тихо произнесла раненая. — Мало тебе арены — ты пришла к моему смертному ложу смотреть, как я умираю?

Слеза выкатилась из ее глаза и сбежала по бледной щеке.

— Харита, ты идешь? — позвала царица.

Однако дочь ее не шелохнулась.

— Ты умираешь?

Девушка открыла глаза. Губы ее дрожали.

— Оставьте меня в покое, — сказала она и отвернулась.

— Мы пришлем кого-нибудь, — начала Харита.

— Уйдите, — в этом шепоте была предсмертная решимость.

Харита повернулась и вышла вслед за матерью и царицей Элейной.

— Неблагодарная дрянь, — сказала Элейна в коридоре. — Мы предложили ей помощь, а она велела нам убираться.

— За что, мама? — спросила Харита, чуть не плача. — За что она нас ненавидит?

— Возможно, она усмотрела в нашем приходе что-то обидное.

— Да она хуже воспитана, чем ее любимые быки! — фыркнула Элейна. — И вообще, поделом ей. Говорят, они с этими быками занимаются всяким непотребством.

— Прошу тебя, Элейна, — тихо сказала Брисеида, кивая на дочь.

Когда они вышли на солнечный свет, Харита остановилась. Она взглянула на жреца, сидевшего теперь в кресле у входа.

— Почему у нее не было врача? — спросила она.

— Должен был быть, — ответила Брисеида.

Харита с жаром повернулась к матери.

— Нам нужно немедленно послать за царским врачом.

— Для нее? — подняла брови Элейна.

— Его трудно будет сейчас найти, — сказала Брисеида.

— Надо разыскать. Я пообещала ей, что мы кого-нибудь пришлем.

Брисеида взглянула на дочь, затем снова на темный дверной проем.

— Ладно, попробую.

Глава 4

Проведя в седле два дня и почти целую ночь, Эльфин добрался до Диганви, довольно большого поселения на высоком холме в устье Аберконви. Закончился отлив, и он, подъезжая, видел, как десятка два местных жителей собирают на берегу раковины. Некоторые здоровались, другие молча продолжали работу.

Перед каменным домиком старуха чистила рыбу. Две кошки терлись у ее ног и хватали падающие потроха. Эльфин остановил коня и поздоровался с хозяйкой.

— Я приехал узнать о девушке по имени Ронвен, родственнице моей матери, — сказал он. — Не укажешь ли, где ее найти?

Старуха подняла голову от рыбины, внимательно оглядела всадника и вторую оседланную лошадь.

— Укажу, — отвечала она, — коли буду знать, кто ее спрашивает.

— Я Эльфин ап Гвиддно Гаранхир, отец мой — король и правитель Гвинедда. Если ты меня не знаешь, то меня знает ваш предводитель, — объяснил он. — Я никому не желаю зла, хочу лишь помочь родственнице.

Старуха отложила рыбу, кряхтя, поднялась и высохшей рукой указала на холм, усеянный черноголовыми овцами.

— Сродница твоя живет вон там. Спроси дом Эйтне — ты найдешь его сразу под крепостной стеной.

Эльфин продолжил путь. Как он ни устал, его поддерживала надежда на успешный исход поездки. На гребень холма он въехал в тот миг, когда солнце соскользнуло за край моря, оставив после себя оранжевое сияние. С дюжину или чуть больше домишек лепилось на склоне холма вокруг укрепления — грубой каменной башни, окруженной рвом и бревенчатым частоколом. Кое-где в узких окошках каменных строений уже теплились огоньки.

У ближайших хижин его облаяли две тощие собаки. Из-за низкой овечьей ограды появился мальчик с палкой и принялся лупить ближайшего пса. Эльфин спросил у него, как проехать к нужному дому.

Мальчик не ответил, только указал палкой на белый каменный дом в конце узкой улочки, образованной двойным рядом круглых строений и вымощенной битыми ракушками. Эльфин подъехал к дому, спешился и потянулся, расправляя усталые члены. Из дверей вышла женщина, неуловимо похожая на Медхир, и с интересом уставилась на него.

— Ты меня знаешь? — спросил он.

— Откуда мне тебя знать, господин? Впервые тебя вижу.

— Может, меня ты и не знаешь, — сказал Эльфин, — но знаешь мою мать.

Эйтне подошла ближе, вгляделась пристальнее.

— Конечно же! — вскричала она наконец, улыбаясь и обнимая его за плечи. — Сын Медхир, Эльфин! Малыш Эльфин! Дай-ка на тебя глянуть… Большой мужчина! Как там моя двоюродная сестрица?

— Здорова и шлет тебе привет.

Эйтне бросила взгляд на гаснущее небо.

— Что бы тебя к нам ни привело, дело может подождать до завтра. Сегодня ты ночуешь у нас. Мы живем вдвоем — я и дочь, муж утонул два года назад. Возле очага есть свободное место.

— Хорошо, я останусь у вас, но только на одну ночь, потому что завтра мне надо ехать домой.

Эльфин стреножил коней и пустил их на холм щипать свежую весеннюю травку, а сам вошел в дом вслед за Эйтне.

Возле очага стояла на коленях девушка и ворошила угли, чтобы развести огонь и приготовить ужин. Вот она поднесла к красной головне пучок сухой травы, и пламя вспыхнуло, выхватило из мрака ее лицо.

Ронвен повернулась к Эльфину, и он увидел девушку редкой красоты, с длинными золотисто-русыми волосами, большими карими глазами и лицом сказочной белизны. Она легко встала, и Эйтне представила его дочери, сказав:

— Сын моей родственницы, Эльфин ап Гвиддно, сегодня ночует у нас. Надо приготовить трапезу, достойную королевского сына, потому что его нам и выпало счастье принимать.

Ронвен склонила голову и принялась за работу. Она принесла мясо, сыр и хлеб, уложила их на узкую доску в конце комнаты. Эйтне вытащила бурдюк с медом, налила себе и Эльфину.

Юноша принял глиняную чашу, плеснул каплю домашнему духу, отхлебнул.

— Ах, даже в доме моего отца нет такого вкусного меда, — сказал он.

— Слыхала, Ронвен? — произнесла довольная хозяйка. — Вот и следи, чтобы чаша его не пустела. — Она улыбнулась и внимательно взглянула на гостя. — Славно, когда в доме мужчина. Мы отпразднуем твой приезд — быть может, он сулит нам добро.

— И я на это надеюсь. Подробнее расскажу потом.

— Да, потом, а пока скажи, как там моя сродница в Каердиви? Много месяцев от нее не было вестей.

Эльфин стал рассказывать о Медхир и о всех происшествиях в Каердиви за долгие месяцы зимы: кто заболел, кто умер, а кто родил, какие виды на урожай и как в этом году скот. Эйтне ловила каждое слово и могла бы слушать весь вечер, но тут подошла Ронвен и сказала, что ужин готов.

Женщины подняли накрытый стол и перенесли его на середину комнаты. Они пригласили Эльфина сесть ближе к очагу на единственном стуле, а сами расположились на трехногих табуретах. Ронвен положила ему на деревянную тарелку жареного мяса, ломти желтого сыра и маленькие черные хлебцы. Эйтне вновь разлила мед, и они приступили к еде.

— Мясо нежное и зажарено превосходно, — заметил Эльфин, облизывая жирные пальцы. Он отломил крошечку сыра, положил в рот и сказал: — Сыр мягкий, как сметана, и очень вкусный.

Эйтне улыбнулась.

— Это все Ронвен сготовила. Все соседи знают, что это у нее дар от самой Бригитты. Слышал бы ты, как ее нахваливают.

Ронвен потупилась.

— Матушка! — прошептала она с укоризной. — Гость не для того приехал, чтобы слушать про меня глупости.

Эльфин, который с первой минуты не сводил с нее глаз, воскликнул:

— Глупости? Как бы не так! Я скажу то же: сама богиня не испечет такого вкусного хлеба, не сварит такого мягкого сыра!

— Ты льстишь мне, Эльфин ап Гвиддно, — отвечала Ронвен, впервые глядя прямо ему в глаза. — Сын повелителя привык к лучшей еде.

В дрожащем свете очага ее тонкие черты казались еще более привлекательными, и сердце у Эльфина забилось сильнее. Почему такая красавица не замужем?

— Истинные слова — не лесть.

Эйтне широко улыбнулась и протянула Эльфину блюдо жареного мяса со словами:

— Ешь! Ты долго ехал и голоден. Мы уже сыты. Прошу, ешь вволю.

Эльфин положил себе добавки, но вскоре отодвинул тарелку. По правде сказать, у него пропал аппетит. Хотелось только сидеть и смотреть на Ронвен.

После ужина стол убрали, стул и табуретки придвинули к очагу.

— Может быть, наш гость лучше заснет, если прежде услышит песню, — сказала Эйтне.

Ронвен сердито взглянула на мать, но Эльфин ее подбодрил:

— Я бы с радостью послушал. Ты играешь на арфе?

— Играет ли? — ответила за нее мать. — Все вокруг говорят, что ее игра слаще пения птиц самой Рианнон. Возьми арфу, девонька, сыграй юному Эльфину.

Ронвен повиновалась. С крюка в дальнем конце дома она сняла маленькую арфу в кожаном футляре, потом уселась у огня и заиграла. Эльфин снова устроился на стуле.

Голос у Ронвен был чистый и мелодичный, как бегущий по проталине весенний ручей, пальцы проворно сновали по струнам. Эльфин закрыл глаза, и музыка наполнила его душу. «Какая девушка, — думал он, — какое редкое сокровище…»

Очнулся он все на том же стуле, но завернутый в шерстяное одеяло. В очаге догорали уголья. Ронвен с матерью спали в углу на лежанке из камыша. Он шевельнулся, Ронвен проснулась и подошла.

— Прости, — сказала он тихо, чтобы не потревожить Эйтне, потому что хотел поговорить с Ронвен наедине. — Должно быть, я заснул, пока ты играла.

— Ты устал с дороги, — отвечала она. — Только не спи на этом стуле всю ночь, а то к утру все тело занемеет. Позволь постелить тебе у огня.

— Прошу, не утруждай себя.

— Мне это не в труд, а в радость. Сегодня матушка улыбнулась впервые за долгое время. Я не знаю, что за дело привело тебя в Диганви, но так или иначе ты осчастливил мою мать.

— А что бы обрадовало тебя, Ронвен? — спросил он.

Во взгляде ее скользнула печаль.

— Похоже, мне на роду не написано быть счастливой.

— Не верю. Что-то должно быть и для тебя.

Вместо ответа Ронвен принялась сооружать лежанку из камыша. Сверху она постелила телячью кожу.

— Доброй ночи, — сказала она и вернулась на свою постель.

— Спи спокойно, — прошептал Эльфин и лег возле очага.

Проснувшись наутро, он услышал пение Ронвен и остался лежать тихо, чтобы вновь насладиться ее голосом. Когда юноша наконец встал, то увидел, что она приготовила ему завтрак. Эйтне в хижине не было.

— Матушка ушла к овцам, — сказала Ронвен, прочитав в его глазах вопрос. На ней была простая белая рубаха и широкий белый пояс с нашитыми по спирали раковинами. Эльфин заметил, что ее тело еще несет следы недавней беременности. — Не знаю, что у тебя тут за дело, но, наверное, им лучше заняться на сытый желудок.

— Сперва песня, затем трапеза, — блаженно отвечал Эльфин. — Уже два дара за этот день, а солнце еще не взошло.

Ронвен покраснела.

— Я не хотела тебя будить.

— Спасибо, что разбудила, потому что теперь мы можем поговорить. Я хотел спросить тебя кое о чем.

— Сядем? — спросила она, указывая на стол.

Эльфин помог ей перенести стол на середину комнаты. Ронвен подала еду, и они уселись. Юноша откусил сыра и задумчиво взглянул на сидящую рядом девушку. Свежий морской ветер шуршал в соломенной крыше и доносил с холма блеянье овец.

Ронвен поднесла ко рту хлеб, потом снова положила кусок и устремила на Эльфина прямой и бестрепетный взгляд.

— Почему ты так на меня смотришь, господин?

— Почему ты зовешь меня господином?

— Твой отец — король, ты его сын. Со временем ты станешь правителем.

— Необязательно.

— Необязательно, — согласилась Ронвен, — но чаще всего бывает именно так. Матушка сказала, что твой отец — прославленный воитель, своей рукой добывший много голов. Твои родичи буду рады назвать тебя господином.

Эльфин уперся руками в стол.

— Ты бы хуже обо мне думала, если бы мне не суждено было стать правителем?

— Меня мало тревожат честолюбивые мечты, — отвечала Ронвен.

Прямота ее ответов изумила Эльфина. Вот женщина, которая говорит от сердца. Он не знал, что и думать. Ронвен с минуту изучала его, потом сказала:

— Ты хотел о чем-то спросить меня?

Эльфин кивнул.

— Ты ценишь прямоту, поэтому отвечу открыто. Три дня назад, в канун Бельтана, я нашел в отцовской лососевой запруде младенца. Я приехал спросить, не согласишься ли ты его выкормить. Таково было мое намерение.

— И что? Ты передумал?

— Да.

Ронвен закрыла лицо руками.

— Что люди обо мне говорят… не буду спорить… все правда.

Ответ озадачил Эльфина.

— Не знаю, что говорят о тебе люди, и знать не хочу. Довольно того, что я видел своими глазами.

Ронвен отняла руки от лица, но глаз так и не подняла.

— Можешь не объяснять.

— И все же я объясню. Ты говоришь с человеком, проклятым в глазах родичей. Злосчастья преследуют меня с самого рождения.

Ронвен подняла голову.

— Никогда не поверю. Твои родичи, наверное, последние глупцы.

Эльфин улыбнулся. Ему нравилась ее манера говорить напрямик.

— Не скрою, удел мой горек, — продолжала она. — Утроба моя отравлена, ни один мужчина не захочет меня взять.

— Ронвен, — ласково произнес Эльфин, наслаждаясь звуком ее имени, — это неважно. Я холостяк с ребенком, у которого нет матери. Я приехал искать кормилицу, а нашел суженую.

Глаза у девушки округлись.

— Что ты сказал?

— Позволь спросить напрямую. — Он протянул к ней руку. — Ронвен, согласна ли ты выйти за меня замуж?

Ей потребовалась минута, чтобы осмыслить его слова. Наконец она улыбнулась сквозь слезы счастья.

— Согласна, — сказала она, беря его руку. — И буду служить тебе до последнего вздоха.

Эльфин широко улыбнулся, сердце его пело. Он встал, поднял Ронвен и поцеловал. Она прижалась головой к его груди и застыла.

— Я стану такой женой, что все будут завидовать моему мужу, — прошептала она.

— Тогда воистину я буду королем, — ответил Эльфин.

Оставив Ронвен собирать вещи, он пошел искать Эйтне. Та сидела на камне, глядя на холм и на море за ним. У ее ног пощипывали травку несколько овец. Заслышав его шаги, она повернула голову и широко улыбнулась.

— Холодно здесь на ветру-то. — Она плотнее закуталась в платок. — И тоскливо. А женщине без мужа еще тоскливее.

Эльфин различил печаль в ее голосе и сказал:

— Я попросил Ронвен выйти за меня замуж, и она согласилась.

Эйтне медленно кивнула и вновь стала смотреть на море.

— Она будет хорошей женой, но мне нечего дать ей в приданое, кроме благословения.

— Вот и довольно.

— Люди меня осудят, если я ничего не сумею дать вам в дом.

— Твоя дочь сама — лучшее приданое, я ничего, кроме нее, не возьму.

Эйтне обрадовалась этому ответу, хотя разлука с Ронвен ее и печалила.

— Ты нравишься мне, Эльфин. Коли ты не хочешь нашего добра, может, возьмешь старуху служить тебе в твоем доме?

— У тебя есть свой.

— Да какая в нем жизнь без Ронвен!

— Тогда едем с нами. Моя матушка будет рада родственнице. А я собираюсь построить себе большой дом, и ты будешь жить с нами.

Остаток утра они провели, складывая пожитки. Многие из жителей Диганви собрались посмотреть, что происходит. Эйтне хвастала направо и налево, что Эльфин — король Гвинедда, приехавший за ее дочерью, и что сама она будет служить в королевском доме.

Как ни странно это звучало, приходилось верить. Эльфин, со своей стороны, повел себя как будущий король — приказал зрителям не пялиться без дела, а грузить вещи. Он поговорил с вождем Диганви и предложил ему домик Эйтне в залог прошлой и будущей дружбы двух деревень.

Наконец, когда солнце уже близилось к зениту, все трое двинулись в путь. Ронвен и Эльфин ехали на одной лошади, Эйтне — на гнедой кобыле, нагруженной домашним скарбом. За ней шел на веревке баран, а следом — блеющие на ходу овцы. В таком порядке они и доехали до Каердиви, счастливые и готовые начать новую жизнь.

Глава 5

Жрецы медленно поднимались по крутому склону священного холма — завершающему отрезку Церемониального пути — мимо белых скальных выходов, там и сям проглядывающих из зеленой травы. Их тени, удлинившиеся под вечерним солнцем, двигались сбоку от закутанных в пурпурные мантии людей, ступающих по вымощенной красным камнем дороге к вершине, чтобы там встать вокруг большого каменного алтаря. Когда-то в незапамятные времена верхушку холма сровняли и воздвигли круглое каменное возвышение. Уже позднее добавили стройные колонны в астральных точках, отвечающих различным зодиакальным домам, чьи символы вырезали тут же, на возвышении. Священное место оставили открытым, чтобы Бел и Кибела во все время суток освещали алтарь.

За жрецами в одиночестве шествовал Аваллах. На нем тоже было пурпурное, усеянное звездами одеяние. За ним на почтительном удалении следовали Харита с матерью и Элейна. Лишь члены царского дома, особо приглашенные главой семьи, могли присутствовать при жертвоприношении. Народ смотрел снизу, как их монарх исполняет обряды на вершине холма.

Как обычно, Аваллах раздавал приглашения более чем щедро, и к тому времени как все собрались, на площадке сгрудилась порядочная толпа. Харита протолкалась к одной из колонн и прислонилась к холодному камню. Семеро жрецов собрались вокруг треножника, на котором стоял большой медный котел. На поверхности котла были выбиты таинственные знаки, а по ободу — древние загадочные письмена.

Жрецы стояли, воздев руки, закрыв глаза, и что-то бормотали нараспев. Один — чье одеяние лучилось серебром, и чей колпак был выше всех остальных — опустил руки и кончиками пальцев коснулся обода сверкающего сосуда. В тот же миг из котла поднялся серовато-белый дымок.

Жрец — верховный жрец храма, как решила про себя Харита, — подошел к алтарю, взял медный кувшин и приблизился к царю, занявшему место рядом. Сперва он полил водой протянутые руки Аваллаха, затем — руки семерых жрецов. Когда ритуальное омовение закончилось, верховный жрец поставил кувшин на место и, взяв сверкающую медную чашу, вручил ее царю.

— Отец такой красивый, — прошептала Харита.

— Да, — согласилась Брисеида и добавила: — Ш-ш-ш.

Верховный жрец встал рядом с курящимся котлом и простер над ним руки. Держа ладони в струях дыма, он произнес короткое заклинание, затем повернулся к другому жрецу, и тот подал ему трубу. Она имела форму изогнутого слонового бивня и была украшена изображением обвившей ее змеи. Верховный жрец поднял трубу к губам и, поочередно поворачиваясь к каждой стороне света, выдул по длинной, низкой, протяжной ноте.

Когда последний звук растаял в воздухе, три жреца поднялись на возвышение. Один вел на золоченой веревке огромного вола, двое других шагали по бокам от животного. Вол был белый, как снег на вершине горы Атлант, его рога и копыта сверкали позолотой, украшенный белой кисточкой хвост безвольно свисал.

Вола вывели на середину возвышения и привязали золоченой веревкой к кольцу на камне. Верховный жрец взял с алтаря нож — изогнутое медное лезвие на длинной рукоятке, украшенное солярными знаками. Подняв нож к закатному солнцу, он трижды произнес молитву и затем еще трижды, обратившись к бледной встающей луне.

Когда молитва была закончена, жрецы, приведшие вола, легонько коснулись его передних ног, и животное послушно преклонило колени; золоченую веревку протащили в кольцо и туго натянули. Жрецы возле котла затянули свой речитатив, верховный жрец занес нож над головой вола.

Харита отвернулась и закрыла глаза. Затаив дыхание, она ждала, когда раздастся предсмертный крик. Однако шли минуты, а все по-прежнему было тихо. Она открыла один глаз. На дальнем конце площадки возникло какое-то движение и гул. Что там такое?

Толпа расступилась, и Харита увидела, что кто-то приближается — темный, волосатый, прихрамывающий, как раненый медведь, — и задохнулась от изумления, потому что узнала его.

Этот был тот самый человек в звериных шкурах, с черной всклокоченной бородой и свалявшимися волосами, с непокрытой головой шагавший под солнцем, в руке его был необычный посох с желтым камнем в навершии, глаза горели животным безумием. Человек, которого она видела в Лиа Фаиле.

Сейчас он был здесь, и его появление мешало обряду. Верховный жрец сделал движение, словно желая его остановить. Незнакомец тряхнул посохом — и жрец остановился. Прочие жрецы застыли, как в столбняке.

Незнакомец подошел и встал посреди возвышения, поднял и с грохотом опустил посох. Потом он сурово оглядел стоящих вокруг и заговорил.

— Тром я был. — Голос срывался, как будто его обладатель давно отвык говорить. — Тром я есть и пребуду. — Он поднял посох. — Князья Атлантиды, внемлите мне!

Люди начали переглядываться, повторяя имя: «Тром! Тром пришел!».

«Кто этот Тром? — гадала Харита. — Кто он и зачем явился сюда?».

Незнакомец поднял обтянутый кожей посох. В закатном свете желтый камень блеснул зловещим огнем.

— Слушай меня, о Атлантида! Я — труба глаголющая, я — восковая табличка, я — язык божества! Слушайте…

Голос осекся, наступила тревожная тишина. Народ ошалело таращился, на всех лицах застыло изумление.

— Вы… вы все! — Он обвел собравшихся диким взглядом, — вы видели знамения небесные, вы слышали звуки в голосе ветра, ощущали, как трепещет земля, вы обращались к соседу и спрашивали, как это понять… — Хрипящий голос снова осекся.

Подняв руку, Тром описал в воздухе круг и оперся на посох, словно собирался поведать тайну.

— Земля движется, дети праха. Небеса колеблются, и звезды сбиваются с пути. Воды… ах, воды алчут пищи. Океан голоден, дети мои, он ворочается на своем ложе, не находя покоя, он корчится. Червь пожирает его чрево, и он кричит. Слышите? — Он сдавил посох, как будто хотел задушить змею, и замотал косматой головой из стороны в сторону. — Слышишь, Атлантида?

Невольные слушатели оторопело смотрели на Трома. Голос его вздымался и падал, и Харита ощутила головокружение, как будто земля под ногами утратила свою прочность. Она нащупала пальцами мрамор и крепко вцепилась в колонну.

— Тром я есть и пребуду… Слушай, о Атлантида, глас твоего сына, трубы глаголющей. Свет Бела умирает на западе… — Он воздел посох к ало-золотому закату, — и мы умираем с ним, дети. Мы умираем. Вы, князья… — Он указал на Аваллаха с Белином, — приготовьте ваши дома. Приготовьте ваши гробницы!

Аваллах с перекошенным лицом шагнул к безумцу, но Тром обернулся к нему, высоко воздел посох и грянул им о возвышение. Грохот раскатился подобно грому. Король застыл.

— Слушайте! — шипел Тром. Вновь его руки описали большой круг. — Язык бога глаголет: семь лет вы будете брести слепо, семь лет будете тягаться в суетных устремлениях, семь лет будет ваша кровь орошать древнюю землю, семь лет будете тщетно сеять и жать, дети праха, семь лет будет ветер гулять по вашим пустым дворцам.

Внемлите мне, о цари! Я, Тром, видел лицо грядущего. Я, Тром, свидетель событий, о которых я говорю. Я, Тром, слышал крики детей… погибших. Все погибло. Все… погибло.

Огромная всклокоченная голова опустилась, мощные руки повисли. Тром закачался, словно спящий. Пальцы на посохе дрожали. Дрожь перешла в судорогу, сотрясшую все тело. Голова запрокинулась, глаза распахнулись. Он невидящим взором уставился в небо, на лице застыла маска восторга, на губах выступила слюна.

Харита с ужасом видела, как пророк рухнул на землю, закатив глаза, и забился в конвульсиях. Из горла его вырвался невнятный крик, как будто из глотки силой вырывали еще не оформившиеся слова. Зубы обнажились и скрипели. В углах губ выступила кровь.

Тром распрямился — глаза его вылезли из орбит — и с пронзительным воплем обмяк, как неживой, сила покинула его мышцы, он лишился сознания.

Верховный жрец смог наконец двинуться и встревоженно глядел на своих помощников. Аваллах шагнул к простертому телу и смотрел на него, словно не в силах поверить своим глазам.

— Унесите его, — приказал он после долгого молчания.

Несколько жрецов подбежали, схватили бесчувственного пророка и грубо поволокли прочь.

— Народ мой, — произнес Аваллах, обращаясь к изумленным зрителям, — не позволяйте бессвязным словам безумца омрачить наше священное торжество. Мы собрались, чтобы обновить узы верности между царем и его страной. — Он поднял одну руку к садящемуся солнцу, другую — к встающей луне. — Бел начинает странствие через подземный мир, прекрасная Кибела восходит на свой трон. Так… так всегда было и всегда будет. Давайте же исполним древний и чтимый обряд.

Он вернулся на свое место во главе зрителей. Верховный жрец схватил нож и, подойдя к волу, положил руку ему на шею. Одним молниеносным движением нож описал дугу и впился в мясо. Винно-красная кровь оросила белоснежный бок; бессмысленное животное даже не моргнуло.

Один из жрецов подставил кратер под алую струю, с которой, бурля, уходила воловья жизнь. Вскоре голова животного повисла, вол осел на камень и в следующий миг повалился на бок. Три жреца, сняв одеяния, бросились на тушу с ножами и топорами. Верховный жрец поднял кратер с кровью и пошел к царю, державшему в руках чашу.

Верховный жрец наполнил чашу, водрузил кратер с остатками крови на алтарь и вернулся к царю.

— Кто ты? — спросил он.

— Я страна, — был ответ.

— Откуда идет твоя жизнь? — спросил верховный жрец.

— От народа.

— Перед Белом Всевидящим и Кибелой Всезнающей обнови свою жизнь, — приказал жрец. — Пей.

Царь поднес к губам сверкающую медную чашу и выпил еще теплую кровь. Три жреца, разделав тушу, начали горой складывать куски на алтарь. Печень отложили в отдельный сосуд для гадания по внутренностям. Воловью голову водрузили на гору, рога ее торчали в стороны, огромные безжизненные глаза таращились в небо.

Два жреца с помощью двух длинных шестов сняли с треножника кипящий котел, поднесли к алтарю и опрокинули на гору воловьего мяса. Огонь взметнулся столбом, поджигая жертву. Лицо и руки Хариты обдало жаром.

Огонь трещал, мясо горело, густой сине-черный дым поднимался в небо. Через некоторое время верховный жрец взял щипцы, вытащил из огня несколько кусков и положил на поднос, где они продолжали шипеть и шкворчать. Поднос он протянул царю.

— Что твоя пища? — спросил жрец.

— Служить людям, — последовал ответ.

— Перед Белом Всевидящим и Кибелой Всезнающей, — нараспев произнес жрец, — ешь и насыться.

Аваллах взял кусок мяса, съел, взял следующий. Принесли печень, и верховный жрец взял ее в руки для исследования, понюхал, ощупал пальцами. Другой жрец подошел, принял у него печень. Верховный жрец достал золотой кинжал и привычным движением рассек орган. Толпа ахнула: темная масса разошлась, и на руки жрецу вывалился извивающийся клубок длинных белых червей.

Верховный жрец, бледный, как смерть, обратил испуганный взор к Аваллаху.

— В огонь их! — хрипло выкрикнул царь. — Сожги эту мерзость!

Жрец скривился, сгреб пораженную печень вместе с гнусными паразитами и бросил в пламя.

Повалили густые черные клубы, в сумеречное небо взметнулись желтые языки. В воздухе запахло паленым. Харита закашлялась и, подняв глаза, увидела, как три звездочки мигнули в дыму. Она следила за ритуалом, который видела множество раз, но который казался теперь древним, даже архаичным, как будто все — холм, вол, жрец, котел, царь, толпа — все принадлежит прошлому, такому давнему, что его уже не понять и можно лишь ощутить в биении бегущей по жилам крови.

Взошла луна; большая и бледная, она висела на горизонте, привязанная к земле серебряной нитью, ее незрячий диск надзирал за ночным миром.

И Харита ощутила колыхание под ногами, дрожь камня, проникающую в кости, в сердце, в мозг, так что вскоре вся она уже тряслась от подошв до кончиков тонких пальцев. Она чувствовала, как энергия струится через нее от земли к диску Кибелы и обратно. Казалось, от нее должно исходить сияние, как если бы из кончиков ее волос посыпались искры или ударили лунные лучи.

Она оглядела стоящих рядом — такие привычные, знакомые лица. Она посмотрела с холма на город внизу, столичный Келлиос, на мириады окон — звезды на земной тверди — и дальше, на синий полумесяц, мерцающий за длинной дугой залива. Все казалось знакомым до боли — как будто она уже десять тысяч лет стоит на вершине холма и смотрит на ту же неизменную картину. И зрелище это пронизало самую глубинную ее суть, которая в большей мере она сама, чем даже ее имя.

И все же… что-то изменилось. Что-то неуловимое, но чрезвычайно важное — как перемена ветра предвещает конец длительной засухи и приближение дождя, как один-единственный шаг переносит путника через невидимый рубеж государств. Харите было знакомо это предчувствие чего-то нового, неведомого.

После церемонии, когда от воловьих костей остался лишь легкий пепел, от крови — густые потеки на древнем алтарном камне, участники в свете факелов спустились с холма. Харита плыла в полудреме, движения ее были медленны и тягучи, как будто она всю жизнь проспала и вот-вот проснется. С каждым шагом прошлое отступало все дальше, спадало с нее, как источенные червями одежды, как истлевший от времени саван.

Сердце ее колотилось, кровь стучала в висках. Все казалось необычайно ярким, и каждый предмет излучал холодный, мерцающий ореол. Мыслям открылись неведомые просторы, словно ей в душу вдохнули мудрость веков. Она знала то, чему никогда не училась, и знание водоворотом бурлило в ней.

Харита спускалась с холма в город, явственно видя и слыша все вокруг и ничего в то же время не замечая.

Слова возникали в ее голове, как будто написанные огнем: «Я — Матерь народов, я — Лоно знаний…. я — Атлантида».

Было уже очень поздно. Лампы почти догорели, и полная луна светила через открытую балконную дверь. Аваллах и Брисеида разговаривали вполголоса. Брисеида обняла супруга, а он гладил ей шею и плечи.

В дверь тихо постучали. Аваллах неохотно встал.

Царь открыл дверь, и свет упал на лицо Аннуби. Прорицатель извинился.

— Прости меня, государь. Я не стал бы тебя тревожить, но…

— Что там у тебя?

— Это насчет танцовщицы… сегодня днем.

Аваллах тряхнул головой.

— Ничего не понимаю.

— Я просила мне сообщить, — объяснила подошедшая Брисеида. — Что с девушкой?

— Мне очень жаль, моя царица.

— Умерла?

Прорицатель кивнул.

— Рана была глубокой, и она ослабела от потери крови. Ничего нельзя было поделать.

— Она очень мучилась?

— Она держалась до конца. Было больно, да, но, мне кажется, она сама предпочла бы оставаться в сознании.

Царица рассеянно кивнула.

— Спасибо, Аннуби.

Прорицатель поклонился царю, повернулся и исчез. Брисеида закрыла за ним дверь и взглянула на мужа.

— Какая, в сущности, чепуха. — Она положила голову ему на грудь. Они обнялись и застыли так на целую минуту.

— Какой длинный и насыщенный день, — сказал Аваллах наконец. — Я утомился.

— Иди, ложись. Я задую лампы.

Царь поцеловал ее и направился в опочивальню. Брисеида заходила по комнате, гася светильники. Возле балконной двери она помедлила — из сада доносилась нежная мелодия. Кто-то пел. Царица подошла к балюстраде.

На залитой лунным светом траве стояла Харита в одной тонкой ночной рубашке. Она медленно поворачивалась, воздев руки к небу и запрокинув голову. Лицо ее выражало восторг, с губ срывался странный напев.

Брисеида открыла было рот, чтобы ее окликнуть, потом раздумала и прислушалась. Поначалу она не смогла разобрать слов, а когда смогла, у нее перехватило дыхание.

«Матерь народов, Лоно знаний, я — Атлантида… Атлантида… Атлантида… Я — Атлантида».

Глава 6

Хафган стоял, закутавшись в полуночно-синий плащ и сжимая дубовый жезл в правой руке. Он задержал взгляд на ночном небе, потом вновь заходил посолонь вкруг врытого стоймя камня посреди каменного кольца, останавливаясь лишь затем, чтобы съесть несколько лесных орехов знания из кожаной ременной сумки.

Он ходил медленными кругами, слушая, как шуршит прошлогодней травою ветер и кричит на далеком дереве охотница-сова. Полная луна ярко светила на землю, двигаясь своим положенным курсом, и Хафган на ходу примечал свойства этого света. Шли ночные часы — друид вслушивался, взвешивал, оценивал.

Когда луна встала точно над центральным камнем, друид завел песнь-прорицание; он бормотал тайные строки про себя, медленно, с чувством, ощущая, как проникается их силой. Тяжелая завеса, окутывавшая в прочее время его чувства, постепенно истончалась и наконец стала совсем прозрачной. Теперь он мог заглянуть в Иной мир, где глаза его видели, уши слышали, а мозг воспринимал то, что обычно скрыто от смертных.

Бормотание перешло в пенье, голос окреп, по невидимым воздушным тропам разнеслись слова:

Матерь-земля, сына узри! Матерь-небо, узнай меня, верного твоего раба. Мудрости отец, говори со мной, чтобы мне различить твой глас. Привратник Знаний, раствори врата, чтобы мне в царство твое войти. Великая богиня, царица жизни, свет-серебро, с рогами быка, бредущая мраком ночи священной. Ты, лучезарная, то достигающая полноты, то идущая на убыль, покажи своим ходом тайный знак; яви мне знаменье в твоем обличье.

С этими словами он остановился, раскинул руки, сбрасывая плащ, и двумя руками поднял посох над головой.

Падучая звезда озарила небо. Через мгновение вслед за ней пронеслась вторая, затем еще, и вот все небо охватил звездопад — жгучие искорки, словно хвост от пылающей головни.

Когда все закончилось, Хафган опустил посох и полез в суму за горстью орехов. Потом он присел на ближайший камень и принялся задумчиво жевать, размышляя о виденном. Так, в раздумье, сидел он, пока луна не начала клониться к утру. Тогда, взяв плащ, он вышел из каменного круга и медленно побрел к своей хижине на краю каера.

Рано утром обитатели Каердиви собрались у жилища друида. Многие видели странный звездопад и сочли его предвестником скорых бедствий.

Его звали:

— Проснись, друид! Скажи нам, какая грядет напасть! Хафган! Неужели ты спишь, когда на нас надвигается беда? Проснись!

Не получив ответа, они подняли такой шум, что сам Гвиддно Гаранхир вышел к ним и спросил:

— Родичи, что вы кричите так рано утром? Что стряслось?

— Неужто ты один не знаешь? — завопила обезумевшая от страха женщина. — Неужто никто тебе не сказал?

— Вчера ночью был звездопад, — подхватила другая. — Наверняка нас ждут скорби и несчастья.

— Если так, — отвечал Гвиддно, теребя ус, — Хафган скажет, что нам делать.

— В том-то и беда, — вставил один из собравшихся, — наш друид не хочет с нами говорить.

Гвиддно кивнул Киаллу. Тот отодвинул телячью шкуру, висевшую в дверном проеме для защиты от ветра, и вошел в хижину. Через секунду он появился снова.

— Нет его, — объявил Киалл. — Но уголья в очаге еще теплые.

— Значит, он ушел утром, — сказал Гвиддно. — Без сомнения, он отправился посовещаться с другими друидами и, вернувшись, все вам объяснит. Так что идите по своим делам.

— Какие дела? — запричитала одна из женщин. — Того и гляди, мы все погибнем.

Гвиддно топнул ногой.

— Единственное, что вам пока грозит, — потерять день, толпясь возле этой хижины. Ну-ка по домам и за работу. Слышали? Солнце встает, день начался.

Кто-то заворчал, некоторые женщины громко всхлипывали, но народ все-таки разошелся и вернулся к дневным занятиям. Солнце взошло и ярко засияло над землей. Из-за горизонта не появились морские разбойники, небо не обрушилось. К полудню тревога отчасти рассеялась; жители Каердиви успокоились, хотя о знамении думать не перестали.

Священная роща росла на вершине холма, называемого Гарт Греггин, над родником. Выше того места, где вода выбивалась из склона, стоял камень с надписью на огаме, посвященный Тиви, духу ручья. Поднимаясь к дубраве, Хафган остановился почтить духа, поцеловал камень и пошел дальше.

На вершине холма он прошел между двумя каменными изваяниями: Ллеу — бога бардов и воителей, и Дон — матери богов, затем вступил под сень священных деревьев, где уже собрались окрестные друиды: все они, как Хафган, видели знамение и хотели его обсудить.

Кормах, высокий, седовласый старец, сидел на каменном седалище в окружении помощников и оватов. При виде Хафгана он приветственно воздел руки.

— Смотрите! Вон идет тот, кто лучше меня разбирается в небесных знамениях.

Хафган склонил голову и отвечал с улыбкой:

— Только Кормах из Долгеллау может сказать такое, и ему поверят.

Старый друид встал, они обнялись. Оваты и филиды помладше собрались вокруг, чтобы послушать, — Хафгана в среде собратьев уважали.

Наконец Кормах поднял рябиновый посох и трижды ударил по каменному седалищу. Остальные смолкли и расселись в кружок посредине священной рощи. Несколько филидов обнесли их желудевым отваром и лесными орехами. Затем Кормах заговорил.

— Если не возражаете, — начал он, — я буду говорить первым, как пристало старейшему.

— Ты главный из нас, — подтвердил Хафган, — так что молим, продолжай.

Остальные — числом почти двадцать — его поддержали. Приложив тыльную сторону ладони ко лбу, Кормах издал длинный, протяжный стон, который собравшиеся подхватили, так что гул раскатился по всей роще.

Через несколько секунд верховный друид опустил руку и сказал:

— Мы правильно сделали, что собрались вместе, — одна голова хорошо, а двадцать лучше! Прошлой ночью я видел в небе великий знак — звезды сыпались, как огненный дождь. А сегодня земля теплеет под летним солнцем, хотя только прошел Бельтан. Скажите мне, братья, что это вам говорит?

— Смерть, — ответил молодой друид. — Падучая звезда всегда означает смерть.

— Такой сильный звездопад предвещает смерть кого-то могущественного, — произнес другой. — Короля?

Они заспорили, кто из властителей достоин такого знамения. Кормах терпеливо слушал, потом вновь ударил посохом по камню.

— Хафган, ты ни разу не раскрыл рта. Ужели оставишь нас в неведении?

Хафган выпрямился.

— Верно, падучая звезда часто обещает смерть, но она же порой — предвестница рождения. Ибо, как все мы знаем, рождение и смерть — одно. Всякое родившееся умрет, и все, что умерло, возродится. Одно поглощается другим и обретает в нем полноту.

— Хорошо сказано, — промолвил Кормах. — Что еще ты нам поведаешь?

— Как рассудили наши младшие собратья, столь великий звездопад должен означать смерть кого-то могущественного — царя или даже многих царей.

Друиды изумленно зашумели.

— Объясни, молим, — сказал Кормах, когда все стихли.

— Хорошо, — отвечал Хафган. — Звезды упали в западное море, где лежат острова Бессмертных. У нас говорят, что монарх и его страна — одно. Посему я вижу в этом знамении гибель западных земель, а следовательно, и смерть — смерть многих царей.

— А как же рождение?

— Звезды падали из царственного дома солнца, и я буду ждать явления венценосного отрока.

— Венценосный отрок родится вслед гибели царей, — сказал Кормах. — Внемлите и запомните, братья: Хафган глаголет истину.

— Когда это будет? — спросил друид из соседнего селенья Ир Виддфа.

— Ждите и наблюдайте, братья, все будет во благовремении. Довольно того, что мы знаем — это случится. Час рождения явит себя знамениями и чудесами. Предупредите народ. — С этими словами Кормах поднял жезл и объявил: — Сегодняшний сбор окончен.

Друиды поднялись с мест, но не торопились расходиться по своим селениям — всем хотелось поговорить. Кормах отвел Хафгана в сторону, под раскидистые ветви большого старого дуба.

— Верно ли я слышал, — спросил он, — будто счастье Каердиви умножилось?

— Верно, — отвечал Хафган. — Кто тебе сказал?

Старый друид улыбнулся.

— Ветер многое расскажет тому, кто умеет слушать.

— А людские языки — еще больше, — сказал Хафган.

Кормах предостерегающе поднял палец.

— Раз в одном месте прибыло, в другом убудет. Равновесие сохранится. Но расскажи мне о младенце.

— Дивный, необычный ребенок. Я назвал его Талиесин. Он будет сильнейшим и самым ученым бардом, возможно, самым великим из нас всех. Если б он не родился раньше, я бы решил, что звезды падали в его честь.

— Тогда я должен скорее прийти на него взглянуть, — сказал Кормах.

— Приходи. Давно мы вместе не поднимали чаши. Побеседуем… — Хафган в задумчивости не договорил фразу.

— Что там? Увидел что-то?

— Нет, вспомнил твои слова о земле, что теплеет под солнцем. Поначалу я о них не задумался.

— Так задумайся, — сказал Кормах, — и поведай, на какие мысли это тебя наводит.

— Бельтан, как мы знаем, — междувременье, когда силы земли и неба, воды и воздуха особо подвижны. Зима есть смерть, и сама она умирает весной. Если зима утверждает себя на пороге весны, значит, смерть силится возобладать над жизнью. Сегодня нас отогревает летнее солнце, а значит, жизнь взяла верх в этой борьбе.

— А звездопад?

— Быть может, она победила большой ценой.

Кормах задумчиво кивнул.

— Мысли твои глубоки и полны истины. — Верховный друид положил руку на руку Хафгана. — Скоро рябиновый жезл перейдет к тебе. А пока, полагаю, пришло тебе время учить. Я пришлю тебе двух лучших моих филидов.

— Большая честь для меня.

Кормах сжал руку Хафгана, лежащую на посохе.

— Тебе нужна будет помощь в воспитании младенца.

— Скажи мне, Кормах, бывали ли прежде такие знамения, как нынче?

Старый друид прикрыл глаза и оперся на посох.

— Лишь однажды, — ответил он после долгого молчания. — Много лет назад — до того, как родился кто-либо из ныне живущих, до того, как римляне пришли на Святой остров, когда эта роща была молодой порослью, — люди видели подобный знак. Правда, звезды не падали, но сошлись в небе и так остались. Говорят, это было удивительное знамение.

— И что оно возвещало?

Кормах открыл глаза.

— Как что? Рождение Иисуса, Сына Благого Бога. Того, Кого римляне зовут Христом.

— Понятно, — ответил Хафган. — Быть может, этот будет столь же благоприятен.

— Мы вправе надеяться, — промолвил Кормах. — Как все люди, мы вправе надеяться. Что ж, до летнего солнцестояния я зайду к тебе посмотреть младенца. Береги его.

— Не бойся, о нем будут хорошо заботиться, — заверил Хафган. — Я прослежу.

Кормах поднял глаза к раскидистым ветвям дуба.

— Когда я родился, он был уже стар. Теперь я состарился и скоро умру, а дуб все так же крепок. Мы — малые твари, Хафган. Век наш короток.

— Он достаточно долог, чтоб изучить то, что от нас требуется.

— Да, мы успеваем узнать то, что должны, но не успеваем ничего изменить, — горестно согласился Кормах. — Это наша беда. Каждый должен учиться заново. Какая трата сил — вновь и вновь совершать ошибки, те же ошибки в каждом поколении, биться во тьме неведения. — Он воздел руку к дереву. — Привет тебе, стойкий собрат! Знай нашу слабость и будь к нам снисходителен.

— Пошли, Кормах. Солнце греет, и день погожий. Я немного пройдусь с тобой, и ты расскажешь, что тебя так гнетет.

Они вышли из рощи и двинулись вниз под лучами солнца, задержавшись у родника, чтобы утолить жажду.

Глава 7

Когда солнечный шар блеснул за синим ободом моря, Харита встала. Она плеснула в таз благовонной воды из кувшина, умылась, вытерлась, надела голубую льняную рубаху, потом поспешно завязала белые кожаные сандалии, схватила из чаши две свежие смоквы и выбежала во внутренний дворик. Здесь ее младшие братья — Эоинн и Гуистан — уже присматривали за погрузкой возов.

Мальчики с головой ушли в порученное дело, им было не до Хариты. Она проскользнула между слугами, убедилась, что ее собственный дорожный сундучок привязан крепко, и отошла в сторонку понаблюдать за работой.

Конюхи подвели оседланных коней, и мальчишки тут же затеяли ссору — каждый хотел выбрать себе лучшего. Киан, старший из детей Аваллаха, уже юноша, взялся беспристрастно уладить спор. В разгар перепалки подошел Майлдун и с улыбкой тихим голосом объявил, что возьмет спорного коня себе.

Киан до того походил на отца, что порой казался его более моложавым близнецом. Майлдун, всего на несколько лет младше брата, напротив, не имел с царем практически ничего общего. Высокий и стройный, как молодой кипарис, он говорил вкрадчиво, а чаще вообще молчал, однако был расчетлив до мелочности и подвержен припадкам гнева.

За Харитой следовал Эоинн, на несколько лет младше сестры. Как и она, он унаследовал от матери золотистые волосы, а также любовь к учению. Любовь к лошадям, впрочем, была у него своя, и если б он мог читать, галопируя без седла во весь опор, то, наверное, воображал бы себя счастливейшим из смертных.

Гуистан, самый младший, темными кудрями пошел в Аваллаха, а у Брисеиды взял голубые глаза и отчасти грациозность движений. Он не разделял с Эоинном любовь к книгам и очень рано научился бесследно испаряться при одном упоминании об ученье. У него был меткий глаз и твердая рука, он чудесно схватывал сходство, но уничтожал свои рисунки, стоило кому-нибудь их похвалить или хотя бы заикнуться о его способностях. Он обожал дразнить и разыгрывать старших братьев, хотя за эти забавы частенько бывал бит.

Все четверо представлялись Харите неизбежным злом. Они были мужчины, а значит, жили в другом, отдельном от нее, мире. Они не обижали ее, чаще просто не замечали, а если она уж очень навязывалась, недоумевали или сердились. Если в редкие минуты они и снисходили до нее, то лишь как до занятной зверушки, в остальное же время считали докучной помехой.

Харита, впрочем, быстро уставала от их подчеркнутой снисходительности. Она научилась жить сама по себе, терпеть братьев, когда того требовали обстоятельства, а в прочие часы не замечать их, как они не замечали ее.

Сегодня Харита чувствовала себя особенно великодушной: наконец-то ей предстоит нечто особенное, во всяком случае необычное, волнующее. Ничто — даже грубость и самодовольство братьев — не в силах омрачить этот день.

В то время как Харита с растущим предвкушением чуда следила за погрузкой, появился Аннуби. Весь его багаж составляла маленькая незатейливая шкатулка из дерева гофер. Харита поздоровалась и спросила:

— Это все, что ты берешь с собой?

Прорицатель с головой ушел в свои мысли; он рассеянно улыбнулся и пробормотал:

— А, Харита, привет! Ты что-то сказала?

— Шкатулка — это все?

Он растерянно взглянул на суетящуюся толпу.

— Слишком много людей, слишком много шума. Все происходит слишком стремительно.

— Стремительно? Я жду-не дождусь, пока мы тронемся с этого скучного места.

Аннуби покачал головой и взглянул на девочку.

— Вот-вот, тяга к новизне нас всех и погубит.

Он зашагал прочь, и Харита заметила, что он надел штаны для верховой езды, но при этом не мягкие кожаные сапожки, а башмаки на прочной подошве, пригодные для пешего хода, и не плащ, а парадную алую мантию. Весь его вид являл нелепое смешение — как будто он еще не решил, как и куда отправляется.

Царский возница въехал во двор на парадной царской колеснице, запряженной тройкой молочно-белых коней. Аваллах собирался пересесть на нее только перед самым въездом в Посейдонис, да еще один раз, когда по окончании Совета цари торжественно поедут из храма по Звездной дороге.

Следом появился Аваллах, встал, подбоченился и включился в процесс. Харита подкралась бочком, обхватила его руку. Он взглянул на нее уголком глаза, похлопал по ладоням.

— Рада, Харита?

— Да, отец. Очень рада.

— Вот и славно.

Он улыбнулся и вновь занялся погрузкой. Киан подошел, обменялся с отцом несколькими словами, и они ушли вместе. Харита снова осталась одна.

Казалось, вещи и провизию будут складывать вечно. Харита устала ждать и ушла во дворец. Сразу за дверью, между колоннами, Аннуби разговаривал с ее матерью. Брисеида выставила ладони, как будто что-то отталкивала; голова ее была наклонена, она внимательно слушала. Когда прорицатель закончил, царица кивнула, положила руку на его локоть, печально улыбнулась и пошла прочь. Аннуби мгновение смотрел ей в спину, затем двинулся следом.

Харита гадала, что это был за разговор. Чуть позже в боковой кухоньке ее разыскала Илеана, прислужница царицы. Харита сидела за столом и вместе с одной из судомоек за обе щеки уплетала смоквы с медовыми лепешками.

— Царевна Харита, время ехать. Я с ног сбилась, покуда тебя нашла.

— Я устала ждать и проголодалась.

— Неудивительно, что ты голодна, — сказала Илеана. — Когда тебе предлагают, ты ничего не ешь. Ладно, идем. Все уже готово.

Харита медленно встала.

— Не забудь свое обещание, — сказала судомойка, когда Харита встала, прихватив со стола последнюю лепешку. — Если получишь два одинаковых подарка…

— То лишний отдам тебе — я помню. — Харита разломила лепешку и отправила половину себе в рот. — Счастливо!

Когда они с Илеаной вышли во двор, отъезжающие уже рассаживались по повозкам. Младшие царевичи забрались в седла и разъезжали по двору, громко выражая свое нетерпение. Каждая повозка стояла на четырех больших, легких колесах; на двух широких сиденьях легко помещались четверо. Над задней скамьей на обручах был натянут алый навес от солнца, два алых флажка — по одному с каждой стороны высоких козел — трепетали на легком ветру.

— Чуть не отправились без тебя, — сказала Брисеида, когда Харита устраивалась рядом с матерью.

Во двор въехал небольшой отряд верховых воинов — царская охрана. Острые наконечники длинных копий поблескивали на утреннем солнце. Старший обменялся с Аваллахом несколькими словами. Царь сел на коня, воины выстроились в авангарде процессии, и повозки покатились. Они медленно проехали под исполинской аркой за ворота дворца и задребезжали по дамбе, соединявшей его с Келлиосом.

— Наконец-то, — вздохнула Харита, крутясь на сиденье, чтобы увидеть уменьшающиеся дворцовые стены. — Наконец-то я уезжаю.

Царский поезд проехал мощеными улицами столицы и, оставив море позади, покатил по лесистым холмам на юг. По пути лежало много городов, и везде население выходило встречать процессию. Люди выстраивались вдоль дороги, махали руками, дарили подарки. Каждый вечер путники разбивали шатры возле города или деревни, а местное население развлекало их песнями и плясками. Так миновали Ираклион, Парнифу, Кардис, Энопу, Ксанфини… Дальше начинался пологий спуск к реке Коран — южной границе царства Аваллаха. Широкая, плодородная долина протянулась из сердца континента к морю, отделяя Саррас от Корании. Переправившись, еще два дня ехали лесистыми нагорьями, прежде чем увидели холм над великой гаванью Ис, а на нем — дворец Сейтенина.

На подъездах к дворцу несли дозор всадники. Они доложили о приближении гостей, и навстречу Аваллаху выступили воины в светло-серых плащах, с серыми вымпелами на древках серебряных копий. Воины выстроились в колонны по обе стороны дороги и замерли навытяжку, выставив копья; вымпелы трепетали на ветру.

Проехав сквозь строй, процессия оказалась перед высокой стеной. Путь преградили огромные бронзовые ворота. Их створки украшало изображение двух исполинских осьминогов, тянущихся друг к другу щупальцами. Перед воротами ждал сам Сейтенин в парадной колеснице.

— Приветствую тебя, друг, добро пожаловать! — воскликнул он, когда Аваллах подъехал поближе.

Сейтенин сошел на землю, спешился и Аваллах. Они обнялись, и Сейтенин предложил гостю подняться к нему в колесницу. Вместе они въехали в ворота и покатили по широкой мощеной дороге к дворцу на холме.

Брисеида наблюдала за встречей из повозки.

— Сейтенин очень радушен, — заметила она.

Аннуби, сидевший напротив царицы, сощурился на солнце и сказал:

— По мне, так даже слишком. Он явно хочет произвести впечатление. Интересно, на кого?

— Как на кого? На нас. Мне его прием кажется вполне искренним.

— Возможно. Однако за этим кроется что-то еще, можно не сомневаться. — После этого он замолк и больше не проронил ни слова.

Харита слышала разговор и перевела взгляд с дворца на Аннуби. Прорицатель явно нервничал, руки его беспокойно теребили колени. Когда процессия проезжала в тени дворца, он вздрогнул и поднял глаза на возвышающиеся стены.

Брисеида положила руку ему на локоть, спросила:

— Аннуби, что с тобой?

Он поднес дрожащую руку к лицу, заслонил глаза.

— Н-ничего, моя царица. Ничего. Зазнобило чуть-чуть. — Он выдавил слабую улыбку.

Ответ Аннуби удивил Хариту, потому что и ее пробрал холодок, хоть и не так сильно. Хотелось расспросить поподробнее, но она чувствовала, что сейчас не время. «Я спрошу позже», — подумала она и вновь перевела взгляд на дворец.

Здание раскинулось вширь, свидетельствуя о тщеславии своих владельцев: каждый следующий монарх усложнял первоначальный план, добавляя кто стену, кто — вал, кто — башенку, флигель или крыло. Все это окружали сады, парки, виноградники, пруды, конюшни и голубятни. Многие столетия усовершенствований породили впечатляющий памятник богатству коранийских владык.

Когда повозки проехали через ворота и мосты и оказались среди строений, Харита больше не могла сдерживать изумление.

— Глядите! — воскликнула она. — Есть ли во всей Атлантиде дворец грандиознее?

— Только у Верховного царя в Посейдонисе, — отвечала ее мать. — Но этот не сильно ему уступает.

— А народу-то! — Харита не могла оторвать взгляд от толпы, высыпавшей на внутреннюю стену. Люди махали руками и бросали на дорогу цветы. — Неужели все живут во дворце?

— Многие, — отвечала Брисеида, — хотя кто-то, вероятно, и в городе.

— Сколько у Сейтенина жен? — полюбопытствовала Харита.

Мать рассмеялась.

— Почему ты спросила?

— Если у царя такой большой дворец, ему нужно много жен, чтобы его заполнить. А если много жен, то много и детей; может, окажутся и мои сверстницы.

— Думаю, хоть одна да есть. У Сейтенина семь жен и много детей. Ты обязательно найдешь себе подружку.

Харита на мгновение задумалась, потом спросила:

— Почему у Сейтенина семь жен, а у отца всего одна?

Царица улыбнулась.

— Любовь — большая загадка, как ты скоро узнаешь.

— Ты имеешь в виду политику, — фыркнул Аннуби.

— Не хотела бы я оказаться одной из семи, — объявила Харита. — Если я когда-нибудь выйду замуж, то желаю быть единственной.

— Можешь не тревожиться, — со смехом отвечала царица. — Обычай брать много жен постепенно отмирает.

— Хорошо, — твердо отвечала Харита. — Но почему так?

— Времена меняются, милая. Посмотри вокруг себя! — почти выкрикнул Аннуби. Потом смутился и пробормотал. — Простите, что вмешался.

— Да что там, прошу тебя, продолжай, — мягко промолвила Брисеида. — Мне хотелось бы знать, что ты думаешь.

Аннуби отвернулся и почти шепотом произнес:

— Я и так сказал слишком много. Против воли вырвалось.

— Пожалуйста, Аннуби, — попросила Харита. — Скажи нам.

Прорицатель на миг поднял глаза к небу.

— Времена меняются, — повторил он. — Люди бросают свои дома, целые народы кочуют с места на место, мир становится все теснее. Люди не уважают власть, знания оскудевают. Цари в сердце своем замышляют войны или предаются праздности и безумию. Богослужение отошло от древних канонов, жрецы Бела разжирели и отупели, но всем все равно, всем все равно…

— Скажи хоть что-нибудь приятное, — попросила Брисеида, стараясь его ободрить. — Ведь не может же быть, чтобы все было так плохо.

— Приятное? — Он приложил длинный палец к закушенной губе и с ненавистью взглянул на дворец Сейтенина. Когда он вновь обратил свой взор к женщинам, глаза его блестели недобрым удовлетворением. — Вот вам приятное: сделанного не воротишь, но потерянное порой удается найти.

— Временами мне кажется, — сказала Брисеида, — что тебе просто нравится говорить загадками.

Харита слушала и удивлялась. Что с Аннуби? Он всегда ходил с кислой миной, но только с приездом людей Белина стал таким отрешенным и встревоженным. Что ему наговорили? Чем так расстроили? А может, дело в чем-то совсем другом?

Они продолжали ехать в молчании и через некоторое время оказались во внутренних дворах, где их ждали слуги Сейтенина, одетые в лучшие ливреи. Зрелище было впечатляющее: гостей встречали четыреста человек — кухарки и ключники, гонцы и привратники, постельничие и конюшие, лакеи и горничные, равно как и советники всех рангов; у каждого во дворце имелось свое собственное место и обязанности.

Повозка остановилась, Харита обвела глазами толпу.

— А где они? — спросила она.

— Кто? — не поняла мать.

— Дети Сейтенина.

— Скоро ты их увидишь.

Гостям помогли сойти с повозок и проводили их во дворец. Харита дивилась на огромные золоченые двери и притолоки, на массивные колонны, удерживающие тяжелые кедровые балки, на которых, в свою очередь, покоился расписной потолок. В парадном покое гостей приветствовали жены Сейтенина и целая орава детей. Каждый держал завернутый в шелк подарок.

С торжественными словами приветствия они выступили вперед и вручили каждому гостю по подарку. Харита страшно огорчилась, увидев, что, за исключением нескольких младенцев на руках у кормилиц, дети Сейтенина были намного старше ее, причем заметно преобладали мальчики. Она нахмурилась, взглянула на мать и обиженно прошептала:

— Здесь никого для меня нет!

Мать улыбнулась, принимая подарок от девушки в ослепительной оранжевой тунике, длинном ярко-алом плаще и ожерелье из красных кораллов.

— Потерпи, — сказала Брисеида и перевела внимание на дар и дарительницу.

Харита стала смотреть в пол и возить ногой. Она пинала носком каменную плиту, когда увидела две смуглые ножки в синих кожаных сандалиях. Перед ней стояла девочка моложе ее раза в два. Она протягивала крохотный подарок, неумело завернутый в лоскут желтого шелка.

Харита приняла подарок вежливо, но без особой радости. Девочка щербато улыбнулась — у нее не хватало переднего зуба.

— Меня жовут Ливана, — сказала она, сильно пришепетывая. — А тебя?

— Харита.

— Открой мой подарок, — попросила Ливана, кивая на сверток.

Харита медленно развернула лоскуток. Из него выпал браслет — неровно обточенные нефритовые бусины, вразнобой надетые на цветную нитку.

— Спасибо, — буркнула Харита, крутя браслет в руке. Она смотрела на роскошные подарки, которые получили другие: сапожки и сандалии из мягкой кожи, серебряные кольца и браслеты, золотой кинжал с сапфиром в рукоятке для Аваллаха, луки и колчаны со стрелами для царевичей, амфора оливкового масла для Аннуби, лаковая, инкрустированная жемчугом шкатулка с тремя хрустальными флаконами бесценных духов для Брисеиды.

Она снова взглянула на свой подарок — дешевенький браслет из тех, что россыпью лежат у каждого уличного торговца. Однако дарительница не заметила ее разочарования.

— Я шама его шделала, — прошепелявила она. — Нарочно для тебя.

— Я с радостью его принимаю, — отвечала Харита. — Откуда ты знала, что я приеду?

— Матушка шказала. Ну же, надень. — Ливана подошла ближе и взяла браслет. Харита протянула руку, Ливана надела нитку ей на запястье. — Чуть великоват, — заметила она, — но ты выраштешь. Ты какая по шчету?

— По чему?

— По шчету. Иш царевен. Я пятая. У меня четыре шештры, но вше они штарше. И дешять братьев. Трое, правда, еще младенчики.

Харита улыбнулась: несмотря на разницу в возрасте, Ливана явно ей нравилась.

— В таком случае я — первая, потому что других царевен нет.

— Нет? — Ливана изумленно тряхнула головой. — Тебе, должно быть, очень шкучно.

— Порою да, — согласилась Харита.

— Хочешь пошмотреть мою комнату?

— Ну… — неуверенно начала Харита, оглядываясь по сторонам. Народу было полно, однако, похоже, никто, кроме Ливаны, ею не интересовался.

— Ладно, пошли.

— Можешь пожить у меня, ешли хочешь, — говорила Ливана на ходу. — Мы попрошим, чтобы принешли кровать. Мешта хватит.

Они вышли из зала в облицованный зеленым мрамором коридор. Ливана трещала без умолку и тянула Хариту за руку, как будто боялась потерять. Харита теребила браслет и внезапно подумала, что никто никогда не делал подарка ей — то есть специально для нее и ни для кого другого.

После того как гости отдохнули и подкрепились, Сейтенин послал к Аваллаху придворных — пригласить его со свитой на луг. Аваллах согласился, и их провели на лужайку со множеством шатров внутри внешней стены. Вся земля была уставлена шестами, между которыми развесили гирлянды фонарей и флажков. В центре луга стояли большие жаровни с углями, над ними медленно вращали на вертелах целых быков и вепрей, в то время как повара поливали мясо приправленным травами маслом из деревянных кадок.

Посредине внутреннего круга палаток перед скошенной площадкой возвышался помост, а на нем — несколько десятков сидений. Как только повозки остановились на краю луга, несколько мальчиков и девочек в венках и цветных лентах выбежали навстречу. Среди них была и Ливана. Они одарили гостей цветами — Харита получила от новой подруги большой букет, — после чего отбежали и составили хоровод.

Ливана тянула Хариту за собой, та отказывалась.

— Беги с ними, — сказала царица, выталкивая Хариту и забирая у нее цветы. — Ты несколько дней просидела в повозке.

Харита дала Ливане руку, и они присоединились к танцорам. Мальчик снял с головы корону из лент и надел на царевну; забили барабаны, флейты и лиры заиграли нежный напев, и начался танец.

Аваллах спешился, помог Брисеиде сойти с повозки и подвел ее к встречающей коранийской знати. Царя, царицу, Аннуби и других важных гостей пригласили в ближайшую беседку, где уже разливали по золотым ритонам подслащенное вино, с утра охлаждавшееся в роднике.

Четверо царевичей, оставшиеся в седлах, не видели ничего для себя занятного, пока не появились сыновья Сейтенина с луками и мишенями. Царевичи соскочили с коней и присоединились к своим новым друзьям. Каждому не терпелось похвастаться своей меткостью.

Когда золотисто-алый шар Бела склонился к западному краю горизонта, гости и хозяева заняли место на возвышении. Музыканты заиграли на дудочках и тамбуринах, а коранийцы в ярких нарядах представили сцены из далекой древности: Атлант сражается с демиургом Калипсом за только что созданную землю; Посейдон вбивает трезубец в склон священной горы, в то время как его жена, Гея, убивает Сета, дракона, приползшего пожрать их сына Антея; Девкалион и Пирра выходят из ковчега и воздвигают алтарь Белу.

Каждая следующая сценка казалась лучше предыдущей; Харита была готова смотреть всю ночь, если бы не начало смеркаться. С наступлением сумерек зажгли фонари, превратившие луг в зеленое бархатное море, озаренное мягким сиянием трехсот золотых лун. Гостей усадили, подали еду. Длинные столы гнулись под тяжестью дымящихся блюд — здесь были большие куски жареного мяса, рыба в виноградных листьях с ломтиками лимона, горы свежеиспеченных хлебов, корзины со сладкими фруктами с далекого юго-запада, тушеные овощи в булькающих котлах, сладости, тягучее вино.

Аваллаху и его семье выделили почетные места, рядом с ними усадили коранийскую знать, и после долгой череды торжественных тостов начался пир. Харита сидела между Гуистаном и долговязым сыном коранийского первосвященника. Тот все время перегибался через нее, чтобы поговорить с Гуистаном о собачьих бегах, которые, похоже, составляли единственное развлечение коранийской молодежи.

— У меня четыре пса, — говорил сын первосвященника (Харита тут же забыла его имя). — Завтра будут бега, я точно выиграю. Они очень резвые.

— Если они и вправду такие резвые, выстави их на царские бега в Посейдонисе. Туда допускают только самых быстрых.

— Они быстрые, — настаивал юноша, — самые быстрые в Девяти царствах. Когда-нибудь я выставлю их и в Посейдонисе.

— Я предпочитаю скачки, — важно объявил Гуистан.

— У моего дяди есть скаковые лошади, — не хотел уступать собеседник. — Он получает венки и цепи на всех больших состязаниях.

— Как его зовут? — с набитым ртом осведомился Гуистан.

— Кайстер. Он очень знаменит.

— Никогда о таком не слышал, — сказал Гуистан.

Юноша засопел и отвернулся. Харите стало его жаль, Гуистан частенько дразнил и ее саму. Она локтем двинула брата в бок.

— Ой! — воскликнул тот. — За что?

— Он просто хотел с тобой поговорить. Ты мог бы вести себя повежливее, — прошептала она.

— Я и вел себя вежливо! — сердито зашипел Гуистан. — Я что, рассмеялся ему в лицо?

Несмотря на выходку Гуистана, пиршество продолжалось. Ночь была заполнена едой, смехом и танцами. Харита ела, пока не почувствовала, что не силах проглотить больше ни куска, потом ушла танцевать с другими юношами и девушками. Они собрались под фонарями и ходили змейкой между шестами и беседками.

Танцоры пели, голоса звучали все громче, змейка двигалась все быстрее и быстрее, пока наконец кто-то не споткнулся и все не повалились друг на друга. Харита смеялась, лежа на земле, фонари и звезды кружились над ее головой.

Она закрыла глаза и попробовала отдышаться. Смех вокруг стих. Она села. Остальные застыли, неподвижно глядя в темноту. Харита поднялась на ноги.

Что-то темное вырисовывалось чуть поодаль, там, куда не достигал свет фонарей. Оно шло на них. Смолкшие танцоры попятились. Тень приближалась, и вот уже фонари выхватили из мрака руки, ноги, голову и туловище мужчины.

Он не стал подходить ближе, а остался стоять на границе света и тьмы, глядя на танцоров. На уровне его плеча поблескивал холодный желтый отблеск, похожий на горящий кошачий глаз.

Харита похолодела. Она узнала его. Он стоял, не двигаясь, но она чувствовала на себе его невидящий взгляд. Затем он развернулся и ушел так же тихо, как пришел.

Кто-то из старших мальчиков хихикнул и закричал вслед уходящему обидные слова, но тот уже исчез в темноте. Змейка быстро выстроилась вновь, но у Хариты пропало всякое желание танцевать. Она вернулась за стол и просидела там до конца праздника, как Ливана ни уговаривала ее пойти повеселиться.

Луна взошла и теперь качалась на благоуханном ночном ветерке, изливая на землю серебряный свет. Гости насытились едой и весельем и стали собираться во дворец.

Хариту, засыпавшую на ходу, усадили в царскую повозку, она сразу забилась в уголок и закрыла глаза.

— Смотри!

Голос раздавался в самом ухе; Харита зашевелилась.

— Вон… еще, — произнес другой голос.

Харита открыла глаза и подняла голову. Все вокруг смотрели в небо, и Харита тоже устремила взор вверх. Небеса сияли бессчетными звездами; казалось, небесный огонь горит в твердыне богов и просвечивает через мириады выбоин в чаше неба.

И вот глаза ее, привыкшие к темноте, различили звезду, которая пронеслась по небу и упала в море за дворцом. В следующий миг упала другая, затем третья. Харита взглянула на мать и хотела было открыть рот, когда лицо Брисеиды озарилось светом и все разом вскрикнули.

Харита обернулась. Небосвод пылал. Сотни звезд летели к земле, словно небесное пламя сошло ее спалить. Они сыпались и сыпались, рассекая ночь, как горящие ветки, брошенные в темный океан.

— Неужели это никогда не кончится? — воскликнула Харита. Глаза ее горели светом падучих звезд. — Глянь, мама! Должны быть, они упадут все. Это знамение.

— Знамение, — прошептала Брисеида. — Да, великое знамение.

Звездопад кончился так же внезапно, как и начался. Неестественная тишина повисла над землей — как будто вся вселенная ждала, что будет дальше. Однако ничего не произошло. Онемевшие зрители переглядывались, словно спрашивая: «Ты тоже видел? Мне не почудилось?».

Постепенно вернулись ночные звуки, и участники торжества тронулись к дворцу. Однако царица еще долго смотрела в ночное небо, прежде чем сесть с остальными. Харита дрожала и терла ладонью о ладонь, чувствуя, как озноб пробирает до костей.

Повозки проехали по залитому луной лугу к дворцу Сейтенина. Гости медленной вереницей вступили в зал, многие оживленно, хотя и вполголоса обсуждали увиденное. Брисеида обернулась и заметила одиноко стоящего Аннуби. Он смотрел в небо.

— Скоро вернусь, — сказала она спутникам и подошла к нему. — Что ты видел, Аннуби? — спросила она.

Прорицатель отвел взор от неба, и она заметила печаль в его глазах.

— Я видел, как звезды падали с неба в безлунную ночь. Я видел, как огонь бороздил океанские волны.

— Не говори со мной жреческими загадками, — мягко попросила Брисеида. — Ответь мне прямо, что ты видел?

— Царица моя, — отвечал Аннуби. — Я не жрец, а то увидел бы более ясно. А так я увидел лишь то, что мне было дано.

— Аннуби, — упрашивала царица, — уж я-то тебя знаю. Скажи мне, что ты видел?

Он снова взглянул в небо.

— Я видел, как свет жизни погас в пучине.

Царица на миг задумалась, потом спросила:

— Чьей жизни?

— Чьей? — Он смотрел в звездную ночь. — Не знаю.

— Но…

— Ты спросила, что я увидел, — резко сказал Аннуби, — и я ответил. Больше я сказать не могу. — Он круто повернулся и пошел прочь.

Брисеида проводила его глазами и вернулась к своим спутникам.

Аннуби в одиночестве вышел на террасу холма. Он ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Ноги его шагали по сумеречным тропам будущего, которое на мгновение приоткрылось ему в мерцании звездопада.

Глава 8

Эльфин и его спутницы переехали реку и двинулись по лесной дороге вдоль южного берега, пока не достигли наконец холма перед Абердиви, на плоской вершине которого стояла бревенчатая крепость его отца. Они оставили позади загоны с черными свиньями и бурыми коровами — те поднимали головы, заслышав стук копыт, — миновали легкие — из жердей и соломы — службы и оказались у окруженного рвом каера.

Обитатели Каердиви встретили их неприязненными взглядами — Эльфину здесь явно не обрадовались. Не по душе пришлись его родичам и незнакомые женщины с их малочисленным овечьим стадом.

Тем не менее, когда всадники достигли больших домов в середине каера, за ними следовала немалая толпа любопытных. Гвиддно вышел на порог вместе с Медхир, которая держала на руках маленького Талиесина.

— Приветствую тебя, Эльфин! — крикнул Гвиддно. — Вижу, ты съездил успешно.

— Более чем успешно, отец, — отвечал Эльфин. — Я поехал искать кормилицу, а привез жену.

Под изумленный говор толпы он спрыгнул с лошади и помог спешиться Ронвен.

— Жену! — вскричала Медхир. — Да неужто это правда?

— Истинная правда, — отвечала Эйтне.

Медхир увидела, что с гнедой кобылы слезает ее двоюродная сестра.

— Эйтне! — И Медхир, прижимая к груди ребенка, бросилась к новоприбывшей. — Как же я рада тебя видеть!

Женщины обнялись. Эйтне взглянула на спящего младенца.

— А это, видать, малыш, которого нашел Эльфин?

— Он самый, он самый. — Медхир отогнула край одеяльца, чтобы Эйтне могла разглядеть ребенка.

— Ой, какой пригожий! Эльфин сказал, что мальчик миленький, но не сказал, что такой раскрасавчик. Да я никогда таких хорошеньких не видела.

— То же можно сказать о твоей дочери, — отвечала Медхир, с удовлетворением глядя на молодую женщину. — Маленькая Ронвен, как же давно я тебя не видала. Да, ты уже не девочка: выросла, похорошела, настоящая красавица. — Она обняла раскрасневшуюся Ронвен (Эльфин так и сиял от счастья). — Добро пожаловать к нам.

Талиесин заворочался и закричал. Медхир передала младенца Ронвен:

— Я кормила его, как могла. Он все время голодный.

Ронвен развернула одеяльце и посмотрела на ребенка. Солнечный свет упал ему на лицо. От удивления малыш перестал плакать и, увидев склоненные над ним лица, загукал и заулыбался.

— Только гляньте! — вскричал Гвиддно. — Она его взяла, и он сразу успокоился. Узнал мамочку!

— Он прекрасен, — промолвила Ронвен, не сводя глаз с малыша.

— Так что там насчет женитьбы? — спросил Гвиддно. — Это так неожиданно.

Глядя на собравшихся односельчан, Эльфин произнес:

— Давайте войдем в дом и умоемся с дороги. Тогда я рассажу, что со мною случилось.

Гвиддно приказал двоим расседлать лошадей, и все вошли в дом, оставив зрителей изумленными, но с новой пищей для пересудов. В доме Талиесин снова заплакал. Ронвен унесла его в уголок, на лежанку, и, спустив рубаху с одного плеча, стала кормить грудью. Старухи засуетились у очага. Эльфин, довольно поглядывая на всех троих, начал рассказывать о случившемся в Диганви.

Он говорил в течение всей трапезы, а когда закончил, Гвиддно спросил:

— Как к этому отнесся правитель Киллидд?

— Очень хорошо. Он с радостью согласился, когда я предложил ему дом Эйтне. Он стар и не хочет ссор между нашими кланами. Он говорит, что ему довольно пиктов на севере.

Гвиддно задумался.

— Верно сказано. Меня они тоже тревожат. Наглеют с каждым годом. Они ждут лишь удобного часа, чтобы на нас напасть.

— Не посмеют, пока в Каерсегойнте есть гарнизон.

— Ненадежный мир. Хорошо, что они там, а не здесь. Лучше бы их не было вовсе. — Он помолчал. — И все же они храбрые воины и всегда готовы вступить в бой. Есть ли новости?

— Немного. У них, как и у нас, зима прошла тихо. Киллидд говорит, к ним приезжал трибун, просил людей — оборонять вал. Они отказались — мол, весной люди нужны сеять. Дал взамен лошадей.

Гвиддно кивнул. Помимо ежегодной подати, которую всегда отвозил самолично (чтобы магистраты не забыли, кто платит), он старался как можно реже встречаться с римлянами и почитал за удачу, когда это ему удавалось. Хотя многие правители, как тот же Киллидд, вели с ними торговлю, а иные предводители за серебро участвовали в их походах, сам Гвиддно предпочитал держаться от них подальше. Как-то выходило, что любая сделка оборачивалась к выгоде смуглолицых, оборотистых латинян, а остальные оставались в дураках.

— Итак, теперь насчет свадьбы, — сказал король. — Я весьма доволен.

Он повернулся взглянуть на Ронвен, которая сидела у окна. Ее волосы пламенели в закатном свете, струящемся в узкую щель. Не чувствуя на себе его взгляда, она продолжала кормить младенца.

— Да, — продолжал Гвиддно. — Ты молодец.

— И когда свадьба? — поинтересовалась Медхир.

— Как можно скорее. Завтра, если удастся все подготовить, или послезавтра.

— Закатим свадебный пир! — воскликнул Гвиддно. — Такой, какого свет не видывал!

— Завтра? — начала Медхир, глядя на Эйтне. — Помогай нам Бригитта, завтра никак нельзя, и послезавтра тоже.

— А почему? — спросил Гвиддно. — Как Эльфин решил, пусть так и будет.

— Господин, ты забыл, что Ронвен только что разрешилась от бремени. Они не смогут возлечь вместе по меньшей мере до конца месяца.

— Ничего не поделаешь, — согласилась Эйтне, со страхом поглядывая на Гвиддно и Эльфина.

— Это не свадьба, если молодые не разделят ложа, — неуверенно добавила Медхир.

— Что ж, многие делят ложе задолго до свадьбы, — заметил Эльфин. — У нас будет наоборот.

— Видите? Вы поднимаете шум из-за пустяка. Пусть женятся, — объявил Гвиддно. — Ронвен и Эльфин будут жить здесь, пока не смогут спать вместе в доме, который я для них выстрою.

Эльфин поблагодарил отца, но сказал:

— Я хочу сам выстроить дом. — Он гордо взглянул на Ронвен. — Это будет мой дар жене.

Наскоро договорились о приготовлениях и объявили новость клану. Тут же закипела работа. Рыли ямы для костров, складывали туда хворост; чистили котлы, наполняли их кореньями и брюквой, заливали водой; охотников с длинными шестами отрядили за дикими кабанами и оленями; резали и свежевали скот; из моря тащили сетями рыбу; на длинном столе из расколотых пополам бревен составляли бочонки меда и эля; пекли особые свадебные хлебы и готовили факелы.

Охваченные праздничной суетой, родичи вскоре позабыли свою неприязнь к Эльфину и теперь смотрели на него с расположением. Как-никак, не каждый день женится королевский сын. А в Гвинедде не было еще властителя щедрее, чем Гвиддно Гаранхир. Никто не сомневался: будет пир горой и каждый наестся вволю.

На следующее утро густые клубы дыма поднялись от костров, и деревня наполнилась ароматом жареного мяса. Ради праздника всех освободили от работы, и люди, разбившись на кучки, продолжали приготовления, болтая и пересмеиваясь. К полудню всадники, отправленные с первыми лучами света во все шесть кантрефов за именитыми соседями и родственниками, начали возвращаться с гостями.

Все они выставляли на общий стол свои — и немалые — подношения: копченое мясо и рыбу, большие белые круги сыра, доставленные на шестах, груды сладких ячменных хлебов, бурдюки с медом и добрым темным пивом, кур и дикую птицу, ягнят и козлят, яйца, масло и крынки со сквашенным молоком. Родич Эльфина, дядя из восточного кантрефа, носивший на шее толстую золотую цепь, привез телегу бурдюков с вином, купленным у гарнизона в Городе Легиона.

Когда солнце начало клониться к закату и все гости прибыли, Гвиддно влез на пирамиду из бочек и громко протрубил в охотничий рог. Народ тут же собрался, и король крикнул:

— Начнем же свадебное торжество моего сына!

И закипело веселье! Эльфин вышел из отцовского дома в ярко-желтой рубахе, мягких кожаных сапожках и зеленых штанах, подвязанных на коленях голубыми шелковыми лентами. За широкий кожаный пояс заткнут украшенный изумрудами кинжал, новый красно-рыжий плед скреплен на плече золотой пряжкой с гранатами, на шее — большая серебряная гривна. Народ расступился, освобождая место, и Эльфин прошел в середину людского кольца.

Следом вышли Медхир с Эйтне и стали по бокам дверного проема — придержать закрывавшие его шкуры. Из дома выступила Ронвен, выпрямилась и медленно вошла в круг. На ней было длинное ярко-зеленое льняное платье, расшитое золотом по подолу и шее. На груди лежало витого золота ожерелье, голые предплечья украшали золотые браслеты в виде змей, другие браслеты позвякивали на запястьях. Ярко-пурпурный шелковый плащ окаймляла бахрома с крохотными серебряными колокольчиками. Талию Ронвен опоясал жемчужный кушак, башмачки из позолоченной кожи поблескивали на солнце. Золотисто-рыжие волосы, заплетенные в длинные косы, убранные белыми полевыми цветами и подколотые драгоценными булавками, волнами ниспадали на спину.

Эльфин смотрел, как она медленно идет навстречу, и понимал, что никогда не видел женщины красивее. Большинство собравшихся тоже обворожила ее красота.

Когда Ронвен встала рядом с Эльфином, к ним вышел Хафган с дубовым жезлом в руках. За ним следовали два его новых филида, один — с глиняной чашей, другой — с кувшином вина. Друид тепло улыбнулся молодым и сказал:

— Сейчас самое благоприятное время для свадьбы. Смотрите! — Он указал жезлом на первую вечернюю звезду, уже сиявшую в безоблачном небе. — Звезда самой богини смотрит вниз и благословляет вас своим светом.

Он взял чашу, наполнил ее вином и воздел сперва к садящемуся солнцу, затем к встающей луне, всякий раз сопровождая свой жест особым свадебным приговором. Потом вручил чашу Эльфину со словами:

— Сие означает жизнь, пей же ее до дна.

Эльфин принял чашу и в три глотка осушил. Хафган вновь налил и с теми же словами протянул чашу Ронвен. Та выпила. В третий раз друид наполнил чашу и вложил в руки молодым.

— Сие означает вашу новую совместную жизнь. Пейте вместе до дна.

Эльфин и Ронвен, отпивая поочередно, осушили чашу. Тем временем Хафган, склонившись, связал узлом полы их плащей.

— Разбейте чашу! — приказал он, когда с вином было покончено. Они подчинились. Чаша упала и разбилась на три большие части. Мгновение друид разглядывал черепки, затем поднял жезл и воскликнул:

— Я провижу долгий и плодоносный брак! Союз, которому во всем будет сопутствовать удача!

— Долгих лет Эльфину и Ронвен! — закричали гости. — Счастья и благополучия их дому!

Круг разомкнулся, Эльфина с молодой женой подвели к длинному деревянному столу, усадили на охапку камыша, накрытую пятнистой оленьей шкурой, и пир начался. Еду подавали на деревянных подносах, и лучшие куски доставались молодым. Огромный серебряный кубок наполнили вином и поставили перед ними. Место нашлось всем. Почетных гостей рассадили за низкими деревянными столами справа и слева от молодых, сообразно знатности рода, остальных — на расстеленных по земле шкурах и половиках.

За едой много смеялись, говорили громко и оживленно. Наконец, пресытившись яствами, потребовали развлечений.

— Хафган! — весело воскликнул Гвиддно. — Песню! Спой нам, бард!

— Спою, — отвечал друид, — но окажите милость, разрешите мне спеть последним. Пусть начнут мои филиды.

— Ладно, побереги голос, — отвечал Гвиддно, — однако мы ждем твоей песни еще до конца пира.

Ученики достали арфы и начали петь. Они пели старые песни о победах и поражениях, о доблести героев, о любви их жен, о дивной красоте и трагической смерти. И, пока они пели, взошла луна со свитою звезд, и вечер сгустился в ночь.

Эльфин взглянул на жену с любовью. Ронвен ответила сияющим взглядом и приникла к мужу, склонилась к нему на грудь. И все, кто их видел, отметили перемену в Эльфине. Казалось, это другой человек.

Когда филиды закончили, народ стал просить Хафгана. «Песню!» — кричали одни. «Сказанье!» — требовали другие.

Друид взял арфу и встал перед столом.

— Что ты хочешь услышать, повелитель?

Он обращался к Эльфину, и все это заметили, хотя Эльфин отверг предложенную ему честь, сказав:

— Решать моему отцу. Уверен, его выбор будет угоден всем.

— Тогда — сказанье, — объявил Гвиддно. — Про героев и волшебство.

Хафган задумался, перебирая струны арфы, потом произнес:

— Что же, послушайте сказанье о Пуйле, князе Аннона.

— Прекрасно! — вскричали слушатели; чаши и кубки вновь наполнились вином, и гости расселись внимать рассказчику.

«Во дни, когда роса творенья была еще свежа на земле, Пуйл правил семью кантрефами Диведа, и семью Гвинедда, и семью Ллогрии. Однажды проснулся он утром в Каер Нарберте, главной своей твердыне, поглядел на холмы, изобилующие всяческой дичью, и замыслил призвать людей и отправиться на охоту. И вот как оно было…».

Звучный голос Хафгана продолжал, знакомая история разворачивалась к удовольствию всех слушающих. Некоторые куски друид излагал нараспев, подыгрывая себе на арфе, как требовал обычай. История была одной из самых любимых, и Хафган повествовал хорошо, на разные голоса изображая героев. Вот его рассказ:

«И вот, та часть королевства, где Пуйл собрался охотиться, называлась Глин Кох, и он немедля поскакал туда со множеством людей, и они скакали дотемна и поспели к тому самому мигу, когда солнце садилось в западное море, начиная путь через Иной Мир.

Они разбили лагерь и легли спать, а на заре следующего утра встали и вошли в леса Глин Коха, и спустили гончих. Пуйл протрубил в рог и, как конь его был самым резвым, поскакал впереди всех.

Он мчался за добычей сквозь чащу и вскоре далеко оторвался от спутников. Вслушиваясь в лай своих собак, он услышал лай чужой своры, несущейся навстречу. Он выехал на опушку и увидел широкую и ровную поляну, а на ней своих собак, которые в страхе пятились от другой своры, гнавшей перед собой великолепнейшего рогача. И вот, пока он смотрел, чужие псы догнали оленя и завалили.

А были эти чужие псы окраса невиданного — сами чистейшей белизной сияют, а уши алые, как жар, горят. И Пуйл поехал на сияющих псов и разогнал их, и пустил на убитого оленя свою свору.

И вот, пока он кормил собак, перед ним возник всадник на огромном сером в яблоках коне, в бледно-сером одеянии и с охотничьим рогом на шее. Всадник подъехал и сказал:

— Сударь, я знаю, кто ты, но не приветствую тебя.

— Что ж, — отвечал Пуйл, — быть может, ты знатнее меня и не должен этого делать.

— Ллеу свидетель! — воскликнул всадник, — не сан мой и не знатность тому помехой.

— Так что же? Поведай, если можешь, — сказал Пуйл.

— Могу и поведаю, — сурово отвечал всадник. — Клянусь всеми богами земными и небесными, это оттого, что ты грубиян и невежа!

— Чем же я тебя обидел? — удивился Пуйл, не знавший за собой никакого проступка.

— Не видал я большей грубости, — отвечал незнакомый всадник, — чем прогнать от оленя свору и пустить свою. Только невежа может так поступить. Однако я не буду тебе мстить, хоть и мог бы, но велю барду опозорить тебя на стоимость ста таких оленей.

— Господин, — взмолился Пуйл, — если я тебя обидел, то готов немедленно загладить вину.

— Как именно? — спросил всадник.

— Как того потребует твоя знатность.

— Так знай, что я — венчанный король земли, из которой я родом.

— Здрав будь, король! Но какой же землей ты правишь? — подивился Пуйл. — Ибо сам я — король всех здешних земель.

— Я — Араун, король Аннона, — отвечал всадник.

Тут Пуйл призадумался, потому что не к добру это — говорить с существом из Иного Мира, будь то хоть царь, хоть смерд. Однако он уже пообещал загладить свою вину и должен был держать слово, чтобы не навлечь на себя еще больших бед и бесчестья.

— О король, скажи мне, коли желаешь, как с тобой помириться, и я охотно это исполню.

— Слушай, как это сделать, — начал всадник. — Правитель, чье царство граничит с моим, постоянно вторгается в мои владения. Его зовут Гридлуйн Горр, владетель Аннона, и если ты избавишь меня от этой докуки — что будет совсем легко, — то я готов жить в мире с тобой и твоими потомками.

И король произнес древнее заклятье, и Пуйл принял его обличье, так что теперь никто не мог бы их различить.

— Видишь? — сказал король. — Теперь ты — как я с лица и по виду; отправляйся в мое царство, займи мое место и правь, как желаешь, пока не пройдет год и один день, а там снова встретимся.

— Ладно, но если я даже пробуду год на твоем месте, как мне найти твоего супротивника?

— Я и Гридлуйн Горр поклялись ровно через год от сего дня встретиться у брода через реку, разделяющую наши страны. Ты придешь вместо меня и нанесешь единственный удар, от которого ему не оправиться. Но как бы он ни просил ударить еще — не соглашайся, невзирая на все его мольбы. Ибо я часто с ним бился и много нанес ему смертельных ударов, но он на следующий день снова оказывался целехонек.

— Хорошо, — сказал Пуйл, — я сделаю, как ты говоришь. Но что тем временем будет с моим королевством?

И король Иного Мира произнес другое древнее заклятье и принял обличье Пуйла.

— Видишь? Теперь никто в твоем королевстве не узнает, что я — не ты, — сказал Араун. — Я буду на твоем месте, как ты — на моем.

И они оба отправились в путь. Пуйл заехал в царство Арауна и наконец добрался до самого его двора — палат, домов, покоев и зданий, красивей которых ни разу в жизни не видел. Слуги встретили его, помогли снять охотничий наряд и облачиться в тончайшие шелка, а затем проводили в большой покой, куда тотчас вступила большая дружина — отменней он никогда не видел. А с дружиной и королева — писаная красавица, в платье переливчатого золота, с волосами цвета спелой пшеницы в яркий солнечный день.

Королева села по правую руку от него, и они завели разговор. Пуйл нашел ее самой нежной, заботливой, доброй и милой женщиной. Сердце его растаяло, и он возмечтал найти себе королеву хоть вполовину столь благородную. Они провели время в приятных беседах, за вкусной трапезой и питьем, песнями и всяческими забавами.

Когда же пришло им время почивать, Пуйл с королевой вместе взошли на ложе, но, едва они легли, он повернулся лицом к стене, да так и проспал ночь. И так продолжалось весь год. Днем между ними были ласковые слова и нежное обращение, и все же каждую ночь он поворачивался к ней спиной.

Весь год Пуйл пировал, охотился и справедливо правил королевством Арауна, пока не пришла ночь поединка с Гридлуйном Горром — поединка, о котором помнили даже в самых далеких уголках страны. И вот Пуйл прибыл в назначенное место, сопровождаемый благороднейшими людьми королевства.

Едва они подъехали к переправе, появился всадник и громким голосом объявил:

— Слушайте, люди! Это поединок между двумя королями и только между ними. Каждый из них претендует на земли своего соперника, посему разойдемся, и пусть сражаются между собой.

Два короля сошлись на середине брода. Пуйл размахнулся копьем и ударил Гридлуйна Горра в середину щита, так что щит раскололся, а Гридлуйн Горр перелетел через конский круп и рухнул на землю с глубокой раной в груди.

— О король, — вскричал Гридлуйн Горр, — не знаю, за что ты хочешь меня убить, но, раз начал, именем Ллеу заклинаю — добей меня!

— Сударь, — отвечал Пуйл, — я раскаиваюсь в том, что сделал тебе. Пусть тебя прикончит кто-то другой, а я отказываюсь.

— Верные мои сподвижники! — вскричал Гридлуйн Горр, — унесите меня; смерть моя пришла, не быть мне вам больше опорою.

Тут тот, кто был в обличье Арауна, обернулся к благородным мужам, собравшимся вокруг, и сказал:

— Братья! Разочтитесь между собой и решите, кто из вас мне покорится.

— Король! — вскричали те, — все мы тебе покорны, и нет в Анноне иного короля, кроме тебя.

И он принял свидетельства их верности и вступил во владение спорными землями. К полудню следующего дня он объединил оба королевства под своей властью и отправился на условленное место. Приехав в Глин Кох, он нашел Арауна, короля Аннона, который его дожидался. И оба они обрадовались встрече.

— Да вознаградят тебя боги за твою дружбу, — сказал Араун. — Я слышал все о твоих свершениях.

— Да, — отвечал Пуйл, — когда ты достигнешь своих владений, то увидишь, что я для тебя сделал.

— Знай же, — сказал Араун, — за свою дружбу ты можешь взять из моего королевства, что пожелаешь.

И Араун вновь произнес древнее заклятье, и каждый король обрел свой прежний вид, и оба отправились в свои королевства. Когда Араун прибыл к своему двору, то возрадовался, узрев собственную свиту, дружину и красавицу-королеву, с которыми не виделся целый год. Они же ничего не знали о разлуке и ничего необычного в нем не заметили.

День он провел в забавах и увеселениях, за разговорами с женой и советниками. Когда же пришло им время почивать, они с королевой вместе взошли на ложе. Араун поговорил с супругой, приласкал ее и возлег с нею. За весь год не видела она такого обращения и потому подумала про себя: «Удивительно, сегодня он совсем не такой, как весь прошлый год».

И она размышляла об этом долгое время и все еще пребывала в раздумьях, когда Араун проснулся и заговорил с ней. Когда она не ответила, он обратился к ней во второй раз и в третий, говоря:

— Жена, отчего ты молчишь?

— Скажу тебе правду, — промолвила она, — отвыкла я говорить с тобою на ложе.

— Госпожа моя, — удивился он, — мне казалось, мы говорили каждый вечер…

— Стыд мне и позор, — отвечала она, — если с той минуты, как мы ложились, между нами было сказано хоть словечко или ты хоть раз повернулся ко мне лицом — не говоря уже о чем другом! — за весь прошедший год.

«Боги земные и небесные, — подумал Араун, — с каким редким человеком я подружился. Столь крепкая и неколебимая дружба должна быть вознаграждена». И он рассказал жене обо всем, что с ним приключилось.

— Сознаюсь, — сказала она, когда он закончил, — ты и впрямь сильно доверяешь своему другу.

Тем временем Пуйл прибыл в свое королевство и начал расспрашивать приближенных, как они поживали в прошлом году.

— Король и повелитель, — отвечали они, — вы были проницательны, как никогда прежде, а также добры, любезны и щедры к своему народу. По правде сказать, ваше правление никогда не было таким благотворным, как в этот год. Посему мы благодарим вас от всего сердца.

— Не меня благодарите, — отвечал Пуйл, — а того, кто был все это время на моем месте. — Он увидел изумленные взоры и обо всем рассказал.

И вот за то, что он год жил в Ином Мире и так успешно им правил, и за то, что доблестью своей объединил два королевства, он прозывался с тех пор Пуйл Пен Аннон, что значит Пуйл Государь Иного Мира.

А хотя он был молод и пригож, у него не было королевы. И помнил он прекрасную госпожу, королеву Иного Мира, и тосковал по ней, одиноко прогуливаясь между холмов вокруг своего двора.

Однажды в сумерках он стоял на вершине кургана и глядел на свое государство, когда перед ним появился некий муж и сказал:

— На этом месте лежит заклятье: если кто посидит на нем, то либо получит смертельную рану и умрет, либо узрит чудо.

— Что ж, тоска меня так извела, что мне все равно, умру я или буду жить, а чудо, может, меня и развеселит. Я сяду на этом кургане, а там будь что будет.

Пуйл сел, и муж исчез, а перед ним предстала женщина на великолепном белом коне, бледная, как луна, когда та встает над спелыми нивами. Женщина была в платье из тонкого льна и блистающего золотого шелка и ехала к нему ровным и уверенным шагом.

Он спустился с кургана навстречу ей, но, едва достиг дороги у подножия холма, как она повернула и поскакала прочь. Пуйл бросился вдогонку, но, чем быстрее он бежал, тем дальше она оказывалась. Он опечалился и вернулся в свой каер.

Однако всю долгую ночь он размышлял о виденном и сказал себе: «Завтра вечером я возьму самого быстроногого коня в своем королевстве и снова сяду на этом кургане». Так он и поступил, и вот, когда он сел, вновь появилась женщина. Пуйл вскочил в седло и, пришпорив коня, поскакал к ней. И хотя дама ехала мерным и важным шагом, когда Пуйл достиг подножия, она была уже далеко. Королевский конь летел, как ветер, но, чем быстрее он скакал, тем дальше оказывалась всадница.

Пуйл очень удивился и сказал: «Клянусь Ллеу, без толку преследовать эту даму. Во всем королевстве нет более резвого коня, однако мне не удалось приблизиться к ней ни на шаг. Не иначе как здесь какая-то загадка». И сердце его преисполнилось такой горечи, что он закричал, будто от сильной боли:

— Девица, ради того, кого любишь сильнее всех, погоди!

Тут же всадница остановилась и повернулась к нему, отбросив с лица шелковое покрывало. И была она прекраснее всех смертных женщин, прекраснее цветущей весны, прекраснее первого зимнего снега, и летнего неба, и золота осенней листвы.

— С радостью подожду тебя, — отвечала она, — а если бы ты попросил раньше, твой конь так не умаялся бы.

— Госпожа, — почтительно сказал Пуйл, — откуда ты? И, если можешь, открой мне, куда путь держишь?

— Сударь, — отвечала она весьма учтиво, — я еду по своему делу и рада тебя видеть.

— Приветствую тебя, коли так, — отвечал Пуйл, думая, что красивейшие девицы и дамы, которых он видел, — дурнушки по сравнению с ней. — Дозволь спросить, какое твое дело?

— Дозволяю. Первое мое дело — найти тебя.

Сердце у Пуйла подпрыгнуло.

— По мне, это самое замечательное дело. Однако не скажешь ли, кто ты такая?

— Скажу, — отвечала девица. — Я — Рианнон, дочь Хэфайдда Старого, и меня отдают замуж против моей воли. Ибо до встречи с тобой я не желала ни одного мужа и, если ты меня отвергнешь, никогда никого не полюблю.

Пуйл не верил своим ушам.

— Дивное создание, — сказал он, — если бы мне предложили выбрать из всех женщин этого мира и других, я бы обязательно выбрал тебя.

Девица улыбнулась, и глаза ее засветились счастьем. Пуйлу показалось, что сердце его сейчас разорвется.

— Что же, коли таков твой ответ, — сказала она, — обещай разыскать меня до того, как меня отдадут замуж.

— Обещаю, — сказал Пуйл, — и чем быстрее, тем лучше.

— Сударь, — продолжала девица, — приезжай ко двору моего отца, когда он задаст пир, и потребуй меня в жены.

Пуйл пообещал так сделать. Он вернулся к себе, созвал дружину, и к исходу дня они добрались до двора Хэфайдда Старого. Пуйл приветствовал Рианнон и ее отца и сказал:

— Сударь, пусть это будет свадебный пир, ибо как правитель этой страны я требую в жены твою дочь, коли она согласна.

Хэфайдд Хен сильно нахмурился, но ответил:

— Ладно, будь по-твоему. Мой двор в твоем распоряжении.

— Тогда начнем пир, — сказал Пуйл и сел рядом с Рианнон.

Но не успели они сесть, как за дверьми послышался шум и в зал вошел могучий, благородного вида муж в богатом наряде. Он подошел к Пуйлу и приветствовал его.

— Добро пожаловать, друг, садись с нами, — сказал Пуйл.

— Не могу, — отвечал тот. — Я проситель и должен прежде исполнить свое дело.

— Так исполняй.

— Дело мое к тебе, государь, я пришел с просьбой.

— Так проси, и если в моих силах тебе помочь, я с радостью это выполню, так как сегодня у меня счастливый день.

— Нет! — вскричала Рианнон. — Зачем ты так сказал?

— Он уже дал ответ перед всем двором, — засмеялся незнакомец, — и теперь должен держать слово.

— Друг, если ты друг, скажи, в чем твоя просьба, — промолвил Пуйл, и сердце его упало.

— Ты, государь, хочешь возлечь сегодня с девицей, которую я люблю больше всего на свете, и я прошу: пусть она станет моей женой, а этот пир — моим свадебным пиром!

Пуйл молчал, не в силах молвить ни «да», ни «нет».

— Сколько ни молчи, — воскликнула в сердцах Рианнон, — ты можешь дать только один ответ!

— Госпожа, — жалобно молвил Пуйл, — я не знал, кто это такой.

— Это тот, за кого меня хотели отдать против моей воли, — сказала она. — Его зовут Гуал, сын Клида, и теперь ты должен сдержать слово, дабы не навлечь на себя еще худших бед.

— Как же я сдержу слово, если это меня убьет?

— Может быть, выход есть, — сказала она и зашептала ему на ухо.

— Я тут состарюсь, ожидаючи, — сказал Гуал.

Пуйл просветлел лицом и сказал:

— Больше тебе ждать не придется. Как ни горько это мне, ты получишь, что просил.

И он встал и вышел из зала вместе с дружиной.

Гуал громко насмехался:

— Воистину, свет еще не видывал такого глупца. — И он сел на место Пуйла рядом с прекрасной Рианнон и сказал: — Пусть начнут мой свадебный пир. Сегодня ночью я возлягу с моей нареченной.

Но не успели подать яства, как в дальнем конце зала послышался шум.

— Кто там шумит? — спросил Гуал. — Приведите его сюда, я с ним разберусь!

Слуги вытащили вперед нищего в лохмотьях.

— Ха! Гляньте на него! — воскликнул Гуал. — Что ты здесь делаешь, оборванец?

— Если угодно, сударь, у меня к вам просьба, — сказал нищий.

— Что у тебя за просьба, которую я не мог бы исполнить одним пальцем ноги?

— Просьба нетрудная, — сказал убогий. — Дай мне маленький мешочек еды. Только от великой нужды тебя прошу.

— Бери, — горделиво отвечал Гуал. Он заметил на поясе у Рианнон маленький кожаный мешочек. — На, — рассмеялся он, — наполни его, чем хочешь.

Нищий взял мешочек и стал складывать в него еду, но, сколько ни клал, мешочек не наполнялся. Гуал в нетерпении махнул слугам, чтобы те помогли, но мешочек оставался пустым.

— Слушай, попрошайка, неужели твой мешочек никогда не наполнится? — сердито спросил Гуал.

— Не наполнится, пока ты, господин, не встанешь, не примнешь его ногой и не крикнешь: «Довольно!».

— Давай, Гуал, и покончим с этим, — сказала Рианнон.

— С радостью, если это поможет нам избавиться от попрошайки.

Гуал поднялся и поставил ногу на мешок. Тут нищий так его дернул, что Гуал полетел в мешок вниз головой, а нищий тут же затянул ремешок. Из-под лохмотьев он вытащил охотничий рог, громко протрубил, и тут же в зал вбежала боевая дружина. Нищий сбросил лохмотья и оказался Пуйлом Пен Анноном.

— Помогите! — кричал Гуал из мешка. — Что за игру вы затеяли?

— Игра называется «барсук в мешке», — отвечал Пуйл, а его воины принялись осыпать мешок пинками и побоями.

— Сударь, — сказал Гуал, — послушай. Недостойная это смерть для меня — быть убитым в мешке.

Тут выступил вперед опечаленный Хэфайдд Старый и сказал:

— Государь, он говорит правду. Недостойная это смерть для мужа — быть убитым в мешке. Выслушай его.

— Слушаю, — сказал Пуйл.

— Тогда позволь мне с тобой примириться, — сказал Гуал. — Назови твои условия, и я соглашусь.

— Ладно, обещай, что не будешь мне мстить, и побои прекратятся.

— Обещаю, — сказал Гуал из мешка.

— Согласен, — отвечал Пуйл и велел дружинникам выпустить его.

И Гуала выпустили из мешка, и он отбыл в свое королевство. Снова принесли яства, и начался свадебный пир. Все ели и веселились, а когда пришло время почивать, Пуйл и Рианнон взошли на свадебное ложе и провели ночь в ласках и удовольствиях.

На следующее утро они вернулись в Каер Нарберт, где семь дней продолжался пир, на котором присутствовали знатнейшие мужи и жены королевства. И никто не ушел без подарка, будь то пряжка, или кольцо, или самоцветный камень.

Так началось правление Пуйла и Рианнон, прекраснейшей из прекрасных, и на этом заканчивается эта ветвь Мабиногион.

Последние отзвуки арфы смолкли в ночном воздухе, и бард склонил голову. Костры догорали, еле-еле светили факелы. Многие из гостей закутались в шкуры и заснули прямо за столами или вытянулись у огня.

— Славно спето, Хафган, — произнес Гвиддно, сонно глядя на лежащих гостей. — Ты лучший из бардов. Но на сегодня довольно. Давайте отдохнем, ибо пир продолжается, и завтра мы услышим другое сказание.

С этими словами Гвиддно завернулся в шкуру, свернулся у костра и заснул. Эльфин и Ронвен встали, забрали олений мех и тихо проскользнули в дом Гвиддно, где вместе опустились на лежанку из свежего тростника и заснули в объятиях друг друга.

Глава 9

— Уже поздно, а тронуться надо будет засветло, — сказал Сейтенин. Голос его гулко отдавался в полупустом покое. Тяжелые кипарисовые балки терялись в высоте потолка, богато украшенные стены блестели в свете качающихся медных светильников, и казалось, что комната заполнена подвижными тенями. — Скажите, что открыла вам ваша мудрость.

Три жреца стояли перед царем, одетые в пышные церемониальные одежды — длинные белые хитоны с поясами из витого серебра и изумрудного цвета хламиды, отделанные серебряной бахромой. Их бритые головы покрывали высокие белые колпаки. Все они слегка улыбались и осеняли себя знаком Солнца. Аваллах сидел подле Сейтенина; Аннуби стоял за спиной своего повелителя, сузив глаза и положив руки на спинку кресла.

— Государь, — произнес жрец, стоявший впереди других. — Мы прочли в храме положенный текст, посовещались между собой и решили, что это благоприятнейшее знамение; оно обещает процветание всем, кто его видел.

— Объясните, — сказал Сейтенин. — Я хочу знать подробнее.

— Как пожелаете, — с кислой улыбкой отвечал жрец. — Мы считаем, что звездопад означает небесное семя, которым Хронос оплодотворил Океан. От него родится новая эра, в которой Девять царств будут мудро и справедливо повелевать миром.

— Да будет так, — произнес другой жрец, кланяясь. Колпаки согласно закивали.

— Когда же это случится? — спросил Сейтенин.

— Вскоре. Как и при рождении человека, будут знамения, по которым мы сумеем точнее определить время, и тогда объявим народу.

Сейтенин взглянул на Аваллаха и сказал:

— Прошу, говори, если желаешь. Вижу, ты не удовлетворен ответом.

— Ты проницателен, Сейтенин, — сказал Аваллах. — Я не удовлетворен, поскольку слышал, что знамение это отнюдь не столь благоприятно, как внушают нам эти ученые люди. Скорее оно сулит огромные бедствия. — Он посмотрел жрецу прямо в лицо. — Что ты на это ответишь?

Жрецы сразу подобрались — как, в их искусстве посмели усомниться? — и напыжились.

— Кто тебе это сказал? — спросил первый жрец, глядя на Аваллаха. В его голосе сквозило презрение.

Аваллах сверкнул глазами, но сдержал гнев.

— Я жду ответа на свой вопрос, — сказал он.

Жрецы нагнулись друг к другу и зашептали. Наконец они выпрямились и старший сказал:

— Государь, это трудно объяснить тому, кто не сведущ в искусстве пророчества.

— А вы попробуйте, может, я не так глуп, — промолвил Аваллах. — Во всяком случае, я хочу слышать ваши доводы.

Жрец беззвучно выругался, но начал объяснять.

— Мудрым ведомо, что из всех земных и небесных знамений наиболее благоприятны являемые в расположении звезд. Мы знаем, что небесные Дома, чрез кои проходят звезды…

— Да, да, — нетерпеливо перебил Аваллах. — Можешь это пропустить. Я не тупица.

— Если говорить упрощенно, небеса представляют собой совершенный порядок, к которому стремится все земное. Поскольку звезды падали из Дома Случая, проходя через Дом Царей, следует ожидать притока благ, особенно для царствующих семей. Звездопады обычно сулят удачу. Об этом есть упоминания в священных текстах — так много, что долго было бы их перечислять, но все они подтверждают наш взгляд. — Жрец развел руками, показывая, что такое внятное объяснение убедит всякого здравомыслящего человека.

Однако Аваллах не удовлетворился.

— А разве не верно, что у счастливого знамения есть близнец?

Жрец, похоже, удивился.

— Да, конечно, верно. Для многих знамений возможно двойное толкование.

— И разве не правда, что близнец удачи — опасность?

— Да, правда.

— И разве не правильно, что знак у опасности и удачи на самом деле один?

— Они близнецы, государь. Ты прав.

— Не близнецы, — настаивал Аваллах. — Это один знак.

— Да, — чересчур осторожно сказал жрец. — Однако священные тексты говорят ясно: звездопад следует толковать только в благоприятном смысле.

— Почему?

— Потому что так было всегда.

— Вы хотите сказать, потому что за таким знамением никогда не следовало ничего дурного?

— Именно так, — отвечал жрец; его собратья самоуверенно закивали.

— По-моему, неразумно утверждать, что какого-то события не будет просто потому, что такого не бывало прежде. Все когда-то случается в первый раз.

Жрец захлебнулся от возмущения и обратился за поддержкой к Сейтенину:

— Государь, если ты недоволен, отошли нас прочь. Однако я уверен, что мы вникли в это дело самым тщательным образом.

Сейтенин примиряюще поднял руку.

— Я, со своей стороны, вполне удовлетворен. Однако, возможно, вы согласитесь рассмотреть вопрос, поставленный Аваллахом? Мне кажется, это не повредит.

— Как пожелаете, — ответил жрец.

Все трое разом повернулись и вышли. Казалось, воздух наэлектризован их возмущением.

Когда дверь за ними затворилась, Сейтенин повернулся к Аваллаху и сказал:

— В том, что ты говорил, безусловно, есть зерно истины. Однако я удовлетворен ответом жрецов. Считаю, что им виднее.

— Я не согласен и буду оставаться начеку.

— Если ты встревожен, оставайся. Но… — Сейтенин положил руки на подлокотники и резко встал, — завтра мы уезжаем, и нас обоих ждут жены. Предадимся более приятным занятиям. — Он двинулся к двери.

— Я надолго не задержусь, — сказал Аваллах. — Доброй ночи.

Сейтенин закрыл дверь, звук его шагов затих в коридоре.

— Ну? — Аваллах встал и повернулся к прорицателю. — Что ты скажешь?

Аннуби покосился на дверь.

— Они напуганы. Слова их по большей части — ложь. Ложь и глупость. Ты был прав, что возразил им, но, боюсь, теперь они и вовсе упрутся насмерть. Ученым людям нелегко сознаться в своем невежестве.

— Напуганы? С чего бы это? Может быть, они знают больше, чем говорят?

— Как раз наоборот: они знают меньше, чем кажется из их слов. Они просто не знают, как толковать звездопад, и скрывают свое неведение за приятной для слуха ложью. — Аннуби фыркнул. — Они говорят о случаях, описанных в священных текстах, хотя прекрасно знают, что знамения такой силы чрезвычайно редки.

— Странно. Зачем им это? Разве не лучше выказать излишнюю осторожность?

Аннуби отвечал с презрением:

— Чтобы все увидели, как они несведущи? Нет, чем разочаровывать людей или могущественного покровителя, лучше наплести сладкой чепухи, которую проглотят за милую душу!

Аваллах изумленно покачал головой.

— Ничего не понимаю.

— Они разучились читать знамения, — объяснил Аннуби дрожащим от ярости голосом. — Они не могут признаться в этом никому, даже себе. Они забыли, если когда и знали, что призваны служить, а не править!

— И потому, не обладая знанием, говорят громко, чтобы заглушить несогласных. — Аваллах помолчал и добавил: — Если отрешиться пока от этого, как насчет знамения? Ты по-прежнему считаешь его грозным?

— В высшей степени грозным. Я в этом ни на йоту не сомневаюсь.

— Что Лиа Фаил? Можно ли ждать помощи от него?

— Да, конечно. В свое время. Однако он мал, силы его, как ты знаешь, невелики. Впрочем, он поможет нам различить более близкие события.

— Тогда буду доверять ему и тебе, Аннуби. А сейчас, раз ничего пока поделать нельзя, предлагаю пойти лечь.

В этот миг вошли два мальчика со щипцами для снятия нагара. Они увидели важных особ, торопливо поклонились и попятились к дверям.

— Входите! — крикнул Аваллах. — Мы уже закончили. Поберегите лампы для завтрашнего вечера.

Два царя со своими свитами выехали из дворца Сейтенина и взяли путь на восток к Посейдонису. Дни были ясные и теплые, дорога — широкая и хорошо вымощенная, общество — веселое, так что путешествовать было одно удовольствие. Обитателей придорожных городов заранее извещали о приближении высоких гостей, и они высыпали на улицы приветствовать путников.

В первую ночь остановились у самой дороги на клеверном поле. На следующую — возле города, чьи жители задали роскошный пир, на котором угощали местной едой и напитками, прославленными по всей Корании. Еще две ночи провели в благоуханном кедровом лесу; на пятую гостили в поместье одного из вассалов Сейтенина, который для такого случая устроил состязание всадников.

Путь продолжался. Ехали полями и лесами, по пологим холмам и широким, плодородным долинам, где паслись дикие лошади и буйволы. И вот к полудню двенадцатого дня добрались до царской дамбы, ведущей к столице. Повозки и колесницы прокатились по лесистым горкам и по мостам над бурными речками, сотрясавшимся от цокота конских копыт. Когда же солнце позолотило нижнюю часть неба, путники выбрались наверх и остановились полюбоваться на широкую котловину, вместившую город царя царей.

Посейдонис был огромен; собственно, он представлял собой город в городе, потому что сам дворец Верховного царя не уступал иной столице — идеальный круг поперечником в тысячу стадий, подобие священного солнечного диска. Круг рассекал канал, идущий от храма Солнца к морю, — такой широкий, что в нем могли разминуться три триремы, прямой, как древко копья, и облицованный камнем на всем своем протяжении.

Прямой канал пересекали три других, образующих как бы вложенные друг в друга кольца. Царские покои входили в ансамбль огромного храма, занявшего весь срединный остров. Через идеально концентрические каналы были перекинуты горбатые мосты, под которыми легко проходили грузовые суда.

Город окружала исполинская внешняя стена из белого камня, на которой через равные промежутки высились островерхие башенки. В башнях были литые ворота, в каждой из своего металла — бронзы, чугуна, меди, серебра, золота, орихалька. Через эти ворота въезжали с товарами купцы из всех Девяти царств и даже из дальних стран. Если не считать ворот и длинного канала, ведущего в порт, белый каменный занавес тянулся без единого зазора.

А вдали беловерхой пирамидой высилась гора Атлант, холодная и неприступная, окутанная белым одеянием облаков, она упиралась в ясный и чистый небесный свод. Священная гора богов возвышалась над городом, напоминая всем живущим в ее тени, что боги, как и гора, выше всех, далеки, бесстрастны, не проронят ни слова, но все видят и за всем наблюдают.

Все это Харита успела разглядеть за время недолгой стоянки. Она много раз слышала восторженные рассказы путешественников, но и помыслить не могла, что столица настолько огромна, настолько подавляет воображение. Повозка катилась вниз, а Харита все смотрела и смотрела на сверкающие стены и крыши.

Трубачи на высоких башенках внешней стены заметили царский поезд, и звонкие фанфары возвестили приближение гостей. Всадники в цветах Верховного царя вылетели на людные улицы — расчищать путь. Повозки проехали в ворота и покатили по улице Портиков, названной так потому, что ее обитатели — богатые купцы — украсили фасады своих огромных домов длинными, высокими, многоцветными колоннадами, увенчанными перекрытиями для защиты от палящего солнца.

Повозки проехали по улице, через ворота, между высоких стен, мимо людных торговых рядов, звенящих голосами продавцов и покупателей. Харита мельком видела черных волов и желтовато-бурых верблюдов, навьюченных заморским добром, и даже раскрашенного слона, прикованного цепью к колонне. В воздухе висел тяжелый аромат специй и благовоний, верблюды кричали, собаки лаяли, дети визжали, разносчики предлагали товар. Куда ни глянь, поблескивал бесценный орихальк — желтая медь. Казалось, весь город выкован из этого металла богов, так сиял он в яростном свете Бела. Череда повозок проползла через крикливые торговые кварталы и наконец выехала на пересечение с Дорогой процессий — широкой, ровно вымощенной улицей, ведущей прямиком к храму-дворцу Верховного царя.

Здесь повозки понеслись быстро и вскоре въехали на высокий изогнутый мост через первый канал. Вдоль перил выстроились знамена Девяти царств, и под каждым стоял воин с длинным щитом и серебряным копьем.

Процессия прогромыхала по мосту и оказалась в первом из внутренних колец. Здесь в высоких, узких домах из белого глазурованного кирпича жили над своими мастерскими царские ремесленники — кузнецы, ткачи, гончары, резчики по дереву, столяры, плотники, штукатуры, каменщики, красильщики, шорники, тележники, сапожники, свечники, мастера, делающие лютни и лиры, валяльщики, чеканщики, литейщики, жестянщики, медники, горшечники, кожевники и стекольщики.

Булыжная мостовая чуть подрагивала от идущих рядом тяжелых работ, воздух, наполненный пылью и копотью, звенел от стука бесчисленных молотов, молотков и молоточков, бьющих по камню, дереву и металлу. Как и воины на мосту, здесь все были в цветах Верховного царя — длинных зеленых рубахах с широкими серебряными воротами и в синих штанах.

Процессия проехала первое кольцо домов и оказалась перед вторым круговым каналом. Этот мост, как и первый, представлял собой две высокие башни по двум сторонам канала, соединенные крытым переходом, с которого можно было спустить ворота. На древках развевались знамена Девяти царств, под ними стояли воины в парадных доспехах — шлемах в форме улитки, кирасах в форме раковины гребешка и с такими же щитами.

За мостом началось второе внутреннее кольцо, которое после первого показалось могильно тихим: это была обитель жрецов, которые служили в храме Верховного царя или учили в храмовых школах. И здесь дома были сложены из обливного кирпича, но уже голубого; у всех были узкие окна и двери с закругленным верхом. Венчали их обнесенные перилами купола-луковки. Между домами были рассеяны многочисленные круглые башни с наружными винтовыми лестницами, однако заканчивались они не куполами, а ровными площадками, с которых жрецы при помощи своих инструментов изучали ночное небо.

Над этим кольцом висела плотная голубая дымка — повсюду курился благовонный фимиам, ибо на каждом углу, в каждом закутке или аллее стояли жрецы, вдыхали дурманящий дым или вглядывались в камни прозрения. Паломники из всех Девяти царств стекались сюда за благословением и советом, а главное — в надежде узнать свое будущее из уст мудрейших и святейших людей земли.

Повозки пересекли второе кольцо и оказались перед третьим, последним мостом. Он был из камня, и вдоль его перил шли изваяния прежних Верховных царей. Над мостом возвышался дворец — блистающая многоярусная гора, венчаемая длинным обелиском. Обелиск этот, высеченный из исполинского кристалла топаза, на восходе солнца вспыхивал золотым огнем.

Массивные квадратные основания завершались куполами из желтой меди, башенки и ротонды упирались в небо золотыми маковками, исполинские колонны стояли ровными рядами, поддерживая крыши и портики, а над всем величественно вздымались высокие башенки с позолоченными верхушками. Никто не взялся бы счесть покои и галереи; каждый ярус украшали роскошные сады; фонтаны и водопады блестели на солнце.

Процессия проехала под огромной аркой и оказалась в первом непомерно огромном дворе, где рядами застыли в ожидании слуги. Не успели путники сойти с повозок и колесниц, как те уже бросились разгружать царскую поклажу и на головах тащить ее во дворец. Со всех сторон зазвучала музыка — это из-за колонн выступили музыканты и двинулись приветствовать гостей.

Заметно опережая музыкантов, шагал высокий человек во всем зеленом. В руке он держал жезл из слоновой кости с золотым набалдашником.

— Это сам Верховный царь? — шепотом спросила Харита.

— Нет, это его управитель, — отвечала мать. — Он проводит нас во дворец и представит Верховному царю.

Управитель низко склонился перед царями, тихо к ним обратился, и все поднялись по ступеням и прошли через колоннаду во дворец. Харита, которой казалось, что даже у самого Бела не может быть такого величественного дворца, ступала на цыпочках, словно боясь прикоснуться ногою к мрамору.

Они вошли в первый зал, и управитель перепоручил их слугам, сказав:

— Вам приготовлены покои. Вы захотите отдохнуть с дороги. Верховный царь ждет вас с нетерпением и примет сегодня вечером в чертоге Океана. Вас проводят, когда подойдет время. — Он величаво кивнул. — До той поры, если вам будет чего-нибудь недоставать, зовите слуг.

Аваллаха с родными и челядью провели бесчисленными коридорами в открытый портик, за которым начинались двухъярусные покои.

— Ваши — верхние, государь, — объяснил слуга. — Нижние — для вашей свиты. Сам я буду здесь, — он указал на боковую дверцу. — Вы ни в чем не будете иметь нужды. Моя обязанность — исполнять любые ваши желания.

С этими словами он проводил их в комнаты и тихо удалился.

Харита привыкла к роскоши и богатому убранству, однако, войдя в отведенный ей покой, задохнулась от восторга: всюду, куда ни глянь, прохладные переливы шелка и богатый, теплый блеск сандалового дерева и тика. Она пронеслась по комнате, трогая все подряд, и выскочила к белой мраморной балюстраде маленького балкончика.

— Глянь, мама, ты когда-нибудь видела такой чудесный сад?

Брисеида вышла на балкон и увидела пышную зелень в самом разгаре цветения. Тенистые дорожки вились вдоль ручейков, берущих начало от мягко плещущих, обсаженных цветами прозрачных ключей.

— Замечательно, — согласилась мать. — Даже красивее, чем мне помнилось.

— А вот еще, — радовалась Харита, — моя собственная лесенка, чтобы я могла спуститься в сад, когда захочу. — Она взглянула на огромный сияющий купол над рощей акации как раз напротив балкона. — Что это? Главный храм?

— Нет, это зал Совета, в котором заседает Великий Совет.

— Я хочу пойти посмотреть на него! Я хочу видеть все!

— Скоро все увидим, — рассмеялась Брисеида. — Точно знаю, что занятий тебе хватит до самого отъезда. Давай же… — Она легонько подтолкнула дочь в комнату. — Смотреть будем потом. Сейчас нужно помыться и переодеться. Нужно быть готовыми к тому времени, когда нас придут звать.

Харита медленно вступила в комнату и тут же просветлела, заметив небольшую ванну, заранее наполненную душистой водой. Она тут же разделась и залезла в ванну.

— Ой, как здорово! — прошептала она, погружаясь в теплую воду.

— Ладно, купайся, — сказала мать. — Я пришлю Илеану тебя одеть.

— Я могу одеться сама, — отвечала Харита, плещась в плавающих лепестках.

— Волосы не намочи! — предупредила мать. — Мы будем обедать с Верховным царем в обществе остальных царей и их семейств; ты должна выглядеть как можно лучше. Илеана тебя оденет.

Когда служанка вошла, Харита еще нежилась в ванне.

— Если угодно, царевна, встань, и я тебя вымою, — сказала Илеана, присаживаясь на мраморный бортик.

— Я уже вымылась, — отвечала Харита, вставая. — Можешь вытирать.

Она вылезла из воды, и служанка завернула ее в широкое льняное полотенце.

— Царица выбрала для тебя голубое платье.

— Я хочу надеть зеленое.

— Царица велела следовать ее выбору.

Харита высокомерно пожала плечами и позволила надеть на себя голубое платье. Затем Илеана завила ее и причесала, а локоны убрала голубыми и белыми шелковыми лентами. На ноги были надеты новые белые сандалии, на шею — венок из маленьких белых цветков. Харита взглянула на свое отражение в большом зеркале из полированного серебра. Она увидела стройную девушку с волосами цвета солнечных лучей, высоким, ровным челом и большими зелеными глазами. Она на пробу улыбнулась и пощипала щеки, чтобы вызвать румянец.

Через несколько минут прибыл слуга и повел их в пиршественную залу. Едва Аваллах вошел в дверь, зазвучали фанфары и герольд провозгласил: «Царь Аваллах Саррасский, его супруга, царица Брисеида, царевичи и царевна!».

Зал освещали тысячи светильников. Гостей было много, разговаривали они громко, и Харита подумала, что герольда никто не слышал, однако, не успели они переступить порог, как Аваллаха подстерегли и заключили в крепкие объятия.

— Белин! — вскричал Аваллах. — Рад тебя видеть. Когда приехал?

— Вчера. Хорошо добирались?

— Сносно… сушь такая стоит. Мы ехали вместе с Сейтенином.

Белин понизил голос.

— Он на нашей стороне?

Аваллах кивнул.

— Хорошо. — Белин похлопал Аваллаха по плечу и повернулся к царице. — Брисеида, я не собирался тобой пренебрегать. — Он наклонился, и они поцеловались. — Очень рад тебя видеть.

— Не извиняйся, Белин. Тебя уже поздно перевоспитывать. — Она взглянула на Аваллаха. — Ты в точности как твой брат.

Белин рассмеялся.

— Нас раскусили, Аваллах. Эта женщина знает про нас все.

— Ты не один? — спросила Брисеида, всматриваясь в движущуюся толпу. — Не вижу Элейны. Полагаю, она здесь.

— Да, но, к сожалению, сегодня вечером ей пришлось остаться в комнатах.

— Жаль. Она хорошо себя чувствует?

— Неплохо. По правде сказать, я отговаривал ее ехать. Куда ей, на сносях-то? Но она настояла. Сказала, на свежем воздухе и в приятном обществе ей будет лучше, чем одной в душном дворце. Если она разрешится в поле у дороги — тем лучше, так она говорит.

Он беспомощно пожал плечами.

— Скажи ей, я завтра зайду. Может, ей захочется прогуляться по саду — если это не слишком ее утомит.

— Она с удовольствием пройдется. — Белин повернулся к остальным. — Кто тут у нас? Киан, Майлдун, привет; Эоинн, Гуистан, какие молодцы выросли. Я рад, что вы все приехали. Прокатимся вместе верхом? Может быть, завтра днем.

Царевичи в один голос выразили свое одобрение.

Белин заметил Хариту.

— А, Харита, маленькая моя лапочка. — Он обнял ее, потянул за ленту. — Да не такая и маленькая, как я погляжу. Приглядывай за ней, Аваллах, — сегодня она многих сразит насмерть.

Хариту удивил этот разговор, ведь Белин с Элейной были в Келлиосе всего несколько дней назад. Не успела она об этом сказать, как появился тот же слуга и повел их к столу со словами:

— Вскоре войдет Верховный царь. Не угодно ли вам сесть?

— Да, да, конечно, — сказал Белин. — Я иду за свой стол. Поговорим завтра.

Аваллаха с семьей провели через толпу к столу на возвышении — одному из девяти, поставленных для царей и их ближайших родственников. Харита, севшая рядом с матерью, которая разместилась по правую руку от царя, слышала, как ее отец называет остальных гостей.

— Это Хугадеран из Гесперы. Смотрит в нашу сторону, но делает вид, что не замечает меня. Этого я и ждал, — сказал Аваллах. — А вот каменный Мусеус с советниками; ни разу не видел, чтобы он улыбался. — Он перевел взгляд. — А вот Итазаис Азилийский с надутой физиономией, как будто ниже его достоинства сидеть в таком обществе. За ним, вон, видишь, Мейрхион из Скафы — вот человек, который всегда слышит доводы разума.

Аваллах замолк и завертел головой.

— Не вижу Нестора — не собирается же он войти после Верховного царя.

— Может, его сегодня не будет, — сказала Брисеида.

— А, вот наконец и Сейтенин. Говорю тебе, Брисеида, он нравится мне все больше и больше. Со временем он мог бы стать мне вторым братом.

Через несколько минут оглушительно зазвучали фанфары, и герольд возгласил громко:

— Царь Керемон, Верховный царь Девяти царств, и его супруга, царица Данея.

Зал смолк. Цари и их семьи встали. Вошел Верховный царь с царицей, оба в одеяниях из оранжево-желтого шелка, расшитых золотом по подолу и манжетам. На Керемоне был короткий золотой плащ и золоченые сапожки, на голове — золотой обруч с солнечным диском на лбу. Данея была в золоченых сандалиях и простом золотом венце. Ее золотисто-русую косу украшали золотые кольца. Плащ шлейфом тянулся сзади, скользя по полу златотканой каймой.

Они медленно прошли на свои места за высоким столом, по дороге приветствуя гостей. Когда они приблизились к столу Аваллаха, тот учтиво поклонился.

— Добро пожаловать, царь Аваллах, — произнес Керемон, наклоняя голову. — Царица Брисеида, я рад, что ты приехала вместе с супругом. Мы давно не имели счастья принимать вас в нашем дворце. Добро пожаловать вам всем.

Верховный царь двинулся было дальше, но тут взгляд его упал на Хариту. Он помедлил и обернулся к ней.

— А это кто? Аваллах, я не знал, что у тебя есть дочь. — Керемон худой рукой приподнял ей подбородок. — Как твое имя, прелестная?

— Харита, государь, — отвечала она.

Керемон улыбнулся, глаза у него были решительные и светлые.

— Харита — прекрасное имя для прекрасной. Добро пожаловать, Харита. Надеюсь, у тебя будет время посмотреть Великий город.

Харита поклонилась, а когда вновь подняла глаза, Верховный царь уже отошел. Она видела, как он ступает — прямой, стройный, в блестящем переливчатом шелке, — и подумала, что никогда не видела никого столь же величавого, столь же царственного.

— Он настоящий бог, — прошептала она матери.

Брисеида взглянула на дочь, но не ответила. Харита смутилась и залилась румянцем. Пир продолжался. Сотни слуг беспрерывно сновали по залу, разнося подносы с яствами и напитками. Однако Харита не откусила ни кусочка. Она во все глаза глядела на Верховного царя и его жену, воображая себя на месте Верховной царицы такой же безмятежной и величественной, как сама Данея.

После еды начались забавы: множество музыкантов исполняли древние народные мелодии, а хор пел. Харита была уверена, что грезит. Роскошный зал, важные гости, торжественная музыка, величавое присутствие Верховного царя — все создавало ощущение дивного сна. Это чувство было настолько сильным, что Харита неприятно удивилась, когда пир закончился, и пришло время расходиться.

Казалось, вечер обрел крылья и унесся прочь. Ошеломленная, завороженная, Харита шла, не чуя под собой ног. Все в том же волшебном состоянии она разделась, залезла в крахмальную постель и погрузилась в сон. Голос Верховного царя по-прежнему звенел у нее в ушах: «Харита… прекрасное имя для прекрасной…»

Глава 10

Свадебный пир Эльфина продолжался и на второй, и на третий день. На четвертый опустели бочки и бурдюки, к вечеру стало не хватать еды. Тут многие гости засобирались, те же, что жили далеко, остались еще на ночь, а в путь тронулись с утра, так что к полудню отбыли последние и праздничный пир закончился.

На следующий день Эльфин встал, быстро оделся и вышел из дома. Он кликнул работников, которых обещал ему отец, и повел их на место, выбранное для дома. Он наметил размеры, отдал распоряжения, и те начали копать — в полсилы, поскольку им не нравился выбранный участок, да и сама затея — ненужная, на их взгляд, наверняка не сулила ничего доброго.

К вечеру, закончив, они позвали Эльфина посмотреть работу. Он только глянул и сразу сказал:

— Это не то. Я показывал больше.

На следующий день они вновь вышли на работу и к полудню позвали Эльфина. Увидев размер ямы, Эльфин нахмурился и покачал головой:

— Мало. Раз вы меня не слушаете, я вам покажу. Смотрите… — Он взял деревянный колышек и вбил его в землю, затем второй в другом углу, увеличив квадрат до длинного прямоугольника. — Вот так.

Работники поворчали про себя, но снова взялись за лопаты.

— Зачем ему такой огромный дом? — бормотали они. — В каере всего один повелитель, и это — не Эльфин.

— Может, он надеется стать повелителем, если построит большой дом, — заметил один из недовольных работников.

— Ну, ему этого не видать, как своих ушей, — ответил его товарищ.

К вечеру яма была почти готова. Эльфин осмотрел ее и одобрил.

— Ну вот, здесь будет очаг, — сказал он, указывая в середину ямы.

— Сам и рой, — проворчал один из работников, — раз тебе нужен такой большой дом.

Он бросил лопату к ногам Эльфина.

— Ладно, — сказал Эльфин, спрыгивая в яму. Он взял лопату и прошел к месту, которое сам перед этим указал. Здесь он начертил очаг и, нажимая ногой, вдавил в землю деревянный штык.

Однако лопата уперлась во что-то твердое.

— Корень, — заметил кто-то со смешком. — Лучше устроить очаг в другом месте.

— Это не корень, — сказал Эльфин, соскребая землю, — а валун.

Расчистив землю, он обнаружил, что камень этот плоский, большой и квадратный. Приподняв край, он увидел под ним кусок груботканой материи.

— Что это? — спросил он, наклоняясь. Грязный обрывок распался в руках, но под ним блеснуло что-то желтое. Остальные с любопытством наблюдали, как Эльфин опустился на колени и начал руками разгребать землю.

— Гляньте, — смеялись они, — он вообразил себя псом!

Эльфин, словно не слыша, вновь взялся за лопату и разок копнул. На узком деревянном штыке лежала золотая гривна.

Смех умолк. Эльфин взял гривну в руки и отряхнул прилипшую грязь. Она состояла из трех переплетенных цепей и заканчивалась звериными головами — бычьей справа и медвежьей слева.

— Смотрите, что я нашел! — воскликнул он. — Золотая гривна, королевская гривна!

Крик Эльфина услышали, и вскоре вся деревня — включая Гвиддно и Хафгана — собралась на краю ямы.

— Смотрите, что я нашел, — сказал Эльфин громко, держа гривну высоко над головой. — Золотая гривна — она лежала в земле как раз там, где я решил сделать очаг.

Толпа изумленно загудела.

— Если позволишь, я бы хотел посмотреть, — сказал Хафган, протискиваясь вперед.

Эльфин подал гривну друиду и остался стоять, скрестив руки на груди. Хафган старательно осмотрел гривну со всех сторон, потом потер краем одежды, так что она ярко заблестела.

— Вы все видели, как это было? — спросил он.

— Видели, — нехотя согласились работники.

— Есть у кого-нибудь сомнения?

Они покачали головами.

— Эльфин нашел эту гривну, он верно говорит, — сказал один из работников и объяснил, как они отказались рыть яму для очага. — Взял лопату и уперся в камень; гривна была под камнем.

Гвиддно ударил в ладоши.

— Это счастливый знак.

— Верно, — ответил Хафган. — Счастливейший из счастливых. Наверняка эта гривна украшала шею короля. Ее нашли в доме Эльфина под древним очагом.

— Что это значит? — спросил один из работников.

Хафган взвесил гривну в руке.

— Смысл ясен: где очаг короля?

— Как где — в его доме, — ответил работник.

— А кто живет в королевском доме?

— Сам король, — отвечал Гвиддно, широко улыбаясь.

— Верно, — сказал Хафган. Он протянул украшение Эльфину со словами: — Твоя ли это гривна, Эльфин ап Гвиддно?

— Моя, — отвечал Эльфин.

— Тогда носи ее, — сказал Хафган.

Народ изумленно зашумел: Хафган признал Эльфина достойным преемником отца.

Эльфин взял гривну и, старательно расправив концы цепи, надел ее себе на шею и защелкнул. Прохладная тяжесть приятно давила на плечи.

— Вот третье сокровище, которое нашел Эльфин, — произнес Хафган, обращаясь к собравшимся. — Он нашел красавца-сына, разумницу-жену, а вот теперь и королевскую гривну. Кто из вас назовет его неудачником?

Никто не шевельнулся — что возразишь на явные свидетельства?

— С этого дня пусть никто не смеет чернить имя Эльфина, ибо этим он навлечет бесчестье — не на Эльфина, но на себя. Вы все видели, что судьба повернулась к Эльфину, и удача его так же велика, как прежнее невезенье. — Он воздел посох. — Вот свидетельство, что все предсказанное мной сбудется. Слушайте и запоминайте.

Народ разошелся. Эльфин вылез из ямы показать Ронвен невероятную находку. Та в отличие от остальных не выразила изумления, только потрогала украшение пальцем и сказала:

— Когда ты вошел в наш дом, я увидела у тебя на шее золотую гривну. Вот и она. Это лишь первое из славных свершений моего мужа.

В ту ночь Эльфин лежал на постели, рядом с ним Ронвен кормила малыша. Было поздно, огонь в очаге почти догорел. Хотя день был трудный, Эльфин ворочался с боку на бок, не в силах заснуть. Через несколько минут Ронвен спросила:

— Что с тобой, Эльфин? Тебя что-то гнетет?

— Нет, — ответил он, — просто не спится.

— Может тебе пройтись?

— Наверное, ты права, — сказал он, тихо встал, набросил на плечи телячью шкуру и вышел под звездное небо.

«Колдовская ночь, — подумалось ему. — В такие ночи свершаются великие дела — к добру или к худу».

Эта мысль еще вертелась в его голове, когда он услышал звук — пронзительный крик, похожий на голос ночной птицы. Он прислушался, но звук не повторился. Удивленный, он повернул к центру каера, прошел мимо большого дуба и темных домов к частоколу. У ворот он забрался на внутреннюю стену и взглянул на хлева. За бревенчатым укреплением было темно и тихо. Он уже поворачивал, когда уголком глаза заметил какой-то блеск — как будто лезвие сверкнуло в свете звезд.

Он вновь глянул — блеск исчез. Однако Эльфин уже насторожился. Вглядываясь во тьму, он различил тени, юркнувшие в ближайший хлев. Трепет пробежал по его телу. Не раздумывая, он сбросил телячью шкуру, пробежал через весь каер и ворвался в отцовский дом с криком:

— Гвиддно! Вставай! Наш скот угоняют!

Выхватив из очага горящую головню, он подбежал к воротам, выдернул щеколду и, распахнув массивные створки, понесся к хлевам. За его спиной сзывал людей охотничий рог Гвиддно, вскоре к нему присоединился набатный звон железного бруса.

Эльфин добежал до хлева, и навстречу ему выскочили четверо с мечами. Испустив леденящий крик, он бросился на них, размахивая головней. Разбойники в страхе попятились. Различив в свете факелов ужас на их лицах, Эльфин наступал, время от времени тыча вперед головней.

Другие разбойники кинулись на подмогу своим товарищам. Эльфин развернулся к ним, издал яростный боевой клич и снова взмахнул головней. Он задел одного из нападающих, тот с криком упал, остальные отступили. Горящая головня рассекала ночь, как будто Эльфин задумал поджог.

Его родичи из каера подбежали к хлеву и увидели странное зрелище: Эльфин, безоружный, с одной лишь головней, теснит десяток разбойников с мечами и копьями. Они бежали, как если бы он преследовал их на стремительной колеснице.

Сородичи бросились на помощь, яростный боевой клич разорвал холодную ночь. Один из угонщиков проскользнул Эльфину за спину и поднял копье.

— Берегись! — крикнул Гвиддно.

Эльфин услышал предупреждение и обернулся, когда копье рассекало воздух возле него. Он выбросил руку и, схватив неловко брошенное древко, поймал его в воздухе. Сжимая копье, он развернулся навстречу врагам. Те как раз уперлись в низкую каменную стену. Отступать им было некуда, и они с криком устремились на него всей толпой. Эльфин размахнулся со всей силы и метнул копье.

Посланное точно в цель, оно пробило тонкий кожаный щит первого разбойника, прошло сквозь его тело и сквозь тело напиравшего сзади. Оба, насаженные на одно копье, рухнули разом.

Оставшиеся скотокрады бросились бежать, перескочили через стену и пропали в ночи. Обитатели каера пустились в погоню, но, никого не догнав, вернулись на место битвы.

Здесь они нашли Эльфина, голого, дрожащего. Он стоял над телами убитых разбойников, по-прежнему держа в руках горящую головню. Гвиддно подошел к нему и сказал:

— Никогда не видел, чтобы так вели себя в бою.

— Кто это был? — спросил Эльфин.

Киалл, одним из первых добежавший до хлева, наклонился над мертвыми и посветил им в лицо факелом. Потом выпрямился и сказал:

— Ни разу таких не видел. И одежда чудная, и лица.

— Ирландцы? — спросил Гвиддно.

Киалл помотал головой.

— Да нет, вроде.

— Неважно, откуда они, — сказал кто-то. — Главное, наш скот цел.

— Пастухи должны были поднять тревогу, — вспомнил Гвиддно. — Где они?

— Убиты. — Все повернулись к говорящему, который указывал на дальнюю стену. — Если бы не Эльфин, мы бы обнаружили кражу только к утру, когда воров бы и след простыл.

Сородичи в изумлении взглянули на Эльфина.

— Как ты узнал о набеге? — спросил отец.

— Не знаю, — отвечал он, недоуменно тряся головой. — Я не мог заснуть и вышел пройтись. Что-то услышал, увидел, как блеснул возле хлева меч. Вгляделся — а там люди. Побежал к королю, разбудил его, схватил головню из очага. Прибежал сюда…

Киалл поднял один из брошенных мечей.

— Эти мечи измазаны смолой и грязью — как и лица этих несчастных, — сказал он, поворачивая лезвие, чтобы все увидели. — Как мог ты различить блеск?

Эльфин только мотал головой.

— Не знаю. Просто увидел и побежал.

— Но почему ты не подождал нас, сынок? — спросил Гвиддно. — Это дурацкое молодечество — бросаться одному против всех.

— Может, и дурацкое, — произнес, кто-то из селян, — только я видел лицо Эльфина во время боя. Да оно горело, как головня в его руке!

— Ярче, — подхватил другой. — Он пришел в боевое исступление и излучал свет — как древние витязи!

— Видали? — добавил третий. — Он поймал копье и бросил во врагов.

— За раз уложил двоих! — выкрикнул четвертый.

Раздались победные выкрики. Киалл бросился на мертвых скотокрадов с мечом и отсек им головы с плеч. Потом протянул кровавые трофеи Эльфину со словами:

— Ты пошел на врага с одной головней. Славься же, Эльфин, сын Гвиддно Гаранхира, боец отменный!

— Славься, Эльфин! — закричали другие.

И в каер Эльфин въехал на плечах у сородичей, еще несколько часов распевавших победные песни в его честь.

Глава 11

— Видел ты что-нибудь столь же… — Харита замолкла в поисках нужного слова, — …столь же великолепное?

Гуистан взглянул на нее сверху вниз и фыркнул.

— Ясное дело, Верховный царь живет в свое удовольствие. А почему бы нет? Его право. — Мальчик бросил в рот еще виноградину. — Бог, как-никак.

— Не настоящий же.

— А то, — настаивал Гуистан. Он раздавил виноградину пальцем. — Спроси Аннуби. Когда царь становится Верховным царем, он становится богом. В свинарнике ему жить, что ли?

— Я сказала, что дворец великолепен, — не сдавалась Харита. — И считаю, что Верховный царь тоже великолепен. Мне все равно, бог он или нет.

— Пф! — Гуистан встал и пульнул в Хариту виноградной кожурой.

Она пригнулась, схватила из миски апельсин и швырнула вслед убегающему брату.

— Ненавижу тебя! — крикнула она.

Апельсин ударился о мраморный пол, лопнул и покатился, оставляя за собой лужицы сока. Харита раздраженно отвернулась.

— Это ты меня так встречаешь?

Харита обернулась и увидела в дверном проеме темноволосую женщину в просторной тунике и плаще. Лопнувший апельсин лежал у ее ног.

— Тетя Элейна! — вскричала Харита и бросилась через всю комнату ее обнять.

— Ну-ка, — сказала Элейна, беря ее за руку. — Положи ладонь вот сюда. — Она приложила пальцы Хариты к своему выступающему животу. — Чувствуешь что-нибудь?

— М-м… нет, — отвечала Харита. Элейна сдвинула ее руку на другое место, и почти сразу Харита ощутила под ладонью сперва дрожь, затем сильный толчок. Она отдернула руку.

— Это что, маленький?

Тетя кивнула.

— Ножка или локоток. Бедняжка вертится теперь целыми днями. Тесно ему, хочется на свободу.

— Ты видела сад? — внезапно спросила Харита, беря Элейну за руку и подводя ее к балкону.

— Только из окна.

— Я уже почти весь обошла. Давай покажу.

— Хорошо, только сперва дождемся твою мать. Мы еще не поздоровались.

— Она пойдет с нами, и вы сможете поговорить в саду. — Харита кинулась к дверям. — Сейчас приведу ее.

Мать разговаривала с Илеаной, которая укладывала ей волосы.

— Мама! Тетя Элейна пришла, мы собрались в сад, и она зовет тебя тоже.

— Спасибо, Илеана. — Царица отпустила прислужницу и вслед за дочерью прошла в соседнюю комнату. Элейна по-прежнему стояла на балконе. Заслышав шаги, она обернулась и раскрыла объятия.

— Брисеида!

Царица замерла на полушаге. Тень прошла по ее лицу.

— В чем дело, Брисеида?

— Что с тобой, мама? — спросила Харита.

Царица уже пришла в себя.

— Просто так, ничего. — Она подошла ближе и поцеловала невестку. — Как ты, Элейна? Все так же?

— Да, в основном. Обещают, что ребенок родится со дня на день — по-моему, уже не первый месяц обещают. Я сомневаюсь.

— Пойдемте, прогуляемся, — предложила Харита. — Я хочу показать вам сад.

— Да, я просто умираю без свежего воздуха.

Харита повела их по каменной лестнице в сад, выбрала наугад дорожку и побежала. Женщины пошли за ней. Сперва девочка носилась взад-вперед, упрашивая их идти побыстрее, но постепенно совсем оторвалась от медлительных спутниц. Обернувшись, она увидела, что они присели отдохнуть на каменную скамью, и совсем приуныла. «Так мы вообще ничего не посмотрим», — подумала она.

Она пошла было к ним, мать увидела ее и махнула рукой.

— Иди вперед, Харита! — крикнула она. — Мы скоро нагоним.

Радуясь свободе, Харита побежала вперед и вскоре запуталась в извилистых аллеях роскошного сада. Она порхнула мимо аккуратно подстриженной ограды, через смешной деревянный мостик в лимонную рощу. Деревья еще стояли в цвету, и аромат заставил ее замедлить шаг; она пошла неторопливо, напевая себе под нос, купаясь в сладком, бодрящем благоухании.

Дальше в рощице она отыскала тенистый прудик с каменным фонтаном посредине — вода лилась изо рта большой зеленомраморной рыбы. Струи искрились на солнце, наполняя тихий водоем. Харита встала на колени, опустила руки в воду, смочила шею и лоб. Влага приятно остужала.

Она легла на траву и стала смотреть, как плывут в небе облака, потом закрыла глаза. До слуха донеслось пение — чистая тягучая мелодия, похожая на звон падающих в пруд капель. Некоторое время она слушала; слова были странные, выговор необычный, как если бы пели на чужом языке.

Харита встала и пошла на звук по краю прудика, ныряя под низко нависшие ветви багряника. Она добралась до стены папоротника, раздвинула душистые зеленые листья и осторожно вышла на залитую солнцем поляну.

Здесь на высоком трехногом табурете сидела женщина с волосами цвета пламенеющего золота в переливчатой темно-изумрудной тунике. В руках она держала серебряные пяльцы, но ткани в них не было, и Харита не видела ни иголок, ни ниток. Как только Харита вышла на поляну, песня смолкла. Женщина повернула голову и с приветливой улыбкой взглянула на девушку.

— А я-то гадаю, кто меня слушает, — сказала женщина. — Подойди поближе, девочка.

Харита сделала медленный, осторожный шажок.

Женщина рассмеялась — как будто с листьев закапала роса.

— Кажется, ты меня боишься.

Харита пошла чуть быстрее и встала рядом с женщиной.

— Откуда ты знала, что я тебя слушаю? — спросила она.

— Какая же ты хорошенькая, Харита.

— Ты меня знаешь?

— Если бы я тебя не знала, откуда бы я знала, как тебя зовут?

— Кто ты? — спросила Харита и тут же побелела от ужаса, осознав свою дерзость.

— Зачем бояться? — спросила женщина. — По мне, прямой вопрос — признак доброты. Чего только не скрывают за ложной учтивостью.

Харита смотрела во все глаза. Что-то очень знакомое было в этой женщине, и все же…

— Не узнаешь меня, да? — спросила женщина. — Может быть, в шелках и венце вспомнишь.

Женщина плавно повела руками. Ее изображение в воздухе пошло волнами, как отражение на воде. Перед Харитой предстала Верховная царица в ярко-алом шелке, в длинном плаще и с узким золотым обручем на лбу. Ее косу поддерживали золотые кольца.

Харита поклонилась и осенила себя знаком Солнца.

Царица рассмеялась.

— Узнала-таки! Я рада. Как скучно говорить, когда не знаешь, к кому обращаешься.

Когда Харита вновь подняла глаза, изображение уже рассеялось. Верховная царица приняла свой прежний облик. Харита изумленно заморгала.

— Чему ты так удивлена, Харита? Это довольно простой обман зрения.

— Царица, — отвечала Харита, чуть запинаясь. — Я никогда не видела ничего подобного.

— О, если знать, можно делать много такого… и много чего посерьезнее. Однако зови меня Данеей, потому что, мне кажется, мы станем друзьями. — Верховная царица подняла серебряный обруч. — Знаешь что это, Харита?

— Пяльцы для вышивания?

— Похоже на них, но нет. Это волшебный обруч. Я подниму его так… — Она взяла обруч двумя руками — …а ты скажешь, что в нем видишь.

Девушка взглянула и сперва не увидела ничего, только царицыно плечо и кусок поляны. Она уже открыла рот, чтобы об этом сказать, но Данея приказала: «Погоди! Сосредоточься. Вглядись».

Харита свела брови от напряжения. Постепенно изображение в обруче подернулось дымкой и закружилось, как в водовороте. У Хариты начало мутиться в голове, она почувствовала, что теряет сознание. Однако она принудила себя смотреть. Кружение прекратилось. Она увидела дворец на холме, окруженный яблонями.

— Ой, это же мой дом! — вскричала она в изумлении. — Наш дворец в Келлиосе!

— Что еще ты видишь?

Харита всмотрелась в заколдованное кольцо, как в зеркало, и увидела девочку, бегущую по двору. За ней бежала бурая собака. Девочка остановилась, подбросила палку, собака подпрыгнула вверх и поймала.

— Это Велпа, дочь нашего старшего повара.

— А теперь?

Изображение в обруче снова закружилось. Теперь это было изображение самого сада. Две женщины шли рядом и увлеченно разговаривали между собой.

— Это мама с Элейной, — сказала Харита. Ее мать подняла голову. — Они меня слышат?

— Нет, но ощущают твое присутствие, когда ты говоришь. — Верховная царица опустила обруч на колени. — Отлично, Харита. Не у всех получается так хорошо, некоторые вообще ничего не видят. Возможно, у тебя есть колдовской дар.

— А Велпа правда там была?

— Да, ты видела ее там, где она сейчас.

— Он всегда показывает то, чего хочешь ты? Или он — как Лиа Фаил?

— Ты умеешь смотреть в Лиа Фаил?

Харита кивнула.

— Аннуби меня научил.

— Но порой ты прибегала к нему без спросу. Я угадала?

— Да, — неохотно подтвердила Харита. — Но я не хотела ничего плохого.

— Разумеется. Ты любопытна, а это для будущей волшебницы замечательно.

— А ты волшебница?

Верховная царица величаво кивнула.

— Так говорят.

— А ты можешь меня научить? Я что угодно за это отдам.

Данея улыбнулась и подалась вперед.

— Ой ли? Это куда труднее, чем ты полагаешь. Чтобы узнать то, что известно мне, уйдут годы, а это только начало. Тебе придется оставить дом, родных и очень много трудиться. Такие знания даются большой ценой, и не многие готовы ее платить.

Харита молчала.

— Не отчаивайся, дитя. Твоя любовь к родным похвальна — на свете есть много хорошего, кроме волшебства, — утешала Данея, и Харита поняла, что Верховная царица как бы читает ее мысли. — Однако жизнь не настолько предрешена, как нам кажется. Не нужно быть волшебницей, чтобы понять: порою случается невозможное.

С дальнего края прудика позвали: «Харита, где ты? Харита…».

— Твои мама с тетей тебя ищут. Иди к ним.

Харита повернулась, чтобы уйти.

— Я еще увижу тебя? — спросила она.

— Конечно. Мы еще встретимся.

— Как мне тебя найти?

— Как сегодня.

Харита вновь раздвинула папоротники и обернулась, чтобы помахать рукой. Однако Верховная царица исчезла — даже травинки примятой не осталось там, где она только что сидела.

В лимонной рощице у пруда Харита нашла мать и Элейну. Они быстро шли ей навстречу.

— Харита, — сказала мать, — где ты была? Мы тебя искали.

— Я лежала у пруда… — начала она, — …и …и, наверное, уснула, — Харита сама удивилась, зачем лжет. — Простите.

— Ничего, — вмешалась Элейна. — Но я уже на сегодня нагулялась. Пора назад.

Они пошли вместе, женщины тихо разговаривали, Харита бесцельно брела следом. Мысли ее занимали странные и удивительные чудеса, которые она совершит, когда станет волшебницей.

— Нет, — сказал Аваллах, сурово покачивая головой. — Сейтенин прав. К Верховному царю идти рано. У нас нет доказательства Несторовых намерений.

— Мы знаем о его намерениях все! — сердито вскричал Белин. — Как насчет лазутчиков? Документы при мне. Мы покажем их Керемону, и он вынужден будет согласиться. Надо идти немедленно, пока Нестор не настроил его против нас.

— Однако, если мы пойдем к Керемону сейчас и он потребует доказательств — доказательств войны, которых у нас нет, — это тоже настроит его против нас.

— А если мы еще немного подождем, — вставил Сейтенин, — Нестор сам предоставит нужные доказательства. Все видели, что его не было на вчерашнем пиру. Может быть, дальше он обличит себя еще более явно.

— Небольшое промедление не повредит, — сказал Аваллах.

— И даст нам время отыскать новых союзников.

Белин нахмурился, но сдался.

— Ладно, только мне горько ждать, пока этот… этот змей безнаказанно строит против нас козни.

— Белин, — мягко сказал Сейтенин, — это очень серьезное обвинение. Девять царств живут в покое уже две тысячи лет. Надо любой ценой сохранить этот мир.

— И, если потребуется, сразиться за него, — вставил Белин.

— Если потребуется. Но лишь после того, как будут исчерпаны другие средства, — сказал Сейтенин. — Если мы спустим псов войны с цепи, мы должны быть готовы последовать за ними. А значит, уверены — более чем уверены — в правильности своих действий.

— Я не позволю захватить себя врасплох, — сказал Белин. — Все мы знаем, что за человек Нестор.

— Да, — сказал Аваллах, — такие сами себя губят. Надо только смотреть и ждать.

— Лишь бы, пока мы ждем, колеса его колесниц не подняли смертного праха в наших собственных дворах. — Белин отодвинул стул и встал. — Я вас покину.

Он поднял руки в солнечном знамении, повернулся и вышел из комнаты.

— Ах, — вздохнул Сейтенин, когда дверь закрылась. — Какой порывистый!

— Он все принимает близко к сердцу. Это у него от отца.

— Да. Я помню царя Пеллеса. Помню и нашу с тобой первую встречу. Ты был совсем мальчиком — немногим старше твоего Гуистана, твой отец приезжал по какому-то делу и взял тебя с собой.

— Удивительно, что ты это помнишь. Ты сам был немногим старше. Наши семьи связывает давняя дружба.

— Давняя и крепкая, — кивнул Сейтенин и легонько повел глазами.

Аваллах откинулся в кресле и улыбнулся.

— Я подумываю о том, чтобы укрепить эти узы.

— Заключить договор?

— Нет, сыграть свадьбу.

— Ясно.

— Как насчет брака между моей дочерью и твоим старшим сыном — Терантом, кажется?

— Мне эта мысль по душе. Терант — славный юноша, а твоя Харита, судя по всему, вырастет красавицей. Лучшей пары не сыскать.

— Тогда по рукам.

Сейтенин взял со стола ритон и поднял его.

— За вечную дружбу между нашими домами.

— За вечный мир. — Аваллах чокнулся с ним и выпил. Потом налил еще вина и на миг остановил взгляд на кубке. — Мир меняется. Нам не удастся продержаться долго.

— Возможно, — мягко отвечал Сейтенин. — Но все же попытаемся. Наше время еще не вышло.

Аваллах поднял глаза от ритона и улыбнулся.

— Думаю, ты прав. И кто сказал, что новая эпоха будет хуже теперешней?

Пока они говорили, в окно ворвался гулкий, низкий звук огромного колокола. Оба царя встали из-за стола и пошли к двери.

— Ну вот, уже Совет. Я надеялся, что у нас будет день-два на переговоры с остальными, — заметил Аваллах.

— Нет никакой спешки, успеем еще поговорить. Главное — выяснить, что замышляет Нестор.

Аваллах остановился.

— Что бы я ни говорил Белину, чует мое сердце — прав он.

— Идем, — сказал Сейтенин, — расскажешь мне, что ты думаешь. Нам потребуется вся наша хитрость, чтобы обойти Нестора.

Они вышли в широкий коридор и двинулись на звук колокола, пока не оказались в просторной прихожей. В центре ее стояло золотое дерево, на котором были развешаны пурпурные царские одеяния. Несколько царей уже собрались возле дерева. Жрец золотыми крюком на эбеновой палке аккуратно снимал с ветки облачение.

Другой жрец надел мантию на царя. Тот завязал ленты на шее и пошел дальше. Сейтенин с Аваллахом подошли к дереву и получили свои наряды. Мантии были шелковые, богато расшитые: на правой стороне — сияющие солярные знаки, на левой — серебряные лунные диски. По подолу, вороту и шейным лентам шла вышивка нитью из желтой меди.

Надев мантию, каждый властитель проходил в ротонду — большой круглый зал, от пола до потолка заполненный нишами. В каждой стоял мраморный бюст царя, высеченный искусным ваятелем. Казалось, в зале постоянно присутствуют безмолвные, но внимательные слушатели.

Цари прошли в сводчатую дверь и подошли к своим местам, расположенным по кругу вдоль стен зала. Каждое кресло было вырезано из цельного куска железного дерева и раскрашено в цвета соответствующего царства; спинку образовывал солнечный диск с расходящимися лучами. За кольцом кресел шли ступенчатые выступы, на которых размещались слуги и зрители.

Аваллах сел и стал наблюдать за остальными. Он увидел, что кресло прямо напротив него — кресло Нестора — осталось пустым. Аваллах взглянул на Сейтенина, указывая глазами на пустующее место. Сейтенин задумчиво кивнул.

Как только цари расселись, двери по бокам ротонды открылись и вошли зрители. Снаружи зазвенел гонг. Все встали. Вошел Верховный царь со скипетром в правой руке и державой в левой. Скипетр был из миртового дерева с золотым солнечным диском в навершии; держава — шар из бледного лунного камня.

Все поклонились и воздели руки в солнечном знамении. Служители внесли треножник и подставку: державу положили на треножник, скипетр утвердили на подставке. Верховный царь сел, под ноги ему подвинули скамеечку.

— Пусть начнется первое заседание Великого Совета.

Цари и зрители сели. Керемон сказал:

— Мы здесь, чтобы дать правосудие народу. Да руководит нами Бел. Пусть Хранитель записей огласит первое дело.

Вышел строгого вида человек со свитком в руке.

— Пусть Ямалк из Азилии выйдет и принесет свою жалобу, — выкрикнул он, и голос его прокатился под куполом зала.

С верхнего яруса спустился человек, одетый, как обычный ремесленник. Он встал перед Хранителем записей, и тот спросил:

— Известно ли тебе, какова кара за ложный навет?

Ямалк сложил руки и закивал головой.

— Хорошо, — сказал Хранитель, отходя в сторону. — Изложи свою жалобу как можно более кратко.

— Меня зовут Ямалк, — робко начал ремесленник. — Я из Лассипоса, мы с братом кожевники и красильщики. — Он поднял руки, показывая бурые ладони в подтверждение своих слов. — Десять месяцев назад я купил на рынке лавку рядом с моей собственной. Прежний владелец умер, и лавку продала мне вдова. Я тут же перенес свои вещи на новое место.

На следующий день пришел человек и забрал мое добро, сказав, что лавка принадлежит ему. Он показал мне расписку с печатью покойника — мол, лавку он купил, когда тот был еще жив.

Ямалк разволновался, голос его звучал все громче.

— Однако я знал своего соседа, никому он лавку не продавал. Когда я пошел к его вдове, она отказалась со мной говорить. Я отправил к ней брата, но, когда тот пришел, ее уже и след простыл. Мы полагаем, что она сбежала из города.

Кожевник беспомощно развел руками.

— Человек, который назвался владельцем лавки, забрал мое добро, дескать, все это его, раз ему принадлежит лавка со всем содержимым. Я лишился своего добра и денег за лавку и теперь прошу рассудить меня с тем человеком.

Первым задал вопрос царь Итазаис из Азилии:

— Где тот, кого ты обвиняешь?

— Я его больше не видел.

— А что стало с лавкой?

— Он продал ее торговцу пряностями.

Следующим заговорил Мусеус из Микенеи:

— Здесь ли человек, которого ты обвиняешь?

Ямалк огляделся по сторонам.

— Я его не вижу.

— Получил ли ты расписку от вдовы прежнего владельца? — спросил Керемон.

— Должен был получить, государь, — объяснил Ямалк, — да она мне сразу не отдала, а потом я не мог ее разыскать.

— Сколько ты заплатил за лавку? — спросил Итазаис.

— Шесть тысяч кронариев серебром.

— Это недешево за лавку на рынке, так ведь?

— Это очень хорошая лавка, государь, очень. На углу площади, у входа, мимо нее все идут.

— Понимаю, — сказал царь. — И чего же ты хочешь?

— Чтобы мне вернули мое добро и документ на владение лавкой.

— Есть еще вопросы? — спросил Верховный царь.

Никто не ответил, и Керемон продолжал:

— И как мы рассудим?

Цари выносили свое суждение, говоря: «Я решаю в пользу кожевника».

Когда все высказались, Керемон сказал:

— Итазаис, ты проследишь, чтобы судебное решение было исполнено?

— Да, государь.

Царь обратился к кожевнику:

— Ямалк, ты получишь документ на право владения лавкой. Того, кто тебя обманул, и жену бывшего владельца — полагаю, они были в сговоре, — разыщут и заставят уплатить тебе три тысячи серебром.

— Да будет так, — сказали цари.

Ямалк, вне себя от радости, быстро поклонился, и его вывели из залы.

Хранитель записей назвал следующего жалобщика. Суд продолжался. Цари выслушивали людские горести и вершили правосудие. Наконец солнце начало садиться, и ударил большой колокол. Верховный царь объявил заседание закрытым до следующего удара колокола.

Цари вышли из ротонды, и их пурпурные мантии вновь повесили на золотое дерево. Белин присоединился к Аваллаху и Сейтенину, и они вместе пошли в отведенные им покои.

— Видели? — спросил Белин. — Что вы об этом думаете?

— Думаю, — отвечал Сейтенин, — что Нестор — глупец. Что за оправдание он выдумает — ума не приложу. Однако немилости ему не избежать.

— Не явиться на совет — это измена, — сказал Белин.

— Если он не явился сознательно, — напомнил Сейтенин. — Мы в этом не уверены.

— Мне это нравится все меньше и меньше, — сказал Аваллах. — Если он не появится и завтра, думаю, надо поговорить с Верховным царем.

— Да, — согласился Сейтенин. — Подождем до завтра. И, если Нестор не объяснится, я потребую его к ответу прямо на заседании.

Белин ухмыльнулся.

— Потребуй обязательно. Знаю, остальных тоже интересует, почему его нет.

— Ты ни с кем об этом не говорил? — строго спросил Аваллах.

— Нет. Но я слышал разговоры. Не только мы встревожены поведением Нестора.

— Тогда нам и впрямь следует заговорить о нем напрямую — но только завтра. До завтра — ни слова о нем, — сказал Сейтенин. — Здесь я должен вас покинуть, друзья мои. — Он зашагал по коридору.

— Что ж, Белин, — сказал Аваллах. — Я голоден. Раздели со мной трапезу.

— С удовольствием бы, но я обещал жене поужинать с ней.

— Раз так, передавай ей мой поклон. Надеюсь, мы увидимся с ней до отъезда.

— Обязательно, но не стоит, чтобы нас часто видели вместе.

Аваллах обнял Белина за плечи.

— Мы братья, и естественно, что мы вместе. Если лазутчики Нестора здесь, они не заметят в этом ничего подозрительного.

Они обнялись.

— Тогда до завтра, — сказал Белин.

— До завтра, — подтвердил Аваллах. — Спокойной ночи.

Глава 12

На следующий день вновь ударили в колокол у ротонды, цари надели мантии и собрались в зале Совета. Аваллах заметил, что место Нестора так и осталось не занятым, и что несколько других царей, нахмурясь, смотрят на пустое кресло. Отсутствие Нестора явно вызывало недовольство остальных членов совета.

Вошел Верховный царь, и, как в прошлый раз, началось заседание: хранитель записей вышел, чтобы огласить первое дело. Однако не успел он зачитать имя, как в прихожей раздался шум. Все головы повернулись к сводчатой двери в тот самый миг, когда вошел Нестор. Его пурпурная мантия развевалась, лицо исказил дикий оскал, чело было мрачнее тучи, а взоры метали молнии. Длинные соломенно-желтые волосы взмокли от пота и влажными прядями свисали на плечи; сапоги и одежду покрывала пыль. Он был худощав, узок в кости, с тонкими, почти изящными чертами.

Он поклонился Верховному царю, осенил себя знаком Солнца и стремительно зашагал к своему креслу.

Комната взорвалась голосами, галерея за креслами взволнованно гудела. Керемон невозмутимо взглянул на запоздавшего царя и, когда шум улегся, сказал:

— Здравствуй, Нестор. Я рад, что ты наконец-то до нас снизошел.

Нестор сморгнул. Ирония Верховного царя явно его задела.

— Государь, — отвечал он, — я глубоко сожалею о неудобствах, которые доставило мое отсутствие.

Керемон посмотрел на него в упор, взгляд его посуровел.

— Сожалеешь о неудобствах? Это все, что ты хочешь сказать?

— Я прошу о снисхождении.

— Не понимаю.

— Государь, если изволите, сейчас я не готов об этом говорить. Прошу меня простить.

— Ни за что! — выкрикнул Керемон. — Никакого прощения, пока я не узнаю, в чем дело.

Нестор встревоженно огляделся по сторонам.

— Я предпочел бы промолчать, государь.

— Несчастный! — закричал Верховный царь, вскакивая с кресла. — Мне все равно, что предпочел бы ты! Я требую объяснений и получу их, не то прощайся с короной!

Нестор скривился, как от боли. Он медленно поднялся с кресла и с явной неохотой вышел на середину зала.

— Государь, — сказал он мягко, — я хотел этого избежать. В мои намерения не входило сеять вражду.

— Мы ждем, — с жаром произнес Керемон.

— Тогда буду говорить напрямик. Восемь дней назад я отплыл в Посейдонис. На четвертый день мы увидели терпящий бедствие корабль возле неведомого островка у берегов Микенеи.

Он набрал в грудь воздуха и закрыл глаза, как будто ему больно продолжать.

— Я приказал кормчему повернуть и помочь несчастным на судне, которые иначе погибли бы. Но не успели мы подойти к тонущему кораблю, как нас зацепили абордажными крючьями и атаковали. А поскольку у нас не было оружия, мою команду безжалостно перебили, а меня взяли в плен.

Послышался общий вздох.

— Продолжай, — сказал Верховный царь. — Мы слушаем.

— Думаю, меня тоже хотели убить, но я предложил откупиться золотом. Главари разбойников заспорили. Я ухватился за эту возможность и стал молить, чтобы меня отпустили. Золото их убедило, и меня посадили в маленький челн. С вечерним приливом я добрался до берега.

Два дня я шел пешком, пока не добрался до деревушки, где смог одолжить лошадь. Я скакал пять дней кряду, и вот я перед вами.

Нестор развел руками, чтобы показать плачевное состояние своего платья.

Керемон нахмурился.

— Ужасающий рассказ, царь Нестор. Что ты думаешь об этом горестном событии?

— Это война, государь.

— Легко же ты произносишь это слово, — заметил Верховный царь.

— Я не знаю другого слова, которое бы тут подходило.

— И все же это серьезное обвинение, Нестор, — бесстрастно произнес Керемон. — Назови того, кого ты считаешь зачинщиком нападения.

Нестор повернулся и с выражением крайней муки на лице поднял руку и ткнул пальцем. Аваллах не знал, что его больше изумило: направленный прямо ему в лицо перст Нестора или его невероятная дерзость.

— Это был… — хрипло прошептал Нестор, как будто необходимость назвать обидчика причиняла ему тяжелейшее страдание, — Аваллах Саррасский!

— Лжец!

Это выкрикнул не Аваллах — голос раздался с соседнего места. Белин вскочил, кулаки его были сжаты, лицо — белее полотна.

— Все ложь!

Изумленные голоса прокатились по галерее.

— Тихо! — сурово выкрикнул Керемон. Он взял скипетр и несколько раз ударил им в пол. — Тихо!

Когда все немного успокоились, Верховный царь сказал:

— На наш суд вынесено серьезнейшее преступление, кара за которое — смерть. Приступим же к разбирательству немедленно.

Его глаза обвели зал и остановились на стоящем царе.

— Нестор, ты должен знать, что Совет не примет такого обвинения без доказательств.

— Знаю, государь.

В голосе его звучало чуть ли не раскаяние.

— Итак, представишь ли ты подтверждения?

— Если изволите, государь. — Нестор громко хлопнул в ладоши, и в зал вошел слуга с маленьким сундучком в руках. — После нападения разбойники забрали меня на свой корабль и заперли в трюме. Пока они решали мою судьбу, я искал что-нибудь, что смогу предъявить, если мне удастся спастись. Я уже почти отчаялся, когда обнаружил это…

Он открыл сундучок и вытащил кусок ткани, встряхнул его, расправляя, и все увидели кусок царского штандарта. Даже без герба зеленый и желтый цвета ясно указывали на страну — Саррас.

— Из этого я заключил, что на меня напали по приказу Аваллаха, — громко произнес Нестор, и в голосе его послышалась нотка торжества. Он протянул обрывок знамени Верховному царю, который, едва глянув, передал его дальше.

— Ты предъявил очень серьезное обвинение, Нестор, — промолвил Верховный царь. Он перевел взгляд на Аваллаха. — Что скажешь, Аваллах?

— Ничего, — спокойно произнес Аваллах. — Бессмысленно обращать внимание на бред сумасшедших, и нет никакого проку препираться с безумцами.

В зале раздались смешки, на галерее многие расхохотались в открытую. Напряжение в ротонде спало. Стало ясно, что Аваллах не станет спорить с Нестором — больно велика честь.

— Я всецело на твоей стороне, Аваллах, — с явным облегчением произнес Верховный царь. — Однако Нестор обвиняет тебя в тяжком грехе. Неужели ты не ответишь?

— О, это был очень занятный рассказ, государь, особенно та часть, где наш друг за пять дней проскакал от Микенейского побережья до Посейдониса. Такие подвиги входят в историю. Надо не забыть рассказать детям.

Нестор в ярости озирался. Он открыл было рот, чтобы возразить Аваллаху, но Верховный царь остановил его знаком руки.

— Как насчет знамени? — спросил Керемон. — Нестор показал кусок твоего царского штандарта.

— Вот как? — холодно удивился Аваллах. — Я видел только желто-зеленый клочок без всякой эмблемы.

— Это было знамя! — в ярости воскликнул Нестор. — Клянусь перед богами, что это так.

— Давайте спросим мнение Совета, — сказал Верховный царь.

— Государь, — начал Мусеус из Микенеи, — если оставить на время знамя, которое представляется мне настоящим, я тоже склонен усомниться в некоторых деталях Несторова рассказа.

Остальные согласно загудели.

— Говори открыто, — приказал Керемон.

— Как уже заметил Аваллах, трудно добраться от побережья до Посейдониса за пять суток, даже если скакать день и ночь. Что до самого пленения — неужто мы поверим, что кто-то из нас вот так, без всякого повода, нападет на собрата?

— Если мне позволят сказать, я хотел бы обратить внимание именно на этот момент, — произнес другой царь.

— Да, Хугадеран?

— Мне кажется, что именно такое — внезапное — нападение должно увенчаться успехом. Если оно провалилось, в него трудно поверить. А не это ли мы видим перед собой?

— Вот в этом я и хотел бы разобраться: что мы перед собой видим, — произнес Верховный царь. Нестор собрался возразить, но Керемон отмахнулся от него. — Кто-нибудь хочет еще что-то спросить? Нет? Тогда я воспользуюсь правом Верховного царя и разрешу это дело единолично — если стороны не возражают.

— Как тебе угодно, государь, — отвечал Аваллах.

— Согласен, — прошипел Нестор сквозь сжатые зубы.

— Садись, Нестор, — приказал Керемон. Царь быстро поклонился, злобно взглянул на Аваллаха и сел. — Теперь вернемся к нашим занятиям. Пусть Хранитель записей огласит первое дело.

Совет заседал, пока не ударил колокол. Когда цари выходили из зала, Керемон обратился к Нестору и Аваллаху:

— Жду вас обоих сегодня к ужину. Слуги вас проводят.

Аваллах подошел к брату и Сейтенину, которые ждали в переходе. Когда они остались одни, Сейтенин сказал:

— Молодец, Аваллах. Восхищаюсь твоей выдержкой; я бы так не смог.

— Уверяю тебя, это произошло по наитию. Если бы мы не подозревали чего-то подобного, я бы повел себя совсем иначе, — отвечал Аваллах, потом добавил, повернувшись к Белину. — Документы, отобранные у лазутчиков, при тебе?

— Конечно. Надежно заперты.

— Принеси их мне. Они понадобятся мне за ужином у Верховного царя.

За трапезой в своих личных покоях Верховный царь явил чудеса дипломатии, и все равно ему еле-еле удалось сохранить мир за столом. Аваллах держался учтиво, а вот Нестор обиженно молчал и лишь иногда фыркал на редкие замечания Аваллаха.

Наконец с едой было покончено. Все трое откинулись на спинки кресел, держа по кубку сладкой миндальной наливки, и Верховный царь сказал:

— Я надеялся, что мы придем к согласию по скорбному происшествию на сегодняшнем утреннем совете.

— К согласию, государь? — заносчиво произнес Нестор. — Я ждал бы извинений — хотя и не готов их принять.

— Давай не будем об извинениях, — вмешался Аваллах, — разве что ты сам извинишься за клевету, которую на меня возвел.

— Ты назвал меня клеветником!

— Более того, я называю тебя лжецом, — сказал Аваллах, отхлебывая вино.

— Прошу вас! — вмешался Керемон, — соглашение, которое я предлагаю, таково: Нестор отзывает свою жалобу, Аваллах соглашается забыть о нанесенной ему обиде.

Оба царя ощетинились, но Нестор заговорил первым:

— О его обиде! Как насчет моей обиды? Я лишился команды и претерпел множество страданий.

— Вот как? — Керемон посмотрел на него в упор. — Покуда я не вижу ничего, что подтверждало бы твои слова.

Нестор ткнул пальцем Аваллаху в лицо.

— Как это ничего?! Он…

— Ничего, — повторил Керемон, багровея. — Клянусь богами земными и небесными, ничего! Твой рассказ шит белыми нитками. На что ты надеялся — на чарующую силу своего голоса? У нас нет никаких причин верить тебе, Нестор.

Цари в ярости смотрели друг на друга.

— Я прошу Аваллаха меня простить, — сказал Верховный царь, — ибо сознаю, как велика его обида.

Нестор оскалился и ухватился руками за край низкого стола, как будто хотел его опрокинуть.

Керемон повернулся к Аваллаху.

— Что скажешь? Уже поздно, а нам надо к чему-то придти.

— Хорошо, — медленно сказал Аваллах, — ради общего согласия я готов на мировую и не буду требовать возмещения.

— Ну? — Верховный царь повернулся к Нестору.

— Коли уж вы оба против меня, мне остается только покориться.

Нестор медленно встал, бросил убийственный взгляд на Аваллаха, повернулся на каблуках и вышел.

Керемон подлил в тонкие хрустальные кубки еще вина.

— Вот ведь хитрец. Однако теперь все улажено, и не будем о нем думать.

— Хотелось бы надеяться, что улажено.

— Как ты думаешь, почему он выбрал именно тебя?

— Не знаю. Для меня это полнейшая загадка. Как и вот это. — Он запустил руку в карман и вытащил документы, отобранные у лазутчиков на верфях Белина.

— Что это?

— Эти документы отобрали у двух огигийцев, которых задержали у Белина на верфях; они выдавали себя за азилианских торговцев. Однако, как отсюда явствует, они собирались не просто нанять корабль.

Керемон хмуро проглядел бумаги.

— Да, вижу… амбары… число ворот в городе… глубина залива… запасы питьевой воды… Исходя из этого… — он поднял встревоженный взгляд, — …следует ожидать вторжения.

— Мы тоже так думаем, государь.

— Кому еще про это известно?

— Только мне и Белину. — Аваллах помялся, затем добавил: — И Сейтенину.

— Никому больше не говорите. И вообще забудьте об этом происшествии.

— Забыть, государь? Но это… — он указал на документы, — …объясняет его гнусную выходку на совете.

— Я разберусь по-своему, Аваллах. Предоставь это мне.

Мгновение Аваллах смотрел на Верховного царя.

— Как вам будет угодно, государь. — Он осушил кубок и встал. — Если вы меня извините, то день был долгий, и я хотел бы откланяться.

— Да, конечно, — любезно согласился Керемон. Он встал и проводил Аваллаха до дверей. — У всех нас был утомительный день. Хорошо выспаться не помешает.

— Доброй ночи. — Аваллах повернулся и шагнул в дверь.

Верховный царь положил руку ему на плечо.

— Прошу, как ни трудно это тебе, забудь обо всем. И не задирай Нестора. Вообще держись от него подальше.

— Вот это как раз несложно. Я не собираюсь иметь с ним ничего общего ни сейчас, ни впредь.

— Я выясню, что за этим кроется, Аваллах. Положись на меня.

— Как вам будет угодно, — сказал Аваллах. — Предоставляю это вам.

Глава 13

Весть о подвиге Эльфина быстро распространилась по всем шести кантрефам. Теперь родичи при встрече приветствовали его уважительно. Вновь и вновь обсуждали между собой чудесную перемену в королевском сыне.

Ведь надо же, каким смельчаком себя явил. Не иначе как в него вселился дух древнего героя — может, того самого, чью гривну он носит. Верзила Киалл, один из главных хулителей Эльфина, стал теперь самым горячим его приверженцем.

Эльфин радовался хвалам и уважению родственников, однако не возгордился и всячески старался преуменьшить свою роль в поразительной череде событий, начало которой положила находка младенца в лососевой запруде. Да и Хафган, предсказавший эту перемену, тоже стал иначе относиться к юноше. Их все чаще видели вместе и гадали, что нужно друиду.

Однако того интересовал не столько Эльфин, сколько найденыш, Талиесин.

— Время подумать о будущем, — сказал Хафган через несколько дней после победы над угонщиками скота. Они с Эльфином сидели на солнышке возле дома Эльфина. От добровольных помощников теперь не было отбоя, и работа продвигалась быстро: столбы пилили, обтесывали и вбивали по периметру вырытой ямы, соединяли брусьями и балками, стены из расколотых бревен привязывали накрепко, щели замазывали глиной — вскоре предстояло уложить камышовую крышу.

— События четвертого дня развеяли последние предубеждения твоих сородичей. Весть будет передаваться из уст в уста, и ты станешь знаменитым. Я сам об этом позабочусь — сложу песнь о твоем подвиге. Его будут помнить, а ведь это лишь первый в череде многих.

— Ты льстишь мне, Хафган, — сказал Эльфин. — Я сам не знаю, что мне думать о случившемся. Я чувствую себя прежним, но не могу отрицать, что все это было. Ты считаешь, в том, что говорят, есть зерно правды?

Хафган наградил его долгим, одобрительным взглядом.

— Ты мудр, что не позволяешь ложной гордости вскружить тебе голову. Принимай все, что с тобой происходит, даже хвалы, но не тщеславься ими, ибо тщеславие губит королей.

— Однако ты только что сказал, что сложишь обо мне песнь…

— И сложу. Однако знай, что я сделаю это по необходимости, а не из желания приумножить твою славу.

Эльфин ошалело уставился на друида.

— Не понимаю тебя, Хафган.

— Близится время, когда народу понадобится сильный предводитель. Им станешь ты — ты сменишь своего отца.

— Совсем не обязательно, — возразил Эльфин.

Хафган постучал пальцем по его золотой гривне.

— Сам Ллеу указал на тебя. Однако мы должны заглядывать дальше.

— Дальше? О чем ты?

— О младенце. О Талиесине.

— Что с ним?

— Он станет бардом.

— Ты говорил это.

— Барда надо учить.

Эльфин вытаращил глаза — ему показалось, что друид лишился рассудка.

— Да он еще младенец!

Хафган прикрыл глаза.

— Знаю. Учеба должна начаться, когда подойдет время, а это будет скоро.

— Я все равно не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Чтобы ты пообещал отдать ребенка мне — когда подойдет время.

Эльфин колебался.

— Куда ты его заберешь?

— Мне незачем будет его забирать. По большей части он будет здесь, в Каердиви. Собственно, если ты захочешь, пусть живет в твоем доме. Но учебой его должен руководить я.

— Это важно?

Друид взглянул ему прямо в глаза.

— Очень важно.

— Ладно, согласен. И с Ронвен поговорю. Вроде ей не с чего возражать, разве что со временем у нее возникнет желание сделать из Талиесина короля.

Хафган медленно встал.

— Скажи ей вот что: Талиесин может однажды сделаться королем, однако в первую очередь он будет и останется бардом. Таким он и сохранится в народной памяти — величайшим из всех бардов.

Эльфин на мгновение задумался и сказал:

— Ты будешь воспитывать моего сына, Хафган. Обещаю, потому что вижу: ты ищешь выгоду не для себя, а для народа.

— Хорошо сказано, владыка Эльфин, — отвечал друид.

В этот миг раздался стук молотка. Эльфин обернулся на свой дом и увидел, что Киалл, забальзамировавший головы убитых грабителей в кедровом масле, прибивает их к новенькому крыльцу.

— Это жилище воителя, — произнес тот, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. — Теперь это увидят все.

— Жилище воителя, — пробормотал Эльфин, качая головой. — Это удача, а не воинское искусство, что копье сразило двоих.

— Не смейся над верой простых людей, — отвечал Хафган. — Воинская удача ведет к власти, ибо за теми, кому она улыбнется, идут без оглядки. — Он помолчал, потом указал на Киалла. — Я говорил о будущем. Твое будущее — вот.

— Киалл?

— И такие, как он. Воеводе пристало иметь дружину.

— Дружину! Хафган, у нас нет дружины с тех пор, как мой дед был мальчишкой. Теперь, когда в Каерсегойнте есть гарнизон, нет нужды обороняться самим.

— Времена меняются, Эльфин. Меняются нужды.

— Как же я соберу дружину?

Друид нахмурился, сердясь на такую несообразительность.

— У тебя шесть кантрефов, приятель! Что толку быть королем, если ты в шести кантрефах не сможешь собрать дружину!

— Но ведь я не король, а только его сын.

— Твой отец не собирался долго оставаться королем. А как только я закончу песню, люди потекут к тебе со всех сторон. Ты получишь свою дружину.

— А ты, Хафган, что получишь ты?

— Имя.

— Имя — и все?

— А ничего больше и нет.

Друид повернулся и медленно пошел прочь. Эльфин проводил его взглядом и вернулся к дому — проверить, как идет строительство. Киалл все еще прохаживался возле крыльца, и Эльфин не без удивления понял, что тот ждет одобрения. Он остановился, поглядел на прибитые к крыльцу головы, потом на Киалла.

— Ты оказал мне честь, что позаботился об этом, — сказал он.

Верзила просиял. Его физиономия расплылась в улыбке.

— Надо, чтоб люди знали.

— Ты сам заслужил немалую славу, Киалл. Не упомню, сколько раз твое имя превозносили за пиршественным столом.

Эльфин сам изумился действию своих слов. Великан ухмыльнулся и залился краской, как девица, чьи неумелые заигрывания наконец-то заметили.

— Я готов сражаться рядом с тобой, только позови, — с жаром произнес Киалл.

— Я хочу собрать дружину, Киалл. Мне нужна твоя помощь.

— Моя жизнь, государь, принадлежит тебе. — Киалл тыльной стороной ладони коснулся лба.

— Я беру тебя на службу, — серьезно отвечал Эльфин.

Они посмотрели друг на друга. Киалл шагнул вперед и что есть силы обнял Эльфина. Потом, смутившись, повернулся и пошел прочь.

— Ты будешь хорошим королем.

Эльфин обернулся и увидел, что Ронвен смотрит на него из дверей.

— Ты видела?

Она кивнула.

— Я видела, как будущий правитель завоевывает поддержку. Более того, я видела, как человек, отбросив прежние обиды, мирится с врагом и, ни в чем его не упрекнув, обретает друга.

— Мне не хотелось делать ему больно. И потом он лучший воин в клане. Мне потребуется его помощь.

— Вот поэтому-то ты и будешь хорошим королем. Мелкие людишки, не колеблясь, отплачивают обидой за обиду.

— Короли, дружины… — Он изумленно мотнул головой. — Мне и не снилось…

Ронвен подошла ближе, коснулась рукой его щеки.

— Эльфин, зачем говорить о снах? Очнись, погляди вокруг. Разве это сон? — Она тронула золотую гривну. — А я? Может быть, и я тебе снюсь?

— Снишься, — ответил Эльфин и со смехом обнял ее за талию. — Такой красивой женщины быть не может.

Из дома послышался детский крик. Ронвен выскользнула из его объятий и убежала в дом, чтобы через мгновение вернуться с Талиесином на руках.

— Видишь отца, малыш? — Она повернула ребенка, чтобы он заглянул Эльфину в лицо. Эльфин пощекотал его под подбородком, и мальчик заулыбался.

Взгляд Талиесина приковала золотая гривна на отцовской шее. Он протянул крохотную ручонку и ухватился за блестящую медвежью голову.

— Эта гривна пока тебе велика, — сказал Эльфин. — Но не бойся, со временем ты до нее дорастешь.

— Какой он хорошенький, — прошептала Ронвен. Глаза ее светились любовью. — А как он на меня иногда смотрит — такими умными глазками, как будто знает, о чем я думаю. Или словно желает заговорить. Я уверена, он хочет мне что-то сказать.

— Хафган тоже считает его заколдованным. — Эльфин взял крохотную ручку в свою. — Я обещал отдать мальчонку ему в обучение; Талиесин будет жить с нами, но воспитанием его займется Хафган. Только подумай, король и бард в одном доме!

Несколько дней спустя военный трибун римского гарнизона в Каерсегойнте приехал в Каердиви поговорить с Гвиддно Гаранхиром. Всю его защиту составляла поношенная кожаная кираса и короткий меч на перевязи. Он был невысок, но спокойная властность придавала ему внушительность. Быстрый взгляд и решительные манеры показывали — этот человек не повторяет приказ дважды. И все же годы командования самым дальним, почти забытым форпостом Империи смягчили жесткую воинскую закалку, полученную в армии Цезаря. При нем был курчавый черноволосый юноша, из-под густых черных бровей которого смотрели алчные карие глаза.

Они прискакали с севера по узкой идущей вдоль моря дороге, свернули, подъехали к воротам с дальней стороны каера и остановились подождать, пока кто-нибудь их заметит.

— Авит, военный трибун Двадцатого легиона Черных Орлов к правителю Гвиддно! — крикнул римлянин первому же появившемуся местному жителю.

Ворота раскрылись. Всадники подъехали прямиком к королевскому дому. Вышел Гвиддно.

— Привет тебе, правитель Гвиддно! — выкрикнул Авит, слезая с коня. Он кивнул своему молодому спутнику, и тот тоже спешился.

Гвиддно жестом подозвал двух работников, чтобы те увели лошадей.

— Вы проделали долгий путь, — сказал Гвиддно приветливо (куда более приветливо, чем был настроен на самом деле). — Заходите и отдохните.

— Я принимаю твое гостеприимство, — ответил трибун.

Все трое вошли в дом, Медхир засуетилась, поставила перед каждым по кубку и миске с хлебом и плодами. Провозгласили здоровье Гвиддно и трибуна, плеснули вина на землю — почтить богов, — выпили и вновь наполнили кубки. Юноша взялся было за свой, но трибун нахмурился, и тот отдернул руку.

— Ты оказал нам милость своим приездом, — сказал Гвиддно.

— Я давно тебя не видел, лорд Гвиддно… — начал Авит.

— Я плачу подати! — перебил Гвиддно.

Трибун поднял руки, желая показать, что не имел в мыслях ничего обидного.

— Я отнюдь не думал говорить о податях, — сказал Авит. — Более того: если бы все платили так исправно, как ты, я был бы только рад. Нет, я хотел лишь сказать, что давно не имел удовольствия разделить твое общество.

— За этим ты сегодня и приехал? Ради моего общества?

— Отец! — В голосе, прозвучавшем от дверей, сквозила и сердечность, и укоризна. — Мне сказали, у нас важные гости.

— Это правда, — согласился Гвиддно без особого жара.

— Привет тебе, королевич Эльфин, — кивнул трибун. — Позволь представить центуриона Магна Максима, недавно назначенного в Двадцатый.

— Привет тебе, центурион Максим, — произнес Эльфин, садясь вместе с ними.

Римляне удивленно переглянулись. Гвиддно заметил это и сказал:

— Мой сын примет участие в разговоре. В последнее время он живо интересуется моими делами.

— Понятно, — ответил Авит. — Что ж, королевич Эльфин, это похвально. Твой отец весьма уважаемый человек.

— Они приехали сюда ради моего общества, — объявил Гвиддно.

— И твоей помощи, — напрямую выложил Авит. — Я не хочу скрывать истинную причину моего приезда. Нам нужна поддержка.

— Поддержка! — фыркнул Гвиддно. — Мало им податей, еще и поддержку подавай!

— Ты знаешь, — мягко произнес Авит, — что я родился в Гвинедде, как и мой отец до меня. Мои мать и бабка — здешние, моя жена — тоже. Я почти такой же бритт, как и ты, лорд Гвиддно. Мы — граждане одной Империи.

Гвиддно снова фыркнул, но промолчал. Трибун продолжил:

— Все мужчины в нашей семье были воинами. Мы честно служим Империи вот уже много поколений. У меня есть надел земли возле Арфона. Когда я уйду на покой, то стану твоим соседом.

— Я понимаю, о чем ты, — сказал Эльфин. — Помочь тебе — все равно что помочь родичу.

— Или самому себе, — вставил Максим.

— Ой ли? Может быть, это не император запускает руку в мою мошну, когда приходит время платить подати?

— Если бы не армия императора, в твою мошну давно бы запустили лапу пикты, да еще бы и глотку тебе перерезали, старый ты…

— Довольно, Максим! — Авит сурово глянул на подчиненного. — Прошу простить центуриона, он новичок в провинции и не знаком со здешними обычаями.

Гвиддно скривился и отвернулся прочь. Эльфин спросил, не обращая внимания на отцовскую грубость:

— О какой помощи ты просишь, трибун?

Авит оперся на локти и подался вперед.

— Нет надобности говорить, что пикты в последнее время осмелели, с каждым годом они забираются все дальше на юг, грабят и убивают. Этим летом мы ждем их в Гвинедде, может быть, даже в Диви. И не они одни: круитни, аттакотты, скотты и саксы — все безродные дикари снялись с насиженных мест. Они лезут из каждой щели в камнях.

— Пусть придут, — сказал Гвиддно. — Мы их встретим.

— Да, конечно, — терпеливо отвечал Авит. — Однако деревни вдоль побережья и в долинах не укреплены. Они не смогут дать отпор.

— Что мы можем сделать? — спросил Эльфин.

— Наместник Флавиан обещал выслать когорту — нести дозор к северу от вала. Сегойнту приказано выделить вспомогательные части для Дэвы и Эборака. Правитель полагает, что если наше присутствие станет более заметным, они не посмеют сунуться — может быть, даже остановятся совсем. Я прошу, чтобы вы дали людей в эти вспомогательные части.

Прежде, чем Гвиддно ответил, Эльфин сказал:

— Мы согласны.

Авит с Максимом переглянулись. Авит не сумел спрятать улыбки.

— Мы дадим вам все, что будет нужно. Я слышал, вы просили людей у Киллидда.

— Просили. Он дал коней, что тоже хорошо, но нам нужны люди.

— Неужто у императора мало своих людей? — с вызовом произнес Гвиддно.

— Войны в других странах истощают наши силы. Ни один легион не укомплектован полностью.

— Людей вы получите, — решительно произнес Эльфин.

Отец вскинул на него глаза, но промолчал.

— Ты воистину щедр. — Авит откинулся на спинку стула и отхлебнул из кубка.

— У моей щедрости есть цена, трибун Авит.

— Да? — Авит устало выпрямился.

— Я дам людей и припасы, но я хочу, чтобы воинов обучили и со временем вернули мне.

— Охотно обещаю, — сказал Авит. — Однако позволь спросить, зачем тебе это?

— Я хочу собрать дружину.

— Понятно. — Трибун мигом сообразил, о чем речь. — Обученная римлянами дружина будет много сильнее обычной.

— Ты не одобряешь?

— Официально? Да, не одобряю. Но не буду тебе препятствовать. Мы должны признать, что Риму все труднее защищать своих подданных. Отсюда до ближайшего гарнизона полдня езды — обученная дружина даст вам то, чего не можем обеспечить мы.

— Дружина? — удивился Гвиддно. Он медленно кивнул и сощурился, как будто увидел сына в новом, неожиданном свете.

— Сколько людей вам нужно?

— Сколько сможете дать.

— Центурию, — вставил Максим.

— Сто человек? — Эльфин быстро подсчитал. — Ладно, пусть будет сто. Я войду в их число.

— Королевич Эльфин, нет надобности…

— Нет, есть. Я хочу научиться командовать. Я возглавлю своих людей.

— Решено! — Трибун Авит ударил по столу кулаком, улыбнулся и поднял кубок. — За погибель всех врагов Рима!

Они выпили, и воины поднялись.

— Приезжай, как только соберешь людей. Чем раньше, тем лучше. Тогда у нас будет больше времени, чтобы их обучить.

— Мы приедем еще до следующего полнолуния, — пообещал Эльфин.

— Что ж, до встречи.

Авит и Максим приветственно вскинули руки и вышли из дома.

Эльфин с отцом провожали их. Когда всадники пропали из виду, Гвиддно повернулся к сыну.

— Ты не говорил мне, что хочешь собрать дружину.

— Не успел. Но если тебя тревожит…

— Нет. Это хорошая затея. Я займусь припасами. — Он внезапно улыбнулся. — А ты будешь королем и воеводой. Как властители древности. — Глаза Гвиддно вспыхнули предвкушением. — Придет Самайн, и никто не оспорит твоего права стать королем!

Глава 14

Харита встала рано и быстро оделась. Она взяла из чаши на столе спелую грушу и выпорхнула на балкон полюбоваться садом. Откусывая мягкий спелый плод, она увидела, что кто-то бредет внизу по обсаженной виноградом тропинке. Это был Аннуби. Он смотрел в землю, ноги его волочились, руки странно подергивались.

Положив недоеденную грушу на перильца, Харита легко сбежала по ступеням и пошла за прорицателем. Он настолько ушел в свои мысли, что не замечал ее. Харите прискучило идти следом, она догнала его и пошла рядом.

— Где ты был, Аннуби? Я не видела тебя с самого приезда.

Он повернулся к ней и ехидно заметил:

— Ты не спишь? Неужто уже полдень?

— Кто же спит? Сегодня Праздник царей. Я не хочу ничего пропустить.

— Да тебе и не удастся.

Он вновь уставился в дорожку под ногами.

— Зря ты пьешь это гадкое греческое вино, — сказала Харита, — ты такой же кислый, как и оно.

Если Аннуби и слышал ее, то не показал виду.

— Я разговаривал со жрецами… ха! — препирался со склизкими, ядовитыми, безмозглыми тварями.

Харита рассмеялась.

— Так вот где ты пропадал? Со жрецами? Чем они тебя расстроили?

— Они бормочут, лепечут, нюхают друг у друга под мышкой и притворяются, будто знают, что делают. Они давят прыщи на своих никчемных задах и усмехаются своими невыносимыми усмешечками… и все это ложь, Харита, все ложь! Ложь льется у них изо рта, как гной из открытой раны.

— Другими словами, ты услышал не то, что хотел услышать…

— Они позорят священный сан. Они стонут, и воют, и закатывают глаза при малейшем намеке на дельную мысль. Все! Больше к ним ни ногой!

— Если они такие жалкие твари, что тебе до них? Зачем тратить на них свое время?

Губы Аннуби вытянулись в линию. Он начал было говорить, но захлебнулся словами.

— Вот видишь? Ты просто устал и злишься. Иди во дворец, съешь что-нибудь, и тебе станет лучше.

Аннуби взглянул на нее — волосы сияют золотом в утреннем свете, яркие глаза горят жизнью, стройные руки и ноги покрыты загаром от долгого пребывания на солнце — и кивнул.

— Пусть тебе всегда будет так же светло, солнышко, — сказал он.

Они немного прошли в молчании, потом вернулись в царские покои, где уже накрыли стол и подавали трапезу. Харита уселась, положила себе свежих смокв и теплых лепешек. Аннуби остался стоять в дверях, глядя на стол и собравшихся за ним. Брисеида заметила его и медленно встала. Видимо, в глазах ее читался молчаливый вопрос, потому что прорицатель слегка мотнул головой. Брисеида только кивнула.

— Ну же, Аннуби, съешь хоть что-нибудь, — сказала она мягко. — Царь уже ушел, и Киан с ним. А у нас еще времени вдоволь. Садись, перекуси.

Аннуби на неверных ногах прошел к столу и упал на стул. Слуга предложил ему тарелку с финиками, фруктами и сыром. Аннуби взглянул и только мотнул головой. Слуга отошел.

— Аннуби встречался со жрецами, — объявила Харита. — Он сказал, они ведут себя, как ядовитые твари.

— Твари! — рассмеялся Майлдун.

— Расскажи нам, чего они наговорили, — попросил Эоинн.

— Да, расскажи нам! — потребовал Гуистан.

— Оставьте Аннуби в покое, — велела Брисеида. — Он много трудился и устал.

— Они показали тебе какие-нибудь свои секреты? — спросил Майлдун.

— Предсказали будущее? — не отставал Эоинн.

— Скажи нам! — упорствовал Гуистан.

Аннуби мрачно взглянул на мальчиков и проговорил:

— Жрецы сказали мне, что любопытство — большой порок трех юных саррасских царевичей.

— Они ничего подобного не говорили! — фыркнул Майлдун.

— Ты все врешь! — выкрикнул Гуистан.

— Довольно, мальчики! — прикрикнула Брисеида. — Идите.

Царевичи повскакали из-за стола и с топотом выбежали из комнаты.

Брисеида легонько вздохнула.

— Прости, Аннуби. Мне кажется, они с каждым днем становятся все более невоспитанными.

Аннуби казался рассерженным, однако лишь пожал плечами и сказал:

— Они молоды, и жизнь кажется им безграничной. Нет ничего невозможного, непосильного или непознаваемого. Мир и все, что в мире, принадлежит им. Пусть их… пусть.

— Трудно вообразить, что и я так когда-то думала, — ответила Брисеида. — А ведь думала, наверное.

— И ты думала, и мы все… когда-то. Это проходит, — заметил Аннуби и добавил: — Ничто не длится вечно.

Харита увидела глубокие борозды на его лице и поняла, что давным-давно не видела Аннуби улыбающимся. Она перевела взгляд на мать, и в памяти мелькнул образ: мать с прорицателем стоят среди колонн, Брисеида трогает его за рукав и отходит со странным, напряженным выражением на лице. Сейчас это выражение вернулось.

— Да, ничто не вечно, — согласилась Брисеида, распрямляя плечи. Она вскинула голову, слабо улыбнулась. Глаза ее сияли.

Аннуби медленно встал.

— Я пахну кровью и фимиамом. Мне надо пойти вымыться и сменить платье, — сказал он.

— Отдыхай, Аннуби. Если захочешь, подойдешь к нам позже.

Он ответил не сразу.

— Очень хорошо, я присоединюсь к вам во дворе.

Царский советник шагнул в дверь, потом повернулся и вновь вошел в комнату.

— Это не предрешено. — Он горько хохотнул. — Ничто не предрешено. Это я, по меньшей мере, усвоил.

— А теперь иди, отдыхай. Поговорим позже. А?

Он взглянул на нее утомленными глазами.

— Спасибо тебе, Аннуби, — сказала она просто.

Прорицатель поклонился, осенив себя знаком Солнца.

— Знамения — лукавые гонцы, — отвечал он. — Пусть солжет и это.

Харите весь разговор показался донельзя странным. Когда Аннуби вышел, она спросила:

— Мама, что такое? Что стряслось?

Вместо ответа царица обняла ее. Харита приникла к матери.

— Харита, — шептала Брисеида, касаясь губами ее волос, — ты столькому должна научиться… а времени так мало.

— Но в чем дело?

Брисеида не отвечала — Харита уже подумала, что она не слышала вопроса, — потом отстранила дочь на расстояние вытянутых рук.

— Слушай, — сказала она хрипло, — Харита, сердце мое, я тебя люблю. Ты понимаешь?

Озадаченная Харита сглотнула вставший в горле комок.

— Я тоже тебя люблю. Но…

— Не спрашивай, милая. — Царица покачала головой. — Любовь — это все, Харита. Не забывай.

Харита кивнула и зарылась лицом матери в шею, почувствовала ласковое прикосновение ее рук.

— Ну вот, — сказала Брисеида в следующий миг. — Пора. Элейна будет ждать нас у входа в храм. Ты готова идти?

Харита кивнула, стряхивая повисшую на ресницах слезу.

— Готова.

Они вышли и вместе со всеми направились к храму, где должен был состояться обряд с участием всех царей.

В храме Солнца было четыре внутренних дворика, один над другим, и у каждого из них колонны были из своего металла: у нижнего — из бронзы, у следующего — из латуни, у третьего — из золота, а у самого верхнего — из орихалька. В этом-то верхнем дворе цари и собрались поклониться Белу и обновить царские обеты участием в древнем обряде.

Восемь царей и Верховный царь в простых рубахах из неотбеленного полотна вошли во двор и собрались вокруг огромной жаровни, наполненной тлеющими углями. Перед ней остановился верховный жрец, прочие встали попарно за спиной у каждого царя.

Когда все было готово, верховный жрец начертил в воздухе солнечный знак и высоким, срывающимся голосом воззвал к Белу. Руки его рассекли воздух. Он кивнул жрецам, и те взяли царей за плечи.

— Власть — земная одежда, — провозгласил верховный жрец. — Все, что надето, можно сорвать.

При этих словах раздался громкий треск: жрецы ухватили царские рубахи, разорвали сверху донизу и бросили на пол. Цари выступили из обрывков своих одежд, приблизились к жаровне и встали, протянув к ней руки. Верховный жрец поднял большой алебастровый сосуд и плеснул из него на угли. Зашипело, и к сводчатому потолку устремился благовонный дым.

— Пусть дыхание бога очистит вас, — сказал жрец. — Он взял ветку иссопа, подержал ее над паром и пошел между царями, охаживая их веткой сперва по рукам, потом по груди и плечам, спине, бедрам и ягодицам. Цари глубоко вдыхали ароматный дым и без звука сносили побои.

Завершив круг, верховный жрец вернулся на свое место. Два жреца поднесли ему тяжелую чашу, еще один подал ложку на длинной ручке. Верховный жрец, зачерпнув из чаши, полил склоненную голову первого царя — раз, другой, третий, пока тот весь не залоснился от золотистого масла.

Так, последовательно, он помазал Итазиаса, Мейрхиона, Хугадерана, Мусеуса, Белина, Аваллаха, Сейтенина и Нестора. Закончив, он провозгласил:

— Вы прошли очищение и помазание. Предстаньте перед богом и просите его милости.

Дверь в конце двора растворилась. Цари медленно прошествовали в круглое внутреннее помещение, где в центре кольца из трехногих табуретов стоял большой железный кратер, наполненный горящими угольями. Цари уселись на табуреты лицом к котлу. Вошли голые по пояс жрецы с кувшинами. Дверь закрылась. В комнате стало темно, только светилось раскаленное железо, бросая на стены алые отблески.

Раздалось оглушительное шипение, от углей поднялся приторно-сладкий пар и окутал сидящих на табуретах властителей. Цари глубоко вдыхали дурманящий аромат.

Жрецы, стоя вокруг, хлестали ветвями иссопа их голые, потные тела. В комнате было тихо и темно, только свистели ветки в руках у жрецов и шипели уголья, которые время от времени поливали из очередного кувшина.

Прошел час, другой; в конце третьего дверь отворилась, цари встали, распрямили плечи и, пошатываясь, вышли во двор. Каждого из них встречал жрец с охапкой душистых эвкалиптовых листьев. Цари пригоршнями брали листья и стирали с тела масло и пот. Затем верховный жрец подал каждому снежно-белую полотняную мантию и завязал ее на шее золотым шнурком.

Аваллах вышел из комнаты, обтерся листьями и предстал перед верховным жрецом, который подал ему мантию. Когда жрец завязывал шнурок, Аваллах впервые заподозрил что-то неладное. Служитель храма смотрел на дверь, и в глазах его читалась тревога. Аваллах взглянул туда же — вроде все в порядке.

Он посмотрел на Белина. Тот стоял нахмурясь, с листьями в горсти, но не вытирался. Что-то не так… но что?

Верховный жрец завязал шнурок и пошел мимо Аваллаха к двери. Только тут царь догадался, в чем дело: девять их вошло в комнату, и только восемь вышло.

Аваллах двинулся за жрецом. По полу комнаты змеился благовонный дым, железный кратер еще светился. И здесь, смутно различимый на полу, на который он упал, лежал Керемон — на боку, подтянув колени к груди.

В два шага Аваллах очутился подле Верховного царя. Он опустился на колени, положил ладонь туда, где должно было биться сердце. В комнату ворвался Белин.

— Умер?

— Да, — тихо отвечал Аваллах.

Вбежали остальные цари. Итазаис опустился на колени рядом с Аваллахом и прижал ухо к груди Верховного царя. Потом медленно выпрямился, тряся головой, не в силах поверить в случившееся.

Ледяное молчание сомкнулось над царями. Аваллах вгляделся в их лица. Даже в слабом свете раскаленного кратера было ясно — каждый из них просчитывает, взвешивает, оценивает возможные выгоды.

— Как это случилось? — хрипло прозвучал в тишине голос Мусеуса.

Итазаис взглянул на тело.

— Не вижу раны.

— Надо вынести его на свет, — сказал Аваллах, выпрямляя Керемону ноги. Итазаис взялся под мышками, и они вынесли тело во двор. Остальные гурьбой следовали за ними.

— Смотрите! — крикнул Хугадеран, указывая на Итазаиса. — Взгляните на его руки!

Итазаис в ужасе опустил взгляд: с его левой руки текла свежая кровь.

Аваллах перекатил тело на бок. Под лопатками уже собралась кровавая лужица.

— Поднимите ему руку! — распорядился он.

Никто не шевельнулся, и Аваллах сам поднял обмякшую руку. Тело просело, рана открылась. По ребрам Керемона на пол заструился багровый поток.

— Убийство! — завопил, расталкивая царей, верховный жрец и бегом бросился со двора с криком: — Убийство! Верховный царь убит!

Было уже очень поздно, когда Аваллах вернулся в свои покои. Брисеида встретила его в дверях. Она мягко подтолкнула его к дивану.

— Сядь, — сказала она. — Отдохни. Я приготовила еду.

Она пододвинула ему низкий столик и поставила подсвечник.

— Я не голоден, — ответил он, потирая лицо руками.

Она принесла поднос с холодным мясом и хлебом, поставила чашу с фруктами.

— Вино есть? — спросил он.

— Да, — отвечала она, — но не стоит пить на голодный желудок. Ты ничего не ел весь день.

— Принеси вина.

Она налила кубок и подала одной рукой, держа в другой поднос с хлебом и мясом. Он взял хлеб, она протянула кубок.

— Очень было тяжело? — спросила царица.

— Хуже, чем я мог себе представить. — Аваллах осушил кубок и протянул его жене, чтобы она вновь наполнила его. Отломил кусок хлеба, положил в рот, медленно прожевал. Она подала ему вино, обошла диван, положила руки на плечи мужа и стала массировать усталые мышцы в основании шеи. Он закрыл глаза и уронил голову на грудь.

Через некоторое время он взял ее за руки и притянул к себе, поцеловал и снова отхлебнул вина.

— Аннуби вернулся?

— Еще нет, — отвечала Брисеида. — Я велела ему прийти сюда и дожидаться тебя. Я не знала, сколько ты там пробудешь.

Аваллах кивнул, отломил еще хлеба. Краска постепенно возвращалась на его лицо. Брисеида взяла фруктовый ножик, разрезала грушу, протянула ему кусочек. Царь откинулся на спинку и закинул ноги на столик, держа кубок у груди.

— Орудие так и не нашли.

— А в комнате никто ничего не видел и не слышал? — спросила Брисеида.

— Один-то все видел.

— Нестор?

— Готов поспорить на свое царство, что он.

— Но почему?

— Думаю, Керемон решил его низложить. Возможно, Нестор посчитал, что, убив Керемона, он устранит угрозу себе и сможет легче начать войну.

— Кто-нибудь обвинил его в открытую? — полюбопытствовала Брисеида.

— Белин, — устало отвечал Аваллах. — Но орудия так и не нашли — я сам искал. А поскольку убийство произошло, когда все мы там были вместе и никто ничего не видел и не слышал, выходит, что Керемона сразил сам бог.

— Ты в это не веришь.

— Не верю, но другие готовы поверить, потому что это их устраивает. Эту версию предложил Итазаис, а Мусеус набросился на нее, как собака на кость. Для них это лучше, чем разбираться с обвинением Белина.

— А Нестор?

— Нестор хитер и хладнокровен, он умеет держать рот на замке и не давать новых поводов для обвинений. И все равно я уверен, что это он. Или кто-то по его наущению. Так или иначе, кровь Верховного царя на его руках.

— Что будет теперь?

— Это мы узнаем, как только вернется Аннуби.

— Я хочу сказать, кто наследует Керемону?

— У него осталась вдова из царского дома.

Брисеида удивленно подняла брови.

— Данея?

— Данея. Кто же еще? — Губы Аваллаха горько скривились. — Царство может перейти к вдове, если нет наследника и если она царских кровей.

— Но я думала…

— Вероятно, так же думал и Нестор, — сказал Аваллах. — Мейрхион нам напомнил. Чтобы принять бразды правления, ей нужно лишь одобрение Совета царей.

— Но согласится ли Совет?

— Обязательно. Я сам выступил за это.

— Ты? — Брисеида подняла брови. — Но, Аваллах, ты же мог стать Верховным царем.

— Мог бы. — Он пожал плечами. — Белин и Сейтенин меня бы поддержали. Однако Мусеус тоже метит на это место. Нестор с Хугадераном могли бы припугнуть Итазаиса, и он бы примкнул к ним.

— А Мейрхион стал бы на твою сторону.

— И голоса бы разделились пополам. — Он взглянул на жену, взял ее за руку. — Извини.

— Я не стремлюсь к венцу Верховной царицы, муж мой, — сказала она. — И мне не нужен Посейдонис.

— А мне нужно одно — разоблачить Нестора и разрушить его замыслы. — Он снова отхлебнул вина. — Избрать Данею — единственный выход. Обойти ее можно, только доказав, что она не может или недостойна править, а это неправда. И я не хочу, чтобы Совет забыл; один из нас — убийца. Ради своей выгоды некоторые предпочли бы закрыть на это глаза.

Брисеида положила голову ему на плечо.

— Ужасное, чудовищное убийство. Мне бесконечно жаль Данею — горе ее, наверное, безутешно.

Довольно долго они сидели в молчании, прежде чем раздался стук в дверь.

— Это Аннуби, — сказала Брисеида. Она подошла к двери и впустила прорицателя.

Аваллах встал и повернулся к своему советнику.

— Что скажешь?

— Нестор бежал из города, — ответил Аннуби.

Брисеида в изумлении взглянула на мужа.

— Ты знал это?

Аваллах кивнул.

— Как он бежал?

— На корабле. В гавани его дожидалась трирема.

— Когда это случилось?

— Начальник гавани не может сказать точно; полагаю, его молчание куплено. — Прорицатель гадливо скривился. — Однако за несколько монет невозможно скрыть час своего отплытия. Я поговорил с людьми, видевшими, как отходила трирема; это было никак не больше трех часов назад.

— Спасибо, Аннуби. Отдыхай, ты понадобишься мне завтра.

— Спокойной ночи, государь. — Он повернулся к царице, пожелал ей хорошо почивать и вновь исчез в темном коридоре.

— Что это значит? Я про Нестора, — сказала Брисеида, едва дверь затворилась.

— Он расписался в своей вине, — с яростью произнес Аваллах. — Но бегство его не спасет. Он ответит за все.

Брисеида задумалась, потом спросила:

— А тебя не удивляет, что Нестор приготовил галеру до Совета? Выходит, он знал, что решение будет не в его пользу?

— Кто-то его предупредил, — нахмурился Аваллах. — М-м-м, какая же у меня мудрая жена!

— Значит, кто-то еще с ним в сговоре.

Аваллах только отмахнулся.

— Лишь Белин и Сейтенин знали, что я поддержу царицу. Нет. — Он мотнул головой. — Нестор приготовил галеру на всякий случай.

Брисеида подошла ближе и обняла мужа.

— Знаю, дурно так думать, но я рада, что не мне сегодня ночью ложиться одной. Я бы этого не вынесла.

— Я тоже, — прошептал Аваллах, прижимая ее к себе. — Я не настолько силен.

Глава 15

На третий день после разговора с трибуном Эльфин отправился собирать дружину. С ним ехал Киалл — первый из воинов будущей центурии. В Махинллете, деревушке из мазанок возле брода в сердце долины Диви, их приняли с радостью. Глава клана, рыжебородый великан Гвейр Паладир, так хлопнул Эльфина по спине, что у того затрещали позвонки.

— Ах ты! Королевич Эльфин! Гляньте-ка на него! Женатая жизнь пошла тебе впрок, как я посмотрю! Пошли, разопьем чарочку-другую. — Он повернулся к родичам. — Эй, ребята! Принесите лошадям воды и клочок сена.

Все трое вошли в дом Гвейра, где его жена-толстуха сразу захлопотала, выставляя перед нежданными гостями глиняные горшки и миски.

— Не суетись, жена, просто принеси нам пива.

Она поставила перед Гвейром внушительных размеров горшок. Тот налил чарки, так что потекло через край, и поднял свою со словами:

— Да здравствует наш повелитель, пусть копье его всегда разит в цель!

Выпили, налили еще.

— Ну, Эльфин, старина, какие новости? Слышал, на вас был набег?

— Да, хотели угнать скот… — начал он.

— Лорд Эльфин сразил двоих одним ударом, — вставил Киалл. — Сам видел. Пришел в исступление и насадил двоих на копье.

— Слыхал, — отвечал Гвейр, одобрительно кивая. — Слыхал.

— Их было немного, — объяснил Эльфин, — и они не ждали отпора.

— Вышел на них с голыми руками, — бахвалился Киалл. — Сам видел.

— Они были испуганные и заморенные. Я погрозил им щитом, они бросили оружие и разбежались.

— У него не было щита! — выкрикнул Киалл. — А копье он ухватил в воздухе, когда оно летело ему в сердце!

Гвейр хохотнул в бороду.

— Тут-то негодяи должны были призадуматься! Вы их узнали?

Эльфин пожал плечами.

— Помельче, чем круитни, и некоторые с раскрашенными лицами.

— Пикты! — воскликнул Гвейр, ударяя по столу кулаком. — Это они, грабители проклятущие, осаждают вал вот уже второе лето подряд.

— Далеконько на юг они забрались, — заметил Эльфин.

— Верно говоришь. А уж раз зашли, жди их снова — вот увидишь.

— Поэтому я и здесь, — сказал Эльфин. — Я собираю дружину.

Кустистые рыжие брови Гвейра удивленно поднялись.

— Дружину, говоришь? — Он перевел взгляд с одного гостя на другого, и по лицу его медленно расползлась улыбка. — Дружину, значит?

— Мне потребуется сто человек.

— Сто?!

— И столько же лошадей.

Гвейр оперся на локти, ссутулил мощные плечи.

— Это немало, Эльфин. Очень немало.

— Мы будем не скотокрадов пугать, а защищать наш народ и землю. Мою дружину обучат в римской кавалерии.

— В римской? — Улыбка сошла с его лица: до Гвейра постепенно доходила вся серьезность затеи.

— Я договорился с трибуном Каерсегойнта. Мы даем ему на лето людей и коней, а он возвращает их обученными и готовыми к бою.

Гвейр колебался.

— Сто людей и сто коней, — пробормотал он.

— Мы соберем их, — уверенно сказал Эльфин, — если приложим все силы. Я хочу быть с ними, чтобы научиться командовать. Трибун сказал, что кроме круитни на юг от Вала пробиваются аттакотты и скотты из Ирландии, и еще какие-то саксы. Набегов следует ждать ко времени сбора урожая, если не раньше.

— А что, гарнизон их не остановит?

— Нет, — Эльфин твердо покачал головой. — Во всех гарнизонах недобор. Им не сдюжить.

— Я плачу немалые подати, — буркнул Гвейр Паладир.

— Подати податями, на людей не хватает. А хоть бы и хватало — дикари осмелели. Если мы будем смотреть и ждать, головы наших детей скоро украсят их пояса.

— Неужто все так плохо? — усомнился Гвейр.

— Уж поверь, — сказал Киалл.

— Да. И будет еще хуже. — Эльфин положил ладони на стол. — Сильная дружина — главная наша надежда.

— А лорд Гвиддно? Что говорит он?

— Соглашается. Или мы собираем дружину, или будем смотреть, как жгут и грабят наши деревни, угоняют женщин и скот.

Гвейр запустил пятерню в тронутую сединой гриву.

— Я и не знал.

— Так ты нас поддержишь?

— Да, да. Гвейр Паладир свою часть выполнит. Махинллет даст людей и коней.

Эльфин просиял.

— Вот и славно! — Он поднял кубок. — Здрав будь, Гвейр.

— Да, и да будут здравы враги наших врагов!

Они выпили, утерли пену с усов, и запыхавшаяся хозяйка поставила на стол дымящийся горшок. Пока она разливала похлебку по деревянным мискам, Эльфин спросил:

— Так на сколько человек нам рассчитывать?

Хозяйка предостерегающе взглянула на мужа. Гвейр покусал губы и, не обращая внимания на выразительный взгляд жены, сказал:

— На пятнадцать… нет, пусть будут все двадцать!

Жена грохнула на стол чугунок и, колыхаясь; вышла из комнаты.

— Пусть будет десять, — ответил Эльфин. — Этого довольно. Мы не хотим оставить деревню без мужчин. Тебе понадобятся работники в полях и во время уборки.

— Десять так десять, — широко улыбнулся Гвейр. — Клянусь светом Ллеу, это будет славная дружина!

Так оно и продолжалось. В Нетбо, Исгибор-и-Коеде, Талибонте, Невенире, Динодиге, Арлехведде, Плас Гогерддане, Бреви Вауре, Абериствите и других селениях королевства Гвиддно Гаранхира — везде Эльфин встречал ласковый прием и просил дать ему людей. Там, где откровенность и разумные доводы не достигали цели, Эльфин упрашивал, грозил, льстил и ловил на слове. Одного за другим убеждал он местных правителей.

В Каердиви он вернулся через пять дней, заручившись обещаниями получить сто двадцать человек. Гвиддно Гаранхир порадовался сыновним успехам.

— Когда они приедут? — спросил он.

— За три ночи до полнолуния. Они должны привезти еды для себя и корма для лошадей на всю дорогу. Мы даем мясо, пиво и хлеб.

— Как договаривались. Надеюсь, трибун Авит оценит нашу щедрость, — неохотно согласился Гвиддно.

Эльфин сурово взглянул на него.

— Слушай, отец. Мы делаем это не для Авита или кого-то еще. Это для нас самих. Ты слышал центуриона Максима: мы будем защищать себя и свое добро. Важно, чтобы это понимали все.

— Да все я понимаю, — раздраженно произнес Гвиддно. — Мне вот что не нравится: разве я плачу подати не для того, чтобы римляне охраняли мои земли?

— Гвейр, Тегир, Эбрей и остальные — все слово в слово говорят одно и то же, — ответил Эльфин. — Но это не меняет главного — власть Рима не безгранична. А даже и будь она безгранична, легион не может поспеть всюду. Дружина нужна нам самим и обойдется в пустяк — часть летней подати. Глуп тот властитель, который ради такой малости ставит под удар все.

Гвиддно нехотя согласился.

— А ведь было время, когда соседство с гарнизоном что-то да значило.

Эльфин ухмыльнулся:

— Погоди, к концу лета у нас будет свой гарнизон.

Последующие недели были посвящены сбору припасов для поездки в Сегойнт на все долгие летние месяцы. Для Эльфина время отъезда выпало неудачное, ведь он только что женился и беспокоился о своей семье. Он старался как можно больше времени проводить с женой и сыном. Они с Ронвен часами гуляли вдоль реки и по обрывам над морем, смотрели, как ядреными звездными ночами и ясными солнечными днями весна преображает поблекший за зиму мир.

— Ты уезжаешь так надолго, — вздохнула Ронвен, ставя обед на стол в их новом доме. — Мы будем скучать.

— Я уже без тебя скучаю, — нежно сказал Эльфин, ловя ее за руку и притягивая к себе. — Сумеешь ли ты быть сильной? Вытерпишь ли разлуку?

— Не скажу, что это будет легко, но я рада, что ты едешь. Я знаю, как тебе это важно. Ты должен ехать ради нашего будущего.

Эльфин притянул ее руку ко рту и надолго прижал к губам.

— Ах, Ронвен…

— Полнолуние и новолуние прошло с тех пор, как мы поженились, супруг мой.

— Да.

— Срок нашего разделения окончился. Пора нам быть вместе.

Эльфин рассмеялся и обнял ее за талию.

— Ты очень прямолинейная, Ронвен. А еще ты очень красивая, очень сильная, очень добрая — короче, женщина по моему вкусу.

Она отбросила с глаз прядь каштановых волос, взяла Эльфина за руки и повела к ложу.

Хафган сидел на залитом солнцем пне, крутил в руках посох, синий плащ был переброшен через одно плечо. Его серо-зеленые глаза были устремлены в небеса; казалось, он задремал, но два мальчика, сидящие у его ног, знали, что он бодрствует.

— Наблюдайте, — нараспев говорил Хафган, — как они летят. Как они держат крылья?

Два филида подняли глаза к небу и увидели стайку лесных голубей, летящих в сторону холмов к востоку от каера.

— Они летят низко, Хафган, крылья их прижаты к телу, — ответил один.

— Тебе это что-нибудь говорит?

Мальчик с минуту глядел на голубей, потом пожал плечами и сказал:

— Несуразные птицы, поди с ними разберись.

— В природе нет ничего несуразного, Блез, — укорил его Хафган. — Каждое тело создано для своего образа жизни. Посему, столкнувшись с необычной задачей, оно может вести себя несуразно. Мы наблюдаем, мы видим, а когда причины того, что мы видим, известны, мы знаем. — Хафган указал на голубей. — Ну-ка, посмотрите снова и скажите мне, что вы видите.

— Они мечутся, летят то выше, то ниже. Не могу представить себе никакого объяснения.

— Думай, Блез! Кричат ли они, пролетая у нас над головой? Спасаются ли они от хищника? Не против ли ветра они летят? Не ищут ли они, где опуститься?

Темноволосый юноша взглянул из-под руки.

— Они летят против ветра. Хищника нет. Пролетая, они не кричат.

— Ты не видишь причины?

— Нет, учитель, не вижу, — упавшим голосом произнес Блез.

— Ты молчишь, Индег. Надеюсь, это признак мудрости. — Хафган повернулся к другому своему ученику. — Каков твой ответ?

— Я тоже не вижу причины, по которой лесные голуби летят именно так, — отвечал юноша. — На мой взгляд, это необъяснимо.

— Посмотрите еще раз, безмозглые вы мои, — вздохнул Хафган. — Глядите выше. — Юноши подняли глаза. — Еще, еще. Выше. Еще выше. Что вы видите? Кто там? Кто парит на распластанных крыльях?

— Сокол! Вижу! — закричал Блез, подпрыгивая. — Сокол!

— Да, сокол. А какой?

Блез снова сник.

— Не могу различить на такой высоте.

— Я тоже, — хохотнул Хафган. — Однако сама высота должна тебе подсказать.

Блез наморщил лоб.

— Кречет или сапсан. Голуби летят низко, плотной стаей, чтобы от него скрыться.

— Молодчина! Однако, клянусь рогатым Цернунном, это все равно что вырывать зуб!

Блез проводил взглядом голубей, скрывшихся в лесу, и, сияя, обернулся к наставнику.

— Теперь я понимаю. Близость хищника влияет на их полет. Они летят так от страха!

— Страх! Что вы знаете о страхе?

— Это мощный побудитель к действию.

— Мощнейший из побудителей, — добавил Индег. — Самый сильный из них.

— Страх толкает к действию робкого, а смелого делает отчаянным, это правда, — ответил Хафган. — Однако есть более сильный побудитель.

Индег и Блез удивленно переглянулись.

— Что это? — спросили они.

— Надежда, — мягко произнес Хафган. — Надежда сильнее всего на свете.

Пока они размышляли над его словами, друид повернулся и поднял руки со словами:

— Смотрите! Вот шествует тот, кто недавно не знал надежды, а ныне возвысился над людьми.

Филиды обернулись и увидели Эльфина с Ронвен, шедших рука об руку.

— Будущий повелитель нашей земли, — объявил Хафган. — Привет тебе, Эльфин! — (Два ученика внимательными темными глазами смотрели на приближающуюся пару.) — И тебе привет, леди Ронвен.

— Это твои слуги, Хафган? — спросил Эльфин, подходя и указывая на двух юношей, одетых в серые рубахи и штаны. У каждого был перекинут через плечо темно-бурый плащ.

— Цена значимости.

— Надеюсь, не слишком тяжелая?

— Тяжелая, еще какая. Бремя чужих ожиданий всегда нелегко, — он строго взглянул на молодого правителя и добавил: — Однако судьба берет и другую плату.

— Я заплачу, — беспечно отвечал Эльфин. — Сто пятнадцать человек, Хафган. Слышал? С такой дружиной будут считаться.

— Да, и удача потребует от тебя больше, чем прежнее невезенье.

Эльфин улыбнулся, глубоко вздохнул.

— Какой же ты скучный, Хафган! Погляди, какой денек! — Он откинул свободную руку, словно желая обнять все мироздание. — Разве можно в такую погоду думать о невезенье?

Хафган увидел, что они с Ронвен держатся за руки, пальцы их переплетены, увидел любовь в глазах Ронвен, ее растрепавшиеся волосы.

— Пейте жизнь большими глотками, Эльфин и Ронвен. Отныне ваши души неразделимы.

Ронвен при этих словах смущенно зарделась. Однако Эльфин звучно рассмеялся.

— Неужели ничто не ускользает от тебя, Хафган? Неужели ты видишь все?

— Я вижу довольно. — Он склонил голову набок. — Я вижу честолюбивого юношу, которому отцовская корона, возможно, покажется маловатой.

Смех замер на губах Эльфина. Гневный румянец залил его щеки.

— Завидуешь?

— Ба! — Хафган только отмахнулся. — Ты знаешь меня, а если не знаешь, так должен бы знать. Я говорю лишь о том, что есть или может случиться. Но я вижу, что бросаю слова на ветер. Иди своей дорогой, Эльфин. Не обращай внимания на мои слова.

— Будь здоров, друид, — процедил Эльфин.

Они с Ронвен пошли по дороге к каеру, Хафган и два его ученика остались смотреть им вслед.

— Дурак, лезет не в свои дела, — пробормотал Эльфин.

— Никогда так не говори, — сказала Ронвен. — Это до добра не доведет — так отзываться о барде. Что он тебе сделал кроме хорошего?

Эльфин сердито молчал.

— Чего он от меня хочет? — начал он, потом взорвался: — Я делаю, что он говорит, а когда мне это удается, он говорит, что я возгордился. Чего он хочет?

— Думаю, — отвечала Ронвен, тщательно подбирая слова, — он хочет, чтобы ты стал лучшим королем в истории нашего народа. Может быть, лучшим в этой стране. Если он тебя укоряет, то лишь затем, чтобы ты не забыл добытое столь дорогой ценой.

Эльфин на мгновение задумался, потом широко улыбнулся.

— С такой мудрой женой и таким настойчивым бардом мне, похоже, не остается иного выбора. Простым я был, простым и останусь до конца моих дней. — Он крепко сжал ее руку. — Однако, моя госпожа, сегодня в твоих объятьях я чувствовал себя величайшим из смертных.

— Так будет всегда, — отвечала Ронвен. Глаза ее сияли. — У тебя будет лишь одна жена, Эльфин ап Гвиддно. Я намерена удержать за собой это место.

Они прошли по длинной насыпи через ворота и увидели первых из Эльфиновых людей. Они стояли возле дуба — шесть коренастых юношей из Талибота — и держали в поводу коней — быстрых, неутомимых местных пони. При виде Эльфина юноши опустились на одно колено.

— Они еще совсем мальчишки, — заметила Ронвен.

— Да, но к Самайну они станут мужами. — С этими словами Эльфин зашагал к ним, протягивая руки. — Встаньте, кимброги! — воскликнул он, поднимая ближайшего с колен. — Вы еще не воины, да и я пока не ваш король. Мы соотечественники, а не римляне, и не ползаем друг перед другом на брюхе.

Юноши, похоже, были смущены, но заулыбались и поздоровались со своим таким простым и доступным повелителем и его женой, на которую смотрели с явным восхищением.

— Вы — первые в моей дружине, — сказал Эльфин, — и ваше рвение делает вам честь. Сегодня вы будете есть за моим столом, а завтра мы приготовимся встречать остальных. Идемте, друзья, поднимем кубки, споем песню-другую. В ближайшие недели нам будет не до песен.

В следующие два дня Каердиви стал напоминать воинский лагерь. Люди и кони прибывали со всего Гвинедда. Когда все собрались, Эльфин приказал устроить пир. В центре каера вырыли яму и зажарили двух оленей. В ту ночь они пировали и веселились, распевая юными голосами берущие за душу песни кимров.

Эльфин и Ронвен ушли с пира и легли вместе в своем новом доме — в первый раз с его постройки и в последний перед расставанием. После любовных утех они лежали в объятиях друг друга и слушали песни, разносящиеся по ветру.

— Я буду каждый день приносить жертвы Ллеу и Эпоне, чтобы ты вернулся цел.

— М-м-м, — сонно пробормотал Эльфин, — спокойной ночи, госпожа моя.

Ронвен тесно прижалась к нему.

— Спокойной ночи, мой господин.

Она долго лежала, слушая, как ровно он дышит во сне. Мягкая тишина ночи накрыла их, словно теплым крылом, и Ронвен наконец погрузилась в мирную дремоту.

Сто двадцать пять человек выехали следующим утром с Эльфином во главе. Гвиддно и Ронвен с маленьким Талиесином на руках стояли в воротах, окруженные жителями каера. Они провожали дружину. Длинная колонна всадников исчезла из виду, провожавшие вернулись к обычным дневным заботам.

Ронвен ненадолго задержалась у ворот.

— Видишь, как они едут, Талиесин? — прошептала она, прижимая его головку к своей щеке. Младенец пускал пузыри и тянулся ручонкой. — Они вернутся нескоро и сильно переменившимися.

Обернувшись, она увидела, что на нее смотрят Медхир, Эйтне и несколько других женщин.

— Теперь начинается женский труд, — сказала Медхир. — Самый тяжелый труд: ожидание.

Остальные согласно закивали и зацокали языками.

— Я легко стерплю ожидание, — сказала Ронвен, — зная, что эти смелые люди ради нас переносят куда большие тяготы.

— Это ты сейчас так говоришь, — отвечала Медхир, слегка задетая ее словами. — Однако дай срок, и ты узнаешь, как тоскливо оставленной жене.

Женщины снова закивали.

— Слушай ее, Ронвен, — воскликнула Эйтне, — она знает, что говорит.

Ронвен обернулась к женщинам. В глазах ее вспыхнул огонь.

— А вы послушайте меня, вы все! Когда Эльфин вернется, он найдет свой дом прибранным, дела в порядке, жену веселой и ласковой. Никогда мой господин не услышит от меня и слова укоризны.

Она повернулась и быстро пошла через каер, высоко подняв голову. Несколько молодых женщин, тоже проводивших мужей, последовали за ней. Вместе они принялись готовиться к возвращению своих любимых.

Глава 16

Тело Верховного царя отнесли во внутреннее помещение храма, где жрецы шесть дней и шесть ночей готовили его к погребению в соответствии со сложным древним обрядом. Еще через три дня состоялись умеренно торжественные похороны. Присутствовали оставшиеся цари. Все они несли на лицах приличествующую случаю скорбь, все хвалили усопшего в умело составленных, рассчитанных речах. Если кто-нибудь кроме Верховной царицы искренне горевал о Керемоне, то умело скрывал это.

Сейтенина звали срочные дела, и он покинул Посейдонис на следующее утро после похорон. Аваллах и другие цари задержались еще на несколько дней — исключительно ради приличия. Вопрос о наследовании был решен, соболезнования вдове выражены, официальные дела улажены.

А вот для Хариты эти лишние дни оказались подарком — так как делать было больше нечего, ей позволили сколько угодно бродить с братьями по городу. Они посмотрели храм Солнца с его подземными бычьими аренами и башнями для астрономических наблюдений; великолепную гавань, где из воды вставал бронзовый Посейдон, вооруженный золотым трезубцем, в сопровождении буйной стаи синих дельфинов; царскую библиотеку, в которой хранились тысячи томов на всех известных языках мира; огромную ярмарочную площадь с фонтаном-сфинксом; пещеру со священным горячим источником в горах и многое другое.

Когда подошел наконец день отправления, Харита неохотно уселась в повозку рядом с матерью. Она сидела насупясь, покуда процессия проезжала по Церемониальному пути и далее по мостам через три городских кольца. На улице Портиков Брисеида повернулась к дочери и сказала:

— Не горюй, Харита, ты еще здесь побываешь.

«Да, — подумала она, — я еще здесь побываю. Этот город будет моим». Она больше не оглядывалась, но смотрела вперед на дорогу, по которой однажды вернется.

Следующий день был похож на предыдущий, как если бы та же рука достала его из того же колодца: диск Бела взошел и закатился, люди спали под звездными, безоблачными небесами, а белая дорога медленно скользила из-под колес.

Как-то утром в начале второй недели пути длинная вереница повозок въехала в темную чащу на дальнем краю земель царя Сейтенина. Радуясь возможности скрыться от палящего солнца, Аваллах разрешил после обеда немного отдохнуть в тенистой прохладе. Они с царицей прилегли, остальные последовали их примеру — устроились под лиственной сенью и погрузились в глубокую полуденную дремоту.

Харите спать не хотелось, и она побрела по тропинке, собирая цветы и напевая песенку, которая сложилась у нее в ночь после жертвоприношения. Голосок ее серебряной капелью звенел в лесной чаще.

Она не поняла, как далеко отошла от лагеря, пока не услышала далекие крики и не догадалась, что кого-то выслали ее искать. Она тут же повернула и побежала назад по извилистой тропинке, надеясь сократить расстояние прежде, чем ее найдут.

Вскоре она услышала еще крики — резкие, испуганные. Она бросила цветы и побежала быстрее. Ржали лошади. Звенели мечи. В чем дело? Что там такое? Через несколько минут, задыхаясь — сердце, казалось, выскочит из груди, — Харита выбежала на место привала.

Немыслимый ужас предстал ее глазам: люди, пошатываясь, брели с разрубленными головами или сидели, потрясенно глядя на кровавые обрубки, оставшиеся от рук или ног. Многие лежали на мокрой от крови земле, уставясь в безоблачное небо, с пронзенными стрелами горлом или грудью.

Ни Аваллаха, ни Брисеиды, ни братьев она не видела. Харита с воплем кинулась на место страшной трагедии, ужас холодными пальцами стиснул ей сердце. Она бегала среди мертвых и умирающих, зовя близких срывающимся от отчаяния голосом.

Она споткнулась обо что-то и упала ничком на обезглавленное тело царской прислужницы, Илеаны. Вскочила, побежала дальше с криком:

— Мама! Мама! Где ты?!

Повозка все так же стояла возле дороги. Одна лошадь вырвалась из упряжки, другая лежала на боку, тяжело дыша, из брюха ее торчали четыре стрелы. Харита подбежала к повозке. Царица Брисеида лежала на земле рядом с задним колесом. Длинная алая полоса шла через ее горло и еще одна — по запястью руки, которой она пыталась заслониться.

Лицо Брисеиды покрывала восковая предсмертная бледность, незрячий взор устремился в голубое ничто, такое же пустое, как смотрящие в него глаза. Повсюду была кровь, много крови… Она омочила землю под головой царицы, залила кожу и порванную одежду и продолжала хлестать из ужасной раны.

— Мама, — прошептала Харита. — Ой, мама…

Брисеида повела глазами, но они оставались пустыми и затуманенными.

— Харита, — хрипло произнесла она. В уголке ее рта появились алые пузыри. — Я… не вижу тебя, Харита…

— Я здесь, мама.

— Харита… ты меня слышишь?

— Да… слышу, — сказала девушка и, наклонившись, взяла материнское лицо в ладони. — Я здесь. Мы вне опасности.

— А… другие?

— Думаю, тоже. Я не нашла отца.

— Холодно… Накрой меня, Харита…

— Сейчас… — Харита взяла из повозки дорожный плащ и укутала им мать. — Лучше?

— Я устала… — Брисеида медленно закрыла глаза, — очень устала… Обними меня…

— Нет! Не надо, пожалуйста! — Харита обхватила мать, прижалась щекой к ее лбу.

— Позаботься о них, Харита… — Голос ее перешел в еле слышный шепот… — Больше… никого… не осталось…

Царица кашлянула, судорога прошла через ее тело, и она больше не шевелилась.

Когда Харита через некоторое время приподняла голову, то увидела долговязую фигуру Аннуби. Он шел с места побоища. Она встала, подошла к нему, ухватила за руки.

— Она мертва… моя мама мертва.

— Этого не должно было случиться, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Этого никто не ждал.

— Где мои братья, Аннуби? — выкрикнула Харита. — Где мои братья?

— В безопасности. Я сумел их уберечь, — отвечал он.

— А мой отец, Аннуби… где он? — она вновь зарыдала.

— Поскакал за этими… за людьми Нестора. Они напали на нас во время сна — перебили сонных. Нас предали. Я спал. — Он повернулся к Харите. — Ты что-то говорила про свою мать?

— Она мертва! — вскричала Харита. — Ой, Аннуби, ее нет, нет!

— Где она?

— Там, — отвечала Харита, указывая на повозку.

Прорицатель подошел к мертвой царице, встал на колени и коснулся ладонью ее щеки.

— Прости, Брисеида, — прошептал он. — Мы видели, но не видели… слепцы… Я должен был догадаться… предотвратить. Смерть царской особы… я думал… это о Верховном царе… — Он устало махнул головой. — Я не знал, что будут другие. Я спал… слишком долго.

Стоявшая рядом Харита начала всхлипывать.

Он выпрямился и резко обернулся, обнял Хариту за плечи.

— Нет, Харита, сейчас не время для слез.

— Не понимаю, — плакала она. — Я рвала цветы… я слышала… я нашла ее…

Подбородок ее задрожал.

— Знаю. Но сейчас ты должна думать не только о себе. Есть и другие. Скорбеть будем позже, а сейчас перед нами большая работа. Ты мне нужна, чтобы заняться ранеными.

Она высморкалась, утерла глаза, и они вместе двинулись по месту побоища, разбирая, кто живой, а кто мертвый, и по возможности оказывая помощь.

Харита работала, не думая ни о чем, чувства ее притупились, руки и ноги делали, что говорил Аннуби. Она помогала перевязывать раны и вправлять сломанные кости — тянула, держала, приподнимала, обматывала, завязывала, где велели. Они еще продолжали заниматься ранеными, когда впереди на дороге послышался стук копыт.

— Прячься! — зашипел Аннуби.

Харита не шевельнулась. Прорицатель взял ее за руку и развернул.

— Под повозку! Быстро!

В этот момент из леса вылетела колесница. С нее спрыгнул Аваллах. Из ран на его плече и груди шла кровь. Харита подбежала к нему, обвила руками за шею.

— Ты цел?

Аваллах оторвал ее от себя и медленно подошел к Брисеиде. Мгновение он смотрел на мертвое тело жены, затем встал на колени и поднял его на руки. Он отнес свою царицу в тень деревьев, где они спали перед нападением, мягко опустил на землю и сложил ей руки на груди.

Харита подошла, взяла его за руку.

— Она вернулась за тобой, — сказал Аваллах, не глядя на нее. — Она была в безопасности, но вернулась искать тебя.

Он вырвал руку.

В этот миг подъехал Киан с остатками стражи — отряд, выехавший из Сарраса, не досчитался более чем половины. Царь быстро повернулся и принялся отдавать распоряжения:

— Мы поскачем к Сейтенину. Я хочу добраться до его дворца, пока не стемнело. — Он повернулся к прорицателю. — Аннуби, приведи царевичей. Я хочу их видеть.

В мягком грунте вырыли неглубокие могилы и закопали мертвых. Тело царицы накрыли плащом и отнесли в повозку. Харите велели в одиночку сопровождать мертвую мать. Аннуби, посчитавший наказание суровым и ненужным, попробовал было вмешаться.

— Государь, — предложил он, — разреши мне взять девочку к себе, и тебе не придется о ней думать.

— Она поедет с царицей, — твердо объявил Аваллах.

К концу дня двинулись. Когда повозки тронулись с места, Харита оглянулась: на месте трагедии стояла полная тишина; разбросанные там и сям у дороги и под деревьями кучки взрытой земли и уже облепленные мухами конские трупы молчаливо свидетельствовали о бойне.

До Сейтенинова дворца добрались посреди ночи. Ворота уже давно заперли, но быстро отворили, услыхав, кто ждет на дороге. Сейтенин босой, в ночной рубахе выбежал к ним во двор. Он приветствовал Аваллаха и, обменявшись с ним несколькими словами, отправил слуг назад во дворец. Через несколько минут появились жрецы, и тело мертвой царицы препоручили их заботам.

— Иди и ты с ними, — приказал Аваллах Аннуби, а сам пошел с Сейтенином во дворец.

— Я зайду к тебе потом, — сказал Аннуби Харите. — Съешь что-нибудь, если сможешь.

Харита печально кивнула. Пришли слуги проводить их в опочивальни. Хариту с братьями разместили в царских покоях: ее отдельно, царевичей отдельно.

Голый по пояс, Аваллах сидел на табурете, а жрец промывал его раны, смазывал их душистым бальзамом и перевязывал чистыми бинтами. Сейтенин сидел напротив, лицо его горело яростью, но глаза смотрели холодно и отрешенно. Он слушал, как Аваллах рассказывает о горестных событиях сегодняшнего дня.

— Они накинулись на нас с двух сторон, — сказал Аваллах, — и без всякого предупреждения. Мы спали возле дороги. Их было четверо на одного нашего. Мечи и луки. Они стреляли на скаку, затем принялись рубить всех без разбору. Несколько минут, и они унеслись прочь. А-а! — он скривился от боли.

— Осторожнее, болван косорукий! — прикрикнул Сейтенин на жреца. Тот смиренно извинился и продолжил свое дело.

Аваллах сглотнул:

— Я собрал кучку воинов и поскакал следом. Они свернули с дороги, и мы вскоре потеряли их в лесу.

Жрец закончил перевязку и тихо удалился. Сейтенин накинул на Аваллаха плащ и протянул ему чашу неразбавленного вина.

— Выпей, это притупит твою боль.

Аваллах поднес чашу к губам со словами:

— Моя боль притупится, когда я проволоку Нестора по улицам за моей колесницей и прибью его обезглавленное тело к моим воротам.

— Это был Нестор? Ты уверен?

Аваллах взглянул на Сейтенина в упор.

— Кто же еще?

— Ты его видел?

— Нет! — Аваллах встал с табурета. — Но, клянусь богами, я знаю, что это он.

— Сядь, сядь. — Сейтенин усадил его на место. — Пей. Мне просто интересно, посмел ли он напасть самолично.

— А ты бы посмел?

Сейтенин покачал головой.

— Я — нет. — Он помолчал, печально взглянул на Аваллаха и сказал: — Я вне себя от гнева и скорби, что это гнусное деяние свершилось в моих землях. Можешь располагать моими людьми. Если хочешь отправить их на поиски…

Аваллах устало мотнул головой.

— Я бы сам их возглавил, если б имел хоть малейшую надежду догнать негодяя. Но нет, он уже далеко.

— И что ты будешь делать?

— Поеду домой хоронить жену, — глухо ответил Аваллах. Он отхлебнул вина. Напряженные складки на его лице немного разгладились.

— А потом?

— Не знаю.

Сейтенин рывком встал.

— Да, конечно. Незачем думать об этом сейчас. Я оставлю тебя. А пока отдыхай. Давай поговорим завтра. — Он пошел к двери, затем остановился и оглянулся на него. — Мне очень жаль царицу, Аваллах. Я скорблю вместе с тобой. Брисеида была замечательной женщиной. Прими мои соболезнования.

Он пожелал Аваллаху спокойной ночи и ушел, мягко прикрыв за собой дверь.

Харита сидела на краю ложа и смотрела на стену. На стене был нарисован смуглый улыбающийся мальчик на синем дельфине посреди моря, кишащего всевозможными тварями. Она слышала, как скрипнула, открываясь, дверь и раздались робкие шаги.

— Харита? — произнес нежный шепелявый голосок. — Харита, мне ужашно жаль.

Царевна медленно подняла глаза. Это была Ливана в тонкой ночной рубашке, ее круглое личико выражало глубокую печаль.

— Я шлышала про твою… — Она не смогла договорить, просто подошла к подруге и обняла ее за шею. — Ой, Харита…

— Это было ужасно, — сказала Харита. — Ужасно, Ливана. Ее всю изрубили… Она умерла на моих глазах.

— Не надо говорить. — Ливана взяла Хариту за руки и опустилась рядом. Довольно долго они сидели в молчании — чувства их было не выразить словами.

Взошла луна и залила комнату бледным светом. Ливана шевельнулась, погладила Харитину ладонь.

— Ложишь и попытайшя ушнуть. Я вернушь утром.

Харита легла, Ливана натянула на нее покрывало и на цыпочках вышла из комнаты.

— Это все я, — шептала Харита, глядя сухими глазами во тьму. — Это я виновата.

На следующее утро Харита проснулась рано. Она была одна в комнате. Когда Ливана пришла, то застала ее сидящей на кровати в мятой от ночного сна одежде. Волосы Харита зачесала назад и подвязала. Вдвоем они спустились на кухню и позавтракали вместе с младшими детьми царя Сейтенина. Тут же были Эоинн и Гуистан, по всей видимости, не пострадавшие во время нападения. Они кивнули Харите и продолжили разговор с тремя сыновьями Сейтенина.

— …тысяча, — говорил Эоинн.

— Нет, десять тысяч! — вставил Гуистан.

— Все с длинными мечами, — сказал Эоинн.

— И вот такущими стрелами! — добавил Гуистан.

— На быстрых конях, — сказал Эоинн.

— Киан говорит, они были такие быстрые, что растворились в воздухе! — подхватил Гуистан.

— Охота вам про такое шлушать! — топнула ногою Ливана.

— Мы просто попросили рассказать, что там было, — захныкал один из мальчиков постарше.

— Я вам шкажу, что там было! Людей поубивали — вот што там было. — Она сердито глянула на Эоинна с Гуистаном. — Вашу родную мать убили — неужели вам вше равно?

Она резко повернулась и увела Хариту в дальний угол комнаты, где возле очага стоял маленький стол. Один из поваров принес им тарелку с овсяными лепешками и фрукты. Они ели в молчании. Через несколько минут мальчишки выбежали с кухни.

— Они мне не братья, — сказала Ливана.

Харита улыбнулась кончиками губ, но глаза ее оставались печальными.

— Мои ничуть не лучше.

— Иногда я думаю, что повитуха украла царшких детей и положила в колыбельку швоих.

— Хотя сама знаешь, что такого не может быть, — чуть просветлела Харита.

— Не может, но это многое бы объяшнило.

Харита рассмеялась.

— Иногда мне тоже казалось, что мои братья — подкидыши, а я — единственная настоящая дочь Аваллаха и Бри… — Голос ее осекся.

— Идем ко мне, — предложила Ливана. — Рашкажешь о царшком городе. Я ни ражу не была в Пошейдонише.

— Мне потребуется несколько дней, чтобы все рассказать, — говорила Харита, выходя вслед за Ливаной из кухни.

— Ну что ж, теперь и пошлушаю.

Девочки направились к Ливане в комнату. Путь их лежал через огромный сводчатый покой.

— Харита!

Резкий выкрик заставил их остановиться на полушаге и обернуться. Царь Аваллах стоял на лестнице, уперев руки в бока, и хмуро смотрел на девочек.

— Отец? — голосок Хариты гулко отдался в огромном пустом покое.

— Мы уезжаем сию минуту. Иди во двор и дожидайся повозок.

Харита открыла было рот, но Аваллах развернулся и ушел. Она осталась смотреть ему вслед.

— Я пойду ш тобой, — сказала Ливана.

Они стояли по дворе, почти не разговаривая, пока не пришло время прощаться.

— Прощай, Харита! — крикнула Ливана, когда Харита садилась в повозку своей матери. Тело Брисеиды обвили душистыми полотняными пеленами — приготовили к погребению. Вновь Аннуби попробовал вступиться за девочку, и вновь Аваллах настоял, чтоб она сопровождала тело матери в одиночку.

До самого Сарраса с ними ехали вооруженные люди Сейтенина, но дорога оставалась спокойной, и, хотя они останавливались и расспрашивали крестьян и купцов, никто не видел отряда, который описывал Аваллах. Весть о гибели Брисеиды намного опередила процессию, и, когда они достигли Царской дороги, ведущей ко дворцу Аваллаха, по обеим ее сторонам уже стояли заплаканные люди с оливковыми ветвями в руках.

Через два дня тело Брисеиды в зеленом и золотом одеянии, с золотой тиарой на голове, отвезли в открытой повозке под зеленым шелковым балдахином из дворца в царскую усыпальницу.

Белая мраморная усыпальница стояла на вершине зеленого холма. Из долины к ней вела длинная, зигзагообразная лестница. Дроги везли запряженные цугом вороные кони, впереди ехали три колесницы, тоже запряженные вороными. Над головами коней покачивались длинные султаны из черных перьев. В колесницах ехали Эоинн, Гуистан и Харита, правили Аваллах, Киан и Майлдун.

Дорога из дворца спускалась вдоль яблоневых рощ и пролегала через лес, прежде чем упереться в лестницу. Колесница катила по улицам Келлиоса, Харита стояла рядом с безмолвным, мрачным Майлдуном. Когда похоронная процессия достигла леса, она обернулась взглянуть на толпу провожающих, растянувшуюся до самого города.

Что-то в этой картине заставило ее вглядеться пристальнее. Почему это зрелище кажется таким знакомым? В следующий миг Харита уже точно знала, что видела все это — колесницы, лошадей в черных султанах, народ, идущий за похоронными дрогами, — все предстало ее взору в мутных, взвихренных глубинах Лиа Фаила.

Харита покачнулась. Разум ее мутился. Руки ухватились за поручень, ей пришлось опереться на борт колесницы. Майлдун взглянул на ее внезапно побелевшее лицо и сказал:

— Смотри вперед; будешь крутить головой — укачает.

Она выпрямилась и стала смотреть на дорогу впереди, на белую гробницу, сияющую от яркого солнца.

— Харита, что с тобой? — назойливо звучал в ушах голос Майлдуна. Она взглянула на брата, и тот поплыл у нее перед глазами, как плыла в волнах полуденного зноя гробница. — Что с тобою, Харита?

«Я видела это все, — думала она и вспомнила, что видела тогда и другое: дикого темноволосого человека в шкурах, с пророчеством на обожженных солнцем губах. — Я видела его, видела Трома. Я видела похороны моей матери… Я видела все и ничего не сделала, чтобы это предотвратить. Я видела и не видела».

Тело Брисеиды медленно внесли по длинной лестнице, где поместили на мраморное ложе, убранное зеленым шелком и цветами. Царская семья стояла по одну сторону, покуда жители Сарраса вереницей тянулись мимо по другой, рыдая в голос и призывая Бела в сверкающей колеснице отвезти душу усопшей в подземное Царство теней.

Тело уложили в огромный каменный саркофаг глубоко в сводчатом подземелье. В свете факелов жрецы под древние песнопения, призванные облегчить душе переход в иной мир, закончили готовить его к последнему пути. Харита бесстрастно простояла всю церемонию, губы ее оставались плотно сжатыми.

Наконец медленно опустили тяжелую каменную крышку, и она с глухим стуком встала на гроб. Когда остальные повернулись уходить, Харита сошла со своего места и приблизилась к саркофагу. Она сняла с запястья нефритовый браслет и положила на резную крышку. Затем вместе с остальными вышла из усыпальницы в начавшие сгущаться сумерки.

Диск Кибелы висел над восточным краем земли, бледный и болезненный. В долине лежали длинные синие тени, в воздухе веяло прохладой. Не оглядываясь, Харита двинулась по ступеням. «Покойся с миром, мама, — беззвучно прошептала она. — Я тебя любила».

КНИГА II. СОЛНЦЕ — БЫК

Глава 1

Внемлите! В тиши и полуденном покое я слышу ор опьяненной кровью толпы. Словно молитва, возносится к небесам мое имя. «Харита! Харита! — сотрясается стадион. — Тройку! Сделай тройку! Харита!».

А я стою одна на белом песке арены, мое тело смазано маслом и ярко блестит на солнце, руки подняты, они вбирают неистовство толпы, напитываются им. Колючий воздух царапает ноздри и легкие.

Боль нарастает во мне. Я дрожу от боли и волнения. Я трепещу. Внемлите! Они кричат мне!

«Харита! Харита! Харита!».

Мы — Чайки, и я — предводительница. Мы хорошо плясали сегодня, никто не ранен. Пусть толпа ревет от восторга. Мы — Чайки, лучше нас нет. Сегодня мы потрудились на славу. Пусть вопят, требуя продолжения, — мы на сегодня отплясались. Пусть другие танцуют им на потеху, мы выложились сполна.

Я киваю остальным, они выбегают на песок и встают рядом со мной. Сцепив ладони, мы поднимаем руки над головой. Чайки! Мы медленно поворачиваемся. Толпа встает. Крики оглушают.

И посыпалось. Золото, серебро. Я отпускаю своих танцоров собирать деньги, но сама стою неподвижно. Я стою, высоко вскинув голову, пот струится по телу, солнце печет загорелую кожу. Я стою, и толпа швыряет на арену браслеты и кольца, золотые и серебряные цепи, медные чаши и украшенные жемчугом кубки. Все летит на песок, а мы подбираем. Почему бы нет? Это наше право.

Мы — Чайки! Вы не понимаете, что это значит? Мы — лучшие. А я, Харита, лучшая из лучших.

Царский храм Солнца в Посейдонисе — два огромных сложенных вместе треугольника, белокаменные террасы, покоящиеся на колоннах. Мрамор блестит на солнце, красновато-золотистые медные шпили огненными иглами тянутся в синее-пресинее небо. Жрецы в белых одеяниях, словно неутомимые духи, снуют по холодным тенистым коридорам или толпятся на террасах, поучая смиренных послушников.

Харита, в пышной желтой рубахе, позвякивая золотыми монистами и браслетами, шла по террасе мимо высоких колонн, ее загорелые ноги в белых кожаных сандалиях легко ступали по холодному мраморному полу. Она знала, что предстоит столкновение, и была к нему готова.

Дважды за последние два месяца ее вызывал к себе Белрен, жрец-смотритель бычьей арены. Тогда дело ограничилось неопределенными предупреждениями, которые она проигнорировала. В третий раз ей так легко не отделаться.

Она шагнула в сводчатый дверной проем между красными лаковыми столбиками и скользнула между двумя служками раньше, чем те успели ее остановить.

Белрен, серьезный, важный, со следами шрамов, полученных на арене, поднял голову.

— А, Харита, — сказал он, вставая из-за груды бумаг. — Не ждал тебя так быстро.

— Я явилась без промедления, как пристало твоей послушной дочери. — Харита холодно улыбнулась и склонила голову.

Белрен тоже улыбнулся без теплоты и махнул слугам, чтобы их оставили вдвоем.

— Разумеется. Прошу, садись.

Он указал на обитую шелком скамью в оконной нише.

— Я постою, Белрен. Это разрешено.

— Разрешено? Харита, ты меня удивляешь. Ты считаешь меня врагом?

— Врагом? — с иронией переспросила она. — Конечно, нет. А ты меня?

— Ты знаешь, что не считаю. А не знаешь, так зря. Я твой друг, Харита. Конечно, ты в это не веришь, но я желаю тебе добра.

— Вот как! — выпалила она. — Тогда почему ты не разрешаешь мне выбирать быков? И почему изводишь нас своими дурацкими правилами?

Белрен медленно покачал головой, как бы не веря своим ушам.

— Вот видишь? Ты уже забыла свое место.

— Я знаю свое место, Белрен. Оно на арене с моими танцорами.

— Твоими танцорами, Харита?

— Да, с моими. — Она шагнула вперед, глаза ее сверкали. — Кто их учит? Я. Кто втирает бальзамы в их усталое тело, разминает затекшие мускулы? Я. Кто перевязывает им раны? Кто слушает их крики, когда по ночам им снятся страшные сны? Я.

— Не сомневаюсь, ты прекрасный руководитель, Харита…

— Прекрасный руководитель? Нет. Я — Чайки, и они — это я.

Белрен побагровел и пошел на нее. Харита не двинулась с места.

— Ты заносишься, Харита.

— Я никогда не заношусь, — выкрикнула она. — Иначе продержалась бы я так долго? — Она помолчала, потом заговорила мягче. — Ты знаешь, сколько я уже здесь?

— Знаю. Ты служишь долго и успешно.

— Семь лет я на арене. Подумай! Я танцую семь лет! Скажи, Белрен, было ли такое до меня?

Белрен на мгновение смутился.

— Нет, — тихо ответил он. — На моей памяти не было.

— И до того тоже. — Она подошла ближе. — Четыре года, как я возглавляю Чаек. Сколько из них погибло с тех пор?

— Одна или две, наверное. Тебе сопутствует удача.

— Ни одной! Никто из моих танцоров не погиб с тех пор, как я их собрала! Кто еще может этим похвастаться?

— Ты говоришь о танцах с быками, как об игре.

— Это и есть игра. Ты сам знаешь, что бы ни говорил народу. Да и народ знает, что это игра. Золото, серебро — ты думаешь, они швыряют свои побрякушки богу? Они швыряют их нам! Нас осыпают золотом.

— Это жертва. Она принадлежит храму.

— Да. Она принадлежит храму, но нам великодушно позволяют оставить немного себе. Потому что ты знаешь, на кого ходят смотреть.

— Народ ходит смотреть на священный танец, — фыркнул Белрен.

— Народ ходит смотреть на меня! — воскликнула Харита. — Или ты думаешь, что наши соотечественники ни с того ни с сего так полюбили танцы с быками? Или другие арены тоже заполнены до предела?

— Они заполнены, — осторожно возразил жрец.

— Да — когда там появляются Чайки.

— Ты возгордилась, Харита. Что, если бы я сказал, что тебе больше нельзя выступать?

Она запрокинула голову и расхохоталась.

— Нельзя выступать? Да кто посмеет это объявить? Ты? Хотела бы я на это посмотреть! Ты выходишь на середину арены и объявляешь, что Чайки больше здесь не появятся. Да тебя разорвут в клочья! Народ взбунтуется!

— Ты считаешь себя настолько могущественной?

— Не себя. Я, как и ты, всего лишь служу богу. — Она уперла руки в бока и вплотную подошла к жрецу. — Однако, когда я танцую, я становлюсь богом!

— Не кощунствуй!

— Я не кощунствую! — Она наклонила голову и сощурила глаза. — Я скажу тебе, что мой танец угоднее богу, чем все твои денежные расчеты!

— Ты думаешь, меня волнуют деньги?

— А что же тебя волнует?

Белрен помолчал, сердито глядя на нее.

— Меня волнует, что ты оскорбляешь священное искусство. Меня волнует, что ты ставишь себя выше законов храма. Меня волнует, что твое ненасытное тщеславие обесценивает танец.

— Твоими устами говорит ревность. Продолжай.

— С тобой бессмысленно говорить, Харита. Тебе кажется, что все ополчились против тебя. Ты видишь лишь то, что хочешь увидеть.

— Я вижу то, что есть, — прошипела она. Мышцы ее под тонкой тканью напряглись.

— Сомневаюсь. — Он отвернулся от нее и медленно опустился на скамью, покачивая головой. — Что с тобой делать, Харита?

— Мне все равно, что ты делаешь с другими командами. А Чайкам разреши выбирать быка. Отмени свои правила, позволь мне распоряжаться по своему усмотрению.

— И ты будешь счастлива?

— Счастлива? Я не знала, что мы обсуждаем мое счастье.

— Я сказал, что я твой друг.

— Тогда отдай нам половину сбора.

— Половину?!

— А почему бы нет? Без меня ты не получал бы и десятой доли теперешнего.

Белрен взглянул на нее в упор, потом пожал плечами.

— Половину так половину. Что еще?

— Обещай никогда больше не угрожать мне.

— Когда это я тебе угрожал?

— Когда говорил, что больше не позволишь мне танцевать. Что это как не угроза? Предостережение?

— Называй, как хочешь.

— Дай слово, — настаивала Харита.

— Я никогда не буду тебе угрожать. Это все?

Харита широко улыбнулась.

— Когда я просила чего-нибудь для себя?

— Ладно. Ты получила все, чего хотела. Взамен я тоже хотел бы кое-что попросить.

— Что именно?

— Совсем немного. — Белрен махнул рукой, показывая, что речь идет о пустяке. — Я хотел бы, чтобы ты отдохнула.

— Отдохнула? — настороженно переспросила Харита.

— Да, и как следует.

— И как же долго я должна отдыхать?

— Месяцев шесть.

— Шесть месяцев! — взвыла Харита. — Ты пытаешься меня убить!

— Я пытаюсь тебя спасти!

— От кого?

— От тебя самой! Разве ты не понимаешь?

— Если я, как ты говоришь, шесть месяцев буду отдыхать, а потом выйду на арену, что, по-твоему, будет? Ты сам был когда-то танцором и знаешь, что это значит.

— Тогда, возможно, тебе пора уйти.

Харита посмотрела так, будто ее ударили.

— Я не уйду, — прошептала она. — Возможно, я погибну на арене, но я не уйду.

Белрен взглянул на нее печально.

— Помню, как ты задумала сделать тройное сальто. Никому еще это не удавалось. Никто не верил, что у тебя получится. Но у тебя вышло с первого раза.

Харита улыбнулась воспоминанию.

— Я два дня крошки не могла съесть — а это оказалось так просто.

— Да, и что теперь? Ты делаешь тройку чуть не каждое выступление. Она утратила свою новизну.

— Люди ждут ее, — отвечала Харита. — Ради нее и приходят.

— Скоро они захотят от тебя чего-то нового, а потом еще и еще. Что тогда, Харита?

— Тогда я сделаю что-нибудь еще более трудное, — с вызовом отвечала Харита.

— А потом? Сколько ты продержишься?

— Сколько захочу.

— Нет, Харита, это не так. Ты все же не богиня, что бы ты о себе ни мнила. Нет, однажды ты попытаешься взлететь слишком высоко и упадешь.

— Ну и пусть!

— Отдохни, Харита. А еще лучше, уйди с арены.

Она смотрела на собеседника во все глаза. В его голосе слышалось нечто новое — сочувствие. Однако она не поддалась.

— Как ушел ты?

Он не обиделся.

— Еще год-два учебы, и ты станешь жрицей. Ты близка к этому. Ты сможешь вернуться домой, к своему народу.

— Так вот как ты хочешь от меня избавиться!

Белрен встал и подошел к ней вплотную.

— Харита, — нежно произнес он. — Я смотрю на тебя с тех пор, как ты появилась в храме. Твоя способность к танцам — бесценный дар, который надо хранить вечно. Однако ты уже не прежняя дерзкая юница, ты стала старше. У тебя должны быть иные мечты, иные чаяния.

— Ты говоришь, вернуться домой? У меня нет дома, Белрен.

— Нет дома? Все мы знаем, что твой отец — царь Аваллах Саррасский. Он должен гордиться тобой, твоим искусством.

— Мой отец ни разу не видел, как я танцую.

Белрен молча кивнул, потом сказал:

— Да, конечно, ему некогда, он воюет…

— Дурацкая война! Все только и говорят, что об этой смешной войне. — Она резко отвернулась. — Нет, дело не в войне.

— Ты знаменита во всех Девяти царствах. Тебе будут рады в любом месте, которое ты захочешь назвать домом.

— Я уже решила, Белрен, — печально отвечала она. — Мой дом — в храме. Мой дом — арена.

— Она станет и твоей могилой.

— Что в этом плохого? Я много лет назад посвятила свою жизнь богу.

— Жизнь — да, но не смерть.

— Жизнь, смерть — какая разница? Так и так я приношу себя в жертву.

Белрен вздохнул и отвернулся.

— Ладно, Харита. Можешь идти.

Она пошла к двери и уже потянула ручку на себя, но замялась и вновь повернулась назад.

— Спасибо, Белрен… Прости…

Он поднял руки.

— Не надо извиняться. Только обещай, что подумаешь о моих словах.

Харита кивнула, торопливо вышла из комнаты и закрыла дверь. Она пошла по коридору, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее, пока не перешла на бег. С разгона она налетела на группу идущих навстречу жрецов. Те попытались ее остановить, но Харита вырвалась и побежала дальше, не разбирая дороги.

Она очнулась, увидев знакомое чистое озерцо с фонтаном. Прохладные послеполуденные тени лежали на аккуратно подстриженной лужайке, свет висел в воздухе, тягучий, как сладкий мед, и Харита вспомнила, как впервые вошла в этот сад и увидела в точности такую же картину.

Она медленно побрела вдоль пруда, воскрешая в памяти далекий день, когда гуляла здесь с матерью. Постепенно она почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась и увидела Верховную царицу. Как ни странно, Харита не удивилась — видимо, в глубине души она ждала этой встречи. Царица сидела на высоком трехногом табурете и грустно смотрела на Хариту. Девушка подошла.

— Ну, Харита, мы давно не виделись, — сказала царица Данея, и губы ее скривила горькая усмешка. — Я знала, что мы еще встретимся, но ждала этого раньше.

— Так это ты меня сюда привела? — спросила Харита. Ей подумалось, что она не случайно забрела в сад.

— Тебя привели твои собственные ноги. — Царица подняла глаза к чистому, начинающему розоветь небу. — Это мое любимое время суток — вечерние сумерки.

— Чего тебе от меня надо? — резко спросила Харита.

— Зачем такая подозрительность, дитя мое? — Царица вновь посмотрела на нее. — Этому ты научилась на арене?

— Похоже на то.

— Тогда мы должны расширить твое образование. — Верховная царица снова взглянула на небо. — Помню… — сказала она наконец, — помню девочку такую любопытную, такую живую, что она вся была, как огонь. Я не думала, что этот огонь можно загасить. — Царица подняла бровь и вновь взглянула на Хариту. — Неужто это была ты?

Слова эти задели Хариту за живое. Она поднесла руку к горлу.

— Была… когда-то, — с трудом выговорила она.

— Да… когда-то. — Царица надолго замолкла. Слышно было, как льется в прудик вода. Где-то запела птица, провожая ушедший день.

— Я пришла встретить ту, с кем подружилась, — сказала Данея наконец, — и не вижу ее.

Харита только кивнула. Руки ее бессильно повисли.

— Отбрось это все, Харита, — сказала царица.

— Я боюсь… Столько времени прошло… столько событий… Слишком много.

Царица встала с табурета и указала на дорожку.

— Пройдись со мной немного.

Они двинулись вдоль тенистой аллеи. Харита чувствовала, как тугой клубок ее мыслей и чувств расслабляется; впервые в жизни ей захотелось услышать от кого-нибудь, как ей поступить.

— Я так запуталась, — вздохнула она.

— Ты привязана к нежеланному прошлому и невозможному будущему. Оттого ты и запуталась.

— Ты знаешь, что со мной было?

— Знаю, дитя мое: ты пыталась себя убить. Ты выбрала бычью арену — то есть смерть. Но ты не погибла, а стала величайшей танцовщицей в истории нашего народа. Это должно было чему-то тебя научить.

— Я не могу их оставить, — сказала Харита. — Они все, что у меня есть. Я их предводительница, их жизнь. Если я уйду, они все погибнут.

Царица остановилась и повернулась к Харите.

— Отпусти их на волю, Харита. Дай волю себе.

— Что я буду делать?

— Дитя мое, ты будешь делать то, для чего рождена на свет. — Верховная царица улыбнулась, и Харите внезапно почудилось, что прошлого не было — как будто она все та же девочка, сгорающая жаждой узнать извечные тайны.

— Приходи ко мне, когда будешь готова, — сказала царица. Она резко повернулась и пошла по дорожке. — Тебе пора решаться, Харита.

Царица исчезла в сгустившейся тени. Харита некоторое время смотрела ей вслед, пока не поняла, что глядит в пустоту. Вечерний ветерок зашелестел по саду, по коже побежал холодок. Харита повернулась и пошла прочь.

Глава 2

Талиесин стоял посреди рощи, крепко сцепив руки за спиной, и, закрыв глаза, с ученической сосредоточенностью нараспев повторял урок, а на ветке над его головой пела малиновка. Хафган сидел на пне, положив на колени рябиновый посох, рассеянно слушал питомца и смотрел сквозь просвет в листве на клочок синего неба.

— …рыб в скорлупе, — говорил Талиесин, — три рода: те, что перебираются на руках и ногах, те, что, не имея ни рук, ни ног, бездвижно лежат на песке или прилепляются к камням и… и… — Он резко открыл глаза. — Не помню, что дальше.

Хафган оторвал глаза от неба и наградил мальчика строгим взглядом.

— Ты не помнишь, что дальше, потому что не думал, что говоришь. Твои мысли где-то далеко, Талиесин, а не с морскими рыбами.

Талиесин помрачнел, но лишь на какой-то миг. Не в силах больше скрывать переполнявшую его радость, он расплылся в улыбке.

— Ой, Хафган, — сказал он, подбегая к друиду, — отец сегодня возвращается! Все лето его не было. Не могу я думать о глупых рыбах.

— Я отдал бы мое змеиное яйцо за овата, будь тот вполовину так умен, как глупая рыба.

— Ты знаешь, о чем я.

— Как я могу знать то, чего ты не говорил, дружок? — Хафган протянул руку и взъерошил золотистые волосы мальчика. — Однако мы болтаем без всякого толка. Давай вернемся, чтобы ты мог поджидать отца вместе с другими мальчишками.

Талиесин хлопнул в ладоши.

— Однако, — предупредил Хафган, — по дороге домой ты расскажешь мне, от чего помогает корень камнеломки.

— Камнеломки? Никогда о такой не слышал.

— Вот за это и расскажешь стихами, — ответил Хафган.

— Прежде поймай меня! — крикнул Талиесин через плечо и побежал.

— Думаешь, я такой тихоход? — Хафган в один прыжок догнал его, подхватил и поднял высоко в воздух.

— Перестань! — вопил Талиесин, беспомощно извиваясь. — Сдаюсь! Сдаюсь!

Он еще не договорил, как Хафган опустил его на землю.

— Ш-ш-ш!

— Что такое…

— Ш-ш-ш! — прошипел друид. — Слушай!

Талиесин мгновенно смолк и завертел головой, ловя любой звук, однако слышал лишь обычные лесные шумы.

Наконец Хафган взглянул на мальчика.

— Что ты слышал?

Талиесин мотнул головой.

— Я слышал малиновку, лесного голубя, пчел, шелест листвы — больше ничего.

Хафган наклонился поднять посох, а выпрямившись, принялся стряхивать травинки с серого одеяния.

— Ну, — весело поинтересовался Талиесин, — что слышал ты?

— Наверное, это были пчелы.

— Скажи.

— Я слышал то же, что и ты, — отвечал друид. Он повернулся и пошел к каеру.

— Ой, Хафган, скажи, что ты услышал такого, чего не услышал я.

— Я слышал трех сверчков, куропатку, ручей и еще кое-что.

— Что? — Мальчик просветлел. — Моего отца? — с надеждой спросил он.

Хафган остановился и посмотрел на питомца.

— Нет, не его. Что-то другое. Если подумать, наверное, это донеслось не из мира людей. Я слышал стон — долгий, низкий стон сдерживаемой боли.

Талиесин остановился и снова закрыл глаза, пытаясь различить звук, о котором сказал Хафган. Друид прошел несколько шагов, потом обернулся.

— Ты уже ничего не услышишь. Звук прекратился. Может быть, мне и вовсе померещилось. Пошли домой.

Талиесин догнал наставника, и они в молчании дошли до Каердиви. У наружных ворот их ждал встревоженный Блез. Завидев их, он со всех ног бросился навстречу учителю.

— Ты слышал, Хафган? — Он прочел ответ в глазах друида и спросил: — Что это, по-твоему, значит?

Хафган повернулся к Талиесину:

— Беги домой. Скажи матери, что мы вернулись.

Талиесин не двинулся с места.

— Беги, — повторил Хафган.

— Если ты меня отошлешь, я все равно прокрадусь за вами и подслушаю, что ты ответишь.

— Ладно, будь по-твоему, — смягчился друид. Он снова повернулся к Блезу и сказал: — Надо еще подумать, но, полагаю, это начало.

Блез мгновение растерянно смотрел на него, потом заговорил сбивчиво:

— Но… но… как это… Уже? Я думал… думал… оно будет…

— Почему не сейчас? Все происходит в свое время.

— Да, но именно сегодня?

— Почему бы нет?

— Начало чего? — спросил Талиесин. — О чем ты? О Темном времени? — Он слышал это название от друида, хотя плохо понимал, что оно означает.

Хафган взглянул на мальчика.

— Да, — сказал он. — Если я правильно читаю знамения, близится время, когда миру предстоят трудные родовые схватки. Будут бури и мощные разрывы, сдвинутся корни гор и старые основания содрогнутся. Одни империи падут, Талиесин, другие империи восстанут.

— И чем это кончится?

Хафган спрятал гордую улыбку. Вот, ведь малец, а уже умеет попасть вопросом в самую сердцевину.

— Это мы все и хотели бы знать, — сказал он. — А теперь иди домой, мать, наверное, уже гадает, куда ты запропастился.

Талиесин неохотно повернулся.

— Когда разберешься, обязательно скажи мне.

— Скажу, Талиесин.

Мальчик побрел, волоча ноги, но тут радость снова взяла верх, он перепрыгнул через пенек и вприпрыжку побежал к дому.

— Смотри за ним, Блез, — сказал Хафган. — Подобный ему родится нескоро. Однако, как ни велика будет его слава…

— …за ним придет еще более великий. Знаю. Ты много раз говорил.

Друид круто повернулся к филиду.

— Тебя утомляет моя бессмысленная болтовня?

Блез ухмыльнулся.

— Ничего, пока терплю.

— Может, тебе лучше отправиться к Индегу в Баддон Корс — говорят, он процветает. Учит необузданных сынков одного богача. Ты сможешь устроиться не хуже.

— Мне хватает одного необузданного сынка и его вспыльчивого друида.

Хафган оперся юноше на плечо, и они пошли к каеру.

— Ты правильно выбрал, Блез. И все же, знаю, порой тебе должно казаться, что ты застрял один-одинешенек на самом краю мира и ждешь, а жизнь идет где-то еще.

— Ну и пусть.

— Ты мог бы путешествовать, как я тебе говорил. Мог бы посетить Галлию или Арморику. Время еще есть. Я сумел бы какое-то время без тебя обойтись.

— Я вправду не скучаю здесь, Хафган, — сказал Блез. — Я доволен. Знаю, то, что мы делаем здесь, важно. Верю, что это так.

— И вера твоя будет вознаграждена десятикратно, стократно! — Друид остановился и медленно обернулся. — Взгляни окрест! — сказал он, глядя серыми глазами сквозь окружающую местность, как сквозь окошко в иной мир. — Мы — в центре. Это… — Он взмахнул посохом, описав перед лицом дугу, — средоточие. Мир этого не знает, может быть, никогда не узнает. Однако оно — здесь. Здесь решится будущее. Все, что отныне свершится, свершится благодаря нам. И мы с тобою, Блез, — повивальные бабки новой эпохи. Подумай об этом!

Он круто повернулся к Блезу, лицо его светилось, озаренное неземным видением.

— Важно, говоришь? Да! Многажды важнее, чем кто-либо из живущих догадывается, важнее даже, чем я или ты в силах вообразить. Нас позабудут, но наши безмолвные тени протянутся сквозь грядущие века.

— Ты говоришь о тенях, Хафган.

— В эпоху Света все, что было дотоле, покажется лишь тенью.

Талиесин вскарабкался на глыбу, с которой было видно обе дороги — вдоль морского обрыва и из леса к каеру. Отец мог приехать по любой. Еще четверо мальчишек вместе с ним шумно несли дозор, скакали с валуна на валун, состязались, кто дальше бросит камешек. День выдался спокойный и ясный, но с запада наползали тучи, низкие и темные, набрякшие завтрашним дождем.

Наблюдая за облаками и размышляя о недавних словах Хафгана, мальчик почувствовал, что сознание его устремляется прочь, как птица из клетки. Он не стал противиться новому ощущению. Это походило на полет. Он встал на цыпочки. Воздух дрожал, как в полуденный зной. Талиесин по-прежнему видел играющих рядом мальчиков, слышал их беспечную болтовню, но очертания их слегка плыли, а голоса доносились словно издалека. В уши его ворвался рокочущий гул, подобный грохоту бьющихся о берег волн.

Он посмотрел на запад, на сгущающиеся тучи. Вода блестела, как намасленная, а дальше, на самом горизонте, Талиесин различил остров. Он лучился и сиял, словно самоцвет или хрусталь, и был почти таким же прозрачным — Стеклянный остров.

Лучи света, бьющие из центрального пика, ударили в глаза, как копья, пронзили тело, прожгли костяк. Он почувствовал себя хрупким, словно вот-вот разлетится на куски.

Рев нарастал. Теперь Талиесин различал множество голосов. Они кричали хором:

— Рушится! Все рушится! Боги низринуты с высот, и мы умираем. Мы умираем! Все гибнет… гибнет… гибнет…

Ветер унес слова. Талиесин взглянул: Стеклянный остров таял, медленно растворялся, словно пар в воздухе. Наконец он пропал совсем. Талиесин стоял на обрыве, дрожа, голова его раскалывалась, над ухом кричали друзья.

— Талиесин! — звал один из мальчишек постарше. — Что случилось? Талиесин! Быстрее, сбегайте кто-нибудь за его мамкой!

Талиесин потряс головой и медленно оглядел сгрудившихся вокруг ребят.

— Ничего… все в порядке.

— Мы думали, у тебя припадок, — сказал другой мальчик. — Ты говорил, будто что-то видишь. Что это было?

Талиесин вновь посмотрел на море: горизонт был чист.

— Мне вроде как что-то там почудилось.

Мальчишки, вытянув шеи, стали смотреть на море, и Талиесин осознал, что они не понимают, а может, и никогда не поймут.

— Все, уже пропало. Ничего особенного.

— Может быть, ладья, — предположил кто-то из ребят помладше, со страхом вглядываясь в морской простор.

— Ладья, — отвечал Талиесин. — Да, может быть, это лишь ладья.

Мальчишкам явно было не по себе.

— Я проголодался, — сказал один. — Пойду-ка домой.

— И я, — поддержал его другой.

— Мне надо свиней покормить, — вспомнил третий.

— Ну и валите, — сказал самый старший, Турл, — а я подожду батю. Верно, Талиесин? Мы с Талиесином будем ждать хоть всю ночь напролет.

Остальные, прыгая через валуны, побежали вниз, в лощину, отделявшую их от холма, на котором стоял каер. Мальчики сели на камень и стали смотреть, как солнце склоняется к западу.

— Я скоро отправлюсь в Талибонт, — объявил Турл. — Там мой дядька живет, он будет учить меня воинскому ремеслу. Поживу у него, пока не подрасту, а потом буду вместе с отцом нести дозор у Вала. — Он взглянул на молча сидящего рядом Талиесина. — А ты?

Талиесин пожал плечами.

— Думаю, я останусь здесь. — Он ни разу не слышал, чтобы на его счет строили другие планы, во всяком случае, в его присутствии. — Так или иначе, я бы хотел остаться с Хафганом.

— Да он холощеный! — рассмеялся Турл. — Все друиды такие. Это мой брат двоюродный говорит, а он уже большой, на следующий год будет нести дозор у Вала.

— Твой двоюродный брат — дурак, — мрачно ответил Талиесин.

— А чем вы целыми днями занимаетесь? — спросил Турл, пропуская мимо ушей выпад против двоюродного брата.

— Разговариваем. Он меня учит.

— Чему?

— Всему.

— Друидским хитростям?

Талиесин не очень хорошо понимал, что разумеет под этим его друг.

— Может быть, — согласился он. — Насчет птиц, растений и деревьев, как читать звезды, ну, все такое. Полезным вещам.

— Научи меня чему-нибудь, — попросил Турл.

— Ну, — медленно сказал Талиесин, оглядываясь, — видишь вон ту птицу? — Он указал на белую морскую птицу, скользящую над волнами невдалеке от них. — Она зовется Черноголовкой.

— Это все знают! — хохотнул Турл.

— Она питается только насекомыми, — продолжал Талиесин. — Снимает их с воды. — В этот миг птица зачерпнула клювом, и от него побежали расходящиеся волны. — Вот так — видишь?

Турл широко улыбнулся.

— Надо же! Никогда не знал.

— Хафган знает куда больше. Он все знает.

— А можно мне учиться вместе с тобой?

— А как же твой дядя?

Турл не ответил, и они некоторое время сидели молча, отковыривая от камня желтый лишайник. Внезапно Талиесин вскочил.

— Что это? — спросил Турл.

— Давай! — крикнул Талиесин на бегу. Он прыгал через камни по направлению к лесной дороге на дальней стороне лощины. — Едут!

— Никого не вижу!

— Едут!

Турл припустил следом и скоро нагнал Талиесина.

— Ты уверен?

— Ага.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все, — отвечал Талиесин, и они побежали дальше.

Они пересекли заросшее травой дно лощины и взбежали на противоположный склон. Талиесин первым выбрался наверх и устремил взгляд туда, где разъезженная колея переваливала через соседний холм.

— Я их не вижу, — сказал Турл.

— Погоди. — Талиесин приложил ладонь к глазам и сощурился, как будто хотел силой воли вытащить кавалькаду из-за холма. И тут они услышали легкое позвякивание, затем глухой перестук конских копыт.

В следующее мгновение над холмом вырос лес сияющих копий. Он становился все выше, под ним показались люди, и вот уже лошади понеслись с холма, а мальчики ринулись им навстречу, вопя и раскинув руки, словно хотели прямиком угодить в объятья отцов.

Предводитель дружины увидел и толкнул в бок ехавшего рядом воина. Он поднял руку, и кавалькада остановилась. Мальчики продолжали бежать. Талиесин с изумлением увидел на отце короткий алый плащ центуриона и плотную кожаную кирасу. На боку у него висел короткий меч. Ни дать ни взять римлянин, только плащ заколот на плече серебряной пряжкой в виде волчьей головы да штаны ярко-синие.

— Мы весь день вас высматривали! Я знал, что вы приедете до заката, — сказал Талиесин.

Эльфин взглянул ему в лицо и воскликнул:

— Вот как славно нас встречают! Что может быть приятнее?

— Ничего, господин, — ответил Киалл. Он во весь рот улыбнулся собственному сынишке и по-военному вскинул руку.

— Запрыгивай сюда, Талиесин, поедем вместе. — Эльфин нагнулся и втащил мальчика в седло. — Вперед! — приказал он, и конница двинулась к деревне.

У внешних ворот их встречал уже весь клан. Жены, матери, отцы, дети — все размахивали руками и выкрикивали приветствия. Эльфин выехал в центр каера и приказал отряду спешиться. Воины застыли возле коней.

— Вольно! — скомандовал Эльфин.

Радостный клич огласил деревню, и воины смешались с толпой встречающих. Эльфин с улыбкой смотрел на них, радуясь, что в этот год вновь привел их назад живыми-здоровыми.

— Ты так и родился в седле?

Ронвен держалась рукой за уздечку. Ее золотисто-рыжие волосы блестели в свете уходящего дня. На ней было новое оранжевое платье с тканым поясом в сине-зеленую полосу, на голых руках выше локтя сверкали золотые браслеты с изумрудами, на шее — узкая золотая гривна.

— Смотри, Талиесин, богиня к нам обратилась, — сказал Эльфин, наслаждаясь ее видом.

— Спускайся и увидишь, богиня я или нет.

Эльфин передал поводья сыну и спрыгнул на землю.

— Позаботься о Брехане, Талиесин. Насыпь ему сегодня лишнюю меру ячменя. — Он похлопал коня по крупу, и тот рысью побежал прочь, унося на спине счастливого Талиесина. Эльфин обнял жену, их губы соединились.

— Я соскучилась без тебя, муж мой, — прошептала она между поцелуями.

— А уж я-то, — отвечал Эльфин. — Ох, как же я соскучился!

— Идем домой. Ужин готов и ждет.

Эльфин нагнулся и ласково куснул ее в шею.

— Я не прочь отщипнуть кусочек.

— Перестань. Что люди подумают?

— Подумают, что я счастливейший из смертных!

Ронвен снова обняла его и, взявши за руку, повела в дом.

— Ты, наверное, устал. Много за сегодня проехали?

— Порядочно. Я не столько устал, сколько пить хочу.

— Кувшин на столе. Я весь день охлаждала его в колодце.

— Вы знали, что мы приедем сегодня?

— Талиесин сказал. Он был совершенно уверен. Я убеждала его не слишком на это рассчитывать, вы ведь могли и задержаться, но он стоял на своем: вы приедете до заката. Так всем и говорил.

Они подошли к дому, еще раз обнялись и, согнувшись, прошли под бычью шкуру, заменявшую дверь. Огонь потрескивал в очаге, на вертеле жарилось мясо. Молоденькая девушка, дальняя родственница Ронвен, взятая в дом весной, после смерти Эйтне, медленно поворачивала вертел и время от времени поливала мясо жиром. Она улыбнулась, когда вошел Эльфин, и тут же робко опустила голову.

Гвиддно Гаранхир, еще более поседевший и ссутулившийся, стоял у огня, одной ногой опершись на подставку для дров.

— Вернулся, значит! Ну-ка, погляжу. Ишь, какой стал крепкий — что твоя сталь.

— Отец! — Эльфин и Гвиддно обнялись. — Как я рад тебя видеть!

— От тебя несет, как от лошади, сынок.

— А ты выглохтал все мое пиво!

— Не пил я твоего пива, — подмигнул Гвиддно. — Я свое принес!

— Садись, отец, садись. Поедим вместе.

— Нет уж, я пойду. Твоя мать чего-нибудь сготовила мне на ужин.

— Не хочу ничего слышать. — Эльфин обернулся и кликнул девушку: — Шелаг! Сбегай, позови Медхир. Сегодня все едим за моим столом. Хочу, чтобы вся семья собралась вместе. Беги, беги! И тащите сюда, что она там настряпала.

— Если бы я знал, что ты хочешь устроить пир, я бы распорядился заранее, — сказал Гвиддно. — Когда возвращается дружина, положено пировать.

— Возвращение мы отпразднуем попозже. Сегодня всем хочется побыть со своими близкими. — Эльфин притянул Ронвен к себе, обнял и поцеловал в щеку. Она протянула ему оправленный в серебро рог с пивом. Покуда он пил, она сняла с него алый плащ и расстегнула тяжелую кожаную кирасу.

В этот миг Талиесин влетел в дом и прямиком кинулся к отцу.

— Расскажи мне все-все-все! — закричал он. — Все, что ты делал!

Эльфин рассмеялся и сгреб сына в охапку.

— Этак я буду говорить, пока у тебя уши не отвалятся. Ты этого хочешь?

— Но прежде все должны поесть, — сказала Ронвен.

— Твоя мать права, — сказал Эльфин. — Разговоры подождут, первым делом еда.

Вернулась Шелаг с Медхир, обе несли подносы с едой: тушеной репой, свининой и теплыми ячменными лепешками. Медхир поставила поднос на стол, повернулась к сыну — он все еще держал Талиесина на руках — и обняла обоих.

— Вот ты дома, целехонький, Эльфин. Ох, как же я рада! Уж целый год, кажется, тебя не видела.

— А я-то, матушка, как рад, что дома и цел. Это не свининой ли пахнет?

— Свининой, свининой. Садись, я тебе положу.

Эльфин, Талиесин и Гвиддно сели — Эльфин во главе стола, Талиесин рядом. Женщины суетились вокруг. Убедившись, что у мужчин все есть, они наполнили свои миски и тоже сели.

— Ах, до чего же хорошо! Честное слово, чего по ту сторону Вала не хватает, так это женской стряпни. — Эльфин поднял миску и допил остатки, потом оторвал кусок хлеба, положил его в миску, зачерпнул еще мяса из горшка и залил сверху юшкой. Он облизал губы и снова втянул в себя горячее варево.

Они ели, пили и говорили обо всем, что случилось за лето в деревне. Когда закончили, женщины убрали миски и вновь наполнили кувшины. Талиесин, все это время терпевший бессмысленную, на его взгляд, болтовню, заерзал и сказал:

— Ну теперь-то ты расскажешь, что с тобой было? Ты бился с пиктами? Убил хоть одного? А римляне там были?

— Да, — весело отвечал Эльфин, — я обещал все тебе рассказать и сдержу слово. Давай-ка устроимся поудобнее. — Он отхлебнул из рога, отер пену с усов. — Так-то лучше, — промолвил он и начал:

— Так вот, мы, как всегда, присоединились к легиону в Каерсегойнте. В этот раз меня, впрочем, наповал сразили известием, что в гарнизоне осталось триста человек — все больше пехотинцы, не отличающие холку лошади от крупа. Авита отправили в Галлию, трибуном теперь Максим.

Максим — вот это военачальник! Он с тремя сотнями может больше, чем этот невежа Ульпий со своими тремя тысячами!

— Так легион из Эборака присоединился к вам? — спросил Гвиддно.

— Прислали пятьдесят конников — сказали, что больше не могут.

— Три сотни! — в отчаянии повторил Гвиддно. — Это охрана наместника, а не легион!

— Я обсуждал это с Максимом. Он говорит, что ничего не поделаешь. Он даже писал императору Констанцию, но надежды никакой. То же самое везде: в Городе Легиона, Веруламии, Лондоне… в самом Лугуваллии на Валу всего четыреста человек, из них лишь семьдесят конников.

— Но почему? — удивилась Ронвен. — Не понимаю. Пиктов с каждым годом все больше и больше, а римляне уменьшают гарнизоны.

— Слышал я, что пикты — еще полбеды, куда хуже саксы, — отвечал Эльфин. — А они бесчинствуют в Галлии. Максим говорит, если не разбить их там, придется сражаться с ними здесь.

— Уж лучше там, — заметил Гвиддно.

— А как насчет сражений? — спросил Талиесин. — Я хочу про сражения!

— Ну что ж, мой кровожадный сын, перехожу к сражениям. Итак, мы собрались в Лугуваллии и двинулись на север. Как и в прошлом году, я взял с собой лишь одного центуриона — фракийца Лонгина; он был в коннице Августа и в седле сидит так, будто он с лошадью — одно целое. На третий день повстречали пиктов. Человек сто. Захватили их врасплох в зарослях утесника к западу от Калидонского леса. Они растерялись и по большей части бросились бежать. Остальных мы окружили — они не успели даже наложить на тетиву свои проклятые стрелы — и без борьбы захватили их вожаков.

— А что вы с ними сделали?

— Отпустили.

— Отпустили?! — Талиесин заерзал у отца на коленях. — Зачем?

— Чтобы они вернулись восвояси и сказали родичам, что сражаться с нами бессмысленно, что они могут жить к северу от Вала, там их никто не тронет, лишь бы сюда не совались.

— Думаешь, они поняли? — спросила Ронвен.

— Они поняли, что их не убили, хотя легко могли бы убить. Думаю, они вернулись с позором, и их прикончили соплеменники.

Медхир шумно вздохнула.

— Вот ведь зверье.

— Пикты не боятся смерти, они ее приветствуют. После смерти их душа вырывается на волю, как птица, а воля — это то, к чему они стремятся больше всего. Лучше умереть, чем хоть миг прожить опозоренным. Когда кто-то из их вождей гибнет в бою, его воины закалывают себя, чтобы не возвращаться без него.

— Эта женщина права, они звери, — пробормотал Гвиддно. — Вороватые звери.

— Да, красть для них так же естественно, как дышать, — согласился Эльфин, — хотя сами они не считают это кражей. У них самих нет ничего своего, они не понимают, что это значит — владеть. Все, что у них есть, — общее. Жены, дети, лошади, собаки — все. Они смеются над тем, что мы пашем землю и сеем хлеб.

— А как воровать его, они тут как тут, — вставила Медхир.

— Просто потому, что иначе им его не добыть.

— Растили бы свой хлеб, держали б свои стада! — воскликнула Медхир. — Могли бы сеять и жать, как мы.

— Чтобы сеять, матушка, нужно жить на одном месте, они этого не могут. Они кочуют куда глаза глядят. В этом для них вся жизнь.

— Чудные люди, — пробормотала Медхир.

— А как их женщины? — полюбопытствовала Ронвен. — Такие же ужасные?

— Такие же или даже хуже. Женщина берет себе столько мужей, сколько пожелает. Дети своих отцов не знают, принадлежат всему клану. А если у женщины нет детей, она раскрашивает себе лицо соком вайды и идет воевать вместе с мужчинами. Их дикие вопли слышны за многие лиги.

Эльфин отпил большой глоток пива и снова поставил рог.

— Так или иначе, — продолжал он, — только эту сотню мы за все лето и встретили. Вдоль побережья живут нованты, они говорят, что видели, как пикты по холмам уходили на север.

— Может быть, они оставили нас в покое, — предположила Ронвен.

— Вряд ли, — заметил Гвиддно.

— Не знаю. — Эльфин медленно покачал головой. — Мои ребята говорят, такого не может быть. — Он просветлел лицом и объявил: — Во всяком случае, на следующий год мы никуда не поедем. Я сказал Максиму, и он согласился, что, раз пикты ушли, нет смысла все лето сбивать лошадям копыта. Мы останемся дома и займемся своими делами.

— Прекрасно! — вскричала Ронвен и бросилась ему на шею. — Ты будешь здесь… ой, так ты целое лето будешь путаться у меня под ногами?! Что я буду с тобой делать?

— Что-нибудь придумаем, госпожа моя. — Он притянул ее к себе и поцеловал.

— Рад, что ты вернулся, сынок, — сказал Гвиддно, медленно вставая. — Но мне пора на боковую. Идем, женщина, — обратился он к Медхир. — Я устал.

Они заковыляли прочь.

Эльфин взглянул на Талиесина — тот спал у него на руках.

— Вот кому тоже пора в постель.

Подошла Шелаг, сидевшая в уголке рядом с очагом. Эльфин встал, протянул ей спящего Талиесина, потом нагнулся и поцеловал золотистую головку.

— Спокойной ночи, сынок.

Ронвен одной рукой обхватила мужа за талию.

— Идем, супруг, — прошептала она. — Возляжем и мы.

Глава 3

Заря обещала палящий зной, хотя солнце еще не встало. С севера тянуло пылью и выгоревшей травой. Харита проснулась и сразу поняла, какой будет день. К тому времени, когда откроются ворота стадиона и толпа начнет протискиваться на сиденья, белое раскаленное солнце повиснет в зените. Песок будет жечь ступни, быки станут капризными и непредсказуемыми, а зрители — раздражительными и требовательными.

В такой день жди беды.

Значит, надо убедиться, что Чайки готовы. Они позавтракают смоквами и медом, хлебными лепешками, копченой рыбой, сушеным мясом, молоком, орехами, финиками, и никому не будет позволено встать из-за стола, пока он не наестся. Они наденут легкую одежду и выйдут на пустой стадион — разогреть мускулы и потренироваться.

Когда все разомнутся, Харита соберет их вокруг себя, и они начнут распределять роли в сегодняшнем танце. Она уже мысленно разбила их на пары: Жоет и Галая займутся первым быком — их уверенное выступление успокоит молодых танцовщиков. Калили, Юноя и Перонн будут следующими: Юное полезно выступить с более опытными товарищами, а риск так станет меньше. Можно не сомневаться, что Белисса и Марофон в любых обстоятельствах покажут впечатляющее зрелище, но быка для них надо выбрать поспокойнее, кого-нибудь из заслуженных ветеранов арены — Желторога или Горбача.

А она сама? К ней присоединится Галая, потом — Белисса. Втроем они исполнят номер, который готовили к прошлогоднему храмовому празднику; этот вдохновенный танец они ни разу с тех пор не повторили. Тогда толпа бушевала от восторга.

С последним быком Харита выступит в одиночку. Номер? Она ничего не будет решать заранее. Сегодня она станцует для бога Бела и только для него; движения подскажет сама пляска, надо лишь положиться на чутье, на сердце и душу. Сегодня она танцует в последний раз. Как и они все.

А потом?

Остальные не будут об этом знать до самого конца. Тогда она им скажет. Не прежде: они не поймут, новость огорчит их, они потеряют форму и могут сбиться. Жизнь танцора висит на тончайшей ниточке. Малейший просчет, неверная постановка руки, секундная рассеянность — и ниточка рвется. Эти мысли занимали Хариту, покуда она надевала легкую рубаху, мылась и шла поднимать танцоров.

Заря еще только-только проклевывалась на востоке, когда Харита пересекла лужайку, отделявшую ее жилище от домика остальных танцовщиков. Те еще крепко спали. Харита подошла к насосу возле дорожки. Он был сделан в виде дельфина; она взяла его за хвост и несколько раз качнула, пока чистая прохладная вода не потекла в бронзовый таз, установленный на треножнике.

Затем она тихонько постучала и открыла дверь.

— Галая, — прошептала она, ласково тряся девушку за плечо, — проснись.

— М-м-м, — простонала танцовщица.

— Давай, вставай, сейчас принесут завтрак, и я хочу с вами поговорить.

Галая свернулась калачиком.

— Еще рано, — пожаловалась она.

— Сегодня особый день, — сказала Харита, выходя. — Одевайся и приходи.

Так она будила одного за другим. Первые уже сонно брели к бронзовому тазу, умывали лица и руки холодной водой.

— Ох, — простонал Перонн, когда пришел его черед, — ты жестокая предводительница.

— Жестокая и бессердечная. Я живу, чтобы отравлять тебе жизнь, ленивый Перонн. — Харита дернула дельфина за хвост, окатив юношу холодной водой.

— И тебе это удается!

— Где Марофон?

— Еще валяется, — отвечала Белисса. — Лежебока. Хочешь, я его подниму?

— Идите за стол, — распорядилась Харита. — Я сама его разбужу.

Чайки, шумно переговариваясь, толпой повалили прочь. Харита постучала в самую дальнюю дверь домика и вошла в комнату Марофона.

— Мар… — начала она и остановилась. На узкой лежанке сплелись два тела.

Марофон тут же проснулся и увидел ее. Он резко выпрямился, отпихнув лежащую рядом девушку.

— Харита! Прошу! Погоди, я…

Харита подошла к изножью кровати.

— Немедленно одевайся.

— Я объясню. Прошу тебя…

— Не желаю ничего слышать. Гони ее вон.

Девушка, проснувшаяся и перепуганная до полусмерти, смотрела на Хариту, прижимая к груди одеяло.

— Подожди, пока остальные уйдут, и выставь эту потаскуху. Чтобы никто ее не видел! Понял?

Марофон усиленно закивал. Харита повернулась на каблуках и вышла.

Все танцоры ели вместе в нижнем храмовом дворе возле бычьей арены, однако у Чаек был свой стол в выгороженной части двора. Готовили им отдельно из того, что Харита сама покупала на рынке.

Это вызывало ревнивое недовольство других команд, которые завидовали Чайкам, но Харита знала, как важно танцорам чувствовать себя избранными. Пусть знают, что они лучше всех. Даже если сначала это было не совсем верно, убежденность сделала свое дело. Они — Чайки, и они действительно лучше прочих.

Остальные уже ели, когда к ним присоединился Марофон. Все принялись подшучивать над соней, но никто не заметил виноватого взгляда, который он бросил на предводительницу.

Они почти закончили завтрак, когда Харита встала и объявила:

— Эй, крикливые Чайки, молчите и слушайте. Сегодня особенный день.

— У царицы лишь один день рождения, — заметил Жоет.

— Ш-ш! Не мешай, — сказала Белисса.

— Некоторые из вас знают, что я говорила вчера с Белреном, — продолжала Харита. — И вот к чему мы пришли… — Она сделала паузу.

Они перестали есть и выпрямились.

— Нам что, на головы встать? — спросил Перонн.

— Он согласился отдавать нам половину золота с сегодняшнего дня и до…

— Половину! — воскликнул Жоет, вскакивая. Танцоры недоверчиво переглядывались. Жоет сгреб Хариту в объятия и поцеловал в щеку. — Половину, клянусь золотыми яйцами Бела! Слыхали? Да здравствует наша прекрасная, решительная предводительница!

— Сядь, Жоет, — закричали остальные. — Дай ей договорить.

— Белрен также согласился, чтобы я выбирала быков. Да, и он понял, что был неправ, навязывая нам эти глупые правила.

— Мы свободны! — хором вскричали Галая и Перонн.

— И богаты! — добавил Жоет.

— В чем дело, Маро? — поддразнила Белисса, толкая юношу под ребро. — Голову сегодня под подушкой забыл?

Марофон жалко улыбнулся.

— Нет, я слышал. Я рад…

Остальные команды начали стекаться во двор.

— А теперь, — сказала Харита, — немедленно за работу. Надо размяться, пока солнце еще не очень палит. Не торопитесь. Начинайте медленно. Сегодня тут будет пекло, так что всем потребуется выдержка. — Она хлопнула в ладоши. — Ну, вперед. Я скоро вас догоню.

Танцоры отодвинули стулья и побежали через двор.

— Маро, — позвала Харита. — Пожалуйста, на одно слово.

Пристыженный танцовщик вернулся. Он открыл рот, чтобы заговорить, потом снова сжал губы и потупился.

— Я не хочу напоминать тебе о священном обете целомудрия, — начала Харита. Она говорила спокойно, но за словами ее угадывался рвущийся наружу гнев. — Мы все здесь девственны — или были девственны — и, покуда танцуем, принадлежим одному богу. Скажи, зачем ты нарушил этот святой обет? И как давно ты спишь с этой потаскухой?

— Она не потаскуха, — начал он. — Она танцовщица. Она…

— Тем хуже! Из-за тебя и она нарушила обет. Маро, о чем ты думал? И надо же, чтобы именно сегодня!

— Я… мне очень жаль.

— Будь на моем месте Белрен, вас бы отодрали и спустили со ступеней храма.

— Но ты сказала, что Белрен позволил тебе самой разбираться с нами.

— Хватит причитать, Маро, а то я еще больше разозлюсь. Да, Белрен разрешил мне действовать по моему усмотрению. Ты думаешь, я начну давать вам поблажки? Думаешь так? Отвечай!

Бедняга повесил голову и ничего не сказал.

— Теперь ты поумнел, но поздно.

Он вскинул голову.

— Ты разрешишь мне танцевать? Пожалуйста! Обещаю, это больше не повторится. Клянусь! Никогда! Поверь мне.

— Ты нарушил главный обет танцовщика. Как ты мог?

Танцор скривился от муки.

— Ты знаешь, что этим поставил под удар нас всех. Из-за тебя будут рисковать остальные.

— Я готов танцевать один, — проговорил он безнадежно.

— Мне вообще не следовало бы выпускать тебя на арену! — Харита долго смотрела на него в упор. — Но, похоже, у меня нет выбора. Если я тебя выгоню, замену придется готовить не одну неделю, а ведь и один новичок — это всегда опасность. Юноя только-только ощутила уверенность. Если сейчас добавить кого-то еще… — Она вздохнула. — Что мне делать?

— Я готов танцевать один, — повторил Маро. — Чтобы никого не подвергать опасности.

— Кроме себя. — Харита покачала головой. — Нет, лучше, чтобы остальные ничего не узнали. Будешь танцевать с Белиссой и мной — исполним номер, который я поставила к празднику.

Марофон кивнул, не поднимая глаз.

— Спасибо.

— Потом поблагодаришь. А сейчас убирайся, пока я не передумала.

Танцор, не оглядываясь, быстро пошел прочь. Его все же надо будет наказать, подумала Харита, нельзя, чтобы танцоры могли безнаказанно нарушать свой главный обет…

Хотя нет, это не имеет значения. После сегодняшнего выступления это будет неважно.

Харита и не думала, что выбрать быков окажется так сложно. Трудно было отыскать смотрителя, еще труднее — убедить начальника арены, что ей и впрямь позволено выбирать самой. Однако Харита не сдавалась — просила, уговаривала, прибегала к помощи Белрена чаще, чем ей хотелось, и добилась-таки своего.

Она прошла по подземному помещению, останавливаясь перед каждым стойлом, заглядывая за решетку, в то время как смотритель держал в руках коптящий факел. Быки смотрели на нее со смиренной безучастностью, которая обманула бы менее опытного танцора, но только не Хариту. Она знала здесь почти всех; ей довольно было раз взглянуть на копыта и рога, состояние шкуры, размер крупа и холки, расположение глаз, чтобы прикинуть, как новое животное поведет себя на арене.

Посмотрев десятка полтора и выбрав четырех, с которыми могла рассчитывать на безопасное, но зрелищное представление, Харита поняла, что не знает, с кем танцевать ей самой. Одного за другим отвергала она быков, время шло, надо было решаться. Она напоминала себе, что легко станцует с любым из здешних животных.

Последним стоял огромный рыжий бык, которого она видела впервые.

— Кто это? — спросила она у смотрителя, который оперся на прочные чугунные прутья.

— Этот-то? М-м-м, — загадочно произнес тот. Лицо его собралось в складки, и Харита догадалась, что это должно изображать знающий прищур. — Новенький. С запада, из Микенеи, значит.

— Обучен для арены?

— Да, да, конечно. Больше выступал на маленьких аренах, хотя мы слыхали, что его выставляли и в Аргосе у царя Мусеуса.

Харита внимательно посмотрела на быка. Животное, непривычное к большой шумной арене, может повести себя непредсказуемо. С другой стороны, рыжий — такой необычный цвет произведет впечатление на публику, добавит остроты ее последнему выступлению.

— Да, мы получили из Микенеи еще одного. Хотите посмотреть?

— Нет, — твердо отвечала Харита. — Годится этот. Выпустишь его под конец.

Они вернулись к начальнику арены, который как раз говорил смотрителям, каких быков готовить к сегодняшнему представлению.

— Вот кого я выбрала для Чаек. — Харита перечислила быков в той последовательности, в которой их предстояло выпустить. — И нового под конец. Для меня.

— Как хочешь, — отвечал начальник, записывая указания, — так и сделаем.

Харита вышла из подземелья и поспешила на арену. Чайки уже должны были закончить разминку, а она еще и не начинала. В комнате, где танцоры переодеваются, она сменила длинную рубаху на короткую тунику. Завязывая на ходу пояс, она выбежала на арену. Здесь разминались еще несколько команд. Чайки закончили упражнения и теперь прыгали через деревянный снаряд. Харита начала разминаться, медленно, мягко растягивая мышцы спины и ног и не сводя при этом глаз со своих подопечных.

— Колени вместе, Перонн! — крикнула она, подходя к ним. — Держи подбородок прижатым. Чувствуй изгиб позвоночника. Давай еще раз. — Она повернулась к остальным. — Белисса, Галая, Калили, Юноя — все. Я хочу увидеть семь безупречных двоек.

Они все позанимались на деревянном снаряде. Солнце поднималось все выше, песок слепил глаза. Пот ручьями катился по рукам и ногам танцоров, туники давно взмокли. Харита чувствовала, что ей самой надо бы позаниматься подольше, но не хотела утомлять остальных. Солнце может выпить их силы, упорство улетучится. Они и так уже взлетали ниже и опускались на песок ближе к снаряду.

Харита хлопнула в ладоши.

— Хватит. Довольно. Теперь отдохнем. Все в дом. Отдыхаем.

Они потрусили в комнату для переодевания, предоставив арену остальным командам. В помещении было темно и прохладно. Бронзовыми лопаточками для растирания они счистили с себя пот, вытерлись свежими льняными полотенцами, выпили воды и начали тихо расхаживать по комнате, остывая и весело переговариваясь на ходу.

— Ко мне, болтливые Чайки, — сказала Харита, выстраивая их в круг. Как только они угомонились, она начала объяснять, какие номера им предстоит показать сегодня, подробно расписывая, что необходимо сделать каждому.

Закончила она так:

— Давайте сегодня станцуем, как никогда. День ожидается трудный. Зной, солнце — все против нас, толпа будет раздражена — заставим же ее рукоплескать громче прежнего. Пусть никто из пришедших не забудет сегодняшнего выступления.

Жоет, привыкший все свои мысли выражать вслух, спросил:

— А что, сегодня какой-то особый день?

Харита замялась, и это еще пуще раззадорило их любопытство. Марофон смотрел в сторону.

— Да, — твердо отвечала она. — Или вы забыли?

Непонимающие взгляды.

— Золото! — сказала она. — Сегодня мы получим половину пожертвований. Так пусть оно сыплется нескончаемым дождем, бурной полноводной рекой.

Танцоры засмеялись и заспорили, чье выступление принесет им больше денег. Харита пошла к дверям со словами:

— Отдыхайте. Я приду, когда настанет пора переодеваться к выступлению.

Харита вернулась к себе и легла на постель, но поняла, что отдохнуть не сможет. Она продолжала думать о том, что будет дальше, после выступления, о той ужасной минуте, когда придется объявить им о своем решении.

Честно ли она поступает? Есть ли иной путь?

Конечно, они вольны выбирать сами. Если они захотят остаться при храме, их возьмут в любую команду. Этому может помешать разве что мелочная зависть. Но они перестанут быть Чайками. Без Хариты Чаек не будет.

И все же она надеялась, что они предпочтут свободу, уйдут с арены, пока их не настигло увечье или болезнь.

Белрен прав: она служит долго и успешно, но пора остановиться. Лучше закончить на пике мастерства, уйти по собственной воле.

Переполняемая этими мыслями, она встала, надела платье и сандалии, вышла и бесцельно побрела по храму, чувствуя почти забытую нервную дрожь. Сейчас она волновалась не из-за выступления, но теперешнее ощущение напомнило ей день перед первым выходом на арену.

Это было в начале весны: она уже два года провела в храме, с необычайной скоростью осваивая трудное мастерство танцовщицы. Казалось, она рождена для танца, как будто нет ничего естественнее, чем прыгать через взбешенного, остервеневшего от злобы быка. И даже в этот день, хотя ее выступление ничем особым не отличалось, зрители запомнили печальную девушку, танцевавшую с таким блеском, с такой самоотреченной покорностью судьбе.

Это презрение к опасности заметили все. Вскоре народ стал собираться нарочно, чтобы взглянуть на девушку, которая танцует со смертью. Хотя все, смотревшие на хрупкую фигурку посреди арены, не сомневались в том, что она на волосок от гибели, ей с загадочной легкостью удавалось сохранять жизнь даже во время номеров, которые другие танцоры считали слишком опасными. Вдохновенные выступления быстро завоевали ей уважение старших танцоров, и ее назначили предводительницей команды Серых.

Она оказалась требовательной руководительницей. Одному за другим членам ее команды пришлось уйти, чтобы уступить место более талантливым — их Харита выбирала сама. Вскоре Серые стали называться Чайками.

Теперь это завершится. Харита никогда себя не обманывала. Что бы ни говорила она Белрену, сама она знала: однажды придет конец. Случится ошибка, погрешность, промах — и все. Боль, кровь, да, но в то же время избавление. Жизнь оборвется.

Именно уверенность, что так оно и будет, помогала ей отдалять этот миг крови и боли. Она принимала неизбежное, более того — тешилась мыслью о нем. В ответ на смелость и покорность судьбе боги даровали ей жизнь — непрошеную, ненужную.

До сего дня. «Пора принять решение», — сказала царица. Очень хорошо, она решилась. Остальные пусть выбирают сами. Она не может вечно за них отвечать. Она покажет еще одно представление и даст им волю. Даст волю себе. Один раз они станцуют за деньги, и деньги купят им будущее.

Ноги вывели ее в окрестности храма. Она стояла в почти пустом проулке возле рынка. Торговцы снимали навесы и запирали лавки. Она поняла, что они закрываются, потому что вот-вот начнется представление.

Она повернулась и побежала туда, откуда пришла.

К тому времени, как она добежала до комнаты, где переодевались танцоры, первая команда уже вышла на арену. За криками толпы наверху никто не услышал, как Харита, запыхаясь, влетела в дверь. Она быстро оделась — влезла в жесткий кожаный набедренник, туго затянула шнуровку, обмотала грудь узким полотнищем, из шкатулки камфарного дерева достала лавровый венок на шею — его листочки были сделаны из чистого золота. Она ловко заплела длинные волосы в толстую косу и, схватив белый кожаный ремешок, чтобы ее подвязать, присоединилась к своим танцорам.

Чайки были уже готовы. Они сидели в кружок, скрестив ноги, положив руки на колени и закрыв глаза. Харита опустилась рядом, сделала три очистительных вдоха и начала:

Бел преславный, бог света и пламени, Владыка небес, повелитель преисподней И всего, что пребудет вовеки, Услышь моление слуг твоих! Старейший на небесах, призри со своего высокого трона, Одари нас благодатью твоего присутствия, Дай нам силу, мужество, крепость, Нам, танцующим перед тобой сегодня. Величие мощи, Озаряющий землю, Укрась нашу жертву, Вселись в наш дух, Оживи красу нашего танца

Трижды повторив молитву, танцоры молча встали и начали тянуться, расслабляя мышцы. Каждый старался заглянуть в глубины своей души, чтобы почерпнуть в них мужество для первого шага на арену, а там уже сработает привычка, обретенная за бесчисленные часы тренировок, и движения станут автоматическими. Однако первый шаг требовал усилия воли, и никакие тренировки тут не помогали. И каждый танцор должен был сделать это усилие самостоятельно.

По грому рукоплесканий они поняли, что первая команда закончила выступление и на арену вышла вторая. Чайки продолжали готовиться. Один за другим танцоры подходили к большой алебастровой амфоре, стоящей на треножнике в центре комнаты, обмакивали руки в благовонное масло и принимались натираться.

Харита ходила между ними, держа в руках маленький каменный сосудец. Когда она подходила к Чайкам, те становились на колени, закрыв глаза и воздев руки в знаке Солнца. Харита окунала палец в сосуд и рисовала танцору золотой кружок у основания шеи.

Крики толпы наверху становились все громче, потом разом оборвались. Танцоры молча переглянулись. Они знали, что это означает: кто-то из их товарищей лежит на арене, и алая кровь уходит в горячий белый песок.

— Бел избрал себе жертву, — прошептала Харита. — Хвала Белу!

— Хвала Белу! — повторили остальные.

Она выбросила руки в стороны, ближайшие танцоры взялись за них, и вскоре все уже держались за руки, стоя в кружок посреди комнаты.

— Кто мы? — тихо спросила Харита.

— Мы — Чайки, — отвечали танцоры.

— Кто мы?

— Мы — Чайки! — закричали они. — Чайки! Мы — Чайки!

— Мы лучше всех! — выкрикнула Харита. — Лучше всех!

— Мы — Чайки! Мы лучше всех! — подхватили они.

В этот миг большие внутренние двери комнаты распахнулись. Двое потных служителей держали створки. Не расцепляя рук, танцоры шагнули в слепящий свет. Их приветствовал многоголосый радостный рев. Харита почувствовала, как по телу пробежала знакомая дрожь. Она подняла глаза на круто вздымающиеся ряды, на орущих зрителей и медленно воздела руки. Этот простой жест заставил публику вскочить на ноги и разразиться новыми криками. В истерзанном воздухе гремело ее имя.

— Хари-та! Хари-та! Хар-ри-та-а-а!

Без всякого предупреждения в противоположной стороне открылась дверь, и на обожженную арену вылетел бык. Он тряс исполинской головой, брызгал слюной. Рога его были окрашены в алый цвет, острые концы блестели. По сигналу Хариты Жоет и Галая легко двинулись к центру овала, остальные Чайки остались на месте.

Бык сразу ринулся вперед. Наклонив голову, он несся на танцоров. Однако, когда он добежал, их там уже не было. Он оторопело вертел башкой, но они всякий раз оказывались не там, где должны быть, так что, когда танец окончился, распахнулись двери и выбежали служители с сетями, растерянный бык послушно ретировался. Зрители разразились смехом и криками. Жоет и Галая, кувыркаясь, выбежали с арены.

— Отлично, — похвалила Харита, обнимая запыхавшихся, сияющих радостью танцоров. Она снова кивнула. Теперь на середину арены выбежали, взявшись за руки, Калили, Юноя и Перонн. Перонн поднял Юною высоко над головой, а Калили кружила вокруг них, раскинув руки.

Служители выпустили следующего быка. Животное неторопливо двинулось на танцоров, потом взревело и бросилось в атаку. Толпа ахнула. Видят ли его танцоры? Они, если и видели, то не подавали виду. Калили описывала круги вокруг Перонна, а тот держал Юною на вытянутых руках.

Бык кинулся на них. В последний миг Перонн выпустил Юною, та выпрямилась и легко приземлилась на бычью спину, скользнула по хребту и спрыгнула на землю в то время, как Перонн отскочил в сторону. Подбежала Калили и запрыгнула быку на спину. Она ехала стоя, сведя ноги и раскинув руки, а зверь ревел и кружился на месте, стараясь ее скинуть.

Номер прошел без сучка и задоринки. Вернувшись к остальным, которые тут же бросились их обнимать, танцоры спросили:

— Чувствуете? Там сущее пекло.

— Как быки? — спросила Харита. Она наблюдала за первыми двумя животными и заметила, как медленно те движутся.

— Вялые, — ответил Перонн.

Жоет согласился:

— Жара, и они осоловели.

Белисса и Марофон заняли места на арене. Харита дала им выполнить несколько акробатических трюков и лишь потом выбежала сама. При виде ее толпа разразилась криками, но Харита присоединилась к товарищам, не стараясь их затмить.

Номер включал в себя много зрелищных фигур, быстро сменявших одна другую, всякий раз на волосок от гибели. Бык бросался снова и снова, мотал рогами из стороны в сторону, силясь пронзить молниеносно мелькающие призраки. Он и впрямь казался сонным, отяжелевшим, тем не менее кидался с яростной решимостью, словно силился сбросить с себя сонную одурь, которая сковывает движение, мешает насадить на рога назойливых танцоров. Харита не помнила, чтобы опытный бык входил в такой раж.

Все трое легко выполняли номер. Толпа восторженно кричала, когда они без видимых усилий кувыркались в раскаленном воздухе.

Бык явно уставал. Он отступил и наклонил голову, чтобы вновь перейти в атаку. Танцоры приготовились к последнему прыжку — сложной фигуре, в которой Харита и Марофон выполняли двойки, а Белисса делала стойку на рогах.

Когда бык ринулся на них, Харита взглянула на партнеров — готовы ли они. Белисса, изготовившись к прыжку, смотрела на несущегося быка, и в этот миг Маро бросил торжествующий взгляд на предводительницу, словно говоря: «Видишь? Я нарушил обет, а танцую ничуть не хуже».

— Маро! — только и успела крикнуть Харита. Бык налетел на них.

Маро повернулся к быку и приготовился прыгнуть. Уже в этот миг Харита видела, что он опоздает. Она постаралась оттянуть свой прыжок, чтобы им с Марофоном не столкнуться. Белисса отступила за их спины. Марофон, собравшись в тугой мяч, взмыл в воздух. Харита прыгнула. Она почувствовала под собой дрожание воздуха от быстро несущегося быка.

Она прыгнула низко, чтобы Марофон смог перелететь через нее, и, переворачиваясь в воздухе, услышала крик Белиссы — сигнал, что та ухватилась за рога.

Нога Марофона угодила Харите точно между лопаток, когда она завершала второе сальто и смотрела, куда опуститься. Удар вышиб воздух из ее легких, и, чтобы не опрокинуться на спину, ей пришлось приземлиться ближе, чем было задумано. Маро упал на четвереньки, и Харита, повернувшись, увидела, как он скрыл свою ошибку за дополнительным кувырком. Он вскочил, белый, как полотно. Белисса, завершив стойку, спрыгнула на землю.

Служители погнали быка в ворота, а трое танцоров отбежали на исходную позицию.

— Маро, ты что, ошалел? — заорал Жоет. — Из-за тебя чуть другие не покалечились!

— Харита, ты цела? — Белисса встревоженно оглядела ее с головы до пят. Остальные смотрели в испуганном молчании.

— Прости… я… — Маро осекся. Глаза его были расширены от ужаса. Он прекрасно понимал, что натворил.

— Со мной все хорошо, — сквозь стиснутые зубы выдавила Харита. — Уберите руки. — Ей хотелось вылить на Маро целый поток брани, но времени не было. Сейчас ей танцевать в одиночку, и за какие-то секунды нужно успеть сосредоточиться. «Представление почти закончено, — убеждала она себя, — отругаешь его после». И она выбросила мысли о происшествии из головы.

По рядам пробежал рокот:

— Ха-ри-та! Ха-ри-та! Ха-ри-та!

— Ничего, пусть покричат, — сказала она танцорам, подтянула ремешки на запястьях и вышла на середину арены.

Толпа завопила.

Харита вскинула руки.

На противоположной стороне арены служители распахнули ворота. Харита повернулась, чтобы увидеть быка, но тот все не выходил. Она ждала.

И вот он возник, соткался из воздуха, как призрак, его лоснящиеся бока сияли в яростном свете — огромный, мощный, великолепный, с перекатывающимися мускулами, белая громада тупой плоти.

Не тот бык! Осознание пронзило ее, как удар ножом. «Я же не его выбрала!».

Бык сделал несколько шагов и остановился, спокойно глядя на Хариту и ударяя по песку блестящим золоченым копытом. Рога его, тоже позолоченные, смертоносными изогнутыми клинками высились по обе стороны головы. Холка, словно снежный холм, поднималась над ширью спины, ноги казались березовыми поленьями, хвост — белым хлыстом, бьющим из стороны в сторону. Широкая розовая морда была в пене. Далеко расставленные глаза налились кровью.

Толпа мгновенно стихла. Никто еще не видел такого огромного и сильного зверя.

Почти физическим усилием Харита отбросила все чувства. Она и прежде видела незнакомых быков, и все они покорялись ее мастерству. Она медленно пошла вперед, и толпа вновь начала выкрикивать ее имя. Харита не слышала. Она различала лишь звон крови в ушах.

Белый бык тряхнул головой и затрусил навстречу, опустив рога. Харита стояла прямо на его дороге, не пытаясь отпрыгнуть или увернуться.

Страшные рога рассекали воздух. Капельки слюны сверкали на солнце. Бык с оглушительным топотом мчался вперед, расстояние между ним и Харитой стремительно сокращалось. Харита рухнула ниц перед несущимся животным.

Крик ужаса пронесся над толпой. Харита исчезла под тяжелыми копытами.

Однако вот она вновь, руки ее приветственно вскинуты. Толпа облегченно выдохнула, как один человек. Бык развернулся, мотая головой. Харита легко вспрыгнула ему на спину, сжала коленями холку. Зверь взревел от ярости, и Харита ощутила его тупую ненависть. Он убьет ее или в попытке ее убить сам свернет себе шею.

Она нагнулась, ухватилась за золоченые рога, слегка оттолкнулась и выгнула спину, целясь носками в небо. Бык понесся по кругу, пытаясь ее сбросить, однако она держалась, пока он не перестал кружить и не понесся через арену. Тогда она подобрала ноги, продела их между руками и, зацепившись локтями за рога, легко скользнула по мощному бычьему лбу, болтая голыми ногами над песком.

Бык остановился и принялся трясти головой. Раз, второй, третий. На четвертый Харита разжала руки, мячиком взлетела в воздух и, перевернувшись, опустилась на песок.

Бык, развернувшись, ринулся на нее. Но Харита была готова. Она прыгнула, взвилась вверх, перескочила через круп и быстро откатилась от надвигающихся рогов.

«Он бодает вправо», — подумала она, перебарывая дрожь при мысли о чудовищной силе и быстроте животного.

Следующая череда прыжков была выполнена безупречно, но Харита чувствовала, как беспощадное белое солнце высасывает ее силы. Она прыгала, кружилась, кувыркалась, взмывала в воздух. Однако маневры изматывали ее. Ей все труднее было отдышаться, а бык не только не уставал, напротив, чудилось, что он раз от разу набирает силу и скорость.

Однако Харита танцевала все так же самозабвенно, тело ее, такое изящное и уязвимое, казалось еще меньше рядом с исполинской горой мышц, стремящейся сбить ее с ног. Харита почти физически ощущала священный ужас толпы. Не слышалось больше криков, одобрительные возгласы смолкли. Глубокая тишина повисла над ареной; толпа, застыв, следила, как танец смерти движется к своему завершению.

Еще один прыжок, подумала Харита, и я разверну его на тройку. Последнюю тройку. Ей и в голову не приходило отказаться от своего главного, коронного номера. Он стал такой же частью ее существа, как данное при рождении имя; легче отречься от имени, чем от прыжка, принесшего ей славу величайшей танцовщицы за всю историю бычьих игрищ.

Бык метнулся. Харита прыгнула, в полете уперлась руками ему в спину, но, когда стала распрямлять локти, чтобы вытолкнуть тело вверх, что-то щелкнуло у нее между лопаток, там, куда угодил ногою Маро. Боль расплывалась багровым туманом. Она заставила себя закончить фигуру и благополучно опустилась на песок.

Бык стоял на некотором удалении, вполоборота к ней. Он тяжело дышал, бока его вздымались, как кузнечные мехи, белая шкура взмокла. Загорелая кожа Хариты тоже блестела от пота, но девушка внезапно почувствовала озноб. Спину жгло так, будто в нее ткнули раскаленной головней. Она чувствовала, как напрягаются от боли мускулы.

«Надо прыгать сейчас, — подумала она. — Потом уже не смогу».

Она двинулась бочком, заставляя быка поворачиваться так, чтобы солнце оказалось у нее за спиной. Чудище, опустив огромную тяжелую голову, смотрело налитыми глазами и ревело, как будто его мучали. Харита заметила, что пена, бегущая из открытого рта, порозовела от крови.

«Нам обоим больно, — подумала она. — Что ж, вперед! Покончим с этим».

Арена замерла, безмолвная и пустая, как склеп. Зрители, словно тени, застыли на своих местах.

Солнце безжалостно палило. Воздух обжигал легкие. Харита прикинула расстояние от себя до быка и отступила на шаг. Бык — исполинская белая глыба — стоял неподвижно.

«Вперед! — мысленно скомандовала ему Харита. — Ну же!»

Боль пульсировала в спине, дурманящая слабость разливалась по телу. Если она сейчас не прыгнет, то уже не сможет двинуться с места. Почему бык не бросается?

— Бел! — Ее голос разнесся над ареной, словно щелчок бича.

Зрители оторопели. Она что, призывает бога? Или говорит с быком?

Бык стоял, словно высеченный из молочно-белого мрамора.

— Бел! — снова выкрикнула Харита в огненное марево небес.

«Бел, — думала она, — я отдала тебе все, а ты хочешь отнять у меня последнее — мою гордость. Забери же и мою жизнь. Я не уйду с арены побежденной».

С этими словами она встала на цыпочки и побежала прямо на замершего в ожидании быка — навстречу року. В то же мгновение бык подобрался и ринулся на нее.

Она видела, как он разгоняется. В ушах отдавался чей-то крик, и она с трудом узнала собственный голос.

Она видела, как наклоняется массивная шея, золоченые копыта тяжело ударяют землю, золотые рога рассекают воздух. Она вытянула правую руку навстречу близящемуся рогу. Однако голова мотнулась в сторону, и Харита поняла, что это конец: бык боднул влево.

Времени поменять руки не было. Оставалось оттолкнуться правой ногой и принять всю силу прыжка на одну левую руку. Она знала, что это невозможно, но, если не попытаться, этот страшный рог вонзится в ее тело.

Холодная ясность мыслей изумила Хариту и, как ни странно, обрадовала. Она не чувствовала страха, лишь легкое сожаление, что не сумеет закончить этот последний прыжок.

Ее рука коснулась рога, перехваченная ремешками ладонь сомкнулась на гладкой поверхности. Ноги взлетели, ступни отыскали опору на широком зверином лбу. Бык уперся копытами, вскинул голову, силясь сбросить призрачную мучительницу, и яростно взревел, обращаясь к жгучему белому солнцу.

А Харита уже летела. Взмах бычьей головы выбросил ее в небо. Прижав колени к груди, она втянула голову и обхватила руками голени. Она перевернулась в воздухе… раз… высоко над землей… два… увидела землю и небо опрокинутыми, медленно вращающимися… и еще раз. И тут земля с пугающей скоростью понеслась ей навстречу.

Она выгнула спину и раскинула руки, будто хотела обнять арену. Однако ее медленно разворачивало боком — из-за того, что она прыгнула с одной руки, ее закрутило и теперь продолжало вращать по инерции. Инстинктивно она выбросила левую руку, а правую прижала к груди, увеличивая скорость вращения.

Все поле зрения занял ослепительно белый песок арены. В последний миг Харита успела выпрямить ноги и приземлиться на ступни.

Хрусть!

Харита медленно выпрямлялась. Она не успела вовремя спружинить. Вся сила удара пришлась на поврежденную спину, и что-то в ней треснуло. Перед глазами поплыло чернильное марево. Она понимала, что не сможет двинуться.

Бык развернулся и остановился. Он смотрел на нее с противоположной стороны арены, расставив ноги, низко опустив голову, которую мощная шея уже не могла удержать прямо. Он смотрел на нее замутившимися красными глазами, кровавая пена клочьями висела на боках.

Харита стояла, вскинув голову. Сейчас зверь ринется на нее, и произойдет неизбежное.

«Нет, ты меня не возьмешь! Я сама отдам тебе свою жизнь!».

Медленно, с таким достоинством, с каким только позволяла двигаться изувеченная спина, она опустилась на колени, сложила руки на груди и склонила голову.

Угрожающе взревев, белый бык начал набирать разбег.

Чайки смотрели, онемев от ужаса.

— Нет! — Выкрик Белиссы разорвал тишину.

Харита подняла голову и открыла глаза.

— Не-е-ет! — эхом раскатился по арене голос Белиссы.

Харита повернулась к танцорам, улыбнулась и подняла лицо к солнцу.

Бык мчался на нее, рога и копыта сверкали.

— Проклятье тебе, Бел! — вскричала она и вскинула руки в последнем дерзком приветствии.

Их разделяло чуть больше длины тела, когда бык вроде бы споткнулся. Его передние ноги подогнулись, но задние еще продолжали бежать. Чудовищная голова грохнулась на песок и проехала, золотой рог прочертил на арене глубокую борозду. Потом он зарылся в песок, стопоря движение, и огромная шея согнулась пополам. С испуганным мычанием бык завалился набок.

Харита, не веря своим глазам, смотрела, как изо рта и ноздрей у него хлынула кровь. Ноги судорожно вздрагивали, по телу волна за волной прокатывалась дрожь. Потом бык в последний раз дернулся и затих.

В первый миг раздался один-единственный ликующий голос, заполнивший всю арену. Харита подняла глаза и увидела, что к ней бежит Жоет. В следующее мгновение все зрители были на ногах, они неистовствовали, это был оглушительный океан криков. Золото блеснуло на солнце, сперва отдельные монетки, потом все больше и больше, пока блеск не наполнил собой весь воздух. Золотой дождь, река, наводнение захлестывали арену.

— Полегче! Полегче! Я повредила спину, — услышала Харита свой голос, когда Жоет и Перонн поднимали ее на плечи, чтобы с триумфом пронести вдоль рядов. Белисса, Галая, Калили и Юноя приплясывали вокруг, смеясь и обнимаясь, а по их лицам текли слезы. Марофон, забыв про свой позор, бегал взад-вперед, хватал золотые вещицы и подбрасывал их в воздух, словно полоумный.

Рев рвался в небеса, раскатывался в безоблачной выси, грохотал в опустевших улицах царского города.

— Харита! Харита! Харита! — кричали люди. Они сыпались на арену, спрыгивали с ограждений на песок, бежали к ней, их становилось все больше, они тянули руки, чтобы ее коснуться, окружали ее волной неистового восхищения.

— Харита! Харита!

Харита ничего не сознавала от боли. Она видела тянущиеся к ней руки, видела восторженные лица, слышала свое имя. Чайки сбились в кружок, чтобы толпа не раздавила ее. Они стояли в центре арены, а их обступали вопящие люди.

За криками никто не услышал слабого рокота. Первое колебание земли прошло незамеченным. Однако рокот нарастал, дрожание усиливалось. Сидя на плечах танцоров высоко над толпой, Харита подняла глаза и увидела странное зрелище: храм Солнца трепетал в воздухе, его верхние ярусы колыхались, словно сделанные из жидкого студенистого материала. Громадный топазовый обелиск на вершине храма раскачивался туда-сюда и наконец рухнул с высоты.

Крики толпы перекрыл низкий рокот. Он шел из-под ног, и, казалось, каменные кости выворачиваются из суставов, исполинские жернова трутся один о другой, скрипят великаньи зубы, древние корни трещат и с хрустом выворачиваются из земли.

Харита видела, как с лиц вокруг нее сходит ликование и сменяется диким ужасом. Белый песок арены ходил волнами, как море. Жоет и Перонн крепко держали свою предводительницу, хотя земля под ними дрожала и колыхалась.

В следующий миг наступила зловещая тишина, в которую ворвался отчаянный вой собак — странный, потусторонний. Чудилось, что завывают все псы в городе.

Белая пыль кружилась в воздухе, застилая солнце. Люди переглядывались в блеклом, призрачном свете, не понимая, что происходит.

Однако землетрясение кончилось, как не бывало, только тихо оседала белая пыль да выли испуганные собаки.

Глава 4

Увечье Хариты помогло Чайкам смириться с ее решением. Когда она объявила, что больше не выйдет на арену и они свободны, никто не посмел перечить. Все собрались в ее комнате, чтобы выслушать приговор, а выслушав, восприняли его с мрачной покорностью, без укоров и возражений. Ясно было, что о новом предводителе не может быть и речи.

— Если ты уйдешь, мы уйдем с тобой, — сказал Жоет.

— У нас есть золото, — добавила Белисса. — Можно купить дом в городе и поселиться всем вместе.

— И что потом? Что мы будем делать? — спросила Харита. — Нет, дорогие Жоет, Белисса, пора подумать о новой жизни. Разойдемся каждый в свою сторону. Мы были Чайками, это время навсегда останется с нами, но теперь оно закончилось.

— Просто мы не хотим с тобой расставаться, — всхлипнула Галая.

На лицах танцоров было написано такое уныние, что Хариту даже передернуло. Нашли из-за чего нюни распускать!

— Жизнь, Галая, — резко произнесла она. — Неужели ты так долго была мертва, что забыла значение этого слова? Когда танцор входит в храм, он приносит себя в жертву. Он мертв. Он живет только в танце. Если он танцует хорошо, бог милостиво дозволяет ему продолжать. Но однажды… однажды Бел заявляет свои права, и танцор покорно склоняется перед ним. Со мной это случилось. И я не хочу пережить такое вторично.

— Мы тебя любим, — сказала Калили.

— И я тоже люблю вас, всех и каждого. Ради этого нам и дана жизнь — ради любви. Неужели вы хотите выступать и дальше, гибнуть на глазах у друзей, один за другим? А ничего другого нас не ждет. Рано или поздно нас растопчут копытами или пронзят рогами. Печаль неуместна. Надо радоваться будущему, а не оплакивать прошлое. Белрен вернул нам жизнь. Мы целы! Мы будем жить!

Чайки переглянулись сумрачно, безнадежно, и тут заговорил Жоет.

— Тройку с одной руки, — произнес он с упоением. — Не видел бы вот этими самыми глазами, не поверил бы. А расскажешь кому — назовут лжецом.

— Кто назовет? — возразил Перонн. — Весь город видел. Люди ни о чем другом не говорят. По всем Девяти царствам слух идет. Скоро весь мир узнает!

— Когда я увидела, что ты преклонила колени перед быком, — тихо сказала Белисса, — я поняла, что тебе конец. Но когда я увидела твое приветствие… никогда этого не забуду.

— Так живи долго и помни, Белисса. — Харита обвела взглядом остальных. — И вы все живите долго и помните.

— Увидим ли мы тебя еще? — спросила Юноя.

— Конечно, увидите. Я никуда не денусь.

— Что ты будешь делать? — полюбопытствовала Калили.

— Отправлюсь на какое-то время домой, лечиться. Как встану на ноги, вернусь сюда. — Она замолчала и откинулась на подушки. — А теперь идите. Настало время мечтать и составлять планы на будущее.

Жоет и Перонн без усилия подняли кресло и поднесли к кровати. Марофон выполз из угла, в котором сидел, опустился на пол и положил ей голову на колени. Она погладила его темные волосы.

— Прости, — хрипло выговорил он. — Я хотел выбежать на арену вместо тебя. Я готов был за тебя умереть. Я думал…

— Ш-ш-ш, — прошептала Харита. — Все позади.

— Нет, я виноват.

— В чем? В том, что служитель выпустил не того быка?

— Ты знаешь, о чем я.

— Знаю, и это не имеет никакого значения.

— Но я…

— Неважно, Маро.

Он склонился над ней — в глазах его стояли слезы — и легонько поцеловал ее в щеку.

— Спасибо… спасибо за мою жизнь.

— Иди и отыщи свою танцовщицу, — прошептала она. — Возьми ее с собой. Для вас обоих начнется новая жизнь.

Жоет и Перонн подняли Хариту и с величайшей осторожностью переложили в постель. Потом, один за другим, танцоры подошли к ней и попрощались.

Несмотря на неусыпные заботы Белрена, постоянное внимание двух лекарей, которых прислала сама царица Данея, и целый поток даров, сладостей и цветов, грозивший порою затопить комнаты, прошло несколько недель, прежде чем Харита нашла в себе силы пуститься в путь.

Ранним утром она вышла из покоев и села в повозку, ожидавшую на площади перед храмом. Ее скромные пожитки вместе с подарками, которые она выбрала для близких, были уже уложены. Повозкой снабдила ее Данея, равно как и целой толпою слуг под бдительным оком жреца — царица лично поручила им следить, чтобы Харита ехала медленно, с остановками и чтобы любые ее просьбы немедленно исполнялись.

Они проехали полупустыми улицами и свернули на Дорогу процессий, пересекли все три городских кольца, но лишь когда миновали ворота и покатили к зеленым холмам на севере у подножия окутанного облаками Атланта, Харита осознала, что и впрямь уезжает. До нее внезапно дошло, что она не рассчитывала вернуться домой. Дом — само это слово пробудило в сердце теплое, давно забытое чувство.

Тем не менее она не знала, какой ожидать встречи. Она помнила день своего отъезда. Это было вскоре после похорон Брисеиды. Отец держался все с той же необъяснимой враждебностью, и Харита понимала, что им под одним кровом не жить. Он винил ее в смерти матери. Лишь много позже Харита узнала, что Сейтенин был в сговоре с Нестором, он-то и организовал нападение. Двурушничество Сейтенина стало поводом к войне, охватившей теперь пол-Атлантиды.

Харита тоже винила себя, но за другое. Ее вина была куда глубже, чем мнилось отцу: она осталась жива, когда ее мать погибла. Царевна считала, что зарубить должны были ее. Да, Аваллах лишился жены, но она, Харита, утратила мать.

«Ты выбрала бычью арену — ты выбрала смерть», — сказала Верховная царица. Она угадала.

Но жизнь — навязчивый дар. Как ни пыталась Харита от нее избавиться, жизнь стояла на своем. А если бычья арена чему-то ее научила, то лишь этому: все стоящее дается болью и потом. А значит, первым делом нужно вскрыть зарубцевавшиеся раны, чтобы могло начаться настоящее исцеление.

День за днем дорога взбиралась все выше, а мощный Атлант рос, пока не заслонил весь горизонт. Харита смотрела, как на нижних склонах ведут свою бесконечную игру тени от облаков. Она много спала и чувствовала, что к ней постепенно возвращаются силы.

Однако пришел день, когда Харита не смогла уснуть. Каждый камешек под колесами болезненно отдавался в спине, яростное белое солнце нещадно палило, знойный ветер вздымал едкую пыль, горы высились заносчиво и враждебно, окутанные мрачными серыми облаками. Харита смотрела на голые каменистые кручи, уходящие к подножию горы-исполина, и ей почудилась вдали одинокая человеческая фигура.

Она зажмурилась, а когда открыла глаза, фигура исчезла. Она вновь попыталась задремать, но смутное беспокойство не отпускало. Мысли вновь и вновь устремлялись к далекому холму. Она снова взглянула и снова различила на фоне бледного силуэта горы темные очертания человека.

— Стойте! — крикнула она. Повозка остановилась. Двое сопровождающих слуг спрыгнули со своей колесницы и подбежали к Харите.

— Что тебе угодно, царевна? — с тревогой спросил один.

— Я хочу выйти.

Слуги переглянулись, и один из них побежал прочь.

— Надо позвать жреца, — объяснил его товарищ.

— Отлично, — сказала Харита, спрыгивая с повозки. — Скажи, пусть подождет, пока я вернусь.

Она двинулась вверх по склону. После долгой езды приятно было размять ноги, и она взбиралась легко, только иногда шаги отдавались тупой болью в спине — сказывалось недавнее увечье.

На середине склона она остановилась и посмотрела через плечо. Слуги разговаривали со жрецом, смотревшим ей вслед. Она полезла дальше. Человек, которого она заметила с дороги, стоял спиной к ней, неподвижно раскинув руки, как будто молился горе. Ветер трепал его волосы и одеяние — грязную черную шкуру. Харита застыла.

Тром!

Что-то блестело у его босых ног: солнце играло в желтом самоцвете, украшавшем навершие обернутого кожей посоха. Несомненно, это он — безумный пророк.

— Тром, — позвала она, удивляясь, как легко вспомнила это имя. Она слышала его однажды и очень давно. Она подошла ближе.

— Тром, это Харита, — сказала она и тут же сообразила, что ее имя ничего ему не скажет.

Он не шевельнулся, как если бы не услышал. Харита подумала было, что он мертв, — умер вот так, стоя, а натянутые мускулы не дают ему обрести покоя и в смерти. Она протянула руку, потом испугалась и отдернула.

— С-сестра Солнца, — произнес он хриплым замогильным голосом. — Танцующая со Смертью, царевна Чаек, я, Тром, приветствую тебя.

Он начал медленно разворачиваться к ней, Харита поспешно шагнула в сторону. Пророк продолжал говорить, все так же выстреливая кусками фраз, словно слова выдирали у него силой.

— Сознаешь ли, как это странно? Дивишься ли, что из всех детей Бела избрана именно ты?

— Избрана? Я вовсе не избрана.

— Зачем же ты здесь?

— Я увидела тебя — увидела, что кто-то стоит здесь наверху, — сказала Харита, быстро теряя уверенность. Почему она здесь? Она ведь знала, что это Тром; какая-то часть ее существа поняла это в тот миг, как глаза различили далекую фигуру.

— Многие проезжали. Одна лишь ты должна была подойти.

— Я не знала, что это ты.

— Не знала ли?

— Не знала, — уверяла Харита. — Просто увидела кого-то.

— Тогда повторю: зачем ты здесь?

— Не знаю. Наверное, подумала, с человеком беда, ему нужна помощь.

— Может быть, ты приняла меня за быка и решила со мной сплясать?

— Нет. Мне… мне просто захотелось немного размяться. Я не знала, что это ты. Просто увидела кого-то и решила к нему подняться. Вот и все.

— Этого довольно.

— Так чего ты от меня хочешь?

Отчего так дрожит и срывается ее голос — от страха или просто от холодного ветра?

— Хочу? Того же, что любая живая тварь: всего и ничего.

— Ты говоришь загадками. Я ухожу.

— Стой, Танцующая с быками. Побудь еще чуть-чуть. — Он повернулся к ней, и Харита вздрогнула. Лицо его задубело от солнца и ветра, морщинистая кожа местами растрескалась и пошла язвами, грязные космы свалялись, на бороде блестела слюна. Глаза — потухшие черные уголья; по тому, как они смотрели — не мигая и постоянно слезясь, — Харита догадалась, что он слеп. — Я, Тром, буду говорить с тобой.

Харита не ответила.

— Много мудрости в молчании, да, но кто-то должен говорить. Пока не настала последняя тишина, должен раздаться глас. Кто-то должен сказать. Да, скажи им всем.

— Что сказать?

Безумный пророк повернул голову и вперил невидящий взор вдаль.

— Скажи им, что я говорил. Скажи, что Тром провещал. Скажи им, что камни возопят, что прах под ногами подымет глас, да, мощный глас! Скажи им то, что знаешь сама.

Харита снова вздрогнула, но не от холода. Вновь она стояла на жертвенном холме. Здесь были ее мать и Элейна, отец и Белин, братья, жрецы. Солнце садилось, и внезапно появился Тром. Она слышала его голос: «Внемли мне, о Атлантида!.. земля подвигается, небо сползает… звезды меняют ход… воды алчут…»

— «Приготовьте ваши гробницы», — прошептала Харита. — Помню. Семь лет, ты сказал — и эти семь лет истекли?

— А, так ты помнишь? Семь лет истекли, покуда ты выплясывала со слугами Бела и один раз с самим Белом, да. Семь лет, дщерь судьбы, и время на исходе. Время пришло, да, и все еще есть время.

— Для чего? — спросила Харита. — Скажи, для чего время? Можно ли отвратить бедствие?

— Может ли солнце взойти вчера?

— Что же остается?

— Есть время вырвать корни и посадить семя.

Отчаяние сомкнулось над ней, как яростные волны.

— Говори яснее, глупец! Какие корни? Какое семя? Скажи!

— Корни народа, семя наших людей, — сказал Тром, обращая к ней обветренное лицо. — Семя должно быть брошено, да, в лоно грядущего.

Она изо всех сил пыталась понять.

— Покинуть эти места? Ты это хочешь сказать?

— Здесь нет грядущего.

— Почему ты не хочешь объяснить понятно? Как я буду тебе помогать, если не знаю, что от меня требуется?

— Ты знаешь, Танцующая с быками. Делай, что должна.

Харита в отчаянии уставилась на него.

— Идем со мной. Скажешь моему отцу то, что сказал мне.

Тром улыбнулся щербатым ртом.

— Я говорил ему. Я, Тром, говорил всем. Они залепили уши навозом, да, они смеялись. Будут смеяться и над тобой. Но кто посмеется, когда земля разинет зев и всех поглотит живьем?

Она некоторое время смотрела на Трома. Было ясно, что больше он ничего не добавит.

— Прощай, Тром, — сказала она наконец и повернулась, чтобы уйти.

— Прощай, Танцующая с быками, — молвил пророк. Он уже отвернулся и вновь обратил незрячий взор к горе.

Харита вернулась к повозке. Жрец пристально смотрел на нее; Харита видела, что он взволнован. Он хотел ощупать ее спину, но Харита оттолкнула его руки.

— Хватит меня лапать! Я уже здорова.

Жрец опустил руки.

— Кого ты там увидела, царевна?

— Старого друга, — буркнула Харита. — А если тебе интересно, что он сказал, так надо было подняться со мной. — Она бросила взгляд на вершину холма, где стоял, раскинув руки и подставив тело жгучему ветру, Тром. — Мы и так здесь задержались. Подстегните-ка коней. Я спешу домой.

Глава 5

Утром, пока ямы наполняли углем, моросил дождик, однако к середине дня, когда мясо зашипело на вертелах, прояснилось. Под вечер началось самое веселье. Пиво, темное и пенистое, золотой мед ручьями текли из бочек в рога и кружки. Целые туши — свиные, говяжьи, бараньи — жарились на толстых железных вертелах, ароматный дым плыл над веселой пирушкой. От одной околицы до другой звенели мощные кельтские голоса, песни, как птицы, вольно взмывали ввысь.

Эльфин пел и смеялся от всей души, как пьет и смеется король, уверенный в своей власти. Всем, собравшимся за высоким столом перед его домом, он рассказывал истории, в которых превозносил смелость своих соратников. Он поднимал рог за здоровье всех и каждого, припоминал случаи, когда кто-то особенно отличился, и без устали нахваливал свою дружину. Ронвен сидела рядом с мужем, Талиесин крутился рядом, нежась в лучах отцовского присутствия, как ясноглазая выдра на согретом солнышком камне.

Когда в небе затрепетали первые звездочки, Киалл, сидевший по правую руку от повелителя, нагнулся к Эльфину и прошептал ему на ухо несколько слов. Тот кивнул и отставил рог с пивом.

— Пора, — сказал он, обводя взглядом собравшихся.

— Что пора? — спросила Ронвен.

Эльфин подмигнул ей и влез на стул. Киалл замолотил по столу рукояткой ножа. Сперва стук тонул в реве голосов, но вскоре к Киаллу присоединились остальные, и грохот, постепенно нарастая, разнесся по всей деревне.

— Лорд Эльфин хочет говорить! — выкрикнул кто-то. — Король хочет держать речь!

— Пусть говорит! — отозвался другой. — Тихо! Пусть король говорит!

По толпе пробежал возбужденный говорок, народ собрался вокруг высокого стола. Плошки, подносы и ножи сдвинули в сторону, Эльфин взобрался на стол. Он стоял, раскинув руки, будто хотел обнять весь клан.

— Сородичи! — крикнул он. — Слушайте своего вождя.

Народ затих, и Эльфин начал:

— Вот уже семь лет, как мы каждое лето обороняем Вал…

— Верно, — отозвались из толпы.

— …и шесть лет из этих семи мы пировали по возвращении.

— Ллеу ведает, что это правда, — отвечали собравшиеся.

— Мы пируем, чтобы отпраздновать благополучное возвращение дружины, а через день-два ратники расходятся по домам, чтобы снова взяться за плуг или пастуший посох. Так было до сего дня, но отныне будет иначе, — выкрикнул Эльфин.

Народ заволновался.

— Что он говорит? Что это значит?

— С этого года дружина будет оставаться здесь! — крикнул Эльфин, обводя взглядом изумленные лица. — Впервые мы выехали отсюда мальчишками — пастухи и землепашцы, сыновья землепашцев и пастухов. Однако за семь лет мы стали воинами!

Народ одобрительно закивал.

— В древние времена короли жили со своими дружинами в деревянных палатах. Времена те возвращаются в наши края, и дружинникам пристало жить с их воеводою.

— Верно, верно, — отвечали жители каера.

— Потому прикажу воздвигнуть здесь, на этом самом месте, просторные палаты! Такие, как у древних воителей!

— Палаты! — радостно ахнула толпа.

— Отныне будем жить, как жили пращуры, не ища защиты ни на востоке, ни на западе, ни на юге, не полагаясь на Римскую империю. Будем искать защиты только у себя, полагаться только на железо в своих руках. Отныне и впредь мы защищаем себя сами!

При этих словах он вытащил меч и двумя руками поднял над головою обнаженный клинок.

Народ разразился шумными криками:

— Да здравствует король! Да здравствует лорд Эльфин!

Через улицу Хафган и Блез в синих одеяниях созерцали происходящее.

— Что ты об этом скажешь? — спросил Блез.

— Неплохо, — отвечал Хафган.

— Разумеется, но к чему это приведет?

— Ну, — отвечал друид под новые восторженные возгласы, — будет им дело на весь следующий год. Я-то гадал, чем займется дружина летом, когда не придется оборонять Вал. Эльфин прав, они теперь воины — пусть будут при воинских заботах.

— Да от них здесь и прохода не будет.

— Не ворчи, Блез. Эльфин достоин хвалы. Он и впрямь учится. Он далеко продвинулся в искусстве управлять людьми.

— Довольно ли этого? — спросил Блез.

— На сегодня довольно, — ответил Хафган. — Дай срок, в нем пробудится и другое. — Старый друид с гордостью взглянул на Эльфина. — Он добрый король и добрый отец Талиесину. Видишь, как мальчик не сводит с него глаз? Да, Блез, этого довольно.

Хафгана уже заметили, и вскоре раздались крики с просьбой рассказать историю. Крики становились все громче и настойчивее.

— Принеси-ка мне арфу, Блез, — сказал бард и начал проталкиваться к высокому столу.

— Вот и ты, Хафган, — обрадовался Эльфин. — Садись рядом со мной.

Друид поклонился, но остался стоять в торце стола.

— Чем могу служить тебе, повелитель?

— Сдается мне, пришло время для сказания. Давненько мы не слышали у огня ничего, кроме дружного храпа.

— Что мой повелитель желает услышать?

— Что-нибудь про подвиги и отвагу, — сказал Эльфин. — Что пристало сегодняшнему пиршеству. Сам выбери.

Талиесин, отиравшийся возле отца, подал голос.

— Расскажи про свиней! — крикнул он, взбираясь Эльфину на колени. — Про свиней Придери!

— Ш-ш-ш, Талиесин, — сказала Ронвен. — Хафган сам решит.

Вернулся Блез с арфой, и Хафган начал рассеянно перебирать струны, выбирая, что будет рассказывать. Зажгли фонари, сельчане и дружинники кучками расселись на земле, поближе к друиду.

Когда все угомонились, Хафган поднял арфу к плечу и, подмигнув Талиесину, заиграл.

— Слушайте же, коли хотите, сказ о Мате ап Матонви, — начал он и замолк, ожидая, пока вновь наступит тишина.

— В те дни, когда роса творения была еще свежа на земле, Мат сын Матонви правил Гвинеддом, и Диведом, и Ллогрией, и Западными землями. И вот этот Мат жить не мог без одной девицы и проводил с ней все время, когда не воевал. А звали девицу Гоевин, дочь Пебина из Дол Пебина, и была она красивейшая из смертных.

И вот в эти дни прослышал Мат про животное, которого на Острове Могущественного прежде не знали: мясо-де у него сладкое и на вкус приятней говяжьего. Итак…

Хафган рассказал, как Мат отправил своего племянника Гвидиона к Придери, сыну Пуйла, за свиньями, которых прислал тому в подарок Араун, владыка Аннона, чтобы и ему разводить свиней. Талиесин сидел, свернувшись клубочком, у отца на коленях, слушал привычные переливы в голосе барда и различал в них эхо древних деяний — деяний, вошедших в легенду так давно, что они уже изгладились из памяти, а сейчас на краткий миг ожили в словах сказителя.

«Быть бардом, — думал Талиесин, — знать тайны всего, что есть под небом и под землею, повелевать стихиями звуками своего голоса — вот это жизнь! Я вырасту и стану бардом и королем, — мысленно поклялся он. — Да, королем-друидом!».

Он поднял глаза к ночному небу и мириадам звезд, мигающих в свете факела. И ему показалось, что он безначален, что какая-то его часть существовала всегда и будет существовать вечно, что он призван к жизни с какой-то неведомой целью. Чем больше он об этом думал, тем больше убеждался, что так оно и есть.

Внимая друиду и вглядываясь в увлеченные лица сородичей, красные в свете факелов, он понимал, что связан с ними неразрывными узами и в то же время предназначен к чему-то еще, к жизни, которую слушатели Хафгана не могли бы себе даже представить.

Эти мысли наполнили его пронзительной болью, внезапная пустота вошла в него, как стрела. Мальчик закрыл глаза и припал лицом к отцовской груди. В следующий миг он почувствовал сильные пальцы Эльфина у себя на затылке.

Он открыл глаза и увидел, что мать смотрит на него и глаза ее сияют в дрожащем свете факелов, как сияли всегда, даже в темноте, — любовью к нему и к мужу. Талиесин улыбнулся, и она, отведя взгляд, снова стала слушать Хафгана.

Любовь хороша и правильна, знал Талиесин, и Хафган часто ему говорил, что любовь лежит под краеугольным камнем земли. Однако он чувствовал, что чего-то здесь не хватает. Он не мог бы это назвать; что-то большее, что-то, чего нельзя почерпнуть в человеческом сердце. Это что-то и было той стрелой, которая пронзила его, наполнив внезапной пустотой и томлением.

Он не вполне ясно осознавал эти мысли — то, что Хафган называл «мудрыми чувствами». Они часто накатывали на Талиесина, нередко, как сейчас — вне всякой связи с происходящим. Сейчас он должен был в тепле и уюте внимать сказанию о Мате — похитителе свиней. Он и внимал — той частью себя, которая оставалась маленьким мальчиком. Однако другая, взрослая его часть наблюдала за весельем и рыдала по чему-то отсутствующему, что Талиесин не мог бы даже назвать.

«Мудрые чувства, — объяснял ему Хафган, — приходят сами собой. Ты не можешь их побороть, остается только смириться и слушать, что они тебе скажут». До сих пор Талиесин ничему от них не научился — разве что держать рот на замке. Он хранил пережитое в себе, молча снося боль. Да, Хафган иногда замечал, что на него находит, но даже Хафган ничем не мог пособить.

Он снова поднял глаза к звездам и увидел их холодное великолепие. «Я часть этого всего, — подумал он. — Я часть всего, что есть или когда-либо было. Я Талиесин; я слово написанное, звук в дыхании ветра. Я волна на море, великий Маннавиддан — отец мой. Я копье, пущенное с небес…».

Слова эти закружились у мальчика в голове. Они задели его юную душу и унеслись в пульсирующий мрак, из которого вырвались, но душа затрепетала, и на ней осталась отметина, словно выжженная каленым железом.

«Я Талиесин», — думал он, певец на заре времен.

На следующий день, когда убирали остатки пира, в Каердиви приехал на буром пони Кормах, верховный друид Гвинедда. Он был без сопровождающих и не поздоровался ни с кем из местных, а прямиком направился к жилищу Хафгана.

— Хафган! — позвал он.

Через мгновение из-под бычьей шкуры, закрывающей вход в хижину, высунулась голова Блеза.

— Кормах! — Юноша медленно вылез наружу. — Что тебя… Ой, я хотел сказать, добро пожаловать, учитель. Чем могу служить?

— Где Хафган? Отведи меня к нему.

— Ты пойдешь пешком? Это недалеко.

— Я поеду, — ответил старик.

Блез взял пони под уздцы и повел через укрепление назад к выходу, из деревни. Сразу за бревенчатыми воротами он свернул с дороги и направился в лес. Протоптанная тропинка между деревьями вывела их на поляну, где Хафган обычно наставлял Талиесина.

Старику и юноше предстали мальчик и учитель в обычной своей позе: Талиесин сидел у ног друида, держа на коленях его посох, а Хафган расположился на дубовом пне и с закрытыми глазами слушал ученика. При виде Кормаха Хафган встал, и Талиесин вскочил на ноги.

— Кормах здесь!

Верховный друид слез с пони.

— Учитель, твой приезд — нежданная радость, — сказал Хафган. — Надеюсь, в Долгеллау не случилось никакой беды?

— Я приехал взглянуть на мальчика, если ты об этом, — отвечал Кормах. — Я умираю. Хотел еще раз увидеть его, прежде чем отойду к Древним.

— Умираешь? — вслух переспросил Блез.

Кормах повернулся к нему.

— Твои уши прекрасно служат тебе, Блез, а вот язык не мешало бы приструнить.

Хафган пристально взглянул на учителя.

— Сколько тебе осталось? — спросил он мягко.

— Я встречу еще один Лугназад, — произнес старик, вскидывая голову к небу, как будто мог прочесть там точную дату своей смерти, — но Самайна уже не увижу.

Хафган спокойно выслушал учителя, но Блез снова не утерпел.

— Можно что-нибудь сделать? — спросил он.

— Можно, конечно, что-нибудь всегда можно сделать. Поверни годы вспять, Блез. Заключи время в сосуд. Взмахни своим ореховым посохом и наколдуй мне новое тело взамен изношенного. Ну, чего вытаращился? Я сказал тебе, что делать. За работу!

Блез покраснел до ушей. Талиесин удивленно переводил глаза с одного на другого. За что старый Кормах так осерчал на Блеза? Ведь понятно, что тот всего лишь тревожится о своем бывшем наставнике.

— Если я тебя обидел… — начал Блез.

Кормах скривил лицо и отмахнулся.

— Иди, свари мне капусты на ужин, — сказал он филиду. — А если у тебя есть рыба, брось в котелок и ее.

Блез мигом просветлел.

— Я сбегаю наловлю! — крикнул он, опрометью бросаясь к тропинке.

— Подойди сюда, Талиесин, — сказал Хафган, поворачиваясь к мальчику. — Кормах хочет с тобой поговорить.

Мальчик боязливо подошел. Он немного опасался Кормаха, его резкой и язвительной речи — не то чтобы по-настоящему боялся, просто остерегался сболтнуть глупость в присутствии верховного друида.

Он встал перед стариком.

— Это большая честь для меня, учитель, — сказал он, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу в знак глубочайшего уважения.

Кормах мгновение смотрел на него, потом улыбнулся, и все лицо его пошло морщинками. В следующий миг улыбка исчезла так же, как появилась.

— У тебя было видение, малыш?

Вопрос застал Талиесина врасплох.

— Н-да, — промямлил он, и только сейчас сообразил, что ничего не сказал Хафгану.

— Расскажи мне о нем.

Талиесин, замявшись, взглянул на Хафгана.

— Не смотри на него, смотри на меня! — приказал Кормах и, полуобернувшись к друиду, распорядился: — Можешь идти. Я хочу поговорить с ним наедине.

Хафган кивнул. Он вынул из-за седла рябиновый посох, подал учителю и удалился без единого слова.

Кормах проковылял к пню и тяжело сел.

— Иди сюда, малыш. Садись. Вот так, сюда. — Он снова взглянул на золотистую головку, и голос его смягчился. — Прости старика, малыш. Если я кажусь тебе грубым, то это лишь потому, что у меня не осталось времени разводить церемонии. К тому же я заслужил это право.

Талиесин взглянул на верховного друида, но ничего не ответил. В его присутствии он всегда испытывал странную смесь волнения и страха. Кормах и притягивал его, и отталкивал. При этом он прекрасно понимал, что старику не осилить и мухи: он давно иссох, как старая ветка, лицо, покрытое множеством морщин, задубело и побурело от ароматического огня, ибо так Кормах пророчествовал — обретал вдохновение, глядя на пламя.

Возможно, этим все и объяснялось: в Кормахе ощущалось присутствие Иного Мира, как если бы он стоял одной ногой по эту сторону, другой — по ту, и Талиесин чувствовал это острее других. Смотреть в эти глаза было разом и увлекательно, и немного страшно.

— Расскажи мне о видении, — повторил Кормах.

Талиесин кивнул.

— Я видел Стеклянный остров, учитель. Он был далеко в западном море и сиял, как шлифованный камень, как дивный самоцвет…

— Да? И что потом?

— Он был прекрасен, но печален. Они кричали… голоса кричали… «Погибли, — кричали они, — все погибли». Так грустно, учитель. Без всякой надежды.

— А потом?

— Потом остров исчез, и больше я ничего не видел.

— Как он исчез? Вспомни хорошенько.

Талиесин закрыл глаза.

— Он поблек. Поблек, но в то же время вроде ушел под воду.

— Ты уверен?

— Да. — Талиесин кивнул.

Кормах вздохнул и тоже кивнул. Он поднял глаза к клочку голубого неба между ветвями. На поляне было тепло, птичье пение навевало дремоту, листья тихонечко перешептывались, словно деревья разговаривали друг с другом.

— Что это значит? — спросил Талиесин. — Стеклянный остров и впрямь заколдован, как говорят?

— Заколдован? Нет. — Кормах медленно покачал головой. — Он не заколдован, во всяком случае, в том смысле, который ты в это слово вкладываешь. Он существует на самом деле. Это Западные земли, или Летние острова, вернее, то, что от них осталось. Что это значит? Да, что это все-таки значит?

Верховный друид сложил руки на посохе и опустил на них голову.

— Это значит, Талиесин, что вновь подступает тьма, и мы должны быть готовы.

— Темное время?

— Вижу, Хафган тебе говорил.

— Но откуда приходит тьма?

— Когда Верховный Дух сотворил мир, он повелел солнцу сиять, а тьму заключил в подземный мир, где она и обитает, взирая на мир света из темной холодной пещеры и исходя завистью. Однако время от времени свет слабеет, тьма вырывается наружу и пытается захватить мир. Ей это не по силам, и она уничтожает то, чем не может завладеть. Много тысяч лет Западные земли стояли на страже света, и, пока они оставались в силе, тьма не могла покинуть пещеру. Но теперь… они ослабели. Почему, не знаю.

— А прежде такое бывало?

— Да, и неоднократно. Но каждый новый раз хуже предыдущего. Темнота набирает силу, ее все труднее разбить и загнать обратно в пещеру. В прошлый раз она на сотни лет окутала мир. Опять-таки, это было, когда люди Запада ослабели, и море поглотило большую часть Летних островов.

Глаза Талиесина расширились.

— Что было потом?

— Люди Запада частью перебрались сюда, частью — в другие края, кто-то остался на последней из Западных земель. Ее отражение мы время от времени видим и называем Стеклянным островом.

— Так я и вправду его видел?

— Да, видел. Не всем это удается.

— А ты его видел?

— Дважды.

Нахмурившись, Талиесин обдумывал все, что услышал от Кормаха.

— Если Западные земли погибнут, — сказал он, — то сдерживать тьму придется нам.

Глаза Кормаха сузились.

— С чего ты взял?

— Кроме нас, некому, потому что никто больше не знает и ничего поделать не может.

Верховный друид задумался и долго сидел, глядя на мальчика, белокурого, со светлым и высоким лбом, с глазами, как лесные озера — то голубыми, то темно-зелеными, — и гибким телом. Он вырастет высоким, выше многих. Кормах еще раз взглянул на него и спросил:

— Кто ты, Талиесин?

Сказано это было вполне ласково, но мальчик вздрогнул, на лице его отразился испуг. Кормах видел его смущение и подумал, что Хафган прав. Талиесин так отличается от других, что порой забываешь, что он всего лишь ребенок. И все же что ему ведомо? Какие силы ему подвластны?

— Я Талиесин ап Эльфин, — отвечал мальчик, потом признался: — Порой мне кажется, я могу вспомнить что-то еще — надо лишь как следует напрячь память. Но у меня ни разу не получилось.

— И не получится, малыш. Во всяком случае, сейчас.

— Вчера ночью мне кое-что вспомнилось, а сегодня утром показалось полной бессмыслицей.

— Со временем ты вспомнишь все, главное — смотри и слушай.

— Скажи, учитель, а как же быть с тьмой? Надо же что-то делать.

— Каждый должен делать то, что в его силах, Талиесин. Это все, что в человеческой власти. И все же, если бы все это исполняли, не о чем было бы тревожиться. Да, этого было бы более чем достаточно.

Талиесин снова нахмурился.

— Было бы? Ты хочешь сказать, кто-то не устоит?

— Да, малыш, это так. В некоторых людях света нет, и они поддаются тьме, когда та наступает. И это во много раз осложняет нашу задачу.

— Значит, мы должны быть смелее, — бодро отвечал Талиесин.

Верховный друид взял его за подбородок.

— Разгляди меня и запомни, малыш. Кланяйся от меня тому, кто придет после. — Кормах опустил руку и в изнеможении откинулся назад.

— Запомню, учитель, — пообещал Талиесин. — Я тебя никогда не забуду.

Старик коротко улыбнулся, потом оперся на посох и с усилием встал.

— Ладно. Теперь пошли, посмотрим, чего там Блез наловил.

Они вместе покинули поляну; Талиесин вел в поводу бурого пони.

Хафган сидел на пне у ворот; когда они показались из лесу, он встал и присоединился к ним.

Кормах отправил Талиесина вперед, чтобы поговорить с Хафганом.

— У меня была еще причина повидаться с тобой. Я хотел сказать тебе, пока не сказали другие.

Хафган кивнул.

— Выбор не труден, — продолжал Кормах. — Не надо есть орехов или пить дубовую воду. Верховным друидом станешь ты.

Хафган остановился и поглядел на учителя.

— Эта честь мне не по заслугам.

— Никакая это не честь, — сказал Кормах, — это твое право. Больше никому меня не сменить.

Хафган шевелил губами, но слова застряли у него в горле. Он повернулся к обрыву и поблескивающему на горизонте серебряному ободу моря.

— Не печалься, — сказал Кормах. — Я стар и очень устал. Надо, чтобы братство возглавил кто-то помоложе. Мне повезло — я выбрал себе преемника и умру спокойно.

— Я тебя провожу… — начал Хафган.

— Нет никакой нужды.

— Прошу, дозволь тебе услужить.

Старый друид мягко покачал головой.

— Твое место здесь, с мальчиком. Оставайся. Мы еще увидимся до Самайна. — Он глубоко вдохнул. — А-ах, этот морской ветер пробуждает голод.

Хафган взял его под руку, и они тронулись к каеру.

— Мы поедим, и ты отдохнешь.

— Отдохну, — отвечал Кормах, — скоро я отдохну. А пока я предпочел бы с тобой поговорить. Уважь старика, выслушай.

Глава 6

Харита не знала, в Келлиосе ли Аваллах или где-то далеко, ведет свою нескончаемую войну против Нестора и Сейтенина. Она была готова к обоим исходам: предстать перед отцом сразу или терпеливо ждать его возвращения. Чего она не ждала — так это увидеть царя, бродящего по огромному пустому покою, белого, как призрак, и требующего лекарство.

Все время, прошедшее после встречи с Тромом, она не находила покоя. И не из-за грядущей гибели мира, которую была не в силах представить, а значит, не могла и как следует испугаться, но потому, что боялась не поспеть домой. Одержимая этой мыслью, она каждую минуту ждала конца, а дорога все тянулась и тянулась.

Но вот наконец повозка скатилась с пологих холмов в плоское блюдце бухты, и Харита увидела по ту сторону залива Остров Яблок, невозмутимо плывущий в зелени своих садов. Она вздохнула, чувствуя радость пополам с разочарованием: ничто не изменилось, все было таким же, как в день отъезда.

Мысль эта, вроде бы утешительная, дала толчок новой волне разочарования. «Что-то должно было измениться, ведь меня не было семь лет!» — подумала она. Видимо, изменившись сама, она и от родительского дома ждала чего-то нового, неожиданного.

Всю дорогу от гавани до дворца Хариту терзала мысль, что семилетнее добровольное изгнание окажется напрасным. Она войдет в парадный покой и застанет отца прежним: руки скрещены на груди, глаза суровы, подбородок тверд, как каменная скала, на губах — яростный оскал, в сердце — с трудом сдерживаемая буря. Она услышит его голос, отдающийся от гладкого пола, словно между ними — многие лиги. Все будет, как если бы она только что вышла из зала. Ничто не изменится.

Даже это, наверное, было бы лучше, чем то, что предстало ее глазам, когда темные, грязные переходы вывели ее к огромным кедровым дверям — некогда блестящим, а теперь потускневшим под толстой коркой пыли. Все слуги куда-то подевались; царевну встретил лишь молодой распорядитель, который не совсем понял, кто перед ним, и без всяких церемоний провел ее в зал.

— Иди, позови Аннуби, — приказала она растерянному распорядителю. — Скажи, Харита вернулась.

Юноша от смущения готов был бежать куда угодно и чуть не споткнулся в спешке. Харита взяла приготовленный для отца подарок и дрожащей рукой потянула за шнурок. Дверь беззвучно отворилась, и девушка вошла в полутемный зал. Снаружи светило солнце, здесь же царили сумерки.

Сперва она решила, что распорядитель напутал и Аваллаха здесь нет. Она уже хотела идти назад к дверям, когда услышала сиплый шепот:

— Кто это?

Она повернулась и медленно пошла в центр огромного зала.

— Отец?

С возвышения в дальнем конце покоя донесся сухой кашель. Харита остановилась и подняла глаза. У подножия трона сидел Аваллах, опершись спиной о подпорку для ног и выставив вперед ступни. Его глаза блеснули в полумраке.

— Э? — спросил он и тут же зашелся в кашле.

— Отец, это я, Харита, — сказала она, подходя ближе.

Царь поднял голову и пристально поглядел на нее, потом медленно поднялся на ноги и пошел вперед странной, вздрагивающей походкой. Она заметила, что он опирается на костыль.

— Лекарство мое принесла? — прохрипел он, подходя.

— Это Харита, — повторила она. — Твоя дочь… Я вернулась.

Она с ужасом смотрела на развалину, в которую превратился отец.

— Х-харита? — Аваллах заковылял к ней. Его волосы свисали сальными космами, водянистые глаза тускло смотрели с пергаментно-бледного лица.

Харите хотелось подбежать, заключить его в объятия, однако, потрясенная, она продолжала стоять, как в столбняке.

— Вернулась, значит. — Аваллах с трудом сделал еще шаг. Он тяжело дышал, по лбу его катился холодный пот.

— Отец, что случилось? Где все? Ты болен, тебе надо лежать в постели.

— Не надо тебе было приезжать. — Он задыхался от напряжения: несколько шагов отняли все его силы.

— Я не могла не вернуться, — сказала Харита. — Я хотела тебя видеть. Меня так долго не было. Я хотела…

— Не надо было приезжать, — повторил Аваллах. Он поднял голову и закричал: — Лиле! Лекарство!

Слова эхом раскатились в пустом покое.

— Я привезла тебе подарок, — вспомнила Харита. Она положила ему на руки длинный сверток промасленной кожи.

— Что это? — Аваллах без любопытства взглянул на сверток.

— Давай я тебе разверну, — сказала она и принялась развязывать веревки. Яркое серебро блеснуло под ее пальцами. В следующий миг обертка соскользнула на пол, явив взгляду дивной красоты меч — длинный, с узким острием. Рукоять составляли две переплетенные змеи из орихалька, одна с изумрудными, другая с рубиновыми глазами. Меч лежал у Аваллаха на руках, поблескивая холодным огнем.

Острие было украшено затейливой филигранью и девизами: «Возьми меня» было выгравировано на одной стороне, «Отбрось меня» — на другой.

— Твой подарок — насмешка, — Аваллах сунул ей меч в руки и отвернулся.

— Нет, пожалуйста, я не хотела…

— Лиле! — снова взревел царь. — Мое лекарство!

Дверь отворилась, и торопливо вошла молодая женщина. Она несла на подносе серебряный стакан, через руку у нее было переброшено длинное белое полотенце.

— Твое лекарство, мой су… — начала она. Тут она заметила Хариту и остановилась так резко, что стакан чуть не слетел с подноса. — Что ты здесь делаешь?

— Я Харита. Я вернулась. — Царевна взглянула на молодую женщину. Высокая, стройная, с большими, карими, почти светящимися глазами, темные волосы водопадом струятся по спине. Немногим старше самой Хариты.

— Я знаю, кто ты, — отвечала Лиле. Она осторожно обошла девушку, встала перед царем и протянула ему поднос. Тот схватил стакан, поднес ко рту и начал с хлюпаньем втягивать жидкость.

— Да, да, — сказала она, — выпей все до капли.

Допив, царь грохнул стакан на поднос, а Лиле заботливо, словно маленькому, утерла ему рот полотенцем.

— Харита, — с глупой ухмылкой произнес Аваллах, — ты не знала, что я снова женился?

— Откуда мне было знать? — отвечала она, по-прежнему глядя на темноволосую женщину. — Никто мне не сообщил.

— Я думал, может, ты слышала, — сказал Аваллах.

— Мы женаты уже три года, — быстро добавила Лиле. — У нас есть дочь.

— Вот как. — Харита подавила вскипавшие в ней чувства и спросила: — Где мои братья? Где Гуистан. Эоинн. Киан и Майлдун?

— Там, где буду я, когда исцелюсь, — проворчал Аваллах. — Воюют! — Он снова закашлялся, и Лиле промокнула полотенцем его подбородок.

— Ясно, — сказала Харита. — А где Аннуби?

— Где-то тут… — Аваллах рассеянно махнул рукой. Его мутный взор обратился к жене, словно ища поддержки. Что за снадобье она ему дает? Что-то дурманящее?

— Аннуби почти не показывается на людях, — сообщила Лиле. — Наверняка внизу, в своей вонючей келье. А теперь иди, царю пора сменить повязку.

Лиле взяла Аваллаха под руку и повела прочь. Тут-то Харита и увидела рану, вернее, ее след: кровянистое пятно проступило на царской одежде с левого бока, сразу под ребрами. Шаркая ногами, они побрели в дальний конец комнаты, а Харита смотрела им в спину. Потом повернулась и опрометью кинулась к дверям, кусая губы, чтобы не закричать.

Харита отыскала Аннуби там, где и сказала Лиле, — в келье под нижними покоями. Она постучала в красную дверь и, не дожидаясь ответа, тихонько вошла в комнату. Прорицатель сидел в одиночестве при свете единственной свечи и смотрел в лежащий на столе Лиа Фаил. Руки его не касались камня, а были сложены на коленях. Лицо постарело и осунулось, но глаза при виде Хариты блеснули прежним огнем.

— Я знал, что ты едешь, — сказал он, кривя губы в усмешке. — До тех пор оставалась надежда, что ты будешь держаться подальше.

— Ой, Аннуби… — Харита подбежала к нему, упала на колени, прижалась головой к его груди.

Прорицатель обнял ее и ласково похлопал по спине.

— Сколько лет прошло, — сказал он.

— Да, конечно. Но теперь я дома. — Она подняла голову и вгляделась в его усталое лицо. — Что тут творится, Аннуби? Где все и что стало с моим отцом? Кто эта женщина?

— Лиле? — Аннуби пожал плечами. — Царская безделушка. Пустое место.

Харита встала и потянула Аннуби за руку.

— Идем. Нам надо поговорить. Я хочу знать все, что случилось здесь с моего отъезда, но не могу сидеть в духоте.

Они, как встарь, начали ходить в прохладной синей тени колонн, и Аннуби медленно, печально объяснил, что произошло.

— Всему виною война, — говорил он. — Точнее, все вместе: смерть твоей матери, твой отъезд, вероломство Сейтенина — все это тяжелым грузом легло на твоего отца. Он нашел утешение в бою — ему казалось, что месть сможет победить горе.

И впрямь, поначалу ему сопутствовала удача. Ненависть и жажда крови помогли ему одержать много побед. Однако Сейтенин с Нестором коварны и хитроумны. Они увидели, что не могут одолеть его силой, тем более, что на подмогу Аваллаху пришли Белин и Мейрхион, и решили его вымотать. Они избегают открытых столкновений, но устраивают засаду за засадой; хитростью увлекают с выигрышных позиций, якобы обращаются в бегство, а покуда он преследует их войска, другие отряды разоряют пограничные и прибрежные деревушки.

Они не смеют встретиться с ним в честном сражении, но могут захватить город, перебить беспомощных горожан и тут же отступить. Мне больно думать о страданиях, причиненных ими. Короче, они заставали его сражаться хитростью и коварством, которых он не любит и в которых он не силен.

— Когда его ранили?

— Три года назад. Не могу точно сказать, как это случилось. С тех пор, как мы начали проигрывать, меня с ним уже не было. — Прорицатель глубоко вздохнул. — Знаю лишь, что он мчался на защиту какого-то города у коранийской границы, Энопе, если не ошибаюсь. Он успел отрезать Сейтенину дорогу к отступлению, но тот был готов — придержал часть войска в засаде. Завязалась битва, и Сейтенин одержал верх. Воины Аваллаха были изнурены переходом и не могли противостоять свежим войскам. Однако они сражались, и обе стороны понесли большие потери — цвет обоих воинств пал в тот день.

В конце концов Сейтенин увел свое войско, бросив Аваллаха на поле боя, так как посчитал его мертвым. Знай он, что Аваллах всего лишь ранен, он бы обязательно добил его.

Харита слушала, как зачарованная. Она и помыслить не могла, что такое возможно. Ее мир бычьих игрищ был совершенно не похож на тот, что описывал Аннуби. Далекие сражения представлялись ей крайне смутно. Да, она знала, что идет затяжная война, — и более ничего.

— Царя принесли в город, вернее, в развалины города. Лишь один дом уцелел от огня, там-то и поместили Аваллаха. Это был купеческий дом, дочь хозяина взялась ухаживать за царем. Рана казалась пустяковой. День-два — и его можно будет везти во дворец.

Однако рана не затягивалась. К тому времени как известили Белина и тот приехал за братом, ослабевший Аваллах уже жить не мог без своей юной сиделки. — Аннуби замолк и поднял узкие плечи.

— Она сказала мне, что они поженились.

— Да. Как только Аваллах вернулся домой. Она, разумеется, приехала с ним.

— У них есть дочь, так она мне сказала.

— Да, Моргана. — Аннуби кивнул. — Я все время забываю про ребенка.

— А что Белин и мои братья?

— Все сражаются… Они объезжают побережье и границы, чтобы защитить города: Белин со стороны Тайрна, Киан, Майлдун и Гуистан сдерживают Сейтенина. Порой им удается подстеречь вражеский отряд, и происходит сражение. Большую часть времени они просто несут дозор.

— По-твоему выходит, что нет никакой надежды.

— А ее и нет, дитя мое. Эта война — сама безнадежность. Ее нельзя выиграть, но ни одна сторона не решается предложить мир. А прочие царства спокойно наблюдают; думаю, просчитывают, как поживиться за счет побежденных. Они и сейчас имеют немалую прибыль: продают припасы, коней, оружие, а порой и воинов тому, кто больше даст. Только Мейрхион остается нашим союзником, но и он устал. Да, конечно, ведутся переговоры, заключаются и перезаключаются союзы, но всем им грош цена. Соседи предпочитают выжидать, чтобы потом накинуться на падаль.

— А Эоинн? — спросила Харита. — Ты не упомянул его.

Аннуби остановился.

— Я думал, ты знаешь.

Она покачала головой.

— Н-нет…

— Он погиб. Харита. В прошлом году.

— Как?

— В ночь после набега на Коранию. Никто не видел, что произошло. Он просто исчез. — Аннуби с усилием продолжал. — Через два дня его тело нашли ниже по течению. На нем не было ни царапины. Видимо, его сбросила лошадь, и он утонул.

Харита склонила голову. Милый, ласковый Эоинн, не чаявший души в скакунах. Как получилось, что тебя погубила лошадь? Как вышло, что ты погиб, а я ничего не знала?

— Когда это произошло, царь еще не оправился от раны, тем не менее он сам поехал за его телом. Вернулся он совсем плохой и с тех пор ему становится все хуже и хуже.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Аннуби мотнул головой.

— Покуда она рядом — ничего. Один Бел ведает, что она сыплет в это свое снадобье. Сама его готовит и никого в это время близко не подпускает. — Он помолчал и добавил мрачно: — По-моему, она его опаивает.

— Зачем? — Харита вскинула голову. — Ты ему говорил?

— Чтобы он оставался слабым и зависимым от нее. Да, говорил. Он надо мной посмеялся. Я и с этой ехидной говорил. Она считает, что я ревную царя. А если кто и ревнует, так это она — чертова баба просто помешана на ревности. Я пытался сам лечить царя. Она пришла в ярость, стала мне угрожать. — Он печально покачал головой. — Как будто я вор и пытаюсь стащить царское белье. Я, Аннуби, служивший саррасскому трону при жизни трех поколений. Чепуха какая-то.

Они снова заходили. Харита долго молчала, вслушиваясь в легкий стук шагов между огромными каменными колоннами.

— Это неважно, Аннуби, — сказала она наконец. — Все это неважно, по крайней мере, теперь. Все кончено.

— Что кончено, Харита?

— Я снова встретила Трома, — объяснила она, — на холме возле Атланта. Он просто стоял там и ждал — ждал конца. Он сказал мне, что семь лет прошли, и я вспомнила пророчество. Так оно и будет, Аннуби, как он сказал.

— Так ты знаешь.

— Ты тоже знал все это время? Почему ты ничего не говорил?

— А что говорить?

— В Посейдонисе было землетрясение; оно случилось, когда я выступала на бычьей арене. Совсем небольшое, никто не пострадал, только разбился топазовый шпиль храма. Другое будет сильнее, а следующее…

— Как повели себя жители Посейдониса?

— Они-то? Да никак не повели. Ничего страшного не случилось, и все вернулись к своим делам.

— Знамения для всех, — сказал Аннуби, — но никто не обращает на них внимания. Люди занимаются своими делами, как будто мир будет стоять вечно. Но это не так. И никогда так не было.

— Мы можем им сказать. Предупредить их.

— Ты правда веришь, что тебя услышат? — Аннуби скривил лицо. — Ничего подобного. Тром говорит им уже много лет.

— Но… землетрясение… Они поверят…

— Да, землетрясение. Они поверят, когда их дома обвалятся им на головы, когда основания храма подломятся и священное здание рухнет, — тогда они поверят. Но будет поздно.

— Однако… — начала она.

Аннуби прошел еще несколько шагов, резко остановился и круто повернулся к ней.

— Думаешь, это первое бедствие в Атлантиде? Были и другие.

— Я не знала.

— Да. Последнее случилось очень давно. Огненный шар с неба упал в море, ударил в морское ложе, сбил землю с пути. Города рушились. Целые царства на юге смыло морской волной. Затем были язвы, моровые поветрия и войны. Уцелевшие бросали насиженные места и переселялись в другие земли. Но и там было не лучше.

— Я понятия не имела.

— Жрецы не рассказывают об этом, но они знают. Все записано, надо лишь знать, где. Люди забывают то, чего не хотят помнить. Они отказываются верить, что бедствия могут вторгнуться в их маленькую жизнь. Вот почему они не станут слушать ни тебя, ни Трома, ни кого другого.

— Но мы должны попытаться, — упорствовала Харита. — Попытаться, чтобы они поняли.

— Зачем?

— Потому что надо спасти как можно больше жизней, потому что можно уцелеть.

Аннуби медленно покачал головой.

— Нет, Харита, — мягко сказал он. — Наше время прошло. Такова жизнь. Наступает новая эра, и нам в ней нет места. Центр мира сместится, как смещался прежде, Атлантида же погибнет в волнах.

— Можно найти корабль. Можно уплыть. Перебраться в другое место.

— Для нас нет другого места.

— Не верю.

Аннуби вздохнул.

— Не хочешь — не верь.

— Я отыщу своих братьев, пойду к Белину.

— Они отмахнутся от тебя, как жители Посейдониса отмахнулись от землетрясения. Как все отмахиваются от Трома.

— Прекрати! — рассерженно вскричала Харита. — Я не дам им отмахнуться. Я заставлю их мне поверить!

Однако для этого прежде их надо было найти. Она настояла, чтобы Аннуби разыскал их с помощью Лиа Фаила, а также по возможности выяснил, куда они собираются. Она поскачет туда, чтобы встретить кого-нибудь из братьев или дядю, а лучше — всех вместе.

— Я говорю, ты напрасно теряешь время, — сказал он, посовещавшись с камнем.

— Ты уже это говорил. Побереги горло. Лучше скажи, где их можно найти.

— Как хочешь, — сдался прорицатель. — Киан ближе других. Он направляется к устью Неруса. Если будет ехать с той же скоростью, то доберется через два дня. Аваллах поставил там сторожевую башню. Ты легко доскачешь до нее за день. Жди его там.

— Спасибо, Аннуби. Ну, я поехала. Вернусь, как только переговорю с братом. Это много времени не займет. Приглядывай за отцом.

— Этим занимается Лиле, — фыркнул Аннуби.

— Так проследи, чтобы она его не убила.

С этими словами Харита вышла. Она переоделась для верховой езды — в штаны и короткую рубаху с широким поясом, на ноги натянула длинные белые сапожки из телячьей кожи, волосы подвязала тем же белым кожаным шнурком, что носила на арене. Перебросив через плечо легкий алый плащ, она отправилась в конюшню, где велела оседлать одну из Эоинновых лошадей, и, как только с этим было покончено, выехала из дворца.

Утро было чистое, высоко в небе плыли легкие облака, окрестность дышала покоем. Харита ехала на север мимо пологих холмов, солнце грело спину, птицы в поле и в небе распевали невинные гимны солнцу, дню, самой жизни. Еще чуть-чуть, и она убедила бы себя, что все ужасные вести последних дней — ложь. Нет ни войны, ни грядущего бедствия… отец не болен, брат жив… ей привиделся страшный сон, который при свете дня рассеялся, как не бывало.

Птицы знают правду, она наполняет их пение.

Однако Харита знала: есть и другая правда, темная, горькая, она не исчезнет от птичьего пения и яркого света. И ей, Харите, выпало донести эту правду до тех, до кого она сможет достучаться, начиная с Киана, старшего из царских детей.

Она не была близка с Кианом. Когда родилась Харита, он был уже взрослым. Их миры не пересекались с самого начала, и именно поэтому она больше верила в возможность его убедить. Между ними никогда не было мелочного детского соперничества, они привыкли смотреть друг на друга издалека.

Киан очень походил на Аваллаха, но во многом и отличался от него. У него были те же густые темные кудри, тот же быстрый взгляд, такие же сильные руки. Как и отец, он был верен своим привязанностям, шла ли речь о человеке или идее, а его упорство в достижении цели граничило с упрямством. Однако Киана можно было переубедить, взывая к его разуму. Не в пример отцу он внимал не столько сердцу, сколько рассудку.

Первенец Аваллаха, он в отличие от братьев всегда знал свое будущее: придет день — и он наденет венец и звездную мантию. Нет нужды доказывать свое превосходство или стремиться урвать кусок. Он не ведал сомнений, а следовательно, и тщеславия — все в нем было цельное и настоящее.

Харита ехала, вспоминая брата, а конские копыта отсчитывали лигу за лигой. Она доехала до Оэры Линды, маленького приморского городка, гордившегося огромной древней библиотекой. В детстве Харита не раз сопровождала царицу в Оэру Линду и сейчас с удовольствием бы здесь задержалась, но боялась разминуться с Кианом. Поэтому она быстро проехала по узкой центральной улице, дивясь, что не видит ни одной живой души. На выезде из опустевшего города она повернула от моря, чтобы пересечь мыс, отделявший эту часть побережья от устья Неруса.

Дорога была наезженная, и она легко отыскала путь. Местность казалась мирной, как в прежние дни, но люди и на дороге, и в полях попадались редко. Большинство домов, мимо которых проезжала Харита, тоже стояли пустыми.

К середине дня она въехала на водораздел и остановилась оглядеться. По правую руку уходил вдаль тонкий мыс, превращаясь в нагромождение красных глыб, о которые разбивались волны; впереди дорога вела к широкой серебряной ленте Неруса, блестящей в мглистой дали; позади лежало ровное, окаймленное золотом побережье, а за ним до самого горизонта — огромная сине-зеленая дуга океана.

Харита напоила лошадь в ближайшем ручье и снова забралась в седло. К башне она подъехала, когда солнце клонилось к закату, обрамленное венком багряно-рыжих облаков. Ошибиться было невозможно: темный силуэт башни угадывался издалека, да и дорога проходила у самого ее подножия.

Харита приехала утомленная и голодная, однако день в седле явно пошел ей на пользу — мышцы омывало приятное тепло усталости. Она спрыгнула с седла и потянулась, разминая затекшие плечи. Боль в спине почти не чувствовалась. Она бросила поводья, чтобы лошадь спокойно щипала траву на влажном склоне холма, а сама пошла к башне.

Укрепление, квадратное в плане, строилось не для того, чтобы радовать глаз; грубое, каменное, широкое в основании, оно быстро сужалось к вершине. Только сейчас Харита сообразила, что должна будет заночевать в этих холодных стенах.

Кроме того, она не подумала о еде — не захватила с собой провизии, к тому же не могла развести огонь. Впрочем, башня защитит если не от холода, то от ветра, а одну ночь можно и поголодать.

Пригнувшись, царевна прошла в сводчатую дверь и по узкой винтовой лестнице поднялась на пустую дощатую площадку. За каменным парапетом виднелось широкое устье реки, а за ним — бронзовое вечернее море. Темно-зеленый лес подступал к дальнему берегу, закатный свет багрянил верхушки деревьев.

Хотя воздух еще хранил дневное тепло, здесь было зябко, и Харита решила отыскать местечко поуютнее. Она оглядела площадку. Часть ее закрывал навес из уложенных на парапет жердей, закиданных сверху соломой. Под навесом лежало аккуратно свернутое одеяло из сшитых овечьих шкур и бурдюк с водой. Здесь же обнаружилась жаровенка на треножнике и стеклышко на шнурке, чтоб развести огонь, но не было дров. Обозрев эти скромные удобства, Харита решила, что останется ночевать на площадке.

Она снова спустилась и отвела лошадь к ручью чуть ниже башни. Напившись и напоив лошадь, Харита расседлала ее и завела в пустое основание башни, где и стреножила на ночь. Потом поднялась по каменным ступеням, вытащила овчину, расстелила рядом с навесом и легла смотреть, как в закатном небе носятся за невидимыми насекомыми стрижи. Вечер был на удивление тих, и Харита гадала, почему так близко от моря не слышно криков морских птиц.

Она лежала, пока не показались звезды, и заснула, думая, как убедить Киана в грядущей гибели мира.

Глава 7

Харита проснулась до рассвета. Звезды тусклыми лампадами догорали на небе, кроваво-красная полоса на востоке зияла отверстой раной. С юга веяло зноем. Харита поняла, что день будет жаркий, а здесь, в речном устье, еще и влажный. Отсюда, с площадки, она видела синюю дымку над водой и лесистыми холмами на том берегу. Пахло рыбой и водорослями.

Она решила спуститься к реке и выкупаться, пока не взмокла от пота. Предстоит разговор с Кианом, который легко может перейти в столкновение, а значит, ей потребуется все ее спокойствие. Сбежав по лестнице, она вывела лошадь пастись на росистой травке, а сама спустилась между кустами к ручью.

Харита уже снимала сапоги, когда услышала размеренный стук лошадиных копыт. «Киан!» — подумала она и, рывком натянув сапоги, кинулась к башне. Когда она подбежала, четверо всадников уже въезжали на холм. Перья на их шлемах колыхались, плащи развевались по ветру.

Один из всадников обернулся, увидел Хариту и резко развернул коня. И в этот миг Харита поняла, что перед ней враг.

Трое остальных миновали башню и направились к берегу. Харита взглянула на море. В устье реки с приливом входил черный корабль под черными парусами. Издалека она не могла рассмотреть подробности, но догадалась, что на корабле люди Сейтенина и что они хотят устроить засаду ее брату.

Времени на раздумья не оставалось. Всадник приближался. В руке он сжимал меч. Харита отступила, освобождая себе место для маневра. Всадник неправильно истолковал это движение и, полагая, что она бросится бежать, пришпорил лошадь.

Однако Харита бежать не собиралась. Она подпустила всадника на несколько шагов, а потом бросилась лошади под ноги, перекатываясь, чтобы не угодить под копыта. К тому времени, как всадник развернулся поглядеть, что с ней, девушка уже вбежала в башню. Она проскользнула туда не-заметно, занятая одной мыслью: как предупредить Киана?

Она выбралась на площадку и подбежала к парапету. Корабль уже подошел к берегу, с борта бросили сходни, по ним вереницей сходили воины. Харита отпрянула от парапета, и тут ее взгляд упал на жаровню. Она подбежала и схватила стеклышко, оборвав шнурок. Солнце уже озарило горизонт, но первые лучи еще не пробились наружу. «Быстрее!» — беззвучно прошептала Харита… и похолодела: на лестнице послышались шаги.

На голой площадке негде было укрыться, но тут Хариту осенило. Схватив овчину, она запрыгнула на навес, распласталась на соломе и накрылась с головой в тот самый миг, когда чужак поднялся на площадку. Харита затаила дыхание.

Она слышала, как он отошел к дальнему парапету, и выглянула из-под овчины. Враг стоял спиной к ней, глядя вниз на корабль и товарищей. Он окликнул их, помахал рукой, потом повернулся в другую сторону. «Он вовсе не меня ищет, — догадалась Харита. — Он собирается здесь остаться». Ну конечно, таким и было его намерение с самого начала: он будет дожидаться Киана и подаст сигнал своим.

«Ладно, я ему помогу», — подумала она, сжимая в руке стеклышко… Очень осторожно, чтобы не зашуршать, она высунула руку из-под овчины и стала поворачивать стеклышко, но солнце еще не поднялось достаточно высоко. «Ну же, ну же! — подгоняла она светило. — Поторопись!».

Под овчиной было невыносимо душно, и Харита почувствовала, что задыхается. Она сдвинула шкуру с лица и выглянула. Чужак стоял вполоборота к ней и смотрел на холмы. Проклятье тебе, Бел! Быстрее же!

Стеклышко в пальцах потеплело. Взглянув. Харита увидела, что оно светится первым розовым отблеском начинающегося дня. Крепко держа стеклышко, Харита навела его на соломенный настил.

Тонкая ниточка дыма поднялась вверх, за ней вторая, третья… Дымки рассеивались в воздухе и плыли к чужаку. На соломе уже плясал бледно-желтый огонек, он был совсем слабый, но быстро разгорался.

Харита крепко держала стеклышко, чтобы солома занялась наверняка. Быстрее же! Гори!

Она услышала, как чужак с шумом потянул воздух, и выглянула из-под овчины. Тот учуял дым и повернулся к ней. Она сбросила шкуру и прыгнула на врага. С громким криком чужак упал навзничь. Харита мигом наклонилась над упавшим и потянула у него из-за пояса кинжал.

Чужак опомнился от испуга и ухватил девушку за руки, но кинжал был уже у нее. Крепко сжимая ее запястья, враг вскочил и неестественно хохотнул.

— Так значит, ты все-таки настоящая, — выговорил он, тараща глаза. — Я думал, это просто тень мелькнула. — Тут он взглянул ей через плечо и увидел пляшущее на соломе пламя. — Эй! Что ты наделала?

Она повернула запястье, и кинжал впился ему в руку. Он с криком разжал хватку. В тот же миг Харита подняла колено, уперлась ступнею ему в грудь и со всей силы распрямила ногу. Она отлетела в сторону и приземлилась на руки. Чужак пошатнулся и ударился спиной о каменный парапет, да так, что чуть дух не вышиб. Шлем свалился с его головы и загрохотал по каменным плитам.

Харита обернулась и увидела, что пламя растет, распространяется по соломе, белый дымок превращается в мощный столб. Она схватила овчину и принялась раздувать огонь.

В следующий миг ее ухватили сзади за горло, подняли и с силой бросили на дощатый настил. Боль обожгла спину и ослепительной черной вспышкой отдалась в мозгу.

Чужак нагнулся, вырвал у нее из рук овчину и принялся сбивать пламя.

Со стоном Харита вскочила на ноги. Она стояла, опершись на парапет, и трясла головой, чтобы прогнать застлавший глаза серый туман. Овчина взлетала и падала. Погасив пламя, чужак обернулся к ней.

— Ну, теперь я с тобой разберусь, — яростно прохрипел он. Кровь из его руки текла так сильно, что забрызгала всю одежду.

Удар пришелся Харите в челюсть чуть ниже уха, и ей показалось, что у нее сейчас отлетит голова. Она стукнулась о парапет, но осталась стоять. Враг приближался. Она закрыла глаза.

Он с размаху ударил ее по щеке. Во рту стало солоно от крови. Харита нащупала каменный парапет, крепче уцепилась за него. Враг ударил снова — наотмашь, так что голова у нее мотнулась в сторону. От боли в глазах прояснилось, она увидела, что чужак надвигается, собираясь схватить ее за горло, и еще заметила, что у него за спиной пламя вспыхнуло вновь. Она прислонилась к парапету, цепляясь рукой за камень.

Нападающий подошел ближе, протянул к ней руки, но она резко развернулась и ударила ножом. Лезвие легко прошло между ребрами, задев легкое, побежала, шипя и пенясь, кровь. Чужак ошалело смотрел на нее, нащупывая рану рукой.

— Не подходи! — окровавленными губами выговорила Харита. — Еще шаг, и я тебя убью.

Огонь потрескивал. Соломенная кровля вновь полыхала вовсю, бело-серый дым клубами валил в небо.

— Это тебе не поможет, — просипел чужак, сжимая руками рану.

— Поживем — увидим.

— Снизу заметят дым и кого-нибудь пришлют.

— Пусть присылают.

— Отдай мне нож, а я скажу, чтобы тебя не трогали.

— Киан — мой брат! — выкрикнула она и сморгнула: такую боль причинили ей эти слова.

Чужак скривился и прижал руку к ребрам. Из раны хлестала кровь, и в свете разгорающегося утра Харита увидела, как с его лица схлынула краска. Он уже пошатывался.

— Отдай нож. — Он протянул руку и нетвердым шагом двинулся к ней.

— Не подходи! — прошипела Харита.

Чужак шагнул, но не удержался и с грохотом рухнул на колени. Глаза его закатились, он осел на бок и замер. Мгновение Харита смотрела на него, затем осторожно приблизилась, приложила пальцы к шее и почувствовала слабое биение жилки. Она расстегнула на чужаке куртку и осмотрела рану. Она была чистая, кровь уже начала свертываться. По опыту выступлений на арене Харита знала: он будет жить.

Снизу раздались крики. Харита выпрямилась, уперев руки в колени. В спину, казалось, врезались раскаленные ножи. От боли ее шатало, однако она вдохнула, чтобы в голове прояснилось, и подошла к парапету. Шесть вражеских воинов бежали с берега к сторожевой башне.

Харита вздохнула. Ей и с одним врагом не справиться, не то что с шестью. Она повернулась, схватила овчину и бросила ее в пламя, которое плясало яростными желтыми языками на фоне бледно-желтого встающего солнца.

Жерди, на которых держалась кровля, рухнули, пламя побежало по доскам. Харита попятилась. Только бы Киан увидел огонь и догадался, что это предупреждение. Она прислонилась к парапету. Снизу доносился грохот сапог по каменной лестнице.

Через секунду первый воин выпрыгнул из люка. В три быстрых шага он пересек площадку. Харита изготовилась защищаться. Ударом ноги воин выбил у нее нож.

В следующий миг он схватил ее за руки и перебросил через плечо. Краем глаза Харита видела, как два других оттаскивают тело ее недавнего противника. Потом были дым и тьма. Очнулась она на траве возле башни, превращенной в огненный маяк. Черный дым клубился в голубом небе, и сквозь полузабытье пробилась теплая волна гордости. Если Киан неподалеку, он это увидит. Должен увидеть.

Вражеские воины, сбившись в кучку, быстро посовещались. Один подошел к Харите, рывком поставил ее на ноги и закинул себе на спину, двое других взяли под мышки раненого товарища, и все двинулись к берегу.

Харита не сопротивлялась, копя силы. У подножия холма воин опустил ее на землю, чтобы переложить на другое плечо. Это ей и требовалось.

Она отскочила вбок и лягнула противника в колено. Тот с криком повалился на землю. Прежде чем его товарищи сообразили, что к чему, Хариту уже отделяли от них четыре прыжка. Превозмогая боль, она побежала по склону вверх.

На взлобье холма один из преследователей ее настиг, ухватил за руку и развернул. Она потянула руку на себя и в тот же миг резко вскинула колено. Противник задохнулся и, упав на землю, покатился, держась за пах. Второй действовал осторожнее, впрочем, с тем же успехом. Он наклонился, чтобы ухватить ее за ноги. Харита подпрыгнула и опустилась обеими ступнями на вытянутую руку. Хрустнула кость, преследователь взвыл от боли.

Следующие два появились вместе: они набросились на нее с двух сторон, держа в руках кинжалы. Каждый раз, как они наскакивали, Харита легко уворачивалась. Воины сыпали проклятиями и снова кидались на нее. В какой-то раз ей удалось увернуться, но кинжал зацепил рукав. В тот же миг она очутилась во вражеских руках.

— Поймал! — крикнул нападавший. — Коли ее!

Его товарищ выхватил кинжал и побежал к Харите. Она выждала, пока он приблизится, а потом просто подняла обе ноги и уперлась ему в грудь. Инерция его разгона выбросила Хариту в воздух. Она перелетела через того, кто ее держал, легко, будто подброшенная быком. Нападавшие столкнулись, и один из них рухнул на землю с ножевой раной в боку.

Она снова была свободна, но кроме уцелевшего врага оставались еще двое, и они медленно наступали, сжимая мечи. Спина болела нестерпимо, мышцы одеревенели. Щеку и подбородок дергало, перед глазами все плыло.

Преследователи заходили с трех сторон. Харита уже знала, как ей поступить, и спокойно подпустила их поближе. В тот миг, когда они ринулись на нее, она прыгнула вперед, вниз по склону, и покатилась, успев сбить одного с ног.

В следующее мгновение она уже вскочила и побежала со склона. У основания она рухнула плашмя, попыталась встать, но на нее накатила дурнота. Она услышала топот и, стиснув зубы, повернулась лицом к нападающим.

Враги замерли на склоне чуть выше Хариты, но смотрели не на нее, а куда-то вдаль. Она вывернула голову. По прибрежной равнине скакали всадники. Все, это конец — от верховых не убежишь.

Трое преследователей закричали. Мимо Хариты неслись кони, воздух наполнился криками, но все это было далеко-далеко и не имело больше никакого значения. Она положила голову на траву и погрузилась в свою боль. Темный столб дыма висел между небом и землей, медленно растворяясь на ветру. Харита почувствовала, как вместе с ним растворяется ее замутненное сознание, и закрыла глаза.

Солнце припекало лоб, и Харита проснулась. Со всех сторон ее держали руки, сверху нависло чье-то лицо.

— Пить, — сказала она, и в то же мгновение к губам поднесли кубок. Она отхлебнула холодной воды, еще раз взглянула на лицо и узнала его. — Киан!

— Мои воины встревожены, — весело сказал он. — Они боялись, что так и не смогут поблагодарить свою спасительницу. — Он улыбнулся и с облегчением хохотнул. — Я сказал им: вы не знаете мою сестрицу, коли думаете, что армия Сейтенина сможет ее одолеть. Этим скотам еще повезло, что мы подоспели, иначе ты разделалась бы с ними по-свойски.

— Киан, я…

— Лежи, лежи. Где болит?

— Спина… старое увечье. — Она попыталась улыбнуться.

— Сможешь сесть в седло?

Она помотала головой, и перед глазами снова поплыли крути.

— Вряд ли.

Киан подозвал одного из своих людей, тот кивнул и торопливо пошел прочь.

— Скоро здесь будет повозка, — сказал Киан. — Отдыхай пока.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Потом.

— Нет, сейчас.

Киан потянул за кожаный ремешок под подбородком, снял украшенный перьями шлем и опустился рядом с Харитой. Она увидела рассыпавшиеся по плечам черные кудри и бородку — ни дать ни взять Аваллах.

— Что ты здесь делала — кроме того, что спасала наши жизни?

— Ждала тебя.

— Ты знала, что мы поедем этой дорогой?

— Лиа Фаил… я попросила Аннуби взглянуть.

Киан кивнул, потом спросил:

— Для чего?

— Мне надо было с тобой поговорить. Я ничего не знала про засаду. Аннуби ее не видел.

— Мы бы тоже ее не увидели, если бы ты не развела огонь. — Он снова улыбнулся, на этот раз от радости. — Малютка Харита, я и не надеялся тебя больше увидеть. Семь лет — и ни единой весточки, и вдруг ты появляешься… Чего ж ты такого надумала мне сказать, что ради этого надо было побороть отборнейших воинов Сейтенина?

Вопрос прозвучал, а она не знала, какими словами ответить. Слова — хилые, корявые сосуды, куда им вместить истину.

— Мне нужна твоя помощь, Киан. Знаю, только ты один меня и выслушаешь.

— Я весь внимание.

— Киан, времени мало, — сказала она, и тут слова хлынули потоком. — Надо быть готовыми… это конец… все это… вся эта война… бессмыслица. Надо приготовиться… все кончено, Киан… Надо…

Он перебил ее.

— Погоди, не части. К чему приготовиться? Что кончено?

Она замялась, потом раскинула руки, будто хотела обнять все вокруг.

— Наш мир, Киан. Атлантида погибнет. Очень-очень скоро. Надо приготовиться.

Мгновение брат смотрел на нее.

— Если все погибнет, — произнес он медленно, — какая разница, будем ли мы готовы?

— Надо покинуть эту землю, — сказала она.

Он пожал плечами и ласково улыбнулся.

— И куда же мы поплывем?

— Ты мне не веришь.

— Я и прежде слышал такие толки, Харита. Мне странно, что ты в них веришь.

— Это не толки, Киан. Стала бы я рисковать жизнью, чтобы сообщить тебе слух, подхваченный на рыбном рынке?

— Почему ты вообще обращаешься ко мне? Я не царь.

— Ты прекрасно знаешь, почему. С отцом говорить бессмысленно. Эта женщина опаивает его невесть чем, чтобы он не соображал.

— Ты так думаешь?

— Ты что, ослеп? Конечно, опаивает. Но я к тебе не за этим. — Она попыталась сесть, но от боли перехватило дыхание.

— Лежи, лежи, — успокоил Киан. — Скоро будет повозка.

— Тебе-то что? Я только даром теряю время.

— Если бы я согласился дать тебе корабли…

— Мне?! Ты что, издеваешься? Дай этой полоумной пару щелястых лодчонок, и пусть уплывает на все четыре…

— Успокойся, Харита. У меня в мыслях такого не было. — Он пожал плечами. — И потом, у нас нет кораблей — во всяком случае, столько, сколько надо тебе.

— Ты правда считаешь, что это нужно мне?

Он примиряюще вскинул руки.

— Ладно, положим, я соглашусь. Сможешь ты подтвердить истинность своих слов?

— А если я представлю свидетельства, ты поверишь?

— Только глупец не верит свидетельствам, — добродушно ответил он.

— Значит, ты и есть глупец! — выпалила она.

— Кто, я?

— Да! Только глупец требует подтвердить то, что и без того знает.

— Вслушайся в свои слова, Харита. Ты говоришь жреческими загадками.

— А ты открой глаза и посмотри вокруг, Киан. Земля сама тебе скажет. Ночью с юга дуют знойные ветры, облака несутся по небу, но дождя нет и нет; прибрежные деревни опустели, земля дрожит под ногами, хрустальный обелиск Верховного храма в Посейдонисе разбился. Оглядись, Киан. Когда ты в последний раз видел морскую птицу? Подумай! Мы возле моря. Они должны носиться целыми стаями. Где они?

Он мгновение смотрел на нее, потом отвернулся.

— Ты мне не веришь, — сказала она. — Мне не убедить тебя никакими свидетельствами, Киан, потому что ты заранее настроен не верить.

— Харита, ну рассуди! — в отчаянии выговорил он. — Я не видел тебя семь лет! Что я должен думать?

Наступила гнетущая тишина. Харита смотрела на брата.

— Землетрясения бывали и раньше, и засухи тоже. Война и прежде опустошала деревни. Неужто, во имя Кибелы, мы должны бросаться невесть куда всякий раз, как землю немного тряхнет или несколько глупых чаек вздумают переселиться в другое место?

— Аннуби сказал, что ты не поверишь, — с тоской произнесла Харита. — Он сказал, никто не поверит.

От раздражения Киан не нашел, что ответить. Он быстро встал и пошел прочь.

Харита снова откинулась на спину. «Зачем я все это затеяла? — думала она. — Ведь знала же, что так будет. И Аннуби предупредил. И вообще, что на меня нашло? Я-то почему поверила Трому? Может, я тоже сошла с ума?».

Покуда один из Киановых жрецов занимался ее спиной, подъехала повозка. Хариту осторожно подняли и перенесли внутрь. Киан тем временем отдавал распоряжение вознице и страже.

— Что ты собираешься делать дальше? — спросила она, когда он подошел проститься.

— Через два дня я должен встретиться с Белином на границе Сарраса и Тайрна — в городе Гераклии.

— Вернемся вместе. Поговори с отцом.

Он потупился.

— Не могу.

— Она его убивает, — мягко произнесла Харита.

— Этого-то он и хочет! — с внезапной яростью вскричал Киан. — Неужели тебе никто не рассказал, что сделал Сейтенин?

— Аннуби говорил о поражении.

— Это было не поражение, а бойня. После этого Сейтенин приказал раздеть пленников и связать их с убитыми товарищами — рука к руке, нога к ноге, уста к устам! А потом бросил умирать — привязанных к разлагающимся трупам! Мы нашли уцелевших через три дня — три дня под палящим солнцем! Смрад был ужасающий, вид — еще хуже. Аваллах лежал там вместе со всеми и слушал, как люди вопят и бьются в чудовищном танце. — Киан замолчал. Желваки у него так и ходили. — Гуистана нашли под ним, Харита. От этого он помутился рассудком и не хочет возвращаться к действительности.

Харита закрыла глаза и прикусила губу, чтобы не разрыдаться.

— Теперь ты знаешь, — сказал он и виновато прибавил: — Я не хотел рассказывать тебе так.

— Аннуби и словом об этом не обмолвился.

— Аннуби помнит только то, что ему хочется. — Киан беспомощно развел руками. — Да оно и к лучшему, что я не еду с тобой. В прошлый раз, когда я там был, мы поссорились.

— Из-за нее?

— Отчасти, — признался Киан. — Я уговаривал отца избавиться от нее, а он метнул в меня нож.

— Ты же понимаешь, он не нарочно. Думаю, он этого даже не запомнил. — Харита взяла брата за руку. — Поедем со мной.

— Если я поеду, это повторится. К тому же я должен встретиться с Белином. Впервые за долгое время мы взяли Сейтенина с Нестором за горло. — По губам его пробежала усмешка. — Маленькие, подвижные верховые отряды, способные нанести удар в любой части страны, — вот это дело. Засада, которую ты разрушила, была их последней попыткой избежать окружения. — Он помолчал. — А ты что будешь делать?

— Не знаю. — Она печально улыбнулась и приподняла голову. — Прощай, Киан.

Повозка покатила по дороге, и Харита ни разу не оглянулась.

Глава 8

Кормах пробыл в Каердиви четыре дня и каждое утро брал Талиесина в рощу, где они сидели вместе и говорили; вернее, Кормах говорил, а Талиесин слушал, угадывая в речи старого друида музыку Иного Мира — волшебную, чужую, пугающую, нездешнюю.

В последний день Кормах уселся на пень и долго без единого слова смотрел на мальчика. Под взглядом старика Талиесину стало не по себе, он заерзал, начал срывать травинки и сыпать их себе на ноги. Наконец Кормах шевельнулся.

— Да, да, — пробормотал он. — Надо.

Из складок одеяния он вытащил кожаный мешочек, распустил завязки и высыпал на ладонь пять обжаренных орешков.

— Знаешь, что это? — спросил верховный друид.

— Лещина, учитель, — отвечал Талиесин.

— Была лещина. Теперь это Ядрышки знания, Талиесин, Семена мудрости. Они имеют свою пользу. Попробуешь?

— Да, если хочешь.

— Дело не в моем желании, — отвечал Кормах, потом помолчал и поправился. — Ладно, я и впрямь этого хочу, но не из праздного любопытства. Никогда…

Он снова смолк, глядя прямо перед собой, и Талиесин понял, что старик глядит не на него, но сквозь него, на кого-то другого — возможно, на одного из Древних.

— …никогда из любопытства, малыш, запомни, — закончил Кормах, как будто и не переставал говорить. Он перевел взгляд на ладонь. — Эти — последние, которые мне понадобятся, — сказал он, выбирая. — На, Талиесин. Съешь.

Мальчик взял орех и положил в рот. Орех был чуть пережаренным, но приятным на вкус. Он медленно прожевал и огляделся, пытаясь выяснить, не произвел ли орех какого-нибудь действия, но вроде все было без изменений.

— Ну так, малыш, ты знаешь, что такое вдохновение? — спросил друид.

— Знаю, учитель, — отвечал Талиесин. — Это то, что бард обретает в своем сердце. Хафган говорит, это врата в Иной Мир.

— Верно. — Кормах кивнул. — Хочешь сам увидеть эти врата, Талиесин? — Мальчик кивнул. — Очень хорошо, просто закрой глаза и слушай. — Талиесин закрыл глаза, но слушать было трудно.

Верховный друид медленно запел, однако как ни старался Талиесин сосредоточиться, он то и дело отвлекался на что-то постороннее, а вскоре и вовсе потерял нить повествования. Слова Кормаха отдавались в ушах, но пение старого друида превратилось в невнятную череду бессмысленных слогов. Казалось, он закрыл глаза для одного мира и открыл для другого — очень похожего на наш, но с вполне четкими отличиями.

Перед Талиесином были знакомые деревья, трава, пни обычного мира, но небо пылало расплавленной бронзой, словно свет исходил не от солнечного диска, а от самого неба или от огромного, неведомого источника, чье свечение успевает рассеяться по пути, — как будто смотришь на огонек лучины сквозь тканый полог шатра.

Мальчик вгляделся и понял, что сами деревья и даже травинки лучатся нездешним светом. Воздух вокруг — если это можно было назвать воздухом, ибо Талиесина окружало что-то плотное и тяжелое, больше похожее на прозрачный туман, — тоже немного светился, и казалось, что вся земля окутана сияющей дымкой. Дымка эта слегка дрожала от чудных напевов, ярких и переливчатых, как пастушеская свирель, только чище, тоньше и переменчивее, словно ручей. Мелодия явно исходила от растущих деревьев, потому что, кроме них, вокруг не было ни души.

Вдалеке, за широкой всхолмленной равниной, вставали горы, их пики терялись в сияющем небе. Талиесину пришло в голову, что, стоит сделать шаг, и он перенесется через равнину к далеким кручам. Там будут пещеры, ведущие вниз, вниз, вниз — в темные подземные области. Однако Талиесин не сделал этого шага и не перенесся в горы: вместо этого он повернулся и увидел невдалеке ручей, бегущий между деревьями в лесное озерцо.

Почва под ногами пружинила, как будто трава выталкивала стопу; взглянув под ноги, Талиесин заметил, что не оставляет обычного отпечатка, заметен был лишь чуть светящийся след. Он прошел вдоль ручья к озерцу, опустился на колени в кустарнике у кромки воды, возле самого впадения ручья, и стал смотреть на хрустальную воду, бегущую по сверкающей, словно янтарь, гальке. И здесь, под водой, он различил девушку, спящую среди длинных, зеленых, покачиваемых течением водорослей.

По воде пробегала рябь, и белое одеяние девушки мерцало. Волосы, золотые, как у самого Талиесина, свободно струились, только от висков отходили две короткие косицы. Чудилось, не вода, а легкий ветерок колышет золотой ореол вокруг девичьей головы. Кожа ее казалась белее слоновой кости, губы — алые, чуть разомкнутые, так что можно было различить безупречный жемчуг зубов. Глаза были закрыты, темные ресницы касались щек, однако легко представлялось, что при пробуждении они широко распахнутся и, как и прочие черты, явят невыразимую красоту, изящество и соразмерность.

Длинные тонкие руки были сложены на груди и слегка сжаты, а под подбородком лежал сверкающий меч с драгоценной рукоятью. Длинное суживающееся лезвие покрывали неведомые знаки и надпись на неизвестном Талиесину языке. Отблески света плясали на блестящей поверхности, и мальчик догадался, что меч в каком-то смысле живой.

Его не удивило, что девушка спит под водой. Скорее обрадовало, ведь иначе он не посмел бы так дерзко пялиться на нее.

Пока он смотрел, ему все сильнее хотелось познакомиться с этой прекрасной и загадочной девушкой, забыться с ней рядом. Это было странное чувство, которого мальчик не понимал, но догадывался, что оно принадлежит другой, более взрослой части его существа. Ошеломленный силою этих чувств, он встал, в последний раз задержал взгляд на дивном лице под водой и отвернулся.

Он поднял глаза и увидел в тростнике по другую сторону озерца человека, который все это время наблюдал за ним. Незнакомец был в оленьем капюшоне и переливчатом чешуйчатом плаще. Только со второго взгляда Талиесин понял, что это не чешуйки, а перья.

Олений капюшон скрывал лицо стоящего, а камыш — нижнюю половину тела, но все же Талиесину казалось, что он его знает или узнал бы, если бы разглядел лицо. Словно в ответ на эти мысли человек поднял руку в перчатке и сбросил капюшон, но, как Талиесин ни вглядывался, он не смог различить черты, потому что лица у стоящего не было, только чуть намеченное общее обличье.

А вместо глаз — полуночное звездное небо, бесконечно вращающееся вокруг холма, увенчанного древним кольцом стоячих камней.

Талиесин хотел окликнуть незнакомца, подойти, поклониться, потому что вся его фигура внушала почтение. Однако, едва он поднял руку, человек в плаще из перьев исчез.

Пройдя вдоль ручья к тому месту, где очутился в самом начале, Талиесин вышел из рощицы и увидел в центре поляны яблоню. В бледной густой зелени поблескивали огромные золотые яблоки. Талиесин подошел и сорвал одно; оно едва поместилось в его ладони. При виде безупречной кожицы, за которой угадывалась белая сладкая мякоть, у него потекли слюнки. Он поднес яблоко ко рту.

И тут же из-за светящегося золотисто-зеленого неба раздался голос:

— Подойди, Сияющее чело!

Голос был оглушительный, как гром, и властный, как буря. Это был дикий голос и в то же время искусный — Талиесин понял, что он управляет не только людьми или их поступками, но и всей их внутренней сутью, — голос военачальника, или, лучше сказать, императора, ибо Талиесин уловит в нем самую сущность власти: как будто любое произнесенное им слово ловится служителями, чье единственное назначение — исполнять любое требование господина в тот миг, когда оно будет изречено. Очевидно, к нему обратился один из повелителей этого странного места, может быть, даже сам Верховный владыка.

— Говори, Сияющее чело!

При этих словах Талиесин выронил яблоко и упал на колени, подняв глаза в странное нездешнее небо. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова.

— Ладно, Сияющее чело, я научу тебя, что сказать, — произнес голос в ответ на собственное повеление. Ослепительно полыхнул свет, Талиесин упал ниц и прижался к земле. Он чувствовал, что кто-то над ним стоит, ибо его сквозь одежду обдало жаром, однако не шевелился и не смел приподнять голову.

Когда Талиесин очнулся, тени в лесу уже сгустились, а солнце тускло желтело на западном крае неба. Воздух наполняло тяжелое гудение насекомых, очень похожее на гул в его голове. Кормах по-прежнему сидел на пне, держа на коленях рябиновый посох. Хафган стоял перед верховным друидом, тревожный и взволнованный; губы его странно шевелились, и Талиесин понял, что он говорит.

— …был не готов… слишком резко… маловат еще… не время… — бормотал Хафган.

Кормах сидел, сгорбившись, сжимая морщинистыми пальцами посох, складки на его лице углубились, однако Талиесин не понял, от гнева или от тревоги. Похоже, оба они не замечали, что он проснулся и слышит их разговор. Талиесин уже хотел было сказать, что не спит, когда понял, что глаза у него закрыты. С закрытыми глазами он видел так же ясно и отчетливо, как с открытыми!

— Минутку! — сказал Кормах, и Хафган перестал бормотать. — Он не спит! — Старик подался вперед. — А, Талиесин?

Талиесин открыл глаза. Он лежал на боку, прижав колени к груди. Кормах и Хафган стояли, как он их увидел, только на лице Хафгана было явственно написано невыразимое облегчение.

— Талиесин, я… — начал он.

Кормах оборвал его взмахом руки.

— Скорее говори, малыш, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — отвечал Талиесин. Он сел и скрестил ноги.

— Вот и славно. Можешь рассказать, что с тобой было?

Талиесин, как мог, описал место, в котором побывал, но, хотя картины стояли в памяти, как живые, он то и дело сбивался, не в силах подобрать слова. Под конец он просто передернул плечами и объявил: — Ничего подобного я прежде не видел.

Кормах ласково кивнул.

— Я знаю это место, Талиесин, и для первого раза ты очень хорошо сумел его описать.

— Это Иной Мир? — спросил мальчик.

— Да, — подтвердил верховный друид.

Талиесин задумался; Хафган подошел ближе и протянул руку.

— Хочешь пить, Талиесин?

— Не трогай его! — предупредил Кормах.

Хафган отдернул руку.

— Все хорошо, Хафган, правда, — успокоил его Талиесин.

— Теперь подумай, что ты видел в Ином Мире, и постарайся нам рассказать, даже если тебе это кажется полнейшей бессмыслицей.

Талиесин начал рассказывать, друиды ловили каждое его слово. Закончил он так:

— А потом владыка Иного Мира подошел ко мне, назвал меня по имени и обещал научить, что надо сказать.

— И научил? — спросил Кормах.

Талиесин неуверенно кивнул.

— Кажется, да.

— Что же он сказал?

Талиесин нахмурился.

— Не помню.

— И все? — спросил Хафган.

— Да, — отвечал Талиесин. — Я все рассказал, что помню.

Кормах кивнул. Хафган вновь протянул Талиесину руку и помог ему встать.

— Молодец, Талиесин. Правда, молодец.

Все трое двинулись через лес к каеру.

— Но что это значит? — спросил Талиесин.

— Может быть, это предназначалось тебе одному, — ответил Хафган.

— А все остальное — девушка в озере, меч… они-то что означают?

Мгновение оба друида молчали, потом Хафган сказал:

— Друиды не любят сознаваться, что есть вопросы, которые им не по силам, — особенно если вопрос прозвучал из уст столь юного существа.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь? — спросил мальчик.

— Он пытается этого не сказать, — отвечал Кормах, — но смысл тот же самый. Да, мы не знаем, что это означает. Честно признаюсь, малыш, мы не думали, что твое странствие будет таким долгим и таким наполненным. — Он остановился и взял мальчика за плечи. — Послушай, Талиесин, ты побывал в таком месте, которое мы видели лишь смутно, издалека. Ты посетил мир, который знаком нам только по темным отблескам.

— Ты понимаешь, что Кормах тебе говорит? — спросил Хафган.

— Вроде да, — кивнул Талиесин.

— Может, да, а может, и нет, — вздохнул Кормах. — Понимаешь, малыш, я надеялся через тебя получить знамение. Думал, может, молодые глазки увидят яснее… они и увидели. Но то, что им предстало, предназначалось тебе одному. Довольно знать, что ты это видел. Малыш, твои ноги ступали по земле, которую мы лишь смутно угадывали, — и это сознание я унесу в могилу.

Остаток пути до каера они проделали в молчании. В ту ночь Талиесин без сна лежал на соломе у очага и думал об Ином Мире и о том, сможет ли снова туда попасть — не из праздного любопытства, как сказал Кормах, но чтобы вновь увидеть ту девушку и, если можно, пробудить ее от осиянного подводного сна.

Глава 8

Хотя вынужденное заточение доводило ее чуть ли не до безумия — время бежит, а она валяется без движения и ничего не предпринимает, — Харита поневоле признавала, что все не так плохо. Она жива, да и нездоровье обернулось неожиданным преимуществом — в корне изменило отношение к ней Лиле. Теперь та считала своим долгом лично ухаживать за немощной, и у Хариты появилась возможность поближе узнать эту загадочную женщину.

Как только царевна вернулась после стычки в дозорной башне и разместилась в прежних покоях, Лиле тотчас проскользнула к ней вместе со слугой, который принес на подносе множество горшочков и склянок различных размеров и форм. Аннуби только что осмотрел ее спину и прописал покой — единственное лекарство, как ни горько это было признать.

Харита увидела Лиле со слугой и застонала больше от отчаяния, чем от ненависти к мачехе. Она отвернулась к стенке, а Лиле присела на край ложа.

Однако первые же ее слова обезоружили Хариту, хотя настороженность и не рассеяли.

— Я знаю, что ты не питаешь ко мне любви, царевна Харита, но теперь, когда ты здесь, ты для меня — старшая в семье, и мой долг — служить тебе изо всех моих сил.

Харита повернулась к ней, но ничего не сказала.

— Конечно, — продолжала Лиле, — будь здесь Киан, я бы слушалась его. Однако его нет, а ты — царева дочь.

— А ты — царская жена, — отвечала Харита чуть более язвительно, чем намеревалась.

— Да, — просто отвечала Лиле, — но я не царского рода. А ты — его родная кровь… — она подняла руку ладонью вверх, — …значит, я служу и тебе. — Она жестом показала слуге, чтобы тот поставил поднос и вышел.

Не уловка ли это? Лиле безусловно хитра. Неужели она притворяется смиренной, чтобы подольститься к врагу?

— Мне ничего не нужно, — буркнула Харита, — только покой, а ты мешаешь мне отдыхать.

— Я знаю, что сказал Аннуби, и все же тебе можно помочь.

Харита едко хохотнула.

— Личные лекари самой Верховной царицы сказали, что сделать ничего нельзя, но время потихоньку все вылечит.

— Без сомнения, ученые жрецы очень мудры, — ответила Лиле, — однако у целителей есть способ подхлестнуть время.

— Что за способ?

Лиле загадочно улыбнулась и произнесла шепотом:

— Митра!

— Что-что?

— Древнее искусство целительства, известное приверженцам восточного бога Митры, или, в женском проявлении, Изиды.

— От кого ты узнала про этого бога и его целительство? — спросила Харита.

Лиле склонила голову на бок.

— Когда-то очень давно мой отец плавал на восток. Не знаю, как так вышло — рассказывают по-разному, — но он привез с собою купленного там раба. Раб был ученый, и отец приставил его ко мне и моим сестрам учить старинной грамоте…

— Чтобы со временем ты стала достойной супругой царю, — заносчиво вставила Харита, — если такое возможно.

— Без сомнения. — Глаза у Лиле сузились. Она отвернулась и продолжала: — Этот раб — фригиец по имени Тотмос — обучил нас чтению и письму, а когда мы выросли, то и древней вере.

— И с ее помощью ты лечишь моего отца.

— Да.

— Только что-то ему твое лечение не на пользу.

Лиле удивленно подняла голову.

— Кто другой сумел бы сделать больше?

— Ты себе льстишь. Кто угодно бы справился. Рана была совсем неглубокая. Просто…

Лиле перебила ее:

— Рана была смертельная.

— Что?

Лиле отвечала просто:

— Когда я пришла, он уже остыл и его можно было нести в усыпальницу. Да, ранили его неглубоко, но за царем плохо ухаживали — покуда он спал, жизнь сочилась сквозь скверно наложенные повязки. Эти глупцы позвали меня, когда увидели, что он умирает; наверное, хотели свалить его смерть на меня.

Харита молчала. Ей не приходило в голову, что отец был ранен серьезнее, чем полагали. Неужто он и вправду лежал при смерти?

— Конечно, когда я его вытащила, — продолжала Лиле, — они стали утверждать, что рана пустяшная. Пустяшная! — Лиле хохотнула. — Тогда зачем было звать меня? В жизни не видела таких перепуганных и пристыженных людишек!

Столько Харита за один раз переварить не могла, поэтому решила обдумать позже, а пока спросила:

— Положим, я соглашусь. Что в таком случае ты сможешь сделать?

— Твое увечье глубоко внутри…

— Это все знают.

— Ребро сломано вот здесь, — Лиле показала на своей спине, где у Хариты болит.

— Ребро?

— Это очень мучительно. Кроме того, осколок кости прижимает жизненную нить, идущую через хребет в мозг. Это еще более мучительно и не пройдет со временем, сколько ни лежи.

— Я лежала, и это прошло.

— А теперь снова болит.

— И чем помогут твои склянки и притирания? — спросила Харита.

— Притирания — это для твоей распухшей щеки. Что до остального, я предлагаю удалить осколок кости, чтобы ты исцелилась полностью.

— Резать? Не позволю. Не такое уж у меня сильное увечье.

— Пока, может быть, и не такое, хотя и очень болезненное. Однако, если оставить все как есть, осколок кости может сместиться и попасть в жизненный орган, что много хуже.

— Жрецы…

— Жрецы никогда не примут того, что не сами придумали. А мои каменные инструменты не хуже металлических. Камень можно освятить, его целительная сила действует долго.

Харита внимательнее взглянула на эту удивительную женщину. Лиле казалась темной и хрупкой, хотя ростом не много уступала Харите; ощущение смуглости создавали огромные карие глаза и длинные темные волосы, блестящие и шелковистые. Под алебастровой кожей угадывался намек на более густую, темную кровь, в гибкой грации чудилась настороженность, как будто каждое движение было просчитано и обдумано.

— И зачем тебе это? — спросила Харита. — Что тебе до меня?

— Я же объяснила, — просто сказала Лиле.

— Из-за веры в Митру?

— Да, а еще потому, что ты дочь моего супруга и глава семьи, покуда он нездоров.

— Ясно.

Лиле взглянула на нее. Большие карие глаза излучали искренность.

— Мы сестры, Харита. Нам не из-за чего враждовать. Я не желаю тебе вреда и, веришь или нет, глубоко чту твоего отца. Я прибегаю к своему искусству, чтобы дать ему утешение… — она замялась, — …и возвратить здоровье.

Харита чувствовала, что Лиле чего-то недоговаривает. Она сказала:

— На твою прямоту отвечу прямотой. Я не доверяю тебе, Лиле. Я не знаю, чего ты добиваешься, но ты и так достигла всего, женив на себе моего отца. Покуда я не узнаю больше, я буду тебя остерегаться.

— Ты выразилась вполне ясно, царевна, и я все поняла.

Лиле медленно встала, взяла поднос с лекарствами. В дверях она остановилась и сказала:

— Если надумаешь удалить обломок кости, я всегда готова тебе служить.

На следующий день заглянул Аннуби, и Харита рассказала о разговоре с Лиле. Царский советник слушал, и складка у него на лбу становилась все глубже и глубже. Наконец он гневно воздел руки и воскликнул:

— Довольно! Не желаю больше слушать!

Харита ожидала, что он встревожится, но откуда такая ярость?

— Аннуби, в чем дело? Что я такого сказала?

— Довольно! Все ложь — от первого до последнего слова!

— Но должна быть какая-то доля истины в ее словах! Жрецы, лечившие царя, не позвали бы ее, не будь в этом нужды. Если она и впрямь вытащила отца из могилы, неудивительно, что он без нее шагу ступить не может.

— Да, ей подвернулся удачный случай, и она использовала его сполна. Всю эту злополучную историю она повернула в свою пользу. Этот фригийский раб… она сказала, как его звали?

Харита задумалась.

— Тотмос… Да, Тотмос.

— Вот видишь? Ее отца зовут Тотмос. Он и есть фригиец — надо думать, матрос. Мать наверняка из самых низов, легла с первым, кто на нее взглянул.

— Она ни разу не упомянула мать, — пробормотала Харита.

— Думаю, несчастная потаскушка давно вскрыла себе вены.

— А как же ее искусство — целительство, хирургия, Митра? Она показалась мне такой знающей: подробно объяснила, что где болит, хотя и пальцем меня не коснулась.

— Уверен, что-то немногое она умеет — резать и все такое. Почитание Митры и Изиды идет из древности и было когда-то очень распространено.

— Было?

— Оно угасло тысячи лет назад.

— Так как же… — начала Харита.

— Оно возродилось, на этот раз в виде культа, и, как говорят, кое-где нынче вошло в моду. Если ее отец — матрос, он легко мог принести эту веру из своих плаваний.

— Она показалась мне весьма сведущей в лекарском деле, — неуверенно продолжала Харита, тоже начиная хмуриться.

— Не отрицаю, дар у нее есть, но им наделяют многие боги и не всегда ко благу людей.

— О чем ты?

— Если она и впрямь так искусна, как похваляется, почему царю не лучше? Четыре года прошло!

— А ведь я чуть ей не поверила. Она почти убедила меня.

— Да, и это часть ее дара. Если долго ее слушать, перестаешь отличать правду от лжи.

— Аннуби, что нам делать?

Прорицатель вздохнул и развел рутами.

— Ничего. Мы бессильны. Будь здесь Киан…

Харита сбросила одеяло.

— Киан не приедет.

— Ложись обратно! Куда ты?

Огромным усилием Харита спустила ноги с кровати.

— Киан сказал мне, что они с Белином встречаются через день на мосту где-то на границе наших земель — он упомянул Гераклий. Не знаю, где это, но мне надо туда. А ты мне поможешь.

— Тебе нельзя ехать.

— Так сделай, чтоб было можно. Перевяжи потуже и дай что-нибудь, что притупляет боль.

— Лучше лежи. Ты ничего не сможешь поделать.

Царевна, скривившись от боли, подвинулась к краю кровати.

— Я и на миг не останусь в этом доме обмана и боли, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — На этот раз они меня выслушают, я их заставлю. Ты веришь в то, что сказал Тром?

Прорицатель не ответил, и Харита спросила:

— Так ты отказываешься от своих слов?

— Я ни от чего не отказываюсь, — тихо произнес Аннуби.

— Тогда почему ты так на меня смотришь?

— Твоя мать, царица, тоже ему поверила. Помнишь Великий Совет?

Она кивнула.

— Все время, что мы были в Посейдонисе, твоя мать понуждала меня искать знамения — читать летописи, книги о звездах, советоваться с другими прорицателями.

— И что ты должен был найти?

— Знамения, свидетельства, упоминания — все, что подтверждаю бы пророчество Трома.

— И нашел?

— Нет, — сознался Аннуби. — Не нашел, потому что искал совсем другое.

— Что?

— Я хотел знать, когда умрет Брисеида.

Харита мотнула головой.

— Но почему?

— Брисеида предвидела — из-за звездопада, хотя предчувствие возникло у нее задолго до этого. Да, она обладала таким даром, хоть и в небольшой мере. Итак, я совещался со жрецами касательно ее участи. Знамения убедительно свидетельствовали: смерть царственной особы неминуема. Она догадывалась, что ей осталось мало, хотя, полагаю, не ждала такой страшной смерти. И это, конечно, к лучшему. Однако, когда убили Верховного царя, мы на какое-то время поверили, что именно его гибель предрекли звезды, а Брисеиде ничто не грозит.

Харита молчала. События, о которых рассказывал Аннуби, могли произойти столетия назад — так многое изменилось со дня смерти матери. Но сейчас тогдашнее горе нахлынуло с новой силой, оглушая и ослепляя Хариту. Лишь через некоторое время она смогла выдавить ответ.

— Я ведь ничего не знала, — сказала она.

— Она не хотела ни с кем делить свое бремя, — печально улыбнулся Аннуби. — Сейчас ты мне ее напомнила.

— Ты помогал ей тогда. Поможешь ли мне сейчас?

— Когда я тебе отказывал?

Глава 10

Харита выбрала колесницу — менее удобную, зато более быструю. Повозки медленны и неповоротливы, и, хотя колеса подскакивали на каждом ухабе, заставляя царевну морщиться от боли, а возницу — от ее укоров, дорога так и летела. Тем не менее в Гераклий они въехали уже после заката.

Мощеные улочки были пусты, но несколько факелов еще горели у крылец побогаче, а из чисто оштукатуренной корчмы доносились взрывы пьяного смеха. Окно верхнего этажа светилось алым светом, как маяк, хотя до моря было далеко.

Возница придержал коней, и Харита с трудом — все мышцы занемели от необходимости сидеть прямо на узеньком сиденье — медленно повернула голову, чтобы заглянуть в тусклые окошки корчмы.

— Думаешь, они здесь? — спросила она.

Пирос, возница, почесал подбородок.

— Да уж скорее всего, — сказал он. — Пойду посмотрю.

Он намотал поводья на перила крыльца, соскочил с колесницы и, не оглядываясь, исчез в корчме.

Его не было так долго, что Харита уже подумывала отправиться за ним, но тут он все-таки появился.

— Их там нет, царевна, — произнес он, и ее обдало винными парами.

— Ты купался в вине или просто выпил амфору-другую?

Пирос сморгнул и уставился на нее.

— Ты оставил меня сидеть, а сам нализался этого… — она запнулась, подыскивая слово… — этой козьей мочи, которую здесь подают?

Возница бухнулся на колени.

— Если ты недовольна, царевна, мне не жить, — простонал он.

— Встань сейчас же!

— Надо было разузнать, где они, а хозяин корчмы охотнее беседует за чарочкой. А пока правишь конями, так пересыхает в горле… Я подумал…

— Немедленно встань! — строго приказала Харита. — И перестань ныть. Мог бы, по крайней мере, и мне вынести чарку.

Пирос встал, но продолжал виновато смотреть в землю.

— Ну ладно, если ты пробыл там столько, что корни успел пустить, что ты такого выведал?

— Люди Киана были в Гераклии вчера, покупали еду и вино. Потом ушли и больше не возвращались.

— Они и сейчас где-то неподалеку?

— Никто не знает. Один человек, кажется, виноградарь, сказал, что утром видел людей на дороге возле моста. Здесь на саррасской стороне есть роща, где часто назначают свидания.

— Значит, если они еще здесь, то остановились в этой роще, — сказала Харита. — Он объяснил, как туда добраться?

— Он сказал, что может нас проводить.

— Так пойди позови его.

Пирос торопливо кивнул и заспешит к дверям.

— Свои обязательства перед хозяином ты уже выполнил, — крикнула вдогонку Харита, — так что больше не пей.

Виноградарь оказался тощим и смуглым, с длинным узким носом — по его багровому цвету, различимому даже в свете факела, легко можно было угадать любителя выпивки. Харита с сомнением оглядела самозванного проводника.

— Говоришь, ты знаешь, где люди, которых я ищу? — спросила она.

— Я знаю, где они могут быть, — с мерзкой ухмылкой отвечал пьяный.

— Дойти-то сможешь? Не заблудишься?

— Может, дойду, а может, и нет. — Виноградарь позвенел пустым кошельком. Возница ткнул его локтем и что-то прошептал ему на ухо; ухмылка с лица виноградаря исчезла, и он торопливо добавил: — Конечно, дойду, царица Харита.

Пирос еще раз толкнул его под ребро.

— Тогда веди нас, — приказала Харита. — Мы теряем время.

Пирос забрался на свое место, отвязал вожжи, молодцевато щелкнул ими в воздухе. Лошади подняли головы. Виноградарь, стараясь не шататься, залез в колесницу, и они тронулись.

Найти мост не составило для них труда, даже в темноте, потому что дорога вела прямиком к нему. Пьянчуге потребовалось лишь дважды указывать направление на развилках. Мост недалеко отстоял от города, и, когда они подъехали, луна только-только вставала над окрестными холмами.

На мосту никого не было, однако в рощице, стоящей у дороги, Харита различила мерцающие походные костры.

— Вот и они, — сказала она. — Пирос, дай нашему проводнику на чарку, и пусть проваливает.

У виноградаря, получившего монетку, было такое лицо, словно его укусила оса.

— Не пеняй на нас, — сказала Харита, — ты получил свою плату, а свежий воздух замечательно прочистит тебе голову. А теперь поспеши, может, еще успеешь выпить свою чарку, пока хозяин не закрыл ставни.

Виноградарь кое-как выбрался из колесницы и, бормоча себе под нос, заспешил прочь. Пирос развернул лошадей в рощу. Под деревьями их сразу остановили часовые.

— Поворачивай, — приказал один из воинов. — Тебе тут делать нечего.

— Я Пирос, — отвечал возница, забыв про правила приличия. — Да, и царевна Харита, — поспешно добавил он, — к своему брату-царевичу и Белину Тайрнскому.

Дозорный подошел, увидел Хариту, очень прямо сидевшую на узком сиденье, поклонился и обошел колесницу сзади.

— Царевна, дозволь мне проводить тебя к твоему брату, — сказал он, подавая руку. Пирос сунулся было следом. — Отведи лошадей к коновязи. — Воин махнул рукой, показывая направление. — Найдешь там корм и воду.

Пирос развернул упряжку и повел ее между деревьями. Часовой, не говоря больше ни слова, проводил Хариту в середину рощи. Они шли по темной тропинке между кострами, озарявшими лица воинов, их глаза, устремленные на царевну, поблескивали в ночи. Тропинка вела к самому большому костру, и Харита увидела три огромных круглых шатра; внутри горели светильники, и казалось, что под лесным кровом выросли исполинские светящиеся грибы.

— Царевич Киан в левом, — сказал часовой. — Царь Белин — в правом, в среднем царевич Майлдун.

— Спасибо, — ответила она и направилась к палатке Киана. Часовой не уходил. — Что-нибудь еще?

Часовой потупил глаза, и даже в лунном свете Харита заметила, что он смущен. Сперва она думала, что он не найдет в себе сил ответить, однако он снова поднял на нее взгляд и сказал:

— Я был там… у башни. Я видел, что ты сделала. Мы все видели…

— Всякий на моем месте сделал бы то же самое.

Часовой кивнул, как будто говоря: ну да, и свинопасы летают.

— Спасибо, что помнишь. — Она вновь повернулась к шатрам. — Левый, ты говоришь?

Он снова кивнул и повел ее ко входу. Здесь стояли еще два часовых. При виде Хариты они тут же вытянулись в струнку.

— Царевна к царевичу Киану, — объявил провожатый, как будто они еще не догадались.

Один из часовых нырнул в шатер. В следующее мгновение полог откинулся и появился Киан.

— Харита, что ты тут делаешь? Заходи скорее.

В теплой и светлой палатке усталость Хариты, так долго сдерживаемая, навалилась с непреодолимой силой. Она уцепилась за шест и поникла, закрыв глаза.

— …совершенно напрасно, — говорил Киан. — Я еще у сторожевой башни сказал тебе, что… — Он обернулся к ней и осекся. — Клянусь рогами Кибелы, Харита, ты белее молока! Сядь сюда. Вот… — Он хотел поддержать ее и усадить в кресло.

— Нет! — Она отпустила шест, открыла глаза и медленно выпрямилась. — Я справлюсь.

Киан смотрел на нее с растущей тревогой в темных глазах.

— Тебе больно, Харита. Я пошлю за жрецом… — Он шагнул к пологу.

— Нет… нет, спасибо, Киан. Сейчас пройдет. Аннуби дал мне лекарства перед отъездом. Я немного устала с дороги, но скоро приду в себя.

Царевич нахмурился.

— Очень неразумно было приезжать. Тебе надо быть дома в постели.

— Дома? Что за слою ты выбрал! По-твоему, у меня есть дом? И где он? На бычьей арене?

— Ты знаешь, о чем я. — Он упер кулаки в бока, потом помягчел и шагнул к сестре. — Зачем ты приехала?

— Белин еще не спит?

— Нет, несколько минут назад я у него был. Послать за ним?

— Мы сами к нему пойдем.

Опираясь на руку брата, Харита с трудом преодолела несколько ярдов между шатрами. Киан кивнул часовому, и их тут же впустили. Сразу за пологом стояла ширма из драгоценного дерева, сквозь ажурное кружево резьбы сочился свет, создавая иллюзию звездного неба. Рядом курился в кадильнице благовонный фимиам, и голубоватый дым облаком висел под сводом шатра.

Прежде чем шагнуть за ширму, Харита собралась с духом и выпрямилась. Белин стоял у маленького столика. В руке у него был графин с вином, и он наливал себе в кубок. Лицо его осунулось, в глазах читалась бесконечная усталость.

— А, Киан, хочешь… — Тут его взгляд остановился на Харите.

— Здравствуй, дядя Белин, — сказала девушка.

Он узнал ее и расцвел от радости.

— Харита! Харита, солнышко мое, дай-ка на тебя взглянуть! Сколько лет, сколько зим! Последний раз я тебя видел… ой, да только посмотрите на эту красавицу! — Он поставил кубок и торопливо обошел стол, чтобы заключить ее в объятия.

Харита сморщилась от боли.

— Дядя Белин, — выговорила она, не разжимая зубов, — я тоже рада тебя видеть.

Он с тревогой отступил, торопливо взглянул на Киана.

— Я тебя сдавил. Садись скорее. Сюда… — Он придвинул трехногий походный стул (пол в его палатке был застлан ковром). — Садись.

Харита медленно-медленно опустилась на предложенное сиденье.

— Вина, — сказал Белин. — Киан, принеси еще стулья. — Он шагнул к столу налить еще два кубка, и Харита увидела у него на виске уходящий наверх шрам; волосы на его продолжении серебрились, веко было чуть скошено. Киан пододвинул стулья, и Белин протянул гостям кубки: — Твой брат рассказал про твой подвиг в сторожевой башне. Я потрясен, да и не только я.

— Да, я заставила их поплясать, — признала Харита. Она отпила глоток, потом еще и еще.

— Да уж, — заметил Киан. — А знаешь ли ты, что в войсках только о тебе и говорят? Тебя считают богиней.

— Видели бы они эту богиню, — фыркнула Харита, поднося руку к опухшему лицу. Она снова отхлебнула вина и осторожно откинулась на спинку стула. — Богиню с переломанным хребтом.

— Как хочешь, а это правда, — сказал Белин. — Даже мои ребята об этом толкуют, а их там и вовсе не было. — Он допил вино и отодвинул кубок. — И зачем ты здесь, когда тебе надо лежать в постели?

Она отвечала напрямик:

— Я хочу, чтобы вы покончили с этой дурацкой войной.

— Что-что? — Белин поднял брови и взглянул на Киана. — Сейчас, когда благодаря тебе мы добились преимущества впервые с тех пор, как Аваллах… короче, впервые за долгое время? Почему мы должны сдаться на милость Сейтенина?

— Я не говорю сдаться, — сказала Харита. — Я говорю, прекратить войну.

— Киан, ты понимаешь, что она плетет?

— В общих чертах, — сознался он. — Послушай, Харита, не думаешь же ты…

Она не дала ему договорить и продолжала, обращаясь к Белину:

— Неважно, кто берет верх. Нечто произойдет очень скоро, и надо успеть подготовиться.

— Ты об этом пророчестве — о грядущем бедствии?

— Да.

— Тогда ты городишь чепуху, Харита, — сказал он. — Я уж который год слышу такие байки.

— Это не байки, — твердо сказала Харита. — Не могу объяснить, откуда я знаю, но я действительно знаю, что так будет. Времени осталось мало.

Белин откинулся на стуле, глядя на нее со смесью жалости и огорчения.

— Однако я не прошу вас поверить моим словам, — продолжала она. — Я не могу доказать то, во что верю. Я приехала просить о…

В этот миг зашуршал полог, и за ширмой показалась высокая, широкоплечая фигура Майлдуна. Юноша вошел и уставился на сидящих припухшими от сна глазами.

— Харита! Сестренка, так это и вправду ты! Я спал, и мне вроде бы послышался…

— Майлдун, — сказала Харита, медленно вставая. — Как я рада тебя видеть.

Он одним прыжком очутился рядом с ней и сгреб ее в охапку. Она скривилась от боли и вскрикнула.

— Она ранена! — громко предупредил Киан.

Майлдун тут же опустил ее на пол.

— Так это правда, что болтают? — Он в изумлении взглянул на сестру. — Киан говорит, ты их спасла. А здесь ты как очутилась? Надолго к нам?

— Если ты немного помолчишь, мы услышим, зачем она к нам и надолго ли. Когда ты ворвался, она как раз начала рассказывать.

— Насчет какой-то просьбы, — добавил Белин.

— Просьбы? — переспросил Майлдун, усаживаясь на пол. — Что ты хочешь попросить?

— Корабли, — просто отвечала Харита. — Нам понадобятся корабли.

— У нас нет кораблей, — заметил Белин.

— У нас нет, а у Сейтенина есть, — вмешался Майлдун. — У него, кроме кораблей, ничего и не осталось.

— Так надо их отбить.

Белин расхохотался.

— Так-таки и отбить?

— Ты хоть представляешь себе, что это такое? — спросил Киан. — Проще зайти во дворец и связать самого Сейтенина.

— Погоди. Киан, способ есть. — Майлдун подался вперед. — Харита, это как раз то, что я пытаюсь им предложить.

— Ладно, предлагай, — сказала она. — Мы слушаем.

— Мы шлем послание — спешное послание от Белина к Мейрхиону, в котором сообщаем, что, по нашему мнению, Сейтенин обречен…

— Что соответствует истине, — заметил Белин.

Киан насмешливо надул щеки, Белин сделал вид, будто не замечает.

— Мы сообщаем Мейрхиону, будто намерены раз и навсегда добить Сейтенина, но нам нужны люди — очень много людей. Пусть Мейрхион собирает людей, а мы будем в течение недели дожидаться их с теперешним нашим войском в… ну, называем место, куда так просто не доберешься.

Киан допил вино, с отвращением отодвинул кубок.

— И даем Сейтенину перехватить гонца? Ты шутишь. Да он никогда в жизни…

Белин остановил его взмахом руки.

— Привлекательная наживка, да? Но где западня?

— Положим, Сейтенин одновременно получит спешное послание от Нестора — он-де заметил передвижение войск в том месте, где мы якобы должны ждать, и рассчитывает отрезать нам путь раньше, чем мы нанесем удар. Пусть Нестор напишет, что у него наготове три тысячи человек, но…

— Что «но»? — спросила Харита заинтригованно.

— Но он боится не поспеть.

— Ясно, — ответил Белин.

— А мне нет, — произнес Киан. — Какое Сейтенину дело…

Белин снова махнул на него рукой.

— В этом-то и самая хитрость, — сказал он. — Мы лишь подталкиваем Сейтенина к решению, и пусть он сам себя перемудрит.

— Пошлет ли он корабли? — спросила Харита.

— Вполне вероятно, на его взгляд, это будет самый удачный выход из тупика, — отвечал Белин. — Военная удача ему изменила. Нестор будет требовать от него более дерзких вылазок. Сейчас он сидит у себя, зализывает раны и считает потери, гадая, что скажет Нестор, узнав, что засада обнаружена и войско перебито. И вот ему подворачивается случай вернуть расположение союзника, а может, и одержать решительную победу без всякого риска для себя.

— Решится ли он? — Киан вскочил и крепко вцепился руками в спинку стула.

— Решился бы ты на его месте? — Белин тоже встал, подошел к столу, налил еще вина и одним глотком осушил кубок. Похоже, они с Кланом пришли в такое возбуждение, что начисто забыли про Хариту и Майлдуна.

— Будь я Сейтенином, я бы отрядил корабли и молился всем богам земным и небесным, чтобы они поспели вовремя. Он пошлет их, и будет днем и ночью приносить жертвы, молясь о попутном ветре. Ведь, по его сведениям, мы пробудем там всего неделю, а сухопутным путем в этот срок не поспеть.

— А морем куда быстрее! — воскликнул Киан.

— Это будет единственная его надежда.

— Он решится.

— Лишь глупец не решился бы на его месте.

Они замолчали и переглянулись.

— Как мы захватим корабли? — спросил Киан.

— Да, и что будем с ними делать? — подхватил Белин.

Оба повернулись к Харите.

— Отдадите их мне, — отвечала она.

— Чтоб ты смогла уплыть, когда разразится бедствие? — поддразнил Киан.

— Какое бедствие? — переспросил Майлдун.

— Вот именно, — подтвердила она. — Вы сами говорите, Сейтенин проигрывает войну. Корабли — все, что у него осталось. Потеряв их, он будет вынужден признать, что разбит наголову.

— Но Нестор…

— Лишившись союзника, он уже не захочет вторгаться в наши пределы и начнет укреплять свои.

— Он никогда не запросит мира, — сказал Киан.

— Ну и что? — с жаром воскликнула Харита. — Какая разница, что они будут делать?! Пусть хоть разделят между собой все Девять царств, им недолго останется торжествовать. — Она сурово обвела взглядом брата и дядю. — Если я ошибаюсь, что вы теряете? Немного своего времени. А если я права, что выигрываете? Так или иначе, вы получите корабли Сейтенина и одержите великую — быть может, даже решающую — победу.

Белин взглянул на Майлдуна, потом на Хариту.

— Ладно, попробуем, — сказал он, качая головой. — Однако, клянусь рогами Кибелы, когда ты вошла, ты понятия не имела, что нам сказать.

— Вероятно, ты прав, дядя. Детали я предоставляю тебе, — великодушно произнесла Харита. — Главное, отдайте мне корабли, как раздобудете. — Она медленно, с усилием поднялась. — Я возвращаюсь во дворец.

— Сейчас? Среди ночи? — удивился Киан.

— Сейчас. Среди ночи. — Она отмахнулась от предложенной руки. — Я хочу быстрее добраться до дворца.

— Уже поздно, Харита. Останься, — сказал Майлдун.

Белин подошел поближе.

— Отдохни хоть несколько часов. Тронешься на рассвете. Я дам тебе охрану.

— Не надо.

— Я настаиваю. Располагай моей лежанкой — любой из наших лежанок. — Он положил руки на плечи племянникам. — Мы с твоими братьями будем трудиться всю ночь.

Глава 11

Палаты росли на удивление быстро. Через неделю после возвращения дружины тишина и покой отошли в область воспоминаний.

Каждое утро на заре распахивались ворота каера, десятки мужчин с блестящими топорами уходили в лес, и вскоре лошади уже волокли первые бревна. Так продолжалось до темноты. Сто пар рук рубили деревья, обтесывали, таскали бревна из ближайшего леса, прилаживали на место, приколачивали, стягивали сыромятными ремнями — и прочные стены с каждым днем вздымались все выше.

Для кузнечных работ Эльфин переманил к себе кузнеца, пообещав ему несколько телок и землю под кузницу у самой реки. С раннего утра до позднего вечера по лесу разносились удары молота о наковальню, которому вторили топоры лесорубов. Тех, кто не был занят на строительстве, поставили расширять сам каер — засыпать часть старого рва и копать новый подальше, чтобы перенести внешнюю стену.

И над всей этой кипучей работой, пронизывая ее, наполняя и сдабривая, плыл аромат жареного мяса и печеного хлеба: это женщины вращали вертела и топили печи, стараясь насытить вечно голодных строителей. Мешки яблок, горы мяса, груды хлеба, целые круги сыра мгновенно исчезали со стола, вслед им рекой лились пиво и медовая брага.

Среди шума и суеты щедро рассыпался переливчатый, словно роса или яркие камешки-самоцветы, звонкий ребячий смех. Непомерность задачи, величие замыслов заворожило самых юных обитателей Каердиви, и они восторженно визжали, глядя на творящиеся перед ними чудеса. Под неумолчный радостный гомон работа спорилась веселее, и нередко можно было видеть, как строитель, склонившись над ребенком, поддерживает крохотную ручонку, направляя лопату или топор. Как ни тяжел был труд, порою казалось, что под смех и прибаутки стены сами растут из земли, словно по волшебству.

Талиесин был очарован не меньше остальных. Он ухитрялся поспеть везде: увертывался от балок, взмывающих ввысь, катался верхом на бревнах, запускал пятерню в котел, чтобы выудить кусок мяса, хватал яблоко из мешка или ломоть сыра, украдкой заглядывал в избушку у реки, где гудели мехи, алое зарево плясало на стенах и пот блестел на лбу кузнеца — потомка Гофаннона, бога яростного горнила, — а то и вместе с другими мальчишками бегал в лес, носил лесорубам воду и пиво…

Дни стояли погожие, и, хоть работать приходилось от темна до темна, жители Каердиви не сетовали. Эльфин повсюду был первым: частенько голый по пояс, как и остальные работники, взмокший, с заплетенными в тугую косу волосами восседал он на бревне, прибивая его на место. Таким и застал его Хафган однажды днем, через несколько недель после отъезда Кормаха.

— Здрав будь, Хафган, хеног Гвинедда! — крикнул Эльфин. Осень выдалась теплая и ясная, небесная синь радовала глаз. Он оторвался от работы, чтобы обвести взглядом строительство, и рукой утер со лба пот. В глазах его светилась гордость. — Что думаешь, бард? Подержится вёдро, пока подведем под крышу?

— Подержится, господин, — отвечал друид, бросая испытующий взгляд на небо.

— Тогда, клянусь Ллеу, мы закончим до Самайна.

— Думаю, закончите. — Хафган постоял, глядя на Эльфина из-под руки.

— Что-то еще, Хафган? — спросил король.

— Надо поговорить.

Эльфин кивнул и отложил молоток Он спустился по деревянной лесенке и подошел к друиду.

— Что такое?

— Кормах умер. Я должен его похоронить.

Эльфин кивнул.

— Ясно. Иди, конечно.

— Я хотел бы взять с собой Талиесина.

Эльфин потянул себя за ус.

— А без него нельзя?

Хафган пожал плечами.

— Ему было бы полезно.

— Надолго это?

— Дня на два, на три.

— Думаю, — протянул Эльфин, — вреда не будет.

Хафган молча ждал, что решит король.

— Ладно, хочешь, бери, — объявил Эльфин и Собрался лезть обратно. — Матери его я скажу.

— Спасибо тебе, владыка, — с поклоном отвечал Хафган.

Эльфин заметил поклон и вновь обернулся к барду.

— Спасибо тебе, Хафган.

— За что?

— За то, что оказываешь мне почет.

— Да я и прежде, вроде, тебя не унижал.

— Ты отлично знаешь мне цену и вместе с тем ни разу не принизил меня. За это я тебе благодарен. И еще. Я знаю, ты можешь взять Талиесина, куда пожелаешь, тем не менее ты пришел и спросил моего разрешения. За это тоже спасибо.

— Владыка Эльфин, я ни разу не принизил тебя как раз потому, что знаю тебе цену. Что до другого — как могу я взять то, что мне не принадлежит. — Он коснулся лба тыльной стороной ладони. — Не страшись испытаний, ибо ты овладел своей силой и своей слабостью. Ты будешь жить долго, о король, и тебя будут помнить за доброту и мудрость.

— Льстишь, Хафган? — смущенно улыбнулся Эльфин.

— Говорю правду, — отвечал друид.

Хафган, Талиесин и Блез вышли на следующий день. В другое время Талиесин обрадовался бы перемене места, но сейчас это значило пропустить несколько дней строительства, и ему было обидно. Вслух он ничего не сказал, но Хафган приметил, как он сутулится и волочит ноги. Друид сразу сообразил, отчего это, однако промолчал. Разочарования, даже пустяковые — часть жизни, пусть учится с ними справляться.

— Какого цвета лето? — спросил через некоторое время Блез.

Они шли по знакомой лесной стежке на северо-запад в Долгеллау, где им предстояло вместе с другими друидами нести тело Кормаха в кромлех на холме за Гарт Греггином. Все трое шагали быстро. Хафган опирался на новый рябиновый посох, Блез — на посох из вяза, Талиесин нетерпеливо сбивал нависшие над тропой ветки легким ивовым посошком.

— Что? — обернулся на вопрос Талиесин.

— Летняя пора, — повторил Блез. — Какого она цвета?

Мальчик на мгновение задумался.

— Ммм… Золотая! — победно объявил он.

— Ты хочешь сказать, зеленая? Золотая, на мой взгляд, осень.

— Нет, — отвечал Талиесин. — Осень — серая.

— Серая? — Блез в изумлении покачал головой. — Ну ты скажешь! А, Хафган?

Друид не ответил.

— Какого цвета весна, Талиесин?

— Белая.

— А зима?

— Зима — черная.

Блез рассмеялся.

— Ты заметил, что в твоем мире цвет есть только у лета?

— Конечно, — без колебаний отвечал мальчик, помахивая ивовым прутиком. — Вот почему я буду королем лета, и мое царство будет летней страной. В мое правление не будет ни весны, ни зимы, ни осени.

— Только лето? — Блез вдруг посерьезнел. Он уловил печаль в голосе Талиесина, и смех его сразу оборвался.

— Только лето. Не будет тьмы и смерти, а только много-много всего хорошего. — Талиесин замолк и больше ничего не сказал. Все трое шагали в молчании, прислушиваясь к лесным голосам.

К полудню были в Долгеллау. Деревня раскинулась в неглубокой лесистой лощине у холодного чистого ручья. Жители ее не построили ни ворот, ни стен, ни насыпного вала, полагаясь на укромность места и мощь соседей. Они тепло приветствовали гостей. Много лет Кормах был их бардом, советчиком, прорицателем и врачом. Глава рода увидел посох Хафгана и заспешил навстречу.

— Мы приготовили погребальные носилки, — сказал он. — Бард велел сделать их из молодого боярышника.

Хафган кивнул.

— Так он хотел. Мы сделали все, что он пожелал, и жалеем, что не могли сделать больше.

— Уверен, вы постарались от души, — ответствовал Хафган. — Сейчас мы его повезем. Вы, если хотите, можете нас сопровождать.

— Вам понадобятся лошади?

— Нет, мы его понесем.

— Как желаете.

Они двинулись по деревне под пристальными взглядами местных жителей.

— Чего на нас так таращатся? — наклонившись к Хафгану, шепотом полюбопытствовал Блез.

— Они смотрят на Талиесина, — отвечал Хафган.

Мальчик, впрочем, похоже, не замечая всеобщего внимания и шел, вскинув голову, глядя прямо перед собой.

«Да, — думал Хафган, — ты будешь королем лета, и в твое правление не будет ни холода, ни тьмы. Однако лето быстротечно на Острове Могущественного, и зиму нельзя сдерживать вечно. Всему свое время года. И все же, малыш, пусть сияет свет, и, пока он горит, пусть звездопадом разгонит алчную ночь».

Они подошли к маленькой, крытой соломой избушке на дальнем конце деревни. На пороге сидели три друида в синих одеждах, рядом лежали пустые носилки, устланные еловой и можжевеловой хвоей. При виде Хафгана все трое встали.

Хафган приветствовал их поименно:

— Келлан, Инаок. Селив, все ли здесь в порядке?

Селив отвечал:

— Все. Тело готово к погребению, я отправил остальных дожидаться нас в роще.

— Хорошо, — сказал Хафган. Он наклонился и прошел под оленью шкуру, заменявшую дверь. Потом, приподняв полог, он позвал Блеза и Талиесина войти.

Талиесин увидел одно большое помещение без окон. Свет попадал сюда через круглую дыру в потолке, через нее же выходил дым от очага. На камышовой лежанке покоилось тело Кормаха, руки его были сложены на груди. Две свечи — одна в головах, другая в ногах усопшего — бросали на беленые стены неверные желтоватые отблески.

Талиесин ошеломленно глядел на тело. Это был не Кормах. Да, когда-то эта оболочка принадлежала верховному друиду — черты остались прежними, — но было ясно, что сам Кормах бесследно исчез. Дух, оживлявший тело, отлетел, а то, что осталось лежать на земле, оказалось вдруг до ужаса хрупким и несущественным — послевкусие, слабое напоминание об ушедшем человеке.

— Его нет, — прошептал Талиесин. Ой нечасто видел покойников и сейчас понизит голос, как у постели больного. — Кормаха нет.

— Да, — согласился Хафган. — Он давно в пути.

Он тронул Блеза рукой и стал в головах лежанки, Блез занял место в ногах.

Хафган произнес несколько слов на тайном языке друидов и взялся за голову умершего. Блез повторил за ним и положил ладони на холодные, застывшие ноги. Затем они произнесли то же самое хором и подняли тело. Если им и потребовалось усилие, Талиесин этого не заметил: ему показалось, что от их прикосновений тело само всплыло над лежанкой.

Друиды развернулись, чтобы пройти в дверь.

— Талиесин, придержи шкуру, — скомандовал Хафган, — и не забудь его посох.

Мальчик очнулся, бросился к дверям, откинул входную завесу. Хафган с Блезом вышли, неся тело. Носилки стояли наготове, и невесомого покойника переложили на них.

Талиесин юркнул обратно в избушку, нашел рядом с лежанкой посох, схватил его и присоединился к Блезу и остальным друидам, которые уже накрывали тело еловым лапником. Открытой осталась одна голова, которую Хафган по-прежнему держал в ладонях. Вчетвером друиды взялись за носилки и подняли зеленую гору. Она оторвалась от земли легко, как плывущий по ветру пух.

— Возьми посох, Талиесин, — распорядился Хафган. — Подними его перед избушкой.

Двумя руками мальчик поднял посох как можно выше. Хафган что-то сказал на таинственном языке, замолк, повторил то же самое второй раз, потом третий. Через несколько мгновений дымок потянулся из отверстия в крыше и из-под шкуры на двери. Талиесин держал посох и смотрел, как алые языки пробиваются сквозь плетеные стены. Пожар привлек внимание сельчан, которые собрались и молча наблюдали, как пламя охватывает избушку. Вскоре соломенная кровля занялась и рухнула внутрь.

Друиды развернули носилки и пошли через Долгеллау. Впереди шествовал Талиесин с посохом Кормаха. Они вброд перешли ручей и направились по дорожке, ведущей через лес в холмы. Многие жители деревни следовали за ними, так что получилась довольно впечатляющая процессия.

Шли не спеша, однако даже не заметили, как добрались до Гарт Греггина. Талиесину казалось, что они просто вышли из леса и сразу очутились здесь, по другую сторону холма, у ручья под священной рощей. Друиды поднялись в ее сень, где уже ждали собратья. Сородичи Кормаха остались на почтительном отдалении.

Носилки внесли в рощу и поставили на два камня в ее середине. Друиды собрались вокруг, каждый держал в руке ветку. Хафган поднял руки к плечам, выставил ладони и заговорил на тайном языке. Потом, опустив руки, произнес на обычном:

— Братья, наш глава начал свое путешествие в Мир Иной. Что мы отправим с ним?

Первый друид выступил вперед, поднял свою ветвь и сказал:

— От меня ольха-Прародительница для уверенности в себе. — С этими словами он прислонил ветку к носилкам, поверх лапника, и отступил назад.

— От меня кизил, — произнес следующий, — Сильный товарищ для сострадания.

— От меня береза-Мечтательница для высоты помыслов, — возгласил третий, кладя ветку на лапник.

— От меня лещина, Семя познания, — молвил четвертый, — для понимания.

— От меня вяз, Великий податель, для щедрости. — И еще одна ветвь легла на носилки.

— От меня каштан, Княжич гордый, для царственной поступи.

— От меня ясень, Верное сердце, для честности.

— От меня рябина, Владычица гор, для справедливости.

— От меня терновник, Неуязвимый воин, для проницательности.

— От меня яблоня, Дар Гвидиона, для почитания.

— От меня дуб, Могучий монарх, для милости.

Они шли по кругу, каждый друид называл свой дар и клал его на носилки. Талиесин смотрел, как зачарованный, вслушивался в слова и жалел, что у него нет своей ветки. Он оглядел рощу и увидел куст шиповника. На колких ветках еще розовели несколько поздних цветков. Положив посох, он подбежал к кусту, ухватился за побег ближе к корню, где шипов было поменьше, и с силой потянул. У земли хрустнуло, побег оторвался.

Талиесин подбежал к носилкам, когда последний друид клал свое приношение. Хафган набрал в грудь воздуха и открыл рот, но не успел заговорить. Талиесин выступил вперед и сказал:

— От меня шиповник, Лесной ворожей, для чести. — И он положил цветущую ветку рядом с остальными, образовавшими вокруг носилок лиственный шатер.

Хафган улыбнулся и сказал:

— Братья, освободим тело нашего друга от земных обязанностей.

Каждый друид нагнулся, взялся одной рукой за ветку, которую сам перед тем положил, другой — за носилки, и все тронулись между деревьями к кромлеху, расположенному на кургане за рощей.

Кромлех представлял собой круг из врытых стоймя камней. Посередине высился дольмен — три стоячих камня, а на них — плоская каменная плита. Носилки поставили на плиту, вокруг разложили ветки, снова накрыв ими тело. Хафган воздел руки, что-то проговорил на тайном наречии, потом сказал:

— Прощай, друг нашего брата, ты волен идти своим путем. — Он встал на колени и приложил ладони к земле. — Великая Матерь, возвращаем тебе твое порождение. Будь к нему добра, ибо оно хорошо служило своему хозяину.

С этими словами он встал и пошел от дольмена через кольцо камней. Остальные друиды тоже повернулись, и каждый прошел в свое отверстие между камнями, в свою сторону, в холмы и леса.

Позже трое из Каердиви сидели в лесу у костра, темнота окутывала их, как теплая шерсть. Они ели то, чем их угостили в Долгеллау, и разговаривали. Наевшись, Блез зевнул, завернулся в плащ и лег. Талиесину не хотелось спать; в голове роились образы, он смотрел в танцующее пламя и думал об увиденном за день. Хафган долго смотрел на него, ожидая вопросов, которые, он знал, роятся в этой золотой головенке.

Наконец Талиесин поднял глаза от тихо потрескивающего пламени и спросил:

— Что теперь будет с телом?

Хафган поднял с земли яблоко — их там лежала целая кучка — и передал мальчику. Потом взял другое, откусил, старательно прожевал и спросил:

— А по-твоему?

— Мясо истлеет, останутся кости.

— Верно. — Он еще раз куснул яблоко. — Зачем задавать вопросы, если знаешь ответ?

— Я не о том, — продолжал Талиесин, кусая яблоко, — я про то, что будет, когда не станет мяса?

— Кости соберут, отнесут в подземный склеп, где они будут покоиться вместе с костями прежде отошедших братьев.

— Однако птицы и звери будут тревожить тело.

Хафган чуть качнул головой.

— Нет, малыш, они не войдут в священное кольцо. Кроме того, плоть есть плоть; если она насытит кого из попутчиков, то лишь исполнит одно из своих назначений.

Талиесин обдумал услышанное, последний раз куснул яблоко и бросил огрызок в костер.

— Носилки плыли по воздуху. Когда ты говорил на тайном наречии — это было колдовство?

Снова друид покачал головой.

— Я просто призвал Древних свидетельствовать о деяниях нашего брата и пропустить его невозбранно. Тело же стало легким… — он повел ладонью вверх, — …ибо ничто уже не связывало его с землей и не тянуло вниз.

Мальчик смотрел на огонь, глаза его сияли.

— Увидим ли мы его снова?

— В этом мире — нет. В Ином — возможно. Душа живет вечно — и до, и после рождения. В этом мире мы лишь недолгие гости, Талиесин, и вряд ли он остается в памяти — ведь не помним же мы прежнюю жизнь.

— А хотелось бы, — объявил Талиесин.

— Может, ты и вспомнишь, — спокойно сказал Хафган, глядя в огонь проницательными серыми глазами и в то же время исподволь наблюдая за Талиесином. В дрожащем свете лицо мальчика казалось необычным — уже не детским, не молодым и не старым. Оно было как бы без возраста: лицо юного божества, бессмертного, на которого не в силах посягнуть время.

Обняв колени, Талиесин принялся раскачиваться взад-вперед. Он заговорил, не отрывая глаза от пламени:

— Много сменил я обличий, прежде чем мне родиться.

Солнечным бликом на листьях, звездным лучиком слабым, огнем на пастушеском жезле.

Был я дыханием ветра, словом и целой книгой,

Мостом через семь потоков, дорожкою в синем море, лодкой рыбачьей плетеной,

Челном, что обтянут кожей.

Был я пивною пеной, пузырьком в чарке отцовской.

Струною на арфе барда девятью девять лет был, песенкою девичьей.

Был я искоркой малой, пламенем в день Бельтана… был я огнем… огнем… огнем…

Голос сбился, снова стал детским. Талиесин обнял себя за плечи и затрясся мелкой дрожью, хотя ночь стояла теплая.

— Ничего, Талиесин, — ласково сказал Хафган. — Не пытайся это удержать. Вдохновение приходит или нет. Ты не можешь его принудить.

Талиесин закрыл глаза и уронил голову на колени.

— Я почти вспомнил, — всхлипнул он.

Хафган взял его за плечи, уложил на землю поближе к костру.

— Спи, Талиесин. Мир еще немного подождет тебя.

Глава 12

Время для Хариты разворачивалось медленными, бесконечными змеиными кольцами. К концу второй недели она уже обходилась без посторонней помощи. Со дня на день должны были подоспеть вести от Киана, но сутки уходили за сутками, а гонец все не появлялся.

Лиле заходила часто. Она снова предложила помощь, но навязываться не стала. Со своей стороны, Харита держалась холодно, но вежливо. Лиле ничего по этому поводу не говорила, однако ледяной официальный тон, видимо, задевал ее больше, чем она признавалась, потому что в конце третьей недели она грохнула на стол принесенный поднос и без дальнейших слов вышла из комнаты.

Чуть позже царевна встретила мачеху в саду. Харите не лежалось, и она, вопреки предупреждению Аннуби, решила, что гулять понемногу полезнее, чем все дни пролеживать на спине. Сперва она довольствовалась коридором, но вскоре ее потянуло на свежий воздух. Однажды утром она встала, проковыляла по переходу и дальше по длинной винтовой лестнице в сад. Чтобы спуститься на нижний уровень, надо было пройти через арку в зеленой изгороди. Подойдя ближе, Харита заметила, что в арке кто-то навесил дверь.

Она удивленно остановилась, но дверь была приоткрыта. Девушка толкнула ее и вошла. Со своего возвращения она впервые оказалась в саду и теперь дивилась представшим перед ней переменам. Исчезли многоярусные клумбы с пышными пахучими цветами, вьющиеся розы и виноград. Исчезли декоративные кусты в кружевной россыпи цветов. На их месте еще более разнообразные, чем сами цветы, росли травы, папоротники, мхи и грибы — их Харита не видела, но чуяла носом, ибо памятное ей благоухание сменил сладковато-гнилостный запах влажной земли, плесени и грибницы.

Сад был явно ухожен, но растения росли, как сорная трава, — их явно не подрезали и не подвязывали. Держась главной дорожки, Харита зашла дальше в сад, мимо зарослей кипрея, паслена и крапивы, руты, солодки и мяты, герани, шалфея, кровохлебки и многих-многих других, которых не знала и не могла назвать.

А на грудах хвороста, на кучах прелой листвы росли дождевики, раздутые и безобразные, осклизлые навозники, бледные поганки и мухоморы. От них и от других грибов шел тот самый запах разложения, который пронизывал весь сад.

Дорожка привела Хариту в маленькую рощицу, посаженную на месте прежней лужайки. Когда-то здесь было круглое озерцо с рыбками — его питал сбегавший по мраморным ступенькам ручей. Теперь ручеек и рыбки исчезли, по берегам обмелевшего озерца росли камыши, аир и другие болотные растения.

Вокруг озерца правильными концентрическими кругами росли яблони с бледными, идеально круглыми яблочками. Харита подошла ближе и протянула руку к золотисто-зеленому плоду.

— Мне кажется, они еще не поспели, царевна Харита.

Девушка отдернула руку и обернулась. Из-за деревьев к ней шла Лиле.

— Хотя они и впрямь очень красивы.

— Да, — отвечала Харита, досадуя, что оказалась в саду не одна. Впрочем, она не удивилась, потому что догадалась, что все эти изменения — работа Лиле. — По-моему, я никогда не видела таких яблок.

— Они особенные, — отвечала Лиле, гладя одно ладонью. Она была в груботканом платье, подол подобран и заткнут за пояс, ноги босые.

— Ты по-своему распорядилась этим садом, — холодно заметила Харита.

— Он был в запустении.

— Жаль, что ты не сумела его сохранить.

Лиле вскипела.

— Не знаю, что там наговорил Аннуби, но вижу, он тебя настроил против меня.

Харита отрешенно взглянула на нее, но ничего не сказала.

— Я чувствую это всякий раз, как к тебе подхожу.

— Так зачем ты лезешь туда, где тебе не рады? — зло отрезала Харита.

Лиле втянула голову в плечи.

— За что меня все так ненавидят? — простонала она, закрыв лицо руками. Когда она вновь подняла голову, глаза ее были сухи. — Кому я что сделала? За что все меня боятся?

— Боятся? Это тебе мерещится.

— Тогда почему со мной так обходятся? Ты мне не веришь, потому что меня боишься.

Харита с силой тряхнула головой.

— Я не боюсь тебя, Лиле, — сказала она.

Однако слова мачехи очень походили на правду, и это было неприятно.

— Вот как? — Лиле болезненно скривилась. — Аннуби боится, считая, что я оттеснила его от Аваллаха; поэтому он и оболгал меня.

— Аннуби не может никого оболгать, — тихо и уверенно отвечала Харита. Ни разу на ее памяти царский советник не покривил душой, тем более не произнес откровенной лжи. Однако… однако он не сказал ей всей правды про рану Аваллаха и даже не заикнулся, что Гуистан тоже погиб.

— Всякий солжет, когда чувствует угрозу, — так же убежденно выговорила Лиле. — Я для него угроза, вот он и распускает про меня небылицы. Наверняка он говорил тебе, что мой отец — фригийский матрос…

— По имени Тотмос. Да, и ты сама говорила, что он был рабом.

— Мой отец был фригийцем, это правда. И его действительно звали Тотмос. В молодости он плавал по морям, но у него был собственный корабль, и он на самом деле купил раба.

— Которого тоже звали Тотмос? — фыркнула Харита.

— Мой отец отпустил его на волю, и он взял отцовское имя. Таков обычай. Зачем Аннуби выворачивает все, что бы я ни сказала?

И вновь у Хариты закрались сомнения. Неужели Лиле говорит правду? Неужели Аннуби так ненавидит Лиле, что обращает против нее каждое сказанное слово? Но зачем? Зачем это ему?

— Есть лишь один способ убедиться в моей правоте, — промолвила Лиле.

— Какой же?

— Испытай меня.

— Как же тебя испытать?

— Как сама ты решишь, царевна. Это должен быть твой выбор.

— Я не хочу испытывать тебя, Лиле. — Харита со вздохом устало покачала головой. — Ты говоришь одно, Аннуби другое. Слова, слова, слова. Я уже не знаю, во что и верить.

— Верь мне, когда я говорю, что никому не желаю вреда. Верь, что я не рвусь к власти. Верь, что я хочу быть твоей подругой.

Харите стало стыдно. Она чувствовала, что Лиле говорит правду, и хотела верить. И все же… все же было в мачехе что-то не то. Что-то пугающее, как грибы на жирном перегное, или хуже — что-то скованное и спрятанное от глаз, чудовищный зверь, незримый, но наблюдающий из неведомого укрытия. Харита чувствовала присутствие зверя, ощущала его взгляд и потому не могла вполне довериться Лиле.

— Хотела бы я тебе верить, — искренне призналась она.

Лиле улыбнулась, но лишь на мгновение.

— Однако не можешь.

— Не могу, — кивнула Харита. — Пока не могу. Но я не буду тебе лгать.

В этот момент они различили детский голосок, весело щебетавший песенку без складу, без ладу. Через мгновение из-за куста вынырнула пушистая головка, а следом показалась и вся девочка — лет четырех, босоногая, светловолосая и смуглая, как орех. На ней была синяя льняная юбка, когда-то плоеная, а сейчас такая мятая, словно ее жевали, за ухом торчал одинокий цветок анютиных глазок, неумелый венок из тех же цветов болтался на шее. Венок и юбка составляли всю ее одежду. В руке девочка держала надкусанную зеленую сливу, липкий сок стекал по подбородку. При виде Хариты она замерла, как вкопанная, и уставилась на нее зелеными-презелеными глазищами.

— Иди сюда, Моргана, я хочу тебя кое с кем познакомить, — сказала Лиле.

Девочка робко шагнула вперед. Зеленые глаза, не таясь, изучали Хариту, и той стало не по себе.

— Моргана, это Харита. Скажи «здравствуй».

— Здлавствуй, — отвечала Моргана. — Ты класивая.

— Ты тоже, — сказала Харита.

— Но ты большая, — возразила девочка.

— Ты тоже со временем вырастешь, — промолвила Харита. — Вижу, ты любишь сливы. Вкусная?

Моргана взглянула на сливу в своей руке и бросила на землю, как будто ее уличили в чем-то постыдном. Мать строго взглянула и объяснила:

— Моргана знает, что в саду ничего рвать нельзя. Верно, Моргана?

Девочка пристыженно закивала, опустила глаза и босой ножкой отпихнула противную сливу.

— Можешь идти, Моргана. Скажи «до свидания»

— До свидания, цалевна Халита. — И Моргана убежала прочь.

— Какое прелестное дитя, — сказала Харита, провожая ее глазами.

— Она — наша радость. Твой отец говорит — точь-в-точь ты в ее годы.

Харита кивнула.

— Лиле, ты просила тебя испытать, — выпалила она. — Так вот, мне нужна твоя помощь.

Лиле склонила голову набок, словно решая, что ответить: «да» или «нет». Невозможно было угадать, что творится в ее голове. Темные глаза не выражали ничего. Наконец она сказала:

— Чем могу тебе служить?

— Пройдись со мной. Мне надо кое-что тебе сказать.

Они двинулись по дорожке, и Харита начала объяснять про Трома, его пророчество и грядущие бедствия. В отличие от остальных Лиле не подняла ее на смех, но приняла все сказанное от первого до последнего слова.

— Что могу сделать я? — спросила Лиле. Голос ее звучал ровно, без тени страха или сомнения.

— Белин согласился захватить флот Сейтенина. Есть план, и есть некоторая надежда, что он сработает. Как только у нас будут корабли — если будут, — останется их загрузить.

Лиле огляделась, и глаза ее расширились.

— На это понадобятся годы!

— У нас нет столько времени. Месяц, в лучшем случае два. Не больше. Аннуби пытается выяснить, сколько еще осталось.

— Понятно. — В голосе звучала такая обреченность, что Харита обернулась и взглянула на Лиле. Молодая женщина смотрела на дворец, на его балконы, портики и террасы. — Мы бросим это все и начнем сначала.

— Да, сначала, но мы возьмем с собой все, что поможет начать новую жизнь.

Лиле набрала в грудь воздуха, как будто собиралась немедленно запаковывать ящики. «Что за удивительная женщина, — думала Харита. — Но я не жалею, что ей сказала. Одной бы мне не управиться».

Словно прочтя ее мысли, Лиле повернулась к Харите и сказала:

— Теперь ты не одна. Я помогу, чем смогу. С чего начнем?

— Я думала об этом, — отвечала Харита. Они уже двинулись к дворцу. — Одежда, инструменты, провизия — все это важно. Однако я хотела бы начать с маминой библиотеки. Там есть книги, которые надо спасти.

— Согласна. Знания лучше другого помогут нам там, куда мы… — Она не договорила и странно улыбнулась.

— Что?

— Как готовиться к будущему нашего народа, если мы представления не имеем, куда направляемся?

— На запад, полагаю, — отвечала Харита. — Земли там, говорят, похожи на наши и мало населены. Мы сможем устроиться там почти так же, как здесь.

— Или лучше, — решительно произнесла Лиле.

— Скажи, — промолвила Харита, — ты мне веришь — насчет пророчества?

— Конечно, — отвечала Лиле. — А как же иначе?

— Остальные не верят.

— Тогда они заслуживают своей участи, — мрачно проговорила Лиле. В глубине ее темных глаз блеснула холодная ненависть — блеснула и сразу погасла.

«Что это — тот самый затаившийся зверь? — подумала Харита. — Не зря ли я ей сказала?».

Однако Лиле улыбнулась, и зверь, если он был, снова уполз в тень.

— Ты спросила, почему я тебе поверила? Отвечу. Всю свою жизнь я знала, что это случится. Я несла знание в себе. — Она коснулась рукою сердца. — Не надеялась увидеть, но знала. Чувствовала. В самом раннем детстве я смотрела на мир и знала, что ему недолго осталось стоять. Когда ты сказала, я поверила, потому что ты лишь подтвердила мою давнюю догадку.

— Это будет испытание, о котором ты просила, — сказала Харита. — Я доверила тебе все, чем дорожу.

— Не все. — Лиле легонько коснулась ее бока. Харита скривилась. — Позволь тебе помочь. Я в силах вылечить твое увечье. Когда это случится, тебе потребуются все твои силы. С моей помощью ты быстрее их обретешь.

Харита помялась, потом сдалась.

— Ты права, Лиле. Будь по-твоему.

— Я за тебя, Харита. Верь мне.

— Попытаюсь, — пообещала Харита. — Верь и ты мне.

Харита не ошиблась, доверившись Лиле: операция прошла безупречно, а за ней наступило быстрое выздоровление. Через несколько дней после того, как сняли повязки, Аннуби нашел Хариту в библиотеке: она сидела, скрестив ноги, перед грудой пергаментных свитков и, подперев рукой подбородок, прилежно читала развернутые документы. Прорицатель некоторое время смотрел на нее, прежде чем войти в разгромленную библиотеку. Заслышав шаги, она подняла глаза.

— Ой, Аннуби! Какие новости? Есть что от Белина?

— Нет. — Он покачал головой.

— А насчет звезд?

— Нет, пока ничего.

— Так что же?

— Это насчет тебя!

— Насчет меня?

— Ты сказала Лиле о грядущем бедствии.

— Да. А что?

Провидец вздохнул, провез по заваленному свитками полу кресло и рухнул в него как подкошенный.

— В чем дело? — недоумевала Харита. — Чем ты не доволен?

Он устало покачал головой и потер глаза.

— Я больше ничего не вижу. — Это было произнесено так буднично, что Харита поначалу не осознала всю важность его слов.

— Что тут дурного? Я думала, будет лучше… — Она смолкла.

Аннуби сидел так, будто в груди его не осталось воздуха — плечи обвисли, длинные пальцы сплетались и расплетались на коленях.

— В чем дело, Аннуби?

— Я больше ничего не вижу, — произнес он, чеканя страшные слова. — Лиа Фаил померк для меня. Света больше нет.

— Ты переутомился, — предположила Харита, откладывая рукопись. — Я слишком много от тебя требовала. Отдохни, и все вернется.

— Нет, — простонал он. — Знаю, что не вернется. — Он смолк, затем обреченно поднял плечи. — Однако я пришел не за тем.

— Ты сказал, не надо было говорить Лиле. Почему? Что она натворила?

— Я застал ее у себя в комнате с Лиа Фаилом. Я разозлился. Схватил ее… хотел… хотел прибить… — Он затряс головой, как будто сам себе не верил. — Я это сделал. Я, Аннуби, в жизни не поднявший руки ни на одно живое создание.

— А она?

— Рассмеялась, — пробормотал он, зажмурившись. — Рассмеялась и сказала, что потерянного не вернуть.

— Потерянного зрения?

— Тебя. Она сказала, что я тебя потерял.

У Хариты заныло под ложечкой.

— А потом?

— Она ушла. Я слышал за дверью ее смех. — Он взялся за голову, словно желая отделаться от этого звука.

— Ой, Аннуби, прости. Знала бы, ни за что бы ей не сказала. — Как ни жалко ей было старого друга, она не удержалась и спросила: — А никак не может быть такого, что ты ошибаешься?

— Ошибаюсь! — Царский советник вскочил, с грохотом опрокинув кресло. — Ты на ее стороне! Будь проклят тот день, когда я ее увидел!

— Прошу тебя, Аннуби, я просто хотела сказать, что могут быть другие объяснения.

— Я не только зрения лишился, но и рассудка, да?

— Конечно, нет.

Он напрягся, сжал кулаки.

— Она обворожила тебя. Сперва твоего отца, теперь тебя. — Он повернулся и выбежал из комнаты.

Харита осталась сидеть. «Я могу пойти к ней и поговорить напрямик. Пойти прямо сейчас… и что? Сказать, что Аннуби утратил зрение и считает, будто она меня обворожила? Даже если так, ей только того и нужно. Нет, нельзя сознаваться, что мне все известно… а что мне известно? Что Аннуби, собственно, мне сообщил? Могут быть другие объяснения. Возможно, как говорит Лиле, он ненавидит ее и переиначивает все ее слова. Может быть, все было совсем не так, как он сказал.

В любом случае, я обещала ей доверять, и затеять такой разговор — значит нарушить свое слово. Бедный Аннуби, придется ему еще немного помучиться. Я не в силах ему помочь, а другие дела не терпят».

Она вернулась к своему занятию — выбирала ценные и невосполнимые рукописи из тысяч, собранных ее матерью, и складывала их в водонепроницаемый деревянный бочонок.

Глава 13

Для Талиесина конец лета прошел, как в сказке. Он вставал с солнцем приветствовать славные золотые дни, текущие царственно величаво. Когда на строительстве выдавалось свободное время, Эльфин брал его в лес на охоту, на рыбалку в устье реки или просто на берег моря — посидеть на камнях, полюбоваться на облака и волны.

Часами они катались верхом, Эльфин рассказывал об однообразных дозорах вдоль Вала, о том, как надо сдерживать ирландцев и пиктов, о редких яростных стычках. Он учил Талиесина римскому воинскому искусству и, что важнее, римскому искусству управления. Он вспоминал истории, слышанные от воинов у костра. Он рассказывал о людях, их надеждах и чаяниях, объяснял, чего хочет для своего народа, растолковывал свои решения.

Талиесин слушал и каждое слово складывал в своем сердце, ценя то, что отец пытается ему передать.

— Ты должен быть сильным, — сказал однажды Эльфин. Они ехали по лесу в поисках вепря, а впереди собаки пытались взять след. — Сильным, как холодное железо в твоей руке.

— Хафган тоже так говорит. Сила и мудрость — обоюдоострый меч короля.

— Он прав. Ради своего народа король должен быть сильным и мудрым. Однако, боюсь, придет время, когда от мудрости проку не будет и выдюжит только сила.

— Темное время?

— Такое темное, какого еще не бывало. — Он натянул поводья и поднял глаза к зеленому кружеву листьев. — Слушай, Талиесин. Слушай, но не обманывайся. Все здесь тихо и спокойно. Однако покоя нет. Мир не знает и не хочет знать, что творится с людьми у него за спиной. Покоя нет, Талиесин. Это обольщение — заблуждение ума. Покой бывает тогда, когда ты обеспечил его силой своих рук.

Талиесин дивился, с чего это мысли отца приняли такой мрачный оборот. Где-то неподалеку закричал кулик, и в его голосе мальчику почудились одиночество и тоска.

— Это время приближается, Талиесин. Мы уже не можем его сдержать. — Эльфин печально взглянул на сына. — Хотел бы я, чтобы это было иначе.

Талиесин кивнул.

— Кормах говорил мне о Темном времени. Однако он сказал: чем гуще тьма, тем ярче сияет свет. И что придет некто и озарит небо от запада до востока, и образ его навеки запечатлеет эта земля.

Эльфин кивнул.

— Что ж, хоть какая-то надежда. — Он вновь обвел глазами сонный лес. — Ладно, Талиесин, зато сегодняшний день — наш! Чу! Собаки залаяли. Они что-то нашли. Вперед!

Эльфин тряхнул поводьями, и лошадь, взволнованная собачьим лаем, взяла с места в карьер. Талиесин ударил, своего скакуна пятками по бокам и поскакал следом. Не разбирая дороги, неслись они через лес — кони, лошади и три лесных кабана: две молодые самки и огромный седой самец. Охотники мчались, круша подлесок, перескакивая через поваленные стволы, пригибаясь под нависшими ветвями, сопя, визжа, фыркая, улюлюкая и хохоча от дикой погони.

В самой чаще кабаны исчезли. Собаки уперлись в быстрый лесной ручей, где потеряли запах. В следующий миг подскакали всадники и увидели, что псы жалобно скулят на берегу, нюхая воздух и горюя об утраченной добыче. Эльфин бросил копье — оно воткнулось во влажную глину, Талиесин сделал то же, и, спрыгнув на землю, они повели лошадей напиться к ручью.

— Славная была погоня! — хохотнул Эльфин. Он все еще не совсем отдышался. — Ну и кабанище! С двумя женами — царь лесной!

— Я рад, что они скрылись, — заметил Талиесин. Лицо его раскраснелось от волнения и долгой скачки. Мокрые от пота волосы на лбу свернулись в колечки.

— И я. Хотя проголодался я знатно, так и чую запах жареного мяса, но все равно рад, что они ушли. Когда-нибудь еще их погоняем.

Эльфин растянулся у темного, заросшего мхом камня и закрыл глаза. Талиесин устроился рядом и хотел уже лечь, когда уголком глаза различил какое-то сияние.

В следующий миг Эльфин услышал всплеск и рывком сел. Талиесин был посреди ручья и спешил к дальнему берегу с криком: «Я его вижу! Скорее!». Собаки подвывали, опустив морды и поджав хвосты, у самого края воды.

— Талиесин! Погоди! — Эльфин схватил копье и кинулся вдогонку. — Погоди, сынок!

Он выбрался на берег в тот самый миг, как Талиесин нырнул в заросли бузины.

— Скорее! — донесся издалека взволнованный мальчишеский голос. — Я его вижу!

Эльфин прислушался. Было слышно, как мальчик ломится через кусты, потом все стихло. Отец ринулся следом.

Талиесин отыскался через час на круглой поляне внутри дубравы. Он с потерянным видом сидел на заросшем лишайником плоском камне, уронив руки на колени.

— Ты не поранился, сынок? — Вопрос Эльфина гулко раскатился среди древесных стволов.

— Я его видел. — Талиесин сипел от усталости. — Он привел меня сюда.

— Кого ты видел?

— Оленя. Это он меня сюда привел.

— Оленя? Ты уверен?

— Белого оленя. — В полумраке поляны глаза Талиесина блеснули, как две темные звезды. — Белее вершины Кадер Идриса… а рога! Огромные раскидистые рога, алые, что твой римский плащ, и хвост тоже алый. — Он с сомнением взглянул на отца. — Ты видел?

Эльфин медленно покачал головой.

— Нет. Где мне за тобой угнаться!

Он огляделся. Со всех сторон поляну обступили кряжистые дубы, их толстые корявые ветви свидетельствовали о древнем возрасте. По окружности поляны земля чуть понижалась — видимо, здесь когда-то проходил ров. Камень, на котором сидел Талиесин, располагался в центре замкнутого круга. Несмотря на то что сквозь нависшие ветви просвечивало небо, поляна оставалась сумрачной.

— Олень привел тебя сюда?

Талиесин кивнул.

— И здесь я увидел человека. — Он указал на то место, где ложбинка прерывалась, соединяя поляну с лесом. — Черного человека.

— Вот как? — Эльфин пристально взглянул на сына. — Какой он был?

— Высокий, очень высокий. — Талиесин закрыл глаза. — И очень мускулистый — ноги, будто пни, руки — дубовые ветви. Весь в черной шерсти, густой-прегустой, и вывалянный в листве и сучках. Лицо раскрашено белой глиной, только глаза черные, что два колодца, и вокруг них оставлены круги. Волосы склеены, зачесаны в гребень и утыканы веточками, а на голове — кожаная шапочка с оленьими рогами. В руке у него был посох, тоже с рогами, а под мышкой — кабанчик. А еще с ним был волк, огромный, желтоглазый, смотрел на меня из-под дубов, а в круг не вошел.

— Повелитель зверей, — прошептал Эльфин. — Цернунн!

— Цернунн, — подтвердил Талиесин. — «Я Рогатый», так он мне сказал.

— А еще?

— Он сказал: «Подними, что упало». И все.

— «Подними, что упало»? И больше ни слова?

— Что это значит? — недоумевал Талиесин.

Эльфин взглянул на камень под мальчиком.

— Камень стоял, а теперь лежит.

Талиесин провел рукою по камню.

— Как мы его поднимем?

— Да, дело нелегкое. — Эльфин потянул себя за ус и пошел вокруг поляны. Вскоре он вернулся с толстым ясеневым суком и подсунул его под край лежащей плиты. — Подкати-ка вон тот камень, — распорядился он, и они вдвоем налегли на рычаг.

Плита поддавалась медленно, однако, давя на рычаг и подвигая опору, они смогли приподнять ее настолько, чтобы ухватиться руками. После этого пошло чуть лучше. Раздевшись до пояса, отец и сын налегли на рычаг, кряхтя от натуги, и мало-помалу камень вставал все выше, пока наконец со стоном Эльфин последним могучим рывком не поставил его стоймя.

Они улыбнулись друг другу, отдуваясь, и посмотрели на камень. Замшелый, темный от долгого сна в земле, пахнущий сыростью, он стоял чуть наклонно, так что слабый свет падал на его исчерченную письменами поверхность. Талиесин подошел и положил руки на выбитые в камне знаки: затейливо переплетенные спирали и завитки в обрамлении двух змей, образующих подобие огромного яйца.

— Он очень старый? — спросил Талиесин.

— Очень, — кивнул Эльфин. Он взглянул на яму, оставшуюся от камня. — Теперь я вижу, отчего он упал.

Талиесин взглянул туда же и увидел, что плита лишь немного отстоит от длинного, желтого человеческого остова. Под тяжестью камня череп и грудная клетка расплющились, но остальные кости были целы. Приметив блеск, мальчик стал на колени и осторожно разгреб мягкую грязь. Под ней оказалась цепь из тоненьких звеньев, украшавшая некогда шею покойника. На цепи висел кусочек желтого янтаря с застывшей в нем мухой.

— Что ты нашел, сынок? — спросил Эльфин, опускаясь рядом на колени.

— Подвеску. И глянь! — Он указал на белую плечевую кость. — Еще и браслет!

Браслет был золотой, с сердоликом и тем же спиральным рисунком, что и на камне. На сердолике была вырезана фигурка, которую не удавалось рассмотреть, пока Эльфин не снял браслет с кости прежнего владельца. Он стер землю с процарапанного рисунка и показал камень Талиесину.

— Лесной владыка! — воскликнул тот и, взяв украшение в руку, провел пальцами по контурам увенчанной рогами головы.

Между ногами скелета валялись черепки от разбитого сосуда. Под одной лопаткой обнаружился длинный кремневый наконечник от копья, под черепом — бронзовый кинжал. Лезвие позеленело и рассыпалось, но гагатовая рукоять сохранилась, хотя вся пошла мелкими трещинками.

Талиесин нагнулся и взял кинжал, потом медленно взглянул на камень, но тот преобразился: углы заострились, узор смотрелся четко, словно был выбит только что. Ложбинка вокруг поляны тоже была четче и глубже. По внутреннему краю ровика стоял частокол, и на каждом четвертом колу догнивала голова жертвы — человека или зверя. Большинство голов высохли, почернели, кое-где просвечивали белые черепа. В воздухе пахло смертью.

Он повернулся к тому месту, где поляна соединялась с лесом, и увидел каменные колонны по обе стороны тропы. В каждой колонне было по углублению с человеческим черепом. На обоих черепах кто-то нарисовал по синему завитку.

Пока Талиесин смотрел, между колоннами показался человек в оленьей шубе до колен. На нем были оленьи сапоги, ноги обмотаны кроличьими шкурками. Лицо его, вымазанное синим, походило на маску, волосы были коротко подстрижены, только сзади оставлена длинная коса, подвязанная на затылке наподобие конского хвоста. Голову его венчала шапочка из сыромятной кожи, украшенная оленьими рогами. В одной руке он нес испачканный синим глиняный горшок, в другой — барабан.

Мальчик зачарованно смотрел, как шаман подошел к стоящему камню, поднял замусоленную палку и окунул ее в горшок с вайдой. Этой самодельной кистью он принялся раскрашивать знаки, вырезанные на плите. Когда он закончил, другой шаман, в такой же одежде и с таким же синим лицом, вступил в круг. Он держал копье с каменным наконечником. За ним следовали двое в грубых шкурах и третий, связанный по рукам плетеным кожаным ремнем. Связанный был совершенно гол, лицо его скрывала привязанная к шее кожаная маска, расписанная переплетением спиралей вроде того, что украшало камень.

Связанного подвели к камню, где уже ждал шаман с краской. Пленник безучастно стоял, покуда тот рисовал ему на груди синие завитки. Потом его прислонили спиной к камню, между запястьями пропустили витой кожаный шнур, и бросили его на плиту. Один из сопровождавших дернул за шнур, так что руки пленника вскинулись над головой.

Тот, что был в шапке с рогами, схватил барабан и заколотил по нему резной костью — сперва медленно и ритмично, потом все быстрее и быстрее. Он запел диким голосом, а пленник забился. Барабанный бой становился все чаще, пение — все страшнее. Подошел шаман и внезапно, словно его ущипнули, подпрыгнул, развернулся, вскинул копье над головой и вонзил его в бок жертвы.

Кровь хлынула из раны, несчастный рванулся в сторону, но копье вновь настигло его. На этот раз оно вошло глубже и осталось в теле. Пленник дергался от боли. Когда он перестал биться, веревку отпустили. Руки его обвисли, он осел на камень, а кровь продолжала бежать на землю.

— Нет! — в ужасе вскричал Талиесин.

Умирающий с трудом шагнул вперед. Ноги его подогнулись, он рухнул на колени и еще с минуту слабо подрагивал — все под неотрывным взглядом рогатого шамана.

Он еще раз попытался встать, потом затих. Кровь, хлеставшая из жуткой раны в боку, уже начала густеть. Едва он замер, второй рогатый шаман прыгнул на тело и сорвал с него кожаную маску. Бронзовым кинжалом он отсек убитому голову и поставил на камень, откуда она таращилась в небо огромными незрячими глазами.

Рогатые зашептались. Двое других подняли тело и уложили его перед камнем. Первый шаман забрал барабан, горшок с краской и вышел из круга.

— Талиесин! — Мальчик услышал свое имя, почувствовал, как его трясут за плечо. — Талиесин!

Он обернулся и взглянул на отца. Встревоженное лицо Эльфина постепенно обретало четкость, а рогатые шаманы, их бездыханная жертва и, наконец, частокол поблекли, медленно растворяясь в воздухе.

— В чем дело, сынок? Ты стал серым, как смерть. — Эльфин крепко сжал его плечо.

Талиесин схватился за голову.

— Опусти на место, — прошептал он, потом закричал, глядя на отца огромными от ужаса глазами: — Опусти на место! Опусти камень на место!

— Хорошо, — медленно сказал Эльфин. — Мы положим его обратно. — Он выпрямился, глянул на пожелтевшие кости в открытой могиле. — Не все, что найдено, следовало найти, кое-чему лучше оставаться в забвении.

Они принялись укладывать камень, что было лишь немногим легче, чем его поднять. Все это время Талиесин ощущал давящую атмосферу поляны как враждебную силу, которая им мешает. Однако камень медленно поддавался и наконец с шумом рухнул на место своего упокоения.

Только когда плита снова легла на землю, Талиесин вздохнул свободнее.

— Дело было не в камне, — объяснил Талиесин. — Рогатый хотел, чтобы ему снова стали приносить жертвы. — Его передернуло. Он с опаской взглянул на отца. — Это было бы дурно.

Эльфин кивнул и в последний раз огляделся.

— Вот и я чую — нехорошее это место. Довольно мы тут побыли. Идем отсюда.

Они пошли назад через лес и спустя некоторое время наткнулись на ручей. День уже клонился к вечеру. Лошади сонно пощипывали травку, собаки, свернувшись, дремали у их ног, положив головы на лапы. Когда Эльфин и Талиесин, плескаясь, двинулись через ручей, гончие проснулись и вскочили с лаем.

— Придется поторопиться, чтобы засветло попасть в каер, — заметил Эльфин, усаживаясь в седло. — Видно, мы пробыли на поляне дольше, чем нам показалось. Готов?

— Готов, — отвечал Талиесин, перебарывая желание в последний раз обернуться на лес.

Они хлестнули поводьями и галопом понеслись прочь.

Глава 14

Первая дрожь пробежала по земле Келлиоса перед самым рассветом.

Харита проснулась среди ночи из-за того, что едкий сухой воздух сгустился в сплошной давящий покров. Чувствуя, что ей нечем дышать, она встала, вышла на балкон и стояла, глядя на слабо мерцающий город. Океан неустанно перекатывался по своему ложу, звезды красновато горели в сером ночном небе — и Харита поняла, что час наступил.

Она приняла это с хладнокровием, воспитанным годами выступлений на арене, и в последний раз взглянула на спящий город.

Со стороны далекой горы донеслось глухое рокотание летней грозы. «Началось, — подумала Харита. — Спи, Атлантида, пришел день твоей смерти. Прощай!».

Рокот перешел в еле заметную дрожь. В городе завыли и заскулили собаки. Они знали. Скоро узнают все.

Она надела то, что давно приготовила на этот день: простую, прочную льняную рубаху, широкий кожаный пояс и сандалии, в которых выступала на арене. Привычным движением заплела косу, подвязала белым кожаным шнурком, надела на шею любимую золотую цепь и торопливо вышла из комнаты ударить в набат — колокол, который приказала повесить посреди портика, чтобы слышал весь дворец. Последние раскаты еще замирали в воздухе, а Харита уже бежала к Аннуби.

Она вошла без стука. Аннуби сидел за столом, перед ним лежал Лиа Фаил в шкатулке из дерева гофер. Глаза прорицателя были красными от усталости.

— Началось, — сказала Харита.

Он кивнул, закрыл глаза и шепотом выговорил:

— Да.

— Так собирай вещи, идем в порт. Будем ждать Белина.

— Белин не успеет, — сказал Аннуби. — Я остаюсь здесь.

— Нет, ты мне нужен. — Тон ее не допускал возражений.

Аннуби пожал плечами, встал, в последний раз оглядел комнату и шагнул к двери.

Дрожание прекратилось, но воздух все так же давил, и в нем ощущался резкий металлический запах. Собачий вой зловещей музыкой заполнял дворец.

В главном переходе они встретили Лиле, перепуганную и взволнованную. Она держала на руках спящую Моргану и, увидев Хариту, бросилась к ней с вопросом:

— Пора?

— Да, — отвечала Харита. — Где мой отец?

— В постели, спит.

— Разбуди его и приступай к своим обязанностям.

Лиле колебалась.

— Дай мне ребенка. — С этими словами Харита забрала Моргану из ее рук. — А теперь поторапливайся.

Лиле побежала по переходу.

— Возьми Моргану, — распорядилась Харита, протягивая ребенка Аннуби.

Тот брезгливо скривился, но девочку взял. Она тут же проснулась и подняла крик.

— Жди у фургонов, — приказала Харита, и Аннуби, спотыкаясь, побрел в дрожащую ночь.

Харита проверила, как выполняется каждое ее распоряжение, уверенно и деловито переходя от одного дела к другому. Последние несколько недель вымотали ее и душевно, и физически. За это время она собрала гору припасов и инструментов, все упаковала, по возможности защищая от морской воды, заставила дворцовых служащих, как те ни возмущались, отработать составленный вместе с Лиле план эвакуации, обратила все дворцовые сокровища в наличные золото и серебро, скупила множество рыбачьих лодок, чтобы доставить людей и припасы на корабли, проследила за погрузкой в фургоны предметов первой необходимости — труд титанический, потребовавший сил, терпения и воли, которых она за собой прежде не знала. Теперь, в последние страшные минуты, она сохраняла спокойствие. Пусть мир вокруг рушится, смерть не застанет ее мечущейся в постыдной панике. Она разбудила тех, кто не проснулся сам, и велела им приступать к намеченным прежде делам.

— Не задумывайтесь, — говорила она самым робким. — Делайте, что сказано, и побыстрее.

В итоге, когда несколько часов спустя дворец содрогнулся от первых толчков и черепица градом посыпалась в темные дворы, фургоны уже стояли по четыре в ряд, десять в каждой колонне, возницы и седоки ждали. Кони вскидывались, выкатывая испуганные глаза в свете мятущихся факелов. Конюхи удерживали их, торопясь надеть шоры.

Харита стояла на лестнице, уперев руки в бока.

— Где Лиле? Неужели мне самой за ней идти?

— Царевна! — послышался голос. — Надо выводить лошадей. Если рухнут ворота…

— Знаю, знаю! Мы ждем царя. Ступай на свое место.

Говоривший исчез. Харита бросилась во дворец искать Лиле и Аваллаха. Второй раз тряхнуло, когда она бежала по длинной галерее в царскую опочивальню. Мраморные плиты под ногами задрожали, до ушей донесся далекий скрежет, как будто кто-то молол зерно между двумя огромными жерновами.

Она влетела в отцовскую комнату и увидела Аваллаха, одетого, в большом кресле. Лиле на коленях молила его встать и идти с ней. Он обернулся на звук шагов.

Не обращая внимания на Лиле, Харита произнесла:

— Пора, отец. Все ждут, чтобы ты их возглавил.

Царь мотнул головой.

— Я остаюсь. Мое место здесь.

— Твое место с твоим народом.

— Возьми Лиле и остальных. Брось меня.

— Мы без тебя не тронемся, — твердо сказала она.

— Тронетесь или погибнете.

— Значит, погибнем! — выкрикнула она. — Но тебя не оставим!

Аваллах медленно встал. Лиле подала ему костыль и под руку повела к повозке, в которой уже ждали Аннуби и Моргана. Лиле и Аваллах сели, Харита приказала трогать. Едва царская повозка выкатилась в ворота, остальные пришли в движение. Одна за другой они проезжали в ворота, земля беспокойно подрагивала под колесами.

Харита выждала, пока последний фургон миновал ворота, вскочила на коня и секунду помедлила, глядя на дворец своих предков, с которым расставалась навеки. Фургоны быстро достигли Келлиоса, но улицы оказались забиты людьми, выбежавшими из домов и в ужасе метавшимися по городу. Толчок следовал за толчком. Крики и вой оглушали. Харита выехала вперед, прокладывая дорогу фургонам. Так, продираясь через толпу, они добрались до порта и остановились на каменном причале. Теперь оставалось ждать корабли и надеяться, что они придут.

Небо озарилось зловещим желтоватым светом. Со стороны храма доносилось жалобное мычание. В неподвижном воздухе пыль висела над городом, как туман. Аннуби расхаживал вдоль фургонов. Наконец он остановился возле Хариты.

— Вроде стихает, — сказал он. — Толчки стали реже и слабее.

Харита взглянула на его лицо, бледное в лучах рассвета.

— Значит, время еще есть.

Взошло солнце, и землетрясение прекратилось. Перепуганный народ успокоился и вернулся к своим делам. Ожидавшие на причале — почти пятьсот человек, все население дворца: каменщики, маляры, плотники, садовники и пастухи, управляющие, слуги, распорядители, все со своими семьями (их Харита пообещала взять с собой) — начали сердиться, поглядывая на землю, которая явно не собиралась уходить у них из-под ног.

Харита хранила прежнюю решимость. С началом дня она заставила всех перетаскивать поклажу из фургонов в лодки. Солнце поднялось в раскаленное добела небо и принялось жарить и без того иссохшую землю. Когда же пылающий диск склонился к закату, последние тюки закрепили в лодках, а флота все не было.

Горожане открыто смеялись над их сборами, показывая пальцами и отпуская шуточки. В гавани, как всегда, сновали лодки, Келлиос жил обычной жизнью, будто ничего не произошло.

Когда на причал легли длинные тени, Лиле подошла к Харите и сказала:

— Люди устали. Может быть, стоит вернуться?

— Нет, — отвечала Харита. — Я тоже устала, но возвращаться нельзя.

— Можно оставить лодки, а если…

Харита обернулась к ней.

— Возвращайся во дворец, Лиле, и найдешь там свою могилу! Там только смерть!

Лиле вернулась, чтобы приглядывать за остальными. Долгий вечер не принес никаких событий. Ужинали простой пищей, слушая, как ритмично ударяют в основание пристани волны. Наступили сумерки, но по-прежнему не чувствовалось ни ветерка. Быстро темнело.

Они сидели в тягостной духоте, когда небо внезапно вспыхнуло огнем. Горящие звезды сыпались на восток, неестественную тишину разорвал вой, с которым они низвергались в неустанно бьющийся океан.

Огненный звездопад продолжался. В небо уходили столбы пара. Горожане высыпали на пристань и смотрели в небо. Никто больше не смеялся.

Со стороны горы донесся зловещий рокот. Обернувшись в ужасе, люди увидели, как горящие звезды проносятся сквозь пыльное марево и смертоносным дождем накрывают землю. Гонимые огненным дождем, жители Келлиоса в беспорядке бросились на причалы и принялись драться за места в рыбачьих лодчонках. Одна за другой лодки отчаливали и, качаясь на мелкой зыби, устремлялись в ночное море.

— Корабли не пришли! — крикнул кто-то от фургонов. — Надо спасаться!

— Молчать! — рявкнула Харита. — Ждем.

— Мы все погибнем! — взвыл кто-то еще.

— Так умрем людьми, а не ополоумевшими животными!

Они ждали. От воды поднимались испарения со странным маслянистым запахом. Келлиос содрогался от страшных толчков, дома ходили ходуном, рушились колонны. Многие, боясь, что пристань не устоит, с криками бежали назад в город, топча тех, кто не успел отскочить с дороги.

Одной силой воли Харита сохраняла порядок среди своих людей, расхаживая между ними, призывая их мужаться, как когда-то призывала своих танцоров. Аннуби нашел ее на пристани, где она твердыми словами рассеивала сгущающийся вокруг страх.

— Если корабли не придут… — Он замолк.

— Да?

— Мы могли бы выйти им навстречу на лодках.

— Нет, — твердо отвечала Харита. — Мы будем ждать здесь.

Она снова заходила по пристани.

Аннуби пошел рядом.

— У нас еще есть время, Харита. Лодки готовы.

— Белин придет, — упрямо произнесла она.

— Не сомневаюсь. Однако он может не успеть. — Аннуби поднял руку в недвижный воздух. — Ветра нет. Сегодня им до нас не добраться.

Харита взглянула на темную массу качающихся лодок.

— Возможно, ты прав, — сдалась она наконец. — Если мы проделали путь досюда, можем пройти еще немного.

Она повернулась и принялась отдавать приказы. Лодки, числом девяносто, были связаны по три: средняя для людей, две по сторонам — для груза. Под руководством заранее выбранных надзирателей народ принялся рассаживаться. Одна за другой лодки с пассажирами отваливали от пристани.

Выйдя в залив, они обернулись. Серое небо на западе внезапно просветлело, залилось желтым, потом кроваво-красным заревом.

На землю легла тишина. Море успокоилось.

Все затаили дыхание, сжимая побелевшими пальцами лодочные борта.

Звуковая волна настигла их раньше, чем сам звук — оглушительный, рвущий перепонки рев вспученной бездны. Восток снова вспыхнул зарницами, горы заходили ходуном. Келлиос закачался. Харита взглянула на дворец: над рушащимися стенами вставали языки пламени. А страшный рев не смолкал.

Ополоумев от страха, люди бросались в море, и многие в панике тонули. Матери бежали в воду, держа младенцев над головой. Перепуганные лошади, сорвавшись с узды, носились по дыбящемуся берегу.

Земля утратила свою твердость. Холмы сползали в долины, сталкивались и сливались в один. Деревья дрожали мелкой дрожью, корни их стонали и трещали, почва под ними текла, как вода. Дома раскачивались и падали на струящиеся улицы, вздымая пламя и пыль. Вопли людей казались криками перепуганных птиц. Море пузырилось и колыхалось на своем ложе.

Небо содрогнулось и изрыгнуло пламя. Горящие куски серы, шипя, проносились в воздухе, распространяя омерзительный смрад, они чертили борозды на холмах, сыпались на дрожащие развалины, а навстречу им вставали клубы серого дыма и белые языки пламени, Камень горел: некогда яркие орихальковые крыши плавились и бежали ручейками. Из храма валили клубы черного дыма, пахло паленым мясом и жиром.

Вскоре пламя охватило всю окрестность. Оно бушевало на склонах холмов, дым вставал столбами, образуя большое плоское облако, которое, словно рука, тянулось к только что вставшей луне.

Лодки плясали на расходившихся волнах. Каменная пристань рухнула в воду, увлекая за собой тысячи кричащих людей. Харита смотрела, не чувствуя ни страха, ни жалости — ничего.

Разрушение продолжалось всю ночь, а лодки носило по гавани. Над заливом призрачно сияла бледная луна, но уцелевшие тщетно вглядывались в горизонт — кораблей не было. Харита смотрела на лица окружающих и видела, как тает последний лучик надежды. «Они придут, — твердила она про себя, понимая, что лодки уносит все дальше в открытое море и шансы на спасение убывают. — Они нас отыщут».

Около полуночи Харита заставила себя проглотить кусочек хлеба и глоток воды. Потом заснула и проснулась на рассвете. Обреченная земля по-прежнему корчилась в предсмертных судорогах. Белина с захваченными кораблями все не было.

Атлантида вздымалась и опадала, горы вздрагивали, как складки на покрывале, вода била в дрожащий камень, Келлиос горел, а на юге уходил ввысь дым от других городов. В воздухе висела копоть, и казалось, что уже сумерки. А звезды продолжали сыпаться, ударяя в землю и вспенивая море. Медленно, безжалостно, безостановочно.

Около полудня, хотя небо было черно, как ночью, непроглядные тучи над землей вспыхнули оранжево-алым. Воздух задрожал, стремительный вихрь пронесся над волнами, через мгновение его нагнал звук взрыва, настолько могучий, что море пошло высокими узкими волнами, и сотрясение достигло их сперва как долгий пронзительный вой — это ударная волна вырывала из земли деревья и камни, — а затем, как оглушительный, отупляющий рев.

Гора Атлант взлетела на воздух — напор расплавленной магмы расколол ее от увенчанной снегом вершины до гранитных недр и выбросил обломки в истерзанный воздух. Они еще не начали падать, как второй взрыв выбросил из середины горы огонь, дым, пепел и расплавленную лаву. В мгновение ока Атлант превратился в трепещущую колонну подсвеченного огнем дыма.

Оглушенные взрывом люди в лодках беспомощно цеплялись друг за друга. Одни в испуге кричали, другие онемели от ужаса, когда на их глазах целые горные хребты оседали и проваливались в землю.

Море уже не просто бушевало — оно кипело под градом раскаленных обломков. В соседнюю с Харитой лодку упал кусок расплавленной лавы, и она сразу пошла ко дну, увлекая еще две, с которыми была связана. Вода перехлестывала через борта, заливая перепуганных людей.

Уголком глаза Харита заметила какое-то движение и повернулась к берегу. Она успела заметить, как на них с немыслимой скоростью катит вызванная взрывом приливная волна.

Люди в оцепенении смотрели, как надвигается стена воды, никто не успел даже вскрикнуть или отвернуться. Лодка закачалась. Харита ухватилась за толстый трос, и в этом миг волна ударила в борт, лодка взлетела высоко в воздух и опрокинулась.

Небо и море поменялись местами. В мокрой, захлебывающейся тьме Хариту оторвало от троса и ударило о борт. Ее бы выбросило из лодки, если бы хлещущая сверху вода не прижала ее ко дну.

Все случилось в одну секунду. Лодки закачались, выровнялись, и волна покатила дальше. Те, кто уцелел, судорожно глотали воздух. Харита заставила себя выпрямиться, закашлялась, выплевывая горько-соленую воду, протерла глаза от едкой, влаги. Остальные лодки качались на зыби, многие тяжело просели, полные воды. Их было явно меньше, чем минуту назад.

В серо-зеленом небе дым мешался с облаками, подсвеченными злыми алыми сполохами. То, что осталось от Атланта, билось и сотрясалось, некогда прекрасное тело горы сводила чудовищная судорога. Люди ошалело таращились застывшими от ужаса глазами.

Лодки дрейфовали. Время зависло между ночью и днем, вулканический пар и дым плотно заволокли небо, грозные звуки окончательного разрушения по-прежнему гремели над водой. Океан постепенно успокаивался. Теперь вода тихо плескалась о лодочные борта, да порой ударялся о доску кусок пемзы.

Харита, вертя головой, пристально вглядывалась в горизонт. Однако шли томительные часы, и даже ее неистребимый дух ослабел; она все реже устремляла глаза вдаль. День сменила длинная, мучительная, рваная ночь, и блаженный сон лишь на краткие мгновения спасал от чудовищной яви. Уцелевшие — менее трех сотен, — сгрудившись в дрейфующих лодчонках, смотрели на тяжкие муки истерзанной земли.

Вот и заря, но они не увидели солнца: лишь слегка просветлело свинцовое небо, и наступил новый нескончаемый день. Лодки качались, люди ждали. Харита подумала, что не лучше ли было всем остаться во дворце и погибнуть под рухнувшими стенами.

Парус на горизонте первым заметил Аннуби из соседней лодки.

— Харита, — мягко позвал он.

Она сидела, уронив голову на руки. Услышав Аннуби, она подняла на него взгляд.

— Харита, взгляни на север и скажи мне, что ты видишь.

Она долго всматривалась, потом вскочила:

— Парус? Корабль? Аннуби, это Белин?

До боли в глазах они вглядывались в крошечный квадратик на горизонте, темный в сумеречном свете. Корабля еще было не разглядеть. Парус медленно приближался. Вскоре его заметили и остальные, в лодках поднялся гомон, многие махали платками и рубахами, чтобы привлечь внимание.

— Он только один, — крикнула Харита Аннуби, когда корабль удалось наконец разглядеть. — Я вижу только один! Где остальные? Их должно быть больше.

— Только один, — подтвердил Аннуби. — И не очень большой.

— Он направляется к нам! — крикнул кто-то с другой лодки.

Корабль сменил курс и шел теперь прямо на флотилию осевших в воде лодок. Люди смотрели, как он несется на них, и радость постепенно сменялась тревогой. С черного корабля не подавали никаких знаков, и сам он, не замедляя хода, продолжал лететь полным ходом.

— Они нас не видят! — крикнул кто-то.

Корабль несся вперед, его острый водорез рассекал серую пену. Теперь кричали все. Корабль был так близко, что можно было различить людей на палубе. Они смотрели на лодки. Крики становились все громче, все отчаяннее.

«Что-то не так», — подумала Харита и в следующий миг поняла, кто это: Сейтенин!

Корабль настиг первую лодку в тот момент, когда гребцы пытались увести ее с пути судна. Водорез с грохотом ударил в середину борта. Лодка подпрыгнула и раскололась, люди и груз полетели в воду. Вторая лодка сумела увернуться; в третьей кто-то из гребцов успел упереться веслом в надвигающийся корпус и оттолкнуться, хотя сам он не устоял и полетел в воду.

Еще одна лодка, полузатопленная и почти неуправляемая, закачалась в кильватере стремительно несущегося корабля, черпнула бортом воду и быстро пошла ко дну под вопли тонущих пассажиров.

Смертоносный корабль пронесся мимо лодки, в которой кипела от безмолвной ярости Харита. Над поручнем промелькнуло лицо Сейтенина. Харита узнала его и плюнула. Гримаса безумной ненависти исказила лицо царя.

— Не выйдет, Сейтенин! — прогремел голос Аваллаха. Харита обернулась и увидела, что ее отец стоит в лодке: мокрый, всклокоченный, но все равно царственный. Ярость заставила его выкрикнуть эту бессмысленную угрозу.

Руль повернулся, парус провис — корабль разворачивался на новый заход.

На палубу высыпали люди, поручень ощетинился копьями.

— Они возвращаются! Они нас всех перебьют! — закричала женщина в одной из лодок.

Корабль надвигался под бессильно хлопающим парусом, однако что-то в его движении изменилось. Не закончив поворота, он снова взял прежний курс. Парус наполнился ветром. У поручня вновь возник Сейтенин. Он крикнул:

— Жаль, что я не убил тебя, Аваллах! Теперь океан довершит то, что я не успел!

Харита повернулась и увидела то, что заметил кормчий Сейтенина и что заставило его поспешно обратиться в бегство: к ним летели три быстрые триремы.

— Белин и Киан! Мы спасены!

Никто ее не слышал. Все тоже увидели корабли и кричали до хрипоты.

Харита огляделась. Из девяноста лодок, покинувших Келлиос, она не насчитала и пятидесяти: кого-то унесло за ночь, кого-то потопили горящие обломки или приливная волна, три уничтожил Сейтенин — хотя те, кто был в протараненных кораблем лодках, по большей части остались живы и теперь цеплялись за плавающие в воде доски.

Корабли, приближаясь, убирали паруса. В лодках гребцы схватились за весла. Вскоре первые из спасенных уже взбирались на судна по сброшенным с борта сеткам. Харита проследила, чтобы с лодок сняли всех людей и припасы, и лишь после этого разрешила поднять на палубу себя.

Перед ней стоял Белин, измотанный и печальный.

— Я знала, что вы нас отыщете, — сказала Харита уже в его объятиях.

— Прости, — шепнул он, и на ее шею капнула теплая слеза. — Мы не могли быстрее…

Она отстранила его.

— Элейна?..

— Думаю, жива. Есть еще один корабль, — объяснил Белин, обреченно ссутулив плечи. — Там Киан — теперь все в его руках.

Были и другие спасенные — несколько лодок Белин заметил по пути, всех людей забрали на борт. Корабли оказались заполнены почти до предела. Убедившись, что Аваллах, Аннуби, Моргана и Лиле живы, а груз, на который она потратила столько усилий, надежно уложен, Харита без сил рухнула в уголке.

Белин отдал приказ кормчему своего корабля и двух других, одним из которых командовал Майлдун. Вновь подняли паруса. Полотнища затрепетали и надулись, и корабли понеслись вперед, вперед, в открытое море.

Они не успели отойти далеко, когда над волнами прокатится вой, далекий и грозный. Те, кто был у борта, подняли головы и увидели, что над Атлантидой нависли тучи. По темной громаде берега разбегалась паутина зияющих трещин, заполненных желтой лавой.

Дым клочьями расползался над водой, и казалось, что Атлантида плывет в черных штормовых тучах. В горячем воздухе пахло серой и копотью. Пепел сыпался грязными хлопьями, и все, чего бы он ни коснулся, мгновенно чернело. Была середина дня, но всюду царил сумеречный полумрак. Спасенные сбились в кучи на борту, их изможденные лица озаряли вспышки зарниц.

Вой перешел в оглушительное шипение, которое шло от крушащейся земли и заполняло весь мир. Харита закрыла глаза и различила в нем шум влекомых в бессмертие душ. Кто-то коснулся ее плеча, и она подняла лицо. Над ней стоял Аннуби, в его зрачках плясали красные отблески.

— Идем, посмотришь, — сказал он.

Она прошла за ним на корму, и они протиснулись к борту. Атлантида полностью ушла под воду, лишь кое-где торчали горные пики, да вспышки выхватывали из тьмы бесформенную громаду Атланта.

Шипение нарастало, к нему присоединился еще один звук, как будто раздирали от края до края огромный кусок материи — самая ткань мира рвалась из конца в конец. Треск становился громче, заполняя вселенную, захлестывая корабли и жмущихся в страхе зрителей.

И вот, пока они смотрели, темная громада горы Атлант осела под собственной тяжестью, всколыхнулась и взорвалась в последнем пароксизме яростного разрушения. Чудовищная сила выбросила газы и пыль. Черная клубящаяся колонна встала до облаков. Через мгновение ударная волна устремилась к кораблям, срывая белые барашки.

Она обрушилась невидимым кулаком. Люди попадали на палубу, задребезжала обшивка. Порыв ветра ударил в обвисшие паруса, так что согнулись и заскрипели мачты. Триремы неслись, не слушаясь руля, палубы вставали почти вертикально. Харита лежала плашмя, вцепившись руками в грубые доски и крепко зажмурив глаза от едких соленых брызг.

Ветер унесся прочь. Дымящиеся каменные глыбы со свистом сыпались из набрякших небес, они шипели, касаясь воды, и шли на дно в ореоле пара. Раскаленные камни падали на корабли, подпрыгивали, шипя и разбрасывая осколки, прожигали доски, воспламеняли палубу. Смертоносный ливень продолжался.

Мимо Хариты с криком пробежала женщина с ребенком на руках — по подолу ее платья бежала огненная кайма. Царевна бросила ее на палубу, ладонями загасила пламя и накинула сверху кусок парусины — защиту от страшного града.

Юркнув вместе с ними под прочный холст, Харита не сразу поняла, что женщина и ребенок — Лиле и Моргана. Лица их были в саже, волосы — серые от пепла. Лиле смотрела на нее, не узнавая. «Наверное, у меня такой же жуткий вид, — подумала Харита, — если она не понимает, кто я».

— Лиле, — сказала она, протягивая руку. — Это Харита, Лиле. Мы уцелели, и мы останемся жить. Слышишь? Мы будем жить.

Моргана тихонько всхлипывала, но Лиле не отвечала. Она отвернулась и смотрела на чудовищный град.

Исполинская волна, поднятая последним взрывом, взметнула корабли на немыслимую высоту и бросила в пропасть. Она прошла под днищами и покатилась через океан, увеличиваясь и набирая скорость. При мысли о том, что натворит она на том берегу, Хариту передернуло.

Когда кончился огненный ливень, Харита и Лиле сбросили парусину. Над водой висела сплошная завеса пыли и дыма. Не видно было даже соседних судов.

Всю эту нескончаемую ночь триремы качались на мертвой зыби. Те, кому повезло остаться в живых, уснули, где стояли. Они проснулись сумеречным утром. Паруса бесполезно висели. Пепел по-прежнему сыпал, как снег, покрывая воду толстой коркой грязи. В душном воздухе пахло серой.

Штиль продолжался три дня. На четвертый бледное серое солнце пробило грязно-бурую мешковину туч. К полудню порывистый ветер с юга унес последние следы дыма, и взорам людей предстал океан. На месте Атлантиды колыхался все тот же водный простор и качалась на волнах грязь. Ни камешка, ни песчинки — ничего. Атлантида ушла под воду, и лишь тонкая струйка пара, поднимающаяся узкой полосой пузырей, указывала на то, что здесь когда-то был материк.

Атлантиды не стало.

КНИГА III. МЕРЛИН

Глава 1

Что написать о горьких годах, скорбных годах, годах отчаяния, мора, смерти? О чем рассказать — как мы боролись, как голодали, теряя силы, сколько страданий приняли?

Все это мы вытерпели. Более того: мы выжили. Чужой и холодный край покорился, стал нашим домом.

Четыре ужасных месяца носились мы по волнам, на пятый увидели каменистое западное побережье земли, что зовется Инис Придеин, — туманного острова, где горы окутаны мглой, а мягкие зеленые холмы уходят на север и восток.

На том клочке суши, где мы сошли с кораблей, почти не было человеческого жилья, и редкие обитатели, несмотря на всю свою подозрительность, приняли нас с почтением. Тщедушные, низкорослые, темноглазые и темноволосые, похожие на лесных зверей, эти люди называли себя керниуи и жили в лачугах из дерева и глины. Говорить с ними было невозможно. Их язык — не речь, а бессмысленная череда гортанных и шипящих звуков. Однако мы кое-как объясняли свои нужды, а они, принимая нас за богов, охотно все исполняли.

Мы прожили с ними полгода, ожидая четвертый корабль, но он, увы, так и не появился. Киан, Элейна и все, кто был с ними, погибли. Мы погоревали и ушли в глубь острова, за невысокий горный кряж (керниуи почитают его священным), в страну густых лесов, озер и зеленых полян, которую Белин, исследовав, счел пригодной для жизни. Во-первых, она была редко населена — туземцы, завидев нас, бежали, бросая в страхе скот и жилища.

Мы назвали новую страну Саррас, в память о покинутой родине, однако наши новые соседи вскоре переделали ее в Ллин Ллионис — так выговаривали они слово «Атлантида». И здесь, в Ллин Ллионисе, мы начали строить новую жизнь на грубой и негостеприимной земле.

Сразу за северной границей того края, который исследовал Белин, высится большой холм, окруженный болотами, а у подножия его расстилается очень большое, но мелководное озеро. Аваллах объявил, что на этом холме выстроит свой замок. Белин с остатками своих людей обосновался на юге, в Ллин Ллионисе, на узком выступающем в море полуострове. Майлдун поселился с ним. Думаю, Белин хотел жить ближе к воде на случай, если пропавший корабль все же достигнет берега.

Холм Аваллаха, или Тор, как называют его местные жители, возвышается над причудливой местностью: округлые холмы чередуются здесь с широкими долинами, в которых змеятся темные реки и серебристые ручейки и растут старинные дубы, тис, вяз и конский каштан. Под раскидистыми ветвями такого лесного исполина может укрыться целое стадо. Это сумрачный и печальный край безветрия и теней, длинное здесь кажется коротким, а маленькое — большим; дно морское на суше.

На этой древней и таинственной земле, настороженной и пустой, лишь изредка селились люди. Со временем я полюбила ее, полюбила мягкий, сочащийся свет и мглистую дымку. Но, даже любимая, она оставалась для меня таинственной и необычной.

Посреди зеленых лесов высится Тор. С вершины его прежде, чем Аваллах возвел высокие блистающие башни, открывались необозримые просторы. Издали холм видно отовсюду, хотя, как ни странно, подходя ближе, его нередко теряешь из виду.

Камня вокруг хватало, как и строевого леса. Озера изобиловали окунем, форелью и щукой, луга — всевозможной дичью. Скот быстро тучнел на привольных пастбищах, колосья золотились под солнцем. В лесистых долинах наливались соком дикие ягоды, зеленели съедобные травы.

Не столь щедрый, как утраченная родина, этот край тем не менее снабжал нас всем необходимым для жизни. А еще через несколько лет мы возвели надежные укрепления. Восхищению соседних племен не было предела. Эти дикари могли дни напролет наблюдать за нашими трудами, обсуждая их между собой. Мы, в свою очередь, наблюдали за ними, узнавали их обычаи, даже кое-как превозмогли их язык.

Впрочем, за достигнутое приходилось платить, и платить дорогой ценой. Холод и постоянная сырость вызывали болезни, которые кровь атлантов побороть не могла. Тяжело вспоминать, сколько ночей простояла я возле больных, бессильно взирая, как неведомая хворь уносит все новые жертвы, как день ото дня нас становится меньше.

Однако год за годом продолжались работы на Аваллаховом холме, мы расчищали озера, пахали целину, разбивали сады. Лиле, счастливая, как никогда, взяла на себя попечение о садах и огородах, и редко царскую супругу можно было сыскать где-либо, кроме как в кружевной тени ее любимых яблонь. Маленькая Моргана вечно бегала с ветками и лепестками в волосах, с черной землей под ногтями, с зелеными от травы ладошками.

Аннуби все больше замыкался в себе. Он заперся в четырех стенах и почти не появлялся во дворце, разве что прошмыгнет живой тенью в темном закоулке между службами. Думнонии звали его Аннон и считали божеством Иного Мира, сумеречного загробного царства, где обитают души их предков. Что ж, они были близки к истине.

Странное дело, Аваллахова рана так до конца и не исцелилась — порой она по нескольку дней не давала ему встать с постели, и тогда он вершил государственные дела из паланкина, который велел для этой цели соорудить. Однако, когда боль отпускала, он мог предаваться любимым занятиям, особенно рыбной ловле, к которой в последнее время пристрастился. Едва ли не каждое утро мы, просыпаясь на рассвете, видели, как Аваллах с острогой в руке, подобно Посейдону, рассекает в лодке золотистый туман.

А я? Я объезжала печальные холмы, навещала укромные уголки — лесные озера и лощины, в которых никто никогда не бывал. Мой скорбный, мятущийся дух требовал дальних прогулок, я целыми днями томилась по времени и земле, которых уже не вернуть. Я привела сюда свой народ, исполнила свое назначение, и жизнь моя утратила цель.

Харита спрыгнула с седла и бросила поводья. Серый пони, не теряя времени, принялся за высокую сочную траву. Поляна укрылась в лесу недалеко от дворца, сразу за холмом напротив Инис Гутрина, Стеклянного острова — так местные жители называли Тор с той поры, как на его вершине вырос царский дворец. Этот же холм, насколько знала Харита, не назывался никак, не было имени и у поляны, хотя в прошлом здесь явно жили люди.

На дальней опушке сохранились остатки невысокого, но крепко сколоченного деревянного строения, может быть, дома, хотя в таком случае он заметно превосходил высотой местные хибарки. Соломенная крыша, местами уже просевшая, круто уходила вверх. Дверь, если когда-то и была, давно сгинула, и дом стоял открытый ветру и зверю.

Харита с любопытством осмотрела поляну и строение: это место, как и многие открытые ей уголки, отличалось каким-то особым, только ему присущим настроением. Она навострилась их отличать и сейчас ощутила как бы особое сгущение невидимых токов. Что-то важное случилось некогда на этой поляне, и воздух до сих пор сохранил воспоминание о давно прошедшем событии.

«Если бы я только могла его прочесть, — подумала Харита, — о чем поведало бы это место?»

Вопрос приходил ей в голову всякий раз, как она навещала поляну, а это случалось часто, поскольку мирное уединение на время успокаивало ее мятущийся дух.

Она медленно вышла из-под сени деревьев, оставив пони пастись. Бревенчатый каркас строения сохранился, хотя глина кое-где просыпалась через дырочки сплетенных из лозы стен. Свет, проникая сквозь провалы в потолке, озарял заросший травою пол. Харита шагнула в дверной проем и, как и раньше, услышала приглушенный шепот — то ли ветерок, то ли отзвук далеких времен.

Когда-то здесь произошло что-то очень важное. А может быть, тут обитало могущественное божество, и дом впитал в себя какую-то часть его силы. Так или иначе, Харита чувствовала, как сильно тянет ее внутрь. Она и прежде ощущала эту тягу, но сегодня — особенно сильно. Сейчас она медлила на пороге, затаив дыхание, воображая, что здесь, на месте нынешнего запустения, был когда-то высочайший и самый святой из храмов.

— Кто ты? — тихо спросила она, почти ожидая ответа. Тихий воздух всколыхнулся от ее голоса. Ветки соседнего ясеня зашуршали, с дерева вспорхнул дятел. Харита вслушалась в шелестение листьев. Ровное жужжание насекомых заполняло поляну дремотным гулом.

Девушка вступила под ветхий кров, на ходу погладив длинной тонкой рукой подгнивший дверной косяк.

— Поговори со мной, — сказала она, — открой мне свои тайны.

Внутри все заросло крапивой, дурманом и папоротником. Сильно пахло сыростью и гнилью. Харита прошла на середину; ей пришлось пригнуться, чтоб пролезть под рухнувшей балкой. Ничего из домашнего обихода не сохранилось — ни плошки, ни черепка. Собственно, не было здесь и очага или печки. «Странно, — подумала Харита. — Кто же здесь жил, если он не нуждался в тепле и пище?».

Окон тоже не было, только щель высоко в дальней стене — слишком высоко для окна, к тому же в такую узкую щель не проникало достаточно света. Да и форма ее странная — длинная вертикальная прорезь, перечеркнутая ближе к верху горизонтальной почти такой же длины.

Свет падал сквозь необычное окно перекрещенными косыми полосами, в которых плясали пылинки и проносились серебристые мошки. Харита задержала на них взгляд, потом повернулась, чтобы идти, но подле упавшей балки снова остановилась. В развалинах было так хорошо и покойно, что она опустилась на балку и осталась сидеть, озаренная светом из странного окна.

Солнце пригревало спину, и девушка закрыла глаза. Снаружи мирно пасся ее пони, позвякивая серебряными колокольчиками в гриве, да вздыхал ветерок…

А это что за звук? Вслушавшись, Харита различила неподалеку тихий гул голосов. Пони вскинул голову и заржал, колокольчики встревоженно зазвенели.

Голоса смолкли — говорившие выступили на поляну. Вероятно, они заметили пони. Харита их не видела, но представила, как они оторопело смотрят на лошадку и на разрушенное здание. Снаружи зашуршали шаги — кто-то подходил к двери.

В светлом прямоугольнике возник невысокий юноша. Он обвел глазами внутренность разрушенного здания и наконец заметил Хариту, сперва как часть помещения и лишь потом — как живое существо. От неожиданности он поперхнулся и отступил на шаг. Его спутник на поляне заметил это движение и что-то тревожно спросил.

Юноша не ответил. Он по-прежнему не сводил глаз с Хариты, потом медленно вошел в разрушенное здание и опустился на колени, сведя ладони перед собой.

Теперь пришел черед Хариты дивиться. Снаружи юношу снова окликнули — на этот раз в голосе отчетливо слышался испуг, — но он не ответил: он, не шевелясь, смотрел на нее полными восхищения и страха глазами.

Его товарищ шагнул в дом, задержал взгляд на склонившемся спутнике и поднял глаза на Хариту, которая сидела, сложив руки на коленях, спокойная и величественная, словно царица на троне. Вошедший упал ниц и простер к ней дрожащие руки.

— Мария! — вскричал он, и слезы радости потекли по его щекам. — Аве, Мария!

Такое поведение и раздосадовало, и заворожило Хариту. Ясно было, что ее приветствуют с великим почтением, но на каком-то неведомом наречии — явно не на языке местных думнониев. Кто эти люди — просто одетые, коротко подстриженные, кто они? Почему их озаренные солнцем молодые бородатые лица светятся такой радостью?

Харита встала, и ближайший к ней незнакомец с шумом глотнул воздух.

— Кто вы? — спросила она на языке бриттов.

Незнакомцы смотрели на нее широкими от изумления глазами. К удивлению Хариты, один из них ответил:

— Святая Мария, Матерь Христа, Бога нашего! Помилуй нас!

Слова были чудные, но Харита их разобрала — неизвестный говорил на одном из местных диалектов.

— Кто вы? — повторила она.

— Мы… мы ученики Мартина, — смущенно выговорил незнакомец.

— Аве, аве, Мария, Матер Део! — воскликнул второй незнакомец, лицо которого, озаренное светом из дыры в потолке, лучилось восторгом.

— Зачем вы здесь?

— Мы искали это святое место… — Он взглянул на нее, и в глазах его мелькнуло сомнение. Харита поняла его замешательство.

— Вы далеко забрели, — сказала она тихо.

Незнакомец кивнул, но ничего не сказал. Радость сошла с его лица, сменившись неуверенностью.

— Кто эта Святая Мария, о которой ты говорил?

— Матерь Бога Вышнего, Иисуса Христа, Спасителя рода человеческого, Господа небес и земли. — Он опустил руки и развел ладони. — Так ты не Пресвятая Дева?

Харита улыбнулась.

— Ни разу не слышала о такой богине.

Круглое лицо ее собеседника стало пунцовым. Он быстро вскочил.

— Прости нас, госпожа, — сказал он.

Его друг открыл глаза и огляделся. Увидев, что спутник стоит, он тоже вскочил, подбежал к Харите, распростерся ниц, схватил вышитый подол ее платья и прижал к губам.

— Коллен! — воскликнул первый, и они быстро заговорили на непонятном языке. Тот, кого назвали Колленом, изумленно повертел головой, взглянул на Хариту, выпустил ее подол и отпрыгнул назад.

— Извини нас, госпожа, — вновь обратился к ней первый. — Мы думали… Мы не знали…

Харита отмахнулась и спросила:

— Так она ваша богиня, эта Мария?

— Богиня? — Говоривший побледнел, но ответил прямо: — Нет, во имя Иисуса Христа! Мы чтим лишь одного истинного Бога. — Он обвел рукой помещение. — Бога, Которому некогда поклонялись на этом самом месте.

— Здесь поклонялись истинному богу? — усомнилась Харита. В такое и впрямь нелегко было поверить.

Коллен обратился к своему спутнику с вопросом, ответ на который получил на том же непонятном наречии. Они что-то обсудили, и первый вновь заговорил с Харитой.

— Коллен в отличие от меня не знает языка бриттов. Хотя бабка его родилась в Ллогрии, сам он из Галлии, говорит на языке галлов и наших римских братьев. — Он улыбнулся и отвесил вежливый поклон. — Меня зовут Давид. Я из Силура в Диведе, это недалеко отсюда.

— Я зовусь Харитой и живу поблизости во дворце вместе с моим отцом, Аваллахом, царем здешних земель.

Давид взглянул пристальней.

— Аваллахом? Повелителем дивного народа, тем, что построил Стеклянный остров?

— Инис Гутрин, верно, так называют наш дворец.

У Давида округлились глаза. Товарищ с тревогой взглянул на него и что-то спросил. Давид жестом приказал ему замолчать и тряхнул головой, не сводя с Хариты глаз.

— Фея, — прошептал он.

— Что-то не так? — спросила Харита.

— Окрестные жители рассказывают о вас странные вещи. Мы слышали… — он осекся.

— Что-то нехорошее, — догадалась Харита.

Давид кивнул.

— Будто бы мы умеем колдовать, — продолжала она. — Менять обличье, превращаться в волков, оленей, собак, оборачиваться в птиц и улетать, будто мы не нуждаемся в сне и отдыхе, будто ветер приносит нам вести со всех концов нашего королевства, будто мы понимаем любую речь… я прекрасно знаю, что о нас говорят. — Она пожала плечами и подняла бровь. — Но вы, судя по виду, люди ученые. Чему вы поверите?

— Мы поверим, — медленно отвечал Давид, — в истину, которую явит нам Святой Бог.

Харита задумалась на мгновение и спросила:

— Это все тот же истинный Бог?

— Он самый, госпожа, — отвечал Давид. — Мы зовем Его Господом и Царем, Всевышним Отцом, ибо Он — Творец видимых и невидимых, а мы — Его рабы.

— Вот как? Никогда не слышала о таком боге, — вежливо отвечала Харита. — Расскажи мне о нем.

Давид радостно улыбнулся и быстро переговорил с Колленом. Тот, один раз обернувшись на Хариту, вышел и быстро пошел прочь.

— Я послал его приглядеть за лошадьми, — объяснил Давид. — Он будет ждать нас снаружи.

Харита снова опустилась на лежащую балку и жестом показала страннику, чтобы он сел рядом. Давид так и поступил, хотя и не без опаски — сел рядом, но не вплотную, словно боялся обжечься.

— Мне говорили, что в этих разрушенных стенах, где мы сидим, когда-то служили Всевышнему. Мы пришли посмотреть, нельзя ли восстановить церковь, чтобы истина нашего Бога вновь явилась в этих краях.

— Ты часто говоришь об истине, — заметила Харита. — Вашему Богу она настолько важна?

— Да, и не только истина, но и любовь.

— Любовь?

— Да. Прежде всего любовь.

— Странный какой Бог. Он, наверное, редко видит то, что Ему приятно.

— Немудрено, что тебе кажется это странным. Мне тоже так показалось, когда я впервые услышал. Но я долго старался это постичь и со временем поверил. Более того, я узрел истину, и теперь ничто меня не переубедит. — Он открытым взором взглянул на Хариту и спросил: — В какого бога ты веришь и кому приносишь жертвы?

— Ни в какого! — с внезапной горячностью выкрикнула Харита и, сама испугавшись своего жара, добавила спокойнее: — Когда-то я верила в Бела, верховное божество моего народа. Однако он оказался дурной и никчемный бог, допустил, чтоб его люди погибли, и я больше никому не поклоняюсь.

— Хорошо сказано! Я сам таким был — покуда меня не позвал Иисус. — Хариту изумило рвение, с которым говорил молодой священнослужитель. Как не похоже на унылых жрецов Бела! Тот продолжал. — Он такой! Он Сам приходит и зовет к Себе. Он — Пастырь Добрый, Который идет за Своими овцами и не успокаивается, пока не соберет всех в Свой двор.

Они еще немного поговорили, потом Харита встала и сказала:

— Мне пора идти. Если хотите тут остаться, надо испросить разрешения у моего отца.

— Мы все сделаем, что положено, — отвечал Давид.

Харита пошла к двери, потом заколебалась, чувствуя, что слишком резко оборвала разговор.

— Отобедайте с нами сегодня, заодно и спросите.

Давид протестующе вскинул руки.

— Что ты, мы люди смиренные. Дозволь нам остаться здесь и утолить голод тем, что мы принесли с собой.

— Вам нельзя здесь оставаться без царского разрешения, а отец разгневается, узнав, что я не предложила вам его гостеприимство. Если вы откажетесь, он сам за вами придет.

На это странник сдался.

— Нет, нет! Мы служим всякому, равно нищим и царям. Пусть будет, как ты сказала.

— Тогда едем со мной, — сказала Харита. — Прямо сейчас.

Ничего похожего на Аваллахов дворец странники в жизни не видели: снаружи он поражал своей огромностью, внутри был сложен из гладкого отшлифованного камня; стройные колонны поддерживали изящные арки и высокие сводчатые потолки, а мозаичные полы и расписные стены в подробностях изображали сказочную жизнь подводного мира. И повсюду, куда ни глянь, высокие, грациозные существа, мужчины и женщины несказанной красоты.

Коллен взглянул на конюха, который увел их лошадей, и шепнул Давиду:

— Воистину, это эльфы! Не может быть сомнений.

— Нет, брат, они смертные, как и мы.

Коллен закатил глаза.

— Может, и смертные, да не как мы. — Он кивнул на юношу, который вел в поводу их коней. — Глянь, младший конюх одет богаче, чем любой из галльских вождей!

Харита провела их внутрь. Странники, как ни сдерживали свое изумление, таращились во все глаза и бурно обсуждали между собой увиденное. Она пригласила их в большой зал, где под балдахином из алой узорчатой парчи отдыхал на носилках Аваллах.

— Отец, — сказала Харита, подходя ближе. — Я привела гостей.

Царь приподнялся на локте и с любопытством взглянул на новоприбывших. Их глазам предстал благообразный муж, который, несмотря на смертельную бледность, выглядел вполне здоровым. Густые черные кудри лежали по плечам, борода надушенными колечками ниспадала на грудь. На нем были белоснежные штаны и рубаха, широкий пояс из больших серебряных пластин с драгоценным лазуритом, изумрудно-зеленый, шитый золотом плащ.

Когда он заговорил, голос его оказался низким и звучным, как у морского бога:

— Здравствуйте, друзья, кто бы вы ни были.

Оба смиренно поклонились. У Коллена слегка отвисла челюсть.

Давид собрался с мыслями и сказал:

— Приветствуем тебя от имени нашего Бога и Владыки.

— Кто же ваш Владыка? — спросил Аваллах.

— Иисус, нарицаемый Христом.

— Кланяйтесь от меня своему Христу, когда снова будете в Его краях.

— Царство Его велико, господин, — отвечал Давид. — Люди сведущие называют Его Царем царей.

Аваллах кивнул. Чело его нахмурилось.

Харита поспешила вмешаться:

— Отец, этот Иисус — Бог, а эти люди — Его служители.

— Служители! — хохотнул Аваллах. — Здравствуйте, служители. Надеюсь, ваш Бог не запрещает вам есть мясо и пить вино?

— Нет, господин, — отвечал Давид. — Не запрещает.

— Тогда пусть мои слуги отведут вам комнаты, чтобы вы могли помыться с дороги. Встретимся за столом. — Он поднял руку, подошел прислужник.

Странники поклонились и направились вслед за провожатым.

— Где ты их нашла? — спросил Аваллах, когда дверь за ними затворилась.

— Это они меня нашли, — отвечала Харита. — В разрушенном доме, куда я иногда наведываюсь. Они его разыскивали, говорят, что это святилище их Бога. А меня приняли за богиню. — Она рассмеялась.

— Вот и славно. — Аваллах поднял темные брови. — Самое время мне позабавиться.

— Тебе больно? — Харита нагнулась, положила ему на бок ладонь.

Он похлопал ее по руке.

— Ничего, терплю, — сказал он. — Нет, мне лучше. Через день-два буду на ногах. Пусть скажут поварам, что у нас гости. Таких важных послов надо принять с почетом.

Глава 2

Зима выдалась суровая, весна — дождливая и холодная. Лето не принесло желанного тепла; зерно не уродилось, хотя травы было вдоволь и скот успел нагулять жирок. С приближением осени задули сильные ветры, возвещая приход еще одной тяжелой зимы: на бледном севере собиралась буря, которую мало кто на юге предвидел.

Эльфин вернулся из летнего дозора раньше обычного. Его мучили тяжелые предчувствия. Талиесин не ездил с ним в этот год. Он провел лето с Блезом, помогая Хафгану наставлять в науках немногочисленную, но бойкую ватагу мальчишек — сыновей окрестной знати. Когда дружина, насчитывающая уже почти три сотни лучших ратников со всех концов Гвинедда, звеня оружием, въехала в Каердиви, Талиесин и его подопечные вместе с остальными жителями встречали их у ворот.

Он увидел суровую улыбку отца, напряженную посадку в седле и понял — что-то не так. Однако затем началось обычное празднество, и прошло немало времени, прежде чем Талиесин узнал, что тревожит короля.

— В чем дело? — спросил юноша, когда смог наконец отвести Эльфина в сторону. Он налил сладкого меда в два больших рога, один протянул отцу.

Эльфин криво улыбнулся.

— Я что, виден насквозь всем и каждому?

— Не всем и не каждому, но уж мне точно. — Талиесин поднял кубок. — Твое здоровье, отец.

Они выпили и вытерли усы тыльной стороной ладони.

— Что случилось этим летом? — спросил Талиесин.

— Ничего особенного. За все лето встретили лишь три бродячих племени. — Король пожал плечами и снова уставился на кубок.

— И все же?

Из открытой двери вырвался взрыв смеха — там начинался пир.

— И все же у меня на сердце лежит тяжесть, которую мудрые советчики не могут ни объяснить, ни развеять.

— Что тебя гнетет?

Король поднял руку и прижал ладонь к сердцу.

— Мой собственный мудрый советчик говорит, что зреют худые дела. Да, к северу от Вала все тихо, но мне сдается, что наши враги выжидают и копят силы.

— Ты говорил об этом с Максимом?

— Пытался. На обратном пути мы проезжали Каерсегойнт, но Максим снова в Лондоне. Римляне! Если б они рубились с пиктами и аттакоттами так же рьяно, как между собой! — Эльфин вздохнул. — Да это и неважно. Легионеров осталось всего ничего — пять сотен в Лугуваллии, в Эбораке и Дэве и того меньше. Вал теперь охраняет Фуллофауд, и надо отдать ему должное — он бдительный военачальник. Однако он слишком доверяет своим разведчикам. Разведчикам, я сказал? Эти головорезы не лучше того зверья, за которым должны следить.

— Ты мог бы поехать в Лондон, — предположил Талиесин. — Взял бы с собой меня и кого-нибудь из вождей. Поговорили бы с легатом.

— Будь в этом хоть какой-то прок, я бы тут же прыгнул в седло. Легат считает, что главная опасность — на юго-востоке. Последних людей он отправил строить там крепости — обороняться против саксов с их рыбачьими лодками. И это после резни на севере!

— С тех пор прошло семь лет, — мягко напомнил Талиесин.

Эльфин задумался, потом медленно улыбнулся и покачал головой.

— Да. Но такое же, если не хуже, может случиться вновь. Оно надвигается, Талиесин. Темное время. Ты скажешь, я полжизни его жду, но, клянусь, времен темнее еще не бывало. Думаю, Максим видит это не хуже меня, поэтому и поехал в Лондон — хочет до них докричаться. Нельзя забирать от нас всех людей на юг.

— Что будешь делать ты?

— А что мне остается, кроме как самому о нас позаботиться?

Талиесин не ответил. Он редко видел отца в таком смятении. Да, Эльфин порою ярился да поносил страшными словами близорукую тупость императора, наместников, командующих легионами, особенно после страшной резни семь весен назад. Однако сейчас он, вернейший и преданнейший из подданных, окончательно махнул рукою на римлян — это была новость, и она встревожила Талиесина.

Он сам видел, как год от года увеличивается дистанция между кимрами и их защитниками-римлянами. Народ постепенно возвращался к своим обычаям, к образу жизни своих предков-бриттов.

— Кельт возродится, — сказал Талиесин.

— А?

— Так сказал Хафган, и, боюсь, пророчество его исполнится.

— Да, и еще как. Жаль, Гвиддно нет с нами, — грустно сказал Эльфин. — Мне его не хватает. — Он поднял рог. — За крепкую руку, острое железо и быстрых коней! — Он одним глотком осушил рог. — Пойдем, повеселимся. Мы оба знаем, что это может быть последний пир на долгое-долгое время. И возьми с собой арфу, сынок. Эти месяцы мне так недоставало твоего пения.

Они уже вставали, когда вошла Ронвен.

— Твои люди зовут тебя, муженек.

— Пусть зовут, — сказал Эльфин, заключая ее в крепкое медвежье объятие. — Первым делом — ты.

— Ну-ка прекрати! — крикнула Ронвен, вырываясь из его рук — не настолько, впрочем, сильно, чтобы и впрямь высвободиться. — Успеем еще намиловаться.

Эльфин ухмыльнулся.

— Вот тут ты и ошиблась, женщина. Намиловаться никогда не успеваешь. Надо торопиться, пока есть время.

Он смачно поцеловал ее в губы, она так же пылко ответила.

— Ах, Талиесин, найди себе отраду-женушку и будешь счастлив до конца жизни.

— Постараюсь, — рассмеялся Талиесин.

— Люби ее всем сердцем, — сказала Ронвен, увлекая Эльфина к дверям (рука его по-прежнему лежала у нее на талии), — и в доме твоем будет вечно царить благо.

Они присоединились к празднеству, которое продолжалось два дня. Эльфин оказался пророком: это был последний пир в этом году и в следующие тоже. А для многих — последний в жизни.

Золотые осенние деньки осыпались один за другим, и земля приготовилась к зимней спячке. Хафган, все такой же статный, с острым орлиным взором — хотя в длинных темно-русых волосах заметно прибавилось седины — сидел перед своей избушкой и смотрел, как длинная, тонкая струйка дыма уходит в холодное синее небо. Он долго наблюдал, как дымок завивается и распластывается на ветру, потом подобрал синее одеяние и заспешил к жилищу Эльфина.

— Позови мне господина, — сказал он молодому воину, без дела подпиравшему дверь.

Юноша потянул себя за ус. Хафган отступил на шаг и пнул его в голень. Парень чуть не рухнул.

— Давай, поторапливайся, — распорядился друид.

Через мгновение Эльфин уже стоял перед своим главным советчиком, моргая от яркого света.

— Не рановато поднялся, Хафган? — спросил он.

— Скорее слишком поздно.

— А в чем дело? Что ты увидел?

— Они идут.

— Пикты?

— С этого дня мы не будем больше говорить об ирландских пиктах или саксах, только о варварах.

— Ты хочешь сказать, они все идут?

— Чему так удивляться? Не ты ли сам говорил о грядущей тьме?

— Я надеялся, что у нас есть еще несколько лет, — сознался Эльфин.

— Годом больше, годом меньше, какая разница? Встречай день, когда он приходит.

— Видишь ли ты нашу победу?

— Спроси лучше своего сына. Он куда зорче меня.

— Талиесин уже три дня как куда-то запропастился. Где он, когда он нам всем нужен?

— Там, где он нужнее всего.

Чуть позже, когда дружина снова собралась выехать, от старого дуба донесся набатный звон.

Эльфин и его ближайшие советчики — Киалл, Рединвар и Херидд — поспешили к дереву. Талиесин ждал их с железным билом в руках.

— Я мог бы прийти к вам, но время не ждет, — объяснил юноша. — За Моном видели ирландские корабли. Захватчики дошли до Дибр Дуиу. Диганви в осаде.

Талиесин почти ждал, что сейчас его отец, как древние кельтские воители, придет в боевое исступление. Однако король был спокоен и решителен.

— Сколько кораблей? — спросил он.

— Не меньше тридцати. А то и больше. Те, что пристали к берегу, выкрашены в цвет моря — борта, паруса, мачты, — чтобы не отличаться от волн. Трудно их сосчитать.

— Так там и тысяча человек наберется! — воскликнул Херидд.

Киалл, уже застегивавший кожаный нагрудный доспех, сухо заметил:

— Их тысяча против наших трех сотен — им недостает еще двух тысяч, чтобы сразиться на равных!

— Перехватим их на побережье или будем дожидаться здесь? — спросил Рединвар.

— Если им приглянулась наша земля, пусть придут и попробуют ее захватить, — отвечал Херидд.

— Нет, — твердо произнес Эльфин. — Это годится нам, но многие мелкие поселения ждут нашей защиты. Встретим супостатов там, где они сойдут на берег. Скачем немедленно.

Больше можно было ничего не говорить. Так вышколены были его люди, что одно слово военачальника пресекало всякие споры.

Хафган подошел, когда трое сподвижников Эльфина уже разошлись заниматься сборами. Сам король задержался поговорить с бардами.

— Видишь ли ты победу для нас, сынок?

Талиесин нахмурился.

— Вижу много смертей и горя с обеих сторон. Победу? Скажу по чести, отец, нет среди живущих ни одного, кто увидит конец этой войны, не то что победу.

Эльфин подтянул пояс.

— Значит, надо браться за дело и показать грядущим поколениям достойный пример. Ты с нами?

— Я поехал бы, даже если б ты меня не позвал, — сказал Талиесин.

— А я вот останусь, — заметил Хафган. — Стар я больно. Лучше попробую призвать проклятье на головы врагов.

— Всенепременно. — Губы Эльфина скривила злая усмешка. — И пусть их вонючая свора спасается, если сможет!

Закончились короткие проводы, и дружина выехала из деревни. Тремя колоннами скакали ратники по побережью, выглядывая вражеские корабли. Уже смеркалось, когда вернулся разведчик с вестью: «Ладьи, государь, числом двадцать. Пока далеко. Похоже, не собираются подходить к берегу».

— Поздно уже. Наверное, хотят проскочить под покровом тьмы, — предположил Киалл.

— Где они скорее всего высадятся? — спросил Эльфин.

— В песчаной бухте милях в двух к северу отсюда. Мне кажется, они направляются туда.

— Знаю это место. Будем поджидать там. Возьми с собой двоих и скачите в Каерсегойнт. Скажите трибуну, мы отобьем врага, а потом поспешим соединиться с легионом.

Первые ночные часы прошли без всяких событий. Дружина тихо и настороженно ждала. Воины поели и легли спать в доспехах, с оружием в руках. На море не было заметно никакого движения, хотя луна, встав, озарила все двадцать лодок.

— Чего они ждут? — дивился Киалл. Они с Эльфином сидели рядом на краю каменистого обрыва, над самой бухтой. Перевалило за полночь, а лодки так и не двинулись.

— Погляди на север, — произнес голос у него за спиной.

— А, Талиесин, иди сюда, — откликнулся Киалл. — На север, говоришь? Чего там на севере? Ничего не вижу.

— Туча! Видишь, тоненькая полоска над самой водой? Это луна серебрит ее край. Они дожидаются полной тьмы.

— И дождутся ведь, — буркнул Эльфин. — Клянусь Ллеу, умно! У кого они научились таким хитростям?

— Это ты их научил, отец. Ты и римляне. Они знают, что о них известно и что их могут поджидать. Поэтому ждут и копят силы.

— Что ж, пусть попытаются, — засопел Киалл.

— Мы можем поспать, — предложил Талиесин. — Туча ползет медленно. Пока она не закроет луну, ладьи не пристанут.

Эльфин выставил на обрыве часовых и заснул. Было еще темно, когда его разбудил хриплый шепот:

— Огонь зажегся, государь. Сдается мне, это условный знак. Вроде бы ладьи двинулись.

Король был на ногах раньше, чем дозорный договорил.

— Буди старших, — распорядился он. — Скажи, пусть идут сюда.

Они подошли: Киалл, Херидд, Торингад, Рединвар, Нерт, Мабон. Каждый из них командовал пятьюдесятью воинами — эту систему Эльфин перенял у римлян.

— Ладьи подходят к берегу, — сообщил он. — Поначалу их будет не разглядеть, но пусть высадятся и чуть отойдут от берега. Подожжем лодки, тогда они не смогут скрыться. Не хватало, чтобы они отплыли и на заре высадились в другом месте. — Король оглядел испытанных товарищей — каждого он много раз видел в деле, на каждого мог положиться. — Ллеу да придаст вашим мечам быстроту, а вашим копьям меткость, — закончил он.

— Смерть супостатам! — отвечали они и поспешили к своим отрядам.

Двенадцать лодок пристали в бухте, остальные десять направились на север, к устью Тремадока.

— Киалл! — крикнул Эльфин, заметив этот маневр. Его помощник подбежал, сверкая глазами. — Десять ушли на север. Скачите туда с Рединваром и Хериддом.

Киалл хлопнул ладонью по нагрудным латам и умчался прочь. Через мгновение сто пятьдесят человек уже скакали по дюнам.

Эльфин выждал, пока ирландцы вытащат ладьи на песок и немного отойдут от берега. Он ударил прежде, чем они успели построиться. Только что дюны безмолвно чернели на фоне ночного неба, в следующий миг их огласили леденящие душу вопли. Огненные стрелы рассекли тьму. Ирландцы рассыпались по берегу, с двух сторон на них налетели невидимые всадники. Варвары кинулись к лодкам, но паруса и доски уже пылали.

Это был короткий, жестокий бой. Эльфин хладнокровно разделался с врагом и, убедившись, что мертвыми и ранеными займутся, повел своих воинов к реке, на помощь товарищам.

Когда они добрались до места, уже светало. Из-за деревьев серыми змейками выползал дым, слышались крики и звон оружия. Однако, когда бойцы выехали из густого подлеска, они застали странную тишину. В бледном утреннем свете тихо догорали ирландские ладьи, полуголые тела захватчиков бесшумно качались на заалевшей воде. Их было столько, что можно было бы перейти реку, не замочив ног. На берегу тоже лежали мертвецы, пронзенные стрелами или копьями. Лишь на немногих были кимрские доспехи.

— Куда они запропали? — подивился Эльфин.

— Слушай! — прошептал Талиесин.

Через мгновение захрустел кустарник — кто-то ломился через лес. Эльфин бесшумно подал знак, и воины залегли. Через мгновение появился Киалл со своим отрядом. Он был мрачнее тучи.

— Что случилось? — спросил Эльфин, бросаясь ему навстречу.

— Ушли, собаки, — выговорил Киалл, как будто слова обжигали ему глотку.

Король обвел взглядом мертвецов.

— Немного же их ушло, как я погляжу.

— Верно! Но их было больше, чем мы думали. В каждой ладье человек пятьдесят, не меньше! Мы напали, как только они начали высадку.

Талиесин изумлялся бесшабашной отваге бойцов. Он знал их смелость и выучку, про которые сам же сложил не одну песню. И все-таки сейчас он испытывал восторженный трепет: сто пятьдесят человек наголову разбили втрое превосходящего противника и еще горюют, что кто-то сумел уйти.

— Мы за ними гнались, — сказал Киалл, — но в лесу они оторвались.

— Пусть их. Скачем в Каерсегойнт.

Они двинулись в путь и к полудню добрались до крепости. Эльфин послал вперед разведчиков — выяснить, что там и как.

— Мне это не нравится, — пробормотал Киалл, пока они ждали и, чтобы даром не терять времени, перекусывали, и поили у брода коней. До холма, на котором стояла крепость, было рукой подать, и кимры видели над деревьями клубы дыма, слышали звуки яростной битвы, далеко разносившиеся в недвижном осеннем воздухе.

— Максим в беде, — отвечал Эльфин, — но не будет ему прока, коли мы ввяжемся в бой, не разобравшись, что к чему.

Вернулись разведчики, и король собрал своих командиров, чтобы всем вместе выслушать донесение.

— Крепость окружена, но главный бой идет у ворот, и они охвачены пламенем. В крепости тоже кое-где горит, — сообщил один из посланных.

— Много ли врагов? — спросил Эльфин.

— Тысяча, — осторожно отвечал второй разведчик. — Может, больше. Однако сзади они не защищены.

— Тысяча! — подивился Рединвар. — Откуда они взялись?

— Не все ли равно, — отозвался Киалл. — Они здесь! И эта трапеза про нашу пасть!

— Нападем на главные силы у ворот, — решил Эльфин. — Сперва выступает одна колонна с поддержкой по флангам. Херидд и Нерт, будете закрывать нас с тыла. Нам может понадобиться свежее подкрепление.

Определив стратегию боя, они снова вскочили на коней и двинулись к укреплению.

Все было, как рассказали посланные: не менее пятисот нападающих рубились перед главными воротами, еще пять или шесть сотен рассредоточились вдоль стен, отвлекая на себя внимание защитников. Стрелы и камни свистели в воздухе, ударяли в длинные, узкие щиты атакующих.

— Гляньте на них, — в изумлении выговорил Эльфин. Он никогда раньше не видел нападения на римскую крепость. Ирландцы метались туда-сюда, забрасывая стоящих на стенах длинными копьями, голые пикты и круитни, синие от сока вайды, выплясывали на месте, выпуская тучи коротких и острых стрел; аттакотты бросались на створки ворот, вооруженные лишь одними железными топорами, их гибкие смуглые тела блестели на солнце.

— Эти верзилы… — Киалл указал на задние ряды, состоящие сплошь из рослых, плечистых воинов, одетых в шкуры и кожу. Все они были светловолосыми, с длинными толстыми косами за спиной.

— Саксы, — сказал Талиесин. — Как я и говорил, они тоже здесь.

— Не по душе мне это. — Король обернулся в седле. — Колонна, приготовились! — гаркнул он.

По рядам пронесся шум — это воины взяли копья наизготовку.

— Пожелай нам победы, Талиесин, — сказал Эльфин, берясь за поводья.

— Я вас поддержу, — пообещал Талиесин.

Колонна устремилась на холм, на полном скаку перестраиваясь в острый клин. Она летела прямо к воротам, где кипел самый жаркий бой. Слишком поздно враги заслышали гром копыт. На них неслась смерть. Они обернулись к нападающим, но их смели и прижали к горящим воротам, к стене, которую они пытались взять штурмом.

Копья кимров разили вновь и вновь, древки их обагрились кровью. Тут и там кого-то из нападающих стаскивали с седла, и он исчезал под ударами мечей и дубинок. Передовые всадники повернули коней, пропуская товарищей, которые, сомкнув ряды, вновь атаковали все вместе.

Талиесин, оставшийся с Хериддом, Нертом и их отрядами, наблюдал за боем и ждал знака от короля. Кони вновь и вновь бросались в атаку. Копья разили, копыта взлетали, враги падали десятками. Однако на место одного убитого вставали трое живых. Видя, что его люди выдохлись, Эльфин скомандовал отступать, чтобы в бой вступили свежие силы.

— Стройтесь по двое! — выкрикнул король, подлетая к своим воинам. — Придерживайте коней! Пусть каждый закрывает соседа! — Он махнул рукой, давая знак к атаке. По лицу его градом катился пот.

— Дела хуже, чем я ожидал, — когда они умчались, сказал Эльфин Талиесину, отирая со лба кровь и грязь. Вокруг его спутники в изнеможении поникли в седлах, тяжело и часто дыша. Король говорил тихо, чтобы никто не слышал. — Они бьются, как сумасшедшие, не жалея жизни. — Он покачал головой. — К тому же их так много.

Без единого слова Талиесин развернул коня и поехал сквозь лиственную сень, через ручей, на холм, соседний с тем, на котором стояла крепость. На голой вершине он остановился. Поле боя лежало перед ним, как на ладони. Юноша отпустил поводья, соскочил с седла, вытащил дубовый посох и синее одеяние. Набросив одежду на плечи, он прошел несколько шагов и воткнул посох в землю.

Затем он принялся ходить, разыскивая крупные камни и сваливая их в кучу возле посоха. С помощью остальных наметил большую окружность, укладывая по камню через каждые три шага. Потом вырвал посох из земли, воздел его, закрыл глаза и начал произносить заклинание.

Пока он бормотал, дым, и без того закрывавший свет, сгустился, солнце померкло и тьма заволокла небо. С противоположного холма донеслись страшные звуки битвы; звон мечей, испуганное конское ржание, яростные выкрики, громкие стоны раненых.

Талиесин открыл глаза и увидел, что отцовская дружина, окруженная врагами, тщетно пытается прорваться к воротам. Сам Эльфин во главе своих людей рубил направо и налево коротким римским мечом.

Талиесин дважды повторил заклятье, а когда снова открыл глаза, враги обступили дружину еще более плотным кольцом, а под стеной вспыхивали алые отблески — это озаренные пламенем взлетали над рогатыми шлемами яростные топоры нападавших.

Варвары, пользуясь численным превосходством, остановили атаку и теперь теснили кимров от крепости. Талиесин, чувствуя, как к горлу подступает отчаяние, дико озирался вокруг. Внезапно взгляд его упал на коня. Подбежав, он ухватил поводья, ввел вороного в каменный круг и, забравшись ему на спину, выпрямился во весь рост.

Воздев над головой посох, он вновь повторил заклинание. На этот раз вдохновение сошло, как лучезарный плащ, воздух наполнился мерцанием. Талиесин заговорил и почувствовал, как ветер наполняется мощью его слов. Теперь это были уже не слова, а сам ветер и та сила, что побуждает его дуть. Слова сами слетали с губ. Ледяной порыв закружил и понесся вниз по склону холма. Внезапный холодный ток пробежал по долине туда, где шел самый яростный бой.

Соратники короля Эльфина ощутили на лицах холодное дуновение и подняли глаза. Они увидели на вершине соседнего холма высокого стройного юношу на вороном коне. Над головой он держал длинный посох. «Талиесин! — крикнул кто-то. — Наш бард прислал на подмогу ветер!».

Враги тоже почувствовали холодный ветер и увидели темное небо. Они обратили изумленные взоры на странного всадника, и натиск их ослабел.

Дружине лишь этого и надо было. Увидев, что длинноволосые саксы и их сподручные замедлились, Эльфин перешел в наступление. Холодный ветер с воем пронесся над полем битвы, и в следующий миг враг уже бежал под укрытие деревьев. Легионеры на стенах разразились оглушительными возгласами. Ворота распахнулись, защитники города бросились преследовать нападавших.

Вскоре Эльфин стоял перед смертельно уставшим Магном Максимом. Лицо римлянина было в поту и копоти.

— Не думал я, что настанет день, когда римский легион спасет туземная конница. — Он помолчал и добавил: — Но я, как всегда, благодарен тебе за помощь, король Эльфин.

— Мы поспели бы раньше, когда б не пришлось прежде разделаться с двадцатью ладьями таких же врагов.

Подбежал слуга с кувшином вина и кубком для трибуна. Максим протянул кубок Эльфину и сам наполнил его со словами:

— Скверный денек, и до вечера еще далеко. Однако тебе надлежит пить первым, из нас двоих ты сегодня потрудился больше.

Эльфин отпил молодого красного вина.

— Откуда они все взялись? — спросил он, возвращая кубок Максиму. — Ни разу не видел их столько в одном месте, да еще чтобы всем скопом.

— Собачье отродье! — Максим прополоскал рот вином и сплюнул на землю. — Крепость решили взять! Рехнулись, наверное!

Они все еще беседовали, когда появился всадник на взмыленном коне — несчастное животное спотыкалось от усталости.

— Какого… — начал Максим, увидел значок на уздечке и воскликнул: — Клянусь Цезарем! Лугуваллий!

Всадник покачнулся в седле и рухнул бы на землю, если бы его не подхватили двое конюхов. Максим с Эльфином поспешили к нему. Максим плеснул в кубок остатки вина и поднес к губам вестника.

— Пей, — приказал он.

Вестник глотнул и поперхнулся, забрызгав вином наряд.

— Трибун, — прохрипел он, вскидывая руку в слабом приветствии. — Я от… от…

— От Фуллофауда, — нетерпеливо произнес Максим. — Давай дальше.

— Вал, — выговорил вестник. — Вал взят. Лугуваллий в руках врагов.

Максим медленно встал.

— Лугуваллий в руках врагов.

— Мы поскачем с вами, — сказал Эльфин, тоже поднимаясь на ноги. — Если мы поедим и отдохнем, то сможем скоро тронуться в путь.

Трибун взглянул на Эльфина и покачал головой.

— Ты сегодня выдержал уже две битвы.

— Мы вам понадобимся, — настаивал Эльфин.

— Твоим родичам вы понадобитесь еще больше. Возвращайся, друг, защищай свой дом.

Эльфин собирался было снова возразить, но в это время подъехал Талиесин. Он спрыгнул с коня и двинулся легкой быстрой походкой, хотя лицо его осунулось от усталости. Заметив лежащего вестника, мрачные лица Максима и отца, он спросил:

— Дурные вести с севера?

— Да, — отвечал Эльфин. — Лугуваллий в руках врагов. Вал взят.

— Раз так, мы должны возвращаться в Каердиви, — просто сказал Талиесин. — Пока не поздно.

— Мои слова, — произнес Максим.

Талиесин повернулся и снова пошел к коню. Эльфин двинулся было за ним, оглянулся, вскинул руку в прощальном римском приветствии и тоже вскочил в седло. Трижды протрубив в рог, король собрал свою дружину у подножия холма. Перевязав раны и подобрав мертвых товарищей, кимры двинулись к дому.

Глава 3

Странники прожили у Аваллаха несколько дней, затем вернулись в разрушенную постройку. Через несколько дней, когда стало ясно, что они и впрямь намерены восстанавливать храм, царь послал им еды, поскольку успел за это недолгое время заинтересоваться и добрыми братьями, и их необычным Богом.

Харите это было с руки. Ей нравился Коллен, смотревший на нее с боязливым почтением и прилежно осваивающий наречие бриттов. Привязалась она и к Давиду, мягкому, проницательному и остроумному. Он был всецело предан Богу любви и света, и чувство это пронизывало все, за что бы он ни брался. Царевна радовалась, что пришельцы рядом, и, если восстановление храма их задержит, тем лучше.

Мокрая зима надолго замедлила работу, но с весной строительство возобновилось. Харита часто ездила навещать священников и смотрела, как продвигается их труд. Иногда она привозила с собой еду и питье, тогда они садились трапезничать вместе, а Давид рассказывал о жизни Иисуса, Сына Бога Вышнего, Который, если слова Давида содержали хоть долю правды, был, несомненно, самым выдающимся из людей.

Харите было все равно, правду ли говорит священник, — его веры хватило бы на троих. Ей просто нравилось общество этого славного человека, особенно же то благотворное действие, которое он оказывал на ее отца. Она с первого вечера заметила, как легко Аваллаху в обществе странника. Через день-два царь сам сознался, что в присутствии гостя боль ослабевает. Одного этого Харите хватило бы, чтобы проникнуться самыми теплыми чувствами и к доброму Давиду.

Поэтому она ничуть не удивилась, когда Аваллах попросил Давида наставить его в новой вере. Царевна сочла это безобидным времяпрепровождением, однако Лиле, которая постоянно присутствовала рядом с царем, рассердилась и объявила, что от погони за чужими богами ничего путного не будет.

— Что будет, когда они уйдут? — спросила она как-то Хариту. Давид только что пришел для очередной беседы с царем, и девушка шла к ним.

Лиле подстерегла ее у входа в зал.

— Кто уйдет?

— Святые эти, служители, или странники, или кто они там! Что будет, когда они уйдут?

— Они разве сказали, что уходят? — подивилась Харита.

— Нет, но это ясно. Как только они вытянут из царя довольно денег и достроят свое святилище, они подадутся в другое место.

— Тебе-то что? Ты только обрадуешься.

— Мне-то ничего. Я о царе беспокоюсь.

— Разумеется.

— Думаешь, я слепая? Не вижу, что с этим священником царю становится легче? — Лиле в отчаянии сжала Харитин рукав.

Девушка внимательней взглянула на мачеху. Несомненно, Лиле чем-то расстроена, на лице ее смешались беспомощность и гнев. Голос злой и умоляющий одновременно.

— В чем дело, Лиле?

— Со мной ничего. Не хочу, чтобы моему супругу причинили вред.

— Ты считаешь, ему станет хуже, как только Давид уйдет?

Лиле замялась:

— Может статься.

Харита улыбнулась.

— Так попросим его не уходить.

— Нет! — выкрикнула Лиле.

Она искренне страдала, и Харита посерьезнела.

— Лиле, — сказала она мягко, — не злись. Хорошо, что Аваллаху с ним легче. Что с того, что царь полюбил нового Бога, — он не станет меньше любить тебя.

Она сама сказала это и похолодела. Неужто ее отец полюбил нового Бога и Его чудесного Сына? А она?

Что привело ее в разрушенный храм? Любовь? Любовь ли заставляет сердце учащенно биться от слов Давида? Любовь ли — странное чувство, которое приходит, когда она шепчет имя Иисуса?

— Я злюсь? — услышала она голос Лиле.

— Что? — переспросила Харита, приходя в себя.

— Ты сказала, я злюсь оттого, что Аваллаху лучше. Это неправда! — выкрикнула царица и жалобно заскулила: — Лучше бы они не приходили…

— Странники желают нам добра… — начала Харита.

— А теперь навели к нам целое племя бриттов. — Лиле указала на дверь. — И все у Аваллаха. Кто знает, что они замышляют?

Тут дверь отворилась, и появился распорядитель. Склонив голову, он обратился к обеим:

— Если вам будет благоугодно, царь желает вас видеть. — И, отступив на шаг, распахнул перед ними дверь.

Харита подошла к паланкину и взглянула на гостей — человек восемьдесят, успела она прикинуть, или чуть больше, — стоящих перед царем. Взгляд ее скользнул по необычному сборищу и задержался на высокой, стройной фигуре белокурого юноши. Царевна на миг замерла, потом, опустив глаза, встала по левую руку от Аваллаха, в то время как Лиле заняла место по правую.

— …моя дочь, царевна Харита, — говорил царь, и до Хариты дошло, что ее представляют гостям. Она смущенно улыбнулась и кивнула.

Давид выступил вперед и указал на остальных:

— Царь Аваллах, здесь со мной Эльфин ап Гвиддно, король Гвинедда и… э-э… его родичи.

Похоже, священник не знал точно, кто они такие, но тем не менее начал называть имена.

Харита воспользовалась случаем рассмотреть незнакомцев. Они были одеты по обычаю бриттов, но пестрее и диковиннее, чем керниуи или думнонии, которых она видела прежде. Шею короля украшал тяжелый золотой ошейник — гривна, такие же блестели на нескольких его спутниках. Плечи их покрывали яркие плащи — красные, синие, оранжевые, желтые, зеленые, заколотые большими причудливо изукрашенными серебряными или медными пряжками. Мужчины — пышноусые, но безбородые — носили просторные штаны в яркую полосу или клетку, ноги их до середины бедра были крест-накрест обмотаны полосками яркой ткани, длинные темные волосы перехвачены кожаными шнурками. Многие щеголяли тяжелыми медными или бронзовыми браслетами, отделанными золотом. Одни держали копья с железными наконечниками, другие — обоюдоострые мечи.

Женский наряд составляли длинные яркие рубахи и плащи, богато расшитые по подолу, вороту и краю рукавов, и широкие узорные кушаки. Волосы, тщательно заплетенные в косы, были уложены на голове и подколоты драгоценными бронзовыми булавками, украшенными янтарем, гранатом и жемчугом. Ожерелья, цепи, браслеты, золотые, серебряные, медные, бронзовые позвякивали при ходьбе, в ушах раскачивались серьги. У одной из них — статной, рыжеволосой — была на шее тонкая серебряная гривна и большая, серебряная же спиральная пряжка с блестящим рубином в центре.

В облике гостей сквозила спокойная царственность и в то же время проглядывало что-то пугающе чужое. Харита поняла, что видит знать, очень похожую на ту, к которой относила себя, — людей, гордых своим рождением, сознающих себя избранниками, но иного, более примитивного рода.

Разглядывая чужаков, Харита внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд. Белокурый юноша, которого она заприметила, входя, не отрываясь смотрел на нее. Глаза их встретились.

В этот краткий миг Харита почувствовала родство с незнакомцем, как будто встретила брата, долго странствовавшего на чужбине. Ощущение накатило, как мимолетная дрожь, и тут же прошло. Девушка отвела глаза.

Король пришельцев, довольный тем, как его представили, медленно выступил вперед.

— Я Эльфин, — просто сказал он, — правитель и воевода Гвинедда, пришел засвидетельствовать почтение владыке, через чьи земли пролегла наша дорога.

Аваллах склонил голову, принимая оказанную ему честь.

— В этих стенах всегда рады путникам, — отвечал он. — Прошу вас, если можете, задержитесь, дабы мне разделить с вами изобилие нашего стола.

Не колеблясь. Эльфин вытащил из-за пояса кинжал и протянул Аваллаху со словами:

— Благодарю за щедрое приглашение. Прими это в залог нашей признательности. — Он протянул кинжал Аваллаху. Харита разглядела оружие, пока отец вертел его в руках. Лезвие было стальное, обоюдоострое, рукоять — из полированного гагата, инкрустированная жемчугом, с тем же затейливым, переплетающимся рисунком, что на украшениях и одежде королевских спутников. Красивый кинжал, но явно не парадный, не из тех, что приносят в дар. Очевидно, Эльфин сам пользовался этим кинжалом, это его личное оружие.

«Что это значит?» — подумала Харита. Разве что ему нечего больше дарить? Ну да, конечно. Он отдал последнюю ценную вещь, если не считать гривны на шее. И вместе с тем подарок сделан от чистого сердца — Харита знала, что отец оценил этот жест.

— Благодарю за честь, лорд Эльфин, — отвечал Аваллах, убирая кинжал за пояс. — Надеюсь, твое пребывание в замке будет нам обоим ко благу. Побеседуем позже. А сейчас наступает время легкой трапезы, так что прошу присоединяться.

По знаку Аваллаха распорядитель выбежал из зала. Через мгновение двери отворились, десятки слуг внесли на подносах чаши и кубки. Они обнесли гостей, и, когда каждый взял по кубку, Эльфин поднял свой и громко возгласил:

— Здрав будь, Аваллах, король-рыболов Инис Гутрина. И да будут здравы недруги твоих врагов!

На это Аваллах рассмеялся, запрокинув голову. Смех его гулко прокатился по огромному залу. Царь медленно встал с носилок, держась за шест балдахина, и поднял кубок.

— Пейте, друзья мои, — сказал он. — С вами мне куда веселее.

Харита некоторое время смотрела, а потом, когда все увлеклись едой и питьем, выскользнула из зала, поманив Давида за собой. Тот догнал ее в переходе.

— Ты хотела что-то сказать, царевна?

— Кто они? — спросила Харита, увлекая священника дальше по коридору.

— Как я и сказал, король и его народ. Насколько я понял, они бежали из своей земли — Гвинедда, что в кимрских землях на севере.

— Бежали? Почему?

— Из-за войны. Из-за распрей, которые не прекращаются там никогда. Их родину захватили варвары. Они спаслись сами, но лишились всего имущества. — Помолчав, священник добавил: — И если то, что я слышал, правда, жар войны вскоре опалит и нас.

— Спасибо, Давид, — сказала Харита, глядя сквозь открытую дверь в зал. — Спасибо…

И она, глубоко задумавшись, медленно пошла прочь.

В этот вечер Аваллах угощал кимров за своим столом. Лиле сидела рядом с супругом. Харита выйти отказалась и ела в своих покоях. Она сидела одна и вслушивалась в звуки пиршества. В какой-то миг все смолкло. Она напрягала слух, пытаясь различить хоть какой-нибудь шум, но тщетно. Что это может значить?

Движимая любопытством, она подошла к двери, выглянула в коридор… Тишина.

Дальше терпеть не было сил. Она подкралась к незапертой двери в зал. В этот самый миг зазвенела струна арфы, а еще через мгновение раздался сильный, мелодичный голос певца. Кимры, кто на скамьях, кто, скрестив ноги, на полу, сидели вокруг своего соотечественника, озаренного трепетным светом факелов, — золотоволосого юноши.

Хотя многих слов Харита не понимала, она догадалась, что поет он про прекрасную долину, ее деревья, травы и зверей. Мелодия, простая и выразительная, притягивала. Девушка переступила порог и остановилась, наполовину скрытая одной из колонн.

Юноша стоял прямой, высокий и стройный, вскинув голову, закрыв глаза, арфа упиралась в его плечо, пальцы привычно скользили по струнам, вырывая серебряные звуки из самого сердца арфы. Губы шевелились, но музыка лилась откуда-то извне; он был лишь посредником, через которого она проникала в этот мир, струясь, подобно ручью, из скрытых глубин его души и разбегаясь вокруг мерцающими кругами. Харита слушала, не смея дышать, чтобы не разрушить дивную красоту мгновенья.

Это была печальная песня, она надрывала душу, она была яростная и гордая — песнь об утраченной долине, об оставленной земле, обо всех потерях, что помнит человеческое сердце. Песня растекалась, и Харита полностью отдалась ее чарам, скорбь о собственной утрате нахлынула темным, сладким, уже не сдерживаемым потоком. Когда отзвучали последние ноты, она увидела, что на щеках у юноши блестят слезы.

«Мы похожи, ты и я, — думала она, — бездомные путники в чужом краю».

Вновь зазвенели струны, и юноша начал новую песню. Харита не стала дожидаться: оттолкнувшись от колонны, она бросилась бежать в тот миг, как медвяный голос снова поплыл в воздухе.

Глава 4

В ту ночь они спали в чертоге короля-рыболова. Огонь жарко горел в большом очаге, и кимры, закутавшись в плащи, грезили об утраченном доме.

Вернувшись с дружиной, Эльфин застал Каердиви в осаде. Захватчики, ускользнувшие от Киалла, весь день шли по побережью и к наступлению темноты были у стен каера. Увидев укрепления, они побоялись нападать, но утром, едва рассвело, поняли, что крепость почти не охраняется: защищать ее остались лишь старики да мальчишки, не способные взять в руки оружие.

Однако, если враги сочли Каердиви легкой добычей, их ждало разочарование. Защитники крепости сумели отразить не одну, а целых три атаки к досаде и ярости нападавших.

Когда Эльфин с товарищами добрался до каера, варвары шли на приступ в четвертый раз и уже готовы были ворваться в ворота. Женщины и дети стояли на стенах плечом к плечу с мужчинами, сыпля на головы нападающих камни и горящие уголья. Стрелы давно закончились. Еще немного — и дружина вместо родной деревни увидела бы погребальный костер.

Воины атаковали врага на подступах к укреплению. Столкнувшись с прекрасно обученной конницей, захватчики пришли в ярость и бились с остервенением, прежде чем рассеяться в лесах вдоль реки. Киалл с половиной войска бросился их преследовать. Эльфин въехал в деревню и увидел, что та почти разрушена: дома и службы обгорели, на месте житницы дымится груда почерневших балок, в обгоревшем зерне роются свиньи, в доме, в котором жила дружина, сгорела соломенная крыша. Народу тоже полегло немало; многих добрых людей сразили пиктские стрелы или ирландские копья.

Уцелевшие жители, усталые, окровавленные, по-прежнему решительно сжимали оружие и своих защитников встретили радостными возгласами. Ронвен с копьем и римским пехотным щитом стояла в первых рядах. Лицо ее было в копоти, волосы поседели от пепла, но в глазах горел огонь.

— Приветствую тебя, повелитель, — сказала она, опираясь щекой о копье. — Твое возвращение, как всегда, великая радость.

— Ты не ранена? — спросил он, спрыгивая с седла.

— Целехонька, — отвечала она, убирая с лица волосы. — А вот твоим хоромам потребуется новая крыша.

Эльфин заключил ее в объятия. Несколько мгновений они стояли, не разжимая рук, потом пошли через сожженный каер.

В следующие два дня на Каердиви нападали трижды. Кимры держались, но с каждым разом число их убывало, врагов же меньше не становилось. Было понятно, что захватчики решили любой ценой взять или разрушить Каердиви — главную опору кимров, преградившую им путь.

И цена эта была немалой — голые, размалеванные синим тела пиктов, скоттов и аттакоттов грудами лежали у стен, дорогу к воротам развезло от пролитой крови, на склонах холма копья торчали, как молодой лес, над низкой порослью стрел. В воздухе, наполненном жужжанием мух, стоял трупный запах. Небо над каером почернело от слетевшихся на пиршество воронов и ворон.

А захватчики не уходили.

И вот пришло время, когда у Эльфина не осталось выбора. Надо было либо уходить, спасая столько людей, сколько удастся, либо смотреть, как их убивают одного за другим. Выбор был нелегким: большинство его родичей предпочли бы пасть от пиктской стрелы, но не бросать землю и дом.

Хафган с Талиесином, которые немало потрудились, подбадривая воинов хвалебными песнями и заклинаниями, пришли к Эльфину сообщить горькую истину.

— Нам их не одолеть, — тихо произнес Талиесин. — Их слишком много. Всех не перебьешь.

Король Эльфин кивнул, не в силах ответить. Он сидел, сгорбившись над тлеющими в очаге углями, и только что не валился от изнеможения.

— Надо уходить, — произнес Хафган. Слова жалили язык, словно ядовитые осы.

Эльфин вскинул голову, глаза его сверкнули.

— Никогда!

— Отец, — еще более мягко произнес Талиесин, — выслушай. — Он опустился на колени рядом с королем. — Это неизбежно. Будут у нас иные сражения, иные войны. Но не здесь. Я вижу.

— Слушай того, кого называешь сыном, — сказал Хафган. — Слишком много наших погибло. Если мы останемся жить, то в другом месте.

— Так идите же, — прохрипел Эльфин. — Возьмите с собой тех, кто пойдет. Я останусь.

— Нет, — просто отвечал Талиесин. — Ты король, твой народ пойдет лишь за тобой. На новой родине нам понадобится сильный вождь.

Эльфин устало провел ладонью по лицу и мотнул головой.

— Ллеу свидетель, не могу, — сипло произнес он. — Позор…

— Нет величия в смерти, — отвечал Талиесин. Он медленно встал и протянул руку. Эльфин поднял лицо: в глазах его стояли слезы. — Идем, — произнес юноша.

Король оперся на его руку и встал. Когда на следующее утро небо на востоке сделалось перламутровым, клан навсегда покинул Каердиви. Из трехсот гордых дружинников Эльфина осталось менее сотни и чуть более сотни сельчан.

Они ушли, захватив столько провизии и вещей, сколько поместилось на трех телегах. Впереди гнали коров и свиней. По приказу Эльфина каер подожгли. В клубах дыма и треске пламени король вслед за своим народом спустился с холма, сзади ехали мрачные дружинники.

Всю мокрую осень они двигались на юг. Оставили позади Гвинедд, прошли Поуис. По дороге они видели то, о чем, большинство прежде лишь слышало: богатые римские виллы с расписными статуями и мозаичными полами, большие мощеные дороги, триумфальные арки, прекрасный ипподром и выбитый в холме возле оживленного города амфитеатр на несколько тысяч человек. Зимовали в Диведе возле Брехениока, откуда происходила мать Эльфина Медхир и где Гвиддно Гаранхира по-прежнему вспоминали с уважением. В холода погибли многие, ослабевшие от ран и долгого перехода.

По весне переправились через реку, питающую Хабренский залив, и оказались в Думнонии. Здесь они впервые услышали толки о странных существах — феях, эльфах, или, как их еще называли, дивном народе, — что поселились здесь со своим правителем Аваллахом, которого называют «король-рыболов».

Говорили, будто они чрезвычайно высоки и прекрасны с виду, мужчины отличаются силой и статью, женщины — пригожестью. Они искусны во всех ремеслах и наделены всевозможными достоинствами, а также многими сверхъестественными способностями, и потому без труда скопили большое богатство: беднейший из них живет лучше самого римского императора. Короче, совершеннее их и вообразить нельзя.

Эльфин и его люди, послушав молву, решили отправиться к Аваллаху и убедиться, правду толкуют или ложь. Король созвал совет и объявил: «Если то, что рассказывают об Аваллахе, истинно, может, он нас примет и поможет отыскать землю, где мы могли бы поселиться»

Хафган тоже слышал эти истории и немало ломал над ними голову. Он помнил ночь, когда звездопад озарил небо — давненько это было! — и гадал, не Аваллахов ли приход возвещало знамение. И откуда взялся дивный народ? Одни говорили, будто бы из Сарраса; другие спорили — из Ллин Ллиониса; издалека, утверждали третьи, из западных земель, что лежат за морем, с острова Бессмертных. Короче, судили и рядили каждый по-своему, а наверняка никто утверждать не мог.

— Да, — сказал Эльфину Хафган, — ты хорошо придумал. Раз римляне нам больше не помощники, надо искать других. Глядишь, что и выйдет.

Талиесин тоже согласился охотно. У него была своя причина: он давно стремился увидеть фей. С тех пор, как он впервые услышал о короле-рыболове и его народе, сердце его зажглось. Он призвал вдохновение и попытался пройти по запутанным дорожкам грядущего, однако плотный мерцающий туман заслонил путь, и ему пришлось вернуться, чтобы не заплутать в Ином Мире. Однако, прежде чем сияющая дымка заволокла его взор, он увидел, как множество тропок в отдалении сливаются воедино; и истолковал это так, что, к добру или к худу, будущее его народа и людей Аваллаха неведомым образом сплетено.

— Так или иначе, — сказал Эльфин, — должно нам засвидетельствовать почтение владыке этого края, коли надеемся мирно пройти через его земли.

На этом и согласились: отыскать Аваллаха и навестить его. В тот же вечер Талиесин удалился в уединенную рощицу, сжевал горсть особым образом приготовленных орехов и призвал вдохновение, чтобы, если удастся, узнать будущую судьбу своего народа.

Закрыв глаза, он начал тихо напевать про себя и через мгновение ощутил стремительный черный ток и затем внезапную тишину — знак того, что он уже в Ином Мире. Открыв глаза, он вновь увидел сумеречный мир, с которым уже свыкся не меньше, чем с миром людей.

Юноша увидел сияющее бронзой небо, услышал знакомые переливы чарующей, странной музыки. Он ощутил сладостное благоухание земли и увидел вдалеке горы. Много раз бродил он по их склонам, но сейчас его взор обратился не к горам. Он смотрел на ручеек, бегущий между деревьями в лесное озерцо неподалеку.

Талиесин прошел вдоль ручья, мимо лучистых деревьев к озерцу и, раздвигая руками кустарник, подумал, здесь ли еще она — девушка, которую он видел многие годы назад. Он опустился на колени и, не дыша, заглянул в прозрачную воду.

Девушка исчезла. Вода по-прежнему струилась, зеленые водоросли все так же колыхались над гладкими янтарными камешками. Однако спящей не было.

Талиесин медленно встал и побрел назад вдоль ручья туда, где сходились тропинки. Отыскав ту, по которой пытался пройти в прошлый раз, он двинулся вперед. Как и тогда, не успел он сделать и несколько шагов, как под ногами заклубился странный мерцающий туман. Через мгновение туман поднялся и сгустился, скрыв тропу. Юноша прошел еще немного и остановился.

Как ни жаль было поворачивать назад, деваться было некуда. Однако, повернув, Талиесин обнаружил, что туман окружает его со всех сторон. Плотный пар клубился, завиваясь в невидимых воздушных струях. Талиесин знал, как опасно в Ином Мире брести наугад, поэтому остановился и встал на колени. Он немного прополз на четвереньках, потом решил подождать, пока туман рассеется.

Он ждал долго, но пелена оставалась такой же плотной. Мало того, сияющий небесный свод над дымкой постепенно померк. Мгла сгустилась. Никогда еще в Ином Мире Талиесин не испытывал страха, но сейчас он испугался.

Он ждал, обхватив колени и раскачиваясь взад-вперед. Небо потемнело совсем: в Ином Мире — стране вечного дня — наступила непроглядная ночь. Чтобы окончательно не пасть духом, Талиесин запел, сперва тихо, потом все громче. Красота слов прогоняла страх.

Так он сидел, завернувшись в плащ, и распевал самые могущественные свои песни, когда впереди на невидимой дорожке послышались шаги. Он перестал петь. Мягкое сияние пронизало мятущийся туман, и юноша понял, что к нему приближается обитатель Иного Мира: Древний.

Существо остановилось неподалеку, но не настолько близко, чтобы его рассмотреть. Глаза различали лишь светящееся пятно в тумане. Талиесин ждал, пока к нему обратятся, не смея заговорить первым.

— Что ж, Сияющее чело, ты снова здесь, — через некоторое время произнес Древний. Голос, казалось, лился откуда-то с высоты.

Талиесин понял, что говорит с тем же, кого встретил много лет назад, когда, еще мальчиком, впервые очутился в Ином Мире.

— Да, — просто отвечал он.

— Зачем ты пошел сюда, если знаешь, что это запрещено?

— Я надеялся увидеть… — Голос Талиесина сорвался.

— Ты надеялся увидеть, — чуть насмешливо повторил Древний. — И что же ты увидел?

— Ничего, владыка, — отвечал Талиесин.

— Ты правильно называешь Меня владыкой, — произнесло существо. — Выходит, ты все-таки кое-чему научился. А что еще ты узнал?

— Я… я научился петь, как поют барды, — отвечал Талиесин. Гордость придала ему отваги. — Я узнал тайны слов, и стихии повинуются моему голосу. Мне ведом обычай лощины и леса, воды, воздуха, огня, земли и всякой живой твари.

— Ты и впрямь всеведущ, о мудрый среди людей, — мягко поддразнило существо. — Отвечай же Мне, если можешь: почему одной ночью светит луна, а другой так темно, что не видишь щита и копья в своей же руке?

Талиесин задумался, но в голову ничего не приходило.

— Почему камень такой тяжелый? — вопрошал Древний. — Почему шип такой острый? Скажи Мне, коли ведаешь: кому на том свете лучше: легконогому юнцу или седовласому старцу?

Талиесин пристыженно молчал.

— Знаешь ли ты, можешь ли гадать, кто ты, когда спишь: тело, душа, светлый дух? На чем держатся основания земли? Кто вложил в землю золото, из которого сделана твоя гривна? Что остается от человека, когда кости рассыплются в прах? Что ж ты не отвечаешь, искусный бард?

Талиесину казалось, что он разучился говорить. Слова не шли изо рта. Невежество окутывало его плащом, щеки горели от стыда.

— Неужто тебе нечего сказать, о Слово Написанное? — вопрошало существо. — Нечего? Что ж, хоть в этом видны начатки премудрости, Сияющее чело. Многие лепечут без толку, когда надо бы внимать. Ты слушаешь?

Талиесин кивнул.

— Хорошо. Я сказал, что научу тебя говорить. Помнишь?

Талиесин помнил. Он снова кивнул.

— В день твоего освобождения речь вернется к тебе и придут слова, которые Я тебе дам. Ты будешь Моим бардом, Моим вестником, ты возвестишь Мое Царство среди людей. Люди услышат твой глас и поймут, Кто им глаголет. Они услышат тебя и уверуют.

В Темное время народ твой обратится к тебе и к тому, кто придет за тобою вслед, и вы принесете им свет, который Я тебе дам. Понятно тебе, Сияющее чело?

Талиесин не шелохнулся, и существо сказало:

— Говори, сын праха. Понял ли ты?

— Понял.

— Да будет так, — сказал Древний. — Знаешь ли ты, Кто с тобой говорит?

— Нет, владыка.

— Так смотри на меня, Сияющее чело!

Талиесин поднял глаза, и тут же резкий порыв ветра унес туман. Только что он видел Древнего через серую дымку, в следующий миг завеса рассеялась, и ему предстал исполинский муж — по меньшей мере в два раза выше любого смертного — в слепящем белом одеянии. Свет дробился вокруг Него, рассыпался радугами, руки и лицо Талиесина опалило огнем, тело под одеждой обожгло жаром.

Лик существа источал такое сияние, что на него невозможно было даже смотреть, не то что различить черты. Древний простер к Талиесину руку, и весь Иной Мир померк, превратился в слабую тень, неразличимую и незначащую.

— Ты узнал Меня, Сияющее чело?

Талиесин упал на колени и молитвенно воздел руки.

— Ты — Верховный Дух, — сказал он. — Владыка Иного Мира.

— Всех миров, — поправил Древний, — этого, и следующего, и того, что лежит за ним. Я — Долгожданный Царь, Чей приход возвестили в древние времена, который был, есть и будет. Я — Податель Жизни, прежде мира сущий, десница Моя слепила небо и землю. Меня знают под многими именами, но приходит время, когда все люди назовут Меня Господом.

Талиесин трепетал от страха и восторга. Слова Верховного Духа обжигали его душу.

— Я Тот, Кого ты искал, Талиесин, в тайниках своего сердца. Я — свет, пробивающий тьму. Я — путь, истина, жизнь. С этого мгновения да не будут тебе боги иные превыше Меня. Ты понял?

— Да, Господи, — слабо и неуверенно произнес Талиесин. — Понял.

— Я взрастил тебя и отметил ради особой задачи. Пребывай во Мне, Сияющее чело, и ты станешь благословением своего народа. Ибо через тебя народы, еще не рожденные, познают Меня, и Царство Мое дойдет до края земли. Веришь ли ты в то, что Я говорю?

— Да, Господи, — сказал Талиесин. — Я всегда верил.

— Правду говоришь, Сияющее чело. — Теперь иди и не страшись, ибо Я буду ближе, чем твой вдох, ближе, чем удар сердца. Пусть тьма восстанет на тебя и захлестнет, Я не оставлю Своего слуги. Ты Мой, Сияющее чело, отныне и вовеки.

Талиесин поднял голову.

— Если хочешь, Господи, дай мне знамение, дабы мне познать Тебя.

— Ты просишь знамения, Сияющее чело, и дастся тебе. Знай Меня по этому!

Жар захлестнул Талиесина. Юноша лежал, трепеща от ужаса и волнения, все пространство вокруг источало слепящий свет, от которого не спасали закрытые веки. Что-то едва коснулось его головы, и будто огненной головней ему снесло полчерепа, обнажив мягкий и темный мозг ярому току света.

Сознание наполнили образы, картинки мелькали одна за другой: полки на марше, пастухи гонят стада, темные казематы и наполненные криками лазареты, людные города с оживленными рынками, тихие деревушки среди холмов, серебристые реки, густые леса, холодные горные пики, жаркие пустыни, морозные ледники, королевские дворцы и нищенские лачуги, пустыри и тучные нивы, купцы торгуются, влюбленные застыли в объятиях, матери купают детей, люди беседуют, сражаются, трудятся, строят… и многое, многое другое. Мужчины и женщины разных эпох и народов, разные ступени мироздания, разные миры — все боролось, жило, рождалось и умирало.

Талиесин увидел это разом, но как бы очами Лучезарного Мужа, Который стоял сверху и вложил в него крохотное зернышко понимания. И он осознал, Кто Тот, Кому он теперь служит. «Господи мой Боже!» — вскричал он, а картинки все мелькали и мелькали с головокружительной скоростью.

Когда через несколько часов Хафган нашел Талиесина в роще, то посчитал его мертвым. Юноша неподвижно лежал на земле, раскинув руки. Бард подошел и увидел, что Талиесин спит непробудным сном. Он укрыл юношу плащом и сел рядом ждать.

Когда Талиесин наконец проснулся, он не мог говорить.

Много дней спустя они подошли к Инис Гутрину. Эльфин оставил своих людей у подножия Тора, а сам пошел с Киаллом, Хафганом и Талиесином разузнать, как бы им предстать перед королем-рыболовом. Пока они стояли и смотрели на Тор, окруженный озерами и топкими болотами, из дворца навстречу им спустились по узкой дорожке два человека в простой одежде.

Едва Талиесин их завидел, уста его отворились, и он закричал от радости.

— Смотрите! Сюда идут слуги моего Господа! — вскричал он. — Я должен их приветствовать!

Он бегом бросился вперед и упал перед ними на колени.

Незнакомцы в изумлении переглянулись.

— Встань, — сказал один, — ибо мы люди скромного рождения. Меня зовут Давид, а это — мой друг Коллен. — Он взглянул на одежду Талиесина, увидел золотую гривну на шее, и понял, что разговаривает со знатным бриттом. — Кто ты?

— Я — главный бард короля Эльфина Гвинеддского, — отвечал Талиесин. Лицо его сияло.

— Как твое имя? — спросил Давид. — Знаем ли мы тебя?

Тут как раз подоспел Эльфин со спутниками, и, как только все собрались, Талиесин начал восклицать:

Я был с Господом На небесах, Когда Люцифер Пал в бездну адову; Был знаменосцем Александра в Египте; Звезды зову по имени На севере и на юге; Я был у Нимрода За старшего зодчего; Был в Вавилоне В имени Божьем; Был я наставником Илье и Еноху; Был я трижды В темнице Арианрод; Я был в ковчеге С Ноем и Альфой; Я видел гибель Содома и Гоморры; Я вел Моисея Через Чермное море; Был я в чертогах Дон До рождения Гвидионова; И был я с моим Господом В яслях воловьих; Всевышний открыл мне Тайны Вселенной; Я почерпнул вдохновенье Из котла Керидвен; Меня зовут поэтом и бардом, Отныне же нарекут пророком! Талиесин — имя мое, И слава моя — до скончания веков.

Никто из них в жизни не слышал подобной речи. Давид воздел к Талиесину руки и спросил:

— Как вышло, что ты знаешь и почитаешь Господа?

Талиесин отвечал:

— Я Его видел! Господь явился мне, чтобы я восславил Его и возвестил Его имя своему народу.

Эльфин и Хафган не могли взять в толк, о чем говорит Талиесин, но поняли, что он и впрямь видел нечто необычайное.

Потом Эльфин рассказал Давиду о гибели Каердиви и странствиях уцелевших селян. Закончил он так:

— Мы пришли сюда, чтобы повидаться с королем-рыболовом и узнать, не сможет ли он нам помочь.

— Коли так, я с радостью отведу вас к нему, и пусть он явит свою щедрость. Знаю, он охотно вас примет, ведь он и сам недавно стал последователем Христа.

Так Эльфина с сородичами провели во дворец, где их приняли с почетом и лаской. И здесь Талиесин впервые узрел Аваллахову дочь, златокудрую царевну Хариту.

Глава 5

— Что-то стряслось? — спросила Лиле. Она нашла Хариту в саду. Вокруг стояли яблони в розовом цвету. — Я смотрю, после прихода чужеземцев ты ни разу не ступила в зал или во двор.

Харита пожала плечами.

— Не хочу лезть в отцовские дела.

— В его дела? Он собирается поселить чужаков на нашей земле, соединить судьбы наших народов, принять их обычаи, отринуть все и служить новому Богу, Христу, — а ты говоришь, это его личное дело? — Лиле фыркнула и тряхнула головой. — Неужели ничто из этого тебя не тревожит?

— А что? — рассеянно отозвалась Харита.

— Обращаться к тебе — все равно как говорить с облаком. Что на тебя нашло?

— Ничего. Просто хочу побыть одна со своими мыслями.

— Я видела, как ты на него смотришь, — сказала Лиле. — Верно, на нем хоть взгляд остановить можно, не то что на остальных, но никогда не поверю, чтоб ты и минуту о нем думала.

Харита шевельнулась и взглянула на Лиле.

— О ком ты? — спросила она с искренним недоумением.

— О певце, конечно! Ты не слушала, о чем я говорю.

— О певце, — сказала Харита, отворачиваясь.

— Мы не знаем этих людей. Они зовут себя королями, но где их королевство? Они пришли к Аваллаху просителями, но где их дары? Они хотят, чтоб их уважали, а сами дикари дикарями: спят на полу, едят руками.

— Кажется, их землю захватили враги, — сказала Харита.

— Так они говорят. Аваллах чересчур доверчив. Стоит этой лисе Давиду шепнуть ему на ушко словечко, и он отдает половину своего достояния!

— Ты его слышала? — неожиданно спросила Харита.

— Давида?

— Певца, — с чувством произнесла Харита. — Так просто, так чисто…

— Это на расстроенной-то лире?

— Так красиво.

— А что за дикое наречие! Разве ж это песня? На мой взгляд, это вой издыхающего зверя, который просит, чтобы его добили. — Лиле презрительно тряхнула головой. — Наверное, тебе голову напекло.

День был светлый и жаркий, солнце сияло, на горизонте висело дрожащее марево. Лиле встала, пригнула ветку, взглянула на прекрасные цветы, каждому из которых предстояло в свое время стать наливным яблоком, заметила увядший, нахмурилась, оторвала его и бросила прочь. — Ты уверена, что у тебя ничего не болит?

— Я хочу прокатиться верхом.

— Тебе надо лечь. Солнце слишком жаркое.

— Я не хочу лежать, я хочу прокатиться. — С этими словами Харита встала и быстро пошла из сада. Лиле смотрела ей вслед, качая головой и бормоча себе под нос.

До вечера Харита ездила по холмам, навещая любимые укромные уголки, которые забросила с появлением странствующих монахов. Она скакала по зеленым дубравам, по лугам, вдоль шумных ручьев и безмолвных болот. И всю дорогу думала, какие неожиданные события случились в ее жизни.

С появлением чужестранцев — сперва Давида и Коллена, а теперь кимров — у нее возникло чувство, будто спланированы и разворачиваются некие события, а она — участница, хотя и не знает, в чем состоит замысел. Однако она ощущала, как напряжены вокруг струны бытия, словно нити изношенной ткани подтягивают и соединяют узлами.

Узор, впрочем, оставался пока неразличимым.

Она знала одно — период беспокойной тоски кончился. Начинается что-то новое. Вокруг — а возможно, и в ней самой — происходит брожение, оно носится в воздухе, щекочет ноздри при каждом вдохе. Очевидно, это оттого, что она никогда не была так окружена людьми и богами — даже когда плясала на бычьей арене. Нельзя и шагу ступить, чтобы не наткнуться на кого-то из них.

Что странно — это ее не угнетало! Напротив, была в этом какая-то приятная надежность, в которую Харита поверила, хотя кому бы, как не ей, знать, что в жизни нет ничего устойчивого.

Она ехала рысью, отдавшись свободному течению мыслей, которые проносились в голове, словно птицы в небе, порхающие над кронами деревьев. Дорожка вывела ее на тенистую лесную поляну. Посредине поляны было озерцо, в которую впадал чистый ручей. Харита натянула поводья и, глядя, как бегут по воде отражения облаков, позволила лошади шагом выйти на мшистый берег.

Берега озера заросли камышом и высоким перистым тростником. Место это было недалеко от дворца, Харита проезжала здесь раз или два и еще тогда подумала, что тут, наверное, хорошо искупаться. Сейчас, когда она глядела на озерцо, мысль эта вернулась. Она спрыгнула с лошади, стреножила ее, подошла к берегу, сняла сапоги, распустила волосы и вошла в воду.

Высоко в небе висел жаворонок, и песенка его золотым дождем сыпалась на землю. Солнце сияло, по поверхности воды плыли облачка. Харита зашла по грудь, подогнула колени и откинулась на спину, чувствуя, как прохладная влага забирается под сухую одежду.

Она плыла, волосы и одежда медленно, приятно колыхались в воде, алмазные капли сверкали на коже и сбегали с пальцев, когда она мерно поднимала и опускала руки. Она закрыла глаза и плыла, отбросив мысли и тревоги, отдавшись полдневной дреме, и сама не заметила, как начала вполголоса напевать песню, слышанную вчера в пиршественном зале.

Талиесин видел, как серая лошадь во весь опор вылетела со двора. Он смотрел, как конь и золотоволосая всадница несутся по склону Тора и дальше по дамбе через болота, потом ринулся следом. Он не думал, что будет дальше, не собирался догнать ее, просто боялся потерять из виду. Она манила его своей загадочностью. Царственная и величественная, прекрасная и недоступная, она казалась обитательницей Иного Мира, которая по своей прихоти исцеляет или губит прикосновением.

Юноша ехал в отдалении, не желая показаться назойливым. Он заметил, что девушка прекрасно держится в седле, но вскоре стало ясно: если она и направляется куда-то, то явно не торопится. Впрочем, нельзя было сказать, что она бесцельно едет, предоставив коню идти, куда он хочет.

Наконец Талиесин решил, что царевна не направляется в определенное место, но и не скачет без цели — она совершает привычный круг, объезжает уголки, настолько знакомые, что она, не задумываясь, поворачивает на нужную тропку.

Харита и впрямь безошибочно выбирала дорогу, но Талиесин-то этих мест не знал и вскоре потерял ее из виду. Она въехала на холм и остановилась на вершине возле нескольких вязов. Талиесин тронулся следом, однако, когда он оказался в рощице, Харита уже исчезла.

Он проехал по склону, пытаясь отыскать ее след, но тщетно, и, отчаявшись, повернул назад к дворцу, срезая петли, которыми ехал сюда. Вершина Тора уже показалась над лесом, когда он услышал пение. Мелодия наполняла воздух, накатывала невидимым током, призывала свернуть с дороги.

Держа на звук, он въехал в негустой лес и сразу наткнулся на ручей, который увел его в заросли. Пение слышалось громче. Талиесин остановился и слез с коня. Сердце его колотилось. Ошибиться было невозможно: женский голос пел одну из песен его собственного сочинения.

Но едва он соскочил с коня, пение оборвалось.

Он тихо побрел вдоль быстрого ручейка между деревьями и вышел на солнечную поляну. Посредине поблескивало озерцо: казалось, пение исходит прямо из него и самый воздух над водой дрожит от сладостных звуков. Юноша подкрался и встал за кряжистым вязом.

Послеполуденное солнце золотило воду. Сейчас Талиесин увидел посреди озера расходящиеся круги, потом всплеск… еще один. Медленно поднялась рука, рассыпая самоцветы брызг. В следующий миг рука исчезла, и гладь озера успокоилась.

Он ждал, слыша, как громко колотится его сердце.

И тут она встала посреди озера, запрокинув голову, чтобы мокрые волосы не падали на глаза — дочь короля-рыболова, осиянная солнцем, вода сбегала с нее золотистыми ручейками, платье слепило глаза, свет дробился брызгами колотого стекла.

У Талиесина перехватило дыхание. Он узнал ее: загадочную девушку из Иного Мира, спавшую в водах озера, с пальцами, крепко сжатыми на рукояти меча.

Мгновение она стояла неподвижно, глядя в сторону Талиесина, и он подумал было, что его заметили. Однако в следующий миг девушка подобрала длинные мокрые пряди и стала выжимать из них воду. Вновь ее голос наполнил поляну Талиесиновой мелодией. Он с трудом сдерживался, чтобы не подпеть, ибо каждая жилка его пела вместе с чудесной девушкой.

«Я знал, что отыщу тебя», — думал он вне себя от радости, что она здесь, во плоти, живая, как и он сам, — не видение, не дух, не сила, живущая только в Ином Мире.

Он выпрямился и выступил из укрытия.

Сперва Харита его не видела. Она продолжала выжимать воду из волос, потом побрела к берегу. Несколько шагов — и она замерла. Руки ее упали. Она подняла глаза к прибрежному вязу, зная, кого там увидит.

Он стоял здесь, как она и предвидела: высокий и стройный, золотая гривна блестит на солнце, длинные соломенные волосы подвязаны на затылке, темные глаза смотрят на нее, не отрываясь.

Действительно ли он здесь, или она своей песней наворожила его подобие?

В первый миг никто из них не шелохнулся, не произнес ни слова. Звон капель, бегущих с ее одеяния, наполнил тишину, как до того наполняла поляну песня. Затем певец шагнул ей навстречу, прямо в воду.

— Владычица озера, — нежно произнес он, простирая к ней ладони. — Приветствую тебя.

Харита оперлась на его руку, и они вместе пошли к мшистому берегу.

— Ты — дочь короля-рыболова, — сказал он, помогая ей выйти из воды.

— Да, — отвечала она. — А ты — певец. — Она взглянула на него спокойно, хотя в душе ее все бурлило и пело. — Есть ли у тебя имя?

— Талиесин, — отвечал он.

— Талиесин… — Она произнесла это имя, словно ответ на вопрос, мучивший ее долгие годы, затем повернулась и пошла к лошади.

— На языке моего народа это значит Сияющее чело, — объяснил Талиесин, догоняя ее. — А у тебя имя есть? Или при встрече с тобой люди просто произносят прекраснейшее из известных им слов?

— Харита, — с опаской отвечала она.

Он улыбнулся.

— На языке твоего народа это должно означать «прекрасная»

Она, не отвечая, отвязала лошадь и перебросила веревку через седло. Поставила ногу в стремя и увидела, что она босая. Теперь они оба смотрели на ее ступню, все еще мокрую после купанья, в глине, с прилипшим обрывком листа, — и Талиесин рассмеялся. Его чистый смех раскатился над поляной.

Харите показалось, будто опрокинули амфору, но вместо вина или оливкового масла выплеснулся радостный смех — выплеснулся и серебряными ручейками заструился в зеленой траве. Она тоже рассмеялась, и голоса их взмыли над деревьями, словно птицы, крыло к крылу.

Не переставая смеяться, Талиесин сбегал на берег, подобрал сапоги и шнурок для волос. Однако, когда он вернулся, девушки на том месте уже не было. Он услышал позвякивание конской сбруи и, подняв глаза на звук, увидел, как Харита исчезает в лесу. Первым его порывом было тоже вскочить в седло и кинуться вдогонку. Тем не менее он продолжал смотреть, покуда она не скрылась, и лишь после этого пошел к своему коню, сел в седло и поскакал к Тору, прижимая к груди сапоги и шнурок.

Аваллах хмурился, уперев подбородок в руку. У него за спиной, мрачный и страшный, словно гранитный истукан, замер Аннуби. Эльфин и Киалл сидели на скамье напротив, лица их были темны от гнева и печали. Хафган, закутанный в синее одеяние, опирался на рябиновый посох. Голова его была наклонена, глаза — полуприкрыты, выражение — сосредоточенное.

— Страшные события, — помолчав, сказал Аваллах. — Ваш рассказ сильно меня опечалил.

— Нам самим тяжко об этом говорить, — сказал Эльфин, — но такова истина.

— До последнего слова, — горько вставил Киалл. — Клянусь жизнью!

— Так вы считаете, что эти раскрашенные люди, эти варвары, о которых вы рассказали, придут и сюда на юг?

— Со временем, возможно, — отвечал Эльфин. — Хотя в Диведе мы слышали, что император забирает два легиона из Галлии и вновь посылает войска оборонять Вал.

— Тогда, быть может, вам удастся вернуться на родину, — сказал Аваллах.

— Нет. — Эльфин печально покачал головой. — Если император не укомплектует полностью легионы и не поставит на защиту Вала опытных бойцов, мира на севере не видать.

— Мира не будет больше нигде, — мрачно пробормотал Аннуби.

Эльфин кивнул в сторону Аваллахова советника.

— То же самое говорит и Хафган. Наступают Темные века. Мира больше не будет, только бесконечные войны. — Он вздохнул. — Нет, назад нам не вернуться. Если нам суждено жить, то лишь здесь, на юге. Надо отыскать землю и закрепиться на ней так, чтобы враг уже не смог нас согнать.

Аваллах снова нахмурился и сказал:

— Позволь мне это обдумать. Моему брату принадлежат земли на юге, с ним живет мой сын. Они вскорости будут здесь. Прошу, поживите у меня до тех пор, чтобы мне с ними поговорить. Возможно, мы сумеем вам помочь.

Эльфин кивнул.

— Будь по-твоему, Аваллах, хоть и стыдно нам принимать щедрость, за которую мы не в силах отплатить.

Аваллах поднялся с кресла. По лицу его пробежала гримаса боли, но он пересилил себя и молвил с улыбкой:

— Не считай себя моим должником, государь Эльфин, ведь я, как и ты, чужой в этой стране. Однако, если тебе так будет легче, мы придумаем, чем ты нас сумеешь отблагодарить.

Они двинулись к дверям. На пороге Аваллах повернулся к Эльфину и сказал:

— Певец…

— Мой сын, Талиесин. Да?

— Нельзя ли уговорить его, чтобы он нам сегодня спел?

— Его не придется долго уговаривать, — отвечал Эльфин. — Хорошо, я его попрошу.

Аваллах приветливо улыбнулся и похлопал Эльфина по плечу.

— У меня светлее на сердце от его песен, хотя я почти не понимаю слов. Ничего замечательней я в жизни не слышал.

— Он — друид, бард, — объяснил Эльфин, пока они спускались из внутренних покоев в зал. — По нашим обычаям, клан и король гордятся искусным поэтом. А Талиесин — на редкость способный бард.

— Один из самых способных, — подтвердил Хафган. — Он обладает необычайным, редчайшим даром.

— И это говорит сам верховный друид, — с гордостью заметил Эльфин.

— Ты говорил, что лишился всего, — промолвил Аваллах. — И все же у тебя в свите не один, а два таких барда. Воистину, ты богач.

Глава 6

Талиесин не видел Хариту ни в тот вечер, когда снова пел перед Аваллахом, ни на следующее утро, ни днем. Ближе к вечеру он оседлал коня и выехал за ворота в надежде разыскать ее среди холмов.

Однако вместо этого он выехал к шалашу, который Давид с Колленом соорудили неподалеку от разрушенной церкви.

— Здрав будь, Талиесин! — крикнул Давид, выходя ему навстречу. Коллен поднял глаза от горшка, в котором что-то помешивал на огне, улыбнулся и приветливо помахал рукой.

— Здравствуй, святой человек, — сказал Талиесин, ведя лошадь к шалашу. Он привязал ее к кусту остролиста и поднял глаза к маленькому храму — обычной мазанке с плетенными из лозняка стенами. — Здесь поклоняются Благому Богу?

— Здесь и повсюду, где ведают Его имя, — отвечал Давид.

— Все творение — э… Его храм, — вставил Коллен, но тут же залился краской и спросил: — Правильно я сказал?

— Прекрасно сказано! — рассмеялся Давид. — Все творение — Его храм, да. — Он указал на церковку. — Но это место — особое.

— Почему? — спросил Талиесин. — Этот холм — святой? Или ручей, который бежит под ним?

Давид покачал головой:

— Не холм и не ручей, Талиесин, священно самое место, ибо здесь впервые на этой земле прославили имя Иисуса.

Талиесин огляделся.

— Интересное место. А почему здесь?

— Садись с нами. Мы собрались перекусить. Раздели нашу трапезу, и я расскажу тебе про это место. — Он перехватил взгляд Талиесина, направленный на горшок. — Не тревожься, тут на всех хватит. А Коллен отлично стряпает. Он же галл, у них это в крови.

Талиесин сел, Давид подал ему глиняную миску и деревянную ложку, прочел короткую молитву, и все трое принялись за еду. За похлебкой последовало подогретое вино. Они сидели, с удовольствием прихлебывали из кружек и смотрели, как сгущаются сумерки. Когда в небе зажглись первые звездочки, Давид отставил кружку и начал:

— Давным-давно в этих краях поселилось одно племя. Они жили в свайных домах на озере у подножия Тора. Были у них вождь и друид, а кормились они рыбой из озера, а еще пасли на склонах Тора овец.

На холме они погребали своих мертвецов, ибо здесь стоял безголовый каменный идол. Голова хранилась в пещерке у ручья, и ее время от времени выносили поглядеть на обряды и пляски. Жили они, как было у них заведено, никому не ведомые, кроме ближайших соседей.

Но однажды пришли сюда люди с востока, евреи, и старшим у них был Иосиф — тот самый Иосиф, что плакал над нашим Господом и отдал для Его погребения новый гроб, который высек в скале. Это он вместе с другим человеком, Никодимом, просил прокуратора Пилата отдать им тело распятого Иисуса и похоронил его, как положено по обычаю.

Так вот, Иосиф этот был богат и богатство свое составил на торговле оловом, которой занимался еще его отец. Происходил он из города Аримафеи и мальчиком часто сопровождал отца в поездках на рудники по всему миру. Раз, а может, и не один, приезжали они сюда, на Остров Могущественного, торговать с бриттами.

Иосиф, надо полагать, хорошо запомнил здешние края, потому что, когда Господь вознесся на небеса, он вернулся сюда, захватив с собой многих, уверовавших во Христа. И еще они принесли с собой чашу Тайной вечери, из которой Иисус пил накануне Своей смерти.

Этот-то Иосиф и приказал воздвигнуть на холме храм.

— Тот, что мы сейчас видим? — удивился Талиесин.

— Да нет, вряд ли. Думаю, тут с тех пор было несколько храмов. Однако Иосиф, его слуги и домочадцы жили здесь много лет в мире со всеми, освятили это место своими молитвами, со многими подружились и многих привели в Царствие Божие, хотя вождь озерного народа так и не уверовал. Впрочем, они, видимо, пришлись ему по душе, потому что он дал им двенадцать хайдов земли. Со временем Иосиф и остальные пришельцы умерли, и память о них изгладилась.

— А… э… храм сохранился, — вставил Коллен.

— О да, храм сохранился. И время от времени приходили другие и восстанавливали его. Некоторые говорят, что сюда приходил поститься и молиться апостол Филипп и другие святые.

— А вы здесь зачем? — спросил Талиесин.

Давид улыбнулся.

— Чтобы привести к истинному Богу здешний народ. Тем же заняты и многие наши братья. Господь наш ходит по миру, открывая Себя людям. Он идет впереди, мы следуем за Ним. — Священник робко пожал плечами. — Он оказал нам честь, позволив разделить Его труды.

Талиесин задумался.

— Вы знаете, — сказал он, — что я встретил истинного Бога — в Ином Мире. — И, заметив, как изменился в лице Коллен, добавил: — Вас это смущает?

— Верно, — отвечал Давид, — что наш Господь редко являет Себя таким образом. Однако, — он сделал великодушный жест, — ты человек необычный. Наш Господь показывает Себя когда пожелает, кому пожелает и как посчитает нужным. — Давид помолчал и улыбнулся. — Мы часто забываем, что мы — Его слуги. Не пристало слуге укорять господина. Если нет тому какой препоны, поведай о своем откровении: я был бы счастлив услышать.

— Нет никаких препон, — отвечал Талиесин, — охотно расскажу. — Он начал описывать Иной Мир и туман, в который попал, пытаясь различить будущее своего народа. — Туман сгустился, и я потерял дорогу. Он вышел ко мне в обличье Древнего, в сияющем одеянии. Он открыл мне Себя… показал мне тайны веков… — Талиесин смолк, вновь переживая те поразительные мгновения.

Давид молчал, и через некоторое время Талиесин продолжил:

— Много дней после этого я не мог ни говорить, ни вкушать пищи. Мысли мои были полны величием увиденного, но выразить я их не мог. Вот почему при виде тебя я закричал: с уст моих спала немота, и я произнес слова, которые жгли мне сердце.

— Слова эти были молитвенным песнопением, — отвечал Давид, — я буду помнить их до конца жизни.

— Какая… ммм… удача, — вставил Коллен, — что ты встретил именно нас. Кто другой сумел бы тебя понять?

— Не просто удача! Божественный промысел! — сказал священник. — Но ты ведь друид, а ваш народ поклоняется многим богам. Как вышло, что ты решил отринуть их и служить нашему Господу?

— Так Он повелел. Впрочем, у нас человек волен служить любому богу — тому или другому, или вовсе никому не служить, — как уж ему на роду написано. Мы знаем много богов и немало богинь и чтим всех в равной мере. Есть у нас даже бог, у которого нет имени, но которого называем Благим Богом.

Однако мудрые ведают, что все боги — разные проявления одного и того же божества, потому друид может поклоняться любому из них, зная, что чтит всех.

— И все же мне непонятно, откуда ты знаешь, что тебя призвал истинный Бог.

Талиесин широко улыбнулся.

— Все очень просто. Истина — живая, верно? Все жизнь я взыскал истины, как же мне было ее не узнать, когда она мне открылась? И потом, — продолжал он, — я не первый раз Его видел. Однажды, когда мальчиком я впервые ступил в Иной Мир, Он предстал передо мной и обещал научить, что я должен сказать. — Талиесин подался вперед и тронул Давида за руку. — Я много об этом думал: ты и есть то орудие, через которое завершится мое обучение.

Давид замахал на него руками.

— Ты оказываешь мне слишком высокую честь. Это мне пристало сидеть у твоих ног и выслушивать наставления. Воистину, тому, кто видел Христа лицом к лицу, есть чему нас поучить.

Талиесин изумился.

— Ты что, никогда Его не видел?

— Никогда, — с улыбкой отвечал Давид. — И неудивительно. Мало кто из поверивших в Него удостоился такой радости. Очень мало.

— Так как же ты пошел за Господом, Которого никогда не видел? — удивился Талиесин.

— Написано: «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие». Господь наш знает, как это трудно, и потому благословение Его на тех, кто верит, не увидев. И мы этому радуемся. Думаю, так же и с твоим Иным Миром: многие в него верят, хотя мало кто из смертных ступал по его тропинкам.

— Верно, верно, — согласился Талиесин. — И все же людям легче было бы обратиться, если бы Единый Бог являл Себя более открыто, разве не так?

— Возможно, — сказал священник. — Некогда Он пришел в мир как человек, и многие уверовали, а многие — нет. Увидеть — еще не значит поверить. И потом Спаситель хочет, чтобы в мире была вера. Вера спасает нас от греха и смерти. Что это за вера, если мы будем верить лишь в то, что видели и осязали?

— Так это очень важно — верить?

— Очень, — сказал Давид. — Только через веру мы приходим к истинному Богу.

Талиесин надолго задумался и наконец спросил:

— Почему Он выбрал меня? И почему явил Себя именно здесь?

Коллен изо всех сил старался следить за разговором. Сейчас он не выдержал и вмешался.

— Он свел нас всех вместе, — ликующе объявил он. — Мы — здесь. Мы — здесь. Мы — вместе.

— Хорошо сказано, Коллен, — одобрил Давид. Коллен улыбнулся робко и отвернулся поворошить палкой костер. — Все так и есть. — Священник взглянул на барда, лицо его в свете костра горело радостным рвением. — Господь привел нас сюда с определенной целью. Хорошо, Талиесин, я наставлю тебя в вере. И вместе мы воздвигнем крепость — крепость веры, и тьма ее не объемлет!

Они проговорили далеко за полночь. Как и ожидал Давид, Талиесин оказался способным учеником. Его ум мог сравниться только с его прозорливостью и памятью.

Давид договорился до хрипоты. Он описал землю Израильскую и древние пророчества о приходе Мессии, рассказал о рождении Иисуса, Его жизни и чудесах, объяснил значение распятия и чудесного воскресения, когда Иисус восторжествовал над смертью. Он и дальше продолжал бы рассказывать, потому что Талиесин готов был слушать до бесконечности, но костер потух, и ночной холод начал забираться под одежду. Давид потер глаза, взглянул на догоревшие уголья, на брата Коллена, заснувшего прямо на земле. Глубокая тишина покрывала холм, луна уже зашла, и стало совсем темно.

— Довольно на одну ночь, — устало сказал Давид. — Ах, — вздохнул он. — Послушай… Так звучит мир и покой.

— Сама ночь утишила мирские борения, — отвечал Талиесин, — чтобы почтить Того, Кто принес нам мир.

— Аминь, — зевая, отвечал Давид. — Пойдем же и мы, отдохнем с миром, пока еще есть время.

В общей сложности Талиесин провел с Давидом и Колленом четыре дня. Под конец этого срока Давид устало покачал головой и воскликнул:

— Я поведал тебе все, что знаю! Только святые отцы в Туре могут рассказать больше. — Он сощурился. — Тебе надо отправиться туда, Талиесин. Сядь у их ног — вытяни из них все, как вытянул из меня! По крайней мере, их познания истощатся не так скоро.

— Ты много рассказал мне, брат Давид. Больше, чем ты думаешь, — отвечал Талиесин. — Спасибо. Я отблагодарил бы тебя, будь у меня хоть что-нибудь ценное. Однако, если у меня есть что-нибудь, что тебе по нраву, только скажи.

— Даром ты получил, Талиесин, даром отдавай. Мы не назначаем цену за наши познания, не отгораживаемся премудростью от людей. Да и не стоит считать себя обязанным другу за пустяк, сделанный из дружеской приязни.

Талиесин обнял священника.

— Друг мой! — воскликнул он и пошел седлать лошадь.

— Отправляйся в Тур, Талиесин. Там Мартин — человек воистину замечательный. Он научит тебя тому, чему не смог научить я. Он ученый и весьма сведущ в вопросах веры. Он будет рад такому ученику.

— Подумаю, — обещал Талиесин, — но прежде я должен вернуться к Аваллаху. Навещу вас при первой возможности. А пока прощайте!

— Прощай!

Талиесин проехал через лощину между двумя холмами и двинулся вдоль подножия Тора, объезжая топь. Наконец он достиг дамбы, соединявшей холм с твердой землей, и продолжил путь ко дворцу. Во дворе его встретил Хафган.

— Четыре дня, Талиесин, — упрекнул его старый друид. — Твой отец о тебе спрашивал, и король Аваллах тоже.

— Неужели четыре? Мне показалось, один миг.

Они пошли в сторону дворца.

— Где ты был?

— Со священником Давидом. Обучался вере в истинного Бога.

— И валялся в грязи, судя по твоему наряду.

— Мы работали за разговором. Время летело. — Юноша остановился и схватил верховного друида за руку. — Это Он Самый, я уверен. Всевышний. Он жил среди людей, на востоке. Его звали Иисус, но Он называл Себя Путь, Истина, Жизнь! Только подумай, Хафган!

— Да, — отвечал друид. — Помню, Кормах упоминал об Иисусе. Говорил, что Его рождение сопровождалось великими знамениями. Но богов много. Не лучше ли почитать Его наравне с другими?

— Он — Любовь и Свет. И Ему следует поклоняться во всей истине. К тому же другие боги — как трава перед Ним, и не пристало нам их почитать. И потом, зачем воздавать почести твари, когда есть Творец?

— В твоих словах есть резон, — согласился Хафган. — Однако другие боги не так требовательны. Многие не захотят подчиняться такой строгости.

— Истина — это истина, ты сам меня этому учил. Если в ней будет хоть капля лжи, она перестанет быть истиной. Я знаю, где она, как же мне теперь от нее отречься?

— Не отрекайся, Талиесин, я бы никогда от тебя такого не потребовал.

Он хотел идти, но Талиесин крепко держал его за руку.

— Боги нашего народа: кузнец Гофаннон, богиня смерти Глота, громовержец Таранис, Эпона-всадница, юноша Мабон, Бригитта — Серебряное веретено, владыка леса Цернунн… да и сам Ллеу Длинная рука — все они указывают на одного безымянного благого Бога. Ты знаешь это, Хафган. Его-то всегда взыскали друиды. Ради Него мудрые с незапамятных времен бродили тропинками Иного Мира. Мы искали Христа, Хафган. А теперь Он нам открылся.

Друид долго обдумывал услышанное. Наконец, взглянув в глаза Талиесина, горевшие ясным светом, он произнес:

— Мне по сердцу твои слова. Но отринуть отеческих богов…

— Не отринуть. Подумай: ты меняешь изображение на первообраз, переходишь из тени в свет, отказываешься от рабства ради свободы.

Хафган улыбнулся.

— С тобой не поспоришь. Уже и сейчас твои речи — стрелы Благого Бога.

— Каждый воин приносит клятву стоять за своего господина. Недруги все ближе. Набат пробил, враг у ворот, надо принимать бой.

— Ладно, ладно, только не требуй, чтобы все разом встали на твою сторону.

Они вошли во дворец и прошли в большой зал. Сквозь высокие окна лился яркий солнечный свет, белым золотом рассыпаясь на блестящих каменных стенах. Талиесин быстро огляделся.

— Где все? — спросил он.

— Устали жить в зале и под предводительством Киалла разбили лагерь неподалеку. Но твой отец и Аваллах ждут нас в царских покоях.

Они пересекли светлое пространство зала, отражаясь в зеркальной поверхности пола, словно шли по воде, и очутились перед занавесом в дальнем конце. Слуга отдернул завесу, и они вошли.

В этот миг Аваллах говорил:

— …союз между нашими народами послужит взаимному благу. Мы с братом долго обсуждали это и решили…

По обе стороны от короля-рыболова сидели двое мужчин, очень с ним схожие: длинные темные кудри, густые черные бороды, богатые одеяния, изукрашенные самоцветами кинжалы за поясом. В обоих угадывалось то же величие. Можно было не сомневаться, что оба — волшебные существа, родичи Аваллаха.

Все глаза устремились на вошедших.

— А вот наконец и Талиесин, — сказал Эльфин, поднимаясь ему навстречу. — Мы тебя ждали.

— Прошу простить меня, государи, — произнес юноша, обращаясь к Аваллаху и своему отцу. — Я только что вернулся.

— Это певец, о котором я тебе говорил, — шепнул Аваллах сидящему справа, потом повернулся к Талиесину. — Мой, брат, Белин, — произнес он, — и мой сын, Майлдун. — Им обоим он сказал: — Талиесин, сын короля Эльфина.

— Король Аваллах предлагает нам заключить союз, — объяснил Эльфин. — Мы как раз собирались это обсудить.

— Что тут обсуждать? — удивился Талиесин. — Конечно, нам хорошо заручиться столь могущественным союзником… хотя не вижу, какой прок от этого союза Аваллаху?

Царь кивнул.

— Твой сын одними и теми же словами вызывает на бой и обезоруживает. Полезное умение для короля. Однако вопрос остается: что даст нам этот союз?

Тут заговорил Белин.

— Как уже говорил Аваллах, мы и сами чужаки в этой стране, однако в отличие от вас не можем вернуться на родину. Тайрн, Саррас, вся Атлантида лежат на морском дне. Мы уцелели, но жить нам куда труднее, чем представляется на ваш взгляд.

— Однако вы неплохо устроились. — Эльфин обвел рукой великолепный дворец.

— Не будет похвальбой, если я скажу, что это всего лишь тень, жалкое подобие того, что мы оставили позади. Однако бессмысленно оплакивать прошлое, которого не воротишь. У нас нет выбора, кроме как ужиться со страной, в которой мы оказались.

— На наш взгляд, — отвечал Эльфин, — вы прекрасно с ней уживаетесь.

— И все же, — в голосе Аваллаха прорезалась печаль, — это не так, как видится со стороны. Если мы хотим жить здесь и дальше, нам надо меняться.

— В чем же?

— Нам многого недостает, — произнес король-рыболов. — По правде сказать, нам недостает того, без чего нам не выжить в этом суровом краю, — того, что можете дать вы.

— Мы и рады бы помочь вам, чем сумеем, — отвечал Эльфин. — Однако у нас нет ничего своего, как ты прекрасно знаешь. И уж конечно ничего такого, чем бы не обладали вы.

— Я не о том, что можно потрогать руками, — сказал Аваллах.

— Так что же у нас есть, необходимое для вашей жизни?

— Вы — народ воителей, — отвечал Белин. — Вы закалены в боях. Мы ненавидим войны, но понимаем: чтобы удержаться здесь, придется воевать.

— Вы что, предлагаете, чтобы мы сражались вместо вас? — недоверчиво спросил Эльфин.

— Да, в обмен на землю, — отвечал Аваллах.

У Хафгана вырвался сдавленный стон. Лицо Эльфина ожесточилось.

— Подавитесь своей землей! Кимры — не рабы!

Царевич Майлдун вскочил. Лицо его искривила высокомерная усмешка.

— По мне, так у вас нет выбора. Вам нужна земля, нам — воины. Все просто. А какой еще от вас прок?

Эльфин побагровел от гнева и открыл было рот, чтобы ответить. Однако, прежде чем он произнес хоть слово, Талиесин выступил вперед и встал между отцом и Аваллахом.

— Позволь нам удалиться, король Аваллах, чтобы мы могли между собой обсудить твое предложение.

— Не будем мы… — начал Эльфин с жаром.

Талиесин повернулся к нему.

— Давай сейчас же уйдем, — сказал он мягко.

Эльфин круто развернулся и вышел. Хафган и Талиесин последовали за ним. За все время, что они шли по дворцу, никто не произнес ни слова.

— Киалл бы его убил, — мрачно произнес Эльфин, когда конюхи подбежали с лошадьми.

— Он не знал, что говорит, — молвил Хафган.

— Глотку перерезают за меньшее.

— Он по-настоящему заблуждался.

— А будь со мной мой кинжал, его сын был бы по-настоящему мертв!

— Сейчас твоими устами говорит гнев, — сказал Талиесин. — Я не буду слушать.

Лошадей подвели. Эльфин выхватил у конюха поводья и вскочил в седло.

— Ты едешь?

— Нет, — отвечал Талиесин. — Я задержусь ненадолго и попробую переговорить с Аваллахом.

— Нечего с ним разговаривать. Мы уходим из этих краев.

— Позволь мне прежде поговорить с ним с глазу на глаз. Может быть, он уже жалеет о своей ошибке.

— Ладно, говори, — буркнул Эльфин. — Я тем временем займусь сборами. Видно, что мы здесь больше не нужны.

Подковы зацокали по двору, а Талиесин вернулся во дворец. Когда он шел по переходу в зал, впереди мелькнула тень. Он остановился и позвал:

— Выйди, друг, поговорим лицом к лицу.

Через мгновение из темноты выступила худощавая фигура Аннуби. Талиесин и прежде видел царского советника, но лишь издали и мельком. Сейчас его изумил облик этого человека: смертельная бледность, скорбный рот, потухшие серые глаза, на голове редкий седой пух. Прорицатель шагнул вперед, и тени как будто сгустились, надвинулись вместе с ним, — так плотно окружала его тьма.

— На одно слово, господин, — вздохнул Аннуби. Он стоял очень близко, и Талиесин ощутил гнилостный запах из его рта.

— Ты советник Аваллаха, — сказал Талиесин.

— Я им когда-то был. — Прорицатель мертвыми глазами смотрел на юношу. — Однако я утратил зрение и голос.

Талиесин поежился под этим мрачным, пугающим взглядом.

— Чем могу тебе служить?

— Оставь нас, — прошипел Аннуби. — Твой отец прав, вы здесь больше не нужны. Уходи и не возвращайся.

— Почему? Зачем ты нас прогоняешь?

— Аваллах говорит о будущем, о союзах… ба! Мечты! Обольщения! У нас нет будущего. Мы принадлежим к миру, который погиб и не возродится.

— Возможно, — сказал Талиесин. — Времена проходят, мир изменяется. Так устроена Вселенная. Но… — Он обвел рукою дворец, — …вы и тут неплохо устроились.

— То, что ты видишь вокруг, — обман зрения. Это ничто — менее, чем ничто! — Он сухощавой рукой ухватил Талиесина за плечо. — Мы — отзвук умершего голоса. А вскоре стихнет и отзвук.

Талиесин хотел снять его руку со своего плеча и почувствовал кости под дряблой кожей запястья.

— Но он еще не стих. И не стихнет, покуда есть те, кто его слышит. — И юноша зашагал по переходу.

Аннуби за ним не пошел, но снова вжался в тень.

— Мы умираем, — простонал он, и тьма застонала с ним. — Уйди и дай нам умереть с миром!

Слуга вновь провел Талиесина во внутренний покой. Белин ушел, но Аваллах с Майлдуном по-прежнему были здесь. Оба уставились на Талиесина; Майлдун нахмурился, но Аваллах принудил себя улыбнуться.

— А, это ты, Талиесин? Выпьешь с нами вина? — Он налил кубок и протянул юноше.

— Отец говорил, что ты искусный певец, — вставил Майлдун. — Жаль, что я никогда тебя не услышу. — Он высокомерно усмехнулся.

— Ты лучше других должен понять, — сказал Талиесин. — Мой отец не был бы королем, если бы оставил без внимания прямое оскорбление себе и своему народу.

— Так значит, союз с нами для вас оскорбителен? — с жаром спросил Майлдун.

Глаза Аваллаха сузились.

— Ты видишь, как легко извратить смысл? — спросил Талиесин.

— Все я понял! — Майлдун грохнул кубком о стол.

— Все ли? — Талиесин взглянул прямо ему в лицо. — Тогда я напрасно сюда вернулся.

— Погоди! — шагнул вперед Аваллах. — Кажется, я понял… или начинаю понимать. Останься, Талиесин, поговорим.

— Что с ними разговаривать? — сердито вскричал Майлдун. — Все против нас, отец. Мы можем полагаться лишь на свои мечи. Пойми!

— Выйди, Майлдун, — мягко попросил Аваллах. — Я поговорю с Талиесином.

Царевич с грохотом поставил на стол кубок, вино плеснуло на камни у его ног, густое и алое, как кровь. Аваллах подлил себе еще вина и, когда Майлдун вышел, указал Талиесину на кресло.

— Мой сын несдержан, — сказал Аваллах. — Я сам когда-то таким был. Ему нужно то, чего у него нет, а то, что у него есть, ему не нужно. Это мешает жить. — Король-рыболов подошел к креслу и с превеликой осторожностью опустился в него. — Сядь, Талиесин.

Бард сел.

— Твоя рана тебя тревожит?

— Увы, сегодня опять, — вздохнул Аваллах. — Она то хуже, то лучше.

— Странная болезнь, — посочувствовал Талиесин.

— Да уж, — согласился Аваллах. — И единственное от нее средство — общество священника Давида.

— Я тоже ощутил на себе его силу — вернее, силу Бога, которому он служит. Возможно, если ты обратишься к Господу Вышнему, ко Христу… — начал Талиесин, и свет вспыхнул в его глазах.

— А я и обратился, — молвил Аваллах. — Я поклялся Ему служить и принял водное крещение здесь, в моем озере. За себя и за всех моих домочадцев. Так у нас принято. И все же Всевышний не посчитал нужным исцелить мою немощь. Возможно, как говорит Давид, Он учит меня смирению. Я и впрямь много не знаю об этом новом Боге.

Аваллах задумчиво отхлебнул вина, потом поднял взгляд и весело улыбнулся.

— Странно, не правда ли? Чужаки из разных миров, объединенные верой в одного Бога. Так пусть между нами не будет недоразумений. — Он отодвинул чашу, словно она-то и была источником непонимания.

— Прекрасные слова, — отвечал Талиесин. — Я убежден, что ты не хотел нас оскорбить. Однако тебе следовало знать, что твое щедрое предложение ввергает нас в узы рабства. У моего народа земля принадлежит королю, а король — земле, с древних времен они нераздельны. Жизнь клана зависит от правды короля: если он правит справедливо, на земле царят мир и благоденствие. Если король процветает, процветает и земля.

— Так и у нас, — заметил Аваллах.

— Король служит земле и защищает ее. Он раздает ее своим людям, а те в обмен должны являться с оружием по его зову.

Аваллах долго молчал.

— Спасибо, что объяснил, — сказал он наконец. — Теперь я понял, как оскорбительны были мои слова, и сожалею, что говорил, не ведая.

— Я не держу на тебя обиды.

— Тогда скажи мне, Талиесин, как мне загладить сделанное?

— Это будет нелегко, — отвечал Талиесин.

— Говори, я готов на все.

— Отлично. Вот как ты сможешь вернуть себе доверие моего отца. — Талиесин изложил Аваллаху свой план, царь согласился.

Глава 7

Когда на Хариту накатывала печаль, она искала утешения в прогулках верхом. Ветер и солнце или дождь и туман успокаивали тоску. Среди холмов ее одиночество терялось в пустынности этого дикого края. Она возвращалась с прогулок если не счастливая, то умиротворенная, ее беспокойный дух на время утихал.

Но теперь это не помогало. Она скакала и, когда уже казалось, что забытье близко, что солнце и холмы вот-вот возьмут свое, внезапно оборачивалась проверить, не едет ли сзади он. И всякий раз ее сердцебиение учащалось, дыхание перехватывало.

Она убеждала себя, что здесь его быть не может, что он ей ни к чему, но все равно оглядывалась. А не видя его, испытывала такое разочарование, что новообретенный душевный покой рассыпался в прах. Пять дней скакала она по диким холмам и каждый вечер возвращалась без сил и в тоске.

По ночам во дворце было тихо и пусто, гораздо более тихо и пусто, чем до прихода кимров. Даже Белин и Майлдун со свитой не заполняли пустоту и не разгоняли тишину так, как кимры своими песнями и рассказами.

Она ела вместе со всеми в зале, но трапезы были такими скучными, что нагоняли сон; разговоры и развлечения напоминали чуть подогретый жиденький суп. Странное дело: шумные и порывистые кимры, которые, казалось, всем так мешали своей суетой, заразили самый воздух дворца дерзкой жизненной силой. Они пробыли здесь считанные дни, но каким-то образом сумели так заполнить собою дворцовый быт, что без них всем стало не по себе, словно от здорового дерева отломили ветку.

Харита озиралась по сторонам. Дворец, всегда казавшийся таким красивым, хоть и скромным по сравнению с прежним, вдруг потускнел, сделался блеклым и неказистым: холодный овечий загон на голой скале посреди болот. Как она проживет здесь еще день, не то что всю жизнь?! Однако она жила и страдала.

На пятый день царевна вернулась с прогулки и увидела во дворе вороного коня. Она остановилась неподалеку и спрыгнула на землю.

— Это конь чужестранца? — спросила она конюха, державшего вороного под уздцы.

— Да, царевна, — отвечал тот, принимая у нее поводья.

Она помедлила и взглянула на вход, словно решая, входить или нет, потом медленно двинулась к ступеням. Сделала несколько шагов по переходу и снова остановилась. Кто-то шел навстречу. Может быть, ее еще не заметили. Она повернулась и побежала на улицу.

— Погоди! — окликнули сзади.

От этого звука у нее похолодели пальцы. Она заколебалась.

Талиесин выступил в квадрат света у открытой двери. Харита замерла на цыпочках, вытянув руки, словно собиралась обратиться в бегство; на лице ее застыли испуг и радость.

— Постой, Владычица озера, — ласково произнес юноша. С плеч его ниспадал голубой плащ, скрепленный серебряной пряжкой в виде двух сцепленных рогами оленьих голов. У оленей были изумрудные глаза. Харита смотрела на пряжку, чтобы не смотреть в очи певцу.

— Я думал увидеть тебя босой, — сказал он, указывая на ее сандалии. — Но ты, вижу, сумела обойтись без сапог.

— Истинный королевич вернул бы их. — Собственный голос резал ей слух. Она мучительно скривилась.

— Позволь мне исправить свою вину. — Пройдя мимо нее, Талиесин вышел во двор, подошел к своему коню и в следующее мгновение вернулся с сапогами. — Я сберег их для тебя.

Она не шелохнулась.

— Они ведь твои, царевна Харита, разве не так?

Ее имя в его устах прозвучало, как гром с ясного неба. Кровь прихлынула к щекам.

— Мои, — прошептала девушка, словно признаваясь в чем-то постыдном.

— Так надень их. — Талиесин, держа сапоги, опустился перед ней на колени.

Харита приподняла ногу, легко опершись рукой на его плечо, ощутила, как его пальцы развязывают шнуровку, снимают сандалию. Сапог натянулся легко, и она приподняла другую ногу, глядя, как свет играет в золотых кудрях Талиесина. Он начал развязывать вторую сандалию, и от тепла его ладони по коже пробежала дрожь. Дыхание участилось.

— Я ждал тебя, — сказал он, выпрямляясь. Его ясные глаза были сейчас зеленые-презеленые, как листва.

Слова застряли у нее в горле. Она забыла, как говорить.

— Я… я каталась верхом. — Вот все, что ей удалось выдавить.

— Возьми меня с собою, — с жаром попросил он. — Покажи мне, где ты бываешь.

Харита по-прежнему смотрела, но уже не на пряжку — ее взор скользил по его лицу. Без единого слова она повернулась к дверям, вышла во двор и легко запрыгнула в седло. Талиесин тоже вскочил на коня и вслед за ней поскакал по серпантину к дамбе, ведущей через болото.

По ту сторону дамбы Харита пустила коня в карьер, и серый полетел стрелой, только бросилось улепетывать из-под копыт перепуганное заячье семейство. Всадница вырвалась на гребень холма и устремилась вниз, Талиесин за ней. Так они мчались, перемахивая через холмы, под голубым небом. Мягкая молодая трава, усеянная мириадами лютиков, покрывала землю.

Они пронеслись через долину, вдоль быстрого ручья. В верховьях сплошной стеной встали заросли боярышника. Здесь Харита пустила коня прямо по воде, в единственный просвет между деревьями.

За боярышником начался прохладный березняк. В кружевной тени стоял гомон множества белок, дроздов, скворцов. Сквозь влажную прошлогоднюю листву пробивались колокольчики и ясменник, в воздухе плыл сладкий аромат жимолости. Четыре рыжих оленя вскинули головы на звук приближающихся всадников. Мгновение они смотрели на непрошеных гостей, потом разом повернулись и в несколько огромных скачков унеслись прочь.

Харита с Талиесином медленно ехали между стройными стволами. Оба молчали. Вновь и вновь Харита чувствовала на себе взгляды певца, но обернуться не смела, боясь встретиться с ним глазами.

Наконец они подъехали к месту, где из земли торчал большой черный валун. Когда-то давным-давно к нему прислонили два других, и все три накрыли большой каменной плитой. Дольмен стоял посреди леса; он так оброс серым и желтым лишайником, что казался частью живой природы — гриб-великан, недобрый хозяин леса.

Харита остановила серого, легко соскочила на землю, бросив поводья, подошла к дольмену и положила руку на грубый камень.

— Мне нравится думать, что это — надгробье, — сказала она, помолчав, — и на этом самом месте давным-давно произошло что-то очень славное или очень печальное. — Она бросила взгляд на Талиесина, который сидел, склонясь на луку седла, и не сводил с нее глаз. — Не разубеждай меня, даже если знаешь, что это не так.

— Все, как ты говоришь, — отвечал юноша, спрыгивая с коня. — Жизнь состоит из событий печальных и славных. Одни сохраняются в памяти, другие… другие разыгрываются вдали от человеческих глаз и навеки остаются неведомыми. Однако скажи, что, по-твоему, здесь случилось?

Он шагнул к ней.

Харита приложила ухо к камню и закрыла глаза.

— Ш-ш-ш, — прошептала она. — Слушай.

Талиесин слышал обычные лесные звуки, жужжание насекомых, пересвист птиц, шуршание листвы на ветру. Он завороженно глядел на девушку. Она была пригожа, как солнечный день, с глазами чистыми, глубокими и переменчивыми, как море, стройная и величавая, с движениями плавными и грациозными. Простое белое платье и зеленый с золотом пояс казались одеянием богини. Никогда не видел он девушки прекраснее; она манила его своей невыразимой загадочностью. Он чувствовал, что с радостью отдал бы жизнь только за то, чтобы вот так стоять и смотреть на нее, не чая проникнуть в тайну.

— Что ты слышишь? — спросил Талиесин.

Харита открыла глаза и сказала твердо:

— Жила-была девушка… — Она пошла вокруг камня, продолжая, — которая попала сюда из заморской страны. Жилось ей трудно, потому что край этот суров, и она поневоле сравнивала его с оставленным позади. Она мечтала вернуться в свой старый дом, но не могла, ибо он погиб в пламени. Она тосковала и, чтобы развеять тоску, ездила на лошади по холмам, искала чего-то, сама не зная чего.

Однажды она встретила юношу — услышала его пение в лесу. Он спел для нее и поймал ее сердце, как птицелов ловит шелковым силком птичку. Она пыталась вырваться, но тщетно — силок держал крепко.

Она могла бы быть счастлива с юношей, отдать все, чтобы остаться с ним… но этому не суждено было сбыться.

— Почему?

— Потому что они принадлежали к разным народам, — печально отвечала Харита, и Талиесин услышал в ее голосе скорбную покорность судьбе. — К тому же девушка была из знатной семьи, ведущей свой род от богов.

— А юноша? Разве он не был знатного рода?

— Был… — отвечала она и, отступив от него, снова пошла вокруг дольмена, ведя руками по камню, как будто нащупывала знаки, вырезанные здесь во время оно и стершиеся от ветра и дождей.

— Но?

— Но сородичи его были грубы и неотесанны, как и та земля, на которой они родились. Воины по призванию, буйные и невоздержанные, они во всем отличались от народа девушки, и многого в ней он никогда не сумел бы понять. И хотя она отдала юноше свое сердце, им не суждено было быть… — Она смолкла.

— Счастливыми? — предположил он.

— …вместе. От этого девушка скорбела и убивалась. Жизнь на чужбине стала еще горше.

— А что юноша? — спросил Талиесин.

— Юноша ушел, — просто отвечала Харита. — Со временем он вернулся в свое далекое королевство и увез с собой девичье сердце. Она не могла жить без сердца и потому начала угасать. С каждым днем она понемногу умирала, и пришел день, когда она так и не проснулась. Родные оплакали ее и принесли тело сюда, на то место, где она встретилась с юношей. Здесь ее похоронили, а над могилой воздвигли каменное надгробье.

Талиесин медленно двинулся вокруг дольмена.

— И впрямь печальный рассказ, — сказал он, помолчав. — Если бы юноша сильнее любил, он бы придумал, как спасти девушку. Он бы увез ее с собой, или они поселились бы вместе в другой стране…

— Быть может, — отвечала Харита, — но обоих удерживал долг — долг перед народом и перед страной. Их миры были слишком далеки.

— Ах, — вздохнул Талиесин, закрыл глаза и, скользнув спиною по камню, уселся на землю.

Харита смотрела на него с любопытством.

Певец заморгал глазами и сказал:

— Мертвая и похороненная, девушка так и не узнала, что сталось с юношей.

— Думаю, он нашел себе другую среди своего народа, — сказала Харита.

Талиесин грустно покачал головой.

— Нет. Некоторое время он влачил жалкое существование, полубезумный от горя и обиды. Однажды он пришел в себя и вернулся к девушке. Ему рассказали, что она умерла, тогда он пришел на ее могилу и рассек себе грудь кинжалом. Он вынул сердце, похоронил его рядом с девушкой, потом лег… — Талиесин замолчал.

— Что с ним сталось?

— Ничего, — скорбно отвечал Талиесин, — так и лежит.

Харита различила озорную искорку в его глазах, легкое подрагивание в уголках губ и рассмеялась. Смех прогнал грусть, навеянную печальным рассказом.

— Не пытайся его утешить, — предупредил Талиесин. — Его сердце — с девушкой, и нет для него теперь ни боли, ни радости.

Харита опустилась рядом с ним на колени. Он протянул руку, и пальцы их соединились. Он прижал ее ладонь к губам. Она смотрела, как он целует ей руку, потом закрыла глаза и в следующий миг ощутила губами касание его губ.

В их лобзании была робкая чистота, но была в нем и страсть, жар, от которого пробудился дремлющий голод.

Талиесин молчал, но она слышала его дыхание. Он был так близко, что она ощущала кожей его тепло.

— Ни боли, ни радости, — прошептала она и приникла лицом к его груди. Обхватив ее руками, он медленно запел.

Тени в лесу сгустились, прежде чем они шевельнулись. Косые лучи расчертили землю светлыми полосами, серые облака порозовели. Лошади забрели под деревья и стояли, опустив длинные морды.

Талиесин коснулся ладонью ее щеки.

— Харита, душа моя, — прошептал он, — если я и похитил твое сердце, то лишь ценой своего.

Харита хотела было встать, но он не выпускал ее руки.

— Нет, — выговорила она. — Я… я не выдержу.

Она высвободила руку, встала, отошла на несколько шагов, остановилась и снова взглянула на него. Глаза ее стали суровыми, словно каменный дольмен.

— Не бывать этому! — сказала она, и звук ее голоса острым ножом рассек тишину леса.

Талиесин медленно встал.

— Я люблю тебя, Харита.

— Одной любви мало!

— Более чем достаточно, — сказал он.

Она обернулась к нему.

— Более чем достаточно? Она не может остановить боль, печаль, смерть! Не может вернуть утраченное!

— Не может, — согласился Талиесин. — Жизнь рождается из боли. Ее нельзя избежать, но любовь помогает сносить боль.

— Я не хочу ее сносить, не хочу вечно терпеть. Я хочу освободиться, забыть. Поможет ли здесь любовь?

— Любовь, Харита… — Талиесин подошел, положил ей руки на плечи и почувствовал, как сильно они напряжены. — Любовь никогда не забывает, — сказал он мягко. — Любовь никогда не устает надеяться, верить, терпеть. Пусть боль и смерть силятся взять верх, любовь стоит крепко.

— Красивые слова, Талиесин, — глухо отвечала Харита, — но всего лишь слова. Я не верю в такую любовь.

— Тогда поверь мне, и я ее тебе покажу.

Харита отвернулась, и он успел заметить на прекрасном лице следы долгих лет одиночества и еще другое — глубокую, кровоточащую, открытую рану в сердце. Вот откуда ее гнев; и отсюда же гордость.

— Я покажу тебе такую любовь, — нежно повторил он.

На мгновение она смягчилась и даже полуобернулась к нему. Однако боль была слишком велика. Лицо ее вновь посуровело, она схватила поводья.

Он не пытался ее удерживать, просто смотрел, как она скачет между деревьями. Через несколько мгновений раздался всплеск — серый вошел в ручей. Тогда он вскочил в седло, развернул коня и поскакал к выходу из долины.

Он уже достиг зарослей боярышника, но еще не успел въехать в ручей, когда из долины донесся сдавленный крик, а следом прозвучало «Талиесин!».

Юноша натянул поводья и прислушался. Все было тихо. Он хлестнул лошадь уздечкой по шее и понесся галопом. Шипы цеплялись за одежду и кожу, но Талиесин, ничего не чувствуя, летел вперед.

Сперва он не увидел ее, только копошащуюся серую массу — это билась поваленная наземь лошадь, которую трое держали за шею и голову. Еще четверо волоком тащили по земле кого-то в белой одежде… Харита!

Талиесин устремился на помощь. В этот миг Харита высвободилась из рук нападавших и отскочила назад. У разбойников были копья, и все четверо наступали на нее с оружием наперевес. Талиесин все еще был далеко, он понял, что не успеет. На бешеном скаку он с бессильным ужасом наблюдал, как один из нападавших подался вперед, целя в Хариту страшным наконечником.

Копье метнулось в воздухе, и в тот же миг Харита исчезла… в следующее мгновение она перекувырнулась над головой врага — колени прижаты к груди, голова — к коленям, косы развеваются. Разбойник, потеряв равновесие, рухнул навзничь.

За спиной у ошарашенных противников Харита припустила бегом. Один из тех, что держал лошадь, разжал хватку и метнулся за ней. Его руки схватили пустой воздух, и он растянулся на земле.

Теперь уже все разбойники кинулись на девушку, железные наконечники их копий блестели в тени долины. Один из них молниеносно вскинул копье и, размахнувшись, бросил его в Хариту.

Однако девушка снова исчезла. Древко вонзилось в землю и осталось стоять, дрожа.

Нападавший бросился за копьем, но Харита, перекатившись по земле, ухватила древко и выставила наконечник навстречу бегущему. Тот резко остановился, выпрямился и пошатнулся. В следующий миг он с криком обернулся к товарищам, сжимая руками торчащее из груди копье.

Он упал, но другой перепрыгнул через него и сзади ухватил пытавшуюся увернуться Хариту. Он держал ее за локти и разворачивал к товарищам, один из которых уже изготовился вонзить в нее острие копья.

Копье мелькнуло, прошло там, где только что стояла Харита, и насквозь пропороло разбойника в тот миг, когда девушка перемахнула через его голову.

Талиесин был уже так близко, что видел ужас в глазах нападавших. Они думали быстро разделаться с девушкой, забрать лошадь и что там еще окажется ценного, но совершенно не рассчитывали связываться с чертовкой, которая возникает и пропадает, когда ей вздумается.

Потеряв двух товарищей смертельно раненными, они растеряли прежний задор. Ближайший выставил копье и начал отступать от Хариты, надеясь скрыться в лесу. Слишком поздно услышал он за спиной топот конских ног. Талиесин мельком увидел перепуганное лицо — выпученные глаза, открытый рот, — прежде чем подмять его под копыта своего скакуна.

Остальные разбойники бросились врассыпную. Их испуганные крики еще долго оглашали долину.

Талиесин спрыгнул с лошади и подбежал к Харите. Она дрожала, одежда на ней была порвана, измазана грязью и травяным соком, на руках, выше локтей, где держал ее разбойник, остались красные следы, но в остальном она, похоже, не пострадала. Он протянул было руки, да так и уронил их, не решившись ее обнять.

— Я не ранена, — сказала Харита, переводя взгляд с одного мертвеца на другого. — Кто это?

— Ирландские морские волки. Без сомнения, они приплыли вчера из-за Хабренского залива в поисках легкой поживы. — Он тоже взглянул на тела. — Думаю, им хватило, и они сегодня же вернутся домой.

— Все случилось так быстро. — Она все еще дышала часто и неровно. — Сколько их было?

— Семеро, — отвечал Талиесин. — Было семеро, осталось четверо.

Он снова взглянул на девушку, и она показалась ему бесконечно чужой — пришелица из невыразимо далекого мира.

— Если б ты видел меня на бычьей арене, ты бы на меня так не смотрел. — Она слабо улыбнулась. — Я танцевала со священными быками в храме Солнца. — Она поежилась. — Есть вещи, которые не забываются.

— Надо возвращаться. Думаю, они разбежались, но поблизости могут быть и другие. — Он подвел ей лошадь.

— Талиесин, были ли это те самые… те самые, что вторглись в ваши края?

— Нет. — Он медленно покачал головой. — Эти с юга Ибернии, прибрежные грабители. Они редко заходят так далеко от моря, чаще просто разоряют приморские деревни, угоняют скот и, если попадется, забирают золото.

Она с некоторым усилием забралась на серого и взглянула на Талиесина с высоты седла.

— Ты скоро уедешь.

— Почему ты так говоришь?

Она подняла голову, взглянула на догорающий закат.

— Нам не быть вместе, Талиесин. Моя жизнь кончилась там… — Она кивнула на оранжево-алую полосу.

— Но здесь… здесь она начинается снова, — отвечал Талиесин.

— Каждому из нас дается лишь одна жизнь, певец. — С этими словами Харита развернула лошадь и поскакала во дворец.

Глава 8

— Можно укрепиться. У нас есть оружие, надо будет — соберем войско, — пылко убеждал Белин, расхаживая по комнате. Майлдун с жаром поддержал родственника.

— Слушай его, отец. Мы в силах обороняться. И потом здесь, на юге, дела не так плохи, как там, на севере. Может, они сюда и не дойдут. Совершенно ни к чему отдавать землю этим… этим кимрским варварам.

Аваллах приподнялся на носилках и устало замотал головой.

— Вы все еще не поняли. Я отдаю землю, чтобы сделать им доброе, а не из страха, и ничего не жду взамен.

— Ты ждал, что они будут нас защищать.

— Ждал, — согласился Аваллах, — и это было ошибкой.

— Этот певец тебя охмурил.

Слова Майлдуна заставили Аваллаха вскочить.

— Мы поговорили, и он меня убедил, — воскликнул он, цепляясь за шест балдахина, чтобы устоять. — Что бы вы ни думали об этих людях, они умный и честный народ.

— Они немногим лучше окрестных скотокрадов и разбойников, — фыркнул Белин.

— Верь мне, отец, их честь — кинжал в горло или копье в спину. — Майлдун скрестил руки на груди, на лице его застыла дерзкая усмешка.

— Мы сможем выжить… — В голосе Аваллаха слышались раскаты далекого грома, — …лишь если научимся жить с ними в мире.

— Твое решение бесповоротно?

— Да.

— Тогда к чему спорить? Раздавай земли кому угодно. Да хоть подари все своему бормочущему святоше! Однако, клянусь Кибелой, я не буду в этом участвовать! От меня они не получат и камешка!

— Белин, — мягко попросил Аваллах, — говори уважительно о священнике. Он святой человек, а я теперь служу истинному Богу.

— Что мы услышим дальше? — вскричал Майлдун, словно не веря своим ушам.

— Это по крайней мере кое-что объясняет, — насмешливо промолвил Белин. — Все твои разговоры про дары, доброту, мир. Одного не понимаю — почему ты считаешь, что это как-то окупится.

— Доброта сама себя окупает. Впрочем, я и не прошу вас меня понять.

— Ну и делай, как считаешь нужным. Зачем с нами советоваться?

— Я хочу, чтобы между нами было согласие, — просто отвечал король-рыболов.

— Не будет этого, — отрезал Белин, — покуда ты стоишь на своем. — Он протянул руку Майлдуну, который с перекошенным лицом смотрел на отца. — Идем, Майлдун, нам нечего здесь больше делать. Все уже сказано. — Они двинулись к выходу.

В этом миг из-за занавеса выступила Харита. С ней был Талиесин. Аваллах с первого взгляда увидел, что одежда на ней порвана и в грязи.

— Что случилось, Харита?

— Пустяки, — отвечала она. От ее внимания не ускользнули сердитые лица брата и дяди. — Я каталась верхом, и на меня напали.

— Видишь! — взревел Майлдун. — И ты по-прежнему хочешь отдать им землю? Лучше уж протяни руку ехидне, отец, ты получишь больше благодарности.

— Не будет между нами мира, — мрачно произнес Белин. Он бросил на Талиесина полный нескрываемого презрения взгляд. — Пока ты толкуешь о мире, они строят против тебя козни.

Харита повернулась к Белину.

— О чем ты?

— О том, что такого бы не случилось, если бы Аваллах не распалил их своими посулами, — отвечал Белин. — Надо мне было с самого начала не соглашаться.

— Ты считаешь, что мои родичи как-то участвовали в этом нападении? — Талиесин сделал к Белину шаг.

— Так ты думаешь? — спросила Харита. — Да?

— Это очевидно, сестренка, — произнес Майлдун. — Ты еще немного не в себе, а то и сама бы поняла.

— Это ты не в себе, братец! — Харита повернулась к нему, глаза ее вспыхнули огнем. — Я пыталась убежать, но их было слишком много. Если бы не подоспел Талиесин, меня бы убили или увезли. Он спас мне жизнь.

— Их было семеро. Ирландцы, — сказал Талиесин.

— Ирландцы, кимры — все одно, — парировал Майлдун. — Кровожадные варвары. Да он сам и напал!

— Ложь! — прошипела Харита.

— Глупец, кто не отличает друга от врага, — спокойно произнес Талиесин.

— Это я, выходит, глупец! — Майлдун пошел на Талиесина, сжав кулаки, выставив подбородок.

— Остановись! Бард сказал правду. — Аваллах кивнул в сторону Талиесина. — Ты получишь награду за спасение моей дочери.

— Я не прошу награды, государь, да и не приму ее. — Юноша сухо поклонился Харите. — Я проводил даму домой и уезжаю. — Он шагнул к занавесу.

— Подожди немного во дворе, — крикнул вслед Аваллах. — Я еду с тобой.

— После всего, что случилось, ты по-прежнему не оставляешь свой злополучный замысел? — с досадой произнес Майлдун, когда Талиесин вышел.

— Все случившееся только укрепило мою решимость, — отвечал Аваллах.

— Ты торопишься во что бы то ни стало раздать свое королевство? — спросил Белин. — Темнеет, скоро ночь. Подожди хоть до завтра. Успеешь.

— Решившись сделать доброе дело, — отвечал Аваллах, направляясь к занавесу, — я не желаю терять и мига. Нет, я еду немедленно. Более того, я хочу, чтобы вы ехали со мной.

Белин и Майлдун переглянулись, не веря своим ушам.

— Да, — продолжал Аваллах. — Мы едем вместе. Что бы вы ни думали о земле, надо загладить оскорбление и выразить благодарность.

И так король-рыболов с Талиесином, Харитой, Майлдуном и Белином проскакали сквозь сумеречный лес в стан кимров, который Киалл разбил у ручья, на лужке под соседним холмом.

На подъезде к лагерю всадников встретили часовые.

— Здрав будь, Талиесин! Вернулся наконец. Отец тебя ждет, — сказал дозорный, один из уцелевших дружинников Эльфина.

Огромный костер ярко пылал, оранжевые языки разгоняли сумерки, из котлов, булькающих на углях по внешнему краю огня, шел запах мяса и трав. Костер обступили простые шалаши из жердей и бычьих шкур. Когда всадники спешились, из одного шалаша показались Эльфин и Ронвен.

— Владыка Аваллах, — удивился Эльфин, — не думали снова тебя увидеть.

— Государь Эльфин, государыня Ронвен, — учтиво отвечал Аваллах, — мы не хотели бы навязывать свое общество там, где нам не рады. Однако с нашей последней встречи события приняли новый оборот. Я хотел бы поговорить с тобой, Эльфин, если тебе угодно меня выслушать.

Эльфин повернулся к жене.

— Принеси нам рог с пивом, если осталось.

Гостям же сказал:

— Вечер еще ранний. Вы ели?

— Мы только что из дворца, — отвечал Талиесин, — и охотно поужинаем вместе со всеми.

— Да, будем премного обязаны. — Аваллах глубоко вдохнул морозный ночной воздух. — Ах! Прогулка верхом пошла мне на пользу. Еще недавно я был прикован к ложу увечьем, а сейчас бодр, как никогда.

— Тогда милости просим к столу, — сказал Эльфин и крикнул, чтобы принесли факелы. Вышла Ронвен с двумя рогами пива: одним для гостей, другим для кимров.

— Садитесь, государи мои, — сказала она, — и обсудите свои дела. Когда трапеза будет готова, я подам.

Она вернулась к женщинам, суетившимся возле костра. Остальные кимры с любопытством, но не назойливо следили за происходящим; казалось, они заняты своими делами, тем не менее видели все и почти все слышали.

Как только все уселись в кружок, подошли Хафган и Киалл. Эльфин подвинулся, освобождая им место, и протянул рог.

— Садитесь с нами, — сказал он. — Государь Аваллах приехал поговорить, и я обещал его выслушать.

— Как скажешь, государь, — пробурчал Киалл, подразумевая, что если Аваллах, будь он сто раз царь, все еще жив, то лишь по великодушной щедрости Эльфина, и, реши тот иначе, все было бы совсем по-другому. Хафган просто подобрал одеяние, сел, принял кубок и выпил.

— Мы тебя заждались, — сказал Эльфин Талиесину. — Когда ты не поехал за нами, я встревожился.

Талиесин хотел было ответить, но Аваллах перебил его:

— Сегодня днем на мою дочь напали ирландские разбойники — ты сказала, их было семь? — Харита кивнула, и король продолжал. — Не знаю, как именно это произошло, но твой сын пришел на помощь и спас ее.

— Так это, Талиесин? — удивился Эльфин.

— Да. Трое были убиты, остальные разбежались.

— И уж, наверное, гребут к дому что есть силы, — хохотнул Киалл.

— Я всей душой благодарен, — продолжал Аваллах, — но приехал не за тем. — Он помолчал, видя подозрительность в темных глазах кимров. — Это по поводу земли.

— Ты сказал, что переменил свое мнение, — промолвил Эльфин. — Это как-то связано с нападением?

— Отчасти. Талиесин не просил награды и сказал, что не примет ее. Прекрасно, тут он волен решать сам. И, по правде говоря, я принял решение до того, как услышал о нападении. — Аваллах поднял рог и выпил. Остальные смотрели на него — кимры выжидательно, атланты — негодующе. — Хорошее пиво, — сказал Аваллах, отнимая рог ото рта. — Никогда такого не пил.

— Мы тоже кое-что умеем, хоть и не живем во дворцах, — буркнул Киалл.

Эльфин бросил на помощника быстрый, недовольный взгляд, и тот вновь погрузился в суровое молчание.

— Будь у меня еще бочонок, — продолжал Эльфин, — он стал бы твоим. Однако пиво, как и многое другое, кончилось. — Он взглянул Аваллаху прямо в глаза. — Зачем ты приехал?

Король-рыболов запустил руку за широкий кушак и вытащил подарок Эльфина.

— Я приехал вернуть кинжал.

— Это подарок другу.

— Вот потому-то я и должен его вернуть. Сегодня утром я вел себя не по-дружески. Пожалуйста, забери свой кинжал.

Эльфин потянулся к кинжалу, но забирать не стал.

— Дар принесен от чистого сердца, и я о том не жалею. Дары не возвращают.

Аваллах положил клинок между ними. Киалл потянулся было забрать кинжал господина, но Талиесин перехватил его руку. «Не трогай!» — прошептал он.

— Почему ты не берешь кинжал? — спросил Аваллах. — Или он не мой, и я не вправе его отдать?

— Поступай, как знаешь, я его назад не требую.

— Но это твой кинжал, — настаивал Аваллах.

Эльфин взглянул на Хафгана, но лицо друида было непроницаемым.

— Он уже не мой, — осторожно произнес король. — Я дарил его без всяких условий.

Аваллах загадочно улыбнулся в свете факела.

— Дары не возвращают — так ты сказал. Я принимаю твой дар, и прошу тебя так же принять мой.

Слова эти застали Талиесина врасплох.

— Отец сказал, что ты ничем ему не обязан…

— Знаю, иначе бы не приехал. — Вновь забирая нож, Аваллах сказал: — Уважишь ли ты меня, примешь ли мой дар?

Эльфин искал решения на лицах советников, но те ничего не выражали: никто не догадывался, что замыслил Аваллах.

— Дар прежде предлагают и лишь затем принимают. Однако я не вижу беды в том, чтобы принять залог твоей дружбы.

— Славно сказано, король Эльфин! — Аваллах только что не кричал от радости.

Кимры встревоженно переглянулись. Белин с Майлдуном нахмурились.

— И какой же это залог? — не удержался Киалл.

— Неподалеку отсюда на холме есть развалины крепости. Окрестные земли лежат в запустении, тамошних жителей выгнало какое-то племя… римляне, кажется, оно называлось. Земля добрая, но пропадает втуне, потому что никто ее не обрабатывает. Я хотел бы отдать их тебе — крепость и землю вокруг нее.

Киалл начал было вставать, но Талиесин удержал его, положив руку ему на локоть.

— Что?! — Глаза Эльфина сузились, а морщина на лбу пролегла еще глубже.

— Прошу тебя, — успокаивал Аваллах, — я не хочу наносить новых оскорблений, потому не сопровождаю мой дар дальнейшими условиями. — Он улыбнулся. — Приняв его, ты не возьмешь на себя никаких обязательств.

— Однако дар дару рознь, — заметил Хафган. — Столь ценный дар всегда накладывает обязательства, прямые или косвенные.

— Почему? Какое значение имеет размер дара? Это даже не десятая доля того, чем я владею, но будь это хоть половина моего царства, ничто бы не изменилось. Я просто хочу, чтобы вы там жили.

— Зачем? — спросил Киалл. — Чтобы встать на твою защиту, когда с севера нагрянут пикты?

Аваллах повернулся к нему лицом.

— Это такое же оскорбление мне, как вам — мое необдуманное предложение. И все же признаю, что союз между нашими народами был бы весьма полезен, и я буду всячески к нему стремиться, но не коварством и не дарами.

Король кимров огляделся и поймал взгляд Талиесина; тот безмолвно кивнул.

— Нелегко отбросить обычай, который блюли сто поколений твоих предков, еще труднее смирить королевскую гордость, — сказал Эльфин. — В другое время и в другом месте я не принял бы твой дар, ибо он для меня унизителен. Однако король без земли — не король, и ради своего народа я принимаю твой дар, государь Аваллах.

Киалл изумленно затряс головой. Рот его открылся раз, другой, третий, да так и закрылся, не произнеся ни слова.

Хафган следил за происходящим из-под полуприкрытых век и улыбался в усы. Аваллах хлопнул себя по коленям и воскликнул:

— Славное решение, король Эльфин! С землей или без земли, ты король, и не хуже тех, кого я встречал. Будь же моим соседом и другом.

Сородичи Эльфина, втихомолку наблюдавшие за разговором, разразились ликующими возгласами, радуясь привалившему счастью и тому уважению, которое оказано их королю. Все становище охватило веселье и радость. Вынесли арфу и вложили ее в руки Талиесину. Он вскочил и запел, остальные подхватили, и вскоре лагерь огласила звонкая кельтская песнь.

Аваллах хохотал до упаду, запрокинув темноволосую голову, белые зубы блестели в черной бороде, могучие плечи сотрясались. Даже Белин с Майлдуном при виде закипавшего веселья выдавили жиденькие улыбки.

Когда в пении выдался перерыв — женщины разливали похлебку из дымящихся котелков, — Талиесин улучил минутку и отвел отца в сторону.

— Повезло нам, а, сынок? Сдается мне, для тебя это не такая уж неожиданность.

Талиесин покачал головой.

— Все решил сам Аваллах. Я тут ни при чем.

— И дочку его не ты спасал? — хохотнул Эльфин, награждая сына понимающим взглядом.

— Ее не очень-то надо было спасать. Я подоспел, чтобы рассеять разбойников, которые и без того рады были пуститься в бегство.

— Удивительно, — промолвил Эльфин. Он взглянул на Хариту, которая по другую сторону костра помогала Ронвен и женщинам раскладывать еду по мискам. — Смелая и прекрасная девушка — это клад. — Он взглянул на сына, подметил блеск в сияющих темных глазах и улыбнулся. — Славная невеста для знатного кимра. Посватать ее тебе?

— Да, — хриплым голосом отвечал Талиесин. — Я ни о чем другом не думаю с тех пор, как ее увидел.

— Так зачем время терять? Сейчас и посватаю.

— Сейчас?

— А когда же еще! Скрепим наш союз брачными узами!

С этим словами Эльфин зашагал прочь. Талиесин смотрел, как отец подошел к Аваллаху, беседовавшему с Киаллом и Хафганом. Он видел, как Эльфин присоединился к этим троим и что-то сказал, указывая на него, Талиесина. Вдруг Аваллах вскинул голову и поглядел в его сторону. Вот зашевелились отцовские губы, и на лице короля-рыболова проступило сначала удивление, потом гнев. Улыбка, не успев сойти с его губ, превратилась в гримасу ярости.

Чернобородый царь что-то сказал его отцу, и широкая улыбка Эльфина сменилась выражением растерянности и отчаяния. Король-рыболов резко повернулся и пропал во тьме. Через мгновение потребовали королевского коня. Майлдун вырос за спиной Хариты и схватил ее за руку. Талиесин видел, как она уже на ходу в отчаянии оглядывается через плечо.

Он видел все это, как во сне: каждая мелочь четкая, ясная и жуткая в своей необратимости. Ноги сами понесли его в обход костра. Он нагнал Хариту, когда ее усаживали в седло. Она была обескуражена и встревожена.

— Что стряслось? — хрипло прошептала она. — Аваллах вне себя.

— Нам надо поговорить, — с жаром произнес Талиесин, подступая ближе, покуда Майлдун садился на своего коня.

— Харита! — крикнул из седла брат. — Едем.

— Нам надо поговорить, — настаивал Талиесин.

— Приходи в сад, — шепнула она, разворачивая коня. — На рассвете.

Глава 9

На следующий день Талиесин встал до зари и поскакал на Стеклянный остров встречаться с Харитой. Ночь была холодная, белый туман еще висел над болотами, расползаясь волнами от речных рукавов, чтобы вскоре рассеяться в теплых лучах солнца.

В саду Талиесин спешился, привязал лошадь к ветке и пошел между цветущими яблонями. Светало. Ночная роса на листьях и цветах искрилась белыми звездочками. Певец шел по высокой мокрой траве. Капельки влаги сбегали по угольно-черным стволам, редким дождем сыпались в мягкую зелень под ногами. Прохладный воздух уже напитался запахом яблоневого цвета.

Талиесин шагал по широкой дорожке. Постепенно он понял, что уже некоторое время слышит за деревьями тихий, но вполне отчетливый звук: переливчатая мелодия, песня без слов была такой же частью сада, как и бледно-розовые цветы. Он пошел на звук, думая, что, может быть, это Харита вошла в сад через другие ворота.

Однако певунью никак не удавалось настичь — стоило уловить, откуда льется мелодия, как пение стихало, чтобы вновь раздаться уже с другой стороны. Наконец, нагнувшись под низкой ветвью, Талиесин увидел посреди сада шалаш из свежесрубленных ясеневых ветвей. Перед шалашом сидела на трехногом табурете девица с волосами как утренний свет. Она была одета во все зеленое и смотрела на стоящий перед нею треножник. На треножнике висел котелок, под которым горел крохотный бездымный костерик. Котелок был круглый из неведомого отливающего багрянцем металла, украшенный изображениями диковинных животных.

Девица тихо напевала про себя и веером из перьев черного дрозда отгоняла поднимающийся над котелком пар. Снова и снова она запускала руку в плошку у своих ног, вынимала листок-другой и бросала в кипящую воду. Талиесин некоторое время смотрел на нее, прежде чем она подняла голову, взглянула на него холодно, без тени удивления в зеленых глазах, и сладким голоском проворковала:

— Привет тебе, друг! Рано же ты пришел сегодня в рощу. Что тебя привело?

Талиесин приподнял ветку и шагнул вперед.

— Я договорился здесь встретиться, — сказал он.

— Вот и встретился. — Девица улыбнулась то ли тому, что он здесь, то ли своей неведомой мысли. — Подойди поближе, певец, — сказала она, бросая в воду еще листок. — Подойди, поговорим.

Девица необычайно походила на Хариту и не уступала ей в красоте, хотя было в ее чертах что-то холодное, нечеловеческое — узор осенней изморози на летней розе или застывшее изящество весеннего снегопада.

— Я не хотел тебе мешать, — сказал он.

— Но раз уж ты мне помешал, неужто ты усугубишь свою вину, отказавшись со мной посидеть? — Говоря, она смотрела не на него, а в котелок.

Талиесин видел, что сесть ему некуда, только на мокрую от росы траву.

— Я постою, госпожа, — сказал он и добавил: — Провинюсь ли я еще больше, если спрошу твое имя?

— Спрашивай, — отвечала девица. Она снова улыбнулась, и на этот раз Талиесин понял, что над ним смеются.

— Не буду, — отвечал он. — Можешь думать, что я невежа.

— Вот как? Ты знаешь, что я думаю? — спросила она, глядя из-под ресниц. Талиесин заметил, что жилка у нее на шее забилась чаще. — Тогда ты видишь самую суть вещей. Коли ты можешь проникнуть в мои мысли, тебе не составит труда угадать и мое имя.

— Мне пришло в голову несколько разных слов, — отвечал Талиесин, — только не знаю, какое из них выбрать.

Девица взмахнула веером, пар поплыл по воздуху, и внезапно Талиесину показалось, что это она, сидя здесь, насылает на долины туман и мглу.

— Зови меня, как хочешь, — сказала она. — Имя — всего лишь звук на ветру.

— Да, но у звуков есть смысл, — сказал Талиесин. — У имен — значение.

— И как же ты назовешь меня? — спросила она почти робко. При этих словах что-то почти неуловимо изменилось в ней, в ее манере держаться, и Талиесину показалось, что перед ним совсем другой человек. — Ну? Не знаешь?

Она не дожидалась ответа, но продолжала торопливо:

— Видишь? Смысл не так легко угадать. По мне, лучше уж звук на ветру, чем тщетная погоня за бесполезной целью.

— Занятное ты существо, — рассмеялся Талиесин. — Сама ставишь вопрос и сама на него отвечаешь. Это нечестно.

Девица покраснела, ее щеки вспыхнули пунцовым румянцем. Она быстро повернулась к певцу, яростный огонь блеснул в зеленой глубине глаз. На миг перед ним предстал дикий зверек, готовый юркнуть в глубокую лесную нору, спрятаться и залечь. От нее исходила жаркая волна гнева и страха, которую Талиесин ощутил кожей.

— Я чем-то тебя задел? Прости, я не нарочно.

Выражение исчезло так же быстро, как появилось, и девица улыбнулась притворно-застенчиво.

— Звук на ветру, как он может задеть?

Она перевела взгляд на котел, достала пригоршню листьев и стала по одному бросать их в воду.

— Меня зовут Моргана.

Моргана…

Талиесин смотрел на девицу, а имя эхом отдавалось в его ушах. Скользкая тьма заклубилась вокруг, как пар из котла, подхватила дух Талиесин, закачала, словно морская волна под опасной скалой утлый челнок. Он пошатнулся и еле устоял на ногах.

Он знал, что прикоснулся к дикой, нерассуждающей силе, вроде той, что гонит к берегу волны. Он встречал ее прежде — однажды, давным-давно — в лице лесного владыки Цернунна. Тогда ему тоже стало невмоготу от страха, и он сбежал.

С тех пор он стал старше и многое узнал о силе старых богов. Это природная сила, стихийная, рожденная от земли, связанная с деревьями, холмами, камнями, звездами, луною и солнцем. В ней много тьмы, но не вся она — зло. Поэтому ее не следует безоглядно страшиться, а надо лишь не дразнить, как гадюку, когда та поднимет чешуйчатую голову и обнажит ядовитый зуб.

На этот раз Талиесин не обратился в бегство. Он в отличие от многих друидов никогда не стремился овладеть стихийной силой. Хафган говорил, мол, дело это глупое и опасное, природную силу не приручить, не узнать, как пользовались ею в древности. Те же, кто пытался к ней прибегать, до конца жизни жалели, если вообще оставались в живых.

Моргана смотрела на него с любопытством.

— Опять невежливо, — вздохнула она. — Девушке положено говорить, что ее имя ласкает слух. — Она встала и шагнула к Талиесину. — Неужели я настолько тебе противна?

— Прости меня, госпожа, — произнес Талиесин. — Я делаю оплошность за оплошностью.

— Не прощу, певец, — сказала Моргана, подходя ближе и складывая губки в чарующую улыбку. — Я требую возмещения.

Талиесин отступил на шаг. Она протянула руку и коснулась его плеча.

— Куда ты, Талиесин? Побудь со мною, господин лета.

— Почему ты так меня назвала? — резко и хрипло произнес Талиесин. — Где ты слышала это имя?

Моргана улыбнулась еще сильнее.

— Разве Аваллах не подарил тебе земли?

— Подарил, — смущенно произнес Талиесин. — Вчера ночью.

Моргана подошла вплотную. От ее уст пахло яблоневым цветом.

— Они зовутся Летние земли, — пропела она притворно наивным голоском. — Значит, ты — господин лета. — Она коснулась его щеки и поцеловала.

Прикосновение ее кожи обожгло, как огонь или лед — застывшее пламя. И вновь Талиесин почувствовал, что дух его влечется к ней. Какая-то часть его существа хотела быть с ней, насладиться ее ласками.

Разумная его часть содрогнулась от поцелуя, словно от оплеухи. Небеса померкли, земля заходила ходуном. Он вырвался и побежал, оступился, упал на четвереньки, вскочил и побежал снова.

— Вернись, Талиесин, — нараспев повторяла Моргана. Он обернулся и увидел, что она манит его рукой. — Ты вернешься ко мне, Талиесин… вернешься…

Харита вошла в сад и увидела Талиесина, когда тот выходил из рощицы. Она привязала серого рядом с его конем и торопливо пошла навстречу.

— Что случилось? — Радостная улыбка сползла с ее лица. — Что с тобой?

Он притянул ее к себе, чувствуя умиротворяющее тепло.

— Ничего, — сказал он. — Ничего не случилось.

Она отстранилась на расстояние руки.

— Ты уверен? У тебя был такой испуганный вид, что я подумала…

— Ш-ш-ш… пустяки. Ничего не было. — Талиесин приложил палец к ее губам. — Ты здесь, а все остальное неважно.

— Мне нельзя было приходить, — твердо сказала она, высвобождаясь из его объятий. В следующий миг она смягчилась и сказала: — Ой, Талиесин, ничего не выйдет. Отец очень зол на нас. Он не позволит нам пожениться.

— Почему? — Он снова попытался притянуть ее к себе.

Она не давалась.

— Я давно не видела его в таком гневе. Вчера он отказался со мной говорить.

— Но он же дал нам земли, — напомнил Талиесин. — Если наши народы станут соседями, не понимаю, почему нам не стать мужем и женой.

— Все не так просто, и ты отлично это знаешь. — Она повернулась к нему спиной. — Я тебе говорила: нам не суждено быть вместе.

— Харита, — твердо сказал он. — Взгляни на меня.

Она вновь повернулась к нему, лоб ее был нахмурен.

— Ты знаешь, что нужна мне. Хочешь ли ты этого?

— Неважно, что я хочу.

— Почему? Зачем такое самоотречение? Разве ты не достойна любить и быть любимой?

— Любить? — Харита печально покачала головой. — Не говори мне о любви, Талиесин.

— Тогда скажи, каким словом тебя покорить, и я произнесу его. Я скажу, чтобы звезды небесные стали твоим венцом; я скажу, чтоб цветы полевые стали твоим платьем, чтоб ручей стал напевом в твоих ушах и тысячи жаворонков услаждали твой слух; я скажу, чтоб ночная тишь стала тебе ложем, полуденный зной — покрывалом; я скажу, чтобы пламя всегда озаряло тебе путь, а золото блеском своим наполняло твою улыбку; я буду говорить, доколе суровость твоя не смягчится и сердце твое не оттает.

— Красивые слова, певец. Можешь включить их в свою песню, — послышалось из-за деревьев.

Харита вихрем развернулась на голос.

— Моргана! — Она обвела взглядом деревья и дорожки, но там никого не было. — Моргана, где ты? Выходи, и побыстрее!

Долго ничего не было слышно, потом зашуршала цветущая ветка и выступила Моргана с нехорошей улыбкой на губах.

— Ревнуешь, сестрица? Не злись! Это только игра, праздное любопытство и ничего больше.

— Что ты тут делаешь? — возмущенно спросила Харита, заливаясь краской.

— Мы встретились чуть раньше, — пояснил Талиесин, стараясь разогнать напряжение. — Мы немного поболтали, пока я ждал. Я не знал, что это твоя сестра.

— Ты не говорила Талиесину обо мне? — невинно поинтересовалась Моргана. — Почему? Боялась, что я его уведу?

— Уйди! — Харита с непреклонным видом уперла руки в бока.

— Тебе меня не прогнать! — Моргана угрожающе надвигалась. Ее глаза блестели холодно, словно осколки зеленого гранита, в голосе звучала решимость свернувшейся в кольца змеи. — Я не уйду!

Талиесин встал между девушками. Моргане он сказал:

— Ты получила свое возмещение. А теперь иди, и расстанемся друзьями.

Моргана перевела взгляд с Хариты на Талиесина. Выражение ее лица, настроение, да и вся сама она разом смягчились.

— Да, друзьями, и более того, — прошептала она.

— Моргана! — в ярости выкрикнула Харита. — Я не боюсь твоих жреческих штучек. Убирайся, и чтоб мы тебя больше не видели!

— Я уйду, — преспокойно отвечала Моргана, — но не думай, что от меня так легко избавиться.

Глава 10

Давид слушал и хмурился. Однако, когда Талиесин окончил свой рассказ о разговоре в роще, священник ободряюще улыбнулся и сказал:

— Ты правильно встревожился, но, покуда ты силен в вере, опасность тебе не грозит. Возможно, девица Моргана и впрямь обладает какой-то силой — я нимало не сомневаюсь в твоих словах. Однако наш Спаситель куда сильнее. Господь не бросает тех, кого призвал, и не уступает их лукавому.

Талиесин спросил:

— Скажи, добрый брат, как Спаситель узнает Своих чад?

— По их вере. А те, кто верят, свидетельствуют о Его смерти и воскресении, крестясь водой, как Сам Господь крестился от Иоанна. Это простое, но самое священное из таинств. Не так давно я крестил царя Аваллаха.

— Можешь ты окрестить и нас? — спросил Талиесин, беря Хариту за руку.

— Конечно. — Доброе лицо Давида расплылось в широкой улыбке. — Прямо сейчас? Лучшего времени не выбрать.

— Согласен, — сказал Талиесин. — Пусть будет прямо сейчас.

— Коллен! — крикнул Давид в сторону церкви, — клади топор и присоединяйся к нам. Мы идем к озеру крестить наших друзей.

И так все четверо направились к озеру: священники пели латинские псалмы, Талиесин с Харитой решительно и медленно шагали следом. Когда они подошли к озеру, Давид зашел в воду, повернулся и простер к ним руки. Его одеяние колыхалось на мелкой ряби.

— Идите сюда, друзья, ибо приблизилось Царствие Небесное.

Харита и Талиесин побрели по воде к Давиду. Коллен продолжал петь, его мощный красивый голос разносился над поверхностью озера. Давид поставил их по обе стороны от себя, лицами друг к другу.

— Хорошо, когда человек рождается заново, — сказал он. — Смотрите же и запомните на всю жизнь. — С этими словами он распростер руки, поднял лицо к небу и начал молиться: — Отец Небесный, благодарим Тебя, даровавшего нам воду в знак очищения и возрождения; благодарим Тебя, проведшего Сына Своего сквозь глубокие воды смерти и возведшего Его к новой жизни и соделавшего Его Царем Небесным. Благослови воду сию и рабов Своих, омывающихся от греха, и соедини их нашему Господу в смерти Его и в новой жизни. Помяни их, Отец Небесный, и дай им мир, и надежду, и жизнь вечную. Аминь.

Коллен тоже сказал «Аминь», и Давид продолжал:

— Мы, родившиеся от смертных матери и отца, должны родиться снова, ибо в Священном Писании сказано: кто не родится вновь, не увидит Царствия Божия. И потому Бог, мудрый и праведный, велит нам вновь родиться от воды и Духа. Крещение — второе наше рождение.

Потом, повернувшись к Талиесину, сказал:

— Желаешь ли ты принять таинство крещения?

— Да, — отвечал Талиесин.

— Тогда встань на колени, — сказал Давид и, когда бард опустился на колени, спросил: — Веруешь ли в Иисуса Христа, Сына Божия единородного?

— Верую, — отвечал Талиесин.

— Каешься ли в грехах своих?

— Каюсь.

— Отрицаешься ли зла?

— Отрицаюсь.

— Сочетаешься ли ты Иисусу Царю нашему и Владыке, и клянешься ли любить Его, и следовать за Ним, и служить Ему во все дни живота твоего?

— Клянусь, — сказал Талиесин.

Давид нагнулся и зачерпнул руками воду.

— Тогда во имя нашего нового Царя, Иисуса Христа, Друга и Спасителя людей, и во имя Бога Истинного и Его Духа, крещу тебя. — С этими словами священник воздел руки и полил водой склоненную голову Талиесина.

Затем, положив одну руку ему на спину, другую на затылок он с головой окунул Талиесина в воду.

— Как Иисус умер, чтобы мы имели жизнь, так и ты умри для прежней своей жизни. — Он на мгновение задержал голову барда под водой, затем поднял его со словами: — Проснись, Талиесин ап Эльфин! Восстань к новой жизни, чадо Единого Истинного Бога.

Талиесин с ликующим возгласом поднялся из воды, лицо его сияло, он весь трепетал, разбрызгивая воду.

— Я родился заново! — вскричал он, бросился на Давида и заключил его в объятия.

— Погоди, Талиесин! Меня уже крестили! — еле выговорил священник. Коллен запел с новой силой.

Окрестив Хариту, Давид простер над ними руки и помолился:

— Боже Всемогущий, Ты в Своей неизреченной любви призвал нас, научил веровать в Тебя, да имеем в Тебе жизнь. Покрой их, Своих чад, Своею любовью и защити от всякого зла, яко принял их под Свое заступничество, да ходят они путями Господними и да возрастают в любви и вере. Аминь.

Повернувшись сперва к Талиесину, потом к Харите, он начертал в воздухе некий знак и сказал:

— Осеняю вас крестным знамением, знамением Христа. Не стыдитесь исповедовать свою веру, друзья мои. Стремитесь к свету, боритесь с грехом и с дьяволом во все дни вашей жизни.

Они побрели к берегу. Выйдя из воды, Талиесин повернулся к Харите.

— Мы вместе родились для новой жизни, — сказал он. — Теперь ничто нас не разлучит.

— Это было не венчание, — заметил Давид (вода текла с него ручьями). — Хотя могу и обвенчать.

— И обвенчаешь, — сказал Талиесин. — В самом скором времени.

Они зашагали к церкви, где Коллен дал им во что завернуться, пока одежда высохнет на солнце. У костра они перекусили копченой рыбой и черным хлебом, и Талиесин рассказал, как Аваллах был вчера ночью у кимров и подарил им землю.

— Великий и щедрый дар, — заметил Давид. — Я рад, ибо это означает, что вы будете жить неподалеку. — Он взглянул на притихшую за время разговора Хариту. — Разве это не добрая новость, Харита? — спросил он.

При звуке своего имени она вздрогнула.

— А? Что? Да… конечно, добрая.

— И как только мы обоснуемся на новом месте, — продолжал Талиесин, — мы с Харитой поженимся.

Давид одобрительно кивнул.

— Невеста под стать жениху.

Харита промолчала. Через некоторое время появился Коллен с высохшим платьем. Девушка отошла, чтобы переодеться.

— Ей было одиноко, — сказал священник. — Она многое в жизни потеряла и, наверное, боится новых утрат. Нелегко любить то, что можно не сохранить. Иногда я думаю, что это самое трудное в жизни. — Давид помолчал и добавил: — Несколько дней назад ко мне заходил Хафган.

Талиесин изумленно вскинул брови.

— Вот как? Он ничего мне не сказал.

— Он хотел услышать про Господа. «Расскажи мне об этом Боге, — сказал он. — Об Иисусе, Которого называют Христом». Мы проговорили несколько часов, и он поведал мне удивительную вещь: древние друиды видели на небе знамение Христова Рождества и поняли, что родился царь, какого еще не было на земле. Только подумать! Они все знали.

— Никогда об этом не слышал, а вот другой рассказ слышал частенько — про звездопад много лет назад.

— Об этом он не упоминал.

— Хафган и многие другие видели. Он говорил, что и это предвещает чудесное рождение, царственное рождение — приход короля, который проведет нас через Темное Время.

— Темное время? Ты о войне, заставившей вас бежать на юг?

— Это лишь начало, да и не начало еще. — Талиесин помрачнел. — Однако оно близится… тьма непроглядная, как темная ночь, падет на Остров Могущественного.

— Этот король… говоришь, он родился? — спросил священник.

Талиесин покачал головой.

— Возможно. Никто не знает. Однако приход его недалек, ибо тьма сильнее день ото дня. Он придет скоро, иначе уже нечего будет спасать.

— Все правда, — взволнованно вставил Коллен. Он внимательно ловил разговор, стараясь понять. — Утром проходили пастухи, сказали, что неподалеку совершили набег — это здесь, где уже много лет не видели ирландцев.

— Вчера они напали на Хариту в долине. Не поспей я вовремя, могло бы быть хуже… — Он замолк, вспомнив, как она расправлялась с бывалыми воинами. — Ах, надо было ее видеть. Я и сейчас не уверен, что ей нужна была моя помощь.

— Воображаю, — задумчиво произнес Давид, теребя подбородок, — что она за противник. В ее хребте немало железа. Я часто гадал, откуда это.

— Ты скоро уедешь? — спросил Коллен.

— Сегодня, — отвечал Талиесин. — Впрочем, я намереваюсь часто сюда наезжать, и вы к нам наведывайтесь.

— Обязательно, — пообещал Давид. — Я должен приглядывать за новообращенными. И обращать других. Думаю, нам часто предстоит видеться.

Тут вернулась Харита, и Талиесин нехотя распрощался с братьями. Те помахали отъезжающим и вернулись к работе.

Юноша с девушкой подъехали к Тору, проскакали по дамбе. У начала ведущего к дворцу серпантина Талиесин поворотил коня. Харита натянула поводья. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Ты уезжаешь, — сказала Харита как о чем-то простом и решенном.

— Ненадолго. Когда я вернусь, мы соединимся, чтобы больше не разлучаться. — Он подъехал вплотную, взял ее за руку. — До возвращения все мои мысли будут о тебе. — Он нагнулся и ласково поцеловал ее в губы.

Харита застыла и крепко стиснула поводья.

— Ты сказал, мы родились заново, — с горечью произнесла она. — Сказал, что мы поженимся, что никогда не разлучимся. Что любишь меня.

— Люблю, Харита. Всем своим существом.

— Этого мало! — вскричала она и, хлестнув скакуна поводьями, ударила его пятками по бокам. — Этого… мало… мало…

Серый галопом устремился к вершине Тора.

Тоска накатила на Хариту вместе с промозглой, серой, дождливой погодой, которая установилась в округе. Царевна слонялась по переходам замка, нигде не находя места, ненавидела себя за душевную слабость и от этого терзалась еще сильнее.

У ее муки не было средоточия. Подобно ветру, что налетает сразу со всех сторон, боль разила отовсюду, куда ни повернись, в самое неожиданное время. «Почему? — твердила девушка про себя. — Почему? Почему? Почему так? Почему мысль о влюбленном Талиесине наполняет меня страхом? Почему я так боюсь?».

Она думала о Талиесине — не как о живом человеке, пылающем к ней страстью, но как о чем-то абстрактном, силе, с которой столкнулась, доводе, с которым надо смириться. Он стал безличным знаком, символом чего-то неведомого.

«Почему, — спрашивала она себя, — почему мысль о нем не приносит радости?».

Снова и снова задавала она себе этот вопрос, снова и снова приходил ей тот же ответ: «Я не люблю его».

«По-видимому, так и есть, — решила она. — Как ни больно, дело, наверное, в этом. Я не люблю его. Может быть, я никогда никого не любила…

Нет, любила. Любила мать. Но это было много лет назад, и ее уже давно нет в живых. Наверное, когда убили Брисеиду, любовь во мне умерла. Странно, что я лишь сейчас это заметила. Так давно я никого и ничего не любила — кроме себя. Да нет, и себя тоже. Верховная царица сказала правду: я желала себе смерти, оттого и плясала с быками.

Любовь…

Почему на ней все помешались? За исключением детства, я жила без нее всю жизнь. Отчего же сейчас мне сделалось так тошно? Именно сейчас?

И куда подевалось приятное чувство защищенности, правильности всего вокруг, роли в неведомом замысле, согревавшее душу всего несколько дней назад?

Да, все правда. Всего несколько дней назад ты считала, что любишь Талиесина. Всего несколько дней назад тебе мнилось, будто жизнь вновь обрела цель. Всего несколько дней назад… а теперь?

Неужто все так изменилось? Или то были лишь мимолетные чувства, более сон, чем явь? И впрямь, было в этих последних днях что-то от грезы, как будто пробуждаешься от приятного сна к бездушной и строгой реальности. Это был сон? Выдумка, порождение одиночества и тоски?».

Талиесин — не выдумка. Харита и сейчас слышала голос, зовущий ее по имени, ощущала его прикосновения, тепло его рук. Да, это явь, но любовь ли?

Если да, то ее мало.

Ей вспомнились прощальные слова, и вновь накатило ощущение безнадежности. Мало! Мало! Любви всегда мало! Любовь не спасла от смерти ее мать, не предотвратила чудовищную войну, сгубившую Эоинна и Гуистана, не спасла Атлантиду от разрушения… Любовь, насколько ей ведомо, никогда еще никого не избавила от страданий, даже на краткий миг.

А теперь христианский пастырь Давид утверждает, будто миром — и даже мирами: прошлыми, настоящими, будущими — движет любовь. То же самое слабое, непостоянное чувство. Бессильное и по самой природе своей уязвимое. Достойное скорее презрения, чем восторгов, жалости, чем одобрения.

Что это за Бог, Который требует, чтобы Его любили, называет Себя любовью, хочет, чтобы Ему служили с любовью? Кто сделал любовь высочайшим проявлением Своей силы и поставил Себя над другими богами, утверждая, что Он один сотворил небо и землю, что Ему одному подобает слава, честь и поклонение?

«Странный Он, этот Бог любви, — думала Харита. — Совсем не такой, как другие известные мне боги». Так непохож на Бела, который в своем двойственном аспекте — изменчивости и постоянстве — требовал самого простого служения, да и то необязательно. Да, он не слишком заботился о своем народе, не слишком помогал людям, но и не делал вид, что о них радеет. Он был одинаково равнодушен к жрецу и к бродяге.

Но этот Всевышний утверждает, что печется о Своих людях, просит, нет, требует, чтобы от Него одного ждали суда, руководства, защиты. И при том Он может быть недоступен, холоден, далек и переменчив, что твоя Кибела.

Тем не менее Харита обещала служить Ему, крестилась в христианскую веру. Почему?

Не потому ли, что она мечется и устала метаться, искать, жить без всякого смысла? Поэтому ли?

Как птичка, запертая в хлеву, бросается на немые, бесчувственные стены, так Харита пыталась понять свои мысли и чувства, всякий раз натыкаясь на молчание и безразличие. Вопросы ее оставались без ответа.

Ладно, к новому Богу ее привлек Его Сын Иисус, Который жил человеком среди людей, учил любви, учил, как войти в царство мира и бесконечной радости. Да, в такое стоит поверить. Но зачем?

Бел не сулит ничего невозможного, не дает пустых обещаний. Жизнь и смерть для него едины. Иное дело — Иисус. Если Харита верно поняла Давида, Иисус, истинный Бог, принес Себя в жертву, чтобы все могли заново родиться и войти в Его Царство — такое же далекое от нее, такое же бесплотное, как и любовь, которую Он обещал уверовавшим в Него.

«Только веруй, — говорил ей Давид. — Он не просит от нас понимания, только веры. Написано: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего (единородного), дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»

Только веруй! Воздвигнуть Атлантиду из вод — и то было бы легче! Как поверить в Бога, Который незрим, но объявляет всю вселенную Своим достоянием, Кто требует беззаветного служения, но Сам молчит, Кто зовет Себя Отцом, но не пощадил Своего единственного Сына?

Лучше уж верить в Бела, в Ллеу, в Матерь-богиню, в любого из множества богов и богинь, которым поклонялись люди с начала веков. Лучше не верить ни в кого и ни во что… мысль, от которой веет спокойствием гробницы.

«Боже! — в отчаянии вскричала она. Ветер и дождь, стучавший по склонам Тора, заглушили слова. — Боже!»

Глава 11

Ночью утих дождь, ливший без перерыва несколько дней, и возвратилась весна. Харита несколько мгновений пролежала в постели, чувствуя, как свет проникает в тело и душу, потом вспомнила, что ничего не ела вчера и позавчера. Она ощущала голод и в то же время легкость, как будто за ночь растаяло бремя тоски, рассеялось, словно тучи. Хотя ничто не изменилось.

Она по-прежнему не знала, любит ли Талиесина, верит ли в нового Бога, она чувствовала себя все так же одиноко и неприютно. Первой мыслью было быстро встать, оседлать лошадь и мчаться в холмы — скакать без остановки, сполна раствориться в кипучей зелени и синеве неба.

По дороге к конюшням она перехватила хлеба с сыром и глоток вина, а потом выскочила во двор, где встретила Моргану. Та так и дышала угрозой.

— Я с тобой не ссорилась, — сказала Харита. — Постараемся друг дружку понять.

— Понять? О чем ты, сестрица? — нехотя отвечала Моргана.

— О Талиесине. Он признался мне в любви и хочет, чтобы мы поженились. Скажу тебе совершенно честно: я не знаю, люблю ли его. Скорее всего, нет. Вероятно, мы никогда не поженимся…

Моргана улыбнулась, как кошка, поймавшая в когти мышь.

— Так ты призна…

— Но, — оборвала ее Харита, — поженимся мы или нет, я запрещаю тебе соваться в наши дела.

— Если ты его не любишь, какая тебе забота? — спросила Моргана.

В тот миг Харита пропустила вопрос мимо ушей, но позже, позволив серому щипать травку у обочины, она поймала себя на мысли: «Какая мне забота?»

Она так и сяк поворачивала вопрос в голове, слушая, как шлепают по мокрой земле копыта. Не из заботы ли родится любовь? И разве не одно и то же — заботиться и любить?

Углубившись в свои мысли, она перевалила через холм и поехала вниз мимо густых зарослей терновника. Резкий, жалобный крик вывел ее из забытья. Она резко натянула поводья и прислушалась. Прямо впереди в терновнике что-то шебуршало.

Харита слезла с коня, подошла к зарослям, встала на колени и вгляделась в тесное переплетение ветвей. Там явно кто-то был, однако разобрать хоть что-нибудь мешала густая тень. Очень осторожно она отвела верхний слой листьев. Резкий крик разорвал тишину, куст яростно забился. Харита отпустила ветку, но успела заметить, кто там внизу: маленький сокол застрял в шипах.

Она снова развела листья и медленно-медленно просунула в куст руку. Птица забилась, вскидывая голову и перебирая ножками, однако шипы крепко держали крылья.

— Ну-ну, ясный мой, — уговаривала Харита, протягивая свободную руку к соколу. — Сиди тихо, я тебе больно не сделаю.

В палец впились когти и клюв. Харита отдернула руку.

— Ш-ш-ш, спокойнее, я твой друг.

Сокол снова вскрикнул и дернулся в ее сторону. Круглый, с красным ободком глаз смотрел гордо и зло. Харите ничего не оставалось, кроме как сесть на корточки и ждать, пока пройдет его гнев.

Через несколько минут сокол успокоился, и Харита вновь протянула руку. Медленно, плавно придвигала она ладонь. Сокол позволил коснуться своих перышек и тут же сильно клюнул ее в мизинец.

Игра в кошки-мышки продолжалась довольно долго. Сокол отбивался от всех попыток его взять. Однако Харита не сдавалась: уговаривала его, успокаивала, силилась втолковать, что это для его же пользы.

— Что с тобой делать? Не могу я так тебя оставить, ты погибнешь, — убеждала она сокола.

Птица опять вскрикнула, но на этот раз немного потише, да и трепыхалась уже не так сильно.

— Ну вот, — сказала Харита, — ты здесь уже давно. Так я и думала. Ветер швырнул тебя в терновник, и без моей помощи тебе не выбраться. Ну, потерпи, дай я тебя вытащу.

Сокол смотрел ясным круглым глазом, но на этот раз отбиваться не стал; он замер и позволил взять себя в руку.

Она высвободила крылья и вытащила сокола из темницы. Спинка и крылья у него были серые, снизу — палевые. Грудку, спинку, крылья и голову покрывали черные крапинки, формой напоминавшие кинжальное острие; хвост и крылья птицы украшали поперечные черные полосы.

— Ну вот, — сказала она ласково, поднося его к себе и нежно поглаживая перышки. — Ты свободен. Теперь я тебя отпущу.

Она отошла от зарослей, развернулась по ветру и подняла птицу. Сокол вырвался из горсти, затрепыхал в воздухе и пошел вниз — одно крыло его отчаянно билось, другое перегнулось пополам и беспомощно повисло. Птица села на расстоянии нескольких шагов, Харита бросилась к ней.

— Прости, мой ясный! У тебя что-то с крылышком. Дай погляжу. — Она наклонилась подобрать сокола, и он больно клюнул ее за кожу между указательным и большим пальцами. — Ой! — Из ранки тут же хлынула кровь.

— Какой неблагодарный! — укоризненно сказала Харита, поднося руку ко рту. — Как же я тебе помогу, если ты мне не даешься?

Сокол снова жалобно вскрикнул и заковылял в высокой траве, волоча раненое крыло.

— Куда бежишь? — крикнула вслед Харита. — Посмотри на себя. Ты ранен и ослабел от голода. Ты не сможешь себя прокормить, ты и летать-то не можешь. Кроме меня, никто тебя не спасет. Пропадешь здесь, ясный мой.

Он пробежал несколько шагов и, похоже, исчерпал последние силы, потому что остановился и оглянулся на Хариту, часто дыша через открытый клюв.

Харита подбежала, нагнулась к птице.

— Ну, позволишь тебе помочь?

Обессиленный сокол опустил клюв и забил крылом по траве. Харита осторожно подняла его — он уже не мог сопротивляться, просто закрыл глаза и устроился в сгибе ее локтя.

Прискакав во дворец, Харита прямиком отправилась в свою комнату и посадила сокола на кровать, потом отправилась искать Лиле. Та была в саду и, стоя на четвереньках, сажала семена во влажную землю.

— Лиле, — сказала Харита, — я подобрала раненую птицу. Ты можешь ее посмотреть?

— Птицу? — Лиле утерла лоб рукавом. — Птицы не лечатся. Тебе надо было оставить ее в лесу, — сказала она и вернулась к своей работе.

— Она бы умерла, — объяснила Харита.

— Да, так оно и бывает. Большинство диких животных вылечить невозможно, в том числе птиц. Они умирают.

— Это не та птица, — отвечала Харита. — Это сокол. У него, кажется, крыло сломано, он не может летать.

— Сокол? — Лиле сначала оживилась, потом пожала плечами. — Все равно я ничем не могу помочь.

— Ну хоть посмотри его, — уговаривала Харита. — У него ничего страшного — только крыло. Да еще от голода ослабел.

Лиле вытерла руки о подол желтого платья и встала.

— Ладно, взгляну на твоего сокола. Только обещай, что, если ничего поделать нельзя, ты велишь его убить. Нехорошо, чтобы живая тварь понапрасну мучилась.

— Обещаю, — сказала Харита. — Идем, он у меня в комнате.

Обе быстро вышли из сада.

Лиле присела на край кровати и некоторое время внимательно разглядывала сокола. Тот не шелохнулся, когда она протянула к нему руку, и не сопротивлялся, даже когда она стала осматривать больное крыло.

— Крыло сломано, — сказала она. — Боюсь, этот юный кречет свое отлетал.

— Нет! — в тревоге вскричала Харита. — Ты наверняка можешь его вылечить. Пожалуйста, Лиле, попробуй.

Лиле вздохнула и с сомнением взглянула на серый комок перьев.

— Ладно, сделаю, что могу. — Она вышла из комнаты со словами: — Пойду принесу инструменты. А ты пока вели младшим конюхам поймать двух-трех мышей, только чтоб не убили их, а живьем. И с этого дня пусть приносят столько живых мышей и крыс, сколько сумеют поймать. И захвати чашку с чистой водой.

Харита все сделала, как было сказано. Когда она вернулась, Лиле перевязывала крыло полосками белого холста. На кровати валялись обрезки перьев, голова сокола была замотана тряпкой.

— Что ты с ним сделала? — спросила Харита.

Не поднимая головы, Лиле объяснила:

— Закрыла ему голову, чтобы не бился. Маховые перья пришлось подрезать, чтобы он не попытался взлететь, пока не зажило крыло. Ну, если удастся держать его в сытости и покое, он может и поправиться. — Она выпрямилась и оглядела свою работу. — Больше бы никто сделать не сумел. Теперь все зависит от него самого.

Харита села и принялась гладить сокола по голове.

— Спасибо, Лиле, он поправится, — убежденно произнесла она. — Я об этом позабочусь.

— Все может быть, — с сомнением отвечала Лиле. Она начала собирать инструменты. — Увидим.

Через несколько дней Талиесин вернулся в Инис Гутрин. Он объехал стороной Тор и направился прямиком к церковке. Давид встретив его у ручья; юноша спешился, привязал лошадь и вместе со священником поднялся на холм.

— Рад тебя видеть, Талиесин. Поешь с нами? Мы как раз собирались преломить хлеб.

Они уселись, Коллен принес миски с вареной крольчатиной и луком, свежеиспеченный хлеб. Они помолились и приступили к трапезе. За едой Талиесин рассказал о переселении на землю, которую даровал им Аваллах.

— На высоком холме стоит разрушенный каер — он господствует над всем, что открывается взору. Превосходное укрепление среди густых лесов и плодородных полей. Каждый король был бы рад его получить, но люди давно уже здесь не жили, так что работы хватит — строить жилье, расчищать поля, пасти скот, восстанавливать стены. Всего и не перечислить.

Давид заметил, что глаза юноши устремлены на далекий Тор, и, желая отвлечь его, стал рассказывать, как будет выглядеть заново отстроенный храм и что скоро вновь начнутся богослужения.

Талиесин ничего не слышал, и Давид сказал:

— Но ты приехал не затем, чтобы болтать со мною о храме. Если хочешь что-нибудь узнать о Харите, спроси ее саму. Мы ее с тех пор не видали.

Талиесин печально покачал головой и рассказал, что случилось в становище кимров, когда туда приезжал Аваллах.

— Так что видишь, — заключил он, — дело наше не решено, и мне заказан путь в жилище короля-рыболова, не то я отправился бы туда сам.

— Ясно, — сказал Давид. — Хочешь ли ты, чтобы я передал ей послание?

— Я об этом и думал.

Давид взял из миски еще хлебец, разломил его.

— Ладно, доедим и пойду.

Талиесин вскочил и потянул священника за руку.

— Доедим, когда вернешься.

— Ладно, — согласился тот. — Дай мне своего коня, чтобы я быстрее вернулся.

Они вместе спустились с холма, и Давид взобрался на вороного со словами:

— Что ей передать?

— Скажи, я буду ждать в саду у подножия Тора. Пусть приходит туда.

Давид подъехал к Тору по восточной дамбе и поднялся по вьющейся дорожке к дворцовым воротам. Его без проволочек впустили во двор, где он спешился и на мгновение засмотрелся по сторонам. В который раз его изумило величие дворца — такого он не видел нигде, даже в Константинополе.

Не диво, что соседи-бритты считают Аваллаховых людей волшебными существами: все в них удивляет и восхищает, как если б они и впрямь пришли из Иного Мира. Как знать, может, рассказы о западных землях не лживы, и Аваллах действительно король эльфов с Острова Бессмертных, как уверяют жители окрестных холмов…

Такое ли еще бывает!

Подобные мысли посещали Давида не впервые. Однако сопровождавшее их чувство — будто, вступая на землю Тора, он входит в совершенно иной мир, — ощущалось сейчас сильнее обычного.

«Как легко поверить, — думал он, глядя на величественную каменную кладку, — будто все это создано волшебством»

И все же он знал Аваллаха — человека, не эльфа, подружился с ним, неоднократно делил с ним трапезу, спал с ним под одной крышей и крестил его в озере, что плещется у зеленой подошвы Тора. И хотя они с Колленом как-то приняли Хариту за видение Девы Марии — воспоминание заставило его улыбнуться, — всякий на их месте ошибся бы: они были усталы и голодны с дороги, тут что хочешь померещится, к тому же подобная красота — большая редкость, Они не вдали кого-то увидеть в храме, тем более такую красавицу. Так что ошибка их вполне объяснима.

Под колоннадой Давид заметил на себе чей-то взгляд. Он остановился подождать. Из тени выступила девица Моргана, руки ее были смиренно сложены, улыбка выражала кротость. Священник улыбнулся в ответ, но по коже его пробежал холодок.

— Ты к Харите, — сказала Моргана, не переставая улыбаться.

— Да. Скажи, если знаешь, она у себя?

— Да. Она тебя сегодня ждала.

Давид в изумлении поднял брови.

— Как так? Я сам час назад не знал, что поеду к ней.

Моргана чуть склонила голову набок, словно прислушиваясь к кому-то, кто стоит рядом.

— Так ты говоришь.

— Ты меня к ней проводишь? — Давид указал на большую бронзовую дверь. Дверь была открыта. Моргана взглянула туда же, но не двинулась с места.

— Ты пришел говорить о Талиесине.

— Да, это так.

Лицо Морганы омрачилось, она медленно пошла на священника. Тонкое щупальце страха коснулось его сердца.

— Она не любит Талиесина, — тихо и грозно сказала Моргана.

— Это она тебе сказала? — На Давида напало внезапное и необъяснимое желание сбежать.

— Она всем сказала — даже самому певцу, да он не слушает. Она велела, чтоб он больше не приходил. Ничего он не дождется.

— Я хотел бы увидеться с Харитой.

Моргана мрачно кивнула.

— Тогда иди за мной. — Она сделала несколько шагов к двери, потом замялась. — Возможно, я сумею помочь певцу.

— Возможно, — отвечал Давид, — но сперва я поговорю с Харитой, а там посмотрим.

Глава 12

— Ты что, собралась ехать с ним без моего ведома? — Аваллах заслонил собою весь дверной проем. Харита, натягивавшая сапоги, выпрямилась и посмотрела ему прямо в лицо.

— Откуда ты знаешь?

— Моргана сказала. — Голос царя хрипел от ярости и обиды. — Она сказала, приехал Давид позвать тебя к нему. Будешь отпираться?

«Откуда Моргана узнала?» — удивилась Харита, вслух же промолвила:

— Я бы тебе сказала. Давид только что ушел.

— Когда?

— Когда бы сама окончательно решила. — Она бестрепетно взглянула на отца. Аваллах стоял за дверью, держась рукою за бок, как будто желание дочери уехать пронзило его насквозь. Лицо его над черной бородой было белее слоновой кости.

— Не знаю, люблю ли я его, отец, — продолжала Харита, — но хочу попытаться.

— Нет. — Он медленно покачал головой. — Этому не бывать. Мы — благородное племя.

Харита обошла стол, взяла отца за руку.

— Почему ты пришел ко мне так? — мягко спросила она. Аваллах отвернулся. — Кто говорил, что нашим народам судьба жить вместе? Что надо приноравливаться к их обычаям? Кто, если не ты? Ты подарил им землю, ты подарил им дом.

Аваллах стиснул зубы.

— Я не дарил им дочь.

— Не дарил, — мягко отвечала Харита. — Это сделала я.

— Я не допущу это, — процедил он. — Ни за что! Наша кровь чистая. Нельзя мешать кровь царственной Атлантиды с кровью этих… этих…

— Кимрских варваров? — Харита отступила на шаг. — Ты первый сказал, что они — наше будущее. И ты прав. С каждым годом нас все меньше. Вместе с Белином нас было две тысячи, когда мы ступили на этот берег, теперь — только тысяча. Шесть младенцев родились в прошлом году…

— Шесть! Вот видишь…

— И ни один не пережил зиму! Мы вымираем, отец. Или мы выживем вместе с ними, или сгинем в одиночку.

— Я не в том смысле… — начал царь, потом замолк, беспомощно глядя на Хариту. — Это не должно быть так.

— Иначе не получится, — твердо отвечала Харита. — Наша царственная атлантическая кровь здесь ровным счетом ничего не значит. Ты знаешь это; ты сам это сказал. Талиесин любит меня и хочет, чтобы мы поженились. Он вернулся за мной, и я собираюсь с ним поговорить.

— Если ты хочешь замуж, я найду тебе кого-нибудь из наших. У Белина немало мужчин, любой охотно на тебе женится.

— Будь я породистой кобылой, — сухо отвечала Харита, — я бы была тебе куда благодарней.

— Все лучше, чем выйти замуж за бритта! Я запрещаю тебе! — проревел он и поднял кулак. — Слышала? Запрещаю!

Харита подошла и встала на колени у его ног, взяла его ладони в свои.

— Мне хочется этого, отец. Хочется сделать его счастливым. — Произнеся это вслух, Харита поняла, что так оно и есть. Ее сердце дало ответ. — Я люблю его.

Аваллах положил ей на голову дрожащую ладонь. Она прижалась щекою к его колену, он погладил ей волосы.

— Однажды ты уже меня выгнал, — сказала она. — Не забыл?

— Нет. — Из горла его вырвался всхлип. — И мне до сих пор больно вспоминать.

— Прошу, не прогоняй меня вновь. Отпусти меня, чтобы я могла вернуться. Не ставь между нами преграду.

— Харита, ты не оставляешь мне выбора.

Она вскинула голову. Губы Аваллаха были плотно сжаты, но рука, лежавшая на ее волосах, оставалась мягкой.

— Выбор всегда есть — если мы этого хотим.

Он отвел глаза.

— Для меня это хуже смерти.

— Нет, — твердо сказала Харита. — Это не твои слова. Ты не станешь удерживать меня притворством.

— Я не притворяюсь! — вскричал он. — Наш род хранил чистоту на протяжении тысячи поколений.

— Атлантида погибла и больше не возродится. Но я жива, отец! Жива! И не могу жить в умершем мире. Наш достославный род пресечется здесь… этого ты хочешь?

— Есть другие… наши сородичи.

— Кто они? Пусть выйдут и объяснятся мне в любви, как Талиесин. — Она сжала его руки, как бы убеждая понять. — Других нет, отец.

— Погоди немного. Может, передумаешь.

— Сколько мне ждать? Сколько лет, как мы пришли на Инис Придеин? Сколько еще должно пройти?

— Твое место здесь, с твоим народом, — упорствовал Аваллах.

— Здесь я умираю. — Харита подняла руку и коснулась отцовской щеки. — С каждым днем я понемногу умираю, отец. Если я останусь, то стану, как Аннуби, а это хуже смерти. Мне жаль Аннуби, но я не хочу стать такой же, как он.

Аваллах с каменным лицом встал.

— Я сказал, что ты за него не выйдешь! И, клянусь жизнью, будет по-моему! — Он вихрем вылетел из комнаты.

Харита слышала, как затихает в коридоре его тяжелая поступь. «Что теперь? — думала она. — Я не могу уйти вот так. Я должна смягчить отцовское сердце. Талиесин поймет. Да, но ведь он ждет — надо ему сказать».

Она пошла в конюшню и возле двери увидела конюха.

— Сегодня мы поймали только одну крысу, царевна. Как кречет?

— Хорошо, но я не за его пищей.

— Да?

— Мне немедленно нужна лошадь.

Улыбка сошла с мальчишеского лица.

— И не проси, царевна. Не могу.

— Царь?

— Велел не давать тебе ни серого, ни кого другого.

— Ясно. — Харита быстро огляделась. — А эту лошадь кому ты седлаешь?

— Себе, царевна, — отвечал конюх. — Я еду на выгул за болото.

— Тогда ты сможешь выполнить мое поручение.

— Конечно, царевна.

— Хорошо. Надо будет передать весточку Талиесину.

— Варварскому арфисту?

— Бриттскому барду, — твердо отвечала Харита. — Скажи… скажи, что мне не разрешают с ним видеться. Что Аваллаха надо уговорить. Пусть возвращается к своим, а когда придет время, я его извещу. Понял?

— Да, царевна. Где мне отыскать барда?

— Он в яблоневой роще, — сказала она. — Тебе не придется делать крюк.

Конюх кивнул и пошел затягивать подпруги.

Моргана выждала, пока конюх показался в воротах, и только тогда выступила из тени.

— Эй! — крикнула она, устремляясь следом. — Погоди!

Юноша натянул поводья.

— Да, царевна Моргана?

— Харита передумала, — объявила она, заходя спереди. — Послание передам я.

Конюх оглянулся на дворец.

— Ну…

— Она приняла новое решение, — торопливо продолжала Моргана, — и попросила меня помочь. — Она улыбнулась и запустила пальцы в конскую гриву. — Есть вещи, с которыми лучше справляются женщины.

— Верно, — согласился конюх. — Может, мне…

— Давай лошадь. Харита велела поторапливаться. — Моргана вновь улыбнулась и схватила поводья.

Конюх спрыгнул на землю и помог Моргане залезть в седло.

— Можешь возвращаться к своим делами, — сказала та. — Я вернусь к Харите, как только выполню ее поручение.

Она взмахнула поводьями и понеслась по дороге.

Сидя под яблоневой веткой, Талиесин заслышал стук конских копыт на дамбе. Он встал и пошел к выходу из рощи.

— Моргана! — воскликнул он в изумлении, глядя через ее плечо, не скачет ли та, кого он надеялся увидеть.

Моргана перехватила его взгляд и сказала:

— Она не придет, Талиесин. Она послала меня это передать.

Талиесин медленно пошел к ней.

— Что она тебе сказала?

Девица смотрела в сторону.

— Она должна была что-то тебе сказать. Что она сказала?

— Она не придет…

— Говори! — Голос Талиесина гулко раскатился по роще. — Говори же, — мягче повторил он.

Моргана скривилась, как будто ей противно передавать такие слова.

— Харита сказала: «Езжай к нему, Моргана, я не поеду. Я его не люблю, но он ничего не хочет слышать. Он будет меня уговаривать. Я слабая и поддамся на уговоры, а потом всю жизнь буду себя корить. Нам не судьба стать мужем и женой. Мое место — рядом с отцом. Скажи, что я не приду». — Моргана помолчала и взглянула Талиесину в глаза, как бы уничтожая всякое сомнение в своей искренности. — Вот что она сказала, и мне больно это повторять.

— Ясно. — Талиесин пристально оглядел девушку. Он не мог понять, правду она говорит или ложь. Слова и впрямь походили на Харитины. Но слышать их из этих уст…

— Что ты ей ответишь? — спросила Моргана.

— Скажи, что я не уеду, покуда она не придет и не скажет мне все сама. Я ни к чему не буду ее принуждать — если это ее страшит, — но я должен услышать все от нее и ни от кого больше.

— Она не придет.

— Просто передай ей мои слова. Я буду ждать у храма Спасителя-Бога.

— Отлично. — Моргана кивнула, развернула лошадь и взмахнула поводьями. Проехав несколько шагов, она крикнула через плечо: — Как долго собираешься ты ждать, Талиесин?

— Покуда Харита не придет сказать мне сама. — Он круто повернулся и пошел к вороному, поэтому не увидел холодной усмешки, которой проводила его Моргана.

Уже смеркалось, когда Моргана незаметно проскользнула во дворец. Факелы еще не зажгли, в переходах лежала тьма. Она быстро шла, стуча сандалиями по каменному полу, плащ с красной каймой развевался за спиной, когда она взбегала по лестнице в каморку на верхнем этаже. Здесь она постучала, и голос изнутри сказал: «Можешь войти, Моргана» Оглянувшись — нет ли кого сзади, — она вошла.

В полутемной комнате сильно пахло фимиамом. Предметы казались странным нагромождением теней: зажги свечу — и они пропадут, останутся одни стены.

— Где ты была?

— Задержалась в саду. Хотела посмотреть, как яблоки.

— Сделала, что я тебе сказал?

— Конечно. — Моргана принялась шарить пальцами по столу. — Я свет принесу… темно.

— Что он сказал?

— Сказал, что будет ждать, — отвечала Моргана нетерпеливо. — Ну прошу, дай мне принести свет.

— Погоди, дитя. Прежде расскажи мне все.

Она вздохнула и уселась в кресло перед столом.

— Я поехала к храму и нашла его у ручья. Видел бы ты, как он скис, когда понял, что это не Харита. Но я ничего не выдала. Я сказала, Харита не придет, потому что не любит его и боится, что он ее уговорит. Я сказала, что она хочет остаться во дворце.

— И?

— Певец ответил, что будет ждать, пока Харита скажет это ему сама. Я убеждала, что она не придет, но он уперся и велел передать ей, что останется здесь.

Наступило долгое молчание, и Моргана уже потеряла терпение. Она подалась вперед, протянула руку к еле заметной тени.

— Я все рассказала. Теперь можно принести свет?

В темноте что-то зашуршало, скрипнуло кресло.

— Погоди. Что еще ты делала в саду?

— Я же сказала. Смотрела, как яблоки.

— Ба! Знаю я твои яблоки. Что ты делала?

— Ничего.

— Не лги мне, Моргана, я отлично тебя знаю.

— Аннуби, разреши мне принести свет!

— Что ты делала?

Моргана помолчала.

— Ходила к котлу.

— И?

— И ничего. — Моргана вздохнула. — Ничего.

— Ничего, кроме огня, дыма и пара… да еще теней. Что это были за тени, Моргана?

— Ничего я сегодня не видела. Никаких теней.

— Надо было прийти ко мне, девонька. Я бы показал то, что тебе неймется увидеть. Я позволил бы тебе тронуть Лиа Фаил.

— Я предпочитаю котелок, — угрюмо пробормотала Моргана.

— А знаешь, — сказал Аннуби, — у Хариты когда-то получалось. Девочкой она часто смотрела в камень — звала его зрячим камнем. Иногда она заходила в мою комнату, когда думала, что я не замечу. Я никогда не прятал от нее камень. Она смотрела в него… — Прорицатель смолк. Моргана заерзала в кресле, и Аннуби вздрогнул. — Ты должна больше доверять мне, дитя.

— Я тебе доверяю, — сказала она ласково. — Есть хочешь? Могу на кухню сбегать…

— Нет, — сказал Аннуби. Зашуршала одежда — прорицатель встал. — Сегодня я ужинаю с царем. Идем, Моргана, спустимся вместе.

Глава 13

День за днем пролетела весна, и наступило лето. Гуще стала зелень на склонах холмов, где паслись коровы и овцы, в долинах начали подниматься хлеба. Болота вокруг Тора огласило пение жаворонков и перекличка дроздов. Среди боярышника и вязов бродили олени в пантах, черноногие лисы подстерегали в папоротнике куропаток и фазанов, кабанихи украдкой выгоняли на лесные дорожки визжащий молодняк, в ручьях прыгала пятнистая форель, щука гуляла в глубоких бочагах.

Талиесин ждал Хариту в храме Спасителя-Бога.

Чтобы не сидеть без дела, он помогал странствующим монахам восстанавливать церковь. Столбы уже заменили, как и плетеные из лозняка стены, которые затем заново обмазали смесью соломы с глиной и побелили. Оставалось обновить крышу, чем и занимались теперь Давид с Талиесином — ходили на болото, резали сухой прошлогодний тростник, вязали снопы.

Работа была не тяжелая, и Талиесин успевал думать обо всем на свете: рассуждать об отдельных местах Давидовой философии или сочинять песни, которые он порой исполнял вслух к большому удовольствию обоих священников. Однако в конце концов мысли его всегда возвращались к кимрам, к тому, как те обживаются на новых местах. Харита все не приезжала, и надежда таяла с каждым днем, испарялась, как испаряются в зной капли серебристой росы.

— Вообще-то, — сказал он Давиду однажды утром, — я не собирался дожидаться так долго. Я нужен своим сородичам. Я сказал, что буду ждать… но я не могу больше. — Он взглянул на Тор, мглистый в утреннем свете, на стены и башни, бесформенным силуэтом застывшие на бело-золотом небе. — Она знает, что я жду, почему же она не едет?

— Может быть, все так, как она сказала, — мягко отвечал священник; он уже давно приметил растущее беспокойство Талиесина. — А возможно, есть другая причина.

— Моргана, — мрачно пробормотал Талиесин.

— Нет, я хотел сказать, может, ей не разрешают приехать.

— Зря я ей доверился. Надо было идти самому. Ладно, такую ошибку легко исправить. — Талиесин резко встал.

Давид взял его за плечо и усадил обратно.

— Сиди. Мы не знаем, в чем там дело. Давай я съезжу, разберусь…

Талиесин колебался.

— Поедем вместе.

— …вернусь и все тебе расскажу.

Талиесин все еще колебался.

— Да не собираюсь я ее отбивать, друид полоумный!

Талиесин покраснел.

— Ладно, я столько прождал, могу подождать еще немного.

Он оседлал коня и подвел священнику.

— Скоро вернусь, — пообещал тот, садясь в седло, и взмахнул поводьями.

Харита стояла у окна возле сидевшего на нем кречета и гладила его перышки, когда увидела, что к Тору по дамбе приближается всадник. Сердце ее забилось. Она следила за вороным, пока того не заслонил склон холма. Конь скакал галопом, и она поняла, что Талиесин приехал за ней.

«Нельзя, чтобы его видел Аваллах», — думала она, выбегая во двор перехватить юношу до того, как он войдет. Однако на вороном сидел не Талиесин.

— Давид, — воскликнула девушка, подбегая, — почему ты на коне Талиесина? Я сказала, что пошлю ему весточку. Зачем он вернулся?

— Госпожа моя, он никуда не уезжал! — в изумлении воскликнул священник.

— Как так? Я послала конюха Ранена с поручением. Я сказала ему…

Давид мягко покачал головой.

— Быть может, ты посылала Ранена, но доставила послание Моргана.

— Опять Моргана! Что она выдумала?

— Она сказала Талиесину, что ты не придешь. Он не захотел принять отказ из ее уст и ждет в храме, пока ты не скажешь ему все сама.

— Но меня держат взаперти, — торопливо объяснила она. — Аваллах против нашего союза, он не выпускает меня из замка. Я надеялась смягчить его сердце, но… — Она умоляюще взглянула на священника. — Он совсем пал духом?

— Нет, — успокоил Давид. — Ты же его знаешь.

— И все же я должна немедленно к нему ехать.

— Как? Если надо уговорить Аваллаха, я попробую за тебя попросить.

Харита покачала головой.

— Он непреклонен. Я это поняла.

— Отец любит тебя, Харита. Я вас помирю.

— Стал бы он из любви держать меня под замком? — По лицу священника она поняла, что права. — Думаю, не стал бы. Они с Морганой сговорились против меня, им дела нет до моего счастья. Со временем, — продолжала она, — отец может смягчиться, однако нехорошо, что меня тут держат против моей воли.

— Понимаю.

— Поможешь ли ты мне?

— Чем могу, но открыто и без обмана.

— Этого я и прошу, — сказала она. — Иди к нему и говори о чем хочешь, чтобы у меня было время собрать вещи.

— Ты хочешь ехать прямо сейчас?

— Да. Или я уеду сейчас, или уже не уеду никогда, — сказала она. — Побудешь у него и возвращайся в храм той же дорогой. Я буду ждать тебя за воротами. Не бойся, никто не увидит, что я уехала с тобой.

Священник кивнул и пошел во дворец. Харита прямиком побежала в свою комнату, взяла сундучок миртового дерева, поставила его на кровать и открыла, чтобы начать укладывать вещи, да так и застыла, глядя на откинутую крышку. «Нет, — решила она, — если я возьму свои вещи с собой, отец подумает, что я не намерена возвращаться. Нельзя убивать надежду или давать ему повод для ненависти».

Она взглянула на кречета, сидевшего на жердочке у окна.

— Идем, ясный мой, хоть ты будешь меня сопровождать, — сказала она, обматывая руку мягкой кожаной полоской. Потом взяла сокола и вышла из комнаты.

Талиесин увидел их издалека и бегом пустился навстречу, прямо по ручью, чтобы снять Хариту с конского крупа. Он обнял ее, закружил в объятиях, брызгая во все стороны водой. А перестав кружиться, поцеловал ее. Она зарылась лицом в его шею.

— Ой, Талиесин, мне так жаль. Моргана…

— Знаю, — выговорил он, снова ее целуя. — Но я сам виноват… И потом, теперь это неважно. Мы вместе!

Харита высвободилась.

— Я пришла сюда сама и если поеду с тобой, то тоже сама.

— Аваллах по-прежнему против нас?

Харита кивнула.

— Он неприступен. Со временем он может перемениться, но я не могу ждать так долго. Я приняла решение, Талиесин, если, конечно, ты по-прежнему этого хочешь.

Талиесин прижал ее к груди, потом взял за руку и повел к шалашу.

— Нам нельзя оставаться здесь, — сказал он. — Когда твое исчезновение заметят, тебя станут искать. К моим родичам тоже нельзя — туда отправятся в первую очередь.

— Куда же нам идти?

Тут вмешался Давид, который слез с лошади и стоял, глядя на них:

— Если хотите, я могу помочь.

— Ты знаешь, где нам укрыться?

— Да, — отвечал священник, — как вы знаете, я родом из Диведа, что за Хабренским заливом.

— Мы проходили Дивед по пути сюда, — заметил Талиесин. — Помню его.

— Да, конечно. Так вот, на северо-запад от старой крепости Иска есть небольшое поселение — когда-то там стоял вспомогательный гарнизон Города Легионов.

— А как зовется поселение?

— Маридун, — отвечал Давид. — Гарнизона давно нет, но стены остались. Жителей, конечно, меньше, чем в прежние времена, но город стоит у дороги, туда съезжаются торговать, а народ добрый и дружелюбный. У меня там родичи.

— Знаю это место. — Талиесин повернулся к Харите. — Я не повезу тебя туда, куда тебе не захочется, но, если ты не против, едем в Маридун и будем жить там, пока Аваллах не сменит гнев на милость.

Харита ответила:

— Я уже сказала, что еду с тобой. Отныне там, где ты, — и мой дом.

— Тогда в путь. — Талиесин повернулся к Давиду. — Обвенчаешь нас? Нам надо пожениться до исхода дня.

— Конечно. Сейчас я совершу над вами обряд, а потом буду всемерно уговаривать Аваллаха.

— Спасибо, брат. — Талиесин широко улыбнулся. — Сейчас мы изгнанники, радость моя, но, когда вернемся, будет пир на весь мир. Обещаю!

— Мне и без того хорошо.

И так священник Давид обвенчал их в полуразрушенной церкви Спасителя-Бога по христианскому обряду. И в тот же день они покинули Инис Гутрин, взяв с собой только вороного коня, кречета и наспех составленное письмо от Давида к своему родственнику — правителю Маридуна.

— Где вы проведете ночь? — спросил Давид, когда они выходили из церкви.

— В прекрасном дворце без потолка и стен, — отвечал Талиесин, — на ложе бескрайнем, как наша любовь.

— Езжайте с миром, друзья мои, — сказал священник, осеняя их крестным знамением. — Знайте, что я не успокоюсь, пока не восстановлю мир между вами и Аваллахом; я отправлюсь к нему, как только вы отъедете подальше. Я также сообщу государю Эльфину и его родичам, чтобы они не тревожились.

Харита нагнулась и поцеловала священника в щеку.

— Спасибо, добрый друг. Надеюсь скоро тебя увидеть.

Талиесин залез в седло и, нагнувшись, поднял Хариту.

— Прощай, брат, — крикнул он, разворачивая коня к дороге. Коллен выбежал и протянул Харите тщательно перевязанный сверток.

— Подарок, — объяснил он. — Вы забыли еду, но в пути можете проголодаться.

Харита рассмеялась.

— Спасибо, Коллен. Теперь голодная смерть нам не грозит.

— До встречи, — крикнули им монахи, — и да хранит вас Господь.

Они перевалили холм, проехали вдоль ручья и свернули на дорогу, которая вела через лесистую низину вдоль реки Бру к Хабренскому заливу. Они скакали, преисполненные радости и любви. Закат застал их в укромной лощине возле реки, которую стеной обступили древние дубы, оградив ее могучими стволами от всего остального мира.

Талиесин расседлал вороного, стреножил и пошел собирать хворост. Харита расстелила на земле плащи, набрала воды в бурдюк и села смотреть, как ее муж разводит костер. Когда огонь разгорелся, Талиесин взял арфу и запел, голос его заполнил лощину и взмыл к небесам.

Он пел, и в небе проступали тихие сумерки, расползаясь над землей, словно влажное пятно. Харите казалось, что музыка рождается не на земле, а льется из хрустального источника, чище которого мир не ведал. Когда Талиесин пел, песня казалось живой, словно запертый в клетке редкий зверь высвободился и вернулся на свое законное место в царстве, что лежит вне мира людей, — более высокое, более утонченное, более прекрасное. В этой песне чудилась легкая печаль, еле слышное влечение, отзвук боли, такой нежной, что она лишь усиливает радость, не искажая ее, — как будто высвобождение песни из земной темницы приносит не только радость, но и печаль. Это не портило музыку, только придавало ей красоты.

Засияли первые звезды, песнь стихла на вечернем ветерке, но барда сменил соловей. Талиесин успокоил все еще дрожащие струны и отставил арфу со словами:

— Это тебе, Владычица озера.

— Я не хотела бы иного дара, — зачарованно отвечала Харита, — чем слушать тебя бесконечно.

— Тогда я буду петь тебе всегда, — сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в губы. — Твое лобзанье всегда будем моим вдохновением. — Он заключил ее в объятия и притянул к себе.

Приложив палец к его губам, Харита сказала:

— Погоди, любимый, сейчас вернусь.

Она встала и подошла к реке, журчащей сразу за кольцом дубов. Талиесин подбросил хвороста в костер и, растянувшись на плаще, стал смотреть, как всходит луна и в глубоких складках ночного неба вспыхивают яркие звезды. Через некоторое время он услышал, как Харита напевает без слов, и поднял голову.

Она шла к нему. Сумерки преобразили ее простое платье в дивный наряд, а волосы, рассыпанные по плечам, сияли в серебряном лунном свете. Она медленно прошла по мягкой траве и встала перед ним.

— Мне нечего подарить тебе, кроме самой себя, — сказала она.

Талиесин взял ее за руку и улыбнулся.

— Харита, душа моя, в тебе моя радость обрела свою полноту. Больше мне ничего не надо. — И он обнял ее, и они легли на расстеленные плащи возле огня под сияющим звездами небом в чистом свете только что взошедшей луны.

И они соединились, и стали мужем и женой, и познали блаженство обоюдных ласк. Он дал ей тепло и нежность, она ему — силу и страсть; от их сочетания возгорелось святое и могучее пламя.

Когда соловьи на деревьях пропели полночному миру свою неземную песнь, супруги завернулись в плащи и заснули, не разжимая объятий.

Глава 14

Харита и Талиесин доскакали вдоль реки до того места, где устье расширялось, образуя Хабренский залив. Здесь, в рыбачьей деревушке, они сторговались, что за вечернюю песню и рассказ Талиесина с Харитой накормят, устроят на ночлег, а утром перевезут через залив в Каердидд.

В Каердидде Талиесин вновь пел за стол и кров и так каждую ночь. Порою вдобавок к миске с похлебкой и месту у очага он получал горсть монет, а то и золотой или серебряный слиток. Днем они ехали на северо-запад по римской дороге из Иски в Маридун, всякий раз получая ночлег — часто самый лучший — в обмен на свои песни.

Так они проехали пустынными холмами и зелеными лощинами Диведа, легко, весело, нежась в летнем тепле и лучах собственной любви. Талиесин шагал рядом с лошадью, опираясь на посох и пел, а холмы вторили его голосу. Он слагал гимны земле, небу и Богу Творцу. Он учил Хариту словам и мелодиям, и они вместе распевали в лад под огромным синим балдахином небес.

Наконец приехали в Маридун. Был ярмарочный день, мощеные улицы заполнили люди: одни тащили на продажу кур, вели овец, коров, лошадей, свиней, быков, которые громким кудахтаньем, блеянием, ржанием и мычаньем выражали свое недовольство; другие привезли зерно, вино, кожу, ткани, серебряные, золотые, медные изделия, а то и железные чушки, которым предстояло стать орудиями труда или войны.

Талиесин с Харитой проехали сквозь вонь и кутерьму к жилищу местного правителя — тот жил на вилле довольно далеко от города, на реке Тови. Вилла состояла из большой центральной части с портиком и двумя длинными крыльями. По одну сторону между крыльями располагался парадный двор, по другую — баня, окруженная кухнями, мастерскими и спальнями.

Недалеко от виллы на пригорке стоял храм — крохотное помещение, окруженное колоннадой. Из дыры в куполе поднимался черный дым.

Вилла была очень старой и давно уже перешла от потомков первого владельца к совершенно чужим людям, однако содержалась в порядке. Хотя красную глиняную черепицу и пришлось местами заменить шиферным сланцем, а одно из крыльев лежало в руинах, дворы были чисто выметены, а на наклонном земляном спуске у входа красовались новые перила.

— Здесь любят порядок, — заметил Талиесин, разглядывая внушительное строение. Он подмигнул Харите. — Посмотрим, любят ли здесь песни.

— Тебе стоит запеть, любовь моя, и ворота распахнутся перед тобой, серебряные монеты польются из кошельков, и золото посыплется тебе в ладони дождем. Зачем спрашивать, любезны ли песни хозяину здешних мест? Никто не устоит перед твоей арфой, и ты это знаешь лучше других.

Талиесин рассмеялся. Он привязал коня к ближайшему кусту, и они пошли к входу, где их встретил тщедушный старик с коротко стриженными седыми волосами. Он был одет и подпоясан на римский манер, хотя шею его украшала бронзовая гривна. С сомнением глядя на пришельцев, он ворчливо спросил:

— Кто вы такие?

— Я бард, зовусь Талиесин ап Эльфин. Это моя жена Харита. Мы приехали с юга с посланием здешнему повелителю от его родича.

Старик сощурился, прикидывая, правду ли говорит Талиесин, потом пожал плечами и сказал:

— Можете войти и подождать. Нашего господина нет дома. Он объезжает поля и вернется только на закате.

— Тогда покажи, где вода, друг, — сказал Талиесин, — чтобы нам напоить лошадь и смыть с себя дорожную пыль.

— Вода там. — Он указал на реку, потом, приняв в расчет Хариту, добавил: — Да, у нас есть баня. Можете помыться в ней. — С этими словами он повернулся и ушел в дом.

Расседлав и напоив коня, Талиесин с Харитой вошли в здание. Они никого не увидели, но легко отыскали баню. В прямоугольном зале было тепло и сыро, на цветной облицовке стен поблескивали капельки влаги.

Сам бассейн был квадратный, с высокими колоннами по периметру. Бело-красный мозаичный пол представлял четыре времени года в виде четырех дев, расположенных по углам бани. Талиесин мигом скинул одежду и вошел в теплую воду.

— Ах, — вздохнул он, — вот стану королем, первым делом заведу баню.

— То же самое ты говорил о кровати! — отвечала Харита. Она сбросила верхнюю рубаху, но осталась в короткой нижней, соскользнула в воду с противоположного края бассейна и поплыла к Талиесину. Они встретились посередине, обнялись и неторопливо поплыли, ощущая, как растворяется в подогретой воде усталость; их тихие голоса гулко отдавались под высокими сводами зала.

Искупавшись, они вышли в соседний двор, легли на широкие каменные скамьи и немного подремали, обсыхая на солнце. Талиесин проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Он повернулся и увидел Хариту.

— Мой пригожий бард, — сказала она, гладя его грудь. — Все эти дни были, как сон, такой дивный, что я боюсь проснуться. Не оставляй меня, Талиесин.

— Не оставлю, Владычица озера, — сказал он, беря в ладони ее лицо. Они долго сидели в пустом дворе, тихо разговаривали и смеялись вполголоса.

Вечером, на закате, вернулся правитель Маридуна с четырьмя воеводами. Они вошли в зал с конюшни в то время, когда Талиесин и Харита входили со двора, и в мгновение ока весь дом ожил. Словно по волшебству, комнаты заполнили слуги, которые деловито сновали туда-сюда. В большом очаге запылал огонь, появились роги с вином. Чернокосые девушки внесли тазы, чтобы помыть руки и ноги королю и воеводам, из которых двое приходились правителю сыновьями.

В разгар суеты появился старик, которого Харита и Талиесин видели утром. За ним двое слуг тащили резное кресло. Кресло водрузили посреди зала, и вождь важно опустился на свой трон. Для остальных поставили кресла попроще, и, когда все расселись, девушки принялись мыть им ноги.

Вошел человек с животом, как мучной куль. Он вышагивал с такой напыщенной важностью, что, если бы не засаленный бурый балахон, его впору было бы принять за хозяина дома. Позади семенил худосочный юнец — он нес жезл с железным набалдашником.

— Языческий жрец из храма и его служка, — прошептал Талиесин.

Харита приметила явно неодобрительный взгляд, которым, проходя, наградил их жрец.

Седой управитель, склонившись, заговорил с королем. Тот обвел глазами комнату и остановил взгляд на пришельцах, потом что-то сказал старику, и тот, подойдя к Харите и Талиесину, произнес:

— Владыка Пендаран желает выслушать вашу песню. Если ему понравится, можете оставаться. Если нет, убирайтесь вон.

— Справедливо, — отвечал Талиесин. — Можно мне с ним поговорить?

— Как хочешь. — Старик повернулся, чтобы уйти.

— Сделай милость, друг. — Талиесин удержал его за рукав. — Представь меня твоему господину.

Взяв Хариту за руку, Талиесин вслед за управителем подошел к королю, который сидел, поставив босые ступни на колени девушке, поливавшей их водой из кувшина.

— Бард Талиесин желает быть представленным, — сказал управитель.

Пендаран Гледдиврудд, правитель деметов, сидел на резном троне, ссутулясь и положив на колени меч. Его длинное, морщинистое лицо кривила усмешка. Он мрачно взглянул на Талиесина, чуть менее мрачно — на Хариту, взял у мальчика кубок с вином и хмыкнул.

Талиесин склонил голову и произнес:

— Я Талиесин, главный бард Эльфина ап Гвиддно из Гвинедда.

Мальчик налил и протянул ему кубок. Талиесин поблагодарил и поднес вино к губам, но в этот миг Пендаран Гледдиврудд встал и вышиб кубок из рук барда. Кубок со звоном покатился по полу, вино выплеснулось на мозаичный пол, замочив Талиесину сапоги и штаны.

— Спой прежде, — проревел Пендаран.

Четверо у него за спиной загоготали, хлопая себя по коленям и грубо тыча пальцами в певца.

— Возможно, — все так же ровно и твердо продолжал Талиесин, — имя Эльфина для деметов — пустой звук, но я видел, как под его кровом гостей привечали и сажали на лучшие места из одного лишь уважения.

Пендаран скривился еще пуще.

— Если тебе не по душе наше гостеприимство, иди побираться к другим.

Запустив руку в дорожную суму, Талиесин вытащил письмо от Давида.

— Я пойду к другим, — сказал он, протягивая кусок пергамента, — но я обещался доставить это.

Король взглянул на письмо с опаской, как будто оно могло превратиться в змею и ужалить, потом кивнул управителю. Тот принял послание от Талиесина и вслух прочел по-латыни.

— Давид — глупец, — объявил Пендаран, выслушав.

— Он высоко отзывался о тебе, — отвечал Талиесин.

Пендаран Алый Меч оскалился.

— Не хочешь петь, уходи, не испытывай мое радушие.

— И впрямь не хотелось бы испытывать то, чего нет, — спокойно произнес Талиесин.

Четверо воевод за спиной у вождя деметов застыли с разинутыми ртами. Один из них привстал. Пендаран поднял руку, и тот снова опустился в кресло.

— Пой, попрошайка, — сказал он. — И пой хорошенько, не то это будет последняя песня в твоей жизни.

Талиесин повернулся к Харите, чтобы взять арфу.

— Давай уйдем, — прошептала она, — нас охотно примут в другом месте.

— Меня попросили спеть, — отвечал он. — Я намерен распахнуть двери и вызвать золотой дождь.

Взяв арфу, он вышел на середину зала и начал перебирать струны. Первые чистые звуки заглушил гомон, но он продолжал играть. Пендаран сидел, осклабясь, воеводы шумно тянули вино из кубков.

Когда Талиесин открыл рот, чтобы запеть, жрец выступил вперед и ударил жезлом в пол.

— Владыка Пендаран, — выкрикнул он, — этот человек зовет себя бардом. Я кое-что знаю об этих так называемых друидах. Каждый может бренчать на арфе и считать себя бардом. Позволь мне испытать его, прежде чем он начнет.

Языческий жрец вышел вперед, масляно улыбаясь. Пендаран Гледдиврудд злобно усмехнулся и сощурил глаз.

— Хорошо придумано, Кальпурний, — хохотнул он. — Ладно, пусть покажет, на что способен. Кто знает? Может, заслужит своей дерзостью порку. Так мы и там повеселимся.

Кальпурний встал напротив Талиесина. Все собравшиеся прекратили свои занятия и столпились взглянуть, что будет. Харита, стиснув руки и закусив губу, высматривала пути к отступлению. Она заметила, что в дверях стоят воины с мечами и копьями.

— Будь осторожен, — прошептала она. — Прошу тебя. Талиесин.

Он улыбнулся и сказал:

— Эти люди страдают от недостатка самой обычной учтивости. Не тревожься, лечение болезненно, но, как правило, не смертельно. — С этими словами он повернулся к жрецу.

Тот осклабился и сказал:

— Назови, если можешь, свойства девяти телесных соков.

— Тут все преимущества на твоей стороне, друг, — отвечал Талиесин. — Друиды не морочат людям головы такой глупостью.

Языческий жрец хохотнул.

— Невежа зовет глупостью то, что ему неведомо. Вижу, что ты неуч. Хорошо, назови нам, каким богам и что принести в жертву, дабы вернуть силу мужчине и плодовитость женщине.

— Бог один, и бард не приносит жертв, если недуг можно вылечить простыми травами.

— Травами! — взвыл жрец, его худосочный спутник истерически захихикал. — Ладно, ты небось и не на такое горазд. Без сомнения, истинный бард без труда уврачует недуги песней.

— А ты бы, — холодно отвечал Талиесин, — не говорил чепухи в присутствии того, перед кем тебе следует склониться со всем смирением.

Кальпурний ухватился за живот и зашелся от смеха.

— Зови себя хоть бардом, хоть кем иным, все равно ты лжец и обманщик. — Он повернулся к своему повелителю. — Владыка Пендаран, — из голоса его исчезли всякие следы нарочитого веселья. — Этот человек лжет, что само по себе плохо. Хуже того, он кощунствует! — Он указал пальцем на Талиесина, который стоял как ни в чем не бывало. — Гоните его вон!

Пендаран Гледдиврудд схватился за меч, и глаза его злобно блеснули.

— Итак, тебя разоблачили. Сейчас тебя выпорют и прогонят вон. — Он взглянул на Хариту и облизнул губы. — Но женщина твоя останется.

— Если при твоем дворе могут выпороть за правдивые слова, — сказал Талиесин, — значит, ты слишком долго слушал этого лжежреца.

Кальпурний напыжился и ударил жезлом в пол.

— Ах, ты еще смеешь меня оскорблять! — Он сделал знак одному из сидящих за спиною у Пендарана, и тот встал, вытаскивая из-за пояса кинжал. — Без языка останешься!

— Нет, это ты останешься без языка, сын лжи. — С этими словами Талиесин взглянул жрецу прямо в глаза, приложил палец к губам и издал смешной, детский звук: — Блям, блям, блям.

Многие из смотревших расхохотались.

— Молчать! — крикнул Пендаран.

Кальпурний, побелев, протянул руку. Сын Пендарана, злобно ухмыляясь, вложил в нее кинжал. Жрец шагнул к барду и открыл рот, собираясь приказать, чтобы того схватили.

— Хлеед рамо фелск! — вырвалось у него.

Зрители обменялись недоуменными взглядами.

— Хлеед рамо фелск! — вновь выкрикнул жрец. — Млур, рекка норимст. Эноб фелск! Эноб фелск!

Пендаран в изумлении таращил глаза. Служка прыснул со смеху, другое хохотали, закрывая ладонями рты.

— Что случилось? — спросил Пендаран. — Ты что-то странно говоришь.

— Норл? Блет дхурмб, емас веамн огло мооп, — отвечал жрец. На лбу его выступил пот. Он взглянул на Талиесина, и глаза его округлились. — Хлеед, эноб. Фелск эноб.

Зрители схватились за животы. Жрец выронил кинжал и в ужасе зажал себе рот руками.

— Тебе придется заново учиться человеческой речи, — сказал Талиесин. — Но у тебя по крайней мере есть язык — ты бы не оставил мне и того.

Кальпурний с визгом выбежал прочь, таща за собой служку, Пендаран проводил их взглядом и теперь уже не без уважения взглянул на Талиесина.

— Этот храмовый глупец позабыл свое дело, но у меня память не такая короткая. Пой, попрошайка, если дорожишь своим языком.

Талиесин вновь заиграл на арфе. Теперь все глаза были устремлены на него. Сперва казалось, что холодная пустота зала поглотит его голос, однако он пел мощнее с каждым стихом, наполняя чертоги живым звуком.

Он пел о короле, который похитил жену своего соседа, и тот в отместку превратил в жеребцов трех его сыновей. Сказание разворачивалось, затягивая слушателей, которые, как завороженные, внимали рассказу о коварстве и роковых судьбах.

Пальцы Талиесина порхали по струнам арфы, сплетая мелодию с мелодией, а голос звенел такой несказанной музыкой, что многие из собравшихся только таращили глаза, уверенные, что перед ними гость из Иного Мира. Харита видела, как враждебность и гордость отступают перед дивным искусством ее мужа.

Он закончил, и воцарилось молчание. Никто в зале не проронил ни слова, и даже мир за дверями, казалось, притих. Владыка Пендаран Гледдиврудд сидел на резном троне, сжимая меч, и смотрел на Талиесина большими глазами, будто на призрака, который пропадет, стоит только шелохнуть пальцем.

Потом он медленно встал и пошел к певцу. Без единого слова он снял браслет в виде золотой кабаньей головы с серебряными клыками и надел на руку Талиесина. Снял другой, тоже надел на него. Наконец сорвал с шеи золотую гривну и протянул ее барду.

Талиесин с сияющим, одухотворенным лицом принял гривну, поднял ее над головой и снова надел на короля.

— Я — твой слуга, владыка Пендаран.

Старый Пендаран помотал головой.

— Нет, нет, — проговорил он срывающимся от благоговения голосом, — ты своим пением повелеваешь всеми людьми. Я недостоин стоять рядом с тобой, но я — твой слуга и буду им столько, сколько ты соблаговолишь прожить в моем доме.

И тут король деметов явил подлинное благородство: наполнил свой собственный рог вином, подал его певцу и зычно произнес:

— Это знак, что я ценю Талиесина превыше всех в этом зале. Он будет жить здесь как мой бард, вы же чтите его как своего повелителя.

Он снял одно из золотых колец и надел Талиесину на палец, потом обнял его по-отечески. Следом подошли воеводы, все снимали с себя золотые и серебряные браслеты и надевали на Талиесина. Один юноша, старший сын Пендарана, возложил ему на плечи золотую цепь и встал на колени.

Талиесин коснулся ладонью его головы и сказал:

— Встань, Мелвис, я узнал тебя.

Молодой человек медленно встал.

— Спасибо, господин, но имя мое не Мелвис — меня зовут Эйддон Ваур Врилик.

— Сегодня ты Эйддон Щедрый, — отвечал Талиесин, — но придет день, и люди назовут тебя Мелвисом, Благороднейшим.

Молодой человек потупился и выбежал, пока никто не заметил его румянца. Тут Пендаран приказал, чтобы внесли козлы и положили на них доски. Талиесину и Харите подали почетные кресла, и все приступили к обильной трапезе.

Позже, когда они остались одни в маленькой, но богато обставленной комнате над залом, которую отвел им Пендаран, Харита рассказала, как ей было страшно во время состязания со жрецом.

— Ты так рисковал, любимый, — сказала она. — Он мог бы отрезать тебе язык.

Талиесин только улыбнулся и сказал:

— Как так? Неужто наш Живой Бог слабее каменного истукана?

Харита подивилась его вере в Спасителя Бога и хотела бы поговорить еще, но Талиесин зевнул и растянулся на высоком ложе. Глаза его закрылись, и скоро он уже спал. Харита накрыла его шерстяным одеялом и, прежде чем лечь рядом, некоторое время смотрела, как он спит.

— Спокойной ночи, — сказала она, касаясь губами его виска, — и пусть Господь дарует нам мир в этом доме.

Глава 15

Маридун лежал в самом сердце холмистого края, изрезанного множеством извилистых рек и чистых ручьев. Дивед, как обнаружила Харита, очень походил на Инис Гутрин, хоть и не был таким диким, поскольку люди осели в этих краях уже много поколений назад. Большая часть здешних обитателей кроме наречия бриттов немного говорила по-латыни и в том, что касается образа жизни, считала себя римлянами.

На полях вокруг Маридуна росли пшеница, ячмень и рожь, в лугах пасся скот, в море прекрасно ловилась рыба, так что кладовые были полны и у знати, и у простолюдинов.

Пендаран Гледдиврудд оказался любезным и хлебосольным хозяином. Он всячески старался угодить гостям и загладить свою прежнюю грубость.

— Я нрава крутого, — говорил он Талиесину и Харите через день-два после их встречи, — да и время сейчас суровое. Я многое позабыл из того, что раньше мне было дорого. Уж простите дурака.

— Тот не дурак, кто видит свою болезнь и хочет лечиться, — отвечал Талиесин.

— Это еще не все. Пусть здоровье и богатство меня покинут, если я с этого дня откажу хоть кому-нибудь в гостеприимстве. — Он взглянул на Талиесина и печально покачал головой. — Только подумать, что я сам позволил этому жирному Кальпурнию отравлять мне слух ложью. И впрямь он меня охмурил, не то бы я сразу тебя узнал. Однако когда ты запел… — Голос Пендарана сорвался.

В следующий миг король деметов встряхнулся и сказал:

— Но зато уж теперь я отдал этого подколодного змея на милость его бога!

— Ты не убил его? — возмутилась Харита.

— Хуже! — хохотнул Пендаран. — Много хуже! Прогнал юн. Пусть теперь сам добывает себе пропитание, и несладко же ему будет! — Улыбка сошла с его лица. Король медленно покачал головой. — Не понимаю, как я мог быть так слеп. Однако, — продолжал он, расправляя плечи, — я исправлюсь и вдесятеро воздам за то, что удержал по скупости.

Пендаран Алый Меч сдержал свое слово, и в доме его воцарилось веселье. Порою Харита чувствовала легкую вину за то, что так мало скучает по Инис Гутрину и своим родным. Однако правда состояла в том, что Талиесин открыл ей неведомый прежде мир, заполненный изумительной красотой, населенный дивными людьми и зверями, и мир этот был несравненно величественнее, прекраснее и благороднее прежнего.

Мир предстал ей таким отчасти из-за растущей любви к Талиесину, отчасти потому, что, находясь рядом с ним, она смотрела его глазами. Она понимала, что до сих пор не жила по-настоящему, прошлое казалось тусклым и нереальным — клочки снов, полустертые образы, — как будто все это было с другой Харитой, обитавшей в серой, пустынной стране теней.

Ей хотелось каждую минуту быть с Талиесином, и все было так, как она желала. Они скакали верхом под голубыми летними небесами, плавали в озерах, посещали древние римские города по соседству, пели, смеялись и предавались утехам любви. Дни проходили один за другим, и каждый был безупречной жемчужиной на золотой нити.

Через три недели после приезда в Майлдун у Хариты было видение, что она беременна. Еще не рассвело, хотя птицы под окном уже пели, предвкушая приход зари. Во сне она услышала тихий, как будто бы детский крик и, проснувшись, увидела подле кровати женщину с новорожденным младенцем на руках. Сперва она подумала, что в комнату по ошибке зашла прислужница с ребенком, и уже открыла рот, но тут женщина подняла голову, и Харита поняла, что это она сама и младенец — ее собственный. Видение растаяло, а она осталась лежать рядышком с Талиесином, согретая и слегка ошеломленная своим знанием. «Только подумать, я ношу под сердцем новую жизнь!».

Впрочем, утром, когда они встали, Харита засомневалась. Может быть, это просто пустой сон. Поэтому она ничего не сказала, когда они завтракали хлебом и вином, не сказала, когда они ездили на соседний холм — проверить, может ли кречет летать, да и позже, когда они вместе купались в бане.

Однако поздним вечером, после того как Талиесин закончил петь в зале и они вернулись в свою комнату, он взял ее за плечи и сказал:

— Ну, выкладывай, что ты весь день от меня скрываешь, потому что я не усну, пока не узнаю.

— Почему ты решил, супруг мой, — сказала Харита, — будто я что-то от тебя скрываю?

Он обнял ее, поцеловал, потом ответил:

— Женское сердце — отдельный мир, для мужчин непостижимый. Однако я заметил, что ты сегодня задумчива, неуверенна, чего-то ждешь. И еще ты весь день не сводила с меня глаз, словно боялась, что я вслед за твоим кречетом взмою в небо и улечу навсегда.

Харита нахмурилась.

— Так ты чувствуешь себя пойманной птицей? Я тебе уже прискучила?

— Разве может прискучить рай? — легко отвечал он.

— Может, — отвечала Харита, — если рай тебе не по нраву.

— Госпожа моя, ты говоришь загадками. Однако за твоими словами я вновь различаю секрет. Хотел бы я знать, в чем он состоит?

— Неужели так легко проникнуть в мои мысли? — Она отвернулась и высвободилась из его объятий.

— Так, значит, я угадал, и секрет действительно есть?

— Возможно.

Он снова шагнул к ней.

— Скажи мне, Владычица озера, раскрой свой секрет.

— Может быть, я ошибаюсь, — сказала она.

— Тем более не будет беды, если ты со мною поделишься.

— Я думаю, что беременна. — И Харита рассказала про ночное видение.

В следующие недели ее тело подтвердило то, что явил сон.

Лето забирало все большую власть. Дождь и солнце сделали свое дело — в полях встали высокие хлеба. С каждым днем Харита все сильнее чувствовала в себе новую жизнь, ощущала перемены в своем теле, которое начинало готовиться к рождению будущего ребенка. Груди и живот начали раздуваться; она часто вспоминала мать и жалела, что в грядущие месяцы Брисеиды не будет рядом.

Лишь эта печаль и омрачала ее безоблачное счастье. В доме Пендарана, чья последняя жена умерла пять лет назад, она заняла место королевы, и придворные состязались за право ей услужить.

Днем она и Талиесин катались верхом, часто беря с собой кречета, чтобы он привыкал к своему месту на седле, либо сидели во дворе или на холме и разговаривали. По вечерам она восседала по правую руку от Пендарана, слушая пение Талиесина. Это были самые счастливые дни в ее жизни, и она наслаждалась каждым, словно глотком редкого бесценного вина.

Однажды утром, после нескольких сырых ветреных дней, Харита сказала:

— Давай покатаемся. Мы уже несколько дней не выходили, и мне не сидится дома.

Талиесин начал было возражать, но она сказала:

— Думаю, это будет последний раз на много месяцев вперед. — Она провела ладонью по животу. — Вот и кречет беспокоится. Крыло окрепло, ему хочется полетать.

— Ладно, — согласился Талиесин. — Давай посвятим этому день. Возьмем кречета на вересковую пустошь и поучим его охотиться.

Позавтракав, они проехали через Маридун и углубились в холмы, заросшие по склонам густым папоротником. Здесь они поднялись на вершину, спешились и стали любоваться на серебристый ломтик Хабренского залива, поблескивающий в туманной дымке на юге, и на темные громады Черных гор к северу.

— За этими горами, — сказал Талиесин, обращая взор к заросшим соснами склонам, — моя родина.

— Ты никогда о ней не рассказывал.

— А ты — о своей.

— В первый же раз, как я услышала твою песню, я поняла, что мы одинаковые.

— Как так?

— Мы оба изгнанники, ты и я. Мы живем в чужом мире.

Талиесин улыбнулся, но в улыбке этой была печаль.

— Мы сами творим мир, в котором живем, — легко сказал он, потом отвернулся от гор и долго смотрел, не произнося ни слова.

Когда он снова заговорил, голос его звучал отрешенно:

— Я видел землю, сияющую добротой, где каждый защищает достоинство брата, как свое собственное, где забыты нужда и войны, где все народы живут по одному закону любви и чести.

Я видел землю, светлую истиной, где слово — единственная порука, где нет лжи, где дети спокойно спят на руках у матери, не зная страха и боли. Я видел страну, где цари вершат правосудие, а не разбой, где любовь, доброта и сострадание изливаются, как река, где чтят добродетель, истину, красоту превыше довольства или корысти. Землю, где мир правит в сердцах людей, где вера светит, словно маяк, с любого холма, а любовь, подобно огню, горит в любом очаге, где все поклоняются истинному Богу и соблюдают Его заповеди. Я видел эту землю, Харита, — сказал он, ударяя себя в грудь. — Я видел ее, и сердце мое стремится туда.

Лицо его светилось, сила видения захватила Хариту и в то же время напугала ее. Она крепко стиснула его руку.

— Чудесная греза, мой милый, — сказала она.

Ладонь его была холодна.

— Не просто греза, — отвечал он, встряхивая головой. — Эта земля существует въяве.

— Но не на нашем свете.

— Да, — согласился он и добавил: — но таким задуман наш мир и таким он станет. Это возможно, Харита. Ты видишь? Ты понимаешь?

— Понимаю, Талиесин. Ты говорил мне о царстве Лета…

— Царство Лета — лишь отблеск того мира! — в сердцах вскричал он, но в следующее мгновение смягчился. — Ах, но с Летней страны все мы начинаем. Когда я стану королем, Харита, мое правление воссияет, как солнце, чтобы все увидели и поняли, каким задуман наш мир.

Талиесин положил ладонь ей на живот и улыбнулся.

— Скажи нашему сыну то, что я сказал тебе. Он будет царствовать после меня и должен стать сильным, ибо тьма не уступит ему и пяди. Он должен стать мужем среди мужей, могучим и мудрым правителем. А прежде всего пусть любит и чтит истину.

Харита еще крепче прижала его ладонь к животу.

— Сам и скажешь. Мальчик — если это будет мальчик — должен учиться таким вещам от отца.

Талиесин вновь улыбнулся и поцеловал ее.

— Да, — сказал он нежно..

Кречет снова принялся скрестись, и Талиесин пустил его полетать. Сокол стал описывать круги, взмывая все выше и выше в чистое небо. Они смотрели, как он парит, слушали клекот, которым он приветствует знакомое ощущение воздуха под крыльями, снова дикий и вольный.

Сокол улетел дальше в холмы. Они сели на коней, поскакали за ним и через какое-то время оказались перед каменистой расселиной между двумя обрывами. Талиесин остановил коня и крикнул едущей сзади Харите, что, наверное, надо поворачивать назад.

Харита взглянула на парящего в небе сокола.

— Мы потеряем его из виду, — сказала она. — Давай проедем еще чуть-чуть. Крыло пока слабое, он скоро устанет и спустится.

Талиесин согласился и двинулся по расселине, усеянной каменными глыбами. Оказавшись в самом низу, он оглянулся и покачал головой.

— Спускаться — одно дело, подниматься — совсем другое. Придется искать другую дорогу.

Они въехали в долину там, где она расширялась, продолжая следовать за кречетом, и вскоре его нашли — он с громким клекотом рвал тушку только что убитого зайца. Они дали ему наесться и вновь усадили на Харитино седло, потом развернули коней и поскакали назад в объезд каменистых холмов и опасной расселины.

Талиесин ехал чуть впереди, распевая гимн летнему дню и выбирая самую легкую дорогу. У ручья он остановился и обернулся к Харите.

— Надо напоить коней. А мы… — Он взглянул на нее и тут же соскочил с лошади. — Харита!

Она медленно повернула голову и отрешенно взглянула на него, лицо ее было серым и осунувшимся, глаза смотрели тускло.

— Я устала, Талиесин, — выговорила она заплетающимся языком. — Во рту пересохло.

— Дай я тебя сниму, — сказал сразу помрачневший Талиесин. — Мы немного отдохнем. — Перекинув ее руку через плечо, он вынул Хариту из седла.

В первый миг он не заметил крови, однако, когда он повел усаживать ее на камень у ручья, липкий потек на седле остановил его взгляд.

— Харита, у тебя кровотечение!

Она уставилась на седло, потом — на алое пятно, расползавшееся по ее одежде, подняла изумленный взор, слабо улыбнулась и выговорила:

— Думаю… нам надо… ехать назад.

Талиесин помог ей снова забраться в седло и поехал рядом, поддерживая за талию. Так медленно и осторожно они добрались до виллы. К тому времени Харита была уже почти без сознания — голова моталась из стороны в сторону, кожа, белая, как снег, была холодна на ощупь. Когда они остановились, она, как мешок, свалилась из седла на руки Талиесину, и тот, держа ее в охапке, ринулся в зал, громко зовя на помощь.

Хенвас — седовласый управитель — выбежал навстречу.

— В чем дело, хозяин? Что стряслось? — Он увидел, что из-под руки Талиесина течет кровь и сказал: — Я пришлю Хейлин.

Когда Талиесин укладывал Хариту в постель, она застонала. Он встал рядом на колени, лихорадочно пытаясь вспомнить, какое средство помогает в таких случаях. Ему даже пришло в голову прибегнуть к друидической силе. В эти отчаянные мгновения он успел перебрать многое, но под конец стал просто молиться. Так он явил веру в Спасителя Бога, решив, что отвернуться от истинного Бога и обратиться к старому при первом признаке опасности значило бы обнаружить слабость и хрупкость веры.

Так он молился, обращаясь к Живому Богу, Который не оставляет без ответа людские мольбы. Он не сомневался, что молитва его будет услышана. Губы его еще шептали, когда отворилась дверь и влетела Хейлин, дородная повелительница Пендарановой кухни. Ее пухлое лицо раскраснелось от бега.

— Ну, ну, — обратилась она к Талиесину, словно к набедокурившему мальчишке, — что с нашей девочкой?

— Мы катались верхом, — объяснил он, — и у нее началось кровотечение.

— Лежи, — сказала Хейлин, кладя теплую ладонь Харите на лоб. Та лежала, дрожа, с закрытыми глазами и едва дышала, однако стряпуха говорила с ней так, будто она в полном сознании. — Ну, ну… дай-ка Хейлин на тебя глянет. — Добрая женщина принимала всех Пендарановых сыновей и почти всех остальных младенцев в Маридуне за последние двадцать лет. Сейчас она склонилась над Харитой, одновременно отдавая распоряжения Талиесину: — Найди Руну, пусть принесет чистого тряпья и воды. Бегом, делай, что я говорю.

Талиесин не двинулся с места.

— Ты ничем ей не поможешь, если будешь торчать здесь, как истукан, — сказала Хейлин. — Приведи Руну.

Он разыскал девушку, привел ее в комнату и снова застыл, беспомощно глядя на жену. Пришлось Хейлин снова его выгнать:

— Не стой над душой, а еще лучше скажи Хенвасу, пусть приготовит жаровню и принесет сюда, как я закончу.

Талиесин сделал, что было велено, потом вернулся и стал ждать в соседней комнате. Через некоторое время дверь отворилась, Руна высунула голову и сказала:

— Господин, ваша жена зовет вас.

Талиесин вошел и склонился над кроватью.

— Худшее позади, — сказала Хейлин, — но тебе сегодня лучше лечь отдельно, потому что потеря крови отнимает у женщины силы. — Она выставила Руну из комнаты, а сама в дверях обернулась и добавила: — Утром я ее посмотрю.

Повитуха вышла, Талиесин взял руку Хариты в свою. Она приподняла ресницы.

— Талиесин? — чуть слышно шепнули губы. — Мне страшно.

— Ш-ш-ш, тихо, я посижу с тобой.

Она закрыла глаза и снова погрузилась в сон. Талиесин просидел рядом всю ночь, но она лишь раз шевельнулась.

На заре Харита проснулась с криком, Талиесин, дремавший в кресле возле кровати, встрепенулся и наклонился над ней.

— Все хорошо, душа моя, я здесь.

Она вгляделась в синие тени у него за спиной, словно желая увериться, что все по-прежнему.

— Талиесин, мне снился ужасный сон, — выговорила она слабо.

— Лежи, — сказал он, — после поговорим.

— Сон… на меня напал огромный зверь с глазами, как полночь… но появился воин… воин с мечом… ярким, чудесным… с улыбкой на губах… смелой улыбкой… но мне стало за него страшно…

— Да, — успокаивал он. — Все хорошо.

— …он улыбнулся и сказал: «По этому мечу узнаешь меня, Владычица озера», и поднял меч… и пошел на зверя… и завязался ужасный бой… он не вернулся… боюсь, что он погиб.

— Дурной сон, — мягко произнес Талиесин. — А теперь спи, поговорим после.

Он положил ладонь ей на голову, и она вновь погрузилась в сон.

Глава 16

— Я видала такое и раньше, — мрачно сказала Хейлин. — Ой, беда. Ребенок умрет и ты с ним, если не будешь меня слушать, да и если будешь, ничего обещать не могу.

Харита крепко сжала руку Талиесина, однако губы ее не дрогнули и глаза смотрели все так же прямо.

— Есть ли хоть какая-нибудь надежда?

— Очень небольшая, дитя мое. Но вся эта надежда — на тебя.

— На меня? Тогда скажи, и я сделаю все, чтобы ребенок родился живым.

— Для ребенка надежды нет, — напрямик объявила повитуха. — Мы лишь пытаемся спасти мать.

— Но если я останусь в живых, не может ли выжить и ребенок?

Хейлин медленно покачала головой.

— На моей памяти такого не случалось. А чаще всего муж в конце концов выкапывал две могилы.

— Скажи нам, что нужно делать, — перебил Талиесин.

— Лежать в постели, пока не начнутся родовые схватки. — Старуха помолчала и добавила: — Вот и все.

— Неужели нет никакого средства? — спросила Харита, а про себя подумала, что четыре месяца лежать — это очень долго.

— Покой — и есть единственное средство, — резко отвечала Хейлин. — Покой — и то не наверняка. Кровотечение прекратилось, и это хорошо, но я уверена, оно снова начнется, если ты хотя бы высунешь нос из комнаты.

— Хорошо, буду лежать. И все равно я буду надеяться, что ребенок родится живым.

— Сейчас нас должна заботить твоя жизнь. — Повитуха слегка наклонила голову и повернулась, чтобы идти. — Я пришлю тебе еды, а ты изволь съесть. Это самый верный способ поправить силы.

Когда она вышла, Харита сказала:

— Я сделаю, как она велит, но я все равно буду надеяться.

— А я буду сидеть с тобой неотлучно. Будем молиться, петь, разговаривать, и время пролетит незаметно.

— Я выдержу четыре месяца заточения, — твердо сказала Харита. — Я и не такое выдерживала ради куда меньшего.

И так Харита стала пленницей в комнате над залом, а по вилле и по окрестностям пополз слух — красавица-де понесла и заперта в светлице у Пендарана. Еще говорили, что она умрет, разрешившись мертвым уродцем, — такова кара отвергнувшим старых богов и принявшим Бога христиан.

Талиесин знал, о чем шепчутся в Маридуне и по соседним холмам, но Харите не рассказывал. Он твердо держал свое обещание и сидел бы в кресле у ее постели целыми днями, если бы она не выгнала его вон.

— Я не могу видеть, как ты дни напролет на меня смотришь! — сказала она. — И так тошно, а тут еще чувствуешь, что из-за меня двое сидят взаперти. Иди покатайся с Эйддоном! Съезди на охоту! Иди куда хочешь, чтоб глаза мои тебя не видели!

Талиесин безропотно покорился и встал, чтобы идти.

— И еще, — сказала она. — Ты не пел в зале с тех пор, как я слегла. Чтобы сегодня же вечером пел — так нам обоим будет куда лучше.

— А ты что будешь делать, душа моя?

— Думать, — отвечала Харита. — И еще хотела кое-что записать на случай, если я… на будущее.

— Ладно, — сказал Талиесин. — Я попрошу Хенваса поискать, есть ли здесь на чем писать, чтобы ты сразу и начала.

Через несколько дней управитель вбежал в комнату Хариты с толстым свитком пергамента под мышкой и бутылочкой чернил в руке.

— Госпожа, — проговорил он, кланяясь, — прости, что ворвался без спросу. Я только что с рынка! Смотри, что я принес!

Харита взяла пергамент и развернула в руках.

— Ой, Хенвас, какой тонкий. Где ты его добыл?

— Я посылал в Город Легионов в надежде, что пергамент есть у тамошнего трибуна. Так и оказалось, а поскольку он у нашего господина в долгу, то охотно уступил мне свиток.

— Но это так дорого! Я не могу принять, Хенвас. — Она протянула свиток обратно.

— Он твой, госпожа. — Управитель поставил бутылочку чернил на стол у кровати.

— Что скажет твой господин?

— Владыка Пендаран, — фыркнул Хенвас, — доверяет мне во всем, что касается его дома. Более того, сейчас он наверняка корит себя, что заранее не предусмотрел такой простой надобности.

Харита рассмеялась.

— Спасибо, Хенвас. Уверена, владыке Пендарану не за что будет себя корить, покуда ты приглядываешь за его нуждами.

— Всегда рад служить тебе, госпожа.

Когда через некоторое время пришел Талиесин, она показала ему пергамент и рассказала о своем намерении.

— Такое повествование достойно прозвучать вслух, — сказал он. — Будешь мне рассказывать по ходу?

— Нет, — отвечала она, — у меня нет бардовского дарования. Однако расскажи про свою жизнь, чтобы мне записать и ее.

Талиесина смутила мысль о возможности записать то, что прежде передавалось изустно, однако Харита настояла, и он начал рассказывать про свою жизнь, включая то, что слышал от Эльфина и Ронвен. На следующий же день она принялась записывать услышанное пером, которое сделал ей Талиесин. Нанося слова на выделанную телячью кожу, она чувствовала облегчение от томительной скуки.

Так возник заведенный порядок, сохранявшийся все долгие месяцы заточения: с утра она завтракала и писала все утро, Хейлин приносила обед, они с Талиесином ели и разговаривали — иногда про ее жизнь, иногда про его видение Летнего царства; он настолько подробно описывал свои мысли, что она воспринимала их почти как свои. Посте обеда Харита отдыхала. Иногда ее кровать выносили во двор, рядом сажали кречета. Ужинала она снова в комнате, а когда зажигали свечи и лучины, то открывали двери, чтобы до нее долетало пение Талиесина. Закончив петь, бард поднимался к ней, и они завершали день так же, как начали, — в объятиях друг друга.

Шли дни, и повествование на пергаменте удлинялось. Пришла осень, убрали плоды, наступили зимние морозы. Порою Харита просыпалась среди ночи, бралась за перо и писала, чтобы прогнать ни на миг не отступавший страх. Талиесин вставал с первыми проблесками зари и видел ее, закутанную в белый овечий мех, склоненную над свитком, с пальцами, перемазанными чернилами, строчащую без остановки.

— Тебе надо спать, — говорил он.

Она печально улыбалась и говорила:

— Сон не успокаивает меня, любимый.

Она писала короткими тусклыми днями, но чаще — при свечах, окруженная жаровнями с углями. Она писала длинными зимними ночами, она бралась за перо, даже когда Талиесин пел в зале под ней. Она писала, а его песня доносилась, как музыка Иного Мира, и время, хоть и медленно, но текло.

Однажды, ближе к началу весны, Харита ощутила первую схватку. Талиесин, сидевший в кресле рядом с кроватью, заметил, как гримаса боли прошла по ее лицу.

— Что с тобою, душа моя?

Она уперлась головой в деревянный кроватный столбик, обхватила руками круглый живот.

— Думаю, пора звать Хейлин.

Повитуха только взглянула на Хариту и, положив ей ладонь на живот, сказала:

— Молись своему Богу, девочка, пришло время рожать.

Харита ухватила Талиесина за руку.

— Мне страшно.

Он встал рядом на колени и погладил ее волосы.

— Ш-ш-ш. Помнишь свое видение? Кто была женщина с ребенком, если не ты?

— А теперь чтобы духу твоего здесь не было, — вмешалась Хейлин. — Иди, и чем дальше, тем лучше. А по дороге разыщи Руну, если хочешь, чтоб от тебя твоей женушке был хоть какой-то прок.

Талиесин не двинулся с места, но Харита сказала:

— Делай, как она говорит, только будь близко, чтоб услышать, когда ребенок в первый раз закричит.

— Иди и приведи Руну, — сказала Хейлин, подталкивая его к двери.

Мучительные схватки вошли в постоянный ритм, мышцы напрягались и расслаблялись только для того, чтобы напрячься снова. Так продолжалось все утро. Талиесин стоял у дверей, пока Руна не позвала Эйддона и тот не увел барда.

— Это надолго, — сказал ему Эйддон. — Поедем, поохотимся. Нам обоим полезно проветриться.

Талиесин неуверенно обернулся на закрытую дверь.

— Поехали, — настаивал Эйддон. — Мы вернемся прежде, чем что-нибудь произойдет.

Талиесин нехотя согласился. Закутавшись в меха, они выехали из виллы. Охота не задалась: Талиесин думал о другом, ехал не глядя и раньше времени вспугивал дичь. Эйддон призывал его быть внимательнее, но сам не тревожился о добыче — его делом было занимать Талиесина. Хотя ездили они долго, Эйддон постарался, чтоб вилла ни разу не попалась им на глаза.

Наконец Талиесин натянул поводья и сказал:

— По-моему, пора возвращаться.

Эйддон положил ему руку на плечо.

— Ты, мой друг, никуда и не уезжал.

— Я был таким неприятным спутником?

— Не то чтобы очень, но и гончие бывают поразговорчивее.

Талиесин вновь обратил взор к холмам.

— Мы еще поохотимся вместе, Мелвис Ваур. Однако сегодня рождается мой ребенок, и я должен быть рядом, хотя Хейлин почти ни на что не надеется.

— Это просто потому, что она многое в жизни повидала, — сказал Эйддон. — Но раз ты хочешь, вернемся сейчас.

Они прискакали на виллу, и Талиесин направился прямиком к своей комнате. У дверей тихо разговаривали Пендаран и Хенвас. Талиесин подошел и схватил короля за руки.

— Еще ничего, — отвечал Пендаран на незаданный вопрос в глазах барда. — Так уж оно бывает.

— Я велел приготовить все нужное, — произнес Хенвас. — Остается только ждать.

Наступил вечер, в очаги подбросили дров, в комнату внесли подсвечники. Когда открывали дверь, Талиесин успел разглядеть Хариту: она лежала на кровати, Хейлин держала ее за руки. Он хотел войти, но в этот миг ее лицо исказилось мукой. Харита закричала, замотала головой по подушке. Руна вышла из комнаты с охапкой окровавленных простынь, и дверь быстро закрыли.

— Выпей вина, — предложил Пендаран, — успокоишься.

Талиесин взял кубок, но к губам подносить не стал. Харита снова закричала, Талиесин скривился.

— Здесь я ничем помочь не могу, — сказал он, ставя кубок. — Мне нужно пойти в тихое место и помолиться.

— Храм пустует уже не один месяц, — заметил Хенвас. — Может быть, твой Бог не обидится, если ты обратишься к Нему оттуда.

Выйдя из зала, он обошел виллу и оказался на пригорке у капища. Квадратное здание черным силуэтом вырисовывалось на фоне гаснущего небосклона, темной короной венчая холм. Небо было бледно-зеленым, в воздухе пахло морозцем. Пасмурный день сменился ясной, холодной ночью, над головой одиноко кричал кроншнеп.

Храм был пуст, под ногами шуршали прошлогодние листья. Талиесин подошел к алтарю и, недолго думая, опрокинул его на пол. Он глухо ударился о стену, в воздух поднялась пыль — слой безответных молитв успел скопиться на алтаре, как листья на полу.

Талиесин сел на один из алтарных камней, уперся локтями в колени, положил подбородок на сцепленные руки. Он ощущал застарелое присутствие чужих богов — ломкие шепотки, подобные беспокойным вздохам сухой листвы на полу.

— Бог Отец, — произнес он вслух, — Ты больше всех богов, которым здесь поклонялись, освяти это место Своим присутствием и услышь мою молитву. Молюсь за ту, которую Ты мне дал, чтобы она благополучно разрешилась младенцем теперь, когда пришел час ее испытания. Дай ей силу и мужество, Отче, как даешь всем, кто взывает к Тебе в нужде.

Он оставался в храме и смотрел, как ночь расстилает над землей свой черный покров. Россыпь первых звезд уже сияла ледяными точками, когда он вышел наконец из храма и на миг задержался на пороге. Белое облачко пара из его рта слабо светилось в сиянии встающей луны.

Вдалеке, на гребнях холмов, ярко горели костры, опоясывая Маридун мерцающим огненным ожерельем. Талиесин посмотрел на них сквозь хрустальный воздух и вспомнил, какой сегодня день: Имболк, начало весны.

На этих далеких холмах совершают ритуал древнее тех каменных колец, в которых разжигают костры. Царица-Зима, властительница смерти, изгоняется с земли силой Дагды и возвращается на свой преисподний трон, дабы земля опять могла принять семя новой жизни.

Он вспомнил, как сам стоял на морозной вершине холма и смотрел на огни, что светят нынче в промозглой тьме. Было время, и не так давно, когда он сам зажег бы этот костер.

— Не искушай меня, — прошептал он, — теперь я служитель Живого Бога.

Он еще мгновение смотрел на костры, потом торопливо пошел назад к вилле.

В тот миг, когда мир висел между тьмой и светом, когда все силы земные пришли в равновесие, в этот краткий миг и родилось дитя.

Харита громко вскрикнула и натужилась, чувствуя на животе уверенные руки повивальной бабки. Жилы вздулись у нее на лбу и на шее, простыни взмокли от пота, между зубами был зажат кусок толстой кожи.

— Сильнее! — командовала Хейлин. — Вижу его! Тужься, девонька! Тужься!

Харита снова натужилась — и ребенок появился на свет.

Хейлин с мрачным видом завернула синее тельце в тряпку и отвернулась. Сквозь марево усталости и боли Харита различила ее движение и закричала:

— Ребенок! Где мой ребенок?

— Ш-ш-ш, — сказала Хейлин. — Отдыхай. Все кончено.

— Ребенок!

— Ребенок мертв, госпожа, — прошептала Руна. — Его рубашка так и не лопнула, и он задохнулся.

— Нет! — закричала Харита, и ее голос эхом прокатился по спящим коридорам виллы. — Талиесин!

Талиесин мгновенно оказался в комнате. Харита, бледная от изнеможения, билась и тянула к нему руки.

— Ребенок! Мое дитя!

— Где ребенок? — спросил он.

Руна кивнула на Хейлин, и та повернулась со свертком, немного откинув уголок тряпицы. Талиесин увидел крохотное синее существо в тонкой оболочке, и сердце его упало, как раненый зверь. Он выхватил у Хейлин сверток и, прижав к груди, рухнул на колени. Он положил ребенка перед собой на пол, схватил оболочку руками и разорвал ее. Тельце лежало без движения, синевато-серое в полутьме комнаты. Харита в ужасе смотрела на крохотное мертвое создание, беззвучно и горестно кривя рот. Не может ребенок, толкавшийся в ее животе, быть таким тихим и неподвижным.

Талиесин распростер над младенцем руки и закрыл глаза. Из горла его вырвался звук, одна дрожащая нота. Слышавшие подумали, что он заводит плач по ребенку, но звук стал громче, заполнил комнату, завибрировал, резонируя, набирая силу. Отворилась дверь, вошли Пендаран, Хенвас и Эйддон; остальные домочадцы сгрудились в дверях.

Единственная нота вздымалась и опадала. Талиесин, не видя никого вокруг, запел. Касаясь кончиками пальцев лба и груди, он пел над мертворожденным младенцем, впевая в него свою жизнь.

Видевшие это заметили странную вещь — как будто бы тень прошла над склоненным Талиесином, но не обычная тень, а тень, порожденная присутствием света. Сияющая тень нависла над бардом и ребенком на полу и пала на младенца стремительно, как кинжал, пройдя через распростертые руки певца.

Ребенок шевельнулся, вздохнул и закричал.

В то же мгновение мертвенная синюшная чернота стала спадать. Вскоре кожа младенца стала теплой и розовой, крошечные кулачки сжались и затряслись в воздухе, из раскрытого рта непрерывным потоком понеслись громкие жалобы. Хейлин нагнулась, подхватила младенца на руки и завернула в новое одеяльце.

Талиесин сел на корточки и медленно поднял голову, как будто только сейчас очнулся от долгого глубокого сна. Хейлин, перевязав и отрезав пуповину, повернулась и ласково опустила младенца рядом с Харитой, которая тут же обняла его и прижала к груди.

Эйддон первым вышел из оцепенения. Он подбежал к Талиесину, поднял его, подвел к кровати. Здесь бард снова осел на пол и, слабо улыбаясь, погладил младенческую головку. Харита поймала другую его ладонь и прижала к губам.

— Пригожий мальчик, — сказала Хейлин. — Краше всех, кого видали мои глаза.

— Твой сын, — прошептала Харита.

В следующие несколько часов комната стала самым многолюдным местом в замке: все хотели видеть чудесное дитя. Как ни сердилась Хейлин, любопытные один за другим просачивались в дверь, пялились на младенца и наперебой пересказывали друг другу историю его рождения.

Харита — слабая, истерзанная, плохо соображающая — жаловалась на шум. Хейлин взялась за дело: выгнала всех вон, поставила Хенваса сторожить вход и пообещала высечь всякого, кто хотя бы шепнет слово поблизости от комнаты. Талиесин сидел на кресле возле кровати, уронив голову на грудь. Харита, прижав ребенка к себе, дремала, нежно гладя пушистую головку.

Она проспала почти весь следующий день, просыпаясь только, чтобы покормить младенца и сонно поговорить с Талиесином, когда тот зашел их навестить.

— Как мы назовем нашего сына? — спросил он, усаживаясь в кресло.

Взглянув на ребенка, спящего у нее на руках, она увидела темные волосы, тонко прорисованные резкие черты и вспомнила дерзкую птицу, которая так яростно билась за свою свободу.

— Мерлин, — сонно прошептала она, — соколик мой.

Талиесин уже выбрал другое имя, но сейчас, взглянув на ребенка, улыбнулся и сказал:

— Пусть будет Мерлин.

В дверь постучали, и вошел Хенвас.

— Там люди пришли, хозяин, — сказал он. — Вас спрашивают.

— Что за люди?

— Друиды, похоже. Я их не знаю. Вы пойдете или прогнать их вон?

— Я выйду.

Во дворе виллы стояли четверо в длинных одеяниях и капюшонах. Все они, опираясь на длинные посохи, ждали под промозглым дождем, сеявшим с низкого свинцового неба. Когда Талиесин подошел, они молча повернулись к нему, перешептываясь между собой.

— Ученые братья, — обратился к ним Талиесин, — я тот, кого вы спрашивали. Чем могу служить?

Друиды не шелохнулись. Потом один из них шагнул вперед и сбросил с лица капюшон.

— Давно ты не был дома, брат, — сказал он.

— Блез! — воскликнул Талиесин, сгребая старого друга в охапку. — Как я рад тебя видеть. Ой, а это что? Рябиновый посох?

Друид улыбнулся:

— Не век же ходить в филидах.

Талиесин взглянул на его спутников.

— А как вы здесь оказались?

— Пришли поговорить с тобой.

— Как вы меня разыскали?

— Просто шли по реке слухов до этой двери. Где бы ты ни побывал, Талиесин, тебя вспоминают так, будто видели самого Пуйла, князя Аннона, и супругу его Рианнон. Так что, когда окрестные жители сообщили, что у Пендарана на вилле живет бог, мы сказали себе: «Это может быть только Талиесин». — Он снова улыбнулся и развел руками. — К тому же Хафган сказал, где тебя искать.

Талиесин снова обнял его и тут же вздрогнул от холода.

— Не стойте на холоде. В доме тепло и сытно. Заходите и расскажите мне, что вас сюда привело.

Взяв Блеза под руку, Талиесин ввел его в зал. Принесли стулья, поставили перед огнем. Друиды сняли мокрые плащи и принялись растирать замерзшие ладони.

— Мы должны почтить хозяина дома, — сказал Блез, прихлебывая подогретое вино.

— Спой для него сегодня, — отвечал Талиесин. — Убедишься в его радушии.

Блез заулыбался, глядя на Талиесина поверх кубка.

— Неудивительно, что люди считают тебя богом. Жизнью клянусь, ты с виду и впрямь Ллеу Длинная рука. До сих пор я не понимал, как сильно по тебе соскучился.

— Мне кажется, что мы и не разлучались. И все же мне хотелось бы знать, что было с тобой после ухода из Каердиви.

— Рассказывать особо нечего. Несколько лет я служил в Корс Баддоне, потом в Корс Глануме в Галлии. Побывал в Риме и в Греции, на Остров Могущественного вернулся только прошлым летом, когда Феодосий пришел с войсками, чтоб подавить мятежников.

Талиесин печально кивнул.

— Каердиви перед ними не устоял. Мы были бессильны. — Тут лицо его просветлело. — Ты видел новые земли на юге?

— Прекрасные земли, хотя Эльфин говорит, что неизвестно, как его люди сладят с землей, которая родит зерна больше, чем камней.

— Как отец?

— Хорошо и шлет тебе привет — и мать твоя тоже.

Все замолкли, вспоминая время и место, которые не вернуть. Наконец Талиесин встряхнулся и сказал:

— Вы пришли не за тем, чтобы передать мне родственный привет.

— Да, хотя мне достаточно было бы и такой причины, — отвечал Блез. — У нас другая цель. Хафган в последние месяцы был неспокоен. Он уверен, что родился или скоро родится Поборник Света, как он его называет. — Блез пожал плечами. — Мы не видели никаких знамений, но надо еще доказать, что Хафган ошибся. И вот, он послал нас к тебе…

— Чтобы я прошел по тропинкам Иного Мира и узнал, среди нас ли этот Поборник?

— Нет, просто узнать, не видел ли ты чего-нибудь, что подтверждало бы его веру. — Блез с надеждой взглянул на барда. — Ведь в Ином Мире его присутствие было бы заметно?

— Конечно, — признал Талиесин, потом твердо добавил: — Но теперь я служу Спасителю Богу, который также зовется Богом истины и любви…

— Хафган говорил, хотя и не упоминал, что тебе возбраняется путешествовать в Иной Мир.

— Не возбраняется, но из уважения к Живому Богу я следую только путями смертных.

— Ясно. — Блез повернулся и стал смотреть в огонь. — Прошлой ночью я видел знамение, очень, возможно, важное: круг света вокруг луны и в круге — одна звезда. Она появилась и засияла сразу после восхода луны, потом стала меркнуть. Когда от нее осталось едва заметное свечение, кольцо света погасло и исчезло — как будто оно отдаю свой свет умершей звезде. Она же сама зажглась и стала гореть ясно. — Он взглянул на Талиесина. — Ты видел?

— Я верю, что все было так, как ты говоришь, — сказал Талиесин, — хотя сам ничего не видел, потому что ждал рождения своего сына.

— Сына?

— Да, сына. Что тут удивительного? Моя жена вчера разрешилась от бремени.

Остальные друиды подались вперед и принялись взволнованно переговариваться. Один из них простер руку и указал пальцем на Талиесина.

— Это дитя, без сомнения, Великий Эмрис, Бессмертный, он станет царем этой страны и будет править весь следующий век.

— О чем ты? — тихо спросил Талиесин.

— Все, как говорил нам Хафган, — сказал один из друидов. — Поборник родился.

— Мой сын? — Талиесин встал и заходил перед огнем.

Блез отвечал голосом пророка:

— Свет есть жизнь. Серебристое кольцо — вечная жизнь, венец и наследие Поборника. Звезда в кольце — жизнь того, кто родился носить венец.

— Но ты сказал, кольцо погасло и пропало.

— Так и было.

— Значит, чья-то жизнь угасла, чтобы Поборник жил.

— Да, похоже на то, — отвечал Блез.

Остальные согласно загудели.

— Значит, придется вам поискать в другом месте, — сказал Талиесин. — Моя жена с ребенком живы и здоровы. Никто не умер здесь вчера ночью.

Блез развел руками.

— Я знаю лишь то, что видел на небесах.

Талиесин перестал ходить и остановился рядом с сидящим другом.

— Значит, должно быть другое толкование.

— Ты меня удивляешь, Талиесин. Почему мои слова так тебя взволновали?

Бард не стал отвечать на вопрос.

— Роды были трудные, мы почти не спали.

Блез пристально взглянул на Талиесина.

— Что ж, возможно, нам и впрямь следует искать в другом месте.

— Оставайтесь здесь и отдохните с дороги. Тебе есть что рассказать о странах, которые лежат за морем, и я хочу слышать все.

— И услышишь, друг мой, хотя бы мне пришлось говорить ночь напролет. Но прежде я должен видеть ребенка, если это можно устроить.

— Позже, — отмахнулся Талиесин. — Будет еще время.

Друиды удивились, но ничего не сказали. Оставшись наедине с Блезом, они спросили:

— Что с Талиесином? Почему он прячет младенца? Неужто нам не дадут даже увидеть его?

— У Талиесина должны быть свои причины. Мы не будем настаивать; нужно только ждать, наблюдать и верить, что все прояснится во благовремении.

Пендаран несказанно обрадовался, что под его кровом собрались сразу столько бардов, и распорядился устроить пир в честь новорожденного дитяти — на пять дней и ночей, чтобы каждый бард пел в свой черед. Блез учтиво согласился и испросил себе честь петь в последнюю ночь.

В первый день пира зал наполнила знать из ближайших селений — Пендарана по прозванию Алый Меч страшились и уважали, многие были его должниками и боялись его задеть. Так что собравшаяся толпа если не ликовала, то, во всяком случае, усердно демонстрировала веселье; большая часть ждала, что по ходу празднования выяснится главная, серьезная его причина.

Общество было поражено переменой в своем повелителе. Пендаран выглядел довольным, даже веселым, расхаживал между гостями, одаривал их, похлопывал по спинам, смеялся, шутил, подливал им меда из собственного рога.

— Что с нашим королем? — спрашивали они друг у друга. — Вторая молодость началась?

— Это западня, — шептали другие. — Он собирается увеличить подати.

— Нет, его околдовали, — говорили третьи. — Разве вы не слыхали о друиде, которого он взял в дом? Тут без ворожбы не обошлось.

Начался пир. Знатные мужи сидели со своим повелителем за высоким столом, ели и пили, но все время ждали подвоха. Пендаран терпел-терпел их натужное веселье и косые взгляды, потом как отодвинул стул да как грянул об стол рукояткой ножа:

— Да на пиру ли вы? Лица вытянутые — неужто мои хлеб-соль вам не по вкусу?

Они быстро заверили, что очень даже по вкусу.

— Так в чем дело?

Встал один из вождей, крепкий старец по имени Друз, подстриженный на римский манер.

— Если б нашелся здесь человек искренний, он бы сказал тебе, Алый Меч, о чем шепчутся в зале.

— Так скажи, я тебя слушаю.

— По правде сказать, мы все дивимся случившейся в тебе перемене и не можем уразуметь ее причин. Околдовали тебя? Или ты хочешь нас всех зарезать, пока мы будем пить за твое здоровье?

Пендаран Гледдиврудд в ярости уставился на старика, и все сидящие возле него подобрались. Король вонзил кинжал в доску, и тот остался торчать, дрожа. Друз выхватил из-за пояса нож, но перекошенное лицо Пендарана внезапно повеселело, а плечи затряслись от смеха.

— Да, так и есть! Я околдован! Да еще каким замечательным колдовством, сами увидите!

Друз выдохнул сквозь сжатые зубы.

— Так ты смеешься над нами?!

— Я смеюсь, потому что я рад, старый ты ворчун! Я рад, что впервые за много лет в этом доме родился младенец, и хочу отпраздновать это вместе с друзьями. — Он протянул руки к собравшимся. — Коли вы мне не друзья, уходите, я позову тех, кто еще умеет веселиться.

— Ты признаешься, что околдован? — спросил сосед Друза.

— Признаю, признаю! А что тут дурного? Все вы будете околдованы.

Ропот в зале усилился. Пендаран повернулся и указал на Талиесина с Блезом, стоявших у очага.

— Вот, — сказал он, — кто меня околдовал. Поди сюда, Талиесин.

Бард подошел, и Пендаран положил руку ему на плечо.

— Тот, кого вы видите перед собой, не таков, как остальные люди: голос его — само колдовство, и все слушающие подпадают под власть его чар. Но скажу вам со всей искренностью, друзья мои, жизнь моя стала куда приятней и веселее.

Друз устремил взор на барда и сказал:

— Тот, кто сумел произвести в нашем короле подобную перемену, — первейший из колдунов. Однако спрошу прямо, добра или худа желаешь ты нашему повелителю?

Остальные гости громко поддержали его.

Талиесин возвысил голос, так что он проник в самые дальние уголки зала.

— Неужели вы так глухи к доброте и холодны к радости, что разучились их узнавать? Неужели слепы ваши глаза, а уши закрыты для окружающего веселья? Неужто, пригубив вино, вы говорите: «Кубок мой полон праха» или, отпив: «Сладкое стало горьким, а горькое — сладким»?

Или вы забыли рождение своих сыновей и не помните, как ваши сердца бились от счастья? Неужели вы не собирали друзей и родичей возле очага, чтоб насладиться пением? Неужто вы все погрязли в такой тоске, что вам противен самый звук смеха? Или вы так ожесточили свои сердца, что дружеское касание для вас — касание ветра о камень?

Зал молчал, все глаза были устремлены на барда, чье лицо светилось потусторонним огнем. Слова его горели в их ушах. Все, высокородные и не очень, равно съежились от стыда.

Харита, которая вместе с Руной вышла к пирующим, стойла у лестницы с маленьким Мерлином на руках. Талиесин заметил их и протянул руку. Когда Харита подошла, он возгласил:

— Гляньте! Вот мой сын, который прославится больше всех ныне живущих! — И с этими словами, шагнув к Харите, взял у нее ребенка.

Талиесин поднял младенца высоко над головой и продолжал:

— Зрите, вожди Диведа, вот ваш царь! Други, грядет Темное время, но я держу перед вами свет. Смотрите хорошенько и запомните, дабы, когда придет тьма и вы в страхе забьетесь в свои берлоги, вы могли бы сказать народу: «Да, это темное и страшное время, но однажды я видел свет».

Все в изумлении смотрели на Талиесина. Никогда ни от кого не слышали они подобной речи. Харита тоже изумленно глядела на мужа, видя в его глазах страшный яростный свет, готовый спалить все, чего коснется. Она потянулась забрать ребенка, и Талиесин вернул маленького Мерлина матери. Потом они с Харитой вышли из зала.

Блез видел все и понял, что Хафган говорил правду. Воздев руки, он шагнул вперед и сказал:

— Внемлите и запоминайте, вожди Диведа! Вам возвестили царя. Однажды он придет за своим венцом. Не отрекайтесь от него, чтобы не было вам беды!

Поднялся взволнованный гул, словно разворошили пчелиный улей. Блез повернулся к остальным друидам и спросил:

— Кого вы видели, братья?

Один отвечал:

— Будущего короля Диведа.

Однако Блез, склонив голову, промолвил:

— Да, и более того. Вы видели, как величайший из нас склонился перед Властелином Света. Отныне делай так всяк, дерзающий на царство. Уже сейчас выстраиваются ряды, ибо близка битва. Счастлив живущий в наше смутное время.

Друиды подивились его словам, и один спросил:

— Как же может быть счастлив живущий во тьме, брат?

— Чему дивитесь? — спросил Блез. — Только тот, кто живет во тьме, способен познать и оценить свет.

Глава 17

Когда закончился пир в честь рождения Мерлина, знатные гости отбыли, увозя весть о рождении царственного младенца в дальние холмы и долы Диведа. Блез и друиды задержались еще на день, готовясь к путешествию на юг, где ждал известий Хафган.

В день их отъезда Харита подошла к Блезу и сказала:

— Не затруднит ли тебя передать весточку моему отцу, царю Аваллаху в Инис Гугрин?

— Я охотно сделаю и это, и много большее, — отвечал Блез. — Что ему передать?

— Передай, что я родила ему наследника. Что я… что мы хотим вернуться домой и будем ждать, чтобы он прислал нам знак своего расположения.

— Госпожа, я все это ему скажу, — пообещал Блез.

Тут подошел Талиесин, и все вместе вышли во двор, где ждали остальные друиды.

— Прощай, Блез, брат мой, — сказал Талиесин, тепло его обнимая. — Кланяйся от меня родителям. Скажи, что внук их здоров и скоро будет дома.

Харита задумалась над мужниными словами. Что он такого знает?

— Ты снова увидишь своего отца, — сказал Талиесин Харите, когда друиды ушли. — И познаешь радость — вложить свое дитя в руки того, кто ребенком держал тебя на руках.

Минули недели, на земле утвердилась весна. Прошли теплые дожди, и вновь зазеленели холмы. Почки набухли и выпустили побеги, ручьи вздулись и вышли из берегов. Харита кормила младенца и оправлялась после долгих месяцев, проведенных взаперти. Они с Талиесином разговаривали по многу часов, но, как ни хотелось ей узнать смысл происшедшего в зале во время пира, что-то ее останавливало: что-то в произнесенных им словах, в том, как он поднял их ребенка — словно жертву, предназначенную для заклания…

Серыми ветреными дождливыми днями и ясными солнечными, когда свет был как бледное густое масло, Харита ждала ответа от отца и тревожилась, что весточки все нет. Однако Талиесин, казалось, нимало не тяготился ожиданием: он по-прежнему пел у Пендарана и в городе, так что его слышали и многие простолюдины. В округе шептались, что владыка Алый Меч принимает у себя короля и королеву фей, за что те обещали богатство всем жителям Маридуна и окрестностей.

Близилось лето, Харита нет-нет да и поглядывала на дорогу к вилле — не скачет ли гонец от отца. Однажды, когда она гуляла с Мерлином во дворе, подошел Хенвас.

— Госпожа, — сказал старый слуга, — к вам человек.

Она быстро обернулась.

— От отца?

Хенвас пожал плечами.

— Он не сказал.

Она поспешила в зал, где увидела человека, с головы до ног закутанного в плащ. Он стоял сразу за дверью, спиной к ней.

— Мне сказали, что ты меня ищешь, — сказала она. — Вот я.

Он обернулся, и сердце ее упало — она ожидала увидеть знакомого, но это был кто-то чужой.

— Это ты зовешься Харитой? — спросил он.

— Я.

— Тогда это тебе. — Он сунул руку под плащ и вынул из кожаной сумы черное птичье перо.

Уставившись на перо, Харита спросила:

— И все? Ничего больше?

— Мне ничего больше не дали, — отвечал незнакомец, протягивая необычное послание.

— Царь Аваллах сам его тебе дал? — сказала Харита, принимая перо.

— Сам царь, — подтвердил незнакомец.

— Кто ты? — спросила Харита. — Я тебя не знаю.

— Ты и не можешь меня знать, — отвечал посланец. — Я с востока, из Логрии, но в последние годы много путешествовал. Две ночи я провел в Инис Гутрине. Когда же царь узнал, что я еду на юг, он передал мне перо со словами: «Отдай его моей дочери Харите, она в Маридуне». — Незнакомец небрежно пожал плечами. — У меня были дела в Каергвенте и Городе Легионов, не то я пришел бы раньше.

— Каково было здоровье царя, когда ты его видел?

— Я недолго с ним пробыл, но он принял меня учтиво — хотя увечье его терзало и ему пришлось лежать.

Харита кивнула и повертела в пальцах перо.

— Спасибо, — сказала она. — Благодарю за услугу и постараюсь тебя отблагодарить.

— Мне заплатили вперед, — отвечал вестник, склоняя голову. — Если у тебя нет ко мне других дел, я откланяюсь. — И с этими словами он торопливо вышел.

Харита не могла взять в толк, что значит черное перо. Когда вернулся Талиесин (он катался верхом с Пендараном и его сыновьями), она рассказала ему о гонце и о странном послании.

— Вот оно, — сказала она, протягивая мужу перо. — Вот так и он мне его передал.

Талиесин скривил лицо, потом натянуто улыбнулся:

— Видишь? Вот знак, который ты просила.

— Черное перо?

— Вороново перо. У нас говорят, что тот, перед чьим домом ворон каркал в безлунную ночь, умрет. Вороново перо — знак скорби.

Харита поежилась.

— Почему же ты говоришь, что я этого просила?

— Может быть, Аваллах хочет сказать тебе, что скорбит. Ему горестно без тебя. Время и брат Давид сделали свое доброе дело — он смирился с нашей женитьбой. Он очень сожалеет о былом и хочет, чтоб мы вернулись.

— Если так, почему он послал чужака? Почему не кого-то из слуг?

— Вот об этом мы его и спросим при встрече, — отвечал Талиесин. — Теперь уже скоро.

Перо так взбудоражило Хариту, что смысл последних слов дошел до нее не сразу.

— Так мы можем ехать домой?

— Конечно. Тронемся, как только будут готовы съестные припасы.

— Тогда завтра! — воскликнула Харита. — Едем завтра же!

Она сжала его руки и принялась звать Руну. Вскоре обе женщины уже углубились в сборы.

Лорд Пендаран опечалился, когда Талиесин сообщил ему о послании царя Аваллаха. Улыбка сошла с его лица, глаза потухли.

— Я давно знал, что наступит этот день, — сказал он, медленно кивая. — Но мне от этого не легче. Мне не хочется отпускать тебя, друг мой, хотя я и знаю, что ты должен ехать.

— Не таким ты был при первой нашей встрече, — напомнил ему Талиесин.

Пендаран только насупился и отмахнулся.

— Сейчас перед тобой другой Гледдиврудд, не такой, какого ты видел тогда.

— Знаю, — сказал Талиесин, хлопая его по плечу, — но о прошлом время от времени надо напоминать, чтоб мы не возгордились.

— Вот видишь? Ты — вожатый моей души.

— Свет, — сказал Талиесин. — Смотри на Свет и служи ему, лорд Пендаран, и он будет тебе лучшим вожатым, чем кто-либо из смертных.

Пендаран печально покачал головой.

— С тяжелым сердцем я тебя отпускаю.

— Мы еще не уехали.

— Но скоро уедете. И все же я не отпущу тебя, пока ты не пообещаешь вернуться и еще какое-то время пожить под моим кровом.

— Да будет так, — согласился Талиесин.

До конца дня, пока Руна и Хейлин укладывали провизию в дорогу, Харита собирала свои небогатые пожитки. Она взялась за сборы с легким сердцем, повторяя про себя: «Я еду домой… домой…». И ей казалось, что мир был мертв и только сейчас ожил.

Вновь и вновь она замирала над плетеной люлькой, в которой спал, прижав к щеке крошечный кулачок, Мерлин. «Мы едем домой», — говорила она, ероша темные шелковистые волосики.

Мысли о доме напомнили о матери, и Харита вновь пожалела, что Брисеида не увидит ребенка. Как ей хотелось материнского совета и участия! Взяв из люльки спящего ребенка, Харита прижала его к груди и принялась тихо напевать, вспоминая то время, когда Брисеида была жива и Атлантида купалась в лучах солнца.

Пришел Эйддон и объявил, что поедет с ними.

— Чтобы вам не было скучно, — объявил он, но про себя подумал, что лишние меч и копье не будут помехой в дороге.

К вечеру, когда все было уложено, Харита поужинала в зале. Она сидела рядом с королем, а Талиесин в последний раз пел для Пендарана и его домашних.

На следующее утро они вышли во двор и увидели Эйддона и младшего из королевских сыновей, Салаха, которые уже вывели вьючных лошадей; на одной из них был устроен насест для кречета. Три другие лошади стояли оседланные, и лорд Пендаран прощался с сыновьями. Он повернулся к Талиесину и Харите, которая держала тепло укутанного в кроличьи шкурки Мерлина.

— Удачный день для путешествия, — сказал Пендаран. — Вы успеете засветло покрыть большое расстояние.

Талиесин взглянул на коней и сказал:

— Сдается, мы опустошили твои конюшни.

— Пустяки, — воскликнул король. — Я бы сам с вами поехал, когда бы не дела. Но я отправляю вместо себя сыновей, да и Руна попросила разрешения сопровождать госпожу и маленького господина. Я с радостью согласился.

Харита крепко обняла хозяина дома.

— Спасибо, лорд Пендаран. Я не была бы дочерью своего отца, если бы не предложила гостеприимство Аваллахова дома тебе и твоим близким. Если будешь в Инис Гутрине, знай, что ворота всегда открыты для тебя и почетное место ждет.

— Я ничем этого не заслужил, — отвечал Пендаран, — но если это значит, что мы еще свидимся, то я с благодарностью принимаю приглашение.

— Прощай, Алый Меч, — сказал Талиесин, сжимая его руки. — Обещаю не забывать своей клятвы. День нашей новой встречи — в моем сердце.

Король грубовато прижал Талиесина к груди и похлопал по спине:

— Вот и езжай поскорее, чтоб быстрей настал этот день.

Хенвас и Хейлин вышли проводить гостей. С ними пришла и Руна. Она села в седло, Эйддон попрощался с отцом, и всадники, повернув коней, двинулись к еще темному Маридуну, лежащему в долине под беловато-серой дымкой. Когда они проезжали мощеными улицами, люди высовывали головы и молча наблюдали за кавалькадой или перешептывались, глядя на красавицу с младенцем: «Королева фей! Видите? А это малолетний король!».

Они ехали на юг к Хабренскому заливу по римской дороге, идущей вдоль побережья к Каергвенту и Городу Легионов, прежде чем свернуть на восток к Глеву и южным римским городам, до самого Лондона и дальше. Огибая горы на юге, они проехали развалины Ленкара — когда-то оживленный портовый город в укрытой бухте превратился в груду серых камней — и на закате третьего дня были в Городе Легионов. Здешний трибун хорошо знал Эйддона и принял путешественников в своем доме. Как и многие другие военачальники, он жил в городе под самыми стенами укрепления.

— Тревожиться нечего, — говорил трибун Валенс, оставшись с Эйддоном наедине. Они сидели в кухоньке за деревянным столом, подливая себе из кувшина. — За всю весну не было ни одного набега. На севере Феодосий одерживает победу за победой. Подлые псы, захватившие тамошние земли, уползли в свои норы и еще долго будут зализывать раны.

Эйддон потянул себя за подбородок.

— Бдительность не повредит.

— Я тебе говорю, все переменилось, — уверял Валенс. — Укрепления на севере отстроили заново, вдоль южного берега воздвигли цепочку сторожевых башен, так что врасплох нас уже не застать. Галльская война идет успешно, того гляди, войска вернутся сюда. Попомни мои слова, Эйддон Ваур, через несколько лет легионы снова будут здесь, и я смогу удалиться в свое имение — жиреть на собственной говядине и сыре.

— Хорошо бы все было так, — отвечал нимало не убежденный Эйддон.

— Ладно, а ты скажи, кто эти твои друзья? Ноденс меня ослепи, если я хоть раз видел подобную красавицу. — Он подался вперед и ухмыльнулся: — Я бы на твоем месте не тревожился. Любой мало-мальски стоящий саксонский князь отвалит немало золота за такую кралю, а?

Эйддон резко выпрямился.

— Ты что, обиделся? — наивно спросил трибун.

— Из дружбы я не попомню тебе этих слов. Знал бы ты, кого приютил сегодня под своим кровом, не стал бы говорить таких глупостей.

— Просвети же меня, о Душа Премудрости и Чести, кто спит сегодня у меня в доме?

— Слышал когда-нибудь о барде Талиесине?

— А что, должен был слышать?

— Он безусловно величайший бард из всех ныне живущих. А Харита — его жена, как говорят, Ллионесская царевна, хотя сама она о себе молчит. Отец ее — король Аваллах из Инис Гутрина.

У трибуна расширились глаза.

— Надо же! О нем-то я слыхал. И как тебя занесло в такое высокое общество?

— Они жили у нас в Маридуне в прошлом году, а сейчас едут домой.

— Насчет поэтов и рассказчиков ничего не знаю, — проговорил Валенс, — но коли песнями можно пленить такую красотку, я велю раздобыть мне арфу и завтра же начну бренчать.

Эйддон рассмеялся.

— И распугаешь весь скот с окрестных холмов! — Он покачал головой. — Скажу тебе, никогда я не слышал, чтобы кто-нибудь так пел. Одним своим словом он прогнал гнусного жреца и снял проклятие, много лет тяготевшее над нашим отцом.

— Как Алый Меч?

— Другой человек. Увидишь его — не узнаешь, а все Талиесин.

— Кудесник он, что ли?

— Я тебе расскажу про его чудеса, — серьезно сказал Эйддон. — Он в лицо попрекнул полный зал местных князьков, и ни один из них не тронул его пальцем.

— И впрямь диво, — сказал Валенс. — Как по-твоему, споет он для меня?

— Поздно, друг мой, а мы весь день провели в дороге. Я не стал бы его просить.

Однако, пока он говорил, в соседней комнате послышались первые звуки арфы. Эйддон с Валенсом встали и тихонько пошли туда. Талиесин сидел у огня, напротив него Харита кормила ребенка. Салах, младший брат Эйддона, лежал у ног певца, завернувшись в плащ, а Руна сидела на полу рядом с Харитой. Рабыня Валенса, молоденькая фракийка, которая вела этот дом, примостилась в уголке, и ее черные глаза поблескивали в свете очага. Талиесин поднял взгляд на вошедших. Они придвинули походные стулья и уселись поближе к огню.

Голос Талиесина наполнил комнату золотистым сиянием, словно редкий медвяный нектар из глубокого потаенного источника. Арфа в его руках стала орудием колдовства — челноком богов, ткущим изысканную красоту, не доступную человеческим взорам, но дивно звучащую в ушах. В ту ночь он пел о земле, которая когда-то ему привиделась, о царстве света и мира, стране вечного лета. Слова вызывали из небытия величественные образы, а звуки оживляли их в глазах слушателей.

Харита не раз слышала, как он рассказывает о своем видении, но сейчас он пел и впервые описал короля, который будет править в этом священном царстве: король этот будет отмечен не за силу и родовитость, но за любовь к справедливости и правде; король, рожденный служить правде и чести, смиренно вести свой народ и повелевать землей во имя Спасителя Бога.

Харите казалось, что Талиесин излагает стихами все, что когда-либо думал и говорил про свое вымышленное царство, мысли облекаются в звуки, слова срываются с губ и обретают форму, философский костяк обрастает мясом.

«Сегодня рождается царство Лета, — думала она, — точно так же, как обрел плоть и родился мой сын. Они созданы друг для друга, они — одно».

Она взглянула на ребенка, сосавшего грудь.

— Слышишь, Мерлин? — спросила она. — Твоя судьба зовет тебя сквозь годы. Слушай, сынок. Сегодня отец твой песней изменил мир. Слушай и запоминай.

Они выехали на следующее утро и повернули на юг к заливу вдоль реки Аск. В ее устье теснились купеческие корабли и рыбачьи суденышки; с хозяином одного из них Эйддон договорился о перевозе.

— Надо подождать, — сказал он, вернувшись. — Нам годится только вон тот корабль, а они ждут груз из Каергвента. Когда они будут готовы к отплытию, кормчий за нами зайдет. Боюсь, это будет уже поздно вечером.

— Тогда давайте пока поедим, — предложил Талиесин, — и дадим отдых коням.

Они спешились, расстелили плащи на берегу перед деревянным причалом и сели ждать. Салах отъехал в поселок чуть выше по реке и вернулся со свежезажаренной уткой и вином в добавление к хлебу и сыру, которые они взяли с собой.

— Я учуял утку, — объяснил он, кинжалом кромсая птицу на куски, — и уговорил вдову ее продать. Та только обрадовалась.

— Молодец, Салах! — сказал Талиесин. — Хорошо иметь находчивого спутника. Езди со мной всегда!

Юноша покраснел и отвернулся, пряча робкую улыбку. Они поели и стали ждать дальше. Солнце поднялось выше, низкие тучи с моря серыми пальцами тянулись к земле. Вскоре они закрыли солнце. Холодный ветер наморщил речную гладь. Тут-то и появился кормчий.

— Если хотите с нами, давайте скорей, — крикнул он. — Мы отчаливаем.

Забрав вещи, они прошли по причалу к кораблю, низко осевшему в воде.

— Поднимайтесь, — крикнул владелец корабля, — пока ветер попутный!

Покуда лошадей привязывали к тросу посреди палубы, Харита отыскала себе и ребенку место под холщовым навесом на корме, сразу под надстройкой, на которой помещался кормчий. Она завернулась в подбитый мехом плащ и прижала к себе малыша. Руна устроилась рядом, закрыв их собой от ветра. Через несколько минут корабль отошел от пристани и двинулся вперед.

Не успели они отплыть от берега, как налетел ветер. Он принес с собой промозглый туман. Вскоре суденышко окутала сумеречная мгла. Влага каплями оседала на волосах и одежде, медленно просачиваясь внутрь. Хозяин корабля, поминая разом несколько десятков богов и одновременно на чем свет стоит костеря рулевого, бегал от одного борта к другому, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в сплошной завесе тумана.

Вымокли все основательно, однако до противоположного берега добрались без всяких приключений. Кораблик подошел к пристани у небольшого селения Абона на дороге к Аква Сулис. Путники предпочли бы высадиться южнее, но владелец объяснил, что это невозможно из-за близящегося отлива. Как только они сошли на берег, корабль повернул назад.

— Может, оно и к лучшему, — сказал Эйддон, снова садясь в седло. — Поедем по дороге и, если повезет, засветло будем в Аква Сулис.

— Я бы с удовольствием поспал сегодня в сухой постели, — сказал Талиесин, помогая Харите залезть в седло. Он заметил ее отсутствующий взгляд. — Тебе нездоровится, любовь моя?

Харита вздрогнула и очнулась.

— Я задремала, — сказала она. — Это все из-за тумана.

— Можно немного отдохнуть, — предложил Эйддон.

— Нет, — отвечала она, улыбаясь через силу. — Просто меня немного сморило. Все пустяки. Пройдет.

— Если угодно, госпожа, я заберу ребенка, — предложила Руна.

Харита протянула ей малыша, и они продолжили путь, вытянувшись в цепочку. Как ни боролась Харита со сном, она вскоре снова впала в ту же тяжелую полудрему. Плотный серый туман сомкнулся вокруг, веки сами собой смежились.

Казалось, прошел миг, но, когда она вновь открыла глаза, мгла стала еще темнее. Дорога лежала мокрая и пустынная, только тяжелые капли сбегали с придорожного кустарника. Харита подняла голову и в тот же миг почувствовала опасность.

Тишина казалась неестественной. Она торопливо огляделась. За ней ехала Руна, дальше Талиесин. Немного впереди Эйддон, расправив плечи и слегка наклонив голову, внимательно вслушивался. Ладонь его лежала на рукояти меча. Еще дальше в тумане чуть угадывался Салах, зажавший в руке копье.

— Что стряслось? — спросила она, но туман поглотил слова.

Впереди Салах остановился и привстал на стременах. Подъехал Эйддон, они о чем-то поговорили. Потом Эйддон развернул лошадь и подъехал к Харите. Лицо его было встревоженным. В руке он держал обнаженный меч.

Мерлин! Где ее дитя? Она круто повернулась в седле, чтобы взглянуть назад.

В тот же миг раздался странный, пугающий звук — то ли жужжание рассерженной осы, то ли свист рассекающих воздух орлиных крыльев, а после — глухой хлопок.

Эйддон пронесся мимо, и в тот же миг Руна поровнялась с Харитой.

— Дай сюда Мерлина, — хрипло прошептала мать.

Пока служанка доставала ребенка из-за теплой пазухи, лошадь Талиесина вырвалась вперед. Харита повернулась спросить, в чем дело, и слова застряли у нее в горле.

Она метнулась к нему…

И увидела стрелу в его груди.

Голова барда была развернута к ней, но глаза смотрели куда-то вдаль, лицо светилось — он видел Летнее царство. Лишь на краткий миг вспыхнул этот свет и тут же угас. Талиесин повалился вперед, не выпуская из рук поводьев.

Лесную тишь разорвал пронзительный вопль, и Харита поняла, что кричит она сама. В тумане вокруг беспорядочно метались тени. Оказалось, что она стоит на земле, над лежащим телом, и с воем пытается вырвать стрелу из сердца мужа.

Чьи-то ладони сомкнулись на ее руках — это был Эйддон. Талиесин пустыми глазами смотрел в небо, и тепло медленно уходило из его тела.

Глава 18

— Госпожа, мы не должны здесь более оставаться.

Глухой голос принадлежал Эйддону, его рука поддерживала Хариту под локоть.

— Они могут вернуться в любой миг.

Харита подняла голову и увидела страшное, посеревшее лицо друга. Рядом хныкал младенец на руках у Руны. Смеркалось, близилась ночь. Туман разошелся, сеял мелкий дождик, мощеная дорога, на которой лежал Талиесин, была мокра. Харита перевела взгляд на свои руки, увидела кровь, и ей вдруг показалось, что она стоит на коленях уже целую вечность.

— Харита, — мягко позвал Эйддон, — мы едем?

Она безмолвно кивнула и попыталась встать, однако ноги подкосились, и она рухнула на тело Талиесина. Харита припала к нему, ладонями убрала с лица промокшие волосы, прижалась щекой к застывшей груди.

— Спи спокойно, любимый. — Она поцеловала холодные губы, и Эйддон помог ей встать.

Салах стоял на коленях чуть поодаль, бессильно уронив руки, слезы струились по его лицу. Он поднял полные отчаяния глаза и закричал:

— Прости меня, госпожа! Если бы я раньше поднял тревогу… если бы я только их услышал… я бы… если бы я их услышал, он был бы сейчас жив… — Он уронил голову, не в силах больше говорить.

— Ты ничего не мог поделать, — сказала Харита. — Никто не мог. Тебя не за что прощать. Откуда ты мог знать? — Она протянула ему руку. — Вставай, Салах, мне нужна твоя поддержка. Нам предстоит долгий путь.

Юноша провел рукавом по лицу и с усилием поднялся на ноги. Харита обняла его и подвела к лежащему.

— Помоги Эйддону поднять Талиесина на коня. Я его здесь не брошу.

Салах колебался, но Эйддон кивнул, и они вдвоем принялись поднимать Талиесина в седло.

Уже давно стемнело, когда они добрались наконец до деревеньки у брода через реку Бид. Горстку круглых мазанок окружал земляной вал, увенчанный частоколом. Ворота были закрыты, но на площадке между домами горел огонь.

Эйддон подъехал ко рву и окликнул стоящих у огня. Те в страхе метнулись в тень. Эйддон снова громко крикнул на бриттском наречии, чтобы его не приняли за разбойника. Через несколько минут над воротами возник факел.

— Ворота закрыты на ночь. Мы никому не откроем, — произнес невидимый голос.

— На нас напали по дороге. Нам нужна помощь, — сказал Эйддон. Последовало долгое молчание. — Серебром заплатим, — добавил юноша.

Почти сразу ворота отворились и появились грубо сколоченные деревянные мостки. Всадники въехали под защиту стен. Обитатели Бида молча столпились вокруг перекинутого через седло тела.

Старик, открывавший ворота, с опаской взглянул на Эйддона.

— Похоже, твой слуга ранен, — сказал он, косясь на золотую пряжку Эйддонова плаща и серебряную гривну на его шее.

— Это мой друг, и он мертв, — тихо отвечал Эйддон. — Мы везем его домой.

Старик кивнул и прищурился в свете костра.

— Значит, на вас напали. — За его спиной обитатели поселка сочувственно загудели. — Наверное, вы голодны.

— Будем благодарны за еду, — отвечал Эйддон. Повернувшись к Харите, он подвел ее к огню, расстелил свой плащ и помог ей сесть. Потом они с Салахом отвели лошадь с Талиесином в темноту, бережно уложили тело на землю, укрыли плащом и оставили на ночь.

Путники согрелись у огня, поели, не чувствуя вкуса еды, и легли спать. Старик без лишней суеты поставил у ворот стража, сказав: «Вам будет лучше спаться под присмотром». Одна из местных женщин обратилась к Харите: «Маленькому здесь холодно, госпожа. Зайдите ко мне вместе со своей служанкой».

Харита встала и пошла в дом, следом Руна с Мерлином на руках. Им предложили одну лежанку на троих — расстеленную на соломе овчину в теплом углу. Харита в изнеможении закрыла глаза и заснула, едва голова ее коснулась подстилки.

Ночь прошла в блаженной пустоте. С первыми лучами света Харита проснулась. Мерлин ворочался рядом и кричал, требуя еды. Она дала ему грудь и лежала, думая о длинном, одиноком дне впереди; потом — о грядущих месяцах и годах. Где найти силы, чтобы держаться? Нет, невозможно загадывать так далеко вперед. Надо думать, только о настоящей минуте, не пытаясь заглянуть в следующую. Так, минута за минутой, она сможет исполнить все, что от нее потребуется.

Когда все встали и приготовились уезжать, старик подошел к Эйддону.

— Не пристало покойнику разъезжать на коне. — Он обернулся и указал на двух своих односельчан, которые подкатили скрипучую двухколесную тележку. — Здесь вашему другу будет покойнее. Возьмите.

— Если бы он знал о твоей доброте, — сказал Эйддон, — то щедро наградил бы тебя. — Юноша запустил руку в суму, вытащил пригоршню серебряных монет и высыпал в ладони старику.

Старик взвесил монеты на руке.

— Он что, король?

— Король, — отвечал Эйддон.

Они запрягли лошадь в тележку и бережно уложили Талиесина, потом выехали из поселка, преодолели брод и двинулись к Аква Сулис. К началу дня они были уже на людных улицах. Здесь поели и, торопясь до заката поспеть в Инис Гутрин, повернули на юг, к перекрестку, оставив позади колоннады, портики, высокие черепичные крыши и каменные стены этого оживленного города.

Время от времени Харита оборачивалась в седле, ожидая увидеть там Талиесина, улыбающегося, со вскинутой в приветствии рукой.

Но лишь грубая телега медленно раскачивалась перед ней из стороны в сторону.

Часы проходили один за другим. Солнце еле ползло за облаками. Остаток пути Харита не запомнила, ощущалась только глубочайшая, неведомая прежде боль да черная пустота, в которую рвались вопли ее сердца. Она ехала, как во сне, придавленная бременем своего неизбывного горя.

К вечеру доехали до речки Бру и свернули с мощеной дороги на проселок, ведущий к Стеклянному острову. Когда горизонт на западе заалел, Харита подняла голову и увидела дворец Аваллаха на вершине холма, плывущий в окаймленном тростником озере.

В сердце ее не шевельнулась радость, на душе не стало легче или светлее. Она лишь горько подумала о том, какой могла быть эта встреча и какой ей уже никогда не стать.

Вскоре конские копыта застучали по дамбе. Вьющаяся серпантином дорога вывела путников к дворцу. Их увидели заранее и распахнули ворота. Как только телега с телом Талиесина остановилась, во двор вышли Лиле и Аваллах.

Эйддон помог Харите спешиться. Царь приветственно распростер руки, потом внимательнее взглянул на дочь, и улыбка сошла с его лица.

— Харита? — спросил он, заметив свиту из незнакомцев. — Где Талиесин?

Харита указала на грубые дроги, но не сумела выговорить ни слова. Эйддон подошел и встал рядом с ней. Почтительно склонив голову перед Аваллахом, он произнес:

— Талиесин мертв, о владыка, — сражен по дороге пиктской стрелой.

Мощные плечи Аваллаха опустились, он протянул руку и привлек Хариту к себе. Лиле, тихо стоявшая рядом, подошла к телеге и приподняла плащ, которым укрыли тело. Мгновение она смотрела в некогда светлое лицо, потом легонько тронула стрелу, все еще торчавшую в груди. Она опустила плащ и быстро пошла к конюшне. Когда она вернулась, оттуда вылетел всадник и во весь опор устремился прочь.

— Надо сообщить его родичам, — сказала она Салаху, молча наблюдавшему за происходящим. — Я велела сказать, чтобы они сразу ехали сюда.

Салах печально кивнул и вновь потупил глаза.

Наконец Аваллах поднял голову и подозвал Руну. Та протянула ребенка, отогнув шерстяной край, чтобы можно было увидеть Личико.

— Ах, дитя! — промолвил он. — Дитя… такое прекрасное…

Харита шевельнулась.

— Его зовут Мерлин, — сказала она, забирая ребенка у служанки и протягивая его отцу.

— Здравствуй, маленький Мерлин, — сказал Аваллах, проводя указательным пальцем по детскому лбу и щекам. — Здравствуй и ты, дочь! — Он помолчал и вновь взглянул на похоронные дроги. — Прости меня, Харита. Его смерть я буду носить в сердце, покуда сам не умру. Господь да покарает меня за мою жестокость.

— За что тебя прощать, отец?

— Я прогнал вас прочь и тем навлек на него смерть.

Харита решительно покачала головой.

— Ты ли натягивал лук, отец? Ты ли приладил стрелу и наугад спустил тетиву во мраке? Нет, тебя не за что прощать.

Лиле подошла ближе и сказала:

— Ведите Хариту в дом. Я займусь телом.

Аваллах отдал ребенка Руне и повел Хариту во дворец. Руна шла за ними.

Когда Хариту с младенцем проводили в ее покои, Аваллах вернулся во двор.

— Я не знаю тебя, — обратился он к Эйддону, — но вижу, что ты сослужил мне добрую службу — доставил домой мою дочь, за что я тебе благодарен.

Эйддон печально покачал головой.

— Не благодари меня, ибо я и сейчас охотно поменялся бы с Талиесином местами.

— Ты был его другом?

— Был и остаюсь, — сказал Эйддон. — Меня зовут… — он замялся, — меня зовут Мелвис, и я приветствую тебя от имени моего отца, Пендарана Гледдиврудда, владыки Диведа.

— Да, друиды, которые принесли мне весть, говорили о твоем отце. Тебе и твоему брату рады в моем доме.

Они подошли к телеге, и Аваллах долго и печально глядел на певца. Лиле вернулась со слугами, которые принесли носилки. Когда тело вносили в дом, во двор вбежали, запыхавшись, Давид с Колленом. Лица их были искажены горем, рясы развевались на бегу.

Давид приблизился к телу и некоторое время стоял, как громом пораженный, потом, вытащив из складок рясы сосудец, окунул палец в елей и начертал знак креста на хладном лбу Талиесина. После этого оба монаха преклонили колени и стали молиться об упокоении своего друга.

Когда они закончили, телом занялась Лиле. Давид встал и пошел к Аваллаху.

— Твой слуга заметил нас по дороге и передал скорбную весть. Мы прибежали сразу. Где Харита?

— Ее отвели в комнаты. Она сегодня проделала долгий путь.

— И все же я к ней зайду, — сказал Давид. — Хотя бы ненадолго.

Монахи вошли во дворец и нашли женщин в комнате наверху. При виде Давида Харита встала и пошла навстречу. Священник обнял ее, взял за руку и усадил на кровать. Довольно долго они сидели молча. Потом вошла Лиле и сказала, что тело положили в зале.

— Ты видел… видел Талиесина? — спросила Харита Давида.

— Я принес елей и помолился о нем.

— Какой теперь прок от твоих молитв? — тихо, но резко спросила Лиле.

Давид не ответил ей.

— Что я могу сделать для тебя, Харита?

— Оставь ее в покое. Вы со своим Богом и так слишком много для нее сделали, — скривилась Лиле.

— Прошу тебя, Лиле, — мягко попросила Харита, — я хотела бы поговорить с другом. Пойди, найди корзинку для Мерлина.

Лиле вышла, бросив уничтожающий взгляд на Давида. Руна, держа ребенка на коленях, села у кровати. Лицо ее осунулось, но глаза горели в свете уходящего дня.

Харита, по-прежнему держа священника за руку, взглянула в открытое окно на алую полосу заката.

— Ничто не предвещало беды, — тяжело вздохнула она. — Мы ехали в густом тумане. Было темно и мокро. Я услышала странный звук, обернулась. Стрела попала в Талиесина. Он не успел даже вскрикнуть. Просто… просто оказалось, что он мертв. — Она повернулась к Давиду, устало тряхнула головой. — Я так его любила, и вот его нет.

Давид сидел с ней, покуда алая кровь заката заливала небо. Не было слов, которые исцелили бы ее рану или утишили грызущую сердце боль.

Наконец Харита встала и подошла к окну.

— Больно мне… тошно, — сказала она. — Что мне делать?

— Ничего не могу тебе посоветовать, — тихо сказал он, идя к окну, чтобы быть к ней ближе, — как не могу отвести от тебя боль.

Она повернулась к нему, яростно сверкнула глазами.

— Не говори о том, чего не может быть, — горько произнесла она. — Я сама это отлично знаю. Талиесин верил в твоего Бога — звал Его Светом и Богом Любви. Где теперь любовь и свет? Они так мне нужны!

Священник только покачал головой.

Они стояли вместе в сгущающихся сумерках. Ночной покров распростерся по небу, в комнате стало темно, тени выползли из углов. Мерлин завозился на коленях у Руны и подал голос. Живой, настойчивый детский крик прогнал томительную тишину.

— Он хочет есть, — сказала Харита, подходя к Руне. — Я его покормлю.

— А я спущусь в зал, — сказал священник. — Мы с Колленом останемся в замке и проведем ночь в бдении над телом. Если тебе что-нибудь понадобится, мы будем рядом.

Бледный месяц уже плыл над рваной крышей низких облаков, когда на дворцовый двор, стуча копытами, вылетел отряд из шестидесяти кимров. У ворот, которые в ожидании их приезда оставили открытыми, но под охраной, горели факелы. Как и днем, Аваллах встречал гостей во дворе. Черты его заострились от горя, боль в боку заставляла спускаться по каменной лестнице, согнувшись чуть ли не пополам.

Эльфин спрыгнул с седла, помог спешиться Ронвен и шагнул в раскрытые объятия Аваллаха.

— Мне очень жаль, — проговорил царь. — Так жаль…

— Где он? — спросила Ронвен.

— В главном зале. Там с ним священники.

— Мы немедля идем туда, — хрипло ответил Эльфин.

Кимры вслед за своим вождем вступили в парадный зал. Посреди огромного помещения лежала на козлах доска с телом, по углам ее горели факелы, рядом стояли на коленях оба монаха. При появлении кимров они поднялись и отошли в сторонку.

Эльфин с горестным воплем подбежал к столу и упал на мертвое тело сына. Ронвен подошла медленнее, из глаз ее текли слезы. Взяв Талиесина за руку, она опустилась на колени. Кимры обступили своих правителей и протяжно заголосили.

Последним вошел Хафган. Недолго он постоял, прикрыв веки, прислушиваясь к вою соотечественников, потом открыл глаза, подошел и встал над безжизненным телом того, кого любил как сына.

— Прощай, Сияющее чело, — прошептал он. — Прощай, мой золотой.

Собрав в кулаки одеяние, он что есть силы дернул и разодрал ткань.

— А-а-а-а! — вскричал он, перекрывая остальные голоса. — Узри, народ мой! — Он простер руки над телом Талиесина. — Сын радости нашей лежит хладен в объятиях смерти! Стенайте и плачьте! Рыдайте, кимры! Пусть Ллеу Длинная рука услышит наш горестный вопль! Пусть Благой Бог узрит наше горе! Сражен наш бард, наш сын, наше богатство. Склоните головы и войте! Поток слез да унесет его душу! Рыдай, народ мой, ибо подобного уже не будет меж нами… никогда…

Кимры рыдали и выли, их голоса вздымались и опадали, словно морской прибой. Когда один голос смолкал, другой подхватывал, и скорбная песнь разматывалась, словно одна прочная, неразрывная нить с веретена.

В комнате наверху проснулась Харита и спустилась на плач. Она увидела Ронвен на коленях рядом с сыном — та прижимала остывшую руку к своей щеке и раскачивалась из стороны в сторону. Харите захотелось броситься к ней. Она сделала шаг, замялась и неуверенно отвернулась, не в силах тронуться с места.

В этот миг она краем глаза увидела Хафгана. Старик заметил ее и протягивал ей руку. Она остановилась, смущенная. Хафган подошел и замер с протянутой рукой. Она стояла, раздавленная, растерянная и смотрела на горюющих кимров. Хафган по-прежнему держал руку на весу. Харита оперлась на нее, и они вместе подошли к телу.

В груди и горле жгло, во рту стоял вкус горечи. Хафган ввел ее в круг кимров, остальные посторонились.

Она встала возле Ронвен. Та подняла глаза. Харита увидела полосы слез на ее лице и рухнула на колени рядом со свекровью. Ронвен уткнулась ей в грудь головой и зарыдала. Теперь рыдала и сама Харита, чувствуя, как горе смывает и рушит каменные стены ее сердца.

Она вцепилась в Ронвен, объединенная с нею безымянной мукой женской скорби. Харита плакала навзрыд и чувствовала, как горе изливается из раненого сердца, словно половодьем охватывая иссохшие просторы ее души. Она плакала о жестокости жизни, о безжалостной смерти, об утрате и сострадании, о томительном одиночестве, о Брисеиде в ушедшем под воду склепе, о себе самой — плакала за все те дни, когда запрещала себе плакать, ожесточаясь и стыдясь своей черствости. Она рыдала о ребенке, который никогда не услышит отцовского пения, не коснется его крепкой руки. Она рыдала о своих братьях и о всех детях Атлантиды, спящих в морской пучине. И ей казалось, что она никогда не перестанет рыдать.

Кимры теснились вокруг, их голоса струились, как ее слезы, их скорбные лица были прекрасны. И Харита любила их, любила за несдержанную искренность горя, за честную простоту душ. Щедрые в скорби и радости, непосредственные в выражении своих чувств кимры стояли вокруг Хариты, и слезы их сыпались на нее целительным благодатным дождем.

На заре плач по умершему окончился. Факелы погасили. Кимры завернулись в плащи и легли на пол поспать несколько часов. Хафган, Эльфин, Ронвен и Харита остались сидеть у тела.

— Надо похоронить его сегодня, — промолвил Хафган хриплым от слез голосом. — Это будет уже третий день после его смерти. Телу пора начинать путь туда, откуда оно пришло.

— Где бы ни было это место, — тихо добавил Эльфин. Он поднял покрасневшие глаза на того, кого называл сыном. — Я часто об этом думал.

Харита обратила к нему недоуменно-испуганный взор.

— Почему ты так говоришь? — Она повернулась к Ронвен. — Разве он не твой сын?

— Я воспитала его как сына, — отвечала Ронвен. — Эльфин нашел его в запруде…

— Нашел?! — Харита медленно потрясла головой. — Не понимаю. Он все мне рассказывал, а об этом даже не упомянул.

— Он не стал бы об этом говорить, — отвечал Хафган.

— Я была его женой!

— Да, да, — успокоил Хафган. — Но то была величайшая загадка его жизни, и она его тревожила. Талиесин знал, что не таков, как другие люди: он был одареннее всех и знал больше. В старые времена мы сказали бы, что он, подобно Гвиону Баху, пил из котла Керидвен и стал богом.

— Гвиддно велел мне вытащить рыбу из запруды, — объяснил Эльфин, — и я в канун Бельтана поскакал испытать свою удачу. — Он улыбнулся воспоминанию. — Ни одного лосося не поймал я в тот день, хотя, Ллеу свидетель, никто никогда так не нуждался в рыбе. За день до того шел снег, лосось запоздал, и мне не досталось ни чешуйки, ни плавника.

Я знал, что ничего не добуду, но продолжал осматривать сети и вытащил куль тюленьего меха. Я вынес его на берег и развернул. В нем был прекрасный младенец.

Ничего подобного Харита в жизни не слышала.

— В тюленьем мехе?

— Мы сочли его мертвым, — сказал Эльфин, кивая Харите, — но он был жив, и я отправился искать кормилицу.

— Эльфин нашел меня в доме моей матери в Диганви. За несколько дней до того я родила мертвого ребенка, и все меня презирали. Эльфин взял меня в жены. Я вскормила Талиесина, как сына, растила, как сына, любила, как сына. — Она кивнула на Эльфина. — Мы оба любили его, как сына. Но он — не наш сын.

Они еще долго рассказывали про Талиесина, а когда закончили, Харита повернулась к телу своего мужа.

— Он рожден морем, — сказала она, глядя на того, кто казался таким знакомым, но кого она, оказывается, так плохо знала, — и должен вернуться в море.

Хафган воздел руки и произнес:

— Да будет так.

Погребальная процессия добралась до устья Бру на закате. Ее возглавляли Давид и Хафган, дальше кимры несли на плечах уложенный на шесты челн. В нем лежало тело Талиесина. Барда снарядили в последний путь: омыли, переодели, волосы расчесали и перевязали лентой. Следом ехали Харита, Аваллах, Эльфин и Ронвен, за ними — Руна с Мерлином, Мелвис, Салах и остальные кимры. Предзакатное солнце вызолотило края облаков, в небе пел жаворонок.

В устье лодку спустили на мелкую воду, потом, подходя один за другим, сложили земное имущество Талиесина и скорбные посмертные дары: Ронвен опустила ему на грудь мешок из тюленьей кожи, в котором его нашли, Эльфин положил в ноги седло — память о детстве, когда он хотел вместе с отцом объезжать дозором Вал; Хафган поместил под левую руку дубовый посох барда, Давид с Колленом уложили под правую резной деревянный крест; Мелвис с Салахом надели ему на шею серебряную княжескую гривну; Аваллах укрыл плащом и меховым одеялом, Киалл привязал к носу челна копье с наконечником из железа и древком из ясеня.

Наконец Харита поставила арфу так, чтобы на ней можно было играть. Она нагнулась поцеловать его на прощанье, и челн развернули к Хабренскому заливу. Четверо кимров с каждого борта толкали его, пока не начался отлив. Харита подозвала Руну, та подошла и отдала Мерлина матери.

Стоя в воде, горящей кроваво-красным огнем заката, Харита подняла Мерлина над головой, чтобы он видел, как течение уносит лодку в фарватер. Здесь челн вновь развернулся, и отлив повлек его на глубину. Он плыл мимо обрывов и отмелей к западному морю, где волны подхватят его и понесут неведомо куда.

Давид подошел к каменистому склону, поднял благословляющую руку и молился вслух, а кимры — кто в воде, кто на берегу — пели прощальную песнь, отправляя друга и родича в странствие к вечному покою.

Так, во время между времен, когда вода играла янтарем, а кельтская песня, словно дождь, сыпалась с пламенеющих небес, Талиесин отбыл в последний путь.

Мы смотрели, а молитва и песнь не стихали, покуда челн не пропал в наступившей тьме, потом сели на коней и двинулись к дому. Наш путь освещал молодой месяц. Я остановилась на высоком холме у реки взглянуть на серебряный простор Хабренского залива, лежащий в сиянии самоцветов.

Прощай, Талиесин! Прощай, душа моя!

Когда я повернула коня к дороге, кимры снова запели. И я услышала голос Талиесина, такой, каким он был, — звучный, красивый, сильный. Я тоже запела, и на сердце стало полегче.

В ту ночь, немыслимо светлую и ясную, воздух был мягок, как шелк, в высокой траве звенели сверчки и деревья вздыхали от ветра, звезды кружились на небосводе и луна плыла предначертанным путем — в ту ночь я ехала, прижимая к груди дитя, и ощущала так же ясно, как стрекот и лунный свет, вездесущий покой, которых окружал и охватывал меня, любовь глубокую и беспорочную… которая была со мною всегда.

Она таилась в скромном браслете, подарке неведомой прежде подруги, появилась на арене в тот день, когда Солнце-бык должен был убить меня, но не убил; эта любовь была здесь в кречете — притче и мягком укоре моему неверию.

Этот покой всегда был со мною, а я не замечала. В тот миг я впервые ощутила его, и сердце мое забилось. Любовь воистину проснулась в лунную ночь, когда мы возвращались в Инис Гутрин на крыльях песни.

Прошло несколько дней, прежде чем я поняла, что с самого приезда не вижу Моргану и Аннуби. Я спросила о них отца, он кивнул и сказал:

— Да, странно, но они уехали ночью — за день до твоего возвращения.

— В ту ночь, когда погиб Талиесин, — сказала я, и мороз пробежал по коже.

— Да, должно быть, так. Очень странно. Они ничего не сказали, не попрощались.

— Отец, — проговорила я дрожащим голосом, — ты посылал нам черное перо? Вороново перо?

— Вороново перо? Зачем?

— Человек, который привез его — путешественник, — сказал, что оно от тебя. Он отдал мне черное перо как твое послание. Я очень удивилась, но Талиесин сказал, что этим ты просишь меня вернуться.

Аваллах печально покачал головой.

— Я послал к тебе слугу в тот же день, как получил твою весточку. Не было никаких путешественников и никаких перьев.

Значит, Моргана сбежала, и с ней сбежал Аннуби. Как надо было ненавидеть, чтобы придумать такой план! Какие силы потребовались, чтобы его осуществить! И еще — не мне ли предназначалась стрела, от которой пал Талиесин?

Моргана, что ты наделала! Неужто жизнь стала для тебя такой невыносимой, любовь — такой ускользающей, что ты обратилась против обеих?

Слушай меня, Моргана: я шла тропой, которую ты избрала. Я знаю тьму и отчаяние жизни-смерти, и я знаю радость возрождения к свету. Я не пойду твоей дорогой, Моргана, я не хочу возвращаться.

Давид восстановил церковь и учит в ее стенах. Я хожу слушать его проповеди и молиться. Там, как нигде, ощущаю я близость Талиесина.

Я часто вспоминаю, как он сказал: «Я не оставлю тебя, Харита», и знаю, что он сдержал обещание. Он со мной и будет со мной, и, пока я живу, я буду любить его. Более того, я уверена, что однажды мы снова соединимся.

Я могу спокойно дожидаться этого дня: у меня есть сын. Многие, среди них Блез и Хафган, считают, что он превзойдет отца.

Не знаю. Когда умирает великий, слухи расцветают, как сорняки. Не отрицаю, таких, как Талиесин, мало, и часто я гадаю ночами, кто же он был такой. Но я знаю, как знаю свое собственное отражение: в нем Бог обрел топливо для искры, которую вкладывает в каждого. Талиесин жил сполна и жил наяву, он горел видением мира, который мечтал создать.

Это видение не должно погибнуть.

Я, Харита, царевна погибшей Атлантиды, Владычица озера, сохраню его для будущего.

Талиесин. Исторический Талиесин жил в VI веке (на два века позже, чем описано у Стивена Лоухеда) и был придворным бардом Уриена, короля Регеда (бриттского королевства на северо-западе Англии). Он упоминается как один из крупнейших бриттских бардов в англосаксонских хрониках и в «Истории бриттов» Ненния (Гальфрид Монмутский, «История бриттов», «Жизнь Мерлина», М., «Наука», 1984). В валлийских преданиях он обрел чудесное рождение и стал великим бардом, чародеем и предсказателем, таким же как Мирддин-Мерлин, учеником которого называет его Гальфрид Монмутский в «Жизни Мерлина». (Впрочем, некоторые другие источники отождествляют Талиесина и Мирддина. Версия, что Мерлин — сын Талиесина, целиком лежит на совести Стивена Лоухеда.) «Книга Талиесина», записанная спустя семьсот лет после его жизни, содержит поэмы на религиозные и исторические темы. На русском языке его историю и часть поэм, в том числе «Битву деревьев», можно прочесть в книге «Мабиногион. Волшебные легенды Уэльса» (научно-издательский центр «Ладомир», Москва, 1995, перевод В. В. Эрлихмана).

Остров Яблок — в кельтской мифологии Остров блаженных, чаще всего помещаемый на далеких «западных островах». Название его Аваллон — в форме Аваллах — первоначально встречается как имя мифического предка древнейших династий Британии. Миф об Острове Яблок перекликается с мифом о Саде Гесперид на Крайнем Западе, где дочери Атланта Геспериды хранят золотые яблоки вечной молодости.

Кимры (камбры) — древнее название валлийцев, населявших Уэльс — Кимру (Кембрию).

Кантреф — буквально «сотня трефи». Валлийцы жили небольшими общинами, которые носили название «tref». «Сотня трефи» была условной единицей, включавшей в себя различное количество общин.

Кромлех — культовое сооружение в виде врытых по кругу камней.

Бельтан — один из кельтских языческих праздников, отмечавших начало сезонов. Бельтан праздновался в начале мая и знаменовал начало лета, Самайн (предшественник Хеллоуина) — 1 ноября завершается; Имболк праздновался как начало весны. Лугназад, праздник в честь бога Луга, валлийского Ллеу, отмечался 1 августа.

Гривна, или торквес у древних кельтов — шейное украшение дутого или витого золота. Были такие украшения и у славян. Позже слово «гривна» стало означать вес серебра обруча-гривны, а затем и ожерелье из монет. От него происходит и название «гривенник».

Гофер — дерево, из которого был изготовлен Ноев ковчег.

Пуйл — герой валлийского эпоса «Мабиногион». Рассказ Хафгана представляет собой первую ветвь «Мабиногион».

Вайда красильная — растение семейства крестоцветных, из которой получали краску индиго.

«Много сменил я обличий…» — это несколько измененное начало поэмы «Битва деревьев» (см. первое примечание).

Мартин — святой Мартин Турский (316–397), основатель галльского монашества, покровитель Франции.

Давид — святой Давид Уэльсский (около 520 — около 600), покровитель Уэллса, создатель множества церквей.

Поуис — Южный Уэллс.

«Я был с Господом…» — эти стихи представляют собой слегка измененный отрывок из «Книги Талиесина».

«Мерлин» — по-английски «кречет».

Стивен Лоухед Книга II. Мерлин Десять колец, девять гривн золотых У древних было вождей; Добродетелей — восемь, и семь грехов, Жалящих души людей; Шесть — это сумма земли и небес, Отвага и кротость в ней; Судов от брега отплыло пять, Пять спаслось кораблей; Четыре царя отправились в путь, Три царства в величии дней; Страх и любовь двоих свели Среди зеленых полей; Мир лишь один, и Бог один — Владыка вселенной всей. Рожденье одно предсказала звезда, Друиды поверили ей.

Памяти Джеймса Л. Джонсона

Пролог

Поверите? Они хотели убить Артура. И убили бы, если б не я. Глупцы! Да как они смели!

Конечно, Утер никогда не блистал умом. А вот от Игерны я ждал большего — у нее было наследственное чутье. Однако она боялась. Да, боялась пересудов, своего внезапного возвышения, боялась Утера и стремилась во всем ему угодить. Она была так молода.

Итак, Артура надо было спасать, как бы дорого мне это ни стоило. Я своими путями проведал о страшном замысле и немедленно отправился к Утеру. Разумеется, он стал отпираться.

— Я что, по-твоему, рехнулся? — орал он. Он всегда орал. — Это может быть мальчик, — продолжал он, пряча лукавую усмешку, — и тогда речь идет о моем наследнике!

Утер — воин, и здесь все по крайней мере без обмана: сталь не врет. Счастье его — он родился в свое время. Он никогда не сумел бы достойно управлять городом, тем паче провинцией: он лжец, каких поискать. Страной он повелевал, держа в одной руке меч, в другой дубинку: меч для саксов, дубинку для подвластных ему удельных князьков.

От Игерны тоже трудно было добиться толку. Она стояла молча, ломала длинные белые пальцы и завязывала узлами край шелковой пелерины, глядя на меня огромными ланьими глазами, которые пленили Утера. Живот ее только-только начал круглиться — она была месяце на четвертом-пятом, не больше.

Однако и это достаточный срок для того, чтобы задуматься о предстоящем злодействе. Сомневаюсь, чтобы мать смогла хладнокровно убить дитя или спокойно смотреть, как это сделает другой. Насчет Утера не знаю... у него крепкая рука и блуждающий взгляд. Пендрагон Британии. Он не останавливался ни перед чем — и в этом больше чем наполовину таилась разгадка его власти над местными вождями. Да, он бы исполнил задуманное, не дрогнув.

За окном били о черную скалу волны и кричали белые чайки. Игерна коснулась рукой живота — погладила его пальцами; я понял, что она услышит доводы разума. Игерна будет союзницей.

Значит, неважно, что скажет или чего не скажет Утер, в чем он сознается, а в чем нет. Все равно будет по-моему...

По-моему... Вышло или нет? Не знаю.

Но я забежал вперед. Как всегда. Это будет история Артура. Но, чтобы понять Артура, мало знать историю его рождения. Надо понять страну. Нашу страну, Остров Могущественных.

И надо понять меня, ибо Артур — творение моих рук.

КНИГА I. КОРОЛЬ

Глава 1

Много лет пришло и ушло с тех пор, как я проснулся в этом царстве миров. Слишком много смертей и болезней, тьмы, войны, зла. Да, великого зла.

Однако сперва жизнь сверкала красками, словно восход на море или лунный свет на воде, словно золотая гривна на шее моего деда Эльфина. Она была яркой, говорю я вам, и полной радостей.

Знаю, воспоминания детства у всех подернуты золотистой дымкой, но это не умаляет их правдивости. Все и впрямь было прекрасно.

Мерлин... Кречет... Странное имя. Без сомнения, отец выбрал бы мне другое. Однако простим матери эту причуду. Мерлин — Мирддин на языке отца — мне подходит. И все же у каждого человека — два имени: то, что ему дали, и то, что он заслужил.

Эмрис — это имя я заслужил, и оно мое по праву.

Эмрис — бессмертный... Эмрис — божественный... Эмрис Вледиг, король и пророк своего народа. Амброзий для говорящих по-латыни и Эмбреис для жителей Южной Британии и Логрии.

Однако для кимров с холмистых просторов запада я — Мирддин Эмрис. И поскольку среди них рос мой отец, я считаю их своим народом. Мать давным-давно объяснила, что это не так, но вера в наше родство согревает меня, как, думаю, согревала отца в минуты сомнений.

Сомнений в мире ничуть не меньше, чем зла. Они тоже слуги лукавого, и не из последних. А сколько еще других....

Ладно, ладно, довольно бормотать, Мерлин. Что за сокровища из своей опустошенной казны выложишь ты перед нами?

Я беру посох, ворошу уголья и вновь вижу образы самого раннего детства: Инис Аваллах, Остров Аваллаха. Дом моего деда, царя Аваллаха, Короля-Рыбака, первый дом, который я помню. Здесь, в блестящих залах его дворца, я сделал первые неуверенные шажки.

Видите, вот яблоневые рощи в белом цвету, соленые болота, зеркальная гладь озер у подножия Тора, беленая церковка на соседнем холме. А вот и сам Король-Рыбак: черноволосый, насупленный, как летняя гроза, полулежащий на алом шелковом ложе, он внушал трех летнему ребенку страх, хотя и относился ко мне с большой добротой.

А вот и моя мать, Харита, высокая и стройная, неподражаемо величественная, настолько прекрасная, что рядом с ней меркнет обычная красота. Златовласая дочь Ллеу-Солнца, Владычица Озера, хозяйка Аваллона, королева фей (ее имена и звания, как и мои, множатся со временем) — этими и другими словами называют ее люди, и они правы.

Мать никогда не скрывала, что я — ее единственное сокровище. Добрый священник Давид объяснил, что я — возлюбленное чадо Живого Бога; рассказы о Сыне Божьем, Иисусе, воспламенили мне сердце верой, а верховный друид Хафган, мудрый и преданный слуга, пробудил во мне ненасытную жажду знаний.

Если на свете чего-то недоставало, я об этом не ведал, как не ведал страха или чувства опасности. Дни моего детства были исполнены покоя и изобилия. Время и события остального мира почти не достигали Инис Аваллаха — приглушенный рокот, тихий, словно завывания черных человечков банши в каменных кольцах на вершинах далеких холмов, и далекий, словно вой пурги над могучею Ир Виддфа на скалистом и мрачном севере.

Разумеется, все вокруг было не так гладко, но в солнечно-сладкие дни моих первых воспоминаний мы жили, как древние боги, свысока взирая на дрязги простых людишек. Мы были Дивным Народом, волшебными существами с Западных земель, обитателями Стеклянного Острова. Те, с кем мы делили этот болотистый край, страшились нас и почитали.

Нам это было с руки — отгоняло нежелательных чужаков. Мы не были сильны той силой, которую обычно уважают, и паутина слухов защищала нас не хуже мечей и копий.

Если вам, живущим в эпоху разума и мощи, такая защита покажется слабой и ненадежной, то я скажу, что вы ошибаетесь. В те времена человек жил, окруженный верованиями, древними, как сам страх, и предрассудки эти сложно было изменить, не то что рассеять.

Только взгляните! Вот и сам Аваллах стоит передо мной росистым утром. Он по обыкновению держится за бок, как всегда, при виде меня улыбка сверкает в черной бороде. Он говорит: «Идем, соколик, рыбки зовут — соскучились. Возьмем-ка ладью и посмотрим, не вызволим ли щуку-другую из воды».

Рука в руке, мы спускаемся к озеру. Садимся в лодку. Аваллах гребет, маленький Мерлин крепко держится ручонками за борт. Аваллах смеется, поет, рассказывает грустные повести о погибшей Атлантиде, а я слушаю, как умеют слушать одни дети, — всем сердцем.

Солнце поднимается в зенит. Я смотрю на заросший тростником берег и вижу мать. Она ловит мой взгляд, машет рукой, зовет нас. Аваллах разворачивает челнок, гребет к ней, мы возвращаемся во дворец. Мама никогда не говорит, но я знаю — ей тревожно, когда она слишком долго меня не видит.

Тогда я не понимал, отчего; теперь понимаю.

Однако для трехлетнего ребенка жизнь — стремительная череда радостей, проносящихся в мире столь разнообразном, что понять его или ощутить можно лишь во внезапной вспышке озарения — как, впрочем, не только в детстве. И в каждую минуту тебе доступно неисчислимое множество чудес. При всей своей малости я глубоко и надолго нырял в ошеломляющий поток ощущений и каждый вечер валился с ног, опьяненный жизнью, едва живой от усталости.

Если Инис Аваллах был для меня всем миром, то в нем мне предоставили полную свободу. Не было такого закутка, который я не изучил, и каждый уголок принадлежал мне. Конюшни, кухни, парадный зал, опочивальни, галерея, портик, сады — я бродил где мне вздумается. Даже короля не слушались бы так — любой мой детский каприз немедленно исполнялся.

Так я рано познал суть и удобства власти. Великий Свет, тебе ведомо, что я сам никогда к ней не стремился! Мне предлагали власть, и я ее принимал. Что здесь было дурного?

Впрочем, в те дни на власть смотрели иначе. Люди сами решали, что хорошо, что дурно. Иногда они рассуждали правильно, чаще — нет. Не было на земле судьи, не было образца для подражания, чтобы взглянуть со словами: «Видите, вот так надо поступать!». Царь вершил правосудие мечом, и его воля звалась истиной.

Вам полезно об этом помнить.

Представления об истине и справедливости явились позже, гораздо позже. Прежде надо было воздвигнуть основание, на котором следовало строить человека.

В те дни Остров Могущественных потрясали усобицы, такие привычные теперь, но очень редкие в то время. Цари и князья боролись за власть и влияние. Цари, сказал я? Царей в ту пору развелось больше, чем овец, князей — больше, чем воронья на поле сражения, алчных людишек — больше, чем лососей во время нереста. И каждый князь и князек, вождь и король племени, каждый выскочка на службе у римлян рвал, что удастся, из пасти наступающей Ночи, думая, что вот, тьма сгустится, а он будет сидеть у себя в норе и обжираться добычей.

Скольким она стала поперек горла?

Как я говорил, времена были тревожные, как для разума и сердца, так и для духа. Главным впечатлением раннего детства стали окружавшие меня мир и любовь. Даже тогда я знал, как это необычно, но дети воспринимают необычное как должное.

Осознавал ли я то, что отделяло меня от остальных людей? Чувствовал ли свою избранность? Один случай из тех дней накрепко застрял в памяти. Как-то при встрече с Блезом, моим наставником и другом (мы занимались с ним каждый день), у меня возник вопрос.

— Блез, — спросил я, — почему Хафган такой старый?

Мы сидели в яблоневой роще на склоне Тора и смотрели, как бегут на запад облака. Мне было, наверное, не больше пяти лет.

— Ты считаешь его старым?

— Он старый, если столько знает.

— Да, конечно, Хафган живет долго и многое успел повидать. Он очень мудр.

— Я тоже хочу стать таким мудрым.

— Зачем? — спросил он, склоняя голову на бок.

— Чтобы все знать, — отвечал я.

— А когда все узнаешь, что будешь делать?

— Стану королем и всем расскажу.

Да, уже тогда я знал, что стану королем. Не помню, чтобы мне кто-нибудь это говорил, но я угадывал свое предназначение.

Я и сегодня слышу ответ так ясно, как если бы Блез обращался ко мне сейчас: «Большое дело — быть королем. Да, большое дело. Но есть власть, перед которой склоняются и короли. Узнай ее, и, будь на тебе хоть царская гривна, хоть нищенское отрепье, имя твое навеки останется в людских умах».

Разумеется, я не понял ни слова, но запомнил все от начала до конца.

Так что вопрос о возрасте по-прежнему меня занимал, когда на следующий день приехал дедушка Эльфин (он частенько меня навещал). Не успели гости слезть с коней и поздороваться, как я направился к верховному друиду (он всегда сопровождал владыку Эльфина), потянул его за мантию и спросил:

— Сколько тебе лет, Хафган?

— А как по-твоему, Мирддин Бах? — Дымчато-серые глаза весело поблескивали, хотя я редко видел, чтобы Хафган улыбался.

— Думаю, ты старый, как дуб на церковном холме, — важно объявил я.

Он рассмеялся. Остальные замолкли и повернули головы в нашу сторону. Друид взял меня за руку и отвел в сторонку.

— Нет, — объяснил он, — я не настолько стар. Однако по людским меркам я впрямь долгожитель. Однако что я? Вот ты и правда проживешь столько, что сравняешься годами с древнейшими дубами на Острове Могущественных, а то и перерастешь их. — Он крепко сжал мою руку. — Тебе много дано, — серьезно произнес он, — и, как прочел мне в книге Давид, с тебя многое спросится.

— Неужели я вправду буду старый, как дуб?

Хафган поднял плечи и покачал головой:

— Кто может знать наверняка?

К чести Хафгана, надо сказать, что он, хоть и знал о моей избранности, никогда не обременял меня этим знанием, не пробуждал преждевременных надежд. Без сомнения, у него был опыт общения с чудо- ребенком, ведь он воспитывал моего отца и многому успел научиться. Ах, Хафган, видел бы ты меня сейчас!

После того посещения, которое, впрочем, ничем не отличалось от прошлых, я стал забираться дальше от дома: посещал Летние земли, которые для меня были целым огромным миром. Летними землями нарек их Талиесин, когда Аваллах поселил там его народ.

Дедушка Эльфин и бабушка Ронвен всегда радовались моим приездам и тут же принимались меня баловать, сводя на нет многомесячные мамины усилия. Харита никогда не сердилась, ни разу и словом не намекнула, что они напрасно потакают моим капризам, предоставляя им воспитывать меня по своему усмотрению. Это в частности включало в себя уроки обращения с оружием, которые давал мне воевода Эльфина, силач Киалл, возившийся с нами — малышами, хотя на нем лежала забота о всей дружине.

Киалл вырезал мне мой первый деревянный меч, да и копье тоже. Меч был тонкий, легкий и не длиннее моей руки, но я считал его непобедимым. Этим деревянным мечом Киалл показывал мне, как надо наносить и отбивать удары, рубить наотмашь; копье следовало метко бросать в цель любой рукой с опорой на любую ногу. Он учил меня сидеть на лошади, направляя ее коленями, показывая, как в случае нужды следует заслониться ею вместо щита.

На шестом году жизни я провел целое лето у Эльфина. Хафган и Киалл только что не дрались из-за меня. Кроме них, я почти никого не видел. Мать заехала на несколько дней, и я расе! роился, думая, что она надумала забрать меня. Однако она просто решила меня навестить.

Убедившись, что все благополучно — в этом ее уверили Хафган и Киалл, — она вернулась в Инис Аваллах, а я остался в Каеркеме. Так было положено начало порядку, который соблюдался потом несколько лет кряду: зима в Инис Аваллахе с Давидом и Блезом, лето в Каеркеме с Эльфином и Киаллом.

Каер Эльфина отличался от Аваллахова дворца решительно всем: там — холодные высоты рассудочного изящества и запредельной красы, здесь — земная явь камня, пота и стали. «Мозги и кровь» — сформулировал однажды Киалл.

— Да?

— Мозги и кровь, парень, — повторил он. — То и другое у тебя есть, и это все, что нужно воину.

— А я стану воином?

— Станешь, если мне не помешают, — сказал он, опираясь жилистыми ладонями на рукоять длинного меча. — У тебя дар от самого Ллеу — ты быстр, как вода, легконог, как кошка, мне уже трудновато за тобою угнаться. Осталось немножко мяса на косточки нарастить, а это дело времени.

Мне были приятны его слова, и я знал, что они правдивы. Я и впрямь был проворней других мальчишек, мог потягаться с ребятами вдвое старше себя и легко справлялся с двумя сверстниками. Многих изумляло, что я вытворяю со своим телом, я же не видел в этом ничего странного. Напротив, я удивлялся, что не все так владеют мышцами, не все могут сплавить тело и мозг воедино. Стыдно признаться, но из-за этого я изрядно задирал нос.

Смирение приходит с опозданием, если вообще приходит.

Итак, я рано узнал две вещи: я буду жить долго и стану королем. И третья: мне удастся либо не удастся обрести Покров Власти, о котором говорил Блез. Я не видел особой причины к этому стремиться, поэтому вскоре и думать забыл про сам разговор.

Однако я очень хотел быть воином. Знай я хоть в малой мере, как огорчает это мою мать, я бы хоть немного сдерживал свое рвение, по крайней мере в ее присутствии. Впрочем, я был глуп и слеп и ни о чем другом не говорил.

Я трудился без устали, и труд был мне в радость. Я просыпался первым в мальчишеском доме и до рассвета выбегал во двор поупражняться в фехтовании, верховой езде, бросании копья, искусстве обращения со щитом или рукопашной борьбе... Я занимался как одержимый. Лето пролетело в угаре мальчишеской страсти; я молился, чтоб оно не кончилось никогда.

Однако оно кончилось, и я вернулся в Инис Аваллах в сопровождении Блеза и отряда воинов. Помню, как мы ехали: стояли светлые осенние дни, мы проезжали мимо созревших нив, через селения, где нас тепло привечали и кормили как на убой.

Мама несказанно обрадовалась моему возвращению, но я уловил и ее печаль. И еще я заметил, что она провожает глазами каждый мой шаг, надолго задерживается взглядом на моем лице. Неужто я так изменился за несколько месяцев в Каеркеме?

— Ты так быстро растешь, соколик мой, — сказала она. — Скоро улетишь из своего гнездышка.

— Я никуда отсюда не денусь. Куда мне идти? — искренне удивился я.

Мысль покинуть Инис Аваллах никогда не приходила мне в голову.

Харита легонько повела плечами.

— Выберешь место и поселишься там. Ведь ты должен стать Властителем Лета.

Так вот о чем она думала!

— Но ведь на самом деле такого места нет, правда, мама?

Она улыбнулась чуть печально и покачала головой.

— Нет. Сейчас нет. Это тебе, родненький, предстоит создать Царство Лета.

— Я думал, Летние земли...

— Нет. — Она снова покачала головой, но печаль уже ушла, и я увидел, как блеснули ее глаза. — Летние земли — не то царство, о котором мечтал твой отец, хотя, может быть, здесь он и думал его создать. Летнее царство там, где живет Повелитель Лета. Тебе надо лишь провозгласить себя королем.

Мы и прежде говорили о Царстве Лета, но сейчас разговор получился совсем иным. Это Царство перестало быть маминой сказкой. Я почувствовал, что оно в некотором смысле действительно существует, надо лишь вызвать его к жизни. И впервые я понял, что моя судьба, как и судьба моего отца, накрепко сплетена с видением этой дивной земли.

Осенью я вернулся к занятиям с Давидом, священником в нашем храме. Я читал по его священным книгам, ветхим и выцветшим, а потом мы обсуждали прочитанное. В то же время Блез наставлял меня в друидическом знании. И тому и другому я предавался с не меньшим рвением, чем летним урокам военного мастерства.

Сознаюсь, это было непросто. Порою я чувствовал, что разрываюсь на части, как ни оберегали меня Блез и Давид, а более заботливых наставников не было еще ни у одного мальчика. Наверное, иначе и быть не может, когда так сильно хочешь все сразу. Мои учителя видели, как я себя изматываю, и огорчались.

— Не стоит себя так терзать, Мирддин, — как-то сказал мне Блез в тоскливый промозглый зимний вечер, когда я тщетно пытался затвердить длиннейшую «Битву деревьев». — Тебе совершенно необязательно становиться бардом. Погляди вокруг — многие и без этого живут.

— Мой отец, Талиесин, был бардом. Хафган говорит — величайшим бардом всех времен.

— Так он считает.

— А ты нет?

Он рассмеялся:

— Разве можно перечить верховному друиду?

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Ладно. — Он надолго замолчал. — Да, твой отец был величайшим из нас, более того, он был мне другом и братом. Но... — Он предостерегающе поднял палец. — ...Талиесин был... — Блез снова надолго замолк и слегка дернул плечами, раздумав говорить то, что уже было начал. — Но не каждый может стать тем, кем он был, или достичь его высот.

— Я обязательно стану бардом. Я буду стараться изо всех сил, Блез. Обещаю.

Он покачал головой.

— Дело не в старании, Сокол.

— А в чем? Чего ты от меня хочешь? — захныкал я. — Только скажи.

В карих глазах наставника светилось сочувствие; он хотел, как мог, мне помочь.

— Ваши дары различны, Мерлин. Ты не можешь стать своим отцом.

Тогда я не воспринял его слов, но потом много раз воспоминал.

— Я стану бардом, Блез.

Я Мерлин, и я бессмертен. Что это — каприз природы? Дар матери? Наследие отца? Не знаю, как такое случилось, но это правда. Не знаю я и другого — откуда берутся слова, что наполняют мою голову и падают с уст, словно пламя, на хворост людских сердец.

Слова, образы... так есть, было и будет... Мне довольно взглянуть. Чаша черной дубовой воды, тлеющие угли в костре, дым, облака, самые лица людей — я гляжу, и мгла расступается, и мне удается чуть- чуть заглянуть на спутанные тропинки времен.

Бывали ли такие времена?

Нет! Ни столь великих, ни столь ужасных. Знай люди, что грядет, что ждет последнего из них, затрепетали бы, сникли, закрыли головы и заткнули рты плащами, чтобы не завопить. Неведение — их благословение и проклятие. Но я знаю; я, Мерлин, всегда знаю наперед.

Глава 2

У мальчишки глаза, как у хищной птицы, — сказал Максим, кладя руку мне на голову и заглядывая в лицо. Ему ли было не знать — вот уж у кого был взгляд хищника. — Ни у кого не припомню таких — словно желтое золото. — Улыбка его полоснула, как нож. — Скажи мне, Мерлинус, что видят твои золотые очи?

Странный вопрос для семилетнего мальчика. Но в мозгу моем возник образ: меч — не широкий и короткий, как у легионеров, а длинный кельтский — заостренная книзу певучая молния. Рукоять — бронза, обвитая серебром, — увенчана царственным аметистом. На камне резной Орел Легиона, яростный и горделивый; лучи света сходятся в его черном сердце, и сам он горит глубоким и ровным огнем.

— Вижу меч, — сказал я. — Рукоять серебряная с лиловым камнем, на нем вырезан орел. Это императорский меч.

И Максим, и владыка Эльфин — отец моего отца, стоящий рядом со мной, — изумились, как будто я изрек великое и страшное пророчество. А я всего лишь сказал, что вижу!

Магнус Максим, командующий британскими легионами, с любопытством уставился на меня:

— А что еще ты видишь, дружок?

Я закрыл глаза.

— Вижу кольцо королей: они застыли в круг, словно камни. Посреди женщина на коленях, в руках у ней Меч Британии. Она говорит, но никто ей не внемлет. Клинок ржавеет, всеми забытый.

Римляне повсюду видят знамения, но вряд ли он ждал чего-то подобного именно от меня. Мгновение он смотрел в упор, и я почувствовал, как его пальцы у меня на макушке ослабли. Потом он резко отвернулся и сказал:

— Король Эльфин, а ты все так же крепок. Не размяк на мягкой земле.

Они с дедом под руку пошли прочь: двое старых друзей, двое равных.

В то утро, когда он приехал, мы были в Каеркеме. Я объезжал пони, подарок Эльфина, торопясь приучить его к узде за несколько дней, остававшихся до отъезда домой. Черно-белый конек оказался сущим козленком. Простое дело превратилось в настоящую войну между моей волей и его, причем главные потери несла моя сторона.

Солнце садилось, поднимался туман. Лесные голуби возвращались на свои гнезда, в неподвижном, пронизанном вечерним светом воздухе носились стрижи. И тут я услышал то, от чего окаменел и обратился в слух: ритмичный, гулкий рокот, от которого дрожала сама земля.

Киалл, дедушкин воевода, взглянул на меня и встревожился:

— В чем дело, Мирддин Бах? Что случилось?

«Мирддин Бах», называл он меня, «маленький сокол».

Вместо ответа я повернулся лицом к востоку и, бросив веревочную уздечку, припустил к крепостному валу, крича на ходу:

— Быстрей! Быстрей! Он идет!

Если бы меня спросили, кто идет, я бы не нашел ответа. Однако стоило нам выглянуть в щель между заостренными бревнами, как стало ясно — к нам приближается кто-то важный. Вдалеке, в долине, мы различили двойную извивающуюся линию — колонну на марше. Она двигалась на северо-запад, и рокот, который я слышал, был боем походных барабанов и мерной поступью ног по старой дороге.

Свет уходящего дня блестел на щитах, впереди качались значки с орлами. Над колонной клубами вилась пыль, позади тянулись обозные фуры. Там было не меньше тысячи человек. Киалл только раз взглянул за частокол и тут же послал дружинника к лорду Эльфину.

— Это Максен, — подтвердил тот, когда подошел к нам.

— Вот и я смекаю, — загадочно отвечал Киалл.

— Давно его не было, — промолвил мой дед. — Надо готовить встречу.

— Думаешь, заглянет к нам?

— Разумеется. Скоро стемнеет, ему надо будет где-то остановиться на ночлег. Отправь к нему почетную стражу.

— Сейчас отправлю, господин.

И Киалл быстрым шагом направился через каер. Мы с дедом продолжали следить за колонной.

— Он что, король? — спросил я, хотя в ответе не сомневался. Я еще никогда не видел, чтобы кого-либо сопровождала такая огромная дружина.

— Король? Нет, Мирддин Бах, он Dux Britanniarum и подчиняется только императору Грациану.

— Dux? Дюк? Это что-то по-латыни?

— Вроде воеводы, — объяснил Эльфин, — только гораздо больше: он командует всеми римскими войсками на Острове Могущественных. Некоторые говорят, что он сам со временем станет императором, хотя, как я посмотрю, у начальника когорты власти будет побольше, чем у кесаря.

Вскоре из ворот выехал Киалл с десятью дружинниками. Вернулись они в сопровождении тридцати римлян. Вид римских легионеров поразил меня: крупные, коренастые, в нагрудных кожаных или медных доспехах, с широкими короткими мечами или уродливыми копьями. Ноги их обмотаны красной тканью и до середины бедра перехвачены ремнями тяжелых, подбитых гвоздями сандалий.

Всадники прогрохотали по извилистой дороге к воротам каера, а я побежал вдоль стены, чтобы встретить их. Бревенчатые ворота распахнулись, подкованные железом лошади во весь опор влетели в поселок. Двое воинов держали значки с орлами, посередине ехал Максим — его богатый красный плащ был в дорожной пыли, бурое от за- тара лицо обрамляла короткая черная бородка.

Он натянул поводья, спешился и пошел навстречу Эльфину. Они дружески обнялись, и я впервые понял, что мой дед — человек незаурядный. Сейчас, когда я видел его рядом с могущественным чужаком, у меня занялся дух. То был уже не просто мой дедушка, а полновластный король.

Остальные всадники въехали в каер. Эльфин обернулся и подозвал меня. Я стоял, вытянувшись в струнку, покуда военачальник Британии внимательно разглядывал меня. Его черные глаза пронзали насквозь, как острие копья.

— Здрав будь, Мерлинус, — сказал он голосом, хриплым от усталости и пыли. — Приветствую тебя от имени матери городов — Рима.

Максим взял мою ладонь и вложил в нее золотую монетку с изображением Победы.

Так я впервые увидел Магна Максима, Dux Britanniarum, верховного воеводу Британии. И тогда-то перед его лицом я изрек свое первое пророчество.

В ту ночь был пир. В конце концов не каждый день у нас гостит главный военачальник Британии. Гостей то и дело обносили медом, и я чуть с ног не сбился, наполняя рога, кубки и чаши. В чаду от жареного мяса терялись бревенчатые стены, громкая похвальба сотрясала воздух — воины расписывали свои подвиги в любви и на войне. Я носился с кувшином и ликовал, что меня допустили на пир взрослых, пусть даже только прислуживать.

Потом, когда догорели факелы и лампады, Хафган, верховный друид моего деда, принес арфу и спел сказание о Трех губительных язвах. Все хохотали до упаду, и я вместе со всеми, счастливый тем, что меня оставили веселиться с большими, а не отправили спать в мальчишеский дом.

Что за ночь! Разгульная, хмельная! Тогда я понял, что верх счастья — сидеть королем в просторных палатах среди бесстрашных соратников, и поклялся, что со временем всего этого добьюсь.

Больше я с Максимом не говорил, хотя на следующий день перед отъездом военачальника они с дедом долго беседовали. Я сказал, что не говорил с ним, но, уже садясь в седло, Максим увидел меня, медленно поднял руку и коснулся лба тыльной стороной ладони — знак почтения, странный по отношению к ребенку. И Максим постарался, чтобы его никто не заметил.

Он попрощался с дедом — они по-родственному стиснули друг другу руки — и поскакал вместе с отрядом. С земляного рва за частоколом я смотрел, как колонна выстроилась и двинулась по долине Кема вслед за колышущимся в небе орлом.

Я никогда больше не встречал Максима. И прошло много лет, прежде чем мне въяве предстал меч, который я видел тогда. Вот почему Максим так странно на меня поглядел. И вот почему он приветствовал меня, как старшего.

Так все началось.

Сперва был меч, Меч Британии. И меч был Британией.

Весной того года, когда мне исполнилось одиннадцать лет, мы с Блезом и Хафганом ездили в Гвинедд и в Край снегов, к Ир Виддфа на гористом северо-западе. Путешествие было трудным и долгим, но неизбежным — Хафган ехал на родину умирать.

Он никому об этом не говорил, ибо ему было грустно расставаться с людьми. Именно разлука его печалила, а не смерть; Хафган давным-давно примирился с Богом и знал, что смерть — тесные врата в иную, лучшую жизнь. Как ни горько было прощаться с родичами, очень уж хотелось ему перед смертью еще раз увидеть родимые края.

Эльфин настоял на том, чтобы с нами отправился отряд воинов; в противном случае это сделал бы Аваллах. Сам Хафган предпочел бы обойтись без такой почести, но он понимал, что охранять будут не его, и поневоле согласился.

Воинов было девять, так что вместе с нами выходило двенадцать человек. В путь двинулись вскоре после Бельтана, праздника, когда жгут костры, встречая приход весны. Хафган и воины заехали в Инис Аваллах, где в нетерпении дожидались мы с Блезом. В день отъезда я вскочил пораньше, оделся и выбежал во двор, где с изумлением увидел свою мать, одетую для поездки верхом в короткий плащ и высокие сапоги. Волосы она заплела в косу и подвязала белым кожаным шнурком, который носила еще на бычьей арене.

Она держала в поводу серого жеребца, и я сперва подумал, что конь предназначен мне. Хафган стоял рядом с ней, и они тихо переговаривались, дожидаясь остальных. Я поздоровался и сказал, что лучше взял бы своего черно-белого пони.

— Лучше, чем что? — удивилась Харита.

— Лучше, чем этого жеребца. — Я добавил, что люблю пони и собирался ехать на нем.

Мама рассмеялась и сказала:

— Ты не единственный, кто научился закидывать ногу в седло.

Только тут я заметил ее наряд.

Глава 3

— Ты тоже едешь?

— Пора мне увидеть края, где вырос твой отец, — объяснил она, — и потом, Хафган меня позвал, и я очень обрадовалась. Мы сейчас договорились остановиться в Диведе. Хотелось бы повидать Мелвиса и Пендарана, а тебе я покажу, где ты родился. Ну как, нравится?

Нравилось мне это или нет, но она твердо вознамерилась ехать, и спорить было бессмысленно. Однако зря я думал, что она испортит нам путешествие: мама легко сносила все тяготы пути. Нам не пришлось из-за нее мешкать в дороге, а знакомые картины оживили в ней тысячи воспоминаний об отце, и она с подробностями рассказывала о первых днях их совместной жизни. Я слушал, затаив дыхание, и начисто позабыл, что собирался воображать себя бесстрашным бойцом.

Мы пересекли блестящую гладь Хафренского моря и прибыли в Город легионов. Огромная крепость, как и многие другие в этих краях, пришла в запустение, уступив былую славу соседнему городу, которым по-прежнему управлял римский чиновник. Я впервые видел римский город и не мог понять, что хорошего в прямых улицах и тесно стоящих домах. Разумеется, зрелище форума и арены меня впечатлило, но в остальном город неприятно поразил своей неестественностью.

Местность, через которую лежал наш путь, радовала глаз: пологие холмы и извилистые долины, ручьи, бегущие по камням, и широкие луговые угодья для коров, овец и крепеньких местных лошадок, которых разводят здесь и продают за тридевять земель — в Лондон и Эборак.

В Маридуне, куда бежали после свадьбы мои родители и где родился я, нас приняли ласково. Король Пендаран относился к маме, как к своей внучке, а ко мне, как к правнуку, и радовался нам несказанно. Он крепко обнял меня за плечи и объявил: «Я держал тебя, малыш, когда ты был не больше капустного кочана». Ветер топорщил седую гриву и, казалось, легко мог сдуть самого старика. И это грозный Алый Меч, о котором я столько слышал?

Впрочем, Диведом правил его старший сын Мелвис. Под одобрительную усмешку отца он объявил, что устроит в нашу честь пир. Подвластные ему вожди со свитами в тот же вечер собрались в зале.

Могущественные властители силуров и деметов издавна правили этой землей. Все триста лет римского владычества они яростно отстаивали свою независимость. Они успешно добились ее, и к выгоде для себя породнились со знатными римскими семействами, а все свое влияние направили на то, чтобы держаться подальше от императора и его присных. Подобно морской скале, они терпели, когда империя переливалась через них, и теперь, когда волны схлынули, скала стояла, как и века назад.

Богатые и гордые своим богатством, они были лишены и тени тщеславия, свойственного большинству богачей. Люди простые, они держались народных обычаев, противились всему новому и, как следствие, смогли сохранить истинно кельтский дух своих предков. Кое- кто переехал в просторные виллы, выстроенные на римский х шер, и даже считался римским сановником, кто-то рядился в пурпур, но глаза, смотревшие на меня в тот вечер, мало видели перемен со времен Брана Благословенного, который, если им верить, первым обосновался в этих местах.

Мы с мамой сидели за высоким столом в окружении вождей и воевод, и я понемногу понимал, что утратили мои близкие, когда варвары прорвались за Вал и захватили поселения вплоть до Эборака и вдоль побережья. Да, Эльфин и кимры живут в благодатном Летнем краю, но они отрезаны от своего прошлого, а для кельта это почти равносильно смерти. Сколько же потерял народ моей матери с гибелью Атлантиды?

После долгой и веселой трапезы Блез спел и получил от Мелвиса дар — золотой браслет. Тогда стали просить, чтобы спел Хафган. Он нерешительно взял арфу, встал посреди пустого квадрата, образованного столами, и начал рассеянно перебирать струны.

Взгляд его остановился на мне. Он перестал играть и сделал мне знак подойти. Я послушался. Он вложил арфу мне в руки, и я подумал, что он просит меня подыграть.

— Что будешь петь, верховный бард? — спросил я.

— Что хочешь, маленький брат. Что ты выберешь, то и будет хорошо.

Я по-прежнему думал, что он просит меня сыграть. Я провел пальцем по струне и задумался. Птицы Рианнон? Ллеу и Левелис?

— Как насчет сна Арианрод? — спросил я.

Он кивнул, поднял руку и отступил в сторону, оставив меня одного в самой середине зала. Я в страхе и смущении смотрел на старого певца. Он кивнул и сел на свое место по левую руку от Мелвиса. Такого еще не бывало: архидруид, верховный бард Острова Могущественных передал арфу мне, необученному мальчишке.

Мне некогда было размышлять, что это значит. Все глаза устремились на меня, разговор смолк. Я сглотнул и попытался собрать разбегающиеся мысли. Слова предания начисто выскочили из головы, а от арфы в дрожащих руках проку было не больше, чем от щита из воловьей кожи.

Я закрыл глаза, глубоко вздохнул, заставил пальцы пройтись по внезапно одеревеневшим струнам и открыл рот в полной уверенности, что опозорю себя и Хафгана перед собранием вождей, потому что не смогу произнести ни слога.

К моему великому изумлению и облегчению, слова вспомнились в тот же миг, как я начал петь. Я пел сперва робко, потом все увереннее, видя живой отклик на лицах слушателей.

Сказание было длинное. Знай я, что придется петь самому, выбрал бы другое, но молчание после него длилось никак не меньше. Я слышал шипение факелов и треск огня в очаге, чувствовал на себе взгляды деметов и силуров.

Я повернулся к матери и увидел странный, восторженный взгляд, блестящие глаза... Слезы?

Медленно, как после зачарованного сна, зал возвращался к жизни. Я не решался петь еще, да никто и не просил. Мелвис встал, подошел ко мне и во всеуслышанье объявил:

— Лишь однажды я слышал барда, который пел так красиво и верно. Этот бард ступил под наш кров, и после песни я предложил ему свою золотую гривну. Он отказался, и сам меня одарил — одарил именем, которое я нынче ношу. — Он улыбнулся воспоминанию. — Этот бард был твой отец, Талиесин.

Он снял с шеи гривну.

— Теперь я предлагаю ее тебе. Если хочешь, возьми и носи за твою песнь и в память того, чье место ты отныне занял.

Я не знал, что и думать.

— Раз мой отец не взял твой щедрый подарок, то и мне не след.

— Так скажи, что тебе дать, ни в чем отказа не будет.

Владыки Диведа взирали на меня с любопытством.

Я взглянул на мать, надеясь, что она жестом подскажет ответ, но она смотрела с тем же изумлением, что и все остальные.

— Твоя доброта к моим близким, — начал я, — стоит больше, чем земли и золото. Посему, Мелвис, я по-прежнему твой должник.

Ответ явно понравился Мелвису; он крепко обнял меня и сел на свое место. Я отдал арфу Хафгану и быстро вышел из зала. Меня переполняли мысли и чувства, которые надо было срочно привести в порядок.

Через некоторое время меня отыскал Хафган. Я стоял в темном дворе, дрожа, потому что плащ позабыл, а ночь выдалась холодная. Он прикрыл меня полой своего одеяния. Некоторое время мы стояли молча.

— Что это значит, Хафган? — спросил я. — Ответь, если можешь.

Я думал, он не ответит. Не отводя взгляда от усеянного звездами неба, Хафган сказал:

— Однажды юношей я стоял в каменном круге и видел великое и страшное знамение: звезды, как мощный огненный дождь, сыпались с небес. Эти звезды освещали дорогу тебе, Мирддин Эмрис.

Я чуть не подпрыгнул. «Эмрис» следовало говорить о божестве.

Хафган улыбнулся.

— Не удивляйся, что я назвал тебя Эмрис. С этого дня люди начнут признавать тебя за того, кто ты есть.

— Это все из-за тебя, Хафган! — с обидой в голосе произнес я, ибо от его слов детство мое потускнело и утратило радость.

— Нет, — мягко отвечал. — Я сделал лишь то, что от меня требовалось, только то, что мне было дано сделать.

Я поежился, но уже не от холода, и жалобно выговорил:

— Ничего не понимаю.

— Сейчас не понимаешь, скоро поймешь. Довольно признать то, что я тебе сказал.

— Что будет, Хафган? Ты знаешь?

— Только отчасти. Но не тревожься, ты все узнаешь, когда придет срок. Понадобится мудрость — получишь мудрость, понадобится смелость — получишь смелость.

Он снова смолк, и я стал вместе с ним смотреть в небо, надеясь прочесть ответ на бурю моих чувств. Я видел лишь холодные точки недостижимых звезд, слышал, как воет в черепичной кровле ночной ветер, и чувствовал пустоту, одиночество, отрезанность от всех.

Потом мы вошли в дом, и я лег спать в постель, в которой родился.

Никто ничего не сказал о происшедшем в зале, по крайней мере в моем присутствии. Не сомневаюсь, между собой они много толковали. Хорошо, что не заставили меня объяснять.

Через три дня мы покинули Маридун. Мелвис хотел ехать с нами, но его не отпустили дела. Он, как и многие другие, вернулся к обычаю древних королей — разбил по границам своей земли крепости и вместе со свитой объезжал их по кругу, управляя страной из каждой по очереди.

Он попрощался с нами, взяв обещание посетить Маридун на обратном пути. А мы снова устремились на север по старой римской дороге меж заросших вереском холмов.

Мы видели орлов и оленей, множество кабанов и лис, изредка волков и раз — черного медведя. Дружинники взяли с собой гончих и охотились, так что мы не испытывали недостатка в свежем мясе. Дни становились теплее, но, хотя солнце светило ярко и погода стояла сухая, высоко в холмах по-прежнему было прохладно. Впрочем, пламя костра прогоняло ночной морозец, а после целого дня в седле все спали как убитые.

Как описать приезд в Каердиви? Я родился вдали отсюда и прежде не видел этих зубчатых вершин и лесистых прогалин, но чувство возвращения домой было таким сильным, что я запел от радости и погнал пони во весь опор (и едва не сломал себе шею на крутой дороге к разрушенному селению).

Мы подъехали с юга вдоль моря. По дороге Блез так подробно все описал, что мне казалось: я знаю здешние края не хуже местных уроженцев. Я радовался отчасти этому узнаванию, отчасти чувствам Хафгана, хотя у него, как и у Блеза, к радости возвращения примешивалась печаль.

На мой взгляд, здесь ничто не навевало грусть. Укрепление стояло на высоком мысу, к западу от него лежало море, с востока — дремучий лес, с севера — горы. Оно казалось мирной гаванью, в чем-то схожей с Инис Аваллахом, — защитой от горестей, несмотря на прошлые беды. И впрямь, череп, который я заметил в траве, свидетельствовал о лютой решимости последних дней Каердиви. Наши спутники притихли из уважения к духам павших и, быстро осмотрев каер, вернулись к лошадям.

Разумеется, здесь давно никто не жил, но остов королевского дома и часть деревянного частокола еще стояли, как и стены каменных житниц. Я удивился скромным размерам селения — наверное, я просто привык к Инис Аваллаху и Каеркему. Впрочем, я не сомневался, что жить здесь было удобно и хорошо.

Харита бродила по заросшим травою развалинам, погруженная в свои мысли. Мне не хватило духу подойти и спросить, о чем она думает. Я знал, что это связано с отцом. Наверняка она вспоминала его рассказы о детстве и юности, воображала его на этом самом месте, ощущала его присутствие.

Хафган тоже явно хотел побыть один. Я ходил с Блезом. Он рассказал мне много такого, чего я прежде не слышал: разные мелкие случаи по поводу того или другого места в каере.

— Почему никто сюда не вернулся? — спросил я. Местность казалась вполне мирной и безопасной.

Блез вздохнул и покачал головой.

— Ах, мы все стремимся сюда душой, и в первую очередь — лорд Эльфин.

— Так почему же?

— Нелегко объяснить. — Он помолчал. — Пойми, враг захватил весь здешний край. Не только Каердиви, но и Вал, Каерсегойнт, Лугуваллий, Эборак — все. Ни до, ни после люди не совершали таких подвигов, но нас было слишком мало. Остаться значило бы погибнуть.

В следующие два года возвращаться было небезопасно, а потом... мы прижились на юге. Если больно бежать с земли предков, то возвратиться почти невозможно. — Он с любовью взглянул на развалины каера. — Нет, пусть прах покоится в мире. Придет день, и кто-то другой, не мы, заново возведет эти стены.

Несколько мгновений мы молчали, потом Блез снова вздохнул и повернулся ко мне.

— Хочешь взглянуть, где Хафган учил твоего отца? — спросил он и зашагал к воротам раньше, чем я ответил.

Мы вышли из каера в лес. Старая дорога, заросшая лопухами и крапивой, вывела нас на поляну — лиственный приют Талиесина. Посреди поляны стоял дубовый пень.

— Хафган сидел бы здесь, положив посох на колени. — Блез сел на пень и положил на колени собственный дубовый посох. — А Талиесин — у его ног.

Он указал мне место подле пня, и я опустился на землю.

Блез медленно кивнул, нахмурился, вспоминая и печально кривя рот.

— Не счесть, сколько раз я заставал их так. Ах, — вздохнул он, — кажется, это было так давно.

— И здесь у отца впервые было видение?

— Да, я хорошо помню тот день. Верховным друидом был тогда Кормах, и он пришел в Каердиви. Он знал, что умирает, и сказал нам об этом. Помню, как я тогда опешил. Да, Кормах был человек прямой. Он сказал, что умирает и хочет еще раз увидеть маленького Талиесина, прежде чем отойти к Древним. — Блез улыбнулся и провел рукой по длинным черным волосам. — Он прогнал меня варить капусту.

Блез замолк. Я сидел, обхватив руками колени, вслушиваясь в те же лесные шумы, что тогда отец: крики скворцов, зябликов и соек, шуршание прошлогодней травы и шепот листьев, скрип качающихся ветвей.

— Когда они вернулись, я возился с котелком, — заговорил наконец Блез. — Талиесин был притихший, шел, как во сне. Да и говорил странно — как будто, произнося слова, он заново творит звуки. Помню, со мной было так же, когда я первый раз вкусил Семена Мудрости. Но в этом, как и во всем другом, Талиесин превзошел нас всех.

Хафган испугался, решив, что Талиесин мертв, потому что тот лежал без движения. Кормах корил себя за то, что слишком много требовал от ребенка. — Он осекся и как-то странно взглянул на меня.

— Чего же он хотел от Талиесина? — спросил я, заранее зная ответ.

— Чтобы тот прошел по тропкам Иного Мира.

— То есть заглянул в будущее?

И вновь тот же оценивающий взгляд, затем медленный кивок.

— Они думали, он сможет увидеть нечто, скрытое от них.

— Он искал меня.

На этот раз Блез не отвел взгляда.

— Да, Мирддин Бах. Мы все тебя искали.

И вновь нас обступила лесная тишь. Мы сидели, молча глядя друг на друга. Блез ждал указаний для того, что собирался сделать, и я его не торопил — пусть будет, как он решит. Не знаю, сколько мы просидели, но наконец он сунул руку в суму на поясе и вытащил три обжаренных орешка.

— Вот они, Мирддин, если хочешь.

Я взглянул на орехи и уже собирался протянуть руку, но что-то меня, остановило. Это была мысль: “Погоди, время видений еще не пришло”.

— Спасибо, Блез, — сказал я. — Знаю, ты не предложил бы их мне, если б считал, что я не готов. Однако это не для меня.

Он кивнул и спрятал орешки в суму.

— Только не из любопытства, — сказал он. — Без сомнения, ты рассудил мудро. Хвалю. — Он встал. — Вернемся в каер?

В ту ночь мы спали в разрушенном каере. Перед самым рассветом пошел дождь, мягко застучали капли слезы с низкого, скорбного неба. Мы оседлали коней и двинулись вверх по реке Диви к священной роще на Гарт Греггин, где собирались на несколько дней оставить Хафгана с братьями-друидами.

По дороге мы проехали лососевую заводь Гвиддно, вернее, то, что от нее осталось, поскольку сети давным-давно унесло течением. Впрочем, несколько черных шестов еще торчали из воды. Мы помедлили, глядя на место, где в некотором смысле для всех нас началась жизнь.

Все молчали, почти как в священном храме: из этой заводи вытащили завернутого в тюлений мех младенца Талиесина. Здесь было мелко, и мы переехали реку вброд. Пока пони ступал по воде, я не мог не думать о далеком дне, когда ничего не ведавший Эльфин, мечтая о лососях и везенье, вместо рыбы выудил из воды дитя.

Мы переехали Диви и двинулись через холмы в более древний, более дикий край.

Глава 4

В священной роще мы простояли лагерем два дня, на третий пришли друиды.

Я воображал, что они просто возникнут, как во время оно существа из Иного Мира, хотя прекрасно понимал, что такого не может быть. Дружинники ждали в ложбине неподалеку и были рады-радехоньки, что не надо взбираться на холм: как большинство людей, они сторонились друидских сборищ.

Занятно. Держать при дворе барда — почетно, король, у которого есть свой певец, внушает соседям зависть. Искусство игры на арфе ценится выше воинского и кузнечного; праздник — не праздник без песни друида, а зимы — томительны и нескончаемы без барда, который скрасил бы их сказками.

Однако стоит трем друидам собраться в роще, как люди начинают перешептываться и складывать пальцы от зла — будто бард, который украшает собой веселье, помогает скоротать суровую зиму и возводит на трон избранного короля, сойдясь с братьями, становится кем-то страшным.

Однако, как я сказал, людские сердца помнят то, что давно позабыл разум. Немудрено, что они трепещут при виде друидов в роще, вспоминая обагренный в крови золотой серп — жертвоприношение Цернунну, Владыке Леса или Матери-богине. Страх, скажу я вам, помнится долго, даже если бояться уже нечего.

Утром третьего дня Хафган, поев, встал, поглядел на священную рощу и обратился к Харите со словами:

— Госпожа, идемте со мной.

Я вытаращил глаза. В другое время Блез, вероятно, усомнился бы в разумности такого приглашения, но было понятно, что сегодня — особенный день. Он смолчал, и мы четверо начали подъем по крутому склону.

То была старинная дубрава, в которой изредка встречались ясень, каштан, остролист. Каштаны и дубы явно превосходили возрастом остальные деревья — к приходу римлян они уже были кряжистыми, крепко стоящими молодцами. Говорят, их насадил Матонви, первый бард на Острове Могущественных.

Раскидистая, темная, пронизанная ощущением неразрешимой загадки, идущим от корявых ветвей, жилистых стволов и даже самой почвы, священная роща друидов казалась отдельным замкнутым миром.

Посреди рощи был огорожен камнями небольшой круг. Едва вступив в него, я ощутил древнюю силу, невидимой рекой струящуюся вкруг вершины холма. Я чуть не задохнулся, очутившись в круговерти сил. Безжалостная волна незримой реки подхватила меня и чуть не смыла совсем. С великим трудом я сопротивлялся ее напору. По коже бежали мурашки.

Остальные то ли ничего не чувствовали, то ли не подавали виду. Разумеется, из-за этого сгущения сил холм когда-то и нарекли священным. Но меня по-прежнему удивляло, что Хафган и Блез вроде бы даже не замечают бушующего потока.

Хафган сел посредине круга на каменную плиту, поставленную на две плиты поменьше, и стал ждать, пока все соберутся. Блез нацарапал на земле какие-то значки и воткнул над ними палку. Тень от нее не успела доползти до следующего значка, как появились первые друиды. Они приветствовали Хафгана и Блеза и принялись обмениваться новостями, вежливо, но холодно поглядывая на нас с матерью.

К полудню собрались все. Хафган трижды ударил рябиновым посохом о центральный камень, возвещая начало совета. Барды, числом тридцать, вошли вместе с ним в круг, филиды и оваты принялись обносить старших чашами для мытья рук, кубками с вересковой водой и орехами в мешочках.

Меня ввели в круг. Харита осталась стоять неподалеку. Лицо ее было серьезным и сосредоточенным. Мне подумалось: она знает, что сейчас будет. Хафган ей сказал? Может, поэтому он и позвал ее с нами?

— Братья мои, — произнес Хафган, воздев посох, — приветствую вас во имя Великого Света, Чей приход предрекли в этом священном кольце. — Кое-кто из друидов недовольно вскинулся при последних словах. Это не ускользнуло от Хафгана, который опустил посох и спросил: — Вам не по нраву мое приветствие. Почему?

Все молчали.

— Отвечайте, я хочу знать, — мягко, но властно произнес верховный друид. — Хен Даллпен?

Названный слегка развел руками — я, мол, здесь ни при чем.

— Мне показалось странным упоминание чуждого бога в священнейшей из наших рощ. — Он взглянул на соседей, ища поддержки. — Может быть, кто-то еще думает, как я.

— Если так, — резанул Хафган, — пусть говорят.

Несколько человек согласились с Хен Даллпеном, другие закивали, но всем было не по себе. К чему клонит Хафган?

— Как давно мы ждали этого дня, о братья? Как давно? — Серые глаза оглядели собравшихся. — Слишком долго, сдается мне, раз успели позабыть, зачем мы сюда пришли.

— Нет, брат, мы не забыли. Мы знаем, зачем пришли. Для чего так несправедливо нас укорять? — осмелел Хен Даллпен.

— Почему несправедливо? Или верховный друид не вправе наставлять тех, кто стоит ниже?

— Так наставь нас, мудрый брат. Мы слушаем. — Это произнес друид, стоящий рядом с Блезом.

Хафган поднял посох и, обратив лицо к небесам, издал протяжный горловой стон. Странный звук сменила тишина. Хафган оглядел собравшихся.

— С древних времен мы взыскали знания, дабы постичь истину всех вещей. Так ли?

— Так, — нараспев отвечали друиды.

— Что же мы медлим сегодня, когда нам возвестили истину?

— Мы знаем много истин, учитель. Какую из них возвестили сегодня? — спросил Хен Даллпен.

— Окончательную Истину, Хен Даллпен, — мягко ответил Хафган. — И она такова: Великий Свет мира сошел с престола небес и призывает всех служить Ему духом и делом.

— Великий Свет, о Котором ты говоришь, знаем ли мы Его?

— Знаем. Это Иисус, Которого римляне зовут Христом.

Друиды зашумели. Хафган обвел глазами собравшихся. Многие смущенно отвели взгляды. Он продолжал:

— Почему Его имя вас так пугает?

— Пугает? — переспросил Хен Даллпен. — Нет, ты неправильно понял, мудрый предводитель. Мы не боимся твоего заморского божка. Просто мы не видим причин поклоняться Ему здесь.

— Ни здесь, ни где бы то ни было! — объявил другой. — Тем более, что Его служители оскорбляют нас, высмеивают перед народом, принижают наше умение и всячески хотят истребить Ученое братство.

— Они не понимают, Дрем, — мягко объяснил Блез. — Они невежественны, но это не меняет истины. Все, как сказал Хафган: Великий Свет здесь, и нам Его возвестили.

— Вот поэтому он здесь? — Тот, кого Блез назвал Дремом, злобно обернулся ко мне. Я видел недоброжелательные взгляды остальных и понимал, отчего нас так неприветливо встретили.

— Он вправе быть здесь, — сказал Хафган. — Он сын величайшего барда из всех, когда-либо живших.

— Талиесин изменил нам! Он бросил братство, чтобы служить Иисусу, а сейчас ты, сдается, склоняешь к тому же нас. Что же нам, отринуть древний обычай и бежать к заморскому Богу потому, что так сделал Талиесин?

— Не потому, что так сделал Талиесин, — сдерживая гнев, выговорил Блез, — но потому, что так правильно! Он был выше нас всех и потому распознал истину с первого взгляда. Уже это доказывает ее подлинность.

— Хорошо сказано, Блез. — Хафган сделал мне знак войти в круг. Блез ободряюще кивнул, я нерешительно подошел. Хафган положил мне руку на плечо и поднял жезл. — Перед вами тот, кого мы так долго ждали, Поборник Света, который поведет воинство против Тьмы. Я, Хафган, архидруид Кор Гарт Греггина, провозглашаю это!

Последовала тишина. Даже я усомнился, стоило ли такое говорить. Многие ученые братья насупились, вспоминая обиды, причиненные христианскими священниками, другие явно выражали недоверие. Однако слова прозвучали, их было не вернуть. Я стоял, внутренне трепеща не только от волнения, но и от услышанного: Поборник... поведет воинство... Тьма...

— Да он еще мальчишка! — фыркнул Хен Даллпен.

— А ты хочешь, чтобы он появился на свет взрослым мужем, как Манавиддан? — спросил друид рядом с Блезом. Значит, среди ученых братьев есть и наши союзники.

— Откуда мы знаем, что он — сын Талиесина? Кто это подтвердит? — спросил кто-то из недоверчивых. — Ты там был, Индег? А ты, Блез? А ты, мудрый предводитель, ты там был? А?

— Там была я. — Это прозвучало неожиданно, потому что к этому времени все успели позабыть про мою мать. — Я была там, — продолжала она, выступая вперед. Да, за этим она и пришла: не только чтобы слышать, как ее сына провозгласят перед ученым братством, но и чтобы сгладить затруднения, которые, как теперь стало понятно, предвидел Хафган.

«С этого дня, — сказал Хафган, — тебя начнут узнавать». Осторожный лис постарался, чтобы все прошло как можно более гладко.

— Я выносила его и видела, как он родился. — Моя мать вошла в священный круг и встала рядом со мной. Так я стоял — по одну руку она, по другую Хафган — среди недовольных друидов, чувствуя, как вокруг бурлит природная сила рощи. Немудрено, что на меня что-то нашло, и я выкинул то, о чем и сейчас вспоминаю не иначе как с изумлением.

Друиды смотрели, нимало не убежденные.

— ...родился мертвым. Талиесин песней пробудил жизнь в бездыханном теле... — говорила Харита.

Воздух вокруг задрожал, таково было напряжение силы. Камни священного круга из серых стали синими, словно из наэлектризованного воздуха сгустилась стена мерцающего стекла; направленная на меня неприязнь друидов вместе с моим присутствием разбудила спящую мощь омфалоса – центра силы, над которым насыпали холм.

Я видел обитателей Иного Мира, которые расхаживали среди камней. Один из них, высокий, с лучезарным ликом указал на Седалище друидов, где сидел перед тем Хафган. Я впервые видел Древнего, но отчасти ждал этого и потому не удивился. Никто больше его, понятно, не видел; я тоже не подавал виду, что происходит нечто необычное.

Древний указал на каменную плиту в точке наибольшего сгущения силы. Я взглянул. Она, как и все остальные, была теперь синей и немного светилась. Я вскочил на камень и услышал за спиной изумленный вздох. Лишь верховный друид мог коснуться этой плиты и то, разумеется, не стопой!

Однако я стоял на плите, и она поднималась в воздух — сила сгустилась настолько, что подняла камень вместе со мной. Отсюда, с высоты, я заговорил — вернее, через меня заговорил Древний, потому что слова были не мои.

— Слуги Истины, довольно выть! Слушайте! Воистину вы счастливы между мужами, ибо ныне исполняются пророчества. Многие жили и умерли с мечтою об этом дне.

Что вы дивились, когда мудрейший из вас возвестил вам Иисуса Христа, Который есть Путь и Истина? Не вы ли всемерно стремились к истине, что же ослепли теперь? Поверили вы, видя парящий камень? — Я видел, что они не верят, хотя многие испуганы и ошеломлены. — Может, вы поверите, если все камни пустятся в пляс?

В тот миг я и впрямь верил, что мне это по силам, надо лишь хлопнуть в ладоши, или крикнуть, или подать какой-то иной знак — и камни сами вылезут из земли, чтобы закружиться в бешеном танце.

Я верил, поэтому хлопнул в ладоши и громко крикнул. Голос показался мне чужим, так гулко раскатился он по долине, отдаваясь в соседних лощинах и балках; задрожали сами камни магического кольца.

И тут один за другим камни полезли из земли.

Они выдергивали свои основания, словно зубы из десны, волоча за собой грязные комья, и повисали в воздухе. А повиснув, древние камни начинали поворачиваться.

Они кружились сперва медленно, потом все быстрее и быстрее — каждый камень, проносясь над землей, вращался вкруг собственной оси.

Друиды смотрели в ужасе и изумлении, кто-то кричал от страха. Я про себя подумал, как это красиво: тяжелые синие камни вертятся волчком, пролетая в сияющем воздухе, словно во сне.

Может быть, это и впрямь был сон. Если так, он пригрезился нам всем, ибо мы смотрели во все глаза, разинув рты от изумления.

Камни пронеслись раз, второй, третий. Со своего места на Седалище друидов я услышал собственный голос, чужой, высокий. Он то ли пел, то ли смеялся тому, что камни танцуют в воздухе.

Я снова хлопнул в ладоши, и камни рухнули на землю. Она заколебалась под их тяжестью, пыль поднялась столбом, а когда рассеялась, стало видно, что некоторые камни встали в прежние ямы, а другие остались лежать, где упали. Один-два раскололись на куски, и кольцо утратило былую правильность.

Камень, на котором я стоял, опустился на свое место, и я сошел на землю. Блез бросился ко мне — лицо его горело изумлением. Он схватил бы меня за плечи, если бы Хафган не остановил его словами:

— Не трогай его, пока не пройдет авен.

Блез шагнул назад, взглянул на Седалище друидов и указал на него пальцем.

— Да будет это знаком истины для тех, кто усомнится в виденном сегодня!

Я взглянул, куда он указывал, и увидел свои следы, глубоко впечатанные в Седалище друидов.

Так Великий Свет возвестили Ученому братству. Одни уверовали, другие нет. Хотя никто не мог отрицать увиденного, некоторые приписали чудо иному источнику.

«Это Ллеу-Солнце!» — говорили одни. «Матонви! — уверяли другие. — Кто еще мог бы такое совершить?»

Под конец Хафган вышел из себя.

— Вы зовете меня мудрым предводителем, — горько произнес он, — но не хотите идти за мной. Ладно, отныне ступайте кто куда хочет. Я не останусь главным у таких глупцов и невежд!

С этими словами он двумя руками поднял жезл и переломил его через колено, потом повернулся спиной и зашагал прочь. Ученое братство было распущено.

Мы пошли за Хафганом — Блез, Харита, я и еще два-три человека — в лощину, где ждали дружинники. Здесь мы сразу свернули лагерь и двинулись на юг к Ир Виддфа. Хафган хотел еще раз взглянуть на великую гору и показать нам место, где он родился.

Сперва он еще сердился, вспоминая Гарт Греггин, но это вскоре прошло, и он даже развеселился. Он пел, смеялся, долго беседовал с моей матерью, словно человек, сбросивший докучное бремя и исцелившийся от мучительной боли. Блез тоже заметил эту перемену и так мне ее объяснил:

— Слишком разрывалось его сердце. Думаю, он торопил решение, так что теперь все кончено и он свободен идти собственным путем.

— Между кем же он метался?

— Между Иисусом и старыми богами, — отвечал Блез. — Верховный друид должен поддерживать в народе почитание древних богов, а с тех пор, как он познал Великий Свет, ему это претило. — Наверное, я нахмурился или как-то еще выразил недоумение, потому что Блез добавил: — Пойми, Мирддин Бах, не все пойдут к Свету. Ни тебе, ни кому другому этого не изменить. — Он покачал головой. — Даже если мертвые восстанут из могил и камни будут плясать в воздухе, они не обратятся. В голове не укладывается, но это так.

Он меня не убедил. Правда, я видел, что он верит в свои слова, но при всем уважении к нему я чувствовал в душе: если люди не принимают истину, значит, еще не придумали, как ее до них донести. Можно сделать так, чтобы все уверовали, думал я, и я обязательно найду способ.

Два дня спустя мы сидели на высоком холме, ветер трепал редкую траву и свистел среди голых камней. Мы глядели на холодную, увенчанную снежной шапкой, величественно-одинокую Ир Виддфа, Повелительницу снегов, Твердыню зимы.

В этом бесприютном краю сумеречных гор и мглистых долин так легко было поверить в то, о чем шепчутся у огня, в сказки, которые вот уже сотни поколений переходят от родителей к детям: одноглазые великаны пируют в каменных чертогах; богини, обернувшись совами, летают в ночи на мягких бесшумных крылах; морские девы завлекают пловцов в губительные волны; в волшебных холмах плененные витязи спят столетия напролет, а далеко в океане лежат незримые острова, где боги танцуют в сумерках вечного лета...

Легко поверить в невероятное среди этих полых холмов.

Мы спешились и поели на вершине, потом устроились отдохнуть. Мне спать не хотелось, и я решил спуститься в ложбину — наполнить в ручье кувшины и бурдюки. Спуск был некрутой, дорога — недлинная, и я не особо старался запомнить путь, да меня бы это и не спасло.

Я оступился и съехал с холма вместе с бурдюками и кувшинами, перекинутыми через плечо на ремнях. Быстрый ручей бежал посреди ложбины в густых зарослях боярышника и бузины. Я подобрался к воде и стал наполнять бурдюки.

Не могу сказать, сколько времени это заняло, но явно недолго. Однако когда я приготовился идти назад и оглянулся, холма уже не было видно — густой серый туман спустился с Ир Виддфа и окутал все, словно густой шерстью.

Я встревожился, но не испугался: в конце концов холм был прямо передо мной. Надо было только идти, чтобы оказаться на вершине, где ждали меня спутники. Я не стал мешкать: вдруг они проснулись, увидели, что меня нет, а туман сгущается, и забеспокоились.

Я быстро отыскал тропку, по которой спустился, и начал подъем. Время шло, но вершина не показывалась. Я остановился, вгляделся в мятущуюся пелену, однако так и не смог разобрать, где я.

Я крикнул... плотные испарения поглотили звук.

Что делать?

Кто знает, сколько продержится туман? Можно несколько дней плутать по склону холма, но так и не выйти на нужное место. Хуже того — а этим скорее всего и кончится, — можно споткнуться о камень, сломать ногу или упасть с кручи и разбиться насмерть. Я сел и задумался.

Было ясно, что я хожу кругами и что туман сгущается. Мне ничего не оставалось, как снова тронуться в путь; не хотелось ночевать в промозглой сырости, прижавшись к валуну на склоне холма. Итак, я двинулся, но теперь уже медленнее, следя за тем, чтобы с каждым шагом подниматься в гору. Так я непременно доберусь до лагеря наверху, даже если это займет полдня.

До верха я добрался, но мои спутники успели куда-то подеваться. Я бросил бурдюки и огляделся. Туман здесь был пореже, чем в долине; я, хоть и не без труда, сумел осмотреть вершину. Все ушли, не оставив и следа.

Странно. И страшно.

Я звал своих спутников снова и снова, но никто не ответил. Я вернулся туда, где мы ели, в надежде отыскать хоть какой-то знак нашего пребывания. Напрасно. Ни крошки, ни корочки не осталось на вершине холма, ни единого отпечатка копыта, ни одной примятой травинки...

Я взобрался не на тот холм! В слепом стремлении вырваться из тумана я заплутал, а теперь надо ждать, когда пелена рассеется, и лишь тогда искать правильную дорогу. Пока же оставалось обратиться к средству, к которому следовало прибегнуть с самого начала, — сидеть и не дергаться.

Щеки мои горели от стыда. Надо же быть таким дураком! Я сумел поднять в воздух камни, но не смог забраться на обычный холм, чтобы не заблудиться. Есть ли слова описать такую нелепость?!

Я устроился в ямке между камнями, завернулся в плащ и приготовился ждать,

прекрасно понимая, что, возможно, проведу здесь целую ночь.

Думать об этом не хотелось. Неужто полые холмы поглотят и мою жизнь? Про это тоже не хотелось думать.

Когда сплошной туман потемнел и наступили сумерки, я сидел, обхватив руками колени, и силился перебороть страх. Вдруг я услышал легкое позвякивание конской сбруи. Кто-то из дружинников меня ищет! Я вскочил и закричал. Звяканье стихло. Как я ни вслушивался, мне больше не удавалось его различить.

— Ты здесь? Блез! Кто там?

Слова падали на землю, не обретая ответа. Я подобрал один из бурдюков и вновь забрался в свое убежище. Мне было очень плохо. Я плотнее закутался в плащ и стал думать, скоро ли волки разыщут меня.

Наверное, я заснул, потому что увидел сон. Мне снился высокий исхудалый человек в комнате, расписанной чудными узорами. Он сидел за столом, положив перед собой ладони, запавшие глаза на длинном морщинистом лице были закрыты. Давно не стриженные волосы паутиной лежали на плечах, богатое темно-синее одеяние скрепляла на плече серебряная пряжка с крохотными лунными камешками.

На столе перед ним на подставке резного дерева лежало нечто в форме большого яйца — вероятно, отшлифованный камень. По сторонам от камня горели в подсвечниках две свечи; через щели в стенах и ставнях проникал порывистый ветер, так что пламя трещало и колыхалось.

Человек был не один. Женщину я не видел, но знал, как это бывает во сне, что она тоже здесь. Я понял, что это женщина, прежде чем увидел, как она медленно положила юную руку на пальцы мужчины. Он приподнял веки — я увидел отблеск свечи, но глаза его были, как колодцы мрака... мрака и смерти.

Глава 5

Я вздрогнул и проснулся.

Странный сон. Еще не пробудившись до конца, я отчетливо знал, что место это существует наяву, а мужчина и женщина, чью руку я видел, — настоящие живые люди.

Я заморгал и огляделся.

Была уже глубокая ночь, тьма стояла непроглядная. Налетел порыв ветра, и я вновь услышал то же позвякивание. На этот раз я не стал кричать, а остался сидеть тихо, затаившись между камнями. Звук приближался, но в тумане было не понять, откуда он идет. Я ждал.

Внезапно во тьме возникло чуть более светлое пятно. Оно, покачиваясь, плыло ко мне в плотном, сыром воздухе. Свет становился все ярче, потом разделился на два мерцающих шара, похожих на глаза исполинской кошки. Звяканье исходило от огней, которые медленно приближались.

Вот они остановились прямо надо мной. Я не шевелился, но они знали, где меня искать; по запаху, наверное, потому что в туманной мгле было темно, хоть глаз выколи.

Их было четверо, смуглолицых мужчин в грубых кожаных куртках и юбках. Двое держали факелы, у двоих я различил железные браслеты на руках и копья с железными наконечниками. Все были жилистые и низкорослые, у каждого за поясом поблескивал бронзовый кинжал. Впрочем, я не испугался, потому что эти взрослые мужчины ростом были не выше меня, двенадцатилетнего.

Глаза у них были темные, но хитрые, как у хорьков. Они смотрели на меня в тумане, на лицах дрожали тени. Те, кто держал факелы, подняли их выше, а двое других встали надо мной, звякая при каждом шаге. Я разглядел под коленом у ближайшего цепь с медными колокольчиками. Он присел на корточки и долго смотрел на меня. Черные глаза поблескивали во тьме. Потом он ткнул пальцем мне в грудь, почувствовал мясо и кость, хрюкнул. Увидел серебряную гривну, потрогал и ее.

В следующий миг он вскочил и что-то отрывисто бросил через плечо. Речь его походила на лай. Остальные расступились, из мрака возникла еще одна фигура. Я стоял неподвижно, уронив руки, и ждал, пока этот кто-то подойдет. Он был ниже остальных, но держался, как вождь. Во всем его облике сквозила привычка повелевать, и я не сомневался, что он занимает высокое положение среди своих соплеменников.

Вождь жестом приказал одному из факелоносцев приблизиться и посветить на меня. Пламя озарило его лицо, и я понял, что это женщина.

Она тоже долго смотрела на мою гривну, но трогать не стала. Вместо этого она обернулась к одному из воинов с колокольчиками и что- то резко пролаяла. Воин и его напарник подхватили меня под мышки и тронулись в путь.

Меня скорее несли, чем тащили; мои ноги едва касались земли. Мы спустились в лощину, перешли ручей и, судя по тому, что где-то рядом по-прежнему слышалось журчание, довольно долго двигались вдоль него, прежде чем снова начали подъем. Склон был пологий, потом совсем выровнялся и превратился в узкую тропку между двух косогоров.

По этой тропке мы шли довольно долго — один факел освещал путь впереди, другой светил сзади. Воины меня не подгоняли, но и хватки не ослабляли, хотя о бегстве речи быть не могло: даже если бы я знал, куда бежать, в тумане ничего не было видно.

Наконец дорога под ногами снова пошла вверх, и начался крутой подъем. Впрочем, он длился недолго, и вскоре я оказался перед круглым отверстием прямо в холме. Оно было завешено шкурой. Предводительница вошла и жестом приказала мне следовать за ней. Я шагнул внутрь и оказался в землянке из шкур и бревен. Закрытая снаружи землей и дерном, она, наверное, и днем ничем не отличалась от бесчисленных соседних холмов.

Внутри было человек пятнадцать, они кучками сидели вокруг огня на покрытых шкурами соломенных лежанках — мужчины, женщины, дети и пара тощих собак. И все — люди и звери — таращили на меня глаза.

Предводительница велела мне подойти и встать перед старухой — ростом с девочку, седая и сморщенная, как черносливина, та сидела и шла острой костяной иглой. Глаза у нее были черные и пронзительные. Она поглядела меня с нескрываемым любопытством, потянулась к моей ноге, ущипнула ее и похлопала, после чего, довольная результатом, кивнула предводительнице. По ее жесту меня отвели к лежанке и толкнули на солому.

Казалось, обитатели холма потеряли ко мне всякий интерес. Я мог свободно рассматривать их. Если не считать нескольких случайных взглядов (да еще собака подошла обнюхать мне ноги), они словно перестали меня замечать. Я сидел на охапке соломы, накрытой шкурой, и пытался как можно больше рассмотреть.

Кроме предводительницы и старухи, я насчитал восемь мужчин и четырех женщины. На полу копошились пятеро голых детишек — возраст их я угадать не мог, потому что и взрослые казались мне детьми! У всех взрослых на скулах выделялись синие от вайды шрамы — знаки принадлежности к фейну (это слово означает «племя» или «клан»), как я потом узнал. Четкие спирали наносят ножом и всыпают в рану синий порошок, так что цвет остается на всю жизнь. Члены одного фейна носят одинаковую татуировку.

Я гадал, кто же они такие. Не пикты — хотя те тоже используют вайду. Для Раскрашенного народа они слишком малы ростом, к тому же те просто убили бы меня на месте. Они не принадлежали ни к одному из известных мне народов. Привычка жить под землей выдавала северян, но в таком случае они забрались далеко на юг от своих любимых вересковых пустошей.

Получалось, что это не кто иные, как банши, Обитатели холмов. Их боятся за способность к колдовству и чудные обычаи, хотя и завидуют их богатству. По слухам, банши обладают недоброй силой и несметными сокровищами; и то и другое им нужно, чтоб мучить «людей-больших», которых они ловят и приносят в жертву своим грубым идолам. А я оказался у них в плену.

Члены племени улеглись и один за другим погрузились в сон. Я притворился спящим, но на самом деле лишь дожидался времени, когда можно будет сбежать. Как только дружный храп возвестил, что все спят крепко, я подполз к двери и выбрался в темноту.

Туман рассеялся, на небе сияли холодные и яркие звезды, луна уже скрылась за горизонтом. Соседние холмы чернели одной волнистой громадой на темной сини небес. Я набрал в грудь горного воздуха и посмотрел на звезды. Всякая мысль о побеге улетучилась. Достаточно было взглянуть в чернильную ночь, чтобы понять: бежать в такой тьме — значит наверняка сломать себе шею. И в тот же миг ветер донес до слуха вой охотящихся волков.

Я понял, почему меня не связали. Если я отважусь сунуться к волкам — я пропал.

Я смотрел на звезды, и вдруг сзади зашуршала шкура. Я обернулся и увидел предводительницу. Она положила руку мне на локоть — не грубо, а словно проверяя, по-прежнему ли я здесь.

Довольно долго мы стояли рядом, так что я чувствовал кожей ее тепло. Мы оба молчали, не зная общих слов, чтобы объясниться друг с другом, однако что-то в ее прикосновении дало мне понять, что я им зачем-то нужен. Пусть не почетный гость, но я приведен сюда не из праздного любопытства.

Мы еще постояли, потом она стала подталкивать меня к двери. Я опустился на свою лежанку, она — на свою. Я закрыл глаза и стал молиться, чтобы поскорее вернуться к родным.

Зачем я был нужен, стало ясно вскоре после рассвета, когда Вриса — предводительница Амсарад-фейна (так они себя называют; это значит «Люди убивающей птицы» или «Клан сокола») — отвела меня в святилище племени намакушке соседнего холма.

Холм этот — самый высокий в округе, и карабкались мы довольно долго. На вершине моему взору предстал менгир — одиноко стоящий каменный столб, разрисованный синими спиралями, птицами и животными. Чаще других встречались изображения волка и сокола.

За поясом у Врисы торчал длинный, блестящий, как зеркало, кинжал. Воин с колокольчиками — позже я узнал, что его звали Элак, — всю дорогу крепко сжимал мне руку повыше локтя. Два других воина несли копья. Остальные вереницею взобрались на холм и кольцом окружили нас. Они тихо напевали без слов — будто ветер шуршал сухой листвой.

Мне крепко связали запястья кожаным шнуром, сняли с меня сняли плащ и уложили с солнечной стороны камня. Сомнений не оставалось — сейчас меня принесут в жертву, и, судя по разбросанным вокруг костям, не меня первого.

Не сочтите за хвастовство, но я испугался гораздо меньше, чем оставшись один в тумане. В моих будущих убийцах не было ни ненависти, ни вражды. Они вовсе не желали мне зла. Да и что тут, с их точки зрения, дурного? Душа юноши возродится в другом теле, или же он переселится в Иной Мир, к Древним, в счастливый край, где не ведают зим и ночей. В любом случае можно сказать, что ему повезло.

Ради этих завидных благ он должен погибнуть. Что ж, раз иначе нельзя, значит, и обсуждать тут нечего. А потом ему все равно умирать — раньше ли, позже ли. По их мнению, я не должен был обижаться.

Итак, я лежал на земле, ждал, когда солнце взойдет над окрестными холмами. С первым его лучом на менгире Вриса должна была нанести удар, и я, как всякий христианин на моем месте, молился, чтобы мучения были краткими.

Солнце озарило менгир, пение смолкло, стоящие вокруг завопили, нож блеснул и змеей метнулся ко мне. Я что есть силы зажмурился и услыхал крик.

Я открыл глаза. Вриса левой рукой сжимала запястье. Лицо ее побелело от боли. Она кричала и скалила зубы. Рукоятка ножа лежала на земле, лезвие брызгами желтого стекла рассыпалось по траве.

Элак выкатил глаза и так крепко стиснул копье, что кровь отхлынула от пальцев. Другие кусали кулаки, кто-то бросился на землю и завизжал.

Я перекатился и сел. Мудрая старуха племени Герн-и-фейн протолкалась вперед, простерла руки и стала смотреть на встающее солнце, что-то бормоча нараспев. Потом она взмахнула руками и бросила короткое властное слово. Двое мужчин, обмирая от страха, подошли и развязали мне руки.

Теперь будут говорить, что я сломал кинжал колдовством. Слышал я и такое — немудрено, мол, что он рассыпался. Знамо дело, бронза не берет заговоренных.

Так вот, я был изумлен не меньше других и ничуть не чувствовал себя заговоренным. Да я тогда и не знал секретов древней науки. Я просто рассказываю, что случилось. Хотите — верьте, хотите — нет. Однако, когда жертвенный нож блеснул в воздухе, перед ним возникла рука — «облачная рука», как говорит Элак. Нож ударил в загадочную ладонь и рассыпался вдребезги.

Запястье у Врисы уже распухло. Удар был такой сильный, что бедная девочка едва не сломала себе руку. Я говорю «девочка», потому что вскоре узнал, что она лишь на год-два старше меня, хоть уже стала предводительницей. Герн-и-фейн, ведунья с глазами, как острый кремень, и сморщенным бурым лицом, приходилась ей бабкой.

Герн-и-фейн мигом распознала знамение. Она подняла меня на ноги (солнце уже взошло, яркий свет бил прямо в лицо) и долго смотрела в глаза, потом обратилась к остальным и что-то взволнованно залопотала. Ее соплеменники только таращили глаза, но Вриса медленно подошла, взяла меня за скулы, большими пальцами оттянула веки вниз и заглянула в глаза.

Лицо ее озарилось. Забыв про боль, она стала звать остальных, чтобы и те посмотрели. Пришлось терпеть, пока все, один за другим, изучали цвет моих глаз.

Убедившись, что у меня и впрямь золотые глаза сокола, Герн-и-фейн возложила мне на голову руки и возблагодарила Луга-Солнце за дивный дар.

Потом я узнал, что это было время, когда клан считал, что нужно принести хорошую жертву, чтобы остановить череду несчастий, преследовавших их три лета подряд: трава не уродилась, овцы принесли мало ягнят, двое детей умерли от лихорадки, младшего брата Ноло убил вепрь. Они уже отчаялись, когда Элак, возвращаясь после неудачной охоты, услышал в тумане мои крики. Они решили, что их молитвы услышаны.

Элак взобрался на холм, убедился, что я действительно там, добежал до землянки и рассказал о своей удаче остальным. Было решено взять меня в плен и наутро принести в жертву. Рассыпавшийся нож придал делу новый оборот — меня сочли подарком богов... пусть явленным в недочеловеческом обличье «большого», да еще и мальчишки, но все равно подарком.

Мне не хотелось бы, чтоб банши предстали этакими умственно неполноценными детьми; впрочем, сказать о них «как дети», значит многое объяснить. Однако уж отсталыми-то назвать их никак нельзя. Напротив, они чрезвычайно сообразительны, быстро запоминают и наделены огромным запасом инстинктивного знания, которое впитывают с молоком матери.

Просто банши считали, что все потребное для жизни — солнце и дождь, оленей для охоты и траву для овец — дают «Родители»: Земля-богиня и Луг-солнце. Сила их веры была такова, что они принимали окружающий мир как безусловную данность.

В этом мире не было ничего невозможного. Небо могло внезапно превратиться в камень, реки — в серебро, а горы — в золото; под холмами дремали, свернувшись в кольца, драконы, великаны храпели в глубоких подземных пещерах, человек мог быть человеком, а мог быть богом или тем и другим вместе. Из ниоткуда могла возникнуть облачная рука и разбить нож, направленный в сердце их долгожданной жертвы. Раз так, это все надо принять. Означает ли это неполноценность? Не диво, что при такой вере они, раз приняв Истину, пронесли ее в сердце далеко-далеко.

Глава 6

Я думал, что мы вернемся домой и меня отпустят. Не тут-то было. Живой дар богов еще лучше, чем жертва. Никто не собирался меня отпускать. Может быть, позже, когда я исполню то, ради чего послан. А до тех пор нечего и думать.

Это мне недвусмысленно объяснили, когда на следующий день я попытался покинуть землянку. Я сидел у двери и, выждав момент, когда никто не смотрел на меня, просто встал и начал спускаться с холма. Я успел сделать шагов десять, прежде чем Ноло кликнул собак. Те, угрожающе скалясь и подвывая, окружили меня и заставили вернуться на место.

Дни ползли медленно, и на сердце у меня становилось все тяжелее. Мои близкие где-то в этих холмах ищут меня, беспокоятся. В ту пору я еще не мог увидеть их мысленным взором, но на расстоянии ощущал тревогу былых спутников и чувствовал, как им плохо. По ночам я горько рыдал на соломе, вспоминая о тех неприятностях, что причинил матери, и о тяготах, что ей приходится из-за меня сносить.

Великий Свет, молился я, прошу, услышь меня! Утешь их, дай им знать, что я жив. Обнадежь их, пусть знают, что я вернусь. Дай им терпение ждать, крепость духа, чтоб выдержать ожидание. Дай им силу перебороть усталость.

Молитва эта надолго стала моей поддержкой. Да, нередко я шептал ее со слезами. Спустя четыре дня глубоких раздумий Герн-и-фейн взяла меня за руку, усадила на камень возле своих ног и начала говорить. Я не понимал ни слова, но слушал внимательно и вскоре начал различать определенный ритм. Время от времени я кивал, чтобы показать свое усердие.

Она собрала лицо морщинками, обвела рукой подземное убежище, все и всех в ней.

— Фейн, — произнесла она несколько раз подряд, пока я не повторил за ней.

— Фейн, — сказал я, улыбаясь. Улыбка сотворила чудо. Подземные жители — веселый народ, улыбка у них означает гармонию с жизнью, и в этом они правы.

— Герн-и-фейн, — произнесла она затем, ударяя себя в грудь.

— Герн-и-фейн, — повторил я, потом сам ударил себя в грудь и сказал: — Мирддин. — Я нарочно употребил кимрскую форму своего имени, надеясь, что так будет ближе к их речи. — Мирддин.

Она кивнула и несколько раз повторила слово, радуясь, что дар богов оказался таким смышленым. Она указала по очереди на соплеменников, занятых своими разнообразными делами. «Вриса, Элак, Ноло, Тейрн, Беона, Рилла...». Я старался повторять за ней, и поначалу мне это удавалось, но потом она стала называть неодушевленные предметы — землю, небо, холмы, облака, реку, камни, — и я сбился.

Так закончился первый урок, положивший начало череде дней, когда я внимал Герн-и-фейн, как некогда Давиду и Блезу.

Вриса тоже взялась за мое воспитание. Первым делом у меня забрали одежду, а взамен выдали шкуры. Я испугался, пока не увидел, что она аккуратно сложила мои вещи в отдельную корзину и подвесила ее под потолочной балкой. Может быть, я уйду нескоро, но по крайней мере в своей одежде. Потом она вывела меня наружу, без умолку щебеча, поминутно обнажая в улыбке белые зубы и приговаривая: «Мы тебе рады, большой-прибыток. Ты теперь семья».

Она радовалась, когда я выучил ее имя и научил произносить свое. Все племя вопило от восторга, узнав, что меня зовут «Сокол» — выходило, что меня и впрямь послали Родители. Они с нетерпением следили за моими успехами в языке, любой пустяк приводил их в восхищение. Сидя за ужином у огня, они могли бесконечно рассказывать друг другу о моих достижениях. Сперва я относил это на счет своего особого статуса, но потом узнал, что так они относятся к детям вообще. Дети занимали в племени особое положение. Даже в их языке богатство и ребенок обозначались одним словом «прибыток».

Они относились к детям, как другие относятся к чтимым гостям, — с вниманием и уважением. Само присутствие малышей становилось источником радости и поводом к ликованию. По летам я был для них почти взрослый, но, как неотесанный дикарь, оставался на положении дитяти, пока не освоил правила поведения. Вот почему первые месяцы я бывал среди детей не меньше, чем в обществе их родителей.

Лето пронеслось незаметно. Я изо всех сил учил язык, чтобы рассказать, как тревожусь о своих близких, и узнать, зачем меня держат.

Возможность представилась как-то холодной ночью вскоре после Лугназада. Мы, как нередко бывало, сидели у костра под звездами на самой вершине холма. Элак и Ноло — первый и второй мужья Врисы — вместе с несколькими соплеменниками провели весь день на охоте и, поужинав, стали рассказывать о дневных впечатлениях.

В наивной простоте Элак повернулся ко мне и сказал:

— Видели людей-больших в кривой балке. Все ищут дитя-прибыток.

— Все? — спросил я. — Ты и раньше об этом знал?

Он улыбнулся и кивнул, Ноло тоже закивал и добавил:

— Мы давно их видим.

— Почему же мне не сказали? — спросил я, стараясь не злиться на них.

— Мирддин теперь фейн. Будешь фейн-брат. Скоро уходим; люди- большие поищут и уйдут.

— Уходим? — Гнев мой испарился. Я повернулся к Врисе. — Что Элак говорит? Куда мы уходим?

— Скоро снег. Уйдем в другой дом, фейн-брат.

— Когда? — Отчаяние, подобно тошноте, подкатило к горлу.

Вриса пожала плечами.

— Скоро. До снега.

Ну разумеется, я должен был догадаться: Обитатели холмов не могут долго оставаться на одном месте. Почему-то я не подумал, что скоро придет пора перебираться на север, в зимнее жилище.

— Отведите меня к ним, — сказал я. — Мне надо их видеть.

Вриса нахмурилась и повернулась к Герн-и-фейн. Та легонько покачала головой.

— Нельзя, — отвечала она. — Люди-большие приберут дитя-прибыток.

В их языке нет слова «украсть», они говорят «прибрать», и, надо сказать, сами изрядные мастера прибрать то, что плохо лежит.

— Я был человек-большой, прежде чем стать фейн-братом, — сказал я. — Мне надо попрощаться.

Они удивились. Для них не существует прощания и разлуки — даже смерть не воспринимается как окончательное расставание. Просто человек отправляется в путь, как, скажем, на охоту, и может в любой день вернуться в ином теле.

— Что значит «по-про-ща-тя»? — спросила Вриса. — Не знаю такого.

— Надо сказать им, чтоб прекратили поиски, — объяснил я. — Ушли из кривой балки и вернулись домой.

— Нет, Мирддин-прибыток, — радостно успокоил Элак. — Люди-большие скоро кончат искать. Скоро уйдут.

— Нет. — Я вскочил на ноги. — Они мне фейн-братья, родители. Они никогда не бросят искать дитя-прибыток. Никогда!

Их представления о времени были очень неопределенными. Мысль о нескончаемом действии оказалась выше их разумения. Вриса только покачала головой:

— Не знаю такого. Ты теперь фейн. Дар Сокольему народу от Родителей.

Я согласился, но сдаваться не стал.

— Да, я ваш дар. Но я должен поблагодарить фейн-братьев, что стал человеком Сокола.

Это они поняли — кто же не хочет стать человеком Сокола? Любой будет безмерно благодарен за эту честь и непременно захочет выразить свою признательность. Да, они понимали, что я захочу сказать «спасибо» бывшим фейн-братьям.

Более того, они увидели в этом знак моего взросления.

— Это хорошо, Мирдцин-брат. Завтра поблагодаришь Родителей.

— И фейн-братьев, — не отступался я.

— Как же ты их отблагодаришь? — с подозрением спросила Вриса. Она учуяла подвох, ее темные глаза настороженно сузились.

Надо было отвечать с видом полнейшей невинности, иначе она отказала бы наотрез.

— Я верну им одежду.

Это тоже звучало понятно. Людям, не умеющим прясть, не знающим утка и основы, тканая одежда представлялась огромной ценностью. Врисе было жалко упускать из рук одежду-прибыток, но она понимала мое желание: если невозможно вернуть меня, прежний фейн будет рад получить в утешение такое хорошее платье.

— Элак, — сказала она наконец, — Мирддин-брат пойдет с тобой завтра к костру людей-больших.

Я улыбнулся. Понятно было, что сейчас я больше ничего от них не добьюсь.

— Спасибо, Вриса-вождь. Спасибо, фейн-родичи.

Они тоже заулыбались и весело защебетали, а я стал обдумывать план побега.

Их было четверо в кривой балке. Я издалека узнал наших дружинников. Они разбили лагерь у ручья, и мерцающий свет костра отражался в бегущей воде. Судя по всему, они спали, потому что солнце еще не показалось из-за восточных холмов.

Мы затаились на каменном козырьке выше по склону.

— Теперь я спущусь к фейн-братьям, — сказал я Элаку.

— Мы идем с тобой. — Он указал на Ноло и Тейрна.

— Нет, я пойду один. — Я старался говорить твердо, как Герн-и-фейн.

Он смущенно взглянул на меня, потом покачал головой.

— Вриса-вождь сказала, ты не вернешься.

В этом и состоял мой план. Элак покачал головой и встал рядом со мной. Руку он положил мне на плечо.

— Мы пойдем с тобой, Мирддин-брат, не то люди большие возьмут дитя-прибыток назад.

Теперь я все видел ясно, хотя и несколько запоздало. Если мы спустимся вместе, быть стычке. Воины Эльфина ни за что не отпустят Подземных жителей вместе со мной. Они попытаются меня отбить и скорее всего полягут под стрелами раньше, чем успеют обнажить меч. Возможно, погибнет и кто-то из малышей. Этого допускать нельзя. Моя свобода не стоит жизни тех, кого я зову друзьями.

Что же теперь делать?

— Нет. — Я сложил руки на груди и сел. — Не пойду.

— Почему? — Элак в изумлении вылупил на меня глаза.

— Иди ты.

Он сел рядом со мной. Ноло нахмурился и протянул мне руку.

— Она-вождь говорит, мужья идут с тобой. Не то люди-большие не отпустят дитя-прибыток.

— Братья-большие не поймут. Они убьют фейн-братьев, думая, что спасают фейн-брата.

Элака это убедило. Он мрачно кивнул, зная, как непонятливы бывают люди-большие.

— Народ Сокола не боится людей-болыиих, — напыжился Ноло.

— Я не хочу, чтоб убили моих фейн-братьев. Это очень огорчит Мирддин-брата. Очень огорчит фейн. — Я воззвал к Элаку. — Иди ты, Элак. Отнеси мое платье братьям-большим. — Я указал на груду одежды.

Он подумал и согласился. Я как можно аккуратнее сложил плащ, штаны и рубаху, лихорадочно думая, как передать послание, чтоб его не истолковали превратно. В конце-концов я снял сыромятный ремень и перевязал им сверток.

Одежду мои близкие узнают, но надо еще как-то показать, что я в безопасности. Я огляделся.

— Тейрн, дай-ка стрелу. — Я протянул руку.

Конечно, перо и пергамент пришлись бы более кстати, но Подземным жителям эти вещи так же неведомы, как перец и притирания. Они не доверяют писанине — свидетельство их мудрости.

Тейрн вытащил стрелу. У Подземных жителей это короткая тростина с кремневым наконечником и оперением из черных вороновых перьев, бьющая без промаха; их меткость вошла в легенду. Северные племена боятся нестрашных на вид стрел и верной руки лучника.

Я переломил стрелу пополам и подсунул обломки под пояс, в последний миг по наитию снял с плаща пряжку с волком и протянул сверток Элаку.

— Отнеси это в лагерь людям-большим.

Он взглянул на сверток, затем на разбитый внизу бивуак.

— Луг-Солнце встает, — сказал я. — Иди, пока люди-большие не проснулись.

Он быстро кивнул.

— Они меня не увидят. — С этими словами он слез с козырька и пропал. Через несколько секунд он уже мчался к костру. Тихо и незаметно, словно тень, Элак проник в спящий лагерь и с характерной для него бесшабашной отвагой ловко уложил сверток рядом с головой одного из спящих.

Он успел вовремя взобраться на козырек, и мы тут же тронулись к землянке. Мне стоило огромных усилий не обернуться.

Оставалось надеяться, что аккуратно сложенные и оставленные среди лагеря вещи дадут понять: я жив и знаю, где дружинники, но сам к ним прийти не могу. Все говорило за то, что мое послание прочтут неправильно, но я положился на Всевышнего и надеялся, что хуже не станет.

Что-то изменилось во мне в этот день. Пожертвовав одеждой, я как бы отринул мысль о побеге. И, интересное дело, на душе стало легче. Хотя порой накатывала тоска, я, кажется, тоже поверил, что попал в Племя Сокола не без какой-то цели. С этого дня я уже не мечтал убежать и постепенно смирился с пленом.

Больше я не видел дружинников, а когда костер на Самайн отгорел, племя откочевало к северу, на зимние пастбища. Мне казалось диким, что летом они живут на юге, зимой — на севере, но таков уж был их обычай.

Тогда я не знал, что в некоторых северных областях зимы помягче южных. Однако вскоре я убедился, что земли севернее Вала — не только продуваемые ветрами каменистые пустоши, как принято полагать. Есть здесь зеленые и уютные уголки, едва ли не лучшие в Британии. В один из них мы и въехали на мохнатых пони, гоня перед собой стадо маленьких жилистых овец.

Здешнее убежище мало отличалось от летнего, за тем исключением, что было и впрямь вырыто в холме. Кроме того, оно было гораздо больше, потому что в морозные дни сюда же загоняли овец и пони. Оно выходило в укромную лощину и на посторонний взгляд ничем не отличалось от обычных холмов. Здесь была трава для пони и овец, ручей, впадавший неподалеку в морской залив.

В убежище было темно и тепло. Пусть зимние ветры всю ночь завывали в камнях и расселинах, ища, куда бы запустить холодные пальцы, мы лежали у огня, закутавшись в меха и овчины, и слушали рассказы Герн-и-фейн о Старых днях, до того, как пришли люди-римляне с мечами, построили дороги и крепости, до того, как кровожадность погнала людей воевать друг с другом, и даже до того, как люди-большие поселились на Острове Могущественных.

— Слушайте, — говорила она, — я поведаю вам о временах до времен, когда мир был новым-преновым, притани ходили без помех, еды хватало всем, наши родители улыбались, любуясь своим ребенком-прибытком, Великий Снег сидел взаперти на севере и ничуть не тревожил первенцев Матери...

И она начинала сказание, и переливы ее голоса повторяли многовековую память народа, связывая слушателей с невообразимо далеким прошлым, оживавшим в словах старухи. Невозможно сказать, как давно возникло это предание, ибо для Обитателей холмов всякое время близко. То, что описывала Герн-и-фейн, могло случиться десять тысяч лет назад или вчера. Для них это было одно и то же.

Луна убыла и вновь прибыла, затем другая, и однажды поздно вечером пошел снег. Мы с Злаком и Ноло взяли собак и спустились в лощину, чтобы загнать овец. Мы уже собирали их в кучу, когда Ноло вскрикнул. Я обернулся. Он указывал в долину: сквозь снежный буран к нам приближались всадники.

Элак повел ладонью. Ноло положил стрелу на тетиву, пригнулся... и исчез. Он просто пропал, превратился в камень или кустик травы возле ручья. Я тоже пригнулся, как учили, гадая, удалось ли мне так же удачно слиться с землей. Собаки залаяли, Элак свистнул, и лай мигом оборвался.

Три всадника — обычного человеческого роста — ехали на тощих, заморенного вида клячах. Первый из них что-то сказал, Элак ответил, и начался разговор на ломаном языке Подземных жителей.

— Мы просим вас поколдовать, — кое-как объяснил всадник.

— Зачем? — спокойно спросил Элак.

— Умирает вторая жена нашего вождя. У нее лихорадка, она не ест. — Он с сомнением взглянул на Элака. — Придет ваша ведунья?

— Я спрошу. — Он пожал плечами и добавил: — Только вряд ли она захочет колдовать над женщиной-большой.

— Если она придет, наш вождь подарит ей четыре золотых браслета.

Элак презрительно нахмурился, словно говоря: «Эти безделицы для нас — все равно что конский навоз», однако я знал, что притани высоко ценят золото людей-больших и весьма им дорожат.

— Я спрошу, — повторил он. — А теперь уезжайте.

— Мы подождем.

— Нет. Уезжайте. — Элак не хотел, чтобы люди-большие узнали, в каком холме убежище.

— Нам вождь приказал! — воскликнул всадник.

Элак снова пожал плечами и отвернулся, делая вид, что будет сгонять овец. Всадники пошептались, и предводитель сказал:

— Когда? Когда ты ее спросишь?

— Когда люди-большие вернутся в свои дома.

Всадники развернули коней и унеслись прочь. Элак выждал, когда они исчезнут из виду, и сделал нам знак выбираться из укрытий. Ноло убрал стрелу обратно в колчан, мы сбили овец в кучу и погнали к убежищу. Другие уже завели под крышу коней, так что Элак направился прямиком к Герн.

— У вождя-большого жена в лихорадке, — сказал он. — Четыре золотых браслета за то, чтоб ее исцелить.

— Видать, сильно ее лихорадит, — отвечала Герн. — Но я все равно к ней пойду.

С этими словами она встала и вышла под снегопад. Мы с Ноло, Элаком и Врисой отправились вместе с ней.

Пока мы дошли до поселка в устье реки, уже почти стемнело. Дом вождя стоял на деревянных сваях в окружении домишек поменьше, прилепившихся на самом краю вонючей прибрежной отмели. Вриса, Элак и Ноло пошли с Герн. Меня взяли, чтобы стеречь пони, однако Герн, оглядевшись, велела мне вместе со всеми идти к вождю.

На двери висела грязная шкура. На свист Элака ее откинули, человек, приезжавший в лощину, вышел и сделал нам знак войти. Круглая бревенчатая избушка состояла из одного помещения с очагом посредине. Редкая солома на крыше и щелястые стены плохо защищали от ветра, в доме было сыро и знобко. Под ногами хрустели пустые раковины, рыбьи кости и чешуя. Вождь сидел у коптящего огня с двумя женщинами, каждая прижимала к груди грязного орущего младенца. Вождь засопел и указал в дальний угол, где на укрытой мехом охапке тростника лежала больная.

Герн увидела ее и прищелкнула языком. Женщина была средних лет, однако сомнительная честь производить на свет наследников вождя состарила ее значительно раньше срока. Теперь она лежала в жару, запавшие глаза были закрыты, руки тряслись, кожа пожелтела так, что сравнялась цветом с подстилкой из овчины. Она умирала. Даже я, ничего тогда не знавший о целительстве, понял: ей не дотянуть до утра.

— Дурачье! — прошептала Герн, — поздно они позвали меня колдовать.

— Четыре браслета, — напомнил Элак.

Герн со вздохом присела на корточки возле недужной, долго смотрела на нее, потом запустила руку в суму на поясе и вытащила горшочек с мазью, которую и принялась наносить ей на лоб. Женщина вздрогнула и открыла глаза. Я видел в них отблеск смерти, хотя под старухиными прикосновениями она вроде бы оживала. Герн начала заговор от лихорадки — утешительные слова, которые помогают прогнать жар.

Она вновь запустила руку в суму, высыпала мне в ладонь горсть сушеных кореньев, листьев, коры, семян и кивнула на железный котел, подвешенный на цепи к потолочной балке над очагом. Я догадался, что смесь надо бросить в котел. Залив ее водой из горшка, я подождал, пока закипит. Герн рукой показала, чтобы я подал ей отвар; под приглушенную брань вождя я передал черпак.

Герн приподняла голову больной и дала ей пить. Та слабо улыбнулась и снова откинулась на овчину. В следующий миг она уже спала. Старуха подошла к вождю и стала прямо перед ним.

— Жить будет? — грубо спросил вождь. Можно было подумать, что он говорит о своей гончей.

— Пока жива, — отвечала Герн-и-фейн. — Следи, чтоб она лежала в тепле и пила отвар.

Вождь засопел, снял браслет и передал одному из своих людей. Тот, избегая прикасаться к старухе, торопливо бросил браслет в ее раскрытую ладонь. Обидный жест не ускользнул от внимания моих спутников. Элак подобрался. Ноло уже вытащил стрелу.

Однако Герн взглянула на браслет и взвесила его в ладони. Похоже, олова в нем было больше, чем золота.

— Ты обещал четыре браслета.

— Четыре? Забирай, что дали, и убирайся! — проревел он. — Еще чего выдумала!

Обитатели холмов выхватили оружие.

Герн подняла руку. Элак и Ноло застыли.

— Вождь хочет обмануть ведунью? — В тихих словах ясно слышалась угроза. Рука проделала сложное движение, что-то упало в огонь, и к потолку взметнулся столб искр.

Женщины завопили и закрыли лицо руками. Вождь налился злостью, однако быстро снял еще три браслета и бросил их в горящие уголья.

С молниеносной быстротой старуха выхватила браслеты из огня. Вождь и его родичи застыли от изумления. Золото исчезло в складках ее одежды. Гордо выпрямившись, ведунья вышла из дома. Мы последовали за ней, сели на пони и в зимних сумерках вернулись в свое убежище.

Два дня спустя Элак и Ноло гнали овец на пастбище. Здесь их и отыскали прежние всадники. На этот раз с ними был вождь. Я спускался с холма и видел, как те во весь опор скачут на моих фейн-братьев, разгоняя овец. Я остановился и замер, мгновенно слившись со склоном.

Когда всадники остановились, я побежал вниз.

— Верните золото! — крикнул вождь.

Элак выхватил кинжал, Ноло натянул лук. Однако противники были наготове. Каждый держал короткий меч и прочный деревянный щит, обтянутый бычьей кожей. Откуда они их взяли? Купили у скоттов?

— Верни золото, вор!

Элак, вероятно, не знал этого слова, но тон был вполне ясен. Элак напружинился, готовый ринуться в бой. Единственное, что его останавливало, это лошади. Будь Обитатели холмов на своих пони, они бы не страшились негодяев. Однако их было двое пеших против четверых всадников.

Вождь твердо вознамерился вернуть золото или украсить головами моих братьев колья возле своего дома. А возможно, и то и другое. Глядя вниз, я почувствовал, что воздух вокруг сгущается, как в тот день, когда камни плясали над землей. Я знал — что-то произойдет, но не знал, что именно.

Однако в тот миг, когда я ступил между вождем и Элаком, мне стало ясно — противники тоже что-то почуяли.

— Зачем вы здесь? — спросил я, пытаясь говорить с непререкаемой властностью Герн-и-фейн.

Люди-большие вытаращили глаза, как будто я вырос из земли прямо у их ног. Вождь крепче сжал меч и буркнул:

— Женщина умерла, и ее закопали. Я вернулся за золотом.

— Езжай назад, — сказал я. — Если думаешь мстить тем, кто тебе помог, то поделом будешь наказан. Возвращайся к себе, ничего ты здесь не получишь.

Его тупая морда скривилась в мерзкой ухмылке.

— Я получу и золото, и твой длинный язык в придачу, ублюдок!

— Тебя предупредили, — сказал я и глянул на остальных. — Вас всех предупредили.

Те были поумнее или просто трусливее вождя. Они что-то забормотали себе под нос, складывая пальцы для защиты от дурного глаза.

Вождь расхохотался во всю пасть.

— Я тебя выпотрошу, как селедку, и удавлю твоими же кишками, молокосос! — объявил он, направляя острие меча мне в горло.

Элак напрягся, готовый прыгнуть. Я остановил его рукой. Острие, черное от запекшейся крови, придвигалось все ближе. Я обратил взор на зазубренное лезвие и представил жар, в котором его ковали, представил раскаленный докрасна кусок железа в горниле.

Острие засветилось — сперва тускло, потом все ярче и ярче. Алая полоса расширялась по лезвию к рукояти.

Вождь терпел, сколько хватило мочи, и за свое упрямство поплатился обожженной ладонью. Его вой прокатился по долине.

— Убейте его! — кричал он; красная кожа на руке уже пошла волдырями. — Убейте!

Его спутники не двинулись с места — их мечи тоже раскалились. Пряжки на поясах, кинжалы и браслеты стали обжигающе горячими.

Лошади приплясывали на месте, сверкая белками глаз.

— Убирайтесь отсюда и никогда больше не приходите. — Голос мой был спокоен, хотя сердце бешено колотилось.

Один из всадников развернул лошадь и хотел уже скакать прочь, но предводитель был упрям, как бык.

— Ни с места! — Лицо его почернело от гнева и досады. — Ты! — заорал он на меня. — Я тебя убью! Я...

Мне ни разу не доводилось видеть человека в такой ярости. Позже привелось — раз или два, но тогда я не знал, что от сильного гнева можно и помереть.

Вождь начал давиться, слова рыбьей костью застряли у него в горле. Задыхаясь, он ухватился руками за шею и, выкатив глаза, сполз с седла. Он был уже мертв, когда его тело коснулось земли.

Всадники лишь раз взглянули на мертвеца и, поворотив коней, унеслись прочь, оставив его лежать.

Когда они ускакали, Элак повернулся ко мне и заглянул в глаза. Он молчал, но вопрос читался ясно: “Кто ты? И что ты?”

Ноло присел на корточки рядом с телом и вымолвил тихо:

— Он мертв, Мирддин-прибыток.

— Взвалим его на лошадь, пусть сам возвращается домой, — предложил я.

Мы не без труда перекинули тяжелое тело через седло и, чтобы оно не соскользнуло, привязали запястья к лодыжкам, потом развернули бедную клячу, хлестнули ее по крупу, и она затрусила вослед товаркам. Я помолился за упокой его души — во мне не было ни ненависти, ни презрения. Мы проводили лошадей взглядом и вернулись в убежище. Элак и Ноло бежали впереди, так не терпелось им поведать о происшедшем.

Услышав их рассказ, Вриса и Герн-и-фейн взглянули на меня понимающе. Герн-и-фейн подняла руки над моей головой и пропела мне победную песнь. Вриса выразила свое одобрение по-другому: обняла меня и поцеловала. В тот вечер я сидел за ужином рядом с ней, и она кормила меня из своей миски.

Глава 7

На севере шел снег. Холодными беспросветными днями и долгими черными ночами под завывание вьюги я сидел у огня возле Аног Герн-и-фейн и внимал ее поучениям. Она наставляла меня в древней науке земли, огня, воздуха и воды, которую люди в своем невежестве зовут колдовством. Я усваивал на лету — учить Герн-и-фейн умела, и науку свою любила не меньше, чем Давид и Блез.

Тогда я и стал видеть. Все началось с горящего торфа в очаге, с красивых вишневых и золотых языков. Не все ведуньи это умеют, но Герн-и-фейн могла, глядя в огонь, различать очертания вещей. С той поры, как она разбудила во мне эту способность, мы часами просиживали вместе, наблюдая за пламенем. Потом она спрашивала, что я видел, и я отвечал.

Вскоре стало ясно, что я зорче ее.

По мере того, как росло умение, я почти научился вызывать желаемые образы. Почти. Тем не менее как-то ночью я видел мать. Это было и радостно, и неожиданно. Я, не отрываясь, смотрел в пламя, опустошив свой мозг для грядущих образов и в то же время мысленно устремись к ним. Рассказать об этом невозможно. Герн-и-фейн описывала так: «Словно набираешь воду из ручья или убеждаешь робких зимних жеребят спуститься с холмов».

Я всматривался в языки пламени, и передо мной мелькнул женский силуэт. Я потянул его к себе, удержал — словно огонек свечи в ладонях, — побудил принять форму и остаться. Это была Харита. Она сидела в комнате у жаровни с горящими углями. В тот миг, когда я ее увидел, она вскинула голову и огляделась, словно кто-то назвал ее по имени. Может быть, это был я; не знаю.

Я отчетливо видел ее лицо и по спокойной умиротворенности черт заключил, что она получила и правильно истолковала мое послание. Во всяком случае, она не изводила себя тревогой.

За ее спиной отворилась дверь, Харита полуобернулась и наградила вошедшего улыбкой. Я не видел, кто это, но он приблизился, и она протянула руку... Взяв ее ладонь в свою, он положил свободную руку ей на плечо и уселся на ручку кресла. Она повернула голову и коснулась губами его пальцев. Теперь я понял, кто это: Мелвис.

Я так разозлился, что не удержал образ: он рассеялся в пламени и пропал. Я остался с шумом крови в ушах и вопросом: «Что это значит?»

Меня не так поразило, что мать с Мелвисом. Нет ничего странного в том, что на время розысков она вернулась перезимовать в Маридун. Скорее меня задела ее нежность к другому — нежность, до сих пор безраздельно принадлежавшая мне. Тут тоже не было ничего особенного, но поди смирись с этим! Очень полезно убедиться в собственной незначительности.

Несколько дней я бился над значением увиденного, потом бросил. Главное, мать под надежной опекой и не чахнет от тоски по мне.

Я видел многое другое и все чаще и чаще узнавал людей и места. Вот Блез, закутавшись в плащ, сидит на холме и смотрит в звездное небо; священник Давид и дедушка Аваллах склонили головы над шахматной доской; Эльфин точит новый меч. Порою я не понимал, что вижу: в узкой каменистой расселине бьет из обрыва ключ; девушка с черными, как смоль, волосами, поджигает фитиль в ситовом светильнике; разгоряченные хмелем люди в чаду и шуме, оскалившие пасти псы...

Почти все завершалось одинаково: образ пропадал в пламени, превращаясь в пепел и жар. Я не знал, происходит это в прошлом, настоящем или будущем. Умение различать пришло позже. Всему свое время.

В те темные зимние дни Герн-и-фейн учила меня и другому. Она радовалась, что есть кому передать скопленные за долгую жизнь знания, а я с восторгом черпал из ее закромов. Наверняка она знала, что это не навсегда, что со временем я уйду и заберу полученное с собой. И все же она давала, не скупясь. Может быть, она знала и другое — как пригодятся мне со временем эти знания.

Когда весна вернулась на Остров Могущественных, фейн снова откочевали на юг. Землянку выбрали другую, надеясь, что здесь трава будет сочнее.

Наше летнее стойбище было недалеко от Вала, где между горами притаились укромные лощины и людское жилье встречается редко. Дважды за лето, выходя на охоту с Тейрном, я видел марширующие войска. Пригнувшись рядом с нашими пони, мы ждали, покуда они пройдут, и я чувствовал их мятущийся дух; ощущал клубящийся хаос, как завихрения воздуха вдоль идущих колонн.

То было не единственное свидетельство великих и грозных событий, которые предначертанным чередом разворачивались в мире людей. Я стал слышать голоса.

Это началось вскоре после того, как мы второй раз видели войска. Мы возвращались в землянку с дневной добычей и остановились напоить пони из ручья. Солнце садилось; желтое пламя охватило полнеба. Я обнял пони за шею — мы оба вспотели и устали. В ложбине не ощущалось ветерка, нас донимали мухи. Я отдыхал, глядя, как дробится свет на воде, и тут жужжание мух сложилось в слова:

״...растолкуй им... ближе, чем когда-либо... может, несколько лет... юго-восток... Линд и Лугуваллий с нами... крепись, Констанций. Это не навсегда...״.

Слова доносились еле-еле — легкое шелестение на ветру, но это был не ветер. Воздух висел неподвижно.

Я взглянул на Тейрна — слышит ли он. Однако он сидел на корточках у края воды и пил из горсти. Если он что и слышал, то не подал вида.

״...всего шесть сотен... приказы, мой друг, приказы... Император!... больше дани... в этот год, чем в прошлый, Митра нас защити!.. вытянуть все соки... вот печать, бери... значит, договорились... уж не отступаться... Ave Imperator!״

Слова доносились отрывочно, разные голоса мешались, заглушали друг друга. Однако то были голоса, и я не сомневался, что где-то — далеко или близко — эти слова прозвучали на самом деле. Пусть в услышанном не было смысла, я, знал, что речь идет о чем-то чрезвычайно значительном.

В то вечер, да и потом я долго об этом думал. Что это значит? Что может означать?

Увы, ответ пришел много позже.

Впрочем, я ничего бы не смог изменить. Я сроднился с Племенем Сокола и давно оставил мысль о побеге, утвердившись, как и Герн-и-фейн, в мысли, что все это предопределено. Может быть, они ошибались, и не я был послан в дар им, а они мне. И, действительно, то, что я здесь узнал, сослужило мне в жизни большую службу.

Непросто описать мою жизнь среди Сокольего народа. Даже мне произнесенные слова кажутся пустыми, тусклыми подобиями кипучей реальности, которая доселе жива в сердце. Я вспоминаю краски: осенняя медь папоротника; весенний царственный пурпур на склонах гор; зелень, нежная и свежая, как на заре творения, и сочная, как бо- жественная идея; мириады оттенков синего в небе, море, бегущей воде ручья; несравненная белизна только что выпавшего снега; серость нависших туч; непроглядная чернота раскинутых крыл ночи...

И еще: лучезарные дни безмерного света и радости; звездные ночи глубокого-глубокого сна; времена года сменяют друг друга в отведенные сроки, и каждый миг соразмерен и запечатлен в душе; земля медленно проходит неизменный круг рождений и смертей, веря в Создателя, исполняя свое древнее и чтимое обетование.

Великий Свет, я не мог бы любить тебя больше, чем в то время.

Ибо я видел, я разумел. Я видел порядок творения, понимал ритм жизни. Обитатели холмов жили близко к порядку, лад был у них в крови. Им не было надобности его понимать: он был в них, как и они — в нем, но через них я научился его чувствовать, через них приобщился к этому ладу.

Братья мои, родичи! Долг мой вам неоплатен, но знайте, что я вас не забыл. И, покуда люди помнят старые сказки, покуда у слов есть смысл, вы будете жить, как сейчас живете в моем сердце.

Я пробыл в Сокольем Племени еще год — зиму, весну и лето, Бельтан и Лугназад, после чего понял, что пора возвращаться к своим. Дни стали укорачиваться, и меня обуяло беспокойство. Под ложечкой сжималось, стоило лишь взглянуть на юг, сердце трепетало при любой мысли о доме, и по коже пробегал легкий зуд ожидания, что в далеких чертогах будущего жизнь моя обретает форму и кто-то где-то ждет, чтобы я появился.

Все эти ощущения я переживал молча, но Герн-и-фейн понимала это. Она видела, что время мое на исходе, и как-то после ужина позвала меня на воздух. Я взял ее под руку, и мы молча поднялись к каменному кругу на вершине холма. Она, сощурясь, посмотрела на вечернее небо, потом на меня.

— Мирддин-брат, ты уже мужчина.

Я ждал, что она скажет дальше.

— Ты покинешь фейн.

Я кивнул:

— Скоро.

Она улыбнулась так ласково и печально, что душа моя всколыхнулась от нежности.

— Иди своей дорогой, прибыток моего сердца.

Слезы выступили у меня на глазах, в горле застрял комок.

— Я не могу уйти, не услышав твоей песни, Герн-и-фейн.

Ей это польстило.

— Спою тебе на дорожку, Мирддин-прибыток. Особую песню спою.

Она начала сочинять ее в ту же ночь.

На следующий день ко мне подошла Вриса. Она поговорила с Герн-и-фейн и решила сказать, что все понимает.

— Ты был бы хороший муж, Мирддин-брат. Я хорошая жена.

Верно, она была бы прекрасной женой любому мужчине.

— Спасибо, Вриса-сестра. Но... — Я перевел взгляд на южные холмы.

— Надо возвращаться в землянку людей-больших, — вздохнула она. Потом, взяв мою руку, поднесла ее к губам, поцеловала и положила себе на грудь. Я почувствовал, как бьется сердце под мягкой и теплой плотью.

— Мы живые, Мирддин-брат. Мы не люди-небесные и не Древние, у которых нет жизни. Мы плоть, и кость, и дух — первые дети-прибыток Матери... — Она печально кивнула, прижав мою руку обеими ладошками. — Теперь ты это знаешь.

Я никогда и не сомневался. Она была так прекрасна, так полна жизни, настолько принадлежала своему миру, что я почувствовал соблазн остаться и стать ее мужем. Очень может быть, я так и сделал бы, но моя дорога вела прочь, и я уже видел себя на ней.

Я поцеловал Врису, и она улыбнулась, отбросив черную прядь.

— Ты всегда будешь в моем сердце, Вриса-сестра, — сказал я.

Тремя днями позже мы справляли Самайн, Ночь мирного пламени, и благодарили Родителей за удачный год. Когда луна взошла над холмом, Герн-и-фейн зажгла костер в каменном кругу, и я увидел огни на других вершинах. Мы ели жареного ягненка с диким луком и чесноком, много говорили и смеялись, я спел песню на родном языке — все были в восторге, хотя ни слова не поняли. Мне хотелось оставить им хоть что-то свое.

Когда я закончил, Герн-и-фейн встала и три раза медленно обошла костер по ходу солнца. Потом она встала надо мной и простерла руки над моей головой.

— Внемлите, Народ Сокола, это прощальная песнь нашего Мирддина-брата.

Она воздела руки к луне и начала петь. Она пела на вечный неизменный мотив холмов, но слова были новые, сочиненные в Мою честь, в них описывалась моя жизнь в фейне. Она спела про все: как я попал к ним, как меня чуть не принесли в жертву, как я мучился с языком, как внимал ее наставлениям у огня, как помог прогнать людей-боль- ших, как пас овец, принимал ягнят, охотился, ел, жил.

Она закончила, а мы остались сидеть в почтительном молчании. Я встал, обнял ее, и все родичи, один за другим, стали подходить и прощаться — каждый брал мои руки и целовал их в знак благословения. Тейрн подарил мне копье, которое сам сделал, Ноло — новый лук и колчан стрел со словами: «Возьми, Мирддин-брат. В дороге понадобится».

— Спасибо, фейн-брат Ноло. Возьму с радостью.

Потом подошел Элак.

— Мирддин-брат, ты большой, как гора. — (И правда, я так вырос, что возвышался над ними всеми). — Зимой тебе будет холодно. Возьми этот плащ.

И он надел мне на плечи чудесный плащ из волчьего меха.

— Спасибо, фейн-брат Элак. Буду носить с гордостью.

Последней подошла Вриса. Она взяла мои руки и поцеловала их.

— Теперь ты мужчина, Мирддин-брат, — тихо сказала она. — Тебе нужно будет золото для жены.

Она сняла с руки два золотых браслета, надела их мне на запястья и крепко меня обняла.

Если б в этот миг она попросила меня остаться, я бы остался. Однако вопрос был решен; она и другие женщины отошли за стоящие камни, и вскоре мужчины последовали за ними, чтобы страстным соитием обеспечить новый удачный год. Мы с Герн-и-фейн вернулись в землянку, она подала мне праздничную чару верескового меда, я выпил и уснул.

С тяжелым сердцем покидал я на следующий день свою семью Подземных жителей. Они стояли у входа в землянку и махали руками, собаки и дети бежали рядом с моим черным пони до самого низа холма. Возле ручья они остановились — им нельзя было пересекать воду, и я, оглянувшись назад, увидел, что фейн исчез. Остались лишь холм да серое бесцветное небо. Я вновь был в мире людей-больших.

Я держал путь на юго-восток в надежде выехать на старую римскую дорогу,

идущую от Вала до самого Ардеридда, если не дальше. Она бы вывела меня к Дэве, северному Городу Легиона, и горам Гвинедда, где я в последний раз видел своих близких. Мысль у меня была одна — вернуться к холмам и ложбинам у Ир Виддфа, где я видел наших дружинников. Я не сомневался, что кто-нибудь там будет, как не сомневался в том, что солнце взойдет на востоке. Меня будут искать, пока не получат известия или знака, что я мертв.

Надо было лишь отыскать дорогу. Время, впрочем, поджимало — со дня на день погода могла испортиться, и мои сородичи отправились бы зимовать домой. Солнце и так светило тусклее, ночами подмораживало. Если они не отыщутся в ближайшее время, придется ехать до самого Маридуна — трудное и опасное путешествие для одинокого странника.

Я трогался в путь до света и ехал долго после заката. Так мне удалось довольно быстро пересечь большое пустое пространство. Фейн в преддверии зимы откочевал на север; я и не догадывался, как далеко, пока на горизонте не выросла черная громада Калиддонского леса. Видимо, в прошлом году, перебираясь на зимние пастбища, мы обогнули его с запада. Кратчайший путь на юг лежал через лес, но я страшился въехать в его тень.

Однако время поджимало, и я, приготовив копье и лук, повернул на дорогу, которая вела в лес, надеясь пересечь его дня за три-четыре.

В первые сутки не произошло ничего примечательного. Я ехал сквозь буйство осенних красок — багрянец и золото пламенели в косых лучах. Только шелест сухой листвы да треск сучьев под копытами пони, редкий птичий крик или беличье цоканье отмечали мой путь через лес. Средь огромных, обросших зеленым мхом ясеней и дубов, раскидистых рябин и вязов, стройных сосен и курчавого тиса царила тишина, и она ясно давала понять, что мы здесь лишние.

Глава 8

На второй день упал туман, перешедший в мелкую морось, от которой вскоре на мне не осталось сухой нитки. Несчастный и промокший до костей, я продолжал путь, пока не оказался на заросшей папоротником поляне у быстрого ручейка. Покуда я решал, где его переехать, дождь перестал, тучи поредели и проглянуло бледное солнце. Я спрыгнул с пони, провел его через заросли папоротника к воде и стал поить.

Видимо, поляна и просвет в небе подействовали на меня ободряюще, потому что я стянул мокрый наряд и разложил на камнях у ручья в надежде, что скоро совсем развиднеется. И я не ошибся.

Однако, когда облака разошлись, неподалеку затрещали кусты. Я машинально затаился и стал невидимым. Шум приближался, и я, разумеется, его узнал — прямо на меня бежал дикий кабан, за которым гнался охотник.

Через мгновение вепрь-исполин выбежал из подлеска в каком-то десятке шагов выше меня по течению. Его черная шкура была исчерчена белыми отметинами. Как подобает старому вояке, он не замедлил бега, со всего разгона влетел в ручей, пронесся по воде, поднимая фонтан брызг, и исчез на другом берегу.

Следом появился всадник. В тот миг, когда конь с седоком вылетел из подлеска на берег, солнце пробило тучи, и луч света копьем ударил с небес, осветив дивное зрелище: красавец-конь цвета утренней дымки, длинноногий и легкий. Не конь — олень: белая грива плещет на ветру, ноздри раздуты от запаха вепря. Всадница, стройная и яростная, глаза расширены от охотничьего азарта, распущенные волосы цвета полуночи струятся за спиной, солнце бьет в начищенные бляхи серебряного нагрудного доспеха, тонкая рука сжимает серебряное копье — застывший лунный луч, подхваченный на лету.

В тот же миг я узнал в охотнице девушку с волосами, как вороново крыло, которую видел в пламени.

Еще через мгновение я усомнился, видел ли ее вообще, потому что конь вспорхнувшей птицей перелетел ручей. Вместе со своей ношей он опустился на другом берегу и пропал в зарослях вслед за кабаном.

Если б не звук продолжающейся погони, я бы счел, что все это мне померещилось. Треск и топот удалялись, поэтому я быстро натянул одежду, перевел пони через ручей и поскакал вдогонку.

След был виден отчетливо, но настигнуть их не удавалось, и я не видел ни вепря, ни охотницы, пока едва не наехал на них посреди зеленой поляны в самой чащобе.

Огромный вепрь лежал на брюхе, подобрав ноги, тонкое копье уходило через могучую лопатку вглубь, где острый наконечник пронзил сердце, громадные клыки были желтые и загнутые, хитрые маленькие глазки сверкали жаждой крови. Девушка еще не спешилась, ее скакун победно фыркал и рыл копытом землю.

Она не обернулась, хотя я с треском ломился сквозь тисовый лес — все ее внимание было приковано к вепрю. И впрямь, добыча досталась редкостная. Уж я-то всяких вепрей повидал и сам изведал охотничий трепет при виде мчащегося навстречу кабана. Однако такого великана я еще не видел, как и таких хладнокровных охотниц.

Была то отвага или надменность?

Победный блеск глаз, твердый подбородок, царственная осанка... во всех ее прекрасных чертах сквозила привычка повелевать. Передо мной была девушка, которая при всей своей юности — вряд ли она перешагнула пятнадцатую весну — ничего не страшилась, ни перед чем не отступала и никогда не признавала поражения.

Только насытившись созерцанием убитого вепря, она снизошла до того, чтобы заметить меня.

— Тебя не звали, чужак.

После певучей речи Подземных жителей ее выговор показался мне странным, но слова я разобрал — почти так же говорили в Ллионессе.

Я покаянно склонил голову.

— Прости меня, я и впрямь чужак.

— Вина твоя не в этом, — заметила она.

Она перебросила ногу через седло, спрыгнула на землю, подошла к вепрю и остановилась, с удовлетворением глядя на него.

— Он славно постоял за себя.

— Не диво. Судя по шкуре, многие пытались его завалить, да все тщетно.

Это ей польстило.

— А я вот преуспела. — Она издала радостный военный клич. По лесу прокатилось и затихло эхо. Девушка обернулась ко мне. — Что ты здесь делаешь? — Она спросила так, словно весь лес принадлежит ей.

— Как видишь, я путник.

— Я вижу грязного мальчишку в вонючей волчьей шкуре. — Она высокомерно наморщила нос. –И на путника ты ничуть не похож.

— Но я и впрямь держу путь в далекие края.

— Верю. — Она внезапно повернулась, уперлась сапожком в лопатку поверженного зверя и рывком вытянула копье. С серебряного древка закапала темно-алая кровь. Заметив это, она вытерла древко о бок зверя.

— Эта шкура будет знатным трофеем, — заметил я, подходя ближе.

Она направила на меня копье.

— Как и твоя, волчонок.

— У вас в округе все такие невежи?

Она рассмеялась — словно легкий звон рассыпался в воздухе.

— Мне упрек. — В тоне не было и капли раскаяния. Она повесила копье в ременную петлю на седле. — Будешь стоять, как пень, или поможешь довезти добычу?

Сказать по правде, я не знал, как везти это чудище без телеги, да и на телегу его было бы не взвалить без помощи трех-четырех дюжих мужчин. Разумеется, лошадям эта ноша была не по силам. Однако девушка не растерялась. Вытащив из-за седла топорик, она велела мне срубить по соседству от поляны несколько тонких березок.

Я сделал, как она сказала, мы быстро обрубили ветки и ремнями связали из жердей что-то вроде волокуши. Работа продвигалась быстро и доставляла мне радость, так как позволяла любоваться ловкими движениями охотницы.

Покуда я рубил березки, она сняла нагрудный доспех и теперь работала рядом со мной в голубой рубахе и короткой клетчатой юбке, какие носят горцы. Сапожки на ней были из мягкой оленьей кожи, запястья и горло украшали тонкие серебряные обручи с синими самоцветными камешками. Кто бы мог подумать, что столь изящно сло- женная, тонкорукая девушка с молочно-гладкой кожей возьмется за нелегкую работу с такой страстью? Впрочем, я подумал, что, когда ей интересно, она во все кидается с головой.

Мы почти не разговаривали, но нам обоим нравилось, как ловко спорится дело; у нас отлично получалось работать в лад. Когда волокуша была готова, встал вопрос, как втащить на нее огромную тушу. Я подвел к убитому вепрю свою лошадку, мы обвязали ему передние ноги ремнем и, используя одну из оставшихся жердей в качестве рычага, принялись взваливать тушу на место.

Сопя, обливаясь потом и налегая что есть силы, мы перекатили зверя на волокушу, где он немедленно завалился мне на ногу. Девушка со смехом прыгнула помочь; когда она нагнулась ко мне, я различил теплый аромат женственности и благовонных масел. От прикосновения ее рук по коже пробежал огонь.

Мне удалось высвободить ногу, и мы вернулись к нашему нелегкому занятию. Наконец мы привязали тушу к жердям, выпрямились и переглянулись. Лица наши раскраснелись от гордости и усилий, со лба бежал пот.

— После охоты, — начала она, и в ее васильковых глазах блеснуло лукавство, — я имею обыкновение купаться. — Она помолчала и смерила меня взглядом. — Тебе это тоже не помешало бы, но... — она уклончиво подняла ладонь, — час уже поздний.

По правде сказать, при мысли искупаться с такой красавицей у меня по чреслам пробежала волна наслаждения. Я вовсе не думал, что время позднее, но она, не дожидаясь ответа, вскочила в седло и проехала несколько шагов, прежде чем обернуться.

— Ладно, ты заработал корочку хлеба у огня и охапку соломы на конюшне. Так что давай за мной, волчонок.

Не дожидаясь второго приглашения (которое вряд ли последовало бы), я взял поводья и пошел вслед за ней. Тащить вепря оказалось нелегко, особенно через ручей. Однако, когда солнце коснулось западных холмов, мы увидели большой поселок — не меньше двадцати просторных бревенчатых домов на берегу глубокого горного озера. Чуть поодаль на холме высился замок, состоящий из башни, конюшни, кухни, житницы и храма. Все это было деревянное.

Мы выехали из леса в поселок, и жители выбежали нас приветствовать. При виде вепря они разразились криками. Девушка принимала их восторги со скромным спокойствием, по которому я заключил, что она знатного рода. Ее отец — здешний правитель, а люди на улицах — его подданные. По их лицам я понимал, что ее здесь обожают.

Надо сказать, меня принимали куда прохладнее. Те, кто меня замечал, хмурились, некоторые грубо указывали на меня пальцами. Им не нравился грязный приблудный мальчишка рядом с госпожой. Только скажи, и они прогнали бы меня камнями.

Виню я их? Да ничуть. Я сам понимал, что недостоин ехать с ней рядом. А глядя на себя их глазами... Да, рядом с их прекрасной повелительницей трусил на лохматом пони еще более лохматый мальчишка в коже и волчьей шкуре, явно из диких северных краев — сомнительный и опасный чужестранец.

Однако девушка словно не замечала их недовольства и моего смущения. Я озирался по сторонам, думая, что зря поехал за ней и надо было оставаться в лесу. Мы проехали через поселок, по прибрежной гальке и поднялись на холм. Сельчане не последовали за нами, но остались на почтительном отдалении.

— Что это за место? — спросил я, когда мы спешились. К нам бежали слуги.

— Дом моего отца, — объяснила девушка.

— Кто же твой отец?

— Скоро увидишь. А вот и он!

Я повернулся туда, куда она глядела, и увидел великана, который семимильными шагами приближался к нам. Он был ростом с двух Подземных жителей, выше даже Аваллаха, и при этом широк в плечах, в груди, с руками, как ствол тиса. Его длинные каштановые волосы были зачесаны назад, на голове — золотой обруч. Мягкие сапожки доходили до колен, юбка-килт была в красную и зеленую клетку. Следом за ним бежали два огромных волкодава.

— Мой отец. — С этими словами девушка кинулась к нему. Он подхватил ее, обнял, оторвав от земли. Я сморгнул, ожидая услышать, как хрустнут ребра. Однако великан осторожно поставил дочку на место и подошел ко мне.

Он взглянул на вепря, глаза его округлились, он открыл рот и захохотал, так что затряслась бревенчатая башня и эхо раскатилось по лесистым холмам.

— Молодец, дочурка! — Он хлопнул в ладоши размером с большие плошки. — Молодец, моя славная!

Он поцеловал ее и круто повернулся ко мне.

— А ты откуда, приятель?

— Он помог мне довезти вепря, — объяснила девушка. — Я сказала, что за труды он может поесть и переночевать.

— Мне это было не в труд, — с трудом выговорил я.

— Вот значит что, — промолвил великан. Видимо, он еще не решил, как ко мне отнестись. — Имя-то у тебя есть?

— Мерлин, — отвечал я. Для меня самого это прозвучало странно. — Мирддин ап Талиесин среди моих родичей.

— Так у тебя и родичи есть? Не шутишь? Чего ж ты не с ними?

— Меня похитили Обитатели холмов, я только сейчас выбрался, — отвечал я, надеясь, что от меня не потребуют новых объяснений. — Мои родичи живут на юге. Я направляюсь к ним.

— Где на юге?

— В Летнем краю и в Ллионнессе.

Он нахмурился.

— Так ты говоришь. Не помню, чтобы слышал такие названия. Может, их и на свете нет. Как же зовется твой народ?

— Кимры.

— Это слово я по крайней мере слышал. — Он кивнул, глядя на мою серебряную гривну и золотые браслеты — подарок Врисы. — Это родичи твоего отца?

— Да. Мой дед — Эльфин ап Гвиддно Гаранхир. Он был королем Гвинедда.

— Что значит «был»?

— Когда пикты с саксами напали на наши земли, ему пришлось перебраться на юг.

Великан сочувственно вздохнул.

— Тяжелые времена. И все же ему повезло — мог и голову сложить. — Его голос громыхал, как колеса телеги на дощатом мосту.

— Так твой отец — королевский сын?

— Мой отец умер вскоре после моего рождения.

— А что твоя мать? Ты про нее не говорил.

Странно: никто прежде так не допытывался о моем происхождении. Впрочем, меня прежде и не приглашала в гости царская дочь.

— Мать моя зовется Харитой, она Ллионесская царевна. Мой дед — Аваллах, царь Инис Аваллаха.

Он одобрительно кивнул, но глаза его сузились. Казалось, он мысленно меня взвешивает, может быть, прикидывая, как далеко сможет забросить в озеро и сильный ли будет всплеск. Однако сказал он вот что:

— Королевская кровь по отцу и по матери. Неплохо. — Он перевел взгляд на меня и на тушу, которую его слуги разделывали прямо на месте. — Ну только глянь! Видел такого молодца? Завтра будем им пировать.

И этот удивительный человек, повернувшись, зашагал обратно в башню, сопровождаемый собаками.

— Отцу ты понравился, волчонок. Тебе здесь рады.

— Правда?

— Я тебе говорю.

— Ты знаешь про меня все, а я не знаю ни ׳твоего имени, ни имени твоего отца, ни что это за место, ни...

Она легонько улыбнулась.

— Какой ты любознательный.

— Там, откуда я, это зовется обычной учтивостью.

— Ты как-то отовсюду и ниоткуда. Ладно. — Она склонила головку и отвечала. — Я — Ганиеда. Мой отец — Кустеннин, король Годдеу в Калиддонском лесу.

— Мои приветствия вам обоим.

— Наши приветствия тебе, Мирддин ап Талиесин, — мило отвечала она. — Соблаговолишь зайти?

— Конечно. — Я склонил голову. Она рассмеялась, и звук ее смеха жидким серебром разлился в мглистом вечернем воздухе. Потом она ухватила меня под руку и повлекла за собой. Сердце мое чуть не разорвалось.

В ту ночь я спал на пуховой перине в опочивальне рядом с пиршественным чертогом Кустеннина вместе с несколькими его людьми, которые не обижали меня, но и особой приязни не проявили. Утром они разошлись по своим делам, я встал и вышел в зал, где несколько слуг убирали остатки вчерашней трапезы и посыпали пол свежим тростником.

Никто не обращал на меня внимания. Я вышел во двор, сел на приступочку и зачерпнул воды из деревянного ведерка. Вода была ледяная, вкусная, я пил, думал о предстоящем сегодня пути — и ехать мне не хотелось.

Я еще не поставил на место черпак, когда холодные пальцы коснулись моей шеи. Я втянул голову в плечи и резко повернулся. Ганиеда со смехом отскочила назад.

— Ты, наверно, сильно устал, — сказала она. — Полдня проваляться в постели! И это путник, которому надо спешить!

— Ты права, Ганиеда. — Мне нравилось произносить ее имя. Она была в той же голубой рубахе и юбке-килте, что и вчера, но для защиты от утренней прохлады надела длинный, отороченный овечьим мехом плащ. Серебро на шее и запястьях сверкало, гладко зачесанные черные волосы блестели на солнце.

— Впервые за много дней, — продолжал я, — мне довелось спать на мягком, вот я и заспался.

— Видно, что ты устал, — спокойно заметила она. — Значит, не стоит сегодня ехать. Отправишься завтра, когда отдохнешь. Так лучше будет. — Она с необычной робостью сделала шаг ко мне. — Я вот тут думала... — продолжала она серьезно, ну не то, чтоб совсем серьезно, это было не в ее характере. — Какие дивные глаза! Твои глаза, Мирддин...

— Да? — Я чувствовал, как кровь приливает к щекам.

— Они золотые — волчьи, сокольи... Никогда таких у людей не видела.

— Ты мне льстишь, госпожа, — смущенно выговорил я. О чем же она думала?

Она устроилась рядом со мной на каменную приступочку.

— Тебе далеко ехать?

— Да уж порядочно.

— Ну как далеко?

— Дальше некуда.

— Ой. — Она замолчала, уперев локоть в колено и примостив подбородок в горсти.

— А если б это было ближе, что тогда?

Ганиеда пожала плечами.

— Может... когда-нибудь.

Я рассмеялся.

— Ганиеда, объясни, к чему ты клонишь. О чем ты думала? Я здесь сижу, когда мне надо седлать коня и уезжать скорее. — Последние слова колом встали у меня в горле. Ганиеда скорчила рожицу.

— Ты не знаешь дороги через лес. Тебя надо проводить.

— До сих пор я обходился без провожатых. И тебя нашел без их помощи.

— Тебе просто повезло, — важно отвечала она. — Отец говорит, опасно слишком полагаться на удачу.

— Согласен.

— Вот и хорошо. Остаешься?

— Хотел бы, да не могу.

Лицо ее опечалилось, и, готов поклясться, дневной свет потускнел.

— Почему?

— Мне далеко ехать, — объяснил я. — Зима надвигается, погода вот-вот испортится. Если я не хочу замерзнуть где-нибудь на горном перевале, надо трогаться в путь.

— Это тебе так важно — вернуться домой?

— Да.

И я стал рассказывать, как все было.

Ганиеда слушала, как зачарованная. Я рассказал больше, чем собирался, и говорил бы дальше, лишь бы она слушала. Однако, когда я излагал, как Обитатели холмов кочуют с места на место, раздался стук копыт.

Ганиеда вспорхнула и бросилась навстречу всаднику. Тот спрыгнул с седла и поцеловал ее. Я медленно встал, ощущая в себе пустоту разочарования. Зависть, как нож, поворачивалась в моих кишках.

Незнакомец обнял ее за плечи, и они вместе пошли ко мне. Ганиеда так и светилась от любви. Я умирал от ревности.

— Мирддин, друг мой, — сказала она (по крайней мере со вчерашнего дня меня уже произвели в друзья, спасибо и на том), — познакомься с моим...

Я смотрел на мерзавца, похитившего ее сердце, и не мог понять, что она в нем нашла. Здоровенный переросток с беспечными глазищами цвета орехового прутика, длинноногий и большелапый. Морда смазливая, возраст — года на четыре-пять старше меня. Однако при всем его превосходстве в росте, весе и возрасте я охотно схватился бы с ним за Ганиеду. Но состязание уже позади, награда досталась ему, мне оставалось лишь тупо улыбаться и беситься от зависти.

Эти мысли пронеслись в моей голове, прежде чем Ганиеда закончила:

— ...с моим братом Гвендолау.

Ее брат! Я готов был его расцеловать.

Какой красивый! Какой умный! Да чего же прекрасен мир, где есть такие люди! Он мигом вырос в моих глазах, и я с жаром стиснул его руки в старинном приветствии.

— Гвендолау, приветствую тебя как брата и друга.

Он весело улыбнулся.

— Твой слуга, Мирддин Вильт.

Он со смехом ткнул пальцем в край моего волчьего плаща.

Мерлин Дикий... от шутливого прозвища у меня по коже пробежал холодок. В нем слышался отзвук чего-то жуткого. Неприятное чувство пронеслось, как стрела в полночном лесу, и пропало, когда он похлопал меня по спине.

Ганиеда объяснила:

— Мерлин скоро едет на юг. Там его родичи. Он жил на севере с банши...

— Вот как? — Гвендолау оглядел меня с любопытством. — Это объясняет волчью шкуру. Но как же тебя не убили?

— Господь меня хранил, — отвечал я. — Со мной обошлись по-хорошему.

Гвендолау добродушно кивнул и повернулся к сестре:

— Дома отец?

— Уехал рано утром, обещал вернуться до заката. Велел, чтоб ты его подождал.

— Хм! — Он удивился, потом пожал плечами. — Ладно, ничего не поделаешь. Зато хоть отдохну до его приезда. Ну, всего тебе доброго, Мирддин. Пойду завалюсь в постель.

Он взял усталую лошадь под уздцы и повел через двор в конюшню.

— Далеко он ездил? — спросил я.

— Да. У нас на западной границе беспокойно. Гвендолау ездил предупредить тамошних жителей.

— А что за беспокойство?

— Разве они бывают разные?

— Ну, для набегов время уж больно позднее.

— Только не для скоттов. Они приходят через пролив — это занимает у них меньше дня — и проводят свои кожаные челны по Аннану в самый наш лес. И потом, им сподручнее грабить осенью, когда собран урожай.

Ее слова вернули меня в мир мечей и вечного противоборства. При мысли о жаркой крови на хладном железе меня передернуло. Я взглянул на озеро — в нем отражались синие небеса — и увидел могучего мужа в стальном боевом шлеме и нагрудном доспехе. Его горло пересекала черная рана.

Я узнал его, и меня опять передернуло.

— Если тебе холодно, пошли в дом.

— Нет, Ганиеда, не холодно. — Я тряхнул головой, чтоб прогнать тягостное видение. — Если ты проводишь меня до конюшен, я тронусь в путь.

Она нахмурилась, и в этот миг ей на щеку упала капля дождя. Она протянула руку — еще одна капля брызнула на ладонь.

— Дождь, — победно объявила она. — Под дождем ехать нельзя. И сегодня мы жарим вепря. Ты помог его довезти, так что теперь помогай есть.

По правде сказать, в небе висело лишь одно темное облачко, но мысль о холодной сырой дороге ничуть меня не манила. Ехать не хотелось, и я сдался на уговоры. Ганиеда потянула меня назад в дом завтракать мясной похлебкой, репой и овсяными лепешками.

Весь день она не отпускала меня от себя, развлекала играми и музыкой — в замке была шахматная доска с резными фигурками, а у Ганиеды — лира. И в шахматы, и на лире она играла прекрасно — словно нарочно, чтобы отвлечь меня от предстоящего пути.

День пронесся, как вспугнутый олень, и, когда я выглянул в дверь зала, небо на западе уже озарилось и солнце сквозь серые облака заливало янтарем вершины дальних холмов. «Ладно, — убеждал я себя, — пони нуждался в отдыхе. Хорошо, что мы задержались тут на денек. Но завтра с утра — в путь». Признаюсь, только увидев садящееся солнце, я понял, что из-за нерешительности потерял день. Верно, день был приятный, но все равно он потрачен впустую.

С заходом солнца вернулся король Кустеннин. Он, едва спрыгнув с лошади, бросился в зал, его волосы и плащ развевались за спиной. Ганиеда кинулась к нему, он сгреб ее в охапку и закружил.

Ясно, что он в ней души не чает, да и немудрено. Других женщин я в доме не видел, значит, дочь — единственная отрада короля. От одного ее вида он веселел, как от крепкого вина.

Мигом появился Гвендолау в малиновой шелковой рубахе с черным широким поясом. Штаны на нем были в сине-черную клетку, как и плащ на плече, заколотый большой витой пряжкой из серебра. Гривна на нем тоже была серебряная. Одним словом, королевский сын с головы до пят.

Ганиеда вернулась ко мне, а Гвендолау с отцом отошли обсудить дела. Некоторое время они серьезно переговаривались, хмуря брови и скрестив руки на груди, стоя в уголке у очага, где жарился, шипя и брызгая жиром, вепрь.

С появлением господина зал начал наполняться людьми. Многие из них приехали с Кустеннином, другие пришли на пир из поселка. Король и его сын прервали беседу, и Кустеннин вышел встречать гостей. Каждого он приветствовал отдельно, каждого ласково обнимал. “Вот человек, — подумал я, — который умеет любить друзей. Как же он относится к врагам?”

— Дело хуже, чем я думала, — тихонько поведала мне Ганиеда.

— Откуда ты знаешь? — Я смотрел, как король приветствует гостей, шутит, смеется, передает по кругу рога с медом: счастливый монарх встречает старых друзей, на челе его — ни тени заботы.

— Знаю, — прошептала Ганиеда. — Он ничего не рассказал мне и сразу заговорил с Гвендолау, даже не выпив кубка. Смотри, он и сейчас не прикасается к питью. Видишь — берет рог и передает дальше, не пригубив. Да, вести тревожные. Ночью будет военный совет.

Все было так, как она сказала. Вглядевшись внимательнее, я тоже различил среди гостей скрытый ток беспокойства. Люди говорили и смеялись, но слишком громко и нарочито.

Куда я влип? И вообще зачем я здесь?

И я задумался о том, что ждет меня далеко на юге. Нет, все-таки зря я задержался.

Но почему? Я пробыл в фейне Сокола три года и, хотя скучал по дому, никогда не чувствовал такой спешки. Впрочем, сейчас дело иное. Я задержался исключительно ради собственного удовольствия, потому что хотел быть рядом с Ганиедой. Да и она, не высказывая этого прямо, дала понять, что хочет, чтоб я остался.

Ах, Ганиеда, как же я все это помню!

Мы пировали в бревенчатом парадном покое, среди света и смеха; в чаду от жареного мяса блестели глаза и гривны, среди властителей Годдеу ходили по кругу окованные золотом рога, и те пили и пили, хотя их повелитель не прикоснулся к вину. После предупреждения Ганиеды я внимательно следил за происходящим, да и не я один. Гвендолау тоже следил — трезвый и настороженный — со своего места за высоким столом.

Когда с едой было покончено и вожди потребовали песню, Ганиеда взяла лиру и запела. Я удивился не тому, что она поет, потому что голос у ней был и впрямь красивый, но тому, что у богатого и Могущественных владыки нет барда, а то и двух. Да он мог бы держать полдюжины придворных певцов, чтобы те возносили ему хвалы и пели о мужестве его витязей.

Закончив петь, Ганиеда подошла ко мне и потянула меня за рукав.

— Идем.

— Я хочу видеть, что будет.

— Нас это не касается. Пошли. — Разумеется, она имела в виду, что не касается меня.

— Пожалуйста, — взмолился я, — давай выясним, что будет. Если на севере неспокойно, об этом стоит знать и моим родичам.

Она кивнула и села рядом со мной.

— Зрелище будет не из приятных. — Голос ее был жестким, как каменные плиты на полу.

Почти сразу Кустеннин поднялся и раскинул руки.

— Друзья и родичи! — воззвал он. — Вы пришли сегодня есть и пить за моим столом, и это славно. Король должен поддерживать свой народ, делиться с ним во дни мира, оберегать его во дни бедствий.

Те, кто сидел с ним рядом, одобрительно застучали по столу кубками и рукоятками кинжалов. Я заметил, что Гвендолау исчез из-за стола.

— Еще одно право короля — сурово расправляться с врагами. Наши отцы защищали свою землю и людей в тяжелые времена. Тот, кто попустил врагу вторгнуться в свой край, убивать его подданных, жечь их поля и добро, — не достоин своего имени.

— Верно! Верно! — закричали вожди.

— И всякий, кто обратился против сородичей, такой же враг, как морские волки на боевой ладье.

При этих словах зал смолк. Огонь трещал в очаге, за стенами выл ветер. Капкану оставалось только захлопнуться, но вожди еще не осознали этого.

— Лоетер! — вскричал король. — Так ли это?

Я стал искать глазами того, кого он назвал. Это оказалось нетрудно — после королевских слов вокруг него образовалась пустота.

— Так, повелитель, — отвечал Лоетер, узколицый верзила с брюхом, как у борова. Он беспокойно огляделся.

— Ну, Лоетер, как мы наказываем тех, кто предает собственных родичей?

Теперь все глаза смотрели на Лоетера. У того на лбу выступил пот.

— Мы лишаем их жизни, повелитель.

— Мы убиваем их, Лоетер, так?

— Да, повелитель.

Кустеннин мрачно кивнул и оглядел вождей.

— Вы слышали, этот человек сам изрек себе приговор. Да будет так.

— Что за безумие? — закричал Лоетер. Он вскочил, держась за рукоять кинжала. — Ты меня обвиняешь?

— Не я тебя обвинил, Лоетер. Ты сам себя обвинил.

— В чем? Я ничего не делал.

Кустеннин сверкнул глазами.

— Не делал? Тогда ответь, откуда золото на твоей руке?

— Оно мое, — огрызнулся Лоетер.

— Откуда оно взялось? — спросил Кустеннин. — Отвечай без утайки.

— Мне его подарили, повелитель.

— Верно, подарили. Его подарили тебе скотты! Те, что затаились у самой нашей границы, готовя новый набег.

В зале поднялся крик. Ганиеда вновь потянула меня к выходу.

— Идем.

Но было поздно. Лоетер увидел, что все против него, и, несмотря на хмель, решил сбежать, рассчитывая на поддержку друзей.

— Урбген! Гвис! Идемте, не слушайте эту ложь! — Он повернулся, вышел из-за стола и двинулся к дверям, но никто за ним не последовал.

— Ты продался скоттам, взял их золото в обмен на свое молчание. Твоя алчность навредила нам всем, Лоетер. Ты больше не имеешь права быть среди честных людей.

— Я им ничего не давал!

— Ты указал им, где высадиться! Укрыл под своим кровом! — взревел Кустеннин. — Дети спят сегодня без матерей, Лоетер. Жены оплакивают мужей. Догорают угли и остывает зола там, где был домашний очаг. Сколько еще людей погибнет из-за тебя?

— Это не я! — взвыл несчастный, бочком подбираясь к двери.

— Так кто ж? Отвечай мне, Лоетер!

— Да я и помыслить такого не мог, — заскулил он.

— Ты продал своих родичей, Лоетер. Те, о ком я обязан печься, лежат сегодня в темных покоях смерти. — Кустеннин воздел руку и указал на длинный кинжал за поясом у предателя. — Ты пойдешь за ними, Лоетер, так я говорю, и так будет, или я уже не король Годдеу.

Лоетер еще отступил к двери.

— Нет! Они только просили разрешения поохотиться! Клянусь! Я собирался отдать золото тебе...

— Довольно! Не унижайся дальше. — Кустеннин пошел к Лоетеру, сжимая в руке кинжал.

Тот метнулся к дверям. Там был Гвендолау с двумя псами и воины по обе стороны от него.

— Не убивайте меня! — завопил Лоетер. Он попятился к Кустеннину. — Умоляю, повелитель! Пощади!

— Твоя смерть будет легкой, чего не скажешь о тех, кто полег по твоей вине. Мне не хватит духу сотворить с тобой то, что делают с пленными скотты.

Лоетер дико взвизгнул, рухнул на колени перед королем и зарыдал. Все смотрели на них в гробовом молчании.

— Пощади меня, господин, пощади... Отправь в изгнание.

Кустеннин, казалось, задумался. Он взглянул на распростертого предателя, затем обернулся к собравшимся.

— Что скажете, братья? Пощадить его жалкую жизнь?

Он не успел договорить, как Лоетер вскочил. В руке его был кинжал. Сталь метнулась к королевской спине, но в это мгновение послышался громкий рык, и что-то черное молнией пронеслось по воздуху...

Лоетер лишь раз вскрикнул, прежде чем псы порвали ему горло.

Изменник рухнул на пол, но псы продолжали рвать тело, пока Гвендолау не оттащил их за ошейники. Кровь текла с их морд.

Кустеннин взглянул на растерзанный труп.

— Вот что принесло тебе твое золото, — печально произнес он. — Ответь мне, стоило ли оно того?

Он махнул рукой, и воины, стоявшие у дверей, вытащили тело из зала.

Я повернулся к Ганиеде, которая сидела рядом со мной. Глаза ее яростно сверкали в свете факелов.

— Он отделался легче, чем заслужил, — тихо сказала она и, повернувшись ко мне, добавила: — Так должно быть, Мирддин. Измену надо карать, иначе ты не король.

Глава 9

Гнусная история, — говорил Кустеннин, — и не при госте бы ей случиться. Извини, сынок, ничего нельзя было поделать.

— Я все понимаю, — отвечал я. — Тебе не за что просить извинения.

Великан медвежьей лапой хлопнул меня по спине.

— У тебя самого царская стать. Видна кровь. Правда, что ты в последние годы жил с Обитателями холмов?

— Правда.

— Как же так? — искренне подивился он. — Такой смышленый малец — и не придумал, как убежать?

— Я бы мог убежать, если б хотел. Но я решил остаться.

— Сам решил?

— Не сразу, — объяснил я, — но потом понял, что так нужно.

— Зачем?

Пришлось сознаться, что я и сейчас толком не знаю.

— Может быть, станет ясно потом. По крайней мере, я не жалею об этом времени. Я многому научился.

Он только потряс головой. В этом был весь Кустеннин — он понимал или все, или ничего. Он действовал прямо и без промедления — как в случае с предателем Лоетером. Он ценил народное уважение и во всем стремился его заслужить.

— Куда теперь, Мирддин? — спросил он. — Ганиеда сказала, ты рассчитываешь до зимы оказаться в Диведе.

— Там у меня друзья. Мои родичи живут еще дальше.

— Ты говорил. Путь неблизкий.

Я кивнул.

— Погода может испортиться в любой день, и зима застанет тебя в дороге.

— Тем больше причин скорей отправляться в путь, — отвечал я.

— И все же я просил бы тебя остаться. Перезимуй с нами, а весной в путь-дорожку.

Я не сомневался, что все это затеяла Ганиеда. Она не решилась просить меня сама и уговорила отца.

— И нам будет веселее. Вот увидишь, время пролетит незаметно, — продолжал он.

— Вы добры и щедры, мне жаль, что я вынужден отказаться.

— Ладно, сынок, раз ты решил, то езжай, не буду тебя переубеждать. Три года вдали от дома — немалый срок.

Он проводил меня до конюшни, приказал седлать моего пони и с сомнением оглядел низкорослого конягу.

— Крепкий-то он крепкий, да уж больно неказист для королевского сына. На моем быстрее доедешь.

Кустеннин махнул конюшему, чтоб привели одного из его скакунов.

— Да, ростом пони маловаты, — сказал я, — однако очень сильны и выносливы. Что ночью, что днем, они уверенно несут своих седоков, когда другим лошадям давно потребовался бы отдых. — Я похлопал по холке мохнатого маленького конька. — Спасибо, государь, но я поеду на своем пони.

— Как хочешь, — отвечал Кустеннин. — Просто я думал, если ты возьмешь моего коня, у тебя будет повод вернуться.

Я улыбнулся. Снова Ганиеда?

— Твое гостеприимство — вполне достаточный повод.

— Не говоря уже о моей дочери, — с улыбкой добавил он.

— Она и впрямь прекрасна, — сказал я. — А ее воспитание делает честь ее отцу.

В этот миг появилась сама Ганиеда и сразу увидела оседланную лошадь.

— Так ты уезжаешь!

— Да.

— Мерлин три года не был дома, — мягко заметил Кустеннин. — В плен попал еще мальчишкой, а теперь, можно сказать, взрослый мужчина. Пусть едет.

Она величаво приняла отказ, хотя я видел, что она расстроена.

— Ладно, но его нельзя отпускать одного. Пошли кого-нибудь провожатым.

Кустеннин задумался.

— Кого же ты посоветуешь?

— Пошли Гвендолау, — просто отвечала она, как будто ничего естественней и быть не могло. Они разговаривали, словно меня здесь нет, но сейчас Ганиеда обернулась ко мне:

— Мой брат не помешает тебе в дороге?

— Нет, конечно, — отвечал я, — но это не нужно. Я найду дорогу.

— А заодно и смерть в снегу, — сказала Ганиеда. — Или хуже — на острие разбойничьего копья.

Я рассмеялся.

— Пусть разбойники прежде меня поймают.

— А ты такой ловкий? Такой неуязвимый? — Она выгнула бровь и сложила руки на груди. Будь у меня Архимедов рычаг, я все равно не сдвинул бы ее с места.

Нет нужды говорить, что я тронулся позднее задуманного, зато с двумя спутниками. Гвендолау охотно согласился меня сопровождать, но сказал, что возьмет своего человека, Барама. «Чтоб не возвращаться в одиночку, если ты встретишь своих друзей».

Я не мог ничего возразить на это.

Лишний человек означал не только лучшую защиту, но и неизбежную задержку. Впрочем, к полудню провизию и фураж погрузили на вьючную лошадь, и мы покинули замок Кустеннина. Ганиеда стояла, выпрямившись, и не махала рукой, а просто не отводила взгляда, пока мы не скрылись из глаз.

Через два дня мы въехали на старую римскую дорогу над Ардериддом. Она шла прямо, как стрела. Если не считать густого боярышника и зарослей папоротника по обочинам, не было видно никаких признаков разрушения. Римляне строили на века, чтобы их труд пережил само время.

Тут мы двинулись поскорее, несмотря на начавшиеся ливневые дожди. Днем ехали под набухшим стальным небом, низвергавшим на нас потоки воды; ночью ледяной ветер качал деревья, и волки выли в холмах. Мы настолько вымокли и промерзли, что не согревались даже у костра.

Гвендолау оказался прекрасным спутником и поддерживал в нас дух, насколько позволяла непогода. Он распевал нелепейшие песенки и рассказывал длинные, неимоверно запутанные истории о своих охотничьих подвигах. Послушать его — так все зверье в лесах трепещет при одном его имени. Еще он поведал, что случилось в мире, пока я был у Подземных жителей. Мне он нравился, и я не жалел, что мы едем вместе.

Барам, напротив, был неразговорчив и сдержан. Он без лишних слов делал свое дело, уверенно правил лошадьми и следил за дорогой.

Ничто не ускользало от его внимания, хотя, если его не спрашивать, он оставлял свои наблюдения при себе. Часто, когда мне казалось, что он с головой ушел в свои мысли, лицо его расплывалось в улыбке в ответ на балагурство Гвендолау.

Вечером пятого дня мы были в Лугуваллии, который местные жители зовут Каерлигвалид, или, чаще, Каерлигал. Я предлагал проехать его быстрее и заночевать у дороги — очень уж не хотелось мешкать так близко от цели. Однако Гвендолау не пожелал об этом и слышать.

— Может, ты, Мирддин, и в силах ехать без остановки, как банши, а я нет. Если я не просохну, мои кости размякнут и превратятся в кашу. Шкура уже давно размокла. Мне нужно глотнуть теплого и забраться под крышу, с которой не льет всю ночь. Короче, заворачиваем в корчму.

Молчаливый Барам встал на его сторону, и мне оставалось лишь согласиться.

— Ладно, будь по-вашему. Но я здесь впервые. Корчму ищите сами.

— Положись на меня. — Гвендолау пришпорил лошадь, и мы галопом влетели в город. Наше появление вызвало у жителей интерес, впрочем, вполне доброжелательный. И вскоре Гвендолау, который убедил бы даже устрицу раскрыть перед ним свои створки, обзавелся полудюжиной друзей и добился того, чего хотел. Сказать по правде, путников здесь не видали давным-давно и любую новость ловили с открытым ртом.

Корчма оказалась старым строением в римском стиле с большой общей комнатой, маленькими спальнями и конюшнями, которые от дома отделял чисто выметенный двор — в прежние дни сановники редко приезжали верхом. И дом, и конюшни были сухие и чистые, корма для лошадей хватало.

Другими словами, место было теплое и уютное, пропахшее пивными и хлебными дрожжами. В очаге горели дрова, на вертеле жарилось мясо. Барам без единого слова шагнул к очагу, подтащил табурет и уселся, вытянув к огню длинные ноги.

— Теперь, когда казармы опустели, — сказал владелец, с любопытством глядя на нас, — мы редко видим новые лица.

Его собственное лицо было круглым и красным — он явно не отказывал себе в еде и питье.

— Казармы опустели? — удивился Гвендолау. — То-то я вижу: у ворот никого. Но вряд ли это давно.

— А я разве сказал, давно? Да будь я пиктом! Еще прошлым летом были полны-полнехоньки, да и начальства толклось, словно собак нерезаных. А теперь...

— Что стряслось? — спросил я.

Он оглядел меня, мою одежду — полагаю, за спиной он сложил пальцы от сглаза, — но отвечал напрямик:

— Ушли, все ушли. Разве я не это говорю? Все ушли.

— Куда? — спросил я.

Хозяин нахмурился и закрыл рот, но не успел я задать еще вопрос, как вмешался Гвендолау:

— Я слыхал, каерлигальское вино особенно хорошо в дождливую ночь. Ты, небось, и не наливал его с тех пор, как простился с легионерами?

— Вино? Где ж мне достать вина? — Он закатил глаза. — Ноу меня есть такое пиво, что вы про вино и думать забудете.

— Так тащи! — вскричал Гвендолау. Хозяин побежал за пивом, а Гвендолау сказал мне:

— Не стоит задавать слишком прямых вопросов. Мы, северяне, предпочитаем лучше узнать собеседника, прежде чем выкладывать все без утайки.

Появился хозяин с тремя кружками темного пенистого пива. Гвендолау одним глотком осушил полкружки, утер рот ладонью, причмокнул губами и сказал:

— А-ах, ну и пиво! Сам Гофаннон задохнулся бы от зависти. Решено, ночуем у тебя, если ты согласен.

Хозяин расплылся в улыбке.

— А куда вам еще податься? Да и у меня других постояльцев нет, так что мой дом — ваш дом. Кровати небольшие, но сухие. Меня зовут Каракат.

Барам опустил пустую кружку на стол.

— Хорошее пиво, — сказал он и вернулся на свое место у очага.

— Сухие! — воскликнул Гвендолау. — Слыхал, Мирддин Вильт? Сегодня ночуем в сухости.

— В долгой дороге забывается прелесть домашнего ночлега, — заметил хозяин. — Так мне по крайней мере говорили.

— Отнюдь, — отвечал Гвендолау. — Мы в пути семь ночей и семь дней, и все мои мысли — о миске горячей похлебки и теплом месте у очага.

Каракат подмигнул и сказал доверительно:

— Женщин у меня нет, но если вы пожелаете...

— Спасибо, — отвечал Гвендолау, — но сегодня я устал как собака, и женщинам мало будет от меня радости. Мы в седле с первых лучей солнца.

Хозяин выразил сочувствие.

— Время для путешествий неподходящее. Я сам, если бы тронулся в путь, то лишь по великой нужде.

«Тебя и впрямь нелегко было бы оторвать от пивной бочки», — подумал я. Вслух же сказал:

— Мы не по своей охоте. Надо думать, легионеры тоже уходили без радости.

Хозяин хитро подмигнул.

— Верно сказано. Уж сколько слез было пролито! Улицы затопило слезами — женщины провожали мужей и возлюбленных.

— Жалко оставлять друзей и близких, –_f заметил Гвендолау, — но, думаю, они скоро вернутся. Они всегда возвращаются.

— Только не в этот раз. — Хозяин печально покачал головой. — Нет. Это все император...

— У Грациана своих дел невпроворот, так что... — начал Гвендолау.

— Я разве сказал «Грациан»? Или «Валентиниан»? — фыркнул Каракат. — Я знаю одного императора — Магна Максима!

— Максима! — Гвендолау выпрямился от изумления.

— Его самого, — улыбнулся хозяин, гордый своей осведомленностью. — В прошлом году об эту же пору он объявил себя императором. Теперь, клянусь Цезарем, нас перестанут ущемлять. Давно пора было.

Так вот о чем рассказывали мне голоса! При поддержке верных легионов Максим провозгласил себя императором Западной Римской империи и забрал с севера войска. Причина может быть только одна — он должен высадиться в Галлии, чтобы разбить Грациана. Иначе ему не удержаться.

Мне стало жутко. Легионы ушли...

— Вот увидишь, они вернутся, — повторил Гвендолау.

Хозяин фыркнул и пожал плечами.

— Да хоть бы вовсе не возвращались, лишь бы пикты нас не трогали. Мы такие стены не для собственной прихоти завели.

Раскатистый храп Барама положил конец разговору.

— Я вас накормлю, судари, чтобы вы могли идти спать, — сказал Каракат, торопливо направляясь в кухню.

— Еда и сон. — Гвендолау счастливо зевнул. — В дождливую ночь нет ничего лучше. Похоже, Барам не стал нас дожидаться.

Мы ели замечательно вкусную говяжью ляжку. Я три года не пробовал говядины и почти забыл вкус хорошо прожаренного мяса. Кроме того, Каракат принес репу, сыр, хлеб и еще темного пива из своего погреба. После еды сразу потянуло в сон — нас проводили к чистым соломенным лежанкам, мы расстелили на них плащи, устроились поудобнее и крепко проспали до утра.

Проснулись мы с птицами и увидели, что кони уже оседланы. Радушный хозяин дал нам в дорогу ржаных хлебцев и проводил в путь, заручившись обещанием останавливаться только у него, если будем в Каерлигале.

— Помните Караката! — кричал он вслед. — Лучший постоялый двор во всей Британии! Помните меня!

Утро на удивление выдалось без дождя. Барам первым выехал в ворота, я пристроился сзади. Кроме нас Каерлигал покидали другие путники — купец и его слуги, и Гвендолау подъехал к ним обменяться новостями. Я грыз хлеб и обдумывал услышанное вчера.

Итак, Максим провозгласил себя императором (или его провозгласили легионы) и теперь забрал свое войско в Галлию — забрал наше войско в Галлию. Популярное решение, судя по всему. Вот и Каракат его одобряет. Оно будет по душе многим, кто считает, что наши подати уходят неведомо на что. Да, популярное. Но губительное.

Я помнил Максима. Помнил и другое — как я почувствовал тогда, что больше его не увижу. Он отважный человек, бесстрашный военачальник. Долгие годы военной службы многому его научили. На поле брани хладнокровие ему не изменит. Легионеры боготворят его. Без сомнения, они пойдут с ним до самого Рима и дальше.

Разумеется, есть надежда, что император Максим сделает для нас в Галлии больше, чем военный наместник Максим мог сделать в Британии, и что замирение далеких варваров подарит мир Острову Могущественных. Слабая надежда, но и ее не стоит отвергать. Если кто и способен на такие свершения, то это Максим.

Сухая погода держалась. Дорога шла вверх, к горам, уже накинувшим зимние снеговые покровы. Мы, не теряя времени, двигались на юг.

Несколько ночей подряд мы вставали на ночлег вместе с попутчиками — купцом и его слугами. Он торговал по ту сторону Вала, на западе и на востоке, а с приближением зимы заторопился назад в Лондон. Как выяснилось, он, по купеческому обыкновению, много разъезжал и торговал со всяким, кто мог предложить золото или серебро и при этом не спрашивал у них, откуда это богатство и как оно добыто. Соответственно он вел дела с пиктами, скоттами, саксами и бриттами, не делая между ними различий.

Это был приятный, общительный человек по имени Обрик, он вступал в пожилой возраст с тем спокойствием, какое дает богатство. Он знал свое дело, и рассказы его внушали доверие, потому что не отдавали бахвальством и пустозвонством. Больше того, в этот год он торговал по обе стороны Вала и хорошо знал, какие войска ушли.

— Я их видел, — говорил Обрик, шевеля палкой угли в костре. Вид у него был невеселый. — В Галлии дела плохи. Грациан долго не продержится, а саксы и англы уважают одну силу... силу и острие меча, да и то не всегда.

Гвендолау долго обдумывал его слова, потом спросил:

— Сколько он взял с собой войска?

Обрик покачал головой.

— Довольно... даже слишком. Весь гарнизон Каерсегойнта, войска из Эборака и Города Легионов на юге. Семь тысяч, а то и больше. Слишком много, как я сказал.

— Ты говоришь, что видел, как они уходили, — спросил я. — Как же так получилось?

— Я не глух и не слеп. — Он пожал плечами, потом улыбнулся. — И сплю вполглаза. Но в любом случае это не тайна. Почти все, с кем я имел дело, рвались в Галлию. Их мысли были полны грядущей добычей — кому-то мерещились чины, кому-то золото. Они и покупали: подарки своим женщинам, всякую мелочь в дорогу. Я и прежде видал, как они уходят, — это всегда одинаково. И уж будьте уверены, пикты проведали об этом. Уж не знаю, откуда — я им не говорил, — но проведали.

— И что они?

— Кто знает?

— Но они осмелеют?

— Они и без того всегда готовы напасть. — Обрик потыкал палкой в огонь. — Однако, когда я сказал вам, что больше не поеду так далеко на север, я говорил правду. Вот я в этом году и задержался подольше. Нет, больше я сюда не вернусь.

Максим переправился в Галлию, забрав войска, и врагу это известно. Даже в лучшие времена только легионы и сдерживали пиктов, а сейчас время отнюдь не лучшее. Гвендолау знал это не хуже меня. Осознав, чем это чревато, он помрачнел лицом.

— Как ты можешь с ними торговать? — со злобой спросил он и, переломив палку, швырнул ее в костер. — Ты же знаешь, какие они.

Обрику такие слова были не внове. Он смиренно улыбнулся.

— Они люди. У них есть нужды. Я продаю товар тем, кто готов его купить. Не дело купца решать, кто друг, а кто враг. Половина племен на этом паршивом острове воюет с другой половиной. Союзы заключаются и расторгаются по два раза на дню.

— Вот насадят твою голову на кол, а шкуру прибьют к воротам, тогда узнаешь, кто тебе друг.

— Если они убьют меня, то уничтожат единственный источник соли, меди и тканей. Живой я гораздо нужнее. — Он похлопал рукой по кожаной мошне на боку. — Серебро есть серебро, золото есть золото. Я продаю тому, кто готов купить.

Гвендолау эти слова не убедили, но вслух он ничего не сказал.

— Я долго был на севере, — сказал я, — и с благодарностью выслушал бы новости с юга.

Обрик прикусил губу и поворошил уголья в костре.

— Ну, юг, как всегда. Здоровый. Сильный. Были, конечно, набеги, без них никогда не обходится. — Он помолчал, припоминая, потом сказал: — В прошлом году в Лондоне собирался совет — несколько королей, лордов и магистров съехались обсудить свои проблемы. Их принял правитель и викарий, хотя тот давно выжил из ума и, говорят, все время спит.

— Что-нибудь решили?

Обрик хохотнул и помотал головой.

— Решить-то решили!

— Так что же?

— Что хорошо бы Рим присылал больше денег на содержание войск, а император сам приехал взглянуть, как тут плохо и опасно, людей бы нам побольше и оружия, да еще новых сторожевых башен на юго-восточном побережье, да восстановить укрепления вдоль Вала, да построить боевые корабли... Короче, вот бы с неба год и один день сыпались динарии. — Торговец вздохнул. — Дни Рима миновали. Не жди помощи с Востока, сынок, наша Мать-Империя нас больше не любит.

На третий день мы въехали в Мамикий, заброшенный поселок на развилке дорог. Одна вела на запад в Дэву, другая изгибалась на юго- восток к Лондону. Здесь мы простились с купцом Обриком и направились в Гвинедд.

Мы должны были добраться за шесть дней, но ехали много дольше, и то диво, что доехали, а не сгинули в горах под ледяными ливнями. Однако спутники мои не проронили ни слова жалобы. Спасибо им. Хотя со мной их послала Ганиеда, я все равно считал себя в ответе за их жизнь и здоровье.

В Дэве, бывшем северном Городе Легиона, мы спросили о моих родичах. Никто не слышал о пропавшем мальчике или о том, чтобы его искали. Мы купили еды и продолжили путь в горы, забирая на юг к Диганви и Каерсегойнту. Так было дальше от Ир Виддфа, зато дорога лучше, и по пути можно было заглядывать в извилистые лощины и балки.

В девяти днях езды от Дэвы нас застал снег. Мы выжидали в ложбине у ручья, пока не распогодилось. Однако к тому времени, как вновь проглянуло солнце, снег был лошадям по бабки, и Гвендолау объявил, что дальше искать бесполезно.

— Мы никого не найдем до будущей весны, Мирддин. Да и что толку искать, они уже дома.

Мне пришлось согласиться.

— Ты наверняка знал, что этим все кончится. Зачем же поехал со мной?

На губах его мелькнула улыбка.

— Честно?

— Конечно.

— Ганиеда попросила.

— Ты поехал ради нее?

— И ради тебя.

— Почему? Я тебе никто — чужак, проведший одну ночь под кровом твоего отца.

Глаза его весело сверкнули.

— Ганиеда так не считает. Ладно, я все равно бы поехал, если б отец сказал. А теперь, когда лучше тебя узнал, то рад, что так получилось.

— Но уж теперь ты свободен. Дальше я поеду один. Может, ты еще успеешь вернуться домой до...

Гвендолау мотнул головой и хлопнул меня по спине.

— Поздно, братец Мирддин. Надо ехать дальше. Слыхал я, на юге снега поменьше, хочу проверить, правду говорят или врут.

Откровенно говоря, мне самому не хотелось продолжать путь в одиночестве, так что я согласился. Еще до вечера того же дня мы повернули коней на юг и больше не оглядывались. Довольно будет сказать, что путь в Маридун ничуть не напоминал поездку трехлетней — неужели только трехлетней? Мне казалось, полжизни прошло! — давности.

Мучениям нашим не было конца. Никто — ни римляне, ни бритты — не проложил дорог по диким просторам Камбрии. Мы вскоре потеряли счет времени. Иногда целый день уходил на то, чтобы пересечь заснеженную долину или подняться на одинокий, обмерзший водораздел. Дни стали короче, мы по большей части ехали в темноте под ледяным, пробирающим до мозга костей дождем. Неунывающий дух Гвендолау помогал продолжать путь и тогда, когда мы с Барамом готовы были сдаться от холода и усталости. И хотя горные перевалы занесло снегом, нам удалось отыскать объездной путь и пробиться-таки в Дивед, край, населенный деметами.

Никогда не забуду наш въезд в Маридун. Город блестел под свежевыпавшим снегом, черные деревья тянули к серому небу тощие ветви. Смеркалось, воздух уже искрился и голубел. Однако в душе моей пылал яркий костер, ибо я вернулся; спустя три года все-таки вернулся.

Я надеялся, что Мелвис окажется в городе. Я понимал, что и без него меня встретят с радостью, но очень хотел его видеть, чтобы спросить про мать и друзей, узнать, что случилось в мое отсутствие.

Мы проехали по пустым городским улицам и по дороге к вилле. На свежем снеге уже отпечатались следы лошадиных копыт, так что мы не удивились, увидев во дворе коней. Когда мы подъезжали, из дома как раз вышли слуги с факелами, чтобы их расседлать и отвести в конюшню. Мы спешились и окликнули слуг.

— Мы приехали издалека повидаться с лордом Мелвисом, — сказал я. — Он дома?

Слуги подошли и, подняв факелы, принялись разглядывать нас.

— Кто его спрашивает?

— Скажите, что Мирддин здесь.

Слуги переглянулись.

— Мы тебя знаем?

— Вы, может, и не знаете, а Мелвис знает. Скажите, что сын Талиесина просит разрешения его видеть.

— Мирддин ап Талиесин! — Глаза у слуги округлились. Он пихнул в бок товарища. — Бегом!

Последовало неловкое молчание, пока мы ждали возвращения посланного. Тот так и не вернулся, потому что двери распахнулись и во двор хлынул людской поток. Впереди всех бежал Мелвис.

На мгновение он замер, глядя на меня.

— Мирддин, мы тебя ждали...

Он схватил меня руками за плечи, и я увидел слезы в его глазах. Я ждал дружеской встречи, но чтобы король Диведа при виде меня заплакал от радости... Это превосходило все мои ожидания. Я не знал, что и думать. Я и видел-то его всего один раз.

— Мерлин...

Толпа любопытных расступилась, и Мелвис шагнул в сторону.

Имя это произнесла Харита.

Она стояла, озаренная светом из дверей, высокая, царственная, в тонкой золотой гривне, с волосами, заплетенными в косу, как это делают благородные женщины у деметов. На ней было длинное шелковое платье и богато расшитый голубой плащ. Никогда на моей памяти она так не походила на королеву. Она шагнула ко мне, раскрыла объятия, и я упал ей на грудь.

— Мерлин... ой, соколик мой, сынок... как же долго... как же долго я ждала... — Ее теплые слезы капали мне на шею.

— Мама... — У меня в горле и глазах тоже стояли слезы — я и надеяться не смел встретить ее здесь. — Мама... я хотел вернуться быстрее, я бы вернулся...

— Ш-ш-ш, не сейчас. Ты здесь и цел... цел... Я знала, что ты вернешься. Знала, что сумеешь добраться... и вот ты здесь... здесь, мой Мерлин. — Она положила руку мне на щеку и нежно поцеловала, потом схватила мою руку. Казалось, кроме нас, никого во дворе нет. — Идем. Согрейся. Есть хочешь, сынок?

— Мы почти не ели последние два дня.

Мелвис подошел ближе.

— В доме есть дичь, и хлеб, и мед. Все сюда, заходите! Выпьем за возвращение Мерлина! А завтра устроим пир!

Нас увлекли в зал. Здесь было светло от факелов, пламя ревело в очаге, столы были накрыты, и трапеза уже началась. Быстро приготовили еще стол и внесли блюда. Мама крепко держала меня за руку, и тревога долгих месяцев рассеивалась под лучами радости, в то время как домашнее тепло согревало замерзшие кости.

Не забыли и о Гвендолау и Бараме. Я о них не тревожился — они легко смешались с людьми Мелвиса. И впрямь, мне было так хорошо, что я почти совсем позабыл о них.

Старый Пендаран, отец Мелвиса, встал мне навстречу с кресла-трона и сказал:

— Как я погляжу, странствия пошли тебе только на пользу. Вид у тебя здоровый, ты строен, силен и ясноглаз, что твой тезка кречет. Зайди ко мне попозже, покалякаем.

Было не похоже, что мама отпустит меня от себя хоть на миг сегодняшним вечером, да и в ближайшие дни. Однако я обещал ему, что мы скоро поговорим.

— Мне многое надо было сказать тебе, Мерлин, — промолвила Харита, — но сейчас, когда ты здесь, у меня все вылетело из головы.

— Мы вместе. Все остальное неважно.

Мне подали огромное блюдо с мясом и хлебом и рог с медом. Я отхлебнул теплого питья и принялся за еду.

— Ты вырос, сынок. Последний раз, когда я тебя видела... — Голос Хариты сорвался, она опустила глаза. — Ешь. Ты голодный. Я столько ждала, подожду и еще немного.

Несколько раз откусив, я забыл про голод. Мать смотрела на меня, как будто никогда прежде не видела.

— Я что, так изменился?

— И да, и нет. Верно, ты уже не тот мальчик, но ты мой сын, и для меня всегда будешь одинаков, что бы ни случилось. — Она стиснула мою руку. — Как хорошо, что ты снова со мною.

— Если б ты знала, сколько раз за последние три года я думал об этой минуте...

— А если б ты знал, сколько ночей я провела без сна, думая о тебе, о том, где ты, что поделываешь...

— Я плакал, когда думал, как ты тревожишься. Молился, чтобы хоть как-нибудь передать тебе весточку. Вот почему, когда Элак увидел наших людей в долине, я послал одежду и сломанную стрелу. Я хотел, чтоб это был знак.

— Да, и я приняла его как подтверждение. Я знала, что ты жив и здоров...

— Откуда?

— Я точно так же узнала бы, если бы ты страдал от раны или погиб. Думаю, у каждой матери есть такая способность. Я почувствовала, когда принесли одежду, хотя мне сперва не хотели ее показывать.

Они решили, что банши тебя убили, а теперь издеваются над твоими друзьями. Я знала, что это не так и что у тебя есть важные причины поступить именно таким образом. — Она помолчала и вздохнула. — Что стряслось, Мерлин? Мы вернулись за тобой. Искали. Нашли бурдюки для воды, нашли место, где ты сидел в тумане... Что случилось?

И я начал рассказ о том, что случилось после той странной ночи. Я говорил, а она ловила каждое слово, и расстояние в три года постепенно сжималось в ничто, так что под конец мне стало казаться, что я никуда не пропадал.

Наверно, мы проговорили заполночь, потому что когда я кончил, то увидел, что все разошлись, факелы коптят и в очаге догорают алые уголья.

— Я рассказывал всю ночь, — сказал я, — а ведь еще так о многом надо поговорить.

— А мне бы только слушать и слушать. Но я не думаю о тебе, а ты ведь устал с дороги. Идем, тебе надо отдохнуть. — Она наклонилась и надолго заключила меня в объятия. — Сколько раз я об этом мечтала!

Мы встали, и она повела меня в приготовленный покой. Я еще раз поцеловал ее.

— Я люблю тебя, мама. Прости, что заставил столько мучиться.

Она улыбнулась.

— Доброй ночи, Мерлин, сынок. Я люблю тебя и рада, что ты вернулся.

Я вошел в спальню и уснул как убитый.

Глава 10

Мелвис сдержал обещание: на следующий день был пир, да какой!

Сразу после завтрака слуги начали украшать зал. Мы с Мелвисом и Харитой сидели в креслах у очага и говорили о том, что случилось в мое отсутствие. Вдруг двери распахнулись и с заснеженного двора вбежали смеющиеся служанки с охапками остролиста и зеленого плюща. Они тут же принялись сплетать зеленые гирлянды и развешивать их по стенам — над дверьми и на креплениях для факелов.

Веселая девичья болтовня мешала разговору. Я спросил, в чем дело, Мелвис ответил со смехом:

— Ты забыл, какой сегодня день?

— Ну, недавно был солнцеворот... а что за день?

— Ну как же, Рождество. У нас дома вошло в обычай справлять церковные праздники. Сегодня отмечаем твое возвращение и рождение Спасителя.

— Да, — подтвердила Харита. — Кстати, тебя ждет приятная неожиданность: Давид приедет служить обедню. То-то он обрадуется! Он непрестанно о тебе молился.

— Давид приедет сюда? — удивился я. — Но это же очень далеко. Он может и не добраться.

Мелвис ответил:

— Не так и далеко. Он начал строить монастырь в полудне езды отсюда. Так что он здесь будет..

— Так церковь в Инис Аваллахе опять заброшена? — Мне стало грустно. Я любил маленький круглый храм с узким крестообразным окном. В нем обитала святость: стоило ступить под его свод, как на душу нисходил мир.

Харита помотала головой.

— Отнюдь. Там теперь Коллен и с ним еще двое монахов. Мелвис подарил Давиду землю для строительства церкви здесь и аббатства неподалеку.

— Работы почти закончены, — гордо объявил Мелвис. — К весеннему севу начнут собираться его чада.

Мелвис и Харита обменялись взглядами. Король встал.

— Прости меня, Мирддин, я должен заняться подготовкой к вечернему торжеству. — Он помолчал, потом широко улыбнулся, глядя на меня. — Господи, как же приятно тебя видеть — ты так похож на отца.

С этими словами он поспешил прочь.

— Он нам друг, Мерлин, — заметила мама, провожая его взглядом.

Я ничуть в этом не сомневался. Но ее слова звучали как оправдание.

— Да, конечно, — сказал я.

— И он любил твоего отца... — Голос ее изменился, стал тихим, почти виноватым.

— Тоже верно. — Я пристально глядел ей в лицо, пытаясь понять, к чему она клонит.

— Мне не хватило духу его обидеть. Пойми. И еще, сознаюсь, мне было одиноко. Тебя не было так долго... Я пробыла здесь первую зиму после того, как ты пропал... это было естественно, и Мелвис так радовался...

— Мама, что ты хочешь сказать? — На самом деле я уже догадался.

— Мы с Мелвисом в прошлом году поженились. — Она смотрела на меня, чтобы понять, как я среагирую.

При ее словах у меня возникло странное чувство, что все это уже было или что я знал это заранее. Может быть, я догадался в ту ночь, когда увидел их в языках пламени Герн-и-фейн. Я кивнул, ощущая стеснение в груди, вслух же произнес:

— Да, понимаю.

— Он так этого хотел. Я не могла его оттолкнуть. Из-за меня он не женился в надежде когда-нибудь...

— Ты счастлива? — спросил я.

Она ненадолго замолчала.

— Мне хорошо, — сказала она наконец. — Он очень меня любит.

— Ясно.

— И все-таки в этом тоже есть счастье. — Она отвела глаза и голос ее сорвался. — Я по-прежнему люблю Талиесина и всегда буду любить. Но я не предала его, Мерлин, пойми. В некотором смысле я осталась верна твоему отцу. Я вышла замуж не ради себя, а ради Мелвиса.

— Можешь не извиняться передо мной.

— Хорошо, когда кто-то тебя любит, даже если ты не можешь сполна ответить на эту любовь. Мелвис мне приятен, однако сердце мое навсегда принадлежит Талиесину. Мелвис понимает. — Она кивнула, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Я говорила, он хороший человек.

— Знаю.

— Ты не сердишься? — Она вновь повернулась ко мне, впилась глазами в мое лицо. Ее волосы блестели в мягком зимнем свете, на лице читалось сомнение. Наверное, решение далось ей нелегко, но я чувствовал, что она поступила правильно.

— Как я могу сердиться? То, что приносит такое счастье, не может быть дурным. Пусть умножится любовь — разве не так говорил Давид?

Она печально улыбнулась.

— Ты говоришь, как Талиесин. Он сказал бы в точности то же самое. — Она опустила глаза, и меж ресниц просочилась слезинка. — Ой, Мерлин, иногда мне так его не хватает... так не хватает.

Я взял ее за руку.

— Расскажи мне про Летнее царство.

Она подняла глаза.

— Пожалуйста, я так давно не слышал про него от тебя. Мне хочется послушать, как ты произносишь эти слова.

Она кивнула, выпрямилась в кресле, закрыв глаза, в молчании подождала, пока вернутся воспоминания, и начала рассказ, знакомый с младенчества.

— Есть земля, сияющая добротой, где каждый защищает достоинство брата, как свое собственное, где забыты нужда и войны, где все народы живут по одному закону любви и чести.

Это земля, светлая истиной, где слово — единственная порука, где нет лжи, где дети спокойно спят в материнских объятиях, не ведая страха и боли. Это страна, где цари вершат правосудие, а не разбой, где любовь, доброта и сострадание изливаются, как река, где чтят добродетель, истину, красоту превыше довольства или корысти. Земля, где мир правит в сердцах людей, где вера светит, словно маяк, с любого холма, а любовь, подобно огню, горит в любом очаге, где все поклоняются Истинному Богу и соблюдают Его заповеди...

Есть золотое царство света, сын мой. Имя ему — Летнее царство.

Мы с Мелвисом надели теплые шерстяные плащи и поехали в Маридун, где он встречался с жителями, заходил в их дома, раздавал золотые и серебряные монеты вдовам и беднякам. Он давал не как иные господа — в надежде на будущие выгоды, но из заботы о нуждающихся и по собственному благородству. И каждый призывал на него благословение Того Бога, Которому поклонялся.

— При рождении меня нарекли Эйддон Ваур Врилик, — сказал он мне на обратном пути, — однако твой отец дал мне имя, которое я ношу теперь: Мелвис. То был величайший дар в моей жизни.

— Я прекрасно помню, — сказала моя мать. — Мы только что приехали в Маридун...

— Он пел, как никто на моей памяти. Если б я только мог передать это тебе, Мирддин: внимая ему, душа раскрывалась к небесам, и дух, свободный, парил с орлами или носился с оленями. Его песня была ответом на все безымянные томления души, вкусом мира и радости, который не передать словами. Ах, если бы ты слышал его, как я! Я преподнес ему золотую цепь или что-то в таком роде, а он в благодарность дал мне имя: «Встань, Мелвис, — сказал он. — Я узнал тебя». Я ответил, что меня зовут иначе, и он сказал: «Сегодня ты Эйддон Щедрый, но придет день, и люди назовут тебя Мелвисом, Благороднейшим». Так и стало.

— Вот уж воистину. Пусть он дал тебе имя, но заслужил ты его сам, — сказал я.

— Ах, если б ты его знал, — произнес Мелвис. — Вот что я подарил бы тебе, будь это в моих силах.

Остаток пути до виллы мы проделали в молчании, не потому что загрустили, просто думали о прошлом и о событиях, которые соединили нас всех. Короткий зимний день ненадолго вспыхнул золотом меж голых черных ветвей и погас совсем. Когда мы въезжали во двор, несколько людей Мелвиса как раз вернулись с охоты. Они были в холмах с утра и загнали оленя. С ними оказались Гвендолау и Барам, чему я нимало не удивился.

Я вспомнил, что забыл представить друзей, и мне стало стыдно.

— Мелвис, Харита, — начал я, как только они подъехали, — вот кого надо благодарить за то, что я добрался живым...

В этот миг я увидел мамино лицо и похолодел.

— Мама, тебе плохо?

Она застыла, как в столбняке, и часто, порывисто дышала.

Я коснулся ее руки.

— Мама?

— Кто вы? — выговорила она странным, неестественным голосом.

Гвендолау успокаивающе улыбнулся и повел было в воздухе рукой, но так и не завершил жеста.

— Простите меня...

— Скажи мне, кто вы! — потребовала Харита. Кровь отхлынула от ее лица.

Мелвис открыл рот, чтобы вмешаться, смутился и взглянул на меня, ища поддержки.

— Мы должны были убедиться наверняка, — отвечал Гвендолау.

— Прости, госпожа, мы не хотели тебя обидеть.

— Просто скажи, — повторила Харита хрипло, почти угрожающе.

— Я Гвендолау, сын Кустеннина, сына Мейрхиона, короля Скафы...

— Скафа... — Она медленно, ошеломленно тряхнула головой. — Как давно я не слышала этого имени...

Скафа... Откуда-то из глубин моей памяти всплыло: одно из Девяти Царств погибшей Атлантиды. Вспомнились и другие рассказы Аваллаха. В Великой войне Мейрхион принял сторону Аваллаха и Белина. Он помог Белину захватить корабли Сейтенина — те самые, на которых уцелевшие атланты добрались до каменистых берегов Острова Могущественных.

Как же это я, выросший среди Дивного Народа, не узнал своих сородичей в Годдеу? О, я что-то почувствовал — самый звук их речи вызывал смутное ощущение чего-то домашнего и одновременно недоумение: как я сюда попал? Нет, я должен был догадаться.

— Мы не хотели обманывать тебя, царевна Харита, — объяснил Гвендолау. — Но мы должны были убедиться. Когда мой отец услышал, что Аваллах жив, что он здесь... ну он захотел проверить. Надо было выяснить, что и как.

— Мейрхион, — прошептала Харита. — Я и подумать не могла... мы и ведать не ведали...

— Мы тоже, — молвил Гвендолау. — Мы много лет прожили в лесу сами по себе. Отец родился здесь, я тоже. Я не знаю другой жизни. Когда появился Мирддин, мы подумали... — Он не закончил мысль. — Но мы должны были проверить.

У меня голова шла кругом от значимости услышанного. Если Мейрхион с частью спутников уцелел, то сколько еще атлантов могло спастись?

Гвендолау продолжал:

— Увы, дед долго не протянул — умер вскоре после высадки на остров. И многое другие тоже — тогда и в последующие годы.

— Так и у нас, — отвечала Харита, смягчаясь.

Они снова замолкли и просто глядели друг на друга, словно на призраков погибших друзей.

— Тебе надо будет съездить к Аваллаху, — сказала Харита наконец. — Весной, как только наладится погода. Он непременно захочет с тобой повидаться. Я сама тебя отвезу.

— Сочту за честь, госпожа, — учтиво отвечал Гвендолау, — и обещаю, что мой отец в долгу не останется.

Заговорил молчавший до сих пор Мелвис:

— Вы были желанными гостями и вчера, но сегодня как родичи моей жены желанны вдвойне. Поживите у нас, друзья, пока мы не сможем все вместе отправиться в Инис Аваллах.

Как же удивительно встретить соотечественников, когда уже давно смирился с утратой родины! В этом странном чувстве соединились радость и боль.

Конюхи подошли забрать лошадей, мы спешились и направились к дому. Поднимаясь по наклонному скату к входу, я заметил, как похожи Гвендолау и Барам на жителей Инис Аваллаха и Ллионесса. Они во всем напоминали придворных Аваллаха. Я дивился своей слепоте, но потом решил, что, возможно, проглядел сходство, потому что мне не дано было его увидеть. Может быть, их истинный облик был от меня скрыт. Мысль эта еще долго преследовала меня.

Другая неожиданность подстерегала в зале. Мы гурьбой вошли в сияющий факелами и ситовыми светильниками дом. Посреди зала стоял со свечами в руках старый Пендаран. Он беседовал с человеком в длинном темном плаще, а вокруг суетились слуги.

Вместе с нами в зал ворвался порыв холодного ветра, и беседующие оглянулись.

— Давид!

Священник перекрестился, сложил руки в благодарственной молитве и раскрыл мне объятия.

— Мирддин, ох, Мирддин, хвала Иисусу! Вернулся... дай-ка взглянуть на тебя, сынок... Господи, да как же ты вырос! Взрослый мужчина. Слава благому Богу, что ты вернулся невредимым. — Он широко улыбнулся и хлопнул меня по спине, словно желая убедиться, что я живой человек из плоти и крови.

— Я как раз ему рассказывал, — вмешался Пендаран, — вот в эту самую минуту.

— Я вернулся, Давид, друг мой.

— Дай-ка на тебя глянуть, сынок. Господи милостивый, да на тебя и посмотреть приятно. Странствия не причинили тебе вреда. — Он перевернул мою руку, потер ладонь. — Твердая, что твой камень. Да еще в волчьей шкуре. Где ты был, Мирддин? Что с тобой стряслось? Когда я услышал, что ты потерялся, у меня словно сердце вырвали. Что мне такое Пендаран начал рассказывать о Подземных жителях?

— Ты заслуживаешь самого подробного рассказа, — отвечал я. — Так что тебе предстоит выслушать все.

— Только не сейчас, — промолвил Давид, — надо готовиться к литургии...

— И к пиру, который за ней последует... — вставил Пендаран, с детской радостью потирая руки.

— Скоро поговорим, — пообещал я.

Давид устремил на меня сияющий взор.

— Какая же радость снова тебя видеть. Воистину, Бог милостив.

Не помню, чтобы кто-нибудь так служил, как Давид в эту рождественскую ночь. Он весь, словно маяк, излучал доброту и любовь, воспламеняя паству духом истинного служения Богу. Зал был укра- щен плющом и остролистом, светильники горели, как звезды, бросая вокруг отблески, нас окружало тепло, окутывала любовь, радость изливалась и текла от одного к другому.

Прочитав Слово Божие, Давид поднял лицо и раскрыл нам руки.

— Радуйтесь! — возгласил он. — И паки реку, радуйтесь! Ибо Царь Небесный царит над нами, и имя ему — Любовь. Я расскажу вам о любви: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится.

Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла.

Не радуется неправде, а сорадуется истине.

Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает и не слабеет, хотя всякий дар Божий приходит к концу, любовь же не прекратится.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

И с этим словами он призвал нас вкусить хлеба и вина — Тела и Крови Христовых. Мы спели псалом, и Давид сказал:

— Послушайте, написано: где двое или трое собрались во имя Его, там и Христос с ними. Сегодня Он с нами, друзья. Ощущаете ли вы Его присутствие? Чувствуете любовь и радость, которые Он принес?

Мы и впрямь чувствовали: не было в зале ни одного, кто не ощутил бы присутствие Бога. И многие, слышавшие мессу, уверовали в Спасителя.

«Вот, — думал я, — основание, на котором встанет Летнее Царство. Вот раствор, который скрепит его стены».

На следующий день Давид повез меня смотреть новую церковь. Всю дорогу мы разговаривали. Был ясный зимний денек, когда весь мир искрится, как только что сотворенный. Высокое чистое небо сияло голубизной, словно хрупкое птичье яйцо. В безоблачной шири кружили орлы, в зарослях бузины вышагивали куропатки. Дорогу перебежал чернохвостый лис с фазаном в зубах. Он остановился и опасливо взглянул на нас, прежде чем исчезнуть в березняке.

Пар изо рта серебрился в морозном воздухе. Я рассказывал, как жил у притани. Давид зачарованно качал головой.

Наконец доехали до церкви — квадратного бревенчатого здания на каменном основании. Место для нее выбрали возвышенное. Острую крышу покрывала солома, скаты доходили почти до земли. За церковью бил родник, так что образовалось небольшое озерцо. Два оленя, пришедшие на водопой, при нашем появлении скрылись в зарослях.

— Вот моя первая церковь, — гордо объявил Давид. — Первая из многих. Ах, Мирддин, как же тучны здешние нивы — люди всем сердцем стремятся к Слову. Знаю, Господь наш Иисус Христос избрал Себе этот край.

— Аминь, — отвечал я. — Да приумножится свет.

Мы спешились и вошли. Внутри пахло, как в любом новом доме: стружкой, соломой, строительным раствором. Мебели не было, только стоял деревянный алтарь со сланцевой плитой наверху, да на стене над ним висел вырезанный из каштана крест. На алтаре в золотом подсвечнике (явно из дома Мелвиса) горела единственная вое- ковая свеча, а перед алтарем лежала шерстяная подушечка, на которой Давид преклонял колени во время молитвы. Света не было — узкие окна в боковых стенах закрыли на зиму промасленными шкурами. Храм напоминал тот, что в Инис Аваллахе, но был гораздо больше: Давид ожидал, что его небольшая паства будет расти, и строил в расчете на это.

— Хорошее место, Давид, — сказал я.

— На востоке церкви гораздо больше, — промолвил он. — Говорят, у некоторых золотые крыши и резные колонны из слоновой кости.

— Возможно, — отвечал я. — Но есть ли у них священники, которые могут, как ты, привлекать сердца словами о мире и радости?

Он весело улыбнулся.

— Не бойся, Мирддин, я не стремлюсь к золоту. — Он раскинул руки и медленно повернулся. — Здесь мы начинаем, и это хорошее начало. Предвижу время, когда на каждом холме будет часовня и в каждом городе — церковь.

— Мелвис сказал, ты строишь еще и монастырь.

— Да, неподалеку отсюда, чтобы и жить по отдельности, и видеться часто. Начнем с шести братьев, они приедут из Галлии по весне. Тогда и работа пойдет быстрее. Но главное — школа. Если мы хотим насадить на этом острове Истину, надо учить. Нужны книги и учителя.

— Прекрасный сон, Давид, — сказал я.

— Это не сон, а предвидение. Я знаю, Мирддин, так и будет.

Мы еще немного поговорили, потом вышли прогуляться по нетронутому снегу до озерца. У меня возникло предчувствие, что это неспроста: под ложечкой засосало, голова стала пустой. Мы подошли к кустам у озерка возле того места, где олени, чтобы напиться, разбили тонкую корочку льда.

Кусты — три невысоких орешины — скрывали за собой дубовый столбик с привязанной крест-накрест перекладиной. Я долго стоял и смотрел на земляной холмик под снегом, прежде чем обрел голос:

— Хафган?

Давид кивнул.

— Он умер прошлой весной. Мы только-только заложили фундамент. Он сам выбрал это место.

Я осел на колени прямо на снег и ничком растянулся на могиле. Земля была холодная, холодная и жесткая — тело моего наставника лежало глубоко в промерзшей земле. Не для него кромлех и курган — его кости покоятся в земле, посвященной иному Богу.

Снег таял там, куда падали мои слезы.

«Прощай, Хафган, друг мой, да будет легким твой путь. Великий Свет, упокой его душу и покрой ее Своей любящей добротой. Он честно служил Тебе тем светом, который нес в себе».

Я встал и стряхнул снег с одежды.

— Он мне не рассказывал, — промолвил Давид, — но я понял, что у вас что-то случилось по дороге в Гвинедд и это его огорчило.

Да, еще бы ему было не огорчиться!

— Он надеялся привести к Истине Ученое Братство, но они отказались. Как архидруид, он, полагаю, увидел в этом непочтение к его власти и открытый бунт. Они повздорили, и он распустил Ученое Братство.

— Я предполагал что-то в таком роде. Когда он вернулся, мы много с ним говорили... — Давид тихо рассмеялся... — о самых темных богословских вопросах. Он хотел знать все про Божию милость.

— Судя по тому, что он лежит в освященной земле, ответ все-таки сыскался.

— Он сказал, чтобы его похоронили здесь, не потому, мол, что в церковной земле костям будет покойнее, но в качестве знака, дабы все видели его верность Господу Иисусу. Я думал, он захочет лежать в Каеркеме, среди соплеменников, но он был непреклонен. «Слушай-ка, брат-священник, — сказал он, — дело не в земле: глина есть глина, и камень есть камень. Просто я хочу, чтобы те, кто будет меня искать, нашли меня здесь». И мы исполнили его волю.

Это было очень похоже на Хафгана. Я легко мог представить, как он произносит эти слова. Значит, он не умер в Гвинедде, как собирался. Может быть, после стычки с друидами он изменил решение.

— Как он умер?

Давид недоуменно развел руками.

— Его смерть — загадка для меня, да и для всех остальных. Он был здоров и весел — я видел его у Мелвиса, мы поговорили и выпили. На следующий день он скончался, говорят, во сне. Он пел у Мелвиса после ужина, потом сказал, что утомился, и ушел в свою комнату. На следующее утро его нашли в постели уже остывшим.

— Он умер с песней на устах, — прошептал я.

— Да, кстати! — воскликнул Давид. — Он кое-что для тебя оставил. Я на радостях чуть не позабыл. Идем.

Мы вернулись к церкви, при которой у Давида была своя комнатка. Тростниковая лежанка, застеленная овчиной, стол и табурет у очага, плошка и котелок — вот и все его пожитки. В углу у лежанки стояло что-то, завернутое в ткань. Я сразу понял, что это.

— Хафганова арфа, — сказал Давид, поднимая и протягивая ее мне. — Он просил сберечь ее до твоего возвращения.

Я взял такой любимый инструмент и с благоговением развернул. Дерево тускло блеснуло в слабом свете, струны легонько загудели. Хафганова арфа... сокровище. Сколько раз на моей памяти он касался ее перстами! Сколько раз я сам играл на ней, покуда учился! Это едва ли не первое, что я о нем помню: длинная закутанная фигура у очага, склоненная над арфой, из которой льется в ночь живая и волшебная музыка. Или еще: он стоит в королевском чертоге, смело ударяет по струнам и поет о великих деяниях и великих ошибках, славе, надеждах и муках витязей нашего народа.

— Он знал, что я вернусь?

— Ни минуты не сомневался. Сказал: ״Отдай Мирддину, когда вернется. Ему нужна будет арфа, я всегда хотел, чтоб она досталась ему».

«Спасибо, Хафган. Ты бы удивился, узнав, когда и где я играл на твоей арфе».

Мы вернулись на виллу как раз к обеду. Мама и Гвендолау увлеченно беседовали, не видя и не слыша ничего вокруг. Мелвис и Барам ели в обществе двух подвластных Мелвису вождей из северной части страны.

— Садитесь с нами, — позвал Мелвис. — Есть новости из Гвинедда.

Один из вождей, смуглолицый, с короткими черными волосами и бронзовой гривной на шее (его звали Тегур) сказал:

— Мои родичи с севера сообщили, что некоего Кунедду поставили королем в Диганви.

Барам подался вперед, но ничего не сказал.

— То есть как поставили? — не понял я.

— Император Максим отдал ему эти земли, — прямо отвечал Тегур. — Вроде бы как для защиты. Прямо так и отдал в вечное владение ему и его племени.

— Большая щедрость со стороны нашего императора, — заметил Мелвис.

— Щедрость и глупость. — Тегур сильно тряхнул головой, показывая, что думает об этом решении.

— Земля пустовала, и это плохо. Кто-то должен на ней жить — хотя бы для того, чтобы сдерживать ирландцев, — указал я.

— Кунедда сам ирландец! — взорвался Тегур. Второй вождь плюнул и вполголоса ругнулся. — И теперь он у нас под боком!

— Не может быть, — проговорил Барам. — Если так, это плохо.

В скупой речи Барама звучала непреложная уверенность.

— Вы его знаете? — спросил Мелвис.

— Знаем.

— И знаете о нем что-то дурное?

Барам мрачно кивнул, но ничего не сказал.

— Говори, — потребовал Тегур. — Сейчас не время держать язык за зубами.

— Мы слышали, у него три жены и выводок сыновей.

— Верно сказано, выводок! — зло рассмеялся Барам. — Змеиный выводок, так будет еще точнее. Кунедда пришел на север много лет назад и захватил там земли. С тех пор от него одни неприятности. Да, мы его знаем и не питаем любви ни к нему, ни к его сынкам.

— Так для чего же Максим поселил его среди нас? Почему не кого-то из наших? — удивился Мелвис. — Того же Эльфина ап Гвиддно. — Он указал на меня. — Прежде это были их земли.

— Мой дедушка сказал бы тебе спасибо, — отвечал я, — но он не вернется в Диганви. Слишком много страданий приняли там наши люди. Когда-то, когда я был еще маленьким, Максим предложил ему вернуться и получил отказ.

— Это не повод сажать там пса-Кунедду, — фыркнул Тегур.

— Ирландец лучше защитит от других ирландцев, — задумчиво произнес Мелвис.

— Вам придется за ним приглядывать, — сказал Барам. — Он уже старик — у его старших сыновей свои сыновья. Однако он хитер, как старый кабан, и так же опасен. Сыновья его ничуть не лучше. Их восемь, и они крепко держатся что за меч, что за мошну. Одно скажу — свое добро они берегут. Коли получили землю, будут защищать ее до последнего.

— Утешительного мало, — пробормотал Тегур.

Барам пожал плечами. Он наговорился на месяц вперед, и больше из него было и слова не вытянуть.

Я посчитал, что вопреки мнению Тегура и ему подобных в приходе Кунедды нет ничего дурного. Землю надо обрабатывать и защищать. С тех пор как Эльфин ушел на юг, никто не претендовал на Гвинедд, и даже захватчики, пограбив, вернулись восвояси.

Эльфин прав — к прошлому возврата не будет. Пусть там сидит известный разбойник, вроде Кунедды, который хоть за своей выгодой проследит, чем разбойник неведомый. Пожаловав Кунедде землю, Максим явил незаурядный ум. Прежде чем забрать легионы в Галлию, он укрепил область, поселив здесь сильное племя. С другой стороны, старый кабан польщен императорской милостью и, быть может, даже умерит свою жестокость, чтобы заслужить уважение соседей.

Время покажет.

Разговор перешел на другие заботы, и я, извинившись, ушел с арфой к себе, где принялся настраивать ее и пробовать руку. Так давно я не держал арфу — с той самой ночи, когда пел в чертоге у Мелвиса.

Дивный инструмент — арфа — изготавливается умельцами с помощью орудий и знаний, которые хранятся и совершенствуются на протяжении более тысячи лет. Лучшее дерево — сердцевина дуба или каштана — тщательно, искусно вырезано и вручную заглажено. Затем покрывают лаком, чтобы сохранить дерево от порчи. Струны из жил или меди. Хорошая арфа поет сама по себе — слегка гудит на ветру. Когда же рука барда коснется струн, песня взмывает к небу.

У бардов говорится, что все песни, которые когда-либо сочиняют, дремлют в сердце арфы и только ждут, когда их пробудит рука арфиста. Я тоже это чувствовал, ибо порой песня словно сама учит пальцы играть.

К рукам постепенно возвращался былой навык. Я попытался сыграть одну из любимых песен и лишь несколько раз споткнулся в трудных местах.

Почему-то, когда я держал арфу, мне вспомнилась Ганиеда. Я думал о ней с тех самых пор, как покинул лесное убежище Кустеннина. Правда, ее отец сам решил послать со мной Гвендолау, но это не умаляет ее заботы о мне. Угадала ль она, как отец, что я веду род от Дивного Народа? Не это ли влекло ее ко мне, а меня — к ней?

О да, меня влекло к ней, можно даже сказать, что меня сокрушила ее красота в тот миг, когда она, не разбирая дороги, мчалась по лесу за вепрем. Сперва шум погони, потом вепрь, бегущий через ручей, потом... потом она возникает в луче света с копьем в руке, сверкая очами, решительная, устремленная вперед.

Ганиеда, дочь Дивного Народа — простое ли это совпадение? Неужто нас свел слепой случай? Или все же что-то иное?

Так или иначе ни я, ни она не сможем жить, как прежде. Рано или поздно надо будет решаться. В глубине сердца я уже знал ответ и надеялся, что он верен.

Вот такие мысли навеяла мне арфа. Вероятно, музыка была для меня составляющей красоты, которая уже тогда ассоциировалась у меня с Ганиедой. Как ни мало мы были знакомы, она стала частью меня, вошла в мои мысли и сердце.

Знала ли это ты, Ганиеда? Чувствовала ли, как я?

Глава 11

Пендаран Гледдиврудд — король деметов и силуров в Диведе — ослабел от старости, жилы под пергаментной кожей одрябли, но глаза смотрели все так же зорко и ясно, а ум сохранял цепкость и быстроту. Под конец жизни он стал на удивление прост, подобно многим другим, с которых годы смыли все наносное.

Через день-два после того, как я побывал у Давида, мы с мамой вернулись с прогулки и застали Пендарана на его излюбленном месте у очага. Он кочергой ворошил сгоревшие поленья, разбивая их на угольки.

— А! Мирддин, сынок. Все остальные с тобой вдоволь наговорились. Теперь мой черед. Иди сюда.

Мама извинилась и ушла, а я уселся в кресло напротив старика.

— События мчатся во весь опор, а, Мирддин? Но так было всегда.

— Да, — согласился я. — Ты много чего успел перевидать в жизни.

Гледдиврудд означает Алый Меч, и я гадал, чем он заслужил такое прозвище.

— Больше многих. — Он подмигнул и снова помешал уголья.

— Что ты думаешь о Максиме и его императорстве? — спросил я. Мне было любопытно услышать его мнение.

— Ба! — скривился он. — И зачем его туда потянуло?

— Может быть, он думает, что сумеет добиться для нас мира, позаботиться о наших нуждах.

Пендаран мотнул лысой головой.

— Мира! И потому он забирает легионы и плывет в Галлию? Зачем ему это, я тебя спрашиваю? — Он вздохнул. — Сказать? Из тщеславия, сынок. Наш император Максим — человек тщеславный, падкий на лесть.

— Он — великий воин.

— Не верь, когда тебе это говорят! Настоящий воин сидел бы дома и берег свое добро, а не совался к соседям. С кем он там будет воевать? С саксами? Как бы не так! Он вцепится в глотку Грациану. — Старик ехидно хохотнул. — Этого нам недоставало — чтобы два надутых павлина выклевывали друг другу глаза, покуда морские волки будут резать нас, словно овец в овчарне.

— Если он добьется мира в Галлии, то вернется с новыми войсками и положит конец разбою.

— Ха! — Пендаран даже расхохотался. — Какое там! Он раздавит этого недомерка Грациана и двинется на Рим. Попомни мои слова, Мирддин, больше мы Максима не увидим. Ты хоть раз слышал, чтобы кто-нибудь вернулся из Рима? Кто за море попал, тот пропал. Жаль только, что он забрал с собой наших лучших воинов. — Он печально покачал головой, словно отец, жалеющий заблудшего сына. — Да, жалость, большая жалость, — продолжал он. — Глупое тщеславие! И себя погубит, и нас! Глупец.

Старик Алый Меч на удивление точно разобрался в происходящем. За долгие годы он научился не обманываться внешней стороной дела и политическими маневрами. Более того, он показал мне, что я слишком верил в идеализм властолюбца.

— Но ты-то, Мирддин, как возмужал. Жаль, Салаха нет. Он бы хотел на тебя взглянуть.

— Где же твой младший сын?

— Принимает сан. Спасибо, Давид пособил. Сейчас он в Галлии, учится. — Старик вздохнул. — Священнику надо столько всего изучить — он там уже давно.

Я никогда не видел Салаха, хотя и слыхал о нем. Он был с моим отцом в день его гибели.

— Ты, наверное, им гордишься? Это здорово — быть священником.

— Горжусь, — подтвердил он. — Король и священник в одной семье! Нам повезло. — Он обратил ясный взор на меня. — А ты, Мирддин? Кем ты станешь?

Я улыбнулся и покачал головой.

— Кто может знать, дедушка?

Мое обращение ему понравилось. Он улыбнулся и похлопал меня по руке.

— Ладно, ладно, успеешь еще решить. Времени хоть отбавляй. — Он резко встал. — Пойду-ка сосну. — И он вышел.

Я проводил его взглядом, гадая, почему последний вопрос так выбил меня из колеи. И мне пришло в голову, что надо скорее повидаться с Блезом.

События, как сказал Пендаран, неслись во весь опор. Покуда я дремал в своем полом холме, мир продолжал вращаться, и дела людские не стояли на месте: совершались набеги, провозгласили нового императора, забрали войска, оставили без защитников крепости, заселили земли новыми племенами... Теперь я вновь оказался в самой гуще, и что-то от меня требовалось, хоть я и не знал, что.

Не исключено, что Блез поможет найти ответ. В любом случае я не видел его четыре года и очень соскучился — не только по Блезу, но и по Эльфину и Ронвен, Киаллу и прочим обитателям Каеркема. Конечно, я и раньше о них думал, но сейчас потребность видеть их вдруг сделалась нестерпимой.

Увы, у меня не оставалось иного выбора, кроме как дожидаться, пока сойдет снег.

Прошел месяц, за ним еще один. Вместе с Гвендолау и другими я охотился или скакал по холмам в окрестностях Маридуна. Дни были короткими, зато оставались долгие вечера для бесед или игры в шахматы у очага. А когда вернулось мастерство, я снова начал петь. Нет нужды говорить, что в покоях, где некогда пел отец, были рады моим песням и сказкам. Мы отдыхали, набираясь сил на будущий год. Я старался умерить свой пыл и не сетовать на бездействие, а наслаждаться тишиной и покоем.

В этом я преуспел лишь отчасти. Внутри все бурлило, и казалось, что я прикован к дому Мелвиса, в то время как мир стремительно проносится мимо.

Так или иначе, но пришел наконец день, когда мы простились с Давидом и Пендараном и двинулись к Инис Аваллаху и Летним землям. Для меня это было путешествие в прошлое: все осталось в точности таким, каким сохранилось в памяти. Ничто не изменилось и, похоже, не собиралось меняться.

С нами ехали Мелвис, Гвендолау, Барам и часть людей Мелвиса. Да, мы представляли собой внушительный отряд, когда ехали попарно лесной дорогой или вставали лагерем на весенней поляне. Дни летели стрелой, и однажды в полдень я увидел его: Тор, встающий в мглистых озерных водах. А на Торе — дворец Аваллаха, Короля-Рыбака.

Даже с такого расстояния меня потрясла его необычность — а ведь я там вырос! То, что дом моего детства показался вдруг чем-то нездешним, ошеломило, как внезапная оплеуха. Неужели я столько прожил среди смертных, что забыл утонченную красоту Дивного Народа?

Немыслимо, чтобы такое изящество и соразмерность изгладились из моей памяти. Мне казалось, что я впервые вижу дворец: высокие наклонные стены с узкими башенками, высокие своды и купола, массивные воротные столбы с развевающимися знаменами.

И впрямь, дворец принадлежал иному миру. Сейчас я видел свой дом, каким он выступил бы из тумана перед случайным путником, и понимал, как легко поверить в рассказы об эльфах и колдовстве. Разве самый этот дворец — не чародейство? Полускрытый в тумане, одиноко стоящий на самой вершине Тора, окруженный водами озера — то слепяще-голубыми, то свинцово-серыми, неспокойными, — Инис Аваллах представлялся наваждением Иного Мира.

Впрочем, хотя дворец показался мне чужим, никак нельзя было сказать того же об Аваллахе. Ворота перед нами распахнулись, и сам царь встретил нас на дороге. Он с криком бросился ко мне, я спрыгнул с лошади и кинулся в его объятия.

Что за встреча! Аваллах не изменился — со временем я понял, что он не меняется, но, кажется, я отчасти ожидал найти в своем доме такие же перемены, что и во мне самом. Однако все осталось прежним, как в день моего отъезда.

С тем же пылом Аваллах приветствовал и моих спутников, но при виде Гвендолау и Барама застыл на месте и взглянул на Хариту. Та шагнула к нему.

— Да, отец, — тихо произнесла она, — они тоже из Дивного Народа — это родичи Мейрхиона.

Король-Рыбак поднес ладонь ко лбу.

— Мейрхион, мой старый соратник! Как же долго я не слышал этого имени... — Он поглядел на незнакомцев и тут же расплылся в улыбке. — Сюда, друзья мои, сюда! Как я вам рад! Идемте в дом, я хочу скорее выслушать ваш рассказ!

В тот вечер Аваллах принимал Гвендолау, Барама, Мелвиса и меня в опочивальне. Рана снова терзала его, поэтому он пригласил нас к себе, где мог возлежать на алой шелковой лежанке. Лицо его над черной курчавой бородой было белее снега.

Он слушал рассказ Гвендолау и медленно качал головой. В глазах его стояло видение невозвратных времен.

— Мне говорили, что кораблей было два, — сказал Гвендолау. — В море их разметало, до острова добрался один. Мы так и не узнали, что сталось с другим, хотя по-прежнему не теряем надежды. Вот почему, когда отец увидел Мирддина, он решил, что отыскались спутники нашего деда. — Гвендолау замолк, затем просветлел. — Однако то, что мы нашли вас, ничуть не хуже. Жаль, Мейрхион не дожил до этого дня.

— Мне тоже жаль, что Мейрхион мертв; нам бы столько надо было сказать друг другу, — печально произнес Аваллах. — Он когда-нибудь говорил о войне?

— Он умер еще до моего рождения, — молвил Гвендолау. — Барам его знал.

— Отвечай, — потребовал Аваллах. — Я хочу знать.

Барам ответил не сразу.

— Он редко о ней говорил. Жалел, что принимал в ней участие. — Он сделал красноречивую паузу. — Но он признавал, что без кораблей нам было бы не спастись.

— Насколько мы поняли, твой брат, Белин, тоже спасся, — сказал Гвендолау.

— Да, с горсткой своих людей. Они поселились на юге, в Ллионессе. Вместе с ним правит мой сын Майлдун. — Аваллах нахмурился и добавил. — У нас вышла размолвка, и мы уже много лет не общались.

— Госпожа Харита об этом нам рассказала, — заверил Гвендолау.

— По-моему, она говорила еще об одном корабле.

Аваллах медленно кивнул.

— Был еще корабль — на нем плыли мой старший сын Киан и Элейна, жена Белина... — Он вздохнул. — Но корабль это сгинул, как и все остальное.

Давно же я не вспоминал о пропавшем корабле! Киан и Белин похитили корабли у врага и спасли уцелевших атлантов. Киан отправился забрать жену Белина Элейну, и никто их с тех пор не видел.

В детстве я, конечно, слышал этот рассказ, но для меня корабль всегда был частью исчезнувшего и невозвратного мира. Однако сейчас, сидя в царской опочивальне с Аваллахом и Гвендолау, я усомнился: а впрямь ли корабль погиб? Не может ли быть, что он, как корабль Мейрхиона, сумел подойти к берегу? И где-нибудь есть еще поселение уцелевших, вроде лесного убежища Кустеннина?

Присутствие Гвендолау и Барама вселяло в меня уверенность. Но если такое поселение существует, где его искать?

— Отец поручил заверить тебя в нашей дружбе и предложить тебе и твоим близким наше гостеприимство на веки вечные.

— Спасибо за честь, королевич Гвендолау, — произнес Аваллах.

— Я был бы рад сам воспользоваться вашим гостеприимством, да видишь... — Он приподнял руку, показывая перевязанный бок, — дорогу мне не осилить. Однако пусть это не будет помехой дружбе — дозволь мне отправить вместо себя посланца.

— В этом нет нужды, государь, — заверил Гвендолау.

— Тем не менее я решил. — Аваллах обратил взор ко мне. — Как насчет тебя, Мерлин? Сослужишь такую службу?

— Конечно, дедушка, — отвечал я. А я-то гадал, как мне попасть в Годдеу к Ганиеде, и вдруг оказалось, что я уже почти там.

— Однако прежде... — Аваллах повернулся к Гвендолау, — тебе стоило бы поговорить с Белином. Знаю, он будет благодарен за твою весть. Что скажешь?

Гвендолау Взглянул на Барама, который, по обыкновению, ничем не выдал своих мыслей и чувств.

— Понимаю, ты торопишься домой, но уж коли вы так далеко заехали...

— Какой разговор, — отвечал Гвендолау. — Отец одобрил бы такое решение, да и задержка невелика.

Да, но для меня она означает лишний месяц, а то и два без Ганиеды.

— Мы уже настолько задержались, — продолжал Гвендолау, — что не будет никакой разницы. Нам это только с руки.

Да, ничего не поделаешь. Наверное, первый раз в жизни государственные дела смешали мои планы. Первый, но не последний.

Мы проговорили заполночь. Гвендолау и Аваллах еще беседовали, а Барам, не любитель чесать языком, давным-давно похрапывал в уголке. В ту ночь мне снилась Ганиеда и огромный пес с горящими глазами, не пускавший меня к ней.

Наутро мы с Аваллахом, как встарь, отправились на рыбалку. Мы вместе качались в челне, солнце золотило воду, в тростнике кричали лысухи и куропатки, и казалось, что детство вернулось вновь. День был прохладный, солнце не жарило, ветерок то и дело морщил водную гладь. Рыбы мы, правда, не наловили, но мы и не очень старались.

Дед хотел знать все о моих приключениях. Для человека, никогда не покидавшего своих владений, он был на удивление наслышан о делах остального мира. Разумеется, Эльфин исправно снабжал его новостями, да и заезжих купцов в замке привечали всегда.

Когда мы вернулись, во дворце уже ждал Коллен. Зимой, пока царь был прикован к ложу, монах начал читать ему Священное Писание — Евангелие, недавно присланное Давиду из Рима. Чтение оказалось настолько полезно обоим, что встречи решили продолжить. Иногда Коллен с братией приходили отслужить обедню для Короля- Рыбака и его домочадцев.

Очнувшись от изумления, Коллен тепло приветствовал меня, и мы немного поговорили о моих «мытарствах» у Подземных жителей, после чего он отправился к Аваллаху, наказав мне побывать у него в храме.

Я сказал, что зайду, и на следующий же день исполнил свое обещание.

Храм Спасителя и по сей день стоит на холме над болотистою низиной. В половодье Тор и Храмовый холм превращаются в острова, порою под водой оказывается даже ведущая от Тора старинная дамба. Однако в тот год дождей было мало, и дамбу не залило.

Храм остался таким, каким я его помнил. Мазаные стены только-только заново побелили, остроконечная соломенная крыша лишь немного потемнела от времени. Кто-то водрузил над ней плетеный тростниковый крест, а чуть поодаль появился домик священников. Однако других перемен я не заметил.

Я стреножил лошадь у основания холма и наверх поднялся пешком. Из домика вышел Коллен и с ним два монаха немногим старше меня. Они приветствовали меня улыбками и рукопожатиями на галльский манер, робко поздоровались и тут же словно языки проглотили.

— Робеют, — объяснил Коллен. — Слышали о тебе, — загадочно добавил он, — от Хафгана.

Я заключил, что Хафган рассказал им про пляску камней. Мы вместе пошли к храму.

Есть особая телесная радость, несхожая с остальными, в которой столько же счастья, сколько стремления к чему-то иному. Думаю, это томление плоти и крови по восторгу, которое испытывает душа, приближаясь к истинному своему обиталищу. Тело сознает, что оно — прах, и в прах возвратится, и печалится о себе. Душа же знает, что бессмертна, и торжествует. И тело, и душа стремятся к полноте своей славы, нынешней или будущей.

Однако если дух крепок в своей надежде, то плоть слаба, и потому в те редкие мгновения, когда она прозревает истину — что восстанет в нетлении, что унаследует все, принадлежащее духу, и что они сольются в одно, — тогда, в эти редчайшие мгновения, она ликует, и веселье ее не передать словами. Вот эту-то радость я почувствовал, войдя в храм. Здесь, где добрые люди освятили языческую землю молитвами, а позже — своей кровью, живет особая радость. Здесь, в этом святом месте, я ощутил иной, небесный покой.

Пол в храме был чисто выметен, пахло свечами, маслом и ладаном. Алтарь — каменная плита на двух каменных же опорах — был очень стар. Вокруг царила глубокая и светлая тишина. Я стоял посреди храма, солнечный свет струился сквозь крестообразное окно на алтарь. Я смотрел, как пляшут пылинки в желтых косых лучах, словно крохотные ангелы, летящие к земле на помощь страждущим людям.

Пока я смотрел, глаз различил легкое смещение света и тени. Что-то двигалось, перетекало в неподвижном на первый взгляд воздухе. Неужели это духи злобы, о которых рассказывал Давид, властители тьмы вторгаются под самый святой кров?

Словно в ответ на эту попытку вторжения, луч света на алтаре сузился, стал тоньше и ярче. Камень вспыхнул, тени отступили. И тут, на моих глазах круг бело-золотого света сгустился, обрел состав и форму — форму винной чаши серебристого металла, какие подают на свадьбе. Она была простая, небогатая, без всякой отделки.

И тем не менее весь храм наполнился таким благоуханием, что мне припомнились все золотые летние дни, все цветущие луга, все ласковые лунные ночи. Смотреть на чашу значило ощущать невыразимый мир, целостный и неприступный, вместилище непреходящей власти, которая всегда невидимо рядом, всегда бдит и вовеки необорима.

Мне подумалось, что взять эту чашу — значит отчасти обрести этот мир. Я шагнул к алтарю и протянул руку. Чаша сверкнула, образ померк, мои пальцы сжали пустоту.

Остался лишь свет, струящийся из окна, да моя рука на холодном камне. Тень сгустилась и приблизилась, поглотив последние остатки сияния. И я ощутил, как моя собственная сила уходит, словно вода в иссушенную зноем землю.

Великий Свет, сохрани Свой храм, облеки его слуг мудростью и мощью, препояшь их для будущих битв!

Сзади послышались шаги, и в темное, прохладное помещение вошел Коллен. Он внимательно посмотрел мне в лицо — наверное, на нем еще оставались следы увиденного, — но ничего не сказал. Быть может, он знал, что я увидел.

— Да, это святое место, — сказал я. — Вот почему тьма особенно упорно стремится его разрушить.

Чтобы мои слова его не встревожили, я добавил:

— Однако не бойся, брат, ей не преуспеть. Господь сильнее всякой земной силы; тьма не победит.

Потом мы вместе помолились. Я разделил с братьями их скромную трапезу, мы поговорили о моих странствиях, об их трудах в храме, и я вернулся в замок.

В следующие дни я заново открывал для себя Инис Аваллах, обходил знакомые с детства уголки — и мне подумалось, что королевство фей долго не простоит. Слишком оно хрупко, слишком зависимо от силы и расположения окружающего мира людей. Когда оно рухнет, сгинет и Дивный Народ.

Мысль эта не веселила.

Однажды утром я зашел к маме в ее комнату. Она стояла на коленях перед деревянным сундуком. Я видел его сотни раз, но никогда не видел открытым. Я знал, что это память об Атлантиде, что сделан он из дерева гофер с инкрустацией слоновой костью и что на нем вырезаны фантастические существа: головы и передние ноги бычьи, а дальше хвост, как у морского змея.

— Заходи, Мерлин, — сказала она, видя, что я встал в дверях. Я подошел и сел в кресло рядом с сундуком. Харита вынула несколько маленьких, аккуратно перевязанных свертков, в том числе длинный и узкий, обмотанный полосками кожи.

— Я кое-что ищу, — объяснила она и стала рыться дальше.

Среди других вынутых вещей на пол легла книга. Я бережно поднял ее и раскрыл хрупкие страницы. На первой был зелено-золотой остров в ослепительно синем море.

— Это Атлантида? — спросил я.

— Да, — отвечала Харита, забирая у меня книгу. Она погладила страницу нежно, словно любимого человека.

— Мама больше всего гордилась своей библиотекой. У нее было много книг — некоторые ты видел. Но эту — последнюю из всех — она считала истинным сокровищем. — Харита перелистнула страницы, вгляделась в незнакомое письмо и вздохнула, потом улыбнулась, глядя на меня. — Мне даже не довелось узнать, о чем она. Я сберегла ее ради рисунка.

— Это и впрямь сокровище — сказал я.

Мой взгляд упал на длинный сверток, я взял его и развязал. Глазам моим предстала рукоять меча. Бережно, но торопливо я снял промасленную кожу и вскоре уже держал в руке длинное, сверкающее лезвие, легкое и быстрое, как сама мысль, клинок мечты, выкованный для божества, прекрасный, хладный, смертоносный.

— Это отцовский? — спросил я, смотря, как свет, словно вода, дрожит на дивном клинке.

Она села на корточки и слегка мотнула головой.

— Нет, Аваллаха, вернее, предназначался ему. Я заказала его оружейникам Верховного царя в Посейдонисе, первым искусникам мира. Мне говорили, что атланты умели делать невероятно прочную сталь и ревниво хранили секрет своего мастерства. Я привезла этот меч Аваллаху в знак примирения.

— И что?

Мама протянула руку к мечу.

— То было трудное время. Он болел... его рана... он отверг мой подарок, усмотрев в нем насмешку. — Она тронула клинок. — Но я все равно его сохранила, наверно, думала, что найду ему применение. Он все-таки очень ценный.

Я поднял меч и несколько раз резко рубанул воздух.

— Может быть, его время еще не настало.

Я сказал это просто так, потому что пришло в голову, но Харита серьезно кивнула:

— Да, конечно, поэтому я его и сохранила.

Эфес составляли сплетенные змеиные тела, а завершали их головы с изумрудами и рубинами вместо глаз. Прямо под золотой рукоятью был выгравирован девиз.

— Что тут написано? — спросил я.

Харита положила меч на ладони.

— Тут говорится «Возьми меня», — отвечала она и перевернула меч: — А здесь «Отбрось меня».

Странный девиз для царского меча. Что заставило ее выбрать эти слова? Не почувствовала ли она смутно ту роль, которую мечу предстояло сыграть в страшном и славном рождении нашей нации?

— Что ты с ним будешь делать? — спросил я.

— А что, по-твоему, надо?

— Таким мечом можно завоевать королевство.

— Так возьми его, сын, и завоюй. — Она встала передо мной на колени и протянула меч.

Я потянулся было к рукояти, но что-то меня остановило. В следующее мгновение я сказал:

— Нет, нет, он предназначен не мне. Во всяком случае, пока. Может быть, когда-нибудь мне потребуется такое оружие.

Харита не стала ничего спрашивать.

— Он будет тебя ждать. — И она вновь принялась укутывать меч.

Мне хотелось остановить ее, прицепить красавец-клинок себе на пояс, ощутить в ладони его приятную тяжесть. Однако время еще не приспело. Я знал это и потому молчал.

Глава 12

Итак, я снова оказался в седле — на сей раз на пути в Ллионесс. Впрочем, до отъезда я выкроил несколько деньков, чтобы погостить в Каеркеме у дедушки Эльфина. Сказать, что мне там обрадовались, значит не сказать ничего. Все просто обезумели от радости. Ронвен осталась такой же красавицей, какой я ее помнил. Она суетилась вокруг меня и беспрерывно кормила все то время, когда мы с Эльфином и Киаллом не сидели за чаркой.

Естественно, разговор зашел о том, что всех беспокоило. Здесь, как и везде, были недовольны, что Максим провозгласил себя императором и уплыл с войсками в Галлию. И ничего хорошего не ждали.

После того как чара с пивом прошла по кругу четыре или пять раз, Киалл подытожил общее мнение:

— Мне он по сердцу — я готов сразиться с любым, кто скажет иначе. Но... — он подался вперед, — опрометчиво было забирать с собой все британское воинство. Уж больно на многое он замахнулся. Впрочем, он всегда был хват.

— Ничего доброго из этого не выйдет, — согласился Турл, сын Киалла (теперь один из воевод Эльфина). — Крови прольется море, и чего ради? Чтобы Максим смог надеть лавровый венок? — Он громко фыркнул. — Ради пригоршни листьев?

— Они проходили здесь по пути в Лондон, — пояснил Эльфин. — Император звал меня с собой. — Эльфин с сожалением улыбнулся, и я догадался, как много значило для него это предложение. — Я не мог...

— Ты не говоришь по-латыни! — хохотнул Киалл. — Воображаю тебя в тоге — да как бы ты там ужился!

— Нет, — рассмеялся Эльфин, — не ужился бы.

Подошла Ронвен и подлила пива.

— Мой супруг чересчур скромен. Из него вышел бы прекрасный наместник. — Она наклонилась и поцеловала его в макушку. — А император — еще лучше.

— По крайней мере, я бы не поплыл искать неприятностей на чужой стороне. Почему бы не устроить столицу прямо здесь? — Эльфин раскинул руки, словно хотел обнять всю свою землю. — Представьте себе! Британский император, и весь остров — его столица! Вот с кем пришлось бы считаться!

— Верно, — согласился Киалл, — Максим сделал большую ошибку.

— Тогда он заплатит своей жизнью, — прорычал Турл — плоть от плоти своего отца.

— А мы — своей, — промолвил Эльфин. — То-то и грустно. Платить будут невинные — наши дети и внуки.

Разговор принял печальный оборот, и Ронвен поспешила сменить тему.

— Как тебе жилось средь Обитателей холмов, Мирддин?

— Они на самом деле едят своих детей? — спросил Турл.

— Не говори глупостей, сын, — укорил его отец и тут же добавил: — Но, я слышал, они умеют превращать железо в золото.

— Они мастерски обрабатывают золото, — сказал я, — но своих детей ценят много выше, выше даже собственной жизни. Дети — воистину единственное их сокровище.

Ронвен, чей собственный ребенок родился мертвым, понимала, как это может быть, и поддержала меня:

— Одна их старуха каждое лето приходила в Диганви покупать спряденную шерсть. Она расплачивалась кусочками золота, которые отбивала от слитка. Я давно о ней не думала, но помню так, как если бы это было вчера. У жены нашего вождя были судороги и жар, так она вылечила ее кусочком коры и глиной.

— Они знают много тайн, — произнес я, — и все же им недолго осталось жить на земле. Для них уже нет места. Уже и сейчас люди-большие теснят их: отбирают лучшие пастбища, заставляют уходить все дальше и дальше на северо-запад, в бесплодные пустоши.

— Что же с ними будет? — спросила Ронвен.

Я помолчал, вспоминая, и ответил словами Герн-и-фейн:

— На западе есть земля, которую Мать создала и оставила своим первенцам. Давным-давно, когда люди начали кочевать по земле, ее дети разбрелись и позабыли путь в Счастливый край. Но однажды они все вспомнят и отыщут дорогу назад. — Закончил я уже от себя: — Притани верят, что им будет знамение, появится избранник, который поведет их за собой. Они верят, что день этот близок.

— Интересно ты рассказываешь, Мирддин, — заметил Киалл, медленно качая седой головой. — Мне это напомнило об одном моем старом знакомом. — И он могучей пятерней взъерошил мне волосы.

Киалл не шибко умен, но верность его крепче смерти. Бывало, король мог похвалиться дружиной в шестьсот всадников, но дай мне двенадцать таких ратников, как Киалл, и я стал бы императором.

— Надолго к нам, Мирддин? — спросил Эльфин.

— Нет. — Я рассказал о намеченном путешествии в Ллионесс и Годдеу. — Через несколько дней выезжаем.

— Ллионесс, — пробормотал Турл. — Оттуда до нас доходят странные слухи. — Он выразительно закатил глаза.

— Что за слухи? — полюбопытствовал я.

— Знамения и чудеса. Там поселилась великая волшебница. — Турл огляделся, словно прося подтвердить его слова. Никто его не поддержал, и он пожал плечами. — Так я слышал.

— Уж больно ты легковерный, — промолвил его отец.

— Но хоть эту-то ночь у нас переночуй, — сказала Ронвен.

— Эту и следующую, если место отыщется.

— У нас что, нет конского стойла или телячьей клетушки? — Она крепко обняла меня. — Конечно, я найду тебе место, Мирддин Бах.

Время пролетело незаметно, и вскоре я уже прощался с Каеркемом. Жалел я об одном (если не считать краткости моего пребывания) — что не повидал Блеза. Эльфин сказал, что после смерти Хафгана он много путешествует и редко бывает в каере. Со слов друида он поведал, что в Ученом Братстве раскол и Блез всеми силами старается предотвратить кровопролитие. Вот и все, что Эльфин знал.

В тот же день, когда я вернулся из Каеркема, мы отправились в Ллионесс. Я никогда не был в южных низменных землях, знал лишь, что они принадлежат Белину и что Майлдун, Харитин брат и мой дядя, живет вместе с ним. Во дворце Ллионесскую ветвь нашей семьи упоминали редко. Несколько слов о размолвке, которые я услышал совсем недавно, — вот, наверное, и все. Никто мне не говорил, что за человек царский брат и какая нас может ожидать встреча.

Весна только-только начиналась, все зеленело, обещая богатый урожай. Впрочем, здешняя местность суровее нашей, трава ниже, склоны круче, почва тоньше и каменистее. Далеко ей до щедрости Диведа или Летнего края.

Торчащий в море, как палец, Ллионесс с его кривыми балками и скрытыми от глаз лощинами отличается от Летнего края и Инис Аваллаха решительно во всем. В любое время дня или ночи с моря может наползти туман, яркое солнце — спрятаться за тучу. Резкий ветер пахнет морской солью, слух наполняет неумолчный рокот волн — отдаленный и в то же время близкий, как биение крови в жил ах.

Короче, я сказал бы, что здешняя земля дышит скорбью. Нет, это слишком сильное слово, лучше сказать — грустью. Каменистый мыс оседал под бременем своей горести, его холмы были тоскливы, а долины угрюмы.

Я ехал и пытался понять, отчего местность выглядит столь безотрадно. Солнце ли тусклее, небо ли не такое голубое, холмы ли менее зелены?

В конце концов я решил, что у мест, как и у людей, есть свой характер. Подобно человеку, страна может быть дружелюбной или печальной, веселой или унылой... Возможно, со временем земля обретает черты своего хозяина и раскрывается путнику в виде таких вот впечатлений. Думаю, важные события тоже накладывают на окрестности неизгладимый отпечаток.

Таков был Ллин Ллионис, который звался теперь Ллионесс. Я понимал, откуда взялись разговоры о мрачных чудесах — Ллионесс не располагал к себе. Ощущение тоски росло по мере того, как мы приближались к дворцу, стоящему лицом на запад на высоком морском обрыве. Подобно Инис Аваллаху, он был обнесен надежной стеной с воротами и башнями. Внутри же он оказался просторнее, поскольку с Белином осталась большая часть уцелевших атлантов и лишь немногие ушли с Аваллахом на север.

Белин принял нас учтиво, но сдержанно. Мне казалось, он нам рад, хотя и держится настороже. Мое первое впечатление было таким: вот разуверившийся в жизни человек, которому ничто не мило. Даже объятие его было холодно, словно прикосновение змеи.

Майлдун, мой дядя, которого я никогда прежде не видел, оказался ничуть не лучше. Лицом он походил на Белина и Аваллаха — семейное сходство сказывалось очень сильно. Он был красив и статен, но держался надменно и своенравно. Подобно земле, на которой он жил, тоска окутывала его, как плащом.

Однако Гвендолау и Барам сделали все, чтобы развеять подозрения: вручили подарки, присланные Аваллахом, подробно объяснили цель нашего приезда и вообще вели себя словно братья, соскучившиеся в разлуке. Наверное, они поняли характер людей, с которыми столкнулись, так что к концу нашего пребывания сумели завоевать Белина, если не Майлдуна.

Думаю, они заключили какие-то важные договоры, но я этого не помню. Мое внимание было занято другим.

С того момента, как мы въехали во двор, я ощущал на душе какую-то тяжесть, почти удушье. Не страх — тогда я еще не научился страшиться этого чувства, — но тягостную, неотвязную близость чего-то гадкого и жалкого. Я понял, что приехал сюда ради этого и ничего другого. Мое дело — выяснить, откуда исходят эти миазмы.

Я совершил необходимые визиты вежливости, а потом постарался, не привлекая внимания, осмотреться во дворце. Первым моим открытием оказался молоденький кравчий по имени Пеллеас. Никаких особых обязанностей у него не было, так что я завязал с ним дружбу. Он с охотой показал мне дворец, я же был рад такому толковому проводнику. Пеллеас кое-что знал о придворной жизни и не делал секрета из своих знаний.

— Все, что ты здесь видишь, построено позже, — сказал он мне в ответ на мои расспросы. — Чуть дальше по берегу есть старая крепость — башня и загон для скота, ничего больше.

В предшествующие два дня мы исследовали многочисленные дворцовые постройки, но так и не нашли того, что я искал. Время поджимало — Гвендолау с Барамом заканчивали переговоры.

— Отведи меня туда, — сказал я.

— Сейчас?

— Почему нет? Разве кравчий не должен исполнять любое желание гостя?

— Но...

— Я желаю непременно осмотреть ту башню, о которой ты говорил.

Мы оседлали коней и немедленно тронулись в путь, хотя солнце уже клонилось к закату. Морские обрывы в Ллионессе по-своему красивы: одинокие и зубчатые, возвышаются они над волнами, что неустанно бьют в основания черных скал и раз за разом расстилаются белой пеной. С морской стороны редкие смельчаки-деревья вырастают кривыми и уродливыми — их тонкие, изломанные ветви постоянно плещут на ветру.

Дорога к башне шла с подветренной стороны холмов, так что морской ветер не очень нам досаждал, но ритмичные удары волн в глубоких подземных гротах отдавались под копытами наших коней.

Солнце коснулось водной глади, и далекий горизонт залило расплавленной медью, когда мы наконец увидели башню. Что бы ни говорил Пеллеас, выглядела она величественно. Многие британские короли, заполучив такую, и не мечтали бы о большем. Она была сложена из того же странного белого камня, что и дворец Белина, а лучи предзакатного солнца окрасили ее в цвет старой кости. Четырехугольная в основании, она венчалась круглыми башенками, и с дороги казалась толстой шеей с лицами на все четыре стороны света.

Так вот где последние дети Атлантиды вступили на чужой неприютный берег. Вот куда вынесло три потрепанных бурей корабля, вот где Аваллах и Белин поселились, прежде чем отправиться на завоевание новых земель.

Крепость окружал земляной вал с каменным загоном для скота, теперь местами разрушенным. Вереск цвел повсюду, словно второе море, выстилая землю и взбираясь на каменное основание башни. Мы привязали лошадей с внешней стороны вала и через пролом в стене проникли во двор.

Башня казалась необитаемой, но усилившееся чувство тоски, безнадежности явно говорило о том, что я у цели. В башне кто-то есть, и я скоро узнаю, кто.

Мы вошли во двор, наши тени легли на заброшенную землю и потемневший камень. Пеллеас робко окликнул хозяев, никто не отозвался; впрочем, мы и не ждали ответа. Мой спутник толкнул деревянную дверь, и мы вошли.

Сквозь узкие стрельчатые окна струился закатный свет, но внутри уже царила тень. Напротив входа висел над очагом котел и стояли два кресла, но пепел в очаге давно остыл.

В дальнем конце комнаты была деревянная лестница наверх. Я направился к ней. Пеллеас взял меня за локоть и покачал головой.

— Там никого нет. Идем отсюда.

— Все будет хорошо, — отвечал я, однако слова мои прозвучали жалко и неубедительно.

Верхний ярус был разделен на множество комнатушек, соединенных друг с другом. Дважды я видел в раскрытые окна море и раз — дорогу, по которой мы приехали. В одной из комнат обнаружилась еще одна лестница, каменная. Она привела нас в единственную каморку под крышей.

Я вошел в нее первым. Пеллеасу не по вкусу были мои поиски, и если он все-таки шел следом, то лишь из страха остаться одному.

Сперва я подумал, что сидящий в кресле у окна мертв — может быть, умер только что, сегодня, час назад. Однако, когда я переступил порог, он повернул голову, и стало ясно, что он спал. Судя по виду, он проспал не один год.

Его белые, тонкие, как паутина, волосы висели клоками, иссохшие руки были сложены на груди, и я видел желтые, непомерно отросшие ногти. Лицо казалось лицом покойника — серое, в коричневых пятнах, лысину как будто проела моль. Запавшие, с красными веками глаза слезились.

С этим жалким обликом никак не вязалось его одеяние — богатое, бархатное, расшитое замысловатыми знаками золотой и серебряной нитью. Правда, висело оно на нем, как саван.

Он ничуть не удивился, и я видел, что это не притворство.

— Итак, — произнес он несколько мгновений спустя.

Пеллеас потянул меня за рукав.

— Я – Мерлин.

(Я нарочно назвался тем именем, под которым меня знали родичи моей матери.)

Он не подал виду, что оно ему знакомо, просто спросил:

— Зачем ты здесь?

— Я искал тебя.

— Ты нашел. — Он положил руки на колени. Они мелко подрагивали.

Да, я нашел его и теперь не знал, о чем говорить.

— Что дальше, Мерлин? — спросил он, чуть помолчав. Глаза он не поднял. — Убьешь меня?

— За что? Я не желаю тебе зла.

— А что? — выговорил несчастный. — Смерть — единственное, что мне осталось, и я ее заслужил.

— Не мое дело — отнимать у тебя жизнь, — сказал я.

— Конечно, конечно. Ты веришь в любовь, так ведь? Веришь в добро — в этого вашего нелепого Иисуса? — (Насмешка ранила больно, на миг мне показалась и впрямь нелепой моя вера.) — Ну?

— Да, верю.

— Тогда убей меня! — выкрикнул он, резко поворачиваясь ко мне. На губах его блестела слюна. — Убей прямо сейчас. Это и будет доброта.

— Может быть, — отвечал я, — но я не стану отнимать у тебя жизнь.

Он взглянул на меня мертвыми глазами.

— Как же нет, если я виновен в смерти твоего отца. — От его улыбки мне стало нехорошо. — Да, я убил Талиесина. Я, Аннуби, убил его.

Даже в тот миг, когда он произносил эти чудовищные слова, я ему не поверил. Да, он сгорал от ненависти, но не ко мне и не к моему отцу. Если б он мог убить, думаю, он скорее убил бы себя. Но он не мог, и это тоже его терзало. И все же он знал... да, он знал, кто убил Талиесина.

— Так ты Аннуби?

Я слышал о нем — не от матери, а от Аваллаха. В рассказах о погибшей Атлантиде фигурировал и царский провидец. С его слов я мог представить что угодно, только не эти живые мощи.

— Что тебе здесь нужно?

— Ничего.

— Тогда зачем ты пришел?

Я беспомощно поднял ладонь.

— Пришел... чтобы узнать...

— Уходи отсюда, мальчик, — сказал Аннуби, отводя от меня потухший взор. — Если она тебя здесь застанет... — Он вздохнул и добавил шепотом: — ...но поздно... поздно.

— Кто? — спросил я. — Ты сказал «она». О ком ты?

— Уходи. Я ничего тебе не говорил.

— Кто не должен меня застать?

Я заметил, как на лице его промелькнуло какое-то чувство. Это была не злоба и не отчаяние, но что именно, я не понял.

— Надо ли спрашивать? Кто, если не Моргана?..

Я ничего не ответил, и он снова поднял глаза.

— Это имя ничего тебе не говорит?

— А должно?

— Мудрый Мерлин... Прозорливый Мерлин... Сокол Познания. Ха! Ты даже не знаешь, кто твои враги.

— Моргана — мой враг?

Рот его свела судорога.

— Моргана — враг всякого человека, мальчик. Верховная богиня Ночи, она — алчность и ненависть. От ее прикосновения кровь застывает в жилах, от ее взгляда сердце останавливается в груди. Смерть ей отрада... единственная отрада.

— Где она? — чуть слышно прошептал я.

Он только мотнул головой.

— Если б я знал, ужели сидел бы здесь?

Пеллеас снова потянул меня за руку. Солнце садилось. Внезапно мне стало совсем жутко и захотелось поскорее уйти. Однако, может быть, что-то можно сделать?

— Да, иди, — хрипло проговорил Аннуби, словно читая мои мысли. — И не возвращайся, не то можешь встретить Моргану.

— Тебе что-нибудь нужно? — Он был так жалок в своем несчастье, что я не мог не спросить.

— Белин обо мне заботится.

Я кивнул и повернулся к лестнице. Мне пришлось бежать бегом, чтобы поспеть за Пеллеасом, который так мчался по ступеням, словно Моргана дышала ему в спину. Входную дверь мы оставили открытой, и юноша стремглав вылетел во двор.

Я не отставал, но, прежде чем уйти совсем, преклонил колени на пороге и прочел молитву о спасении от злых сил. Потом собрал с дорожки пригоршню белых камешков и выложил перед дверью крест. В предостережение. Пусть Моргана знает, с кем решила сразиться.

На следующий день наш отряд выехал в путь, но ощущение разлитой в воздухе обреченности преследовало меня еще долго. Безрадостный пейзаж только ухудшал и без того гадкое настроение. Гвендолау и Барам тоже ощущали что-то недоброе, но не так остро. Поначалу Гвендолау пытался, по обыкновению, балагурить, потом смолк и погрузился в мрачное молчание.

Тягость на душе сохранялась до тех пор, пока над болотами не возникла вершина Тора. При виде Стеклянного Острова сердца наши радостно забились. Мама встречала меня у ворот сначала я удивился, потом понял, что она догадалась про Моргану и Аннуби.

— Они пропали в ту ночь, когда погиб твой отец, — сказала она тихо. Было уже поздно, мы сидели в уголке у очага. Все остальные разошлись спать. — Я так и не знала, куда они делись.

— Но ты догадалась.

— Ллионесс? Да, могло быть и так. — Она повела ладонью. — Мне следовало тебе сказать.

Я молчал.

— Знаю, надо было все открыть тебе давным-давно... но я все не могла собраться с силами, а потом ты пропал. И вот... — Она повторила тот же странный жест, словно загораживалась ладонью от невидимого противника. В следующий миг она овладела собой, выпрямилась и расправила плечи. — Да, ты должен знать правду. После того, как в страшной резне убили мою мать... — Голос ее сорвался. — Прости, Мерлин, я не знала, что так больно будет произнести эти слова.

— Твою мать убили?

— С этого началась война между Аваллахом и Сейтенином. Так вот, на девятый год Аваллаха ранили в бою. Я ничего об этом не знала, я танцевала с быками в Верховном храме. Когда я вернулась, у отца была вторая жена, Лиле — молодая женщина, целительница, которая его выходила. В благодарность он женился на ней.

— Лиле? Не помню ее. Что с ней сталось?

— Ты и не можешь ее помнить. Она пропала, когда ты был совсем маленький.

— Пропала? — Слово меня удивило. — Что значит «пропала»?

Харита медленно покачала головой. В этом движении было больше недоумения, чем скорби.

— Никто не знает. Это случилось через несколько месяцев после гибели Талиесина, я как раз вернулась сюда жить. Мы с Лиле не были близки, но научились друг друга уважать и не ссориться. — Харита улыбнулась воспоминанию. — Ты ей нравился, Мерлин. «Как сегодня мой соколик?» — спрашивала она, когда тебя видела. Она любила брать тебя на руки, качать... — Она снова тряхнула головой. — Я никогда ее не понимала.

— Что с ней сталось?

— В последний раз ее видели в саду; Лиле очень любила свои яблони. Представляешь, многие саженцы она привезла из Атлантиды. Саженцы... в такую даль... сквозь все треволнения. И они прижились, плодоносят... так далеко от родины... — Харита сглотнула и продолжала. — Было темно. Солнце село. Чуть раньше конюх видел, как она выезжала: она сказала, что едет в сад. Она подолгу бывала там. Когда она не вернулась, Аваллах отправил на поиски слуг. Они нашли лошадь привязанной к дереву и обезумевшей от страха. Ее круп был в крови, на холке зияли раны, словно от когтей дикого зверя, хотя прежде никто не видел подобных отметин.

— А Лиле?

— Ее так и не нашли.

— И вы никогда о ней не упоминаете.

— Да, — призналась мама. — Если ты спросишь, почему, я не смогу ответить. Просто кажется, что не надо о ней говорить.

— Может быть, ее унес волк или медведь, — предположил я, прекрасно понимая, что это не так.

— Может быть, — отвечала Харита, как будто такая мысль впервые пришла ей в голову. — Или кто-то еще.

— Ты не рассказала про Моргану, — напомнил я.

— Моргана — дочь Лиле и Аваллаха. Когда я впервые увидела Лиле, Моргане шел четвертый год. Это была очень красивая девочка. Мне она нравилась. Впрочем, я редко ее видела, потому что готовилась покинуть Атлантиду, и это занимало все мое время. Помню, она играла в саду... и уже тогда с Аннуби. Она всегда была рядом с Аннуби.

— Сейчас она не с ним.

Харита задумалась.

— Да, наверное. Итак, после катастрофы мы оказались здесь, и она росла, как все дети. Я не очень обращала на нее внимание — у нее были свои интересы, у меня свои. Однако она за что-то невзлюбила меня, и мне всегда было с ней тяжело. Между нами возникла неприязнь, я так и не поняла, из-за чего.

Когда появился Талиесин, Моргана попыталась его у меня отбить. Делала она это неумело, и у нее, конечно, ничего не вышло. Она только сильнее меня возненавидела. — Харита помолчала, тщательно подбирая слова. — Вот почему я думаю, что в смерти Талиесина виновна она. Не знаю, как все вышло, может быть, она хотела убить меня. Во всяком случае, я всегда знала, что это ее рук дело.

Я кивнул.

— Ты права, мама. Аннуби сказал, что вина на нем, но он лгал.

— Аннуби? — В ее голосе была жалость и боль.

— Думаю, он хотел, чтобы я разозлился и прикончил его. Он мечтает об избавлении, но я не мог этого сделать.

— Бедный, бедный Аннуби. Даже сейчас я не могу презирать или ненавидеть его.

— Аннуби теперь во власти Морганы. Его страдание безгранично.

— А ведь мы когда-то дружили. Однако наш мир изменился, а он остался прежним. Грустно. — Она подняла взор от гаснущих угольков и улыбнулась печально. — Теперь ты все знаешь, сынок.

Она встала, поцеловала меня в щеку и ненадолго задержала руку у меня на плече.

— Я иду спать. Не засиживайся слишком поздно. — Она повернулась, чтобы уйти.

— Мама, — произнес я ей вслед. — Спасибо, что сказала. Она кивнула и ответила:

— Я не собиралась делать из этого тайны, соколик.

Глава 13

Я не стану рассказывать про обратный путь в Годдеу, замечу только, что все было иначе, нежели прошлой зимой.

То ли дело путешествовать летом! И Аваллах, и Мелвис отправили с нами людей — оба стремились заручиться дружбой Могущественных союзника на севере.

Северяне желали того же. Настроение жителей переменилось, страх нарастал, медленно расползался по пустынным холмам, наполняя сердца и умы. Я читал его в лицах тех, кого мы видели по дороге, слышал в их голосах, ловил в шуме ветра, который, казалось, воет:

«Орлы ушли! Надежды нет! Мы обречены!»

Меня изумило, что перемена произошла так быстро. Да, легионы заметно поредели, но все-таки ушли не все. Никто не бросил нас на произвол судьбы. Да мы и никогда не рассчитывали только на Рим.

Спокон веков человек полагался на свой меч и отвагу своих сородичей. Pax Romānā, Римская империя — хорошо и прекрасно, но люди ждали защиты первым делом от короля и лишь потом от Рима. Зримый, живой король куда надежнее смутных толков о кесаре, что сидит на золотом троне в далекой неведомой стране.

Неужто мы так ослабели и размякли, что уход нескольких тысяч воинов поверг нас в панику? Если нас что и погубит, то только страх, а не вторжение разбойников-саксов и их размалеванных синей краской приспешников-пиктов. В конце концов, набеги случались и при римлянах.

Теперь Орлы улетели. Что с того? Неужто Британии уже не страшатся? Неужто мы не в силах сами постоять за себя?

Я был убежден, что в силах. Коли Эльфин и Мелвис сумели собрать дружины, сумеют и остальные. И в этом, а не в защите римских легионов, наше будущее. Я утверждался в этой мысли с каждой римской милей, приближавшей нас к северу.

Кустеннин принял нас с радостью. Он был счастлив, что брошенное им семя принесло такой урожай. Дары лились рекой. Даже я за свой ничтожный вклад удостоился кинжала с золотой рукоятью. Ликование его было так велико, что на третью ночь был устроен пир в честь союза наших народов.

Пир, как водится, был пышный, его готовили целых два дня, однако без того разудалого веселья, что у дедушки Эльфина. Я еще прошлый раз подметил эту сдержанность — она выражалась в таких мелочах, как отсутствие барда, но тогда я не понял ее причины. Теперь все разъяснилось: Кустеннин, несмотря на свое бриттское имя, был по рождению атлантом, а значит, не привык выставлять свои чувства напоказ, в точности как Аваллах.

Однако при нынешнем числе гостей-бриттов разгул и сдержанность смешались в идеальной пропорции. Было вдоволь еды и пахнущего дымком верескового меда — уж не знаю, где Кустеннин его достал, разве что Обитатели холмов выучили его подданных варить этот дивный напиток.

Кажется, я громко и много пел и не всегда под арфу. Хотя вряд ли кто-нибудь заметил этот мой промах.

Кроме Ганиеды.

Везде, куда бы я не повернулся... Ганиеда: ждет, смотрит, молчит, себе на уме, ее блестящие синие глаза повсюду следуют за мной. В первый день она холодно встретила меня и с тех пор не сказала и трех слов.

Я ждал большей приязни. Не града поцелуев, но хоть улыбки, приветственной чарки, чего-нибудь. Вместо этого я стоял, как столб, только что с дороги, в покоях ее отца, она же едва удостоила меня взглядом, словно вывешенную для продажи овчину.

Впечатление было настолько схожим, что я решил пошутить: раскинул руки и медленно повернулся кругом.

— Сколько дадите за эту прекрасную шкурку, госпожа?

Ганиеда, видать, не оценила шутки.

— Тоже мне, прекрасную! Зачем благородной даме такая грязная и вонючая шкура?! — холодно отвечала она.

Правду молвить, за много недель в седле я утратил приличный вид и благоухал отнюдь не полевыми цветами. Я подумал, что купанье в лесном озере могло бы исправить дело, но побоялся продолжать разговор. Может быть, мне померещилось, будто между нами возникли какие-то чувства. Или она передумала. Времени было вдоволь.

Хуже того, в следующий раз мне удалось перемолвиться с ней еловом лишь под вечер четвертого дня. Бегала она от меня, что ли? Через два дня нам предстояло пуститься в обратный путь. Я чувствовал, что время уходит, поэтому подстерег ее в кухне позади пиршественного зала.

— Если я чем-то тебя прогневал, — сказал я прямо, — не обессудь. Только объясни, в чем дело, и я исправлюсь.

Она как будто задумалась, поджала губки и нахмурила брови. Однако голос ее остался холоден, как лед:

— Ты себе льстишь, волчонок. Это чем же ты мог бы меня прогневать?

— Тебе отвечать. Не могу вспомнить, что я такого сделал.

— Мне совершенно все равно, что ты делаешь. — Она повернулась и пошла прочь.

— Ганиеда!

Она застыла при звуке своего имени.

— Почему ты так со мной обращаешься?

Она стояла спиной ко мне и ответила, не оборачиваясь:

— Тебе, похоже, почудилось, будто между нами что-то есть.

— Мне это не почудилось.

— Вот как? — Она взглянула на меня через плечо.

— Да. — В моем голосе было больше уверенности, чем в душе.

— Значит, ты обознался. — Однако она не уходила и по-прежнему смотрела на меня.

— Возможно, — согласился я. — Разве не ты — бесстрашная охотница, сразившая Турха Труйта, Великого Калиддонского Вепря, одним ударом копья? Разве не ты — хозяйка этого славного дома? Разве не твое имя — сладость устам, не твой голос — ласка для слуха? Если нет, то я и впрямь обознался.

Она поневоле улыбнулась.

— Язык у тебя хорошо подвешен, волчонок.

— Это не ответ.

— Ладно, ладно, ответ — да. Я та, о ком ты говоришь.

— Значит, я не ошибся. — Я сделал шаг вперед. — В чем дело, Ганиеда? Почему ты так холодно меня встретила?

Она скрестила руки на груди и вновь отвернулась.

— Твои родичи живут на юге, мое место — здесь, на севере. Все просто и ничто нельзя изменить.

— Твои выкладки безупречны, госпожа, — отвечал я.

Это заставило ее обернуться. Синие глаза сверкнули гневно.

— Не пытайся делать из меня дуру!

— Тогда сама не веди себя, как дура!

Она нахмурилась.

— Ты сказал это, и ты прав. Только дура может желать невозможного, понимать, что это невозможно, и все равно желать.

Я не мог такого вообразить: чтобы она чего-то хотела и не добилась.

— Так что тебе нужно, Ганиеда?

— Ты что, не только глуп, но еще и слеп? — Слова были резкие, но голос звучал нежно.

— Так что это? Только скажи, и я добуду тебе все, что смогу, — пообещал я.

— Ты, Мирддин.

Я только смущенно заморгал.

Она потупила взор и смущенно стиснула руки.

— Ты спросил, я ответила... Мне нужен ты, Мирддин. Как ничто и никогда.

Молчание становилось угрожающим. Я потянулся к ней, но так и не посмел коснуться ее.

— Ганиеда. — Мой хриплый голос испугал меня самого. — Ганиеда, разве ты не знаешь, что я уже твой? С того мига, как я увидел тебя на сером жеребце, летящую через водный поток в вихре алмазных брызг, а солнце плясало на твоих волосах, — с этого самого мига я стал твоим.

Я думал, она обрадуется. Она и впрямь улыбнулась. Однако улыбка тут же сошла, и лоб снова нахмурился.

— Твои слова добрые...

— Больше того, правдивые.

Она покачала головой, солнце блеснуло на серебряной гривне.

— Нет, — вздохнула она.

Я шагнул ближе, взял ее за руку.

— В чем дело, Ганиеда?

— Я уже сказала: твое место на юге, мое — с моим народом. Тут ничего не поделаешь.

Она заглядывала куда дальше вперед, чем я.

— Может, и не придется ничего делать — пока. А там видно будет.

Она приникла ко мне.

— Зачем я тебя полюбила? — прошептала она. — Я ведь не хотела.

— Можно искать любовь и найти. Чаще любовь нас находит, когда мы ее не ищем, — сказал я, и сам устыдился самонадеянности своих слов. Да что я об этом знаю? — Любовь нас отыскала, мы не в силах ее прогнать.

Обнимая Ганиеду, ощущая запах чисто вымытых волос, живую теплоту тела, нежную гладкость кожи, я сам верил в то, что говорил. Верил всем сердцем.

Мы поцеловались, и я, коснувшись губами ее губ, понял, что она тоже мне верит.

— Ну вот, — вздохнула Ганиеда. — Это ничего не решает.

— Ничего, — согласился я.

Однако какое мне было дело?

Можно не говорить, что, когда пришла пора возвращаться в Дивед, я принялся всячески тянуть время в надежде отложить отъезд до бесконечности. Мне удалось выгадать несколько дней полнейшего счастья. Мы с Ганиедой катались верхом, гуляли вдоль озера, играли в шахматы у огня, я пел и играл на арфе, мы говорили ночи напролет, так что утром шатались от усталости и зевали, но так и не находили силы расстаться. Короче, мы делали все, что положено влюбленным, и, поглощенные друг другом, сами не замечали, что делаем.

Я и сейчас вижу ее: черные волосы перевиты серебряным шнурком, синие глаза сверкают из-под длинных темных ресниц, перси колышутся под тонкой лазоревой сорочкой, длинные стройные ноги легко ступают по земле, выше локтя поблескивают золотые браслеты...

Она была для меня средоточием женственности: ясная загадка, облеченная красотой.

Увы, я не мог вечно откладывать отъезд. Пришло время возвращаться в Дивед. Впрочем, я и это постарался представить как благо для нас обоих.

Итак, пока остальные готовились в путь, мы с Ганиедой рука об руку бродили по гальке у озера. Чистая вода плескалась у наших ног, ласточки носились над водой, задевая ее крыльями.

— Когда я вернусь, то вернусь за тобой, радость моя, чтобы забрать от отцовского очага к моему собственному. Мы поженимся.

Я думал ее утешить, но какое там!

— Давай поженимся прямо сейчас. Тогда тебе не надо будет уезжать. Останемся здесь навсегда.

— Ганиеда, ты же знаешь, у меня нет своего дома. Прежде, чем нам пожениться, я должен отыскать тебе место, а для этого — сперва найти место себе.

Она поняла — благородная душа! — и неожиданно улыбнулась.

— Что ж, волчонок, езжай. Станешь королем, возвращайся за своей королевой. Я буду ждать.

Она приникла к моей груди и коснулась губами моих губ.

— Это чтобы ты помнил, кто тебя ждет. — Она снова меня поцеловала. — Это чтобы ты не мешкал с исполнением своих планов. — Она руками притянула к себе мою голову, и наши губы слились в долгом страстном лобзании. — А это чтобы ты скорее вернулся.

— Госпожа, — отвечал я, когда смог наконец дышать, — если ты поцелуешь меня еще раз, я не смогу уехать.

— Тогда езжай сейчас, любимый. Сию минуту, чтобы вернуться как можно скорее.

— Это может занять время, — предупредил я. В надежде облегчить расставание, я снял с руки золотой браслет и протянул ей. — Его дала мне Вриса, Обитательница холмов, моя сестра, для будущей жены. Отныне ты — мое достояние. — Я надел браслет ей на запястье. — И я непременно за тобой вернусь.

Она улыбнулась, обвила мою шею руками, притянула к себе.

— Буду жить ради этого дня, любимый.

Я крепче прижал ее к груди.

— Возьми меня с собой, — прошептала она.

— Конечно. Прямо сейчас, — отвечал я. — Будем жить в шалаше, питаться каштанами и крыжовником.

Она рассмеялась от всего сердца.

— Терпеть не могу крыжовник!

Потом, взяв меня за руки, развернула и стала толкать к дорожке, ведущей обратно на холм.

— Я не буду жить на ягодах и орехах в лесной лачуге с тобой, Мирддин Вильт. Так что забирайся на своего жалкого конька и немедленно поезжай прочь. И не возвращайся, пока не завоюешь мне королевство!

Ах, Ганиеда, ради тебя я завоевал бы весь мир!

В Маридун мы вернулись в разгар лета. Бельтан прошел, пока мы были в дороге. Ночью мы видели огни на вершинах, полночный ветер доносил до слуха таинственные крики Подземных жителей. Однако сами мы не жгли костра в самую короткую ночь и не заглянули на праздник в какое-нибудь из придорожных селений. Христиане все больше и больше отходили от былых обычаев, пропасть между старым и новым становилась все глубже.

Разумеется, многие из подданных Мелвиса приняли христианство, особенно после того, как Давид поселился в этих местах. Впрочем, были среди нас и те, кто держался старой веры. Чтобы им не грустить о пропущенном веселье, я стал петь, подыгрывая себе на арфе.

И вот, покуда я пел, глядя на круг лиц у походного костерка, на темные искры глаз, примечая, как песня зарождается и разгорается в их душах, — так вот, покуда я пел, мне пришло в голову, что путь к человеческой душе лежит не только через ум, но и через сердце. Какими бы разумными ни были доводы, если сердце холодное, все будет напрасно. Вернейший путь к сердцу лежит через песнь и сказание: простая повесть о благородных и возвышенных деяниях скажет людям больше, чем все Давидовы проповеди.

Не знаю, что это должна быть за повесть, но, думаю, так оно и есть. Я видел, как простые люди собирались на службу в лесную церковь. Они с должным почтением преклоняли колени пред алтарем, ничего толком не разумея.

И все же я видел, как отверзались очи их душ, когда Давид читал: «В далеком краю жил человек, у которого было два сына...».

Может быть, мы так устроены, может быть, слово истины проникает в нас через сердце, а язык сердца — это песни и сказки.

В ту ночь мои спутники услышали песнь, которой доселе никто не слышал, — песнь о той самой далекой стране, о которой вещал Давид. Я уже давно сочинял песни, хотя редко пел их на людях. В тот вечер я спел, и им понравилось.

Когда мы наконец въехали в Маридун, был базарный день, мощеные улицы наполнились блеяньем, ржаньем, визгом и громкими криками торговцев. Мы устало протискивались в толчее, когда внезапно до меня донеслись возгласы: «Узрите, бритты! Узрите своего короля!»

Я вытянул шею, но в потоке толпы никого не увидел и продолжал путь.

Вновь тот же голос возгласил:

— Сыны Брана и Брута! Внемлите своему барду. Говорю, мимо вас едет ваш король, воздайте ж ему должные почести!

Я натянул поводья и обернулся. Толпа расступилась перед бородатым друидом. Он был высок и худощав, в синем одеянии, подпоясанном сыромятным ремнем, через плечо свисала простая кожаная сума. Он поднял посох, и я увидел, что посох этот — рябиновый.

Он приближался. Мои спутники тоже остановили коней, чтобы посмотреть.

— Кто ты, бард? — спросил я. — И почему кричишь мне вслед такие слова?

— Имя называют в ответ на имя.

— Среди здешних людей меня называют Мирддин, — сказал я.

— Славно сказано, друг, — произнес он. — Ты Мирддин, но станешь Вледигом.

При этих словах у меня по коже пробежали мурашки.

— Я назвал тебе свое имя, — сказал я, — и хочу услышать твое, если нет на то какого-нибудь запрета.

Бурое от загара лицо собралось мелкими морщинками.

— Запрета нет, но не в моем обычае называть имя там, где его и без того знают.

Он медленно подошел почти вплотную. Мои спутники принялись делать знаки от сглаза, но друид их словно не видел — его глаза были устремлены на меня.

— Скажи теперь, что ты меня не знаешь.

— Блез!

В следующий миг я уже спрыгнул с коня и крепко обнимал своего наставника за плечи, чувствуя под ладонями тугие жилы и кости. Это и впрямь был Блез, хотя мне пришлось коснуться его, чтобы удостовериться. Он сильно переменился: постарел, похудел, стал жилистым, словно сосновый ствол, глаза горели, как смоляные факелы.

— Блез, Блез. — Я тряс его и колотил по спине. — Уж прости, не узнал.

— Не узнал учителя? Фу, Мирддин, у тебя что, с головой не в порядке?

— Скажем так — я менее всего ожидал от тебя глумливых выкриков из толпы.

Блез покачал головой.

— Я над тобой не глумился, государь мой Мирддин.

— И я не государь, Блез, о чем ты прекрасно знаешь. — Его разговор начал меня смущать.

— Вот как? — Он запрокинул голову и расхохотался. — Ах, Мирддин, твоей наивности нет цены. Оглядись, сынок. Кого провожают глазами на улицах? О ком перешептываются украдкой? Рассказы о ком облетели всю страну?

Я недоуменно пожал плечами.

— Если ты обо мне, то, безусловно, ошибаешься. На меня никто не обращает внимания.

Эти слова прозвучали в почти полной тишине: рынок затих, толпа в молчании ловила каждое слово.

— Никто! — Блез воздел руку, указывая на запруженную народом улицу. — В час испытания эти люди пойдут за тобой до гроба и дальше — а ты назвал их «никто».

— А ты говоришь слишком много... и слишком громко. Едем с нами, несносный друид, я заткну тебе рот хлебом и мясом. На сытое брюхо ты заговоришь поразумней.

— Верно, я не ел много дней подряд, — согласился Блез. — Но что с того? Мне это в привычку. А вот чарочку, чтобы смыть с глотки пыль, я бы пропустил с удовольствием, да и с другом поболтать не прочь.

— Будет тебе и чарочка, и разговор, и многое другое. — Я вскочил в седло и, ухватив его за руку, втянул на круп лошади. К вилле Мелвиса мы подъехали вместе, и всю дорогу разговаривали.

Начались обычные приветствия, которым я обрадовался бы, если б они не разлучили меня с Блезом. Нам столько надо было друг другу сказать, и только теперь, когда мы встретились, я понял, как это необходимо. Мне нужно было побеседовать с ним немедленно!

Однако прошло довольно много времени, прежде чем мы смогли поговорить с глазу на глаз. Мне уже стало казаться, что легче уединиться на рыночной площади!

— Расскажи, Блез, где ты был? Что поделывал с нашей последней встречи? Странствовал? Слышал, о Братстве нестроения, что ты об этом знаешь?

Он отхлебнул разведенного вина и подмигнул мне из-за чаши.

— Если б я помнил, что ты такой любопытный, не стал бы останавливать тебя в городе.

— Можно ли пенять? Сколько лет мы не виделись? Пять? Шесть?

— Да уж не меньше.

— Зачем ты кричал мне такое посреди площади?

— Хотел привлечь твое внимание.

— А заодно внимание каждого мужчины, женщины, ребенка и собаки в Маридуне.

Блез добродушно пожал плечами.

— Я всего лишь сказал правду. Мне безразлично, кто ее слышал. — Он поставил чашу и подался вперед. — Ты вырос, Сокол. Детские задатки не обманули. Ты сдюжишь.

— Мне кажется, я вырос в седле. Скажу тебе, Блез, сам Бран Благословенный столько не разъезжал по этому острову, сколько я в последние годы.

— И что же видели твои золотые глаза, Сокол?

— Я видел, что настроение изменилось и далеко не к лучшему, что страх распространяется по стране, как моровое поветрие.

— Я тоже это видел и могу придумать зрелище попригляднее. — Он допил остатки вина и утер усы рукавом. — В нашей стране неспокойно, Сокол. Люди поворачиваются спиной к истине и усиленно сеют ложь.

— Ты про Ученое братство?

— Хафган, упокой Господи его душу, правильно распустил Братство. Сперва некоторые пошли за нами, но сейчас большая часть снова взялась за старое. Они избрали нового архидруида, некоего Хена Даллпена, если помнишь такого.

— Помню.

— Итак, Ученые продолжают собираться на советы и наблюдать за звездами, Хен Даллпен ими руководит. — Голос его сорвался на хрип. — Однако, Сокол, они скатываются к старым обычаям, к тому самому, что я пытался предотвратить.

— О чем ты, Блез? Какие обычаи?

— Истина в сердце, сила в длани, честность на устах, — произнес он, повторяя вековечную триаду. — Этому друиды учили на протяжении сотен поколений. Но не всегда было так. Было время, когда мы, подобно непросвещенным, верили, что лишь живая человеческая кровь удовлетворит богов. — Он замолчал и с большим усилием продолжил: — Всего несколько дней назад в ночь Бельтана, на холме неподалеку отсюда, верховный друид Ллеухр Нора запалил костер Плетеным Человечищем.

— Нет!

Разумеется, я слышал о человеческих жертвах — да что там, меня самого чуть не принесли в жертву! Но то, о чем рассказывал друид, было темнее, страшнее, противоестественнее.

— Поверь мне, — мрачно промолвил Блез. — Четверо несчастных сгорели заживо в огромной плетеной клетке. Мне больно об этом говоритъ, Сокол, но друиды убедили себя, будто все наши нынешние беды исходят от нерадения старым богам и веры во Христа и без мощной магии тут не справиться. Вот они и возрождают смертоубийственные обряды.

— Что же делать?

— Погоди, Мирддин Бах, это еще не все. Они обратились против тебя.

— Меня? Почему? Что я... — Тут до меня дошло. — Из-за плясавших камней?

— Отчасти. Они считают, что Талиесин сбил Хафгана с пути и склонил его к христианству. За это они злы на Талиесина, но поскольку он мертв и недоступен для них, то решили уничтожить тебя, его наследника. Считается, что в тебе живет его душа. — Он развел руками, объясняя: — В тебе такая сила, какой они прежде не могли себе вообразить.

Я только тряхнул головой. Сперва Моргана, теперь Ученое Братство... Я, за свою короткую жизнь никого пальцем не тронувший, вызвал ненависть могущественных врагов, о которых даже не подозревал!

Блез почувствовал мое смятение.

— Не тревожься, — сказал он, беря меня за руку, — и не страшись. Тот, Кто в тебе, больше того, кто в них, верно?

— За что они хотят меня погубить?

— Потому что боятся. — Он стиснул мой локоть железной хваткой. — Скажу тебе правду, Мирддин, это из-за того, кто ты есть.

— Кто же я, Блез?

Он не сразу ответил, но и глаз не отвел. Его пристальный взор, казалось, проникает в самый мой мозг.

— Разве ты не знаешь? — спросил он наконец.

— Хафган говорил о Поборнике. Он назвал меня Эмрисом.

— Вот видишь!

— Всего не вижу.

— Ладно, наверное, пришло время. — Он выпустил мой локоть и откинулся назад, чтобы взять посох. Потом, подняв надо мной гладкий рябиновый жезл, заговорил нараспев: — Мирддин ап Талиесин, ты — Долгожданный, чей приход возвестили небесные чудеса. Ты — Ясный Свет Британии, отгоняющий мрак. Ты — Эмрис, бессмертный пророк-бард, Хранитель души своего народа.

С этими словами он встал на колени, отложил посох и поцеловал край моего одеяния.

— Не прогневайся на своего слугу, владыка Эмрис.

— Ты с ума спятил, Блез? Это всего лишь я, Мирддин. — Сердце мое бешено колотилось. — Я совсем не то, что ты говоришь.

— Ты станешь им, Сокол, и ты уже он, — отвечал Блез. — Но зачем так убиваться? Наши враги еще не ломятся в дверь. — Он рассмеялся. Напряжение рассеялось. Мы вновь были двумя друзьями у очага.

Вошел слуга снова наполнить кубки. Я поднял свой и сказал:

— Твое здоровье, Блез, и здоровье врагов наших врагов!

Мы выпили, и старые узы стали еще крепче. Двое друзей... Может быть, есть силы мощнее дружбы, но мало таких же прочных.

В конце осени, когда наступили холода, мы с Блезом вернулись к прерванным много лет назад занятиям. Я взялся за учебу с еще большим рвением, потому что стремился наверстать упущенное: твердил на память народные песни и сказания, развивал наблюдательность, все больше узнавал о земле и о том, что на ней, о повадках зверей, птиц, рыб и гадов, совершенствовался в умении играть на арфе, проникал в загадки воды, огня, земли и воздуха.

Впрочем, вскоре оказалось, что в той области знаний, которую люди называют магией, я знаю больше Блеза. Наука Герн-и-фейн не пропала даром; Обитатели холмов знали многое, о чем не ведало Ученое Братство. Теперь и я владел этими знаниями.

Зима шла своим чередом, один холодный серый день сменялся другим, но вот наконец солнце стало подольше задерживаться на небе, а земля — согреваться в его лучах. В эти дни я исчерпал знания Блеза.

— Я ничего больше не могу тебе дать, Сокол, — сказал он. — Клянусь жизнью, я не знаю, о чем еще тебе рассказать. А вот ты можешь научить меня многому.

Я вытаращил глаза.

— Да ты что... я так мало знаю.

— Твоя правда, — расплылся он. — Не это ли начало истинной мудрости?

— Я серьезно говорю, Блез. Ты наверняка знаешь что-то еще.

— И я серьезно говорю, Мирддин Бах. Мне нечему тебя больше учить. Да, наверное, остались какие-то неважные побасенки из жизни нашего народа, но ничего существенного.

— Не мог же я выучить все! — упорствовал я.

— Опять правда. Тебе еще многое предстоит узнать, но только не от меня. Отныне ты должен учиться сам. — Он покачал головой. — Да не вешай ты голову, Сокол. Не зазорно ученику превзойти учителя. Такое случается.

Глава 14

— Но разве ты не пойдешь со мной?

— Туда, куда ты идешь, Мирддин Эмрис, мне не дойти.

— Блез!

Он предостерегающе поднял палец.

— Не уподобляйся другим и не путай знание с мудростью.

Мы продолжили занятия, но уже иначе. Все чаще и чаще оказывалось, что я учу Блеза, а тот в ответ пел такие дифирамбы, что мне скоро стало стыдно открывать рот. Однако в целом эта зима дала мне многое.

Когда сошел снег и просохли дороги, мы с Мелвисом и семью его людьми, вооружившись, впервые в том году отправились по его землям. Мы беседовали с вождями, а те рассказывали, что произошло в их селениях за зиму. По мере надобности Мелвис разрешал споры, которые мог разрешить только король, или сам объявлял решения, которые из уст вождя кому-то могли показаться обидными.

Еще он сообщил каждому вождю, что собирает юношей в дружину и что с этого года все избытки пойдут на ее содержание. Никто не возражал; более того, многие предвидели, что так будет, и охотно взялись помогать.

Мелвис показал себя мудрым правителем: мог пожалеть и дать поблажку, а мог проявить непреклонность. Но всегда и во всем он был честен и справедлив.

— Люди не любят произвол, — сказал он как-то раз, — и ненавидят лицеприятие. Это медленный, но смертоносный яд.

— Тогда тебе нечего страшиться, государь, твой суд справедлив и нелицеприятен.

Мелвис склонил голову набок, вглядываясь в меня. Остальные ехали сзади и беспечно переговаривались.

— Харита сказала, что ты отдал сердце дочери короля Кустенни- на.

Его слова прозвучали, как гром с ясного неба. Я и не знал, что моя мать так все угадала. Я залился румянцем, но отвечал честно:

— Да, ее зовут Ганиеда, и я ее люблю.

Мелвис задумался. Некоторое время я слышал лишь тихое шлепанье копыт по молодой траве. Потом король сказал:

— Думал ли ты о своем будущем, Мирддин?

— Да, государь, — сказал я, — и в сердце своем решил, как только смогу, забрать Ганиеду от отцовского очага к моему собственному.

— Значит, у вас все решено.

— Да.

— Тогда, возможно, по приезде в Маридун нам надо будет поговорить.

Больше он не добавил ни слова, да в этом и не было нужды. Вскоре мы въехали в последний поселок, Каернид, — россыпь домишек и обсаженных шиповником загонов неподалеку от крепости на холме.

Мелвис торопился засветло вернуться в Маридун, поэтому мы старались побыстрее разобраться с делами. К полудню мы все закончили и тронулись в путь, как только смогли это сделать, не обижая местных жителей. До Маридуна было рукой подать, так что спешить было некуда. Впрочем, я заметил, что чем ближе к дому, тем тревожней становится Мелвис. Вслух я ничего не сказал, и, похоже, никто другой этого не видел. Однако губы его были крепко сжаты, он говорил отрывисто и надолго замолкал.

Я пытался понять, что его гнетет, и напрасно терялся в догадках... пока не увидел дым.

Мы заметили его одновременно. Я крикнул «Пожар!» в тот же миг, когда Мелвис дернул поводья.

Он взглянул на далекую цепочку холмов и тут же что есть силы хлестнул коня.

— Маридун!

Мы сломя голову устремились за ним. Серая струйка дыма превратилась в мощный черный столб. Мы уже различали запах паленого и слышали крики горожан.

Разбойники напали, пока короля не было в городе. Наверное, они неустанно благодарили своих языческих богов за то, что жители остались почти без защиты.

Однако они слишком долго выжидали, а может, замешкались на побережье. Так или иначе, мы застигли их врасплох в самый разгар грабежа — налетели с мечами в руках в то время, когда они были рассеяны по старой рыночной площади.

Ирландцы защищались мужественно, но куда им было тягаться с конными мстителями! Через несколько минут тела двух десятков грабителей уже лежали на мостовой.

Мы спешились и принялись срывать с крыш горящую солому, чтобы пламя не распространилось дальше, а покончив с этим, вернулись к убитым — забрать награбленное. Бой закончился, от сердца немного отлегло. Город затих, в неподвижном воздухе слышался лишь треск пламени да карканье начавших слетаться на пир ворон.

Нам бы сообразить, что это неспроста, но никто не ожидал засады.

Мы даже не поняли, что произошло, когда первые копья засвистели в воздухе. Кто-то вскрикнул, два наших спутника рухнули, пронзенные насквозь. В следующий миг ирландцы выскочили из-за укрытия.

Позже мы узнали, что в Тови пристали три большие ладьи — по тридцать воинов в каждой. Все они, кроме тех двадцати, чья кровь обагрила камни рыночной площади, с диким ревом бросились на нас. Семьдесят против семи.

Произошло замешательство. Мы бросились к коням и вскочили в седла. Однако разбойники бежали со всех сторон, и мы не могли атаковать их в конном строю. Кроме того, в тесноте негде было как следует размахнуться мечом. На моих глазах одного из воинов Мелвиса стащили с коня и закололи на месте.

Мелвис ринулся ему на выручку, рубя направо и налево. Вражеские копья разлетались в щепки под его ударами, противники с криком валились наземь.

Я издал боевой клич и устремился на подмогу.

Путь мне преградили двое воинов с копьями. Лошадь отпрянула и вздыбилась, едва не сбросив меня на землю, поскользнулась на гладком камне и опрокинулась на бок, придавив мне ногу.

Мимо уха просвистело копье, другое нацелилось мне в грудь. Я размахнулся и отбил его мечом. В этот миг лошадь начала вставать, и я рывком выдернул из-под нее ногу.

Я перекатился и увидел еще двоих врагов — всего выходило четверо. Железные наконечники их копий были направлены на меня. Ближайший воин с криком ринулся вперед.

Я видел наступающих противников, смуглые искаженные лица в мелких капельках пота, сверкающие сталью глаза. Их руки крепко сжимали древки, костяшки пальцев побелели, шейные жилы напряглись...

Я видел это и многое другое с жуткой, леденящей кровь ясностью. Ревущий поток времени превратился в медленные капли. Все вокруг остановилось, как если бы всех вокруг внезапно сковал сон.

Острия копий надвигались медленно и лениво. Мой собственный меч взлетел и упал стремительно, рассек деревянные древки, срубил наконечники, словно головки чертополоха. Я позволил инерции удара развернуть меня вполоборота, так что, когда враги добежали, сжимая затупленные копья, меня уже и след простыл.

Я оглядел площадь. Повсюду кипело сражение. Стоял неумолчный рев, схожий с гулом крови в ушах. Наши воины рубились не на жизнь, а на смерть.

На противоположном конце Мелвис, нагнувшись в седле, рубил сплеча, меч его равномерно вздымался и падал, оставляя за собой алые ленты крови.

Впрочем, враги уже распознали в нем вожака и теперь стекались к нему со всех концов площади. Моему обостренному восприятию представлялось, что они ползут, как сонные мухи.

Я схватил уздечку, вскочил в седло и направил коня к Мелвису. Скакун плавно нес меня по площади, и я рубил, рубил, рубил направо и налево, так что клинок превратился в сияющий круг света. Враги падали, как деревянные чурки, а я летел на выручку королю.

Меч мой пел, неутомимый, как прибой в шторм, издавал ясный звон при каждом ударе. Мы сражались на пару, Мелвис и я, и вскоре камни под ногами у наших коней обагрились густой кровью.

Однако враги все так же остервенело кидались на нас, сжимая кинжалы и копья. Страшась моего меча, они метили в лошадь, норовя поразить ее в ноги или живот.

Какой-то болван с воем ухватился за уздечку, чтобы пригнуть лошадиную голову вниз. Я отсек ему ухо, и он взвыл уже по-настоящему. Другой лишился руки при попытке ударить лошадь кинжалом в бок. Еще один попытался достать меня клинком и осел на землю, как куль, получив удар плашмя по кожаному боевому шлему.

Все это я делал легко, почти шутя, у меня было вдоволь времени примериться и ударить, я успевал думать на два удара вперед. Включившись в этот таинственный ритм боя, я обнаружил, что неуязвим для охваченных странным оцепенением врагов.

И так, разя вновь и вновь, рубя и стремительно разворачиваясь, покуда противники неуклюже тыкались, бесполезно размахивая руками, я влился в прекрасный и страшный танец.

Барды с трепетом говорят об Оран Мор, Великой Музыке — неуловимом источнике всех мелодий и песен. Лишь у немногих есть дар его различать. Такой — или даже больший — дар был у Талиесина. Но я в упоении битвы слышал Оран Мор, она билась в моих членах, в моей разящей руке, мой меч повторял ее нездешний напев. Я стал частью Оран Мор, Оран Мор — частью меня.

Послышался боевой клич, и домовая стража Мелвиса под стук копыт вылетела на площадь. Воины прискакали с виллы, на которой укрылись горожане, и, напрасно прождав нападения, ринулись нам на помощь.

В следующий миг я понял, что победа за нами. Во мне поднялась волна неуемной радости, я различил высокий боевой клич, торжествующий вопль, и узнал свой собственный голос.

Враги, как один, повернулись на этот звук, и я с немыслимой ясностью увидел, как отчаяние исказило их лица. Они поняли, что обречены.

Мой клич перешел в победную песнь. Я бросился на выручку теснимым братьям по оружию, упоение разливалось по жилам и рвалось из глотки словами песни. Никто не мог устоять передо мной. Ирландцы бежали в страхе.

В один миг я был здесь, отбивал товарища у врагов, тащивших его на смерть, в другой — на противоположном конце площади, вырывал оружие у противника и отдавал другу. Раз я успел подхватить и усадить обратно выпавшего из седла воина. И все это время голос мой звенел не смолкая. Я был неуязвим.

Мелвис подъехал ко мне, трое наших воинов — за ним. Я отсалютовал мечом и увидел, что лицо короля бледно под кровью и потом, глаза остановились. Правая рука была рассечена, но он не обращал на это внимания.

Мелвис коснулся меня дрожащей ладонью, я видел, что губы его шевелятся, но слова даются с трудом.

— Довольно, Мирддин. Все позади.

Я осклабился и дико захохотал.

— Гляди! — воскликнул он, тряся меня за плечо. — Посмотри вокруг. Мы победили!

Я вгляделся сквозь застилавший глаза туман. По всей площади лежали трупы. Запах мертвечины царапал ноздри.

Меня стал бить озноб. Последнее, что я увидел, — солнце прямо в глаза и облака, словно птицы, несущиеся по кругу.

Помню, как мы въехали на виллу, помню невнятный гул голосов. Помню, что пил какую-то горечь, и потом меня рвало. Помню, что проснулся в холодном поту от звона стали о сталь, тьму вокруг озаряли языки пламени. Помню, что плыл в необъятном море, а вокруг ревела и грохотала вода.

Помню, наконец, что взбирался на крутой склон и стоял на пронизывающем ветру, а впереди наливалась кровью заря...

Боевое исступление пришло и ушло. Когда я снова проснулся, мама внимательно разглядывала меня, щупала лоб, но признала, что ночной недуг покинул меня.

— Мы беспокоились о тебе, Мерлин, — сказала она. — Думали, ты ранен, но на тебе нет даже синяка. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, мама. — Вот все, что я сказал. Не мог же я объяснить то, чего сам не понимал!

После завтрака я услышал какой-то шум за дверьми и вышел во двор, где нашел Мелвиса и стражников, многие из которых сражались вчера бок о бок с нами. Впрочем, на вилле они все вместе собирались редко, поскольку король поочередно отправлял их нести дозор на границе.

Весть о вчерашнем нападении собрала всех вождей и воинов. Пришли и многие горожане, так что на дворе яблоку негде было упасть.

Мелвис обращался к ним, но, когда я вышел, воцарилась тишина. Без всякой задней мысли, думая просто присоединиться к собравшимся, я встал рядом с королем. Кто-то протиснулся ко мне из толпы, и я узнал Блеза.

Он воздел посох и запел громко:

Трижды тридцать витязей дерзких Полегли под мечом его острым; Кровь побежденных молчит, Скорбь объяла их дома. Очи поверженных — добыча вранов, Хвалу храбрецу воспойте уста. Из сердца героя восстал избавитель – Искусный воин, исполин в битве; Сталью острой разил супостата; Страшны были воителей вопли. Прославьте его, доблестные мужи, превознесите, Пусть повсюду прогремит его имя! Славословьте своего Избавителя, Стеной стальною вас оградившего. Отважные мужи! Славные родом! Воздайте честь имени Мирддина!

Закончив, Блез низко поклонился, положил к моим ногам свой посох и отступил назад. Некоторое время все стояли молча. Никто не двигался.

Внезапно юный воин — кажется, это его во время боя я подхватил, когда он падал с коня, — шагнул вперед, выхватил из ножен меч и без единого слова положил рядом с жезлом друида. Потом он преклонил колени и коснулся рукой моей стопы.

Один за другим воины последовали примеру товарища. Они клали на землю мечи, вставали на колени и накрывали ладонью мою ногу. Несколько вождей, захваченные общим порывом, добавили свои мечи в общую груду и тоже, опустившись на колени, потянулись к моей ноге.

Так воины клянутся в верности новому предводителю.

Но почему? Мелвис не убит, почти не ранен, он толковый и опытный правитель. Я повернулся к королю и увидел, что он отошел в сторону. Я был один перед всем народом. Что это значит?

— Государь, — прошептал я, — эти почести приличествуют тебе.

— Нет, — объявил он, — только тебе, Мирддин. Воины выбрали, за кем им следовать.

— Но...

Мелвис покачал головой.

— Пусть будет так, — мягко произнес он. — Слушай меня, мой народ. Вот тот, кого вы чтите. Вы выбрали его своим предводителем... — Он замолчал и взял меня за плечи. — Сегодня я объявляю его своим сыном и наследником всех своих владений.

Что?!

Блез снова был тут как тут.

— Это великий день, государь, — произнес он. — Дозволь мне скрепить твое доброе намерение.

С этими словами он размотал свой кожаный кушак и связал наши руки в запястьях.

Мелвису он сказал:

— Король и повелитель, как рука твоя связана, желаешь ли так связать свою жизнь с жизнью сына твоей супруги?

— Желаю.

— Нарекаешь ли его сыном, вручаешь ли ему все свои земли и имущество?

— С радостью.

Торжественно повернувшись ко мне, Блез произнес:

— Мирддин ап Талиесин, принимаешь ли ты его руководство и oпeку?

Все происходило слишком молниеносно.

— Блез, я...

— Отвечай.

— Как он меня принял, так и я его принимаю.

Я сжал руку Мелвиса, и он сжал мою.

Блез вытащил кинжал и надрезал наши запястья, так что наша кровь смешалась.

— Да будет так, — произнес он, развязывая нам руки. Потом, показав на груду мечей у моих ног, вопросил: — Принимаешь ли ты служение этих людей, которые поклялись идти за тобой не щадя живота?

— Я принимаю служение этих людей, и пусть залогом им будет моя жизнь.

Народ закричал, воины повскакали, расхватали свои мечи и принялись ударять ими в щиты, так что поднялся страшный трезвон.

— Мирддин! Мирддин! Мирддин! — кричали они, и мое имя в их устах звучало, как гимн.

Меня подхватили и на плечах понесли в дом. Проплывая над порогом, я увидел мать — она стояла сразу за дверью. Харита видела все, и лицо ее светилось любовью ко мне. Она шагнула вперед, воздела руки, и я увидел в ее ладонях меч — меч Короля-Рыбака.

Я взял его и поднял над головой. Крики стали еще громче. А я пел от радости, так что гудели потолочные балки.

Ибо в этот день я завоевал себе королевство.

КНИГА II. ЛЕСНОЙ ВЛАДЫКА

Глава 1 Черна десница небес, а в ней — замерзшие звезды, Звезды, и звезды, и звезды... и звезды. Kтo ты, владыка? Как твое имя? Почему ты так странно на меня смотришь? Никогда не видел человека со вспоротым животом? Никогда не видел живого трупа? Черен день. Ночь черна. Черна десница, меня накрывшая. В черном сердце Калиддона таюсь я. В лесном озерце я вижу лицо Под рогатым шлемом, Смотрю на него в упор. Я смотрю, пока звезды струятся в небе И алая луна исходит криком. Птицы и дикие твари бегут при моем приближении, Деревья отшатываются, Цветы на высоких лугах отворачивают головки, Когда я прохожу мимо. Кривые лощины разносят эхо упреков, Ручьи надо мною глумятся... Ветер и вихрь, дождь и град, снег и жар, Ярое пламя солнца, Луны серебристо сияние, Серебристы воды из сердца гор. Пойте, прекрасные звезды небесные! Пойте, чада Бога Живого! Остры, как копья, ваши лучезарные песни. Мне они — жизнь и смерть. Ave! Ave, Imperator! Слушай: холодный ветер Ревет в опустевших чертогах. Слушай, Славнейший! Слушай, как кости отважных Стучат в безымянных могилах. «О Верховный Орел, — взывают птенцы, – Простри десницу Напитай нас крошками Твоего пиршества». Они молят о правосудии. Лишь ты можешь избавить их от мучений. Реки текут, взбухают воды, Смотри — ладьи проносятся морем. Прочь, прочь... всегда прочь. Лети, душа моя, прочь. Что остается, когда отлетела жизнь? Сколько может вынести человек? Я подобен зверю среди зверей. Наг, Питаюсь кореньями, Пью капли дождя, Не человек уже. Острые камни ранят мою плоть, холодные ветры студят Мои скорбные кости. Меня нет! Я извержен из роду-племени, Обитаю в краю сумрачном. Я мертв. Воспою ли времена года? Воспою ли века земные, Дни прошедшие и грядущие? Воспою ли прекрасный Броселианд? Воспою ль затонувший край Ллионесс? Пуйл, подай мне Чашу героя! Матонви, подай мне арфу! Талиесин, укутай плащом мне плечи! Ллеу, собери народ в пресветлом чертоге! Ибо я воспою Королевство Лета! Безумный Мерлин... безумный... ты безумен, Мерлин... безумен...

Глава 2

О волчица, счастливая волчица, повелительница зеленых холмов! Ты одна мне и друг, и подруга. Говори же со мной. Одари меня мудрым советом. Заступись за меня, встань на мою защиту.

Тебе нечего поведать, мудрец? Что это? Сказание?

Как пожелаешь, о владыка холмов! Я беру свою арфу. Слушайте, дети праха! Слушайте хорошенько, что я вам расскажу.

Во время оно, когда роса творения еще была свежа на земле, великий Манавиддан ап Ллир был королем и господином семи кантрефов Диведа. И вот что тогда случилось.

А надо сказать, Манавиддан был братом Брана Благословенного, который правил Островом Могущественных и всей землей владел, как своей собственной, а все короли и князья были под его рукой. Однако Бран отправился странствовать в Иной Мир и долго не возвращался, и Манавиддан, согласно обычаю, принял бразды правления. И не было во всем мире лучше короля, и не было места лучше, чем дикие холмы Диведа, ибо здешние земли прекраснее всех прочих.

И вышло так, что некий Придери, князь Гвинедда, явился к Манавиддану просить о дружбе. Манавиддан принял его ласково и закатил пир. И вот, два друга пировали и веселились, услаждаясь приятной беседой, пением искусного барда по имени Аннуин Ллау и обществом прекрасной королевы Рианнон, о которой повествуют многие удивительные сказания.

В первый вечер, когда пришло время расходиться, Придери обратился к Манавиддану.

— Слыхал я, — сказал он хозяину дома, — будто охотничьи угодья в Диведе хороши несравненно и лучше их нету в мире.

— Так поблагодари того, кто тебе это сказал, ибо никто еще не произносил более правдивых слов.

— Может, поохотимся вместе? — предложил Придери.

— Ну что ж, брат, давай поохотимся завтра, если ничто тебе не препятствует, — отвечал Манавиддан.

— А я-то уж думал, что успею состариться, прежде чем ты меня позовешь, — весело отвечал Придери. — Мне как раз ничего не мешает, так что поедем завтра.

На следующее утро друзья в компании отважных спутников отправились на охоту. Они охотились весь день и наконец остановились передохнуть. Покуда их спутники поили усталых коней, они взобрались на ближайший холм и заснули. И вот, когда они спали, ударил гром, да так громко, что они пробудились. И вслед за ударом грома всю землю окутал густой туман — такой плотный, что не видно было на расстоянии вытянутой руки.

Когда туман наконец рассеялся, стало так светло, что люди заморгали и закрыли лица руками. Когда друзья открыли глаза, то, оглядевшись, увидели, что все переменилось. Исчезли реки, деревья, стада и селения. Ни зверя, ни дыма, ни огня, ни человека, одни холмы — и те голые.

— Увы! — вскричал Манавиддан. — Что стало с нашими спутниками и со всем моим королевством? Пойдем и отыщем их, если сможем.

И они вернулись в его дворец и нашли только вереск и терн на месте богатых чертогов. Тщетно обшаривали они лощины и балки, ища человеческое жилье, — им попалось лишь несколько хворых птиц. И оба они весьма опечалились: Манавиддан о своей супруге Рианнон, ожидавшей его в покоях, и об отважных спутниках, а Придери — о дружине и богатых дарах, что дал ему Манавиддан.

Однако ничего не попишешь, запалили они костер из вереска и легли в тот вечер голодные, на холодной сырой земле. Поутру услыхали лай собак, как будто преследующих добычу.

— Что бы это значило? — подивился Придери.

— Чего сидеть и гадать, если можно поехать и выяснить? — промолвил Манавиддан и тут же вскочил в седло.

Они поехали на лай и въехали в укромную лощину, заросшую березняком. И вот навстречу им из березняка выбежала целая свора гончих. Псы дрожали от страха и поджимали хвосты.

— Сдается мне, — заметил Придери, — что в этом лесу какое-то колдовство.

Не успел он произнести эти слова, как из леса вылетел ослепительно белый вепрь. Псы еще больше оробели, но Придери и Манавиддан подбодрили их криками, и свора устремилась за зверем. Друзья следовали за собаками, пока не увидели, что вепрь остановился и готов напасть на преследователей.

При виде людей белый вепрь побежал вперед. И вновь они пустились за ним и снова увидели, что вепрь обороняется от собак, и опять при их появлении он помчался прочь.

Так они преследовали вепря, пока не оказались подле большой крепости, которой прежде не видели. Вепрь и гончие вбежали в крепость, и, как ни вслушивались друзья, они не различили больше не звука.

— Войду-ка я в эту крепость и узнаю, что приключилось с собаками, — сказал Придери.

— Ллеу свидетель, нехорошо ты придумал, — промолвил Манавиддан. — Ни ты, ни я прежде тут крепости не видали, и вот тебе мой совет — держись подальше от этого странного места. Может быть, крепость поставил тот же, кто наложил заклятие на страну.

— Может, ты и прав, да не по сердцу мне терять такую славную свору. — И, не послушав доброго совета, Придери направил лошадь вперед и въехал в ворота крепости.

Внутри он не увидел ни человека, ни зверя, ни вепря, ни собак, ни башни, ни покоя, а только большой мраморный круг, а над ним, на четырех золотых цепях, которые уходили в небесную высь, прекраснейшую чашу из чистого золота. И хотя Придери много в жизни повидал золотых вещей, эта была лучше всех.

Подошел он к мраморному кругу и увидел Рианнон, жену Манавиддана, которая стояла неподвижно, как камень, и рукой держалась за чашу.

— Госпожа, — спросил Придери, — что ты тут делаешь?

Она не ответила. Чаша была до того хороша, что Придери, не чая беды, подошел и коснулся ее рукой. В тот же миг рука его прилипла к чаше, а ноги — к кругу, и он застыл, как каменное изваяние.

Той порою Манавиддан ждал и ждал, но Придери не появлялся.

— Ладно, — сказал он себе, — ничего не поделаешь, нужно идти следом.

И вошел в ворота.

Здесь он, как и Придери, увидел великолепную золотую чашу на золотых цепях. Увидел и свою жену Рианнон, которая держалась за чашу, и Придери рядом с ней.

— Любезная супруга, — промолвил он, — и друг Придери, что вы здесь делаете?

Ни тот, ни другая не ответили, но едва он произнес эти слова, как по крепости раскатился мощный удар грома и повис густой туман. Когда же туман рассеялся, Рианнон, Придери и сама крепость пропали, как и не бывали.

— Горе мне! — вскричал Манавиддан. — Один я остался, нет со мной ни друга, ни даже собаки. Ллеу свидетель, не заслужил я такой участи. Что же мне делать?

Пришлось ему жить одному. Он ловил рыбу, охотился на диких зверей и посеял в землю несколько зерен пшеницы, которые нашел в кармане. Пшеница дала богатый урожай, и со временем он смог засеять целое поле, потом еще и еще. Да и не диво, ведь пшеница была лучшая в мире.

Манавиддан ждал, и вот пшеница поспела. Он уже чувствовал во рту вкус будущего хлеба. И вот, глядя на свою ниву, сказал себе: «Глупец я буду, если не уберу ее завтра».

И вернулся к себе в шалаш навострить серп. Ранним утром вышел он жать пшеницу, глядь: стебли торчат, а колосьев нет. Унес кто-то все зерно, оставил одну солому.

В печали бросился Манавиддан на второе поле. Колышутся на ветру спелые колосья. Сказал себе Манавиддан: «Глупец буду, если не уберу их завтра».

Назавтра проснулся он засветло и пошел жать пшеницу. Пришел на поле, глядь: одни голые стебли стоят. Унесли зерно.

— Увы мне! — вскричал он. — Что за враг вздумал меня погубить? Если он и третье поле разорит, придет мне погибель!

Поспешил Манавиддан на третье поле и увидел, что зерно поспело.

— Глупец буду, если не уберу его завтра, — сказал он себе, — да и вообще не жить мне больше, ибо это моя последняя надежда.

И сел он, где стоял, чтобы всю ночь сторожить поле и подкараулить врага. Смотрел он, смотрел и к полуночи услышал ужасающий шум. Глядь — бежит видимо-невидимо мышей. Столько их было, что он глазам своим не поверил.

Не успел он охнуть, как мыши рассыпались по полю, каждая взбежала по стеблю, отгрызла колос и сбежала вниз, унося зерна во рту. Манавиддан бросился спасать свое поле, да мышей уже и след простыл.

Одна мышь была тяжелее других и не могла бежать так быстро. Манавиддан поймал ее, посадил в рукавицу, а отверстие перевязал шнурком и понес мышь-пленницу в свою лачугу.

— Видит Ллеу, — сказал он мыши, — как повесил бы я вора, укравшего мой урожай, так и тебя повешу.

На следующее утро пошел Манавиддан на холм, с которого начались все его злоключения, и взял с собой мышь в рукавице. Здесь, на самой вершине холма, воткнул он в земле две рогульки.

Тут же у подножия холма появился человек на тонконогой кляче, одетый в нищенские лохмотья.

— Добрый день тебе, господин, — окликнул нищий Манавиддана.

Манавиддан повернулся к нему.

— Ллеу да будет добр к тебе, — отвечал он. — Вот уж семь лет, как не видел я ни одного человека во всем моем королевстве. Ты первый.

— Я просто проезжал через эти пустынные земли, — сказал нищий. — Скажи, господин, чем ты занят?

— Казню вора.

— Что за вор? Существо, которое я вижу в твоей руке, больше похоже на мышь. Неприлично великому владыке прикасаться к такой твари. Уж точно ты ее отпустишь.

— Ллеу клянусь, нет! — с жаром воскликнул Манавиддан. — Эта мышь и ее товарки лишили меня пропитания. Я намерен казнить ее, прежде чем умру с голоду.

Нищий уехал, и Манавиддан стал прилаживать на рогульки перекладину, но тут его снизу окликнул голос:

— Привет тебе, господин.

— Ллеу меня разрази, здесь становится людно, — пробормотал Манавиддан. Он огляделся и увидел у подножия холма благородную даму на серой кобыле.

— Добрый день и тебе, госпожа, — сказал он, — что тебя привело сюда?

— Я проезжала мимо и увидела, что ты тут трудишься. Чем ты занят? — с учтивостью спросила она.

— Вешаю вора, — объяснил Манавиддан, — если это для тебя важно.

— Для меня это и впрямь неважно, — сказала дама, — но мне представляется, что твой вор — мышь. Я бы сказала, повесь ее всенепременно, не будь унизительно для человека твоего сана и достоинства связываться с поганой тварью.

— И что же я, по-твоему, должен сделать? — с подозрением промолвил Манавиддан.

— Дабы ты себя не бесчестил, я бы дала золотую монету за ее свободу. — Она чарующе улыбнулась, и Манавиддан чуть было не поддался.

— Ты очень убедительно заступалась за эту несчастную мышь, но я решил загубить ее жизнь, как она загубила мою.

— Ну что ж, господин, — величественно произнесла дама, — поступай, как тебе угодно.

Манавиддан вернулся к своему делу и, сняв с рукавицы шнурок, завязал один конец у мышки на шее, когда же стал поднимать ее к перекладине, услышал снизу крик.

— Ни одной живой души не видел я все семь лет, а тут вдруг одолели, — проворчал он про себя.

С этими словами он повернулся и увидел архидруида со свитой учеников.

— Ллеу в помощь, — произнес архидруид. — Какой работой занят господин?

— Коли хочешь знать, вешаю воришку, который меня сгубил, — отвечал Манавиддан.

— Прости господин, но уж больно легко, выходит, тебя сгубить. Ибо сдается мне, в руке у тебя мышь.

— Все равно это вор и разбойник, — буркнул Манавиддан. — А я не обязан держать перед тобой ответ.

— Я не прошу ответа, — отвечал архидруид. — Только горько мне видеть, что столь славный муж карает беспомощное создание.

— Тоже мне, беспомощное! Видел бы ты, как эта мышь со своими товарками опустошала мои поля, лишая меня пропитания!

— Ты человек разумный, — промолвил архидруид, — и позволишь мне выкупить это ничтожное создание. Я дам за нее семь золотых слитков.

Манавиддан твердо покачал головой.

— Нет, я не продам эту мышь ни за какое золото.

— Негоже человеку твоего звания убивать мышь, — возразил архидруид. — Посему дозволь ее выкупить за семьдесят золотых слитков.

— Позор мне будет, если соглашусь хоть за дважды по семьдесят!

Архидруид не сдавался.

— И все же, господин мой, не стоит тебе марать руки об эту тварь. Я дам тебе сто коней, и сто воинов, и сто крепостей.

— Я повелевал тысячами, — отвечал Манавиддан, — и не соглашусь на сотню.

— Коли ты от всего отказываешься, — промолвил архидруид, — то сам назови свою цену.

— Ладно. Есть цена, на которую я готов согласиться.

— Говори и получишь.

— Желаю, чтобы ты освободил Рианнон и Придери.

— Будет по-твоему, — отвечал архидруид.

— Ллеу клянусь, это еще не все.

— Что же еще?

— Сними заклятие с королевства Диведд и со всех моих владений.

— Будет по-твоему, только отпусти эту мышь.

Манавиддан кивнул и взглянул на пленницу.

— Отпущу, только скажи прежде, что тебе в этой мыши.

Архидруид вздохнул.

— Ладно, твоя взяла. Она моя жена, не то не стал бы я ее выкупать.

— Твоя жена! — воскликнул Манавиддан. — Неужто я поверю в такую чушь!

— Поверь мне, господин, так оно и есть. Это я наложил заклятье на твои земли.

— Кто ты и почему хочешь моей погибели?

— Я — Хен Даллпен, верховный друид Острова Могущественных, — отвечал архидруид, — и тебя хотел погубить из мести.

— За что? Чего я тебе сделал? — Манавиддан в жизни никого не обидел, будь то друид или жрец.

— Ты занял престол Брана Благословенного, не спросясь Ученого Братства. За это я наложил заклятие на твое королевство.

— А зачем ты уничтожил мои поля? — спросил Манавиддан.

— Когда мои спутники проведали о пшенице, они попросили обратить их в мышей, чтобы расхитить твой урожай. На третью ночь моя собственная жена отправилась с ними, а она на сносях, не то бы тебе ее не поймать. Однако, коли так вышло, я верну тебе Рианнон и Придери и сниму заклятье с твоих земель. — И архидруид закончил словами: — Теперь, когда я все тебе рассказал, отпусти мою жену.

Манавиддан поднял взор на Верховного друида.

— Глупец я буду, если сейчас ее отпущу.

— Чего же еще ты хочешь? — вздохнул архидруид. — Скажи и покончим с этим делом.

— Обещай, что, сняв заклятие, не наложишь нового ни сейчас, ни в будущем.

— Обещаю. Так отпустишь мышь?

— Еще нет, — твердо отвечал Манавиддан.

Архидруид вздохнул.

— Что ж, мы до вечера не столкуемся? Давай, говори.

— Обещай не мстить за то, что случилось здесь, — отвечал Манавиддан, — ни Рианнон, ни Придери, ни моим землям, ни людям, ни имуществу, ни скоту. — Он взглянул архидруиду прямо в глаза. — Ни мне самому.

— Ллеу свидетель, мудро ты придумал. Ибо, не скажи ты этого, были бы твои новые страдания горше прежних.

Манавиддан пожал плечами.

— Каждый оберегает себя, как может.

— Теперь отпусти мою жену.

— Не отпущу, пока не увижу Рианнон и Придери, идущих ко мне навстречу.

— Тогда смотри, — устало промолвил архидруид. — Вот они идут.

Появились Рианнон и Придери; Манавиддан бросился к ним, радостно приветствовал и начал рассказывать обо всем случившемся.

— Я сделал все, что ты просил, и больше, чем сделал бы, не попроси ты об этом, — взмолился архидруид. — Исполни же единственную мою просьбу: отпусти мою жену.

— Охотно, — произнес Манавиддан, разжал кулак, и мышь выпрыгнула на землю.

Архидруид нагнулся, прошептал ей на ухо слова на тайном древнем наречии, и в тот же миг мышь обернулась пригожей беременной молодкой.

Манавиддан оглядел свои земли, глядь, все на месте: дома, и люди, и скот, будто никуда и не пропадали. Только Манавиддан знал, что это не так.

Здесь кончается Мабиноги о Манавиддане, милая моя волчица. Да, печальная местами история, но, думаю, ты согласишься, что конец искупает все.

Что ты сказала? Да, здесь заключено больше, чем кажется на первый взгляд. Как же ты проницательна, о мудрая волчица! Конечно, глаз или ухо различают далеко не все. Внутри сказания заключена тайна.

Имеющий уши да слышит!

Глава 3

Вороны каркают на меня с древесных вершин.

Они не ведают уважения к сану, они кричат: «Почто не умираешь, сын праха? Почто лишаешь нас нашей пищи?»

Я — король! Как вы смеете меня оскорблять!

Слушай, волчица, кое-что я должен тебе сказать... Нет, не могу... Не могу. Прости, прости, я не могу этого выговорить.

Да, я страдаю. Тонкая струйка воды, сочащаяся из камня, — моя жизнь, моя кровь. Слушай, как воет ветер среди камней. Слушай, как он стенает. То тихо и жалобно, то словно хочет вырвать основание мира, то словно вздыхает или шепеляво напевает, как беззубая карга.

Я брожу без цели и смысла, будто бесцельной ходьбой стремлюсь искупить грехи, о которых страшатся сказать уста, будто бессмысленно переставляя ноги, могу обрести избавление. Ах! Нет мне избавления!

О смерть, забравшая остальных, почему ты не забрала и меня?

Я кричу. Я бешусь. Я кричу в океане тьмы, и слова мои падают в бездну молчания. Ответа нет. Такова тишина могилы.

Такова беспросветная тишина отчаяния, черного и вечного.

Я был королем. Я и сейчас король. Камень, на котором сижу, — вот все мое королевство, все, что от него осталось. Некогда мне принадлежали другие земли. На богатом юге воздвиг я свой трон, и Диведд благоденствовал. Мы с Мелвисом правили вдвоем, как повелось издревле у гордых кимров.

Мир вокруг все чернее, древние обычаи не в чести, они позабыты. В древних обычаях — опора и некое утешение. Но нет мира.

Слушай же, если хочешь, моя волчица, историю одного человека.

В честь победы устроили пир. О, как сиял мой меч! Да, он был и вправду прекрасен. Может быть, я слишком его любил. Может быть, я чересчур на многое замахнулся. Однако скажи мне, Господи Иисусе, кто замахивался на большее?

Мы бросили трупы ирландцев в их же ладьи, подпалили и оттолкнули от берега. Шел отлив. Алое пламя плясало над водой, черный дым уходил в небеса, сердца наши радостно бились. Маридун был спасен, лишь несколько домов успели сгореть, да еще несколько остались без крыш. Десять человек погибли, из них шесть воинов.

Однако мы выстояли, а по весне начали прибывать и первые дружинники. В тот год их приехало восемьдесят человек. На следующий — шестьдесят. Деметы и силуры — два этих клана в Диведде рождали отважных воинов.

Великий Свет, я вижу их и сейчас: верхом на крепких пони, с кожаными щитами через плечо, наконечники копий блестят, клетчатые плащи развеваются за спиной, гривны и браслеты сверкают, волосы заплетены и подвязаны на манер конских хвостов или свободно рассыпаны по плечам, глаза темны и суровы, словно кимрский сланец, лица решительны. Вести таких людей за собой — радость.

Мы вместе объезжали заставы по границам нашей страны. Мы воздвигли бревенчатые платформы на прибрежных холмах, чтобы в случае нападения зажигать сигнальный огонь. С первого же лета дозорные стояли на них до самой зимы, пока наступление холодов не положило конец тревогам. Да, на нас нападали снова и снова — варвары знали, что Максим отплыл в Галлию, забрав с собой цвет британских войск, но ни разу не заставали врасплох.

То было доброе время для Маридуна. Погода расстаралась — дни были ясные и солнечные, вечером дождь смачивал подсохшую землю. Все зеленело, наливались плоды. Несмотря на частые набеги, стада приумножались, люди были сыты и довольны.

В первую же осень моего правления, как только все устоялось, я открыто поведал матери и Мелвису о своей любви к Ганиеде. Решено было тут же послать гонца к Кустеннину, известить его о моих намерениях. Мы выбрали шесть дружинников и отправили их в Годдеу с дарами и письмами королю и моей невесте. Я поехал бы сам, но обычай требовал иного, к тому же я был нужен в Маридуне.

Гонцы выехали ядреным осенним деньком, сразу после Самайна. Летнее тепло кончилось, но дни еще стояли погожие, и первый багрянец едва коснулся зелени. Я стоял на дороге, провожая уезжавших взглядом, и думал, что лишь зима, несколько серых, промозглых месяцев, немного сумрака и мороза отделяют меня от моего светоча Ганиеды.

Лишь зима. А потом я сам отправлюсь за своей суженой.

Все вышло примерно так, как я себе представлял.

Всю зиму я не находил себе места, часто охотился или просто смотрел на переменчивые небеса, с которых сыпал то дождь, то снег. Возился с гончими Мелвиса, купался в теплой бане, играл с Харитой в шахматы и чаще проигрывал, выносил арфу и пел в зале по вечерам, а больше всего бродил по вилле, как бесприютная тень, ожидая, когда дни станут длиннее и проклюнутся зеленые почки.

— Успокойся, Мерлин, ты весь подобрался, как кошка перед прыжком, — сказала мне Харита. Была середина зимы, мы недавно справили Рождество, а сейчас сидели за шахматами. Харита играла каждый вечер со мной или Мелвисом. — Ты не в силах ускорить течение дней.

— Прекрасно знаю, — отвечал я. — Был бы в силах, давно бы наступила весна.

— Ты так торопишься, милый. — Она взглянула на меня поверх доски, и я уловил в ее голосе печальную нотку.

— О чем ты, мама?

Она улыбнулась и сделала ход.

— Годы и сами пролетят. Так ли давно Талиесин вошел с арфой в дом моего отца? — Она коснулась ладонью моей щеки. — Ты очень похож на него, Мерлин. Твой отец гордился бы таким сыном. — Она опустила руку, подвинула фигуру кончиком пальца и вздохнула. — Мой труд почти завершен.

— Твой труд? — Я переставил фигуру, не замечая, какую и куда.

Харита сделала ответный ход.

— С этой поры о тебе будет печься Ганиеда, Соколик.

— Ты говоришь так, как будто я переезжаю за море, а не в другие покои через двор от твоих.

— Для меня это будет, словно ты переедешь на край света, — серьезно сказала она. — Со дня свадьбы вы с Ганиедой станете одно. Ты отдашь себя целиком, она — себя. Вы вдвоем станете целым миром — так и должно быть. Мне там места не будет.

Я понимал, что она говорит правду, но не придал значения ее ело- вам. Не хотелось верить, что событие, столь радостное для меня, доставит любимому существу такую сильную боль. Я хотел, чтобы все радовались вместе со мной. И Харита радовалась, но к сладости для нее примешивалась горечь — иначе и быть не могло.

Позже, когда мы пожелали друг другу спокойной ночи, она прижала меня к себе чуть крепче обычного. Это было одно из множества мелких прощаний, которые помогали облегчить грядущую большую разлуку.

Наконец пришел день моего отъезда в Годдеу. Я взял с собой двадцать воинов. Мы не ждали нападения по дороге, но враг год от года становился все более дерзким. К тому же мы слышали, что зима за Валом была суровой — оголодавшие пикты и скотты могли раньше обычного отправиться на разбой.

Выехать с двадцатью лучшими воинами было делом разумным, да и им не мешало размяться после зимнего безделья. Но, если не считать вздувшихся рек и еще не растаявших перевалов, ничто нам не препятствовало. Мне уже казалось, что я так часто здесь езжу, что знаю на память каждый камень, куст, каждый брод по дороге в Годдеу.

В попутчиках недостатка не было. Несмотря на слухи о разбойниках, купцов оказалось даже больше обычного. Видимо, люди поняли, что сношению с далекими областями приходит конец, и торопились как можно больше наторговать до тех пор.

Да, поездка оставляла ощущение чего-то веселого, бесшабашного — а может быть, дело было в моем собственном настроении. Одним словом, чудесное вышло путешествие.

В тот день, когда я подъезжал к озерной крепости Кустеннина, сердце мое готово было разорваться. Погода стояла чудесная, солнце сияло и дробилось на глади озера. Небо — чистейшее, лазурное, дикие цветы распространяли в воздухе нежный аромат, деревья гудели от птичьего пенья. У каждого день свадьбы должен быть таким.

Когда я въехал в Годдеу и увидел Ганиеду у дверей королевских чертогов в белом плаще с золотой бахромой и изумрудно-зеленой вышивкой, с белыми цветами в темной прическе, — в этот день, в этот миг душа моя сочеталась с ней браком.

Мы были так счастливы!

Не помню, как подхватил ее и усадил перед собой в седло, хотя говорят, так я и сделал — подлетел к ней на полном скаку и умчал прочь. Помню только касание ее рук и губ, когда мы неслись по краю блистающего озера и копыта взметали в воздух ливень алмазных брызг.

— Как ты узнала, что я сегодня приеду? –- спросил я, когда мы наконец спешились у дворца.

— Я не знала, господин мой, — с притворной серьезностью отвечала она.

— Однако ты была готова и ждала.

— Я жду тебя каждый день с тех пор, как распустились цветы. — Мое изумление заставило ее рассмеяться. — Как же иначе! Неужто мой любимый застал бы меня врасплох!

— Я люблю тебя, Ганиеда, — сказал я. — Люблю сердцем и душой. И я по тебе стосковался.

— Давай никогда больше не разлучаться, — промолвила она.

В этот миг меня окликнули и появился Гвендолау.

— Мирддин Вильт! Тебя ли вижу? Когда б не эта волчья шкура, не узнал бы. Отпусти мою сестрицу и дай на тебя взглянуть.

— Гвендолау, брат мой! — Мы крепко взялись за руки, и он весело похлопал меня по плечам.

— Ты изменился, Мирддин. В плечах-то как раздался. А это что? — Он тронул мою гривну. — Золото? Я-то думал, золото носят одни короли.

— Ты отлично знаешь, что это так, — вмешалась Ганиеда. Я улыбнулся, услышав в ее голосе хозяйские нотки. — Разве он не король с головы до пят?

— Тысяча извинений, госпожа, — рассмеялся он. — Вижу, можно не спрашивать, как поживаешь. Вон какой вымахал!

— И ты, Гвендолау. — (Он тоже изменился за этот год — стал еще больше походить на Кустеннина, настоящий великан.) — Рад тебя видеть.

— Давай займусь твоими людьми и конями, — сказал он. — Вам с Ганиедой есть о чем поговорить, а мы побеседуем позже. — Он с размаху хлопнул меня по спине и тут же пошел прочь.

— Идем, — потянула меня Ганиеда, — пройдемся немного.

— Да, но сперва я должен засвидетельствовать почтение хозяину дома.

— Успеешь. Он на охоте, вернется после заката.

Мы пошли гулять, и дорожка завела нас в лес, где мы отыскали рощицу и присели на теплой от солнца траве. Я держал Ганиеду в объятиях, и мы целовались, и, если бы я мог остановить течение времени, я бы это сделал. Ощущать ее сладостное, отзывчивое тело было для меня небом и землей.

Великий Свет, я больше не вынесу!

Глава 4

Нет... нет, волчица, послушай, ум мой спокоен. Я продолжаю.

Кустеннин всем сердцем одобрил наш союз.

Полагаю, Гвендолау расписал моих родственников в самых лестных выражениях. Брачные узы между нашими домами должны были скрепить давнюю связь. Аваллах и Мелвис стремились к тому же.

Юг нуждался в севере, нуждался отчаянно. Набеги врагов, с каждым годом проникавших все дальше, шли с севера; именно здесь жили пикты, скотты, круитни и аттакоты. А ирландцы и саксы, которые год от года становились все более дерзкими, приплывали из-за моря и высаживались на Инис Придеин все на том же незащищенном севере.

Непрекращающиеся нападения заставили последних оседлых бриттов, живущих к северу от Вала, перебраться на юг, если они, как Эльфин, не сделали этого раньше. Ничто теперь не отгораживало цивилизованный юг от воинственного севера.

Без сильных союзников на севере южане становились все более уязвимыми. Римляне построили Вал — скорее символическую границу, нежели реальную защиту, хотя он и сдерживал натиск с севера, покуда его стерегли легионы. Однако по-настоящему юг берегла сила северных королей.

Сила эта ослабела. Не диво, что южные бритты с растущим страхом смотрели на север, хотя оттуда шли не только их беды, но и спасение. Союз был бы на пользу всем, так как нет связи прочнее кровной.

Родство устоит там, где не устояла чиновничья мощь Рима. Мы или победим, или погибнем вместе.

Это было мое дело, поскольку я был королем. Я видел, возможно, яснее других необходимость согласия между королевствами. Прежние редкие попытки наладить дружбу севера и юга, увы, ничего не дали.

Чтобы выжить, надо было как-то поддержать северные королевства. Это значило отбросить мелочное тщеславие, позабыть про междоусобицы ради общего блага. От этого зависело наше будущее. Мы или вместе выстоим, или погибнем вместе.

Я начал думать об объединении всех королевств в одно, в котором каждое оставалось бы независимым и каждое вносило бы свою долю в общее богатство и защищенность. Не империя, не государство: союз племен и народов, управляемый Советом королей, в котором каждый государь имел бы равный голос. Это очень важно: чтобы устоять перед натиском варваров, надо сплотиться и стать стеной, а не нынешней хрупкой россыпью удельных владений.

Я мечтал, чтобы этим королевством управлял один Верховный король, избираемый Советом. Верховный король, которому подчинялись бы все короли, князья, вожди и знатные люди.

Да, многие считали это глупостью, в лучшем случае блажью самоуверенного юнца. Нужно, говорили они, вспомнить, что мы граждане величайшей империи мира, и добиваться своих прав.

— Просить Рим! — кричали они. — Мы — граждане. Мы имеем право на защиту. Послать петицию императору. Пусть вернет легионы. Теперь императором Максим, он нас послушает. Не позволит, чтобы нас жгли и убивали варвары.

Однако Максим недолго носил пурпурную тогу и лавровый венок. Когда он пошел на Рим — как я и предвидел, точнее, как предсказал Пендаран Гледдиврудд, — то был разбит и взят в плен Феодосием, сыном Феодосия Завоевателя. Его привели в Сенат в цепях и через несколько дней обезглавили в Колизее. И не только он был убит в этот день — мечта об империи испустила дух на пропитанном кровью песке перед улюлюкающей, кричащей толпой.

Вернуть легионы!

Да, вернуть легионы. Много будет от этого проку! Неужто все ослепли? Неужто никто не видит?

Мы никогда не жили под сенью римских орлов. Мы были этими орлами. Когда первые римляне, построив первые дороги и крепости, занялись другими делами, кто продолжал строить по их образцу? Кто надел нагрудные доспехи, взял римский меч и пику? Чьи сыновья пополняли легионы все эти годы? Кто брал римские имена и платил налоги римской монетой? Кто возводил города и виллы?

Рим ли?

Да, пусть орлы вернутся. Пусть они увидят, как ловко бритт научился владеть оставленными орудиями. Потому что так оно и есть. Рим ушел давно, только мы этого не знали. Просто мы льстили себе и охотно внимали лести, говорившей о том, что мы — любимые дети Рима.

Приемные дети, может быть. Не скажу — приблудные, потому что когда-то Рим был к нам расположен и время от времени слал людей помочь разобраться в наших делах. Разумеется, не бесплатно. Наша дражайшая матушка-империя всегда больше интересовалась не нашим благосостоянием, а зерном, говядиной, шерстью, оловом, свинцом и серебром, которые мы производили и отправляли ей в виде податей.

И это, друзья, в самое лучшее время. Что, по-вашему, она думает о нас нынче и думает ли вообще?

Истина — горькая чаша, но, выпив ее, мы обретем силы. Мы не слабы, у нас есть надежда. Это наши сердца и острая сталь в наших руках.

Да, я видел, как вольный народ сам правит собой без вмешательства далеких бесчувственных императоров, бритты правят бриттами ради блага всех, кого приютила это прекрасная земля, — от первого до последнего...

Это было то, о чем мечтал Талиесин: Королевство Лета.

Глава 5

Небесное воинство звезд описывает круги, времена года проходят в медленном танце лет. Я сижу на камне, мои лохмотья трепещут на ветру.

Летнее солнце печет и сжигает кожу, зимний ветер срывает мясо с костей, весенний дождь просачивается в душу, осенний туман леденит сердце.

Да, Мерлин жив. Судьба ждет, покуда Мерлин сидит на камне под темными кронами Калиддонского леса. Владыка леса... Сын Цернунна...

Лесной дикарь... Мирддин Вильт... тот самый чародей, что некогда дружил с королями, а ныне в поисках пропитания собирает гнилую падалицу... Будущее же пусть потерпит.

Что-что, волчица? Вступление на престол? Не рассказал? Тогда слушай.

В день пира, когда мы отмечали победу, приехал Давид. Он и помазал меня на царство. Вместе с Мелвисом, Харитой и несколькими вождями мы отправились в церковь. Здесь, в сладостной тишине у алтаря, мы преклонили колени и призвали Божье благословение на мое царствование.

Потом Давид помазал меня святым миром, начертав на лбу крест. Помазал и мой меч со словами: «За этой стальной стеною да будет возрастать Христова Церковь».

На это мы сказали «аминь». Он прочитал отрывок из Священного Писания, облобызал меня, я — его, все же остальные встали на колени и в знак покорности коснулись ладонями моих стоп. Все, кроме Мелвиса, разумеется — тот по-отечески меня обнял.

Так я стал королем Диведда.

Правление я начал так же, как, полагаю, начинали его многие до меня — выставил богатое угощение своим будущим сподвижникам, раздал всем подарки и принял клятву верности. Было, конечно, и пение: пришел Блез с четырьмя друидами, и они спели нам такую песню — прямо королевскую. Праздничное пиршество продолжалось еще три дня.

Перед моим венчанием на царство Блез (я по-прежнему считаю, что это его заслуга, но не вижу здесь ничего дурного: древние друиды выбирали королей — это было их право) куда-то пропал и объявился вновь с золотой гривной. Пендаран хотел отдать мне свою вместе с троном, на котором восседал без малого пятьдесят лет. Однако это было бы несправедливо, ведь он по-прежнему принимал участие в делах правления. Поскольку никогда прежде в Диведе не было трех королей сразу, Мелвис предложил изготовить новую гривну.

Блез, вероятно, предвидел такой ход событий, потому что вступил в зал с гривной в руках, неся ее так, будто в ней была заключена сама королевская власть. При его появлении все смолкли и уставились на гривну. Неужто они впервые увидели кусок золота?

Признаюсь, он умел войти и исчезнуть эффектно, но я не заметил ничего необычного в его появлении с гривной. Может быть, потому, что для меня он прежде всего являлся другом, а для остальных — бардом, и это придавало ему особую значимость. Так или иначе, он произвел немалое впечатление.

Он велел мне встать на колени, сам же держал гривну, словно некий талисман. Полагаю, кимры были уверены, что она заколдована. Они верили в силу церковных обрядов, но еще больше — в силу обрядов древних, освященных вековой традицией. Неплохо, что короля помазал священник в церкви. Однако будет куда лучше, если он примет королевскую гривну из рук друида.

А мне досталось и то и другое.

— Нужно ли это? — прошептал я. Зал молчал, все глаза были устремлены на меня. — Меня уже помазали.

— Ничего, не умрешь, — прошептал он, изгибая мягкий желтый металл по форме моей шеи. — Молчи и не мешай.

Гривна была у меня перед глазами, и я разглядел, что ее концы отлиты в виде двух медвежьих голов. На каждой — ошейник из маленьких рубинов, а глаза — из таких же сапфиров. Я остолбенел.

— Ты что, украл ее? — спросил я шепотом, когда он надевал гривну на мою шею.

— Да, — отвечал он. — А теперь тихо.

Он слегка свел два конца гривны и, подняв ее над моей головой, произнес положенные слова на древнем наречии. Сомневаюсь, что кто-нибудь в зале, да и во всем Диведде понимал древнебриттский язык, на котором говорили до прихода римлян, — «темное наречие», как называли его люди. Однако так получалось даже внушительнее.

Блез, дай ему Бог здоровья, желал мне помочь. Он показал собравшимся, что их новый король соединил прошедшее с грядущим. Он напомнил им о старых обычаях, как Давид указал путь в будущее.

«Однако старые обычаи — мерзость», — слышал я от иных клириков. Невежды! Впрочем, не диво, что служители новой веры не принимают обрядов служителей веры старой. Я согласен, в прежней религии было много дурного; только дурачье хочет раздуть из погасших углей новое жаркое пламя. Однако я не спешу откреститься от того доброго, что было у нас в старину.

А доброе было, уверяю вас. В каждой эпохе есть что-то доброе. Господь вездесущ и всегда открыт тем, кто Его ищет. Я знаю, потому что искал сам.

Блез тоже все понимал. Он хотел, чтобы мою власть освятило и прошлое, и будущее, полагая, что так люди охотней пойдут за мной. Он тоже верил в Летнее царство.

Впрочем, он в отличие от меня полагал, что людей надо убеждать. Я-то думал: распахни двери, и они радостно кинутся внутрь. Разумеется, я был так молод.

Блез, конечно, видел все намного яснее, потому и рассказывал обо мне на каждом углу.

— Люди пойдут за тем, в кого поверят, — говорил он. — Их сердца открыты, все люди хотят верить. Очень мало кто пойдет за мечтой, пусть даже прекрасной и правильной. А вот за тем, кто станет олицетворением этой мечты, пойдут. — Он хитровато улыбнулся. — Этого кого-то я им и даю.

В тот миг, когда он надел на меня гривну, признаюсь, я почувствовал себя королем. Не знаю, где он ее взял, но ее явно прежде носил король. Может быть, целая череда королей. Да, в ней была заключена огромная мощь.

Эту гривну, волчица, я ношу и сейчас. Видишь? Ганиеде она тоже нравилась. Да, нравилась.

После этого мы с Мелвисом начали думать, как восстановить крепости по границам страны — не то чтобы они были разрушены, но туда уже не завозили провиант и воду, колодцы заилились, кое-где не хватало крепких ворот, стены местами обвалились. Провалы засаживали терновником или шиповником, что защищало от скота, но вряд ли остановило бы саксов или ирландцев. В самих укреплениях давным-давно никто не жил. Однако Мелвис считал, что скоро нам потребуются пограничные форты, снабженные прочными воротами, наполненные припасами и людьми.

Кроме того, мы стали строить сигнальные вышки вдоль побережья; как я уже упоминал, первые появились в то лето, как начала собираться дружина. И на вилле, и в Маридуне жизнь била ключом. Все пребывали в приподнятом состоянии духа. В общем, то было хорошее лето.

У меня нечасто выдавалась минутка задуматься о своем везении, но молился я в те дни, как никогда прежде: о своем народе, о силе, о мудрости, чтобы вести людей за собой. Больше всего о мудрости. Королю так одиноко! Даже на пару с Мелвисом бремя было слишком тяжелым для меня.

Например, дружинники помоложе явно считали меня своим предводителем и ждали, что я буду ими распоряжаться. Мелвис помогал, как мог, Харита тоже, но, когда рассчитывают именно на твое руководство, от остальных проку мало. Вся ответственность целиком лежит на тебе.

Множество ночей мы с Мелвисом провели в разговорах. Точнее, Мелвис говорил, а я внимательно слушал, ловя каждое слово. Он учил меня, как управлять людьми, и попутно делился житейской мудростью.

Еще я часто виделся с Блезом и Давидом. Осенью же, перед самым Самайном и последним сбором урожая, вместе с Харитой посетил Инис Аваллах, а после побывал в Каеркеме у дедушки Эльфина и его родичей. Там (какие славные люди, какие благородные сердца!) я прожил до тех пор, пока не задули холодные ветры с моря и с деревьев не опали последние листья, после чего вернулся на вершину Тора, где меня дожидалась Харита, чтобы вместе ехать в Диведд.

На Острове Яблок, как некоторые стали его теперь называть, все оставалось прежним. Казалось, время застыло: никто не старится, не происходит никаких перемен. Ничто не смеет потревожить священную тишь. Остров высился над течением дней, обитель почти духовная, в которой силы природы — смена времен года и человеческих возрастов — подчинены другим, возможно, более древним законам.

Аваллах теперь почти все время изучал Священное Писание с Колленом или с кем-то еще из братии с Храмового холма. Думаю, он и сам вознамерился стать своего рода служителем церкви. Из Короля-Рыбака должен был получиться странный, хотя и неотразимый служитель.

Как я помню, той осенью он впервые начал выказывать интерес к чаше, из которой Иисус пил на Тайной вечере и которую аримафей- ский торговец оловом Иосиф привез с собой во времена первой церкви на Храмовом холме.

По какой-то причине я не рассказал ему о видении чаши. Почему, не знаю. Он бы очень заинтересовался моим рассказам, но что-то меня удержало, как будто не пристало говорить об этом так рано. «Скажу потом. Сейчас надо возвращаться в Маридун». Хотя особо спешить было некуда, я чувствовал, что лучше тронуться в путь.

Той же осенью я послал гонцов к Ганиеде, а сам приготовился пережидать самую томительную и бесконечную зиму в моей жизни. Впрочем, об этом я уже рассказал...

Глава 6

Как давно, волчица? Как давно, подружка моя, сижу я на этом камне и смотрю на смену времен года? Их уносит к Деснице, которая их посылает. Они летят, как дикие гуси, но не возвращаются никогда.

Так как насчет Мерлина? Лесного дикаря? Неужто и он никогда не вернется?

Было время, когда... Ладно, волчица, это неважно. Пояс Ориона, Лебедь, Большая Медведица — вот что важно. Пусть все остальное выцветает и блекнет. Только вечные звезды пребудут, когда все перейдет в бессмысленный прах.

Я смотрю, как зимние звезды блещут в морозном небе. Если б во мне оставалась хоть капля жизни, я бы наколдовал огонь, чтобы согреться. Вместо этого я наблюдаю, как холодные небеса совершают таинственный труд. Я гляжу на изморозь на камнях и вижу узор жизни; гляжу на черную воду в моей плошке и вижу тени возможного и неизбежного.

Рассказать про неизбежное, волчица? Я расскажу, и тогда ты будешь знать столько же, сколько я.

Мы жили в Диведде. Я правил, мало-помалу раскрывая перед людьми свое видение Летнего королевства. Я был уверен: стоит показать форму и плоть задуманного — и все устремятся за мной.

Мне было невдомек, какие силы собираются против меня. Да, мы сражаемся с искусным врагом. Это точно. Мы ходим по тонкой земляной корочке и думаем, что видим мир таким, какой он есть. А на самом деле видим то, что вообразили сами.

Ни один человек не видит мир, как он есть. Разве что это прозрение дарует ему враг. Но я о нем говорить не буду. Спросите Давида, он вам расскажет. Ему проще, он никогда не стоял с ним лицом к лицу. Слова бессильны описать все омерзение, все отвращение, всю гнусность... Ладно, не будем. Ладно, ладно, Мерлин. Довольно об этом.

Помню, как он впервые ко мне пришел. Помню юношеское лицо, полное смущения и надежды. Он плохо соображал, что делает, дурачок, но он вбил себе в голову, что это последний шанс, и больше ничего не хотел знать. Конечно, мне было немного лестно, и я видел выгоду для нас обоих, иначе б не согласился. А так...

Как не сказал? Пеллеас, волчица. Я говорю о Пеллеасе, своем юном слуге. О ком же еще?

Вместе с Гвендолау и несколькими людьми Аваллаха я прибыл в Ллионесс посовещаться с Белином. Мы надеялись заключить союз, чтобы вместе противостоять осмелевшим варварам. Нам нужна была помощь тех, кто живет южнее Хабренской губы и вдоль южного побережья. Именно там, в укромных бухточках, высаживались ирландцы, а дальше путь на север и восток был свободен.

Мелвис с Аваллахом надеялись положить конец разбою, опоясав побережье цепью дозорных и сигнальных башен. Если ирландцев всякий раз будут встречать с оружием в руках, если их потери превысят размер добычи, они рано или поздно оставят грабежи и займутся чем-нибудь другим.

Мы рассказали Белину о своем плане. Убедить его было нелегко: он любил ирландцев не больше нашего, но привык сам быть хозяином себе и не желал ни с кем иметь дело. Однако в конце концов Майлдун принял нашу сторону и убедил Белина сделать это.

Накануне нашего отъезда ко мне пришел Пеллеас.

— Прости, господин мой Мерлин, что тревожу твой покой, — сказал он.

(Я в тот вечер рано ушел спать: уговаривать всегда трудно, и я за три дня изрядно устал.)

— Заходи, Пеллеас, заходи. Я собирался выпить кубок перед отходом ко сну. Присоединяйся.

Он принял кубок, но пить не стал. По лицу его я видел, что войти ко мне ему стоило немалых трудов и что речь пойдет не о безделице. Несмотря на усталость, я не стал его подгонять, а позволил не торопясь подобраться к сути.

Я присел на край кровати, а ему предложил стул. Он сел, держа кубок и глядя на вино.

— Что за места на севере? — спросил он.

— Дикие. По большей части лес, есть горы и пустоши, на которых растет только торфяной мох. Одиноко там, это да, но совсем не так страшно, как люди воображают. А что?

Он пожал плечами.

— Я никогда не бывал на севере.

Что-то в его голосе заставило меня спросить:

— Ты думаешь, я там живу?

— Разве нет?

Я рассмеялся.

— Конечно, нет, приятель. Диведд — сразу за Хабренским заливом, недалеко от Инне Аваллаха.

Он был явно обескуражен, а я продолжал:

— Тот север, о котором я говорил, далеко. До него надо ехать много-много дней. Это за Валом.

Он кивнул.

— Ясно.

— Просто я там жил.

Он вскинул голову.

— Да. Жил с фейном Сокола — одним из племен Обитателей холмов, они кочуют со своими стадами по всем тамошним краям. Но есть земли еще дальше на севере.

— Неужто?

— Да, есть. Там живут пикты. Это действительно страшный край.

— А правда, что пикты разрисовывают себя синей краской?

— Правда. Есть разные способы. Некоторые даже выкалывают на коже причудливые узоры — это самые яростные воины.

— Интересно, наверное, на них посмотреть, — с опаской произнес он.

— Тебе бы стоило взглянуть, — произнес я, догадываясь, куда он клонит.

Пеллеас со вздохом покачал головой — думаю, он отрепетировал это заранее.

И вновь я сказал то, что от меня требовалось:

— Почему же нет?

— Я никогда нигде не побываю! — произнес он громко и жалобно.

— Я даже в Инис Аваллахе не бывал!

Наконец-то мы подошли к тому, что он собирался сказать.

— В чем дело, Пеллеас? — спросил я.

Он так быстро вскочил со стула, что немного вина выплеснулось из кубка.

— Возьми меня с собой. Знаю, ты завтра едешь. Я бы стал твоим слугой. Ты король, у тебя должен быть кравчий. — Он помолчал и добавил с отчаянием в голосе: — Пожалуйста, Мерлин. Если я не выберусь отсюда, то умру.

Это прозвучало так убедительно, что мне явственно представилась картина: я уезжаю, а он падает и умирает. Я не нуждался в кравчем, но знал — у Мелвиса в доме место всегда найдется.

— Ладно, спрошу Белина, — сказал я.

Он снова рухнул на стул.

— Он меня не отпустит. Он ненавидит меня лютой ненавистью.

— Глубоко сомневаюсь. У короля есть другие заботы, кроме...

— Кроме благосостояния его собственного сына?

— Сына? — Я всмотрелся в него пристальнее. — О чем ты?

Пеллеас торопливо отхлебнул из кубка. Секрет выплыл наружу, и теперь он собирался с духом для предстоящего боя.

— Я сын Белина.

— Прости, — отвечал я, вспоминая нашу первую встречу. А я-то обращался с ним, как со слугой. — Я спутал королевича с челядинцем.

— Я челядинец и есть. Во всяком случае, я не королевич, — фыркнул он.

— Объясни, пожалуйста, толком. Я устал.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Моя мать — служанка в доме.

Я все понял. Он внебрачный сын Белина, и король его не признает. Пеллеас считает, что единственный шанс чего-то добиться в жизни — это уехать из Ллионесса как можно дальше. По той же причине, по которой король его не признает, он не захочет его отпустить. Я ему все это сказал.

— Но попытаться-то можно? — взмолился он. — Пожалуйста!

— Попытаться можно.

— Так ты его попросишь?

— Попрошу. — Я встал и забрал у него кубок. — А теперь иди, я лягу спать.

Он встал, но к двери не двинулся.

— А если он откажет?

— Утро вечера мудренее. Что-нибудь придумаю.

— Может, я зайду за тобой утром? Пойдем к нему вместе.

Я вздохнул.

— Пеллеас, предоставь это мне. Я сказал, что помогу, если получится. Пока ничего больше обещать не могу. Подожди до утра.

Он согласился без охоты, но мне не показалось, что он расстроен. Тем не менее наутро с первыми петухами Пеллеас стоял у моих дверей и с нетерпением ждал, куда качнется его судьба. Отделаться от него было невозможно, и я обещал пойти к Белину, как только будет удобно.

Однако случай поговорить с королем наедине представился только перед самым отъездом. Я посчитал, что без посторонних глаз скорее добьюсь успеха, и терпеливо ждал, несмотря на жалобные взгляды Пеллеаса.

— Позволь перемолвиться словом, — обратился я к Белину, когда мы выходили из зала. Гвендолау, Барам и остальные уже вышли во двор, а мы немного отстали.

— Да? — неприветливо отозвался Белин.

— Речь пойдет об одном из твоих слуг.

Белин остановился и взглянул на меня. Если он и догадался, к чему я клоню, то не подал виду.

— Что такое, господин мой Мерлин?

— Я недавно стал королем, и своих слуг у меня нет.

— Поэтому ты решил взять моего? — Он холодно улыбнулся и потер подбородок. — Ладно, скажи, кто это и, если я смогу без него обойтись, забирай.

— Ты очень щедр, господин, — сказал я.

— Так кто это? — рассеянно спросил Белин, снова направляясь к дверям.

— Пеллеас.

Белин резко повернулся и впился глазами в мое лицо, пытаясь понять, что именно мне известно.

— Насколько я понимаю, у него нет определенных обязанностей, — добавил я, чтобы разрядить молчание.

— Нет... определенных нет. — Он лихорадочно соображал, взвешивая возможные последствия. — Пеллеас... ты говорил с ним об этом?

— Да, в двух словах. Я не очень распространялся, решив прежде посоветоваться с тобой.

— Разумно. — Он снова отвернулся, и я решил, что разговор окончен. Однако он продолжал. — И что Пеллеас? Как, по-твоему, он согласен?

— Думаю, что сумею его уговорить.

— Тогда забирай. — Белин шагнул к дверям и замялся на пороге, словно передумал.

— Спасибо, — сказал я. — Обещаю, что буду хорошо с ним обращаться.

Король только кивнул и пошел прочь. Мне показалось, что он вздохнул свободнее. Возможно, такое решение стало для него выходом.

Пеллеас, разумеется, был вне себя от радости.

— Собирай вещи и седлай коня, — сказал я. — Времени в обрез.

— Я оседлал коня, перед тем как идти к тебе.

— Ты очень в себе уверен, не так ли?

— Я верил в тебя, господин, — весело отвечал он и побежал за пожитками.

Если я думал, что на этом все треволнения закончились, то ошибался. Не успел Пеллеас убежать, как я почувствовал на себе чей-то взгляд. Я обернулся и увидел, что зал больше не пуст. В самом его центре стоял кто-то, с головы до ног закутанный в черное.

Моим первым побуждением было бежать, и словно в ответ на мои мысли из-под черного покрывала раздалось:

— Стой!

Закутанная фигура приблизилась. Длинный черный плащ и высокие сапоги украшала причудливая вышивка черной и золотой нитью, черные перчатки закрывали руки почти до локтя, голову венчал колпак с полупрозрачным черным покрывалом, совершенно скрывавшим лицом.

Странная фигура остановилась подле меня, и мне показалось, что каменный пол проваливается под ногами, течет, как жидкая глина. Я схватился рукой за косяк.

Глаза из-под черного покрывала внимательно изучали мое лицо — я различал их блеск.

— Мы встречались раньше? — Жуткая фигура заговорила неожиданно вкрадчивым голосом. Женским голосом.

— Нет, госпожа, я бы непременно запомнил нашу прошлую встречу.

— Тем не менее полагаю, что мы друг другу известны.

Разумеется, она была права, потому что я прекрасно знал, с кем разговариваю. Не догадайся я сам, мне подсказал бы страх.

— Моргана, — имя само вырвалось у меня.

— Приятная встреча, Мерлин, — любезно отвечала она.

При звуке моего имени я испытал приятный чувственный трепет, словно человек, поддавшийся запретному удовольствию. О, она владела многими силами и знала, какую когда применить. В этот миг я и впрямь испытывал к ней влечение.

— Как поживает моя дражайшая сестрица? — спросила она, приближаясь на полшага и приподнимая покрывало. Теперь мы стояли лицом к лицу.

Моргана была прекрасна и очень напоминала Хариту, однако я меньше всего думал в тот миг о матери. Я впился глазами в совершенную с виду и неотразимую красоту.

Говорю «с виду», потому что не убежден, что тут обошлось без наваждения. Разумеется, дочь Дивного Народа, она обладала природным изяществом своего племени. Но этого мало. Моргана была прекрасна, как неземное видение: безупречное, безукоризненное совершенство черт.

Ее волосы лучились, как золотая нить, светлая и мерцающая; глаза, большие и блестящие, сверкали зеленым, словно два изумруда, из- под длинных золотистых ресниц и ровных, плавно изогнутых бровей, молочная белизна кожи оттеняла кровавую алость губ. Зубы были ровные и красивые, как жемчуг.

И все же... все же за ее спиной или вокруг нее распростерлись черные крылья — живая невидимая тень. Я видел ореол, темный и жуткий, словно составленный из всех безымянных ужасов ночи. Мне казалось, что он — живое, бьющееся в корчах страдание, что он цепляется за нее, хотя кто кому принадлежит — он ей или она ему, — я определить не мог. Однако он был реален, как реальны бывают страх, ненависть и жестокость.

— Ты замешкался с ответом, Мерлин, — сказала она, поднося руку к моему лицу. Даже сквозь тонкую кожу перчатки я почувствовал лед ее касания. — Что-то стряслось?

— Харита здорова, — отвечал я, чувствуя, что предаю мать уже тем, что называю ее имя.

— Рада слышать. — Она улыбнулась с таким искренним участием, что у меня сжалось сердце. Может быть, я ошибся, и этот страшный ореол мне привиделся? Однако она добавила небрежно, словно только что вспомнила: — А что Талиесин?

Слова эти были сама жестокость — отравленный кинжал в руках заклятого и ловкого врага.

— Талиесин погиб много лет назад, — ровным голосом отвечал я, — о чем тебе прекрасно известно.

Она сделала вид, что ошеломлена этой вестью.

— Нет, — выговорила она, в притворном изумлении тряся головой, — он был такой живой, когда я последний раз его видела.

Вот змея! Я не посчитал нужным ответить.

— Ладно, — продолжала Моргана, — вероятно, иначе и быть не могло. Полагаю, Харита сломлена его гибелью. — Каждое слово разило точно, словно кинжальное острие.

Я тоже взялся за оружие.

— Да, но у нее есть определенное утешение.

Это ее заинтриговало.

— Какое ж тут может быть утешение?

— Надежда, — отвечал я. — Мой отец верил в Истинного Бога и по милости Господа Иисуса Христа получил вечную жизнь. Однажды они соединятся в раю. Эта надежда и дает ей силы жить дальше.

Я чувствовал, что мой удар достиг цели.

Она снова улыбнулась и протянула руку, будто хотела похлопать меня по щеке. Я чувствовал, что сила так и клокочет в ней.

— Не будем обсуждать такие печальные вещи, — произнесла Моргана. — Нам и без того есть о чем поговорить.

— Вот как, госпожа?

— Не здесь и не сейчас. Приезжай ко мне в гости, — предложила она. — Дорогу ты знаешь. Или попроси Пеллеаса, он покажет. Мы с тобой должны стать друзьями. Я бы хотела подружиться с тобой. — Она зажмурила свои обворожительные зеленые глаза. — Да и ты не пожалеешь. Знаю. Я многому могла бы тебя научить.

Такая сила была заключена в этой женщине, что я поверил ей, хотя слово «дружба» очень мало подходило к ее устам. Она могла очаровать и обвести вокруг пальца кого угодно, представить любую гнусную нелепость разумной и привлекательной.

Я промолчал, и она продолжила:

— Впрочем, ты ведь скоро уезжаешь, да? Ладно, в другой раз. Да, мы еще встретимся, Мерлин. Не сомневайся.

При этих словах мороз пробрал меня до мозга костей. Великий Свет, укрой меня под кровом твоих крыл!

Она вновь опустила покрывало и отступила на шаг.

— Не буду тебя задерживать, — и, повернувшись, слегка взмахнула руками.

Я вновь обрел способность двигаться и, не мешкая, поспешил на улицу, торопясь оказаться как можно дальше от Морганы. Кони уже были оседланы, и я, не оглядываясь, запрыгнул на своего.

Гвендолау ждал вместе с остальными. Он внимательно поглядел на меня, видимо, почувствовал мое замешательство.

— Придется еще подождать, — сказал я. — С нами поедет Пеллеас.

— Ты здоров? — спросил он. — У тебя такое лицо... краше в гроб кладут.

Я натужно рассмеялся.

— Ничего, немного проеду, все выветрится.

Он тоже залез в седло.

— Точно?

— Да, брат. — Я сжал его крепкую руку, и на душе сразу полегчало. — Все равно спасибо за заботу.

Великан дружелюбно пожал плечами.

— О себе забочусь. Сестрица с меня шкуру сдерет, если с ее муженьком что-то случится.

— Ради твоей непомерной шкурищи постараюсь, чтобы этого не произошло, — со смехом отвечал я и почувствовал, как рассеиваются чары Морганы.

В следующую минуту подбежал Пеллеас. В руке у него была небольшая чересседельная сумка, лицо сияло улыбкой.

— Я готов! — радостно объявил он.

— Тогда в путь, — крикнул Гвендолау. — Время не ждет!

Мы проехали через двор и дальше в ворота. Никто не провожал нас.

Глава 7

Говорят_, будто Мерлин сразил тысячи тысяч, земля обагрилась кровью, трупы заполнили реки, смрад стоял от Ардеридда до Каерлигвалида, стаи ворон закрывали солнце, а дым погребальных костров достиг небесного свода...

Говорят, будто Мерлин обернулся кречетом-мстителем, взвился в небеса и улетел в горы...

Да, голоса высланных на поиски звенят по всему лесу, но где Мерлин укрылся? В какую яму залез и сидит, пока его кличут?

Мудрая волчица, ответь, зачем я лишился дневного света? Зачем у меня вырвали из груди живое кровоточащее сердце? Зачем я брожу в пустынной чащобе, слыша лишь собственный голос да горькие жалобы ветра в голых камнях?

Скажи, красавица-сестрица, как долго я здесь? Сколько лет провел я в недрах Калиддонского леса?

О чем ты? А, Моргана...

Я и сам частенько гадаю, что такое Моргана.

Разумеется, та первая встреча была пробой сил перед боем. Она хотела знать, кого убивает. Насладиться предвкушением, прежде чем уничтожить. Так кошка играет с мышью, пробуя острые коготки.

Не думаю, впрочем, что я был вполне ясен ей. Она хотела меня увидеть, потому что умна и не станет кидаться в бой, не оценив противника.

Может быть, покажется странным, но я верю, что дружбу свою она предложила искренне — насколько она вообще способна на искренность. Она говорила от сердца, впрочем, совершенно не представляя себе, что такое дружба; это понятие для нее абсолютно чуждое. Она настолько пуста, настолько лишена естественных проявлений, что может вызвать в себе любое состояние духа. Чувства для нее — накидки, которые она меняет по мере надобности. Однако она верит в то, что испытывает, будь то расположение, искренность или некая извращенная любовь, покуда не приходит время отбросить их ради друтого, более действенного оружия.

И все же в устах Морганы даже такое несуразное предложение звучало искренне, поскольку она сама верила своим словам, по крайней мере, пока их произносила. В этом смысле она не расставляла западню. Она и впрямь вообразила, что со мной лучше договориться, и потому не кривила душой. В этом отчасти и состоит ее коварство: переменчивая, как ветер, она в сиюминутное намерение вкладывает себя всю.

Ибо для Морганы есть единственный идеал, единственная побудительная сила — ее собственное всепоглощающее желание. В ней не сохранилось ни капли человеческого сострадания, ни крупицы жалости, к которой можно воззвать. Только Моргана, редкая красавица, губительная и холодная, как лед, источающая сладкий яд, теплый поцелуй смерти.

О, я не обманываюсь: она безусловно желала мне зла. Но в тот день Моргана не собиралась скрестить со мной меч, она хотела только испытать свое оружие и посмотреть мое. Не знаю, что она про меня выяснила, но я про нее понял довольно много.

Она была необыкновенно тщеславна! Подобное тщеславие редко для человеческих душ. Впрочем, Моргана — не обыкновенное человеческое существо, и душа у нее тоже не из обычных.

Глава 8

Ганиеда! Где ты, душа моя?

О-о-о, как бело твое тело...

Вернись, вернись, я не вынесу... Вернись, пожалуйста.

Выпей воды, Сокол. Ты хочешь пить, ты буйствуешь. Ржавая водица из родника поможет тебе прийти в чувство.

Боги ручья и воздуха, холмов и высот, родников и ключей, перекрестков, кузницы, домашнего очага... Призываю вас всех в свидетели! Посмотрите на этого смертного. В чем он провинился, за что так страдает? За какие грехи ему эта нескончаемая кара?

За то, что слишком многого хотел, слишком высоко замахнулся? Отвечайте, заклинаю вас!

Боги молчат. Идолы с немыми каменными устами. Они не ответят.

Взгляни на Оленью поляну... День сейчас или ночь? Солнце и звезды разом... Светло-то как!

Что это значит, волчица? Смотри и отвечай напрямик. Отвечай, что ты там видишь?

Да, алый Марс встает в угольно-черном небе. Что означает его ярко-рубиновый цвет? Смерть одного царя и восстание другого? Разумеется, но царей на земле не счесть. Что их закат и восход для небесных сфер? Великих царей, говоришь? Да, величайших!

А ты, прекрасная Венера, следующая за Солнцем, что означает твой двойной луч, расколовший небеса пополам? Не иначе как разделение. Королевство разрублено, словно саксонским мечом.

Смерть короля, воцарение нового короля, разделение. Дальше, надо думать, разброд и смута. Кто среди нас настолько могуч, чтобы противостать им? Кто настолько мудр, чтобы дать нам совет?

О, Талиесин, поговори со своим сыном. Отец, как бы я хотел услышать твой голос!

Что это? Арфа? Но я не вижу арфиста, здесь нет поблизости барда. И все же я слышу ее — дивную музыку арфы.

Вот он, волчица! Талиесин!

Видишь, он взбирается по горной дороге, синий плащ ниспадает с его плеч, его жезл — из прочной рябины, рубаха атласная, белая, штаны из крашеной кожи. Он сияет! Я не в силах воззреть на его чело. Он лучится светом Иного Мира. Его лик затмевает небесный свет.

Отец! Поговори со своим жалким отпрыском! Дай мне мудрый совет.

Смотри, Мирддин, я явился на твой зов. Я буду говорить с тобой, сын, открою тебе премудрость. Слушай же, если желаешь, и узнай все, что узнал я за свое путешествие в этом царстве миров.

Хвалите Создателя, Владыку безграничного сострадания! Да поклонится Ему всякая тварь! Собственными очами я зрел Его, мы вместе были в раю. Мы часто смотрели оттуда на тебя, Мирддин, мой сын, слышали твои вопли и говорили о твоем горе между собой, Господь и я.

Не страшись ничего, Соколик. Царь Небесный покрывает тебя Своею десницей. И сейчас Его ангелы окружают тебя и готовы повиноваться твоим велениям. Слушай того, кто знает, что говорит: жизнь дана тебе ради определенной цели. Что назначено, сбудется.

Итак, мужайся и забудь про свои горести. Через некоторое время в твое святилище придет отшельник. Не гони его, сын, а приветь; исполни то, что он скажет, а он тебя благословит.

Получив благословение, возвращайся обратно в мир, к своим землям и своему народу. Снова возьми посох, отважный Мирддин. Труд предстоит великий. Истинно говорю: пока ты лежал, раздавленный горем, Тьма не бездействовала.

Итак, пора встать, препоясаться мечом и надеть на голову шлем. Пора, Мирддин, пока тропки в Царство Лета не заросли травой, не затерялись. Коли затеряются, Яркая Звезда, их не найдешь, сколько ни ищи.

Помни про Царство Лета, да будет тебе его свет путеводной звездой... его песнь — песней твоей победы... да осияет тебя его слава, прекрасный мой сын...

Нет! Не уходи, отец! Не бросай меня одного! Прошу, побудь хоть немного... Талиесин!

Он ушел, волчица. Но ты видела, как сияло его лицо? Это не было видением помраченного мозга. Талиесин ко мне приходил, отец говорил со мной. Да, он говорил со мной, я слышал его голос.

Да, и я слышал его суровый совет.

Глава 9

Если я безумен... если разум мой помрачен... Да, я безумен и нет избавления Мирддину.

Но пусть я жалок в глазах мира, пусть я тощ и космат, пусть продрог в своих грязных лохмотьях, и оводы кусают мой срам, я не всегда был таким. Скажи мне, волчица, был ли Мирддин царем в Диведде?

Да, был... был... и никогда больше не будет. Дикий лесной житель — вот кто я теперь. Да, покуда я жив, лесные твари внимают мне, ибо я — их повелитель.

Пусть же владыка леса произнесет пророчество!

Нет при мне ни писцов, ни слуг, некому запомнить мои слова. Пеллеас, где ты, дружок? Неужто и ты покинул меня, Пеллеас?

Разумные слова бросаются на ветер. Никто не внемлет мудрым словам мудрейшего. И пусть, и пусть. Вдохновение барда не свяжешь цепью, оно приходит, когда пожелает, и не смертной руке его удержать. Пусть себе вещает, глупец!

Повороши пламя, вглядись в уголья, скажи что-нибудь хорошее. Великий Свет, ты знаешь, что в этом тоскливом месте нас надо чем-то ободрить. Что там сияет мне из угольев и пепла?

Вот! Ганиеда в льняном наряде, белом, как свежевыпавший снег. Хранительница моей души, владычица моего сердца, она идет по ковру из розовых лепестков, несравненная, сияющая, чистая перед своим господином. Улыбка ее — солнечный луч, смех — серебряный дождик.

Восхвали Бога, сотворившего нас, Давид! Возблагодари за радость, ниспосланную нам днесь. Аминь!

Моя свадьба была такой, как дай Бог каждому. Помню, бабушка рассказывала о своей свадьбе с Эльфином и о пышном празднестве. В отличие от Талиесина и Хариты, которые обошлись без брачного пира, Эльфин и Ронвен сочетались по обычаю древних кельтов, и так же хотели женить меня.

Кимры из Каеркема привнесли в этот день огонь и живость своего веселья. Мелвис не хотел никому уступать — думал устроить пир, но отец Ганиеды настоял на своем праве выставить угощение. Мелвису пришлось удовольствоваться тем, чтобы разместить у себя гостей.

По правде сказать, я мало что помню из того дня. Все было тенью рядом с солнечным лучом Ганиедой, ясной моей звездочкой. Никогда она не была столь прекрасной, спокойной и величавой. Клянусь, она была для меня воплощением любви, надеюсь, я для нее тоже.

В этот радостный день мы встали в церкви перед Давидом, обменялись кольцами по обычаю христиан, и принесли обеты, связавшие наши души воедино, как уже соединились наши сердца и как предстояло соединиться нашим телам.

Черные волосы Ганиеды были расчесаны и сияли, в длинных косах сверкали серебряные нити, венок весенних цветов, розовых, как девичий румянец, наполнил всю церковь благоуханием. На ней был белый, вышитый белым же наряд с бахромой из золотых колокольцев, брачный плащ (клетчатый, как принято на севере — имперский пурпур и небесная лазурь) она сама соткала за зиму; на плече его удерживала большая золотая заколка. На запястьях и выше локтя блестели золотые браслеты. На ногах были сандалии из белой кожи.

Прекраснейшая дочь Дивного Народа, она казалась виденьем.

Не помню, во что был одет я, никто меня не замечал рядом с ней, я сам себя не замечал. В руках у меня была тонкая золотая гривна — свадебный дар Ганиеде. Ей предстояло стать королевой, а значит, носить гривну.

Давид в чисто вычищенной темной рясе, сияя, словно молодожен, поднял на всеобщее обозрение священную книгу и совершил брачный обряд. Потом мы вместе положили руки на страницы священной книги и, как учил нас Давид, произнесли обеты, а он тем временем молился о нас.

Священник был так добр, что разрешил Блезу выйти и спеть под арфу старинную брачную песнь. Все собравшиеся были в восторге. Есть что-то в звуках арфы и в голосе истинного барда, что возвышает и облагораживает слушателя.

И я подумал: доживи Талиесин до свадьбы своего сына, он бы тоже, наверное, пел в церкви.

Когда стихли последние отзвуки арфы, мы вышли из храма и увидели, что во дворе собрался весь Маридун. При виде нас народ разразился криками. Громче всех кричали мои дружинники; можно было подумать, что это они обзавелись королевой, — такое стояло ликование.

С Кустеннином прибыли повара и стольники, а также все необходимое для пира, в том числе шесть упитанных бычков, десятки бочек пива и вересковый мед. Остальное — свиней, барашков, рыбу, горы репы и других овощей — он купил на рынке в Маридуне. Мелвис рвался поделиться своими припасами, но Кустеннин не желал об этом и слышать. Правда, кое-какие забытые поварами приправы ему все же пришлось просить.

Пир был роскошный. При одном воспоминании слюнки текут, хотя тогда я не замечал еды; все мои мысли были о Ганиеде. Наверное, это был самый длинный день в моей жизни, казалось, солнце никогда не зайдет. Я постоянно смотрел на небо и всякий раз обнаруживал, что еще светло.

Мы пели, чаши и кубки ходили по кругу, подавали мясо, и горячие хлебы, и овощи, и сласти. Мы снова пели — Блез и его друиды играли на арфах; не думаю, чтобы сам Талиесин сыграл лучше.

Однако Талиесин был с нами в тот вечер. Да, волчица, довольно было взглянуть на мамино лицо, чтобы понять: дух Талиесина пронизывал все вокруг, его присутствие ощущалось повсюду, как тонкий аромат. Харита светилась, как никогда. Мне подумалось, что на моей свадьбе она проживает свою.

— Мама, тебе хорошо? — спросил я.

Ненужный вопрос: слепой бы увидел, как она радуется.

— Ой, Мерлин, соколик мой, ты дал мне такое счастье. — Она притянула меня к себе и поцеловала. — Твоя Ганиеда — замечательная.

— Ты одобряешь мой выбор?

— Очень мило с твоей стороны делать вид, будто тебе это важно. Но уж коли ты спросил, отвечу: да, одобряю. Всякая мать мечтала бы о такой дочери и о такой жене для своего сына. Большего нельзя и желать. — Харита погладила мою щеку. — Так что благословляю вас, благословляю тысячу раз.

Для Хариты очень важно было это сказать, ведь ее отец отказался благословить их брак, и им с Талиесином пришлось бежать. Хотя потом Аваллах примирился с этим браком, оба очень страдали.

Неисповедимы пути Господни — если бы Эльфину и его людям не пришлось покинуть Каердиви, если бы Кимры не пришли в Инис Аваллах, если бы Харите и Талиесину не пришлось бежать с Острова Яблок, если бы они не оказались в Маридуне... если бы... если бы... Если бы я не родился и не попал к Обитателям холмов, я не встретил бы Ганиеды, не стал бы королем Диведда и не стоял бы в этот день у алтаря.

Свет Великий, Движитель всего, что движется и пребывает в покое, будь мне Путем и Целью, будь мне Нуждой и Исполнением, будь мне Севом и Жатвой, будь мне радостной Песнью и горестным Молчанием. Будь мне Мечом и крепким Щитом, будь Фонарем и темною Ночью, будь моей неиссякаемой Силой и моею плачевной Слабостью. Будь мне Приветом и прощальной Молитвой, будь моим ясным Зрением и моей Слепотою, будь моей Радостью и Горем, скорбною Смертью и желаемым Воскресением!

Да, Ганиеда понравилась Харите, чему я несказанно обрадовался. Приятно было видеть, как они вместе хлопочут, готовясь к свадьбе, и сознавать, что их породнила любовь ко мне. Да приумножится такая любовь!

Обе были истинные королевы фей: высокие, грациозные, идеально сложенные — воплощение совершенства. При виде их дыхание перехватывало, и хотелось вознести хвалу щедрому Богу.

Говорят о красоте, которая сражает насмерть. Думаю, бывает и такая. Но есть красота, которая исцеляет всякого, кто на нее смотрит. Такой красотой и обладали Харита и Ганиеда. И как же радовались этому Мелвис и Кустеннин — оба короля просто сияли от счастья.

Правду говорю, не собиралось еще под одной крышей столько счастливых и веселых людей, сколько под кровом дома Мелвиса в день моей свадьбы.

Да, волчица, это был чудный и радостный день.

А за ним наступила невероятная и волшебная ночь. Ее тело было создано для меня, мое — для нее. Наших любовных восторгов хватило бы, думаю, на целый народ. И сейчас при запахе чистого тростника и новой овчины, восковых свечей и овсяных лепешек кровь быстрее бежит в моих жилах.

Мы выскользнули из зала незаметно — а может, пирующие сделали вид, что не замечают нашего ухода, — и выбежали во двор, где уже ждал Пеллеас с оседланной лошадью. Я выхватил у него поводья и взлетел в седло, подхватил Ганиеду, усадил ее перед собой, обнял, забрал у Пеллеаса приготовленную сумку и поскакал прочь.

Вопреки традиции никто нас не преследовал. Обычно изображают, что девушку похитили враги из другого клана и ее надо спасать. Невинная забава, но на нашей свадьбе ей не было места: притворяться, что происходит что-то недолжное, значило бы оскорбить высокое и священное таинство.

Луна ярко светила в россыпи посеребренных облаков. Мы ехали в пастуший домик, который для нас приготовили и убрали заранее. То была мазанка под толстой соломенной крышей, внутри помещались только лежанка да очаг. Служанки Мелвиса превратили грубую лачугу в теплое и уютное пристанище для молодой пары. Пол чисто вымели, очаг вычистили, стены побелили. Ложе сделали из свежего тростника и ароматного вереска, застелили новыми овчинами и мягким мехом выдры. Поставили свечи, заготовили дрова, всю комнату убрали пучками весенних цветов.

Ночь была теплая, и мы развели слабенький огонек — только чтобы испечь ячменные лепешки, которые, по обычаю, мне предстояло разделить с Ганиедой. В дрожащем свете лачуга казалась дворцом, а деревянная миска, в которой Ганиеда мешала муку с водой, — золотой. Мне подумалось, что Ганиеда — лесная волшебница, а я — странствующий рыцарь, плененный любовью к ней.

Я сидел на ложе, скрестив ноги, и следил за ловкими движениями ее рук. Когда камень раскалился, она слепила маленькие лепешки и положила их печься. Мы молчали, словно это были и не мы уже, а все юноши и девушки, когда-либо любившие друг друга и сочетавшиеся браком, последние звенья живой цепи, протянувшиеся сквозь бесчисленные эпохи к первому очагу, к первому супружескому ложу. Для такой минуты просто нет слов.

Лепешки испеклись быстро. Ганиеда сложила их на вышитый подол платья и поднесла мне. Я взял одну, разломил, половинку съел сам, а другую вложил ей в рот. Она медленно прожевала и взяла чашу, которую наполнила, пока пеклись лепешки.

Я поднес чашу к ее губам, она сделала глоток, и я одним махом допил теплое сладкое вино. Чаша со звоном упала на пол, ее руки обвили мою шею, наши губы соединились, я навзничь рухнул на ложе, увлекая за собой Ганиеду. От запаха ее шелковистой кожи кружилась голова.

После была только ночь и наша страсть, а потом — сладкая тьма и сон друг у друга в объятиях.

Я проснулся под утро и услышал в шуме ветра тихий протяжный свист. Я выбрался из-под меха и выглянул в дверь. В свете заходящей луны четко вырисовывался силуэт Гвендолау. Всю ночь он на почтительном расстоянии объезжал дозором лачугу, дабы никто не потревожил наш сон.

Я скользнул под одеяло в объятия Ганиеды и снова заснул под ровное дыхание жены.

Глава 10

В черном сердце Калиддонского леса с волками, оленями и вепрями обитает Мерлин. Жив он или мертв? Один Бог знает.

О счастливая волчица, посмотри в огонь и скажи нам, кого ты видишь.

А, стальных людей. Я тоже их вижу. Стальных от шлема до пят. Высокие, бесстрашные, они ощетинились копьями, словно лес. Видишь их могучие мускулы, смертоносные движения сильных рук, их решимость? Они знают, что для них этот день может стать последним, но не страшатся.

Вот этот, видишь? Взгляни на разворот его плеч, волчица. Взгляни, как он сидит в седле — он словно слит с конем. Любо-дорого посмотреть. Имя его — Кай — вселяет ужас в сердца врагов.

А вот и еще! Видишь его, волчица? Богатырь из богатырей. Плащ его ал, как кровь, на щите — крест Христов. Имя его будут воспевать поколения бардов — Бедивер, Светлый мститель.

А эти двое! Гляди! Видела ли ты прежде такую мрачную решимость, такие суровые лица? Сыны Грома. Вот этот зовется Гвальхмай, Сокол мая. Другой — Гвальхавед, Сокол лета. Они близнецы, едины сердцем, едины умом, едины в деле, схожи настолько, насколько могут быть схожи двое. Никто не сравнится с ними в стремительности удара.

Каждый из них достоин стать королем, каждый владеет своими землями. Кто сможет их возглавить? Кто станет их предводителем? Кто истинный король над королями?

Я не вижу его, волчица. Давно высматриваю, но тщетно.

Нет, этих людей еще нет на свете, и родятся они не скоро. Их пора еще не пришла. Еще есть время подыскать вожака. Мы отыщем его, волчица... мы обязаны это сделать.

На следующий день после того, как приходил Талиесин (назавтра, через год — какая в сущности разница), появился обещанный отшельник. Я сидел на корточках у своей жалкой пещеры, высоко в горах, и заметил его издалека. Он медленно взбирался по склону вдоль ручейка, который вился от пещеры вниз, к одной из бесчисленных речек Калиддонского леса.

Он шел медленно, и у меня было время его рассмотреть. Наряд его составляли бурый плащ, высокие сапоги и широкополая шляпа от солнца. «Странновато для отшельника», — подумал я.

Спустя некоторое время стало ясно, что он не просто бредет куда глаза глядят, а уверенно направляется к моей пещере. Он пришел сюда, чтобы найти Безумного Мерлина.

Что ж, ему это удалось.

— Привет тебе, друг, — крикнул он, увидев, что я на него смотрю.

Я подождал, пока он подойдет ближе. Что толку кричать?

— Присядешь? Если хочешь пить, вот вода.

Мгновение он стоял, озираясь, потом остановил взгляд на мне. Глаза у него были синие, как небо над головой, и столь же холодные и пустые.

— Не откажусь от чашки воды.

— Родник здесь. — Я указал на место, где из камня била вода. — О чашке ничего сказано не было.

Он улыбнулся, подошел к роднику, нагнулся и выпил несколько глотков — для видимости, решил я, настоящую жажду так не утолишь. А ведь с ним не было бурдюка.

Он сел, снял шляпу, и я увидел соломенно-желтую шевелюру, как у саксонского принца, хотя по речи он казался добрым бриттом.

— Скажи мне, друг, что ты делаешь тут, в горах?

— Могу задать тот же вопрос, — проворчал я вместо ответа.

— Это не тайна, — со смехом отвечал он. — Я искал одного человека.

— И что, нашел?

— Да.

— Значит, тебе повезло.

Он широко улыбнулся.

— Ты тот, кого зовут Мерлин Амброзий — Мирддин Эмрис. Верно?

— Кто меня так зовет?

— Может быть, ты не знаешь, что люди говорят о тебе.

— Может быть, мне это неинтересно.

Он снова рассмеялся, словно желая завоевать мое расположение. Однако смеялся он, как и улыбался, — одними губами.

— Да ладно, наверняка тебе любопытно. Говорят, что ты — король эльфов и фей. Что ты неуязвимый воитель.

— Говорят ли, что я безумен?

— А ты безумен?

— Да.

— Безумец не говорил бы так связно, — заверил он. — Может быть, ты просто разыгрываешь безумие.

— Зачем человеку разыгрывать то, что ему ненавистно больше всего на свете?

— Наверное, чтобы притвориться безумным, — задумчиво ответил путник.

— Что само по себе безумие, не правда ли?

Незнакомец вновь рассмеялся, и я внезапно почувствовал, что звук этот приводит меня в бешенство.

— Говори прямо, — произнес я с вызовом, — чего тебе от меня надо?

Он вновь улыбнулся пустой улыбкой.

— Просто поговорить с тобою немного.

— Тогда ты напрасно проделал столь долгий путь. Я не желаю ни с кем разговаривать.

— В таком случае ты, возможно, согласишься послушать. — Он подобрал палку и принялся чертить по земле, потом вскинул голову и, заметив, что я на него гляжу, продолжал. — Я обладаю кое-каким влиянием и мог бы тебе помочь.

— Что ж, сделай одолжение — ступай отсюда.

— Я могу многое для тебя сделать, Мирддин Эмрис. Назови, что пожелаешь, что угодно, Мирддин, и я это исполню.

— Я уже сказал, чего желаю.

Он придвинулся ближе.

— Ты знаешь, кто я?

— А что, должен?

— Возможно, нет, но я-то знаю, кто ты. Я знаю тебя, Мирддин. Понимаешь, я тоже Эмрис.

При этих словах меня внезапно объял неодолимый ужас. Я почувствовал себя очень старым и очень слабым. Он коснулся меня — его рука была холодна, как лед.

— Я могу помочь тебе, Мирддин, — продолжал он. — Дозволь тебе помочь.

— Я не нуждаюсь в помощи. Это — дворец, — отвечал я, обводя рукою голые камни. — У меня есть все.

— Я дам тебе все, чего ты захочешь.

— Я хочу покоя, — буркнул я, — ты властен даровать мне покой?

— Я властен даровать забвение — в конечном счете тот же покой.

Забвение... Какое счастье! Страшные образы преследуют меня в часы бодрствования и лишают сна ночью. Забыть... Да, но какой ценой?

— Боюсь заодно с дурным позабыть и доброе, — отвечал я.

Незнакомец весело улыбнулся и пожал плечами.

— Дурное, доброе — что с того. В сущности это одно и то же. — Он подался еще ближе. — Я многое могу для тебя сделать, Мирддин. Я дам тебе силу, власть, о какой ты не смел и мечтать.

— Мне довольно моей силы. Зачем Дикому Мирддину больше?

Он отвечал без запинки, и я подумал о том, скольких же он соблазнил своими пустыми посулами. Да, теперь я знал, с кем говорю. Уроки Давида не прошли даром. Я уже не твердо верил в Направляющую Десницу, но не видел причин переходить в стан врага.

— Мирддин, — сказал он, и это имя в его устах прозвучало издевкой, — для меня это сущий пустяк. Миг — и готово. Смотри. — Он указал палкой на восток, за черными просторами Калиддонского леса. — Вот где встает солнце, Мирддин. Вот где бьется сердце империи. — И мне почудилось, что я различаю на горизонте имперский город, его дворцы и мощные стены. Он продолжал: — Ты станешь императором и будешь повелевать миром. Ты сотрешь с лица земли ненавистных саксов. Подумай, скольких ты избавишь от страданий. И по мановению твоей руки, Мирддин. — Он протянул мне раскрытую ладонь.

— Идем со мной, и ты станешь величайшим императором, какого зрел мир. Ты будешь несметно богат, твое имя будет жить вечно.

— А Мирддин не будет, — отвечал я. — Об этом ты тоже позаботишься. Уходи, я устал.

— Неужто ты такой честный? — Он презрительно сплюнул. — Такой праведный?

— Слова, слова. Я ничего такого не утверждал.

— Мирддин... взгляни на меня. Почему ты на меня не смотришь? Мы с тобой друзья. Твой господин тебя бросил, пора отыскать более надежного. Идем со мной. — Его пальцы уже почти касались моих. — Только идти надо прямо сейчас.

— Почему при твоих словах я слышу лишь пустое могильное завывание?

Он разозлился так, что даже переменился в лице.

— Думаешь, ты лучше меня, Мирддин? Я тебя уничтожу!

— Как уничтожил Моргану?

Его глаза злобно сверкнули.

— Она прекрасна, не правда ли?

— У смерти много лиц, — отвечал я, — но воняет она одинаково.

Меня обдало жаром его гнева.

— Даю тебе последний шанс, Мирддин. Собственно, даю тебе Моргану, прекраснейшее из моих творений. — Он явно успокоился, нащупав новую тактику. — Она твоя, Мерлин. Забирай. Делай с ней, что хочешь. Захочешь убить ее — убей. Убей, как она убила твоего отца.

Ярость заклубилась перед моими глазами, как черный рой. Тело забила дрожь. Во рту стало горько от желчи. Меня словно подбросило на ноги.

— Это ты убил моего отца! — закричал я так, что эхо прокатилось по лощинам у подножия гор, потом сунул два пальца в рот и протяжно свистнул. — Убирайся, пока не поздно.

— Ты не можешь меня прогнать, — отвечало создание. — Я там, где и когда пожелаю.

В этом миг на тропу выбежала волчица — шерсть дыбом, уши прижаты, зубы оскалены.

Он рассмеялся.

— Не вздумай меня пугать. Ничто на земле не может причинить мне вред.

— Вот как? Именем Иисуса Христа, проваливай!

Волчица прыгнула, готовая сомкнуть зубы на его горле, но он успел увернуться. Зверь изготовился для второго прыжка, но незваный гость уже бежал вниз по склону. Волчица пустилась бы вдогонку, но я подозвал ее, и она подошла, все еще скалясь. Я гладил ее, покуда шерсть на ее загривке не улеглась.

Итак, первый гость ушел, не попрощавшись. Меня еще била дрожь, когда волчица вновь предостерегающе зарычала. Я взглянул вниз, думая, что возвращается давешний незнакомец. Кто-то шел в гору, но даже с такого расстояния я видел, что это не он.

Новый посетитель был тощий и длинный — настоящая жердь — с грубыми чертами лица, заросший длинными волосами, в шкурах по меньшей мере шести разных животных. Он поднимался широким ровным шагом человека, привычного к долгой ходьбе, и не смотрел ни вправо, ни влево, но двигался напрямик, как будто торопился.

А поспешить стоило. Внезапно, как это бывает в горах, налетела гроза. По склону сбегали черные клочья облаков, в сразу посвежевшем воздухе запахло дождем. Над камнями клубился туман, скрывая от меня идущего.

Я ждал, успокаивая волчицу.

— Тихо, тихо, послушаем, что скажет этот. Может быть, его слова придутся нам больше по вкусу.

Мне в это слабо верилось, но я помнил отцовское обещание и не собирался с ходу прогонять гостя.

Он снова появился, выступив из тумана совсем рядом, и громко окликнул нас:

— Здрав будь, Лесной Дикарь! Я принес тебе привет из мира людей.

— Садись, друг. Если хочешь пить, вот вода.

— И вода сгодится, если вина в недостатке. — Он склонился над водой и принялся шумно пить, зачерпывая горстью. Я подумал, что он не похож на человека, привычного к пиршественному кубку. Ну и что с того? Разве я сам похож на короля деметов?

— Пока взберешься на твою гору, Мирддин, вся глотка пересохнет.

— Откуда ты знаешь мое имя — если оно мое?

— О, я знаю тебя давным-давно. Разве слуга не должен знать господина?

Я оторопело вытаращил глаза. Лицо у него было длинное, лошадиное, брови — черные, щеки — красные, обветренные. Волосы свисали по плечам, словно у женщины. Я был твердо уверен, что вижу его впервые.

— Ты говоришь о господах и слугах. С чего ты взял, что это имеет ко мне отношение? — спросил я и тут же придумал более насущный вопрос. — Как ты узнал, где меня искать?

— Тот, кто меня послал, указал мне дорогу.

При этих словах сердце мое подпрыгнуло.

— Кто тебя послал?

— Друг.

— Есть ли у друга имя?

— У каждого есть имя, как тебе прекрасно известно. — Он в последний раз зачерпнул воды, выпил и вытер руки о кожаные штаны. — Мое, например, — Аннвас Адениаок.

Странное имя — Древний Крылатый Слуга.

— Я не вижу крыльев, и ты не такой древний, как подразумевает твое имя. К тому же в этом мире и впрямь много господ, а слуг — и того больше.

— Все смертные служат. Бессмертные — тоже. Но я пришел не затем, чтобы говорить о себе. Я пришел говорить о тебе.

— Тогда ты пришел напрасно. — Слова вырвались раньше, чем я сумел их сдержать. «Не отсылай его прочь», — сказал Талиесин. Впрочем, я мог не беспокоиться — гостя не задела моя грубость.

— Язык разболтается — не остановишь, верно? — добродушно промолвил он. Аннвас явно получал удовольствие от происходящего. Он оглядел мое каменистое обиталище, затем обратил взгляд на запад, на мятое зеленое сукно Калиддонского леса.

— Говорят, свет умирает на западе, — как бы между прочим заметил он. — Но если я скажу, что он рождается там, поверишь ли ты мне?

— Так ли важно, во что я верю?

— Мирддин... — Он легонько покачал головой. — За долгие годы одиноких раздумий ты мог бы убедиться в важности веры.

— Так это были долгие годы?

— Да уж немалые.

— Зачем было приходить ко мне именно теперь?

Он передернул костлявыми плечами.

— Так пожелал мой господин.

— Должен ли я знать твоего господина?

— Ты знаешь его, Мирддин. По крайней мере, когда-то знал. — Аннвас повернулся и взглянул мне прямо в лицо. Я чувствовал, как от него исходит сострадание. Он неуклюже опустился на землю и скрестил ноги.

— Расскажи, — мягко предложил он. — Расскажи о битве.

И тут начался дождь.

Глава 11

Первые капли застучали по земле, но ни я, ни он не шелохнулись. Небо стало черно-багровым, как открытая рана, и оттуда, словно кровь, пролился дождь.

— Битва, Мирддин. Я пришел, чтобы услышать о ней. — Аннвас выдержал мой взгляд и не шелохнулся, хотя ливень хлестал как из ведра.

Я не сразу смог заговорить.

— О какой битве? — спросил я, страшась ответа. Тьма клубилась вокруг меня, вокруг самой моей горы, в обличье выползшего ниоткуда полуночного тумана. Ветер поднялся и завыл в расселинах.

— Думается, ты знаешь, — мягко произнес Аннвас.

— А мне думается, что ты знаешь слишком много такого, чего один человек знать о другом не может! — Я чувствовал, как в моей душе вновь закипает гнев. Ветер хохотал над моей злобой.

— Расскажи, — мягко, но настойчиво молвил он. — Только начни, а там станет легче.

— Уходи! — Я ненавидел его за то, что он заставляет вытаскивать из земли давно истлевшие кости. Волчица вскочила на ноги и оскалилась. Аннвас поднял руку, и она, заскулив, вновь опустилась на землю.

— Мирддин! — Он говорил ласково, словно мать, утешающая дитя. — Ты исцелишься. Но прежде надо вырезать язву, что отравляет тебе душу.

— Мне и так хорошо, — буркнул я, задыхаясь. Ветер ревел, ледяной дождь хлестал сплошным потоком.

Аннвас Адениаок худощавой рукой взял меня за плечо.

— Не может быть хорошо в аду, Мирддин. Ты довольно нес свое бремя. Пора снять его.

— Пусть оно тяжело, но это бремя — все, что у меня осталось! — вскричал я. Слезы ярости и боли мешались с дождем на моих щеках.

Отшельник встал и вошел в пещеру. Я сидел снаружи, покуда он меня не окликнул. Когда я поднял голову, у самого входа уже ярко горел костер.

— Иди из-под дождя, — позвал Аннвас. — Я что-нибудь сварю, чтобы подкрепиться за разговором.

Я поймал себя на мысли, что уже не помню, когда ел горячее. Ноги сами несли меня к огню. Не знаю, где гость раздобыл горшок для мясной похлебки, да и само мясо, где взял зерно, чтобы испечь хлеб, но, покуда я смотрел, как он готовит, и обонял аромат трапезы, во мне совершалась борьба, и наконец я сбивчиво начал рассказ... Господи помилуй, я рассказал ему все.

Весной Ганиеда отправилась на север, к отцу в Калиддонский лес. Вероятно, всякой женщине хочется рожать среди близких. Я возражал, но мою жену было не переспорить, и вышло по ее.

Я снарядил ее в путь, лично позаботившись о каждой мелочи, потому что сам не мог их сопровождать. Она всячески старалась рассеять мою тревогу.

— Летом в Годдеу замечательно. Приезжай, как сможешь, душа моя. Эльма обрадуется. — Она поцеловала меня. — Спасибо, что беспокоишься, но ничего со мной не случится.

— Это не утренняя прогулка в лесу.

— Ты совершенно прав, но я на таком маленьком сроке, что совсем не буду уставать в седле. — Она выпрямилась и разгладила платье на плоском еще животе. — Видишь? Еще ничего не заметно. К тому же ты сам знаешь, я без промаха бью копьем. Со мной будет все хорошо.

Господи, мне надо было ехать с ней!

— Я и мысли не допускаю рожать без Эльмы, — продолжала она. Повитуха Эльма принимала саму Ганиеду и во многом заменила ей мать. Как я говорил, женщине, когда приходит ее срок разрешиться от бремени, хочется быть с родными. — Напрасно ты тревожишься, Мирддин. Гвендолау выедет нам навстречу. И если я не тронусь в самом скором времени, он успеет доехать досюда.

— Хорошо бы, — заметил я.

— Так поезжай с нами.

— Ах, Ганиеда, ты же знаешь, что я не могу. Крепости, кони... дружину надо учить.

Она подошла ближе, положила руки мне на плечи и легонько опустилась на мои колени (я сидел в кресле).

— Поедем со мной.

Я вздохнул. Этот разговор начинался не в первый раз.

— Приеду, как только смогу, — отвечал я. Нам предстояло расстаться на каких-то несколько месяцев. Ганиеда должна была отправляться сейчас, пока дорога безопасна и не очень трудна, я — осенью, завершив намеченные на лето дела. Ребенку предстояло появиться на свет в середине зимы — я бы приехал в Годдеу загодя.

Хлеба уже всходили, когда она наконец тронулась в путь. Я отправил с ней тридцать дружинников, она прихватила четырех своих женщин. Вполне достало бы и половины воинов, но береженого Бог бережет, решил я, и Мелвис меня поддержал.

— На твоем месте я поступил бы так же, — сказал он.

Пора набегов еще не приблизилась, так что серьезная опасность путникам не грозила, к тому же я проложил для них маршрут подальше от побережья. Неспокойные места начинались у Вала, но там их должен был встретить Гвендолау с пятьюдесятью бойцами. Страшиться было нечего.

Итак, ясным утром Ганиеда со спутниками покинула Маридун. Я вышел провожать, ощутил на губах тепло ее поцелуя, после чего она села на коня и вместе со всеми выехала со двора на старую дорогу.

Это была веселая компания. А почему бы нет? Ганиеда ехала домой, чтобы произвести на свет нашего ребенка, и мир был прекрасен. Она махала мне рукой, пока не скрылась из виду, и я махал, покуда отряд не свернул за холм. Потом я помолился о ее благополучии в пути — не первый и не последний раз, заметьте — и принялся за дела.

Весна сменилась летом. Тридцать моих дружинников вернулись и рассказали, что путешествие прошло успешно. Они довезли Ганиеду до отцовского дома и пробыли там несколько дней, набираясь сил для обратной дороги. Кустеннин безмерно обрадовался дочери, он слал приветы и сообщал, что все хорошо в его доме и королевстве. Лето выдалось тихое — разбойники их не тревожили.

Я успокоился и с легким сердцем принялся за дела, чтобы как можно скорее отправиться к Ганиеде.

Мы с Мелвисом трудились не покладая рук, с восхода и до заката, так что каждый вечер падали без сил. Не раз Пеллеасу приходилось меня будить, когда я засыпал за обеденным столом, и сонного провожать в спальню. Харита вела королевское хозяйство и следила, чтобы мы ложились сытыми, не заботясь о том, откуда берется еда, не то, боюсь, мы бы просто умерли с голода.

Дозорные башни на побережье были почти закончены, мы начали устраивать подставы по дороге. Прибыли новые необученные дружинники, наш табун увеличился на двадцать восемь голов, пришлось расчищать участки под будущие пастбища.

Дело в том, что я уже тогда возмечтал вывести крупных, сильных, смелых и выносливых лошадей, чтобы создать конницу, подобную римской.

Но вот настала ранняя осень, и я мог двинуться в путь. Я выбрал тридцать дружинников, вернее, взял три десятка из трех сотен, домогавшихся ехать со мной. Первой мыслью было ограничиться десятью, но остальные так горевали, что я добавил еще дважды по десять.

За день собрали припасы и выехали в Калиддонский лес.

Дни стояли и впрямь золотые. Лето выдалось отличное, богатые хлеба уже созрели для жатвы, скот выглядел здоровым и тучным, в каждом селении выросли новые дома или даже палаты. Народ, привыкший в последние годы жить в постоянном страхе, ободрился — вот что значит даже короткая передышка! Всюду ощущалось веселье и надежда.

Наконец добрались до Ир Виддфа. По сравнению с богатым югом этот край казался скудным и заброшенным, однако и здесь лето сотворило чудеса: стада умножились, люди были довольны. Как-то звездной ночью мы стали лагерем на высоком горном перевале, а проснувшись, увидели иней на горном вереске. Мы оседлали фыркающих коней и двинулись вниз, к Валу.

День был такой ясный, что я различал вдали у горизонта темную громаду Калиддонского леса. Еще несколько дней, и мы будем на его краю. А там еще несколько дней, и я снова буду спать в объятиях Ганиеды.

На въезде в лес я, думая обрадовать Кустеннина и Ганиеду, выслал вперед несколько человек — сообщить о нашем приезде.

О, моя беспокойная душа! Я и не знал, что так стосковался в разлуке — при мысли о жене мое тело наполнило мучительно-сладостное томленье. Седло превратилось в темницу, время ползло. Я почти не спал, думая о Ганиеде и нашем ребенке, изводился желанием ее видеть. Мне столько надо было ей рассказать! Я готов был скакать всю ночь, если б не боялся заплутать на Калиддонских тропах.

Мука была сладкой, но все равно мукой.

Наконец забрезжил день нашего приезда. Я проснулся раньше всех, зная, что, поднажав, мы доберемся до дворца Кустеннина к полудню. Гонцы должны были доехать еще вечером. Я знал, что Ганиеда ждет, и не хотел ее томить.

Мы ехали по узкой дорожке, а вокруг просыпался лес. Когда рассвело, мы остановились позавтракать. Я разрешил дружинникам спешиться, но только на время еды; закончив, мы тут же вскочили в седла и поскакали дальше.

К полудню мы были на гребне последнего холма. Дальше дорога расширялась и вилась через лес к Годдеу. Крепость скрывали деревья, но мы знали, что она близко.

Первый тревожный знак ждал нас чуть дальше.

Мы остановились у ручья передохнуть и напоить лошадей перед последним рывком. Несколько моих дружинников переехали ручей, чтобы освободить место задним, и рассредоточились вдоль берега.

Я наклонился попить, и тут раздался крик.

— Господин Мирддин! — Мое имя эхом отдавалось в лесу. — Господин Мирддин!

— Я здесь, — отвечал я. — В чем дело?

Ко мне бежал один из воинов-четверогодков.

— Господин Мирддин, я кое-что нашел, вам надо взглянуть.

— Что такое, Балах?

На лице его читалась тревога.

— Человеческие следы на берегу. — Он указал рукой вниз по течению. — Вон там.

— Много?

— Не знаю. Пусть господин сам посмотрит.

— Тогда показывай.

Он повел меня к тому месту, где видел следы. Я последовал за ним, плеща по воде, перешел на другую сторону и увидел на глинистом берегу отпечатки нескольких десятков подошв. С нашей стороны следов не было — эти люди не пересекали ручей, они из него вышли...

Саксы!

Так поступают саксы, идя через густой лес. Не зная дорог, они следуют вдоль ручьев...

И сейчас они в Калиддоне.

Более того, они нас опередили; насколько, я мог только гадать. Следы были довольно свежие — их оставили несколько часов назад. Саксы незнакомы с местностью, они будут двигаться медленно. Мы верхами еще можем их нагнать. Великий Свет, дай нам их настигнуть!

Я приказал немедленно садиться в седла и приготовить оружие на случай засады. Мы поскакали.

Предосторожности оказались излишними. Следов мы больше не встретили, и, если бы я не видел их своими глазами, то посчитал бы Балаха выдумщиком. Время от времени мы останавливались и прислушивались, но ничего не различали, кроме беличьей трескотни да переклички ворон.

Мы ехали к Годдеу. Страшное предчувствие леденило сердце. Страх выползал из пронизанного солнцем леса — шепотки беспокойства, приглушенный голос тревоги. Я гнал вперед. Лошади нервничали. Думаю, они издалека чуют кровь.

Оторвавшись от своих дружинников, я взлетел на гребень холма, увидел мирную гладь озера и город Годдеу. Яркое солнце освещало дорогу и лежащие на ней тела.

В следующий миг я был подле них и спрыгивал с лошади. Убитые были женщинами...

О, Господи, нет!

Ганиеда!

Я упал на колени и перевернул первую лицом вверх. Чернокосая девушка. Горло перерезано.

Следующую убили ударом копья в сердце — ее белое платье пропитала багровая кровь. Тело еще не остыло.

Ганиеда, душа моя, где ты?

Ослепленный ужасом, я кое-как добрел до груды кровавых тел и зарыдал, скрежеща зубами, при виде того, что сотворили с девической красотой саксонские топоры. С несчастных срывали платья, прежде чем убить, и подвергали издевательствам. Смерть их была ужасна.

Пусть небеса навеки закроются для меня, лучше б мне было умереть в тот день!

Убитых было семь, но Ганиеды среди них не оказалось. Отче Любящий! В сердце вспыхнула крохотная надежда. Позади уже гремели копыта — дружинники меня нагоняли.

Не знаю, что заставило меня свернуть с дороги. Быть может, бледно-голубой отблеск в тени деревьев...

Я шел к старому поваленному стволу. По дальнюю сторону от него лежали еще три женщины — одна внизу, двое на ней. Медленно, нежно, я сдвинул их на землю...

Девушки Ганиеды погибли, закрывая ее своими телами.

Варвары видели, что Ганиеда беременна, и устроили из ее убийства отдельную забаву.

Великий Свет, мне этого не снести!

О, Аннвас, я видел ее тело... чувствовал его ускользающую теплоту... ощущал губами вкус ее крови, прильнув к холодной щеке... нет, не могу... не заставляй меня рассказывать дальше!

Но ты хочешь слышать. Хочешь, чтобы я выговорил слова, ненавистней которых нет ничего на свете... Ладно, я расскажу до конца, чтобы все знали мое горе и мой позор.

На ее теле зияло множество ран, платье пропиталось запекшейся кровью — его порвали, пытаясь сдернуть, одну прелестную грудь отсекли, гордо вздымавшийся живот пронзили мечом... О Боже Любящий, нет! Пронзили, и не единожды, а снова и снова...

Ноги мои подкосились. Я с криком упал на тело моей милой, потом поднялся и обхватил руками прекрасное лицо. Оно уже не было прекрасным, его черты исказила мука, испачкала кровь, ясные глаза замутились.

Звери! Варвары!

И тут я увидел... в одной из ран на животе... Боже Милостивый!., тянущуюся к жизни, которой уже не обрести, крохотную нерожденную ручку. Синий и неподвижный, в тонкой сеточке жил, крохотный кулачок торчал из мертвого лона... рука моего младенца, милого моего дитятки...

В голове грохотало. В ушах гудел рой ядовитых ос. ЗВЕРИ! ВАРВАРЫ!

Земля при каждом шаге вздымалась и уходила из-под ног, как бурное море. Я оступился, упал, вскочил и побежал. Отче Милосердный, я бежал, блюя желчью, давился, задыхался и все равно бежал.

Позади раздался крик, звук вынимаемых мечей. Запел рог. Мои дружинники увидели саксов.

Прощай, Ганиеда, душа моя, я любил тебя больше жизни!

Человек, который бесстрашно помчался в тот день на врага, был уже совсем другим Мерлином. Меч мой — царский клинок Аваллаха — сверкал на ярком солнце, конь во весь опор врезался в саксонский отряд, но я не помню, как вытащил меч и как взмахнул поводьями.

Мерлина больше не было: я отошел в сторону и смотрел издалека на неразмышляющее, бесчувственное тело, в то время как оно наносило затверженные удары.

Тело было мое, но Мерлин исчез.

Я видел перед собой лица... перекошенные рты изрыгали брань на неведомом мне наречии... искаженные ненавистью лица исчезали под взметнувшимися копытами... жутко кривлялись отрубленные головы на острие моего меча...

Пламенем объяло меня исступление битвы, и белое каление ярости жаром обдало врагов. Никто не мог устоять передо мной, и немногочисленный отряд саксов был вскорости перебит.

Дружинники собрались вокруг меня. Некоторые вытирали с мечей кровь. Я сидел в седле, тупо глядя на солнце и опустив меч.

Кто-то тронул меня за плечо.

— Господин Мерлин, — промолвил Пеллеас. — Что случилось? — Голос его был нежен — так мать говорит с лежащим в жару ребенком. — Что ты увидел?

Глава 12

Из крепости впереди клубами вздымался дым, ветер доносил далекие крики. Я тряхнул поводьями.

— Господин Мерлин, — продолжал спрашивать Пеллеас, но я не отвечал. Я не мог говорить, да и что тут можно было ответить?

Варвары, с которыми мы сразились на дороге, возвращались к броду — наверное, чтобы укрыться в засаде и напасть на тех, кто решил бы прийти на выручку Кустеннину. Главный отряд двигался на Годдеу.

Мои дружинники еще соображали, что к чему, а я уже во весь опор мчался по склону к озеру, отделявшему нас от бревенчатых палат Кустеннина. И снова мое тело двигалось само по себе. Я глядел со стороны, как чужой, не зная, но лишь догадываясь, что делает этот человек с мечом.

На месте боя я оказался первым и сразу ринулся в гущу. Если в моей голове и была сознательная мысль, то лишь эта: скоро ненавистные саксонские топоры доберутся до моего сердца.

Враг уже поджег первые здания, до которых сумел добраться. Дым, густой и черный, клубился в воздухе. На земле лежали убитые, по большей части женщины — их настигли, когда они бежали укрыться в королевских палатах. Я зарубил шестерых врагов, прежде чем понял, что уже сражаюсь; еще пятеро саксов погибли раньше, чем успели поднять на меня топор.

Всего их было человек сорок, мои тридцать дружинников и те из людей Кустеннина, кто не уехал охотиться с Гвендолау, легко взяли над ними верх.

Все кончилось, почти не успев начаться. Мои люди спешились и вытирали мечи, искали раненых среди убитых или оценивали ущерб, когда мы услышали стук приближающихся копыт.

Гвендолау и его спутники увидели дым и во весь опор поскакали защищать свой дом. Они на полном скаку влетели в селение: Гвендолау с Барамом впереди всех. Гвендолау натянул поводья и взглянул сперва на отца — тот стоял на пороге дома и удерживал за ошейник собаку, которая, не успокаиваясь, кидалась на труп загрызенного врага, — потом увидел меня.

— Мирддин! Ты... — начал он. Улыбка его мгновенно погасла — он догадался. Даже Кустеннин еще ничего не понял. — Нет! — вскричал юноша так громко, что спутники его вздрогнули. — Ганиеда!

Он бросился ко мне, вцепился в уздечку.

— Мирддин, она собиралась тебя встречать! Она так радовалась, так... — Он с ужасом обернулся на дорогу, по которой мы прискакали, уже понимая, но все еще не веря, что Ганиеда не идет следом за нами.

Он взглянул на меня, ожидая ответа, но я стоял нем перед братом моей возлюбленной и моим братом.

Кустеннин шагнул вперед. Я никогда не узнаю, понял ли он, что случилось с его дочерью, ибо в этот самый миг мы услышали звук, от которого кровь похолодела в жилах.

Низкое, раскатистое гудение, похожее на звук охотничьего рога, но ниже, страшнее — зверский скрежещущий рев, призванный внушать отчаяние и ужас. Тогда я услышал его в первый, но не в последний, Господи Милостивый, не в последний раз, и, хотя я прежде его не слышал, я сразу понял, что это такое...

Большой боевой рог саксонского воинства.

Мы, сколько нас было, повернулись, как один человек, и увидели, как с холма на нас надвигается гибель — пять сотен вооруженных саксов!

Они бежали, вопя. Клянусь, земля дрожала под их ногами! Кое-кто из воинов помоложе впервые видел саксов в полном боевом облачении. Сейчас их взорам предстали полуголые варвары, исполненные воинственного духа: топоры сверкают в ярком солнечном свете, мощные ноги бегут неудержимо, длинные соломенные косы развеваются на ветру.

Многие вокруг меня проклинали день своего рождения и готовились умереть.

Десять на одного — не нужно быть ученым, чтоб сосчитать! Но мы были верхом, а опытный боевой конь — неоценимый помощник, особенно против пеших.

Страх, охвативший нас при виде врага, был отброшен. Мы снова уселись в седла и приготовились к нападению. Гвендолау выкрикнул мое имя, но я не ответил, потому что уже мчался вперед. Я хотел в одиночку встретить все войско саксов.

Мне кричали «Остановись!», «Подожди!», но я не слушал. Тогда Гвендолау, взяв командование на себя, разделил наш маленький отряд на две части в надежде расколоть набегающий людской вал. Нашей единственной надеждой было вновь и вновь врезаться в их боевые ряды, не давая себя окружить. Их было слишком много, нас — слишком мало, по отдельности мы бы не выстояли.

У меня же не было вообще никакой надежды, никакого расчета. Мне хотелось только мчаться и убивать, чтобы уложить как можно больше убийц моей милой, прежде чем уложат меня. Я не хотел жить, не хотел дышать воздухом мира, в котором больше нет Ганиеды.

О смерть! Ты взяла мою душу и сердце, возьми ж и меня впридачу!

Я мчался так, что воздух свистел, рассекаемый острым клинком. Из-под конских копыт летела земля. Плащ развевался за спиной, изо рта рвался крик...

Да, я кричал на дьявольское отродье, бегущее мне навстречу, и голос мой был страшен:

Земля и Небо, будьте свидетели! Глядите, как я погибну! Глядите: мой меч — слепящая молния! Глядите: мой щит — полдневное солнце! Глядите: рука моя — орудие кары! Разверзнись, Земля! Раскрой ненасытный зев – я дам тебе пищу. Пошли облака и туманы, Небо, Повить погребальною пеленою тела супостатов сраженных! Я, Мирддин Эмрис, повелеваю!

Да, я кричал, и крик мой вселял ужас. Я смеялся, и смех был еще ужаснее.

В одиночку летел я навстречу воинству саксов. В одиночку мчался я к ним, ничего не чувствуя, не сознавая...

Безумие!

Передо мной возник хвостатый значок, который саксы несут перед собой в битве: шест с крестовиной, два волчьих черепа на концах перекладины, посредине — человеческий, а на каждом — красные с черным конские хвосты. Я, выставив меч, устремился на него.

Не знаю, о чем я думал или что намеревался сделать, однако сила разгона была такова, что передовых саксов просто смяло копытами, а меня вынесло в гущу врагов, к самому значку. Великан-знаменосец увернулся, а я с налету срезал мечом шест, словно сухую тростину.

Саксонский предводитель — здоровый, как бык, с соломенно-желтыми косами, стоял под значком в окружении телохранителей-гирдов и в изумлении взирал, как рухнули страшные черепа. Яростный вопль донесся до меня, словно издалека: я вновь вошел в то странное состояние, когда мне казалось, что все остальные движутся еле-еле, как будто спят.

Бегущее в атаку войско превратилось в неповоротливую, медленно ползущую массу, скованную дремотным оцепенением. Опять, как в битве при Маридуне, я сделался неуязвимым. Каждый удар мой был рассчитан и смертоносен, я валил могучих воинов без усилий, словно играючи.

Шум битвы казался плеском далекого моря. Движения мои были отточены и грациозны, удары — метки и неукротимы, меч обрел собственную жизнь — изрыгающий смерть струящийся алый дракон.

Враги падали, будто я — серп, а они — спелые колосья. Я разил и разил, неся смерть, как кару.

Вокруг кипела битва. Первая атака Гвендолау прошла успешно, но вторая захлебнулась. Саксов было слишком много, наших конников — слишком мало. Да, мои дружинники каждым ударом сражали врага, но на место убитого варвара вставали двое, и не успевал всадник вытащить меч из поверженного противника, как его стаскивали с коня.

Я спешил на выручку тем, кто ближе, но атака увлекла меня в самую гущу саксонского войска, далеко от большей части дружининков. Тут и там моих молодцов стаскивали на землю и приканчивали топорами. Я ничем не мог их спасти.

Светловолосый великан-предводитель вырос передо мной с исполинским молотом в руках. Ярясь от злости, он бросил мне вызов, уперся покрепче и размахнулся молотом — жилы на его могучих плечах вздулись от усилия. Он стоял, как дуб. Я направил коня прямо на него. Солнце играло в его желтых волосах, в чистых голубых глазах не было страха, с молота капала кровь моих друзей и сородичей.

Я развернулся к нему, выждал, пока он занесет молот, и полоснул мечом по оставшемуся без прикрытия животу.

Человек послабее упал бы, но златовласый гигант устоял и взмахнул молотом с такой силой, что рана лопнула. Кровь и внутренности хлынули наружу, и я разразился смехом.

Выронив молот, вождь ухватился за живот, и я пронзил мечом его горло. Темная кровь брызнула мне на руки.

Глаза его вылезли из орбит. Еще мгновение он стоял, потом рухнул навзничь. Я выдернул меч из его горла, не переставая хохотать над этой нелепостью.

Я сразил саксонского вождя! Он убил мою жену и неродившегося ребенка, а я уложил этого исполина при помощи детской хитрости. Слов нет, чтобы передать всю несуразность случившегося. Я рыдал от смеха, так что во рту стало горько от слез.

Когда предводитель упал, варварские ряды смешались. Саксы лишились вождя, но не потеряли ни отваги, ни кровожадности и бились все с тем же остервенением. Смерть вождя только подстегнула их. Теперь они сражались за право сопровождать своего предводителя в Валгаллу — великий чертог воинов их убогого загробного мира.

Что ж, я многим помог снискать эту честь.

Однако мои братья по оружию были не столь удачливы. Слишком многие из них полегли в тот день. Помню, как накал битвы вокруг меня на мгновение остыл, и я, оглянувшись, увидел, что лишь крохотная горстка моих дружинников сдерживает варварский натиск. Горстка... все, кто еще оставался в живых.

Скакать туда... но просвет снова сомкнулся, и я потерял их из виду. Больше я никого живым не видел.

Страшный порыв охватил меня — кровожадная ярость. Я рубил и колол что есть силы, как будто сердце мое вот-вот разорвется. Враги падали один за другим. Я начал страшиться, что супостатов не хватит, чтоб утолить мою жажду крови. Я огляделся: больше мертвых, чем живых, — и почувствовал отчаяние.

— Вот я! Вот Мерлин, хватайте меня!

Только мой голос и звучал в поле. Варвары, онемев перед лицом моего праведного гнева, таращили коровьи глаза, сила их оставила.

— Сюда! — кричал я. — Сюда те, чья отрада — смерть! Я увенчаю вас славой! Я дам вам то, чего желают ваши сердца! Я подарю вам великолепную смерть! Сюда! Получите по заслугам!

Они оторопело переглядывались. Их оставалось человек, наверное, семьдесят против меня одного. Да, бой был жарким.

Но я горел, Аннвас, горел ярким и праведным огнем, и враги трепетали. Мужество их уходило, как вода в песок.

Само солнце казалось тусклым рядом с моим мечом, когда я врубился в их кучу. Семьдесят воинов, и ни один не сумел поднять на меня топор. Они падали, как подрубленные дубы, и со стоном, сжимая раны, уходили в темные пещеры смерти.

Кровь пропитала землю под их ногами, почва стала багряною, как вино, и скользкой, так что они не могли подняться. Я рассекал их головы от макушки до подбородка. Они падали мертвыми в кровь товарищей.

То была жуткая бойня.

Под конец немногие уцелевшие бросили оружие и побежали, но и они не укрылись от моего гнева. Я нагнал их сзади и топтал копытами, гарцевал на их телах, покуда в живых не осталось ни одного.

Все было кончено. Я сидел в седле и смотрел на место побоища. Саксы лежали один на другом, и я кричал им:

— Вставайте! Вставайте, мертвые! Берите оружие! Вставайте и бейтесь! — Я хулил их, мертвых, осыпал проклятиями и бранью, призывал сразиться со мной.

Но уже никто не отвечал на мои угрозы.

Пять сотен саксов лежали мертвыми, а мне все было мало. Горе, ненависть, ярость, злоба еще кипели в моей душе! Ганиеда мертва, и с ней наш ребенок, Гвендолау, Кустеннин, Барам, Пеллеас, Балах, все мои храбрые дружинники. Еще вчера они дышали, жили, любили, а ныне превратились в застывшие тела. Мои друзья, жена, братья мертвы, и кровь, которую я пролил за этот день, не искупает их смерти.

О, Аннвас, Крылатый Вестник, я своей рукой истребил сотни... Сотни, слышишь? сотни...

И мне было мало!

Полуденное марево висело над полем. Все так тихо... тихо... только вороны уже слетелись клевать мертвым глаза. И я понял жуткую правду войны: любой человек, друг или враг, становится добычей стервятников.

Я видел, как смерть шла среди поваленных трупов, потирала костяные руки и скалилась беззубыми челюстями, глядя на мои замечательные свершения. И она приветствовала меня:

Спасибо, Мирддин. Какая прекрасная жатва! Ты угодил мне, сын мой.

Я не мог сдержать ужаса. Мгла застлала мои глаза, голоса мертвых заполнили уши пронзительными укорами. Окровавленная земля насмехалась надо мной, солнце и небо улюлюкали. Ветер заходился от хохота. Я бежал с поля, чтобы укрыться в черном сердце Калиддонского леса. В безымянные горы, к скалистым кручам, на этот голый уступ к пещере и роднику.

И здесь, Аннвас, здесь все королевство Мирддина Дикого. Здесь я жил, и здесь буду жить дальше.

О смерть, почему ты вместе со всеми не забрала и меня?

Глава 13

Я поднял глаза и взглянул на укрытые мглой долины. Дождь перестал, звезды сияли ярко. Пахло вереском и сосновой хвоей, из леса у подножия склона коротко взвыл, выходя на охоту, волк.

У моих ног волчица навострила уши, золотые глаза блеснули во тьме, но она не двинулась с места. Костерок, который развел Аннвас, еще горел, похлебка булькала в котелке, лепешки пеклись. Сам гость смотрел на меня печально и ясно.

— Ты ненавидишь меня, Аннвас? — спросил я под тихий треск костерка. — Теперь, когда ты знаешь, что я совершил, — ты меня презираешь?

Вместо ответа он взял котелок, наполнил миску и протянул ее мне.

— Я не могу ненавидеть, — сказал он мягко, — и сейчас не время судить. — Он разломил горячий хлебец и протянул мне половину. — Сейчас мы поедим, и тебе станет лучше.

Мы ели в молчании. Похлебка была вкусной, и мне действительно полегчало. Огонь согревал, от еды — как давно я не ел мяса? — накатила сонливость. Я подобрал коркой остатки варева, отставил миску и завернулся в плащ.

— А теперь спи, Мирддин, — сказал Аннвас. — Спи спокойно.

Показалось, что прошло только мгновение, но, когда я раскрыл глаза, солнце уже озарило вершины гор, и с неба золотым дождем сыпалась песнь жаворонка. Аннвас снова разжег костер и принес мне воды в горшке.

— Значит, ты еще здесь, — заметил я, переливая воду в свою плошку и поднося ее к губам.

— Да, — кивнул он.

— Я не пойду с тобой, — были мои следующие слова.

— Тебе решать, Мирддин.

— Тогда ты напрасно теряешь время. Я не уйду отсюда.

— Ты уже говорил. Но я здесь не затем, чтобы увести тебя вниз.

Чего же ему от меня надо?

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы спасти тебя, Мирддин.

— От чего бы это?

— Твой труд не закончен,— отвечал он. — В мире людей события по-прежнему несутся стремительно, и Тьма поглотила почти все. Она достигла даже этих берегов. Да, Великая Тьма, которой страшатся люди, уже здесь, она закрепилась на Острове Могущественных.

Я смотрел на него в упор; слова эти всколыхнули меня сильнее, чем мне хотелось.

— И при чем здесь, по-твоему, я?

— Я просто рассказал, как обстоят дела. — Аннвас протянул мне половину испеченного вчера хлебца. — А что делать, это решать тебе.

— Кто ты, Аннвас Адениаок? Почему ты пришел ко мне?

Он мягко улыбнулся.

— Я уже отвечал на этот вопрос. Я твой друг. — С этими словами он встал и шагнул к выходу из пещеры. — А теперь идем со мной.

— Куда? — недоверчиво спросил я.

— Внизу в лощине есть ручей... Надо пойти туда.

Больше он ничего не добавил, просто повернулся и пошел по тропе вниз. Я некоторое время смотрел ему в спину, решил не идти, но он остановился, обернулся и позвал меня. Я встал и пошел.

Ручей был неширок, но от вчерашнего дождя уровень поднялся, и в ямах у камней собралась вода. К одной из таких ям и вел меня Аннвас.

— Сними плащ, — велел он, заходя в воду, — и одежду.

То, что он великодушно назвал одеждой, было не более чем повязкой, кое-как прикрывавшей мои чресла. Она спала, стоило ее тронуть.

— Я уже крещен.

— Знаю. — Аннвас протянул мне руку. — Я просто хочу омыть тебя.

— Я сам могу помыться. — И я сделал шаг назад.

— Знаю, знаю. Но позволь мне на этот раз.

Я шагнул в холодную воду. Кожа пошла мурашками, зубы застучали. Аннвас взял меня за руку и повернул лицом к себе, потом зачерпнул плошкой воды и вылил мне на голову. Затем вытащил мыло — ׳твердое, желтое, древние кельты варили его целыми глыбами на весь клан, а каждая семья отрезала себе, сколько надо, — и принялся меня мыть.

Намылив руки и грудь, он повернул меня и принялся тереть спину.

— Сядьте, сударь, — приказал Аннвас, и я сел на камень, а он вымыл мне ноги, грязные спутанные волосы и бороду.

Все это он делал споро и весело, словно исполнял главное назначение своей жизни. Я не противился, но думал, что это странно: меня, взрослого человека, моет другой взрослый.

Ощущение и впрямь было странное. Мне было приятно, более того, я чувствовал, что так должно быть. Так, думал я, восточные императоры вступали на трон.

Но как же хорошо быть чистым. Чистым! Как давно это было?

Он вымыл волосы, потом, к моему изумлению — хотя пора уже было перестать удивляться, — вынул ножницы и бритву греческого образца и, опустившись на колени прямо в ручей, сперва коротко подстриг мои спутанные кудри, а затем чисто выбрил подбородок и щеки.

Закончив, он снова полил меня водой из плошки и сказал:

— Встань, Мерлин, и ступай навстречу дню.

Я встал — вода бежала с меня ручьями — и почувствовал, как немощь прошедших лет, растраченных в тоске и горечи, сбегает вместе с водой. Я встал, и короста бессилия спала с меня, я вновь сделался чист — чист и здоров рассудком.

Я шагнул из воды и подобрал плащ, как ни противно было вновь прикасаться к грязному.

Аннвас это предвидел.

— Оставь, он тебе не понадобится.

Что ж, возможно, в этом была правда. Яркое солнце согревало — но не всегда же так будет. По ночам в горах холодно — как же мне без плаща. Я снова нагнулся.

— Оставь, — повторил он и указал на дорогу. — Смотри, вот идет тот, кто оденет тебя по сану.

Я взглянул и увидел на тропе одинокого пешехода, который вел в поводу двух оседланных лошадей.

— Кто это? — обратился я к Аннвасу.

— Тот, чьей любви тебе никогда не измерить. — Его слова обожгли мне сердце, но во взгляде не было укоризны. — Он идет, и мне пора уходить.

— Останься, друг. — Я протянул руку.

— То, зачем я пришел, исполнено.

— Встретимся ли мы снова?

Он на мгновение склонил голову набок, словно оценивал меня.

— Нет, думаю, в этом не будет надобности.

— Останься, — взмолился я. — Прошу, останься.

— Мирддин, — промолвил он, крепко сжимая мне руку, — я был с тобой всегда.

Одна из лошадей заржала. Я обернулся и увидел, что путник приблизился. Его силуэт показался мне знакомым. Кто это может быть? Я шагнул на тропу.

— Прощай, Мирддин, — произнес Аннвас.

Когда я обернулся, его уже не было.

— Прощай, Аннвас Адениаок, до встречи, — ответил я и сел на камень дожидаться нового гостя.

Глава 14

Ждать пришлось недолго. Тропа вела по осыпи к тому самому ручью, у которого я сидел. Путник меня не видел –

его глаза были устремлены на пещеру, в которой он думал меня найти.

Как ни странно, я его не узнал. Он шел по тропе, а когда остановился у ручья, я встал, изрядно напугав его; согласитесь, странно увидеть на рассвете в горах совершенно голого человека.

— Привет, друг, — сказал я, вставая. — Прости, что напугал тебя, я не хотел.

— Ой! — Он с криком отпрыгнул назад, как от змеи.

Однако в следующий миг лицо его изменилось. Тут я узнал его, но в первое мгновение не поверил своим глазам. Он тоже узнал меня.

— Господин мой Мерлин!

Он выпустил поводья и упал на колени. В глазах его стояли слезы. Руки, протянутые ко мне, дрожали, он улыбался, как сумасшедший.

— Господин мой Мерлин, я не смел и надеяться...

Я неуверенно шагнул к нему.

— Пеллеас?

— Господин мой... — Слезы струились по его лицу. Он схватил мою руку и прижал к груди, трясясь от волнения.

— Пеллеас? — Я все еще не мог поверить. — Пеллеас, это правда ты? Ты здесь?

— Здесь, повелитель. Пеллеас здесь. Наконец-то я вас нашел!

Я дрожал от холода, и он немного пришел в себя, хотя и продолжал ликовать. Он вскочил, подбежал к лошадям, которые успели отойти на несколько шагов, залез в чересседельную суму и вытащил пестрый сверток.

— Вы замерзли, — сказал он, — но это вас согреет. — И, развернув сверток, принялся раскладывать на камне одежду.

Я надел желтую рубаху тончайшего полотна, синие в черную клетку штаны, сел, натянул коричневые кожаные сапоги и завязал их под коленом. Когда я снова встал, Пеллеас протянул мне синий плащ с опушкой из волчьего меха. Это был королевский плащ, точнее, мой собственный, заново сшитый — подарок Подземных жителей.

Я надел его на плечи, и он шагнул ко мне с пряжкой. Я узнал рисунок — два оленя, сцепившиеся рогами, яростно глядят друг на друга рубиновыми глазами. Эта пряжка принадлежала Талиесину; Харита хранила ее среди прочих сокровищ в деревянном сундуке в Инис Аваллахе.

Пеллеас заметил мой изумленный взгляд.

— Твоя мать прислала ее вместе со своим приветом, — сказал он, скрепляя плащ на моем плече.

Внезапно мне захотелось спросить сразу о многом, и я задал первый пришедший в голову вопрос:

— Скажи, как ты узнал, где меня искать?

— А я не знал, господин, — просто ответил он, застегнул пряжку и отступил на шаг. — Ну вот, теперь вы снова король.

— Ты хочешь сказать... — Я вытаращил глаза. — Ты хочешь сказать, что искал меня все это время... сколько же лет? Ведь прошли годы, не так ли? Конечно, да, достаточно взглянуть на тебя, Пеллеас, ты уже совсем возмужал. Я... Пеллеас, скажи, сколько прошло времени? Как долго меня не было среди людей?

— Да порядочно, господин. Много лет.

— Очень много?

— Да, господин, очень.

— Сколько?

Он пожал плечами.

— Не столько, чтобы на этой земле забыли Мирддина Эмриса. По правде сказать, ваша слава многократно умножилась. Нет на Острове Могущественных уголка, где бы вас не знали и не страшились. — Он снова упал на колени. — Ой, Мерлин, господин мой, я так рад, что наконец вас нашел...

— Сколько же ты искал... ты что, так и не прекращал поиски?

— До сего дня — нет. А если бы не нашел сегодня, продолжал бы искать дальше.

Его преданность повергла меня в трепет и в то же время пристыдила. Я отвел глаза.

— Я не достоин твоего самопожертвования, Пеллеас. Только Бога надлежит любить так сильно.

— Разве тот, кто заботится о ближнем, не служит Богу?

Мне показалось, что я узнал слова одного знакомого священника.

— Ты слушал брата Давида.

— Епископа Давида, — с улыбкой отвечал он.

— Епископа? И как он?

— Здоров, — отвечал Пеллеас. — Здоров и счастлив. Весь день в трудах по монастырю, и люди в два раза моложе не могут за ним угнаться. Сердце его по-прежнему юно. Все королевство на него не нарадуется.

— А Мелвис? В добром ли он здравии?

— Господин мой, Мелвис перешел к праотцам.

Не знаю, какого я ждал ответа, но чувство утраты больно сжало мне сердце. До меня внезапно дошло, что означало мое отсутствие.

— А Эльфин? Что Эльфин?

— Он тоже, господин. Много лет назад. И госпожа Ронвен.

Глупец! О чем ты думал, сидя в норе, бродя меж камней, как призрак. О чем ты думал? Не знал, что у людей иной отсчет лет, что век их короче? Покуда ты сидел тут и выл, лелея свое постыдное горе, твои друзья и родичи состарились и умерли.

— Ясно, — произнес я, опечалившись. Мелвис, Эльфин, Ронвен — все умерли. И сколько еще других? Великий Свет, а я ничего не ведал!

Пеллеас ушел к лошадям и теперь вернулся с едой.

— Вы голодны? У меня тут хлеб, сыр и немного меда. Еда вас ободрит.

— Давай поедим вместе, — сказал я. — Приятнее всего мне будет разделить трапезу с другом.

За едой он немного рассказал о своих поисках, в которых обошел чуть не все уголки Калиддона.

— Мне думалось, ты погиб, — сказал я, когда он закончил. — Все полегли: Кустеннин, Гвендолау, моя дружина... Ганиеда, все погибли, и ты с ними. Я не мог этого вынести. Отче Милостивый, прости меня, я обратился в бегство.

— Многие погибли в тот день, — печально отвечал он, — но все же не все. Я остался жив, и Кустеннин тоже. Я видел, как вы скакали прочь, знаете? Я даже кричал вам вслед, но вы не слышали. Уже тогда... — Лицо его просветлело. — Уже тогда я знал, что когда-нибудь вас найду.

— Уж очень ты был в себе уверен. Даже двух коней взял.

— Каллидонский лес велик, господин, но я всегда сохранял надежду.

— Твоя вера вознаграждена. Я тоже наградил бы тебя, но у меня ничего нет. Да будь у меня даже девять королевств, никакой дар не сравнился бы с даром твоей преданности, Пеллеас. Ни у кого еще не было такого друга!

Он медленно покачал головой.

— Я получил награду, — тихо сказал он. — Единственное мое желание — снова служить вам.

Мы в молчании закончили трапезу, я встал и стряхнул крошки с одежды, потом глубоко вдохнул горный воздух — воздух изменившегося мира. Покуда я укрывался в пещере, тьма окрепла. Теперь надо узнать, горит ли еще свет и насколько ярко.

Пеллеас собрал остатки еды и подошел ко мне.

— Куда вы намерены отправиться, господин Мерлин?

— Толком не знаю. — Я взглянул на ручей и пещеру. Теперь она казалась холодной, заброшенной и чужой. — Кустеннин по-прежнему живет в Калиддоне?

— Да, господин. Я заезжал к нему в начале весны.

— А моя мать — она по-прежнему в Диведе?

— Она вернулась в Инис Аваллах.

— Понятно. А сам Аваллах?

— Неплохо. Но увечье по-прежнему его мучит.

Я повернулся и резко спросил:

— Если Харита в Инис Аваллахе, то кто правит в Диведе?

— Теодриг — племянник Мелвиса.

— А в Летнем краю?

— Правитель по имени Эливар, — отвечал Пеллеас и, замявшись, словно не хотел сообщать неприятную новость, добавил: — Но над ним есть другой, Вортигерн. Вообще-то этот... этот человек провозгласил себя королем над всеми британскими государями.

— А, верховным королем.

Вортигерн. Да, я видел твое лицо в огне, видел тень твоего прихода. И слышал грохот твоего падения.

— Что такое, господин?

— Ничего. Говоришь, Вортигерн правит в Летнем краю?

— А также в Гвинедде, Регеде и Ллогрии. Он неимоверно тщеславен и жесток. Ни перед чем не останавливается.

— Я знаю о нем, Пеллеас. Но не тревожься, его дни на этой земле не так долги.

— Господин?

— Я видел это, Пеллеас. — Взор мой упал на долину, где темные кроны деревьев жались к подножью горы. По берегу ручья к нам направлялись четверо всадников.

Мне следовало удивиться, ведь за все эти годы я не видел ни души, но отчасти я этого ждал, потому что с первого взгляда понял, кто они и зачем едут. Знал я и другое — кто привел их ко мне.

— Враг не теряет времени, — сказал я, вспоминая недавнего гостя и его вкрадчивую повадку. Да, я устоял — в помрачении сердца и разума я, по милосердию благого Бога, все же не покорился. А теперь я снова здоров. Я исцелился и полон сил.

Древний враг, что бы ты ни задумал, я, Мирддин Эмрис, не покорюсь!

Пеллеас некоторое время наблюдал за всадниками.

— Может быть, нам уйти, господин?

— Нет, — отвечал я. — Ты спросил, куда мы пойдем. Думаю, эти люди едут, чтоб нас проводить.

— Куда?

— К местному диву — человеку, поставившему себя выше всех королей древности.

— Люди Вортигерна! Господин Мирддин, за мной никто не следил, клянусь!

— Нет, не следил. Их послал другой.

— Еще есть время, бежим.

— Что ты, Пеллеас, нам нечего страшиться этих людей. К тому же я хотел бы увидеть Вортигерна лицом к лицу. Я еще никогда не видел Верховного короля.

Пеллеас скорчил гримасу.

— Говорят, там и смотреть-то не на что. А те, кому дорога жизнь, вообще стараются держаться подальше.

— Тем не менее, я пойду и засвидетельствую почтение человеку, который правил королевством в мое отсутствие.

Мы ждали. Всадники медленно поднимались по крутому откосу, и у меня было время внимательно их разглядеть: три плечистых воина с бронзовыми браслетами выше локтя и кожаными щитами, и еще один, судя по дубовому посоху за седлом, — друид. Несмотря на раннее утро, все четверо были истомлены дорогой, их кони спотыкались от усталости. Значит, поручение настолько спешное, что они ехали без сна и отдыха всю ночь.

Когда они подъехали поближе, я крикнул:

— Привет, путники, Лесной Владыка вас ждет!

Они натянули поводья и переглянулись, что-то бормоча.

— Кто ты? — спросил друид.

— Ты знаешь, ибо я назвался. Мог бы и я спросить, кто ты такой, да не имею обыкновения задавать вопросы, если знаю ответ.

— Ты знаешь, кто мы? — спросил один из его спутников, опасливо приближаясь.

— Знаю, — заверил я.

— Тогда, возможно, ты знаешь, зачем мы приехали. — Он бросил неодобрительный взгляд на Пеллеаса, как будто тот лишил их приезд задуманной внезапности.

— Вы приехали отвезти меня к вашему повелителю, который зовется Вортигерном и провозгласил себя королем.

Ответ им не понравился, но придраться было не к чему, ибо я говорил учтиво.

— Мы приехали, — сказал друид, — чтобы отыскать того, кого называют Мерлином Эмрисом.

— Вы его нашли, — сказал я, — он с вами говорит.

Друид не поверил.

— Тот, кого мы ищем, был стариком еще в моем детстве. Ты не можешь быть Мерлином.

— Если так, ты и впрямь не знаешь, кого ищешь.

Он на мгновение растерялся.

— Говорят, Мерлин ведет род от эльфов и фей, — заметил его спутник. — Тогда все понятно.

— Ваши кони устали, вы сами чуть не падаете из седел. Спешивайтесь, дайте отдых себе и коням. Поешьте, наберитесь сил, прежде чем мы пустимся в путь.

Эти слова подействовали на них сильнее всех предыдущих. Они собирались схватить меня силой. Мысль, что я пойду своей волей, не приходила им в голову.

— Мы намерены взять тебя с собой, — упрямо предупредил второй всадник.

— Разве я не сказал уже, что пойду? Мое желание — говорить с вашим владыкой.

Друид кивнул и сделал остальным знак спешиться, сам тоже соскочил на землю и встал передо мной.

— Не пытайся бежать. Я друид и обладаю силой. Твои штучки со мной не пройдут.

Я рассмеялся:

— Что мне твоя сила, друг, я ведь знаю, откуда она исходит. Скажу правду — я видел твоего господина и не поддался. Куда уж тебе взять надо мной верх. Тьма не властна над светом, никакая сила на земле не сдвинет меня, покуда сам не пожелаю. Я иду с тобою по доброй воле.

Он нахмурился и, повернувшись к спутникам, велел расседлать и напоить коней.

— Отдохнем немного, — сказал он.

— Помоги им, Пеллеас, а я пойду попрощаюсь. — Я встал и пошел вверх, к пещере, искать волчицу.

Однако ее оказалось не так просто отослать прочь. Сперва я испугался за коней, но напрасно: увидев волчицу со мной, они приняли ее за собаку и отнеслись к ней, как к обычной гончей. С людьми дело оказалось сложней.

— Убери свою зверюгу! — завопил один из воинов, вскакивая и вытаскивая кинжал — хотя как бы он им защищался, не представляю.

— Сядь, — сказал я, — и не шуми. Она тебя не тронет, если сам ее не раздразнишь. И убери кинжал — уж коли она захочет тебя загрызть, ничто не поможет, тем более этот жалкий клинок.

Воин взглянул в золотые глаза волчицы, потом в мои, левой рукой осенил себя от зла и что-то беззвучно пробормотал. Я слышал, что он сказал, и произнес:

— Не бойся, Иддек.

Однако он все еще боялся и судорожно сжимал рукоять.

— Откуда ты знаешь мое имя? — хрипло спросил он.

— Я много чего знаю.

Один из его спутников услышал мои слова и подошел ближе, почтительно обходя волчицу.

— Тогда ты знаешь и наши намерения... — начал он.

— Да, Данед, знаю.

— Молчать! — завопил друид. — Это уловка! Не говори ему ничего!

— Он знает! — заорал Данед. — От него ничего не скроешь!

— Ничего он не узнает, если ты не скажешь!

— Он назвал меня по имени, — проговорил Иддек. — Обоих нас... Он нас обоих знает.

Друид (я знал, что его зовут Дуах) подбежал к воинам.

— Он слышал, как вы говорили между собой. Вы, небось, с приезда уже сто раз назвали друг друга по имени.

Воины переглянулись, неубежденные, и, ворча, продолжили расседлывать лошадей. Дуах повернулся ко мне.

— Не трожь их, — сказал он. — Может, они по дури и верят в твою ложь, но живо перережут тебе горло, если велю.

Волчица зарычала, друид отступил на шаг.

— Прогони ее, если тебе дорога жизнь.

— Не пытайся больше задеть меня ни словом, ни жестом, Дуах, если тебе дорога твоя.

Пеллеас, молча наблюдавший за этой сценой, подошел ближе.

— Господин, мне не нравится, как они себя ведут. Быть может, не следует ехать с ними.

Я положил руку ему на плечо.

— Не тревожься. Все, что случится со мной, предначертано заранее. Как я сказал, мы едем с ними потому, что я так решил, а не они. — Он еще сомневался, и я добавил: — К тому же это самый скорый способ возвестить миру, что Мирддин Эмрис вернулся на землю живых.

Вортигерн, с жидкой рыжей бороденкой и хитрыми глазами-щелочками, был когда-то толковым военачальником.

Нынче он сидел на роскошном троне, старый пресыщенный обжора, усталый, жалкий, измученный страхами. Некогда могучие плечи ссутулились, мышцы одрябли и превратились в жир, под расшитой мантией явственно вырисовывалось брюхо.

Впрочем, несмотря на рой осаждавших его тревог, он, сидя в окружении приспешников и прихлебателей, сохранял царственный вид, а в заплывших глазках еще читались изворотливость и хватка, снискавшие ему власть.

Первый взгляд на человека, который принес Острову Могущественных столько невзгод, ничуть не изменил моего мнения о нем — воистину, он проклятие своей страны!

Однако, наблюдая, с каким усилием сохраняет достоинство этот загнанный в угол старый барсук, я лучше его понял и решил не упрекать в содеянном. Я знал, что кара его близка и не мне что-нибудь менять.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это был хитрый и расчетливый малый, переживший трудные времена. Хотя он больше руководствовался своей выгодой и меньше благом народа, он по крайней мере на время сдержал надвигающуюся саксонскую волну. Впрочем, это тоже было в его интересах.

Да, теперь он пожинал плоды своего безумия, но не все его решения были дурны. Он, как мог, расхлебывал кашу, которую ему оставили. От вечно ноющих приближенных было мало проку. И если б я в своем безумии не бросил народ и землю — кто знает? — может быть, Вортигерн не так легко вскарабкался бы на трон.

Не оставь я Британию на произвол судьбы, все могло бы повернуться иначе.

Ладно, теперь ничего не поправить. Что случилось, то случилось, и прошлого не вернуть. Однако час расплаты для Вортигерна близился, и я это знал. По крайней мере я решил не поднимать на него руку и обойтись с ним по возможности милосердно. Бог свидетель, он действительно нуждался в друге.

Глава 15

Четверо отправленных на розыски — друид и три телохранителя Вортигерна — со всей поспешностью доставили меня к нему в Ир Виддфа. Ехали мы быстро и без всяких происшествий. Через два дня лес сменился холмами. Я рад был снова увидеть холмистый простор, после тесной чащи открытая местность казалось самой свободой.

Впрочем, было и огорчение — мне пришлось наконец расстаться с волчицей. Выросшая в лесу, она остановилась на его опушке и не соглашалась двинуться дальше.

Прощай, верная подруга, твоя долгая стража окончена. Ты вольна идти, куда пожелаешь.

Едва мы въехали в лагерь, меня сразу провели к королю. Верховный король сидел на солнце у входа в шатер, в кольце камней и строительного материала, среди которых суетились десятки рабочих. Вортигерн потер подбородок и посмотрел на меня, под мешками век блеснула искорка любопытства. Видимо, надеясь на старые обычаи, он собрал при себе целую свору друидов. Они смотрели на меня с ледяным презрением и жгучей ненавистью обреченных.

— Ты ли тот, кого зовут Эмрисом? — спросил Вортигерн наконец. Похоже, я не произвел на него большого впечатления — он рассчитывал увидеть кого-то повнушительнее.

— Я известен под многими именами, — отвечал я. — Эмрис — одно из них, Мерлин — другое. Родичи зовут меня Мирддин.

— Ты знаешь, зачем я тебя искал? — Он повертел тяжелое янтарное кольцо на пальце, ожидая ответа.

— Работа над крепостью продвигается плохо. Твои каменщики не могут возвести стену, а друиды винят во всем злого духа. — Я пожал плечами. — Короче, чтобы укрепить ее основания, тебе нужна кровь человека, рожденного от девы.

Друиды возмущенно зашумели. Думаю, они и впрямь надеялись таким образом сбить меня с толку. Однако Вортигерн только улыбнулся.

— Чего вы ждали? — сказал он друидам. — Есть ли сомнения, что это тот, кто нам нужен?

— Он сам — злой дух, — произнес главный из королевских друидов, злобный старик по имени Иорам. — Не слушай его, повелитель, он смутит тебя своей ложью.

Старый Вортигерн жестом велел ему замолчать и вновь обратился ко мне:

— Вправду ли ты рожден без отца?

— Мой отец Талиесин ап Эльфин ап Гвиддно Гаранхир, — сказал я. — Эти имена прославлены по всей земле.

— Они мне известны, — почтительно промолвил Вортигерн. — То были чтимые мужи Камбрии.

— Да, но Талиесин не был человеком! — объявил Иорам. — Ученому Братству известно, что он — порождение Иного Мира.

— Для моей матери это будет новость, — холодно отвечал я, — как и для всех, кто его знал.

Кое-кто из королевских приближенных не выдержал и расхохотался.

— А где те, кто его знал? — Главный друид угрожающе шагнул ко мне, выставив рябиновый посох. Горько было видеть, как этот глупец силится подражать Ученым Наставникам прошлого. Хафган затрясся бы от гнева и разбил посох о несносную голову наглеца. — Где те, кто знал Талиесина? — победно повторил Иорам, словно неопровержимо доказывал мою вину. Какую вину, не знаю.

— Мертвы и похоронены, — признал я. — Это было давно. Люди состарились и умерли.

— Но только не ты, Мирддин Эмрис?

— Я такой, каким вы меня видите.

— Я вижу перед собой молодого человека, — вмешался Вортигерн. Полагаю, он хотел обмануть Иорама и спасти мне жизнь, — который лишь недавно начал брить щеки. Уж конечно, он не может быть сыном Талиесина, который умер задолго до моего рождения.

— Король и повелитель, — быстро отвечал Иорам, — пусть его обличье не смущает тебя и не отвращает от задуманного. Он принадлежит к Дивному Народу и потому не старится, как остальные люди.

— Хм, — пробормотал Вортигерн. Я видел его затруднительное положение. Он не желал мне зла, а теперь, увидев меня лицом к лицу, жалел, что вообще ввязался в это дело. — Ладно, может быть, если он и впрямь сын Талиесина, то знает, как справиться с нашей бедой?

Ответ я адресовал Иораму:

— Пусть прежде Иорам нам объяснит, почему каждую ночь камни осыпаются и дневная работа идет прахом.

Иорам надул щеки, но не произнес ни слова.

— Давай, давай, — настаивал я. — Если ты не можешь сказать, отчего рушится стена, как ты можешь с полной определенностью утверждать, что лишь моя кровь способна ее укрепить?

Он злобно зыркнул на меня и с возмущенным видом повернулся к своему повелителю, но Вортигерн сказал твердо:

— Мы ждем, Иорам.

— Это уже известно, — произнес фальшивый друид. — Каждую ночь, пока строители спят, злой дух этого места расшатывает основание и раскидывает камни. Сколько бы ни воздвигли за день, к утру все лежит в руинах. — Он набрал в грудь воздуха и закончил снисходительно: — Поэтому средство одно — кровь рожденного от девы прочно скрепит камни, и злой дух нас больше не потревожит.

— Злой дух в тебе, Иорам, — сказал я, — а здесь никакого злого духа нет, как никто не рожден от девы, за исключением Одного.

Вортигерн хитро улыбнулся:

— Скажи нам, мудрый Мирддин, в чем же причина?

— Земля здесь кажется прочной, но под ней — озеро, заполненное водой. По этой причине земля оседает под весом камней, и стена рушится.

— Лжешь! — выкрикнул Иорам. — Это уловка, чтобы спасти себе жизнь!

— Истинность моих слов легко доказать, — спокойно отвечал я. — Вортигерн, пошли людей, пусть выроют яму, и ты убедишься в моей правоте.

Пеллеас, который все это время стоял рядом со мной, не знал, успокаиваться ему или пугаться.

— Вы уверены, хозяин? — прошептал он.

Вортигерн тем временем уже кликнул работников.

— Я знаю, что делаю, — отвечал я. — Погоди, это еще не все.

Я указал место, и работники сразу принялись копать. Яма все углублялась, и с каждой выброшенной лопатой земли лицо друида все больше расплывалось в злорадной улыбке. Казалось, до воды так и не дойдут.

Однако, когда глубина ямы достигла человеческого роста, один из работников ударил железной киркой и попал в камень. Камень раскололся. Работник вытащил кирку, чтобы ударить снова, и в яму хлынула вода. Пришлось строителям быстрее выбираться наверх, чтобы не захлебнуться.

Приближенные Вортигерна в изумлении следили, как бурлящая вода поднимается к краям ямы.

— Молодец, Мирддин! — вскричал Вортигерн, потом резко повернулся к Иораму и вопросил: — Что скажешь на это, льстец?

Отвечать было нечего. Иорам прикусил язык и злобно смотрел на меня. Его товарищи, сгрудившись вокруг, вполголоса сыпали бранью и бессильными заклятиями, которые никак не могли мне повредить и, словно стрелы, падали у их ног. Теперь я понял, в каком упадке пребывает искусство бардов, и сильно опечалился.

Талиесин, прости своих слабых братьев, если сумеешь. Невежество распространяется по всем четырем ветрам, истина изгажена.

Вортигерн велел мне требовать награду, и я ответил, что не возьму у него ни золота, ни серебра.

— Тогда возьми землю, друг, — предложил он.

— И землю не возьму. — Я ничего не хотел у него брать. Да и как взять то, чем он не вправе распоряжаться?

— Ладно, будь по-твоему. Но вечером уж непременно пожалуй ко мне на трапезу. А там, — глаза его недобро сверкнули, — будет веселье.

Мне отвели шатер для отдыха. Я лег спать и проснулся, когда слуга принес воды для мытья. Затем нас проводили в зал и усадили за высокий стол рядом с Вортигерном. Друиды по-прежнему были здесь и все так же ярились. Лица их были черны от злобы и гнева. Они не сели за стол, а устроились у очага.

— Привет тебе, друг Мирддин! — вскричал Вортигерн при виде меня. В руку мне тут же вложили гостевой кубок. — Вас Хайль! Твое здоровье! Пей, друг! И снова наполни чашу!

Я выпил и протянул чашу слуге. Ее снова наполнили, но я не стал пить и опустился рядом с королем. Пир был замечателен исключительно количеством приготовленного. Вортигерн и его приближенные отличались зверским аппетитом, но весьма неразборчивым вкусом. Яства подавали самые простые — черный хлеб, жареное мясо. Все было приготовлено хорошо, но совсем без приправ, и никак не украшено.

Вортигерн с жадностью набросился на еду; сгорбившись над миской, он зубами рвал мясо с ножа. Бедняга, в нем не было ни капли благородства. И зачем только он полез в короли?

За едой он молчал, потом, закончив, утер рукавом лицо и обратился ко мне:

— Ну что, теперь выпьем и поразвлечемся, Мирддин?

Пеллеас, прислуживавший за трапезой, чтобы быть ближе ко мне, насторожился и бросил предостерегающий взгляд, но Вортигерн не готовил мне западни.

Верховный король кликнул главного барда. Иорам с опаской вышел вперед.

— Не думай, что я забыл твое коварство, друид, — произнес Вортигерн.

— Если ты ищешь коварство, — мрачно отвечал Иорам, — взгляни лучше на того, кто сидит от тебя по правую руку.

— Довольно клеветы! — рявкнул король. — Не желаю больше тебя слушать. — Он призвал начальника телохранителей и объявил перед всеми собравшимися: — Эти люди, которым я доверил свою жизнь, оказались обманщиками. Они хуже предателей. Достань меч и убей их сию же минуту.

В этих словах был весь Вортигерн — решительный, безжалостный, стремящийся склонить на свою сторону влиятельного человека, который может оказаться полезным. Меч со звоном вышел из ножен.

Все это явно делалось для меня, потому что Вортигерн повернулся и произнес:

— Эти слепые колдуны желали твоей крови, пусть теперь не сетуют, что я пролью их.

Я ничем не мог им помочь — Вортигерн уже принял решение. Однако пусть хотя бы поймут, кого собирались уничтожить.

— Лорд Вортигерн, я хотел бы получить обещанную награду прямо сейчас.

— Клянусь любым твоим божеством, Мирддин, ты ее получишь. Чего ты желаешь?

— Я хочу поведать сказание, — промолвил я. — Пусть перед смертью увидят, что такое истинный бард.

Вортигерн рассчитывал на нечто более экзотическое, однако милостиво улыбнулся и велел принести арфу. Я встал перед столом и настроил струны, свита Вортигерна тем временем собралась вокруг. Кажется, я еще точно не знал, что буду рассказывать, но пока я перебирал струны, подбирая мелодию, слова сами стали складываться на языке, и стало ясно: я здесь не случайно, и слова придут.

Прислонив арфу к плечу, я обратился к Иораму:

— Ты пренебрег высоким бардовским искусством прошлого, так выслушай истинное сказание. — И, возвысив голос, сказал: — Слушайте и вы все!

Я подобрал плащ и заговорил, как говорят с детьми. И вот что я им поведал:

Жил некогда орел, отец орлов, и век его был долог, и он оберегал свое королевство клювом и когтем. Однажды пришла к орлу полевка и села под дубом, на котором было его гнездо, и сидела, покуда орел ни снизошел до разговора с ней.

— Чего тебе надо? — спросил Орел. — Говори быстро, ибо я не желаю терпеть тебя возле моего благородного жилища.

— Сущий пустяк, — отвечала Полевка. — Только спустись пониже, чтобы я могла его изложить, а то у меня голова закружится, если я буду кричать на такую высоту.

Орел, торопясь от нее избавиться, слетел к Полевке.

— Ладно, я здесь, — сказал он. — Чего тебе надо?

— У меня голос охрип от крика, — сказала Полевка. — Наклонись, пожалуйста, ближе.

Орел наклонил голову, Полевка вспрыгнула ему на шею и укусила острыми зубами. Хлынула из Орла кровь, и он умер. А Полевка убежала, и никто ее больше не видел.

Узнали остальные звери и птицы, что Орел гнусно убит, опечалились и разгневались, ибо он был их королем. Похоронили они своего государя и стали искать нового.

— Кто заменит Орла? — сетовали они. — Ни один из нас с ним не сравнится.

Однако Лис был хитер и искусен. Он тут же выпрыгнул и сказал:

— Разве у нашего государя не осталось наследников? Пусть его старший сын управляет нами.

— Надо же, Лис, а такой глупый, — ответила Выдра. — Орлята еще не оперились. Они даже летать не могут.

— Но они скоро вырастут. А пока давайте выберем кого-нибудь, кто бы их охранял, покуда старший из трех не подрастет и не воцарится в лесу.

— Хорошо придумано, — объявил Бык. — И кто же за это возьмется?

По правде говоря, никто не хотел ухаживать за птенцами, потому что дуб был высокий, а орлята — капризные и вечно голодные.

— Позор вам! — вскричал Лис. — Коли никто не хочет заботиться о птенцах, я сам это сделаю, хотя есть среди вас и более достойные.

И Лис стал воспитывать орлят, а когда старший из них достиг совершеннолетия, все звери лесные и полевые сошлись под большим дубом и провозгласили Орла своим королем.

Однако, едва ему на голову возложили корону, Лис отозвал его в сторонку и зашептал на ухо:

— Не обманывайся, другие лесные звери вовсе не питают к тебе любви. Когда вы с братьями были птенцами, вас чуть не бросили умирать с голоду. Тогда вас не почитали, да и теперь ничего не изменилось.

— Печальные вести, — отвечал юный Орел. — Если бы не ты, не быть мне сегодня в живых.

— Верно, но не будем об этом думать. Ты меня слушай, а я буду тебе советовать, и вместе мы всех одолеем.

И юный Орел взял Лиса себе в советники, и быстро исполнял все, что тот называл полезным для леса и лесных жителей. Нет нужды говорить, что Лис вскоре разжирел на такой должности, стал гладким и лоснящимся.

Вскоре из-за леса стали доходить вести, будто большое стадо свиней, истощив земли в своем королевстве, ищет, где бы захватить новые. Лис пришел к юному Орлу и сказал:

— Государь, не нравится мне, что говорят про этих свиней.

— Мне тоже, — отвечал Орел. — Ты хитрейший из зверей, что нам делать?

— Мне кажется, я придумал.

— Говори же, друг. Свиньи, наверное, уже в пути.

— На краю нашего леса есть сырое место, где живет множество крыс...

— Слышать не желаю про этих гнусных тварей!

— Гнусные-то они гнусные, да думается мне, если б мы взяли нескольких на службу, они бы доносили, где сейчас свиньи и куда направляются, и мы успевали бы заранее приготовиться.

— Смело придумано, — отвечал Орел, — и, раз я не могу предложить ничего другого, пусть будет по-твоему.

Так и сделали. Отряд крыс в тот же день отправился в лес.

Лис следил, чтобы крысы ни в чем не имели недостатка и получали лучшую долю от всех лесных плодов. Да, он обращался с каждой, как с королем. Так он вошел к ним в доверие. Как-то раз он прибежал к ним со слезами на глазах, и они стали удивляться, что огорчило их благодетеля.

— Что тебя печалит, друг Лис? — спросили они.

— Разве вы не знаете? Король велел мне выгнать вас вон — вас, которые до этого самого дня честно ему служили. — И Лис зарыдал так, что мех его стал мокрым. — Увы, я должен исполнять королевские повеления, ибо нет у меня собственных земель и добра, и не могу я оставить вас при себе.

Услышав это, крысы пришли в ярость и замыслили сгубить Орла.

— Давайте убьем этого безумного короля и поставим на его место Лиса. При нем мы не останемся без пропитания, а напротив, заживем еще лучше.

С этими словами они поднялись, проникли к юному Орлу и убили его во сне. Как только Лис это увидел (а он, разумеется, знал, что так и будет), он поднял тревогу:

— Горе, горе! Король убит! На помощь!

Лесные звери сбежались, увидели, что крысы злодейски убили короля, и пришли в ужас. Вышел Лис, забрызганный кровью, и обратился к ним:

— Я знал, что не будет добра от крыс, и вот случилось худшее. Я убил изменников, но мы снова без короля. И все же, — продолжал он чистосердечно, — я готов служить вам честно и мудро, если вы согласитесь меня избрать.

— Кто другой сделал для нас больше? — закричали барсуки.

— Кто другой сделал больше для себя? — пробормотали Бык и Выдра.

Тем не менее Лис стал лесным королем и начал свое позорное царствование.

В ту же ночь один из уцелевших орлят сказал другому:

— Убьет нас Лис. Летим в горы, ибо ни одному из нас уже не носить короны.

— Да, но так мы по крайней мере уцелеем, — отвечал ему младший, и они улетели в горы, где и остались жить, выжидая время.

Лис теперь правил лесом по своему усмотрению и год от года богател, поскольку никто не смел ему перечить. Но вот однажды и впрямь появились свиньи, о которых он когда-то налгал юному Орлу. При виде их Лис очень огорчился, но велел передать, чтобы они явились к нему. Так свиньи и сделали.

Предводительствовал у них матерый кабан, весь в шрамах от множества битв. Взглянул на него Лис и понял, что дело плохо. Однако он собрал все свое невеликое мужество и сказал:

— До чего же ты красивый кабан, да и силен как! Расскажи, что тебя сюда привело, может, я чем помогу.

Свиньи изумились, ибо еще никто так не привечал их.

— Ну, государь, — отвечал Кабан, — как видишь, мы плодимся быстрее, чем остальные лесные звери, и не можем долго кормиться от одной земли, так что должны отправляться на поиски новой.

— Твой рассказ растрогал меня, — отвечал хитрый Лис. — А мне как раз нужен сильный товарищ, потому что я, хоть и король, не пользуюсь любовью подданных. Как ни горько это говорить, они каждый день замышляют меня убить.

— Ни слова больше, — воскликнул кабан. — Я тот друг, который тебе нужен. Только дай нам землю, и я буду служить тебе верой-правдой, покуда жив.

— Землю вы получите, — радостно отвечал Лис, — и более того, но лесу не прокормить такое большое воинство свиней. Слышал я, что остальные свиньи, идущие вслед за вами — воры и негодяи.

— Пусть тебя это не тревожит, государь, — отвечал кабан, — мы их сюда не пустим.

— Останови их, и у тебя не будет причин упрекать меня в скупости, — промолвил Лис. — Ведь чем меньше я буду отдавать другим свиньям, тем больше достанется тебе. Спроси, кого хочешь, и тебе скажут, что я всегда щедро награждаю за службу.

На этом и порешили. Кабан со своими свиньями поселился на краю леса, чтобы оберегать тропинки и никого не впускать. С этой службой они отлично справлялись, ибо все боялись храброго, закаленного в боях вепря.

Лис осыпал свиное войско дарами и внимал их довольному хрюканью, как славословию бардов. И хозяин, и слуги процветали не по заслугам, на горе всем остальным зверям.

Но однажды свиней, как это всегда с ними бывает, обуяла жадность. Они огляделись вокруг и захрюкали:

— Мы трудимся, а Лис жиреет.

Кабан согласился со своими воеводами и объявил:

— Слышал я вас, братцы, и вы правы. Посмотрите, что я сделаю.

А тем временем орлята выросли и невмоготу им стало в горах. И молвил один другому:

— Скажу по правде, тошно мне здесь жить, покуда свиньи гадят в нашем лесу.

— Ты высказал то, что у меня на сердце, брат. Давай спустимся в лес и попробуем восстановить справедливость. Может, вернем себе царство, а коли сложим головы, так по меньшей мере не будем видеть, что подлые твари хозяйничают у нас дома.

Тут же они взлетели и, словно кометы, пронеслись сквозь облака в лес.

Лис очнулся от приятной дремоты и увидел тревожное зрелище: перед ним стояло свиное воинство во главе с ощетинившимся Кабаном.

— Что за вести, друзья? — спросил Лис.

— Сдается, ты бесчестно обошелся с нами, — сказал Кабан. — Так больше продолжаться не может.

— Что я слышу? — изумился Лис. — Да как ты мог такое сказать? Я отдал вам все, отделив себе лишь самую малость, чтоб не умереть с голоду. Все, что осталось, — ваше.

— Вот уж воистину, нам достаются остатки, да и ненависть всех зверей в придачу, — фыркнул Кабан. — Теперь мы хотим получать лучшее!

Они были хоть и свиньи, но не слепые, и знали, что Лис валит на них все недостатки своего правления. Лис быстренько подумал, и ответил:

— Возможно, ты в чем-то прав. Мне надо подумать, как загладить свою вину.

Кабан с опаской взглянул на Лиса, но сказал:

— И как ты намерен это сделать?

— Я отдам тебе дальнюю половину своих владений, и ты станешь мне ровней. Будем править вместе — ты и я. Ничего лучше тебе не придумать.

Кабану понравились его слова. Умел Лис сберечь свою пушистую рыжую шубу и знал, кого чем задобрить. Однако Кабан не хотел остаться в дураках, и потому промолвил:

— Сказать — одно, исполнить — другое. Дай мне залог твоего обещания, и я поверю.

Лис заплакал притворными слезами.

— И это после всего, что я для тебя сделал. Ладно, если иначе никак...

— Никак, — твердо объявил Кабан.

— Тогда я сделаю, что ты просишь. — С этими словами он повернулся и направился в лес.

— Погоди! — крикнул Кабан, остальные свиньи завизжали. — Куда собрался?

— Неужто я так глуп, чтобы держать сокровища на виду, где всякий их может стащить? — отвечал Лис. — Мне надо сходить в нору за залогом, который ты просишь.

— Иди, — фыркнул Кабан. — Мы подождем здесь.

Лис махнул хвостом и убежал.

Свиньи ждали день, ждали вечер, ждали ночь, но Лис не возвращался. А когда восток порозовел, Кабан поднялся и сказал:

— Сдается мне, Лис не придет. Однако подождем до полудня и, если наш государь не появится, отправимся за ним. И уж тут-то он проклянет день, в который нас обманул.

Надо ли говорить, что Лис не вернулся? К полудню он был далеко-далеко на западе и залег в норе. А свиньи в ярости принялись вырывать и подбрасывать в воздух кусты и деревья. Тем временем орлы, летя над лесом, увидели, как буйствуют свиньи, и догадались, что Лис сбежал.

— Знаешь, брат, — сказал старший, — сдается мне, чтобы отомстить и вернуть земли, надо прежде разыскать Лиса, а то скоро и разыскивать будет нечего.

И они полетели выгонять Лиса из норы. И сейчас летят.

Я смолк и стоял, завернувшись в плащ.

— Моя сказка окончена! Имеющий уши да слышит!

Воины Вортигерна смотрели на меня в страхе, главный друид в приступе бессильной ярости стиснул руками жезл. Он слышал мою сказочку и разгадал ее смысл, теперь его бесило, что я вижу так много и так ясно. Наконец-то он понимал, что не может со мной равняться.

— Ну вот, Иорам, — мягко сказал я. — Теперь ты знаешь, какая сила у настоящего барда.

Да, и вскоре об этом вспомнит весь мир.

Проснитесь, короли, спящие в пышных палатах! Собирайте дружины, вооружайте воинов, вложите им в руки крепкую сталь!

Вставайте, воины, уткнувшиеся в кубки с вином! Достаньте оружие, наточите клинки, начистите шлемы, раскрасьте ярко щиты.

Поднимайся, народ Острова Могущественных! Довольно дрожать, мужайтесь, готовьте богатую встречу. Ибо Душа Британии пробудилась. Мерлин возвращается!

КНИГА III. ПРОРОК

Глава 1

Вортигерн залег в нору на западе, в родных краях, выбрав голые скалы Ир Виддфа своим последним плацдармом.

Здесь он намеревался возвести крепость — прочную, чтобы юные Орлы не склевали мясо с хрупких стариковских костей, а боевой саксонский Кабан не поднял его на клыки.

Как я рассказал в своей сказочке, Лис Вортигерн в последний раз всех обхитрил и теперь укрылся в горах, ожидая мести как несправедливо обиженных, так и тех, чью алчность он разжег сам. Молодые Орлы — Аврелий и Утер, младшие братья убиенного Константа, дети сраженного Константина, первого Верховного короля Британии, — собрали войска на юге. Кабан Хенгист ждал подкрепления с родины. Предстояло занятное состязание — кто первым доберется до старого загнанного Лиса.

Вортигерн, разумеется, все это знал, и на следующее утро, когда я собрался уезжать, меня позвали к Верховному королю.

— Я высоко чту тебя, Мерлин, и не стал бы задерживать без нужды. Однако ты премного меня обяжешь, если согласишься со мной побеседовать.

Я торопился в Инис Аваллах — сообщить матери, что я жив. Не хотелось терять ни минуты; я не держал зла на Верховного короля, но мне больше нечего было ему сказать. Я совершил то, зачем приходил, и весть о моем возвращении уже неслась по стране.

Я слышал голоса: ״Мирддин Дикий здесь!.. Чародей Мерлин объявился!.. Великий Эмрис вернулся к жизни, пробудился от долгого сна... Видели? Он посрамил бардов Верховного короля, и всех их обезглавили... Он здесь, я видел: Мерлин Амброзий, король Диведда, вновь в своем королевстве!.. Слыхали? Он предсказал Вортигерну гибель!.. Мерлин жив!״

Да, Эмрис вернулся и возвестил падение узурпатора. Однако Вортигерн при всех своих пороках — не мышь. В чем ему не откажешь, так это в смелости. Если рок судил ему быть пойманным, он по крайней мере будет уворачиваться, покуда сумеет. Он хотел знать, каким будет этот рок, чтобы приготовиться к бою или к бегству, и потому послал за мной.

— Мне нечего больше сказать, лорд Вортигерн, — произнес я. — Все уже сказано.

— Тогда скажу я. — Верховный король тяжело опустился в резное кресло с имперскими орлами на подлокотниках. В раннем утреннем свете его лицо выглядело осунувшимся. — Я не спал вчера... — Он замолк, я ждал, — ...из страха, Мирддин, из страха перед снами... — Он с опаской поднял на меня глаза. — Говорят, ты умеешь толковать сны и знамения. Растолкуй мне мой, а то мне страшно. Кажется, что сон вещий.

— Ладно, Вортигерн, расскажи мне свой сон, и я раскрою тебе его смысл, если найду.

Он рассеянно кивнул рыжей с проседью шевелюрой и надолго замолк, потом резко начал:

— Я видел яму, которую вырыли по твоему слову. На дне ее наткнулись на камень, он раскололся, и вода хлынула наружу — как все это и было. После этого ты повелел отвести воду канавками. Когда это сделали и озеро спустили, обнаружили большую пещеру и в ней два больших камня наподобие яиц.

Он замолк, чтобы отпить вина, потом продолжил, глядя не на меня, а на догорающие угли в очаге.

— В каменных яйцах были драконы. Они вышли и сразились между собой. Один был белее молока, другой — алее крови. Они сражались, и земля под ними дрожала.

О, на них страшно было смотреть! Они исходили пеной, били хвостами по земле, сцеплялись когтистыми лапами, извергали ноздрями пламя. Сперва белый брал верх, потом алый, и наоборот. Оба были жестоко изранены, так что не могли уже больше сражаться, после чего уползли в свои яйца и заснули. Передохнув, они вновь вышли на бой и вновь расползлись. Все это наполнило меня таким ужасом, что я проснулся. — Вортигерн залпом допил кубок и выпрямился, глядя мне прямо в глаза. — Что скажешь, Мирддин? Что означают эти драконы и их битва?

Я отвечал сразу, потому что понял смысл сна, пока он говорил.

— Сон твой, Вортигерн, правдив. Вот его толкование: драконы — грядущие короли, которые будут биться за Остров Могущественных. Белый — саксонские полчища, красный — истинные сыны Британии.

— Кто победит, Мирддин?

— Ни тому ни другому не дано будет взять верх, покуда страна не объединится, а человек, который соберет вместе британские племена, еще не родился.

Он снова медленно кивнул.

— А что будет со мной, Мирддин?

— Ты и вправду желаешь знать?

— Мне это нужно.

— Аврелий и Утер уже отплыли из Арморики...

— Ты говорил об этом в своей сказке... — фыркнул он.

— Они прибудут на двенадцати кораблях и завтра высадятся на юге. Тем временем Хенгист собрал свое войско и идет сюда маршем. Враги окружают тебя со всех сторон. Ты совершил много зла и не жди пощады. Хочешь спасти свою жизнь, Вортигерн, — беги.

— И я ничего не могу поделать?

Я помотал головой.

— Беги, Вортигерн, или попадешь в руки тех, кому причинил столько зла. Аврелий и Утер хотят отомстить за убийство брата и вернуть власть; с ними короли Британии.

— Неужто для меня нет никакой надежды? — Это было сказано тихо, без жалости к себе. Вортигерн знал, что совершил, и, надо думать, давно просчитал риск.

— Вот твоя надежда, лорд Вортигерн, и надежда нашего народа: из смуты, которую ты устроил, выйдет король, который объединит Британию, Верховный король, на которого будет дивиться весь мир, Главный дракон, который окончательно пожрет белого дракона из ямы.

Он мрачно улыбнулся и встал.

— Ладно, если бежать, то бежать сейчас. Отправишься со мной, Мерлин? Твое общество было бы для меня большим утешением.

— Нет, — отвечал я. — Мне дорога в другую сторону. Прощай, лорд Вортигерн. Мы больше не встретимся.

Он призвал своих военачальников, чтобы отходить на восток, где надеялся укрыться от гнева братьев. Ох, худо придется Лису Вортигерну, но от возмездия не уйти.

Мы тем временем двинулись в путь и уже порядком отъехали от крепости, когда Пеллеас в последний раз оглянулся на выставленные в ряд на пиках головы друидов и с облегчением вздохнул:

— Все кончено.

— Для Вортигерна, — отвечал я, — но не для нас.

— Мы скачем в Инис Аваллах, разве нет?

— Да, но пробудем там недолго.

— Сколько? — спросил он, со страхом ожидая ответа.

— Несколько дней, — отвечал я. — Поверь, я хотел бы пробыть дольше.

— Но... — Он помнил мой характер, быструю смену настроений и планов, — но это невозможно.

Я кивнул:

— Да, невозможно.

Мы проехали несколько шагов, и я натянул поводья.

— Пеллеас, послушай внимательно. Ты нашел меня и вернул к людям. Спасибо тебе за это. Однако, боюсь, скоро ты проклянешь день, когда попросился ко мне на службу, и пожалеешь, что терял время на мои поиски.

— Прости, господин, но скорее твое собственное сердце тебя предаст, чем я так подумаю! — с жаром воскликнул он.

И я чувствовал, что он говорит искренне.

— Никто не поблагодарит меня за то, что я совершу, — продолжал я. — Может быть, многие на этом острове будут произносить мое имя с ненавистью и презрением, и все обратятся против меня.

— Другие пусть делают свой выбор, а я свой сделал, господин мой Мерлин.

Он говорил с искренним пылом. Теперь, когда он понял, какие трудности нам предстоят, я мог без страха вверить ему свою жизнь.

— Да будет так, — произнес я. — Да вознаградит Господь твою веру, друг.

Мы двинулись дальше. После разговора у обоих камень упал с души. Пеллеас радовался, и я вместе с ним.

Аврелию и Утеру, сыновьям Константина от разных жен, непохожим, как утро и вечер, предстояло покончить с правлением Вортигерна. Королем по праву наследования стал старший, Аврелий, прирожденный властитель. Его мать, Аврелия, происходила из знатной римской семьи (чего нельзя было с уверенностью сказать о самом Константине). В ее роду были наместник провинции, сановники, правители городов, чтимые матроны.

Однако Аврелия умерла от лихорадки, когда ее младшему сыну было всего три года, и Константин, опьяненный победами над пиктами, скоттами и саксами, спутался с дочерью одного из побежденных саксонских вождей. В приступе великодушия он женился на золотоволосой красавице Онбраусте. Через год родился маленький Утер.

Мальчики воспитывались по римскому обычаю под надзором доверенного слуги. Старший брат, Констант, с рождения посвященный Богу, рос отдельно в небольшой обители при Вента Булгарум. Когда Константина убил, мстя за родичей, его собственный раб-пикт, старый Госселин, архиепископ Лондонский, опасаясь за жизнь мальчиков, забрал их к себе.

Вортигерн своими интригами сгубил Константа, и Госселин принял мудрое решение: переправил мальчиков в Арморику, во владения короля Хоеля, где и спрятал в монастыре. Здесь он мог сам за ними приглядывать, зная, что Вортигерну до них не дотянуться. Тут они и выросли, с нетерпением ожидая, когда смогут вернуться и потребовать принадлежащее им по праву.

Я знал, что так оно и будет, однако, если они захотят продвинуться в объединении страны дальше, чем некогда Вортигерн, им потребуется помощь. Хенгист не даст им спокойно наслаждаться плодами победы, а не станет сакса — начнутся междоусобные войны с местными королями. Короче, без меня им не обойтись.

Мы с Пеллеасом гнали, не жалея коней. Он ехал впереди, я следом, внимательно примечая все перемены. Особенно изменились поселения. Страх сделал свое дело — повсюду появились высокие каменные стены. Большие города, которые так трудно защищать, оказались по большей части заброшенными, люди перебрались в маленькие, хорошо укрытые каменные поселения, которые меньше привлекают внимание разбойников.

Казалось, все людское жилье съежилось и затаилось. Улицы сделались уже, дома — теснее и меньше. Люди словно стремились прижаться друг к другу перед лицом сгущающейся тьмы.

Смотреть на это было и грустно, и досадно.

Клянусь Святым именем Господним, мы — дети Живого Света! Мы не должны забиваться в ямы, как перепуганная скотина. Это Остров Могущественных, он наш по праву! Враг на свою голову оспаривает это право, но, клянусь Великим и Благим Светом, мы не уступим ни пяди!

Сказать по правде, мы уступали. Куда ни глянь, нас теснила наползающая тьма. Мы уже не верили в свое право и свою способность отстаивать родной дом. И я видел: если ничто не изменится, отступление превратится в беспорядочное бегство.

Меня поддерживало то, что сама земля не изменилась. Высоко возносился строевой лес, поля, когда их не мешали засеять и убрать, приносили богатый урожай, коровы и овцы давали мясо, кожу, шерсть, в старых римских рудниках по-прежнему добывали олово, свинец и, что важнее, железо для мечей и доспехов.

Да, в этом заключались утешение и поддержка, но здоровое крестьянское хозяйство еще никого не сделало храбрецом. Чтобы народ расправил плечи, нужен быстрый, впечатляющий успех — победа на поле боя, которая остановит продвижение варваров. Вот почему мне надо было видеть Аврелия.

В юном орле, который звался этим именем, я угадывал большие задатки. Может, это он станет Верховным королем, которого я ищу, и вернет людям веру.

О, я видел Аврелия издалека — в отблесках пламени, в плошке черной дубовой воды — и в определенной мере знал, что он за человек. Но мне надо было встретиться с ним, посидеть, поговорить, чтобы разобраться в его душе. Только тогда я уверюсь, что у Британии есть достойный Верховный король.

Я сознательно объехал стороной свои прежние владения в Диведде — не хотелось портить воспоминания видом недавних перемен. Внезапно объявиться в тех краях значило поставить тамошних правителей, мягко говоря, в неловкое положение. И так весть о моем возвращении вскоре достигнет Маридуна (как с восторгом сообщил мне Пеллеас, теперь он зовется Каер Мирддин) и вызовет немалое замешательство. К тому же я неточно знал, что мне делать, и собирался принять решение после встречи с Аврелием.

Впрочем, прежде всего я стремился увидеться с матерью. По правде сказать, я ни на минуту не переставал думать, какой отклик вызовет в Инис Аваллахе мой внезапный приезд. Это место представлялось мне таким спокойным, таким далеким от мирской суеты, что порою думалось: ступив на Остров Яблок, я мгновенно подпаду под его чары и просто займу свое прежнее место. «А, вот и ты, Мерлин, я-то гадала, куда ты запропал». Как будто я вышел в соседнюю комнату и вернулся мгновение спустя.

Для меня по крайней мере ощущение было сходным. Иное дело — для Хариты и Аваллаха.

После первого взрыва чувств при известии о моем появлении (на конце дамбы, ведущей к жилищу Короля-Рыбака, появился теперь домик привратника. Этот-то страж ворот и объявил обо мне), радостных криков, слез (моих и маминых) во дворце еще долго не могли прийти в себя.

Меня горько оплакивали, по мне тосковали, не зная, что со мной сталось, с самого моего исчезновения. Мне — из-за эгоизма, надо полагать, — в голову не приходило, до чего же я дорог матери.

— Я была уверена, что ты жив, — говорила мне Харита позже, когда волнение немного улеглось. — По крайней мере, я полагала, что ощутила бы твою смерть.

Она сидела, держа мою руку на коленях и сжимая ее так, словно боялась отпустить. Она лучилась радостью, глаза сияли, от лица, казалось, исходил свет. Не помню, чтобы я видел ее такой счастливой. Не считая этого да еще наряда (она вновь стала одеваться по обычаю Дивного Народа), она ничуть не изменилась.

— Прости, — сказал я, не помню уже какой раз. — Прости, я ничего не мог с собой сделать. Я не хотел причинять тебе боль...

— Ш-ш-ш... — Она нагнулась и поцеловала мне руку. — Все сказано и прощено. Все в прошлом и миновало.

При этих словах у меня на глазах снова выступили слезы. Есть ли на свете человек, достойный такой любви?

В ту ночь я спал в своей старой комнате, а наутро отправился рыбачить с Аваллахом. Я сидел на средней банке, а он шестом направлял плоскодонку к любимой заводи. Солнце плясало на поверхности озера, камыши кивали под ветерком, по зеленому мелководью бродила цапля, выискивая лягушек, на мшистом берегу испуганно вскрикивали куропатки — и я вновь почувствовал себя трехлетним ребенком.

— И как это, Мерлин? — спросил Аваллах. Он стоял, держа наготове острогу.

— Быть безумным?

— Быть наедине с Богом, — отвечал он. — Я часто размышляю, что значит быть в Его присутствии: видеть Его, слышать, припасть к Его стопам.

— Так ты думаешь, это с Ним я был? — Я со стыдом понял, что не сознавал этого прежде. Однако за годы размышлений Аваллах стал чуток к Духовной жизни.

— С кем же еще? С Самим Господом, — радостно продолжал он, — или с кем-то из Его ангелов. И то и другое — большая честь. — В этот миг рыба блеснула под кормой, острога упала и тут же появилась вновь с бьющейся на зубцах отменной щукой.

Покуда он аккуратно отцеплял рыбу, я думал над ответом. Конечно, меня поддерживали, пока я жил без людей. Тогда я не задумывался об этом, полагая, что успешно применяю знания, усвоенные у Подземных жителей, и потому еще не сгинул в этих краях. Однако и в том, что я получил такую подготовку, угадывается промысел Божий.

И наконец Он явился мне — я знал это, хотя не смел признать это вслух даже наедине с собой. Однако Аваллах все понял и принял с величайшим жаром и лишь малой долей благочестивой зависти. Я дивился его вере.

— Какой же ты счастливец, Мерлин. — Он нагнулся, снова взял шест и повел челнок вдоль заросшего камышами берега. — Я, который всем сердцем желал бы хоть миг провести в присутствии Господа, должен удовольствоваться лицезрением Его святой чаши.

Он сказал это буднично, но настолько же серьезно, насколько и искренне.

— Так ты тоже ее видел? — спросил я, позабыв, что так и не рассказал ему про видение.

— Да, кажется. — Дедушка подмигнул мне. — Значит, ты знаешь.

— Что она существует? Да, думаю, это так.

— Смог ли ты к ней прикоснуться? — спросил он с тихим почтением.

Я покачал головой.

— Нет, как и у тебя, это было только видение.

— А... — Он сел и положил мокрый шест на колени. Молчание заполняли тихий плеск воды под днищем да кваканье лягушек. Аваллах снова заговорил. Теперь он впервые в жизни обращался ко мне, как к брату.

— Знаешь, — сказал он, — до сей минуты я думал, что чаша Господня ускользает от меня из-за великого греха моей жизни...

— Ну, дедушка, ты грешил не больше других. Меньше, чем многие, которых я могу назвать. И потом, Бог простил тебя...

Из моей попытки утешить его ничего не вышло, сомневаюсь, что Аваллах вообще слышал мои слова, потому что он продолжал:

— Я дал жизнь Моргане.

При звуке этого имени сердце в моей груди налилось свинцовой тяжестью. Моргана... Что-то поделывала она, пока я жил вдали от мира людей? Чутье подсказывало мне, что она не сидела сложа руки. Она представилась мне жутким черным пауком, плетущим паутину смерти.

— Где Моргана? — спросил я, со страхом ожидая ответа. Мне надо было это знать.

Аваллах устало вздохнул.

— Она на Оркадах — это группа островков в Северном море. Думаю, для нее это самое подходящее место — по крайней мере, отсюда далеко.

Я слышал об этом островном королевстве. На языке бриттов его зовут Инисоедд Эрх — Острова Страха. Теперь я знал, почему.

— Что она там делает?

Король-Рыбак устало вздохнул. Тот, кто не испытывал такого раскаяния, не поймет страданий родителя, чей ребенок сбился с пути. Однако он нес свою муку, как пристало королю,— без самооправданий и жалости к себе.

— Что делает Моргана, знает только она сама. Впрочем, недавно мы слышали, что она вышла замуж за короля по имени Лот и у них есть дети. Я ничего не знаю ни о нем самом, ни о его злополучном потомстве, но с севера доходят вести о неописуемых мерзостях и ужасах. Разумеется, это ее рук дело, но что она затевает — я угадать не могу.

Я более-менее догадывался, что она затевает.

— Что-нибудь говорят о ее детях?

— Только то, что они живы. Но даже и это неточно... Так, россказни путешественников да неясные слухи.

Моргана, надо отдать ей должное, выучилась терпению. Она выжидает, без сомнения, совершенствуясь в своем искусстве и запретной науке древних, набираясь силы и черной мудрости. Вероятно, она понимает, что время нанести удар еще не пришло. Вскоре в стране наступит хаос — ей только того и нужно. Тут-то она и выступит, и мы — тут обольщаться нечего — это почувствуем.

В этот момент мне стало ясно, что беды Британии нельзя рассматривать отдельно от Морганы. Сам факт, что она выбрала в мужья бритта — жители Оркад скорее бритты, чем пикты или ирландцы, — означает, что с нашей последней встречи ее притязания только выросли. Тогда ей было довольно терзать одну-две души, теперь понадобилось целое королевство.

Великий Свет, будь крепким щитом Твоим воинам, будь самой сталью в их руках!

Мне приходило в голову воспользоваться провидческой чашей, чтобы узнать, что там затевает Моргана. Как ни мало хотелось мне с ней встречаться, я мог бы это сделать. Все же мне представлялось, что лучше не привлекать к себе ее внимания. Кто знает, какие силы ей подвластны? Вполне вероятно, она уже проведала, что я вернулся к живым, а нет — так скоро узнает. Пусть лучше ждет и гадает. Не стоит сообщать врагу, где ты и каковы твои силы.

— Послушай меня, Аваллах, — сказал я, — тебе нечего корить себя за Моргану. Ты не отвечаешь за ее зло.

— Не отвечаю? — Он скривился, словно во рту у него была какая- то гадость. — Я ее отец, Мерлин. О, чего бы я ни отдал, чтобы... чтобы...

— Чтобы да кабы! Ты сам слышишь, что говоришь? — воскликнул я в сердцах. — Нельзя ничего вернуть!

Дед взглянул на меня с мягким упреком.

— Да, Мерлин, ничего не воротишь, — печально сказал он. — Все свои промахи мы унесем с собою в могилу.

Больше мы об этом не говорили, перейдя на более приятные темы. Однако я продолжал думать, почему его слова вызвали во мне такой резкий отклик.

— Он действительно корит себя, — сказала Харита, когда я пересказал ей наш разговор. — Считает, что это его вина.

— Никто не может отвечать за другого, — упорствовал я.

Мама улыбнулась.

— Такое уже было, разве ты забыл? Почему бы этому не случиться снова?

Я не забыл, но сейчас увидел это в несколько ином свете. Хотела ли Харита сказать, что Аваллах намерен как-то искупить грехи Морганы? Мысль эта была для меня новой.

— Не позволяй ему, — сказал я. — Ни в коем случае.

— Мерлин, — произнесла она успокаивающе, — в чем дело? Что тебя гнетет? Скажи мне!

Я вздохнул и покачал головой.

— Пустяки, пройдет. — Почему-то я вспомнил о Мелвисе и заговорил про него. — Скажи мне, как умер Мелвис?

— На Маридун напали, — объяснила Харита. — Мелвис разбил противника на побережье и возвращался с частью своих людей. Он попал в западню, виллу сожгли...

Пока она говорила, мое воображение наполнили картины столь жуткие, что по телу прошла дрожь. Мама прервала рассказ.

— Что случилось, Мерлин?

Прошло несколько мгновений, прежде чем я смог заговорить.

— Грядут великие испытания, — сказал я. — Многие падут во тьме, многие ей покорятся. — Я мрачно взглянул на нее; перед глазами еще стояли ужасные видения. — Воистину, никто из живущих не переживал таких бедствий.

— Я пережила, Мерлин, — молвила она в ответ на нотку отчаяния в моем голосе. — Я, и Аваллах, и все, кто были с нами.

— Мама, оглядись, их все меньше и меньше год от года.

То были жестокие слова. Не знаю, почему я их произнес . В следующий миг я готов был ослепнуть, лишь бы вернуть их назад.

Харита печально кивнула:

— Да, соколик мой. Нас меньше с каждым годом. Мой брат Майлдун умер прошлой зимой. — Она опустила глаза. — Раньше я надеялась, что твой отец... что мы с Талиесином... что в этом будущее. Однако этому не суждено было сбыться. Да, дни наши на этой земле сочтены, и вскоре мы вслед за остальными первенцами Земли уйдем в прах.

— Прости, мама, мне не следовало так говорить. Прости.

— Это чистая правда, Мерлин. Не надо извиняться за правду. — Она подняла голову и взглянула мне прямо в глаза. — Но есть более великая Правда, которая не должна умолкнуть: Царство Лета. Покуда я жива, живет и оно. И в тебе тоже, Мерлин, и во всех, кто верит и идет следом.

Царство Лета, что это? Сон о рае? Или оно может сделаться былью здесь и сейчас? Могут ли люди из плоти и крови обитать в таком месте?

С тех пор как Талиесин замыслил его, выстроил в своем сердце, облек в песню, от него нельзя отвернуться. Отречься от Царства Лета сейчас — значит признать поражение, а в конечном счете — покориться врагу. Ибо всякий раз, как миру людей предстает видение более великого блага, за него надо бороться, пусть даже ценой собственной жизни. Все остальное оскорбляет Великий Свет, который пронизывает и оживотворяет эту мечту. Отвернуться от заведомого блага — значит сознательно повернуться к злу.

Талиесин взвалил на мои плечи огромное бремя, ибо это мне выпало въявь создавать Царство Лета. Будь у меня его голос, его дарования! Я бы песней вызвал к жизни блаженный край!

Вот! Я вижу его с арфой в руках, из-под пальцев рвутся дрожащие ноты, лицо лучится отраженным сиянием песни... да какой песни!

Слова льются из его рта, словно из живой двери Иного Мира, волосы поблескивают в свете факела. Весь мир, затаив дыхание, вслушивается в захватывающую красоту его песни... Я вижу его и плачу. Отец! Я так тебя и не знал!

Я пробыл в Инис Аваллахе до новолуния, вбирая душой безмятежную тишь острова. Я знал: спокойствие понадобится мне в предстоящие бурные дни.

Потом холодным и ясным утром мы с Пеллеасом выехали на долгий, непосильный труд: спасать Остров Могущественных.

Глава 2

Я разыскал Аврелия и Утера в дороге: они возвращались, разгромив Вортигерна. Старый Лис плохо кончил — сгорел вместе с башней, в которой укрылся, покинутый соратниками. Даже его сын, Пасцент, бежал, бросив отца на произвол судьбы. В итоге бой получился короткий и решительный. Братья все еще были полны возбуждения, когда я встретил их чуть севернее Глева, возле которого они окончательно разбили Вортигерна.

Сподвижники сразу провозгласили Аврелия Верховным королем. Я взглянул на него и содрогнулся: он был так юн!

— Вы были еще моложе, когда вам надели гривну, — шепнул мне Пеллеас, пока мы ждали, что нас проводят к королю.

Да, наверное. Но ему бы хоть немного зрелости. Я внутренне застонал, представляя, что за труд выпал на мою долю. Юный Аврелий стал Верховным королем только номинально. Впереди главная битва, предстоит заручиться поддержкой местных владетелей, из которых большинство уже вообразило себя на месте Вортигерна.

Привести их к покорности будет нелегко; даже если на время забыть о Хенгисте, крови прольется много. Многих мелких князьков убедит лишь грубая сила. Это плохо, но Хенгиста нельзя сбрасывать со счетов. Короче, я видел лишь один выход: посоветовать Аврелию быстро разделаться с непокорными.

Если он станет меня слушать. А с какой, собственно говоря, стати? Впрочем, Пеллеас верил в успех.

— Кто не слышал о Мирддине Эмрисе? — сказал он. — Разумеется, король вас примет. И встретит, как брата!

Оказалось — как назойливого родственника. Однако он согласился меня принять, что уже обнадеживало. Я сидел за столом напротив Аврелия в его кожаном шатре, пил мед, а он тем временем присматривался ко мне, пытаясь сообразить, что я за птица. Утер уже решил — он пыхтел и ерзал, стараясь привлечь внимание брата: ему не терпелось высказать свои соображения, явно нелестные для меня.

Аврелий был мрачен; это впечатление усугубляли черные кудри, коротко подстриженные на римский манер, и темно-карие глаза, смотрящие из-под еще более темных бровей. У него был высокий, красивый лоб; хорошо очерченное гладкое лицо с правильными чертами покрыл плотный загар — свидетельство длительных путешествий.

Еще у него был меч Максима. Это клинок я видел маленьким мальчиком, когда Верховный правитель Британии недолго гостил у Эльфина. Но узнал его я сразу — тонкая сталь, бронзовая рукоять обмотана тянутым серебром и украшена мерцающим аметистом с резным изображением орла. Второго такого в мире нет.

Я примерно догадывался, как попал к Аврелию этот меч; меня больше удивляло другое — как его удалось сохранить. Пронюхай о нем Вортигерн или кто-нибудь еще — владельцу не жить. Старый Госселин спас мальчиков и меч и таким образом сберег больше, чем ведал.

Когда я вошел, Аврелий внимательно меня оглядел. Легкая брезгливость, исказившая его черты, показала мне, что молодой король отнюдь не рад внезапному вмешательству безумца в его планы.

Однако нам никуда друг от друга не деться. Никто не мог заменить мне его, а ему — меня. Все сходилось на нас. Я мог с этим смириться, а вот смирится ли Аврелий — предстояло узнать.

— Рад видеть наконец легендарного Мерлина, — дипломатично произнес Аврелий. — Ваша слава бежит впереди вас.

— Как и ваша, сир. — Я прибег к этому новомодному обращению, дабы показать, что поддерживаю его притязания на верховный престол. Глаза Аврелия зажглись от удовольствия.

— Неужто? — Он хотел услышать подтверждение из моих уст.

— Как же иначе? Вы сразили узурпатора Вортигерна и отомстили за смерть брата. Весь мир поет вам хвалы.

Сейчас станет ясно, годится ли он в верховные короли.

Аврелий улыбнулся, но покачал головой.

— Уж точно не весь мир. Я могу назвать многих, кто поет хвалы себе самому, хотя иные из них третьего дня ехали бок о бок со мной.

Не клюнул. Молодец, Аврелий! Сейчас закину новую наживку.

— Что вам до них? Не все ль равно, что думает горстка недовольных себялюбцев?

— Хотел бы я так легко от них отмахнуться! По правде говоря, Мерлин, мне нужны все недовольные себялюбцы до одного. Им решать: я или Хенгист. — Он внезапно широко улыбнулся. — Мой зад на троне или кровавого сакса. Хотелось бы верить, что бритты предпочтут мой.

— Мой король, у вас превосходный зад, — с притворной серьезностью подтвердил я. — Много лучше любого саксонского.

Мы оба расхохотались и подняли кубки. Пеллеас и Утер вытаращили глаза.

— Господин мой брат, — вмешался Утер, не в силах больше сдерживаться, — ты впервые видишь этого человека и уже поверяешь ему свои заботы.

— Впервые? Нет, Утер. Мне кажется, мы знакомы давным-давно. К тому же мы испытывали друг друга с тех пор, как Мерлин вошел в шатер. — Аврелий снова повернулся ко мне. — Я доверяю тебе, Мерлин Амброзий. Ты будешь моим советником... — (При этих словах Утер громко фыркнул и неодобрительно тряхнул рыжими кудрями). — Он будет моим советником, Утер! Мне нужен мудрый помощник, и не скажу, что от охотников нет отбоя.

Утер успокоился, но Аврелий, наоборот, разгорячился.

— Да, и еще двадцать человек ушли сегодня утром –- прямо из дозора. Мои соратники бросают меня, Мерлин. Я избавил их от Вортигерна, и теперь они обратились против меня.

— Сколько воинов осталось?

— Двести здесь, еще пятьсот следуют на расстоянии дневного перехода.

— Семьсот человек — не так много против Хенгиста.

— Да, — горько согласился Аврелий. — Причем половина из них — люди Хоеля, и скоро должны вернуться в Арморику.

— Это хуже, чем я думал, — произнес я.

Аврелий залпом допил мед и мрачно уставился в стол. Утер обречено заходил по шатру. Как же легко меняются настроения у молодых!

— Хотя не так плохо, как могло бы, — начал я. — У меня есть друзья на западе и на севере. Думаю, можно считать их вашими сторонниками.

— Север! — Аврелий стукнул ладонями по столу. — Клянусь жизнью, Мерлин, если север станет на мою сторону, юг и срединные земли последуют за ним.

— Запад — вот где главная мощь, Аврелий. Так было всегда. Римляне этого не понимали, потому и не смогли до конца завоевать наш остров.

— Запад? — презрительно фыркнул Утер. — Скотокрады и торговцы зерном!

— Так считали римляне, — отвечал я, — и где теперь их Рим?

Он наградил меня убийственным взглядом, но я продолжал:

— Поезжайте в Гвинедд или Диведд и убедитесь сами — кимры по-прежнему здесь. Здесь правят те, чей род насчитывает пятьсот, тысячу лет! И они сильны, как прежде, быть может, сильнее, чем при римлянах, ибо не должны платить подати и отдавать своих юношей на военную службу. Скотокрады и торговцы зерном! Силу королю дает не только оружие, но и зерно, и скот. Тот король, который это усвоит, станет Верховным.

— Золотые слова, Мерлин! Золотые слова. — Аврелий снова стукнул по столу. — Что ты предлагаешь? Едем сперва на запад? Или на север?

— На запад...

— Так едем скорей. Сегодня же! — Аврелий вскочил, словно хотел тотчас выбежать из палатки и запрыгнуть в седло.

Я тоже встал, но неторопливо, и покачал головой.

— Я поеду один.

— Но...

— Думаю, так будет лучше. Я давно там не бывал, так что стоит все посмотреть самому, прежде чем заявляться с войском. Дозвольте мне расположить их к вам, прежде чем вы станете с ними договариваться.

— А нам что делать, пока ты будешь играть в вершителя судеб? — спросил Утер, словно по лицу меня хлестнул.

— Вершить судьбы — и есть моя игра, Утер, мальчик, — прорычал я. — Не обольщайся. Вы одержали великую победу, да — над обессиленным стариком, которого бросили соратники. — Утер набычился и смотрел так, словно хотел испепелить меня взглядом, однако я безжалостно продолжал: — Ни ты, ни твой брат не продержитесь до конца лета, если я не свершу вашу судьбу. Так-то!

— У нас что, нет выбора? — всхлипнул он.

— Конечно, у вас есть выбор. Можете слушать меня и делать, что я скажу, а можете вырыть себе могилку при дороге и размазывать по лицу грязь или бежать в Арморику и до конца своей жалкой жизни оставаться в нахлебниках у Хоеля.

Я сказал им все напрямик, но они выслушали правду, как взрослые мужчины. Им не по сердцу было слушать, но они не завопили, словно испорченные дети. Если б они завопили, я уехал бы из их стана и больше не возвращался.

Итак, начало было положено. Ясный ум Аврелия возобладал над вспыльчивостью Утера, и я стал советником Верховного короля. Точнее сказать, будущего Верховного короля, ибо нам предстояло немало поработать, чтобы утвердить его на троне.

В тот же вечер мы с Пеллеасом тронулись в Диведд, прихватив с собой лишь несколько золотых браслетов, которые Аврелий велел дарить по моему усмотрению. Разумеется, вежливый жест никогда не повредит, но я знал, что хитрых кимров не купить дорогими подарками. Они захотят знать, кто этот новоиспеченный король и каков он собой. Позже они захотят увидеть его воочию. Все в свое время, но я хотел приготовить ему дорогу.

При первом взгляде на места, где я так много прожил, к горлу подступил ком, к глазам — слезы. Мы остановились чуть в стороне от старой дороги на Дэву, на перевале, с которого открывался вид на холмистую местность. Ветер перебирал траву, ерошил молодой вереск, и высокие холмы напомнили мне о более радостных временах — когда я, только-только став королем, объезжал их с гордой дружиной, стараясь всемерно укрепить эти земли.

Тогда мы с опаской смотрели на море. Теперь захватчики утвердились на нашем собственном острове. Вортигерн подарил Хенгисту и его брату Хорсу земли вдоль юго-западного побережья, чтобы те их охраняли. Верно, у Лиса не было выбора: не опереди он подвластных королей, те сами объединились бы с Хенгистом — так велика была ненависть к узурпатору. Однако сделка вышла ему боком: Хенгист, получив палец, захотел откусить всю руку!

Еще немного поглядев вдаль, Пеллеас пустил лошадей вперед, и мы двинулись по длинной, извилистой долине, которая, петляя между холмами, в должный срок привела нас в Диведд. В ту ночь мы спали в роще у быстрого ручейка, а на закате следующего дня въехали в Маридун, который теперь звался Каер Мирддин.

В свете умирающего дня, алом, золотом и белом, как гаснущие уголья, город казался прежним, улицы — мощеными, стены — прочными. Однако это был лишь обман зрения. Пока мы медленно ехали по улицам, я видел бесчисленные провалы в стенах, выбоины в мостовых, покосившиеся строения. В развалинах гулко лаяли собаки и порой раздавался надрывный младенческий плач — но мы нигде никого не видели.

Пеллеас ехал вперед, не оглядываясь. Мне бы последовать его примеру, но я не мог удержаться. Что сталось с городом?

Маридун всегда был мелким ярмарочным городишком, и тем не менее здесь кипела жизнь. Похоже, эта жизнь ушла, и город превратился в обиталище бездомных собак и призрачных младенцев. Однако даже то, что я увидел в Маридуне, не приготовило меня к дальнейшему: к зрелищу места, где я родился, — виллы на холме. Казалось, проехав через город, я вернулся на несколько столетий назад. Вилла исчезла, на ее месте стоял большой бревенчатый дом, окруженный частоколом и глубокими рвами. На диком севере такие не редкость, но вот на юге их не видели уже поколений десять, если не больше. Ни дать ни взять — кельтское поселение тех времен, когда римляне еще не ступали на Остров Могущественных.

Пеллеас первым подъехал к воротам — их уже заперли на ночь, хотя небо на западе еще не догорело, — и крикнул, чтоб открывали. Мы приготовились ждать, однако бревенчатые створы быстро распахнулись, и мы оказались в тесном скоплении деревянных, крытых соломой избушек, обступивших высокий, на диво соразмерный тесовый дом. От огромной виллы, которая некогда украшала это место, не осталось и следа.

Во времена Талиесина здешними деметами и силурами правил Пендаран Гледдиврудд. Позже он разделил власть с Мелвисом и на короткое время со мной. Алый Меч, разумеется, давно скончался, и Мелвис, увы, тоже.

Время и потребности изменились. Разумеется, для нынешних обитателей укрепление на вершине холма было куда практичнее, однако мне было жаль виллы. Я поймал себя на мысли: «Интересно, что стало с церковкой в лесу, стоит ли она или, подобно вилле, сменилась храмом, где служат более древним богам?»

Пеллеас тронул меня за локоть:

— Они идут, господин.

Я повернулся и увидел, что из большого дома вышли люди. Впереди всех выступал осанистый муж с подвязанными на затылке жирными волосами и золотой гривной на шее. Явно сходство с Мелвисом бросалось в глаза, и я понял, что род Пендарана по-прежнему процветает.

— Приветствую вас, друзья! — воскликнул он благодушно, впрочем, не сводя с меня пристального взора; — Что вас сюда привело?

— Я ищу дом, который некогда знал, — отвечал я.

— Скоро стемнеет, будет поздно искать селение. Переночуйте у нас... — Взгляд его остановился на притороченной к седлу арфе, — а утром мы поможем найти место, которое вы ищете.

Ко мне обращался сам Теодриг — он унаследовал Мелвисово радушие. Однако я отвечал:

— По правде сказать, место, которое я искал, здесь.

Он подошел ближе и, положив руку на уздечку, вгляделся в мое лицо.

— Мы знакомы? Скажи, если так, потому что я не припомню тебя в этих стенах.

— Нет, ты не можешь меня помнить. Я жил здесь давным-давно, когда на месте крепости стояла вилла и Мелвис был королем.

Он изумленно вытаращил глаза:

— Мирддин?

По толпе пробежал взволнованный говорок. Один из юношей бегом бросился в дом, и через мгновение во двор высыпала целая толпа.

— Я Мирддин, — был мой тихий ответ. — И я вернулся, Теодриг.

— Добро пожаловать, господин. Соблаговолишь зайти и разделить мою трапезу?

— С превеликой радостью, — ответил я, слезая с седла.

Все толпа провожала нас с Пеллеасом в зал. Весть о моем прибытии разлетелась, словно искры по ветру, и шум вокруг нас усиливался. Просторный зал оказался набитым битком, все взволнованно гудели, так что Теодригу пришлось перекрикивать шум.

— Господин, ваш приезд застал нас врасплох. Если бы вы отправили своего человека предупредить нас, я бы устроил пир. А так... — Он обвел рукой зал.

Даже без праздничного убранства помещение выглядело далеко не бедным. С первого взгляда я понял, что деметы и силуры по- прежнему обладают большим богатством, а следовательно, и властью.

— Все так, как я и хотел. — От моего внимания не укрылось слово «предупредить», которое, несмотря на искреннее радушие, выдавало потаенную тревогу. Я мог бы успокоить Теодрига одним словом, но решил немного подождать, чтобы лучше разобраться в его характере.

Хозяин приказал принести кушанья и пиво в гостевой чаше — большой, серебряной, с двумя ручками. Ее подала мне миловидная молодая женщина с длинными черными косами.

— Это — Гованна, моя жена, — сказал Теодриг.

— Добро пожаловать, друг, — ласково промолвила Гованна. — Здоровья тебе и успеха твоему странствию.

Я взял у Гованны чашу, поднял за ручки и выпил. Пиво был прохладное, пенистое и прозрачное, пробуждающее аппетит.

— Сдается, пивоваренное искусство достигло новых высот с тех пор, как я держал подобную чашу, — заметил я. — Королевский напиток!

— Когда ты закончишь свои дела в наших краях, мы дадим тебе в дорогу бочонок, — отвечал Теодриг.

Он пытался выпытать, зачем я здесь, не задавая прямых вопросов, что было бы неучтиво. Я мог вообразить, какие мысли вертятся в его голове. Мирддин, бывший король и властитель этого края, мог вернуться только за одним — потребовать назад престол и земли. Выходит, он сам остается ни с чем? Он видел, что я без дружины, и гадал, что это может значить.

— Сердечно благодарю, — сказал я, ставя чашу на стол.

В этот миг из кухни принесли кушанья. Мы сели: я по левую руку от Теодрига, Гованна с маленьким сыном Меуригом — по правую, и приступили к еде.

Пока мы ели, я упомянул о переменах, которые приметил в городе и каере. Теодриг с грустью рассказал, что город пришлось оставить и выстроить крепость на холме.

— Виллу спасти не удалось, — сказал он, — хотя кое-какие сокровища мы сохранили. — Он указал на пол у очага, и я увидел красно- бело-черную мозаику, некогда украшавшую пиршественный зал Гледдиврудда.

Как жаль терять подобную красоту! А ведь мы по-прежнему теряем столько неповторимого!

— Так туго пришлось? — спросил я, недоумевая.

Он медленно кивнул.

— Туговато. В тот день, когда погиб Мелвис, враги захватили город и виллу. Когда подоспел мой отец, Тейтфаллт, спасать было практически нечего.

После ужина мальчишки, видевшие у меня арфу, вытолкнули вперед самого смелого: у них-де ко мне смиренная просьба.

Теодриг уже собирался отчитать наглеца и выставить его вон, но я вмешался:

— С радостью спою им песню, лорд Теодриг.

У мальчишки округлились глаза, ведь я угадал его невысказанную просьбу. По правде сказать, я столько раз видел, как мальчики смотрят на барда, что особой прозорливости тут не требовалось.

— Принеси мою арфу, Гелли, — сказал я. Мальчик вытаращил глаза, дивясь, откуда мне ведомо его имя. Как это часто случалось после моего безумия, я сам не знал, покуда не произнес. Однако стоило слову прозвучать, и я чувствовал, что оно истинно.

— Ладно, — сказал Теодриг. — Не стой, разинув рот, как рыба на берегу, а беги за арфой, да поживей!

Я спел им о дочерях Ллира и угодил всему Каер Мирддину. Просили петь еще, но я устал и потому отложил арфу с обещанием порадовать их в другой раз. После этого народ начал расходиться спать. Королева Гованна пожелала нам доброй ночи и унесла зевающего Меурига. Теодриг велел принести еще пива, и мы вместе с Пеллеасом и двумя королевскими советниками удалились в его личные покои за плетеной перегородкой в дальнем конце зала.

Было ясно, что властитель Каер Мирддина намерен вытянуть из меня причину моего приезда, хотя бы ему пришлось сидеть до утра. Я достаточно видел за этот вечер, чтобы понять: Теодриг человек достойный и, как бы ни повернулись события, поступит по чести.

Поэтому я решил скорее развеять его тревогу.

Мы уселись друг напротив друга; с потолочной балки свисал ситовый светильник, и круг красноватого света покрывал нас, словно плащом. Слуга наполнил пивом окованные серебром рога. Пеллеас стал за креслом: безмолвный, непроницаемый, он высился у меня за спиной, словно ангел-хранитель; да он по сути и был моим ангелом.

Теодриг отпил большой глоток и, не сводя с меня глаз, двумя пальцами вытер пену с длинных усов. Я заметил, что его приближенные не пьют.

— Занятная была ночь, — благодушно протянул он. — Давненько у моего очага не слышалась песня барда. Спасибо, что наполнил этот чертог радостью. Я наградил бы тебя за песню... — Он помолчал и взглянул мне прямо в лицо, — но сердце мне подсказывает: ты возьмешь лишь то, за чем сюда прибыл.

— Король и повелитель, — быстро отвечал я, — не жди от меня угрозы твоему трону. Я здесь не затем, чтобы его требовать, хотя мог бы и с полным правом.

— Однако не требуешь? — Он рассеянно потер подбородок.

— Нет. Я здесь не затем, чтобы получить назад свои земли.

Он взглянул на своих людей, словно подавая безмолвный знак, и сразу напряжение — еле заметное, но все же явное — схлынуло. Налили еще пива, на этот раз выпили все. Опасный миг миновал.

— Скажу начистоту, Мирддин, — молвил Теодриг, — я не знал, как с тобой быть. Это твое королевство по праву, которое я не стану оспаривать... но я властвовал здесь столько лет, а до меня мой отец...

— Не объясняй, Теодриг, я хорошо понял. Поэтому я и отказываюсь от любых притязаний. Слишком много времени прошло, поздно мне возвращаться на трон. Мирддин больше не будет королем.

Теодриг сочувственно кивнул, но ничего не сказал.

— Да, — продолжал я. — Королем я больше не буду, но в память о тех временах, когда я правил Диведдом, прошу твоей помощи человеку, который отчаянно в ней нуждается.

— Твоему другу, Мерлин, — с жаром произнес Теодриг (явно сказывалось облегчение), — мы поможем, чем скажешь. Говори.

Я подался вперед.

— Не следует обещать раньше, чем прозвучала просьба, однако нужда моя такова, что я ловлю тебя на слове. Хотя нет, так не годится; то, о чем я прошу, — не мелочь.

— Проси, друг.

— Верховный король Вортигерн мертв...

— Вортигерн мертв!

— Как это случилось? — спросил один из приближенных Тёодрига.

— Когда? — не утерпел другой.

— Всего несколько дней назад. Его убил Аврелий, сын Константина, истинный Верховный король. Сейчас Аврелий занял место отца, но есть много других, кто тоже считает себя достойным верховной власти. Уже сейчас кое-кто из недавних соратников Аврелия обратились против него. Думаю, он не продержится до конца лета...

— Без поддержки.

— Без друзей, — сказал я.

— Я не питал любви к Константину и тем более к Вортигерну; оба были дерзкие глупцы. Из-за Вортигерна нас теперь теснят саксы. — Теодриг помолчал, отпил большой глоток, положил рог на место. — Если б твой Аврелий сам приехал просить помощи, я бы живо его завернул. Но за него просишь ты, Мирддин. Почему?

— Потому, лорд Теодриг, что лишь он защитит нас от саксонских полчищ.

Теодриг некоторое время обдумывал услышанное.

— Так ли это?

— Будь это иначе, я бы не приехал сюда просить. По правде говоря, Аврелий — все что у нас есть.

— У нас есть оружие, — вмешался один из советников Теодрига. — Есть люди и лошади. Мы легко разделаемся с любой саксонской дружиной.

— Вот как? — насмешливо переспросил я. — Когда ты последний раз стоял с обнаженным мечом и под звуки саксонского рога смотрел на бегущих к тебе берсерков? — Он не ответил, и я продолжил: — Я скажу вам: Хенгист собрал воинство, какого не видывал Остров Могущественных, и еще до конца лета намерен захватить трон. Так вот, он его получит, если вы за своими перепалками не успеете поставить ему заслон.

— В твоих словах есть здравое зерно, — сказал Теодриг.

— В моих словах — истина.

— Так что ты советуешь? — спросил король.

— Две вещи, — ответил я. — Во-первых, если ты подумывал о верховном престоле, оставь эту мечту — она не исполнится. Во-вторых, собери дружину из деметов и силуров и едем со мной: отдашь ее Аврелию.

— На какой срок? — спросил кто-то из приближенных.

— На какой он скажет. Навсегда.

Теодриг потянул себя за подбородок и оглядел советников.

— Сегодня мне этого не решить. Утро вечера мудренее.

— До завтра подожду, — промолвил я, вставая, — но не более того. Спокойной ночи, Теодриг.

Глава 3

На следующее утро я встал рано, чтобы узнать решение Теодрига, однако короля нигде не могли сыскать. Его покой был пуст,

никто не мог сказать, когда и куда он уехал. Оставалось только ждать его возвращения и воображать худшее.

Позже я по настоянию Пеллеаса съел несколько ячменных лепешек и выпил разбавленного вина, потом вышел взглянуть на каер, пытаясь за новым разглядеть старое. Таким, думаю, был Каердиви дедушки Эльфина в Гвинедде — оживленная суета за широким земляным валом и бревенчатым частоколом.

А люди! Куда подевались мои бывшие подданные? Те бритты одевались на римский манер, теперь же меня окружали древние кельты: женщины в длинных, пестрых накидках, мужчины в клетчатых штанах и рубахах; у каждого был перекинут через плечо кимрский плащ в крупную клетку, а длинные, убранные назад волосы заканчивались тугой косицей или конским хвостом. И повсюду, куда ни глянь — на шее, выше локтя, на запястье, — украшения из серебра, бронзы, меди, покрытые причудливым кельтским узором.

Низенькие домики — по большей части бревенчатые под тростниковой или соломенной крышей — почти вплотную лепились на бывшем дворе виллы.

На пригорке, где раньше стоял языческий храм, теперь расположился кузнец со своей кузней. Кузня была каменная — на ее строительство разобрали древнюю кладку.

Что ж, в дни борьбы, когда избавительным божеством становится сталь, пусть храм превратится в кузницу!

Однако в то утро, такое яркое и летнее, грозовые тучи казались далекими-предалекими; здесь же царили мир и покой. В такой день ответ Теодрига скорее всего окажется отрицательным.

«Зачем, — скажут его советники, — поддерживать этого новоявленного короля? Пусть даже в его жилах течет кровь императоров, нам-то что до того? Хочет стать Верховным королем — пусть добивается трона своим мечом. Его будущее нам безразлично, тут и своих дел по горло».

Я почти слышал, как они подталкивают Теодрига к тому же, к чему склоняется он сам; похоже было, что усилия мои напрасны. Хуже того: если я обманулся в деметах и силурах, которыми некогда правил, где уж мне сговориться с далекими северными королями! Может быть, надо было заявить свои права на престол, и тогда... Но нет, семя брошено. Надо ждать всходов.

И я ждал — как собака перед барсучьей норой. Когда же вернется Теодриг?

К ужину я, окончательно измученный, прилег ненадолго и задремал. Разбудил меня Пеллеас.

— Проснитесь, хозяин, лорд Теодриг вернулся.

Сон как рукой сняло.

— Когда?

— Только что. Я слышал крики, когда он въезжал во двор.

Я встал, плеснул в лицо воды из умывального тазика, переоделся, расправил складки плаща на плече и вышел навстречу королю.

Если ожидание вымотало меня, то Теодригу, судя по его виду, пришлось не легче. Под глазами у него были круги, лицо посерело от усталости и пыли; очевидно, он не спал и пробыл в седле дольше, чем собирался. Однако на губах его играла улыбка, и в моей душе шевельнулась надежда.

— Кубок мне! — крикнул он, входя в зал. — Несите всем кубки!

Я ждал, пока он первым подойдет ко мне и заговорит.

Король, в свою очередь, дожидался, когда принесут кубки, чтобы промочить пересохшее с дороги горло. Он отпил большой глоток, медленно, наслаждаясь мгновением.

— Ну, Мирддин Эмрис, — промолвил он наконец, ставя кубок и вытирая усы тыльной стороной ладони, — перед тобой — многострадальный союзник Верховного короля.

Мне хотелось испустить радостный вопль, но я сдержался и просто ответил:

— Что же, рад слышать. Но почему многострадальный?

Теодриг устало покачал головой.

— Потому что мне пришлось уламывать своих вождей. Они же, как один, противились твоему плану и выдвигали железные доводы, от которых я должен был отбиваться.

— И ты отбился.

— Да. — Он взглянул на мрачных советников: те обиженно молчали. — Хотя никто из них мне не помог! — Он еще раз обвел их взглядом и потер ладонью затылок. — Христом Богом клянусь, я убеждал так, словно от этого зависела моя жизнь...

— Очень может быть, что и зависит, — сказал я.

— Так или иначе, — продолжал Теодриг, — я славно потрудился для тебя, Мирддин Эмрис. Ради тебя я немало смирил свою гордость и готов еще немного ее смирить, чтобы сказать: ты теперь мой должник по гроб жизни.

— Хорошо. Такой долг я оплачу с радостью; по мне, большая честь — задолжать столь достойному владыке.

— Видел бы ты меня! Ллеу двигал моими устами и направлял мою мысль. Да что там, сам Ллеу не мог бы говорить убедительнее!

Разгоряченный успехом, он выпил еще пива и продолжал беспечно:

— Когда я ехал отсюда, я думал дать вождям случай подкрепить мое собственное мнение. Да, я был против. Однако, чем больше они говорили, чем больше возражали — тем больше мое сердце ожесточал ось против них.

Не обольщайся, Мирддин, я искал, как бы тебе отказать. Однако их советы были доводами самодовольных людишек, и они мне не понравились. По правде сказать, они меня напугали. Разве наша жизнь стала такой безопасной, наша страна так надежно защищена, что мы можем обойтись без поддержки других королей? Или мы уже неуязвимы? Или саксы отрастили крылья и улетели за море? Вот что, — победно прорычал Теодриг, — я спросил у них, и они не ответили. Итак, Мирддин, я схватился со своими вождями и одержал верх. — Он поднял кубок, я поднял свой. — Здоровье нового Верховного короля, да будет метким его копье!

Мы выпили. Я отдал чашу Пеллеасу и, воздев руки, как принято у бардов, произнес:

— Преданность твоя вознаградится, Теодриг. За то, что ты был верен сегодня, имя твое в этом краю будет жить вечно.

Он расплылся в щербатой улыбке.

— Прибавь сюда верность моих воинов! Пусть никто не сможет сказать, что Диведд не поддержал своего короля.

Я пробыл в Каер Мирддине еще день и выехал с Пеллеасом, советником Теодрига по имени Ллаур Эйлеро (одним из двух находившихся при нем неотступно) и отрядом из десяти воинов. Мы немедленно направились на север: я хотел до возвращения к Аврелию привлечь на его сторону как можно больше сторонников. Делал я это отчасти, полагаю, из тщеславия; стыдно признаться, но я хотел показать свое влияние, чтоб он больше мне доверял. Мне думалось, что без этого не обойтись.

Заполучив Диведд, я мог отправляться в другие королевства, не чувствуя себя попрошайкой. Теодрига ап Тейтфаллта уважали на севере, и, как я говорил, эти края связывали древние и благородные узы. Я не предвидел трудностей и оказался прав.

По дороге Ллаур рассказал, что случилось со времен моего правления в Диведде. Большую часть этого он слышал от старших, поскольку множество событий произошло еще до его рождения.

По его словам, весть о побоище в Годдеу достигла Маридуна. Мелвис был вне себя от горя, но, поскольку моего тела не нашли, все же не переставал надеяться.

— Король Мелвис до смертного часа был уверен в том, что вы живы, — рассказывал Ллаур, когда мы ехали холодными горными перевалами Ир Виддфа. — Все эти годы он и слышать не желал, что вы не вернетесь.

— Жаль, этого не случилось раньше, — печально промолвил я. — Как мне говорили, он погиб при нападении на виллу?

— Да, и с ним еще многие, — бесстрастно отвечал Ллаур. Да и что ему было волноваться? Все это было задолго до него — чуть ли не в другом мире. — Варвары напали с востока, и дозорные башни не помогли. Враг застал нас почти врасплох. Мы отбили его, конечно, но в тот день потеряли Мелвиса и виллу: Мелвис пал от удара топором, вилла сгорела от факела.

Некоторое время я молчал из уважения к памяти Мелвиса и всему тому, что он мне дал. Великий Свет, отведи ему почетное место на Твоем пиршестве!

— Ему наследовал Тейтфаллт?

— Да, племянник — сын его младшего брата Салаха.

— А, Салах, я и забыл про него. Я слышал, он ездил в Галлию принимать священнический сан?

— Да, насколько мне известно. Он вернулся за несколько лет до прискорбного набега помогать епископу Давиду — тот совсем состарился и не справлялся со всеми делами. Салах женился и вырастил двух сыновей: старшего, Гвителина, он посвятил церкви, младшего, Тейтфаллта, — народу Диведда.

Со временем Тейтфаллт показал себя в глазах советников Мелвиса умелым военачальником, и после гибели короля выбор, естественно, пал на него. Тейтфаллт правил мудро и умер в своей постели. В ту пору Теодриг уже возглавлял отцовскую дружину, и после смерти Тейтфаллта королем провозгласили его.

— Вот, значит, как все было, — задумчиво проговорил я. Королевство в сильных, умелых руках — и это хорошо. Я при всем желании не смог бы снова стать королем. Я нужен Аврелию, нужен Острову Могущественных много больше, чем когда-либо понадоблюсь Диведу. Господь Иисус направил мои стопы на иную дорогу; рок судил мне идти другим путем.

Если меня и пугала поездка на север, к месту жуткой гибели моей возлюбленной Ганиеды, то все пересиливало желание увидеть наконец ее могилу. Со дня исцеления я уже не чувствовал сводящей с ума горечи, которая охватила и едва не поглотила меня. Да, пустота в душе и горе остались со мной навечно, но бремя перестало быть невыносимым, и сердце согревала надежда: однажды мы соединимся по ту сторону смерти.

Итак, прежде чем направиться в старую крепость Кустеннина в Калиддонском лесу, я попросил Пеллеаса проводить меня к могиле жены. Он остался возле рощицы с лошадьми, а я ступил под лиственный кров, словно в часовню.

Неправдой будет сказать, что вид холмика на поляне, заросшего жимолостью и викой, меня не всколыхнул: я зарыдал, и слезы мои были горьки и сладостны.

На маленьком холмике, под которым покоилось в дубовом гробу тело моей жены, стоял простой серый камень: обтесанная сланцевая плита с выбитым крестом и незатейливой латинской надписью чуть пониже:

HIC TVMVLO IACET

GANIEDA FILIA CONSTENTIVS

IN PAX CHRISTVS

Я провел пальцами по ровным каменным буквам и прошептал:

— Здесь в могиле лежит Ганиеда, дочь Кустеннина, в мире Христовом.

Надпись не упоминала о ребенке и о моем сердце, а зря, ибо их обоих похоронили здесь.

По крайней мере место и впрямь было мирное, недалеко от того, где она погибла, и почти заброшенное. И хорошо — бездумный прохожий не сможет случайно его осквернить.

Я преклонил колени и долго молился, а встав, ощутил, как в душе разлился мир. Из рощицы я вышел со спокойным сердцем и разумом.

Мы с Пеллеасом вернулись к спутникам и поехали в Годдеу.

Мне следовало знать, что я увижу, и приготовиться к этому. Но я был застигнут врасплох. Столько всего произошло за такое короткое время, что вид Кустеннина и его жилища, ничуть не изменившихся, потряс меня не меньше перемен в Маридуне. Вот он стоял, такой же громадный, как в первую нашу встречу: гордый монарх Калиддона, король Дивного Народа, великий воевода и правитель могущественной страны.

Подобно Аваллаху и другим атлантам, он был неподвластен течению времени. Все в нем осталось таким же, как в ту давнюю пору, и даже два черных волкодава так же сидели у его ног.

Он шагнул навстречу, я спрыгнул с седла и кинулся к нему. Без единого слова он заключил меня в мощные объятия, как при прежних наших бесчисленных свиданиях.

— Мирддин, сынок, — пробасил он, — ты восстал из мертвых.

— Да, — отвечал я.

Он отодвинул меня на расстояние вытянутой руки и всмотрелся внимательнее. В глазах его стояли слезы.

— Вот уж не думал снова увидеть тебя... — Он перевел взгляд на Пеллеаса и легонько кивнул ему. — Пеллеас стоял на том, что ты жив, и не оставлял поисков. Мне бы его веру...

— Мне жаль, что я не вернулся раньше.

— Был на Ганиединой могилке?

— Только что оттуда. Хороший камень.

— Да, я заказал его священникам из Каерлигала.

Я заметил, что он не упоминает сына, и спросил:

— А Гвендолау?

— Похоронен на поле битвы. Я отвезу тебя, если хочешь; но ты сам вспомнишь место.

— Я не забывал его. И не забуду.

— Мы отдали должное покойным, — сказал Кустеннин, — теперь поговорим о живых. У меня еще сын — несколько лет назад я женился, и моя супруга недавно разрешилась мальчиком.

Это была радостная весть; я так ему и сказал. Кустеннин был доволен — рождение ребенка много для него значило.

— Как назвали?

— Куномор, — отвечал он. — Имя старое, но хорошее.

— Что ж, пусть растет достойным своих славных предков, — сказал я.

— Заходи, отдохнешь с дороги. Поедим и выпьем вместе, — промолвил ласково Кустеннин, увлекая меня за собой. Он крепко держал меня за локоть, словно боялся, что я вновь исчезну, стоит меня отпустить на мгновение. — Заодно посмотришь на моего младшенького.

Мы выпили и поели. Я увидел его сына, который выглядел, как любой младенец. После ужина я цел и лег спать, вспоминая, как впервые ночевал под этой крышей: нескладный мальчишка в волчьей шкуре, одинокий и полудикий, безнадежно влюбленный в прекраснейшую девушку на свете.

На следующий день я отыскал могилу Гвендолау и помолился благому Богу о его душе. Только вечером зашел разговор о цели моего приезда.

— Ну, Мирддин Вильт, — сказал Кустеннин, хлопая по ноге собачьим поводком, — какие новости в большом мире за пределами этой чащи?

Мы прогуливались по самому краю леса, перед нами бежала новая собака Кустеннина, которую он обучал.

— Вот тебе новость, — сказал я, поняв, что король приглашает к разговору. — Вортигерн мертв.

— Славно! — Он устремил взгляд на дорогу. — Пусть здравствуют его враги!

— Да, их немало.

— Кто будет Верховным королем вместо него?

— А нам нужен Верховный король? — спросил я, желая испытать его мнение.

Он быстро взглянул на меня, словно проверял, серьезно ли я говорю.

— Да, думаю, нужен. Верховная власть — хорошая вещь, несмотря на то что натворил Вортигерн. С каждым годом саксы становятся все более дерзкими. Невозможно каждому королю защищать свой клочок земли. Чтобы выжить, надо поддерживать друг друга. — Он резко смолк.

— Но?

Кустеннин остановился и повернулся ко мне.

— Но нам не нужен новый Вортигерн, который будет сидеть сиднем, упиваться славой и властью, грести под себя золото, привечать саксов и раздавать им земли, потому что боится встретиться с ними в честном бою... — Он выплеснул наболевшее и снова смолк. Потом продолжил уже спокойнее: — Нам нужен предводитель — военачальник, который поведет объединенную дружину.

— Dux Britanniarum, — задумчиво произнес я. — Верховный воевода.

— Да, вот кто нам нужен, а не еще один Вортигерн. — Кустеннин двинулся дальше по дороге.

— И все же нам потребуется Верховный король, — осторожно возразил я, — чтобы сдерживать других королей.

— Да, — согласился Кустеннин, — и снабжать войско из мошны подчиненных ему правителей. Однако на поле боя главенство должно принадлежать воеводе. В бою много забот, не хватало только думать, как бы не обидеть кого или не оказаться без припасов, оттого что кто- то не прислал обещанную помощь. При том, как мы сражаемся, — посетовал он, — удивительно, что нас еще не всех истребили.

У меня в голове начал складываться план.

— А если я скажу, что твои мысли уже сделались явью?

Кустеннин рассмеялся.

— Отвечу, что ты и впрямь чародей — главный чародей Острова Могущественных!

— Но согласишься ли ты поддержать такого человека?

— Как же иначе? Я уже сказал, что поддержу. — Он взглянул на меня. — Есть ли такой человек?

— Пока нет, но будет. Скоро.

— Кто это?

— Тот, кто убил Вортигерна... вернее, те. Их двое — братья.

— Братья!

— Более того, короли Диведда уже решили их поддержать.

Кустеннин задумался.

— Кто эти замечательные люди?

— Аврелий и Утер, сыновья Константина. Полагаю, при поддержке кимрских и северных королей Аврелий станет Верховным королем.

— А второй — Утер?

— Военачальником, о котором ты говорил.

Кустеннин понемногу начинал видеть то, что открылось мне. Он кивнул, потом спросил:

— Западные владыки готовы идти за ним?

— Да, — заверил я. — С ними я говорил, как сейчас говорю с тобой. От их имени Теодриг послал своего советника — он в моей свите, — дабы подтвердить мои слова: западные владыки поддержали Аврелия.

Кустеннин легонько хлестнул поводком по ладони.

— Тогда и северные владыки его поддержат. — Он мрачно улыбнулся. — И, клянусь Богом, которому ты служишь, хорошо бы ты оказался прав.

— Прав я или ошибаюсь, — сказал я, — однако новый король и его брат — единственная наша надежда.

На следующий день Кустеннин отправил гонцов к своим вождям и воеводам, прося их собраться в Годдеу и поддержать Аврелия как Верховного короля и Утера как верховного воеводу. Я в общих чертах догадывался, что ответят вожди, но не знал, как это воспримет Утер.

Это мне вскорости предстояло выяснить.

Глава 4

Не скажу, чтобы Утер скакал от радости, услышав о решении северных владык: они поддержат Аврелия, если Утер возглавит войско. Утер сам метил в Верховные короли, и предложение показалось ему унизительным.

Я изложил ультиматум в первые же минуты по возвращении из Годдеу. Кустеннин, подобно Теодригу, отправил со мной советников, и Аврелий видел их, когда мы въезжали в лагерь холодные и вымокшие, потому что моросило с утра. Король потребовал меня к себе еще до того, как я переоделся в сухое. Аврелий с Утером выслушали мой краткий рассказ, и Утер заговорил первым:

— Значит, лающему псу бросили кость, чтобы заткнуть пасть?

Я не ответил, и он продолжал, тыча кулаком мне прямо в лицо:

— Это ты их подговорил! Ты, Мерлин, вечно лезешь в чужие дела!

Аврелий хранил спокойствие:

— Утер, не принимай так...

— А как принимать, братец дорогой? Меня делают твоим оруженосцем, а ты сидишь и молчишь, — упорствовал Утер. — Я мог бы по меньшей мере стать королем.

— Замысел принадлежит Кустеннину, — сказал я, — а насчет того, что это будет условием, решил не я, а его вожди. И все же, я считаю, что мысль неплохая.

— Подумай, Утер, — сказал Аврелий, ища, чем бы задобрить брата, — из нас двоих ты лучше воюешь.

— Верно, — буркнул Утер.

— А я старше, значит, править мне. — Аврелий устремил на него строгий взгляд.

— Тоже верно, — признал Утер.

— Так что мешает тебе сделаться верховным воеводой?

— Это оскорбление,— фыркнул Утер.

Я проглотил слова, вертевшиеся на языке.

Аврелий положил руку брату на плечо.

— С каких это пор оскорбительно возглавлять величайшее воинство мира?

Утер смягчился. Аврелий продолжал бить в ту же точку.

— Разве оскорбительно быть верховным воеводой всех бриттов? Подумай, Утер! Сотни тысяч людей под твоим началом! — тысячи тысяч! — и все смотрят на тебя. Ты завоюешь великую славу, твое имя останется в веках.

Аврелий бесстыдно играл на самолюбии брата и, надо сказать, с успехом.

— Величайшее воинство Империи, — пробормотал Утер.

— В прежние времена, — вставил я, — верховный военачальник звался Dux Britanniarum. Максим Магн носил этот титул до того, как стать императором.

— Вот видишь? Со времен императора Максима у нас не было верховного военачальника. Прекрасный титул, и ты один будешь его носить. — На этом месте Аврелий смолк, отступил на шаг и вскинул руки в старинном римском приветствии: — Здрав будь, Утер, Dux Britanniarum!

Утер не мог долее сдерживаться, он расплылся в улыбке и ответил:

— Здрав будь, Аврелий, Верховный король бриттов!

Они со смехом обнялись — одно слово, мальчишки! Я дал им повеселиться, потом объявил:

— Так вот, Теодриг и Кустеннин ждут ответа от вас обоих. Их советники у меня в шатре и хотят с вами поговорить, прежде чем возвращаться к своим господам. Думаю, не следует их больше томить.

Не знаю, где Аврелий научился так обращаться с людьми, но делал он это мастерски. Мало того: он обладал достоинством, которое выручало его, когда не помогали слова. Сказать, что он взял советников лестью и уговорами, значило бы солгать. Он действовал куда тоньше.

Он не уговаривал, а убеждал, не льстил, а поднимал людей в их собственных глазах. С Утером он, естественно, обращался иначе. При этом в нем не было ни лжи, ни коварства. В его жилах текла кровь императоров, которую он не хотел бесчестить.

Узнав Аврелия ближе, я проникся к нему любовью и уважением. Такой человек и был нужен нашему народу. Я видел: вот кто объединит королевства под своей властью, а Утер поведет их в бой. Вместе они составляли внушительную силу, хотя ясно было, кто мудрей и сильней.

Утер попросту не обладал нужным складом характера. Вероятно, не его в том вина. Такие люди, как Аврелий, рождаются редко. Просто Утеру не повезло — он был братом Аврелия и всю жизнь оставался в его тени. Вот почему я решил никогда их не сравнивать, даже не хвалить Аврелия в присутствии Утера — или даже в его отсутствие, — не добавив нескольких приятных слов в адрес самого Утера.

Пустяк, скажете вы, но на таких пустяках и строятся империи.

Северные и западные королевства встали под знамена Утера, и непокорные владыки Ллогрии внезапно поняли, что могут распрощаться с мечтами о верховном владычестве. Большая часть, если и не осознала всех выгод единства, то хотя бы поняла, что разумнее будет покориться, и присоединилась к северу и западу в поддержке Аврелия.

Остальные, сжигаемые и ослепляемые жаждой власти, представляли собой серьезную угрозу. Они готовы были биться с Аврелием за престол; пламя их страсти могла угасить лишь кровь. И кровь лилась: много доблестных воинов, способных сразиться с ютами и саксами, пали от руки соплеменников.

Однако непокорных надо было смирить. Мы видели: Аврелий будет править всеми или никем. Иного пути нет.

Я был рядом с ним, поддерживал его в бою, как некогда Талиесин Эльфина. А в то долгое, трудное лето он очень нуждался в поддержке. Наступали минуты, когда обычная уверенность ему изменяла, он начинал сомневаться и даже отчаиваться.

— Ничто не стоит такой цены, Мерлин, — говорил он, и тогда я отыскивал слова ободрения.

Утеру не по душе было сражаться с союзниками, но он был воином до мозга костей и часто шел на то, от чего уклонились бы другие. Его стали бояться: «Утер, — шептались вокруг, — охотничий пес Аврелия, хладнокровный убийца, который любому перегрызет горло, скажи хозяин хоть слово».

На самом деле он был не столько хладнокровен, сколько предан, и преданность его брату, самому верховному престолу не знала границ. Я научился уважать и Утера. Его упорство шло от любви — любви истинной и чистой. Редко кто умеет любить так бескорыстно, как Утер Аврелия.

Меня, впрочем, рыжий удалец невзлюбил с первого взгляда. Он относился ко мне с той беспричинной подозрительностью, которую вызывает все непонятное у многих так называемых «просвещенных людей». Он терпел меня, а со временем даже принял и научился ценить мой совет. Ибо он понял, что я не желаю ему вреда и тоже люблю Аврелия.

Да, на нас троих стоило взглянуть, когда мы разъезжали среди своих воинов, по большей части пеших (лошадей на всех не хватало), постоянно голодных, усталых, грязных, раненых и больных. Однако мы не сдавались. Мы рвались к верховному престолу, как гончие, взявшие олений след, и нас было не остановить.

Одна за другой ллогрские дружины переходили на нашу сторону. Один за другим южные владыки присягали Аврелию на верность: Дунаут, правитель воинственных бригантов, Коледак, повелитель древних иценов и катувеллаунов, Моргнат, вождь богатых и независимых белгов, Горлас, властитель заносчивых корнубийцев, — гордецы как на подбор. Однако все они преклонили колени перед Аврелием.

И вот в последние дни бабьего лета перед тем как осенние ливни накрыли землю мокрым плащом, мы наконец выступили против Хенгиста.

Время было выбрано не самое лучшее. Мы могли бы переждать зиму, чтобы накопить силы и подлечить раны. Можно было даже сделать передышку и короновать Аврелия. Однако ему невмоготу было терпеть, что саксонские полчища топчут британскую землю.

— Давайте коронуем меня позже, — сказал Аврелий, — если останется что короновать.

К тому же, как указывал Утер, передышка даст Хенгисту возможность собрать еще людей: с весенним разливом из-за Узкого моря подойдут новые корабли. Да и на верность ллогрских правителей особо рассчитывать не приходится: за долгие зимние месяцы они успеют позабыть свои клятвы. Лучше выступить сейчас и покончить с этим раз и навсегда.

То же самое посоветовал бы и я. Хенгист и так набрался сил за долгое лето. К нему присоединился его брат Хоре с шестью кораблями воинов. Они встали лагерем на восточном побережье, которое еще у римлян получило название саксонского. Для защиты от варваров римляне выстроили здесь крепости. Часть этих крепостей вместе с прилежащими землями подарил саксам Вортигерн, другие они захватили сами.

Мы двинулись на восток, к саксонскому побережью, готовые, если потребуется, приступить к самым крепостям. Однако саксы и не думали укрываться за стенами — изголодавшись по крови, они двинулись нам навстречу.

Аврелий утвердил свой штандарт, имперского орла, и разбил шатер на холме, с которого открывался вид на брод у реки Нене. Где-то за рекой укрылось воинство Хенгиста.

— Это место нам подходит, — объявил Аврелий. — Орел не слетит с этого холма, доколе саксы не будут оттеснены в море! — С этими словами он вонзил меч в землю и ушел отдыхать в шатер.

Хотя наши люди за лето навидались больших сражений, в лагере в тот день царило необычное волнение. Слышались разговоры и громкий смех, любая работа в предвкушении боя выполнялась легко и весело.

Одной из причин этого, решил я, была общая вера в Утера. Он показал себя прирожденным полководцем: быстрым, решительным и в то же время хладнокровным в гуще сражения, превосходным наездником, искусным в обращении с копьем и мечом, — короче, более чем достойным соперником любому супостату.

Другая же причина заключалась в том, что мы наконец-то сошлись с настоящим неприятелем. Завтра мы будем сражаться с саксами, а не покорять соплеменников. На поле нас ждет истинный враг, а не возможный друг. И мысль эта поднимала дух воинов.

Я уже шел в шатер, когда меня остановил Утер (он направлялся к своим военачальникам).

— Лорд Эмрис, — сказал он с оттенком обычной колкости в голосе, — прошу на одно слово.

— Да?

— Хорошо бы вечером послушать песню. Думаю, завтра люди будут драться ожесточеннее, если песня зажжет в их сердце огонь.

Мне казалось, что боевой дух в стане и без того высок, к тому же среди нас были два-три арфиста — барды других королей, которые нередко пели для воинов. Тем не менее я ответил:

— Хорошая мысль. Я попрошу кого-нибудь из арфистов. Кого бы ты предпочел?

— Тебя, Мирддин. — Он употребил кимрскую форму моего имени, что с ним случалось редко. — Пожалуйста.

— Зачем, Утер? — Я уловил в его тоне какие-то незнакомые нотки.

— Простых воинов это поддержит, — сказал он, отводя глаза.

— Простых воинов, — повторил я и замолчал.

Молчания он не выносил, поэтому его прорвало:

— Ладно, ладно, не только простых.

— Кого же еще?

— Меня. — Он с досадой хлопнул себя по ляжке, как будто признание далось ему нелегко. В глазах его читалась боль. Или страх. — Ну как, Мерлин?

— Конечно, Утер. Но ты должен объяснить мне, в чем дело.

Он подошел почти вплотную и понизил голос.

— Собственно, почему бы тебе не знать... — начал он и осекся, не зная, какие подобрать слова. — Из-за реки вернулись мои лазутчики...

— И?

— Если их подсчеты точны — а я за это ручаюсь жизнью, — таких воинств не видели на нашем острове.

— Это еще ни о чем не говорит. Сколько у них человек?

— Будь нас в пять раз больше, мы бы все равно не сравнялись с ними в числе! — резанул он. — Теперь ты знаешь все.

Итак, Хенгист немало потрудился летом, и его усилия принесли плоды.

— Однако воинам этого знать не следует. Так?

— Сами скоро увидят.

— Скажи им, Утер. Нельзя, чтобы они увидели это завтра на поле битвы.

— Думаешь, лучше им терзаться тревогою всю ночь?

Он зашагал прочь, не сказав больше ни слова, а я вошел в шатер, велел Пеллеасу натянуть струны и настроить арфу, чтобы спеть, как просил Утер. Потом я отдохнул, а после ужина, когда войско собралось у огромного огненного кольца (его разожгли по приказу Утера), стал готовиться.

Мне думалось, что много людей (может быть, большинство ныне живущих) никогда не слышали истинного барда. Воины помоложе уж точно. Горько будет, если они завтра сойдут в могилу, так и не изведав мощи безупречного слова. Значит, надо им ее показать.

Я разделся, помылся и облачился в свои лучшие одежды. У меня был пояс из спиральных серебряных дисков — подарок одного из приближенных Аврелия. Пеллеас натер его до блеска. Волосы я зачесал назад и подвязал кожаным ремешком, потом надел темно-синий плащ, а Пеллеас расправил складки и скрепил их на плече подарком Хариты — пряжкой Талиесина в виде оленьих голов. Взяв арфу, я выступил в темноту, чтобы петь перед объединенной дружиной Острова Могущественных.

Звезды остриями копий метили в серебряный щит луны, только-только поднявшийся над горизонтом. Я встал перед воинами и запел — пляшущий огонь перед стеной пламени, бушующая гроза, глас, что молнией падет с облачных небес, крик торжества у Врат смерти.

Я пел, наполняя сердца отвагой, а руки — крепостью. Я пел о доблести, мощи, благородстве. Я пел о чести.

Я пел о том, что Господь Иисус Христос в силах избавить их души от вечной ночи, и песнь моя стала молитвой — святой и высокой.

Слова, ликуя, срывались с моих губ, а воины внимали в благоговейном молчании. Их лица лучились: то были уже не смертные, но боги-воители, которые с радостью отдадут жизнь за братьев и за родной очаг. Я видел, как величественный и страшный дух снизошел на стан: Клота, дух справедливости в бою, и в горсти его было черное пламя судьбы.

«Начинается, — подумал я. — С этой самой ночи мы станем отвоевывать Британию...».

Глава 5

Утер разбудил нас до зари. Мы позавтракали, в темноте натянули доспехи, выступили на позиции и стали на вершине холма над бродом, ожидая рассвета. За спящей Нене выстраивались саксы: десятитысячная рать неотвратимо сбегала с соседних склонов, словно тень от облака в солнечный день. Но то была не просто тень! Великий Свет, сколько же их было!

Хенгист и впрямь накопил силы: видимо, он все лето собирал подкрепление с родины. Здесь были не только саксы, но и англы, юты, фризы, пикты и, разумеется, ирландские скотты. Все пришли на зов Хенгиста.

Напротив, наши ряды словно поредели со вчерашнего дня, когда воинов, мнилось, было больше, чем звезд на небе. Утеровы лазутчики не обманули: на каждого нашего воина приходилось пять неприятельских.

— Ллеу и Зевс! — воскликнул Утер при виде врага. — Откуда их столько взялось?

— Неважно, — ответил я. — Важнее знать, куда они денутся.

— Славно сказано, Мерлин, — заметил Аврелий. — Сегодня мы отправим их прямиком к Одину: пусть объяснят ему, почему не смогли одержать верх над горсткою бриттов.

Они с Утером в последний раз обсудили план сражения, однако, поскольку все было решено и подготовлено заранее, менять ничего не пришлось. Утер отсалютовал брату и выехал на свое место впереди войска.

— Молись своему Иисусу, Мерлин; уверен, Он услышит тебя и дарует нам победу! — крикнул он мне.

Утер впервые проявил хоть какой-то интерес к Иисусу, и я ответил:

— Мой Господь слышит тебя, Утер, и всегда готов прийти на помощь тому, кто призывает Его имя — даже сейчас!

— Да будет так! — Утер взмахнул поводьями и поскакал вперед.

Бритты медленно спустились к броду и остановились подождать, пока противник перейдет реку. Мы не хотели сражаться, имея за спинами воду, однако могли бы получить некоторый выигрыш, напав на саксов посреди потока, — если сумеем достаточно растянуть строй. Впрочем, здесь таилась опасность, если варвары вплавь обогнут нас с фланга и выберутся на высокий берег за нашими спинами.

Чтобы этого не случилось, Утер оставил треть войска позади — поддержать фланги в случае надобности. Аврелий возглавлял арьергард, я, по обыкновению, держался возле него. Пеллеас ехал рядом со мной, мрачный и решительный: мы с ним договорились любой ценой защищать Верховного короля.

Аврелий командовал теми из людей Хоеля, которые не отплыли к своему повелителю. С нами же был и Горлас — его конная дружина была второй по размеру после Теодриговой.

По приказу Утера передние ряды двинулись — пешие и конные разом. В последний миг, когда два войска должны будут сойтись, всадники вырвутся вперед, чтобы обрушить на передовых врагов молнии мечей и гром конских копыт.

Наши воины ринулись вниз по длинному склону. Как и ожидалось, противник двинулся навстречу — самые отчаянные уже добежали до берега и прыгали в воду. Однако Хенгист предвидел это и удержал войско, прежде чем оно оказалось в уязвимой позиции. Саксы остановились на своей стороне реки и принялись криками вызывать нас на бой.

Их оскорбления и насмешки долетали даже до нас. Аврелий дергал поводья, заставляя лошадь трясти головой и фыркать.

— Как они додумались? — вслух спросил он, потом повернулся ко мне. — Что теперь сделает Утер?

Ответа долго ждать не пришлось; к нам во весь опор подлетел гонец.

— Лорд Утер просит вас немедленно подъехать к нему на поле, — произнес юноша срывающимся от волнения голосом.

— Хорошо, — отвечал Аврелий. — Что-нибудь еще?

— Держите середину, — произнес гонец, передавая слова военачальника.

— Держать середину? И все?

Гонец кивнул, развернул коня и поскакал обратно.

Аврелий дал Горласу знак следовать, и мы понеслись с холма к реке. Сперва мы не понимали, что затеял наш предводитель, — быть может, не понял и Хенгист! Однако, как только мы оказались за спиной Утера, весь передовой строй, все конные развернулись и быстро поскакали вверх по течению, оставив на берегу пеших. Мы заняли то место, которое оголил Утер, и стали ждать.

Хенгист ответил на этот маневр звуком саксонского боевого рога, от которого кровь леденеет в жилах. Шум на берегу реки стоял оглушительный.

Пикты приплясывали от нетерпения и пускали стрелы; юты и фризы ударяли копьями в обтянутые кожей щиты; скотты, голые, размалеванные соком вайды, в шипастых венцах из собственных, вымазанных известью волос, орали оглушительные боевые песни, а тем временем саксонские берсерки завывали и хлопали друг друга так, что кожа их краснела и переставала чувствовать боль. Повсюду, куда ни глянь, пританцовывающие варвары орут и скалят зубы, прыгают с берега в воду и обратно и беспрерывно, беспрестанно выкрикивают оскорбления.

Среди воинов Верховного короля некоторые впервые видели саксов. Они были не готовы к гнусному зрелищу, к жутким звукам, бьющим в самый мозг. Варвары пытались испугать противника, и им это удалось сполна. Если б не уверенное спокойствие ветеранов, думаю, многие новички обратились бы в бегство еще до атаки. А так мы стояли, преисполненные нетерпения и страха.

Плохо, когда перед боем приходится ждать: сомнения отыскивают брешь в самой крепкой решимости, и мужество постепенно уходит. Однако ничего не поделать — Утеру нужно время, чтобы занять новую позицию. И мы ждали.

Конница Утера исчезла в леске у реки. Хенгист заметил маневр и отрядил часть войска выше по течению, чтобы дать отпор коннице. Так мы и стояли, лицом к лицу с врагом, и никто не хотел первым войти в воду.

Внезапно я задумался над тем, где же Утер пересечет реку. Другого брода поблизости не было. Я нагнулся к Аврелию, но не успел ничего спросить, как с противоположного берега донеслись вопли.

— Они наступают! — крикнул Аврелий. — Силы небесные, помогите!

Хенгист успел оценить положение, решил, что отсутствие Утера искупает для него трудности боя в воде, и подал сигнал к атаке.

Враги неслись потоком. При виде катящейся громады наши передовые ряды непроизвольно попятились.

— Стоять! — крикнул Аврелий своим военачальникам; его приказ повторили по рядам.

Тех, кто первым выбежал на мелководье, встретил ответный натиск наших войск. Таким огромным было желание не дать саксам пройти, что атака захлебнулась и наступающие отпрянули назад. Враги вопили от ярости.

И закипела битва. Ненависть, скопившаяся за долгое лето, вспыхнула жарким пламенем. Стоя по пояс в воде, воины рубились топорами и мечами. Весь мир наполнился грохотом стали о сталь. Нене бурлила вокруг ратников, в медленную темную струю вплелась алая.

Лишь решимость удерживала наше немногочисленное войско от разгрома. Решимость, да еще кони, которых боялись варвары, — и не зря, поскольку хороший боевой конь, наделенный не менее смертоносным оружием, стоит наездника.

Однако мало-помалу начало сказываться численное превосходство противника. Когда выдохся первый порыв, Хенгист сумел обойти нас с флангов, и Аврелий вынужден был, ослабив центр, перебросить туда часть людей, чтобы не оказаться в кольце.

— Утер или подоспеет сейчас, или будет нас хоронить, — мрачно промолвил Верховный король, вынимая из ножен меч. — Без конницы мы центр долго не удержим.

Я уже вынул меч, но сейчас опустил его и сказал:

— Мой король, победа наша! Вырвем ее у язычника и покажем ему, что такое бритты во гневе.

Аврелий улыбнулся.

— Верю, ты говоришь искренне, Мерлин.

— Лишь глупец шутит на поле битвы.

— Что ж, попробуем. — И Аврелий, пришпорив коня, устремился в бой.

Как я уже говорил, центр наш поредел и мог не сдержать вражеского натиска. Сюда и помчался Аврелий, не думая о собственной безопасности.

Утер был бы вне себя; он всячески ограждал брата, стараясь по возможности держать его дальше от боя. Объяснял он это так: «Я выиграл столько сражений, чтоб сделать его Верховным королем! Не хватало мне теперь, чтоб он сунул башку под вражеский меч».

У Аврелия не было чувства опасности. Он не умел взвешивать риск и потому совершал поступки, которые в одних обстоятельствах могут быть сочтены доблестными, в других — опрометчивыми. Утер оберегал брата, потому что знал это его свойство.

Однако сейчас Утера рядом не было, и Аврелий, видя слабое место, поспешил закрыть его своей грудью. Я никогда не видел, чтобы человек был так беспечен в бою. Любо было смотреть, как он бьется. И страшно.

Страшно, потому что мне выпало его беречь, а эта задача оказалась не из простых. Аврелий рисковал за двоих, а я еле-еле поспевал за ним. За себя я не боялся; такая мысль даже не приходила мне в голову. А вот за Аврелия переживал, потому что Утер говорил правду: мы немало претерпели, чтобы возвести его на верховный престол. Я решил, что не дам ему понапрасну сложить голову — пусть даже геройски!

Мы бились плечом к плечу, мой король и я. Словно близнецы, сросшиеся от рождения, мы разом наносили удары. Враги падали перед нами, а наши соратники, видя, как король врубается в гущу сечи, приободрялись и удваивали усилия. Однако, несмотря ни на что, враг по-прежнему теснил нас.

С каждым новым натиском мы отступали. Словно морской вал на берег, враги накатывали на нас, камень за камнем, песчинка за песчинкой увлекая нас в бушующий водоворот. Каждая новая волна отдавалась в моих костях. И я ждал, когда же войду в то странное зачарованное состояние, в котором привык биться.

Однако этого не происходило.

Я сообразил, что не приходил в боевое исступление со времени Годдеу. Мне пока не случилось показать себя в битвах на стороне Аврелия. По правде сказать, до сего дня я ни разу не обнажил меч — не было нужды.

Однако сейчас сражаться пришлось, и я сражался, как все, с тоской вспоминая свой старый меч, о который другие клинки разбивались, словно стекляшки. Великий меч Аваллаха, подаренный мне Харитой давным-давно. Что сталось с ним?

Неужто и он, как многое другое, лежит в Годдеу?

Глупец! Разве сейчас время думать о таких вещах? Уберечь жизнь свою и Аврелия — вот единственная задача, тем более трудная, что король нисколько не думал о себе.

Нас теснили прочь от реки, и нам приходилось отходить, чтобы не оказаться в окружении. Бой теперь шел вдали от брода, но англы, юты, ирландцы и пикты еще продолжали переходить Нене. Трудно поверить, но большая часть Хенгистова войска по-прежнему оставалась на другом берегу!

Скоро они раздавят нас своим числом.

Где Утер?

“Великий Свет, — молился я, — если Ты намерен спасти нас сегодня, пусть это случится сейчас!”

Мы, крепко стиснув зубы, рубились с противником, каждым ударом сражая врага, но продолжали отступать по мере того, как все новые и новые варвары форсировали реку. Один за другим отряды обходили нас с фланга. Мы были почти окружены, и вражеское кольцо сжималось — смертельное кольцо, как называют его воины, ибо спасения из него нет.

Где Утер?

Саксы, сочтя, по всей видимости, что союзники нас покинули, вопили и призывали своих жутких богов — Одина, Тиу и Тора, — чтобы рубить, убивать, калечить. Одержимые жаждой крови, они бились, не щадя сил.

Я разил всякий раз, как замечал незащищенный участок тела, без устали, словно жнец перед надвигающейся грозой. Я собрал богатый урожай, но жатва не доставила мне радости. Люди падали под моим сверкающим клинком или под копытами моего скакуна. Другие дико кричали, лишившись руки или ноги; закаленные воины вопили от ран. Я видел некогда прекрасные лица — загорелые, обрамленные светлыми волосами, с глазами цвета зимнего льда — искаженными гримасой боли, израненными, залитыми кровью.

Однако, сколько б я ни убивал, врагов меньше не становилось. Они лезли со всех сторон, размахивая зазубренными топорами. Один из их предводителей с оглушительным воплем прыгнул к моей лошади и, обхватив ее рукой за шею, замахнулся на меня топором.

Я откинулся в седле. Окровавленное лезвие рассекло воздух там, где только что была моя голова. Я сделал выпад, и острие меча вошло ему под ребра. Он с криком выронил топор и, уже падая, обеими руками повис на моем мече в надежде увлечь меня на землю. Меня тащило вниз, и один из его товарищей в остервенении поднял топор, чтобы рассечь мне череп.

Я видел, как лезвие взмыло в воздух. В следующий миг из запястья врага хлынула кровь и топор отлетел прочь. Это подоспел на выручку Пеллеас; уже не впервые за этот день его меч избавил меня от смерти. «Будь с королем!» — крикнул я, вырывая у мертвеца меч.

Пеллеас повернулся и поскакал вслед за Аврелием. Тот во весь опор мчался вперед, оставляя за собой груду поверженных тел.

Бритты бились, как богатыри. Не было еще войска доблестней... Но мы не могли переломить ход битвы. На место поверженного врага вставали четверо новых; мы поразили тысячу, но оставалось еще пять. Тем временем наши храбрые соратники гибли в безжалостной бойне.

Враг уже полностью окружил нас. Аврелий приказал поворачивать. С этого начинается разгром войска. Поняв, что мы обречены, мы бросились на прорыв. Не знаю, откуда взялись у нас силы, но с молитвами и ругательствами, сжимая сломанные клинки, мы вновь отбросили вопящих берсерков.

Хенгист в ярости бросил на нас остальное воинство; всех, кроме хускарлов — своей личной дружины, куда отбирали самых сильных и страшных саксонских воинов. Он хотел окончательно раздавить нас.

Враги бежали через реку навстречу нам, и на их лицах было упоение ненавистью. Неприятель медленно сминал наши ряды. Головы наших соратников уже торчали на верхушках длинных вражеских копий. По воздуху плыл запах горящей плоти. Хенгист праздновал победу, не дожидаясь конца сражения.

Однако праздновал он рано, потому что битва еще не закончилась.

Первым это увидел Аврелий.

— Утер! — вскричал он. — Утер взял в плен Хенгиста!

Как он заметил это в гуще сражения, сказать не могу. Однако я поднял глаза, взглянул на противоположный берег — враги оттеснили нас на возвышенное место, с которого мы начали сражение, — и увидел, что украшенный конскими хвостами штандарт Хенгиста теперь окружила конница, и бой закончен. Остальные всадники Утера во весь опор летели к реке наперерез войску, спешившему на выручку своему предводителю.

Не знаю, когда Хенгист понял свою ошибку, но, думаю, осознание пронзило его, как холодная сталь под ребра, когда он оглянулся и увидел конницу Утера на полном скаку.

Мы же почувствовали, что в битве, казалось, уже проигранной, наступил перелом, и ринулись вперед. И тут, словно по волшебству, противник рассеялся.

В тот же миг удача отвернулась от неприятеля. Аврелий, не теряя ни минуты, пришпорил коня, схватил королевский штандарт и, размахивая гордым орлом, устремился к реке.

Великий Свет, мы спасены!

Аврелий наступал быстро и беспощадно. Уцелевшие конники молниеносно сплотились вокруг него и ударили в спину отступающему врагу.

Бесславное дело — добивать бегущего неприятеля. Бесславное, но необходимое.

Варвары оказались по грудь в воде между двумя войсками. Они не могли ни двинуться вперед, ни отступить. В их рядах началось смятение, затем хаос. Хенгист был в плену, его телохранители убиты или связаны.

Странное дело с этими варварами: стоит взять в плен предводителя, как они разом теряют боевой дух. Убей его — и они будут сражаться за честь сопровождать его на Валгаллу. Но, когда он оказывается в плену, впадают в оцепенение.

Словно у них один мозг, одна воля — воля и мозг предводителя. Без него они сразу поддаются отчаянию и страху.

Вот почему, несмотря на численное превосходство, несмотря на то что наше войско было почти разбито, едва Утер поднес клинок к горлу Хенгиста, победа перешла к бриттам.

Бой продолжался отдельными островками: ирландцы и пикты сражались вокруг своих вождей, но с ними удалось быстро разделаться. Последуй их примеру саксы, Утер не терзался бы сейчас, не зная, что делать с пленниками.

Разумеется, Аврелий не собирался брать пленных: бой шел не на жизнь, а на смерть. Если бы верх взяли саксы, они б не пощадили никого. В пылу боя воин убивает без колебаний, однако немногие цивилизованные люди способны зарубить безоружного и связанного человека.

Я говорю это потому, что после сражения осталось несколько тысяч живых саксов и мы просто не могли истребить их всех. Сделай мы это, мы стали бы худшими варварами, чем наши противники!

— Ну? — спросил я Утера. Он по-прежнему сидел в седле, положив на колени окровавленный меч. — Как ты поступишь?

Аврелий отправил меня к брату, а сам остался закончить последние стычки и позаботиться о раненых.

Утер мрачно оскалился, словно это по моей вине решать досталось ему. В надежде переложить с себя ответственность, он спросил:

— Что говорит Аврелий?

— Верховный король говорит, что ты предводитель — тебе и решать.

Он застонал. Утер не был убийцей.

— А ты что скажешь, Высочайший Амброзий?

— Я согласен с Аврелием. Решать должен ты — и быстро, если не хочешь лишиться уважения своих воинов.

— Знаю! Но что делать? Прикажу перебить их — меня станут укорять за жестокость, оставлю в живых — будут презирать за мягкотелость.

— На войне нет легкого выбора, — посочувствовал я.

— Лучше скажи что-нибудь новенькое. — Слова его были резки, но взгляд молил о помощи.

— Я скажу, что сделал бы, если б решать предстояло мне.

— Ну, Воплощенная Мудрость, что бы ты сделал?

— То единственное, после чего не утратил бы права называть себя человеком.

— А именно?

— Отпустил бы их, — сказал я. — Другого выбора нет.

— Все, кого я отпущу, вернутся. И вырастят сыновей, и те придут завоевывать нашу землю. Каждая жизнь, что я подарю, обернется жизнью нашего соотечественника.

— Вероятно, — согласился я, — так оно и бывает.

— Тебе нечего больше сказать, Могучий Пророк? — насмешливо произнес Утер, скривившись от недовольства.

— Я говорю лишь то, что есть, Утер. Решаешь ты: перебей их всех — и ты, возможно, сохранишь чью-то жизнь в будущем, но в очах Господа станешь мерзостней этих несчастных, Его не ведающих. Если ж ты их отпустишь, то явишь истинное благородство британского духа. Ты покажешь себя подлинно выше тех, кого победил.

Он видел, что я прав, но согласиться не мог.

— Пусть поклянутся на крови и оставят заложников.

— Можно и так, но я не советую. Они презирают нас и потому не станут держать клятву.

— Но что-то я должен сделать!

— Ладно, — сдался я, — но выбери в заложники самых юных.

— И я не пощажу Хенгиста.

— Утер, подумай! Он разбит и опозорен. Убей его, и он останется в памяти вождем, за которого надо мстить. Отпусти его, и Хенгист нас больше не потревожит.

Господи помоги, но мое собственное сердце противилось моим словам. Может быть, если бы я верил в то, что говорил, мне бы удалось его убедить.

— А я говорю, что он не уйдет живым, — твердо произнес Утер.

Вывели крепко связанного Хенгиста. Он смотрел с вызовом, его широкое лицо кривил дерзкий оскал. Уцелевших телохранителей поставили у него за спиной. Остальные саксы, безоружные и совершенно потерянные, стояли чуть поодаль, на холме, понурив головы, и с угрюмой тоской взирали на своего предводителя.

Горлас, разгоряченный боем, подскакал и спрыгнул с лошади. Прежде, чем его успели остановить, он подбежал к Хенгисту и плюнул ему в лицо. Саксонский вождь бесстрастно смотрел на Горласа, плевок блестел на его щеке. Саксы злобно загудели.

Это была чудовищная глупость. Мне хотелось тряхнуть Горласа за плечи — пусть поймет, что натворил.

— Стой, Горлас! — Это произнес подошедший Аврелий. Он быстро прошел между пленниками и остановился, невозмутимо глядя на Хенгиста, потом повернулся у Утеру. — Ну, верховный воевода Британии, что дальше?

— Смерть Хенгисту и его военачальникам, — спокойно отвечал Утер. — Остальные вольны идти... — Он бросил быстрый взгляд на меня. — Их доставят на берег и посадят на корабли, запретив возвращаться под страхом смерти.

— Хорошо, — сказал Аврелий. — Пусть так и будет.

Горлас, отошедший на шаг, теперь снова высунулся вперед.

— Лорд Аврелий, дозволь, Хенгиста убью я.

Аврелий строго взглянул ему прямо в лицо.

— Почему, лорд Горлас, ты желаешь быть палачом?

— Это дело чести, государь, — признался Горлас. — Мой брат пал в тот день, когда саксы предательски перебили бриттскую знать. Я поклялся убить Хенгиста, если увижу. Жаль, мы не встретились сегодня в бою!

Аврелий задумался, потом взглянул на Утера.

— Не вижу препятствий.

— Все равно кто-то должен это сделать, — пробормотал Утер.

Верховный король повернулся ко мне.

— Что скажешь ты, мудрый советчик?

— Мне горько, когда убивают из мести. Коли жизнь — плата за зло, пусть убьет его быстро и тихо, но не здесь и в одиночку.

Странный свет вспыхнул в глазах Горласа. Он запрокинул голову и жутко расхохотался.

— Убить тихо? — прогремел он. — Мы только что уложили десять тысяч этих выродков! Перед нами главный выродок — вот уж кто заслужил смерть больше их всех!

— Сегодня мы убивали, потому что у нас не было выбора, — выкрикнул я. — Убивали, чтобы спасти себя и своих сородичей. А теперь у нас есть выбор, и я скажу, что убийство из мести — преступление и недопустимо среди людей просвещенных.

— Государь мой Аврелий! — заорал Горлас (его уже разбирала злоба). — Пусть Хенгист умрет здесь и сейчас, на глазах своих воинов. Пусть запомнят, как мы караем предательство.

Многие громко поддержали Горласа, поэтому Аврелий согласился. Горлас мигом схватил длинное копье и вонзил саксу в живот. Хенгист застонал, но устоял на ногах. Горлас вырвал копье и еще раз ударил Хенгиста. Кровь хлынула на землю, предводитель варваров рухнул на колени и согнулся пополам. Однако он по-прежнему не издал ни единого крика.

Горлас быстро шагнул к поверженному, выхватил меч, размахнулся и снес Хенгисту голову. Тело повалилось в пыль. Горлас торжествующе поднял за волосы страшный трофей.

Потом в исступлении мести он бросился на мертвеца и принялся рубить его мечом, а когда рубить стало нечего, разметал куски по пыльной земле.

И все это время воины... наши воины, прости нас, Отче, криками выражали свое одобрение.

Глава 6

Когда крики улеглись, над полем битвы повисла страшная тишина. Внезапно ее прорезал душераздирающий вопль. Из скопища пленных вырвался юноша, почти мальчик, высокий и стройный. Его длинные белокурые косы разметались, грязное лицо исказило горе, но в гордых чертах ясно читалось сходство с убитым. Не было сомнений в том, чья кровь текла в нем.

Юноша бросился к отрубленной голове и прижал ее к сердцу. Горлас, запыхавшийся от усилий, повернулся к юноше и занес меч.

— Стой, Горлас! — Утер спрыгнул с седла и быстро шагнул к ним. — Все кончено. Убери меч.

— Не уберу, пока живо волчье отродье, — прохрипел Горлас. — Дай убить его, тогда сможешь сказать, что все позади.

— Мы что, уже убиваем детей? Глянь, он же мальчишка!

Юноша даже не взглянул на занесенный меч; он выл, раскачиваясь взад и вперед, и крепко прижимал к груди окровавленную голову.

— Ллеу меня ослепи, он же сын Хенгиста! Если не убить его сейчас, он вырастет и приведет сюда новую волчью стаю!

— Довольно крови на этот день, — отвечал Утер. — Спрячь меч, Горлас. Говорю тебе, в этом нет ничего постыдного.

Грязно ругаясь, Горлас вложил меч в ножны и, удовольствовавшись тем, что пнул мальчишку ногой, зашагал к своей дружине.

Утер поднял юношу на ноги. Тот стоял понуро, на грязном лице блестели дорожки от слез.

— Как твое имя, мальчик? — спросил Утер.

Юноша понял вопрос и отвечал:

— Окта.

— Дарую тебе жизнь, Окта. Если ты или твои люди вернутся на эту землю, я заберу свой дар. Понял?

Мальчик молчал. Утер, не снимая перчатки, взял его за голую руку, развернул и легонько подтолкнул в сторону остальных пленных.

Аврелий, который до сих пор держался в стороне, подошел ближе, положил руки на плечи брату, поцеловал его и крепко обнял:

— Здрав будь, Утер! Верховный воевода Британии! Ты одержал победу! Тебе триумф и добыча!

Добычи было немного, и по большей части местного происхождения. Почти все, что мы сняли с пленных или нашли в их лагере, было похищено у наших людей. Однако попадались и браслеты красного золота, и кинжалы с самоцветными камнями — все это Утер раздал военачальникам, ничего не оставив себе.

Когда раненым оказали помощь, а мертвых похоронили (тела врагов свалили на кучи бревен и подожгли), пленных саксов погнали на берег — через поля, которые они опустошили, и селения, которые они разграбили и сожгли. И всюду уцелевшие жители выкрикивали проклятия, забрасывали побежденных камнями и грязью.

Многие требовали крови в уплату за пролитую кровь: жены за погибших мужей, мужья — за мертвых жен и детей. Однако Утер был неколебим. Он не позволил чинить расправу над пленными, как ни возмущалась его душа. В этом он явил поистине ангельскую милость.

— По правде говоря, Мерлин, — говорил он мне, когда все осталось позади, — видел бы я раньше, что они сотворили, ни один бы сакс не ушел живым. Я бы отдал их на растерзание мстителям, и, ручаюсь, до завтрашнего утра не дожил бы ни один. — Он помолчал, залпом допил кубок и грохнул его на стол. — Все кончено, и на том спасибо.

— Явить милость к противнику — труднейшее испытание в бою, — посочувствовал Аврелий. — Однако ты показал себя достойно, Утер. За сегодняшнее тебе подобает честь. Пью за тебя, брат. Здрав будь, Утер, милосердный победитель!

Был уже поздний вечер второго дня после битвы, и Утер едва не валился с ног. Его шатало от усталости и выпитого вина, он улыбался криво и неуверенно.

— Иди спать, Утер, — сказал я, подавая ему плащ. — Идем, я провожу тебя в твой шатер.

Он позволил себя увести и сразу рухнул лицом в лежанку. Его слуга — паренек из западных краев по имени Ульфин — ждал наготове, но я сам снял с Утера башмаки и пояс, потом накрыл его плащом.

— Задуй свет, — сказал я. — Сегодня он твоему господину не понадобится.

Оставив спящего в темноте, я вернулся к Аврелию. Он зевал. Слуга расстегивал его кожаный нагрудный доспех.

— Что ж, — сказал Аврелий. — Сдается, я теперь и впрямь Верховный король.

— Да, государь. Теперь тебе от этого не уклониться.

Слуга снял доспех, и Аврелий потянулся.

— Последний кубок, Мерлин? — спросил он, указывая на кувшин.

— Поздно, я устал. Выпьем вместе в другой раз. Но тебе я налью, если желаешь.

— Нет... — Он мотнул головой, тряхнув черными кудрями. — В другой, так в другой. — Он задумчиво взглянул на меня. — Скажи, Мерлин, правильно ли я их отпустил? Лучше ли так будет?

— Отпустил ты их правильно, государь. Лучше ли так будет? Нет, Аврелий, боюсь, что нет.

— Значит, Горлас был прав: они вернутся.

— Да, конечно, можешь не сомневаться, — ответил я и добавил: — Но они вернулись бы так и так, ты ничего тут не можешь поделать.

— Но если бы я приказал их обезглавить...

— Не давай таким, как Горлас, ввести себя в заблуждение, Аврелий, и не обманывай себя сам. Вчера варвары потерпели поражение, но не разбиты наголову. Убив пленных, ты бы ничего не изменил, только покрыл бы свою душу вечным позором.

Он запустил руку в волосы.

— Мне что же, до конца жизни не выпускать из руки меч?

— Да, — тихо ответил я. — Всю свою жизнь ты будешь править с мечом в руке, о мой король, ибо еще не родился тот, при ком эта земля обретет мир.

Аврелий задумался и, верный своему духу, мужественно принял мои слова.

— Что ж, — медленно произнес он, — увижу ли я его?

Я сказал ему правду.

— Нет, Аврелий, не увидишь. — Это было жестоко, и я попытался смягчить удар. — Однако он будет чтить тебя и прославит твое имя.

Аврелий улыбнулся и снова зевнул.

— Что ж, и на том спасибо, как говорит Утер.

Я шел к своей палатке через спящий лагерь. Насколько меньше было нас в эту ночь! Воины, спящие у потухших костров, казались мертвыми — так глубок был их сон. Да, все королевство крепко спало в ту ночь благодаря этим смелым воинам да их товарищам, тем, что теперь спали под могильным холмом.

У себя в палатке я стал на колени и начал молиться так:

— Господь Иисус, Податель жизни, Искупитель и Друг, Царь небесный, Начало и Конец, выслушай мои стенания.

Трижды три сотни, исполненные надежд и жизненной силы, — трижды три сотни нас было и нет больше, ибо смерть истребовала царскую долю кровью героев.

Трижды три сотни воинов было вчера — ровно горел в них свет, не мигая, дыханье их было теплым, а очи быстрыми: трижды трех сотен более нет, ибо сегодня соратники наши лежат в земляных чертогах, хладны они, и друзья их не могут им больше сопутствовать.

Трижды три сотни воинов, смелых в бою, в сражении быстрых, товарищей стойких в пламени битвы, — трижды три сотни нас было и нет больше, ибо каркает ворон над полем, что горе засеяло и жены полили слезами.

Иисус Милосердный, Преславный, Чье имя — Свет и Жизнь, будь светом и жизнью павшим Твоим рабам. Ты, прощающий с радостью, прости им, не помяни их грехов, но вспомяни: когда их призвали на защиту родной страны, они забыли себя, преисполнились отваги и устремились в бой, зная, что ждет их гибель.

Внемли молитве моей, Господи Иисусе, собери друзей наших в чертоге Своем, всели их в райский покой, и не будет у Тебя товарищей лучше.

На следующий день Верховный король снял лагерь и поскакал в Лондон, где венчался на царство его отец и где ему самому вскорости предстояло короноваться. Мы с Пеллеасом отправились на запад в Диведд искать епископа Давида. Мне хотелось, чтобы восшествие Аврелия на престол благословил сам Давид, если он впрямь так крепок, как уверял Пеллеас, и способен выдержать странствие.

В Лондоне был свой епископ, некий Урбан, о котором отзывались как о ревностном, хотя и несколько честолюбивом молодом священнослужителе. Я ничего против него не имел, но рассудил, что присутствие Давида укрепит связь Аврелия с западными правителями. Кроме того, я не успел повидать доброго священника после возвращения из Калиддона, и это тяготило. Теперь, когда появилось время для себя, меня снова неудержимо потянуло к нему.

Мы с Пеллеасом ехали через луга и холмы, и казалось, что вчера рассеялась долго лежавшая на них черная тень, словно коршун покружил и улетел прочь. Повсюду пахарь дышал свободнее, купец без боязни пускался в путь, нас радушно встречали в селениях, ворота и двери стояли распахнутыми, а ведь весть о разгроме саксов еще не успела распространиться. Откуда же люди знали?

Полагаю, те, кто живет близко к земле, чувствуют такое нутром; они ощущают перемены в людской удаче, как улавливают малейшие изменения погоды. Они видят алые облака на закате и знают, что утром пойдет дождь; потянув носом воздух, объявляют, что ночью подморозит. Они воспринимают слабые колебания эфира, которые, словно круги по воде, разбегаются от судьбоносных событий. Вот почему они без слов знали, что страшиться больше не надо.

Да, они знали и тем не менее с радостью внимали вестям о битве. Я знал: мой рассказ они будут повторять изо дня в день, покуда каждый — от годовалого младенца до согбенного старца — не затвердит его назубок и не сможет повторить слово в слово, как он вышел из моих уст.

Мы не мешкали в пути, но со всей возможной поспешностью скакали в Лландафф, как теперь называлось то место, где Давид выстроил свою церковь: крепкое бревенчатое здание на каменном основании, окруженное хижинами монахов. Такие обители росли по всему западу как грибы, в том числе благодаря неусыпным заботам Давида.

Уже на подъезде к монастырю можно было видеть добрых братьев за их многочисленными трудами. На самых юных были домотканые рубахи из некрашеной шерсти, на старших — бурые рясы. Женщины (в монастырь нередко уходили семьями) носили либо такое же, либо обычное платье. Все были при деле: собирали хворост, строили, сооружали крыши, обрабатывали поля, кормили свиней, учили детей из ближайших селений — любая работа исполнялась с одинаковым бодрым рвением. Казалось, весь монастырь гудит, как пчелиный рой.

Мы остановились полюбоваться довольством и благополучием, потом спешились и вошли во двор. Меня приветствовали учтиво, словно короля, поскольку на моей шее висела гривна.

— Чем могу служить, господин? — с искренней благожелательностью поинтересовался один из иноков.

— Я друг здешнего епископа и хотел бы с ним повидаться.

Монах любезно улыбнулся.

— Конечно. Поскольку вы его друг, вы понимаете, как это сложно. Наш епископ очень стар, в это время дня он обыкновенно отдыхает... — Он развел руками, словно показывая, что не властен нам помочь. — К тому же он должен составить проповедь.

— Спасибо, — отвечал я. — Не смею его тревожить, хотя и знаю, что он захочет меня увидеть.

Вышли еще два служителя Божьих и остановились, поглядывая на нас и перешептываясь.

— Тогда извольте подождать, — промолвил монах, — а я передам вашу просьбу.

Я поблагодарил и поинтересовался, нельзя ли тем временем поговорить с кем-нибудь из старших.

— Можно с братом Гвителином.

— Я вообще-то имел в виду Салаха.

— Салаха? Но... — он удивленно вгляделся в мое лицо, — наш дорогой брат Салах давным-давно почил.

Сердце пронзила боль, как всегда при таких вестях. Ну конечно, я и позабыл, сколько ему лет.

— Хорошо, пусть будет Гвителин. Скажите ему, что приехал Мерлин ап Талиесин.

При звуке моего имени двое монахов переглянулись и с криком «Мирддин! Мирддин здесь!» побежали рассказывать остальным.

— Лорд Мирддин, — с легким поклоном произнес инок, — дозволь проводить тебя к брату Гвителину.

Гвителин был вылитый дядя, Мелвис; такое бывает в родах, где сильна наследственность, а значит, и фамильное сходство. Когда он поднял глаза от манускрипта, я на мгновение замешкался.

— Что-нибудь стряслось? — спросил он.

— Нет, ничего. Просто вы напомнили мне одного человека.

— Моего прадеда? Вы знали Пендарана Гледдиврудда? — Он оценивающе взглянул мне в лицо. — Позвольте узнать ваше имя.

Инок, проводивший меня в келью, от волнения позабыл меня представить.

— Да, Алый Меч был моим добрым знакомцем. Я Мирддин ап Талиесин, — просто отвечал я.

У Гвителина округлились глаза.

— Прости меня, Мирддин, — сказал он, беря мои руки в свои. Это было пожатие человека, рожденного носить меч. Если я ожидал, что его ладонь окажется мягкой и изнеженной, то ошибся: каждодневный труд придал ей крепость и силу. — Прости, я должен был тебя узнать.

— С какой стати? Мы видимся впервые.

— Да, но я о тебе слышал со дня рождения. Сознаюсь, до сей минуты я думал, что знаю тебя, как себя.

— А я сознаюсь, что при виде тебя мне почудилось, что я снова увидел Мелвиса.

Он улыбнулся, польщенный моими словами.

— Если б я мог иметь половину его достоинств, я бы умер спокойно. — Улыбка его стала шире. — Однако, Мирддин ап Талиесин ап Эльфин ап Гвиддно Гаранхир, как видишь, мы все знаем твою славную родословную, я всегда надеялся однажды тебя увидеть, и вот ты здесь. И впрямь, на тебя стоит подивиться. Но скажи, что привело тебя в Лландафф? Останешься ли погостить? Место тебе найдется.

— Спасибо за радушие, Гвителин, ты достоин своего щедрого дяди. Немного погощу — день или два, потом надо будет в Лондон.

И я рассказал ему про нового Верховного короля и предстоящую коронацию.

Он перебил меня:

— Мой брат, Теодриг, он...

— Здоров и возвратится, как только Верховный король вступит на престол. Вот зачем я здесь: буду просить, чтобы Давид помазал Аврелия на царство.

Гвителин подумал и отвечал медленно:

— Верно, что Давид много лет не покидал Лландаффа, но... Ладно, спросим его самого и послушаем, что он скажет.

— Не хотелось бы тревожить его сон. Я охотно подожду, пока он проснется.

— Отлично, после сна он обычно вкушает трапезу, тогда к нему и пойдем. Знаю, он непременно захочет тебя увидеть. А до тех пор, может быть, и ты не откажешься угоститься?

Долго ждать не пришлось: не успели мы с Пеллеасом закончить трапезу, как вошел молодой инок со словами:

— Брат Гвителин, епископ Давид проснулся.

Он обращался к Гвителину, но глаза его были устремлены на меня.

— Спасибо, Натин. Мы сейчас же идем.

Келья Давида была чисто выметена и лишена всякого убранства: здесь помещались только его постель и кресло. Кресло я узнал: когда-то оно украшало пиршественный покой Пендарана. «Подарок Мелвиса», — заключил я. Крохотное окошко закрывала промасленная кожа, через которую сочился медовый, густой и желтый свет. Постель представляла собой деревянную лежанку с охапкой соломы, застеленной овчиной.

На постели сидел человек, словно вырезанный из тончайшего алебастра. Седой пух на голове в луче света из окна казался нимбом, ореолом яркого пламени. Лицо, исполненное глубочайшего спокойствия, еще хранило красоту снов. Темные глаза излучали мир.

Это был Давид. Очень изменившийся, очень постаревший. Однако я узнал его с первого взгляда. Разумеется, он высох, но сохранил стать и хорошие зубы. Несмотря на преклонный возраст — я внезапно осознал, что он давно перешагнул за девяносто, — он выглядел крепким и сильным. Жизненный огонь по-прежнему наполнял его рвением и бодростью.

Короче, это был человек, почти до конца преображенный святостью.

Старец привстал на звук наших шагов, увидел меня и замер. Он открыл рот, чтобы заговорить, но так и не смог выговорить ни слова. Чувства сменялись на его лице, словно свет и тень на склоне холма. Из глаз лились слезы — впрочем, из моих тоже.

Я подошел, поднял его и прижал к груди.

— Мирддин, Мирддин, — выговорил он наконец так благоговейно, словно читал Писание. — Мирддин, душа моя, ты жив. Увидеть тебя после стольких лет — живого и здорового! Да ты ни капли не изменился! Такой же, каким я тебя помню! Вы поглядите-ка на него! — Он хлопал меня по плечам и спине, словно хотел убедиться, что перед ним — создание из плоти и крови. — Ой, Мирддин, нарадоваться на тебя не могу. Садись. Посидишь у меня? Есть хочешь? Гвителин! Это Мирддин, о котором я столько рассказывал. Он здесь! Вернулся!

Гвителин улыбнулся.

— Да. Оставляю вас до обеда, поговорите с глазу на глаз.

Он вышел и тихо прикрыл дверь.

— Давид, я хотел навестить тебя раньше... Я столько о тебе думал, мечтал приехать...

— Ш-ш-ш, пустяки, приехал же. Молитва моя услышана. Знаешь, Мирддин, я все время молился, чтобы свидеться с тобою, покуда жив. И вот, Бог милостив, ты здесь.

— Ты в добром здравии, Давид. Я и не чаял...

— Увидеть меня живым? А я живехонек — к огорчению младших монахов. Они меня боятся, как огня. — Он весело подмигнул. — Они считают, Господь держит меня на земле, чтобы их мучить. Наверное, так и есть.

— Латынь — мучение? Да не может быть!

Он невинно кивнул.

— Язык ученых, родной язык — мучение. Но ты же знаешь, что такое школяры. Они непрестанно сетуют. Говорят: «Лучше разбить сердце любовью, чем голову — латынью». А я на это: «Наполните головы латынью, и пусть Господь наполнит любовью ваши сердца — тогда и то и другое останется в целости».

— Раньше было иначе?

— Да нет, наверное, — вздохнул он. — По крайней мере, с тобой я горя не знал.

— Покоя тоже, — рассмеялся я.

Давид хохотнул.

— Верно! Как вспомню, сколько часов я с тобой просиживал! — Он замолчал, вспоминая и кивая своим мыслям. В следующий миг он тряхнул головой, словно сбрасывая дремоту. — Да, мы оба были тогда юны, а, Мирддин? — Он по-отечески коснулся руками моих щек. — А ведь ты, чудо мое златоокое, по-прежнему молод. Глянь на себя: лицо, стать — все как у юноши. Ни седого волоска. Ты цвет своего народа, Мирддин. Благодари Бога за долгую жизнь. На тебе Его благодать.

— Что толку в благодати, которую нельзя разделить с близкими, — всерьез отвечал я. — Я бы с радостью поделился с тобой молодостью. Ты заслуживаешь ее куда больше меня.

— Разве и я не наделен сверх меры? Я вполне доволен своими годами, Мирддин. Мне хорошо. Не жалей меня и не принижай свой дар. Господь Бог создал тебя таким ради какой-то цели. Будь благодарен, что слеплен из столь прочного материала.

— Попытаюсь.

— Давай. — Он повернулся и указал на кресло. — А теперь садись, и расскажи все, что было с нашей последней встречи.

Я рассмеялся.

— На это уйдет столько же лет, сколько ушло с тех пор!

— Тогда начинай скорее.

Я начал и рассказал ему о гибели Ганиеды и о том, что было потом: о пустоте в моей жизни, выброшенных годах, горе и стенаниях. Квадрат медвяного света медленно полз к противоположной стене, а я все говорил. Я рассказал про Вортигерна — большую часть этого он уже знал — и про Аврелия, нового Верховного короля, и Утера, его брата, предводителя воинов.

Он ловил каждое слово, словно ребенок, зачарованный страшной сказкой. Без сомнения, он бы так и слушал с благоговейным вниманием, если бы Гвителин легонько не постучал в дверь.

— Трапеза готова, — объявил он, — для вас я велел поставить отдельный стол.

— Дослушаю потом, — произнес Давид, медленно вставая. — Меня ждут, чтобы я благословил трапезу. Хотя аппетит у меня нынче не тот, что прежде, сегодня я что-то проголодался. Вот видишь? Один твой вид сумел меня взбодрить.

— Рад слышать, — отвечал я, беря его под локоть.

Однако он не нуждался в моей помощи. Рука, опиравшаяся на мою, было не дряблой, а твердой и жилистой. Он не волочил ноги, как многие старики, но шагал прямо и энергично.

Ел он тоже энергично, с явным удовольствием, и все время повторял, как рад моему приезду. Видно было, что ему приятно общее ко мне внимание.

— Не сердись, что они на тебя пялятся, Мирддин. Они не видели никого из Дивного Народа, но слышали про тебя все. Каждый из них знает про великого Эмриса. Да, сынок, и ты достоин того, что о тебе рассказывают. В твоем облике есть величие.

Гвителин сам нам служил — очевидно, чтобы быть рядом и слышать, о чем мы беседуем. Пеллеас сидел за тем же столом, но за все время не проронил ни слова. Когда с едой было покончено, Давид встал. Один из братьев подал ему Священное Писание, и он начал читать вслух. Монахи, не поднимаясь из-за стола, слушали, склонив голову.

Аллилуия, Хвалите Господа с небес, хвалите Его в вышних. Хвалите Его, все Ангелы Его, хвалите Его, все воинства Его. Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, все звезды света. Хвалите Его, небеса небес и воды, которые превыше небес. Да хвалят имя Господа, ибо Он повелел, и сотворились; поставил их на веки и веки; дал устав, который не прейдет. Хвалите Господа от земли, великие рыбы и все бездны, огонь и град, снег и туман, бурный ветер, исполняющий слово Его, горы и все холмы, дерева плодоносные и все кедры, звери и всякий скот, пресмыкающиеся и птицы крылатые, цари земные и все народы, князья и все судьи земные, юноши и девицы, старцы и отроки. Да хвалят имя Господа, ибо имя Его единого превознесено, слава Его на земле и на небесах. Он возвысил рог народа Своего, славу всех святых Своих...

Давид помолчал и, перевернув страницы, начал читать дальше:

— А отец сказал рабам своим: «принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться!.. — Здесь он остановился и почтительно закрыл книгу. Глядя на меня, старец закончил: — Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся». И начали веселиться.

Он поднял книгу к губам и поцеловал ее с такими словами: — Благослови, Господи, чтение Святого Евангелия.

— Благослови, Господи, слышание Святого Евангелия, — отозвались монахи.

— Сегодня я радуюсь, ибо друг мой, которого я долго не видел, воротился. — Давид положил руку мне на плечо. — Сын мой, душа моя, воротился. Велико мое ликование, и сердце мое исполнилось благодати. — Он воздел указующий перст. — Сегодня, прежде чем закрыть глаза перед отходом ко сну, поразмыслите о загадке человеческой любви как отражения любви божественной.

Потом он благословил их и отправил отдыхать. Монахи вышли из зала, и каждый отправился искать себе уединенное место для молитвы, как было у них заведено. Мы с епископом Давидом остались; вечер выдался прохладный, и для нас поставили кресла поближе к очагу. Когда мы устроились, принесли горячее подслащенное вино в деревянных чашках.

— Ну, Мирддин, что привело тебя к нам? — спросил Давид, когда мы отпили по первому глотку.

— Разве мало желания повидать старого друга?

— Обычным людям — нет. Но ты, Мирддин Эмрис, не обычный человек. Жизнь твоя отличается от нашей, ты служишь королевству и подчиняешься только его нуждам.

Он взглянул на меня поверх чаши, и его глаза блеснули, как у проказливого мальчишки.

— Удивляешься, что я это тебе говорю? А я скажу еще вот что: ты не успокоишься, пока в королевство не придут единение и мир.

— Горькое пророчество, — сказал я, ибо представлял себе, сколько еще продлятся смуты и войны.

Он улыбнулся.

— Что ж, быть может, Господь Иисус ускорит наступление мира на этой земле.

Он снова отпил вина и замолчал, ожидая моих слов.

Осушив чашу, я ответил:

— Ты спросил, что меня сюда привело. Два дела, и оба спешные. Во-первых, я просто хотел с тобой повидаться. Верно, я служу Острову Могущественных, и жизнь моя мне не принадлежит. Господь ведает, я несу свое бремя, как иго. Но, как только у меня выдался свободный миг, я поспешил сюда.

— Я не хотел тебя корить, просто высказал, что у меня на сердце.

— Без сомнения, именно эти слова мне и надо было услышать, — заверил я. — Однако твой упрек подводит нас ко второй причине моего приезда. Дело в Верховном короле.

— Да, Верховный король. Достойный ли он муж?

— Да, и чем больше я его узнаю, тем сильнее чувствую, что он ниспослан Богом.

— Как и ты. — Давид откинулся в кресле.

Отблески огня плясали на его лице, и оно казалось невещественным, сделанным из другого, более тонкого, более эфемерного материала. Я внезапно понял, что ему уже недолго оставаться с людьми.

Наверное, я вылупил на него глаза, потому что он сказал:

— Поборник, да. Почему ты так смотришь? Хафган всегда это говорил.

Воспоминания нахлынули волной: Хафган рядом с дрожащим мальчишкой призывает Ученое Братство в свидетели: «Пред вами тот, кого мы так долго ждали, Поборник Света, который поведет воинство против Тьмы...»

— Ах, Хафган, — говорил Давид. — Много лет я не произносил этого имени. Какая была душа, Мирддин, поистине великая душа. А как мы спорили! Упокой Господи его душу! Как я рад буду с ним встретиться!

У доброго епископа выходило, будто он на днях собирается в гости к старому другу. Возможно, он и впрямь так воспринимал смерть.

— Что ты знаешь о Поборнике Света? — мягко спросил я. — Что можешь мне рассказать?

— Что я могу рассказать тебе о Поборнике? — молвил он. — Что этот человек спасет бриттов, что появится он, когда мы больше всего в нем будем нуждаться, и что с ним наступит пора справедливости и правосудия. — Он помолчал и взглянул мне прямо в глаза: — Думаешь, Хафган ошибся?

Я вздохнул и покачал головой.

— Не знаю. Хафган верил; может быть, он убедил себя, что это я. А может быть, сквозь меня он провидел другого.

— Мирддин. — Давид говорил ласково и нежно, как мать. — Ты заблудился?

Я задумался. Огонь трещал в очаге, сосновые поленья лопались и рассыпались искрами у наших ног. Неужто я заблудился, сбился с пути? Не это ли меня смущает? До сих пор мне в голову не приходило...

— Нет, — ответил я наконец. — С пути я не сбился, просто иногда столько дорог открывается, что не знаешь, какую выбрать. Предпочесть одну — значит отринуть другую. Никогда не думал, что это будет так сложно.

— Теперь ты знаешь, — мягко сказал Давид. — Чем выше призвание человека, тем чаще ему предлагают выбор. Это наша роль в творении: выбирать. Наши решения навеки вплетаются в нить времени и бытия. Потому выбирай мудро, но выбирать придется.

Великий Свет, помоги мне! Без Тебя я слеп!..

— Ладно, я довольно наговорил, — сказал Давид, снова откидываясь в кресле. — Ты рассказывал про Верховного короля.

— Да, про Аврелия. Он Верховный король, хоть пока и не вступил на престол. Не знаю, как короновали Вортигерна, но в старые времена вождя благословлял друид племени, и я подумал...

— Хочешь, чтобы я помазал короля, как некогда тебя? — Давид на лету поймал мою мысль, и она ему явно понравилась. — Мирддин, ты умеешь заглянуть вдаль. Конечно, я буду твоим друидом. Хотя ты и сам бы отлично справился. Когда он сюда приедет?

— Он едет в Лондон, — сказал я. — Там короновали его отца.

— В Лондоне есть церковь и епископ Урбан. Я его знаю, он ревностный служитель Божий.

— Да, конечно, он замечательно справится, — уныло протянул я.

Давид прочитал мое разочарование.

— Однако, коли Аврелий хочет получить поддержку западных правителей, он должен ее заслужить. Теодригу будет приятно, если короля помажет его епископ.

— И не только Теодригу.

— Да, согласен. Ладно, едем к нему и посмотрим, сумеем ли мы устроить настоящую коронацию. Аврелий — христианин?

— Склоняется к тому.

— Уже полдела. Как сказал сам Спаситель: «Кто не против нас, тот с нами». А? Аврелий не против нас, и мы едем к нему. С удовольствием отправлюсь в дорогу. Урбан не обидится и уступит из уважения к моим годам.

— Спасибо, Давид.

Он медленно встал, подошел, возложил руки на мою голову.

— Я давно ношу тебя в сердце, возлюбленный сын. Однако близится время, когда ты продолжишь путь в одиночку. Мужайся, Мирддин. Стань надеждой наших надежд. Люди будут смотреть на тебя, верить тебе, следовать за тобой — хотя, боюсь, церкви это и не понравится. Однако помни: церковь — всего лишь люди, а люди ревнивы. Не серчай на них.

Он взял меня за руки и поднял с кресла.

— Встань на колени, — сказал он, — и позволь старику тебя благословить.

Я преклонил колени у очага, и Давид, епископ Лландаффский, благословил меня, как когда-то давным-давно.

Глава 7

Лондон сильно изменился за последние годы. Некогда обширное поле над рекой Тамезис, россыпь земляных домишек и овечьих загонов, при римлянах он стал столицей провинции по той лишь причине, что река здесь была не очень мелкой — по ней могли подняться корабли с войсками, но и не очень глубокой — через нее несложно было переправиться. Многие годы главную славу Лондона составляли огромные доки, выстроенные римлянами и пережившие саму империю.

Хотя войска из Рима не прибывали давным-давно, город оставался центром имперской власти и со временем обзавелся не только крепостным валом, но и резиденцией правителя, стадионом, термами, храмами, рынками, складами, различными общественными зданиями, ареной и театром. Впоследствии все это обнесли каменной стеной, но к этому времени город уже превратился в шумное скопление тесно лепящихся домишек, постоялых дворов и лавок.

Очередной правитель выстроил себе дворец, появились форум и базилика. Будущее города было обеспечено. С этих пор всякий бритт, желавший прославиться в Риме, должен был прежде так или иначе покорить Лондон. Короче, Лондон стал для британцев их Римом. Впрочем, для большинства кельтов он и был ближайшим прикосновением к Риму. Вот почему этот город, несмотря на грязь, шум и сутолоку, купался в золотых закатных лучах Римской империи, и блеск его не умалялся с годами.

Для Лондона Константин стал императором Запада, первым Верховным королем бриттов. Значит, и Аврелий должен принять отцовскую корону именно в Лондоне, чтобы в глазах людей отождествить себя с отцом, а через него — с Римом.

Это было не только разумно, но и необходимо: многие влиятельные мужи по-прежнему считали, что без принадлежности к империи не может быть в Британии законной власти. Им и в голову не приходило, что жизнь давно переросла это ветхое убранство. То были люди старой закваски: утонченные, культурные, образованные. Их не тревожило, что сам Рим превратился в захолустный городишко, Колизей — в склеп, Сенат — в жилище лис и шакалов, императорский дворец — в блудилище.

Как я сказал, люди, придерживавшиеся этих взглядов, обладали влиянием, и любому Верховному королю требовалось либо получить признание цивилизованных лондонцев, либо прослыть узурпатором и не ждать от них никакой помощи.

Аврелий это понимал; Вортигерн так и не понял. А жаль! Сумей он привлечь на свою сторону Лондон, не пришлось бы заключать союз с Хенгистом и его полчищами. Однако Вортигерн был гордецом. Он вообразил, будто сумеет править и без одобрения Лондона.

Да, Лондон считал себя выше мелких британских склок. Вернее, только лондонские заботы были для него истинными заботами Британии. Как ни ущербен такой взгляд, пренебрежение им сгубило Вортигерна и ввергло Британию в пучину бед.

Дурачье, сидящее по уши в своей глупости, рассуждающее об империи и Pax Romānā, в то время как жалкие остатки империи рушатся вокруг, а само слово «мир» окончательно утрачивает смысл. Пустозвоны, играющие в государственных мужей, тогда как человечество стремительно несется к погибели.

Однако так или иначе Аврелий не собирался повторять ошибку Вортигерна. Он выполнит все, чего от него хотят; он обворожит заносчивых обитателей тщеславного Лондона. За это они заплатят ему расположением, и можно будет браться за восстановление королевства.

Чувства были на стороне Вортигерна, но разум заставлял согласиться с Аврелием.

Итак, Давид, Гвителин, Пеллеас и я вместе с несколькими монахами прибыли в Лондон. Ехали быстро и без приключений. В селениях, которые мы проезжали, необходимость собирать урожай быстро вытесняла из людских умов память недавно пережитого ужаса. Осень стояла чудесная — теплые деньки и холодные ночи. По утрам, когда мы пробуждались, на траве лежала густая роса; вечерами мы сидели у потрескивающего костра, и запах горящей листвы щекотал нам ноздри.

Давид прекрасно переносил дорогу. Хотя, по словам Гвителина, епископ уже много лет не садился в седло, он ни разу не пожаловался на лишения. Он ехал наравне с нами и не просил отдыха. Конечно, я старался не слишком его утруждать, тем не менее он, похоже, вовсе не тяготился дорогой и часто говорил, как рад снова увидеть эти места.

Мы пели, разговаривали, спорили — и расстояние от Лландаффа до Лондона таяло на глазах.

День клонился к полудню, и яркий свет разогнал клочья утреннего тумана, когда нашим взорам предстал Лондон, или Каер Лундейн, как некоторые называли его теперь, раскинувшийся в котловине на берегу змеящейся реки. Над городом клубился и растекался дым, и даже издалека мы почувствовали вонь. Слишком много людей, слишком много противоборствующих интересов. Я внутренне содрогнулся.

— Здесь есть церковь, — напомнил Давид, — и много добрых христиан. Помни: где Тьма гуще, там сильней потребность в свете.

Ладно, Лондон, епископ и церковь — это хорошо. Тем не менее мы все поглубже вдохнули, подъезжая к стене. У тяжелых железных ворот нас окрикнула стража — мне подумалось, что безо всякой надобности. Будто они не видели, что мы — не грабители-саксы!

Однако такова была заносчивость этого города, что все, не имеющие счастья пребывать в его стенах, вызывали у жителей подозрение. Впрочем, в конце концов нас пропустили.

Улицы кишели людьми и домашним скотом, который разгуливал, где ему вздумается. Шум сводил с ума. Торговцы в полный голос нахваливали товар, коровы мычали, собаки лаяли, нищие пели Лазаря, накрашенные женщины предлагали себя для нашего удовольствия. Повсюду на покрытых навозом и мусором мостовых люди толкались, спорили и ругались на тысячи голосов.

— Если б я здесь жил, — громко изрек Пеллеас, — то оглох бы еще до зимы.

— Если бы дожил до той поры! — мрачно заметил Гвителин, словно читая мои мысли.

Однако было в этой мерзости и нечто манящее. Лондон составлял как бы замкнутое государство, я поневоле ощущал роковой соблазн. Слабые люди без борьбы поддавались на его чары, сильных покоряло величие и обещание будущей власти. Даже осторожный мог споткнуться и погибнуть — не из-за недостатка бдительности, но из-за недостатка силы. У врага столько орудий и пороков, что лишь самым стойким удается избегнуть его сетей.

И нигде никаких признаков Света, о котором сказал Давид. Я, грешным делом, подумал, уж не ошибся ли он. Конечно, Свет можно встретить в самом неожиданном месте, но здесь...

Одного Давида, казалось, не трогали вонь и грохот. Он просветленным взором смотрел на всех и каждого — святой среди помраченной толпы, которая не понимает и не признает своих настоящих владык.

Может быть, это я не понимал и не признавал. Согласен, я никогда не любил городов: моя жизнь прошла близко к солнцу и ветру, воде и камню, листу и ветке, земле и небу, холму и морю. Мне трудно было даже уловить те слабые проявления добра, которые, похоже, видел Давид, а может быть, просто-напросто не хватало его всепрощения.

Мы ехали прямо к дворцу правителя — внушительному зданию, вознесшему над крышами домов свои великолепные, хотя и несколько облупившиеся колонны. Здесь мы надеялись найти Аврелия.

Если бы сложить на чашу весов всю ту сумятицу, которую мы наблюдали в городе, ее бы перевесило столпотворение во внутреннем дворе огромного здания: на красных плитах бушевала разгневанная толпа. Мужчины, одетые по старинке на римский манер, требовали, чтобы правитель вышел и говорил с ним о чем-то — о чем именно, мы разобрать не могли.

Толпа обращалась к балкону, выходившему во двор, но балкон оставался пустым, а дверь на него — закрытой. Аврелия нигде не было видно, как и его войска.

— Что будем делать, господин? — спросил Пеллеас. — Думаю, скоро начнутся беспорядки. Господин?..

Я слышал Пеллеаса, но не мог ответить. Мои члены словно сковало внезапным и необъяснимым холодом. Крики беснующейся толпы заполонили ум и не давали ему вырваться. Я не мог ни двинуться, ни произнести хоть одно слово, ибо меня охватило мощное пророческое вдохновение.

Рев толпы наполнял замкнутое пространство двора, и вот множество голосов слились в единственный голос: всеобщий голос, раз за разом выкликавший только одно имя: Артур!.. Артур!.. АРТУР!

Я поднял глаза к небу и увидел, что над городом распростерлось огромное багряное облако, и мне показалось, что это плещет на ветру дырявая императорская мантия.

Когда я вновь опустил глаза, толпа исчезла. Сухие листья носились по заросшему сорняками двору. Крыша рухнула, на земле валялась битая черепица. Ветер шептал среди запустения... Артур... Артур...

Появилась женщина в длинном белом одеянии, в каком хоронят высокородных дам. Ее кожа была смертельно бледной, глаза запали и покраснели, словно от недуга или слез.

Однако она шла прямиком ко мне по растресканным плитам, ветер хлестал ее саваном по ногам, с размаху швырял в лицо черные пряди. Она воздела ко мне руки, и я увидел в них великолепный меч, переломленный пополам могучим ударом. Из загубленного клинка сочилась кровь.

Черноволосая дама подошла и протянула мне сломанное лезвие.

— Спаси нас, Мерлин, — прошептала она хриплым от слез голосом. — Исцели нас.

Я хотел было взять меч, но она выпустила его из рук и со звоном уронила на мостовую. Я увидел на эфесе имперский аметист — камень с орлом — и узнал меч Максима Магна.

Вдохновение схлынуло. Кто-то трогал меня за руку, и я понял, что вновь могу шевелиться. Я обернулся. Пеллеас смотрел широко раскрытыми глазами, его лоб тревожно морщился.

— Господин Мирддин!

Я провел рукой перед глазами.

— В чем дело, Пеллеас?

— Вы здоровы? Я сказал, сейчас начнутся беспорядки.

— Мы не в силах этому помешать, — сказал я, быстро оглядываясь по сторонам. — Думаю, Аврелия надо искать не здесь.

— Если не во дворце, — сказал Давид, — то в церкви.

— Давайте в любом случае поедем туда, — предложил Гвителин. Монахи горячо его поддержали. Хотя все они посвятили себя Христу, многие прежде успели побывать воинами и могли постоять за себя, если дело дойдет до драки. Однако, разумеется, они стремились избежать столкновения и потому предпочли бы скорей променять дворец на покой церкви.

— Хорошо, — согласился я. — Если даже он не там, мы хоть что- нибудь о нем разузнаем.

Церковь оказалась не так далеко от дворца, но лишь пятый прохожий сумел указать нам дорогу. Остальных наш вопрос ставил в тупик. Само здание было невысоким, но просторным. Его окружал большой сад, где росли яблони, сливы и несколько груш. Беленые стены так и сияли на солнце, радуя глаз, и до странности не вязались с окрестными домами, которые словно стремились стиснуть прелестный зеленый уголок. Казалось, церковь принадлежит какому-то другому миру.

Не вязались с нею конский запах и воины под плодовыми деревьями. При виде меня они повскакали на ноги, и кто-то выкрикнул, словно предупреждая:

— Лорд Мирддин здесь! Лорд Эмрис!

Очевидно, нас ждали. Несколько воинов выбежали навстречу; мы оставили лошадей на их попечение и с радостью спешились. Давид и Гвителин сразу направились в церковь, мы с Пеллеасом — за ними, монахи остались переговорить с воинами, среди которых оказались их родичи.

Изнутри церковь оказалась просторнее, чем можно было подумать, глядя на нее снаружи. Основание ее уходило вглубь, и нам пришлось спуститься по нескольким ступенькам, прежде чем ступить на богатый мозаичный пол. Повсюду горели свечи. Полутемная прохлада казалась желанным убежищем после уличной жары, но было в ней что-то от склепа.

Урбан, похоже, ждал нас и сам поспешил навстречу. Он поклонился Давиду, и два епископа приветствовали друг друга лобзаниями любви. Они обменялись несколькими словами о путешествии, покуда мы с Пеллеасом озирались по сторонам. Однако с положенными любезностями вскоре было покончено, и Урбан, повернувшись ко мне, сжал мои руки в своих.

Ростом он был выше среднего, с высоким с залысинами лбом и желтоватой кожей, какая бывает у людей, проводящих свои дни в полутьме. Длинные пальцы были покрыты чернильными пятнами.

— Почтенный Мерлинус, — обратился он ко мне на латинский манер. — Весьма рад вашему приезду. — (Я не заметил на его лице особой радости — скорее облегчение.) — Аврелий будет счастлив видеть вас.

— Верховный король здесь?

— Нет, сейчас нет. Но он рассчитывает скоро вернуться. Если вы соблаговолите подождать его здесь... — Епископ замялся.

— Да?

— Он просил разместить вас здесь до его возвращения.

— Где Аврелий? Что случилось?

Урбан взглянул на Давида, словно ожидая, что старший ответит за него. Однако Давид лишь кротко смотрел ему в глаза.

— Не знаю, с чего и начать, — вздохнул Урбан.

Похоже, он не привык к трудностям, и даже разговор о них приводил его в замешательство. Я не собирался облегчать ему задачу.

— Говорите немедленно.

— Я не все понимаю, — к своей чести признался он, — и, без сомнения, воины, которые расположились снаружи, расскажут вам больше. Однако похоже, что произошли некоторые затруднения с... э... коронацией. Понимаете, Аврелий отправился к правителю, где, как я понимаю, встретил самый сердечный прием. Он пробыл во дворце сутки и вновь выехал из города, чтобы позаботиться о войске. Когда он вернулся вместе с королями, правитель отказался его видеть.

— Он не принял Аврелия? — удивился Давид.

— Почему? — подхватил Гвителин.

Урбан недоуменно покачал головой.

— Не понимаю и не уверен, что сам Аврелий знает причину. Он прибежал сюда белый от ярости. С ним был Утер, они беседовали в моей келье, а их спутники остались снаружи. Когда они вышли, Утер спросил, нельзя ли оставить здесь часть воинов. Разумеется, я не возражал. Аврелий просил, если вы появитесь в его отсутствие, разместить вас здесь и сказать, чтобы вы подождали. Так я и сделал.

— Когда это было? — спросил я.

— Третьего дня, — отвечал Урбан и добавил: — Не знаю, что случилось, но среди горожан растет недовольство.

— Мы видели толпу возле дворца, — сказал Гвителин. Он описал увиденное, и они с Урбаном и Давидом принялись это обсуждать.

Пеллеас повернулся ко мне.

— Не нравится мне все это. Что произошло?

— За то время, что Аврелий отсутствовал в городе, что-то резко изменило мнение правителя о нем. Что именно, не знаю, да и вряд ли это важно. Полагаю, Аврелий отправился собирать своих королей и вернется с войском.

— Будет сражение?

— Если не вмешаемся мы, — был мой ответ. — Думаю, нехорошо будет, если наш Верховный король начнет свое царствование с избиения лондонских жителей.

Глава 8

Среди расположившихся на отдых воинов нам указали того, кто говорил с Утером перед самым отъездом его и Аврелия.

— Куда поехал государь Аврелий? — спросил я, останавливаясь над ним.

Тот живо вскочил и вынул изо рта травинку.

— Лорд Эмрис, — торопливо начал он, — я только...

— Неважно, — отмахнулся я. — Где Аврелий?

— Покинул город.

— Это я сам вижу.

— Господин воевода велел дожидаться его возвращения, чтобы в случае чего в городе были его люди. Вот все его слова. Нам велено дожидаться здесь и...

Я быстро терял терпение.

— Куда он направился?

— Не знаю, господин.

— Ладно, не знаешь. Но предполагаешь? Думай! Это очень важно.

— Ну, — протянул он, — думаю, они поехали назад в лагерь — мы встали в полудне езды от Лондона, потому что король не хотел пугать горожан.

— Да, потом он встретился с правителем. Что случилось?

— Не знаю. Мы пробыли во дворце день и вернулись в лагерь.

— Там все было благополучно?

— Не совсем, — признал воин. — Несколько вождей ушли и увели свои дружины.

— А в городе? Что случилось после вашего возвращения?

Он пожал плечами.

— Ничего, насколько я знаю.

— Ничего... Но правитель обратился против Аврелия.

— Да, лорд Эмрис. Так оно и было.

Наконец-то до меня начало доходить, что случилось: Аврелий, гордый спаситель королевства, тем не менее не захотел триумфально вступить в Лондон. Он смирил себя и отправился к правителю выяснить, какой его ждет прием. Успокоенный, он вернулся к своим военачальникам, рассчитывая, вероятно, с одобрения правителя вступить в город во главе войска. Однако события приняли печальный оборот. В лагере выяснилось, что несколько вождей покинули его ряды — по крайней мере, так это должно было ему представиться, независимо от того, был ли в их действиях злой умысел.

Тем временем самые богатые и влиятельные лондонцы имели время поразмыслить об Аврелии и прийти к нелестному для него выводу: «Он называет себя Верховным королем, но где его дружина? Где его советники и воеводы? Да он вовсе не король!» Что-то в таком роде.

Бедный Аврелий, вполне заслуживший торжественную встречу, вернулся и обнаружил себя персона нон грата. В ярости он поскакал вновь собирать своих вождей и двигаться на город, чтобы, если потребуется, войти в него силой. Нет надобности говорить, что горожане, страшась его гнева, кинулись к правителю, требуя защитить их от самозваного Верховного короля.

Да, так или почти так все и было.

Воин стоял передо мной, ожидая моих вопросов, и я понял, что ничего больше из него не вытяну — Аврелий ничего ему не сказал. Я выяснил, где лагерь, поблагодарил ратника и оставил нести дозор. Затем я отправился к Гвителину, велел ему ждать вместе с Давидом и предупредил, что ради собственной безопасности монахам лучше оставаться в церкви под охраной воинов. Кто знает, до чего могут дойти лондонцы, если их как следует распалят.

Потом мы с Пеллеасом отправились на поиски Аврелия.

По пути в Лондон мы не видели его лагерь, потому что приехали по северной дороге. Но сейчас, пользуясь указаниями моего недавнего собеседника, мы были в лагере к той поре, когда удлинились тени.

Я сразу понял, что так взбесило Аврелия, и не мог его винить. Из всей огромной рати осталось лишь несколько вождей — в том числе, разумеется, Теодриг, а также Кередигаун, один из сыновей Кунедды, и воины Кустеннина со своим предводителем.

Я направился прямиком к Теодригу.

Он был сильно раздосадован, о чем прямо мне и сказал.

— Я пытался их удержать, — говорил он. — Однако они твердо вознамерились уйти, едва Аврелий уехал в Лондон. «Войну мы ему выиграли, — объявили они, — город пусть берет сам!» Вот что они сказали.

— И еще сказали, что довольно с нас Верховных королей! — заметил, подходя, Кередигаун. — И я начинаю с ними соглашаться. Мы что, будем, как безусые юнцы, ждать, покуда взрослые мужи делят добычу?

Он видел, как я въезжал в лагерь, и сразу направился ко мне высказать свое недовольство.

— Кто среди вас завел подобные речи? — спросил я.

— Горлас Корнубийский, — отвечал Кередигаун, — и другие тоже.

— Друзья Горласа, — сообщил Теодриг. — Я бы и сам ушел...

— Рад, что ты остался, — поспешно перебил я. — Уверен, твоя верность не останется без награды.

— Как это? — спросил Теодриг.

Прежде, чем ответить, я велел Пеллеасу созвать остальных вождей и военачальников и, когда все собрались, усадил их, и обратился к ним с такой речью: — Государи мои и соратники, я сегодня был в Лондоне и примерно знаю, что там произошло.

— Так расскажи нам, — потребовал один из вождей, — потому что, если не скажешь, я уйду немедленно. Дома поля убирать надо, а здесь я уже довольно наждался.

Еще несколько человек одобрительно заворчали. Я поспел вовремя — едва ли не все они готовы были уйти.

Я набрал в грудь воздуху и начал:

— Не знаю, повлияют ли мои слова на ваше решение, но скажу вам правду: сдается, что наш юный король, желая избежать одной оплошности, сделал куда большую.

— Вот уж верно, — согласился кто-то. — Забыл, кто его друзья.

— Возможно, — допустил я, — но в его намерения это не входило. Он не пошел с вами на Лондон потому, что...

— Потому что стыдился! — воскликнул один из северных предводителей. — Воевать мы ему были хороши, а в большой город идти — нет! — Он сплюнул на землю и добавил для пущей выразительности: — Митра меня разрази, если я еще хоть раз обнажу меч за Аврелия!

Тут я наконец понял, как они все настроены.

— Пусть скажет лорд Эмрис! — крикнул Теодриг. — Я хочу его выслушать.

— Аврелий не пошел с вами на Лондон не потому, что стыдился вас, но потому, что не хотел показаться заносчивым в глазах горожан!

— Горожан! — Вождь снова сплюнул, показывая, как к ним относится.

— Аврелий, — продолжал я, — опасался настроить горожан против себя. Хуже того, это могли воспринять как нападение, и тогда не миновать бы кровопролития. Поэтому он велел вам ждать и отправился в одиночку. Однако Лондон, сочтя его человеком незначительным, обратился против него.

— Что ему Лондон? — спросил Кередигаун. — У них нет ни короля, ни дружины.

— Да, но у них есть богатство и власть. Верховному королю этой страны необходимо признание Лондона.

— Вортигерн без него обошелся! — выкрикнул кто-то. Как быстро люди забывают!

— Да, и поглядите, до чего Вортигерн нас довел! — отвечал я. — Эту-то ошибку и не хотел повторять Аврелий. Он хотел покорить Лондон кротостью. Однако жители обратились против него. Следующий раз он въедет в город не иначе как в вашем сопровождении.

Собравшиеся молчали, обдумывая мои слова. Наконец Теодриг встал и объявил:

— Я всегда мечтал увидеть этот хваленый город и, коли уж подошел так близко, обратно не поверну. Давайте отправимся вместе с Аврелием и проследим, чтобы упрямые лондонские мужланы оказали должное почтение нашему Верховному королю.

Именно эти слова надо было услышать остальным. Все повскакали с мест и криками поддержали Теодрига. На какое-то время в лагере вновь воцарился мир.

Итак, когда вечером возвратился Аврелий, он увидел не пустое поле, а лагерь и людей.

— Горлас, чтоб ему провалиться! — Аврелий, взмокший от долгой скачки, в ярости расхаживал по шатру. — Клянусь, это месть за то, что я отпустил Окту.

— Успокойся, — сказал Утер. — Это я отпустил Окту. Просто с Горласом вообще нелегко сладить. Так он старается показать свою значимость.

Утер умел в двух словах выразить суть человека. Он совершенно точно разгадал Горласа.

— Прислушайся к своему брату, — сказал я, — если не хочешь слушать меня. Не один Горлас превратно истолковал твое нежелание с триумфом вступить в Лондон.

— Да не было б никакого триумфа! — прорычал Аврелий.

Я повернулся на каблуках и зашагал к выходу. Аврелий крикнул мне в спину:

— И ты меня оставляешь, Мирддин? Ну и иди! Бросай меня! Убирайтесь все!

— Мирддин, погоди! — Утер вышел следом за мной. — Прости, мы с рассвета в седле, а Горласа так и не догнали, и остальных тоже. Не обижайся на брата.

— Да не в обиде дело, — сказал я, поворачиваясь к нему в лунном свете. — Просто я не хочу даром сотрясать воздух.

— Пусть отдохнет. К утру он одумается.

Я не пошел в свой шатер, но направился в ближайшую ольховую рощу поразмышлять. Луна серебрила тонкие стволы, в ручье журчала вода. Здесь царили мир и покой, в которых я так нуждался. Мне надо было отдохнуть от людских страстей и корыстных замыслов, в которых нет места самоотречению, состраданию, пониманию.

После общества Давида и его монахов последние дни казались особенно гнусными: ревность, вражда, мелочная зависть... Мне хотелось бежать от них, как от ядовитой змеи.

Великий Свет, избавь меня от злобы глупцов!

А если нельзя избавить, дай мне силу превозмочь, а если не превозмочь, то хотя бы выдержать. Я согласен и на это.

Сидя в лунном свете, я ощущал, как смятение последних двух дней расходится, словно комья грязи под сильным дождем. Я глубоко вбирал в легкие спокойствие спящего мира и решение вырисовывалось все отчетливее.

Аврелий должен стать Верховным королем, признанным правителем Британии. Надо, чтобы короли принесли ему присягу и никто не смел оспаривать его власть. Это важнее всего. Если удастся достичь цели, не разжигая недовольства, тем лучше.

К тому времени, как луна скрылась за дальним холмом, план обрел очертания. Я отправился спать, довольный тем, что решение найдено. Мне казалось, что я только-только лег, когда Пеллеас разбудил меня такими словами:

— Господин Мирддин, король желает говорить с вами.

Я поднялся, зевая, плеснул в лицо воды из тазика, который он мне подал, и пошел к королю. Аврелий сидел за столом и держал в руках каравай хлеба. Его черные кудри были всклокочены. Мне не показалось, что ночной сон утишил бушевавшую в нем бурю. При моем появлении король приподнялся с места, опомнился, снова сел и протянул мне ломоть хлеба. Утер сидел на дальнем конце стола и выглядел плачевно; его тоже вытащили из постели.

— Ну, Мудрый Советчик, — сказал Аврелий, — удостой нас своей речью. Буду я Верховным королем или отшельником? Что мне делать?

— Ты будешь Верховным королем, — заверил я, — но не сейчас.

— Не сейчас? — Он поднял брови. — Сколько же мне ждать?

— Пока настанет время.

— Говори яснее, Пророк. Сколько именно?

Я изложил ему свой план и закончил следующими словами:

— Итак, отошли оставшихся королей в их земли. Скажи, пусть собирают подать и ждут твоего зова — который последует, как только ты будешь готов.

— И когда ж это будет? — Хитрая улыбка коснулась его губ, ибо он в один миг понял мой замысел.

— К Рождеству.

— Да! — Он с криком вскочил на ноги. — Отлично придумано, Мирддин!

Утер кивнул без особого одобрения.

— Очень хорошо, пусть короли заплатят Аврелию дань, но зачем откладывать коронацию до зимы? Трон по праву принадлежит моему брату, чего же тянуть?

Аврелий в волнении заходил по шатру.

— Разве ты не понимаешь, брат? Лондонцы начнут думать, не зря ль они от нас отвернулись. В ожидании моего ответа страх их будет возрастать. Они станут бояться моего гнева, страшиться худшего. Когда же я наконец появлюсь, они постараются меня задобрить — раскроют ворота, принесут богатые дары. Короче, встретят меня со всем смирением, радуясь в душе, что я не сровнял их город с лицом земли. Прав я, Мирддин?

— Так все и есть.

— Что до остальных королей — отпустив их сейчас, я спасаю свое достоинство.

— Именно.

Утер по-прежнему пребывал в тумане.

— Не понимаю, как это.

— Половина королей меня оставила, — сказал Аврелий, — а вторая жалеет, что не последовала за ними. — Он пережимал, но не очень сильно. — Ладно, пусть идут все. Я пошлю их известить, чтоб пришли ко мне в Лондон на рождественскую службу. Они придут, и народ увидит, что ко мне на поклон явились все короли Британии в великолепном убранстве. О, это будет великолепное зрелище!

— Если ты не ответишь на обиду, это сочтут за слабость.

— Нет, брат, я покажу свою силу тем, что не отвечу. Воистину силен тот, кто удерживает руку, способную нанести удар.

Я знал, что все не настолько просто, но, коль скоро Аврелию представилось так, то в конечном счете так может и получиться. Дай-то Бог! В любом случае он ничего не теряет от промедления, а у вождей появляется время на размышления. Кроме того, с беспокойными властителями, такими, как Горлас или его друзья, Моркант, Коледак и Дунаут, легче вести дело по одиночке; не чувствуя поддержки других смутьянов, они станут покладистее.

Утер стоял на своем:

— И что мы будем делать, ожидаючи? Куда подадимся? Стоит ли напоминать, братец, что нам с тобой негде приклонить голову?

— Ждать придется не так долго, — быстро вмешался я, — и есть много мест, где вас рады будут принять. Можно вернуться в Диведд или...

— Нет, — твердо ответил Аврелий, — мне не следует селиться ни у одного из королей. Надо искать что-то еще.

— Где же это будет? — полюбопытствовал Утер. — Не в Лондоне же!

— Предоставьте это мне, — молвил я. — Есть место, где вас примут сообразно вашему сану и окружат роскошью.

Утер поднялся. Его устроил мой план или, по крайней мере, прельстила перспектива ничего больше не решать до завтрака. Он направился в свой шатер, я тоже встал.

— Мерлин. — Аврелий подошел и взял меня за плечи. — Я упрям и необуздан, но ты — сама выдержка. Спасибо за терпение, друг. И за мудрый совет.

Верховный король по-братски меня обнял и вышел объявить своим вождям, что они могут возвращаться домой на время страды, а он приглашает их всех в Лондон на Рождество, когда и примет корону.

— Рождество, это когда? — спросил Кередигаун.

— Зимний солнцеворот, — отвечал Аврелий.

— А где вы будете до той поры, государь? — спросил Теодриг. — Куда отправитесь?

— Я еду с моим мудрым советчиком. — Аврелий с улыбкой заговорщика повернулся ко мне. — Время до восшествия на престол я проведу в молитве, бдении и слушании благочестивых наставлений.

Эти слова ошеломили всех не меньше, чем если бы Аврелий объявил о решении отречься от престола и принять постриг. Вожди переглядывались и говорили, что в жизни ни о чем подобном не слыхивали. Аврелий оставил их в растерянности хлопать глазами.

— Я призову вас, как приблизится время, чтобы вы были готовы явиться ко мне со всей учтивостью. — С этими словами он вернулся в шатер, а они остались смотреть ему в спину.

Более царственного жеста придумать было невозможно.

Глава 9

Разумеется. мне следовало видеть яснее. Надо было догадаться, к чeму все идет. Различить очертания, которые принимало грядущее.

Взор мой был по-прежнему ясен, я мог бы уберечь Аврелия. И главное, я должен был узнать за происходящим руку Морганы, направляющей мир по угодному ей пути. Все это я мог бы увидеть и понять.

Мог бы... Пустые, ненужные слова. Как горек их привкус на языке. Произнося их, ощущаешь во рту желчь и пепел. Да, я виноват во всем.

Аврелий был так счастлив, так уверен в будущем. А я был так рад провести эти месяцы у Аваллаха и снова увидеть Хариту, что и не стремился заглянуть дальше. Не чувствуя угрозы, я позволил событиям развиваться своим чередом. В этом была моя ошибка.

По правде сказать, я боялся Морганы, за что и поплатился.

Из Лондона мы направились в Инис Аваллах, загадочный Стеклянный остров древности, во дворец Аваллаха. По дороге мы останавливались, и везде нас встречали с почестями — весть о разгроме Хенгиста облетела землю, ею был пронизан воздух.

С Гвителином и его монахами мы распрощались в Аква Сулис, но Давида я уговорил поехать с нами и заняться наставлением Аврелия. Его не пришлось долго убеждать — он и сам был рад-радехонек повидать Хариту и Аваллаха.

Какая же это была встреча! Они бросились друг другу в объятия, и счастливые слезы покатились по их щекам. Думаю, они уже не надеялись свидеться, ведь столько лет прошло! Однако, как это случается с истинными друзьями, их взаимная любовь ничуть не потускнела от времени, и через миг после первых приветствий уже казалось, что разлуки не было вовсе.

После нескольких месяцев лишений и почти беспрерывных боев так приятно впустить в израненные души спокойствие Стеклянного острова. Кончилось бабье лето, осень пришла в Летнюю страну, принеся с собою дожди и ветры. Море затопило подножие холма, Инис Аваллах вновь превратился в остров. Дни становились короче и студенее, но сердца наши хранили свет, а дружба и любовь согревали в холод.

Днем Давид учил в большом зале. Почти все придворные и слуги Аваллаха собирались послушать, как мудрый епископ развивает учение Сына Божия, Иисуса Христа, Господа и Спасителя людей, и просторный покой наполнялся любовью, светом и знанием. Аврелий, верный своему слову, проводил дни в молитве и слушании у ног Давида. Я смотрел, как он возрастает в вере и милосердии, и душа моя ликовала, что у Британии будет такой Верховный король.

Велик царь, любящий Бога Вышнего. Еще до первого снега Аврелий посвятил себя Богу и объявил своим знамением Честной Животворящий Крест Спасителя нашего Иисуса Христа.

Пеллеас день ото дня становился все беспокойнее. Однажды я застал его на крепостной стене: он смотрел в сторону Ллионесса.

— Скучаешь? — спросил я.

— Только сейчас понял, как меня тянет туда, — отвечал он, не отрывая взгляда от южных гор.

— Так почему бы тебе не поехать домой?

Он повернулся ко мне. На лице его мешались боль и надежда, однако уста оставались сомкнутыми.

— Не навсегда. Просто я некоторое время смогу без тебя обойтись — поезжай к своим. Как долго ты их не видел? Поезжай.

— Не знаю, будут ли мне рады. — С этими словами он снова устремил взор в серую даль.

— И не узнаешь, пока не побываешь у них, — сказал я. — Езжай, время еще есть. Присоединишься к нам в Лондоне на Рождество.

— Если ты считаешь, что можно...

— Если б я считал иначе, то не стал бы тебе и предлагать. К тому же хорошо бы узнать, как обстоят дела в Ллионессе.

— Тогда я поеду, — решительно отвечал он и, повернувшись с видом человека, готового встретить свою судьбу, спустился со стены и пересек двор. Вскоре он уже скакал по дамбе; я провожал его взглядом, покуда дорога не свернула за холм.

Сам я много времени проводил с матерью. Мы разговаривали, сражались в шахматы, я играл на арфе и пел. Приятно было просто посидеть вместе у очага, вдыхая запах дуба и вяза, закутавшись в шерстяные плащи, и слушать, как дождь стучит по мощеному двору и тихо потрескивает огонь.

Харита рассказывала про свою жизнь храмовой танцовщицы в Атлантиде, про бедствие, сгубившее ее родину, про то, как они поселились в Инис Аваллахе, про тяготы первых горестных лет. Все это она поведала мне давным-давно, но и сейчас я слушал ее, как в первый раз, и гораздо лучше понимал. Слушать и понимать — в этом, наверное, состоит мудрость. Слушая, как мама рассказывает о себе, я многое узнал и увидел в ином свете.

Однажды я спросил про меч — меч Аваллаха, который получил от нее в тот день, когда Мелвис провозгласил меня королем. Пеллеас сказал, что нашел его на поле битвы и отвез в Инис Аваллах вместе с вестью о моем исчезновении в первую же зиму, когда морозы заставили его прекратить поиски.

— Хочешь получить его назад? — спросила Харита. — Я его сберегла, но ты про него не спросил, и я подумала... Но, конечно, я его тебе принесу.

— Нет, не надо, я просто спросил. Когда-то я сказал тебе, что этот меч предназначен не мне. Какое-то время я им владел, но, полагаю, ему суждено принадлежать другому.

— Он твой. Вручишь его, кому захочешь.

Я многое отдал бы, чтобы погостить у Аваллаха подольше, но пришла пора собираться Время пролетело мгновенно. Аврелий разослал обещанных гонцов с призывом явиться на коронацию. Спустя несколько дней мы тронулись в путь.

Морозным утром мы сели на коней и взяли путь к Лондону. Аврелий был весел и с нетерпением ожидал коронации. Он впитал Давидовы наставления и обратился ко Христу. Молодой король решил принять святое крещение сразу по вступлении на престол, дабы подать пример своим подданным.

Утер не любил церковь, почему — не знаю: он никогда и никому не поверял своих сомнений. Он уважал таких людей, как Давид, признавал пользу, которую приносит их жизнь и учение, соглашался даже с источником их праведности, но так и не смог принять истину, которую они несут. Однако, как я говорил, Утер любил брата и потому терпимо отнесся к его выбору.

На Стеклянном острове Утер хоть и отдыхал, но чувствовал себя пленником. День отъезда стал для него днем освобождения. Он первым вскочил в седло и нетерпеливо встряхивал поводьями, покуда мы обменивались последними словами расставания.

— Молись за меня, мама, — прошептал я, обнимая Хариту.

— Молитвы мои никогда не иссякнут, как и моя любовь. Езжай с миром, соколик.

Итак, закутавшись в меховые плащи (было очень холодно), мы двинулись по извилистой дороге к дамбе и через замерзшие болота к заснеженным холмам. Морозный воздух румянил щеки и возбуждал голод. Мы быстро неслись по промерзшей земле, проводя в дороге всю светлую часть дня и останавливаясь только с наступлением темноты. Ночи мы проводили у очага в доме местного вождя или старейшины, слушая, как завывают во тьме голодные волки.

Край, через который мы ехали, лежал молчаливый и спокойный. В Лондон мы приехали на день раньше, чем собирались. На этот раз Аврелий не пошел во дворец к правителю, а прямиком направился в собор. Урбан принял нас радушно и разместил в нижнем этаже небогатого, но просторного дома, прилегающего к церковному зданию.

Покуда мы грелись у жаровни и попивали горячее, приправленное травами вино, он рассказал, как украсит собор к предстоящему торжеству. Его радовало, что коронация пройдет под священными сводами, однако он не мог скрыть удивления: «Я так и не понимаю, почему вы решили устроить церемонию здесь».

— Я христианин, — объяснил Аврелий. — Куда ж мне еще идти? Правитель Мелат мне не указ, и я не хочу принимать венец из его рук. Иисус мой Господь, и я вступлю на престол пред Его очами. А корону приму из рук Его истинного служителя, епископа Давида.

Все было задумано давным-давно, но я не мог сдержать волнения, слыша эти слова от самого Аврелия. Только такой король сумеет создать Царство Лета. У Аврелия есть сила и милость, есть вера. Он сможет править этим земным островом, и Британия расцветет, как луг в летнюю пору.

Хотя все вокруг лежало скованное зимой, я видел, как летний покров окутывает землю одеянием новобрачной. И сердце мое ликовало.

Великий Свет, пусть прозрение мое окажется ложным! Дай Аврелию дожить и свершить намеченное!

На следующий день в Лондон прибыли первые короли: Коледак и Моркант, которым было недалеко ехать. Они явились со своими приближенными и советниками, небольшими дружинами и, к моему удивлению, с женами и детьми. На следующий день подоспели Дунаут и Теодриг, за ними — Кустеннин и Кередигаун. Пришлось поломать голову, чтобы всех разместить: каждый привез на церемонию немалую свиту.

Приехали остальные: Морганог Думнонийский с сыновьями Катоном и Маглосом, Элдоф Эборакский, Огриван из Долгеллау с вождями и друидами, Райн, князь Гвинедда, двоюродный брат Кередигауна, Анторий и его брат-король Регул из Кантии Ллогрской, Оуэн Виндду из Регеда. Хоэль Армориканский прибыл морем, не испугавшись зимы, и привез двух сыновей, Бана и Борса.

Прибыли и другие — не только вожди и воеводы, но и служители церкви: Самсон, чтимый клирик из Годдодина на севере; достославный епископ Тейло и с ним аббаты Ффили и Азаф, почтенные священнослужители из Ллогрии; Кентигерн, любимец Мона; епископ Тримориун и Дубриций, высокоученые и уважаемые иереи из Города Легиона, и, разумеется, Гвителин со всей монастырской братией из Лландаффа.

Короли, лорды и священники съехались со всех концов Острова Могущественных, чтобы поддержать Аврелия. И каждый привез дары: золотую и серебряную утварь, мечи, коней и охотничьих собак, дорогие ткани, луки и стрелы со стальными наконечниками, шкуры и меха тончайшей выделки, оправленные серебром рога для питья, бочонки с медом и темным пивом... Всего не перечислить.

Каждый привез дары сообразно своему богатству и сану. Только тут я понял, что они начали готовиться загодя и с нетерпением ожидали празднества — как я и обещал. Время сотворило чудо, и Аврелий невероятно вырос в их глазах. Они прибыли в Лондон, чтобы венчать своего короля со всей возможной торжественностью.

Все, я сказал? Был один, чье отсутствие бросалось в глаза: Горлас. Он один не явился, рискуя навлечь на себя гнев Верховного короля. До Рождества оставался день, а от Горласа по-прежнему не было вестей. Меня и Утера это угнетало сильнее, чем Аврелия, который за дарами и почестями словно и не замечал этого вопиющего небрежения.

А вот Утер заметил. Приготовления к Рождеству были в самом разгаре, когда он сам не свой ворвался в верхний покой церковного дома и с криком замолотил кулаками по столу и дверным косякам.

— Дай мне двадцать человек, и я привезу на коронацию голову Горласа, клянусь Иисусом и Ллеу!

Я отвечал:

— Тише, Утер. Ллеу, возможно, одобрил бы твой дар, но сомневаюсь, что Иисус примет его благосклонно.

— Ладно, мне что, смотреть, как этот пащенок издевается на Аврелием? Скажи, Мерлин, что мне делать? Учти, я ему это не спущу.

— Я скажу, что это забота Аврелия, а не твоя. Если Верховный король решит оставить обиду безнаказанной, пусть так и будет. Без сомнения, твой брат найдет более удобное время разобраться.

Утер угомонился, но мнения своего не изменил. Он продолжал ворчать, рычал на каждого, кто к нему подходил, и вообще сделался таким несносным, что я отправил его искать невесть куда запропавшего Пеллеаса. Я знал, что Пеллеас непременно вернулся бы к сроку, и начал о нем тревожиться.

Я мог бы поискать какого-нибудь знака в горящих углях, но, скажу по правде, после исцеления и возвращения из Калиддона мне стало невмоготу читать по угольям или провидческой чаше. Возможно, я опасался встретить на тропинках будущего Моргану — такая мысль приходила мне в голову и леденила кровь. А может быть, меня сдерживало что-то другое. Мне не хотелось удовлетворять любопытство с помощью огня или чаши, и я понимал, что прибегну к ним лишь в крайней нужде.

Утер был рад найти хоть какое-нибудь дело. Он тут же велел оседлать коня и с небольшим отрядом спутников выехал из города в полдень. Теперь я был волен заняться собственными делами, в том числе — посетить Кустеннина и Теодрига.

До самой ночи у меня не выдалось ни одной свободной минутки — гости Текли к Аврелию непрерывным потоком, они пили за его здоровье, вручали дары и вместе с наследниками клялись ему в верности. Накануне Рождества Верховного короля чуть не захлестнул поток обещаний и пожеланий. Я разговаривал то с одним гостем, то с другим, стараясь побольше разузнать про земли, где не бывал прежде.

Уже брезжила утренняя заря, когда я наконец отправился спать и внезапно сообразил, что Утер не возвратился. На миг возникло искушение поворошить уголья и узнать, что с ним приключилось, однако я надел плащ и отправился разыскивать лошадь. Монах, на чьем попечении состояла конюшня, храпел на охапке соломы. Не желая его будить, я сам оседлал коня и выехал на холодную безмолвную улицу.

Привратник куда-то подевался, но ворота стояли незапертые, поэтому я открыл их сам и выехал наружу. Порывистый ветер гнал вдоль дороги промерзшую листву. Тучи набрякли снегом. В свете зари они отливали расплавленным свинцом. Я повернул на запад, зная, что Утер в поисках Пеллеаса направился в эту сторону.

Я ехал, отпустив поводья и радовался, что ненадолго вырвался из городской кутерьмы. Мысли мои обратились к Пеллеасу. Быть может, я зря уговорил его посетить Ллионесс. Никто не знает, что там творится. Король Белин мог не обрадоваться визиту незаконного сына. Вдруг с Пеллеасом стряслось что-то дурное?

Я по-прежнему очень в этом сомневался и не тревожился бы, если бы не странная задержка. Разумеется, неприятность могла случиться и по дороге, хотя трудно вообразить, что это за препятствие, с которым бывалый воин не сумел бы разделаться быстрым ударом меча.

Или это что-то совсем иное?

Пустая дорога быстро бежала из-под копыт, и с каждым мигом ощущение опасности усиливалось. Я ждал, что в следующую минуту Пеллеас покажется на гребне холма. Однако я въезжал на холм, а Пеллеас так и не появлялся.

Я ехал до полудня и наконец остановился. Надо было поворачивать, чтобы поспеть в Лондон к сочельнику и коронации Аврелия. Некоторое время я ждал на лесистой седловине, глядя вдаль, потом нехотя поворотил коня.

Не успел я отъехать далеко, как раздался крик:

— Ме-е-р-ли-и-иин!

Кричали издалека, но морозный воздух ясно донес мое имя. Я тут же натянул поводья и резко повернулся в седле. Издалека ко мне во весь опор летел всадник: Пеллеас.

Я подождал. Через несколько мгновений он поровнялся со мной. Дыхание со свистом вырывалось из его горла, лошадь была взмылена от долгой скачки.

— Прости, господин, — начал он, но я только отмахнулся от извинений.

— Ты здоров?

— Да, господин.

— Утера видел?

Пеллеас кивнул, все еще не в силах отдышаться.

— Мы встретили его по дороге...

— Мы? Кто был с тобой?

— Горлас, — просипел Пеллеас. — Я бы приехал раньше, но, раз так вышло, посчитал, что лучше будет...

— Уверен, ты поступил правильно. А теперь расскажи, что случилось.

— День назад на Горласа и его отряд напали в дороге. Он ехал с небольшой свитой, и нам пришлось туго, однако мы держались. Когда уже казалось, что мы не выстоим, появился Утер. Нападающие бросились бежать; воевода пустился в погоню, но никого не догнал. — Пеллеас замолчал, хватая ртом воздух. — Когда Утер возвратился, он выслал меня вперед, а сам сейчас едет с Горласом.

— Сильно они отстали?

Пеллеас мотнул головой.

— Точно не знаю. Я скакал всю ночь.

Я обвел взглядом дорогу в надежде увидеть Утера и Горласа, но даль была пуста.

— Ладно, ничего не попишешь. Надо ехать в Лондон и дожидаться там.

Пеллеас так устал, что не мог ехать быстро. Мы вернулись с опозданием, однако сразу поспешили к Урбану и помылись, прежде чем идти в церковь. Она была уже полна; любопытствующие горожане и придворные толпились во дворе. Мы протиснулись через толпу к дверям, а оттуда почти к самому алтарю и стали возле колонны.

Внутри было светло, как днем; свечи горели золотом, словно небеса после сильной грозы. Синеватые дымки ладана благоуханными облаками плыли к высоким балкам и покачивались над нашими головами, будто молитвы святых. Церковь гудела от волнения. Такого еще не было: король венчается на царство в соборе, принимает корону из рук святого старца!

Мы только-только заняли места, как распахнулись двери и в проход вышел монах с кадильницей. За ним шествовал другой с резным распятием. Далее следовал Урбан в темной ризе и с большим золотым крестом на груди.

За Урбаном показался Давид в епископском одеянии, лицо его сияло в свете свечей. Все взгляды устремились на него, ибо он поистине преобразился. Величественный в своем смирении, излучающий святость, Давид казался посланцем небес, сошедшим благословить нас своим присутствием. Всякий, глядя на него, понимал, что эта ласковая улыбка есть проявление близости к Живому Источнику любви и света. Просто смотреть на него — значило преклонить колени перед Богом, Которому он служит, кротко и покорно приблизиться к истинному величию.

За Давидом выступал Аврелий. Он был одет в белую рубаху и штаны с поясом из широких серебряных дисков и нес на ладонях меч — меч Британии. Его темные кудри были намаслены и зачесаны назад, а на затылке подвязаны шнурком. Он шел легко, лицо его было разом торжественно и весело.

Позади шел Гвителин с узким золотым обручем на белом льняном полотенце. Четверо монахов замыкали шествие — они несли пурпурную императорскую мантию, держа ее за четыре угла.

Все они подошли к алтарю, стоявшему на ступенчатом мраморном возвышении. Урбан и Давид подошли к алтарю, встали лицом к Аврелию, а тот преклонил колени на ступенях.

В тот же миг хор монахов, выстроившихся по периметру церкви, принялся восклицать:

GLORIA! GLORIA!

GLORIA IN EXCELSIS DEO! GLORIA IN EXCELSIS DEO!

— Слава в Вышних Богу! — восклицали они, и постепенно возгласы их перешли в пение. Остальные подхватили, и вскоре пели уже все собравшиеся в соборе; своды дрожали, сердца уносились ввысь, подхваченные звуком, который рвался в ночное небо к первой мерцающей звезде, к самому небесному трону.

Когда пение достигло наивысшей точки, Давид раскинул руки и шагнул вперед. Все смолкли.

— Достойно есть поклоняться Царю нашему Богу, — сказал он и, повернувшись к алтарю и преклонив колени, начал молиться вслух:

«Великий и Сильный, Царю Небесный, слава Тебе! Свет солнца, Сиянье луны, Отблеск огня, Быстрота молнии, Стремительность ветра, Глубь океана, Земли незыблемость, Твердость камня, Будьте свидетели: Днесь мы молимся за Аврелия, короля нашего, Да укрепит его Божья сила, Да поддержит его Божья мощь, Да зрят очи Божии впереди него, Да внемлет ему ухо Божие, Божий глас да глаголет им, Божья десница да хранит его, Божий щит да укроет его, Божье воинство да избавит от бед, От сетей лукавого демона, От порочного искушения, От всякого злого желания. Силы Небесные, оградите его от зла: От жесткого супротивника, От волшбы друидов, От варварского заклятия, От злобы язычников, От колдовства большого и малого, От всего, что увечит тело и душу. Иисус с ним, перед ним, позади него, Иисус в нем, под ним, сверху него, Иисус одесную, Иисус ошую, Иисус во сне, Иисус в пробуждении, Иисус в сердце всякого, кто о Нем помыслит, Иисус в устах всякого, кто о Нем молвит, Иисус в очах всякого, кто зрит Его. Днесь воздвигнем его нашей силою: Молитвою Единосущной Троице, Верою в Бога Отца, Исповеданием Духа Святого, Упованием на Христа – Создателя всякой твари. Аминь.

Закончив, Давид повернулся к монаху, который держал крест, и поднял распятие над Аврелием.

— Аврелий, сын Константина, ты станешь Верховным владыкой над всеми нами. Признаешь ли ты Иисуса Христа своим Верховным Владыкой и клянешься ли Ему в верности?

— Признаю своим владыкой, — отвечал Аврелий, — и клянусь быть верным Ему одному.

— Обещаешь ли служить Ему во всем, как тебе служат, даже из последних сил?

— Обещаю служить Ему, как мне служат, из последних сил.

— Будешь ли ты кланяться Богу по своей охоте, чтить Его с радостью, верить Ему и любить Его больше всего на свете во все дни до скончания живота твоего?

— Буду кланяться Богу с величайшей охотой, чтить Его с величайшей радостью, верить Ему и любить Его больше всего на свете во все дни до скончания живота моего.

— Будешь ли ты блюсти справедливость, проявлять милосердие, искать истину прежде всего другого, править своими людьми с любовью и состраданием?

— Буду блюсти справедливость, проявлять милосердие, искать истину прежде всего другого, править своими людьми с любовью и состраданием, как если бы передо мной был Сам Господь Бог.

На все вопросы Давида Аврелий отвечал без малейшего колебания и громко, так что слышала даже толпа за дверью. Пеллеас нагнулся ко мне и прошептал:

— Все собравшиеся сегодня в церкви, равно христиане и язычники, узнают, что такое служить Высочайшему Богу.

— Аминь, — сказал я. — Да умножится такое знание.

Урбан вышел вперед с сосудом святого мира и, погрузив в него пальцы, начертал на лбу у Аврелия крест, потом кивнул монахам, держащим мантию: те подняли ее и опустили Аврелию на плечи. Урбан застегнул ее серебряной пряжкой.

Давид повернулся к Гвителину, державшему венец, и, взяв узкий золотой обруч, поднял его над головой Аврелия.

— Встань, Аврелий, — произнес он, — носи свою корону.

Аврелий медленно поднялся на ноги, и в тот же миг Давид водрузил венец на его чело.

Святой старец расцеловал Аврелия в обе щеки и, повернув его к народу, вскричал:

— Властители Британии, вот ваш Верховный король! Поручаю вам любить его, чтить, слушаться и служить ему так, как сегодня он обещал служить Царю Небесному.

И собрание королей разразилось приветственными криками, и все были едины в любви к новому королю. Аврелий улыбнулся и раскинул руки, словно желая обнять и принять в себя весь мир. Знаю, что сейчас ему это удалось, как мало кому удавалось прежде.

Когда крики смолкли, Аврелий вновь преклонил колени, чтобы получить благословение епископов. Давид и Урбан возложили на него руки и благословили его так:

— Ступай с миром, Аврелий, служи Богу, королевству и своему народу; веди его в святости и праведности, доколе хватит силы и жизни.

Аврелий торжественно спустился со ступеней. Покуда он шел, все преклоняли колени, но никто не мог оторвать глаз от короля. Когда он был посредине церкви, кто-то выкрикнул: «Аве! Аве, император!»

Тут же другой подхватил: «Здрав будь, император Аврелий!»

И все, повскакав на ноги, вновь подняли крик: «Император Аврелий! Аве, император! Здрав будь, император Аврелий, император Запада!»

Со времен Максена Вледига не было у бриттов своего императора. Они дали ему имя Максен Вледиг, чтобы сделать его бриттом, но он ушел брать Рим с цветом наших войск, да так и не вернулся. У Аврелия было римское имя, но британское сердце. Он знать не знал ни о каком Риме; этот император был бриттом до мозга костей.

Так народ провозгласил Аврелия императором и, сам того не сознавая, возвестил наступление новой эры для Инис Придеин, Острова Могущественных.

Глава 10

Аврелий вышел из церкви, и толпа вслед за ним хлынула во двор. Крики не умолкали. Факелы озарили ночь, откуда-то сверху донеслась песнь. Она постепенно крепла — это мужчины и женщины подхватывали мотив старой воинской песни бриттов, ставшей гимном нового Верховного короля. Аврелий стоял в кольце своих соратников, в лучащейся короне, и поворачивался, раскинув руки, а песня плыла ввысь, расходясь, словно круги по воде.

Вставайте, витязи,

Берите мечи –

Враг подступил к нашим стенам.

Бейте в железо, трубите в рог, берите щиты и копья;

День ясный для боя,

Слава близка сегодня.

По коням, отважные, смел предводитель;

К победе ведет нас,

К богатой добыче,

И барды прославят имя героя.

Эхо прокатывалось по узким улочкам; толпа провожала Аврелия к дворцу правителя Мелата. У того было время одуматься, и, вернувшись, Аврелий увидел совсем другого человека. Боясь оскорбить влиятельного союзника, Мелат предложил гостеприимство горожан — им, беднягам, пришлось размещать у себя всех королей и придворных, съехавшихся на коронацию. Так что теперь Аврелий направлялся во дворец, дабы отпраздновать Рождество с первыми людьми королевства.

Дворец ярко пылал в зимней ночи: горели свечи, факелы и костры во дворе. Даже большой зал не смог вместить всех, но это была не помеха: двери оставили открытыми, и празднество шло прямо во дворе.

О, это было радостное время — трапеза любви и света вопреки зиме. Меня беспокоило одно: Утер и Горлас так и не вернулись.

Что их задержало? Они давным-давно должны были приехать в Лондон.

Аврелий словно не замечал их отсутствия. Он пил за здоровье своих лордов и принимал от них клятвы верности. Однако я-то замечал. Начался пир. Тревога моя росла.

— Ты уверен, что они ехали за тобой? — спросил я у Пеллеаса, отозвав его в сторонку.

— Уверен.

— Что же их задержало?

Пеллеас нахмурился:

— Думаете, новые неприятности?

— Возможно.

— Что прикажете мне делать, господин?

— Пока ничего. Оставайся здесь. Может быть, я ненадолго выйду, чтобы узнать, что произошло с Утером. — С этими словами я покинул зал и направился во двор. Лондонцы, привлеченные светом и шумом, толпами стекались на торжество, и веселье уже выплеснулось на улицы. С каждой минутой веселящихся прибывало.

Я не надеялся добраться до конюшни, поэтому, закутавшись в плащ, протолкался через толпу к западным воротам, которые, как я ожидал, оказались заперты на ночь. Не ошибся и в другой догадке: привратники куда-то подевались — видимо, отправились веселиться.

Собираясь только взглянуть на другую сторону, я поднялся по лестнице на стену и взглянул на дорогу. К своему изумлению, я увидел Утера: он стоял в темноте с мечом в руке и осыпал проклятиями ворота. Видимо, он долго колотил в створки рукоятью, но никто, понятно, его не услышал.

— Утер! — крикнул я.

Он посмотрел вверх, но меня различить не мог.

— Кто там? Немедленно откройте ворота, не то, клянусь жизнью, я их подпалю!

— Это Мирддин, — отвечал я.

— Мерлин! — Он шагнул ближе. — Что ты тут делаешь? Открой ворота!

— Где остальные?

— Я отослал их искать другой вход. Горлас ждет на дороге. Мне уже это надоело. Впусти нас, Мерлин.

— Охотно, если сумею. Ворота на запоре, стража разошлась. Все на празднестве у правителя города.

— Так сделай что-нибудь. Мы устали и продрогли.

— Попробую что-нибудь придумать. Вези сюда Горласа, а я как- нибудь позабочусь, чтобы открыть ворота.

Утер вскочил на коня и поскакал за Горласом, а я поспешил обратно и, отыскав возле привратницкой факел, вновь подошел к воротам. Деревянный брус держала поперечная железная скоба с массивным замком. Шло к тому, что Утеру придется-таки поджечь ворота, разве что...

Я много лет почти не вспоминал о том, чему выучился у Подземных жителей, и еще реже прибегал к их науке. Однако что такое ворота в конечном счете, как не дерево и железо? Рядом никого не было, я быстро вытащил нож и очертил им замок. Потом проговорил слова на Древнем наречии, дивясь, что еще помню их.

Стоило коснуться замка, и он выпал, а деревянный брус легко отъехал в сторону. Одним пальцем я толкнул тяжелую створку, и она повернулась на скрипучих петлях.

Вскоре на дороге заслышался конский топот; я поднял факел над головой. Появились Горлас и Утер. Однако между ними ехал кто-то еще; когда всадники оказались в круге света от факела, я понял, что это женщина. Молодая, прекрасная, до подбородка закутанная в меха, с тонким золотом обручем на прелестном челе. Жена Горласа?

— Я не знал, что Горлас женился, — прошептал я на ухо Утеру (он остановился рядом со мной и следил глазами за Горласом и его спутницей, когда те въезжали в ворота).

— Это Игерна, его дочь, — сообщил Утер. — Дивной красы создание, не правда ли?

Я вытаращил глаза. Чтобы Утер, да так выражался?

— И впрямь, очень мила, — заметил я. — Однако Аврелий ждет. Что вас задержало?

Утер пожал плечами и ответил так, словно это все объясняет:

— С нами была девушка.

Девушка! Несмотря на всю ее красоту, я не замечал в ней особой хрупкости. Напротив, она выглядела цветущей и, как мне показалось, прекрасно перенесла дорогу.

— Пеллеас рассказал мне про нападение.

— Нападение? — переспросил Утер и рассеянно кивнул. — Ах, да. Пустяк.

— Ладно, Аврелий ждет. Вы пропустили коронацию.

Утер ответил беспечно:

— Могли бы — успели. Он зол?

— По правде сказать, — отвечал я, — он скорее всего еще не понял, что вас нет. Если поторопитесь, может и вовсе не заметить.

— Тогда поспешим, — спокойно отвечал Утер. — Однако, Мерлин, видел ли ты когда-нибудь такую красавицу? Видел ли когда-нибудь такие глаза?

Последний из спутников Горласа проехал в ворота.

— Езжайте, я подожду, пока вернутся ваши люди.

Не знаю, слышал ли меня Утер, потому что он без единого слова поворотил коня и потрусил за Горласом.

Долго томиться мне не пришлось. Один из людей Утера подъехал к воротам почти сразу. Я велел ему дождаться остальных и запереть ворота, как только все въедут в город.

Покончив с этим, я торопливо вернулся во дворец. Празднество продолжалось. Утер приказывал конюхам, чтобы те увели лошадей. Игерна и Горлас стояли чуть поодаль, поглядывая на веселье. Костры рвались в небеса, пиво из подвалов правителя текло рекой под стать всеобщему ликованию.

Отсвет костра упал на лицо девушки, и я смог разглядеть черты, пленившие Утера. Ей, наверное, было лет пятнадцать. Высокая, стройная, она изящно держала хорошенькую головку. В ней не наблюдалось угловатости, свойственной этому возрасту, напротив, угадывалась ранняя, не по годам, зрелость. И внешность не обманывала: жена Горласа умерла, когда девочка еще не выросла из пеленок, и ее сразу растили первой дамой королевства.

Все это я узнал позже, тогда же увидел лишь миловидную девушку, чья улыбка легко сводила мужчин с ума.

— Вас объявить? — спросил я Горласа.

— Нас что, не ждали? — в сердцах отвечал он, затем повернулся и узнал меня. — А! Это ты, Мерлин... — Мои имя прозвучало в его устах как ругательство. Он еще раз тихо чертыхнулся и наконец выдавил: — Как сочтешь нужным.

Да, Горлас не питал ко мне любви. Однако он уважал меня и, без сомнения, немного боялся — как всякий вельможа боится приближенных к королю особ.

— Тогда подойдем вместе, поскольку... — начал я.

— Я их проведу, — сказал Утер, протискиваясь между нами. Он взял Горласа под руку и, развернув, повел через двор. Я видел, как все трое прошли между двумя кострами в отблесках дрожащего пламени. Игерна легко ступала между Утером и Горласом. Внезапно все остановилось в моих глазах, звуки и движение замерли. Осталось лишь жуткое видение впереди: Игерна меж двух королей.

Вот она, безымянная опасность, которую я чуял утром! Игерна! Ах, красавица дочь, в твоих руках будущее нашего королевства. Сегодня тебе доверена нить судьбы. Осознаешь ли ты это?

Конечно, она ни о чем не догадывалась. В ней воспитали не только благородство, но и добродетель. По природной невинности она не пользовалась своей красотою в корыстных целях, как это свойственно не столь совестливым женщинам. Будь она годом-двумя старше — и весь мир мог бы сейчас рухнуть.

Я, спотыкаясь, двинулся за ними. Они как раз вступили в зал и приблизились к Верховному королю. Утер встал сбоку от брата. Аврелий приветственно похлопал его по спине — полагаю, до сего мига Верховному королю было не до брата — и вложил ему в руку чашу. Утер принял чашу, отпил и передал ее Горласу. Тот, отпив, принес клятву верности Верховному королю.

Тут взгляд Аврелия упал на Игерну, и он улыбнулся. Все его существо переменилось. Может быть, дело было в упоении торжеством, или в игре света на ее лице, или в зове юности, или просто в выпитом вине. А может, в чем-то другом... Однако я видел, как с этого первого взгляда зажглась любовь.

Увы, это видел не только я!

Утер напрягся всем телом. Будь он дикобразом, он бы ощетинился. Улыбка застыла на его лице, свет в очах потух. Он словно съежился на глазах, стоя в тени брата.

Кажется, Аврелий отпустил какую-то любезность. Игерна потупилась, мотнула головой и рассмеялась. Горлас положил руку дочери на плечо и легонько подтолкнул ее вперед. Вероятно, никто другой не заметил этого жеста, но я видел его и уловил скрытый смысл: Горлас предлагал свою дочь Верховному королю.

И Аврелий, бедный слепой Аврелий, не замечая брата, принял ее всем сердцем. Он протянул Игерне чашу и задержал ее пальцы в своих. Игерна робко взглянула на Утера.

Этот взгляд мог бы многое спасти, но Утер отрешенно смотрел прямо перед собой, словно ему одним ударом снесли голову и он сейчас рухнет.

Аврелий наклонился и что-то зашептал на ухо Игерне. Она робко улыбнулась. Аврелий запрокинул голову и рассмеялся. Долее терпеть было невозможно; Утер повернулся на каблуках и быстро затерялся в толпе. Игерна неуверенно посмотрела ему вслед и протянула дрожащую руку, словно хотела его удержать, но было поздно. Утер исчез, Аврелий снова заговорил, и Горлас, высоко подняв чашу, светился от удовольствия.

Я испытал такое чувство, словно собственная лошадь лягнула меня в живот или пол поплыл под ногами, как будто я выпил мощное снадобье, смешавшее мои чувства. Зал вращался, все превратилось в шум и колючий свет. Внезапно рядом возник Пеллеас.

— Что случилось, хозяин? Вам плохо?

— Уведи меня, — сказал я. — Я задыхаюсь.

В следующий миг мы стояли на улице. Воздух был холодный и чистый. В голове прояснилось, я снова видел и слышал все, но тошнотворный ужас не отступал. Что потеряно? Важнее: что еще можно спасти?

Я дивился на то, как стремительно все случилось. Мог ли я предвидеть? Да, мог. Еще в дороге меня преследовало чувство опасности, а я не попытался выяснить его причины. Если на то пошло, в Калиддоне я получил достаточное предупреждение. А я думал только об одном — как бы побыстрее водрузить корону на голову Аврелию. Дальше я не заглядывал.

Странно: когда человек все время сражается с одним врагом, он не замечает другого, злейшего. Теперь я его различил, но поздно. Беда стряслась. Война с саксами изгладится из памяти людей раньше, чем я сумею поправить нанесенный сегодня вред.

Великий Свет, мы неравны в этой битве!

Пеллеас держал меня под руку.

— Господин мой, здоровы ли вы? — Тревога в его голосе хлестнула меня наотмашь. — Что случилось?

Я глубоко, захлебываясь, вдохнул.

— Мир сбился с курса, Пеллеас.

Во взгляде его не было недоверия — только сочувствие.

— Что делать?

— Не знаю. Но, боюсь, мы еще долго будем заделывать пролом.

Он повернул голову и поглядел в пиршественный зал, где стоял Верховный король со своими придворными. Игерна и Горлас отошли, чтобы занять места за столом. Подавали яства. Как же сладостно было бы забыть, хоть на мгновение, то, что недавно произошло.

Но так устроен мир. Сказанное слово не воротишь, пущенная стрела не вернется на тетиву. Все, что случается, к добру или к худу, случается раз и навсегда.

Пир продолжался, но меня не тянуло есть. Я оставил Пеллеаса смотреть за Утером, зная, что он не покажется, а сам незаметно удалился в свою комнату. Изменить я ничего не мог.

Мне не спалось. Я встал с раскалывающейся головой и горьким привкусом во рту. Солнце всходило на сером дождливом небе. Лондон казался странно притихшим; большинство горожан поздно ушли спать и еще не поднялись. Из церкви донесся тихий удар колокола. Монахи служили заутреню.

Я встал, набросил на плечи плащ, пройдя через спящий дом, пересек мокрый двор и оказался у церкви. Толкнув дверь, я вошел. Монахи стояли на коленях перед алтарем, и я шагнул к ним.

«Мерлин!» — пробежал шепот. Несколько монахов обернулись. Я встал. Урбан торопливо подошел, стуча сандалиями по каменному полу.

— Не думал, что ты придешь, и уже собирался за тобой посылать. — В голосе его звучала тревога.

— Ну вот, я здесь. Что случилось?

— Давид, — отвечал он. — Идем, я тебя отведу.

Урбан провел меня через внутренний дворик к кельям. Возле одной толпились монахи. Они раздвинулись, пропуская нас, и Урбан провел меня в помещение. Келью освещал подсвечник, который обычно стоит на алтаре. Давид лежал на свежей соломе; когда я вошел, он улыбнулся и приветственно поднял руку. Гвителин стоял рядом на коленях и молился; он поднял ко мне печальное лицо, и я понял, что Давид умирает.

— Ах, Мирддин, ты пришел. Хорошо. Я надеялся тебя увидеть.

Я опустился на колени рядом с Гвителином, сердце в груди сжалось.

— Давид... — начал я и осекся. Куда девались слова?

— Ш-ш-ш, — произнес Давид, — я хотел тебя поблагодарить.

— Меня? — Я мотнул головой.

— За то, что дал мне увидеть будущее, малыш. — Для него я снова был учеником, а он учителем. Все вернулось туда, откуда пошло.

— Прошлой ночью мне приснился сон, дивный и страшный: я видел, как Аврелий сдерживает натиск черной бушующей бури. Его бросило наземь, сорвало с него плащ, но земля оказалась прахом, и рука его нащупала меч. Схватив рукоять, он обрел силу и поднялся, сжимая в руке клинок. Блеснула молния, гром разорвал небеса. Аврелий — я узнал его по золотой гривне — поднял меч и застыл, как скала.

— Поистине, сон этот вещий, — сказал я, беря его за руку.

— Да! — Глаза Давида горели от восторга и удивления. Он не испытывал боли и лежал спокойно, однако я чувствовал, как по капле вытекает его жизнь. — Правда, замечательная была коронация? До чего же я рад, что успел на ней побывать!

— Тебе надо отдохнуть, — сказал Гвителин, теребя маленькое деревянное распятие.

— Сынок, — легко отвечал Давид, — я отдохнул и скоро тронусь в далекий путь. Не бойтесь и не скорбите. Я иду к моему Господу занять место в Его свите. Глядите! Вот сам архангел Михаил за мной пришел! — Он указал на дверь. Я никого не видел, но не усомнился в его словах. Лицо Давида сияло.

Слезы подступили к моим глазам; я поднес его руку к губам и поцеловал.

— Прощай, Давид, лучший из друзей. Кланяйся от меня Ганиеде и Талиесину.

— Непременно, — отвечал он еле слышным шепотом. — Прощай, Мирддин Бах. Прощай, Гвителин. — Он поднял руку и сказал: — Возрастайте в вере, укрепляйтесь в любви, друзья мои. Смело творите добро, ибо ангелы стоят наготове, чтоб вам помочь. Прощайте...

Улыбка осталась на его лице и после того, как отлетел дух. Он умер, как жил — мирно, ласково, любя.

Сердце мое рвалось надвое, и я плакал — не от горя, но оттого, что великая душа покинула этот мир и люди ее лишились.

Гвителин склонил голову и тихо молился, потом взял руки епископа и сложил их на груди.

— Теперь я отвезу его домой, — сказал он. — Он просил, чтобы его похоронили возле церкви.

— Так будет лучше всего, — отвечал я.

— Тут нет твоей вины, Мирддин, — неожиданно промолвил Гвителин. Я поднял глаза, и он продолжал. — Он сам хотел сюда ехать. Вчера вечером он сказал мне, что коронация Аврелия — одно из величайших свершений в его жизни.

Я смотрел на лицо Давида, к которому, казалось, вернулось что-то юношеское, и мне вспомнилось, как он возлагал венец на мою голову. Мало осталось в живых тех, кто это помнит, разве что как сказку, слышанную от дедушки. Однако я помнил и, нагнувшись, поцеловал Давида в щеку.

— Прощай, добрый друг, — прошептал я, резко встал и шагнул за дверь — не из-за недостатка уважения, но потому, что Давид отошел в мир иной и я его проводил. Теперь мне предстояло заняться земными делами, если я хотел спасти хоть что-нибудь из-под обломков вчерашнего крушения.

Глава 11

Скажите мне, что я мог сделать? Вы, видящие все так ясно, ответьте. Прошу, дайте мне свой безошибочный совет. Вы, кто покрывает себя вечным неведением и выставляет его напоказ, словно бесценную ризу, кто почитает свою слепоту за добродетель, кто зовет благоразумием свой страх, скажите: что вы сделали бы на моем месте?

Великий Свет, избавь меня от злобы мелких людишек!

Враг бесконечно изобретателен, он не дремлет и неустанно плетет козни. Однако злу свойственно в конечном счете действовать себе на погибель, а великому злу — особенно. А Господь Иисус Христос, Царь Небесный, направляет все сообразно Своей воле, так что все в конечном счете обращается к Одному. Это следует помнить.

Однако в блеклом свете того безрадостного утра я пребывал в отчаянии. Вскоре местные князьки услышат о соперничестве между братьями. Всегда найдутся те, кто сумеет успешно применить самое, казалось бы, негодное орудие. Игерна станет в их руках клином, который они вобьют между Утером и Аврелием, чтобы поссорить их, а поссорив, взбунтуются против Аврелия и поддержат Утера, чтобы скинуть и его, как только будет покончено с Аврелием.

И королевство вновь рассыплется на множество раздробленных, воюющих между собой племен и княжеств. Остров Могущественных погрузится во мрак.

Итак, Аврелий полюбил Игерну и стремился назвать ее своей. Не зная о любви брата, он окружил ее пылкими ухаживаниями. Горлас одобрял его намерения и даже всячески торопил свадьбу. Выдать свою дочь за Верховного короля значило для него возвыситься безмерно. В любом случае Горлас никогда не отдал бы ее Утеру.

А Утер, которому упрямство не позволяло пойти к брату, а гордость — к отцу Игерны, терзался в горьком молчании.

Видя, что дело Утера безнадежно, я поддержал Аврелия. Утер досадовал, но ничего прямо не говорил. Он любил Игерну, но еще сильнее любил брата. Связанный тремя крепкими канатами — долгом, честью и кровью, — он вынужден был стоять в стороне и смотреть, как брат похищает свет его жизни.

Разумеется, мнения Игерны никто не спрашивал. Она могла лишь повиноваться отцовской воле, а желание Горласа было вполне ясным. Как только он увидел возможность этого брака, он принялся всеми средствами прокладывать ему путь.

Вскоре Аврелий с Игерной обручились; венчаться решили в праздник Пятидесятницы.

Про свадьбу рассказывать не буду; вы можете услышать про нее от бродячих арфистов, которые изрядно приукрасили и расцветили подлинные события. Однако народ хотел запомнить этот союз именно таким.

По правде сказать, Аврелий толком и не женился. В первые месяцы после коронации он был беспрерывно занят: укреплял страну, строил и перестраивал в Лондоне, Эбораке и других городах, учреждал церкви, где была в них нужда.

В новые церкви он назначил епископов: на место Давида в Лландафе Гвителина, в Город Легионов Дубриция, в Эборак Самсона — людей добрых и благочестивых.

Утер провел в терзаниях остаток зимы. Весна не принесла ему радости. Он отощал, стал раздражительным, словно пес, которого держат на цепи и не подпускают к хозяйскому очагу. Он огрызался, стойло к нему обратиться, и слишком много пил в надежде, что вино притупит боль от сердечной раны. Но оно лишь усиливало его мучения. Более несчастного и неприятного человека трудно было сыскать.

Зимнее нападение на Горласа не забыли. Весной, как сошел снег, возобновились набеги на среднюю и западные части объединенного королевства. Вскоре стало известно, что их возглавляет Пасцент, единственный уцелевший сын Вортигерна. Снедаемый жаждой мести, он привлек на свою сторону некоего Гиломара, мелкого ирландского правителя, всегда готового поживиться за чужой счет.

Вероятно, Горлас по дороге в Лондон случайно наткнулся на Пасцента, который с немногочисленными сподвижниками дожидался прибытия Гиломара. Пасцент, испугавшись, что война закончится, не начавшись, предпочел атаковать Горласа, но потерпел поражение, хотя и остался в живых. Аврелий не очень страшился Пасцента. Единственная опасность состояла в том, что к нему могли потянуться мятежные вожди. Вот почему Верховный король решил побыстрее разделаться с Пасцентом и Гиломаром, пока никто другой не успел к ним примкнуть.

Так что весной Аврелий готовился к свадьбе и к войне. Свадьба могла бы и подождать, но война — нет. Тогда я и принял решение, которое навлекло на меня всеобщую ненависть и презрение, хотя тогда оно было единственно разумным.

Чтобы избавить Утера от мучений на свадьбе брата с любимой женщиной, я предложил Аврелию отправить его против Пасцента и Гиломара. Аврелий, разрывавшийся между бесчисленными делами, охотно согласился, добавив: «Езжай с ним, Мерлин, а то мне за него тревожно. Он стал такой нелюдимый и резкий. Боюсь, ему пошли во вред долгие месяцы разлуки с мечом и седлом».

И Утер, радуясь предлогу покинуть Лондон, где жизнь сделалась ему не мила, мигом встрепенулся. Спешно собравшись, мы покинули город за несколько дней до свадьбы Аврелия с Игерной. Утер ее не перенес бы. Впрочем, мое общество не сильно его радовало.

Гордость мешала ему сказать это в открытую, но он винил меня, что я не встал на его сторону, забывая, что у Игерны есть отец, который не отдал бы дочь никому, кроме Аврелия.

Вам расскажут, что война с Пасцентом была недолгой и кровавой. Утер в своей ярости сметал на пути все. Если б это и впрямь было так!

На самом деле Пасцент сводил нас с ума, бесконечно уклоняясь от боя и заставляя гоняться за собой по всему королевству. Этот трус нападал на беззащитное поселение или хутор, забирал все ценное, поджигал дома и убивал тех, кто пытался противиться грабежу. В этом он был ничуть не лучше саксов. Хуже, потому что варвары не истребляют своих родичей.

Однако стоило появиться Утеру, как Пасцент исчезал. Да, негодяй был хитер, он умел и пограбить, и уйти от возмездия. Вновь и вновь мы видели на горизонте черные столбы дыма, мчались во весь опор, нахлестывая коней, и заставали сожженные житницы, мокрую от крови землю. Но Пасцента уже и след успевал простыть.

Прошла весна, установилось лето, а мы все бегали за ним, находясь ничуть не ближе к победе, чем в день отъезда из Лондона.

— Почему ты сидишь сложа руки? — как-то вечером спросил меня воевода. Мы вновь потеряли след Пасцента в холмах Гвинедда, и Утер был в гнетущем расположении духа. — Почему ты отказываешься мне помочь?

На столе рядом с его кубком валялся пустой бурдюк из-под вина.

— Я ни разу не отказал тебе в помощи.

— Тогда где твоя хваленая прозорливость? — Он вскочил и заходил по шатру, рассекая воздух сжатыми кулаками. — Где твои видения и голоса, когда они нужны нам больше всего?

— Все не так просто, как ты думаешь. Огонь и вода вещают по своей воле. Подобно вдохновению бардов, прозрение приходит без зова, и я не властен им управлять.

— Будь ты истинным друидом, ты помог бы мне, клянусь Вороном! — вскричал он.

— Я не друид и никогда не выдавал себя за друида.

— Ба! Не друид, не бард, не король — ни то ни се! Кто же ты, Мерлин Амброзий?

— Я человек и хочу, чтоб со мной обращались по-человечески. Если ты позвал меня, чтобы осыпать бранью, поищи себе другую мишень.

Я поднялся, чтобы уйти, но он еще далеко не закончил.

— Я скажу тебе, кто ты. Ты умеешь быть всем и никем. Ты вполз к нам змеей, наговорил вкрадчивых словес, украл у меня Аврелия... возбудил его против меня... — Утер уже трясся. Он, видимо, долго себя накручивал и теперь разом выпустил наружу весь скопившийся пар. Винить меня было легче, чем честно взглянуть на причину своих несчастий.

Я повернулся и вышел из шатра, однако он выбежал следом, крича:

— Я скажу тебе, Мерлин, я знаю, кто ты такой: льстец, обманщик, лукавый друг!

Его устами говорил гнев, и я не слушал.

— Отвечай! Почему ты не хочешь мне отвечать? — Он грубо схватил меня за руку и развернул к себе. Пот, пропитанный винными парами, струился по его лицу. Он пошатывался.

Стоявшие неподалеку дружинники недоуменно смотрели на нас.

— Утер, очнись! — рявкнул я. — Ты позоришь себя перед своим войском.

— Я обличаю глупца! — заорал он, скалясь в ухмылке.

— Прошу тебя, Утер, довольно. Единственный глупец, которого ты обличаешь, это ты сам. Иди в шатер и проспись.

Я вновь попытался уйти, но он держал меня крепко.

— Давай! — заорал он, чернея от пьяного гнева. — Покажи, кто ты есть! Изреки пророчество!

Я сдвинул брови. Будь мы одни, я мог бы оставить эту выходку без внимания или как-то его утихомирить. Однако на нас глядели его воины, и не только его. Мы были в Гвинедде, и Кередигаун прислал в подкрепление своих людей. Утер завел дело слишком далеко и теперь не мог повернуть обратно без ущерба для своей репутации.

— Ладно, Утер, — произнес я громко, чтобы нас слышали. — Я исполню твое желание.

По его лицу расползлась глупая торжествующая улыбка.

— Да, исполню, — продолжал я, — но за последствия не отвечаю. К добру ли, к худу все обернется — пеняй себя.

Я сказал это не потому, что боялся и хотел заранее себя оградить, но чтобы Утер понял — это не детская игра и не фокусы для невежд.

— О чем ты? — В голосе его прорезалось подозрение.

Я отвечал прямо:

— Это тебе не значки на пергаменте разбирать. Это дело странное и непредсказуемое, чреватое многими опасностями. Я управляю им не больше, чем ты ветром над головой или пламенем костра.

— Не рассчитывай меня напугать, — сказал Утер. Несколько воинов поддержали его криками. Они желали, чтоб победа осталась за их предводителем.

— То, что я совершу, произойдет на глазах у всех, чтобы и вы знали истину, — обратился я к ним. — Эй, ты, — я указал на того, что стоял ближе к костру. — Повороши пламя, подбрось дров! Мне нужны алые уголья, а не потухшие головни.

На самом деле необходимости в этом не было, но я тянул время, чтобы успокоиться и чтобы Утер немного пришел в себя. Это сработало, потому что Утер закричал:

— Ты что, не слышишь! Делай, что тебе сказали, да поживее!

Покуда воины бросали в костер дубовые ветки, я пошел в шатер за посохом и плащом. В них тоже не было никакой надобности, но я решил, что не вредно произвести впечатление. Искусство не должно казаться слишком простым, не то люди перестанут его уважать.

Пеллеасу все происходящее явно не нравилось.

— Что вы собираетесь делать, господин?

— То, о чем попросил меня Утер.

— Но, господин мой Мирддин...

— Пусть узнает! — выкрикнул я, потом смягчился. — Ты не зря тревожишься, Пеллеас. Молись, мой друг. Молись, чтоб нам не выпустить в мир такую опасность, какую мы сами не в силах будем сдержать.

Чуть позже ко мне подошел слуга и сказал, что костер разожгли. Я закутался в плащ и взял посох. Пеллеас, продолжая вполголоса молиться, медленно встал и пошел вслед за мной. Когда мы вышли из шатра, стояла глубокая ночь. Мы подошли к костру, который уже прогорел. Осталась груда пышущих жаром углей, и на них плясали малиново-желтые язычки: подходящее ложе, чтоб разрешиться от бремени грядущего.

Луна светила бледно, ее свет дробился на ветвях, костер бросал на стволы алые отблески. Дружина собралась и стала вокруг костра, только глаза воинов блестели в темноте. С моим появлением воцарилось почтительное молчание. Утер приказал вынести походное кресло и сел у входа в шатер — ни дать ни взять бездомный король, учредивший свой двор на лесной поляне.

При виде меня он набрал в грудь воздуха, чтобы заговорить, потом передумал, закрыл рот и просто кивнул на костер, словно говоря: «Давай за работу».

Я отчасти надеялся, что он вскоре остынет и все-таки избавит меня от тяжелой необходимости исполнять обещанное. Однако Утер так легко не отступал. Будь что будет — считал он — а там посмотрим.

Итак, подобрав плащ, я начал обходить костер по направлению солнца, держа над головой посох. На древнем наречии, тайном языке Ученого Братства, я произнес старинные слова, которые приподнимают завесу между этим и Иным Миром. В то же время я молился Господу Иисусу, прося у Него мудрости, чтобы правильно истолковать увиденное.

Я остановился, повернулся к огню и открыл глаза, чтобы заглянуть в горящие угли. Мне предстало дрожание пламени... жаркий багрянец... образы...

Женщина на крепостной стене, ее распущенные золотистые волосы плещутся на ветру, чайки с криком пролетают над ее головой, внизу неустанно бьется о берег море...

Белоснежный конь без всадника во весь опор летит вдоль речного брода, тяжелое седло с высокой задней лукой пусто, поводья болтаются, болтаются...

Желтое облако наползает на склон холма, на котором лежит побитое воинство, копья ощетинились порослью молодых ясеней, вороны пируют мертвечиной...

Невеста одиноко рыдает в пустом дворце...

Епископов и монахов ведут в оковах средь развалин покинутого города...

Высокий человек плывет в челне по заросшему тростником озеру, солнце сияет на его золотых волосах, глаза прикрыты, руки сложены на коленях...

Саксонский боевой топор подрубает корни древнего дуба...

Люди с факелами несут свою ношу на высокий погребальный курган, окруженный огромным каменным кругом...

Черные псы лают на белую зимнюю луну...

На снегу голодные волки рвут в клочья своего же собрата...

Человек в шерстяной монашеской рясе крадется по пустой улице, опасливо глядя через плечо. Он взмок от страха, в руке у него сосудец, какие священники используют при помазании...

Над залитым кровью алтарем пылает Христов Крест...

На укромной лесной поляне лежит в высокой траве младенец, он кричит, алая змея обвила его крохотную ручонку...

Образы понеслись стремительно, утратив связность. Я закрыл глаза и поднял голову. Я не увидел ничего, что могло бы помочь Утеру. Когда я снова открыл глаза, мне предстало странное зрелище.

Невиданная прежде звезда, ярче всех прочих, небесным маяком горела на западном крае неба.

В этот же миг на меня снизошло пророческое вдохновение.

— Зри, Утер! — вскричал я громко и властно. — Гляди на запад и дивись: новая звезда сияет сегодня на Божьем небе, вестница событий ужасных и чудных. Преклони ухо свое, если хочешь узнать, что станется с королевством.

Воины, стоявшие вокруг, тоже увидели звезду и подняли крик. Кто-то молился, кто-то сыпал проклятиями или осенял себя от зла. Однако я смотрел лишь на звезду, которая росла, разгоралась и вскоре уже сияла, подобно второму солнцу. Длинные тени пролегли по земле, лучи ее протянулись на восток и на запад. Теперь она представлялась мне разверстой пастью яростного, неуязвимого дракона.

Утер привстал с кресла, лицо его озарил неземной свет.

— Мерлин! — крикнул он. — Что это? Что это значит?

При этих его словах я затрепетал всем телом и, шатаясь, оперся на посох. Внезапное горе охватило меня, пронзило до самого сердца. Ибо я понял значение того, что увидел.

— За что, Великий Свет! — вскричал я. — За что я родился на такую муку?

И с этими словами я рухнул на колени и зарыдал.

Утер подошел и опустился на колени рядом со мной. Он положил руку мне на плечо и ласково прошептал:

— Мерлин, Мерлин, что стряслось? Что ты увидел? Ответь, заклинаю.

Когда я вновь обрел голос, то поднял голову и взглянул в его встревоженные глаза.

— Утер, ты здесь? Приготовься, — с рыданиями вымолвил я. — Горе нам всем: брат твой мертв.

Все застыли в изумлении. Послышались недоверчивые крики: «Аврелий мертв! Быть не может... Слышали, что он сказал?.. Что? Верховный король мертв? Как это может быть?»

Утер смотрел на меня, не веря.

— Не может быть. Слышишь, Мерлин? — Он поднял взгляд на звезду. — Должно быть другое толкование. Посмотри еще и скажи нам.

Я покачал головой.

— Великое горе постигло нашу страну. Аврелия сгубил сын Вортигерна. Покуда мы гонялись за Пасцентом по всему королевству, он подослал родича отравить Верховного короля в его спальне.

Утер застонал, рухнул плашмя и зарыдал, как осиротевший ребенок. Воины смотрели на него, у многих в глазах блестели слезы, и любой охотно отдал бы жизнь за спасение любимого Аврелия.

Когда Утер встал, я продолжил:

— Слушай же еще, Утер. Ты воин, равных которому нет в этой стране. Через семь дней ты взойдешь на престол и обрящешь великую славу среди народа Британии. Весь остров склонится перед твоей мощью.

Утер горестно кивнул, нимало не утешенный моими словами.

— Вот что еще я видел: звезда, горящая драконьим огнем, — твоя; луч, исшедший из ее зева, есть сын, который явится на свет в твоем роду и воцарится после тебя. Более великого короля не будет на Острове Могущественных до скончания веков. Посему немедля ступай с дружиною за звездой, которая озарит твою дорогу, ибо завтра на рассвете в месте, где сходятся три холма, ты покончишь с Пасцентом и Гиломаром, после чего возвратишься в Лондон и наденешь корону своего покойного брата.

Я закончил, и сразу вдохновение ушло, накатила страшная слабость. Я осел на землю. Звезды набегали темными волнами, слепя и оглушая. Пеллеас поднял меня и отвел в шатер, где я рухнул на лежанку и мгновенно уснул.

В ту ночь мне снились сны. Тело спало, но мозг лихорадило, образы теснили друг друга. Помню, я видел огонь и кровь, видел людей, еще не пришедших в этот мир. Я видел, как тьма выстраивалась в боевые порядки и земля дрожала, придавленная непроницаемой тьмой. Я видел детей, которые выросли, не видя ни одного мирного дня, жен, чье лоно стало бесплодным от страха, и мужей, не знавших иного ремесла, кроме военного; корабли, несущиеся прочь от Острова Могущественных, и другие, стремящиеся к его берегам. Я видел мор, смерть и голод.

И самое ужасное: я видел Моргану.

Та, кого я больше всего страшился увидеть вживе, явилась ко мне во сне и, как ни жутко об этом рассказывать, искренне обрадовалась. Она приветствовала меня, словно путника, пришедшего к ее дверям, и молвила: «Ах, Мерлин, владыка Дивного Народа, королевский советник, я рада тебя видеть. Мне уже думалось, что ты умер».

Она была ужасна: красива, как утренняя заря, опасна, как ползучая гадина. Моргана — ненависть в человечьем обличье, но уже и не человек — остаток человеческого она отдала Врагу в обмен на власть. И власть ее была непомерна.

Однако даже она была не властна повредить тому, кому снится. Напугать, оскорбить, убедить — да, но уничтожить — нет.

— Что ты молчишь, миленький? Язык от страха отнялся?

Во сне я отвечал прямо:

— Да, Моргана, мне страшно, потому что ты и впрямь внушаешь мне ужас. Однако я знаю твою слабость и силу Того, Кому я служу. Я еще увижу твою погибель.

Она чарующе рассмеялась, и вокруг нее заклубилась тьма.

— Что ты такого про меня навыдумывал, племянничек? Я хоть что дурное тебе сделала? Ну, не надо смотреть букой. Тебе ведь любопытно будущее? Вот и поговорим.

— Нам не о чем говорить.

— И все равно, я буду говорить, а ты слушай: нельзя так ненавидеть старые обычаи, в которых ты сам вырос. Будешь упорствовать, придется тебя убрать, а мне это было бы очень грустно.

— С чьих слов ты говоришь? — Я знал ответ, но хотел, чтоб она сказала сама.

— Не бойся убивающих тело, а бойся того, кто может погубить душу. Не этому ли учил твой бедный слепой Давид?

— Скажи, Моргана, кому ты служишь! — выкрикнул я.

— Ты слышал предупреждение. Без моего заступничества тебя убили бы давным-давно. За тобой должок, Мерлин. К следующей встрече изволь вернуть.

— Ты получишь свою награду, владычица лжи! — смело воскликнул я (увы, в моей душе смелости почти не осталось). — А теперь убирайся!

На этот раз она не рассмеялась, но от ее ледяной улыбки могло бы остановиться теплое сердце в груди.

— Прощай, Мерлин. Буду ждать тебя в Ином Мире.

Покуда я спал, Утер, по моему совету, вооружил дружину. Оседлав коней, они направились в то место, которое я указал, — Пенмахно, долину между тремя холмами, куда с древних времен сходились по своим делам окрестные жители.

Они скакали всю долгую ночь, звезда озаряла им путь, а когда небо на востоке чуть посветлело, впереди открылась долина Пенмахно. Здесь, как я говорил, разбили свой лагерь Пасцент и Гиломар. При виде неуловимого противника воины забыли про усталость и, пустив коней вскачь, как бесшумная смерть, обрушились на спящих.

Бой был жестоким и кровавым. Гиломар вскочил с лежанки и, как был голый, возглавил своих воинов. Его сразил едва ли не первый удар копья. Видя, как рухнул их король, ирландцы разразились криками и преисполнились жаждой мести.

Пасценту же не хватило смелости принять честный бой. Он попытался ускользнуть, накрылся старым плащом, поймал за уздечку лошадь и во весь опор полетел с поля сражения. Утер увидел его и устремился в погоню с криком:

— Стой, Пасцент! За тобой долг!

Настигнув труса, Утер плашмя ударил его мечом. Пасцент свалился с лошади и упал навзничь, визжа от страха и умоляя сохранить ему жизнь.

— Ты желал получить отцовскую долю, — промолвил Утер, спешиваясь, — так получи. — С этими словами он вонзил меч прямо Пасценту в рот, так что острие вошло глубоко в землю. Пасцент умер, извиваясь, как змея. — Оставайся теперь с Гиломаром, верным твоим товарищем, и владейте землей вместе.

Лишившись предводителя, ирландцы не смогли долго противостоять воинам Утера, и те, вне себя после долгих месяцев изнурительной погони, отомстили за погубленных соотечественников.

Когда мы с Пеллеасом подоспели на поле сражения, бой уже был закончен. С вершины одного из холмов мы смотрели на Пенмахно и видели то, что предстало мне ночью в угольях: порубленное воинство на склоне холма и копья, как молодая поросль. Вороны каркали, слетаясь на страшное пиршество, и блестящими черными клювами рвали с костей кровавое мясо.

Утер позволил дружине разграбить ирландский лагерь, после чего двинулся к Лондону. Через пять дней нам встретились на дороге воины Морканта.

— Здрав будь, Утер, — крикнули они, подъехав. — Мы везем скорбные вести от правителя Мелата. Некий Аппас, родич Вортигерна, отравил Верховного короля.

Утер, стиснув зубы, кивнул, потом взглянул на меня.

— Как он попал к королю?

— Хитростью и коварством, — горько отвечал передовой всадник. — Он нарядился монахом и, завоевав доверие короля, проник к нему в опочивальню, где и подал королю напиток собственного изготовления якобы в честь свадьбы. — Всадник смолк, скорбь исказила его лицо. — Король выпил и заснул. Ночью он проснулся в лихорадке и к утру скончался.

— Что Игерна? — бесстрастно спросил Утер. — Она тоже пила?

— Нет, господин. Королева вместе с отцом уехала в Тинтагиль за приданым и должна была присоединиться к королю в крепости Уинтан.

Утер на мгновение задумался.

— А что Аппас?

— Его не могли сыскать ни во дворце правителя, ни в городе.

— Ладно, я обещаю его найти, — тихо произнес Утер. Угроза в его голосе резала, словно острие из чистого льда. — Клянусь всеми богами, в тот день, когда он отыщется, он разделит награду со своими друзьями. — Тут он выпрямился в седле и спросил: — Где похоронили моего брата?

— По его собственной воле и по распоряжению Урбана, Верховного короля похоронили в кругу нависающих камней, который зовется Кольцом Великанов. — Всадник замялся, потом сказал: — Он также хотел, чтобы после него страной правил ты.

— Ладно, здесь мы повернем и воздадим ему честь, — просто отвечал Утер. — Затем поскачем в Каер Уинтан, где пройдет моя коронация. Скажу по правде, Лондон мне отвратителен, и я никогда больше не войду в этот приют мерзости.

Свое слово Утер держал до последнего дня жизни.

Когда вероломный Дунаут прослышал о смерти Аврелия, он собрал советников и поскакал в крепость Горласа Тинтагиль обсудить, как получше это использовать. В тот же день он разослал гонцов к Коледаку, Морканту и Кередигауну, зовя их присоединиться к нему. Без колдовства ясно, о чем они там сговаривались.

К чести Горласа, тот, хоть и принял Дунаута с почетом, в крамольных беседах участвовать не пожелал. Даже позднее, когда приехали Коледак и Моркант, Горлас остался верен Аврелию из уважения к памяти Верховного короля и ради своей дочери.

— Однако Аврелий мертв, — убеждал Дунаут, — ты свободен от клятвы и волен не присягать его брату.

— Ты сам можешь стать Верховным королем, — вставил Коледак, который отнюдь так не думал, — и в таком случае не совершаешь никакого предательства.

— Я человек чести! — воскликнул Горлас, — и ваши лукавые слова меня не убедят.

— Не понимаю, — возмутился Моркант. — Ты говоришь о чести, о лукавых словах, как будто мы вовсе не думаем о благе королевства. Нам нужен сильный король. Аврелия нет, а поскольку мертвого не воротишь, следует в память о нем сохранить мир в нашей стране.

— В память о нем я сохраню верность своей клятве, — непреклонно отвечал Горлас.

При всей своей любви к Аврелию он еще больше любил собственную дочь, и в конечном счете любовь к Игерне его сгубила.

Утер, разумеется, не мог снести такого оскорбления. Он досадовал, что не все в один голос его поддержали, тем более, что Аврелий на смертном одре завещал ему довершить начатое. Менее всего ему хотелось начинать снова уже выигранную войну.

Была, разумеется, и еще одна причина личного свойства.

Поэтому, когда Кередигаун, чьи земли Утер спас от Пасцента и Гиломара, известил его о тайном совещании мятежных королей в западной твердыне Горласа, Утер, ни минуты не теряя, собрал своих воинов и поскакал к Тинтагилю.

Глава 12

Лето было в разгаре: дни, яркие, как начищенный клинок, сменялись тягуче-сладостными ночами. А мы с Пеллеасом, завершив свои труды, вернулись в Инис Аваллах.

Я обещал служить Аврелию, не Утеру, и, несмотря на прошлые одолжения, Утер ясно дал понять, что после коронации он в моих услугах советчика не нуждается. Меня это не огорчило. Сказать по правде, я был рад случаю отдохнуть.

В результате весть о событиях в Тинтагиле дошла до меня с большим опозданием. К тому времени семя грядущих бед уже легло в землю.

Странное дело: я, часто стоявший в гуще судьбоносных событий, которые был не в силах предотвратить, как правило, не попадал туда, где вполне мог остановить надвигающееся несчастье. При мысли о тех ударах, которые я сумел бы отвести, о кровопролитиях, которых удалось бы избежать, сердце мое сжимается от боли.

Великий Свет, нелегкую долю Ты нам назначил!

Итак, я довольно долго жил с Дивным Народом, питая израненную душу спокойствием Аваллахова острова. Какие надежды я возлагал на Аврелия! Как много он обещал! Смерть его стала для меня тяжелым ударом. Однако я помнил полученное откровение, то, что я поведал Утеру: в его роду появится сын, который превзойдет даже Аврелия. Сознание этого утешало, хотя я по-прежнему не знал, где и когда родится обещанный мальчик.

Как я сказал, дух, озаряющий события, подобно ветру, веет, где хочет, и свет его порой столько же проясняет, сколько и затемняет.

Харита радовалась, что я снова с ней. Она умела дорожить временем, которое мы проводили вместе, не требуя большего. Есть любовь, которая душит, которая сама гасит пламя, дарующее свет и жизнь. Такая любовь — ложная, и Харита давно научилась отличать ее от истинной любви.

Она овладела наукой врачевания и теперь посвящала свои дни раненым и больным. Знаниями она была обязана монахам из Святого храма и тем Обитателям холмов, с которыми изредка встречалась. Лечила она в ближайшем монастыре, куда обращались за помощью все страждущие.

Мы провели вместе много счастливых дней, и я готов был оставаться на вершине Тора бесконечно, если бы не срочный зов Утера.

Как-то вечером двое всадников подъехали к церкви под холмом святилища и стали спрашивать про меня. Монахи объяснили, куда ехать. Хотя небо было еще светло, гонцы решили дождаться следующего дня, страшась приближаться к Тору после заката.

Как только встало солнце, они проехали по дамбе и поднялись к дворцу Аваллаха.

— Мы ищем Эмриса, — объявили они, когда их впустили во двор.

— Вы его нашли, — отвечал я. — Что вам от меня надо?

— Мы от Верховного короля, везем его приветствия, — с грубоватой учтивостью отвечал один. — Он ждет тебя возле крепости Горласа в Тинтагиле. Мы поклялись доставить тебя туда.

— А если я откажусь ехать? — Я не знал этих людей, и они, очевидно, не знали меня.

Посланный отвечал без колебаний:

— Тогда нам велено связать тебя и доставить силой.

В этом приказе был весь Утер, каким я его знал.

— Вы что думаете, — рассмеялся я, — кто-то в силах доставить меня туда, куда я сам не пожелаю ехать?

Они встревоженно переглянулись.

— Пендрагон сказал... — начал первый.

— Пендрагон? — переспросил я. — «Главный дракон» — так теперь величает себя Утер?

— Да, господин, с той ночи, когда Драконья звезда возвестила, что он стал королем, — отвечал посланец.

Итак, Утер, ты все же меня послушал. Да, ему это подходит: Утер Пендрагон. Что ж, ладно, мой трудный друг. Что еще ты усвоил в ту ночь?

Посланцы беспокойно переглядывались.

— Разделите мою трапезу, — предложил я, — а затем расскажете о своем поручении.

Они взглянули на меня с подозрением.

— Не бойтесь, — молвил я. — Вам предлагают гостеприимство — не отказывайтесь.

— Мы и впрямь голодны, — признался один.

— Так входите и ешьте. — Я повернулся к крыльцу, и они с опаской двинулись за мной. Дивный Народ всегда изумляет прочих людей, и в этом есть своя выгода.

— Так зачем вы меня искали? — спросил я, когда мы принялись за хлеб и сыр.

— Не знаем, господин.

— Вам должно быть известно, что делает ваш повелитель. Зачем он послал вас?

— Нам велено разыскать тебя, больше мы ничего не знаем. Много воинов отправились на поиски в разные стороны, — отвечал посланец, словно последнее утверждение подкрепляло истинность его слов.

Я взглянул на второго, который еще ни разу не раскрыл рта.

— А ты что об этом знаешь? Отвечай быстро, потому что я не поеду с вами, если не услышу настоящей причины. Говори!

— Утеру нужна твоя помощь, чтобы жениться! — к собственному изумлению выпалил посланец. Эту тайну он не должен был раскрывать.

Конечно, дело в Игерне! Но я-то тут при чем? Игерна вольна выходить замуж, Утер тоже не нуждается в моем одобрении. Однако он не стал бы посылать за мной, если б мог без этого обойтись. Тут у меня не было ни малейших сомнений.

— Что случилось? — спросил я у смущенного посланца. — Давай, выкладывай. Вреда от этого не будет. Хуже может получиться, если ты о чем-нибудь умолчишь.

— Это все Горлас и его друзья — Дунаут, Моркант и Коледак. Они затворились в Тинтагиле и плели измену. Утер застал их врасплох и вызвал на бой. У них там только дружина Горласа, и они, не желая быть перебитыми, отказываются выйти.

— Они засели в крепости Горласа, — вставил другой. Теперь и его прорвало. — Утер не может туда войти, а они не хотят выходить наружу.

Я все понял. Утер и впрямь застал королей врасплох. Он поспел, пока они сидели и замышляли измену. Не рассчитывая, что на них нападут, они взяли только свиту, и теперь у них нет ни людей, ни оружия, чтобы встретить противника в чистом поле.

Такой поворот событий поставил Горласа в неразрешимое положение. Человек его склада не предает друзей, и никакая сила на земле не заставит упрямого западного вождя нарушить законы гостеприимства. Однако защищать мятежных владык — значит явить непокорность Верховному королю, которому Горлас поклялся в верности.

Я мог вообразить, какие муки терзают Горласа. А Утер, чья ярость с каждым днем нарастает, винит именно его.

И при этом Утер не может взять крепость приступом. Что его удерживает? Игерна. В крепости его любовь. Он не может повести войну против отца невесты, рискуя навсегда утратить ее расположение. Не может он и отступить, позволив изменникам уйти безнаказанно.

И вот, не зная, что делать, он призывает меня. Что ж, Утер, мой молодой король — такой упрямый, так легко поддающийся гневу, — не зря тебя назвали Главным Драконом.

Наверное, я мог бы позлорадствовать, что Утер не сумел без меня обойтись. На самом деле я испытывал лишь безграничную усталость. Мне казалось, что все труды ради возвышения Аврелия пошли прахом и что помощь Утеру тоже обернется ничем.

Я давно решил, что Утер — не тот Верховный король, который мне нужен. Не ему создавать Летнее Царство. Значит, надо искать кого-то еще.

Однако сейчас он Верховный король, и, что бы ни думали властолюбивые царьки вроде Морканта и Дунаута (если они вообще могут думать), он не глуп и не ленив. У него острый ум военачальника и умение повелевать. Все это очень нужно Британии. Если на то пошло, самый его сан заслуживает почета и уважения.

Я чувствовал, что ничем хорошим это не кончится. Разумеется, надо поддержать Утера — в этом я не усомнился ни на миг. Однако в то же время надо попытаться спасти то, что еще удастся, как ни мало на это надежды.

Пеллеас даже больше меня сомневался в успехе.

— Почему не позволить Утеру разнести их в мелкие клочья? — спросил он, пока мы спешно собирались в Тинтагиль. (У него не было ни малейших сомнений в том, кто выйдет победителем.) — По-моему, Дунаут и его друзья сами накликали на себя беду. Пусть ответят за измену.

— Ты забыл про Игерну, — отвечал я. — Уверен, Утер про нее помнит.

Да, Утер не забыл про Игерну. Более того, он едва ли был в силах думать о чем-нибудь, кроме нее.

К тому времени как мы достигли расселины перед крепостью Горласа, оскал на лице Утера мог напугать огрызающегося пса. Его советники и предводители дружин старались держаться подальше, чтобы не угодить под горячую руку.

При моем появлении взволнованный шепот пробежал по рядам воинов. Во взглядах людей, уставших от долгой осады и королевского гнева, читалось облегчение.

— Теперь что-нибудь сдвинется, — говорили они. — Мерлин прибыл! Чародей среди нас.

Да, без чародейства этот клубок было не распутать. Лишь чудо могло нас спасти.

Мне пришлось самому возвестить о своем приходе — слуга Утера боялся войти к нему в шатер.

Он сидел посреди шатра на походном стуле, небритый, с всклокоченными рыжими волосами.

— Я здесь, Утер.

Он поднял глаза.

— Не быстро ты ехал, — прорычал он. — Явился обгладывать кости?

Я оставил выпад без внимания и налил себе немного вина в королевский кубок.

— Что у тебя плохого?

— А что хорошего? — угрюмо отвечал он.

— Если тебе нужна моя помощь, говори, в чем дело. Я в спешке проделал немалый путь, но сей же час поверну обратно, если ты не выпрямишься и не объяснишь мне все, как мужчина.

— Мои верные вассалы залегли здесь, — он быстро указал на крепость, — и замышляют мою погибель. Или это, по-твоему, не плохое?

— Мне казалось, ты в силах разобраться с такого рода бедой, а ты сидишь в потемках и рыдаешь, словно девица, потерявшая любимый наперсток.

— Ладно, сыпь соль на рану. Если это — твоя помощь, так возвращайся туда, откуда приехал. — Он внезапно вскочил со стула, будто его начало припекать снизу.

— Клянусь Вороном, ты ничуть не лучше тутошней своры. Вот и шел бы к ним! Бросить вам всем кость?

— Ты роняешь себя, Утер, — прямо сказал я. — Ты до сих пор не ответил, что тебя гнетет.

Наконец он поднял на меня глаза, словно загнанный собаками медведь.

— Я не могу напасть на крепость, когда там Игерна!

Моя цель была достигнута. Едва произнеся ее имя, Утер переменился. Исчезла бессмысленная злоба; он развел руками и горько улыбнулся:

— Теперь ты все знаешь, любитель соваться в чужие дела. Скажи же, что мне делать?

— Что я могу сказать тебе такого, чего бы еще не предложили твои советники?

Он закатил глаза и втянул щеки.

— Ну пожалуйста!

— Твоя злоба ослепила тебя, Утер, иначе ты сам отыскал бы выход.

Он не ответил, но остался стоять, понурив голову и уронив руки.

— Клянусь светом Ллеу! — выкрикнул я. — Ты не первый влюбленный на земле! Хватит кататься, как раненый медведь, давай подумаем, что можно исправить.

— Мы не можем напасть на крепость, — выдохнул он, потом добавил с нажимом, глядя на меня: — По крайней мере, покуда она там.

— Не можем, — отвечал я.

— Но ты, Мерлин... Ты можешь туда войти. Горлас тебя впустит. Ты можешь увидеть ее и вывести наружу.

— Может быть, и могу, но что потом?

— Я сотру это гадючье гнездо с лица земли.

— Смело придумано. По-твоему, она выйдет замуж за убийцу своего отца?

— Убийцу?

— Конечно.

— Но... но... они же изменники!

— Для нее — нет.

— Вот видишь! Все безнадежно! — Он грохнул кулаком по столу. — В любом случае я погиб.

— Так отступи.

Ярость вспыхнула в его глазах.

— Ни за что!

Я повернулся и вышел из шатра. Через несколько мгновений он тоже вышел и вслед за мной поднялся на каменистый выступ, с которого была хорошо видна блестящая каменная стена твердыни Горласа. Замок выглядел неприступным: он стоял на высоком скалистом мысу, далеко вдающемся в море. С сушей его соединяла лишь узкая дамба, которую перегораживали одни-единственные ворота.

— Я не сказал — беги с поля боя. Просто отойди от крепости, — спокойно продолжал я.

— Чего ради?

— Сейчас ты ничего сделать не можешь, как и они... — я указал на нависшую черную громаду крепости, –ничего не сумеют сделать тебе. В шахматах это зовется патом, в такой позиции ни один из игроков победить не может. Поэтому, раз они не могут сделать ход, отойти придется тебе.

— Нет, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Клянусь всеми богами земными и небесными, я не отойду.

— Погоди клясться, Утер, пока не выслушал все.

Он, не разжимая зубов, с шипением выпустил воздух.

— Ладно, продолжай.

— Я не предлагаю тебе возвращаться в Каер Уинтан, довольно будет отступить за те холмы на востоке. Оставайся там и жди, покуда я переговорю с ними.

Он подумал, потом кивнул, и я продолжил:

— Отлично. Какие условия ты им предлагаешь?

— Условия? — Он потер подбородок. — Я не думал об условиях.

— Ладно, ты хочешь их перебить или залучить на свою сторону?

Верховный король задумался. Когда же он заговорил, стало ясно, что он не зря носит свой титул:

— Залучить на свою сторону, если это еще возможно.

— Это возможно и зависит от твоей доброй воли.

— Доброй воли? Я ничего другого так не желаю!

— Тогда я постараюсь, чтобы они услышали разумные доводы.

— Клянусь Богом, которому ты молишься, Мерлин, если ты склонишь их на мою сторону и спасешь Игерну, можешь просить, что угодно, хоть полкоролевства.

Я пожал плечами.

— Я никогда не просил и не попрошу для себя.

В тот миг, как я произнес эти слова, мне предстало видение: Горлас лежит мертвый на склоне холма, и земля черна от его крови. И я услышал, словно из Иного Мира, младенческий крик среди волчьего воя в студеную зимнюю ночь. Сердце мое упало, во рту стало солоно и горько.

Слова прозвучали помимо моей воли:

— И все же у моей службы есть своя цена. Однажды я потребую награду, и нелегкой будет расплата. Пусть тебя утешит одно: то, чего я потребую, послужит ко благу Британии. Вспомни об этом, Утер Пендрагон, когда придет час, да не посмеешь мне отказать.

Утер сильно удивился, но возражать не стал.

— Будь по-твоему, Мерлин. Хорошо. Поступай, как считаешь нужным.

Хотя день уже клонился к вечеру, немедленно прозвучал приказ сниматься и отступать. Я знал, что суета в лагере отвлечет внимание защитников крепости, поэтому мы с Пеллеасом сели в лодку и пошли на веслах вокруг мыса посмотреть, можно ли попасть в крепость с моря.

Разумеется, вход, как я и догадывался, существовал, но воспользоваться им можно было только в отлив, когда лодка пристала бы к узкому галечному пляжу у подножия крепости. В остальное время устье туннеля захлестывала вода, а волны, бьющиеся об острые камни, не давали подойти к берегу.

Значит, за исключением ночи, я мог попасть в замок только по дамбе. Я не рассчитывал, что Горлас примет меня с распростертыми объятиями, однако знал, что он по крайней мере выслушает меня и постарается понять, что у меня на уме. На это его уважения ко мне хватит. Хотя бы в память о том дне, когда мы вместе сражались с Хенгистом.

К сумеркам Утер снял лагерь и отошел за холмы. Мы с Пеллеасом, осмотрев мыс, сели на пони и направились по узкой мощеной дамбе к каменному куполу, на котором выстроил свой замок Горлас. По одну сторону от нас беспрестанно бились о камень волны, по другую шумно низвергался в море речной поток; и там и там подстерегала гибель.

У бревенчатых ворот нам пришлось дожидаться, пока стражи позовут хозяина замка. Он подошел быстро; как я и сказал, за нами наблюдали.

— Что тебе здесь надобно, Эмрис? — с вызовом спросил Горлас.

— Я приехал говорить с тобой.

— Мне не о чем говорить с Утером.

— Может быть, — согласился я, — но у него есть дело к тебе, вернее, к тем, кто укрылся под твоим кровом.

— Что с того? — фыркнул правитель Корнубии. — Я никому не отказываю в гостеприимстве. Те, о ком ты говоришь, будут жить у меня, сколько пожелают.

— Коли так, — легко отвечал я, — не откажи в гостеприимстве мне и моему слуге. Смеркается, и нам негде переночевать.

Горлас пришел в ярость оттого, что сам своими устами загнал себя в ловушку; особенно его злило, что он так легко попался. Я уже подумал, что он все-таки нас не впустит, однако гордость сидела в нем глубоко, и привычка держать слово оказалась сильнее досады.

Он сам отпер и растворил ворота, на лице его застыла смесь гнева и стыда.

— Входите, друзья, — процедил он сквозь зубы (каждое слово звучало, словно проклятие). — Мы рады вас приветствовать.

— Благодарим тебя, Горлас, — искренне отвечал я, заводя пони в ворота. — Твоя доброта не будет тебе во вред.

— Это еще предстоит увидеть, — отвечал он и раздраженно приказал стражам закрыть ворота — не ровен час сам Утер явится требовать гостеприимства.

Замок Тинтагиль был построен на скальном основании из камня и дерева, причем больше из камня, который добывали прямо из черных утесов по соседству, в то время как бревна приходилось доставлять издалека. Из-за этого он казался холодным и суровым — надежное жилье человека волевого и непреклонного, не привыкшего себя баловать.

Тинтагиль мог быть и убежищем, и темницей. Интересно, понял ли это Утер?

Сводчатые чертоги высились среди беспорядочной россыпи служб: здесь были поварня и амбары, сараи и кладовые, помещения для челяди и круглые каменные домики. Узкие проходы между ними покрывала мостовая, чтобы в слякоть — а здесь, возле моря, было всегда сыро — люди и животные не месили ногами грязь.

В целом Тинтагиль был простым, но внушительным замком: достойное обиталище для королей Корнубии. Не мне первому пришла в голову эта мысль; люди жили здесь уже много поколений и, судя по всему, собирались жить дальше.

— Скоро подадут ужин, — сказал, догоняя нас, запыхавшийся Горлас. — О ваших лошадях позаботятся.

Он провел нас в зал, ярко освещенный факелами и пылающим очагом. В углах играли собаки и дети, несколько женщин тихо переговаривались в дальнем конце помещения. Игерны среди них не было. Моркант, Дунаут и Коледак вместе с приближенными беззаботно развалились за столом. Когда мы вошли, все взгляды обратились к нам и смех стих.

В следующий миг Моркант вскочил на ноги.

— Глядите, друзья! Утерова собачонка приползла! Что, Мерлин Эмбрис, пришел нас обнюхать и снова бежать к хозяину?

— Не унижай себя оскорблениями, Моркант. Я не требую от тебя уважения, но хотя бы не навлекай на себя еще большую опасность, дурно говоря о Верховном короле.

— Что за Верховный король? — фыркнул Моркант. — Верховный трус, правильнее будет сказать.

Дунаут и Коледак громко расхохотались.

— Вы зовете его трусом, потому что он готов забыть про вашу измену и протягивает вам руку дружбы?

— Протягивает руку от испуга! — прыснул Коледак, трясясь от смеха. Горлас, задетый грубостью своих гостей, громко приказал, чтобы несли ужин. Слуги засуетились, и через несколько мгновений на столе уже стояли корзины и блюда с яствами.

Трое королей попивали хозяйский мед и не собирались прекращать пир. Без сомнения, уход Утера привел их в веселое состояние духа, а выпивка еще раззадорила. Впрочем, куражились они не от большого ума.

— Добром это не кончится, — предупредил Пеллеас, усаживаясь рядом со мной. — Сейчас они спьяну полезут в драку.

— Если до этого дойдет, мы в долгу не останемся, — отвечал я. — Пусть научатся уважать Верховного короля. Можно дать урок прямо сейчас.

— Я предпочел бы как-нибудь в другой раз. — Пеллеас обвел глазами чертог: повсюду толпились приближенные королей; у каждого был кинжал на поясе и меч на коленях. — Если они начнут, боюсь, их не остановит сам Горлас.

Трапеза продолжалась. Трое смутьянов, увлекшись едой, перестали обращать на нас внимание. Мы спокойно ели и почти закончили ужин, когда шкура, закрывавшая дальний выход из зала, приподнялась и вошла Игерна с несколькими служанками.

На нас она не глядела и даже старательно отводила глаза, хотя не могла не знать о нашем приезде. Думаю, она боялась взглядом выдать свою тайну. Однако для меня ее поведение было красноречивее всяких слов.

Сердце мое сжалось. Такая молодая, такая красивая! Не поверишь, что вдова, скорее уж девица на выданье — исполненная благородства в каждом своем движении. Удивительно, что грубияну Горласу досталась столь царственная и утонченная дочь.

Ужин закончился. Горлас, стараясь избежать ссоры между гостями, кликнул арфиста. Вышел старик с потертою арфой и завел длинную маловразумительную песню о смене времен года. Мне стало его жаль. Жалко было и остальных, которые никогда не слышали и не услышат настоящего барда.

По приказу хозяина бард запел следующую песню, и я, пользуясь тем, что все внимание устремлено на него, решил заговорить с Игерной. Сперва она испугалась, потом быстро нашлась, вскочила и потянула меня в темный угол.

— Умоляю тебя, Эмрис, — начала она, — если отец узнает...

— Здесь он нас не увидит, — успокоил я, потом спросил: — А в чем дело? Ты его боишься?

Она совершенно по-женски прикусила нижнюю губку и потупила взор. Мне нравилось это наивное смущение, напоминавшее о другой девушке в другие, давние времена.

— Нет, нет... — Она замялась, потом все же продолжила: — Однако он не сводит с меня глаз... Все, больше я ничего не могу сказать.

— Ты была замужем, — напомнил я, — и не обязана оставаться под отчим кровом.

— Верховный король мертв. Куда мне идти? — В ее голосе не было ни горечи, ни печали. Она не скорбела об Аврелии и не притворялась, что скорбит. Она его не любила, да что там, она почти его не знала! Она вышла за него только из послушания родительской воле.

— Есть человек, который охотно взял бы тебя к себе.

Она прекрасно знала, о ком я говорю, поскольку сама частенько думала о том же.

— Нет, я не смею! — выдохнула она.

— Почему?

— Отец никогда этого не допустит. Прошу, мне надо идти. — Однако она не двинулась с места, только устремила глаза на отца, погруженного в мерное бормотание арфиста.

— Однако, будь твоя воля, пошла бы ты к Утеру? — спросил я прямо, ибо чувствовал, что времени осталось совсем мало.

Она снова потупилась, потом робко подняла глаза и прошептала:

— Если он меня примет.

— Примет с величайшей охотой, — отвечал я. — Он давно бы подпалил здешние ворота, если бы не ты, Игерна.

Она ничего не ответила, лишь легонько кивнула, и тогда я продолжил:

— Значит, об этом ты догадалась без меня. Ладно, я подумаю, что можно сделать. Если я приду за тобой, готова ли ты за мной следовать?

Глаза ее расширились, однако голос не дрожал:

— Если иначе никак нельзя, я пойду с тобой.

Она быстро оглядела зал, словно прощаясь с местом, о котором не сохранила ни одного хорошего воспоминания. Потом, положив руку мне на рукав, стиснула мне локоть и юркнула во тьму.

Зачем я это сделал? Почему так важно было свести Утера с Игерной?

Вероятно, ради Утера, чтобы искупить перенесенные им страдания. В любом случае было ясно, что без нее он править не сможет. А может быть, ради Игерны — ей было так плохо в этом холодном дворце. А возможно, Дух Господень направлял меня к исполнению неведомого замысла. Сказать по правде, я сам не знаю.

Однако в эту ночь я действовал по воле событий. Такое случается порой, и все резоны, замыслы и устремления рассыпаются в прах. Остается один бездумный порыв.

«Что я натворил? — думал я, незаметно возвращаясь на свое место. — Что свершилось через меня?»

До сих пор не знаю.

В пору межвременья, когда все в мире ждет обновления, в жертву за жизнь иной раз приносится жизнь. Так учили древние мудрецы друиды, и никто еще не разубедил меня в их правоте.

Игерна провела меня выбитыми в скале тайными переходами на галечный пляж у подножия Тинтагиля. Она хорошо знала путь — здесь она частенько укрывалась от отцовского взора. Над морем вспыхивали молнии, в отдалении грохотал гром. Ветер бушевал, срывая гребешки с волн, и мы слышали, как с глухим рокотом разбиваются валы о каменистое основание мыса. Мы спустились по каменным, скользким от брызг ступеням. Оступиться — значит полететь вниз, к неминуемой гибели.

— В скале под крепостью есть пещера, — сказала она. Ветер уносил слова. — Там мы сможем дождаться лодки. Боюсь, там мокро.

— Долго ждать не придется, — заверил я, вглядываясь в ревущую тьму. Ветер брызгал в лицо клочьями пены, плащи наши уже вымокли.

Луна зашла, был самый темный час ночи. Редкие звезды проглядывали сквозь мчащиеся обрывки облаков, в их тусклом свете ничего нельзя было различить. Я страшно ругал себя за этот безумный план.

Однако постарайтесь понять: когда Невидимая Рука ведет тебя, ты следуешь. Или поворачиваешь назад и потом до конца жизни терзаешься раскаянием.

Конечно, и следуя, ты не знаешь, что с тобой будет. В этом и состоит вера. Идти вперед или повернуть назад — третьего не дано.

В ту ночь я выбрал путь вперед. Я сам принял решение, по собственной воле. И ответственность за то, что случилось, несу я. Это цена свободы. Однако как играла во мне жизнь в ту бурную ночь, под грохот и раскаты грома, среди мха и влажного камня, когда соль ела глаза, а рядом была теплая, доверчивая девушка! Я был жив и упивался жизнью.

Игерна оказалась на удивление выносливой; любовь придала ей силы. Не знаю в точности, что она испытывала и понимала ли, что означает ее решение. Она шла к любимому — все прочее не имело значения. В остальном она положилась на меня.

Глава 13

А я положился на Пеллеаса. Наши жизни были в его руках: он должен был добраться до того места, где мы оставили лодку, и пройти на веслах вокруг мыса до того, как начнется прилив и море зальет пещеру.

Итак, мы ждали, дрожа от промозглой сырости и почти не решаясь думать о том, что натворили. Мы ждали, не зная, сумеет ли Пеллеас выбраться из каера. Вся наша надежда была на довольно грубую хитрость: Пеллеас незаметно выйдет из пиршественного зала и скажет привратнику, что его отправили к Утеру за знаком, подтверждающим мои полномочия. Выбравшись наружу, он должен бегом бежать к лодке и грести — в бурю! — вокруг мыса, чтобы спасти нас из прибывающей воды.

Много раз я потом думал, что бы произошло, останься я в Тинтагиле и продолжи переговоры. Могло ли все случиться иначе?

Не думаю, что я был способен добиться успеха, хотя тогда полагал иначе, потому что считал, что люди должны слышать доводы разума. С тех пор я убедился, что это совсем не так. Неразумные люди, когда им угрожают, становятся еще более неразумными. Правда — всегда угроза для лжеца.

Мятежные короли не стремились к примирению; они бы не раскаялись в содеянном и не дали бы заключить устойчивый мир, а в желании простить усмотрели бы проявление слабости!

Да, была бы война, много достойных людей погибло бы, но Горлас, возможно, остался бы жив.

Какая ирония! Тот, кто стремился сохранить верность Верховному королю, пострадал из-за измены других! Однако Горлас, как любой человек, избрал собственный путь; никто насильно не вкладывал меч в его руку.

Да, мысли мои сбивчивы и путаны, как события той ночи. Попробую привести их в порядок. Скажу так.

Мы с Игерной дожидались Пеллеаса в пещере. Горлас заметил исчезновение дочери, затем мое, в гневе поднял дружину и бросился из крепости в погоню. Спутники не поспевали за ним. Он увидел свет на холме и ринулся туда. Думая, что настиг меня, он выхватил меч. На самом деле он столкнулся с двумя часовыми Утера. Мечи скрестились. Горлас пал, прежде чем подоспела его дружина.

Так все было. Бесславная история, ибо нет ничего хорошего в убийстве, Смерть Горласа никому не принесла чести.

Когда заря обагрила черное небо на востоке, появился Пеллеас. Вода уже подступала к нашим коленям, мы крепко держались друг за друга и тряслись от холода. Мы с Игерной взобрались в лодку. Пеллеас, моля простить его за промедление, взялся за весла и погреб прочь от скал.

От холода никто из нас не мог говорить. План, казавшийся ночью таким великолепным, поблек в свете тусклого дня. Я злился на себя за ту роль, которую в нем сыграл, и все же... все же...

В пору межвременья, когда все в мире ждет обновления, в жертву за жизнь иной раз приносится жизнь.

Когда подошли мы, спутники Горласа и воины Утера еще толпились на холме, пристыжено молча в свете дня. Сам Утер только-только подоспел и как раз отдавал приказ, чтобы тело отнесли назад в крепость. В первый миг ни он не увидел Игерны, ни она — его. Она видела лишь тело отца, лежащее на вереске лицом вверх.

Странно, но она, казалось, ничуть не удивилась: не вскрикнула, не завыла, просто встала на колени и рукой убрала волосы с его лба. Потом поправила его плащ, прикрыв страшную рану на боку. Не было ни звука, только ветер шуршал среди вереска и утесника, да где-то в вышине одинокий жаворонок славил наступающий день.

Когда в следующее мгновение Игерна встала, в глазах ее не было слез. Она, прямо глядя на Утера, обошла мертвое тело и встала рядом с любимым. Утер обнял ее за плечи и притянул к себе. Вместе они повернулись и пошли с холма в лагерь Верховного короля. Ни он, ни она за все время не проронили ни слова.

Утер не вернулся в Каер Уинтан, но занял крепость и на все лето остался в Тинтагиле — этой мощной крепости, из которой он мог приглядывать за мятежными королями.

Потрясенные смертью Горласа, они раскаялись и в конце концов приняли условия Утера: заплатили пеню за свои злодеяния и отдали в заложники лучших воинов, которых Верховный король немедля включил в дружину.

Во мне он больше не нуждался. Более того, я снова стал ему обузой: пошли слухи, будто он с самого начала замыслил убить Горласа и отправил меня с этим в крепость. Чтобы не возбуждать толков, я вернулся в Инис Аваллах. Говорят, Горласа похоронили, а Утер с Игерной поженились в один и тот же день.

Впрочем, чего только не говорят.

Я даже слышал, будто Игерна была женой Горласа — вообразите! — и что я волшебством придал Утеру сходство с Горласом и отвел его прямо к ее ложу. Или что я дал Игерне колдовского снадобья, так что она приняла Утера за Аврелия, своего мужа, восставшего из мертвых. А то и вовсе, будто Аврелий вправду пришел из Иного Мира, чтобы возлечь с ней.

Во что только люди ни верят!

Глава 14

Если б не ребенок, я постарался бы никогда больше не видеть Утера. Даже когда стало ясно, что ехать придется, возникло препятствие.

Мы с Пеллеасом только что вернулись в Инис Аваллах из поездки по самым дальним и убогим селениям королевства, где люди прямо рассказывают о своих горестях и обидах. Я сразу отправил Пеллеаса в Ллионесс, узнать, что творится там и насколько усилилось влияние Морганы. Менее всего мне хотелось ехать в Тинтагиль одному.

Тем не менее чудовищный замысел Утера надо было во что бы то ни стало предупредить, и никто, кроме меня, не мог этого сделать. Никто больше не знал о нем, а мне он открылся в видении.

Целый день мы с Харитой и Аваллахом катались верхом и рыбачили, потом поужинали похлебкой с хлебом, и я, устав, задремал в кресле у очага. Меня разбудил звук — почудилось, что во дворе залаяла собака. Я зашевелился и открыл глаза. Дрова в очаге прогорели, и в тлеющих углях я различил новорожденного мальчика. Кто-то, держащий его за пятку, поднес стальное острие к нежному розовому тельцу. Рядом стояла перепуганная женщина, закрыв белыми руками лицо.

Я узнал клинок: боевое оружие Утера, Максимов имперский меч.

— В чем дело, соколик? — спросила Харита. Она внимательно смотрела на меня, опустив на колени свиток, который читала. (Целительство заставило ее вновь обратиться к старым книгам о врачевании и снадобьях, и вечерами она часто изучала книги, спасенные из Атлантиды.) — У тебя такое лицо, словно ты увидел свою смерть.

Я медленно покачал головой. Тошнотворный страх подступил к горлу.

— Не свою, — отвечал я. — Чужую.

— Ой, Мерлин... Я не хотела...

— Ничего. — Я выдавил улыбку. — Это еще не произошло, и все можно предотвратить.

— Тогда ты должен вмешаться, — сказала она.

Я и сам знал, что должен. Если не ради ребенка, то ради Утера, чтобы уберечь его от страшной ошибки. Однако я все равно пустился в путь с большой неохотой. До Тинтагиля я добрался, переодетый бродячим арфистом, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Не хотелось, чтобы об этой поездке пошли толки, а в последнее время каждый мой шаг обсуждали на всем острове. Чем меньше станет известно об этой прискорбной истории, тем лучше будет для всех.

Остров Могущественных на исходе летней поры! Что на земле может с этим сравниться? Холмы в пламени вереска и медно-красного папоротника, внизу золотятся нивы, под высокими небесами наливаются соком плоды неустанных трудов, дни еще теплые, ночи наполнены светом. В это время года каждый радуется тому, что жив.

Сбор урожая начинается в Лугназад, День первых плодов — древнейший и самый священный праздник, который чтит даже церковь: в этот день благодарят Бога за Его бесчисленные щедроты. На каждом холме пылают огромные костры, и каждое каменное кольцо, как встарь, становится священным кругом — средоточием силы, где в эту ночь завеса между нашим и Иным Миром истончается, так что посвященный может увидеть прошлое или будущее.

И вот теперь, когда римские города разрушились и люди снова ушли в селения, Лугназад, как мне показалось, стали отмечать еще шире. Люди чаще обращаются к старым обычаям, ища утешения в вере прежних немудреных времен.

Погода стояла отличная, и я прибыл в Тинтагиль через несколько дней после Лугназада. Привратник взглянул на арфу и сразу отворил ворота. Хоть кого-то мой приезд обрадовал, правда, не скажу, что Утер от восторга пустился в пляс.

С самого начала он был замкнут и подозрителен. Я видел, что разговор состоится трудный. Оставалось одно: сразу заговорить начистоту.

— Мы с тобой друзья. — (Да, он нуждался в этом напоминании.) — И я знаю тебя, Утер. Не отпирайся: я знаю, что должно родиться дитя и ты собираешься убить его при рождении.

Я не ждал, что он сознается, но хотел показать, что ложь ни к чему не приведет. Игерна стояла чуть поодаль и смотрела на меня, теребя край накидки, и на лице ее мешались страх и облегчение. Думаю, в глубине души она с самого начала надеялась: что-нибудь Утера остановит.

— Я что, по-твоему, рехнулся? — вскричал он. — Это может быть мальчик, и тогда речь идет о моем наследнике!

Утер проговорился, хотя сам еще этого не понял. Надейся он, что ребенок его, он бы сказал иначе. Нет, семя, возрастающее в Игерне, принадлежит Аврелию, и Утеру это известно. Вот почему он произнес то слово, которое было у него на уме: «наследник».

— Конечно, он твой наследник, — отвечал я.

Чьим бы сыном он ни был — Утера или Аврелия — ему надлежит наследовать верховный престол. Станет ли он королем на самом деле — другой вопрос.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. — Утер нетерпеливо отмахнулся. — Так или иначе, я не убийца, что бы обо мне ни толковали.

Он имел в виду беспочвенный слух, будто он нарочно убил Горласа, чтобы жениться на Игерне.

— Я здесь не затем, чтобы называть тебя убийцей, — промолвил я. — Единственное, что меня заботит, — ребенок.

— Значит, мы хоть в чем-то согласны. — Он бросил быстрый взгляд на Игерну, потом снова перевел взор на меня. — Что ты предлагаешь?

— А надо что-то предложить?

— Ты хочешь сказать, что проделал весь этот путь с единственной целью: проверить, собираюсь ли я убить новорожденного? — Он неестественно расхохотался.

Мне стало жутко.

— Что же, ты бы не первый из земных царей попытался разрубить запутанный узел с помощью меча. Однако я рад слышать, что страхи мои напрасны.

— Я бы сказал, не совсем. — Он повертел золотой браслет, изображавший дракона — свой теперешний знак. — Думаю, есть многие, — начал медленно и тихо, словно боялся, что его подслушают, — кто дорого заплатил бы за смерть этого младенца.

Игерна тихонько всхлипнула.

— Верно, — отвечал я, — но король всегда может защитить своих близких. И потом, такое случается столь редко...

— Не так уж и редко, — настаивал Утер. — Ты забыл, что стало с Аврелием? Мы живем в опасное время. — Он улыбнулся одними губами. — Кругом страшные люди.

— Говори, к чему ты клонишь?

— Ребенку небезопасно будет здесь оставаться.

— Где ж ему будет безопаснее?

— Это тебе знать. Ты сумеешь отыскать надежное место.

Надо отдать ему должное, Утер, когда его прижмешь, мог на ходу сочинить нечто в высшей степени убедительное. Игерна догадалась, к чему он подводит, и шагнула к нам.

— Он прав, Мирддин Эмрис, ты сумеешь отыскать место.

Меня это удивило, но, полагаю, ею двигало естественное чувство. Она думала, что, даже если Утер не убьет ребенка, это сделает кто-нибудь другой. Даже если его удастся уберечь, дитя станет между ней и мужем, чего она страшилась еще сильнее. Она выбрала наименьшее зло.

Лучше отдать ребенка в неведомые добрые руки, чем постоянно дрожать за его жизнь и в то же время проклинать минуту его рождения.

И, надо сказать правду, сейчас Утер не лгал. Если так легко отравили Аврелия, кто помешает сгубить беспомощное дитя? Тщеславные властолюбцы Дунаут, Моркант и Коледак станут для него постоянно угрозой. Да и они ли одни? Однако Утер думал не только о них, но и о другом: «Этот ребенок должен уступить место моему собственному».

Мне тоже понравился этот план, хотя совсем по иной причине. Если почему-то Утер не сумеет обзавестись наследниками, у нас будет в запасе сын Аврелия. Однако вслух я этого не сказал.

Игерна подошла ближе и положила руку мне на локоть.

— Пожалуйста, Мирддин Эмрис, отыщи хорошее, надежное место для моего маленького. Никому, кроме тебя, я его не отдам.

Она смотрела на меня большими темными глазами, исполненными надежды и страха. Отказать ей было бы жестоко. В любом случае, это являлось самым лучшим решением.

— Я сделаю, что смогу, госпожа моя. Но, — я предостерегающе поднял палец, — все должно быть, как я скажу. Чур потом от уговора не отказываться. У вас еще есть время решать.

— Нет, — сказала она, — я уже все решила. Я верю тебе, Мирддин Эмрис. Поступай так, как считаешь нужным.

— И я тоже доверяю тебе, Мерлин. Мы исполним все, что ты скажешь.

Утер умел быть великодушным. А почему бы нет? Он считал, что одним махом разрешил свои затруднения и спас свое доброе имя. Он гордился собой. Сыновья еще народятся. А раз решившись, он будет верен своему слову до конца.

Мы еще немного поговорили и сошлись на том, что я заберу ребенка сразу после рождения — Игерна опасалась, что в противном случае не сможет с ним расстаться, — и отдам на воспитание в известное мне одному место.

Все получалось замечательно. Однако то, что в те дни представлялось сущей безделицей — воспитание нежеланного ребенка, — вскоре превратилось в запутанный колючий клубок. Потому что это был необычный ребенок.

Я вернулся в Инис Аваллах ждать, когда родится ребенок. Пеллеас прибыл из Ллионесса с горестной вестью: Белин смертельно болен и не протянет до конца зимы. Поскольку он не оставил законных наследников, трон должен перейти по Аваллаховой линии к сыновьям Хариты или Морганы. Так как сын Хариты — прямой потомок Аваллаха, выбор скорее всего падет на старшего из сыновей Морганы.

Старый атлантический порядок преемственности, сложившийся за долгие века и освященный традицией, так же отличается от примитивного наследственного права бриттов, как Остров Бессмертных от Острова Могущественных. Тем не менее Аваллах печально подтвердил, что, вероятно, кто-то из отпрысков Морганы вскоре обретет власть.

— Мне очень горько, что брат умирает, — сказал Король-Рыбак, — но еще больше меня гнетет, что от этого выиграет Моргана и ее потомство. — Больше он ничего об этом не сказал и после двух дней молчаливых раздумий объявил: — Я отправлюсь в Ллионесс и попрошу монахов из святилища поехать со мною. Может быть, мы избавим Белина от мучений если не в этой, то в другой жизни.

Харита предложила поехать с ним, и я тоже, но он отвечал:

— Лучше мне ехать одному. Нам многое надо сказать друг другу. Понимаю, вы не стали бы вмешиваться, но с глазу на глаз мы сможем говорить откровеннее. Обо всем остальном позаботятся монахи. — Он не упомянул о том, чего боялся сильнее всего, — появления Морганы, пока он будет там. Если так, Аваллах хотел встретиться с ней сам, без меня и Хариты.

Король-Рыбак покинул Тор, как только закончились сборы. С собой он взял лишь двух доверенных слуг и шестерых монахов из обители под холмом святилища. Впрочем, добрые братья владели мечом и копьем не хуже, чем латынью и Словом Божиим. Редкому иноку не пришлось до рясы носить доспехи, и никто из них не стыдился своего прошлого.

Становилось все холоднее. Мы с Пеллеасом охотились в соседних холмах и долинах, добывая пищу для зимнего стола. Дни стояли ядреные, как свежие яблоки. Мы ждали известий от Аваллаха, однако их не было, как не было и гонцов от Утера.

Тогда мы занялись своими делами: стали придумывать, где разместить сына Игерны. Хотелось разыскать самое безопасное убежище, но очень скоро наш список сократился до трех имен: Теодриг в Диведде, Кустеннин в Годдеу и Хоэль в Арморике.

Мысль воспитать ребенка в Инис Аваллахе, конечно, пришла мне в голову, но я почти сразу ее отбросил. Нехорошо, чтобы мальчик рос неприспособленным к той жизни, которая ему предстоит. «Здешняя жизнь, — заметил Пеллеас, — ближе к жизни Иного Мира, чем к обычной земной».

— Мне она подходит, — возразил я.

— Конечно, но она подойдет не всякому, — ответил Пеллеас, подтверждая мои сомнения.

— Значит, надо выбирать из трех, — задумчиво произнес я.

— Из двух, — возразил Пеллеас. — Хоэль охотно принял бы мальчика — он хоть и стар, но крепок, — однако до него слишком далеко добираться.

— Вот и хорошо, безопаснее, — сказал я.

— Да, если б речь шла об обычных убийцах, — согласился Пеллеас. — Но тех, кто решился на все, не остановит и расстояние. К тому же враги в первую очередь будут искать мальчика там, где воспитали Аврелия и Утера.

— Остаются Теодриг и Кустеннин, — проговорил я. — Теодриг силен и предан, однако Диведд окружен врагами. Моркант и Дунаут — его соседи, они наверняка проведают, что мальчик, которого воспитывает Теодриг, — сын Утера. К Кустеннину на север лазутчики не проберутся, но у него не так безопасно, как у Теодрига. — Я поднял руки ладонями вверх, как весы, показывая, что доводы за и против обоих весят одинаково. — Кого выбрал бы ты?

Пеллеас задумчиво нахмурил лоб.

— А зачем вообще выбирать? — Он просветлел. — Почему бы не растить его там и там в зависимости от времени и надобности?

— И впрямь, почему бы нет?

Здравая мысль. Пусть ребенок набирается ума от обоих, пусть узнает обычаи двух разных владык. Прекрасно придумано!

Решив это, я перестал думать о ребенке: до его рождения больше ничего нельзя сделать. Посылать гонца к Теодригу и Кустеннину я опасался, а сам поехать не мог, чтобы потом не догадались, что советник короля ездил договариваться о воспитании его наследника.

Я не надеялся, что Утер сумеет сохранить рождение ребенка в тайне. Раньше или позже слух просочится, как вода из дубовой корзины, и по всей стране властолюбивые правители начнут охотиться за ребенком.

Довольный своим планом, я посчитал, что могу ничего больше не делать, покуда не придет время двигаться в путь, чтобы поспеть к родам. А так как забот пока не предвиделось, я выбросил все мысли о ребенке из головы и занялся другим.

Скажу по правде: в то время я не придавал рождению этого мальчика большого значения. Несмотря на все знаки — можно сказать, знамения, — он был для меня младенцем, которого надо спасти. И еще сыном умершего друга. Но это все. Другие дела казались куда более насущными. Я углубился в них и вскоре начисто позабыл про дитя.

Глава 15

Младенец родился серой тоскливой порой, когда холодные ветры несут снег с промерзшего севера, в месяц лишений и смерти, когда сама зима умирает на Рождество. Рождение из смерти, как повелось издревле. Я смотрел в дубовую чашу и пять ночей кряду вглядывался в чистое по-зимнему небо. Так я узнал, что время пришло.

Мы с Пеллеасом доехали до Тинтагиля и остановились неподалеку в лесной лощине дожидаться, пока Игерна разрешится от бремени. Входить в каер я не хотел, чтобы не возбуждать толков.

Три дня мы сидели в плащах и шкурах у костерка, жгли дубовые сучья и сосновые шишки и ждали. На третью ночь нашего бдения случилось странное: из леса вышел огромный черный медведь, бесшумно обошел вокруг костра, опасливо обнюхал нас и заковылял по дороге к каеру.

— Идем за ним, — прошептал я. — Может быть, ему ведомо что- то такое, о чем нам тоже следует знать.

Мы догнали его на краю леса. Он стоял на задних лапах, четко вырисовываясь на фоне залитого луной снега. Он нюхал морской ветер и при нашем приближении повернул голову, но не двинулся с места. Некоторое время он стоял так, глядя на крепость Утера, и потом, словно решившись, побрел к ней.

— Голод выгнал его из берлоги, — заметил Пеллеас. — Он ищет, что бы поесть.

— Нет, Пеллеас, он идет почтить новорожденного. — Я и сейчас помню изумленный взгляд Пеллеаса, его белое в лунном свете лицо. — Идем, пора.

К тому времени, как мы достигли ворот, исполинский медведь как-то — может быть, с помощью грубой звериной силищи — сумел пробиться в каер. Привратник, надо полагать, спал и при виде него кинулся звать на помощь, бросив ворота без присмотра. Все бегали с огнем, собаки заходились от лая и рвались с поводков.

Никто не заметил, как мы проскользнули в ворота и направились прямо в большой зал, а через него — в королевскую опочивальню. Игерна лежала в своей светлице, при ней были служанки и повитуха, но Утер сидел внизу в одиночестве.

На коленях его лежал обнаженный меч — меч Максима.

Когда мы вошли, Утер поднял глаза: вина ясно была написана на его лице. Я уличил его, и он это знал.

— А, Мерлин, вот и ты. Я так и думал, что ты придешь. — Он старался изобразить облегчение. Вместе с нами в покои ворвался уличный шум, и Утер ухватился за возможность заговорить о другом. — Что там за крики, клянусь Вороном?

— В твою крепость вошел медведь, — сказал я.

— Медведь. — Он сделал вид, что задумался, словно я сказал нечто очень значительное. Потом добавил: — Моя супруга пока не разрешилась. Можете сесть — ждать еще долго.

Я отправил Пеллеаса за едой и питьем для нас, и он исчез за шкурой, скрывающей выход из зала. Я сел в большое кресло Горласа — Утер даже в доме предпочитал походное — и в упор взглянул на короля.

— Мне грустно, Утер, — прямо сказал я. — Зачем ты нарушил слово?

— Когда я что-нибудь обещал? — сердито бросил он. — Не возводи на меня напраслину.

— Тогда скажи, что я не прав. Скажи, что меч у тебя на коленях не для младенца. Скажи, что ты не намерен его убить.

Утер нахмурился и отвел глаза.

— Клянусь Богом, Мерлин, ты несносен.

— Скажи, что я ошибаюсь, и я принесу извинения.

— Мне нечего сказать! Я не обязан держать перед тобой ответ!

— Знает ли Игерна, что ты замыслил?

— Чего ты от меня хочешь? — Он вскочил и бросил меч на стол.

— Чтобы ты выполнил обещание, — сказал я. Мне хотелось сказать иначе, но я старался облегчить ему решение.

Однако Верховный король по-прежнему колебался. Как я уже говорил, Утера нелегко было свернуть с намеченного пути. И у него было время укрепиться в задуманном. Он заходил по комнате, бросая на меня сердитые взгляды.

— Я ничего не обещал. Все это были твои выдумки. Я своего согласия не давал.

— Неправда, Утер. Это ты предложил мне забрать ребенка.

— Ладно, я передумал, — прорычал он. — Тебе-то что? Какая твоя корысть?

— Такая: чтобы сын Аврелия, прямой потомок Константина, не умер, еще не живши. Утер, — продолжал я мягко, — он твой племянник. По всем законам земным и небесным убить дитя — величайшее преступление. Оно недостойно тебя, Утер, ведь ты оставил в живых Окту, сына врага. Как же ты убьешь сына своего брата, которого так любил?

Утер оскалился.

— Ты все выворачиваешь наизнанку!

— Я говорю чистую правду. Откажись от этого замысла! Если не ради ребенка, то ради себя. Не рассчитывай войти в Божий покой с таким пятном на душе.

Верховный король оставался глух. Расставив ноги и сдвинув губы, он угрожающе смотрел на меня. Да, он умел быть непреклонным.

— Зачем это тебе, Утер? Что ты выиграешь?

Он не ответил, потому что не знал. Однако он не сдавался.

— Ладно, — вздохнул я. — Хотелось тебя убедить, но ты не оставил мне выбора.

— И как же ты поступишь?

— Истребую награду, за которую ты поручился мне честью.

— Какую награду? — опасливо спросил он.

— В ту ночь, когда я вывел Игерну из крепости, ты обещал исполнить любое мое желание. «Хоть полкоролевства», — сказал ты. Я свою часть выполнил и ничего тогда не попросил. Теперь я заберу свою плату.

— Ребенка? — не поверил Утер. Он начисто позабыл про свое обещание и только теперь вспомнил.

— Да, ребенка. Я требую в награду его.

Утер был побежден и знал это, однако все еще не сдавался.

— Ну ты и хитрец. — Он взглянул мне прямо в лицо. — А если я откажусь?

— Что ж, откажись — и навсегда потеряешь честь и уважение к себе. Твое имя станет проклятием. Ты никогда больше не посмеешь повелевать людьми. Рассуди, Утер, стоит ли того убийство беспомощного младенца.

— Ладно! — Он едва не лопался от ярости. — Забирай! Забирай ребенка и покончим с этим!

В этот миг вошел Пеллеас с кувшином меда, кубками, хлебом и сыром. Все это он поставил на стол и начал разливать мед.

— Мяса я не нашел, — сказал он. — Поварня пуста.

— Довольно и этого, Пеллеас, спасибо. — Я повернулся к Утеру и протянул ему кубок.

— Я принимаю твою награду, Утер. Расстанемся друзьями.

Верховный король промолчал, но принял одной рукой кубок, другой ломоть хлеба. Мы вместе выпили и поели. Утер немного успокоился. Однако, когда ушло сознание вины и гнев, пришел стыд. Король сел в кресло. Им овладело отчаяние.

Чтобы отвлечь его внимание, я сказал:

— Интересно, что стало с медведем? Может быть, стоит пойти посмотреть.

Мы вышли через пустой зал на улицу. На дворе было неестественно тихо. Собаки уже не лаяли, и я решил, что медведя убили. Однако нет, он был жив. Его загнали в угол крепостной стены. Здесь, окруженный факелами и копьями, зверь стоял на задних лапах, вскинув передние, шерсть у него на загривке поднялась дыбом, клыки скалились, глаза поблескивали в алом свете факелов.

Великолепный зверь: загнанный в угол, но не побежденный!

Утер увидел медведя и разом переменился. Он замер на месте, пристально глядя на зверя. Что он там увидел, не знаю. Однако когда он двинулся снова, то казалось, что он идет во сне: медленно, плавно, он прошел сквозь круг людей и направился к зверю.

— Стойте, государь! — закричал один из его предводителей. Бросив копье, он схватил Верховного короля и потянул назад.

— Тише! — прошипел я. — Пусти его!

Я ощущал близость Иного Мира. Очертания стали четче: я видел восходящую луну, медведя, воинов с факелами, Утера, сверкающие наконечники копий, звезды, Пеллеаса, темную каменную стену, мостовую под ногами, замолкших псов...

Это был сон и более чем сон. Сон стал явью или явь — сном. Такое случается редко, и кто ответит, где правда? Видевшие потом изумленно качали головами, а не видевшие поднимали их на смех — что, мол, такое плетете. Это нельзя было пересказать!

Утер отважно шагнул к медведю, и тот, нагнув голову, опустился на передние лапы. Верховный король протянул руку, и медведь, словно узнав хозяина, ткнулся носом ему в ладонь. Другой рукой Утер погладил его по огромной башке.

Люди застыли в изумлении: их повелитель и дикий зверь поздоровались, словно старые друзья. Может быть, в каком-то необъяснимом смысле это так и было.

Не знаю, отдавал ли Утер отчет в своих действиях — потом он почти ничего не сумел вспомнить. Однако они простояли так несколько мгновений, затем Утер опустил руку и отвернулся. Один из псов зарычал и кинулся вперед, вырвав поводок у опешившего хозяина. Медведь вскинулся и махнул лапой. Пес полетел прочь с переломанным хребтом, визжа от боли.

Вой изувеченной собаки прервал сон. Остальные псы бросились на медведя. Все тот же предводитель ухватил Утера за руку и оттащил на безопасное расстояние. Полетели копья.

Медведь скалился и бил лапами по воздуху, ломая древки, словно тростинки, но кровь уже хлестала на мостовую. Ревя от боли и ярости, огромный зверь рухнул, и псы принялись рвать его горло.

— Оттащите их! — взревел Утер. — Оттащите собак!

Собак оттащили, и все снова смолкло. Медведь был мертв, кровь собиралась в черную лужу под его тушей. Земной мир, как всегда, вернулся в свое обычное состояние — состояние голой, ничем не смягченной жестокости.

Однако на мгновение — пусть на самое краткое — стоящие во дворе ощутили покой и милость Иного Мира.

Некоторые утверждают, что это Горлас явился в ту ночь приветствовать внука. Или что дух медведя, излившийся жертвенной кровью на камни в миг появления младенца на свет, проник в душу новорожденного.

Ибо когда мы вновь подошли к дверям, то услышали пронзительный детский крик. Добрый знак, когда ребенок кричит при рождении. Утер вздрогнул, словно проснулся, и повернулся ко мне.

— Это... — он запнулся, — ...мальчик. «Сын» — едва не сказал он. — Жди здесь, я прикажу вынести ребенка. Лучше Игерне тебя не видеть.

— Как велишь. — Я помахал Пеллеасу, чтобы он вернулся в лес и привел лошадей.

Пеллеас быстро пошел к воротам, а я остался ждать у дверей. Люди, сбежавшиеся на шум, начали расходиться. Все они останавливались, чтобы взглянуть на медведя, которого уже начали свежевать. И впрямь, это был редкой величины зверь.

Вернулся Пеллеас с лошадьми. Мы надеялись увезти младенца незаметно, но медведь смешал наши планы. Все видели, что мы здесь, и завтра станет известно, что мы увезли ребенка. Исправить это было нельзя; оставалось уповать на провидение и смело продолжать начатое.

Мы ждали и смотрели, как свежуют медведя. Сняв шкуру, тушу разрубили на части, сердце и печень бросили собакам. Мясо пойдет на пир: его поджарят на вертеле или сварят в котле.

Да, чуть не позабыл: сегодня Рождество. Я поднял глаза на восток и увидел, что скоро начнет светать. У горизонта небо уже посветлело; в сером проступало розовое и рыжее. Я услышал сзади шаги. Подошел Утер. Он нес меховой сверток, на его лице нельзя было прочесть никаких чувств. Следом шла женщина.

— Вот, — коротко сказал он. — Забирай. — Потом нежно — наверное, я в первый и последний раз видел его таким — отогнул край меха и коснулся губами крошечной головки. — Прощай, племянник, — сказал он и поглядел на меня. Я думал, он спросит, куда я забираю ребенка (уверен, у него была именно эта мысль), но он просто вручил мне сверток и сказал: — Ну, иди.

— Не бойся, о нем хорошо позаботятся.

— Игерна спит, — сказал он. — Пойду посижу с ней. — Он повернулся, увидел женщину и вспомнил: — Это кормилица, она едет с вами. Лошадь для нее уже приготовлена. — Он собрался уйти, но что-то его удерживало. Он молчал, не сводя глаз со свертка у меня на руках.

— Что-нибудь еще нужно?

К нам приблизились воины, которые хотели внести в дом шкуру медведя.

— Да, Утер, — отвечал я. — Медвежья шкура.

Он с любопытством взглянул на меня, но приказал, чтобы свежесодранную шкуру свернули и приторочили к моему седлу. Когда все было закончено, подошел конюх с лошадью для кормилицы. Она села в седло, я протянул ей ребенка и, взяв ее лошадь за повод, провел вместе со своей в ворота и затем по узкой дамбе. Из-за стены на нас смотрели несколько жителей каера, но никто ничего не сказал и никто за нами не следовал.

Когда наконец наступило утро, окрасив пурпуром и золотом облака и заснеженные вершины на востоке, мы уже выезжали из лощины в голые холмы за Тинтагилем. Над нами в морозном воздухе с криком вились чайки.

Мне не хотелось ехать зимой по морю, но надо было как можно скорее попасть в Диведд. Дорога — не место для новорожденного, а зимой даже самые заядлые путешественники сидят по домам. Значит, предстояло пересечь Хабренский залив, как бы это меня ни огорчало. Зимнее море унесло множество жизней, и большинство лодочников в это время года отказывались даже говорить о поездке.

Однако всегда найдется человек, готовый за деньги рискнуть здоровьем и жизнью. В итоге мы без труда отыскали лодку. Тем не менее пришлось ждать четыре дня, пока улеглось волнение.

Все это время меня терзала тревога. Но если кто и заметил наш отъезд, мы о том не ведали: в дороге мы никого не встретили, да и лодочник не проявил к нам интереса. Сговорившись о цене, он ни о чем больше не спрашивал, а молча и сноровисто занимался своим делом.

Если он и подумал о нас, то, без сомнения, счел женщину моей женой, а Пеллеаса — слугой. Я по возможности укреплял это впечатление, хлопоча вокруг кормилицы и ребенка и заботясь об их удобствах. Бедная женщина недавно потеряла мужа — его конь оступился на опасной Тинтагильской дамбе — и сына, который сгорел от лихорадки всего несколько дней назад. Сперва она показалась мне старухой, но я ошибся.

По мере того как текли дни, горе и заботы отходили на задний план, и к ней мало-помалу возвращалась природная красота. Она все чаще улыбалась, держа ребенка, благодарила меня и Пеллеаса за мелкие услуги. Энид (так ее звали) с удовольствием кормила дитя и прижимала к себе с поистине материнской любовью. Думаю, близость беспомощного младенца постепенно исцеляла ее душевные раны.

Наконец ветер утих, и мы сели в лодку. Было холодно, промозглая сырость пробирала до костей, ветер налетал порывами и жалил кожу. Однако волны не разгулялись, так что мы благополучно добрались до противоположного берега. Я заплатил лодочнику вдвое против обещанного, чем несказанно его обрадовал.

Преодолев Хабренский залив, мы вскоре въехали во владения Теодрига, и в первую ночь нашли кров в маленьком прибрежном аббатстве Ллантейло, которое выстроил прославленный епископ Тейло. Назавтра очень похолодало, однако высокое безоблачное небо искрилось и сияло. В этот день мы проехали остаток пути до Каер Мирддина.

В это время года солнце садится рано. Уже смеркалось, и первые звездочки затеплились на небе, когда мы достигли крепости Теодрига. Ярмарочный город стоял печальным напоминанием об ушедшей эпохе.

Мы проехали через развалины и начали подниматься на холм по дороге, ведущей к каеру. В неподвижном ночном воздухе плыл серебристый дым от множества очагов, и, подъехав ближе, мы различили запах жарящегося мяса. Нас, разумеется, увидели издалека, и в воротах нас встретил молодой человек с редкой каштановой бородкой.

— Здравствуйте, друзья, — сказал он, преграждая путь. — Что привело вас в дом Теодрига холодной зимней ночью?

— Здравствуй, Меуриг, — отвечал я, ибо это был старший сын Теодрига. Прочий люд толпился вокруг, разглядывая нас с вежливым, хоть и неприкрытым любопытством. — Вижу, ты стал совсем взрослый.

Услышав свое имя, Меуриг подошел ближе.

— Я к вашим услугам, сударь. Откуда вы меня знаете?

— Как же мне не знать сына моего друга, короля Теодрига?

Он склонил голову на бок. Думаю, его сбили с толку мои спутники — женщина и младенец. Однако кто-то из зрителей узнал меня и шепнул:

— Эмрис приехал!

Меуриг услышал имя, вскинул голову, взялся за мою уздечку и сказал:

— Прости меня, лорд Эмрис. Я не ведал, что это ты...

Я отмахнулся от его извинений.

— Ничего, ничего. Однако теперь позволь нам пройти — темно и ребенок замерзнет.

— Конечно, сударь.

Мы спешились, и он знаком показал, чтобы забрали коней. Кто-то сбегал в дом сообщить о нашем приезде, потому что в дверях по ту сторону двора нас встречал уже сам Теодриг.

— Твой сын вырос настоящим молодцом, — сказал я Теодригу после того, как передал Энид и младенца попечениям женщин, а мы с Пеллеасом устроились возле очага с чарками подогретого ароматного вина. — Я помню его совсем маленьким.

— Да, он возмужал. — Теодриг улыбнулся, мои слова пришлись ему по душе. — Он в прошлом году женился, в начале весны сам должен стать отцом. — Он неожиданно рассмеялся. — А я и не слыхал, что ты тоже обзавелся супругой.

— Увы, у меня на это не было времени.

— Так я и думал. Ну, расскажи, что важного случилось на Острове Могущественных?

— О смерти Горласа ты слышал, — сказал я.

— Плохая история, очень плохая. Я сильно огорчился. Славный был воин.

— Тогда ты знаешь и о женитьбе Верховного короля. Что до остального, тебе известно больше, чем мне; я много месяцев жил в Инис Аваллахе.

— Не с Пендрагоном? — удивленно поднял бровь Теодриг.

— У него есть свои советники, — просто ответил я.

— Да, но ты...

— Нет, так лучше. Когда надо, Утер меня выслушает, а я его. Мне этого довольно.

С минуту мы прихлебывали сладкое вино, чувствуя, как отогревается промерзшее нутро. Теодриг ждал, пока мы сами объясним, зачем приехали.

— Так получилось, — сказал я, отставляя кубок, — что я здесь с поручением от Верховного короля.

Теодриг подался вперед.

— Дело это довольно важное, лорд Теодриг, и требует твоего участия.

— Я сделаю все, что в моих силах. Для тебя, Мирддин Эмрис, не меньше, чем для Верховного короля. В этом можешь не сомневаться.

— Спасибо, друг мой. Однако просьбу мою исполнить нелегко, и я попрошу тебя хорошенько подумать и, может быть, обсудить ее со своими советниками.

— Как пожелаешь. Все же, если ты посчитал нужным приехать ко мне, я отвечу, что не откажу тебе ни в чем. Ибо я рассуждаю так: коли я не мог бы помочь, ты бы не стал ко мне обращаться.

Догадался ли он уже, зачем я приехал? Теодриг умен; следующие его слова подтвердили мое подозрение.

— Просьба твоя касается ребенка?

Я кивнул.

— Чей он?

— Игерны и Аврелия, — отвечал я.

— Так я и думал, — задумчиво проговорил Теодриг. — Не Утерова, но та же благородная кровь. Итак, Пендрагон не хочет постоянно видеть перед глазами того, кто перешел дорогу его собственным детям.

— В этом-то и дело, — согласился я. — Однако ребенка надо сберечь...

Теодриг важно кивнул:

— Потому что он будет следующим Пендрагоном Британии!

Уверяю, порой я бываю слеп, как любой из нас. И вот подтверждение: до этих слов Теодрига я ни разу всерьез не думал, что ребенка ждет славное будущее. Даже в тот миг я не поверил. Для меня это был всего лишь младенец, которого следовало уберечь от опасного честолюбия окружающих, но никак не будущий король. Я был слеп, как крот.

Каюсь, тогдашние события и свершения занимали меня куда больше, чем одна маленькая жизнь. Я не видел дальше своего носа. Такова простая истина, и мне стыдно в ней сознаваться.

Теодриг продолжал:

— Я вижу, в чем затруднение. Стоит Дунауту, Морканту или кому-нибудь еще из их своры узнать, что у Аврелия есть наследник, — и мальчишке не жить.

— Да, опасность угрожает ему самому и, возможно, тем, кто будет с ним рядом.

— Ха! Пусть только попробуют его тронуть! Пусть попробуют и узнают, что такое праведный гнев!

Это не было пустой угрозой: Теодриг не бахвал. Однако мне мало было его чувств, пусть даже самых благородных.

— Знаю, что у тебя никакая опасность мальчику не грозит. Сила и мудрость твоя и твоих людей тому порукой. Ведь его надо будет не только оберегать, но воспитывать и учить.

— Гвителин по соседству, в Лландаффе. Не бойся, мальчонку будут учить как следует. — Теодриг отхлебнул вина и улыбнулся во весь рот. — Сын Аврелия — в моем доме. Для меня это большая честь.

— Увы, о ней не следует трубить. Больше он не сын Аврелия, а просто твой приемный ребенок.

— Конечно. Твоя тайна, Мирддин Эмрис, останется в моем сердце.

— Наша тайна, Теодриг, — напомнил я. — И больше мы не будем о ней говорить.

— Не будем, — согласился Теодриг, — только скажи, как зовут мальчика? Как его называть?

Стыдно признаться, но об имени для ребенка я не подумал. Ни Утер, ни Игерна об этом не позаботились, а мне за тревогами о его безопасности недосуг было думать об остальном. Однако у человека должно быть имя...

Слово приходит, когда в нем возникает нужда. И сейчас, как уже нередко случалось прежде, имя само сорвалось с языка:

— Артур.

И, едва проговорив его, я вновь услыхал голоса из видения: лондонская толпа выкликала: «Артур! Артур! Да здравствует Артур!»

Теодриг не сводил глаз с моего лица, брови его тревожно сошлись.

— Что-то не так?

— Все хорошо, — заверил я. — Ребенок... пусть зовется Артуром. — Теодриг повторил, словно пробуя имя на язык:

— Артур... хорошо. Хотя имя странное. Что оно означает?

— Думаю, ему самому придется наполнить смыслом свое имя.

— Тогда постараемся, чтоб он дожил до той поры, — отвечал Теодриг. Он вновь взял чашу и поднял ее повыше: — За Артура! Здоровья ему и долголетия, мудрости и силы! Да заслужит он почетное место на пиршестве отцов!

Мы с Пеллеасом еще немного пробыли в Каер Мирддине и охотно задержались бы подольше, но нам, едва погода наладилась, надо было отправляться в Инис Аваллах. В дороге не случилось ничего примечательного, мы вообще не встретили ни одного человека. Однако в день отъезда из Диведда на меня накатила странная тоска. Безымянное томление, мучительное и острое, как горе.

В памяти всплыли все прежние потери. Одно за другим возникали лица тех, с кем я встречался в жизни и кто теперь истлевает в земле: Ганиеда, прекраснейшая из дочерей человеческих, жена и возлюбленная, ее светлый взгляд и звенящий смех, блестящие локоны, длинные и черные, лукавая улыбка, когда она что-то скрывала, сладость ее лобзаний...

Хафган, верховный друид, глядящий на мир с высоты своей величайшей премудрости, способный радоваться детской любознательности, исполненный достоинства в малейшем своем движении, непоколебимый защитник Света...

Давид, воплощенная доброта, милость, обретшая душу. Он прилежно искал, защищал и нес другим Истину; умел верить, не осуждая чужого неверия. Сеятель Доброго Семени в почву людских сердец...

Гвендолау, стойкий соратник, неукротимый в бою и дружбе. Он первым поднимал кубок и последним его опускал, пил жизнь болыпими глотками, не знал ни боли, ни тягот, когда надо помочь товарищу...

Блез, последний истинный бард, чуткий и понимающий, неизменный в дружбе, стойкий в добродетели; горящий факел, поднесенный к сухому труту Старых Обычаев...

И другие: Эльфин... Ронвен... Мелвис... Киалл... Аврелий...

Тяжесть на сердце не прошла ни весной, ни летом. Я все чаще и чаще ловил себя на мыслях об отце. Я пытался понять, каким он был, горевал, что так его и не видел, плакал, что не слышал звука его голоса.

Глава 16

Постепенно сожаление переросло из простой печали в черную ненависть к сгубившей его Моргане.

Меня приводило в ярость, что она живет и дышит воздухом этого мира, в то время как Талиесин и много других прекрасных людей его покинули.

И мне пришло в голову убить ее. Я даже решал, как это осуществить. Еще до конца весны я продумал все детали убийства. В душе я убивал ее великое множество раз.

Я не страшился исполнить свой замысел. Наверное, я отыскал бы ее и уничтожил. Однако мы редко бываем предоставлены сами себе. Господь смотрит за всеми, не давая нам надолго отойти. Думаю, если б не это, томиться бы мне вместе с Морганой в смрадной адской темнице.

А случилось вот что.

На Холм святилища пришла женщина, маявшаяся от недуга в костях: они стали хрупкими, как прутики, легко ломались и потом долго не срастались. Дошло до того, что малейший удар приводил к болезненной шишке, которая не проходила неделями. Она сильно страдала от своей хвори, постоянно мучилась, то ходила с рукой в лубке, то ковыляла на костылях.

Она убедила родичей отвести ее в Святилище, потому что слышала о здешних монахах-врачевателях, а точнее — о тех чудесных исцелениях, которые совершила Харита. И вот с простодушной верой она пришла лечиться.

Харита уже заметила мою растущую тоску и, думаю, встревожилась. Она пыталась со мной говорить, но я уже не воспринимал слов. В тот день, когда пришла эта женщина, Харита взяла меня с собой. Я был в полном помрачении чувств и пошел с ней в Святилище, потому что мне было безразлично, куда идти.

Женщина, не молодая, но и не старая, была в залатанном, обтрепанном по подолу, но чисто выстиранном зеленом наряде. Она улыбнулась Харите, когда та вошла в комнату, отведенную монахами для больных. Были здесь и другие страждущие, между ними ходили монахи в серых одеждах. С холма, словно сладостный дождь, доносилось пение псалмов.

— Как тебя зовут? — ласково спросила Харита, садясь на табурет рядом с лежанкой женщины.

— Уисна, — отвечала та, с трудом выдавливая улыбку.

— Можно взглянуть на твои руки, Уисна? — Харита взяла пальцы женщины в свои. От природы тонкие и длинные, они были изуродованы страшными багровыми синяками. Харита легонько потрогала их, и женщина скривилась от боли: я понял, что даже мягкие прикосновения мучительны.

— Вы сможете мне помочь? — тихонько спросила Уисна.

К моему изумлению Харита ответила:

— Да, я тебе помогу.

Как же так? Не знай я свою мать, я бы подумал, что она бездумно сулит невозможное. Однако она добавила:

— Бог, покровительствующий этому месту, помогает всем, кто призывает Его имя.

— Так скажи это имя, чтобы и я могла его призвать.

Глядя прямо в страдающие глаза женщины, Харита ответила:

— Имя Его Иисус, Царь Света и Любви, Всесильный и Всемогущий, Царь Небесный. Он Сын Благого Бога, Бессмертного.

Того, что случилось дальше, не ожидал никто. Не успела Харита договорить, как женщина рывком запрокинула голову, из глотки ее вырвался крик нестерпимой муки. Тело застыло, жилы на шее и руках напряглись и выступили наружу. Она рухнула на лежанку и забилась в корчах.

Харита вскочила с табурета, я рванулся вперед. Она удержала меня, сказав:

— Не подходи ближе. В ней бес.

Тело на лежанке захохотало — у меня мороз пробежал по коже.

— Ты не сумеешь помочь этой сучьей потаскухе! — хрипло выкликала женщина. — Она моя! Тронь только, и я ее убью!

Монахи подбежали к Харите и быстро посовещались. Один из них выбежал из комнаты. Через несколько мгновений он вернулся, неся деревянное распятие и сосуд с елеем. Тем временем женщина билась и с такой силой молотила руками и ногами, что я испугался, как бы она не покалечилась. Безумный хохот не смолкал ни на минуту.

Подошел монах с крестом и елеем, но Харита остановила его такими словами:

— Я могу это сделать, но мне нужна помощь. Пойди, скажи братьям в Святилище, пусть поддержат нас молитвой.

Монах снова выбежал вон, а Харита обратилась к тем, кто был ближе:

— Держите ее, чтобы она себя не изувечила.

Монахи встали на колени возле лежанки, и ласково, но крепко взяли несчастную за руки и за ноги. Харита, держа крест и сосуд с елеем, опустилась рядом. .

— Именем Иисуса Христа, Сына Бога Живого, заклинаю тебя, нечистый дух, и приказываю тебе выйти из этой женщины.

Несчастная забилась в сильнейших судорогах, все ее тело сотрясалось, вскидываясь над лежанкой, несмотря на все усилия монахов. Жуткий, словно бы приглушенный расстоянием хохот рвался из ее глотки.

— И-И-С-С-С-У-У-С! — прошипела она, мерзко кривясь, и следом изрыгнула омерзительное ругательство.

Монахи в ужасе отпрянули. Однако Харита и бровью не повела. Она крепко держала крест.

— Молчи! — приказала она. — Не смей хулить Его святое имя!

Лицо женщины скривила гнусная гримаса.

— Молю, не серчай на меня, — взмолился бес. — Прекрасная госпожа, не надо на меня серчать.

— Именем Иисуса приказываю тебе замолкнуть! — повторила Харита.

Женщина забилась, живот ее вздулся, она раскинула бледные ноги и выпустила зловонные ветры; потом плюнула — слюна была желтой от гноя.

В дверях показался настоятель Элфодд. Он перекрестился и вошел в комнату.

— Брат Бирин сказал мне идти прямо сюда, — прошептал он, наклоняясь над Харитой. — Что надо делать?

— Я приказала ему молчать, — ответила Харита, — но он упорен. Изгнать его будет трудно.

— Давай я, — предложил Элфодд.

— Нет. — Харита с улыбкой коснулась его руки. — Я начала, я и закончу. Это моя подопечная.

— Хорошо, но я буду с тобой рядом. — Он кивнул монахам, они встали на колени и запели молитву.

Женщина лежала неподвижно, дыша по-собачьи. При виде настоятеля глаза ее округлились, она завизжала и снова плюнула едкой слюной. Пальцы ее скрючились и потянулись к нему, а рот принялся изрыгать безмолвные проклятия.

Харита, держа перед собой крест, вновь опустилась на колени. Я дивился ее выдержке; она была так спокойна, так уверена в себе.

— Уисна, — ласково сказала она, — сейчас я тебе помогу. — Она улыбнулась, и в улыбке ее были красота и надежда. Думаю, такая улыбка способна исцелить любую болезнь. — Возрадуйся! Богу угодно исцелить тебя сегодня, дщерь.

Бедная У иена закатила глаза. Изо рта у нее пошли гной и желчь, она начала давиться.

Настоятель наклонился и приподнял ей голову. Она вырвала руку и с такой силой хлестнула Элфодда по щеке, что тот отлетел к стене. Монахи запели громче.

— Я цел. — Элфодд, потирая челюсть, вернулся на свое место. — Продолжай.

— Именем Бога Всевышнего, Господа и Творца всего сущего, видимого и невидимого, а также именем Сына Его, Иисуса Христа, Возлюбленного Друга и Спасителя людей, заклинаю тебя, нечистый: выйди из этой женщины и больше ее не мучь.

Харита поднесла крест к самому лицу Уисны. Та отпрянула, по лицу ее волнами пробегали страх и торжество.

— Именем Христа, изыди! — вскричала Харита.

Женщина издала мучительный вопль. Казалось, солнце померкло, в комнате сделалось холодно, в окно ворвался пронизывающий ветер. Невидимый воздушный ток пронесся по кругу раз, другой, третий и, сбросив с крыши солому, унесся в чистое небо.

Уисна лежала, как мертвая. Она обмякла и казалась бездыханной, лицо ее было серым. Харита положила деревянное распятие ей на грудь и, взяв ее бледные руки в свои, принялась очень ласково их растирать. Настоятель Элфодд поднял сосуд и, с молитвой омочив палец в елее, помазал голову женщины.

Теперь Харита и Элфодд вместе молились над Уисной, прося Иисуса Христа простить ей грехи, исцелить ее душу и тело, принять ее в Царствие Небесное. Все было очень просто. Когда они закончили, Элфодд сказал:

— Проснись, сестра, ты исцелилась.

Уисна приподняла дрожащие ресницы и удивленно взглянула на склонившихся над ней монаха и Хариту.

— Что со мной?

— Ты спасена, — отвечал настоятель Элфодд. — И выздоровела.

Уисна медленно села. Она подняла руки и в священном ужасе раскрыла рот. Страшные синяки исчезли, кожа стала белой и гладкой. Она приподняла подол одеяния: синеватые ноги стали крепкими и здоровыми, криво сросшаяся после перелома кость распрямилась, словно ничего и не было.

— Ой! Ой! — Уисна с криком бросилась обнимать Хариту. Слезы струились по ее лицу.

Монахи громко славили Бога. Настоятель Элфодд обнял женщину, а колокол в Святилище затрезвонил, как сумасшедший, словно не в силах больше молчать. Комната наполнилась монахами — все прибежали разделить радость чуда.

— Живи в вере, сестра, — ласково напутствовал Элфодд. — Отвергни грех, Уисна, веруй во Христа — твоего Спасителя и на Него одного полагайся. Наполнись Богом и Его Святым Духом, чтобы бес не вернулся и не привел с собой семерых других.

А я... я внезапно почувствовал, что задыхаюсь, как будто стены надвигаются на меня. Я больше не мог здесь находиться. Звуки благодарственных молитв звенели в моих ушах, и я сбежал, хватая ртом воздух, как при удушье.

Харита отыскала меня позднее, когда я сидел в тростниках у подножия Тора, болтая ногами в воде. Солнце садилось. Она подошла и тихо присела рядом, положив ладонь мне на плечо.

— Я видела, как ты выбежал из комнаты для больных, — тихо сказала она.

Я горестно тряхнул головой.

— Прости, мама, я больше не мог там оставаться, мне надо было выбраться наружу.

— Что стряслось, соколик мой?

Я взглянул на нее сквозь пелену слез.

— Я боялся, — вырвалось с рыданиями. — Я боялся... и, ой, мама, я не сумел... я не сумел...

Харита нежно обхватила меня руками и долго держала, медленно, ласково укачивая.

— Скажи, сынок, чего ты не сумел? — спросила она наконец.

— Столько всего, — отвечал я после долгого молчания, — столько всего я должен был совершить. А я ничего не сделал. Я не исполнил долг, завещанный мне при рождении. Я сбился с пути, я забрел в сторону, мама, я растратил себя на пустые цели... и все потому, что боялся.

— Кого ж ты боялся?

Я еле заставил себя выговорить это имя. Однако, зажмурившись, я все-таки выдавил:

— Моргану.

Харита долго не отвечала. Она молчала так долго, что я поглядел ей в лицо и увидел, что она закрыла глаза и из-под ресниц ее текут слезы.

— Мама?

Она мужественно улыбнулась.

— Я думала, что освободилась от нее. Теперь я знаю, что этому не бывать. Однако ее власть простирается только на этот мир.

— Знаю. По крайней мере, сегодня мне об этом напомнили... та несчастная.

— Уисна здорова, Мерлин. Господь ее исцелил.

— Много таких, как она?

— Да. — Харита вздохнула, глядя через озеро на Тор, — и становится все больше. За зиму она третья. Настоятель Элфодд говорит, что в других местах то же самое. Он беседовал с епископом — толкуют о поветрии.

Я сморгнул.

— Поветрие одержимости?

— Епископ Тейло говорит, что этого следовало ожидать. Царствие Божие распространяется, и враг рода человеческого ярится. Лукавый не хочет, чтоб мы ведали о Боге, ибо, пока мы не ведаем, мы бессильны. — Она вновь улыбнулась. — Однако, как ты видел сегодня, мы далеко не бессильны.

Я вспомнил тот день на вершине горы в Калиддоне и содрогнулся. Нашествие бесов — страшно даже подумать. И все же, верно, Господь наш в Своей милости куда сильнее врага и всех его злых козней.

Вот что я увидел в тот день в Святилище и какой получил урок — точнее, укор — и строгое напоминание, что страшиться не надо. Моргане можно противостоять, Моргану можно победить. Сказать по правде, упрек этот был горек, ибо гнет несделанного пригибал меня к земле.

О, да! Сколько всего не выполнено, сколько времени и усилий растрачено понапрасну! Варвары по-прежнему осаждают нас со всех сторон, удельные князьки, как и раньше, борются за власть, дары цивилизации изглаживаются из памяти народа... Царство Лета ничуть не ближе к яви.

Моргана ли в том виновата? Только отчасти.

Да, Моргана и тот, кому она служит. И еще моя собственная слепота или маловерие, что порою одно и то же. Вновь и вновь передо мной открывались возможности, которые я упускал. Вновь и вновь я медлил, когда мог действовать решительнее. Почему? Почему я так поступал?

Сердце человека — вечная загадка для него самого. Что с того? Необязательно вечно влачить невежество и позор. Я могу изменить себя. Зная, что к чему, я могу выбрать лучший путь.

— О чем ты задумался, Мерлин? — спросила Харита некоторое время спустя.

— О моей битве. Слишком долго я от нее уклонялся.

— Что ты намерен сделать?

Я покачал головой.

— Пока не знаю, но скоро мне укажут. А покуда я буду ждать и готовиться. Останусь здесь, в Инис Аваллахе, буду укреплять себя молитвой и размышлениями о Господе.

Харита снова обняла меня и поцеловала в лоб.

— Соколик мой, прощай себя, как тебя простили. Ты не грешнее остальных.

И с этими словами она меня оставила. Однако я и впрямь почувствовал себя прощенным. Я молился: «Великий Свет, спасибо, что разбудил меня от долгого себялюбивого сна. Веди меня, мой Царь. Я готов следовать за Тобой».

Через день после этого разговора вернулся Аваллах. Среди новостей, которые он привез, были и хорошие, и дурные. Белину стало лучше, однако болезнь его неисцелима, и он не надеется дожить до Самайна. Впрочем, он, кажется, спокоен и обрадовался Аваллаху. Братья примирились, и Аваллах услышал от Белина, что тот знает о Моргане.

— Рассказывать почти нечего, — сказал мне Аваллах, — но и то, что известно, тревожит. Король Лот умер, Моргана покинула Оркады. Куда она направилась — неизвестно. Белин ждал ее в Ллионесс весной, однако от нее до сих пор ни слуху ни духу.

— Лот умер? — задумчиво переспросил я. — Значит, ей достанутся два трона.

Трон Белина и трон Лота. Оба перейдут к кому-то из сыновей Морганы. Два королевства достанутся Царице Воздуха и Мрака, как люди на Инисоедд Эрх, Острове Страха, начали называть Моргану. Два королевства — одно на севере, другое на юге — в ее власти. Однако влияние Морганы простиралось куда дальше, о чем мне вскорости предстояло узнать.

Тремя днями позже в Инис Аваллах пришла весть, что Утер мертв.

Глава 17

Удивительное дело — два года пролетели в чертогах Короля- Рыбака, а я и не заметил. Поглощенный ненавистью и отчаянием, я не видел ничего вокруг — не видел, как весна сменяется летом, а лето осенью, как медленно идет отмеренным курсом Земля.

И вот Утера не стало.

Роду Константина не суждено было процветание. Каждый из его сыновей в свой черед всходил на престол, и каждый, подобно отцу, гибнул во цвете лет.

Говорят, его тоже отравили: один из преданных слуг Горласа, винивший Утера в смерти своего господина, подмешал ему яд в вино. Многие в это поверили, хотя были толки и о загадочной болезни: Утер всю зиму мучился неведомой хворью. Я собрал пожитки и отправился в путь.

— Прощай, соколик! — крикнула Харита, махая мне вслед. — Мы поддержим тебя в твоей битве.

Она была, разумеется, права. Битва моя, так долго откладываемая, наконец-то близилась.

Пеллеаса я отправил вперед себя в Лондон, а сам как можно быстрее направился в Тинтагиль, молясь, чтобы не опоздать. Однако теперь я думал не об Утере: мне надо было увидеть Игерну и забрать меч. Дело в том, что по стране прокатилась весть: британские короли съезжаются в Лондон, чтобы из своего числа выбрать нового Верховного владыку. Мне нужно было поспеть к этому событию.

Игерна приняла меня с радостью. Он мужественно перенесла утрату, но устала и нуждалась в человеке, который разделил бы ее горе. Утера не любили, и сейчас, кроме нее, никто о нем не скорбел. Его свершения на благо Британии — блестящие победы, яростные сражения — уже забылись. Помнили одно: Утер убил Горласа, чтобы взять в жены Игерну. Лишь одно сохранила о нем народная память, да и то было ложью.

Я нашел дважды вдовую королеву на городской стене. Она смотрела на море, волосы ее струились на ветру. В свете заката она казалось одновременно хрупкой и на удивление сильной: хрупкой, как печаль, и сильной, как любовь. Она полуобернулась на звук моих шагов, улыбнулась и протянула ко мне руки.

— Мирддин, это ты. Здравствуй, дорогой друг.

— Я выехал, как только услышал весть, моя королева, — сказал я, беря ее за руки. Пальцы ее были холодны, хотя вечернее солнце на стене припекало. Она робко шагнула ближе, заключила меня в целомудренное объятье и холодными губами коснулась моей щеки. Я задержал ее на мгновение, прекрасно понимая, что молодой женщине нужна утешительная ласка.

— Посидишь со мной немного? — спросила она, отступая на шаг и вновь превращаясь в королеву.

— Как пожелаешь.

Мы прошли по стене к серому камню, выступающему из парапета. Она села и рукой указала мне место рядом с собой.

— Все случилось так быстро, — начала она печально и медленно. — На охоте он почувствовал недомогание. В ту весну ему часто бывало нехорошо, я не придала этому большого значения. Он лег и ночью проснулся в лихорадке. Весь следующий день он провел в постели, что было не в его правилах. Я дважды к нему заходила, но он ни на что не жаловался. Я ждала его к ужину и, когда он не пришел, поднялась в его комнату.

Она крепко сжала мне руку.

— Мирддин, он сидел в кресле... такой холодный... мертвый...

— Мне очень жаль, Игерна.

Она словно не слышала.

— Что странно: возле него были щит и знамя, а на груди — кожаный доспех. На коленях лежал меч, словно он собирался сразиться с врагом. — Королева опустила голову и вздохнула. — Больше я с ним не говорила. Не сказала, что люблю его — так хотела сказать, и вот теперь поздно. Мирддин, почему все в этой жизни приходит с опозданием?

Плеск волн о подножие мыса и крики чаек навевали невыразимую тоску. Я обнял Игерну за плечи. Мы сидели рядом на солнце, слушали чаек и волны, черпая утешение в том, что есть с кем разделить горе.

Солнце скрылось за облаком, сразу похолодало.

— Где его похоронили? — спросил я, когда мы встали и направились к спуску со стены.

Она ответила не сразу, а когда заговорила, в голосе ее звучало торжество:

— Рядом с Аврелием.

Молодец, она сделала, что могла, для памяти Утера. Конечно, им надлежало лежать вместе, но Игерна еще и хотела им равной славы. Она похоронила любимого мужа рядом с тем, кого любил народ.

Когда мы подошли к покоям, она повернулась ко мне, взяла меня за локоть и сказала:

— Я ношу под сердцем его дитя.

— Кто-нибудь знает об этом?

— Моя служанка. Она поклялась молчать.

— Смотри, чтоб она сдержала слово.

Игерна кивнула. Она все поняла.

— Будет война?

— Возможно. Да, вероятно.

— Ясно, — рассеянно отвечала она. Я видел, что ее заботит еще какая-то мысль. Она старательно выбирала слова. Я не торопил.

Внизу билось о камни море, тревожное, как сердце Игерны. Я чувствовал ее беспокойство, но все равно ждал.

— Мирддин, — с трудом выговорила она наконец. — Теперь, когда Утера нет... — Слова никак ей не давались. — Теперь, когда король нас покинул, может быть, уже не...

— Да?

Она сжала мне руку и взглянула на меня с мольбой, словно в моей власти было исполнить ее сокровеннейшее желание.

— Ребенок... мой сын... Прошу, Мирддин, скажи, где он? Он жив? За ним можно послать?

— Нет, Игерна, нельзя.

— Однако теперь, когда Утер...

Я мягко покачал головой.

— Опасность меньше не стала; собственно, со смертью Утера она лишь возросла. Покуда ты не разрешилась его ребенком, сын Аврелия — единственный наследник.

Игерна опустила голову. Как любая мать, она много думала о ребенке.

— Можно его навестить?

— Думаю, это неразумно, — сказал я. — Прости. Мне очень жаль.

— Только взглянуть на него...

— Ладно, — сдался я, — это можно будет устроить. Но не сейчас. Артура нужно...

— Артур... — прошептала она, — вот как ты его назвал.

— Да. Пойми, пожалуйста, я не стал бы называть его сам, но Утер ничего не сказал. Надеюсь, тебе нравится.

— Хорошее имя. Мне кажется, в нем есть сила. — Она грустно улыбнулась, повторяя имя про себя. — Спасибо тебе.

— Я забрал у тебя дитя, госпожа моя, а ты меня благодаришь. Ты и впрямь удивительная женщина, Игерна.

Она всмотрелась мне в лицо и, похоже, нашла то, что искала.

— Ты добрый, Мирддин. Ты всегда держался со мной, как с равной. Я сделаю все, что ты мне велишь.

— Сейчас ничего не надо. Потом, когда решат, кому быть королем... Ладно, завтрашние заботы мы оставим на завтра.

В ее улыбке ясно выразилось облегчение. Мы вошли в дом и заговорили о другом. Пообедали с удовольствием, спать ушли рано. На следующий день я попросил у нее меч и одно из знамен с драконом, которого Утер объявил знаком верховной власти.

Игерна отдала их мне с такими словами:

— Дунаут был здесь и просил меч. Я не отдала. Сказала, его погребли вместе с Утером. — Она замолкла и виновато улыбнулась. — Я не стыжусь, что солгала.

— Хорошо, что ты не отдала ему меч, — сказал я. — Думаю, его нелегко было бы вернуть. И, боюсь, Дунаут еще посягнет на этот клинок.

— Прощай, Мирддин Эмрис. Если не забудешь, пришли весточку — мне бы хотелось знать, что было на выборах короля.

— Прощай, Игерна. Когда все закончится, я, если смогу, приеду и расскажу сам.

Несколько дней спустя я свернул на равнину над Сорвиодуном и Хороводом Великанов — великим и священным кольцом камней, которое местные жители называют Висячими камнями, поскольку при определенном освещении кажется, что они парят над землей.

Хоровод Великанов стоит на вершине большого пологого холма. Рядом не было ни души, да я и не рассчитывал никого здесь встретить. Люди старались по возможности обходить стороной холодное, огромное, загадочное кольцо. Оно напоминало им, что есть на земле тайны, которые так и останутся для них неразгаданными, что чудеса древности выше их понимания, что там, где живут они, некогда обитала высшая раса и что сами они со временем сгинут, как сгинули строители каменных колец и курганов, что жизнь в этом земном мире скоротечна.

Поблизости паслось стадо коров, в заросшем рву, окружавшем камни, щипали траву овцы. Я проехал между камнями в кольцо и спешился. Здесь мне предстали два одинаковых холмика — один свежий, другой покрытый недавно скошенной травой.

Ветер стонал в Висячих Камнях, и блеяние овец казалось бестелесными голосами тех, кто лежит в земляных домовинах неподалеку от кольца. В белом пустом небе плыли на безмолвных крылах черные вороны. Чудилось, что правы Обитатели холмов и кольцом отмечено место соприкосновения двух миров.

Вот и хорошо, что здесь, где встречаются миры, похоронены царственные братья — навеки вместе. Утер теперь никогда не покинет брата, Аврелий никогда не останется без братней защиты. Никто их больше не разделит.

При виде недавно насыпанного кургана я рухнул на колени. И запел:

Я сидел на заре, дремал в лиловой тени; Я был крепостною стеной под стопой императоров, Облаченьем на раменах двух королей отважных, Сияющим следом двух копий, летящих с небес. В Анноне продолжится битва, Златыми деяньями они разобьют врага. Семью двадцать сотен склонились пред ними в смерти, Семью двадцать тысяч они поведут к победе. Доблестные и отважные, кровь остыла в их жилах, Оборвалась их песнь.

Ах, Утер, как же я скорблю о твоей кончине. Мы побаивались друг друга, но при этом и понимали. Да будет легким твой путь в Иной Мир, о мой король. А ты, Всемогущий, прими эту заблудшую душу, и не будет у Тебя товарища вернее. Ибо, клянусь Тебе, Царь Небесный, Утер жил тем светом, который носил в себе. Немногие из живых могут этим похвастаться.

К тому времени, как я добрался до Лондона, травля была уже в самом разгаре — я хочу сказать, что псы-честолюбцы учуяли запах верховной власти и ринулись в погоню. Свору, разумеется, возглавил Дунаут и его друзья — Моркант и Коледак. Однако их настигали другие: Кередигаун, поддержанный родичем Райном Гвинеддским, Морганог из Думнонии и его сыновья, Анторий и Регул из Южной Кантии, а также Огриван из Долгеллау.

Их могло быть и больше — собственно, их и стало больше, когда подоспели короли с дальних окраин. Пока же соперники лишь пыжились и бахвалились в ожидании настоящей схватки.

Епископ Урбан, сам не свой от нерешительности, приветствовал нас рассеянно.

— Здравствуй, Мерлин, рад, что ты приехал. Сказать по правде, я с ног сбился, пытаясь мирить наших королей. Как же они честят друг друга! — с возмущенным видом посетовал он, — да еще в церкви!

— То ли еще будет, — заметил я.

— Тогда я и не знаю, как удастся обойтись без кровопролития. — Он печально покачал головой. — И все же я думаю, что такие серьезные вопросы надо решать на освященной земле.

Урбан тревожился вовсе не так сильно, как хотел показать. В душе он был рад, что участвует в выборах короля, пусть только тем, что предоставляет гостям кров. Прошу понять: очень важно, что короля должны были выбрать в храме. Это означало, что вожди готовы по примеру Аврелия вершить дела в церкви и что они ей доверяют.

Впрочем, я не обольщался: большинство гостей Урбана столь же охотно собрались бы в хлеву или в лачуге. Их влекла корона, не крест.

— Не скрою, — продолжал епископ, — все это случилось весьма некстати: мы расширяем здание. Когда каменщики закончат, к базилике добавится апсида и большой трансепт. Да, и у нас будет просторный притвор со сводчатым входом, как в самых больших церквях Галлии.

Было ясно, что Урбан живет хорошо и очень этим доволен. Ладно, пусть строит большую церковь, тут беды нет, лишь бы сумел сохранить честность и смирение.

Не только короли были озабочены верховной властью. Мелат созвал нескольких самых влиятельных правителей городов. Не знаю, что они собирались делать. Без сомнения, в собрании королей они увидели случай попытаться вернуть ускользающую власть. На деле римское правление осталось только в памяти стариков да в латинских названиях должностей.

Пеллеас отыскал место, где мы могли бы остановиться, — дом богатого купца по имени Градлон, который торговал, кроме прочего, вином, свинцом и солью. Ему принадлежали несколько кораблей. Градлон был другом правителя Мелата и влиятельным человеком в Лондоне. Подозреваю, Мелат уговорил друзей бесплатно поселить у себя королей со свитами, чтобы повсюду иметь свои уши.

Градлон, впрочем, оказался радушным хозяином и не скрывал, на чьей он стороне.

— Купец уважает того, при ком процветает торговля. Перед королем я преклоняю колено, у императора целую край одеяния. Обоим я плачу подати. — Он поднял толстый палец, чтобы подчеркнуть важность своих слов. — Однако я плачу охотно, когда дороги и порты безопасны.

Правители городов заседали во дворце Мелата. Они собирались послать императору Аэцию ультиматум: пришли войска — или навсегда распрощайся с расположением Британии.

Британия — со всей своей симпатией или ненавистью — и прежде не возмещала империи затраченных трудов. Положим, на протяжении нескольких поколений британские свинец, олово и хлеб шли Риму на пользу. Однако этот остров стоил Риму куда больше, чем мог принести.

Теперь же, когда империя истекала кровью под безжалостными ударами варварского топора, невзгоды Британии и вовсе не заботили императора. Полагаю, Аэций больше сочувствовал последней вшивой суке на своей псарне, которой, впрочем, был столь же бессилен помочь.

Жаль тех, кто этого не понял.

Наше будущее — Британия, не задворки империи. Думать иначе — безумие. Реальность сурова — она наказывает тех, кто слишком долго ее не замечает.

С другой стороны, короли были не лучше. Они, похоже, вообразили, что самый эффективный способ отразить саксов — возвеличить самих себя: чем важнее король, тем больше трепещут саксы.

Можно не говорить, что я об этом думал.

Итак, совет начался с неразрешимого спора: кто вправе выбирать из множества королей, вообразивших, что меч Максима Вледига им по руке. Перепалка еще больше обострила и без того недружелюбную обстановку собрания.

Разумно говорили только Теодриг и Кустеннин, но к их приезду остальные настолько зациклились на собственном мнении, что других уже не слышали. А как известно, разум в таких случаях бессилен.

Каждый день, когда короли собирались в церкви продолжить спор, я приходил с ними, однако ничего не говорил, да меня никто ни о чем и не спрашивал. Я ждал, надеясь, что еще найду возможность вмешаться. Главное, не упустить эту возможность, другой скорее всего не представится.

Пока же я наблюдал за королями, пристально изучал каждого: его манеру говорить, властность, мудрость, силу. Я взвесил всех и не нашел никого, кто мог бы сравниться с Аврелием или даже Утером. Господи, прости, Вортигерн и тот был лучше!

Кустеннин бы справился, однако его королевство слишком мало и лежит далеко на севере. Другими словами, ему недостает богатства южных королей, необходимого, чтобы содержать два, а то и три двора, да еще дружину для поддержания порядка в стране. К тому же южане с недоверием относятся к обитателям полночного края — они де разбойники и невежи, немногим лучше варваров. Люди никогда не пойдут за таким королем.

Скорее уж Верховным королем мог стать Теодриг — его казна внушает уважение даже правителям юга. Однако деметы и силуры — древнейшие народы Британии — всегда оставались и самыми независимыми. Вряд ли другие короли поддержат Теодрига — они и без того сетуют на независимость и отгороженность Диведда. К тому же я сомневался, что Теодрига влечет верховная власть; иное дело его сын Меуриг, однако он еще неопытен в делах правления.

Из остальных некоторые надежды подавал Кередигаун. Можно, памятуя нынешние заслуги, закрыть глаза на то, что его дед был ирландцем. Однако у римлян было обыкновение назначать в беспокойные области правителей вопреки недовольству соседей, и обида эта до сих пор не прошла. В итоге ни его дед, ни отец, ни он сам не посчитали нужным породниться с другими царствующими домами. Поэтому Кередигауна при всех его достоинствах недолюбливали.

Дни проходили один за другим в безумном хвастовстве, нелепых угрозах и оскорбительных выпадах, и мне стало ясно, что согласия нам не видать. Дунаут, властитель зажиточных бригантов, свел на нет разумный спор своим смехотворным требованием, чтобы будущий Верховный король содержал все войско на средства из личной казны.

Войско содержали на подати, которые короли вносили совместно, однако Дунаут и его друзья настаивали на том, что, мол, залог всеобщей свободы — способность короля повелевать дружиной без помощи мелких правителей, иначе те захотят ему указывать, обещая в противном случае не выплачивать подати. «Верховный король будет свободен, — объявил Дунаут, — только если будет опираться на собственную казну!»

Это привело в ярость тех королей, кто, как Эльдофф, Огриван и Кередигаун, еле-еле содержали свои маленькие дружины — не потому, что они плохие правители, а просто потому, что в их краях хуже родится хлеб, а в недрах нет золота и серебра.

Предложение пришлось по вкусу богатым гордецам, таким, как Морганог Думнонийский, который увидел в нем отблеск имперского багрянца, но не понравилось остальным, разглядевшим за ним притязания самого Дунаута. Никто не хотел иметь над собой Дунаута в качестве Верховного короля, единовластно правящего войском и потому вольного поступать как ему вздумается. Сама мысль об этом была им нестерпима.

Снова и снова спорщики возвращались к этому вопросу; сторонники Дунаута не желали без его решения переходить к другим. Всех, кто пытался заговорить о чем-то ином, закрикивали или просто не слушали.

Раскол ширился, недовольство росло, злоба усиливалась. Казалось, худшие опасения Урбана оправдаются и нас ждет кровавый итог: нового Верховного короля Британии выберет острый меч.

И тут произошло непредвиденное. Два союзника, которых я не ждал, явились и предотвратили кровопролитие: Игерна и Лот Оркадский. Они нежданно вступили в церковь, немало изумив собравшихся, которые за мыслями о своем величии едва не утратили способность что-нибудь замечать.

Лот ап Лот с крохотных Оркадских островов, что далеко на севере, с черными заплетенными в косицы кудрями, с золотыми браслетами выше локтя и синими от вайды родовыми насечками на щеках, в малиново-красном клетчатом плаще, показался гостем из Иного Мира. Он внес с собою холод северной зимы и словно не заметил переполоха, вызванного его появлением, — юный, своенравный, но с властным взором, заставлявшим умолкнуть людей вдвое старше его.

Волнение, вызванное появлением Лота, только-только улеглось, когда вошла Игерна. В сопровождении военачальников Утера — тех, кто ее не покинул, — она твердо вступила в церковь, суровая, сильная и прекрасная, одетая царственно и просто: в серо-сизом плаще поверх белого, отороченного серебряным шитьем платья. Тонкая золотая гривна охватывала ее шею. Каждая линия ее тела выразительно говорила об умении управлять собой и людьми, а величавая грация служила упреком напыжившимся князькам.

То, что они прибыли так неожиданно и почти друг за другом, было, возможно, не простым совпадением. Во всяком случае, на собравшихся это произвело необычайное впечатление. Общее настроение разом переменилось: короли разглядывали новоприбывших и рассчитывали, как обратить себе на пользу их неведомые качества. Уверен, никто не принимал их всерьез.

Да я и сам, разговаривая с Игерной, совсем упустил из виду, что вдова Утера имеет право участвовать в собрании королей. Сейчас же, когда она вошла, я на мгновение испугался, что ее присутствие заставит остальных вспомнить совсем о другом: о сыне Аврелия. Однако они то ли не знали, то ли запамятовали, поскольку никто о нем не обмолвился. Быть может, тайну и впрямь удалось сохранить.

Что касается Лота, то, поскольку он жил на краю света, никто, похоже, не думал, что его могут интересовать дела остальной страны. Никто его не позвал, однако он все же услышал о собрании и прибыл.

Сознаюсь, я ему не обрадовался, но не потому, что он тоже мог претендовать на верховную власть. Нет, меня тревожило его происхождение. Лот, сын Лота, мужа Морганы.

Меня немало беспокоило, что сын Морганы явился, словно из северного тумана. Что это значит? Морганы ли это происки?

Без сомнения, Моргана усмотрела в выборах короля возможность заполучить новую власть. Но зачем посылать сына? Почему не явиться самой? Что с отцом Лота?

Все это сильно меня взволновало. Я разглядывал Лота, сидящего на противоположной стороне круга, и пытался понять, что он за человек. Однако кроме очевидного — что он, как и многие живущие на бледном севере, любит одеваться в яркое и ведет себя вызывающе, — ничего разобрать не мог.

В какой-то миг Лот поймал на себе мой взгляд. Его реакция меня озадачила: секунду он смотрел мне в глаза, потом медленно улыбнулся и коснулся лба тыльной стороной ладони — древнее приветствие низшего высшему. Потом, словно выбросив меня из головы, вновь перенес внимание на собравшихся.

Когда в конце дня совет закончился, я дожидался Игерну в церковном дворе, глядя на строителей. Они торопились, пока совсем не стемнело, установить замковый камень свода большой арки. Веревки их были короткими, рычаги — малы, и, несмотря на все усилия, огромный камень еле-еле сдвинулся на несколько шагов.

Как только Игерна вышла во двор, она заметила меня и поспешила подойти. Двое ее спутников следовали на почтительном отдалении.

— Не сердись на меня, Мирддин, — с ходу начала она. — Я знаю, о чем ты думаешь.

— Вот как?

— Ты думаешь, мне здесь не место, надо было оставаться в Тинтагиле, я только все испорчу.

Я даже улыбнулся: оказывается, она не настолько решительна и самоуверенна, как кажется.

— Игерна, я рад, что ты приехала; у тебя не меньше прав заседать здесь, чем у всех остальных. А испортить ты ничего не можешь, даже если б очень захотела, потому что хуже некуда. Так что видишь, мне тебя не в чем укорять.

Она грустно улыбнулась.

— Ты бы так не говорил, если б знал, что я хочу попросить.

— Проси. Не думаю, чтобы какая-нибудь твоя просьба заставила меня изменить свое мнение.

Виновато оглядевшись — кухонная девчонка, которая собирается сознаться в постыдном проступке, — Игерна сказала тихо: — Я должна попросить у тебя назад Утеров меч.

Я на мгновение задумался.

— Вот видишь, — смущенно молвила королева, — ты уже сердишься.

— Что ты, ничуть. Но зачем тебе меч?

— Я видела, что тут творится. Со мной учтивы, но никто меня не слушает. Если они не замечают меня, может быть, заметят меч.

Не впервые женское сердце верно угадало, что надо, и угадало куда быстрее, чем сумел бы додуматься мужчина. Всего один день на совете — и она поняла главное: не имея своей власти, она никак не сможет повлиять на решение.

— Так что? Можно мне его забрать?

— Конечно, госпожа моя. Но как ты намерена с ним поступить?

Она покачала головой.

— Это я пойму, когда придет время. Так я пришлю Кадана?

— Я приготовлю меч к его приходу.

Покончив с делом, королева заговорила о другом.

— Мы прекрасно доехали, не то что прошлый раз... — Она замолчала, вспоминая, как ехала с Горласом и Утером. — И все же я никогда не забуду то путешествие. Тогда я впервые увидела Утера... с этого столько началось...

Мы вместе шли по узкой улочке к дому неподалеку, где она расположилась.

— Пообедай со мной сегодня, Мирддин, — предложила она, — если не собирался провести время как-то приятнее.

— У меня не намечено ничего другого, — ответил я, — и уж, разумеется, ничего более приятного. Твое приглашение, Игерна, большая для меня честь. И я принесу меч.

Она торжествующе улыбнулась.

— Ты правда не сердишься?

— Кто я такой, чтоб на тебя сердиться?

Она пожала плечами.

— Я просто на всякий случай.

Я вернулся к Градлону. Пеллеас ждал у дверей.

— Он здесь со своими людьми. Я не мог им помешать.

Я взглянул на пять крепкошеих, коренастых лошадок, привязанных к кольцам в стене.

— Кто «он», Пеллеас?

— Лот. — Пеллеас огорченно нахмурился. — Сказал, что хочет с тобой поговорить.

Выбора не оставалось. Я вошел в дом и увидел толпу северян. Лот стоял у очага, спиной к двери, держась руками за идущие к потолку железные цепи.

При моем появлении все смолкли. Лот обернулся — глаза его были цвета снега в густой тени: серо-синие и холодные, как зимние льдинки. Я стоял в дверях, а он смотрел на меня, как ни в чем не бывало.

Несколько мгновений я помедлил, потом вошел в комнату, ощетинившуюся скрытыми кинжалами и незримыми копьями.

Глава 18

— Ну, Мерлин Амброзий, Мирддин Эмрис, — сказал наконец Лот, — для меня это большая честь.

— Государь Лот, я тебя не ждал.

— Да уж ясное дело. Сдается, никто меня в Лондоне не ждал. — Он внезапно лукаво улыбнулся. — Но по мне так и лучше.

В комнате вновь воцарилась тревожная тишина.

Я нарушил ее словами:

— Выпьешь со мной? У Градлона отличное вино.

— Я не пью вина, — холодно отвечал он. — Нам на Оркадах эта роскошь не по карману, и я еще не вошел во вкус южных пороков.

— Меда? — спросил я. — Уверен, хозяин найдет и его.

— Пива, — ответил он, беспомощно разводя руками. — Как видишь, я люблю простые радости.

За шутливым нажимом на эти слова угадывался волчий аппетит, и мне подумалось о немыслимых извращениях. Однако он улыбнулся, как будто гордился сказанным. Да, вот настоящий сын своей матери. Я подавил порыв выбежать из комнаты. Надо узнать, что его сюда привело, и ради этого придется терпеть.

Я жестом показал Пеллеасу (он застыл рядом со мной, словно телохранитель) принести пива. Лот махнул одному из своих людей, и тот бесшумно вышел за Пеллеасом.

Я решил не затягивать бессмысленный разговор.

— Зачем ты пришел? — спросил я.

Прямота моя его позабавила.

— А ведь еще и пиво не разлили, — добродушно укорил он. — Что ж, братец, коли ты спросил, я отвечу. У меня была лишь одна причина покинуть благословенные пределы моего солнечного королевства. Без сомнения, ты можешь ее угадать.

— Остальные здесь для того, чтобы добиваться верховной власти, но я не думаю, чтобы ты надеялся получить ее для себя.

— По-твоему, я недостоин?

— По-моему, ты никому не известен.

— Своим тактом ты славишься на всю страну. — Лот отбросил голову назад и рассмеялся.

Вошел Пеллеас с чашами. Гостевую он предложил Лоту; тот взял ее, плеснул через край несколько капель богу домашнего очага, потом жадно и с явным удовольствием отпил.

Затем он передал чашу старшему из своих людей, утер пальцами рот и обратил на меня жгучий взгляд.

— Матушка предупреждала, что с тобой будет трудно. Я гадал, не утратил ли ты вкус к драке.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Он пожал плечами.

— Всю жизнь я слышу про Лондон. И вот мне вздумалось прокатиться по морю, и я сказал приближенным: «Давайте-ка съездим и сами посмотрим на это диво. Если понравится, может, там и останемся». Вообрази же мое изумление, когда я приезжаю и узнаю, что здесь выбирают короля.

Несмотря на насмешливый тон, я различил в его ответе крупицу истины: отплывая с Оркад, он не знал о выборах. Он прибыл сюда совсем с иной целью, о совете же узнал по пути или, как говорит, только в Лондоне. И все же я заметил, что мой вопрос так и не получил ответа.

Я отхлебнул из чаши и передал ее дальше.

— И, раз уж ты здесь, что ты намерен делать?

— Если я не сильно ошибаюсь, это зависит от того, как со мной обойдутся.

— Со мной обычно обходятся так же, как я обхожусь с другими.

— Ах, для некоторых из нас все не так просто, дорогой братец. А жаль. — Он горестно хмыкнул. — Знал бы ты, сколько несправедливостей терпим мы, обычные смертные.

Пытался ли он меня задеть? Мне казалось, что да, хотя причин для этого я не видел.

— Неужто жизнь настолько тягостна для тебя? — спросил я, не ожидая никакой особой реакции. Однако Лота перекосило, словно я коснулся свежей и очень болезненной раны. Глаза его сузились, улыбка сделалась напряженной.

— Тягостна — не то слово, которое выбрал бы я, — сухо ответил он. — Где чаша? — Он выхватил ее у одного из своих людей и допил одним глотком. — Уже пуста? Тогда нам пора уходить. — С этими словами он направился к выходу.

В дверях он помедлил и сказал:

— Знаешь, Мирддин, я надеялся, наша первая встреча будет иной.

Он резко повернулся и двинулся прочь.

Когда хочу, я могу сказать так, что меня почти невозможно будет ослушаться. Таким голосом я и крикнул ему вслед: «Не уходи!«. Лот замер в дверях, потом медленно повернулся, словно ожидая увидеть у горла меч.

Эта неуверенность многое в нем объяснила. Он неопытный мальчишка, смело изображающий короля. Я сразу проникся к нему сочувствием.

Его серо-голубые глаза взглянули в мои, ища привычный обман, но не нашли.

— Как ты хочешь, чтоб мы расстались? — спросил он осторожно, испытующе.

— Друзьями.

— У меня здесь нет друзей. — Он ответил, не думая, но я понял, что он действительно так считает.

— Можешь остаться при своем мнении, — сказал я, — или принять мою дружбу и убедиться в своей неправоте.

— Я редко бываю неправ, Эмрис. Прощай.

Его люди вышли вслед за ним. По улице застучали копыта и вскоре затихли в отдалении.

Пеллеас закрыл дверь и повернулся ко мне.

— Опасный человек, господин мой Мирддин. Тем более опасный, что сам не знает, как себя вести.

Я знал, что Пеллеас прекрасно разбирается в людях.

— Не знает, как себя вести, верно. Однако не думаю, чтобы он желал мне зла. Быть может, он сам не знает, чего хочет.

Мой товарищ медленно покачал головой.

— Человека, который не знает своего сердца, лучше поостеречься. Держись от него подальше, господин мой. — И он произнес вслух то, что тревожило и меня: — Кто знает, насколько Моргана его искалечила?

Если встреча с Лотом меня смутила, то обед с Игерной, напротив, прошел чудесно. Она надела лучший наряд и в мерцающем золотом свете сотни свечей — свете, который, чудилось, излучает она сама, — казалась еще краше, чем прежде.

Она поцеловала меня, когда я вошел в комнату, где уже стоял стол, и, взявши за руки, отвела к креслу.

— Мирддин, я боялась, что ты не придешь, и мне придется тосковать в одиночестве.

— Ты напрасно тревожилась, госпожа моя. Если б ты столько раз ужинала всухомятку на дорожной обочине, ты бы ни за что не пропустила случай отобедать в уюте. А будь ты мужчиной, ты бы не смогла обидеть столь прекрасную даму, как та, которую я вижу перед собой.

Она по-девичьи зарделась.

— Дорогой Мирддин, — прошептала она, потом резко оборвала сама себя: — Ты не принес меч? — Она взглянула на мои руки, словно я прятал его в ладони.

— Я не забыл. Пеллеас принесет его позже. Я подумал, что лучше мне не выходить с ним на улицу — кто-нибудь может увидеть.

— Мудро. — Усадив меня, она повернулась к столу, наполнила вином два серебряных кубка, опустилась на колени рядом с креслом и протянула один кубок мне, словно служанка — господину. Я смутился, но она сказала, продолжая держать кубок: — Дозволь мне сегодня тебе служить. Пожалуйста. Это малая плата за все, что ты для меня сделал.

Я легонько покачал головой:

— Все, что я сделал? Госпожа моя, ты слишком высоко меня ценишь. Я не достоин твоей признательности.

— Разве? Тогда я тебе скажу. Когда все считали меня глупой девчонкой, ты обходился со мной, как с женщиной, равной любому мужчине. Ты всегда был моим верным другом, Мирддин. А настоящую дружбу в этом мире женщине так трудно найти. — Она холодными пальцами вложила кубок в мою руку. — Давай выпьем за дружбу.

Мы выпили, она встала и начала накрывать на стол. Я позволил ей за мной ухаживать, и она хлопотала с явным удовольствием. Грустно сознаться, но я не заслужил ее благодарности; сперва я помогал невесте Аврелия, затем — жене Утера. По правде сказать, я никогда не думал о ней самой, но так скудна была ее жизнь на каменистом мысу, что простая любезность выросла в ее глазах до невероятных размеров. Я подумал об этом, и меня захлестнул стыд.

Великий Свет, какие же мы слепцы! Истреби нас, мы неисправимы.

Ах, Игерна, доверчивое сердце, если б ты только знала. Хвала тебе, что ты чувствуешь привязанность к тому, кого должна презирать.

Я не чувствовал вкуса трапезы, но помню, что было чудесно. Игерна воистину сияла радостью и красотой.

Вот тут-то бы мне догадаться, что она замышляет. Хотя, наверное, сама Игерна еще не знала. Уверен, ею руководила сердечная чистота и ничто другое.

Пеллеас ошибся: тот, кто не знает своих намерений, обращается к свету так же легко, как к тьме. Добро возможно всегда, искупление ближе, чем следующий вдох. Каким-то образом Игерна напомнила мне об этом.

Однако, когда пришел Пеллеас с мечом Утера и стало ясно, что вечер пролетел, я попрощался с Игерной и вышел в звездную ночь, ничуть не подозревая, что будет завтра.

На следующее утро короли вновь собрались в церкви. И вновь, как прежде, Дунаут и Моркант собирались своими нелепыми и оскорбительными требованиями втянуть всех в перепалку. Они рассчитывали если не победить в совете, то по крайней мере всех перессорить. Если б в дело пошли мечи, цель их была бы достигнута.

Однако с самого начала все пошло по-иному. Сегодня в церкви присутствовали Игерна и Лот, и остальным пришлось с ними считаться. Посредине Дунаутовых разглагольствований, Игерна, сидевшая в кругу королей, попросту встала и осталась молча стоять.

Она стояла, покуда Дунаута не начало раздражать ее безмолвное присутствие и он не прервал речь.

— Государи мои, — фыркнул он, — сдается мне, королева Игерна желает что-то сказать. Возможно, она не поняла, как принято себя вести на этом собрании.

— Напротив, — отвечала она, — с тех пор, как я вошла в это благородное собрание, я только и делаю, что наблюдаю, как себя здесь ведут. Мне представилось, что единственный способ быть услышанным — это орать что есть мочи, перекрикивая всех остальных. Мне это не по силам, поэтому я решила встать и дождаться, покуда меня заметят.

— Госпожа, — с нарочитой любезностью произнес Дунаут, — я тебе уступаю.

— Благодарю тебя, лорд Дунаут, — учтиво, но холодно отвечала она.

Полагаю, это спокойствие и выдержка стоили ей невероятного напряжения духовных сил, однако в ее манере не чувствовалось ни следа страха или сомнений; казалось, утихомиривать разбушевавшихся властолюбцев для нее — привычное дело.

— Я — вдова Утера, — начала она медленно и веско, — а до того была вдовою Аврелия. Думаю, еще ни одна женщина не делила стол и ложе с двумя Верховными королями.

Кто-то из королей испустил нервный смешок. Однако Игерна, хоть и улыбнулась, не позволила им обратить все в шутку, потому что продолжила:

— Ни одна другая женщина не может сказать, что дважды была Верховной королевой Британии... и ни одна другая женщина не знает того, что знаю я.

Все смолкли. До сих пор никому не приходило в голову, что Утер или Аврелий поверяли ей свои секреты. Сейчас короли задумались; я почти слышал, как они сопят, пытаясь догадаться, что же именно она знает.

— Мы здесь воюем, государи мои. Мы сражаемся между собой, покуда саксы держат совет. — Слова эти, произнесенные столько прекрасной и уверенной в себе женщиной, отрезвили всех. — Да, это так. Или вы думали, что при вести о смерти Утера они сложат оружие и зарыдают? Я скажу вам: они рыдают от радости. Они собирают рать и скоро придут сюда. — Она на мгновение смолкла. Все глаза были устремлены на нее. — Однако это вы знали и без меня, государи мои. Я пришла сюда не для того, чтобы повторять известное.

Она подняла руку, и Кадан, ее советник, вышел вперед, неся завернутый в ткань сверток. Он положил свою ношу ей на руки и встал рядом. Игерна выступила на середину церкви и подняла сверток, чтобы все могли его видеть. Затем начала разматывать ткань.

Блеснули золото и серебро, ткань спала, явив всем то, что я мог назвать и прежде: Меч Британии.

— Это, — сказала она, поднимая его, — меч Утера и Аврелия, однако прежде, давным-давно, он принадлежал первому Верховному королю Острова Могущественных. И с тех пор им владел каждый Верховный король, кроме одного (она имела в виду Вортигерна), — ибо это меч Максима Великого, Императора Британии и Галлии.

Она медленно повернулась, чтобы все видели — это и впрямь знаменитый меч императора. Свет из узких, высоко расположенных окон падал длинными косыми лучами, вспыхивая на лезвии и зажигая огнем резной аметист с орлом.

Да, короли узнали меч, это выдавала вспыхнувшая в их очах алчность. Дунаут даже нежно погладил рукоять своего меча, словно прикидывая, каково это — владеть имперским клинком Британии. У других тоже пальцы дергались, а глаза так и ели холодное, длинное, поблескивающее лезвие.

Игерна двумя руками подняла меч над головой. Все смолкли.

— Государи мои! Вот Меч Британии! Стыдно драться над ним, как собаки дерутся над костью!

Потом, опустив меч, она уперла его острием в пол, сложила руки на рукояти, медленно опустилась на колени и склонила голову.

Не знаю, как она молилась. Не знают и остальные. Однако, какими бы ни были слова, немного столь сердечных молитв слышали эти своды.

Я и сейчас вижу ее, стоящую на коленях в кольце королей: синий плащ перекинут через плечо, гривна поблескивает на тонкой шее, длинные пальцы сплетены на золотой рукояти, чело касается самоцветного камня. Свет из окон окружал ее священным ореолом.

Если слова Игерны привели королей в смущение, то молитва заставила замереть. Только совсем уж бессердечный человек мог не устыдиться при виде этого целомудренного зрелища. Сознание вины заставило их всех онеметь.

Наконец, закончив молитву, она встала и, держа перед собой меч, медленно пошла вдоль кольца королей.

— Властители Британии! — провозгласила она уверенно и громко, — этот меч надлежит носить тому, кто никогда не искал возвыситься сам, кто яснее всех видит нашу страну, тому, чью мудрость ценят равно убогий и знатный, чью силу и отвагу воспевают в богатых чертогах и в бедной лачуге от края до края земли...

Игерна остановилась передо мной.

— Государи мои, я вкладываю этот меч в его руку, и пусть теперь тот из вас, кто мнит себя более достойным, отнимет его силой.

— Почему? — я осип от изумления.

— Потому что ты сам никогда бы себя не предложил.

Она повернулась к собравшимся и воскликнула:

— Кто вместе со мной принесет клятву верности нашему Верховному королю?

Игерна опустилась на колени и, как повелось издревле, протянула руки к моим стопам. Короли переглянулись, но никто не последовал ее примеру.

Время тянулось медленно, и было похоже, что благородный поступок Игерны закончится позором. Короли упрямо не двигались с места. Их каменное молчание дышало вызовом.

Похоже, Игерна просчиталась. Их высокомерное презрение ко мне свело на нет ее прекрасный порыв. Я готов был зарыдать от жалости к ней.

Однако, когда уже казалось, что она сдастся, кто-то шевельнулся на противоположной стороне церкви. Я поднял глаза. Лот медленно поднялся на ноги. Мгновение он медлил, потом шагнул вперед, не отрывая от меня глаз.

— Я клянусь в верности, — провозгласил он, и эхо гулко отозвалось под высокими сводами. Он опустился на колени рядом с Игерной.

Лот еще больше, чем Игерна, изумил королей. Они смотрели, не веря своим глазам, и я тоже. Однако воли двоих мало, чтобы возвести человека на верховный престол.

Но тут Кустеннин тоже шагнул вперед.

— Я клянусь ему в верности, — зычно объявил он. Следующим тишину нарушил голос Теодрига. Оба встали передо мной на колени, за ними последовали их соратники. Затем встали Эльдофф Эборакский и Райн Гвинеддский вместе со своими советниками, все они поверглись к моим стопам и принесли клятву. К ним присоединился Кередигаун и его свита.

Будь это в другое время или окажись на моем месте кто-то иной, все могло повернуться иначе. Впрочем, думаю, то, что случилось в это ясное утро, было предрешено изначально.

Дунаут и Моркант с их отвратительной сворой были сильны. Я знал: они никогда не склонятся передо мной. Итак, короли разделились, и противников моих было больше, чем сторонников.

Я не мог стать Верховным королем. Да я и не желал этого. Однако меня поддержали достойные люди. Теперь во всяком случае я был вправе действовать.

— Знать и короли Британии, — сказал я, поднимая меч. — Многие из вас провозгласили меня Верховным королем...

— А многие — нет! — завопил Дунаут. — Все знают, что ты долгие годы и кинжала в руках не держал!

Я продолжал, словно не слышал его слов:

— И хотя я мог бы настоять на своем избрании, я не стану это делать.

Почти все смолкли, зато Дунаут еще больше расхрабрился и закричал:

— Вот я и говорю, надо выбирать такого, кто не побоится обнажить этот меч в бою!

Это я спустить не мог.

— Думаешь, я струсил? Кто думает, что Мирддин Эмрис боится употребить этот меч по назначению? Выходи вперед, проверим!

Дураков принимать мой вызов не нашлось.

— Значит, я прав, и никто из вас так не думает, — продолжал я. — Вам известно, что не страх мешал мне сражаться, но уроки прежних войн: можно убить лишь столько-то саксов, пиктов, ирландцев. Затем придут новые саксы, пикты, ирландцы, и я вам скажу: хоть бы реки потекли вражеской кровью, а небо почернело от дыма горящих тел, всех перебить нельзя.

Я почувствовал, как кровь во мне закипает. Слова жгли грудь.

— Этот меч — Британия, — возгласил я, вздымая его над головой. — У меня на него не меньше прав, чем у любого другого, и побольше, чем у иных. И все же не мне им владеть. Тот, кому достанется этот меч, будет владеть Британией. И пусть он держит его крепко! Посему с нынешнего дня я складываю оружие, дабы служить тому, кто будет его достоин.

Однако скажу вам истинно: этот меч не дастся ни тщеславному, ни дерзкому. Не дастся он ни гордецу, ни тому, кто идет по трупам друзей. Императорский меч Британии достанется тому одному из вас, кто согнет спину и вознесет других, кто отбросит дерзость и гордыню, тщеславие и властолюбие, кто унизится до последнего конюха и станет владыкой себе и слугой всем.

Я говорил не от себя; пришло пророческое вдохновение, и его источник излил на меня негаданные дары, слова сами рвались с языка. Я говорил, и мой голос гремел, как набат, как арфа, тронутая незримой рукой.

— Слушайте, о короли, чем будет отмечен тот, кому достанется меч.

За него охотно пойдут на смерть; он будет любить правду, вершить справедливость, проявлять милосердие. С заносчивыми он будет смел, со смиренными — ласков. Таких королей еще не видела эта земля; в дружину его войдет лишь знатный, а поведут ее славнейшие короли. Верховный дракон Британии, он намного превзойдет правителей мира не только мощью, но и добротой, не только отвагой, но и состраданием. Ибо в сердце своем он будет нести Истинный Свет Божий.

Вижу: глаза его мечут искры, пальцы крепче стального бруса, десница подобна молнии. Всяк живущий на этом острове преклонит пред ним колени. Барды будут упиваться его деяниями и пировать его добродетелями, весть о его правлении дойдет до всех уголков мира.

Покуда стоят небо и земля, слава его будет на устах у всех, кто любит честь, доброту и мир. И покуда не прейдет земля, имя его будет жить, и дух его останется в вечности.

Это предрекаю я, Мирддин Эмрис.

Я слышал, как стучит мое сердце. Никто не осмеливался заговорить. Однако миг прошел; вдохновение пропало. Резкий крик нарушил тишину:

— Пустые слова! — выкрикнул Дунаут. — Я требую знамения!

Коледак и другие подхватили:

— Как мы узнаем твоего короля? Нужен знак.

Думаю, они просто, как утопающий, хватались за соломинку. Однако меня это привело в ярость. Я не мог терпеть больше ни секунды. В беспамятстве гнева я выбежал из церкви, держа меч. Они бежали за мной, их голоса звенели в ушах. Я не слушал и не оборачивался.

Сразу за дверью был двор, где каменщики строили арку, и здесь лежал огромный замковый камень, приготовленный для свода. Сжимая рукоять, я поднял меч над головой.

— Нет! — дико завопил Дунаут. — Остановите его!

Но мне никто не мог помешать. Я со всей силы опустил Меч Британии острием в серый гранит.

Изумление на их лицах заставило меня опустить взгляд. Меч не сломался: он стоял, подрагивая, обгоревший почти по рукоять и плотно вошедший в камень.

Эпилог

Одни говорят, будто некая рука направила обнаженный клинок в камень, другие — будто ослепли от вспышки, когда же открыли глаза, меч торчал рукоятью вверх. Как бы то ни было, все помнят, что дым от горящего камня наполнил воздух, так что щипало глаза.

— Вы требовали знамения! — крикнул я. — Вот вам знамение: тот, кто вытащит меч из камня, будет истинным королем Британии. До тех пор страну будут терзать междоусобицы, каких еще не знал Остров Могущественных, и в Британии не будет короля.

С этими словами я повернулся и пошел через онемевшую толпу. На этот раз никто не кричал мне вслед. Я вернулся в дом Градлона и, покуда Пеллеас седлал коней, уложил вещи.

Вскоре мы с Пеллеасом проехали по узким лондонским улочкам. Никто нас не сопровождал. Мы миновали ворота и свернули на дорогу.

День умирал; золотисто-желтое солнце горело на бледном небе. На холме мы остановились и поглядели назад: наши тени тянулись к городу. Однако мне уже не было возврата. Пусть творят, что хотят; наше спасение, наше будущее не здесь.

Повернув на запад, я поехал искать Артура.

Примечания

Мерлин — у истории Мерлина несколько источников. Исследователи полагают, что его прообразом был исторический валлийский бард Мирддин Дикий, живший в VI веке. Поэмы рассказывают о воине и барде короля Гвендолеу, потерявшем разум после поражения и гибели своего господина в битве при Арфлеридде на севере Британии. Позже образ Мерлина обрел популярность через латинские сочинения Гальфрида Монмутского. Правда, его «История бриттов» и «Жизнь Мерлина» (русский перевод А.С. Бобовича и С. А. Ашерова, М., «Наука», 1984, серия «Литературные памятники«) во многом расходятся. Так, в «Жизни Мерлина» у Мерлина есть три брата, сестра Ганеида и жена Гвендолоена; в ней сказано, что он — «король и пророк». В «Истории бриттов» ничего не говорится о братьях и родственниках, да и Мерлин — не король и властитель, а только прорицатель и маг (впрочем, упоминается, что он рожден дочерью короля деметов от духа). Вледиг (gwledig) по-бриттски «вождь». «Амброзий» по-латыни означает «божественный, бессмертный» (от греческого «амброзия» — пища богов, делавшая их бессмертными и вечно юными).

Банши (букв. «женщина из сидов») — в ирландской мифологии сверхъестественное существо в облике красивой женщины; ее появление предвещало увидевшему ее смерть. Лоухед наделяет их некоторыми мифическими и реальными чертами пиктов.

Максим – Максим Магн (Великий), военачальник, провозглашенный британскими легионами императором в 383 г. Он сумел с помощью бриттских воинских частей захватить Британию и Галлию, но в 388 г. был разбит войсками Феодосия и Валентиниана Младшего, взят в плен и казнен. Выведенные им из Британии войска так и не вернулись на родину, основав королевство бриттов в Арморике (Бретани), что значительно ослабило остров перед постоянными нападениями ирландцев и пиктов, а затем и саксов. Однако в валлийской традиции он под именем Максена Вледига приобретает черты мудрого и справедливого правителя. Мэри Стюарт в «Полых холмах» обогатила сюжет, придумав легенду о мече Максена Вледига.

«Битва деревьев« («Кат Годдеу») — древняя валлийская поэма (см. «Мабиногион». Волшебные легенды Уэльса. Научно-издательский центр «Ладомир», М., 1995, перевод В.В. Эрлихмана).

Грациан (367–383) – римский император, правил совместно со своим сводным братом Валентинианом (375–392). Грациан был свергнут и убит узурпатором Максимом.

Бран Благословенный – герой кельтской мифологии и эпоса. Прочесть о нем можно в книге «Чудесное плавание Брана» (М., Терра, 1996).

Омфалос – по-греч. «пуп».

Город Легиона – ныне город Честер.

Мамукий — современный Манчестер.

Брут (Бритт, Брит) – мифический римлянин, потомок троянцев, родоначальник бриттов, от имени которого якобы происходит слово Британия. В языке валлийцев имена Brito и Bruto должны были звучать одинаково.

Манавиддан – рассказ о Манавиддане представляет собой вольную обработку одной из ветвей «Мабиногион».

Вортигерн (Вортегирн, Гвортигирн) — король бриттов (около 425–450). Его история излагается в частности у Гальфрида Монмутского.

Аврелий и Утер – младшие братья убитого Константа, дети сраженного Константина... Иносказательный рассказ Мерлина, а также дальнейшие события — смерть Вортигерна, разгром Хенгиста — в самых основных чертах соответствуют «Истории» Гальфрида Монмутского.

Что касается рождения Артура, тут автор резко расходится с предшественниками. Читатель, которого заинтересует каноническая версия событий, может обратиться кроме того же Гальфрида к «Смерти Артура» сэра Томаса Мэлори (М., Наука, 1974, перевод И.М. Бернштейн), или к книге Ланселина Грина «Приключения короля Артура и рыцарей круглого стола» (М., «Путь», 1972, перевод Льва Паршина), или даже к «Полым холмам» Мэри Стюарт (С-Пб., «Северо-Запад», 1992, перевод И.М. Бернштейн), чья версия все же ближе к первоначальной.

Стивен Лоухед Книга III. Артур Десять колец, девять гривн золотых У древних было вождей; Добродетелей — восемь, и семь грехов, Жалящих души людей; Шесть — это сумма земли и небес, Отвага и кротость в ней; Судов от брега отплыло пять, Пять спаслось кораблей; Четыре царя отправились в путь, Три царства в величии дней; Страх и любовь двоих свели Среди зеленых полей; Мир лишь один, и Бог один — Владыка вселенной всей. Рожденье одно предсказала звезда, Друиды поверили ей.

Памяти Джеймса Л. Джонсона. Алисе, чьи труд и любовь были не меньше моих.

Пролог

Вортипор! Первый из нечестивцев, презреннейший из презренных! Кабан не так проворно зароется рылом в кишки своего собрата, как ты накинешься на всякое непотребство. Скверна течет из твоих дымных покоев, заливая страну гнусным потоком беззаконий.

Ты смеешь звать себя благородным. Смеешь звать себя королем. Король греховодников, вот ты кто! Ты увенчал себя лаврами, но они не заслужены, разве что нынче венчают лаврами за распутство, в котором ты и впрямь превзошел всех!

Уриен Регед! Имя твое — поношенье! Развратник! Прелюбодей! Верховный грабитель! Сосуд нечестия! Последний червь в отхожем месте выше тебя!

Верховный бражник! Верховный обжора! Ты оскверняешь все, к чему прикоснешься! Твое тело покрыто струпьями и гниет изнутри! Ты мертв и сам того не ведаешь, но труп твой смердит до небес!

Мальгон! Верховный пес Гвинедда! Как не похож ты на своего царственного отца! Мальгон Высокий был высок добродетелью и правдой, ты бесчестишь его память. Неужто ты позабыл все, что когда-то знал?

Ты захватил власть убийством и грабежом и потому зовешь себя Верховным Драконом Острова Могущественного. Думаешь закутаться в чужую славу, но на тебе она стала рубищем глумления. Пендрагон! Да будет вечный позор наградой твоей дерзости!

И все же был некогда король, достойный своей короны. И звали его Артур.

В бесчестном и растленном поколении имя великого короля вспоминают разве что для насмешки. Артур! Прекраснейший цветок нашего племени, благороднейший сын Кимры, правивший в Царстве Лета, Пендрагон Британии, он одевался Господней милостью, как пурпуром.

Слушайте, коли хотите, повесть об истинном короле.

Книга I. ПЕЛЛЕАС

Какой из Артура король! Он тщеславен, мелочен и жесток. Пащенок Утера, пешка Мерлина, неотесанный мужлан и глупец, обжора и бражник. Короче, тупой невежда.

Все это и многое другое болтают про Артура. Пусть болтают! Когда все слова сказаны, а спорщики выдохлись, остается один непреложный факт: мы пойдем за Артуром до адских врат и дальше, если он скажет. Лишь это — истина.

Покажите мне другого, которому бы так служили. "Кимброги", назвал он нас, "друзья", "соотечественники".

Кимброги! Мы — его мощная десница, щит и копье, меч и шишак. Мы — кровь в его жилах, крепкие мышцы, кость под его кожей. Мы — дыханье в его груди, ясный свет в очах, песня, что рвется с уст. Мы — еда и питье на его столе.

Кимброги! Мы для него — небо и земля. Артур же для нас — все это и много больше.

Подумайте об этом. Поразмышляйте хорошенько. Тогда вы, возможно, начнете понимать мой рассказ.

Почему нет? Кто, кроме самого Эмриса, знает больше меня? Я не бард, но мне слово: я знаю Артура, почти как никто другой, ведь мы во многом похожи. Мы оба — сомнительного рождения, королевские сыновья, отвергнутые отцами, оба жили вдали от родных и близких.

Моим отцом был Белин, король Ллионесса. Матерью — служанка в его доме. Я рано узнал, что ничего не получу от отца и должен сам пробиваться в жизни.

Безусым юнцом я попросился Мирддину в услужение, но ни разу не раскаялся в тогдашнем решении. Даже в долгие годы его безумия, одиноко бродя по глухим тропинкам Калиддонского леса, я мечтал быть лишь тем, кем однажды был: слугою и спутником Мирддина Эмриса, Верховного барда земли, что зовется Островом Могущественного.

Я, Пеллеас, царевич Ллионесса, расскажу, что видел... А видел я многое!

Глава 1

— Думаешь, надо, Мирддин? — смущенно шепчет Артур. — Все смотрят. Вдруг не получится?

— Получится. Давай!

Артур серьезно кивает и делает шаг к большому камню, в котором, глубоко вонзившись острием, стоит обнаженный меч.

Во дворе ни души. Те, кто шли к обедне, уже в храме. Холодно, вечереет. Редкие снежинки плывут в темнеющем небе, падают на мостовую к нашим ногам. Изо рта клубами поднимается пар.

Сочельник. Короли Британии съехались в Лондон держать совет — который год уже! — кому быть Верховным.

В камне — меч Максена Вледига. Меч Британии. Некогда им владел император Максим, затем — каждый в свой черед — Константин, Констант, Аврелий и Утер — Верховные короли Британии.

Да, пятнадцать лет минуло с первого Совета. Пятнадцать лет тьмы и усобиц, раскола, обид и поражений. Пятнадцать лет, за которые саксы снова набрались сил. Пятнадцать лет, за которые мальчик успел вырасти.

Он стоит, мрачно глядя на меч, засевший в камне почти по рукоять... смотрит с сомнением.

— Бери же его, Артур, — говорил Мерлин. — Он твой по праву.

Артур медленно тянется к бронзовой рукояти. Рука его немного дрожит. От холода? От страха? Наверное, от того и от другого.

Пальцы сжимаются на рукояти: да она ему по руке! Он тянет.

Меч Британии легко выходит из каменных ножен. Глаза Артура горят изумлением: как же легко получилось! Он все еще не верит. И не до конца осознает, что означает его победа.

— Молодец, Артур, — Мерлин подходит к камню, и Артур, не думая, протягивает ему меч. — Нет, сынок, — тихо говорит Мерлин, — он воистину твой.

— Что мне делать? — Голос Артура срывается. — Мирддин, скажи, что мне делать, не то я запутаюсь.

Мирддин кладет руку ему на плечо.

— Чего ты боишься, сынок? Я всегда был с тобой, Бог даст, буду и впредь.

Они вместе поворачиваются и идут в церковь.

Да, это правда, мы всегда были с ним. Не вспомню дня, проведенного врозь. И все же трудно... трудно поверить, что юноша на пороге церкви не вышел взрослым из полого холма или из волшебного озера в Калиддонском лесу.

Кажется, Артур был всегда. Ну конечно, он существовал изначально — как ветер над пустошью, как зимние звезды — и будет жить вечно.

Артур — ясная синева глаз и золото кудрей, улыбка на губах и безупречная правильность черт. Широкоплечий и длинноногий, он высится над другими людьми и, хотя не знает пока, что в стати — его сила, уже заметил, что подавляет низкорослых. Все в нем красиво и ладно, смотришь — душа радуется.

В нем еще сохранилась северная порывистость. Он словно необученный жеребенок среди людей: в нем мешаются любопытство, опасение и желание узнать, откуда все это новое и чудесное. Он еще зелен, но таит в себе обещание будущего величия.

Когда он входит в дом, все глаза обращаются на него. На охоте каждый стремится ехать с ним рядом. Он привлекает к себе людей — это у него от рождения.

— Идем, Артур, — говорит Мерлин, когда тот замирает у входа в церковь. — Пора.

Я не пророк, мне не дано заглянуть в будущее. Однако при словах моего господина я вновь вижу все, что было до сего дня... вижу Артура, каким он предстал мне впервые.

Босоногий малыш в одной замызганной рубашонке, с соломинками и листьями в желтых кудрях, он ковыляет на маленьких ножках, в синих глазах — проказливый детский смех. В каждой руке у него — по большому котенку.

От горшка два вершка, он крепко держит обоих котят за шкирку. Те шипят, извиваются, царапают ему руки — Артур смеется. Мы смотрим в изумлении. Кроха, невзирая на царапины, хохочет, заливается.

Говорят, что в форму дитяти будет отлит мужчина.

Да, мы с господином сидели на конях, изумленно глядя на эту картину: маленький Артур весь — жизнь и смех, безразличный к боли, уже не по-детски сильный и волевой.

Мерлин улыбнулся и, воздев руку, произнес:

— Узри Медведя Британии! — Потом покачал головой и вздохнул: — Медвежонок ты, медвежонок! Придется тебя учить, как любого звереныша. Будет нам работа, Пеллеас.

Работа оказалась не из легких!

Глава 2

В церкви было светло от сотен горящих свечей. Короли и придворные, преклонив колени на голых каменных плитах перед огромным алтарем, слушали, как епископ Урбан нараспев читает Евангелие. Сейчас владыки являли собой образ смирения и почтительности. И впрямь немалое дело — поставить их всех на колени.

Мы вошли бесшумно. Артур держал меч, словно живое существо, которое сейчас вывернется и укусит, словно жертву, которую он, кающийся грешник, покорно несет к алтарю.

Сверкая глазами в мерцании свечей, он облизнул пересохшие губы, вышел на середину, последний раз оглянулся через плечо на Мерлина и двинулся к алтарю по длинному проходу между скамьями.

Урбан поднял глаза от книги, увидел идущего к нему юношу и досадливо поморщился. В следующий миг он узнал меч и замер, как громом пораженный.

Когда епископ смолк, слушатели один за другим подняли головы и, увидев его изменившееся лицо, начали озираться в поисках причины этой перемены.

Посреди церкви стоял Артур с мечом в руках.

О эти лица!

Я легко мог читать их мысли: "Что?! Тот самый меч!

Кто этот молокосос? Откуда он взялся? Гляньте на него! Мужлан из северных краев! Кто он такой?"

Смотрите: их изумление сменяется гневом. В глазах закипает ярость.

Все они на ногах, служба забыта. Никто еще не раскрыл рта, только скрипят на каменном полу кожаные подошвы. Затишье перед бурей.

И вот всколыхнулось: удар грома после слепящей вспышки. Голоса: вопрошающие, требовательные, гневные. Руки: сжатые в кулаки, тянущиеся к ножам. Туловища: напирающие, устремленные вперед.

О чудо! Артур и бровью не ведет. Он высится, как скала, среди королей Британии. Я вижу над толпой его голову и плечи. Он больше растерян, чем испуган или взволнован.

Они кричат: "Самозванец!" Они требуют, чтобы он назвал свои имя и род. "Обман! — кричат они. — Ложь! Надувательство!" Они вопят, как резаные свиньи. В святых стенах — водоворот ненависти и страха. Артур молча застыл посреди толпы, недвижный и безмятежный. Он — каменное изваяние, первые люди Британии — дергающиеся плясуны.

Ненависть! Ненависть — как жар из печи. Как удар копьем, как затрещина. Как брызжущий яд змеи.

Я рвусь к Артуру. Не знаю, чем смогу ему помочь, но я должен быть рядом. Толпа стоит стеной. Мне не пробиться.

Артур — один среди порожденной им ярости.

В воздух взметнулись мечи, блестят кинжалы. Они непременно его убьют! Не кланяться ему станут, а срубят голову и выставят на всеобщее обозрение. Роковая ошибка была — вести его сюда.

Урбан, размахивая руками над головой, пробивается к Артуру. Он бледен, как смерть, он просит королей успокоиться, уняться. Никто его не слушает. Кто-то бьет его по лицу. У епископа из носа хлещет кровь. С приглушенным криком Урбан ретируется.

Толпа напирает.

— Смерть! Смерть самозванцу!

Глаза Артура суровы. Он сводит брови. Его рука стискивает рукоять. Это уже не жертва, это оружие, которое он пустит в ход.

— Смерть ему!.. Смерть ему!.. Смерть!..

Шум оглушает. Давка все сильнее. Мой меч наготове. Где Мерлин?

Господи Боже! Все — чудовищная ошибка. Мы погибли.

И тут, как раз когда я заношу меч, чтобы пробиваться к Артуру, слышится звук, подобный ураганному ветру, подобный морской буре. Охваченные внезапным страхом, люди пятятся, закрывают головы руками, всматриваются во тьму над головой. Что это? Падает церковный свод? Рушится небо?

Звук стихает, все переглядываются в священном ужасе. Мерлин здесь. Эмрис тихо стоит рядом с Артуром. Руки его пусты и воздеты к небу, лицо сурово посреди созданной им неестественной тишины...

Но на этом не кончилось. По правде сказать, все даже толком не началось.

— Довольно! — возгласил Мерлин, обращаясь к толпе, словно отец к расходившимся ребятишкам. — Никаких смертоубийств в эту святую ночь!

Короли и знать зашептали в страхе, глядя на Мерлина с неприязнью и подозрением. Испуг усугублял их ненависть.

— Это твоих рук дело! — выкрикнул голос. Король Моркант Белгарский протиснулся через толпу. — Я знаю тебя! Это твои проделки, чародей.

Мерлин повернулся к королю. С годами нрав Морканта не улучшился, властолюбие все так же грызло его сердце. В свое время именно Моркант с друзьями Дунаутом и Коледаком доставили Аврелию и Утеру больше всего хлопот. Теперь Дунаут благополучно покоился в могиле, королевством правил его молодой родич Идрис. Коледак получил богатые земли икенов, отбитые Аврелием у саксов, и вполне мог поддержать Артура.

Лишь Моркант, приумноживший свое влияние, по-прежнему рвался к верховной власти. Вот кто без борьбы не уступит! А его сын, Цердик, перенял отцовскую страсть. Этот мальчишка, одних лет с Артуром, спал и видел себя королем всей Британии.

— Я узнал тебя, Моркант, — отвечал Мерлин, — и знаю тебе цену.

— Обманщик! — фыркнул Моркант. — Не надейся колдовством усадить на трон это отродье потаскухи.

Мерлин улыбнулся, но его серые глаза были холодны.

— Не я провозглашу его королем, Моркант. Его по собственной воле провозгласят собравшиеся здесь лорды.

— Не бывать этому! — зло расхохотался Моркант. — Клянусь жизнью!

Он повернулся к толпе, ища поддержки. Кто-то выразил ее криками, кто-то не столь рьяно, но в целом все согласились с Моркантом.

Осмелев, тот перешел в нападение.

— Мы впервые видим этого мальчишку, он не король. Гляньте на него! Едва ли он даже благородного рождения. — Он презрительно махнул рукой в сторону меча. — Думаешь, мы поверим, что клинок в его руке — истинный меч Британии?

— Это, — спокойно отвечал Мерлин, — легко доказать. Довольно будет выйти во двор и увидеть камень, из которого вынут меч.

Моркант не хотел соглашаться с Мерлином, но отступать было поздно.

— Отлично, — сказал он, — давайте посмотрим, тот ли это меч.

Спеша и толкаясь, толпа знати с криками высыпала из церкви в полутемный двор. Даже в дрожащем свете факелов все могли видеть, что меча действительно нет.

Кое-кого это убедило, но только не Морканта.

— Я хочу сам видеть, как он его вынет, — объявил тот, твердо убежденный, что Артур просто не мог вытащить меч, а значит, не сможет и повторить это чудо. — Пусть вложит его на место и снова вытащит.

— Пусть вложит! — выкрикнул кто-то из толпы. — Пусть вложит! Пусть снова вложит меч в камень!

По кивку Мерлина Артур подошел и вложил меч в камень, подождал немного и выдернул его легко, как и в первый раз.

— Ха! — усмехнулся Моркант. — Это не то. Раз заклятие снято, каждый может выдернуть меч.

— Ладно, — просто ответил Мерлин. Он повернулся к Артуру. — Вложи меч обратно.

Артур вложил меч и отступил в сторону.

Гнусно ухмыляясь, Моркант двумя руками схватил меч и потянул. Великий король сопел от натуги. Лицо его потемнело, мышцы перекатывались буграми. Однако меч сидел крепко. Побежденный Моркант отступил.

— Что это за чары? — огрызнулся он, растирая ладони.

— Если это чары, — отвечал Мерлин, — то они Божьи.

— Лжешь! — взвизгнул Моркант.

Остальные толпились вокруг и пытались выдернуть меч, но он, как и прежде, неподвижно стоял в камне. Никто из владык Острова Могущественного не смог его вытащить, кроме Артура.

Когда все попробовали и отошли ни с чем, король Моркант в ярости заорал:

— Это ничего не значит! Мало ли, как можно сделать в темноте! Пусть выдернет меч при свете дня, тогда мы поверим, что все чисто.

Разумеется, он лукавил, стараясь выгадать время в надежде все же узнать заклятье и добыть вожделенный меч.

Мерлин хотел уже бросить Морканту этот упрек, но Урбан вышел с крестом в руках и призвал всех во имя Христа отложить испытание до утра.

— Завтра Рождество, — сказал епископ. — Придите в церковь и молите Царя Небесного, да явит в Своей великой милости чудо, по которому мы узнаем истинного Верховного короля.

Кому-то его слова показались самой мудростью, но я понимал, что думает о них Мерлин. Я почти слышал его горькую отповедь:

Как Бог свят, чудо уже свершилось! Сколько еще чудес вам надобно, чтобы уверовать?

Однако, к моему изумлению, Мерлин вежливо согласился.

— Да будет так, — сказал он. — Завтра снова соберемся здесь и посмотрим, что сотворит Господь.

С этими словами он повернулся и пошел прочь. Мы с Артуром двинулись следом. Озаренная факелами толпа удивленно провожала нас взглядами.

— Почему, Мирддин? — спросил Артур, как только мы вышли с церковного двора. Узкая улочка была темна, снег подтаял, и под ногами хлюпало. — Я бы мог снова вытащить меч. Пожалуйста, Мирддин, позволь мне.

Мерлин остановился посреди улицы и повернулся к Артуру,

— Я прекрасно знаю, что ты мог бы его вытащить. Ты мог бы вытащить его пятьдесят раз или пятьсот и все равно их не убедил бы. А так им будет о чем подумать. Пусть раскинут мозгами ночью, может, завтра утром придут в другом настроении.

— Но завтра лорд Моркант может... — начал Артур.

— У Морканта было пятнадцать лет на то, чтобы совладать с мечом или найти обходной маневр, — заметил Мерлин. — Одна ночь ничего не изменит.

Мы снова двинулись по улице. До дома, где мы остановились, было недалеко. Артур молчал, пока мы не дошли до порога.

— Мирддин, зачем ты меня вот так туда привел?

— Я говорил тебе, сынок. Пора увидеть, что из тебя выйдет.

— Это не ответ. Ты знал, что произойдет. Ты знал, что начнется ссора.

— Идем, Артур. Холодно.

— Нет, — отвечал Артур. — Пока ты не ответишь, я не войду.

Мерлин вздохнул.

— Ладно, отвечу. А теперь давай войдем. У Градлона горит огонь. Выпьем хозяйского вина, и я расскажу тебе, что можно.

Мы вошли в дом, где, как и сказал Мерлин, виноторговец Градлон уже приказал затопить очаг. По изысканному обычаю старого Лондона, кресла были придвинуты к огню, а рядом красовался столик на длинных ножках. Его венчал поднос с серебряными кубками и стеклянным кувшином рубиново-красного вина.

Градлона видно не было, слуги куда-то запропали.

— Пойду узнаю, есть ли кто в доме, — сказал я. На первом этаже все помещения оказались пустыми. На втором всего две комнаты: спальня Градлона и контора, она же склад. Ни в той ни в другой Градлона не было. Дом словно вымер.

Я вернулся в комнату с очагом. Мерлин и Артур сидели возле огня. Кубки грелись на очаге.

— Господин, в доме никого нет, — сообщил я.

Мерлин кивнул.

— И все же Градлон все для нас приготовил. Уверен, он ненадолго отлучился и скоро вернется.

Артур откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Я думал, меня убьют, — проговорил он. — И убили бы, если б ты не вмешался. Но почему, Мирддин? Почему все так взбеленились? И где Меуриг? Где Эктор и Кай? Кустеннин и Бедивер? Они должны были приехать и поддержать меня.

— Должны были, — кивнул Мерлин, — но задержались. Может, приедут завтра, может, нет.

— Что?! Тебе безразлично? — Голос Артура сорвался на крик.

Мерлин ответил спокойно:

— Почему ты не доверяешь мне? Я сказал только: они либо приедут завтра, либо нет. Я никак не могу поторопить их приезд.

Артур насупился, но промолчал.

Я подошел, налил вина в подогретые кубки, протянул один Мерлину, другой Артуру.

— Не тревожься, Артур, — сказал я. — Все будет, как должно быть, как предначертано. Меуриг и Кустеннин прекрасно знают, что Совет соберется на Рождество. Они приедут.

Он кивнул и отпил глоток вина.

— Ты обещал все мне рассказать. Ну? Я готов слушать.

Мерлин мгновение оценивающе смотрел на Артура.

— Готов ли? Вот что мне хотелось бы знать.

Слышался только треск огня в очаге. Я чувствовал, что мой господин старательно подбирает слова в душе и рассудке, проверяет каждое, словно землепашец — мешок, которому доверит свое зерно.

— Артур, — промолвил наконец Мерлин. — Если я что-то от тебя скрывал, прости. Время тайн миновало. Пусть знание ведет тебя туда, куда не смогу повести я. Но помни: все, что я делал, я делал с одной целью: лучше служить тебе.

Юноша кивнул.

— Потому что ты знал: со временем я стану королем?

— Именно так. Потому что я знал: со временем ты станешь королем.

— Благодаря мечу? Но я думал...

— Рассуди, Артур. Поверь, в тебе я не сомневался, просто хорошо знаю других. — Мерлин помолчал, раздумывая, отпил вина и продолжил: — Да, сегодня было испытание, но не такое, как ты думал. Ты не просто доказал, что достоин стать королем...

— Да?

— Ты доказал, что ты уже король, Артур. Верховный король.

Артур нахмурился, пытаясь переварить услышанное. Я видел, как работает его мысль. Однако ему и в голову не пришло усомниться: его собственное сердце подсказывало, что это правда.

Юноша сидел, оглушенный, но это длилось всего мгновение. В следующий миг он вскочил с криком.

— Так вот что их разозлило! Мирдцин! Я сумел то, чего не сумели они! Награда больше, чем я думал.

Юноша заулыбался, словно все его тревоги остались позади. По правде сказать, он уже простил удельным князькам их измену. Он снова был счастлив.

Он ходил перед очагом, лучась от радости.

— Верховный король... да, Мирддин, это правда. Знаю. Я — Верховный король.

Впрочем, радость была недолгой. Как только мысль о верховном троне окончательно сложилась у него в голове, Артур осознал непременное ее следствие.

— Но это значит...

Лицо его стало несчастным, плечи поникли. Радость испарилась, сменившись отчаянием и тоской.

— Ну сядь же, Артур.

— Кто я? Мирдцин, ответь? Кто я и почему должен стать Верховным королем? Ибо разум говорит мне, что я не родич Эктору и Меуригу с Кустеннином тоже.

Мирддин кивнул.

— Да, ты не родня Кустеннину, Меуригу и даже Эктору. — Он поднялся и взял Артура за плечи. — Много лет прошло с той поры, Артур. Слишком долго на Острове Могущественного не было Верховного короля.

— Кто я, Мирддин? — прошептал Артур, — Скажи! Я сын Пендрагона?

— Ты не сын Утера. Твой отец — Аврелий, — просто отвечал Мерлин.

— Аврелий?

— Да, а Игерна — твоя мать.

— Жена Утера! — Глаза его расширились.

— Нет, все не так, — мягко объяснил Мерлин. — Прежде чем выйти за Утера, Игерна была супругой Аврелия. Ты — законный сын, тебе нечего стыдиться.

Мальчик совсем запутался.

— Если нечего стыдиться, то почему тайны? И не говори, что это "для моего блага"!

— Чтобы защитить тебя, Артур.

— От Морканта?

— Да, от Морканта и ему подобных. Ты видел, что было сегодня в церкви. Я хотел рассказать тебе все, когда умерла твоя мать, но ты был слишком мал. И сейчас-то тебе трудно, а тогда бы ты понял еще меньше.

Артур ощетинился.

— Мне это не нравится, Мирддин. Честно скажу, не нравится! Если Игерна — моя мать, то почему... — Он догадался, еще не закончив вопроса, и сам отвечал: — Утер.

Мерлин вздохнул.

— Я просил запомнить: все, что я делал, я делал для твоего блага, Артур. Другого выхода не было... Нет, я не вправе так говорить, возможно, был и другой выход, но я видел лишь один. Я действовал в меру своих сил, Артур. Никто не может сказать о себе большего. — Он потянулся к мальчику. — Я не прошу у тебя одобрения, сынок, только понимания.

Юный Артур кивнул, но ничего не сказал.

Мерлин взял недопитый кубок и вложил юноше в руку. Артур сжал его и уставился в темно-алое вино.

— Пей, — сказал ему мой господин, — и иди спать. Давай больше не будем говорить; на сегодня и без того довольно всего сказано.

Артур одним глотком осушил кубок и направился в опочивальню. Я пошел было за ним, но он остановил меня движением руки. Он хотел остаться один.

Когда он вышел, я молвил:

— Он вправе сердиться.

Мерлин кивнул:

— Долгие годы мы жили с думой об этом часе — призывали его, молились, чтобы он пришел. Но Артур ничего до сего дня не ведал. Немудрено ему было опешить. Ничего, дай срок, и он освоится. Вот увидишь, Пеллеас.

Я снова налил вина. Мерлин выпил свой кубок и отказался от следующего.

— Довольно. Иди спать, Пеллеас. Я еще чуть-чуть посижу, — сказал он, поворачивая стул к прогоревшему очагу. — Может, Градлон вернется, поговорим.

Когда я уходил, он смотрел в ало-золотые угли, ища на бесчисленных тропах Иного Мира источник мудрости и отваги.

Без них нам в ближайшие дни было не обойтись.

Забрезжило серое холодное утро. С набрякшего тучами неба сеял редкий снежок. Мы проснулись и позавтракали при ситовых светильниках.

Хозяин хлопотал вокруг, гонял слуг взад-вперед, суетился по пустякам — так захватили его грядущие перемены.

— Ешьте! — уговаривал он, раскладывая кашу по нашим мискам и разливая по кубкам душистое подогретое вино. — Впереди у вас долгий день. Надо набраться сил, да и думать на голодное брюхо трудно. Ешьте!

За свою долгую жизнь оборотистый купец не раз становился свидетелем переломных событий. По правде сказать, Градлон незримо направлял многие переговоры и сделки на самых вершинах власти.

Наместники, короли и правители сменяли друг друга, но непременно к выгоде Градлона. Он всегда полагался лишь на себя и свою мошну, но умение чуять, кто возьмет верх — часто до того, как стороны вступят в бой, — делало его незаменимым союзником.

Градлон легко разбирался в хитросплетениях власти, хотя в отличие от большинства людей никогда не хотел ее для себя. Он предпочитал собственную жизнь, наполненную торговлей и меной, азартом, расчетом и риском. Заполучив в свой дом Артура, Градлон был на седьмом небе от счастья.

— Моркант, небось, за обе щеки уписывает, — говорил он, подгоняя слуг. — Вот кто своего куска не упустит.

— Сядь, — приказал Мерлин, — и расскажи про ваш разговор с наместником Мелатом. Вчера ты вернулся поздно.

Градлон закатил глаза и надул щеки.

— Ну ясное дело, Мелат несносен: спина, что осиновый прут, голова, что решето.

Артур хохотнул. Он единственный из нас внял совету Градлона и ел за двоих. Если это его последняя трапеза, подумалось мне, пусть хоть поест на славу.

Глава 3

— Беда, — продолжал Градлон, ломая жесткий хлеб и запуская корку в тарелку с кашей, — что у наместника нет своего мнения. А мнения у него нет, потому что он живет в прошлом. Пф! Мелат и его подпевалы думают, что весной придет император с четырьмя когортами. — Купец вынул корку изо рта. — С четырьмя! Почему не с сотней? Не с тысячей?

Мерлин покачал головой. Градлон рассмеялся.

— Какой император, я его спрашиваю? Вот ведь бревно! Галлии нет. От империи остались воспоминания. Ешьте! Вы ни к чему не притронулись.

— Так он нас не поддержит? — спросил Мерлин.

— Скорее он поддержал бы саксов. Для него вы и впрямь саксы! Всякий, кто родился вне стен Лондона, в глазах Мелата варвар и даже хуже.

— Тогда он хотя бы не поддержит других, — вставил я.

— А вот на это я бы не рассчитывал, — возразил Градлон. — Мелат — осел, и логика у него ослиная. Он может поддержать других просто назло вам. К тому же Моркант корчит из себя императора, а Мелату и любо.

— Тогда мы не можем просто забыть о нем, — сказал Мерлин. — Все труднее, чем я думал.

— Предоставьте Мелата мне! — заявил Градлон. — Я с ним разберусь.

Артур доел кашу, отодвинул миску и взял кубок. От приправленного пряностями разведенного вина поднимался пар. Градлон на мгновение задержал взгляд на юноше и промолвил:

— Сын Аврелия — кто бы мог подумать? Здрав будь, Арторий! Приветствую тебя.

И Градлон поднял ладонь в дружеском, но искреннем приветствии.

Артур улыбнулся.

— Я еще не король.

— Пока нет, — согласился Мерлин. — Но, может, к исходу дня мы все скажем иначе.

Однако этим словам не суждено было сбыться.

Артуру не по душе было умасливать Морканта. Дай ему волю, он бы предпочел решить спор лезвием меча. Лучше короткий жар поединка, чем ядовитый холод интриг.

Мерлин все понимал, но твердо стоял на своем.

— Ты рожден воевать, мальчик, — сказал он. — Что тебе мелкая вражда? Потерпи, она пройдет.

— Пусть ненавидят, мне все равно, — отвечал Артур (по-моему, вполне искренне). — Возмущает другое: как они смеют отказывать в том, что принадлежит мне по праву.

— Я скажу тебе кое-что, ладно? С Аврелием обходились не лучше, — промолвил Мерлин. — А ведь его любили. Подумай об этом.

Артур обратил взор к толпе (церковный двор уже заполнился народом).

— А меня ненавидят?

— Они еще не решили.

— Где Эктор и Кай? Я их не вижу.

Эктор и его сын, Кай, прибыли в Лондон и отыскали нас на пути к церкви.

— Я велел им найти Морканта и побыть с ним.

— С ним?!

— Может, он не станет вопить так громко, если будет слышать только свой голос.

Артур мрачно улыбнулся.

— Я не боюсь Морканта.

— Речь не о страхе, Артур, речь о власти, — серьезно отвечал Мерлин. — Моркант может дать то, в чем ты больше всего нуждаешься.

— Мне не нужно его одобрение.

— Его согласие.

— Это одно и то же, — буркнул Артур.

— Возможно, — ответил Мерлин. — Возможно.

— Я хотел бы поговорить с Каем.

— Позже.

— Чего мы ждем? Покончим с этим скорее.

— Еще чуть-чуть постоим. Пусть Моркант и его друзья покипят на медленном огне.

— Это я киплю, Мирддин! Давай же покончим с этим раз и навсегда.

— Ш-ш-ш, терпение.

Несмотря на холод, народ все прибывал. Артур, Мерлин и я стояли в неприметной арке, ожидая, пока короли и лорды сойдутся снова смотреть на чудо, в которое не верят. И все же они шли. Что им оставалось?

Я всматривался в толпу, всей душой надеясь, что Меуриг с Кустеннином уже здесь, и гадая, почему нет Лота. Что их задержало?

Я чувствовал: их присутствие что-то изменило бы, хотя умом понимал, как тщетна эта надежда.

Так или иначе, Мерлин уже определил ход дальнейших событий.

Урбан, лысый, с двойным подбородком, подбежал к нам, шлепая сандалиями по мокрым камням.

— Все готово, — чуть запыхавшись, выговорил он. — Все сделано, как ты велел.

Артур повернулся к епископу.

— Что сделано? — Вопрос был обращен к Мерлину.

Я просил Урбана приготовить место, где мы могли бы посидеть и поговорить, как приличные люди. Не орать же на церковном дворе, словно на конском торге. Это очень важно, Артур. Когда люди садятся вместе, они скорее послушают доводов разума.

— Да, — отвечал Урбан. — Так когда вы будете готовы...

— Я подам знак, — отвечал Мерлин.

— Хорошо. Я займу свое место. — Урбан сложил ладони и поспешил прочь. Дыхание его клубилось в морозном воздухе.

Артур нетерпеливо притопывал. В толпе возникали свои течения и водовороты. Несколько лордов собрались возле камня, они громко переговаривались и выразительно озирались по сторонам. Еще чуть- чуть — и они начнут кричать, требуя Артура. Если он не появится, начнутся беспорядки.

Артур чувствовал напряжение толпы, кожей ощущал ее течения. Он обратил лицо к Мерлину и взмолился:

— Ну пожалуйста, давай покончим с этим.

В это мгновение в толпе начался крик.

— Видишь? Они, как и я, устали ждать.

Думаю, этого и дожидался Мерлин. Он хотел, чтобы толпа и сам Артур были взбудоражены и наэлектризованы до предела.

— Да, — кивнул Мерлин, — думаю, мы достаточно их потомили. Идем. Помни мои слова. И, что бы ни было, никому не уступай меча.

Артур коротко кивнул. Он все понял.

Мерлин двинулся к камню. Его сразу узнали.

— Эмрис! Дорогу Эмрису! Дорогу!

Толпа расступилась.

Мы подошли к камню. Словно бросая вызов, Моркант и его друзья стояли прямо напротив нас, презрительно кривясь и фыркая. Враждебность исходила из них, подобно пару изо рта и ноздрей. День словно стал темнее.

Камень, припорошенный снегом, казался огромным, белым, холодным-прехолодным. А великий меч Максена Вледига, Меч Британии, стоял, погруженный по рукоять, неподвижный, как и сам камень, и не было в мире силы, способной их разъединить.

Неужто мне померещилось, что Артур вытаскивал меч?

В скудном свете серого дня вчерашнее представлялось далеким и туманным, как смутный сон. Камень одолел всех, кто брался за рукоять. В этот страшный день он победит и Артура. Британия окончательно погрузится во мрак.

Мерлин воздел руки над головой, хотя толпа и без того затаила дыхание. Он выждал, пока все глаза устремятся на него, и произнес:

— Меч из камня уже вынимали, чему многие были свидетелями. Однако теперь его вынут при свете дня, на виду у всех собравшихся, дабы не было обвинений в обмане или колдовстве.

Он подождал, чтобы все переварили его слова. Поднялся ветер, хлопьями повалил снег — казалось, с неба летят клочья овечьей шерсти.

— Хочет ли кто из вас испытать камень? Если да, пусть подойдут сейчас. — В голосе Мерлина звучала сталь, его вызов был холоден и суров, как сам камень.

Разумеется, охотники сыскались, хотя каждый в душе знал, что потерпит неудачу, как прежде. Однако дураку непременно надо опозориться еще раз.

Первым к мечу подошел юный змееныш Цердик, сын Морканта. С кривой усмешечкой он выступил вперед и схватил рукоять, словно заявляя права на чужое богатство. Глупец тянул, насколько достало дерзости — а ее было немало. Толпа подбадривала его криками, но вскоре Цердик отступил, красный от стыда и натуги.

Следом подошел Маглос Думнонийский, сын Морганога, скорее из любопытства. Он опасливо тронул рукоять, словно боялся обжечься, и отошел, ничуть не опечаленный своим поражением.

Теперь к камню шагнул Оуэн Виндду, вождь корнубийцев, двумя руками рьяно взялся за рукоять и дернул так, что побелели костяшки пальцев. С громким стоном он отпрянул назад, не сдвинув меч и на волос.

Дальше напирали: Кередигаун Гвинеддский и король соседних с ним земель Огриван, Морганог, последовавший примеру сына и преуспевший не больше его, старый Антоний из Кантии, согбенный старостью, но ретивый не по летам... и другие: лорды, короли, вожди. Каждый хотел подержаться за рукоять. Сыновья не отставали от отцов.

Каждый, кто думал править, подошел к камню и отступил несолоно хлебавши, пока не остался один Артур. Гогочущая, орущая толпа замолкла, глядя на него.

Артур стоял: высокий и мрачный, глаза цвета набухшего неба, плечи расправлены, в сжатых губах ни кровинки. Суровость его меня потрясла, остальные тоже ее заметили. Да, вот достойный соперник камню — оба словно изваяны из одной глыбы.

Он протянул руку и взялся за рукоять, словно выдергивал меч из вражеских кишок. Сталь заскрежетала о камень, толпа ахнула: Артур поднял меч над головой и потряс им, чтобы все видели.

Немногие — да славятся вечно их имена! — тут же преклонили колени, видя своего короля. Большая часть осталась стоять. Люди годами ждали этого мига, а когда он пришел, не поверили своим глазам.

Кого они ждали? Ангела в сияющем одеянье? Божества из Иного Мира?

— Обман! — Это выкрикнул один из воевод Морканта. Полагаю, ему заранее велели поднять шум. — Самозванец!

Рассеянные в толпе сторонники Морканта подхватили, стараясь натравить собравшихся на Артура. Но Мерлин был к этому готов.

Прежде чем началась потасовка, он кивнул Урбану, и тот, встав рядом с Артуром, примиряюще простер руки.

— Тише! — воскликнул он. — Почему вы упорно не верите тому, что видели своими очами? В день Рождества да не будет меж нами распри. Давайте войдем в храм и, как надлежит христианам, попросим Господа нас направить. Потом сядем и будем держать совет.

Этого никто не ждал. Зачинщики помышляли только о беспорядках и кровопролитии, спокойные доводы Урбана застали их врасплох. Эктор тут же поддержал епископа.

— Славно сказано! — воскликнул он. — Мы люди разумные и спокойные. Чего бы нам не посидеть, не побеседовать? И где, как не в святой церкви?

Смутьянам нечего было ответить. Откажись они, народ распознал бы предательство и объявил Артура королем. Согласиться же на предложение Урбана означало признать, что у притязаний Артура есть под собой почва. Они оказались в западне.

Урбан видел их колебания и понимал причину.

— Идемте же, — убеждал он. — Отложим вражду и суетные распри. В этой святой день да будет меж нами мир. Идемте в храм Божий.

Народ одобрительно загудел, и короли поняли, что эта битва проиграна.

— Отлично, — воскликнул Моркант, не собираясь сдаваться. — Давайте посовещаемся и решим, что лучше. Я созываю Совет королей.

Таким образом он давал понять, что вопрос далеко не решен и распоряжаться по-прежнему будет он, Моркант. С этими словами он повернулся и первым направился в церковь.

Если он надеялся занять почетное место, то жестоко обманулся. Мерлин посоветовал Урбану расставить кресла по кругу — по обычаю, принятому во времена Аврелия и Утера, но позже забытому.

Теперь короли были в равном положении, и слова каждого звучали одинаково весомо, а значит, Моркант не мог по-прежнему подавлять остальных королей.

Ему это пришлось не по нраву, но поделать ничего было нельзя: он подошел к своему креслу и опустился в него по возможности величаво. Остальные расселись по обе стороны от Морканта кто где хотел. Советники встали рядом с королями, а следом в церковь набились и любопытные лондонцы. Вскоре огромное помещение, освещенное сотнями свечей и наполненное ароматом ладана, уже гудело, как осиный рой. Урбан и не ждал на Рождество подобного наплыва гостей.

Разумеется, он не мог не воспользоваться такой удачей и начал совет с наставительной молитвы (на латыни и языке бриттов, чтобы все поняли) — и говорил довольно долго.

— Отче Всеведущий, — заключил он, — Наставник и Податель всякого блага, веди нас, да познаем в мудрости, мире и добродетели короля, которого Ты избрал. Благослови же наше собрание, дабы каждый из нас угодил Тебе словом, делом и помышлением.

Закончив наконец молитву, Урбан встал и повернулся к королям.

— Давно этот Совет не собирался в добром согласии, давно, на нашу беду, в Британии нет Верховного короля. — Он помолчал и, прежде чем продолжить, обвел взглядом толпу. — Посему заклинаю вас не расходиться, не исправив зла и не восстановив верховную власть.

Народ одобрительно закричал. Урбан повернулся к Мерлину:

— Готов во всем вам служить.

— Спасибо, епископ Урбан, — сказал Мерлин и тут же обратился к Морканту. — Раз ты, Моркант, созвал этот Совет, возможно, ты объяснишь, почему отвергаешь знак, который, по общему согласию, должен был указать Верховного короля Британии. Ибо, если ты не выведал некой веской причины, по которой мы должны отринуть свидетельство наших собственных глаз, то Верховный король стоит пред тобою ныне с Мечом Британии.

Моркант нахмурился.

— Вот это и есть причина, по которой мы не должны доверять увиденному. Все мы знаем, времена нынче недобрые, много развелось вокруг всякого чародейства. Как знать, что "свидетельство наших собственных глаз", — последние слова он произнес с издевкой, — не наважденье колдовских чар?

— Каких это чар, Моркант? — спросил Мерлин. — Скажи яснее: ты обвиняешь Артура в колдовстве?

Моркант нахмурился еще сильнее. Легче намекнуть, что дело нечисто, чем подтвердить свои слова. Он сам знал, что доказательств у него нет.

— Что я, колдун? Где мне в этом разбираться! — вспылил он.

— Ты первый произнес обвинение в этом грехе.

Я спрашиваю тебя, Моркант: Артур — чародей?

Лицо Морканта перекосилось от гнева, однако он сдержался и отвечал спокойно:

— Мое доказательство — меч в его руке. Пусть ответит, какою силою извлек меч, если не колдовской.

— Силою добродетели и подлинного благородства, –объявил Мерлин. — Всякий, кто к ним прибегает, получает такую же силу.

Народ разразился одобрительными криками, и Моркант понял, что Мерлин побеждает его остроумием и логикой. Однако он уже не мог удержаться и, протянув руки к собранию, возгласил:

— Так ты умаляешь благородство сошедшихся здесь добрых людей? Принижаешь их добродетель?

— Ты сам это сказал, Моркант, а я лишь превозношу благородство и добродетель того, кто стоит перед нами. — Мерлин указал на Артура. — Если в его присутствии ты чувствуешь себя маленьким и низким, — продолжал он, — то истина и впрямь нашла дорогу в твое сердце.

— Ты что, Бог, чтобы знать истину? — фыркнул Моркант.

— А ты что, настолько отдалился от истины, что больше не узнаешь ее? — Мерлин повел рукой, словно отмахиваясь от Морканта. — Довольно точить лясы. Если у тебя есть возражения, говори. — Он повернулся к остальным. — Если кто-то знает, почему Артур не может вступить на Верховный престол, пусть говорит сейчас!

Тишина стояла такая, что, казалось, можно было различить, как падает за окном снег. Никто, включая Морканта, не знал ни одной законной причины, по которой Артур не мог бы стать Верховным королем, исключая их собственную гордыню.

Мерлин обвел золотистыми очами королей и народ. Пришло время настоять на своем. Он медленно поднялся и вышел в центр круга.

— Итак, — тихо промолвил, — как я и думал, никто не может возразить против Артура. Теперь я спрашиваю, кто выступит за него?

Первым вскочил Эктор.

— Я выступлю за него! Я признаю его королем!

— И я признаю. — Это произнес Бедегран.

— Я признаю его королем, — сказал Мадок, вставая вместе с ним.

Те, кто уже преклонил колени, вновь провозгласили Артура своим королем. Однако радостные возгласы толпы скоро затихли — больше никто из королей не признал Артура. Совет разделился. Малочисленные сторонники Артура не могли возвести его на престол наперекор смутьянам.

Моркант не терял времени.

— Мы не признаем его своим королем, — прокаркал он. — Надо избрать кого-то другого.

— Он держит меч! — вскричал Мерлин. — Будущему королю надо прежде забрать клинок у Артура. Ибо, истинно нам говорю, без этого никому из вас не быть королем Британии!

Моркант в ярости стиснул кулаки. Как ни уводил он разговор в сторону, Мерлин постоянно возвращал его обратно.

— Иди сюда, Артур, — сказал Мерлин.

Молодой человек встал рядом с Эмрисом.

— Вот он, — молвил Мерлин, отступая в сторону. — Кто из вас первым попытается отнять меч?

Артур стоял один в кольце королей. В дрожащем свете рождественских свечей он держал меч легко, решительно, бесстрашно, словно ангел-мститель. Глаза его горели праведным огнем.

Было ясно, что без боя он меч не отдаст. Даже этим глупцам хватило ума не вступать в поединок с неведомым молодым воином. Ни один не откликнулся на призыв Мерлина.

И все же Артур не мог сразу потребовать себе Верховный престол. У него не было ни земель, ни казны, ни дружины, ни достаточного

числа сторонников. Мы снова были в тупике. Ничто не изменилось с< вчерашней ночи.

Однако Мерлин еще не договорил.

Глава 4

Весь тот зимний день и немалую часть ночи короли бились и упирались, но Мерлин держал их железной хваткой. Он стоял, как скала, и Артур стоял насмерть. Никакая сила на земле не смогла бы сдвинуть этих двоих...

...Как никакая сила на земле не принудит к уважению человека, который сам того не желает.

А местные князьки не желали склоняться перед Артуром. Значит, надо было внушить им уважение. И Мерлин поставил себе цель: доставить Артуру такую возможность.

Он этого достиг: возродил титул Dux Britanniarum, Верховный военачальник Британии (так звался Утер, когда возглавил войска Аврелия), и предложил увенчать им Артура.

На это Совет в конце концов согласился хотя бы для того, чтобы не сразу провозглашать Артура королем. Впрочем, получив уступку, Мерлин продолжал гнуть свое: Британии-де нужна сводная дружина, которую ради общей пользы будут в равной мере содержать все короли — легкое на подъем войско, призванное защищать страну. Если все короли будут вносить равную долю, ни один не сможет претендовать на главенство, и независимая дружина будет разить где и когда нужно без оглядки на союзы и сговоры местных князьков.

Коль скоро у Британии общий враг, ей нужна общая дружина и предводитель, не связанный ни с кем вассальными узами.

Однако уломать на это королей оказалось куда труднее, ведь Морканту и Коледаку пришлось бы отказаться от прежних разбойничьих замашек, дабы не встретить отпор дружины, которую они сами помогли бы создать.

Вот чем был хорош замысел Мерлина: если Артур становится предводителем, королям волей-неволей приходится замириться. Но в этом же заключался и главный недостаток его плана: кто же из смутьянов согласится поддержать Артура в ущерб себе!

Многих пугало иное: дружина, не подвластная никому из королей, может оказаться пострашней захватчиков-саксов, от которых призвана защищать.

Однако, согласившись сделать Артура боевым предводителем, короли вынуждены были идти до конца — что за воевода без войска? Все соглашались, что затея эта нужная. Итак, объявили, что Артур становится воеводой, а короли обещали собрать дружину.

Да, предводитель — еще не Верховный король. Однако задумка Мерлина открывала Артуру возможность заслужить Верховный престол, как оно в конечном счете и получилось.

Когда Артур вышел из церкви в ночь — студеную, ясную, ветреную — на черный, блестящий под луной лед и двинулся широким шагом с мечом Британии на бедре, это был уже не тот юноша, что ступил под священные своды сегодня утром. Злоба удельных властителей, их подлость и мелочная зависть ожесточили его сердце. Однако пути Всеведущего Духа неисповедимы: отныне Артур знал, чего они стоят.

И в этом было его преимущество, потому что короли не знали о нем ничего.

Артур всегда все схватывал на лету. Мальчиком в доме Эктора он учился латыни и арифметике у Мелумпа, учителя-галла из соседнего монастыря Аберкерни, и усваивал урок с первого раза, со второго же запоминал на всю жизнь.

Частенько, когда я днем заходил за мальчиками, чтобы дать им урок фехтования или верховой езды, то заставал такую картину: Артур терпеливо втолковывает Каю слово или пример, а Мелумп дремлет на солнышке, сложив руки на животе. Артур умел не только учиться, но и учить, хотя действие предпочитал размышлению.

Его влекли любые подвиги и в первую очередь — непосильные.

Один пример первым всплывает в памяти. Мы ехали в Гвинедд по пути в Каер Мирддин к Теодригу. С нами были Эктор, Кай, небольшой отряд воинов и, разумеется, Мерлин.

В то лето, если не ошибаюсь, Артуру шел одиннадцатый год. Пронесся слух, что ирландцы возобновили набеги на западное побережье. Мерлин хотел обсудить положение с Теодригом и Меуригом, а заодно сам посмотреть, как обстоят дела. Мой хозяин собирался ехать тихо, один, но Артур, прослышав о поездке, немедленно объявил, что они с Каем тоже едут, и ни в какую не пожелал идти на попятный. Мы побоялись ехать с Артуром без стражи, и в итоге получился довольно большой отряд.

Все шло ладно, пока мы не достигли Ир Виддфы. Завидев холодные серые громады, Артур от изумления чуть не свалился с лошади.

— Только посмотрите! Ну и горы! Выше не бывает! Вон на той до сих пор лежит снег!

— Да, зрелище достойное, — согласился Мерлин.

— А у нее есть имя?

— Имя есть. Все вместе называется Ир Виддфа, Область снегов. — Мерлин указал на самый высокий пик. — Гора, на которую ты глазеешь, — Эрири.

— Она... — Артур старался подобрать слово — ...огромная! Огромная и прекрасная! — Он смотрел в изумлении, не в силах насытиться зрелищем. — Кто-нибудь на нее взбирался?

Вопрос застал Мерлина врасплох.

— Вряд ли, — отвечал он. — Сомневаюсь, что это возможно.

Именно этого ему, конечно, не следовало говорить.

— Отлично! Значит, я буду первым, — решительно объявил Артур и, взмахнув поводьями, направился к горе.

Мерлин хотел его позвать, но вмешался Кай.

— Пожалуйста, Эмрис, я бы тоже хотел подняться на гору.

— Ты, Кай? — Мерлин повернулся и взглянул в его розовое лицо. Ясные голубые глаза излучали столько надежды, сколько способно вместить человеческое существо. Обмануть эту надежду было немыслимо. Мерлин видел: как ни сильно желает Артур покорить гору, Каю хочется этого еще больше, но совсем по другой причине.

— Нет, Кай... — начал Эктор.

Мерлин остановил его движением руки.

— Ну конечно, — сказал Мерлин. — Я уверен, что пришло время покорить гору. И кому же это сделать, как не вам? Давай быстрей, а то не догонишь.

Он махнул Каю, и мальчик поскакал вслед за Артуром.

— Ты думаешь, это разумно? — спросил Эктор, не без тревоги провожая глазами сына. Он всегда старался оберегать хромоногого Кая — мальчик упал с седла в первый же раз, как его посадили на лошадь, и кость плохо вправили.

— Нет, — отвечал Мерлин. — Отпустить их было чистейшей глупостью.

— Так почему...

Мерлин улыбнулся и поднял руку к горе.

— Если б мы остановили их сейчас, они бы никогда уже с открытым сердцем не замахнулись на непосильное.

— Неужто это так важно?

— Для обычных людей — нет. — Мерлин покачал головой, провожая взглядом скачущих мальчиков. — Но мы, Эктор, растим не обычных людей.

— Они могут упасть и разбиться!

— Значит, они умрут славной смертью, — объявил Мерлин. Эктор открыл уже рот, чтобы возразить, но мой господин не дал ему ответить, продолжив: — Эктор, они в любом случае рано или поздно умрут, и мы не в силах этому помешать. Разве не понятно?

— Нет. Это бессмысленное молодечество. — Эктор всем своим видом выражал недовольство.

— Мертвые давно мертвы, — сказал Мерлин. — Лучше быть живыми, покуда живы, верно? И потом, взобравшись на гору, они одолеют великана и станут непобедимыми.

— А если нет?

— Поймут, что возможности человека не безграничны.

— На мой взгляд, дороговато обойдется урок, — пробормотал Эктор.

— Тем больше будут его ценить. Ну же, друг, смотри веселей, — подбодрил Мерлин. — Если Господь и ангелы готовы их поддержать, неужто мы не поддержим?

Эктор обиженно замолчал. Мы, развернув коней, направились вслед за мальчиками и довольно скоро настигли их на лугу под кручей — они решали, откуда начать подъем.

— Ну? Что выбрали? — спросил Мерлин.

— Сдается мне, здесь будет проще всего, — ответил Артур. — Остальные склоны слишком крутые, а тут мы довольно долго сможем идти вверх.

— Так вперед, — сказал Мерлин, поднимая глаза к солнцу. — У вас еще есть немалая часть дня. Мы разобьем лагерь и будем вас дожидаться.

— Он прав, — обратился Артур к Каю. — Идем.

Взяв лишь по бурдюку с водой и ячменному хлебу, они попрощались с нами и начали подъем на Эрири. Мы, в свою очередь, разбили лагерь и сели ждать.

После полудня Эктор с несколькими воинами отправились на охоту и вернулись в сумерки с десятком зайцев и дюжиной фазанов. Оленей, которых мы не смогли бы ни съесть, ни увезти с собой, они не трогали.

Покуда наши спутники свежевали дичь и готовили ужин, Эктор рассказывал, какая богатая тут охота, однако взгляд его то и дело возвращался к нависшему над нами горному склону. Наконец он не выдержал и спросил:

— Как по-вашему, они будут там всю ночь?

— Думаю, да, — отвечал я. — Спускаться долго, а они еще наверняка не достигли вершины.

— Неприятно думать, что они карабкаются в темноте.

— Они умные ребята, — сказал я. — Устроятся где-нибудь и поспят.

— Я не о сне беспокоюсь. — Эктор резко повернулся и ушел распорядиться подготовкой к ужину.

Я дивился необычайному спокойствию Мерлина, который всегда пекся о безопасности Артура. Чуть позже, когда зайцы и фазаны жарились на вертелах над огнем, я отыскал его на берегу ручья, где он наполнял бурдюки и поил коней. Я спросил, почему он не волнуется, и он отвечал просто:

— Успокойся, Пеллеас, я не вижу вреда в этом месте.

— Что же ты видишь?

Мерлин выпрямился и вновь устремил взор к горе — ее вершина догорала в малиновом пламени заката. Мгновение он молчал, и глаза его пылали странным горним огнем.

— Я видел гору с человеческим именем, и звалась она Артур.

Мы прождали весь следующий день. Эктор крепился, но, когда с наступлением вечера начало холодать, он подошел к Мерлину.

— Они не вернулись.

— Не вернулись, — подтвердил Мерлин.

— Что-то случилось. — Эктор в тревоге взглянул на темнеющую гору, словно ожидая увидеть цепляющихся за нее мальчиков. Некоторое время он кусал губы, потом выпалил: — Кай! Его нога! Он и так еле ходит! Не надо было его отпускать.

— Успокойся, Эктор. Не стоит тревожиться. Они вернутся, когда осуществят то, за чем отправились.

— Ты хочешь сказать, когда сломают себе шеи.

— На мой взгляд, это маловероятно.

— Еще как вероятно! — пробурчал Эктор, но больше в тот вечер ничего не сказал.

На следующее утро мальчики не вернулись, и я начал разделять тревоги Эктора. Быть может, Мерлин ошибся?

К полудню Эктор уже не находил себе места. Он метался по лагерю, что-то бормоча себе под нос. Он не мог самочинно отправиться на поиски — это значило бы открыто оскорбить Мерлина, которого он безмерно почитал. Однако именно это было у него в голове — при всем своем уважении он не смог бы выдержать еще ночь.

Мерлин делал вид, что не замечает его тревоги, и, чтобы убить время, прогуливался по долине, собирая травы, которые не растут дальше на севере.

Наконец, когда солнце исчезло за краем гор, Эктор решил взять дело в свои руки. Он приказал четырем воинам оседлать коней и ждать распоряжений.

— Подумай, что ты делаешь, — спокойно промолвил Мерлин.

— Я только об этом весь день и думаю! — взорвался Эктор.

— Потерпи, Эктор. Если ты поедешь сейчас, то отравишь им всю радость, они поймут, что ты не верил в их успех.

— А если они лежат, переломанные и окровавленные, там, в расселине? Вдруг они умирают?

— Так пусть умрут как мужчины, какими ты их растил! — отвечал Мерлин. — Эктор, — продолжал он успокаивающе, — поверь мне еще чуть-чуть.

— Я и так слишком долго тебе верил! — воскликнул Эктор. Терзания его были так же сильны, как и любовь. Думаю, он винил себя в увечье сына, ведь лошадь была его.

— Не веришь мне — верь Благому Богу. Успокойся, брат. Ты так долго нес свою тревогу, пронеси ее еще ночь.

— Ты просишь почти невозможного.

— Если они не вернутся к рассвету, тебе не придется возглавлять поиски, Эктор, я сам их возглавлю.

Эктор мотнул головой и чертыхнулся, но принял заверения Мерлина и пошел сказать своим людям, чтобы расседлывали коней.

Быстро темнело. Мне кажется, ночь прежде спускается на возвышенности. Когда мы сели ужинать, на небосводе уже мерцали первые звездочки, хотя свет дня еще не совсем погас. Воины громко разговаривали об охоте, стараясь отвлечь господина от невеселых мыслей.

Мерлин первым услышал крик. Собственно, я думаю, он вслушивался почти весь день и уже гадал, почему ничего не слышит.

Он стоял, призывая жестом к молчанию и склонив голову на бок. И я, и все остальные различали лишь тонкий, пронзительный крик горных жаворонков, летящих на ночлег в гнезда.

Даже я на мгновение подумал, что он ошибся. Остальные нетерпеливо задвигались.

— Это только... — начал Эктор.

Мерлин вновь поднял руку. Несколько мгновений он стоял, словно окаменев, потом повернулся к горе. Улыбка медленно расплывалась по его лицу.

— Смотрите! — воскликнул он. — Победители возвращаются!

Эктор вскочил на ноги.

— Где они? Не вижу!

— Идут.

Эктор пробежал несколько шагов.

— Не вижу!

И тут снова раздался крик. На этот раз я его различил: высокое дрожащее "Э-ге-гей!" — так кричат в горах. Все остальные тоже были на ногах и, напрягая зрение, всматривались в сумерки.

— Это они! — воскликнул Эктор. — Они возвращаются!

Мы не видели их, пока они не подошли совсем близко, — в сером свете одежда сливалась со склоном горы. Когда мальчишки снова закричали, я различил две приближающиеся фигурки.

— Кай! Артур! — заорал Эктор.

Никогда не забуду выражения их лиц в тот миг, когда они показались из темноты. Ни до, ни после не видел я такого восторга. Мальчишки были усталые как собаки, всклокоченные, но лица их светились победой. Они вернулись героями. Богами!

Они дошли до походного огня и рухнули на землю. Даже при свете костра было видно, что щеки и носы у них обгорели: у Артура лупилась кожа, у рыжего Кая пылали шея и лоб! Одежда их была перепачкана и продрана на локтях и коленях, ладони стерты в кровь, руки и ноги — в синяках и ссадинах. Судя по виду, они все три дня продирались через заросли боярышника и чертополоха.

— Дайте им попить! — распорядился Эктор, и кто-то побежал за пивом. Властитель Каер Эдина смотрел на своего отпрыска, раздувшись от гордости, словно токующий тетерев.

Я поднес им остатки ужина.

Артур взял хлеб и откусил пол-каравая; Кай от усталости не мог есть, только тупо смотрел на краюху, которую держал в руках.

— Вот, — сказал Мерлин, протягивая им бурдюк. — Пейте.

Кай принялся пить большими глотками, потом передал бурдюк Артуру. Тот с хлюпаньем потянул в себя холодную родниковую воду.

Эктор больше не мог сдерживаться.

— Ну, как вы шли, сынок? Добрались до вершины?

— Да, — благоговейно отвечал Кай. — Добрались. — Он повернулся к Артуру. Глаза у него были как у человека, который постиг глубокую, преобразившую его истину. — Если б не Артур, мне б туда не дойти.

Артур опустил бурдюк.

— Не говори так, брат. Мы взобрались туда вместе — ты и я. — Он повернулся ко всем нам. — Это было дивно! Сказочно! Мерлин! Пеллеас! Надо было вам тоже подняться. Весь мир видно — от края до края! Это... дивно.

Он замолчал, не находя слов.

— Ты сказал, это невозможно, — напомнил Кай Мерлину. — Сказал, никто туда не взбирался. Ну так мы взобрались. На самую-самую вершину! — Кай замолк и добавил тихо, снова поворачиваясь к Артуру. — Он только что не нес меня на спине.

"Я видел гору с человеческим именем, и звалась она Артур", сказал Мерлин.

Весь смысл этих слов открылся для меня много позже, когда барды прознали о юношеских подвигах Артура и окрестили гору "Великой гробницей": Артур, мол, сразил увенчанного снегами гиганта.

В тот день, когда он с Мечом Британии на бедре вступил в Совет королей, ему предстояло одолеть еще одну гору, похоронить еще одного гиганта. Горой этой было единство Британии, гигантом — властолюбие удельных князьков.

Что рядом с ними неприступная вершина Эрири? Кротовая кучка на грядке с репой!

Я часто потом размышлял, чего мы достигли — что получили и что потеряли — в тот страшный день.

Мы, безусловно, упустили Верховного короля. Мы получили Dux Britanniarum — воинского предводителя, пусть только по званию. У него не было ни легионов, ни вспомогательных частей, ни кораблей,

ни конницы. Не было ни дружины, ни даже собственного коня! Звучный римский титул оставался пустышкой, и все это знали.

Все, кроме Артура.

— Я буду их воеводой, — поклялся он. — И стану воевать так, что непременно сделаюсь королем!

Однако войска по-прежнему не было, лишь Бедивер и Кай, преданные душой и сердцем, причем один чуть не с рождения. И даже втроем они являли собой серьезную силу. Всякий король усадил бы любого из них на почетное место, лишь бы заполучить такого богатыря.

Итак, Артуру предстояло первое испытание: собрать войско. Но одно дело — набрать людей, другое — вооружить их, разместить, снабдить конями, кормить и одевать; для этого нужно немереное богатство.

Богатство — от земель, а у Артура их было меньше, чем у муравья в муравейнике.

Но эта забота разрешилась сама собой. Вернувшись к Градлону, мы столкнулись у дверей с Меуригом. Он прискакал из Каер Мирддина с тремя вождями — все четверо смертельно устали и чуть не примерзли к седлам.

— Молю о прощении, лорд Эмрис, — сказал Меуриг, устроившись у очага с кубком горячего вина. И, поспешно повернувшись к Артуру, добавил: — И тебя, лорд Артур. От души сожалею, что опоздал на Совет. Отец очень хотел приехать, но погода...

— Ты ничего не потерял, — ответил Артур.

— Понимаю твое недовольство, — начал Меуриг, — но...

— Он хочет сказать, — вмешался Мерлин, — что твой приезд стал бы для нас радостью, но ничего изменить не смог бы.

— Но, будь я здесь...

— Нет, — Мерлин мотнул головой. — Получилось, что ты зря скакал в такую даль по морозу. И все же, коли ты здесь, выпей за здоровье Верховного предводителя. Перед тобой Артур, Dux Britanniarum!

— Что случилось? — Меуриг ожидал, что Артура провозгласят королем.

— Моркант, — процедил сквозь зубы Эктор.

При этом имени Меуриг сделал грубый жест.

— Можно было не спрашивать. Я мог бы догадаться, что старый интриган будет всячески мешать Артуру. И не он один?

Да, Меуриг и впрямь думал увидеть Артура королем. Именно к его отцу, королю Диведа Теодригу, привез Мерлин новорожденного

Артура, так что Меуриг давно догадался, чей это сын. Впрочем, даже Меуриг не вполне сознавал, насколько сильны притязания Артура на британский престол.

Сказать по правде, немногие сознавали это тогда. Пусть он сын Аврелия, но этого мало, чтобы стать Верховным королем. Нужна еще поддержка всех королей. Или хотя бы стольких, чтобы заткнуть рот смутьянам, — что, по сути дела, означало бы то же самое.

Никто по-настоящему не верил, что пятнадцатилетний мальчишка взойдет на Верховный престол, и никто не хотел ему помогать.

— Морканта поддержала вся его свора, — горько отвечал Мерлин.

— Охотно бы я спустил шкуру с его отвислых жиров, — ругнулся Кай, — да что толку!

— Надо было мне поспеть на совет, — повторил Меуриг. — Отец занемог, не то бы и он поскакал с нами. Погода нас задержала. Две лошади пали в пути. — Он повернулся к Артуру. — Прости, малыш.

— Пустяки, лорд Меуриг, — произнес Артур, хотя на лице его было написано совсем иное. В комнате воцарилось подавленное молчание.

— Боевой предводитель Британии? Для начала и это неплохо. — Меуриг, чувствуя свою вину за общее настроение, постарался немного его поднять. — Что будешь делать?

У Артура ответ был наготове.

— Первым делом соберу дружину, какой не видел Остров Могущественного. Буду брать только лучших воинов.

— Тогда тебе нужны земли, чтобы поставлять коней, зерно, мясо, — величаво объявил Меуриг. Артур нахмурился, зная свою бедность, но Меуриг продолжал: — Мы с отцом решили отдать тебе область к югу от Диведа.

— Силурию? Но это же твои земли! — возразил Артур.

— Были мои, — поправил Меуриг. — Отец стар и отошел от дел. Теперь я правлю в Диведе. Нам нужна крепкая рука в Силурии, а поскольку сыновей у меня нет, я счел за лучшее передать землю тебе. Берешь?

Лоб Артура разгладился, но теперь брови поползли вверх.

— Так вот, — напирал Меуриг, — между реками Тафф и Эббо в устье Хабрены есть старое укрепление. Там же есть и гавань. Зовется Каер Мелин. Если не пожалеть сил, выйдет надежная крепость. Земля добрая, потрудишься — отплатит сторицей. — Меуриг лучился от удовольствия, предлагая свой дар. — Ну как теперь? Тебе нечего сказать мне, юный Артур?

— Не знаю, как и ответить.

Юного военачальника так ошарашила весть, что Эктору пришлось похлопать его по спине и крикнуть:

— Ободрись, сынок! Придется тебе принять свою удачу и потихоньку ее осознавать!

— Сперва меч, теперь земли! — воскликнул Кай. — Что дальше? Наверняка жена и куча орущих детишек.

Артур скривился от шутки Кая и повернулся к Меуригу.

— Я твой должник. Постараюсь править этими землями, как правил бы ты сам.

— Уверен, так оно и будет. Ты станешь стальной стеной, за которой народ Диведа разжиреет и обленится. — Меуриг захохотал, и тени, обступившие нас с первого дня в Лондоне, отпрянули.

Я налил из кувшина медовой браги. Мы выпили за удачу боевого предводителя и стали думать, как собирать дружину. Решили, что Эктор и Кай вернутся в Каер Эдин, как только позволит погода, соберут людей и поведут к Артуру на юг.

Артур, понятно, хотел поскорее увидеть свои земли. Мальчиком он бывал в тех краях, но прожил в Диведе совсем недолго. Даже зима его не пугала. Он объявил, что мы завтра утром поскачем в Каер Мелин.

— Погоди хоть, пока снег сойдет, — убеждал Мерлин. — Меуриг говорит, зима на юге в этом году суровая.

— Что мне какой-то снег!

— Побереги себя, Артур. Холодно ехать!

— Так наденем по два плаща! Я намерен увидеть свои земли, Мирддин. Хорош правитель, который не наезжает в свои угодья!

— Не зазорно и подождать, пока дороги станут проезжими.

— Ты рассуждаешь, словно купец, — фыркнул Артур и начал собираться в дорогу.

Думаю, он все просчитал еще до того, как мы покинули Лондон: как соберет дружину, как будет ее содержать, как выстроит королевство, опираясь на Каер Мелин и богатые южные земли. Он видел будущее так ясно, что маловеры вынуждены были либо идти с ним, либо отойти в сторону. Это вообще было особенностью Артура — он заставлял делать выбор, не оставляя места для колебаний.

Итак, на следующее утро мы покинули Лондон и поскакали на запад. Достигнув реки Эббо (бр-р, вспоминать холодно, сколько раз пришлось ночевать в снегу), Артур немедленно отправился к укреплению. По обычаю здешних краев, оно стояло на самом высоком холме

в округе, так что вся местность была как на ладони. Каер Мелин окружали укрепления поменьше (общим числом двенадцать), стерегущие входы в долины и устья рек вдоль побережья.

Сразу на восток лежало еще одно кольцо укреплений с Городом Легионов в центре. Каер Легионис лежал в руинах, заброшенный, никому не нужный. Впрочем, Меуриг возвел оборонительный вал чуть севернее, вокруг разрушенной римской крепости; она, как и Каер Meлин, стояла в кольце укреплений поменьше.

Эта цепь колец обеспечивала спокойствие Силурии и Диведа. Впрочем, сам Меуриг никогда в Каер Мелине не жил. Ирландские разбойники давно уже не посягали на юго-западные земли Британии, и укрепления на холмах за ненадобностью постепенно пришли в упадок. Каер Мелин нуждался в починке: надо было заново навесить ворота, насыпать вал, углубить ров, заложить провалы в стене, запасти оружие и провиант...

Меуриг не преувеличивал, сказав, что поработать придется изрядно, однако для Артура это уже была неприступная крепость и великолепный дворец.

Каер Мелин, "золотая крепость"! Так прозвали ее за расположенные неподалеку желтые серные источники, но Артуру она сверкала другим золотом. Он видел будущий блеск, воображая себя во главе королевства.

Впрочем, спать нам пришлось не в воображаемом замке, а на голой вершине холма под колючими звездами и студеными зимними ветрами. Артура это ничуть не печалило. Он был в своих владениях и хотел непременно провести первую ночь в собственной крепости.

Мы развели большой-пребольшой костер и легли возле него, закутавшись в меха и плащи. Перед сном Артур упросил Мерлина спеть ради торжественного случая.

— Это будет первая песня в моих чертогах, — объявил он, сидя под открытым небом, — и ей пристало звучать из уст главного барда на Острове Могущественного.

Мерлин выбрал "Видение Максена Вледига", добавив от себя упоминание об Артуре, чем необычайно угодил юному воеводе.

— Здесь будет мой дом, — провозгласил Артур с жаром. — И да будет с сегодняшнего дня Каер Мелин первым двором Британии!

— Из всех дворов прошлых, грядущих и настоящих, — отвечал Мерлин, — он будет главнейшим, и память о нем не изгладится, доколе живут люди.

Учтите, эти развалины каером-то стыдно было назвать, не то что двором. Промозглым утром, когда мы вылезли из-под плащей на стужу и ветер, хлопая руками, чтобы согреться, у Артура не было ни очага, ни крыши над головой.

...Только радужные обещания Мерлина.

В тот день мы объехали несколько соседних укреплений. Артур остался доволен своим королевством; он словно не видел, что здешнее жилье годится ворону и волку больше, чем человеку. Было ясно, что за дар Меурига придется платить свою цену, но Артур заплатит ее играючи.

Когда солнце двинулось вниз по зимнему небу, мы повернули к Каер Мирддину, где рассчитывали застать Меурига. Зеленоватый свет уже угасал в холмах, когда мы подъезжали к воротам крепости, конские носы покрывал иней, от холок поднимался пар.

И следа не осталось от старой виллы, стоявшей здесь в давние дни, когда юный Мерлин правил страной на пару с Мелвисом, дедом Меурига. Маридун звалось тогда это место, ныне же зовется Каер Мирддин — по имени самого известного из своих владык, хоть он давно уже не король и покинул эти края.

В кольцах на стене уже горели факелы — желтые отблески ложились на морозную землю вперемежку с синими тенями, однако ворота стояли открытыми. Нас ждали.

Во дворе топтались брошенные без присмотра кони. Я подивился и хотел указать на них ехавшему рядом Мерлину, но Артур уже увидел их и сообразил, в чем дело.

С радостным воплем он хлестнул скакуна кожаными поводьями и на всем скаку устремился во двор. В доме, видимо, услышали его крик, потому что дверь распахнулась, и в тот миг, когда Артур спрыгивал с седла, наружу высыпала куча людей.

— Артур!

От толпы отделился юноша и, подбежав к Артуру, заключил его в медвежьи объятия. Они стояли в льющемся из дома свете факелов, обхватив друг друга за плечи, словно борцы.

— Бедивер! Так ты здесь!

— Где мне быть, когда я нужен моему брату? — Бедивер улыбнулся и тряхнул головой. — Поглядите на него!.. Ишь, воевода Британии!

— Чем тебе не по душе воевода?

— Артур, видеть тебя — для меня небо и земля, — сдержанно отвечал Бедивер. — Но будь я там, ты был бы у меня королем.

— Как так, брат? Разве ты император Западной империи, чтобы возводить на трон королей?

Оба от души расхохотались над шуточной перепалкой и снова обнялись. Тут Бедивер увидел нас.

— Мирддин! Пеллеас! — Он торопливо обнял нас обоих. — Вы тоже приехали. Я и не чаял застать вас здесь. Светлые духи свидетели — мудр и благ Господь!

— Здрав будь, Бедивер! Взглянешь на тебя, сразу видно: истинный царевич Регеда, — сказал я без всякой лести.

Темные волосы Бедивера были заплетены в толстую косу, на запястьях и выше локтя блестели украшенные эмалью золотые браслеты, шерстяной плащ украшал искусно вытканный узор — ярко-желтая и черная клетка, разрисованные змейками мягкие кожаные сапожки доходили до колен. Ни дать ни взять, кельт из древних времен.

— Пеллеас, дай тебе Бог здоровья, я по тебе скучал. Долгонько мы не виделись.

И впрямь, прошло восемь лет с нашей последней встречи.

— Как ты сюда добрался? — спросил Артур. — Мы думали, ты тронешься не раньше, чем сойдет снег.

— Зима нынче на севере теплая, — отвечал Бедивер, — да только это нас и задержало: ирландцы все не могли угомониться, не то бы мы приехали осенью. — Он хохотнул. — Вижу, что удивил даже Мирддина, а ради такого не жалко и повременить!

— Ты приехал негаданно, — отвечал Мерлин, — но я ничуть не удивился при виде того, по кому мы так скучали. Какая же это радость — тебя видеть!

Меуриг, наблюдавший за этой сценой, подошел с факелом в руке. Лицо его сияло.

— Наполнился мой чертог! Сегодняшний пир да будет празднеством дружбы!

Вышло по его слову. Яствам не было конца, мед и пиво лились беспрерывным потоком. Ситовые светильники озаряли просторное помещение, огонь в очаге весело потрескивал, бросая на лица алые отблески. При дворе Меурига был искусный арфист, так что музыка не смолкала. Мы пели и плясали на старинный лад.

Следующие несколько дней были наполнены охотой, едой, питьем, песнями, разговорами и смехом. Из соседнего монастыря Лландафф прибыл епископ Гвителин — благословить Артура на новом поприще защитника Британии. Это было незабываемо. И сейчас вижу, как Артур стоит на коленях перед добрым епископом, прижав к губам край простой полотняной ризы, а тот возлагает на него свои святые руки.

В один миг Артур был Верховным предводителем Британии, облеченным ответственностью и почетом, в следующий — кимрским царевичем, веселым и беззаботным. Душа радовалась, на него глядючи.

Господи Иисусе, я не помню поры счастливее! Больше всех веселились Артур и Бедивер, они сидели рядом, смеялись и разговаривали ночь напролет. Когда же погасили огни, они остались сидеть — голова к голове, поверяя друг другу надежды и чаяния на грядущие годы.

Каждому столько нужно было сообщить другому, столько времени наверстать! Артур и Бедивер были знакомы чуть ли не с рождения — мы с Мерлином привезли Артура в крепость Теодрига еще младенцем. Вместе с ним в Каер Мирддине рос младший сын короля Вледдина, Бедивер, тоненький и черноволосый, полная противоположность светлокудрому другу. Броская тень ясного солнышка Артура.

Эти двое были неразлучны: золотой мед и темное вино лили им в один кубок. Ни дня не проводили они порознь, пока в семь лет их, согласно обычаю, не отдали на воспитание в разные королевские дома: Бедивера — королю Энниону, его регедскому родичу, Артура — Эктору в Каер Эдин. С тех пор они почти не виделись, разве что на редком совете. Однако их дружба оказалась прочней разлуки.

Никто не удивился, когда в одно прекрасное утро они отправились осматривать Артуровы земли и вернулись три дня спустя. Сразу по возвращении Артур объявил, что в западной части своих владений, где много глубоких укрытых от глаз долин, он будет разводить коней и передает эти края под власть Бедивера.

Они уже заглядывали далеко-далеко вперед, когда числом коней будет определяться число британских воителей.

Итак, этой весной определился путь, которым Острову Могущественного предстояло идти наперекор крепнущим военным ветрам. Сразу после Пятидесятницы начались работы в Каер Мелине. На восьмой день после Бельтана подоспел Кай с первыми дружинниками: двадцатью обученными молодыми воинами, которых Эктор счел лучшими к северу от Вала.

А на седьмой день после Лугназада король Моркант решил испытать юного предводителя на храбрость.

Глава 5

Каер Мелина достигла весть, что Моркант собирает дружину, чтобы идти на Мадока и Бедеграна — завершить давний кровавый спор. У Артура было всего двадцать воинов — двадцать три, считая его самого, Кая и Бедивера. Им ли противостоять сотням Морканта?

Однако Артур посчитал: спасовать сейчас перед численным превосходством — все равно что сразу отдать старому мерзавцу Меч Британии, а заодно и все притязания на верховную власть.

Я хотел ехать с ними, но Мерлин отсоветовал.

— Останься, Пеллеас. Ты еще пригодишься в других сражениях. Первое пусть они выиграют сами. Победа придаст им смелости и принесет кое-какую славу. И потом, пусть Моркант и ему подобные знают, что Артур — сам себе голова.

Пугало, что первое испытание пришло так рано, но Артура оно не страшило, напротив, радовало.

— Дорыкался, старый беззубый лев, — объявил он. — Уж мы подстрижем его под овцу!

И воины без долгих сборов отправились к крепости Морканта.

Белги — древний-предревний народ, обитающий в окрестностях Вента Белгарум. Они в числе первых признали римское владычество и в итоге получили определенные преимущества над соседями, а Каер

Уинтан вырос и укрепился. Служа империи, белги процветали и копили мощь.

Когда легионы ушли, город, как и прочие поселения, захирел, а белги вернулись к земле и дедовским обычаям. Однако часть города уцелела, и здесь-то Моркант держал свой двор.

Каер Уинтан мог некогда похвастаться форумом и базиликой. Правители белгов давно забрали их себе: форум стал дворцом, базилика — королевской палатой. Природный британец Моркант корчил из себя римлянина.

Вступая во дворец, гости словно входили в иное, давно ушедшее время, которое новым поколениям все чаще представлялось золотой эрой порядка, благополучия, учености и мира.

Моркант жил верой в прошлое. Он окружил себя старинными вещами и толпами челяди, создавая подобие давно ушедшей эпохи. Он жил... как император в изгнании.

Подобно Лондону, Каер Уинтан был обнесен каменной стеной, у подножия которой в последние годы вырыли глубокий ров. Даже пришедший в упадок, Каер Уинтан по-прежнему оставался крепостью могучего короля.

Только короля-то в нем не было.

Моркант с дружиной разорял поселения на границе с Мадоком, в нескольких днях езды от столицы. К тому времени как алчный король прослышал о вылазке Артура и вернулся к крепости, на стенах уже стояли воины юного предводителя.

Так Артур обнаружил первые проблески военного гения, который ему предстояло явить в будущем. Маневр застал Морканта врасплох. Неужто он ждал, что Артур выступит против него в чистом поле?

На пятнадцать его воинов у Артура приходился только один. В равном бою молодые дружинники не устояли бы перед Моркантом: храбрые и решительные, они не обладали боевым опытом. Артуру никогда прежде не случалось идти в бой с необученными бойцами — да и обученными, признаться по чести, тоже.

Думаю, Моркант надеялся унизить и ославить Артура. Старый лев знал, что юноша не стерпит обиды и сунется в драку со своими слабыми силами. Однако здесь Моркант по обыкновению свалял дурака, а его глупость и прежде стоила жизни многим достойным людям. С этой дурью пора было покончить раз и навсегда.

Вот как все вышло.

Артур подъехал к Каер Уинтану и застал его, как и ожидал, практически без охраны: Моркант, мня себя неуязвимым, не посчитал нужным на время отъезда выставить стражу.

— Мы без труда проникли внутрь, — рассказывал мне Кай, упиваясь каждой подробностью. — Просто въехали, словно нас ждут, со словами "Что вы говорите? Морканта нет? И так-то вы встречаете своего Верховного предводителя? Немедля скачите за королем. Мы подождем внутри.

В крепости мы собираем всех — да там и остались по большей части женщины и дети — и ведем в королевский чертог. Бедивер говорит им, что позор будет на седую голову Морканта, если предводителя не встретят пиром. Все бросаются готовить угощение и в суматохе даже не замечают, что Артур запер ворота. — Кай хохотнул: рассказ доставлял ему несказанное удовольствие. — Моркант узнает о приезде Артура, во весь опор скачет к крепости — ан поздно: ворота на запоре, на стенах наши люди. Полдня он бушует, но предводитель не желает с ним говорить. Тогда он начинает вопить. О, как он вопит! И сын его, Цердик, такой же горластый. Однако Артур не снисходит до ответа, а отправляет меня. И я кричу со стены:

— Здрав будь, Моркант! Здрав будь, Цердик! Как это мы приехали, а вы нас не встретили? Пришлось нам самим готовить себе праздничный пир.

И старый громогласный лев отвечает:

— Чьей властью вы захватили мой замок и мою крепость?

— Властью Верховного предводителя Британии, — говорю я, — того самого, что трапезничает сейчас за твоим столом.

Да, ему это не по сердцу. Он честит меня всякими словами, а Артура и того пуще. Однако я пропускаю его брань мимо ушей.

— Объясни мне, великий король, — говорю я, — растолкуй, если сможешь. Как так вышло, что твои же ворота заперты для тебя? Это диво, о котором будет судачить вся Ллогрия.

Это злит его еще больше. Он пыхтит, словно гадюка, когда хочет ужалить, но жалить-то некого. И он снова принимается орать.

Цердик вне себя.Он твердит:

— Выйдите и сражайтесь! Трусы! Воры! Померяемся на мечах!

Но я не отвечаю.

Так продолжается до заката. Я иду к Артуру и спрашиваю, что делать дальше.

— Мы долго ехали, — отвечал он, — и нуждаемся в отдыхе. Скажи Морканту, мы ложимся спать, пусть не шумит.

Кай зашелся от смеха, вспоминая эту дерзость.

— Итак, я возвращаюсь на стену и передаю Морканту слова предводителя. Доволен он, Пеллеас? Да ничуть! Визжит, как резаный поросенок. Так ярится, что собственные воины хохочут, а это еще пуще злит его. А чего Моркант ждет? Мы оставляем его на ночь, а на следующее утро я вновь иду его проведать. Он не спал, злой как черт, с красными глазами.

— Вы не оставили мне выбора! — вопит он. — Я взял в осаду собственную крепость.

И впрямь, его люди выстроены под стенами, словно хотят отрезать нам путь к отступлению.

Он думает, что перехитрил нас, но, когда я рассказываю об этом Артуру, тот лишь смеется и велит принести факел. Мы выходим во двор, и предводитель поджигает одну из сараюшек. Веришь, Пеллеас? Я рассказываю чистую правду.

Когда пламя разгорается, Артур говорит:

— А теперь пошли посмотрим, заговорит ли Моркант учтивее со своим слугой, не то острый язык может стоить ему дворца.

Так мы и поступаем.

Артур кричит со стены:

— Приветствую тебя, мой король. Слышал я, будто ты меня звал. Прости, у меня много забот, то одно, то другое.

И так он это говорит — ну просто сама вкрадчивость.

— Не думай избежать наказания, мальчишка! — вопит Моркант.

— Будь ты хоть пащенок Аврелия, хоть нет, торчать твоей голове на пике на том самом месте, где ты сейчас стоишь.

Старый дурак дошел до белого каления, и я уже подумываю, не совершили ли мы большую ошибку. Кое-кто из бойцов сжимает мечи и тихо переговаривается, но их можно простить, они еще не знают Артура. Однако положение и впрямь опасное.

— Это и есть твое хваленое гостеприимство? — спрашивает Артур.

Ха! Все в порядке, и он это знает!

Кай загоготал, потом, довольно потерев руки, продолжил:

— Ну так вот, из двора начинает валить дым. Моркант видит это, видит факел у Артура в руке — тот так и вышел с факелом на стену — и вопрошает:

— Что ты там натворил? Что горит?

— Кто-то неосторожно уронил факел, — говорит Артур. — Очень жаль, потому что теперь я не знаю, где буду нынче спать.

Это при том, что день только-только брезжит. Видел бы ты Морканта в эту минуту — редкое зрелище.

— Мой дворец! — визжит Моркант. Лицо его уже черно от гнева. — Ты поджег мой дворец!

Он смотрит на дым, и глаза его лезут из орбит.

— Да, — говорит Артур, и голос его холоден, как сталь. — Я поджег твой дворец. Есть лишь один способ его спасти: немедленно прекрати войну с Мадоком и Бедеграном и выплати мне дань.

— Гром тебя разрази! — кричит Моркант. — Никто не смеет мне указывать!

Артур поворачивается, протягивает факел Бедиверу и говорит:

— Иди в конюшни и житницы. Посмотри, так ли быстро они заполыхают, как дворец.

Бедивер идет, — со смехом рассказывал Кай, — он рад стараться.

Моркант, разумеется, все это слышит. Он не верит своим ушам.

— Нет! Нет! — вопит он, не помня себя от ярости.

Артур не слушает, — Кай восхищенно покачал головой. — Артур, он бесстрашный.

— Что дальше? — спросил я, искренне наслаждаясь рассказом.

Кай отхлебнул большой глоток пива.

— Ну, Моркант приказывает своим людям идти на штурм. Их ведет Цердик. Но что они могут сделать? Молотят в ворота рукоятками мечей. Срубили деревце и пробуют пустить его в ход, как таран. Ни у кого нет настоящего рвения.

Артур знает это и велит не забрасывать осаждающих камнями.

— Пусть их, — говорит он. — Наших соратников сбили с толку. Не губите их.

Дым поднимается черными клубами. Бедивер не стал поджигать амбары, но высыпал на двор целую кучу зерна и поджег ее, чтобы дым шел погуще. Туда же высыпали телеги две сена и, — Кай прыснул со смеху, — подвели к огню лошадей. Лошади боятся огня и, разумеется, громко ржут.

Моркант слышит это — как ему не слышать?

— Прекрати! Прекрати! — кричит он. — Я заплачу тебе, скажи, сколько! — орет он, захлебываясь от ярости. Цердик воет, как обезумевший пес.

— Тридцать твоих воинов, — отвечает Артур.

— Никогда! — орет Моркант.

— Тогда пятьдесят! — говорит предводитель.

— Проваливай в ад, сучье отродье! — ответ Морканта.

— Кай, лорд Моркант полагает, что мы шутим. Возьми факел, иди в его покои и сокровищницу, — приказывает Артур. Он глядит на извивающуюся внизу гадюку и говорит: — По счастью, топлива здесь много.

Однако в тот миг, когда я уже схожу со стены, вновь раздается крик.

— Стой! Стой! — кричит Моркант. — Я все исполню!

Я не доверяю Морканту. Я вижу ясно, что он убаюкивает нашу бдительность и бросится на нас в тот миг, как мы повернемся к нему спиной. Но Артур уже и это продумал. Он говорит Морканту:

— Отлично, тогда заходи и туши огонь, пока твой дворец не превратился в кучу золы.

И приказывает открыть ворота.

— Как же Моркант не перебил вас, когда его люди вошли в крепость? — спросил я, думая, что именно так должен был поступить Моркант.

Кай запрокинул голову и расхохотался.

— Мы впускали их по одному и разоружали в воротах, — ответил он. — Артур все предусмотрел. Он забирал копье и меч, вручал кувшин и кружку — так сказать, заливать пламя. К тому времени, как в крепость вошел сам Моркант, его люди вовсю тушили огонь, а оружие грудой лежало во дворе.

Моркант был зол как черт, но видел, что одному ему Артура не одолеть. Он кипел, как котел, который забыли снять с очага, но не посмел поднять на нас меч. Полагаю, он надеялся позже поймать нас на ошибке.

Кай понизил голос — теперь в нем звучало чуть ли не преклонение.

— Однако Артур взял над Моркантом верх задолго до того, как Каер Уинтан охватил огонь.

— Как вам удалось выбраться живыми? — подивился я. — Артур затеял опасную игру.

— Это и впрямь чудо, — согласился Кай, — в конце концов мы просто выехали в ворота, как прежде в них выехали, но учти, нас было на пятьдесят больше. Предводитель взял дань лучшими воинами Морканта.

— Кай, — сказал мне Артур, — выбирайте с Бедивером лишь самых лучших. Но берите только тех юношей, у которых не осталось родичей в здешнем войске.

Так мы и поступили.

Я тоже дивился предусмотрительности и дерзости Артура. Да, план требовал не только отваги, но и быстрого ума. Артуру всего пятнадцать, а он уже обещает стать тактиком, подобным легендарному Максену Вледигу. Он выехал с двадцатью двумя спутниками и вернулся с семьюдесятью двумя. Он более чем утроил свою дружину — и без единой капли крови!

— Учти, взяв только юношей, не связанных узами родства ни с кем из бойцов Морканта, — объяснил Кай, — предводитель получил воинов, которые будут повиноваться лишь ему. Они не станут рваться назад к Морканту, а при необходимости без колебаний вступят с ним в бой. — Он помолчал и добавил: — Хотя, сказать по правде, Артур мог бы увести их всех. Любой пошел бы за ним, не оборачиваясь. Говорю тебе, Морканта в войске не любят.

Вот все, что рассказал Кай после победоносного возвращения. Эту же повесть в свой черед выслушал и Мерлин.

— Хвалю, — сказал Мерлин. — Очень хвалю. Попомни мои ело- ва, Пеллеас, Артур завоевал больше, чем славу. Он завоевал сердца всех, кто услышит об этом свершении!

Быть может, Мерлин говорил правду, но пока Артур еле-еле мог обеспечить свою увеличившуюся дружину едой и кровом. Что ни говори, утроить войско — дорогостоящая затея. Летом они, конечно, могли охотиться, но долгой зимой, когда остается только чинить оружие да ждать весны, припасы истощаются с немыслимой быстротой. Поэтому мы без промедления послали за данью ко всем королям, обещавшим нас поддержать.

Тем временем никто не сидел без дела: надо было строить дом для дружины, амбары и житницы, загоны для скота и коней, укреплять стены и земляной вал, запасать припасы. По счастью, и людей у Артура теперь хватало: работали от темна дотемна, а работы был непочатый край.

С приближением осени стали дожидаться телег с данью. С каждым новым днем нужды наши становились все очевиднее, ясно было, что без обещанной подати дружине не продержаться. У нас имелись загоны для скота и амбары — но они пустовали; дом для дружины — но не было ни шкур, чтобы подстелить под себя, ни плащей, чтобы укрыться.

Я уже говорил, что короли обещали платить подать на дружину. Однако, когда начали прибывать первые телеги — по большей части полупустые, да и того, что в них было, не стоило везти в такую даль, — стало ясно, какой бой предстоит выдержать следующим.

— Зачем они так поступают? — Артур в отчаянии указал на скудную поклажу, которую несли из телеги в амбар.

— Держи предводителя в черном теле, и ты сможешь ему приказывать, — отвечал Мерлин. — Тому, кому приказывают, не повинуются.

— Проклятье им! — в запальчивости воскликнул Артур. — Так я силой возьму обещанное!

— Ты ничего этим не достигнешь, — промолвил Мерлин.

— Что ж нам, умереть с голоду?

— Никто голодать не будет. Не бойся, Кустеннин и Меуриг помогут нам пережить зиму.

— А потом? Когда еще мы начнем сеять и жать!

— Умоляю! — вскричал Мерлин. — По одной печали за раз, Артур. Не занимай у завтрашнего дня его треволнений.

— Мы должны все это обдумать.

— Согласен, вот почему я уже решил, что предпринять.

Артур пнул землю кончиком сапога.

— Тогда ради чего ты заставил меня все это терпеть? Или тебе приятно видеть, как я бешусь?

— Если ты ненадолго прекратишь бушевать, я расскажу тебе, что надо делать.

Вот как я оказался на борту корабля, идущего в Арморику по морю, что зовется Муир Нихт.

Глава 6

Я никогда прежде не плавал на корабле и нашел путешествие в высшей степени неприятным. Хотя море оставалось спокойным, из-за постоянного движения — вверх, вниз, с боку на бок — я чувствовал себя так, словно пьян и скачу на необъезженном жеребце.

Путь занял целый день и большую часть следующего, и ни один путешественник не ликовал сильнее меня, завидев вдалеке бурые всхолмья Арморики.

Они стояли темные на алом фоне заката, над ними громоздились серо-багряные облака, а еще выше уже зажигались первые звездочки. Я смотрел на эти холмы и стремился к ним так, словно всю жизнь провел на утлом суденышке, слушая предания о мифической суше, которую будто бы видел кто-то из странников. И вот, благодарение Богу, чудо свершилось — на горизонте возникла земля. Глаза мои затуманились от радости.

Мерлин легко переносил путешествие. Он беседовал с кормчим и командой, стараясь как можно больше из них вытянуть. Так, еще до прибытия он узнал, что творится в Арморике, и мог не страшиться неожиданностей.

Сойдя на берег, Мерлин послал гонца сообщить о нас королю здешней земли, которая зовется Бенвик. Ночь мц провели в прибрежном поселке, где всегда останавливаются корабельщики, а народ дружелюбный и охотно привечает заезжих. Ужин был на славу, а такого чудесного вина я не пивал в жизни. Местные жители много рассказывали о событиях в Галлии, к которой себя не причисляли, считая свои земли скорее частью Британии, что подтверждалось и сходством наших наречий.

Спал я в ту ночь прекрасно, хотя меня и во сне качало на призрачных волнах. На следующее утро, когда мы завтракали, вернулся гонец с приглашением к королю.

Король Бан Бенвикский приходится родичем Хоэлю, тому самому, что укрыл от Вортигерна юных Аврелия и Утера. Этот же Хоэль посылал дружину на помощь Аврелию, когда тот сражался с саксонским предводителем Хенгистом. Таким образом, имя Мерлина было хорошо известно Бану, как и многим другим в этой стране.

Мы сели на коней (я дал себе зарок никогда больше не роптать на тяготы путешествия в седле) и тут же поскакали в Бенвик, где нас с нетерпением дожидался король Бан. Ехать было недалеко, и мы векоре увидели свою цель: Каер Кадарн — большую, заботливо ухоженную крепость на холме. К северу и западу от нее расстилалось море.

— Здрав будь, Мерлин Эмбриес! — вскричал король, встречая нас верхом у городских ворот. — Давно мечтал я с тобой свидеться. — Он наклонился в седле и взял моего господина за плечи, как родича. — Привет тебе, добро пожаловать в мой дом. Мой очаг — твой очаг, доколе ты здесь, и я молю Бога, чтоб это было подольше.

Мой господин отвечал учтиво:

— Здрав будь, король Бан! Мы наслышаны о гостеприимстве и любезности армориканских владык. Уверен, ты, который так приветствует чужаков, более всех достоин этой хвалы.

Ответ этот пришелся по сердцу королю Бану. Армориканцы падки на лесть и порой на нее напрашиваются.

— Однако вы не чужие, государь мой, — промолвил Бан. — Имя великого Эмбриеса чтится в нашем народе. Ты друг, которого мы досель не имели счастия лицезреть.

Как я сказал, армориканцы стараются непременно произвести хорошее впечатление. С нами это удалось сразу и без лишнего труда, так они в этом искусны.

Нас провели в чертоги короля Бана, где уже было накрыто небольшое угощение: хлеб, сыр и густое сладкое вино. Мы ели, пили и слушали, как Бан рассказывал о событиях этого лета, когда они вместе с братом Борсом, боевым вождем Бенвика, одержали три победы над англами и ютами в Галлии.

— Я хотел бы познакомиться с твоим братом, — сказал Мерлин.

На это Бан отвечал:

— Я заметил, что удачливые люди приносят с собой счастье: мы ждем Борса послезавтра. Он тоже будет рад тебя приветствовать.

Весь день мы провели в седле за нескончаемыми разговорами: Бан стремился во что бы то ни стало показать нам королевство и услышать наши восторги. Что ж, нам не пришлось кривить душой: Бенвик — прекрасная страна, изобильная полями, лесами и охотничьими угодьями. Король Бан воистину богат.

Подобно многим состоятельным людям, он весьма гордился своими владениями и даже чересчур охотно показывал их, говорил о них, превозносил их и выслушивал чужие хвалы.

Впрочем, народ уважал его за спокойный и ровный нрав, а также за неизменную щедрость. Любовь к богатству не помешала ему остаться справедливым. Он никого не притеснял и не обманывал.

Брат его Борс был воин с головы до пят, порывистый, несдержанный, готовый чуть что схватиться за оружие, любитель попоек и бахвальства. Никто не мог его перепить, но и на поле боя ему не было равных, как и в умении вести за собой. Этот отчаянный рубака напоминал медведя и силой, и норовом.

Оба брата одинаково любили жизнь и ненавидели варваров. Всякий воюющий с врагами справедливости и порядка мог рассчитывать на помощь Бана и Борса. А при их богатстве помощь эта была значительной.

Вот зачем Мерлин прибыл в Арморику: рассказать об Артуре и заручиться поддержкой братьев. Он надеялся, что Бан поможет Артуру, как его родич Хоэль помог в свое время Аврелию.

Но имелась и другая причина. В черной дубовой воде провидческой чаши из арсенала друидов, к которой Мерлин иногда прибегал, чтобы проникнуть на спутанные тропинки времени, он разглядел нечто тревожное. Что именно, он не говорил, но хотел непременно выяснить, в чем дело.

На второй день нашей жизни у Бана вернулась дружина. В королевском доме подали обильную трапезу — полагаю, не только в честь дружины, но и в нашу честь, — и мы замечательно поужинали. Борс, развеселясь (возвращение домой привело его в отличное состояние духа), с кружкой в руке повернулся к Мерлину:

— Что я про тебя слышу? Говорят, ты бард. Так ли это?

Мерлин не обиделся, понимая, что Борс не стремится его унизить, а в самом деле не знает.

— Государь мой, — смиренно отвечал он, — я и впрямь порою касаюсь струн арфы, и кое-кто находит мое бренчание сносным.

Борс расплылся в улыбке и грохнул ладонью по столу.

— Великолепно, клянусь Лудом! Арфа, говоришь? Ну, лорд Эмбриес, ты меня покорил!

— Не говори таких слов, пока не услышишь моей игры, — отвечал Мерлин. — Быть может, она не угодит армориканскому уху.

На это Борс только громко расхохотался.

— Так сыграй, чтобы мне оценить британский напев.

По слову хозяина я сходил за арфой, настроил ее и протянул ему. Женщины, которые, согласно обычаю этой страны, ели отдельно, вошли в покой, чтобы послушать песню. Они расселись за столом рядом с мужчинами или у очага.

У Бана был при дворе свой арфист, юноша по имени Риддерх, которого все звали просто Рис — тощий, долговязый, примечательный только своими глазами цвета древесного дыма, большими и на удивление выразительными. Его игру мы слышали в прошлый вечер.

При видел арфы Мерлина Рис поднялся со своего места в дальнем конце покоя и подошел к королевскому столу. Он остановился чуть поодаль, не сводя глаз с Мерлина, который вышел вперед и встал перед собравшимися.

— О чем желаешь послушать, государь? — спросил мой хозяин.

Бан на мгновение задумался, потом ответил:

— Это встреча друзей, так пусть прозвучит рассказ о дружбе и чести.

Мерлин кивнул и начал перебирать струны. Первые звуки слетели в притихший зал, искрясь, словно серебро из неземного кошелька — это пальцы Мерлина принялись сплетать мелодию для его слов.

Мерлин выбрал песню «Пуйл, Владыка Аннона» — лучший из рассказов о товариществе и чести. Он очень подходил к случаю, ведь Мерлин просил дружбы для Артура, как в предании Араун просил у Пуйла.

Мерлин закончил, но все по-прежнему сидели, словно завороженные. Никому не хотелось нарушать священную тишину, наступившую после вдохновенного пения. Когда же последние отзвуки растаяли в Оран Мор, Великой Музыке, как волны растворяются в породившем их море, мы услышали стук: это Борс, вскочив, уронил скамью.

Боевой вождь взобрался на стол, да так и остался стоять, глядя на Мерлина в священном восторге, потом воздел руки над головой и провозгласил так, что услышали все:

— Слушай меня, мой народ! Рухнуть мне мертвым на эти камни, если кто-нибудь так певал под кровлей нашего дома! Да за такую песню не жалко... — он ухмыльнулся во весь рот, — и полцарства!

С этими словами Борс спрыгнул на пол перед моим хозяином и заключил его в горячие объятья, потом снял золотой зарукавник и надел Мерлину к вящему удовольствию всех собравшихся.

Дружинники одобрительно вопили, Бан стучал кубком по столу, требуя еще песню, но Мерлин попросил извинить его, обещав, впрочем, что еще споет до отъезда. Не в его обычае было похваляться своими талантами.

Когда стало ясно, что сегодня он петь больше не будет, воины вместе с женами начали устраиваться на ночлег. Бан и Борс пожелали нам приятных сновидений и тоже отправились на покой.

Однако возле опочивальни нас поджидал поздний гость: юный арфист Рис. Он с ходу заговорил о том, что лежало у него на сердце:

— Много ли у твоего повелителя хороших арфистов?

— Добрый вечер, Рис, — отвечал Мерлин. — Издалека пусть заводят речь ветер и волны, так, что ли?

Рис покраснел от собственной дерзости, но не сдался.

— Прости мою прямоту, я обращаюсь как арфист к арфисту и хочу услышать ответ.

Наглец! Поставить себя на одну доску с Мерлином!

— Говори напрямик, юноша, — сказал Мерлин, — между друзьями неуместна такая скрытность.

Рис ошарашенно замигал и взглянул на меня, ища объяснений.

— Тебе напомнили об учтивости, — объяснил я.

Юноша покраснел еще сильнее, но по-прежнему стоял на своем.

— Увертки претят мне, сударь, если ты об этом.

— Принимаю упрек, Рис, — рассмеялся Мерлин. — Чем могу служить?

— Но я уже сказал. — Он беспомощно развел руками.

— Тогда слушай мой ответ, — промолвил Мерлин. — У повелителя, которому я служу, есть лишь плащ на спине да меч на бедре. Верно, сейчас он собирает дружину и свиту, но арфиста среди них нет. Эта роскошь ему пока не по средствам.

Рис кивнул, словно принял окончательное решение.

— Тогда твоему повелителю Артуру нужен бард, который пел бы у очага о его победах.

(Послушать этого юнца, и можно подумать, что у самого Мерлина в руках весло, а не арфа.)

— Дозволь моему повелителю Артуру прежде обзавестись очагом.

— Тем больше причин взять себе барда, — победно объявил Рис.

— Как иначе ему прославиться и обрести сподвижников? К тому же я владею мечом не хуже, чем арфой, а играю и пою лучше всех в Бенвике. Спроси, кого хочешь.

— Тогда поезжай с нами, если тому не будет помех, — отвечал мой господин молодому арфисту. — Однако, полагаю, твой хозяин найдет, что на это сказать. Как я погляжу, Борс достоин молвы, которая о нем идет. Уверен, твое искусство много лучше вознаградят здесь.

— Государь наш Борс и впрямь достойный военачальник, — охотно согласился Рис. — Но его подвиги воспевают четыре придворных арфиста, и (тут все наконец стало ясно)... я последний из них, по рангу, учтите, не по умению. Они завидуют и потому не желают со мной считаться.

— Понятно... — Мерлин погладил себя по подбородку. — Да, это и впрямь затруднение. Думаешь, у Артура тебе будет лучше? В этом дело?

— По правде сказать, да, — серьезно подтвердил Рис. — По крайней мере, много хуже не будет.

— Тогда, коли не боишься вручить ему меч и арфу, то, полагаю, можешь рассчитывать на добрый прием.

На этом мы закончили разговор и не вспоминали о нем до следующего дня, когда за полуденной трапезой к нам подошел Борс.

— Храни вас Господь, друзья! — воскликнул он. — Надеюсь, наша простая еда вам понравилась.

— Вы с братом бесконечно добры и щедры, а еда и впрямь замечательная.

— Превосходно! — вскричал Борс, как будто весь день только и ждал этих слов. — Превосходно! — Он сел на скамью рядом с Мерлином и угостился хлебом и мясом из нашей миски. — Что я слышу, — сказал он, разрывая руками хлебец, — правда ли, что вы сманили моего барда?

— Так Риддерх рассказал тебе о своем замысле?

— Берешь его? — добродушно осведомился Борс.

— Решать не мне, — объяснил Мерлин, — а тебе и Артуру — так я вчера и ответил. Ты его отпускаешь?

Борс некоторое время задумчиво жевал.

— Как ни жаль расставаться с хорошим арфистом, честь обязывает вознаградить тебя...

— Я не прошу награды, — поспешно возразил Мерлин.

— ...вознаградить за вчерашнюю песню, — продолжал Борс. — Я сам, своими устами сулил тебе пол царства!

— Уверяю, ты ничего мне не должен. Я даром получил, даром даю.

— Хочешь, чтобы о Борсе Бенвикском говорили, будто его слово не стоит потраченного воздуха? — Борс серьезно покачал головой, но глаза его смеялись. — Нет, так не годится.

— Верно... — медленно начал Мерлин.

— Так что ты получишь Риса, государь мой Эмбриес, — молвил Борс и с хитрецой добавил: — Но опрометчиво было бы отправлять его одного.

— Тоже верно. Что же ты предлагаешь?

— Хочу отправиться с ним, проследить, чтоб не вышло какой беды.

— Понимаю, — отвечал мой господин. — Умоляю, продолжай.

— Разумеется... — Борс положил в рот кусок мяса и облизал пальцы, — ...одному мне путешествовать не с руки. Я человек общительный, чтоб не скучать, мне понадобятся спутники.

— Да, вдалеке от дома часто страдаешь от одиночества.

— Думаю, хватит сотни отборных воинов. Возьмем еще оружие и коней, так что тоскливо не будет.

Мерлин от души рассмеялся и похвалил Борса за предусмотрительность. Борс сам искренне радовался своей шутке, тем не менее он выставил ладони вперед и воскликнул:

— Уверяю, твои хвалы чрезмерны, я пекусь лишь о своем удобстве.

Бан и Борс догадались, зачем Мерлин приехал, и не заставили его унижаться до просьб — первые предложили помощь. Чтобы избавить его от стыда (мало же они знали моего господина! Ради Артура он готов был не то что просить — молить на коленях), братья таким способом предложили ему людей и коней. Мерлин, разумеется, оценил их деликатность. Видел он в действиях союзников и трезвый расчет: чем больше саксов падет на британской земле, тем меньше их останется в Галлии.

— Скажу тебе, Пеллеас, — говорил он мне позже, — им нет равных в гостеприимстве и доблести. Ах, если бы британские короли были так же расположены к Артуру!

Первая цель нашего путешествия исполнилась куда быстрее, чем мы рассчитывали. О второй Мерлин по-прежнему молчал. На следующий день Бан повез его по королевству, заворачивая в такие места, которые быстрее всего могли произвести впечатление на иноземца. Я остался поохотиться с Борсом, днем мы подолгу скакали верхом, а вечером пировали. Еда была обильной, вино — превосходным, песни — лучше не бывает.

На всех пирах соблюдался странный обычай этой страны: женщины ели отдельно от мужчин и входили в зал только с началом увеселений. Вот почему я увидел ее лишь на третий вечер: девушку несказанной, невиданной красоты. Она вошла вместе с другими женщинами и села у очага.

Я видел, как она сидит: чуть подавшись вперед, чтобы лучше слышать песню, которая сейчас прозвучит, руки на коленях, очи светятся радостью и предвкушением, в улыбке на устах — незамутненная радость жизни...

Борс проследил мой взгляд и сказал со смехом:

— Да, она прекрасна, не правда ли? Ее имя — Элейна.

Элейна! Столько чувств пробудил этот звук, что я онемел.

Элейна...

Из глубины дней всплыло воспоминание: когда Атлантиду постигло бедствие, Аваллах вышел в море с четырьмя кораблями, но лишь три достигли берегов Британии. Последний, четвертый, пропал в море...

Аваллах потерял сына, Киана, Белин, мой отец, — жену и королеву по имени Элейна. Сам отец никогда не произносил ее имени, но историю пропавшего корабля я много раз слышал от придворных и слуг.

Других свидетельств не требовалось. Стать, изящество, манера держаться — все убеждало меня в нашем родстве.

Я смотрел, и голова у меня шла кругом от крепнущего убеждения в немыслимом: Дивный Народ в Арморике!

Возможно ли это?

Борс ложно истолковал мой застывший взгляд.

— Ты не первый, кого заворожила фея, — сказал он.

— Откуда она у вас? — хрипло спросил я.

— Все просто. Мой дед, король Банв, взял себе жену из их племени. Она была прекрасна собой, но слаба здоровьем и умерла, не оставив наследника. Он, разумеется, взял другую, но сердце его всю жизнь принадлежало первой жене. Со времен Банва повелось, чтобы при нашем дворе жили феи. Элейна — из их числа. Да, они горды и надменны, но никого не трогают, а живут тихо и уединенно.

— Где они обитают?

— В Броселиандском лесу — это довольно далеко отсюда. — Борс разглядывал меня пристально, словно впервые увидел. Он подался вперед и заговорил доверительным шепотом: — Слыхал я, будто лорд Эмбриес — тоже из них. Так ли это?

— Говорят.

Борс кивнул, словно это многое объясняло.

— А ты?

— И я.

— Так я и думал. Даже Бану сказал, но братец велел не пороть чепухи.

— О нас слишком много сочиняют, — заверил я. — Мы не так сильно отличаемся от прочих людей.

Он с готовностью хмыкнул.

— Во-во! Народ легковерный! Чего только не выдумают: сам слышал, будто вы и обличье умеете менять: захотите — обернетесь волком, оленем, совой или кем еще.

Разговор постепенно свернул на другие темы, но в мыслях моих по-прежнему звучало: Дивный Народ здесь, в Арморике! Надо сказать Мерлину!

Глава 7

Дo Броселианда оказалось два дня езды вдоль побережья, по пологим холмам Арморики. Земли за Узким морем в сравнении с Инис Придеином не столь сырые и туманные, и дожди здесь еже. В разгар лета случается настоящая жара: воздух дрожит, растекаясь с возвышенностей, конские копыта вздымают пыль.

Благодатны здешние края, изобильные ручьями, реками и озерами. Деревья высоки, а в лесах водится множество всякой дичи. Счастлив властитель подобного королевства, я сам знавал многих, кто, не обладая и половиной таких богатств, почитали себя баловнями судьбы.

Тем больше я удивлялся, почти не видя человеческого жилья. Мы проехали две деревни, недавно основанные бриттами. Как многие другие жители восточных и южных областей Британии, они бежали от саксонских набегов в надежде обрести мир по эту сторону моря.

Наивная и хрупкая надежда! Саксы не грабят Арморику главным образом потому, что Британия — более легкая и выгодная добыча.

Если Британия падет или сплотится и даст отпор разбойникам, варвары обратят взоры к Арморике, и где тогда от них скроешься?

Мысль, что наши соотечественники — наши родичи! — бегут из страны, угнетала Мерлина. Я тоже огорчался, но мог понять и простить их страх, в то время как Мерлин чувствовал себя преданным.

— Неужто они думают спрятаться от Тьмы за узкой полоской моря? — вопрошал он, с горечью глядя на грубо сколоченные дома. — Истинно говорю тебе, Пеллеас: когда солнце зайдет, свет померкнет для всех, и все будут равно проклинать ночь.

Он вздохнул, медленно покачал головой и добавил:

— А когда свет померкнет, его уже не воротишь.

Так что путешествие выдалось нерадостное. Впрочем, на краю леса мы-таки увидели старое поселение — несколько мазанок и загон за колючей изгородью. Народ здесь оказался дружелюбный и жадный до новостей. Когда мы спросили про обитель Дивного Народа, нам охотно объяснили, куда идти, и готовы были дать провожатого, да мы отказались. Жители поселка сообщили, что феи живут особняком, сторонятся чужих, но знают много удивительных тайн и нередко выручали их в трудные времена.

Броселианд очень напомнил нам Калиддонский лес, жилище Дивного Народа — дом Кустеннина. Густая чаша скрывала их от мира не хуже самого изощренного колдовства.

Бревенчатое укрепление стояло на обрывистом берегу широкого лесного озера, как и Годдеу в Калиддоне. Лес недовырубили, жилища и амбары стояли между деревьями. Это усиливало впечатление потаенности, но тишина, нависшая над поселком, казалась зловещей и мрачной.

— Безрадостное место, — произнес Мерлин, когда оно открылось нашим глазам.

Мы довольно долго ехали по узкой лесной дороге и остановились на вершине холма, чтобы разглядеть поселок. Среди домов не было видно никакого движения; нас, похоже, еще не заметили.

— Что ж, — продолжал Мерлин, — едем, покажемся им.

Мы тряхнули поводьями и медленно двинулись вперед, пытаясь разглядеть хоть какие-нибудь признаки жизни.

Перед ближним домом — высокими крытыми соломой бревенчатыми палатами — мы остановили коней и принялись ждать. Сердце сжимало мрачное предчувствие. Мерлин, нахмурясь, напряженно вглядывался в дома, словно пытался понять, что случилось с их обитателями. Вокруг по-прежнему не было ни души.

— Их здесь нет, — произнес наконец Мерлин и стал слезать с лошади. — Давай войдем и попробуем разобраться, что с ними стало или куда они ушли.

Внутри пахло гнилью. Тростник на полу покрывала плесень, балки и кольца для факелов заплела паутина. На столе стояла еда, тронутая только мышами. Угли в очаге остыли и отсырели.

Было ясно, что в дом никто давно не входил и последний раз люди покинули его в спешке.

— То же будет везде, — сказал Мерлин. — Они бежали отсюда и, ручаюсь, в великом смятении. Давай все же осмотрим другие дома, может быть, сумеем узнать, куда они ушли и когда.

Мы принялись осматривать остальное жилье. Всюду нам попадались следы поспешного бегства: приготовленная, но не съеденная пища, груды собранных и брошенных вещей. В одном из домов забыли на столе зажженную ситовую тростину, и она прогорела, оставив на доске узкую черную отметину. В другом поставили разогреваться горшок с похлебкой, он раскололся, не выдержав жара, содержимое обуглилось в пламени.

— Как странно, — сказал я. — Они знали, что должны будут уйти, но не знали, когда. Видишь? — Я обвел рукой полупустое помещение.

— Не осталось ни оружия, ни одежды, ни драгоценностей. Однако я не вижу следов разрушений и грабежа; не думаю, что на них напали.

— И все же на них напали. — Мерлин, сузив глаза, разглядывал покой, в котором явно обитал здешний правитель. Подле ложа стоял канделябр, свечи оплыли, превратившись в комья застывшего воска на пыльном полу. — Но не саксы и не другие варвары.

— Тогда кто?

Мерлин только мотнул головой и сказал:

— Давай выйдем отсюда.

Он повернулся и первым направился к выходу. В дверях я уголком глаза заметил какое-то движение. Я повернулся, но там ничего не было. Через мгновение мы с хозяином услышали плеск в озере, словно кто-то сбросил в воду очень большой валун.

Мерлин остановился и посмотрел в ту сторону. Не обменявшись ни словом, мы двинулись мимо коней по дорожке к берегу. Озерная гладь не колыхалась, но на галечной отмели видны были вмятины. Мерлин встал на колени и тронул одну рукой.

— Это следы множества человеческих ног, — произнес он хриплым от скорби голосом.

— Почему? — еле слышно прошептал я, вглядываясь в поверхность озера, словно ожидал увидеть под ней сплетение мертвых тел.

— Вот что я видел в Провидческой чаше, — проговорил Мерлин.

— И я пришел слишком поздно. — Он резко повернулся ко мне. — Почему? Спроси лучше ветер — и тот знает больше меня. — Он выпрямился и посмотрел на гладкую, поблескивающую воду, неподвижную в глубоком безмолвии леса. — Но я скажу тебе вот что, — тихо продолжил мой господин. — Здесь все пронизано запахом смерти... он висит... как запах гниющего мяса на земле... как ядовитый туман над топью. Смерть здесь... — И тут он зажмурился и прижал ладони к вискам. Рот его разверзся в пронзительном крике отчаяния и боли. " А-а-а-а!" — крик раскатился над водой и заглох в густой поросли на другом берегу.

Я взял его за локоть, чтобы успокоить. Он медленно открыл глаза, их ясный золотистый блеск был замутнен скорбью.

— Моргана! — выговорил он сдавленным от горя голосом. — Это ее рук дело...

Он повернулся и торопливо пошел к лошадям. Я задержался еще на мгновение, глядя в прозрачную воду. Озеро, холодное, глубокое и темное, хранило свою тайну. Однако, когда я уже повернулся, чтобы идти прочь, взгляд мой задержало что-то блестящее. Под ногами на гальке лежала маленькая серебряная пряжка, я поднял ее и поднес к глазам. Простой диск в форме раковины с отверстием, в которое продевают ткань, и длинная серебряная булавка, чтоб пристегнуть к одежде. Рисунок сплющен — видимо, на нее наступили.

Повертев пряжку, я заметил, что на булавке остался кусок голубой материи. Мне подумалось, что ее сорвали с одежды силой — сорвали с обладателя и бросили под ноги. Я снова посмотрел на безмятежную гладь озера и следы множества ног на берегу. Холодный страх пронизал меня насквозь.

Я сунул пряжку под пояс, догнал Мерлина, залез в седло и повернул лошадь к дороге, стремясь поскорее оставить это скорбное место.

Мы, не медля, тронулись в путь и в молчании ехали темной чащей. Каждый конский шаг отзывался в голове ужасом при воспоминании о покинутом селенье. Что за преступление там свершилось?

Я ехал первым, и Броселианд казался мне еще более чужим и страшным, чем на пути сюда. Никто из нас не проронил ни слова; Мерлин думал о своем, и я, обернувшись через плечо, увидел, что он кутается в плащ, хотя день выдался теплый.

Мы остановились на ночлег у чистого круглого озерца. Вода окаймляла солнечную поляну, дальше темною стеною стоял лес. С ним соседствовал молодой березняк, а на самом берегу росли несколько кустов бузины и молодые ивы.

Я напоил коней, расседлал их и стреножил, оставив веревку подлиннее, чтобы они свободно паслись между деревьями. Покончив с этим, я занялся лагерем. Мерлин сидел поодаль и рассеянно глядел на меня, погруженный в свои мысли.

Уже смеркалось, когда я пошел к упавшей березе наломать сучьев для костра. Вскоре получилась большая охапка хвороста, и я, подхватив ее, направился назад к озеру. На полпути между березой и водой меня остановил звук...

"Что Это?" — гадал я, прислушиваясь.

Певучий шелест ветра в траве и голых ветвях? Я пошел дальше. Однако чем ближе к озеру, тем звук становился громче.

Я увидел ее в то же мгновение, что и она меня. Златовласая дева во всем зеленом — платье, накидке и шали — с кожаным ведерком в руке. Она была прекрасно сложена, с большими и темными, словно гагат, глазами. Судя по веснушкам на лице, ей частенько приходилось работать на солнце. При виде меня она вскрикнула и зажала ладошкой рот.

— Прошу, госпожа, успокойся, — произнес я, — тебе нечего страшиться.

Она отняла руку от лица, но продолжала держать ведро так, словно сейчас бросит его в меня.

— Кто ты? — голос у нее был грудной, тягучий.

— Путник, — отвечал я, — слуга знатного человека, который ждет меня возле озера.

Я указал на ивы впереди.

Она взглянула на ведро в своей руке, словно предъявляя мне его в подтверждение своих слов, и промолвила:

— Я пришла за водой.

— Так набирай. — Я снова двинулся к озеру. Она колебалась. — Идем, никто тебя не обидит.

Она нехотя последовала за мной, шагах в двух позади. Мы подошли к тому месту, где сидел, опершись спиной об иву, Мерлин. При нашем приближении он открыл глаза, увидел девушку и встал.

— Она пришла за водой, — сказал я, бросая хворост на землю.

— Добрый день, госпожа, — приветствовал ее Мерлин. — Ты, наверно, живешь где-то совсем близко. Мы не видели селений в этих краях.

— А тут и нет селений, господин мой, — отвечала девица. — Мы с отцом живем одни... — она обернулась и махнула рукой, — вон там.

— Быть может, нам следует засвидетельствовать почтение твоему отцу, — сказал Мерлин, — раз мы проезжаем через его земли.

Девушка прикусила губу и свела брови. Мне больно было видеть такое смятение, и я легонько тронул ее за руку. Кожа оказалась теплой и мягкой.

— Не бойся, — сказал я, — мы люди честные.

Она улыбнулась и потупила взгляд.

— Не сочтите за обиду, господин мой. Просто... отец уехал охотиться, и я одна. — При этих словах она вскинула голову и посмотрела Мерлину прямо в глаза.

— Как тебя зовут, девушка? — спросил он.

— Нинева, господин мой, — мягко отвечала она.

— А твоего отца?

— Лорд Мелеагант, — замявшись, вымолвила девица.

— Часто ты остаешься одна, Нинева?

— Довольно часто, господин мой. Но ненадолго, — поспешно добавила она. — Дичи здесь мало, и, чтобы добыть ее, отец порой охотится вдали отсюда. — Она улыбнулась. Волнение ее понемногу проходило. — Поэтому я часто бываю одна, но мне это привычно.

— А тебе не страшно оставаться одной, Нинева? — Мерлин высказал вслух то, о чем думал я.

Она тряхнула золотыми кудрями.

— Чего мне страшиться? Люди сюда не заходят, диких зверей здесь нет. Отец надолго не отлучается, у меня все есть. Наши места, — она повела раскрытой ладонью, — не такие, как все. Здесь не случается ничего дурного.

— Мы тоже не станем обременять тебя, — промолвил Мерлин, — только проведем ночь у твоего озера.

Она удержала его шелковисто-вкрадчивым голосом.

— О, вам незачем ночевать возле озера, господин мой, ведь у меня есть кров, чтоб защитить вас от ветра, и очаг, чтобы вас согреть. Видно, что вы человек прославленный, негоже вам спать на сырой земле.

— Ты очень любезна, — сказал Мерлин, — но, раз отец твой в отъезде, мы не смеем к тебе вторгаться.

Он хотел показать движением руки, что не смеет ее больше удерживать, и вновь она возразила.

— Дома отец или нет, я вправе сама предложить гостеприимство. А поскольку я верю, что вы люди достойные... — она взглянула на меня и улыбнулась, отчего стала еще красивее, — то сочту за честь, если вы примете мое скромное предложение... — глаза ее сверкнули весельем, — и за обиду, если не примете.

Удивительно, но девица говорила, как высокородная дама, — прямо и учтиво. Я восхищался ею и гадал, как вышло, что она поселилась в такой глуши.

Мерлин рассмеялся.

— Пусть не скажут, что мы обидели кого-то без нужды. — Он повернулся ко мне. — Пеллеас, мы сопроводим девицу в ее жилище.

Я собрал наши пожитки и повернулся к коням.

— Тут близко, — сказала Нинева. — Лошади могут остаться здесь.

— Пусть пасутся, — промолвил Мерлин.

— Но... — Я открыл рот, чтобы возразить.

— Все будет хорошо, — сказал Мерлин. — Оставь их.

Мне не хотелось оставлять лошадей без присмотра, но дом находился поблизости, место было безопасным, и я повиновался. Взяв под мышку оружие, я догнал их и пошел за Ниневой.

Дом и впрямь оказался близко. Не знаю, как мы не заметили его, подъезжая; возьми мы на десять шагов правее — мы б непременно его увидели. Может быть, наше внимание захватило озеро, или дом заслонили ивы...

Это было основательное каменное строение. Мы прошли через дворик, чистый и хорошо ухоженный. Сбоку виднелся загон, но овец я не заметил. Внутри пол был выложен камнем, стены оштукатурены. Везде ощущалась заботливая рука. Судя по всему, Нинева и ее отец жили безбедно и гордились своим скромным достатком.

В очаге горел огонь, на вертеле жарились три куропатки. Близ огня булькал горшок с кашей. Единственную комнату почти целиком занимал большой стол, какие можно увидеть в королевских палатах. Белая воловья шкура скрывала нишу у очага, которая служила спальней. Другая белая шкура отделяла дальний конец комнаты.

За ней-то Нинева и исчезла, войдя в дом, чтобы тут же вновь появиться с бурдюком вина и серебряными кубками на гладком деревянном подносе.

Она разлила вино по кубкам и, плеснув несколько капель через край в жертву домашним богам, протянула один Мерлину.

— Гостевая чаша, господин мой. Здоровья тебе и долголетия.

Она подождала, пока он осушит кубок, и лишь затем протянула второй мне. Я поднес кубок к губам, но, едва рубиновая жидкость коснулась губ, почувствовал непреодолимую потребность чихнуть. Я чихнул раз со всей силы, потом второй.

Оправившись, я вновь поднес кубок к губам, но тут же чихнул снова. Нинева искоса поглядывала на меня. Что-то таилось в ее глазах. Тревога? Или страх?

Чтобы успокоить ее, я извинился и сказал:

— Со мной такое бывает от вина. Не обижайтесь, но я откажусь. — И с этими словами поставил кубок на стол.

Вечер прошел приятно. Мы ужинали кашей и куропатками, разговаривали о делах королевства. Нинева жадно ловила каждую новость и много расспрашивала. Было видно, что она очень умна и наслышана о событиях в большом мире. Надо полагать, мы не первые останавливались под кровом ее отца.

После ужина мне пришло в голову проведать лошадей. Я по-прежнему тревожился за них и посчитал, что нелишним будет на них взглянуть. Я встал и объяснил, куда направляюсь. Нинева подошла и, взяв мои руки в свои, промолвила:

— Не ходи, господин мой. Темно, ты можешь свалиться в озеро.

— Выплыву, — со смехом отвечал я и шагнул наружу.

Ночь была ясная, над головой ярко светила луна. Я легко отыскал тропинку и направился к озеру. Оно сияло в лунном свете, словно упавшая на землю звезда. Кони стояли бок о бок, опустив головы. При моем приближении они тихо заржали. Я потрепал их по холке и ободрил ласковым словом, потом проверил веревки, убедился, что они держат, и пошел назад.

Наверное, я потерял направление в лунном свете, потому что, пройдя порядочное расстояние, так и не вышел к дому.

В чужом месте легко заблудиться, особенно в темноте. Однако к озеру я вернулся без труда. Пытаясь отыскать тропу к дому, я различил напев — ту же беззаботную мелодию, что перед встречей с Ниневой, — хотя никого не мог разглядеть.

Я пошел дальше и через некоторое время вновь был вынужден вернуться к озеру. В третий раз я двинулся по тропке — без сомнения, это была нужная тропа, а не какая-нибудь другая, потому что я старательно запоминал путь. Однако очень скоро я очутился в густых зарослях бузины. И вновь моего слуха коснулось нездешнее пение. Я крикнул, но никто не откликнулся. Я подождал и крикнул во второй раз. Пение смолкло.

Снова повернув к озеру, я отметил, что на этот раз обратный путь занял больше времени. Тропинка плутала и путалась.

Наконец я вышел к воде, на этот раз — с другой стороны. Я был в недоумении, но, вместо того чтобы снова искать тропинку, сел и задумался.

Дом поблизости — не более чем в сотне шагов от озера. Промахнуться невозможно: луна светит ярко, тропинка натоптанная.

И все же я заблудился трижды. Вздохнув, я вновь побрел к дому, стараясь держаться спиной к озеру, не обращая внимания на тропку и полагаясь лишь на собственное ускользающее чувство направления.

Шел я дольше, чем ожидал, и уже готов был повернуть назад, когда увидел его. Прямо впереди, поблескивая в лунном свете, стоял

дом: в дверях слабо желтел свет очага. Через кровлю, словно болотные испарения, медленно сочился серебристый дымок.

Я пошел на свет и у дверей снова услышал пение: нежное, ласкающее слух; тем не менее меня передернуло. В нем, как ни в чем другом, сквозила тоска холодного осеннего ветра, завывающего в голых ветвях ив.

Я помедлил на пороге и прислушался, но последние звуки растаяли в тишине, и песнь смолкла.

— Лошади... — начал я и застыл.

Мерлин лежал на полу у очага, головой на коленях Ниневы. Она держала в руке его кинжал. Когда я вошел, она повернулась ко мне, и — точно не уверен — в дрожащем свете мне показалось, что черты ее искажены невыразимой злобой. Мне почудилось, что копье вошло мне в живот и повернулось во внутренностях.

Нинева улыбнулась и, приложив длинный палец к губам, шепнула:

— Твой хозяин уснул. — Она разгладила ему волосы и наклонилась, чтобы поцеловать его.

Ярость вспыхнула во мне, как молния.

— Нет! Не смей... — Я метнулся к ним, но она предостерегающе выставила ладонь.

— Шш! Ты его разбудишь! — Потом тише: — Я пела, и он уснул... он так устал.

Гнев улегся так же быстро, как и возник. Я стоял, глядя на них и чувствуя себя дураком.

— Простите, — шепнул я, — мне подумалось...

Нинева улыбнулась.

— Ни слова больше. Я поняла. — Она повернулась и, словно забыв обо мне, вновь стала гладить Мерлина по голове, потом нагнулась, целомудренно поцеловала его в лоб и вложила кинжал в ножны. Что-то шепнув ему на ухо, она заботливо переложила его голову на пол.

Затем девушка поднялась, с улыбкой подошла и положила мне руки на грудь.

— Прости, — шепнула она. (Лица наши были совсем близко. Ее дыхание благоухало яблоневым цветом.) — Он спал так мирно, я не могла устоять...

Губы ее разошлись, глаза закрылись. Она припала к моим устам, и я ощутил сладкое тепло ее губ. Она отыскала мою руку и положила ее себе на грудь. В этот миг я желал ее, как ни одну женщину в мире.

Нинева приникла ко мне всем телом. Руки мои ощущали ее тепло, плоть томилась по ее плоти.

В следующий миг я увидел, что она стоит у огня и плащ скользит на пол.

Тело ее было безупречно, свет и тень от очага являли его округлую соразмерность. Она повернулась, поддерживая груди ладонями, и медленно пошла ко мне, словно предлагая свое спелое тело.

Я протянул к ней руки.

В голове моей возник образ совокупляющейся пары: руки и ноги сплетены, тела напряглись — и мне почудилось, что происходит нечто чудовищное. Я увидел, что женщина в моем видении — на самом деле смердящий труп...

Все вожделение угасло, сменившись невыразимым отвращением. Я с гадливостью отвернулся.

— Пеллеас... — Ее горячее дыхание касалось моей шеи, голос был стоном любви. — Возьми меня, Пеллеас, я хочу быть твоей.

— Нет! — безотчетно вырвалось у меня. — Нет!

Она обвила меня руками за талию.

— Люби меня, Пеллеас, я хочу тебя.

— Оставь меня! — снова вскричал я, повернулся и занес руку.

На прекрасном лице Ниневы читалось торжество.

— Ну давай же! — сказала она. — Ударь меня!

Усилием воли я опустил руку. Желание ударить не проходило, но я его пересилил.

— Нет.

Нинева поняла, что чары ее напрасны, но не могла сдержаться.

— Ненавижу слабость, — прошипела она. — Покажи, что ты силен.

Она шагнула ко мне, поглаживая бедра.

— Убирайся прочь, распутница! — с трудом выговорил я. — Именем Иисуса, не подходи!

Нинева остановилась, презрительно кривя губы.

— Ты еще пожалеешь об этом, Пеллеас ап Белин! — прохрипела она, словно ее ударили под дых. Потом развернулась, подхватила одежду и выбежала из дома.

Едва она исчезла, на меня навалилась неодолимая усталость. Комната потемнела, все зыбилось, как отражение в воде. Я чувствовал себя пьяным, хотя даже не прикоснулся к вину. На подгибающихся ногах я еле добрел до лежанки и рухнул на солому...

Разбудил меня бьющий в глаза солнечный свет и конское ржание. Я встал и увидел, что лежу на траве у озера. Стреноженный конь щипал травку неподалеку. Мерлина нигде не было видно.

И тут все воспоминания прошедшей ночи вернулись разом. Я вскочил на ноги. В голове гудело, шею свело, руки и ноги ломило — но и только. Я побежал по тропе к дому.

Дома не было!

Я бегал так, что даже запыхался, но дом как под землю ушел. И с ним Мерлин.

Я понял, что случилось, но поздно. Поздно! Я корил себя за слепоту, за легкость, с которой поддался на чары.

И тут я вспомнил угрозу, которую выкрикнула в ярости Нинева: "Ты еще пожалеешь об этом, Пеллеас ап Белин..."

Она назвала меня по имени! Волна холодного страха пронизала все тело. Желчь прихлынула к горлу, и меня вывернуло.

Моргана!

Глава 8

Самый воздух был напоен страхом. Что если Моргана вернётся за добычей? Господи Иисусе, помоги! Где Мерлин?

Я побежал. Я искал наугад. Спотыкался, падал, вскакивал и бежал дальше, пытаясь отыскать дом, но не мог найти ни его, ни Мерлина. Я звал его по имени, но ответа не было... Не было...

Наконец я вернулся к озеру, заставил себя встать на колени и попить. Немного освеженный, я вымыл потное лицо и принялся седлать лошадей.

В душе я решил, что отыщу хозяина или погибну. Пусть Моргана вернется... пусть все силы ада ополчатся против меня... я найду Мерлина и освобожу от колдовских чар.

Так поклявшись, я опустился на колени и стал молиться, прося Бога о руководстве, ангелов и архангелов — о защите. Затем я встал, забрался в седло и возобновил поиски.

Может быть, молитвы так редко раздаются в этих диких краях, что ответ на них приходит скорей. А может, чем больше кичится враг, тем быстрее Всевышний исполняет прошение страждущих.

Так или иначе, моя страстная молитва скоро сменилась возгласами хвалы, ибо, не объехав и половины озера, я увидел хозяина. Он лежал ничком под кустом бузины, ногами в воде.

Я спрыгнул на землю, бросился к нему, вытащил из озера, перекатил на спину и, припав ухом к его груди, прислушался. Он был жив.

Сердце билось медленно, но мерно. Он спал мертвым, свинцовым сном: без движения, дыша неглубоко и чуть слышно. Я обнял его и начал трясти за плечи, чтоб разбудить, но не смог. Я встал, гадая, что делать дальше. Разумеется, в лесу оставаться было нельзя. Мы нуждались в помощи. Надо скакать в Бенвик, но и Мерлина я оставить не мог.

— Прости, хозяин, другого выхода нет. — С этими словами я приподнял его и, нагнувшись, взвалил себе на плечо.

Медленно, с огромным трудом, я переложил спящего на лошадь, а потом, как ни больно мне было, обвил его руки вкруг лошадиной шеи и связал, все время умоляя простить меня за боль, которую, знаю, я ему причинял.

Наконец, убедившись, что он не свалится, я привязал поводья его лошади к луке своего седла и, не оглядываясь, двинулся в Бенвик.

— Мы сделаем все что нужно, — с жаром повторял Бан, — только скажи.

Я не мог придумать ничего другого, кроме как возможно скорее переправить Мерлина в Инис Аваллах. Я рассудил, что если хозяина и можно исцелить на земле, то лишь в храме Спасителя неподалеку от обители Короля-рыболова. И если кто-нибудь на этом свете может ему помочь, то лишь Харита, Владычица озера.

— Еще раз спасибо, лорд Бан, — отвечал я. — Нам бы очень пригодился ваш самый быстрый корабль. Вот все, что нам сейчас нужно.

— Я отправлюсь с вами.

— В этом нет надобности.

— Позвольте хотя бы отправить с вами врача. Я приглашу его из аббатства.

— Я не смею задерживаться и на день. В Инис Аваллахе есть врачи, которые освободят хозяина от чар.

Бан нахмурился.

— Хорошо, отправляйтесь немедленно. Я провожу вас до корабля и сам дам наставления кормчему. И пошлю в помощь слугу.

Мы выехали из Каер Кадарна, как только для Мерлина приготовили носилки. Когда мы достигли гавани, начался отлив; корабль был уже полностью снаряжен. Мы поднялись на борт, едва лошадей надежно разместили, за это время Бан дал указания кормчему. Через несколько мгновений корабль отошел от пристани. Я повернулся проститься с лордом Баном.

— Что бы ни случилось, — отвечал он, — весной мы прибудем к вам. А припасы, о которых вы просите, пришлем сразу, как уберем урожай. Я не забуду своих обещаний!

По правде сказать, я начисто позабыл про Артура и то, за чем мы приезжали в Бенвик.

Все, что можно сказать про морское путешествие, — оно было, благодарение Богу, кратким. С попутным ветром мы быстро домчались до Хабренского залива и под вечер третьего дня сошли на берег у реки Бру. Отсюда мы со слугой короля Бана продолжили путь верхом, следуя вдоль реки к озеру, окружающему остров Аваллаха.

К Тору подъехали на заре, когда он алел в мглистом свете нового дня. Всю ночь мы скакали, не останавливаясь для сна и еды. Лошади едва не падали от усталости, я тоже.

— Мы дома, хозяин, — обратился я к телу, безжизненно лежащему на носилках рядом со мной. — Помощь близка.

Наш путь лежал в объезд озера и по дамбе, соединяющей Тор с Храмовым холмом и остальным миром. Дальше начался медленный подъем к вершине. Я не сводил глаз с дворца, страшась, что и он, как заколдованное жилище Морганы, внезапно растает в воздухе.

Дворец Короля-рыболова — место удивительное и загадочное. Чем-то он похож на отцовский дворец в Ллионессе, но по сравнению с солнечной обителью Аваллаха царство Белина — черная ночь. Окруженный озерами и солеными топями, в яблоневых рощах по склонам холма, Инис Аваллах воистину остров — на суше, да, но отрезанный от остальной земли, как любая скала в море.

Дивному Народу пришлось приноровить открытые, светлые архитектурные формы утраченной родины к более суровому климату Инис Придеина, однако остались благородные, устремленные вверх очертания и иллюзия света, столь нужная в этом нередко тоскливом уголке мира.

Дивный Народ... феи — так стали называть здесь осиротевших детей Атлантиды. Да, мы и впрямь выше, сильнее, стройнее бриттов, богаче одарены природой. И век нам отпущен совсем другой.

Немудрено, что изумленные обитатели этой земли частенько принимали нас за богов. Простаки почитали нас без нужды, глупцы боялись без причины, суеверные готовы были нам кланяться.

Какое безумие! Мы просто иная раса, и все. К тому же вымирающая.

Я точно знаю, что не оставлю потомства. Я последний в роду. Что ж, если на то воля Божья, пусть так и будет. Я не ропщу.

Мерлин, впрочем, иной. Даже трудно сказать, в какой мере. Он такая же загадка, как и его отец.

Я не знал Талиесина, но говорил с теми, кто его помнит, в том числе с Харитой, которая, пусть недолго, была его женой. "По правде сказать, — поведала она мне как-то, — теперь я дивлюсь Талиесину еще больше, чем прежде, и с каждым годом это чувство сильней и сильней".

Зрелище Тора в первых лучах света пробудило во мне все эти мысли. Окутанный усталостью, как пеленой, я медленно поднимался по вьющейся серпантином дороге.

Еще едва светало, и ворота были заперты. Я разбудил привратника, который по-братски меня обнял и помчался во дворец, крича во все горло:

— Пеллеас вернулся! Пеллеас здесь!

Я в изнеможении едва не падал с седла, так что не мог даже крикнуть ему вслед.

— Здравствуй, Пеллеас!

Я узнал голос Аваллаха и, подняв глаза, увидел приближающегося Короля-рыболова. Он заметил Мерлина на носилках, и улыбка сбежала с его лица.

— Неужели...

Я не успел ответить.

— Пеллеас!

Харита в ночной рубахе босиком бежала по двору. На ее лице смешались надежда и страх. Она смотрела за мою спину, где ждал, горестно понурив голову, слуга Бана.

— Что случилось? Пеллеас, он жив?

— Жив, — хрипло отвечал я. — Но спит смертным сном.

— О чем ты? — Ее зеленые глаза искали на моем лице утешения и не обретали его.

— Я не могу его разбудить. Это... — я не мог подобрать слова, — чародейство.

Привычка ухаживать за больными и умирающими пришла Харите на помощь. Она повернулась к привратнику:

— Беги в монастырь, сейчас же приведи настоятеля.

Голос ее звучал ровно, но в нем явственно слышалась вся неотложность поручения.

Аваллах склонился над Мерлином.

— Помогите мне, надо внести его в дом.

Вместе со слугой короля Бана они подняли Мерлина с носилок, и Король-рыболов на руках внес его во дворец.

От усталости у меня помутилось в глазах, и я пошатнулся. Харита поддержала меня рукой.

— Ой, Пеллеас, прости, я не...

— Пустяки, госпожа моя... — начал я, но она не слушала.

— Ты устал. Идем, я тебе помогу.

— Я могу идти сам.

Я шагнул, и земля ушла из-под ног — если б не Харита, я бы непременно упал. Кое-как мы вошли во дворец и добрались до отведенной мне комнаты.

— Отдыхай, Пеллеас, — сказала Харита, накрывая меня покрывалом. — Ты свое дело сделал, дальше я сама позабочусь о сыне.

Было уже поздно, когда я проснулся. Солнце только-только коснулось края холмов, небо на западе пылало расплавленным золотом. Голодный как волк, я встал, умылся и пошел в зал. Харита ждала меня л молилась, склонив голову. Подле нее на столе находился поднос с мясом, хлебом и сыром, а рядом — кубки и кувшин с пивом.

Когда я вошел, она поднялась и с улыбкой промолвила:

— Теперь ты больше похож на Пеллеаса, которого я помню. Есть хочешь?

— Смертельно, — признался я, — но могу немного и подождать. Есть перемены?

Она медленно покачала головой.

— Нет. Я думала, что делать, целый день листала книги, ища средство. Но... — Харита не договорила. — Прежде всего ты должен поесть, — сказала она, подводя меня к столу и усаживая, — восстановить силы.

— Мы его вызволим, — смело сказал я не столько из убежденности, сколько от желания подбодрить Хариту.

Она положила руки мне на плечи, нагнулась и поцеловала меня в щеку.

— Ты честно служишь ему, Пеллеас. Не как слуга, а как лучший из друзей. Ему повезло — большое счастье иметь подобного спутника. Я рада, что он выбрал именно тебя.

Она села рядом и разлила пиво по кубкам.

— Госпожа моя, ведь это я его выбрал, — напомнил я, — и никогда не брошу. — Я глянул в высокое окно. Свет понемногу гас. Гаснет ли он и для Мерлина?

Я съел почти все, что передо мной поставили. Сколько дней у меня не было во рту и маковой росинки? Впрочем, я более чем вознаградил себя за невольный пост, а насытившись, отодвинул поднос и взял кубок.

— Твой спутник, — сказала Харита, когда я закончил есть, — сообщил Аваллаху, что он из Арморики, из королевства под названием Бенвик. Там с Мерлином... это случилось?

— Да, — отвечал я и поведал о цели нашего путешествия. — Беды здесь на юге — глупая война Морканта, десятки усобиц — только начало. Тем более нам нужен Верховный король, но у Артура слишком мало сторонников.

Я рассказал о Совете, о том, как Артура провозгласили боевым вождем, и о нашем путешествии к Бану в Бенвик за помощью. Рассказал про девушку-фею при дворе короля Бана... и про Броселиандский лес.

Харита подалась вперед.

— Пеллеас, чтобы я помогла Мерлину, мне надо знать: что случилось с обитателями Броселианда?

— Точно сказать не могу, но думаю, это козни Морганы.

— Морганы! — Харита вскинула руки, словно защищаясь от удара.

— Да, госпожа моя.

— Когда ты сказал про чары, я и не думала... — Она осеклась, помолчала, потом кивнула, как будто с усилием проглотила горький отвар. — Расскажи, что было с моим сыном, — промолвила она. — Я выдержу.

Медленно, горестно поведал я о встрече с Ниневой. Владычица озера слушала спокойно, прямо держа голову, но в глазах ее сквозила душевная мука.

— Это и впрямь Моргана, — шепнула она, когда я закончил.

— Боюсь, что да, — сказал я. — Не знаю, как это вышло, но она нас ждала. Более того, я полагаю, что она нарочно заманивала нас на нашу погибель.

— Но вы не погибли.

— Не погибли, — отвечал я. — Господь милостив, мы уцелели.

— Как хотелось бы мне сказать, что ты ошибся и возможно другое объяснение, но душа подсказывает, что ты прав: это козни Морганы.

— Когда я нашел его и понял, что он жив, моей единственной мыслью было доставить его сюда. Если Мерлина можно спасти, то лишь здесь. — Я говорил куда убежденней, чем вправду ощущал.

— Твоя вера, Пеллеас, достойна хвалы, но я ничего не знаю о чародействе. Мне неведомо, как разрушить чары или как освободить от них Мерлина.

Харита вздохнула, и во вздохе ее звучало отчаяние.

В комнате было светло от свечей. Словно для того, чтобы порождение тьмы не похитило ее сына, Харита приказала зажечь их повсюду. Вдвоем мы вошли в покой, напитанный теплым запахом пчелиного воска.

Мерлин лежал на спине, руки вытянуты вдоль туловища. Настоятель Элфодд сидел подле него на кровати, приблизив ухо к самому рту Мерлина и вслушиваясь в дыхание спящего. Лицо монаха было спокойно, глаза — печальны.

— Все по-прежнему, — тихо сказал Элфодд, когда Харита подошла к ложу.

Они много раз вот так же сидели с больными и не нуждались в приветствиях.

— Чары наложены Морганой. — Харита высказала то, чего всего сильнее страшилась.

— Ай-яй, — добрый настоятель провел рукой перед глазами. — Господи, помилуй!

Мы замолчали, глядя на Мерлина и гадая, можно ли ему помочь, и если да, то чем?

Элфодд первый стряхнул отчаяние.

— Вот он! — вскричал он, обводя рукой комнату. — Чувствуете его? Этот страх, этот ужас — часть заклятия. Он призван отнять у нас силы. Победить нас еще до того, как мы вступим в борьбу.

— Ты прав, — сразу согласилась Харита.

— Ну, — воскликнул Элфодд, — я знаю кое-что посильнее страха. — И тут же громко начал читать псалом: "Господь — твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, — скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое. Призову достопоклоняемого Господа и от врагов моих спасусь".

И сразу в комнате стало легче дышать, тягостный страх отступил.

Настоятель повернулся ко мне и молвил:

— Итак, Пеллеас, расскажи мне все, что знаешь об этих чарах, но только не здесь. Мы пойдем в зал. Прости нас, госпожа, — обратился он к Харите, — мы скоро вернемся.

Я поведал ему все то же, что прежде Харите. Добрый настоятель слушал мой горестный рассказ, хмурился и время от времени кивал головой.

— Без сомнения, — заключил он, выслушав до конца, — все, как мы и заподозрили: сильнейшее колдовство. Чтобы победить его, потребуется оружие не менее сильное.

— Что ты задумал, Элфодд?

— Скоро увидишь. А сейчас, Пеллеас, принеси немного елея. И крест, который Давид дал Аваллаху, — его тоже возьми. Я пока вернусь к Мерлину.

С этими словами настоятель торопливо вернулся в комнату, а я отправился выполнять его поручения: взял сосудец с елеем и пошел к Аваллаху за крестом. Крест этот я как-то раз видел, много лет назад, но не знал, где он хранится. Аваллаха я застал в покоях одного: старое увечье снова его мучило, и он лежал на ложе.

— Я не стал бы тревожить тебя, господин, — молвил я в ответ на разрешение войти, — но нам нужен крест, который тебе дал Давид.

Король медленно приподнялся на локте.

— Крест Давида? — Взгляд его упал на сосудец в моей руке. — Все по-прежнему?

— Да, — отвечал я. — Сейчас с ним Элфодд.

— Крест здесь. — Аваллах показал шкатулку на столе рядом с ложем. — Возьми его. Я пойду с тобой... — Он попытался встать, но помешала боль. — Ах! — Он упал на спину и, стиснув зубы, попытался подняться вновь.

— Прошу, оставайся здесь, — быстро сказал я, — и поддержи нас своими молитвами. Мы так в них нуждаемся.

— Хорошо, — согласился он, снова откидываясь на спину. — Буду молиться... Но новости сразу сообщи мне.

Я пообещал и вернулся к Мерлину с крестом и елеем. Крест Давида, как назвал его Аваллах, был маленьким, незатейливо вырезанным дубовым распятием, за долгие годы сгладившимся от прикосновения рук.

Элфодд поцеловал крест, который я ему протянул, и, возложив ладонь на сосудец с елеем, освятил его молитвой.

Он подошел к ложу, сел напротив Хариты, налил немного елея на левую ладонь и, коснувшись освященного масла пальцами правой руки, помазал Мерлину лоб.

Когда он опустил руку, на челе Мерлина поблескивал в свете горящих свечей знак креста.

Взяв распятие, настоятель поднял его над головой Мерлина и возгласил:

— Всемогущий, Защитник, Избавитель всех, призывающих Твое имя, простри над рабом Твоим десницу Твою. Он спит, Отче, смертным сном, ибо враг уловил его и связал сильными чарами. Дух его отравлен, Отче, мощным и гнусным чародейством. Молим Тебя, исцели нашего брата и восстави. Царь Небесный, посети его милостью Твоею и возврати нам.

Боже Живой, яви Свое могущество в защите Своего достояния, да восхвалим Тебя с высот. Молим Тебя во имя Святейшего и Всемилостивейшего Твоего Сына Иисуса Христа.

Закончив молитву, Элфодд тихо положил крест на грудь Мерлину.

Харита выдавила слабую улыбку.

— Спасибо, Элфодд.

Настоятель сложил руки и взглянул на Мерлина.

— Мы сделали все что могли, — сказал он.

— Должно помочь, — промолвила Харита. — Дай Боже, чтоб помогло.

— Я посижу с ним, — вызвался Элфодд. Он шагнул к низкому ложу, взял Хариту за руку и поднял. — А теперь иди и поспи немного. Когда будет нужно, я за тобой пошлю.

Харита неотрывно смотрела в лицо Мерлину.

— Нет... я побуду здесь. Все равно мне не успокоиться, пока я его не вижу.

— Тебе лучше уйти, — сурово произнес Элфодд. Голос его утратил всякую мягкость.

— Если ты так думаешь... — начала Харита, впервые отрывая глаза от сына.

— Поверь мне. Будет надо, я тебя позову.

Харита нехотя подчинилась, а мне сказала:

— Побудь с настоятелем, Пеллеас. Вдруг ты ему понадобишься.

— Как пожелаешь, госпожа моя.

Она вышла, тихонько притворив за собой дверь.

— Ей тяжело, — вздохнул Элфодд, — но, поверь мне, так будет лучше. Она всячески стремится ему помочь, но тревога, такая естественная в матери, может оказаться только во вред ему. Увидишь, враг ею воспользуется. Страх, боязнь, сомнения — вот пища для проклятия.

Настоятель придвинул к ложу стул и приготовился бдеть всю ночь.

— А теперь иди, Пеллеас, я за ним посмотрю.

— Я останусь, как обещал.

— Хвалю твое побуждение, но ты больше поможешь хозяину, если позаботишься о себе. Иди спать. Надо будет, я разбужу.

Хотя небо на западе еще не погасло, я пошел к себе и растянулся на лежанке, думая, что не смогу уснуть. Однако, стоило закрыть глаза, дремота накрыла меня с головой.

Во сне я вошел в то состояние, когда человек ближе всего к Иному Миру. Завеса, разделяющая миры, истончилась, и я ощущал окутавшую Тор бурлящую тьму. Глубокую, непроницаемую, черную, как смерть, тень ненасытного зверя — мерзкой крылатой твари, которая свивается, подобно змее, стискивая кольцами Тор и дворец на нем.

Я не различал мерзкое чудище, но слышал его яростный рык и ощущал леденящий холод, исходящий от него.

Я трепетал, думая о силе, которая пробудила его к жизни и выпустила в мир. Но, как ни могуче было это порождение ада, что-то его сдерживало, хотя я не мог понять, что.

Сон сгущался, мой внутренний взор затуманился, однако чувства были острее, чем наяву. Я спал и не спал. Душа во мне бодрствовала и чуяла окружающую опасность.

Опасность была близка. Величайшая опасность.

Мне казалось, что я обрел крылья и полетел, потому что земля проносилась внизу: острые скалы и каменистые холмы, размытые скоростью полета и мглистой тьмой. Дальше и дальше летел я над этой жуткой пустыней, куда-то стремясь, но не достигая цели.

И вот, когда мне казалось, что полет будет длиться вечно, тьма вокруг начала светлеть. Слабый свет обратил черноту в серость.

Я повернулся к источнику света, и облачная мгла разделилась: внизу была тьма, вверху — слабый, но уловимый свет.

В тот же миг я стал тяжелее: члены мои налились свинцом. Я стремительно полетел на острые камни. И, хотя я знал, что сплю, мне чудилось, что, упав на скалы, я непременно разобьюсь и погибну.

Я раскинул руки и принялся барахтаться, как в воде, но падение только ускорилось. Мысль о стремительно приближающихся острых камнях приводила меня в ярость. Я боролся изо всех сил.

Земля приближалась все быстрее. Руки и ноги цепенели от усилий, и я понимал, что долго не продержусь, но сжал зубы и поклялся себе, что буду барахтаться, пока мышцы не сведет судорога.

Так я бился и падал ниже и ниже. Казалось, прошла вечность, и вот силы мои иссякли...

Но вместо того, чтобы падать, я поплыл вверх. Я поглядел и увидел, что, пока я барахтался, свет стал ярче. Казалось, мои слабые усилия как-то разогнали тьму. Неведомая сила влекла меня к свету, которому я помог воссиять; свет, который я сам разжег, теперь пришел мне на помощь.

Очень скоро я оказался там, где свет горел ярко и без помех. Он был ослепительно белый, словно сияние утреннего солнца на чистом снегу. Прикрыв глаза ладонью, я оглянулся и увидел, что вовсе не летел и прилагал совсем не столько усилий, как мне казалось. Ибо свет озарил ровную тропу, по которой меня вели шаг за шагом.

И мне подумалось, что именно так душа идет к Богу: начинает свой путь во тьме, среди опасностей и смятения, и устремляется к немеркнущему свету, который всегда притягивает ее и поддерживает...

Глава 9

Когда я проснулся, комнату заливал свет. Я вскочил. Сколько же я спал? Уже день! Однако в тот самый миг, когда мне это подумалось, свет померк. Заря только брезжила.

Я встал и поспешил к Мерлину. Элфодд дремал в кресле подле ложа; когда я вошел, он вздрогнул и поднял голову. Я понял, что он не спал, просто склонил голову в молитве.

— Как он? — спросил я.

— Так же, — отвечал настоятель. — Все по-прежнему.

— Я здесь и готов тебя сменить.

Он, поколебавшись, тронул Мерлина за руку.

— Я побуду еще немного.

— Ты свое выполнил, Элфодд, — произнес я мягко, но настойчиво. — Теперь позволь мне.

Добрый аббат зевнул и тяжело поднялся с кресла, держась рукой за крестец.

— Хорошо, я немного посплю, — сказал он, направляясь к двери, — чтобы лучше служить ему.

Через несколько мгновений после его ухода появилась Харита.

— Ой, — тихо сказала она, и в глазах ее погасла искорка надежды. — Я думала, он проснется.

— Да, госпожа, — был мой ответ. — И я надеялся увидеть, что чары разрушены.

Не обменявшись больше ни словом, мы продолжили свое бдение.

Три дня лежал Мерлин в колдовском сне. Мы молились, читали над ним псалмы, призывали защиту Всевышнего, купали его, мазали елеем, говорили с ним, наполняя его и свои сердца словами ободрения.

Все это время он в недвижном оцепенении находился между жизнью и смертью. Каковы бы ни были наши страхи, мы оставляли их за дверью комнаты, его же окружали лишь надеждами и целительными молитвами.

Под вечер третьего дня Элфодд вернулся из аббатства, куда уехал с наступлением дня, и привел с собою двенадцать любимейших монахов, людей самой святой жизни. Все были тверды и дерзновенны в вере, все хорошо знакомы с происками врага. Они собрались из церквей, монастырей и аббатств далеких и близких, когда прослышали, что Мерлин околдован и лежит при смерти.

Аваллах, печальный и бледный, торжественно принял их в зале и угостил хлебом, мясом и вином, чтобы восстановить их силы перед предстоящими трудами.

Затем Элфодд повел их в комнату Мерлина, где ждала Харита. Она увидела монахов и, думая, что они пришли совершить обряд над умирающим, закрыла лицо руками.

— Успокойся, сестра, — сказал Элфодд, — не думай о худшем, но надейся, ибо эти люди пришли нам помочь. Мы не полагаемся на плоть и кровь. Противник наш силен, и мы должны быть сильнее. За три дня, Харита, мы не смогли ослабить злодейские чары, и я призвал этих добрых братьев помочь нам в нашей борьбе.

Харита кивнула. В глазах ее стояли слезы.

— Теперь иди, — сказал Элфодд, — и отдохни немного. Вернешься, когда восстановишь силы.

Он сделал мне знак, чтобы я проводил Хариту.

— Идемте, госпожа моя, — сказал я и взял ее под руку. Она не противилась. Я проводил ее до опочивальни, зашел на кухню, велел принести еды и вернулся посидеть рядом, покуда она ест, а заодно проследить, чтобы она легла.

Харита лишь взглянула на еду и отодвинула миску. Я придвинул ее обратно.

— Непременно надо что-нибудь съесть. — Мне больно было видеть ее муки. — Ему не станет лучше оттого, что ты себя заморишь. Ешь.

Она неохотно взяла деревянную миску и начала мешать похлебку, потом поднесла ложку ко рту, разжевала и проглотила кусок. Не думаю, что она ощущала вкус, но это было неважно. Ложка следовала за ложкой, и скоро миска вернулась на стол — пустая.

Харита встала и слабо улыбнулась.

— Мне немного лучше. Спасибо, Пеллеас. Теперь я посплю. — Она повернулась к ложу.

— Я уйду, чтобы ты могла лечь, — сказал я, направляясь к двери, — а потом зайду и посижу еще.

— Пожалуйста, не заботься обо мне, лучше побудь с Мерлином.

Я тут же вернулся в комнату. Братья стояли на коленях, а Элфодд переходил от одного к другому с чашей и хлебом. Причастив их, он подошел ко мне. Я преклонил колени и принял из его рук хлеб и вино.

Потом все двенадцать встали, подняли ложе с Мерлином и вынесли его на середину комнаты. Каждый взял по свече из тех, что зажгла Харита, и по кадильнице, которую Элфодд зажигал от свечи. Держа свечу в одной руке и кадильницу в другой, братья окружили ложе, опустились на колени и склонили головы. У некоторых неслышно шевелились губы. Комнату наполнил сладкий аромат ладана, дым завитками поплыл в неподвижном воздухе.

Я встал в дверях на тот случай, если добрым братьям что-нибудь понадобится.

Через несколько мгновений аббат Элфодд начал читать латинскую молитву, и братья один за другим присоединились к нему. Я плохо знаю ученый язык, но кое-как разобрал, что они просят Веемогущего явить Свою мощь и спасти Своего раба.

Я слушал и постепенно понимал, что молитва на самом деле — предложение жертвы: каждый был согласен занять место Мерлина, лишь бы освободить того от страшного сна.

Я дивился их вере. Каждый готов был отдать за Мерлина жизнь. Растроганный их любовью, я упал на колени и, распростершись на полу, стал повторять в душе суть их молитвы: "Великий Свет, отдаю себя ради моего брата. Восстави его, молюсь и, если за жизнь надо отдать жизнь, прошу, возьми мою".

Так я молился снова и снова, пока молитва не перешла в литанию, рвущуюся из глубины души и растекающуюся благовонным фимиамом у Господня трона.

Не знаю, как долго я так лежал. Я не ощущал ни хода времени, ни чего-то другого. Казалось, человеческий мир перестал существовать, бесчисленные узы, связывающие душу, ослабели, и я обрел полную свободу. Остались лишь голоса монахов, аромат ладана и молитва в моем сердце.

Я заметил легкое движение света. Пахло горячим воском. Я решил, что свеча догорела и поднял голову. В этот самый миг послы- шалея звук, который иногда издает арфа от дуновения ветра.

Воздух слегка заколыхался, словно задетый оперенным крылом. Я почувствовал прохладу на лице и мед на языке. Ноздри мои наполнило неведомое благоухание.

В тот же миг появилась дева в развевающейся белой одежде, высокая и дивно прекрасная, с волосами цвета солнца и молочно-белой кожей. Глаза ее были, как самый лучший нефрит, зеленые и глубокие, губы — цвета спелой вишни. Высокое чело украшал венец из золотых дисков, и каждый сверкал золотым солнцем. Тонкий стан опоясывала цепь из ярких золотых дисков.

Я не помню, открывалась ли дверь — открывалась, наверное, — и все же мне показалось, что дева просто возникла среди нас.

В руках дивное видение держало серебряный поднос с чашей, накрытой белым шелком, тонким и легким, как облако. Чаша под шелковым покровом сияла ясным и ровным светом.

Без единого слова девица приблизилась к ложу, на котором лежал Мерлин. Добрые братья и настоятель Элфодд в изумлении отпрянули; одни осеняли себя крестным знамением, другие стояли на коленях, низко склонив головы.

Я лежал, как оглушенный, и смотрел на деву; чтобы отвести взгляд, мне пришлось бы вырвать свои глаза. От изумления и восторга сперло дыхание, я думал, сердце мое разорвется. Иисусе Сладчайший, ничего прекрасней и страшней не было в моей жизни!

Дева стояла у ложа, с бесконечным состраданием глядя на спящего, умирающего Мерлина. И тут она заговорила — слова снежным пухом слетали с ее губ.

Она сказала:

— Мерлин, твой сон окончен. Теперь проснись, дорогой друг, труд твой не завершен.

При этих словах девица подняла руку и сняла с чаши покров. В тот же миг чаша вспыхнула, как полуденное солнце, и засияла слепящим светом. Я не мог его вынести и закрыл руками глаза.

Когда я решился их открыть, света уже не было; чашу снова скрывал покров. Девица улыбнулась и легонько коснулась лба Мерлина.

— Встань, — сказала она. — Ты исцелился.

В этот самый миг снаружи раздался рев — шум проносящегося ураганного ветра. Дворец содрогнулся; где-то стукнула, закачавшись на петлях, дверь. И в шуме ветра я различил вой — вой зверя, которому копье охотника вошло в грудь, но пронзительный и бескровный. Так воет неземнородная тварь.

Мерлин, бледный и исхудавший, открыл глаза и сел. Свободный от злых чар мой хозяин в недоумении озирал собравшихся. Потом, поняв, что к чему, он закрыл лицо руками и зарыдал.

Глава 10

С воплями радости мы кинулись к нему. ”Мерлин исцелился! Чары разрушены! Слава Искупителю-Богу! Мерлин жив!”

Наши крики звенели под потолком и эхом разносились по дворцовым коридорам.

В дверях появилась испуганная Харита, но тревога ее исчезла, сменившись ликованием при виде сына, восставшего с одра смерти.

Она бросилась к нему и заключила в объятия. Мерлин тихо плакал, и мать плакала вместе с ним, нежно покачивая его из стороны в сторону, как маленькое дитя. Я стоял близко и слышал, как он шепчет: "Я недостоин... недостоин... Великий Свет, зачем я родился слепым?"

Странные слова! Мерлин родился слепым? Однако он рыдал, как человек, раздавленный горем, как будто сердце его разбилось в груди, как будто ничто не исцелит зияющую рану в его душе. Не помню, чтобы на моих глазах человек так убивался. Горе его было безутешным.

Я и сейчас вижу, вижу все: Харита обнимает сына, и оба тихо покачиваются взад-вперед, вокруг столпились растерянные монахи, не знающие, радоваться или плакать, ярко горят свечи, в комнате висит дымное марево, плечи Мерлина вздымаются и опадают — рыдания рвутся из его раненого сердца.

А девушка — Светлая Посланница, освободившая Мерлина от колдовского сна, — где она?

Исчезла. Пропала так же тихо, так же загадочно, как появилась. Исчезла, и с ней чудесный Грааль.

Да, и в душу мою вновь вползает тупое отчаяние... ревущая пустота бесплодности... опустошенность поражения, сознание того, что в битву лишь предстоит вступить, но битва уже проиграна.

Мерлин мгновенно это понял. Он был истинный пророк; он увидел все. В слепящем свете своего избавления он прозрел холодный, остывший пепел грядущего поражения. Немудрено, что он зарыдал.

Долго он ничего об этом не говорил... Потом, когда смог подобрать слова, понемногу сумел объяснить причину своих слез.

— Это была гордыня! — говорил он мне. — Я ослепший от гордыни осел! И не думай меня переубедить! Все напрасно! Лучше б ты оставил меня умирать.

Я пытался смягчить его укоры, но тщетно.

— Я отправился в Броселианд за знамением. Мне было дано без счета знамений, но я им не внял! Видишь, каким невеждой я оказался? Каким болваном? Царица воздуха и мрака обвела меня вокруг пальца, словно малое дитя! Какая великолепная глупость! Неужто ты не восторгаешься мной, Пеллеас?

— Но, хозяин...

— Удивляюсь, что ты до сих пор называешь меня хозяином. Я не стою того, Пеллеас. Поверь, я говорю правду. Никто еще не покрывал себя подобным позором.

— Но ты же не знал...

— Не знал? Должен был знать! Я недооценил ее силу. Я не заметил опасности.

Он без остановки ходил по залу.

— Как мог я не узнать ее в такой близи? Как она сумела так притвориться?

— Нинева?

— О, она не просто назвалась другим именем. Она была сама невинность. Как порок сумел одеться в такую прекрасную и чистую оболочку? Это, — заключил он, — и есть мера власти Морганы. То, что она может полностью преобразиться, — воистину жутко. О, великий Мерлин! — издевался он над собой. — Такой могучий и мудрый! Мерлин неуязвимый! Неужто не видишь, Пеллеас? Моргана действует нагло, в открытую, а мы против нее бессильны. Теперь ее не остановить.

Мне стало страшно. Я никогда не видел его в таком состоянии.

— Есть Грааль, — сказал я, хватаясь за соломинку.

Мерлин перестал ходить. Он повернулся и взглянул на меня. Его золотистые глаза вспыхнули.

— Да, — медленно произнес он, прикладывая палец к губам. — Есть Грааль. Про это забывать нельзя. — Он пристально взглянул на меня. — Я ведь видел его однажды, но никому не сказал. Думаю, видел и Аваллах. А теперь и ты, и Элфодд, и другие.

— Да, но что это? — спросил я. — Никто еще мне не объяснил.

— Это, — отвечал Мерлин, медленно подбирая слова, — чаша, из которой наш Спаситель пил на Тайной вечере. Ее привез сюда торговец оловом Иосиф Аримафейский, тот самый, что основал церковь на Храмовом холме и первым проповедал учение Христа на Острове Могущественного.

Та чаша, которую Иисус благословил, сказав: "Сие есть Кровь Моя, за многих изливаемая во оставление грехов". В ту ночь, когда Он был предан, двенадцать апостолов передавали чашу из рук в руки. Из нее пил наш Господь!

Трапезу в тот вечер устроил на свои деньги Иосиф. После смерти и воскресения Христа, когда ученики Его отправились проповедовать Евангелие, Иосиф пришел сюда. И принес с собой чашу.

Я никогда не слышал этой истории, о чем и сказал.

— Неужто? — удивился Мерлин. — Впрочем, немудрено. История старая, и говорят о ней редко. Те, кто видел чашу, по большей части молчат. Здесь действует загадочная и мощная сила...

— Не совсем так!

— Так или не так, но Грааль настолько свят, что не хочется поминать его всуе.

И впрямь, Мерлин больше не стал говорить о виденном.

На следующий день, помолившись и благословив Мерлина, монахи разошлись. Мерлин поблагодарил их за любовь и помощь и наделил подарками. Элфодд задержался: проводив братьев, он остался поговорить с Мерлином.

— Я не спрашиваю, как ты попал под действие чар, — сказал настоятель, — но вижу, что в мире действуют могучие и страшные силы. Мне будет спокойнее, если я узнаю, что у тебя с колдовством.

Мерлин склонил голову набок.

— Ты что, думаешь, я какими-то темными волхвованиями сам навлек на себя беду?

Элфодд нахмурился.

— Я не укоряю тебя, друг мой, однако мы в храме знаем, как хитры бесы. Мы почти в осаде. — Чело его нахмурилось еще больше. — И мы много слышим о друидах...

— А поскольку я бард, ты счел...

— Ты же не отрицаешь, что учился у друидов?

— Ничего я не отрицаю! И ради нашей дружбы, аббат Элфодд, я готов немедля забыть твои слова.

— Я сказал их как раз из дружбы!

Мерлин помолчал и медленно набрал в грудь воздуха.

— Ты прав. Прости меня.

Элфодд только отмахнулся.

— Я не обиделся на твои слова, не обижайся и ты на мои.

— Я забыл, что Ученое Братство нынче не то, что встарь, — печально признался Мерлин.

— Да, — настоятель с чувством сжал руки. — Мне горестно видеть тебя в смятении. Пойми, нельзя сражаться с врагом его же оружием, даже если защищаешь добро.

— Знаю, — вздохнул Мерлин. — Не бойся за меня.

— Чародейство губительно для души...

— И не сомневайся во мне, — добавил Мерлин. Он говорил тихо, но в голосе его слышалась сталь. — Я поступлю, как нужно.

Аббат мгновение смотрел на Мерлина, потом кивнул и повернулся, чтобы идти.

— Прощай, Мерлин, — сказал он. — Будешь уезжать, зайди в храм за благословением.

— Прощай, Элфодд. — Мерлин смотрел вслед настоятелю, пока тот не пересек двор и не исчез в воротах, и лишь потом повернулся ко мне. — Он думает, я занимаюсь колдовством; все так думают. Господи, они что, помешались? Почему они мне не верят?

— Потому что плохо тебя знают, — отвечал я, хотя ответа не требовалось.

— Неужто я так долго служил Истине только для того, чтобы выслушивать упреки? Пеллеас, они считают меня отступником!

— Они сбиты с толку. Они не знают.

— Они не думают! — простонал он.

Говорить с ним было без толку, я бы только пуще распалил его, если б попробовал урезонить. Он ничего не желал слышать.

Впрочем, я и не знал, что ему возразить. Сердце мое было с Мерлином, и люди верующие могли бы больше верить в него. Все его мысли были отданы Истине, и Британии, и служению людям. Как сказал кто-то: "Мерлин — душа Британии".

Да, он обладал силой. Великой силой.

Однако скажу вам правду: Мерлин никогда не использовал эту силу ради себя. Небеса свидетели! Ведь он, если б только захотел, мог стать Верховным королем. Да что там королем, императором!

В это трудное и горькое для себя время Мерлин искал спасения в одиночестве. Он бродил вдоль озера, средь налитых золотой спелостью яблок, и целительное спокойствие Стеклянного Острова проникало в его душу. Думаю, будь его воля, он охотно остался бы здесь до конца дней.

Однако, когда дни стали пасмурней и холодные ветры напомнили о наступающей зиме, Мерлин внял их предупреждению.

— Время бежит, мы нужны в другом месте, — сказал он как-то дождливым утром. — Артур, наверное, гадает, что с нами сталось.

По этим словам я понял, что Стеклянный Остров его исцелил и Мерлин вновь готов к встрече с миром людей. Аваллах и Харита горевали, что мы уезжаем так быстро, но и словом не выказали неудовольствия. Я весь день собирал провиант, а Мерлин поехал в храм помолиться и взять у Элфодда обещанное благословение.

Я закончил сборы под вечер, но Мерлин еще не вернулся. Я ждал. Пришла Харита, мы поговорили о том, о сем, но взгляд ее вновь и вновь устремлялся к двери. Она тоже тревожилась о Мерлине.

Наконец, когда небо на западе погасло, она сказала:

— С ним что-то случилось. Едем.

Я согласился. Мы спустились по крутой и узкой дороге к дамбе, пересекли болото и направились вдоль озера к маленькому аббатству, выстроенному у подножия храма.

Навстречу нам попались несколько монахов, которые сказали, что Мерлин действительно ушел в храм и попросил оставить его в одиночестве. Никто его с тех пор не видел. Никто не посмел его беспокоить.

Харита поблагодарила братьев, и мы начали подъем по крутой тропке.

Храм стоит на пригорке у самого подножия Тора. Место это свято, ибо именно здесь учение Христа было впервые проповедано на Острове Могущественного. И отсюда пошло на нашей земле почитание Истинного Бога.

Само святилище маленькое, круглое, стены его сплетены из прутьев, заполнены землей и побелены. Голый земляной пол метут каждый день, соломенную крышу каждый год обновляют, и церковка всегда как новая.

Не так давно у основания холма выросла монашеская обитель, так что о храме постоянно заботятся. Сам же монастырь попечением Хариты превратился в место врачевания недужных. Владычица озера — как зовет Хариту простой люд — славится даром исцеления.

Мы поднялись на холм и подошли к храму. Оттуда не доносилось ни звука. Ветер утих, все было неподвижно, и даже птицы замолкли.

Мгновение мы прислушивались, потом шагнули в низкий дверной проем. Внутри уже сгустились сумерки.

Сначала мы ничего не увидели, кроме темной кучи перед алтарем — словно нерадивый монах забыл на полу кипу тряпья. Мы подошли, и Харита опустилась на колени.

— Мерлин? — Она коснулась кучи рукой, и та шевельнулась от ее прикосновения. Зашуршала ткань, из-под ее края выкатился Мерлин.

— Мерлин?

— Ой, мама... — Лицо его бледно поблескивало в угасающем свете. — Я... кажется, я заснул.

— Идем, — промолвила Харита, наклоняясь над ним, — мы заберем тебя домой.

— Мама, — сказал Мерлин, поднимаясь на колени и разматывая с себя алтарный покров. Лицо его было изможденным, как будто во сне он сражался с демонами. — Прости. Я собирался провести последний день с тобой, а сам...

— Все хорошо, — быстро отвечала Харита. — Ну, идем домой.

Мерлин медленно встал. Я поднял покрывало, встряхнул, положил на алтарь и повернулся, чтобы идти за Мерлином и Харитой. В этот миг мой взгляд привлекло темное пятно на полу... Пот? Слезы?

Земля отсырела там, где припал к ней лицом Мерлин.

Глава 11

Мы покинули Стеклянный Остров, как и собирались, на следующий день, к большому огорчению Хариты. Прощание вышло печальным. Мы знали, сколько на острове зла и какие напасти способна наслать Моргана. Всех мучили тяжкие предчувствия.

С наступлением нового времени года мир стал более холодным и диким. Лето промчалось, как олень через папоротник, и зима-охотница уже приготовилась устремиться за ним в погоню.

Земля вынашивала беду. Зловещая, угрожающая, словно лихо притаилось за каждой корягой и гибель — за каждой кочкой. Зло поселилось в пустынных местах, из глухих уголков растекалась пагуба.

Не помню края, столь придавленного страхом. И сам путь странно преобразился: привычные дороги пугали неведомыми опасностями. Каждый шаг давался с трудом. Мерлин ехал, закутавшись в плащ, склонив голову и положив ладони на переднюю луку седла. Случайный встречный подумал бы, что он молится. Но нет — то разбитый военачальник возвращался домой с позором.

Как-то серым вечером, проезжая владения Морганога, мы встретили человек пятьдесят икенов — старики, женщины и дети гнали перед собой несколько коров и десяток овец. Сзади подпрыгивали четыре возка. Люди молчали, в сгущающемся тумане слышалось лишь блеянье овец да скрип деревянных колес.

Мерлин заговорил с икенами и выслушал печальные вести: их поселение, как и многие соседние, три дня назад разорено саксами.

— Горько слышать, — сочувственно отвечал Мерлин.

— Да и рассказывать нерадостно, — сказал предводитель икенов, мужчина с раной от топора в боку. — Прибрежные укрепления пали.

Весь край остался без защиты.

— А что Коледак? — спросил Мерлин.

— Убит вместе со всей дружиной. Никого в живых не осталось. Морские волки никому не дали уйти. Захватив укрепления, они принялись за деревни. Мы ушли, как только увидели дым на востоке.

— Наша деревня маленькая, соседние сожгли и разграбили еще раньше, — поведала изможденная женщина рядом с ним.

— Да, — печально подтвердил раненый. — Боюсь, им досталось похлеще нашего. Говорят, южнее, на саксонском берегу, еще хуже.

Поручив их Богу, мы двинулись дальше.

Той ночью Мерлин всматривался в пламя нашего походного костра, ища знак. То, что он увидел, сулило мало утешения, мало света, чтобы рассеять сгущающийся мрак. В целом путь наш был наполнен горестями и страхом.

В Каер Мелин приехали под проливным дождем. Промокшие до нитки, дрожащие от холода, стояли мы перед огнем в новехоньком чертоге Артура, чувствуя, как жизнь понемногу возвращается в застывшие члены. Молодой предводитель принес и своей рукой подал нам горячий глинтвейн.

— Мирддин! Пеллеас! Радость какая! — приветствовал он нас. — Как вам жилось на юге, друзья мои?

Мерлин даже не попытался смягчить ответ.

— Беда подступает, мой мальчик, — сказал он, — и тьма может скоро поглотить нас.

Артур по-прежнему с улыбкой на широком лице переводил взгляд с меня на него, словно не желая верить. И впрямь — в доме было тепло, огонь пылал ярко — слова отчаяния казались пустым звуком.

— Как так?

— На этой земле есть сила, которая не успокоится, пока не покорит нас всех.

— Ладно, это забота на завтра. Сегодня я с друзьями, и вино — доброе. — Артур поднял кубок. — За погибель наших врагов! И за ваше благополучное возвращение!

Думаю, только радостный прием, который оказал нам Артур, помог Мерлину выбраться из пучины отчаяния.

Я видел, как мой хозяин смотрит на юного предводителя, исполненного жизни и молодого рвения, и решает ради него отбросить навязчивую тоску. На моих глазах Мерлин расправил плечи и вскинул голову. Он улыбнулся, пусть через силу, но все-таки улыбнулся, и привет его был искренним.

Итак, вскоре после нашего прибытия в Каер Мелин пелена, лежавшая у Мерлина на душе, стала спадать. Как я уже сказал, это заслуга Артура. С самого начала он проявлял редчайшее качество: радость, которая рождалась из трудностей, крепла в невзгодах и расцветала в страданиях.

Артур умел отыскать золотой лучик надежды в поражении, проблеск синевы средь ненастного неба. Вот что делало его победителем — человеком, за которого охотно отдадут жизнь. Пыл и уверенность Артура стали кремнем и огнивом для сухого трута людских сердец. Научившись высекать искру, он мог зажечь пламя, когда сочтет нужным. И это, скажу вам, было зрелище!

В ту ночь, когда мы вместе сидели у очага, мой хозяин вопреки всему поверил в наше спасение. Думаю, перед ним начали проступать очертания грядущей надежды: больше, выше, величественнее, чище и много сильнее всего, что виделось ему прежде.

— Конечно, — говорил он позже, — всему этому следовало произойти. Иначе и быть не могло.

Так оно и сбылось во благовремении. Ненадолго, но все же сбылось.

Впрочем, в день возвращения только юный Артур отогревал наши сердца своей безграничной радостью. О, как он любил Мерлина!

— Расскажите о вашем плавании, — воскликнул Артур. (Столы уже готовили к трапезе.) — Как Бан вас принял? Поможет он? Пришлет людей? А когда...

— Артур, умоляю! — вскричал Мерлин, выставляя ладони вперед, чтобы остановить поток его любопытства. — По одному вопросу за раз.

— Отвечай на любой, только расскажи мне хоть что-нибудь!

— Я все тебе расскажу, — пообещал Мерлин. — Только дай сесть и обсудить все своим чередом, как принято среди учтивых людей. Мы весь день скакали верхом, и я голоден.

Мы сели за стол и стали ждать, когда принесут похлебку.

— Ну вот, — воскликнул Артур, когда трапеза закончилась и мы принялись за кубки. — Пой, бард. Я жду.

— Да, Бан нас принял. Да, он пришлет помощь. Припасы отправят, как только соберут урожай...

— Отлично! — Артур так грохнул кулаком по столу, что задрожали кубки. — Молодец, Мирддин! Я знал, что у тебя получится.

— ...люди прибудут весной с Борсом. — На удивленный взгляд Артура Мерлин ответил: — Да, вдобавок к припасам Бан посылает свою дружину под водительством брата Борса.

— Все лучше и лучше! — вскричал Артур, вскакивая на ноги. — Кай! Бедивер! — заорал он через весь зал нескольким только что вошедшим воинам. — Сюда!

Они подошли и встали возле стола. С их мокрых плащей на пол стекала вода.

— Привет вам Мерлин, Пеллеас, — сказал Бедивер. — Какие новости вы доставили нам?

— С нами ли Бан? — спросил Кай.

Судя по всему, всех волновало, чью сторону примет король Бенвика.

— Люди и припасы! — Артур почти кричал. — Борс везет свою дружину.

— И лошадей? — полюбопытствовал Бедивер.

— Сотня воинов, все верхами. Припасы для них и для нас. Так его- ворились.

Бедивер и Кай переглянулись, широко улыбаясь, потом разом повернулись к Артуру. Бедивер хлопнул Мерлина по спине и воскликнул:

— Воистину ты творишь чудеса!

— Кубки! — вскричал Кай. — Несите вина! Это надо отпраздновать.

— Они прибудут только весной, — сказал Мерлин.

— Тогда отпразднуем еще раз, — рассмеялся Бедивер, — а сейчас дай нам отметить первую добрую весть с самого вашего отъезда.

— Что такое? Что случилось, пока нас не было?

Бедивер взглянул на Артура, и тот ответил:

— Мы слышали, что Моркант заключил против нас союз с Идрисом и Коледаком.

— Оуэн Виндду обещал им людей и коней, — сквозь зубы процедил Кай. — А нам сказал, что не сможет даже овса отсыпать, самому на зиму не хватит. Будь они все прокляты!

— К лету они рассчитывают собрать против нас рать в тысячу воинов, — добавил Бедивер. — Больше, если поддержат соседи.

В их голосах звучала неприкрытая боль и обида. Мерлин сочувственно кивнул.

— Что ж, — заметил он, — до этого может не дойти. По крайней мере один из них уже не сможет весной против вас выступить.

— Почему? Что ты знаешь? — спросил Артур.

— Коледак убит, — отвечал Мерлин, — и с ним почти вся дружина.

— Ха! — зло гоготнул Кай. — Поделом предателю!

— Как это вышло? — спросил Бедивер.

— Морские волки захватили Саксонский берег. — Мерлин помолчал, давая им время осознать услышанное.

Артур заговорил первым.

— Насколько плохи дела?

— Крепости захвачены, селения сожжены, даже маленькие. Коледак пал в первом же бою, дружина перебита. Никто не спасся. После этого враг двигался беспрепятственно.

Артур, сузив глаза, мысленно взвешивал опасность. Руки его с такой силой стиснули кубок, что сплющили бронзу.

— Как далеко вглубь суши они продвинулись?

— Точно не знаю, — отвечал Мерлин. — Судя по тому, что нам рассказали, главный удар пришелся дальше на юг.

Невеселым получилось торжество по поводу нашей встречи. В последующие дни мы еще не раз выслушивали горькие вести: оставшиеся без крова жители по пути на запад просили убежища в каере и рассказывали о своих злоключениях.

Постепенно из многих спутанных и разноречивых историй вырисовывалась истина: саксы под предводительством некоего Эллы взяли несколько старых крепостей на юго-восточном побережье между Уошем и Темзой. Впрочем, главный удар был направлен чуть южнее, между Темзой и Эфоном, по древним землям Кантии. Его возглавил король Кольгрим при поддержке Окты, сына Хенгиста, который подрос и вернулся мстить за отца.

Эти юго-восточные области римляне назвали Саксонским берегом, поскольку здесь они воздвигли маяки и укрепления для защиты от Морских волков.

Здесь-то, на южном берегу, Вортигерн и поселил Хенгиста и Хорса с сородичами в тщетной надежде остановить бесконечные набеги, отнимавшие у Британии последнюю кровь. И с этого-то берега варвары и нападали на соседей, пока Аврелий не разбил их и не изгнал с острова.

Теперь они вернулись и сразу захватили больше земли, чем в дни Хенгиста. Саксонский берег — имени суждено было сохраниться, но по иной причине. Захватчики не собирались уходить.

Всю долгую зиму мы терзались тревогами. Мысль о том, что саксы порабощают британские земли, жгла Артура огнем, но ему оставалось только терпеть. У нас не было выбора. Надо было дожи

даться весны, когда подоспеет Борс с обещанной дружиной. А потом, прежде чем выступать против саксов, следовало приструнить Мор- канта.

Итак, зима выдалась невеселая. Несмотря на щедрую помощь короля Бана, припасы начали истощаться еще до солнцеворота. Нам хватало зерна, но не хватало мяса. Канун Рождества застал нас всех на охоте: сжимая копья в замерзших руках, мы высматривали оленя, кабана, зайца — любую дичь, лишь бы на столе появилось мясо!

Мерлин часто пел в королевском доме, всячески стараясь поддерживать наш дух. Однако по весне все приуныли и с тревогой дожидались Борса. С каждым прошедшим днем Артур все больше досадовал на местных князьков.

Весна не принесла облегчения. Погода стояла холодная, с серого неба день за днем сыпал ледяной дождь. Долгими холодными ночами ветер дико завывал в холмах, и казалось, что земля никогда не согреется под солнцем, никогда не наступит желанное тепло.

И вот однажды утром прояснилось. Облака разошлись, и солнце ярко засияло с высокого синего неба. Свет вернулся на землю, а с ним пришла весть, которой мы страшились всю зиму.

Гонец не успел соскочить с лошади, а по каеру уже пронесся крик: на нас скачет Моркант!

— Где он? — спросил Артур.

Гонец утер пот со лба.

— Они едут вдоль побережья и сейчас, наверное, уже пересекли Эббо.

Артур резко кивнул. По реке Эббо проходила восточная граница его владений. По берегу Хабренского залива войско будет ехать куда быстрей, чем напрямик через овраги и буераки. А Морканту нужна именно скорость.

— Сколько их?

— Три сотни?

— Что?! — вскричал Кай. (При появлении гонца он сразу подбежал к Артуру.) — Где их старый лев столько набрал?

— У нас еще есть время.

С наступлением весны Артур приказал поставить дозорных в укреплениях по холмам, особенно вдоль побережья, где со дня на день ожидались корабли короля Бана. Один из таких дозорных — в Пенигаере — и увидел войско Морканта при переправе через реку Эббо.

— Артос, — спокойно спросил Кай, — где ты думаешь дать бой? Их триста, нас семьдесят.

— Согласен, силы неравные, — Артур беззаботно улыбнулся, — и все же Морканту придется худо. — Он повернулся ко мне. — Пеллеас, зови сюда Бедивера и Мирддина. Соберемся в моих покоях.

— Сию минуту, государь.

Они с Каем заходили по двору. Охотничий рог уже трубил общий сбор. Мерлина и Бедивера я отыскал в амбаре — они осматривали быстро убывающий запас ячменя.

— Привет тебе, Пеллеас, — сказал Бедивер, когда я бегом устре- милея к ним. Он увидел мое лицо, и улыбка его погасла. — В чем дело? Что стряслось?

— На нас идет Моркант с тремя сотнями всадников.

— Мы не можем дать им бой, — заметил Бедивер. — Их слишком много. Даже если Меуриг придет нам на помощь, все равно будет один против трех.

— Где они? — В голосе Мерлина не было ни удивления, ни тревоги.

— Перешли реку Эббо, чтобы напасть на нас с юга.

— Да, — задумчиво произнес Мерлин. — Я поступил бы так же.

— Так или иначе, в Каер Мирддин скакать уже поздно.

— Артур ждет вас немедля в своих покоях, — сообщил я.

Артур и Кай сидели за длинным столом Артура, в дальнем конце зала.

— Ничего не выйдет, — говорил Кай, когда мы вошли. — А если б и вышло, риск слишком велик.

Артур с улыбкой протянул руку и взъерошил Каю рыжие кудри.

— Уж Кай риск посчитает.

— Истинная правда! Я и впрямь осторожен. Должен же кто-то предостеречь остальных. — Кай сложил руки на груди и насупил медные брови.

— Что за невозможный план предложил он на этот раз? — со смехом спросил Бедивер, усаживаясь на скамью. Я сел рядом, Мерлин остался стоять.

Кай с выражением боли на краснощеком лице поднял вверх руки.

— И не просите, я это повторять не стану.

Артур спокойно взглянул на Кая и пожал плечами.

— Наверное, наш друг прав, это невозможно. — Он повернулся к Бедиверу и Мерлину. — Ну, мудрые советчики? Советуйте мне мудро, коль не хотите, чтобы это сделал Моркант.

Мы переглянулись, молча подсчитывая свои шансы остаться в живых.

— Ладно, — произнес Мерлин после недолгого молчания, — может быть, пришел день невозможных свершений. Кто знает?

— Боюсь, другого выхода нет, — пробормотал Кай.

— Так мы услышим твой невозможный план? — спросил Бедивер. — Говори.

— Я просто подумал, — медленно начал Артур, — как в здешних холмах разносится эхо...

Солнце стояло прямо над головой, а войск Морканта все не было видно. Посланные лазутчики вернулись и подтвердили, что триста или более всадников и впрямь приближаются вдоль побережья. Они переправились через Эббо и направлялись к Глин Ромино — долине реки Ромино.

Глубокая долина полукружием опоясывает Каер Мелин с востока и лишь затем на юге соединяется с Хабренским заливом. Всякий полководец сочтет ее естественной дорогой в самое сердце владений Артура.

Юные предводитель знал эту долину как свои пять пальцев и понимал, что враг увидит в ней его слабость. Однако гений Артура состоял, в частности, в удивительном умении читать землю.

Ему довольно было раз взглянуть на местность, чтобы запомнить ее: каждый пригорок и впадину, каждый ручей и озерцо, каждый бугорок и ложбинку, косогор и стоячий камень. Он знал, где безопасный брод, где кустарник гуще всего, где встречаются потайные тропы и куда они ведут. Он знал все древние стежки, по которым можно проехать незамеченным, за какой горушкой можно укрыться, в какой балке спрятаться, где сама природа воздвигла укрепления, где лучше наступать, где отходить, где устроить засаду...

Все это и более Артур мог прочесть в складках и морщинах земли. Земля говорила с ним, охотно раскрывая свои тайны его зорким глазам.

Вот как я очутился на склоне холма над бродом через Ромину с кустом боярышника в руке среди так же замаскированных воинов. По другую сторону долины залег укрытый невысоким травянистым валом Кай со своими бойцами. С севера расположился другой отряд, еще один с юга — и так вдоль всей долины.

Время шло. Я смотрел то на тени от облаков, бегущие по соседнему склону, то на юг, вдоль извилистой долины, силясь уловить стук копыт и гадая, что задержало Морканта. Быть может, он все же раздумал идти через Глин Ромино?

Ветер переменился, теперь он дул с севера, так что мы бы все равно ничего не услышали, даже если б Моркант уже и вступил в долину. Почему старого льва все еще нет?

Может быть, он проехал дальше по побережью, чтобы напасть на нас с запада? Или пересек Ромино и отклонился дальше к востоку, выбрав для нападения одну из речушек поменьше? Может быть?.. Я не успел закончить мысль, потому что в этот миг я его различил: быстрый, рокочущий грохот бьющих в землю копыт.

Я вытянул шею и стал вглядываться сквозь куст. Еще мгновение, и я увидел воинов Морканта, скачущих по долине. Они ехали в беспорядке, захлестнув всю долину людским потоком. Не войско — толпа.

В этом-то и была вся суть. Моркант настолько не сомневался в успехе, так верил в свои превосходящие силы, что не удосужился выстроить войско в боевом порядке. Он рассчитывал накатить на дружину Артура, как волна накатывает на берег, и смести нас своей громадой.

Я смотрел, как беспорядочный поток катится по долине, и во мне разрасталось алое пламя гнева. Глупец! Моркант не ставит Артура ни в грош. В своем презрении он даже не посчитал разумным построить войско. Да, дерзость ослепляет, гордыня делает глухим.

Я видел все и больше не думал, что нас семьдесят против трехсот. Господи Иисусе, если мы падем сегодня, дай нам умереть с честью, как пристало воинам.

Первые всадники достигли брода. Кто-то сразу направил коней в реку, кто-то остановился попить — бессмысленное отребье, жалкое в своей наглости. Гнев все сильнее разгорался во мне.

Как только большая часть дружины перешла брод, пронесся могучий клич, всесокрушающий клич, клич, от которого содрогнулось самое основание земли: "АЛЛИЛУЙЯ!"

Я поглядел и увидел Мерлина. Он одиноко стоял на холме, воздев руки над головой, и плащ его развевался по ветру. В этот самый миг из-за долины грянуло ответное: "А-л-л-и-л-у-й-я!"

Раскатилось эхо: "Аллилуйя!.. Аллилуйя!"

Я тоже кричал что есть сил, и воины рядом со мной кричали: "Аллилуйя!"

Крики неслись теперь со всей долины, и эхо, как набат, звенело снова и снова. "Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!"

Результат не заставил себя ждать. При первом громком крике войско остановилось. Крики "Аллилуйя!" неслись со всех сторон. Воины вглядывались, ища врагов, но никого не видели. А теперь и эхо взяло их в кольцо, гремело со всех сторон... "Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!"

Войско Морканта дрогнуло. Передовые поскакали назад через ручей, прямо на тех, кто еще медлил позади. Видя, что путь отрезан, другие поворотили в холмы. Человек двадцать скакали прямо на нас.

Мы ждали. Ближе... ближе...

С громким криком отбросили мы ветви боярышника: "Аллилуйя!"

Мы вылетели из засады с мечами в руках и принялись вытаскивать из седел ошеломленных всадников. Мы швыряли их на землю и разворачивали перепуганных коней вниз, на смешавшееся войско. Я глянул на другую сторону долины. За валом, где укрылся Кай и его воины, творилось то же самое.

Вопли, крики, вой — долина гудела от пугающих нездешних звуков. Рать Морканта в страхе перед невидимым, но неуязвимым врагом беспорядочно хлынула назад.

Завидев это, мы кинулись к лошадям, привязанным за гребнем холма. В следующее мгновение мы уже неслись с кручи на бегущих врагов. Моркант и Цердик стояли у брода, глядя, как мимо них потоком проносится воинство. Они в ярости призывали бегущих остановиться.

И тут в гуще врага возник Артур со своими одиннадцатью товарищами. Казалось, они просто выросли из-под земли вместе с конями.

Это было уже слишком. Цердик развернул коня и понесся вдогонку своим людям. Моркант в гневе уже не думал о себе, он поднял меч и поскакал на Артура. Двое столкнулись. Блеснула сталь, Моркант упал. Тело его скатилось в поток и осталось лежать неподвижно.

Борьба на этом не кончилась. В тот день мы лишь избежали смерти.

Как ни радовались мы, что идем по земле живых, возвращаясь в каер с последними лучами солнца, мы знали, что выиграли лишь один бой. Никто из нас не погиб, лишь двое были ранены. Цердик увел войско, почитай, без потерь: до конца весны он будет лечить уязвленную гордость, потом вернется мстить за отца. Те, кому на руку вражда, будут его поддерживать, и война не прекратится никогда.

Покуда бритты ведут междоусобную брань, к берегу снова пристанут корабли, вновь запылают селения. Тень будет расползаться все дальше и дальше. И саксы, как прежде, укрепятся на британской земле.

Это безумие, Мирддин! — выкрикнул Артур. — Не хочу, хоть режь!

— Вот и твой отец не хотел, — спокойно отвечал Мерлин. — Да и Утеру, что бы про него ни говорили, это тоже было не по душе. Но они себя заставили, заставишь и ты.

— Будто у нас нет других дел, кроме как истреблять братьев! Я потерял за этот месяц шестнадцать кимброгов. Шестнадцать! Слытишь?

— Весь мир тебя слышит, Артур.

— А все Урбан! Зачем он суется не в свое дело? Окажись он здесь, я бы... я бы... — Артур захлебнулся, не находя от возмущения слов.

— Преподнес бы ему его собственную голову на блюде? — с надеждой предположил Кай.

— И то мало было бы, — процедил Бедивер.

Мы сидели за столом в палатке Артура. Несмотря на поднятый полог, внутри было душно — заканчивался знойный, выматывающий день. Все устали и не наелись скудным ужином, так что настроение испортилось задолго до того, как разговор коснулся Урбана.

Вероятно, Артур был прав. Желание Урбана всех помирить только усиливало раздор. Честолюбивый епископ не обладал ни чутьем, ни талантом государственного мужа. Он не понимал, что за силы вступили в борьбу.

Для Урбана дело казалось простым: надо выбрать Верховного короля, который устроил бы всех. Если Артура не признают, власть над Британией должна достаться другому. Он не видел, как подрывает этим авторитет Артура. Не видел, что его стремление всех помирить затягивает войну.

Если бы церковь решительно встала на сторону Артура, смутьяны остались бы без поддержки. Более того, продолжать мятеж значило бы для них противостоять церкви. А так нерешительность Урбана давала надежду бунтовщикам. И война продолжалась.

Глава 12

Она началась весною, когда пал Моркант, — четыре года назад. Четыре года... Длись она и сто лет, мы были бы так же далеки от победы.

Цердик в стремлении отомстить за отца и алчный Идрис в надежде расширить унаследованные от Дунаута владения сплотили вокруг себя мятежных владык.

Они подняли возмущение против "Артуровой казны": подати на единую дружину Британии. "Он слишком много требует! — кричали они. — У него нет на это права! Если мы не заплатим, его люди нам отомстят. Он хуже любого сакса!"

Ложь, все ложь, но она давала им предлог объединиться против Артура, оправдывала их предательство. Более того, им удалось смутить таких людей, как Оуэн Виндду, Огриван и Райн, которые примкнули к мятежникам. Другие мелкие племенные вожди увидели здесь возможность расжиться награбленным добром и краденой славой.

Из друзей Артура только Кустеннин, Меуриг и Бан исправно снабжали его людьми и припасами. Горько, но даже возможные союзники — Мадок, Бедегран, Морганог и иже с ними — выжидали, кто возьмет верх. И все же мы кое-как держались благодаря бесстрашию Артура и щедрости его друзей.

Первый год дался нелегко. Борс с дружиной подоспел вовремя — если б не он, нас бы всех перебили. К осени второго года мы все до единого были уже закаленными бойцами. На третий год нам удалось перенести бои из владений Артура на земли Цердика. Теперь, в конце четвертого года, мы сражались чуть ли не через день. Да, мы выигрыш вали бои, но почти без отдыха и голодные, а это не всякий выдержит.

Если б не Борс, не знаю, что бы с нами было. Он поддерживал нас, пока мы осваивали воинское искусство. Вместе Артур и Борс вели *в бой последнюю надежду Британии, вместе спасали страну от неминуемого разгрома. И не раз, не два, а снова, снова и снова.

Мы не знали, сколько еще продержимся, но каждый день черпали силы во вчерашней победе и продолжали биться.

— Мы тесним их все лето, — сказал Артур. — Они должны сдаться. — Его мгновенный гнев прошел. Он вернулся к прежним мыслям, пытаясь определить, когда короли запросят пощады. — Еще год это длиться не может.

— Может и год, — заметил Бедивер. — Скоро осень. Они вернутся по домам собирать урожай и полагают, что мы сделаем то же самое. На зиму, как всегда, заключим перемирие.

— Ладно, пусть возвращаются к себе собирать урожай. Не будет им перемирия... — Он замолчал в задумчивости. Все мы, сидящие за столом, увидели, как вспыхнул свет в его голубых глазах — словно солнце из-за туч выглянуло.

— Что такое? — спросил Бедивер. — Что я такого сказал?

— Мы будем воевать с ними на их же собственных полях, — объявил Артур.

— Я не понимаю, чем это нам... — начал Кай, но Бедивер уже все понял.

Он увидел то же, что увидел Артур.

— Мы поскачем вперед!

— Сожжем их посевы!

— Пусть поголодают зиму, как голодаем мы!

Борс хлопнул ладонями по столу.

— Мне это по нраву!

Кай покачал головой.

— Все равно не вижу, чем это нам поможет.

Артур обнял Кая за мощные плечи.

— Если они потеряют свое драгоценное зерно, то на следующий год дважды подумают, прежде чем вновь затевать войну, — объяснил он. — Они вынуждены будут либо сдаться, либо закупать зерно в Галлии.

— А это дороговато, — промолвил Бедивер. — Только Цердик с его мошной может себе такое позволить.

— Да и он не очень-то после нынешнего года, — вставил Борс. Он хохотал и молотил кулаком по столу так, что звенели блюда и кубки. — Пусть Цердик поразмыслит об этом зимой, и весной его не очень-то потянет в драку.

— Славно сказано! — Артур одобрительно хлопнул себя по колену.

— Но я все равно не вижу, зачем нам голодать вместе с ними, — упорствовал Кай.

— Да? Ты можешь предложить что-то другое? — небрежно осведомился Бедивер.

Кай нахмурился.

— Не жечь урожай. Собрать его.

— Мы не землепашцы! — возразил Бедивер.

— Перековать мечи на орала? — хохотнул Борс.

Кай еще сильнее нахмурил лоб. Его зеленые глаза потемнели, как всегда, когда он подозревал, что над ним потешаются.

— Кай прав, — тихий голос Мерлина заставил умолкнуть смех. — Мы голодны. Жечь зерно — грех. Никто из нас не умрет, если его увидят с серпом в руках.

— Но мы не можем...

Радостный вопль Артура оборвав Бедивера на полуслове.

— Отлично! — Артур вскочил. — Дивно в своей простоте! Мы спасены!

Он замолотил Кая по спине, и тот, перестав хмуриться, недоверчиво улыбнулся.

— Мы соберем за них урожай... — начал Артур.

— И они позволят его унести? — Бедивер покачал головой. — Нет, пока хоть один из них способен держать копье.

— Мы соберем зерно, потому что они будут отбивать атаки злокозненного Борса и его несносных армориканцев. — Артур заходил вокруг стола широкими уверенными шагами, рубя воздух ладонью; мысли его неслись впереди нас всех. — А зимой, когда они будут голодными глазами смотреть на лошадей и собак, мы предложим им выкупить зерно. — Он помедлил для большей выразительности, и в голосе его зазвучала сталь. — А выкупом станет присяга на верность.

Мерлин мрачно улыбнулся и трижды стукнул по земле посохом.

— Молодец, Артур! Молодец! — Потом простер руку к Каю. — И ты молодец, Кай. Основательно подумал и крепко стоял на своем. — За хвалебными словами угадывалась чуть слышная ирония.

— Так ты согласен, Мирддин? Это и впрямь самый лучший план?

— Да, Артур, но и самые лучшие планы порой проваливаются.

— Думаешь, провалится? — спросил Бедивер.

— Неважно, что я думаю, — отвечал Мерлин. — Убеждать надо не меня, а ваших воинов.

— Что до этого, — заметил Артур, — любой из них охотно отложит меч на денек-другой.

— Даже если взамен надо будет приняться за серп и цеп? — Борс брезгливо скривился.

— Не тревожься, лорд Борс, — успокоил Артур, — ты не станешь касаться этих мерзких орудий. Ты со своими людьми будешь устраивать вылазки, набеги, все что угодно, лишь бы отвлечь этих псов, пока мы крадем их зерно.

— Вот это по мне! Клянусь Богом, Который меня сотворил, с этим я справлюсь.

Они тут же начали придумывать, как отвлечь мятежных королей и перевезти собранное зерно. Мерлин в обсуждении не участвовал. Он тихо вышел из шатра в ранние сумерки.

Я вышел следом. Мерлин стоял, глядя на последние алые отблески заката.

Я немного постоял рядом, потом спросил:

— В чем дело?

Мерлин не отвечал, по-прежнему глядя на небо и стаю ворон, еле- тавшуюся на ночлег к соседнему лесу.

— Поход за зерном окончится неудачей?

— По правде сказать, не знаю.

— Так в чем дело? Что ты увидел?

Он долго не отвечал, а когда ответил, слова его были такие:

— Корабли, Пеллеас, и дым. Я видел, как острые ладьи разрезали пену, и множество ног, плеща, вступало на берег. Я видел, как дым, тяжелый и черный, стелется по земле.

— Саксы?

Мерлин кивнул, по-прежнему не сводя глаз с неба.

— На севере... Думаю, Эборак пал.

Эборак пал перед саксами? Мы ничего об этом не слышали. Впрочем, я не сомневался в словах хозяина! время покажет, что он был прав.

— Что делать?

— Что делать? — Он повернулся ко мне, и золотистые глаза вспыхнули внезапным гневом. — Подавить бессмысленный мятеж! Безумие! Мы рвем друг друга в клочья, а саксы нагло захватывают нашу землю. Этому надо положить конец.

Он повернулся и пошел вниз, к ручью, но через несколько шагов остановился и глянул через плечо.

— Удастся ли поход за зерном? — крикнул он и сам себе ответил: — Молись, Пеллеас! Изо всех сил молись, чтобы он удался. Не то саксонское племя пустит средь нас корни.

Жители селения молча и зло смотрели, как воины Артура укладывают на телегу последний мешок с зерном. Когда погонщик с бодилом подошел развернуть волов к дороге, старик — один из крестьян, наблюдавших за погрузкой зерна, — шагнул вперед и встал перед Каем.

— Несправедливо забирать все, — произнес крестьянин. — Оставьте нам хоть немного.

— Жалуйся своему господину, — резко отвечал Кай. — Виноват Цердик.

— Мы будем голодать этой зимой. Если вы ничего нам не оставите, мы умрем.

— Так умирайте! — крикнул Кай, вскакивая на коня, и уже из седла крикнул: — Скажу правду: мы бы не тронули ваше зерно, если б Цердик не нарушил клятву и не взбунтовался против Артура. А так мы забираем лишь то, что нам было обещано.

С этими словами он развернул коня и потрусил вслед за телегой.

Как и в других селах, никто не пытался нас остановить, но это ничего не меняло. Довольно было молчаливого осуждения в глазах. Мы все чувствовали себя варварами.

— Потерпите еще немного, — твердил Артур. — Скоро все кончится, и война останется позади.

Только неизменные заверения Артура и поддерживали в нас силы. Так, селение за селением, по три, по четыре за день, мы быстро собирали годовой урожай ячменя и пшеницы, а заодно угоняли скот — быков, овец и коров. Борс хитроумными вылазками отвлекал на себя войско мятежных лордов.

Да, все получалось. Может быть, даже слишком хорошо. Наверное, нам следовало задуматься над этим.

Впрочем, когда Цердик и мятежные лорды наконец поняли, что к чему, зерно уже лежало за стенами Каер Мелина. По правде сказать, мы не смогли разместить все — не хватило амбаров, и отвезли добрую часть Меуригу, а то, что и он не смог взять, высыпали грудами во дворе и накрыли воловьими шкурами.

В тот год дожди начались рано, когда последние телеги еще вползали на холм к каеру. Воины, сопровождавшие обоз, спасаясь от дождя, поскакали к воротам. Там их приветствовал Артур.

— Ну вот и все, — промолвил он некоторое время спустя, когда последний воз, раскачиваясь, въехал в ворота. Предводитель смотрел на холмы и не шелохнулся, когда Бедивер подошел и встал рядом.

— Вот и конец, — сказал Артур.

— Надеюсь, — Бедивер медленно покачал головой.

Артур повернулся к нему.

— Что ты так хмуришься?

— Честно признаюсь, Артур, мне стыдно.

— А ты предпочел бы умереть? — рявкнул Артур. — Попроси Цердика, он не откажет.

— Нет-нет, — примиряюще отвечал Бедивер. — Согласен, что это нужно. Ради Бога, Артур, я все понимаю, хотя мне это не по душе. И еще, мне будет спокойней, когда возвратится Борс.

— Он запаздывает, вот и все. — Артур махнул рукой и пошел туда, где разгружали возы. Промокший мешок соскользнул на землю перед Артуром, лопнул, и зерно золотым потоком посыпалось к ногам предводителя.

Он мгновение смотрел на рассыпанное зерно, и лицо его медленно багровело.

— Подберите! — зло выкрикнул Артур. Воины, сгружавшие зерно, удивленно подняли головы. — Подберите все, слышите! Я не позволю сгубить ни одного зернышка! — Он стряхнул пшеницу с сапог и пошел прочь.

Да, Борс запаздывал. Это тревожило всех. Он должен был вернуться два дня назад, но до сих пор не прислал никаких вестей, и мы уже гадали, не случилось ли с ним чего.

Шли дни. Артур изводился, как и мы все. Рис, арфист Борса, пел каждый вечер, стараясь поднять наш дух. Увы, усилия его не трогали раздраженных, невнимательных слушателей.

— Я еду за ним, — объявил как-то вечером Артур. — Видит Бог, мы не можем больше сидеть и ждать.

Наступило темное промозглое утро. За окошком клубился густой туман. Артур отобрал себе двадцать воинов. Когда они седлали коней, из-за ворот долетел крик:

— Откройте! Впустите Тегала!

Ворота тут же распахнулись, и всадник — дозорный из пограничной башни — остановил коня, соскочил на землю. Его тут же окружила толпа.

— Что случилось? — спросил Артур, протискиваясь к Тегалу.

— Государь мой, сюда движется войско.

— Сколько людей?

— Пятьсот.

— Цердик! — Голос Артура разил, как меч. — Ладно, сегодня все решится раз и навсегда. К оружию! Мы поскачем навстречу.

Каер охватила суматоха — дружинники надевали доспехи и седлали коней. Однако скакать нам в тот день не пришлось. Мы даже не успели выехать за ворота каера.

В то время как дружина строилась во дворе (следуя римскому обычаю, мы выезжали на битву стройными рядами), появился гонец от Цердика. В правой руке он вез ветку ивы — знак, чтобы его не трогали.

— Пусть въедет, — сказал Артур. — Послушаем, что он скажет.

Ворота отворились, всадник въехал. Артур встал перед ним.

— Не трудись спешиваться, — сказал предводитель. — Говори, что тебе велено. Что хочет сказать нам Цердик?

Гонец удивленно поднял брови, как будто мы должны были знать причину его появления.

— Лорд Цердик спрашивает позволения подойти к крепости.

— Зачем?

— Чтобы говорить с тобой.

Прежде чем ответить, Артур взглянул на Бедивера и Кая. Никто из них не возразил, и он ответил:

— Скажи Цердику, что я разрешаю ему подойти к крепости. Он может взять с собой трех советников, но не более.

Гонец склонил голову и, развернув коня, поскакал обратно.

Мы ждали Цердика на укреплении, туман каплями собирался на плащах и волосах. Довольно скоро мы увидели, как войско Цердика и мятежных вождей переваливает через дальний холм и начинает переход через долину перед нашей крепостью.

— Он привел их всех, — выдохнул Кай, — до последнего пса.

— Что ж, — сказал Артур, — пусть все решится сегодня.

Мерлин тоже стоял на стене, но он промолчал.

У подножия холма войско остановилось. Мы ждали. Четыре всадника отделились от остальных и начали подниматься по склону. Через некоторое время мы смогли их разглядеть: рядом с Цердиком ехали двое его союзников, Идрис и Маглос, а между ними — кто-то третий.

Лишь через несколько мгновений мы поняли, кто это, а как только поняли, все стало ясно.

— Борс! — вскричал Кай. — Господи Боже, у них Борс!

Увы, это была правда. Между Идрисом и Маглосом ехал Борс со связанными за спиной руками. Воины глухо зароптали, но Артур быстрым взмахом руки заставил их умолкнуть.

Все четверо подъехали к воротам и остановились.

— Здрав будь, Артур! Приветствую тебя, — дерзко воскликнул Цердик. — Так-то ты встречаешь своих повелителей: за закрытыми воротами с мечом в руке?

— Я согласился тебя выслушать, — холодно ответил Артур. — Так что довольствуйся этим и не жди гостевого кубка из моих рук.

Цердик глумливо хохотнул.

— Думаешь, в моих привычках принимать гостеприимство воров и подлецов?

— Я убью его, — процедил сквозь зубы Кай.

Артур словно не слышал оскорблений.

— Если тебе есть что сказать, Цердик, говори, я слушаю.

— Я хочу предложить тебе сделку... — начал Цердик.

— Нет, Артур! Не соглашайся! — выкрикнул Борс. Маглос резко ударил его ладонью по лицу. Из разбитой губы хлынула кровь.

— Еще раз тронешь его, — грозно предупредил Артур, — лишишься руки.

— Побереги свои угрозы, предводитель Артур, — фыркнул Цердик, — не ты здесь командуешь. Сделка такая: украденное зерно за жизнь твоего приспешника. Я предлагаю только раз. Что скажешь? Я подожду, пока ты спросишь своих советников, но предупреждаю — не заставляй меня ждать долго.

— Коли так нетерпелив, отвечу сразу. Слушай меня: можешь убить Борса и его дружину, если таково твое намерение, ибо я поклялся, что никто из вас не получит и зернышка, кроме как при одном условии.

Улыбка сошла с лица Цердика. Он повернулся и быстро посовещался с союзниками.

— Что за условие? — спросил Цердик.

— Присягните мне на верность и заново поклянитесь оказывать мне помощь. Когда вы внесете подать в военную казну Британии, я верну ваше зерно.

— Никогда! — взвыл Цердик. — Никогда я не присягну тебе!

— Тогда ты не получишь зерна.

— Я убью его! — Цердик ткнул пальцем в Борса.

— Делай с ним, что хочешь. Я меняю зерно только на верность и обещанную дань.

— Ты ценишь зерно больше его жизни? — недоверчиво вопросил Идрис.

— Я ценю жизнь друга не меньше собственной, но еще выше ценю Британию. Войне пора положить конец, — Артур говорил смело и решительно. — Зерно останется здесь, пока вы не поклянетесь мне в верности.

— Так подавитесь им! — вскричал Цердик. — Я сожгу эту крепость до основания.

— А что будешь говорить своим людям, когда зимой им начнет сводить животы? Когда их дети начнут умирать с голоду? — Голос Артура был холоден, как могила.

Идрис и Маглос сморгнули — они не собирались поддерживать Цердика в ущерб своим людям. Полагаю даже, они устали от войны и хотели положить ей конец.

— Ну, Цердик? Я жду. Каково твое слово?

Цердик извивался от нерешительности.

— Ты проиграл, Цердик, — выговорил Борс, шевеля окровавленными губами. — Покорись с честью.

— Нет! Я могу сражаться. Мы победим вас и заберем свое.

— Мы сражались все лето, Цердик, и каждое лето четыре года подряд. Говорю тебе: войне конец.

— Нет, покуда у меня есть силы проклинать тебя, негодяй!

Холодало, туман перешел в редкую морось. Идрис и Маглос беспокойно переглянулись. Они замерзли и пали духом. Терпение их истощилось, они хотели одного: скорее с этим покончить.

— Сударь, — начал Идрис, — у нас нет иного выбора, кроме как покориться.

— Он прав, — поддержал Маглос. — Покончим с этим здесь и сейчас.

— И вы против меня? Что ж, идите. Забирайте своих людей. Я буду биться один. — В глазах Цердика сверкнула ненависть и... внезапное вдохновение. — Что скажешь, бастард Британии? Сразишься со мной? Или ты и впрямь такой трус, как о тебе говорят?

— Я не боюсь сразиться с тобой, Цердик.

— Так выходи из-за стен и сразимся.

— Нет, Артур, — сказал Кай, — позволь мне сразиться вместо тебя.

— Успокойся, брат, — отвечал Артур, — все будет хорошо.

— Ты не будешь с ним биться, — вставил Бедивер. — Он уже разбит. Идрис и Маглос от него отступились. Он проиграл.

Артур решительно мотнул головой.

— Он этого не понял. Я не отпущу его отсюда плести новые козни. Те, кто поддержал Цердика, должны увидеть, что проиграли. Или мне присягнут все, или никто. — С этими словами предводитель повернулся к Цердику. — Я сражусь с тобой, Цердик. Победишь — получишь назад зерно. Но если победа будет за мной, ты присягнешь мне на верность. Согласен?

— Согласен, — поспешно ответил Цердик. — Начнем.

По приказу Артура ворота Каер Мелина открылись, во двор въехали Цердик, Идрис, Маглос и Борс.

— Развяжите его, — сказал Артур.

Идрис вынул кинжал и разрезал веревку на руках Борса.

Артур сел на коня, взял меч и щит и крикнул всем стоящим вокруг него:

— Слушайте меня, кимброги! Если я паду, пусть никто не поднимет руку на Цердика. Пусть никто не мстит за меня. Клянитесь, что так будет.

Воины отвечали в один голос:

— Да будет, как ты сказал.

Артур взял поводья и повернулся к Цердику, занявшему место с другой стороны двора.

Бедивер повернулся к моему хозяину.

— Мирддин, останови его. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— О нет, из этого выйдет много всего хорошего. Если Артур победит, он получит Британию. Полагаю, ради такой награды стоит рискнуть.

Бедивер воззвал ко мне, но я знал: если уж Мерлин что решил, его не переубедишь — легче уговорить гору вырвать свои основания или реку потечь вспять.

— Пусть будет, что будет, Бедивер, — сказал я. — Верь.

— Я верю в Артура, — отвечал он, — но очень не доверяю Цердику.

Соперники повернулись лицом друг к другу. Мы встали вокруг кольцом. Пошел дождь, мы стояли молча, ожидая начала смертельной схватки.

Вот как это было.

Цердик пускает лошадь вперед и рысью едет вдоль внутренней стороны кольца, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Артур делает то же, и они кружат, кружат, кружат, примеряясь один к другому.

Внезапно Цердик поворачивает коня и вылетает на середину двора, но ему не удается застать Артура врасплох — тот дергает поводья и мчится навстречу Цердику.

Звон сшибки отдается в наших ушах. От удара сотрясается земля под ногами. Цердика отбрасывает в седле. Всадники разъезжаются. Цердик снова начинает кружить. Лицо его напряжено, сосредоточено.

Как и прежде, они кружат друг за другом, потом поворачиваются и несутся навстречу на полном скаку.

Воздух трещит от силы их столкновения. Сверкают мечи. Вот Артур покачнулся в седле. Лошадь Цердика падает на колени, и король летит на землю.

Кимброги вопят от радости. Они думают, Артур победил. Но Цер- дик на ногах, в руке его меч, щит наготове. Лицо его сумрачно: Артур оказался сильнее, чем он думал.

В глазах Цердика ненависть, но теперь к ней примешивается страх.

Артур легко соскальзывает на землю. Он наступает на противника.

Они сближаются. Цердик с диким криком кидается на Артура, заносит меч и рубит, рубит, рубит в безумном остервенении. Артур отражает удары щитом.

С каждым ударом меч Цердика все глубже врубается в щит. Летят щепки, металл не выдерживает. Вот разлетелась бляха, теперь обод. Обломки падают на землю.

Артур!

Могучим усилием Цердик заносит меч над головой и обрушивает вниз. Разбитый щит Артура разлетается пополам. Цердик снова размахивается — и наносит удар.

Артур отбрасывает остатки щита. Рука его окровавлена. Цердик мечом рассекает воздух, метя в незащищенную грудь Артура.

Берегись!

Но Артур быстрее Цердика. Меч Британии встречает в воздухе клинок Цердика. Слышен звон, словно молот ударил о наковальню.

Удар так силен, что меч в руке Цердика дрожит. Артур бросается на врага, опрокидывает его. Цердик падает на спину, выбрасывая вперед меч, чтобы защититься от града ударов.

— Сдавайся, Цердик! — кричит Артур, вздымая над головой меч Максена.

— Никогда! — дерзко кричит Цердик и, взмахнув мечом, ранит Артура в бедро.

С громким стоном Артур обрушивает на него меч. Клинок, словно молния, рассекает серое небо и разделяет воздух. Цердик закрывает голову щитом. Удар приходится прямо по бляхе, и рука Цердика не выдерживает. Стальной обод щита бьет Цердика по лбу, и тот падает замертво.

Бой окончен.

Но радостных воплей не слышно. Никто не приветствует криками победу Артура. Тишина висит над толпой. Ибо мы видели то, чего еще не видит Артур.

Он поворачивает и победно вскидывает клинок. И видит: Меч Британии разлетелся на куски.

Глава 13

Артур сильно горевал о мече Максена. Да, он получил Британию — после поражения Цердика мятежные вожди заключили с ним мир. Но Артура это не утешало. Причина была проста: он чувствовал, что с Мечом Британии утратил и законное право на престол. Ерунда, конечно, в чем и убеждал его Мерлин, но Артур ничего не слушал.

Так что для него зима выдалась долгая, да и для всех нас тоже.

— Так продолжаться не может, — в отчаянии воскликнул однажды Мерлин. — Гляньте на него! Сидит и воет, как пес, которого прогнали от очага. Если так пойдет дальше, его тоска отравит все королевство.

Дело шло к солнцевороту, близилось Рождество. Я сказал об этом и добавил:

— Может быть, праздничный пир его ободрит.

— Ему нужен не пир, а другой меч.

— Так добудем ему меч.

Мерлин хотел уже ответить, но внезапно замолк. Некоторое время он сидел, склонив голову на бок, и вдруг выпалил:

— Да! Это-то мы и сделаем! Спасибо, Пеллеас! В грядущие годы вся Британия восхвалит тебя!

Прекрасно, но в следующие два дня я пожалел, что раскрыл рот.

Ледяная мгла кутала холмы и плыла над нашими голосами. Мы ехали по длинной, петляющей лощине. Северный ветер, по счастью, дул еле-еле, но и он пробирал до мозга костей. Лошади брели по глубокому снегу, выпуская облачка пара. Я прятал руки под седло, грея их о теплую конскую спину. Артур и Мерлин ехали впереди, с головы до ног закутанные в длинные меховые плащи.

За весь день мы лишь раз видели солнце уже под вечер, когда въезжали на крутой, заросший вереском холм. Облака на западе разошлись, и нам предстал багровый садящийся диск.

Мы были в дороге четвертый день, а не покрыли и половины намеченного пути. Все приуныли, однако свет пробудил надежду: последние умирающие лучи осветили селение внизу, в долине. По крайней мере нам не придется спать на голой земле.

— Мы попросимся на ночлег, — сказал Мерлин. — Давно мне не случалось петь за свой ужин. Уж в эту-то ночь я не намерен оставаться голодным.

Я ничуть не тревожился, зная, что пение Мерлина всегда заслужит награду.

— С голоду не умрем, — мрачно заметил я. — Если ничто другое не поможет, я сам спою!

Артур рассмеялся. Впервые за весь день у нас потеплело на сердце.

Облака затянули просвет, в ложбине стало темно. Ледяной ветер задул сильнее. Мы пустили коней рысью и направились к поселку.

У кучки каменных домишек на берегу чистого ручья нас встретил большой черный брехучий пёс. Мы остановили коней и стали ждать, когда кто-нибудь выйдет на лай. И впрямь, вскоре появилась девочка лет шести-семи от роду с каштановыми косами.

Она обняла пса за шею:

— Тише, Тиран!

Пес замолчал, и Мерлин, нагнувшись в седле, обратился к девочке:

— Добрый день, дитя мое.

— Кто вы? — простодушно спросила она, глядя на обернутую в ткань арфу, притороченную к седлу Мерлина. Удивительно, но дети всегда первым делом замечали ее.

— Мы путники, голодные и замерзшие. Найдется нам место у вашего очага?

Девочка не ответила, но бегом бросилась назад в дом. Я услышал ее крик в то мгновение, когда она исчезала за воловьей шкурой, висящей в дверном проеме: "Эмрис! Эмрис здесь!"

Мерлин изумленно покачал головой.

— Неужто до этого дошло? — удивился он. — Даже малые дети знают меня в лицо.

— В здешних местах не так много арфистов, — предположил Артур, указывая на сверток за седлом Мерлина. — А Эмрис и вовсе один.

— Мне не по душе, что весь остров знает о каждом моем шаге.

— Брось тревожиться, — весело отвечал Артур, — беды здесь нет. — Он потянулся в седле и взглянул на быстро темнеющее небо.

Поднявшийся ветер по-волчьи завывал в холмах. — Хоть бы кто-нибудь нами заинтересовался.

Желание его исполнилось. Через мгновенье каменистый двор наполнился людьми. Хозяин дома (его звали Бервах) ласково приветствовал нас.

— Недобрый день для путешествия, государи мои. Садитесь к огню, прогоним холод из ваших костей. Мясо на вертеле, брага в мехах.

— Мы принимаем приглашение, — отвечал Мерлин, слезая с седла, — и отплатим за твою доброту.

Бервах широко улыбнулся щербатым ртом.

— Не говори так! Эмрис не платит за ночлег под кровом Берваха ап Гевайра.

Тем не менее глаза его невольно устремились на арфу, и улыбка сделалась еще шире.

— И все же ты получишь свою награду, — пообещал Мерлин. Он подмигнул мне, я отвязал арфу от седла и взял в руки. Наших лошадей отвели в конюшню.

— Недобрый день для путешествия, — повторил Бервах, когда мы, пригнувшись, входили под низкую крышу. — Ветер пробирает до костей. Заходите, друзья, и будьте как дома.

Артур шагнул к большому очагу, целиком занимавшему стену. Он встал и протянул руки к огню, вздыхая от приятного ощущения тепла.

Бервах мгновение смотрел на Артура, и в глазах его поблескивало любопытство.

— Сдается мне, я должен знать твоего спутника, — сказал он Мерлину, пытаясь таким образом вытянуть у него имя. Когда Мерлин не клюнул на наживку, Бервах добавил: — И все же я вижу его впервые.

Во взгляде Мерлина боролись гордость и осторожность. Он опасался раскрывать имя Артура — мы были в чужой земле, а у юного предводителя еще оставалось немало врагов. С другой стороны, Мерлин хотел, чтобы Артура узнали, понимая, что однажды ему понадобится любовь и уважение народа.

Борьба была недолгой. Победила гордость.

— Коли ты спрашиваешь, — отвечал Мерлин, — я скажу, кто стоит перед твоим очагом: Артур ап Аврелий, предводитель Британии.

У Берваха глаза полезли на лоб.

— Я с первого взгляда угадал знатного господина. — Он медленно кивнул, потом, пожав плечами, вновь повернулся к нам. — Слыхал я

о предводителе Артуре, только не думал, что он так молод. Ладно, я загораживаю вам очаг. Встаньте ближе, а я принесу согревающее питье.

Было видно, кто из двоих для Берваха важней.

Мы встали рядом с Артуром. Пламя весело пылало под длинным вертелом, сгибавшимся под тяжестью огромной ляжки. Аромат дичи наполнял просторное помещение. Дым висел густыми клубами и медленно просачивался через плотную тростниковую кровлю. На краю очага пеклись ячменные хлебы.

Жили тут явно в тесноте, да не в обиде. В дом набились соседи со всей деревни, они взволнованно переговаривались вполголоса. Бервах достал роги для питья, а народ все валил, так что казалось, яблоку уже некуда упасть. А люди по-прежнему шли и шли: мужчины, женщины, дети — все население деревни.

Женщины стучали деревянной и глиняной посудой. Переговариваясь вполголоса, они быстро и ловко собрали импровизированный пир. Ясно было, что никто не хочет пропустить посещение Эмриса. Никто и не пропустил.

Бервах ап Гевайр встал по крайней мере на эту ночь вровень с любым из владык Острова Могущественного, ибо сегодня Эмрис спал под его кровом. Все, что случится в эту ночь, будет помниться и обсуждаться, отсюда пойдет отсчет последующих событий. Внукам и правнукам расскажут, что Эмрис проезжал через селение, останавливался в нашем доме, ел нашу пищу, пил наш мед и спал у этого самого очага.

А еще он пел! О да, он пел...

Мерлин прекрасно понимал, чего от него ждут. Несмотря на усталость, желание поесть и забыться сном, он решил уважить хозяев.

Итак, после трапезы — она оказалась не хуже, чем в иных домах побогаче, — Мерлин сделал мне знак подать арфу. Я, конечно, настроил ее и подал ему под возгласы восторга и вздохи удовольствия.

— Будь я король, — объявил Мерлин громко, чтобы все слышали, — мне и то не удалось бы поесть сытнее. Но, раз я не король, то должен по мере сил отблагодарить за гостеприимство.

— Прошу, будь нашим гостем и не думай, что должен нам платить. Но, — серьезно произнес Бервах, помолчал и внезапно улыбнулся во весь щербатый рот, — коль тебе угодно скрасить пеньем дорожные тяготы, мы, так и быть, потерпим.

Мерлин от души рассмеялся.

— И снова я твой должник. И все же мне будет приятно, если ты выслушаешь песню — ради меня.

— Ладно, раз уж тебе так хочется, но только короткую. Неохота нам слишком утомляться из-за тебя.

Мерлин спел "Детей Ллира", длиннейшую, весьма замысловатую песнь дивной и страшной красы. Я слышал ее дважды: первый раз в лагере Аврелия, второй — при дворе короля Бана. Но Мерлин пел по-особому.

В недвижном воздухе тянулись серебряные нити мелодий, и голос Мерлина вплетал в них свой напев, повторяя стародавние слова. Слова! Каждая нота, слово, дыхание рождались в жизнь заново: яркие и свежие, тварные, цельные, беспорочные, незапятнанные.

Слышать его пение... О, слышать его пение значило присутствовать при рождении живого. Песня была живой!

Столпившиеся в ту ночь под кровом Берваха слышали творение истинного барда, как мало кому доводилось слышать. И они радовались, как мало кто радовался в то скорбное время.

Когда песня смолкла и Мерлин отложил еще трепещущую арфу, уже стояла глухая ночь; казалось, вечер пролетел в мгновение ока, в одно сердцебиение. Думаю, так оно и было — покуда Мерлин пел, мы, слушающие, выпали из времени и унеслись туда, где оно над нами не властно.

Под звуки пения мы дышали воздухом Иного Мира, наполненного жизнью более совершенного рода.

Мерлин обладал этим даром; полагаю, здесь он был подобен отцу.

— Теперь я знаю, как пел Талиесин, — сказал я позднее, когда мы остались вдвоем.

Он решительно покачал головой, и в углах его рта собрались печальные складки.

— Талиесин был столь же даровитей меня, как зрячий зорче еле порожденного. Нечего и сравнивать.

На следующее утро, перед самой зарей, мы распрощались с Бервахом и прочими жителями деревни, которые собрались во дворе, чтобы нас проводить. Когда мы садились на коней, матери стали протягивать Эмрису детей, прося благословить их. Мерлин благословил, но было видно, что он расстроен.

Мы молча проехали вниз по лощине. Только в полдень, когда мы сделали привал, чтобы напоить лошадей и поесть самим, Мерлин открыл, что его тяготит.

— Нехорошо это, — пробормотал он. — Я не святой, чтобы благословлять детей.

— Что за беда? — сказал я. — Людям надо на кого-то смотреть.

— Так пусть смотрят на Верховного короля! — не подумав, вскричал Мерлин. Артур скривился, словно в него метнули нож.

— Нет... нет, — поспешно сказал Мерлин. — Я не о том. Прости, Артур. Ты тут ни при чем.

— Я понял, — сказал Артур, но выражение боли осталось на его лице. — В конце концов я еще не король.

Мерлин печально покачал головой.

— Да, враг расставил коварную ловушку. Здесь западня, и надо идти осторожно.

Печальный дух разговора, подобно темным дождевым облакам, висел над нами до самого конца путешествия — пока мы не прибыли в Инис Аваллах.

Вид Стеклянного Острова обрадовал наши сердца. В чертогах Короля-рыболова нас ждали питье, еда и тепло, благословенное тепло. И хотя ледяной ветер хлестал замерзшее тело, вышибая слезы из глаз, мы, подбадривая коней, быстро летели по склону к озеру. Артур кричал во всю глотку от радости, что достиг цели.

Озеро и соленые топи не замерзли, и сюда слетелись зимовать утки всевозможных пород. Проносясь вдоль озера, мы вспугивали их целыми стаями.

Хотя рощи опустели, а деревья стояли голые и безжизненные, белоснежный покров на земле придавал острову вид поистине отлитого из стекла. Внезапно сквозь облака проглянуло вечернее солнце и залило рассыпчатым светом Тор: сияющий маяк на фоне ненастного неба.

Однако на подъезде к дамбе Мерлин остановил коня и сказал:

— Сегодня мы попросимся переночевать в монастыре.

Я повернулся к нему, не веря своим ушам. Зачем ночевать в монашеской келье, если сразу за озером — роскошь королевских палат? Мы и оглянуться не успеем, как будем там!

Не успел я выразить свое изумление, как Мерлин повернулся к Артуру:

— Меч, который тебе предстоит получить, близко. Ты проведешь ночь в святилище Спасителя Бога, молясь и готовясь к тому, чтобы его принять.

Артур выслушал эти слова без вопросов, и мы поворотили коней к аббатству у Храмового холма. Настоятель Элдофф ласково нас приветствовал и пригласил согреться у очага. Он благословил Артура, которого сразу узнал, хотя никогда прежде не видел.

— Разумеется, мы будем рады принять вас под своим кровом, — сказал он, вкладывая нам в руки кубки с подогретым вином, — но вас, наверное, ждут Аваллах и Харита.

— Они не знают, что мы едем, — ответил Мерлин.

— Вот как?

— Мы скоро их увидим, но прежде должны исполнить одно дело.

— Ясно.

— Артур приехал сюда, чтобы посвятить себя спасению Британии.

Элфодд поднял брови.

— Неужто? — Он с новым интересом взглянул на Артура.

— Да, — твердо ответил тот.

— Мы хотели бы провести ночь в святилище, — объяснил Мерлин.

— Как угодно. Я не возражаю, только там холодно и негде развести огонь.

— Это ничего.

Мерлин и аббат немного поговорили о делах королевства, Артур время от времени вставлял слово-другое, но я заметил, что предводитель поглядывает на дверь, словно ему не терпится идти. Наконец Мерлин встал.

— Спасибо, что напоил-накормил. Мы бы посидели еще, но нам пора за дело.

— Как сочтете нужным. Не смею вас задерживать.

Мы откланялись и вышли во двор. Небо почти потемнело, вновь набежавшие облака скрывали закатное солнце.

— Вот святилище. — Мерлин указал рукой на белую церковку на вершине ближайшего холма. — Иди и бди.

— Ты со мной?

Мерлин легонько покачал головой.

— Не сейчас. Может быть, потом.

Артур серьезно кивнул, повернулся и пошел по склону к святилищу. Мне подумалось, что слова Мерлина о бдении, молитве и подготовке, о том, чтобы посвятить себя Британии, начали на него действовать, унимая душевные терзания, вызванные утратой меча Максена.

— Все прекрасно, Пеллеас, — тихо произнес Мерлин, провожая Артура взглядом. — Побудь с ним сегодня, а я вернусь на рассвете.

Лошади стояли рядом. Он вспрыгнул в седло и тряхнул поводьями. Я прошел несколько шагов следом.

— Куда ты?

— Устроить, чтобы Артур получил свой меч, — крикнул Мерлин через плечо и галопом поскакал прочь.

Мы провели вместе долгую, холодную ночь, я и Артур. Я кое-как уснул, завернувшись в плащ. Артур стоял на коленях перед алтарем, склонив голову, скрестив руки на груди.

В какой-то миг я заворочался, думая, что уже утро, и увидел зрелище, которого не забуду по гроб жизни. Небо снаружи расчистилось, и по-зимнему яркая луна засияла в крестообразное окошко над алтарем.

Артур стоял на коленях в озере света — все в той же позе, в какой я видел его, засыпая: голова опущена, руки на груди. Я думал, что он уснул. Однако, пока я смотрел, предводитель Британии поднял лицо и подставил его свету, воздев руки, словно стремился обнять лучащийся сноп.

Артур стоял так неимоверно долго. Голова вскинута, руки раскрыты, весь он омыт серебристым светом и тихо-тихо молится.

Вся церковь наполнилась такой тишиной и покоем, что я понял: это священный знак. Я не сомневался, что Артур говорит сейчас с Самим Христом и Тот озаряет его светом Своей благодати. Сердце мое едва не разорвалось, я понимал, что сподобился узреть чудо.

Чуть позже снаружи донесся тихий свист. Я встал и вышел навстречу Мерлину. Тот вел в поводу лошадей.

— Пора, — сказал он. — Зови Артура.

Я поднял глаза. На востоке всходило солнце. Луна, столь яркая мгновение назад, тускло белела на светлеющем небе. От холодного ветра я окончательно проснулся и пошел в церковь звать Артура. При звуке своего имени он встал и вышел наружу.

Мы сели на коней и молча направились вдоль озера к дамбе. Мир казался только что сотворенным, хрупким и в то же время неуязвимым в своей красе: чистый белый снег под ногами и синее-синее небо над головой... окаймленная тростником черная озерная гладь... алое золото встающего на востоке солнца...

Я думал, мы отправимся прямиком к Тору, но перед дамбой Мерлин свернул и продолжил путь вдоль озера. Он остановился у купы облетевших ив. Здесь мы спешились. Мерлин повернулся к неподвижной воде и указал на заросший камышом берег.

— Там есть лодка. Войди в нее и правь через озеро к острову. Там ты встретишь женщину. Слушайся ее. Она даст тебе меч.

Артур ничего не ответил; в этом не было нужды. Лицо его сияло надеждой и светом восходящего солнца. Он спокойно вошел в камыши и наткнулся на лодку — я узнал рыбачий челнок Аваллаха. Взяв шест, Артур оттолкнулся от берега. Зашуршал, раздвигаясь, камыш, и вскоре лодка уже скользила по чистой воде.

Мерлин чувствовал, что все во мне бурлит от любопытства.

— Харита встретит его и отдаст меч, — сказал он. — Она ждет в роще.

— Зачем? — спросил я, не понимая, к чему столько ухищрений. — Ведь это просто меч, не так ли?

— Для Артура нет, — отвечал Мерлин, глядя, как предводитель поднимает и опускает шест. — С этого дня и до тех пор, пока остров не избавится от саксов, этот меч будет его жизнью.

Он повернулся ко мне.

— И потом, это хороший меч. Второго такого нет в мире.

— Чей он?

— Артура.

— Но...

— Харита заказала его для Аваллаха, потом, вспомни, носил я. Но он никогда не был моим. Думаю, он сделан для Артура и только ему будет принадлежать истинно.

Я повернулся к озеру и увидел, что Артур достиг острова. Он спрыгнул на берег и пошёл вверх к роще. Деревья стояли голые, облетевшие ветки чернели под тонким покровом снега.

В следующий миг Харита легко вышла из-за деревьев. Артур увидел ее и остановился. Она приветственно вскинула правую руку, и я увидел в левой обнаженный клинок. В следующий миг она подняла меч, положила на ладони и протянула Артуру.

Предводитель подошел — лицо его было торжественно, поступь медленна и тверда. Харита протянула меч, но Артур не взял. Он опустился на колени и поднял руки. Она что-то сказала и вложила меч в его обращенные вверх ладони.

Только тогда поднялся Артур, сжимая меч. Утренний свет вспыхнул золотом на кованом острие. Артур взмахнул клинком, и на лице его проступил священный восторг.

— Едем, — сказал Мерлин, снова поворачиваясь к лошадям. — Едем к ним.

Мы проехали по дамбе и повернули к роще, ведя в поводу лошадь Артура. Харита поцеловала сына, потом меня.

— Ты видел, Мирддин? — вскричал Артур, почтительно любуясь мечом. Клинок и впрямь был прекрасен — длинный, тонкий, холодный и смертоносный. Две сплетенные змейки образовывали рукоять, в глазах их поблескивали самоцветы. Выкованный в давние времена мастерами, каких уже нет, это был, как и сказал Мерлин, клинок мечты, достойный руки Бога.

— Да, — отвечал Мерлин, касаясь меча пальцами. — Я видел его раз или два. Как ты его назовешь? — Он не сказал, что сам когда-то сражался этим клинком.

— Назову?

— У такого меча должно быть свое имя.

— Есть у него имя, госпожа? — спросил Артур у Хариты.

— Не слышала, — отвечала она.— Но мне сказали, что эта сталь прочнее любой в Британии.

— Назови его Калибурн, — предложил Мерлин.

Артур наморщил лоб.

— Латынь... что это значит?

— Кимры сказали бы: "Каледвэлч".

— "Руби сталь"! — воскликнул Артур, вновь вскидывая меч. — Что ж, коли я — римский кельт, я назову его Каледвэлч.

Артур нарадоваться не мог новому мечу, все держал его в руках, водя пальцами по странной вязи на клинке у рукояти.

— Эти значки, — сказал он, снова поворачиваясь к Харите, — я не могу их разобрать. Что они означают?

— Это атлантические письмена, — объяснила она. — Здесь сказано "Возьми меня", — она перевернула клинок, — а здесь "Отбрось меня".

Артур нахмурился.

— Я никогда его не брошу, — поклялся он и, подняв глаза на Хариту, добавил: — Отныне я твой должник, госпожа. Что бы ты ни попросила, я исполню, если то будет в моих силах.

Харита улыбнулась.

— Этот меч — дар, добытый для одного короля и врученный другому. Я ничего не прошу взамен.

— И все же, — отвечал Артур, в который раз пробегая взглядом по безупречному лезвию, — я счел бы за честь отплатить тебе в меру своих сил.

— Едем во дворец, — вмешался Мерлин, кладя руку Артуру на плечо, — позавтракаем. Ты не забыл, что сегодня за день? Рождество! Так начнем праздновать.

С этими словами мы по узкой крутой дорожке направились в жилище Короля-рыболова. Дорога взбиралась все выше и выше. Артур широко раскрытыми глазами смотрел, как блистают под солнечными лучами окрестные холмы и долины. Во двор он въехал, окончательно плененный дивной красотой Тора.

Мы не стали ждать, когда нас выйдут встречать, но сразу поспешили в зал, чтобы согреться. Аваллах был здесь; при виде нас он вышел вперед с радостным приветствием на устах. Впрочем, он держался за бок, как всегда, когда рана его беспокоила.

— Храни вас Бог! — прокатился по дворцу его громовой голос. — Мерлин! Пеллеас! Как часто я думал о вас в эти дни, как мне вас не хватало! Заходите, садитесь у очага. Издалека?

— Мерлин заезжал вчера ночью, но ты уже удалился в опочивальню, и мы не стали тебя беспокоить, — объяснила Харита, беря сына под руку.

— Дедушка... — Мерлин протянул руку к Артуру. — Вот, познакомься, Артур ап Аврелий, военный предводитель Британии.

Король Аваллах долго смотрел на юного предводителя, взгляд его был разом цепок и величав. Артур держался молодцом: не съежился, но и не напыжился в ответ, как иные на его месте. Он стоял неподвижно, расправив плечи, вскинув голову, глядя прямо на короля, — мол, вот я весь, судите обо мне, как хотите.

Я знаю Аваллаха много лет, но никогда не видел, чтоб он так смотрел, тем более на гостя. Харита открыла уже рот, чтобы вмешаться, но Мерлин сжал ее руку, призывая к молчанию.

Закончив разглядывать юношу, Король-рыболов поднял ладонь к плечу и сказал:

— Здрав будь, Артур, предводитель бриттов, мы долго ждали тебя.

Затем, шагнув вперед, Аваллах стиснул Артура в объятиях. Простой жест, но было в нем что-то необычайное.

Глаза у Мерлина сузились. Значимость мгновения всколыхнула его, обострила его чувства. Знаю, он разглядел в приветственном объятии Аваллаха больше, чем мы с Харитой.

— То было единение сил, Пеллеас, — объяснял он позднее. — Разве ты не видишь? Знаешь, что это значит?

Я не успел сказать, что ничего не понял, как он с жаром продолжил:

— Да, это так! Все, на что мы надеялись, ради чего трудились долгие годы, — все принесло плоды! Артур — Летний Владыка! Он установит Царство Лета.

— Потому что Аваллах его приветствовал?

— Потому что Аваллах его признал.

— Мы и прежде знали, что все начнется с Артура.

Мерлин поднял указательный палец.

— Мы всегда надеялись, что Артур станет Властителем Лета. Вот в чем разница.

Я по-прежнему не понимал, что изменило приветствие Аваллаха и почему Мерлин так в этом убежден. Полагаю, с годами Аваллах обретал все большую чуткость к мельчайшим проявлениям духа. С каждым годом он возрастал в мудрости и святости — постоянной молитвой и размышлениями над Священным Писанием, и, вероятно, что-то в Артуре его затронуло.

Впрочем, неважно, что думаю я. Что-то в объятии Аваллаха убедило Мерлина в непреложности Летнего Царства, и это главное.

После завтрака мы поскакали в аббатство к рождественской обедне. Мерлин вновь представил Артура аббату Элфодду, тот помолился над ним и похвалил за умиротворение Британии. Отслужили обедню, монахи пропели псалмы и благословили всех нас.

После службы Аваллах пригласил Элфодда разделить нашу трапезу. Все было весело и торжественно, хотя я невольно вспоминал пиршество у старого Пендарана и двор Мелвиса, как не мог не вспомнить рождественских обеден, отслуженных святым старцем Давидом.

Впрочем, все это было давным-давно, и больше уж так не будет.

В тот вечер, когда после трапезы мы сели у очага, Мерлин достал арфу и заиграл. Некоторое время мы слушали, и вдруг он перестал.

— Когда я был ребенком, — сказал он, — в такие ночи мама рассказывала о видении, которое ей доверил мой отец, Талиесин. Как вам известно, я все делал для того, чтоб претворить его мечту в явь. Однако тебе, Артур, я никогда не говорил об этом видении, как говорили о нем мне. Хотя ты знаешь о нем, но никогда не слышал так, как слышал это я. Сегодня ты услышишь, но не из моих уст. Пусть скажет та, кто всегда сберегала его в своем сердце. — И, взглянув на мать, он попросил: — Расскажи нам о Царстве Лета.

Харита мгновение смотрела на сына, потом поднялась, встала перед нами, сложила ладони и, закрыв глаза, начала.

И вот что она поведала.

Я видел землю, светлую истиной, где слово — единственная порука, где нет лжи, где дети спокойно спят на руках у матерей, не зная страха и боли.

Я видел страну, где цари вершат правосудие, а не разбой, где любовь, доброта и сострадание изливаются, как река, где чтят добродетель, истину, красоту превыше довольства или корысти. Землю, где мир правит в сердцах людей, где вера светит, словно маяк, с любого холма, а любовь, подобно огню, горит в любом очаге, где все поклоняются Истинному Богу и соблюдают Его заповеди.

Харита открыла затуманенные слезами глаза.

— Так говорил Талиесин. Внемлите и запомните, — промолвила она, опуская взор. У ног ее стоял на коленях Артур, держа на ладонях подаренный меч. Никто не видел, как он встал со своего места.

Мерлин вскочил, лицо его сияло в свете огня. Волнение исказило его черты.

— Артур?

Харита движением руки остановила Мерлина. Она легонько тронула Артура за щеку. Он поднял голову. Глаза его тоже сияли — не от слез, не от отблесков пламени, но от сказочного видения, пробужденного словами Хариты.

— Что случилось, Артур? — спросила она.

— Ты подарила мне меч... — Дыхание его перехватило. — А теперь подарила видение, которому надо служить этим мечом. Теперь я знаю, зачем родился на свет: я буду Летним Владыкой. С помощью Божьей и ангельской я это сделаю. Я установлю Царствие Лета.

— Чего ты от меня хочешь?

— Посвяти меня, госпожа моя, цели, для которой я родился.

— Но я... — Харита умоляюще взглянула на аббата Элфодда. Тот подошел, встал рядом с ней и, запустив руку в рукав, вынул маленький сосудец с елеем, который и вложил Харите в ладонь, понуждая ее исполнить просьбу Артура.

Она взяла сосудец и, возложив руки на голову юноше, заговорила тихо и ласково:

— Я, раба Спасителя Бога, посвящаю тебя твоей благородной задаче, Артур ап Аврелий. Именем Иисуса Христа, помазываю тебя этим маслом как символом Его власти и постоянного присутствия. — Она обмакнула пальцы в сосуд и начертала крест на его челе. — Возрастай в Его власти, наполняйся Его премудростью, будь крепок в Его любви, справедлив и милосерден в Его милости. Восстань, Артур, следуй видению, данному тебе Господом нашим Иисусом Христом.

Артур взял руку Хариты и прижал к губам. Потом он встал, и я взглянул на него новыми глазами. Это был не прежний Артур: он преобразился.

Руки его решительно сжимали Каледвэлч, синие глаза лучились радостью и покоем. Да, исходивший от него свет горел высоким и священным огнем.

Мерлин встал рядом с ним и воздел руки, словно друид. Торжественной громко он заговорил и сказал вот что:

— Узрите короля в кольчуге кованой, увенчанного величием и светом. Узрите воина, идущего против язычников с Крестом Господним на раменах! Узрите повелителя, в котором прочие черпают достоинство и суть!

Узрите двор его, воздвигнутый справедливостью! Узрите дом его, построенный честью! Узрите земли его, питаемые милосердием! Узрите народ его, в сердцах которого царит истина!

Узрите царствие мира! Узрите царствие правды! Узрите короля, чьи верные советчики — мудрость и сострадание!

Узрите Артура, о ком сказано: дни его были подобны огню Бельтана, разносящегося от одной вершины к другой, ласковому южному ветру, напоенному сладостным ароматом, весеннему дождю над цветущими вересковыми холмами, урожаю по осени, приносящему изобилие в каждый дом, — дар Щедрого Бога народу смиренному!

Узрите Царствие Лета!

Книга II. БЕДИВЕР

Глава 1

Это пишу я, Бедивер, королевич Регеда. Мой отец — Вледдин ап Кинфал, правитель Каер Трифана, что на севере, родич Теодрига ап Тейтфаллта и властителей Диведа на юге.

Умирать буду — не забуду, как впервые увидел Артура. Это случилось в Каер Мирддине, в Диведе. Мирддин тайком доставил сюда Артура, спасая от врагов; тогда же отец привез меня, чтобы, согласно древнему обычаю, отдать на воспитание в дом Теодрига. Артур еще не вышел из пелен.

Мне и самому едва минуло пять, но я уже считал себя великим и прославленным воином. Я бродил по стенам крепости Теодрига, сжимая древко коротенького деревянного копья, что вырезал мне отец.

Покуда короли совещались о делах государства, я расхаживал по каеру, воображая себя повелителем здешних мест. Все мои мысли занимало одно: придет время, я стану воином, как отец, предводителем дружины, стану убивать саксов, и народ будет мною гордиться.

Стать воином! Единственная золотая мечта! Я даже спать ложился с игрушечным копьем. Жизнь воина манила меня несказанно — другой я попросту не знал. Но ведь я был еще совсем мал.

Летнее солнышко припекало, и Каер Мирддин — прежний Маридун — сверкал под его лучами. Повсюду кипела работа, вспыхивал на солнце металл, удары молота набатно звенели в дрожащем воздухе.

Каер был куда больше нашего родного в Пенлинне. Он говорил о богатстве и могуществе короля. И впрямь, у Теодрига в отличие от нас был свой кузнец. Да и палаты он выстроил просторнее: рубленые, крытые соломой, с полом из больших, окованных железом досок.

Над земляным валом поднимался высокий бревенчатый частокол. Я стоял на краю рва, воображая, что в одиночку защищаю ворота и от меня зависит исход сражения. Погруженный в мечты о будущей славе, я внезапно почувствовал, что кто-то тянет мое копье, и обернулся. Малыш Артур схватился рукой за древко и улыбался мне беззубой улыбкой.

Я сердито дернул копье, но он держал крепко. Я дернул сильнее, но Артур не выпускал. Ну и хватка! Разумеется, я должен был показать ему, кто тут старший, поэтому шагнул ближе и толкнул его копьем в грудь. Он не устоял на коротеньких ножках и плюхнулся спиной в пыль. Я смеялся над ним, радуясь своей силе.

Я думал, он поднимет рев, но он смотрел на меня все с той же улыбкой, без тени укоризны в больших синих глазах.

Во мне боролись злоба и стыд. Стыд победил. Оглядевшись — не видел ли нас кто, — я наклонился и, взяв за толстенькую ручонку, помог ему встать.

Думаю, в этот миг и началась наша дружба. Маленький Артур стал моей тенью, я — солнцем на его горизонте. Редкий день мы проводили врозь. Мы разламывали один ломоть, пили из одного кубка, дышали одним воздухом. А потом, когда перешли в мальчишеский дом, стали ближе, чем братья.

Теперь, когда говорят об Артуре, представляют себе императора, дворец и земли. Или вспоминают военачальника, за которым тянется драгоценная цепь блестящих побед. Воображают неуязвимого Пендрагона, который держит всю Британию крепкой, уверенной хваткой.

Господь свидетель, для них он пришелец из Иного Мира, выросший из земли или вызванный Мирддином Эмрисом из тумана на высотах Ир Виддфы, но никак не человек с детством и отрочеством, как у любого другого. Ведь барды о них не поют.

Слухами земля полнится, и легенды растут, как мох на упавшей ветке. В иных есть крупица правды, во многих нет и того. Наверное, любого рассказчика тянет присочинить, и всякая повесть при повторении становится более яркой.

Но в этом нет надобности. Истинное золото не нуждается в позолоте.

Учтите, речь идет о боевом вожде Артуре. Не был он Artorius Rex. За долгие годы войн прочие короли так его и не приняли. Вот псы! Они предводителем-то — смех сказать! — признавали его неохотно, тем не менее он с гордостью нес свой титул и сражался за них с врагами.

Войны... славные и ужасные, не похожие одна на другую, все они заканчивались одинаково.

Общим счетом двенадцать войн. Первая разразилась на следующее же лето после того, как Артур одолел Цердика в поединке и усмирил мятеж. Зиму он провел в Инис Аваллахе и вернулся по весне с новым мечом, окрыленный видением Летнего Царства.

Я как раз был в отъезде — решил проведать табун в укромных лощинах к востоку от Каер Мелина и посмотреть приплод. Как раз пришла пора жеребиться кобылам, и я задержался, чтобы помочь пастухам принимать молодняк.

Весна медлила, и я был рад ненадолго вырваться из каера. Не люблю сидеть в четырех стенах, то ли дело — холмы и небо. Ночами подмораживало, но я с удовольствием ночевал в лачуге пастухов, а днем вместе с ними ездил в табун.

Как-то холодным утром я вел трех жеребых кобыл в ложбинку у нашей лачуги, где им предстояло разрешиться от бремени. Ветер обдувал лицо, сердце во мне взыграло, и я запел — громко и от всей души, не то бы услышал окликавшего меня всадника.

Я не слышал его, пока он не заорал во все горло:

— Бедивер! Бедивер! Погоди!

Я обернулся и увидел, что ко мне во весь опор несется молодой воин. Я поздоровался; он, придержав коня, поехал рядом со мной.

— Привет тебе, друг, зачем ты здесь?

— Меня послал лорд Кай. Артур вернулся и хочет тебя видеть. Через три дня выступаем.

— Куда?

Я знать не знал ни о каких врагах.

— Кай не сказал. Едешь?

— Прежде отведу кобыл. Отдохни немного, поедем вместе.

Я спустился в лощину, передал кобыл пастухам, забрал в лачуге плащ и оружие и немедля поскакал в каер. Всю дорогу я ломал голову, что же могло случиться.

От Друза толку добиться не удалось, и я утешался тем, что летел по холмам во всю конскую прыть. Господь свидетель, не будь спешки, я бы торопился не меньше, так мне хотелось скорей увидеть Артура.

Когда я подъехал, он стоял посередине шумного двора и разговаривал с Каем. Я спрыгнул с коня и устремился ему навстречу.

— Хвала Иисусу! Вернулся, пропащий! — вскричал я.

— Здравствуй, Бедивер! — отвечал он, расплываясь в улыбке. — Есть ли у нас табун?

— Табун есть. Пятнадцать жеребят уже и еще двадцать на подходе. Видеть тебя — радость моим очам, Артур.

Я подошел ближе, и мы, как братья, взяли друг друга за локти, после чего он стиснул меня по-медвежьи, аж ребра хрустнули.

— Здоров, я погляжу. — Он звонко хлопнул меня по спине. — Ну что, как тебе зима?

— Длинновата немного, — признался я, — но не холодная.

— Кай говорит, ты совсем замучил Риса своими жалобами. Он всего лишь бард, где ему управлять погодой!

— Хватило б и новой сказки, чтоб скоротать время. Однако ты-то, Медведь, сдается, поладил с феями!

Артур загадочно улыбнулся, вынул из ножен меч и протянул мне — любуйся, мол.

— Это Каледвэлч, — сказал он, — мне дала его Владычица озера.

Я никогда не видел подобного клинка, в чем и признался.

— Таким мечом можно завоевать царство, — сказал я, пробуя рукоять, и тут же клинок словно сросся со мной, превратился в стальное продолжение руки.

— Славно сказано, — отвечал Артур, — и у царства этого есть имя.

И дальше продолжать не стал.

— Идем в мои покои. Я позову Мирддина. — С этими словами он пошел со двора.

Я взглянул на Кая. Тот пожал плечами, не меньше меня изумленный переменой в Артуре. Ибо наш друг и впрямь преобразился. Или, может быть, после долгой разлуки я увидел Артура с другой, неведомой прежде стороны? Но нет, мы же братья! Я видел его насквозь и понимал: что-то в Инис Аваллахе произошло. Я решил выпытать все из Мирддина.

— Слышал, мы через три дня трогаемся, — сказал я Каю, когда мы оба направились к дому. — Не знаешь, куда?

— На Саксонский берег.

Я остановился, взял его за плечи и развернул к себе.

— Опять твои дурацкие шуточки?

— Да не шучу я. — Зеленые глаза на краснощеком лице и впрямь были серьезны. — Именно это он мне сказал, и ни слова больше. Теперь ты знаешь не меньше моего.

— Ты заметил, как он улыбался? — продолжал я. — Дважды мне доводилось видеть такую улыбку: первый раз у деревенского придурка, который украл отцовскую свинью и был пойман на базаре при попытке ее продать, второй — у старого Геронтия, который умер во время молитвы.

Кай громко расхохотался.

— Не думаю, что Артур воровал свиней, хотя чем черт не шутит.

— Правду говорю, Кай, не нравится он мне. Попомни мои слова — ничего путного из этого не выйдет.

— Из чего?

— Из этого! Ты понял, о чем я.

Он снова рассмеялся и хлопнул меня по спине.

— Ты слишком много думаешь, Бедивер. Тебе бы друидом быть. Брось, все образуется.

Мы прошли через зал в покои Артура и сели ждать. Вошел Пел- леас и приветствовал нас ласково — на свой необычный манер.

Дивный Народ всегда меня поражал. Они ничуть на нас не похожи. Гордые и недоступные, они всегда словно немного в стороне от окружающей жизни. С виду писаные красавцы, они тем не менее замкнуты и никогда не показывают своих чувств. По мне, так это заносчивость.

У Мирддина этого меньше, но ведь он только наполовину их родич... Хотя кто он на другую половину — и вовсе неведомо.

— Есть новости от короля Аваллаха? — спросил я Пеллеаса. Сам я никогда не бывал у Короля-рыболова, но столько слышал о нем от Мирддина, что легко мог представить себе и дворец, и его обитателей.

— Мы прекрасно провели зиму, королевич Бедивер, — отвечал он. По-видимому, это были все подробности, которые он намеревался мне сообщить. Я знаю Пеллеаса сызмальства, и он всегда говорит со мной так.

— Правда, что на Стеклянном Острове никогда не идет снег? — Кай говорил будто бы всерьез, но я видел, как подрагивают кончики его губ.

— Эх ты, ума палата, ну конечно, там идет снег! — Это сказал Мирддин, входя в покой на полшага впереди Артура. — Привет вам, Кай и Бедивер.

— Мирддин! — Я повернулся и крепко обнял его.

— Оголодал за зиму, отощал к весне? — хохотнул он, сжимая меня за локти и заглядывая мне в глаза, будто хотел прочесть в них ответ. Он всегда так смотрит. Говорят, некоторых это пугает.

— Как Бог свят, отощал! — объявил я. — А вот ты, видать, всю зиму уписывал жареных уток да медовые пироги. Только посмотри на себя!

И впрямь, он выглядел таким же крепким и ладным, как и до отъезда, — впрочем, он вообще не меняется.

— Садитесь все, — сказал Артур, указывая на скамьи возле стола Совета. — Надо поговорить.

Он придвинул стул — походный стул Утера. Мне так и не удалось выяснить, откуда он у Артура, разве что Теодриг каким-то образом раздобыл.

Упершись ладонями в стол, Артур принялся разглядывать свои пальцы, будто решая, который из десяти ему более люб.

— Я намерен три дня спустя выехать к Саксонскому берегу.

Я обвел взглядом остальных. Никто и бровью не повел. Может быть, я ослышался, и Артур сказал: "Я намерен поужинать бараниной"?

Но поскольку никто никак не отозвался, то я спросил:

— Прости, брат, следует ли понимать, что мы через три дня идем войной на Саксонский берег?

Артур снова улыбнулся своей непонятной улыбочкой и мотнул подбородком.

— Не войной. Я хочу предложить им мир.

— Мир? — Я остолбенел. — Ну, Артур, теперь ясно, что у тебя вместо мозгов солома. Мало того, что это не тебе решать, с чего ты взял, что они не нарушат этот твой договор?

— Я — предводитель Британии, боевой вождь. Кто, если не я, вправе предлагать мир?

— Но это саксы! Ты забыл, какую бойню они учинили четыре года назад?

— Не забыл, но готов простить, если они будут жить с нами в мире.

— А если нет?

— Тогда мы исполним свой долг, — сказал он и в этот миг стал чуть больше похож на прежнего Артура. — Но мы не будем христианами, если не предложим мир, прежде чем поднять меч.

— Так. А что помешает им снести тебе голову с плеч еще до того, как твой язык перестанет болтать? Они же саксы!

— И все же они люди, как и мы. А я не буду объявлять войну человеку — будь то сакс или бритт, — не предложив прежде мира. — Он говорил с нерушимой убежденностью.

— И никак иначе?

— И никак иначе. — Легче было бы сдвинуть скалу, чем Артура. Уж если он что-то вбил в голову, его не переубедить, хоть кол на голове теши. Не зря он прозывался Медведем Британии.

— Я пошлю гонцов ко всем королям, приглашу их поехать с нами, — продолжал Артур. — Молю Бога, чтобы хоть кто-нибудь согласился. Но с ними или без них, мы выезжаем из Каер Мелина через три дня.

— И да хранит нас Бог, — сказал я.

Мы заговорили о том, как снарядить дружину, — двинуть в путь такое множество народа всегда непросто. О сумасбродном плане Артура больше не вспоминали. Когда закончили, Артур потребовал пива. Мы выпили и разошлись по своим делам.

Так что возможность поговорить с Мирддином появилась у меня только за ужином.

— Скажи мне, мудрый Эмрис, — воскликнул я, подсаживаясь к нему, — что стряслось с нашим обожаемым предводителем?

Он устремил на меня золотистые глаза.

— Он вошел в силу.

— Это не ответ. В какую силу? Откуда она взялась? Кто дал? И почему от нее случилось размягчение мозга?

— Изменился не мозг его, но сердце.

— Мозг, сердце — да я его не узнаю!

Мирддин понимающе улыбнулся.

— Дай срок, он снова станет собой.

— Рад твоей уверенности. Только к этому сроку мы все будем мертвы. Саксам не нужен мир, им нужны наши земли и скот.

— Артур познал более великую истину. Его царство будет строиться на справедливости и милосердии к каждому, кого приютил этот остров.

— Даже к саксам?

— Да, Бедивер, даже к саксам. Так должно быть.

— Это не истина, а безумие.

— Уж кому б, как не мне, ненавидеть саксов, — мягко промолвил Мерлин. — Знаешь, что говорил мой друг Хафган?

Я знал, что Хафганом звали друида, у которого Мерлин учился. Теперь его помнили как одного из Трех Истинных Бардов Острова Могущественного.

— Нет, Мудрый Эмрис, просвети меня. Что говорил тебе Хафган?

— Он говорил, что однажды люди копали колодец и уперлись в большой плоский камень. Оказалось, это краеугольный камень нашего мира. И вот они решили его поднять, чтоб посмотреть, что же лежит внизу. Подняли и, знаешь, что обнаружили?

— Не знаю. Что?

— Любовь, — просто отвечал Мирддин.

— Любовь? И все? — Я досадовал, что купился на детскую сказочку Мирддина.

— А ничего другого и нет, Бедивер. Все держится на любви. Артур это увидел. Его царство будет стоять на единственном прочном основании.

Я ушел, качая головой. Не то чтобы я не верил. Как Бог свят, если б сан давали за одну веру, я был бы Римским Папой! Но кое-что я про саксов знаю. И трудно проповедовать любовь Христову человеку, который всадил тебе в голову топор!

Удивительная доброта этого плана могла сравниться только с его несусветной глупостью!

Однако, коли уж Мирддин поддержал Артура, ничего не изменить. Борс, наверное, еще поспорил бы, но он в Бенвике и вернется не раньше, чем улягутся весенние ветры. Кая на свою сторону не перетянуть — он, прости его, Господи, ничего не желает слушать против Артура. Его преданность не знает границ, любовь не ведает удержу. Он отдал себя целиком, без остатка. Прав Артур или ошибается — для Кая это неважно.

Причина, полагаю, в каком-то давнем случае. Однажды я слышал этот рассказ от Пеллеаса — как они вместе лезли на какую-то гору. Колченогому Каю это было, наверное, нелегко. Так или иначе, после того случая Кай проникся к Артуру невероятной любовью — ревнивой, глубокой, самоотверженной, сильнее и крепче смерти.

Что ж, коли так, мне оставалось молиться и острить меч.

Глава 2

Саксонский стан — зрелище не из приятных. Варвары — они варвары и есть.

Однако после тринадцати дней в седле под проливным дождем я и нору в земле готов был считать дворцом.

Тринадцать дождливых дней! Тут поневоле завоешь волком!Думаю, саксы тоже впали в тоску и рады были любому разнообразию. А может, дождь их смягчил. Так пли иначе, мы нашли их в редком расположении духа — смиренном.

Это значит: они не убили нас, как только увидели. Мы выехали из Каер Мелина на третий день после того, как вернулся Артур, и медленно двинулись на восток к реке Уз — древней границе иценов, где и стали лагерем. Мы знали, что Элла, предводитель здешних саксонских войск, уже заметил наше передвижение. Мы давали ему понять, что не собираемся напасть сразу, поэтому разбили лагерь на прибрежной глине и стали ждать.

На второй день мы проснулись от звука барабанов и рогов: на противоположном берегу стояло саксонское воинство. Артур приказал оседлать трех лошадей: ему, мне и Каю. Мирддин непременно тоже хотел ехать, но предводитель и слышать об этом не пожелал.

— Если что-то случится со мной, — сказал он, — пусть хоть Душа Британии останется в живых. — Каю и мне он молвил: — Оставьте оружие в лагере. Если все пойдет хорошо, оно нам не понадобится.

— А если плохо? — спросил я.

— Тогда не поможет.

Мы нехотя повиновались, хотя это было чересчур даже для верного Кая.

— Поможет — не поможет, а с мечом в руке мне было бы спокойнее, — ворчал он, когда мы садились на коней.

— Могло быть и хуже, — заметил я. — Хоть дождь перестал.

Очень не хотелось бы погибать под дождем.

Долина Уз глубока, броды здесь — редкость. Мы разбили лагерь у одного из самых удобных — в древности тут разыгралась не одна битва — и теперь направились к нему, держа в руках зеленые ивовые ветви. Саксы и сами пользуются этим знаком и потому признают его, если считают нужным. Я молился, чтобы так вышло и в этот раз.

При нашем приближении саксы подняли оглушительный вой. Выли они долго, потом увидели, что к ним направляются всего лишь трое с ивовыми ветками, замолкли и стали ждать, что мы сделаем.

Артур выехал на середину брода и остановился. Мы с Каем остановились по бокам от него.

— Ну, — сказал Артур, — проверим, что они за люди.

Я бы и так ему сказал, что за люди саксы!

— Элла! — крикнул Артур. — Выходи, Элла! Я хочу с тобой говорить!

Я смотрел на войско перед нами: не сто, не двести — тысяча варваров, и ни одной приветливой хари. Все молчали. Через мгновение от толпы, стоящей под одним из жутких значков с черепами и конскими хвостами, отделился воин. Здоровенный детина с двумя длинными косами цвета свежей соломы и такой вызывающе дерзкой поступью, что я сразу понял — это и есть сам Элла.

Он подошел к кромке воды, сжимая в руке большой боевой топор.

— Я Элла, — произнес он, даже не стараясь спрятать презрение. — Что вам нужно?

О да, он говорил на нашем наречии. Напрасно удивляетесь: многие саксы жили на нашем берегу дольше, чем на своем собственном. Британия стала их единственной родиной.

— Мир, — сказал Артур. Прямо так и сказал.

Я чуть с коня не рухнул. И так глупо о чем-нибудь договариваться с саксами, но уж коли решился — будь хитер. Они уважают только острое лезвие меча да силу, которая за ним стоит, все остальное для них — позорная слабость. Мы пропали.

— Артур, думай, что делаешь! — зашипел я.

— Я знаю, что делаю! — отвечал он.

Элла стоял на берегу и моргал. И тут пошел дождь.

Саксонский вождь глянул на Артура одним глазом, на тучи — другим и решил, что это надолго. По крайней мере, поговорив с Артуром, он мог укрыться от туч. '

— Идем, — крикнул он. — Я желаю с тобой говорить.

Услышав эти слова, Артур тряхнул поводьями и пустил лошадь вперед. Мы с Каем двинулись следом.

На саксонском берегу нас сразу окружили телохранители Эллы — хускарлы, двадцать свирепых великанов, которых и отбирают за рост и храбрость. Их синие глаза не выражали ничего, кроме ненависти.

— Кто ты... Wealas? — брезгливо произнес Элла. Он собирался сказать что-то оскорбительное и, клянусь, получил бы за это башмаком в рожу, но ему достало ума сдержаться.

— Я Артур, боевой предводитель Британии. Приехал предложить мир тебе и твоему народу.

Элла задумался, разглядывая наш лагерь за рекой. Нас было меньше двух сотен — из британских королей один Меуриг соизволил поехать с нами. Элла, разумеется, видел нашу малочисленность, и она говорила не в пользу Артура.

— Ты настолько силен?

Странный вопрос. Внезапно до меня дошло: Элла и впрямь растерян. Он не знает, что думать об Артуре.

Я начал видеть дело его глазами. Британский вождь выезжает навстречу огромному воинству с небольшой дружиной, безоружный, и предлагает мир — чистой воды безумие. Или этот вождь на самом деле очень, очень силен — настолько силен, что не нуждается в большой дружине и поддержке остальных британских владык. Но кто обладает такой силой?

— Я такой, каким ты меня видишь, — отвечал Артур, еще больше смутив сакса. Что означает такой ответ?

Дождь не переставал, по нашим лицам текли струйки воды. Варвары словно не замечали их.

— Идем, посидим в сухом месте, поговорим.

Элла довольно долго смотрел на Артура, принимая решение. Потом, резко кивнув, он повернулся и что-то гаркнул на своем мерзком наречии. Хускарлы повернулись как один и быстро пошли назад. В тот же миг все войско двинулось прочь от реки.

— Мы пойдем в мой стан, — объявил Элла и зашагал вперед, показывая дорогу.

Саксы разбили лагерь неподалеку — через долину и холм к вое- току от Уз. По пути мы миновали сожженное поселение, и это было тяжело. Ни Кай, ни Артур не смотрели на обугленные остатки домов, но я видел, как оба они крепче стиснули поводья.

Я уже говорил, что саксонский стан — гнусное место. Варвары оскверняют все, к чему притронутся, даже землю, на которой сидят. Несколько шалашей из травы и веток да грубых шатров из звериных шкур стояли большим кругом, посреди которого горел костер. На земле рядом с обглоданными костями валялись разрубленные бараньи п коровы! туши. Пахло мусорной ямой и нужником.

Ближайший шатер принадлежал самому Элле — туда и направился предводитель варваров. Мы спешились у входа и последовали за ним. Это оказалась темная, сырая, вонючая нора, но от дождя она защищала. Мы сели на голую землю — Элла опустился на бычью шкуру — и стали ждать, покуда раб установит факелы по обе стороны от предводителя саксов. Я заметил, что раб — галл, но не сомневался, что в лагере есть и рабы-бритты.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросил Элла.

Так начались переговоры. Вождь саксов не счел нужным пригласить советников. Если не считать гадателей, которых они весьма почитают, варварские правители редко совещаются с подчиненными.

— Вот что я хочу тебе сказать, Элла, — легко и уверенно начал Артур. — Земли, которыми ты нынче владеешь, тебе не принадлежат. Это британские земли. Чтобы их заполучить, ты убил наших людей и сжег наши селения.

Элла грозно нахмурился и открыл было рот, но Артур поднял руку и продолжал:

— Я мог бы потребовать жизнь твою и твоих людей в уплату за причиненное зло. Я мог бы двинуть на тебя все воинство Британии и одержать верх. Ты был бы убит.

Элла нахмурился еще сильнее.

— Другие пытались. Меня не так-то легко убить. Может, я тебя убью.

— Может. Возможно, мы оба будем убиты, и все наши воины вместе с нами. И что потом? Против вас поднимутся другие вожди и правители. Война будет длиться, пока не полягут все.

— Мы готовы к войне, — упрямо пробормотал Элла.

— Но ее можно избежать, — промолвил Артур. — Можно заключить мир между нами, между нашими народами. Кровопролитию придет конец, а захваченные земли останутся в твоем владении.

— Как это может быть? — с опаской спросил сакс.

— Я дам вам землю, — ответил Артур, — в обмен на твою клятву.

— Какую клятву?

— Не воевать против моего народа. Это первое. — Артур пальцем провел по земле черту. — Оставаться по эту сторону Уз.

Он провел вторую черту. Элла внимательно следил за ним.

— Что еще?

Артур провел третью черту и сказал:

— И вернуть тех моих сородичей, кого вы обратили в рабство.

Элла с подозрением разглядывал черты на земляном полу, словно это уловка, которой Артур хочет его поймать.

— Если я не соглашусь? — сказал он наконец.

— Ты будешь мертв еще до Бельтана.

Сакс набычился.

— Я не боюсь.

— Я боевой вождь Британии, — напомнил ему Артур, — и усмирил всех, кто восстал против меня. Я добьюсь мира для этой земли, Элла. Сегодня я предлагаю мир по доброй воле... завтра я завоюю его мечом.

Это было сказано с такой убежденностью, что Элла нимало не усомнился в словах Артура. Несколько мгновений он смотрел на дождь, потом встал и вышел наружу.

— Скоро мы получим ответ, — сказал Артур.

Мы с Каем неуверенно переглянулись, не зная, что и сказать. Снаружи стучал дождь, заполняя водой следы. Наши лошади стояли мокрые и несчастные, опустив головы, с их грив бежали ручьи.

— Не тревожься, брат, — сказал Артур. Я повернулся и увидел, что он смотрит на меня. — Верь. Мы делаем Божье дело, и Он нас не оставит.

Я кивнул, попытался выдавить улыбку, но только пожал плечами.

— Интересно, так и будет сегодня лить весь день? — пробормотал Кай.

— С чего бы сегодняшнему дню быть лучше других? — отозвался я.

— Мужайтесь, — сказал Артур, — дождь нам только на руку. Никто не любит сражаться под дождем, тем паче саксы.

— Верно, — с сомнением выговорил Кай.

Мы сидели довольно долго, и я уже начал подумывать, что Элла про нас забыл. Однако, когда я уже собрался встать и размять ноги, снаружи послышался шум. Кто-то кричал, сбежалась изрядная толпа. В ответ на крик послышались шипящие угрозы на варварском наречии. Зазвенела сталь.

Я хотел встать, но Артур потянул меня обратно.

— Сиди. Нам встревать не след.

Он был прав, тем не менее мы, вытянув шеи, выглянули из-за полога. Я видел только спины столпившихся у костра варваров. Однако, судя по возгласам и бряцанию стали, там шел поединок.

Бой кончился так же быстро, как начался. С гудением — согласным или осуждающим, я не понял — толпа разошлась.

Через мгновение в шатре вновь появился Элла. Он был перепачкан глиной и тяжело дышал. Из глубокой царапины на груди капала кровь, но саксонский предводитель улыбался, опускаясь на бычью шкуру. Он взглянул на Артура, и на широком лице мелькнула слабая тень чувства. Не знаю, что это было. Гордость? Раскаяние? Благодарность?

— Будь по-твоему, — сказал наконец Элла.

— Ты не пожалеешь об этом, Элла, — промолвил Артур. — Верь мне, я прослежу, чтобы твоим людям не чинили обид.

Поднялся полог, вошел сакс с круглым щитом, на котором стояли два длинных рога — у варваров такие в большой цене. Щит поставили между Артуром и Эллой.

Элла поднял кубок и подал Артуру.

— Was Hael! — произнес он и, взяв другой кубок, одним глотком проглотил содержимое. Артур отпил и передал кубок мне. Я пригубил кисловатую бурду и протянул рог Каю, которому пришлось допить остальное.

Элла смотрел на нас и сопел, потом, схватив кинжал, набросился на бычью ляжку, отхватил кусок и протянул Артуру. Второй кусок он отрезал себе и принялся пожирать мясо, отрывая его зубами.

Артур несколько раз откусил и передал мясо мне, а я, в свою очередь, Каю.

Элла по-прежнему смотрел на нас и, когда мы закончили, одобрительно засопел. Я понял, что это какой-то ритуал. Теперь, когда он завершился, Элла смотрел на нас с неожиданным расположением. Он указал рукой на кубки, и слуга, собрав их, вышел вместе со щитом.

— Мы вместе пили пиво и ели мясо, — сказал Элла. — Теперь я принесу клятву, которую ты просишь.

Артур покачал головой.

— Не клянись, просто скажи мне, что будешь соблюдать мир, как мы с тобой порешили.

— Буду соблюдать, — отвечал Элла, — и люди мои тоже.

— Хорошо, — с улыбкой промолвил Артур. — Мир наступил. Да будет проклят тот, кто его нарушит.

Предводитель саксов смотрел недоуменно. Он медленно покачал головой.

— Какой залог ты возьмешь?

— Я не прошу залога, но верю, что ты будешь всеми силами хранить мир, заключенный сегодня нами.

Элла на мгновение задумался, потом тряхнул головой, встал и жестом велел нам следовать за ним. Мы вышли и увидели стоящую под дождем девушку. Ее тонкие плечи укрывала мокрая шкура. Элла объяснил, что это дочь его сестры, ближайшая родственница, которую он, по саксонским обычаям, призван беречь, как зеницу ока.

— Ее зовут Бехрта, — сказал Элла, подзывая племянницу. — Вручаю ее вам. Если я нарушу мир, убейте ее.

Артур медленно покачал головой.

— Я вижу всю искренность твоих намерений. В заложниках нет нужды.

Но предводитель саксов стоял на своем.

— Это не для меня, Wealas, это для них. — Он указал на застывших в ожидании воинов.

— Они должны знать, чем я поручился за этот мир.

Теперь и я понял, в чем дело. Девушка из знатного саксонского рода, со временем она может стать королевой у своих соплеменников. Отдавая ее Артуру, умный вождь, как мог, скреплял заключенный мир.

Артур повернулся к Каю.

— Она едет с нами. Посади ее на мою лошадь.

Кай подошел, ласково взял девушку за руку и повел к лошади.

— Поедешь со мной к Окте? — спросил Артур, вновь поворачиваясь к Элле. — Я хочу и с ним заключить мир на тех же условиях.

— Завтра поедем, — кивнул Элла.

Мы сели на коней и повернули к реке. Проезжая через лагерь, я увидел нагое тело сакса, которого Элла убил во время короткого спора возле палатки. Судя по зарукавному браслету на правой руке, это был один из воевод. Кровь еще бежала из раны в его груди.

Мирддин стоял на дальнем берегу, ожидая нашего возвращения. Когда мы показались на вершине холма, он бегом бросился в воду и встретил нас уже по ту сторону брода.

Артур с радостным воплем спрыгнул на землю и сгреб Мирддина в охапку.

— Я молился за вас до самого этого мига, — сказал Мирддин и, взглянув на девушку, добавил: — Не буду спрашивать, как дела, вижу, что хорошо.

— Так захотел Элла, — промолвил Артур. — Я не желал брать заложников, но он был непреклонен. Сказал, что его люди должны знать цену заключенного мира.

Мирддин покусал губы.

— Умно. Да, понимаю. А если с ней что случится, у него будет повод нарушить мир. Его решенье — обоюдоострый меч.

Они направились к броду и на середине реки вдруг разразились хохотом. Их смех, подхваченный эхом, звенел по всей долине. О, они все очень хорошо продумали, эти двое.

Я смотрел на Артура и Мирддина, которые, обнявшись за плечи и вздымая брызги, шли по воде, и меня разобрал такой же дурацкий гогот. Я рассмеялся вслух. Кай поглядел на меня — и тоже покатился от смеха!

Мы справились! Мы побывали в логове льва и вышли, держа в руке клок его бороды! Бывало ль такое прежде? А главное, удастся ли это во второй раз?

Элла со своими хускарлами прибыл в наш лагерь на заре следующего дня, и мы вместе тронулись на юг вдоль реки Уз. Ехать пришлось медленно, чтобы держаться вровень с пешими саксами. Они боятся и не любят коней. Так что путешествие с самого начала получилось скучным, тем более что Артур решил обойти Лондон стороной.

Зато хоть погода прояснилась. Как и прежде, мы разбили лагерь у брода через реку — на этот раз Стур — и стали ждать Окту. И он пришел, в точности как до того Элла.

Окта пожаловал вместе с родичем Кольгримом, и мы встретили его у брода — вместе с Эллой. Это вызвало некоторое смятение на том берегу, где стояли со своими дружинами Кольгрим и Окта. Я видел, как они соображают: что это значит? Элла перешел на сторону врага? Взят в плен? Но где тогда британское воинство?

Артур дал им время помучиться сомнениями, потом, как и прежде, выехал на середину реки и крикнул:

— Окта! Кольгрим! Я хочу говорить с вами!

Кольгрим посовещался с Октой, и тот ответил:

— Зачем ты приехал?

Он не сводил глаз с Эллы, который стоял среди нас с топором на бедре.

— Хочу заключить мир.

Кольгрим и Окта удивленно переглянулись. И вновь ответил Окта, указывая на Эллу:

— Пусть Элла подойдет, мы будем говорить с ним.

— Элла волен идти, куда пожелает. — Артур простер руку к предводителю саксов, и тот пошел по воде к сородичам.

Некоторое время все трое стояли и разговаривали, то и дело показывая на нас и сильно размахивая руками.

Потом Элла повернулся и сделал нам знак подъехать. Едва выехав на тот берег, Артур спешился и бросил поводья Каю. Саксы смотрели на него с подозрением — не кроется ли за всем этим западня, однако вид британского военачальника, который без оружия смело идет к ним, возбуждал невольное любопытство. Что делает этот безумец?

— Я Артур, — сказал он им, как раньше Элле, — боевой вождь Британии, пришел предложить мир вам и вашим людям.

Кольгрим и Окта уставились сперва на него, потом на Эллу. Они что-то сказали Элле на саксонском наречии. Элла ответил и с улыбкой положил руку Артуру на плечо.

Потом, прежде чем кто-нибудь из нас успел охнуть, он выхватил из-за пояса нож и приставил Артуру к горлу.

Западня! Артур беззащитен. Кольгрим ухватился за кинжал. Окта взмахнул топором и приготовился дать сигнал войску.

Но не успел Окта издать клич — не успели мы с Каем броситься Артуру на выручку, — как Элла опустил кинжал и протянул его Артуру рукояткой вперед. Потом поднял клинок, зажатый Артуром в руке, и приставил к своему сердцу.

Полное изумление было написано на лицах саксов. Кольгрим и Окта смотрели широко раскрытыми глазами, будто только что видели немыслимое чудо. Да, наверное, так оно и было.

В следующий миг все саксы уже говорили одновременно, трогали Артура и молотили его по спине. Своим простым, хоть и страшным жестом Элла достиг большего, чем дал бы целый день уговоров.

— Я думал, мы осиротели, — шепнул я Каю, вытирая лоб. Кай только хмыкнул и закатил глаза.

Глава 3

Итак, мы сели и начали переговоры. Как и Элла, Кольгрим с Октой приняли предложенный мир, после чего приказали нести еду и вино, и мы разделили трапезу — так саксы показывают мирные намерения.

Когда с этим покончили, Кольгрим встал и объявил — по большей части через Окту, который немного владел нашим наречием, — что устраивает пиршество в честь заключенного мира. Я был в ужасе. Пировать с саксами! Ни за что!

Однако пришлось. Артур настоял, Мирддин согласился.

— Надо уважить их доброе намерение, — сказал он. — Вы не умрете, если посидите рядом с саксами за пиршественным столом.

— И все равно, — зловеще проворчал Кай, — я возьму меч.

Артур разрешил нам взять кинжалы, но не мечи, не копья и не щиты.

— Не по-мирному это будет, — сказал он.

Ну так вот, все оказалось не так плохо, как я боялся... а много хуже!

Вообразите! Во-первых, для саксов пир — выложить на стол груды плохо прожаренного мяса и жрать до отвала, бочонками поглощая кислятину, которую они называют пивом. А когда все упьются, наминают мутузить друг дружку. Двое главных силачей выходят на середину, остальные встают кружком и принимаются их науськивать. Главная цель, как я понял, — чтобы один искалечил другого на всю жизнь. Вопли, крики, сопение — все для того, чтобы кинуть собрата в костер.

Когда представление заканчивается, все в изнеможении валятся на пол, и кто-нибудь из их бардов — или скальдов, как это у них зовется, — выходит и заводит преотвратительный вой. Саксы в упоении молотят кулаками по полу, так это им нравится. От воплей, которыми они сопровождают каждое слово, может оглохнуть пень.

Короче, саксонский пир омерзителен сверх всякой меры. Но что взять с варваров?

Я думал, мы вернемся в Каер Мелин. Добившись летней передышки от саксонских набегов — столько, прикинул я, продержится мир,

— было бы естественно уведомить об этом мелких королей и выслушать их ответ. Как Бог свят, я не сомневался: едва владыки Британии услышат о том, что совершил Артур, на наши головы посыплется град упреков.

Заключил мир с саксами? Его сделали предводителем для того, чтобы истребить их проклятый род. А он что? При первой же возможности дарит им захваченные земли.

Итак, я думал, мы вернемся в Каер Мелин и будем ждать, когда разразится буря. Но я ошибся. Мы отправились в Лондон и сели на корабль, держащий путь к северу, к Оркадским островам. Мы — это Артур, Мирддин и я. Пеллеас и Кай повели дружину в Каер Мелин, чтобы там дожидаться Борса.

Делать на корабле было нечего, и я сумел вытянуть из Артура, чего ради он вздумал предложить мир исконным врагам Британии.

— Вот уже более трехсот лет мы воюем с саксами, пиктами, ирландцами и скоттами. Подумай, Бедивер! Ни одно поколение на этом острове не видело мира, — сказал Артур, стоя на палубе и глядя, как вздымается и опадает линия берега.

— Господь с тобой, Артур, да на всей земле ни одно поколение не видело мира!

— Может, и так, — согласился он, — но это не значит, что так должно быть всегда. Я верю, мир возможен, просто кто-то должен начать.

— Ты начал, Медведь. Только не жди, что наши князьки осыплют тебя золотом. Скорее уж сталью.

— Бойню надо остановить. Если мне придется терпеть обиды, что ж, я буду терпеть их с радостью. Но войне пора положить конец. — Он улыбнулся. — Помни, что и наш Спаситель претерпел ради людей.

Я тряхнул головой и взглянул на серые волны, слушая протяжные крики летящих за нами чаек. В том, что говорил Артур, безусловно был смысл. Однако я-то знаю Артура — Господь свидетель! — и не могу поверить, что он так наивен, доверчив и безыскусен.

— Ты мне не веришь? — спросил Артур, чуть помолчав.

И тут-то я все высказал.

— Я верю тебе, Медведь, и, клянусь, молю Бога, чтоб ты оказался прав. Но это так на тебя не похоже. — Я повернулся и увидел, что его голубые глаза устремлены на меня, а в уголках рта притаилась улыбка. — Думаешь, это смешно? Я так не думаю. У меня от страха мурашки бегут по коже. Еще бы! Мы отдали земли нашим заклятым врагам — о чем Вортигерн в славе своей даже не помышлял. И все же мы это сделали, не прося взамен ничего, кроме посулов. Саксонских посулов! — выпалил я и замолк.

— Ты думаешь, я осел. — Голос Артура был тих.

— Бог с тобою, Артур, я знаю, что ты не осел. Вот что меня и тревожит. Ты сам не свой с тех пор, как съездил в Инис Аваллах.

Артур медлил с ответом, глядя вдаль, и лицо его было сурово, как береговые утесы.

— Что случилось с тобой в Инис Аваллахе? — спросил я, не знаю, ответит ли он. В первый миг показалось, что не ответит.

Однако он, постояв, простер руки к далекому берегу и сказал:

— Мне было видение, Бедивер. Я видел землю, напоенную светом. Я видел землю, благословенную Богом, где все люди живут, как братья и родичи. Я видел землю — эту землю, Британию — в мире под управлением Справедливости и Добра. Я видел это и многое другое. И я поклялся воплотить видение в явь, Бедивер. Жизнь моя — жертва Летнему Царству, ибо я — Повелитель Лета.

Что было на это сказать? Видение значит видение. Но так ли его надо воплощать?

Внезапно Артур рассмеялся.

— Так что, может, я и в самом деле осел?

— Видит Бог, Медведь, я не знаю, что мне и думать.

— Я еще кое-что расскажу тебе, ладно? — Он поднял голову к береговым обрывам. — Ты ведь знаешь, север очень далек от юга.

— Прекрасно знаю. Иначе мы не плыли бы на этой дырявой посудине.

Он кивнул и продолжил все тем же шутливым тоном:

— Никто еще не придумал, как сражаться с пиктами и англами на севере и отражать саксонские набеги на юге. Господь свидетель, я не могу быть в двух местах сразу.

— О чем ты?

— Победу надо одержать на севере. Там мы или завоюем, или утратим свою свободу. — Артур прочитал сомнение на моем лице. — Не веришь? Тогда подумай: нашествия всегда начинались на севере. Оттуда лежит кратчайший путь к сердцу Британии. Римляне это поняли, как и невозможность его защитить. — Он указал рукой на извилистый берег. — В этом море десять тысяч заливов и бухт, и в каждой легко укрыться Морским волкам. Им достаточно пристать к берегу, и пикты с радостью их примут.

— Кольгрим и Элла напали с юга, — возразил я.

— Вот как?

— Ты сам знаешь, что так.

— И ты, как все остальные? Думай, Бедивер! Как смогли они атаковать так быстро, так слаженно?

Я оторопело смотрел на Артура.

— Саксония так далеко! Путь по морю очень труден — а они сходят на берег и сразу в бой? Невозможно. Что же они сделали? Думай, Бедивер!

— Думаю, Артур! Что же они сделали?

— Все очень просто! Они высадились на севере и перезимовали, потому что там их дожидались друзья. Они объединились с теми, кто приплыл раньше, скопили за лето корабли, людей и оружие. А уж потом, подготовившись, напали на слабые южные укрепления. — Артур мрачно улыбнулся. — Как я и сказал, самый быстрый, самый верный путь на юг лежит через север.

Да, Артур сказал правду. Я раньше об этом не задумывался, но сразу понял его правоту. Более того, я узнал прежнего Артура, о чем ему и сообщил.

— Ты думаешь, я захотел мира, потому что разучился сражаться? — Он медленно покачал головой. — Я не изменился, мой друг, по крайней мере, настолько.

— Так что мы теперь делаем? Чего сможем добиться на севере мы трое?

— Будем держать совет с королем Лотом Оркадским. У него много кораблей и сильная дружина. Узнаем, захочет ли он меня поддержать.

— Корабли? Кони у тебя есть, теперь корабли понадобились?

— Мне нужно столько кораблей, сколько я смогу раздобыть, — все, что согласится дать Лот. Остальные я намерен построить. Мне нужен флот, как тот, с каким Цезарь приплыл на Остров Могущественного.

— Но мы не можем сражаться на море.

— Еще как можем. Чему надо, научимся. Даже если не придется сражаться на море, нужен способ доставлять людей и коней быстрее, чем сушей. Это слишком медленно, а...

— Знаю, знаю: север очень далек от юга, а ты не можешь быть в двух местах сразу.

Артур улыбнулся и хлопнул меня по спине.

— Молодец! А мне уж стало казаться, что ты тугодум. — Он расправил плечи и потянулся. — Что-то в горле пересохло от долгого разговора. Надо смочить.

Я смотрел, как он идет по палубе, и думал: "А действительно ли я знаю этого человека?". Он обернулся и спросил:

— Ну что, не хочешь?

Не в моих правилах отказываться от кубка, и я поспешил за ним вслед.

Оркады — нагромождение голых скал, торчащих из Северного моря, словно головы и плечи исполинских утопленников. Они покрыты редкой жесткой травой, так что тощим овцам есть что пощипать. Как-то не верится, чтобы тут обитал славный король. Россыпь деревушек язык не повернется назвать королевством. И все же владыки Инисоедд Эрх испокон веков относились к своей земле с неукротимой, но понятной гордостью.

Я гадал, как-то нас тут встретят. Конечно, Лота должно обрадовать предложение дружбы с югом. Его положение и в лучшие-то времена было не слишком завидным — от южных королей его отделяли пикты и англы. Правда, поговаривали, что живет он за счет торговли и дружбы с англами и саксами. Впрочем, не припомню, чтобы кто-нибудь сказал такое Лоту в глаза.

Когда наш корабль подходил к Ллискайту, где над каменистой бухтой высится крепость Лота, тучи набежали на солнце, свет потускнел. Над водой пронесся ветер, и меня передернуло, но, думаю, не только от холода.

От крутого берега навстречу нам отошла лодка. Кормчий окликнул нас и спросил, что нового. Кто-то из корабельщиков ответил, потом Мерлин попросил доставить нас к королю Лоту.

Кормчий охотно согласился, а вот нам пришлось без всякого достоинства переваливаться через борт в лодку. На берегу нас уже встречали.

— Привет вам и Божье благословение, государи мои, если вы пришли с миром, — произнес первый из встречающих.

Он говорил учтиво, но я видел за поясами у них длинные ножи и мечи.

— Храни вас Бог, — отвечал Мирддин, — лишь мира мы и хотим.

— Тогда добро пожаловать. Засвидетельствуете ли вы почтение королю?

— С превеликой охотой. Скажите королю Лоту, что военный предводитель Британии прибыл, чтобы держать с ним совет.

Советник Лота склонил голову набок.

— Значит ты — тот самый Артур, о котором мы слышали?

Мирддин покачал головой и указал на своего юного спутника.

— Вот Артур.

Осторожная заинтересованность на лице советника сменилась недоверчивым изумлением:

— Ты? Ты — Артур?

— Я, — отвечал предводитель.

— Мы проделали долгий путь и устали с дороги, — напомнил Мирддин.

Советник тут же повернулся к нему.

— Прости, Эмрис. Прости, я... — начал он, поскольку понял, кто в таком случае Мирддин.

— Не стоит извинений. Прошу, отведи нас к Лоту.

— Конечно, Эмрис.

Советник повернулся, и нас повели по длинному, вырубленному в скале проходу к каеру, обнесенному каменной стеной и окруженному

зарослями можжевельника. Ворота были открыты, и мы вошли в маленький, чисто убранный двор.

Лот стоял посреди двора, скрестив руки на груди, и смотрел на трех лошадей, привязанных у коновязи. Когда мы вошли, он повернулся к нам, и выражение его лица мгновенно переменилось — не скажу, чтобы в лучшую сторону.

Хотя он тут же раскинул руки и обнял Мирддина, я невольно подумал, что радушие это показное.

— Мирддин, ты хорошо выглядишь. Давно мы с тобой не виделись. Добро пожаловать в гости. — Лот улыбнулся, но глаза его оставались холодными.

— Спасибо, — отвечал Мирддин. — Вижу, Бог тебя не обидел. Ты процветаешь.

Лот кивнул, но не ответил и резко повернулся к Артуру.

— А это может быть только предводитель Артур, о котором все говорят. — Он так же холодно приветствовал Артура, потом взглянул на меня.

— Я Бедивер, — представился я. — Храни тебя господь, король Лот.

— А, Бедивер ап Вледдин из Регеда. Мы и о тебе наслышаны. — Лот испустил натужный смешок. — Не удивляйся. Мы не так отрезаны от мира, как кажется. Думаю, в торговле эти маленькие острова уступают одному Лондону. Мы много слышим и видим то, что ускользает от других.

— И впрямь вы многое знаете, — сказал я, — если слышали даже обо мне.

Покончив с любезностями, Лот вновь перенес внимание на лошадей, объяснив:

— Этих жеребцов прислал мне купец из Монота. Я не вижу в них никакого изъяна, и все же они мне не нравятся. — Король повернулся Артуру. — Может быть, ты покажешь, что я недоглядел.

— Помогу, если сумею, — сказал Артур. Он обошел жеребцов, поглаживая и ощупывая каждого. Я тоже разбираюсь в лошадях, поэтому стал смотреть вместе с ним.

— Эти по бокам — неплохи, хоть и жидковаты в крупе. Они быстроноги, но, впрочем, будут быстро утомляться на бездорожье. Я бы выбрал того, что посредине.

— Этого? По мне, так он хуже всех.

— Он еще молоденький, — ответил Артур, — подрастет, нагуляет силу.

— Посмотри, как он стоит — словно ноги болят, — возразил Лот, проявляя себя куда большим знатоком, чем объявил вначале.

— Дело в подковах, — объяснил Артур. — Думаю, его подковали наспех перед тем, как привезти сюда.

Лот подошел к жеребцу, нагнулся, поднял ему переднюю ногу и осмотрел копыто.

— Верно, — сказал он, отпуская ногу. — Подкова велика, гвозди забиты кое-как. Чудо, что он вообще стоит.

— Прикажи его перековать и увидишь другого жеребца.

— Молодец, предводитель Артур, в конях ты разбираешься, — сказал Лот, внимательно разглядывая Артура. — А как насчет кораблей?

— Я знаю, что на корабле быстрее, нежели верхом, можно домчаться до дальнего берега, где затаился враг. Знаю, что ирландцы и англы приплывают на кораблях, значит, чтобы их остановить, тоже нужны корабли. Знаю, что оркадские мастера строят самые быстрые корабли на Острове Могущественного. — Артур помолчал и пожал плечами., — Больше, признаюсь, я не знаю о них ничего. Вот почему я здесь.

Лот, сузив глаза, смотрел на Артура, словно пытаясь заглянуть в глубь сказанного. Видимо, удовлетворившись, король указал рукой на свои палаты.

— Идем, предводитель Артур. Думаю, нам надо поговорить.

Глава 4

С римских времен кораблей в Муир Гуидане не строят, — сказал Артур, — но верфи сохранились — я видел их на Фиортском заливе возле Каер Эдина. Рыбаки зимой держат там свои лодки и время от времени строят новые.

Лот в глубокой задумчивости кивнул.

— Если все так, как ты говоришь, можно справиться. — Он надолго замолчал. — Есть рядом хороший лес?

— Столько, что можно построить десять тысяч ладей, и еще останется.

— Моим мастерам надо будет вернуться к зиме, чтобы чинить мои собственные корабли.

— Охотно позабочусь об этом. Что ты сказал?

— Я сказал, начинай подыскивать кормчих, и у Британии скоро вновь будет флот.

Предводитель, сияя, испустил ликующий вопль, и обычно ледяной Лот оттаял в лучах Артуровой радости. Он протянул руку к Мирддину, словно прося того благословить их с Артуром союз. Мирддин в качестве одобрения похлопал Лота по спине и сказал:

— Единение сильных властителей будет к поражению врага. Хвала Щедрому Богу!

Лот велел кравчим нести вино и подавать трапезу, хотя небо на западе еще не погасло. Здесь, на севере, солнце заходит поздно, а в середине лета и вовсе не заходит всю ночь!

Мы выпили и заговорили о том, как и где можно с большим толком использовать корабли. Я заметил, что Мирддин отставил кубок, встал и удалился. Я немного подождал и вышел вслед за ним.

Он стоял посреди двора, глядя в огромное северное небо.

— Что не так, Мирддин? — спросил я, подойдя к нему.

Он отвечал, не спуская глаз с безоблачного янтарного свода.

— Артур получил свои корабли — или скоро получит, Лот — наш союзник, что может быть не так?

— Ты не доверяешь Лоту. Почему? — Я пустил стрелу наугад, но неожиданно попал в цель.

Мирддин перестал изучать небеса и перевел на меня все тот же пристальный взгляд.

— Я его не знаю. Трудно полностью доверять тому, кого не знаешь.

Ответ прозвучал убедительно, однако я хорошо изучил Мирддина. За этим крылось что-то еще.

— Он уже доставлял тебе неприятности, — снова наугад попробовал я.

— Неприятности? — Мирддин направился к воротам крепости — они стояли открытыми. Я пошел рядом. — Нет, но он часто меня озадачивал. Ты, наверное, слышал, что меня хотели провозгласить Верховным королем. Да, очень немногие, но среди них Лот. Однако если у остальных были на то какие-то причины, то у него — нет... Я тогда очень удивился и удивляюсь до сего дня.

— Ты подозреваешь измену?

— Подозреваю ли... — Мы прошли в ворота и направились к морю. На галечном берегу Мирддин остановился и стал смотреть в сумеречную даль. Волны плескались о камни, пахло солью и гниющими водорослями. Мы довольно долго стояли рядом, потом Мирддин перевел на меня свой золотистый взгляд.

— Ты малый толковый, — сказал он. — Что думаешь о Лоте? Доверяешь ли ему ты?

Теперь наступил мой черед медлить с ответом. Доверяю ли я Лоту? Что я о нем думаю? Я, стараясь быть честным, мысленно взвесил немногочисленные свидетельства за и против.

— Ну?

— Мне кажется, — медленно начал я, — король Лот не привык, чтобы людям с ним было хорошо. Вероятно, его терпят и наверняка слушаются — он как-никак король. Однако не любят. Возможно, у него совсем нет друзей.

Мирддин кивнул.

— И почему, как ты думаешь?

Ну, живя на дальних островах, отрезанных от остального мира морем и безлюдными северными пустошами, трудно поддерживать дружбу со знатными южными семействами. По этой-то, да и по другим причинам южные владыки к северянам всегда относились с предубеждением: они-де глупы, грубы и невежественны. Немногим лучше пиктов, а то, может быть, и хуже.

Судя по Лоту и его людям, это всего лишь пустые предрассудки, и здешние обитатели просто не похожи на других. Да, несмотря на все отличия, они не менее учтивы и образованны, чем любой южный владыка и его свита. Однако жизнь на голой, окруженной морем скале воспитывает суровость, редкие встречи с южными соседями — осторожность и резкость. Если во всем искать скрытое оскорбление, непременно его найдешь.

Все это я подумал и высказал Мирддину.

— У короля Лота нет друзей, — заключил я, — потому что он всех подозревает в злом умысле. Нет, им движет не коварство, а мнительность.

— Да, мнительность. И еще кое-что: гордость.

— Мнительность и гордость, — сказал я, — две собаки, которым плохо лежится рядом.

— Верно, — кивнул Мирддин. — И обеих лучше не злить.

Ну вот, подумал я, теперь ясно, что тревожило Мирддина.

— Однако беспокоит меня не это, — промолвил он.

— Не это? — Всегда он такой. Только думаешь, что расколол крепкий орешек, как он вытаскивает из кармана новый, еще крепче. — А что же?

— По правде сказать, Бедивер, это имеет малое касательство к Лоту и все же имеет самое прямое к нему касательство.

Вот это тоже его особенность: напускать таинственность. Мирддин обожает загадки и парадоксы.

— Мало, много, — кисло заметил я, — так мы и к утру не закончим.

— Это отец Лота — точнее, жена его отца.

— Мать Лота, ты хочешь сказать?

— Разве я так говорил? Нет, я сказал, жена отца Лота. Король Лот-старший был женат дважды. Первый раз — на матери Лота, и она умерла. Второй раз Лот женился на женщине по имени Моргана.

— Говори яснее, Мирддин. Кто и что для нас эта Моргана?

И впрямь, сколько мы знакомы, это имя не разу не соскользнуло с его уст. Впрочем, про Мирддина многое неведомо.

Вместо ответа Мирддин спросил:

— Знаешь, почему эти острова прозвали Инисоедд Эрх — Острова страха?

Я оглядел неприютные скалы и серую крепость над морем. Оркады — дикое и сиротливое место. Вполне понятная причина для такого названия. Об этом я и сказал Мирддину.

— Нет. Это из-за нее, Морганы, Царицы воздуха и мрака.

Меня вообще-то нелегко испугать, но я не люблю, когда поминают лукавого, даже в шутку. Когда Мирддин произнес это имя, по коже пробежал холодок. Дуло с моря, но волосы на моей голове зашевелились совсем по другой причине.

— Ты ее знаешь?

— Да, но лучше бы мне ее не знать!

Это было произнесено с таким жаром, что я опешил. И еще я услышал в голосе Мирддина то, чего не слышал раньше: страх. Великий Эмрис боится Морганы, уж кто там она есть.

— Мирддин, — спросил я тихо, — кто она тебе?

Он резко повернул голову и вперил взор в меня. Лицо его кривила гримаса, глаза излучали боль.

— Она — моя смерть!

На следующий день принялись решать, как проще переправить мастеров на Фиортский залив. Артур и Лот сидели бок о бок в королевских покоях или расхаживали по крепости, целиком поглощенные своими замыслами и стратегиями. Видно было, что они крепко сдружились; между тем Мирддин час от часу становился все мрачнее.

Мне, глядя на него, тоже сделалось не по себе. Я видел, как он бродит на ветру по голым холмам или в мрачной задумчивости сидит на скале над морем. Он редко говорил в нашем обществе, ограничиваясь короткими ответами.

Артур словно не замечал этого. Но замечал я.

Дни проходили в вынужденном безделье. Время тяжко давило на мои плечи, мне не терпелось вернуться в Каер Мелин. Там у меня уйма дел — надо учить воинов, объезжать коней, запасать провиант и, не забывайте, умиротворять разгневанных королей. Наверняка Пеллеас и Кай сбиваются с ног, пока я тут изнываю от скуки.

С каждым днем я все больше мечтал хоть о каком-нибудь занятии. Наконец мое желание исполнилось, и я тут же об этом пожалел.

Ничто не предвещало беды. Как-то утром на заре вдали показался корабль. Он направлялся в бухту. В королевских палатах засуетились, кто-то отправился на берег. Не успел корабль бросить якорь, как пришла весть: ирландцы высадились и продвигаются вглубь суши, чтобы соединиться с пиктами.

Услышав это, я бросился к Лоту — они с Артуром как раз заканчивали дела — и едва не наступил на пятки королевскому советнику, объявившему:

— Государь Лот, вернулся Гвальхмаи с тревожным известием: множество Морских волков высадились на берег и пробиваются дальше. Пикты на их стороне.

— Где они? — спросил Артур.

— В заливе Превин.

Я оторопел: это совсем близко от моего родного Регеда.

— На Каер Трифан напали? — спросил я, но никто мне не ответил.

— Что с Гвальхавадом? — спросил Лот.

В этот самый миг распахнулась дверь, и поспешно вошел молодой человек в развевающемся сине-зеленом плаще. Черные волосы и горящий взор говорили о родстве с Лотом. Серебряная гривна на шее свидетельствовала о благородном рождении.

— Гвальхмаи! — вскричал Лот. — Где Гвальхавад?

— Он вместе с нашим отрядом отправился вслед ирландцам — проследить, куда они двинутся. Не бойся, он обещал держаться на расстоянии.

На лице Лота проступило облегчение: так волноваться может только отец о любимом сыне. Через мгновение догадка подтвердилась. Лот повернулся к Артуру и сказал:

— Предводитель Артур, познакомься с моим сыном Гвальхмаи, он только что вернулся из Манау, с которым мы торгуем.

Юноша — мой или Артура однолетка — приветственно склонил голову.

— Предводитель Британии, — сказал он, — я давно стремился тебя увидеть, хотя и не ожидал, что могу встретить здесь.

— Привет тебе, принц Гвальхмаи. Что еще ты можешь рассказать нам об этом вторжении?

— Ирландцы вошли в залив Иревин и двинулись вверх по реке. Мы насчитали тридцать ладей. Похоже, они собирают силы. Думаю, кого- то поджидают.

— Род Тара начал войну, — сказал Мирддин, выступая из тени очага. — Они ждут, когда подтянутся другие племена.

— Они не нападут до летнего солнцеворота. У нас еще есть время, — молвил Артур.

— Не так много, — заметил я.

До середины лета оставалось менее месяца.

Артур повернулся к королю.

— Государь Лот, мне понадобятся твои корабли раньше, чем я думал.

— Они твои, — отвечал Лот, — как и моя дружина.

— Распоряжайся мной, предводитель Артур, — сказал Гвальхмаи.

— Мой корабль готов и ждет в гавани.

— Коли так, отплывем на заре.

Мы надеялись схватиться с ирландцами до того, как к ним подойдет подкрепление, да вышло не по-нашему. Из Каер Мелина Артур сразу разослал гонцов к британским королям, созывая их дружины. Его кимброги, ясное дело, собрались молниеносно, их Артур отправил вместе с большей частью коней под предводительством Кая, Пеллеаса и Меурига. Другие короли медлили.

Бог им судья, они сердились на Артура за мир с Эллой, Октой и Кольгрнмом и в отместку не торопились с помощью. К тому же им не хотелось защищать север силами своих воинов. Кому нужны эти вересковые пустоши да болотные кочки! Пусть достаются ирландцам и пиктам — так они думали.

В конце концов им все равно пришлось сдержать слово. Итак, через четыре дня после летнего солнцеворота мы собрались на заре на берегу Абертафф возле Каер Дидда — люди с конями, припасами и вооружением. С нами были три короля: Идрис, Бедегран и Маглос.

Старый епископ Гвителин и его прославленный ученик Тейло отслужили мессу. Из ближайшего монастыря пришел дать свое благословение чтимый подвижник Иллтид. Старец укрепил нас чтением Священного Писания и поручил защите Господа Иисуса. Потом мы все преклонили колени прямо на прибрежном песке, под плеск прибоя и звуки чаек. Мы стояли на коленях, все как один, и молились Всемогущему Богу о скором плаванье и еще более скорой победе.

Закончив молитву, все встали и запели хвалебную песнь Спасителю Богу. А я скажу вам, нет ничего красивей, чем пение кимров. Нас было три тысячи человек, и громкий же глас летел к Престолу Всевышнего!

И вот, когда солнце поднялось над холмами за Хабренским заливом и первые алые лучи протянулись над водой, мы погрузились на корабли и отплыли на север. Общим счетом сорок пять ладей — по большей части принадлежащих королю Лоту, но и Артур сумел раздобыть еще несколько. Такого флота Остров Могущественного не видел с римских времен! А ведь первый корабль самого Артура еще даже не заложили!

Сорок пять кораблей! Господи Иисусе, вот это было зрелище!

Глава 5

Под вечер мы вошли в Иревинский залив и разбили лагерь на берегу. Больших костров не разводили, по холмам вокруг бухты расставили дозорных на случай, если где-то поблизости затаились ирландцы. Однако ночь прошла спокойно.

На заре следующего дня двинулись вперед на соединение с Каем и кимброгами. Встречу назначили в месте, которое я хорошо знал: у брода, где сливаются, сбегая с гор на равнину, реки Иревин и Глейн.

Селений в этих краях нет — жители давным-давно перебрались отсюда, спасаясь от постоянных набегов. Мы выстроились в две колонны по римскому образцу: впереди ала — конница, за ней пехота, дальше обоз. Поскольку мы прибыли на корабле, то смогли взять лишь четыре воза и сто лошадей — много меньше, чем хотелось бы. Однако мы рассчитывали через день-два встретить Кая, а до тех пор продержаться.

Только подойдя к Глейну, мы осознали свою ошибку.

— Их, наверное, тысяч десять, — прошептал я.

Мы с Артуром выехали на гребень холма. Под нами в сгущающихся сумерках лежала долина Иревина. Мы отправились на разведку — и не зря! Вражеский стан расползался темным пятном в две стороны от брода. Дым от бесчисленных костров застилал небо.

— Ни разу не видел столько ирландцев сразу, — продолжал я. — Не думал, что их во всей Ирландии наберется так много.

— Здесь не одни ирландцы. — Артур, сощурясь, всматривался вдаль. — Смотри, видишь, два лагеря, здесь и здесь? — Он указал на скопление людей слева. — Костры там больше и расположены по кругу. А здесь, — он указал на другое пятно, — костры меньше и разбросаны в беспорядке; это ирландцы.

— А кто другие? Саксы?

Саксы часто ставят лагерь кольцом вокруг большого костра.

— Англы, — отвечал Артур.

— Англы, саксы, какая разница? Все одно, варвары.

— Да, — мрачно усмехнулся Артур, — все они варвары. Но, будь это саксы, я бы знал, что Элла и Кольгрим нарушили мир.

— Слабое утешение, — заметил я. — Что будем делать, Медведь? Они встали там, где нам завтра встречаться с Каем.

— Встретимся с ним южнее.

— Что они там делают внизу?

— Ждут.

— Сам вижу. Ответь мне, высокий предводитель, чего они, по-твоему, ждут?

Артур легонько тряхнул головой.

— Не знаю, и это меня тревожит.

— Предложишь им мир?

— Да. Зачем сражаться за мир, если можно достичь его без кровопролития?

— Может быть, ты прав, Артос, — согласился я. — Молюсь, чтоб это было так. Но не думаю, что они сложат оружие и отплывут с миром. Они здесь, чтобы сражаться, и вряд ли отступят от задуманного.

— Боюсь, ты прав. — Артур поднял поводья и развернул скакуна.

— Едем, расскажем Мирддину, что видели.

Наш лагерь был разбит всего в двух долинах от вражеского. Смеркалось, в ложбине было уже темно, хотя небо на западе еще догорало. Артур созвал королей в свой шатер и отдал приказ немедленно гасить костры.

Мирддин ждал подле палатки Артура и подержал поводья, когда мы спешивались.

— Ну, как вам понравилось?

— Ты не предупредил, что их будет так много, — беспечно отвечал Артур, словно говорил о встреченном по дороге стаде овец.

— Сколько их? — спросил Мирддин, склоняя голову набок.

— Десять тысяч, — отвечал Артур.

— Точно? — удивился Эмрис.

— Я сам их пересчитал, — заверил я. — Всех до одного.

Мирддин медленно покачал головой.

— Так не должно было начаться. Я видел иначе.

— Неважно, — ответил Артур. — Нам же лучше.

В этот самый миг неспешно подошел Идрис, за ним показался Маглос.

— Будем держать совет в моем шатре, — сказал Артур, — только подождем Бедеграна.

Двое королей вошли в палатку, и Артур повернулся к Рису, своему арфисту и кравчему.

— Пусть принесут еду и пиво.

В шатре уже зажгли лампы. Красноватые отблески падали на грубую доску, служащую столом совета. На ней же стояли кубки, пока пустые. Идрис и Маглос сели один напротив другого, опершись локтями о стол.

— Что-то увидели? — спросил Идрис, когда я опустился на скамью подле него.

— Я видел долину Превина, — отвечал я. — Занятное зрелище.

Король с сомнением взглянул на меня, потом пожал плечами. "Лучше камень спрашивать". Он отвернулся и вновь заговорил с Маглосом.

Я с симпатией отношусь к Идрису — во всяком случае, сумел преодолеть прежнюю неприязнь. Он хорошо обращается со своими воинами, те платят ему уважением. Жаль, что он поначалу встал на сторону Морканта и Цердика. Впрочем, он в этом раскаялся, поэтому и решил отправиться с нами. Он всячески стремился загладить свою вину и потому сражался за Артура с таким же пылом, как прежде против него.

Он был крепок, но худощав, волосы и усы носил длинные, по древнему кельтскому обычаю, и, хотя в жизни не переступал церковного порога, выучился читать у эборакских монахов.

Маглос, напротив, был почти такой же коренастый, как Кай, хотя далеко не такой рослый. На коне он сидел, как пень. Однако этот пень пустил глубокие корни. Маглос ап Морганог из древнего народа думнониев обладал спокойной уверенностью своих соплеменников, проистекающей от давней привычки к влиянию и богатству, но без их упрямой гордыни. К тому же он всегда был в добром расположении духа.

Нам впервые предстояло сражаться бок о бок, и я не знал, так ли легко они подчинятся Артуру, как вручили ему свои дружины. Что ж, увидим.

Приподнялся полог, вошли Артур, Гвальхмаи, Бедегран и Мирд- дин. Предводитель нес в руке кувшин с пивом. Он своею рукой налил кубки каждому из собравшихся и лишь после этого сел. Мирддин остался стоять за спиной Артура. Гвальхмаи опустился по левую руку от предводителя (по правую сидел я), Бедегран — напротив меня.

Артур поднял кубок и выпил одним махом, наполнил снова и оставил стоять.

— Мы не можем встретить Кая и Меурига у брода через Глейн, — сказал он. — Долина заполнена ирландцами и англами.

— Англами? — Гвальхмаи в изумлении поставил кубок на стол.

— Они здесь, — подтвердил я. — В великом множестве.

— Сколько их? — спросил Идрис.

— Десять тысяч.

Слова повисли в тишине. Короли силились представить такую тьму людей. Артур дал им переварить услышанное, прежде чем продолжил.

— Я предложу им мир. Будем молиться, чтобы они согласились.

— А если нет?

— Если они останутся глухи к словам мира, то, может быть, их убедит британская сталь.

Все замолчали, прикидывая наши шансы остаться в живых при таком численном превосходстве противника.

— Конечно, — продолжал Артур, — Кай не хотел бы пропустить такую славную битву.

Маглос рассмеялся.

— Думаю, не он один.

— Поэтому завтра вы поскачете на юг встречать кимброгов и Кая. Мы с Бедивером возьмем ивовые ветви и направимся в лагерь ирландцев и англов.

Я мысленно поблагодарил его за эту особую честь.

— А если они выйдут из долины? — спросил Бедегран.

— Мы их остановим.

— Мы не можем с ними биться, — настаивал Бедегран. — Нас; слишком мало.

— И все же их надо остановить, — спокойно ответил Артур.

Бедегран открыл рот, чтобы снова возразить, но передумал и молча отхлебнул пива.

Артур обвел глазами собравшихся — кто еще не согласен. Все молчали, и он продолжил:

— Кай должен подоспеть в ближайшие дни. Он едет по римской дороге через Каер Лиал, что у Стены. Мы поскачем на юг и восток, чтобы встретить его у конца дороги.

— Со всем уважением, предводитель Артур, — Идрис прочистил горло, — не следует ли нам подождать остальных? Десять тысяч — это больше, чем трое на одного нашего. Я буду сражаться спокойнее, зная, что за моей спиной больше воинов.

— Скоро подойдут брат и отец с оркадской дружиной, — вставил Гвальхмаи.

— Сколько у них воинов? Триста? — с надеждой спросил Идрис.

— Пятьдесят...

— Пятьдесят! И все? — задохнулся Идрис и негодующе обратился к Артуру: — Пятьдесят...

— Успокойся, Идрис, — произнес Маглос. — Считай себя счастливцем. Чем меньше королей, тем больше добычи каждому.

Идрис ожег его гневным взглядом.

— Так ли ты запоешь, когда во время сечи на твоей руке повиснет десяток варваров? Они изрубят нас на постромки.

— Где твоя доблесть? — Маглос поднял кубок и воскликнул: — Впереди у нас бой, так покроем себя славой! — Он залпом допил пиво и утер рукавом усы.

— Молите Бога, чтобы битвы удалось избежать, — промолвил, вставая, Артур. — Молитесь все о торжестве мира.

На следующий день, когда наши товарищи сворачивали лагерь, мы с Артуром сели на коней и поскакали во вражеский стан. На берегу реки остановились нарезать ивовых ветвей.

Я выбирал побольше и позаметнее, хотя не очень надеялся вернуться живым. Переехав реку, мы направились к неприятелю. Наше перемещение не осталось незамеченным, так что на въезде во вражеский стан нас встречали несколько предводителей ирландцев и англов. Они хохотали и глумились над нами, но сразу не убили. Спасибо и на том!

— Я Артур, военный вождь Британии, — сказал им Артур, — и хочу говорить с вашим бретвальдой.

Услышав слово, которым варвары называют военного предводителя, англы переглянулись, и один заговорил:

— Я Бальдульф, — начал он, сильно коверкая нашу речь. — Чего вам надо?

— Мира, — отвечал Артур, — который я обещаю вам с радостью.

Бальдульф что-то тихо сказал своему советнику, тот так же тихо ответил. Ирландцы из племени, которое зовется скотты, сильно нахмурились, но промолчали.

— Какие твои условия? — спросил Бальдульф.

— Ты должен покинуть эти земли. Поскольку ты не успел никому причинить вреда, я прослежу, чтобы тебе тоже не чинили обид. Но ты должен уйти немедленно.

И вновь Бальдульф посовещался со своими воеводами, потом повернулся к нам. Лицо его кривила усмешка.

— А если мы не уйдем?

— Тогда погибнете. Я обещал Богу мир в этой стране.

— Так убей нас, если сумеешь, — храбро отвечал Бальдульф. — Может, это ты погибнешь вместе со своим Богом.

— Ручаюсь тебе, словом или мечом, но мир воцарится в Британии. Сегодня я дарю тебе жизнь, завтра ее отниму. Выбирай сам. — С этими словами Артур поворотил коня, и мы поскакали назад в лагерь.

Все было готово, ждали только нашего возвращения. Артур выбрал дозорных — следить за вражеским лагерем, и мы двинулись на восток, навстречу Каю.

Солнце поднялось уже высоко, но ветер с моря нагнал облака, пошел дождь, и к полудню земля под ногами превратилась в мокрую грязь. Фуры застревали, их то и дело приходилось вытаскивать. Мы продвигались еле-еле.

Это должно было бы послужить нам предостережением.

Однако мы почуяли беду, лишь когда завидели одного из дозорных: он мчался во весь опор на взмыленном коне. Мы с Артуром ехали впереди, и он, обогнав колонну, устремился прямиком к нам.

— Они двинулись, — задыхаясь, выговорил он.

Артур остановил коня.

— В какую сторону?

— Вверх по долине — на восток...

На миг Артур замер, воскрешая в памяти облик долины. В следующее мгновение он уже весь был действие.

— Бедивер! — крикнул он, разворачивая коня. — За мной!

— Куда ты, Артур?

— Если они выйдут из долины, мы погибли!

Я кричал ему вслед, но он не слышал. Через мгновение я уже скакал вдоль колонн, разворачивая воинов обратно. Погонщикам в самом конце я закричал:

— К оружию! Бросайте фуры!

Появились Бедегран и Идрис.

— Варвары двинулись! Вооружайте своих людей.

— Мы не можем с ними биться! — Бедегран смотрел на меня, как на помешанного.

— Не понимаю, зачем... — начал Идрис.

— Вооружайте людей и за нами! — крикнул я и поскакал предупредить Маглоса и Гвальхмаи, прежде чем устремиться вдогонку Артуру, уже исчезнувшему за гребнем холма. Мирддин был с ним.

Когда я догнал их, они смотрели на долину Иревина — много восточнее того места, откуда мы смотрели вчера. Ирландцев и англов видно не было.

— Все как я и надеялся, — говорил Артур. — Они движутся медленнее нас. Мы успели.

Долина сужалась, переходя в узкую лощину, и я сразу понял, что задумал Артур. Если враг пойдет вдоль реки, ему предстоит вступить в ущелье, где будем поджидать мы. Тогда их численное превосходство окажется бесполезным, потому что нас нельзя будет взять в кольцо.

— Затаимся у реки или будем дожидаться в холмах? — спросил я.

— И там, и там, — отвечал Артур. — Пешие пусть станут здесь. Конных разместим там и вон там... — Он указал на крутые склоны по обе стороны реки, — и они бросятся в бой, если нам попытаются зайти в тыл.

Предводитель повернулся к Мирддину.

— Поддержишь нас?

Мирддин кивнул, его золотистые глаза были темны.

— Зачем спрашивать? Я поддержу вас силою Троицы. — Он обвел глазами небо на востоке и южные холмы. — Погода за нас, — отметил он. — Когда кончится дождь, поднимется туман. Если они будут идти медленно, дымка нас скроет.

Так и получилось. Дождь с запада прекратился, но на востоке, за нашими спинами, уже клубился над рекой густой влажный туман; с юга ползли тяжелые низкие тучи. Потянуло холодным ветром.

Подоспели первые всадники. Я поставил Идриса и Маглоса с пятьюдесятью конниками по дальнюю сторону долины, а сам с Гвальхмай и другими пятьюдесятью остался по эту. Артур и Бедегран расставляли пехотинцев в лощине.

Дымка, не дымка, но когда я чуть позже взглянул вниз, их уже не было видно. Девятьсот человек исчезли в мгновение ока. Наступила неестественная тишина, только клубами наплывало с востока марево.

Укрытый за гребнем холма, я закрыл глаза и стал молиться Спасителю Богу — как всегда перед сражением. Это помогает мне собраться и наполняет сердце отвагой.

Немного времени спустя кто-то тронул меня за плечо, и Гвальхмаи шепнул в самое ухо:

— Они идут.

Плашмя, прижимаясь лицом к земле, так что ноздри ощущали запах осоки, я подполз и заглянул за гребень. Передовые отряды противника входили с запада в лощину. Они шли беспечно, растянувшись толпой, то более плотной — видимо, возле вождей, то более редкой. Шли медленно, впереди ирландцы, за ними англы. Пиктов я не видел, и это меня удивило.

— Как же они неосторожны, — шепнул Гвальхмаи. В голосе его звучало презрение к вражеской глупости.

— Но их так много, — напомнил я.

Он улыбнулся, в тумане блеснули его белые зубы:

— Тем больше нам славы, друг Бедивер.

— Слушай!

По долине раскатился могучий гул — это Рис поднял охотничий рог Артура, подавая сигнал к атаке. А вот и сам Артур вынырнул из речного тумана и устремился на ошеломленных врагов. Вдоль всей реки вставали наши люди. Их крики неслись к холмам и эхом прокатывались по лощине.

Варварское войско пришло в смятение. Передовые обратились в бегство, задние продолжали напирать. Бритты ринулись вперед вслед за Артуром. Он был на белом коне, чтобы его было видно в тумане, и устремился на врага, как ястреб на добычу. Видя, как он бесстрашно врубился в сплошную стену врагов, Гвальхмаи аж задохнулся.

— Он всегда такой храбрый?

— Всегда.

— Впервые такое вижу. Есть ли ему равные?

Я рассмеялся.

— Нет. В бою он медведь, огромный дикий медведь. Никто не сравнится с ним отвагой и силой.

Гвальхмаи покачал головой.

— Мы слышали, что он доблестный воин, но это... — Он замолк, не находя слов.

— Учти, — предупредил я, — он ждет этого от всех, кто идет за ним.

— Я пойду за ним, куда угодно, — торжественно поклялся Гвальхмаи.

Я рукой в перчатке хлопнул королевича по спине.

— Что ж, Гвальхмаи ап Лот, сегодня тебе выпал счастливый случай показать свою доблесть.

С этими словами я встал, надел боевой шлем и обернулся. Мои люди уже сидели в седлах. Я вскочил на коня, сжал длинное копье и подал сигнал. Мы въехали на гребень холма и остановились, готовые устремиться вниз.

Ждать долго не пришлось. Передовые англы уже разгадали замысел Артура и бежали вверх по склону в надежде окружить кимров. Внизу продолжалась сеча. Пока никто из варваров не сумел перейти реку и напасть на Артура с фланга.

Я поднял копье к небесам. "За Бога и Британию!" — вскричал я, и сотня глоток подхватила мой крик. И вот я уже лечу с холма, плащ развевается за спиной, острие копья со свистом рассекает воздух.

Так неосторожны были англы, что не видели нас, пока мы не врезались в их ряды. Передовые варвары полегли, как спелые колосья под серпом. Мы с разгону оказались в самой гуще варваров, которая, впрочем, стремительно рассеивалась.

Мы снова выстроились в боевой порядок, во весь опор взлетели обратно на гребень, развернулись и опять понеслись на врага. Англы при виде этого бросились врассыпную — они бежали, падали, катились по склону, вскакивали и бежали снова. Мы гнали их перед собой, как овец на бойню. Они даже не отбивались.

Я натянул поводья и собрал вокруг себя своих конников.

— Пусть бегут! Пусть бегут! Скачем на подмогу Артуру!

Я указал копьем вниз по склону, где кипела сеча. Ирландцы только за счет численного перевеса сумели остановить наших. Мы могли налететь сбоку, рассечь ирландцев надвое и сдержать англов, лишив их возможности вступить в бой.

Да, Артур хорошо выбрал место для битвы. Земля помогала нам и мешала врагам; превосходящая численность не давала им ни малейшего преимущества.

Взяв копье наперевес, я развернул коня и рванул вперед. Рядом раздался пронзительный боевой клич, и мимо меня пронесся Гвальхмаи, его лицо светилось исступлением битвы. Я хлестнул коня, поровнялся с ним, и мы поскакали вместе. Земля тряслась от конского бега. Копыта выбивали барабанную дробь.

Вниз и вниз мы летели, словно орлы с высот, быстрее ветра. Ирландцы, заслышав грохот, выставили круглые щиты, но где им было заслониться от бури!

Шум нашей сшибки прокатился по долине, словно тысяча молотов разом обрушилась на тысячу наковален. Блеснула сталь. Раздались крики. Всколыхнулся воздух. Я вновь и вновь разил копьем, расчищая себе дорогу.

Гвальхмаи скакал по правую руку, разя без передышки. Вместе мы пробивались в самую гущу сечи, туда, где взлетал на дыбы белый конь Артура. Все, кто попадался нам на пути, падали под ударами копья или под страшными копытами обученных боевых лошадей.

Хотите, я расскажу вам, что значит сражаться верхом?

Ты ощущаешь под собой могучий сгусток энергии, конские бока ритмично вздымаются и опадают в такт бегу. Сила скакуна становится твоей силой, она поднимается в тебе и выплескивается в копье, которое ты сжимаешь в руке. Крепкое ясеневое древко становится несокрушимым, ярое стальное острие пронзает все на своем пути: дерево, кожу, кость.

Когда ты устремляешься в атаку, враг кажется сплошной безликой стеной. При твоем приближении она дробится и оседает назад. Потом ты видишь отдельные бревна — людей — в тот миг, когда они валятся на землю. В какое-то страшное мгновение тебе предстают их выкаченные глаза и разверстые в крике рты. Но вот они повержены, и ты свободен.

Сквозь тебя словно прокатывается морская волна. В ушах грохочет битва, глаза застилает туман. Ты видишь блеск стали. Ты видишь наконечник своего копья, словно светящуюся точку, словно головню в ночь Бельтана, — он разит и разит.

Ты ощущаешь густую, соленую сладость крови. Ты сильнее и больше, чем можешь вообразить. Ты наполняешь собой весь этот земной мир. Ты могуч. Ты неуязвим. Ты — Божий воин, тебя направляет Его десница. Мир Его изливается из твоего сердца, как из колодца.

Все это и еще многое другое ощутил я, когда метеором летел на помощь Артуру. Ирландцы падали передо мной и больше не поднимались.

— Артур! — вскричал я, раскидывая последних врагов, которые еще преграждали мне дорогу.

— Славно, Бедивер! — отвечал он.

Здесь, в самой свалке, с копьем было не развернуться. Артур рубил мечом, рука его вздымалась и падала. Я вставил копье в петлю под ногой, вытащил меч, одновременно снимая со спины щит, и ринулся в бой.

Повсюду Кимры теснили врагов. Да, неприятель отступал, но до чего же медленно! Мы напирали — было ощущение, что брели против течения. И вдруг в один миг прилив сменился отливом, увлекая нас за собой.

Я взглянул на противоположный склон лощины, пытаясь понять, отчего это, и увидел, что англы пытаются прорваться по другому берегу реки, но на них скачут с холма Идрис и Маглос. Атака была отбита, не успев толком начаться.

Видя, как гаснет последняя надежда, ирландцы обратились в бегство.

— Они бегут! — вскричал Артур. — За мной!

Он поднял меч, и его боевой возглас потонул в крике бегущих ирландцев. Белый конь взял с места в карьер, и мы устремились в погоню.

Мы преследовали их до самого брода через Глейн. Здесь, в широкой и гладкой долине, англы прекратили бегство, чтобы снова дать бой.

Мы остановились чуть поодаль — осмотреть диспозицию и перевести дух. Короли подъехали к Артуру посовещаться.

— Они думают здесь нас одолеть, — заметил Артур.

— И скорее всего одолеют, — ответил Идрис. — Глядите, насколько растянулись передовые ряды. Они легко возьмут нас в кольцо.

Кому как, а мне надоели эти малодушные сомнения.

— Если это смелость, Идрис, — сказал я, — ты показываешь ее весьма необычным способом.

Гвальхмаи хохотнул, Идрис стиснул зубы, но ничего не ответил.

— Мы ударим сюда, в центр, — сказал Артур, который все это время внимательно обозревал вражеские ряды. Он указал туда, где враги стояли плотнее всего. — Англы воюют, как саксы, но еще больше боятся лошадей. Так что ала оттеснит их за брод и рассечет надвое. Когда это произойдет, фланги начнут сходиться, чтобы заполнить брешь.

— И окружат нас. — На этот раз опасения высказал Маглос.

— Да, — спокойно отвечал Артур, — и наши пехотинцы нападут на них сзади.

— Но мы-то будем в ловушке, — настаивал Бедегран.

— В ловушке должна быть приманка, — вмешался Гвальхмаи, избавляя меня от необходимости отвечать, — иначе крыса в нее не полезет.

— Мне это не по душе, — засопел Идрис. — Слишком опрометчиво.

Я повернулся к нему.

— Они боятся коней! Разве ты не видел, как они дают стрекоча при одном виде лошади? К тому времени как они возьмут нас в кольцо, подоспеет пехота, и сам неприятель окажется окруженным!

Я повернулся и увидел, что Артур смотрит на меня во все глаза.

— Что? Думаешь, ты один в силах отличить острие от рукояти? — спросил я.

Артур повернулся к остальным.

— Ну? Слышали, что сказал Бедивер? Он ударит в центр, мы с Бе- деграном, как и прежде, возглавим пехотинцев. Да будет с нами Бог!

И он поскакал к пешим дружинникам, ожидавшим по ту сторону реки.

Идрис был прав — Артур задумал отчаянное дело. Однако именно этот план позволял наилучшим образом использовать наших немногочисленных лошадей. Если сразу нагнать на врага страху, то будет не так важно, что нас много меньше.

Пока мы медлили в нерешительности, англы перешли в нападение. С оглушительным ревом они бегом устремились на нас.

— Копья наизготовку! — крикнул я, убирая в ножны меч и вновь доставая копье, потом, взмахнув поводьями, пустил лошадь рысью. Ала выстроилась по обе стороны от меня.

С рыси мы перешли на бег, с бега — на галоп. Гвальхмаи закричал, перекрывая грохот копыт, в следующий миг мы все подхватили его боевой клич. Я почувствовал, как горячая кровь быстрей побежала в жилах, и боевое исступление ледяным спокойствием снизошло на меня.

Это уже не Бедивер скакал навстречу врагу. Я стал пламенем, летящей по ветру огненной головней. Сердце во мне звенело ликующей песней битвы. Движения мои были отточены, мысли — прозрачны, как хрусталь.

Глаза, уже не принадлежащие мне, взглянули и увидели взаимное расположение войск. Мы ближе... ближе... ближе...

Хрясь!

Я с разгону влетел во вражеские ряды. С десяток англов упали на землю; кто-то пытался подняться, другие были мертвы.

Один из противников тупо глядел на щит, словно приросший к груди. Он с усилием оторвал щит и увидел у себя в груди обломок копья. Странное дело — мое копье стало вполовину короче. Я бросил его на землю.

Выхватив меч, я развернул коня. Нам и впрямь удалось прорвать вражеские ряды; удивительно, скольких бойцов могут уложить всего пятьдесят конников. Более того, мы не потеряли ни одного товарища.

Однако атака увлекла нас дальше, чем я предполагал: мы были у брода, почти у самой воды. Англы спохватились, и в следующее мгновение нас окружили; но не успели они снова сплотить ряды, как высоко и чисто затрубил охотничий рог Артура.

Я выстроил алу вокруг себя и приготовился с боем пробиваться к Артуру. Сеча стала горячее. Нас теснили со всех сторон, но мы продолжали двигаться вперед, медленно, с трудом, ибо англы стояли насмерть.

И вот, когда все зависело от того, удастся ли наш план, случилось худшее. Пикты, которых никто до сих пор не видел, посыпались с холма у Артура за спиной. Вскоре в наших товарищей полетели их смертоносные маленькие стрелы.

Итак, мы были окружены вдвое превосходящим противником. Трудно вообразить худшее положение.

Артур сделал, что мог, — отправил против пиктов Идриса. Однако этим он ослабил свои силы. Видя это, ирландцы и англы набросились на него с новым остервенением.

С оглушительным воем хлынули они вперед, и вокруг Артура сомкнулось море орущих варваров. Он возвышался впереди всех на белом коне — ив следующее мгновение пропал из глаз.

— Артур! — вскричал я, но мой вопль утонул в шуме сражения. Бурлящие воды вражеского войска захлестнули место, где он стоял.

Глава 6

Ала врезалась в самую гущу врагов. Мы скакали по поверженным телам. Да простит меня Господь, но конские копыта почти не касались земли!

Мы достигли брода. Вода в реке покраснела; прибрежная пена сделалась алой. Трупы плыли по воде, раскинув руки и ноги, или, застряв на камнях, таращились незрячими глазами в вечерние небеса.

Когда мы достигли брода, двигаться стало легче, но только самую малость. Саксы бросались на нас с остервенением, как дикие звери. Они размахивали топорами, кололи длинными ножами, хватали, тянули, вопили.

Мы рубили их, как лес, и они падали. Но на место убитого вставали десять других.

Я вглядывался в самую гущу сражения, высматривая Артура, но не мог различить его в хаосе мелькающих рук и мечей.

Теперь стрелы долетали и до нас. Хотя Идрис сумел немного оттеснить низкорослых варваров, смертоносные жала все так же метко летели в цель. Воина слева от меня ранило в плечо; еще одна стрела засела в моем щите.

Мы упрямо продвигались вперед. Свинцовое небо потемнело, стало чугунным. Налетел порывистый ветер, неся вдоль реки туман.

Полил дождь. Конские копыта скользили. Кровь и вода потоком лились по земле. Бой продолжался.

Снова и снова кричал я:

— Артур! Артур!

В ответ слышался только грохот побоища, проклятья и крики боли. И за всем этим — топот ног и глухой рокот копыт...

Конских копыт... Я понимал, что такого не может быть, хотя знал этот звук, как биение своего сердца.

Я поднял глаза. Из тумана в долину скакал целый табун, серые призрачные тени едва различались в сумерках. Словно орел, камнем падающий с небес, он несся в самую гущу сражения.

Возможно ли это? Я посмотрел еще раз и понял, в чем корни чуда. Впереди мчащегося табуна скакали двое. Одного скрывали туман и дождь, но второго я узнал сразу — никто не сидит в седле так, как Кай.

Враги увидели коней одновременно со мной. В следующее мгновение они уже бежали через реку, бежали сотнями и тысячами, топча и топя друг друга.

Мы рубили их, бегущих, но они даже не отбивались. Отупев от ужаса, они, не думая, подставляли головы под наши мечи.

Лошади были все ближе. Гвальхмаи повел команду воинов развернуть табун. И над грохотом боя я различил хор сильных мужественных голосов: это наши товарищи, гоня перед собой коней, пели боевую песнь кимров.

Сражение закончилось.

Я остановился перевести дух и смотрел, как варвары волной выплескиваются через Глейн на дальние холмы. Часть кимброгов продолжала преследование, топча бегущих, но враги уходили десятками, о чем я жалел. Однако сил для погони уже не было.

Товарищи во мне не нуждались, поэтому я вновь принялся искать Артура. Дождь перестал так же внезапно, как и начался. Туман рассеялся, и передо мной предстал Артур.

Он был пешком — лошадь под ним убили в самом начале боя. Медведь Британии увидел меня и приветственно вскинул обагренный кровью меч.

— Здрав будь, Бедивер! — крикнул он и резко опустился на камень.

Я хотел ответить так же, но рука отказалась поднять меч. Я сполз с седла и привалился к коню.

— Славу Богу, — сказал я, утирая пот тыльной стороной рукавицы. — Я думал, тебя убили. Не подоспей Кай вовремя, мы пошли бы на корм воронам.

Артур оперся на меч, глотая ртом воздух.

— Да, зато теперь придется делиться добычей.

— Делиться! Пусть забирает всю! Умирать буду — не забуду, как он пригнал коней!

Тут появился Мирддин.

— Вот и вы, — он внимательно оглядел нас и, удостоверившись, что мы живы-здоровы, соскочил с лошади на землю. — Как вам туман?

— Отличный туман, — объявил Артур. — Прости, мне, наверное, следовало выразить больше чувств.

Он попытался встать, но не смог, снова опустился на камень и уперся локтями в колени.

Я тряхнул головой, глядя на Мирддина и не веря, что можно быть таким бессердечным.

— Ты знаешь, что нас чуть было не перебили? Еще немного, и проклятые пикты перестреляли бы все воинство Британии.

— Вот почему я и подумал о лошадях, — спокойно объяснил Мирддин. — Пикты верят, что в лошадей вселяются духи умерших, поэтому боятся их убивать.

— Послушай, наши товарищи лежат мертвыми, а ты болтаешь про туман и лошадей!

Мирддин повернулся ко мне.

— Оглядись, Бедивер Отважный. Мы не потеряли ни одного человека.

Ярость вскипела во мне.

— Ты что, рехнулся?

— Только погляди. — Мирддин обвел рукой поле боя.

Я перевел взгляд на убитых... и, о диво! Хвала Господу и Спасителю Иисусу Христу!

Мирддин не лгал.

Это было чудо!

На землю спустились сумерки. При свете факелов мы снимали с мертвецов золото, серебро и еще одно сокровище, в ценности которого сумели убедиться: англские боевые кольчуги.

Англы научились делать неведомые прежде доспехи. Рубаха, сплетенная из тысяч мелких стальных колец, защищала от удара, но не стесняла движений. Такие кольчуги у англов ценятся очень высоко, их носят лишь короли и знать.

Я шел по полю боя, переворачивая мертвых и осматривая их одежду. Иногда монеты или драгоценные камни оказывались у варваров во рту, и, чтобы достать их, приходилось ломать челюсти; или в кожаных мешочках, которые надо было вырывать из застывших рук. Мертвым все равно, напоминал я себе, срезая кольцо с распухшего пальца или сдирая кольчугу с окостеневшей спины.

Обирать трупы — дело подлое, но неизбежное. Нам до зарезу была нужна военная добыча и стальные кольчуги. Добыча — чтобы кормить и одевать дружину, а также для таких, как Идрис и Маглос. Кольчуги — для защиты от стрел и мечей.

Вернулись кимброги, которые преследовали врагов. Пеллеас и Меуриг приветствовали нас сообщением, что варвары снова объединились и уходят на север.

— Что делать с мертвыми? — спросил Маглос. — Этак мы утомимся копать могилы для всех.

В дрожащем свете факела Артур поднял глаза к небу. Облака разошлись, на востоке вставала полная луна.

— Скоро будет светло, — сказал он. — Если копать неглубоко, мы не очень сильно устанем.

Бедегран засопел, кроткий Маглос вздохнул, Идрис фыркнул. В кои-то веки я был с ними согласен.

— Может, ты в силах трудиться день и ночь, как Виланд-кузнец, а мы весь день сражались, завтра будем преследовать врага. Мы падаем от голода. Нам нужны пища и отдых.

Артуру не хотелось бросать мертвецов не погребенными, даже вражеских мертвецов. Но поделать ничего было нельзя.

— Оставь, Медведь, — сказал я, — в этом нет бесчестья.

Артур по-прежнему колебался. Мирддин вышел вперед и положил руку ему на плечо.

— Они правы, — сказал Эмрис. — Идем, оставим их Богу и Его слугам. Вышли кимброгов вперед, пусть ставят лагерь, чтобы к нашему приходу все было готово.

Артур сдался.

— Я последую твоему совету, — сказал он. — Отдай приказ, Меуриг.

И, повернувшись, пошел во тьму.

Когда мы прибыли в лагерь, чуть выше по течению реки, было совсем поздно, однако нас ждала горячая пища и сухое место, где можно было прилечь. В ту ночь мы спали сном Брана Благословенного, а утром двинулись на север вдогонку врагу.

Край этот мне хорошо известен, потому что граничит с Регедом, землею моих отцов. Теперь, когда с нами соединились Кай и кимброги, у нас хватало коней на четыреста воинов, и мы передвигались куда быстрее. Путь наш лежал вдоль Иревина, обратно в залив. Там нас ждали король Лот и Гвальхавад, которые подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть отступающих к северу англов. Отец и сын остались стеречь корабли, чтобы англы, отступая, не сожгли их и не захватили.

— На ладьи они даже не взглянули, — сказал Лот, встречая нас на берегу, — но быстро направились к северу.

— Так мы и подумали, — заметил Кай, — однако из-за темноты не могли быть уверены.

— Они идут по Гарнохской лощине, — сообщил Гвальхавад. — Если мы поспешим, то, может быть, их нагоним.

Мне пришлось взглянуть на него дважды, чтобы убедиться, что это не по-другому одетый Гвальхмаи. Сыновья Лота — близнецы и похожи, как человек и его отражение. Гвальхавад — это имя означает Сокол Лета — казался чуть осмотрительнее брата, но других отличий мне заметить не удалось.

— Я попрошу тебя остаться у кораблей, — сказал Артур Лоту. — Враги попытаются достичь берега.

— Так отведем корабли, — предложил Гвальхавад.

— А вы сможете увести столько ладей? — удивился Артур, ибо теперь их было больше пятидесяти, не считая захваченных ирландских.

Лот рассмеялся.

— Тебе еще многое предстоит узнать про корабли, предводитель Артур. Да, я могу увести их все силами только своих людей.

— Так отведите их на корабельные верфи Каер Эдина, — распорядился Артур. — А мы прискачем туда, как только покончим с варварами.

И мы, не тратя больше слов, двинулись по Гарнохской лощине на север, куда ушел противник. Даже слепой не сбился бы с их следа. Всю дорогу я гадал, зачем они повернули на север, а не погрузились на корабли и не отправились восвояси.

Единственное объяснение, которое мне приходило в голову: враги вовсе не считают себя разбитыми наголову. И я был не очень далек от истины. Мы напали на них врасплох, когда они чего-то или кого-то ждали. Помню, мы еще говорили об этом с Артуром, и он сказал, что встревожен. Теперь тревожился я. Чего они все-таки ждали?

Двумя днями позже, когда мы вышли к великой реке Клайд, я взглянул через долину в направлении Каер Алклида и получил ответ.

Долина Клайда образует широкий проход, рассекающий северные пустоши с востока на запад от Каер Алклида в среднем течении до самого устья. Кроме того, она отсекает южные холмы от северных гор в самом узком месте острова. Всякий, кто хочет скорее попасть с одного берега Британии на другой, должен идти по долине Клайда.

Или иначе: захвати долину Клайда — и весь север твой. Все просто. Варвары знали это и ждали, пока сойдет весенний разлив, чтобы обложить Каер Алклид, древнюю крепость, стерегущую долину с востока, как Каер Эдин оберегает ее с западной стороны.

Мы просто спугнули варваров, заставив их действовать раньше срока. Они не оставили свой замысел и вовсе не собирались покидать наши пределы. Более того, глядя на воинство, расположившееся под стенами крепости, мы поняли, что оно еще увеличилось. Может быть, англы прятались по всем окрестным лощинам, чтобы сойтись вместе в намеченный день.

Впрочем, и нас стало больше: Лот и его пятьдесят дружинников, кимброги и... Я замер, пораженный внезапной мыслью.

— Артур, — сказал я, поворачиваясь к нему, — кто там в Каер Алклиде?

— А ты не узнаешь знамя над крепостной стеной?

Я, сощурясь, посмотрел на дальнюю скалу, увенчанную старинной крепостью. И впрямь, на стене была выставлена пика, с которой свисало длинное знамя. Оно раскачивалось и трепетало на ветру. На солнце вспыхивали золото и синева.

— Борс?

— Он самый.

— Борс! Как он здесь оказался?

Артур только пожал плечами.

— У него и спросишь. Однако, сдается мне, прежде придется очи- стать ворота от варваров.

Это было сказано так, словно речь шла о пустячной заминке. Видит Бог, в тот день началась работа, которая продолжалась целое лето.

Мы трижды сходились с врагом и трижды одерживали победу. Однако варвары твердо решили взять крепость, понимая, что с ней обретут власть над всей западной частью долины.

Первым же боем мы освободили Борса, запертого в Каер Алклиде. Он прибыл из Бенвика на второй или третий день после нашего отплытия и вместе с кораблями направился в устье Клайда, надеясь встретить нас здесь. Увидев на берегах воинство англов, он поспешил укрыться в крепости. Враг взял его в осаду, но тут появились мы.

И вот что увидели: в широкой долине, вокруг большой крепости, или дуна, как зовут их в здешних краях, раскинулся вражеский стан. Артур приказал закрыть вход в лощину и отправил быстрых гонцов на юг к Кустеннину в Калиддонский лес и к властителям Регеда, призывая их всех явиться. А мы стали ждать.

Вожди Регеда, включая моего отца, прибыли, как только узнали о боях. Из Каер Эдина пришел Эктор, отец Кая. Кустеннин Калиддонский привел двести бойцов.

Как только подоспели дружинники из дальних краев, Артур собрал кимброгов, и мы помолились о победе. Мирддин благословил нас, мы облачились в доспехи, сели на коней и выехали из лощины во главе объединенного войска.

Нападение было продумано мастерски. Не зря Артур подолгу разглядывал вражеский стан. Он знал, как выстроятся боевые порядки, знал задолго до самих варваров, как они поведут себя в бою. Такие вещи он чувствовал нутром.

Первый бой получился коротким и стремительным. Бальдульф был разбит раньше, чем успел призвать людей к обороне. Конница проносилась по вражеским телам, разворачивалась и снова неслась в атаку. Страшная то была резня, много пролилось крови.

Долина оказалась для саксов гибельной ловушкой. Осада была прорвана. Из ворот крепости выступил Борс со своей дружиной и погнал врагов к Клайду, где многие и утонули.

Видя, что нас не одолеть, Бальдульф приказал отступать к берегу, думая погрузиться на корабли и спастись морем. Однако Артур предусмотрел и это: на подступах к лощине тоже стояли наши. В отчаянии англы вместе со своими приспешниками бежали на север.

Они отступили в озерный край к северу от Клайда и затерялись среди лесистых холмов. Артур, видя это, призвал нас к себе.

— Кай, Бедивер, Пеллеас, Борс! Разделите дружины между собой — будем преследовать врага.

Как раз в это время подошел Идрис и с ним прочие короли.

— Эти леса опасны, враг легко может устроить засаду, — посетовал Идрис.

Бедегран его поддержал.

— Лошадям негде развернуться в такой чащобе. Мы только навредим себе.

Артур не мог скрыть презрения.

— Коли боитесь, никто и не отправит вас на такое опасное дело. Я собирался поручить вам другое.

Упрек им не понравился, но что делать — сами виноваты.

— Чего ты от нас хочешь? — спросил Маглос.

— Отправляйтесь с Эктором и Мирддином в Каер Эдин, защищать и восстанавливать верфи.

— Мы что же, должны теперь сделаться моряками? — фыркнул Идрис, почитавший такое занятие ниже своего достоинства.

— Пока остров не избавится от врагов, все мои военачальники будут моряками. Мы должны сражаться на море не хуже, чем на суше.

С этими словами Артур отпустил их сопровождать Мирддина и Эктора, а мы пустились вдогонку неприятелю.

Идрис и Бедегран не преувеличивали опасность. Мы тоже видели ее, однако понимали: каждый ушедший варвар вернется жечь и убивать. Англы отвергли предложенный мир и выбрали войну. Поэтому мы преследовали их без жалости, ни давая им ни отдыха, ни срока. Мы углублялись все дальше и дальше в холмы, гоня противника перед собой.

Холмы к северу от Клайда крутые, между ними зажаты длинные, узкие, глубокие озера с холодной черной водой. В эту вотчину орлов мы день за днем теснили противника.

И вот, много дней спустя, мы выехали на такое место, где между двумя озерами высится большой гребень. Одно из озер соединяется с морем и не имеет имени; второе называется Ломонд. Между ними, в глубоком ущелье, бежит речка Дубглас. У нее-то и собрались варвары.

Бальдульф поступил мудро. Узкое ложе, дававшее защиту от конницы, переходило в пологую возвышенность, где был необходимый простор для их войска: если нет брода, англам сгодится и холм. И здесь они остановились.

Мы напали снизу и встретили мощный отпор. Мы отступили, словно не выдержав вражеского натиска. Бальдульф, стремясь отомстить за прошлое поражение, устремился в погоню. И сейчас помню блеск оружия в ярком солнечном свете, когда варвары, победно вопя, неслись по каменистому ущелью. Нечеловеческий вой разбудил лес, деревья качались, словно от сильного ветра. Англы бежали под гору, одержимые одной мыслью: истребить нас всех.

И это была их ошибка.

Вторую часть войска Артур оставил в засаде. Как только Бальдульф устремился в погоню, загудел охотничий рог. Пеллеас, Кай и Борс заранее обогнули холм и теперь ударили на варваров с тыла.

Бальдульф оказался между двумя войсками, и более многочисленное располагалось выше него. О, как же быстро победные крики сменились воплями ярости!

Сперва они сражались из мести, теперь бились за свою жизнь. О, ярость сечи! Я ринулся с копьем в самую гущу противника. Щит за звенел под градом ударов. Рука заныла, но я рубил без устали, и с каждым ударом на землю валился враг.

Лощина гудела от звона, криков и стонов. Наши товарищи теснили варваров сверху, и мы отступили на травянистые берега озера.

Теперь Бальдульфа ничто не сдерживало, но бежать было некуда! Сзади и с обеих сторон наседали войска Артура, впереди сверкало серебром озеро Ломонд. Не знаю, что бы сделал я на его месте, но Бальдульф ринулся в озеро. В озеро!

Это было не так глупо, как может показаться. На Ломонде видимо-невидимо островов: есть голые камни, пригодные только для чаек, есть островки побольше, с рощицами, в которых можно укрыться. А перебегая с островка на островок, можно пересечь неширокое озеро и оказаться на другой стороне.

Появился раскрасневшийся на бегу Кай.

— Они уходят! Будем преследовать?

Мы стояли, глядя, как враг, барахтаясь, плывет от берега. Артур не отвечал.

— Пожалуйста, Артос, покончим с ними сейчас, не то эта война затянется до конца лета.

Кай был, разумеется, прав, но в своем волнении учел не все обстоятельства.

— Что ты предлагаешь? — спросил я. — Плыть за ними вдогонку?

— Они убегают! — сетовал Кай, тыча мечом в сторону озера.

Артур повернулся к нему.

— Бери кимброгов, скачи по южной дороге на ту сторону озера. Убивайте всех, кто не сдастся.

Кай отсалютовал и поспешил исполнять приказ. Предводитель повернулся ко мне:

— Командуй остальной дружине по коням, и за мной.

— Нет, Артур! — крикнул я вдогонку ему, потому что догадался, что у него на уме. — Это невозможно.

Он остановился и повернулся кругом.

— А кто-нибудь пробовал?

— Н-нет, не думаю. Но...

— Так откуда ты знаешь? Ангел сказал?

— Не надо мне об ангелах! Господь свидетель, я серьезно!

— И я серьезно, Бедивер. Я намерен без дальнейших потерь положить конец этой битве. Вот увидишь, никто даже не вымокнет.

Он снова повернулся и велел Рису трубить построение. Мы тут же вскочили на коней и поскакали на юг, вслед за Каем.

Через каждые сто шагов Артур ставил по одному всаднику и по одному пехотинцу между ними. Так он окружил всю южную половину озера Ломонд. На восточном берегу мы встретили Кая — он возвращался.

— Сумел кто-нибудь переплыть озеро? — спросил Артур.

— Только немногие. Большая часть утонула. Они не сдавались, пришлось их зарубить. Остальные укрылись на островах. Я поеду дальше на юг, чтобы никто не Проскользнул там.

— Нет надобности, — отвечал Артур.

— Но они могут переплыть на тот берег, пока мы болтаем. Выберутся в лес — и ищи-свищи.

— Надобности нет, — объяснил я, — потому что Артос окружил озеро.

— Окружил озеро! — вскричал рыжеволосый удалец. — Я не ослышался?

— Не ослышался, — кисло заверил я. Мне не казалась такой уж умной идея брать в осаду большие пространства воды.

Мгновение Кай хватал ртом воздух, но так и не придумал подходящий ответ. Под конец он вздохнул — словно на горячие уголья выплеснули полный рог пива.

— И что нам делать дальше?

— Ждать, — отвечал Артур. — Просто ждать.

— Этак можно прождать все лето! — взвился Кай. Вот у кого любое чувство сразу выплескивалось наружу. — На островах полно зверья и птиц. Воды — полное озеро. Они сумеют продержаться несколько месяцев!

— Значит, мы будем ждать несколько месяцев, — твердо ответил Артур. — Лучше я буду ждать, пока снег не засыплет нас до подбородка, чем потеряю хоть одного человека в сражении с Бальдульфом!

Когда на Артура находит, его не переубедить, я и пытаться не стал. Мы разбили лагерь на восточном берегу озера Ломонд и поставили шатры среди высоких сосен и кряжистых дубов.

Брать врага измором — утомительное занятие. Никому не советую.

Одного терпения требуется уйма — цена, которую стоит основательно взвесить заранее. Вот почему я никогда не любил осад. Лучше быстрый и яростный бой — копье под ребра, мгновенный удар мечом, — чем медленная и мучительная смерть.

Дважды в день всадники развозили еду дозорным, расставленным вокруг озера. Все это — приготовить еду, погрузить на телеги, доставить на посты — требовало немалых трудов. Через день усталых дозорных сменяли товарищи.

В остальное время мы всячески старались себя занять. Охотились по берегам озера, ловили рыбу, боролись или состязались в различных играх, испытывая силу и удачливость. И главное — не сводили глаз с озера.

То и дело на каком-нибудь островке удавалось заметить врагов, чаще всего в сумерках или ранним утром. По большей части они прятались от глаз, хотя как-то в конце долгого дождливого дня с островов донесся крик: варвары подошли к кромке воды и принялись всячески нас поносить, вызывая на бой.

Кай рвался в сражение, но Артур не соглашался ни в какую. Вечером варвары угомонились. Среди ночи снова послышались крики, на островах зажглись костры и замелькали факелы. Впрочем, огни со временем погасли, и вновь воцарилась тьма.

Однажды утром я увидел Пеллеаса — он сидел на камне у воды и смотрел на самый большой остров.

— Плохая смерть, — сказал он, когда я сел с ним рядом.

— Могли бы не умирать, — возразил я. — Сдались бы, поклялись больше не воевать, и Артур отпустил бы их с миром.

— Тому, кто не держит своего слова, страшно довериться чужому, — промолвил Пеллеас.

— Страшнее, чем умереть?

— Это мы увидим, Бедивер ап Вледдин, — задумчиво произнес он.

Прошло много дней. Я почувствовал скорую развязку, когда ночью, чуть позже полуночи, послышался плеск, а на следующее утро мы увидели возле берега трупы. От своей ли руки погибли эти варвары, или от руки соплеменников, или утонули, пытаясь выбраться вплавь, мы так и не узнали, но поняли, что ждать осталось недолго.

Артур приказал выловить тела из озера и похоронить в лесу, а сам сел в лодку и начал грести от берега. Встав в лодке, он крикнул Бальдульфу:

— Бретвальда! Слушай меня! Знаю, вы умираете с голоду. Знаю, у вас нет больше еды! Слушай! Вам незачем умирать. Поклянись больше не воевать с нами и ступай, куда хочешь. Мир, бретвальда!

На берегу ближайшего острова появился Бальдульф. Он вошел в воду и с ненавистью взглянул на Артура. Вслед за ним из леса вышли другие варвары.

— Ты хочешь убить нас! Мы умрем, но не сдадимся! — Он хорохорился, однако плечи его повисли, словно он не мог смотреть прямо перед собой. Это был сломленный человек.

— Зачем говорить о смерти, бретвальда, если ты можешь жить. Поклянись не воевать против нас и ступай восвояси.

Бальдульф еще стоял в воде, раздумывая, как поступить, когда несколько его людей прыгнули в воду и поплыли к Артуру. Другие поплыли прямо на берег, туда, где стояли мы. Ни у кого из них не было оружия.

У берега они в изнеможении падали на камни, не в силах даже вылезти из воды, не то что поднять меч.

Те, что стояли с Бальдульфом, увидели, как Артур вытаскивает их товарищей из воды и сажает в свою лодку. Они видели, что мы вынимаем их соратников из озера, а не добиваем копьями. Уже не колеблясь, они прыгнули в воду и поплыли вслед за родичами. Хотел того Бальдульф или нет, осада озера Ломонд окончилась.

Мы подбирали врагов до конца дня. За первой маленькой струйкой хлынул настоящий поток. Из пришедших с Бальдульфом осталось всего три тысячи, по большей части англы. Попадались ирландцы, но ни одного пикта. Полагаю, они сумели уйти в леса и не остались помогать англам.

Бальдульф последним ступил на берег, но прибыл он в лодке Артура. Бретвальда шел с гордо поднятой головой, словно это он был победителем. Артур своей рукой свел его с лодки.

Да, чудное то было зрелище. Кровные враги стояли рядом, и ни один не сказал другому резкого слова, будто не было ожесточенных боев и отважные друзья не спят в земляных домовинах, омытые собственной кровью, словно война — пустой звук.

Но Бальдульф стоял рядом с Артуром как ни в чем не бывало. И такова была милость Артура, что он пощадил противника, от которого сам бы никогда не дождался пощады. Бальдульф без колебаний пронзил бы мечом ему горло, и все это знали.

Артур явил истинное величие духа, когда заключил с язычником мир. Условия его были просты: покинуть Британию и никогда больше не грабить наших земель. Когда Бальдульф согласился, Артур приказал, чтобы варваров покормили и дали им отдохнуть.

Мы пробыли у озера Ломонд еще два дня и начали долгий переход к Клайду, а дальше — к Каер Эдину и верфям на Фиорте, где стояли англские корабли.

Переход был долгим и медленным, но мы в должное время достигли Каер Эдина и посадили англов на их ладьи, еще раз велев под угрозой смерти не возвращаться на Остров Могущественного. Мы стояли на берегу, провожая взглядами паруса, пока те не скрылись за морскими валами.

— Вот и все, — сказал я Артуру. Как же радостно было не видеть больше варварских кораблей!

— Молись, чтобы мир продержался, — отвечал Артур, потом повернулся к собравшимся воинам.

Он хотел заговорить, но кимброги разразились ликующими возгласами, и голос его потонул в них. Кимброги чествовали своего предводителя. Вскоре возгласы перешли в пение, Артура подняли на плечи и понесли.

Так мы вступили в крепость Эктора: наши голоса звенели, песня лилась, Артур плыл высоко над нашими головами, его белокурые волосы сияли на солнце, на шее горела золотом гривна, а меч Каледвэлч был устремлен в небо.

Глава 7

Мирддина мы в Каер Эдине не застали.

— Уехал семь дней назад, — объяснил Эктор. — Думаю, вернулся в Каер Мелин, но точно не знаю. Не захотел говорить, куда едет. Я предложил послать с ним воинов, но он отказался.

Артур удивился, но Мирддин — сам себе хозяин и никому не дает отчета о своих планах. Одно можно было сказать наверняка: планы эти самого таинственного и неожиданного свойства.

— Жаль, — не без огорчения промолвил Артур. — Хотелось бы, чтобы он вместе с нами отпраздновал победу.

Он думал, что это все, но Пеллеас рассудил иначе.

— Господин Артур, я должен за ним ехать.

— Для чего?

— Ему может понадобиться моя помощь.

Пеллеас больше ничего не стал объяснять, но я вспомнил странное поведение Мирддина при дворе короля Лота и тоже ощутил смутную тревогу.

— Конечно, — медленно сказал Артур, не сводя с Пеллеаса пристального взгляда, — если ты считаешь, что так нужно.

Обычно уступчивый Пеллеас говорил твердо.

— Да, я так считаю, господин мой.

— Тогда езжай, и да будет с тобой Господь, — отвечал Артур. — Только возьми с собой шестерых воинов. В холмах все еще скрываются враги. А лучше, возьми корабль, так быстрее.

Все семеро отправились в путь, как только удалось сыскать им свежих коней и погрузить провизию на корабль. Я проводил их, жалея воинов, которые не смогут разделить с нами заслуженное торжество. Впрочем, Артур проследил, чтобы все шесть спутников Пеллеаса получили свою долю военной добычи — кинжалы и золотые браслеты, так что они не очень и горевали.

Пир продолжался три дня, и Рис, бард Артура, пел героическую песнь о недавнем сражении. Я-то считаю, что ему больше пристал охотничий рог, в который он так славно трубил в бою, но должен признать — петь он тоже стал много лучше. Более того, я заметил, что его пение уже не режет мне слух. По крайней мере, я могу слушать его и не морщиться.

Да, но он — не Мирддин Эмрис.

Другие короли тоже привезли своих арфистов, и уж хвалы своим подвигам мы наслушались. Добрый Эктор не поскупился: темное пиво и золотистая медовая брага текли рекой. Полагаю, мы выпили весь его зимний запас. Однако и повод был достойный.

Я не меньше других люблю пировать, но через три дня мне прискучило празднество. Сам понимаю, как это странно, но я вновь и вновь отправлялся смотреть на корабли. Некоторые покачивались на якорях, другие были вытащены на берег для починки.

Под вечер четвертого дня меня вновь потянуло на верфь. Чистое, без единого облачка, небо отливало бронзой, с моря летел свежий ветер, выдувая из волос и одежды дым палат. Тишину нарушали лишь крики чаек, промышлявших рыбу на мелководье.

Артур нашел меня на пустой палубе ладьи, засевшей килем в прибрежной глине.

— Привет тебе, Бедивер! — воскликнул он, направляясь ко мне по чавкающей грязи. — Что ты тут делаешь, брат?

— Думаю, каково орудовать мечом и копьем на качающейся палубе, — сказал я, протягивая руку и помогая ему взобраться на борт. — И еще думаю, что мы приноровимся.

— Не хуже, чем с седла, — заметил он и вдруг рассмеялся. — Помнишь, как нехорошо мы подшутили над Куномором?

Я помнил. Мы, тогда еще совсем мелюзга, только начинали учиться приемам боя вместе со старшими мальчишками. Среди них был невыносимый хвастун тринадцати весен от роду — Куномор ап Кинир, сын одного из регедских вождей. Месяц мы смотрели, как этот осел задирает нос, а потом немного поколдовали с его оружием и подпругами, так что у всех его копий отлетели наконечники, а седло съехало набок, когда он мчался по кругу во весь опор. Смеху было! Он до конца лета не смел поднять глаза.

— Бедняга Куномор, — заметил я. Слова Артура вызвали в памяти образ красного от стыда и натуги юнца. — Боюсь, мы на кораблях будем выглядеть такими же болванами, как он на съезжающем седле!

— Хуже! — рассмеялся Артур.

Как приятно было снова видеть его веселым! Мирддин не ошибся в своем предсказании: Артур, похоже, впрямь стал самим собой. Удивительная серьезность осталась, но ушла вглубь. Думаю, он выстраивал себя заново, и святое видение Летнего Царства стало его прочным основанием.

Словно подтверждая мои наблюдения, он продолжил:

— Но мы выдюжим, Бедивер. Должны. Иначе Британия погибнет, и с ней — многое другое.

— Не сомневаюсь в этом, Медведь. — Я перевел взгляд с Артура на колеблемый валами простор Муир Гидан. Море под темнеющим небом было мирным и добрым.

— Скоро домой, — произнес Артур, вместе со мной обращая взор к горизонту. — После Лугназада.

До названного дня оставалось не так много времени.

— Вот как? Я думал, ты будешь восстанавливать верфи.

— Эктор справится без меня. Лот обещал остаться и проследить за постройкой первых судов. Я нужен в другом месте. До зимы необходимо собрать подать и объездить коней.

— Подать! — Я совсем про нее забыл. — Лучше сражаться с пиктами, чем собирать подать!

— Одно без другого не получится, — заметил Артур.

— Так ты не веришь, что мир с Бальдульфом надолго?

Предводитель медленно покачал головой.

— Нет, Бальдульф себя еще покажет. Что до скоттов и пиктов — когда они держали данное слово?

— Можно было перебить их всех — и дело с концом.

— Пришли бы другие. А эти, быть может, что-нибудь поняли. И потом, если сражаться снова, так уж с известным врагом. Впрочем, не горюй, Бедивер, на этот год с боями покончено.

— Ты уверен?

— Да. — Он ухмыльнулся и хлопнул меня по спине. — А мы завоевали славу и честь — не говоря уж о горе золота. Есть чему порадоваться.

Через несколько дней после осеннего праздника Лугназад мы с утренним отливом отплыли в Каер Мелин. Артур велел каждому из своих военачальников взять по три-четыре корабля, чтобы постеленно свыкаться с морским искусством. Святые угодники, эти корабли непослушнее китов! Все равно что вести дружину верхом на боровах!

Артур хотел показать, что берега Британии вновь под охраной, поэтому мы плыли не спеша, заходили во все порты и пользовались любым случаем покрасоваться. Нам и впрямь удалось немного освоиться с корабельным управлением и собрать подать с прибрежных королевств, так что время было потрачено не зря.

Тем не менее в Абертаффе я был рад сойти с морского чудища на твердую землю. Мы свели на берег лошадей и поскакали к каеру, усталые, предвкушающие возвращение домой, исполненные одной мыслью — как бы поскорее устроиться у очага с кувшином пива и свежим горячим хлебом.

Как только мы въехали во двор — о, как же нас встречали! — Артур забеспокоился.

— В чем дело, Артос? — спросил я. Приветственные крики еще звенели в моих ушах.

Он быстро огляделся, словно ожидал увидеть пылающую кровлю или разрушенный дом.

— Не вижу Мирддина.

— Уверен, он в доме, разливает пиво, — предположил я.

— Будь Мирддин здесь, он встречал бы нас у ворот. — Артур спрыгнул на землю и вбежал в дом. — Где Мирддин? — спросил он управителя двора, тощего старика Ульфина.

— Эмрис в отъезде, предводитель Артур, — ответил Ульфин.

— Куда он поехал?

— Он мне не сообщил.

— Сказал хоть, когда вернется?

— И этого не сказал, — сухо отвечал Ульфин. — Вы знаете, господин, каким он бывает скрытным.

— А где тогда Пеллеас? — Артур уже кричал.

— Господин Пеллеас заезжал сюда, но тут же уехал, полагаю, на поиски Эмриса.

По спине моей пробежал холодок.

— Когда он уехал? — спросил я, думая, что в любом случае кто- то из них должен был бы уже вернуться.

Ульфин склонил голову на бок, припоминая.

— Несколько дней спустя Лугназада, господин. И он поехал один.

Артур отпустил слугу и повернулся ко мне.

— Неспокойно мне, Бедивер. Что-то случилось. Я их разыщу.

— Позволь мне, Артос, — сказал я. — Ты нужен здесь. Короли захотят узнать про битвы на севере.

Предводитель помолчал, не желая соглашаться.

— Откуда ты начнешь?

— С Инис Аваллаха, — отвечал я. — Не тревожься, Медведь, я привезу их назад, оглянуться не успеешь.

— Возьми с собой Гвальхмаи, — произнес Артур, сдаваясь. — Или Борса. А хочешь, обоих.

— Хватит Гвальхмаи.

Одна ночь сна под прочной соломенной крышей — и я снова в седле, снова в дороге. Мы выехали на серой заре, когда солнце еле-еле угадывалось в утренней дымке, и направились на юг, в Инис Аваллах. Чтобы спрямить путь, мы пересекли Хабренский залив на корабле, правил я сам. Как ни мало хотелось вновь отправляться по морю, это было лучше, чем лишняя неделя в седле. А я оказался неплохим кормчим.

Сойдя на берег, мы поспешно поскакали вперед, не останавливаясь для отдыха, а только для еды, и в сумерках второго дня были у подножия Тора. От озера и окрестных болот поднимался туман, и вершина Тора плыла в белой дымке, словно воздушный замок в облачном море. Крутые зеленые склоны, увенчанные дивным дворцом, казались зачарованным королевством — вроде тех волшебных холмов, что, ко всеобщему изумлению, появляются и пропадают на глазах.

Я уже говорил как-то, что никогда прежде не видел Стеклянного Острова, хотя слышал о нем от Мирддина и Пеллеаса с тех пор, как научился понимать взрослую речь. Я чувствовал, что знаю его, и на меня накатило странное ощущение, будто я после долгой отлучки вернулся в дом, где никогда до этого не бывал. Кажется, у друидов есть для этого слово — не знаю, какое.

Когда мы в малиново-алом закатном зареве подъезжали по змеящейся дороге к дому Короля-рыболова, я ловил себя на том, что припоминаю подробности, как если бы вырос здесь, узнаю даже песню жаворонка, льющуюся с высоких небес над Тором. У Гвальхмаи глаза стали размером с бляху на щите, он в изумлении пожирал взором высокие стены и башни. Ворота — добрые старые ворота, в которые я входил тысячи раз и не входил ни разу, — стояли настежь. Нас встретили слуги короля Аваллаха.

— Они все, как Пеллеас! — громким шепотом произнес Гвальхмай. — Неужто все феи такие?

— За что бы иначе их прозвали Дивным Народом? — ответил я, хотя сам поражался не меньше. Конечно, мы привыкли к Пеллеасу, но при виде его соплеменников мне захотелось поверить во все досужие сплетни, что распускают о них невежды.

— Вон на того глянь! — Гвальхмаи только что не вопил в полный голос.

Он был вне себя от волнения — уроженец Оркад, что с него взять!

— Не тычь пальцем! Это Король-Рыбак, — прошипел я. — В конюшне хочешь ночевать?

Король Аваллах выступил вперед. Его алый атласный наряд подпоясывал серебряный кушак из подобных рыбьей чешуе пластин, черные кудри и борода блестели, смазанные маслом. Он с улыбкой раскрыл нам объятия. Я почувствовал, как он нам рад, хоть еще и не знает, кто мы такие.

— Храни вас Господь, друзья. — Голос его звучал из глубины широкой груди, словно из полого холма. — Будьте гостями, заходите и отдохните с дороги.

— Здрав будь, король Аваллах, приветствую тебя! — произнес я, прикладывая ко лбу тыльную сторону ладони.

— Ты меня знаешь? — спросил Король-Рыбак.

— Мы никогда прежде не встречались, я знаю тебя только по имени и по виду. Мирддин Эмрис рассказывал мне о тебе.

При упоминании Мирддина король кивнул.

— Я приехал по поручению Артура, предводителя Британии.

— Да, да, — отвечал Аваллах. — Так вы друзья Артура?

— Я — Бедивер ап Вледдин из Регеда, а это...

— Наконец-то я вижу прославленного Бедивера! — радостно воскликнул великий король. — Да благословит тебя Господь, Бедивер ап Вледдин. Артур много рассказывал мне о своем соратнике.

— ...Гвальхмаи ап Лот Оркадский, — закончил я, указывая на онемевшего северянина.

При этом имени Король-Рыбак напрягся, глаза его сузились. Он разглядывал Гвальхмаи как неведомую змею, которая вполне может оказаться ядовитой. Я сперва удивился, потом вспомнил, что говорил Мирддин: Моргана, Царица воздуха и мрака, — бабка Гвальхмаи. Его сродница!

Осел! Я внутренне застонал, на чем свет стоит ругая себя за тупость. Почему, ну почему я вспомнил про это только сейчас? Я не мог бы выбрать себе худшего спутника!

— Добро пожаловать, Гвальхмаи ап Лот, — хрипло выговорил Аваллах.

Не думаю, чтобы Гвальхмаи заметил этот холодный прием. Полагаю, он вообще ничего вокруг не замечал, кроме ослепительной красоты идущей к нам женщины. Она вошла вслед за Аваллахом и теперь решительно направилась к нам.

Я никогда не видел женщины прекрасней лицом или сложением. Да, то была несравненная Владычица озера. Я узнал ее, как узнал Аваллаха, — со слов Мирддина. Но ему удалось передать лишь десятую часть ее красоты и величия.

Длинные волосы струились золотом, словно солнечный свет на цветущем лугу, кожа белая, точно снежная шапка на поникшей ветви или самый дорогой алебастр, губы алые, как зимние розы на молочной белизне кожи. Глаза, смотревшие на нас, были подобны лесным озерам — столь же синие и безмятежные. Утонченный изгиб бровей говорил о благородстве и гордости.

На ней была длинная рубаха изумрудного шелка, покрытая тончайшим золотым шитьем, и алая накидка без рукавов, расшитая сверкающим серебром. На шее она носила тонкую гривну тянутого золота, какая пристала бы кимрской королеве. Ну разумеется, ведь она же и впрямь была королевой.

— Воистину, она богиня! — ошеломленно прошептал Гвальхмаи.

— Не забывай, что она — мать Мирддина, — напомнил я, как ни мало мне верилось в это самому.

Харита подошла и вместо приветствия поцеловала меня в щеку.

— Да будет с тобой мир Христов, Бедивер, — сказала она ласковым грудным голосом.

— Вы знаете меня, госпожа? — выговорил я.

Наверное, изумление было так ясно написано на моем лице, что дама мило рассмеялась и ответила:

— Почему же мне тебя не знать?

— Но мы никогда доселе не виделись, — ответил я, запинаясь.

— Во плоти — нет, — согласилась Харита, — но, когда Артур жил здесь прошлой зимой, ты невидимым духом стоял за его плечами.

— Он говорил обо мне?

— Уж будь уверен, — вмешался Аваллах. — Если он не говорил о чем-то другом, то расточал хвалы своему брату Бедиверу.

— Вот как я тебя узнала, — сказала Харита. — Так же, как и ты меня, — со слов моего сына.

Она обратила взор к Гвальхмаи, который смотрел на нее, будто зачарованный.

— А это — Гвальхмаи ап Лот Оркадский, — сказал я, локтем толкая его в бок. Бесполезно; он по-прежнему таращился на нее, как недоумок.

При звуке этого имени в Харите произошла перемена: хотя ни в выражении ее, ни в поведении это не проявилось, словно некая теплая волна прокатилась от нее к Гвальхмаи. Глядя прямо в глаза юноше, она взяла его за плечи и расцеловала в обе щеки.

— Мир Христов да будет с тобой, Гвальхмаи, — сказала она.

— Ис тобой, госпожа, — прошептал он, густо краснея, как маков цвет.

— Будь нашим гостем, — торжественно произнесла она и тут же, просияв, объявила: — Какое приятное завершение хорошего дня. Мы поужинаем вместе, и вы расскажете, как поживал мой сын с нашей последней встречи.

Из этих слов я понял, что ни Мирддин, ни Пеллеас не заворачивали на Стеклянный Остров, и нам вскоре предстоит вновь пуститься в дорогу.

Нас провели в небольшой покой, где вокруг длинного стола были расставлены стулья. Рядом с кувшином алого вина стояли серебряные кубки. Вино разлили, мы выпили и начали рассказывать, что произошло с прошлой зимы, когда Артур и Мирддин покинули Инис Аваллах. Рассказ получился долгим.

Гвальхмаи ковырял в тарелке ножом. Будь он птичкой, он бы и то, наверное, съел больше. Во все время беседы он сидел на стуле мешком и смотрел на Владычицу озера таким ненасытно-восторженным взглядом, что я дивился, как она не убежит из-за стола или не поднимет его на смех.

Меня радовало, что я не дама и не должен терпеть его дерзкие и томные взгляды. Впрочем, даже будь я дамой, разве мог бы я сравниться учтивостью с леди Харитой!

Несмотря на невежливое поведение Гвальхмаи, вечер прошел приятно, точнее будет сказать, пролетел, словно краткая соловьиная трель. Мы спали в ту ночь на свеженарезанном тростнике, застеленном тончайшим полотном, и я проснулся на следующее утро с мыслью, что еще никому в мире не случалось так выспаться.

Тем не менее самый сладкий сон когда-нибудь кончается. Сразу после завтрака я сбивчиво выразил сожаление, что мы должны немедленно продолжать путь. Не желая тревожить Хариту — упаси меня Бог причинить боль прекраснейшей из дам! — я ничего не сказал о поисках Мирддина, просто повторил, что мы выполняем поручение предводителя и очень спешим.

Мы неловко распрощались и вскоре уже спускались по склону Тора к дамбе. Новый день только-только позолотил восточный край неба.

— Мирддин сюда не заезжал, — сказал я спутнику. — Этого я и боялся.

Гвальхмаи вздрогнул, словно очнувшись от сна. Он глядел через плечо на величественную громаду Тора.

— Есть какие-нибудь догадки, куда он мог направиться?

— В Ллионесс, — отвечал я, ибо в сердце моем рос страх, и мне припомнилось, где и когда я впервые его испытал: на берегу моря, в тот день, когда Мирддин впервые упомянул Моргану.

Я чувствовал: где Моргана, там и Мирддин. Пеллеас тоже это угадал, вот почему он так сильно тревожился о Мирддине и с такой поспешностью бросился за ним вслед.

— Где это место, куда поехал Мирддин, этот Ллионесс? — удивился Гвальхмаи.

Вопрос заставил меня резко повернуться к нему.

— Неужто никогда не слышал? — спросил я.

— Если бы слышал, не стал бы спрашивать, — беспечно отвечал он. — А сам-то ты знаешь?

Я пристально вгляделся в него, решил, что он говорит правду, и вновь перевел взгляд на дорогу.

— Это где-то на юге; вот все, что я знаю.

Ллионесс — источник моего страха, средоточие моей глубочайшей боязни. Теперь я знал: Мирддин поехал, чтобы сразиться с Морганой. Путь мой был ясен: надо ехать в Ллионесс и отыскать его там.

Мы остановились в селении неподалеку от Тора, спросили путь и услышали от старосты (в то время как остальные за спиной складывали пальцы от зла), что если ехать на юг и запад, то попадешь туда... коли не передумаешь.

Я плохо помню дорогу. Дни и ночи смешались. Казалось, мы ехали через медленно умирающий мир. Впереди тянулись голые пустоши, бесприютно завывал ветер; по ночам он проносился с чуть слышным плачем. Каждый шаг давался с трудом, с каждым днем гасла вера в успех нашей затеи. А тяжесть! Тяжесть давила на сердце и угнетала душу.

Наконец мы подъехали к укреплению Дивного Народа; на мгновение во мне всколыхнулась надежда, что здесь мы увидим Мирддина

или хотя бы услышим о нем весть. Увы, крепость была покинута. Я не стал ничего искать, все было пусто, даже утесник высох и умирал.

Так или иначе, Мирддина здесь не было, и мы продолжили путь на юг вдоль побережья. Гвальхмаи бодрился, как мог, даже пытался петь, но красивые слова не шли с языка в этом страшном краю.

Мы ехали через опустошенные земли: голые каменистые холмы и мертвые лощины, зловонные топи и смрадные, похожие на гнойники, болота, из которых торчали кривые высохшие деревца. Там и сям зияли глубокие трещины; из некоторых шел ядовитый желтый туман, растекавшийся по дороге и кутавший землю, так что мы все время боялись угодить в одну из этих адских ловушек.

Нигде ни проблеска зелени, ни птичьего крика. Все твари, мелкие и крупные, покинули эти края. Повсюду смерть и запустение — королевство, загубленное творившимся здесь злом. Я даже вообразить не мог, что так опустошило эти края. Не знаю, кто уж такая эта Моргана, но ее злая мощь превосходит все мыслимое и немыслимое.

Страх змеею вползал в сердце, но я продолжал ехать вперед, не заботясь о том, что будет со мной. Я молился. Я просил Благого Бога о защите. Безмолвно распевал я хвалебные и победные псалмы. Я призывал милость Спасителя на эти разоренные земли.

Гвальхмаи ехал рядом, и мы были опорой друг другу. Шепотом я рассказывал ему о Христе, и сын Оркад уверовал. Что бы ни сталось с нашими телами, души наши в Крепкой Деснице. И в этом было утешение, пусть и слабое.

Тем не менее путь становился все труднее, конский шаг — все медленнее. И вот, когда я уже думал, что проще ехать совсем без дороги, впереди показался морской утес. Море непрестанно било в его скалистое подножье, сверху кружили морские птицы и, что меня удивило, вороны.

Воронье! Я понял, где искать Мирддина. Жив он или мертв, но поиски наши закончены.

— Побудь с конями, — сказал я Гвальхмаи.

Он молча спешился и привязал лошадей к обугленному пню, потом сам уселся на этот пень, положив на колени обнаженный меч.

С молитвой на устах я начал долгий подъем на скалу, время от времени останавливаясь, чтобы крикнуть. Впрочем, я не ждал ответа; его и не было...

Мирддин сидел на камне на самой вершине утеса, сгорбившись, закутавшись в драный плащ, хотя солнце палило нещадно. Кругом, словно развалины крепости, лежали груды треснувших от жара камней. Слава Богу, он был жив! И, когда я вскарабкался на скалу, обернулся на звук шагов.

Я увидел его лицо и чуть не упал в море. Его глаза — Господи Иисусе! Его глаза обратились в потухшие угли, некогда яркий блеск невиданных золотых очей стал белесой золой!

Его брови были опалены, губы потрескались, кожа слезала клочьями. В спутанных волосах запеклась кровь.

— Мирддин! — Я бросился к нему, рыдая от радости, что он наконец нашелся, и от того, что с ним сделали.

— Что с тобой? Что она с тобой сотворила? — Я прижал его к себе, словно мать умирающее дитя.

Он заговорил, но что это был за голос! Хриплый сбивчивый шепот, слова давались с большим трудом.

— Бедивер, ты наконец пришел. Я знал, кто-нибудь придет. Знал... думал, это будет Пеллеас.

Пеллеас! Что с Пеллеасом? Я взглянул на склоны утеса, но никого не увидел.

— Я ждал... ждал... Я знал, Артур... кого-нибудь... пришлет... Где Пеллеас?

Куда девался его дивный голос? От жалости у меня слезы навернулись на глаза.

— Не говори, Эмрис. Прошу, не утомляй себя. Я о тебе позабочусь.

— Все хорошо... ее нет...

— Морганы?

Мирддин кивнул и облизал растрескавшиеся губы, отчего из них побежала кровь. Он пытался найти слова.

— Пожалуйста, Эмрис, — молил я, рыдая без стеснения. — Не говори. Давай уйдем отсюда.

Мирддин сжал мой рукав, его мертвые белые глаза незряче шарили вокруг.

— Нет... — прохрипел он. — Все в порядке... она бежала...

В первый миг я не поверил.

— Со мной Гвальхмаи; у нас лошади. Давай мы унесем тебя из этого ужасного места. Она может вернуться.

— Она бежала... сила ее сломлена. Я сразился с ней... Моргана разбита... ее больше нет... — Он задрожал, закрыл глаза и тяжело привалился ко мне. — Я так устал... так устал...

Сон или обморок стал для него избавлением. Не без труда я взвалил его на плечо и понес вниз к тому месту, где дожидался с конями Гвальхмаи.

При виде Мирддина юноша содрогнулся.

— Что с ним? — испуганно прошептал он.

— Не знаю, — отвечал я, медля сообщать правду. Как сказать, что виной всему Моргана, его кровная родственница? — Может, расскажет, когда очнется.

— А где Пеллеас? — спросил Гвальхмаи, вновь поднимая глаза к утесу.

— Может быть, задержался где-то еще. Будем молиться, чтобы это и впрямь оказалось так.

Тьма стремительно спускалась на этот обугленный краешек земли. Мы устроились на ночь в лощине, Гвальхмаи наносил столько сухого дерева, что хватило до утра. Я отыскал воду, сварил отвар из сухих трав, бывших среди прочего провианта, и подал Мирддину в своей глиняной чашке.

Похоже, от сна ему полегчало: он выпил отвар и попросил сухарей. Ел он в молчании, потом откинулся на спину и снова заснул.

Всю ночь я сидел над ним, но он спал крепко. К рассвету меня сменил Гвальхмаи, и я немного вздремнул. Мирддин заворочался, когда мы уже готовились к отъезду.

— Ты должен помочь мне, Бедивер, — хрипло произнес он, и я заметил, что голос его немного окреп.

— Я сделаю что прикажешь, господин.

— Сделай брение и залепи мне глаза.

Я колебался, и он ткнул рукой в мою сторону:

— Делай, что сказано!

Я развел водой глину и залепил Мирддину глаза, как он попросил, потом, оторвав край от рубахи, замотал поверх глины полотном. Мирддин ощупал повязку и похвалил работу.

Так началось наше медленное возвращение в мир живых — слепой Мирддин, прямой и безмолвный, высился в седле, а мы с Гвальхмаи по очереди вели в поводу его лошадь.

Глава 8

Тремя днями позже, когда наш скудный провиант был на исходе, мы выехали из Ллионесса. Я не оглядывался. Этот скорбный край оставил черную отметину в моей душе.

Мирддин все это время ни с кем не разговаривал. Он сидел в седле, расправив плечи, с завязанными глазами, рот его вновь и вновь кривила гримаса боли — или омерзения.

Мы ехали день и ночь, а когда наконец остановились отдохнуть, между нами и горькой опустошенной землей лежали многие лиги. Я разбил лагерь у ручья, Гвальхмаи добыл на ужин двух жирных зайцев. Мы зажарили их и съели в молчании, не в силах говорить от усталости. Здесь была трава для коней и хорошая вода для всех нас. Хотя ночь была не холодная, я развел костерок — больше для света, чем для тепла. Мы сидели рядом, на высоком осеннем небе зажигались первые звездочки. Ночь медленно накрывала нас своим темным крылом. И вдруг Мирддин заговорил. Голосом сиплым, как зимняя стужа, он провозгласил нараспев:

— Мирддин я есть и буду. Отныне всяк назовет меня Талиесином. В дольнем мире рожден, но в горнем моя обитель, средь Летних Звезд.

Явился в краю Троицы, с Отцом облетел Вселенную, я здесь на земле останусь до Страшного Дня Господня, доколе Христос не приидет народы судить во славе.

Кто скажет, я зверь или рыба? Из форм девяти элементов я создан, из Плода Плодов, из первого плода Господня в начале времен. Создан я Магом из магов.

Из соли земной сотворен, обновленная кровь в моих жилах. Народы рождаются, гибнут и снова восстанут из праха. Я, лучший из бардов, любую речь обращаю в созвучия песен дивных.

Слушай мой смелый рассказ.

Вскричу — разбегаются трусы, как искры от брошенной ветки.

Я был драконом в недрах холма, гадюкой в реке, звездой был серебряной, древком, копьем в зазубринах алых.

Пятью сорок туманов будут идти за мною, пятью сорок рабынь мне будут служить искусных.

Конь мой соловый быстрее летящей чайки, быстрее, чем ловчий кречет.

Я был языком огня, бревном был в костре Бельтана, бревном, что горит, не сгорая.

Свечой был, церковной лампадой, огнем был в ночи путеводным.

Щитом был царям и клинком в руке Пендрагона Британии.

Подобно отцу, слагаю я сызмальства песни, и арфа — мой истинный голос.

Я плутал, я кружил, я воззвал к Разящей Деснице и ринулся в бой.

Оружье мое — справедливость, Спаситель — моя отвага. И ярость моя золотая славней исступления Ллеу.

Я ранил стоглавого зверя, разверзшего страшные пасти. На черном его языке умещалось целое войско. Трижды три сотни когтей эта тварь на меня направляла. Я змея сразил, в котором три сотни душ заключались.

Могу с семьюстами бойцами еще совладать в одиночку, Запятнан кровью врагов мой щит с золотою каймою.

Воином был я и буду.

Я спал в сотне царств, в сотне стен крепостных укрывался; сто раз по сто королей меня встретят приветом и лаской.

Мудрый друид, провещай Артуру!

Дни изреки Поборника, скажи, что было, что будет.

Господь соберет Свой народ, и получит тот имя Господне — народом Разящей Десницы его нарекут; и, подобно сверкающей молнии, пробудит он Воинство Вечности!

Я смотрел на него, ошеломленный. И это Мирддин, которого я знал с детства и, оказывается, не знал вовсе! На него снизошло бардовское вдохновение, лицо светилось — не знаю, отблесками костра или собственным загадочным светом. Он сидел, мерно кивая перевязанной головой и слушая отзвук своих слов в пустом пространстве ночи.

— Что дивитесь моим речам? — спросил он резко. — Вы же знаете, я говорил правду. Впрочем, остерегайтесь происков врага, друзья мои. Но не страшитесь. Не страшитесь! Слушай меня, Бедивер! Слушай меня, Гвальхмаи! Слушайте Мудрейшего из Мудрых и познайте силу Царя, Которому мы служим.

И он начал рассказ о том, что случилось в Ллионессе. Слепой, с перевязанными глазами, он возвысил хрипящий голос и заговорил, сперва медленно и сбивчиво, но вскоре слова полились уверенным сильным потоком. Вот что поведал Мирддин.

— Я отстоял вечерню в храме Спасителя, о чем долго мечтал. Мне было жаль проехать так близко от Инис Аваллаха, не повидав Аваллаха с Харитой, но им нельзя было открывать мой замысел.

Достигнув Ллионесса, я поскакал во дворец Белина и нашел его — как поселение Дивного Народа в Броселианде — покинутым. Но отчего? Вот этого я не мог взять в толк.

Что случилось с Дивным Народом? Какое бедствие их уничтожило? Чего ради их истребили? Да, это я понял: их истребили сознательно и безжалостно. Но зачем? Великий Свет, зачем?

Я не находил покоя. Чем больше я об этом думал, тем больше тревожился. Что за этим скрывается какой-то чудовищный замысел Морганы, сомнений у меня не было...

— Морганы! — ахнул Гвальхмаи.

— Прости, голубчик, — ласково сказал Мирддин. — Это правда. Но не стыдись, вся вина только на ней.

На Гвальхмаи жалко было смотреть. Он упал на колени перед Мирддином, склонил голову и покорно простер руки.

— Прости меня, Эмрис. Если бы я знал...

— Но ты чист. Я тебя не виню, не вини и ты себя. Ты ничего не знал.

— Так в чем состоял замысел Морганы? — спросил я, сгорая от любопытства узнать остальное.

Мирддин покачал перевязанной головой.

— Вот этого-то я никак понять и не мог. Во сне и наяву вопросы жалили меня, словно растревоженный осиный рой. Зачем? Зачем? Зачем?

Я молился Святому Духу о вразумлении. Я постился и молился. Постился и молился, что твой епископ, а сам все ехал и ехал вглубь Ллионесса.

И вот однажды утром я проснулся и подумал, что Морганой, Царицей воздуха и мрака, руководит страх. Все так просто! Почему после стольких лет она вдруг решилась действовать? Значит, что-то ее толкнуло, и это что-то — страх. Моргана боится.

Что могло вызвать такой страх? Думай! Чего бояться тьме, если не света, открывающего тайны пустого сердца? Чего бояться злу, если не блага?

Я спрашиваю тебя, Бедивер: кто стоит между Морганой и исполнением ее чудовищных желаний? Чье правление возвещает начало Летнего Царства? Кто Летний Владыка?

— Артур, — отвечал я. Мирддин сам много раз нам это говорил.

— Да, да. Артура она и боится. Сила его на этом свете растет, и ей это — нож в сердце. Когда сила Артура возрастает, ее идет на убыль, а для Морганы нет ничего горше.

Да, она боится Артура. Но еще больше она боится меня. Ибо это я поддерживаю Артура. Он силен моей силой. Без меня ему не устоять, он еще не настолько окреп. А значит, чтобы победить Артура, надо прежде уничтожить меня. И она вне себя от ненависти и страха.

Из-за этого страха, заключил я, она уничтожила селения Дивного Народа. Почему? Потому что погибель ее — в последних из детей Атлантиды. Да, это так. Это мне было явлено, но лишь самая суть. Я не знаю, что это за погибель.

Потому, чтобы спасти себя, она должна истребить весь Дивный Народ. Значит, скоро она попытается уничтожить Аваллаха и Хариту, как уничтожила Дивный Народ в Броселианде и Белина в Ллио- нессе. Она должна стереть с лица земли их всех, чтобы хоть немного унять неумолимый страх. И опять-таки она должна покончить со мной.

Отравленное питье и кинжал — но тут помешал Пеллеас. Да, это было бестолковое, детское покушение. На мой позор, оно едва не удалось: я ждал от Верховной блудницы чего угодно, но не этих ребяческих хитростей.

Это само по себе загадка, но ответ проще простого. Мы с Пеллеасом были в ее власти, но уцелели. Почему? Я скажу: у нее не было сил нас уничтожить. Все ложь! Все в ней — ложь! Она может околдовать и заморочить, но не может убить. Говорю тебе, не может, иначе бы непременно убила.

Мирддин словно позабыл, кто с ним, и воображал, что говорит с Пеллеасом. Неважно. Слова его меня зачаровали. Я видел в них скрытый свет правды, такой ослепительной, что ее и вымолвить страшно.

— Каким же я был ослом! Как и все остальное в Моргане, сила ее хваленого колдовства — ложь! Да, по большей части хватает и этой силы, к тому же она заметно выросла в последнее время. Броселианд был первым предвестием.

О да, Моргана не теряла времени даром. Собирала рассеянные нити подвластных ей сил, объединяла разрозненные пряди своей мощи, точила оружие — вот чем она занималась со времени неудавшегося покушения. И во многом преуспела.

Не сомневайся, она собиралась со мной покончить. И поскорее — до того как Артур укрепится в Свете, до того как расцвет Летнего Царства лишит ее силы творить зло.

Значит, ее цель — найти меня и уничтожить, тогда уже ничто не сможет ее остановить. Она будет все возрастать в силе, по мере того как брошенные ею зерна дадут всходы. И не исчислить бед, которые она причинит. Не буду тебе лгать, я впал в отчаяние.

Я все понял; я все видел ясно, но был бессилен предупредить. Душа моя скорбела. Быть может, уже поздно. Я рыдал от своей никчемности.

И все же Живой Свет дал мне силы заглянуть в самую тень отчаяния, в жуткую сердцевину того, что я ненавидел и чего страшился всю жизнь. И я увидел... вот что я увидел; хвала Спасителю, я увидел, что моя единственная надежда — в сражении с ней. Я — и никто иной — должен встать на ее пути.

Слабая надежда, подумаешь ты. Однако я рассудил, что это мое единственное оружие и никто не даст мне другого. Что ж, я принял его с раскрытым сердцем и просил Бога о мудрости, дабы правильно вое- пользоваться этим оружием.

Потом я стал ждать. Я постился и молился, а когда понял, что час наступил, то пришел на это место. (Я понял, что Мирддин говорит о скале, на которой я его отыскал.) Я не думал, погибну я или останусь в живых, — говорю тебе, это было уже неважно! Я охотно бы отдал жизнь, чтобы навсегда разделаться с Тьмой.

Удивительно, но едва я ступил на эту дорогу, как покой снизошел на меня в обличье разумения. Ибо я понял наконец, что Моргана скована страхом — страхом перед Артуром, передо мной, перед Царством Лета, как ни хотела бы это скрыть.

Господь и Спаситель, так и есть! Видишь? Спутник всякого великого зла — неодолимый страх. Та, что кажется Владычицей страха, на самом деле — его рабыня.

И это ее слабость! Великий Свет! Это ее уязвимое место. Царица воздуха и мрака не сознается в своем страхе, в своей невыносимой слабости даже самой себе. Она должна казаться бесстрашной и неуязвимой, исполненной той самой уверенности, которую утратила навсегда.

Да, но я-то страшился. Великий Свет, Ты ведаешь, что я познал ужас смерти и отчаянье слабости. Я пережил поражение и горе. Я испытал постыдную беспомощность, да, и жалкое бессилие плоти.

Все это я изведал и выдержал. Я осушил налитую мне чашу и не отвернулся от нее. Я понял, что в этом моя сила. Залог моей будущей победы.

Теперь видишь? Дивно, не правда ли? Замысел Господень тонок, но сколь же искусен и славен в своей тонкости! Аминь!

Скажу тебе, я ликовал. Я вложил обретенное разумение в свою боевую песнь, я сковал из него меч и щит. Я облекся им, как доспехами, и направил коня навстречу испытанию, которого так долго страшился.

Здесь Мирддин замолчал и протянул руку. Я поспешно вложил в нее кубок. Уже совсем стемнело. Холодало. Я подумал, что к утру выпадет сильная роса, но мы у костра останемся сухими.

Я плотнее закутал Мирддина в плащ, принял у него пустой кубок и подлил туда немного воды. Потом снова сел, кутаясь в плащ, и стал ждать, когда Мирддин продолжит рассказ. Неподалеку завел свою печальную и сладостную песнь соловей.

Мирддин, словно только и ждал этого сигнала, заговорил снова. Однако голос его изменился. Теперь в нем звучали страдание и боль. Глубокая мука и безграничное горе.

— Я не знал, где и когда ее встречу, однако полагал, что она ведает мои пути и нападет вскоре, не в силах больше переносить заключенный во мне свет. И не ошибся.

Я думал, это случится ночью, во тьме. Я полагал, что она придет под покровом своей стихии, и оказался прав.

Во время между времен, когда истончается завеса между тем и этим мирами, она явилась ко мне. Я встал на ночлег в засохшей дубовой роще и немного поспал, но через некоторое время проснулся в тревоге. Луна уже садилась, но света было еще довольно.

Моргана ехала на черном коне, одетая так же, как в первую нашу встречу при дворе Белина: черный плащ, высокие черные сапоги, длинные перчатки, лицо закрыто капюшоном. Она ехала одна, и это меня смутило — ведь она не могла не знать, зачем я здесь.

Она и впрямь знала, но ее самообман требовал смелых действий, а гордость убеждала в собственном превосходстве. Она приехала в одиночку, потому что так ей велело тщеславие.

Если она и тревожилась, то ловко это скрывала, как скрывала до поры до времени всю силу своей гложущей ненависти. Думаю, поначалу верх взяло любопытство. Она не могла понять, что мною движет, и не хотела нападать на врага, не разобравшись в его оружии.

Разумеется, мое оружие ей было неведомо — смелость, надежда, вера. Я показывал их прямо и без утайки, но Моргана не сумела их различить.

Я заговорил первым.

— Итак, Моргана, — промолвил я, вставая при ее приближении. — Я знал, что ты меня отыщешь, и молился, чтобы это случилось быстрее.

— Ты далеко от дома, Мирддин Дикий, — отвечала она, спрыгивая с седла.

Я ничего не мог прочесть в ее тоне.

— Быть может, — промолвил я. — Полагаю, мы оба здесь чужаки.

Она возмутилась.

— Ты себе льстишь, если думаешь, будто мы встретились на равных. Я настолько же выше тебя, насколько солнце выше бесплодной земли, по которой ты тащишься, насколько сокол выше блохи, что кусает твое жалкое тело. Так что нечего нас равнять.

— Когда-то ты предложила мне дружбу, — заметил я. Странные слова; не знаю, зачем я их сказал. Может быть, Господня милость столь безгранична, что могла бы распространиться и на Моргану? Итак, ради этой милости я попросил: — Еще не поздно, Моргана. Отвратись от прежнего, и я помогу тебе. Ты тоже можешь спастись.

Как я и ожидал, она отвечала насмешкой.

— Неужто ты думаешь растрогать меня этим, милый Мирддин? Неужто ты думаешь, что твой жалкий Бог хоть каплю меня занимает?

— Я предложил тебе мир, Моргана, и не отказываюсь от своего слова.

Он выпустила поводья и медленно приблизилась ко мне.

— За этим ты сюда и пришел?

Я чувствовал, как разгорается ледяной жар ее ненависти.

— За что ты так меня ненавидишь?

Моргана взмахнула рукой, и мой костер взвился в небеса. В тот же миг она откинула покрывало, чтобы сразить меня своей жуткой красой. О напрасное великолепие черт, о пустое изящество! Да, ее прелести изумляли, ослепляли, они были так же сильны, как ее ненависть, и почти столь же безграничны. И все же глядеть на нее значило познать тщету золоченого гроба.

Она нахмурилась, но даже это было обманом.

— С чего ты взял, будто я тебя ненавижу? Ты мне попросту безразличен. Ты для меня ничто — меньше, чем ничего.

Разумеется, это была ложь. Владычица лжи, Моргана не знает другого языка.

— Тогда чего ради ты со мной говоришь? — спросил я. — Чего ради затеяла эту встречу?

Моргана сверкнула глазами.

— Ради своего удовольствия. Мне забавно поговорить с тобой, вот и вся причина. — Она бочком зашла мне за спину — ладони сжаты, руки в перчатках касаются губ. — К тому же мы с тобой родственники. Что бы сказали обо мне люди, если бы я отказала родичу в гостеприимстве?

Моргана по-прежнему сомневалась. Она подозревала ловушку, не в силах поверить в чью-либо искренность.

— Ты уходишь от вопроса, но я за тебя отвечу. Ты ненавидишь меня, потому что боишься. Ты такая же, как все непросвещенные люди: глупцы ненавидят то, что внушает им страх.

— Ты сам, братец, глуп! — зашипела она. Слова ее были как уколы ножом. — Я не боюсь тебя! Я никого не боюсь!

Пламя взметнулось еще выше. В следующий мир Моргана, как ни в чем не бывало, улыбнулась и шагнула чуть ближе. — Уверяю, я ровным счетом ничего к тебе не испытываю.

— Вот как? Так зачем ты пришла меня убить?

— Убить? — Она изобразила смешок. Звук получился мерзкий и жалкий. — Дражайший Мирддин, ты что, воображаешь, будто твоя жизнь имеет для меня хоть малейшее значение? Мне совершенно все равно, есть ты или нет.

— Однажды ты пыталась убить меня, но тщетно, — напомнил я. — Это была детская хитрость, но и в ней ты не преуспела. Не трудись отпираться, Нинева.

Она снова рассмеялась; пламя зловеще затрещало. Я чувствовал, что она вот-вот нанесет удар, но не знал, каким этот удар будет.

— Восхищаюсь твоей проницательностью, Мирддин! Так ты все же догадался, что это была я? Что ж, Мудрый Мирддин, на этот раз ты так легко не отделаешься. На сей раз твой любезный Пеллеас не вмешается.

Я ждал нападения, и все же она застала меня врасплох. Сила ее ненависти ударила меня, как молот. Дыхание сперло, мне показалось, что я падаю под бременем всего мира, как если бы мне на грудь бросили Ир Виддфу. Я отшатнулся и с трудом устоял на ногах, ловя ртом воздух. В глазах помутилось. Неодолимая тяжесть швырнула меня на колени.

Моргана была довольна успехом.

— Вот видишь? Я могу раздавить тебя без единого слова... но не стану.

В тот же миг тяжесть ушла из моего тела. Я, хрипя, рухнул на четвереньки. Легкие разрывались.

Моргана склонилась надо мной.

— Смерть — это только начало, душа моя, — шепнула она. — Я давно замышляла твою погибель и хочу насладиться сполна. Слишком долго мне пришлось дожидаться.

И она медленно пошла вокруг меня, стягивая на ходу перчатки, потом, подняв руки к плечам, ладонями вперед, запела на Темном наречии. Я увидел глаза — шрамы в форме глаз, выжженные на ее ладонях и заполненные черной и серебряной краской. Когда она говорила, они вздрагивали и поблескивали, как живые.

А за спиной у нее вспучивалась тьма, окутывая ее, сопровождая каждый ее шаг. Говорю тебе, тьма была живая! Это нечто, эта живая тень начала извиваться. Еще миг — и она распалась, словно клубок змей.

Я вгляделся и увидел рядом с Морганой шесть исполинских демонов — она призвала их из неведомых бездн в свидетели своей скорой победы. Они стояли подле нее и смотрели, и хладные миазмы их злобы отравляли воздух.

Ужасны они были, но прекрасны обличьем. Мучительно прекрасны. Подобно Моргане, они были великолепны в своем совершенстве. Однако то было напрасное совершенство, бездушное и бесчувственное, губительное в своей полнейшей тщете.

При виде них — о, при виде них сердце едва не остановилось в моей груди. Мне стало холодно, по коже пробежал мороз. В воздухе повеяло трупным смрадом. Слезы заструились по моим щекам.

Моргана шагнула ближе. Она была в полном расцвете своей губительной славы. Она сверкала глазами, она источала яд. Выжженные на ладонях глаза излучали силу ее злобы, подобно волнам, расходящимся по воде от брошенного камня. Все это для того, чтобы привести меня в трепет.

Но я не трепетал и не страшился. Выдержав первую бурю ее ярости, я понял, что Моргана бессильна повредить моей душе. Она может убить меня — ха, то же самое может сделать любой варвар с помощью острой палки! — но не может погубить. Она не заставит меня отречься от Света или умереть, проклиная Господа.

Я обрел голос.

— Неистовствуй, сколько угодно, я не поддамся. Именем Иисуса, Сына Бога Живого, я обладаю силой, чтобы дать отпор.

Не успели эти слова сойти с моего языка, как я ощутил над собой крылья. Понимаю, это звучит странно, но иначе не скажешь. Крылья! Они окутывали меня, защищали, укрывали. Не знаю, чьи это были крылья — ангелов или Самого Господа, — но на меня снизошел мир. Мир в этом месте ужасов. Подумай только! Я твердо знал, что меня оберегает Господь мой и Царь. Десница Его поддерживает меня.

Моргана почувствовала, что в сражении произошел перелом. Она злилась, хотя и не понимала, откуда взялась моя смелость.

— Слова! Слова! Пророк-глупец! Твой жалкий Бог тебя не спасет. Никакая сила на земле не способна тебя уберечь!

Она вскинула руки, скрестила их над головой и начала призывать силы воздуха и тьмы.

Она пела свои мерзостные заклятья, и я слышал застывший вой зияющей черноты.

Чудное дело! В тот самый миг, когда сила ее достигла наивысшей точки, она проиграла. Я не поддался. Она меня ненавидела, а я ее — нет. Не пытался я и спрятаться либо бежать.

Великий Свет, как же хрупки силы врага! Дьявол использует лишь то оружие, которое даем ему мы. Не дай ему ничего — и сила его иссякнет, рухнет, как стрела на излете, как затупленный обломок клинка.

Моргана изрыгала брань и хулу. Она призвала себе на подмогу демонов ада. Видел бы ты ее! Жуткое зрелище. Однако крылья осеняли меня, и я не страшился.

Она призвала огненный ветр. Ну и ярость! Ярость и ненависть били из нее ядовитым и гнусным током. Заблистали черные молнии, высохшая дубрава занялась огнем. Возле меня падали горящие ветви; деревья обратились в факелы и рушились одно на другое. Однако я не ощущал жара, огонь не причинял мне вреда!

Осмелев, я крикнул:

— Наконец-то ты видишь истину, Моргана: сила Святого Истинного Бога защищает меня. Ты бессильна причинить мне вред. Тот, Кто во мне, больше того, кто в тебе. Ему слава, честь и поклонение. Аминь!

Этого Моргана не могла ни стерпеть, ни вынести. Так быстро расходовала она свою силу, что всю истратила, выдохлась и в изнеможении готова была опустить руки.

Я насмехался над ней.

— Ну же, Моргана! — кричал я. — Твои повелители смотрят. Покажи им, как их порожденье владеет своим оружием.

Она обезумела от ярости. Огонь взвился в самое небо. Деревья лопались от страшного жара. Однако трава под моими ногами даже не опалилась. Лицо овевал свежий ветерок.

Я возликовал и, открыв уста, запел. Я пел хвалу моему Господу. Я пел победную песнь моему Царю. И я плясал перед Ним. Демоны, столпившиеся за спиной у Морганы, задрожали в нагретом воздухе, померкли и пропали с глаз.

Лицо Морганы почернело от бурлящей в груди злобы; вся она затряслась от смертельной ярости. Она завопила; таким воплем можно было бы уложить войско!

Она прыгнула на меня, скрючив пальцы, как когти. Я закрыл руками лицо, но она в меня не вцепилась.

Я услышал голос, зовущий ее по имени. "Моргана!" Внезапный крик остановил ее. Я отнял руки от лица и посмотрел: сквозь пламя к ней мчался всадник на лошади...

Мирддин замолк. При упоминании всадника голос его осип от горя.

— Ты узнал его, — сказал я.

— Я узнал, — отвечал Мирддин. — Прости его, Господи, это был Лот.

— Лот! — хором повторили мы с Гвальхмаи.

Мирддин тяжело опустил голову.

— Да. Я узнал его, несмотря на пламя и дым.

Он окликнул ее. Моргана стояла, окаменев от злобы, но Лот подскакал к ней, нагнулся, подхватил ее и усадил впереди себя на седло. Лошадь вздыбилась, занеся надо мной копыта, и они ускакали прочь.

Я кричал ей:

— Вернись, Моргана! Давай довершим то, что ты начала!

Но они не возвращались. Гнев закипел во мне. И, прости меня, Господи, я бросился за ней. Я не хотел, чтобы она ушла.

На краю рощи они остановились и полуобернулись ко мне. Я думал, Моргана со мной схватится. Но у нее оставалось в запасе одно, последнее колдовство. Вскинув руки над головой, она выкрикнула заклятье. Жуткое, как последний вопль отчаяния.

Я замер. Лот развернул коня. В тот же самый миг молния пала с небес и выжгла меж нами расселину. Они унеслись прочь, а я долго лежал на земле, оглушенный, и голова моя гудела, как набат. Я открыл глаза — они не видели. Молния обожгла меня и ослепила.

Он поднес кончики пальцев к глазам.

— Зрение покинуло меня, как и дар провидения. Я уже не вижу разбросанных передо мной троп; моим ногам уже не ходить путями Иного Мира. Все в тумане, будущее — безвидно и пусто. Я дважды слепец. — Он помолчал и печально тряхнул головой. — Что ж, сам виноват. Я пренебрег Господним покровом, чтобы добиться ее смерти. И теперь я несу шрам своего безумия. Да, но как же мне не хотелось ее отпускать!

Гвальхмаи, серый даже в свете костра, обратил ко мне полные слез глаза.

— Я отомщу за это зло, — тихо поклялся он, мало понимая, что говорит.

— Как ты можешь себя корить? — спросил я Мирддина. — Одна Моргана всему виной, это она тебя ослепила.

Насмешливая улыбка тронула губы Мирддина.

— Разве ты еще не понял? Сражался не я! Сражались князь тьмы и Царь Света, враг рода человеческого и Спаситель. Я был ни при чем.

— Ни при чем?! Если б не ты, она бы восторжествовала давным- давно!

— Нет. — Мирддин медленно покачал головой. — Я тоже когда- то так думал. Долго я нес это бремя в душе и сердце, но это была ложь. Да, и это тоже была ложь.

— Не понимаю, — упорствовал я.

— Сражался не я, — мягко объяснил Эмрис. — Моя собственная гордыня, мое суетное тщеславие мешали мне это увидеть. — Мирддин горько хохотнул и поднял руку к глазам. — Прежде я был слеп, но теперь вижу ясно: Господь может Сам за Себя постоять. Он не нуждается в моей помощи. Это Он спасал и защищал, а не я, не Мирддин. — Он помолчал, словно раздумывая, потом добавил: — Скажу тебе, враг нарочно внушает нам другое. Но только когда я познал свою слабость, встал беззащитным против Морганы без всякого замысла или цели, только тогда Господь сокрушил ее.

— Но это же ты ее сокрушил!

— Я был ничто!

Молчание. Лишь потрескивание огня да журчание ручейка заполняли ночную тишину.

— Я был ничто, Пеллеас, — тихо повторил он.

— Господин, — сказал я, беря его за локоть, — Пеллеаса здесь нет. Это я, Бедивер, и со мной Гвальхмаи.

Мирддин Эмрис тронул рукой голову.

— Да, да, — сказал он, — конечно. А где Пеллеас?

— Не знаю, Эмрис. Он поехал тебя искать — еще до Лугназада.

Мирддин вскочил и проковылял несколько шагов вперед.

— Пеллеас! — крикнул он в ночное небо, потом с громким стоном повалился на колени. — О, Пеллеас, бесценный друг, что она натворила!

Я бросился к нему.

— Мирддин?

Боль в его голосе, словно ножом, полоснула меня по сердцу.

— Пеллеас мертв...

Все во мне оборвалось, и я услышал жуткое эхо Морганиных слов: "На сей раз твой любезный Пеллеас не вмешается".

Господи Иисусе, я молился, чтобы и это оказалось ложью.

Глава 9

Харита была счастлива, что сын вернулся живым. Она горевала о его слепоте, но тут же приступила к лечению. Увечье Мирддина нарушило обычно неторопливое течение жизни на вершине Тора; Владычица озера пыталась применить свой обширный опыт и совещалась с добрыми братьями из святилища.

Увы, в конце концов они вынуждены были признать, что если кто и вернет Мирддину зрение, то лишь Сам Щедрый Господь. Человеческие знания оказались бессильны, так что надо ждать и покорствовать Господней воле. А до тех пор Мирддину придется носить на глазах повязку слепца.

Моргана не погибла, но утратила свою силу. Она бежала, и нам больше не страшна. Мирддин полагал, что она не сможет вернуть себе свою мощь — израсходованная, объяснил он, колдовская сила возвращается редко. Может быть, он обольщался, хотя кому знать, как не ему.

По-прежнему было непонятно, что думать о Лоте. Он мог поспеть в Ллионесс, если отплыл из Каер Эдина сразу после нашего отъезда. Опередить нас ему не составило бы большого труда.

И все же я в это не верил. Гвальхмаи так страдал от стыда, что не высказывал своих мыслей. Он считал, что его доброе имя запятнано, их род опозорен. Униженный и раздавленный, он едва мог смотреть людям в глаза. Он бродил по Тору — прекраснейшей обители на этом свете! — являя собой подлинную картину отчаяния. Я всячески пытался его ободрить, но тщетно. Рана, нанесенная северной гордости, не заживала.

Я говорил об этом с Мирддином.

— Разумеется, Гвальхмаи не виноват. Я его не обвиняю. Но я видел, что видел, и не могу этого изменить, — настаивал он.

— Но не мог ты ошибиться? А если это был кто-то другой?

— Конечно, мог, — соглашался он. — Но тогда это кто-то с лицом Лота и его голосом, похожий на Лота, как брат-близнец.

Да, Мирддин признавал, что мог ошибиться, но что толку, ведь, насколько я знал, братьев у Лота не было.

Гвальхмаи тоже не помог.

— У моего отца нет братьев, — горько подтвердил он. — У деда был только один сын, я никогда не слышал о другом.

Итак, этих сомнений сейчас было не разрешить, поэтому я переложил их на Божье попечение, а сам занялся своими делами. Мирддин был уже почти готов отправляться в дорогу, а я торопился скорее вернуться в Каер Мелин. Налетели ветры с дождями, холодало день ото дня. Несмотря на всю любовь к Стеклянному Острову, мне не хотелось здесь зимовать. Надо было трогаться в ближайшие дни или дожидаться весны.

Харита, страшась за сына, всячески нас удерживала. Однако она понимала, что ехать нам надо, и показала мне, как менять повязку на глазах Мирддина и как разводить жидкую глину, унимавшую боль. В чаще к западу от Храмового холма я вырезал Эмрису длинный рябиновый посох, чтобы не спотыкаться; с этим посохом он стал похож на древнего друида, и многие, видевшие его, так и думали.

Аваллах предложил нам свою конюшню; мы выбрали коня для Мирддина и выехали первым же ясным днем. Корабль ждал там, где мы его оставили. Я заплатил рыбакам, которые его стерегли, мы погрузили лошадей и отплыли от берега.

День был погожий, дул свежий ветер, и все же, когда я взглянул на удаляющийся берег, боль пронзила меня стрелой. Ибо мы оставляли позади Пеллеаса, и я знал в душе, что нам больше не свидеться.

Если я ощущал горе всем телом, как свежую рану, насколько ж сильнее страдал Мирддин?

— Его нет, — сетовал Эмрис так жалобно, что сердце мое разрывалось. — Яркая звезда упала с небес, и мы ее больше не увидим.

— Как можешь ты быть уверен?

— Ах, Бедивер, — отвечал он. — Будь Пеллеас жив, стал бы я щадить себя, даже и на мгновение? Когда в помрачении рассудка я скрывался в лесах, ведь это Пеллеас меня отыскал. Он искал год за годом и не оставлял поисков. Как мог бы я сделать меньше?

Гвальхмаи все это слышал и, сойдя в Абертафф на берег, вместе с нами сел на коня, но вскоре свернул на южную дорогу.

Я крикнул ему вслед:

— Каер Мелин в другой стороне! Куда ты собрался?

Гвальхмаи обернулся.

— Искать Пеллеаса! — крикнул он. — Я не сяду за стол с Артуром, пока его не найду!

— Гвальхмаи!

Упрямец повернулся лицом к югу и прощально потряс копьем.

— Поприветствуйте от меня брата и скажите ему, что случилось!

— Сам расскажешь! Гвальхмаи, вернись!

— Пусть едет, — сказал Мирддин, — и пусть исполнит, что должен.

— Но ты сказал, что Пеллеас мертв.

— Да.

— Тогда искать бессмысленно.

— Нет, — отвечал Мирддин. — Его поиски — искупление. Он может не найти Пеллеаса, но найдет и вернет свою честь. Скажу тебе правду, если он останется, то исчахнет от стыда. Пусть едет, он вернется к нам победителем.

Мало кто из нас может спорить с Эмрисом. Я не могу. Я покорился и отпустил Гвальхмаи на все четыре стороны.

Артур смирился с этим решением. Как ни жаль ему было терять столь доблестного воина, случившееся не оставляло иного выхода. Он скорбел о слепоте Мирддина, но радовался, что тот вернулся живым. В Каер Мелине полным ходом шла подготовка к зиме, и нам некогда было раздумывать о загадочном предательстве Лота. Мы все лето не занимались крепостью, и многое предстояло сделать, пока с севера не задули ледяные ветры.

Зимой мы тоже не сидели сложа руки: чинили старое оружие, делали новое, поправляли сбрую, упряжь, возы. Звон и стук стояли такие, будто мы — тот самый Город кузнецов, в который попал Бран Благословенный в одном из своих странствий.

Однако Артур знал, что война предстоит тяжелая, и стремился все приготовить. Предводитель намеревался отплыть в Каер Эдин, как только Борс вернется из Бенвика. Он рассудил, что следующий удар будет нанесен по новой британской верфи.

И в этом Артур не ошибся.

Когда мы отплывали, в горах еще лежал снег. Ветер, раздувавший паруса, забирался под плащи, заставляя нас лязгать зубами. Впрочем, прибрежные воды оказались совсем не такими бурными, и если сначала у новоиспеченных моряков паруса нередко начинали хлопать или даже повисали совсем, то вскоре наш флот уже двигался достаточно быстро.

Эктор тоже времени не терял. Он встретил нас на берегу и рассказал, что пять новых кораблей ждут-дожидаются, когда Артур их осмотрит.

— Полюбуйтесь на наших красавцев, — квохтал Эктор. — Ну и чудо-мастера у Лота! Работают, только лес подавай. Ну так мы рубили лес, и они работали всю зиму — ни разу на холод не пожаловались!

— Но я же разрешил им вернуться на зиму к Лоту, — сказал Артур.

— А я что им говорил? — отвечал Эктор. — Лот посчитал за лучшее оставить их здесь. Вы оттеснили варваров и спасли его корабли, так что он смог обойтись без своих работников.

— Когда Лот покинул Каер Эдин? — спросил я, надеясь разрешить загадку его появления в Ллионессе.

— Ну... — Эктор потянул себя за рыжую бороду. — Поздно.

— Насколько поздно? — спросил Артур. Он понял, куда я гну.

— Ну, если подумать, не так и поздно. Еще до Рождества.

— Задолго до Рождества?

— Да не то чтобы задолго — за несколько дней.

— А до тех пор он оставался здесь?

— Где же еще ему было быть? — спросил Эктор с подозрением.

— Ты уверен? — спросил я. — Может быть, он отлучался, а позже вернулся?

— Он все время был здесь. Ты сам его видел. Он был здесь и уехал перед самым Рождеством.

— Точно? — спросил Артур.

— Как Бог свят, — промолвил Эктор. — А теперь объясните, к чему эти расспросы?

Артур колебался, и ответил я.

— Лота видели на юге — после Лугназада, но задолго до Рождества.

— Нет, — Эктор решительно потряс головой, — быть такого не может. Я знаю, кто сидит за моим столом. Лот был здесь, со мною.

Итак, вместо того чтоб разрешить загадку, я только сильнее запутался. Естественно, мы ни слова не сказали Гвальхаваду, который провел зиму у Эктора и встретил нас вместе с ним. Мы сообщили лишь, что брат его отправился искать Пеллеаса. Однако про себя мы продолжали гадать: кто этот второй Лот, который умчал от смерти Моргану?

Старые римские верфи лежат чуть восточнее крепости. Еще не видя их, мы услышали стук молотков и крики работников. Однако когда я увидел зрелище, представшее нам за мысом, то мог бы поклясться, что римляне возвратились.

Великое множество стволов, поваленных и очищенных от коры, лежали на берегу, где десятки людей пилили их и обтесывали. Пятьдесят домов были возведены поблизости и для рабочих, и для кораблей, чтобы не прекращать строительство даже в плохую погоду. На старые каменные столбы настелили новый деревянный причал, а проходы расчистили от ила, чтобы корабли могли заходить для починки в док или загружаться, не дожидаясь прилива.

Куда ни глянь — люди с разнообразными орудиями. А шум! Визг пилы, стук топора, крики — кто-то отдает указания, кто-то откликается, где-то раздается дружное "Ухнем!" Над головой пронзительно орут чайки, волны звучно плещут о каменные столбы. Пахнет смолой, потом, опилками и солью. Казалось, мир очнулся от зимней спячки и принялся строить корабли.

Эктор был горд своими свершениями, и Артур не поскупился на хвалу.

— Ты совершил чудо, — сказал он. — Я пришлю тебе четвертую часть собранной подати.

Эктор протестующе вскинул руки.

— Прошу, предводитель Артур, оставь ее своим людям, тебе нужнее.

— Нет. — Артур был непреклонен. — Тебе одному такое дело не поднять, да и несправедливо это. Отныне ты будешь получать долю от общей подати, но и тогда мне не отплатить за все твои труды.

— Что я сделал, — ответил Эктор, — я сделал для тебя, это правда. И для спасения Британии. Ты, Артур, наша единственная надежда.

Медведь Британии положил руку Эктору на плечо, и властитель Каер Эдина обнял давнишнего воспитанника.

— Будь у меня двенадцать таких, как ты, — сказал Артур, — я возродил бы империю.

— Мне не нужна империя, — тихо и торжественно отвечал Эктор, — но я хочу дожить до того дня, когда ты сплотишь под своею рукой Британию. Ради этого я живу.

— Так давай посмотрим корабли, которыми ты так горд, — весело промолвил Артур. — Может быть, они приблизят этот день.

Корабли покачивались на воде: пять новехоньких суденышек с четкими обводами, под парусами — хоть сейчас в море. Выстроены они были по саксонскому образцу, но с более короткими мачтами и острыми носами. Святые угодники, Эктор обил их острые носы желе- 30м! Я вообразил, как они разрезают волны, — словно мечом.

— Они выстроены для боя, — объяснил Эктор. — Груз или лошадей на них не повезешь, но попробуй их догнать — легче угнаться за ветром!

Артур взошел на причал и с него на борт ближайшего корабля. Он стоял на палубе, расставив ноги, уперев кулаки в бока.

— Мне это по нраву! — воскликнул он. — Молодцом, Эктор-корабел. Не дождусь, чтобы размахнуться мечом и ударить копьем с этой морской твердыни!

Наверное, морской ветер отнес слова предводителя через море, и варвары, посчитав их вызовом, тут же принялись собирать войско.

Не прошло и пяти дней, а наши ноги уже стучали по палубе, а руки отцепляли причальные тросы, спуская быстрые ладьи, словно свору гончих, готовых устремиться на вепря.

Мы никогда не сражались в море, а зрелище синеватых парусов и темных судов, несущихся нам навстречу, могло б испугать и смельчака. Однако Артур был на передовой ладье, а четыре других корабля — ими командовали Борс, Кай, Гвальхавад и я сам — собрал рядом, словно отряд кимброгов. Мы стали морской конницей!

Пять кораблей, выстроившись наконечником копья, словно чайки, неслись над волнами. Остальные — общим числом тридцать, по тридцать бойцов на каждом — шли за нами сплошной стеной.

У англов было пятьдесят кораблей. При нашем внезапном появлении они свернули на юг и заспешили к ближайшему берегу — лесистому мысу у входа в Фиорт, который зовется Басас из-за окружающих его мелей. Басас, занятное имя!.. Оно также означает смерть.

Пять передовых британских судов устремились прямо в незащищенный вражеский фланг. Знай англы, как быстры корабли Артура, они бы наверняка предпочли бегство. Но где им было знать!

Каждая из наших ладей ударила противника в середину корпуса. Хруст корабельных ребер! Крики людей! Палуба под ногами ходит ходуном! Наши обшитые сталью скакуны разнесли в щепы утлые скорлупки англов. Первые пять вражеских судов камнем пошли на дно.

Мы копьями отталкивали разбитые доски, за которые цеплялись тонущие варвары. Ближайшие корабли развернулись к нам, и мы укрылись за щитами: страшные топоры англов ударили в наши борта. Железные крюки засвистели в воздухе, зацепились, веревки напряглись: варвары взяли нас на абордаж — себе на погибель. Досками, копьями и мечами отбивались мы от англов. По их узким палубам заструилась кровь.

Колоть копьем и рубить мечом с качающейся палубы, оказалось, как и полагал Артур, не труднее, чем из седла. Англы, ошеломленные и нашим внезапным появлением, и нашей стремительной атакой — они считали, что на море им соперников нет, — дрогнули.

Передовые ладьи англов спешили укрыться за высокой скалой по соседству с мысом. Дин-и-бас она называлась: Твердыня смерти. И мы сразу поняли, за что ей дано это имя.

Ибо англы, не чуя опасности, правили на мели. Камни, таящиеся под самой поверхностью воды, не пощадили никого. Захрустели, ломаясь, доски, варвары посыпались в воду. О крик, о сумятица!

Проклятья одноглазому губителю Водену мешались с воплями отчаяния. Англы бросили разбитые корабли и вплавь устремились к берегу. Несколько британских кораблей развернулись к мысу, чтобы догнать беглецов. Остальные продолжали надвигаться на уцелевшие корабли англов, намереваясь взять их в кольцо.

Варвары, оказавшись между рифами Дин-и-бас и яростными бойцами Артура, спустили паруса и на веслах двинулись прочь от прибрежных камней, прямо к нам в руки. Будь нас побольше, врагу пришел бы конец.

Увы, только пять наших кораблей противостояли двум десяткам вражеских. И, пока мы сражались с первыми пятью — два потопили сразу, — остальные успели скрыться. Англы не пытались помочь товарищам, но сразу взяли курс в открытое море: то ли испугались идущих за нами кораблей, то ли совсем пали духом после неудачной атаки. Так или иначе, они бежали.

Двенадцать вражеских кораблей затонули, еще одиннадцать остались на камнях, и хотя двадцати семи удалось скрыться, мы посчитали это победой. Артур не стал преследовать англов: только пять новейших британских судов могли догнать их в море, а этого было слишком мало. Предводитель разумно решил удовольствоваться оборонительной победой и отпустил врага зализывать раны.

Эктор и Мирддин наблюдали за битвой с укреплений Каер Эдина.

Я сказал "наблюдали", потому что, хотя Мирддин не мог ничего видеть, Эктор описывал ему все с малейшими подробностями.

Оба они встретили нас на новой пристани.

— Молодцы! — крикнул Мирддин, ударяя рябиновым жезлом в дубовый настил. — Молодцы, гордость Придеина! Давно воители-бритты не правили водным краем, но сегодняшний день все изменил. Отныне и до скончания веков Британия будет повелевать светлым царством Манавиддана! Добро пожаловать, герои! Честь вам и хвала!

Приветствие Мирддина было искренним, но хвала — чрезмерной. Удар, который мы нанесли англам, оказался сильным, но не сокрушительным. Позже мы узнали, что они, скрывшись из глаз, просто повернули на юг и направились к восточному побережью, где всегда находили неохраняемые бухты и устья рек. Были здесь и небольшие варварские селения, готовые оказать им гостеприимство и помощь.

Итак, они вошли в устье Твида и укрылись в густом лесу на Кал ид- донских холмах. Отсюда они послали гонцов на родину за оружием и подмогой, а сами остались ждать.

Они ждали, залечивая раны, и месяц от месяца набирались сил. К летнему солнцестоянию от Кустеннина, владыки Калиддона, стали приходить известия о набегах и грабежах. Артур выслушал вестников и заключил, что англы медленно продвигаются вверх по долине Твида, чтобы обойти Каер Эдин.

Все лето Артур собирал и укреплял войско. Кустеннин из Годдеу, мой родич Эннион Регедский, Овейн из Поуиса и Эктор — все присоединились к нам. Как родичи, объединенные одной целью, мы стали называть себя "Люди Севера". С нами были и несколько южных королей: Кадор ап Оуэн Виндду из Корнубии, Огриван из Долгеллау и Кередиг Гвинеддский с сыном Мальгоном, а также Маглос, Меуриг и Идрис. Шли к нам и другие вожди, так что наши ряды росли, как пшеница в поле.

Когда последняя дружина пришла в Каер Эдин, мы препоясались острой сталью и надели шлемы для битвы. Кай, Эктор, Борс, Гвальхавад и Кадор погрузились на корабли — понадобились все до единого. Как только паруса растаяли в Муир Гуидане, мы сели на коней и повернулись к Эйлдонским холмам и темным лесам Калиддона. И мы поскакали, пятнадцать тысяч бриттов, навстречу шестидесятитысячному войску врага.

Послушать бардов, так наша победа была предрешена изначально. Что ж, я, Бедивер, рубился в каждой кровавой битве и спою вам другую песнь.

Глава 10

На нехоженых тропах глубоко в черном Калиддонском лесу укрылись варвары. Они не теряли времени даром. Господи Иисусе, они подготовились, да еще как! Бальдульф снова возглавил объединенные силы и заставил свою орду изрядно потрудиться в ожидании боя.

Они рассчитывали, что на их стороне будет черное коварство лесной чащи, и не ошиблись. Но на нашей стороне был Мирддин Эмрис.

Мирддин жил в Калиддоне много лет еще до рождения Артура. Он знал все тамошние обходные тропы и тайные пути. Каждый холмик и ручеек, каждая лощина и заросший овражек, каждый камень, дерево и тинистое озерцо были ему известны. И, несмотря на слепоту, он мог описать все их подробно, словно черты собственного лица.

Да и Артур хорошо знал великий лес. Он частенько охотился здесь и запомнил Эйлдонские холмы не хуже, чем горы родного Диведа. Развалины древнего Тримонтия, римской крепости на берегу Твида, и соседний монастырь в Майлросе были ему такими же родными, как Каер Эдин и Каер Мелин.

Итак, по дороге через Меггет Артур и Эмрис ехали во главе воинства, а мы распевали кимрские песни — древние песни о битвах и победах, о чести, доблести и отваге. И сердца наши взмывали ввысь, словно орлы, парящие в небесах над крутыми зелеными лощинами.

Переход занял три дня. За это время Кай успел оцепить восточное побережье, прежде чем двинуться на соединение с нами. На четвертый день перед боем мы раскинули лагерь на берегу серебристого озера.

Мы хорошо поели и поспали после обеда. Многие искупались и порезвились в чистой холодной воде. Кто-то ловил рыбу, остальные проверяли оружие и доспехи.

С высокого холма я смотрел на тысячи собратьев у длинного серповидного озера, и сердце мое наполняла гордость. Рядом Артур и Мирддин играли на траве в шахматы.

— Собиралась ли подобная рать на Острове Могущественного? — вслух спросил я. — Только гляньте! Южане и Люди Севера сражаются бок о бок, под началом одного вождя. Ангелы и архангелы, у меня аж дух захватывает!

— Была подобная рать, — отозвался Мирддин, поднимая незрячие глаза на звук моего голоса. — Аврелий объединил королей на борьбу с саксом Хенгистом и его племенем.

— И столько же было народу?

— Нет, — признался Эмрис, — но тогда и саксов было поменьше.

Артур поднял голову от доски и посмотрел вниз. Весь склон был усыпан шатрами, дальше паслись лошади. Обозные телеги стояли стеной на берегу озера, где горели костры и круглые сутки жарились на вертелах целые бычьи туши — кормить наших воинов. Да, зрелище было и впрямь великолепное.

— Что ты чувствуешь, Артос, глядя на все это? — спросил я, садясь рядом с ним на траву.

— Чувствую... — Он помолчал, вбирая синими глазами величественную картину. — Чувствую смирение и страх.

— Страх! — завопил я. — Почему страх? Здесь десять тысяч бриттов, и каждый из них охотно отдаст за тебя жизнь. Вот уж кому нечего бояться!

— Я боюсь не смерти, — сказал Артур. — Я боюсь утратить Божье расположение.

— О чем ты, Медведь?

— Кому много дано, с того многое спросится. Я боюсь отдать меньше, чем получил, — объяснил Артур, и я начал понимать, о чем он говорит. Он простер руку над озером. — Посмотри, Бедивер, брат мой, я получил больше, чем кто бы то ни было в Британии. Что спросится с меня, как ты думаешь?

— Когда человек так стремится угодить Богу, как ты, Медведь, конечно же, он угодит.

В ту ночь Эмрис пел на берегу озера, его голос отдавался в безлюдных холмах, над головой светила красавица-луна, у ног серебрились волны. Арфа, прислоненная к плечу, изливала несказанную песнь, и сердца наши взмывали в испещренное звездами небо. Мирддин пел о битвах горячих и яростных, об отваге, доблести и чести. Он пел о победах и славе. Он пел старинные песни, и некоторые я слышал впервые.

Он пел о Царстве Лета и его короле. Чистый, сильный голос сплетал воображение с явью. Песня обретала жизнь и росла, становясь реальнее, чем скучная земля под ногами. Слышать Эмриса значило увидеть, увидеть означало поверить.

Царство Лета жило среди нас; жар наших сердец придавал ему форму и содержание. Мы ощущали губами его сладость, в нас веяли его мелодичные ветерки. Свет его немеркнущего солнца наполнял наши глаза.

Думаю, ради этого мы были сотворены. Мы были созданы для Царства Лета, а Царство Лета — для нас. Господи Иисусе, да будет так!

Мы проснулись на кроваво-красной заре. Над озером стелился белый туман. Мы съели то, что готовилось всю ночь: свежий ячменный хлеб, толокно и доброе жареное мясо. Самая подходящая пища, чтоб наполнить живот и поднять боевой дух!

Артур ходил среди бойцов, разговаривал с ними и смеялся, пробуждал их пыл, восхвалял их храбрость, подбадривал их и поучал.

Прочие короли, видя его обращение с людьми и ответную любовь кимброгов, начали подражать предводителю. Когда пришло время надевать доспехи и садиться на коней, в сердцах наших уже разгорался боевой пыл.

Вряд ли Остров Могущественного видел более красивое войско, чем наше, когда мы сияющим солнечным утром ехали вдоль озера. Мы, словно великая тишь, скользили по пустынным холмам. Лес был прямо перед нами, на востоке. Мы быстро проехали вдоль реки Яроу до впадения ее в Этрик — широкий плес, окруженный с одной стороны зелеными холмами, с другой Калиддонским лесом.

Выехав из лощины, мы увидели нечто удивительное и редкое: на гребне показались жители Холмов. Трое из них выехали нам навстречу на маленьких косматых пони. Мы с Артуром и Мирддином свернули к ним, а войско продолжило путь.

Хотя я был там и слышал каждое слово, не буду притворяться, будто понял, о чем они говорили. Я разобрал только слова "кен-ти-герн" и "тырфа дрог гелын ффырниг" — они повторялись часто и с нажимом. И все же странное гульканье этих чудных человечков казалось мне полнейшей бессмыслицей.

— Чего они хотят? — спросил я Артура. — И кто они?

Артур повернулся к Мирддину, но тот не ответил, продолжая разговаривать со старшим из Подземных жителей. Это позволило мне их рассмотреть. А поглядеть стоило! Они были малы ростом, но прекрасно сложены: стройные, с красивыми чертами и вполне взрослые, хотя ниже двенадцатилетнего мальчишки. Одеты они были в шкуры и сплошь увешаны золотом: золотые серьги и шейные кольца, браслеты и зарукавники. У каждого на щеке красовалось по четыре крохотных синих шрама.

Когда они закончили говорить, Мирддин повернулся к Артуру.

— Они из Волчьего клана, — объяснил он. — Ищут вождя Медвежьего фейна, то есть тебя, Артур. Они хотят сражаться с людьми-зверями, которые разоряют их жилища и убивают их детей.

— Но откуда они про меня знают?

— Они слышали, что кен-ти-герн, мудрец людей-больших, то есть я, вырастил могучего сына, который загонит людей-зверей в море. Они пришли посмотреть на чудо и предложить свою помощь.

— Их помощь? — подивился я, глядя на тонкие луки и хрупкие с виду тростинки-стрелы. — Какой в них прок?

— Не отмахивайся от них, — предупредил Мирддин. — Кремневые наконечники смазаны ядом, так что малейшая царапина становится смертельной. А меткость их просто поразительна.

— Но могут ли они сражаться? — спросил Артур.

— Да, на свой лад. Их народ все делает не по-нашему, но очень толково. Они намерены присоединиться к битве независимо от того, что скажешь ты, но в смелости их можешь не сомневаться.

Артур рассмеялся.

— Коли так, пусть будут с нами.

Мирддин склонил голову, словно покоряясь решению предводителя, и выпустил длинную цепочку шипящих вздохов. Жители Холмов тут же развернули пони и поскакали прочь. Они пропали за гребнем холма вместе со своей карликовой дружиной, и больше мы их не видели.

Мы вновь выехали во главу колонны. Впереди ощетинилась черная громада Калиддонского леса. За лугом тускло поблескивал плес Этрика, а на том берегу стояло построенное клином варварское войско. Бальдульф с родичами Эбиссой, Боэрлом, Оэском и королем ирландцев Фергусом вышел из леса к броду.

Артур долгое мгновение смотрел на вражеское воинство, потом повернулся к нашим бойцам.

— Братья, перед нами враг! — вскричал он. — Впереди слава! За Христа и Британию!

Потрясая копьем, он сделал знак Рису, и тот, поднеся рог к губам, громко протрубил. Артур развернул коня и рысью поскакал к броду.

Дружина без слов знала, что делать дальше. Британская рать выстроилась в обычный боевой порядок: впереди двойной ряд конницы, сзади пехота — семь тысяч бойцов.

Земля дрожала от грохота копыт и поступи пехотинцев. В сине-белом мареве палило солнце. Впереди отливала сталью вода, за ней стояли неисчислимые вражьи полчища. До того дня я не видел сразу такого множества варваров.

Гром скачки померк перед ослепительным заревом нашей сшибки! Святые и ангелы, я не лгу! Варвары рассыпались, как овцы, обратились в бегство при первом же натиске!

Мы устремились за ними в лес и слишком поздно поняли причину столь неожиданной трусости.

Вся опушка леса была утыкана рядами кольев. Кони ранили о них ноги и вспарывали животы. Мы потеряли несколько десятков скакунов, прежде чем сумели остановить атаку. Страшная западня сняла с наших рядов кровавую жатву: там и сям люди и лошади корчились на проклятых пиках.

Счастливцы те, кто умер сразу! Ужасны были крики боли, еще ужаснее — зрелище товарищей, которые бились, тщетно пытаясь освободиться из страшной западни; кому-то кол пропорол бок, кому- то вошел в грудь, кому-то в живот — кровь храбрецов рекою лилась на землю.

Я уцелел чудом. При мысли об этом и сейчас мороз пробегает по коже. Я увидел впереди колья и что есть силы дернул поводья, задрав коню голову и передние ноги. Он прыгнул, ободрав кожу о ближайшую пику, но сумел, приземляясь, выбрать единственное безопасное место на двадцать шагов вокруг.

Подлое коварство варваров застигло нас врасплох. Они придумали это зверство, страшась нашей конницы. Видя, как ала прекратила свое наступление, как смешались стройные ряды бриттов, они торжествующе завопили и бросились на наших беспомощных бойцов. Они рубили безоружных топорами и швыряли в нас отсеченные головы.

Медленно, осторожно пробирались мы между кольями, попирая копытами тела своих же товарищей. Враг отступал, но медленно. Каждый шаг давался нам ценой тяжелых потерь.

Но вот колья позади, мы в лесу. И здесь варвары пустили в ход вторую часть своего подлого замысла. Ибо в тот миг, как мы миновали опушку, неприятель снова устремился в лес.

Нам оставалось лишь преследовать его, чтобы сохранить преимущество. И мы слепо устремились за врагом. Это было нашей второй ошибкой.

Как я сказал, варвары трудились с начала лета, и мы, углубившись в лес, вскоре столкнулись с результатом этих трудов. Все лето они рубили деревья и рыли землю, чтобы создать бесчисленные преграды на нашем пути.

Мы во весь опор летели через лес, прямо на рвы и валы. Варвары стояли на бревенчатом частоколе и бросали на нас камни и поваленные стволы. Очень скоро наша атака захлебнулась. Кони не давали преимущества, нам противостоял многократно превосходящий в числе противник.

И все же мы продолжали сражаться. Мы неслись на заграждения и бились о них, словно хотели сломать их силой своей воли. Мы валили врагов и падали сами, но не могли продвинуться ни на пядь. Мы пытались объехать преграды, пробиться с дальнего края, но мешала густая чаща. Мы вновь и вновь бросались на укрепления, но снова и снова нас отражали. Каждый раз мы оставляли во рвах больше мертвецов, чем в прошлое нападение. Действия наши становились отчаянными, беспорядочными.

Артуру ничего не оставалось, кроме как дать сигнал к отступлению. Рис протяжно затрубил в рог, и мимо меня из леса устремился поток всадников. В последних рядах ехал Артур.

— Здесь нам не пробиться, — севшим от усталости голосом выговорил он. — Надо искать другой путь.

Мы выехали из леса, когда наши товарищи уже переходили брод. Что за жалкое зрелище! Избитые и поцарапанные, они выбирались на тот берег и падали от изнеможения. Повара поспешно бежали к ним с едой и питьем.

Рис протрубил сбор, и начальники дружин подъехали к тому месту на берегу, где Артур воткнул в землю копье. Они спрыгивали на землю, мрачно утирали с лица кровь и пот и вставали кругом, Артур — в центре.

Общее отчаяние вылилось в проклятья, которые полетели в лицо Артуру. Ему пеняли за отступление, вернее, за то, что к этому отступлению привело, и понапрасну теряли время на укоры и сетования. Артур слушал, опустив голову, но Эмрис, нахмурившись, поднял посох.

— А вы считали себя неуязвимыми? — горько спросил Мирддин. — Нет? Что же корите Артура за свою слабость?

— Слабость?! — вскричал Идрис. — Слепой осел! Моей вины тут нет. Половина моей дружины полегла на этих проклятых кольях.

Кередиг согласно засопел, а Овейн тактично заметил:

— Наш военный предводитель мог бы это предвидеть.

— А вы предвидели? — с жаром спросил я. — Ты, Кередиг? Ты, Огриван? Не помню, чтобы кто-нибудь возразил, когда Артур излагал план сражения.

— Так, выходит, мы виноваты? — жалобно взвыл Маглос.

Да, они были расстроены и сами не понимали, что говорят, но меня бесило, что они хотят взвалить вину на одного Артура.

— Не понимаю, что толку нам обвинять друг друга... — начал Кустеннин, но его голос утонул в возмущенных криках.

Мирддин собрался снова заговорить, но Артур положил ему руку на плечо.

— Согласен с вами, государи мои, — громко объявил он, перекрывая шум. — Мне следовало раньше увидеть западню, следовало догадаться. Да, я виноват. Но сейчас надо решать, что делать дальше. Если мы передеремся между собой, то бой будет проигран здесь и сейчас.

— Правильно! — вскричали Кустеннин и еще несколько вождей, а Меуриг добавил:

— Побережем нашу ярость для врага.

Крики стихли, воцарилось подавленное молчание. Подошли кравчие с кубками ключевой воды.

— А теперь, — продолжал Артур, залпом опорожнив кубок, — что ты хотел сказать нам, мудрый Эмрис?

— Охотник роет яму на волка, но может угодить в нее сам. А в Калиддонском лесу множество волчьих ям, — сказал Мирддин.

— Избавь нас от твоих загадок, бард, — огрызнулся Идрис.

— Эмрис хочет сказать, — объяснил Артур, — что мы, возможно, сумеем обратить западню на пользу себе.

— Как? — угрюмо вопрошали короли. — Кони наши бесполезны в лесу. Тут и мечом не размахнешься — запутаешься рукою в ветвях.

— Вы правы, — спокойно отвечал Артур.

Я поднял глаза и увидел, как в свет зажегся в его глазах.

Артур продолжал:

— Послушайте, Бальдульф уверен, что лес на его стороне; что ж, возьмем себе оружие леса — тьму и личину, тайну и лисью повадку.

Не знаю, как Артур это делает. Может быть, замыслы подспудно живут в его голове, ожидая, когда в них возникнет нужда? Или являются уже готовые из Иного Мира, словно вдохновение барда? Или Артур сочиняет их, пока говорит? Всякий раз это происходило на моих глазах, а я так и не знаю ответа. Но каждый раз, как нам нужен был гениальный план, он появлялся.

Как только Артур начал подробно излагать свой замысел, всякое ворчание смолкло. Короли сбились в тесный кружок, чтобы лучше слышать, и их недовольство вскоре сменилось восторгом.

Хотя наши тени уже протянулись через весь луг, мы выстроили боевые порядки согласно замыслу Артура и снова поскакали в Калиддонский лес — все, кроме части дружины, оставшейся со мной. Как только передовые бойцы въехали в чащу, мы вскочили на коней, пересекли брод и во весь опор понеслись на юго-запад по долине Этрика.

Со мной была тысяча под началом самых молодых королей: Идриса, Мальгона и Маглоса. Мы долго скакали вдоль реки, пока не оказались у места, которое описал нам Мирддин, — ложбинки, где в Этрик впадает один из тысяч лесных ручьев. Это был наш вход в чащу.

Оставив коней, мы взяли копья и побежали по ручью, то плеща по воде, то ломясь через кустарник, с одной мыслью — быстрей добраться до места сражения. Однако ручей вел в противоположную сторону! Мы удалялись от боя.

— Чтоб он сдох, этот бард! — выкрикнул Идрис. — Проклятый слепец отправил нас не туда!

Я стремительно развернулся к нему.

— Молчи, Идрис! Мы доберемся, куда надо.

Нас догнали остальные.

— Надо возвращаться, — настаивал упрямый Идрис.

Маглос стоял в нерешительности, готовый скорее принять сторону Идриса, чем Мирддина. Но тут заговорил Мальгон:

— Никто не укажет дорогу вернее слепого барда. Ведь он видит яснее всех!

И упер в землю ясеневое древко копья, не намереваясь поворачивать назад.

Я в ярости посмотрел на Идриса, который задерживал нас и смущал бойцов своими сомнениями. Как же хотелось пронзить его копьем!

— Я сказал, доберемся. За мной!

Я повернулся и продолжил путь. Мальгон последовал без колебаний. Идрис и Маглос упрямо стояли на месте, но, когда бойцы начали их обгонять, нехотя затрусили следом.

Ручей по-прежнему уводил от места сражения. Я верил Эмрису больше, чем себе, но, по мере того как грохот боя становился тише, в сердце закрадывались сомнения. Может быть, Идрис прав, и Мирддин запамятовал дорогу? Калиддонский лес велик, в нем множество ручьев и лощин. А может быть, заблудились мы сами...

Нет, надо двигаться дальше. Другого пути нет. От нас зависит успех боя. Если мы не доберемся до места, все погибло. Я, стиснув зубы, бежал дальше.

И вот шум битвы совершенно стих. Я напряженно вслушивался, но различал только гул крови в ушах да хриплое дыхание. Боже, молился я, не дай нам подвести товарищей. Глядя под ноги, я бежал по мягкой земле, а сердце в груди бешено колотилось. Во рту пересохло, легкие разрывались, но я бежал дальше, опустив голову и превозмогая боль.

И вдруг в какой-то миг местность круто пошла вверх, днище ручья превратилось в ровную прямую тропу. Наверху сходились кроны деревьев, внизу стремительно бежала вода. Однако журчание струй не заглушало слабого рокота битвы.

Рокот нарастал. Мы приближались к месту сражения — но приближались к нему сзади. Хвала величайшему из бардов! Он помнил правильно!

Впереди было озерцо, из которого варвары брали воду, темное в вечерних сумерках. За озером начинался земляной вал и частокол, воздвигнутый Бальдульфом для отражения нашей конницы. Я видел за деревьями и сами стены, и кишащих на них варваров.

Вокруг насыпного кургана, словно кривые руки, протянулись бревенчатые частоколы. Устроены они были так, как и предположил Артур, — самая середина оставалась незащищенной. Варвары рассчитывали, что со спины их прикроет лес.

Передо мной царила сумятица боя. Бритты бросались на заграждения, захватывали их и снова теряли. Кимброги сражались, как львы. Земля дрожала от грохота битвы, удары щита о щит или меча о топор сливались в протяжный гул. Яростное было сражение, жуткое побоище.

Я с трудом удержался, чтобы не ударить в спину ничего не подозревающему врагу. Однако замысел состоял в ином.

Вот что мы сделали: опустились на колени на берегу озерца и разожгли принесенные с собой головни. Это отняло несколько драгоценных мгновений. Отец Света, распали гнев Твой на наших врагов, и пусть он пылает так же ярко, как факелы в наших руках!

Наконец, когда у каждого была в руках пылающая головня, я, выпрямившись, издал боевой клич. Тысячи глоток подхватили, тысячи бойцов вскочили, как один человек.

Ошеломленные варвары обернулись, и увидели, что на них несется сплошная стена огня. Пробегая через их лагерь, мы подожгли палатки. Пламя взметнулось в небо, заклубился густой дым.

Варвары дрогнули. Внезапность, мелькание факелов в сумеречном лесу — у страха, как говорится, глаза велики. Они вообразили, будто их окружили бесчисленные враги.

Однако замешательство было недолгим. Некоторые варвары, придя в себя, бросили свои укрепления и устремились против нас. Тщетно! Нас было не остановить. Мы неотвратимо надвигались на курган, с которого направлял сражение Бальдульф.

Подбежав к первому ряду укреплений, мы сорвали с поясов глиняные кувшины и разбили их о частокол. Масло хлынуло на древесину, мы поднесли факелы, масло зашипело и вспыхнуло. Заклубился черный дым, в небо взметнулись языки пламени. Дым валил все гуще. Вскоре частокол запылал.

Варвары оказались в западне, которую выстроили своими руками. Боевые возгласы сменились воплями ужаса. Воины пробивались сквозь огонь, мы встречали их копьями и мечами.

Мы хотели вызвать замешательство, а вызвали панику.

Господь свидетель, мы показали варварам, каково им придется в аду! Да, страшное было зрелище!

Ряды ирландцев и англов смешались и дрогнули. Ирландцы с воплями разбегались по лесу. Англы от ярости и безысходности принялись рубить друг друга. Варваров сгубила их собственная глупость — продержись они хоть чуть-чуть, стало бы ясно, как нас мало на самом деле.

Однако не зря говорят — ив тот день это подтвердилось еще раз, — что при всей своей хитрости и жестокости варвары легко падают духом. Нет в них решимости стоять до конца. Встретив неожиданный отпор, они легко поддаются отчаянию, обращаются в бегство, гибнут. Мирддин говорит, это оттого, что они не умеют надеяться, и я с ним согласен.

Довольно было с криками забросать их факелами, чтобы у них затряслись поджилки. Они оторопели от внезапного нападения и уступили не нашим мечам, но собственному страху. Это их и сгубило.

Они могли бы еще оправиться, но Артур не дал им на это времени. Едва лишь варвары обернулись на нашу атаку, бесстрашные кимброги бросились на укрепления. Здесь огонь, там Артур — не диво, что многие предпочли пламя.

Мы рубили их сноровисто, словно валили лес. Повсюду выли враги. Некоторые их воеводы сражались, как пристало мужчинам, но большая часть бежала без оглядки, бросив вождей и родичей. Тысячи искали спасения в темных глубинах леса.

— Бретвальда!

Я принялся озираться, ища, откуда раздался знакомый голос. В какой-то сотне шагов от меня, у подножия центрального кургана, стоял Артур. По клинку Каледвэлча стекала алая кровь. Я побежал к нему.

— Бретвальда! Вызываю тебя на бой! — смело восклицал наш предводитель.

С кургана донесся оглушительный вопль ярости. Сквозь завесу пламени и дыма мы смогли различить кучку воинов, сгрудившихся у надетых на палку черепов — знамени бретвальды. Окруженный хускарлами, Бальдульф взвыл, как раненый бык, и устремился бегом со склона. Отблески огня вспыхивали на его шлеме, жилистая рука, как и огромный топор, была обагрена кровью. Он бежал, наступая на убитых сородичей, чтобы ударить с разгона.

Артур бесстрашно ждал. Когда же бретвальда прыгнул через завесу пламени, занеся над головой свой страшный топор, юркий Артур отскочил в сторону, оставив на прежнем месте лишь острие меча.

Стальная рубаха спасла Бальдульфа от смерти. В боевом раже он промчался мимо Артура, попытался остановиться, поскользнулся на залитой кровью земле и рухнул навзничь. Артур был наготове.

Каледвэлч пропел в воздухе. Жадный клинок впился глубоко, и голова Бальдульфа скатилась с плеч.

Видя, что мощный бретвальда повержен, варвары припустили со всех ног, вопя от отчаяния и злобы. Бой превратился в бегство. Сотни, тысячи удирали, словно ошпаренные псы.

Артур шагнул к отрубленной голове врага и снял с нее шлем. На него уставились выпученные мертвые глаза Боерла, родича бретвальды.

— Наверное, они обменялись оружием и шлемами, — заметил я.

Артур кивнул.

— Неважно. Все равно Бальдульф обрек себя на смерть.

Предводитель подал знак Рису, тот поднял рог и протрубил. Бритты преследовали бегущих врагов по темным прогалинам и звериным тропам Калиддонского леса. Крики несчастных оглашали чащу.

То были звуки бесславного поражения. Не знаю воина, которому они пришлись бы по сердцу.

Однако среди деревьев темнеет рано. Мы не успели добить врагов.

Многие скрылись во мраке.

Глава 11

Мы встанем лагерем на лугу и продолжим погоню, как рассветет, — объявил Артур. — Я не отложу меча, покуда не увижу Бальдульфа в цепях или мертвым. Затем он приказал перевязать раненых и снять все ценное с убитых.

Мы обирали трупы при свете факелов. Мертвых врагов бросали в земляные рвы, павших бриттов заворачивали в их плащи и несли к курганам, где монахи из Майлроса с почетом предавали их огню.

Погребальный костер озарял небо, добрые братья молились за упокой наших товарищей. Тела наших родичей и соратников не достались на поругание хищным зверям и птицам.

Когда, пошатываясь, мы брели через реку к лугу, бледная луна сияла за клочьями облаков. Жарко пылали походные костры, ратников ждала горячая пища и холодное питье. Воинство Британии с благодарностью опустилось на холодную траву. Предводитель, прежде чем приступить к трапезе, убедился, что его бойцы ни в чем не имеют нужды.

Так же поступили и другие вожди. Я видел, как войско расползается вдоль реки и дальше по лугу. Боже Праведный, нас было куда меньше, чем вступило на этот берег сегодня утром, — а кажется, столетье назад. Я почувствовал себя старым и разбитым.

Мы с Артуром с трудом дотащились до его палатки. Мирддин ждал у огня и при нашем приближении поднялся.

— Садитесь, — велел он. — Я принесу поесть.

Без единого слова Артур рухнул в походное кресло Утера, да так и остался сидеть, не в силах двинуться от изнеможения. Мы умылись в реке, но кровавые пятна на одежде поблескивали при огне черным, а на коже остались капельки запекшейся крови.

— Грязное дело, — пробормотал Артур, глядя на свои руки.

Я кивнул.

— Да, Медведь, да.

Мирддин вернулся с двумя кравчими, которые внесли хлеб и мясо на деревянном подносе и огромный кувшин с пивом, и, велев им отправляться по делам, своими руками подал нам еду. Несмотря на слепоту, Эмрис двигался быстро и без колебаний. Когда я спросил, как же он нас находит, Мирддин рассмеялся и ответил:

— По запаху, благоуханнейший Бедивер! Как же еще?

Он хотел нас развеселить, но у меня не было сил не то что смеяться — улыбку выдавить. Я молча выпил пива и пожевал хлеба, заставляя себя работать челюстями. Ну и черствый же он был! В руках разламывался легко, а в горло никак не шел. То же и мясо.

Покуда мы ели, другие вожди, устроив своих людей, присоединялись к трапезе. Первыми пришли Мальгон и Маглос, за ними Овейн, Огриван, Идрис и Кередиг. Они торопили дележ, считая, что надо начать немедленно.

Артур не стал их разочаровывать, хотя я видел, что ему самому это не по душе.

— Несите сюда добычу, я ее разделю.

Это они и хотели услышать. Собственно, дело было только за Артуром, потому что, едва прозвучали его слова, появились воины с охапками сокровищ. Они подходили к предводителю и складывали ношу к его ногам. Несли мешки, полные добра, снятого с убитых варваров или захваченного в их стане: золота и серебра, меди, бронзы и олова, узорчатых с драгоценными камнями и эмалями кубков, чаш, подносов, гривен, запястных и зарукавных браслетов, пряжек, кувшинов, кинжалов, мечей, поясов, колец и серег, ожерелий, котлов, драгоценных мехов, гребней, украшений для волос, ошейников для собак и любимых рабов, монет, зеркал, изваяний Водена, Тора и Фрейи, дисков, ложек, обручей на голову, слитков больших и малых в форме топориков... и прочего, и прочего.

Сперва собравшиеся радостно завопили, видя богатую жатву. Мешок высыпали за мешком, куча росла все выше — вот она уже сровнялась с Артуром! Но чем больше она становилась, тем реже слышались выкрики и смех. Последнюю побрякушку водрузили наверх в полнейшем молчании.

С оторопью созерцали мы завоеванное богатство. И тут стыд охватил нас всех, и сладкий вкус победы сменился горечью.

Да, мы честно завоевали это сокровище, но оно было в крови — по большей части в крови бриттов, которых варвары грабили все лето. Мы лишь вернули свое, и нерадостным был этот дележ.

Прочесывать лес — дело небыстрое. Мы выступили со светом, как только начали различать в чащобе следы врага. Но мы так и не настигли никого из бежавших варваров, которые к этому часу должны были уже снова собраться в дружины. Однако мы продолжали путь и к полудню начали натыкаться на жуткие и неожиданные находки: обескровленные трупы варваров свисали с древесных ветвей.

Сперва один, потом несколько... потом десятки...

Я остановил погоню и велел кимброгам вернуться в долину Твида.

— Живых мы не настигнем, — сказал я. — Скачем к Майлросу.

Когда мы подскакали к нашему войску, только начинало вечереть. Артур подивился столь скорому возвращению.

— Что стряслось, Бедивер? Плохая охота?

— Да, — отвечал я, спрыгивая с коня. — Кто-то уже похозяйничал в твоих угодьях, о господин ловитвы.

Предводитель взглянул удивленно.

— Что случилось?

— Полагаю, Жители холмов взыскали кровью, что им причиталось. Мы наткнулись на трупы, пронзенные стрелами и повешенные истекать кровью, словно бычьи туши. Банши истребили сотни варваров, а мы, Медведь, их не видели и не слышали.

— Ты правильно сделал, что возвратился, — сказал Артур. — Пусть Жители холмов сражаются на свой лад.

О Бальдульфе по-прежнему не было ни слуха, ни духа. Несмотря на жуткие гроздья трупов, я и минуты не думал, что он мертв. Слишком многие бежали в темные глубины Калиддона — не одна тысяча варваров. По меньшей мере половина вражеского войска уцелела и готовилась к новым боям.

Вскоре лазутчики, которых предводитель отрядил еще до рассвета, доложили, что Бальдульф бежал на восток, к своим кораблям. В подтверждение этой вести они доставили ирландского короля Фергуса с остатками дружины — их захватили на пути к Абертвиду.

Воины и вожди бриттов поспешили к палатке Артура, чтобы увидеть, как тот поступит. Они сгрудились тесным кольцом. Многие кричали и насмехались над ирландцами, но большая часть молчала.

Фергуса со связанными за спиной руками вытолкнули вперед и бросили на колени перед Артуром. Предводитель лишь взглянул на это горестное зрелище, бросился к королю, поднял его на ноги и, вынув из-за пояса кинжал, разрезал на нем путы. Потом, глядя ему прямо в глаза, Артур сказал:

— Будь я на твоем месте, ты бы меня убил. Станешь ли отпираться?

Фергус знал северное наречие и ответил:

— Не стану отпираться, убил бы.

— Так почему ты позволил привести себя связанным?

Ирландский король вскинул голову и с глазами, полными смирения, ответил: ־

— Потому что я слышал, будто ты человек справедливый и милостивый, предводитель Артур.

— Ты зовешь меня справедливым и милостивым, о король, и все же пошел на меня войной. Как это может быть?

— Не солгу, я беден. Некогда имя Фергуса Мак Гиллормара звучало громко, но дань, которой обложил мой край бретвальда, вконец нас разорила. Ныне земли мои бедны, зерно не родится, среди скота падеж. Мы умираем с голоду, а дань не уменьшается ни на зернышко. Бальдульф обещал снизить дань, если я пойду с ним. Обещал богатую добычу. — Фергус повесил голову. — Прошу, господин, если не пощадишь меня, то пощади моих воинов, которые всего лишь следовали за своим королем.

Артур потер подбородок, потом сделал мне знак подойти ближе.

— Что скажешь, Бедивер?

— По мне, похоже на выдумку.

— Но может в ней быть какая-то доля правды?

Я на миг задумался.

— Ну, — медленно начал я, — ирландцев не надо долго уговаривать в набег. Они и в лучшие-то времена живут впроголодь.

— Да. Что еще?

— Насчет подати Бальдульфу — похоже на правду. Это многое объясняет.

— Согласен. А что делать с ним? — Артур указал подбородком на ждущего Фергуса.

— Спроси Мирддина. Он твой мудрый советчик.

— Я спрашиваю тебя. Что сделал бы ты, Бедивер?

— Не знаю, Артос. Наверное, убил бы. Пусть алчные язычники знают, что нельзя безнаказанно пойти войной на Британию. Сила — единственное, что они уважают.

Артур положил мне руку на плечо.

— Ответ твой — душа премудрости, брат. Лишь глупец поступит иначе. Но именно так я и сделаю.

— Ты хочешь отпустить его?

— Да.

— Тогда зачем спрашивать, что я думаю? Что это меняет?

— Мне нужно было это услышать, Бедивер, вот и все. Ты изрек суровый закон войны. Но мы применим высший закон.

— Какой это?

— Когда человек просит о жизни, ее надо даровать, даже если для тебя лучше, чтобы этот человек умер.

Он быстро повернулся и велел Фергусу встать на колени. Собравшиеся кимры загудели, гадая, что же решил Артур.

— Клянешься ли, о король, под страхом смерти никогда больше не ходить войной на Британию? Клянешься ли любой клятвой, какую сам изберешь, хранить мне верность и платить подать, доколе жив?

Фергус поднял лицо к Артуру, и я увидел зрелище, которое нечасто встречается в этом мире. Я увидел, как зажглась надежда в обреченном, утратившем право надеяться. Надежду это заронило милосердие. И я, глядя на ирландского короля, понял, что Артур получил верного друга на всю жизнь. Фергус принес клятвы, вручающие его жизнь Артуру, и встал с колен счастливым.

Вопреки всякому разуму Артур накормил пленных и отослал их домой без охраны. Ничто не мешало им вероломно повернуть назад в тот же миг, как мы потеряли их из виду. Многие в нашем лагере роптали на Артура за это решение, но когда Медведя Британии поколебали чужие упреки?

Мы некоторое время отдыхали на зеленом берегу Твида, набирались сил и врачевали раны. Погода стояла солнечная и теплая, долгие северные дни расстилались перед нами золотые и ласковые. Артур ел, пил и распевал песни с кимброгами. Он одарил их за доблесть серебряными кубками, золотыми кольцами и браслетами. Он щедро раздал свою долю, ничего не оставив себе.

И вот как-то раз, поужинав похлебкой из порея, жареным мясом, жестким походным хлебом и сыром, Мирддин Эмрис взял арфу. Весь лагерь собрался на берегу реки, сбившись в кучу так плотно, что нельзя было даже двинуться. Никто не замечал тесноты, так хотелось всем услышать песню Эмриса.

Мирддин возвышался перед нами на плоском валуне, под ним струился Твид. Прямой и высокий, он стоял перед воинством Британии, трогая струны, опустив незрячие глаза, и перебирал в памяти множество известных ему сказаний. Так бывало.всегда: Мирддин всякий раз выискивал такую песню, чтобы ее слова легли на сердце слушателям и запечатлелись в нем на веки вечные.

Его длинные пальцы летали по струнам, извлекая из певучего сердца арфы мелодию так легко, как девушка вызывает улыбку у возлюбленного. Потом, подняв голову к небу, он начал свою повесть. И вот что он спел:

— В первые дни людей, когда роса творения была еще свежа на земле, Бран Благословенный, сын Ллира, был королем Гвинедда, Ллогрии и всего Инис Придеина вдобавок. Он был справедлив и добр, как солнечный свет, льющийся с небес, и не видал еще Остров Могущественного лучшего короля, и вот как все это было...

Однажды Бран сидел на вершине Харддлех над морем с родичами и множеством знатных, как приличествует великому королю, и увидел тринадцать ирландских кораблей, идущих по морю к берегу, и они скользили с попутным ветром легко и красиво, как чайки.

Те, кто был с Браном, снарядились и пошли вниз поджидать ирландские корабли.

— Ллеу меня разрази, — воскликнул один из них, когда те подошли ближе, — если я когда-нибудь видел корабли прекраснее этих.

И все с ним согласились, что корабли и впрямь хороши.

И один корабль вышел вперед прочих, и на палубе его они заметили знак мира — лежащий щит. Корабли остановились недалеко от берега, и люди с кораблей спустили лодки и подошли к берегу.

— Ллеу да будет добр к вам, — приветствовал со скалы Бран, когда первый из них вышел на сушу, — и добро пожаловать, коли пришли с миром. Чьи эти корабли, и кто у вас главный?

— Наш господин, — отвечали они, — Сехлайнн, король Ибернии, ему принадлежат эти корабли и много других в придачу, коли уж ты спросил.

— Чего ему здесь нужно? — спросил Бран, который на собственном горьком опыте научился не доверять гостям из-за моря. — Сойдет ли он на берег?

— Нет, господин, — отвечал посланец, — у него к тебе просьба, и он не ступит на берег, покуда не получит ответа.

— И какова же его просьба? — спросил Бран.

— Великий властитель, — учтиво промолвил посланец, — король Сехлайнн хочет заключить с тобой союз и просит в знак дружбы отдать за него Бронвен, дочь Ллира, дабы связать ваши дома узами крови и чести. Так Иберния и Остров Могущественного станут еще сильнее.

— Тогда пусть твой господин придет в мою крепость, чтобы все как следует обсудить.

Король Сехлайнн услышал это и тут же сошел на берег вместе со своими слугами и советниками. И великое множество народу собралось в тот вечер в чертогах Брана.

И на другой день, чуть рассвело, люди Острова Могущественного собрались на совет и рассудили, что пора положить конец постоянным войнам с Ибернией и чем скорее, тем лучше. Однако горько им было отдавать Бронвен, одну из трех Величайших королев острова и прекраснейшую девушку в мире.

Тем не менее порешили отдать ее Сехлайнну для общего блага. И объявили, что будет пир в честь союза двух сильнейших родов на свете.

Король Сехлайнн, со своей стороны, подвел к берегу семь кораблей и начал их разгружать.

— Кто это плывет к нам? — дивились бритты. — Скажите, молим, потому что мы прежде не видели таких созданий.

— Эти животные зовутся лошадьми, — отвечали ирландцы. — Не зря вы на них дивитесь, ведь их подарил нам сам Луг Крепкой Руки, а происходят они прямиком из Иного Мира.

Бритты в изумлении глядели, как прекрасные звери выходят из воды и пены, блестя на солнце, словно в небесной позолоте. Лошадей и конюхов приняли с честью и тут же отправили в лучшие луга и лощины, которыми владел Бран.

А Бронвен, его сестра, в тот же день вышла за Сехлайнна, короля Ибернии, и ночь они провели вместе, и так породнились благородные королевства Иберния и Инис Придеин.

Праздничный пир продолжался столько дней, что люди утратили им счет. И вот в один из дней Эвниссиэн, брат Брана по матери, муж вздорный, вернулся из странствий и увидел коней.

— Кто эти уродливые твари? — вопросил он. — И кто привез их сюда топтать нашу землю?

— Это выкуп за Бронвен, которая стала женой Сехлайнна, короля Ибернии, — отвечали конюхи.

Злобный Эвниссиэн по обыкновению нахмурился и зарычал на конюха.

— Что? Такую замечательную девушку выдали замуж без моего согласия? Да захоти двоюродный брат нанести мне большее оскорбление, ему бы это не удалось. Наверняка он нарочно хотел причинить мне обиду.

И с этими словами Эвниссиэн, сеятель раздора, принялся молотить лошадей кулаками, сперва по бокам и спинам, потом по хвостам и холкам. И так он их измолотил, что совершенно обезобразил и лишил всякой красы.

Весть об обиде достигла короля Сехлайнна, который весьма подивился такой жестокости.

— Оскорбление моему дару — оскорбление мне самому. Боюсь, коли они не чтут мое величайшее сокровище, то и меня могут обидеть, — сказал он, качая головой. — А коли так, мне остается только подняться на корабль.

Король Сехлайнн взял жену и людей и поспешил за море в свое королевство. Корабли успели превратиться в пятнышки на горизонте, прежде чем Бран узнал об его отъезде. Узнавши, он воскликнул:

— Негоже, чтобы король ирландцев покинул наш остров со столь неприличной поспешностью. Посему мы его не отпустим.

И Бран отправил гонцов на самых быстрых судах, чтобы те умоляли Сехлайнна вернуться и почтить двор Брана своим присутствием.

— Не вернусь, — отвечал король Сехлайнн с палубы своего пригожего корабля, — пока не узнаю, кто нанес моему имени обиду, сгубив мой добрый дар.

И рассказал им о том, что сталось с лошадьми.

Когда Бран услышал рассказ посланца, он промолвил так:

— Чую, что это проделки злобного Эвниссиэна. Видит Ллеу, от него всегда были одни беды.

И вновь он отправил гонцов — а звали их Манавиддан ап Ллир, Хевейдд Высокий и Униг Крепкое Плечо — просить прощения за проступок родича и сказал:

— Передайте королю Ибернии, что в возмещение обиды, которую нанес ему Эвниссиэн, я дам ему серебряный посох с него ростом и золотое блюдо размером с его лицо. Если же Сехлайнн этого не примет, пусть приходит ко мне, назовет свое возмещение, и мы заключим мир на условиях, какие он сам предложит.

И быстрые гонцы тут же отплыли к Сехлайнну и дружелюбно передали слова Брана. Король выслушал, а его красавица жена стала просить вместе с гонцами:

— О супруг, брат мой — человек достойный. Позволь ему возместить обиду и не пожалеешь.

Ирландский король надул щеки и посмотрел на красавицу жену. И не мог он ей отказать, и молвил:

— Все это весьма чудно с самого начала, и мне угодно положить этому конец. Ладно, я вернусь к Брану и выслушаю его.

Ирландцы вернулись на Остров Могущественного, но уже с опаской, ожидая нового оскорбления. Бран заметил, что они мрачны и немногословны за трапезой.

— Друг мой, ты не так весел сегодня, как прежде. Если это из-за малости возмещения, я увеличу его по твоему хотению.

— Луг наградит тебя, господин, я верю в твою искренность.

— Чтобы ты не сомневался, я дам тебе главное мое сокровище. Это большой золотой котел, обладающий таким свойством: если сегодня погрузить в него убитого воина, назавтра он будет сражаться, как прежде. Только не сможет сказать ни слова.

Король Сехлайнн учтиво поблагодарил Брана и так обрадовался новому сокровищу, что совсем забыл про обиду. Пир продолжался еще много дней, и все веселились от души.

Когда же пришло им время расставаться, ирландский король обнял короля бриттов, словно родного брата, и сказал:

— Приезжай к моему двору, и я вдесятеро отплачу тебе за радушие. Приезжай непременно.

И после многих сердечных прощаний король Сехлайнн и Бронвен тронулись в путь. Тринадцать пригожих ирландских кораблей отплыли из Абер-Менеи и понеслись к Ибернии, где их с радостью встретили все жители страны.

Вскоре все королевство заговорило, что Сехлайнн привез себе жену поразительной красы. И каждый, кто приходил ко двору в первый день, получал из рук Бронвен золотое кольцо, или самоцветный камень, или узорчатую пряжку, или другую драгоценность. И какое же это было дивное зрелище, когда гости расходились со своими дарами!

Слава Бронвен как доброй и щедрой королевы росла, и не диво. Королевство Сехлайнна процветало, как никогда. А король был весьма доволен своей супругой.

В положенный срок Бронвен понесла и родила сына, которого нарек ли Гверн. По обычаю тех дней, мальчика отправили на воспитание в лучший дом королевства.

Брат Бронвен по матери, Эвниссиэн, исполненный злобы, все думал, как обернулось дело и как Бран загладил нанесенную им обиду. И стал он завидовать удаче Сехлайнна и его счастью.

— Гофаннон прибей меня своим молотом, если я не разберусь с этим раз и навсегда.

И, сев в маленький челн, немедля отплыл в Ибернию.

В Ибернии, как и повсюду, есть свои смутьяны. Эвниссиэн без труда отыскал их и распалил злобными словами и пустыми посулами.

Это было легко, ибо доброта и щедрость королевы Бронвен, как и рождение наследника, возбудили в мелких людишках зависть к счастью короля Сехлайнна. И скорее, чем сказка сказывается, смутьяны, подговариваемые хитрым Эвниссиэном, стали попрекать короля обидой, нанесенной ему при дворе Брана. Чем больше они об этом думали, тем сильнее негодовали.

Сдерживали они это негодование в себе? Нет, не сдерживали.

Очень скоро они уже болтали языками по всему королевству, порождая досужие толки. Яд расползался и со временем достиг ушей Сехлайнна. Тот опечалился и сперва не желал ничего слушать, помня о чудесном котле, который получил в возмещение обиды.

Но злые толки не умолкали. И — вода камень точит — случилось так, что Сехлайнн не мог смотреть на красавицу супругу, не вспоминая о причиненной обиде.

Но подстрекатели на этом не успокоились. Они постоянно требовали от бедного короля, чтобы тот отомстил за бесчестье и смыл позор как с себя, так и с них.

Короче, они подняли в Ибернии такое возмущение, что под конец несчастный Сехлайнн покорился. И вот какой была эта месть: Бронвен ударили по щеке и выгнали из королевских покоев. Ей отвели место на кухне и велели готовить для всего двора.

И этот удар, который нанесли Бронвен, известен как одна из Трех Несправедливых Пощечин Британии.

Однако, как все понимали, этим дело кончиться не могло.

— Государь, — сказали недовольные, — нельзя, чтобы весть о случившемся достигла Брана, не то он пойдет на нас войной, чтобы отомстить за сестру.

— Что вы предлагаете? — спросил опечаленный Сехлайнн. Он уже не заботился, что станется с ним и королевством, ибо жизнь сделалась ему не мила.

— Задерживай все корабли, идущие в Инис Придеин, а тех, что прибудут оттуда, сажай в темницу, и тогда мы наконец успокоимся.

— Вы-то успокоитесь, а я нет. Отныне зовите меня не Сехлайнн, а Маллолох, что значит Несчастнейший.

— Ты сам все решил, — сказали недоброжелатели. — Мы такого не хотели.

Хотя именно этого они и добивались.

Эвниссиэн, посеяв злое, тайно вернулся домой. Бедняжка Бронвен, заброшенная в своем собственном доме, стала убиваться и тосковать. "Ллеу ведает, что я ничем этого не заслужила. Награда за мою доброту — одиночество, за щедрость — нескончаемые труды. Это несправедливо".

Случилось так, что Ллеу, пролетавший по небу в своем обычном обличье — большого черного ворона, — услышал стенания Бронвен и, памятуя ее былое великолепие, спустился узнать, нельзя ли тут что-нибудь исправить.

Сев на квашню, в которой Бронвен месила тесто, он устремил на нее черный блестящий глаз. Она увидела ворона и предложила ему шматок мяса, который тот немедля проглотил и благодарственно закаркал. Она налила ворону молока, которое тот мигом выпил.

— Хоть кто-то оценил мои труды, — скорбно вздохнула Бронвен.

— Привет тебе, друг ворон.

Ворон спросил:

— Дочерь, кто ты, трудящаяся без отдыха? Без сомнения, ты рождена для другой доли.

— Я — Бронвен, дочь Ллира, и Бран Благословенный — мой брат. Ты, сам того не ведая, изрек правду, ибо некогда я была королевой этой земли и все меня почитали.

— Как же ты оказалась в такой немилости?

— Не подумай, что я сама заслужила свою беду. Истинно скажу, меня здесь не любят. Любили, да разлюбили, а все из-за злых наветов. — Она с подозрением взглянула на ворона. — А впрочем, не твоя это печаль.

— Напротив, сестрица, очень даже моя.

— Кто ты такой, чтобы печалиться о моей участи?

— Неважно, кто я, скажи лучше, чем тебе помочь?

— Не знаю, что тебе и ответить. Целыми днями я раздумываю над этим, да так ничего и не надумала. Ибо, мало того, что я здесь в рабстве, ни один корабль не может прийти из-за моря. Будь мои родичи в Ином Мире, мне не легче было бы до них докричаться.

— Довольно, — прокаркал ворон. — Можно задержать корабль, но никто не помешает птице лететь, куда ей вздумается.

— Так ты отнесешь весточку моему брату?

— Я разве не об этом толкую?

— Ладно, только объясняйся с ним понятнее, чем нынче со мной, — буркнула Бронвен.

— Говори, что ему передать, — сказал Ллеу в обличье ворона, — и жди, что будет.

И Бронвен поведала ворону о своей горькой участи, а после описала Брана и рассказала, где его сыскать. И огромная черная птица унеслась в прекраснейший край за морем.

Вещий ворон отыскал Брана в его крепости и поговорил с ним наедине. Бран, выслушав его, сильно опечалился и разгневался, узнав о сестрином бесчестии. Он поблагодарил ворона и, не переводя дыхания, потребовал к себе советников, и друидов, и всех, кто был поблизости, и поведал им, что приключилось с Бронвен у Сехлайнна.

— Не возьму в толк, как такое могло статься. Я высоко чтил ирландского короля, и вдруг такое. Нельзя было доверять этим подлым псам. Вещайте, мудрецы! Что скажете, советники? Что велите делать?

Все в ужасе переглянулись и отвечали в один голос:

— Путь наш ясен, король и повелитель. Надо тебе идти войной на Ибернию, выручать сестру и везти ее домой, дабы положить конец этому унижению.

Бран согласился. Он собрал дружину — а лучшей дружины еще не видел Остров Могущественного — и отплыл из Абер-Менеи в Ибернию. И воины его были один лучше другого.

И свинопасы Маллолоха пасли свое стадо на морском берегу и завидели флот Брана. Они побросали свои палки и, не заботясь о том, что свиньи разбегутся, побежали к королю, который в это время держал со своими приближенными совет.

— Луг вам в помощь, — приветствовал их ирландский король. — Какие у вас вести?

— Господин, мы видели удивительное зрелище. Такое, что удивительнее его трудно вообразить, — отвечали свинопасы.

— Говорите же скорее, что вы такое увидели.

Они отвечали напрямик:

— Не думай, что мы пьяны, господин, но мы видели лес в волнах, где прежде не росло ни единого дерева. Более того, лес этот движется на нас. Вообрази!

— Поистине удивительное зрелище, — отвечал Маллолох. — Видели вы что-нибудь еще?

— Мы видели гору посреди леса. Из вершины ее била молния, а в расселинах бушевал гром.

— Грозовая гора, окруженная лесом, — задумчиво повторил Маллолох. — Говорите, она надвигается на нас?

— Да, государь. Что бы, по-твоему, это могло значить?

— Жизнью клянусь, не знаю. Однако женщина, на которой я был женат, весьма разумна. Давайте спросим ее.

И король с советниками отправились к Бронвен и спросили ее:

— Госпожа, растолкуй нам это диво.

— Хоть я больше не госпожа, — отвечала она, — я прекрасно знаю, что это такое. Ллеу ведает, свет давно не видывал подобного зрелища.

— Так ответишь ты нам?

— Отвечу. Это все воинство Острова Могущественного плывет на бой. Полагаю, брат мой Бран Благословенный прослышал про мою горькую участь и явился за мной.

— Что же это за лес мы видели?

— Это мачты и весла кораблей и копья воинов, которые на них.

— А что это за гора?

— Это сам Бран в гневе.

Ирландцы услышали это и испугались.

— Господин, не дай им напасть, ибо они перебьют нас без всякой жалости.

Маллолох отвечал с горечью:

— Луг свидетель, вы сами навлекли на себя эти бедствия.

— Нечего нас укорять, — отвечали злодеи, — лучше защищай, как тебе положено.

— Из-за вас это нелегко будет сделать. Клянусь Тутатисом, все вы аспиды и ехидны! Век бы вас не знать. Однако я поступлю, как считаю лучшим: уступлю престол Гверну, родичу Брана. Он не станет воевать с сыном своей сестры.

И Маллолох отправил гонцов к Брану сообщить тому эту весть, когда он вступит на берег.

Гонцы повиновались и учтиво приветствовали Брана, когда тот вступил на берег с обнаженным мечом.

— Какой ответ передать нашему повелителю? — спросили они.

— Скажите своему господину, что не будет ему ответа, покуда он не предложит мне что-нибудь получше.

Ирландцы вернулись к своему господину, а звон обнаженной стали стоял в их ушах.

— Господин наш и защитник, — доложили они. — Бран сказал, что не будет тебе ответа, покуда не предложишь ему что-нибудь получше. Наш тебе совет — приготовь ему что-нибудь получше, ибо мы не лжем и он не желает слышать о том, что мы ему говорили.

Маллолох печально кивнул.

— Тогда скажите брату моему Брану, что я выстрою ему величайшую крепость, какую видывал свет, с таким залом, чтобы в одной половине помещались все его люди, а в другой — все мои. И пусть он владеет Ибернией и Островом Могущественного, а я буду при нем управителем двора.

И советники вернулись к Брану и передали ему это предложение, которое его удовлетворило, так что он сразу согласился. И они заключили мир и начали строить крепость с огромным домом.

И люди со всей Ибернии принялись рубить для него лес и разговаривали между собой, как все работники. Эвниссиэн, притворившись одним из них, стал сетовать на жестокость Брана и несправедливость его правления. Подстрекаемые Эвниссиэном, работники начали говорить:

— Негоже, чтобы наш господин и повелитель стал управителем двора в собственном королевстве. Для него это большое бесчестье, да и для нас тоже.

И работники устроили ловушку: прибили по крюку к каждому столбу, повесили на каждый крюк по кожаному мешку и посадили в каждый мешок по свирепому воину.

Когда дом был готов, Маллолох послал известить Брана. Эвниссиэн узнал про это и поспешил войти в дом вместе со всеми. Он кривился на богатый чертог, словно на самую жалкую пастушью лачугу. Обратив коварный взор на ближайший кожаный мешок, он спросил:

— Что это?

— Ячмень, — отвечал один из работников.

Словно желая пощупать зерно, Эвниссиэн запустил руку в мешок, нащупал голову воина и сдавил ее так, что его пальцы сквозь кости вошли в мозг.

И как он сделал с первым мешком, так поступил и со всеми остальными мешками по очереди, так что никого из двухсот воинов не осталось в живых.

— Ну вот, — радовался он про себя, — пусть ирландцы узнают и вознегодуют, что сотворил Бран с их родичами.

Тут подошли и все остальные. Люди Ибернии сели по одну сторону от большого очага, а люди Острова Могущественного по другую.

Заключили мир, и король Ибернии, сняв с себя гривну, протянул ее Брану.

Увидев это, Бран сменил гнев на милость и сказал:

— У меня есть гривна и вдоволь людей и земель. Пусть моя сестра вернется на прежнее место, а больше ничего мне не надобно.

Маллолох услышал это и зарыдал от радости.

— Воистину благословен ты, — вскричал он. — Ты обходишься со мной лучше, чем я заслуживаю.

— Зачем же мне плохо обходиться с родичем? — отвечал Бран.

— В залог чести, которую ты мне оказал, — промолвил ирландский король, — пусть мой любимый сын, а твой племянник, выйдет вперед. Его коронуют вместо меня, а я буду ему служить, как служил бы тебе.

Вывели маленького Гверна, и Маллолох надел гривну на него. И всем, кто его видел, полюбился мальчик, ибо не было еще отрока красивее и благороднее.

И тут заговорил Эвниссиэн, чья душа не могла снести согласия между двумя мужами.

— Почему мой юный родич не подходит ко мне за благословением? — воскликнул он, и мальчик, не чуя беды, с радостью к нему подошел.

"Ха! — сказал про себя коварный злодей (уж поверьте, в нем не было и крупицы добра), — сам Ллеу не помышляет, какое зло я сейчас сотворю". И он схватил мальчика, и, прежде чем кто-либо в доме сумел ему помешать, швырнул Гверна головой в огонь.

И когда Бронвен увидела свое дорогое дитя в огне, она закричала от ужаса и хотела кинуться следом. Но тому уже было не помочь. Огонь пылал горячо, и мальчик мигом сгорел.

Тут люди Инис Придеина вскочили с криком, и в то же время крик подняли ирландцы, которые, с помощью Эвниссиэна, обнаружили мертвых соратников. И не было еще на этом свете такого смятения, и каждый схватился за оружие.

Бой, битва, бойня в ту ночь были хуже — о, много, много хуже всех, которые случались с сотворения мира. Гром стоял по всему острову. Воины бились по пояс в крови, но продолжали сражаться без всякой жалости.

Тем временем Эвниссиэн не бездействовал. Покуда кипел бой, он затаился в тени и разил то одного, то другого отравленным кинжалом, и каждый удар уносил жизнь. Он увидел, что Бран прижал к себе Бронвен и закрывает ее щитом, и ударил обоих сзади, и смеялся, когда они рухнули на пол.

И много еще добрых мужей погибло, и больше добрых жен сделалось вдовами, чем ночью светится звезд. И когда падали мужи, их оружье хватали жены, так что жены, мужи и дети рубились не на жизнь, а на смерть.

Горькое то было сражение, и горькие потом пролились слезы. И долго-долго оплакивали павших.

Солнце взошло багровым, и рассвет был, как разверстая рана, когда последний враг навеки сложил оружие. Лишь семеро остались в живых, и они глядели налитыми кровью глазами, и руки их были в крови.

И тут злодей Эвниссиэн увидел, что Котел Оживления ставят на огонь и начинают бросать туда мертвые тела. Страшась, что все его усилия пойдут прахом, Эвниссиэн спрятался среди трупов и вместе с ними попал в котел.

Там Эвниссиэн распрямился во весь рост, уперся руками-ногами в стенки котла и надавил что было мочи. И дивный котел разлетелся на четыре куска, но при этом разбилось и злое сердце Эвниссиэна, и он умер позорной смертью.

И те, кто остались в живых — а все это были бритты, — подошли к Брану, который лежал при смерти подле прекрасной Бронвен, встали на колени и зарыдали.

— Король и повелитель, — выли они, — котел раскололся, и теперь мы не можем тебя спасти.

— Слушайте меня, братья, — сказал Бран, — и сделайте, как я велю. Когда я умру, отрежьте мою голову и отвезите ее с собой на Инис Придеин. Там похороните ее на Белом холме над Хабренским заливом, и она будет стеречь эти морские ворота от супостатов. Истинно говорю вам: доколе не выкопаете эту голову, никакой враг не причинит вам вреда. Вы будете пировать в краю отцов, птицы Рианнон будут петь вам, и восемьдесят лет пролетят, как один день. И будет вам с моей головой не хуже, чем было со мной, ибо она принесет вам радость и процветание. Но если кто-нибудь отроет эту голову, войны и мор обрушатся на Остров Могущественного. Потому, если выкопаете ее, быстрее похороните снова, чтобы никто не знал, где ее искать, а не то будет вам худо. А теперь пришло мне время умирать. Быстрее делайте, что я велел.

Со слезами бритты исполнили волю своего победителя, и отплыли морем на родину, и похоронили голову, как велел им Бран. А Бронвен погребли неподалеку от того места, где покоилась голова ее брата, чтобы после смерти им быть вместе.

И тут же из земли возник огромный дворец со стенами и полами из шлифованного камня, сиявшего на солнце, как самоцвет. Внутри они увидели огромный зал, в котором столы ломились от яств. Были здесь и вино, и пиво, и меды. И таких яств и напитков они в жизни не пробовали. И когда они сели пировать, на золотых жердочках появились три птицы и запели так дивно, что рядом с их пеньем все прочие звуки казались пустым молчанием.

И они позабыли убитых родичей и спутников и не помнили ни своего горя, ни того, что с ними случилось, ни прочих земных печалей.

И так они прожили восемьдесят лет в великой радости, и богатство, и род их увеличивались. И эти восемьдесят лет называют Гостеприимством Достопочтенной Головы.

И похороны головы Брана зовутся одним из Трех Счастливых Погребений. И, покуда ее не потревожили, ни враг, ни мор не приходили на берега Британии.

Так заканчивается эта ветвь Мабиногион.

Закончив петь, Мирддин среди полнейшего молчания опустил арфу. Короли и воины, словно заколдованные, онемели от слов истинного барда, глаза их сияли. Впрочем, может быть, так оно и было. Повесть проняла их, проникла в их души своими чарами.

И в мою тоже. Я чувствовал, что песнь — живая, как всякое истинное сказание. Тем страшнее! Ибо я понял ее потаенный смысл, догадался, о чем пел Эмрис.

А пел он о беспокойном царствовании Артура и о кознях врага.

Глава 12

Теперь спереди Бальдульфа теснили Кай с Ворсом, сзади — Артур, так что у спасшихся варваров практически не оставалось выбора. Они не могли добраться до кораблей, оставленных на восточном побережье, и потому свернули на север в надежде уйти по какой-нибудь из множества лощин и балок.

Это им удалось. Удача и дальше сопутствовала англам, ибо они вышли к развалинам римской крепости. В холмах сохранилось не меньше шести старых походных лагерей вдоль дороги к Тримонтию — самой большой крепости в этих краях. От самого Тримонтия остался только заросший травой бугор на берегу Твида, но укрепления поменьше устояли перед натиском времени. На один из них — Каер Гвиннион, или Белую крепость — и вышел Бальдульф. Деревянные ворота давно сгнили, но крепкие стены по-прежнему высились над долиной.

На второй день после битвы к нам присоединился Кай. На следующее же утро мы снялись с места и двинулись на север по долине Алоента к Каер Гвинниону. У всех было легко на душе: мы получили подкрепление, враг отступает, впереди — окончательная победа и скорое возвращение на родной юг. Мы ехали верхом по зеленым холмам и долам, над нами пел жаворонок. Чего еще надо?

Мы никогда прежде не брали римскую крепость. Мы хорошо знали, как ее надо оборонять, но совсем иное дело — идти на штурм. Не диво, что древние кельты не выигрывали войн. Даже полуразрушенные, эти крепости остаются практически неприступными.

А варвары освоили новую тактику. Мы больше не встречались с ними в открытом поле — они знали, что тут им не выиграть! После Калиддона они решили сражаться только из-за укрытия крепостных стен.

Англы лишились всех своих союзников. Пикты давно разбрелись по родным вересковым пустошам, уцелевшие ирландцы отплыли восвояси. С войском, насчитывавшим теперь менее тридцати тысяч человек, остались лишь Бальдульф и его родичи, Оэск и Эбисса.

Впрочем, поредели и ряды бриттов. Нас было чуть больше десяти тысяч: две тысячи конных, остальные пешие. Однако немалую часть составляло подкрепление, пришедшее с Каем и Ворсом. Эти люди еще не побывали в бою и рвались получить свою долю добычи.

Осада Каер Гвинниона началась холодным ветреным днем, какие не редкость на севере. Легкий дождик сеял в лицо. Ноги скользили в грязи. Лошадей и возы мы оставили в долине, где Артур отдал распоряжение поставить лагерь. Что может конница против каменных стен?

Мы не сделали глупости и не бросились на приступ — всякий знает, что это безумие и верное поражение. Итак, Артур обратился мыслью к тем самым римлянам, что построили эту крепость, и употребил тактику, которую те с неизменным успехом применяли против бревенчатых кельтских крепостей. Мы встали под стенами кольцом и принялись строить осадные машины.

Тут нам помогли познания Мирддина, ибо он ведал, как строить такие машины, и руководил их строительством. Мы воздвигли башню на колесах с дверью чуть выше крепостной стены. Еще мы сделали онагра, чтобы забрасывать камни во двор крепости.

Машины были из бревен, которые приходилось тянуть из долины лошадьми. Работа продвигалась медленно, однако через пять дней она завершилась. Теперь можно было идти в бой.

Когда варвары увидели башню, они подняли страшный вой, но, когда с небес метеорами полетели камни, завыли от ярости и отчаяния. Англы раздевались донага и бегали по стене, не прячась за парапетом, в надежде подманить нас на расстояние досягаемости топоров, молотов и камней.

Однако Артур не поддавался. Они велел, чтобы наши не подходили к стене, но держались поодаль, предоставляя работать осадным машинам. Онагр день и ночь метал камни, так что даже за стенами врагу негде было укрыться.

За три дня варвары вдоволь натерпелись от недостатка еды и постоянного града камней, за семь — ослабели и отупели от голода. Только тогда Артур приказал подкатить к стене башню. В нее посадили лучших воинов во главе с Каем, который вымолил себе привилегию повести бойцов на крепость.

Дай ему Бог крепкого здоровья, он упрашивал с таким жаром, что Артур передал ему Каледвэлч в знак того, что облекает его своей властью.

Воины выстроились черепахой — сдвинули над головой щиты — и медленно двинулись к стене, толкая перед собой огромную башню. Мы с Артуром наблюдали за битвой с каменной скалы неподалеку.

Я храбрец, первый в бою, но, признаюсь, не хотел бы впереди всех прыгать из башни на стену. Это сделал Кай, явив необычайную доблесть: он в одиночку сразил с десяток врагов, прежде чем подоспел первый из его товарищей. Не знаю, как его не убили, когда он запрыгнул на стену.

Следом в башню повели свои дружины Гвальхавад, Кадор и Овейн, за ними Мальгон, Борс и Кередиг. Как только первые бритты оказались на стене крепости, остальных стало не сдержать. Короли спорили за место в башне.

Поначалу, как я говорил, сражение разыгрывалось на стене, но вскоре переместилось во двор, и началось столпотворение. Здесь нельзя было размахнуться мечом, не попав разом в своего и чужого, поэтому кимброги орудовали копьями. Будь они молотильщиками, им бы не добыть большего урожая! Варвары надеялись отбить нападение числом и потому бросались голыми телами прямо на британские копья. Тела валились одно на другое — стена дергающихся рук и ног — перед Каем и кимброгами, и враги были вынуждены лезть по трупам собственных родичей.

Теперь бритты во множестве были на стене и метали копья в бурлящее смешение тел. Англов в каере было столько, что каждый удар попадал в цель.

— Нет нам в том чести, — заметил я. — Все равно что убивать бессмысленных скотов.

— Бальдульф так же упрям, как и горд, — ответил Артур. — Но скоро этому конец.

Словно подтверждая правоту его слов, ворота (засыпанные изнутри камнями и мусором) рухнули наружу, и в облаке белой пыли из крепости вырвался враг. Короли бриттов только этого и ждали. Кустеннин, Эннион, Огриван и Кередиг ринулись в бой. Грохот сшибки докатился до скалы, с которой смотрели мы.

— Спустимся туда? — Я указал на кипящий внизу бой.

Артур резко мотнул головой.

— Нет надобности. Пусть эта победа достанется Каю и королям.

— Он повернул коня. — Едем, подождем их в долине.

Упрямство Бальдульфа стоило ему победы. Гордость стоила ему жизни.

Предводитель варваров не пожелал сдаваться и, даже проиграв сражение, не запросил пощады. Кадор убил его и насадил голову брет- вальды на его же штандарт, который потом водрузил на груду трупов перед Каер Гвиннионом.

Артур встретил победоносное войско в долине. Кай, Кадор, Борс и Гвальхавад возвращались в лагерь впереди длинной колонны. Артур распорядился поставить походное кресло у брода и приветствовал воинов, как героев, наделяя их всех дарами.

Кай и прочие вожди были очень довольны, потому что добыча в крепости оказалась скудной. Не удалось добыть ни золотого колечка, ни даже медной пряжки. Артур восполнил недостачу из прежних запасов и предложил отпраздновать победу.

Однако пировать не хотелось. Утомленные боем, все думали только о возвращении домой. Близилось время жатвы, короли торопились в свои владения, слишком долго пребывавшие без присмотра. Война была выиграна по крайней мере на этот год. Пришла пора расходиться в свои пределы. Поэтому мы построились и через длинную, широкую долину Твида двинулись на восток, где покачивались на якорях корабли. И, подняв паруса, поплыли на юг.

Слава Богу на небесах! Наше возвращение в Каер Мелин было сплошь веселье и радость. Народ толпился в крепости и вдоль дороги от ворот до самого брода. Нас встречали криками и пением. По большей части это были люди Меурига, хотя многие пришли из соседних кантрефов и приветствовали нас столь же сердечно.

Артур, широкая душа, закатил пир для всех из своей собственной казны. Прочие короли радовались его щедрости, но никто не предложил выставить за свой счет козу или поросенка на общий стол.

Так-то они ценят свое доброе имя! Уж я бы не стал из-за цены нескольких свиней или бычков рисковать, что барды на весь белый свет ославят меня скупцом!

После пира короли разъехались по своим королевствам, а мы принялись запасать провиант — ибо в Каер Мелин уже стекалась подать от всех, кто клялся поддержать предводителя. Прослышав о победах Артура, вожди Британии внезапно расщедрились.

Зима выдалась темной, холодной и снежной, наверное, самой снежной на моей памяти: горы и холмы укутал чистейшей белизны плащ, долины оделись густым белым руном, но мы не печалились. В палатах Артура жарко пылал огонь, а Мирддин пел о доблести и подвигах. Сердца наши уносились ввысь.

На солнцеворот справили святой праздник Рождества. Обедню служил недавно поставленный епископ Тейло, помогали ему Иллтид и другие чтимые священники. Казалось, церковь с особой охотой изливает свою благодать на златое чело Артура: в нем видели защитника своих трудов от ярости проклятых идолопоклонников. И впрямь, добрые братья больше других претерпели от язычников; многие были убиты прямо у алтаря или сожжены в пламени.

Итак, клирики благословляли Артура и всечасно молились о его здравии и долгоденствии. Рождество в Каер Мелине дало нам ощутить, каким будет правление Артура. А более счастливого правления я не берусь вообразить, как не надеюсь отыскать в другом месте.

По мне, зима пролетела слишком быстро. Тепло возвращалось, небо становилось выше, солнце светило дольше. Реки вздулись от дождя, ветер уже не заставлял ежиться, все зеленело и распускалось.

Как только кончилась распутица, я поскакал в укрытые холмами лощины, где должны были жеребиться кобылы. Пастухи потрудились на славу: двести уже объезженных лошадей готовы были пополнить нашу алу. В этом году бойцам Артура не придется идти в бой пешими, да и в следующие годы, сдается, тоже.

Я не обольщался надеждой на конец войны. Да, бретвальда мертв, но англы от своего не отступятся. Они просто выберут другого вождя — и война начнется снова.

Обладай я прозорливостью Мирддина, я бы все равно не угадал, кто станет этим вождем и какова окажется его мощь.

Едва улеглись зимние ветры, наши корабли подняли паруса. От Муир Гидана до Уоша, вдоль всего Бернихского побережья несли они неусыпный дозор. Увы, сюда должен был прийтись следующий удар. Конец морским набегам, нападениям в чистом поле, сражениям у брода. Варвары по-настоящему оценили военный гений Артура. Теперь нам предстояло вести совсем другую войну.

Как-то утром после Бельтана в Каер Мелин въехал небольшой отряд всадников. Я сперва не узнал их в праздничных нарядах — ало-черных клетчатых плащах, ярких рубахах, синих и рыжих штанах. Смазанные жиром волосы были заплетены в косы, бороды коротко подстрижены. На руках, шее и в ушах блестело золото. Все они сидели очень прямо, с видом гордым и заносчивым на поджарых мохнатых пони, причем даже женщины ехали по-мужски. Всего их было человек тридцать, считая друида в сером одеянии, который возглавлял кавалькаду.

— Это еще кто такие? — подивился я, сидя подле Артура.

Артур сощурил на незнакомцев синие глаза, и на лице его забрезжило узнавание.

— Фергус!

Предводитель зашагал навстречу гостю, а я остался стоять, раскрыв рот. Фергус? Здесь? Я думал, мы никогда больше его не увидим.

— Здрав будь, предводитель Британии! Приветствую тебя, — воскликнул Фергус Мак Гилломар с заметным ирландским выговором. После чинного приветствия он соскочил с коня и обнял Артура запросто, как родича.

— Зачем ты здесь, ирландец? — кротко, но без обиняков осведомился Артур.

— Приехал со свитой заплатить тебе подать золотом и оставить заложников.

Артур улыбнулся, явно довольный.

— Верно, мне положена подать. Но я ничего у тебя не требовал.

— Что я, варвар, чтобы отплатить бесчестием за честь? — возмутился Фергус. Он быстро обернулся к свите, которая тоже сошла с коней, и велел одному из спутников приблизиться.

Вперед шагнул смуглый темноволосый юноша с длинным серьезным лицом. Из-под нависших бровей смотрели глубоко посаженные черные глаза. Длинное копье сверкало серебряным наконечником. На плечах лежал плащ из меха рыси. Серебряная гривна на шее свидетельствовала о знатном происхождении.

— Это Ллох Лленллеуг, — гордо промолвил Фергус. — Лучший воин моего народа. Кроме того, он сын моей сестры, мой воспитанник и родич. Отдаю его тебе в заложники. Пусть его служба будет тебе на пользу.

Артур в задумчивости смотрел на юношу, не желая оскорбить Фергуса решительным отказом. Однако, не успел он заговорить, ирландский король вновь сделал приглашающий жест, и на этот раз ему навстречу шагнула стройная девушка.

Я много видел красавиц, но такой — ни разу. Иссиня-черные волосы были зачесаны назад и тяжелыми косами ниспадали на тонкую шею и плечи: черный гагат на алебастровой коже. Она смотрела на Артура ясными глазами цвета голубиного крыла или утреннего тумана, и во взгляде этом читалось высокомерие. Губы ее были сжаты, подбородок выставлен вперед. Высокий, благородный изгиб бровей и прямой нос придавали ирландке царственный вид.

Длинные тонкие пальцы крепко сжимали древко копья. На одном бедре висел золотой кинжал, на другом — короткий меч, а через плечо был перекинут маленький, с бронзовой бляхой, щит на плетеном шнуре. Алый тончайшей шерсти плащ скрепляла на груди огромная золотая пряжка. Что самое удивительное, на девушке была англская кольчуга, но из серебряных, маленьких и изящных колец. При каждом движении кольчуга струилась, словно речная вода.

Девушка была ослепительна даже в этом бойцовском наряде. Она встала перед Фергусом, по-прежнему не сводя глаз с Артура. Мне подумалось, что таким взглядом можно рассечь сталь, но предводитель словно бы ничего не замечал.

— Это Гвенвифар, — сказал Фергус, — моя дочь.

Он подал знак друиду, который вышел вперед и на вытянутых руках подал Артуру сверток. Тот развернул полотно: на солнце блеснули четыре золотые гривны удивительной работы — одна краше другой.

Было ясно, что Фергус отдает Артуру самое дорогое — лучшего воина, дочь и древнее сокровище народа.

Артур онемел. Он посмотрел сперва на золото, потом — на девушку и воина, потом снова на Фергуса.

— Спасибо, — выговорил он наконец. — Мне стыдно, ибо я не заслужил такой благодарности.

— Я поручился жизнью, предводитель Артур, и отлично знаю, сколько она стоит, — гордо ответил Фергус.

— Я принимаю твою подать, о король.

"Что ты наделал, Артур? — думал я. — Теперь нам не распутаться".

Артур по-родственному обнял Фергуса за плечи.

— Идем, друг, — смело объявил он, — и вместе выпьем из гостевого кубка.

Фергус просиял от удовольствия, обращение Артура явно ему угодило. Я стоял во дворе, провожая их взглядом. Впрочем, такой поворот событий огорошил не меня одного, ибо, повернувшись, чтобы идти за всеми, я заметил в сторонке Мирддина.

— Слышал? — спросил я.

— Слышал.

— И что?

— Очень многое мне не понравилось.

— Да, — согласился я. — Клянусь всеми святыми, не к добру это — принимать дары от ирландцев.

Мирддин нахмурил брови и отмахнулся от моих слов.

— Все гораздо хуже, дорогой мой ревнивый друг.

Он повернул прочь, я ринулся вслед за ним.

— Я ревнивый? За что ты меня так назвал?

Но Мирддин не отвечал. Он шел в зал, к своему месту возле Артура. Кубки уже наполнили и передавали из рук в руки. Я нехотя присоединился к торжеству и выпил, когда подошел мой черед. Впрочем, я заметил, что Мирддин не пьет, а стоит за плечом у Артура, словно ангел-хранитель.

Только вечером Мирддин улучил момент поговорить с Артуром наедине.

— На одно слово, Артур, — попросил он и двинулся в покои предводителя, расположенные в дальнем конце зала. Артур встал. Поскольку он не велел мне остаться, я пошел с ним.

— Это ошибка, — с ходу выговорил Эмрис. Голос его был серьезен и тих. — Ты не можешь принять эту подать.

Артур беспомощно развел руками.

— Но я уже ее принял.

— Верни.

— Не могу, если б даже и захотел, а я не хочу.

— Можешь и должен.

— В чем дело, Мирддин? Что тебя тревожит?

Мирддин довольно долго молчал.

— Девушка, — отвечал он наконец.

— Что такое? — невинно осведомился Артур. — Что в ней внушает тебе такой страх?

— Она — королева...

— Она — дочь Фергуса.

— Для ирландцев это одно и то же. Разве ты не знал? Приняв ее, ты согласился на ней жениться. Иначе бы Фергус ее не отдал.

Артур оторопело вытаращил глаза на мудрого советника.

— Ну? Нечего ответить, могучий вождь? Тебе такое не приходило в голову?

— Жизнью клянусь, нет, — выговорил Артур.

— Но так оно и есть. Этот Лленллеуг — лучший воин Фергуса, но прежде всего он — защитник королевы. А золото — богатство ее народа, — продолжил Мирддин чуть мягче. — Артур, это ее приданое, богатейшее приданое в мире. Фергус чтит тебя высоко, может быть, выше, чем ты заслуживаешь.

— О чем ты? — с подозрением спросил Артур.

— У ирландцев корона передается через дочь мужу.

— Ха! — гоготнул я. — Ты станешь королем Ибернии, Медведь! Только подумай!

— Это не шутка! — рявкнул Мирддин, Артуру же сказал: — Подумай! У Верховного короля Британии должна быть жена бриттка.

Артур взглянул на меня и застыл.

— Уж это, конечно, решать мне. Никто не станет указывать, кого мне взять в жены.

— Твое упрямство будет стоить тебе верховного престола. Если ты женишься на ирландке, вожди Британии никогда не признают тебя королем. Избрав дочь Фергуса, ты предпочтешь ее всем знатным дамам Британии и возвысишь Фергуса над всеми британскими королями.

Предводитель сложил руки на груди.

— Значит, так тому и быть! Кто из королей-бриттов оказал мне хоть вполовину такой почет, как этот враг?

— Подумай, что ты делаешь, Артур. Верни ее Фергусу, — убеждал Мирддин.

— Мне не позволяет честь!

— Не честь, а гордыня, — прямо ответил ему Мирддин Эмрис. — Если ты примешь эту девушку, то безнадежно загубишь свою хваленую честь. Из-за нее ты лишишься королевства и кое-чего еще.

Предводитель жег нас глазами, но упорно молчал.

— Пожалуйста, сделай, как говорит мудрый советник, или хотя бы поразмысли об этом, — сказал я, — прежде чем совершить что- нибудь такое, о чем все мы потом будем жалеть.

На этом мы с Мирддином вышли, оставив Артура в одиночестве.

— Как по-твоему, послушает он тебя? — спросил я.

— По правде? Нет, не думаю, — отвечал Эмрис.

Что-то в его голосе удивило меня. Печаль? Отчаяние? Что он провидел в этот миг? Почему не сказал?

Что ж, он всегда такой. Где нам постичь его мысли!

Артур не вышел и не отклонил подать Фергуса Мак Гилломара, хотя это уберегло бы его от множества треволнений. Впрочем, тогда он не был бы Артуром.

Фергус привез еще один дар, по-своему не менее ценный: вести, которыми поделился за вечерней трапезой.

Пикты, сообщил он, собираются на северных пустошах и, судя по всему, готовятся напасть, как потеплеет. У западного побережья видели корабли, которые сразу исчезали за островами.

— Они мечтают отплатить за разгром, что ты учинил им в Калиддонском лесу, — предположил Фергус. — Не удивлюсь, если их в этом поддержат англы. Они не забыли поражения, и ненависть их только возросла за долгую зиму.

— Ты слышал, что англы намерены напасть? — спросил Артур.

Фергус помотал головой.

— Нет. Я и того не слышал, что солнце завтра взойдет на востоке, но не стал бы полагаться на иное.

Артур поблагодарил Фергуса за известия, и больше в тот день речи о войне не было. Три дня спустя, когда ирландцы собрались уезжать, Артур призвал к себе Гвальхавада.

— Готовь корабли, сегодня вечером с отливом мы отплываем на север.

Тем временем Кай и Борс собирали дружину, а мы с Мирддином сидели вместе с предводителем в его покоях.

— Дождись хоть остальных королей, — сказал я. — Как бы нам не угодить в западню.

— Ты не веришь Фергусу?

— Я верю Фергусу, но не доверяю пиктам. Ты прав, удар должен быть быстрым — но он должен быть и мощным.

— С каждым потерянным днем враг будет наглеть. Его надо сдержать до прихода остальных королей.

Мирддин оперся на посох.

— Еще не поздно, Артур. Отошли девушку и ее защитника с Фергусом. Хочешь, это сделаю я. Фергусу не на что будет обижаться.

Предводитель отвечал мягко:

— Я дал слово и не возьму его обратно.

Я думал, что больше говорить не о чем, но Мирддин продолжал:

— Коли ты так решил, Артур, пусть даму и ее сокровища доставят в Инис Аваллах. Там она будет в безопасности, да и мешать никому не станет. Матушка обрадуется обществу, а может, и обучит запальчивую ирландскую деву британскому обхождению.

Артур согласился весьма охотно.

— Да будет так, Мирддин. Принимаю твой совет.

А вот я ничуть не успокоился, потому что Артур, не переводя дыхания, объявил:

— Ты отвезешь Гвенвифар на Стеклянный Остров.

— Я? Артур, опомнись! Это ли дело для военачальника? Я должен быть с тобой. Пошли Кая, а еще лучше — Борса, он у нас с дамами удалец. Да отправь любого из воинов!

Артур мощной лапищей хлопнул меня по плечу.

— Придется, брат, поехать тебе. Если я не пошлю лучшего своего воина, Фергус или его дочь оскорбятся.

— По мне, ты слишком доверяешь этому ирландскому псу, — проворчал я. — Страшишься обидеть врагов и в то же время обижаешь друзей.

Лучше изливать сердце камню — мои укоры его не тронули. Артур принял решение и твердо стоял на своем. Я был вынужден отправиться в Инис Аваллах.

Если я огорчился, то Гвенвифар просто пришла в ярость. Она видела приготовления к бою и твердо рассчитывала сразиться с врагом. И вдруг ее отодвигают в сторону, словно мешок с мукой! Этого она снести не могла. Я впервые видел женщину в такой ярости.

Глаза ее метали искры, щеки багровели румянцем. При виде оседланной лошади ирландка словно вросла в землю, пальцы ее превратились в когти, язык — в острую плеть, которой она хлестала всех окружающих, особенно, полагаю, Артура, так как его имя звучало чаще всего. Увы, жалобы были по большей части на ирландском, так что я не уловил оттенков, хотя основной смысл был вполне ясен.

Я легонько тронул ее за локоть, направляя к лошади, и чуть не лишился кисти. Девица молниеносно выхватила кинжал и, шипя от ярости, развернулась ко мне. Тут бы вашему слуге пришел конец, не встань между нами Лленллеуг.

Он что-то резко сказал, и Гвенвифар успокоилась. Кинжал скользнул в ножны. Не глядя на меня, королева вспрыгнула на коня и привычно дернула поводья.

Ирландец повернулся ко мне.

— Это было некрасиво... Прости.

Я никак не ожидал от него извинений.

— Неважно. Главное, чтобы больше такого не было.

— Я твой слуга, лорд Бедивер.

— Ты меня знаешь?

— Кто не слыхал о тебе, Бедивер, Светлый Мститель, Быстрый Меч Артура? — И Лленллеуг пошел к своему коню. Я смотрел в спину высокому молодому ирландцу и думал, можно ли ему доверять. Все знают, что это коварный народ, истина у них не в чести. И все равно я задумался.

Мы тут же выехали из Каер Мелина. Я хотел доставить заложников в Инис Аваллах и вернуться как можно скорее, чтобы догнать Артура на севере. Поэтому я взял с собой только трех воинов. Мы поскакали в Абертафф и здесь погрузились на корабль, чтобы пересечь Хабренский залив.

На корабле Гвенвифар сразу пошла на нос и встала, скрестив руки на груди и решительно глядя прямо перед собой. Даже каменное изваяние не могло бы быть таким непреклонным.

Я взял Баринта, лучшего из кормчих Артура, потому что после Инис Аваллаха хотел быстрее отправиться на юг. Баринт высадил нас выше устья реки Бриу, недалеко от Стеклянного Острова. В ту ночь мы стали лагерем на берегу реки, а утром двинулись к Тору. Гвенвифар всю дорогу угрожающе молчала.

— Добро пожаловать, — любезно промолвила Харита. — Да будет с вами мир Христов.

В темно-зеленом платье и развевающемся золотом плаще она показалась мне царицей Иного Мира. Хозяйка Стеклянного Острова по очереди поцеловала каждого из нас и повела в сияющий зал. И тут же я ощутил, как на мою душу нисходит здешняя благодать.

Даже Гвенвифар присмирела, пораженная добротой и изяществом Хариты. Я молился, чтобы это настроение сохранилось, твердо уверенный, что так оно и будет: неведомое очарование Тора уже сказывалось на всех нас.

Хорошо было во дворце Аваллаха, да Баринт дожидался на корабле, чтоб доставить меня назад. Так что я оставил заложников на попечение Аваллаха и Владычицы озера и на заре следующего утра вернулся вместе со спутниками к кораблю.

Здесь я окликнул кормчего, и мои спутники стали заводить лошадей на корабль. Баринт уже собирался отвязать причальный канат, но вдруг остановился и указал на дорогу у меня за спиной. Я обернулся и увидел скачущего к нам Лленллеуга.

— Тебе велено оставаться в Инис Аваллахе! — крикнул я и ринулся вперед, словно желая преградить путь.

Он спокойно взглянул на меня с лошади.

— Я — защитник королевы. Она приказала мне быть с предводителем.

— А я приказал тебе оставаться!

Он пожал плечами и спешился.

— Моя жизнь — повиноваться королеве, — легко отвечал он, обходя меня, и вместе с конем направился к сходням.

Надо было отослать его назад, но я торопился и не хотел препираться на глазах у воинов.

— Артур с тобой разберется, — мрачно произнес я, откладывая решение на потом.

Я отдал приказ Баринту, и мы, оттолкнувшись от берега, с отливом направились в Хабренский залив. Вскоре мы повернули навстречу закату, подняли паруса и взяли курс в открытое море.

Глава 13

Пикты напали на Каер Алклид и захватили древнюю крепость с намерением укрепиться против нас. Как и англы, они теперь избегали сражений в открытом поле и рассчитывали обрести безопасность на высокой скале — попробуйте, мол, выкурить нас из-за каменных стен.

К тому времени, когда я добрался до равнины под скалой, войска уже подтянулись, и Артур обложил крепость. Он решил не идти на приступ, а вести долгую осаду. В этом была двоякая польза: предводитель берег бойцов и в то же время дожидался королей с подкреплением.

Когда мы входили в устье Клайда, на реке покачивались корабли, вокруг крепости кольцом стояли дружины. Артур раскинул стан к северу от каера, чтобы наблюдать и за рекой, и за скалой. Едва ступив на сушу, я отправился его искать. Вечерело. Я ехал в гору к палатке Артура, и на меня струился золотисто-медвяный северный свет.

Предводитель сидел на походном стуле перед шатром и говорил с Кадором, который пришел днем раньше и привел дружину в пятьсот человек. Когда я спрыгнул с седла, Артур встал.

— Здрав будь, Бедивер, брат мой! Приветствую тебя!

— Здрав будь, Медведь Британии! Как успехи, мой предводитель? Прохлаждаешься, покуда пикты показывают тебе нос?

— Лучше их нос, чем их стрелы. — Он сгреб меня в охапку и похлопал по спине, потом резко отстранил. — Я думал похвалить тебя, Бедивер, но, похоже, поторопился.

Я обернулся через плечо и проследил его взгляд. На холм рысью въезжал Лленллеуг. Он следовал за мной от самого корабля.

— А, ты про него, — сказал я. — Сейчас объясню.

— Можешь не объяснять, — промолвил Артур. — Я сам вижу, что к чему.

Он шагнул от меня и расправил плечи, готовясь к разговору с упрямым ирландцем. Лицо его посуровело.

Однако Лленллеуг, подъехав к предводителю, соскочил с лошади, вынул короткий меч, положил его к ногам Артура и простерся ниц. Артур повернулся ко мне, улыбаясь недоуменно. Я беспомощно развел руками.

Артур некоторое время смотрел на лежащего перед ним юношу.

— Встань, ирландец, — сказал он. — Я не требую твоей головы — по крайней мере сейчас.

Лленллеуг медленно встал, поднял меч и спрятал его под плащ. Его темные глаза были по-прежнему устремлены в землю.

— Что ты скажешь? — вопросил Артур уже не так сурово.

— Под страхом смерти мне приказали служить тебе, о высокий предводитель.

— Кто приказал?

Лленллеуг склонил голову набок, словно ответ очевиден.

— Мне приказала королева Гвенвифар.

— Ты мой заложник, — напомнил ему Артур.

— Свобода моя в руках предводителя, но жизнь — в руках королевы, — отвечал ирландец. — Мне велено тебе служить.

— Зачем мне слуга, который меня не слушает?

— Если я не угодил тебе, высокий предводитель, возьми мою жизнь. — Ирландец снова потянулся к мечу.

Артур остановил его.

— Убери свой меч, ирландский ты дурень. Еще затупишь, если будешь вытаскивать каждую минуту.

Лленллеуг снял руку с рукояти и рухнул перед Артуром на колени.

— Я — твой слуга, предводитель Артур. Я поклянусь тебе любой клятвой, которая у твоего народа почитается наиболее крепкой. Я буду служить тебе верой-правдой во всем, кроме одного: я не причиню и не дозволю причинить вред моей королеве.

— Тогда встань и служи мне всем сердцем, ирландец. Никто не причинит вреда твоей королеве, покуда она находится на моем попечении.

Кадор смотрел на Артура, как на помешанного.

— Не думай полагаться на его слово! — воскликнул я. — Может, они на тебя злоумышляют!

— А может, ты, Бедивер, — отвечал Артур. — Или Кадор. Идрис и Маглос уже злоумышляли! — Он протянул руку Лленллеугу. — Если хочешь присягнуть мне, поклянись мне вот чем: жизнью своей королевы.

Не вставая с колен, ирландец проговорил:

— Я, Лленллеуг ап Дермайд, клянусь тебе в верности жизнью своей и королевы, Гвенвифар уи Фергус. Да сгинуть нам обоим, если я тебе изменю.

— Ну, — обратился к нам Артур, — вы довольны? — Лленллеугу же сказал: — Отведи лошадь к коновязи, потом найди себе что-нибудь поесть. Как управишься, возвращайся.

Артур и Кадор вновь принялись обсуждать план осады, а я притащил себе походный табурет и сел слушать. Кадор прибыл той же дорогой, что и я, так что и вести мы привезли одинаковые.

— Мы не видели ни одного корабля, предводитель Артур, — сообщил он. — Впрочем, если враг и впрямь шныряет между западными островами, мы этого не узнаем.

— Что слышно с восточного побережья?

— Пока ничего. Но я отправил гонцов к Эктору в Каер Эдин сообщить ему о моих планах. Гонцы вернутся со дня на день, так что скоро мы все узнаем. — Артур замолчал, глядя на слуг, которые разводили костер. — Одно меня в этом тревожит...

— Что именно? — спросил я.

Предводитель долго смотрел в вечернее небо. С синих высот лилась песнь жаворонка. Если бы со скалы не поднимался зловещий дым, я решил бы, что в мире царят спокойствие и порядок.

— Зачем пиктам крепость? — промолвил Артур наконец. — Она им ни к чему.

— Захватив Каер Алклид, — ответил Кадор, — они станут хозяевами всей долины до самого Фиорта.

— Нет, пока не захватят Каер Эдин, — заметил Артур.

— Может быть, они собираются победить здесь и двинуться на Каер Эдин.

— Не слишком ли сложный замысел для пиктов?

Это была правда. Раскрашенный народ славится бесстрашием, но не умом. С диким воплем ударить дубиной по голове — вот их война. Одолеть в бою стражу и захватить крепость — совсем на них не похоже; то ли дело незаметно подползти, перерезать горло часовым и вновь ускользнуть в леса или вересковые пустоши.

— Что это означает, Медведь? — спросил я.

— Полагаю, это значит, что кто-то их направляет.

— Кто?

Артур пожал плечами.

— Это нам предстоит выяснить.

На следующий день на берегу Клайда начали собираться британские военачальники: Овейн, Идрис, Кередиг, Эннион, Мальгон и Маглос. Наши корабли заполнили устье реки, наши дружины взяли крепость в сплошное кольцо. Впрочем, пикты ничуть не пали духом. Они сидели за стенами и ждали. Причина стала понятна, когда вернулся первый из гонцов Артура.

— Каер Эдин в осаде, предводитель Артур, — доложил гонец. (Военачальники, собравшиеся на совет в палатке Артура, смолкли.) — Мне удалось добраться до лорда Эктора.

Кай, сидевший со мной рядом, вскочил на ноги.

— Эктор в осаде! Проклятие небесам! Кто его обложил?

Гонец перевел взгляд на Кая.

— Англы, насколько я мог разглядеть. И с ними пикты.

— Что в каере? — осведомился Артур. — Идут ли бои?

— Нет, господин, насколько я мог судить. Крепости, похоже, ничто пока не угрожает. Я повернул коня и тут же поскакал сюда. Дважды мне попадались навстречу дружины с юга. Я задержался, чтобы проследить, куда они идут.

— Куда же?

— Они направлялись к старой крепости в Трат Горид.

— Вот это да! — воскликнул Артур. — Так они все же научились воевать! Интересно, кто их надоумил?

— Это расчет не варварского ума, — заметил Мирддин. — Ими руководит кто-то, воевавший вместе с британскими королями.

Кто же это? Знатнейшие люди Британии либо воевали бок о бок с Артуром, либо поддерживали его. Только один вызывал подозрение своим отсутствием: Лот. Неужто Лот? Бессмыслица какая-то: Лот дал нам корабли и мастеров. Сыновья его — в воинстве предводителя. Я взглянул на Гвальхавада: он негодовал и тревожился, как мы все. Чего-чего, а подлости и вероломства в нем нет. Господи Иисусе Христе, я готов был поручиться за это жизнью!

Так что оставалось загадкой, кто с нами воюет.

— Они вскоре займут Трат Горид, — подытожил Артур, отпустив гонца поесть и отдохнуть, — а пока взяли Каер Алклид и осадили Каер Эдин. Все это тихо и незаметно. Они умно выбрали позицию: крепости вместо бродов. Здесь наша конница бесполезна. — Он помолчал, обводя собравшихся взглядом. — Если им это удастся, — продолжил он тихо, — все наши прежние труды пойдут прахом. Британия погибнет.

Ледяные глубины страха. И за ними — яркий огонь надежды.

— И все же они еще не победили. Битва лишь предстоит. То, что нас в этот раз перехитрили, не значит, что мы разбиты. Крепкая Десница поддержит нас, братья, ибо мы сражаемся за мир и свободу, которые всегда были Ему угодны. — Артур воздел руки, словно благословляющий священник, и промолвил: — Идите по шатрам, братья, и молитесь, ибо завтра мы выступаем. А выступив, мы не остановимся, доколе День Мира не забрезжит над землей Британии.

Все вышли, остались Кай, Гвальхавад, Борс, Мирддин и я, потому что предводитель хотел поговорить с нами отдельно.

— Выпьете со мной, друзья? — спросил Артур.

— Скорее свинья не хрюкнет, — ответил Борс, — чем Кай не выпьет!

— Скорее свинья полетит, — парировал Кай, — чем Борс отвернется от кубка!

Мы рассмеялись и придвинули стулья к столу. Слуга внес кувшины и кубки и поставил их по правую руку от предводителя.

Мы выпили и принялись обсуждать то, что нас больше всего занимало: предстоящую битву.

— Можно построить такие машины, которые соорудил нам прошлым летом Мирддин, — предложил Борс.

— Некогда, — отвечал Кай. Он думал об осажденном Каер Эдине, где остался его отец. — Нужно идти на приступ.

— Прямо под стрелы пиктов?

— Я не боюсь стрел.

— Так ты свою получишь, — вставил Гвальхавад. — На Оркадах говорят: пикту довольно увидеть птицу в небе, чтоб ее подстрелить.

— Но даже пикты стреляют, лишь когда видят, — молвил Артур.

— Так может, нам сражаться по ночам? — воскликнул я.

Артур улыбнулся и хлопнул себя по колену.

Каждому пришла в голову одна и та же мысль, и все глаза устремились на Мирддина.

— Сегодня луна встанет лишь после третьей стражи, — сообщил он.

— Мы пойдем на приступ нынче же ночью.

Ну и вызвездило в ту ночь! Хотя луна еще не взошла, все вокруг было светло, как днем. Мы все зачернили лица глиной и закутались в темные плащи. Прижимаясь к острым камням, мы ползли на четвереньках к неясной громаде крепости.

Господи, спаси и помилуй — со стены смотрели дозорные пикты! Впрочем, их внимание отвлекало зрелище, которое Артур нарочно распорядился устроить: в лагере воины устроили пляску с факелами и горланили разудалые песни. Их голоса долетали до крепости и подгоняли нас вперед.

Как ни противились вожди, Артур сам повел атаку по скалистому восточному склону, в стороне от узкой дороги. Один из нас должен был перелезть через стену, пробраться к воротам и распахнуть их.

Дело это доверили Лленллеугу. Он вызвался сам, едва слова о воротах слетели с Артуровых губ, и предводителю оставалось либо согласиться, либо оскорбить ирландца отказом. Причин для отказа не было (если исключить наши сомнения), и Артур согласился. Поэтому у Лленллеуга были под плащом прочная веревка и железный крюк.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мы добрались до подножия стены и, укрывшись в ее тени, стали ждать.

Не знаю, как это случилось: в какой-то миг я смотрел вниз на освещенную факелами равнину, в следующий рядом засвистели пиктские стрелы. От ударов о камень разлетались кремневые наконечники. Я вжался в стену. Остальные прятались кто как мог.

И тут же раздался крик. Уголком глаза я видел, как кто-то поднялся в полный рост. Веревка взметнулась в воздух и натянулась. Одинокая фигурка начала подъем...

Лленллеуг! Полоумный ирландец не отступился! Под градом стрел он закрепил крюк и полез на стену... Господи, спаси и помилуй, его убьют в тот миг, когда он ступит наверх!

Я ждал, что сейчас его бездыханное тело рухнет на скалы, а значит, прощай надежда быстро овладеть крепостью!

Однако Лленллеуг неведомо как взобрался по отвесной стене и выбрался наверх. Кто-то упал — но не он. Даже в темноте я видел, что это пикт.

Каким-то немыслимым образов все это происходило бесшумно — хотя не дай мне Бог снова услышать такую наполненную тишину! Целая вечность пронеслась между двумя ускоренными ударами сердца.

Лленллеуг исчез за гребнем стены. И...

Ничего!

Кто-то поднялся в темноте рядом со мной. Голос Артура взволнованно зашептал: "К воротам! Быстрей!"

Я по возможности быстрее и тише двинулся вдоль неровной каменной стены. Оттуда не доносилось ни звука — лишь эхо выкриков внизу. Попасть в крепость можно было только с одной стороны — северной — через единственную узкую створку. Я осторожно выглянул из-за восточного угла — стражи вроде нет, добежал до ворот и прижался ухом к массивному дереву. Все было тихо.

Я пригнулся у двери и сделал остальным знак дожидаться поодаль. Прошла вечность, за ней другая... Я уже собирался вернуться к Артуру, когда с другой стороны донесся негромкий скрежет.

Я прижался к шершавому дереву. Скрежет стих. Кто-то тихонько стукнул по воротам раз, другой. Послышались приглушенные проклятья. Это был Лленллеуг — ворота заклинило.

Стараясь ему помочь, я налег что есть силы. Еще один воин подбежал, и мы вместе уперлись в ворота. Они не поддавались.

— Отойди! — послышалось с той стороны.

Тут же в воздухе засвистело, и в дощатую створку ударила стрела.

За ней другая.

Пикты обнаружили ирландца! Наша атака раскрыта.

— Отойдите! — в полный голос крикнул Лленллеуг (таиться уже не было смысла). — Не туда толкаете!

Я отскочил назад, и створка тут же распахнулась. Ворота открывались наружу! Откуда мне было знать?

Я нырнул в узкий проем, прокатился по мостовой и вскочил, держа в руке меч. Воины хлынули за мной. Стрелы жужжали над головами, как растревоженный рой. Одни впивались в дерево, другие попадали в камень и разлетались на жалящие осколки.

Мы всем скопом ворвались в город. Пикты проснулись и теперь оглашали воздух пронзительным боевым воплем, поднимая товарищей.

Внезапно замелькали факелы. Новые и новые пикты выбегали во двор. Их раскрашенные тела извивались в пляшущем свете. Они, вопя, бежали на нас с длинными ножами и двуглавыми топорами вне себя от ярости, что мы сумели проникнуть в крепость.

Я не успел опомниться, как натиск врага снова отбросил нас к воротам.

— Держись! — заорал я. — Держись, кимброги!

Однако мы забили ворота и закрывали путь остальным. Нас зажало между своими и чужими. И здесь бы нам всем конец, если б не...

Факел описал дугу над головой и упал у моих ног. Я нагнулся, но факел уже подхватили. Огненный хвост, стремительно вращаясь, врезался в толпу варваров.

Искры сыпались во все стороны, и тот, на кого обрушивался факел, уже не вставал. Огонь прыгал, как живой: размах, падение, удар, рывок — и вот он уже несется прочь, недосягаемый для ответного удара. Варвары с воплем бросались врассыпную перед страшным призраком-убийцей.

В мелькании света и теней я различил лицо нашего избавителя: то был Лленллеуг, ирландец. Этого лица я не забуду, покуда жив: жуткое в своей ярости, оно само пылало огнем, обезумевшие глаза лезли из орбит, рот кривился, зубы скалились, словно у дикой кошки! То был Лленллеуг в исступлении боя.

— Кимброги! — возопил я и ринулся в бурлящую толпу, еще не успевшую сомкнуться за ирландцем.

Я рубил и колол мечом, не разбирая цели, и узнавал успешный удар по тяжести, которая увлекала клинок вниз. Земля под ногами стала скользкой. В воздухе висел тяжелый запах крови и желчи.

Я не видел Артура.

Я пробивался вперед, не думая, поспевают ли за мной товарищи. Единственной моей мыслью было догнать неистового ирландца. Я рубился что есть мочи, но всякий раз, как поднимал глаза, видел его еще дальше — кружащийся факел, приплясывающий на ветру, словно перекати-поле. Я слышал голос Лленллеуга, перекрывающий шум битвы, призывный, гортанный, словно клекот орла, летящего на добычу: он пел.

— Кимброги! Вперед! — кричал я снова и снова, и на мой крик высоко и звучно отзывался охотничий рог Риса. Воины, ожидавшие под стенами крепости, увидели, что бой начался, и тоже полезли на гору. Сейчас они врывались в ворота, перелезали через стену по веревкам и заранее заготовленным шестам с поперечными перекладинами. Пикты, ополоумев от страха, бессмысленно метались по двору.

Я уже не видел ничего, кроме сплетения вражеских тел. Я рубил направо и налево, словно пробивался через бурелом, не обращая внимания на боль, разбегающуюся от плеча к запястью.

Бил щитом, колол мечом, рубил, яростно обрушиваясь на вопящего врага...

И вдруг все кончилось.

Мы стояли в озаренном багровыми отсветами дворе, кругом грудами лежали мертвые пикты. В воздухе и от наших рук пахло кровью и потрохами. Черная кровь поблескивала в свете встающей луны. Враги были мертвы. Все. Каер затих.

Я поднял глаза и увидел, что трое пытаются скрутить четвертого, и бросился на подмогу, полагая, что наши взяли в плен кого-то из пиктских вождей. Однако это был Лленллеуг. Он еще не вышел из боевого помешательства и не мог остановиться, хотя бой и закончился. Кай и Кадор застали его за тем, что он рубил головы мертвецам и бросал их через стену.

— Ирландец! — крикнул я ему в лицо. — Довольно! Все кончено! Стой!

Он не слышал меня. Думаю, он вообще ничего не слышал. Рассудок его покинул. Я бросился к ближайшей колоде, из которой поят коней, схватил кожаное ведерко и, набрав воды, плеснул Лленллеугу в лицо. Он зафыркал, вытаращил глаза, вскрикнул и рухнул наземь.

— Наверное, он ранен, — выговорил Кай, снимая с него шлем. — Ранен в голову.

— Не вижу крови, — отвечал Кадор, поднося ближе факел, который вырвал у ирландца.

— Не видишь крови? Да он в крови с головы до пят!

— Побудь с ним, пока он не очнется, — сказал я Кадору, — а потом пусть его несут в лагерь. — Каю же велел: — Найди еще факелы и начинай собирать раненых. Я поищу Артура.

Я мог не трудиться отдавать этот приказ: и без того десятки воинов уже несли на себе товарищей. Крепость была настолько мала, что не все наше войско смогло проникнуть во двор. Большая часть оставалась снаружи и лишь теперь вступала в ворота. Эти воины были с факелами; им досталось выносить павших соратников. Артур стоял на стене над городскими воротами и командовал, что кому делать.

Я взобрался к нему по крутым ступеням.

— Мы взяли крепость, о предводитель.

— Хвалю, Бедивер.

У него это прозвучало так, будто я овладел крепостью в одиночку.

Артур продолжал разглядывать озаренный факелами двор. Тени метались, так что казалось, что там все еще бесшумно кипит сражение. Однако растущая груда вражеских тел свидетельствовала об обратном.

— Лленллеуг жив? — спросил предводитель.

— Жив, — отвечал я, чувствуя, как руки и ноги медленно наливаются усталостью. — Жив, и я не различил на нем ни единой царапины. Как? Не знаю. Ты видел?

— Видел.

— Он сумасшедший, — сказал я. — Теперь мне понятно, почему он был первым воином Фергуса. Невозможно одолеть вихрь.

Позже, когда всех бриттов — раненых и мертвых — собрали, а раненых пиктов добили (такова суровая реальность войны, но мы прикончили раненых врагов, потому что уходили на следующий день и позаботиться о них было бы некому; лучше короткий удар, отправляющий через Западное море к Островам Блаженных или куда там они попадают, чем долгая мучительная смерть), мы сожгли тела товарищей в крепости, где те пали, а врагов перебросили в море через южную стену. Гофаннон накормит ими своих рыб.

Мы стояли на стенах Каер Алклида и смотрели, как пламя взвивается в небеса. Слепой Мирддин стоял, простирая руки над погребальным костром, и пел гимн посмертной победе. Кимры завели скорбную песнь, которая начинается вздохом, переходит в рыдания и завершается торжествующим возгласом. Так мы провожали души павших в объятия Господа Иисуса.

Потом мы спустились в лагерь и легли спать. Солнце вставало, превращая черный небесный свод в светящийся алебастр. Заря ласкала взор, мягкая трава так и звала прилечь; я устроился на земле подле палатки Артура. Несмотря на изнеможение, я не мог уснуть и просто лежал, глядя на гаснущие звезды. Через некоторое время ирландец, Лленллеуг, тихо подкрался к шатру. Он не видел, что я бодрствую, поэтому я стал смотреть, что он делает. Ирландец вытащил меч. Предательство?

Рука моя метнулась к кинжалу. Но нет, страх оказался напрасным. Лленллеуг положил меч в головах и вытянулся поперек входа, словно защищая спящего предводителя.

К полудню, поев, мы сняли лагерь и двинулись по заросшей дороге к Малой Стене, которая в этих краях зовется Гвауль, — самому северному из римских укреплений, ныне пребывающему в запустении. Это полуразрушенный, поросший травой земляной вал, дорога тоже еле видна. Однако восточнее начинается хорошая дорога, которая ведет с севера на юг. Дойдя до нее, мы повернули на север к старой крепости Трат Горид.

И вновь я мысленно обращался к насущной загадке: кто ведет против нас войну?

Глава 14

Крепость в Трат Гориде воздвигли в незапамятные времена. Подобно Каер Алклиду на западном побережье и Каер Эдину на восточном, она стояла на огромной скале, прямо над рекой, на пути у возможных захватчиков. Ее, как и Каер Алклид, пикты заняли, чтобы обороняться от нас.

На песке Горида, под стеной, мы закончили переход и, разбив лагерь, взяли крепость в осаду. Почти тут же начали возвращаться лазутчики с известиями о врагах под Каер Эдином: крепость по-прежнему в руках Эктора, в ближайшее время ей ничто не грозит.

Король Кустеннин Калиддонский привез более тревожные вести: в войну вступили новые противники. Юты, фризы и мерции из-за северного моря, скотты и аттакоты из Ирландии; круитни вместе с раскрашенными пиктами, короче, все заклятые враги Римской Британии.

Новый неведомый бретвальда разжег пожар на славу. Благодарение Богу, хоть саксов среди них не было. Каким-то чудом мир на юге держался, не то война была бы проиграна еще до ее начала.

Артур торопился на выручку Эктору в Каер Эдин и потому взял крепость таким же ночным приступом, как и Каер Алклид. Короткий ожесточенный бой закончился нашей победой. Разместив в крепости свой гарнизон, мы двинулись на восток, к Эктору.

Путь наш лежал через селения, где уже побывали варвары. Проходя, они оставляли за собой черный дымящийся след, мучительный струп, кровоточащую рану на земле: жгли посевы, угоняли скот, забирали добро, разрушали все, что не могли унести с собой.

Во рту у нас стоял едкий привкус гари, в глазах — слезы. В каждом селении среди развалин мы находили трупы мужчин, женщин, детей. Варварам мало было предать дома огню и перебить жителей: в каждой деревне оставляли они чудовищные свидетельства бесчеловечия и злобы: растерзанные и выпотрошенные тела, оскопленные, с внутренностями наружу.

Зрелище это повергало нас в ужас. Любой представлял на этом месте себя, или товарища, или родича — убитого и поруганного. Жуткие картины возбуждали смятение и стыд, которые, словно тлетворный запах, расползались среди дружины.

Однако везде, где мы находили такие следы глумления над мертвыми, Артур действовал решительно. Он приказывал завернуть тело в чистый плащ и достойно, с молитвой, похоронить.

Это помогало, но не способно было прогнать совсем наше отчаяние. Подавленные и угнетенные, мы вышли к Каер Эдину. Со слов Кустеннина, мы знали, что там увидим, но при виде полчищ, расположившихся на холмах у каера, в глазах у нас потемнело, сердца похолодели.

— Да, нам не лгали, когда говорили, что весь варварский мир собрался под Каер Эдином, — промолвил Кай. — Как они все сумели обойти наш морской дозор?

Лицо Артура стало твердым, как кремень, глаза потемнели, словно Ир Виддфа в бурю.

— Принюхайтесь, друзья, — произнес он. Мы вдохнули свежий, пропитанный солью воздух. — Не правда ли, пахнет победой?

В бледно-голубом небе клубился черный дым, под стенами крепости кишели неисчислимые орды, во рту стояла горечь.

— По мне, так скорее смертью, Артос, — отвечал я.

— Смерть или победа — одну из двух я вкушу еще до конца дня.

Словно дождавшись этих слов, варварское воинство подняло оглушительный вой.

— Сей звук, столь нам ненавистный, не должен долее оглашать Британию, — заметил Мирддин. Он сидел в седле, спокойно сложив руки на груди. Его золотистые глаза, как всегда, скрывала белая полотняная повязка. — Я видел лицо бретвальды: это лицо бритта, и черты его хорошо известны нам всем.

Эмрис произнес это так, словно обронил замечание о ячменных лепешках.

— И это все? Имя! Назови его нам, мудрец! — воскликнул я.

— Оно вам известно. Я не стану осквернять язык.

— Мудрый Эмрис, — взмолился Кай, — я хотел бы услышать имя того пса, который посмел напасть на моих родичей.

Без толку — Мирддин оставался нем.

Артур, не медля, начал отдавать приказания. Внизу, в узкой долине, враг уже выстраивался в боевые порядки. Я видел, что варвары и впрямь хорошо выбрали место. Пусть они не овладели крепостью, но каменная стена надежно защищала их с тыла, а глубокие расщелины создавали помеху нашим коням.

Тем не менее конница выехала на позицию и построилась в три полка по четыре ряда в каждом. Первый возглавлял я, второй — Кай, третий — Борс. У каждого из нас под началом было по два короля. Артур с Лленллеугом возглавили пехоту: мы знали, что после первой кавалерийской атаки бой придется вести на ногах.

По сигналу Риса мы взяли копья наперевес, выставили щиты и во весь опор понеслись вперед. Грохот копыт отдавался в жилах. Я летел, чувствуя, как вздымаются подо мной мощные конские бока. Рука, плечо, глаз — весь я обратился в острый наконечник копья, рассекающий воздух.

На всем скаку мы врезались в первый ряд и смяли его. На миг мелькнули перекошенные рты, вытаращенные от удивления и страха глаза. Как в других сражениях, я пробивался через плотное людское месиво, в ушах стоял грохот, багровый туман застилал взор. Я разил врагов, насаживая их на острие копья. Когда оно сломалось, в ход пошел меч.

Я рубил сплеча. Я трудился, как землепашец, чью созревшую ниву грозит погубить буря, но еще ни один жнец не собирал столь горького урожая, не срезал столь скверных колосьев.

Мы были львами! Атакующими медведями в бою! Первый же наш натиск, яростный и безжалостный, в четырех местах прорвал варварский строй. Он изогнулся, словно пытаясь втянуть нас в себя и раздавить о скалу Эдин — и, наверное, раздавил бы, ибо врагов было не счесть! — но из-за наших спин стремительно ударил Артур.

Ряды варваров смешались и дрогнули. Я развернул свой полк назад к Артуру, гоня впереди врагов. И тут я увидел его, прямо на пути у себя — череп и кости на палке, штандарт бретвальды. А под ним, в окружении тел охранителей-хускарлов самого бретвальду. И, Господи помилуй, я узнал лицо под стальным шлемом: лицо Цердика ап Морканта.

Цердик!

Желчь прихлынула к горлу, во рту сделалось горько. Свет перед глазами померк от ярости. Я хлестнул коня, надеясь ударить, пока он меня не видит, но телохранители сомкнулись вокруг изверга и увлекли его за собой раньше, чем я успел доскакать. Варвары в беспорядке бежали на юг и запад. Надо полагать, страх окончательно лишил их рассудка, если они бежали прочь от берега, где оставили свои корабли!

Я поскакал прямиком к Артуру.

— Я видел его, Медведь, — крикнул я. — Видел бретвальду!

Он рывком повернулся ко мне.

— Кто это?

— Цердик ап Моркант, — отвечал я. — Он был с англами.

Артур потемнел лицом.

— Этот трус проклянет день своего рождения, — пробормотал он. Потом добавил: — Что ж! Он не подчинился мне в жизни, пусть будет верен в смерти. Так или иначе, придется ему покориться.

— Прикажи трубить преследование! Мы его нагоним, — крикнул я, намереваясь пуститься за Цердиком.

К моему изумлению, Артур только мотнул головой.

— Нет, — сказал он. — Я не полезу в западню. Построй конницу, позаботься о раненых, потом собери вождей. Я подожду вас в каере. Будем держать совет в доме Эктора.

И он поскакал прочь, оставив меня оторопело ловить ртом воздух. В следующий миг Рис подал сигнал строиться, и погоня захлебнулась; всадники начали возвращаться. Как только всем раненым оказали помощь — по счастью, их оказалось немного, битва была короткой, — я собрал военачальников, и мы вместе поскакали в каер. Ворота стояли открытыми, Эктор во дворе беседовал с Артуром.

При нашем появлении они оборвали беседу, и Эктор торопливо вернулся в дом. Предводитель резко повернулся и что-то сказал Лленллеугу. Тот бросился к лошади, вскочил в седло и во весь опор поскакал прочь.

Я спешился и бросил поводья одному из слуг Эктора.

— Что случилось? — спросил я, торопливо подходя к Артуру.

— Здесь саксы.

— Саксы?!

— Так полагает Эктор. Больше он ничего сказать не мог. — Артур взглянул на ворота, в которые как раз въезжал первый из королей. — Зови их в дом. Будем держать совет.

Рассевшись в зале, мы схватили кубки и стали слушать Эктора. Наши худшие опасения сбылись.

— Еще до осады мне пришло известие, что в водах за Трапрайн Ло видели сакские боевые ладьи. Я на десяти кораблях двинулся туда, но никого не увидел.

— Известия были верные? — осведомился Овейн.

— Самые что ни на есть верные.

— И все же сегодня мы саксов не видели. Наверное, они повернули назад, испугавшись твоих кораблей, — предположил Кередиг.

— Мы не видели саксов, потому что они не хотели показываться, — объявил Мирддин Эмрис. — Битвы сегодня не было.

— Не было битвы? — подивился Мальгон. — А, по-моему, была, да еще какая! — Все рассмеялись, и он продолжил: — С кем же мы бились?

— С тенью, — ответствовал Мирддин.

Его странные слова дали мне толчок, и в то же мгновение я различил очертания расставленной нам западни. О да, Цердик все продумал на до мелочей. Давно он пестовал свою хитрость и упражнялся в коварстве. В то мгновение мне все стало ясно: осада Каер Эдина, как и захват Трат Горида с Каер Алклидом, имели единственную цель: отвлечь нас и вымотать, покуда он заманивает нас в ловушку. Настоящая битва приберегалась под конец.

Хитроумный Цердик, искушенный в обмане. Он не пожелал склониться перед Артуром, предал его и собственный народ. Дьявол его побери, он всегда был гнилым.

— С тенью? — Вожди Британии недоуменно переглянулись и разразились обидным смехом.

— Слушайте Премудрого, — вмешался Артур. — Разве вам не приходило в голову, что победы достаются нам слишком легко? Эти первые сражения были лишь для отвода глаз. Если б сегодня мы стали преследовать бегущих, то уже достались бы волкам и воронам.

Вожди громко зароптали, видя в словах Артура лишь слабость и нерешительность. Другие вслух говорили, что он выдумал невесть что. Мол, если здесь саксы, что ж они сами не показались? А мы, повернув назад, лишили себя уже одержанной победы.

Однако Медведь Британии был глух к укорам и обвинениям. Сложив руки на груди, он медленно оглядел недовольных, каждого по очереди. Когда шум стих, он повернулся ко мне.

— Бедивер, скажи им, кто бретвальдой у варваров. Скажи, кого ты видел сегодня под черепом и костями.

— Цердика ап Морканта, — громко произнес я.

Те, кто, подобно Идрису и Маглосу, прежде сражался на стороне Цердика, не желали верить.

— Невозможно! Ты наверняка обознался.

— Я знаю, кого видел. Это лицо я не раз зрел на поле боя.

— Он не стал бы истреблять своих, — упорствовал Идрис. Впрочем, голос его звучал неуверенно.

— Он с самого начала воевал против нас.

Забыли? — выкрикнул я. В душе закипал гнев. — Он не смог одержать верх и переметнулся к врагу. Меня это ничуть не удивляет.

Вот тут-то они призадумались. Господи, ну и тупоголовый же народ! И чего они достигли своими укорами — только осрамились, потому что показали, как низко ставят Артура. Это после всех его свершений!

В зал вошли Борс, Гвальхавад и Кадор, которые до того времени занимались устройством кимброгов. Кустеннин воспользовался передышкой, чтобы сдвинуть совет с мертвой точки.

— Сейчас неважно, Цердик это или кто другой, — объявил он. — Если саксы сидят в засаде, надо решать скорей, как тут быть. Артур — наш предводитель, ему и слово. — И, повернувшись к Артуру, промолвил: — Скажи, предводитель Артур, что нам делать?

Артур встал.

— Пошлем разведчиков узнать, куда делся враг, а узнав...

— Мы и без того знаем! — воскликнул Овейн. — Каждая минута промедления добавляет им сил.

Артур грохнул по столу ладонью, так что зазвенели кубки:

— Молчать!

Короли наконец замолкли. Артур оглядел их всех и продолжил:

— Я не ринусь в бой, покуда не узнаю, что это за местность и кто там нас ждет. Вы своими ушами слышали, что готовится какое-то коварство. Какое, мы не знаем, и потому я намерен проявить осторожность. — Он выпрямился и сложил руки на груди. — Спасибо за доверие, государи мои, я призову вас, когда буду готов.

Так битву не начинают. Обида и рознь в начальствующих способны разложить армию быстрее, чем страх. Впрочем, сейчас этого было не поправить.

Разведчиков выслали. Они вернулись до темноты с известиями о расположении противника. И вести эти пугали. Артур собрал вождей, и разведчики поведали, что видели: варвары прошли на запад вдоль Фиорта до места, где Гвауль упирается в устье реки, и здесь повернули от побережья на юг, в заросшие лесом холмы.

— Это не похоже на паническое бегство, — заметил Артур, выслушав разведчиков. Даже вожди вынуждены были признать, что варвары действовали с необычной предусмотрительностью. — И где они остановились?

— Остановились, — отвечал первый разведчик, — в озерном краю. Я видел два холма, на обоих — старинные укрепления. Сдается мне, кто-то их там давно поджидал.

— Видели вы тех, кто поджидал?

— Они похожи на саксов, предводитель Артур.

Ловушка! Да! Чутье Артура предотвратило роковую ошибку. Я бы, не задумываясь, поскакал в западню.

— Сколько их? — спросил Артур.

Разведчик замялся.

— Не знаю, государь мой.

— Больше десяти тысяч?

— Да, государь мой.

— Больше двадцати?

Снова разведчик ответил не сразу. Я хорошо понимал его затруднения.

— Да, предводитель Артур, больше двадцати тысяч. Полагаю, это Окта с Кольгримом.

Артур отпустил разведчика и повернулся к военачальникам.

— Их поджидали саксы, числом не менее двадцати тысяч, а то и поболее.

— Я знаю этот место, — сказал Эктор. — Два холма, вернее будет сказать, холм с двумя вершинами, и развалины старой крепости. Холм зовется Бадонским.

— Двадцать тысяч! — недоверчиво повторил Мальгон. — Если бы столько варваров сдвинулись с насиженных мест, мы бы услышали.

— Да, если бы наши глаза и уши не были заняты другим, — напомнил я.

Наконец-то вожди поняли всю опасность нашего положения.

— Что делать? — спросил Маглос.

— Собрать еще людей, — промолвил Овейн, и многие согласились. — Послать на юг за подкреплением.

Другие короли предлагали что-то свое.

Артур выслушал всех и вынес решение.

— Мы не можем ждать. Пусть враг не думает, что сумел нагнать на нас страху. Мы ударим быстро и дерзко. Отдайте приказы: завтра мы вступим в бой с Цердиком и его варварами.

Бадонский холм возвышается над лесами: большой, грубый, каменистый двугорбый бугор. Склоны у него крутые, вершина — плоская.

Для неприятеля главное преимущество заключалось в крутизне склонов и двух укреплениях, таких громадных, что в них поместились все тридцать тысяч. Стены этих крепостей, хоть и невысокие, были ело- жены из камня и окружены двойным рвом.

Я сразу понял, за что варвары выбрали это место. Глубокие рвы по окружности холма затрудняли подъем, а усеянные камнями склоны были опасны для конницы. Враг легко мог обрушиться на нас сверху, пока бы мы медленно ползли в гору.

Да, место для битвы было выбрано с умом. Цердик продумал все. При мысли, что все это затеял наш же сородич, в душе моей снова взметнулся огонь. Еще хуже было то, что он подстрекнул саксов нарушить мир.

— Двойная крепость, — сказал я. (Мы с Артуром выехали вперед, чтобы обозреть вражеские укрепления.) — Подобной не сыщешь во всей Британии. Нападем с одной стороны — по нам ударят с другой. Придется делить силы еще до битвы. Что будешь делать?

— Заставлю их мечтать о мире. Долго будут они жалеть, что затея ли войну против меня. — От холодной бесстрастности его голоса у меня мороз пробежал по коже, так непохоже это было на прежнего Артура. Однако чело предводителя было по-прежнему нахмурено, губы сурово сжаты. Он дернул поводья, разворачивая лошадь, и я понял, что решение принято.

— Едем, Бедивер, вернемся к войску.

— Что ты задумал?

— Увидишь! — крикнул через плечо Артур.

Я поспешил за ним, и мы вернулись туда, где в лесу у озера, чуть севернее Бадонского холма, стояла сводная дружина Британии.

Военачальники собрались и с нетерпением ждали, когда вернется Артур. Не успел Артур спешиться, как они бросились к нему и принялись выпытывать, как он намерен повести бой.

— Что ты решил? — спрашивали они. — Будем нападать сразу? Что ты видел? Что делать нам?

Но Артур не отвечал.

— Высокие господа, — сказал он, — пусть завтрашний день сам о себе позаботится. Сегодня мы будем петь и пировать, и пусть возвышенные слова наполнят наши сердца отвагой.

Ответ этот пришелся им не по душе, но другого они не дождались. Артур, словно не слыша ропота, удалился в свою палатку. Чуть позже вернулся Лленллеуг на взмыленном коне и прямиком направился к Артуру. Мирддин присоединился к ним, и все трое довольно долго беседовали.

В сумерках Артур вышел из палатки. Он вымылся и подвязал волосы. Еще он переоделся в новое: алые штаны и белую рубаху, перехваченную широким поясом из золоченой кожи, за спиной развевался алый плащ. На боку висел меч, Каледвэлч.

Костры ярко горели, подле возов готовились дичь и лук. Синий дым распластывался над лагерем, словно колеблемый ветром кров. Не слышалось обычной суеты и шума. Повсюду воины сбивались в кучки: кто-то разговаривал, кто-то чистил оружие, кто-то тихо пел — не боевые песни, но домашние, из тех, что поются у очага. Мысли бойцов уносились к тем, кого они, может быть, уже не увидят. Перед битвой каждый тяжело осознает свою смертность. Это естественно и в какой-то мере даже необходимо.

Артур расхаживал среди бойцов, разговаривал с ними, ободрял их, успокаивал, делясь своей отвагой, словно сокровищем, которым одаривал каждого. Видеть его означало лицезреть подлинное благородство, и все черпали в этом зрелище доблесть и силу духа.

Мы съели нашу простую пищу на берегу. Озеро лежало гладкое, как зеркало, и черное, как чугун. Темный лес подступал к самому берегу, но в воде еще поблескивали последние отблески света. Когда трапеза закончилась, Мирддин вышел вперед с арфой, и мы пели с ним под звездами, и пение было сладко для слуха.

Затем поднялся Артур и кликнул к себе кимброгов.

— Соотечественники! — вскричал он. — Сородичи мои, слушайте. Завтра мы сразимся с врагами, с теми, кто зовет себя детьми Водена. Тысяча лет пройдет, а барды не устанут воспевать эту битву. Наши имена огласят чертоги великих царей, наши свершения будут жить в сердцах еще не родившихся поколений. И вот я спрашиваю, братья мои, чем нас помянут?

Воины в удивлении переглянулись.

Артур заходил вдоль берега. Крохотные волны, поблескивая в свете звезд серебром, тихо плескались у его ног.

— Как и любой из вас, я жажду славы. Но какой славы? Подумайте.

Приглушенный говор пробежал по нашим рядам. Мол, мы никогда не слышали от предводителя таких слов. Что говорит Медведь Британии?

— И все же тысяча лет — большой срок, — продолжал Артур. — За долгое время многое может забыться: кто победил в бою или как потерпел поражение, название места и кто был нашим врагом. Если что-то и останется, то останется одно — какими мы были.

Некоторые одобрительно захлопали себя по ляжкам. Вот, несомненно, слова отважные и доблестные. Однако Артур говорил о другом.

— Прошу вас, братья, задумайтесь сейчас, кто мы такие? — Артур надолго замолчал, дожидаясь, чтобы каждый ответил про себя. Потом перестал ходить, остановился и раскинул руки. — Родичи мои, братья, кто мы такие?

— Бритты! — выкрикнул кто-то.

— Кимры! — вскричал другой.

— Кимброги! — послышалось еще. — Сотоварищи сердца!

— Да! Да! — грянуло отовсюду. — Кимброги!

Артур поднял руки, призывая к молчанию, и, когда оно наступило, молвил:

— О да, мы соотечественники. Но мы — не из этой страны. Подлинное наше отечество — Небесное Царствие, в котором Спаситель Бог ждет всех, кто исповедует Его своим Господом. Слушайте! Завтра мы вступим в бой с варварами. Они будут призывать своего гнусного идола Водена. Но я спрашиваю, братья, кого призовете вы? — Он обвел руками толпу. — Кто услышит ваш вопль в день скорби? Подумайте хорошенько. Ибо, истинно вам говорю, любая слава умрет, если впереди нас не будет идти Христос. Но, если мы призовем Его имя, слава Его покроет нас золотою ризой, и, пусть мы погибнем, дела наши будут помниться тысячу лет и тысячу тысяч после.

Лленллеуг выступил вперед, держа щит предводителя. Артур взял его, развернул к нам и поднял над головой. На белой свежевыкрашенной поверхности был нарисован большой алый крест, символ Христа.

— С этого дня я ношу на себе крест Иисусов, и Господь идет впереди меня в бой. Если Сам Небесный Царь за нас, кто нас одолеет?

Кимброги молчали. За ними толпились те, кто услышал голос Артура и потянулся на него, как на путеводный огонь. Они напирали, стараясь разобрать слова.

Артур водрузил перед собой щит, воздел руку к небу и указал на небо, в котором разгорались первые звездочки.

— Глядите! Пресвятой уже в пути. Он поведет нас, если мы за Ним последуем. Я спрашиваю, братья, кто пойдет за Ним?

Все поднялись, как один человек. Кимброги хлынули вперед, их напором Артура увлекло в озеро. Он стоял теперь по колено в воде, но словно не замечал этого.

— На колени, кимброги, клянитесь в вечной верности Царю Небесному, Который обещал спасти всех, кто исповедует Его своим Владыкой! Он будет вашей крепкой рукой и мудрым советчиком; щитом, что укроет вас, мечом, что вас защитит!

Воины сотнями вставали на колени прямо в мелкой воде. Среди нас было несколько монахов из Майлроса — они укрывались в Каер Эдине от варваров. Они пошли между воинами и, набирая воду в горсть, крестили новообращенных в Братство Веры. Я смотрел в священном восторге, сердце пылало в груди, ибо слова Артура пробудили во мне жажду достичь описанной им Божественной славы.

Я уже был крещеным и не нуждался в новом крещении, однако тоже вошел в воду, чтобы испросить прощение грехов и пойти на бой беспорочным. Многие христиане из числа наших товарищей поступили так же, многие запели хвалебную песнь Подателю щедрот, и сумеречные холмы огласил священный напев.

Глава 15

Мы встали затемно, поели, облачились в доспехи, надели шлемы и прицепили мечи. Мы закинули за спину тяжелые деревянные щиты, прочной кожей обмотали запястья и щиколотки. Мы оседлали коней, выстроились боевым порядком и тихо тронулись через лес к Бадонскому холму.

Еще до рассвета мы собрались под темной громадой Бадона. Над нами высились две крепости. Вражеские часовые заметили наше приближение и подняли тревогу. Через мгновение в уши ворвался пронзительный вой — это пикты, англы, ирландцы, саксы и их союзники разразились боевым кличем.

Артур медленно поднимался по склону. По левую сторону от него ехал Рис, по правую — Лленллеуг. На полпути к крепости начинался крутой подъем. Здесь Артур остановил войско, спешился и один пошел вверх. Отважно ступил он на борт первого рва.

— Цердик! — крикнул он. — Спускайся! Я буду с тобой говорить.

— Говори, бастард Британии! — раздался резкий ответ. — Я тебя слышу.

— Я протягиваю тебе руку с миром, Цердик, — молвил предводитель. — Я готов простить тебя и твоих товарищей, если вы поклянетесь мне в верности.

— Сучье отродье! — завопил Цердик. — Не нужно мне ни твоего прощения, ни помилования. Я клянусь только в твоей смерти. Поднимись сюда, коли не трусишь, и посмотрим, кто перед кем склонится.

— Я предложил мир, а слушаю поношения, — сказал Артур. — И все же я добьюсь мира.

С этим словами он повернулся и пошел назад к своему коню. Снова взобравшись в седло, он подал знак Рису, и тот, подняв рог, протяжным, звучным зовом подал сигнал к битве. Артур вытащил Каледвэлч и потряс им в воздухе. Первые лучи солнца вспыхнули на отточенном лезвии.

— За Бога и Британию! — воскликнул Артур, и клич его эхом прокатился по рядам.

Вновь протрубил рог, и Артур рысью двинулся вперед. Ала устремилась за ним, дальше шагал двойной строй пехотинцев. Кони, все убыстряя рысь, перешли в галоп.

Сводная дружина Британии стремительно взлетела по каменистому склону. Вот и первый ров. Очертя голову вниз, затем вверх, с трудом отыскивая опору для ног, мы бросились вперед. И вот мы уже на другой стороне, и снова крутой подъем. Воздух дрожал от рева саксонских боевых рогов — от такого и мертвый проснется! Грохот барабанов отдавался под ложечкой, холодный ветер бил прямо в лицо.

Но рука моя все так же крепко сжимала древко копья, щит не шелохнулся на спине. Я отпустил поводья, чтобы конь сам выбирал дорогу. Склон был так густо усеян камнями, что я не мог и сражаться, и направлять скакуна. Впереди уже показался борт второго рва. Взгляд направо, налево — со мной ли мои люди — и в ров.

Как и в прошлые битвы, Артур разделил алу на полки, которые поручил своим военачальникам: Каю, Борсу, Гвальхаваду и мне. У каждого из нас было под началом два короля. Артур и Кадор с оставшимися королями возглавили пехоту, которая теперь, как могла, поспешала за нами следом. Даже за грохотом лошадиных копыт ухо различало глухой топот ног.

Второй ров оказался глубже первого, откосы его — круче. Несколько коней споткнулись, роняя всадников, еще несколько не взяли подъем и съехали назад. Однако большая часть преодолела ров и понеслась дальше.

Видя, что рвы нас не задержали, варвары стали прыгать со стены и бежать нам навстречу. Они разбегались под уклон и с разгону врубались в наши ряды.

Многие наши товарищи полегли в этой первой атаке. Крутой каменистый склон и свирепость врага погубили немало добрых людей. Наш натиск был отбит.

На краю верхнего рва я заново выстроил свой полк. Беглый взгляд показал, что у остальных дела не лучше. Наши отступали по всему склону.

По моему сигналу конница вновь устремилась на штурм.

На этот раз мы дождались, когда враги побегут нам навстречу, и в последний миг, сдержав коней, выставили вперед копья, на которые те с размаху и налетели. Простой трюк, но сработал он отменно.

Варвары поняли, что нападать бесполезно, и отступили, оставив на склоне сотни убитых и раненых.

Мы пустились было вдогонку за ними, но лошади не могли взобраться на кручу, оступались и съезжали вниз. Мы вновь повернули назад. Враги преследовали нас, разя в спины. На краю верхнего рва мы встретились с наступающей пехотой.

Я поручил полк Овейну, а сам скорей поскакал к Артуру.

— Плохо дело, — сообщил я. — Мы не можем штурмовать здесь — слишком крутой склон и слишком много врагов.

Артур видел, что я прав.

— Этого я и боялся. Ладно, поберегите коней — они нам еще понадобятся. Будем атаковать пешими. — Он внимательно оглядел нависшую над нами стену и указал пальцем. — Вот это место... видишь?

— Где стена пониже? Да.

— Его и будем штурмовать. За мной!

Я поспешил к полку и передал приказ Артура. Рис протрубил сигнал спешиться, через мгновение мы уже бежали в гору, цепляясь за камни, падали, вскакивали и снова бежали.

Враг увидел, что мы оставили коней, и посчитал это хорошим предзнаменованием. Жуткие боевые вопли зазвучали с удвоенной силой. Варвары, обезумев от жажды крови, выплясывали на стене неистовый боевой танец.

Как только мы приблизились к стене, в нас полетели метательные топоры. Мы выставили вперед щиты и продолжили подъем. Кто-то хватал с земли ненавистные топоры и швырял их во врага. Не один варвар пал от собственного оружия.

Солнце поднималось все выше, спину уже припекало. Кровь жарко колотила в висках, и я жадно вбирал грудью прохладный утренний воздух. Славный денек для битвы, подумал я, и тут же вспомнил, что у Цердика преимущество и в количестве, и в позиции.

Место, которое указал Артур, оказалось единственным слабым с этой стороны. Наш предводитель решил штурмовать восточный склон, где подъем — самый легкий, но и враг, понимая это, заранее надстроил восточную стену. Артур нашел место, где положенная на скорую руку кладка оказалась непрочной и, когда враги начали прыгать со стены, посыпалась.

Мы всем скопом бежали к пролому, обратившись в наконечник копья — копья, нацеленного в самое сердце противника.

И чуть было не преуспели.

Однако варваров было слишком много, склон — чересчур крут. И хотя мы махали мечами, как лесорубы топорами, нам было не пробиться. Пикты, круитни, англы, скотты, саксы, фризы, юты... всех не перечесть. Мы не смогли подобраться к стене.

Мы пробивались на шаг — враг отбрасывал нас на два. На место убитого противника вставали трое других. Неудержимый натиск вражеских полчищ теснил нас со склона. Варвары бежали на нас, размахивая топорами: выкаченные глаза, перекошенные рты, руки болтаются, как плети.

Однако наши воины не впервые сражались с варварами, и их было не напугать. Мы пригнули головы и рубились, как каторжные.

День прошел в сплошном кровавом мареве. Когда солнце начало клониться к закату, я услышал, как Рис трубит отступление, и понял, что мы разбиты. Я собрал свой полк, и мы отошли, неся раненых. По всему склону наши воины бежали вниз, чтобы укрыться в лесу.

Поначалу варвары готовы были устремиться за нами. Ах, если бы они стали нас преследовать — мы бы смяли их конницей. Однако Цердику хватило ума остановить погоню у нижнего рва, и враги снова укрылись в крепости.

Покуда воины лежали под деревьями, приходя в себя, а раненых перевязывали, повара и кравчие принесли мяса, хлеба и разведенного эля для подкрепления сил. Руки и ноги у меня болели, в голове стоял шум. Одежда пропиталась кровью и потом.

На землю спустились тихие и зловещие сумерки. Вороны с громким карканьем покидали свое гнусное пиршество на склоне холма и рассаживались на деревьях вокруг нас. Но еще отвратительнее были доносящиеся из крепости победные вопли. На вершине холма праздновали победу, огни костров дрожали в темнеющем небе.

Все плохо спали в ту ночь, то и дело пробуждаясь от звуков варварского торжества. На заре мы проснулись, позавтракали, взяли оружие и вновь поднялись на холм. Варвары подпустили нас поближе и снова обрушились со склона на наши ряды, размахивая над головой топорами.

Мы кололи их мечами и копьями, били щитами, но многие наши воины пали: ни щит, ни шлем, ни кольчуга не спасали от страшных ударов. Зрелище бойни ужасало, от грохота закладывало уши.

И снова склоны Бадонского холма обагрились кровью отважных.

И вновь, когда солнце перевалило через зенит, Рис подал сигнал отступать, и мы вернулись в лес зализывать раны. Бойцы рухнули на траву и заснули. Кравчие ходили между ними с кувшинами и будили спящих, чтобы те утолили жажду. Лес затих, слышалось лишь гуденье мух да хлопанье птичьих крыльев над головой. Вражеская крепость тоже была тиха.

Подкрепившись и сняв доспехи, вожди Британии сошлись на военный совет.

— Надо взять холм в осаду и послать на юг за подкреплением. — Это предложил Маглос, и после сегодняшнего тяжелого боя многие с ним согласились.

— Если б только мы сумели взять крепость... — начал Кередиг, но другие прервали его насмешками.

— Взять крепость! — завопил Идрис. — А иначе зачем мы здесь? Это невозможно — их слишком много! Согласен с Маглосом: надо окружить крепость и ждать подкрепления.

— Нет, — промолвил Артур, — не получится.

— Почему? — вопросил Идрис. — В Каер Алклиде получилось, в Трат Гориде получилось...

— А здесь не получится, — отрезал Артур.

В голосе его прозвучал металл, но Идрис словно не слышал и продолжал гнуть свое:

— Почему? Потому что ты хочешь непременно показать себя выше Цердика?

— Если ты так думаешь, — рявкнул я, кивая на гору, — так и отправляйся к нему!

Мирддин, который стоял неподалеку, опершись на рябиновый посох, встряхнулся и подошел к нам.

— Холм этот проклят, — тихо проговорил он. (Мы замолчали, чтобы лучше слышать его.) — Здесь произошли великие бедствия. В склонах таится коварство, и всюду подстерегает несчастье.

Мы обернулись на громаду холма. Бегущие тени облаков и впрямь придавали ему пугающий вид, а разбросанные среди камней трупы свидетельствовали о несчастье. Мирддин и без глаз мог различить наши терзания — но что еще он увидел?

— В древние времена на этой горе сражались два войска. Подлое вероломство принесло победу одной из сторон, и земля помнит жуткую гибель добрых бойцов. Страшное преступление доселе тревожит горы. Предательство Цердика вновь пробудило злой дух этого места.

— Скажи нам, Эмрис, — молвил Кустеннин, — дай свой мудрый совет. Что нам делать?

Именно в таких выражениях обращается король к барду. Мирддин не замедлил с ответом:

— Эту битву не выиграть хитростью или силой. Не выиграть одним лишь кровопролитьем. Дух здешних мест победит лишь сила Господня.

Вожди беспомощно переглянулись.

— А нам-то что делать? — вопрошали они.

— Молиться, о вожди Британии. Мы должны воздвигнуть свою крепость, стены которой нельзя ни пробить, ни разрушить. Неприступный каер. Твердыню молитвы.

Многие вожди по маловерию или неразумению кривились, но Артур встал и промолвил:

— Мы сделаем, как ты велишь, Мудрый советник.

Мирддин положил руки ему на плечи.

— Я буду помогать вам по мере сил, — как помогал до сего дня.

Пусть иные фыркают, но отнюдь не пустяк — помощь Верховного барда и Эмриса Британии.

На следующее утро, когда мы облачались для битвы, я увидел, что Мирддин одиноко бредет в гору, медленно тыча перед собой посохом. Он кутался в плащ, потому— что день выдался серый и мглистый, с севера задул пронизывающий ветер.

— Мне пойти за ним? — спросил я, опасаясь, как бы с ним не приключилось беды.

— Погоди. Я пойду, — ответил Артур, направляясь вслед за спотыкающимся Эмрисом.

Я смотрел, как Артур широким шагом поднимается по склону холма. Кай и Борс, заметив его, выбежали ко мне на опушку леса.

— Что он выдумал? — спросил Борс. — Или он считает себя неуязвимым?

— Не знаю, — был мой ответ.

— Я его верну! — объявил Кай.

— Он велел дожидаться здесь. Впрочем, скажи Рису, чтобы готовился трубить наступление. Пусть кимброги будут наготове на случай, если варвары попытаются сделать вылазку.

Лленллеуг, слонявшийся неподалеку, подошел и встал со мной рядом. Он не произнес ни слова, и глаза его неотступно следили за холмом: тем он дал мне понять, что и его сердце тревожится об Артуре.

— Что они там делают? — вслух удивился Борс. — Такое впечатление, что собирают камни.

Истинная правда, так оно и было. Артур, коротко перемолвившись с Мирддином, наклонился и стал складывать горку из камней. Мирддин положил посох и, опустившись на колени, принялся ему помогать.

— Они строят тур. — У Кая от изумления глаза полезли на лоб.

— Нет, не тур, — возразил я. — Стену.

— Чепуха, — перебил Борс, не желая слушать наш спор. — Их обоих того гляди убьют.

Свинцовое небо уже немного просветлело. Солнце поднималось. Артур и Мирддин работали, не таясь. Наверняка враг их уже заметил. Наше войско собралось на опушке леса и смотрело на странное поведение своего предводителя.

— Это надо остановить, — взорвался Борс. — Негоже предводителю Британии громоздить камни.

— И что ты советуешь?

— Останови его!

— Вот ты и останавливай.

Борс втянул живот и выпятил грудь.

— Вот и остановлю.

И с этими словами он направился из леса.

К нам бежал Гвальхавад.

— Что случилось? Что они там делают?

— Строят стену, — отвечал Кай.

Гвальхавад открыл было рот, чтобы захохотать, потом изумленно вытаращил глаза.

— И впрямь строят! — воскликнул он. — Их же убьют!

— Может, и убьют, — произнес я.

— Почему никто их не остановит?

— Борс пошел останавливать, — сообщил Кай.

Гвальхавад смотрел на нас, как на помешанных, изумленно разинув рот. Борс медленно поднимался по склону, обходя поваленные камни.

— Что ж, ему потребуется помощь, — промолвил Гвальхавад и направился вдогонку Борсу, который как раз добрался до того места, где трудились Мирддин и Артур.

Правитель Бенвика указал рукой на вражескую крепость, потом на лес. Артур поднял голову, что-то сказал, и Борс перестал размахивать руками. Предводитель вернулся к работе, Борс остался стоять.

— Только поглядите, — фыркнул Кай. — Остановил один такой.

Гвальхавад добежал до троицы на склоне и тут же принялся укладывать камни.

И тут словно прорвало. По двое, по трое, а потом и целыми десятками наши воины бросились смотреть, что там происходит.

— Да уж, ничего не скажешь, Гвальхавад их переубедил, — заметил Кай. — Что будем делать? Наше войско наступает без нас.

Лленллеуг повернулся ко мне.

— Позор военачальнику отставать от своих воинов.

— Кай, неужто ирландец будет учить нас долгу?

— Ну уж нет! — вскричал Кай. — Будь я пикт! Да пусть лучше с меня сдерут кожу, чем кто-то скажет, будто я пренебрег долгом!

— Храбрец Кай, — сказал я. — Первый в бою и возведении стен!

Мы вместе вышли из леса. Лленллеуг шагал рядом. Признаюсь, я несколько помягче стал относиться к нему. Конечно, он ирландец, никуда не денешься, но все же не такой скот, как его сородичи. Душа у него возвышенная, сердце честное. Тем больше позора таким, как Цердик: варвар оказался благороднее, чем природный бритт!

Мы подошли туда, где трудились Артур и другие.

— Что ты тут делаешь, Медведь? — спросил я.

Артур выпрямился.

— Строю стену.

— Это мы видим, — сказал Кай. — А вот кто нам объяснит, ради чего этот холопский труд?

Предводитель ухватил и поднял над головой камень.

— Мужи Британии! — вскричал он. — Слушайте меня!

Воины сбились в кольцо, чтобы лучше слышать. Алый плащ предводителя хлопал на холодном ветру. На волосах поблескивали мелкие капельки тумана.

— Смотрите на мои руки и отвечайте, что видите?

— Камень! — закричали они. — Мы видим камень!

Артур потряс булыжником в воздухе.

— Нет, скажу я вам, это не камень. Это нечто крепче и долговечнее камня: это молитва! Я вам скажу, — продолжал Артур, — это молитва о спасении Британии. Оглянитесь, братья, ими усеян весь склон.

Мы оглядели неровные скалистые склоны Бадонского холма — они были покрыты камнями. Как будто мы не знали этого прежде!

— Вы спросили, что я делаю. Скажу вам: собираю молитвы и строю из них стену. Возвожу крепость, чтобы окружить врага. Мудрый Эмрис объявил, что нам надо воздвигнуть крепость со стенами, которые нельзя будет разрушить или пробить, — неприступный каер. Соотечественники, его я и возвожу. Когда я закончу, ни один варвар не скроется.

С этими словами Артур нагнулся и водрузил камень на груду. Воины смотрели на него, как на умалишенного. Ветер пробежал по толпе, нашептывая в ухо злые слова. В напряженной тишине угадывалась общая мысль: наш предводитель лишился рассудка!

И тут Кай перебросил через плечо плащ, нагнулся, поднатужившись, поднял огромную глыбу и, скалясь от напряжения, опустил в общую кучу.

— Вот! — громко объявил он. — Будь камни молитвами, я спел бы псалом!

Все расхохотались, и внезапно груда стала расти — это мы нагнулись и принялись громоздить новые камни на заложенное Артуром основание.

Вожди Британии поначалу брезгали марать руки, но, увидев, с каким жаром трудятся их воины и как рьяно взялись за дело кимброги, поснимали плащи и принялись направлять работу. Да, это была победа: смотреть, как они — Эннион и Кустеннин, Мальгон и Маглос, Овейн, Кередиг и Идрис — дружно выкрикивают приказы и подзадоривают своих людей.

Мы — народ певучий, с песней любое дело быстрее спорится. Как только закипела работа, зазвучали и песни. Поначалу — духовные, потом — простые, хорошо знакомые, домашние, в которых, я убежден, ничуть не меньше святости. Стена росла, и каждый ложившийся в нее камень становился теплой молитвой.

С вершины холма смотрели на наш странный труд варвары. Сперва они не знали, что и думать, когда же стена начала вытягиваться вдоль склона, разразились криками и насмешками. По мере того как стена росла, насмешки переходили в яростные вопли. В нас полетели стрелы и камни, но мы были далеко, и они падали на излете. Варвары бесились, но оставались под защитой стен.

Два человека, работая в полную силу, могут за день выстроить стену длиною в двадцать шагов и высотой по грудь. Насколько же больше выстроят шесть тысяч? Святые и ангелы, я скажу вам, стена словно росла сама собою — так быстро она поднималась!

Смотрите: руки, тысячи рук хватают, поднимают, укладывают камни один на другой. Спины сгибаются, мышцы напряжены, легкие вбирают воздух, щеки раздуваются от усилий, пот бежит по щекам. Колени и ладони в мозолях, пальцы сбиты в кровь. Ветер раздувает плащи, качает траву, гонит дождь и туман.

Сумерки упали резко, и сразу стемнело. Во мгле над нами клочьями неслись облака, на западе догорал золотистый свет. В его последних лучах мы водрузили на стену последний камень и отошли взглянуть на дело своих рук. А посмотреть стоило: высокий, по шею, вал вился по склону, обнимая кольцом весь холм.

При виде его враги взвыли. Из крепости неслись проклятия, брань, вопли. Варвары поняли, что заперты внутри стены, и воззвали о защите к одноглазому Водену, однако ветер подхватывал слова и бросал им обратно в лицо. Вал Артура охватил Бадонский холм и словно говорил врагу: вам отсюда не выбраться. Здесь вы все поляжете и ваши кости останутся навек никем не оплаканы.

У меня болели руки, плечи и спина. Содранные ладони саднило. Однако я смотрел на дивную стену и не замечал своих мелких страданий. То была не просто стена — то была явленная вера. Я глядел на нее и чувствовал себя неодолимым.

Варвары увидели стену и пали духом. Они поняли, что Артур отрезал себе путь к отступлению, а значит, вполне уверен в своей победе. Этой стеной Артур сказал им: ваша судьба предрешена, вы погибли. Протяжный вой, летящий в вечерний сумрак, стал их погребальной песней. И тут, хотя день был уже на исходе, они совершили вылазку.

Мне не узнать, чего они столько дожидались. Может, их сдержала Божья рука или устрашила наша Стена молитв. Так или иначе, внезапно они всем скопом высыпали из крепости и ринулись на нас с горы. Рис протрубил тревогу, мы схватили оружие, развернулись, составили строй и бегом устремились им навстречу. Грохот столкновения потряс гору до самых недр.

Ночью сражаться трудно, да и как-то чудно. Враг — безликое пятно с руками и ногами, но без отдельных черт. Ты словно бьешься с тенью или перенесся в Иной Мир и участвуешь в одной из тех сеч, о которых поют барды, когда невидимые полчища бесконечно рубятся на сумеречной равнине. Все кажется странным и неестественным.

Мы сражались, хотя изнеможение сырым плащом давило на плечи. Мы сражались, зная, что весь наш труд пойдет прахом, если мы не преодолеем усталость и допустим врага до стены. И впрямь, казалось, варварам важнее добраться до вала, чем сломить нас. Возможно, они стремились вырваться и убежать. А может, Стена Артура стала для них чем-то, что невозможно стерпеть, что пугало их больше поражения или смерти.

Сумрак окутал гору. Ветер выл, начался дождь. Варварское воинство теснило нас вниз. Не страшась ни опасности, ни смерти, все новые и новые враги валили тучей, возникая из бурной мглы с зажженными факелами в руках. Они напирали, прижимая нас к той самой стене, которую мы воздвигли.

Звучно и чисто протрубил охотничий рог Артура; это Рис подал сигнал к сбору. Я оглянулся на звук и увидел Артура: его щит луною белел в ночи, Каледвэлч блистал, описывая одну смертоносную дугу за другой, темно-алый плащ струился на ветру, жилистые плечи были напряжены, и весь он устремлен в самую круговерть... Артур!

Лица я различить не мог, но не сомневался, что это он. Не знаю никого, кто сражался бы, как Артур. Эта точно отмеренная ярость, это смертоносное изящество, эта страшная четкость движений, скупая и безупречная, и одно, перетекая в другое, сливается в ослепительный гимн создавшей его Руке.

Мне пришло в голову, что вот ради этого Артур родился, ради этого в него вдохнули жизнь. Чтобы он был здесь, сейчас, чтобы именно так возглавил вот эту битву. Артур сотворен и призван ради этой самой минуты. Он услышал свое призвание и покорился. Теперь ему нет преград.

Мне хотелось быть рядом с ним, вручить ему жизнь и меч как залог верности, но, когда я пробился к нему, он был уже в другом месте.

Видел я и Лленллеуга. Он схватил саксонский факел и снова превратился в стремительно летящую головню: с мечом в одной руке и светочем в другой он приплясывал, охваченный неистовством боя. Враги падали перед ним, справа и слева, рассыпаясь, словно искры, летящие от его факела.

Из мрака передо мной возникали лица: разрисованные пикты и круитни, рыжеволосые саксы и темноголовые англы, то бледные, то багровые от ярости, и все они кровожадно кривились и гримасничали.

Горячая кровь бежала по жилам, гудела в ушах, стучала в виски. В боку кололо, легкие разрывались. Но я разил и разил, снова, снова и снова, меч вздымался и падал в смертельном ритме, падал, словно праведный суд с ночных небес, словно рок на головы неразумных.

С каждым ударом у меня прибывало сил, как у древнего героя Гвина, становившегося сильнее к концу дня. Боль уходила из мышц, смывалась дождем, промочившим меня до нитки. Руки, сжимавшие щит и меч, уже не казались деревянными. В голове прояснилось. Зрение стало четче. Внутри закипала жизнь, сияние битвы, которое прогоняет прочь все остальное.

Мои люди не отставали: плечо к плечу мы рубили врагов. Что может быть лучше, чем чувствовать рядом с собой верных храбрецов! Сердце мое пело. Мы трудились в бою, как трудились на постройке стены, отвечая ударом на удар и выпадом на выпад. Дух бойцов крепнул вместе с моим. Нас уже не теснили. Мы как-то остановили натиск врага и продолжали его сдерживать.

В темноте слышался вой варваров, вопли берсерков и страшные раскаты саксонских боевых рогов, но мы не сдавались. Враги обратились в море, сердито бьющее о нас, как о подножие Лестницы Великана. Подобно морю, они набегали на камень и прокатывались по нему, захлестывая нас с головой, но стоило волне схлынуть, как становилось видно: камень стоит, как стоял.

Лютая ночь, лютая сеча! Оглушенные ветром и громом битвы, мы удерживали вражеское полчище, и с мечей наших струилась кровь. Я убивал каждым ударом, каждый взмах меча уносил жизнь. Рука моя взмывала и падала с молниеносной четкостью, и каждый раз чья-то душа отправлялась в черное царство смерти.

Враги падали, все вокруг стало на удивление отчетливым.

Я бушевал, но был холоден, как стальной клинок. Господи, помилуй! Я забивал врага, как скот!

Я отнимал жизнь, но не испытывал ненависти. Я убивал, но даже когда они падали наземь, во мне не было злобы. В душе не осталось ожесточения.

Заря сдернула покров тьмы, и мы увидели дело своих рук. Вовек не забуду этого зрелища: белые мертвецы в сером утреннем свете... тысячи, десятки тысяч... рассыпанные на склоне, словно камни... безжизненные, исковерканные тела, мертвые глаза смотрят на белое солнце, встающее в белом небе, и черные пятна кружащих, кружащих ворон...

Наверху — крики соколов. Внизу — обагренная земля. Вокруг — смрад смерти.

Мы победили. Мы взяли верх, но в то мрачное утро глаза почти не различали победителей и побежденных. Мы тяжело опирались на мечи или копья и не могли шевельнуться от усталости. •

Любой сторонний наблюдатель посчитал бы нас мертвыми. Мы были живы, но способны были лишь дышать и моргать опухшими красными глазами.

Я сидел спиной к камню, не в силах разжать пальцы и выпустить рукоять меча. Рядом лежал побитый, весь во вмятинах, щит.

— Бедивер! — позвал знакомый голос.

Я поднял глаза, увидел, что ко мне идет Артур, и попытался встать.

Серый от усталости, с иссеченными руками, в изодранном, залитом кровью плаще предводитель Британии поднял меня на ноги и еда- вил в медвежьих объятиях.

— Я искал тебя, — шепнул он. — Не чаял найти живым.

— Я сам сомневаюсь, что жив, — был мой ответ.

— Уж если все варвары мира не сумели тебя убить, так тебя теперь ничто не возьмет, — отвечал он.

— Что Кай? Борс? Кадор?

— Живы.

Я тряхнул головой, и взгляд мой снова упал на усеянное трупами поле. По мертвецам враскачку расхаживали вороны. Желудок свело, я согнулся пополам, меня стошнило желчью. Артур спокойно стоял рядом, держа руку на моей спине. Когда приступ прошел, он поднял меня и повел, придерживая за плечи.

— Сколько нас осталось? — спросил я, страшась услышать ответ. Но я должен был знать.

— Больше, чем ты думаешь.

— Сколько же?

— Два полка — почти.

— Короли?

— Маглос и Кередиг мертвы. Эннион смертельно ранен. Кустеннин мертв.

— Мирддин?

— Жив-здоров. Знаешь, когда началась битва, он поднялся на стену и всю ночь простоял, держа над нами поднятый посох. Все время сражения он молился о нашей победе.

— Что с Гвальхавадом? В начале боя он был рядом со мной, но в сумятице я потерял его из виду.

— Даже не ранен. Они с Лленллеугом ищут среди убитых.

В тот миг я не понял, что это значит.

Мы немного прошли под гору, и я увидел других: они тоже брели, медленно, тихо ступая среди убитых. Когда мы подходили к стене, сзади, чуть выше по склону, раздался крик: Гвальхавад и Лленллеуг нашли, что искали.

Мы повернулись и пошли к ним. Я увидел тело, лежащее поверх штандарта из черепов и костей. Так вот что они нашли!

Артур носком сапога перевернул тело. Цердик пустыми глазами уставился в пустое небо. На шее зияла черная рана, правая рука была отрублена выше локтя. Черты застыли в привычном выражении дерзкой усмешки, которую я так часто у него видел, будто сама смерть — оскорбление его достоинству, унижение его гордости.

Его окружали телохранители-саксы. Все они погибли почти разом, неизвестно, в начале или в конце битвы: никто не видел их смерти. Однако Цердик был мертв, и с ним — его вероломство.

— Что с ним делать? — спросил Гвальхавад.

— Оставить здесь, — отвечал Артур.

— Он бритт, — настаивал Гвальхавад.

— Он выбрал себе место для могилы, когда пошел на меня войной. Никто его не неволил, он сам все решил. Пусть же лежит со своими соплеменниками-варварами.

Наши люди уже уносили тела павших товарищей, чтобы предать их огню. Тела варваров в назидание будущим врагам оставили лежать без погребения. Так повелел Артур, так мы исполнили.

Солнце клонилось к закату, и наши тени протянулись по Бадонскому холму, когда пламя коснулось бревен, на которых лежали тела наших товарищей. Монахи из аббатства Майлрос с ивовыми ветвями в руках под пение псалмов медленно проходили вокруг погребального костра.

Мирддин шел с ними, держа перед собой колючую ветвь шиповника. Как объяснил Эмрис, шиповник иначе зовется лесным чародеем, в друидическом знании он символизирует честь, в христианском представлении — мир. Мир и честь. Павшие храбрецы заслужили и то и другое.

Угли слабо мерцали в золе, и сумерки уже окрасили небо, когда мы наконец спустились с Бадонского холма. Далеко мы не ушли, были слишком усталыми, да и телеги дотемна не успели проделать большой путь. Однако Артур не хотел оставаться еще на одну ночь рядом

с горой, поэтому мы вернулись через лес к озеру, где крестили товарищей и совершали омовение перед битвой.

У его безмятежных вод мы разбили лагерь и заснули под мирным небом в Области Летних Звезд.

Книга III. АНЕЙРИH

Глава 1

В дни войны язычники глядели из-за бурного моря на зеленый изобильный остров и возжелали богатств Британии. Они вспенивали веслами водный простор, торопясь покинуть свой скудный берег и разорить наш. Брани и битвам, насилию и ненависти, горю и грабежам, разбою и разрушениям, смерти, страданиям и скорби не было конца.

Позор вождям Британии, они оказались не лучше язычников! Множество князьков правили этой страной и вели нескончаемые междоусобные войны, разорявшие нашу землю, — доколе не явился Артур.

Потешайтесь, коли хотите! Смейтесь надо мною, ехидны! Но Царство Лета воздвиглось на камне святого Христова имени.

Мне ли не знать истины? Бард ли забудет свою повесть? Да, я был бардом. Был и воином. Я — человек ученый. Имя мое — Анейрин ап Кау, хотя теперь меня знают под именем, которое я сам себе выбрал.

Я явился на свет в год битвы при Бадоне и могу сказать, что благословлен от рождения, ибо начал жизнь в ту счастливую пору, когда войны прекратились и на земле преизобиловал мир.

Бадон... На любом языке это слово звучит торжеством. На вершине Бадона в сражении, которое барды почитают величайшим из Трех Великих Битв Инис Придеина, был положен конец кровопролитной распре. И, скажу я вам, не минуло и дня с победы, как Артур пришел в разрушенную Майлросскую церковь и возблагодарил Всевышнего Отца за избавление от врагов.

Артур, Верховный король всей Британии, Пендрагон Регеда, Калиддона, Гвинедда, Диведа и Семи Благодатных Островов, император Альбы и Ллогрии, Медведь Британии, Артур Дважды Венчанный, которого славит неумолчный хор.

Не многие живущие понимают, как это важно, что Артур короновался дважды. Первый раз — на холме у северной столицы, Каер Эдина, второй раз — на юге, в Лондоне. Обе коронации совершались перед лицом Божиим должным образом и с подобающим благочестием. Но один обряд отличался от другого, как золото отличается от зерна.

Зачем дважды венчаться на царство? Простая необходимость. "Я буду королем всех или никого, — объявил Артур. — Слишком долго юг и север стояли порознь. Во мне они соединены". В подтверждение этих слов он короновался и там и там, дабы ни одна область впредь не могла хвалиться своим превосходством.

Такой коронации, как в Каер Эдине, пожелал бы любой владыка. А вот коронация в Лондоне едва не вызвала беспорядки. Увы, это было лишь провозвестие грядущих бед! Артур, Король Лета, купивший мир в Британии ценою своего труда, пота и крови, сам не знал ни одного мирного дня.

Слушайте же хорошенько, тугоухие. Обретите истину, неразумные. Вот повесть, достойная, чтоб ее повторяли, правдивое сказание, Песнь о Летнем Владыке. Внемлите и запоминайте! Вот как все это было...

По возвращении из долины Твида, с горы Бадон, Артур и уцелевшие кимброги поскакали в Каер Эдин. Лето было в самом разгаре, с пышной зеленью, синевой небес и спокойствием на море. Черный дым войны рассеялся, и теперь на Британию изливался лишь чистый свет Божества.

Разумеется, победители осознали это не сразу. Утомленные воины понимали одно: война на этот год завершилась. Им было невдомек, что они одержали под началом Артура величайшую из побед, победу для всего мира. Они знали лишь, что этим летом сражений больше не будет.

Эктор закатил победителям пир. Три дня и три ночи они вкушали первые плоды мира. Но уже тогда Артур явил свой великий дух. В присутствии верных кимброгов Господь показал Артуру Свое благоволение, и все вокруг премного дивились.

Воины на плечах вынесли Артура из крепости и подняли на вершину скалы, которая теперь носит его имя. Здесь его усадили на природный каменный трон, и уцелевшие дружинники проходили перед ним, вручая ему свою жизнь. Короли Британии, бывшие с ним в походе, вынимали из ножен мечи и складывали к его ногам; они простирались ниц, и Артур возлагал им на шею стопу, принимая над ними власть.

Кимброги тоже шли с копьями и клали их на землю перед Артуром. Они становились на колени, касались рукой его ног и клялись ему жизнью. И так они стали его подданными, а он — их владыкой.

Мирддин Эмрис поднял над ним рябиновый посох и провозгласил Артура Верховным королем. А после изрек священные слова:

— Честь и поклонение Верховному Царю Небесному, даровавшему нам Пендрагона! Перед лицом святых и ангелов ныне Артур ап Аврелий становится королем над всеми бриттами. Преклоните колена, о соплеменники! Прострите руки и клянитесь клятвою верности своему королю и земному владыке — как клянетесь жизнью и честью Отцу и Создателю всего.

Затем Мирддин дал знак Дифригу, епископу Майлроса, выйти вперед. Тот приблизился к Артуру с золотой гривной в руках и возгласил:

— Исповедай перед своим народом, какому богу будешь служить.

— Я буду служить Иисусу, называемому Христом. Буду служить Богу Отцу. Буду служить Безымянному, называемому Святым Духом. Буду служить Святой Троице.

— Будешь ли ты блюсти справедливость, хранить праведность и любить милосердие?

— Призываю Иисуса в свидетели, что буду блюсти справедливость, хранить праведность и любить милосердие.

— Будешь ли ты править этой страной в истинной вере Христовой, покуда жив?

— Сколько станет сил, покуда дышу, я буду править этой страной в истинной вере Христовой!

— Тогда, властью Трех в Одном, короную тебя, Артур ап Аврелий. Здрав будь, Артур, Защитник Британии!

И все собравшиеся на горе Агнед возгласили:

— Здрав будь, Артур, Защитник и Пендрагон Британии!

И при всеобщем громогласном одобрении Мирддин надел ему на шею королевскую гривну. Тогда Артур пошел между собравшимися, одаривая кимброгов, королей и воинов, которые служили ему в бою. Он оделял их золотыми и серебряными пряжками, кинжалами и кольцами с драгоценными каменьями. Такое совершали при восшествии на престол и другие вожди, но Артур превзошел всех.

Он объявил, что восстановит церковь в Аберкурниге, сожженную пиктами, а также обитель Майлрос. На это он дал средства из военной добычи. Еще он заложил церковь возле Майлроса, у горы Бадон, чтоб там пели псалмы и священные песнопения и молились за Британию ежечасно, покуда Господь Иисус Христос не явится во славе забрать Своих овец в рай.

Затем Артур объехал соседние селения, где жили женщины, чьих мужей перебили варвары. Их он оделил по потребностям: кого золотом и серебром, кого скотиной, и поручил своим наместникам заботиться о вдовах, дабы их дети росли, не ведая тягот.

Возвратясь в Каер Эдин, Артур и его приближенные сели за трапезу. И здесь-то, во время всеобщего веселья, Мирддин Эмрис поднялся перед всеми и воскликнул:

— Пендрагон Британии, да переживет твоя слава твое имя, которое сохранится навеки! Господь свидетель, ты по праву наслаждаешься плодами своих рук. Однако я был бы дурным и ленивым советчиком, если бы не сказал, что на юге еще не слышали о Бадоне и ничего не знают о твоем восшествии на престол.

— Погоди! Я только сегодня надел свою гривну, — рассмеялся Артур. — Скоро весть дойдет и до них.

— Но мне говорили, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — отвечал Мирддин, и все захлопали по столу и одобрительно закричали.

— Верно, — согласился Артур. — К чему ты клонишь?

— Счастливы северяне, ибо они сражались бок о бок с тобой и видели твое торжество. Южане услышат лишь пустые слова, которые не тронут их сердце.

— Увы, я не властен это изменить. Короноваться можно лишь раз.

— А вот здесь ты ошибаешься, о король. Теперь ты Пендрагон Британии — как ты прикажешь, так и будет.

— Но я уже принял королевский венец, — добродушно посетовал Артур. — Зачем мне еще коронация?

— Зачем тебе два глаза, если один достаточно зорок? Зачем две руки, если одна достаточно крепко сжимает меч? Зачем две ноги, если и одна бежит достаточно быстро? Зачем тебе два уха, если...

— Ясно! Я понял.

— Но этого недовольно, — ответил премудрый Эмрис. — Про то я и говорю.

— Тогда скажи, что мне сделать, чтобы ты унялся, и я обещаю исполнить это немедля.

И тут все вожди громко рассмеялись и восхвалили Артура и его Мудрого советника. Когда все угомонились, Мирддин изложил свой замысел:

— Призови властителей юга явиться к тебе в Лондон и присутствовать на твоей коронации. Тогда они поверят в тебя и покорятся с охотой.

Сказано — сделано. Пир продолжался всю ночь, а на утро следующего дня они встали, оседлали коней, поскакали в гавань Муир Гвидан и в тот же день отплыли. Быстрые ладьи были разосланы в прибрежные селения — сообщить, что Артур зовет королей в Лондон.

В положенный срок Артур подплыл к Лондону, называемому Каер Лундейн, и приказал бросить якоря на Темзе. Сойдя на берег, он собрал кимброгов, двинулся к городу и смело приступил к воротам.

Как предвидел Мудрый Эмрис, жители Каер Лундейна не очень почитали Артура. Они ничего не слыхали о великой битве у горы Бадон. Кроме того, они не желали знать о северных усобицах, почитая незначительным все, происходящее вне городских стен. Слепота и скудоумие! Но то и были людишки глупые и несмысленные.

Элла же и правители Саксонского берега, не принимавшие участия в Бадонском мятеже, знали, что Артур — их законный король. По призыву Артура они собрали хускарлов вместе с женами и детьми и тут же явились на его зов, посрамив тем бриттов.

Впрочем, толпа в Каер Лундейне, как и любая толпа, обожала зрелища. Люди высыпали в узкие улочки и на кровли древнего города, чтобы хоть одним глазком увидать высокого юношу, перед которым ехали его вассалы.

— Кто это? — спрашивали друг друга горожане.

— Пикт с севера, — отвечали одни. — Гляньте на его наряд!

— Нет, сакс, — отвечали другие. — Волосы соломенные и заплетены в косы.

— Он же на коне! — восклицали третьи. — Уж конечно, это тот самый Артур, о котором в последнее время столько толкуют.

На это им возражали:

— Больно он молод. Скорее сын или племянник того прославленного воителя.

И дальше в том же духе. Горожане не могли прийти к согласию, кто это въезжает в их город с дружиной и приближенными, но все понимали: второго такого они не видели и никогда не увидят.

Однако не всем смотревшим незнакомец пришелся по душе. Какое там! Они давно позабыли стройного юношу, который семь лет назад вынул из камня меч. Забыли Совет королей, вражду, охватившую всю Британию и длительное безвластие.

Они забыли и потому негодовали на то, что видели. Он что, воображает себя Максеном Вледигом, который въезжает в Рим? Он мнит себя императором?

Кто он? Артур? Что за имя такое? Говорят, он разбил варваров. Как разбил? Вон саксы разгуливают по Лондону средь бела дня! Только гляньте на него! Ишь, задрал нос! Дерзкий мужлан! Нас этими северными выходками не проймешь.

Это и многое другое шептали вслед Артуру, говорили и кое-что похуже. Артур слышал ропот толпы, но, хотя обидные слова жалили, как крапива, не сворачивал со своего пути.

— Вижу, я не внушаю им любви, — молвил он ехавшему рядом Бедиверу.

— Скажу по правде, Медведь, они тоже мне любви не внушают, — отвечал Бедивер. — Бери корону, и едем прочь из этого гнусного места.

Кай совсем распалился.

— Они что, думают, их хваленые стены долго простояли бы, если б не ты, Артос? Отдать их на разграбление пиктам, и дело с концом.

— Я приехал сюда, чтобы короноваться там же, где мой отец. Мы уедем, как только я все исполню.

Артура принял правитель Каер Лундейна, жирный боров по имени Павел. В глазах Павла все дальше портика дворца было одной отсталой деревней. Однако он не достиг бы высот власти, не изощрившись в лицемерии, и потому встречал Артура с множеством улыбок, приветственно подняв правую руку, а левой сжимая за спиной кинжал.

Прежде чем разделаться с Артуром, Павел хотел понять, откуда дует ветер. Северный военачальник — зрелище в Каер Лундейне не частое. Кто-то говорит "Dux Britanniarum" — очень звучно, очень по-римски. Да, бывали и прежде короли, некоторых даже признавали официально. Пендрагон? Как мило, как необычно. В этом есть свое сельское очарование.

Бедивера не обманула преувеличенная любезность правителя.

— Это настоящий змей, не верь ни одному его слову, — шепнул он Артуру. — Я бы на твоем месте и вина у него не пил.

— Придя сюда, мы уважили закон, — молвил Артур свите, — и ничего более.

— Какой закон? — полюбопытствовал Кай.

— Закон, который установил великий Цезарь, когда впервые вступил на наш берег.

— И в чем он состоит? — спросил Бедивер.

— Правитель, который хочет владеть Британией, должен прежде покорить Лондон.

— В жизни не слыхал про такой закон, — фыркнул Кадор. — За что этой помойной куче такая честь?

— Она воняет мочой и отбросами, — скривился Гвальхавад. — Как я посмотрю, жители Каер Лундейна сродни варварам.

Артур выслушивал их жалобы и вновь терпеливо объяснял:

— Мы не пробудем здесь и одной лишней минуты. Как только я исполню то, за чем приехал, мы тронемся в Каер Мелин.

Отужинав с правителем, Артур и его приближенные покинули дворец и поехали в церковь — в ту самую, возле которой Артур множество раз вытаскивал меч из камня. Теперь этот камень венчал собой центральную арку, и сотни людей, сами о том не подозревая, проходили под ней изо дня в день. Для них это был обычный камень в самой обычной арке.

Вот так же многие восприняли Царство Лета. Благость его не выставляла себя напоказ, не сияла позолотой и потому была не в чести. Прохожим было невдомек, что лишь благодаря ей свод еще не рухнул на их глупые головы. И они проходили, оставаясь в неведении.

У церкви, которую уже взяли в кольцо кимброги, Артура встречали епископ Уфлойс и тощий архиепископ Урбан. Оба искренне обрадовались предводителю. От монахов, которые были среди кимброгов, они узнали, как достойно Артур воевал и как щедро жертвовал на восстановление разрушенных храмов. Так что оба клирика приняли Артура с радушием и, как водится, благословили.

Подобно Аврелию, Артур презрел дворец правителя и прилепился к церкви. Здесь он и обитал, покуда шли приготовления к коронации.

Великий Эмрис уже отдал необходимые распоряжения. Он послал в Дивед за добрым епископом Тейло, благочестивым Дубрицием и его молодым сподвижником Иллтидом. Делалось это не в обиду Урбану, просто честолюбивый епископ слишком замарал себя борьбой за мирскую власть и уже не мог всем сердцем служить Богу.

Мирддин Эмрис мудро отстранил Урбана, сказав:

— Артур пришел с северо-запада и там будет держать двор, так пусть его коронуют те, кто будет служить с ним рядом.

Урбан, может, и обиделся, но возражать не стал. Он даже обрадовался, что не будет прилюдно восхвалять Артура. Кто знает, как обернутся дела? Если Артур покажет себя дурным королем, Урбан будет вроде как ни при чем. Облегчение боролось в нем с задетой гордостью — и победило.

— Да, Мирддин Эмрис, ты прав, — учтиво промолвил архиепископ. — Доверяю это дело тебе и Господу.

Истинная правда, Урбан не мог бы поступить лучше.

Тем временем в город съезжались короли, придворные, военачальники и знать. Иные сражались бок о бок с Артуром и уже признали его королем, другие посылали ему подать и готовы были склониться перед его властью, третьи впервые о нем слышали и с недоумением восприняли его зов. Тем не менее они явились, ведь предстояла коронация нового Верховного короля, которую никто пропустить не хотел.

Ехали из Ллогрии, Бернейха, Регеда, Гвинедда, Диведа, Мона, Дерея и Далриада. С Саксонского берега прибыл Элла, ставший теперь бретвальдой, с хускарлами и родичами: Цинриком, Циссой и Цименом.

Явились и другие: Бан и Борс Бенвикские из-за моря, Кадор Корнубийский, Самсон, епископ Эборакский и настоятель его монастыря, Карадок из Карфана, а с ними множество иноков и священников; Меуриг, правитель Диведа и Силурии, Ульфила Добунский, Брастиас Белгский, Идрис Бригантский, Куномор Калиддонский, Фергус, король Ирландии, и многие другие — каждый с множеством приближенных.

Дарам не было конца. Каждый стремился превзойти других щедростью. Золото и серебро блистало в гривнах и браслетах, пряжках, чашах и всяческого рода украшениях. Были здесь самоцветные каменья и драгоценные жемчужины, филигранные булавки и сандаловые шкатулки, украшенные резными фигурками причудливых зверей, копья, луки и стрелы во множестве, охотничьи псы, щиты, обтянутые раскрашенной кожей и обитые медью, бочонки с золотистой брагой и элем, зерно и кожа, масло, соль, мед, а также быки, свиньи, бараны и птица. Короче, все что только возможно.

Вторая коронация Артура повторяла коронацию Аврелия, насколько этого мог добиться Мудрый Эмрис. Он даже научил клириков словам, которые те должны сказать. Обряд совершился в церкви, на глазах у знатных людей страны, кимброгов и стольких самозванных городских начальников, сколько мог вместить храм.

Что они увидели — всем известно. Рассказ об этом торжестве обошел всю страну из конца в конец и достиг даже Иерусалима и Рима.

На заре чудеснейшего дня в самый разгар лета Артур вступил в церковь. Справа и слева от него шагали Бедивер и Кай, впереди медленно шествовал Мирддин. Достославный Эмрис хоть и ослеп, но так выучился управляться с рябиновым посохом, что тот служил ему лучше глаз. За Артуром следовал Иллтид, неся золотой венец.

Они прошли через всю церковь, мимо зрителей, онемевших при виде Артура: высокого, статного, царственного, в жемчужно-белой рубахе, зеленых штанах, с поясом из золотых дисков, золотой гривной на шее и перекинутым через плечо темно-алым плащом. Белокурые волосы были подстрижены и зачесаны назад, спокойные синие глаза смотрели на алтарь с весельем и благочестием.

Едва он вошел, монахи Урбана грянули: "Слава!". "Gloria! Gloria! Gloria in excelsis Deo! Gloria in excelsis Deo!"

Слава! Слава! Слава в вышних Богу!

Перед алтарем Дубриций и Тейло помедлили и зажгли свечи, которые держали в руках. Вся церковь заблистала свечками, словно языками апостольского огня, воспламеняя души собравшихся священным огнем.

Все почтительно преклонили колени на каменных церковных плитах. Артур, приблизившись к алтарю, тоже встал на колени, и священнослужители, возложив на него правые руки, вознесли безмолвные молитвы.

Тогда Мирддин торжественно воздел руки, и глас его — глас истинного барда — возвысился так, что наполнил весь храм.

— Сильный крепостью, Верховный Царь Небесный, Господь вышних, Создатель, Искупитель и Друг людей, Тебе наши поклонение и хвала!

И, поворачиваясь поочередно к четырем углам церкви, начал молитву, которую впервые вознес присноблаженный Давид за Аврелия, Верховного короля Британии и отца Артура. Вот как он возгласил:

Свет солнца, Сиянье луны, Отблеск огня, Быстрота молнии, Стремительность ветра, Глубь океана, Земли незыблемость, Твердость камня Будьте свидетели: Днесь мы молимся за Артура, короля нашего, Да укрепит его Божья сила, Да поддержит его Божья мощь, Да зрят очи Божии впереди него, Да внемлет ему ухо Божие, Божий глас да глаголет им, Божья десница да хранит его, Божий щит да укроет его, Божье воинство да избавит от бед, От сетей лукавого демона, От порочного искушения, От всякого злого желания. Силы Небесные, оградите его от зла: От жесткого супротивника, От волшбы друидов, От варварского заклятия, От злобы язычников, От колдовства большого и малого, От всего, что увечит тело и душу. Иисус с ним, перед ним, позади него, Иисус в нем, под ним, сверху него, Иисус одесную, Иисус ошую, Иисус во сне, Иисус в пробуждении, Иисус в сердце всякого, кто о нем помыслит, Иисус в устах всякого, кто о нем молвит, Иисус в очах всякого, кто зрит его. Днесь воздвигнем его нашей силою: Молитвою Единосущной Троице, Верою в Бога Отца, Исповеданием Духа Святого, Упованием на Христа, Создателя всякой твари. Аминь.

Затем, снова встав перед Артуром, он сказал:

— Склонись перед Владыкой всего и клянись в верности Верховному Царю, Которому ты служишь.

Артур пал ниц перед алтарем и простер руки, как побежденный военачальник перед победителем. Тейло и Дубриций стали по его стороны, а Иллтид — перед ним.

Дубриций одесную Артура произнес:

— Сей рукой ты будешь сжимать Меч Британии. В чем ты клянешься?

Не поднимая лица от пола, Артур ответил:

— Сей рукой я буду сжимать Меч Британии в справедливости и благочестии. Силою Божьего могущества и Его изволением я буду вершить правосудие и карать тех, кто творит злое. Рука моя будет покорна Господу Богу и будет работать Ему на этом земном свете.

Тейло ошую Артура молвил:

— Сей рукой ты будешь сжимать Щит Британии. В чем ты клянешься?

— Сей рукой я буду сжимать Щит Британии с надеждой и состраданием. Силою Божьего могущества и Его изволением я буду защищать народ, который со мною хранит веру и почитает своим Владыкой Христа. Рука моя будет покорна Господу Богу и будет работать Ему на этом земном свете.

Иллтид, стоя у Артура в головах, сказал:

— На челе своем ты будешь носить Корону Британии. В чем ты клянешься?

— На челе я буду носить Корону Британии со всяческим смирением и честью. Силою Божьего могущества и Его изволением я проведу королевство сквозь все отпущенные мне испытания смело, достойно и с верою во Христа, Который меня направит.

За сим все три священнослужителя возгласили:

— Восстань в вере, Артур ап Аврелий, да будет Христос тебе Господом и Спасителем. Чти Его превыше всех князей человеческих.

Артур встал, Иллтид опустил ему на голову тонкий золотой обруч. Дубриций повернулся к алтарю и взял Калибурн, иначе называемый Каледвэлч — "Руби сталь", боевой меч Артура, и вложил королю в правую руку. Тейло взял Придвен, круглый боевой щит Артура, на котором поверх свежей краски вновь начертали алый Господень крест.

Мирддин поднял перед Артуром деревянное распятие.

— Артур ап Аврелий ап Константин, будущий Верховный король над всеми нами, признаешь ли ты Господа Иисуса своим Верховным Владыкой и клянешься ли Ему в верности?

— Признаю и клянусь, — отвечал Артур. — Не будет мне иного владыки, кроме Него.

— Клянешься ли служить Ему во всем, как будут служить тебе, доколе станет сил?

— Клянусь служить Ему во всем, как мне служат, доколе станет сил.

Мирддин торжественно кивнул и продолжил:

— Будешь ли кланяться Христу по своей охоте, чтить Его с радостью, верить Ему и любить Его больше всего на свете, даже до последнего твоего вздоха?

— Буду кланяться Богу с величайшей охотой, чтить Его с величайшей радостью, верить Ему и любить Его больше всего на свете, даже до последнего моего вздоха.

— Клянешься ли блюсти справедливость, проявлять милосердие, искать истину прежде всего другого, править своими людьми с любовью и состраданием?

— Клянусь блюсти справедливость, проявлять милосердие, искать истину прежде всего другого, править своими людьми с любовью и состраданием, как если бы передо мной был Сам Господь Бог.

После этого Мирддин подошел и снял с Артура плащ. Тейло и Дубриций вынесли новый плащ императорского пурпура с золотой опушкой, надели Артуру на плечи и застегнули большой серебряной пряжкой в виде оленьей головы. Мирддин воздел руки и произнес:

— Ступай, Артур, на добрые дела, правь справедливо, живи достойно, будь народу путеводным светом и крепкой опорой, какие бы испытания ни выпали на долю этой страны.

Артур повернулся, сжимая щит и меч. Новый пурпурный плащ ниспадал с его плеч на каменный пол.

— Народ Британии, вот твой Верховный король! Повелеваю любить его, чтить, слушаться и служить ему так, как сегодня он обещал служить Царю Небесному.

Люди уже открыли рты, чтобы разразиться торжествующими криками, но никто не успел произнести и звука, как двери с грохотом распахнулись и в церковь ворвались двенадцать воинов с копьями. Кай и Бедивер, выхватив мечи, бросились вперед и схватились бы с пришельцами, если бы Дубриций не остановил их, сказав:

— Стойте! Да не прольется кровь в этот святой день! Отложите оружие, узнаем, за какой надобностью эти люди пришли.

Незнакомые воины бесстрашно приблизились к самому алтарю, у которого стоял Артур. Без единого слова они окружили алтарь и замерли, подняв копья. И тут собравшиеся увидели нечто в высшей степени необычное: шестнадцать прекрасных темнокудрых дев в белых одеяниях и босых прошествовали к алтарю, и каждая держала в ладонях по белому голубку.

Приблизившись к тому месту, где стоял Артур, девы остановились и повернулись. Тут же за ними последовали три высоких военачальника в зеленом и черном с ног до головы. Каждый держал на вытянутой руке обнаженный меч, и все они шагали спиной вперед.

Не глядя ни вправо, ни влево, они встали возле дев с голубками. И тогда двенадцать воинов грянули копьями о каменный пол, и тут же появилась еще одна дева, прекраснее и грациознее прочих, со сверкающим копьем в одной руке и голубком в другой.

И эта девица была облачена в изумрудный плащ с пурпурной опушкой и длинное платье, желтое, как солнечный свет. Волосы ее цвета воронова крыла были распущены по плечам и украшены белыми и золотистыми полевыми цветами, щеки алели, как розы, чистое высокое чело выражало благородную гордость, а глаза искрились весельем. Она была босиком, но тем не менее решительной, хоть и изящной поступью направилась к алтарю.

Собравшиеся в церкви пожирали глазами удивительную девицу и перешептывались:

— Кто она? Кто это такая? Почему с копьем? Что ей понадобилось?

Однако Артур знал, кто она, и, хотя не ожидал ее появления, сразу понял, зачем она здесь.

— Что такое? — хриплым шепотом спросил Мирддин Бедивера. — Что происходит? Отвечай!

— Это Гвенвифар, — неуверенно ответствовал Бедивер. — Наверное, она явилась почтить Артура.

— Почтить, как бы не так! — фыркнул Мирддин. — Она явилась заявить на него права!

Гвенвифар остановилась перед Артуром, низко склонилась и положила копье у его ног. Потом выпрямилась и вложила ему в руки белого голубка, а затем, не колеблясь, взяла у Верховного короля меч Британии — взяла за лезвие, сомкнув на блистающей стали длинные пальцы. Подняв Калибурн к губам, она поцеловала перекрестие рукояти и прижала обнаженный клинок к груди.

Все это произошло мгновенно. Никто не понял, что это было, кроме Мирддина, отлично знавшего, при чем тут мечи и голубки, и Артура, который понял в этот миг, что нашел единственную девушку в мире, равную ему отвагой и превыше всех достойную его любви.

Так Артур стал Верховным королем Британии. И так он женился.

Глава 2

Гвенвифар привезла с собой свадебный дар: столовую ротонду, искусное сооружение, подобных которому не ведали британские зодчие. Вернее, привезла она чертежи: пять древних пергаментных свитков, плотно завернутых в белое полотно. Чертежи эти короли Ирландии хранили из поколения в поколение. Насколько известно, во всем мире есть лишь одна подобная ротонда — на Востоке в Царьграде. Да, необычный свадебный дар. Впрочем, вполне подходящий для королевы-воительницы. Мысль эта зародилась у Гвенвифар в Инне Аваллахе, у Дивного Народа, куда она приехала свести знакомство с Харитой, матерью Мирддина и дочерью Короля-рыболова Аваллаха. Надзирать за постройкой ротонды поручили Мирддину; великий Эмрис единственный в нашем краю обладал достаточными познаниями. Работа эта стала краеугольным камнем царствования Артура, как тому и следовало быть.

Строительство началось и в Каер Мелине, южной столице Артура, и в Каер Лиале, который он избрал своей северной резиденцией. Верховный король решил держать два главных двора, чтобы сохранить единство Британии. Каер Лиал, бывший Каер Лигвалид, северный Город Легионов, годился для этого как нельзя лучше. Крепость стояла близко и от Вала, и от удобной гавани на перекрестке семи дорог, которые расходились во все концы Острова Могущественного.

Каер Лиал, давно заброшенный, лежал в серых развалинах: затихшие улочки, провалившиеся крыши, заросшие травою казармы, огромный пустой форум. Окрестные жители понемногу разбирали стены на постройку своих домов, но по большей части некогда гордый город медленно разрушался сам.

В Каер Лиал я и приехал с отцом Кау, властителем Трат Горида, получившим власть от Верховного короля. Он приехал, чтобы исполнить долг — отдать меня в кимброги.

Я обучался искусству барда с тех пор, как выучился говорить — впрочем, учился я и латыни, — и сердце мое замирало при мысли, что мне, может быть, доведется сидеть у ног Высокочтимого Эмриса, Верховного барда Британии. Не забуду тот день, когда я прибыл ко двору Пендрагона. Мы с отцом приехали из Трат Горида вместе с двумя моими старшими братьями, которым тоже предстояло поступить в кимброги. Из девяти сыновей Кау все, кроме одного, служили Пендрагону; я в свои тринадцать лет был младшим.

Каер Мелин — деревянная крепость, а вот Каер Лиал — каменная. Чудо каменного зодчества, жемчужина севера. Куда ни глянь, град Артура лучился королевским величием. Даже улицы сверкали!

Сразу за воротами мы спешились и, ведя коней в поводу, направились через город к дворцу — во времена Империи это был дом легата, нынче его отстроили заново. Кай, сенешаль короля Артура, сообщил, что Пендрагон в отъезде, но должен вернуться со дня на день.

— Приветствую вас от имени Пендрагона, — сказал он, — и принимаю твою подать сыновьями, лорд Кау. — Он обнял моих братьев за плечи, а на меня даже не взглянул. — Мы всегда рады новым бойцам.

Кай ап Эктор из могучего Каер Эдина — всем бойцам боец. Волосы огненно-рыжие, глаза зеленые, подвижные, сам высокий, кряжистый, с открытым лицом — сразу видно, что честен и незлобив. Однако, подумал я, не дай Бог встретиться с ним в бою. Человек, навлекший на себя его гнев, проклянет день своего рождения. Рядом с ним я сразу почувствовал себя никчемным и слабым. А ведь я вырос в знатном доме рядом с братьями-воинами!

Кай призвал слугу, братья распрощались с отцом, и их повели в дом, где жили воины. Отец с Каем некоторое время беседовали. Разговор коснулся и меня.

— Как насчет Великого Эмриса? — спросил отец. — Анейрину тоже идти на службу к Артуру, но, поскольку он мабиног и вскорости станет бардом, возможно, Верховный бард скорее пристроит его к делу.

Кай хлопнул меня по плечу — я чуть не сел — и широко улыбнулся.

— Филид для Мирддина? Отлично! Я давно говорю, что ему нужен помощник. Дел бездна, а Рис, увы, так и не научился разрываться на три части. Ты ему как раз пригодишься.

Я поблагодарил и собрал всю смелость, какая была у меня в тринадцать лет.

— Если ты скажешь, где он, я, с твоего дозволения, прямиком отправлюсь к нему.

Кай рассмеялся.

— Молодец! Только Эмриса здесь нет. Он сооружает ротонду, поэтому приступил к работе, как только сошел снег, и поклялся не возвращаться, покуда все не закончит.

— Скажи, где его отыскать, я отправлюсь туда и сам попрошусь на службу.

Кай загадочно улыбнулся.

— То-то и оно — где Круглый стол?

Местоположение будущего храма тщательно скрывалось. Святое место ревниво оберегали от людских глаз. Оно должно было стать местом упокоения великих воинов, и Верховный король не хотел, чтобы священную землю осквернили досужие путники или ревностные язычники. Не хотел он и толпы паломников, ибо храм задумывался как последний приют отважных, отдавших жизнь за Британию и тем заслуживших покой. Более того, Пендрагон надеялся, что и его в свой час погребут здесь, так что оберегал и свой мир.

— Не годится пускать туда кого попало, — продолжал Кай, с сомнением разглядывая меня. — Но если ты станешь Мирддину подспорьем...

— Лорд Кай, — перебил я, — не лучше ли именовать Высокочтимого Эмриса в соответствии с титулом?

Моя дерзость не знала границ!

— Ты считаешь меня непочтительным? — Кай сложил руки на широкой груди. — Вот что я тебе на это скажу, мальчик. Если я дерзаю звать его по имени, то лишь потому, что заслужил это право. Дай-то Бог, чтоб ты мог так же обращаться со мной, когда достигнешь моих лет и роста!

Уши мои вспыхнули — и поделом. Отец наградил меня укоризненным взглядом.

— Прости меня, лорд-сенешаль, — смиренно произнес я, багровый от смущения.

Кай тут же смягчился.

— Так все же, если ты будешь Мирддину в помощь, тебе без сомнения лучше находиться рядом с ним. Раз его здесь нет, тебе надо ехать. Я это устрою.

Мы с отцом горячо его поблагодарили, и Кай продолжил:

— От имени Артура предлагаю вам гостеприимство этого дома. Сегодня вы будете ужинать с нами, а в путь не поздно тронуться и завтра.

Я почти ничего не помню из той ночи — лишь то, что слишком много выпил натощак и заснул лицом в миске. Проснулся я в незнакомой части дворца, возле кухни, и сам добрался до зала. Там было пусто, но из-за двери доносились голоса. Я вышел на крыльцо, где Кай прощался с моим отцом.

В голове гудело. Я тоже пожелал отцу счастливого пути и попросил Кая простить меня за вчерашнее.

— Ты считаешь меня невеждой и мужланом, — сказал я, — и я не обижаюсь. Однако поверь мне, лорд-сенешаль, я намерен стать достойным той чести, которую мне оказали.

Прославленный воин положил мне руки на плечи и заглянул в глаза.

— Так будь достоин. Никто не стоит между тобой и твоей честью. Бери ее, хватай. Захочешь — она твоя.

И он был прав.

Я позавтракал хлебом и водой — больше в рот ничего не лезло, и сенешаль поручил меня одному из слуг. Конь мой стоял во дворе оседланный. Мы выехали из города и поскакали на север по старой римской дороге в дикий край Регед. По дороге я узнал, что спутника моего зовут Тегиром. Прежде он был воином, но лишился руки в битве при горе Бадон. Теперь он начальствовал над слугами, чем очень гордился, ибо сказал:

— Я и так охотно отдал бы правую руку, чтобы служить Пендрагону. Потеря совсем невелика.

Тегир мне сразу полюбился, и я принялся расспрашивать его про Пендрагона и Каер Лиал. Он отвечал охотно и много рассказывал про дворцовые порядки и про все, что мне нужно было знать, чтоб не наделать оплошностей.

Еще он рассказывал про Великого Эмриса; впрочем, о нем-то я слышу с тех пор, как научился разбирать слова. Чем больше Тегир говорил, тем чаще билось мое сердце при мысли, что скоро я увижу этого достославного мужа во плоти. Мысль эта ошеломляла. Я, Анейрин, буду служить Верховному барду Острова Могущественного!

В полдень мы свернули со старой дороги на запад, в холмы, чуть позже спустились в долину Нита и немного проехали вдоль реки на юг, к окаймленному песчаными пляжами мысу. Здесь на основании разрушенной древней крепости строилась Артурова ротонда. Еще на подъезде я различил устремленный ввысь силуэт. Холм стоял над морем, и я сперва усомнился, разумно ли возводить потаенное здание на возвышении, где его будет видно с любого проходящего корабля. Однако позже я узнал, что, хотя сам холм можно хорошо разглядеть с моря, ротонда стоит за гребнем, который скрывает ее от постороннего взгляда.

Мы спешились у подножия холма возле палаток, где жили строители. Сейчас в лагере не было ни души. Тегир остался стреножить лошадей, а я пошел поближе взглянуть на храм.

Сама ротонда показалась мне довольно странной. Разумеется, я никогда не видел подобного сооружения: оно было совершенно круглое, составленное из серии каменных колец, более узких у входа, затем плавно расширяющихся и вновь идущих на убыль. На первый взгляд оно было похоже на исполинский улей, какие делают из толстой веревки, только более изящный и величавый. Размер и красота ротонды, ее расположение над морем — все дышало покоем. Глаз наслаждался плавными очертаниями купола, море ласково шумело, в душу изливался мир.

Я смотрел на храм и всем сердцем стремился к тому, что он символизировал: красоте, миру, чести, отваге, доблести... То было Царство Лета, воплощенное в камне.

И в каком камне! Оттенки голубого, серого и белого придавали форму и цвет целому, причем были подобраны до того искусно, что случайный прохожий мог и впрямь ничего не заметить. И не диво — ведь то были оттенки неба, моря и облаков. В определенное время дня при определенном свете здание словно бы растворялось в воздухе.

Если при первом взгляде на храм мне захотелось подойти ближе и помолиться, то при первом взгляде на Мудрого Эмриса, напротив, захотелось броситься наутек. Он внезапно выбежал из ротонды, потрясая тяжелым молотом.

— Стой! — крикнул он голосом, который остановил бы разъяренного быка. Я застыл, и он ринулся ко мне.

Он был высок, гораздо выше, чем я ждал, и много моложе. Говорят, что он из Дивного Народа, а я-то воображал его стариком. Он знал Вортигерна, беседовал со святым Давидом, видел Максена Вледига! Он такой древний!

И все же человек, надвигавшийся на меня, казался не старше моего отца. Густые темные волосы лишь кое-где тронула седина. Морщины лежали на челе, но кожа на щеках и у глаз по-прежнему была гладкой. А сами глаза! Чистые, глубокие, золотистые. Мне тут же вспомнились парящий сокол и рыщущий волк.

— Мне говорили, ты слепой! — выпалил я первое, что пришло в голову.

— Был слепой, но прозрел, — отвечал он. — Кто ты и что тебе здесь надобно?

Тегир, который привязывал лошадей, подбежал, чтобы мне помочь. Эмрис повернулся к нему.

— А, это ты, Тегир. Что не предупреждаешь?

— Прости меня, Эмрис, мне нужно было подать голос. — Он поднял глаза на уходящий в небеса храм. — Много уже построили. Красота-то какая!

Эмрис обернулся через плечо.

— Работа наконец-то близится к концу, — сказал он. — Остались кое-какие мелочи. — Он снова повернулся ко мне. — А ты мне не ответил.

— Господин?

— Имя — если у тебя есть имя. Как тебя звать? — Он так пронзительно смотрел в мои глаза, что я ощутил его прикосновение к своей душе и напрочь позабыл, кто я такой.

— Ан... Анейрин, — запинаясь, неуверенно выговорил я. Собственное имя прозвучало неестественно и странно. — Я Анейрин ап Кау.

Великий Эмрис тряхнул головой.

— Хорошее имя. Тебе подходит. — Потом спросил у Тегира: — Зачем он здесь?

— Кай прислал. Тебе в помощь. Если он не нужен, я его заберу.

Эмрис пристально вгляделся в меня. Я уже воображал себя в седле на пути в Каер Лиал. Сердце мое упало. Несчастнейший из людей, я чувствовал себя отвергнутым.

Однако Эмрис нуждался в двух расторопных руках. Я не льщу себе, никакой другой причины у него не было. Однако мне и того было довольно.

— Пусть остается, коли приехал, — сказал Эмрис, и я был спасен.

— Эмрис, — сказал Тегир, — мне надо немедля возвращаться в Каер Лиал. Тебе что-нибудь нужно? Я распоряжусь привезти.

— Только одно: извести меня, когда вернется Гвенвифар. Мне надо будет кое-что ей передать.

— Будет исполнено, лорд Эмрис. — Тегир повернулся и заспешил прочь. Мою лошадь он прихватил с собой.

Я оглянулся и увидел, что Эмрис уже поднимается по склону холма. Я побежал следом.

— Что мне делать, господин?

Не останавливаясь и не оборачиваясь ко мне, он бросил:

— Умеешь делать метелки?

Я в жизни не пробовал, но часто видел, как женщины в Трат Гориде их вяжут, поэтому отвечал, что, наверное, умею.

— Так сделай! — сказал Эмрис и пошел дальше.

До конца дня я собирал палки и прутики, потом принялся вязать метелку. В ротонду я войти не смел, более того, не смел к ней приближаться, а тихонько занимался своим делом.

Вечером вышел Эмрис и кликнул меня к себе.

— Проголодался, Анейрин ап Кау? — спросил он, когда я поднялся по некрутому склону на вершину холма. Он указал вниз, и я увидел на ступенях храма сверток. Эмрис сел и развернул плетеную травяную циновку. В ней оказались молодой сыр, черный хлеб и немного холодной жареной баранины.

— Это принесли мне здешние жители.

— Здесь кто-то живет? — Вопрос мой не был случайным. Я не видел ни одного селения с тех пор, как покинул столицу, и, за исключением палаток, не заметил людского жилья.

— Обитатели холмов, — отвечал он и тронул пальцем поблекшую синюю насечку на щеке — знак родовой принадлежности. — Когда-то я был одним из них.

Эмрис Британии своими руками преломил хлеб и протянул половину мне.

— Бери, ешь. Вкуснее нигде не сыщешь.

Хлеб Подземных жителей! Конечно, я наслушался историй про банши, как же иначе, ведь я вырос в северных холмах. Однако я никогда не видел этих загадочных человечков и даже не слышал, чтобы кто-нибудь их встречал. Легче, наверное, увидеть существо из Иного Мира. Многие разумные люди вообще в них не верят.

Я смотрел на плотную черную краюху. Да, это и впрямь был хлеб, но пах он фенхелем и другими неизвестными мне травами.

— Ешь, малыш! — сказал мне Эмрис. — Не будешь есть, не сможешь работать, а работы у меня для тебя много.

Я поднес краюху ко рту и с опаской откусил. Эмрис не обманул, хлеб был чудесный. Я никогда не пробовал лучшего, о чем ему и сказал.

Эмрис опустился на ступени, но садиться не предложил, поэтому я продолжал есть стоя, глядя то на запад, на море, то на юг, где зеленели по ту сторону залива пологие холмы. С моря веяло прохладой. С ясного неба лилась песнь жаворонка; я запрокинул голову и сощурился из-под руки на голубой небосвод. Жаворонки парили так высоко, что я едва мог их различить.

— Крепость Жаворонков, — молвил Эмрис. — Так в прежние времена звалось это место. Долго здесь жили одни жаворонки. Теперь оно принадлежит Артуру.

Голос его зачаровал меня. Бесконечно выразительный, он был во всем покорен своему хозяину. Мог хлестнуть, да так, что на камне проступила бы кровь, а когда успокаивал, соловьи пристыженно замолкали. А уж если приказывал, горы менялись местами с долинами.

После еды он повел меня в ротонду, которая внутри оказалась еще замечательнее, чем снаружи. Я ожидал, что попаду в темный холодный склеп, а оказался в просторном светлом помещении. Свод оставался открытым, и на белые мраморные стены изобильно лился свет.

Великий Эмрис распростер руки и медленно повернулся, показывая безупречную округлость храма.

— Это, — сказал он, поворачиваясь, — Омфалос Британии.

Я промолчал, и он спросил:

— Ты что, никогда не слышал этого слова?

— Нет, владыка Эмрис, никогда.

— Это священная середина. У всего есть середина — даже у Царства Лета. И середина эта здесь!

Я на мгновение задумался.

— Мне казалось, — начал я, — мне говорили, что эта высокая честь принадлежит Инис Аваллаху.

— Стеклянному Острову? Нет. — Он покачал головой. — Знаю, что люди говорят про Тор, но он принадлежит иному...

Чему иному — Эмрис не сказал.

— К тому же, — резко продолжал он, — Короля-рыболова больше там нет. Слишком людными стали эти места. Я уговорил Аваллаха и мою матушку переселиться на север.

Я знал о Короле-рыболове и Харите, Владычице озера, которая после Гвенвифар считалась красивейшей женщиной Британии.

— Так они поселятся здесь?

— Не здесь, но неподалеку. Артур отдает им во владение остров.

В ту ночь я спал в одной из палаток; Эмрис ночевал в ротонде. Утром я проснулся, взял метелку и пошел к нему. Он поздоровался и разрешил мне войти.

Я робко переступил порог и огляделся. В середине, под всевидящим оком открытого купола, стояло огромное каменное кресло, или престол, высеченный из цельной каменной глыбы и установленный на собственный каменный постамент. Из плавно изогнутых стен выступали каменные кольца, сотни колец, каждое из которых образовывало как бы собственную нишу. Мне оно напомнило древние главохранительницы — резные каменные углубления, где сберегались черепа именитых предков.

Все казалось завершенным, белый камень сверкал.

— Что мне делать, владыка Эмрис?

— Мести, — отвечал он, а сам повернулся к престолу, развязал лежавший там кожаный мешочек и вынул инструменты — молоток, резец и чертало. Взяв молоток, он обратился к ближайшему выступу и принялся выбивать на гладком камне буквы.

— Это имя, владыка Эмрис?

— Здесь будут написаны имена тех, кто достиг Круглого стола, — объяснил он. — Имена тех, кто отличился на службе Летнему Королевству, будут увековечены здесь в камне. Когда их постигнет смерть, это тоже будет записано, а тела их погребут в святых стенах, дабы слава их не изгладилась из человеческой памяти.

Наконец-то я понял! Престольная ротонда должна была стать духовным убежищем, тихой обителью, посвященной Христу, святой усыпальницей, где сберегались бы имена и оружие великих мужей, памятником их подвигам и отваге.

Так началось мое ученичество. Я подметал полы, носил воду, собирал хворост, работал в лагере, а когда выдавалась свободная минута, мыл каменную резьбу — снова и снова. Помыв, я подметал внутренность ротонды и снова мыл. Я тер так, что камень сиял.

Еда появлялась каждый день. Иногда утром, когда мы вставали, я спускался вниз, к ручью, и забирал ее из дупла в старой иве. Иногда мы выходили из ротонды, изголодавшиеся после работы, и находили на верхней ступеньке завернутый в травяную циновку хлеб. Ни разу я не видел наших благодетелей и не мог догадаться, откуда они приходят.

День за днем на камне появлялись новые имена. Одни были мне знакомы, другие — нет. Иногда Эмрис рассказывал мне о тех, чьи имена выбивал, чаще трудился в молчании. Однако мне никогда не было с ним скучно. Я знал, что Эмрис, как и я, погружен в свои мысли. Просто быть рядом с ним означало постоянно возрастать в знании. И все же еще больше мне нравилось, когда он пел.

Вскоре я и вовсе перестал замечать течение дней. Руки мои окрепли и загрубели. Жизнь превратилась в размеренную череду работы и отдыха. Ничего другого я не желал. Когда однажды снаружи нас окликнули, я воспринял это как досадную помеху, хотя не видел ни одной живой души, кроме Эмриса, с самого приезда.

Эмрис отложил чертало и угольник.

— Это Тегир с вестями. Посмотрим, что он нам привез.

Мне было обидно, что нам помешали, тем не менее я отложил метелку и вышел вслед за Эмрисом. У подножия холма и впрямь дожидался Тегир, а с ним еще кто-то: судя по росту и ширине плеч воин. Кто-то из полководцев Артура — заключил я. Он был темноволос, с глубоко посаженными глазами и высоким, красивым челом. На руках и левой щеке красовались шрамы.

Военачальник спокойно поглядел на меня, затем поднял глаза к холму и святилищу, голубовато-белому в лучах вечернего солнца.

— Здрав будь, Мирддин Эмрис! — вскричал он, когда мы приблизились. — Что я про тебя слышу? Говорят, будто ты выстроил незримую крепость и больше не возвратишься.

— Здрав будь, Бедивер! — отвечал Эмрис. — Очень на тебя похоже — верить всякому досужему толку.

Они обнялись по-родственному и рука об руку двинулись вверх по склону. Мы с улыбающимся Тегиром шли следом.

— Красотища! — выдохнул Бедивер. — Вот уж красотища! Артур порадуется. А королева учредит хор — петь тебе неустанные хвалы!

— Вернулась Гвенвифар?

— Да. Тегир сказал, что ты просил известить тебя о ее возвращении, вот я и решил приехать с ним. Хотел посмотреть, что вы тут понастроили. Ты не в обиде?

— Ничуть. К тому же, как ты видишь, работа почти закончена. Завтра я вернусь с тобою в Каер Лиал.

Из их разговора я понял, что королева была на юге, помогала Дивному Народу перебираться с Инис Аваллаха на северный остров. Артур тем временем держал совет в Каер Мелине и Каер Лундейне. Его ждали не раньше Лугназада. Это означало, что королева успеет осмотреть святилище и подготовить торжества по поводу его завершения.

Бедивер и Тегир провели с нами ночь и весь следующий день, покуда Эмрис заканчивал работу. На следующий день все трое уехали, а я остался в ротонде, выметать последнюю каменную крошку, мыть пол и ниши. Эмрис должен был вернуться с королевой через день-два.

Едва они уехали, я принялся за работу и без перерыва трудился до конца дня. Когда я наконец сел перекусить, уже смеркалось. Солнце давно зашло, но в это время года небо всю ночь остается светлым. Я с удовольствием посидел на холме, чувствуя себя повелителем всего, что может охватить глаз, и наблюдая за парящими в небесах чайками.

Огня я не разводил. Света хватало, ночь была теплой. Я пожевал немного черного хлеба и холодной баранины, потом встал, чтобы забрать кувшин, который оставался в ротонде.

Внутри было темно, но кувшин отыскался без труда. Я напился вволю и повернулся к выходу. В это мгновение в дверном проеме возникла фигура — черная на фоне светлого неба.

Я замер, крепко сжимая кувшин, чтобы не выронить его на пол.

Незнакомец неподвижно стоял у входа, всматриваясь в темноту. Я понимал, что он не может меня видеть, но мне померещилось, что взор его, пронзив тьму, остановился на мне. Нет, наверное, не совсем померещилось, я и впрямь что-то ощутил, вероятно, силу его присутствия, ищущую наугад, на ощупь, и в какой-то миг коснувшуюся меня. От этого мгновенного касания я похолодел, сердце ушло в пятки.

— Христе Боже, Спаситель мой, защити! — молился я, сам не зная, почему.

В тот же миг незнакомец развернулся и пропал во мраке: я слышал лишь, как зашуршал плащ, и тут же все стихло. Я подождал самую малость, медленно подошел к входу и с опаской выглянул наружу. Никого. Я быстро обошел святилище. Незнакомца нигде не было, ни на склоне, ни под холмом.

Куда он делся? Я не слышал стука копыт, а пешком так быстро было не скрыться. Может быть, мне просто привиделось?

Тем не менее я лег спать в ротонде и без огня, чтобы не привлечь других незваных гостей. Утром я нашел на ступенях сверток и тут же понял всю свою глупость.

Моим гостем был один из Подземных жителей, каждый день приносивших нам с Эмрисом еду. Он принес сверток и, не видя никого, заглянул в святилище. Я так долго мечтал увидеть хоть одного из наших кормильцев, а повел себя, как дитя. Хорошо, что никто не видел моего позора.

Через два дня из Каер Лиала прискакал целый отряд — смотреть ротонду. В суматохе я и думать забыл о загадочном посетителе.

Глава 3

Королева Гвенвифар оказалась неистовее и прекрасней, чем я воображал. Она являла собой жгучее пламя в нежном женском обличье, ее пылкая, страстная душа отзывалась на все вокруг.

По рассказам, мне представлялась величественная, статная фигура вроде знаменитых римских матрон. Да, она была величава, словно плывущий лебедь, но ничуть не грозная. Ее черные волосы блестели; глаза вспыхнули радостью при виде чуда, которое Мирддин Эмрис сотворил в Крепости Жаворонков.

Она стояла перед ступенями и с просветленным лицом смотрела во все глаза. Остальные, включая Эмриса и меня, ждали чуть поодаль, наблюдая за ее впечатлением. Довольно долго Гвенвифар стояла, просто глядя на плавный изгиб сооружения. Потом, медленно ступая мягкими сапожками, поднялась по лестнице и вошла внутрь.

Гвенвифар долго трудилась над свадебным подарком Артуру и немало претерпела обид и наговоров. Невежды говорили, будто Артур женился на банши, и та, собрав друидов, призвала обитателей Иного Мира, чтобы они перенесли священные камни из Ибернии, а после чародейством установила их и сделала невидимым самое место, дабы никто не мог случайно попасть туда.

Разумеется, все это чистое суеверие. Воинственная Гвенвифар вовсе не из Подземных жителей, как и не из племени пиктов. Она ирландка, хоть и горда, что твоя фея, и может повелевать дружиной не хуже любого из воевод Артура.

Верно, часть камней действительно прибыла из Ибернии, но не чародейством, а по распоряжению отца Гвенвифар Фергуса Мак Гилломара. Прекрасный голубой камень добывали в горах, везли по морю на кораблях, потом на салазках тянули волами в место хоть и укромное, но вполне видимое. И трудились у Гвенвифар лучшие каменщики, резчики и плотники, а вовсе не волхвы-друиды.

Вообще же королева просто соблюдала обычай своего племени, где знатные женщины заботятся о существовании рода — фейна — в этой и той жизни. Гвенвифар, первая из королев Острова Могущественного, решила воздвигнуть Артуру памятник, который простоит вечность.

Тринадцать лет дожидаться свадебного подарка — срок немалый. И более чем достаточный, чтобы родить наследника. Многие из приближенных Артура роптали на Гвенвифар, ибо королева так и не подарила ему сыновей. А уж это, думали они, поважнее любого памятника.

Из ротонды она вышла, сияя.

— Мирддин Эмрис, — сказала королева, беря его за руки, — я твоя вечная должница. Больше никто в мире не смог бы свершить такой труд.

Она повернулась и плавным взмахом руки указала на храм.

— Это то, о чем я мечтала.

— Спасибо за честь, — просто отвечал Мирддин.

С королевой приехали Тегир, Бедивер и еще несколько человек свиты. Теперь все они с жаром заговорили, восхваляя Эмриса за великое свершение.

— Артур будет доволен, — молвила Гвенвифар. — Ему понравится не меньше, чем мне. Это его убежище. Здесь покойно, никто не нарушит его мир.

Королева имела в виду нескончаемые трения между Артуром и южными князьками. То им было не так, это не этак, и все казалось не мило, кроме одной потехи — дразнить Медведя Британии. Несчастные!

Северные короли оказались куда мудрее. Юг давно забыл про войны, от которых до него докатывались лишь отзвуки. Иное дело север, где были живы люди, согнанные варварами с мест, потерявшие родных и близких. Северные роды чтили своего Пендрагона, южные — кое-как терпели. Артур все больше и больше прилеплялся душой к северу и старался бывать там чаще и непременно на Пасху и Рождество.

По мере того как смещались привязанности Верховного короля, смещалось и сердце королевства. Теперь у южных владык появилась новая причина для ропота. Жалкие псы! Не знали своего счастья!

Королева не стала задерживаться в ротонде. Осмотрев постройку, она заторопилась во дворец — готовиться к торжеству. Когда свита уже собиралась тронуться в путь, Эмрис подошел ко мне.

— Я еду навестить Аваллаха и матушку на новом месте. Ты отправляешься со мной.

Я был уверен, что остаюсь в святилище, более того, считал это своим долгом. Однако я подчинился и поехал с ним. Мы доехали до Каер Лиала в сумерках, переночевали во дворце и на заре следующего дня снова тронулись в путь. В гавани ждал корабль, чтобы доставить нас на остров Короля-рыболова, который на севере теперь называют Аваллон, или иногда Инис Шийнт — Остров Благословенного Мира.

Я не знал, где этот остров и как долго нам плыть. Мне было все равно. Блеск утреннего солнца на воде прогнал страх. Все вытеснила одна мысль: я сподоблюсь лицезреть загадочного Короля-рыболова и его прославленную дочь. Из Дивного Народа я видел одного Эмриса, который все-таки не совсем такой, как они, и в сердце затаилось предвкушение. Мысленно я подгонял корабль к цели.

Остров этот лежит на западе от нашего берега на полпути между Ибернией и Британией, с попутным ветром плыть до него день. Удивительно его свойство — он время от времени пропадает. Кимры говорят, это оттого, что Мананнан ап Ллир, повелитель морей, ревниво оберегает прекраснейший из своих островов и опускает на него «ленгель» — Невидимый покров, дабы люди не захватили этот остров себе.

Аваллон омывают глубокие синие воды, венчают ослепительно синие небеса, овевают ласковые ветры. Теплое море у берегов изобилует рыбой, на просторных равнинах вызревает лучшее в мире зерно, на склонах холмов тучнеет скот. И впрямь, это Счастливый Остров, все на нем прекрасно. Артур пожертвовал средства, чтобы в довершение всей этой благодати воздвигнуть здесь церковь и монастырь. За их постройкой должен был наблюдать Аваллах.

Наш кормчий направил корабль в скалистую бухту. Мы сошли на каменную пристань и повели лошадей по тропе вверх. Дорога шла через весь остров к западному берегу, светлыми лесами и темными чащами, по широким, зеленым, цветущим лугам, через ручьи и речки и, когда алое солнце садилось в море, вывела нас к селению Дивного Народа.

Я впервые увидел две высокие белые башни, в тот миг золотисто- алые в лучах закатного солнца, за крепостной стеной на холме над морем. Над стеной серебряной чешуей поблескивала черепичная крыша высоких палат. На склоне под стеной паслись овцы, их длинное белое руно розовело в вечерних лучах, трава искрилась россыпью изумрудов. Чистый речной поток журчал, огибая холм, чтобы низвергнуться с обрыва в море. Лошади бродили на воле, зарывшись мордами в душистое разнотравье.

Узрев сияющую крепость, Мудрый Эмрис вскричал от радости. Он запел благодарственную песнь и, хлестнув лошадь, пустил ее во весь опор, чтобы скорее достичь врат. Я, как мог, поспешал за ним, дивясь на прекрасные картины, которые открывались моим взорам.

Весь этот край казался мне нездешним раем, обителью земных богов. Еще больше я утвердился в этом впечатлении, въехав в узкую арку ворот и узрев Дивный Народ за работой — им предстоял еще немалый труд по обустройству крепости.

Высокие, щедро одаренные природой, стройные и грациозные, они всем своим видом радовали глаз. Невозможно было не любоваться этой более древней расой, в которой так явственно сияла слава Создателя. И все же при всей своей красоте и талантах то были печальные люди; они видели, что срок их на земле близок к концу, и горько о том скорбели.

Эмриса сразу узнали. К нам кинулись с криком: «Мерлин! Зовите короля! Мерлин приехал!»

Аваллах вышел, как только мы спешились. Грива черных кудрей, быстрые карие глаза и черная борода колечками, как у восточных царей, придавали ему грозный вид; впечатление подкреплял низкий, рокочущий голос. Медведь Британии велик ростом, Мирддин тоже не карлик, но Король-рыболов был на голову выше обоих. При этом в движениях его не было неловкости или медлительности, как бывает у очень крупных людей; как и у соплеменников, легкость движений была у него в крови. Тем не менее, когда он шагнул к нам, я подивился, что земля не дрожит под его ногами.

Карие глаза вспыхнули, в черной бороде блеснула улыбка.

— Мерлин! Как я тебе рад! Добро пожаловать домой!

Эмрис обнял короля и оглядел крепость.

— Дворец не тот, что на Торе. — В его голосе мне почудилась легкая грусть.

— Да, — кивнул Аваллах, — но, поверь, я устал от Стеклянного Острова. Благочестивые братья с радостью забрали дворец, и он еще послужит доброму делу: там хотят устроить скрипторий и новую, более просторную богадельню. С каждым днем на Холм Святилища стекается все больше недужных. Во дворце им будет покойно. — Он немного помолчал и указал рукой на сверкающий дворец. — Идем же, Мерлин. Мой дом еще не обновлен песней: теперь, когда ты здесь, это упущение можно будет исправить. Идем, поднимем гостевой кубок.

— С превеликой охотой, — сказал Эмрис, — но прежде я должен поприветствовать матушку.

— Разумеется! — вскричал Аваллах. — Она в саду, руководит посадкой деревьев. Иди к ней и приведи ее сюда. Буду ждать в доме. Ступай!

И Король-рыболов махнул нам рукой.

Мы быстро вышли со двора, миновали ворота и направились вдоль стены к западной — морской — стороне. Здесь, на солнечном склоне над крутыми обрывами, Владычица озера разбила свой яблоневый сад. Саженцы привезли с Тора, и она, стоя на коленях, прикапывала один из них.

При нашем появлении она подняла голову, увидела сына и улыбнулась. У меня занялось сердце. Она казалась земной богиней, из тех, кого прославляет в песнях Ученое Братство. Однако друиды сами не знают, что говорят, ибо красота, явленная во плоти, превосходит их бледный вымысел.

Она встала с колен, отряхнула землю с ладоней и платья и быстро подошла к нам. Я не мог ни шевельнуться, ни отвести взгляд. Всю свою жизнь я слышал о Владычице озера и сейчас, глядя на нее, понимал, как бессильны слова описать все, выходящее за их круг. Локоны, подобные золоту или льну, глаза изумрудные, словно лесные поляны, кожа мягкая и белая, как... нет, все не то.

— Моя мать, Харита, — говорил Эмрис. Я, вздрогнув, очнулся и понял, что стою, как в столбняке, ошеломленный ее дивной красой.

— В-ваш слуга, — заикаясь, выговорил я и покраснел от собственной неловкости.

Харита подарила меня улыбкой и, взяв сына под руку, пошла с ним во двор. Благодарение Богу, за радостью от встречи обо мне попросту позабыли. Я, немного успокоенный, затрусил следом. До меня долетали обрывки их разговора.

— ...жаль покидать Тор, — говорила Харита, — но все к лучшему...

— ... трудно, знаю... гораздо ближе... чаще бывать вместе...

— … благодатное место. Нам будет здесь хорошо... Тор... слишком много... Аваллаху было тяжело... столько переменилось...

Мы подошли к воротам. Харита остановилась и обняла сына, на долгое мгновение задержав его у своей груди.

— Как хорошо, что ты приехал; для меня это самая большая радость. Артур очень добр к нам. Мы постараемся всемерно отплатить за его доверие и щедрость.

— В этом нет нужды.

Я говорил, Аваллах для Верховного короля — союзник, ему нужно, чтобы остров был в надежных руках. Это древнее и святое место — здесь должно стоять монастырю. При вас с дедом тут будет церковь и более того: монастырь, твоя библиотека, богадельня. Ваш труд принесет здесь богатые плоды.

Владычица озера поцеловала сына, и они прошли в ворота. Мы пересекли двор и направились в королевские палаты, где нам поднесли богатые серебряные кубки и роги со сладкой медовой брагой. Мне тоже поднесли кубок, я выпил, но сам не заметил что; с таким же успехом меня можно было угостить болотной жижей. Всю мою жажду поглотил дворец Короля-рыболова.

С высоким сводчатым потолком и множеством колонн он мог вместить три сотни воинов вместе с бардами, монахами, стольниками, кравчими, псами и всей свитой. В одном конце возвышался исполинский очаг, в другом золоченая телячья кожа отделяла королевские покои. Пол из белого камня устилал свежий тростник; колонны были составлены из цельных очищенных бревен, связанных вместе и покрытых спиральной резьбой.

Король приказал, чтобы поставили стулья, но мы не сели, а остались стоять, попивая мед и разговаривая; вернее, они разговаривали, а я только таращился вокруг. Очаг и колонны, мощеный пол, высокий потолок — ничего подобного я прежде не видел. Разумеется, ведь то было уменье Дивного Народа, сплетенное с живым художеством кельтов.

Позже, после вечерней трапезы, Великий Эмрис пел в чертогах Короля-рыболова для своей матери и всех собравшихся. Он пел «Видение Ронабви» — сказание, которого я не знал и никогда прежде не слышал. Полагаю, эта прекрасная и тревожная повесть рассказывает об истинных событиях, которые, впрочем, еще не произошли в мире людей; многое из того, о чем в ней говорится, относится к будущим временам. Хотя Верховный король не упоминается впрямую, намеки на него угадываются легко.

Вот что спел Мирддин.

— В первые дни Инис Придеина, когда роса творения была еще свежа на земле, Манавиддан ап Ллир правил Островом Могущественного, и вот как это было.

Манавиддан, первенец могучего Ллира, жил долго и своими отважными деяниями снискал себе великую славу. Был у него родич, двоюродный брат Медир, чье положение было не столь высоким; и он сильно печалился и завидовал, видя почет, доставшийся на долю его брата. И вот однажды ясным утром он вскочил и призвал соплеменников.

— Ллеу ведает, как мне тошно, — сказал он. — Целыми днями я пребываю в тоске, а есть ли до этого дело Манавиддану? Нет ему дела. Как бы нам это исправить?

Соплеменники переглянулись, но не смогли ответить. Медир затряс на них кулаком.

— Ну? Я слушаю, а слышу лишь завывание четырех ветров в ваших пустых башках.

Один из старейших соплеменников ответил:

— Владыка Медир, коли ты желаешь совета, дурно было бы не сказать, чтобы ты отправлялся к Черной ведьме Аннона, которая все видит и того, кто ее послушает, может сделать даже королем.

— Наконец-то! — вскричал Медир. — Ллеу ведает, долго пришлось ждать. Однако совет твой мне по душе.

Я сделаю, как ты сказал.

И тут же, вскочив на коня, отправился разыскивать Черную ведьму.

Она жила в кургане в березняке у речки. Медир нашел ее и вызвал из смрадного убежища. Мерзок был ее вид, еще более мерзок запах, ударивший в ноздри бедному Медиру. Однако он вознамерился вытерпеть все до конца и принял ее совет. А присоветовала она вот что — отправиться к Манавиддану и попроситься к нему в нахлебники.

Так Медир и поступил. Манавиддан, не чуя зла, ласково принял Медира и возвысил не по заслугам, поставив во главе дружины. Медир согласился и на какое-то время успокоился. Однако время шло, он притомился от ратных трудов и решил, что скорее обогатится грабежами. Поэтому он принялся чинить разбой, угонять скот и убивать всех, кто смел ему противиться.

Манавиддан не стерпел, что его народ обижают. Он призвал лучших людей и велел им выбрать среди своих самых отважных и благородных, чтобы те разыскали Медира и положили конец его беззакониям. И они избрали троих, и вот кто это были: Ронабви, Кинриг Веснушчатый и Кадоган Крепкий. Все согласились, что если они не одолеют разбойника, то не по недостатку доблести или воинского искусства и не от какого-нибудь своего изъяна, а единственно из-за черного коварства.

— Отлично, — сказал Манавиддан, когда они предстали пред его очами. — Вы знаете, что делать. Ступайте же с миром и возвращайтесь с победой.

И все трое немедля отправились в путь, без труда отыскивая дорогу: они просто ехали по выжженной земле, которую оставлял за собой Медир. Много дней они ехали и добрались до дома Хейлина Длинноногого. Уже вечерело, так что они решили остановиться здесь на ночлег. Подойдя к дому, они увидели, что это старая темная лачуга, пыльная и закопченная. Войдя же внутрь, они обнаружили в полу множество дыр; человек легко мог поскользнуться на этом полу из- за обилия коровьих лепешек и мочи, а попав ногой в дыру, по щиколотку проваливался в жидкую грязь, смешанную с навозом. По всему полу были рассыпаны крапива и ветки падуба, обглоданные коровами.

Не устрашась, они прошли в дальнее помещение и увидели старую больную ведьму у тлеющего очага. Когда пламя гасло, ведьма бросала в него пригоршню мусора, так что поднимался едкий дым и начинало щипать глаза. Больше в комнате ничего не было, кроме вытертой желтой телячьей кожи, и тот, кто мог бы улечься на нее, посчитал бы, что ему повезло!

Путники сели и спросили ведьму, где хозяева дома, но она только оскалилась на них гнилыми зубами. Тут вошли люди: тощий, совершенно лысый мужчина, а за ним сгорбленная седая женщина с охапкой хвороста. Женщина бросила хворост старухе, и та развела огонь. После этого седая женщина принялась готовить ужин, а закончив, налила путникам овсяной размазни и жидкого молока.

Покуда они поглощали скудную трапезу, хлынул ливень; ветер так бушевал, что деревья пригибались к земле. Ехать было нельзя, и усталые путники решили лечь спать, сказав себе так: «В конце концов, это всего лишь одна ночь. Хорошо бы это был худший ночлег на нашем пути».

Они собрались спать. Вместо ложа у них была лишь охапка соломы, укрытая грязным драным плащом. Они легли, зажимая носы, и двое спутников — Кинриг и Кадоган — тут же заснули, хотя их кусали блохи. Ронабви долго ворочался на грязной соломе и понял, что не уснет, пока не отыщет более удобного места. Он высмотрел желтую телячью кожу и решил, что, может, там хоть блох не будет, поэтому встал и перелег на нее.

Не успела его голова коснуться старой вытертой кожи, как он заснул, и тут же на него нашло видение.

Почудилось ему, будто они со спутниками едут мимо дубовой рощи и вдруг слышат шум, какого еще не слыхивали. Они остановились и, с опаской оглянувшись, увидели кудрявого юношу с подстриженной бородкой, верхом на соловом коне. Одет он был с пояса до пят в зеленое, в прекрасном желтом кафтане, который переливался на солнце, а на боку его висел меч с золотой рукоятью в ножнах из лучшей кожи, и пряжка на ремне была из чистого золота. А ростом он втрое превосходил любого из путников.

Те поняли, что перед ними могущественный муж, и стали ждать, пока он приблизится.

Когда всадник подъехал ближе, Ронабви приветствовал его и, поскольку тот был очень высок ростом, взмолился о пощаде.

Юноша в золотом и зеленом придержал коня.

— Не бойтесь, я не причиню вам зла.

— Спасибо тебе и от нас, и от нашего повелителя. Коли ты не замышляешь против нас зла, скажи, кто ты?

На это юноша с улыбкой ответил:

— Меня зовут Гвин Исгаод, и отец мой правит этой страной.

— Кто же он такой? — спросил Ронабви.

— Имя его произносят не иначе как с хвалой, — отвечал Гвин. — Он — Верховный дракон Острова Могущественного, семи близлежащих островов и многих других земель, ибо он — император Запада.

Трое друзей смущенно переглянулись.

— Увы, мы никогда не слышали об этом великом муже.

— Вот уж поистине удивительно, — молвил Гвин, — но вы сами сможете судить: я отвезу вас к нему, дабы вы ему поклонились, как сочтете должным.

— Хорошо, — отвечал Ронабви, и юноша-великан продолжил путь. Все трое припустили за ним, но как бы резво ни скакали их кони, соловый скакал быстрее. Когда они вдыхали, то вроде бы нагоняли, а когда выдыхали, соловый оказывался еще дальше, чем прежде.

Так они проехали по огромной равнине — более обширной, чем Аргингрог, и пересекли множество рек, каждая из которых была полноводней и шире Хабренского залива, и миновали множество лесов, каждый из которых был темнее, гуще и огромнее Калиддонс- кого, и выехали на высокий берег на самом краю Острова Могущественного. И вдоль берега, насколько хватал глаз, стояли разноцветные шатры, и такого войска, чтобы в них разместилось, еще не знала земля.

Они приблизились к морю и увидели плоский островок у самого берега. На острове, на каменном троне, восседал исполинский муж, и по правую руку от него был епископ Бедвин, а по левую — Верховный бард Хафган. Перед ним стоял воин, одетый во все черное. Руки его были в черных перчатках, рубаха, кафтан и плащ — из черного шелка. Только и видны были у этого воина запястья между рукавами и перчатками, и кожа их была белее, чем белок девичьего глаза, белее лилий, а сами запястья — крепче, чем лодыжка у Кадогана. Необычный воин держал в руке меч в ножнах.

Гвин провел Ронабви и его спутников на остров, и они предстали пред могучим мужем.

— Да будет с тобою милость Божья, отец! — вскричал Гвин.

Сидящий на троне приветственно воздел руку.

— И с тобою, сын мой, — произнес он голосом, от которого содрогнулись холмы, потом с любопытством оглядел путников и спросил: — Где ты отыскал этих малышей?

— Я встретил их на границе твоего королевства, — отвечал Гвин Белый Щит.

Тогда великий король тряхнул головой и горько рассмеялся.

— О Верховный дракон, — сказал Гвин. — Над чем ты смеешься?

— Не смеюсь я, а грущу при мысли о том, что столь мелкие людишки защищают этот край вместо тех, что были тут прежде!

Гвин повернулся к Ронабви и молвил:

— Видишь на руке императора кольцо?

Ронабви взглянул и увидел золотое кольцо с багряным камнем.

— Вижу, — отвечал он.

— Свойство этого камня таково: увидев его, ты запомнишь все, что здесь с тобой будет, а если бы не увидел, то и не запомнил.

Они продолжали говорить, но тут на берегу поднялся громкий шум. Ронабви взглянул и увидел, что к ним едет многочисленная дружина.

— Что это за дружина? — спросил Ронабви.

— Стая Драконов! Их гордость и долг — находиться рядом с императором в опасности, и за это им дано право свататься к знатнейшим девушкам Британии.

Ронабви смотрел на проезжающую дружину и видел, что в одежде их не было иных цветов, кроме ярко-алого, как самая алая кровь в мире. Вместе они казались столпом пламени, взмывающим с земли в небо. Все они, проезжая, приветствовали императора, а после направились к своим шатрам.

Пендрагон угощал Стаю Драконов сладким золотым медом и сочной жареной свининой. Ронабви и его товарищи пировали вместе со всеми и постоянно говорили то друг другу, то Гвину, что в жизни не пробовали ничего вкуснее.

Поутру воины встали, надели боевой наряд и оседлали красавцев-скакунов.

— Что здесь происходит? — спросил Ронабви, протирая заспанные глаза.

— Собирается войско, — объяснил Гвин. — Пора скакать на бой при Каер Бадоне.

Все взобрались на коней и поспешили на место сражения. Воинство императора скакало так быстро, что его нельзя было различить, только ветер свистел позади. Гвин с тремя друзьями ехали следом и достигли большой долины, где и увидели войско, собравшееся под Каер Бадоном.

Пока они ждали, мимо них пронесся всадник, и, когда он подскакал к реке, войско рассеялось.

— Что это? — удивленно спросил Ронабви Кинрига Веснушчатого.

— Неужто войско императора бежит?

Гвин услышал его и ответил:

— Войско императора никогда не бежит, но всегда одерживает победы. Воистину вы счастливцы, что вас не слышали внизу, не то была бы вам смерть.

— Тогда кто этот всадник, — спросил Ронабви, — который вызвал средь войска подобное замешательство?

— Всадник, который у вас на глазах промчался в первые ряды войска, не кто иной, как лучший из воинов Пендрагона. А то движение, что вы видели, это воины спорят, кому быть к нему ближе.

Движение внизу перешло в потасовку, и потому император дал знак своему оруженосцу, юноше в черном, чтобы тот поднял меч Пендрагона — огромный, с золотой рукоятью в виде сплетенных змеек. Клинок вспыхнул, словно солнце, на него было больно смотреть. Шум немедленно стих.

Гвин, Ронабви, Кинриг и Кадоган взмахнули поводьями и поскакали в долину, где разыскали императорский шатер. Подошел огромный светловолосый муж с большим узлом на спине. Он опустил узел на землю, развязал и вынул дивный плащ чистейшей белой шерсти, в каждом углу которого было по золотому яблоку, и расстелил на земле перед шатром. Затем великан вынес походное кресло, такое большое, что в него могли бы усесться разом три короля, и поставил его в середине плаща, а потом вынул серебряную шахматную доску и фигуры из чистого золота, и положил все это в середину кресла.

Ронабви и его спутники спешились и встали рядом — посмотреть, что будет дальше. И вот, император вышел из шатра и сел в кресло рядом с шахматной доской. Потом поднял голову, огляделся и вскричал:

— Кто хочет потягаться со мной в игру Погони и Пленения?

В тот же миг вокруг плаща собралась толпа. И что за толпа! Все здесь были знатного рождения, никого ниже короля, а иные короли сами повелевали королями поменьше.

И сказал король с каштановыми волосами и длинными каштановыми усами:

— Я хочу, государь мой и Пендрагон.

— Я узнал тебя, Вортипорий, — отвечал Пендрагон. — Что ж, отдаю тебе первый ход. Ходи с умом.

И они начали играть.

Когда они были увлечены игрой, то послышался великий шум, карканье, крики людей и звон оружия, как будто неподалеку разыгрывалась великая битва. Шум продолжался, становясь все громче, пока из ближайшего шатра не вышел воин. Шатер был белый, и над ним развевался стяг с изображением черной змеи. Глаза у нее источали яд, язык был подобен пламени. А воин был с головы до ног в зеленом и желтом, и половина его лица выкрашена желтой краской.

— Император и Пендрагон, — сказал воин, — с твоего ли дозволения Вороны Аннона терзают твоих отважных бойцов?

— Нет, — отвечал император. — Такого я не допущу.

— Тогда скажи мне, что делать, и я это исполню, — сказал воин.

— Возьми мой стяг и водрузи в самой гуще боя, — промолвил император. — Потом возвращайся, и да свершится воля Господня.

И воин поскакал прямиком туда, где Вороны теснили Стаю Драконов, и водрузил там императорский стяг — когтистого красно- золотого дракона с оскаленными зубами.׳ И когда Драконы увидели стяг, они приободрились и ринулись в бой с удвоенной силой, и погнали Воронов, коля их и рубя, так что многие были ранены и убиты.

Император обыграл Вортипория и громко, с вызовом вопросил:

— Кто будет играть следующим?

— Я буду, — сказал один, выступая из толпы, что собралась вокруг играющих.

— Тогда садись, — сказал император. — Я узнал тебя, Уриен Регет, и уступаю тебе первый ход. Старайся играть лучше.

И они стали играть, склонившись над доской, чтобы лучше видеть ходы. И вскорости раздался шум и крики, словно люди и звери бьются и рвут друг друга в клочья. Они подняли головы и увидели всадника на бледном коне, скачущего во весь опор. Всадник был в белом плаще и белой рубахе, штаны же и сапоги у него были серые, словно дым или утренний туман. В руке он держал длинный меч, а голову его венчал шлем с огромным сапфиром на челе, гребень же шлема изображал белого льва с ярыми, налитыми кровью глазами.

Воин подскакал туда, где шла игра, и, не спешиваясь, возгласил:

— Государь и Пендрагон, Император Острова Могущественного и всех прилегающих земель, взываю к тебе.

— О чем ты ко мне взываешь?

— Знай, что лучших воинов в мире, знать и короля Британии вместе со свитами убивают дикие звери — в таком множестве, что трудно будет впредь оборонять эту землю.

— Так не годится, — отвечал император, выслушав этот скорбный рассказ.

— Тогда скажи мне, что делать, и я все исполню, — промолвил воин.

— Возьми мой меч и неси перед собой за острие, как знак Креста Господня.

Воин поскакал прямиком в то место, где Стае Драконов приходилось хуже всего, и поднял императорский меч, держа его за острие. И когда дикие звери увидели сверкающий меч, поднятый, как крест, они взвыли от страха, упали на землю и сделались кроткими, словно новорожденные младенцы.

Уриен Регет потерпел сокрушительное поражение от императора, но тот по-прежнему хотел найти достойного соперника, и потому возгласил:

— Кто еще хочет помериться со мной силой?

— Я померяюсь с тобой силой и хитростью, о Славный Пендрагон, — сказал один король, выступая из толпы.

— Я узнал тебя, Маглокун, — отвечал Пендрагон. — Что ж, делай ход и постарайся, чтобы он был тебе на пользу.

Они низко склонились над доской, двигая золотые фигурки, как предписывает игра, но не успели проиграть долго, как поднялся шум, какого еще не слышала земля. Как ни страшен был шум, еще страшнее показалась тишина, которая за ним последовала. Все затрепетали и в ужасе переглянулись.

С востока появился всадник на коне необычной окраски: сверху серый в яблоках, ноги алые, словно он плыл в крови, а копыта зеленые. И конь, и всадник были закованы в невиданные тяжелые доспехи, которые отливали серебром, а застежки и клепки у них были коричневые. В руках всадник держал длинное копье с крепким ясеневым древком, которое было наполовину выкрашено белой известью, наполовину — синей вайдой, а плоский наконечник покрывала свежая кровь. Голову его венчал шлем, украшенный горным хрусталем, а с верхушки его скалился грифон, который держал во рту большой самоцвет.

Воин подскакал к императору и вскричал:

— Государь и Пендрагон! Твои воины пали, твой народ перебит, все твои сподвижники рассеялись!

Тогда Высокий Пендрагон схватил с доски пригоршню фигурок и так их сжал, что они рассыпались в золотую труху. Потом он в гневе огляделся и вопросил собравшихся:

— Что с нами стало? Что вы стоите с пустыми руками? Почему глазеете на глупую игру, когда враг опустошает нашу землю и истребляет наш народ? Мужи вы или нет?

Император встал и, отшвырнув доску, потребовал коня и меч. Он взял копье и щит, надел шлем с верхушкой в виде дракона.

— Кто хочет следовать за мной, бери меч! — вскричал он.

При этих словах толпа исчезла: попросту растаяла, как туман. Сгинули шатры, кони, всадники и все, кто собрался в долине под Каер Бадоном. Последними пропали император и его сын, которых скрыло и унесло сияющее облако.

От великого воинства не осталось и отпечатка ноги. Все улетучились, остались только Ронабви и двое его друзей.

— Горе нам, — вскричал Ронабви, — ибо мы видели чудо, но некому растолковать нам его смысл. К тому же мы неведомо где и должны теперь искать дорогу домой.

Не успел он вымолвить эти слова, как налетел ветер, пошел дождь с градом, загремел гром, заблистала молния, и под звук грозы Ронабви проснулся и обнаружил, что лежит на желтой телячьей коже в шумном закопченном помещении. Друзья его стояли над ним, в тревоге наморщив лоб, ибо Ронабви проспал три дня и три ночи.

Так заканчивается "Видение Ронабви".

Эмрис спел это по бардовскому вдохновению и не пожелал говорить о песне и ее значении. Впрочем, на следующий день я заметил ту же тревогу в его разговоре с Аваллахом. Что-то Эмриса беспокоило, и я решил непременно узнать, что именно. Все следующие дни я был начеку, чтобы не пропустить слово, которое наведет меня на мысль.

Все было спокойно. Несколько дней я бродил по обрывам над морем, наблюдая, как ныряют за рыбой серые чайки и садится за скалами солнце. Я говорил с Дивным Народом всякий раз, как выпадала возможность, и даже завязал что-то вроде дружбы с одним из конюхов. Так я узнал много удивительного про Дивный Народ, но ничего о заботах моего господина.

Вечерами я держался ближе к Эмрису, чтобы все слышать, но толку от этого не было до самой последней ночи. На следующее утро нам предстояло тронуться в путь, чтоб поспеть в Каер Лиал к возвращению Пендрагона.

Эмрис сидел между Королем-рыболовом и своей матерью, я прислуживал, чтобы быть к нему ближе. Говорили о посевах и скоте, о рыбной ловле и о том, какая на острове зима...

Внезапно Эмрис помрачнел и выпустил нож, словно не в силах его держать. Обратившись к матери, он спросил:

— Где Моргана?

Харита поднесла ко рту дрожащую руку.

— О чем ты?

— Мне повторить вопрос?

— Ой, Сокол, не думаешь же ты, что она может... — Владычица озера не договорила. — Почему ты спросил?

— С самого приезда я ощущаю ее присутствие. Если она не здесь, значит, еще заявится.

Я заметил, что Аваллах перестал есть, тяжело сглотнул, словно подавившись, и, отложив нож, ухватился за край стола.

Он что-то знает! Интересно, видит ли это Эмрис. Однако он не повернулся к Королю-рыболову и продолжал говорить только со своей матерью.

— Думаешь, она посмеет? — спросила Харита. — Зачем?

Эмрис медленно покачал головой:

— Не знаю. Ее действий мне не понять.

Он протянул руку, взял ее ладонь и крепко сжал в своей.

— Будь осторожна, — предупредил он. — Я не знаю, что это и к чему. Пожалуйста, береги себя.

Больше ничего не было сказано на эту тему, и разговор вернулся к более приятным вещам. И все же я задумался. Слова Эмриса проникли мне в душу и продолжали слышаться, словно отзвук задетой струны арфы:

"Если она не здесь, значит, еще заявится".

Случай поговорить с Эмрисом про то, что я видел за столом у Короля-рыболова, представился только на корабле. Мы удалялись от острова, Эмрис отошел от моряков и стоял, глядя на волны, которые разбегались от гордого корабельного носа.

Я подскочил к нему и сказал:

— Господин Эмрис, позвольте одно слово.

Он отвечал рассеянно, не поворачиваясь:

— Чего тебе, Анейрин?

Как ни странно, я не сказал того, что собирался, а вместо этого задал вопрос, который, наверное, сильнее меня тревожил:

— Зачем ты взял меня на Инис Аваллон?

Он довольно долго думал, прежде чем ответить.

— Не знаю, малыш. — Глаза его обратились к морю. — Почему ты спросил?

Теперь пришел мой черед сознаваться в своем неведении.

— Вот видишь, — мудро заметил Эмрис, — сам понимаешь, как это бывает. — Он улыбнулся и посмотрел на меня. Наверное, лицо у меня было вытянутое, потому что он промолвил: — Ты ведь хотел сказать что-то более важное. Верно?

— Да, Эмрис.

— Ну так говори.

Я рассказал о поведении Короля-рыболова, которое сам видел. Глаза у Эмриса сузились.

— Мне не пришло в голову его спросить, — пробормотал он.

— Кто эта Моргана? — спросил я, не понимая, что говорю. Лучше бы мне никогда не слышать этого имени, тем паче не произносить его.

Черты Эмриса исказила боль.

— Она... — Он не договорил и, тряхнув головой, спросил: — Неужто ты не слыхал о Царице воздуха и мрака?

— Нет. — Я пожал плечами. — Это имя мне ничего не говорит.

— Как же так? — подивился Эмрис. — Память людская коротка, но зло живет долго.

Он вновь повернулся к морю, но я понимал, что взгляд его обращен внутрь и уже не различает впереди блещущий водный простор.

Глава 4

За четыре дня до Лугназада Пендрагон вернулся в Каер Лиал. Его сопровождали триста кимброгов. Он ехал во главе дружины на молочно-белом скакуне в высоком стальном шлеме, украшенном золотом, и со знаменитым мечом Калибурном на боку. За спиной у него был Придвен, белый щит с багряным Крестом Господним. Его громадный пес Кавал трусил рядом, гордо подняв голову. Впереди ехал Рис с Алым Драконом — так звался королевский штандарт, который был из чистейшего красного золота.

Я стоял на крепостном валу. Внизу люди выбегали из ворот на дорогу, размахивали пестрыми платками и выкрикивали приветствия. С малолетства я слышал про Артура, славного Пендрагона, Верховного короля Острова Могущественного, справедливейшего монарха в мире, и все же оказался не готов к тому, что увижу.

Медведь Британии был телом могуч, ростом высок, взором и мыслью остр, на руку и решения тверд, в движениях быстр, словно меч на его боку, ликом светел, словно солнышко над его головой. Летним Владыкой звали его, и, хвала Господу Богу, это была не лесть.

По левую руку от короля ехали Гвальхавад и Борс, по левую — достославный Лленллеуг. Их я узнал бы где угодно, хотя сейчас видел впервые. Они сидели на рослых скакунах и держали копья с серебряными наконечниками. Эти храбрецы несли свою доблесть, как пестрые плащи, переброшенные через их плечи.

Верховный король и кимброги — из-за значка с алым драконом их прозвали Драконья Стая — проехали через высокие тесовые ворота в город. Каер Лиал приготовился к встрече Пендрагона; об этом позаботилась королева. Улицы вымыли водой, повсюду повесили гирлянды из луговых цветов. Народ громкими криками приветствовал короля, отовсюду неслись хвалы и здравицы. На них Пендрагон отвечал так же приветливо. Сразу было видно, что из двух столиц Каер Лиал ближе его сердцу. Здесь его любили, уважали и чтили превыше всех.

Я спустился с вала и через толпу бегом бросился во дворец. Радостные выкрики оглушали. Во дворе давка оказалась такая, что я не смог пробиться ко входу. Верховный король спешился, поднялся по ступеням и обратился к народу с приветственным словом. Я был так далеко, что ничего не разобрал за шумом.

Только когда Пендрагон вошел в дом и толпа рассеялась, мне удалось добраться до заднего входа во дворец. Все собрались в зале, по приказанию королевы Гвенвифар слуги выкатывали бочонки с медом и разносили полные кубки. Пили за успех южного похода, в котором Верховный король уладил давний пограничный спор между саксами и бриттами.

В результате бретвальда Элла и его хускарлы прибыли с Артуром в Каер Лиал — явить ему свою преданность и принять участие в церемонии по случаю завершения Круглого стола. Приехали и другие властители Южной Британии, из которых самыми заметными были Идрис и Кадор, каждый со своей дружиной.

Кубки со сладким золотистым медом ходили по кругу. Королева Гвенвифар горделиво стояла рядом с королем, который обвил рукой ее стан, и смотрела на веселящихся. Тут же был Эмрис, с ним рядом — Кай и Бедивер. Я взял кувшин, нацедил меда из бочонка и принялся разливать. Кай подозвал меня и протянул свой кубок.

— Анейрин, давай сюда мед! — крикнул он.

Я подбежал, наполнил кубок ему и Бедиверу, после чего сенешаль сказал:

— Кубок Артура пуст. Наполни его!

Я повернулся и увидел на себе взгляд ясных синих глаз Пендрагона. Он улыбнулся и протянул окованный золотом рог. Весь трепеща, почтительно склонив голову, я поднял кувшин, и тут на мою руку легла ладонь. Верховный король придержал кувшин, чтоб он так не дрожал.

— Успокойся, дружок. — Он внимательно взглянул на меня. — Как твое имя?

— Анейрин ап Кау, — отвечал я. — К твоим услугам, Пендрагон.

— Храбрец! — расхохотался Кай.

— Я тебя помню, — промолвил Бедивер, — хотя сейчас не признал: прошлый раз ты весь был в каменной пыли!

— Верно, Бедивер! — ласково произнесла королева. — Я тоже помню тебя с Мирддином, — продолжала она. — Прости, Анейрин, я не знала, что ты — сын Кау.

— Мальчик прислуживал мне в святилище и на острове Аваллон,

— сказал Эмрис, подходя ближе, — и уже показал себя незаменимым товарищем.

Я был на седьмом небе от его похвалы, хотя и покраснел, как рак.

— Держись поближе, Анейрин ап Кау, — приветливо молвил Артур. — Что-то жажда у всех разыгралась. Скоро нам снова понадобится твой кувшин.

— Верно, верно! — воскликнул Кай. — Будь рядом и держи кувшин наготове!

После таких слов я бегал всю ночь без устали с одним перерывом

— когда Эмрис пел под арфу. Огромный зал затих, словно лесная поляна; казалось, весь мир затаил дыхание! Я, вбирая всем сердцем музыку Истинного Барда, поклялся, что не стану искать себе иного пути. Дай-то Бог мне навсегда остаться на службе у Артура!

На следующий день король и королева выехали из Каер Лиала к Круглому столу. Лишь тем, чьи имена были начертаны на стене, дозволили ехать с ними. Меня взяли, потому что так сказал Эмрис. Кому-то надо заботиться о лошадях, а мальчик уже знает, где святилище, так что лучше пусть едет он, чем кто-то другой.

Увидев ротонду, Артур спешился и дальше пошел пешком — из уважения к жертве тех, кто придал смысл храму, к нему следует приближаться со всем смирением. Пендрагон поднялся на холм и благоговейно опустился на колени перед святилищем.

Гвенвифар внимательно наблюдала за королем, беспрестанно сжимая и разжимая руки. В ее карих глазах светились любовь к мужу и волнение великого дня.

Верховный король встал и, отложив меч, вступил в ротонду. За ним торжественной процессией следовали военачальники: Кай, Бедивер, Борс, Гвальхавад, Лленллеуг — и каждый оставлял оружие у входа. Эмрис, Гвенвифар и я некоторое время ждали снаружи. Затем вошла королева и последним Эмрис.

Я сел у ручья подле пасущихся лошадей с намерением здесь и оставаться. Прошло совсем немного времени, и я услышал стук копыт — всадник приближался по берегу моря. Я взбежал на холм и посмотрел вниз: по прибрежному песку скакал одинокий воин.

Я укрылся за кустом, чтобы не привлечь его внимания и не выдать местонахождение храма. Напрасно! Он не смотрел ни вправо, ни влево, однако, поровнявшись с ротондой, повернул коня и поскакал по склону прямиком к ней.

Сперва я думал бежать к Эмрису или как-то предупредить тех, кто внутри, но меня остановило то, что уж больно знакомым казался всадник. Где-то я уже встречал этого человека в ярко-алом кафтане и штанах, синем отороченном мехом плаще и с серебряной гривной на шее.

Он остановил коня и соскочил на землю. Сегодня я уже видел такое — точно так же спрыгивал с коня Гвальхавад.

Но это и был Гвальхавад! Не может быть! Он только что на моих глазах входил в ротонду. Значит, кто-то другой, похожий...

Наверное, он уголком глаза различил меня за кустом, потому что резко повернулся, наставя копье.

— Прошу тебя, господин, — сказал я, — отложи копье, ибо место это свято.

Наездник ласково улыбнулся.

— Осторожнее, не пугай воинов, дружок, — сказал он. — Я никому не желаю зла. Уже вошли?

Я кивнул. Он отпустил поводья и повернулся к святилищу, потом без единого слова направился к ступеням. Я бросился к нему, думая остановить, но он уже вступил под каменный свод. Я в ужасе устремился следом и вбежал в тот самый миг, когда Верховный король в изумлении вскочил на ноги.

Остальные выглядели не менее изумленными, но вторжение никого не возмутило. Гвальхавад первым обрел дар речи.

— Гвальхмаи! — вскричал он. — Братец, где ты был?

Гвальхмаи, не глядя на него, направился прямиком к Верховному королю и пал ниц, раскинув по сторонам руки. Артур нагнулся, взял его за плечо и поднял с такими словами:

— Встань, Гвальхмаи, и добро пожаловать. Встань, брат, дай на тебя поглядеть!

Гвальхмаи встал и обнялся с королем. По щекам его бежали слезы радости. Гвальхавад радостно стукнул его кулаком по спине, и братья заключили друг друга в объятия. Короче, это была радостная встреча. Бедивер с Каем тоже подошли поприветствовать прибывшего.

Видя стоящего рядом Эмриса, я тихонько подошел и шепнул:

— Я пытался его остановить.

— Напрасно, — отвечал он. — Это один из наших, вернувшийся после долгого странствия.

— И сколько же он отсутствовал?

— Семнадцать лет.

За столько лет далеко можно уехать, подумал я.

— И куда же он ездил?

— Он поехал искать себя, — отвечал Мудрый Эмрис, — а взамен отыскал Бога.

Я ровным счетом ничего не понял, но больше расспрашивать не стал, а оставив их совершать церемонию, вернулся к лошадям. Внезапное появление всадника вызвало в памяти другого нежданного гостя — того, что в темноте заглянул ко мне в ротонду. На душе, сам не знаю, почему, стало неспокойно.

— Несколько лет я провел у епископа Сепульция, слушая его святые наставления, — рассказывал Гвальхмаи, — а до того долго странствовал по Ллионессу, Горру и Арморике.

Мы вернулись в Каер Лиал на закате и теперь сидели за пиршественным столом. По дороге все и каждый радостно приветствовали Гвальхмаи. Он так долго пробыл в отъезде, что его уже не чаяли увидеть живым.

На пути в город Эмрис объяснил мне, как это вышло.

— Он поехал искать Пеллеаса, — сказал мой господин.

— Ты говорил, он поехал искать себя, — напомнил я.

— Так и есть. Он думал, что ищет Пеллеаса, хотя на самом деле его собственная душа искала спасения.

— Кто был этот Пеллеас?

Великий Эмрис вздохнул.

— Пеллеас был моим слугой и ближайшим другом.

— Что с ним стало?

Золотистые глаза Эмриса сделались строгими.

— Ты задаешь слишком много вопросов, малыш. — Он отвернулся, и дальше мы поехали молча.

В чертогах Артура я внимательно вслушивался, надеясь прояснить для себя загадку Пеллеаса. Гвальхмаи охотно рассказывал о годах, проведенных в разлуке с товарищами. Я узнал, что они с Гвальхавадом — сыновья мятежного Лота, который, как я слыхал, был прежде одним из главных сподвижников Пендрагона.

Вот так новость! Все знали, что Артур и Лот Оркадский если не враги, то уж и не друзья. Ходили толки, что Лот не ответил на призыв двинуться против варваров во дни восстания Цердика, поэтому ко двору Артура ему приезжать заказано.

Но вот сыновья Лота, недруга императора, сидят за королевским столом, обласканы его милостью, отмечены серебряными гривнами и золотыми кольцами — подарками самого Пендрагона, — а не брошены в яму с заложниками. Чепуха какая-то. Загадка становилась все более неразрешимой.

— Шесть лет я провел в Галлии, — говорил Гвальхмаи, — при дворе франкского короля Хлодвига. Когда он умер, я вернулся на Инис Придеин и вновь принялся за поиски Морганы.

При звуке этого имени я мигом насторожился и подкрался ближе к столу, сжимая кувшин с медом. Так что Моргана?

Гвальхмаи посмотрел на Эмриса и сказал:

— Ее след ведет на север.

Кай и Бедивер обменялись тревожными взглядами. Все за столом смолкли. Очевидно, эта Моргана — довольно влиятельная особа, если при ее имени стихает пиршественное веселье.

Король Артур хлопнул ладонью по столу.

— Дай тебе Бог здоровья, Гвальхмаи, как же приятно снова тебя видеть! Завтра нам многое надо будет обсудить. — Верховный король отодвинул стул и поднялся. — Прошу, друзья, отдыхайте и веселитесь. Завтра я к вам вернусь.

Разговор за столом возобновился, но я проводил Артура глазами и увидел, что в зал вошла Гвенвифар. Верховный король подошел к ней, и вместе, рука в руке, они проследовали в королевский покой.

О долгой отлучке Гвальхмаи больше не говорили. Ему хотелось узнать про войны, остальных не надо было два раза просить. Бедивер, который в подробностях помнил каждую стычку и ход сражений от Глейна до Бадона, рассказывал долго и красноречиво, прочие лишь изредка вставляли собственные воспоминания.

Гвальхмаи слушал, как зачарованный, то полузакрыв глаза и воображая бой, то громко восхищаясь доблестью бойцов. Примерно на середине повествования Эмрис поднялся и ушел, не знаю, из-за чего, сам я был поглощен рассказом.

Поскольку Мудрый Эмрис решил молчать о Моргане, я подумал, что, может быть, Гвальхмаи окажется не таким скрытным, и решил обратиться к нему при первом же удобном случае. Итак, на следующее утро, когда он вышел в зал утолить голод, я смело приблизился к нему и сказал:

— Если позволишь, лорд Гвальхмаи, я хотел бы с тобой поговорить.

Думаю, он опешил от такой дерзости — слуга просит совета у королевского приближенного, но, видать, моя смелость пришлась ему по душе. Во всяком случае, он остановился и взглянул на меня.

— Я тебя знаю, мальчик? Ты прислуживал вчера за столом?

— Да. А до того обратился к тебе у Святилища Круглого стола.

Полководец весело хохотнул.

— Да-да, теперь я тебя вспомнил. Отважный парень! Быть тебе воином! Назови свое имя, ибо, уверен, ты родился для большего, чем разливать пиво и мед.

— Я — филид у Эмриса, — был мой гордый ответ. — Верно, я родился для большего, однако рад служить Верховному королю, как умею: разливать пиво или мести полы. Я Анейрин ап Кау, мой отец — властитель Трат Горида.

— Здрав будь, Анейрин ап Кау. Что ты хотел услышать от меня? — Гвальхмаи смотрел на меня с любопытством и недоумением.

— Я хотел бы больше узнать про Моргану, — выпалил я, плохо соображая, что говорю.

Во взгляде Гвальхмаи сверкнуло подозрение.

— А что тебе до нее?

— Ничего, господин. Просто я думаю, здесь какая-то загадка, потому что никто не произносит ее имени вслух.

— Нетрудно поверить, — отвечал Гвальхмаи и, погладив подбородок, внимательно взглянул на меня. Потом, круто повернувшись, сказал: — Идем, я расскажу тебе то, что ты хочешь. Но только не в этих стенах.

Мы вышли из дворца на задний двор, где обычно занимались воины. Довольно долго Гвальхмаи молчал. Мы шли рядом, глядя себе под ноги.

— Да простит меня Господь Иисус, — начал он внезапно. — Может быть, лучше этому всему оставаться под спудом. Не мне решать. Один Бог знает, что к лучшему. Однако я считаю, что пришла пора положить конец владычеству Морганы и осуществить это суждено мне. А если не мне, то кому-то другому. Вот почему я тебе рассказываю. — Он остановился и крепко взял меня за плечо. — Понял, Анейрин ап Кау?

Я торжественно кивнул, чувствуя, как его страшные слова, словно свинец, падают в чистое озеро моего сердца. Выходило, загадка еще глубже, чем я полагал.

— Все началось семнадцать лет назад. Мы сражались на севере и, вернувшись в Каер Мелин, узнали, что Мирддина там нет. Пеллеас поехал искать Мирддина. Когда ни тот ни другой не вернулись, Артур послал за ними нас с Бедивером.

Он замолк и покачал головой.

— Пеллеас... ах, как давно я не произносил этого имени.

— Кто он был такой, господин?

— Пеллеас был несравненный воин, королевич Дивного Народа, слуга Эмриса, а в те дни еще и военачальник Артура. Когда они оба пропали, Артур не на шутку встревожился. Мы с Бедивером отправились на поиски. — Он замолчал, припоминая давно прошедшие времена, а когда заговорил снова, в голосе его сквозила печаль. — Мы нашли Мирддина в Ллионессе, на высокой скале, опаленного и ослепшего. Он бредил — или мне тогда так показалось.

— А что Пеллеас?

— Никаких признаков. Мы отвезли Мирддина на Тор, что в Инис Аваллахе, и я продолжил поиски... Мне так и не удалось отыскать ни следа. Однако я не сдавался. Из Ллионесса я отправился в Горр — россыпь мерзких островков на юге. Там я ничего не нашел, но узнал о поселениях Дивного Народа в Арморике. Я отплыл в Малую Британию и побывал у Бана. Мне сказали, что поселения и впрямь были недалеко от его пределов, но ныне их нет. Я отправился в Галлию и прибыл ко двору Хлодвига, где встретил епископа Сепульция и принял святое крещение. Мои поиски не привели ни к чему, — печально завершил Гвальхмаи.

— Я бы так не сказал, — отвечал я. — Эмрис говорит, ты искал Пеллеаса, а взамен нашел Бога.

Гвальхмаи рассмеялся.

— Что ж, он и вправду мудрец. Да, полагаю, так в конце концов и вышло. Вот почему я так долго оставался с Сепульцием — рядом с ним моя жизнь обретала смысл. А поскольку этот блаженный старец руководил королем Хлодвигом, я остался ему помочь. Франки — еще более вздорный народ, чем бритты, поверь мне, если можешь.

— Ты говорил о Пеллеасе, — напомнил я, — а что с Морганой?

— Я к этому подхожу. — Гвальхмаи мигом посерьезнел. — Это она ослепила Мирддина и бросила умирать в Ллионессе.

— Что?!

— Святая истинная правда.

— Но как?!

Я не мог вообразить, чтобы кто-то превзошел Славного Эмриса, Верховного барда Острова Могущественного.

— Она чародейка из Дивного Народа, колдунья, очень злая и сильная, как смерть.

Он говорил с таким жаром, что я в изумлении поднял глаза.

— Ты хорошо ее знаешь?

— Увы, — горько вздохнул он. — Так хорошо, что лучше бы мне вовсе не знать ее.

— Ты сказал, она направляется сюда. Мы об этом не слышали.

— Я сказал, ее следы уходят на север, — поправил он. — Не думаю, чтобы она заявилась прямо сюда, по крайней мере сейчас. Полагаю, она на севере, может быть, в Инисоедд Эрх.

— В королевстве Лота — твоего отца.

— Может быть, — сдержанно отвечал он. — Но есть и другие места, где ей будут рады. Везде, где у Артура враги или кто-то желает Мирддину зла, у Морганы сыщется друг.

— Она против Артура?

— Она против всех. Запомни, малыш. И не верь тому, кто станет тебя разубеждать. Слушай хорошенько, я знаю, что говорю: Моргана — ядовитая гадюка, демон в человеческом обличье. Ее цель — разрушение.

Мы вернулись во дворец. Я занялся своими обязанностями, поневоле думая о том, что услышал от Гвальхмаи. Вновь и вновь я возвращался к его словам, и тягостные предчувствия росли. Мне казалось, что на солнечный Каер Лиал наползает черная туча; работа валилась у меня из рук. Поделиться переживаниями было не с кем, и это только усиливало терзания.

Впрочем, нам не свойственно страдать долго. Мы забываем. Через несколько дней удушливое чувство обреченности прошло, я снова начал думать о другом. Небеса не обрушились, земля меня не поглотила, море не поднялось и не затопило Британию. Интерес к Моргане и ее козням вытеснили другие заботы. А главное, Эмрис снова собрался взять меня в святилище.

Артур решил созвать Совет Круглого стола — из тех самых верных сподвижников, чьи имена вырезаны на стенах ротонды, — а нам поручил приготовления.

Мысль, что мы снова окажемся там вдвоем — только Эмрис и я, — наполняла меня радостью. При всем великолепии дворца мне больше полюбилась ротонда с ее уединением. Там я отдыхал душой. Мир, как я понял,— большая редкость на этой земле, им следует дорожить.

Глава 5

Я толком не знаю, что происходило на Совете Круглого стола. Присутствовали Бедивер, Кай, Борс, Гвальхавад, Кадор, Лленллеуг, Идрис и Эмрис — ближайшие сподвижники Артура. Со временем числу их предстояло расти, по мере того как ко двору Артура будут съезжаться новые славные мужи.

Три дня кряду они совещались с Верховным королем. Три вечера кряду они пировали, а Эмрис пел. Среди прочего исполнил он и «Видение Талиесина», иначе называемое «Песнь о Царствии Лета».

Я счастлив уже потому, что слышал ее. На третий день прибыл Гвальхмаи, не знаю, по зову Артура или по собственному почину. Явился он в полдень и, поздоровавшись со мной, направился прямиком в святилище. У порога он преклонил колени, помолился и получил дозволение войти. Я привязал его лошадь с другими и стал ждать, что будет дальше.

Через некоторое время он вышел один и начал спускаться со склона. Шел он быстро, как будто направлялся по срочному делу. Позже я узнал, что Гвальхмаи предложили стать участником Круглого стола, чтобы и его имя было высечено рядом с другими. Однако, поскольку он не участвовал в войне с чужеземцами, ему предстояло совершить какие-то иные подвиги на службе Богу, Пендрагону и Британии. Какие именно, он должен был выбрать сам, а по совершении их вернуться к Пендрагону со свидетельствами. Тогда, если другие найдут его достойным, Гвальхмаи причтут к их числу.

Вот почему в тот день глаза его горели твердой решимостью. Думаю, он уже выбрал, чем заслужит свое место в Святилище Круглого стола.

На утро четвертого дня Верховный король отбыл вместе со спутниками. Мы с Эмрисом остались — он хотел немного побыть один.

В тот вечер, когда мы сидели у огня и ужинали, я спросил:

— Интересно, как Жители холмов узнают, что мы здесь?

Ибо, стоило уехать королю и его спутникам, как еда стала появляться снова.

— Им вообще известно все, что происходит на их земле.

— Зачем они нас кормят?

— Чтобы засвидетельствовать мне уважение. Они зовут меня Кен-ти-герн. Знаешь это слово?

Я покачал головой.

— Нет... Откуда?

Эмрис печально поглядел на меня.

— Сколько всего уходит безвозвратно, — с горечью выговорил он. — Летнее Царство в расцвете, и старый мир должен освобождать место.

Некоторое время он молчал. Я разглядывал его лицо в пляшущем свете пламени. Он был стар, хоть и не казался ветхим. Долго копил он мудрость этой земли, и она тяжелым бременем давила на его плечи.

Чтобы сменить тему, я сказал:

— А я прошлый раз видел Жителя холмов.

— Прошлый раз? — Эмрис поднял голову, его золотистые глаза блеснули в свете костра.

— Когда оставался здесь, ну, когда ты уезжал с Тегиром и Бедивером. Я был один и видел, как один из них принес еду. Он подошел к святилищу и немного постоял в дверях, потом ушел. Думал, наверное, что мы все уехали, и хотел поглядеть на святилище. Внутрь он не заходил. Было уже темно, и меня он не видел.

Мирддин Эмрис задержал на мне пристальный взгляд.

— Ты мне ничего прежде не говорил. Почему? — спросил он наконец.

Я смутился.

— Это был пустяк. Ничего не случилось. Он оставил еду и ушел. Больше я его не видел. А что? Я поступил неправильно?

— Ты не виноват, потому что не мог знать.

— Что знать? — обиженно выговорил я. — Что я натворил?

— Тебе не пришло в голову, что Жители холмов не принесли бы еду, если бы знали, что тебя нет?

Вопрос сразил меня наповал. Кровь прихлынула к лицу. Спасибо алым отблескам костра — они скрыли мой стыд.

— Ну?

— Наверное, да, — угрюмо процедил я. Мирддин сказал правду, и я это сразу понял.

— Верно, не принесли бы. Раз принесли, значит, знали, что ты здесь. А в таком случае они бы тебе не показались. — Эмрис помолчал, затем смягчился. — Ладно, скорее всего это и впрямь пустяк.

Сердце мое билось о ребра. Я понимал, что это не пустяк. Мирддин не сказал самого главного.

— Если это был не Житель холмов, — спросил я, — то кто же?

— Не знаю. — Мирддин резко отвернулся.

— Моргана? — спросил я, едва ли понимая, что говорю.

Эмрис резко повернулся ко мне.

— Зачем ты произнес это имя?

Я отпрянул в ужасе.

— Прости меня! Не знаю, что на меня нашло!

То была истинная правда — имя само сорвалось с языка.

Золотистые глаза Эмриса сузились.

— Может быть, — сказал он медленно. — А может, на то есть иная причина.

Голос его был грозен.

— О чем ты, Мудрый Эмрис? — спросил я, страшась ответа.

Он смотрел в огонь, в малиновые дышащие жаром угли. То, что он в них видел, его не радовало.

— О том, — промолвил он наконец, — что ты, боюсь, угадал, если это всего лишь догадка.

Больше мы в тот вечер не разговаривали. Легли спать, утром проснулись под моросящий дождь, который закончился только к вечеру. Мы с Эмрисом продолжали работать и вышли из ротонды уже в сумерках, когда облака разошлись и солнце позолотило холмы и море.

— Анейрин! — крикнул с холма Мирддин. (Я у ручья наполнял водою кувшины.) — Хочешь увидеть банши? Иди сюда.

Я, быстрей зачерпнув воды, бегом поднялся на холм.

— Заходи в святилище и не выходи, пока я тебя не позову.

Я повиновался. Эмрис поднес ладонь ко рту и издал крик, больше похожий на звук катящейся гальки. Позвав второй раз, он застыл неподвижно и принялся ждать. Через мгновение я услышал такой же ответный зов. Мирддин Эмрис что-то ответил. Из зарослей у ручья выступили два мальчика, стройные и коричневые, как ивовые прутики. Они несли сверток с едой.

Они, словно тень, взлетели на холм и подошли к святилищу. Первый, крадучись, приблизился к ступеням и положил сверток на землю; потом двумя руками взял правую руку Эмриса и поцеловал.

Другой сделал то же самое, и они заговорили. Я не понял ни слова — речь их меньше всего походила на человеческую. В ней были свист ветра и шелест листьев, шипение змеи и жужжание пчел, звук падающей воды.

Когда они немного поговорили, Эмрис повернулся и указал рукой на святилище. Жители холмов переглянулись и кивнули.

— Можешь выйти, Анейрин, — крикнул Эмрис. — Они согласны тебе показаться.

Я медленно выступил из арки и пошел вниз по ступеням. Только встав рядом с Эмрисом, я понял, что наши гости — не дети, а взрослые. Вполне возмужалые, но при этом меньше меня ростом!

Мы разглядывали друг друга с живым любопытством. На них были короткие безрукавки из кожи и птичьих крыльев, штаны и обувь из мягкой кожи. У каждого за спиной висел маленький деревянный лук, а на поясе — колчан с короткими стрелами. На шее у обоих красовалось по ожерелью из желтых ракушек, выше локтя — по золотому браслету. Крохотные синие насечки на щеке — родовые метки — указывали на принадлежность к фейну Лосося. Глаза и волосы у них были черные-пречерные, а кожа — коричневая и сморщенная.

Эмрис что-то сказал, и я различил свое имя. Первый из гостей ударил себя по груди и сказал: "Рей". Он говорил это до тех пор, пока мне не удалось повторить, после чего представился и второй, сказав: "Вранат".

Я назвал им свое имя. Они повторили "Нии-рин" и засмеялись, словно это великолепная шутка. Потом сразу посерьезнели и снова заговорили с Эмрисом — жарко и торопливо. Разговор длился несколько мгновений. Мирддин что-то ответил, и банши, поцеловав ему руку, умчались прочь. В следующий миг они исчезли.

— Вот, — сказал Мирддин Эмрис, — ты видел Подземных жителей. Есть ли сомнения?

Я понял, что он имеет в виду.

— Нет, — отвечал я, — я бы и в темноте увидел. Мой посетитель был не из них.

Эмрис повернулся и пошел с холма к морю. Довольно долго мы шли вместе. У воды было прохладнее, пахло водорослями и морской солью. Плеск воды на песке успокаивал смятенную душу.

— Что будем делать? — спросил я.

— Что должно.

— А как мы узнаем, что должно?

— Всему свое время. Все нужное дастся. Надо только просить, и, если наши сердца имеют нужду, они получат искомое.

— Всегда?

— Ты задаешь слишком много вопросов, малыш, — хохотнул Мирддин Эмрис. — Нет, не всегда. Мы служим Благому Богу. В Нем мы движемся и обретаем бытие, в нем мы живем здесь и в будущем мире. Если нам в чем-то отказано, то ради большего блага.

— Всегда?

На этот раз Эмрис был непреклонен.

— О да! Всегда. Добро — всегда добро, и Всевидящий Господь всегда благ. Через Него обретает смысл благо.

— Значит, когда нас одолевает зло, это ради большего блага, — сказал я, силясь понять его философию.

Эмрис принял мой глупый ответ, но легонько его подправил.

— Можно сказать и так, но это будет не совсем верно. Видеть зло и называть его благом — хулить Бога. Хуже того, это лишает благо всякого смысла. Бессмысленное слово отвратительно, ибо, когда ело- ва теряют значение, то, чему они соответствовали, безвозвратно уходит из мира. Это великая и сложная истина, Анейрин. Думай о ней.

Я задумался, но все равно ничего не уразумел.

— И все-таки, — сказал я, — если Пресвятой Бог благ, а дурное все равно случается, что мне говорить?

— Говори просто: "Случилось дурное". Господь не желал этого, но, будучи Богом, может обратить само зло к благой цели. Это Его и наш труд в этом мире — поднимать упавших и обращать дурное ко благу. — Он коснулся рукой лица. — Даже моя слепота в конечном счете обернулась добром.

— Потому что ты прозрел? — удивился я.

— Нет, — отвечал он, — потому что долго не прозревал.

Теперь я окончательно запутался. Эмрис, видя это, сказал:

— Ты не понимаешь, потому что не веришь мне.

— Ноя хочу понять!

— Тогда слушай: Господь благ, Его дары даются каждому во благовремении в соответствии с Его замыслом. Я претерпел слепоту, дабы лучше постичь козни тьмы и сильнее ценить свет. Когда я осознал эту истину, Богу было угодно вернуть мне зрение.

Я понимал, что все это как-то связано с Морганой, но не мог проникнуть в загадку. Эмрис говорил, как священник с амвона. Я чувствовал, что слова его истинны, однако истина эта была слишком глубока для меня. Или я сам был слишком мелким сосудом, чтобы ее вместить. Не знаю.

В тот вечер, когда мы вместе ели у костра, Мирддин Эмрис рассказывал мне о своей жизни с Обитателями холмов: как он заблудился, как его подобрали банши из фейна Сокола и едва не принесли в жертву, как он учился их искусству у Герн-и-фейн, мудрой старухи племени.

Он рассказывал про свою жизнь, и я наконец понял, что означали его слова: "Сколько всего уходит безвозвратно". Я видел, как отличается нынешний мир от того, который описывал Эмрис, и как быстро он продолжает меняться.

Смотри! Летнее Царство в расцвете и старый мир должен освобождать место!

Аминь!

Несколько дней спустя мы оставили святилище и вернулись в Каер Лиал. Теперь с возвращением Пендрагона двор оживился. Властители Британии нескончаемой чередой шли через его покои.

Духовенство являлось с просьбами. Верховный король строил церкви, учреждал обители, раздавал земли монастырям. Королева Гвенвифар ревностно делила его труды. Из своих собственных средств она сеяла зерна благочестия и всячески содействовала добрым делам. Она была истово добродетельна, неукротимо набожна и бесстрашна в любви. Воительница, ни в чем не уступающая Артуру, она беспощадно сражалась против зла и невежества.

Я все видел, все слышал и все запоминал — пряча в памяти, как сокровище. И не зря! Я сдружился с Бедивером и подолгу с ним разговаривал. У него была душа барда и память друида. Часто мы начинали беседу вечером, а закончив, поднимали глаза и видели, что в зал заглядывает алый рассвет.

С Каем мы тоже сблизились, и он помогал мне как мог. Впрочем, его нерассуждающая преданность порой мешала выведать у него, как именно протекала та или иная битва. "Артур — это Артур, верно? Медведь! Никто с ним не сравнится — так кто против него устоит? Одного этого довольно, чтоб выиграть войну!"

За этот год в святилище Круглого стола прошли еще два Совета: один на осеннее равноденствие, другой на зимнее солнцестояние, перед самым Рождеством. На первом я не был, на втором уже привычно заботился о лошадях.

Три промозглых дня я просидел у потрескивающего костерка на холме под ротондой. Со стороны моря налетал ветер со снегом. К тому времени как участники совета вышли из ротонды, я чуть не окоченел. Они вышли в зимнее ненастье с песней на устах, голоса их звенели от радости. Я понял: случилось что-то необычайное, и тут же постарался выяснить, что.

— Из-за чего это пение, Мудрый Эмрис? — спросил я, выбегая им навстречу.

Король Артур услышал мой вопрос и ответил.

— Сегодня радостный день! — вскричал он. — Предстоит завершить великий труд! Величайший на Острове Могущественного с тех пор, как Бран Благословенный воздвиг свой золотой трон.

Артур имел в виду Седалище Закона — золотое кресло Брана, с которого тот судил свой народ. Решения Брана, непререкаемые в своей справедливости, стали законом на тысячу лет. В старые времена Правда Брана была единственным уложением для этой страны.

— Что должно произойти, Пендрагон? — спросил я.

— Круглый стол примет в себя самое святое, что есть на земле. — Он улыбнулся и похлопал меня по плечу, чуть не свалив с ног. Они с Эмрисом пошли к огню, оставив меня в полнейшем недоумении.

На выручку мне пришел Бедивер.

— О чем они говорили? — спросил я — Что самое святое на земле?

— Неужто ты никогда не слышал о Граале? — промолвил он на ходу. Я пристроился рядом с ним. — Чаша Тайной вечери, которую Господь благословил, сказав: "Сия есть Кровь Моя, за вас проливаемая. Пейте из нее в Мое воспоминание".

— Конечно, я знаю про эту чашу, — отвечал я, — но какое отношение имеет она к нам?

— Эта чаша здесь, в Британии. Эмрис ее видел и, говорят, Авал- лах, да и другие тоже.

— Где же она?

Бедивер рассмеялся.

— Это нам и предстоит выяснить.

— Как?

— Вот именно, как! — Он посмеялся над моим ненасытным любопытством и объяснил: — Не силой оружия, будь уверен. Не хитростью или коварством. Но, — задумчиво продолжал он, — быть может, постоянством в вере и силой праведности, истинным стремлением чистого сердца — этим всем можно ее достичь.

— Нужно быть ангелом, — заметил я.

Бедивер посмотрел на меня ясными черными глазами и кивнул, еле заметная улыбка тронула его губы.

— Сейчас люди призваны быть в этом мире ангелами, Анейрин, и делать работу ангелов.

Что он хотел этим сказать, я понял только сейчас — слишком поздно. Тогда это было так близко, что я не видел. Да простит меня Господь, я был мал и очень многого в мире не разумел.

Рождество в Каер Лиале... так я представляю себе рай. У отца этот день чтили превыше других, но никогда не праздновали так, как при дворе Артура. Епископы и архиепископы, священники и монахи, короли, лорды и их свита потоками текли в град Артура.

Я трудился с раннего утра до поздней ночи то конюхом, то стольником, то кравчим. На конюшне, на кухне, в доме — везде, где нужна была пара рук. Я работал без устали и валился на лежанку, не чуя под собой ног. Однако то было самое счастливое время в моей жизни.

Дворец Артура, всегда звенящий весельем, наполнился ликующей радостью, упоением, сладким, как мед, духом гармонии и согласия. О, это был крепкий напиток, он пьянил и кружил голову. Я и сейчас слышу смех, отдающийся во всех закоулках. Дружески сдвинутые чаши, веселое пение.

Обедню служил благочестивый Самсон из Дола со своим учеником Колумбой. Высокий, худощавый, он читал Священное Писание, и его раскатистый голос гудел, как колокол. Он читал Слово Божье и возносил свой изумительный голос в молитве. И если рядом случались бесы, они наверняка рассеивались, а наши души уносились к небесным вершинам святости.

После обедни был пир, песни и раздача даров. Сам я получил кинжал с золотой рукоятью от Верховного короля и прекрасный синий самоцвет от Бедивера. Кай налил мне чашу душистого вина и велел осушить за его здоровье.

В разгар этого счастливого времени явились те, кто должен был присягнуть на верность Артуру: властители или их сыновья, желавшие стать кимброгами. Были среди них и несколько знатных пиктов, которые хотели мира и согласия с Артуром. Одного из этих юношей звали Медраут.

Просители входили в зал Совета, где их усаживали и выслушивали. Один за другим излагали они свою нужду и, ради святого дня, ни в чем не получали отказа.

И тут явился Медраут.

Он дерзко приблизился к престолу Верховного короля и тут же преклонил колени. Смиренно потупив глаза, он изложил свое прошение:

— Дивный Пендрагон, прошу воспитать меня в твоем благородном доме.

Говорил он хорошо, почти без следа пиктского выговора.

Многие из собравшихся ахнули. Они подумали, что юноша по недомыслию воспользовался для своей просьбы святым днем. Однако Медраут был хитер: он знал, что в такой день ему не откажут. А пообещав что-либо перед всей знатью, Артур не отречется от своих слов.

В этом Медраут был прав, но любви он себе не снискал. Никому не понравилось, что он злоупотребил королевской щедростью. Многие осуждали его с этого дня.

— Принять на воспитание — немалая честь, — осторожно промолвил Артур, — ее окажут не всякому. Как твое имя?

— Я — Медраут ап Уриен, мой отец — властитель Монота.

Где это, я не знал, хоть и прожил всю жизнь на севере.

— Подойди ко мне после праздника, Медраут. А еще лучше, приведи своего отца, чтобы нам обсудить это вместе.

Юноша так легко не сдался.

— Ради твоего торжества, Высокочтимый, молю, не отказывай мне в моей просьбе.

Эмрис поднял глаза и посмотрел, что происходит.

— Ловко. Не садись играть с ним шахматы, — добродушно заметил он и добавил: — и не доверяй ему свой кинжал.

Он легонько тронул мой кинжал и пошел прочь.

Я внимательнее пригляделся к юнцу. Кожа бледная, как если б он никогда не выходил на солнце, волосы — черные и струящиеся, свисают на карие глаза и вьются по плечам, как женские. Сам худой, гибкий, когда идет, наступает на носки, не на пятки. Черты по-девичьи нежные, скорее приятные. Наверное, подумал я, он должен нравиться молодым дамам.

Верховный король Артур еще раз взглянул на юношу и, не заподозрив ничего дурного, исполнил его желание.

— Я не отказываю тебе. За то, что ты присягнул мне на верность, я буду воспитывать тебя в своем доме, покуда не сочту, что ты готов занять свое место в мире.

Услышав это, Медраут упал ниц.

— Государь и Пендрагон, — сказал он, — приношу тебе мою присягу, верность и честь. Покуда жив, я буду твоим слугой.

Артур выслушал эти слова и велел Медрауту идти веселиться со всеми.

— Тебе найдут ложе и место в доме. А пока довольно об этом, иди и пируй с нами, радуйся святому празднику.

Затем он встал и объявил, что Совет окончен. Все отправились в зал продолжать пиршество. Мне поручили отыскать Медрауту место для сна — задача не из простых, ибо все покои были уже заняты.

Под конец, немало набегавшись, я договорился, чтоб его положили в конюшне с конюхами. Когда я это ему сказал, Медраут возмутился.

— Ты считаешь меня ниже себя, раб! — с жаром вскричал он.

— Я не говорю, что о тебе думаю, — отвечал я, ощетиниваясь. Признаюсь, я знал его самую малость, но и этого было довольно, чтобы посчитать его дерзким и корыстным, ведь он поймал Артура на слове и злоупотребил королевской щедростью. — Я здесь на воспитании, как и ты.

— Я знатного рода!

— Это ты так говоришь.

И впрямь, его слова некому было подтвердить.

— Думай, что говоришь, смерд! Теперь Артур — мой покровитель, я прикажу, и тебя выгонят.

Напрасно он бахвалился, я его не боялся.

— Ты всего лишь воспитанник Пендрагона, — холодно поправил я.

— И ты, зная это, хочешь меня унизить, так?

— Я всего лишь исполняю приказ моего повелителя.

— Тебе велели меня унижать, — он фыркнул.

— Мне велели отыскать тебе место для сна, — отвечал я. — Если тебе это унизительно, возможно, ты решил почтить своим присутствием не тот дом.

Так безгранично было его самомнение, что он не услышал насмешки.

— Я хочу твою постель, — хитро сказал он.

— Но моя постель...

— Вот! — Он визгливо хохотнул. — Я лягу в твою постель, а ты будешь спать в конюшне.

Глаза его торжествующе блеснули.

— Если ты так хочешь... — начал я.

— Да.

— Что ж, пусть так и будет. — Я ушел, оставил юного тирана восхищаться собственной хитростью.

Тирана, да. От его наглости у меня занялся дух. Это ж надо — так быстро втереться к Артуру. А уж тщеславия — хоть отбавляй.

Я не видел его до конца пиршества, когда он подошел ко мне и потребовал вести его в мой покой — он воображал, что у меня есть отдельная спальня. С ним были два знатных пиктских юноши.

— Вот мой покой, лорд Медраут, — сказал я, обводя руками зал, наполненный дымом и веселыми голосами гостей. — А вот и мое ложе. — Я показал испачканный золой кусок пола у очага.

Два воина, завернувшись в плащи, уже храпели в этом углу.

— Смотри, — сказал я, — твои соседи спят. Не разбуди их, когда будешь ложиться.

Медраут побелел от гнева:

— Лжец!

— Все чистая правда, — отвечал я. — Свою постель я уступил несколько дней назад, и с тех пор сплю здесь.

Так оно и было. С тех пор как знать начала съезжаться на Рождество, в моей постели спал лорд, а я ночевал в зале на скамье или в углу, завернувшись в плащ.

Не знаю, много ли поняли его спутники-пикты, но один из них со смехом хлопнул Медраута по спине.

— Идем, будем спать в наших кубках! — воскликнул он, и оба пикта побрели прочь.

— Если тебе ничего больше не нужно, я уйду спать в конюшню, — сказал я, когда они отошли.

— Ты обманул меня, раб! — Медраут был в ярости.

— Ты сам напросился, — отрезал я. — Если я, по-твоему, раб, с какой стати на моем месте будет лучше спать, чем в конюшне?

Он оскалился, но не ответил.

Я оставил его стоять, вышел в холодную зимнюю ночь и пошел через двор к конюшне. Небо было чистое, ярко светила луна. В дверях я остановился и резко обернулся. Мне показалось, я видел, как кто-то выскользнул из дворца и пробежал через двор. Впрочем, было уже поздно, глаза, раздраженные дымом, слипались от усталости.

Глава 6

С приходом весны мне вновь довелось сопровождать Эмриса на остров Аваллон. На этот раз с нами ехала королева и несколько ее женщин. Строительство там церкви и монастыря интересовало Гвенвифар, и она сама хотела взглянуть, как идет работа.

Ясным утром мы отплыли из королевской гавани, свежий северо-западный ветер наполнил паруса, и мы легко полетели по белопенным волнам. Королева с Эмрисом провели всю дорогу в увлеченной беседе.

Не знаю, о чем они говорили, но под конец королева обняла Эмриса и приникла головой к его плечу, а потом поцеловала его в щеку.

Мне показалось, они о чем-то условились или в чем-то примирились. Не знаю, мне никто ничего не объяснял. Впрочем, я заметил, что с той поры между женой Пендрагона и его Мудрым советником стало больше согласия и теплоты.

Остаток пути прошел без всяких происшествий, и на Аваллон мы прибыли, когда небо на востоке из лазурного сделалось золотым с прозеленью. У воды нас встречали несколько монахов. Они привели с собой коней, что заметно сократило дорогу, однако, когда мы достигли обители Короля-рыболова, было уже темно.

Нас ждали и с жаром окликнули у ворот. Первые корабли по весне — всегда напоминание островитянам, что мир их не забыл, и это усугубляло радость от нашего приезда.

И вновь я в благоговейном страхе созерцал грозного короля Аваллаха и его прекрасную дочь Хариту. Зреть разом королеву Гвенвифар и Владычицу озера было все равно, что слишком долго смотреть на солнце; сердце выпрыгивало из груди, слова забывались и язык каменел.

Харита и Гвенвифар обнялись при встрече и не расставались все время. Видно было, что их связывает крепкая дружба. В ту ночь чертоги Короля-рыболова огласила арфа: достославный Эмрис играл и пел старинные песни. Я впервые слышал эти древние напевы; они рассказывали о событиях, память о которых сохранилась лишь в песнях, ибо никого из их свидетелей нет уже на земле. Я слушал и мечтал хоть о крохотной доле того дара, которым в полной мере наделен Мирддин Эмрис.

Господи помилуй, казалось, время замерло в чертогах Короля-рыболова. Как при дворе Брана Благословенного, когда пели птицы Рианнон и восемьдесят лет пролетели, как один день, так неостановимый ток времени схлынул, а мы остались в одном бесконечном миге.

И в это вечное мгновение всё горе, все заботы, вся боль и ложь исчезли, поблекли, словно тени на солнце. Мы все предстали друг другу лучше и благороднее, чем мы есть, мудрее и проворнее, живее, чем сама жизнь.

Такие мгновения редки, но они существуют. Блажен тот, кто познает на своем веку хоть одно, ибо он вкусил рай.

Во сне звуки арфы продолжали звенеть в ушах. Я проснулся и увидел, что дворец опустел, а утро уже на исходе. Я встал и пошел через двор к крепостному валу, поднялся по ступеням и вышел на стену.

Чуть южнее белела на солнце каменная ограда монастыря. Мне подумалось, что самый лучший удел — поселиться в этой святой обители и посвятить свою жизнь Богу и Спасу нашему. Я решил отправиться туда и своими глазами посмотреть на монашеское бытие.

Здесь меня ждало разочарование: хотя стены уже стояли, монастырю еще долго нужно было расти. На широком дворе грудами лежал камень, высились штабеля бревен. В прошлом году заложили фундамент нескольких зданий, с началом весны строительство возобновилось. Повсюду копали, обтесывали, строгали. Братья трудились с большим рвением, но работы оставалось еще много.

До меня никому не было дела. Некоторое время я наблюдал за работой, потом повернулся и по мягкой зеленой траве двинулся к дворцу. Морской ветер трепал за спиной плащ. На полпути между строящимся монастырем и дворцом Короля-рыболова я остановился не в силах идти дальше.

Трудно передать это чувство, но внезапно я почувствовал, что остров стал моей жизнью, дворец и монастырь — двумя полюсами моей души. А я врос в землю и должен выбирать между ними, причем выбирать быстро.

Бог весть, почему мне тогда это подумалось или почему показалось таким спешным. Не знаю.

Я стоял так довольно долго, не в силах справиться с бурей чувств, увлекавших меня то в одну, то в другую сторону. И тут это состояние прошло так же быстро, как наступило. Я мог идти, но сам я был другим. Тогда я этого не понял, но моя жизнь так и не стала прежней. Надвигались события, которым суждено было захлестнуть нас всех.

Через несколько дней мы отправились назад в Каер Лиал и рассказали Артуру, как быстро продвигается строительство. Гвенвифар была особенно довольна тем, как много сделано за такое короткое время.

— К этому же времени на следующий год, — объявила она, — церковь и богадельня будут достроены.

Пендрагон обрадовался нашему возвращению, ибо близилась Пасха, когда вновь предстояло собраться Совету Круглого стола. Он попросил Эмриса поехать в ротонду и заняться приготовлениями. Я, разумеется, отправился с Мирддином, и мы принялись готовить святилище: мести, мыть пол и ступени, собирать хворост и готовить место для съестных припасов.

Канун весеннего равноденствия вновь застал нас с Эмрисом у костра: мы ужинали под вечерними звездами.

— Завтра начнется Совет, — сказал он, разламывая хлебец и протягивая мне половину. Разумеется, мне это было известно, но что-то в его голосе заставило меня призадуматься.

— Это будет особенный Совет, Эмрис? — спросил я.

Он смотрел в огонь, его печальные глаза что-то таили. И ответил он не так, как я надеялся.

— Могучие силы действуют в этой стране, малыш. Силы, от которых расходятся глубинные события. Здесь изобилует великое благо, там собирается великое зло. — Затем, словно желая меня успокоить, Эмрис добавил: — Впрочем, я не вижу конца, только начало.

Я понимал, что он не хочет меня напугать, тем не менее правда страшила. Сердце мое упало, я почувствовал себя маленьким и ела- бым. Воинства мрака надвигались, свет казался жалким, беспомощным и ничтожным. В ту ночь мне приснилась разверстая черная бездна, в которую, словно в жадную звериную пасть, уходила единственная тропа. Во сне я ступил на эту безнадежную тропку и погрузился во мрак.

Однако рассвет следующего дня был ярок и свеж. Сила света прогнала воображаемые ужасы ночи. Мир вновь узрел Божью милость. И в этом было мое утешение.

К полудню прибыли Кай, Бедивер и Борс с вьючными лошадьми, привезли шатры и всякую снедь. К моему великому огорчению, с ними был Медраут. После той ночи, когда я над ним подшутил, а сам ушел спать на конюшню, мне удавалось обходить его стороной. Это было нетрудно: он жил вне дворца с другими воинами дружины Пендрагона.

Сейчас его появление огорчило и раздосадовало меня. Вот уж кого мне меньше всего хотелось здесь видеть. На мой взгляд, его присутствие оскверняло святое место. Уж не знаю, как ему удалось втереться в общество Бедивера, Борса и Кая, первых воителей Британии. Разве что (и это больше всего походило на правду), Медраут скрыл от них свой истинный характер.

— Здрав будь, Мирддин Эмрис! — крикнул Кай. — Есть у тебя снадобье для пересохшего в пути горла?

— Кай, Бог да благословит тебя, у меня кувшин наготове. — Эмрис нагнулся, поднял кувшин и двинулся навстречу приезжим. Протянув Каю пустой кубок, он наполнил его из кувшина.

— Вода! — взвыл Кай.

— Холодная и чистая из родника под холмом, — отвечал Эмрис. — Равно полезная душе и телу.

Бедивер наслаждался отчаянием Кая.

— Пей скорее, брат. Мы ждем своей очереди.

— Давай, — хохотнул Борс. — Небось пузо не заржавеет!

Медраут затрясся от смеха и хлопнул Кая по спине, словно они и впрямь — товарищи по оружию.

— Неужто могучий Кай испугался капли святой воды? — давясь, выговорил он.

Кай расправил плечи и грозно глянул на Медраута. Юный тиран расхохотался еще пуще и повис у Кая на локте.

— Шутка, брат! Как и Бедивер, я не хотел сказать ничего дурного.

Кай тихо ругнулся, посмотрел на кубок, потом, поднеся его к губам, осушил в один глоток, сунул в руки Медрауту и пошел прочь.

— Ты перегнул палку, — строго заметил Борс.

— Ха! Пустяк, — весело возразил Медраут, — скоро забудет.

— Возможно, — сурово промолвил Эмрис, — но твоя шутка здесь неуместна. Этот холм посвящен иному божеству. Помни это.

Он передал кувшин мне и пошел вслед за Каем.

Медраут так и продолжал улыбаться, но взгляд у него сделался, как у волка. Когда я наливал ему воду, наши руки соприкоснулись, и по коже у меня пробежал холодок.

В тот же день прибыл король со свитой, в которой находились Гвальхавад и Лленллеуг. К моему удивлению, с ними приехала Гвенвифар — она тоже должна была присутствовать на Совете.

— Вижу, Гвальхмаи не приехал, — сказал Артур. — Что ж, начнем, может, он подоспеет.

Они направились прямиком к ротонде, а я занялся лошадьми. Медрауту велели ждать под холмом, помогать мне с лошадьми и шатрами. Однако он не стал марать рук; пока я сделал всю работу, он бродил по холму и вдоль ручья. Мне казалось, он что-то ищет, но мне не хотелось с ним связываться, и я промолчал.

Мгла сгущалась в долине, вершины холмов обратились в горящие золотом маяки. На востоке громоздились тучи; когда я водил лошадей на водопой, в воздухе уже пахло дождем. Король и его приближенные только что вышли из ротонды и спускались с холма. Внезапно послышался стук копыт по песку. Я бросился на холм и увидел, что к нам быстро приближаются два всадника. Я повернулся и побежал к оставшимся.

— Гвальхмаи! — закричал я. — Гвальхмаи едет!

Борс и Гвальхавад, стоявшие на холме, быстро повернулись туда, куда я указывал.

— Верно, Гвальхмаи, — подтвердил Гвальхавад. — А кто это с ним?

— Отсюда не скажу, — ответил Борс, — но седло под ним легкое.

— Это женщина, — промолвила Гвенвифар.

— Узнаю Гвальхмаи! Непременно он заявится с женщиной! — хохотнул Кай.

— А что тут дурного? — вопросила королева.

— Кто бы она могла быть? — полюбопытствовал Бедивер. Он через плечо обернулся на Мирддина, только что вышедшего из ротонды. Мирддин замер, словно одеревенев.

Всадники въехали под холм и на какое-то время исчезли из глаз. Вскоре они уже неслись вверх по склону, и я мог лучше разглядеть их. С Гвальхмаи и впрямь была женщина. Она была в черном и желтом, лицо ее пряталось под покрывалом.

Гвальхмаи твердо сжимал повод ее скакуна. Что-то в этом подсказало мне, что женщина — его пленница.

Внезапно мне стало невыносимо страшно. По спине побежали мурашки. Я чуял: опасность и смерть близки. Взгляд мой упал на Медраута. Его полные губы кривила усмешка, от которой я похолодел.

Эмрис взглянул на Артура и попытался остановить его движением руки, но Пендрагон смотрел только на скачущих. Он не видел предупреждения и шагнул вперед. Гвальхмаи остановил коня и соскочил на землю. Все подбежали к нему.

— Здравствуй, брат! — крикнул Гвальхавад. Слова его безответно повисли в воздухе.

Гвальхмаи подошел к пленнице, грубо сдернул ее с седла и поставил на ноги, затем, крепко держа за локоть, подтащил к Верховному королю.

— Кто эта женщина и в чем она провинилась, что ты так с ней обращаешься? — вопросил Пендрагон.

— Она — наш враг, лорд Артур, — отвечал Гвальхмаи. — Я привез ее на праведный суд, которого она так долго избегала.

С этими словами он поднял руку, сдернул покрывало и откинул капюшон, скрывавший лицо женщины. То была...

Владычица озера!

Но нет... Даже в теперешнем ошеломлении, глядя на женщину, я понял, что это не Харита, хоть и очень на нее похожа. Она была прекрасна, безусловно, прекрасна, но холодна, как мраморный истукан. Ненависть сочилась из нее и растекалась вокруг, словно змеиный яд.

Я взглянул на Эмриса, ища его ободрения, но он был мрачен и отрешен. Словно плененный зверь, он казался испуганным и не знал, бежать ему или драться. Все это было так на него не похоже, что я отвернулся и больше в ту сторону не глядел.

— Враг? — удивился Артур.

— Даже с врагом принято обращаться учтиво, — резко произнесла Гвенвифар. — Отпусти ее, Гвальхмаи. Мы не варвары.

Гвальхмаи повиновался и разжал хватку. Пленница расправила плечи и дерзко взглянула на короля, который промолвил:

— Кто ты, женщина?

— О великий король, — отвечала она голосом холодным и безжалостным, как сталь. — Этот человек, — она скривилась, — оскорбляет меня клеветой. Он назвал меня изменницей. В чем моя измена? Я требую объяснить, за что меня сюда привезли.

— Тебя привезли сюда отвечать на обвинения, — сказал Гвальхмай, — и предстать перед судом Верховного короля.

— Обвинения? — с издевкой переспросила женщина. — Я не слышала никаких обвинений. Вы ничего не знаете обо мне.

— Но я знаю тебя, Моргана, — тихо и хрипло произнес Мирддин.

Эмрис шагнул вперед. Бедивер вцепился в него, крича:

— Нет! Мирддин, ради всего святого, не надо!

— Пришло время, — промолвил Мирддин, отводя его руку. Артуру же, который тоже пытался его остановить, сказал:

— Не страшись и уповай на Бога.

Я слышал его голос, странный, напряженный, и, повернувшись, за- дохну лея от изумления. Эмрис преобразился. Страх, который я только что видел, исчез, и сам он как будто вырос. Сейчас он высился над нами, могучий, пугающий, золотистые глаза горели грозным огнем.

Он подошел к Моргане и взглянул ей прямо в глаза. Та опустила голову, и губы ее тронула злая усмешка. У меня от страха подогнулись колени.

— О, я хорошо тебя знаю, Моргана. Ты всегда обольщала людей ложью. Давно ты сражаешься с Истинным Богом и Его слугами, но, говорю тебе, отныне с этим покончено.

— В каком преступлении вы меня обвиняете? — возмутилась она. — Где пострадавший? В чем ущерб? Кому я причинила зло, кроме вашего слабого и ранимого Бога? Если смертному так легко Его уязвить, пусть явится сюда и Сам об этом скажет!

О да, она была ловка. Она так хорошо притворялась несправедливо обиженной״ что я ей поверил. Остальные заколебались. Один Мирддин стоял, как скала.

— Довольно, Моргана. Твои уловки больше тебе не помогут. — Он повернулся к Верховному королю. — Зло, которое эта женщина причинила мне, я охотно прощаю. Ее надо судить за вред, который она нанесла другим.

— Ты мне не судья, — прошипела женщина.

— Царь Небесный тебе судья, — отвечал Эмрис. — А в этой стране Его суд вершит Пендрагон Британии.

— Славно сказано, — промолвил Артур. — Послушаем, в чем ты ее обвиняешь.

Эмрис снова повернулся к Моргане и указал на нее пальцем.

— Обвиняю тебя в бесчисленных изменах, больших и малых, против человечества и против Британии. Обвиняю тебя в подстрекательстве к мятежу, вероломстве, коварстве и богохульстве. Обвиняю тебя во всевозможных мерзостях. Обвиняю тебя в убийстве Пеллеаса, моего друга и верного слуги короля Артура. Обвиняю тебя в смерти Талиесина, моего отца.

Пендрагон сурово все это выслушал.

— Что ты скажешь на эти обвинения?

Царица воздуха и мрака запрокинула голову и рассмеялась. Надеюсь, мне никогда не доведется услышать такой же жуткий звук.

— Неужто, по-вашему, меня заботят подобные пустяки?

— Убийство — не пустяк, женщина, — ответил Артур.

— Вот как? Скольких ты убил, Великий король? Скольких уложил понапрасну? Сколько сразил тех, кого бы мог пощадить? Сколько полегло из-за того, что ты в горячке боя не внял мольбам о пощаде?

Верховный король открыл рот, чтобы заговорить, но сказать ничего не мог.

— Не слушай ее, Медведь! — вскричал Бедивер. — Это уловка!

— Не говори мне об уловках, Бедивер Доблестный! — Моргана вихрем повернулась к нему. — Кто, как не ты, поджидал в засаде беспечную жертву, кто нападал и убивал исподтишка? Каково тебе было в Калиддоне, когда ты крался по лесу? Разве не билось твое сердце быстрей при мысли о твоей хитрости? Не ликовало ли оно, когда огонь вспыхнул у врага за спиной? Сдается мне, ты сам изощрен в уловках.

Бедивер глянул на нее и отвернулся. На выручку ему бросился Кай.

— Это война! Мы делали, что должны!

Моргана накинулась на него, словно кошка, выпустившая когти.

— Война? Разве это снимает вашу вину? Ты убивал людей, которые хотели всего лишь накормить и вырастить своих детей. Ты осиротил этих детей и обрек на мучительную смерть от голода. Ты сделал вдовами женщин, ничего не знающих о царствах и правителях. Ты отнял у них свет очей, дыхание уст. Но где тебе понять — тебе, никогда не делившему ложе с женой?

Кай, весь багровый, пристыженно молчал. Однако Моргана далеко не закончила.

— Тебе больше нечего сказать, отважный Кай? Ну же, расскажи мне еще о жестокой военной необходимости.

— Придержи язык, — грозно предупредил Гвальхмаи.

— Не нравится, сынок? — Моргана повернулась к нему. — Уж не вам с братом искать моей смерти! Мы ведь близкие родственники, не так ли? Что скажет ваш отец, если узнает, что его сыночки сгубили его мать?

— Ты нам не родственница! — выкрикнул Гвальхавад.

— Спросите об этом Лота Оркадского, — с улыбкой отвечала она. — Или вы никогда не задумывались, откуда у него два сына-близнеца, если его собственная жена бесплодна?

Это было чудовищно. Она в точности знала слова, чтобы заткнуть рот каждому. Я уже задумался, есть ли на земле человек, способный ей противостоять. Вот уж поистине, Царица воздуха и мрака!

Гвенвифар бесстрашно шагнула вперед, выставив вперед подбородок.

— Ты умна, женщина, — сказала она, — отдаю тебе должное. Но сыновья не отвечают за поступки отца.

— Да, да, — горделиво отвечала Моргана, — рассказывай мне о сыновьях и отцах. Бесплодная королева — разве не так зовут тебя в народе? Уж верно, ты это знаешь — ты, чья утроба запечатана, как могила. А почему бы это? Может быть оттого, что ты боишься древнего пророчества? Не тебе ли предсказано, что твоего мужа убьет его сын?

Гвенвифар остолбенела.

— Откуда ты знаешь?

— Я говорила с друидами Ибернии, где это давно известно, — как и то, что ты над собой делаешь, дабы пророчество не исполнилось.

Артур в немом ужасе смотрел на жену.

— Она лжет! — вскричала Гвенвифар. — Артур, душа моя, поверь! Это ложь!

— За все свои грехи, — медленно выговорил Эмрис, — мы будем отвечать перед Богом. А ты отвечай Верховному королю сейчас.

— Как смеете вы меня обвинять, когда грешили куда больше меня? Где ваша хваленая справедливость? Отвечайте!

Моргана вскинула руки и бросала обвинения нам в лицо. Я съежился от ее ярости.

— Вы сами себя осудили! Ваши слова — бессмыслица! Ваши обвинения — блеянье полудохлой овцы. Жалкий род, вы стремитесь прямиком к собственной гибели.

Она пошла на Артура. От ее торжествующей улыбки у меня все перевернулось внутри.

— Думал взять надо мной верх? Твое правосудие воняет мочой и блевотой! Меня от тебя тошнит! Дурак! — завопила Моргана и, выпрямившись, плюнула Верховному королю прямо в лицо.

— Нет! — Гвальхмаи рванулся вперед. Он схватил Моргану за руки и круто развернул к себе. Она плюнула и в него, потом, зашипев, словно адская кошка, вцепилась ногтями ему в глаза. Он с криком рухнул навзничь, но она бросилась на него, пинаясь и царапаясь. В руке ее возник кинжал, и я с ужасом видел, как она полоснула почти по самому его горлу.

Однако Гвальхмаи был проворней, чем она думала. Моргана бросилась на него в тот самый миг, когда он перекатился на бок, выхватил из ножен и выставил вперед меч. Клинок вошел ей под ребра, прямо в черное сердце.

Она вскрикнула и застыла, сжимая меч. Кинжал выпал из ее руки и со звоном упал на камни. Моргана качнулась назад и рухнула к ногам Артура. Кровь хлынула из раны, земля вокруг потемнела. Глаза у Морганы закатились, руки и ноги судорожно дернулись.

Все это произошло так быстро, что мы продолжали стоять и смотреть, словно завороженные. Эмрис первым пришел в себя и опустился на колени перед еще трепещущим телом.

Гвальхмаи часто моргал, не веря в то, что сам сделал. Потом упал на колени перед Артуром:

— Прости меня, государь, я не стерпел, что она тебя позорила!

Артур молчал, и мне подумалось, что он будет укорять Гвальхмаи, но тут Эмрис встал и сказал:

— Моргана мертва. В своей кровожадности она напоролась на меч, который Гвальхмаи поднял для самозащиты. Я не вижу здесь его вины.

Артур повернулся к Гвальхмаи, который по-прежнему стоял на коленях.

— Встань, Гвальхмаи, ты прощен. Без сомнения, Бог призвал ее ответить за свои грехи, как мы будем отвечать за свои.

Я услышал сдавленный всхлип и обернулся. Медраут, не отрываясь, смотрел на распростертое тело, лицо его странно исказилось: черные глаза расширились от ужаса, губы кривила ненависть, бледная кожа потемнела от гнева. Он царапал ногтями щеки, оставляя на них длинные полосы. Кровь сочилась из них каплями и сбегала по щекам.

Бедивер, который был ближе всех, взял его рукой за плечо. Медраут отшатнулся.

— Не подходи! — Голос его сорвался на визг. — Не смей меня трогать!

Мы в изумлении переглянулись.

— Успокойся, Медраут. Все кончено, — сказал Пендрагон.

— Убийца! — завопил Медраут, пятясь от него. — Убийца!

Кай шагнул вперед и попытался его схватить. Медраут взмахнул рукой. В закатном свете блеснул кинжал, из плеча у Кая брызнула кровь. Он вскрикнул скорее от изумления, чем от боли, и отскочил назад.

Медраут опрометью кинулся к лошадям. Лленллеуг выхватил из ножен меч и бросился за ним. Медраут кинжалом перерезал узду, которой был привязан его конь, в один миг вскочил в седло и галопом понесся прочь, раньше чем ирландец его настиг.

— Догнать его? — крикнул Лленллеуг.

— Нет, — отвечал Верховный король. — Оставь его. Скоро стемнеет, далеко он не ускачет.

Ах, Артур, зачем ты так сказал?

Я смотрел вслед быстро удаляющему всаднику, пораженный тем, что сейчас увидел. Когда я обернулся, Мирддин уже опустил покрывало на лицо Морганы.

Он медленно встал и положил руку на плечо Гвальхмаи.

— Тебе нет здесь бесчестья, — сказал он. — Знай: Моргана сама навлекла на себя такую смерть. Через тебя лишь осуществилось то, что она заслужила тысячу раз.

— То, что она говорила, — пробормотал Гвальхмаи, — все это правда...

— Не верьте, — строго отвечал Мудрый Эмрис, оборачиваясь к тем, кто стоял над телом. — Слушайте меня все! То, что сказала перед вами Моргана, — ложь. Ложь, к которой подмешано ровно столько правды, чтобы сделать ее ядовитой. Она проиграла и видела, что обречена; она рассчитывала отравить и вас своим тлением. Друзья мои, не дайте ей преуспеть.

Я видел, что он говорит правду, но все равно мне было тяжело. Насколько ж тяжелее было тем, кого ранила своими словами Моргана!

Мы закопали ее в песок выше самой высокой приливной отметки. Когда мы закончили, светила луна, всем хотелось есть. Ужинали у костра, разговаривали сбивчиво, вполголоса. Потом один за другим начали расходиться по шатрам: сперва Артур с Гвенвифар, потом остальные, и под конец остались лишь мы с Эмрисом.

— Не думай о сегодняшнем, — после долгого молчания сказал он. Я поднял глаза и увидел, что он смотрит на меня поверх догорающего огня. — Вернуть ничего нельзя. Господь разберется.

— Рад бы не думать, — сказал я, — да не могу. И сейчас слышу ее голос, когда она выкрикивала эти... эту ложь.

— Ты ей поверил, — заметил он, и я со стыдом осознал, что это правда. — Что ж, в этом и состоит ее мастерство. Не стыдно угодить в ловушку, которую расставил искуснейший неприятель. Но, поняв, что ты в западне, из нее надо выбираться.

— Моргана — первая мастерица лгать, — продолжал он. — Не укоряй себя, что поверил. Главное, чтобы ты перестал ей верить. Понял, о чем я?

Я кивнул, хотя не совсем понял. Мудрый Эмрис, видя это, сказал:

— Ты знаешь Аваллаха, Короля-рыболова, и знаешь, что он страдает от раны, полученной много лет назад. А знаешь, как это было?

— Нет, — отвечал я. — Но при чем здесь рана Аваллаха?

— Я тебе расскажу. Аваллах был царем Сарраса, земли, лежащей далеко от Острова Могущественного. Началась война, и он мужественно сражался с врагами, но однажды ночью, спеша на выручку сыну, он угодил в засаду.

Уже стемнело, на нем был простой, не царский доспех, так что никто его не узнал. Враги изобрели для пленных пытку: связали живых с мертвыми. Так случилось, что Аваллаха связали рукой к руке, ногой к ноге, лицом к лицу с телом его сына.

Неприятель ушел, оставив Аваллаха умирать в смрадных объятиях его любимого сына.

Я никогда не слышал о столь чудовищном злодеянии, о чем и сказал Мирддину.

— Да, — согласился он. — Чудовищном и гнусном — след его Аваллах несет до сего дня. — Он посмотрел мне прямо в глаза, чтобы я лучше его понял. — Вот что хотела Моргана: связать нас полуправдой с тлетворною ложью. Подобно Аваллаху и его воинам, мы должны биться в смертельных объятиях, пока не погибнем.

— Спасения нет?

— Уповай на Бога, Анейрин. Уповай на Благого Бога. Мы согрешили, да, это так. Но Христос обещал нам прощение. Проси, и дастся тебе. Так мы освободимся от проклятия Морганы.

Наконец-то я начал понимать, что он говорит.

— А Медраут?

Эмрис медленно покачал головой и устремил взор в угли, словно надеясь увидеть в них отблеск грядущего.

— Медраут для меня темен, пути его расплывчаты и скрыты во мгле. Одно, впрочем, могу сказать точно: Медраута мы еще увидим.

Глава 7

Миновали семь светлых весен и семь мягких зим. Королевство Лета находилось в лучшей своей поре. Цвело все, над чем простирал руку Верховный король, мир царил на Острове Могущественного и Семи Благодатных Островах. Варварские набеги прекратились, саксы хранили верность Артуру. О битве при горе Бадоне говорили теперь как о величайшей победе за всю историю Британии. Пендрагона Артура называли величайшим королем всех стран и эпох.

Из-за морей — из Ирландии, Дании, Саксонии, Ютландии, Норвегии, Готландии, Фландрии, Галлии, Арморики, области русинов и франков — приезжали короли и правители поклониться Артуру и поучиться у него справедливости. Не было подобного с той поры, когда Бран Благословенный избавил Инис Придеин от войн. Святая Церковь Христова глубоко укоренилась в британской почве и распростерла свою тенистую крону над всей страной.

Корабли уходили в бескрайние пенные моря и возвращались из чужеземных стран с дорогим товаром: вином в запечатанных амфорах, многоцветной парчой, великолепными скакунами, выделанной кожей, золотыми, серебряными, стеклянными чашами, кубками и подносами. Из самой Британии везли сталь, свинец, серебро, шерсть, мясо и охотничьих псов.

Прекраснейший остров мира процветал, распространяя небесное благоухание. Британия выстояла в горькую годину, и ныне изобиловала всяческим благом. Остров Могущественного вознесся выше, чем поднимались во время оно римские императоры.

Вот почему решили, что Артуру пристала высочайшая честь. На Троицу двадцать первого года правления он должен был возложить на себя новый венец — лавровый венок Римской империи. Отныне ему предстояло именоваться Ир Амхераудир Артир, Император Арторий,

Артур, Император Западной Империи и Верховный Дракон Острова Могущественного. Последние остатки империи переходили под его руку.

Так широко гремела слава Артура, что весть о предстоящем торжестве разнеслась по всему свету. Знатнейшие люди своего времени отправились в Британию, дабы приветствовать нового императора. Короли, князья и архиереи — те, чьему слову повиновались целые страны, — все они явились почтить Артура и своими глазами увидеть его триумф.

Их собралось столько, что Артуру пришлось оставить любимый Каер Лиал и перебраться в Город Легионов на юге. Он был хоть и не так красив, как Каер Лиал, зато много просторнее — здесь могли разместиться все заморские гости. А в глубоководной реке Оске могли бросить якорь все корабли, которые начали прибывать по два-три, а то и по пять-десять, как только улеглись шторма.

Так древний Город Легионов вновь стал имперской столицей и познал толику древней славы. Карлеон, как называли его теперь, гордился и другой достопримечательностью: парными церквями во имя мученика Юлия и сподвижника его святого Аарона. Служил здесь друг Артура, Иллтид, недавно ставший архиепископом.

Приготовления к коронации начались сразу после Рождества. Мы с Эмрисом, Бедивером и сотней кимброгов смело вышли в зимнее море и отправились на юг. Мне пришлось главным образом заново крыть старые житницы: им предстояло принять дань зерном, салом, вином и элем, которая начала стекаться в город, как только сошел снег.

Другим досталось восстанавливать палаты, дома, улицы и стены. И впрямь, плотники и каменщики оглашали город таким гулом, что его стали называть Каер Терфсигом — Городом Грома. Я трудился без устали от рассвета до темноты. Руки мои загрубели, мышцы окрепли. Я руководил людьми и распоряжался работами. Когда Эмрис увидел, что мне многое удается, он поручил мне еще больше. Так я стал одним из начальников Артура, хотя ни разу не вел людей в бой.

Мы работали до конца зимы, и древний город преобразился. Стены починили, улицы вымостили заново, фундаменты укрепили, крыши залатали и покрыли свинцом, ворота навесили, акведуки прочистили, болота к югу от города осушили, дабы разбить на них мириады шатров — так что даже пустошь покрылась полевыми цветами. Жители Карлеона рьяно помогали восстанавливать город, и никто из наших работников не испытывал недостатка в еде и питье.

Эмрис присматривал за главным: восстановлением дворца. Здесь некогда обитал римский наместник Матин, о котором шла слава доброго и честного человека. Жил он на широкую ногу и выстроил себе просторный дом, в котором затем обитала череда легатов и трибунов. Каждый добавлял к роскоши и обширности дворца, так что в свое время дворец Города Легионов мог поспорить красотой с дворцом и в Эбораке, и в Лондоне.

В этом-то дворце, как решил Эмрис, и надлежит пройти празднику. Короновать же должны были в церквях: Артура — в церкви Аарона, Гвенвифар — в церкви Юлия. Дворец долго стоял заброшенным и служил для местных жителей источником первостатейного камня. Большую часть кладки и украшений разобрали, уцелел лишь мозаичный каменный пол.

Однако Эмрис решил, что годится лишь этот дворец. Когда же горожане узнали, какая честь их ждет, они с жаром взялись за работу. Вскоре начали появляться разграбленные украшения, а следом и камни, на протяжении поколений служившие разнообразным хозяйственным надобностям.

Завершенный дворец был чудесен. Все, видевшие его, громко радовались возрождению имперского великолепия. Но не только империя возрождалась: кельтское величие тоже очнулось от сна. Эмрису удалось соединить римскую форму и основание с кельтским чувством и исполнением. Всякий, смотревший на завершенный дворец, видел в нем рождение нового мастерства.

— Великолепно! — вскричал Артур, когда приехал, чтобы распорядиться последними приготовлениями, и увидел наконец величественную постройку. — Мирддин, ты воистину могущественный чародей!

— Не говори так! — возразил Мирддин. — Если это возможно осуществить волшебством, значит, я напрасно заставлял твоих людей ломать спины!

— Не напрасно, — вмешалась Гвенвифар. Ее черные глаза сияли. — Твой дар тем более ценен, что в каждой его линии сквозит любовь.

— Верно, чтимый Эмрис, — промолвил Гвальхмаи. Он вместе с Гвальхавадом и другими членами Круглого стола сопровождал короля в поездке. — Ни у одного короля не было столь богатого дворца. Вот... — Он обвел рукой золоченый зал, — прекраснейший цветок Летнего Царства.

Эмрис улыбнулся, но легонько покачал головой.

— Первый, может быть, но не прекраснейший. Нас ждет более высокий, более важный труд. Вы видите лишь начало, впереди — еще большие свершения.

— Будут и большие, — промолвил Артур, — но позволь нам отдать должное этому твоему труду. Спасибо, Мирддин. Я не нахожу слов, чтоб достойно восхвалить твой дар.

Эмрис был доволен, что подарок его пришелся Артуру по душе, но недолго он почивал на лаврах: через день начали съезжаться первые гости. Кто-то перезимовал в Каер Лиале, кто-то — в Каер Кеме и Каер Мелине на юге. Они прибывали по морю и верхом, и поток их день ото дня становился все гуще.

Итак, в день коронования, в день высочайшей славы за всю историю Острова Могущественного, собрались правители, короли, князья и множество знатных: Фергус и Аэдд из Ибернии, Кадор из Корнубии, Меуриг Хен из Диведа, Эктор из Каер Эдина, Кау из Алклида, Мальгон из Гвинедда, Мальвазий, король Исландии, Долдаф, король Готландии, Канвал из Ллихллина, Ацель из Друима, Кадваллон из Венедотип, Холдин, предводитель русинов, Леодегарий, правитель Болонии, Гвиленхин из земли франков, Бан из Арморики и многпе-многие другие разного рода-племени вступили в город, чтобы воздать честь Артуру.

Утром Троицына дня мы явились в церковь Аарона и преклонили колени пред алтарем Господним. Когда все собрались, в церковь вошел Артур. На нем была золотая мантия с поясом из литого золота. Перед ним шествовали четыре короля: Кадор, Меуриг Хен, Фергус и Бан, каждый в алой мантии и с поднятым золотым мечом в руке. Церковь огласило пение: это монахи стройно запели хвалебные песни и псалмы, а с ними возвысили голоса епископы и архиепископы Британии, все в парадных облачениях и с жезлами сообразно их сану.

Вторая процессия, подобная первой, но составленная из женщин, вышла из дворца и другой дорогой двинулась к церкви Юлия. Впереди шествовали супруги Кадора, Меурига Хена, Фергуса и Бана, сопровождавшие Гвенвифар на коронацию. За королевой следовали те знатные британки, которых королева сочла достойными этой чести, а также жены, дочери и сестры подвластных Пендрагону королей.

Так прекрасны были их наряды, а лица озаряла такая радость, что от дам невозможно было оторвать глаз, и они едва добрались до церкви из-за напиравшей толпы, которая заполнила все улицы и то и дело разражалась восторженными криками.

Когда собрались все царственные гости и народ, в обеих церквях отслужили торжественные мессы. Ни прежде, ни после не видел город большего благолепия. В конце службы архиепископ Иллтид возложил лавровый венец на чело Артура и провозгласил его императором Западной империи.

Чтобы слава мужа не затмевала ее собственную, Гвенвифар также получила венок и стала императрицей Западной империи. По завершении церемонии началось такое ликование, что народ устремлялся из одного храма в другой, дабы насладиться зрелищем торжества, дивным церковным пением и красотой императора п императрицы.

По всей Британии тот Троицын день отмечался с величайшей пышностью, ибо Свет Небесный щедро изливался на Летнее Царство.

Приняв венцы, Артур и Гвенвифар пригласили гостей к пиршественным столам. Житницы, которые я с таким трудом строил, опустошили, дабы приготовить великое множество кушаний. В мясе и меде, хлебе и эле, вине и сладких плодах не было недостатка. Когда столы заполнили дворец, празднество выплеснулось во двор, а оттуда на улицы, а с улиц за стены на окрестные луга и поля.

В разгар торжества гости вышли из города на уставленный шатрами луг и принялись состязаться в скачках и беге, кидании копий и камней, рукопашном бое, бое с мечами и других молодецких потехах. День прошел в веселье, и люди воистину поняли, что означает радость.

Три дня продолжался пир, а на четвертый явились двенадцать посланцев с востока, согбенных и белобородых, и у каждого на пальце было золотое кольцо, а в руке — оливковая ветвь.

— Здрав будь, Великий король! Мира и счастья твоему народу! — сказал первый из посланцев. — Мы явились к тебе от Луция, императора Восточной империи, молить тебя от его имени и вручить его надежды в твои руки.

С этими словами он извлек из складок одеяния запечатанный пергамент, который и передал Пендрагону. Пергамент распечатали, и Артур приказал, чтобы его огласили собравшимся. Стоя за спиной короля, Эмрис громко и отчетливо прочитал следующее:

"Луций, правитель Римского государства, Артуру, Верховному королю и Пендрагону бриттов, по заслугам его. Поражаюсь безмерно охватившей тебя гордыне. Ты царствуешь над всеми своими владениями и почитаешь себя счастливейшим из людей. И все же ты не желаешь знать Рим, научивший тебя закону и справедливости, которые ты так чтишь.

Следует ли напоминать, что ты римский подданный? Неужто Рим для тебя ничто? Или ты вознамерился собрать Западную империю под своей рукой и думаешь, что никто тебе не помеха?

Я, Луций, говорю тебе: доколе под небесами дышит хоть один недруг, ты — лжеправитель! Варвары осаждают Семь холмов и свободно прохаживаются по опустевшему форуму. Враги убивают наших людей и оскверняют нашу землю. Свободных законопослушных римлян заключают в узы и продают в рабство чужеземцам. Крики бездомных и умирающих оглашают сенат, шакалы терзают трупы детей.

Мы слышим о Могучем Пендрагоне, Главе Британии, Короле множества витязей. Весь день хвалы Артуру изливаются в наши уши. Слава твоя достигла концов земли. Но видим ли мы полки, встающие на защиту наших исконных земель? Видим ли мы, чтобы ты протянул руку помощи городу, которому обязан тем, чем ныне бахвалишься?

Ужели ты забыл своих благодетелей? Если твоя храбрость хоть вполовину так велика, как утверждают льстивые песнопевцы, что же ты мешкаешь? Варварские псы рвут горло Матери народов. Где Досточтимый Пендрагон?

Ты зовешь себя императором! Зовешь себя богом! Ты никто, ты ниже праха у своих ног, если откажешь в защите своей матери. Ты подлый негодяй, коли не выступишь сей же час, дабы восстановить Pax Romānā".

Когда Мирддин Эмрис кончил читать, надолго воцарилась тишина. Всех потрясло, что столь обидное и унизительное послание вручили Верховному королю в самый миг его торжества. Артур немедленно удалился в комнату совещаний, дабы решить со своими приближенными (общим числом шестьдесят), каким будет ответ императору Луцию.

Когда все уселись за стол, Артур произнес суровым и торжественным голосом:

— Вы — мои ближайшие сподвижники, мои кимброги, в успехах и неудачах вы были вместе со мной. Помогите же мне снова. Преподайте мне мудрый совет и скажите, как поступить, получив такое послание.

Первым заговорил Кадор.

— До сего дня я страшился, что покойная жизнь превратит нас в трусов, а мирные годы разнежат. Хуже того, наша слава отважных бойцов забудется, и юные уже не услышат про Стаю Драконов. — Он с улыбкой оглядел товарищей. — Может быть, Господь для того и попустил этому письму добраться до нас, чтобы избавить нас от подобной участи? Неужто мы будем и впрямь наслаждаться миром, когда императорский престол осквернен варварами?

Многие охотно согласились с Кадором, но тут вмешался Гвальхмаи.

— Государь мой, — воскликнул он, вскакивая с места, — не следует страшиться глупости наших юнцов. Если они позабудут жертвы, которые мы принесли, дабы сплотить это святое королевство, это их потеря, не наша. Даже будь это не так, мир бесконечно предпочтительнее войны.

Речь Гвальхмаи остудила горячие головы, и многие его поддержали. Итак, Совет разделился и начались жаркие споры. Артур выслушивал всех, и чело его хмурилось все больше.

Через некоторое время поднялся Бан Бенвикский из Арморики и, воздев руки, призвал спорящих к молчанию.

— Государь, — объявил он, — я давно служу тебе добром, золотом и людьми. Скажу без похвальбы, что ни один из властителей не служил тебе вернее и дольше. Мне все равно, пойдем мы на Рим или останемся. Что мне суждения праздных юнцов? Довольно с меня и нынешней славы; я не стремлюсь еще выше вознести свое имя.

Однако, думаю я, не полезней ли нам будет поспешить на защиту Рима? Ибо, если мы распространим мир, которым наслаждаемся сами, на прочие края, стонущие под варварским игом, разве не лучше так будет всем? Более того, не зачтется ли нам в грех, если мы оставим без ответа мольбу о помощи, на которую легко могли бы откликнуться?

Я старик, мне уже не нужно одобрение других, чтобы думать о себе хорошо. Однако радость мне не в радость, когда другие страдают от несправедливости, которую я в силах исправить.

На это собравшиеся ответили согласным гулом. Что можно возразить на эти мудрые речи? Разумеется, так и следует поступить. Мы пойдем освобождать Рим не ради себя, но ради тех, кто стонет под пятой варваров.

Когда все было сказано и шум наконец улегся, Верховный король медленно поднялся.

— Спасибо, братья мои, — сказал он, — что дали мне разумный совет. А теперь я удалюсь и подумаю, как мне поступить.

Артур вышел, а гости вернулись к пиршеству — все, кроме Бедивера, Кая, Эмриса и меня. Мы вместе с королем отправились в его личные покои.

— Поверить не могу, что ты хоть на миг всерьез подумал идти на Рим, — с порога начал Бедивер. — Ты рехнулся, если хочешь оказать этому Луцию подобную честь.

— Говори откровенно, Бедивер, — с улыбкой отвечал Артур. — Не таись.

— Я серьезно, Медведь, — холодно продолжал Бедивер. — Ничего путного из этого не выйдет. Ни один бритт не вернулся из похода на Рим. Максен Вледиг пошел завоевывать Вечный город, и его обезглавили. Константин стал императором, и его отравили. Это волчья яма. Держись от нее подальше.

Кай с ним не согласился.

— Как Артур сможет называть себе императором, если оставит императорский престол варварам? Мое слово: отправляйся в Рим, освободи его и перенеси трон в Британию. Тогда он сохранится на все времена.

Я не знал, что и думать. И те и другие доводы казались мне разумными. Верно, что бритты, мечтавшие об императорской власти, дойдя до Рима, обычно погибали. Но мне казалось верным и другое: мир, ради которого мы столько сражались, будет не полным, покуда язычники вершат свои беззакония.

Так что мы все, включая Артура, устремили взоры на Мудрого Эмриса.

— Что ты на меня уставился? — спросил Эмрис. — Ты уже принял решение. Иди, делай, что решил.

— Но я не решил, — возразил Артур. — Господь свидетель, я колеблюсь между тем и другим.

Эмрис тряхнул головой.

— Никакие мои слова не изменят твоего сердца, Артур. Я дивлюсь, что ты еще не отдал приказ к отплытию.

— Чем я заслужил твои упреки? — обиженным голосом спросил Артур. — Скажи!

— Скажу. Если ты слушаешь таких, как Бан и Кадор, то заслужил любые упреки!

— Но я не слушаю их, я спрашиваю тебя.

— Тогда слушай хорошенько, ибо, закончив, я больше не стану об этом говорить.

— Как пожелаешь, — отвечал Артур, усаживаясь в кресло.

— Так слушай же, о король, Мудрейшего из Мудрых! — Эмрис, наподобие древних друидов, плотно завернулся в плащ, встал перед королем — голова запрокинута, глаза закрыты — и возгласил нараспев: — Весь труд моей жизни был к одному: чтобы Царство Лета родилось на этой земле. В тебе, Артур Вледиг, его осуществление. Ты — предсказанный Витязь Света, ты — Светлая Надежда Британии, ты — Верховный Дракон Острова Могущественного, ты — Избранник Божий, щедро Им одаренный.

Слушай меня, Артур: Рим умирает, может быть, уже умер. Мы не в силах, да и не вправе вдохнуть в него жизнь. Старое должно уйти, чтобы уступить место новому. Так устроен мир. В Царстве Лета рождается новый порядок. Он не должен соприкасаться со старым, иначе ему конец.

Не дай поблекшему имперскому блеску затмить твой взор, не дай словам людей зажечь тебя жаждой славы. Будь императором Запада, коли угодно, но заложи новую империю здесь, в Британии. Пусть весь мир смотрит на Остров Могущественного, как мы некогда смотрели на Рим.

Будь первым в сострадании! Первым в свободе! Но пусть свобода и сострадание начнутся здесь. Пусть Британия, как маяк, осветит темные уголки мира. Рим — труп, пусть варварские полчища его хоронят. Пусть римское правосудие иссякнет, а Божье восторжествует. Пусть Британия станет первой в исполнении Божьего труда. Пусть Британия станет столицей Новой Империи Света!

Тут Эмрис набросил плащ на голову, закрылся им, как капюшоном, и больше не проронил ни слова.

Прошло три дня. Артур провел их в размышлениях, не выходя из своих покоев. На четвертый день он вновь созвал приближенных на совет, дабы огласить им свое решение.

— Долго я размышлял и взвешивал всевозможные доводы. Считаю, что не будет дурным делом пойти на Рим, постараться, коль сумеем, избавить тамошних жителей от притеснений и принять из их рук лавровый венок. Покорив Рим, я вернусь в Британию и буду править Новой Империей с Острова Могущественного.

Посему я приказываю собрать мои корабли и корабли всех, кто отправится со мной, чтобы со всей поспешностью отплыть в Рим и положить конец варварскому игу. Ибо я убежден, что никто не может быть вполне свободным, если торжествует несправедливость.

Речь Верховного короля приняли с восторгом, особенно те, что помоложе. Однако я заметил, что Артур все время смотрел на своих воинов и ни разу не поднял взор на Эмриса.

Сразу же после этого в королевских покоях Бедивер отважился упрекнуть Пендрагона в лицо. Артур выслушал его, ведь они были ближе, чем братья.

— Артос, это безумие. Ничего сумасбродней ты еще не выдумывал. Можешь возражать мне, если хочешь, но послушай Эмриса.

— Я всех слушаю, — упорствовал Артур. — Что плохого в том, что я хочу освободить Мать-Церковь от языческих гонений?

— Не надо про церкви, Медведь. Мы оба отлично знаем, зачем ты идешь. А если тебя убьют, как Максена Вледига?

— Это всего лишь один поход.

— Вот как? Если столицу Империи нужно спасать, пусть это делает Луций! Он что, предложил тебе помощь? Мы поседеем, ее дожидаючись! Он хочет чужими руками жар загребать! Вот увидишь, он и спасибо потом не скажет. Что-то мне не верится, чтобы он протянул тебе руку дружбы.

— Какой ты мнительный, брат, — рассмеялся Артур.

— А ты упрямый.

— Мы друг друга стоим, не правда ли?

От Бедивера не так просто было отшутиться.

— Послушай меня, Арторий! Не ходи в Рим. — Он скрестил руки на груди. — Вот, я сказал тебе напрямик.

Артур довольно долго молчал.

— Означает ли это, что ты не пойдешь со мной?

— Святые и ангелы! — вздохнул Бедивер. — Конечно, я пойду с тобой. Как иначе я помешаю тебе сложить голову под варварским топором? — Бедивер помолчал и добавил: — Однако возникает еще вопрос: кто будет править королевством в твое отсутствие?

— Об этом я уже подумал, — весело отвечал Артур. — Гвенвифар — царствующая королева в своем собственном праве. Она будет править вместо меня.

— Отлично, — одобрил Бедивер. — Первое разумное решение, которое я сегодня от тебя слышу. Ей по крайней мере не придет в голову бросаться на спасение гибнущих империй.

Под конец в столице остались мы с Эмрисом и Гвенвифар, а также небольшой отряд воинов. Гвенвифар сердилась на Артура за отъезд, главным образом потому, что предпочла бы сражаться бок о бок с ним, а не томиться в Британии. Довольно долго она рвала и метала, однако, когда подошел день расставания, повела себя достойно и величаво.

Сборы, раз начавшись, быстро набрали скорость. К началу лета все было готово, все воины Британии собрались — как легионеры три столетия назад — на берегах реки Оке, погрузились на корабли и отплыли в Рим.

После этого мы пробыли в Городе Легионов еще несколько дней, потом тоже сели на корабли и направились вдоль западного побережья в гавань Каер Лиала. Я не жалел, что остался с Эмрисом и королевой. Конечно, мне хотелось бы отправиться со всеми, просто чтобы увидеть Рим, но я понимал, что от меня, слабейшего из воинов Артура, будет больше проку, если я останусь здесь и пригляжу за его достоянием.

Дорога в Каер Лиал получилась очень приятной. По пути зашли на остров Аваллон, погостили несколько дней у Аваллаха с Харитой. Еще через день достигли гавани. Наконец-то мы вернулись на север.

Я сам удивился, как соскучился по родным краям. После людных южных городов Каер Лиал казался просторнее, воздух — чище, дни — ярче. Я радовался приволью и несколько дней посвятил делам, заброшенным еще с прошлой зимы. К тому же я собрался съездить в Каер Алклид, навестить мать, которую последний раз видел на коронации императора Артура, да и то мельком.

В день, намеченный для отъезда, я зашел на конюшню, велел оседлать коня, а сам поспешил во дворец — забрать подарки, которые приготовил для близких. Затем я намеревался попрощаться с Эмрисом и спросить, не хочет ли он передать со мной какого послания.

Я выходил из своей комнаты, когда услышал крики о помощи. Они неслись из дворца. Роняя свертки, я ринулся в зал и, вбежав в него, оказался лицом к лицу с Медраутом.

Четыре воина лежали убитыми в луже крови. Повсюду были пикты: они размахивали мечами, дубинками и копьями.

Я — единственный, кто мог бы защитить королеву, — стоял безоружный.

Медраут коснулся мечом моей шеи.

— Это что, мятеж? — спросил я.

— Мы явились поклониться императору, — с усмешкой произнес Медраут. — Вообрази мое разочарование, когда никто нас не встретил.

Два пикта уперли мне в бока копья. Это был бы мой последний миг, не останови их Медраут.

— Кадо! Имат! — выкрикнул он на их грубом наречии. Другому же смуглому пикту, судя по всему, королю, сказал: — Этот пригодится живым. Свяжите его и бросьте к остальным.

Меня связали по рукам и ногам толстыми кожаными веревками и волоком потащили через двор. Всюду видны были следы ожесточенной и короткой борьбы: груды мертвецов, вооруженных и безоружных, разрубленные на месте тела.

Нас разгромили раньше, чем мы успели сообразить, что к чему. Те же, кто остался в живых, стали заложниками Медраута — унижение горше смерти.

Гнев и потрясение свивались во мне, словно две змеи. Мерзость! Позор! Гнусный Медраут совершил немыслимое. Более тридцати воинов королевы попали в плен — настолько мы не ожидали нападения. Никто, от первого витязя до последнего конюха, не дался бы живым, будь у него оружие или хоть возможность размахнуться кулаком.

Все они стояли, понурив от стыда головы, в окружении стражников-пиктов. В городе поднимались столбы дыма, вдалеке слышались вопли и стоны. Меня отвели к остальным бриттам. Через несколько минут из дворца грубо выволокли Эмриса и королеву. При виде Мирддина и Гвенвифар, связанных, в руках у врагов, ко рту подступила горечь. Меня стошнило черной желчью, из глаз хлынули слезы.

Глава 8

Медраут с лицом диким и неестественным, вышел во двор в сопровождении двух воинов-пиктов — сам он даже сражаться не умел. По правде сказать, он был лишь коварным трусом.

Подойдя к тому месту, где ждали пленные, он что-то коротко приказал на варварском наречии. Тут же пикты подняли мечи и копья и принялись убивать пленных. Вокруг меня падали на землю храбрецы. Отважные до последней минуты, они умирали без звука, без стона. Один старый воин в шрамах от множества походов выхватил направленный в него меч и с громким криком вонзил себе в сердце, дабы избежать позорной смерти от вражеских рук.

Меня бросили на землю и прижали острием копья. Когда все закончилось, нас уцелело лишь одиннадцать человек. Медраут оставил в заложниках самых заметных людей: королеву, Эмриса, меня и еще восемь человек, за которых надеялся получить выкуп.

Что ж, бесчинствуй, злодей. В тот день, глядя, как гибнут отважные, я поклялся умереть, но увидеть, как псы Верховного короля рвут на части обезглавленный труп Медраута.

Меня бросили в смрадную яму у основания крепостной стены. Здесь я и оставался вместе с немногими уцелевшими заложниками, не зная, день сейчас или ночь и что стало с Эмрисом и королевой.

Иногда захватчики-пикты вытаскивали нас из ямы и проводили в цепях по двору, хвастаясь перед своими соплеменниками. В один из таких дней я узнал, что мы попали в руки некоего Келдриха, влиятельного пиктского короля, у которого нашел приют бежавший Медраут.

Келдрих призвал в Каер Лиал свирепые северные племена, дабы показать, что они с Медраутом и впрямь захватили град Пендрагона. Весть о мятеже распространялась среди пиктов, как моровое поветрие. Теи прежде недолюбливали Артура, их не нужно было подстрекать долго.

Слепец увидел бы, что здесь творится! Взяв в плен королеву, изменник принялся склонять пиктов на свою сторону и вскоре заручился их согласием.

Занятно, что пикты, как и другие примитивные народы, считают, что королевская власть заключена в супруге правителя. Жена короля становится символом его царствования. Эти представления уходят корнями в глубокую древность и прочны, как камень.

Вот почему пленение Гвенвифар произвело на пиктов столь сильное впечатление: она была "королевской властью" Артура. Завладев ею, Медраут завладел и британским троном. Для пиктов это было очевидно. Взяв в плен королеву, Медраут стал королем. В глазах пиктов гордая Гвенвифар была отныне его женой.

Разумеется, все понимали, что Артур вернется и будет сражаться за трон. Медраут намеревался встретить его во всеоружии. Щедрыми посулами и льстивыми уговорами он склонил на свою сторону мятежных вождей. К середине лета пиктские полчища были готовы к войне. С каждым днем все новые и новые дружины прибывали в Каер Лиал — из Ски, Друима и Гододдина, Атфотлы и Кайта. Они приходили сотнями и собирались в могучее воинство — отдельные племена, объединенные лишь общей ненавистью к Артуру и обещанием богатой добычи.

Шумно отпраздновав Лугназад, пиктские военачальники вновь приказали провести перед собой закованных в цепи пленников. Когда я их увидел, у меня перехватило дыхание. В зале Артура собралось великое множество размалеванных пиктских вождей, каждый из которых привел не по одной сотне воинов. Никогда еще в Британии не собиралось такое войско, подумал я, где уж Пендрагону его одолеть.

К нашему стыду, мы должны были прислуживать захватчикам за столом и терпеть их жестокие издевательства: они, развлекаясь, до удушья таскали нас за цепи. Когда пьяное веселье было в самом разrape, Медраут встал и важно обратился к собравшимся вождям. Не знаю, что он сказал, но в ту ночь нас уже не бросили в яму. Мы, как были в цепях, спали в сарае, а наутро нас вывели во двор.

Всех заложников согнали в кучу, и я, к радости и облегчению, увидел, что Эмрис и королева живы и невредимы. Я не видел их с падения Каер Лиала и страшился за их безопасность. Хотя королеву к нам не подпустили, я заметно приободрился, видя ее все такой же гордой и непреклонной. Зато к Эмрису мне удалось подобраться совсем близко.

— Здоров ли ты, Эмрис? — спросил я.

— Здоров, Анейрин, — хрипло ответил он. — А ты?

— Я цел, как и мои спутники, — отвечал я. — Известно ли тебе, что происходит?

— Артур возвращается, — сказал мне Эмрис. — Несколько дней назад Медрауту сообщили, что показался королевский флот. Сегодня будет сражение.

Слова эти наполнили меня радостью, но я видел, что Эмрис по-прежнему опечален.

— Ведь это добрая весть, — сказал я, — в чем же беда?

— Мы столько претерпели, столько трудились, а теперь все вот так пошло прахом, — сказал он, — а ты спрашиваешь, в чем беда.

— Артур победит.

Эмрис долго смотрел на меня, его золотистые глаза туманила печаль.

— Уповай на Бога, Анейрин. И молись, чтобы небеса не обрушились на нас.

Я отошел, смятенный и опечаленный. Все прежние страдания отступали перед отчаянием, в которое повергли меня эти слова. Впервые я по-настоящему оценил измену Медраута. Сердце мое разбилось, душа рвалась из тела, так горько мне было.

Спустя некоторое время нас повели через город в гавань, куда как раз входили корабли с Оркад. Я не догадывался, что Лот в сговоре с Медраутом, но — позор на его голову! — он и не попытался помочь королеве. Напротив, на глазах у всех вышел на берег в сопровождении приближенных и обнял изменника, словно родича.

— Как такое возможно? — вслух подивился я. (Мы с Эмрисом сидели на корточках на берегу.) — Я думал, Лот — союзник Артура.

— Разве ты еще не понял?

И вновь я должен был сознаться в своем неведении.

— Ты хочешь сказать, Лот — тоже изменник?

— Разве ты еще не знаешь Медраута?

— Он сказал, что его отец — пиктский правитель, Уриен из Монота. Вот все, что он сказал, когда явился к Артуру, — ответил я.

— Он не пикт, — отрезал Эмрис. — Подумай! Разве ты не видел, как они с ним обращаются и как он перед ними заискивает?

— Я сидел в яме! — напомнил я. — Где мне было видеть!

— Медраут — сын Морганы! — На мой недоверчивый взгляд Эмрис ответил еще более ошеломляющими новостями. — А человек, который приветствует Медраута на берегу, — не Лот, а его сводный брат, Уриен.

— Но Медраут сказал, Уриен — его отец, — напомнил я. — Зачем ему было так лгать?

Эмрис медленно покачал головой.

— Это, — сказал он, — и есть та единственная правда, которую сообщил Медраут. Правда, которая в конце концов свела Лота в могилу.

Постепенно до меня дошел страшный смысл этих необычайных слов. Все внутри меня содрогнулось от отвращения.

— Моргана вышла за Уриена, своего собственного сына, — сказал я, понимая наконец все. — От кровосмешения родилось дитя, и дитя это — Медраут.

— Мои годы слепоты — ничто в сравнении с этим, — горько проговорпл Эмрис. — Я, единственный из людей, мог бы понять, с кем мы воюем. Наверное, не только зрение мое ослабело. Но вот что случилось: Моргана подбросила Артуру свое дьявольское отродье, зная, что так или иначе будет отмщена.

Отмщена! От этого слова разило смертью. Я слышал в нем крик воронов над залитыми кровью полями. О, враг неутомим в своей злобе и бесконечно изобретателен. Внезапно я почувствовал себя маленьким и невежественным. Я ничего не знал об истинной сущности мира. О силах, ополчившихся против нас. Ничего...

— Что делать? — спросил я, надеясь услышать от Эмриса слово надежды.

— Что нам дано сделать, то мы и сделаем, — сказал он и отвернулся. — В конце концов мы все-таки люди, не ангелы.

Слова эти не ободрили меня и не обнадежили; я вновь, словно в смрадную яму, был брошен в пучину отчаяния. В бессильной ярости я молотил кулаком по колену. Если б я мог убить изменника здесь и сейчас, я сделал бы это даже ценой своей бессмертной души! Но я был бессилен что-либо предпринять, мне оставалось только стоять и смотреть.

Корабли Уриена перекрыли вход в гавань. Когда Артур подойдет, он не сможет сразу сойти на берег, но вынужден будет пробиваться с боем. Коварный Медраут обеспечил себе все преимущества.

Однако здесь я ошибся. Расставив корабли, Медраут приказал войску пиктов отойти в холмы. Гвенвифар, Эмриса и других заложников посадили на коней и отправили с дружиной Келдриха.

После этого Медраут повернулся ко мне.

— Ваш славный Пендрагон возвращается. Когда он прибудет, скажи ему вот что: я жду его в холмах. Эмрис и Гвенвифар со мной. Он приедет один, и я его приму.

— Не будет этого! — крикнул я.

Медраут с размаху ударил меня по губам.

— Скажи ему! Если он приведет с собой войско, я убью королеву раньше, чем он вступит в кривую балку. Это наше с ним личное дело. Когда я взыщу за кровь матери, я отпущу заложников — не раньше.

Я смотрел на тирана, сузив глаза.

— Говори, что хочешь, и знай, что я передам ему все. Но не будь безумцем и не думай, что Пендрагон встретится с тобой наедине в том месте, которое ты укажешь.

Медраут застыл. Руки его затряслись, словно он тщетно силился с ними совладать. Лицо исказила дикая усмешка.

— Так пусть возьмет с собой ближайших друзей. Да, самых лучших! Но если при них будет хоть один меч, королева погибнет и с ней вместе Эмрис.

Меня пристегнули цепью к железному причальному кольцу и оставили одного. Весь день я смотрел и ждал, а после всю ночь дрожал от холода без питья и еды.

Когда небо на востоке сделалось серо-стальным, я проснулся и увидел, что в гавань входят суда. У первых пяти был на парусах алый дракон, за ними следовали еще пятнадцать, и двадцать приближались к входу в залив.

Корабли, лавируя между судов Уриена, направились к берегу.

Я стоял по щиколотку в морской воде, ожидая, когда ко мне подойдут. Артур сошел на сушу одним из первых и с тревогой обратился ко мне.

— Где они? Что здесь происходит?

Вокруг быстро собрались Бедивер, Кай, Кадор и Гвальхмаи.

— Мы — заложники, государь, — сказал я, указывая на свои цепи.

Верховный король вытащил Калибурн — «Руби Сталь» — и одним могучим ударом освободил меня от причального кольца.

— Спасибо, Пендрагон. Я знал, что ты придешь. Не оставишь нас предателю-Медрауту.

— Где этот пес? — вскричал Кай. — Я прикажу вздернуть его на воротах Каер Лиала.

Бедивер поднял мою цепь.

— Что с королевой и Эмрисом? Они живы?

— Живы, — отвечал я, — но все, кроме заложников, перебиты.

— Он заплатит за это жизнью! — провозгласил Кадор и ударил себя кулаком в грудь.

Артур поглядел на разрушенный город, потом вновь на меня.

— Куда они ушли? — тихо спросил он.

— Государь, мне велено передать тебе следующее, — сказал я, — но, прошу, помни, что это слова Медраута, не мои.

— Ради всего святого, — вскричал Кай, — не томи!

Я тяжело сглотнул и начал:

— Мне велено сказать, что он будет дожидаться тебя в холмах. Эмрис и Гвенвифар с ним. Ты должен явиться к нему, взяв лишь нескольких доверенных советников, и Медраут тебя примет.

Кай фыркнул, Бедивер тихо ругнулся. Кадор открыл рот, чтобы заговорить, но Артур взмахом руки призвал их к молчанию и велел мне продолжать.

— Медраут сказал: если ты возьмешь с собой войско, он убьет Эмриса и королеву раньше, чем ты вступишь в кривую балку. Он сказал, что отпустит заложников, когда взыщет за кровь, не раньше.

— Взыщет за кровь? — подивился Бедивер. — Чья между вами кровь? — спросил он Артура.

— Его матери, — отвечал я.

Все в тревоге переглянулись.

— Кто его мать? — спросил Кай.

— Моргана, — отвечал я. — Так говорит Эмрис.

Я рассказал им то, что слышал от Мирддина о противоестественном рождении Медраута. Гвальхмаи слушал в зачарованном молчании.

— Это многое объясняет, — заметил Артур. Он повернулся к Гвальхмаи. — Ты ни в чем не виновен.

— Я никогда не доверял этому льстецу, — пробормотал Кай.

— Что еще он велел передать? — спросил Бедивер.

— Только одно: вы должны придти безоружными. Если Медраут увидит хоть один клинок, королева и Эмрис умрут. Так он сказал.

— Сколько с ним воинов?

— Тысячи... по меньшей мере пятьдесят тысяч. Точно не знаю, но куда больше, чем мне доводилось видеть. Все пиктские племена здесь.

На мгновение мне показалось, что я увидел поражение в смелых синих глазах. Но я ошибся.

— Кривая балка... — промолвил Артур, разглядывая окатанную морскую гальку под ногами. — Камбогланна... Камлан?

Он вскинул голову и мрачно улыбнулся.

— Медраут хитер, — заметил Бедивер. — Вот куда он их увез — в узкую лощину, над которой стоит крепость. Там точно голову сложишь.

Я понял всю справедливость его слов, когда Артур, Бедивер и Кай осматривали это место с ближайшего холма. Я был с ними, и сердце мое лишилось последней надежды.

Медраут увел войско на восток, в лощину под Валом. К северу от нее вздымался скалистый уступ, к югу — высокий холм, увенчанный старой римской крепостью Камбогланна, или, как ее называли теперь, Камлан. Старое название означало «кривая балка» и дано было не зря. Длинная, узкая, круто огибающая скалистый уступ, пустынная и каменистая лощина прекрасно годилась для засады.

Крепость, даже полуразрушенная, по-прежнему господствовала над местностью. Войско Медраута могло без труда удерживать свои позиции, Пендрагону же пришлось бы сразу пробиваться в двух направлениях.

Кай осмотрелся по сторонам и сказал.

— Надеюсь, ты не думаешь идти к нему безоружным?

— У меня нет выбора, — ответил Артур.

— Выбор всегда есть. — Бедивер внимательно разглядывал холмы и крепость. — Они ждут нас, чтоб заманить в ловушку, — я за версту чую предательство.

— В этом не может быть сомнений, брат, — спокойно отвечал Пендрагон.

Кай громко хохотнул, так что Бедивер даже повернулся к нему в седле.

— Там ждут пятьдесят тысяч пиктов, охочих до нашей крови, а тебе смешно?

— Нет, нет, — отвечал Кай, — просто я думаю. Помните, как Цердик взял Борса в заложники?

Артур улыбнулся.

— Конечно.

— Ты мигом разбил его надежды, сказав: "Убивай, если хочешь". Цердик такого не ждал. — Кай указал вниз, на лощину. — Если ты скажешь то же Медрауту, он живо проглотит язык!

Он снова рассмеялся, и Артур вместе с ним. Я понял, что впервые слышу, как Пендрагон хохочет.

— Хотел бы я на это посмотреть!

Бедивер уничижительно смотрел на обоих.

— Не принимай всерьез этого рыжего балагура, Артос. Речь о жизни Гвенвифар.

— Не страшись, брат, — весело отвечал Артур. — Я знаю свою жену — она сможет оценить шутку. — Он оглядел соседние холмы. — Встанем на высоком месте, вон там и там, — молвил он, указывая на две высокие макушки. Вновь передо мной был боевой вождь.

— Кадор поведет правый фланг, Бан — левый... — Пендрагон повернулся и пошел с холма к спрятанному там войску. Кай и Бедивер двинулись за ним, продолжая обсуждать планы.

Я еле за ними поспевал.

Как только мы спустились с холма, приказы Пендрагона передали начальникам дружин, и войско тут же принялось выстраиваться в боевые порядки. Артур надел кольчугу и увенчанный гребнем шлем, прицепил на бок Калибурн и повесил на плечо Придвен, белый боевой щит с крестом Господним. В руку он взял свое копье, Рон, прошедшее с ним множество яростных схваток.

Его прославленные товарищи также облачились для боя: Бедивер, Кай, Гвальхмаи, Гвальхавад, Борс, Лленллеуг и Рис. Видя, что все эти отважные витязи готовы выступить против Медраута, сердце мое возликовало.

Затем Верховный король сел в седло и его воины тоже. Вместе они направились в кривую балку — Камлан, долину смерти.

Я стоял на холме рядом с Кадором и смотрел вниз. Сердце бешено колотилось. Я не знал, что будет, страшился худшего, молился о лучшем.

Поначалу казалось, что молитвы мои услышаны.

Когда Пендрагон и его люди въехали в лощину, появился укрывавшийся в крепости Медраут. С ним были Келдрих и заложники, а также человек тридцать пиктов — голые, размалеванные соком вайды, с волосами, белыми от извести и стоящими дыбом, словно иглы или шипы. Щиты и наконечники их копий тоже были побелены известью.

На полпути к ручью, бегущему по днищу долины, Медраут остановился. Он видел, что Пендрагон, пренебрегая его словами, приехал вооруженным. Медраут круто повернулся, вскинул руку и указал на заложников.

Однако Келдрих шагнул вперед. Быстро посовещавшись, они продолжили путь. Без сомнения, Келдрих объяснил вспыльчивому Медрауту, что, убив пленных, они лишатся своего преимущества. Так или иначе, стальная непреклонность Пендрагона вновь себя оправдала.

Два отряда остановились поодаль на разных берегах ручья. Артур спешился, его спутники остались в седлах. Артур и Медраут сблизилисы Я отдал бы правую руку, чтобы услышать их разговор, но мог лишь наблюдать за ними сверху, откуда все было видно, как на ладони.

Некоторое время они разговаривали, потом Медраут вернулся туда, где под охраной вооруженных пиктов находились заложники.

Гвенвифар шагнула вперед; тиран схватил ее за руку и потянул туда, где стоял Артур. Кай схватился за меч. Бедивер, успокаивая, положил ладонь на его руку.

Перед ручьем, где стоял Артур, Медраут схватил королеву, что-то выкрикнул — я слышал эхо, но не разобрал слов — и со всех сил ударил ее по лицу. Королева рухнула на колени.

Артур стоял, как изваяние. Ни один его мускул не дрогнул.

Медраут нагнулся над королевой, схватил ее за волосы и рывком запрокинул ей голову, обнажая горло. Что-то сверкнуло в его руке. Кинжал!

Медраут снова закричал. Артур стоял безмолвно.

Кинжал взметнулся вверх и стремительно упал.

Сердце мое замерло.

Я открыл рот, но, прежде чем успел вскрикнуть, Артур бросил копье.

Неотвратимо, как Божье возмездие, оно пронеслось в воздухе. Я ни разу не видел, чтоб копье бросали так быстро и с такой силой. Оно вошло Медрауту в грудь и пронзило его насквозь.

В следующий миг Артур был уже над ним и вгонял копье еще глубже. Однако Медраут, словно не замечая боли, ухватился за копье и подтянулся по нему к Артуру. Он дико размахивал кинжалом. В какой-то миг лезвие коснулось Верховного короля.

Тот выпустил копье, и предатель, корчась, упал на землю. Пендрагон выхватил Калибурн и срубил Медрауту голову.

Все это я видел совершенно ясно. Столь же ясно я видел, как Келдрих поднял копье, подавая сигнал к атаке. В следующий миг лощина наполнилась пиктами! Казалось, они лезли прямо из-под земли: из-за камней и кустов, из ям и других укрытий.

— Засада! — вскричал Кадор и с бранью вонзил меч в землю.

Келдрих спрятал в лощине человек шестьдесят пиктов, и теперь они выскочили все разом. Пендрагон был окружен.

Гвенвифар подбежала к Медрауту, вырвала копье из его груди и встала рядом с супругом. Они стояли одни перед целой дружиной.

В тот же миг с другого борта лощины донесся громогласный боевой клич: это поднялись прятавшиеся до того пикты, все пятьдесят тысяч. С копьями в руках стояли они на вершине холма, оглашая округу своим воем. От этого звука у меня мороз пробежал по коже.

— Быстрей! — крикнул я Кадору. — Прикажи трубить к бою!

Кадор, мрачный, решительный, мотнул головой.

— Не могу. Мне приказано стоять, если только пикты не нападут.

— Смотри! — Я указал рукой вниз. — Они нападают!

— Не могу! — вскричал Кадор. — Мне велено стоять!

— Их убьют!

— Все может быть! — крикнул Кадор. — Но если войско не двинется, я буду стоять!

Тут я понял. Что бы ни происходило между Медраутом и Верховным королем, Артур взял с Бана и Кадора клятву не вмешиваться. Покуда главные силы пиктов стоят на месте, бритты не должны давать им повода для атаки. Если начнется война, пусть ее начнет не воинство Пендрагона. А поскольку главные силы пиктов пока не вступали в бой, Кадору оставалось только стоять на месте.

Вне себя от ярости и страха я вновь повернулся к кривой лощине. Артур снял с плеча Придвен — теперь его держала Гвенвифар. Пикты напирали на них, но воины Круглого стола, Стая Драконов, уже вступили в бой.

Славные Драконы ударили на пиктов в тот самый миг, как они поровнялись с Артуром. Я стоял и дивился, как мастерски бритты схватились с вражеским отрядом, разбили его надвое и погнали в стороны.

Кай и Бедивер бок о бок врезались в середину Келдриховой дружины, насаживая на копья врагов. Гвальхмаи и Гвальхавад ударили справа, рассеивая неприятеля. Борс, Лленллеуг и Рис налетели слева, рубя пиктов, словно жнецы колосья.

В кипении тел, рук и клинков я различал, как неумолимо вздымается и падает Калибурн, и каждый удар его означал смерть. Вода в ручье обагрилась кровью.

Каждое мгновение я ждал, что пикты ринутся на помощь Келдриху, но всякий раз, поднимая глаза на холм, видел их на прежнем месте. Что они медлят?

Воздух наполнил оглушительный гром битвы: крики, вопли, визг, от которых холодела душа. Первое исступление прошло, сражающиеся вошли в неумолимый ритм боя. Везде, куда ни посмотри, враги метались в попытке сплотить ряды. Келдрих стоял посреди поля, пытаясь успокоить своих обезумевших соратников.

Однако пикты продолжали бестолково метаться, нанося удары куда придется и вновь отбегая прочь. Бритты использовали эту слабость; мне оставалось только дивиться жестокой отточенности их мастерства. Половина Кендриховых бойцов полегла раньше, чем он сумел снова собрать их вместе.

Однако, объединившись, пикты снова начали брать верх. Они наступали, перешагивая через убитых товарищей, тесня Стаю Драконов обратно к ручью.

О Небо! Гвенвифар на земле! Четыре плечистых варвара прижали ее копьями... Я отвел глаза.

Но падение королевы не прошло незамеченным. Из ниоткуда возник верный Лленллеуг. Копье его вошло в живот самого высокого пикта. Остальные мигом отпрыгнули в стороны. Бесстрашный ирландец соскочил с седла, подхватил Гвенвифар и усадил на своего коня.

Королева, сжимая в руке окровавленный обломок копья, отбросила бесполезное древко, и верный витязь вложил в ее руку свой меч. Враги вновь напирали. Лленллеуг повернулся к ним. Он вскочил на спину ближайшему пикту, коля кинжалом, и рухнул вместе с убитым. Больше я его не видел.

Гвенвифар, только что спасенная от смерти, вновь оказалась в опасности. Три пикта налетели на нее, как только она ринулась на выручку Лленллеугу. Двое наставили на нее копья, третий нацелился по ногам лошади. Первым взмахом меча она срубила наконечник копья и в тот же миг дернула поводья, так что конь вздыбился. Копыто пришлось нападающему по темени. Череп треснул, словно яичная скорлупа, противник упал мертвым.

Два уцелевших пикта остервенело размахивали копьями. Королева отвела копья ободом щита Артура и одним широким взмахом меча провела обоим врагам по горлу. Пикты выронили копья и ухватились за булькающие кровью раны.

Гвенвифар сбила их конем и снова устремилась к Артуру. К ним присоединились Борс и Рис. Вчетвером они ринулись в самую гущу сражения, где враги окружили Гвальхавада и Гвальхмаи. Эти двое бились, как исполины! Однако на моих глазах Гвальхмаи стащили с седла и задавили кучей.

Гвальхавад остался сражаться один. Неужто никто не спасет его?

Я оглядывал поле боя и внезапно увидел, что Эмрис с уцелевшими пленниками заходит в спину Келдриху. Пикты, бросившись на Артура, оставили их на холме. Заложники быстро освободились от пут и, подобрав оружие мертвецов, напали на противника сзади.

Ну теперь-то, подумал я, пиктское войско бросится на подмогу своим. Однако оно продолжало стоять на холме, не сдвигаясь ни на шаг.

Пленники с криком ринулись в бой. Келдрих повернулся к ним, и это его сгубило. Заложников было всего человек десять, к тому же пеших. Лучше б он поостерегся Стаи Драконов, по-прежнему наступающей на его ряды. Однако пикты были в замешательстве и бессмысленно тыкали копьями, плохо понимая, что происходит.

Может быть, Келдрих полагал, что победа над пешими бриттами воодушевит дружину, из которой оставалось в живых всего человек двадцать. А может, надеялся вновь захватить Эмриса в заложники и таким образом выторговать себе жизнь. Не знаю, но повернуться спиной к Пендрагону оказалось роковой ошибкой — последней в жизни Келдриха.

Ибо Пендрагон устремился вперед в тот же миг, как увидел спину вражеского вождя. Калибурн косил, как коса. Никто не мог устоять против клинка, который направляла рука Артура. Слишком поздно Келдрих осознал опасность. Он повернулся и занес меч. Артур щитом отразил удар и вонзил острие меча под вскинутую руку Келдриха.

Вождь пиктов только ахнул, когда Калибурн вошел ему в сердце, и ничком рухнул наземь; пятки его забарабанили по камням.

— Победа! — вскричал я. — Видите? Артур победил!

Крик замер на моих губах: Кадор, вытащив меч, указывал острием меча на другую сторону долины. Пиктское воинство строилось в боевые порядки. Передовые воины уже медленно спускались в лощину.

— Кимброги! — вскричал Кадор, выхватывая меч. Крик его подхватили, зазвенела сталь — это бритты готовились встретить врага. На холме слева от нас пришло в движение войско Борса. Солнце сверкало на ярко украшенных шлемах, копья теснились, словно молодой лес.

Пятнадцать тысяч бриттов были готовы к встрече с врагом. Кто-то принялся бить в щит древком копья — древний вызов на бой. Другие подхватили, и вот уже все британское войско колотило копьями о щиты. Гром прокатывался по узкой долине и эхом отдавался в холмах.

Барабанная дробь отзывалась у меня в животе и мозгу, поднималась через ступни по телу. Сердце бешено колотилось в груди. Я раскрыл рот и присоединил к общему грохоту свой ликующий вопль. Крик вырвался из глотки и выплеснулся в холмы, словно великий и страшный глас рока.

Хотя пикты многократно превосходили числом воинство Пендрагона, у нас было шесть тысяч коней. Думаю, именно это, а не наш боевой клич, пусть даже такой устрашающий, остановило пиктов. И я не обвиню их в трусости. Напротив, безрассудством было бы не оценить конницу Пендрагона. Говорят, что один конный стоит десяти пеших, и в словах этих заключена мудрость.

К тому же восстание затеяли Келдрих и Медраут, их смерть освободила пиктских вождей от данного слова. Даже пиктам неохота идти на смерть ради сомнительной военной добычи.

Итак, едва битва при Камлане достигла своего кровавого завершения, все мятежное воинство пиктов просто повернулось и растворилось в северных холмах. Когда Артур смог наконец поднять глаза от груды мертвецов, враг уже исчез. Мятеж был подавлен.

Глава 9

Рис протрубил победу, и мы ответили ликующим криком, от которого содрогнулись холмы. Мы били копьями и мечами в ободья щитов, подбрасывали оружие в воздух, кричали от радости, потом все разом устремились в долину, к Пендрагону. Пешие бегом, конные во весь опор — неслось воинство к победителям.

Я орал до хрипоты, ноги сами несли меня вниз, душу переполняли радость и облегчение. Я кричал, обращаясь к синему небу, к Подателю щедрот, к Искупителю, Который не предал нас нашим недругам. Я бежал по каменистому склону, а слезы потоком струились по щекам.

Повсюду ликующие бритты криками выражали торжество. Мятеж подавлен. Медраут мертв. Пикты отступили и больше нам не страшны.

Запыхавшись, я вбежал в ручей, перешел на другую сторону и тут же оказался перед плотным кольцом бриттов. Они обступили кого-то, лежащего на земле. Рядом стояла оседланная лошадь без всадника.

Я ввинтился в затихшую толпу и услышал знакомый голос:

— Пустяки, царапина! Поднимите, Бога ради. Я могу стоять...

Я протиснулся ближе и увидел копну рыжих волос. Кай! Боевой вепрь лежал, раскинув ноги и прислонившись спиной к камню. Он силился встать, но никто ему не помогал. В первый миг я удивился, но тут увидел страшную рану на бедре.

— Подожди немного, — сказал кто-то. — Эмрис к тебе подойдет.

— Так поднимите меня! — вскричал Кай. — Пусть он не видит, как я валяюсь. Я могу стоять.

— Твоя нога...

— Перевяжите чем-нибудь! Скорей! Мне надо к Артуру.

Кто-то уже перевязывал рану полоской материи. Я, пятясь, выбрался из толпы и, спотыкаясь о мертвецов, бросился искать Эмриса.

Когда я нашел его, он перевязывал одному из воинов сломанную руку.

— Мудрый Эмрис! — закричал я. — Скорее! Кай ранен! Молю тебя!

Он тут же повернулся.

— Где он?

Я перевел его через ручей к окружившей Кая толпе. Эмрис торопливо устремился вперед, толпа на миг расступилась и снова сомкнулась за ним. Я протолкался следом как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эмрис склонился на Каем. Лицо великого воина было теперь бледным, как зимняя луна.

— Ради Бога! Я могу стоять.

— Кай, — тихо проговорил Эмрис, — дело плохо.

— Царапина, — возразил Кай, но голос его звучал гораздо слабее.

— Язычник еле задел меня. — Он попытался подняться, цепляясь за Эмриса. Кровь хлынула струей.

— Успокойся, друг, — тихо, повелительно сказал Эмрис. Он затянул полоску материи на ноге у Кая, сразу над коленом.

— Ты хочешь сказать, я ранен?

— Рана глубже, чем тебе кажется.

— Так перевяжи ее. Мне надо к Артуру.

Эмрис поднял глаза, увидел меня и сказал:

— Быстрей приведи Артура.

Я замер, глядя на Кая, который слабел на глазах.

— Беги! — повторил Эмрис. — Ради Бога, быстрее!

Я повернулся и побежал, не раздумывая, увидел алый с золотом штандарт и устремился к нему, расталкивая наводнивших долину ликующих бриттов.

— Господин, — выговорил я, протискиваясь к Артуру, — Кай ранен. Эмрис зовет тебя поскорее прийти.

Артур повернулся.

— Где он?

Я указал на другой берег ручья.

— Там. С ним Эмрис.

Король вскочил на ближайшего коня и поскакал по полю. К тому времени, как я его догнал, Кай уже не мог поднять головы. Она покоилась на плече у Артура, а Пендрагон Британии гладил другу чело.

— Стар я для этого, Медведь.

— Не говори так, брат, — произнес Артур сдавленным голосом.

— Ничего, ничего. Мы ведь шли по земле королями, верно?

— Верно, Кай.

— Что еще человеку нужно?

Слезы блеснули в глазах Верховного короля.

— Прощай, Кай ап Эктор, — тихо выговорил он.

— Прощай, — шепнул Кай. Он поднял дрожащую руку, и Артур крепко сжал ее в своей. — Да хранит тебя Бог.

Голос его был тих, как веяние ветерка, но и он смолк.

Артур Пендрагон долго стоял на коленях возле мертвого друга, сжимая его верную руку. Кай снизу вверх смотрел в лицо королю, но его зеленые глаза уже начинали блекнуть. Мертвые губы улыбались.

— Прощай, брат, — прошептал Артур. — Благополучного тебе странствия.

Затем Верховный король ласково опустил тело на землю и встал.

— Телегу сюда! Повезем его в святилище. Я не допущу, чтоб его похоронили здесь.

Пендрагон приказал завернуть тело Кая в ткань и погрузить на телегу. Когда все было закончено, появился Бедивер, белый, как смерть, ведя в поводу лошадь. Через седло было перекинуто тело. Я только взглянул на него и рухнул на колени.

Артур без единого слова снял с седла мертвое тело Гвальхмаи. Из груди, сразу над кольчугой, торчал окровавленный обломок стрелы. Лицо Гвальхмаи было в крови, руки тоже — видимо, он тщетно силился вырвать стрелу из груди, но сумел лишь сломать ее.

— Где Гвальхавад? — тихо спросил Бедивер. — Я сам ему скажу.

— Тут он увидел телегу и воинов, укладывавших на нее тело. — Господи Боже! Кай!

Бедивер, шатаясь, подошел к телеге и остановился, закрыв глаза, потом взял холодную руку Кая и прижал к своему сердцу. Простояв так долгое время, он повернулся и пошел прочь.

Я остался возле телеги, и через некоторое время Бедивер возвратился с телом Гвальхавада. Нежно он снял товарища с седла и уложил рядом с Гвальхмаи. Горестной была кончина этих витязей, которых ненавистный Медраут сгубил в отместку за свою мать.

Артур в глубокой печали смотрел, как мы заворачивали тела. Вернулся Мирддин, увидел на его рубахе кровь и молвил:

— Сядь, Артур. Ты ранен. Позволь мне тебя осмотреть.

— Не надо, — отвечал Артур, — это пустяки. Позаботься лучше о других. — Он вновь обратил взгляд на поле сражения. — Где Гвенвифар?

Артур отыскал королеву над телом ее родича Лленллеуга. Заслышав шаги мужа, она подняла к нему заплаканные глаза.

— Погиб, защищая меня, — тихо выговорила она.

Артур опустился на колени и обнял жену за плечи.

— Кай погиб, — сказал Пендрагон. — И Гвальхмаи с Гвальхавадом. — Он с горечью взглянул на витязя королевы. — И Лленллеуг.

При этих скорбных известиях королева закрыла лицо руками и зарыдала, потом набрала в грудь воздуха и, овладев собой, промолвила:

— Как ни черен для меня этот день, он был бы в тысячу раз чернее, если бы погиб ты. — Она помолчала, погладила Артура по щеке и поцеловала. — Я знала, что ты придешь за мною, душа моя.

— Мне не следовало уезжать, — полным раскаяния голосом выговорил Верховный король. — Из-за моего тщеславия и гордыни погибли лучшие мои друзья. Их смерть до конца дней будет лежать на мне тяжким грузом.

— Не говори так, — возразила Гвенвифар. — Медраут виновен, он и ответит перед Богом за свои преступления.

Артур кивнул.

— А я — за свои.

— Где Кай? — спросила королева. — И остальные... где они?

— Я приказал, чтобы их уложили на телегу. Их отвезут в ротонду и похоронят, как положено, — ответил король. — Ужасно было бы оставить их здесь.

— Ты решил правильно, — согласилась Гвенвифар и только тут заметила, что Артур ранен. — Артос, любовь моя, ты истекаешь кровью!

— Царапина, — отвечал он, — идем, надо позаботиться о наших мертвых.

Из заложников Медраута в живых остались только Эмрис, Гвенвифар и я, остальные погибли в бою с Келдрихом. Их всех отвезли на склон холма у крепости. Вырыли одну большую могилу и заботливо опустили туда наших товарищей. Эмрис помолился и спел святые псалмы, а мы насыпали над ними курган из камней.

Тела врагов мы оставили волкам и воронам. Пусть дикие звери разнесут их кости и ни единый камень не отметит места, где они пали.

После полудня Пендрагон собрал свое воинство. Рис подал сигнал, и мы горестным строем двинулись к Каер Лиалу, вдоль Стены на запад.

Тела прославленных воителей доставили в Каер Лиал и положили при свете факелов в полуразрушенном дворце Пендрагона. Большая часть столицы дымилась в развалинах; пикты не пощадили ничего.

На следующее утро мы выехали к Круглому столу. Чтобы не осквернить святое место недолжной суетой и не выдать его расположение, на похороны были допущены лишь лорды Британии и подвластные Артуру короли — Девять Достойнейших. Эмрис взял меня, но не за заслуги, а потому, что нуждался в помощнике, а я уже бывал в ротонде, и, значит, не надо было посвящать в тайну кого-то еще.

День выдался ясный, белое солнце слепило глаза, когда мы выезжали из ворот на дорогу. Впереди ехали попарно властители Британии, за ними следовали четыре повозки, накрытые алыми плащами. Каждую везла вороная лошадь в золотой сбруе с единственным вороньим пером на голове.

Мне досталось править повозкой с припасами, но я поехал не с погребальной процессией, а сразу за воротами отправился вперед. Добравшись до святилища, я выгрузил шатры и принялся их ставить, чтобы к прибытию остальных лагерь был готов. Работал я быстро и с чувством, что делаю это для друзей, что труд мой — служение.

Когда я закончил, шатры кольцом окружили святилище. Процессия появилась, когда я разгружал продовольствие. Я тут же принялся за приготовление трапезы. Кто-то из приехавших взялся помогать мне, другие пошли прибраться в ротонде, где телам наших возлюбленных братьев предстояло лежать до завтрашнего погребения.

Приготовив, я отнес еду в шатер Пендрагона, куда удалились на отдых Верховный король с королевой, а потом сел есть сам, но, оглядевшись, увидел, что Мирддина с нами нет. Я вспомнил, что не видел, как он выходил из ротонды, и, поставив миску, быстро пошел к святилищу.

Внутри стояла прохладная полутьма. В центре круглого помещения теплился огонек, в головах у каждого покойника горел факел. Я заметил, что тела героев уложили под выступы с их именами, а оружие — мечи, щиты, копья — на выступы. Эмрис стоял на коленях подле носилок с завернутым в плащ телом Кая и вынимал из кожаной сумы орудия резчика.

— Еда готова, Эмрис, — сказал я.

— Спасибо, Анейрин, я не голоден. — Он взял чертало, повернулся к выступу и привычными движениями принялся выводить под именем Кая день его смерти. Сердце мое разрывалось при виде того, как острие вгрызается в стену, ибо того, что высечено в камне, уже не изменить.

— Принести что-нибудь сюда?

— Я не стану есть, покуда не закончу работу, — отвечал он. — А теперь иди.

Оставшуюся часть дня мы провели в молитвах. Когда на небе замерцали первые звездочки, из ротонды вышел Эмрис. Артур и Гвенфивар показались из шатра, и я увидел, что гибель друзей тяжело сказалась на Пендрагоне. Он казался усталым и измотанным, хотя пробыл весь день в палатке.

Не один я заметил это. Бедивер отвел Эмриса в сторону и обменялся с ним несколькими словами. Пока он говорил, взгляд его был прикован к Артуру.

Мы поужинали у костра простой пищей и послушали, как поет в темнеющем небе какая-то птица. Ночь спустилась на лагерь, Артур приказал развести огонь и попросил Эмриса спеть.

— Песню, Мирддин, — сказал он. — Послушаем о деяниях храбрецов в память друзей, которых предаем завтра земле.

Эмрис согласился и взял арфу, чтобы спеть последнюю хвалу ушедшим. Он пел "Песнь об отважных Британии", которую впервые исполнил сразу после победы при горе Бадоне. Теперь он добавил к ней жизнеописания Кая, Гвальхмаи, Гвальхавада и Лленллеуга. Если есть на земле более прекрасный или искренний плач по убитым, я его не слыхал.

В ту ночь я спал перед шатром Пендрагона на красной телячьей коже — хотел утром встать раньше всех. Так и вышло. Я проснулся на рассвете и пошел к ручью попить и умыться. Проходя по обращенному к морю склону холма, я случайно различил в дымке корабль — он скользил к берегу.

Я замер. Кто это может быть? Немногие из оставшихся в Каер Лиале знали местоположение Круглого стола.

Я немного подождал — да, корабль определенно направлялся в нашу сторону. Не желая тревожить Пендрагона, я побежал в шатер к Эмрису.

— Эмрис, — шепнул я, приподнимая полог.

Он тут же проснулся и вышел ко мне.

— Что там, Анейрин?

— Корабль идет к берегу. Пойдем покажу.

Мы торопливо поднялись на то место, с которого я видел корабль, и прямо у нас на глазах из дымки вынырнуло еще шесть судов. Первое уже подходило к берегу.

— Флот Пендрагона, — сказал я. На парусах был нарисован алый дракон.

— Этого я и боялся, — промолвил Эмрис.

— Что им надо?

— Они явились на погребение.

Эмрис не ошибся. Желая непременно почтить павших собратьев, кимброги, а с ними и все воинство Британии погрузились на корабли и отправились искать святилище. И они его нашли. Мы с Эмрисом наблюдали, как корабль за кораблем входил в залив и воины брели по воде на берег.

Они явились одетые, как для битвы, в начищенных шлемах, с выкрашенными щитами. Мечи их были наточены, наконечники копий сияли. Они собрались на берегу и медленно двинулись к нам.

— Что будем делать, Мудрый Эмрис?

— Ничего, — отвечал он. — Ничего сделать нельзя. Они не побоялись навлечь на себя гнев Пендрагона. Их ничем не остановишь, да и не надо.

— Но святилище...

— Что ж, — промолвил Мирддин Эмрис, — Круглый стол больше не будет тайным. С этого дня мир про него узнает. Легче сдержать наводнение с помощью одной из твоих метелок, чем вернуть сказанное словцо.

Когда они собрались на берегу, Эмрис послал меня за Пендрагоном. Я вернулся с Артуром, Гвенвифар и Бедивером. К этому времени на берег сошли десять тысяч воинов — все кимброги, и немало других, пожелавших увидеть погребение своих предводителей.

— Господи, помилуй! — вскричал Артур, глядя вниз, где воины в ярких боевых нарядах выстраивались на берегу, как для боя. — Ослушавшись, они сделали больше, чем мы все. Пусть же будут с нами.

— Хорошо, — ответил Бедивер и пошел вниз, на берег.

— Как они нашли это место? — удивилась Гвенвифар.

— Наверное, Тегир проболтался, — сказал Мирддин, и я вспомнил старого слугу.

— Или Баринт, — предположил Артур.

— Твой кормчий? Никогда! — возразила королева. Она взглянула на ровные ряды воинов и улыбнулась. — Хотела бы и я сойти в могилу с таким почетом.

— А когда умру я, — сказал Пендрагон, — пусть в церкви над моей могилой неумолчно поет хор — замаливает мои грехи.

При этих словах Эмрис обернулся и пристально взглянул на Верховного короля.

— Артур, ты не заболел?

— Что-то я чувствую себя усталым этим утром, — сознался тот.

— Битва еще сказывается. Пройдет.

— Позволь мне осмотреть твою рану.

— Царапина, — отмахнулся Артур. — Смотреть не на что.

Однако Эмрис не отставал.

— Тогда дай взглянуть на царапину. Распахни плащ и покончим с этим.

Пендрагон колебался, но никто из смертных не может долго противиться Эмрису. Под конец Артур сдался, распахнул плащ и оттянул ворот кафтана. Там и впрямь был лишь длинный, рваный порез, идущий вдоль основания шеи, где задел его кинжалом Медраут.

Однако этот порез воспалился, распух и покраснел. Края раны приобрели зеленоватый оттенок, а там, где струп от движения треснул, сочился прозрачный гной.

Гвенвифар ахнула.

— Неудивительно, что ты вскрикнул, когда я коснулась тебя. Тебе, должно быть, очень больно.

— Медленно заживает, — сказал Артур, вновь запахивая плащ, — но у меня бывали раны и похуже.

Эмрис покачал головой.

— Вернемся в лагерь, и я перевяжу ее как следует.

— Не сейчас, — промолвил Артур, взмахом руки приветствуя воинов. — Нельзя, чтобы кимброги ждали.

— Тогда сразу после погребения, — твердо сказал Мирддин. — Рана и так уже слишком запущена.

На западном склоне холма вырыли четыре глубокие могилы и обложили их белыми камнями, которые кимброги собрали на соседних холмах. Когда могилы были готовы и все попрощались с павшими, Девять Достойнейших вслед за Эмрисом поднялись на холм и вступили в ротонду. Через несколько мгновений они вышли с телом Кая, которое собирались нести к месту погребения на носилках.

Однако кимброги увидели это и, столпившись, остановили носилки. Выстроившись в два ряда, словно для боя, товарищи приняли носилки и, передавая из рук в руки, спустили с холма от святилища к могиле. Так же поступили с телами Лленллеуга, Гвальхмаи, Гвальхавада — всех их дружеские руки доставили к месту погребения и ласково уложили на склоне холма.

Артур и Гвенвифар встали перед могилами, и, когда тело опускали на дно, королева клала ему на грудь маленький каменный крест. Крест был из гладкого черного камня — на нем латинскими буквами было начертано имя покойного и дни его жизни. Рядом с каждым крестом Артур ставил прекрасной работы золотой кубок. Чтобы пить в чертогах Царя Небесного, сказал он.

Когда все тела опустили в могилы, Эмрис завел погребальную песнь, а мы подхватили, так что соседние холмы и долины огласились плачем, который становился все громче и громче и вдруг резко оборвался. Это означало возвышение и внезапную смерть тех, кого мы оплакиваем.

Потом Эмрис запел псалом, молил, чтобы Иисус Христос, Сын Бога Живого, принял к Себе души отважных. Затем мы все взяли камни и уложили их на могилы, так что над каждой вырос курган. Все это делалось под взглядом Артура, и, когда последний холм был насыпан, Пендрагон обратился к Мудрому Эмрису:

— Эмрис и Вледиг, повтори ту молитву, которую ты так часто поешь.

Мирддин согласился и воздел руки, как старинные барды, когда обращались к королям, но вместо хвалебной песни пропел такую молитву: ־

— Свет Великий, Движитель всего, что движется и пребывает в покое, будь мне Путем и Целью, будь мне Нуждой и Исполнением, будь мне Севом и Жатвой, будь мне радостной Песнью и горестным Молчанием. Будь мне Мечом и крепким Щитом, будь Лампадой и темною Ночью, будь моей неиссякаемой Силой и моей плачевной Слабостью. Будь мне Приветом и прощальной Молитвой, будь моим ясным Зрением и моей Слепотою, будь моей Радостью и тяжким Горем, скорбною Смертью и желанным Воскресением!

— Аминь! — вскричали мы все.

Аминь!

Глава 10

В ту ночь мы развели жаркие костры и пели или вспоминали былое. Хотя не выкатили ни вина, ни пива, ни эля, кимброги разбились на дружеские кучки и оглашали звездную ночь раскатистым смехом. Если души мертвых видят, что происходит на оставленной ими земле, думаю, им было приятно смотреть на свою тризну. Я лег спать с мыслью: хорошо бы и меня в свой срок проводили так же.

Как и прежде, я спал под открытым небом, завернувшись в красную телячью кожу перед входом в королевский шатер. Мне не спалось; что-то все время прогоняло сон. В середине ночи я услышал какую-то возню и, открыв глаза, увидел, что Эмрис стоит у ближайшего костра и смотрит в уголья, а лицо его в багровых отблесках скорбно нахмурено. Я подошел и встал рядом с ним.

— Ты обеспокоен, Мудрый Эмрис. В чем дело?

Он долго смотрел на меня, на лице его лежала глубокая тень, а глаза поблескивали в свете догорающих углей. После долгого раздумья Эмрис спросил:

— Можно ли на тебя положиться, Анейрин?

— Молю, Эмрис, если я хоть в чем-то был тебе неверен, убей меня на месте.

— Хорошо сказано, — промолвил Эмрис, вновь переводя взгляд на уголья. — Ты и впрямь заслужил мое доверие, хотя, возможно, скоро об этом пожалеешь.

— Если твое бремя можно облегчить, поделившись со мной, я готов нести его, господин.

Эмрис глубоко вздохнул.

— Мне не нравится рана Артура. Ей пора бы затянуться, а она становится все хуже и хуже. Я опасаюсь яда.

Пикты перед боем иногда смазывают ядом клинки. Медрауту должна была понравиться эта мысль.

— Что же делать, Эмрис?

В этот миг полог шатра приподнялся и вышла Гвенвифар. Она торопливым шагом приблизилась к Эмрису и остановилась, кутаясь в плащ. Ее глаза горели, черные волосы поблескивали, черты лица в дрожащем свете казались еще более нежными, чем всегда. Я подумал, что никогда не увижу женщины столь гордой и столь прекрасной. И столь же встревоженной.

— Его лихорадит, — промолвила она. — Он спит, но это не целительный сон. Мирддин, мне страшно. Сделай что-нибудь.

Эмрис нахмурился.

— Я вскрою рану и приложу к ней целебные травы, чтобы вытянуть яд.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Гвенвифар ушла в палатку, а мы с Эмрисом, закутавшись в плащи, спустились к ручью. При яркой луне мы собрали нужные листья и травы, потом прошли вдоль ручья на берег, где отлив оставил на песке свежие водоросли. Из них мы тоже кое-какие выбрали и вернулись в лагерь, где Эмрис снова развел костер.

Я принес воды в котелке и поставил его на огонь. Когда вода закипела, Эмрис бросил в нее собранные листья и приготовил целебный отвар. Всю ночь мы поддерживали пламя под котелком, а утром налили снадобье в чашу и понесли ее Пендрагону.

Сознаюсь, то, что я увидел, меня потрясло. Верховный король настолько изменился, что я его не узнал: кожа его стала серой и влажной, волосы свалялись, губы пересохли и потрескались, жилы на шее напряглись. Его трясло, он стонал... Даже в неверном свете ситового светильника я бы поклялся, что это другой, не знакомый мне человек.

Гвенвифар сидела подле супруга, сжимая его руку. Когда мы вошли, она подняла голову, и я увидел, что глаза ее красны. Однако слез в них не было.

— Артур, — тихо позвал Эмрис, опускаясь на колени возле его ложа. — Послушай меня, Артур, я принес лекарство.

При этих словах Пендрагон открыл глаза. Какие глаза! Лихорадочно поблескивающие, пронзительные, полные муки. Я не вынес их взгляда и отвернулся.

Эмрис склонился над Артуром и помог ему сесть, потом поднес чашу к потрескавшимся губам и дал Пендрагону пить. Слава Богу! Целебный эликсир подействовал сразу. Лицо предводителя порозовело, дрожь прекратилась, он вздохнул, чувствуя, как возвращаются силы.

— Мирддин, — произнес король, только сейчас увидев своего советника, — мне снился сон.

— Не диво, — ответил Мирддин. — Ты болен. Рана твоя отравлена, ее надо немедленно вскрыть и вытянуть яд.

— Странный и удивительный сон.

— Расскажи мне его, пока я займусь твоей раной. — С этими словами Эмрис достал нож, наточенный на камне с морской водой. Он расстегнул на Пендрагоне кафтан и отвел ткань от раны.

У меня ко рту подступила горечь. Порез вздулся и побагровел, края почернели и гноились. Казалось, страшная ядовитая змея обвилась вокруг шеи Пендрагона.

— Держи чашу, Анейрин, — строго сказал Эмрис.

Однако, когда я потянулся к пустой чаше, Гвенвифар мягко вмешалась.

— Позволь, я подержу.

— Хорошо, — отвечал Эмрис. — Анейрин, принеси нового хорошего тростника для светильника. Мне надо видеть, что я делаю.

Я сбегал к повозке с припасами и достал несколько ситовых стеблей. Когда я возвращался, к палатке подошел Бедивер.

— Как он? — был его первый вопрос.

— Плохо, — отвечал я. — Эмрис собирается вскрыть рану и оттянуть яд.

Бедивер кивнул и вслед за мною вошел в палатку. Как только зажгли новый светильник, Эмрис принялся за работу. Короткими, быстрыми надрезами он вскрыл зараженную рану. Кровь и гной брызнули наружу и потекли в чашу.

Артур не вскрикнул и не изменился в лице, но стойко терпел боль. Гвенвифар закусила губу, на лбу у нее выступил пот, но чашу она держала крепко, и руки у нее не дрожали. Мирддин осторожно давил на длинный, рваный порез, а Бедивер, стоя на коленях напротив Эмриса, придерживал Артура за правое плечо, чтобы лучше вытекал гной.

Я высоко поднял лампу над головой Пендрагона, чтобы Эмрису было светло. От чаши исходила такая вонь, что меня замутило.

— Все, — сказал Эмрис наконец. — Чашу можно убрать.

Гвенвифар отставила чашу. Мирддин взял листья из тех, что мы собрали ночью, и один за другим уложил на рану.

— Они вытянут яд, — объяснил он. — Чуть позже я их заменю. Рану пока перевязывать не будем.

— Мне лучше, — сказал Артур. — Есть хочется.

Бедивер с облегчением улыбнулся.

— Тебе, Медведь, всегда есть хочется. Это твое неотъемлемое достоинство.

Гвенвифар легким движением руки коснулась Артурова лба — так ласково и нежно, что я поневоле испытал зависть.

— Я принесу тебе еды и питья, — произнесла она.

— Немного хлеба, мяса не надо, — подал голос Эмрис. — И меда — это поможет королю уснуть.

— Я принесу, — сказал я и тут же вышел.

Солнце уже поднялось над горизонтом, окрасив имперским пурпуром низкие серые облака. С востока тянуло холодным ветром. Лагерь просыпался. На холме за ручьем кимброги снова разводили костры, чтобы погреться со сна. Когда я проходил мимо шатра, в котором жили короли, оттуда выступил Кадор. Он окликнул меня и попросил подойти поближе.

— Добрый день, Анейрин, — сказал он. — Здоров ли Пендрагон?

Вопрос застал меня врасплох.

Я не знал, что ему известно и как следует ответить.

— Он плохо провел ночь, господин, — отвечал я. Кадор кивнул, и я продолжил: — Вот, иду ему за едой.

— Ну, не буду тебя задерживать, — зевнув, он вернулся в палатку.

Я нашел в повозке два хлебца и отлил из бурдюка медовой браги в кувшин. Все это я завернул в плащ и отнес в шатер Пендрагона.

Гвенвифар и Эмрис стояли снаружи, переговариваясь вполголоса. При моем появлении они замолчали. Королева забрала еду, питье и вернулась к королю.

— Эмрис, — сказал я. — Кадор справлялся о Пендрагоне...

— И что ты ему ответил?

— Я не знал, что отвечать, — сознался я. — Сказал только, что Пендрагон плохо провел ночь. Думал, лучше не говорить лишнего.

Эмрис закусил губу.

— Правильно я сказал?

— Да, — отвечал он наконец, — но если тебя будут спрашивать еще, не отвечай, по крайней мере, пока мы не поймем, как идут дела.

Весь день я старался держаться поближе к шатру, в котором лежал Пендрагон. Весь длинный, солнечный день короли и кимброги предавались военным забавам. Из долины доносились их голоса. Чтобы лучше видеть, я спустился на середину склона, сел на камень и стал наблюдать за состязаниями.

Крики и смех разбудили Пендрагона, и он подал голос. Я торопливо вернулся к шатру, посмотреть, не нужно ли ему чего. Никого поблизости не было, поэтому я приподнял полог и заглянул внутрь.

Пендрагон стоял посреди шатра, вцепившись руками в центральный кол.

— Прости, Пендрагон, — сказал я. — Мне не хотелось тебе мешать.

Он тут же отпустил кол.

— Ах, это ты, Анейрин, — хрипло выговорил он. — Я хочу пить.

— Я позову Эмриса.

— Пусть отдыхает. Бедивер, Гвенвифар — пусть все отдыхают. Просто принеси воды.

— Да, господин, — сказал я, тут же опуская полог.

Кувшин стоял у входа; схватив его, я побежал к ручью набрать свежей воды. Спустившись, я на мгновение погрузил горлышко кувшина в быструю струю, потом повернулся и побежал вверх по склону.

Артур стоял перед шатром и смотрел на лагерь из-под руки. Я подал ему кувшин. Пендрагон поднял кувшин к губам и стал пить, не дожидаясь кубка.

— Спасибо, Анейрин, — сказал он. — Мне лучше.

Он расправил на плече плащ, взял свое копье Рон, стоявшее подле шатра, и пошел вниз, в долину, где забавлялись кимброги.

Я пошел с ним. Мы перешли ручей, и тут нас заметил один из воинов.

— Пендрагон! — воскликнул он. — Пендрагон идет! Здрав будь, Пендрагон!

Тут же Артура окружила толпа.

— Мы слышали, ты ранен! — крикнул один голос, и к нему тут же присоединился тревожный хор.

— Я что, похож на раненого? — спросил Верховный король. — Ночью немного лихорадило и все. Теперь уже лучше.

И он пошел между любимыми кимброгами, разговаривая с ними, называя их по именам, расспрашивая про жен и детей. Он знал, что у этого недавно родился сын, а этот взял в жены девушку с юга, вон тот держит гончих псов, а те — сыновья его старых соратников. Артур знал все. Я дивился, что ему ведомы .мелкие заботы каждого воина, но так оно и было. В том, как воины отвечали Артуру, в их смехе слышалось огромное облегчение. Видимо, они очень тревожились о своем короле, и теперь у них отлегло от сердца.

Артур в окружении воинов пошел дальше, и вскоре состязания возобновились. Я некоторое время смотрел, потом вернулся к делам: заготовил хворосту, набрал воды, затем взял лошадь и съездил на соседний холм — нарезать свежего вереску для ложа Пендрагона. Когда солнце коснулось западных холмов, я вернулся в лагерь с охапкой душистого вереска.

Эмрис ждал меня у входа в шатер. Видимо, он шел из ротонды, потому что в руках у него была сумка с инструментами.

— Где он? — спросил Эмрис.

Я указал в долину.

— С кимброгами. Проснулся и сразу пошел к ним.

Эмрис повернулся и торопливо направился вниз. Мне стало не по себе. Я вскочил на лошадь и двинулся следом.

Закатные лучи окрасили долину в медвяный цвет. Небо горело расплавленной медью, поле сверкало изумрудами. Мы нашли Артура посреди поля: он сидел на камне, словно на троне, положив копье на колени, глаза его были полузакрыты, губы улыбались. Гвенвифар стояла рядом, положив ему руку на правое плечо, и смотрела на состязание: два всадника, проносясь во весь опор, должны были копьем поднять с травы зарукавный браслет.

Королева повернулась к нам и улыбнулась, но улыбка ее была вымученной.

— Артур, — тихо позвал Эмрис.

Пендрагон открыл глаза и повернулся к Мудрому советнику.

— Чудесный день, не правда ли?

— Да. Как ты?

— Я здоров.

— С заходом солнца похолодает. Давай вернемся в лагерь.

— Но солнце еще не зашло, — ответил Артур. — Посиди немного со мной.

— Охотно, — отвечал Эмрис, опускаясь на колени рядом с ним.

Все трое некоторое время смотрели на всадников. Солнце опускалось, тени становились длиннее. Над головой кружили морские птицы, горестным криком провожая ушедший день. Неподалеку бились о берег волны. Смеркалось.

Эмрис встал и тронул Артура за локоть. Пендрагон вздрогнул; оказывается, он задремал. Тем не менее, когда Мирддин его коснулся, он выпрямился и велел, чтобы подошли победители в состязаниях. Король добрыми словами похвалил их, а королева вручила каждому по драгоценному камню. Исполнив обычай, Артур попрощался со своими людьми и вернулся в лагерь.

На ужин ели дичь, добытую в соседних холмах, запивали пивом из корабельных припасов. Ночь выдалась сырая и холодная, как и обещал Эмрис, так что костры развели пожарче. Гвенвифар и Бедивер несколько раз уговаривали Артура удалиться в шатер, но Пендрагон не соглашался.

Он объявил, что останется с королями и воинами и потребовал песню. Мирддин Эмрис сначала отказывался, потом все же сдался и велел подать арфу.

— Какое из британских сказаний ты хочешь нынче услышать, о Пендрагон?

Артур задумчиво наморщил лоб и, помолчав, ответил:

— Сегодня я хочу слышать не о Британии, но об Ином Мире. Ночь холодная, ветреная — такие сказания как раз для бурных ночей.

— Хорошо, — согласился Мирддин Вледиг, — так послушайте, коли хотите, песнь о Бладидде, Увечном короле.

Я подивился его выбору, ибо это мрачная и малопонятная повесть о князе, который так ненасытно желал мудрости, что обманул Владыку Иного Мира, однако добытые знания навлекли на него беду, а затем и гибель. Впрочем, королям песня понравилась, тем более, что ее и впрямь прекрасно спел Досточтимый Эмрис, последний истинный бард на Острове Могущественного.

Песнь затянулась, а когда она кончилась, Артур пожелал своим спутникам доброй ночи и под руку с Гвенвифар удалился в свою палатку. Я лег у огня на красной телячьей коже, получше завернулся в плащ и уснул.

Меня разбудили встревоженные голоса. Я встал и увидел что в палатке Пендрагона горит факел. Под ложечкой заныло.

Лагерь был темен, все остальные спали, Я подкрался к палатке и заглянул внутрь.

С Артуром были Эмрис и Бедивер. Гвенвифар стояла чуть поодаль, опустив руки, и крепко стискивала край шелковой накидки. На лице ее и платье была кровь.

— Лежи спокойно, Медведь, — уговаривал Бедивер. — Дай Эмрису тебя осмотреть.

— Отпусти, брат, — прохрипел Артур, — я сейчас встану. Не хочу, чтобы кимброги видели меня таким.

Эмрис ощупывал рану; руки его были в крови.

— Кимброги и прежде видели тебя на земле, — убеждал Бедивер. — Им это не в новинку. А теперь лежи смирно.

— Не буду! Помоги мне встать! — Он схватил Бедивера за плащ и попытался подняться.

Повязка соскользнула с шеи. Я увидел рану и ахнул.

Она была зеленовато-серая, и от нее разбегались лиловые прожилки. Мясо вокруг первоначального пореза почернело и гнило. Шея воспалилась, краснота распространилась от горла до подмышек. Видимо, ночью рана открылась — боль, наверное, была нестерпимой! — и Эмриса позвали остановить кровь.

— Все, — сказал Мирддин наконец. — Больше я ничего не могу.

Они с Бедивером взяли Артура за плечи и поставили на ноги.

— Наконец-то мы разделались с Медраутом, — весело промолвил Артур. — Никто теперь не посмеет напасть на императора Британии. Где Гвенвифар?

— Здесь неподалеку, — ответил Мирддин Эмрис.

— Надеюсь, с ней ничего плохого...

— Нет, нет, Артур, — тихо, настойчиво произнес Эмрис. — Твоя рана воспалилась и лопнула. Я не знаю, что делать, Артур, ты понимаешь? Я ничем не могу тебе помочь, но знаю, где смогут.

Бедивер поднял глаза, увидел меня и жестом подозвал ближе. Я подошел, он крепко стиснул мое плечо.

— Быстрей, — дрожащим голосом произнес он, — отыщи Баринта, пусть готовит ладью.

Я шагнул к пологу, и Бедивер добавил:

— Ступай тише, Анейрин, никто не должен знать.

Сам не свой от волнения и страха, я побежал будить кормчего и передавать ему тайное поручение. Отыскать Баринта было нетрудно — он всегда устраивался поближе к кораблям. Я выбежал на дорогу. Холодный ветер хлестал плащом по ногам. Луна стремительно неслась за клочьями облаков; в ее неверном свете поблескивали белые барашки на море.

Я направился прямиком к тому месту на берегу, где возле шатра из шкур мерцал одинокий костерок.

— Баринт! — позвал я, перекрикивая стоны ветра и волн.

Он завозился и высунул голову из-под кожаного полога. Я передал ему слова Бедивера. Баринт тут же исчез, чтобы через мгновение появиться в плаще и с лампой, и сразу направился туда, где привязал челн.

Я побежал назад по песку и увидел на дороге выше по склону мерцающий факел. Бедивер и Мирддин вели Артура под руки. Его шатало. Гвенвифар шла следом, держа в одной руке факел, в другой — королевский меч.

— Лодку сейчас спустят, — сказал я.

— С Баринтом кто-нибудь есть?

— Нет. Он один.

— Хорошо. — Эмрис устремил взгляд на море. Оно по-прежнему волновалось, но белых барашков стало поменьше.

— Придется плыть по бурному морю, зато быстрей доберемся. Оно и к лучшему. Времени осталось совсем мало.

— А теперь, Артур, дай я тебя усажу, — сказал Бедивер.

— Нет... я постою. Пожалуйста, Бедивер. Еще немного...

— Хорошо.

— Бедивер, брат мой...

— Что тебе, Медведь?

— Пригляди за Гвенвифар. Позаботься, чтобы у нее ни в чем не было нужды.

Бедивер проглотил комок.

— Сам позаботишься, Медведь.

— Если со мной что-нибудь случится.

— Ладно... коли ты так хочешь, — промолвил Бедивер, плотнее кутая Артура в алый плащ.

Пендрагон с трудом держал голову. Говорил он совсем тихо, почти шептал.

— Мирддин, — сказал он тихо, — прости, что я не стал таким королем, как тебе хотелось, — Летним Владыкой.

— Ты был таким королем, как хотелось Богу. Все остальное неважно.

— Я делал все, что ты у меня просил, верно, отец?

— Все, что в человеческих силах.

— Скажи, этого довольно?

— Артур, душа моя, этого довольно, — тихо сказал Мирддин. — Прошу, успокойся.

Королева подошла и отдала мне факел. Она обняла мужа, прижала его к ребе.

— Положи голову мне на плечо, — сказала она, прижимаясь щекою к его щеке. Они стояли так довольно долго, Гвенвифар шептала ему на ухо что-то утешительное. Слов я не разобрал.

Вскоре раздался свист. Бедивер повернулся.

— Это Баринт. Лодка готова.

Я пошел вперед, держа над головой факел и освещая путь к каменистому пляжу, куда Баринт подвел ладью. Он выбрал небольшое крепкое суденышко с одной-единственной мачтой и прочным рулем. Посередине был натянут навес.

Я вошел в воду и встал у лодки, держа факел над головой. Прибой бил и мотал лодку из стороны в сторону; я свободной рукой удерживал ее за борт. Бедивер и Мирддин хотели нести Артура, но тот отказался. Пендрагон Британии сам вступил в воду и влез в качающуюся ладью.

Покуда Баринт ставил парус, королева все старалась поудобнее устроить короля под навесом. Наконец Эмрис сказал:

— Пора. Скоро рассвет, надо отплывать, пока нас не видели.

— Возьмите меня с собой, — взмолилась Гвенвифар.

— Ты нужна здесь. Вы с Бедивером должны выгадать Артуру время на исцеление, — объяснил Мирддин. — Скажу вам правду, боюсь, что весть о болезни Артура дойдет до врагов Британии. Никто не должен знать, — с жаром продолжал Эмрис. — Крепко храните тайну. Завтра же отошлите королей по их королевствам, а кимброгов — в Каер Лиал. Я вернусь через три дня и привезу Артура или же доставлю тебя к нему.

Гвенвифар ухватила Артура за руку.

— Не бойся, — шепнул тот. — Я отправляюсь на Аваллон, чтобы исцелиться. Вернусь, как только окрепну. Подожди самую малость.

Гвенвифар кивнула и больше ничего не сказала. Она встала на колени и поцеловала его в губы.

— Прощай, душа моя, — сказала королева, вкладывая в руку мужа меч Калибурн.

— Отдай Бедиверу, — слабо возразил Артур.

— Оставь себе, — отвечал Бедивер, — он тебе еще пригодится.

Гвенвифар поцеловала Артура и припала лицом к его груди. Она что-то шепнула, он улыбнулся. Я не слышал, что она сказала. Королева перелезла через борт и стала смотреть, как мы с Бедивером выталкиваем лодку на глубину. Как только дно перестало скрести по песку, кормчий развернул ее носом в открытое море и поднял парус.

Эмрис встал и крикнул, обращаясь к нам:

— Не бойтесь! Артур вернется. Веруйте, друзья мои. Последнее испытание еще не пришло. Ждите нас!

Мы трое стояли на берегу и смотрели на удаляющуюся ладью, пока крошечная светлая точка — фонарь Баринта — не исчезла в туманной мгле. Скорбь, резкая, как удар копьем, пронзила мою душу, ибо в горестном вздохе ветра и волн мне послышался плач о смерти.

Потревоженная морская птица с пронзительным криком взвилась над нашими головами. Пытаясь найти слова утешения, я сказал:

— Если рану Артура возможно уврачевать на земле, то лишь на острове Аваллон.

В глазах Гвенвифар блестели невыплаканные слезы. Она плотнее закуталась в плащ, повернулась, расправила плечи и пошла вверх по склону. Бедивер долго стоял и смотрел во тьму, волны плескались у его ног. Я стоял рядом с ним, и сердце мое разрывалось. Наконец он взял у меня факел и со всей силы зашвырнул в море. Огненная дуга, словно след падающей звезды, протянулась к востоку, с шипением коснулась воды и погасла навек.

Глава 11

— Мирддину уже пора было возвратиться. Что-то стряслось! — Бедивер бросил наземь миску и встал во весь рост.

— Он велел ждать. Что еще нам остается? — полным муки голосом произнесла Гвенвифар.

— Он обещал вернуться в течение трех дней. Что ж, три дня истекли, а его все нет!

И впрямь с самого рассвета мы смотрели и ждали, когда появится корабль. Я нес дозор весь день, сменяемый то Бедупром, то Гвенвифар, то обоими вместе. Мы говорили о пустяках, не упоминая лишь о ладье, которой были заняты наши мысли.

День догорел, сменившись тусклым закатом, — по-прежнему не видно парусов на горизонте. А ведь всего сутки назад залив пестрел кораблями. Королева объявила, что Пендрагон совещается с Эмрисом и просит их не тревожить. Она велела властителям Британии возвращаться в свои королевства и ждать, когда Пендрагону угодно будет созвать их снова. Кимброгам она приказала вернуться в Каер Лиал.

Фергус и Бан заподозрили неладное и подошли к королеве отдельно от остальных. Сердце Гвенвифар готово было разбиться, но тайну она не выдала.

Борс, Кадор и Рис отбыли последними. Они хотели задержаться и ехать вместе с королем, но Гвенвифар велела им подготовить дворец Пендрагона к его возвращению — ведь пикты столько всего разрушили. Под конец они нехотя согласились и уехали, так что к вечеру второго дня мы остались у ротонды втроем.

Мы смотрели и ждали. Солнце поднялось в зенит и начало медленно скатываться к востоку. Однако море по-прежнему было пустым; ладья все не появлялась. И в сумерках не показалось ни малейшего знака. Когда стало смеркаться, Бедивер разжег у холма яркий, заметный с моря костер.

Теперь мы в молчании сидели у шатра Пендрагона. Штандарт с ало-золотым драконом реял на вечернем ветру. Словно в ответ на слова Бедивера над головами у нас с криком пронеслись чайки. Эхо их жалобных голосов донеслось из долины. Бедивер посмотрел на упавшую миску и пинком отбросил ее прочь.

— Нельзя было его отпускать, — сказал он голосом, полным боли и укоризны.

— Так отправимся к нему, — тихо промолвила Гвенвифар. Она повернулась и взяла меня за руку. — Ты бывал на острове, Анейрин.

— Да, не раз. И ты, госпожа моя.

— Ты поведешь лодку, — объявил Бедивер.

— Ноу нас нет лодки! — заметил я.

— Артур Корабел наш господин, — фыркнул Бедивер, — а ты говоришь, нет лодки. Я добуду.

— Тогда я ее поведу, и да будет с нами Господь, — сказал я.

Бедивер оседлал лошадь и тут же ускакал прочь. Мы с Гвенвифар весь вечер не находили себе места. Говорить было не о чем. Как только взошла луна, королева удалилась в шатер, а я расстелил у входа красную телячью шкуру и лег, положив рядом копье. Костра я разводить не стал. Вместо потолка надо мною были звезды небесные, горящие священным огнем.

Я лег, но заснуть не смог. Всю ночь я ворочался на телячьей коже, глядя, как луна медленно ползет по небу, и молился Господу Иисусу, прося нас защитить. Перед самой зарей я погрузился в странную дрему: глубокую, но в то же время не полную. Я знал, что сплю, и все же различал стон моря под холмом и вздохи ветра в траве.

То было время между времен — ни день, ни ночь, ни тьма, ни свет, — когда открываются врата между нашим и тем миром. Беспрестанный плеск волн о морской берег казался мне тревожным ропотом толпы. Дыхание ветра превратилось в шепот существ из Иного Мира, приказывающий мне встать и идти за ними.

Я лежал в этом потустороннем месте, и мне приснился сон.

Во сне я проснулся, открыл глаза и увидел зеленый Аваллон, Остров Яблок, прекраснейший остров этого мира, уступающий лишь Острову Могущественного. Я услышал странный, чарующий напев птиц Рианнон и дивный запах цветущих яблонь. Чувствуя на губах медовую сладость, я встал.

Я шел по торной тропе от морских обрывов ко дворцу Короля-рыболова, однако на месте дворца увидел лишь лежащий на земле каменный крест, а возле него кожаную суму Мирддина с его орудиями для резьбы по камню. Я наклонился, чтобы разглядеть выбитые слова, но темное облако загородило солнце, свет померк, и я ничего не смог разобрать.

Я взглянул на восток и увидел мерцание звезд, хотя на западе еще сияло солнце. Надо мной собирались грозовые тучи. Блеснула молния, в небесах громыхнуло так, что содрогнулась земля.

По всему острову гром перешел в рокот, дрожание земли — в поступь исполинского зверя. Я повернулся на восток, откуда приближалась гроза, и увидел огромного золотого льва, прыжками несущегося ко мне. Лев схватил меня зубами, пронес через остров к морю, прыгнул в белопенные волны и поплыл.

Вокруг меня кипела вода. Лев превратился в рыбу, которая на спине довезла меня до скалы в середине море и там оставила. Теперь буря бушевала над скалой. Ветер свистел и поднимал волны; валы били в меня, но я что есть силы держался за скалу, боясь утонуть в буйной пучине.

Я цеплялся за холодный и мокрый камень, не жив и не мертв от страха, ибо спутники меня покинули и близилась моя погибель. Меня начала бить дрожь, да так, что я думал — сломаются кости. Все тело жгло, будто огнем.

Скалу окутал сияющий туман, и из него раздался голос, назвавший меня по имени.

— Анейрин, — приказал голос, — перестань дрожать и не бойся. Я видел твой жалкий удел и помогу тебе. Встань! Я покажу тебе, что делать.

Я встал на скалу и сделался горой, высокой и крепкой. Как ни ярилась буря, волны не могли затопить гору. На вершине горы рос древний дуб. Я сломал одну из ветвей и ударил ею по земле, и тут же из корней забил родник.

Вода бежала по склону, холодная и чистая, и там, где она бежала, голые склоны одевались лугами и лесами, давая пищу и приют полевым зверям и орлам небесным.

Старый дуб рухнул, но ручей продолжал бежать и превратился в могучую реку. Я поднял с земли ветвь и пошел. Трава вырастала там, где ступала моя нога, так что идти было легко и приятно. Я шел долго и вышел на зеленый луг — тот самый, на котором был прежде. И я понял, что гора — на острове Аваллоне.

Каменный крест был здесь, как и кожаная сума с инструментами. Однако теперь я видел то, что не видел прежде. На кресте было начертано имя: ARTORIUS REX QVONDAM REXQVE FURTURUS.

Артур, король в прошлом, король в грядущем... Хорошо начатая надпись оставалась незавершенной.

Голос, говоривший со мной из облака, обратился ко мне вновь:

— Встань, Гильдас. Заверши то, что было начато до тебя.

— Меня зовут Анейрин, — выговорил я, — и мне незнакомо искусство резчика.

Голос ответил:

— Анейрин ты был, Гильдасом будешь, Истинным бардом Верховного Царя Небесного.

Сон кончился, я пробудился. Светало — время между времен уступало место яркому дню, и я вновь очутился в мире людей. Я встал и скорее вышел взглянуть на море. Наконец-то! Солнце, показавшись над холмами, озарило приближающийся корабль. Я побежал к королеве, и мы вместе пошли дожидаться на берег.

— Наверное, он скакал всю ночь, — заметил я, когда с корабля спустили челнок. Королева кивнула, но ничего не сказала. Глаза ее были красны от слез или бессонной ночи — точно не знаю.

Челнок приближался, и я различил в нем Бедивера.

— Простите, — сказал он, помогая королеве сесть в лодку, — я вернулся бы раньше, но загнал лошадь и дальше добирался пешком.

Гвенвифар хотела что-то ответить, но тут взгляд ее скользнул мимо Бедивера на его спутников: Рис, Борс и Кадор стояли, сложив руки, с видом покаянным и в то же время непреклонным.

— Я не сумел раздобыть корабль незаметно от них, — объяснил Бедивер, — поэтому и взял их с собой.

— При всем уважении к Эмрису, — вставил Кадор, — мы не могли остаться позади.

— Понятно, — отвечала Гвенвифар. — Коли уж так вышло, разрешаю вам меня сопровождать, если вы поклянетесь хранить молчание.

— Охотно поклянемся, — молвил Борс.

— Клянитесь вашей верностью Артуру, — потребовала королева.

— Госпожа, — взмолился Кадор, — неужто своей долгой службой Артуру мы не заслужили лучшего обращения?

— Клянитесь! — вскричала королева, — или я своей рукой выброшу вас за борт.

Все трое поклялись, как требовала королева, и та велела поднимать паруса. Борс, который на корабле провел не меньше времени, чем в седле, встал к рулю. Однако, поскольку он прежде не бывал на Инис Аваллоне, мне пришлось по памяти указывать ему курс.

День был погожий, дул свежий ветер. Мы летели над волнами, подобно чайкам, кружившим над нашей мачтой. Не успели бурые береговые обрывы Регеда исчезнуть за кормой, как на юго-западе мелькнуло синее пятнышко.

— Вот он! — вскричал я. — Инис Аваллон!

Борс изменил курс, я устроился на носу и заснул под плеск волн. Проснулся я чуть позже, думая, что остров должен быть прямо впереди, но увидел лишь серое небо над серым морем.

Все наши товарищи спали, кроме одного Борса, стоявшего у руля. Я тихонько прошел к нему.

— Где остров? — спросил я, садясь на скамью рядом с ним.

Он указал вперед.

— С востока приближается дождь, море затуманилось. Не бойся, остров впереди.

Борс не лгал. Остров был впереди, хотя и оставался незримым. Из-за этой удивительной способности жители Ибернии почитают его волшебным: он исчезает и появляется словно по собственному желанию.

Однако Борс оказался надежным кормчим, и после полудня мы оказались на Аваллоне.

— Где лучше всего пристать? — спросил он, вглядываясь в туманные очертания бухт.

— Надо обогнуть южную оконечность и подойти к западному берегу, — сказал я. — Гавань там не хороша, но на той стороне дворец Аваллаха, куда Мирддин отвез Артура.

Итак, мы обогнули остров с юга и приблизились к западному побережью. В тумане это было нелегко, но мне на помощь пришла королева — она была на острове и помнила, где подводные скалы, а где удобная бухта.

Впрочем, уже вечерело, когда мы отыскали заливчик, где стояла лодка Баринта. Мы подошли к берегу, привязали возле нее наш челнок и сошли на красный галечный пляж. Впереди громоздились обрывистые склоны, вершины их терялись в тумане.

— Нас оттуда не заметят, — сказал Бедивер. — Показывай путь, Анейрин.

Я повернулся к королеве, но Гвенвифар сказала:

— Иди вперед. Ты знаешь дорогу лучше всех нас.

Я повиновался и нашел крутые, вырубленные в скале ступени, которые вели ко дворцу. Из-за тумана они были мокрыми и скользкими, так что поднимались мы медленно.

Когда я выбрался наверх, местность впереди еле угадывалась, быстро исчезая в серой подвижной дымке. Я сделал несколько шагов по мокрой траве к тропинке, ведущей в крепость Аваллаха. Меня не покидало чувство, что я пересек одну из невидимых границ и вступил в Иной Мир. Ибо, едва моя нога коснулась тропинки, туман вспыхнул золотом,, озаренный лучами заходящего солнца.

Да, на мгновение свет ослепил меня, но лишь на мгновение. Тем не менее в тумане или без тумана, мы бы уже увидели дворец Короля-рыболова, если бы он там был.

Однако он исчез. Пропали башни, стены, ворота, царский дом. Ничего не осталось.

Глава 12

Есть могила Константина, есть могила Аврелия, есть могила Утера. Весь мир дивится: нет могилы Артура!

Не знаю, почему. Знаю одно: дворец Короля-рыболова исчез, и Артур вместе с ним. Туман разошелся, мы увидели перед собой лишь зеленый луг и деревья за ним. Белокаменные башенки, высокие палаты, крепкие ворота и стены — не осталось ни камешка, ни соломинки. Я спал под этим кровом! Я ел с этого стола! Словно сон, отступавший перед явью, все пропало из мира людей.

Мы стояли, моргая от яркого солнца, и понимали, что произошло чудо. Стыдно подумать, что за глупости мы тогда говорили.

— Их смыло морской волной! — воскликнул Кадор.

Однако море оставалось спокойным, ладья Баринта по-прежнему покачивалась в заливе.

— Морские волки! — вскричал Борс. — На них напали варвары!

Но варвары еще не научились разрушать до основания, не оставив ни дыма, ни пожарища. Мы говорили что-то еще, потом решили обыскать остров и море вокруг него — вдруг от них остался хоть какой-то след. Однако с самого начала поисков мы все в глубине души знали: наши усилия тщетны. Отчаяние острым копьем пронзало наши сердца.

И все же мы искали. Огонь не так бежит по траве, как мы прочесывали остров; дождь не проникает в такие закутки, куда заглянули мы. Много дней и еще много дней после того мы обыскивали остров и море. Гвенвифар отправила Борса за кимброгами, чтобы они проехали остров из конца в конец, и собрала почти весь флот Артура, чтобы прочесать море от Каер Лиала до Ибернии и от Регеда до Мона.

Пока мы искали, мы молились. Гвенвифар послала за прославленным Иллтидом и многими его сподвижниками, чтобы они вместе с братией Аваллонского монастыря непрестанно взывали к Богу. И пока хоть одна лодка и всадник еще искали Артура с Эмрисом, благочестивые монахи осаждали Престол Всевышнего своими молитвами.

Под конец мы убедились в том, что знали с самого начала.

Зимние ветра вспенили морской простор, налетели дожди и снега, небо стало серым, наступили холода — у королевы не оставалось выбора. Как ни убивалась Гвенвифар, пришлось ей прекратить поиски. Со слезами на глазах приказала она кораблям и кпмброгам вернуться в Каер Лиал, где попыталась править самолично. Однако весть об исчезновении Артура уже облетела Британию, и народ преисполнился страхом.

— Артура нет! — выли люди. — Что с нами будет?

— На нас нападут враги! Нас истребят! — рыдали они.

— Горе! Горе-злосчастье! Кончилась наша жизнь! — говорили они и разражались пронзительными воплями.

И чем больше они так говорили, тем больше страх сковывал их души. Гвенвифар ничего не могла с этим поделать. При всей своей отваге этого врага ей было не одолеть. Удельные же князьки, которых Артур твердой рукой держал в узде, вновь принялись роптать на нее: "Она ирландка! Не нашего роду-племени! Варварка!"

Сказать по правде, так должно было статься: они не потерпели бы над собой женщину.

О, она боролась доблестно. Она могла помериться силой с любым своим недругом, однако монарх не может править, если не внушает доверия. Мелкие князьки и правители Британии ненавидели Гвенвифар, их было не убедить. Из всех подданных Артура лишь Борс, Эктор, Меуриг, Кадор и Бедивер хранили верность своей королеве.

На следующую Пасху Гвенвифар препоручила кимброгов Кадору и возвратилась в Ибернию, в дом отца, где основала монастырь на побережье в виду острова Аваллона. Там она посвятила жизнь молитвам и добрым делам.

Борс, Бедивер и Рис так долго служили Пендрагону, что не могли смириться с менее великим владыкой, пусть даже это был славный Кадор. Они порешили между собой отправиться на давно откладываемые поиски Грааля, дабы отыскать священнейший сосуд и поместить его в святилище Круглого стола.

Так они надеялись исполнить заветное желание Артура и, думаю, поддержать быстро меркнущую славу его превосходного царствования. Ибо тьма, которую Артур и Мирддин так долго сдерживали, прорвалась, словно река через земляную запруду, и силилась загасить слабый огонек, еще тлеющий в Британии. Последние из знаменитой Стаи Драконов надеялись отвратить людские сердца от страха и увенчать уходящую эпоху высочайшей на земле честью.

Увы, им это не удалось. Как я узнал, из всех троих лишь Бедивер вернулся живым. Борс и Рис полегли в Святой земле. Говорят, что голова Риса, насаженная на копье, стояла над воротами Дамаска. Борс, по слухам, жил долго и умер в своей постели, оплаканный женой и пятью смуглыми ребятишками. В Британию возвратился один Бедивер. Он стал отшельником и поселился в ротонде. Я никогда его больше не видел, ибо он вскоре скончался в этом святом месте.

Кадор звал меня к себе, но я устал от войны и мечтал предаться молитвам и ученым трудам. Я доехал с кимброгамн до Диведа и обосновался в монастыре Абертафф под крылом достославного Тейло и его священноначальника, чтимого Иллтида. Здесь я жил в послушании и просвещался в Законе Божием.

Со временем меня позвали к себе армориканские бритты. Не надеясь дождаться окончания усобиц, добрые люди все в большем числе покидали Остров Могущественного. Изгнанники пригласили меня к себе, и я, оставив келью, принялся трудиться на благо церкви в Рюйсе.

Здесь я жил долго, женился и вырастил детей. Однако душа моя постоянно влеклась к зеленым холмам Британии. Я вернулся и поселился с добрыми братьями в Храме Спасителя в Инис Аваллахе, где и подвизаюсь до сего дня.

Я старик, сердце мое слабеет под грузом горя. Я несчастнейший из людей, ибо родился не вовремя: застал и ослепительную лучезарность Истинного Света и кромешную тьму зла. Сколь же счастливее те, кто жил и умер с Артуром, зная лишь тот мир, который он осветил. Почему я не уплыл с ним на Аваллон?!

Служить ему при дворе, где он обретается ныне, — единственное мое желание. Уж я не молчал бы в его палатах, вознося в его уши искренние хвалы. Я превратил бы его имя в песню, его жизнь — в рассказ для наставления королей.

Я оглядываюсь на свою жизнь с вершины прожитых лет, и юность моя сияет золотом еще ярче из-за обступившего ее мрака. Она играет, как самоцвет, на который упал последний луч закатного солнца, и зажигается дивным огнем, озаряя и наполняя все своим великолепием.

Однако солнце заходит, как ему и положено. И камень, всего лишь камень, снова темнеет.

Я ждал — всю свою долгую жизнь я ждал — каких-нибудь вестей или знака от Артура или Эмриса, живы они или мертвы. Во всех своих странствиях я расспрашивал и внимательно вслушивался, не услышу ли чего. Я состарился, слушая!

От Артура и его Мудрого советника ни единого знака не достигло мира людей. Об Аваллахе и его дочери Харпте, Владычице озера, никто больше не слышал. Дивный Народ исчез из этой страны, никто не видел и не оплакал его уход.

Много лет с того злосчастного дня я силюсь понять хоть что-то. Увы, напрасно!

Быть может, Всевышний в Своей безграничной мудрости и милосердии просто забрал их к Себе на небо? Может быть, Господь Иисус Христос в Своем беспредельном сострадании взглянул на муки Артура и избавил его от смерти, и наш король, подобно древнему Илье, плотью вознесся на небеса в золотой колеснице с огненными колесами? А может, последний Истинный бард Британии могучими чарами укрыл возлюбленного Пендрагона от смертных глаз до той поры, когда Британия вновь потребует его на бой со своими врагами?

Так говорят, и многие в это верят. Не буду утверждать, что это так. Скажу лишь, что здесь, на земле, жизнь Артура переменилась. Ибо Мирддин Эмрис был пророк и, подобно своему отцу Талиесину, боговдохновенный бард. По наитию свыше он говорил много вещей, и все они сбылись. А Мудрый Эмрис сказал, что Артур еще вернется и поведет свой народ.

Эпилог

Лжекороли! Властолюбивые псы в царском багрянце! Кровожадные варвары, все до единого! Мы еще не так пали, чтобы воспевать ваши имена. Вскоре вы умрете, и не будет над вами ни сердечного плача, ни надгробного пения. Глаза ваших подданных останутся сухими, как пыль на ваших могилах, а ваши имена истлеют быстрее ваших гнусных костей! Лучше б вам не рождаться! Двумя руками, как неразумные дети рассыпают из мешка зерно, развеяли вы завоеванный Артуром мир.

Вы отдали добытую в боях свободу и предались в рабство пороку и всяческим непотребствам. В алчности своей вы опустошили землю, а то, что не уничтожили сами, отдали на поругание врагу!

Взгляните на себя! Вы сидите с разжиревшими дружинниками в зловонных чертогах пьянства и распаляетесь мелкими изменами.

Скотокрады! Грабите своих же соплеменников, изводите друг друга постыдными ссорами, воюете с братьями и родичами, покуда язычники жгут и вершат разбой!

Наследие ваше — смерть! Ваша слава — презрение всех честных людей! Народ бедствует; ваши имена стали проклятием в устах кротких. Довольны ли вы? Полны ли ваши сердца гордостью?

Не говорите больше о знатных. Не желаю слышать о правителях и их гнусных делах. Червь навозный и тот больше печется о стране. Я, паривший с орлами, не стану валяться в грязи со свиньями!

К нашему вечному позору, те самые варвары, что заняли наши земли, оказались лучшими христианами, нежели бритты, от которых они приняли веру! Рвение их заострено, как наконечники копий, некогда разившие нас, в то время как наши короли охладели сердцем. Неужто они окажутся лучше нас?

Было некогда время, теперь почти забытое, когда мир знал, что такое праведный владыка, когда муж, крепкий верою, держал все земли в своей руке, когда Небесный Царь с благоволением взирал на земного царя.

То были счастливые дни Британии.

Не смертным вознести хвалу Пендрагону. О Артур, лишь твой Несравненный Создатель поет тебе погребальную песнь, которая будет отдаваться в людских сердцах, покуда стоит мир. Сейчас же сердце кинжалом пронзает тоска. Небесный Царь оставил наш народ без крова.

Горе и скорбь! Разрушение Британии! Ибо порок людской не иссякнет до скончания века! До Судного дня будут губить нас моровые поветрия коварства, жестокости и вражды! Зло умножилось, добро позабыто. На троне праведного владыки сидит самозванный король. Неправедный становится судьей. Лжец проповедует истину. Таков мир. Аминь!

Моя черная книга завершена. Я, Гильдас, написал это и больше не напишу ни слова.

Примечания

Артур — один из самых популярных героев средневековой не только европейской, но и мировой литературы. Имя его, возможно, происходит от римского родового имени Artorius или от валлийского arth, artos — медведь. Исторически — национальный герой бриттов, возглавивший в конце V — начале VI века борьбу против англосаксонского вторжения и одержавший победу при горе Бадоне. Первые упоминания об Артуре содержатся в поэмах валлийских бардов Талиесина и Анейрина. "Мабиногион" описывает его как мудрого и справедливого короля. В ранних валлийских "романах" появляются и будущие рыцари Круглого стола — Кай (позднее Кэй-сенешаль), Бедивер (Бедивер), Гвальхмаи и Гвальхавад (Гавейн и Гарет), Передур (Персиваль) и др. Жена Артура Гвенвифар (позже она станет Гвиневерой), с самого начала отличается двойственностью характера: образец мудрости и красоты, она же изменяет королю с его незаконным сыном (племянником) Медраудом (Мордредом), в более поздних версиях — с Ланселотом, что становится причиной войны, в которой гибнут лучшие воины королевства, а сам Артур получает смертельную рану.

Из историков первым Артура косвенно упоминает монах Гильдас в книге "О разорении и завоевании Британии". Кельтов в битве при горе Бадоне у него возглавляет не то Аврелий Амброзий, не то некий Ursus (медведь); как полагают ученые, здесь зашифровано имя Артура. По мнению некоторых исследователей, Гильдас сознательно не упоминает Артура из-за его далеко не гладких отношений с церковью. Ненний в "Истории бриттов" рассказывает об Артуре уже подробнее, у Гальфрида Монмутского (русский перевод А.С. Бобовича и С.А. Ашерова, М., "Наука", 1984, серия "Литературные памятники") история Артура приобретает более или менее привычные нам очертания. От Гальфрида Артур и его рыцари перекочевали во французские романы, которые, в свою очередь, стали источником гениальной "Смерти Артура" сэра Томаса Мэлори (М., Наука, 1974, перевод И.М. Бернштейн).

"Видение Максена Вледига" — сказочная повесть в характерном для кельтской литературы жанре "видений". Прототипом Максена Вледига стал Максим Магн, римский военачальник, которого легионы провозгласили императором в 383 году. Забрав с собой цвет британского воинства, он отправился в Бретань, где был вскоре схвачен и казнен. Однако в легенде все иначе: "благороднейший и мудрейший из мужей", Максен становится правителем мира, и для Британии наступает золотой век. (См. "Мабиногион". Волшебные легенды Уэльса. Научно-издательский центр "Ладомпр", Москва, 1995, перевод В.В. Эрлихмана.)

Броселианд в западноевропейской средневековой традиции — таинственный лес, царство фей. В Броселианде находились могила Мерлина и множество других чудес.

"Господь твердыня моя…" (Псалом 17:3).

Элла (конец V века) — англосаксонский правитель, основавший королевство южных саксов, или Сассекс. Основываясь на сочинениях Беды Достопочтенного, англосаксонская хроника IX века называет Эллу первым бретвальдой ("правителем Британии").

...У брода через реку Глейн. Согласно "Истории бриттов" Ненния, Артур одержал двенадцать побед: первую у реки Глейн, вторую, третью, четвертую и пятую — у реки Дубглас. Дубглас (ныне река Дуглас) — приток Клайда. Что до Глейн, в Англии есть несколько рек с похожим названием. У Лохеда это Глен, приток Эрвина, в Шотландии. Следующие победы были одержаны у реки Бассас, в Калиддонском лесу, у замка Гвиннион, в Городе Легиона, на берегу реки Трибруит, на горе Агнеде и последняя — на горе Бадон. Мотив похода на Рим восходит к "Истории британских королей" Гальфрида Монмутского и никакими историческими фактами не подтверждается.

"Мирддин я был…" В песне Мерлина использованы фрагменты поэмы "Кат Годдеу" ("Битва деревьев") Талиесина. Ее русский перевод опубликован в книге "Мабиногион" (см. выше).

Играли в шахматы… В оригинале названа игра "gwyddbwyll", которая упоминается в валлийских преданиях. Правила ее до нас не дошли. Известно, впрочем, что она не вполне соответствовала классическим шахматам.

Бодена, Тора, Фрейи… Воден — англосаксонский вариант произношения имени Один. В германской мифологии это верховное божество, Тор — бог грома, Фрейя — богиня любви и плодородия.

"Повесть о детях Ллира" — песнь Мирддина основана на Мабиноги "Бранвен, дочь Ллира" (см. выше).

"Видение Ронабви” — рассказ Мирддина основан на одноименной древневаллийской повести. С ее переводом на русский язык можно ознакомиться в той же книге "Мабиногион”.

Стивен Р. Лоухед Книга IV. Пендрагон

^©Перевод с англ. Грушецкий В. И. 2022 г.

Пролог

Что можно сказать об Артуре спустя столько лет?

Вы знаете о его рождении и немного о его конце. Вы знаете о его битвах и его победах — по крайней мере, о тех, о которых рассказывают писатели. И книга Анейрина открыта для всех желающих. Бедный Анейрин, он так усердно трудился над своей «Черной книгой». Он немного места уделяет королю Артур, хотя относится к нему со всем возможным почтением. Судьба самого Анейрина трагична[2].

Слава Артура, само его присутствие в истории, подобно яркому солнечному свету на чистой воде, очень многое оставляет недосказанным. Вы слышите легенды и думаете, что знаете об этом человеке. Но вы слышите лишь часть, хотя считаете, что знаете все. А это всего лишь одно из тысячи предположений, выдуманных унылыми мечтателями, и оно никак не годится в качестве истины.

А что вы знаете о самых главных деяниях короля Артура? Знаете ли вы, что это было за тяжкое испытание, когда он один стоял на поле битвы, и судьба всей Британии висела на волоске? Знаете ли вы о его трудах ради спасения Летнего Королевства от смертоносного врага? Нет?

Что ж, я не удивлен. В этот неблагородный век забывается многое из того, что лучше бы помнить. Людям свойственно не обращать внимания на лучшее из того, чем они владеют по праву рождения, они променяли свое достояние на дешевый современный комфорт; сокровища прошлого века уже не ценятся, истинные богатства втоптаны в грязь. Увы, так бывает всегда. Многое из того, что должно быть известно об Артуре, остается скрытым. Потому что и сам Артур был сокрыт в те смутные ранние годы.

Но я, Мирддин Эмрис, знаю все утерянные и сокрытые истории, ибо я был с ним с самого начала. И я стоял рядом с ним в его самый мрачный день. День, не похожий ни на один другой в долгой истории нашей расы — день обмана, страха и, о да, в день великой славы. Ибо в тот день Артур получил имя, которое он ценил больше всего на свете: Пендрагон.

Это история, достойная того, чтобы ее рассказать. Вы услышите истинную историю человека, чье имя переживет этот жалкий век. Слушайте и запоминайте. Ибо верно говорю вам, вы не узнаете об Артуре, пока не узнаете о Забытой войне.

Книга I. ЗАБЫТЫЕ ПРЕДАНИЯ

Глава 1

Говорят, Мерлин — маг, чародей, друид, владеющий темными знаниями. Будь я и впрямь таким, а главное — будь я им, я наколдовал бы людей получше, вместо того, чтобы править этим островом сейчас! Я бы вернул тех, чьи имена — символы силы и славы: Кая, Бедивера, Пеллеаса, Агравейна, Лленллеуга, Гавейна, Борса, Риса, Кадора и других: Гвенвифар, Хариту, Игерну, мужчин и женщин, сотворивших этот морской Остров Могущественного.

Мне не нужны ни Чаша Видения, ни вода из черного дуба, ни раскаленные угли, чтобы вспоминать о них. Они всегда со мной. Они не мертвы — только спят. Услышьте меня! Мне достаточно произнести их имена вслух, и они проснутся и встанут. Великий Свет, как долго я должен ждать?

Я брожу по зеленым холмам Стеклянного острова один; теперь у меня другое имя. О, у меня так много имен: Мирддин Эмрис среди кимров и Мерлин Эмрис среди тех, кто живет на юге; для говорящих на латыни я — Мерлин Амброзиус: Мерлин Бессмертный. Я Кен-ти-Герн для маленького темного горного народа пустынного севера. Но имя, которое я ношу сейчас, — это имя, которое я выбрал сам, простое имя, ни для кого не имеющее значения. Так я охраняю и защищаю свою силу. Так и должно быть. Однажды проснутся те, кто спит, и станут явлены те, кто охраняет их сон. И в этот день Пендрагон вернет себе давно покинутый трон. Да будет так!

О, я нетерпелив! Это проклятие моего рода. Но время не спешит. Я должен довольствоваться порученной мне работой: сохранить суверенитет Артура, пока он не вернется, чтобы снова стать тем, кем должен. Поверьте мне, в этот век воров и дураков это непростая задача.

Не то, чтобы когда-либо было иначе. С самого начала мне потребовалось все мое мастерство, чтобы сохранить суверенитет Британии для того, чья рука должна была держать его. А ведь в те ранние годы сохранить даже эту слабую человеческую руку было непростой задачей. Мелкие короли, если бы знали, приказали бы зажарить молодого человека заживо и подать к своему столу на блюде.

Почему же сложилось так, как сложилось, спросите вы? Потому что время все запутало. Послушайте меня, если хотите знать: Артур был сыном Аврелия и племянником Утера; его мать, Игерна, была королевой для обоих мужчин. И хотя в Британии еще не утвердился обычай передачи королевской власти от отца к сыну, как это было у саксов, все больше и больше людей начинали выбирать себе сеньоров из рода предыдущих королей, будь то сыновья или племянники, — тем более, если этого лорда любили, если ему везло в делах и битвах. Таким образом, Аврелий и Утер оставили младенцу огромное наследство. Ибо никогда не любили правителя больше, чем Аврелия, и никогда не бывало никого удачливее Утера в битвах.

Младенцем Артур очень нуждался в защите от одержимых властью псов, которые, конечно же, увидели бы в нем угрозу их амбициям. Тогда я еще не знал, что Артуру суждено стать Пендрагоном. А многие считают, что я знал с самого начала. Но нет; я не сумел сразу оценить то, что оказалось у меня в руках. Мужчины вообще плохо провидят будущее. Мои собственные дела в то время занимали меня куда больше, чем его маленькая жизнь.

Тем не менее, я помню первые слабые проблески того великолепия, которому надлежало проявиться в будущем. Но до этого будущего оставалось далеко. Зато потом его слава засияла таким ярким светом, что я верю: она не померкнет вечно.

Послушайте меня.

После смерти Утера Пендрагона короли Британии собрались на совет в Лондиниум, чтобы решить, кому стать Верховным королем. Многие рассчитывали занять его место. Когда стало ясно, что договориться невозможно, вместо того, чтобы ждать, пока шипящая жаба вроде Дюно или гадюка вроде Морканта захватят трон, я вонзил Меч Британии в замковый камень недостроенной арки, стоящий на дворе.

— Вы просите знака, — с негодованием крикнул я им, — так вот вам знак: тот, кто сможет достать этот меч из этого камня, и станет истинным королем всей Британии. А до того дня земля увидит такие распри, каких еще не бывало на Острове Могущественных, и у Британии не будет короля.

Затем мы с Пеллеасом с отвращением покинули город. Я больше не мог выносить коварного двуличия мелких королей, поэтому оставил совет и поспешил на поиски Артура. Я торопился, хотя и не вполне понимал еще, что меня подгоняло. Я не видел в нем будущего короля. Он был всего лишь младенцем, нуждающимся в защите, тем более, что верховный королевский сан оставался невостребованным. Но во мне поселилось непреодолимое желание увидеть ребенка как можно быстрее. Я был в состоянии бардовского авена[3], и я следовал его велениям.

В свое время придет понимание, но позже, да, позже. А тогда я приказал верному Пеллеасу оседлать лошадей и просто сказал: «Поедем, Пеллеас, я хочу увидеть ребенка».

И мы бежали из Лондиниума, словно за нами гнались разъяренные лорды, оставшиеся ни с чем. Но уже где-то по дороге в Каэр Мирддин я начал спрашивать себя, почему я так спешу, и нет ли помимо простого желания увидеть Артура в моей торопливости чего-нибудь большего?

А ведь верно — что-то во мне изменилось. Возможно, так повлияла на меня грызня мелких королей, или это случилось тогда, когда я вонзил Меч Британии в камень?

Как бы то ни было, одно я знал твердо: Мерлин, въехавший в Лондиниум, полный надежд и предвкушений, совсем не тот Мерлин, который выехал оттуда. В душе я чувствовал, что течение моей жизни приняло неожиданный оборот и что теперь я должен приготовиться к гораздо более изощренной войне, чем все, в которых мне приходилось участвовать.

Aliajacta est[4], сказал старый Цезарь, а он кое-что знал о власти и о том, что она может сотворить с человеком. Хорошо это или плохо, но жребий брошен. Да будет так!

Оставив позади Лондиниум и тявканье мелких королей, мы с Пеллеасом направились прямо в Каэр Мирддин. Дорога известная, и путешествие оказалось приятным. Однако в то ветреное зимнее утро нас не ждали. Верный Тедриг, чьим заботам я поручил ребенка, все еще не вернулся с Совета королей.

По прибытии в Каэр Мирддин нас встретил Артур с шипящими и плюющимися котами. Ребенок держал по одному зверю в каждой руке, и никаких надежд вырваться им не светило. Мне это показалось знаком.

— Вот Медведь Британии! — заявил я, глядя на упитанного ребенка. — Своенравный детёныш, ты только посмотри на него! Тем не менее, его нужно учить, как любого молодого зверька. Впереди нас ждет работа, Пеллеас.

Мы сошли с коней и нас приветствовали люди Тедрига. Каэр Мирддин — Маридунум в прежние времена, просто распирало от богатства, и мне доставляло удовольствие, что моя старая обитель процветает. И тут до моих ушей донеслись удары молота.

— Лорд Тедриг нашел кузнеца, — пояснил один из слуг, принимая у меня поводья. — И мы теперь целыми днями бегаем от него.

— Уж лучше от него, чем от Морских Волков! — добавил другой.

Я смотрел на ребенка и слушал звон новоиспеченной стали. И тогда мне пришло в голову использовать свое особое зрение и заглянуть сквозь тонкий полог в Иной мир. Мне явилась фигура высокого человека, большого человека, рожденного, чтобы ходить по земле как король. Поистине, это было мое первое предчувствие будущего Артура. Поверьте, это было так!

Впрочем, я быстро пришел в себя и повернулся, чтобы приветствовать Ллаура Эйлерва, военачальника и советника лорда Тедрига, который руководил крепостью в отсутствие лорда.

— Добро пожаловать, Мирддин Эмрис! Добро пожаловать, Пеллеас! — Ллаур взял нас за руки в знак приветствия. — Рад видеть вас обоих.

Тут мы услышали крики и обернулись. Над Артуром стояла молодая женщина и распекала его, на чем свет стоит. Она даже шлепнула его по рукам, чтобы он перестал мучить кошек. Ребенок вскрикнул — от гнева, а не от боли — и неохотно отпустил полузадушенных зверей. Женщина нагнулась и подняла ребенка. Заметив, что мы за ней наблюдаем, она покраснела и поспешно отвернулась.

— Это на ее попечении ребенок? — спросил я.

— Да, лорд Эмрис.

— А что сталось с Энид — женщиной, которую я привел?

Ллаур озадаченно посмотрел на меня.

— Так ведь это и есть Энид — та самая, которую ты привел сюда. Больше никого не было.

— Замечательно, — признался я, весьма удивленный. — Я бы ее не узнал. Она изменилась и, пожалуй, к лучшему.

— Позвать ее?

— Потом. Сейчас в этом нет необходимости.

— Конечно, — кивнул Ллаур. — Прошу меня извинить. Дорога дальняя, вы, конечно, хотите пить. Идемте в зал. Там ждет заздравная чаша.

Пиво было темное и хорошо пенилось. В зале Тедрига было тепло. Кувшин пришлось несколько раз наполнить, пока мы болтали с Ллауром и некоторыми здешними воинами. Напрямую никто не спросил, зачем мы приехали, не принято спрашивать. Но они же знали, что мы присутствовали на совете, и, только что не лопались от любопытства. Кто новый Верховный Король? Кого выбрали? Что вообще происходит?.. Тем не менее, они почтительно ждали, когда мы сами решим рассказать обо всем.

— Год прошел тихо, — сказал Ллаур. — А теперь, когда пришла зима, нам вообще не о чем беспокоиться. Снег и лед удержат Морских Волков дома.

— И то верно! — поддержал мужчина, сидящий рядом с ним. — В этот раз выпало больше снега, чем в прошлом году. Скотине это не нравится.

— Зато для посевов хорошо, — добавил другой.

— Если в этом году урожай выдастся таким же обильным, как и в прошлом, — заметил Ллаур, — у нас появится излишек зерна для торговли. Мы построили новые склады.

— Я заметил. Целых четыре новых зернохранилища. Но почему? Неужели крепость так разрастается?

— Мы расширяемся, это правда, — сказал один из мужчин по имени Руэль. — Лорд Тедриг хочет увеличить запасы зерна. «Чем больше мы сейчас сбережем, — говорит он, — тем меньше нам потом понадобится». Это его слова.

— И я с ним согласен, — немного резковато произнес Ллаур. — Времена смутные. Мы больше не можем жить от одного урожая до другого и быть довольными. Надо заботиться о будущем.

— Ну что же, это мудро, — согласился я. — В эти злые дни только дурак будет считать, что завтра будет как вчера.

Мужчины смотрели на меня с опаской. Ллаур выдавил из себя улыбку и попытался поднять настроение.

— Злые дни, ты говоришь, Эмрис? Ну, может, не все так плохо? Сэксенов больше нет, и ирландцев уже год как не видели. Мир — это хорошо. Правда, если так и дальше пойдет, мы разленимся. — Остальные кивнули, соглашаясь со своим начальником.

— Наслаждайтесь миром и изобилием, друзья мои. Ничего другого хорошего в этой жизни нам не увидеть.

Улыбка исчезла с лица Ллаура. Остальные тоже смотрели ошеломленно. С годами я все чаще производил на воинов такое впечатление.

Но кимры не могут долго оставаться подавленными. Настроение быстро улучшилось, и я тоже повеселел, когда разговор перешел на другие темы. Пиво кончилось, воины разошлись по делам, и мы с Ллауром остались одни.

— Будь лорд Тедриг дома, — смущенно сказал он, — устроил бы для вас пир. Но, — он беспомощно развел руками, — я не знаю, когда он вернется.

Это Ллаур пытался направить разговор к цели нашего приезда. Теперь, без посторонних ушей, я не хотел темнить.

— Полагаю, твой господин не сильно отстанет от нас, — сказал я ему. — Ты же догадался, что мы покинули Совет раньше остальных.

Ллаур понимающе кивнул, как будто знал о склочности королей на Совете.

— Ты скоро все узнаешь, но могу и сейчас сказать. Это не секрет, — продолжал я. — Нового Верховного Короля не будет. Совет зашел в тупик. Они не смогли договориться. Никого не выбрали.

— Чего-то подобного я и опасался, — вздохнул Ллаур. — Злые дни, ты сказал. Да! Ты прав. — Он задумался на мгновение, а затем спросил: — И что теперь будет?

— Поживем — увидим, — ответил я.

— Что ж, — невозмутимо сказал он, — жили без Верховного короля, и дальше проживем. Просто вернемся к тому, что было.

— Нет, — я покачал головой. — Как прежде, уже не будет.

В тот вечер мы легли спать сразу после ужина. Наутро, позавтракав, я позвал к себе Энид. Мы ждали ее в комнате Тедрига, тихо переговариваясь.

— Хорошо, что ты здесь, — сказал я Пеллеасу. — Я давно не чувствовал себя так спокойно, как сегодня.

— Рад слышать, — ответил Пеллеас.

Через мгновение вошла Энид. Она привела с собой Артура и робко остановилась на пороге. Ребенка она прижимала к себе, словно боялась, что мы отнимем его.

— Подойди ближе, Энид, — мягко попросил я. — Позволь мне взглянуть на вас обоих.

Словно настороженная олениха, она сделала два шага вперед. Я улыбнулся и поманил ее. Я могу быть убедительным, когда захочу: разве я не из Дивного Народа, в конце концов? Энид ответила на мою улыбку, и я увидел, как плечи ее слегка расслабились.

— Когда я увидел тебя вчера, то не узнал. Ты стала красивой молодой женщиной, Энид, — сказал я ей. Она застенчиво склонила голову. — И я рад видеть, что ты хорошо заботилась о ребенке. — Она кивнула, но глаз не подняла. — Что бы ты сказала, если бы ему пришлось уехать?

Вот тут Энид вскинула голову. В глазах блеснул огонь.

— Нет, ни за что! Он должен быть здесь. — Она крепче прижала к себе Артура. Однако он вывернулся из ее объятий. — Я… это же его дом. Ему будет плохо где-то еще.

— Значит, ты любишь ребенка?

— Это его дом, — умоляющим голосом проговорила Энид. — Вы не должны забирать его.

— У него есть враги, Энид, — вкрадчиво объяснил я. — Или скоро будут — когда о нем вспомнят. Здесь для него больше не безопасно. Самые хитрые из них будут искать меня в надежде найти и его.

Энид склонила голову и молчала. Она прижалась щекой к Артуру, а он запустил маленькую ручку в ее мягкие каштановые волосы.

— Я не собирался пугать вас, — сказал я, вставая. — Я только хотел спросить о ребенке. — Я подошел к ней вплотную, и ребенок тут же ухватился за край моего плаща. — Сядьте. Об отъезде больше говорить пока не будем. — Мы сели, и Энид поставила Артура между своих колен. Ребенок опять вывернулся, доковылял до Пеллеаса и уставился на него снизу вверх. Пеллеас улыбнулся, потянулся, чтобы взять его за руку и, внезапно вдохновившись, решил проверить силы ребенка. Он протянул Артуру по два пальца на каждой руке, а когда Артур ухватился за них, медленно поднял его. Артуру понравилась эта игра, и он взвизгнул от удовольствия.

Пеллеас дал ему повисеть немного, а потом начал осторожно раскачивать мальчика из стороны в сторону — Артур не отпускал его пальцы и хохотал. Пеллеас увеличил размах, Артур продолжал хихикать. Пеллеас стал раскачивать его быстрее и Артур заверещал от восторга. Пеллеас высвободил одну руку. Ребенок продолжал держаться одной рукой и засмеялся еще громче. Накануне мы уже видели, как он держал котов, и теперь убедились, что хватка у парня очень крепкая. В этих пухлых пальчиках таилась немалая сила.

Наконец, Пеллеас опустил Артура на пол, чем вызвал его громкий протест. Артур хотел продолжать игру. Встав на колени перед ребенком, я взял его маленькую ручонку, раскрыл и всмотрелся в ладонь.

— Эта рука создана для меча, — пробормотал Пеллеас.

Я довольно долго изучал линии на ладони мальчика, а потом перевел взгляд на невинное лицо ребенка и веселые голубые глаза. Встал, отряхнул колени и повернулся к Энид.

Вроде бы незначительный эпизод, но с тех пор Пеллеас больше никогда не называл Артура «ребенком», а только по имени.

— Мы обсудим это с Тедригом, когда он придет, — сказал я Энид. — Тебе не стоит пока беспокоиться. Впрочем, я могу и ошибаться. В настоящее время опасности нет. — Я постарался подкрепить свои слова улыбкой. — Всё, Энид, можешь идти.

Молодая женщина встала, подхватила Артура и пошла к двери.

— Энид, — окликнул я ее уже в дверях, — тебе не следует меня бояться. Я не заберу у тебя Артура. И я не позволю никому причинить ему вред.

Энид склонила голову, соглашаясь, повернулась и поспешила прочь.

— Надеюсь, Тедриг скоро вернется, — сказал Пеллеас. — Думаю, ему будет что рассказать нам.

— Тебе действительно интересно узнать, что произошло на Совете после нашего отъезда?

— По правде говоря, да, — признал он с ухмылкой. — Но это праздное любопытство, Эмрис.

Долго ждать нам не пришлось. На следующий день прибыл Тедриг. Он был рад увидеть нас и, не теряя ни минуты, созвал своих советников в покои.

— Советники и кубок, это мне сейчас нужно больше всего, — заявил он. — Я пересек остров из конца в конец, и хочу пить. — Попросив меня сопровождать его, он направился в дальний конец зала.

Мейриг, сопровождавший отца в Лондиниум, приказал принести пива. При этом он недовольно пробормотал:

— Можно подумать, здесь пожар. Мирддин, мы были в седлах еще до восхода солнца! С тех пор я так ничего и не ел.

В этот момент из глубины зала раздался голос Тедрига. «Мейриг! Я жду!» Молодой человек вздохнул и поспешил на зов.

— Пеллеас позаботится о пиве, — успокоил я его и взглядом отослал своего спутника. — Пойдемте к лорду Тедригу.

— Говорю тебе, Мирддин, на этот раз ты разворошил улей, — сказал Тедриг, увидев меня. — Коледак был так зол, что не мог говорить. Дюно просто почернел от желчи, а Моркан… Ну, я думал, что старая змея раздуется и лопнет. — Он невесело рассмеялся. — Я бы многое отдал, лишь бы не видеть этого!

— Столько гнева, и не единой возможности вложить его в пару даров мечом… — Мейриг потер рукой затылок. — Но ты исчез, Мирддин Эмрис. Что они могли сделать?

— По правде говоря, — сказал Тедриг торжественным тоном, — если бы вы не ушли, вас бы прикончили. Клянусь алтарем Дафида, твоя голова висела бы над воротами Лондиниума. Уж Дюно постарался бы.

— Они знают, куда я пошел?

Тедриг покачал головой.

— Не думаю. Я ведь и сам не знал.

— Тогда у нас еще есть время, — ответил я, главным образом самому себе, потому что в этот момент появился Пеллеас с чашами и кувшинами.

Мейриг резко хлопнул в ладоши.

— А, вот пиво. Отлично! Наполняй чаши, Пеллеас, и не переставай наполнять их, пока я не скажу «хватит»!

— Время для чего? — спросил Тедриг, когда разнесли чаши.

— Для того, чтобы исчезнуть.

Тедриг с любопытством посмотрел на меня.

— Мудрый план, без сомнения. И куда же ты отправишься?

— К Годдеу в Селиддон. Артур будет в большей безопасности с Кустеннином.

— Итак, — медленно ответил Тедриг. — Ты все еще опасаешься за ребенка?

— Что есть у Кустеннина, чего нет у нас? — спросил Мейриг, вытирая пену с усов. — Пусть приходят. Если и есть какое-то безопасное место на всем Острове Могущественных, то это Каэр Мирддин. Мы сможем его защитить.

— Нет, — сказал я ему. — Не стоит подвергать вас опасности без нужды.

— И когда ты намерен отправляться? — спросил Тедриг.

— Скоро. В зависимости от того, как пойдут дела на совете, — ответил я.

Тедриг поднял свою чашу и недоверчиво посмотрел на меня.

— Хм! — фыркнул он. — Это ты и так знаешь!

— Я имею в виду, — объяснил я, — примут ли они вызов меча?

— Да, им будет трудновато. А ты и не подумал облегчить нам задачу. — Лорд провел рукой по волосам. — Но, в конце концов, они же решили, что принимают твой вызов. — Тедриг медленно покачал головой. — О, ты был проницателен, Мирддин. Я думаю, что Дюно, Моркан и другие понадеялись на силу и решили, что меч у них в руках. Дураки должны были бы знать, что это будет не так просто.

Тедриг отпил из чаши. Поставив ее на стол, он рассмеялся и сказал:

— Ты бы их видел! Скорее они вырвут с корнем высокий Ир Виддфа, чем стронут с места этот меч. Я сам пробовал. Дважды!

Мейриг печально улыбнулся и добавил:

— Признаюсь, Мирддин, я тоже пробовал. Но будь я самим великаном Риккой, я бы не смог его даже пошевелить.

— Думаешь, они сдержат обещание?

— А что им остается? — пожал плечами Тедриг. — Сначала они ожидали, что один из них выдернет меч, тем дело и кончится. К тому времени, когда они осознали свою ошибку, было слишком поздно — все дали клятву соблюдать условие. Никто из них не догадывался, что это будет так сложно, иначе и клятвы никакой не было бы. Отступить сейчас — значит признать поражение. Такие люди, как Дюно, скорее умрут, чем согласятся, что ты прав, Мирддин. Они думают, что все дело в силе.

— Когда никому не удалось достать меч, — вставил Мейриг, — епископ Урбан объявил, что лорды должны собраться вместе на рождественской мессе, чтобы снова попытать счастья.

Да уж, в этом был весь Урбан: хоть что-нибудь выманить у королей! Что ж, если это вернет их в церковь, пусть будет так. Я не хотел больше иметь с ними ничего общего. Теперь передо мной лежал другой путь, и мне не терпелось увидеть, куда он приведет.

— Как ты думаешь, они придут? — спросил Пеллеас.

Тедриг пожал плечами.

— Кто может знать? До следующей середины зимы еще далеко — многое может случиться. Они могут забыть о мече в камне. — Он снова резко рассмеялся. — Но, клянусь Богом, сотворившим меня, Мирддин Эмрис, тебя они не забудут!

Глава 2

Случилось так, что мы пробыли у Тедрига всю весну и остались бы подольше, если бы не приехал Бледдин, сын Синфала, из Каэр Трифана на севере. Лорды Регеда поддерживали тесный союз с лордами Дайфеда на юге для взаимной защиты. Тедриг и Бледдин были родичами; они часто навещали друг друга, чтобы обсудить совместные дела и договориться о торговле.

Я не знал Бледдина, зато он знал меня.

— Приветствую вас, лорд Эмрис, — сказал Бледдин, почтительно прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу в знак уважения. — Давно хотел познакомиться. Надеюсь однажды продемонстрировать вам щедрость моего очага.

— Ваше предложение весьма любезно, лорд Бледдин, — ответил я. — Будьте уверены, что если мне когда-нибудь понадобится друг на севере, я первым делом вспомню о вас.

— Мы и родственники, и друзья, — со значением произнес Тедриг, что подразумевало: «можете доверять Бледдину, как мне».

Бледдин слегка поклонился Тедригу, принимая комплимент.

— Возможно, лорд Эмрис, друг на севере вам понадобится раньше, чем вы думаете. — В его словах прозвучало очевидное предупреждение.

— Что вы имеете в виду, почтенный лорд?

— Говорят, Дюно и Моркан заглядывают под каждый камень в поисках незаконнорожденного сына Утера. Уверяют, что ищут мальчика для его же безопасности, но в такое поверит лишь тот, кто глупее Урбана.

— Значит, начинается, — задумчиво проговорил я. — Что ж, они долго вспоминали, что на свете есть Артур, но, в конце концов, всё же вспомнили.

— Они просто выжидали, — ответил Бледдин. — Супруга Утера только что родила дочь. Без сомнения, они ждали именно этого, пытаясь понять, в какую сторону прыгать. Мне их дела неинтересны, но вам все же лучше знать об этом. Ведь если Артур и в самом деле сын Утера, мы же не хотим позволить им заполучить мальчика. Полагаю, его воспитание при этих двоих оказалось бы очень недолгим. Ни самому Артуру, ни вам это не пришлось бы по вкусу.

В те дни многие дворянские дома все еще соблюдали обычай приемной семьи, когда молодежь воспитывалась в семьях родственников. Пользы от этой практики было много, и следовали обычаю, в основном, ради укрепления родственных связей. Вот и сам Бледдин отдал своего маленького сына Бедивера, мальчика четырех или пяти лет, на воспитание в Каэр Мирддин.

Я все еще обдумывал его слова, когда он продолжил:

— Идемте с нами, лорд Эмрис. У нас вам будут рады.

— Давно я не был на севере, — сказал я ему, тотчас решившись. — Хорошо, мы отправимся с вами. Пусть Моркан попробует нас найти.

Так получилось, что в Каэр Трифан Бледдин вернулся в компании с Пеллеасом, Энид, Артуром и мной. По пути пришлось разбить лагерь, но место для него мы подыскали самое безлюдное. Можно было бы, конечно, остановиться в любой крепости какого-нибудь лорда из тех, по чьим землям мы проезжали, но лучше бы никто из них не ведал о нашем маршруте.

Каэр Трифан оказался для нас прекрасным местом. Даже если бы я обшарил весь север в поисках надежного укрытия, лучше бы не нашел. Крепость от свирепых северных ветров и любопытных глаз гордых южных лордов надежно защищали высокие скалы. Бледдин принял нас радушно и показал себя господином откровенных и щедрых людей.

Там мы и поселились. Осень, зима, весна, лето, времена года сменяли друг друга без происшествий. Энид продолжала присматривать за Артуром и, похоже, была очень довольна своим новым домом; со временем она даже вышла здесь замуж. Артур рос крепким и здоровым, становясь все сильнее по мере того, как успешно решал свои детские задачи. Вскоре вернулся младший сын Бледдина, и они с Артуром быстро сдружились. Бедивер — стройный, изящный паренек, смуглый, в отличие от светлокожего Артура — выглядел отважной тенью на фоне яркого солнца. Будучи немного постарше, он принял юного Артура под свою опеку.

Вскоре они стали неразлучны — золотой мед и темное вино, как говорится, лились в одну чашу. Я с удовольствием наблюдал за их играми. Их пылкость не могли умалить деревянные мечи. О, они были свирепы, как горные кошки, да и дикостью не сильно от них отличались. С тренировок они неизменно возвращались в облаках славы и доблести.

Из-за дружбы мальчиков Бледдин даже отложил отправку Бедивера во вторую приемную семью. Но навсегда отъезд не отложишь. Рано или поздно Бедиверу и Артуру предстояла разлука. Пожалуй, я побаивался этого дня. Сразу после сбора урожая на седьмом году жизни Артура, мальчики впервые отправились на Собрание воинов.

Раз в год северные лорды устраивали своим отрядам сборы на несколько дней. Обычные пиры и условные сражения. Они позволяли молодым людям испытать свои навыки против более опытных воинов, оценить собственную храбрость перед битвой, хотя иногда этот способ оказывался довольно болезненным. Однако лучше синяк от друга, чем кровь от руки врага. Сэксенов, как известно, крик «Я сдаюсь!» никогда не останавливал.

Стоило Бедиверу и Артуру прослышать о Собрании, как они начали приставать ко мне.

— Пожалуйста, отпусти нас, Эмрис, — взмолился Бедивер. — Мы будем держаться подальше. Никто даже не узнает, что мы там. Пожалуйста, Мирддин!

Сбор предназначался для воинов, уже состоявших в отряде. Обычно мальчишек туда не допускали, и оба это знали. Я уже готовился отказать, когда Артур серьезно произнес:

— Хорошо бы нам пойти с ними. Это поможет в обучении.

С этим трудно спорить. Идея показалась мне не такой уж бессмысленной. Правда, это шло вразрез с традициями, и я сомневался.

— Хорошо, — сказал я им, — посоветуюсь с Бледдином. Но пообещайте принять его решение.

Лицо Бедивера вытянулось.

— Тогда мы останемся здесь, как в прошлом году. Мой отец никогда нас не отпустит.

— В прошлом году? — переспросил я. — Не припоминаю, чтобы ты просился на Собрание в прошлом году.

Молодой принц пожал плечами.

— Я хотел, но Артур сказал, что мы еще слишком молоды и нам не стоит туда соваться. Мы честно ждали целый год…

— Ты ждал весь год? — Я повернулся к Артуру. Он кивнул. — Ну что же, выдержка — это неплохо. — Той же ночью я переговорил с Бледдином. — Чтобы принять такое решение, нужна определенная смелость. Они заслужили награду. В любом случае, поездка пойдет им на пользу. По-моему, их стоит отпустить.

Бледдин на мгновение задумался и спросил:

— Допустим, я позволю им ехать. Ну и что они там будут делать?

— Честно говоря, не знаю, — я усмехнулся. — Вряд ли будут стоять в сторонке и наблюдать. Но Артур прав: в обучении это поможет.

— Лучше бы еще годик подождать… — задумчиво проговорил Бледдин. — Они все-таки еще очень молоды.

— Вот и я так сказал. Но Бедивер сообщил мне, что они и так ждали целый год. — Бледдин удивленно поднял брови, и я поспешил добавить: — Это правда. Они хотели ехать в прошлом году, но Артур решил, что у них будет больше шансов, если они подождут еще год, когда станут немного постарше. И они честно ждали.

— Замечательно, — размышлял Бледдин. — Терпение и предусмотрительность — редкие качества для молодого человека. Ты прав, Мирддин, за такое положена награда. Хорошо. Разрешаю. Но вам с Пеллеасом придется присматривать за ними и оберегать от неприятностей. А у меня тут дела с северными лордами.

Так получилось, что мы с Пеллеасом стали пастырями двух мальчишек на лохматых пони, стремящихся на Собрание воинов.

Отряд Бледдина, самый большой среди северных кланов, насчитывал более сотни воинов, но каждый из пяти лордов, присягнувших Бледдину, мог похвастаться отрядами почти такого же размера. Таким образом, собрание Селиддона, на котором присутствовало несколько сотен воинов, ни в коем случае не считалось незначительным событием. Позже такие Собрания привлекали толпы зрителей, на них собирались представители всех кланов и многие вожди. Но пока ожидались только дворяне со своими отрядами, ну и еще пара молодых будущих воинов, которым разрешил присутствовать сам король.

В Селиддонском лесу не нашлось поляны подходящего размера для такого скопления людей. Но к северу от Селиддона, где лес сменялся продуваемыми ветрами болотами, располагалось немало долин, способных вместить всех собравшихся.

Ясным осенним днем, вскоре после того, как урожай был собран и заложен на зиму, отряд Бледдина оседлал лошадей, и мы отправились в горы. Но сначала мы двигались по лесу, охотясь на селиддонских тропах.

Воины ехали с удовольствием. Лес то и дело оглашался смехом и песнями. Ночью разводили большие костры и требовали рассказов о доблести; я доставал арфу и пел. Бедивер и Артур, конечно, сидели в первом ряду с горящими глазами и жадно впитывали все до последней ноты.

Ранним утром пятого дня лес кончился, а к сумеркам мы прибыли к месту сбора: в долину у слияния двух рек. Солнце уже скрылось за высоким плечом холма, но небо продолжало светиться мягким золотым светом, свойственным северной стране.

В закатном свете мы поднялись на перевал и остановились, чтобы посмотреть вниз, в долину. Три или четыре отряда уже были там, и дым от их костров серебрился в неподвижном вечернем воздухе.

При виде костров внизу мальчики замерли.

— Вот уж не думал, что их соберется так много, — выдохнул Бедивер. — Должно быть, здесь тысяч десять!

— Поменьше, — охладил я его. — Но ты прав. Действительно немало накопилось за эти годы.

— Как это «накопилось»? — спросил Артур.

— Лорды каждый год увеличивают отряды. Нам нужно больше воинов, чтобы сражаться с сэксенами.

— Тогда хорошо, что мы с Бедивером пришли, — задумчиво ответил он.

Бедивер огрел плетью своего пони и поскакал вперед, чтобы присоединиться к первым воинам, спускавшимся в долину.

— Артур! — крикнул он. — Ну, давай же! Догоняй!

Мальчишки здорово разогнали своих пони и полетели вниз по склону холма, крича, как баньши.

— Надеюсь, мы не ошиблись, — сказал Пеллеас, наблюдая за ребятами.

Когда мы с Пеллеасом спустились вниз, оба уже сидели у костра и слушали, как арфист поет о Битве Деревьев. Я не хотел прерывать песню, и просто присел рядом.

Арфист был из дома родственника Бледдина, человека с римским именем: Экториус. Он владел землями немного севернее и восточнее Селиддона на побережье. Здесь трудно было организовать оборону, поскольку сэксены и их приспешники — фризы, англы, юты и другие — часто высаживались в безымянных скалистых бухтах, коими изобиловали здешние берега.

Экториус — коренастый мужчина с огненно-рыжей бородой и копной вьющихся волос медного цвета, собранных в хвост на затылке. Ростом он не отличался, зато силой природа его не обделила. По слухам, однажды он раздавил бочонок, сжав его в своих толстых ручищах. О его воинских подвигах ходили легенды. Он с одинаковой легкостью срубал мечом головки чертополоха и головы врагов.

А еще он отличался веселым нравом и бесстрашием. Его громкий смех не стихал подолгу. Хорошие песни, пиво и мясо доставляли ему истинное наслаждение. Впрочем, особой разборчивостью он не страдал.

Арфисты часто захаживали к его очагу. Экториус неизменно оказывался доволен, если сказитель благополучно доводил историю до конца. Как следствие, его щедрость барды хорошо знали, и он редко оставался в одиночестве. Лучшие барды соперничали за возможность спеть для него.

Вот ребят и привлек костер Экториуса. Там их встретили радушно, и никто не стал напоминать о возрасте.

Арфист пел с жаром, хотя особой мелодичностью голоса похвастаться явно не мог. Тем не менее, казалось, никто не возражал, а уж лица мальчишек просто сияли от удовольствия.

Когда история завершилась, барда наградили аплодисментами. Арфист принял их с достоинством, скромно поклонившись слушателям. Экториус протиснулся вперед и хлопнул певца по спине, громко похвалив его.

— Отличная работа! Молодец, Тегфан. Битва деревьев… Великолепно! — а затем взгляд лорда остановился на мальчиках. Мы как раз встали, чтобы идти к своему костру. — Стоп! Кто это тут у нас?

— Лорд Экториус, — сказал я, — позвольте представить вам сына короля Бледдина Бедивера и его собрата по мечу Артура.

И Артур, и Бедивер отдали честь лорду, приложив тыльные стороны ладоней ко лбу в древнем знаке уважения.

Лорд широко улыбнулся, положил большие руки на плечи ребят и сжал их.

— Крутые парни! Привет вам! Побудьте с нами до завтра, а уж в бою посмотрим на вас.

Бедивер и Артур обменялись короткими взглядами, и Артур смело заговорил:

— Мы не можем принимать участие в бою, лорд Экториус.

— Нас считают недостаточно взрослыми, чтобы показывать наше мастерство, — объяснил Бедивер, бросив на меня мрачный взгляд, как будто я был причиной всех его мирских проблем.

— Да ну? — изумился Экториус, просияв еще шире. — Это надо исправить. Приходите ко мне завтра, и я посмотрю, что можно сделать.

Мальчики поблагодарили его и умчались прочь. Понятно, им не терпелось лечь спать пораньше, чтобы завтра с утра принять приглашение. Перед сном они еще раз поблагодарили меня за то, что я позволил им присутствовать на собрании.

— Я рад, что мы здесь, — радостно зевнул Бедивер. — Это собрание запомнится. Подожди, и ты еще услышишь о нем, Артос.

— Уверен, что никогда этого не забуду, — торжественно заверил его Артур.

Глава 3

Несколько следующих дней мы не виделись с Бледдином. Он занимался своими делами, а я — своими. Артуром никто особо не интересовался, для северных вождей он был всего лишь еще одним мальчишкой, — так что я со спокойной совестью оставил его на попечение Пеллеаса, а сам отправился в горы. Мне нужно было найти тех, кто видел лучше меня, и чей совет стоил трудов, чтобы получить его. Никто другой кроме меня не смог бы решить эту задачу, но даже мне понадобилось несколько дней, чтобы взять след Малого народа.

След непременно найдется. Здесь, среди пустынных, продуваемых ветрами холмов, в сумерках второго дня я, наконец, обнаружил то, что искал. Там я заночевал, чтобы на утро не потерять след снова, и на следующий день пошел по почти невидимой тропе вдоль хребта к селению горцев. В уединенной лощине, в укромной складке хребта я и обнаружил крытые землей жилища, раты, как они здесь зовутся. Вот только поселок казался покинутым.

День уже клонился к вечеру, поэтому я разбил лагерь. Привязав лошадь возле одного из домов, я отправился за водой к ручью на дне долины. Напился сам, наполнил бурдюк и вернулся в лагерь, где нашел своего коня в окружении семи маленьких человечков на лохматых пони. Я не слышал и не видел их приближения; они словно выросли из зарослей вереска вокруг нас. Луки с наложенными стрелами, холодный недоверчивый взгляд темных глаз…

Я поднял руки в знак приветствия.

— Samhneach, bredthairi, — произнес я на их родном языке. — Мир, братья. Я дотронулся пальцами до выцветшей синей метки на щеке и представился: — Амсарад Фаин — «Ястреб Файн».

Они в изумлении смотрели на меня, а потом растерянно переглянулись. Что это за высокий незнакомец, говорящий на их языке и утверждающий, будто он член клана? Один из мужчин, ростом не крупнее двенадцатилетнего мальчика, спешился и двинулся мне навстречу.

— Врандубх Файн, — сказал он, касаясь своей файн-метки. — Рэйвен Фейн.

— Луг-сан да будет добр к тебе, — ответил я. — Я — Мирддин.

Его глаза расширились, и он повернулся к своим собратьям.

— Кен-ти-Герн! — воскликнул он. — Кен-ти-Герн вернулся!

При этом мужчины ссыпались со своих пони, а из ратов хлынули женщины и дети. Не успело мое сердце сделать и трех ударов, а вокруг меня уже возникла толпа горцев. Все они тянули руки, трогали и похлопывали меня по плечам.

Появилась предводительница клана, молодая женщина, одетая в мягкую оленью шкуру с вороньими перьями, воткнутыми в туго заплетенные черные волосы.

— Привет тебе, Кен-ти-Герн, — она радостно улыбалась. На фоне желтовато-коричневой кожи ее зубы ослепительно сверкали. — Я — Рина, приветствую тебя. Посиди с нами. Раздели с нами мясо сегодня ночью, — пригласила она.

— Я буду сидеть с тобой, Рина, — ответил я. — Я разделю с тобой мясо.

С шумом и церемониями меня провели в самое большое из трех жилищ. Внутри, над торфяным костром, сидела пожилая женщина с длинными седыми волосами и таким морщинистым лицом, что я удивился, как она могла видеть из-за складок кожи. Но когда я опустился перед ней на колени, она наклонила голову и посмотрела на меня ясным черным глазом.

— Пришел Кен-ти-Герн, он готов разделить с нами мясо, — сказала Рина женщине. Та лишь молча кивнула, словно знала, что однажды я появлюсь у ее очага.

— Приветствую, Герн-и-файн. Луг-солнце да будет добр к тебе. — Из мешочка на поясе я достал маленький золотой браслет, который захватил с собой как раз для такого случая. — Это тебе, Герн-и-файн. Пусть принесет вам хорошую торговлю.

Мудрая женщина царственно улыбнулась и, медленно склонив голову, приняла подарок. Повернувшись к стоявшей рядом со мной Рине, я достал маленький бронзовый кинжал с рукоятью из оленьего рога. При виде ножа в глазах Рины вспыхнул детский восторг.

— Возьми, Рина, — сказал я, вкладывая подарок в протянутую ладонь. — Пусть хорошо тебе послужит.

Рина стиснула кинжал и подняла его над головой. Подарок ей очень понравился. А всего-то — бронза и кость! Стальной нож послужил бы ей гораздо лучше, но притани боятся железа и не доверяют стали; они считают, что ржавчина, которая со временем овладевает железом, может перекинуться и на них.

Герн-и-файн дважды резко хлопнула в ладоши, и одна из женщин внесла миску с пенящейся жидкостью. Мудрая женщина отпила глоток и передала чашу мне. Я тоже сделал большой глоток, наслаждаясь горько-сладким вкусом верескового пива. Нахлынули воспоминания, да так, что на глазах у меня выступили слезы. В последний раз я пробовал этот напиток в ночь прощания с Хоук Фейном.

Я с трудом заставил себя оторваться от миски и неохотно передал ее Рине. Когда церемония приветственной чаши была соблюдена, члены клана, столпившиеся у входа, толпой протиснулись в рат. Дети, маленькие и коричневые, гибкие, как оленята, шастали под ногами. Молодые женщины, баюкая крошечных младенцев с пушистыми головками, осторожно пробрались внутрь и устроились позади Мудрой Женщины. Я понял, что мне доверили взглянуть на главное сокровище файнов — на их эрн, на их будущее — высокая честь для любого пришельца.

Мужчины начали готовить еду, отрезая полоски мяса от бедра олененка. Полоски наматывали на деревянные палочки, устанавливали вокруг торфяного костра и время от времени поворачивали. Пока готовилось мясо, мы, как положено, обсудили прошедший год.

По их словам, зима была влажной и не слишком холодной. И весна тоже. Лето последовало сухое и теплое, овцы хорошо откормились. Рэйвен Файн знали, что ожидается Собрание, знали, кто и откуда приедет. Горцы, казалось, не возражали против присутствия воинов.

— Они же не совершают набеги, как жители моря, — объяснила Рина.

— Люди Длинного Ножа крадут наших овец и убивают наших детей, — с горечью добавила Герн-и-файн. — Скоро Родители позовут нас домой.

— Ты видела людей Длинного ножа? — поинтересовался я.

Мудрая женщина качнула головой.

— В этом сезоне нет, но они скоро вернутся.

Заговорил один из мужчин.

— Мы видели лодки пикти, они шли на север и на восток. «Кран-Тара» ушел, и придут Морские люди.

В словах говорившего я не заметил ни злобы, ни горечи, только печаль. Малый народ видел, как меняется мир, уменьшаясь на глазах. Однако они верили, что Родители — Богиня Земли и ее супруг Луг-Солнце — в должное время призовут их на родину: в рай на западном море. В конце концов, они были Первенцами Великой Матери, разве нет? Они занимали особое место в ее большом любящем сердце; и она приготовила им родину далеко-далеко от бестолкового высокого народа. Они спокойно ждали этого дня и, судя по тому, как мир вокруг становился все более хищным, ждать оставалось недолго.

Я слушал рассказы об их бедах и жалел, что не могу им ничем помочь. Вот если бы последовал долгий период мира, наверное, это было бы очень кстати. Только где же его взять?

Пока меня не было, Пеллеас присматривал за Артуром и Бедивером. Ему приходилось вставать с зарей и ложиться позже всех, когда угомонятся, наконец, два этих жадных детеныша, без устали шнырявших по кострам Собрания: этакие молодые волки, глотавшие без разбора фрагменты воинской жизни.

Они с энтузиазмом наблюдали за тем, как воины меряются мастерством и силой — в основном в компании лорда Экториуса, относившегося к ним как к будущим лордам и собратьям по мечу. Их пронзительные вопли удовольствия иногда перекрывали даже довольный рев Экториуса, отмечавшего любой искусный удар или изящный маневр. Они не упускали возможности посмотреть на любые испытания, а в перерывах практиковались сами, подражая всему, что видели.

Погода держалась хорошая, и, когда я вернулся в лагерь перед концом Собрания, первым делом пошел посмотреть на ребят. Но отвлекать их не стал.

— Вы чем-то обеспокоены, господин? — спросил Пеллеас. Мальчики наблюдали за бросками копья со скачущей лошади. А я наблюдал за ними.

— Нет, — ответил я, слегка покачав головой, — ничего особенного. Хорошо бы они подольше оставались вместе.

— Хорошо бы, — согласился Пеллеас. — Они очень любят друг друга.

— Но так не получится.

— Но почему?

— Когда Собрание закончится, Бедивер отправится в Эннион в Регеде, а нам предстоит вернуться в Каэр Трифан.

— Возможно, Артур предпочел бы остаться с Экториусом, — предположил Пеллеас. Похоже, он уже думал об этом.

— А ведь, пожалуй, это можно устроить, — задумчиво проговорил я. — Бледдин не будет возражать, а в доме Экториуса Артуру будут рады.

— Но вы же не поэтому где-то пропадали последние дни? — Пеллеас терпеливо смотрел на меня.

— Ты прав, Пеллеас, — ответил я. — Пикты и скотты отправили Кран-Тара — призыв к войне. Весной они соберут свои силы и пойдут на юг, в набег.

— Вы что-то видели?

— Не я. Видели Первые Дети. — Я рассказал, где был последние несколько дней: искал Маленьких Темных Людей. — Я надеялся, что мне удастся их найти, но, в конце концов, это они позволили мне найти их.

— Ястреб Фейн?

— Нет, Рэйвен Фейн. Но они узнали мою метку. — Я коснулся маленькой синей спирали на щеке — напоминания о времени, проведенном с горцами, — и не мог не улыбнуться. — Они помнят меня, Пеллеас. Кен-ти-Герн — так меня теперь знают среди них. Это означает «Мудрый вождь высоких людей».

— Вам рассказали о «Кран-Тара»? Это точно?'

— Их герн, главная знахарка, сказала мне: «Мы видели, как лодки летели на восток, в Иернеланд, и на запад, в Сексланд, летели, как чайки, как дым, исчезающий над широкой водой. Мы слышали кровавые клятвы, произнесенные на ветру. Мы видели, как черное солнце встает на севере». — Я сделал паузу. — Да, это точно.

— Но, господин, — сказал Пеллеас, — я не понимаю, почему это должно мешать мальчикам оставаться вместе.

— Дальше им надо учиться поодиночке. Вместе они будут только мешать друг другу. Их дружба — дело высокое и святое, ее нужно бережно хранить. Она понадобится Британии в ближайшие годы.

Пеллеас кивнул. Он привык к моим неожиданным умозаключениям.

— Хотите, чтобы я сказал им?

— Нет, Пеллеас, я сам скажу. Но с этим можно и до завтра подождать. Идем. Надо поговорить с Бледдином и его лордами; они ждут.

Бледдин принял нас в своей палатке, угостил вином и ячменными лепешками. Поговорили о Собрании, а потом Бледдин представил нас одному из своих лордов, дворянину по имени Хиуел. Поприветствовав нас должным образом, тот сказал:

— У меня есть кое-что для вас. Думаю, это важно.

— Слушаю внимательно, — ответил я.

Хиуэл наклонился вперед.

— Мы видели лагеря варваров в Друиме и вдоль побережья Кайт. Числом пять — некоторые рассчитаны человек на триста. Когда мы наткнулись на них, там никого не было. Похоже, ими пользовались в начале лета.

— Кран-Тара, — проговорил я, припомнив слова Герн-и-файн.

— Ты уже знаешь? — растерянно произнес Бледдин.

— Только то, что они послали призыв к войне. Остается посмотреть, кто ответит.

Хиуел внимательно рассматривал меня.

— Я думал сообщить вам важные новости, но, похоже, вы все и сами знаете.

— Есть еще что-нибудь? — поинтересовался я.

— Пожалуй, нет. Я все сказал, лорд Эмрис.

— Весной поставьте стражу и сообщите в Каэр Эдин, кто и как ответит на Кран-Тара.

— Непременно, лорд Эмрис.

— Почему в Каэр Эдин? — спросил Бледдин, когда мы остались одни.

— Потому, что я буду именно там. — Бледдин удивился. Пришлось объяснить. — Бедиверу пора отправляться на воспитание. Я не могу должным образом отблагодарить вас за все, что вы сделали для Артура.

— Вообще-то я хотел усыновить мальчика, — произнес Бледдин.

— Не сомневаюсь, это пошло бы ему на пользу. Не следует успокаиваться тем, что последние годы были относительно спокойными. Пришло время двигаться дальше.

Мои слова опечалили Бледдина.

— Для меня — потеря, для Эктора — приобретение, — со вздохом сказал он. — Я понимал, что рано или поздно этот день настанет, но все-таки надеялся, что не сейчас.

— Хотел бы я, чтобы могло быть иначе, — ответил я. — Но мир не будет ждать. Мы должны двигаться вместе с ним, иначе отстанем.

— Мне жаль, что ты уходишь. — Король печально посмотрел на меня.

— Ты знаешь дорогу в Каэр Эдин, — сказал я ему. — Стоит только оседлать лошадь, и ты уже там. Хотя лучше бы ты вообще забыл, что когда-нибудь слышал об Артуре, хотя бы ненадолго.

На следующий день — последний день Собрания — я пошел в нашу палатку в сумерках, когда мальчики вместе ужинали перед небольшим костерком, который развел Пеллеас. Артур обрадовался, увидев меня, и когда я уселся рядом с ним, тут же сказал:

— Ты так много пропустил! Я тебя искал. Где ты был?

Я обнял Артура за плечи.

— Изучал, в каком состоянии нынче Остров Могущественных. А копий, мечей и прочих воинских забав с меня довольно.

— Как это «довольно»? — спросил Бедивер. — Ты же никогда не ездишь с отрядом, Мирддин.

Я покачал головой.

— Ты прав; я не ходил с отрядом уже много лет. Но так было не всегда. — В ответ на удивленный взгляд Бедивера пришлось добавить: — Что тут непонятного? А если я тебе скажу, что в свое время возглавлял отряд Дифеда?

— В это я верю, — твердо сказал Артур.

— Но я не для того пришел, чтобы вспоминать свои воинские подвиги. Мое время воина прошло, а твое только начинается. — Ребята наклонились вперед в ожидании. — Завтра Собрание закончится, и все вернутся по домам, все, кроме нас четверых.

Такого они не ожидали. Мальчики нервно переглянулись. Что это значит?

— Принц должен воспитываться в королевском доме. Разве не так?

— Да, — кивнул Бедивер.

— С давних времен собратья-лорды брали на воспитание сыновей друг друга. Так и должно быть. Вы двое уже в том возрасте, когда начинают обучение. Надо думать, где оно будет проходить.

До Бедивера дошло раньше.

— Значит, мы уже не сможем быть вместе?

— Нет, это не лучший вариант, — я медленно покачал головой.

Как же быстро у молодых меняется настроение! Только что они сияли от удовольствия, и вот уже темная тень легла на юные лица. Можно подумать, что я предложил им решить, кого из них мы продадим саксенам в рабство.

На них больно было смотреть. Но я позволил им еще немного попереживать, прежде чем предложить утешение.

— Вы оба станете великими лордами. Я видел это. Более того, вы будете жить и сражаться вместе. Это я тоже видел. Так что ободритесь. Перед вами стоят задачи, займитесь их решением и время пойдет быстрее. Скоро вам предстоит сражаться вместе, и от ваших ударов мир содрогнется.

Ну что же, пожалуй, я их обрадовал. Артур вскочил на ноги и, за неимением меча, поднял вверх кулак.

— Радуйся, брат! Вперед, в наши новые дома! Это пойдет нам на пользу.

Бедивер тоже вскочил на ноги и повторил слова Артура.

— Ты же слышал! — продолжал Артур, — мы снова встретимся на Собрании в следующем году.

— И в последующем тоже! — выкрикнул Бедивер. Если раньше они были просто довольны, то теперь пребывали в восторге.

— Да здравствует Артур! Да здравствует Бедивер! — хором выкрикивали они.

— Хорошо сказано, — я тоже встал. — Каждый год на Собрании вы будете встречаться, вместе пировать и сражаться, а потом… потом вы уже не будете разлучаться.

На следующее утро, когда все договоренности были достигнуты, мальчики беспрекословно приняли решения старших. Пока сворачивали лагерь, пока первые отряды покидали долину, ребята оставались вместе, заверяя друг друга в вечной дружбе. Наконец, позвали Бедивера.

— Надо идти, — сказал он слегка дрожащим голосом. — Я буду скучать по тебе, Артос.

— И я буду скучать по тебе, Бедивер.

— У лорда Экториуса хороший отряд. У тебя все сложится.

— Ну, у лорда Энниона отряд не хуже. Постарайся научиться всему, чему сможешь. — Артур хлопнул Бедивера по спине.

Нижняя губа Бедивера дрогнула, и он обнял Артура. Спустя мгновение, оба вспомнили о своем достоинстве.

— Прощай, Артур, — сказал Бедивер, смахивая слезу.

— Прощай, брат, — ответил Артур. — До следующего года!

— До следующего года!

Отряд лорда Энниона ушел вскоре после этого. Артур поднялся на гребень холма и некоторое время смотрел им вслед. Когда я подъехал к нему, он все еще смотрел вдаль, хотя Бедивер с отрядом давно исчезли.

— Пора, Артур. Лорд Экториус уходит, — обратился я к нему. Он не ответил. — Год пролетит быстро, — сказал я, неправильно истолковав его молчание. — Вы снова увидитесь.

Он повернулся ко мне, и на этот раз его синие глаза казались совсем темными.

— Я как-то упустил, что вы с Пеллеасом тоже не едете. Почему-то я думал, что мы всегда будем вместе…

— Так и будет, — ответил я. — По крайней мере, большую часть времени.

Он просиял от моих слов.

— Ты серьезно, Мирддин? Действительно? А Пеллеас? Он тоже будет с нами?

— Конечно.

Артур вдруг задумался.

— Ты сказал, что мы станем лордами. Что, и я тоже?

Его легко было понять, ведь отца он не знал.

— Ты давно меня знаешь, парень. Я когда-нибудь изрекал ложное пророчество? Или шутил о подобных вещах?

Мой ответ его явно обрадовал. Просияв, он тряхнул поводьями и погнал пони с холма, стремясь навстречу новой жизни в крепости лорда Экториуса на побережье.

Я повернул коня и медленно поехал назад. Мне было неловко, что я прямо не ответил на его вопрос. Когда я произносил эти слова, они казались мне правдой. Так почему же сейчас я в нерешительности? Почему бы не рассказать ему о том, как я вижу его будущее? Почему бы не позволить ему самому увидеть все возможности?

Я не поддался искушению. Рано. Он еще слишком молод, чтобы взваливать на плечи такое бремя. Как бы оно его не сломало. Пусть еще немного поживет на свободе.

Глава 4

Каэр Эдин воздвигли на утесе, откуда открывался вид на широкий залив под названием Мьюир Гуидан. Залив, обращенный на восток, выходил в Море Сэксен. Лорд Экториус правил своим королевством твердой рукой. Справедливый, великодушный, равно увлеченный и пирами, и боями, Экториус происходил из древнего рода римских офицеров-центурионов; оставили в роду след и два трибуна, служивших в прибрежных гарнизонах восточного побережья.

Экториус, как и его предки, следил за морем — не покажутся ли на горизонте темные корпуса вражеских кораблей, больше всего похожих издали на ножи.

Однако римский предок Блафф Эктор служил королю, а не легату; служба его считалась пожизненной, в отличие от двадцатилетних контрактов многих легионеров; вместо Митры он поклонялся Христу и чтил британских святых. Если не считать этих незначительных отличий, жизнь лорда Эктора мало отличалась от жизни его римских предков.

Крепость с каменными стенами располагалась в трех днях пути от места Собрания. Путь пролегал через холмы Эйлдон и уходил на северо-восток, к морю. Прекрасная поездка для Артура. Всю дорогу он провел рядом со мной, и дело не в дорожных опасениях. Он просто предпочитал знакомую компанию. Мы говорили о том, что видели на Собрании: о воинах, их мастерстве в обращении с разным оружием, различных стилях боя.

Артур отличался особой наблюдательностью, легко отличал по поведению лошади, какими удилами пользуется всадник, — от этого зависело, какие маневры и как он выполняет в бою, — из какого дерева изготовлено древко копья, для этого ему достаточно было один раз услышать, как оно ударяется о щит.

Наши с ним разговоры ничем не отличались от разговоров любого взрослого с любым восьмилетним пареньком. Разве что кроме того, что к своим восьми годам он прекрасно разбирался во многих предметах: легко читал и писал на латыни, неплохо говорил на этом языке, во всяком случае, священнослужители, даже из самых требовательных, хорошо его понимали.

Он также владел кое-какими ремеслами, прекрасно знал на практике деревья и кустарники, умел при необходимости их использовать, мог найти травы для приготовления простых зелий; съедобные дикие растения и места их произрастания, повадки зверей и птиц… и еще многое другое.

В том была моя заслуга. С самых первых дней, проведенных вместе, мы с Пеллеасом обучали мальчика всевозможным знаниям, заполняя его голову чудесами окружающего мира. И Артур, маленький Артур, учился решительно и прилежно.

Наверное, это у него от родителей. Он унаследовал силу и страстность Аврелия, а также быстрый ум Игерны. Щедрая доля бесстрашного упорства Утера иногда проявлялась как храбрость, а иногда — как ослиное упрямство.

А еще, подобно Аврелию, он отличался бесшабашностью, не огорчался поражениями и всегда стремился достичь невозможного. Впрочем, это стало заметно много позже. Вот и сейчас он меньше всего думал о собственной безопасности. Эта черта мне была знакома, ведь я немало времени провел в отряде Аврелия.

В любом другом случае это следовало бы считать небрежностью, а то и вовсе глупостью. Только не в случае Артура. Артур просто никого и ничего не боялся. За отвагой страх не различался. Но полное отсутствие страха — это не всегда хорошо.

Итак, мы говорили о Собрании, и о том, каким оно будет на следующий год. Я видел, что Артур был полон решимости извлечь максимум пользы из своего изгнания. Ему нравился Экториус, он уважал его как правителя и воина; он страстно желал учиться у него.

В сумерках третьего дня с запада по широкой извилистой долине мы вышли на Каэр Эдин. Впереди ждал затяжной подъем. Крепость стояла на выступе огромной скалы, возвышаясь над лучшей частью залива далеко внизу.

Каменные стены с деревянным частоколом поверху окружал глубокий ров. Вид стен говорил о том, что Каэр Эдин отразил немало сэксенских набегов — и выжил.

В свете огненного северного заката камень и дерево сияли, как бронза; крепость выглядела непобедимой. И хотя земля вокруг крепости казалась достаточно удобной — защищенной от волн открытого моря, — я знал, что климат северного королевства может быть суровым.

Над морем кружили птицы, на горизонте — пусто, от этого Каэр Эдин казался уединенным местом. На Артура вид тоже подействовал, он ушел в себя, и подъем прошел в молчании. Но стоило нам достичь вершины, как всякая тоска моментально развеялась.

— Мирддин! — воскликнул Артур, — Смотри!

Я подъехал к нему, и мы долго сидели в седлах, глядя на длинную извилистую полосу голубой воды. За заливом Мюр-Гуидан к самому берегу спускались лесистые холмы, крутые и темные. Далеко на севере виднелись дымки небольшого прибрежного поселения.

— Пианфаэль, — указал на него один из воинов. Он остановился рядом с нами, чтобы полюбоваться видом. — А за ним, — сказал он, махнув рукой на северо-запад, — Манау Гододдин. Сэксены всегда хотели там поселиться. Мы много раз сражались в Гододдине и, наверное, будем опять сражаться.

Воин двинулся к крепости и остальные поспешили за ним.

— Что ты думаешь о своем новом доме, Артур? — спросил я.

— Думаю, он мне подходит. Расположение еще более скрытое, чем у Каэр Трифан, больше похоже на Каэр Мирддин. — Он повернулся ко мне. — И не так далеко от Бедивера. Возможно, мы могли бы иногда видеться.

— Возможно, — согласился я. — Но добраться до Регеда и обратно непросто.

— Ну, может быть, когда-нибудь потом… — Он окинул взглядом темные холмы и залив, словно прикидывая, как бы добраться на Оркадские острова, а потом тронул своего пони.

На дворе, вымощенном камнем, нас уже ждал Экториус.

— Добро пожаловать, друзья мои! — воскликнул он, и странное эхо отразилось от камней. — Добро пожаловать в Каэр Эдин, последний аванпост Империи!

Так началось наше долгое пребывание на севере.

В ту первую ночь в Каэр Эдин Артур очень скучал по Бедиверу. Он плохо спал и рано проснулся, сам нашел дорогу в конюшню, чтобы посмотреть на своего пони. Убедившись, что с ним все в порядке, вернулся и медленно направился со мной в зал, где ждал Экториус.

— Мой сын, Кай! — с заметной гордостью представил лорд Экториус крепкого, коренастого юношу на несколько лет старше Артура. Мальчик нахмурился, не зная, стоит ли нам доверять. — Это Артур, — сказал Экториус сыну. — Он будет жить у нас. Прими его, сынок.

— Д-добро пожаловать, А-Арт-тур, — пробормотал Кай. Затем он повернулся и быстро поковылял прочь, приволакивая правую ногу.

— В младенчестве мальчик упал со скалы и сломал ногу, — объяснил Экториус. — Кость срослась плохо, и с тех пор Кай хромает.

Отец не словом не обмолвился о заикании, да и то, этот недуг проявлялся только, когда Кай волновался или тревожился. Лорд Экториус надеялся, что ребята найдут общий язык и им обоим станет повеселее.

— Парню здесь одиноко, — объяснил он. — Я думаю, они быстро привыкнут друг к другу. Да.

Мне тоже было интересно, как Артур поладит с угрюмым Каем. Но во всем мире не найти такой силы, которая могла бы подружить двух мальчиков против их воли, так что я оставил это на волю Провидения.

Как оказалось, дело уладилось довольно быстро. Позднее в тот же день Артур уговорил весьма сдержанного Кая показать ему земли вокруг крепости.

Они добрались до Пианфаэля, и по дороге Артур узнал кое-что о своем упрямом новом друге: Кай держался в седле, как юный бог или как сидхе из полых холмов, чьи лошади вели происхождение от Вечных коней со Стеклянного острова в Западном море.

Кай с лихвой возместил свою немощь, научившись управляться с лошадью с таким искусством и изяществом, что казался кентавром из латинских книг. Он удивительно легко обращался с любой лошадью, добиваясь от нее чего угодно; даже самый жалкий зверь казался лучше, если нес на спине Кая.

День был теплым. Они остановились в поселке, чтобы напоить лошадей у брода маленькой речки. Неподалеку играли какие-то местные дети, и когда ребята подъехали, моментально собрались вокруг и, конечно, заметили покалеченную ногу Кая.

Этого хватило, чтобы они сразу начали издеваться. «Калека! Калека!» — кричали они, глядя на его неуверенную походку. Под их громкий смех Кай опустил голову.

Артура их жестокость потрясла. Насмешки были достаточно неприятными, но когда ребята постарше начали бросать камни в Кая, Артур решил, что дело зашло слишком далеко.

Сжав кулаки, он с диким воплем бросился прямо с седла на самого крупного хулигана. Удар пришелся тому в живот. Испуганный парень упал на спину, брыкаясь изо всех сил, но Артур уже сидел у него на груди. Местный мальчишка был на пару лет старше Артура, но Артур всегда был рослым парнем, и преимуществ у его обидчика не было никаких.

Последовала короткая потасовка. Противник после удара в живот никак не мог отдышаться, да еще Артур сидел у него на груди, и мальчишка даже потерял сознание на короткий момент.

Насмешки разом прекратились. Дети смотрели с удивлением. Артур медленно поднялся на ноги и, все еще не остыв, спросил, не хочет ли кто-нибудь еще что-нибудь сказать. Все потрясенно молчали. Злодей пришел в себя и сбежал; остальные последовали за ним. Кай и Артур снова сели на коней и продолжили путь вдоль берега.

В крепость они вернулись уже лучшими друзьями. Артур переделал имя Кая на кельтский манер — Кайус, и с тех пор называл его только так.

Он открыто восхищался мастерством Кая-наездника. Ему и в голову не приходило высмеивать его походку или речь, зато другие делали это слишком часто. Только не Артур. Никогда. И за это был вознагражден вечной верностью и преданностью Кая.

Кай, дай Бог ему здоровья! Огненно-рыжие волосы и вспыльчивый характер; бледно-голубые глаза могли потемнеть так же быстро, как летнее небо над Каэр Эдином во время налетевшей грозы; редкая улыбка, медный голос, гремевший по ущельям как охотничий рог… Когда-нибудь ему предстоит своим голосом сплотить людей на поле битвы… Кай бесстрашный; Кай упрямый, готовый бороться даже тогда, когда другой давно бы признал поражение.

Первые яркие дни осени мы провели, исследуя Каэр Эдин и окружающие земли. Артур устроил из этого игру: посмотреть, как далеко он сможет уехать от Скалы, как он ее называл, и сможет ли найти дорогу назад. Мы с Пеллеасом иногда ездили с ним; но чаще его сопровождал Кай.

Он быстро выяснил, что чужая земля полна сюрпризов. Во-первых, здесь жило множество людей, в узких извилистых долинах, окаймляющих скалистые холмы. Таких долин было немало, каждая со своим ухоженным полем или поселением. Обычно встречались каменные дома, крытые дерном; длинные прибрежные поля ржи, овса и ячменя; загоны для крупного рогатого скота и овец; каменные амбары; дровяные или торфяные печи. Люди привольно расселялись по этой земле, отделенные друг от друга высокими унылыми холмами.

Лесов тоже хватало, и охота была хорошей: кабан и медведь, олень, дикие овцы и зайцы, разная дичь, причем такая, какой не встретишь на юге: тетерева, например. Орлы и ястребы в изобилии, а речная, озерная и морская рыба поражала разнообразием.

Короче говоря, Артур скоро начал рассматривать Каэр Эдин и окружающие земли как подобие рая — и уж точно не как место изгнания, как он ожидал поначалу. Все было бы замечательно, кабы не суровая зима.

Однако мы выдержали и зиму, и теперь наслаждались короткой яркой весной. В общем, Каэр Эдин стал прекрасным домом для мальчика. По моему настоянию Экториус нашел наставника для Артура с Каем — одного из братьев недавно построенного аббатства в Аберкурниге. Таким образом, занятия латынью, а также чтением и письмом возобновились под снисходительным правлением Мелумпа.

Вдобавок к этому Экториус начал обучать Артура искусству королевского управления: навыкам, необходимым для поддержания королевства и руководства людьми. Тренировки с оружием продолжались, становясь все более сложными по мере роста опыта парней.

Жизнь вошла в легкий ритм досуга и учебы, работы и развлечений. Сменялись времена года, и Артур перестал тосковать по Бедиверу. Он учился с усердием, и со временем по уровню образования и интересов стал почти ученым.

Следовало бы считать это время хорошим и для меня, но я был недоволен. Я не мог избавиться от мыслей о Кран-Таре. Когда снова подошла зима, Каэр Эдин стал казаться мне ловушкой. Мучило то, что там, в большом мире, происходят разные события, а я здесь ничего не знаю. После многих лет активной деятельности мое вынужденное уединение раздражало. День за днем я ходил по залу перед очагом, и мое настроение было под стать зимнему серому дню.

Наконец мне пришло в голову, что мелкие короли во главе с Дюно и Морканом обнаружили наше убежище и уже идут на нас. Я понимал, что Эктор заблаговременно получит предупреждение о любых врагах, приближающихся к границам его владений, но иррациональный страх все сильнее сжимал мне сердце.

Пеллеас смотрел на меня с беспокойством.

— Мастер, что вас мучит? — спросил он наконец, не в силах больше выносить моего возбужденного состояния. — Не хотите сказать?

— Я задыхаюсь здесь, Пеллеас, — прямо ответил я.

— Но Экториус — самый щедрый лорд, он…

— Я не это имел в виду, — перебил я его. — Я боюсь, Пеллеас, что мы совершили ошибку, придя сюда.

Он никогда не сомневался во мне, но и понимал не всегда.

— Мы ничего не слышали ни о каких волнениях на юге, — пожал он плечами. — Мне казалось, что это хороший знак.

— Наоборот! — я чуть не плакал. — Именно это меня и беспокоит. Не надейся, такие как Дюно и ему подобные никогда не отдыхают. Они планируют захватить трон — я это чувствую. — Я ожесточенно ударил себя кулаком в грудь. — Я же чувствую, вот и боюсь!

Сквозняк из-под двери заставлял огонь в очаге метаться. Гончая подняла голову, медленно огляделась и снова положила морду на большие лапы.

Ну, ничего же особенного! Я не верю в приметы. Тем не менее, холодок коснулся моего позвоночника, и мне показалось, что в зале стало темнее.

— Что вы намерены делать?' — спросил Пеллеас.

Повисло долгое молчание. Ветер стонал за стенами, дрова в очаге трещали, но странное чувство не возвращалось. Океан ударил волной о скалу.

Подождав немного, Пеллеас спросил:

— Чего вы опасаетесь больше: того, что мелкие лорды найдут нас здесь или того, что они больше не будут искать?

Глядя в огонь, я видел, как переплетались языки пламени, и мне казалось, что где-то копится грозная сила, и я должен ее обнаружить, чтобы направить в нужное русло.

— И того, и другого, Пеллеас. Не могу сказать, что меня больше беспокоит.

Для Пеллеаса решение лежало на поверхности.

— Я приготовлю лошадей и провизию. Мы уйдем на рассвете. Посмотрим своими глазами, как обстоят дела на юге.

Я медленно покачал головой и выдавил из себя улыбку.

— Ты хорошо меня знаешь, Пеллеас. Только я пойду один. Твое место здесь. Ты нужен Артуру.

— Гораздо меньше, чем вы, — язвительно ответил он. — Экториус очень надежный король. Он с честью выполнит свои обязанности по отношению к Артуру, останемся мы или нет.

По правде говоря, мне не хотелось бродить зимой в одиночестве по диким краям, поэтому я уступил.

— Будь по-твоему, Пеллеас. Мы пойдем вместе! И пусть Бог идет с нами.

Глава 5

Пеллеас собирался недолго, и мы сразу покинули Каэр Эдин. Эктор советовал подождать, пока тропы не оттают, но весна приходит на север поздно, и я не мог ждать, пока прекратятся снегопады и дожди. Артур тоже просился с нами, но, получив отказ, особо не расстроился.

Утро отъезда выдалось холодным и серым, и днем лучше не стало. В ту ночь мы разбили лагерь с подветренной стороны холма, рано поднялись и продолжили путь. Небо не прояснилось, а ветер усилился, но снег пока держал, и мы смогли двигаться дальше, оставляя позади долины и холодные холмы — медленнее, чем мне хотелось бы.

Благоразумие требовало осмотрительности; дальнейшая безопасность Артура зависела от моей способности скрывать и дальше его личность и местонахождение. Скрытность была моим самым сильным союзником, но поскольку мы не могли избегать поселений и владений лордов, не говоря уж о людях, встреченных на дороге, я накинул на себя морок, отводящий глаза. С этого и началось. Я принимал различные обличья, прикидываясь то стариком, то юношей, то пастухом, то нищим, то отшельником.

Смирение стало моим постоянным одеянием. Среди ничего не подозревающих людей я мог бы пройти незамеченным через весь Остров Могущественных. Люди редко обращают внимание на вещи, не привлекающие внимания; а чего они не замечают, тому и не препятствуют. Так мы прошли весь север страны и вышли на старую римскую дорогу к югу от Каэр-Лиала. Дорога прекрасно сохранилась. Пеллеас удивлялся, и я спросил:

— Что такого? Ты думал, что булыжник исчезнет вместе с Легионами? Или что Император свернет свои дороги и заберет их с собой в Рим?

— Смотри! — воскликнул Пеллеас, махнув рукой вдаль. — Дорога прямая и безлюдная. Нам подходит, Эмрис. Можно ехать побыстрее, все равно никто не видит.

Должен согласиться: старые римские дороги, казалось, возникли по воле Небес, и я не уставал возносить за это хвалу Великому Свету. Я давно уже заметил, что как только нам нужна была та или иная дорога, она появлялась. Я не удивлялся и не забывал об этом.

Мы путешествовали с легким сердцем, держась подальше от поселений и очагов людей, разбивая лагерь в укромных местах под открытым небом. В селения заходить все же приходилось; даже при наших скромных потребностях в провизии мы нуждались. Повсюду я прислушивался к тому, что говорили люди, тщательно взвешивал их слова, отсеивая все, что слышал, в поисках любого намека на беду, которой опасался.

Мы добрались до южных земель. Потеплевший воздух сулил раннюю весну, и вскоре на ветвях деревьях появились молодые почки; подул легкий ветерок, вылезли и распустились цветы по обочинам, наполнив воздух запахами. Началось половодье: реки, озера, ручьи вышли из берегов. Через некоторое время склоны холмов окрасились желтыми, малиновыми и синими тонами. Солнце кружило по пятнистому, затянутому облаками небу, а луна прокладывала путь сквозь звездную ночь.

Казалось, мир воцарился на земле, но меня это не утешало. Чем дальше мы продвигались на юг, тем сильнее росло во мне беспокойство.

— Мне все еще не по себе, Пеллеас, — признался я однажды ночью у костра. — Мне не нравится то, что я здесь чувствую.

— Значит, мы приближаемся к тому, что ищем, — спокойно ответил он.

— Возможно. Земли Морканта рядом. Я бы отдал свою арфу, чтобы узнать, что он замышляет.

— Встретим селение, расспросим людей, глядишь, кто-нибудь что-нибудь расскажет.

На следующий день мы отправились в ближайший поселок, преодолев вброд небольшую речушку. Грязная тропа вела через брод к убогим домам, крытым соломой и тростником; но в двух больших загонах для скота содержалось целое богатство.

Сегодня я избрал образ странствующего священника — в длинной бесформенной рясе из некрашеной шерсти, которую Пеллеас купил для меня в аббатстве по пути, с растрепанными волосами, с перепачканным грязью и копотью лицом — я внимательно осмотрелся.

— Здесь живут торговцы скотом. Они должны знать, что происходит в мире.

Уже на подходах к поселку я ощутил опасность. Кожу на затылке начало покалывать. Я наклонился к Пеллеасу, чтобы поделиться ощущениями, но он жестом дал понять, что лучше пока помолчать. Остановив лошадь, он громко крикнул:

— Эй, есть здесь кто?

Мы ждали. Со стороны домов не доносилось ни звука. Пеллеас снова прокричал:

— Нам надо напоить лошадей. Без этого мы не уйдем.

Уверен: за глиняными стенами вовсю перешептывались, я чувствовал холодные острые взгляды сквозь щели.

— Возможно, нам стоит отправиться дальше, — тихо предположил Пеллеас.

— Нет, — твердо ответил я. — Раз уж дорога привела нас сюда, значит, так надо.

Мы ждали. Лошади нетерпеливо фыркали и копытили землю.

Наконец, когда и мое терпение подходило к концу, появился ражий детина с дубовой дубиной. Он вышел из низкого дверного проема дома в середине, выпрямился и развязно зашагал вперед.

— Ну, привет! — сказал он, и в этом слове содержалось больше угрозы, чем приветствия. — Чужаки у нас тут редкость. В наши дни не до путешествий.

— Согласен, — ответил я. — Если бы нужда не заставила, мы бы и не заикнулись о гостеприимстве.

— Гостеприимство? — Это слово явно не имело для него значения. Его глаза с тяжелыми веками подозрительно сузились.

Пеллеас сделал вид, что не обращает внимания на грубость местного, и спрыгнул с седла.

— Нам бы только коней напоить, да и самим напиться, — сказал он, поправляя упряжь. — Потом мы уйдем своей дорогой.

Мужчина подобрался.

— Вода — это все, что у тебя на уме?

— Вода — драгоценный дар Божий, больше нам ничего не нужно, — подтвердил я, входя в роль.

— Хм, ладно. — Мужчина резко обернулся. — Идите за мной.

Пеллеас мрачно взглянул на меня и пошел за ним. Я собрал поводья и повел лошадей. Нам показали каменное корыто, куда стекала родниковая вода из склона холма по древнему глиняному водоводу.

Пеллеас набрал воды в ладони и отпил первым. Вслед за ним наклонился и выпил я.

— Сладостны благословения Божьи, — сказал я, вытирая руки об рясу. — Спасибо за вашу доброту.

Мужчина хмыкнул и пристукнул дубиной по ноге.

— Мы с севера, — сказал я, когда Пеллеас начал поить лошадей. — Чьи это земли?

— Короля Мадока, — угрюмо ответил мужчина.

— Он — добрый король?

— Некоторые скажут так, а некоторые по-другому.

— А что бы ты сказал?

Я давно сообразил, что перед нами животное в человеческом облике. Собеседник зло сплюнул, и я уже решил, что не дождусь ответа. Оказалось, что он просто разогревается перед началом рассказа.

— Я скажу, что Мадок — дурак и трус!

— Те, кто называет своего брата дураком, рискуют вызвать на себя гнев Божий, — смиренно напомнил я ему. — Думаю, у тебя есть веские основания для столь суровых суждений.

— Куда как веские! — фыркнул мужчина. — Я привык называть дураком того, кто позволяет красть свои земли и руки не поднимет, чтобы вора остановить! А трусом я зову того, кто стоит и смотрит, как убивают его сына, и не требует виры за убитого.

— О! Это серьезное дело. Земли украдены, принц убит, и кто же это сделал?

Мужчина перекосило, настолько он презирал мое невежество.

— Кто, кто? — усмехнулся он. — Моркант из Белгарума, конечно! Два лета назад это началось, и с тех пор каждое хозяйство, видишь ли, должно само защищать себя, потому как защиты от Мадока не дождешься.

— Мне грустно это слышать, — я печально покачал головой.

— Ха! — презрительно рявкнул мужчина. — Грустью тут не отделаешься! Я-то умею защищать то, что у меня есть. — Его губы скривились в злобной усмешке. — Ладно. Напились, ну и валите отсюда. Нам тут священники без надобности.

— Я мог бы дать вам благословение…

В ответ мужчина поднял дубинку.

— Ну, как скажешь. — Я пожал плечами и взял поводья из рук Пеллеаса. Мы сели на коней и поехали обратно тем же путем, которым пришли. Скрывшись из виду, мы остановились, чтобы обдумать то, что нам сообщили.

— Значит, Моркан воюет со своими братьями-королями, — размышлял я. — Зачем? Ради пяди земли и добычи от грабежа? Смысла нет.

— Поедешь к Мадоку сам?

— Нет, нечего мне там делать. Моркан посеял раздор между соседями, и я хочу понять, почему. Поскольку сегодня я священник, будем поступать соответственно и поищем руководства у высшей силы.

Белги — древнее племя, родиной которого считается Каэр Уинтан. Заключение мира с Римом позволило белгам обосноваться в этом регионе; старый Уинтан Кестир процветал и рос под Легионами. Но Легионы давно ушли, с тех пор город ссохся, как перезрелое яблоко.

Как и Лондиниум на юго-востоке, Каэр Уинтан поддерживал каменную стену по периметру. Но вал Адриана возле Каэр Уинтана никогда не был таким высоким, как в Лондиниуме, он, скорее, служил напоминанием о былой силе белгов, а не реальной защитой.

Мы оба поразились, увидев город в сумерках: стены Каэр Уинтана действительно выросли. Под стеной выкопали глубокий ров. Теперь Каэр Уинтан действительно стал крепостью.

Ворота уже закрыли и заперли на ночь, хотя небо на западе оставалось довольно светлым. Мы остановились на узкой дамбе перед воротами и позвали привратников. Ответили нам грубо. Некоторые время мы пререкались, пускать нас не хотели. Но когда я заявил, что принадлежу церкви, а первую церковь построил для города Аврелий, ворота с большим количеством проклятий все-таки отворили. Не иначе, привратники не желали навлечь на себя гнев епископа Уфлвиса, чей острый ум и острый язык были хорошо известны в округе.

— Может быть, пойдем сразу в церковь? — предложил Пеллеас, как только мы миновали ворота. Улицы города тонули во мраке, за толстыми стеклами узких окон мелькали тени. Каэр Уинтан оставался богатым городом; те из его жителей, которые могли позволить себе жить по-старому, по-римски, жили хорошо.

— Да, поговорить с епископом надо бы, — согласился я. — Уж он-то точно мог бы рассказать, что тут происходит.

Епископ Уфлвис был высоким, суровым человеком, глубокомысленным и с убеждениями. Говорили, что те, кто приходил к Уфлвису за прощением грехов, уносили тяжкие наказания, но все же получали прощение. Епископ не боялся ни земных королей, ни адских тварей, и ко всем относился одинаково, то есть прямо.

Он прибыл в Каэр Уинтан с намерением построить церковь, и остался, чтобы управлять ей своей сильной рукой. Церковь не касалась мирских дел, и мирские дела ее не касались, некрашеные стены свидетельствовали о неколебимой вере. Меня действительно интересовало, что он скажет о Морканте.

Епископ принял нас радушно; по-видимому, он все еще питал ко мне некоторое уважение, потому что любил Аврелия.

— Мерлинус! Дорогой брат, я тебя почти не знаю! Он поднялся, как только его известили о нашем приходе, и встретил нас распростертыми объятиями. Я сжал его руки в старом кельтском приветствии. — Ну, ну, садись. Ты голоден? Сейчас будем ужинать. Я часто думал, куда ты пропал. Да благословит вас Господь! Почему ты одет как нищий?

— Рад тебя видеть, Уфлвис. По правде говоря, я не думал появляться в этих краях. Но теперь, когда тебя увидел, думаю, что в этом есть определенный промысел Божий.

— Куда добрый Господь направит, туда и должны следовать его верные слуги, а? И, судя по твоему виду, я бы сказал, что ты кого-то выслеживаешь. Рассказывай, — Уфлвис указал на мою одежду. — Смотрю, ты так и не принял священные обеты? — Прежде чем я успел объяснить, Уфлвис поднял руки. — Нет, пока ничего не говори. Сначала — ужин. Вы оба устали. Раздели со мной хлеб. Поговорить мы еще успеем.

Стол епископа Уфлвиса оказался таким же скудным, как и сам епископ: простая пища — хлеб, пиво, мясо, сыр — но все отменного качества. Пеллеас сидел с нами за столом, обслуживали нас два молодых монаха из близлежащего монастыря. Наши застольные беседы касались обычных тем для путешественников: погода, виды на урожай, торговля, новости, собранные в пути. Наконец, епископ поднялся из-за стола.

— Мы выпьем меда в моей комнате, — сказал он монахам. — Принесите кувшин и чаши.

Мы расположились в голой комнате Уфлвиса — выбеленной келье с одним узким незастекленным окном, утоптанным земляным полом и невысоким возвышением, на котором лежал соломенный тюфяк, служивший его постелью. Но из уважения к посетителям здесь все-таки имелись четыре больших красивых стула и небольшой очаг.

Как только мы устроились, явились монахи; один из них нес деревянный поднос с кувшином и чашами, другой внес небольшой трехногий столик, на который установили поднос. Монахи разлили мед и разожгли огонь в очаге, после чего молча удалились.

Уфлвис раздал чаши со словами:

— Здоровья вам от Бога!

Какое-то время мы потягивали сладкий, пахнущий вереском напиток.

— Ну что же, друзья мои, пришло время рассказать, почему я имею удовольствие лицезреть вас нынешним вечером.

Я отставил чашу и наклонился вперед.

— Дошло до нас, что Моркан затеял войну против своего соседа Мадока. Я хотел бы услышать, как обстоят дела сейчас.

Епископ посерьезнел.

— Моркан воюет? Поверьте, пока вы мне об этом не сказали, я понятия не имел. — Он переводил взгляд с меня на Пеллеаса и обратно. — Я ничего об этом не знаю.

— Тогда я расскажу вам то немногое, что знаю, — ответил я и рассказал, что мы с Пеллеасом узнали, и объяснил, откуда получены сведения.

Уфлвис встал и начал нервно прохаживаться перед огнем.

— Да, — сказал он, когда я закончил, — я уверен, что вы говорите правду, потому что это многое объясняет. Моркан, несомненно, постарался скрыть это от меня, но, как я вижу, не преуспел. — Он резко повернулся к двери. — Предлагаю вам пойти со мной. Я не усну, пока не обличу его в этом гнусном грехе. Он не должен думать, что церковь останется равнодушной к его прегрешениям.

Глава 6

Venta Bulgarum еще до римлян был оплотом бельгских лордов. Моркан никому не позволял забыть, что его род славился долгим и прибыльным сотрудничеством с Цезарем, и что владыки белгов гордятся своим прошлым. Хотя форум и базилика предназначались теперь для частного пользования, король Моркант содержал их в порядке. Несмотря на все свои разговоры о Британии, он по-прежнему называл себя губернатором провинции.

Двери были закрыты и заперты на ночь, но Моркан принял нас. Епископ Уфлвис считался в Каэр Уинтане очень значимой фигурой. Сомневаюсь, что меня приветствовали бы так же. Тем не менее, нас провели в комнату, увешанную ткаными коврами на стенах и освещенную факелами.

— Не поздновато ли для священника? — спросил Моркан, улыбаясь так, словно принимать епископа глубокой ночью для него вполне естественно. — Я считал, что монахи ложатся спать и пробуждаются вместе с солнцем.

— Как Господь наш Христос всегда занят своим делом, так и слуги Его должны быть готовы служить, когда возникнет нужда, — ответил ему епископ, — днем или ночью.

— А, Мерлин… — Моркант соблаговолил наконец узнать меня. — Не ожидал тебя увидеть. Думал, ты мертв.

Без сомнения, он дорого дал бы за то, чтобы его предположения оправдались.

— Лорд Моркант, — холодно ответил я, — вы же не думаете, что я покину Британию, не попрощавшись. Когда я уйду, об этом узнает весь мир.

Тон мой был довольно легким, но слова имели зловещий оттенок, и вызвали неловкое молчание.

— Что ж, — Моркан собрался и вымученно улабнулся, — по крайней мере, радует, что мы еще некоторое время будем получать удовольствие от твоего присутствия. Хотите вина? Или дело твоего Господа требует трезвого подхода? — Король даже не двинулся, чтобы в самом деле угостить нас вином. Вместо этого, глядя поочередно на каждого из нас, он устроился в кресле поудобнее и стал ждать, что будет дальше.

Епископ Уфлвис не терял времени.

— Прибереги свое угощение, — сурово сказал он. — Не время для вина. Мерлинус сообщил мне о войне, которую ты затеял. Это правда?

Моркан невозмутимо рассматривал нас. О, он хорошо следил за своей реакцией.

— Война? — с деланным удивлением переспросил он. — Какая война? Я ничего не знаю ни о какой войне. У нас тут мир. Война — это там, у саксов…

— Саксы меня не интересуют, — отрезал Уфлвис. — Говорят, что ты напал на короля Мадока, захватил часть его земель и убил его сына. Это правда?'

Моркан скривился.

— Это Мадок наябедничал? — Он вздохнул и с явным раздражением хлопнул ладонями по подлокотникам кресла. — И чего он все время жалуется на меня?

Но епископа Уфлвиса было не так легко сбить с толку.

— Я еще раз спрашиваю тебя и требую ответа, Моркан: правдиво ли это обвинение? Подумай, прежде чем ответить. Ложь опасна для твоей бессмертной души.

Вряд ли это так уж беспокоило Моркана, во всяком случае, виду он не показал. Напротив, придав лицу обиженное выражение, он спросил:

— Ты же не веришь, что я способен на такое?

— В том-то и беда, — ответил епископ, — что мне легко в это верится. И пока ты не убедил меня в обратном.

Пришлось Моркану перейти в атаку. Он вскочил со стула и ткнул пальцем мне в лицо.

— Ты! Это твоя работа! Ты подговорил Мадока распускать эти слухи!

— Нет, Моркан, — спокойно ответил я. — Я этого не делал.

— Тогда это сам Мадок, — раздраженно бросил Моркан. — Это же понятно!

— Ты не ответил на обвинение, Моркан, — заявил епископ, вставая со стула. — Я расцениваю твое молчание как доказательство твоей вины. Не хочу дальше говорить с тобой, это не полезно для души. — Он шагнул к выходу и уже в дверях обернулся. — Я буду молиться за тебя, лживый господин, чтобы ты опомнился и раскаялся, пока не поздно.

Моркан даже не пытался остановить его, но стоял, набычившись, гневно сверкая глазами. Епископ загнал его в угол. Он понимал, что попытавшись распутать узлы, только крепче затянет их.

Мы с Пеллеасом шли следом за Уфлвисом через двор.

— Я ожидал от него большего, — вздохнул епископ.

— Но тебя не удивило его поведение?

— Нет, конечно. Я слишком хорошо знаю Моркана. Какое уж тут удивление! Тем не менее, я всегда надеюсь на лучшее. Как я уже сказал, молчание полностью изобличает его. — Уфлвис остановился и повернулся ко мне. — И что теперь делать?

— Увидим. Если Мадок молча стерпит обиду, этим все и закончится. Если нет… — я поднял глаза к ночному небу. — Война будет продолжаться, и в нее со временем втянутся другие. Думаю, что в этом и состоит истинное намерение Моркана.

Мы вернулись в церковь, но больше не разговаривали до следующего утра, когда мы зашли к епископу попрощаться.

— Ты же попытаешься остановить войну? — с надеждой спросил Уфлвис.

— Да. Попробую убедить королей, что драки между ними на руку саксам. Они пока постоят в сторонке, посмотрят, как мы режем друг друга, а затем придут добить остатки.

— Благословляю тебя на это достойное дело, — сказал епископ Уфлвис. — Я со своей стороны тоже буду делать все, что в моих силах, и буду молиться о том, чтобы это поскорее кончилось. — Он поднял руку в благословении. — Идите с Богом, друзья мои, и пусть Господь поддержит вас Своей благодатью.

К западу от Каэр Уинтана земля сплошь покрыта холмами и скрытыми долинами. Леса здесь не такие густые, селений больше, и они богаче, чем на севере. Летние земли лежат на западе; а чуть дальше — Инис Витрин, древний Стеклянный Остров, который теперь зовут Инис Аваллах: дом Аваллаха, Короля-Рыбака, и его дочери, Хариты, моей матери.

Люди Талиесина ушли из Летних земель — так называлась область между Белгарумом и Инис Аваллахом — и этим королевством владел человек по имени Бедегран. В молодости Бедегран сражался вместе с Аврелием, и я помнил его как справедливого и прямодушного лорда.

На следующий день мы подошли к крепости Бедеграна в Сорвиме. Его королевство было большим, и поскольку оно выходило к морю через реку Афен, по которой Морские Волки часто поднимались, ища выход на берег, он знал цену бдительности.

Когда мы прибыли, Бедегран с частью отряда ушел в поход. Его управитель заверил нас в том, что нам рады, и предложил дождаться возвращения его господина. До Инис Аваллаха было рукой подать, мне очень хотелось туда, но я согласился ждать в надежде узнать что-нибудь от Бедеграна.

Нас накормили, и я даже поспал немного. Тем временем Пеллеас беседовал с управителем Бедеграна, тот многое рассказал, а позже господин подтвердил его слова: Моркан уже некоторое время угрожает их землям, пытаясь спровоцировать войну.

Пока речь шла о мелких неприятностях — пропали нескольких голов скота, вытоптали поле и тому подобное. До сих пор Бедеграну удавалось сохранять самообладание и избегать открытых стачек, но это как раз было на руку Моркану.

Неустойчивый мир не мог продолжаться долго, и подтверждением тому было возвращение Бедеграна уже в сумерках. Ярость одевала его, как пылающий плащ.

— Видит Бог, я долго терпел оскорбления Моркана! — вскричал Бедегран, врываясь в свои покои. — Я избегал кровопролития, я закрывал глаза на мелкие обиды. Но теперь он взялся выгонять моих людей из их селений! И как я могу это терпеть?!

Король был так разъярен, что не сразу осознал наше присутствие.

— О, приветствую тебя, Мерлин Эмбриес. И тебе привет, Пеллеас. Добро пожаловать. Рад видеть вас снова. Прости мой гнев. Не так развлекают гостей у своего очага.

Я махнул рукой.

— Нам известно о предательстве Моркана. Твой гнев оправдан.

— Он хочет войны, — объяснил Бедегран. — Я долго сдерживался, но для мира нужны две стороны. Если война — я готов сражаться, хотя и не хотел бы этого. — Он принялся расхаживать взад-вперед перед нами. — Но это же прямое оскорбление, Мерлин! Я не могу оставаться в стороне. Я обещал защиту своему народу. И не вздумай убеждать меня в обратном.

— Если считаешь нужным защищать их, защищай. Я пришел не для того, чтобы учить тебя твоим королевским делам.

— Как раз твою опеку я вынесу. Ты единственный человек, которого я был бы рад выслушать. — Бедегран впервые улыбнулся. — Итак, что скажешь?

— Немногое. Но вот что мне известно. Моркан пошел в набег на Дубуни. Говорят, что часть земель Мадока захвачена, а сын Мадока убит. Но Мадок не хочет сражаться.

— Мадок стареет. Он знает, что не сможет победить Морканта. Тем более, он помнит, что у него на фланге Дюно. А вдвоем эта парочка хуже змей.

— Так они заодно?

— Если они и сговорились, то я об этом не слышал. Но с другой стороны, я и о Мадоке до сих пор не слышал. — Он помолчал. — Мне жаль его сына.

«Напрасное убийство», — размышлял я, и мне показалось, что передо мной на мгновение возникла фигура молодого человека, протягивающего руку умоляющим жестом. Но это был не сын Мадока; парень помоложе, ровесник Артура, наверное. «Сын… сын… я не подумал о сыне…»

Бедегран поднял брови.

— Мерлин?

— У Моркана есть сын?

— Да, — кивнул Бедегран. — Молодой парень. Кажется, зовут Сердик. Да, Сердик. Почему ты о нем спрашиваешь?

Я вдруг все понял. Теперь я понимал, о чем говорили пастухи Мадока, упоминая долг крови. Глупец же я был! Моркан избавляется от соперников, расчищая дорогу собственному сыну. Об Артуре на севере он пока просто не думает. Значит, я был прав, когда увез Артура.

Мы еще поговорили о разных вещах, и вскоре пришло время ужинать. За мясом Бедегран спросил:

— Что будешь делать, Мерлин Эмбриес?

— Все, что смогу. Пока главная моя забота — не допустить, чтобы война захватила юг. Надеюсь, ты обещаешь сохранять мир?

— Да, Мерлин, — подумав, ответил Бедегран, но добавил: — Если ты сможешь заставить Моркана и этого змея, Дюно, сидеть в их собственных землях, все будет хорошо.

Позже, когда мы остались одни в комнате, я сказал Пеллеасу:

— Все плохо, как я и опасался. Однако, к счастью, мы не опоздали. Эта работа для меня одного, Пеллеас. Кто еще сможет свободно ходит от двора одного короля к другому? Между Британией и катастрофой стою я один.

За обедом я выпил вина, и я поверил своим словам! А не следовало. Хотя в то время я еще верил, что между этими тявкающими собаками, называющими себя дворянами, действительно возможен мир. Я хорошо отдохнул в ту ночь и на следующий день выехал в полной уверенности, что смогу спасти Британию, не дам ей рухнуть в войну, от которой польза будет лишь саксам.

Мадок, угрюмый, напуганный и убитый горем из-за потери сына, принял нас со всей любезностью, на которую был способен в данных обстоятельствах. Ему было больно, и я надеялся, что смогу его утешить.

— С чем ты пожаловал? — спросил он, когда формальности приветствия были соблюдены. — Что понадобилось Амвросию Британскому от старика?

Он был готов вести резкий разговор, поэтому я не стал ходить вокруг да около.

— Не позволяй Моркану втянуть себя в войну.

Король резко задрал подбородок.

— Втянуть в войну? Я не собираюсь воевать с ним, но если ты думаешь отговорить меня от взыскания долга крови, побереги дыхание. Я должен получить удовлетворение.

— Именно на это и рассчитывает Моркан. Он только ждет, когда ты дашь ему повод для открытого удара.

— А тебе-то что до того, великий Амвросий? — прорычал стареющий король. — Что у тебя здесь за корысть?

— Я думаю только о безопасность Британии. Считаю, что об этом должны думать все здравомыслящие люди. Я хочу сохранить мир и намерен сделать для этого все, что в моих силах.

— Тогда отправляйся к саксам! — закричал король. — Поговори с ними о мире. И вообще, оставь меня в покое!

Не стоило даже пытаться убеждать его. Я ушел, сказав напоследок:

— Тебе не победить Моркана и Дюно. Затеешь войну, не надейся, что Бедегран тебе поможет; я уже говорил с ним, и он не будет сражаться.

— Мне не нужна ничья помощь! Ты слышишь? — выкрикнул король на прощание.

Мы с Пеллеасом поехали к Дюно, чтобы упрекнуть его в двуличности. Приняли нас так же сердечно и фальшиво, как у Моркана. Король сидел в большом кресле и улыбался, как кот, дорвавшийся до сливок. Ни на один вопрос он серьезно так и не ответил. Наконец, потеряв терпение, я с вызовом сказал:

— Значит, ты отрицаешь, что вы с Морканом заодно? Отрицаешь, что вы замыслили войну против ваших соседей-королей?

Дюно поджал губы.

— Что-то я тебя не пойму, Мерлин, — рассеянно ответил он. — Мы согласились с твоим глупым судом. Меч Британии все еще в камне, ждет, когда его заберут. Ты должен быть доволен. А ты вместо этого пристаешь к нам с обвинениями в войне. Появляешься то тут, то там, а это, согласись, подозрительно. — Он сделал паузу, напустив на себя обиженный и огорченный вид. — Возвращайся-ка ты лучше на свой Стеклянный остров, или куда там еще. Нам ты здесь не нужен. Без тебя управимся!

Ничего другого я от него не добился, предпочел отрясти прах с ног и оставил змею в ее гнезде. И так ясно: Моркан и Дюно настроились на войну. Слепые от амбиций и глупые от жадности, они готовили падение Британии.

Да поможет нам Бог! С маленькими королями всегда одно и то же. Стоит саксам дать им передышку, они тут же бросаются рвать друг друга на части. Безнадежно!

— Плохо, Пеллеас. Сердце болит, — признался я спутнику, когда мы ушли.

— А что у нас с Теодригом? — задумался Пеллеас через некоторое время. — Скорее всего, то же, что и с Морканом. Может, все-таки навестить его? Если он примет нашу сторону, то сможет уладить это дело раз и навсегда.

Я ненадолго задумался.

— Нет, цена слишком высока. Нам не хватит сил воевать между собой да еще и отбиваться от саксов. — Это я хорошо понимал. Хуже понимал, как добиться мира от тех, кто ни о каком мире и не помышлял. — Мы должны заставить их понять, Пеллеас.

Так получилось, что все лето ушло у нас на то, чтобы убедить мелких южных лордов, что междоусобная война ослабляет Британию и обрекает нас всех на поражение.

— Как долго, по-твоему, саксы будут откладывать захват земель, оставшихся без зашиты? — пытался я вразумить очередного лорда. — Зачем им сражаться с королями севера, если под боком есть те, кто послабее?

Мои вопросы, как и мои обвинения, оставались без внимания и без ответа. Я говорил слова правды, а в ответ получал ложь. Я убеждал и уговаривал, угрожал и очаровывал, просил, уговаривал и подталкивал. Моргануг пренебрегал мной, Коледак от гордости вообще ничего не услышал, а остальные… Мадок, Огриван, Рейн, Оуэн Виндду и все прочие притворялись невинными овечками или напускали на себя безраличный вид, замышляя в сердцах предательство. Мои усилия ни к чему не привели.

Измученный телом и духом, я, наконец, вернулся в Инис Аваллах. Я давно не бывал в этом благословенном царстве. Мне очень хотелось повидаться с Аваллахом и Харитой, я надеялся найти у них утешение и сочувствие. По правде говоря, я отчаянно нуждался в бальзаме, чтобы успокоить свой мятежный дух.

Дворец Короля-Рыбака оставался, как всегда, неизменным. Зеленое подножие скалы возвышалось над тихим озером, вершина отражалась в неподвижных водах. Яблони поднимались по крутым склонам к высоким изящным стенам. Мир и покой окутывали остров, как туман над поросшим тростником озером, все дышало спокойствием, мягким, как свет на тенистых дорожках. Заходящее солнце упиралось в высокие крепостные валы и башни, отчего белый камень покраснел, словно расплавленное золото. Сияние разливалось в воздухе — живой свет превращал низкие элементы в более тонкое, более чистое вещество.

Царственный и смуглый Аваллах с завитой и смазанной маслом бородой с радостью приветствовал нас с Пеллеасом. Харита, Владычица Озера, буквально светилась любовью; ее зеленые глаза сияли, а длинные золотистые волосы блестели, когда она вела меня, рука об руку, среди яблонь, лежавших на ее попечении. Мы гуляли по тенистым рощам или плавали на лодке по вечернему озеру, засыпали под пение соловьев в ночном воздухе.

Ничего не помогало. Я плохо ел и плохо спал. Даже на рыбалке с Королем-Рыбаком я не мог расслабиться. Даже матери я открыться не мог. Харита утешала меня, как могла. Все тщетно. Не в помощи я нуждался, а в видении. Вот что мне действительно необходимо.

Прошу тебя, о Душа Мудрости, скажи мне, если можешь: как излечиться от недостатка видения?

День за днем мой дух становился все холоднее. Я чувствовал, как будто замерзаю изнутри, как будто сердце во мне ожесточается, душа цепенеет и тяжелеет, как мертвая конечность. Конечно, Харита видела это. Она знала меня лучше любого другого человека на земле.

Однажды вечером я сидел за столом перед нетронутой тарелкой и слушал, как Харита говорила о работе добрых братьев в ближайшем аббатстве; она надеялась превратить его в место исцеления.

— Так должно быть, — сказала она. — Так видел Талиесин Летнее Царство: болезням и немощам там не место. Уже сейчас многие приходят сюда за помощью в своих бедах. Аббат привел монахов из Галлии и других мест — людей, которые хорошо разбираются в лечении и снадобьях.

Сознаюсь, я слушал ее невнимательно. Она остановилась, положила руку мне на плечо.

— Мерлин, что случилось?

— Ничего. — Я вздохнул, хотел улыбнуться, но даже это небольшое усилие оказалось для меня непомерным. — Извини. Так что ты говоришь? Аббатство?

— Да, аббатство должно стать местом исцеления, — быстро ответила она. — Но я не об этом. Ты несчастен. Я думаю, ты зря пришел сюда.

— Побыть в Летнем Королевстве никогда не зря, — ответил я. — Просто устал. Бог свидетель, для того достаточно причин, ведь я все лето ездил от одного короля к другому.

Она наклонилась вперед и взяла меня за руку.

— Может быть, ты нужен в другом месте, — задумчиво предположила она.

— Я вообще нигде не нужен! — Я тут же пожалел, что сорвался. — Прости, матушка.

Она крепче сжала мою руку.

— Ты нужен Артуру, — просто сказала Харита. — Возвращайся в Селиддон. Если все, что ты мне рассказал, правда, то именно там будущее.

— Если южные лорды не оставят своих враждебных намерений, будущего не будет, — мрачно заключил я. Почему-то вспомнился вспыльчивый нрав Утера. — Нам нужен еще один Пендрагон.

— Иди, мой Ястреб, — сказала она. — Возвращайся, когда найдешь его.

В ту ночь я плохо спал и проснулся до рассвета.

— Готовь лошадей, Пеллеас, — коротко приказал я. — Мы уходим сразу после завтрака.

— Мы едем в Лондиниум?

— Нет. Здесь мы закончили; пусть юг разбирается сам. Мы возвращаемся домой.

Глава 7

На долгом пути до Каэр Эдина у меня было время понаблюдать за глупостью самодовольных людей. Во мне зрело отчаяние; в душе скапливалось горестное ощущение. Прежде чем повернуть на север, дорога долго шла на восток, вдоль старых прибрежных земель Кантиев. Этот юго-восточный регион называется Сэксенским берегом. Так его прозвали римляне, установившие здесь систему маяков и постов, наблюдавших за морскими захватчиками. Племя Морских Волков под водительством Элле захватило несколько заброшенных крепостей на юго-восточном побережье между Уошом и Темезидой.

Именно здесь Вортигерн поселил Хенгиста и Хорсу с их племенами в тщетной надежде положить конец непрекращающимся набегам, которые постепенно обескровливали Британию. И именно с этого побережья варвары выплеснулись, чтобы затопить окрестные земли, пока Аврелий не остановил их натиск, а потом изгнал их.

Теперь они вернулись, снова завоевав земли, захваченные Хенгистом… Название «Сексенский берег» закрепилось. В отличие от своих отцов, захватчики намеревались остаться здесь навсегда.

Я как раз думал об этом, когда меня настиг очередной приступ авена. Я остановил коня и обернулся на земли позади. Под моим внутренним зрением земля подернулась сумеречной дымкой, и мне пришло в голову, что, несмотря на все мои усилия, ночь уже поглотила юг. Начинаются темные времена, это несомненно. На границах скапливались хищные Морские Волки, Моркан продолжал свою идиотскую войну; Мадок, Бедегран и другие срочно наращивали силу своих боевые отряды, а впереди — большое бессмысленное кровопролитие.

Я просил видения, я получил видение. Очень мрачное видение. Великий Свет, помилуй раба Твоего!

Отвернувшись от этой мрачной перспективы, я снова двинулся по заросшей ежевикой тропе, словно по запутанным дорожкам будущего. В том, что я увидел, было мало надежды, мало утешения, нечем было противостоять сгущающемуся мраку. Ничего не поделаешь — время тьмы, земле предстоит пережить муки, связанные с ней.

Наконец, мы оставили юг за спиной и продолжали путь через длинные, широкие долины, которые, в конце концов, уступили место глубоким зеленым ущельям, холодным ручьям и диким, продуваемым ветром высотам. Становилось ощутимо холоднее, несколько раз мы просыпались ночью от снега, хотя до Самайна[5] еще оставалось время.

Усталые и разочарованные, мы добрались до Скалы Эктора, тщетность нашей долгой отлучки тяжким грузом висела на ногах, так же, как наши промокшие плащи на плечах. Эктор, объезжавший земли вместе с Каем и Артуром, встретил нас недалеко от Каэр Эдина.

Артур с громким криком кинулся мне навстречу.

— Мирддин! Пеллеас! Вы вернулись. — Он соскочил с лошади и побежал ко мне. — Я думал, вы уже не вернетесь. Рад вас видеть. Я скучал без вас.

Прежде чем я успел ответить, подъехал Экториус и вскричал:

— Здравствуй, Эмрис! Здравствуй, Пеллеас! Ну что бы вам дать знать о себе заранее, мы бы подготовили встречу! Добро пожаловать!'

— Приветь тебе, Эктор! — ответил я. Мой взгляд упал на молодого Артура. Он пританцовывал на месте, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, держа поводья наших лошадей. — Я скучал по тебе, парень, — сказал я ему.

— Что на юге? Все хорошо? — спросил Эктор.

— Юг потерян, — ответил я. — Там воцарилась глупость. Мелкие короли заняты войной и вероломством. То, что после них останется, украдут сэксены.

Экториус недоверчиво переводил взгляд с меня на Пеллеаса, словно надеясь, что мы пошутили. Дождь кончился, ярко светило солнце, и в мои мрачные слова действительно верилось с трудом. Он поднял глаза к небу.

— Что ж, — Эктор пожал плечами, — вы проделали долгий и трудный путь. Возможно, ваше настроение переменится после того, как вы смоете дорожную пыль и подкрепитесь. Пожалуй, тут потребуется немало эля.

Он повернулся к Каю и Артуру.

— Вы еще здесь, бездельники? А ну, марш в седла, везите домой новости. Наши друзья вернулись; надо отпраздновать такое событие. Передайте на кухню: пусть готовят самое лучшее. Скажите им, что Экториус устраивает пир. Вперед!

Артур оказался в седле прежде, чем лорд Экториус закончил говорить. А когда мы прибыли в крепость, он уже поджидал нас у ворот, радостно выкрикивая наши имена.

— Мирддин! Пеллеас! Приветствую вас!

Я рассмеялся при виде воодушевления на лице Артура. А ведь я не смеялся очень давно. Артур, пока еще просто Артур, приветствовал Душу Британии — никто не обратил внимания на этот символический поступок, а между тем он был достоин восхваления лучшими бардами.

Но я ведь не придумал беду, которая нам угрожает. Наступающая тьма достаточно реальна. И я даже знал ее источник.

В тот день только Артур радовал нашему возвращению.

— Не надо мне было оставлять его, Пеллеас, — признался я. — Наши скитания ни к чему не привели. Пожалуй, мое вмешательство только усугубило положение. — Я замолчал, глядя на подбегающего Артура.

— Мирддин! Пеллеас! Вас почти год не было! Я скучал! Хотите посмотреть, как я научился метать копье? — Летом он много тренировался и теперь, конечно, хотел похвастаться успехами.

Я спешился.

— И я скучал по тебе, Артур, — сказал я, обнимая юношу.

— Клянусь землей и Небом! О, Мирддин, я так счастлив, что ты вернулся! — Он обхватил меня руками за пояс.

— Я тоже рад видеть тебя, Артур, — прошептал я. — Жаль, что меня так долго не было. Но что поделаешь?

— Ты пропустил Лугнасад[6], — сказал Артур, отстраняясь. — Зато к осенней охоте — в самый раз поспел! Лорд Эктор говорит, что мы с Каем тоже можем пойти. Я хочу с тобой, Мирддин. Посмотришь, на что я гожусь. Северные лорды тоже будут… и лорд Эктор говорит, что мы можем…

— Подожди, Артур! Что насчет Собрания? Неужели мы и его пропустили?

Артур нахмурился.

— В этом году Собрания не было, — ответил он. — Кустеннин сказал, что его почему-то нельзя проводить.

— О, это плохо.

— Да, — степенно согласился Артур. — Зато, — его лицо просияло, — лорд Эктор говорит, что в следующем году у нас будет Собрание в два раза больше! Стоит подождать, как ты считаешь? — Он повернулся и умчался по каким-то своим делам. — Обязательно посмотри, как у меня получается с копьем! — крикнул он уже издали.

— Ну, что? — я повернулся с Пеллеасу. — Не миновать нам сеанса копьеметания. Эль Эктора может и подождать. Копье важнее. Передай нашему хозяину, что тут возник важный вопрос. Мы составим ему компанию, как только освободимся.

Пеллеас отправился выполнять поручение, а вернувшись, обнаружил нас с Артуром на тренировочном поле за Домом подростков. Артур демонстрировал свои немалые способности, раз за разом попадая в цель. Если учесть, что работал он с настоящим боевым копьем, а не с укороченным тренировочным, лето он провел не зря.

Наши тени на поле уже по-вечернему вытянулись, а Артур все метал копье, неизменно поражая мишень. Мы хвалили его мастерство, меж тем солнце все ниже склонялось к горизонту.

Наконец я остановил Артура, взял его за руку и повел к залу, где готовился пир.

— У тебя отлично получается, — убежденно сказал я.

— Думаешь? Я могу еще лучше, знаю, что могу.

— Верю. Можешь. — Я остановился и положил обе руки на плечи Артура. — Я сделаю из тебя короля, Артур.

Мальчик отмахнулся от обещания.

— Да ладно! Я просто хочу сразиться с саксами!

— Тебе придется с ними сражаться, сынок, — заверил я его. — Ты будешь воином — величайшим воином, которого когда-либо видел мир! И еще много всего.

Артуру пророчество понравилось. Но не меньшее удовольствие принесло бы ему новое копье или собственный меч. Он сбегал вернуть копье в оружейную и скоро вернулся.

Я смотрел, как он бежит.

— Взгляни, Пеллеас. Он пока ничего не знает о силах, поднявшихся против нас. А если бы и знал, то озаботился бы этими силами не больше, чем пылью под ногами.

Хоть это и странно, но я только теперь, после всех моих неудач, понял и принял реальную жизнь, которая нам досталась. Иногда просто необходимо познать безнадежность неудачи, чтобы понять, как жить дальше. Выход есть! Он был и раньше — да что там, он все время был здесь! — но я его не видел. Только теперь он открылся мне со всеми своими перспективами. Я хорошо запомнил этот прекрасный летний день и счастливого Артура рядом со мной. Один из самых славных дней на моей памяти. Ибо в тот короткий момент мне открылся путь, ведущий к спасению. Великий Свет, подумать только, я ведь мог его пропустить!

К сожалению, благодать длилась недолго. Нас ждали плохие новости. Эктор хмурился, когда мы вошли в его покои. Он сидел на своем любимом кресле, сделанном из переплетенных рогов благородного оленя и клыков кабана.

— Вот, полюбуйся! — рявкнул он и сунул мне в лицо свиток пергамента. — Читайте! — Он говорил так, будто это я написал все то, что так его разозлило.

Я развернул свиток, прочитал и передал пергамент Пеллеасу. Он быстро ознакомился с содержимым и вернул письмо Эктору.

— Это послание от Лота, — прорычал наш хозяин. — Банды сэксенов на севере. С ними женщины и дети. Они там начали обустраиваться. С ними пикты. Лот считает, что они заключили союз, и так оно и есть.

— Где человек, принесший письмо?

— Ушел, — ответил Экториус. — Он и его люди немного отдохнули и вернулись. Вот уж без кого мы тут не скучали, так это без саксов!

— Сэксены расселяются на севере, — мрачно пробормотал я. — Начинается. Это и есть смута, которой мы так не хотели.

Видно было, что Экториус надеялся на мое утешение, но теперь сам попытался смягчить удар.

— Ладно. Могло быть и хуже. Пока всего несколько поселенцев. Может, этим и кончится… — с надеждой проговорил он.

— Нет, это не просто несколько поселенцев! — резко прервал я его. — Это только начало. — Экториус нахмурился; его челюсть опасно выпятилась, но пока он сдерживался. — Вдумайся, — продолжал я. — Сначала на юге, теперь на севере. Это только первые волны того шторма, который готов на нас обрушиться. Приходит время героев и великих полководцев, иначе Британии не выжить.

— Ты с ума сошел? — Экториус вскочил на ноги. — Как ты можешь это знать?

— Тут нечего знать, Эктор. Сэксенский берег пал. Варвары уже сейчас строят крепости, там начнут собираться отряды, и оттуда они хлынут как чума на наши земли. А когда они награбят достаточно, чтобы прокормить себя и своих женщин, они захотят всю Британию, они захотят обратить нас в язычество.

Думаю, Экториус и сам все это понимал. Он еще с минуту сердито смотрел на пергамент, а затем бросил его на пол.

— Да, время плохое, — промолвил он. — Храбрости в мире маловато. Я надеялся, что Аврелий с Утером выиграли для нас больше времени.

— Но ты же не думал, что мир настал навсегда? Если нам очень повезет, они еще некоторое время будут заниматься строительством своих поселений. Набеги начнутся потом.

— Ну и пусть! — заявил лорд Экториус. — Клянусь Богом, сотворившим меня, Эмрис, я сумею за себя постоять. Меня с моей земли так просто не согнать.

— Отменно сказано, — одобрил я. — Но дело не только в тебе и твоих землях. Одной твоей храбрости будет недостаточно.

— А что еще мы можем сделать?

— Послушай меня, добрый Эктор, — тихо произнес я. — Молись. Бог за нас. Молись о силе права и доблести правосудия. Ибо, прямо тебе скажу, без них нам Британию не удержать.

Мрачный Экториус медленно покачал головой, когда правда моих слов дошла до него.

— Горький напиток готовит нам судьба, Эмрис. Меня это совсем не радует.

— Надейся, друг мой. Сейчас под твоей опекой находится тот, в ком есть все, чего потребует от нас завтрашний день. Тот, чья жизнь зажглась в этом царстве миров именно для Британии, ни для чего другого.

Экториус уставился на меня.

— Но он же всего лишь мальчик.

— Сегодня я увидел будущее, Эктор, — заверил я его. — Оно улыбнулось мне его улыбкой.

Глава 8

Следующие дни ушли на подготовку к осенней охоте. Коней перековывали, копья точили, собак вычесывали. У всех в крепости нашлись занятия. С раннего утра и до глубокой ночи Каэр Эдин оглашался криками, песнями и смехом. Это был своего рода праздник — правда, самый серьезный праздник с совершенно серьезной целью: мы отправлялись за добычей для коптильни и зимнего стола. Холодное время года без мяса не пережить.

Детали продумывались тщательнейшим образом, ибо испорченная охота грозила скудной зимой. А скудная зима — убийственная зима.

Утром перед охотой Артур встал до рассвета и убедился, что мы с Пеллеасом уже не спим. Мы умылись, оделись и поспешили в зал, где уже собрались некоторые из гостей и людей Экториуса, ожидая, когда подадут еду. Этим утром мы плотно позавтракали горячей тушеной свининой, черным ячменным хлебом и пивом, нам предстояло весь день провести в седле.

Артур почти не ел. Он то и дело вскакивал с места то проверить лошадь, то снаряжение или оружие.

— Ешь, парень, — не раз советовал ему Пеллеас. — До ужина больше ничего не получишь.

— Да не могу я есть, Пеллеас, — пожаловался Артур. — Надо же присмотреть за лошадью.

— Лошадь подождет. А еда ждать не будет.

— Смотри, там Кай! Мне надо поговорить с ним, — и он опять вскочил, прежде чем кто-либо успел его остановить.

— Пусть его, Пеллеас, — проворчал я. — Ты хочешь сдержать прилив метлой.

После еды все собрались на переднем дворе. Лошади уже ждали. День выдался серым и холодным, густой и влажный туман намекал на долгую суровую зиму. Загонщики — у каждого по четыре собаки, — старались успокоить своих животных и не дать им перепутать поводки. Во дворе пахло мокрой собачьей шерстью и лошадьми. Все пребывали в приподнятом настроении в ожидании предстоящей охоты.

Лошади нетерпеливо топали и фыркали, пока охотники укрепляли в чехлах копья. По двору носилась ребятня. Они дразнили собак, те истошно лаяли. Женщины вышли проводить мужчин, и теперь добродушно советовали привезти кабана побольше или оленя, а если не получится, то хотя бы зайца в котел.

Нам с Пеллеасом предстояло ехать с Экториусом. Наш хозяин совещался у ворот со своим главным егерем — лысым крупным человеком по имени Раддлин, который, как говорили, мог учуять оленя раньше, чем олень его. Для меня это не бог весть какой подвиг, я-то чувствовал оленей издалека. Из грубой кожаной туники егеря торчали обнаженные волосатые руки; ноги — в меховых сапогах. Говорили они о погоде.

— Нет, — уверял Раддлин, — туман скоро рассеется. Не обращайте внимания. Это ненадолго.

— Тогда труби в рог, приятель, — сказал ему Экториус, принимая решение выступать. — Грех так долго держать гончих.

— Хорошо. — Раддлин неуклюже удалился, снимая рог с шеи.

Мы сели в седла. Экториус, отерев морось с лица, обратился к охотникам:

— Друзья мои! Нам обещают хороший день. Лето было доброе, дичи много. Удачной охоты.

Егерь протрубил в рог — протяжный, низкий, ревущий звук раскатился над холмами. Гончие взвыли. Ворота распахнулись, и мы выехали на дорогу.

Охотничьи угодья лорда Экториуса располагались неподалеку от Каэр Эдина на северо-западе. Там темнел лес. Тропа начиналась в лощине реки Карун, шла вдоль ручья вглубь леса, а потом разделялась.

С правой стороны начинался пологий подъем в холмы, к обрывам над Фьорте и Мюр-Гуидан; слева шел резкий подъем к скальному гребню; с него начинался суровый безлюдный край, называвшийся Манау Гододдин.

В лесу дубы росли вперемешку с ясенем, подлесок зарос колючим шиповником; к вершинам холмов его сменял утесник и вереск, цепляющийся за голые камни: грубая земля. Но охота здесь хороша.

При выходе из лощины спустили с поводков первых гончих. Они уже чуяли чей-то запах. Первая группа охотников помчалась за ними.

— Не обращайте внимания! — призвал Экториус. — Мирддин, Пеллеас! Держитесь рядом с Раддлином, он найдет для нас что-нибудь особенное. Даю слово.

Мы двигались дальше. Лощина звенела от собачьего лая и криков загонщиков. Кай и Артур обогнали нас, вопя, как баньши, и скрылись в лесу.

— И я когда-то так ездил, — заметил Экториус, с усмешкой качая головой, — но стоит пару раз вернуться без добычи, быстро учишься сдерживать этакий восторг. Но, да, было весело.

Появился Раддлин. Он спешился, взял на поводок пять собак, его личную свору — все большие, черные, с квадратными мордами. Обернул кожаные ремни вокруг руки и раздумчиво объяснил:

— Олень близко. Гончих стоит придержать.

С этими словами он сорвался с места и побежал, да так быстро, что мигом скрылся в лесу. Собаки молча бежали рядом с ним, опустив головы и выпрямив хвосты.

Экториус заметил мой удивленный взгляд и объяснил:

— Он научил их молчать. Они никогда не подадут голос, пока не увидят зверя. Так можно подойти поближе. — Он хлестнул лошадь и поскакал вслед за егерем.

Мы последовали за ним. Приходилось низко нагибаться к шее коня, чтобы увернуться от ветвей. Тропа была темной и сырой; туман сочился из неподвижного воздуха. Постепенно звуки других охотничьих рогов отступили, лес надежно глушил их.

Раддлин с собаками давно исчез во мраке тусклой, похожей на туннель тропы впереди. Мы скакали за ним, а папоротник цеплялся за ноги коней, словно пытаясь задержать нас. С ветвей капало, мы промокли.

Тропа все забирала влево, и вскоре я понял, что мы направляемся к скалистым холмам Манау-Гододдина. Звуки быстро гасли в тяжелом влажном воздухе.

На поляне нас поджидал Раддлин. Почти не запыхавшись, он стоял в окружении своих собак, подняв лицо к низким свинцовым облакам над головой.

— Скоро развиднеется, — объявил он.

— Ты нашел? — спросил Экториус.

— Да.

— И скоро мы его увидим?

— Скоро, лорд.

Егерь повернулся и зашагал прочь. Тропа шла вверх. Скоро лес начал редеть. Мы поднимались на возвышенность; тропа стала совсем неровной.

Двигались мы не быстро, но я не сводил глаз с тропы, отмечая любое препятствие. В погоне даже пустяковая опасность вроде острого камня, упавшей ветки или норы в земле может обернуться катастрофой, если не принять их во внимание.

Раддлина перешел на бег, глядя на него, я чувствовал сонливость, настолько монотонными и плавными были его движения, но тут меня встряхнул внезапный лай гончих. Я поднял голову. Прямо впереди Раддлин указывал на кусты, сдерживая рвущихся с поводков собак.

Я посмотрел в том направлении и успел заметить красноватое пятно исчезающего оленя. Мгновение спустя егерь спустил собак и сам помчался следом.

— Отлично! — воскликнул Экториус. — Боже, благослови нас, будет охота. Ты его видел?

— Настоящий олений лорд! — крикнул Пеллеас и тряхнул поводья. Его лошадь устремилась за собаками.

Я радовался погоне, мокрый ветер дул в лицо, в ушах отдавался собачий лай. Лес поредел. По бокам замелькали отдельные деревья. Мы с лошадью слились в одно, перепрыгивая поваленные бревна и камни, мне почти не приходилось сдерживать умное животное.

Впереди мелькали то Пеллеас, то Экториус. Тропа резко пошла вверх. Уносились за спину покрытые дерном пригорки. Мы пролетели над ними, все время поднимаясь.

Внезапно подъем кончился; лес остался позади. Впереди вздымались склоны скального гребня. В это время облака расступились, и в столбе мерцающего света перед нами предстал величественный олень — огромный, может быть, самый большой из всех, каких мне доводилось видеть. Он стоял неподвижно и пренебрежительно поглядывал на нас. Ветвистые рога, густая и темная грива, крепкие бока и мускулистая задняя часть — действительно, настоящий Лесной Лорд.

Экториус вскрикнул. Пеллеас приветствовал царственное существо восклицанием восторга. Гончие, увидев вблизи добычу, завыли. Раддлин поднес рог к губам и извлек длинную восходящую ноту.

Олень повернул голову и прыгнул, взмывая вверх по склону так же легко, как тень облака. Гончие, прижав уши, бросились за чудесным зверем.

Мы скакали прямо вверх по склону. Поднявшись на гребень, я обнаружил, что это всего лишь склон более высокого холма, вершина которого все еще тонула в тумане. Олень легко взбежал по широкому, поросшему травой уступу.

Краем глаза я заметил движение на опушке леса внизу. Двое верховых изо всех сил мчались к нам. Артур и Кай, и с ними единственная собака. Я подождал, пока они доскачут.

— Он наш! — воскликнул Артур, подлетая ко мне.

— Мы первые его увидели! — закричал Кай. — Мы идем по следу от самой речки.

Мальчишки смотрели на меня так, словно я покушался на их мужское достоинство. Пес крутился под ногами коней, нетерпеливо тявкая, запах оленя будоражил его.

— Мир, братья, — сказал я им. — Никто не сомневается, что вы натолкнулись на его след. Но, похоже, мы заметили его все-таки раньше.

— Несправедливо! — крикнул Кай. — Он наш!

— Он пока ничей, — осадил я его. — Приз достанется тому, кто его убьет. А этот итог представляется мне тем сомнительнее, чем дольше мы тут будем болтать.

— Оно и правда! — воскликнул Артур и повернулся в седле, чтобы посмотреть на дорогу впереди. Он быстро обежал склон глазами. — Сюда! — крикнул он и хлестнул лошадь плетью.

Кай бросил на меня грозный взгляд и бросился за Артуром.

— Неверное решение! — Я попытался их остановить, но они меня уже не услышали. Я некоторое время понаблюдал за тем, как они поднимаются, а затем отправился на поиски Пеллеаса и Экториуса.

Они обнаружились в горном распадке, заросшем дроком и шиповником. Егеря не видно, зато слышен лай его собак где-то рядом.

— Зверь исчез, — заявил Экториус, когда я подъехал. — Я только на мгновение потерял его из виду, и он исчез.

— Гончие возьмут след, — предложил Пеллеас. — Он не мог далеко уйти.

— Нет, нет, мы не могли его потерять, — энергично кивнул Экториус. — Мы его добудем!

— Это если Артур с Каем нас не опередят, — усмехнулся я.

— Как? — вскинулся Экториус.

— Я встретил их на тропе. Они тоже идут по следу. И, между прочим, утверждают, что заметили его первыми.

Экториус рассмеялся и покачал головой.

— Вот ведь любимцы богов! К их услугам весь лес, а им непременно подавай нашего зверя. Ладно, кто убьет, того и добыча.

— Я им так и сказал.

— Куда они пошли? — спросил Пеллеас, оглядываясь назад.

— Артур повел их вверх по склону.

— Там сплошь камни и заросли ежевики, — заметил Экториус. — И никакого укрытия. Ребята должны бы знать.

Бегом вернулся Раддлин, его широкое лицо сильно вспотело.

— Оленя там не было, — пыхтел он, указывая на заросшую утесником впадину позади, — запахов так много, что собаки растерялись.

— Может быть, он спрыгнул с тропы на повороте? — предположил Экториус.

— Запросто, — согласился егерь. — Он хитрый. Надо возвращаться. Дальше идти просто некуда.

Мы поехали обратно по тропе, держа собак на коротком поводке, пока они не взяли свежий след. Именно там, где предполагал Экториус, мы еще раз пересекли путь оленя. Собаки взвыли; Раддлин с трудом удержал их, а то бы они ломанулись вверх по отвесному склону.

— Артур с Каем пошли туда? — спросил Экториус.

— Да, — кивнул я, — но встретились мы там, где еще не было так круто.

— Все трое хитрые, — заметил Пеллеас.

— Мне не очень хочется следовать за ребятами, — сказал Экториус. — Мы тут не поднимемся, а если попытаемся, кости переломаем.

— Покажите нам место, где вы с ними говорили, — обратился ко мне Раддлин.

Я повернул лошадь и поскакал туда, где в последний раз видел Артура и Кая.

— Вот отсюда они начали подъем! — Я позвал спутников, свернув с тропы, и начал подниматься. Экториус оказался прав — сплошь скалы и заросли шиповника. Сверху нависали скалы хребта, а путь к ним лежал по рыхлой осыпи. Я спешился и подождал остальных.

— Отсюда придется идти пешком, — заметил Экториус, спрыгивая с седла. — Не стоит рисковать лошадьми.

— Куда же они могли пойти? — растерянно спросил Пеллеас. Он окинул взглядом высокие утесы над нами, черные и блестящие от тумана, пряди которого реяли в воздухе. Ребят не было видно.

В этот момент одна из собак подала голос и начала рваться с поводка. Она явно взяла след.

— Сюда! — закричал Раддлин. Резким свистом он собрал остальных гончих, и они снова побежали прочь.

Мы достали по два копья из чехлов и поспешили за ними. Сплошные рытвины! Щебень стал скользким из-за тумана. Я перехватил копья поудобнее и поспешил вверх.

Гончие завели нас в узкий проход между двумя скалами, похожими на бесформенные столбы. Проход открывался в узкое ущелье, поднимавшееся к гребню наверху. В дальнем конце я увидел Артура и Кая, они гнали лошадей вверх, а перед ними летел олень. Пока я смотрел, зверь перевалил через гребень и исчез за вершиной.

Экториус и Раддлин увидели их одновременно. Экториус крикнул, чтобы они ждали нас, но вряд ли они услышали.

— Эти дураки себя покалечат, — проворчал Экториус. — И лошадей тоже!

Мы со всей поспешностью двинулись вперед. Склон в конце ущелья стал намного круче, чем казалось издалека. Подняться здесь пешком казалось проблематично. Но Артур с Каем преодолели его верхом.

Гребень делил скалистые склоны на восточную и западную сторону. Лес в низинах отсюда казался темной взлохмаченной шкурой неведомого зверя, в отдалении виднелся Каэр Эдин.

Туман здесь походил скорее на облака. Очень мокрые. Вода текла у меня по лбу на шею и за ворот. Несмотря на холодный воздух, я вспотел, одежда давно промокла, только ноги оставались сухими.

Гончие повели нас на восток вдоль хребта, и мы последовали за ними, но уже медленнее — начала сказываться усталость. Даже Раддлин умерил пыл, хотя продолжал уверенно двигаться вперед.

Скалистый гребень извивался — самое подходящее место для самоубийства, которое я видел. Но мы бежали. Впереди вырисовывался голый гранитный холм, вздымающийся, как разбитая голова. Справа поднималась каменная стена вся в трещинах; слева — крутой спуск к изломанному уступу внизу. А прямо впереди — Артур, Кай и олень.

Вот что открылось моим глазам: Артур напряженно сидит в седле, голова опущена, плечи расправлены, спина прямая. Копье зажато в правой руке. Ну, я знаю силу этой хватки! Кай рядом в нескольких шагах, держит копье наготове. Оба смотрят на оленя, тяжело дыша.

Олень — просто олений царь! Он даже крупнее, чем я сначала подумал, — размером с лошадь. Загнанный в угол, он наконец повернулся, чтобы встретить своих преследователей, и стоял лицом к ним, высоко подняв голову, гладкие бока вздымаются. По морде струится кровавая пена. Рога раскинуты, как ветви большого дуба, — восемнадцать вершков! Да, вот это приз так приз!

Гончая Кая заходится лаем. Ей кажется, что она увидела лазейку, и она бросается вперед. Олень опускает голову. Собака визжит и пытается отпрыгнуть, но олень ловит ее на рога и легко отбрасывает в сторону, там, на скалах, она и издохнет.

Мы торопимся. Но Раддлин нас останавливает.

— Стойте! Пусть гончие делают свое дело!

Он считает, что двигаться вперед опасно. Если мы пойдем на оленя, он может атаковать одного, а то и обоих ребят, может убить. Гончие окружат оленя, будут преследовать его и вымотают. А уж потом подойдем мы с копьями, и убьем зверя. Это жестоко, да. Но с загнанным зверем иначе нельзя. Любой другой способ смертельно опасен.

Собаки поднимают хриплый лай и летят к оленю.

Но олень — воин опытный. Он не ждет, когда на него набросятся гончие. Он опускает голову и атакует!

Я вижу: голова наклоняется вниз… передние ноги напряжены… мышцы плеч сжаты… бока ходят ходуном… задние ноги приседают, толкая животное вперед.

Смертельная пружина разжимается, устремляясь к Артуру. Кричит Кай.

А Артур… Артур держит копье и твердо смотрит на смерть, летящую к нему. В последний момент зверь осаживает себя. Артур дергает поводья, пытаясь увести лошадь с направления удара, но уже слишком поздно.

Олень низко опускает голову, концы рогов царапают землю… а потом резко поднимает вверх!… Очень похоже на сэксенский клинок, вспарывающий брюхо лошади.

Раненое животное кричит от боли и ужаса. Олень качает головой, но рога застряли. Лошадь шатается, прижимает колено Артура к скальной стенке. Он не может выпрыгнуть из седла.

Кровь повсюду. Собаки бегут, но они слишком далеко. Не успеют. Лошадь падает. Ее глаза широко распахнуты, ноздри раздуты, копыта дико бьют по воздуху. Артур застрял. Господи, помоги ему!

Олень рывком освобождает рога. Он отступает назад, передние копыта бьют по земле. Голова наклоняется вниз; он готов вонзить свои смертоносные вилы в тело врага.

Копье Артура под боком лошади.

Я бегу к нему. Я задыхаюсь. Я кричу, потому что вижу, что не успеваю спасти его.

Олень возвышается над Артуром… кажется, он застыл в воздухе, но только кажется. Он бросается.

Солнечный свет внезапно падает на гребень холма, заливая его слепящим потоком. Я моргаю. Я готов увидеть тело Артура, пронзенное чудовищными рогами…

Но нет. В руке у него что-то блестит. Нож. У него есть нож. Солнечный свет вспыхивает на клинке очень ярко. Олень меняет направление удара и вонзает рога в круп беспомощной лошади.

Артур взмахивает рукой, целясь в горло оленя. Но не достает. Удар приходится зверю в плечо. Лошадь бьется в агонии.

Олень отступает, готовясь нанести смертельный удар. Кай бросает копье, но оно скользит по крупу оленя.

Артур извивается, пытаясь вырваться из плена. Мы кричим, чтобы отвлечь оленя. Мы кричим во всю силу легких. Первая собака достигает оленя. Олень делает вид, что бросается на собак и распугивает их. Артур с трудом встает на колени. В руке у него копье Кая. Олень готов броситься на Артура.

Теперь их разделяет всего несколько шагов, на один короткий бросок копья. Собаки хватают оленя за бока. Он поворачивается, ловит одну из гончих и отбрасывает ее в сторону.

Но эта заминка позволяет Артуру прийти в себя. Наконечник копья неподвижен.

Экториус в отчаянии бросает копье. Оно падает, не долетая, с визгом скользит по скалам, наконечник высекает искры. Лорд готовит другое копье. Мы почти рядом.

Собаки окружают оленя, но Лесной Хозяин не спускает глаз с Артура.

— Беги, Артур! — орет Пеллеас сквозь слезы.

Олень толкается задними ногами и бросается на Артура.

Бежать поздно. Стоит Артуру повернуться, как рога настигнут его. Но он и не думает бежать. Он застыл в стойке, чуть пригнувшись, бесстрашный, с копьем наготове.

Олень очень быстрый! Сейчас! Я бросаю свое копье и вижу, как оно бесполезно падает под ноги атакующему оленю. Экториус замахивается. У него осталось еще одно копье.

В этот момент олень поджимает передние копыта и перелетает через присевшего Артура. Он мчится к краю утеса. Артур бежит за ним.

На краю пропасти Лесной Хозяин останавливается, приседает и прыгает. Вот это да! Мы устремляемся туда, думая увидеть, как гордое животное рухнет на скалы внизу.

Мы еще не добежали. Артур смотрит на нас, а потом показывает куда-то вниз.

Я вижу оленя — он прыгает, скользит, бежит, летит вниз к уступу внизу, падает, перекатывается на ноги, а затем, высоко подняв голову, бежит прочь, даже не оглянувшись. Он свободен.

До нас медленно доходит суть произошедшего на наших глазах.

— Артур, ты ранен? — я хватаю парня за плечи.

Артур отрицательно качает головой. Он скорее разочарован, чем напуган.

— Я почти взял его, — медленно говорит он. — Я приготовился…

— Сынок, он бы убил тебя, — тихо говорит Экториус. — Это настоящее чудо, что ты жив. — Он изумлен невероятной смелостью Артура.

Кай хмурится. Злится, что олень сбежал.

— Это собаки все испортили, — бурчит он. — Мы его почти взяли…

Раддлин собрал собак.

— Это он вас почти взял, — фыркает егерь. — Даже думать иначе не моги. Это же король долины, он с самого начала был главным на этой охоте. Удивительно, что вы оба до сих пор ходите по земле живых.

Артур низко наклонил голову. Он плачет? Нет. Когда он снова поднимает глаза, они чистые и сухие.

— Прошу прощения, лорд Экториус. Я потерял лошадь, которую вы мне дали.

— Не расстраивайся, парень. Это всего лишь лошадь, Бог другую пошлет. — Экториус снова недоверчиво качает головой.

— В следующий раз у меня получится лучше, — заверяет Артур. Он говорит это очень твердым голосом.

— Обязательно, — обещаю я ему, — только не сегодня. Для тебя охота окончена. — Артур хочет что-то возразить, но я не слушаю. — Возвращайся в крепость и поразмысли над подарком, который ты получил сегодня. А теперь идите, вы, оба.

Им мои слова не по нраву, но прекословить они не решаются. Садятся вдвоем на лошадь Кая и уезжают. Пока Раддлин хоронил двух мертвых собак, мы расседлали погибшего коня Артура и поволокли снаряжение к нашим лошадям. Никто не сказал ни слова; даже собаки молчали.

Никто из нас, включая Раддлина, не понимал, как относиться к тому, чему мы стали свидетелями. Слова тут не годятся, поэтому мы молчим. Но мы видели чудо, и отныне оно будет жить в наших душах. Конечно, это было чудо, а может, даже знамение.

Оно исполнится в должное время. Тогда я не знал, что оно означает, теперь знаю. Нам явили свидетельство Божьего благоволения к Артуру и предзнаменование грядущего испытания. Однажды я увижу, как этот самый молодой человек так же отчаянно противостоит великому и ужасному противнику, владеющему быстрой и верной смертью. И когда этот день наступит, Артур станет бессмертным.

КНИГА ВТОРАЯ. ЧЕРНЫЙ ВЕПРЬ

Глава 1

Дни уходят назад; они мельчают, они убегают. Как же быстро! Но не проходит и дня, чтобы я не вспоминал с удовольствием о царствовании Артура, сына Аврелия. А поскольку он был сыном Аврелия, что бы ни говорили невежественные клеветники, я делал все для того, чтобы сын носил такую же корону, как и его отец.

Вы извините меня, если я ничего не скажу о том долгом периоде раздоров, который мы пережили по вине некоторых южных лордов, или о жестоких битвах с сэксенами, которые последовали за этим. О тех потерянных в войне годах написано более чем достаточно — даже маленькие дети знают сказки наизусть. Скажу только, что после семи лет непрекращающихся боев Артур сломал хребет варварскому войску у холма Бадун: страшная битва, длившаяся три дня и стоившая жизни тысячам человек. Тогда Артур еще не был королем!

Я был там, да. Я видел все это, и все же ничего не видел: я был слеп после встречи с Морганой. Как вы помните, за некоторое время до Бадуна я оставил воинство и отправился на юг, решив раз и навсегда сломить власть Королевы Воздуха и Тьмы. Ужасная Моргана в то время начала интересоваться делами Артура, и я не мог стоять в стороне и смотреть, как она плетет свои коварные сети вокруг будущего Верховного Короля Британии.

Я пошел один, и никого не поставил в известность о своих намерениях. Пеллеас отправился за мной и не вернулся — да помилует его Бог Вседержитель. Я знаю, что Моргана убила его. Она и меня чуть не убила. Бедивер и Гавейн нашли меня в Льонессе и вернули обратно: слепого, но непобежденного, расчистившего путь для владычества Артура. И этот день был не за горами.

После кровавой бани в Бадуне, необходимой, но страшной, мы пришли в аббатство Майрос, чтобы отдохнуть и поблагодарить за одержанную победу. Аббатство больше напоминало руины, но добрые братья вернулись и уже начали ремонт. Место это расположено неподалеку от Бадуна, в пределах видимости этого залитого кровью двугорбого холма, — Артур выбрал аббатство, чтобы вознести благодарственные молитвы.

Мы пробыли там два дня, а затем перевязали раны и продолжили путь вверх по Долине Твид к Каэр Эдину, где лорд Экториус устроил в нашу честь великий пир. Три дня и три ночи мы сидели за столами, ели и пили, исцеляя наши израненные в боях сердца и души в обществе истинных мужчин.

Добрый Эктор, последний представитель своего благородного рода, не пожалел для нас ничего. Хорошему хлебу и жаркому не было конца; эль и густая медовуха не иссякали — не успевала одна чаша опустеть, как появлялась другая, их наполняли из огромной бочки, установленной прямо в пиршественном зале. Белая пена и искрящийся янтарь наполняли чаши лордов Британии! И мед был сладок, как поцелуй девицы, сладок, как мир между знатными мужчинами!

— Я не понимаю, Мирддин, — прошептал Эктор, отводя меня в сторонку вечером третьего дня. — Бочки с элем не пустеют.

— Разве? Вряд ли это из-за отсутствия усердия, — ответил я.

— Так именно это я и имею в виду!

— Ты пока не сказал, что именно имеешь в виду, мой друг, — мягко упрекнул я. — Говори прямо, Эктор.

— Эль должен был давно закончиться. Мои запасы не так уж велики.

— Значит, ты ошибся в подсчетах. Такая, знаешь ли, приятная ошибка!

— Но эля меньше не становится, — настаивал он. — Я уже много раз посылал слуг, а бочка все полная.

— Ну, в таком загуле слугам немудрено запутаться. А может, мы и выпили не так уж много, как ты думаешь.

— Да что ж я, не знаю собственной пивоварни? — возразил Экториус. — Посмотри на них, Мудрый Эмрис, и еще раз скажи мне, что я ошибаюсь.

— Это ты можешь посмотреть, Эктор, — ответил я, прикасаясь к повязке на глазах. — Вот и рассказал бы, что видишь.

— Ты же прекрасно понимаешь, что я хочу сказать! — раздраженно проговорил Эктор.

— Да успокойся ты, я тебе верю.

— Позову Дифрига — он знает, что делать.

— Да, — согласился я, — пошли за добрым епископом. Он будет моими глазами.

Экториус ушел. А пир не утихал; круговорот кубков и чаш не прекращался. Вскоре из-под пены проглянуло дно бочки. Народ немедленно потребовал от слуг наполнить чаши. В этот раз я решил вмешаться.

— Проводи меня на пивоварню, — приказал я старшему слуге и взялся за его плечо.

Он вывел меня из зала и вскоре мы подошли к одной из крепких хозяйственных построек Эктора. Внутри стояли три большие дубовые бочки — две для эля и одна для меда.

— Позови пивовара, — распорядился я. — Хочу поговорить с ним.

Меня подвели к ближайшей здоровенной бочке. Я ощупал деревянные доски; постучал по стенке костяшками пальцев и услышал, как плещется пена, когда слуги опустили в бочку ведра. Бочка была очень большая, в человеческий рост. Двух таких должно было хватить на пару дней при таком празднике, как наш, но на три дня и три ночи — вряд ли.

— Сколько сейчас в бочке? — спросил я у ближайшего подмастерья.

— Она почти полная, Эмрис, — ответил мальчик.

— А остальные? Пустые или полные?

— Полные, господин.

— Когда вы их наполнили в последний раз?

Парень, судя по голосу, лет десяти-двенадцати, не нашелся с ответом

— Господин?

— Я задал простой вопрос, мальчик, — сказал я. — Когда вы в последний раз доливали воду во вторую бочку?

— Но мы не доливали ее, господин, — ответил он. — Нам не разрешают.

— Это правда, — подтвердил взрослый голос из дверного проема позади меня. — Мудрый Эмрис, — сказал мужчина, подходя, — я Дерваг, пивовар лорда Эктора. Что-то не так с элем?

— Я помню тебя, Дерваг. Эль превосходный, не беспокойся, — заверил я его. — Но вот то, что он не кончается, меня заинтересовало.

— У милорда Эктора три бочки, — объяснил Дерваг. — Две для эля, одна — для меда. Мальчики должны вычерпать одну бочку до дна, только потом я разрешаю им открыть следующую. Вы бы сразу послали за мной. Можете убедиться, все в порядке. — Пивовар встал на камень рядом с чаном. — О! Здесь еще две трети осталось! — озадаченно воскликнул он и поспешил ко второй бочке. Я услышал, как деревянная крышка поднялась и быстро опустилась на место. — А этот еще вообще не трогали, — голос пивовара стал настороженным и слегка обвиняющим. — Что здесь происходит?

— Законный вопрос, Дерваг, — небрежно ответил я. — Как это может быть? Люди пируют три дня и ночи, а эль в чане не убывает? Ответь мне, если сможешь.

— Лорд Эмрис, я не могу ответить. С того момента, как вернулся отряд, я все время здесь, в пивоварне. Собирался открыть вторую бочку, а теперь вижу — в том нет необходимости. Довольно странно.

— Бред какой то! — решительно заявил клирик, прибывший с Эктором как раз в это время.

Дифриг, епископ Майроса, хотя и был великодушным и жизнерадостным человеком, обладал точным и особым умом, достойным любого ученого. Он подошел к бочке, заглянул внутрь и заявил, что на его взгляд бочка полная. Но одно наблюдение — это еще не настоящая проверка.

— Но мы три дня пили из одной и той же бочки, — настаивал Эктор. — А она полная, как будто мы и не начинали.

— Я тебя услышал, — кивнул Дифриг, — но меня здесь не было, своими глазами я не видел. Повернувшись к стоявшим поблизости мальчишкам с ведрами и кувшинами, он скомандовал: — Наливай, ребята!

Дерваг сам зачерпнул два ведра, епископ снова поднялся на каменный приступок и заглянул в бочку. — Вот, смотрите, — его голос глухо доносился из бочки, — я отметил ногтем на воске уровень оставшегося эля. — Он выпрямился и спустился вниз. — А теперь, друзья мои, будем смотреть. Когда наполните ведра в третий раз, я проверю уровень.

— Идите, ребята, — махнул рукой Эктор, — делайте свою работу.

Мы остались в пивоварне — Дерваг, Эктор, Дифриг и я — и замечательно проводили время. Через некоторое время слуги вернулись, наполнили ведра, и лорд Эктор приказал зажечь факелы, потому что уже стемнело. Мы говорили о пиршестве и о блестящей победе при Бадуне.

Вскоре ребята вернулись в третий раз, и Дерваг, как и прежде, допустил их к бочке.

— Посмотришь, Дифриг? — спросил Эктор.

Дифриг взобрался на камень.

— Дай-ка мне факел.

Мгновение тишины… и затем резкий вздох: «Клянусь Небом!»

— Ты нашел свою метку? — спросил Дерваг.

— Нет, — быстро ответил епископ, — я не могу ее найти, потому что теперь уровень выше, чем тогда, когда сделал отметку.

— А ну, дай я сам посмотрю!

Я услышал, как пивовар влез на приступок и заглянул в бочку.

— Точно! Все так и есть, — подтвердил Дерваг. — Несите ведра!

Мальчишки бросились выполнять приказание. Ведра наполнили.

— О! Я вижу твою отметку! — крикнул пивовар. — Вот она!

Епископ Дайфриг встал перед нами.

— Это чудо, — заявил он. — Теперь я удовлетворен.

— Да, но что это значит? — потребовал объяснений Эктор.

— Возрадуйся, Экториус! — возгласил епископ, — ибо, как Господь наш Иисус на брачном пиру превратил воду в вино и пять хлебов и две рыбы превратил в пир на пять тысяч человек, так и блаженный Христос почтил твой пир редким и драгоценным даром. Радуйтесь! Все должны услышать эту замечательную весть.

Все и услышали. Весть об этом чуде разнеслась широко. Со временем история «Бездонной бочки» лорда Эктора заняла свое место рядом с историей о «Блюде изобилия» Брана и «Зачарованной корзине» Гвиддно.

Но в ту ночь, когда добрый епископ поведал собравшимся воинам то, чему он сам был свидетелем, народ надолго замолчал, размышляя. Потом вскочил Борс. Он встал на скамью и раскинул руки.

— Братья! — крикнул он. — Кто теперь будет сомневаться в том, что от нас требуется?

— Скажи нам! — крикнул кто-то, кажется, Агравейн.

— Вот Артур! — Борс протянул руку в сторону Артура. — Вот победоносный боевой вождь, военачальник, прославленный людьми и любезный самому Господу! Пришло время сделать герцога Британии королем!

Воины громко приветствовали это предложение. «Хорошо сказано», — кричали некоторые. Да будет так!»

Борс упер кулаки в бедра, и громко вскричал:

— Так почему тогда мы все еще сидим здесь, когда пора служить нашему королю? Вставайте, братья, говорю вам, не пройдет еще одной ночи, как я увижу корону на челе нашего господина!

При этих словах ближайшие к Артуру воины вскочили на ноги, сняли его с кресла, подняли на плечи и вынесли из зала.

— Похоже, они это сделают, — заметил епископ Дифриг. — Не стоит ли их остановить?

Эктор рассмеялся.

— Уж если все саксы не смогли остановить их, — сказал он, — я не думаю, что в этом мире кто-нибудь сможет помешать им.

— Ну что, Дифриг, — сказал я ему, — ты коронуешь Артура или я?

— С твоего позволения, Мерлин, — ответил епископ, — я сделаю это, и сделаю с радостью.

— Тогда чего мы ждем? — вскричал лорд Эктор. — Этак мы останемся в хвосте событий.

Из зала и через двор, вниз от Эдинской скалы и через долину несло Артура воинство Британии. Его доставили к Монс Агнед, также называемому Катир Риг, и усадили на каменный трон, стоявший здесь испокон веку.

И там, в прохладных голубых сумерках долгого летнего дня, когда мириады звезд загорелись на высоком северном небе, Артур стал королем. Воины собрались у основания трона. Борс выступил вперед, обнажил меч и положил клинок к ногам Артура.

— Вот я кладу свой меч так же, как кладу свою жизнь, и подчиняюсь твоей власти. — С этими словами он простерся на земле, и Артур поставил ногу ему на шею. Затем он приказал Борсу встать рядом с собой. Следом подошел Кадор и повторил слова и жесты Борса. Подошел Оуайн, а за ним Майлгун, Идрис и Эктор — все они простерлись на земле на виду у всего воинства и своих сородичей. Если вы никогда не видели этого, я скажу вам, что это величественное зрелище, когда гордые лорды смиряются перед королем, благословленным небесами.

Кимброги, Спутники Сердца, прошли тогда перед Артуром и, отложив копья, преклонили колени и протянули руки, чтобы коснуться его ног. Кай, Бедивер, Рис, Борс, Агравейн, Лленллеуг и все остальные. Каждый присягнул Артуру, поклялся ему жизнью и признал своим королем.

Когда обычай был соблюден, я вышел вперед и встал перед Британским Медведем.

— Восстань, Артур! — призвал я, поднимая над ним рябиновый посох. — По свидетельству тех, кто присягнул тебе, я провозглашаю тебя королем всей Британии.

Воины разразились ликующими криками. Восторженные возгласы долго звучали в ночном воздухе. О, как приятно было слышать сильные голоса, словно наполнявшие весь Остров Могущественных счастливыми звуками. Я подождал, пока станет потише и сказал:

— Хвала и поклонение Верховному Королю Небесному, возвысившему над нами короля Пендрагона! Призываю святых и ангелов в свидетели: в этот день Артур, сын Аврелия, стал королем всех бриттов.

Повернувшись к собравшимся воинам, я поднял посох и голосом Истинного Барда воззвал:

— Склонитесь перед ним, кимброги! Соотечественники, протяните руки и присягните клятвой верности вашему господину и королю на земле — так же, как вы клянетесь жизнью и честью Господу нашему на Небесах!

Все как один преклонили колени и присягнули Артуру. А потом я снова повернулся к Артуру.

— Артур, ты слышал, как твои братья по мечу клянутся тебе жизнью. Принимаешь ли ты их клятвы?

— Я принимаю данные мне клятвы, — ответил он.

Я призвал ожидающего епископа Дифрига.

— Иди сюда, друг, посвяти этого лорда его священному долгу и сделай его истинным королем.

Епископ Майросский подошел к каменному трону. В руках он держал золотой торк. Он поднял его над головой и громким голосом приказал Артуру:

— Объяви перед своим народом Бога, которому ты будешь служить.

— Я буду служить Христу, которого зовут Иисус, — торжественно пообещал Артур, — я буду служить Богу, называемому Отцом Небесным. Я буду служить тому, кого именуют Духом Святым. Я буду служить Святой Троице.

— Будешь ли ты соблюдать справедливость, творить истину и любить милосердие?

— Иисус свидетель, я буду соблюдать справедливость; буду творить истину; буду любить милосердие.

— И будешь ли ты вести свое королевство дорогой Христа, пока жив?

— Всеми силами своими, до последнего вздоха буду вести это королевство к истинной вере Христовой.

— Тогда, — заявил епископ Дифриг, — силою Небесной Троицы я воскрешаю тебя к новой жизни, Артур ап Аврелий. Здравствуй, Артур, защитник Британии!

— Да здравствует Артур! — грянуло войско в один голос. — Приветствуем тебя, Защитник и Пендрагон Британии!

Я думал, что епископ наденет торк на шею Артуру, но вместо этого он подал его мне. Я почувствовал прохладную тяжесть золотого украшения и снова подошел к каменному трону. Артур легко тронул меня за руку, направив к цели. Я раздвинул торк и надел его на шею королю, мимолетно ощутив биение его крови.

Затем, осторожно нажав на мягкий желтый металл, я снова замкнул концы торка и отступил, оставив Артура наслаждаться громкими приветствиями лордов и воинов. Долгие сумерки сменились ясной безоблачной ночью, а радостные возгласы все сотрясали окрестные холмы, когда Артур принял власть под Летними Звездами.

Глава 2

Если раньше они просто праздновали победу, то теперь войско пришло в восторг. Они приняли своего нового короля с таким энтузиазмом, что я начал опасаться, как он выдержит этот напор всеобщего почитания. Короля подняли на плечи и пронесли через всю долину, распевая боевые песни. По возвращении в Каэр Эдин Артур одарил лордов и их людей подарками — золотыми и серебряными кольцами и брошами; ножами и мечами, чашами, наручами и драгоценными камнями.

— Я бы с удовольствием одарил подарками и тебя, — сказал он Дифригу, — но, думаю, ты не оценишь ни золотых колец, ни серебряных кубков. А вот крепкая крыша над твоими развалинами тебе точно пригодится.

— Бог с тобой, Артур, — ответил епископ. — Чем помогут монаху золотые кольца, когда дует ветер и идет дождь.

— Поэтому я возвращаю тебе все, что забрали пикты и саксы. А из боевых трофеев возьмешь сколько нужно для восстановления аббатства — и не только Майроса, но и церкви Аберкурниг. Полагаю, в Аберкурниге дуют ветры и дожди идут не меньше, чем везде.

— Во имя Христа, я принимаю твой подарок, Артур, — ответил очень довольный Дифриг.

— Тогда я попрошу у тебя подарок взамен, — продолжал новоиспеченный король.

— Конечно, господин, — с воодушевлением воскликнул Дифриг, — все, что в моих силах, я тебе дам.

— Тогда вот что. Возьми из добычи сколько надо, чтобы поставить часовню в Бадуне.

— Часовня? — с недоумением переспросил епископ. — Но у нас поблизости целое аббатство. Зачем там часовня?

— Я бы просил монахов Майроса петь там псалмы и возносить молитвы за наших братьев, спящих сейчас на склонах Бадуна. И молиться за Британию.

Просьба короля восхитила епископа.

— Обязательно сделаю, господин, — ответил Дифриг. — Псалмы и молитвы будут звучать там и днем и ночью, во веки веков, пока Господь Христос не вернется, чтобы забрать Свое.

Артур не удовлетворился сделанным. Честь требовала совершить еще кое-что. Рано утром следующего дня он объехал поселения вокруг Каэр Эдин и одарил вдов — жен воинов, погибших, защищая свои дома, или павших в битве с Морскими Волками. Он раздавал золото и серебро из своего боевого сундука, наделял людей овцами и крупным рогатым скотом, чтобы их горе не усугублялось нуждой.

Только завершив эти благочестивые дела, Артур вернулся в Каэр Эдин, чтобы отпраздновать свою коронацию. Я выждал некоторое время, завернулся в плащ и постучал в двери зала. Как Истинный Бард, я подошел к столу, где король сидел с Каем и Бедивером, Борсом, Кадором и кимброгами.

— Пендрагон Британии! — громко позвал я.

На меня посмотрели и решили, что я хочу петь. «Эмрис будет петь!» — сказали они и готовясь слушать. Зал погрузился в тишину. Однако петь я не собирался.

— Пусть твоя слава переживет твое имя и живет вечно! — торжественно произнес я. — Видит Бог, это правильно — наслаждаться плодами трудов своих. Но ты счел бы меня глупым советником, если бы я не напомнил, что люди на юге острова еще не слышали о Бадуне и ничего не знают о твоем воцарении.

Артур посмотрел на меня с недоумением.

— Но у нас теперь мир, Мирддин. — Он рассмеялся. — Скоро вести дойдут и до них.

Примерно такого ответа я и ждал.

— Может быть, я и слеп, но я не всегда был таким, и я убежден, что люди верят своим глазам куда больше, чем своим ушам. — Мои слова вызвали гул одобрения.

— Послушай Истинного Барда, Медведь, — сказал Бедивер, а Кай, Кадор и другие начали стучать по доскам стола.

— Верно, так говорят, — согласился Артур. — Но что ты имеешь в виду?

Я широким жестом обвел зал.

— Счастливы люди севера, — сказал я ему, — ибо они шли рядом с тобой в битву и хорошо знают цену твоей славы. Но когда южане услышат о твоей победе, они пожмут плечами — хорошо, еще одна победа...

— Ну, что поделаешь? — проговорил Артур. — Человек может стать королем только один раз.

— А вот тут ты ошибаешься, о, король, — прямо сказал я ему. — Теперь ты Пендрагон, тебе решать, что будет дальше.

— Но я уже принял корону, — сказал он. — Зачем мне еще одна коронация?

— А зачем тебе два глаза, если и один видит достаточно? — спросил я. — Зачем тебе две руки, если и одна крепко держит меч? Зачем тебе два уха...

— Хватит, — воскликнул Артур, — я тебя понял.

— Нет, не хватит. Слушай дальше.

— Просто скажи, что мне делать дальше, чтобы ты успокоился. И будь уверен, я это тотчас же сделаю.

— Хорошо сказано, Медведь! — одобрил Кай, и другие засмеялись вместе с ним. — Слушай своего Мудрого Барда, — крикнул Бедивер. — Мирддин говорит важные вещи.

— Хорошо, — кивнул Артур. — Итак, что мне делать?

— Отправь драконов, пусть созовут лордов юга в Лондиниум, пусть станут свидетелями твоей коронации. Только тогда они поверят и с радостью последуют за тобой.

Артуру предложение понравилось.

— Как всегда, твои слова мудры, Мирддин, — воскликнул он. — Ибо я буду королем всех или никого. Идем в Каэр Лондиниум и возьмем корону. Север и юг слишком долго прожили порознь. Я их объединю.

Юг всегда доставлял Артуру неприятности. Гордые местные корольки не могли себе представить, чтобы что-то важное происходило за тесными рамками их узкого кругозора. Дворяне западных королевств, люди вроде Мейрига и Тедрига, конечно, смотрели на вещи пошире; они понимали ценность севера, его жизненно важное стратегическое значение. Но со времен римлян большинство южных владык относились к северу пренебрежительно и считали тамошних жителей недостойными своего внимания. Вот почему, если Артуру суждено стать Верховным королем не только формально, он должен заявить о себе на юге.

Коронации в Каэр Эдине мало, нужно, чтобы он принял корону в Лондиниуме, там, где короновался его отец. Артур был достоин этой церемонии не меньше своего отца.

Многие уже и не помнили Аврелия — увы, слишком коротким оказалось его правление! Большинство помнило Утера и считало Артура его внебрачным сыном. Поэтому так необходимо было провозгласить истинное происхождение Артура и продемонстрировать его истинное благородство.

Я уважал Утера. Бог любил его, он был именно тем королем, в котором страна нуждалась в то время, он был даже лучше, чем мы заслуживали. И все же он и вполовину не дотягивал до своего брата. По этой причине я стремился утвердить Артура, как наследника своего отца, особенно для южан. Мужеством и хитростью в бою Артур, пожалуй, даже превосходил своего дядю; но теперь ему следовало достичь мастерства отца в королевском искусстве. Тогда у Британии еще оставался шанс избежать тьмы, уже сейчас охватившей почти весь мир.

Вот что я думал, вот во что верил, вот чего добивался. Если ты, о кладезь великий мудрости, уверенный в своем превосходстве, думаешь иначе, то оглянись вокруг: много ли из того, что ты видишь сейчас, могло бы существовать, если бы не Артур? Подумай об этом!

Итак, на следующий день мы выдвинулись к верфям в Мюир-Гуйдан, чтобы сесть на корабли и плыть на юг вдоль побережья и вверх по набухшей Темезиде в Лондиниум. Как и его отец, Артур не любил тесные дома и пешеходные дорожки этого хваленого civitas. Во время своего первого визита — когда он приезжал за «Мечом Британии» — он сказал мне, что на его взгляд, это просто куча мусора, плывущая по беспокойной болотистой трясине. Вонь, ощутимая еще издали, дала понять, что с тех пор место не стало лучше. О, там еще сохранилось несколько прекрасных каменных зданий: базилика, дворец губернатора, одна-две стены и тому подобное. Однако, по правде говоря, кроме церкви и смотреть было не на что.

Вот мы и направились к церкви Урбана. Вперед рассылали гонцов, чтобы оповещать население по пути. А еще нас ожидал Элла, военный лидер Южных Сэксенов, тех с Сэксенского Берега, которые сохранили верность Артуру. При бретвальде состояла свита с женами и детьми. Я полагаю, что они бы и скот свой захватили, чтобы почтить нового британского короля и возобновить свои клятвы верности.

Но, как бы там ни было, грубые варвары показали себя куда благороднее, чем многие высокопоставленные обитатели нашего своенравного островного выводка. Артур приветствовал сэксенского военачальника, как одного из своих кимброгов, и подарил Элле и сопровождавшим его военачальникам такие подарки, какие в их глазах обладали несомненной ценностью: лошадей, собак и кое-что из золота.

Мы построились и вступили через ворота на тесные людные улицы ветхой крепости. Наш приезд вызвал большой интерес. Как только жители Каэр Лондиниума мельком увидели молодого короля и его лордов, они мигом сообразили, что явился кто-то важный. Но кто этот дерзкий молодой человек? Вы только посмотрите на его свиту, на то, как он одет! Вряд ли явились цивилизованные люди. Может, он пикт? Или сакс? Да нет, просто какой-нибудь дуралей с севера, щеголяющий своим деревенским тщеславием в столице.

Толпы народа Лондиниума кричали с крыш.

— Ты кто такой, незнакомец? Император Максимус? Думаешь, это Рим?

Некоторые смеялись; другие громко насмехались, называя короля высокомерным хлыщем, и крича оскорбления на полудюжине языков.

— Вот же дураки, — ворчал Кадор. — Не слушай их, Артур.

— Я вижу, Лондиниум так и не полюбил меня, — вздохнул Артур.

— Мне они тоже не нравятся, — ответил Бедивер. — Забирай корону, Медведь, и давай уйдем из этой жалкой навозной кучи.

— Как долго, по их мнению, простояли бы их драгоценные стены, если бы не ты, Артос? — проворчал Кай. — Может, предложить варварам поучить их уму-разуму?

Мы угрюмо пробирались сквозь шум и зловоние города. Гонцы сделали свое дело и сообщили южным лордам и архиепископу Урбану о скором прибытии Артура и избрании короля. Когда мы свернули на длинную улицу, ведущую к дворцу губернатора, Паулюс, называвший себя губернатором Лондиниума, и его легат уже ждали на ступенях.

Мне и раньше доводилось встречаться с этим кривоногим сибаритом с самодовольной ухмылкой и маленькими поросячьими глазками, в которых мельтешил злобный и коварный ум. Он был хитрым и скользким противником и, конечно, приезд Артура его не радовал. Никакой приветственной чаши. Толстый губернатор даже не пригласил нас в дом, чтобы освежиться после дороги.

— Приветствую, Арториус, — фыркнул он, — от имени граждан этого великого города. Для меня особая честь наконец-то встретиться со знаменитым Dux Britanniarum.

— Артур — верховный король и Пендрагон, — мягко поправил легат. — И я тоже приветствую тебя, Арториус. Добро пожаловать, Мерлинус. Надеюсь, ваше путешествие было приятным?

— Арториус Рекс, не так ли? — проговорил Паулюс с притворным удивлением. — О, тогда я действительно польщен. Надеюсь, вы позволите мне познакомить вас с некоторыми прекрасными дочерьми Лондиниума. У нас много женщин, которые хотели бы познакомиться с прославленным северянином.

Повернувшись ко мне, Паулюс уточнил:

— Мерлинус? Но это же не Мерлин Амброзиус, о котором так много говорят и так мало знают? — Похоже, он меня не помнил.

— Как раз тот самый, — холодно ответил я. Рядом стояли Бедивер, Кай и Кадор, наблюдая за происходящим — каждый из них стоил любой сотни льстивых граждан Лондиниума. Но губернатор Паулюс не соизволил их заметить.

— Я в восторге, — кисло сообщил Паулюс. — Итак, когда состоится эта ваша церемония?

— В предстоящую субботу, — быстро сказал легат. — Мерлинус, с тех пор, как я получил известие, я занимался только твоими делами. Я говорил с церковниками. Они уверили, что все будет готово согласно твоему указанию.

— Прекрасно, — с энтузиазмом произнес Паулюс. — Похоже, вам не обойтись без помощи губернатора. — Хотя по его виду всем становилось ясно, что ему самому эта идея не нравится.

— Мы обойдемся, — жестко ответил Артур. — Но за предложение благодарю.

— Да, ну… — Паулюс колебался, отчаянно пытаясь составить мнение о необычном молодом человеке, стоявшем перед ним. — Если потребуется, буду рад помочь.

— Я уже поблагодарил, — сказал Артур — Но я никак не могу придумать, что бы такое вам поручить и какой от вас может быть толк? Тем не менее, буду иметь это в виду.

О, Артур знал губернатору цену. Легат, смущенный очевидным пренебрежением Паулюса, попросил у губернатора разрешения уйти, сославшись на множество обязанностей.

— Если хотите, я провожу вас в церковь, — предложил губернатор, — а там уж передам на попечение архиепископа.

— Думаю, мы сами найдем дорогу к церкви, — решил я. Даже слепым, я предпочитал бродить по здешним улицам в одиночестве, чем в компании жабы Паулюса.

— Конечно, конечно, идите, если нужно, — губернатор Паулюс вздохнул с облегчением. — А вечером я вас жду, Арториус, одного или вдвоем с кем-нибудь из ваших…— он замялся. Поужинаем вместе. У меня есть отличное вино из южной Галлии. Вы должны непременно выпить со мной.

Артур пробормотал нечто похожее на обещание подумать над предложением, и мы удалились.

— Этот человек — ядовитая ящерица, Артос, — кисло пробормотал Бедивер. — И я бы на твоем месте не стал пить его галльское вина, даже если бы умирал от жажды.

— Терпение, — посоветовал Артур. — Явившись сюда, мы просто соблюдаем закон, больше ничего.

— Какой такой закон? — удивился Кай.

— Закон Цезаря, — объяснил Артур. — Он установил его, когда впервые ступил на Инис Прайдейн.

— И как он звучит? — спросил Бедивер.

— Каждый правитель, если хочет удержать Британию, сначала должен завоевать Лондиниум, — четко произнес король.

Я улыбнулся, узнав в словах Артура мои мысли.

— Не знаю такого закона, — проворчал Кадор. — Что в нем такого, в этом разваливающемся хлеву?

Внимательно следивший за разговором Галахад добавил:

— По мне, так этот Лондиниум воняет мочой и помоями. Люди здесь больше похожи на варваров, чем на бриттов.

— Уймитесь, братья! — призвал Артур. — Обещаю, мы и лишней минуты здесь не задержимся. Как только я получу то, за чем пришел, мы сразу отправимся в Каэр Мелин. — Он улыбнулся про себя. — Вы заметили, как полегчало Паулюсу, когда мы не приняли сразу его приглашение? Хотя поужинать с ним, наверное, все же стоит. То-то старая жаба крутилась!

— Я знаю, что надо сделать, — стоял на своем Кадор. — Надо привести всех кимброгов, и пусть они выпьют все его драгоценное вино.

За этими разговорами мы достигли церкви, где нас встретили архиепископ Урбан и Уфлвис, ставший теперь епископом Лондиниума.

— Здравствуй, Артур! Здравствуй, Мерлинус! Приветствую вас, друзья мои, именем Господа нашего Христа приветствуем вас, — сказал Урбан. — Да пребудет на вас благословение Божие.

— Как дела? — спросил Уфлвис. — Если ты голоден, у нас есть хлеб и эль.

— Для Верховного короля Британии, Уфлвис, мы можем сделать больше, — сказал архиепископ. — Мы не бездействовали с тех пор, как получили известие о вашем прибытии.

Артур поблагодарил архиепископа и сказал, что кимброги обычно рассчитывают на себя, и сами себя обслуживают.

— Ты в Лондиниуме, — ответил архиепископ Урбан, — поэтому позволь все же служить вам. После всего, что ты сделал для Дайфрига в Майросе, это наименьшее, чем мы можем тебе отплатить.

Архиепископ был также слеп, как и прочие южные дворяне. Кимброги под командованием Артура ценой ужасных потерь спасли Британию от смертельной опасности, а Урбан думал лишь о том, что малоизвестное северное аббатство получит новую крышу и алтарь. Как же они невежественны, эти надменные южные патриции!

Тем не менее, мы остались на территории церкви, и в последующие дни она гудела, как улей в разгар лета. Конные так и сновали туда-сюда, развозя сообщения разным лордам и дворянам, и ответы на них. Еще до того, как войти в город, я послал известие Дифеду на запад, поскольку хотел, что коронацию провели епископ Тейло и Дубриций Мудрый.

Несмотря на очевидное благоволение архиепископа, я знал — он не тот человек, который провозгласит суверенитет Британии. Дело не в уважении к Артуру; он уважал его в меру своего понимания. Но Урбан слишком долго жил в городе; слишком много пировал за столами богатых и влиятельных людей. И теперь мыслил, как они. Хотя должно было быть наоборот. Короче говоря, архиепископа больше заботило расположение таких людей, как Паулюс, чем мнение Бога. Это горькая правда.

Летнее Королевство нуждалось в чистых сердцах и руках. В Артуре оно обрело своего повелителя; именно со времени правления Артура начиналась новая эра. Мне не хотелось допускать, чтобы такой властолюбивый подхалим, как Урбан, был повивальной бабкой при столь важном рождении. Поэтому я позвал тех, кого знал как настоящих святых людей, чистых и незапятнанных в своей вере, яростных в ее защите.

Урбан, казалось, не придал этому значения. Но я все же объяснил:

— Поскольку Артур — человек запада и севера, и править он намерен оттуда, думаю, ты согласишься, чтобы именно эти люди возвели его на трон.

— Да, конечно, — кивнул Урбан, хотя я видел, как он прикидывает степень нанесенного ему оскорбления. — Когда ты представляешь это в таком свете, я согласен с тобой, Мерлинус. Поступай, как считаешь нужным. Все в руках Божиих.

Через несколько дней в Лондиниум начали прибывать первые посетители. Ручеек, которым они притекали, быстро вышел из берегов. Люди приезжали из Трех Прекрасных королевств Логриса, Прайдейна и Селиддона, из Гвинеда, Регеда и Дифеда, Мона, Иерна и Дал Риаты, из Дереи и Бернисии.

Элле и его родственники уже были здесь, но присутствие бретвальды вызвало появление и других вождей саксов: Кинрик, Саймен и Цисса со своими людьми. Бан Беновича из Арморики (он поддерживал Артура, как и Аврелия) прибыл с двумя кораблями, с большой свитой из дворян и слуг. Мейриг ап Тедриг, король Дифеда; Идрис из бригантов, Куномор из Селиддона, Брастиас из белгов и Ульфий из Дубуни. Король Фергюс Иернский, задолжавший Артуру дань, получил вызов и подчинился.

Все без исключения лорды принесли дары новому Верховному королю. Драконам, элите кимброгов, было поручено собирать и охранять дань, которая рекой текла в церковь: золотые и серебряные предметы всех видов — кубки, чаши, браслеты и броши — многие из них были украшены драгоценными камнями, и сами драгоценные камни; там были мечи, копья, щиты и ножи, красивые резные сундуки и стулья; были роговые луки со стрелами с серебряными наконечниками, а также мед, эль, зерно и копченое мясо — окорока свинины, говядины и оленины. В дань, принесенную королями в знак верности, входило множество лошадей и охотничьих собак…

Наконец, настал день коронации. В церкви места хватило не всем. Двор перед церковью оказался забит народом не меньше, чем святилище внутри, прочие остались на улице, смешавшись с жителями Лондиниума. Эти последние резко поменяли свое мнение о короле и теперь рвались присутствовать на коронации, кто из любопытства, а кто — из уважения. Но даже зеваки посчитали нужным поклониться новому Верховному Королю.

И вот как это происходило.

В назначенный день мы проснулись до рассвета, чтобы помолиться и позавтракать. Затем я взял свой рябиновый посох, положил руку Бедиверу на плечо, чтобы он направлял меня, и повел Артура в сопровождении Кая и Кадора через переполненное двор в церковь. Сразу за Артуром шел молодой Илрид, помощник Дубриция, с золотым венцом в руках. Епископы Тейло и Дубриций следовали за ними в своих длинных священнических одеждах, держа в руках священные книги.

При нашем появлении толпа в переполненной церкви ахнула: Артур, одетый как кельтский принц, казался существом, сотворенным из странного, изменчивого света запада или заколдованного тумана севера. На нем была белоснежная туника и зеленые штаны с поясом из перекрывающихся золотых дисков. На его шее блестел золотой торк, а плечи укрывал прекрасный алый плащ.

Не глядя по сторонам, он подошел к алтарю. Монахи пели «Глория! Глория! Gloria in Excelsis Deo», наполняя церковь хвалой Верховному Царю Небесному. Артур преклонил колени у алтаря. Дубриций и Тейло встали перед ним и положили правые руки ему на плечи.

Воздев посох, я возгласил:

— Великий Могущественный, Верховный Царь Небесный, Повелитель Высших Царств, Создатель, Искупитель, Творец человеков, поклоняемся и чтим тебя!

Как древний филид, я повернулся на четыре стороны света и вознес молитву, которую блаженный Дафид произносил при коронации Аврелия:

Мы молимся в этот день За Артура, нашего короля; Свет солнца, Сияние луны, Великолепие огня, Скорость молнии, Быстрота ветра, Глубина моря, Стабильность земли, Твердость скалы, Подаждь ему, Господи! Мы молимся в этот день За Артура, нашего короля; Чтобы Божья сила укрепила его, Поддержала его, Чтобы Господь не спускал с него глаз, Чтобы Господь слышал его во все дни его, Чтобы Господь говорил его устами, Чтобы Божья рука охраняла его, Чтобы Божий щит защищал его, Да восстанут Божьи силы Между ним и злом мира! Да охранит его Божье воинство От сетей бесовских, От соблазна пороков, От всех, кто пожелает ему зла. Мы взываем к этим силам И молим встать между ним и злом мира. Против всякой жестокой силы, противостоящей ему, Против заклинаний ложных друидов, Против черного искусства варваров, Против козней хранителей идолов, Против чар больших и малых, Против всякой нечистоты, развращающей тело и душу. Иисус с ним, перед ним, позади него; Иисус в нем, под ним, над ним; Иисус справа от него, Иисус слева от него; Иисус во время сна и во время бодрствования; Иисус в сердце каждого, кто думает о нем; Иисус в устах каждого, кто говорит о нем; Иисус в глазах всех, кто его видит. Могучую силу призываем, Святую Троицу призываем, Через исповедание Бога, Через исповедание Святого Духа, Через веру во Христа, Творца всего видимого и невидимого.

Подойдя к Артуру, я сказал:

— Поклонись Всевышнему и поклянись в верности Верховному королю, которому ты будешь служить.

Артур распростерся ниц перед алтарем, раскинув руки в стороны, как побежденный полководец перед своим победителем. Тейло и Дубриций стояли по обе стороны, а Илтид застыл перед головой Артура.

Дубриций, стоявший по правую руку от Артура, возгласил:

— Эта рука будет владеть Мечом Британии. Какова твоя клятва?

Артур ответил:

— Этой рукой я буду владеть Мечом Британии в праведности и справедливости. Божьим соизволением я воспользуюсь ею, чтобы победить несправедливость и наказать тех, кто причиняет вред. Да будет рука моя послушна Господу моему, да будет Он делать ей работу в этом царстве!

Тейло, стоявший по левую руку от Артура, сказал:

— Эта рука будет держать Щит Британии. Какова твоя клятва?

— Этой рукой я буду крепко держать Щит Британии с надеждой и состраданием. По воле Божьей я защищу людей, которые верят мне. Да будет рука моя послушна Господу Иисусу, да будет Он делать ей работу в этом царстве!

Илтид, стоявший у изголовья Артура, возгласил:

— На челе твоем будет корона Британии. Какова твоя клятва?

— Клянусь носить на челе своем корону Британии с честью и кротостью. Силой Божьей мощи и Его волей клянусь вести царство через все невзгоды с мужеством, достоинством и верой во Христа. Да будет Он вести меня, пока тело мое способно дышать.

На это добрые пастыри ответили:

— Восстань в вере, Артур, сын Аврелия, прими Христа своим господином и спасителем, почитая Его выше всех земных владык.

Артур встал, и Илтид возложил ему на голову тонкий золотой обруч. Дубриций повернулся к алтарю, взял Калибурн — то есть Каледвэлч, или Ограненную Сталь, большой боевой меч Артура, — и вложил в правую руку короля. Тейло взял большой боевой щит Артура, Придвен, выбеленный и заново украшенный Иисусовым Крестом, и вложил его в левую руку.

Я подошел вплотную и на ощупь отстегнул застежку плаща. Тейло и Дубриций набросили королю на плечи новый пурпурный плащ с золотой каймой — плащ императора. Этот миг не должен был ускользнуть от внимания таких людей, как Паулюс и Урбан. Плащ закрепили на плече Артура серебряной фибулой Аврелия в виде оленьей головы.

Воздев посох, я воскликнул:

— Иди вперед бестрепетно, Артур Пендрагон, ко всякой праведности и добрым делам; правь справедливо и живи достойно; будь для своего народа верным светом и верным проводником во всем, что бы ни случилось с этим царством.

С мечом и щитом, в новом плаще Артур повернулся и взглянул на подчиненных лордов.

— Люди Британии, — крикнул я, — вот ваш верховный король! Заклинаю вас любить его, чтить его, служить ему, следовать за ним и отдать ему свои жизни, как он отдал свою жизнь Верховному Царю Небесному.

Словно ожидая этих слов, огромные двери церкви с грохотом распахнулись. Кай и Кадор что-то скомандовали кимброгам. Толпа вздрогнула от тревоги и замешательства. Я услышал звон стали.

— Стой спокойно, Мирддин! — крикнул Артур, бросаясь прочь.

— Что такое, Артур? — спросил я. — Что случилось?

В этот момент Дубриций закричал:

— Остановитесь, люди! В этот святой день не будет кровопролития. Сложите оружие.

Я услышал звук шагов по камню и сжал свой посох.

— Бедивер! — позвал Артур. — Оставайся с Мирддином!

Почти сразу я почувствовал, как рука Бедивера крепко сжала мою руку, отодвигая меня в сторону. — Держись подальше, Мирддин, — тихо сказал Бедивер. — Я тебя прикрою.

— Кто они, Бедивер? Ты их знаешь?

— Никогда раньше не видел! — ответил Бедивер сдавленным голосом. — Их двенадцать. Они с копьями, — он сделал паузу — эти незнакомцы — они похожи на Лленллеуга! И есть… — Он замолчал.

— Ну же, Бедивер! Что ты видишь?'

— Я глазам своим не верю!

— А мне и верить нечему, Бедивер, — безнадежно напомнил я ему.

— Там девушки, Эмрис, — ответил он. — Их двенадцать — нет, кажется, шестнадцать…— все в белых плащах и… Господи, что это? У каждой девы в руках по голубю. Белому. Они вошли в церковь вслед за воинами и подходят к алтарю. Они идут к нам, Мирддин.

Он снова остановился, и я услышал, как стукнули копья о камень пола. На мгновение воцарилась тишина, а затем толпа ахнула. Кто-то еще вошел в церковь.

— Бедивер! — позвал я. — Говори! Что там?

— Это Гвенвифар, — озадаченно ответил он. — Она пришла почтить Артура.

— Глупец! — Я разгадал, наконец, значение девушек и голубей. — Она пришла не почтить, а забрать его!

Глава 3

Ах, Гвенвифар! Белая Богиня загадочного племени Де Даннана, как я обиделся на тебя в тот день, как испугала ты меня! Да простится мне моя злоба и тревога. Я тогда еще не знал тебя.

Доброе сердце! Ты никогда не напомнила мне о моем негодовании, не обиделась на мой страх, и ни разу не дала мне оснований увериться в них. Напротив, в последующие годы ты тысячу раз доказала свое благородство. Гвенвифар, ты всегда была королевой.

Я думал об Артуре только как о властителе Летнего Королевства, я видел только это, а на остальное не обращал внимания. Но Артур — мужчина; он нуждался в женщине, и всем это понятно. Кроме меня. Гвенвифар, по своей мудрости ты была настоящим друидом. И даже более! Мое сердце трепетало, когда я увидел, как вы с Артуром слились воедино в чести и мужестве. Сам Бог создал тебя для Артура.

Да будет вам известно, что вы не заслужили клеветы, собравшейся, подобно паутине, вокруг ваших имен. Малодушным людям всегда было свойственно пытаться замарать имена гигантов, живших среди них. Ничтожные души не выносят добродетели, не выносят благородства. Не находя его в себе, они не терпят его в других. Год за годом, век за веком они грызут их образы, как жучок-древоточец грызет ствол дуба, пока лесной великан не рухнет наземь. Христос не оставит их без достойного воздаяния. Тем не менее, в день вашей свадьбы я не был вам другом. Артур — король всех бриттов, я хотел найти для него британскую жену. А ведь я был самым хитрым среди вас. Артур и Летнее Королевство значили для меня больше, чем вся Британия. Мне пришлось долго отвыкать от моих заблуждений, и ты помогла мне, Гвенвифар.

Низко склонившись перед Артуром, как описал Бедивер, ирландская королева положила оба своих копья крест-накрест на пол, затем встала и вложила в руки Артуру белого голубя. Она поднесла обнаженный Каледвэлч к губам, поцеловала крестовину рукояти и прижала Меч Британии к груди.

— Меч и голубь, Бедивер! — сказал я. — Подумай, что это значит!

— Я что тебе — бард? — огрызнулся Бедивер. — Скажи сам, Мирддин.

— Это значит, что она объявила его своим мужем, — сказал я ему. — Артур принял голубя?

— Да, — ответил Бедивер. — Он у него в руке.

— Тогда он проиграл, — горестно вздохнул я, понимая, что день пропал. Все кончилось прежде, чем я успел вмешаться.

По правде говоря, мне бы сообразить, что все кончено еще в тот день, когда Фергюс принес Артуру дары своего племени в качестве дани, отдав свою дочь и ее личного телохранителя на попечение Артура. Принимая дань уважения Фергюса, я должен был понять, что игра началась.

С того момента, как Гвенвифар увидела Артура, она выбрала его своим спутником жизни. Так принято среди королевской семьи Иерны. Ибо верховная власть острова Эйрианн передается через женщин. То есть мужчина получает царство через жену. Среди Детей Дану короли правят некоторое время, но королева остается королевой навсегда.

Только Артур и не собирался жаловаться. А, собственно, с чего бы? Она прекрасна: волосы черные, как перо ворона, заплетены в сотни крошечных косичек, каждая из которых перевязана золотой нитью, и собраны так, чтобы прикрывать плечи и шею — черное не белом. Глаза серые, как горный туман; лоб высокий и гладкий, а губы вишнево-красные.

Не забудьте, она была королевой воинов. Она носила, меч и небольшой круглый бронзовый щит; прекрасная фигура — в серебряной кольчуге из маленьких ярких колец. Они дрожали как вода во время движения. А Ллух Лленллеуг, ее телохранитель, хорошо служил Артуру и занял подобающее место среди кимброгов; но высокий ирландец всегда считал себя в первую очередь телохранителем королевы.

Короли и лорды Британии никогда не потерпели бы верховного короля, женатого на иностранке. Но Гвенвифар, проницательная и хитрая, уже победила.

Прежде чем кто-либо понял, что происходит, игра уже закончилась. Она просто ждала, пока Артур не станет королем; а потом забрала его себе. И ни одной лишней минуты, чтобы ни одна соперница не воспользовалась хотя бы малейшим шансом. В тот день, когда Артур принял корону во второй раз, Артур женился.

В общей сложности мы пробыли в Лондиниуме шесть дней, угощая королей и лордов, пришедших отдать дань уважения новому Верховному королю. Пир стал и свадебным пиршеством Артура и Гвенвифар, и никому праздник не доставил большего удовольствия, чем Фергюсу Иернскому, отцу Гвенвифар. По-моему, я вообще никогда не видел более счастливого человека.

Доволен был и Артур. Он восхищался смелостью Гвенвифар и благоговел — как и все прочие — перед ее красотой. Но пока он ее не любил. Пока нет. Это придет; со временем они познают любовь, которую барды будут прославлять и через тысячу лет. Но, как это часто бывает с двумя такими волевыми людьми, первые дни их брака проходили трудно.

Когда последний лорд убрел к своему очагу, мы тоже отправились: кимброги с Кадором и Борсом в Каэр Мелин, а остальные — Кай, Бедивер, Лленллеуг, я и Артур с Гвенвифар — в Иерну. На протяжении этого короткого путешествия погода нам благоприятствовала.

Я запомнил Иерну как зеленый драгоценный камень, оправленный в серебро моря. Здесь нет грубых скал Прайдейна; холмы, которыми гордится Иерна, пологие и лесистые, а немногочисленные горы невысоки. Множество равнин; здесь прекрасно растут злаки. Если короли острова когда-нибудь перестанут убивать друг друга, может, до них дойдет, что за богатством они обладают. Зерно замечательно идет на востоке, а значит, хорошо и для собственного благосостояния.

Правда, здесь часты наводнения. Зато дожди регулярно наполняют ручьи и реки пресной водой. Эль у ирландцев на удивление хорош, потому что они делают его из прожаренного зерна — еще одна загадка этой непостижимой расы.

Мы зашли в бухту на северо-восточном побережье. Я услышал громкий возглас, и Кай, стоявший рядом со мной у борта, сказал:

— Это Фергюс, благослови его Бог. Вышел, чтобы поприветствовать нас. — Я услышал плеск шагов человека, идущего по воде.

Фергюс что-то крикнул, я не расслышал, а через мгновение с берега донесся странный пронзительный вой.

— Что происходит, Кай?

— Думаю, это барды Фергюса. С ним свита, и барды исполняют что-то вроде музыки на свиных пузырях. — Он сделал паузу. — Звук довольно необычный.

Я уже сталкивался с таким инструментом раньше: странное сплетение трубок, производящих в умелых руках большое разнообразие звуков: то напевающих, то плачущих, то пронзительных, как крик, то вздыхающих и тихих. Когда они играли, а играли они довольно часто, волынка производила довольно приятную музыку. А голоса бардов Эйре почти так же хороши, как и голоса кимров.

Многие представители Ученого Братства считают, что обитатели Зеленой Иерны и жители холмов Прайдейна некогда были братьями, еще до того, как воды Манавидана разделили их. Возможно, так и есть. Народ темный, похожий на горных кимров, довольно остроумный, во всяком случае посмеяться всегда готовы, как и подраться. Подобно кельтам прежних времен, они любят песни и праздники, любят танцевать и тотчас начинают двигать ногами, как только их дети заиграют на арфе и свирели.

Фергюс правил небольшим королевством на северном побережье в Дал Риате; его главная крепость называлась Мюрболк в честь одного из его знатных родственников. Зал и усадьба его, как описал мне Кай, построены в старинном стиле: несколько маленьких круглых домиков — жилища, хлебные склады, хижины ремесленников, кухни — окружали большой деревянный зал с высокой соломенной крышей. Земляную стену венчал частокол из заостренных бревен. За стеной раскинулись поля, загоны для скота и лес.

В зале, который служил королю домом, а также местом сбора всего его народа, огромный каменный очаг горел днем и ночью. Вдоль стен по обеим сторонам очага располагались выгородки, где люди могли отдохнуть или уединиться, а в изголовье очага стоял огромный стол, королевский стол, прикрепленный к деревянным балкам с обеих сторон.

Фергюс подвел нас к своей крепости и встал перед воротами.

— Добро пожаловать в дом Фергюса, друзья мои. Входите. Да пребудут ваши заботы подобны туману, тающему поутру. Будем есть и пить, будем вместе праздновать союз наших благородных племен.

Он высоко ценил брак своей дочери и считал Артура одновременно и родственником, и самым дорогим другом. Я никогда не видел лорда, который так стремился бы угодить своим гостям, как Фергюс мак Гилломар. Казалось, хорошее настроение никогда не покидает его, а щедрость лилась, как воды серебряной Сианнон. Состояние Фергюса, довольно скудное, немного поправилось с тех пор, как он заключил союз с Артуром. Он владел прекрасным табуном лошадей и разводил замечательных гончих. Он вручил всем нам подарки, а Артуру подарил щенка гончей, которого можно приучить и к бою и к охоте.

Дочь Фергюса тоже думала о нашей благосклонности. Гвенвифар привезла Артура в Мюрболк, чтобы вручить ему свое приданое, и это был самый необычный подарок. Но прежде чем рассказывать об этом, сначала я поведаю о чуде, случившемся во время нашего пребывания в Эйре.

Здесь жили священники, постоянно пристававшие к Фергюсу насчет земли для церкви. И конечно, они желали обратить короля в христианство, хотя, если бы не удалось, рады были бы и земле для храма.

Фергюс им не доверял. Он вбил себе в голову, что, как только преклонит колени перед Господом Христом, тут же станет импотентом. А Фергюс очень любил общество красивых женщин, их в его владениях водилось немало, так что он с подозрением относился к любому действию, угрожавшему его удовольствиям.

— Это абсурд, — заверил я его, когда он сообщил о своем нежелании обращаться в истинную веру. — У священников есть семьи, есть дети, как у любых других мужчин. Вера вовсе не ослабляет их, видит Бог. Тебя кто-то нагло обманул, Фергюс.

— О, я не держу зла на священников, они — хорошие люди, — легко согласился он. — И все-таки не стоит самому навлекать на себя несчастья. Посмотри на меня: я счастлив, счастлив как никогда, ведь моя дочь вышла замуж за Верховного Короля Британии.

— Но сам Артур посвятил себя Христу, — сообщил ему Бедивер, присоединяясь к нашей дискуссии. — Вера вовсе не сделала его импотентом. Посмотри-ка на этих двоих — лежат себе вместе в своем уголке и пьют из одной чаши. Спроси Артура, не украла ли его вера его мужественность. А еще лучше спроси Гвенвифар; она тебе расскажет.

— Да, я знаю, в обычае бриттов придерживаться чужих богов и чуждых обычаев, — признал ирландский король. — Мы все это знаем. Но это не наш путь.

— Это путь многих твоих родичей, Фергюс, — возразил я. — Многие из них уже приняли Господа нашего Иисуса Христа. Поэтому я опять спрошу тебя, где ты видишь вред?

— Ну, — сказал Фергюс, — они же привыкли, это им вреда не причиняет. Но я-то не привык. Боюсь, мне будет плохо.

Что бы ни говорили, ничто не могло убедить короля. Но через несколько дней прибыла группа монахов и попросила аудиенции у короля. Как всегда, Фергюс приветствовал их, напоил и накормил, а от золота они отказались. Мне стало интересно, и я пошел в зал послушать.

Эту группу странствующих братьев возглавлял священник по имени Киаран. Не старый, но сильный в вере и мудрый. Он знал греческий и латынь, владел приемами красноречия и прославился так, что многие собратья-монахи, британцы и ирландцы, поклялись ему служить, чтобы помогать в его работе среди языческих кланов Эйре.

— Мы прослышали, что здесь обретается великий военный вождь бриттов, — объявил Киаран. — Мы пришли отдать ему дань уважения.

Это впечатлило и обрадовало Артура. Он не предполагал, что его имя известно за пределами Британии.

— Добро пожаловать к моему очагу, — пригласил Фергюс священника. — А твой привет примет сам Артура.

— Да благословит тебя Король Небес, Фергюс, — ответил Киаран. — И пусть Верховный Король Небес почтит своего Верховного Короля на Земле. Приветствую тебя, Артур ап Аврелий.

Артур поблагодарил священника за благословение, после чего Киаран обратился ко мне. — А ты, несомненно, Мудрый Эмрис, о тебе рассказывают множество чудесных историй.

— Я Мирддин, — просто ответил я. — И я готов служить тебе, брат священник.

— Благодарю, Мудрый Эмрис, — ответил он. — Однако сегодня служить должен я. — Он подошел поближе, я ощутил движение воздуха. — Мы слышали, что ты слеп, и теперь я сам вижу, что это так.

— Это небольшое недомогание, — ответил я. — Оно меня не очень беспокоит.

— Человек высокого положения легко переносит любые трудности, меньшего я и не ожидал, — заметил Киаран, а те, кто был с ним, одобрительно зашептались. — Господь Иисус говорил, что страдания даются нам, чтобы слава Отца могла воссиять еще более. Вот я и подумал, не смогу ли я стать инструментом в руках Господа, чтобы помочь тебе узреть. Ты не возражаешь?

Зал замер, ожидая моего ответа. Дерзкий священник предлагал исцелить меня. А что я мог сказать? Не я ли недавно рассказывал Фергюсу о силе Воскресшего? Если я откажусь, меня могут объявить лжецом, а если приму его предложение, а он вдруг потерпит неудачу, меня выставят дураком. Лучше быть дураком, чем лжецом, подумал я и ответил:

— Я не жалуюсь. Но если Бог желает моего исцеления, кто я такой, чтобы отказываться?

— Быть по сему.

Подойдя ближе, Киаран аккуратно снял с меня повязку и поднял руки; я ощутил тепло его ладоней на своей коже, как будто смотрел на солнце.

— Бог Творения, — мерно произнес священник, — призываю Твой Божественный Дух почтить Твое имя и продемонстрировать силу Твою перед неверующими людьми. — С этими словами Киаран коснулся моих глаз, и тепло перетекло с концов его пальцев в мои глаза. Под веками вспыхнул жгучий белый свет. Пожалуй, стало немного больно, но за удивлением я отметил боль походя. Киаран продолжал прижимать пальцы к моим глазам. Жар усилился, теперь уже обжигая.

Мне казалось, что мои глаза горят; я плотно сжал веки и стиснул зубы, чтобы не закричать. Киаран отнял руки от моего лица и скомандовал:

— Открой глаза!

Сморгнув слезы, я увидел множество людей, смотревших на меня в изумлении, их лица сияли, как маленькие туманные солнца. Артур тоже удивленно смотрел на меня.

— Мирддин? Ты в порядке? — спросил он. — Ты меня видишь?

Я поднял руки к глазам. Они мерцали и сияли, как раскаленные головни, каждый палец казался язычком пламени.

— Я вижу тебя, Артур, — ответил я, глядя на него. — Я исцелен.

Это событие произвело в доме Фергюса настоящий фурор; несколько дней все говорили только об этом. Даже Бедивер и Кай, повидавшие немало чудес за время, проведенное со мной, признались в изумлении. Слепота — утомительная неприятность, и я испытал большое облегчение, избавившись от нее. Мне вдруг стало легче, как будто я сбросил тяжелое бремя. Туманное свечение постепенно исчезло, и мой взгляд снова стал острым. Сердце воспарило.

— А вдруг не получилось бы? — тихо спросил Бедивер. — Что, если бы этот священник потерпел неудачу?

— Знаешь, друг, я беспокоился лишь о том, что подумает Фергюс, если я откажусь. Сам я ничего не мог поделать, поэтому просто согласился.

— Но ты же сомневался? — настаивал он. В его настойчивости не было неуважения, он искренне хотел знать.

— Да при чем тут сомнение? Послушай меня, Бедивер. Разумеется, я верил, что Тот, кто создал глаза людям, может вернуть мне зрение. В конце концов, разве это сложнее, чем наполнять бочки с элем у Эктора? Чудо есть чудо. Тем не менее, я прожил достаточно долго под нашим Великим Небесным Владыкой, чтобы понимать: не так уж важно, слеп ли я, как крот, или зоркостью превосхожу орла. Богу виднее, так что же я буду беспокоиться?

Но я очень радовался, что прозрел. Но радость держал при себе. Не хотел, чтобы люди подумали, что я радуюсь только дарам Господа. Фергюса, однако, очень взволновала эта демонстрация силы веры. Он воспринял ее как знак большой важности, особенно если учесть, что чудо произошло под его крышей.

Он вскочил со стула и схватил Киарана за руки.

— Земля и небо свидетели, ты — святой человек, и бог, которому ты служишь, — великий бог. С этого дня получишь все, что попросишь, хоть половину моего королевства!

— Фергюс мак Гилломар мак Эйре, — отвечал Киаран, — я ничего не возьму у тебя, если только ты не предложишь свое сердце в придачу.

— Говори, что я должен делать? — вскричал Фергюс, — и будь уверен, что солнце не сядет, пока это не будет выполнено.

— Поклянись в верности Верховному Королю Небесному и прими его своим господином, — ответил священник.

В тот же день Фергюс обратился вместе со всеми членам своего клана. Они приняли новую веру с большим рвением. Фергюс разрешил добрым братьям пожить в его владениях. Он попросил их также учить своих домашних.

Барды короля остались недовольны. Они роптали на новую веру. Но когда я рассказал им, что Талиесин говорил Хафгану о вере Христовой, они малость поуспокоились.

— Это не конец для вас, — заверил я их. — Если ты истинный ищущий, ты примешь высшую истину и поймешь, что твое достояние не уменьшилось, а возросло. На западе занимается новый день; старые пути пройдены, вы должны это понять. Человек, который отказался преклонить колени перед Христом, обнаружит, что его место отдано другому.

Гвенвифар, которая научилась вере у Хариты во время ее пребывания в Инис Аваллах, похвалила отца за мужество. Фергюс обнял дочь.

— Храбрость тут ни причем, душа моя, — сказал он. — Это простая практичность. Ибо если бы я не признавал того, что видел сегодня, то был бы более слеп, чем Мирддин.

— Хотелось бы мне, чтобы все британские короли обладали твоим благоразумием, — заметил Артур.

В общем, мы прекрасно провели время у Фергюса. Могли бы погостить и подольше, но дни шли, и Артур все больше смотрел через море в сторону Британии. Я знал, что он думал о своих кимброгах, и день отъезда близится. Однажды ночью, когда мы сидели у очага с длинными вилками для мяса в руках, доставая из котла нежные кусочки свинины, к нам подошла Гвенвифар с большим свертком в руках. Мягкую кожу перекрещивали шнурки. Она держала сверток как ребенка, и я сначала подумал, что у нее в руках и впрямь ребенок.

— Муж, — сказала она, покачивая сверток на руках, — я хочу сделать тебе подарок. — Она подошла ближе. Артур отложил вилку и встал.

Вложив сверток в руки мужа, Гвенвифар начала развязывать шнурки. Слой за слоем кожа открывалась, и когда спал последний слой, под ним обнаружился пергаментный свиток. Ничего особенного, таких было много во времена, когда Орлы правили в Британии.

Артур ошеломленно разглядывал свиток. Он не ожидал такого и теперь не знал, что с этим делать. Он взглянул на жену в поисках объяснений, но ничего не спросил. Бедивер и Кай обменялись растерянными взглядами, а Фергюс сиял от гордости.

Гвенвифар взяла свиток и осторожно развернула его. По тому, как она прикасалась к пергаменту — нежно и с величайшим благоговением, — я мог заключить, что свиток старый и немалой ценности. Это заинтриговало меня. Что там такого написано?

Она развернула свиток и держала теперь перед глазами Артура. Я внимательно следил за выражением его лица и отметил, что недоумение короля отнюдь не уменьшилось, а скорее, даже возросло. Чем больше он изучал свиток, тем больше недоумевал.

Гвенвифар настороженно смотрела на него. Серые глаза, слегка приподнятые темные брови — она явно ожидала какой-то определенной реакции. Может быть, сомневалась, что он достоин такого подарка? Или размышляла, а тот ли Артур мужчина, за которого она приняла его поначалу? Тому ли она доверила свою жизнь, и достоин ли он ее?

Артур, благослови его Бог, понял, что сам не решит задачу. Он еще некоторое время изучал свиток, а затем, подняв голову, уверенно улыбнулся и воскликнул:

— Иди сюда, Мирддин, посмотри, что дарит мне моя королева!

Ну что же, правильно. Во всяком случае, Гвенвифар, кажется, услышала то, что хотела. И Артур тоже казался довольным: он ловко выпутался из сложного положения. Фергюс широко улыбался. Судя по его лицу, он был доволен, что сокровище его племени обрело достойного защитника. Только меня все это как-то не радовало, потому что Артур ловко переложил бремя на мои плечи; теперь я должен был оценить подарок и высказать мнение о его ценности.

Во мне боролись любопытство и опасение. Я мог бы отказаться, и тогда Артуру пришлось бы сознаться в своем невежестве. А мог помочь… Артур ждал. Любопытство взяло верх над опасениями, я встал и подошел к королевской чете.

Оба повернули свиток ко мне. Я смотрел на бледный пергамент, ожидая увидеть нарисованную какую-нибудь картинку или слова. И да, там была картинка, и слова тоже были, но такого я никогда в жизни не видел.

Глава 4

Теперь я понял, почему король призвал на помощь меня. Я открыл рот, чтобы заговорить, но передумал и еще раз изучил свиток.

Там было несколько длинных столбцов, начертанных на языке, которого я не знал: не латынь, не греческий, так что прочесть не удавалось. Еще пергамент содержал несколько изображений: один большой рисунок, а по бокам — три поменьше. Впрочем, рисунки ситуацию не прояснили. Они изображали странный объект, напоминающий улей, покоящийся на стопке тонких дисков и плавающий в небесной лазури, а может быть, в воде. Но это никак не лодка, потому что в борту виднелась дыра, через которую могла попасть вода. Рисунки по бокам изображали тот же объект с разных ракурсов. Я не мог понять назначение этой странной штуки.

Однако Гвенвифар ждала моего мнения.

— Чудесный документ! Вижу, ваш клан долго хранил его.

— Этот свиток передавался из рук в руки с первых дней и по сей день, — объяснила Гвенвифар. — Говорят, что в Эйре привезла его Бригитта, королева Туата ДеДаннан[7].

— В это вполне можно поверить, — сказал я. — А ты можешь прочитать слова, написанные здесь? — Я указал на тонкую вязь символов.

Лицо Гвенвифар помрачнело.

— Увы, не могу. Это искусство давно утрачено нашим родом, если вообще когда-нибудь кто-нибудь им владел. — Я надеялась, что ты, Мудрый Эмрис, сможешь прочитать их мне.

— Хотел бы, — вздохнул я. — Но здесь толку от меня немного. — Вдруг, не иначе как по наитию, я сказал: — Но, может, священник Киаран знает эти письмена. Если ты не возражаешь, можем завтра показать ему.

— Хороший совет, — ответила Гвенвифар, — только пусть Киарана призовут сюда. Не будем же мы таскать наше сокровище через все королевство.

Фергюс согласился с дочерью и на рассвете отправил гонца в Мюрболк за священником.

Утром, пока мы ждали монаха, Артур спросил меня:

— Как думаешь, что нарисовано в пергаменте, Мирддин? — Мы сидели в скалах над берегом. День обещал быть ясным, море спокойно плескалось о камни внизу.

— Похоже на какое-то жилище, — ответил я. — Пока ничего другого сказать не могу.

Он замолчал, слушая крики морских птиц. Солнышко приятно пригревало.

— Мне здесь нравится, — пробормотал он через некоторое время.

Подошли Кай и Бедивер. Они уже некоторое время с тоской посматривали в сторону дома.

— Мы думали, вы готовите корабль, — сказал Бедивер. — А то вдруг нас забудете?

— Артур как раз только что сказал, что не хочет уезжать, — я лукаво посмотрел на воинов.

— Как это не хочет? — возмутился Кай. — Знаешь, Артос, если я еще неделю послушаю их дудки, я с ума сойду!

— Спокойно, брат, — улыбнулся Артур. — Мирддин шутит. Отправляемся завтра, как и планировали. Корабль уже готовят. — Он махнул рукой в ту сторону, где люди Фергюса с нашим корабелом проверяли паруса.

— Киаран прибыл, — сообщил Бедивер. — Фергюс ждет, когда вы с Мирддином присоединитесь к ним.

— Так чего же мы сидим? — Артур вскочил на ноги. — Идем. Я намерен разгадать хотя бы одну загадку, прежде чем покину это место.

Киаран приветствовал нас с улыбкой.

— Завтра будет хорошая погода для плавания, — сказал он нам. — Я приду проводить вас.

— О, не говори об отъезде! — воскликнул Фергюс. — Вы же забираете у меня мое сердце!

— Твое место остается за тобой всегда, — успокоил его Артур. — Приходи, когда захочешь, тебе будет рады.

Гвенвифар подошла со свитком. Священник, как только увидел его, тут же сказал, что вещь бесценна.

— Мне уже приходилось видеть подобные, — склонившись над манускриптом, заявил он. — Я тогда был учеником святого Фомы Нарбоннского, сопровождал его в Константинополь. Жрецы великого города хранили в таких свитках мудрость со всего мира. Говорят, самые старые из них происходят из Великой Александрии и Карфагена.

Фергюс улыбнулся, весьма довольный такой оценкой.

— А прочитать можешь? — спросил он.

Киаран наклонился еще ниже, задумчиво подергал себя за губу, а затем сказал:

— Нет, не могу. Это не греческий, не латынь и не какой-либо другой язык, который я знаю. Но, — продолжал он с улыбкой, — это не так важно, потому что я хорошо знаю, что здесь изображено.

— Тогда расскажи и нам! — обрадовано предложил Артур.

— Это называется усыпальницей, — объяснил Киаран. — Есть разные разновидности, и это… — увидев наше замешательство, он замолчал.

— Не удивляйся, — сказал я, — наши познания в этих вопросах не так велики, как твои, добрый монах. Я правильно понял, что это сооружение в память о великих усопших?

— Дом чести, — подтвердила Гвенвифар. — Так его называли старые.

— Да! Именно! — покивал Киаран. — Здесь действительно изображен, — он осторожно провел концом пальца по рисунку, — Дом Чести — из тех, что называют ротондами за их круглую форму. Видите, оно стоит на постаменте, а постамент образуют вот эти круглые диски, похожие на столы, края которых степенями ведут ко входу.

— В Риме тоже были такие? — удивился Артур. Кай и Бедивер просто смотрели на пергамент с недоумением.

— Нет, в Риме таких нет, — заявил Киаран. — Секрет их строительства давно утрачен, в том числе и для Рима. Одно такое сооружение есть в городе Константина. Я видел его.

— Как ты считаешь, можно возвести такой Дом Чести по этому рисунку? — спросил Артур, переводя взгляд со священника на меня.

— Это возможно, — осторожно согласился я. — Если рассматривать рисунок как чертеж.

— Именно в этом и заключается ценность этого свитка! — воскликнул Киаран. — Он предназначен для строителей. Понимаете? — Он указал на ряд чисел слева от рисунка. — Это и есть числовые измерения и пропорции, которыми должен руководствоваться строитель. То есть здесь написано, как строить Дом чести!

— Тогда я его построю, — заявил Артур. — Я воздвигну такую ротонду со столами в память о кимброгах, погибших на Бадуне. И у них будет такой дом, каким не могут похвастаться даже в Риме.

В ту ночь мы пили королевский эль и клялись почаще навещать друг друга. Артур нашел в Фергюсе хорошего друга, короля, чья верность была обеспечена взаимным уважением и скреплена браком. Видит Бог, лорды Британии причинили Артуру достаточно душевных страданий и неприятностей. Артур прекрасно чувствовал себя в Иерне, вдали от мелких королей с их вечными дрязгами и бесконечными требованиями.

Так что следующим утром мы уходили хотя и отдохнувшие, но все же с сожалением. Фергюс пообещал приехать к Артуру в Каэр Лиал, где мы все вместе отслужим мессу. Артур и Гвенвифар долго стояли у борта, наблюдая, как зеленые берега острова исчезают в морском тумане. Они выглядели изгнанниками, покидающими родину.

Мы плыли вдоль северного побережья, намереваясь пройти по проливу и переправиться на тот берег в Регеде. Когда корабль миновал последний мыс и вошел в пролив, мы увидели несколько странных кораблей под черными парусами. Они были еще далеко на юге, но быстро приближались.

— Семь, — сказал Бедивер, вглядываясь вдаль. День был ясный, и солнце ярко светило, из-за бликов на воде подробности разглядеть не удавалось. '

— Кто бы это мог быть? — спросил Артур вслух. — Ты их знаешь, Кай?

— Пикты и другие, вроде ютов и датчан, ходят под голубыми парусами, — ответил Кай, прищурившись. — Нет, не знаю ни одного племени, которое ходит под черными парусами.

Артур на мгновение задумался, а затем сказал:

— Я хочу посмотреть на них поближе. — Он отдал приказ корабелу Баринту, который послушно положил наш корабль на новый курс.

Мы смотрели, стоя на носу, вглядываясь в морской простор

— Теперь я насчитал тринадцать, — через мгновение заявил Бедивер.

— Корабли большие, — заметил Кай. — Больше, чем наши.

— Вот, теперь их уже двадцать, — сообщил Бедивер. — Двадцать, Мирддин, и они идут к нам…

— Вижу, — напомнил я ему, глядя на черные корабли, летящие по волнам. — И мне не нравится то, что я вижу.

— На кораблях никого не заметно, — промолвила Гвенвифар. — Они что, прячутся от нас?

Расстояние между нами сокращалось. Теперь Бедивер насчитал уже двадцать восемь кораблей!

— Нет… тридцать!

— Артур, у кого, кроме Императора, есть такой большой флот? — спросил Кай.

— Возможно, в Риме есть, — неуверенно предположил Артур. — Хотя зачем римлянам отправлять такой флот в северные воды?

Мы позволили ближайшему кораблю подойти на расстояние броска копья, а затем пошли параллельным курсом. С бортов свисали круглые щиты, обтянутые кожей. Между щитами торчали копья. С каждого борта выходило по десять весел. Длинные деревянные навесы образовывали узкую крышу над гребными скамьями и служили, видимо, площадкой для воинов. На квадратном парусе в белом овале было намалевано какое-то животное.

— Что это? — спросил Кай, щурясь. — Медведь?

— Нет, — ответил я, — не медведь, а свинья. Это кабан.

Два корабля какое-то время шли одним курсом, а затем черный корабль внезапно повернул к нам. В то же мгновение на помост выскочили странные воины — рослые широкоплечие мужчины с черными волосами и бледной кожей. Они что-то орали, размахивая копьями.

— Эй, они атакуют! — закричал Бедивер, хватая свои копье и щит.

Мгновением позже в воздух мелькнули первые вражеские копья. Броски оказались неудачными, кроме двух: одно копье прошло у нас за кормой, а второе вонзилось в борт. Лленллеуг перегнулся и успел схватить копье, прежде чем оно упало в море. Довольно неуклюжее оружие: древко из грубо ошкуренного дерева с тяжелым наконечником, больше приспособленным для колющих ударов, чем для бросков.

Гвенвифар взяла свой щит, Кай тоже. Только Артур оставался невозмутим. Он стоял, глядя на приближающийся корабль, пока наша команда вооружалась. Вражеский борт приближался. В нас летели копья. На этот раз несколько из них ударили в борт, а одно зацепило парус.

— Артур, — сказал я, — ты намерен драться с ними?

Он не ответил, так и стоял, глядя на приближающийся корабль, прищурив глаза. Бедивер протянул ему щит. Но Артур даже не оглянулся.

— Что ты хочешь, чтобы мы сделали, Медведь? — Не получив ответа, Бедивер быстро взглянул на меня.

— Артур? — позвал я.

Отвернувшись, наконец, от борта, Артур подозвал корабела.

— Поворачивай! — приказал он. — Идем назад к Иерне! И быстро! Мы должны предупредить Фергюса!

Мы совершили резкий поворот. Враг бросился было в погоню, но наше легкое судно шло намного быстрее, и вскоре их копья уже бесполезно падали в воду. Сообразив, что нас не догнать, нападавшие вернулись на прежний курс.

С попутным ветром мы быстро приближались к ирландскому берегу.

— Быстрее! — торопил Артур. Хотя мы должны были достигнуть суши намного раньше врага, медлить действительно не стоило.

Вскоре мы уже увидели залив, из которого недавно вышли.

— Седлайте лошадей, — приказал Артур.

— Может, сначала спустим их на берег? — предложил Бедивер.

— Нет. Сейчас. — Артур повернулся к шкиперу. — Баринт! Ты знаешь залив. Посади корабль на мель как можно ближе к берегу.

Кай, Бедивер и Лленллеуг оседлали лошадей, и к тому моменту, когда мы вошли в бухту, готовы были ехать тотчас же. Баринт направил корабль прямо к земле. Я смотрел, как быстро приближается берег и готовился к столкновению. Киль задел дно, и Артур вскочил в седло.

Мы сели на мель с треском: руль раскололся, мачта затрещала. Корабль накренился. Артур хлестнул своего коня и заставил перепрыгнуть через борт.

Лошадь толкнулась задними ногами, поджала передние и махнула за борт, подняв тучу брызг. Еще один прыжок, — и Артур уже скачет по берегу. Гвенвифар последовала примеру Артура, Лленллеуг бросился за ней, так и не выпустив вражеского копья.

— Посмотри на них, — пробормотал Кай, качая головой. — Нельзя же так ездить! Можно шею сломать. Да и лошадей надо бы поберечь.

— Расскажешь про это вожаку варваров, когда он ткнет тебя копьем в зад, — ответил Бедивер с седла. Он хлестнул свою лошадь и заставил ее совершить такой же прыжок в море. Кай последовал за ним. Повернувшись в седле, я окликнул шкипера.

— Я буду ждать тебя, Баринт.

— Не надо, господин, — Баринт пытался укрепить мачту. — Не ждите меня. Я скоро закончу здесь и догоню вас.

— Не задерживайся! — Я погнал своего коня за борт. Лошадь послушно нырнула, забрызгав меня с ног до головы. В три прыжка я добрался до пляжа. Кай к этому времени уже был возле утеса перед крепостью Фергюса, Бедивер с трудом взбирался по крутой тропе; Артура и остальных я не видел.

Возле начала тропы я оглянулся. Враг не последовал за нами к берегу — вероятно, поскольку мы опередили их, они решили собраться большой кучей, прежде чем атаковать.

К тому времени, как я добрался до Мюрболка, в крепости уже поднялась тревога. Все спешили: мужчины — защищать крепость, женщины и дети — прятаться, пастухи гнали скот под защиту крепостных стен.

Фергюс и его военачальник стояли в центре двора, Артур и Гвенвифар — рядом. Дочь говорила отцу:

— Послушай его, отец. Их слишком много. Мы не можем сражаться с ними здесь.

— Десять щитов с каждой стороны — это минимум двадцать воинов на каждом корабле, а то и больше, — сказал Артур. — А там тридцать кораблей, да и то, может, мы не все видели. Если они высадятся здесь, будут сидеть в вашем зале еще до захода солнца.

— Надо оставить крепость, уходить и поднимать кланы, — настаивала Гвенвифар. — Это даст нам шанс. Мы знаем нашу землю, а они нет. Соберем людей Конэйра и Улада. Они же нас не оставят.

Фергюс тер подбородок и хмурился.

— Фергюс, — мягко сказал Артур, — мы не можем спасти Мюрболк, но можем спастись сами. А если останемся, потеряем все.

— Ладно, — неохотно согласился Фергюс. — Сделаем, как ты говоришь. — Он отдал короткую команду и вестовой бросился бежать. — Надо собрать провизию, — сказал король, оборачиваясь. — Но это не быстро.

— Времени нет, — возразил Артур. — Уходить надо немедленно.

— Хватит уже того, что я ухожу из собственной крепости, — сварливо сказал Фергюс. — Так что же, я еще и сокровища клана должен бросить?

— Тогда поторопитесь, — кивнул Артур. — Я с Каем и Бедивером отправлюсь к мысу. Надо посмотреть, где враг высадится на берег.

— Я с тобой, — сказала Гвенвифар.

— Нет, моя леди, останься здесь, — велел Артур. — Мы скоро вернемся.

Гвенвифар хотела возразить, но передумала. Артур махнул мне рукой:

— Идем с нами, Мирддин.

Мы выехали и у ворот встретили Баринта.

— Нас не преследовали, господин, — сообщил он.

— Оставайся здесь и наблюдай, — приказал ему Артур. — Предупреди Фергюса, если что-то заметишь. Мы едем к мысу.

Мы скакали по прибрежной тропе, высматривая в море какие-нибудь признаки врага. Но мы ничего не видели, пока не достигли высокого обрыва на мысу. Но стоило нам подняться на вершину холма, как у всех вырвался единодушный стон. Перед нами во всю ширь распахнулся морской простор. Северное побережье было буквально усеяно черными парусами. Их там было не меньше сорока. Сбившись в кучу, они походили на птиц-падальщиков на поле боя.

Глава 5

— Боже, помоги нам, — сказал Бедивер, глядя на вражеский флот.

— Они собираются сойти на берег там, — ответил Артур, указывая на бухту дальше по берегу. — Скорее всего, они будут пешими — я не видел лошадей — так что им потребуется некоторое время, чтобы пройти вглубь страны. Он взглянул на небо. — Солнце сядет раньше, они не успеют сформировать десантный отряд.

— Хорошо хоть одна ночь у нас на подготовку есть, — проворчал Кай.

— Только одна ночь, — решительно подтвердил Артур. Развернув лошадь, он двинулся обратно по тропе. Кай последовал за ним, а Бедивер и я еще немного постояли, глядя на вражеские корабли.

— Думаю, там около тысячи воинов, или немногим больше, — размышлял Бедивер. — Интересно, сколько могут выставить короли Улада?

— Я очень боюсь, что мы это скоро обнаружим, — мрачно ответил я.

Мы поспешно вернулись в Мюрболк. Люди уже покидали каэр; первые группы на моих глазах растворились в лесу. Фергюс стоял у ворот, напутствуя и поторапливая воинов. Артур, Гвенвифар и Лленллеуг разговаривали неподалеку. Кая я не видел.

Артур поднял голову и приглашающе махнул нам рукой. Когда мы подошли, он сказал:

— Бедивер, ты и Кай останетесь, чтобы помочь Фергюсу и его военачальникам. Гвенвифар, Лленллеуг и я поднимем лордов уладов.

— Кто-то должен предупредить Киарана и его братьев-монахов, — указал я. — Я пойду к ним.

— Если у нас возникнут проблемы с лордами, мне хотелось бы, чтобы ты был рядом, — не согласился Артур.

— Добрые братья недалеко, — сказала Гвенвифар. — Мы можем предупредить их по дороге.

— Да будет так. — Артур обратился к Бедиверу: — Как только Кай вернется, введешь его в курс дела.

— Если все пойдет, как задумано, — добавила Гвенвифар, — мы вернемся сюда до восхода солнца с помощью.

Мы снова сели на лошадей и, попрощавшись с Фергюсом, выехали. Лленллеуг ускакал вперед. Мы миновали лес и пересекли ручей, затем поднялись на широкий, пологий перевал и свернули на юг. Вскоре мы оказались в небольшом полевом лагере монахов.

Киаран поприветствовал нас и предложил еду и питье.

— Господь свидетель, — сказал он, — вы окажите нам честь, поужинав с нами.

— Мы бы с радостью, — ответила Гвенвифар, но, к сожалению, не можем. Мы пришли предупредить вас. Приближается беда. На остров высадились захватчики. Сейчас они на северном берегу недалеко отсюда.

— Захватчики... — Священник повторил это слово без особого страха. — Вы знаете, кто это?

— Раньше я с этим племенем не сталкивался, — сказал ему Артур. — Но флот у них такой же большой, как у Императора, а корабли и паруса черные.

— Вандалы, — кивнул Киаран.

— Ты знаком с ними? — спросил я.

— У прочих варваров нет флота, — ответил священник. — В Константинополе их знают. Там я впервые услышал о них и кораблях с черными парусами.

— А ты не припомнишь, никто не говорил, как с ними сражаться? — спросил Артур.

Киаран медленно покачал головой.

— К сожалению нет. По правде говоря, я слышал, что их невозможно победить. Из всех варваров вандалы самые свирепые и жестокие. Они убивают ради удовольствия и не уважают жизнь — ни свою, ни чужую. Для них нет ничего святого, кроме собственной доблести, и они живут только ради возможности убивать и грабить. — Священник помолчал. — Не стану врать: противостоять им трудно, если вообще возможно. Вандалов боятся все, кто их знает. Даже готы бегут от них, как только увидят. — Киаран помолчал, а затем добавил: — Это все, что я знаю. Хотел бы рассказать больше, но нечего.

— И я бы хотел услышать побольше, но благодарен и за это немногое, — ответил Артур. — Фергюс и его люди покидают крепость. Если выйдете сейчас, успеете присоединиться к ним в укрытии.

— Мы хотим поднять королей, — сказала Гвенвифар. — Сначала поедем в Конэйр на Рат Мор.

— Да пребудет с вами Бог, друзья мои, — сказал Киаран. Он благословил нас, и мы отправились дальше.

Крепость Конэйр Кробх Руа, или Крепость Красной Руки, была почти такой же, как крепость Фергюса, только больше, а у ворот стояла большая, вырезанная из огама колонна. Да и отряд у короля превосходил отряд Фергюса. Четыре короля-данника поддерживали его. Каждый из них содержал воинов за свой счет, и все они при необходимости подчинялись Конэйру. Могущественный союзник. Если он поддержит Фергюса, для выживания Иерна это будет иметь решающее значение.

Гвенвифар понимала, что воинство собрать надо как можно быстрее. Увидев ворота открытыми, она въехала в каэр, не обращая внимания на вялые крики стражников.

Она подъехала прямо к залу и закричала:

— Конэйр! Выходи, Конэйр! Надо поговорить.

Ее услышали. В дверях из простой белой воловьей шкуры с нарисованной на ней красной рукой появилась голова человека.

— Король глух ко всем требованиям, кроме своих собственных, — заявила голова.

— Просто скажи своему глухому королю, что он дурак, раз спит в своем зале, когда его владениям грозит вторжение, — рявкнула королева, насупив брови.

Голова мгновенно исчезла.

— Ты меня слышал, Конэйр? — крикнула она.

Мгновением позже воловья шкура отлетела в сторону, на пороге появился высокий светловолосый мужчина с рыжевато-каштановой бородой. Красивый мужчина, надо сказать. Он скрестил голые руки на груди.

— А-а, Гвенвифар, — сказал он, увидев королеву, — я должен был догадаться, что это ты устроила такой переполох. — Он быстро оглядел нас. — Я думал, ты уже в Инис Прайдейн. Ты пришла, чтобы выйти за меня замуж?

Гвенвифар одарила его пренебрежительной улыбкой.

— Конэйр Кроб Руа, я никогда не выйду за тебя замуж. Мужчина рядом со мной мой муж…

— Тогда о чем нам говорить? — Король Улада повернулся и собрался уйти обратно в зал.

— Мой муж, — продолжала Гвенвифар, — Артур, Верховный Король бриттов.

Конэйр остановился и повернулся.

— Что, в самом деле? — Он оглядел Артура с ног до головы, а затем, как будто решив, что не увидел ничего стоящего, из-за чего бы стоило утруждать себя, с насмешкой заявил: — Вот уж не знал, что у бриттов появился еще один новый король. Мне интересно, почему они теперь-то беспокоятся?

Артур рассматривал ирландского лорда, словно ученый-друид забавного зверька. Он ничего не сказал. А вот лицо Гвенвифар покраснело от гнева. Однако на оскорбление Конайра ответил молчаливый Лленллеуг.

— Твое невежество превосходит только твое высокомерие, Конэйр, — сказал он. — Этой ночью тебе придется решать — жить или умереть.

Ирландский лорд с ненавистью посмотрел на Лленллеуга.

— Похоже, — сказал он с отвращением в голосе, — что я не один буду принимать это решение.

— Ты не понял, — сказала Гвенвифар. — Вовсе не копье Лленллеуга похитит дыхание твоего тела. Пока мы тут препираемся, захватчики идут по нашей земле. У нас только одна ночь, чтобы приготовиться к обороне, иначе наше королевство перестанет существовать.

Взгляд Конэйра медленно переместился с Лленллеуг на Гвенвифар.

— Какие еще захватчики? — растерянно спросил он.

— Вандалы, — коротко ответила Гвенвифар. — И они пришли грабить Иерну.

— Ну, вряд ли опасность настолько велика, иначе я бы о ней обязательно услышал, — ирландский король горделиво выпрямился. — Но я вовсе не удивлен. Вас прислал Фергюс. Как только у него неприятности, он тут же приходит просить моей защиты. Передайте ему, что я обдумаю этот вопрос и отвечу, когда мне будет удобно. — Всем своим видом он показывал, что аудиенция закончена.

— Стоять! — приказал я голосом Истинного Барда — А теперь слушай меня, лорд Конэйр. Я знавал многих королей: некоторые отличались глупостью, другие — высокомерием. Но мало кто сочетал в себе и то, и другое. А уж о том, что они прожили долго, никто не слыхивал.

Гордый король ощетинился. Глаза полыхнули гневом. Но я не дал ему возможности говорить.

— Мы пришли сюда, чтобы предупредить тебя и просить твоей помощи. Ты понятия не имеешь о силе, угрожающей тебе. Если мы не выступим против нее вместе, никто из нас не выживет. — Конэйр нахмурился. Ему было очень неуютно ощущать силу моего голоса. — Если сомневаешься, почему бы тебе не проехаться с нами на побережье и не убедиться своими глазами, что тебе говорят правду?

Ирландский лорд молчал.

— Что скажешь, Конэйр? — спросила королева.

— Лошадь мне! — рявкнул Конэйр. Потом обратился к Гвенвифар: — Я поеду с тобой и сам посмотрю. Если все, как ты говоришь, я буду защищать тебя. — Он позволил себе лукавую улыбку. — А если нет, я взыщу с вас по-своему.

Говоря это, Конэйр так смотрел на Гвенвифар, что нетрудно было догадаться, что у него на уме. Артур помрачнел от этой глупой издевки. И я не винил его. Будь я Артуром, король уже лежал бы на собственном пороге, разрубленный от макушки до промежности. Но положение спасла Гвенвифар.

— Знаешь, не стоит заявлять о требованиях, которые не собираешься выполнять, — холодно произнесла она.

Не говоря ни слова, Конэйр развернулся на каблуках и исчез в зале. Гвенвифар самодовольно улыбнулась.

— Ну, хоть что-то… Я уж и не надеялась.

— Эта Красная Рука всегда такая приятная в обхождении? — спросил Артур.

— Он хотел взять меня в жены. У него, правда, есть жена, а также две кумал-жены. Но он все думает, что он вроде Рори или Конора Мак Нессы. Не раз приставал ко мне, чтобы я согласилась выйти за него замуж.

— Если мужества у него хотя бы вполовину от его тщеславия, — заметил Артур, — тогда вандалы скоро помчатся назад по волнам быстрее ветра.

— Когда придет время работать копьем, ты не будешь разочарован, — сказал Лленллеуг. — Певец не владеет арфой лучше, чем этот король копьем.

— С удовольствием посмотрю, — ответил Артур.

На пороге снова возник Конэйр, вскочил на лошадь и повел нас от крепости по протоптанной тропе через лес. В конце концов, мы оказались у подножия невысокого лысого холмы, с которого начиналась череда спускающихся вниз гребней, обрывавшихся острыми утесами к северо-западному побережью. Еще не доходя до обрыва, мы увидели черные паруса, сгрудившиеся в море. Многие корабли уже причалили к берегу, и с каждой минутой подходили все новые; но на берегу я не заметил лошадей. Не было лошадей и на кораблях.

— Сорок кораблей, — заметил Бедивер. — И было столько же. Значит, прибыли все.

— Хорошо бы, — заметил Кай. — А ну как это передовой отряд, посланный разведать местность?

Ирландский король долго смотрел на залив.

— Никогда не видел таких дерзких захватчиков, — сказал он наконец. — Такая наглость влечет за собой большой долг, и я собираюсь взыскать его с них.

— Хорошо сказано, Конэйр, — кивнул Артур. — Вместе мы загоним этих варваров в море.

Конэйр повернулся к Артуру и посмотрел ему в глаза. Закатный свет сделал его лицо похожим на каменное изваяние.

— Господи, я человек импульсивный и вспыльчивый, как вы заметили, — проговорил он. — Признаю свои слова недостойными. Сожалею о них. Теперь я думаю, что ты настоящий король, а двум таким благородным союзникам не подобает вступать в битву, затаив обиду друг на друга.

— Согласен, — кивнул Артур. — Поработаем вместе. Орда вандалов — хороший повод проникнуться друг к другу приязнью. — С этими словами верховный король Британии протянул руку ирландскому королю. Конэйр сжал его руку, и они обнялись, как родные, забыв о вражде.

Но Конэйр на этом не закончил. Он повернулся к Гвенвифар и сказал:

— Леди, ты знаешь, я всегда относился к тебе с большим уважением. Вот почему я глубоко сожалею о том, что ты ушла из Эйринн, чтобы смешать свою кровь с британской. И хотя для меня это утрата, я понимаю твой выбор и даже одобряю его. Ты — хорошая пара для человека, по-настоящему достойного тебя. Хвалю. И предлагаю свою руку с такой же охотой, как предложил бы свою жизнь.

— Принимаю твою руку, Конэйр, — ответила Гвенвифар, — но руки тут будет мало. — Она взяла короля за руку и поцеловала в щеку.

Глава 6

Ирландский король широко улыбнулся, подобрал поводья и погнал коня вперед. Мы поскакали к Рат Мору, но у самого леса внезапно встретили вражеский отряд.

Не прошло и двух ударов сердца, как мы столкнулись с пятьюдесятью воинами — крупными мужчинами со свирепыми, безжалостными глазами, блестевшими, как осколки гагата, на желтоватых лицах. Они двигались пешком, осторожно, а из оружия я заметил только толстые черные копья и тяжелые деревянные щиты, которые раньше прикрывали борта кораблей. Они не растерялись. Предводитель отдал приказ, и вандалы с воплями бросились на нас.

Артур подхлестнул коня, намереваясь встретить атаку в лоб.

— Прикройте меня! — крикнул он, перекидывая щит в положение к бою.

Первым отреагировал Лленллеуг. Он пронесся мимо меня и занял позицию слева сразу за Артуром, чтобы варвары не смогли подойти к королю с неудобной стороны.

Конэйр внезапно оказался рядом со мной, протягивая копье.

— Ты без копья, — сказал он. — Возьми мое.

— Спасибо, не надо, я предпочитаю меч.

Гвенвифар хлестнула своего коня, передвинула щит и на полном скаку обнажила меч.

— Ну, до чего приятное зрелище! — восхитился Конэйр, глядя ей вслед.

— Вперед, ирландец, — крикнул я. — Как бы нас не окружили!

Артур пронесся сквозь линию врагов, разбрасывая их по сторонам. Лленллеуг, скакавший рядом, не дал им возможности опомниться. Он сбил троих или четверых и зарубил еще двоих. Они проделали в рядах врагов изрядную просеку, позволяя Гвенвифар без сопротивления достичь леса и развернуться, ударив варварам в спину.

Я понял ее замысел и поддержал атаку. Конэйр справа от меня, издал дикий вопль и рванул прямо в середину боя, бросив поводья. Этот наш рывок решил исход боя. Варвары, что-то крича, побежали к лесу. Однако там их встретили Артур и Лленллеуг. Они аккуратно разделили банду варваров на две части: те, кто был ближе к деревьям, сумели сбежать, но остальные оказались в центре атаки пяти всадников. Их беспорядочный ряд провалился внутрь себя, превратившись в столь же беспорядочный узел. Гвенвифар и я первыми добрались до него. Конэйр ударил сбоку, а Артур и Лленллеуг атаковали сзади.

Сбитые с толку, вопящие от паники и ярости, они отчаянно отмахивались короткими, неуклюжими копьями, а мы просто топтали их. Мягкая зеленая опушка леса окрасилась кровью, а поверх нее легли длинные закатные тени.

Остатки отряда варваров, оставив убитых и раненых на земле, скрылись в лесу. Лленллеуг хотел их преследовать, но Артур отозвал его.

— Тоже мне воины! — Конэйр насмешливо фыркнул. — Мне такие недоумки еще не попадались. Если это все, что они могут, я со своими мальчишками выкину их в море!

— Это только разведчики, — ответил Артур. — К тому же они испугались наших лошадей.

— Но они же напали! — возразил Конэйр. — Значит, хотели драться. Пятьдесят против пяти! А мы даже не вспотели.

— Артур прав, — заметил я. — Нам удалось застать их врасплох. А теперь, когда они уже получили представление о том, какие люди здесь живут, не стоит ожидать от них той же ошибки.

— Да какая разница, как это назвать? — прорычал Конэйр. — Просто будем бить вороватых варваров. Пусть попробуют еще раз, и получат то же самое.

Артур серьезно покачал головой.

— Нас сегодня спасли скорость и отвага, Конэйр. Считай, нам повезло, раз мы остались живы. — Он спрыгнул с седла и пошел к лежащим на земле вражеским воинам. Склонился над ними, осмотрел, а затем крикнул:

— Этот еще жив.

— Дело поправимое, — Конэйр быстро спрыгнул с коня.

— Нет, — Артур остановил ирландского лорда. — Возьмем с собой в каэр, глядишь, узнаем что-нибудь полезное.

— Да что ты от него узнаешь? — Конэйр нахмурился. — Убить, и дело с концом. Зато не придется тащить обратно.

Артур прав, но прав и Конэйр. Достаточно было взглянуть на странные черты лица раненого — высокие скулы и узкие, почти раскосые глаза над длинным худым носом цвета старой слоновой кости — казалось, он пришел из другого мира, — и я понял, что ничего толкового мы от него не узнаем. Мы подняли бессознательное тело и перекинули через седло Лленллеуга. Гвенвифар взяла ирландского воина к себе на седло, и мы быстро направились обратно в Рат Мор, где Конэйр созвал друидов, сообщил им об опасности, а затем отправил гонцов, чтобы поднять своих лордов. Варвара отнесли в один из круглых домов и поставили охрану, ждать, пока он очнется.

— Я отправил послание Фергюсу, чтобы он присоединился к нам здесь, — объявил Конэйр. — Лучше ему со своими людьми побыть у меня в крепости, чем бродить по лесу, где их могут встретиться варвары.

— Хорошо, Конэйр, — одобрила Гвенвифар. — Я не забуду твоей помощи.

— Это для тебя, леди, — коротко поклонился он. — И для твоего мужа. Говорю тебе, он мне нравится, и я хочу достойно выглядеть в его глазах.

— Это ты уже сделал, — сказал ему Артур, и вид Конэйра показал, что ему это нравится.

— Тогда прошу вас в мой зал, — пригласил ирландец. — Поднимем кубки. Мои пивовары — знатоки своего дела. Сегодня вечером у нас может быть последний шанс насладиться их искусством. Приходи, Артур! Приходи, Гвенвифар! Приходи, Мирддин Эмрис и Лленллеуг! Выпьем за здоровье врагов нашего врага!

Артур уже направился к залу, но остановился.

— Я бы с удовольствием выпил с тобой, Конэйр, — сказал он. — Но мне почему-то кажется, что враг сегодня не будет праздновать. Давай-ка лучше подумаем, как защитить людей.

Лицо ирландского короля омрачилось.

— Мы сделали все, что могли, — сухо сказал Конэйр. — Что мы еще можем?

— Враги собирают отряд. По-моему, лучше времени для атаки не придумаешь.

— Так темно же! — вскричал Конэйр. — Мы не успеем собрать свое войско.

— Еще лучше, — с улыбкой ответил Артур. — Тьма прикроет наши ряды и позволит перебить их прежде, чем они перебьют нас! Идем, Конэйр, дадим им бой на берегу, ведь их корабли только причаливают.

Конэйр задумался; он не привык к таким тактическим ходам и относился к ним с недоверием. Артур понял его сомнения. Военный опыт Конэйра относился к тем временам, когда короли встречались утром, сражались, а потом отдыхали и пировали, чтобы снова сражаться вечером, успевая в сумерках вернуться в свои крепости.

Артур, в отличие от ирландца воспитанный на безжалостной необходимости и отчаянной хитрости, обладал просто смертоносной проницательностью. Он всегда просчитывал битву на несколько шагов вперед. Он не выходил на поле боя, не подумав о завтрашней битве. Именно об этом он и думал сейчас: измотать врага этой ночью, чтобы завтра оказаться сильнее. Нам понадобится любое преимущество, поскольку врагов много.

Полагаю, Конэйр почувствовал мудрость совета Артура, а может, и понял его стратегический замысел. Но Артур не принуждал ирландского короля — он уговаривал.

— Небо чистое, луна будет светить ярко. Отличная ночь для прогулки к морю. Гвенвифар рассказывала мне о том, как красиво побережья Эйрианн. Хочу взглянуть на него при лунном свете. Что скажешь, Конэйр? Составишь нам компанию?

— Клянусь памятью отца, лорд Артур, — ответил Конэйр, — вы — настоящий воин. Ну, раз уж мы собрались на прогулку, давайте хотя бы чашу поднимем. Все равно надо подождать попутчиков.

Гвенвифар взяла королей за руки.

— Хорошо сказано, Конэйр, надо непременно выпить за дружбу королей. А потом мы с тобой покажем этому британцу прелести наших берегов при лунном свете.

К заходу солнца прибыли первые отряды Конэйра. Вожди вошли в зал и шумно приветствовали Конэйра. Он оделил их кубками и настроил на предстоящую прогулку.

Фергюс со своими людьми прибыл последним; с ним пришли Кай и Бедивер. Артур быстро объяснил свой замысел и описал первую встречу с врагом.

— Где пленный? — спросил Бедивер, когда услышал эту историю. — Надо бы посмотреть, в настроении ли он поговорить с нами.

Конэйр разговаривал с лордами. Мы незаметно вышли из зала и направились в круглый дом, куда отнесли варвара. Он лежал на боку на грязном полу дома; его руки и ноги были связаны путами из плетеной кожи. Когда мы вошли, он сел и вызывающе посмотрел на нас. Воин, охранявший его, узнал нас и сказал:

— С тех пор, как он очнулся, звука не издал. Просто сидит и таращится, как ящерица, страдающая от солнечной болезни.

— Хорошо. Теперь мы за ним присмотрим, — сказал Артур. — Можешь идти в зал, там твои родичи допивают первый кубок.

Воин не заставил себя долго уговаривать. Он трусцой направился к залу, а мы постояли немного, глядя на пленника. Высокий — ростом почти с Артура, плотного сложения. Руки и ноги усеивали шрамы, расположенными через равные промежутки. Волосы и глаза были черными, ни бороды, ни усов — растительность оставалась лишь на голове. Слегка раскосые глаза смотрели на нас без всякого интереса. Артур кивнул Бедиверу, тот вышел вперед и спросил:

— Кто ты, вандал? Твое имя?

Пленник лишь скривил губу.

— Ответь мне, и все будет хорошо, — медленно, почти по слогам произнес Бедивер. — Ты меня понимаешь?

Варвар не отвечал; мы даже не знали, понял ли он вопрос Бедивера.

— Так нельзя, — проворчал Кай. Он встал перед пленником, стукнул себя в грудь и прорычал:

— Кай. Я… Кай. — Он ткнул пальцем в грудь варвара. — Ты? — Короткое слово он ухитрился превратить в вопрос и, к моему удивлению, варвар ответил.

— Хусса! — произнес он низким голосом. — Хусса гроз.

— Вот, — сказал Кай, поворачиваясь к нам. — Вот как надо! — В этот момент варвар с силой качнулся вперед и врезался в ноги Кая, сбив его на землю. Бедивер оттащил пленника и помог Каю подняться на ноги. Варвар отполз подальше.

— М-да, это я сглупил, — виновато проговорил Кай. — Больше я на такую подлянку не попадусь.

— Эй, что это он затеял? — воскликнул Артур. Он метнулся к пленнику и перевернул его на спину. В связанных руках варвар сжимал кинжал Кая. Он злобно усмехнулся и попытался плюнуть в лицо Артуру.

— Ах ты, грязная тварь! — воскликнул Кай, подходя к варвару.

Однако прежде чем Кай успел дотронуться до него, варвар повернул нож и вонзил себе в живот. Его глаза вылезли из орбит. И все же он нашел в себе силы, выдернуть нож и вонзить его себе в сердце.

Гримаса боли сменила дикую ухмылку. Дрожь пробежала по телу варвара, он откинулся назад. Изо рта выплеснулась кровь. Ноги дернулись, и он замер.

— Пожалуй, больше мы от него ничего не узнаем, — заметил Бедивер.

— Хоть имя узнали, — сказал Кай, недоверчиво ощупывая пустые ножны.— И зачем ему сдался мой нож?

— Вряд ли это имя, — сказал я, задумчиво глядя на труп варвара.

Мы вернулись в зал и рассказали Конэйру, что произошло.

— Оно и к лучшему, — подумав, решил ирландец. — Никаких удовольствий он бы не дождался, задержись здесь подольше.

Первые звезды сияли на небесном куполе, когда мы выдвинулись из Рат Мора, чтобы встретиться с вражеским войском, разбившим лагерь на берегу.

Мы лежали в траве и смотрели на темный, как ночь, берег. Света яркого полумесяца не хватало, чтобы различить детали. Легкий рокот моря звучал, как дыхание огромного зверя, а костры, разложенные вдоль берега, переливались мерцающей линией и, казалось, уходили в морскую туманную даль. Другие огни отражались в воде там, где стояли на якоре вражеские корабли.

— Всего сорок кораблей, и только половина воинов сошла на берег, — заметил Бедивер. — Это хорошо.

— О, это очень хорошо, — пробормотал Конэйр.

— У меня получается от четырех до шести сотен воинов, — продолжил Бедивер. — Во всяком случае, меньше тысячи.

— И столько же за ними последует, — сказал Артур.

— А чего они пришли сюда? — спросил Кай.

— Будь благодарен, что они здесь, — пробормотал я. Бедивер усмехнулся. — Ты бы предпочел, чтобы они оказались в Британии?

Бедивер задумчиво смотрел на меня.

— Думаешь, они туда собираются?

Конэйр поднялся на ноги.

— Я уже насмотрелся. Хватит. Пора начинать.

— Ударим по первому лагерю, — сказал Артур, указывая на ближайший костер. — А ты, Конэйр, ударишь с юга, оттуда. — Он указал на следующее скопление костров. — Создайте как можно больше беспорядка и отступайте. Соберемся снова и опять ударим. Двигайтесь на юг вдоль берега.

Фергюс сел на коня во главе отряда и ждал приказа.

— Хорошая ночь для битвы, — сказал он, делая глубокий вдох. — Может, мне поехать с тобой?

— Еще успеешь, — ответил ему Артур.

Людей Улада было триста тридцать вместе с их пятью лордами, и все верхом; сто пятьдесят всадников перешли под командование Артура и столько же остались под командованием Конэйра. Небольшой отряд из тридцати человек оставался позади, чтобы прикрыть арьергард и не допустить окружения; эту задачу возложили на Фергюса, Гвенвифар и меня.

Два ударных отряда бесшумно свели лошадей вниз к берегу; там они займут свои позиции для атаки. Как только они достигли берега и двинулись, мы последовали за ними. Артур был полон решимости не допустить тревоги в лагере раньше времени. Он и Конэйр сами должны были выбрать время для атаки.

Крутая ухабистая тропа хорошо просматривалась в лунном свете, и нам не составило труда спуститься к берегу. Я повертел головой и удивился. Воины бесследно растворились во тьме. Мы поднялись в седла и выставили охранение на тропе у скалы, еще один маленький отряд занял место чуть подальше на берегу.

Оставалось ждать. Я хорошо видел уходящие вдаль вражеские костры. Ближайший горел совсем недалеко от нас, и хотя я не мог разглядеть в темноте никого из вандалов, голоса их доносились до нас с морским бризом. Грубая, отрывистая речь из звуков, повторить которые мне сразу не удалось бы. Вандалы не торопясь занимались обустройством лагеря.

Внезапно с берега донесся резкий крик и сразу оборвался. Мгновение спустя в лагере поднялась суматоха. Берег взорвался криками. Я заметил силуэты лошадей, когда они замелькали в свете костров, и блеск оружия, когда мечи поднимались и опускались. Казалось, сама тьма закружилась вокруг костров и напала на захватчиков.

Атака закончилась так же внезапно, как и началась. Прежде чем противник успел вооружиться, всадники нанесли удар и исчезли. Тревога не успела охватить соседний лагерь, а он уже тоже подвергся нападению. Это было дальше от нас по берегу. Я никого не видел, хотя звуки говорили о том, что тишины больше не будет, даже когда атака закончилась так же быстро, как и началась.

Наша задача — наблюдать и ждать. Ночь выдалась напряженной, но от нас пока ничего не требовалось. Гвенвифар спешилась и прошла немного по берегу. Я присоединился к ней. Некоторое время мы шли молча, напрягая глаза и слух в темноте.

— Боишься за Артура? Не стоит. Он справится.

— Конечно. Но лучше бы я была с ним…

Сверху нас позвали. Мы увидели темную фигуру, спускавшуюся по тропе.

— Лорд Фергюс, — еще издали окликнул человек, бежавший нам навстречу. — Конэйр вернулся. Он вас ждет.

— Артур? — обеспокоенно спросила Гвенвифар.

— Нет, еще не вернулся, — ответил гонец.

— Сходи ты, Мирддин, — сказал Фергюс. — Я еще немного подожду Артура здесь.

Мы с Гвенвифар поднялись наверх. Здесь нас ждали Конэйр с отрядом. Пожалуй, они немного устали, но были вполне довольны сделанной работой.

— Жаль, что вас не было с нами, — сказал король. — Когда будете слушать рассказы об этой ночной вылазке, пожалеете, что пропустили самое интересное. Отличный бой получился!

Его военачальники хором поддержали лорда.

— Они бегут, как только увидят лошадь, — сказал один из них. — Они даже команд не слушают!

Другие согласно заговорили:

— Да они еле управляются со своим оружием!

Первый успех окрылил ирландцев. Все-таки враги существенно превышали их числом. В этом и заключался талант Артура: он задумал эту операцию не только для того, чтобы нанести урон врагу, но и для того, чтобы вдохновить ирландцев. Они обрели уверенность в своей способности атаковать и разгромить захватчика с небольшим риском для себя. Когда им придется столкнуться в следующий раз, ирландцы будут считать себя победителями, независимо от того, сколько врагов будут стоять по ту сторону линии фронта.

Артур вернулся перед рассветом. Как и у Конэйра, единственной его потерей стал ночной сон. Только в отличие от Конэйра он и не думал ликовать. Я сразу заметил, что он чем-то озабочен, и как только мы остались одни, спросил, что его беспокоит. На обратном пути он совсем не был расположен обсуждать итоги боя. Пришлось подождать, пока Гвенвифар не отправилась спать.

— Не нравятся мне эти вандалы, — мрачно ответил он.

— А вот Конэйр очень ими доволен, — заметил я. Мы сидели в домике, который нам предоставил король; Гвенвифар спала на кровати за плетеной перегородкой.

— Понятно, — согласился Артур, — но у ирландцев мало опыта в обращении с варварами. Они думают, раз враг боится наших лошадей, его легко победить.

— А ты что думаешь?

— Уверен, они ждут своего вожака. Он еще не сошел на берег. Вот когда сойдет, тогда все и начнется.

— А чего он ждет?

— Да кто их знает, варваров? — Артур пожал плечами.

— И то правда. — Я помолчал, а потом все-таки спросил: — Как думаешь, смогут ирландцы победить их?

Верховный король Британии долго обдумывал ответ.

— Нет, — сказал он наконец, качая головой. — Они искусные наездники и хорошие воины, — признал он, — только храбрость у них хрупкая. Они легко впадают в отчаяние. А еще они жутко своенравны, Мирддин, клянусь. Ты им говоришь одно, а они делают другое. — Он помолчал: — Но меня не это беспокоит…

— Что тогда?

— Мы не сможем прогнать захватчиков без помощи британских королей, — мрачно сказал он.

Я закончил его мысль:

— А британские короли не станут рисковать своими жизнями и королевствами, чтобы помочь ирландцам.

— Да они, скорее, руки себе отрубят, чем поднимут меч на защиту Иерны, — пробормотал он. — Варвары, конечно, подождут, пока Британия созреет для ощипывания, а пока довольствуются Иерной. Те же ирландцы, ты помнишь, не прочь пересечь море и пограбить наши прекрасные берега.

Он все правильно говорил.

— Варвары пока пограбят здесь, но потом обязательно посмотрят в сторону Инис Прайдейн. Молись, чтобы этого не случилось, Мирддин. Мы только что справились с саксами. Новую войну Британия не переживет.

Глава 7

— Своенравные, говоришь? — воскликнула Гвенвифар, врываясь в комнату. — Значит, ты считаешь, что мы легко впадаем в отчаяние! — Она встала перед мужем, уперев кулаки в бедра.

— Гвенвифар, — испуганно вскинулся Артур. — Я думал, ты спишь.

— Послушайте, что они тут болтают? — бушевала королева. — Я скажу тебе, что меня беспокоит, хочешь? Вы, надменные британцы, думаете, что вы единственные люди, умеющие метать копья.

— Успокойся. Я не имел в виду... — начал Артур.

— Вы думаете, что вы единственные люди, которые знают, как защитить свою землю и людей от вражеских захватчиков! Вы думаете…

— Довольно, женщина! — рявкнул Артур, вставая на ноги. — Я сожалею. Наш разговор не для твоих ушей.

— Хорошо, извиняюсь! — после короткого раздумья кивнула Гвенвифар, подходя ближе. — Только за что? За то, что слушала вашу болтовню, или за то, что вы тут наговорили?

— Я чувствую то, что чувствую, — со злостью ответил Артур, — и ничего изменить тут не могу.

— Да что ты можешь чувствовать, пень ты этакий? — Гвенвифар прижалась к нему щекой, хотя для этого ей пришлось встать на цыпочки.

Челюсть Артура опасно выпятилась.

— Я знаю то, что вижу своими глазами.

— Значит, ты ослеп? — Гвенвифар усмехнулась. — По правде говоря, ты ничего не знаешь о людях Иерны. Что ты можешь знать о нашем мужестве? Ничего!

Пожалуй, королева пребывала в ярости. Она слишком подалась вперед и неминуемо упала бы, не поддержи ее Артур.

— Убери от меня лапы, британец! — выкрикнула Гвенвифар, упираясь обеими руками ему в грудь и сильно толкнула его. Не ожидавший толчка, Артур потерял равновесие и чуть не упал, а Гвенвифар, ликуя, вылетела из дома.

Артур некоторое время пребывал в изумлении. Сел, подумал и сказал:

— Вот об этом я и говорил, Мирддин. Они — другая раса, очень торопливая и строптивая. В этом и таится опасность.

— И что теперь делать? — не обращая внимания на ссору, свидетелем которой мне пришлось стать, спросил я.

— Надо немедленно возвращаться в Британию, — решил король. — Мы должны заручиться поддержкой британских королей и убедить их вступить в сражение.

— По-моему, легче убедить варваров погрузиться на корабли и убраться восвояси.

— Да, ты тоже их знаешь, — кивнул Артур. — Но другой надежды для Иерны нет. А они, в свою очередь, самая большая надежда Британии. Если мы одолеем вандалов здесь, Британия останется невредимой.

Я оставил Артура отдыхать и отправился поискать местечко, где можно спокойно подумать. Я нашел укромный уголок под стеной, завернулся в плащ и уселся, чтобы оценить масштабы постигшей нас катастрофы.

Я понимал, что пришла беда. Великобританию удалось объединить совсем недавно, союз затвердеет со временем, если дать ему возможность. Но пока британские короли понесли большие потери в Бадуне. Нужно время, чтобы залечить раны и восстановить численность боевых отрядов. Даже самые преданные Артуру лорды не поддержат войну в Мюр-Эйрианне. Ирландцы долго пробыли занозой в заднице Британии, они достали всех своими набегами. Мало кто из британцев способен на такую предусмотрительность, как Артур, может, некоторые и поймут, но даже от них одобрения ждать не приходится.

Воспротивятся все. И это еще не самое страшное. Могут повернуться и против Артура. Союз распадется; наш с таким трудом завоеванный мир останется лишь воспоминанием, а Летнее Королевство умрет в младенчестве. А я столько сил вложил в его рождение! Работа не кончена. Великий Свет, я бы сделал все, что угодно, лишь бы предотвратить это.

Я еще долго размышлял и, в конце концов, меня отвлек звон стали. У Конэйра, как и у других старых вождей, на столбе у входа в зал висела железная полоса. При необходимости по ней стучали молотом, это означало тревогу и созывало людей к залу.

Народ вокруг засуетился. Я встал. Кай характерной ковыляющей походкой спешил через двор. Я окликнул его, и мы вместе отправились к месту сбора.

Свирепый Конэйр с молотом в руках стоял у порога своего зала.

— Враг приближается! — кричал он.

— Где Артур? — Кай задумчиво разглядывал толпу.

— Спит, полагаю. Ступай, разбуди его.

Кай тут же ушел. Воины спешно вооружались и занимали оборону на стене.

Появились Бедивер и Лленллеуг.

— Что стряслось? — Бедивер зевал во весь рот. — Почему тревога?

— Нас атакуют, — ответил я. — Это нам за вчерашний рейд.

— Где Артур?

— Кай пошел его будить.

— А его нужно будить? — удивленно спросил Бедивер.

Я посмотрел туда же, куда и он. Артур вышел из дома, застегивая ремень. За его спиной появилась раскрасневшаяся королева с растрепанными волосами и распущенной шнуровкой.

— Уже не надо, — ответил я. — Похоже, он проснулся.

Лленллеуг улыбнулся, а Бедивер заметил:

— Ох, пожалеют варвары о том дне, когда вытащили Медведя Британии из берлоги.

Артур присоединился к нам и спокойно воспринял известие о наступлении врага.

— Много их? — спросил он.

— Конэйр пока не сказал, — сообщил ему Бедивер.

Артур кивнул Лленллеугу, и тот метнулся прочь, а мне пришло в голову, что Артур все больше доверяет ирландскому воину. Не то чтобы он пренебрегал Каем и Бедивером, но Лленллеуг стал его ближайшим доверенным лицом. Было два, стало три. Интересно, как в эту троицу впишется Гвенвифар?

Впрочем, судя по тому, что я видел в доме, Гвенвифар так и останется сама по себе. Найдет себе место там, где захочет. Пока она стояла рядом с Артуром.

— Их много? — задала она тот же вопрос.

— Сейчас Лленллеуг выяснит, — ответил Артур. В лицах супругов мне не удалось заметить ни следа досады или гнева. Так шторм пролетает над озером Лох-Эрн, и тут же начинает светить солнце и становится даже теплее.

Конэйр созвал бардов и вождей в зал. Видно было, что он едва сдерживает возмущение от мысли, что враги вот-вот появятся у ворот его крепости.

— Не иначе, выследили нас от берега, — крикнул он, когда мы вошли в холл. Он уставился на Артура, радостное возбуждение прошлой ночи забылась перед угрозой нового дня. — Если бы мы не стали нападать, ничего бы не было, — с досадой сказал король. — А теперь они явились отомстить.

— Этого следовало ожидать, — холодно заметил Артур. — Или ты думал, что они просто зашли пожелать тебе доброй ночи, а потом отправятся дальше по своим делам?

Ответ только еще больше разозлил Конэйра.

— Это ты виноват! Да и я хорош! Нечего было слушать британца! Клянусь головой отца, больше никогда не поддамся глупым уговорам!

— Конэйр Красная Рука! — крикнула Гвенвифар. — Прекрати нести эту злобную ахинею! Ты позоришь себя, и я не хочу это слышать!

— Если бы не Артур, — Фергюс присоединился к дочери, — враги уже сидели бы в твоем зале. Британцы и раньше сталкивались с варварами. Говорю тебе, их стоит выслушать. — Он повернулся к Артуру. — Скажи, что ты предлагаешь?

Мне показалось, что Конэйр вздохнул с облегчением. Решения ждали не от него. В глубине души он восхищался Артуром и его боевой хитростью. Но он должен был заботиться о том, чтобы его барды и лорды не заметили его слабости, и только поэтому обрушился с критикой на Артура. Он блефовал. Никакого ожесточения в отношении Артура он не испытывал.

Артур не стал ждать, пока его будут уговаривать.

— Мы должны действовать немедля! Нельзя позволять им обосноваться возле наших стен, иначе мы окажемся в ловушке здесь, внутри.

— Вот! Это как раз то, что я собирался предложить. — Конэйр горделиво выпрямился. — Видите, британский король согласен со мной. — Он повернулся к своим лордам. — Сохраняем ночное построение. Те, кто следовал за Артуром ночью, пойдут с ним. Остальные — за мной!

Он повернулся и оглядел нас орлиным взором.

— Как только будете готовы, британцы, действуйте! — распорядился он. — Враг у ворот.

Гвенвифар бросила на него сердитый взгляд.

— Вот же самодовольный мужчина, — сказала она. — Он что, вообразил себя римским императором и может нами командовать? — Она повернулась к мужу. — Ладно. Плевать. Надо остановить вандалов.

— Ты права, — кивнул Артур, наблюдая, как ирландские лорды с шумом покидают зал. Мы выходили последними.

Во дворе конюхи седлали лошадей, воины облачались в доспехи, а их сородичи бестолково суетились вокруг. Гвенвифар ушла готовиться к битве. Артур остановился у двери зала, какое-то время смотрел на суматоху, а затем сказал мне:

— Если нам суждено дожить до конца этого дня, Мирддин, клянусь своим мечом, я еще научу этих ирландцев порядку.

Впрочем, суматоха быстро улеглась, мы приготовились и ждали только Лленллеауга с результатами разведки.

— Да куда он запропастился? — ворчал Кай, ковыряя грязь копьем. — Как бы с ним чего не случилось…

— Только не с Лленллеугом, — ответил Бедивер. — Он слишком скользкий угорь, чтобы попасться в сеть к варварам.

Когда ожидание стало мучительным, Кай собрался сам отправиться на разведку. Артур запретил.

— Вернется, когда сможет.

— Да я знаю, — согласился Кай. — А все-таки мне было бы спокойнее, если бы мы представляли силы и положение врага.

— Я бы тоже, Кай, — сказал Бедивер. — только лучше все же дождаться Лленселина.

Кай громко рассмеялся над прозвищем, которым воспользовался Бедивера. Артур тоже усмехнулся.

— Лленселин? — переспросил я. — Почему ты его так назвал? — Я понял юмор, заключенный в игре слов. Имя ирландского воина действительно напоминало слово «шторм», но мне хотелось, что Бедивер сам сказал об этом. Это означало бы, что они включили Лленллеуга в ближний круг, как и других кимброгов Артура.

— Ты видел его, Эмрис. Мы все знаем, что он сражается, как вихрь.

— В самом деле, — согласился Кай, — он буйный.

К нам присоединилась Гвенвифар, вся сверкающая острыми гранями. Кольчуга блестела, как мокрая кожа, острие копья сияло. На ней был кожаный килт и высокие кожаные сапоги. Волосы она собрала и туго подвязала; подобно царицам-воительницам своего народа, она разрисовала лицо и руки ярко-синей краской: спирали, полосы и змеи. Выглядела королева свирепой, красивой и очень опасной.

Мне не доводилось видеть ее такой. Я удивился. Она приняла мое удивление за восхищение.

— Тебе просто не случалось видеть меня в бою, Эмрис, ну да ничего, скоро увидишь, — спокойно сообщила она.

— Госпожа, — церемонно промолвил Бедивер, — мне повезло, что не приходится поднимать меч против вас, и я могу только пожалеть несчастных, которые это сделают.

Артур с удовольствием смотрел на жену. Он коснулся ее щеки, взял на палец немного краски и провел у себя под глазами две линии.

— Позволь мне, — сказала Гвенвифар. Она приложила концы пальцев ко лбу мужа и провела две вертикальные линии по центру бровей. Одним движением она превратила Медведя Британии в кельта, подобного королям-воинам древности, которые первыми встретили римлян возле вала.

— И как я выгляжу? — поинтересовался Артур.

Каю и Бедиверу очень понравилось, да и мне тоже. Они тут же захотели разукрасить себя так же.

— Я достану вам краски на всех, — пообещала Гвенвифар. — Враги запомнят нас синими.

— Всадник! — раздался крик с надвратной башни.

— Лленллеуг возвращается. — Артур направился к воротам. Простучали копыта и Лленллеуг влетел во двор крепости. Он соскользнул со своего коня и, не обращая внимания на Конэйра и ирландских вождей, нетерпеливо звавших его, направился прямо к Артуру.

— Они хотят говорить с тобой, — сказал ему Лленллеуг.

— Правда? — удивился Артур. — Где и когда?

— На равнине, — ответил Лленллеуг. — Сейчас.

— Сколько их? — спросил Бедивер.

— Тысяча и двести, а может, больше. Думаю, все уже сошли на берег.

— Боже, спаси нас, — пробормотал Бедивер себе под нос. — Двенадцать сотен против наших трех.

— Да это настоящее нашествие, — заявил Кай.

Подбежал Конэйр, рассерженный тем, что ему приходится узнавать новости вторым после Артура.

— Мне так и придется выпрашивать крошки с твоего стола? — обиженно заявил он. — Кто-нибудь скажет мне, что происходит?

— Они хотят поговорить с нами, — просто ответил Артур.

— И зачем дело встало? — Конэйр горделиво выпрямился. — Давайте поговорим. Наши копья будут языками, а мечи — зубами. Замечательный разговор получится.

— Они предупредили, что если мы не захотим говорить, — продолжал Лленллеуг, — они сотрут нас в порошок, все сожгут, а потом развеют пепел в море.

— Если они так собираются вести переговоры, лучше поговорить с ветром, — проворчал Кай.

— Кто и как передал тебе это? — спросил я Лленллеуга.

Лицо худощавого ирландца поникло, и он покраснел от стыда. Глубоко вздохнув, он все же признался:

— Меня взяли в плен, Эмрис.

— Как?! — удивился Фергюс.

— Я сам виноват. Увидев врагов на равнине, я решил подъехать поближе. — Он помолчал. — Их вожди сами пошли на разведку, вот я и налетел прямо на них. Это еще в лесу было, я не заметил. А когда заметил, было уже поздно.

— Почему ты не сразился с ними? — в недоумении спросил Фергюс.

— Это был бы славный бой! — поддержал его Конэйр.

— Дайте ему сказать! — прикрикнул на них Артур.

— Меня окружили, — продолжал Лленллеуг. — Я только хотел выхватить меч, когда один из них начал кричать по-нашему. Он заклинал меня спасти мою жизнь и жизнь моих родичей, передав сообщение нашим лордам.

— Все хорошо, — сказал ему Артур. — Ты прекрасно справился. Будем надеяться, что это спасет множество жизней.

— Да это просто хитрость трусов, — заявил Конэйр. — Что они могут нам сказать?

— Возможно, ты прав, — рассудительно согласился Артур. — А возможно, и нет. Я хочу послушать.

— Да что там слушать?! — ярился Конэйр, явно накручивая себя. Это понятно. Такой поворот событий отодвигал его на второй план.

— Они хотят говорить только с Артуром, — сказал Лленллеуг. — Они сказали, что будут говорить только с тем королем, который приказал провести ночной рейд.

— Это определенно уловка, — Фергюс покачал головой. — Хотят отомстить за вчерашнее нападение.

Кай истово закивал головой.

— Послушай его, Артос. Фергюс прав. Мы не можем позволить тебе встречаться с ними в одиночку.

Артур некоторое время напряженно размышлял. Наконец он решил:

— Что ж, мы с Мирддином пойдем вдвоем. Поговорим с ними.

И мы оставили войска идти за нами, а сами поехали на равнину к югу от крепости, где, по словам Лленллеуга, ждала орда вандалов. Земля здесь имела легкий уклон к западу, ехать было неудобно: мешали камни, пригорки и вывороченные куски дерна. Небольшой ручеек петлял в центре равнины, протекая с севера на юг. Мы подъехали к краю равнины и остановились, чтобы осмотреть будущее поле битвы.

— Боже милосердный! — ахнул Бедивер, увидев рать вандалов. — Двенадцать сотен, говоришь? Да их тут в два раза больше!

Варвары столпились в западной части равнины. Они стояли большими группами вокруг штандартов самого разного вида: одни из кожи, другие из ткани или металла, но на всех изображение черного кабана в центре. Я решил, что они разбились на кланы. Как и саксы, вандалы шли в бой в окружении своих сородичей под предводительством вождя клана.

Мы медленно выехали на равнину. Заметив нас, навстречу направилась группа варваров, пересекла ручей и двинулась к нам. Один из вождей нес на шесте голову и шкуру здоровенного черного кабана, наверное, это тоже следовало считать штандартом. Пасть кабана была открыта, обнажая изогнутые желтые клыки.

Теперь нас разделяло не больше сотни шагов. Варвары остановились.

— Хватит! — приказал Артур. — Оставайтесь здесь. — Войско остановилось, а мы с Артуром поехали навстречу переговорщикам.

Каждый крупный, мускулистый мужчина нес тяжелый деревянный щит и крепкое черное копье. Из одежды — только короткие штаны из грубой ткани и краги. Кожа пришельцев напоминала цветом бледный мед или старый пергамент; длинные черные волосы заплетены в толстые косы. Некоторые носили усы, но никаких бород. Глаза казались странными — лукавые и узкие, зоркие и настороженные, глубоко посаженные под тяжелыми бровями, они делали лица загадочными, а толстая полоса черной краски добавляла лицам выражение свирепости.

Возглавлял группу долговязый мужчина с молочно-белой кожей и волосами льняного цвета. На шее он носил толстое железное кольцо, такие же кольца, только поменьше, украшали запястья. Все тело испещряли шрамы. Именно он обратился к нам на нашем языке.

— От имени Амилькара, короля вандалов, приветствуем вас, — звучно объявил он. — Перед тобой войско Амилькара; благодаря его милости ты жив сегодня.

— У меня нет привычки обмениваться приветствиями с теми, кто угрожает войной мне или тем, кого я поклялся защищать, — сдержанно ответил Артур.

— Я понимаю тебя, лорд, — как-то безразлично ответил высокий. — Мне не впервой сообщать вести, оскорбительные для врагов.

— Поскольку ты раб, я предполагаю, что слова не твои. Поэтому я не держу на тебя вражды. — Раб ничего не сказал, но слегка наклонил голову, давая нам понять, что Артур правильно понял его сложное положение. — Как твое имя, друг?

— Я — Хергест. Да, раб, но ученый человек.

— Поскольку ты говоришь на латыни, — задумчиво произнес Артур, — ты претендуешь на звание святого человека?

— У меня нет другого владыки, кроме Господа Христа, Царя Небесного, — гордо ответил Хергест. — Раньше я был священником. Варвары сожгли нашу церковь и убили нашего епископа вместе со многими нашими братьями. Остальных обратили в рабство. Выжить удалось только мне.

При этом раб поднял руку, словно представляя нам компанию варваров. Но сказал совершенно иное:

— Можете говорить свободно. Они понимают только собственный язык.

— Как давно ты с ними? — спросил я.

— Меня схватили три года назад, — ответил Хергест.

— Должно быть, ты сумел доказывать им свою ценность, — заметил я.

— Верно, — ответил раб, — мне приходится каждый раз доказывать ее заново, поскольку став бесполезным, я не проживу и дня.

Один из широкоплечих варваров, видимо, потерял терпение и что-то буркнул Хергесту, ответившему ему на их языке. — Ида сказал, что вы должны спешиться, если хотите говорить с ним. — Хергест помолчал, позволив себе тень улыбки. — Они боятся лошадей.

— Скажи ему, — спокойно ответил Артур, похлопывая лошадь по шее, — что я сойду с коня только для того, чтобы поговорить с человеком, равным мне по положению.

— Осторожнее, Артур! — шепнул я королю.

Однако раб услышал и при имени Артура вздрогнул.

— Артур? — удивленно спросил он. — Так ты Арториус, которого называют Британским Медведем?

— Да, меня знают и под этим именем, — ответил Артур, а потом, указав на главного варвара, приказал: — Теперь переведи ему то, что я сказал.

Хергест перевел. К моему удивлению, варвар спокойно кивнул, соглашаясь с условием. Вслед за этим между варварами завязалась оживленная дискуссия. Один из них, казавшийся самым молодым из вожаков, серьезно переговорил с Хергестом. Тот указал на Артура и громко произнес:

— Арториус Рекс! Император!

Вожак по имени Ида с подозрением оглядел Артура, затем резко повернулся и зашагал через равнину туда, где ждала орда.

— Отлично, господин, — сказал нам Хергест. — Они хотели только убедиться, что ты король, достойный обращения с их собственным вождем. Мерсия, — он кивнул на молодого вожака, — считает, что раз ты такой же молодой, как он, ты, наверное, какой-нибудь рядовой воин. Я заверил их, что ты даже выше императора Рима.

— Ты мог бы поумерить свой энтузиазм в отношении меня, — Артур улыбнулся. — Но я постараюсь не выставить тебя лжецом.

Вожак варваров добрался до своего войска и обратился к кому-то там, а затем повернулся и указал на нас. Мгновением позже из общей толпы вышел один и направился к нам. Вожак, встречавший нас, шел позади него с двумя знаменосцами по обе стороны.

Этот настоящий предводитель оказался даже выше окружающих — просто богатырь с широкими тяжелыми плечами, мощной спиной и мускулистыми руками и ногами. Как и другие, он быстро осмотрел нас умными темными глазами. Густые усы прикрывали его мясистые губы, а длинная черная двойная коса свисала с одного плеча. В правой руке он держал тонкий железный посох с изображением вепря из чеканного золота на конце.

Другие варвары расступились, каждый ударял себя в грудь ладонью, когда предводитель проходил мимо. Он встал перед нами, и только после этого Артур спешился.

Хергест что-то произнес на гортанной речи вандалов, затем повернулся к Артуру и сказал:

— Лорд Артур, человек, которого ты видишь перед собой, — Амилькар, военный король Хуссы, Рогата и Вандалии.

Король варваров поднял свой железный посох и положил левую руку на золотого вепря. Не сводя глаз с Артура, он что-то буркнул Хергесту.

— Поскольку вас называют Британским Медведем, — объяснил раб, — могучий Амилькар желает, чтобы вы называли его тем именем, которого научились бояться враги.

— Каким? — спросил Артур.

— Турч Труит, — ответил Хергест. — Черный Вепрь вандалов.

Глава 8

— Зачем ты пришел сюда? — спросил Артур, спокойно и уверенно глядя на варвара.

Хергест перевел слова Артура королю вандалов, который бесстрастно ответил:

— Турч хочет, чтобы ты знал. Он наслышан о деяниях Британского Медведя. Это он приказал не разрушать твое королевство. Потому что Черный Вепрь такой же могущественный военачальник, а когда сражаются два таких великих человека, это означает, что богатства расходуются напрасно. — Амилькар сказал еще несколько слов, и Хергест продолжил: — Турч хочет, чтобы ты знал: он пришел в восторг, когда узнал что Медведь Британии здесь.

— Буду знать, — без малейшей враждебности в голосе ответил Артур. — Скажи Турчу Труиту, что я хочу получить ответ на вопрос, почему он решил захватить чужую землю.

— Ему нужна земля для своих людей — и ничего больше.

— Он намерен остаться?

Хергест посоветовался с военачальником варваров и ответил:

— Турч говорит, что будет грабить земли до тех пор, пока не соберет достаточно богатств, чтобы продолжить свое путешествие.

— Есть ли у его путешествия конечная цель? — спросил я ученого раба.

— Мы пришли сюда из Карфагена, — объяснил Хергест. — Император города Великого Константина послал войска, чтобы изгнать Вепря и его людей с земли, которой они владели на протяжении многих поколений[8]. Так что теперь они ищут другой дом. Уходить пришлось второпях, и они ушли ни с чем; для продолжения поисков нужны средства.

— Я понял, — ответил Артур. — Он полагает, что здесь он так просто найдет эти средства?

Вепрь с минуту обсуждал ответ со своим рабом, после чего Хергест ответил:

— Турч говорит, что ради твоей славы и его уважения он не станет убивать тебя и опустошать этот слабо защищенный остров. А он бы мог легко это сделать, потому что те воины, которых ты видишь — лишь малая часть его воинства, и сейчас сюда подходят новые. Турч говорит, что готов сделать тебе отличный подарок. В обмен на этот добрый поступок он ожидает от тебя ответный жест, не менее ценный. Иначе он клянется уничтожить и Эйру, и остров бриттов.

— И чего же он хочет? — невозмутимо поинтересовался Артур.

Хергест повернулся к Амилькару и передал вопрос Артура. Варвар ответил рычанием.

— Всё, — сообщил Хергест. — Он говорит, что ты должен отдать ему всё.

К чести Артура, король не стал злить варвара прямым отказом. Он обратил свой взор к небу, словно изучая ход облаков.

— Как ты знаешь, эти земли не мои, — наконец ответил Артур. — Я не могу дать тебе ни песчинки, ни травинки, и вообще ничего. Мне кажется, человек в твоем положении должен меня понять. — Он подождал, пока Вепрю переведут его ответ. Когда Хергест снова повернулся к нему, Артур продолжал: — Я передам твое требование тому, кто правит этим королевством, хотя сомневаюсь, что он сделает так, как ты хочешь.

Артур произнес эти слова с такой уверенностью и достоинством, что Черный Вепрь, подумав, согласился.

— Хорошо. Передай мое требование правителям этого королевства, — сообщил Амилькар через Хергеста. — Если до заката я не получу ответ, будет битва, и они сдохнут, как псы.

— Что ж, — заметил я, пока мы вместе медленно ехали обратно к ожидающему воинству, — по крайней мере, день мы выиграли. Надо использовать его с умом.

— Думаешь, он сказал правду? — удивился Артур. — Ты в самом деле считаешь, что у него есть еще воины?

— Трудно сказать, — ответил я. — Поживем, увидим.

Я ожидал, что Конэйр и ирландские лорды отнесутся к требованию вандала с презрением, и не был разочарован.

— Всё? — взревел Конэйр. — Пусть битва начнется прямо сейчас. Они ничего от меня не получат, кроме копья.

— Щедрый дар, — процедил Артур. — Но важно не то, что ты дашь им, а то, что они дадут тебе.

— Да ничего они нам не дадут! — кипятился Конэйр. — Мало того, что он оскорбил меня своим нападением, так теперь еще имеет наглость требовать чего-то!

— Но пока он подарил нам победу, — холодно ответил Артур. — Потому что позволил самим определить ход завтрашней битвы. Это дорогой подарок, он определенно стоит небольшого оскорбления.

Мы обсуждали, как лучше всего провести выигранный день, пока Конэйр не потерял терпение.

— Это бессмысленно, — пожаловался он. — У нас есть лошади, а у них нет. Я говорю, надо напасть и обратить их в бегство. Перед нашими лошадьми они не устоят.

— При всем уважении, лорд Конэйр, их слишком много, — возразил Бедивер. — Пока мы будем атаковать один отряд, остальные окружат нас. Заметьте, их четверо на каждого из нас. При таком раскладе мы вообще не сможем двигаться — на лошадях или без них.

— Тогда надо выстроиться в шеренгу, — наседал Конэйр. — Нападем и сбросим в море.

— Нет, господин, — ответил Кай, — так не получится. Нам не удержать линию, наши силы будут слишком рассредоточены. Достаточно им прорвать наш строй в одном или двух местах, и мы окажемся разделены. А уж дальше прикончить нас не составит труда.

— Так что же вы предлагаете? — взорвался ирландский король. Его и без того хрупкое терпение истощилось.

— Ты правильно сказал, что они боятся лошадей, — задумчиво произнес Артур. — Я подумаю над тем, как использовать это преимущество.

Тут же, на виду у врагов, Артур начал планировать бой. Черный Вепрь стоял и ждал, а солнце поднималось все выше, становилось все жарче. Наконец Артур сказал:

— Сейчас я поговорю с Турчем Труитом. А пока мы будем заняты, вы поведете свои отряды на позиции.

— Но они же смотрят, — удивился Фергюс. — Может, лучше устроить им сюрприз?

— В другой раз, — ответил Артур. — Сегодня я хочу, чтобы они все видели и как следует обдумали свое положение. Они должны придти к мысли о возможном поражении, пусть она пустит в них корни.

Мы с Артуром вернулись туда, где стояли военачальники вандалов. Амилькар, раздраженный бездействием, хмуро посмотрел на нас. Артур не спешился, а заговорил с ним из седла, заставив Черного Вепря щуриться на солнце.

Он что-то прорычал, и Хергест перевел:

— Амилькар требует ответа.

— Лорды Иерны говорят, что ты не получишь от них ничего, кроме удара копья, — ответил Артур.

Хергест улыбнулся и передал слова Артура своему хозяину. Похоже, ответ привел его в негодование.

— Тогда прощайтесь с жизнью, — передал предводитель вандалов через своего раба. — Я сожгу ваши поселения и крепости, мы убьем ваших женщин и детей, отнимем все ценное, уведем скот и заберем зерно. Даже имени вашего никто не вспомнит. — Когда Хергест закончил, вандал добавил: — Я знаю, это не твои люди. И хотя ты отказался от моего дара, я все же протяну тебе руку, Медведь из Британии. Возьми своих людей и идем со мной. Два таких могущественных военачальника вместе смогут знатно пограбить этот мир.

— Знаешь, меня мало интересует война, а грабеж — еще меньше. Так что я не могу принять твое предложение, — ответил Артур. — Но позволь и мне сделать тебе ответное предложение: собирай своих людей и возвращайся на корабли. Оставь этот остров таким, каким ты его нашел, забери с собой только песок, прилипший к вашим ступням.

— Ну, допустим. И что я тогда получу?

— Если сделаешь, как я говорю, то получишь благословение Британского Медведя. Кроме того, я попрошу наших жрецов вознести сердечную молитву Верховному Царю Небесному, моему господину, чтобы Он простил все преступления, которые ты совершил, придя сюда.

Амилькар даже отступил на шаг, так его поразило предложение Артура.

— Молитвами мою сокровищницу не наполнишь — усмехнулся он. — Кто такой этот твой господин, что я должен прислушиваться к нему? Твое предложение — издевательство и достойно только презрения.

— Ты сказал, — ровным голосом ответил Артур. — Но мое предложение остается в силе.

Один из предводителей вандалов окликнул своего вождя и махнул рукой в сторону ирландцев, расходившихся по позициям. Вепрь повернулся и увидел, что наши силы разделились на три части: большая часть продвинулась вперед, а та, что оставалась в середине, отодвинулась назад, так, что ее прикрывали фланговые крылья.

Амилькар принялся кричать на своих командиров. Те пожимали плечами. Тогда Вепрь повернулся к Артуру.

— Что я вижу? — спросил он через Хергеста. — Почему вы у нас на глазах готовитесь к битве?

— А чтобы вы лучше поняли: мы намерены защищать нашу землю и людей. Если ты собрался что-то украсть у нас, будь готов заплатить своей жизнью. — Последние слова король произнес с такой холодной уверенностью, что на командиров Вепря пахнуло могильным холодом.

Лицо вожака вандалов потемнело, глаза сузились. Он еще раз всмотрелся в странный боевой порядок, сказал несколько слов Хергесту и пошел обратно к ожидающей орде.

— Турч больше не хочет говорить. С этого дня он глух к любым мольбам. Не ждите пощады — ее не будет.

Мы смотрели, как уходят вожди вандалов. Артур подождал, пока дошли до ручья, сказал самому себе «Ага!», хлестнул коня и бросился за ними. Они обернулись на стук копыт, увидели, как на них несется боевой конь, и разбежались. Артур на скаку вырвал штандарт с кабаньей головой из рук изумленного вандала и погнал коня прочь. Отъехав на расстояние броска копья, он остановился и поднял штандарт.

— Смотри, что с тобой будет! — крикнул он. Затем медленно, так, чтобы все видели и не усомнились в его намерении, он перевернул штандарт и вонзил его навершием в землю.

Как и ожидалось, вандалов такое осквернение святыни не оставило равнодушными. Как только изображение головы кабана коснулось земли, раздался яростный крик. Но Артур безмятежно повернулся и не торопясь поехал обратно, туда, где ждали наши воины, оставив штандарт в грязи позади себя. Враги взревели еще громче.

— Хорошо сделано! — воскликнул Фергюс, когда мы присоединились к ним.

— Ху! — выкрикнул Конэйр. — Клянусь правой рукой Луга, что ты творишь, лорд Артур? — Он указал копьем на воинство вандалов. — Только послушай, ты же разозлил их дальше некуда!

— Ты считаешь, стоило их так провоцировать? — спросила Гвенвифар.

— По-моему, риск того стоит, — ответил Артур. — Как еще затащить их всех в центр?

— Хитрость хороша, — сказал я. — Будем надеяться, что сработает.

В самом деле, разъяренные враги не стали ждать. С оглушительными криками они бросились вперед через ручей. Они толкались и все плотнее сбивались к кучу.

Я давно не бывал в бою. Помнится, даже пообещал себе больше вообще не сражаться. Но тут, ощутив под рукой рукоять меча, я ощутил знакомый трепет, пробежавший по позвоночнику. Что ж, придется повоевать, подумал я; сегодня каждый клинок на счету. Не думая больше о последствиях, я оказался в авангарде наших порядков.

Враги приближались. Сердце билось учащенно. Ноги вандалов глухо барабанили по земле, солнце взблескивало на краях щитов и наконечниках копий. Я окинул взглядом наш строй. Лошади били копытами, мотали головами, их нервировали душераздирающие крики.

Кай возглавлял свое крыло из пятидесяти человек. Напротив него, слева, ждал Бедивер со своим пятью десятками. Оба наши крыла прогнулись, чтобы вернее заставить противника бежать к центру.

Гвенвифар испытующе взглянула на меня.

— Я никогда еще не сражалась рядом с Артуром, — задумчиво проговорила она. — Он и в самом деле такой хитрый, как говорят?

— Нет. В два раза хитрее, леди, — ответил я. — Я сражался рядом с Утером и Аврелием. Эти воины заставляли других бледнеть от зависти. Но Артур далеко опережает отца по части сражений на чужом поле.

— Точно! — Она улыбнулась. — Мне так и говорили.

— Господь Воинств создал Артура, чтобы полюбоваться, — сказал я ей. — Когда он идет в бой, это молитва.

— А когда сражается? — спросила Гвенвифар. Ей явно было приятно слушать похвалы мужу.

— Леди, Артур в сражении — это прославление Бога, его сотворившего. Наблюдайте. Вам предстоит редкое зрелище.

Конэйр, сидевший возле меня по другую сторону от Гвенвифар, услышал наш разговор и повернулся ко мне.

— Если он такой прославленный воин, — усмехнулся он, — чего мы тогда торчим здесь, а не идем в атаку? Настоящий воин не ждет, пока враги до него доберутся.

— Если ты сомневаешься в талантах Артура, — сказал я, — тогда тебе место среди побежденных саксов. Они тоже думали, что знают о войне лучше. Присоединяйся к англам и ютам, фризам и пиктам, которые тоже в грош не ставили Британского Медведя. Расскажи им о своей мудрости, если найдешь кого-нибудь из них среди живых.

Враг приближался. Теперь нас разделяло всего несколько сотен шагов. Я видел их лица, черные волосы, разинутые в диком вопле рты.

— И долго мы будет ждать? — нервно и довольно громко вопросил Конэйр. Кое-кто из ирландцев пробормотал, соглашаясь со своим лордом. «Давайте ударим!»

— Стоять! — холодно приказал Артур. — Пусть подходят.

Лленллеуг, сидевший справа от Артура в первом ряду, повернулся в седле лицом к Конайру.

— Закрой пасть! — прошипел он. — Ты лошадей пугаешь.

Фергюс, стоявший слева от Артура, рассмеялся, а ирландский король что-то сердито проворчал себе под нос.

Враги тоже рассчитывали, что мы нападем на них. Они готовились к этому. А вот к нашему ожиданию не готовились. Чем большее расстояние они пробегали, тем больше времени оставалось у них на размышления о том, что с ними сейчас будет, и тем больше их охватывали опасения.

— Стоять! — повторил команду Артур. — Стоять на месте.

Вандалы добрались до наших изогнутых крыльев. Как и предполагал Артур, они не знали, что с ними делать и предпочли просто не обратить на них внимания в своем стремлении добраться до нашего центра.

Я почти видел их мысли — они отражалось на лицах нападавших. Наверняка они ждали, что Британский Медведь вот-вот бросится в атаку, а уж тогда останется навалиться на него всем скопом и заломать. А он все чего-то ждет… Почему он медлит? Он что, боится нас?

Они пронеслись мимо наших флангов. Ближе и ближе. Я уже видел пот у них на плечах, солнечный блеск в черных глазах.

Я почувствовал тонкая струйку страха, ползущую по моим внутренностям. Неужели Артур неправильно оценил момент? Великий Свет, их же так много!

И в этот момент Артур поднял меч. Каледвэлч замерцал в его воздетой руке. Он пригнулся в седле. Но пока оставался на месте.

Вандалы — опытные воины. Даже спеша в битву, они наблюдают. Они знают, что вот-вот прозвучит команда. Но ее все нет. Они уже совсем близко, а командир ирландцев молчит. Почему он медлит? Почему колеблется?

Я вижу в их глазах сомнение. Они почти рядом с нами, но Артур неподвижен. Поднятый меч не падает. Почему он медлит?

Враг колеблется. Все взгляды теперь прикованы к Артуру. Вот! Враг сбился с шага! Совсем чуть-чуть, но сбился. Сомнение охватило их своими кольцами. Теперь колеблются они.

Именно этого момента и ждал Артур. Каледвэлч падает. Падает, как огонь с неба.

Волна нерешительности пробегает по передним шеренгам врагов, подобно начинающемуся приливу.

Они видели сигнал, они готовятся к удару. А мы и не думаем шевелиться. Мы не сделали ни шага навстречу. Недоумение. Путаница. Сигнал дан, но атаки нет. Что случилось? Что это значит?

Они-то не видят, но ловушка уже захлопнулась. Смерть пришла за ними, и они не знают об этом.

Кай наносит удар справа. Бедивер — слева. Два наших фланга теперь представляют собой челюсти капкана со стальными зубами. Варвары разворачиваются навстречу неожиданному нападению и мгновенно расходятся. Половина идет в одну сторону, половина — в другую. Центр свободен.

И нет больше никаких колебаний. Каледвэлч вспыхивает молнией, и вот теперь мы несемся вперед, врезаясь в мягкое брюхо вражеского войска.

Копыта лошадей выбрасывают вверх комья дерна. Мы кричим. Вандалы слышат наши крики. Это древний боевой клич кельтов: крик презрения к врагам и к смерти. Это сильное оружие.

И мы летим вперед. Ветер бьет в лицо. О! А вот это запах страха, исходящий от вражеских воинов. Я вижу, как кровь пульсирует в шейных жилах, когда они спотыкаются.

Наш центр обрушивается на них. Волна вандалов заворочалась. Те, кто в тылу, стремятся вперед, в то время как передовая линия прогибается внутрь.

Лошадь несет меня, как на крыльях. Ритм мерный. Я вижу, как ближайший варвар поворачивается. Поднимается черное копье. Мелькает мой меч, я чувствую мимолетное сопротивление, тело передо мной падает.

Еще один враг. Он прыгает вперед, пытаясь достать меня копьем. Но с земли достать всадника непросто. Удар мечом. Человек роняет копье, схватившись за голову. Он кричит, и внезапно бешеный хаос вокруг меня замедляется. Начинается мое боевое время. Движения врагов вялые, медленные-медленные. Мое зрение становится резким и острым, когда меня охватывает боевой авен.

Я вижу все поле битвы, враг движется нехотя, словно в оцепенении. Руки медленно поднимаются; копья неторопливо рассекают воздух. Лица вандалов застыли, глаза неподвижны и не мигают; рты распахнуты, зубы оскалены, языки торчат.

Ритм битвы пульсирует в моей голове. Кровь ревет в ушах. Я двигаюсь в толпе и чувствую жар тел; рука ловит ритм; клинок поет неземную мелодию. В воздухе тошнотворно-сладкий запах крови. Меня долго-долго не было, но вот я вернулся, я снова Мирддин, Король-Воин.

Глава 9

Я двигаюсь, как корабль в шторм. Впереди встает враг — огромная волна тел разбивается об острый нос моего клинка. Я рублю с неумолимой точностью, меч несет смерть неукоснительно. Кровавый туман клубится у меня перед глазами, малиновый и горячий. Я иду дальше по морю битвы, не обращая внимания на бурные волны врага.

Они встают и опадают. Смерть наваливает груды тел перед моим высоким конем. Копья врага ищут меня; Мне достаточно лишь оценить угол удара, чтобы отклонить эти слабые попытки. Каждое следующее движение есть следствие неторопливого созерцания, мой разум прослеживает и просчитывает дугу каждого движения, и другого, и следующего. Никаких напрасных движений, никаких усилий без результата. Я убиваю и убиваю.

Если у смерти когда-то было человеческое лицо, то сегодня она может примерить мое.

Передние ряды варваров не могут ни устоять перед нами, ни отступить — назад их не пустят. Кай и Бедивер сдавливают толпу варваров с боков, сдвигают к центру, а центр атакуют наши лошади и их же собственный арьергард, все еще стремящийся вперед. Врагу остается только стоять и падать под нашими жестокими, смертоносными клинками.

Наконец продвижение замедляется, характер волн начинает меняться. Задние ряды соображают, что к чему, и разворачиваются первыми. Передние ряды, почувствовав за спиной свободное пространство, отступают. Рисунок битвы меняется. Захватчики поворачиваются и бегут с поля, оставляя за собой груды мертвых и умирающих.

Они несутся с криками, выплескивая в звуках страх и отчаяние, обращая их к безмолвному небу. Это позорное бегство. Они не думают о своих раненых сородичах. Они просто покидают поле боя и мчатся, не разбирая дороги, лишь бы подальше отсюда.

Я преследую их. Моя победная песня звучит над равниной. Враги шарахаются в стороны, лишь бы спастись. Я скачу все дальше, постепенно сдерживая лошадь.

А потом рядом со мной оказывается Артур, он перехватывает мою руку с мечом.

— Стой, Мирдин! Стой! Все уже кончено.

Только тогда я и пришел в себя. Боевое безумие отступило. Внезапно я почувствовал слабость, опустошенность, в голове пульсировало, и я услышал звук, похожий на эхо могучего крика, удаляющегося ввысь, в небеса или, возможно, за пределы этого мира.

— Мирддин? — Артур посмотрел на меня и в его ледяных голубых глазах светились тревога и любопытство.

— Не обращай внимания. Со мной все в порядке.

— Оставайся здесь, — приказал он, разворачивая коня. — Погоня слишком увлекалась. Надо их вернуть.

— Иди, — сказал я ему. — Я буду здесь.

Наши воины преследовали вандалов до ручья. Артур остановил их, опасаясь окружения. Он вернулся на залитое кровью поле битвы, чтобы разобраться с ранеными и умирающими варварами.

— Что нам с ними делать, Медведь? — спросил Бедивер. Из многочисленных ссадин у него на теле и на лице струилась кровь, но никаких серьезных ран я не заметил.

Артур посмотрел на поле, усеянное трупами. Над ними уже собирались вороны, неторопливо слетались и другие птицы-падальщики, их резкие крики предвещали ужасный пир.

— Артос? — снова спросил Бедивер. — Что делать с ранеными?

— Предать мечу.

Кай удивленно поднял голову.

— Ради бога, Артур, — начал Бедивер, — мы же не можем….

— Я сказал: убить! — рявкнул Артур, отворачиваясь.

Кай и Бедивер недоуменно посмотрели друг на друга. Конэйр избавил их от необходимости выполнять приказ Артура.

— Я сделаю это, и с радостью, — вызвался ирландский лорд. Он подозвал своих воинов и они пошли по полю, время от времени взмахивая мечами. Вскоре на поле боя воцарилась тишина.

— Довольно противно, — кисло заметил Кай, вытирая рукавом пот и кровь с лица.

— Их собственные родичи поступили бы так же, — сообщил я ему. — Ничего другого они и не ждали. Лучше быстрый безболезненный конец, чем долгое умирание.

Бедивер с неодобрением посмотрел на меня и ушел.

Быстро собрав своих раненых — их оказалось на удивление мало — мы покинули поле боя и вернулись в крепость Конэйра. Голова у меня все еще не отошла от напряжения боя, и каждый толчок лошади болезненно отзывался во всем теле. Отвлек меня голос Гвенвифар.

— Ты видел? — спросила она низким голосом.

— Кого? — спросил я, не поднимая глаз.

— Очень похоже на то, что ты говорил. Но я и представить себе не могла, насколько это… великолепно.

Я повернул голову, морщась от боли. Гвенвифар смотрела не на меня, а на Артура, ехавшего немного впереди. Ее глаза горели.

— Нет, я не смотрел, — просто сказал я ей.

— Знаешь, меня совсем не удивляет, что мужчины так охотно следуют за ним, — она улыбнулась. — Он чудо, Мирддин. Я никогда ничего подобного не видела. В бою он двигается так, словно танцует.

— О, да. Этот танец он хорошо знает.

— А Каледвэлч! — продолжила она. — Думаю, он и сейчас такой же острый, как в начале битвы. А мой клинок, посмотри, весь зазубренный и погнулся, как палка. Как это возможно?

— Его меч не зря зовется Каледвэлч[9], — сказал я ей. Королева посмотрела на меня с недоумением, а потом взглянула на Артура, тихо повторив за мной имя меча. — Это означает «Режь сталь», — добавил я. — Это подарок Владычицы Озера.

— Хариты?

— Другой Владычицы Озера я не знаю. Моя мать дала ему меч, но искусство обращения с ним — это он сам.

— Я видела, как сражается Лленллеуг, — вслух размышляла Гвенвифар. — Когда на него находит боевое безумие, никто против него не устоит.

— Ну, это мне знакомо, — ответил я, припоминая ирландца, действительно превращающегося в вихрь во время боя.

— Он себя не помнит, — продолжила королева. — Но с Артуром, мне кажется, по-другому: он себя не забывает.

— Очень проницательное замечание, леди, — похвалил я. — По правде говоря, Артур только в бою и раскрывается по-настоящему.

Она замолчала, но любовь и восхищение в ее взгляде только усилились. Женщины склонны радоваться таким своим открытиям, когда мужчина, которого они хорошо знают, вдруг удивляет их. Вот и Гвенвифар готова была хранить воспоминание об этом бое, как сокровище.

Мы отдыхали весь день, ели и спали, а в сумерках проснулись, чтобы отпраздновать победу. К тому времени люди успели опять проголодаться, но еще больше они хотели услышать, как барды прославят их в песнях. Барды Конэйра старались, для каждого у них нашлось похвальное слово. Разумеется, упоминались Кай, Бедивер и Артур; но среди участвовавших в битве Конэйр сиял, как солнце среди свечей, хотя он-то как раз не так уж много сделал для победы.

Британцев это раздражало.

— Нам что, так и сидеть, слушая этот вздорный шум? — спросил Кай. Третий бард только что начал пространный пересказ битвы, в которой ирландцы играли главную роль, а британцы не упоминались вовсе. — Они же ерунду рассказывают, Мирддин.

— Просто хвалят своего короля, — ответил я. — Он же их кормит.

— Так они же его перехваливают! — вставил Бедивер. — А это неправильно.

— Они обкрадывают Верховного Короля и все отдают Конэйру с его отпрысками, — пожаловался Лленллеуг. — Сделайте что-нибудь, лорд Эмрис.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Это право Конэйра. Это его барды, и это, в конце концов, его крепость.

Все трое надулись. Так что я не сильно удивился, когда Кай дождался окончания хвалебной песни, вскочил и закричал:

— Друзья! Мы наслаждались пением ирландских бардов. Но вы бы сочли нас, британцев, скупой и жадной расой, если бы мы не сказали вам, что под этой крышей сидит Истинный Бард, сокровище Инис Прайдейна. — Он повернулся и протянул ко мне руку. — И этот человек — Мирддин ап Талиесин, главный бард Британии.

— Что, в самом деле? — громко вопросил Конэйр. Он уже слегка одурел от славословий и выпивки, а в этом состоянии он обычно становился буен. — Ну, поделитесь вашим сокровищем. Спой для нас, Бард Британии!

Все начали стучать по столу, требуя песню. Бедивер позаимствовал у ближайшего барда арфу и вручил мне.

— Покажи им, — шепнул он, передавая арфу. — Пусть знают, на что способен Истинный Бард.

Я посмотрел на инструмент, прикидывая, что бы им спеть. К этому времени толпа изрядно разогрелась. В зале стоял грохот от чаш и кубков. Пожалуй, не стоит тратить свой дар в такой неподходящей аудитории. Я передал арфу Бедиверу.

— Спасибо, — сказал я ему, — но не мне сегодня петь. Это торжество принадлежит Конэйру, и с моей стороны было бы неправильно умалять славу, которую он по праву завоевал.

— По праву? — Бедивер нахмурился. — Ты с ума сошел, Мирддин? Если кому и положена слава, так это нам, а не Конэйру. — Он снова протянул мне арфу, но я опять отказался.

— Ну, ты и упрямый, Мирддин!

— В другой раз, Бедивер, — успокоил я. — Будет и у нас ночь для пира. А пока пусть они поют.

Бедивер понял, что ему меня не убедить, и вернул инструмент владельцу. Кай посмотрел на меня с крайним неодобрением, но я не обратил на него внимания. Народ понял, что петь я не собираюсь, и праздник как-то сам собой закончился. Воины расходились по своим спальным местам.

На следующее утро незадолго до рассвета Артур отправил Кая и Бедивера с небольшим отрядом к берегу, наблюдать за тем, чем заняты вандалы. Мы хорошо выспались и встали еще затемно. Я заметил надменную самоуверенность воинов Конэйра — они хвастались и громко смеялись, точили клинки и чинили упряжь. Артур тоже обратил на это внимание.

— Дайте им один раз победить в несложном сражении, и они решат, что завоевали мир. — Он мрачно улыбнулся. — Зря они думают, что это всегда будет так просто. Но не мне их отговаривать. Скоро сами поймут.

Бедивер и Кай вернулись.

— Кабан со своим выводком уходит, — доложили они.

— В самом деле? — изумился Конэйр.

— Так, господин, — ответил Кай. — Большинство кораблей уже ушло.

— Остальные как раз сейчас выходят из бухты, — добавил Бедивер.

— Ну, я так и думал! — Конэйр разразился кудахтающим смехом. — Рассчитывали на легкую добычу, а как поняли, что мы будем сражаться, так сразу намылились куда подальше.

Гвенвифар, сидевшая рядом с Артуром, повернулась к нему.

— Как думаешь, что это значит?

— Пока не могу сказать, — он покачал головой. — Надо самому посмотреть.

Мы оседлали лошадей и отправились к утесам над заливом. Море и в самом деле покрывали черные паруса уходящих кораблей вандалов. Последние как раз покидали бухту, держа курс обратный тому, которым пришли.

— Видите! — торжествующе провозгласил ирландский король. — Не скоро они забудут радушный прием, оказанный им у очага Конэйра Красной Руки.

— Вижу, — задумчиво протянул Фергюс. — Только вот думаю, а куда это они идут.

— Мне тоже интересно, — кивнул Артур. — И я хочу выяснить. — Он подозвал к себе Лленллеуга; они тихо переговорили. Ирландец кивнул и уехал.

Мы вернулись в Рат Мор. Отдыхали. Ждали возвращения Лленллеуга. Я немного поспал после полудня, а разбудил меня свежий ветер с моря. В зале было тихо.

Когда я вышел во двор, меня окликнул Бедивер.

— Мирддин! — он встал со скамейки перед залом и быстро подошел ко мне. — Я ждал тебя. Артур просил тебя прийти, как только ты откроешь глаза.

— Лленллеуг вернулся?

— Нет. Думаю, именно поэтому Артур и хочет тебя видеть.

Я повернулся к залу, но Бедивер остановил меня.

— Не туда. Там Конэйр, и он изрядно перебрал. За ним Кай присматривает. Медведь у себя в хижине.

Мы быстро подошли к домику, где поселились Артур и Гвенвифар. Бедивер наклонил голову и протиснулся через воловью шкуру.

— Медведь, я привел... — начал он, потом резко замолчал и попятился.

Засмеялась Гвенвифар, потом Артур крикнул:

— Все в порядке, брат, между нами нет секретов.

Бедивер взглянул на меня и пробормотал:

— Ну, раз нет, значит, нет.

— Входите, — попросила Гвенвифар. — Входите, оба. — Ее веселый голос напомнил мне о родной Ганиеде, и воспоминание стрелой пронзило сердце. Ганиеда, любимая, однажды мы снова будем вместе.

Мы вошли в хижину. Гвенвифар завязывала шнуровку и поправляла одежду; волосы у нее были в полном беспорядке, по губам бродила довольная улыбка. Артур лежал. Он приподнялся на локте и предложил располагаться прямо на полу.

— Мог бы сказать, чтобы я немножко повременил, — сказал все еще красный от смущения Бедивер.

— А ты мог бы сказать, что пришел, — со смехом ответил Артур.

— Дорогой Бедивер, — тихо сказала Гвенвифар, — никто ни в чем не повинен. Забудь.

— Лленллеуг не вернулся? — спросил Артур.

— Нет.

— Вот этого я и опасался, — пробормотал Артур.

— Он придет, — убежденно сказала Гвенвифар. — Обязательно! Ничего с ним не случится.

— Меня не беспокоит благополучие Лленллеуга, — Артур нахмурился. — Я прекрасно знаю, что он справится с любой дорожной напастью. Но если бы вандалы и правда уплыли, он бы уже вернулся. Уверен, они высадились на берег южнее. А если Амилькар не врал, что у него есть еще корабли… — Он оставил тревожную мысль висеть в воздухе.

Артур был несравненным стратегом. Скорее всего, он прав. Я мог бы спросить, как он пришел к такому выводу, но вместо этого поинтересовался:

— Что ты предлагаешь?

— Конэйр должен немедленно отправиться на юг, организовать оборону. Я вернусь в Британию и соберу войско.

— Думаешь, они согласятся сражаться? — спросил Бедивер.

— У них нет выбора, — жестко сказал Артур. — Острову Могущественных недолго оставаться в безопасности, когда под боком Черный Вепрь.

— Согласен, Медведь. Святые свидетели, что твои слова — само благоразумие, — подтвердил Бедивер. — Но это качество — большая редкость среди британских лордов с бычьими шеями и куриными мозгами. Им наверняка потребуется нечто большее для убедительности.

Я согласился с Бедивером, но Артур, кажется, всерьез вознамерился убедить британских лордов Британии и склонить их к участию в кампании.

— Мы уходим немедленно.

— Корабль должен быть готов, — указал я.

— Я уже послал вперед Баринта с несколькими людьми Фергюса, — сказал Артур. — Бедивер, позови Кая.

Бедивер встал и остановился у двери.

— А что с Конэйром?

— Я скажу Конэйру, что нужно делать, — ответил Артур.

— Позволь мне, — предложила Гвенвифар. — Нельзя медлить, иначе придется идти против прилива. Иди сейчас. Я сама объясню Конэйру. — Артур вопросительно посмотрел на жену. — Не думай обо мне, любовь моя; со мной все будет в порядке. Кроме того, Лленллеуг скоро вернется.

Артур поднялся. Он действительно торопился.

Мы подождали, пока седлали наших лошадей. Из зала вышли Фергюс и Кай.

— Нам лучше уйти, — сокрушенно вздохнув, сказал Кай. — Конэйр жаждет драки, и я боюсь, он ее получит еще до конца этого дня.

— Идите, — сказал Фергюс. — Оставьте Конэйра мне. Я знаю, как с ним управляться.

— Хорошо. Оставляю его на твое попечение, — сказал Артур, вскакивая в седло. — Делай, что должен, но будь готов отправиться на юг, как только Лленллеуг вернется. Я пришлю людей и припасы, как только доберусь до Каэр Мелина.

— Прощай, любовь моя, — сказала Гвенвифар.

Артур наклонился, быстро обнял ее, после чего мы выехали из Рат Мора и поспешили к побережью. Корабль уже ждал. Вот-вот должен был начаться прилив. Не теряя ни минуты, мы погрузили коней и отошли от берега. Оказавшись на чистой воде, Баринт поднял паруса, и корабль направился в сторону Британии.

Глава 10

Холмы Каэр Мелин мы увидели на рассвете, когда вошли в Мор Хафрен. Две ночи и один день Баринт с командой выжимали из непостоянных ветров всю скорость, на какую было способно наше суденышко. И на закате второго дня мы все же добрались до южной крепости Артура. Выгрузив коней, мы сели в седла и полетели через долины, синие от вечернего тумана. К тому времени, как мы добрались до Каэр Мелин, я уже знал: завтрашний день будет очень жарким. Но кроме этого меня посетило предчувствие, резкое и быстрое, как укол. Чувства обострились.

При нашем приближении ворота крепости распахнулись настежь, и наши собратья по мечу высыпали во двор, приветствуя нас. Перед тем как переступить порог, я остановился. В воздухе ощущалась спертость, удушающая тишина, она показалась мне чем-то большим, нежели предвестием жаркого летнего дня. Словно что-то огромное, до поры незримое, наваливалось на нас, возвещая о своем приближении. Похоже на приближение грозовой тучи. Но небо при этом оставалось безоблачным.

Меня не радовали приветствия кимброгов, тревога не покидала сердце.

Артур не терял ни минуты. Даже умываясь и надевая чистую одежду, он отдавал приказы командирам: отправил всадников в близлежащие владения, чтобы созвать на совет всех ближайших лордов, приказал кораблям передать вести на север. Агравейн, всегда тяготевший к морю, взялся сам отправиться вестником; они сразу же покинули крепость. Оставшийся флот по приказу Артура спешно готовился к походу: загружал провизию, оружие, возвращал лошадей с пастбищ. Короче, Военачальник Британии снова готовился к войне.

Я почти не участвовал в приготовлениях. Скоро ожидалось прибытие южных лордов, и я готовился к их приезду наилучшим из известных мне способов: молился. Артур надеялся, что лорды откликнутся на его зов; но я знал, что потребуется нечто большее, чем вежливая просьба, чтобы убедить британских королей начать войну на ирландской земле.

Конечно, я пытался сказать об этом Артуру, но он не слушал.

— Говорю тебе, Мирддин, у нас нет выбора: либо мы сразимся с Вепрем на ирландской земле, либо здесь. В любом случае прольется кровь, но мы должны попытаться спасти наши земли.

— Не надо меня убеждать, я и сам это вижу. Однако лордам Британии понадобится более веская причина, — настаивал я. — С какой стати им сражаться плечом к плечу с теми, кто много лет изводил их набегами?

— Это в прошлом. Забыли.

— Нет, Артур, у нас долгая память…

— Они будут меня слушать, — он пытался убедить в первую очередь самого себя.

— Слушать будут. Будут обсуждать этот вопрос, пока петух не клюнет, но вот будут ли они действовать? Захотят ли помочь, или решат, что это очередные разборки варваров, и им до них нет дела? Большинство сочтет вандалов божьим наказанием для ирландцев за их воровство и воинственность.

Нет, Артур меня не слышал. Я попрощался и решил заняться своими делами. Выйдя из зала, я чуть не столкнулся с Рисом, слугой Артура. Он куда-то спешил.

— А, Рис! Я искал тебя.

— Приветствую, Эмрис, — быстро ответил он и спросил: — Мы действительно вместе с ирландцами собираемся устроить охоту на кабанов?

— Да, — ответил я и объяснил, что за кабан возглавляет стадо свиней, а потом спросил: — Где Борс?

— Два дня назад получено сообщение от Бана, — ответил Рис. — Борса вызвали домой.

— У них беда?

— Думаю, да. Но Борс не сказал, в чем там дело. Обещал вернуться, как только поможет брату уладить дела.

— Артур знает?

— Нет, — ответил он. — У меня минуты свободной не было с вашего приезда…

— Обязательно скажи Артуру сейчас.

— Хорошо, как только увижу, сразу скажу, — Рис быстро оглядел зал. — Давай поговорим позже.

Он убежал, а я закинул арфу на спину и вышел из крепости на берег Тафф, надеясь найти тенистое местечко, посидеть и спокойно подумать.

Я сидел на скале, поросшей мхом, и слушал, как журчит вода, подтачивая берег. В неподвижном воздухе жужжали пчелы и мухи, водомерки бегали по медленно текущей воде. Освободив мысли, я потянулся к древней тьме и позвал: «Приди ко мне! Здесь Мирддину. Я зову тебя. Приди… Я хочу знать…».

Я сидел, склонившись над грифом арфы, как будто хотел добыть из струн нужное мне знание. Арфа тихонько пела, но все не о том. Пришлось отложить инструмент и взять посох.

Изрядной длины прочный рябиновый посох сделал для меня Бедивер после моей встречи с Морганой. Воспоминание вызвало мимолетный приступ страха, словно воронья тень упала на лицо. Я оттолкнул от себя ненавистную память, и постепенно глубокое, спокойное тепло мирной долины окутало меня. Я погрузился в глубокую задумчивость, почти сон наяву, и мне даже стали сниться сны. Я увидел горы Селиддона, покрытые темными соснами, а за ними бесплодные, ветреные пустоши Горного Народа. Я видел мою приемную семью: Ястреба Файна, Герн-и-файн, Мудрую женщину из тай-Хиллз, мою вторую мать, которая научила меня пользоваться силами, о которых забыли даже друиды — если вообще когда-либо знали.

Мой разум свободно блуждал, где хотел. Я слышал шум реки, сухой шелест травы на пути мыши, шебуршание мелкой птицы, жужжание мух. Эти звуки постепенно затихали, сменяясь шепотом из бесконечного далека, плохо слышимым из-за времени и расстояния, но проступающего все более отчетливо. Я начал различать слова…

Мертвая?.. Как это «мертвая»... Что это значит? Нет! Нет! Мучительный голос перешел в сдавленный крик и сменился другим: «Я горю... Не вижу... Ложись, Гарр. Я тебе помогу. Не вставай…» Я услышал детский плачущий голос: «Проснись, бабуля. Вставай!» Голос растворился в рыданиях, утонул в плаче и горестных повизгиваниях, изошел страданием. Моя душа корчилась от сочувствия; слезы выступили на глазах. Но никакого намека на то, что именно происходит и где, я так и не получил.

Великий Свет, утешитель всех скорбящих, поддержи нуждающихся в силе Твоей в день скорби их ради Твоего Благословенного Сына. Да будет так!

Я молился молча. Но голоса не возвращались, и я знал, что они не повторятся. Мне уже приходилось слышать голоса из прошлого; и теперь, как и тогда, я не сомневался в их правдивости. То, что я услышал сегодня, меня не удивило; лишь подтвердило капризный характер авена.

Это благословение рода моей матери сделало меня долгоживущим, таким же, как мой отец, воспевавший саму жизнь, благословение, пробудившее во мне авен. Господне благословение, призвавшее меня к служению в этом царстве миров.

Наверное, я ленивый слуга, близорукий и медлительный, плохо соображающий, предпочитающий теплое темное невежество холодному свету мудрости. Когда люди в грядущие годы вспомнят о Мирддине Эмрисе — если, конечно, вообще вспомнят — они вспомнят слепого нищего дуралея при дворах королей, простака, чье невежество превосходит даже его гордость. Я не достоин даров, которые мне вручили, и я не достоин задач, ради решения которых меня наградили этими дарами.

Царь Небесный, прости меня. Я не ведаю правды, освещенной Великим Светом. Я зрячий, но я по-прежнему слеп. Господи Иисусе, помилуй меня.

Неторопливо текла река, так же текли мои мысли. Ум человека — любопытная вещь. В поисках знаний я столкнулся с собственным невежеством; приходилось признать свою несостоятельность и уповать только на милосердие.

К тому времени, когда я вернулся в каэр, первый из призванных лордов уже прибыл с отрядом. Ульфас, земли которого располагались ближе всего к нам, сидел в зале с Артуром. Тут же были Кай, Бедивер и Кадор. Мрачный Ульфас поднял голову, когда я вошел, но не встал. Артура мое появление явно обрадовало.

— А, Мирддин, хорошо. Я уже думал искать тебя с собаками. — Король повернулся к Рису, зависшему за его плечом. — Наполни чашу, — распорядился Артур и продолжил: — Я рассказывал Ульфасу о вандалах, вторгшихся в Иерну.

С первого взгляда мне стало ясно, что Ульфас пребывает в растерянности. Я посмотрел ему в глаза и спросил:

— Ну, так ты поддержишь своего короля?

Молодой лорд тяжело сглотнул.

— Мне трудно решить, — пробормотал он. — Я хотел бы послушать, что скажут другие лорды.

— А своего мнения у тебя разве нет?

Мой вопрос пристыдил его. Он смущенно взглянул на меня.

— Лорд Эмрис, но ведь решает совет? Как он решит, так я и поступлю. Обещаю.

— Напрасно обещаешь, — усмехнулся я. — А если совет решит обнажить задницу и сесть в навозную кучу? Ты примешь и такое решение?

Кай и Кадор рассмеялись.

— Не перегибай палку, — шепнул мне Бедивер.

Но тут Артур обратился к лорду.

— Не бойся, Ульфас. До этого не дойдет. — Король помолчал. — А если и дойдет, пусть тебя утешает, что поблизости будут друзья.

О, Артур проницателен. Вряд ли он позволит Ульфасу отступить достойно. Лорд Дубуни по вине собственной нерешительности попал в ловушку; теперь ему придется терпеть насмешки, а раз так, он постарается искупить вину.

— Идем, Ульфас, — дружелюбно призвал Кадор, — поддержим нашего короля, как мы и поклялись. Кто знает, может, мы даже полюбим Иерну.

Ульфас сделал над собой усилие и проглотил свою гордость.

— Согласен. Если все тамошние женщины так же прекрасны, как Гвенвифар, может, и я выберу себе в жены ирландку.

— И почему это я совсем не удивлен? — хохотнул Кай. — Я видел твоих людей. Лучше уж ирландка…

Ульфас вымученно улыбнулся. Ладно, соглашусь, что шутка Кая лучше моей. Как бы там ни было, один лорд у нас уже есть. Решение Кадора не вызывало сомнений. Его Артур оставлял вместо себя в крепости, и уж он-то, точно, не будет колебаться. Стоило нам вернуться, и он сразу отправил сообщение командирам своего отряда.

Еще мы могли рассчитывать на Идриса, Кадвалло, Куномора и владык Севера — но до них сообщение дойдет не раньше, чем через несколько дней. Но уже в сумерках прибыл Мейриг, а на следующее утро — Брастиас. С ним был его родич, молодой дворянин по имени Геронтий; он готовился сменить на троне своего стареющего родственника.

Огриван из Долгеллау и его сосед-владыка Оуайн прибыли в полдень, приведя с собой своих сыновей: Врандуба и Оуайна Одиэта. В мирное время, после замирения с саксами, они командовали боевыми отрядами своих отцов.

Артур приветствовал дворян, накормил, напоил и выделил жилье. Сразу вслед за ними прибыл Уриен Регед со своим отрядом. Крепость внезапно заполнили воины.

— Вот сейчас и начнем, — решил Артур.

— Ты не хочешь дождаться других лордов? — спросил Бедивер. — День-два, и они прибудут.

— Не могу я ждать. Каждый день промедления — это день Черного Вепря для грабежа. Артур пригласил дворян и начал совет, как только слуги обнесли собравшихся заздравными кубками.

— Я рад, что вы без промедления откликнулись на мой призыв, — заявил Артур, стоя во главе стола. — Я не стал бы беспокоить вас без крайней необходимости. Причина проста: варварская орда некоего Тверча Труита вторглась в Иерну, и я опасаюсь, что мы потеряем остров, если вовремя не придем на помощь.

— Подумаешь, потеря! — пренебрежительно заметил Брастиас.

Кадор тут же осадил дерзкого.

— Брастиас, ты меня удивляешь. Можно подумать, тебе не приходилось защищать побережье от набегов морских волков.

— Да чего ждать от ирландцев, кроме удара в спину? — стоял на своем Брастиас. — По мне, так лучше варварам помочь и навсегда покончить с ирландцами.

— Что касается меня, — степенно сказал Огриван, отставляя кубок, — мое королевство немало претерпело от вороватых жителей Эйру. — Он посмотрел на Артура. — Тем не менее, я поддерживаю короля, если это добавит безопасности моим берегам.

— Хорошо сказано, лорд Огриван, — похвалил Артур. — Наша помощь — цена за безопасность Британии. Я видел Черного Вепря, короли Иерны с радостью согласятся на все, лишь бы спасти остров от разграбления. — Артур рассказал лордам о наших встречах с вандалами и предупредил: — Амилькар поклялся уничтожить Британию вслед за Иерной. Если мы не остановим его там, гореть будут наши собственные дома, и убьют варвары наших собственных родичей.

Лорды задумались. Артур прямо поставил перед ними вопрос. Что они решат? Первым заговорил Мейриг.

— Тревожные вести. И не самое лучшее время. Мы только что справились с саксами. Припасы подходят к концу, и, видит Бог, нашим воинам не мешает отдохнуть.

— Беда всегда приходит не вовремя, брат, — проворчал старый Огриван. Он оглядел собравшихся. — Я с тобой, Артур, — молвил он. — Мои воины — твои.

Оуайн, сидевший рядом, поддержал его.

— Скоро наступит время, когда наши сыновья станут править вместо нас, — сказал он. — Пусть учатся сражаться под рукой нашего военачальника, как это делали мы, пусть узнают истинную цену мира.

— Вам не придется жалеть о своем решении, — сказал им Артур и снова повернулся к Мейригу. — Ты слышал своих братьев-лордов. Твое слово?

— Лорды Дайфеда всегда стояли рядом со своим Военным Лидером в бою. — Мейриг покосился на Брастиаса. — Мы будем поддерживать Верховного Короля до последнего воина.

Брастиасу не нравилось, как складывается ситуация. Он упрямо смотрел в стол перед собой. Он не хотел отказать в помощи Артуру, и не хотел ему помогать.

— Я жду, Брастиас, — поторопил его Верховный Король. — Что скажешь?

— Если ирдандцы пообещают мир за нашу помощь, — нехотя произнес он, — тогда я не откажусь. Но если эта затея потерпит неудачу, вина на тебе.

В этом был весь Брастиас. Главное для него — переложить ответственность за решение на других. Артур не обратил внимания на его условие и повернулся к Ульфасу.

— Ты слышал других, — сказал он. — Твое решение?

Молодец, Артур, подумал я, надо заставить колеблющегося принца заявить о себе перед остальными; надо дать ему место, чтобы встать, но сначала убедиться, что он встанет тогда, когда нужно.

Ульфас, казалось, стал меньше ростом.

— Я сдержу свое слово, — тихо сказал он.

Из тех, кто собрался за столом, не высказался теперь только Уриен Регед. Все взгляды обратились к нему.

— Давай, Уриен, — призвал Огриван, — послушаем, что ты думаешь.

Я плохо знал Уриена. Это был грубый молодой человек, ширококостный и мускулистый, с длинными волосами, растрепанными, как львиная грива. Напряженный взгляд и задумчивый изгиб губ придавали ему вид хитроватый и проницательный. Он был лордом Регеда, родственником Энниона. Энниона ранили на холме Бадун, через день или два он умер. Наверное, Уриен тоже участвовал в той битве. Я не помню. Что он за человек? Молодой, думаю, даже моложе, чем кажется, прячет молодость под маской серьезности и проницательности, обычно свойственных людям пожилым. Он никогда не торопился с ответами, эту черту характера считали задумчивостью.

После довольно долгой паузы он сказал:

— Что касается меня, я устал воевать. Пусть теперь ирландцы испытают то, что мы испытывали долгие годы. — Сказано это было с таким выражением, словно за спиной говорившегося множество тяжелых боев. — Но поскольку мои братья считают, что надо помочь соседям, я согласен. — Он снова сделал паузу и огляделся, чтобы убедиться, что все взгляды обращены на него, а затем, выпрямившись, объявил: — Уриен из Регеда сделает свое дело.

Все понятно. Он без сочувствия относился к планам Артура, но честь обязывала принять именно такое решение, к тому же он все время думал, как будут выглядеть со стороны его отказ или согласие. Думаю, другие тоже это поняли, но решение восприняли с удовлетворением.

Артур хлопнул ладонью по столу.

— Решено! — сказал он громко, на весь зал. — Отплываем в Иерну, как только будем готовы. Прошу всех не тянуть.

В считанные мгновения покоя в крепости как не бывало. Все пришло в движение. Рис и небольшой отряд под его командованием днем и ночью грузили на подводы припасы и оружие, подводы отправлялись на берег и перегружали содержимое в трюмы кораблей. После того, как третий или четвертый ряд фургонов отъехал, ко мне подошел Бедивер.

— Еды мало, — прямо заявил он, — да и всего остального, если уж на то пошло. Как сказал Мейриг: нам нужен мир, чтобы пополнить склады и амбары. Я не понимаю, как мы можем сражаться на пустой желудок.

— Ты говорил Артуру?

— Да он же блаженный, — ответил Бедивер, качая головой, — пока у него в чаше остается хоть капля, он думает, что ее хватит на всех и навсегда.

Верно. У Артура никогда не было ничего своего. Он заботился о накоплении богатства или его оскудении меньше, чем о морских приливах и отливах.

— Хорошо. Предоставь это мне. Я прослежу, чтобы Артур понимал, каковы наши запасы.

Но только на следующий день, когда последние воины поднялись на борт, а первые корабли уже уходили, я нашел возможность переговорить с Артуром наедине.

— Совет прошел хорошо, — сказал он, довольный тем, что у него снова есть цель.

— По-моему, ты забыл сказать им, сколько вандалов выступает против нас. Лорды могут передумать, когда увидят, что им противостоит такая орда.

Артур отмахнулся от моих сомнений, и я решил перейти к главному вопросу.

— Бедивер сказал, что у нас недостаточно провизии. Чем ты будешь кормить войска?

Он озадаченно посмотрел на меня, словно проверяя, не шучу ли я.

— Ты считаешь — мало? Ладно, заберем всё, а чего не хватит, добудем в Иерне, — просто заключил он. — Ирландские короли нас поддержат.

С одной стороны, логично, а с другой стороны — у нас все равно нет выбора.

— Ладно. Только надо сразу по прибытии сказать об этом Конэйру. Ему ведь тоже нужно время, чтобы собрать дань.

Как же медленно мы двигались обратно! Летние ветры непостоянны, но временами их и вовсе не было, так, легкие вздохи, иногда надувавшие паруса, да и то ненадолго. Весь день Артур уговаривал нашего кормчего поторопиться. В конце концов, ему заявили, что если король не способен выжать ветер из спокойного моря и безоблачного неба, то пусть довольствуется той скоростью, с которой идет корабль.

В итоге пришлось нам взяться за весла. И только три дня спустя мы обогнули северную оконечность Иерны, а еще через полдня достигли бухты, из которой на наших глазах бежал неприятельский флот. Там никого не было, поэтому мы продолжили путь на юг вдоль побережья, осматривая бесчисленные безымянные бухты в поисках черных кораблей.

Флот вандалов обнаружился в защищенной бухте на западном побережье. Артур, места себе не находивший от нетерпения, приказал кораблям причалить севернее, так, чтобы нас не было видно. Как только люди, лошади и припасы оказались на берегу, корабли снова вышли в море — им предстоял второй рейс, сразу всех мы забрать не смогли. За это время Рис хотел собрать еще немного припасов.

Оказавшись на суше, Артур повел войско вглубь страны.

— Ты знаешь, куда идешь, Медведь? — спросил Бедивер, когда мы оставили позади морские утесы и начали спускаться в лесистую низменность.

Артур удивился.

— Конечно, мне нужен Черный Вепрь.

— Может, лучше сначала поискать Гвенвифар и Фергюса?

Артур даже головы не повернул.

— Черный Вепрь сейчас на берегу, а где он, там и защитники острова.

Мы и впрямь скоро нашли воинство ирландцев — среди них и его королеву — в конце длинной неглубокой долины, прижатых к скалистому обрыву, окруженных с трех сторон вопящими вандалами.

КНИГА ТРЕТЬЯ. ЗАБЫТАЯ ВОЙНА

Глава 1

Вы, кто сейчас ходит по земле и без конца жалуется на жизнь, где были вы, когда Черный Вепрь топтал нашу землю, взрывал ее своими клыками, сотрясал диким ревом холмы Йнис Прайдейна?

Отвечайте! Вы, кто со стен вашего передового интеллекта поглядывает свысока на происходящее в мире, ответьте мне, почему вы не предугадали бедствие, обрушившееся на нас? Я требую ответа! Пусть Мудрые научат меня, как это можно было предотвратить бедствие.

О, высокоразумный, скажи, вот нашествие Черного Вепря! Ты видишь за ним приход Желтой Смерти?

Когда страшная комета пролетела над Островом Могущественных и хлестнула своим хвостом Логрис, где ты был? Я скажу. Ты подался в Арморику! Ты оставил родную землю варварам! Кто бросил наши берега без защиты? Кто отвернулся от Британии в дни смертельной опасности и ужаса? Только не Артур.

А теперь ты жалуешься! Почему с таким пренебрежением упоминаешь его имя? Я требую ответа! Скажи мне: ради чего ты сотрясаешь воздух своими бессмысленными спорами?

Упреки лжецов — это мяуканье драных кошек. Их породил дух, не знакомый с благородством, гниющий от зависти. Слабовольные всегда порицают мужественных, встающих на защиту во дни раздора, тех, кто не думает о безопасности. Страх — первый и последний враг человека.

Услышьте меня, наконец; истинно говорю вам: победите страх, и будет вам награда.

В ту ночь, когда Артур искал свет в темных лабиринтах войны, он находил лишь страх. Но он — Артур! Он отринул страх и укрепленный верой вышел на бой с тьмой,. Все, что будет после — лишь следствие его праведных действий. Никогда этого не понять людишкам с мелкой душой!

Да, в ту ночь мы одержали победу и… посеяли семена горького урожая. Мы дорого заплатили за свободу для Эйрианн, но еще дороже пришлось заплатить Британии. Ибо свобода Иерны сейчас означала для Британии муки в будущем.

По команде Артура Рис протрубил сигнал, и на него семь раз ответили по всей долине. Уже при втором ответе мы хлестнули лошадей и пали на врага, как молния с безоблачного неба.

Мы ворвались в лагерь. Вандалы, жившие с войной и привыкшие к ней, быстро оправились. Они повыскакивали из своих круглых шатров, похватали оружие, и началась битва. Именно тогда гений Артура раскрылся во всю ширь.

Он атаковал сразу с нескольких направлений, рассредоточил силы врага и вынудил его обороняться. Наши отряды не подавляли числом, — варваров было намного больше, но им приходилось реагировать на каждый наш отряд, ибо ошибок мы не прощали. Черный Вепрь и его военачальники не могли объединить силы в обороне, и, таким образом, лишились преимущества численности. Наши отряды наносили удар и тут же отходили, чтобы почти сразу вернуться и атаковать снова.

Днем это едва ли удалось бы. Зато ночью тьма умножает обычный хаос битвы многократно. Артур использовал ночь как оружие. Арфа, поющая под руками Истинного Барда, — всего лишь глухой кусок дерева по сравнению с песней войны в руках Артура. И это приводило меня в восторг.

Я ехал с королем в первом ряду — Лленллеуг и Гвенвифар слева, я — справа, за спиной — Кадор и Мейриг со своими отрядами. Время от времени я замечал отряды других лордов, сновавшие вдоль линии фронта. Артур и не думал атаковать противника в лоб; мы наносили скользящие удары и отходили до того, как они успевали собрать силы и навалиться на нас всем скопом, как они привыкли.

Артур искал в бушующих волнах сражения штандарт Черного Вепря; и боевая удача дала ему шанс. Во время одного из наших наскоков я увидел знакомый штандарт и в то же мгновение услышал боевой клич Артура. Он вихрем пронесся мимо меня. Я старался не отставать. В стороне блеснул меч Лленллеуга, мерно наносивший удар за ударом.

Так мы вдвоем и влетели в бурлящую стену перед нами. Повернувшись направо, я увидел, как Гвенвифар приподнимается в седле, потеряв нас из виду. «Леди! — крикнул я, — сюда!»

Дважды кричать не пришлось. Она моментально оказалась рядом со мной, и мы вместе вломились в ряды врагов. Я рубил и рубил, но даже мой быстрый клинок с трудом прорубал дорогу через плотную массу тел. Внезапно стало попросторнее, и я увидел перед собой здоровенного вождя вандалов в окружении телохранителей, и Артура на вздыбленном коне с занесенным Каледвэлчем в руке.

Разъяренный Турч Труит с ненавистью встретил нападение Артура. Он прыгнул вперед и метнул копье, целя Артуру в горло.

Но Артур среагировал быстрее. Сверкнул меч, копье Черного Вепря раскололось, наконечник отлетел в сторону. Оставшись без оружия, Амилькар укрылся поднятым щитом. Артур нанес по щиту сокрушительный удар. Потом еще и еще.

Вождь вандалов пошатнулся и отступил. Я видел, как он споткнулся, а потом вокруг него сомкнулось кольцо телохранителей. Течение битвы унесло их прочь. Нас окружали враги, надо было либо атаковать, либо попытаться вырваться из битвы. Мы быстро перестроились.

— Он был почти мой! — в отчаянии закричал Артур. — Вы видели?

— Я видела, — сказала Гвенвифар. — Ты достал его, Артур. Он упал.

— Упал, я тоже видел, — подтвердил Лленллеуг. — Но не ранен.

— Я же был совсем близко! — с досадой вскричал Артур, хлопнув себя по бедру. Его щит отозвался чистым звоном. — Он был у меня в руках!

— Он ушел, но ненадолго, — сказала Гвенвифар. — Мало кто остается в живых после укуса Британского Медведя.

Рядом с нами остановился Кадор.

— Не жалей! — утешил он Артура. — У тебя еще будут шансы, Артос.

— Возможно. Только в другой раз, — ответил Артур, осматривая побоище. — С этим пора заканчивать.

— Как заканчивать? — возмутился Кадор. — Артос, мы только начинаем укреплять свои позиции!

— А враг начинает избавляться от замешательства. — Он указал мечом. — Скоро Турч поймет, как дать нам отпор. Лучше бы нам убраться, не дожидаясь его прозрений.

Мы посмотрели, куда указывал Артур. Вандалы действительно повсюду переходили в наступление. Ход битвы изменился. Пора отступать.

— Рис! — крикнул Артур. — Труби отступление!

Звуки охотничьего рога сопровождали нас, пока мы гнали коней по долгим склонам в темноту. Остановились на гребне холма и оглянулись на ночную работу наших рук. Вражеский лагерь бурлил: горели шатры, люди кричали, бегая туда-сюда. И кругом устилали поле безмолвные мертвецы.

— Победа, — пробормотал Артур. — Вы гордитесь, не так ли?

— Амилькар поймет, что здесь ему своих целей не достичь, — ответил я. — Ты спас много жизней сегодня ночью.

— Молю Бога, чтобы ты оказался прав, Мирддин, — ответил король. Затем, повернув коня, он поскакал вниз по холму.

Мы не стали возвращаться в крепость, остановились на отдых на берегу ручья, недалеко от поля боя. На рассвете нас разбудил один из разведчиков, которых Артур отправил наблюдать за неприятельским лагерем.

— Враг готовит удар по лагерю, господин, — сказал всадник. — Они идут сюда.

— Давай посмотрим, — сказал Артур. Он позвал Кадора и меня, а также в знак примирения Конэйра. Мы быстро поднялись на вершину холма над лагерем вандалов, как раз в тот момент, когда на востоке взошло яркое солнце.

Оно светило нам в глаза, но пока не мешало. Мы видели, как ватага воинов отделяется от общей массы и вытягивается на запад. За ней сдвинулось все войско и темной лавиной направилось к морю.

— Они уходят, — заметил Кадор. — Победа, Артос! Ты победил их.

Артур, склонив голову набок, долго смотрел на отступающих вандалов. Наконец он отвернулся и коротко приказал: «Следуйте за ними!».

Мы с Артуром вернулись в лагерь, оставив Кадора, Конэйра и разведчика наблюдать за врагом. Короли и лорды ждали известий, и Артур хмуро сказал:

— Похоже, вражеское войско покидает долину. Кадор и Конэйр следят за ними. Они будут сообщать обо всех изменениях.

Мы ждали. Воины осматривали оружие и залечивали свои раны. Ближе в полуночи прибыл Фергюс и привез так необходимую провизию, в том числе пригнал небольшое стадо скота. Он поставил своих людей готовить и распределять еду, а сам подошел к нам. Его сопровождал священник Киаран.

— Мне передали удивительные вести, — взволнованно заговорил Фергюс еще издалека. От волнения он спотыкался. — Враг разбит? Это правда?

— Похоже на то, — подтвердила Гвенвифар. Она встала и поцеловала отца. — Черный Вепрь покинул долину, Конэйр и Кадор проследят, куда он ушел.

— Мяса и зерна у меня хватит только на лето, — добродушно пожаловался Фергюс. — А что я буду делать дальше?

— Хватит, не хватит, а есть все равно надо, — сказал ему Кай. — Я проголодался.

— Ни слова больше, друг. — Фергюс повернулся и приказал своим людям тащить сюда хлеб, жареное мясо и эль. Ирландский лорд прекрасно понимал, кому он обязан жизнью своих людей.

Бедивер выразил удивление щедростью островитян.

— О, они были счастливы отдать вообще все, — воскликнул Фергюс. — Просто надо было объяснить им, что такое сочувствие, дальше все было просто, благослови их Господь.

— Фергюс мак Гилломар! — сурово произнесла Гвенвифар. — Ты ограбил поселения Конэйра?

— Дочь! Ну как ты можешь говорить такое! Ты ранишь меня в самое сердце! Чтобы я украл у кого-нибудь кусок? Да ни в жизнь! — Он огляделся вокруг и обратился к Киарану. — Скажи им, священник. Ты же там был.

— Это правда, — подтвердил Киаран. — Они сами все отдали, и платы не потребовали. Но, клянусь жизнью, я до сих пор не пойму, как так получилось? Те, кто вначале возражал больше всех, в конце больше всех дал.

— Это все мое обаяние, — Фергюс усмехнулся. — Главное, правильно объяснить человеку, чего от него хотят, а дальше он сам будет рад угодить.

— А то, что у порога стоят вооруженные воины, вроде как совсем ни причем, — заметила Гвенвифар.

— Дочь, дочь, — упрекнул Фергюс, — ты же не думаешь, что я буду бродить по острову без охраны? Да, признаюсь, со мной были мои воины. А как еще мне отбиваться от врагов и добывать припасы?

Все рассмеялись, вполне удовлетворенные объяснением Фергюса.

— Друг Фергюс, — сказал Артур, — твои мясо и эль очень кстати. Благодарю вас и могу только похвалить за усердие.

— Похвала всегда приятна, — ответил ирландский король. — Жаль только, что я пропустил хороший бой. Хоть бы посмотреть довелось…

— Ну, я там был, — пробурчал Кай с полным ртом, — и скажу по правде, вид пены в этой чаше намного приятней для глаз, чем все, что мне пришлось увидеть прошлой ночью.

Потеплело. Солнце начинало припекать. Насытившиеся воины улеглись спать под деревьями и кустами. А мы ждали возвращения Конэйра и Кадора с вестями о вандалах.

Только к сумеркам следующего дня мы дождались известий. Оба лорда и разведчик появились со стороны багрового заката, голодные и измученные жаждой. Им пришлось далеко скакать, чтобы сообщить, что орда варваров погрузилась на корабли и ушла в море.

Глава 2

— Теперь они знают, что против нас им не выстоять, — хвастался Конэйр. — Мы их прогнали.

Большинство лордов восприняли отбытие варваров с удовлетворением. Но Артур думал иначе.

— Чёрный Вепрь не сдался, — Верховный Король выглядел задумчивым. — Он просто отправился грабить в другое место.

— Да нам-то что? — возразил Брастиас. — Главное, он ушел из Иерны, остальное неважно.

— Думаешь? — Артур повернулся к беспечному лорду. — Амилькар ушел только затем, чтобы пристать где-нибудь дальше на побережье. — Он окинул взглядом ирландских лордов. — Вы лучше знаете свой остров, — сказал он. — Надо обойти побережье и определить, куда ушел Черный Вепрь.

— Это займет время, — предупредил Конэйр. — На берегу больше бухт, чем звезд на небе.

— Значит, надо спешить, — сказал Артур.

После короткого совещания решили, что каждый король во главе отряда из шести человек осмотрит разные участки береговой линии, обойдя весь остров. Тем временем корабли Артура тоже будут искать — некоторые пойдут на север, огибая мысы, а затем на юг, через проливы, другие пойдут на юг вдоль западного побережья, затем на восток и вверх.

— Не самый лучший план, — заметил Артур, когда первый разведывательный отряд выехал из лагеря. Он остановился, нахмурив брови, глядя вслед всадникам. — Видит бог, ничего другого я придумать не смог.

— А что тут еще придумаешь? — заметил Бедивер. — Ты все правильно решил. Пока разведчики не вернутся, делать нечего. Выброси это из головы, Медведь.

Но Артур не последовал совету. Шли дни, и шли очень медленно, как всегда бывает для тех, кто ждет. Миновал шестой день. Артур поставил часовых на самых высоких точках, он ждал вестей от разведчиков.

Лагерь занимался своими делами, а Верховный Король рыскал по округе — очень беспокойный медведь! Он мало ел, мало спал, с каждым днем становясь все более раздражительным. Гвенвифар и Бедивер пытались его успокоить, а когда их попытки не увенчались успехом, они пожаловались мне.

— Ну что толку так себя изводить, — говорила королева. — Мирддин, придумай что-нибудь.

— Что такого могу я, чего вы не можете?

— Хотя бы поговори с ним, — предложил Бедивер. — Он тебя слушает.

— И что мне ему сказать? Дескать, не волнуйся, Артур, все будет хорошо? Он вправе беспокоиться. Амилькар задал нам задачку. Артур это понимает. Подумай, Бедивер: мы не можем уйти, пока не узнаем, куда делся Вепрь. А тем временем варвары могут наносить удары, где хотят.

— Я это знаю, — холодно сказал Бедивер. — Я только имел в виду, что Артуру не стоит так беспокоиться.

— Он король! Кому же еще беспокоиться о своих подданных?

Бедивер закатил глаза. «Ох уж эти Барды!» явно читалось у него на лице.

— Хватит! — властно вмешалась Гвенвифар. — Раз мы не можем успокоить Артура, по крайней мере, не будем усиливать его беспокойство своими раздорами.

Вечером девятого дня вернулись два всадника из отряда Фергюса. Они рассказали, что осмотрели северо-западное побережье от Малайн-Бига до Бинн-Синна.

— Нет ни следа вражеских кораблей, — докладывал разведчик. — Лорд Фергюс повел отряд на север, к Дун Сгейру.

Еще через четыре дня вернулись разведчики с восточного побережья.

— Господин, мы дошли до озера Лох-Лаэрн на юге, — сказали они, — и не видели ничего, кроме ваших кораблей. Кормчий говорит, что они тоже не видели вандалов.

Следующая неделя не принесла ничего нового: ни одного вражеского корабля на всем западном побережье от Дун Иолара до залива Гайлирн. Дальше донесения стали приходить чаще — по одному-два в день — и все с одним и тем же сообщением: неприятельских кораблей нет; вандалов нигде не замечено. Если кто-то подумает, что это обрадовало Артура, то напрасно. Трудно было не заметить, что каждое новое сообщение подтверждало самые худшие его подозрения.

Новости принесла только последняя группа под командой Лайгина. Его разведчики обыскали отдаленные и малонаселенные полуострова на южном побережье.

— Похоже, вандалы там побывали, но мы их не видели, — рассказывал Лайгин. — Жители Бан Трея говорят, что там было много кораблей.

— Когда? — спросил Артур.

— Как ни странно, — ответил ирландский лорд, — они стояли там в то время, когда мы здесь сражались с Черным Вепрем.

— Да как же так? — возмутился кто-то из британцев. Кажется, Брастиас. — Они ошиблись. Должно быть, это было до битвы…

— Или после, — предположил Оуайн.

— Какая разница? — спросил Уриен. — Главное, что они ушли.

Артур даже не стал отвечать на это глупое замечание. Он напряженно думал, и ушел, так и не сказав ни слова. Он так и молчал все два дня, пока не вернулись его корабли. Баринт, руководивший походом, предстал перед королем с отчетом.

— Мы прошли вдоль всего острова и не видели ни кораблей, ни парусов. Черных кораблей в этих водах нет.

— Отлично! — воскликнул Конэйр, проталкиваясь вперед. — Враг повержен! Какие еще нужны доказательства? Мы победили!

Фергюс, искавший способ выразить свою благодарность королю, выкрикнул:

— Да здравствует Артур! Иерна свободна! Мы прогнали варваров!

Весь лагерь разразился ликующими воплями. Празднование, которое долго откладывалось, началось тут же; ирландские короли потребовали от своих бардов победных песен; распечатали бочки с элем. Немедленно развели костры, забили быков и поджарили на вертелах. Томительное ожидание закончилось: Иерна была свободна, победа состоялась.

Напряженное ожидание последних дней превратилось в безудержное веселье. Казалось, весь лагерь долго не смел дышать, зато теперь вздохнул полной грудью. Пока жарилось мясо и эль разливали по чашам, барды восхваляли достоинства собравшихся отрядов и их предводителей. В конце каждой декламации воины шумно выражали восторг. Лорды одаривали лучших исполнителей серебром и золотом, вдохновляя на создание еще более возвышенных баллад.

Артур стоял в стороне и холодно наблюдал за всеобщим ликованием. Гвенвифар не удержалась и упрекнула мужа за угрюмый вид.

— Тебя близко к меду подпускать нельзя, а то он испортится. Иерна свободна. Это лучшая новость, которую мы ждали.

Артур хмуро взглянул на жену.

— Это худшая новость из всех возможных. Случилось то, чего я больше всего опасался. — Он махнул рукой в сторону моря. — Иерна спасена, но это означает гибель Йнис Прайдейна!

С этими словами он решительно вошел к круг пирующих, отобрал у Риса рог и протрубил громкий сигнал. Все ждали торжественную речь и раздачу даров, толпа притихла и приготовилась слушать Верховного Короля. Артур заговорил.

— Иерна свободна, король Фергюс, но праздновать тебе придется одному. Мы немедля возвращаемся в Британию. — Артур тут же начал раздавать приказы британцам готовиться к отплытию.

— Нет, Артур. Нет! — воскликнул Фергюс. — Вы столько сделали для нас! Останьтесь, отдохните хотя бы еще три дня. Это, конечно, мелочь, но хотя бы пиром мы должны вас поблагодарить!

— Я и мои лорды благодарны вам, — ответил Артур. — Может, мы все еще встретимся, и не раз, если будет угодно Богу, чтобы продолжить пир в лучшие времена. Но сейчас нам надо очень спешить. Мы и так потеряли непозволительно много времени.

— Ну, хоть на день задержитесь, — настаивал Фергюс. — Надо же воздать должное победе, которую вы для нас одержали. Ибо клянусь головой, без тебя сегодня на острове не осталось бы ни одного свободного человека.

Конэйр, стоявший неподалеку, скривился от досады.

— Лорд Артур, — продолжал Фергюс, — нельзя так обижать людей в такой радостный день!

Некоторые из ближайших британских лордов при этих словах ощетинились. Уриен сжал кулаки и пробомотал: «Что взять с грязных ирландцев!».

Геронтий решительно встал. Брастиас пытался его удержать.

— Успокойся, брат.

Оуайн рядом с Артуром тоже вскочил.

— Лорд Артур, — громко позвал он, — мы так долго ждали; еще один день ничего не изменит. Будь то пир или битва, я хочу, чтобы ирландские короли знали, что Британия всегда будет выше их! — При этом он глянул на Конэйра с холодным вызовом.

Остальные британцы поддержали Оуайна. Но Артура это не тронуло.

— Нельзя терять ни минуты, — потребовал он. — Собери своих людей, Оуайн. Братья-лорды — немедля отправляйтесь на корабли. Мы идем в Инис Прайдейн.

Решение Верховного Короля пришлось не по вкусу воинам и большинству лордов. Только те, кто знал Артура лучше других, восприняли его приказ без обсуждений, хотя и не поняли его. Кай, Бедивер, Кадор и я видели, что он поступает мудро; остальные же считали его поведение необдуманным и грубым.

И все же на корабли вскоре загрузили лошадей и провизию, а потом началась посадка войск. Как и при переходе сюда, ветер не спешил нам помогать; пришлось погрести, что для большинства воинов казалось унизительным. Кимброги отдыхали, дремали или разговаривали, скрашивая долгий летний день. Пока солнце неторопливо прокладывало борозду по небесному полю, я стоял на носу, прислушиваясь к разговорам вокруг и к ритмичному плеску весел. Горизонт тонул в жарком мареве. Я пытался вспомнить, как давно мы видели последний дождь, как давно я в последний раз видел серое от облаков небо, и чувствовал прохладный северный ветер на лице?

Глубоко задумавшись, я услышал голос, повторявший внутри меня: «У нас нет выбора. Сжечь дотла. Сжечь дотла».

Это неожиданное вторжение в мои собственные мысли поразило меня. Я обернулся, чтобы посмотреть, кто это сказал, но все оставалось по-прежнему: воины в расслабленных позах не обращали на меня внимания. Впрочем, я почти сразу сообразил, что голос прозвучал только во мне и только для меня. Так уже бывало раньше.

Я приготовился слушать дальше, но голос молчал. «Выбора нет, — прошептал я себе, повторяя услышанное. — Сжечь дотла».

Что это означало?

Последовал еще один долгий жаркий день, а за ним еще один, и лишь после этого в сумерках нам открылось скалистое западное побережье Британии. В залив Мор-Хафрен мы входили уже в темноте, преодолевая отливное течение. Мы не стали ночью высаживаться на скалистый берег. Наш небольшой флот бросил якоря, ожидая прилива, чтобы подняться по каналу к месту высадки под Каэр Легионис.

На рассвете мы продолжили путь. Наш корабль шел первым и мы раньше других ощутили запах дыма в утреннем воздухе и первыми увидели темную дымку, размазанную по восточному небу. Первыми мы увидели и самое страшное зрелище, которое только могли себе представить: берег почернел от парусов вражеских кораблей.

Все они сидели на мели. Кроме того, их связали между собой и подожгли! Там были сотни кораблей, и все они горели уже не первый день — но даже сейчас дым поднимался к небу от тлеющих мачт и бортов.

Их было очень много! Во много раз больше, чем мы видели в Иерне, — и все они горели. Мы с ужасом смотрели на это отвратительное пожарище и понимали: Черный Вепрь на Острове Могущественного. И, Господи помилуй, он намерен здесь остаться.

Глава 3

Я давно не видел Артура в такой ярости. Он приказал Баринту причалить выше по берегу и отправил Бедивера, Лленллеуга и кимброгов на разведку. Он стоял по колено в воде, командуя своими вождями, пока они высаживались. Последние корабли не успели коснуться берега, а первые воины уже свели коней, оседлали и разошлись в разные стороны. Вандалы оставили множество следов: траву в долине втоптали в сухую грязь тысячи ног.

Дорога вела к Крепости Легионов. Город стоял заброшенным еще со времен Максена Вледига. Когда легионы ушли, местные люди перебрались обратно в окружающие холмы, выстроили городище, и зажили по-старому, вернувшись к привычному образу жизни.

Мы обогнули заброшенный город и продолжили путь к крепости Артура в Каэр Мелин. Еще на подходе встретили Бедивера с двумя разведчиками.

— Крепость разграблена, — сообщил он. — Ее пытались сжечь, но не получилось. Ворота взломаны.

— Что с людьми? — отрывисто спросил Артур.

— Мертвы, — ответил Бедивер. — Все мертвы. — Артур молчал, и Бедивер продолжил. — Они взяли все, что могли унести, и двинулись дальше. Я хочу послать за ними Лленллеуга, чтобы узнать, куда они направились. — И опять Артур ничего не ответил. Казалось, он смотрит сквозь Бедивер на холмы за ним.

— Артос? — окликнула Гвенвифар. — О чем ты думаешь?

Не говоря ни слова, он тронул коня и направился к крепости. Если бы Черный Вепрь захотел, там не осталось бы ни одного целого бревна. Однако, если не считать сломанных ворот, крепость казалась почти нетронутой. Только войдя во двор, мы увидели почерневшие от огня стены и почувствовали запах смерти. Кимброги принялась за скорбную работу: они вытаскивали мертвых и складывали трупы вдоль стен, готовясь похоронить их на склоне холма под деревянным частоколом.

Работы хватило всем. Только в сумерках мы собрались на склоне холма, чтобы вознести молитвы за наших павших братьев, и опустить их в землю. Артур дождался, пока зеленый дерн покроет последний труп, и пошел в зал.

— Они торопились, — заявил Кай.

— Почем ты знаешь? — спросил Уриен. С тех пор, как мы отплыли из Иерны, он следовал за Артуром по пятам, стараясь быть поближе к Верховному королю. Если кто и заметил его попытки, то не подал вида.

— Если бы Вепрь хотел уничтожить крепость, — ответил Кай, — мы не нашли бы здесь даже пепла.

Уриен смутился. Такую очевидную вещь он мог сообразить и сам.

— К счастью, с нами всадники, — сказал Бедивер. — Орда движется пешком…

— Верхом мы их легко догоним, — закончил его мысль Кай. — Далеко не уйдут.

— Но нас теперь меньше, чем было в Иерне, — заметил Кадор. — Без ирландцев нам придется трудновато.

— Агравейн уже добрался до северных лордов, — напомнил Бедивер. — Скоро должны подойти Идрис, Куномор и Кадвалло.

Кадор кивнул, но хмурое выражение не исчезло с его лица.

— Нам нужно больше людей, — сказал он через мгновение. — Даже с северянами на каждого британца придется десять, а то и двадцать вандалов.

— Со дня на день подойдут Борс и Эктор, — задумчиво сказал Кай. — А с ними около шестисот воинов.

Они начали считать. В лучшем случае мы могли рассчитывать на четыре тысячи, может быть, немного больше, но, скорее всего, меньше. Но дело не в том, что мы уступали вандалам в боевой мощи. Мужчины должны есть, иначе они не смогут сражаться. Так что главный вопрос не в численности наших войск, а в провизии для них. Нужны запасы еды, нужно оружие. На долгую кампанию у нас не хватало ни того, ни другого. А для этого нужно золото.

— Надо посылать людей за поддержкой, — мрачно подвел итог Кадор. — И это означает, что нас останется еще меньше.

— Но если не посылать, — проговорила Гвенвифар, — это будет стоить еще дороже. Другого пути нет.

— Есть, — тихо сказал Артур, наконец обретая голос. — Есть наши с сокровища. Мы пустим их на покупку зерна и скота в Лондиниуме. — Он повернулся к Кадору.

— Вот тебе задание. Возьми все, что осталось после войн с саксами, и пусти это на рынок.

Бедивер изумленно посмотрел на короля.

— Медведь, Бог тебя сохрани, ты не забыл, что нас ограбили! Все наше добро у Амилькара!

— Все? — растерянно переспросил Артур. Похоже, он действительно не подумал об этом.

— Ну, не все, конечно, — признал Бедивер. — Кое-что осталось из того, что хранилось за очагом. Да и в Иерну мы не с пустыми руками ходили.

— Этого хватит? Или мало?

— Может, и хватит, — с сомнением произнес Бедивер.

— Артос, — вступила Гвенвифар, — то, чего не хватит, можно взять у церкви. У них много золота и серебра. Надо идти к ним. Пусть теперь они помогут нам, как мы помогли им.

— Только будь осторожен, — предостерег я. — Если ты собираешься отлучить святых людей от их мирских богатств, жди неприятностей.

— Королева права, — согласился Бедивер. — Что толку от их сокровищ, если придут варвары и заберут все? И сокровища не сохранят, и жизнь потеряют. А если поделятся золотом, жизнь, по крайней мере, могут сохранить.

— Да будет так, — Артур встал и напутствовал Кадора:

— По пути заглядывай в церкви и забирай все, что сможешь. Скажи им, что это для меня. Когда доберетесь до Лондиниума, хорошенько поторгуйтесь. От вас зависят наши жизни.

— Как пожелаете, лорд, — неохотно согласился Кадор. — Завтра на рассвете я отправлюсь.

— Пойду в свои покои, — устало сказал Артур. — Вернее, в то, что от них осталось. Пусть лорды расселяют своих людей, а потом приходят сюда на совет.

Когда в небе повис огрызок луны, кое-как освещавший разрушенную крепость, лорды Британии собрались думать о защите острова от новой напасти. Теперь, повидав вандалов в деле, британцы готовы были сразиться с ними в открытую.

— Наши мечи они уже знают, — говорил Огриван. — А лошадей боятся. Этого хватит, чтобы обуздать их.

— Вот-вот! Одна хорошая атака и они побегут на свои корабли, если совсем не потеряют головы от страха! — поддержал Огривана Брастиас. — Думаю, мы быстро с ними покончим.

— Чем раньше начнем, тем быстрее от них избавимся, — заговорил Мейриг. — Нечего ждать, Надо выступать немедленно.

— Глядишь, тогда и припасы не придется закупать — с надеждой вставил Ульфас. — Управимся до сбора урожая.

Эти разговоры разгневали Артура. Он поднялся, сжав кулаки.

— Вы что, не видели сгоревших кораблей? — рявкнул он. Дворяне с опаской переглянулись. Никто не спешил отвечать. — Слушать меня! На этот раз все будет не так, как в Иерне. Вепрь уже не тот. Он хорошо знал, что его здесь ждет, и все же напал. Теперь Амилькар стал еще опаснее.

— Да чего в нем опасного, господин? — осторожно спросил Брастиас. — Сжигает корабли, разоряет крепость, убегает — обычный безрассудный варвар. Можно, конечно, принимать его ошибки и просчеты за хитрость, только зачем?

Геронтий попытался продолжить спор, но Артур перебил его.

— Вокруг меня одни дураки? — спросил он сдавленным от ярости голосом. — На нашу землю пришли племена и семьи! Они сожгли свои корабли. Неужели не понятно? — Король долго молчал, а когда снова заговорил, его голос звучал совсем тихо. — Черному Вепрю не нужна добыча. Он пришел не грабить. Он хочет договориться.

Лорды попытались переварить сказанное королем, но Артур продолжал.

— Турч Труит знал о том, что королевство осталось беззащитным. Мы сами ему об этом сказали. Куда ему было бежать? — Короли, наконец, поняли, о чем толкует Артур и слушали внимательно. — Только теперь враг обозначил свои истинные цели, и я очень опасаюсь, что их расчет окажется верным. Возвращайтесь к своим людям. Скажите им, что мы идем в погоню. Выступаем на рассвете.

Военачальники отправились готовить отряды, а я сидел один в пустом зале и размышлял об изменениях в замыслах Черного Вепря. Артур правильно понял суть дела: разъяренный или, по крайней мере, расстроенный тем, что Артур помешал ему разграбить Ирландию, Черный Вепрь узрел добычу полегче и побогаче. Что может быть лучше незащищенной Британии? Раз воинство Иниса Прайдейна собралось в Иерне, вождь вандалов может спокойно грабить наши земли, прежде чем за ним придут.

Артур правильно все понял. А вот меня одолевали опасения. Амилькар не мог не знать –знал, конечно, — что мы скоро вернемся и положим конец его грабежам. Он уже дважды сталкивался с Артуром и терпел поражение, так зачем же он опять рискует выступить против Британского Медведя?

Он ищет новую родину для своего народа. Почему он остановился на Британии? Он же должен опасаться Артура? Почему Черный Вепрь уверен, что его не выследят и не убьют?

Что-то довело Амилькара до такой крайности? Отчаяние? Месть? Возможно, и то, и другое, но мне показалось, что к этому примешивается еще какая-то причина. Как ее понять?

В итоге я заснул беспокойным сном, который вскоре прервал Рис. Отказавшись от завтрака, я вышел на крепостной вал Каэр Мелин. Небо на востоке светлело. Далеко на юге вдоль побережья ползли белые облака, но пока я наблюдал за ними, они рассеялись, значит, дождя не будет. Нас ждет жаркий день, слишком жаркий.

Я перевел взгляд на холмы. Трава уже начала увядать и сохнуть. Следы превращались в пыль. Если вскоре не пойдет дождь, ручьи начнут пересыхать. Бог ведает, засуха в Британии случается редко, но все же случается, и это обычно предвещает проблемы.

Пока я стоял и смотрел на погибающую от жажды землю, мне снова пришли в голову эти слова: «Сожгите ее… У нас нет выбора» — сказал голос. «Сжечь дотла. Сжечь дотла».

В этих словах звучало, скорее, отчаяние, чем гнев. Они говорили о покорности и поражении, о последней крайности. Сжечь дотла. Какое бедствие, подумал я, может помочь преодолеть огонь? Что такого должно произойти, что может разрешиться пожаром?

«Нет выбора... Сжечь дотла». Я посмотрел вниз на крепость, где толпа людей готовилась к битве. И пока я смотрел, картина подернулась пеленой, и вот уже мужчины внизу — совсем не воины, толпа осталась, но стала другой. Я слышал плач и крики. Люди с факелами ходили среди домов, останавливались, чтобы поджечь крышу, и торопились дальше. Дым застилал двор. А в середине двора лежали трупы, сложенные, как дрова для костра. К этой жуткой груде подошел человек с факелом и поднес пламя к растопке у основания кучи. Пламя быстро охватило тела, какая-то женщина бросилась вперед, словно тоже хотела в костер. Мужчина с факелом перехватил ее за руку и потянул назад, а затем бросил факел в штабель тел, видимо, политых маслом. Он отвел женщину обратно к толпе наблюдавших, обернулся, крикнул что-то и вышел из крепости, в которой горели мертвые.

Дымная пенена перед моими глазами заколыхалась, я услышал, как кто-то зовет меня по имени. С трудом освободившись от наваждения, я увидел Риса с моей лошадью в поводу. Кай и Бедивер уже в седлах, прочие драконы — возле своих коней. Меня потряхивало от силы видения. Я не сразу пришел в себя. Но пора было ехать. Помотав головой, я пошел к своей лошади. Над крепостью звучали команды. Через мгновение мы оставим Каэр Мелин, кто-то отправится на поиски и сбор провизии, кто-то на бой с захватчиком. Многие из тех, кто стоял сейчас, щурясь на восходящее солнце, уже не вернутся.

Великий Свет, мы выходим на неведомый путь. Освети нам дорогу. Будь нам путеводной звездой. Будь маяком во тьме за спиной. Мы будем бесконечно блуждать и затеряемся, если Ты не осветишь наш путь. Подняв руки в бардовском благословении, я громко сказал:

С нами Сила ангельского воинства! Сила Ворона да пребудет с нами, Сила Орла да пребудет с нами, Сила бури да пребудет с нами, Сила святого Божьего гнева да поможет нам! Сила солнца да пребудет с нами, Сила луны да пребудет с нами, Сила вечного Света! Сила земли да пребудет с нами, Сила моря да будет в нас! Веди нас Твоими путями, И пусть будет то, что будет! Сила Небесных сфер! Сила Царств Небесных, благослови нас, Сохрани нас, поддержи нас. И пусть Добрый Свет воссияет перед нами, И ведет нас по путям предначертанным!

Удовлетворенный сказанным, я спустился со стены, взял поводья и сел на коня.

Подобно бесчисленным захватчикам до них, вандалы прошли по долине Хафрен. На пути Черного Вепря лежало несколько поселений — весеннее наводнение удерживало жителей долины в холмах на возвышенностях. Дальше долина переходила в луга и поля вокруг Каэр Глоиу, древнего римского города Глевум.

Если Амилькар продвинется еще вперед, перед ним откроется мягкая сердцевина Логриса[10]. Тогда орды варваров разольются по низинным плодородным лугам, и их будет не сдержать.

Мы спешили. Останавливались лишь изредка, чтобы напоить коней. Долгое ожидание в Иерне дало Амилькару хорошую фору, и Артур хотел найти врага как можно быстрее и вступить в бой. Конец дня застал нас в конце долины, но, кроме сильно утоптанной земли, мы не замечали никаких признаков варваров.

— Они двигаются быстрее, чем я представлял, — заметил Артур. — Их гонит страх, это понятно, но завтра мы обязательно должны догнать их.

Однако на следующий день мы их не догнали. Лишь два дня спустя, когда солнце уже скрывалось за холмами, мы заметили вдали облако пыли. Когда мы приблизились, у всех перехватило дух: беспокойный рой рассерженным потоком поднимался вверх по широкой долине Хафрена. Нет, это совсем не Морские Волки в поисках легкой добычи, это пришли в движение целые племена, целый народ в поисках нового дома. Переселение народов — вот что это такое!

Окинув взглядом вандалов, огромным темным пятном расползшихся по земле, Артур приказал остановиться. Он и его военачальники поднялись на ближайшую вершину холма, чтобы оценить положение.

— Боже, помоги нам, — пробормотал Бедивер, подавленный размерами войск перед нами. — Я понятия не имел, что их может быть так много.

— Да, корабли мы видели, — сказал Кай, — но это… это… — У него не было слов.

Артур, прищурившись, осматривал возможное поле боя.

— Если атаковать их сейчас, мы просто протолкнем их дальше вглубь суши, — решил он наконец. — Мы должны ударить с другой стороны.

Вернувшись к ожидающим войскам, Артур собрал лордов и сообщил о своем решении, чем отнюдь не обрадовал рвавшихся в сражении королей. Впрочем, после трех дней погони их можно было понять.

— Чего мы потащимся куда-то вперед? — раздраженно спросил Геронтий. — Вот же они, перед нами! Атаковать, и дело с концом! — Остальные поддержали нетерпеливого лорда.

— Если бы все было так просто, — устало ответил Артур, — я бы отдал приказ раньше, чем вы успели пожаловаться. Но победа сейчас сомнительна, очень сомнительна. Я хочу заставить Турча Труита повернуть назад, не дать ему продвинуться дальше.

— Думаешь, это благоразумно? — спросил Брастиас, не скрывая насмешки. — А по мне, скорее, безумно! У нас в руках мечи. Чего их жалеть? Ударим сейчас и до ночи успеем закончить.

Артур медленно повернулся к нему.

— Хотел бы я, чтобы меня убедили, — ответил он. — Но ради тех, кто поднимает меч рядом со мной, я должен сомневаться. И поскольку я Верховный Король, мы обгоним их и ударим спереди.

— Это же еще день терять! — запротестовал Брастиас. Они с Геронтием в последнее время осмеливались подвергать сомнению каждое решение Артура. Жалко их. От такого рода слепоты нет лекарства, но люди, которым предстоит пасть жертвой поспешности, часто ее оправдывают.

Обойти врага означало провести еще один долгий день, пробираясь под палящим солнцем через поросшие лесом холмы к северу от долины Хафрен. Это не просто — провести такое войско, как наше, быстро и бесшумно. На небе уже зажглись первые звезды, когда мы, наконец, снова спустились в долину, опередив нашего противника. Расставив часовых на вершинах холмов, мы разбили лагерь у реки и перед рассветом снова сели на коней, занимая позицию для атаки.

Мы ждали и дождались. Орда вандалов ползла огромным темным потоком, как приливная волна, хлынувшая через долину. Мы ждали и прислушивались — они двигались шумно. Пыль заволокла воздух, как дым.

Они приблизились. Мы уже могли различать детские крики, иногда смех, лай собак, мычание крупного рогатого скота и овец, резкий визг свиней.

Артур повернулся ко мне, его голубые глаза потемнели от беспокойства и бессонницы.

— Ты видишь, они идут с женщинами и детьми.

Он быстро собрал боевых вождей.

— Да он просто идиот! — возмутился Кай. — Какой военачальник стал бы так подставлять свой народ?

— Амилькар знает, что мы не станем убивать женщин и детей, — заметил Бедивер. — Он использует их как щит.

— Мне все едино, — хрипло сказал Брастиас. — Если они настолько глупы, чтобы всем табором брести по полю битвы, они заслуживают какого угодно конца. — Другие с ним согласились.

— Стойте! При чем тут женщины и дети, — запротестовала Гвенвифар, с тревогой глядя на мужа. — Что делать, Артос?

Король долго молчал.

— Не будем менять план. Начнем атаку, как планировали, но пусть каждый предупредит своих воинов, что впереди идут невинные, их нельзя убивать без необходимости.

— Даже в этом случае многие погибнут, — настаивала Гвенвифар.

— Возможно, — согласился Артур. — Но я не вижу другого пути. — Он все еще медлил и не отдавал приказ. — Кто-нибудь может предложить план получше? — Король по очереди оглядел каждого из своих вождей, но все молчали. — Да будет так, — заключил он. — Возвращайтесь по местам и готовьте воинов. Я подам сигнал.

Приказ Верховного Короля быстро передали по всем отрядам. Войска британцев приготовились к атаке. Вандалы узнали о нашем присутствии лишь тогда, когда услышали пронзительный звук боевого рога. Передний край темного потока резко остановился. По толпе вандалов пробежала рябь.

— Да простит Бог сегодня нам наши грехи, — мрачно произнес Артур. Он поднял руку и махнул Рису, протрубившему сигнал к атаке.

Глава 4

Артур хотел остановить врага, и он его остановил. Хватило одного взгляда на летящих коней и направленные в них копья, чтобы вандалы побежали.

Зажатые между крутыми склонами долины, нападавшие сжались от удара, развернулись и начали попятное движение, внося хаос в тылы и мешая основным силам вступить в бой. А мы пока даже не обнажали мечей.

Добившись своей цели, Артур приказал Рису дать сигнал остановить атаку. Разумеется, это вызвало крики возмущения со стороны британских королей.

— Почему? — возмущенно вопросил Геронтий, спрыгивая с седла. Брастиас и Огриван скакали к нам. Артур, Гвенвифар, Бедивер и я стояли на месте. — Мы же могли победить их раз и навсегда!

— Смотрите! — кричал Брастиас, тыкая рукой в сторону быстро отступающей орды. — Еще не поздно. Надо атаковать!

К группе возмущенных лордов присоединились Мейриг, Ульфас и Оуайн. Лленллеуг и Кай неподвижно застыли в седлах и холодно смотрели на кипящих лордов.

— Что случилось? — спросил Оуайн. — Почему мы не атакуем?

— А чего ты у меня спрашиваешь? — воскликнул Брастиас. — Вон пусть Артур объяснит, если сможет. Не я же отдавал приказ остановиться.

Оуайн и Мейриг вопросительно посмотрели на Артура. Верховный Король коротко ответил:

— Сегодня битва окончена.

— Безумие какое-то! — воскликнул Геронтий.

— Безумие, говоришь? — в глазах Бедивера сверкнул гнев.

— Но победа была уже у нас в руках, а мы ее упустили, — горячо ответил Геронтий. — Вот это я и называю безумием, Богом клянусь!

— Ты атаковал детей и женщин! — Бедивер покраснел. — Надо же, какую великую победу ты упустил! Тебе не дали забить овец и младенцев. Ты хотел растоптать беззащитных и хвастаться потом триумфом!

Геронтий даже зарычал от ярости. Он хотел протестовать и дальше, но Кай положил тяжелую руку ему на плечо.

— Довольно, Геронтий. А то скажешь еще что-нибудь, а потом будешь жалеть, — посоветовал Кай.

Брастиас взял друга за руку и хотел было увести, но Геронтий оттолкнул его и ткнул пальцем Артуру в лицо.

— Мы могли бы решить проблему прямо сегодня, если бы не твоя проклятая осторожность. Я начинаю думать, в осторожности ли тут дело? Не трусость ли это?

— Если тебе дорог язык, прекрати болтать, — предупредил Бедивер, сделав шаг к смутьяну.

Геронтий дико глянул на Бедивера, потом на Артура и умчался прочь. Брастиас поскакал за ним, призывая его вернуться и доказать свои слова перед всеми. Хотя остальные промолчали, я видел, что они тоже осуждают решение Артура. Они уже приготовились к легкой победе, и вдруг ее отняли. После неловкого молчания лорды медленно разошлись. В первом сражении на британской земле им не разрешили примерно наказать захватчика за дерзость.

— Это было правильно, Медведь, — сказал Бедивер, надеясь утешить короля. Однако добился только обратного.

— Ты плохо знаешь меня, брат, если думаешь, что меня волнуют слова такого дурака, как этот Геронтий, — неожиданно горячо ответил Артур. — Или что его мнение повлияет на меня. — Он повернулся и приказал Лленллеугу отвести драконов на безопасное расстояние.

Когда они ушли, мы с Гвенвифар подошли и сели рядом с Артуром.

— Видно, они мало сражались на моей стороне, — с горечью проговорил Верховный Король, — если думают победить такого врага в одной битве. И они еще обвиняют меня в трусости!

— Да что тебе их слова? — сказала Гвенвифар. — Меньше, чем ничего. Не обращай внимания, любовь моя.

— Они еще не поняли! — воскликнул Артур. — Мало того, что у меня такой враг, как Амилькар! Так у меня в тылу еще и толпа глупых лордов!

— А когда-нибудь было иначе? — спросил я.

Артур посмотрел на меня и слабо улыбнулся.

— Нет, — признал он. — По правде говоря, ничего не изменилось. Но я подумал, что, приняв сан Верховного Короля, я могу рассчитывать на малую толику власти.

— Они только будут бояться тебя еще больше, — сказала королева.

— Да почему они должны меня бояться? Это я вторгаюсь в их земли? Это Артур хочет отнять их сокровища и сделать их женщин вдовами?

— Можно я отправлюсь к Фергюсу и Конэйру? — попросила Гвенвифар. — Они придут и покажут свою верность, посрамят британцев.

Артур отрицательно помотал головой, встал и сказал:

— Идем. Надо убедиться, что вандалы не вернутся. Страх им преодолеть недолго.

Мы отправились вслед за отходившими отрядами британцев. Драконы ушли уже далеко, пыль от копыт их лошадей мешалась с пылью вражеских толп. Я посмотрел на белесую тучу над долиной, и у меня внезапно закружилась голова.

Опять сон наяву!

Казалось, будто я вышел из себя, словно мой дух парит надо мной. Я чувствовал движение, я видел, как еду рядом с Артуром; Гвенвифар и Кадор ехали по правую руку от него, а позади нас боевые отряды выстроились в три длинных колонны: римский строй, хотя никто из ныне живущих, кроме меня, никогда его не видел.

И я вспомнил тот день, когда смотрел из-за стены города моего деда Эльфина в долину, смотрел на Магнуса Максимуса, Dux Britanniarum, ведущего Легион Августа на юг. Тогда я еще не знал, что вскоре этот великий полководец поведет свою армию через Узкое море в Галлию, и никогда уже не вернется. Теперь его помнят как Максена Вледига, он стал легендой: прославленным британским императором. Но он был чистокровным римлянином; и хотя он хорошо сражался, чтобы защитить нас от варваров, он не был бриттом.

Как давно это было? Сколько лет прошло? Великий Свет, как долго мне еще терпеть?

Я поднял голову и взлетел выше. Посмотрев с высоты, я увидел темное пятно на земле, раковую опухоль — людей Черного Вепря, движущихся в долине. Их было очень много! Целый народ стронулся с места.

За бледно-голубым небом я различал лучи звездного света, неподвижные и застывшие на пустом небосводе. Звезды изливали на нас свой свет днем и ночью, бесконечно далекие, равнодушные к делам людей. Люди, зыбкие существа, трава, которая зеленеет сегодня, а завтра увядает, обращается в пыль, уносимую ветром.

Боже, помоги нам, мы сделаны из звездного света и пыли, и мы не знаем, кто мы. Мы жили напрасно, если только нам не удастся отыскать себя в Тебе, Великий Свет.

Я видел море, волнуемое ветром, видел Галлию и Арморику, а за ними Великую Мать народов, Рим, когда-то служивший маяком для всего мира. Далеко на востоке уже занимался рассвет, а здесь голодная тьма протянула когти к крошечной Британии. Но я видел Инис Прайдейн, Остров Могущественных, подобный скале, опоясанной морем, твердыней среди штормовых волн, благодатной землей, сияющей в ночной пустыне, одинокой среди своих других народов, но все же сдерживающей всепожирающую тьму. Остров держался благодаря родословной, соединившей пламенное мужество кельтов с хладнокровным бесстрастием римской дисциплины, и все это сошлось в сердце одного человека — Артура.

До Артура был Аврелий; а до Аврелия — Мерлин; а до Мерлина — Талиесин. Каждый новый день вздымал на вершину своего героя, и в каждую эпоху Быстрая Верная Рука трудилась над совершенствованием своего творения. Нет, мы боремся не одни. Воззови к своему Творцу, о человек, прижмись к Нему, и Он понесет тебя. Почитай его, и он поставит вкруг тебя духов-хранителей. Ты без вреда для себя пойдешь через огонь и воды; Искупитель поддержит тебя. Светлые воинства ангелов идут перед нами, окружая нас со всех сторон. Ах, если бы мы могли их видеть!

Но среди нас немало других, гордых людей, не преклонявших колени ни перед кем. Артуру, вобравшему в себя всю силу смертных, трудно объединить их, потому что им кажется, что он такой же, как они. А то, в чем они отказывают царю земному, они вряд ли отдадут Царю Небесному. Никакая сила, на земле или на Небесах, не может заставить человеческое сердце любить, если оно не любит, чтить того, кого оно не чтит.

Не знаю, как долго меня носило под небесами. Но в себя я пришел уже в сумерках, и вокруг все спали. А я очнулся, сидя на шкуре у огня с нетронутой миской похлебки в руках.

— Привет тебе, Мирддин. С возвращением, — сказал Артур, когда я пошевелился. Он наблюдал за мной с той стороны костра, слегка обеспокоенный моим ошеломленным выражением. — Ты слишком глубоко ушел в свои мысли, бард.

Гвенвифар притронулась к моей миске.

— Ты не съел ни кусочка.

Я посмотрел на миску у себя в руках. Ее темное содержимое вдруг превратилось в шевелящуюся массу желтых личинок. В ней мелькали человеческие кости, тлеющие в призрачном огне. И снова прозвучало эхо загадочных слов: «У нас нет выбора… сжечь, сжечь дотла».

Я вспомнил груду трупов, раздутых, отвратительного иссиня-черного цвета, сваленных в кучу, и жирный дым, поднимавшийся в сухое белое небо. К голу подступило удушье. Я отбросил миску в сторону.

— Мирддин! — Гвенвифар положила руку мне на плечо.

Внезапно во мне взорвалось понимание; ненавистное слово пришло на ум.

— Мор, — прохрипел я. — Даже сейчас смерть идет как туман по земле.

На лице Артура заходили желваки.

— Я буду защищать Британию. Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы победить вандалов.

Он неправильно меня понял, поэтому я объяснил:

— Есть враг посильнее Вепря с его поросятами, более грозный, чем любой захватчик, прорвавшийся к этим берегам.

— Ты говоришь загадками, бард. О чем ты? — Артур недоуменно смотрел на меня.

— Желтая Смерть, — ответил я.

— Чума! — ахнула Гвенвифар.

— Никто из лордов не говорил ни слова о чуме, — нахмурился Артур. — Я не позволю таким слухам гулять среди людей перед битвой.

— Меня не интересуют слухи, о, Великий Король. У меня нет сомнения, и у тебя не должно быть — Желтая Смерть уже сейчас разгуливает по Британии.

Артур уловил в моих словах упрек; глядя мне в глаза, он спросил:

— От чумы есть лекарство?

— Я такого не знаю, но мне пришло в голову, — неожиданно для самого себя добавил я, не иначе, как по вдохновенно, — что если такое лекарство и существует, то знать о нем могут только священники Инис Аваллах. Они очень много знают. — Я вспомнил, как моя мать называла монастырь местом исцеления. — Но это было много лет назад. Я не знаю, как сейчас.

— Тогда отправляйся без промедления, — решительно произнесла Гвенвифар.

Я встал.

— Сядь, Мирддин, — остановил меня Артур. — Ты не можешь идти прямо сейчас. Темно, а между тобой и Инис Аваллах пятьдесят тысяч варваров. — Он помолчал, внимательно глядя на меня в свете костра. — Кроме того, сегодня совет, и ты нужен мне здесь.

— Я не могу оставаться, Артур. Если что-то еще можно сделать, как я могу ждать? Надо идти. И ты тоже это знаешь.

Артур колебался.

— Лучше все же по одному врагу за раз, — сказал он. — Мы только зря растратим силы, если будем бежать во всех направлениях. Ты сам сказал, что от чумы нет лекарства.

— Я не собираюсь с тобой спорить, — сухо сказал я. — У тебя есть кимброги, а я могу принести пользу в другом месте. Мне показали опасность вовсе не для того, чтобы я ее игнорировал. Я вернусь как можно скорее, но сейчас мне надо идти. Сразу. Сегодня ночью.

— Медведь, — взмолилась Гвенвифар, — он прав. Отпусти его. Это может спасти множество жизней. — Взгляд Артура переместился с меня на нее, и она ухватилась за это мимолетное колебание. — Да, иди к ним, Мудрый Эмрис, — Гвенвифар говорила так, будто одобряла план Артура. — Разузнай все, что можешь и возвращайся с добрыми вестями.

— Я ничего не обещаю, — предупредил я, — но сделаю все, что смогу. Что до слухов, попробуйте сдержать их хотя бы до моего возвращения.

— Хорошо, — заявил Артур, хотя я видел, как не нравится ему такое решение. Он резко встал и позвал Лленллеуга. — Мирддин покидает нас на время, — сказал он ирландцу. — Долина кишит вандалами, будешь его сопровождать.

Лленллеуг бесстрастно склонил голову в знак согласия.

— Благодарю вас, — сказал я им обоим. — Но будет быстрее, если я поеду один.

Глава 5

— Как знаешь, но до корабля он тебя все-таки проводит, — настаивал Артур. — Тогда я хотя бы буду уверен, что варвары тебя не остановили.

Раз уж король решил, он не отступит. Я не стал возражать. Мы попрощались с Артуром и Гвенвифар и направились к лошадям. Вскоре начался совет, и мы покинули лагерь практически незамеченными.

Не знаю, о чем я больше сожалел: об Артуре, вынужденном сражаться со своими королями, или о себе, всю ночь без сна качавшемся в седле. Думаю, мне все же пришлось легче.

Мы с Лленллеугом двигались по холмам, пока становище варваров не скрылось из глаз, а потом, уже на рассвете, вернулись в долину. Лленллеуг ехал немного впереди, весь обратившись в слух и зрение, чтобы ненароком не нарваться на варваров. Но тропа оставалась пустой и безопасной — до тех пор, пока сразу после полудня, перед слепым поворотом ирландец не остановился, резко подняв руку.

— Кто-то едет навстречу. Три всадника, может быть, больше. — Я ничего не слышал. — Там. — Лленллеуг указал на каменистый берег реки впереди справа. Солнце стояло уже высоко, тени укоротились, делая все вокруг плоским и бесцветным. Я всмотрелся и понял, что я поначалу принял за валуны всадников, медленно пробирающихся вдоль берега реки.

— Они нас видели?

— Не думаю, — он покачал головой.

Некоторое время мы сидели и ждали, когда незнакомцы подойдут поближе. Они ехали верхом, так что никак не могли быть вандалами. Всадники тоже осторожничали; они двигались медленно, часто останавливаясь, чтобы осмотреть дорогу впереди. Наконец, они нас заметили. Один из них тут же развернул коня и умчался туда, откуда они пришли. Двое других остановились.

— Едем к ним, — предложил Лленллеуг, доставая копье из петли у седла. Когда до пришельцев оставался один бросок копья, Лленллеуг закричал и хлестнул коня. — Это Ниул! — обернувшись, бросил он мне. — Человек Лота!

Я поскакал за ним, а Лленллеуг и Ниул уже обнимались, перегнувшись в седлах.

— Что ты здесь делаешь, кузен? — воскликнул Ниул. — Я уж решил было, что кто-то из сидхе вышел из холма за нами. — Он рассмеялся, запрокинув голову. Стоило посмотреть на его руки, испещренные шрамами, на щит с многочисленными отметинами и на зазубренный клинок на бедре, чтобы понять — перед нами ветеран, который в этом мире ничего не боится.

Не дожидаясь, пока Лленллеуг назовет меня, он повернулся и крикнул:

— Здрав будь, Мирддин Эмрис! — Я удивился, а он снова рассмеялся. — Ты меня не помнишь, и в том нет твоей вины.

Пока он говорил, я припомнил комнату в доме виноторговца Градлона в Лондиниуме, где я впервые встретился с Лотом. И с ним был этот человек — один из вождей короля.

— Верно. Я не помню твоего имени, — признал я, — зато помню, что мы встретились с тобой на первом Совете королей в Лондиниуме. И даже вместе выпили пива, поскольку твой король Лот не пил вина.

— Вот это да! Богом клянусь, лорд Эмрис, ты — чудо. — Ниул явно радовался нашей встрече. — Так оно все и было. Но я же тогда был мальчишкой, как ты умудрился вспомнить? Точно, мы пили пиво. А Лот вообще не пил. Но где Пеллеас? Как получилось, что ты путешествуешь в компании с этим диким ирландцем?

— Пеллеас мертв, — сказал я ему. — Уже несколько лет тому.

Ниул опечалился.

— Вот это потеря так потеря, — он покачал головой. — Прости, не знал.

— Мы — родня по матери, — заговорил Лленллеуг. — Ниул воспитывался в доме Фергюса. Мы вместе росли.

Я спешил. Не заботясь о манерах, я задал прямой вопрос: «Лот здесь?»

— Следует за нами, — ответил Ниул. — Идем, я провожу.

Долина становилась все шире. Оказавшись за поворотом, я увидел отряд примерно из пятисот воинов — три сотни пеших и две — конных. Очень радостная новость.

Из авангарда нам навстречу выехали два всадника. Лота я узнал бы где угодно: его яркий клетчатый плащ черного и малинового цветов, заплетенные косы, мощная шея и синие отметины клана на щеках. Меня он тоже узнал и приветствовал с явным удовольствием.

— Здравствуй, Эмрис! Вот добрая встреча! Давненько мы не виделись! — Мы обнялись, как подобает настоящим друзьям. — Смотрю, ты снова в седле и с мечом. Все как прежде, Мирддин Эмрис?

— Хотел бы, чтобы было иначе, — отвечал я. — Рад вас видеть. От имени Верховного Короля я приветствую тебя, Лот.

— Мы встретили Лленллеуга и Эмриса за поворотом, — вставил Ниул. — Их только двое.

— А мы-то ожидали свирепых вандалов. Гвальхвахад[11] столько о них рассказывал! — усмехнулся Лот.

— Если ты пройдешь еще немного вперед, увидишь их, сколько хочешь. Тысяч пятьдесят, по крайней мере, — ответил Лленллеуг.

— В самом деле? — озадаченно спросил Лот. — Гвалчвахад не говорил, что их так много.

— Он и не знал, — ответил я, — и мы, по правде говоря, тоже.

Лленллеуг рассказал, где найти Артура и как лучше избежать встречи с варварами.

— Ты с нами, Эмрис? — спросил Ниул.

— Увы, мы не можем, — ответил я. — У нас с Лленллеугом спешное дело.

— Тогда не будем вас задерживать, — сказал Лот. — До новых встреч, Мирддин, желаю тебе доброго пути и благополучного возвращения.

Мы разошлись и вскоре потеряли друг друга из вида. Долина становилась все шире, и по мере того, как день клонился к закату, я уже мог различить вдалеке воды Мор Хафрена. Мы разбили лагерь на тропе и еще до рассвета снова качались в седлах.

Солнце едва поднялось над окрестными холмами, когда в безоблачном небе я заметил стаи птиц-падальщиков, круживших над чем-то немного севернее.

— Это Каэр Уиск, — сообщил я.

Не говоря ни слова, Лленллеуг свернул и направился к селению. Через некоторое время мы подъехали к пожарищу. Я осмотрел почерневший двор, обожженные бревна частокола. Кое-где под кронами деревьев я видел знакомые вещи: опрокинутый котел, исковерканную треногу, разбитые кувшины и — помилуй Боже! — наполовину погребенные среди куч мёртвого пепла, обугленные трупы жертв чумы, молодых и старых. Птицы трудились над ними, обдирая горелое мясо с костей.

— Черный Вепрь, — с горечью промолвил Лленллеуг.

— Нет, — возразил я, снова увидев пламя и услышав плач из своего видения. — Вепрь здесь ни причем. Жители сами сожгли селение.

— Как это может быть? — изумился Лленллеуг. Он собрался сойти с коня, чтобы присмотреться повнимательнее.

— Остановись! — приказал я. — Не прикасайся к пеплу даже сапогом.

Он обернулся с недоумением. Я знаком призвал его к молчанию.

— Скоро ты поймешь, кто здесь хозяйничал. Когда вернешься в Каэр Мелин, расскажешь Артуру — только Артуру, запомни! — что видел. Передашь еще, что видение Мирддина — правда. Остальным — ни слова! Нас здесь никогда не было.

Привыкший подчиняться приказам, ирландец выслушал молча. Я отвернулся.

— Нам лучше здесь не задерживаться. Время идет…

Мы поскакали к гавани Каэр Легионис, где стоял флот Артура, к которому теперь присоединились корабли Лота. Баринт заметил нас издали. Отважный мореход с горсткой людей оставался охранять корабли.

— Что скажите? — с нетерпением спросил он, когда мы подъехали. — Как битва?

— Мы только раз обнажили мечи, — ответил Лленллеуг. — Простая стычка. Никакой победы.

Мы спешились. Сбежались другие корабелы. Я рассказал, как складывается ситуация и спросил:

— Вы что-нибудь видели?

— Лот прибыл вчера в полдень, — ответил Баринт.

— Больше ничего?

— Никого и ничего. Да и кто тут прошмыгнет без нашего ведома? — ответил матрос с бычьей шеей. — Мы бодрствуем день и ночь, и ни друг, ни враг не появлялись — кроме Лота, да вот вы еще.

— Я к твоим услугам, Мудрый Эмрис. — Баринт ждал распоряжений. — Куда ты направляешься?

— Я тороплюсь в Инис Аваллах, — ответил я, глядя на ширь Мор-Хафрена. — Сейчас как раз прилив, а мне надо на ту сторону, и побыстрее.

— Сделаем, — кивнул моряк. — Я сам тебя отвезу.

— И вот еще что, — добавил я, — пусть корабли отойдут подальше от берега. Думаю, они нам скоро не понадобятся.

— Я и сам об этом думал, — кивнул Баринт, и я понял, что о безопасности кораблей можно не беспокоиться.

Он сразу начал отдавать команды; моряки разошлись. Тогда я приказал Лленллеугу возвращаться к Артуру, и к тому времени, как я и мой конь оказались на борту, флот Артура уже уходил на глубину, подальше от мародеров вандалов, появления которых можно было ожидать в любое время.

С началом отлива Баринт умело провел корабль между илистых отмелей и быстро дошел до противоположного берега в том месте, где маленькая речка Бриу впадала в большую Падруд. В отлив здесь появлялась заметная отмель.

— Тебе придется испачкаться, — предупредил он. — Ближе к берегу я не подойду.

Пришлось нам с конем побарахтаться на грязной отмели по пояс в воде. Выбрались на берег и поспешили знакомым путем. Ночь меня не остановила; я хотел добраться до дома моего дедушки как можно скорее. Знакомую гору я увидел уже на рассвете.

В этом царстве миров я не знаю более прекрасного места, чем дворец Короля-Рыбака, особенно когда подъезжаешь к нему на восходе. Стройные башни и изящные стены из белого камня на утреннем солнце казались медовыми. Они красиво отражались в озере. Инис Аваллах возвышался над плоской болотистой местностью, как остров посреди сине-зеленого моря.

Прошли годы с тех пор, как я видел его в последний раз — казалось, несколько жизней назад. А он все такой же, каким я его помнил по детским воспоминаниям. Я всегда считал Дворец Аваллаха убежищем, меня манило его неколебимое спокойствие. Над заводями озера веял прохладный ветерок, успокаивая разгоряченный долгой скачкой лоб.

О, Благословенный Иисус, держи это место поближе к Своему любящему сердцу и держи его на ладони Своей Верной Руки. Если где-либо в этом мире и есть добро, пусть оно царит здесь ныне, присно и во веки веков, пока люди почитают имя Твое.

Я обогнул озеро, миновал холм аббатства, и добрался до дамбы, ведущей через озеро к скале. Инис Аваллах, зеленый, как изумруд на фоне чистого неба, казался каким-то потусторонним местом. Здесь обитали воистину Праведные Люди, красивые, изящные, с чарующими взглядами. Здесь даже самый последний конюх обладает благородством короля. Вот два таких и выбежали мне навстречу, чтобы принять коня. Аваллах, последний монарх этой исчезающей расы, сам приветствовал меня, когда я проходил под аркой с высокими сводами.

— Мерлин! — Его голос звучал, как радостный гром. Он крепко обнял меня. — Мерлин, сын мой! Постой, дай посмотреть на тебя. — Он отодвинул меня на вытянутую руку, затем снова сграбастал и прижал к себе. Каким бы высоким не был Артур, рядом с Королем-Рыбаком он казался подростком. — Мир тебе, Мерлин, сын мой, — Аваллах широко раскинул руки. — Добро пожаловать! Проходи в зал — поднимем чашу!

Мы пересекли крытый портик и вошли во дворец.

— Хариты нет сейчас, — сообщил мне Король-Рыбак, поднимая приветственный кубок. — Утром ее вызвали в аббатство. Она нужна в храме.

— Они сказали, зачем? — спросил я с замиранием сердца, молясь, чтобы это оказалось не то, чего я боялся. Могла ли чума распространяться так быстро? Я не знал.

— Болезнь, — ответил Аваллах и протянул мне кубок. — Выпей, Мерлин. Ты издалека, а нынче жарко. Селяне говорят, засуха.

Я улыбнулся. Всех местных жителей Аваллах звал селянами, как будто он был лордом, правившим цветущими землями, населенных верными подданными. По правде говоря, здесь мало кто жил. Многие из тех, кто проходил через Летние земли, направлялись в аббатство за благословением.

— Ладно. Найду ее в храме, — сказал я, отхлебывая прекрасного крепкого пива.

— Конечно, — сказал он, глядя на меня поверх кубка. Неожиданно он замолчал, склонив голову набок. — Господи помилуй! — вскричал он. — Мерлин, ты видишь!

— Да, дедушка, вижу.

— Но… но как это случилось? — Он смотрел на меня, как на чудо — Твои глаза! Рассказывай, как это произошло.

— Что тут рассказывать? Ты помнишь, я был слеп, как крот. Священник по имени Киаран возложил на меня руки, и Богу было угодно исцелить меня.

— Чудо, — выдохнул Аваллах, как будто для него это казалось естественным объяснением — как будто чудеса вообще случались здесь с тем же постоянством, как восход солнца, так же чудесно и так же ожидаемо. Воистину, он жил в другом мире.

Вскоре разговор перешел к мелочам, происходящим на болотах: рыбалка, работа в храме и аббатстве, труд монахов и постоянно расширяющийся круг веры. Я не в первый раз удивлялся, как мало в этом месте значили душевные травмы и мирская суета. Что бы ни происходило в большом мире, здесь об этом либо не знали совсем, либо не придавали значения. Дворец Короля-Рыбака стоял в стороне от опустошений и потрясений века, истинная тихая гавань, святилище в беспокойном мире. Великий Свет, да будет так всегда!

Я охотно проговорил бы с ним весь день, но нужда подстегивала меня. Пообещав вернуться как можно скорее, я попрощался с Аваллахом и пошел в аббатство, радуясь, что нет нужды опять садиться в седло. Когда я поднимался по тропинке от берега озера, несколько братьев увидели меня и поспешили объявить о моем прибытии. Меня встретили и провели в покои аббата Элфодда.

Глава 6

— Пожалуйста, подождите здесь, — сказал монах. — Аббат выйдет к вам, как только освободится.

— Спасибо, но…

Монах ушел, и я не успел его остановить. Сел в кресло и стал ждать. Мне казалось, я только на минуту закрыл глаза, когда услышал шаги за дверью.

— Мерлин!

Я вскочил и тут же оказался в крепких объятиях.

— Твои глаза… твои прекрасные глаза, — шептала Харита, а по ее щекам текли счастливые слезы. — Это правда! Хвала Иисусу, ты видишь! Но как это случилось? Садись, рассказывай. Я должна знать. О, Мерлин, я так рада, что ты здесь. Ты можешь остаться? Нет, не говори мне; надолго ты или быстро уйдешь — неважно. Главное, что сейчас ты здесь!

— Я скучал по тебе, мама, — пробормотал я. — Я даже не понимал, как сильно я скучал по тебе до этого момента.

— А я? Как я тосковала по тебе, мой Ястреб, — Харита снова привлекла меня к себе. — Это за мои молитвы!

Харита не менялась, разве что в мелочах. Волосы она теперь убирала на манер знатных британок, густо заплетая в косы золотые нити; на ней был ее голубовато-серый, плащ, простой, длинный и без всяких украшений. Она казалась одновременно элегантной и загадочной, суровая строгость одежды только подчеркивала царственный вид. Глаза, то и дело обегавшие мое лицо, поражали силой авторитета, чего я не замечал раньше.

Она поняла, что я заметил перемену в ее одежде, и сказала:

— У тебя теперь очень проницательные глаза, Ястреб, ты видишь даже то, чего уже нет. Она провела по плащу руками, разглаживая складки, и улыбнулась. — Да, я стала одеваться скромнее. В храм приходят совсем бедные люди, у них ничего нет, и я не хочу напоминать им об их бедности. Ведь и одеждой можно обидеть человека.

— Если он увидит, что ты огорчена, он и без того будет самым несчастным человеком, — улыбнулся я.

— Ну, хорошо. А ты-то почему ходишь в таком затрапезном плаще? Все-таки твоему положению больше подходит что-нибудь поприличнее.

Я развел руками.

— Как и тебе, мне легче идти по миру, не заявляя о своем происхождении на каждом шагу. Садись, ты устала...

— Да, — быстро ответила она, — но ты меня оживил. Садись рядом, расскажи обо всем. Что хорошего случилось при дворе Артура с тех пор, как мы виделись в последний раз?

— Я рад хотя бы день побыть с тобой, и мне есть что рассказать. Но у меня срочное дело, и я не могу задерживаться даже на лишнюю минуту. Очень жаль. Но мне надо вернуться, как только…

— Как? Уже уходите? Вы же только что прибыли! — в комнату быстро вошел аббат Элфодд в белой мантии. — Добро пожаловать, Мерлинус! Добро пожаловать, добрый друг. Сиди, сиди, ты выглядишь усталым.

— Рад снова видеть вас, настоятель. Хорошо выглядите. — Он мало изменился, разве что чуть пополнел, да в волосах прибавилось седины. — Харита сказала, что вы весь в делах и заботах.

— Да, все бежим, от заутрени до вечерни, — радостно ответил он. — Но не жалуемся. Бог нас любит!

— Рад.

— А вот с теми, кто сюда приходит, — он посерьезнел, — кое-что не так. Прошлой ночью умер один из тех, кто находился на нашем попечении, и еще у двоих та же болезнь. — Он внимательно посмотрел на меня, тщательно взвешивая следующие слова. Я уже знал, что он скажет. — Мерлинус, здесь для вас может быть небезопасно. Молюсь, чтобы я ошибся, но это очень похоже на чуму. Если это так, то умерший прошлой ночью всего лишь первый из многих.

— Поверьте, их будет больше, намного больше, — сказал я ему и объяснил причину своего приезда. — Я надеялся, что у вас есть какое-нибудь лекарство. Потому и пришел.

— Тогда помоги нам всем Боже, потому как нет у нас лекарства, — ответил он, грустно качая седой головой. — Мор не сдержать: он бродит по ветру; он как испорченная вода, отравляет все, до чего доберется. Опасность грозит всем. — Он замолчал, обдумывая чудовищно сложное положение, в которое попала обитель.

— Я говорила с Паулином, — начала Харита взволнованно. — Он хорошо разбирается в этом…

— Паулин? — переспросил Элфодд. Его лицо озарилось от воспоминания. — О, слава Богу, да! У нас же есть Паулинус! Из-за всей этой суматохи я забыл о нем.

— Он недавно прибыл, — начала Харита.

— Да, прибыл из Арморики, — перебил аббат. — Он же был в Южной Галлии и, кажется, в Александрии, исследовал целебные травы, которых у нас нет.

— Там, где он был, знакомы с чумой, — Харита нахмурилась. — Мы говорили об этом как раз перед тем, как ты пришел, Мерлин. Надо с ним побеседовать.

— Ах, я нерадивый слуга Божий! — воскликнул Элфодд, — о чем я думаю? — Он повернулся к двери и закричал:

— Паулин! Кто-нибудь, немедленно приведите ко мне Паулина!

В дверях появился монах, кивнул и убежал. Несмотря на раннее утро, в кабинете Элфодда чувствовалась жара.

— Идемте в монастырь, там прохладнее, — предложил настоятель.

Мы вышли из тесной кельи-кабинета аббата. Посреди двора росло одинокое дерево. Тень оно давало очень скромную. Листья на дереве поникли, походе от недостатка воды.

— Надо полить дерева Джозефа, — рассеянно заметил Элфодд.

Земля иссохла, подумал я, и словно в ответ на мои мысли сзади раздался спокойный глубокий голос:

— Молот Солнца бьет по наковальне Земли. Все зеленое будет бурым; все, что горит, сгорит.

Мы обернулись и увидели худощавого, лысого мужчину. Худое лицо загорело за много дней, а может, и лет, проведенных под южным солнцем. Я вспомнил продолжение пророчества. — И все, кто пройдет через огонь, очистятся, — добавил я, не сводя с него глаз.

— Аминь! — монах почтительно склонил голову перед аббатом Элфоддом и представился: — Мудрый Амвросий, меня зовут Паулин. Я к вашим услугам.

Он с врожденным изяществом приветствовал настоятеля и Хариту. Я с удивлением понял, что он намного моложе, чем показалось сначала. Это от лысины и темной кожи, решил я. А вот глаза монаха светились молодым задором. Он носил скромную домотканую монашескую тунику, но держался, словно лорд.

— Я помню тебя, брат, — сказал я, — тебе нет нужды представляться заново.

— Клянусь благословенным Агнцем! — воскликнул он в изумлении. — Не может быть! Я же был совсем мальчишкой, и мы с вами не обменялись ни единым словом.

Я смотрел на него и вспоминал пожилого мужчину, которого сопровождал мальчик, несший посох. Престарелый Дафид выходил из монастыря Лландафф; у румяного паренька дыбом стояли лохматые темные волосы и блестели дерзкие глаза — те самые глаза, которые сейчас весело смотрели на меня.

— Ты был в Лландаффе с Дафидом, — сказал я ему. — Ты оттуда родом? — Не знаю, почему я задал вопрос. В любом монастыре всегда много детей; сам по себе этот факт не имел никакого значения.

— Вам и это ведомо! — Он рассмеялся. — Святые ангелы, я думал, что никогда не покину то место. А сейчас мне иногда и вспоминать о нем не хочется.

Он снова засмеялся, и я понял, что уже слышал этот смех и подобный акцент. О, да он же кимр до мозга костей.

— Ты сын Гвителина?

— Один из шести, и все стали хорошими людьми, — ответил он. — Для моих родичей в Дайфеде я — Пол ап Гвителин. Чем могу служить, Мирддин Эмрис?

Поскольку Харита уже говорила с ним, я не видел необходимости смягчать удар.

— Ты знаешь, что Британию посетила чума, — сказал я. — Я пришел от Верховного Короля, чтобы узнать, можно ли что-нибудь сделать.

Паулин перекрестился и, воздев руки, произнес:

— Хвала Создателю Мира и Его Единородному Сыну, незримо творящим чудеса свои! Я — счастливый человек, ибо много званых, но мало избранных, а сегодня я избран. Я всего лишь инструмент в руке Мастера, но судьбу свою приму и повеления Его исполню!

Элфодд с удивлением, а Харита с любопытством смотрели на монаха. Они не ожидали таких высоких слов

— Я так понимаю, ты можешь нам помочь? — спросил я.

— Богу все возможно, — ответил Паулин.

— Брат, твое благочестие похвально. Тем не менее, я был бы благодарен тебе за прямой ответ простыми словами.

Паулин принял упрек и объяснил, что долго сомневался в правоте Руки Господа, что увела его далеко в чужие земли в поисках экзотических лекарств, тем самым отдалив его от тех, кому он мог бы помочь на родине. Был даже момент, когда он усомнился в правильности выбранного пути.

— Я хотел быть целителем, — говорил Паулин. — Вместо этого стал ученым. Потому и приехал в Инис Аваллах — это место знают и уважают даже в Галлии. Но Бог в Своей бесконечной мудрости не оставил своего слугу. Годы моей учебы будут оправданы; мой дар будет оценен. Я готов. — Он снова поднял лицо к небу и воскликнул: — Мудрый Пастырь достоин всяческой хвалы! Да пребудет мудрость Его вовеки!

— Аминь! — хором ответили мы.

Повернувшись к аббату, я сказал:

— Элфодд, надо немедленно все обсудить.

— Конечно, — кивнул аббат. — Идем в часовню. Там мы можем поговорить спокойно.

Он повернулся, и мы пошли за ним, но в этот момент зрение мое затуманилось, и я с трудом устоял на ногах. Харита поддержала меня.

— Мерлин! — воскликнула она с беспокойством, — ты болен?

— Нет, — быстро ответил я, чтобы они не подумали о худшем. — Я в порядке, просто переутомление.

— Ты же ничего не ел с тех пор, как уехал от Артура, — заявила Харита, и я был вынужден с ней согласиться. — Но почему? — и сама же себе ответила: — Понимаю, в Британии беда. И там не только чума. — И снова я признал, что она правильно понимает ситуацию. — Тогда пойдем, Ястреб, — сказала Харита. — Я отведу тебя обратно в Тор.

— Не стоит, — попробовал отказаться я.

— Элфодд и Паулинус поедут с нами, — решительно пресекла она мои возражения.

У меня не было ни сил, ни воли сопротивляться. Я вручил себя заботам матери и позволил увести себя на Стеклянный остров.

Глава 7

Я поел и немного отдохнул. Подошли клирики, и мы вместе с Харитой и Аваллахом занялись обсуждением нашей непростой ситуации. Мы сидели под тентом, словно в римском походном шатре. Место соответствовало серьезному разговору, такому же важному, как любая военная кампания, и такому же срочному.

— Судя по вашему рассказу, — начал Паулин, — можно предположить, что болезнь пришла с флотом вандалов. Это они принесли чуму.

— Если так, — сказал я, — почему болезнь пока не затронула кимброгов? Они ведь сражались с варварами с самого начала, однако никто не заболел. Кроме того, — заметил я, — вандалы штурмовали Иерну перед тем, как пойти в Британию, но ирландцы не говорили о чуме.

Монах подумал.

— Тогда, — заключил он, — источник болезни где-то в другом месте. — Повернувшись к Элфодду, он резко спросил: — Человек, который умер прошлой ночью, откуда он?

— Он почти местный, — ответил аббат, — из Курнига; это немного западнее. Он фермер. Вряд ли он когда-нибудь бывал на корабле или просто рядом с ним.

Паулин нахмурился.

— Тогда я не знаю, что сказать. Я не слышал, чтобы чума возникала сама по себе, а не где-нибудь в порту, а мы все-таки на приличном расстоянии от моря.

Все задумались

— Хорошо. А остальные? — спросил я через некоторое время. — Вы же говорили, что еще двое умирают. Они тоже фермеры?

— Не знаю, — ответил Элфодд, — они уже не говорят.

— Один из них — торговец, — сказала Харита. — По крайней мере, я предполагаю. Я немало видела кошелей торговцев, чтобы не узнать их.

Аваллах позвал одного из слуг. Выслушав наставления, слуга поспешил прочь.

— Скоро узнаем, что там с его кошелем, — хмуро сказал король.

— Пока ждем, расскажи, что ты знаешь о чуме, — обратился Элфодд к Паулину.

Монах начал рассказывать, что ему было известно о болезни, а также о средствах и методах лечения пострадавших. Оказывается, существовали травяные и растительные зелья, которые, как считалось, приносили некоторое облегчение; для питья следовало использовать только воду из быстрых горных ручьев; зерно перед едой нуждалось в прожарке, а если обнаруживались следы крыс, зерно выбрасывали; поездки надлежало сократить, поскольку болезнь распространяется быстрее, когда люди свободно передвигаются с места на место. Мертвых только сжигать, причем вместе с одеждой, имуществом, с домами и зерновыми запасами. Огонь сулил некоторую защиту, так как однажды сгоревшая чума редко возвращалась.

— Я не питаю ложной надежды, — предупредил Паулин. — Есть несколько видов чумы — все смертельны. С Желтой Смертью, как и на войне, возможен только бой насмерть. Умрут многие, в первую очередь слабые и старые. Ничего не поделаешь. Но меры, о которых я сказал, могут многих спасти.

Вскоре вернулся слуга с кожаным кошелем, который он передал Аваллаху.

— Ну что ж, — сказал Король-Рыбак, развязывая ремешки. Он высыпал содержимое на стол перед нами. Посыпались монеты … и больше ничего.

— Я думал найти что-нибудь, что могло бы подсказать нам, откуда пришел этот торговец, — с сожалением промолвил Аваллах.

Я смотрел на небольшую кучку монет и заметил серебряный блеск. Отбросив прочие монеты, я взял серебряный динарий. Лондиниум! Но, конечно же, эта открытая выгребная яма может породить и чуму, и тысячу других язв!

— Дед, — сказал я, поднимая монету, — кошель торговца заговорил. Посмотри! Этот человек недавно побывал в Лондиниуме.

— Откуда это известно? — спросил пораженный Элфодд.

— Кроме Эборакума, есть одно единственное место, где он может обменять свои товары на серебро, вот это.

— Пожалуй, — задумчиво протянул Паулин. — Заболей он в Эборакуме, он бы Уз не перешел, умер бы раньше.

— К тому же, — добавила Харита, — Лондиниум — это порт.

Элфодд покивал.

— Итак, наш жилец в последнее время торговал в Лондиниуме и возвращался домой, но заболел по дороге. И как это нам поможет?

— Город можно предупредить и закрыть на карантин. Это сдержит болезнь, — сказал Паулин. — Даже те, кто просто проходил через чумной город, могут заболеть.

— Очень хорошо, — заключил Элфодд. — Теперь поговорим о целебных…

— Не стоит, — остановил его Паулин. — Что толку говорить о целебных средствах там, где их нет?

— Но ты уже упоминал эликсиры, приносящие облегчение? Как их приготовить? — меня, прежде всего, интересовали практические вопросы.

— Если есть необходимые ингредиенты, приготовить их просто, — монах задумчиво подергал себя за нижнюю губу. — Я думаю… да, лучшие из лекарей, кого я знаю, используют в качестве основного элемента травы, растущие около воды или на воде. У нас здесь таких растений полно, а остальные травы легко собрать.

— Нам понадобится много, — заметила Харита.

— Братья соберут столько, сколько нужно, — заверил аббат Элфодд. — У нас есть хорошие травники, они научат других. А вот добираться до каждого поселения будет намного сложнее.

— Предоставь это мне, — сказал я. У меня начал формироваться план. — Паулин, расскажи все, что знаешь о приготовлении этого снадобья, и о том, как его применять. И постарайся не упускать деталей. А уж я позабочусь, чтобы довести твои указания до каждого селения и до каждого города в стране.

Паулин, не собиравшийся становиться ученым, тем не менее, оказался способным лектором. Пока он говорил, я ловил себя на том, что восхищаюсь ясностью его дисциплинированного ума. Годы обучения не прошли напрасно. Он явно испытывал воодушевление, когда, наконец, получил ответ на вопрос, которого так долго ждал.

— Лучше всего постараться предупредить болезнь, — говорил ученый монах. — Польза от лекарства и так небольшая, особенно если не давать его с самого начала болезни. Но зато, если давать снадобье с самого начала, больной легче перенесет болезнь. А если не давать, останется только молиться.

— Да, я понял. — Повернувшись к Аваллаху, хранившему настороженное молчание во время нашей беседы, я сказал: — Здесь вы в опасности. Но я бы хотел, чтобы ты поехал со мной в Каэр Мелин, потому что аббатству скоро предстоит стать не только приютом, но и убежищем.

— Сынок, — ласково ответил Аваллах, — при болезни работы тут, конечно, сильно прибавится. Но ведь чем больше труд, тем больше слава. То, что мы тут будем переживать, без упования на Господа все равно не переживешь. И, — сказал он, подняв руку ладонью вверх, как проситель, — если молитва может помочь, я буду молиться истово.

Я не стал разубеждать его.

— Пусть твои молитвы окажутся сильнее любого эликсира.

Мы завершили разговор. Аваллах отправился отдыхать. Паулин, Элфодд, Харита и я спустились к озеру, где монах показал нам растение, придающее зелью целебную силу. Сняв тунику и сандалии, он вошел в воду, постоял, вглядываясь в прохладную зеленую воду, потом сунул руку в озеро и достал растение с длинными зелеными листьями, гроздьями мелких бледно-розовых цветов на мясистом стебле. Я знал это растение. Местные звали его ffar gros.

— Вот, — Паулин указывал на толстый коричневый корень, — если его измельчить с листьями и стеблями гарлека и бриллан маур в равной мере — и все это приготовить, как я вам говорил, — польза обязательно будет. — Он подумал, словно оценивая вкус воображаемого лекарства, и добавил: — По-моему, если добавить немного ликера rhafnwydden, это не повредит.

Вернувшись на берег, он быстро собрал другие упомянутые им растения. Они во множестве росли вдоль рек и ручьев по всему Инис Прайдейн. Удовлетворенный нужными ингредиентами, Паулин повел нас в аббатство, где, получив необходимые принадлежности, приступил к приготовлению зелья, показав нам, как очищать стебли и корни растений, а затем измельчать и варить их вместе с небольшим количеством соленой воды в кастрюле. Вода пожелтела и пахла тухлыми яйцами.

Решив, что варево готово, Паулин зачерпнул ковшом немного мутной жидкости и осторожно подул на нее.

— Есть несколько способов определить, хорошо ли он сделан, — сказал он, — но так проще всего. — С этими словами он поднес ковш к губам и выпил. — Подумал, прислушался к ощущениям и заявил: — Да. Готово.

Он предложил каждому из нас отведать зелья.

— Попробуй, — призвал он. — В этом нет ничего плохого.

— Островат, — заключила Харита, слегка поморщившись, — и горький, хотя и не противный. — Она передала мне ковш, и я отхлебнул немного; жидкость слегка пощипывала язык.

— Если принимать отвар в самом начале лихорадки, — проинструктировал Паулин, — то я обещаю хороший результат.

— Чума выявляет в людях их лучшие качества, — сказал я. — Ты — прекрасный воин Царя Небесного. Пойдешь со мной?

— Конечно, я пойду с вами, лорд Эмрис, — не замедлил ответить Паулин. — Он повернулся к своему начальству. — То есть, если аббат Элфодд позволит мне.

— Паулинус, — сказал Элфодд отеческим тоном, — тебя призывает Верховный Король. Ты просто обязан пойти. Мы как-то жили до твоего прихода, думаю, разберемся и дальше. Я даю тебе благословение. Возвращайся, когда Король посчитает твою службу завершенной.

— Я поступаю в ваше распоряжение, лорд Эмрис. — Паулин склонил голову.

— Хорошо.

— Мы приготовим столько зелья, сколько сможем, — предложила Харита. — У вас будет хороший запас.

— Братья готовы работать. Рук у нас хватает, — одобрил Элфодд.

— Признателен вам за помощь. Я был уверен, что не зря отправился сюда, — я поклонился маме и настоятелю, потом обратился к Паулину:

— Нам следует поторопиться. Тронемся в путь, как только ты будешь готов.

Мы с Харитой оставили Элфодда и Паулина заниматься своими делами и вернулись во дворец. Харита молчала. Наконец, я спросил:

— Боишься?

— Чумы? — спросила она с легким удивлением. — Знаешь, за годы, проведенные на Стеклянном острове, я повидал все, на что способны болезнь и немощь. Смерть больше не страшит меня. Почему ты спрашиваешь?

— Ты молчишь с тех пор, как мы покинули аббатство.

— Уверяю, чума здесь ни причем. — Она задумчиво улыбнулась. — А молчу я потому, что ты скоро опять уедешь, и я не знаю, когда мы сможем увидеться.

— Почему бы тебе не отправиться со мной?

— О, Мерлин, не получится. Если бы я могла…

— А почему нет?

— Здесь я нужнее.

— Твое мастерство оценят везде, где бы ты ни оказалась. Артур найдет для тебя достойное место. — Я сделал паузу. — Он очень хотел бы повидать тебя, и Гвенвифар тоже...

— И мне бы очень хотелось увидеться с ними. Но мое место здесь. Я так долго жила на своей земле, что просто не могу без нее, тем более теперь, когда наступает смутное время. Благослови тебя Бог, мой Ястреб. Возможно, когда-нибудь потом я выберусь в Каэр Мелин и поживу у вас некоторое время. Да, — сказала она каким-то своим мыслям. — Так я и сделаю.

В ожидании Паулина я поехал на Храмовый холм. Мне хотелось помолиться одному в маленькой глинобитной часовне, прежде чем возвращаться в бой. Святыня на холме рядом со скалой содержалась монахами в образцовом порядке. Они чтили это место, так как именно здесь Благая Весть впервые снизошла на Британию. Принес ее Иосиф, богатый торговец оловом из Аримафеи. Это было простое сооружение, выкрашенное известью, с тростниковой крышей над единственным залом с небольшим каменным алтарем посреди.

Я спешился и вошел в прохладное темное помещение. Опустившись на колени на голый земляной пол перед алтарем, я сразу ощутил присутствия Спасителя в этом бедном святилище, причем ощутил так сильно, что не осталось сомнений — это древнее и святое место. Здесь Артур удостоился видения накануне дня, когда Владычица Озера вручила ему Меч Власти. Здесь я сподобился узреть Грааль, самый таинственный знак Божьего благословения и силы.

Я помолился, и когда снова встал, то встал обновленный с готовностью к продолжению своего пути.

Вскоре мы с Паулином покинули Инис Аваллах; Артур ждал, а мне не терпелось привести свой план в действие. Мне предстояло убедить короля в том, что все поездки в Лондиниум и обратно следует категорически запретить, перекрыть все дороги и реки; каждое поселение и каждое владение должны иметь свой запас снадобья. Я хотел, чтобы Паулин научил десять кимброгов готовить отвар; эти десять научат других, знание постепенно распространится по всему Инис Прайдейн, и когда придет чума, люди будут знать, как бороться с ней. Каждый монастырь, каждое аббатство, подобно Стеклянному острову, станут убежищем; монахи и священнослужители будут готовить целебное зелье и раздавать его окружающим, обучая людей бороться с болезнью.

Наверное, это была слабая стратегия для борьбы с таким могущественным врагом, как Желтая Смерть. Но другой у нас не было, а мы были не в том положении, чтобы пренебрегать даже малостью. А подготовившись, нанести удар — быстро и точно.

Поэтому мы с Паулином как могли быстро проехали по тропе вдоль Бриу до того места, где меня ждал Баринт с кораблем. На следующий день на закате я окликнул корабела. Пока они с Паулином переправляли коней на борт, я смотрел, как мрак сгущается над долиной Мор Хафрен, растекаясь по воде маслянистым пятном.

Внутренним взором я видел смерть, распад Летнего королевства; этот прекраснейший цветок угасал как раз тогда, когда только начинал так замечательно цвести. На сердце у меня лежал кусок льда. Великий Свет, что еще может сделать один человек?

Другого берега мы достигли уже после заката. Небо оставалось светлым, поэтому мы продолжили путь, остановившись лишь однажды, чтобы отдохнуть и напоить лошадей. Весь следующий день и часть ночи мы провели в седлах. Ехать приходилось осторожно, чтобы не встретить вандалов, но нам удалось благополучно миновать их пикеты. В лагерь Артура мы прибыли перед рассветом. Один из стражей разбудил Артура. Король вышел из шатра, чтобы поприветствовать нас.

Я не хотел прерывать его сон, но он отмахнулся.

— В любом случае, скоро вставать, — сказал он. — А так у нас есть тихое время, чтобы поговорить спокойно.

Мы присели у небольшого костра перед королевским шатром.

— Гвенвифар еще спит, — объяснил он.

— Мне показалось, что я видел еще корабли в заливе, — заметил я.

— Лот здесь, впрочем, ты знаешь, — ответил Артур. — Идрис и Куномор наконец прибыли, а Кадвалло прибыл на следующий день после твоего отъезда. Они с Агравейном и Кадором ушли в рейд на юг. Если все пойдет хорошо, на рассвете должны вернуться.

Появился Рис с миской холодного мяса и черствым хлебом. Сначала он предложил миску Артуру, но тот отказался и подвинул миску ко мне.

— Я поем позже, — сказал он, — а ты только что с дороги. Ешь и рассказывай, как ты съездил на Стеклянный остров.

— Знаешь, Артур, это Божье Провидение направило меня, — сказал я, ломая хлеб. — Я был прав насчет чумы.

— Я знаю, — ответил Артур, — Лленллеуг рассказал мне о том, что вы видели в Каэр Уиске.

— Я привез снадобье, которое помогает при болезни.

— Подожди, мне сказали, что с тобой прибыл монах. Где он?

Я подозвал Риса и попросил привести Паулина.

Монаха пошатывало от утомления, все-таки мы проделали немалый путь. Артур с сомнением посмотрел на него.

— Приветствую тебя, брат, — сказал он дружелюбно.

— И тебе привет, — Паулин неуверенно кивнул. Похоже, он не сообразил, какая честь ему оказана.

— Паулин! — прикрикнул я. — А ну, проснись. Или Верховный Король не стоит твоего внимания?

Глаза Паулина расширились. Он резко выпрямился.

— Лорд Артур! Прости меня, мой король; я не знал… — Он неопределенно указал на шатер, как будто ожидал появления другого короля. — Я думал, ты гораздо старше.

Артур веселился, наблюдая его растерянностью.

— И за кого ты меня принял?

— За слугу, — ляпнул сильно огорченный Паулин. — Британский Пендрагон, — начал он совсем другим тоном. — Прости меня, господин. Боже, смилуйся, я не хотел проявить неуважение.

— Прощаю охотно, — сказал Артур. — Я вижу, тебе нужно поспать и не хочу мешать тебе в этом занятии. Приходи ко мне, когда отдохнешь, и мы поговорим. — Он повернулся к Рису: — Найди этому монаху место, где он может преклонить голову, где его никто не разбудит. И покорми, он голоден.

— Благодарю вас, господин, — промолвил Паулин, радуясь, что ему не придется прямо сейчас общаться с королем. Он неловко поклонился и поспешил за Рисом.

Верховный Король смотрел ему вслед, слегка качая головой.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Он будет очень полезен, — заверил я его. — Манерами придворного он не блещет, поскольку проводил больше времени, общаясь с травами и целебными растениями, чем с принцами и королями.

— Вот! Именно то, что нам сейчас нужно, — сказал Артур и добавил кислым тоном, — а то от очередного жадного лорда, который уверен, что лучше короля знает, как воевать с захватчиками, меня уже тошнит.

— Что, все настолько плохо?

Артур взял ветку, сломал и бросил в огонь.

— Может, кто-то и так считает. Но не я.

Он угрюмо уставился в огонь. Небо за его спиной светлело. Занимался рассвет.

— Черный Вепрь со своими поросятами убежал в горы, — с некоторым разочарованием произнес он, — и понадобится дьявольское умение, чтобы добраться до них. С каждой атакой мы просто загоняем его еще глубже в ущелья. — Он бросил в пламя еще одну ветку. — По правде говоря, Мирддин, они упрямее барсуков, как ты их выманишь из норы? — Он подумал, и лицо его разгладилось. — Но теперь, когда здесь Лот, Идрис и другие, мы можем позволить себе большую свободу действий. Господь ведает, что мы стараемся.

Из шатра тихо вышла Гвенвифар. Видно, наши голоса ее разбудили. Она ловко пристроилась рядом с Артуром. Король обнял жену за плечи и привлек к себе.

— Приветствую, Мирддин, — сказала она. — Ты с хорошими вестями?

— Так себе вести, — признал я. — На нас действительно идет чума, а лекарства от нее не существует. Но все же я не зря съездил. Со мной пришел монах, который хорошо изучил болезнь; он нам поможет. А еще вот что: эпидемия, скорее всего, исходит из Лондиниума — там порт, а в порту много иностранных судов. Паулин сказал, что чума часто передается с торговым флотом.

Гвенвифар напряглась.

— Лондиниум, — выдохнула она. — Но Кадор уже едет туда.

— Его остановят, — пообещал Артур. — Может быть, он еще не добрался до города.

— Лондиниум должен быть закрыт наглухо, — решительно сказал я. — Все дороги и реки надо перекрыть. Никто не должен входить или выходить, пока не уйдет болезнь.

— Так, значит, на поставки свежих продуктов с рынков Лондиниума можно больше не рассчитывать, — сказала Гвенвифар. — Господи… — Она прислонилась к мужу в поисках утешения. — Что нам делать, Артос?

— Сражаться. Этого врага можно победить, как любого другого.

— Но чума — совсем другой враг! Она летит вместе с ветром. Она убивает всех подряд, и ни меч, ни щит против нее не помогут.

— Сделаем все, что сможем.

— Мне надо ехать к отцу, — сказала королева, уже думая о будущем. — Их надо предупредить.

— Нет, — покачал головой Артур. — Ты не поедешь.

— Но они же не знают…

— Их предупредят, — твердо ответил он. — Ты нужна мне здесь. — Сказано было тоном, исключающим любые споры.

— Надо сообщить лордам, — говорил я. — Они скажут своим людям. Болезнь еще не успела широко распространиться.

Артур встал.

— Рис! — Уже через мгновение главный слуга Верховного Короля стоял рядом. — Созывай лордов. — Рис отправился исполнять приказание. Артур задумчиво произнес: — Что из этого выйдет, одному Богу известно.

Лорды довольно быстро собрались вокруг костра Артура. На одних лицах было написано беспокойство, на других — любопытство. Артур остался стоять и не пригласил никого садиться. Вид у него был серьезный и озабоченный.

— В Британию пришла чума, — просто сказал он. — Пошлите гонцов, пусть предупредят всех, кого могут.

В первый момент лорды то ли не поверили, то ли не поняли. Они продолжали смотреть на Артура, ожидая продолжения. Потом начали растерянно переговариваться.

— Как это? — недоумевали они. — Откуда такие вести?

— Поверьте, это так, — произнес король. — Чума приходит с торговыми кораблями. Иноземные купцы принесли эту заразу на нашу землю.

— Скажи нам, — воскликнул один из лордов, — какова природа этой чумы? Как с ней бороться?

Артур сделал мне знак, чтобы я рассказал лордам все, что знаю. Я выступил вперед.

— Чума с древних времен известна как Бич Востока, — начал я. — Желтая Смерть — это болезнь, которая распространяется с невероятной быстротой и ненасытностью огня. Кстати, по этим признакам ее и узнают: сначала лихорадка и озноб; руки-ноги трясутся, тело опухает, а мочевой пузырь перестает работать. Потом желтеет кожа, больного начинает рвать кровью. Смерть приходит в течение двух дней — максимум, трех.

— Но у нас есть надежда, — вступил Артур. — В лагерь прибыл монах, он знает, как противостоять Желтой Смерти. Зовите гонцов, пусть едут к вашим кланам и предупредят об опасности.

— Гонцы! — фыркнул Огриван. — Да я сам пойду. Мой народ узнает о чуме не от простого гонца. Я не оставлю свое королевство в такое время.

Другие начали присоединяться к нему, но Артур твердо стоял на своем.

— Вы все нужны мне здесь, — заявил он. — Мы в походе, ведем врйну. Никто никуда не уйдет.

— Как это «не уйдет»?! — взревел Брастиас. — Я или прихожу сам или не прихожу. Сам решаю. И никто мне не указ, когда уходить, когда приходить!

— Я твой король, — напомнил ему Артур резким голосом. — Раз ты давал мне присягу на верность, ты будешь выполнять мои приказы. И я приказываю тебе остаться.

— Я тоже король, — напыщенно заявил Брастиас. — Ты вспомнил о присяге, так это просто подтверждает мою королевскую власть. А если я не буду сам решать, что и когда мне делать, так чем я отличаюсь от последнего слуги в моем доме?

Артур презрительно посмотрел на него, но ответил совершенно ровным голосом:

— Тебе виднее, какой ты король. Я на твою власть не посягаю. Однако напрасно ты оскорбляешь тех, кого считаешь ниже себя. — Брастиас раздулся от ярости, но Артур не дал ему ответить. — Время дорого для тех, кого мы должны предупредить, а мы тратим его на болтовню о правах и правилах. Созывайте гонцов, Мирддин расскажет им, как должны действовать люди на местах.

По мере того, как вести распространялись по лагерю, нарастала суматоха. В ночи слышались крики, команды, растерянные вопросы. Артур собрал драконью стаю и выбрал троих из числа добровольцев. Им предстояло отправиться на север с предупреждением тем лордам, которые должны были присоединиться к нам в ближайшее время. Особенно это касалось лорда Эктора — и тем поселениям, мимо которых им предстояло идти. А еще король отобрал двести воинов в отряд, поставив им задачу закрыть Лондиниум для входа и выхода. Это плохо скажется на нашей численности, но сделать это необходимо. Заодно они же должны остановить Кадора, отправившего закупать провизию на рынках Лондиниума.

Отряд выступил без промедления. После этого Артур собрал на совет ближайших своих сторонников. Пришли Гвенвифар, Бедивер, Кай, Лленллеуг и я.

— Что еще можно сделать? — спросил Кай. Тот же вопрос хотел бы задать каждый из нас.

— Молиться, — торжественно ответил Артур. — Молитесь, чтобы Бог убрал эту заразу с нашей земли. А если этого не случится, просите направить наши действия верным путем. Если Господь не поддержит нас, все наши труды здесь пойдут прахом.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. ВЕЩИЙ СОН

Глава 1

Сушь… сушь… сушь. Земля трескается. Реки мелеют. Ни одного облака в горящем небе, и земля сохнет под неумолимым солнцем. Священные источники пересыхают, и святые колодцы эхом говорят о том, что они пусты. Ни дуновения ветерка, ни бриза, ничто не несет прохлады ни земле, ни морю. Животные слабеют от жажды, они падают и умирают еще раньше, чем коснутся земли.

И все это время по низинным дорогам, словно незримый туман, змеится мор. Желтая Смерть навещает каэры и селения одно за другим. Мор крадется по земле. Плачут дети и бормочут женщины в мучительном сне; мужчины горько жалуются, и многие винят Верховного Короля. Мелкие короли замышляют измену.

— Владей я этой землей, все было бы совсем не так, — хвастаются они. — Я покажу этому захватчику! Я изгоню напасти с наших берегов.

Они говорят так, словно вандалы — обычные пьяные пастухи, а чума вроде чесотки от собачьих блох. Я задыхаюсь, глядя, как быстро люди забывают присягу, забывают, кому клялись служить до самой смерти. Их вера оказалась слаба, люди не понимают, кому верить, от кого ждать спасения. Они шарахаются из стороны в сторону, потеряв ориентиры.

Вот! Сотни британских кораблей пересекают Узкое море. Они плывут в Арморику. Некогда бывшие храбрыми, а теперь ставшие трусливыми, люди опускают весла в воду, чтобы земля их рождения не стала землей их смерти.

Что ж, их страх понятен. Они просто идут на поводу у своего маленького трясущегося мужества. Намного хуже другие — вот для кого нет прощения! — те, кто стремится использовать страдания и мучения других для удовлетворения своих раздутых амбиций.

Сейчас против Артура открыто выступают четверо: Геронтий, Брастиас, Ульфас и Уриен. Первых двух я понимаю. Просто хорошо знаю им цену. Ульфас слаб и стремится угодить своему воинственному соседу; мир с Брастиасом для него дороже верности Артуру. Он очень сильно ошибается.

Пусть бы лучше ушли из лагеря, так нет, топчутся здесь, отравляя воздух жалобами, подначивая, клевеща, смущая менее стойких. Как раз к таким относится Уриен — сбился с пути и не может выбраться на верную дорогу.

Удивляюсь я на него. Пламенный энтузиазм давно иссяк; пыл охладел. Так бывает иногда: чем горячее огонь, тем быстрее он гаснет. И все же от Уриена из Регеда я ждал лучшего. Молодой и нерешительный, мучительно стремящийся угодить сильному, он все же казался достаточно благородным лордом. Со временем, набравшись опыта, он мог бы стать достойным королем. И уж, конечно, в Артуре он нашел бы постоянного и щедрого друга.

Ну и почему он предал? Чем и кто его обидел? Что такое оскорбительное помстилось ему? Какими посулами заманил его Брастиас, чем превратил огненно-яркую верность Уриена в гнилой пепел?

К сожалению, даже самые священные клятвы часто забываются раньше, чем звук их растает в воздухе. Любые клятвы кажутся таким людям назойливыми, связывающими их свободу, которая на самом деле им даром не нужна, потому что они не ведают, что с ней делать. К тому же себя они чтут неизмеримо выше всех прочих. Что ж, они сами выбрали свою судьбу!

Вот так пришел Лугнасад[12]: принес чуму, опустошающую целые селения, привел с собой Черного Вепря, разоряющего земли.

Подобно гончим Дикой Охоты, мы гоняли захватчиков на север и на восток, а он забивался в самые потаенные лощины. Вандалы не хотели сражаться. Они предпочитали отступать, двигаясь, в основном, по ночам. Вдоль горных хребтов и речных долин, по древним римским дорогам они подбирались к сердцу Альбиона, в богатые срединные области.

Артур выслал вперед по этим дорогам гонцов, чтобы предупредить поселения о приближении захватчиков. Даже эту простую задачу усложняло то, что коварный Амилькар то делил свои силы, то собирал их снова. Теперь на земле действовало по крайней мере семь вражеских отрядов, каждым из которых командовал вожак, поставленный Амилькаром. Перед каждым стояла задача как можно дальше продвинуться вглубь суши, грабя все на своем пути.

Турч Труит позволил своим поросятам разбежаться, а сам с основными силами направился на северо-восток. Что-то он имел в виду, какую-то цель преследовал, но я пока не мог понять — какую.

Мы шли за ними по пятам, иногда сражались, когда удавалось принудить их к сражению, но чаще опаздывали, приходя на день позже их бегства. Какой-то он оказался неуловимый. Солнце сделало загар воинов совсем темным. Припасы заканчивались — постоянная проблема, ноющая, как боль в наших пустых животах. Лондиниум закрыли, приходилось покупать зерно и скот на мелких рынках вплоть до Эборакума, а там припасов никогда не находилось в достаточном количестве. Мелкие короли затевали бесконечные дрязги, пытались оспорить любой приказ Артура.

Уже одно это погубило бы многих вождей, но только не Артура. Даже чума не справлялась с ним, а упрямством он не уступал Черному Вепрю.

Я вижу Паулина, осунувшегося и изможденного. Он мало отдыхает и мало спит. А работает за троих: учит, организует, изготавливает и распределяет лекарства. Застенчивый монах стал доблестным воином, научился безжалостности, как любой из вождей Артура, вступил в бой не менее жестокий, чем любое сражение с Амилькаром.

Как только он узнавал, что селение или крепость посетила чума, он тут же рвался туда. О себе не думал, сил не жалел и в конце концов снискал славу великого воина, сразившегося с Желтой Смертью. Других вдохновлял его пример. Теперь у него были помощники — несколько братьев из Лландаффа, добровольно присоединившихся к нему.

Но и болезнь, как вандалы, бежала далеко впереди, не сбавляя темпа. И мы не могли справиться ни с тем, ни с другим. Кончилось тем, что кое-кто из лордов покинул наши ряды. Артур тяжело воспринял это.

— Успокойся, Медведь, — не раз и не два увещевал его Бедивер. — Зачем нам такие, как Брастиас? Что ему не скажи, сразу ощетинивается.

Мы собрались в большом шатре на совет, но Артур, разгневанный на своенравных королей, не позвал их. Он сидел, облокотившись на стол, и хмурился, а ближайшие его соратники пытались разрядить обстановку.

— Вот и я о том, — добавил Кай. — Без них даже лучше.

— Он прав, Медведь, — вставил Кадор. — С ними ушли только триста всадников.

— Господи Иисусе! — взорвался Артур. — Да плевать мне на потерю нескольких лошадей! Мне бросили вызов! Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем сгниет все остальное?

Гвенвифар, как светлый серафим в белой мантии, наклонилась к мужу.

— Отпусти меня на родину, — попросила она. — Наши короли хотят отдать долг Британии. Только попроси.

— Нам все равно нужно бы заменить ушедших всадников, — поддержал ее Бедивер. — Ирландские лорды посрамят безвольных и воодушевят верных.

— Неплохо бы, — кивнул Агравейн. — Я приветствую любого человека, который встанет рядом со мной в бою.

Гвенвифар взяла Артура за руку.

— Почему ты медлишь, муж мой? В этом нет ни стыда, ни вреда. — Ты же понимаешь, чем раньше я уйду, тем раньше вернусь. Ты даже не успеешь заметить моей отлучки.

— Что скажешь, Мирддин? — видно было, что Артур обдумывает это предложение.

— Хороший совет, — одобрил я. — О чем тут думать?

— Я тебя спрашиваю, — прорычал Артур.

— А я отвечаю — согласен. — Я хотел добавить еще кое-что, но снаружи прозвучал охотничий рожок — короткий сигнал, а за ним еще два.

— Кто-то пришел, — сказал Кай, вскакивая на ноги. — Привести их к тебе?

— Сначала выясни, кто это, — с неохотой сказал Артур.

Сигнал Риса говорил, что в лагере чужие. Кай вышел, и мы тем временем раздумывали, кто бы это мог быть.

Через минуту Кая позвал снаружи:

— Артур, выйди. Ты должен это увидеть.

Артур вздохнул, отодвинул стул — большой походный стул Утера — и медленно поднялся.

— Ну, что там? — Откинув полог шатра, он вышел, и я последовал за ним. Кай стоял возле шатра, глядя вниз на ручей.

По склону к нам поднималась толпа клириков: три епископа — не меньше — примерно с тридцатью монахами. Епископы в богатых священнических одеждах: в длинных темных мантиях и золотых украшениях; на ногах мягкие кожаные сапоги, а в руках — дубовые посохи с золотыми навершиями. Сопровождавшие выглядели скромнее.

— Господи! Эти-то что тут делают? — громко пробормотал Агравейн.

— Спокойно, брат, — посоветовал Бедивер. — Может, они хотят помочь бороться с чумой. Тут никакая помощь не лишняя.

— По-моему, они не похожи на людей, готовых предложить помощь, — усомнилась Гвенвифар.

Женское чутье и острое зрение не обманули королеву. Нахмуренные брови и твердые сжатые губы тех, кто приближался к нам, предполагали некую торжественную цель и решимость. Епископ, шедший первым, так вбивал свой посох в землю, словно давил змей, остальные шли на прямых ногах с напряжёнными плечами и выпяченными подбородками. В другой раз это могло бы позабавить, только не сегодня. Британский Медведь был не в том настроении.

Рис подошел и встал рядом с Артуром. Церковники преодолели подъем и расположились перед нами. Я никого не узнавал. Их прибытие, конечно, привлекло внимание воинов в лагере. Всем было любопытно узнать, с чем пришли столь важные посетители. Вскоре вокруг собралось человек сто или больше, и мне показалось, что епископам это понравилось. Вместо того чтобы встретиться лицом к лицу с Верховным Королем, они остановились в дюжине шагов от него, словно приглашая Артура подойти к ним. Мне это не понравилось.

— Приветствую вас, братья во Христе! Добро пожаловать, — обратился к ним Артур.

— Привет и тебе, — коротко ответил первый епископ. Он не назвал ранг Верховного Короля, и в его словах не слышалось и тени доброго благословения.

Артур не в пример мне проигнорировал наглость священника.

— Друзья мои, вы почтили наш военный лагерь своим присутствием. От имени Господа приветствую ваш приход, — дружелюбно произнес король.

— Если бы знать о вашем визите, — заговорила Гвенвифар, — мы могли бы оказать вам лучший прием. Тем не менее, мы не забудем об элементарной вежливости. — Я улыбнулся этому мягкому упреку дурным манерам епископов. Королева повернулась к Рису. — Принеси приветственный кубок, — приказала она.

— Нет, госпожа, — остановил ее епископ, властно подняв руку. Это был пухлый человек, солидный, как бочка для пива, его главным украшением был огромный золотой крест, висевший на шее на тяжелой золотой цепи. — Мы не разделим с вами общей чаши, пока не скажем то, что пришли сказать.

— Тогда говори, нечего тянуть, — проворчал Бедивер, ощетинившись от наглости церковников. — Видит Бог, вам удалось возбудить наше любопытство своей дерзостью.

— Если ты считаешь нас слишком смелыми, — надменно ответил епископ, — то вы, выходит, более робкие люди, чем мы предполагали.

— Сдается мне, — вступил Кадор, точно сымитировав ледяной тон клирика, — что вы многовато на себя берете. — Затем, прежде чем разгневанный слоноподобный священник успел ответить, он резко сменил тактику. — Ах, простите меня, — елейным тоном продолжал он, — наверное, вы не знаете, кто так милостиво обратился к вам. — Перед вами Артур, сын Аврелия, короля Придейна, Селиддона и Логриса, главный дракон Острова Могучих и Верховный Король всей Британии.

Клирик побагровел. При его комплекции это было не трудно. Он, насупившись, посмотрел на Кадора и пробормотал:

— А то мы не знали, к кому шли.

И снова Кадор не затруднился с ответом.

— Тогда я должен еще раз попросить у вас прощения, — сказал он небрежно, — а то мне показалось, что вы усомнились в ранге человека, к которому обратились. Я только хотел снять с вас бремя вашего невежества — если это было невежество, конечно, — потому что я и представить не могу, что такое серьезное оскорбление может быть преднамеренным.

На лицо епископа вернулось обычное надменное выражение. Он медленно склонил голову.

— Благодарю за вашу заботу, — ответил он. Повернувшись к Артуру, он произнес: — Если я ненароком оскорбил могущественного Пендрагона, мне надлежит просить у него прощения.

Артур заметно терял терпение.

— Кто ты и зачем пришел? — прямо спросил он.

— Я Сейрол, епископ Линдума, — торжественно возвестил священник, — а это мои братья: Дарок, епископ Данума, и аббат Петроний из Эборакума. — Он махнул посохом в сторону прибывших, и каждый из них по очереди поднял бледную руку в знак мира. — Как видишь, с нами представители общин. — Похоже, он имел в виду группу монахов. — Мы прибыли с благословения епископа Урбана из Лондиниума, который посылает с нами обращение. — Он достал свиток пергамента с подписью и печатью епископа.

— Далековато же вы забрели от дома, братья, — заметил Артур. — Линдум лежит на много дней севернее, правда, Эборакум и Лондиниум существенно ближе. Должно быть, дело немаловажное, что вы отважились на путешествуете в такие смутные времена.

— Без сомнения, вы знаете, лорд, — властно подтвердил Сейрол, — что нам пришлось преодолеть множество трудностей. Так что у вас нет причин сомневаться в нашей решимости.

— Пожалуй, ты кажешься мне самым решительным, — прищурившись, ответил Артур.

Бедивер, почувствовавший приближение опасности, тихонько предупредил:

— Осторожнее, Медведь.

Ноздри епископа Сейрола раздулись от гнева.

— Я наслышан о поступках нашего Верховного Короля, — так что готов был получить свою долю оскорблений.

— Если ты посчитал нас слишком грубыми, — заметил Кай, — тогда вы и в самом деле более деликатные люди, чем я предполагал.

Воины вокруг откровенно рассмеялись, а церковники беспокойно заерзали.

Епископ угрюмо огляделся. Медленно подняв посох, он резко стукнул по земле.

— Прошу тишины! — воскликнул он. — Ты спрашиваешь, зачем мы пришли. Я скажу. Мы пришли исполнить наш праведный и священный долг, мы пришли потребовать, чтобы ты, Артур ап Аврелий, отказался от королевского сана и уступил суверенитет Британии другому.

— Что? — опешил Бедивер, но та же эмоция отразилась на лицах всех воинов. — Ты в самом деле призываешь Артура оставить трон?

— Это важное предложение, — сухо заметил Артур. — И если ты не такой дурак, как кажешься, наверное, у тебя есть веская причина для столь серьезного предположения. Назови ее, церковник.

Епископ Сейрол нахмурился, пытаясь сообразить, как надо истолковать ответ Артура, выпрямился и начал произносить явно заготовленное обращение. Размахивая посохом, он заявил:

— Поскольку мы преодолели множество опасностей, не думайте, что нас легко обескуражить. Земля в смятении, и люди в тяжелом положении. Чума и война вызвали гибель многих людей, и земля взывает к справедливости.

— Мы помним об этом, — заверил его Кадор. — Если ты посмотришь вокруг, то увидишь, что стоишь в военном лагере на переднем краю битвы. Или ты думал, что мы все в безопасности укрылись за высокими стенами?

Вперед выступил епископ Дарок.

— Дерзость тебе не к лицу, лорд Кадор. О, да, тебя мы тоже знаем. Лучше выслушай наши обвинения, имеющие прямое отношение к безопасностью твоей души.

— Мне представлялось, — холодно ответил Кадор, — что над моей душой властвует только Бог. И поскольку я доверился ему, твои угрозы мне безразличны.

Епископ Сейрол повысил голос.

— Услышь меня, гордый король! Ты отрицаешь, что враг наводнил нашу землю? Ты отрицаешь, что землю опустошает чума?

— Как можно отрицать то, что видит даже тупой? — медленно ответил Артур. — Ты должен знать, что я разослал гонцов по всей земле с предупреждением.

Лицо епископа озарило торжество. Он воздел руки и поворачивался из стороны в сторону, ликуя от воображаемой победы.

— Услышьте меня, воины Британии! — Сейрол кричал. — Чума и война постигли нас из-за безнравственности одного человека! — Он ткнул рукой в сторону Артура. — Артур, сын Аврелия, ты осуждён Богом. Воистину, зло, разоряющее землю, происходит от твоего беззакония, от нечестивости твоего царствования.

Долгое мгновение ужасное обвинение висело в воздухе. Тишину прервал голос Кая.

— Беззаконие, говоришь? — спросил он с насмешкой. — Медведь, хватит слушать эту надутую жабу! Позволь, я выгоню их из лагеря.

— По какому праву ты явился сюда порочить короля Британии? — язвительно спросила Гвенвифар.

— Я епископ Линдума! — воскликнула Сейрол. — Я говорю за святую Церковь Христа на Земле. Поскольку есть только один Спаситель, мы с Ним единое тело. А раз так, значит, я говорю от имени Бога.

— Я Кай, сын Эктора из Каэр Эдина, — громко сказал Кай, шагнув к священнику и держа руку на рукояти меча. — Я утверждаю, что ты чокнутый болтун, и я говорю от имени всех здесь присутствующих.

Абсурдность обвинения Сейрола не позволяла нам воспринимать его всерьез. Но епископы были преисполнены решимости. Они явно долго работали над своим нелепым обвинением и собирались сказать все, что хотели.

Вперед выступил епископ Петроний.

— Можете нас убить, — прошипел он. — Ничего другого мы от вас не ждали. Весь мир будет знать, что, выполняя свой долг, мы пали от рук злобных головорезов.

— Продолжай говорить так со своим королем, — предупредил Бедивер низким голосом, — и мы не разочаруем тебя, жрец.

— Кровопролитие и убийство — это все, что ты знаешь! — выкрикнул епископ Дарока. — Смерть не заставит нас замолчать. Правду не скроешь! Наша кровь возопит к Небесам!

— Проверим? — с интересом поинтересовался Агравейн.

Артур поднял руку.

— Мир, братья, — сказал он ровным голосом и посмотрел на Сейрола.

— Ты огласил серьезную жалобу, друг. Теперь я хотел бы услышать ваши доказательства.

Епископы обменялись взглядами, и на раскрасневшемся лице Сейрола промелькнуло выражение замешательства. Они считали высказанные обвинения очевидными и не ожидали прямого вызова. Надменные и самодовольные всегда готовы увидеть соринку в чужом глазу, не обращая внимания на бревно в своем собственном. Сейчас они уже не выглядели такими уверенными.

— Я жду, — поторопил их Артур. — Где ваши доказательства?

— Остерегитесь, злобные жрецы, — предупредил я, выступая вперед. — Вы стоите в присутствии человека, чья честь безупречна, но вместо того, чтобы хвалить его, как должно, вы изрыгаете гнусную клевету. Позор вам! Будь вы людьми чести, пали бы ниц и просили прощения за свои прегрешения. Будь вы истинными служителями Христа, вы поступили бы так же. — Я воспользовался голосом Истинного Барда. Воздух завибрировал. — Просите милости у царя царей на земле. Он правит по праву, данному Царем Небесным. Преклоните колени перед ним, ибо истинно говорю вам: готовы ли вы расстаться с вашими бесполезными жизнями?

Так с ними еще никто не говорил, и монахи замерли от ужаса. Однако собственная важность не давала им услышать правду в моих словах.

Епископ Сейрол, взбешенный сказанным мной, безрассудно бросился в бой.

— Ты требуешь доказательств? — воскликнул он. — Вот они, стоят перед тобой, о, король!

Епископ опять потряс своим посохом. Я уже готов был ответить клеветнику-монаху, но его посох обратился не ко мне. На этот раз несправедливая честь досталась Гвенвифар.

— Смотрите! — голос епископа сорвался на визг. — Вот она стоит бесстыдно перед всеми. Какие еще нужны доказательства?

Надо сказать, он сумел ошеломить и короля и королеву. Природа обвинения осталась для них непонятной, но не для меня. Я точно знал, на что намекал грязный церковник.

— Ради Бога, приятель, — резко посоветовал я ему, — отойди подальше и помолчи.

— Я не отступлю! — Сейрол ликовал. Он вообразил, что выиграл дело, и решил закрепить свою победу. — Эта женщина — ирландка! — торжествующе воскликнул он. — Чужеземная язычница! Твой брак с ней, король, противоречит закону Божьему. Раз ты рядом с ней, значит, уже осужден!

Воодушевленный примером Сейрола, в спор вступил Петроний.

— С начала мира, — заявил он, — в Британии не бывало чумы, пока ты не стал королем и не взял эту язычницу ирландку в королевы.

Непонятно, что с его точки зрения было хуже: то, что Гвенвифар была язычницей, то, что она была ирландкой; или то, что она была женщиной.

Обвинения поддержал епископ Дарок.

— Это Божий суд над нами за преступления безнравственного короля. Закон Божий пребывает во веки, а Его наказание не медлит!

Вопреки их ожиданиям, Артур оставался спокойным и серьезным. Он ответил таким ровным и сдержанным голосом, что у тех, кто хорошо его знал, похолодели руки.

— Честно признаюсь, я не знаток Священного Писания. Я тратил жизнь на другие дела.

— Ага! На раздоры и кровопролития, — усмехнулся Петроний, но тут же притих, стоило Артуру шевельнуть бровью.

— А теперь скажи мне, — продолжал Артур, слегка повысив голос, — разве не грех лжесвидетельствовать против брата?

— Это всем известно, — самодовольно ответил Сейрол. — По закону Божьему осуждены те, кто меняет правду на ложь.

— И не призывает ли тот же самый закон, на который ты сослался, изначально присмотреться к обвинителю: не лжет ли он?

— Не думай использовать великое учение в свою защиту, — усмехнулся Сейрол. — Я причастился на рассвете, и нет во мне никакого греха, который можно было бы вменить мне в вину.

— Точно нет? — переспросил Артур, и голос его напоминал отдаленный раскат грома. — Тогда послушай меня, дерзкий монах. Ты согрешил трижды с тех пор, как пришел в этот лагерь. И за эти грехи я призываю тебя к ответу.

— Ты смеешь клеветать на епископа? — священник побагровел от гнева. — Я не согрешил ни разу, а тем более трижды.

— Лжешь! — взревел Артур. Он наконец решил пойти в атаку. Подняв сжатый кулак, он медленно разогнул один палец. — Ты обвиняешь меня в беззаконии и нечестии и призываешь на меня суд Божий. А когда я требую доказательств, ты вместо этого нападаешь на женщину, которую дал мне сам Бог. А теперь что касается Гвенвифар, — он медленно поднял второй палец, — ты назвал ее язычницей, в то время как она крещеная христианка, — свидетели крещения — Харита из Инис Аваллах и аббат Элфодд. Ты напомнил нам, что Спаситель един, и все, призывающие Его, суть одно тело с Ним, то ты ложно судишь о сестре своей во Христе, называя ее язычницей. Итак, ты дважды осудил невинного.

Только теперь церковник почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Краска отхлынула от его лица. Те, кто был с ним, еще не поняли, какой удар обрушился на их головы.

Артур поднял еще один палец.

— Наконец, ты лжешь, утверждая, что нет на тебе греха, потому что ты согрешил на глазах этих многочисленных свидетелей, как только начал говорить. Не останови я тебя вовремя, ты и дальше бы продолжал громоздить ложь на ложь.

Епископ Дарок выпрямился.

— Здесь не нас судят.

— Не вас? — удивился Артур. — Вечно под судом тот, кто лжесвидетельствует против брата своего. Солнце еще не дошло до полудня, а вы уже, по вашим словам, «променяли правду на ложь» — и не один раз, а три раза. За это ты осужден своими собственными устами. Что скажешь, церковник? Я слушаю, но не слышу твоего ответа. Неужели, когда у тебя на устах нет лжи, тебе нечего сказать?

Епископ сердито посмотрел на Артура, но воздержался от ответа.

— Поздно ты решил промолчать, — сказал ему Артур. — Лучше бы ты подумал об этом раньше. Вы напрасно проделали такой долгий и опасный путь, чтобы выставить напоказ свою глупость. Это можно было сделать и не покидая Линдума. Может быть, ты забыл сказать что-то еще? У тебя есть какие-то другие претензии к своему королю?

Нервы не выдержали у Дарока. Он быстро взглянул в сторону Кадора, тем самым выдав истинную суть жалобы жрецов. Его уши покраснели, а щеки залились краской.

— Так! — в глазах Артура вспыхнуло понимание. — Предупреждал меня Мирддин о святых людях и мирских богатствах. Он хорошо изучил вас.

— О том и речь, господин, — заметил Кадор. — Слышали бы вы, как они визжали, когда я сказал, что нам нужны золотые безделушки, пылящиеся у них в сундуках и сокровищницах.

— Вы солгали своему королю и лжесвидетельствовали против своей королевы, — теперь голос Артура гремел, — а ведь я думал лишь о пропитании и облегчении для своих людей! Вы же думали лишь о богатствах церкви. Вот что привело вас сюда — эгоизм и гордыня. И все, кто был свидетелями этого позорного обмана, теперь видят вашу жадность и нищету духа. — Он медленно покачал головой. — Вы не христиане.

Слушайте же меня, сыны Змеи. За ваши грехи с вас снимут ваши раззолоченные одежды и выгонят из лагеря. Вас отведут в Лландафф, где святой Илтид, истинный священник Христов, определит для вас наказание. Молитесь, чтобы у него оказалось больше сострадания, чем у меня, ибо, говорю вам прямо, я буду настаивать, чтобы вас изгнали из церкви, дабы вы не порочили блаженного Иисуса дурной славой своей гордыни и безбожным тщеславием. — Король снял с шеи Сейрола золотой крест. — Думаю, вам это больше не понадобится; и мы купим на него еду и питье для голодных воинов. — Он отвернулся от тихо протестующего клирика. — Агравейн! Кадор! Отведите их в Лландафф и расскажите обо всем Илтиду: пусть придумает для них достойное наказание.

Кай с сожалением смотрел, как уводят жрецов.

— Дал бы ты мне с ними разобраться, Медведь, — с досадой сказал он. — Бог ведает, скольких они уже погубили.

— Илтид справится, — ответил Артур. — Он святой человек, он не оставит им места для мыслей, что, де, их неправильно поняли или что их несправедливо осудили язычники.

Он повернулся и чуть не налетел на Гвенвифар. Она стояла, уперев руки в бока, красивые брови грозно сведены, а темные глаза горели опасным огнем.

— Дело еще не закончено, король, — сказала она. — Меня тут поносили на глазах у всех за мое рождение. Моя честь требует удовлетворения.

Заподозрив ловушку, Артур склонил голову набок.

— Чего ты требуешь? — осторожно спросил он.

— Только одного: я немедленно отплываю в Ирландию и призову лордов, которые силой своей преданности заставят неверных британцев ослабеть от зависти и заболеть от стыда, когда они увидят, какое почтение воздает тебе мой благодарный народ.

Гневные складки избороздили чело Артура. Он посмотрел на свою жену, и постепенно негодование сменялось глубокой признательностью. Он видел в ней душу столь же стойкую и ревностную, как и его собственная, яростно верную и непоколебимую во всем и, как и он сам, куда более высокую, чем заблудшие монахи или нерешительные лорды. Медведь Британии улыбнулся и смягчился.

— Доблестные люди должны быть рядом со мной, — сказал он громко, чтобы все услышали. — И если дворяне Иерны окажутся более верными слугами Британии, чем британцы, пусть будет так. Пусть те, кто отказывается от веры и верности, несут позор своего бесчестия. Злобе и обману нет места в моем царстве, и всякий, кто принимает истину, мне друг.

Гвенвифар поцеловала его, и все, кто смотрел на это, приветствовали их объятия. Королева отплыла со следующим приливом. С ней отправилось столько кораблей, сколько было потребно, что привезти ирландцев: двенадцать кораблей и достаточно людей, чтобы управлять ими. По настоянию Артура мы с Лленллеугом отправились с ней.

Глава 2

Мы сошли на берег в бухте под Мюрболком. Приказав Баринту с людьми готовить корабли к обратной дороге, мы сразу же направились к крепости Фергюса, которую неожиданно нашли заброшенной. Дома были пусты, в зале было тихо, хотя в загоне стоял скот, а в конюшне топтались лошади. Мы спешились во дворе, недоумевая, куда и когда могли подеваться обитатели. Гвенвифар направилась к залу.

— Позволь мне, — сказал ей Лленллеуг, бросаясь вперед. Он исчез внутри и появился, но через мгновение объявил:

— Ушли ненадолго! Пепел в очаге еще теплый.

Гвенвифар снова села в седло.

— Идем в Рат Мор, — приказала она. — Может быть, Конэйр знает, что здесь произошло.

Мы повернули лошадей и погнали их в лес по тропе, ведущей к крепости Конэйра. Однако далеко не уехали. Лленллеуг впереди и поднял руку.

— Слушайте!

Я остановил лошадь и вслушался. Над головой щебетали птицы, а лошади фыркали и били копытами по земле. Легкий ветерок шуршал листьями, а высоко в небе кричал одинокий ястреб. Что насторожило Лленллеуга?

Я напряг слух и вдалеке, на самом пределе слышимости, различил знакомый звук ирландских волынок.

— Боевые волынки, — сказал ирландец. — Там бой.

— За мной! — крикнула Гвенвифар, проталкиваясь мимо нас вперед. По тропе мы скакали недолго, потом Гвенвифар повела нас вдоль берега маленького ручейка, едва заметного в густом подлеске.

В лощине было прохладнее, и пока мы пробирались прямо по дну ручья, звук волынок становился все громче, пока, поднявшись на невысокий косогор, мы не вырвались на широкий, окруженный лесом луг.

Два конных отряда выстроились напротив друг друга, готовые к бою. Посередине пешие Конэйр и Фергюс размахивали огромными двуручными мечами. Клинки бросали солнечные блики, когда бойцы вращали мечи над головами.

Гвенвифар хлестнула коня.

— Стойте! — закричала она и понеслась по лугу, — Остановитесь, говорю вам! Отец!

Возле Фергюса она выпрыгнула из седла. — Что происходит, отец?

— Отойди, дочь, — ответил Фергюс. Он был обнажен до пояса и блестел от пота и масла. Солнце играло на рельефном теле короля. Запястья и ноги до колен оплетали кожаные ремни. Он казался кельтом из далекого прошлого, особенно когда опирался на свой громадный меч, переводя дух. — Это поединок насмерть.

— Вздор! — заявила Гвенвифар. — Опустите мечи, вы, оба.

Если не считать длинной царапины на руке Конэйра, ничто не говорило о смертоубийственных намерениях бойцов.

— Отойди, женщина, — прорычал король Конэйр. — Это касается только нас двоих.

Волынки взвыли.

— А ну, тихо! — прикрикнула Гвенвифар на волынщиков. Наступила тишина. Уперев кулаки в бедра, тоном, не терпящим возражений, королева потребовала: — А теперь объясните, почему вы тут рубите друг друга, как Финн мак Кумхейл и Уснах Синий Щит?

— Не мешай, — отмахнулся Конэйр. — Мы собираемся уладить дело до полудня.

— Ну что же, попробуй его уладить, Конэйр Кробх Руа, — сказал Фергюс, крепче сжимая огромный меч.

— Отвечай! — приказала Гвенвифар, обращаясь к Конэру. — Почему ты сражаешься?

Однако первым заговорил Фергюс.

— Он опозорил Гильомара, и я не могу допустить, чтобы подобное оскорбление осталось безнаказанным.

— И кого же ты собираешься наказывать? — с издевкой воскликнул Конэйр. — Посмотрим, кого здесь накажут. Отойди, женщина! — Он с усилием поднял меч над головой.

Гвенвифар обнажила свой клинок и молниеносным движением уперла его в горло королю.

— Конэйр Красная Рука, ты прямо сейчас объяснишь мне, что тут происходит.

— И не подумаю!

— Конэйр!

— Я… это было, это… — пробормотал он, косясь на острие меча у своего лица. — Это все Фергюс. Спроси его, а за меня скажет мой меч.

— Ты давал присягу и поклялся защищать короля, — клинок в руке Гвенвифар не дрогнул. — Поэтому я требую назвать причину, по которой ты нападаешь на одного из тех, кому присягал.

— Я ничего тебе не скажу. Спроси Фергюса!

— Я тебя спрашиваю! — Королева начинала терять терпение.

Лицо Конайра покраснело от гнева, его руки подрагивали — удерживать тяжеленный меч стоило ему немалых усилий.

— Женщина, ты меня раздражаешь! Я же сказал, это все дело рук Фергюса.

— Лжешь! — воскликнул Фергюс, подходя ближе. — Отойди в сторону, дочь. Позвольте мне прикончить его.

— Отец! Прекрати! — Она повернулась к Конэру и спросила: — Ты будешь говорить или мы тут весь день будем стоять?

Я взглянул на Лленллеуга и заметил, что он улыбается, явно наслаждаясь спором. А вот копье он держал в руке наизготовку.

Огромный меч дрожал над головой Конэйра, пот катился по лицу. Он решил уступить

— Ты хуже своего отца, — фыркнул он с отвращением. — Убери свой меч и я расскажу тебе.

Гвенвифар опустила меч и сделала шаг назад.

— Говори!

— Это всё проклятый священник!

— Киаран ничего тебе не сделал! — Фергюс хотел рвануться вперед, но был остановлен властным жестом дочери.

— Так что там насчет священника?

— Он украл шесть голов моего скота, — пожаловался король.

— Скот разбежался, когда твой пастух заснул, — сказал Фергюс. — А священник нашел их.

— И забрал в свой загон!

— Он же предложил вернуть их!

— Да, предложил! — сейчас король больше всего напоминал обиженного ребенка. — О, он предложил! Он предложил мне самому приехать и забрать их!

— И что здесь такого? — Гвенвифар пока не могла взять в толк сути распри и все больше раздражалась.

— Он специально так сделал, чтобы он меня ругал, а я его слушал. Он все пристает ко мне с этим своим… кредо, или как его там! Хочет из меня христианина сделать! А я не хочу! Ясно?

— И что тут такого оскорбительного? — поинтересовался Фергюс. — Послушал бы его и принял решение. Никто же не заставляет тебя верить в то, во что ты не веришь!

— Ты дурак, Фергюс мак Гилломар! — Конэйр повернулся к нему. — Тебя сбила с толку болтовня этого священника. Этот злобный святоша украл у тебя рассудок. Христиане! Посмотри на себя, Фергюс, ты больше не хочешь драться даже за свое добро! Я вижу, что бывает с теми, кто их слушает, и я не пойду по этому пути.

— Я тоже христианка, Конэйр, — холодно заговорила королева. — Ты и меня считаешь слабовольной и безмозглой?

— А тебя это вообще не касается! — Конэйр предостерегающе поднял палец.

— А вот это ты зря. Я думаю, это касается всех, кто считает Христа своим господином.

— Тогда вставай в очередь! Я разберусь с твоим отцом, а потом и тебе достанется.

— Начинай! — воскликнул Фергюс. — Посмотрим, что у тебя получится.

— Да прекратите вы оба, — рявкнула Гвенвифар. — Конэйр, нет у нас времени. Если хочешь драки, послушай меня сейчас. Вождь вандалов опустошает Инис Прайдейн. Я пришла, чтобы призвать ирландцев на помощь Артуру.

Похоже, Фергюс рад был отвлечься от предстоящей драки.

— И ты хотела скрыть это от нас, дочь? Я со своими людьми немедленно выхожу в море. Он повернулся к своим воинам. — Попрощайтесь со своими родичами, мужчины. Мы нужны Артуру. — Повернувшись к Гвенвифар, он произнес: — Артур в беде? Больше ни слова. Этого для меня достаточно.

Конэйр нахмурился.

— Ну, меня это мало волнует. Я не пойду.

Гвенвифар едва могла поверить услышанному.

— После всего, что Артур для тебя сделал? — спросила она с вызовом. — И это благодарность благородного лорда? Британия сейчас страдает из-за того, что Артур помог тебе.

— Что это за король, если он оставляет свое королевство без защиты? — Конэйр фыркнул, изображая мужественное презрение.

— Он сделал это, чтобы спасти тебя! — заявила Гвенвифар.

— Ну и дурак! — самодовольно заявил ирландский король. — Я его не просил мне помогать, я бы и сам справился.

–Если бы не Артур, ты был бы уже мертв — ты и все твои люди, Конэйр Красная Рука!

— Вот и хорошо! Тогда мне бы не пришлось выслушивать эти бредни об Артуре.

Гвенвифар в ярости отвернулась от него.

— Отец, готовь корабли и людей. Лленллеуг и я едем к южным лордам.

— Они вам не помогут, — настаивал Конэйр. — Никто из тех, кто обязан мне, вам не поможет.

— Иди своей дорогой, Конэйр, — ответила Гвенвифар. — Ты больше для меня не существуешь.

— А я все равно не пойду!

— Я поняла тебя. Оставайся!

— …и я не позволю моим лордам плыть в Британию, — сказал он. — Улада и его сородичей это не касается, — добавил он.

— Артуру нужна помощь, и я обещал помочь, если придется, — Фергюс был настроен решительно. — Всем, что у меня есть, я обязан ему. Более того, он мой родственник, муж моей дочери. Конечно, я ему помогу.

— А я говорю, что нет.

— А я говорю, что помогу!

— Замолчите! — прикрикнула на них Гвенвифар. Она шагнула к ирландскому королю. — Это твое право, отказать в помощи, — голос королевы клокотал от гнева. — А Фергюс пойдет, если он так решил.

— А вот и нет, — ухмыльнулся Конэйр. — Хочет, пусть идет, но, — он бросил вызывающий взгляд на Фергюса, — если ты уйдешь, твои земли будут конфискованы.

— Ах ты змей! — воскликнул Фергюс. — Ты не посмеешь!

— Иди к своему Артуру и посмотри, посмею или нет!

— Не слушай его, отец, — Гвенвифар положила руку на плечо Фергюса. — Иди и готовь людей.

— Раз уж вы собрались уезжать, — продолжал Конайр, — советую забрать с собой ваших священников и их людей. Я правду говорю: если вернетесь, дома у вас не будет.

— Забирай мою землю! — взревел Фергюс, выпрямляясь с достоинством. — А я забираю назад свою клятву верности тебе. Я присягал истинному королю, но ты — не тот человек. Иди своей дорогой, Конэйр Кробх Руа, я знать тебя не хочу.

— Да на кой мне такой неверный лорд, как ты? — Конэйр усмехнулся. — Твои земли я отдам людям, которые чтут свои клятвы и не бегают за чужими священниками.

Фергюс набрал в грудь воздуха, готовясь ответить, но Гвенвифар стукнула его кулаком в грудь. — Хватит, отец. Время не ждет. Иди. Ты уже все сказал.

— И в самом деле, — покладисто кивнул Фергюс, — мне больше нечего сказать.

Он повернулся и поспешил к ожидавшему его отряду и своим соплеменникам. Почти сразу они развернулись и ушли с поля.

— Я тоже ухожу, Конэйр, — сказала Гвенвифар, — и сожалею лишь о том, что не могу поступить с тобой так, как ты того заслуживаешь. Но послушай меня: придет день, когда ты пожалеешь о своем постыдном решении, и я посмотрю, как в этот день тебя спасут твои каменные боги.

Она повернулась, вскочила в седло и ускакала.

Конэйр повернулся ко мне и сделал такой жест, словно собирался объяснить свое решение.

— Ты все сказал, король, — холодно остановил я его. — Утешайся своим решением, сидючи в своем пустом зале. — Я помолчал, давая ему осмыслить мои слова. — Но, на мой взгляд, история не должна так заканчиваться. Оставь тщеславие, присоединяйся к Артуру и помоги ему сейчас, как он помог тебе.

— Не буду! — Его красивое лицо сжалось, как кулак.

— Аминь! — Я развернул лошадь и поскакал вслед за остальными.

Фергюс сидел в Мюрболке и переживал. Вокруг него собрался клан, готовясь навсегда покинуть свой дом.

Гвенвифар пыталась его утешить, но получалось плохо. Она хотела как можно скорее ехать дальше.

— Прости, — вздохнул Фергюс. — Я потерял землю — землю, которой владели наши отцы с тех самых пор, как роса творения была еще свежа на траве.

— Ты молодец! — заверила его Гвенвифар. — Лучше пустая тарелка с верным другом, чем пир с врагом.

— Я потерял землю, — король снова сокрушенно вздохнул. — Я сам отдал ему всё.

— У Артура хватает земли, — сказала отцу королева. — Я уверена, он щедро вознаградит тебя за верность.

Эти слова я вспоминал многие годы спустя.

Оставив Фергюса присматривать за сборами, мы втроем продолжили путь. Лленллеуг ехал впереди, так как недавно он уже прошел этим путем, выполняя задание Артура. Сначала мы заехали к Аэдду — самому ярому стороннику Артура среди южных ирландцев. Путь занял два дня, зато нас ждал радушный прием.

— Добро пожаловать! — приветствовал нас Аэдд, когда мы спешились перед его залом. Солнце уже село, на земле лежали длинные тени; мы устали в дороге и с радостью покинули седла. — Привет вам, друзья мои. — Ирландский король широко раскинул руки, словно собираясь заключить нас в объятья. — Я надеялся увидеть вас снова, но не думал, что это случится так скоро.

Мы по очереди обняли его, и Гвенвифар сказала:

— Не самый счастливый случай привел нас, король.

— Так. У вас проблемы, — сказал Аэдд, вглядываясь в наши лица. — Я вижу, что это так.

— Мы пришли… — начала Гвенвифар.

Но Аэдд не позволил бы ей унизить себя, с порога попросив о помощи.

— Вы пришли разделить кубок с одним из ваших многочисленных друзей, — быстро сказал он. — Это замечательно.

Гвенвифар порывалась объяснить причину нашего приезда.

— Если бы я могла просто пировать с тобой, — сказала она, — но, боюсь, мы должны…

— У меня в гостях вы никому и ничего не должны, — решительно заявил Аэдд. Он взял королеву под руку и провел в зал.

— Лорд Эмрис, похоже, объясняться с хозяином придется вам, — высказал предположение Лленллеуг, наблюдая, как его королева входит в зал.

— Доверимся Аэдду, — вздохнул я. — В любом случае уже поздно, и сегодня мы не сможем идти дальше.

— Я мог бы отправиться в Лайгин один, — предложил стойкий ирландец.

— Нет. Останься, — решил я. — Поедим, отдохнем и посмотрим, что принесет завтрашний день.

Аэдд истово соблюдал долг гостеприимства. Для нас с Лленлеугом он выделил двух слуг, и нашел девушку для Гвенвифар. Он приказал подать лучшую еду и питье, призвал барда и арфистов, чтобы они пели что-нибудь успокаивающее. После еды он завел любезную беседу, не позволяя говорить о беде, которая привела нас к нему. Мы отправились спать, довольные всем, за исключением самой важной части нашей задачи.

— Хорошо. Утром поговорим, — пообещала Гвенвифар. — Откладывать больше нельзя. Хорошо ему сидеть перед очагом, плетя сети из красивых слов, но я не лосось, которого так легко поймать. При первых лучах солнца я заставлю его выслушать меня.

— Истинно так, — согласился я. — Пусть наберется сил перед разговором. Он сделал нам прекрасный подарок — ночной покой и дружба великодушного лорда. В наше время это немало стоит.

Королева неуверенно закусила губу.

— Надеюсь, ты прав, Эмрис. Я все думаю об Артуре и о том, как ему нужна помощь.

— Это забота завтрашнего дня, светлая королева.

Она улыбнулась моим словам и действительно просветлела.

— Тогда и правда пусть отдыхает. — Она поцеловала меня в щеку. — Бог с тобой, Мирддин. Спокойной ночи.

Появилась служанка Гвенвифар со свечой и повела королеву к ее спальному месту. Я смотрел, как они уходят, и думал, как повезло Артуру с умной и мужественной женой. Я попросил прощения у Великого Света за то, что не понял этого сразу.

— Под этой красивой грудью бьется сердце львицы, — прошептал я. — Редко встретишь волю с железными когтями, облаченную в такую изящную форму.

Глава 3

На следующее утро меня разбудила суета во дворе. Позвякивала конская сбруя. Через мгновение звук повторился, и я понял, что там не одна лошадь. Между тем топот босых ног сменился шепотом возбужденных голосов. Я отбросил в сторону одеяло из овечьей шкуры и встал с тюфяка, быстро натягивая одежду. Взяв посох, я вышел наружу.

Выйдя из хижины, я увидел, как на двор входят первые лошади, и сразу понял, что сделал Аэдд. Не говоря нам ни слова, хитрый король разослал гонцов к каждому из южных лордов, и они быстро собрали отряды, ехали всю ночь и на рассвете прибыли в крепость. Хозяин действительно решил порадовать своих гостей.

— Бог любит его, — сказал Лленллеуг, разглядывая стоявших во дворе воинов. — Здесь действительно живут благородные кельты.

Подобно государю былых времен, Аэдд заботился о нуждах своих гостей со скромной щедростью. Эту добродетель до сих пор восхваляют в песнях, но в жизни она встречается все реже. Можно было подумать, что наш хозяин вообще не из этого мира. Но нет, просто Аэдд был королем, придерживавшимся старых заветов. В наших глазах благородство натуры вознесло его очень высоко, надеюсь, так будет и потом, кто бы ни услышал о нем в грядущие дни.

Итак, на призыв Аэдда ответили три южных лорда: Лайгин, Диармайт и Улан; каждый с конным отрядом, общей численностью около двухсот человек. Крепость не могла вместить всех, и многие остались за воротами. Гвенвифар, тоже разбуженная шумом, подошла к нам. Мы с Лленллеугом смотрели, как Аэдд отдает приказы воинам.

Увидев, что мы видим его сюрприз, Аэдд присоединился к нам.

— Ты рассказал им о том, что Артур в беде? — спросила Гвенвифар.

— Зачем бы я стал унижать великого короля? — мягко упрекнул ее Аэдд. — Мне такое и в голову бы не пришло.

Гвенвифар смотрела на переполненный двор.

— Но надо же было что-то сказать, чтобы они пришли так быстро?

— Леди, — Аэдд широко улыбнулся, — я просто сказал им, что Артур хотел бы, чтобы они сопровождали его в многообразных приключениях. Возможно, я упомянул возможность сражения. Они оспаривали друг у друга честь первым откликнуться на призыв.

— Мы благодарны вам, — королева поклонилась. — Я молюсь, чтобы ваша доброта не осталась без награды.

Аэдд наклонился, взял руку королевы и поцеловал. Гвенвифар мило покраснела.

— Я уже вознагражден, — галантно произнес король. — А больше мне ничего и не надо. Что до них, — он обвел рукой собравшихся лордов и воинов, — они всего лишь хотят, чтобы им дали шанс сражаться вместе с Артуром и продемонстрировать ирландскую доблесть.

Один из владык, подходивший к нам как раз в это время, Улан, кажется, услышал последние слова короля.

— Артур всему миру продемонстрировал свою добродетель, — сказал он. — Теперь наша очередь, иначе нам не за что будет уважать себя.

И снова я услышал в его словах отзвуки прежних легенд. Лленллеуг прав, здесь, на Изумрудном острове, все еще помнили старые обычаи. Ирландцы, несмотря на все свои недостатки, придерживались идеалов своих предков и верили, подобно своим предкам, что короли — это не только жадные до власти гончие, всегда готовые напасть друг на друга и убивающие более слабых членов стаи.

О, конечно, встречались и такие ирландские короли, но у меня на сердце становилось теплее, когда я увидел, что есть и другие, отличающиеся от прочих истинным благородством.

— Должна предупредить вас, — говорила меж тем Гвенвифар, — в Британии болезнь. Там свирепствует чума, и от лихорадки умирает больше людей, чем от рук вандалов.

— Один враг другого стоит, — ответил Аэдд. — Просто каждый сражается по-своему. Чума ли, вандалы — мы не станем уклоняться от боя.

В это время Лайгин выкрикнул из седла:

— Мы что, состаримся, стоя здесь? Надо спешить! Я хочу завоевать свою долю чести.

— Истинно так! — поддержал его Диармайт. — Слава в дух шагах от нас, а мы медлим! — При этом собравшиеся ирландцы подняли шум, требуя немедля выступить в поход.

Гвенвифар, в порыве гордости за своих соотечественников, еще раз хотела поблагодарить короля, но он и слышать не хотел.

— Видишь, каково это? — сказал Аэдд. — Они жаждут славы. Если не выступить сейчас, мне их не удержать.

Гвенвифар подошла к лордам.

— Друзья и родичи, — сказала она, — даже будь на моем месте сам Артур, ему не удалось бы выразить вам большую благодарность, чем выражаю я сейчас. Я с легким сердцем прошу вас выступить в поход и не думать о славе — больше той, которую вы заслужили сегодня, уже не будет.

Ирландским лордам, по крайней мере, тем, что стояли поблизости, пришлись по душе слова Гвенвифар. Как только она закончила, Диармайт вскричал:

— Благословение! Благослови нас в поход!

Аэдд повернулся ко мне.

— Мирддин? Может быть, ты…

Я встал рядом с Гвенвифар и поднял посох. Выставил руку ладонью наружу и сказал:

Да пребудет с вами сила вашей земли! Да поддержат вас во всем любовь и гордость за Родину! Господь да пребудет с вами! Ангельское воинство да защитит вас! Да поможет вам Бог в яростной битве, Господь встанет меж вами и вашими обидчиками, Все силы Неба встанут меж вами и злом этого мира. Творите добро ради победы над злом! Да поддержит вас Быстрая Верная Рука, Да поможет нам Господь!

С этими словами я отправил отряды в Мюрболк к ожидающим кораблям. Перед отъездом Аэдд пригласил нас пообедать с ним. Гвенвифар вежливо отказалась.

— На полный желудок в седле долго не продержишься. А отставать нам и вовсе не пристало.

Мы оседлали лошадей и приготовились покинуть крепость. Аэдд призвал главного барда и одного из своих дворян и наказал им удерживать крепость без него.

— Надеюсь, вы послужите на совесть, пока я буду в отъезде. Если случится беда, думайте, прежде всего, о людях. Не забывайте делиться достатком со всеми, кто под вашей опекой.

И бард, и лорд поклялись исполнить волю короля, после чего Аэдд попрощался с ними, и мы покинули крепость в облаке пыли.

Снова оказавшись в Мюрболке, мы спешились и постояли на скале над заливом, наблюдая за тем, как идет погрузка на корабли. Надо бы подождать, пока прилив не сменится отливом, но тогда труднее будет переправлять на борт животных. Им и так пришлось завязывать глаза, чтобы они не слишком волновались. Вскоре первые корабли вышли в море.

Повернувшись к Аэдду, Гвенвифар положила руку ему на плечо.

— Спасибо, мой друг, — сказала она. — Ваша учтивость и забота согрели мне сердце.

— Не говорите так, — ответил Аэдд. — Мои дела — всего лишь малая толика по сравнению с тем добром, что я видел от вас с Артуром.

— Господин, — пробормотала Гвенвифар, — да что мы вам дали, кроме возможности умереть на чужой земле, сражаясь с врагом, который больше вам не угрожает?

— Госпожа, — ответил ирландский король, — вы дали мне возможность поднять меч рядом с самым высоким героем нашего века. Если мне предстоит погибнуть, так тому и быть. Моя кровь смешается с кровью героев, и я войду в райский чертог в компании людей, снискавших великую славу. Какой воин смеет надеяться на большее?

Пришло время и нам подниматься на борт. Мы спустились со скалы. Лленллеуг вел лошадей в поводу, Аэдд, Гвенвифар и я поспешили к нашему кораблю, ожидавшему немного в стороне в бухте. Ирландцы перевезли нас в маленьких круглых кожаных лодках, размером чуть больше щита, и нам не пришлось брести по пояс в воде через прибой.

Баринт помог нам подняться на борт, придерживая маленькую лодчонку.

— Ветер на этот раз попутный. Начинается отлив. По мне, так лучше выйти в море прямо сейчас, лорд Эмрис, — сказал он, как только мы все оказались на борту. — Если не промедлим, пойдем ходко.

— Командуй, — кивнул я. — Остальные пойдут за тобой.

Кормчий сам встал к румпелю, попутно раздавая команды. Большой квадратный парус на скрипучих канатах качнулся, полез вверх, затрепетал на ветру, поймал ветер, и корабль тронулся. Вскоре мы уже шли с попутным ветром. Заходящее солнце бросало золотистые лучи на зеленые волны, каждый гребень вспыхивал, словно драгоценный камень.

Спустилась северная прозрачная ночь. Море плясало и сверкало под ясным, усыпанным звездами небом, ветер не стихал, острый нос нашего корабля дробил волны, оставляя позади мерцающий след. Взошла луна. Воздух оставался теплым, порывистым. Я бодрствовал, наблюдая за тем, как луна величественно путешествует по куполу небес.

Жить и ощущать себя причастным к чуду обыденности, думал я, и есть дар безмерно щедрого Творца, дающего возможность любоваться творением. В этом царстве миров живет глубокая и непреходящая радость, а мы, посреди тяжких забот нашей жизни, часто забываем об этом. Посмотрите на всё это! Красота Божьего мира всегда с нами, пока наше сердце бьется в едином ритме с пульсом мироздания.

Я один стоял на носу корабля. Баринт у руля был моим единственным спутником. К утру восточный край неба начал светлеть. Я смотрел на восход, а перед глазами у меня все еще неторопливо шествовали ночные тайны.

Рассвет, окрашивая темную воду, вывесил на небе алые полосы и знамена. Игра теней и света повергала меня в меланхолию. День подкрадывался ко мне, как хищник на мягких лапах. В затылке начало покалывать, желудок сжался, зрение обострилось.

Корабль шел по течению, восход блистал расплавленным металлом, все вокруг кружилось, двигалось. Волны плескались и взблескивали в непрекращающемся танце. Я поднял глаза на противоположный берег, темный на фоне горящего неба. Мне казалось, что корабль идет уже не по воде, а скользит по бесконечно меняющим форму облакам, проходя, как фантом, сквозь самую суть этого царства миров.

Позади остался суровый и твердый мир чувств и вещества, передо мной открылся мерцающий Иной Мир. Корабль, его кормчий с бычьей шеей, мои попутчики — все исчезло, словно украденное туманом. Мой дух стряхнул с себя тусклую, бесчувственную плоть и вырвался на свободу. Свежий ветер пронесся сквозь мое тело; воздух приобрел неизъяснимую сладость. Три удара сердца — и я коснулся далекого берега.

Там ожидала меня прекрасная женщина в длинном платье цвета морской волны. Она взмахнула изящной рукой и поманила меня за собой. Я всем своим существом потянулся к ней, прикрывая рукой полуослепшие глаза. Только солнца я больше не видел. Само небо сияло белым золотом, небосвод отражал великий скрытый источник света. Он был повсюду и потому никакие предметы не отбрасывали теней.

Женщина привела меня к подножию высокого холма недалеко от берега; эстуарий исчез, и до самого горизонта простиралось сверкающее зеленое море. Мы поднялись на холм, покрытый такой зеленой травой, что она сияла в золотом свете, как изумруд под солнцем.

На вершине холма стоял камень, словно длинный палец, указывающий вверх. Женщина с волосами, черными, как полированный гагат, с зелеными глазами, сияющими немеркнущим светом мудрости, подняла руку к камню и голосом, мягким, как ветерок, колышущий траву на вершине холма, спросила:

— Что ты видишь, маленький человек?

Я подошел к камню. Его шероховатая поверхность была глубоко изрезана спиралями, узлами и лабиринтами древних узоров. Я следил за тем, как сплетается хитрый узор. Я бесчисленное количество раз видел их прежде, но теперь не мог понять значение узора.

— Я не могу прочесть, — признался я и, отвернувшись от камня, увидел, как помрачнело лицо женщины, а прекрасные глаза наполнились слезами. Она закрыла лицо руками, и ее тонкие плечи сотряслись от рыданий. — Леди, — сказал я, и от волнения мой голос стал сдавленным, — почему вы плачете?

— Это от твоего признания, — промолвила она. — Из всех людей на земле именно тебе должен быть ясен смысл знаков, высеченных в камне.

— Я читаю слова, — возразил я, — но не понимаю смысла.

Она подняла заплаканные глаза и посмотрела на меня с выражением глубочайшей печали и скорби.

— Увы нам, — сокрушенно произнесла она, — гибель пришла! Некогда ты смотрел на эти знаки и понимал их смысл. Оттого я и плачу, о Сын Праха, что ты легко должен был бы читать их, как теперь люди читают свои драгоценные книги.

Больше она не сказала ничего, повернулась и ушла. Я бросился за ней, но она знаком повелела мне остаться.

— За мной придет другая, она поведет тебя обратно тем же путем, которым ты пришел.

Я решил, что теперь вернусь в тот мир, который оставил позади. Видимо, я ошибался, а может, она имела в виду нечто другое. Я ждал. Никто не появлялся. И все же что-то удерживало меня на высоком холме целый день и ночь.

Наверное, я спал, но тут же проснулся, ощутив приближение новой девы. Она подошла и встала рядом с высоким камнем.

— Приветствую тебя, — сказала она и улыбнулась. Зубы у нее были ровные и белые, лоб высокий и гладкий; глаза казались очень яркими. Зелено-золотая мантия не прикрывала босых ног.

В руках она держала сверток. Развернув ткань, она показала мне… мою собственную арфу.

— Что это? — спросила она голосом, способным очаровать птиц в небе. Я еще только думал, как ответить, а она уже предупредила: — Ты думаешь, что знаешь, но так ли это на самом деле?

— Я мог бы ошибиться, если бы не играл на этом инструменте тысячи раз, — ответил я. — Это моя арфа.

Она грустно покачала головой.

— Хотя ты утверждаешь, что это арфа, ясно, что ты не знаешь. Ибо если бы ты говорил правду, инструмент громко пропел бы свое имя. Звук твоего голоса вызвал бы музыку.

Девушка отвернулась и с грустью прислонила арфу к иссеченному рунами торчащему камню.

— За мной придет другой, он поведет тебя обратно тем же путем, которым ты пришел, — сказала она и исчезла, оставив меня в одиночестве.

Я ждал еще три дня и три ночи, и на четвертый день проснулся, чтобы увидеть высокого юношу, стоящего у камня — настолько неподвижного, что он сам мог быть частью этого камня. Как и у первой женщины, его волосы были темными, а глаза зелеными. На плечах плащ, голубой, как небо, из-под него виднелась зеленая рубашка. Дополняли наряд золотистые штаны с белым поясом. В руках он держал большую чашу.

Я встал и сердито сказал ему:

— Я долго ждал тебя.

— Даже если каждый удар сердца приравнять к тысяче лет, — ответил он, — ты не ждал и половины времени, потраченное на твое ожидание мной. — При этом он гневно сверкнул на меня глазами, подобными черным грозовым тучам. — Я ждал тебя всю жизнь.

— Кто ты?

— Я — Король Лета, — ответил он.

— Я ваш слуга, господин. — Я преклонил перед ним колени.

— Встань, маленький человек. Ты никогда не был моим слугой, — усмехнулся он. — Ибо как может слуга не узнать своего господина?

— Но я никогда вас не видел, — оправдывался я. — Но и без того готов служить вам во всем.

— Нет. Ты — фальшивый слуга. Будь ты и в самом деле моим слугой, услышал бы мой призыв. И знал бы, что у меня в руках.

— Но как вы могли звать меня, даже не зная моего имени?

— Мирддин, — ответил он печально, — еще до начала мира я воспевал твое имя.

— Простите меня, господин, — воскликнул я. — Я не слышал… я не знал.

Он посмотрел на меня с печалью и презрением и поставил чашу рядом с арфой. Я понял, что сейчас он уйдет.

— Господин, умоляю вас! Не уходите! — взмолился я.

Он остановился и оглянулся через плечо.

— После меня придет другой, он поведет тебя обратно тем же путем, которым ты пришел.

Затем Летний Король исчез, и я снова остался один. Я смотрел на камень и высеченные на нем символы; смотрел на арфу, но не играл на ней; и думал о смысле чаши.

Снова минули три дня и три темных ночи на вершине одинокого холма. Разбудили меня на этот раз удивительные звуки. Я встал и прислушался. Кто-то пел чистым, сильным голосом. Мое сердце забилось быстрее. Я узнал этот голос... хотя слышал его только один раз прежде — ибо нет подобного ему на всем свете, и вообще нигде больше. Я слышал голос, я узнал его!

Талиесин!

Глава 4

Ко мне приближался великолепный мужчина: блестящие волосы, как мерцающий лен, темно-голубой плащ, похожий на ночное небо, усыпанное звездами; белая туника, штаны из мягкой кожи. В правой руке он держал рябиновый посох, а через плечо на ремне висела арфа. Так мог бы выглядеть могучий бард Пендервид. Я застонал от сожаления, когда понял, что таких бардов на земле больше нет.

Великий Свет, где сильные мужи былого, чьи слова оживляли мертвых и воспламеняли добро в самых холодных сердцах? Где люди, славные великими делами, о подвигах которых слагают легенды?

— Привет тебе, Талиесин! — воскликнул я, спеша ему навстречу. Он, казалось, не слышал меня, потому что намеревался пройти мимо. — Талиесин, подожди! — закричал я. Он остановился и взглянул на меня, но не поздоровался.

— Я тебя знаю, маленький человек? — спросил он, и вопрос пронзил меня, как удар меча.

— Знаешь ли ты меня?! Но я… Талиесин, я твой сын.

Он внимательно осмотрел меня с головы до ног.

— Это ты, Мирддин? — спросил он наконец. Губы его неодобрительно поджались. — Что с тобой стало, сын мой?

— А что со мной такое? — ошеломленно спросил я. — Неужто я так сильно изменился?

— Сказать по правде, если бы ты сейчас не окликнул меня по имени, я бы тебя не узнал. — Он указал на инструмент, прислоненный к камню. — Это арфа Хафгана. Зачем она здесь?

Я смутился, поднял арфу и взял пару аккордов. Ничего, кроме бессмысленного набора звуков, мне извлечь не удалось. Я попытался спеть что-нибудь и смог издать только какой-то задавленный звук.

— Хватит! — воскликнул он. — Если не умеешь играть, оставь эту вещь! В твоих руках она бесполезней гнилой палки.

Затем он подвел меня к вершине холма и указал на голубовато-зеленое море, расстилавшееся под нами. Он велел посмотреть и сказать, что я вижу.

— Я вижу царство Могущественного Манавидана, — ответил я, — отделяющее островные народы друг от друга.

— А там? — Он указал на длинную полосу вдоль побережья.

— Я вижу волны, непрестанно движущиеся, белоснежных слуг Владыки Моря.

Талиесин нахмурился.

— Это не волны. Посмотри еще раз, Невежественный, но на этот раз смотри внимательно. Скажи мне, что ты видишь.

Сколько я не смотрел, я видел лишь волны, накатывающиеся на берег и отступающие. Талиесин казался очень недовольным моим ответом.

— Как это может быть? — вскричал он. — Ты смотришь и не видишь! Тебя оставил Свет проницательности?

Он простер руку к горизонту и широко растопырил пальцы.

— Это не волны, — заявил он. — Это лодки людей, бегущих с родины. Бритты уходят, Мирддин, в такой спешке и в таком количестве, что даже океан волнуется.

Как только он произнес эти слова, волны и в самом деле превратились в лодки, белые гребни стали парусами, их были сотни и сотни, тысячи и тысячи, и все держали путь от берегов Инис Прайдейн.

— Куда они идут? — спросил я, понимая, что вижу катастрофу, еще не бывалую на Острове Могущественных со времен создания.

— Они бегут в царства, гораздо более низкие, чем земля их рождения, — печально ответил Талиесин. — Там их ждет тяжелая жизнь под властью недостойных правителей.

— Но почему? Почему они покидают земли и короля?

— Они боятся, — просто объяснил Талиесин. — Их надежда не оправдалась, и свет, питавший ее, погас.

— Их надежда — Артур, его жизнь — их свет, — возразил я. — Они напрасно бегут, ведь Верховный Король жив, и он в Британии.

— Да, — согласился Талиесин, — Артур жив, но откуда им знать? Нет никого, кто воспел бы его деяния, некому вознести ему хвалу и таким образом воспламенить души людские. — Он обратил на меня обвиняющий взгляд. — Где барды, воспевающие доблесть Артура и зажигающие мужество в сердцах людей?

— Я здесь, отец, — сказал я.

— Ты? Ты, Мирддин?

— Поскольку я главный бард Британии, — сказал я с гордостью, — это мой долг и мое право. Я воспеваю подвиги Артура.

— Это как? — удивленно спросил он. — Ты не в состоянии прочитать надписи на камне, ты не можешь извлечь музыку из сердцевины дуба; ты не можешь пить из возвышенной чаши. Возможно, ты — главный бард муравьев и насекомых, но ты не Истинный Бард Британии.

Его слова больно задели меня. Я опустил голову, щеки горели от стыда. Он говорил правду, и мне нечего было ответить.

— Услышь меня, Сын Мой, — возгласил Талиесин. Его голос, подобно урагану, сотряс вершину холма праведным презрением. — Когда-то ты мог воспеть все формы мира, слова повиновались тебе. Но теперь твой голос слаб, он недостоин барда. Ты растратил все, что имел, а имел немало.

Я не выдержал этого сурового упрека.

— Пожалуйста, отец, — вскричал я, падая на колени, — помоги мне. Неужели я ничего не могу сделать, чтобы повернуть волны вспять?

— Кто может повернуть вспять время? Кто может остановить летящую стрелу? Никто не может вернуть яблоко, упавшее с ветки. Не остановить людей, уходящих из дома, и все же Остров Могущественных еще можно спасти.

Я воспрянул духом.

— Прошу тебя, господин мой, скажи мне, что надо сделать, и это будет сделано, — поклялся я. — Пусть даже ради этого я перестану дышать, пусть на это уйдут все мои силы, я сделаю это.

— Мирддин, сын мой любимый, — вздохнул Талиесин, — ты назвал наименьшую цену. То, что следует сделать, обойдется намного дороже. Я подскажу тебе: ты должен вернуться тем же путем, которым пришел.

Прежде чем я успел попросить его объяснить, что он имеет в виду, Талиесин поднял руки на манер барда — одну над головой, другую на уровне плеч, развернув обе ладони наружу. Повернувшись лицом к камню, он запел.

О, звук его голоса наполнил меня такой тоской, что я чуть не упал в обморок. Услышать звук этого волшебного голоса означало познать силу Истинного Слова. Я услышал и внутренне содрогнулся, до меня дошло осознание того, чем я располагал когда-то, а потом умудрился утратить.

А Талиесин пел. Высоко поднятая голова обнажила напрягшиеся жилы шеи, руки Барда сжимались от напряжения. Чудо из чудес, торчащий на вершине холма камень, холодное безжизненное вещество, начал меняться на глазах: каменный столб округлялся и вытягивался, утолщался, тянулся к небу. Возникли выступы, похожие на обрубки ветвей, они удлинились и раздвоились, превратившись во множество ветвей, ветви сформировали красивую крону большого лесного дуба, украсились листвой, блестящей, темно-зеленой, с серебристой изнанкой, как у березы.

Новоявленное дерево широко простерло крону над вершиной холма, отвечая песне Талиесина. Сердце мое разрывалось от восторга: песня Барда не только создала дуб, но легко удерживала эту форму; от бесподобной мелодии, совершенно новой, казавшейся невозможной, перехватывало дыхание. На моих глазах дерево вспыхнуло ярким пламенем и начало гореть. Красные языки огня проросли среди ветвей, словно танцующие цветы. Я испугался того, что чудесное дерево погибнет и вскрикнул в тревоге. Я протянул руки к огню и увидел, что пламя разделило дерево пополам, сверху донизу: одна половина стояла, объятая пламенем, красно-золотая на фоне светлого ночного неба; вторую половину покрывала сплошная листва, и она зеленела при ярком дневном свете.

Вот! Между одним мигом и другим дерево сгорело, но осталось целым.

Талиесин оборвал песню и повернулся ко мне. Посмотрев на меня глазами мастера, только что преподавшего урок своенравному ученику, он спросил:

— Что ты видишь теперь?

— Я вижу живое дерево, выросшее из камня, — ответил я. — Я вижу дерево наполовину в огне, наполовину с живыми листьями. Часть дерева горит, не сгорая, часть недоступна огню, на его ветвях рождаются все новые серебряные листья.

Отец одобрительно улыбнулся, и мое сердце забилось быстрее.

— Возможно, ты и вправду мой сын, — с гордостью произнес он.

Он протянул руку к дереву, и пламя взметнулось выше, искры взлетели в ночное небо и стали звездами. Птицы слетались к зеленой половине живого дерева, исчезая в листве. На ветвях появились маленькие золотистые яблочки; птицы ели их, утоляя голод.

— Вот, — промолвил Бард, — вот путь, которым ты должен идти, сын мой. Смотри и запоминай. — Он сжал мое плечо. — А теперь ты должен идти.

— Позволь мне остаться, хотя бы ненадолго, — умолял я. — У меня так много вопросов!

— Я всегда с тобой, сын мой, — мягко сказал он. — Прощай, Мирддин, мы еще встретимся.

Я помню, как стоял один на вершине холма перед полусгоревшим, полуживым деревом. Не знаю, сколько я пробыл там. Я пытался решить загадку, повторяя слова: «вот путь, которым ты должен идти». Но я не находил решения. Погода изменилась; резкий ветер, сырой и холодный, продувал меня насквозь. Начался сильный дождь, капли обжигали кожу, словно гнали меня прочь.

Накинув плащ, я в последний раз оглянулся через плечо. Одинокий дуб превратился в темную рощу, и я понял, что мне надо войти туда. Да, обратный путь вел теперь только через рощу, и все же я не решался…

— Великий Свет, — взмолился я наконец, — не покидай меня в этом темном месте. Будь моим Спасителем и проводником во всем, что бы ни случилось со мной. И если Тебе угодно, Господи, пошли мне благополучное возвращение. Отдаю себя под защиту Твоей Быстрой Верной Руки и умоляю ангелов небесных хранить меня. Я войду туда, но позволь найти Тебя и там. Даже если мне суждено подняться к луне и звездам, пусть и там я найду Тебя. Куда бы я не шел, да не оставит меня вера в то, что где бы я ни был, там будешь и Ты; я в Тебе, а Ты во мне. В жизни, в смерти, в жизни загробной, Свет Великий, поддержи меня. Предаю себя в руки Твои! — С этими словами я вошел в рощу.

Тропа передо мной лежала безмолвная, воздух был тяжелым и пах свежей землей. Ни единый луч не озарял мой путь. Я словно блуждал в царстве теней, живой, но покинувший мир живых. Огромные корявые стволы деревьев, почерневшие от старости и покрытые шрамами от грызущего их времени, казались столбами, держащими кровлю из листьев, такую плотную и зеленую, что меня окутывала сплошная мгла. Я шел размеренно, никто не следил за мной, ни один звук не рождали мои шаги.

Я вошел в подлинный неметон[13]. Шагая среди деревьев, я вдруг узнал это место — Брин Челли Дду, священная роща на Святом острове. Хафган, благословенный Хафган рассказал мне об этой роще, когда я был мальчишкой.

Здесь все еще витали мысли и чувства друидов, творивших тайные обряды. Эти деревья были старыми еще тогда, когда Рим представлял собой грязный загон для скота. Они были свидетелями восхождения и упадка королей и империй; неспешного течения лет, они видели, как неторопливо и непрерывно вращается Колесо Фортуны. Они хранили Остров Могущественных с первых дней, когда роса Творения была еще свежа на земле. Брут, Александр, Клеопатра и великий Констанций приходили и уходили под их пристальным взглядом. Ученые-друиды вели высокомудрые беседы под их корявыми ветвями, они впитали сны многих, спавших на земле возле их корней.

Хафган рассказывал мне о том ужасном дне, когда римские легионы вошли в рощу на Святом острове. Барды Британии падали под ударами римских мечей, и не было у них ни доспехов, ни оружия для защиты. Но при всей гениальности римский военный ум так и не понял, что вовсе не Ученое братство, а сама Роща была их истинным врагом. Если бы они сожгли или выкорчевали деревья, они бы уничтожили Братство Бардов и победили навсегда.

Неисправимые реалисты, люди с практичными навыками и холодной логикой, римляне и помыслить не могли, им следует сражаться с деревьями, главным символом друидов. А мудрые друиды знали, что плоть слаба, она живет свой короткий век и уходит. Они приносили тленное в жертву нетленному, хороня своих мертвых в корнях. Умершие служили вечноживущим, и тем самым обретали жизнь почти вечную. Римские полководцы, холодно наблюдавшие за избиением, так и не догадались, что видят собственное крушение. Ибо каждая капля крови друида обеспечивала будущую победу, а каждая смерть друида — триумф.

Римлян уже нет, а Ученое Братство живет. Многие, очень многие в конце своих поисков Истины пришли к осознанию Иисусова Креста. Самые мудрые стали Братством Христа. Сила святой рощи — источник, из которого черпает Святая Церковь. Великий Свет вольно дышит, где хочет. Да будет так!

Тропа привела меня к холму посреди рощи. Я знал, что он будет там: каменное возвышение, покрытое землей и дерном. Вход едва угадывался во мраке. Это была гробница — и реальная, и символическая, ибо, как всем известно, истинные символы сильнее реальности. Там, внутри действительно покоились мертвые. Мудрые знали, что Искатель мог лечь среди костей прославленных умерших былых дней, чтобы его живые кости впитали знания останков его отцов.

Пришла и моя очередь. Теперь Искателем был я.

Подойдя к входу в курган, я поднял лицо к небу, но сквозь густую крону переплетенных ветвей увидел лишь тусклое золотое свечение. Стволы могучих тисов казались чёрными как железо даже на фоне жуткого сумрака. Здесь царило безвременье. Подняв руки по обе стороны от головы, я воскликнул:

В каждом мысе, ручье, и болоте; Пересекая долины, идя сквозь леса, Господин мой, Иисус, поддержи меня, Христос торжествующий, будь мне щитом! Великий Милосердный, стань моим миром: На каждом перевале, на каждом холме, В каждом мысе, ручье и болоте; Каждый ложится, каждый встает, То ли в этом мире, то ли в ином.

Я наклонил голову и шагнул в проем холма. Внутри оказалось совсем не тесно, я мог стоять во весь рост. Я направился вглубь холма, минуя каменные ниши с обеих сторон. Переступил порог и пошел дальше через усыпальницы, в некоторых до сих пор хранились кости древних мертвецов. Я дошел до третьего порога и переступил его, войдя в очередной зал — круглый, как чрево, и почти такой же темный. У меня за спиной возник странный мерцающий свет, моя тень заплясала по стенам вокруг.

Стены зала покрывала белая известь и голубые узоры: спирали и солнечные диски, изображения рогатого Цернунноса[14]. Белая краска отслоилась, а синева осталась пятнами на камне. Возле одной из стен были аккуратно сложены кости: круглые, побелевшие от времени черепа, тонкие изогнутые ребра, бедренные кости.

Я думал о том, как призрачна плоть, думал о вечности. Я размышлял об Орле Времени, который точит свой клюв о гранитную гору этого царства миров: когда каменная гора сотрется в песок, орел улетит в гнездо, откуда прилетел.

Я протянул руку к тонкой берцовой кости. Вдруг земля под ногами просела. Пол зала со временем ослаб и провалился под моим весом. Я рухнул в черноту Аннума; подземное царство поглотило меня.

Черная смертная тьма вокруг. Мир света и жизни остался где-то далеко вверху, потух, как просверк молнии в бурю. Надежды покинули меня, и лишь слабеющие чувства еще позволяли держаться за свое человеческое естество.

Я падал, кувыркаясь, поворачиваясь, падал все ниже и ниже, мимо корней и камней, мимо родников, озер и подземных ручьев. Далеко-далеко внизу я слышал грохот могучего водопада. Я попытался принять нужное положение, чтобы не сильно удариться о темную воду, и мне это удалось. Но я падал быстро и погрузился глубоко. Выплыть на поверхность мешала намокшая одежда. Оставалось лишь погружаться все глубже и глубже, в холодную глубоководную могилу.

Меня подхватило и понесло быстрое течение. Я пролетал над какими-то шпилями и расселинами, над бесплодным и унылым ландшафтом. Я дрейфовал у самых корней мира, глубже, чем заплывал самый большой кит, глубоко в царстве Афанка[15] я парил, качаясь на невидимых волнах.

Странствие мое длилось эоны, без дыхания, без зрения, без чувств, — только чистый дух, влекомый медленным круговоротом невидимого океана Аннуна[16]. Я безвольно двигался туда, куда влекло меня течение. Я стал легким и тонким, как мысль, и как мысль свободным.

Мирддин Эмрис стал ничем, меньше, чем ничем. Бесследным было мое путешествие, неизвестное и незримое никому, кроме Бога. Куда я ходил — вовне или внутрь? Какая разница? Проплывая над изломанными просторами Преисподней, над моей собственной иссохшей душой, я не задавался этими вопросами. Темнота бездны вокруг была моей внутренней тьмой, и пустота была моей собственной пустотой. Я был не более чем рябью на гребне тайной волны. Я был мимолетным крошечным водоворотом в тайной глубине. Я был ничем.

Тишина гробницы поглотила меня — душная, твердая, как гранит, и такая же тяжелая. Я громко выкрикнул свое имя, но мой голос не мог преодолеть этот гнет, и слово упало к моим ногам, как мертвая птица. Огромная мертвая тишина окутала меня, словно я погрузился в океан загустевшей на огне смолы.

Я брел неведомо куда, полз по неровному каменному полу, спускаясь все ниже, в безмерную и жадную тьму.

Время от времени мне попадались трещины, и я мельком замечал тусклое мерцание зловещего пламени где-то далеко внизу. Одна из таких щелей выплюнула горячую струю газа, словно отрыгнул огненный дракон. Жар обдал меня с шипящим вздохом. Глаза защипало, а ноздри горели от едкой, сернистой вони. Из глаз текли слезы, текло из носа, я судорожно с хрипом дышал и вскрикивал от каждого шага.

Но в какой-то момент мне стало казаться, что рядом со мной, немного впереди идет еще кто-то. Женщина. Наверное, она была со мной с первого шага, но меня настолько поглотили мои страдания, что я ее попросту не заметил.

Я знал, как знают во сне, что женщина вела меня по смертельно-опасному коридору, ее шаги совпадали с моими — я останавливался, останавливалась и она, я начинал двигаться, в тот же миг и она начинала движение.

Однажды я споткнулся и упал на четвереньки, а незнакомка шла дальше.

— Подожди! — крикнул я, страшась снова оказаться в одиночестве.

Мой голос отразился от каменных сводов. Но шаги впереди сначала смолкли, а потом повернули назад. Она подходила все ближе и, наконец, встала надо мной. Я ничего не видел, но знал, что она рядом.

— Пожалуйста, — попросил я, — подожди немного. Не оставляй меня одного.

Я не ждал ответа от моего призрачного спутника. Тем не менее, мою просьбу услышали.

— Вставай, Мерлин, — строго приказала женщина. — Вставай, или я оставлю тебя.

Этот голос… Я знал его!

— Ганиеда! Это ты?

Шаги начали удаляться.

— Подожди! — крикнул я, вскакивая на ноги. — Не оставляй меня, Ганиеда!

— Я никогда не покидала тебя, душа моя, — ответила она, и ее голос эхом донесся откуда-то впереди. — И я никогда не покину тебя. Но нам надо поторопиться.

Я кое-как встал и двинулся вперед. Отчаяние прибавляло мне сил. Я обязательно должен ее догнать! Я брел, то и дело задевая руками и локтями каменные стены… но как бы я не торопился, она по-прежнему оставалась на несколько шагов впереди меня; мне не удавалось сократить расстояние между нами даже на полшага.

Я побежал. Очень скоро я ощутил жжение в легких, но шага не замедлил. В тот момент, когда я собрался упасть в обморок, прохладный, свежий воздух погладил мои щеки, а впереди забрезжил свет, пока слабый, но в здешней тьме очень заметный.

Тусклая, серая пелена, словно фальшивая заря, освещала зал, в котором я оказался. В дюжине шагов впереди стояла моя возлюбленная Ганиеда. Она выглядела так же, как и в день нашей свадьбы: в тонкой белой льняной мантии с золотыми колокольцами на каждой кисточке подола, черные волосы, перевитые серебряными нитями, блестят, а на светлом лбу красовался обруч из серебряных весенних цветов. Сверху на ней был плащ из имперского пурпура и небесно-голубой клетки северных племен, закрепленный на плече великолепной золотой брошью; золотые браслеты украшали ее тонкие запястья, на ногах — белые кожаные сандалии.

Я легко видел ее всю, потому что она светилась! Ганиеда строго и печально смотрела на меня, сложив руки на груди.

— Ганиеда, ты… — начал я, подходя к ней.

Резким жестом она остановила меня.

— Не подходи! — приказала девушка, а затем добавила более мягким тоном: — Нельзя, мой любимый.

— Тогда зачем ты пришла? Если мы не будем вместе...

— Не надо меня мучить, любимый, — сказала она так, что мое сердце едва не разорвалось. — Мы будем вместе, обещаю, но не сейчас, душа моя, еще нет. Тебе предстоят новые потери. Ты готов?

— Я выдержу все, что угодно, ради твоего обещания!

— Тогда слушай меня, мой муж. Поверь мне, Британия падет от мечей захватчиков. Грабежи и резня опустошат земли, люди погибнут. Короли умрут неоплаканными, принцы сойдут в безымянные могилы, а воины проклянут день своего рождения. Алтари Прайдейна омоет кровь святых, и пламя уничтожит все, до чего сможет добраться.

— Слова твои горше смерти, — скорбно ответил я.

— Милый мой, — сказала она голосом, полным сострадания, — ты лучше всех знаешь: большая опасность таит в себе надежду. Шатер веры всегда стоит под сенью страданий. — Ганиеда печально улыбнулась, медленно покачав головой. — Разве Тьма сильнее света? Разве даже самое хрупкое добро не пересилит самое большое зло?

Она повела руками в стороны, и вокруг возникли силуэты воинов — сотни воинов, готовых к бою: щит на плече, сильные руки сжимают рукоять мечи и копья. Но все они неподвижно лежали на полу зала с закрытыми глазами.

— Скажи мне, Ганиеда, они мертвы или спят?

— Они живы, — ответила она. — Пока люди любят мужество и ценят честь, они живы.

— Тогда почему они спят?

— Они ждут, когда боевой рог призовет их.

— Где его отыскать? — решительно спросил я. — Британии нужны эти воины.

— Да, когда-нибудь они ей понадобятся. Но эти, — она обвела рукой зал, — их время еще не пришло. Ты узнаешь, когда оно наступит.

— И я это увижу?

Ганиеда печально смотрела на меня.

— Да, сердце мое, ты будешь жить, жить долго-долго. Только ты сможешь призвать этих могучих воинов на битву. Именно ты поведешь их. — Она помолчала, глядя на лежащие тела. — Я показываю их тебе, чтобы ты не сомневался: в злой день ты будешь не одинок. Рядом с тобой пойдут в бой твои братья по мечу, Мерлин. Они будут ждать твоего зова.

Я вгляделся в лица лежащих и о, чудо, узнал многих из них. Здесь были Кай, и Бедивер, и Гвенвифар, Лленллеуг и Гавейн, Агравейн, Борс, Бан и Кадор, Мейриг и Аэдд. И другие, павшие в предыдущих битвах: Пеллеас, Кустеннин, Гвендолау, Барам, Эльфин и Гвиддно Гаранхир, Мелвис, Пендаран Гледдиврудд — люди бесстрашные, знавшие, за что сражаются, доблестные герои.

— Не мне командовать такими воинами, — вздохнул я. — Я был бы рад встать рядом с любым из них, но не командовать ими. Нужен истинный король, чтобы повелевать таким войском.

— Раз ты этого хочешь… — она отошла в сторону. И я увидел позади нее другого воина, которого я прекрасно знал.

— Артур… — выдохнул я. — Но ведь он не умер…

— Я уже сказала тебе, — ответила Ганиеда.

— Да, я помню, «Пока люди любят мужество и ценят честь, они живы», — мой голос сел от ужасного предчувствия. — И все-таки, прошу, скажи мне.

— Он жив, — твердо заявила она. — Но он, как и все остальные, ждет твоего призыва. В грядущей битве ему предстоит возглавить воинство Британии. Только не ошибись со временем, душа моя! Они последние, когда они уйдут, в мире не останется подобных им.

Она повернулась.

— Теперь пойдем со мной, — позвала она, — я хочу показать тебе еще кое-что. Но поторопись, мое время для тебя почти закончилось.

Бросив последний взгляд на спящих воинов, я поспешил вслед за Ганиедой и вскоре оказался в новой галерее, скорее, в естественном туннеле с грубыми стенами. Очень скоро мы вошли в пещеру. В центре тускло мерцала вода; со свода свисали каменные клинья, похожие на зубы, роняя в озерцо каплю за каплей.

Ганиеда встала на краю бассейна.

— Подойди, Мерлин, — позвала она. — Смотри на воду.

— Чаша Видений, — узнал я, припомнив, что озерцо наполняет вода мудрости друидов от корней черного дуба.

— Да, это Чаша Аннуна, — кивнула она. В голосе Ганиеды мелькнули тревожные нотки. — Посмотри и скажи, что ты видишь.

Я всмотрелся в тусклое мерцание водной глади, волнуемое лишь мерным падением черных капель с каменных зубьев. Под поверхностью проступило изображение молодой женщины.

— Я вижу девушку.

Видение взглянуло на меня из водной глубины. Похоже, она меня не заметила, потому что отвернулась и ушла. Внезапно я смог увидеть местность, по которой она шла. — Она идет через лес, — продолжал говорить я. — Древний лес, и тропинка узкая, но она ей хорошо знакома. Девушка спешит, но ее подгоняет не страх. Она знает, куда идет. Вот, вышла на поляну... нет, на луг.

Лесная Дева подошла к маленькому озерцу, питаемому чистым источником. Она встала на краю озерка и вытянула руки. Среди деревьев появились двое мужчин; по их виду было понятно, что они умирают от жажды. Увидев воду, они бросились к ней.

Первый человек рухнул на колени у родника, зачерпнул воды и стал пить, но вода у него во рту стала ядовитой, и он умер, схватившись за горло. Второй человек подошел к Лесной Деве и что-то спросил у нее. Она достала чашу и поднесла ему.

Приняв чашу, мужчина наполнил ее водой из родника. Он выпил, и жизнь вернулась к нему; он ушел, радуясь мудрости Девы.

Видение изменилось. Теперь я видел ту же девушку, ставшую такой огромной, что она легко стояла одной ногой на высоком Ир Виддфе, а другой — на берегу Мор Хафрена; головой, казалось, она достает до неба, в косах блестели звезды. На одной руке она держала огромный лес, а на другой все ту же чудесную чашу. Она шла по земле, а вокруг просыпались духи древних бриттов. И Остров Могучих расцветал на глазах.

Ганиеда отвела меня от бассейна. Мы двинулись дальше, все глубже проникая в самое сердце земли. Из трещин по обеим сторонам нашего пути вырывалось багровое свечение — это бурлили раскаленные породы далеко внизу. В их отсветах я видел странных существ, застывших в камне — массивных бегемотов с костяными пластинами на теле и когтями размером с косу, их тяжелые тела застыли в тот момент, когда они готовы были напасть на кого-то; рядом выступали из камня грозные рептилии, их отвратительные плоские головы щетинились шипами. Я смотрел на них с ужасом и восхищением, удивляясь, ради чего созданы столь ужасные твари.

Мы спускались все глубже, мимо золотых жил, рассекавших каменные стены Подземного дворца, мимо мерцающих подземных огней, мимо залов из хрусталя и драгоценных камней. Ганиеда вела меня через бесконечные залы Аннуна, пока, наконец, мы не вышли к скальному уступу.

Это место оказалось каменным берегом, окаймлявшим бескрайнее подземное море, освещенное пятнами горящего масла или какой-то другой субстанции на поверхности океана Подземного мира. Мы стояли, глядя на ужасную пучину, где никогда не дул ветер, не вздымалась морская зыбь, и не наступал отлив или прилив. Перед нами простерлась огромная темная водная могила под каменистым небом, под железным небосводом, твердым, неизменным, нерушимым.

— Я должна покинуть тебя, Мерлин, сердце мое, — сказала моя провожатая, печально глядя на меня. — Туда, куда ты идешь, мне нет дороги, а туда, куда должна идти я, не сможешь пройти ты.

— Нет, Ганиеда, не уходи. — Я протянул к ней руки, но она уже уходила.

— Пора, — ответила моя любимая, — пришло время расстаться. Я больше ничего не смогу для тебя сделать. Если хочешь жить, ты должен вернуться тем путем, которым пришел. — Она сделала еще два шага назад, поднесла кончики пальцев к губам, поцеловала их и протянула ко мне тонкую белую руку. — Прощай, любимый. Помни, однажды я приду за тобой.

— Умоляю, Ганиеда, — вскричал я, сгибаясь под волнами нахлынувшей скорби, — не оставляй меня! Пожалуйста!

— Бог всегда с тобой, Мерлин.

С этими словами она исчезла, оставив меня одного на утесе над подземным морем. Но ненадолго. Я рванулся туда, где в последний раз видел Ганиеду, поскользнулся на камне и сильно ударился коленом. Мне даже показалось, что кость моя треснула. Я зажмурился от боли, а когда снова открыл глаза, темноты уже не было. Исчезло слабо светящееся каменное небо, и я снова стоял на носу корабля.

Глава 5

Баринт предостерегающе крикнул, корабль содрогнулся, врезавшись в ил у берега. Аэдд и Гвенвифар сразу перемахнули через борт и, пройдя несколько шагов, выбрались на берег. Здесь они дождались, пока причалят другие корабли и сведут лошадей. Я наблюдал за ними, еще не совсем отойдя от своего видения.

Когда я отошел к борту, Лленллеуг наклонился и поднял завернутый в ткань предмет.

— Эмрис, — окликнул он меня. — Ты оставишь свою арфу?

Моя арфа? Я с недоумением смотрел на сверток. Как она могла здесь оказаться? Я же оставил ее в лагере Артура.

«Ты должен вернуться тем же путем, которым пришел».

Знание накатило на меня, как порыв ветра, а с ним пришла и уверенность. Да!

Я поднял голову, тронул струны и запел:

Я Эмрис, Истинный Бард, Бессмертный Бард, Я стар; Я вечно молод. Я живу всегда. Я Эмрис Бессмертный. Мне вручил дары Дающий Мой дух воспринял их. Я — бард, предводитель знаний; Я был слеп, но и тогда видел Бога. Я храню много секретов, Но они для посвященных. Я — мудрый советник; Я — справедливый судья. Я король незримого царства. Я слуга Великого Света; Святые и ангелы На земле и на Небе свидетельствуют: Певец Слова, Певец Мира, Я — Мирддин ап Талиесин!

Лленллеуг непонимающе уставился на меня.

— Это, — сказал я, поднимая арфу, — Сердце Дуба. В руках Истинного Барда оно горит песней жизни, но не сгорает. Это мой путь.

С этими словами я провел ладонью по струнам, и арфа откликнулась удивительным созвучием. Как же этот сладостный звук порадовал мое сердце!

Да будет добр к тебе Даритель, Талиесин! Да насладишься ты миром и изобилием в небесном чертоге Великого Царя! Да воспоешь ты хвалу Господу Жизни во веки веков!

— Идем! — воскликнул я. — Надо спешить. Артур ждет, я и так слишком долго отсутствовал.

— Но мы же совсем недавно ушли, — напомнил Лленллеуг.

— Нет, друг мой, — ответил я. — Я отсутствовал гораздо дольше. Но я вернулся. Молись, Лленллеуг! Молись, чтобы я не опоздал!

Как только моя лошадь оказалась на берегу, я сел в седло.

— Дождись остальных кораблей, собери отряды и не медли, — приказал я Аэдду. — Мы отправимся в британский лагерь, предупредим Артура, чтобы он готовился к вашему приходу.

Втроем — Лленллеуг, Гвенвифар и я — мы помчались так быстро, как могли, останавливая коней только для водопоя. Мы ворвались в лагерь и застали его почти опустевшим. Немногие воины остались охранять слуг, женщин и раненых.

— Они вышли до рассвета, — рассказал один из них. — Вандалы собрались в Глен-Арве. Там пять отрядов, почти все войско. — Он махнул рукой, указывая направление, и я едва не вздрогнул; рука воина распухла и побледнела.

— Глен Арве? — переспросил Лленллеуг.

— Да, полдня пути на север, — подтвердил раненый. — Идите на звук, не ошибетесь.

— За нами идут Аэдд с ирландскими лордами, — сказал Лленллеуг воину. — Направь их к месту битвы, как только они прибудут.

Тряхнув поводьями, мы снова тронулись в путь. В пути мы никого не встретили. Но, как и обещал воин, мы услышали звуки боя задолго до того, как увидели его своими глазами.— Грубые крики, грохот и лязг оружия, гром конских копыт и барабаны вандалов разносились над рукой, как будто в долине собрались все армии мира. На краю долины Лленллеуг остановил коня. Дальше клубы пыли скрывали дорогу.

— Я хочу посмотреть, как складывается битва, — заявила Гвенвифар.

— Оттуда лучше видно. — Лленллеуг указал на высокий перевал, откуда должен был открываться вид на всю долину.

Мы свернули, перешли вброд реку — от нее мало что осталось по такой жаре, — и поднялись по склону холма на перевал. Теперь долина лежала под нами, но ее по-прежнему застилала пыль. Подул ветер и отогнал пыльное полотно в сторону. Теперь мы видели все поле битвы: клубящуюся массу людей и лошадей.

Британские лорды вступили в бой с основными силами Черного Вепря и смогли разделить вражеское войско на три части. Обычная тактика заключалась в том, чтобы продолжать делить каждую часть на все более мелкие кусочки. Однако вандалы не хотели делиться.

Лленллеуг мельком взглянул.

— Нехорошо, — сказал он, медленно качая головой. — Если их не удастся сдвинуть с места, атака, считай, провалилась. Артур больше ничего не сможет сделать.

Да, штурм не удался, можно было командовать отступление.

— Я его не вижу, — Гвенвифар вглядывалась в бурлящую массу внизу. — А ты?

Лленллеуг всмотрелся, закусив нижнюю губу.

— Странно, — наконец ответил он. — Где Артур?

Я тоже вглядывался в круговерть битвы, ища самое напряженное место, пытаясь разглядеть просверки Каледвэлча. Но и я ничего не видел.

Страх овладел мной. Я представил тело Артура, лежащее на пропитанной кровью земле, жизнь, утекающую из дюжины ран, а вокруг бушует сражение…. Я представил голову короля на копье вандалов.

— Там! — Лленлеуг указал куда-то.

— Артур? Где?

— Это не Артур. — Лленллеуг прищурился и наклонился вперед в седле. — Я думаю, это Кай. Да. И он в беде! — Ирландец освободил копье из петли, повернулся к Гвенвифар и решительно заявил: — Оставайся здесь, если Артур там, я найду его.

Его лошадь рванулась вперед, и Лленллеуг исчез за гребнем холма. Когда я снова увидел его, он уже спустился в долину и мчался к тому месту, где небольшой отряд кимброгов с трудом отбивался от наседающих вандалов. Силы были слишком неравны.

Лленллеуг влетел в самую гущу сражения, разбрасывая врагов перед собой. Кто-то может усомниться в способности одного воина переломить ход схватки. Однако доведись мне выбирать, с кем идти в бой, лучше Лленллеуга не придумаешь. И любой, кто склонен сомневаться в том, что один меч может иметь такое значение, просто никогда не видел ирландца в боевом безумии. По правде говоря, ни один враг не смог бы устоять перед Лленллеугом, охваченным авеном битвы.

Но где Артур?

Я спешился и подошел к краю обрыва, пытаясь лучше рассмотреть происходящее внизу. Звук битвы нарастал, как рев океанского шторма, люди бросались друг на друга, как сталкивающиеся морские волны. Большинство британцев шли в бой конными, но численное превосходство вандалов и узость долины уменьшали любое преимущество конницы. Может быть, именно поэтому атаку вандалы отбили и теперь готовились перейти в наступление.

В авангарде передового отряда я заметил Кая. Он неистово рубился, пытаясь объединить свои силы с другими отрядами, но враг надежно перекрыл ему путь к отступлению, и наш воин всего лишь пытался удержаться на месте, чтобы не быть унесенным потоком битвы.

Полагаю, ближайший отряд возглавлял Бедивер, но и ему пока не удавалось прорвать окружение. Отряд Кадора — или, может быть, Кадвалло, я не мог точно сказать — шаг за шагом отодвигали от двух других. Вандалы сновали вокруг конных кимброгов, мгновенно заполняя пустоты, и постепенно меняя ход битвы. Но где Артур?

— Смотри! — крикнула позади меня Гвенвифар. — Кадор! — Она хлестнула лошадь и мгновенно исчезла за гребнем холма. Я даже не пытался ее остановить.

Вандалы прекрасно воспользовались численным превосходством и узостью долины, чтобы отбить первую атаку бриттов, остановить их и развернуть вспять. Казалось, что вожди бриттов терпят поражение. Если в ближайшее время не случится чего-то неожиданного, исход битвы предрешен. Но где Артур?

Я еще раз внимательно осмотрел долину из конца в конец, но не заметил даже признаков короля. Если бы он пал в бою, это сразу сказалось бы на ходе сражения — нет, это вряд ли. Приходилось сделать вывод, что я не вижу его просто потому, что его там нет.

Лленллеуг добрался до осажденного Кая и занял место в первых рядах сражающихся. Его внезапное появление сильно воодушевило ослабших кимброгов, и они с новой силой ударили на врага, пытаясь выбраться из затруднительного положения.

С помощью Лленллеуга, им удалось прорвать плотную стену врагов и соединиться с отрядом Бедивера. Однако это не сильно помогло: варвары моментально заполнили брешь, окружив оба отряда.

Где же Артур! Битва почти проиграна, а Медведя Британии нет. Что с ним случилось? Черный Вепрь, воодушевленный тем, что до победы ему оставалось совсем немного, решил еще усилить натиск. Я видел, как бешено размахивает штандарт Вепря, слышал, как ускорили темп барабаны. В ответ на сигнал вандалы сплотились и решительнее стали теснить британское войско.

Как раз в это время к атакующим подскакала Гвенвифар. Вокруг нее тут же образовался значительный отряд, однако несмотря на все их усилия, пробиться к окруженным они не смогли. Оставалось наносить удары по тыловым частям вандалов. Они делали это с большим успехом, но результата не добились. Главное сражение шло пока без них.

Ощутив близость переломного момента, британские всадники собрали все силы. Бедивер, казалось, понял, что происходит, и попытался контратаковать, пробиваясь вперед силой своего клинка. Позади него образовался клин всадников, отчаянно пытавшихся вырваться из окружения и соединиться с остальными кимброгами.

Шаг за шагом они продвигались вперед. Оказывая свирепое сопротивление, враг начал пятиться. Я видел воинов, шатающихся под тяжестью своих щитов, отражающих удары врага сломанными мечами. Я видел людей, павших под копытами коней…

От окруженных кимброгов Бедивера отделяло расстояние не более длины двух копий. Близко, очень близко! Еще один натиск, последний удар, и линия врага сломается. Бедивер тоже видел это; он поднялся в седле и призвал своих воинов к последнему усилию.

И кимброги ответили. Они опустили головы и погнали лошадей по телам павших.

Но и противник видел, как линия начала прогибаться внутрь, готовая вот-вот разорваться. Один из вождей Труита с толпой вандалов бросился в прогиб. Неистово кружась, нанося могучие удары, ему удалось остановить натиск Бедивера. Воодушевленные вандалы сплотились вокруг своего дикого вожака. Они хлынули вперед, как морская волна, чтобы сокрушить британцев. Бедивера отбросили. Почти сразу его неистовое усилие сошло на нет.

Я смотрел на битву и везде видел то же самое. Британцев теснили, заставляя сдавать с таким трудом завоеванные позиции…

Пыль поднималась все выше, скрывая солнце грязной пеленой. Крики людей и лошадей, резкий треск дерева и костей, звон металла о металл вместе с пылью возносились к мертвенно-белому небу. Наконец и я почувствовал призыв в битву в крови.

Я попытался достать меч из ножен. Не тут-то было. Он застрял, даже не шевельнулся. Я рванул сильнее. Никакого эффекта! Неудача озадачила меня. И тут мой взгляд упал на рябиновый посох, торчащий из чехла под седлом. Я Бард Британии, подумалось мне. Тогда зачем мне меч? Выхватив посох, я поднял его над головой древним движением барда, воодушевляющего свой народ. И тотчас же у меня в ушах зазвучали последние слова Талиесина из своего видения: «ты должен вернуться тем же путем, которым пришел».

Понимание молнией пронеслось у меня в мозгу. Сжимая посох изо всех сил — как будто стараясь не упустить смысл моего видения, — я подобрал поводья коня. Мысли неслись вскачь. Да! Да! Это… это путь, по которому я должен идти. Не с мечом, а с посохом!

Я спешился, подошел к обрыву и стал там на колени, прижимая к себе рябиновый жезл, как будто в нем заключалось мое спасение. Мой дух корчился от вида происходящего внизу. Я видел смерть как серый туман, крадущийся над равниной, и гнилостный, тошнотворный запах ударил мне в ноздри. Его отвратительные испарения поползли над долиной, и дальше, дальше, отравляя всю Британию. Чума и война, повергающие в страх перепуганных, ничего не понимающих людей, стремились поглотить мою родину. Это была вонь гибели, повисшая над Британией.

В этот момент высокий и сильный звук боевого рога Риса прорезал воздух. Он был подобен копью, метко брошенному в самое сердце врага. Рог прозвучал еще раз — пронзительный, настойчивый и гневный.

На поле боя прибыл Артур со стаей драконов. Они неслись вниз по склону холма в самый центр боя. Их появление оказалось столь внезапным, а полет столь стремительным, что Черный Вепрь не успел отдать приказ войскам перестроиться для отражения новой атаки. Вождь вандалов, обескураженный неожиданным поворотом событий, растерялся.

Разогнанная атака унесла драконью стаю вглубь вражеского воинства, разбросав врагов по сторонам. К тому времени, как Черный Вепрь восстановил управление, Артуру удалось прорвать линию в нескольких местах. Бритты не замедлили воспользоваться шансом развить успех. Картина боя стремительно менялась, стена врагов начала рушиться.

Видя, как их преимущество тает на глазах, вандалы пришли в исступление. Орда ужасно взвыла и бросилась на кимброгов. Однако теперь они сражались с безнадежным мужеством, пытаясь остановить британцев собственными трупами.

Даже Артур не мог противостоять такой отчаянной решимости. Вместо того чтобы рисковать снова попасть в окружение и безнадежно запутаться в битве, Артур предпочел отступить.

Орда вандалов, наконец, перестроилось для контратаки и тут обнаружилось, что атаковать некого. Британский Медведь отводил войска. Многие другие военачальники, воодушевленные мимолетным успехом, решили бы, что внезапный маневр ведет к победе. Артур лучше понимал логику войны. Итак, прежде чем противник успел сплотиться, кимброги уже ускакали прочь.

Верховный Король предпочел сомнительной победе сохранность своих людей, использовав недолгое преимущество для организованного отступления. Так нужно, так правильно. Но какую же ужасную цену пришлось нам заплатить!

Я в ужасе смотрел на кровавую долину. Землю покрывали тела, они лежали друг на друге, как срубленные бревна. Отрубленные руки и ноги разбросаны тут и там; выпущенные кишки свернулись, как яркие змеи; головы с открытыми ртами и пустыми глазами. А земля, там, где она проступала из-под груды тел, окрасилась багрово-черным цветом крови.

Меня тошнило от отвратительной вакханалии смерти, мой желудок сжался. Я пытался сдержаться и не смог. Меня вырвало желчью и я упал, рыдая от того, чему оказался свидетелем — нет, не просто свидетелем! Я помогал свершиться такому злу. Я плакал и проклинал слепоту своей души.

Великий Свет, как долго будут царить ненависть и кровопролитие в этом царстве миров?

Я закрыл глаза и возвысил голос, оплакивая погибших с обеих сторон. Когда я замолчал, ни одного британца уже не было в долине. Вандалы тоже уходили; поле битвы лежало неподвижное и безмолвное. Лишь вороны-падальщики скакали от трупа к трупу; их хриплое карканье звучало торжествующе: еще бы, им приготовили такой роскошный пир! В душе моей поселилось серое пятно смерти. С болью от стыда и горя, плохо владея трясущимися руками, я сел на лошадь и направился в лагерь.

Глава 6

В лагере все лежали вповалку. Где спешились, там и упали. Измученные тела мало чем отличались от тех, что остались в долине. Некоторые сидели, сгорбившись, изучая раны, повергавшие их в глубокую печаль. Женщины и монахи разносили воду, пытались ободрить уставшее до предела воинство.

Люди тусклыми взглядами провожали меня, не узнавая, пока я шел к шатру. В шатре Британский Медведь совещался со своими военачальниками.

— Сегодня мы плохо выступили, — объявил Артур. — Только по милости божьей мы спаслись.

— Это правда, — вздохнул Кадор. — Вандалы готовились к встрече с нами…

— Хорошо готовились, — печально заметил Бедивер. — Словно знали о каждом нашем шаге еще до того, как мы их делали.

Собрание загудело.

— Сегодня Вепрь показал, чего он стоит как боец, — высказался Кай. — Чем дальше они продвигаются вглубь страны, тем свирепее становятся. — Он помолчал, устало качая головой. — Не понимаю…

— Мы проигрываем эту войну, — заявил я от входа. — И если мы будем продолжать в том же духе, то потеряем Британию.

Артур тускло посмотрел на меня.

— Мы устали, — вымолвил он, — и у всех есть другие дела. Давайте соберемся еще раз после того, как позаботимся о наших людях и немного отдохнем. — Жестом он отпустил собравшихся, а когда они вышли, кивнул мне.

— Проходи, Мирддин. Зачем ты так говорил с ними? Хотел обескуражить?

— Я сказал правду.

— Ты говорил о поражении. Вряд ли это можно назвать полезным после такого сражения, как сегодня.

— Это не сражение, — ответил я. — Это катастрофа.

— Я попал в засаду! — Артур почти кричал. — В овраге нас поджидал отряд варваров. Ловушка! Они ждали меня и застали врасплох. Да, неудачно, но это вовсе не катастрофа.

— Я не собираюсь специально огорчать тебя, король. Я говорю, чтобы открыть тебе глаза на правду.

— Но это и в самом деле меня огорчает, Мирддин. Ты говоришь о бедствии, как будто я и сам не знаю. Знаю. Я — военный лидер, это я виноват.

— А вот тут я с тобой не согласен. Я виноват больше. Я подвел тебя, Артур.

— Ты? — король явно не ожидал от меня такого признания. — Ты всегда был рядом со мной. Ты — мой мудрый советник, лучший советник!

— Зачем тебе советник? Тебе нужен был бард. Британии нужен был Истинный Бард, а вместо этого ей пришлось довольствоваться назойливым слепцом. Хочешь ты этого, или не хочешь, вина моя.

Артур попытался пригладить взъерошенные волосы.

— Я тебя не понимаю, Мирддин. Я все лето гонял Вепря, подбирал хорошее место. Нашел. Но воспользоваться им не сумел. Что теперь толку рассуждать о вине? Где в этом добродетель?

— А она есть, если ведет к спасению.

— Спасение не дальше, чем следующая битва. Я слишком долго провозился с засадой, не поспел к бою, а то бы ты увидел совсем другой расклад. Больше он от меня такой ошибки не дождется, поверь мне. А теперь, когда на подходе ирландские лорды…

— Ты не услышал ни слова из того, что я сказал, — перебил я. — Речь не о сражении и даже не о всей войне. Все неправильно в принципе! Почему одни люди лучше других? Только потому, что они лучше вооружены или лучше умеют сражаться?

— С ирландцами мы изгоним варваров с этой земли. — Он меня действительно не слышал.

— Король! — воззвал я. — Очнись! Королевство умирает. Чума и война доконают его. Если мы будем упорствовать, мы погибнем.

— Все не так уж и плохо, — хмуро заметил Артур.

— Это гибель мира!

Артур раздраженно посмотрел на меня.

— Мы еще изгоним захватчика с этой земли. Это правда, говорю я.

— А те, кто лег на поле боя — что они говорят?

— Я не понимаю! Эх, да что с тобой говорить?!

Артур отвернулся и упал в походное кресло Утера. Он сидел, обхватив голову руками и растирая лицо. Я подошел и встал над ним.

— Нам надо измениться, или мы погибнем. Мы должны вернуться тем же путем, которым пришли, — заявил я. — Подумай об этом, подумай хорошенько, Артур. Если ты не поймешь, о чем я говорю, Британия потеряна.

В шатре стояла такая духота, что мне было трудно дышать. Оставив Верховного Короля наедине с его мыслями, я отправился на поиски укромного места. Я шел через лагерь, погруженный во мрак уныния, вызванного поражением и усталостью: безмолвный, неподвижный, безвольно ожидающий ночной мглы.

Воины сидели или лежали перед потухшими кострами; если кто и говорил, то приглушенно, хриплым шепотом. Мальчишки вели лошадей к временным стойлам, женщины перевязывали раненых. На лагерь словно впал в летаргию, куда более глубокую, чем обычная усталость, — как будто все понимали тщетность одиночных усилий, тщетность надежд на победу.

Я смотрел на спящих людей и знал, что некоторые из них не проснутся утром. Господи, помилуй! Я видел нескольких лордов, сидевших тесным кругом, они наверняка решали, как им быть дальше. При моем приближении все замолчали и проводили меня мрачными взглядами. Я сделал вид, что не замечаю их, и пошел дальше.

Ноги сами нашли тропинку, ведущую к ручью; тут и там лежали люди, стремившиеся к воде, но некоторые так и не дошли до ручья. Я перебрался на другой берег. Тропа начала подниматься вверх по склону холма, и я последовал за ней, наверх, через заросли папоротника и колючего можжевельника. В конце концов, я оказался на заросшем травой пятачке на склоне холма. Гладкая, покрытая лишайником скала подпирала его сзади, зарывшись основанием в кусты бузины и терновника. По обеим сторонам стояли буки, между ними открывался хороший вид на британский лагерь внизу.

Я сел, скрестив ноги, на мягкую траву возле деревьев и смотрел, как сумерки постепенно окутывают долину темно-синей тенью. Небо еще долго хранило бледный слабый свет, наконец уступив место наступающей ночи. Я наблюдал и слушал, следя за медленным погружением мира во тьму.

Сердце мое дрогнуло, ибо казалось, что, когда ночь простерла свою темную руку над долиной, душа сгорбилась в печали. Сегодня смерть забрала многих хороших людей, а их жертва уже почти забыта. Кому как не Главному Барду показать пример родственникам павших, оплакать их? А я сижу здесь, в стороне от моих братьев. Я — Мирддин, сегодня и всегда привыкший переносить и победы и поражения в одиночестве. Я должен вернуться тем же путем, которым пришел. К этому призывала истина из моего видения, и я в это верил. Но как? Увы, я понятия не имел, как это сделать и с чего начать.

Сумерки быстро сгущались, а я все сидел, глядя на долину. Задумавшись, я не услышал приближающихся шагов. А когда услышал, решил, что Артур послал за мной Риса… Я повернулся, и из тьмы ко мне бросились люди со странными свирепыми лицами. Прежде чем я успел поднять руку, меня схватили.

Четверо огромных вандалов, вооруженных массивными копьями, держали меня. Сопротивляться бесполезно. Я и не пытался. Просто продолжал сидеть, призывая спокойствие и бесстрашие.

Конечно, мое поведение было мелочью, но двери великих событий часто висят на скромных петлях. Вандалы столкнулись с безоружным врагом, который не выказывал ни малейшего испуга. Они удивились и растерялись. Это придало мне смелости. Я бесстрастно осмотрел их и приветственно помахал рукой, словно только их и ждал.

— Я вас ждал, — произнес я, прекрасно понимая, что меня не поймут. Впрочем, это было неважно; нужно было просто заговорить первым. Это еще больше сбило их с толку.

— Опустите оружие и давайте поговорим, как разумные люди.

Моя уловка не сработала. Один из вандалов занес копье, готовясь нанести удар. Но его остановил резкий окрик из тьмы. Воин замер.

Я ждал, сердце бешено колотилось в груди. Копье не собиралось опускаться. Я был на волосок от смерти.

Тот же голос к моему удивлению, произнес на знакомом языке:

— Советую быть внимательнее. Вы в большой опасности.

Из мрака выступил человек и остановился передо мной. Такой же рослый и могучий, как и четверо моих пленителей, он все же моложе остальных. Я сразу узнал его: один из молодых вождей Черного Вепря. Кажется, его звали Мерсия. Не дай Бог ошибиться!

— Я прекрасно осознаю опасность, — спокойно ответил я. — Тебе нечего бояться меня, Мерсия. Я безоружен.

Услышав собственное имя, варвар явственно вздрогнул.

— Откуда ты меня знаешь?

Не объяснять же ему, что я запомнил человека, отметившего молодость Артура при первой встрече.

— Ты правильно говоришь. Хергест хорошо тебя обучил.

— Ты и это знаешь?

Интересно, а как иначе? Я многозначительно коснулся лба и значительно произнес:

— Я Бард; Я знаю очень много.

— Тогда ты должен знать, зачем я здесь? — он прищурился.

Ничуть не сомневаясь, я ответил на его вопрос.

— Ты здесь, чтобы наблюдать за британским лагерем, как и много ночей подряд. Амилькару надо знать как можно больше, чтобы правильно построить битву. Именно поэтому перевес сегодня оказался на его стороне.

— Хергест предупреждал, что ты — сильный и мудрый человек. Барды всегда говорят правду, даже себе во вред. — Очевидно, уважение к истине производило на него впечатление.

— Ты посидишь со мной, Мерсия? — сказал я, указывая на место на земле рядом со мной. — Мне надо кое-что сказать тебе.

— Ты ждал меня?

Я сделал вид, что именно так и обстояли дела.

— Садись, поговорим. — Я, правда, понятия не имел, что ему сказать. Но я надеялся расположить его к себе и, в конечном счете, убедить его отпустить меня. Но пока он стоял надо мной, пытаясь понять, стоит ли ему принимать мое предложение, план у меня в голове уже созрел.

— Не сомневайся, — подтолкнул я его и улыбнулся как можно более убедительно, — у нас мало времени. Скоро за мной придут.

Он прорычал короткую команду; его люди опустили копья и попятились. Мерсия сел на землю напротив, скрестив ноги, с копьем на коленях. Остатков света хватало, чтобы видеть лица друг друга.

— О чем ты хочешь говорить? — спросил он наконец.

— Мне кажется, что Амилькару доверяют не все его вожди, — медленно выговорил я, наблюдая за его реакцией. Догадка грубая, но, похоже, эффективная; мне еще не доводилось встречать военного лидера, который пользовался бы полным и абсолютным доверием всех своих приспешников. Даже Артуру, сражающемуся за выживание Британии, приходится преодолевать сопротивление своих лордов.

Он долго изучающе смотрел на меня, размышляя над сказанным. Наконец сказал:

— Это правда, с тех пор, как мы пришли сюда, было много споров. — Он помолчал. А я кивнул, побуждая молодого человека продолжать признания. Впрочем, он и сам собирался говорить дальше. — Наш прославленный военачальник не пользуется всеобщей благосклонностью.

— Полагаю, что ваш вожак часто гневается на тех, кто дает мудрые советы, — предположил я, наблюдая за сменой выражений на лице Мерсии. И я увидел то, что ожидал увидеть, и поторопился добавить: — Тем более, если они молоды.

Глаза вождя полыхнули, и я понял, что задел верную струну.

— Он упрямый, — осторожно заметил Мерсия. — Если уж он что решил, то никогда не уступит, даже если ему предлагают дельное.

Для меня забрезжил огонек надежды.

— Послушай меня, Мерсия. Ты гораздо ближе к своему желанию, чем думаешь. Доверяй себе и верь.

Он посмотрел на меня подозрительно, и я испугался, что надавил на него слишком сильно. Мерсия бросил быстрый взгляд на своих людей, внимательно наблюдавших за нами. Тихо рыкнул команду, но они не шелохнулись и не ответили. Повернувшись ко мне, он спросил:

— Ты действительно знаешь, о чем я думаю?

— Я же говорил тебе, я много знаю.

— Я никогда не предам моего вождя, — сказал он, и я ощутил в его словах отголосок страха.

— А я и не хочу, чтобы кто-то кого-то предавал. — Я говорил уверенно и убедительно. — Мне просто нужно урегулировать конфликт. Но я требую, чтобы за честь платили честью, а за верность — верностью. Ты понимаешь?

Он кивнул. А с чем здесь можно не согласиться? Но мне хотелось уверенности.

— Послушай меня, Мерсия, честь, о которой я говорю, действительно дорого стоит. И цена ей — кровь.

— Я понял, понял, — нетерпеливо пробормотал он. — Что мне делать?

— Только одно, — сказал я зловещим тоном, подняв руку в повелительном жесте, — когда придет время поднять голос за мир, ты не должен молчать.

Вот этого он явно не ожидал. Я видел, как он пытается отыскать скрытый смысл в моих словах.

— И что? Больше ничего?

— Ничего. Воистину, на такое осмелятся только истинные храбрецы.

— Мою смелость еще никто не подвергал сомнению! — Он гордо выпрямился.

— И я не буду.

— И когда?

— Скоро.

Он резко встал на ноги и угрожающе навис надо мной.

— Я мог бы убить тебя сейчас, и никто бы не узнал.

— Да. Это так.

— Ты сказал, что я должен доверять тебе, но не предложил никаких залогов доверия. — Его рука сжалась на копье.

— Ну что же, вот тебе знак, — ответил я, медленно вставая на ноги и глядя ему в лицо. — Завтра мы не нападем. Британцы останутся в лагере. Скажи это Амилькару.

Он резко повернулся и отдал своим людям какую-то команду, а сам исчез в тени. Воины остались стоять, наблюдая за мной. Конечно, было опасение, что Мерсия приказал им убить меня. Так что я не двигался с места. О том, чтобы бежать или сопротивляться не могло быть и речи. Копья поднялись. Я сохранял спокойствие. Три удара сердца — и воины исчезли, бесшумно растворившись во тьме.

Я прислушался, но услышал лишь слабый ропот голосов, доносившийся из лагеря внизу. Я обернулся и увидел костры, сияющие как звезды на земле, и облегчение сменилось внезапным опасением.

Великий Свет, что я сделал?

Глава 7

Я бодрствовал всю ночь, обдумывая слабые надежды на спасение Британии и Летнего Королевства. Бывает, даже самые дерзкие мечты рассеиваются при солнечном свете, и я ждал наступления дня. Что он принесет — надежду или отчаяние?

С рассветом пришла уверенность. Я поднялся, поблагодарив Верховного Царя Небесного и всех его святых и ангелов за оружие, переданное мне в руки. Когда над восточным хребтом взошло солнце, я вернулся в лагерь; здесь все было в движении. Воины готовились к битве.

Я пошел прямо к шатру Артура, и он впустил меня, зевая и почесываясь. Войдя, я заметил, что Гвенвифар не видно.

— Она ходит купаться пораньше, — объяснил Артур.

— Хорошо. Сначала нам надо поговорить наедине. — Я рассказал ему о случайной встрече с Мерсией и о том, что молодой военачальник поведал мне о разногласиях в среде вандалов. Король сидел в кресле передо мной, качая головой. — Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Артур нахмурился. Нет, он совсем не понял.

— Так почему мы должны оставаться в лагере?

— Я обещал Мерсии. В залог своей жизни.

Прежде чем Артур успел возразить, у шатра послышался голос Бедивера. Он звал короля.

— Я здесь, брат, — ответил Артур. — Подожди, сейчас выйду.

— Выйдешь — и что?

Артур заметно колебался; он нахмурился и провел руками по лицу.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я не стану делать из тебя лжеца. Честно говоря, многим нужен отдых.

Мы вышли из шатра. Бедивер ждал нас.

— Воины готовы, — сказал он. — Лорды ждут твоего приказа.

— Битвы не будет, — прямо сказал ему Артур. Бедивер удивленно взглянул на меня.

— Почему, Медведь? Что случилось?

— Я так решил. Людям надо дать отдых.

— Но все уже готовы выступать! У нас сейчас собралась отличная компания!

— Нет, Бедивер. Передай всем, что сегодня мы драться не будем.

— Я передам, — с плохо сдерживаемым недовольством ответил он. Повернулся и поспешил прочь.

Не успел Бедивер отойти далеко, как с дальнего конца лагеря послышались возбужденные крики.

— Ну что еще? — пробормотал Артур, глядя на меня так, словно это была моя вина. Бедивер бежал обратно к королю. И Рис бежал.

— Вандалы! — крикнул он издалека.

— Вот тебе и отдых, Медведь, — проворчал Бедивер. — Что теперь прикажешь?

— Ждать! Я уже сказал: без приказа не выступать!

Подбежал Рис.

— Вандалы, — повторил он, немного задыхаясь. — Пятеро. Идут с ветвями ивы. С ними раб-переводчик. Думаю, на переговоры.

Бедивер и Рис в ожидании смотрели на Артура. Король смотрел на меня.

— Мне об этом ничего неизвестно, — я пожал плечами.

— Хорошо, — сказал Артур, — пусть приходят. Послушаем, что скажут.

Мы ждали перед шатром. Рис привел вражеских послов. Как он и сказал, их было пятеро: четыре военачальника, которых мы встречали раньше, включая Мерсию, и раб-священник Хергест. Конечно, все наши лорды сбежались посмотреть, зачем пришли наши злейшие враги. Через мгновенно образовавшуюся толпу протиснулись Гвенвифар, Кай и Кадор.

— Приветствую вас, лорд Артур, — начал Хергест. — Мы просим разрешения говорить с вами и надеемся свободно вернуться в наш лагерь.

— Можешь говорить, священник, — сказал Артур. — Даю слово, вам не причинят вреда. Вы под моей защитой. С чем пожаловали?

Прежде чем Хергест успел ответить, один из вождей варваров — кажется, тот, кого звали Ида, — указал на наших воинов, теснившихся рядом, и произнес длинную фразу на своем грубом языке.

— Он говорит, что ваше слово ничего не стоит, — перевел Хергест. — Мерлин поклялся, что сегодня вы не сядете в седла, а мы видим, что вы готовитесь к бою.

Бедивер наградил меня вопросительным взглядом, но я не обратил на него внимания.

— Мне только что сообщили об обещании Мирддина, — ответил Артур, — и я отдал приказ не выступать. Но если нас вынудят, сражаться мы готовы.

Пока раб переводил слова Артура, я нашел глазами Мерсию. Он встретил мой взгляд и едва заметно кивнул, давая понять, что принимает это объяснение.

— Мы тоже готовы сражаться, — заговорил Хергест. — Но Амилькар считает, что военачальнику Артуру хватит отсиживаться за спинами своих воинов. Черный Вепрь предлагает двум королям встретиться один на один и доказать своим людям, кто из них более великий полководец.

— Разумно, — заметил Артур. — И что, Амилькар готов на поединок?

Раб перевел ответ Артура Иде, тот ответил насмешкой и длинной фразой.

— Ида говорит, что Амилькар предлагает Артуру встретиться у реки, разделяющей наши лагеря. Выбор оружия он предоставляет Артуру. Бой начнется, как только солнце минует полдень, и будет продолжаться до тех пор, пока кто-то из вас не падет. — Хергест замолчал, и снова заговорил Ида. — Амилькар посылает вызов, хотя и не ожидает, что Артур его примет, — добавил раб.

— Скажи Амилькару, что я получил его вызов, — ровным голосом ответил Артур. — Ответ он получит на равнине в полдень.

Хергест перевел слова Артура, и вражеские вожди с удовлетворением собрались уходить. — Оуайн! Врандуб! — позвал Артур. — Проследите, чтобы они покинули лагерь тем же путем, что и пришли, без помех. — Остальным лордам он сказал: — Возвращайтесь к своим людям и расскажите про поединок. Они должны быть готовы к полудню прибыть на равнину.

Лорды разошлись. Артур пригласил своих советников в шатер. Гвенвифар, Кай, Бедивер, Кадор, Лленллеуг и я вошли, чтобы обсудить предложение Вепря.

— Это хороший знак, — сказал Бедивер, когда мы уселись на лавки. — Это значит, что Черный Вепрь заметил, что нас стало больше, и теперь он опасается.

— А почему ты пообещал не сражаться сегодня? — довольно резко спросила Гвенвифар.

Я быстро рассказал об итогах нашей встречи с Мерсией. Кадор удивился:

— И он просто отпустил тебя после твоего обещания сегодня не сражаться?

— Нет, — сказал я, — все было не совсем так. Мы поговорили. Он дал мне понять, что в лагере вандалов нет единого мнения. Амилькар потерял доверие некоторых своих вожаков и…

— Ну, вот видите! — воскликнул Бедивер. — Я прав! Черный Вепрь испугался. Вандалы больше не могут противостоять британской мощи.

— Он все поставил на единственный бой. Между прочим, он надеется его выиграть, — рассудительно заметил Кай.

— Атаковать всеми силами! — настаивал Бедивер. — Это шанс, которого мы ждали.

— Возможно, — ответил Артур, — но я вижу здесь шанс закончить войну без дальнейшего кровопролития.

— А ты не думаешь, что это ловушка? — спросила Гвенвифар.

— Варварам нельзя доверять, — поддержал ее Кадор. — Даже если ты уложишь Амилькара, с чего ты взял, что они будут соблюдать клятву, какой бы она не была?

Хороший вопрос. Наверняка его будут задавать себе все британские воины. Но я был готов к ответу.

— Это не имеет значения. — По их удивленному молчанию я понял, что мой ответ до них не дошел. — Это и в самом деле все равно, — настаивал я, — без Амилькара война просто закончится. Неужели вы не видите? — Недоверчивые взгляды Кадора и остальных сказали мне, что нет, не видят.

— Хорошо. Смотрите. Ловушка это, — я посмотрел на Гвенвифар, — лжет Амилькар или нет — для нас это не имеет ни малейшего значения. В тот самый момент, когда он падет на поле боя перед своими войсками, вторжение закончится, закончится и война.

— С чего ты взял? — спросил Кадор.

— Мерсия сказал мне, — ответил я.

— И ты ему поверил?

— Действительно, — ответил я, — с чего бы? — Он держал в руках мою жизнь. Одно его слово — и я был бы мертв. Но он оставил меня в живых, именно для того, чтобы я знал: он говорил правду.

— Он варвар! — не унимался Кадор. — Он мог сказать все, что угодно, лишь бы ты ему поверил. А мне-то с чего ему верить?

— Согласен. Он мог и солгать, — ответил я, — а мог сказать правду. Вот мы это и выясним. Если я прав, война закончится.

— А если ты ошибаешься? — спросил Кай. — Что тогда, а?

— Тогда война будет продолжаться, — торжественно ответил я, — и Британия станет могилой героев.

Все замолчали, обдумывая мои слова. Но прежде чем они стали возражать, в шатер вошел Рис и объявил, что в лагерь вернулся Паулин.

— Пусть зайдет, — приказал Артур.

Изможденный монах, больше всего похожий на обглоданную кость, вошел и чуть не рухнул к ногам Артура. Король подхватил его и усадил на стул.

— Рис, — позвал Артур, — дай ему напиться. Рассказывай!

— Прости меня, господин, — проговорил Паулин и только теперь заметил, что все смотрят на него вопросительно. Он попытался встать.

— Сиди, — удержал его Артур. — Отдыхай. Ты долго ехал. Соберись с силами и расскажи, какие новости ты нам принес.

Появился Рис с чашей и вложил ее в руки монаху. Паулин жадно выпил и вытер рот рукавом.

— Хотел бы я, чтобы они были получше, господин, — сказал монах.

— Что, все настолько плохо? — спросила Гвенвифар, подходя ближе.

— Да уж, ничего хорошего, — ответил Паулин. — Чума распространяется, несмотря на все наши усилия. Дороги из Лондиниума закрыты, но по реке люди продолжают путешествовать; мы ничего не можем сделать, чтобы остановить их. Болезнь передается водными путями. — Он сделал паузу, допил воду из чаши и заключил: — Несколько поселений нам удалось спасти, там болезнь не успела пустить корни, но на большей части земель к югу от Лондиниума все погибли. — Паулин вернул чашу Рису. — Трое наших заболели, один умер. И я не жду, что остальные выживут.

Артур молча стоял над священником, уперев сжатые кулаки в бока. Паулин, видя разочарование короля, медленно поднялся.

— Прошу прощения, мой лорд. Хотел бы я, чтобы новости не были такими горестными. Я надеялся — мы все надеялись…

— Мы знаем, что ты делаешь все, что можешь, — остановила его Гвенвифар. — Иди, отдыхай, потом мы еще поговорим.

Артур подозвал Риса:

— Позаботься, чтобы у нашего друга было что поесть и где приклонить голову.

Паулин попрощался и вышел. Артур повернулся к остальным.

— Я не могу остановить чуму, — тихо сказал он. — Но если я смогу закончить войну с Черным Вепрем, я не откажусь от такого шанса. Я буду сражаться с Амилькаром.

Незадолго до полудня лорды Британии снова собрались перед шатром Верховного Короля. Артур вызывал их к себе одного за другим и хвалил их верность. Затем он обратился ко всем:

— Братья по мечу! Вы слышали вызов Черного Вепря. Я обдумал его и решил, что если есть шанс закончить войну, победив Амилькара на поединке, им надо обязательно воспользоваться. Я принимаю вызов варвара. Я встречусь с ним на равнине.

Решение Короля вызвало всеобщее возмущение.

— Разумно ли это, Артур? — озвучил общий вопрос лорд Эктор. — Но мы с тобой, можешь не сомневаться. — Множество голосов подтвердили его слова.

— Я не сомневался, — ответил Артур, знаком призывая собрание к тишине. — Рядом со мной стояло множество хороших людей. А сейчас многие из них мертвы. Поистине, если бы не верность лордов и их воинов, мы не смогли бы довести врага до этого отчаянного шага. Я убежден, что продолжения войны хочет только Амилькар. А значит, когда его не станет, закончится и война.

— А если он тебя убьет? — закричал Куномор, перекрывая шум. — Что тогда?

— Если так, — ответил Артур, — тем, кто останется, придется продолжать. Смерть одного человека мало что значит по сравнению со смертями и разрушениями, которые уже случились. Возможно, будет еще хуже.

— Мы пришли сражаться за тебя! — закричал Мейриг. — Мы не хотим стоять и смотреть, как ты сражаешься один.

— Мы сражаемся за Артура! А не он за нас! — добавил Огриван.

Поднявшийся шум улегся не сразу, но когда люди стали замолкать, последовал новый вопрос, заданный незнакомым голосом:

— Лорд Артур! — Вперед выступил Аэдд. — Тот, кто победит в этом поединке, обретет вечную славу, его имя будут воспеваться в чертогах королей. Пусть я и самый недостойный среди ваших лордов, все же прошу о великой милости. Позвольте мне встретиться с этим варваром вместо вас.

Аэдд, благослови его Бог, был серьезен; в его готовности отдать жизнь за Короля никто бы не усомнился, но Верховный Король не мог этого допустить.

— Благодарю вас, лорд Аэдд, — сказал он, — и я не забуду вашего предложения. Но Амилькар считает меня тираном, подобным себе, на котором держится вся оборона Британии. Пусть считает так и дальше. Моя жизнь — это залог безопасности Британии.

Мелких лордов такое решение совсем не устроило. Многие возражали, но никто так и не предложил плана получше. Артур подвел итог обсуждению.

— Решено! — заключил Верховный Король. — Собирайте отряды. Мы встретимся с Амилькаром.

Глава 8

Потом я много раз думал, мог бы я что-нибудь сделать? Должен ли был сделать что-нибудь в те страшные дни? Однако события явно превосходили мои скромные способности управлять ими. Как всегда бывает, обстоятельства, которые нас устроили бы, всегда остаются нереализованными, зато нам предлагается большой набор других. Никому не дано спорить с судьбой и противоречить силе, слишком могущественной, чтобы надеяться на удачу, и слишком огромной, чтобы ей обладать. Да будет так!

Я надеялся, что события будут развиваться по моему плану, а в итоге вынужден был стоять со всем остальным британским войском, выстроенным рядами на равнине, и с замиранием сердца наблюдать за происходящим.

Я как сейчас вижу эту картину: одинокий Артур стоит под палящим солнцем, без щита и шлема, с ним только его Каледвэлч. Побелевшее от палящего зноя небо; трава под ногами, ломкая и выгоревшая.

Артур ждет. Его тень сморщилась, как будто не смеет вытянуться во всю длину в такую жару. На равнине появляется войско вандалов — воины, женщины, дети. Они медленно движутся к месту встречи: равнине Лайт Коэд у слияния рек Тамы и Ансера. Когда-то здесь стояла крепость, но вандалы сожгли ее, а селения вокруг разрушили, людей убили или вынудили бежать.

Я смотрю, как надвигается корявая, черная, огромная клякса. Пыль поднимается густыми серыми клубами позади них. Они идут медленно, и мы ждем. Мы можем атаковать их сейчас, или они могут атаковать нас. Ничто не может помешать этому, кроме Верховного Короля Британии, стоящего в одиночестве на растрескавшейся земле, поджидающего Черного Вепря, обещавшего встретится с ним лицом к лицу.

Каждый из нас задает себе вопрос: будет ли сражение или Амилькар сдержит обещание?

Войско вандалов останавливается, и над угнетенной зноем равниной раздается гром боевых барабанов. Многие решили, что сейчас они пойдут в атаку.

— Стоять! — командует Бедивер, и его слова повторяются по всей линии.

Понятно, что барабаны призваны напугать нас, или хотя бы потрепать нервы. Но Артур стоит, и мы стоим — с мрачными лицами, потные от страха и предвкушения, а барабаны все гремят. Этот звук стоит однажды услышать, и уже не забудешь. Я и сейчас его слышу.

Войска сблизились, барабанный бой резко смолк, и вандалы остановились. Стояли и смотрели на нас в тишине, не менее страшной, чем грохот их барабанов. Они стояли неподвижно, оружие тускло поблескивало, их странные штандарты в виде кабаньих голов застыли над ними, как символ военной мощи.

Артур стоял спокойно, терпеливо ожидая развития событий. Через некоторое время один из знаменосцев выступил из передней шеренги и остановился. К нему подошли вожди вандалов, среди них я заметил Мерсию и раба Хергеста. Небольшой группой они двинулись навстречу Верховному Королю Британии. Прозвучало нескольких слов, сказанных слишком тихо, чтобы можно было разобрать хоть что-то, после чего знаменосец вернулся на свое место.

— Я не вынесу, — сердито пробормотала Гвенвифар. — Я должна быть с ним.

Бедивер попытался остановить ее, но королева стряхнула его руку, спешилась и быстро пошла к королю. Артур приветствовал ее коротким кивком, и они встали бок о бок, а голова черного кабана на украшенном черепом шесте выдвинулась вперед. Видимо, это предвещало прибытие самого Амилькара. И он действительно появился.

Оба предводителя стояли всего в трех шагах друг от друга. Артур поднял руку мирным жестом. Амилькар не пошевелился. Артур что-то сказал, и Черный Вепрь ответил через Хергеста. Священник замолчал, Артур повернулся к Гвенвифар, и та что-то сказала, глядя на Амилькара.

Хергест перевел ее слова, и губы Черного Вепря скривились в свирепой усмешке. Он прорычал ответ с явным пренебрежением, высокомерно запрокинул голову и сплюнул. Возможно, он намеренно пытался оскорбить королеву, и ему это удалось. В мгновение ока тонкий меч королевы вылетел из ножен, и она бросилась на вожака вандалов. О, она была очень быстрой, Артур не успел удержать ее. Амилькара спас от серьезного, если не смертельного ранения один из его вождей, отбивший удар меча древком своего копья. Клинок Гвенвифар рассек воздух в дюйме от горла Амилькара.

Амилькар шагнул назад и поднял копье. Артур выкрикнул приказ, схватил Гвенвифар за руку и оттащил назад. Черный Вепрь, размахивая копьем, произнес короткую гневную речь, на которую Артур ответил спокойным торжественным голосом.

Они обменялись еще несколькими словами, а затем Артур и Гвенвифар резко повернулись и пошли обратно к британской линии.

— Мы встретимся завтра на рассвете, — сказал Артур, ни словом не пояснив того, что произошло на равнине.

Началось долгое ожидание. Оно тяжко давалось британцам. Воины отдыхали, пока солнце медленно-медленно плыло на запад, но когда раскаленный добела диск исчез за холмами, люди зашевелились, заговорили и дали волю своему беспокойству.

Я подумал, что пора напомнить им о грядущей награде и о Господине, которому все мы служим. После краткого разговора с Артуром были вызваны военачальники, им приказали собрать людей на склоне холма над шатром совета.

Войско Британии выстроилось передо мной, когда бледные сумерки уже ползли по долине. Жара спадала, и легкий ветерок шевелил тонкую траву. В ознаменование Белтейна[17] зажгли огромный костер. Я хотел, чтобы былое возродилось в памяти людей. Восходящая луна отбрасывала на землю резкие тени, а небо вызвездило от одного горизонта до другого.

Люди стояли встревоженные, настороженные, напряжение было разлито в воздухе. Все знали о том, что предстоит их королю. Конечно, это вселяло в них беспокойство. А если Артура убьют, думали многие. Кто тогда поведет их против вандалов? Воины прекрасно понимали, что своими жизнями они обязаны мастерству Артура как военного лидера. А если они останутся без него? Многие с подозрением посматривали на меня; я даже слышал недовольный ропот: какая песня? впору клинки точить!

Арфа у меня на плече рождала почти случайные звуки, бросая, как гальку, в людское море. Сначала меня никто не слушал — но я продолжал играть, — а потом меня не хотели слышать. Они продолжали переговариваться, но глаза снова и снова обращались туда, где я стоял и играл, как будто не обращая внимания на гул голосов.

И тут во мне с новой силой вспыхнуло мое видение, вспыхнуло и засияло, как солнце. Я снова увидел пылающее и зеленеющее дерево, мой дух воспарил. Впервые за долгое время я снова почувствовал себя Бардом.

Позволив арфе говорить за меня, я играл на их страхе и беспокойстве, пока все взгляды не оказались обращенными ко мне. Постепенно музыка завладела вниманием людей, и ропот начал стихать. Дождавшись полной тишины, я громко выкрикнул:

— Слушайте меня! Я Бард и сын Барда; мой истинный дом — Край Летних Звезд. С самых ранних дней нашей расы Хранители Духа учили, что мудрость обитает в сердцевине дуба. — Я поднял арфу над головой, чтобы все могли видеть. — Вот, у меня в руках это сердце дуба. Благодаря своему ремеслу, Бард освобождает душу мудрости, чтобы она могла творить в мире людей. Слушайте и внимайте всему, что я скажу вам, чтобы каждый не забывал, кто он и кем может стать!

С этими словами я снова начал играть. Словно пальцы ткача, сплетающего золотые и серебряные нити, мои пальцы плели затейливую мелодию, создавая блестящую основу для слов. Я играл, вглядываясь в лица людей, собравшихся со всех уголков Британии, из Прайдейна, Селиддона и Логриса, из Иерны. Они представлялись мне пустотелыми, и мне предстояло наполнить их Истинным Словом.

— Великий Свет! Я смиренно стою перед Тобой. Вот тебе мои руки, вот тебе мой голос, Господи, сделай так, чтобы я мог тронуть сердца людей!

И на меня накатил авен — будто отпустили в небо пойманную птицу. Мелодия пришла первой, а следом потекли слова, обретая смысл, едва слетая с моих губ. Я отдался песне; больше не было Мирддина, существовала только песня, а я стал всего лишь сосудом, наполненным изысканным вином Оран Мор[18].

Я пел, и Великая Музыка лилась со струн моей арфы. Той ночью родилась новая песня, и люди были поражены, услышав ее. Вот что я пел:

«В Старшую Эпоху, когда роса творения была еще свежа на земле, жил могущественный царь по имени Манавидан. Царством его был весь мир, и каждое племя, каждый клан платили ему дань. За что бы он не брался, все расцветало под его руками. Куда бы он не посмотрел, он видел только хорошее и достойное.

Однажды пришли плохие вести и огорчили Манавидана. Говорили, что Потусторонний мир пал под пятой жестокого узурпатора. Великий Король тут же решил передать суверенитет своего королевства достойному преемнику, чтобы самому отправиться и освободить Народ Потустороннего Мира от угнетения. Вот как он поступил.

Великий король созвал своих лордов, которых намеревался взять с собой, и сказал:

— Мне надо уехать. Не знаю, надолго ли. Пока не одолею Узурпатора, грабителя Иного мира, этого прекраснейшего из царств, не вернусь.

Его лорды и дворяне ответили ему:

— Мы весьма опечалены вашим намерением. Может быть, это и хорошо для жителей Иного Мира, но для нас ваше отсутствие — сущее бедствие.

На это им царь ответил:

— И все же я так решил. Власть я передам в руки человеку, которого изберу сам, и он будет вместо меня до моего возвращения. — После этого он задумался, кто достоин принять на себя бремя владычества. Ему предстояло непростое решение, поскольку каждый из его дворян был не менее других достоин заменить короля. В конце концов, он придумал, как решить этот вопрос. Он приказал своему главному барду сделать золотой шар. Манавидан вынес этот шар и показал его своим лордам.

— Это сделано для меня по моему приказу, — сказал он им. — Что вы об этом думаете?

— Очень красивый шар, господин, — ответили они.

— И в самом деле, красиво, — согласился король. — И даже еще лучше, потому что этот шар — символ моего царствования. — Он поднял и неожиданно бросил его лордам со словами:

— Ловите!

Один из лордов поймал его и прижал к груди.

— Спасибо друг, — поблагодарил его король. — Можешь идти.

Лорд повернулся, собравшись удалиться, но король остановил его и приказал вернуть шар. Но едва взяв его в руки, он снова бросил его лордам. И снова кто-то поймал шар, похожий на мяч.

— Спасибо, благородный друг. Можешь идти, — повелел ему Великий Король.

Лорд развернулся, но король остановил его и приказал забрать шар. Так повторилось несколько раз, пока золотой мяч не полетел к Ллудду, одному из дворян.

Мяч взлетел вверх и… упал. Дворянин не стал его ловить. Он опустился на колени перед королем и заявил:

— Прости меня, мой король. Не достоин я прикасаться к такому ценному предмету.

Король спустился с помоста, поднял дворянина и обратился к нему с такими словами:

— Нет, Ллудд, только ты один и достоин хранить мою королевскую власть, пока я не вернусь. — Сказав это, Великий Король взял золотой мяч, вложил его в руку Ллудда и приказал: — Держи его, пока я снова не вернусь в свое королевство.

Долго, очень долго никто не видел короля Манавидана, хотя вести о его чудесных делах в потусторонних мирах приходили часто. Ллудд правил мудро. Под его опекой другие царства росли и процветали. Чтобы никто не усомнился в его внимании, Ллудд назначил в каждое королевство лордов, чтобы они сообщали ему нужды людей.

Одного из таких лордов звали Маб Риг, был он братом Ллудда. Под его рукой оказалось островное королевство. Днем и ночью он заботился о людях, вверенных его попечению.

Случилось так, что царство Маб Рига подверглось нападению странного и грозного врага. Три напасти обрушились на его остров, и каждая отличалась от предыдущей.

Первой напастью явилось нашествие вражеского воинства Коранидов. Их особенностью было то, что они могли слышать любое сказанное слово в любом месте. Даже слова, сказанные шепотом, ветер доносил до пришельцев. Таким образом, никто ничего не мог сказать против них, и не было никакой возможности организовать оборону, потому что они всегда знали ее план и умели обойти опасность. Кораниды опустошили все; там, где они прошли, ничего не осталось.

Второй напастью считали ужасный вопль, который в Белтейн раздался с вершины холма, и с тех пор звучал над каждым очагом и под каждой крышей в королевстве. Тоскливый вопль, он пронзал сердца всех, кто его слышал, и негде было укрыться от него. Заслышав его, мужчины теряли силу, а женщины бодрость; дети падали в обморок, а животные теряли сознание. Беременные женщины разрешались до срока, поля и деревья стали бесплодными; вода помутнела и стала кислой.

Третья напасть — необъяснимое исчезновение еды из домов вождей и знати. Сколько бы ни приготовили накануне, наутро ничего не оставалось: ни одной косточки; ни одного кусочка хлеба, ни капли бульона. Даже если готовили на месяц, к рассвету кухни оказывались пусты.

От этих напастей по всей земле королевства стоял жалобный плач. Маб Риг собрал совет племен, чтобы решить, как жить дальше. Никто не понимал, что стало причиной напастей, никто не мог предложить ничего дельного. Три дня и три ночи думали вожди племен и, в конце концов, Маб Риг передал власть совету и покинул островное королевство, чтобы искать совета у своего мудрого брата-лорда.

Корабль снарядили тайно и молча, паруса подняли в самое темное время ночи, чтобы никто не узнал об отлучке Маб Рига. Корабль летел над волнами, и вот однажды Ллудд, заметил паруса корабля своего брата. Он приказал приготовить лодку и тотчас же отправился ему навстречу. Ллудд с радостью принял Маб Рига, тепло обнял его и вручил ему подарки.

Маб Рига обрадовала добрая встреча, но вскоре он вспомнил о своих делах и нахмурился.

— Что тебя печалит? — спросил Ллудд, когда они сидели в его красивом зале.

— Горе верхом на горе и несчастьем погоняет, — ответил Маб Риг. Он сокрушенно покачал головой. — Ты знаешь, брат, я вовсе не склонен к меланхолии.

— Это так, — кивнул Ллудд. — Но тогда расскажи мне, что тебя так печалит.

— Не просто печалит, брат. Я по-настоящему скорблю, ибо мой остров осаждают напасти одна другой хуже. Я к тебе за помощью и советом, поскольку не знаю, как нам справиться с нашими трудностями.

— Ты правильно сделал, что пришел ко мне, — ответил Ллудд. — Вместе мы наверняка найдем лекарство от болезней, постигших тебя. Говори, брат, и пусть с этой минуты начнется твое исцеление.

Добрые слова ободрили Маб Рига.

— Я все тебе расскажу, но сначала давай подумаем, как сохранить сказанное в тайне. — И он первым делом рассказал о Коранидах и о том, как любое сказанное слово доносится до них ветром.

Ллудд улыбнулся и ответил ему:

— Это несложно. — И он приказал своему кузнецу сделать особый серебряный рог, и они говорили только через него. Теперь ветер не мог донести слова до злых Коранидов, но серебряный рог как-то странно искажал сказанное: любое доброе слово, вложенное в один его конец, выходило из другого злым и неприятным.

Это сильно озадачило Ллудда, пока он не заметил, что в рог вселился демон. Это он искажал слова, надеясь посеять раздор меж братьями.

— Не волнуйся, — заявил Ллудд. — Я знаю, как следует поступить.

Король призвал священников с освященным вином из дальней страны, налил вино в серебряный рог, и сила вина изгнала демона. После этого Ллудд с Маб Ригом могли говорить свободно. Маб Риг рассказал брату о трех опустошительных напастях, и Ллудд выслушал его с серьезным лицом.

Когда Маб Риг закончил, Ллудд уехал на три дня и три ночи, чтобы спокойно обдумать свои действия. Он призвал к себе жрецов и мудрых бардов и держал совет с учеными людьми. Через три дня он вернулся и позвал к себе брата.

— Радуйся, брат! — приветствовал он его. — Твоим бедам скоро придет конец.

— Ты надеешься преуспеть там, где другие потерпели неудачу? — с надеждой спросил Маб Риг.

— У меня есть средство, — ответил Ллудд. — Вот лекарство от твоих бед. — Сказав это, он вынес суму с зерном.

Мэб Риг взглянул в суму, и лицо его вытянулось.

— Прости мои сомнения, брат, — хмуро сказал он, — но я вижу только суму с зерном. Если бы зерно могло нам помочь, я бы никогда не стал беспокоить тебя.

— Это просто показывает, как далеко ты отклонился от истинного пути. — Ллудд широко улыбнулся. Это не обычное зерно. Это очень мощное зерно, его свойства помогают от любых напастей. А теперь слушай внимательно. Вот что ты должен сделать. — И брат начал учить Маб Рига, как избавить его остров от трех опустошительных напастей.

— Коранидская напасть, — произнес Ллудд, подняв палец, — какой бы опасной она тебе не казалась, излечима проще всего. Возьми треть зерна и замочи в чистых чанах, наполненных водой из чистого источника. Накрой чаны и дай им постоять три дня и три ночи. А тем временем поведай всему королевству, что ты открыл напиток полезней хорошего эля, и более животворящий, чем вода. Это чудесный напиток. Среди вас полно демонов-коранидов. Тебе нужно взять настоянную на зерне воду и брызнуть им на головы. Твоим людям это не повредит, но злые Кораниды умрут.

Маб Риг выслушал брата и снова поверил ему. Его сердце наполнилось радостью, когда он услышал, как освободить свой народ. Однако следующие слова Ллудда снова повергли его в отчаяние.

— Теперь о второй напасти, — сказал ему король, — с ней будет посложнее. Ужасный вопль, опустошающий землю, исходит от злого змея. Каждый Белтейн он кричит, потому что хочет есть. Его голод так силен, что вопль слышен далеко окрест. Этот крик вы и слышите.

Маб Риг пребывал в смятении.

— Как же нам избавиться от этого существа?

— Обычным людям это не под силу, — ответил Ллудд. — Но чудесное зерно поможет и здесь. Вот что надлежит сделать: измерь длину и ширину острова и найди точное местоположение центра. В центре прикажи выкопать глубокую яму, сверху ее надо закрыть прочной шерстяной тканью, полученной от первой стрижки ягнят. Затем возьми третью часть зерна и помести ее в чан, заполненный кровью девяти агнцев. Поставь чан в центре на ткань. Когда змей придет в поисках пищи, он учует запах крови ягнят и сползет на ткань, чтобы добраться до чана. Под весом змея ткань прогнется. Надо быстро схватить углы ткани и накрепко связать их, а потом бросить в море узел со змеем и со всем остальным.

Мэб Риг обрадовался. Он хлопнул в ладоши и громко восхвалял мудрость Ллудда. Но следующие слова брата снова повергли его в такое черное отчаяние, что, казалось, он не знал счастья со дня своего рождения.

— Третья напасть — самая тяжелая из всех, — говорил Ллудд. — И если бы не сила этого зерна, никакой надежды для тебя не осталось бы.

— Горе мне! — воскликнула Маб Риг. — Именно этого я и боялся!

— Разве ты не услышал ни слова из того, что я сказал? — Ллудд взял брата за плечи и строго посмотрел ему в глаза. — Зерно, которое я даю тебе, излечивает от любой напасти. Слушай внимательно. Третья твоя беда вызвана могучим великаном, который пришел в твое царство и скрывается там. Великан хитер как колдун, и когда вы готовите пир, он чарами повергает вас всех в сон. Пока королевство спит, приходит великан и крадет еду. Ты должен оберечь свой народ и встать на страже, если хочешь поймать великана. Держи поблизости чан с холодной водой; как только почувствуешь сонливость, сунь голову в чан, вода прогонит сон. Но это только начало. — И он поведал брату, что еще он должен сделать, чтобы избавить остров от злого великана.

Выслушав, Маб Риг попрощался с братом, взял мешок с зерном и поплыл обратно в свои владения со всей возможной быстротой. Вернувшись домой, он сошел на берег и отправился прямо в свой чертог, и там приготовил зелье в точном соответствии со словами брата, отмерив зерно и воду в чистые сосуды. Затем он созвал народ, чтобы попробовать чудесный настой. Конечно же, злые Кораниды прослышали об этом и окружили собравшихся, намереваясь чинить вред.

Дождавшись, пока соберутся все, Маб Риг зачерпнул чашей воду и выплеснул на людей. Люди с недоумением смотрели друг на друга, а Кораниды взвыли от боли и гнева. Не обращая внимания на крики, Маб Риг снова плеснул водой на собравшихся. Люди стали смеяться, а демоны кричали, обретая свой истинный отвратительный облик. Они умоляли Маб Рига остановиться, но лорд не стал их слушать, а напротив, зачерпнул еще одну чашу и выплеснул на толпу.

Кораниды корчились и, наконец, умерли, освободив людей. И все прославляли короля и его мудрость, а также силу целебной воды. Справившись с первой напастью, Маб Риг принялся измерять остров. Произведя обмер, он разделил землю на четыре части и таким образом вычислил центр. Он приказал вырыть в центре глубокую яму, а поверх натянуть ткань из шерсти первой стрижки ягнят.

Принесли ткань из неокрашенной овечьей шерсти и расстелили над огромной ямой. Третью часть зерна положили в чан с кровью девяти агнцев, и чан поставили в центре ткани. Следующая ночь приходилась на канун Белтейна, и змей вылез из своего подземного логова и сразу почуял кровь ягнят. Он направился к яме, соскользнул на ткань и обвился вокруг чана, готовясь к пиршеству. Но прежде чем он успел окунуть язык в чан, ткань под его весом прогнулась и опустилась на дно ямы.

Маб Риг выскочил из укрытия, схватил свободные концы по углам ткани, связал их вместе и перевязал узел крепкими веревками. Вместе со своими людьми он вытащил тюк из ямы и поволок на утес над морем. Все это время змей ужасно вопил. Затащив узел на скалы, они раскачали его и бросили в море. Змей бился и кричал, пока летел вниз. Но как только тюк ударился об воду, настала тишина. Ужасный вопль стих, и больше никогда не звучал в королевстве Маб Рига.

Люди, стоявшие на вершине утеса, запели песню освобождения, подняли Маб Рига на плечи и отнесли его в зал, чтобы отпраздновать победу. Они приготовили чудесный пир, использовав последнюю часть зерна, пустив его на тесто. Получилось достаточно хлеба, чтобы кормить все королевство целый месяц.

Накрыли столы, но прежде чем кто-либо успел коснуться кушаний, все собрание уснуло. Широко зевнув, люди опустили головы на доски стола и крепкий сон сморил их. Маб Риг тоже боролся со сном, ему очень хотелось спать, но он помнил слова брата-короля. Когда его глаза в очередной раз закрылись, а голова склонилась на грудь, он окунулся в чан с холодной водой, стоявший рядом. Холодная вода мигом заставила его проснуться.

Раздался звук тяжелых шагов. Мгновение спустя над залом вознеслась тень, и появился гигантский мужчина. Этот здоровенный детина был с ног до головы одет в кожаную одежду и нес на плече огромный каменный молот. За спиной у него висел длинный дубовый щит, окованный железными лентами, а на широком поясе — топор с окованным топорищем. А еще у него была корзина, которую он без промедления начал наполнять едой: он бросал туда без разбора хлеб, мясо и всякую другую еду. Маб Риг с изумлением наблюдал за происходящим, недоумевая, как простая корзина вмещает так много и никак не наполняется.

Наконец великан подчистил столы до последней крошки и остановился, осматриваясь, не пропустил ли он чего; но столы были выметены начисто. Великан повернулся и уже готов был исчезнуть в темноте, но тут вскочил Маб Риг и громко прокричал:

— Стой! Именем Того, кто властвует над нами, приказываю тебе остановиться!

Именно эти слова сообщил ему Ллудд. Великан остановился, повернулся и поднял свой молот.

— Если ты так же владеешь оружием, как охраняешь свой зал, — пророкотал великан голосом, от которого задрожали окружающие холмы, — я, пожалуй, добавлю твой труп в свою корзину.

Маб Риг не медлил с ответом.

— Ты ответишь за свои бесчисленные преступления, за то, что превратил радость людей в горе, — сказал он. — Больше ты не сделаешь ни шагу!

Великан усмехнулся.

— Ты собрался защищать свой пир, маленький человек? Но, знаешь, меня нелегко убедить расстаться со своей добычей. — Он взмахнул молотом и обрушил страшный удар на Маб Рига.

Но тот был готов. Он успел отскочить в сторону, и молот его не задел. Великан повернулся и пошел прочь. Он сделал один шаг, другой, а на третьем вдруг согнулся под тяжестью корзины. Она стала такой тяжелой, что великан не смог ее удержать.

— Экий чудной хлеб, — горестно промолвил великан. — С каждым шагом он становится все тяжелее!

Корзина выскользнула у него из рук, упала и развалилась. По земле покатились куски хлеба и мяса. Великан рухнул на колени, чтобы собрать добро. Первым он схватил каравай, но хлеб оказался таким тяжелым, что он выпустил его из рук. Великан вскрикнул, пошатнулся и упал прямо под каравай, ставший тяжелее мельничного жернова.

Маб Риг подскочил к великану, поднял одной рукой еще один каравай и занес над головой громадного злодея.

— Тут для тебя есть еще один каравай, — сказал владыка острова. — Раз ты такой жадный, пожалуй, я отдам его тебе. А то одного, что ты прижал к груди, маловато будет.

Великан увидел хлеб у себя над головой и взмолился:

— Пожалуйста, не надо, я сдаюсь, господин. Я большой, но даже и тот хлеб, что придавил меня сверху, я еле выдерживаю! Еще одного мне не вынести!

Однако Маб Риг заподозрил подвох.

— Ты украл радость и жизнь у моего народа, и ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

Великан заплакал. Он кричал, что каравай сейчас раздавит его.

— Господин, я не стерплю эту тяжесть, — жаловался он. — Если ты не освободишь меня, я умру. Вручаю тебе мою жизнь. Освободи меня, и я клянусь никогда больше не беспокоить никого, кто вкусил хлеба, которым ты меня победил.

Маб Риг все еще держал каравай над головой великана.

— Что мне твоя жизнь? — воскликнул он. — Это слишком малая плата за то зло, которое ты причинил моему народу, но ради всеобщего блага я тебя освобожу. — С этими словами он легко снял с груди великана каравай, придавливавший злодея. — Пошел вон отсюда! — приказал король. — Вовеки не получишь от нас ни кусочка, ни крошки.

Великан встал и отряхнул себя. Затем, соблюдая клятву, которой он связал себя, попрощался с Маб Ригом и ушел на восток. Больше его никогда не видели на острове.

Вот так остров избавился от всех трех напастей, и люди смогли, наконец, вздохнуть свободно. Насколько тяжела была их скорбь, настолько же велико было их счастье. Они радовались избавлению и упивались освобождением.

Тридцать дней и еще три дня люди островного царства пировали хлебом освобождения, и сколько бы они ни ели, оставалось в три раза больше. Воистину, так пировать они смогут вечно!

Здесь заканчивается песня о Маб Риге и Зерне Спасения. Кто хочет, тот услышит.

Глава 9

Когда последние дивные ноты затихли в ночи, словно искры костра в небе, я посмотрел на склон холма. Люди сидели завороженные, не желая разрушать чары. Они вкусили на пиру жизни, и не хотели покидать стол.

Это не мой голос пробудил в изголодавшихся душах жажду к высокому; это был сам Великий Свет, проснувшийся у них внутри, как утреннее солнце после долгой непогоды.

Я почувствовал движение поблизости. Рядом со мной стоял Артур, высокий и сильный, его лицо освещал золотой свет костра, голова отчетливо вырисовывалась на фоне звездного неба. Он поднял Каледвэлч и взмахнул клинком, словно угрожая врагам. Я отошел в сторону, и Артур занял мое место.

— Кимброги! — воскликнул он, — вы слышали песню Истинного Барда, и если вы похожи на меня, ваше сердце также болит, как и мое, от красоты вещей, которые мы не можем назвать. И все же… и все же, я говорю вам, что у этой красоты есть имя. Это Летнее Королевство.

Верховный Король говорил просто, но с убежденностью человека, который знает, что его величайшая надежда совсем недалеко. От Короля исходила огромная жизненная сила, озаряя его лик святым огнем. Он был Повелителем Лета, и он видел свое королевство, все еще далекое, но теперь ближе, чем когда-либо.

— Летнее Королевство, — повторил он почти благоговейным голосом. — Мирддин Эмрис говорит, что это чудесное королевство близко. Оно ждет, когда мы сможем воплотить его своими делами. Кто из вас откажется от такого славного предприятия? Если мы знаем, что рождение его в наших силах, разве мы откажемся от такой работы?

Я не знаю, сможем ли мы добиться успеха, — задумчиво продолжал он. — Задача может оказаться куда более сложной, чем может представить любой из нас. Ее решение может потребовать от нас все, что у нас есть. И даже этого может не хватить. У нас может и не получиться… Но потомки не простят нам, если мы все же не попытаемся. Поэтому давайте посвятим наши сердца достойному делу — более чем достойному! Даете ли вы мне такое обещание?

От слитного крика множества луженых глоток содрогнулись земля и небо. Моя песня заставила их тосковать по Летнему Королевству, а вид отважного Верховного Короля заставил поверить в то, что оно достижимо. Они принесли клятву свободно и от всего сердца.

Но Артур еще не закончил. Когда крики стихли, он посмотрел на Каледвэлч и сказал:

–— Этот клинок могуч; а моя рука сильна. Кимброги, вы знаете, что я люблю Британию больше жизни. Будь у меня десять жизней, я бы счел их ненужными, если бы они не прошли на Острове Могущественных.

Люди отозвались на эти слова гулом одобрения. Артур сдержанно кивнул.

— Верьте мне, когда я говорю вам, что я никогда не оскверню эту землю, и уж тем более не причиню ей вреда. Верьте мне, когда я говорю вам, что эта разрушительная война должна прекратиться. — Он сделал паузу, собирая на себе взгляды собравшихся. — Поэтому завтра я сражусь на равнине с Черным Вепрем. — Верховный Король широко раскинул руки. — Кимброги! — воскликнул он. — Поддержите меня в трудный час. Поддержите меня, братья мои! Завтра, когда я выйду на равнину, пусть ваши сердца и молитвы поддержат меня в битве. Прочь сомнения, братья. Отбросьте страх. Молитесь, друзья мои! Помолитесь со мной Богу, сотворившему всех нас, чтобы он даровал мне победу — не ради меня, а ради Летнего Королевства! — Он долго вглядывался в море лиц перед собой. — А теперь идите, — сказал он, — идите и молитесь, идите и мечтайте, чтобы завтра наполнить силой сердца и души, объединить их и отдать ради общего дела.

Так прошла ночь. И когда на востоке забрезжил рассвет, королевская чета вышла из шатра. Гвенвифар стояла рядом с Артуром, бестрепетно встречая новый день.

Артур созвал совет вождей.

— Вы поклялись поддерживать меня во всем, — сказал он, напоминая клятвы верности. — Вижу, вы готовы к войне, но сейчас спрошу: а готовы ли вы к миру? Сегодня я буду сражаться с Амилькаром и требую от вас терпения. Слушайте меня! Никто из вас не даст вандалам повода усомниться в том, что я намерен честно соблюдать условия поединка. Если кто-то из вас не согласен с этим условием, пусть уходит сейчас, потому что он больше не друг Артуру. Но тот, кто останется, окажет мне честь.

Многие из них не доверяли варварам. Я их не виню. Человек может сомневаться, может опасаться и, тем не менее, соблюдать клятву, даже если в сердце своем он хотел бы иного.

Это, я думаю, и есть высшее мужество — поддерживать веру силой воли, даже когда былое пламя остыло. Огненный ветер страсти позволяет летать даже слабой душе, но когда огонь гаснет, вот тогда и начинаются настоящие испытания. Те, кто их выдержит, обретают силу и милость Бога Всевышнего.

Артур четко дал знать лордам Британии, чего он требует и во что обойдется им их поддержка. Что бы они не думали, как бы не сомневались, к чести их никто не покинул Верховного Короля и не произнес ни слова против него.

На восходе Верховный Король вооружился, надел свою лучшую кольчугу и боевой шлем, перекинув через плечо щит в железной оправе, застегнув пряжкой на бедре, за пояс заткнул кинжал и выбрал новое копье. Кай и Бедивер помогали ему, осматривая оружие, затягивая ремни и шнурки, что-то советовали напоследок. Изготовившись, Артур сел на коня и отправился к назначенному месту встречи, а за его спиной стояло огромное британское войско.

До условленного места было недалеко. Артур приказал боевым вождям занять отведенные места, попросив Риса смотреть в оба, чтобы вовремя подать сигнал, если придется. Лордам он напомнил, чтобы сохраняли порядок в отрядах, что бы ни случилось.

Король наклонился из седла к Гвенвифар, обнял ее за шею и сказал на ухо:

— Ты бывала рядом со мной в бою. Тысячу раз я рисковал. Меня могли убить. Сегодня такой же день, так чего же ты боишься?

— Жена счастлива разделить судьбу мужа, — ответила Гвенвифар, и глаза королевы внезапно наполнились слезами. — Да, я не раз сражалась, каждый раз рискуя умереть вместе с тобой. А теперь ты идешь один и это для меня горше всего.

— Я не думаю о себе, — ответил Артур. — Сегодня я буду биться ради Британии. В этой битве я и есть Британия. Никто не может занять мое место или разделить мою участь, ибо эта битва только для короля.

Ему удалось коротко выразить суть дела. Если на чаше весов лежит мир для всей Британии, его должен завоевать тот, кому Британия принадлежит. Только Артур и никто другой. Это его жертва или его слава. Но жертва или слава, принадлежать они должны только ему.

Даже если это не нравилось королеве, она понимала и принимала решение мужа.

— Я с тобой, — прошептала она. — Я стараюсь поверить, что этот варвар сдержит слово.

— Сердце мое, — сказал Артур, сжимая ее руку. — Мы не в руках Амилькара, мы в руках Божиих. И если Царь Небесный на нашей стороне, кто устоит против нас?

Гвенвифар улыбнулась, подняла голову и расправила плечи — теперь это опять была истинная королева воинов с непоколебимым духом. Многие храбрецы содрогались при мысли о поединке, Гвенвифар не проявила ни сомнений, ни страха. Она не произнесла больше ни слова. Что бы она не думала, даже намеком королева не выразила недоверия к этому предприятию. Впрочем, Артура это все равно не тронуло бы. Теперь Гвенвифар ничем не отличалась от других его вождей. Пожелай того Артур, и она безропотно заняла бы его место на равнине — таково было ее истинное благородство.

Артур поцеловал жену, спешился и, расправив плечи, в одиночестве пошел на место, назначенное для боя. Воины бриттов стояли рядами позади своих военачальников, и горячо молились каждый на своем языке.

Великий Свет, храни нашего короля! Ангелы-защитники, не оставьте его в трудный час! Быстрая Верная Рука, даруй ему победу!

На другом конце долины двигалось воинство вандалов. Они уже подошли так близко, что мы могли видеть их темные глаза в резком утреннем свете. По грубым лицам ничего нельзя было прочесть. Они приближались — все ближе, еще ближе — и я подумал, как бы они не наткнулись на нас. Но когда расстояние между нами стало равно двум броскам копья, вандалы остановились. Амилькар с двумя вождями и Хергестом вышли вперед.

Раз Амилькар прибыл с сопровождающими, я быстро подозвал Кая и Бедивера, и мы поспешили присоединиться к Артуру. Он бросил быстрый взгляд через плечо и взглядом спросил меня, в чем дело.

— Ты будешь сражаться с Амилькаром один на один, — ответил я, — но не следует слепо доверять варварскому понятию о чести. Мы с Каем и Бедивером постоим в сторонке и проследим, чтобы Черный Вепрь сдержал свое слово.

Артур бросил быстрый взгляд на решительные лица друзей.

— Хорошо. Да будет так. Идите со мной.

Так мы и пошли на встречу с Черным Вепрем. Я решил во что бы то ни стало обеспечить честность поединка. С вождем вандалов мы встретились точно посреди долины и остановились в нескольких шагах от него.

Черный Вепрь показался мне еще крупнее и мускулистее, чем я его запомнил. Вид у него был дикий. Лицо и руки он вымазал салом и словно почернел от копоти. Обнаженный торс вожака носил следы многочисленных ран и старых шрамов; мощные бедра распирали кожаную набедренную повязку. Он пришел босым. Из оружия при нем был тяжелый щит, короткий меч с широким лезвием и копье с толстым древком, как, впрочем, и у всех представителей его рода. Толстую шею украшало трехрядное ожерелье из человеческих зубов и суставов пальцев. Волосы, вымазанные жиром, свисали с головы толстыми черными жгутами.

Пожалуй, он и впрямь напоминал дикого вепря. Он стоял в свободной позе, с презрением глядя на Артура, в бездонных темных глазах я не приметил ни капли страха. Похоже, Амилькар и правда страстно желал наконец встретиться с Артуром лицом к лицу. Перед нами стоял в высшей степени уверенный в себе опытный воин.

Вожак вандалов заговорил и его пленный священник начал переводить.

— Амилькар доволен тем, что Артур не убежал с поля боя. Он сообщает вам, что для него великая честь убить британского короля. Голова такого большого лорда принесет ему великую славу.

Артур рассмеялся.

— Скажи Вепрю, что мою голову не так легко отделить от тела, как он думает. Многие пытались, но до сих пор никому не удалось.

Хергест с явным удовольствием перевел слова Артура Амилькару. Тот быстро ответил, потряхивая ожерелье и постукивая костями.

— Твэрч Труит говорит, что с ним то же самое. Так что он будет счастлив добавить к своему украшению зубы и кости британского короля. — Амилькар снова заговорил. — Твэрч готов, — перевел Хергест. — Хватит разговоров. Пришло время сражаться.

— Еще нет, — сказал я, поднимая руку. — Перед началом боя я хочу услышать клятвы воина.

— Что за клятвы? — спросил Амилькар через своего ученого раба.

— Что ты намерен соблюдать тройственный закон.

Хергест передал ответ, и военачальник вандалов настороженно спросил:

— О каком законе речь?

— Закон простой: ни один человек из любого лагеря не должен вмешиваться или препятствовать бою; любая просьба о помиловании будет удовлетворена; бой будет продолжаться только до тех пор, пока у человека хватает сил держать оружие.

Амилькар пристально смотрел на меня, пока Хергест переводил. Всем своим видом он выказывал пренебрежение.

— Твэрч говорит, что ваши законы для него, что блеяние овец. Ему на них плевать.

— Тогда боя не будет, — твердо ответил я. Кай и Бедивер положили руки на рукояти мечей. — Если вожак не намерен соблюдать закон, — продолжал я, — война будет продолжаться, и британские лорды так и будут гонять вас с одного конца острова на другой, пока не достанут и не уничтожат.

Амилькар выслушал перевод с хмурым видом. Подумал и пролаял ответ, словно плюнул.

— Договорились, — кивнул мне Хергест. — Амилькар обещает.

Я повернулся к Артуру.

— Согласен, — сказал он, резко дернув подбородком. — Клянусь.

— Да будет так! — Я отошел от бойцов. — Начинайте!

Глава 10

Кай и Бедивер встали рядом со мной.

— Держи руку на мече, брат, и следи за каждым его движением, — прошипел Бедивер Каю. — Эта скотина соврет — не дорого возьмет.

Твэрч Труит, свирепо ухмыляясь, поднял копье и прочертил у себя на груди короткую полосу. Тонкая струйка крови начала течь из неглубокой раны на его смазанное маслом черное туловище.

Я и раньше такое видел. Варвары верят, что пролитая кровь пробуждает дух оружия. Пока вандал предавался своему занятию, Артур встал на одно колено и поднял перед собой рукоять меча, творя крестное знамение, после чего вознес молитву Спасителю.

Амилькар пристально наблюдал за ним. Когда Артур опустился на колено, Вепрь встал над ним, глядя вниз с выражением глубочайшего отвращения. Он набрал в грудь воздуха, а потом плюнул Артуру в запрокинутое лицо.

— Скотина! — прорычал Кай. — Я и буду на это смотреть?!

— Спокойно, — предупредил Бедивер, положив руку на плечо Кая.

Артур с ледяным спокойствием посмотрел на Амилькара. Снова прикрыв глаза, он закончил молитву и медленно встал. Теперь вожди стояли нос к носу на расстоянии ладони друг от друга. Я почти чувствовал жар их гнева.

— Скажи Твэрчу Труиту, что я прощаю обиду, — мягко обратился Артур к священнику. — А когда он умрет, я помолюсь, чтобы Иисус тоже простил ему обиду перед Богом и помиловал его душу.

Хергест перевел слова Артура; варвар стремительно повернулся и ударил раба-священника тыльной стороной ладони. Голова монаха мотнулась назад, а на щеке появился багровый отпечаток руки.

— Ох, он об этом пожалеет, — пробормотал Кай рядом со мной.

Амилькар неторопливо пошел к своей позиции. Артур махнул рукой, и Рис протрубил долгий сигнал. Вепрь явно не ожидал такого и подпрыгнул на месте. Он тревожно оглянулся на позиции британских войск. И в этот момент Артур бросился вперед:

— Умри, Твэрч Труит!

Бедивер, Кай и я отступили на несколько шагов; Мерсия, Хергест и военачальники варвары тоже отошли. А бойцы тем временем начали выписывать круги, присматриваясь друг к другу. Оба держали копья наперевес, за середину древка. Амилькар беспокойно размахивал копьем, ища брешь, мгновенную ошибку, которую можно было бы использовать. Артур держал оружие неподвижно, готовый либо к уколу, либо к броску.

Я смотрел, как они кружат, и взвешивал в уме их обоих: оба были рослые, Артур пошире в плечах, но Амилькар — массивнее. Сила Артура в уверенности и устойчивости, Вепря — в проворности. Артур, ширококостный и крепкий, обладал силой северных холмов; вожаку вандалов свойственна выносливость его расы. Я пришел к выводу, что они примерно равны по силе, хотя Амилькар обладал некоторым преимуществом, поскольку привык сражаться пешим, в то время как Артур большинство боев провел в седле.

Но для воина важна не только сила руки с мечом. Если бы все сводилось только к силе, у королев-воительниц, таких как Боудикка[19] или Гвенвифар, не было бы ни единого шанса. Женщины уже в плечах, их руки слабее, взамен они наделены более острым умом и хитростью. Воины быстрее в бою, они сильнее, но хитрость легко превосходит силу.

Артур здесь не уступал женщинам. У него, правда, не случалось боевых авенов, как у Лленллеуга, но он и без того отличался бесстрашием. Артур ничего и никогда не боялся. Не имело значения, противостоит ли ему один человек, или тысяча. В данном случае не стоило придавать значение и опыту Амилькара. Тому приходилось сражаться и в одиночку и во главе всего воинства вандалов. Для Британского Медведя это было неважно. Он не боялся самой смерти.

Люди воображают Артура этаким здоровенным мужиком, покрытым броней мускулов, опасным в основном своей силой. Но я-то знаю, что не рождался еще настолько храбрый и хитрый воин. Конечно, силой Бог его тоже не обделил, но куда важнее была его мудрость — настоящий боевой друид.

И вот теперь Черный Вепрь и Британский Медведь настороженно описывали круги, подкарауливая любую оплошность. И она случилась. Амилькар споткнулся, совсем чуть-чуть, на неровной земле, но Артур именно этого и ждал. Он молнией ринулся вперед, нанося удар копьем под внутренний край щита Амилькара.

Бритты ахнули, настолько стремительным был бросок короля. Но Амилькар сумел увернутья, опасно отмахнувшись копьем. Замешкайся Артур после своего выпада, ему бы не сдобровать.

Амилькар ухмыльнулся, да так, что я подумал, а была ли это оплошность или хитрая уловка, заманивающая противника. Впрочем, Артур и ухом не повел. Он не спешил и был доволен уже тем, что пустил копье в ход.

Солнце полыхало на острых наконечниках и в прищуренных глазах сражающихся. Воины продолжали кружить, выжидая момент для удара. Артур, казалось, был готов заниматься этим сколько угодно; он не спешил ошибиться. Да и Черный Вепрь вовсе не горел желанием еще раз подставляться, намеренно или по-настоящему.

Итак, мы стояли под жарким солнцем — воинство варваров, безмолвное, лицом к лицу с конной мощью Британии на расстоянии чуть более броска копья — глаза всех неотрывно следили за ужасным танцем. А бойцы кружили, почти не моргая, их ноги словно сами собой выписывали узоры в пыли. Кто первый потеряет терпение? Кто первым нанесет удар? Однако нервы у обоих словно отсутствовали.

А вот наблюдатели теряли терпение — из рядов вандалов послышался крик — то ли грубое подбадривание Амилькара, то ли насмешка над Артуром, трудно сказать. Короткий крик оборвался, но Амилькар повел головой на звук. Он лишь на мгновение отвел глаза, и Артур прыгнул вперед, нанося копьем рубящий удар.

Солнечный блик скользнул по лезвию; я моргнул. Амилькар отбил копье Артура щитом и сам сделал выпад. Все случилось так быстро, что я подумал, не зацепил ли вандал ребра соперника. Король взмахнул щитом, метя в лицо Амилькару, и заставил его отступить на шаг. Крови я не заметил. Кольчуга спасла Артура от опасного ранения.

Черный Вепрь злобно ухмыльнулся, и я понял, что и крик и якобы оплошность — это очередная уловка. Ясно, что этот человек умел врать и позаботился о том, чтобы запастись подобными обманами. Первого Артур избежал, второго — с трудом. Интересно, что еще придумает Амилькар и успеет ли Артур вовремя среагировать.

Настороженное кружение возобновилось и, похоже, могло продлиться долго, ритм движений стал ровным, убаюкивающим. И тут вдруг споткнулся Артур. Ему пришлось опереться на одно колено и выпустить копье из рук.

В тот же миг Амилькар прыгнул вперед. Толстое черное копье метнулось в грудь королю. Артур слегка отклонился, схватил копье и дернул на себя. Амилькар явно не ожидал такого; он потерял равновесие и с удивленным восклицанием подался вперед.

Артур, не прекращая движения, подхватил свое копье. Его враг восстановил равновесие и, размахивая тяжелым щитов, развернулся. Но острие копья Артура все же скользнуло по его ребрам. По блестящему от масла боку Черного Кабана заструилась кровь. Кимброги одобрительно завопили, приветствуя удачный выпад короля.

Итак, пролилась первая кровь, варварская кровь, она стала предупреждением для Вепря, что и у короля Британии найдутся особые уловки. Я никогда не видел такого маневра Артура и предположил, что он придумал его только что в качестве ответа на обманный финт Амилькара. Вандалы выли в бешенстве, их вой повис над долиной.

Безжалостное солнце поднималось все выше. Бой превратился в соревнование выносливости и воли. Время от времени один из воинов пытался нанести удар, тут же получал ответ; но никто из них не собирался вовлекаться в поспешный обмен ударами.

Так они и ходили по кругу. Ни один не выказывал слабости или усталости. Так продолжалось довольно долго. Солнце начало клониться к закату. Британцам приходилось прикрывать глаза руками, чтобы следить за поединком. Зрители устали, их разморило, а соперники все так же неторопливо кружили, не отвлекаясь ни на миг.

День закончился прежде, чем кто-либо из воинов поддался усталости или совершил ошибку. Я взял на себя смелость остановить бой, когда солнце село и на поле поползли вечерние тени. Я подал знак Хергесту, сказал, что хочу посоветоваться, и он привел ко мне Мерсию.

— Скоро стемнеет, — начал я. — Можем позволить им танцевать здесь до утра, а можем договориться и отложить продолжение на завтра.

Священник перевел мои слова Мерсии. Тот некоторое время размышлял, наблюдая за поединщиками. Кажется, он не хотел вмешиваться, но я настаивал:

— Никому из них не повредит отдохнуть ночью, а завтра в полдень продолжить.

— Будь по-твоему, — ответил варвар через переводчика. Мы подошли к сражающимся, призывая их сложить оружие и сделать перерыв на ночь. Они последовали нашему предложению, хотя и без особой охоты.

Таким образом, вечер не принес победы никому.

Глава 11

Кимброги с облегчением приветствовали возвращение короля, но были несколько разочарованы тем, что дневная битва оставила проблему нерешенной. Но я видел, что Артур устал, проголодался и отчаянно хотел пить. А еще ему нужен был покой, чтобы сбросить с себя напряжение боя. Однако кимброги, переживавшие на протяжении всего дня, хотели увериться в том, что их король по-прежнему силен и готов к битве.

Артур их понял.

— Передай им, что я сначала поем, а потом поговорю с ними, — сказал он мне уже в шатре. Потом со вздохом снял шлем и устало опустился в походное кресло. — Рис! Где моя чаша?

— Скажи им, чтобы оставили его в покое, — проворчала Гвенвифар. Она стояла на коленях рядом с мужем, развязывая кожаные шнурки его кольчуги. — Хватит с него на сегодня.

— Я позабочусь, — успокоил я королеву. — Пусть отдыхает.

Выйдя из шатра, я обратился к собравшейся толпе.

— Ваш господин здоров, но он устал и голоден. Дайте ему придти в себя. Он поест, отдохнет, а с утра соберет совет. Позвольте королю отдохнуть.

— От нас что-нибудь нужно? — спросил Бедивер, подойдя ближе. — Только скажи, все сделаем.

— Смотри, чтобы его никто не беспокоил, — посоветовал я. — Для него это сейчас так же важно, как поесть и отдохнуть.

Бедивер кивнул, глядя на толпу. Мгновение спустя, призвав на помощь Кадора, Фергюса и Лленллеуга, он начал разводить воинов по их лагерям, напоминая им, что бдительность необходима по-прежнему, поскольку вандалы все еще рядом.

Я позвал Риса и приказал ему принести еды и питья.

— А то я сам не знаю, — слегка огрызнулся слуга. — Еда скоро будет готова, и я все принесу, лорд Эмрис, не беспокойтесь.

Таким образом, ночь для Артура прошла спокойно. Он хорошо поел и крепко спал, а проснувшись, готов был продолжить бой. Он коротко переговорил с лордами, выбрал новое копье из тех, что надарили ему нетерпеливые кимброги. Незадолго до полудня он позавтракал хлебом и водой. Надел кольчугу и шлем, взял оружие и снова вышел на поединок.

Они снова встретились на равнине, позади, как и вчера, выстроились войска. Черный Вепрь занял свое место, рядом с ним стояли военачальники вандалов с бесстрастными лицами. Я отметил выражение глаз Вепря. Сегодня он казался еще более уверенным, чем вчера. Возможно, предыдущая встреча развеяла все опасения, он ведь не знал, чего ждать от Артура. Теперь знает. Или считает, что знает. К тому же он наверняка заготовил какие-то новые приемы и уловки, которые, по его мнению, позволят ему победить.

Артур не хотел, чтобы первое слово оставалось за Амилькаром. Еще издали он крикнул:

— Приветствую, Твэрч Труит! Ты, наверное, очень хочешь смерти? Я постараюсь исполнить твое желание!

Хергест перевел слова Артура, но Черный Вепрь в ответ только сплюнул.

Артур поаплодировал.

— Твое остроумие приводит меня в восторг!

Бой начался по-прежнему — оба воина кружили и кружили, выискивая возможность нанести первый, а возможно, и решающий, удар. Я занял свое место, Кай и Бедивер рядом со мной, а вожди вандалов напротив внимательно наблюдали за усилиями наших героев.

Я оказался прав: Черный Вепрь приготовил кое-что новое. Но пока ни одна уловка не сработала. Кто-нибудь менее опытный, чем Артур, возможно, и купился бы на них, но для Артура они не представляли серьезной опасности.

И снова день прошел под стук копий по щитам. Два воина прилагали все силы, каждый пытался сломить сопротивление другого, но ни один не смог добиться решающего преимущества. Я смотрел, как уходит день, и во мне росло разочарование и чувство беспомощности.

Однажды, в середине дня, подошел Хергест, чтобы предложить воинам воды. Я увидел, что он стоит между двумя сражающимися, и вздрогнул; видимо, я слишком задумался и перестал обращать внимание на битву передо мной. Но тут я увидел священника, который протягивал кувшин с водой, предлагая целебный напиток двум сражающимся, и у меня в голове снова раздались слова: «Ты должен вернуться тем же путем, которым пришел».

Я так и сделал, подумал я. Что еще я могу сделать?

Но слова превратились в голос — мой собственный, и все же не мой, — и голос, суровый, обвиняющий голос, заглушил все прочие мысли. Вернись! Возвращайся тем же путем, которым пришел! Если ты хочешь победить, ты должен вернуться тем же путем, которым пришел!

Я стоял, щурясь на солнце, и смотрел на Артура. Король пил, опираясь на свое копье. Закончив, он поднял чашу и вылил воду себе на голову. Я увидел Верховного Короля Британии, резкий свет заливал его потное лицо, он держал над собой чашу, и вода лилась ему на лицо.

Это видение старо, как сама Британия: усталый воин пытается вернуть себе свежесть перед возвращением в бой.

Голос в моей голове умолк, словно тоже присматривался к обычной картине. Но молчал недолго. Ибо, при взгляде на Артура, обливающегося водой, ожил другой голос: «Сегодня я — Британия».

Так сказал Артур королеве, напоминая о своем положении и ответственности. Так и есть, конечно, но когда прохладная вода омыла его лицо, я услышал в них эхо давно забытой правды — слишком давно забытой или просто упущенной в нашем безудержном стремлении к победе.

Великий Свет, прости меня! Я тупоголовый и невежественный человек. Убей меня, Господи; это было бы милостью!

Бой возобновился и продолжался до тех пор, пока бледные сумерки не опустились в долину. День прошел, и снова ни одному воину не удалось добиться решающего преимущества. Как и прежде, я подал сигнал Мерсии, и мы обратились к сражающимся с предложением прервать бой и возобновить его на следующий день. Оба мужчины, уставшие сверх сил, с готовностью согласились; опустив оружие, они отошли друг от друга.

Я повернулся, чтобы призвать Кая и Бедивера на помощь Артуру, а вожди Амилькара двинулись на помощь своему королю. В тот момент, когда я повернул голову, сверкнуло копье Черного Кабана. Я увидел движение и крикнул, предупреждая: «Артур!»

Я опоздал. Копье ударило в верхнюю часть плеча. Артур пошатнулся, бросок был очень силён, и уронил щит. Копье отправилось за ним в пыль. Кай огромным прыжком ринулся вперед, поднял щит и встал между Артуром и Амилькаром.

Мерсия с диким криком схватил Амилькара и оттащил, прежде чем он успел нанести новый удар. Бедивер и я подошли к Артуру и наклонились, чтобы осмотреть рану.

— Ничего, — прошипел Артур сквозь зубы. — Помогите мне встать. Нельзя, чтобы кимброги видели меня таким.

— Да, да, сейчас. Я только хочу осмотреть рану. — Я протянул руку, но король отмахнулся.

— Мирддин! Помоги мне встать! Меня не должны видеть на земле!

Бедивер, побелевший от ярости, подхватил Артура под здоровую руку и помог ему подняться на ноги.

— Скотина, — прорычал он. — Дай мне меч, Артос. Я выпотрошу его, как свинью.

— Постой, брат, — неожиданно спокойно ответил Артур. — Ничего не случилось. Я бы не хотел, чтобы он обрадовался. Пусть лучше думает, что я споткнулся о копье.

Я смотрел на застывших в тревоге кимброгов. Многие вытащили оружие и были готовы броситься в атаку. Гвенвифар бежала к нам, на лице смешались чувства беспокойства и гнева. Артур жестом остановил ее, успокаивающе махнув рукой.

— Кай, Бедивер, не оглядываться! — приказал Артур. — Идем отсюда.

— Пусть его варварская душа вечно горит в аду, — пробормотал Кай. — Обопрись на меня, Медведь; идем.

Мы покинули поле с подчеркнутым достоинством. Гвенвифар, Лленллеуг и Кадор привели лошадей и помогли Артуру сесть в седло.

— Кимброги! — громко крикнул король. — Не беспокойтесь за меня. Я устал, и пропустил бросок Твэрча. Но кольчуга выдержала. Со мной все в порядке.

Он помахал раненой рукой, успокаивая людей, тронул коня и поехал в лагерь рядом с Гвенвифар. Кай, Бедивер и я последовали за ними, а британские войска стояли и смотрели, как варвары уходят.

Артур оказался прав: кольчуга сослужила ему замечательную службу, и рана не выглядела серьезной.

— Что скажешь? — поинтересовался король, когда я внимательно осмотрел его плечо.

— Хороший удар, но ничего страшного, — ответил я. — Кольчугу он пробил, шрам останется.

— Могло быть и хуже, — покачала головой Гвенвифар. — Намного хуже.

— Но мне это все равно не нравится, — заявил я обоим. — Пусть немного сойдет кровь, а потом надо промыть теплой водой. Положите в воду немного соли, чтобы очистить рану, а потом перевяжите. Плечо держать в тепле всю ночь. Утром я посмотрю еще раз.

— Постой, Мирддин, ты что, собрался уходить? Куда?

— Мне нужно кое-что сделать. Гвенвифар, займись этим. До утра я вернусь.

Гвенвифар раздраженно закатила глаза, но больше ни о чем не спрашивала.

— Ладно, иди, — с недовольством сказала она и обратила все внимание на мужа.

Я оставил Артура заботам Гвенвифар и вышел из шатра. В уме я уже перебирал то, что мне предстоит сделать до восхода. Кай и Бедивер встревожено подступили ко мне.

— Рана несерьезная, — успокоил я их. — Помогите Гвенвифар и сделайте так, чтобы короля никто не беспокоил. Я ухожу, но вернусь до утра. Со мной пойдут Агравейн и Лленллеуг.

Они уже готовы были засыпать меня вопросами, но я отмахнулся.

— Не беспокойтесь. Доверьтесь мне.

— А лордам что сказать? — окликнул меня Бедивер. — Они же наверняка будут спрашивать.

— Посоветуйте им уважать право короля на отдых, и все будет хорошо! — Я поспешил прочь. — Кадор! Фергюс! — позвал я. Они тотчас же подошли, и я поручил им собрать инструменты, необходимые для моей ночной работы. Лорды поспешили прочь, раздавая приказы своим людям. — Агравейн! Лленллеуг, сюда! — Их тоже ждать не пришлось. — Готовьте лошадей и немного еды. Мы уходим и до утра не вернемся.

— А куда мы идем? — спросил Агравейн.

— Мы идем назад, тем же путем, которым пришли, — сказал я ему. Видимо, он решил, что это шутка такая.

— И что, мы пройдем этот путь всего за одну ночь?

— Даст Бог, — ответил я, — это окажется не так далеко, как кажется.

Глава 12

Уже совсем стемнело, когда мы выехали из лагеря. Мне надо было просто отъехать подальше от любопытных. Вскоре я остановил свой небольшой отряд у пересохшего русла ручья и, пока Агравейн привязывал лошадей, Лленллеуг помог мне разгрузить телегу, найденную Кадором.

— Зачем мы все это тащили? — поинтересовался Лленллеуг, поднимая молот. — Лопаты, кирки, пилы — зачем все эти инструменты?

— Сейчас увидишь. Агравейн, поторопись. А теперь слушайте, — сказал я им, — у нас мало времени. До восхода солнца нам надо приготовить известь...

— Это просто, — сказал Агравейн. — На берегу полно известняка и сухих дров для костра.

— Да, — кивнул я, — вот ты и займешься.

— А что еще? — спросил Лленллеуг.

— Будем делать колесницу.

— Как колесницу? — изумился ирландец. — За одну ночь?

— Именно!

Агравейн прыснул в кулак, а Лленллеуг лишь задумчиво покивал, как будто в том, чтобы построить колесницу за одну ночь да еще в темноте не видел ничего необычного.

— Когда ты сказал, что нам надо вернуться к началу, я не думал, что это будет так далеко, — проговорил он. — Но я в твоем распоряжении, Мирддин Эмрис. Чем смогу, помогу.

— Да, я поэтому и просил тебя отправиться со мной. А еще потому, что вы оба отличаетесь от других кимброгов. Оба вопросительно посмотрели на меня, пытаясь понять, что же такого интересного я увидел в них. Я не собирался оставлять их в неведении. — Вы оба — островитяне.

— Мудрый Эмрис, — рассмеялся Агравейн, — и что тут особенного? Тебе, случайно, не напекло голову, пока мы торчали там, на поле?

— Может, и так, — не стал спорить я, — но мне кажется, что вы оба ближе к древним корням, чем большинство южан.

— Верно, — с гордостью заметил оркадский лорд. — Орел так и не смог покорить наши острова. Северяне не испорчены Римом.

— Ирландия тоже, — быстро вставил Лленллеуг.

— Именно. Я знал, что ты поймешь. Теперь, — я хлопнул в ладоши, — за работу!

Они взялись за дело без лишних вопросов. Подобно кельтам древности, они выполняли приказ Барда. Раз Главный Бард хочет колесницу, он ее получит. От этого простого доверия у меня на душе потеплело. С высоты вашего просвещенного века это кажется мелочью? Говорю вам, это не так! Вера — это все. Эти доверчивые люди готовы трудиться день и ночь, потому что верили — в меня, в старые обычаи, в верность королю. Они жили своей верой, и если бы потребовалось, с радостью умерли за нее. Скажите-ка мне теперь, кто в ваш славный век обладает такой верой?

Итак, у нас были дела. Лунного света Агравейну вполне хватало. Он копал неглубокую яму на берегу реки — в ней станет отжигаться известняк, добытый из окрестных скал. Для нас с Лленллеугом я разжег костер. При его свете ирландец принялся споро разбирать телегу.

А мне надо было поискать вайду. Стояла засуха, и растения оказались чахлыми или вовсе засохшими, но краски мне требовалось совсем немного, и вскоре я собрал все нужное. Я нарезал листья и концы стеблей и сложил в котелок. Налил воды и поставил на огонь, а потом стал помогать Лленллеугу.

Из телеги не так уж и сложно сделать колесницу — по крайней мере, какое-то подобие колесницы. Мы убрали ось и боковины, отсоединили шест и прикрепили к задней части, установив высокую переднюю часть на то, что было задней частью, чтобы колесничему было за что держаться. Еще добавили упряжь для второй лошади. Можно обойтись и одной лошадью, но с двумя гораздо легче.

Мы дружно работали, тихо переговариваясь, дым от печи Агравейна плавал над нами. Я поглядывал на оркадского лорда и видел в отблесках огня раскрасневшееся лицо, но в основном следил за Лленллеугом, радуясь тому, как ловко он управляется с деревянными и железными деталями.

Появись на поляне древний кельт, он бы сразу понял, чем мы заняты и приветствовал бы нас как братьев. Есть особое очарование в том, как хорошие люди трудятся вместе. В ту ночь мы творили сильное волшебство.

Луна опустилась ниже к горизонту, а потом и вовсе исчезла в белесой дымке. Пришлось следить еще и за костром, чтобы горел поярче и свет давал ровный. Ночь наполнилась звоном молота и треском пламени. Еще до того, как мы закончили, небо на востоке порозовело.

Агравейн выгреб из печи на плоские камни мягкую белую известь, и оставил остывать, а затем пришел взглянуть на результаты наших ночных трудов.

— А ну, подать мне сюда полчища вандалов! — воскликнул он, вскакивая на платформу. — Я их всех разнесу в клочья! Отличная получилась вещь!

— Ты полагаешь? — с сомнением спросил Лленллеуг, разглядывая колесницу. — А по мне, она все еще больше смахивает на остатки фургона, чем на боевую колесницу.

Он был прав. Настоящая боевая колесница должна быть намного легче, колеса — больше, а передняя часть сплетена их прочных прутьев. Шест — длиннее, чтобы копыта лошадей не задевали платформу во время боя. Тем не менее, наша грубая подделка вполне годилась для моих целей.

— Если бы у меня была такая колесница, — радостно заявил Агравейн, — враги быстро научились бы опасаться грохота моих колес.

— Грохота и так хватит, — ответил я. — Сомневаюсь, что Артуру доводилось сражаться на колеснице. Ну, хотя бы управлять он должен уметь.

— Не стоит опасаться, Мудрый Эмрис, — ответил Лленллеуг. — Колесницей буду управлять я. Древние короли именно так вели бой. Артуру меньшее не подобает.

— Вы отлично поработали, — похвалил я их, глядя на поднимающееся из-за холмов солнце. — Теперь поспешим обратно. Лагерь скоро начнет шевелиться, а мне надо быть там, когда Артур проснется.

Пока Лленлеуг и Агравейн запрягали лошадь в колесницу, я упаковал известь в мешок и снял с огня котелок с вайдой.

— Инструменты оставьте, — распорядился я, садясь в седло, а потом повернулся к Лленллеугу: — Не забудь, что я тебе говорил.

— Я слышал, значит, я повинуюсь, Эмрис, — ответил ирландский герой.

— Да будет так! — Я повернул лошадь и поскакал в лагерь.

Воины действительно уже просыпались. Над несколькими кострами в ясное небо поднимались тонкие струйки дыма. Раннее солнышко уже отчетливо пригревало, когда мы с Агравейном вошли в лагерь. Я никого не хотел видеть, не хотел ни с кем говорить, а разу подъехал к шатру Артура.

— Найди Бедивера, Кая и Кадора, — приказал я, когда мы спешились. — Передай им мои наставления.

Агравейн отдал мне сверток с известью и поспешил прочь. Быстро оглядевшись, я откинул полог и вошел в королевский шатер. Зрелище, с которым я столкнулся, заставило мое сердце дрогнуть: Гвенвифар обнимала Артура, голова короля лежала у нее на плече. Король крепко спал. Королева в лучшем случае дремала. Меня удивило, что Артур спит одетым. Он снял только кольчугу. Королева открыла глаза, заметила мое удивление и пояснила:

— Он так устал, что не стал раздеваться, — прошептала она, касаясь губами его лба.

— Он так всю ночь проспал?

— Заснул у меня на руках, — улыбнулась королева. — Я не стала его беспокоить.

— Но вы же в итоге не выспались?

— Сегодня Артур опять будет драться, — ответила она, и легко провела рукой по его волосам. — Я хотела, чтобы он как следует отдохнул. — Она не стала говорить, что эта ночь может оказаться последней, но это я и сам понял.

Мы говорили шепотом, однако этого оказалось достаточно. Артур проснулся. Он сел на постели, и виновато посмотрел на жену. Она продолжала держать руку на его плече.

— О, леди, я… — начал он. — Я заснул. Простите, я…

— Тише, — сказала она, приложив кончики пальцев к его губам. — Все хорошо. Тебе необходимо было поспать.

Король притянул ее к себе и крепко обнял. Только сейчас он заметил меня.

— Мирддин, — сказал он, — неужели весь стан поднялся в такую рань?

— Кое-кто — наверняка, но точно не весь лагерь. Но мне вы оба нужны прямо сейчас. Давай-ка я осмотрю твою рану.

Гвенвифар аккуратно сняла повязку, и я увидел уродливый красный рубец, распухший и горячий на ощупь. Порез был недлинный, не больше пальца длиной, но когда я надавил на края, из него выдавился гной.

— Что ты ощущаешь?

— Да ничего особенного, — солгал Артур. — Пчела больнее кусает.

— Пошевели рукой.

Артур неохотно шевельнул рукой и повел плечом.

— Доволен? — уже с некоторым раздражением спросил он. — Я же сказал, ничего особенного. Главное, я поспал. Во сне раны лучше заживают.

— Возможно, — согласился я. — Но лучше бы твоему плечу отдохнуть еще день.

— Это еще зачем? — возмутился Артур. — Чтобы варвар подумал, что победил? Не дождется!

— Мне плевать, что подумает Амилькар. Я о твоем плече думаю. Какая польза Британии от того, что тебя сегодня убьют из-за твоей гордости?

— Твэрч Труит скоро придет на равнину. Что они будут делать, если меня не будет?

— Амилькар нарушил закон, который сам же согласился соблюдать, — сказал я. — Не станет он ни на чем настаивать. Подождет до завтра, ничего с ним не случится.

— Ты запрещаешь мне сражаться, бард? — спросил он, все сильнее раздражаясь.

— Не запрещаю, — я смотрел в пол. — Просто не советую. А ты уж решай, как сочтешь нужным.

— Мы будем сражаться сегодня, — заявил Артур, выпятив подбородок. — И с Божьей помощью я его одолею.

— Возможно, Божья помощь уже здесь, — сдержанно произнес я.

— Что ты имеешь в виду? — Артур подозрительно переводил взгляд с меня на Гвенвифар и обратно. — Что это вы задумали?

— Я приготовил Амилькару сюрприз, — сказал я.

— Ты хочешь его обмануть? — в голосе королевы звучал упрек. — Вот уж от тебя, Мирддин Эмрис, я не ожидала.

— Никакого обмана, — ответил я и в двух словах поведал, как мы провели эту ночь.

— Выходит дело, никто кроме меня не спал этой ночью? — озадаченно сказал Артур

— Колесница? — удивилась Гвенвифар. — Замечательно!

— Хочу немедленно посмотреть на это чудо, — сказал Артур, поднимаясь на ноги.

— Потерпи, — осадил я его. — Никто не должен видеть тебя до боя.

— Я что, буду сидеть под охраной в собственном шатре?! — взбеленился король.

— Только до тех пор, пока остальные не уйдут к месту поединка. — Я сказал им о своих задумках. Они выслушали меня с растерянным видом.

— Ни у одного короля не было лучшего Барда, — воскликнула Гвенвифар и поцеловала меня в щеку. — Это великолепно, Мудрый Эмрис. Мне нравится этот план, и я буду молиться, чтобы все получилось.

Артур потянулся, зевнул и снова сел на постель, задумчиво потирая заросшую щетиной челюсть.

— Ладно. Но побриться мне, по крайней мере, дадут?

— Сейчас принесу тазик и бритву, — сказала Гвенвифар, подходя к пологу шатра.

Я был доволен, что мой план пришелся ей по нраву.

— И захвати что-нибудь поесть, — добавил Артур, зевая. — Умираю с голоду. — Он лег на постель и вскоре снова крепко спал.

Глава 13

Оба воинства, как и прежде, выстроились на поле битвы, неприязненно глядя друг на друга. Близился полдень, и все ждали прихода Артура, но его пока не было.

Люди было закричали, когда увидели меня, но поскольку я был один, быстро затихли. Воины недоуменно переглянулись и продолжали ждать.

Не только бритты ждали появления Артура. Вандалы тоже тянули шеи, причем с еще большим нетерпением. Ведь если британский король не явится, победителем признают Амилькара; с каждой минутой отсутствия Артура росло радостное возбуждение варваров.

Я не знал, долго ли вожак вандалов будет ждать. Мне казалось, что он непременно воспользуется случаем, чтобы вволю поиздеваться над своим противником, но он пока не проявлял недовольства, и чем больше проходило времени, тем быстрее таяли мои надежды. Этак вся моя работа могла пойти прахом. Неужто коварный Черный Вепрь догадался, что задумал Артур? Нет, невозможно.

Тогда почему Амилькар не проявляет признаков раздражения? Почему не осуждает Артура и не призывает бриттов признать себя победителем?

Солнце поднималось все выше, раскаляя воздух, отбрасывая угольно-черные тени на сухую землю. Я посмотрел вдоль рядов наших войск: они стояли беспокойно, потели, щурили глаза от резкого света. Варвары как-то хаотично передвигались по равнине. Ожидание становилось невыносимым. Но Амилькар все-таки ждал.

Зазвучали военные барабаны вандалов, и я подумал: наконец-то! Вот момент, которого мы ждали.

Амилькар с телохранителями и переводчиком занял свое привычное место. С минуту он постоял, оглядывая свое воинство, а потом громко выкрикнул что-то. Хергест тут же перевел:

— Ну и где ваш герой? Где ваш хваленый король? Спрятался? Боится встретиться со мной лицом к лицу?

Ответом ему было мертвое молчание.

— Почему мне не отвечают? Страх лишил вас языка? Пусть выходит и сражается! Пусть покажет, что не боится!

И снова Амилькар не получил ответа. Похоже, он начинал приходить в ярость.

— Собаки! Трусы! — орал он. — Вот она, ваша истинная природа! Эй, трусы, где ваш трусливый король?

Так продолжалось некоторое время. Британцы молчали и только угрюмо ежились под потоком оскорблений. Я видел, как в людях прорастают семена сомнения и беспокойства. Оно и к лучшему. Мой план увенчался бы полным успехом, если бы и для кимброгов он стал неожиданностью. Но вопли Амилькара начали беспокоить наших людей.

Бедивер подошел ко мне и, нахмурив брови, озабоченно сказал:

— Я думал, ты приведешь его.

— Я делаю то, что должен.

— Тогда где он? Амилькар не будет ждать вечно. Что вы такое задумали…

— Спокойно, Бедивер. Возвращайся на свое место. Все идет так, как должно идти.

— С тобой, Мирддин, все всегда идет не так, как должно идти. — Он отошел на несколько шагов и тихо сказал Каю:

— Бесполезно, брат. Ничего он не скажет.

— Где Артур? — во весь голос рявкнул Кай.

— Успокойся. Он недалеко.

— Ладно. Если Артур не придет, — обратился ко мне Кай, — скажи Твэлчу, что с ним буду драться я. По крайней мере, он заткнется.

Молчание британцев только раззадорило Амилькара. Он прохаживался взад, вперед, явно позируя и продолжая выкрикивать оскорбления уже довольно сильно обеспокоенным британцам. Он уже считал себя победителем.

Пожалуй, он готов, подумал я. Пора выходить Артуру. Но его все не было. Пришла моя очередь волноваться. Куда он запропастился? Чего ждет? А вдруг с ним что-нибудь случилось?

Еще некоторое время я пребывал в неуверенности, и уже был готов послать Кая и Бедивера на поиски, когда услышал низкий грохот, похожий на отдаленный гром. Звук быстро нарастал, как приближающаяся буря.

Британцы повернули головы на запад. Вандалы тоже услышал звук и завертели головами. Черный Вепрь из-за собственных воплей услышал странный грохот последним. Его голос дрогнул, и он уставился туда, где возник столб пыли.

Звук превратился в ровный барабанный гром и, словно исторгнутый бурей, появился Артур. Но такого Артура никто еще не видел: он размахивал копьем, стоя на площадке мчащейся колесницы. Лленллеуг, размалеванный синей вайдой, уверенно правил двумя быстрыми ирландскими жеребцами Фергюса. Колесница — она действительно выглядела очень похожей на боевую колесницу — была по краям завешена медвежьей шкурой, к стойкам были подвязаны в петлях дополнительные копья, что придавало ей еще более угрожающий вид. Это уже дело рук Лленллеуга, я просто не подумал об этом.

Но как бы импозантно не выглядела колесница, мало кто смотрел на нее. Все взгляды были прикованы к Артуру, его вид завораживал. Волосы дыбом, белые и жесткие от извести. Ни кольчуги, ни кожаного панциря; по правде говоря, на нем вообще не было ничего, кроме королевской мантии; герои былых времен часто сражались обнаженными, пренебрегая доспехами, полагаясь только на собственную доблесть. Лицо и руки короля свежевыбриты, кожа расписана синей вайдой — спирали, полосы, угловатые узоры в виде молний — везде символы и знаки, ныне забытые, но когда-то обладавшие огромной силой.

Эффект от его появления невозможно описать. Словно герой древности обрел плоть — сам Морвран Железный Кулак, восстав из праха, не удивил бы их больше. Поначалу некоторые даже не узнали Артура, но и те, кто узнал, смотрели на него с изумлением.

— Узрите! — призвал я народ. — Перед вами Пендрагон Инис Прайдейн! Он едет на защиту своего королевства.

— Давно ли британский король появлялся в таком облике перед своим народом? — Ко мне подошла Гвенвифар и встала рядом с довольным видом. — О, он великий человек!

— Думаю, ты права.

— И не думай отправить меня обратно в строй, — сказала она. — После вчерашнего я все равно не уйду.

— Хорошо, — ответил я. — Оставайся.

И вот мы стояли с королевой, радуясь зрелищу, невиданному на Острове Могущественных уже десять поколений, а то и поболе. Два героя стояли на колеснице, летящей вперед, — истинные герои наших дней!

Артур и Лленллеуг мчались вдоль линии британских войск, вызывая бурный восторг собравшихся кимброгов, колотивших копьями о щиты! Доведя бриттов почти до исступления, Лленллеуг круто повернул лошадей и направил колесницу к центру поля. Там кони замерли. Артур поднял копье и метнул его в землю в нескольких шагах от себя. Король сошел с колесницы. Лленллеуг тут же повернул коней и увел колесницу с поля.

С мечом и щитом, выбеленным известью, верховный король Британии окликнул вожака вандалов.

— Твэрч Труит, я слышал твое пустое бахвальство! Бери оружие, и положим конец этому поединку. Мир устал от твоего присутствия, да я и сам устал от тебя. Иди сюда, смерть тебя ждет!

На Амилькара явление Артура явно произвело впечатление. Он промедлил с ответом.

— Ты прав. Один из нас уйдет с поля боя, а другой останется. — Голос вожака вандалов звучал уже не так уверенно.

— Да будет так. Пусть боги, которым ты молишься, примут твою душу.

И снова начался смертельный танец: воины продолжили свой хоровод, нащупывая прореху в защите врага. Гвенвифар закусила губу, не сводя глаз с противников. Одна рука королевы сжимала рукоять меча, другая — кинжал. Она подалась вперед, страстно желая победы мужа.

— Возьми его, Медведь, — тихо пробормотала она. — Ты сможешь. Бей!

И, словно в ответ на ее слова, Артур сделал быстрый шаг назад. Амилькар, заподозрив подвох, промедлил. Этого мгновения и ждал Артур. Теперь я понял: он хотел обратить коварную натуру вандала против него самого. Человек, прибегающий к обману, всегда ждет его от других, и теперь Амилькар попал в ловушку, которую сам же себе и устроил.

Артур не собирался применять какой-либо трюк. Быстрый шаг назад был всего лишь подготовкой к честной и открытой атаке, Амилькар этого не ждал, как не ждал он и преображения короля.

Итак, Артур отступил назад и выронил меч, чтобы тут же схватить копье, которое он перед этим метнул в землю. Он взмахнул рукой. Черный Вепрь, остановившийся в нерешительности, попытался увернуться. Но слишком поздно. Копье ударило точно в центр щита Амилькара.

Бросок был замечательный, однако никакого вреда Вепрю он не причинил. А вот Артур остался без копья.

— О, нет! — простонала Гвенвифар.

Только все оказалось не так. Мы ошибались. Замысел Артура был прост и гениален. Копье глубоко вонзилось в центр щита Амилькара и застряло там. Чтобы избавиться от этой помехи, Твэрч должен был либо опустить щит, либо каким-то образом попытаться выбить копье. Оставить его на месте он не мог — несбалансированный щит стал неудобным и тяжелым. Долго его не продержишь — рука устанет.

Черный Вепрь понял, что попал в беду, я видел это по выражению его лица. Он попытался сбить копье Артура древком своего копья. Артур стремительно подхватил Каледвэлч и рванулся вперед, очертив огромным клинком крутую дугу, словно намереваясь отрубить Амилькару руку с копьем.

Черный Вепрь взвыл от бешенства. Ему ответил одобрительный рев британцев и радостный крик Гвенвифар.

— Отлично! Молодец, Медведь!

Амилькар уклонился от удара, быстро отступив в сторону. Артур воспользовался небольшим преимуществом. Он еще сократил расстояние, угрожая мечом, и почти навалился на Черного Вепря, заставляя его отступать снова и снова.

Амилькар решил использовать торчавшее в щите копье Артура против него самого. Он подался вперед, целясь древком копья Артуру в лицо.

Артур, не обремененный тяжестью панциря и кольчуги, легко поднырнул под древко и стремительно атаковал, поскольку щит противника открыл на миг грудь и живот Черного Вепря. Меч Артура безошибочно нашел цель.

Амилькар упал, перекатился на спину, отмахиваясь копьем. Артур бросился вперед, чтобы нанести смертельный удар. Но Амилькар швырнул свой бесполезный щит навстречу королю, сумев отразить удар Артура. И все же меч добрался до его бедра. Вандал мгновенно вскочил на ноги и попятился. Он избежал смертельной раны, но теперь стоял перед Артуром без щита, истекал кровью. Ни одна из ран не была смертельной, но постоянная потеря крови рано или поздно обязательно сказалась бы на ходе боя.

Баланс битвы склонился в пользу Артура; его противник находился в тяжелом, если не критическом положении. Что бы теперь не сделал Амилькар, любое движение будет очень рискованным.

Гвенвифар тоже это видела. Она безотчетно схватила меня за руку.

— Возьми его, Артур, — уговаривала она вполголоса, сверкая глазами и прищурившись от солнечного света. — Быстрее! Не медли!

Амилькар отреагировал единственно правильным образом. Он атаковал.

Подобно кабану, загнанному в угол сворой гончих, он издал оглушительный рык, наклонил голову и ринулся в атаку. Я мог только восхищаться его смелостью.

— Право, — пробормотал я, — настоящий боевой вепрь. Он заслужил свое прозвище.

Королеве было плевать на мое одобрение действий Вепря. Она презрительно фыркнула и отпустила мою руку.

Атака Черного Вепря выглядела сгустком ярости. Так же безжалостен полет камня, выпущенного из пращи.

Амилькар вложил в этот бросок все силы. Толстое черное копье ударило в щит Артура. Раздался громкий треск. Копье разбилось. Артур пошатнулся и чуть не упал. Амилькар метнул расщепленный обломок в лицо Артуру, выхватил свой короткий меч и, прежде чем Артур успел восстановить равновесие, снова бросился вперед с оглушительным криком ярости и отчаяния.

Но Артур встретил эту атаку неожиданно. Он просто отступил в сторону, позволил Черному Вепрю пронестись мимо. Я удивился. Не в духе Артура упускать даже малейшую возможность... но...

Похоже, у короля проблемы со щитом… его рука…

— Нет! — внезапно простонала Гвенвифар. — Боже, нет!

Теперь видел и я. И сердце мое сжалось в груди.

Глава 14

Копье Амилькара пробило крепкий дубовый щит Верховного короля и вонзилось ему в руку. Кровь лилась по внутренней стороне королевского щита. Артур не мог освободиться.

Отчаянно стремясь воспользоваться неожиданным преимуществом, Амилькар поднял меч и прыгнул на Артура, обрушив яростный шквал ударов на щит и раненую руку под щитом. С каждым ударом наконечник копья все глубже погружался в рану.

Артур пошатнулся, его тело содрогалось каждый раз, когда Амилькар ударами по щиту вгонял острие в тело. Король пытался отражать удары, но взмахи Каледвэлча становились все более слабыми. Черный Вепрь резким ударом выбил меч из руки Артура. Клинок выскользнул из руки и упал в забрызганную кровью пыль под ногами.

Гвенвифар застонала, но глаз не отвела.

Артур уже не мог отражать удары Черного Вепря, его шатало. Увидев шанс на победу, Амилькар торжествующе зарычал.

Прыжок, удар, снова и снова... снова... — дикие, свирепые, безжалостные удары, каждый из которых способен сокрушить кости.

Мой Бог, как Артур все еще держится на ногах?

От щита Артура летели щепки. Кровь стекала по разбитому щиту непрерывным ручейком, мешаясь с пылью.

У меня перехватило горло. Я не мог сглотнуть. Я не мог смотреть, но и взгляда отвести не мог.

Огромный щит Артура начал трескаться под сокрушительными ударами. Теперь уже не щепки, а целые куски дубового дерева сыпались на землю.

Я увидел наконечник копья Амилькара, торчащий из руки Артура. Лезвие прошло между костями, сделав невозможным любое движение рукой. Артур был прибит к щиту.

Амилькар, ужасающий в своей ярости, поднял над головой свой тяжелый клинок и обрушил его на край разбитого щита. Голова Артура откинулась назад, черты лица исказились.

Вздымая плечи, Черный Вепрь высоко воздел клинок и изо всех сил обрушил его на щит. Обод щита лопнул, и дуб раскололся сверху донизу. Еще один такой удар, и щит полностью развалится.

— Артур! — закричала Гвенвифар. — Артур!

Твэрч Труит безжалостно рубил остатки щита. Вандалы торжествующе ревели, вселяя ужас в пораженных британцев.

Снова взлетел короткий черный меч и рухнул вниз.

Артур упал. Просто подогнулись ноги, и он тяжело рухнул на бедро. Перекатился, пытаясь отползти, прикрываясь остатками щита. Амилькар набросился на него, яростно нанося удары. От щита отлетел еще один большой кусок.

Амилькар взвыл. Он рубил Артура с диким, безумным ликованием. Артур пытался подняться, держа над собой размочаленный щит. Каждый воин, видевший это, знал, что он лишь оттягивает ужасный, неизбежный, последний смертельный удар.

И все-таки Верховный Король поднялся. Черный Вепрь пнул его ногой. Артур снова покатился по земле.

— Боже, помоги ему! — воскликнула Гвенвифар. — Господи, спаси его!

Я тоже молился, истово, со всем жаром сердца.

А Черный Вепрь продолжал молотить остатки щита Верховного Короля. Артур снова перекатился, далеко откинув здоровую руку. Но она бесполезно шарила в пыли.

Великий Свет, спаси своего слугу!

Артур извернулся в очередной раз, когда меч Черного Кабана добил его щит. Изрубленное дерево распалось. Последняя защита исчезла.

— Каледвэлч! — крикнула Гвенвифар. — Артур! Каледвэлч!

В то же мгновение рука Артура нащупала выпавший меч. Я видел, как его пальцы стиснули рукоять и притянули его к себе.

— Есть! — закричал я.

— Вставай, Медведь! — приказала Гвенвифар. — Встань!

Артур приподнялся на одно колено. Твэрч ударил Артура ногой по раненому плечу. Артур снова упал.

— Артур! — истошно закричала Гвенвифар и с мечом в руке бросилась вперед.

Амилькар в упоении в последний раз поднял свое оружие.

Сжимая клинок, Артур предпринял последнюю попытку.

А я вспомнил, как давным-давно маленький мальчик стоял один на склоне горы против огромного оленя. Как и тогда, Артур не пытался нанести удар; он просто поднял клинок и встретил меч Амилькара в воздухе.

Раздался звон, мелькнула вспышка, и меч Черного Вепря разлетелся вдребезги.

Вепрь непонимающе уставился на обломки у ног. «Рубящий сталь» хорошо послужил своему хозяину.

Каким-то неимоверным усилием Артур подобрал под себя ноги и поднялся. Он стоял, покачиваясь, раненая рука беспомощно висела вдоль тела, наконечник копья все еще торчал из раны. Ярко-синяя вайда на его теле смешалась с потом и темно-красной кровью. Склонив голову, он, не мигая, смотрел на своего противника.

Вандалы, пораженные неожиданным поворотом событий, разом смокли. Победные крики замерли у них в глотках. Тишина пала на равнину. Артур справился с собой и развернул плечи.

Черный Вепрь, сжимая бесполезную рукоять меча, сердито посмотрел на Верховного Короля. С громким криком он кинулся на Артура, пытаясь достать его обломком клинка.

Артур просто шагнул в сторону, держа перед собой меч. Но мужество не покинуло его. Когда Амилькар прыгнул, рука Артура — твердая, спокойная, неторопливая — сделала изящное движение, переводя меч в позицию надежной защиты. Черный Вепрь все сделал сам. Инерция атаки насадила Вепря на меч. Амилькар потрясенно взревел и опустил голову, пытаясь увидеть, что удерживает его на месте. Всего лишь меч Артура, глубоко вошедший ему под ребра.

Черный Вепрь поднял голову и страшно ухмыльнулся. Глаза его остекленели. Он рванулся к Артуру, еще глубже насаживаясь на меч. Кровь хлынула из раны багровым потоком. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но в этот момент ноги его подкосились, и он рухнул на землю. Тело его непроизвольно дергалось.

Артур сделал шаг вперед и с усилием извлек Каледвэлч из груди врага. Сжав челюсти от боли, он широко взмахнул мечом и резко опустил его вниз, с одного удара отрубив голову Черного Вепря. Тело вандала вздрогнуло в последний раз и затихло.

Артур постоял над ним, повернулся и, шатаясь, направился к нам. В то же мгновение тишину поля битвы разорвал крик. Один из военачальников вандалов — это был Ида — выскочил из рядов, занося на бегу копье.

— Артур! — крикнула Гвенвифар. — Сзади! — Артур повернул голову, еще не понимая, какая опасность ему угрожает. Королева рванулась вперед к мужу, Лленллеуг мгновенно оказался у нее за спиной.

Британский король хотел развернуться навстречу новому нападавшему, но ноги не держали его. Он упал на колени. Артур хотел встать, но Ида уже набегал на него. Один быстрый удар копьем, и Верховному Королю Британии конец.

Кинжал Гвенвифар, вращаясь, сверкнул на солнце. Варвар сделал еще пару шагов, прежде чем копье выпало у него из рук. Он непонимающе посмотрел на свою руку и, видимо, только теперь заметил кинжал королевы, торчавший чуть ниже локтя.

Он нагнулся, чтобы подобрать копье другой рукой, но Гвенвифар оказалась уже рядом. Ее меч прошелестел в воздухе и обрушился на шею Иды. Варвар умер раньше, чем его тело коснулось земли.

— Хвала Господу! Успела! — слегка задыхаясь, воскликнула королева. — Ну? Кто там у вас следующий? — Она стояла над трупом Иды с мечом в руках. По желобку меча стекала струйка крови. Королева поносила варваров почем зря, вызывая на битву. Мрачный Лленллеуг стоял у нее за плечом.

Один из вождей варваров внял призывам Гвенвифар: он обнажил меч и шагнул вперед. Мерсия схватил его за плечо и оттащил. Военачальник пошатнулся и хотел ударить Мерсию копьем. Мерсия перехватил древко копья и нанес воинственному соплеменнику жестокий удар в подбородок. Варвар рухнул, как подкошенный.

К Гвенвифар подошли Кай и Бедивер. Теперь над Артуром стояли четверо готовых к бою воинов. Я подбежал к Артуру.

Мерсия смело вышел из толпы. Он громко окликнул Хергеста и вместе с ним подошел к британцам.

— Помоги мне встать! — сквозь зубы простонал Артур.

— Обязательно, — мягко сказал я ему. — Только сначала осмотрю твою рану. — Тело короля сплошь покрывали пот, кровь и вайда.

— Помоги встать, Мирддин. — Опираясь на меч, он кое-как поднялся на колени; раненая рука безвольно висела вдоль тела. Кровь из раны текла ровным темным ручьем. Я помог ему встать на ноги, и он повернулся как раз тогда, когда к нам приблизились Мерсия с переводчиком. Они встали перед Верховным королем.

— Господин Мерсия говорит, что признает Артура победителем, — быстро проговорил Хергест. — Он будет соблюдать условия мира. Делайте с нами, что хотите.

При этих словах Мерсия бросил копье на землю к ногам Кая. Затем вытащил из-за пояса короткий меч, и на ладони протянул его Артуру, склонив голову в знак подчинения. — Я ваш раб, лорд-король, — сказал он.

Верховный Король кивнул Гвенвифар, и она приняла меч из рук варвара.

— Принимаю твою сдачу, — глухим голосом проговорил Артур. Обернувшись к Каю и Бедиверу, он едва слышно пробормотал: — Позаботьтесь о них.

Он хотел отвернуться, споткнулся и упал бы, если бы Лленллеуг не обнял его за плечи.

— Ради всего святого, Артур, сядь и позволь мне заняться твоей раной, — попытался я уговорить его.

Но Артур ничего не хотел слушать.

— Идем к колеснице, — сказал он Гвенвифар.

— Но надо же перевязать…

— Я уйду с поля, как пришел, — прорычал король. Он был на грани обморока. — Разберись тут с этими, — он мотнул головой в сторону вандалов. — А потом приходи. Не раньше.

Артур медленно, сохраняя достоинство, пошел к ожидающей колеснице, С одной стороны его поддерживал Лленллеуг, с другой — Гвенвифар. Лленллеуг почти поднял раненого короля на платформу, а королева встала рядом с ним, помогая Артуру держаться на ногах. Так они и уехали с поля под восторженные крики британцев. Кимброги громко приветствовали своего предводителя, но Артур смотрел куда-то поверх голов, на далекий горизонт.

Я приказал Мерсии позвать остальных военачальников вандалов и там, над трупом их мертвого вожака, принял их сдачу.

Мерсия как-то естественно взял командование на себя и теперь отвечал за всех. Он сказал через Хергеста:

— Бой велся честно. Наш предводитель мертв. Мы принимаем ваши условия и готовы отдать добычу, заложников или принести жертвы.

Каю это не понравилось.

— Не верь им, Мирддин. Врут они всё.

— Вы сложите оружие, — заявил я. — Пусть ваши люди возвращаются в лагерь и ждут решения Пендрагона.

Хергест перевел мои слова, после чего под властным взглядом Мерсии военачальники вандалов бросили оружие на землю. Молодой вождь дождался, когда последнее копье упадет на землю и спросил:

— Ты назвал британского короля Пендрагоном. Верно?

— Да, — ответил я.

— Что означает это слово?— спросил Мерсия

— Пендрагон означает «Главный дракон», — объяснил я. — Это титул, которым кимры называют верховного правителя и защитника Острова Могущественных.

Хергест перевел мои слова. Мерсия выслушал, положил руку на сердце, а затем коснулся головы в знак подчинения.

— Я предаю свою жизнь в руки Пендрагона Британии, — торжественно произнес он.

Оставив Бедивера, Кая, Кадора и остальных лордов разбираться с вандалами, я вернулся к войскам, взял ближайшую лошадь и поскакал в лагерь.

Перед шатром Артура волновалась большая толпа. Мне пришлось протискиваться сквозь плотную кучу людей. Несколько женщин и раненых воинов не видели сражения, зато видели возвращение раненого короля, и теперь выглядели весьма взволнованно. Я вошел в шатер. Гвенвифар прижимала Артура к груди, полусидя-полулежа на тюфяке. Ее одежду пятнали кровь и синяя вайда.

— Все, все, душа моя, — уговаривала она короля, пытаясь стереть кровь с его руки. — Все уже кончилось. Ты победил.

— Гвенвифар, я… — начал Артур, вздрогнул, гримаса боли исказила его черты. Он не закончил фразы. Глаза закрылись и тело расслабилось.

— Эй, полегче, Медведь, — сказала она, целуя его в лоб, потом подняла голову и яростно огляделась. — Лленллеуг! Да помоги же мне! — Тут она увидела меня. — О, Мирддин, помоги. Он то и дело теряет сознание.

— Я здесь. — успокаивающе сказал я королеве. Подойдя к ней, я осторожно приподнял ткань, наброшенную на плечи Артура, и очень нежно приподнял руку Артура; он застонал. Гвенвифар ахнула.

Наконечник копья прошел через руку между двумя костями руки. С одной стороны торчало сломанное древко, с другой — наконечник. Но было еще кое-что. Удар пробил руку, и наконечник вошел в мягкую складку над бедром; видимо, задел вену. А это означало кровотечение в брюшную полость. Я прижал тряпицу к ране и сел, чтобы подумать.

— Где Лленллеуг?

— Я послала его за водой, чтобы промыть рану.

— Держи крепче, — сказал я ей.

— Что ты хочешь делать? — обеспокоенно спросила Гвенвифар.

Я ухватился за сломанное копье и резко дернул его.

Артур взвыл от боли.

— Остановись! — вскричала Гвенвифар. — Мирддин! Не надо!

— Обязательно надо.

Теперь я ухватил наконечник копья, торчащий из раны. Гвенвифар, сжав губы, покрепче прижала к себе Артура. Продумав траекторию движения, я дернул сталь изо всех сил. Кровь хлынула королеве на руки.

Артур сдавленно вскрикнул и в очередной раз потерял сознание. Ничего не получилось. Лезвие освободить не удалось. Я только вызвал обильное кровотечение.

В шатер вошел Лленллеуг с тазом с водой. Он опустился возле меня на колени и поставил таз. Я взял кусок чистой ткани, смочил его и начал промывать рану, смывая кровь и грязь.

— Рука сломана? — тихо спросил Лленллеуг.

— Нет, — ответил я, ощупывая рану концами пальцев, — но есть кое-что похуже. — Я объяснил ему, что меня беспокоит.

Подумав, я принял решение.

— На колеснице хватит места для троих. Ты будешь править. Возьмешь Артура и Гвенвифар. Я поеду вперед, предупрежу Баринта и подготовлю лодку. — Я повернулся, чтобы уйти. — Усадите его как можно удобнее и немедленно отправляйтесь.

— Куда? — спросила Гвенвифар.

— В Инис Аваллах, — бросил я через плечо.

Глава 15

Озабоченная Харита вышла из комнаты, где лежал Артур.

— Надеюсь, кровотечение, наконец, удалось остановить, — произнесла она.

— Слава Богу, — выдохнула Гвенвифар с облегчением.

— Но он очень слаб, — продолжала Харита. — Она помолчала, переводя взгляд с Гвенвифар на меня. — Я боюсь за него.

Гвенвифар не согласилась.

— Рана не такая уж серьезная, — неуверенно произнесла она. — Раз удалось извлечь наконечник… я подумала… — голос королевы дрогнул. Она с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Артур потерял много крови, — Харита подошла и обняла королеву за плечи. — Бывает, что потеря крови хуже самой раны. Будем молиться, чтобы он скорее проснулся.

— А если… нет? — спросила королева, сама приходя в ужас от своих слов.

— Это в руках Господа, Гвенвифар, — Харита вздохнула. — Мы больше ничего не можем сделать.

После гонки через долину, а потом по морю, мы добрались до дворца Короля-Рыбака. Харита и Элфодд взяли на себя заботу об Артуре. Благодаря навыкам, отточенным долгим опытом, острие сломанного копья удалось аккуратно извлечь из руки Верховного Короля, и его напоили целебным отваром.

Сначала Артур оживился; он даже сел и заговорил с нами. Потом уснул, и мы почли за благо не беспокоить его. Однако ночью рана на бедре открылась, и к утру он впал в забытье. Он пролежал так весь день, и даже к вечеру разбудить его не удалось.

Харита волновалась. Она сжала плечо королевы.

— Все в руках Божьих, — повторила она. — Молись и надейся.

Гвенвифар порывисто схватила меня за руку.

— Сделай что-нибудь, Мирддин, — воскликнула она. — Спаси его! Спаси моего мужа.

Я погладил ее по руке.

— Иди с Харитой, отдохни. Я побуду с ним, а если будут перемены, пошлю за вами.

Харита увела Гвенвифар, а я вошел в покои, где Артур лежал на постели, на той же самой, где Король-Рыбак боролся со своим недугом. Аббат Элфодд поднял голову, когда я встал возле него. В ответ на невысказанный вопрос он покачал головой.

— Я посижу с ним, можете идти, — прошептал я.

Добрый настоятель отказался уходить.

— Побудем с ним вместе.

Мы долго прислушивались к медленному, неглубокому дыханию Артура.

— Бог не даст ему умереть, — высказал я свое самое большое желание.

Элфодд с любопытством посмотрел на меня.

— Я помню те же самые слова, только говорил их другой, и говорил давно, — он помолчал и указал на спящего Артура. — Только тогда лежал на этом ложе ты, Мирддин, а Пеллеас стоял над тобой и очень не хотел отпускать тебя.

Я помнил. Мы были в Арморике, Пеллеас и я; Моргана задумала убить меня злыми чарами. Пеллеас привез меня в Инис Аваллах так же, как я привез Артура.

— Я помню, — сказал я, думая о том странном недобром времени. — Тогда ты спас меня.

— Ошибаешься, — возразил аббат. — Это сделал Аваллах, не я.

— Аваллах? — Я никогда раньше не слышал об этом. — Что ты имеешь в виду?

Элфодд недоверчиво посмотрел на меня.

— Неужто ты не знаешь? — Он отвернулся. — Возможно, я сказал лишнее.

— Ты что-то скрываешь, Элфодд? Расскажи мне, это ведь не грех. — Он не отвечал. — Так что тут было?

— Я не могу. Не мне об этом говорить.

— А кому?

— Спроси Аваллаха, — сказал аббат. — Спроси своего деда. Он знает.

Сердце забилось сильнее. Оставив Артура на попечение аббата, я быстро вышел и отправился на поиски Аваллаха. Долго искать не пришлось. Он молился в небольшой часовне, которую сам устроил в одном из залов западного крыла дворца. Я вошел в часовню и встал на колени рядом с ним. Он закончил молитву и поднял голову.

— Ах, Мерлин, это ты, — сказал он тихим рокочущим голосом. — Я так и думал, что ты придешь сюда. Как Артур?

— Он очень слаб, — ответил я, стараясь, что голос мой не дрожал. — До ночи может не дожить.

— Очень жаль, — тяжко вздохнул Аваллах.

— Он пока не умер. — Я рассказал ему о разговоре с Элфоддом.

— Да, помню, — кивнул Аваллах. — Мы очень беспокоились за тебя, Мерлин. Мы чуть не потеряли тебя тогда.

— Элфодд сказал, что если бы не ты, меня бы уже не было. Это правда?

— Он говорил о самом настоящем чуде, которое произошло у нас на глазах, — ответил Король-Рыбак.

— Но Элфодд отказался говорить, что же именно случилось. Дескать, не ему об этом говорить. И посоветовал спросить тебя. — Я пристально посмотрел на него. — Ну вот, дедушка, я тебя и спрашиваю: что он имел в виду?

Аваллах долго молчал, опустив курчавую голову на грудь.

— Нам явился Грааль, — наконец тихо ответил он. — Он говорил о Граале.

Да, я помнил, что так называли святую чашу Христову. Ее привез в Британию человек, оплативший последнюю трапезу в той горнице, торговец оловом Иосиф из Аримафеи. Я видел его однажды, много лет назад, во время молитвы в храме.

— Постой, я всегда думал, что речь идет о видении.

— Нет. Это не видение. Гораздо больше и важнее, — ответил Аваллах.

Во мне поднялась и прокатилась по всему телу волна необъяснимой радости.

— Значит, раз оно исцелило меня, то сможет исцелить и Артура?! — Я вскочил на ноги, собираясь бежать… а куда, собственно?

— Нет!

Сказано это было таким строгим тоном, что я не успел сделать и шага и сел снова.

— Почему «нет»? Что ты имеешь в виду? Артур умирает. Грааль может спасти его. Если он у вас, мы должны использовать его!

Король-Рыбак медленно поднялся; мне показалось, что он несет на плечах огромный невидимый груз.

— Нет, значит, нет, — мягко сказал он. — Не я решаю такие вещи. Речь идет о Божественном чуде. И решать дано только Богу.

— Богу всегда угодно исцелять больных, — настаивал я. — Как можно мешать выздоровлению человека, если это от тебя зависит?

— Мерлин, Грааль не таков, — дед покачал головой. — Он — не лекарство. Им нельзя пользоваться. Постарайся понять.

— Не понимаю, — решительно заявил я. — Я знаю только, что Артур умирает, а если он умрет, то и Летнее Королевство умрет вместе с ним. Если это произойдет, Британия падет, а Запад умрет. Свет надежды померкнет, и нас поглотит тьма.

— Прости, Мерлин, — снова сказал Аваллах. — Я бы хотел, чтобы все было иначе. — Он отвернулся и хотел вернуться к прерванной молитве.

— Подожди! — воскликнул я. — Что толку молиться об исцелении Артура, когда исцеление у тебя в руках, а ты почему-то отказываешься воспользоваться им?!

— Смерть, — грустно ответил Король-Рыбак, — это тоже Божье благословение. Ты думаешь, моя долгая жизнь мне в радость? Я сижу здесь и каждый день вижу, как умирают люди. Они идут к святыне — чума становится все сильнее! — и мы делаем для них все, что можем. Выживают немногие, большинство умирает. Кому жить, кому умирать решает Бог. Только Он один властен распоряжаться жизнью и смертью.

— Но Он же дал вам Грааль! — я почти кричал. — Зачем, если не для того, чтобы вы использовали его?

— Это самое тяжкое бремя из всех, что я знаю, — простонал Аваллах.

— Однажды ты уже воспользовался им, чтобы исцелить меня, — настаивал я. — Тогда ты взял на себя решение. И спас мне жизнь. Что в этом плохого?

— Тогда все было иначе.

— Почему? Я вообще не вижу разницы. — Он отвел взгляд, тяжело вздохнув. — Ты единственный сын моей дочери; единственный сын своего отца. Ты моя плоть и кровь, Мерлин, а я слаб. Я ничего не мог с собой поделать. Я сделал это, чтобы спасти тебя.

— Именно так! — мой голос странным эхом отражался от каменных стен. — Ты спас мне жизнь, чтобы не погибло Летнее Королевство! А может быть, для того, чтобы я сейчас стоял здесь и просил тебя спасти жизнь Артура!

— Кто может это знать? — Король-Рыбак задумчиво посмотрел на меня.

— Ты сохранил мне жизнь и тем самым сохранил Летнее Королевство. Услышь меня, Аваллах, сейчас это королевство близко — ближе, чем когда-либо. Как мы можем позволить его правителю умереть?

Он молчал, но я видел, что он колеблется.

— Если ты хранитель Грааля, — торжественно сказал я, — ты должен использовать его силу на благо всех. Сегодня нет в мире другой жизни, более достойной заботы и сохранения, чем жизнь Артура, а сейчас мы вот-вот потеряем его. Спасение его жизни спасет поколения, которым еще только предстоит родиться.

Аваллах обхватил голову руками.

— Ужели ты думаешь, что я не умолял Небесный Престол об этом? С тех пор, как ты его привез сюда, я только об этом и думал!

— В свое время Бог примет Артура, — заверил я деда. — Только это время еще не пришло. Я знаю. Если потребуется отдать жизнь ради его спасения, я готов отдать свою. — Я протянул руки к Аваллаху. — Спаси его. Умоляю, спаси!

— Хорошо, — после долгого молчания решился Аваллах. — Я сделаю все, что смогу. Ты напрасно думаешь, что я управляю Граалем. Я могу только просить. Как решит сам Грааль, так и будет.

Я не знал, что и как будет делать Король-Рыбак; но, перед тем как вернуться в покои, где лежал Артур, я предложил свою помощь.

— Дедушка, скажи, что нужно сделать, я обязательно сделаю.

— Никто не может мне помочь, Мерлин. То, что мне надлежит делать, я сделаю один.

— Как скажешь.

Но дед еще не закончил.

— Все смертные должны покинуть это место, — продолжил Аваллах. — Все мужчины и женщины, все животные должны уйти за стены дворца. Останется только Артур.

Я удивился, но кивнул с решимостью.

— Будет так, как ты говоришь.

Пока мы с Элфоддом бегали по дворцу Короля-Рыбака, поднимая всех с постелей, Лленллеуг разбудил конюхов и они начали выгонять скотину из амбаров и загонов. При свете факелов мы спустились узкой извилистой тропинкой к озеру. Одни вели собак на поводках, другие — лошадей; третьи гнали крупный рогатый скот: овец, коров и коз; двое или трое несли птичьи клетки, а один ребенок держал в охапке котят. Вскоре все, кто жил во дворце, — смертные, Дивный Народ, птицы и звери — собрались на берегу озера под стенами аббатства. Лошади и крупный рогатый скот мирно паслись в высокой траве.

Харита и Гвенвифар последними покинули Артура.

— Идем, госпожа, мы больше ничего не можем для него сделать, — сказала Харита, беря Гвенвифар за руку. — Пришло время отдать его на попечение иным силам.

— Леди Харита, — в глазах Гвенвифар стояли слезы, — я не могу заставить себя уйти. — Она склонилась над Артуром и поцеловала его. На щеке короля осталась слезинка.

— Пойдем, — попросил я королеву, — пока ты не уйдешь, исцеления не произойдет.

Мы с мамой увели королеву от одра Артура. В дверях я остановился и оглянулся на его тело, такое неподвижное, такое молчаливое, как будто оно уже не принадлежало этому миру. Гвенвифар остановилась на пороге, повернулась, подбежала к постели и, расстегнув брошь на плече, сняла плащ и накрыла им короля.

А я, со своей стороны, укрыл его молитвой: Великий Свет, прогони тень смерти с лица раба твоего, Артура. Защити от ненависти, от вреда, от всего плохого, что бы ни грозило ему. Аминь!

Гвенвифар снова поцеловала Артура, что-то прошептала ему на ухо, затем решительно подошла к нам. Глаза королевы теперь были сухими. Мы поспешили через опустевший дворец. Я хотел найти Аваллаха, но не увидел его, так что мы просто быстро прошли через пустой зал и галерею, пересекли пустой двор и вышли через открытые ворота.

В полумраке мы спустились по узкой тропинке и присоединись к остальным, ожидающим у озера. Здесь были Элфодд и Лленллеуг с факелами в руках; остальные обитатели дворца рассеялись по берегу, сидя небольшими группами или стоя, кто на склоне холма, кто у озера. Мы казались жителями захваченного города, изгнанными с родины глубокой ночью. Воздух был теплым и спокойным. Луна уже зашла, небо над головой сверкало звездами, их бледно-серебристый свет лежал на траве.

— Ты уверен, что во дворце не осталось животных? — спросил я Лленллеуга.

— Ни единой собаки, ни единого щенка, — уверенно ответил он. — Ни единой лошади, жеребенка, овцы, ягненка или коровы. Никого не осталось.

Элфодд внимательно осмотрел небольшое скопление вокруг нас, его палец незаметно пересчитывал людей.

— Пожалуй, да, — сказал он, — все здесь.

— Хорошо, — сказал я, и мы немного поговорили, но смотрели неотрывно на дворец Короля-Рыбака; вскоре разговоры затихли, и мы просто стояли в молчании, плохо понимая, чего ждем. К нам присоединилась группа братьев из аббатства, они пришли посмотреть, что происходит. Теперь и они стояли, глядя на темное сооружение на скале.

Одна молодая женщина — кажется, одна из служанок Хариты — запела псалом голосом, мягким и сладким, как у соловья. Слова были незнакомы, но мелодию я знал. Один за другим к ней присоединялись другие голоса, и вскоре ночь наполнилась песней надежды, звучавшей в самом сердце тьмы.

Песнопения шли друг за другом, почти без пауз. Так мы провели ночь: пели и смотрели на дворец Короля-Рыбака, ожидая чуда. Рука Гвенвифар скользнула в мою ладонь. Я крепко сжал руку королевы, а она поднесла мою руку к губам и поцеловала.

Никакими словами не выразить то, что мы чувствовали тогда, хотя мы всего лишь держались за руки и вслушивались в ночные звуки. Люди продолжали петь, и звезды плыли над нами, кружась по своду небес. Мне казалось, что к небу возносятся не простые песни, а молитвы. Хорошо, подумал я. Пусть Верховный Король Небес почтит Верховного Короля на земле, как мы чтим его в наших песнях.

Я едва успел подумать об этом, как один молодой монах, сидевший на склоне холма в нескольких шагах от нас, вскочил на ноги. Он махнул рукой куда-то в сторону восточного края неба, и воскликнул:

— Смотрите! Они идут!

Я посмотрел и ничего не увидел. Там были только звезды. Тишина пала на холм и на берег озера. Все смотрели в мерцающее небо.

— Они идут! — воскликнул другой, и я услышал звук, схожий со звуком арфы, когда она сама поет на ветру, — музыка одновременно трогательная и таинственная. Это мог быть и ветер, только звучал он глубже: само небо отвечало нам песней.

Воздух затрепетал, словно от множества легких крыльев. Я ощутил на лице шелковистое прикосновение, похожее на прохладное дыхание, и вкус меда на языке. Я вдохнул аромат, превосходящий по сладости все, что я когда-либо знал: так могли пахнуть все цветы мира, собранные вместе.

Незримое присутствие сошло на нас, окутав ароматным музыкальным облаком. Мой дух воспарил. Кожу начало покалывать, а сердце забилось быстрее.

Я видел призрачные образы, бледные фигуры, падающие с неба и кружащиеся над дворцом Короля-Рыбака. В темных окнах наверху заиграли странные огни.

Повернувшись к Гвенвифар, я увидел ее лицо, на котором трепетали золотые отсветы. Королева сложила руки на груди, на лице, обращенном вверх, шевелились губы. «Иисус Благословенный», расслышал я ее шепот.

Теперь золотой свет струился из каждого окна дворца. Чарующая музыка нарастала, разносясь под небесным сводом. Все небо заняли зримые и незримые трепетные фигуры. Они были везде!

— Ангелы… — благоговейным шепотом выдохнул аббат Элфодд. — К Артуру пришли небесные защитники.

Я смотрел на дворец, залитый золотым светом от основания до крыш; свет был таким ярким, что на земле отчетливо проступили тени людей и животных. И он был живой; ослепительный, сверкающий, он пульсировал силой, ярче и могущественнее молнии.

А потом так же стремительно, как началось, все закончилось.

Свет померк, и музыка утихла, исчезая так быстро, что я уже сомневался — а была ли она? Возможно, все это мне лишь почудилось. Возможно, я спал наяву.

Но незримое присутствие вернулось, оно прошло по ожидающей толпе тем же путем, которым пришло. Душа моя явственно ощутила его, сердце шевельнулось в ответ; кожу продолжало покалывать. А потом исчезли и эти ощущения, оставив в воздухе только сладостный аромат и сладкий привкус на языке.

Мы остались одни в ночи, и ночь стала еще темней.

Смолкла музыка, свет угас. Все было тихо и недвижимо, как будто от начала времен вообще ничего не происходило. Но люди еще продолжали смотреть вверх, на дворец и на небо, полное звезд, надеясь заметить признаки чуда, только что произошедшего у нас на глазах.

Не сразу, но мы увидели его: в воротах дворца стоял Артур, живой и здоровый, одетый в свои лучшие одежды. Владыка Летнего Королевства помахал нам рукой в знак того, что он исцелился и здоров. А потом он начал спускаться по тропе к нам.

Я видел, как навстречу ему бежала Гвенвифар. Я видел, как Артур раскинул руки, поймал ее и оторвал от земли. Я видел их пылкие объятия… А больше я ничего не видел сквозь слезы, хлынувшие у меня из глаз.

Эпилог

Да, Геронтий, как же богата жизнь изгнанника! Разве ты не чувствуешь, не думаешь об этом? И ты, Брастиас, ты тоже всегда смотришь назад, на дом, оставшийся позади. Тебе стыдно, что ты оставил его? Твой стыд согревает тебя по ночам?

А ты, Ульфас, не имеющий своей воли? Почему ты не следуешь за королем, которому принес клятвы? Ты сожалеешь, и твое сожаление тебя утешает? А ты, молодой интриган Уриен, тебе удобно спать на своем иностранном ложе? Тебя не мучает мысль о твоем предательстве?

Лживые лорды! Собаки, выпрашивающие объедки под вашим столом, знают о верности больше, чем вы. Ужели вы думали, что кимброги последуют за вами? Ужели верили, что сможете занять место Артура? Или ваши надежды, как и клятвы, от которых вы так быстро отказались, тоже пустой звук?

Слушайте меня, неверные! Летнее Королевство больше, чем мечта! Больше, чем сказка для детей. Храбрецы гибли, чтобы приблизить его, они отдавали жизни за свою веру. Королевство, основанное на скале такой веры, не может пропасть.

Вас удивляет, что лорды Вандалии, Рогата и Хуссы получили милость от руки Артура? Я вам скажу, как это было. Ибо в победе проявилось все величие Артура. Он сжалился над врагами, накормил их и предложил мир. Пендрагон Британии славен не только героизмом в невзгодах, он славен еще и христианским милосердием. Артур сделал врагов своими друзьями, заставил тех самых жестоких врагов, которые уважали только его доблесть, уважать и его благородство. Предводитель вандалов Мерсия крестился по настоянию Артура, и Верховный король приветствовал его как брата.

Бывшие враги много получили от щедрот Артура, но еще больше получили ирландские лорды. Те, кто лишился дома и земель, чтобы помочь Артуру, получили взамен все и даже больше. Так вознаграждается вера.

Как ни говори, Британия возвысилась в ту пору. Нет, нас не миновали чума и засуха. Желтая Смерть когтями вцепилась в наши земли, сухие ветры развеяли в пыль наш урожай. Но для тех, кто знал, где искать, Летнее Королевство уже тогда испускало свои первые слабые лучи.

Ибо Верховный Царь Небесный благословил нас самым святым из всего, что есть на земле: Чашей Христа — тем Граалем, который станет для Летнего Королевства ярким Солнцем. Артур объявил, что священная Чаша будет символом его правления, чтобы утвердить Церковь, которую он построит. По правде говоря, вся Британия содрогнулась, когда узнала о Святом Граале…

Ах, но это уже другая история.

Стивен Р. Лоухед Книга V. Грааль

Пролог

Мужчины такие жалкие существа, такие предсказуемые в своих стремлениях, рабы желаний и удовольствий. Существа с тупыми привычками и дикими побуждениями, они колеблются между одним и другим, никогда ни на что не обращают внимания, кроме своих животных страстей. Скот рогатый — и то больше знает о жизни.

Ах, как это все примитивно! Я устала от их амбиций и вожделений. Невежественные звери, они заслужили все несчастья, которое на них сплошным потоком обрушивает их жалкий бог.

Где настоящая сила? Где настоящее мужество? Где подлинная дисциплина, подчинённая бескомпромиссной воле, когда и тот, кто приказывает, и тот, кто подчиняется, пребывают в полной гармонии? Где увидишь такое сокровище?

Разве что на поле боя? Ха! Так думают люди. Как и во всем остальном, они сильно ошибаются. Война — это грязные дети, ссорящиеся из-за навозной кучи. На войне жизнь — это единственное самое ценное вещество во вселенной – продается по дешевке, тратится впустую, обменивается на приз, который обесценится еще до конца года. Дураки, все дураки! Слепые, невежественные дураки – и они еще радуются!

Достойно иметь только то, что существует вне времени.

Я это знаю. Только я, отдавшая все ради господства над временем и стихиями, знаю цену жизни. Воистину я потратила жизнь на то, что переживет время. Недаром меня называют Королевой Воздуха и Тьмы.

Глава 1

Я, Агравейн, Лорд Оркадских островов. На родине меня зовут Гвальхавад. Однажды один вандал назвал меня Галахадом. Странно, но это имя пристало ко мне. Писать для меня — тяжелый труд. Боюсь, что и читать это будет тоже непросто. В отличие от Мирддина или священников в коричневых рясах, писать я не мастер. Ей-богу, рукоять меча мне куда привычней, чем стило. И все-таки я уверен, что мои заметки будут жить долго, намного дальше руки, создавшей их. Во всяком случае, так говорит брат Анейрин, а он в таких вещах понимает. Да будет так.

Я родился в Инис Прайден, на Оркадских островах. Я и мой брат Гавейн (по-нашему — Гвальхмаи) — сыновья благородного Лота, короля Оркад. Впрочем, это неважно. Если бы не Артур, я бы провел свои дни в этом диком месте, так и не покинув островное королевство моего отца; если бы не Артур, я провел бы жизнь в охоте, рыбной ловле и попытках примирить мелких вождей с их мелкими дрязгами. Я никогда не услышал бы о Летнем Королевстве, тем более — о Граале, и, по правде говоря, никогда не стал бы все это писать.

И все же я буду говорить о своем служении, чтобы вы знали, что нужно делать. Всякий, у кого есть уши, слышал об Артуре, о тех испытаниях, которые выпали на его долю, о его победах; выдумки об этом, перемешанные с правдой, наводняют земли от Логриса до Селиддона. Многие барды рассказывают об этом, а некоторые из монахов даже записывают эти сказания. Может быть, я и жалкий писец, но все же, смею думать, не последний среди тех, кто переводит чернила.

В сказаниях говорится о войнах и славных битвах, и это правильно. Они повествуют о храбрецах, ценой своей жизни защищавших Остров Могущественных. Эти баллады хороши, а некоторые даже правдивы; я не стану их пересказывать, у меня другая задача.

Смотрите, говорю я, вот Грааль: сверхъестественная Чаша желаний, в нем смешались множество чудес со множеством опасностей. Он прекрасней, чем можно выразить словами, Он — самое святое сокровище в этом царстве миров. Если бы не Артур, о Граале давно забыли бы, а его волшебные целительные свойства растворились бы в море невежества и пренебрежения. Но, говоря по правде, если бы не Артур, возможно, нас не постигли бы те ужасы и невзгоды, о которых я собираюсь писать. Но для Артура Грааль потерян, и пламя чистого небесного огня погасло на земле.

Эту историю мало кто слышал, а между тем она дороже всех прочих. Нет, не буду забегать вперед. Знайте, воинство Древнего Врага огромно и боится только Истинного Слова. Гром стоит по всей земле от их столкновения. Стоит защитить себя рунами и сильными молитвами, призвать на помощь сонм ангелов, вспоминая мое предостережение: где пребывает великое добро, там поблизости таится и великое зло. Это я знаю. На мне благословение: я был удостоен чести ехать по правую руку от моего короля в первых рядах.

Послушайте меня! Если вы говорите о Граале, вы говорите о великой тайне. Мне, Агравейну, принцу оркадскому, эта тайна знакома, как никому другому. Возможно, мой рассказ даже понравится вам, но я бы предпочел, чтобы на него взглянули трезвым взглядом.

Поэтому всмотритесь в свое сердце; всматривайтесь долго и упорно. Если вы на стороне всего истинного и правильного, то добро пожаловать, читайте дальше. Но если вам по нраву соус из клеветы и уловок тьмы, если ложь, предательство и обольщение для вас лакомство, то здесь вам мало что понравится. Благословенный Иисус, я просто хочу рассказать правду о том, что знаю.

Итак, я начинаю.

Семь долгих лет мы воевали против саксов — семь лет терпели лишения, страдали, мучились и умирали. С помощью Быстрой Верной Руки и под командованием Артура мы, в конце концов, победили. Даже маленькие дети знают, как британские воины построили стену на холме Бадун и сумели уничтожить дерзкого захватчика. Что толку говорить о том, что все и так знают? А вот о чем забыли, так это о том, что едва мы перевели дух после победы при Бадуне, на нас обрушилась орда вандалов. Сражаясь сначала в Иерне, а затем в Британии, мы преследовали Амилькара, этого жадного боевого вепря, по всему Логрису, и в конце концов он пал.

Эта ныне забытая война длилась недолго, но бедствий и разрушений она принесла едва ли не больше, чем все сражения с саксами вместе взятые. Почему беда никогда не приходит одна? Вместе с вандалами на нас обрушились чума и засуха. Тем, кто ворчит и жалуется на трудности правления Пендрагона, хорошо бы помнить, что Артуру приходилось сражаться сразу с тремя напастями, а не с одной. Говорите, что и другим королям приходилось сражаться одновременно с тремя врагами? Ну, покажите мне таких. Не можете? Тогда заткнитесь! На всех не угодишь. Проходит время, и обязательно находятся обвинители. Они говорят о потерянных землях и прочем подобном, а я считаю, что Артур выбрал наилучший путь.

Но теперь все кончено. Бесполезно стонать и сожалеть. Если бы нынешние недовольные знали Британского Медведя, они бы поняли, что их нытье только укрепляет его позиции.

Знакомый враг лучше коварного друга, а мы насмотрелись на коварных друзей. Острову Могущественных лучше без таких, как Кередиг, Моркант, Брастиас, Геронтий, Уриен и их мятежные сородичи, от которых одни проблемы. Черт побери их всех, говорю я. О них забыли, и поделом!

Где они были, все эти так называемые сомневающиеся, когда Артур сражался с вандалами? Уриен и Брастиас думали только о том, как бы им добраться до власти Верховного Короля, но тогда, на пропитанном кровью поле битвы, я что-то не слышал их голосов. Геронтий горазд подстрекать других на мелкие пакости, но кто видел отважного Геронтия на переднем краю битвы? Я не видел.

Со времен Великого Константина в Британии не видели такого войска, как то, что собрали мы — двадцать тысяч человек! пятнадцать тысяч лошадей! Но сколько бы нас не было, а в тот день Артур вышел с врагом один на один, а вот изменники-лорды куда-то подевались. Что ж, они сделали свой выбор. Да будет так. Но вместо того, чтобы оскорблять Небеса своими жалобами, лучше бы им воздать хвалу за то, что им есть чем жаловаться, и что они вообще дышат.

Артур дорого заплатил за мир, которым мы наслаждаемся сейчас. Его унесли с поля битвы, а вместе с ним унесли и наши сердца, и солнце, и звезды, ибо без Артура нам предстоял путь во тьме.

— Они отвезли его в Инис Аваллах, — сказал Рис, его лицо посерело от усталости и беспокойства. — Если вы знаете какие-нибудь молитвы, молитесь. Ибо если Артуру дано исцелиться, то это возможно лишь в святом месте, и ни в каком другом.

Мудрый Эмрис лучше всех знал, что делать. Рис передал последний приказ Артура:

— Отведите вандалов на север, отдайте им земли мятежных лордов. Тамошних британцев изгнать, поселения отобрать, а винят они пусть своих неверных хозяев.

И вот вандалы ушли. Наступил мир, и завоевал его Артур. Мы разделили войско; Бедивер, Кай и я провожали нового вожака вандалов Мерсию с его людьми в земли, дарованные им Артуром на севере. Кадор и остальные кимброги — так звал Артур своих друзей сердца, — наблюдали, как предатели со своими последователями покидали берега Инис Прайден, оплакивая конфискованные земли.

Нас было много, мы устали от боев, и потому двигались на север неспешно, сопровождая орду вандалов, с трудом находя по пути воду. Вот с этим действительно возникали сложности. С каждым днем засуха усиливалась, земли изнывали от жары. В пути нам попадались крепости, покинутые жителями, бежавшими в Арморику, — но еще больше ввергали в уныние крепости сожженные, разоренные и разрушенные чумой.

Мы видели много страданий, но еще горше нас угнетала мысль о том, что придется сгонять с земли честных британцев. О, это очень, очень непросто — сказать человеку, чтобы он оставил свой дом, а все его труды пошли прахом лишь потому, что его негодяй-лорд нарушил присягу Верховному Королю. Проще уж сразу прикончить такого человека; клянусь, это добрее.

Мне очень не нравилось задание короля и я молился, ища способ избежать того, что должно быть сделано. День за днем, пока мы шли, вернее, тащились, с вандалами на север, я молил Бога о чуде.

И на мою молитву ответили, пусть не чудом, но весьма удачным решением. Однажды ночью, на шестой или седьмой день после того, как мы покинули наш лагерь возле Каэр Глоу, Мерсия с рабом-переводчиком подошли к шатру Бедивера. Вообще-то, этот шатер принадлежал Артуру, и Бедивер взял его с собой в память о короле. Мы отдыхали после очередного тяжелого дня.

— Чего они еще хотят? — проворчал Бедивер.

Мне, как и ему, хотелось лишь одного — чтобы поскорее кончился этот трудный день.

— Я разберусь, — пообещал я, рассчитывая отослать посетителей побыстрее. — Сиди, брат, я справлюсь.

— Ладно, я сам, — вздохнул Бедивер. — Надо выяснить, что там у них приключилось. Мы и так два дня не виделись, пусть расскажет.

Смуглый темноволосый Мерсия приветствовал нас обычным порядком, ударив кулаком в грудь. Бывший священник Хергест заговорил почти одновременно с Мерсией:

— Приветствую, друзья.

— И тебе привет, — довольно мрачно откликнулся Бедивер. Позади был трудный день, так что никакого энтузиазма в голосе моего друга не было и в помине.

— Садитесь, если хотите, — пригласил я без особого радушия. — Я бы предложил тебе чашу, чтобы мочить горло в такой знойный день, но нам нечего в нее налить. — Я нарочно сделал упор на воде, чтобы пресечь разговоры, возникавшие каждый день. Вандалы хотели больше воды. То, что у нас было, неизменно делилось строго поровну между всеми, и больше взять было негде.

— Да, жарко, — сказал Мерсия на нашем языке. Его речь, хотя и корявая временами, быстро улучшалась. Без сомнения, Хергест оказался хорошим учителем.

— Земле нужен дождь, — вздохнул Бедивер, откидываясь на спинку походного стула.

— Мой народ жаждет, — прямо сказал Мерсия.

— А я тебе что, фонтан? — раздраженно отреагировал Бедивер. — Это засуха, видишь ли. Все хотят пить.

Мерсию этот выпад не смутил. Он взглянул на Хергеста, который произнес несколько резких слов на его родном языке. Вандал лишь кивнул и разразился длинной речью, на этот раз на своем языке.

Закончив, он снова кивнул священнику, и тот перевел:

— Лорд Мерсия хочет, чтобы вы оба знали, он не может считать себя благородным человеком, если не сообщит вам, что его народ мучается от жажды. Это все, что он хотел сообщить. Он не хотел проявить неуважение.

— Вот и хорошо, — пробормотал Бедивер, несколько смущенный такой отповедью.

— А еще Мерсия говорит, что он несчастлив, — продолжал Хергест. Мы с Бедивером удивленно воззрились на него, а переводчик тем временем продолжал: — Несчастным его делает мысль о британцах, которых вы собираетесь выселить из их домов. То, что именно он — причина их проблем, принижает его в собственных глазах. Он считает такое решение неправильным.

— Понимаю, — Бедивер покрутил головой, — но тут ничего не поделаешь. Трудности у бриттов из-за предательства их лордов. Они нарушили слово, данное Артуру. Теперь наказание ждет всех. Таков приказ Верховного Короля.

Мерсия выслушал перевод и кивнул.

— Я не собираюсь спорить с решением короля Артура. Но я бы предложил… э-э, поискать другое решение, — сказал он через Хергеста.

— Да? — скептически спросил Бедивер. — И какое же?

— Мы могли бы заселить ничейные земли, — предложил Мерсия через своего раба. — Пусть те, кто хочет остаться жить с нами по соседству, остаются. Только надо сразу сказать им, что мы не хотим забирать себе владения британцев. Мне кажется, британцы и вандалы смогут жить вместе в одном королевстве. Это моя просьба.

Хергест подумал и решил несколько иначе сформулировать сказанное Мерсией.

— Если они хотят остаться, вандалы поделятся землей с любым, кто захочет поделиться с ними.

— Он что, серьезно? — Бедивер озадаченно потер подбородок.

— Вполне, — заверил нас Хергест. — Он говорил с другими вождями, и все согласились. Они скорее предпочтут заселить пустыню, чем выгонять с земли прежних хозяев. — Он помолчал и осторожно поинтересовался. — Могу я объяснить?

— Попробуй, если сумеешь.

— Тогда я так скажу, — начал Хергест. — Щедрость Артура превзошла все их ожидания. Она оказалась так велика, что принять такой дар они посчитали позором для себя. Народ Вандалии — гордая и находчивая раса. Сейчас они сильно нуждаются и потому готовы принять землю, которую Артур выделил для них, но гордость не позволяет им отбирать землю у тех, с кем им придется жить многие годы.

Я изумленно потряс головой.

— Что за бред? У них гордость? Да они еще несколько дней назад грабили и жгли британские поселения!

— Так приказывал Амилькар. — Мерсия посуровел. — Сейчас другое. — Очевидно, между павшим вожаком вандалов и его вождями особой любви не было.

— Мерсия в самом деле так думает? — с подозрением спросил Бедивер. Он сейчас прикидывал, что за человек новый предводитель вандалов. Ведь тому предстояло стать новым королем.

Однако бывший священник не замедлил с ответом.

— Мерсия сожалеет о грабежах и сожженных селениях. Так приказывал Амилькар. Это война. На войне такое случается. Но теперь владыкой Вандалии, Хусса и Рогатти стал Мерсия, а он принес Артуру клятву верности. Он очень дорожит дружбой Верховного Короля и постарается не запятнать ее раздорами с теми бриттами, на землях которых должны поселиться вандалы.

Честно говоря, меня это удивило. Предложение Мерсии говорило о его проницательности и доброжелательности. Никакого подвоха я тут не видел, но сочувствие варвара к обездоленным бриттам застало меня врасплох. Я посмотрел на Бедивера, а он смотрел на меня, все еще потирая подбородок. Хергест заметил нашу нерешительность.

— Мерсия не просит, чтобы вы ему доверяли, он просит только обдумать его предложение.

— Не в доверии дело, — с досадой махнул рукой Бедивер. — Лето, считай, прошло, новый урожай не успеет вырасти. Вам нужны жилища, загоны для скота и все остальное. Откуда их взять, если не у бриттов?

Священник перевел слова Бедивера, и молодой вождь улыбнулся.

— Мы кое-что умеем, — ответил он через Хергеста. — У нас есть мудрецы, и они говорят, что зима будет почти такой же, как у нас на родине, на южном море. Большого вреда от нее ждать не приходится.

— На севере зима долгая и суровая, — помолчав, проговорил Бедивер. — Уж мне ли этого не знать!

— Ваша забота делает вам честь, лорд Бедивер, — ответил Хергест. — Но ведь и бриттам, выгнанным из своих домов, перенести зиму будет нелегко, уж во всяком случае, не легче, чем бездомным вандалам. — Он протянул руку, указывая на Мерсию. — Милорд говорит, что если отныне нам предстоит жить под властью Артура, пусть мы будем жить среди людей Артура друзьями, а не врагами.

Молодой вождь смотрел то на меня, то на Бедивера, похоже, он очень хотел, чтобы ему поверили.

А я растерянно смотрел на него и не знал, как поступить. Воистину нам предложили выход из очень трудной ситуации — никто из нас не горел желанием выгонять людей из их домов, особенно если учесть, что эти люди — наши земляки, вся вина которых лишь в том, что ими правили плохие господа. Интересно, как бы поступил Артур?

Я уже собирался отослать их, чтобы мы могли спокойно все обдумать, когда Мерсия сказал:

— Лорд Бедивер… Лорд Галахад, — Мерсия впервые назвал меня этим именем, — умоляю, окажите нам доверие, позвольте поступить так, как я предлагаю.

— Очень хорошо, — Бедивер, похоже, принял решение. — Пусть будет по-вашему. Мы отведем вас на пустующие земли, там вы и поселитесь. Как делить землю — сами решите. Единственное условие — между вами и бриттами, теми, кто решит остаться, чтобы никаких проблем! — Сказано было строгим, я бы даже сказал, суровым голосом.

Мерсия опустился перед ним на колени, взял руку и поцеловал. Наверное, таков был обычай варваров, но мы-то к подобному не привыкли. Бедивер отдернул руку.

— Встань, Мерсия. Вы получите то, что хотите. Иди и скажи своим людям.

Мерсия поднялся, улыбаясь во весь рот.

— Мудрое решение, лорд Бедивер, — заверил нас Хергест. Он коснулся рукой горла, и я только теперь заметил, что он больше не носит железное рабское кольцо.

— Мне не хотелось бы дожить до того момента, когда вы пожалеете о своем решении. Вандалы — варвары, это правда. Они редко дают слово, но зато когда дают, то клятва соблюдается до пятого колена, — уверенно произнес священник. — Я доверяю Мерсии.

— Господь с тобою, — проговорил Бедивер. — Я доволен.

— А я рад, что ты доволен, — сказал я Бедиверу, когда посетители вышли из шатра. — Только вот интересно, что скажет Артур, когда узнает, что мы сделали по-своему.

— Меня не это волнует, — ответил Бедивер. Он отвернулся и добавил: — Я молюсь, чтобы он смог услышать о нашем решении.

Глава 2

Бедивер остался в шатре, а я выбрался наружу, размышляя и прислушиваясь к звукам устраивающегося на ночь лагеря. Сумерки сгущались. Я смотрел, как темный склон отдаленного холма начинает расцвечиваться загорающимися кострами; вскоре до меня донесся аромат жареного мяса.

— Куда подевался Рис? — недоумевал я. — Ему давно пора бы вернуться. — Рис с небольшим отрядом воинов отправился на поиски воды, как только мы закончили дневной переход. Мы разбили лагерь в неглубокой долине, а на окружающих холмах, как правило, протекали ручьи. Поиск воды каждый день становился для нас главной задачей. Мы использовали любую возможность наполнить бурдюки и кувшины. По мере продвижения вверх по долине ручьев становилось все меньше, находить их было все труднее. В этот день мы и вовсе не нашли питьевой воды, вот Рис и отправился на поиски.

Кимброги разбили лагерь на склоне холма. Так спокойнее: вандалы не смогли бы сбежать. Оружие мы у них отобрали — одних только копий набралось на три повозки! — но они могли бы обогнать нас, ищи их тогда. Так что мы обычно ставили два лагеря неподалеку друг от друга, и выставляли дозоры на всю ночь.

— Он скоро вернется, — успокоил меня Бедивер, когда я заметил, что уже стемнело, а Риса с отрядом не видно. — Что ты за него переживаешь?

— Сколько у нас осталось воды?

Кимброги охраняли фургоны с водой, но мне действительно было беспокойно.

— Если считать по полной норме, то на один день, — ответил Бедивер, прикидывая в уме остатки. — Можем перейти на половину нормы, но давай лучше подождем, пока Рис вернется, а там уже будем думать.

Я отошел к кострам, но от беспокойства избавиться не мог, хотя особой причины вроде бы не было. Наверное, я просто устал. Казалось, прошли годы с тех пор, как я спал больше двух ночей в одном и том же месте… годы с тех пор, как я спал без оружия под рукой. Вот определим Мерсию и его народ, подумал я, тогда и отдохнем. Должны же мы вкусить прелестей мира, за который так долго боролись.

Бледная луна безмолвным призраком взошла над узкой долиной. Я съел что-то жесткое и безвкусное — по вкусу оно вполне могло оказаться тушеным седлом — и запил последней на сегодня порцией воды. Вернувшись в шатер, я попытался заснуть, но в духоте спать было невозможно, так что я прихватил воловью шкуру, вышел и растянулся на земле рядом с шатром. Но и здесь не спалось. Лаяли лагерные собаки. Так что я просто лежал без сна, сложив руки на груди, наблюдая за медленным движением луны и с досадой думая, с чего бы этим дворнягам так разгавкаться.

Я долго лежал, прежде чем понял, что жду возвращения Риса. Я вслушивался в знакомые звуки ночного лагеря — ржание лошадей у коновязи, голоса часовых, обходивших лагерь, далекий крик ночной птицы где-то в лесу — все знакомое, но все какое-то напряженное. Сам воздух, казалось, пропитался тревогой, и от этого даже знакомые звуки воспринимались совершенно по-другому.

Должно быть, я все-таки задремал, потому что когда я снова открыл глаза, луна ушла уже далеко. Стражник резким голосом спросил у кого-то пароль, услышал короткий ответ и, звякнув оружием, пошел дальше. Я тут же встал и направился к границе лагеря, чтобы встретить Риса с отрядом. Они как раз спешивались, причем некоторых воинов пошатывало от усталости.

— Ну что, удачная охота? — негромко окликнул я Риса. При звуках моего голоса Рис повернулся, и я сбился с шага — такое у него было лицо. — Рис? Что случилось?

Он коротко что-то приказал своим людям, а затем подошел ко мне.

— Родник мы нашли, — сказал он странным хриплым голосом. Вряд ли причиной его волнений была только усталость. Мне приходилось не раз видеть людей, испытавших сильный страх, и вот именно такое выражение я видел на лице Риса.

— Родник — это хорошо, — сказал я, вглядываясь в лицо молодого воина. — Далеко?

Вместо ответа он взял меня под руку и отвел в сторону. Вскоре голоса людей затихли.

— Нет, недалеко, — начал говорить Рис. — Родник небольшой, но вода сливается в озерко. Воды там достаточно... — он замолчал, явно испытывая затруднения с продолжением рассказа.

— Рис?

— Знаешь, там есть что-то странное…

— В озере?

— Наверное…

— Подожди, ты сказал, это недалеко?

— Да, сразу за тем холмом, — он махнул рукой, но как-то вяло и неопределенно, и опять замолчал.

— Ну и что там? — спросил я, теряя терпение. — Давай, Рис, рассказывай!

— Да не люблю я этого! — неожиданно выкрикнул он задушенным голосом. — Я же говорю, там что-то не так. — Он сердито посмотрел на меня.

— Стой! — я поднял руку, призывая его успокоиться. — Идем в шатер. Ты целый день в седле, ничего не ел. Идем.

Я отвел его в шатер и усадил в походное кресло Артура, а затем разбудил одного из молодых драконов.

— Барам, Рис вернулся. Раздобудь для него поесть, и воды.

Рис так и сидел, сгорбившись, в походном кресле, наклонив голову вперед. Я его таким никогда не видел.

— Сейчас будет еда, — сказал я, пододвигая табуретку. Чтобы отвлечь его, я начал пересказывать ему наш разговор с Мерсией и Хергестом. Вскоре явился Барам с едой; я отправил его спать дальше, и сам расставил миски на маленьком столике.

После еды настроение у него, казалось, улучшилось, поэтому я потребовал продолжения рассказа.

— Давай, расскажи спокойно, что там не так с этим озерцом?

Рис кивнул, допил воду и начал говорить.

— Мы нашли его перед закатом. Это в самом деле недалеко, так что мы не успели отъехать далеко от лагеря. На склоне холма с той стороны есть скальный выступ, а внизу буковая роща. Я заметил, что листья на деревьях совсем не увядшие. Мы подъехали ближе. Роща укрывает расщелину в скалах; пройдя через нее, мы вышли к озерцу.

Рис опять замолчал, словно вспомнил о чем-то неприятном. Он смотрел в пол, сжимая в руках чашу из-под воды.

— Ну да, понял, хорошее место, тенистое, — заметил я, возвращая его к рассказу. — Вы, должно быть, обрадовались?

Он взглянул на меня, а быстро отвел взгляд.

— Мы проехали через рощу и вышли к озеру, — сказал он каким-то безжизненным голосом. — Я спешился и услышал звук… пение — вроде бы кто-то пел. Но роща-то маленькая, и озерцо маленькое, а я никого не видел. — Он снова замолчал.

— Мало ли… — протянул я, — может, кто в скалах прятался?

Казалось, он не услышал моих слов. Так и сидел, сгорбившись, выпятив челюсть и стиснув зубы.

— Рис, — мягко сказал я. — Чего ты боишься? Я же тут, с тобой!

— Я подошел к берегу, встал на колени, чтобы выпить. Помню, как протягивал руку к воде…

— Так. И что?

Он поднял глаза, и в его взгляде мелькнул страх.

— Да не знаю я! — Он вскочил на ноги. — Я потянулся к воде, а когда снова посмотрел вокруг, была уже ночь, и луна отражалась в озере.

— В этих долинах ночь наступает быстро, — возразил я. — Должно быть, вы не заметили, как стемнело.

— Я что тебе, младенец, чтобы путать вечер с ночью? — раздраженно воскликнул он.

— Успокойся, брат. Я только имел в виду...

— Понимаешь, я не помню ничего из того, что случилось в роще. Вот был ранний вечер, а вот уже глубокая ночь! День давно кончился!

На лице у него застыло страдальческое выражение. Надо было его как-то успокоить.

— Возможно, ты просто заснул. Было жарко, и вы долго ехали. Ты устал, а в тени прохладно. Ну и что? Немножко поспать — это же хорошо! А что говорят люди из твоего отряда? Кто-нибудь их них помнит, как ты уснул?

— Ничего они не помнят! — видно было, что ему трудно сохранять спокойствие. — Во всяком случае, не больше, чем я. Помнят, что солнце еще не село, а потом вдруг — раз! И сразу ночь! На небе звезд полно. То есть ночь давно наступила. Мы сразу же вернулись.

— М-да, я тебя понимаю. Есть от чего забеспокоиться. Но, по-моему, это пустяки. Главное — вы воду нашли.

Риз посмотрел на меня с непонятным раздражением.

— Это колдовство! — выпалил он. — Там какое-то зло! Я чувствую!

Мне удалось немного поспать, а на рассвете мы с Рисом отправились к заколдованному озеру. Это и впрямь оказалось недалеко, всего через пару холмов от лагеря. Буковая роща темнела у подножия холма. Шестеро воинов сопровождали нас с телегами, потому что я во что бы то ни стало намеревался запастись водой, с чарами или без них.

Мы спешились на краю рощи и постояли, вглядываясь в тень под деревьями, как в пещеру или в склеп. Было как-то неестественно тихо.

— Слышишь? — прошептал Рис.

— По-моему, все спокойно.

— Даже слишком спокойно. — Он со значением посмотрел на меня. — Птиц нет.

— Ну, они могли улететь... — начал я.

— Это единственная вода поблизости! Здесь должно быть полно птиц! — Он кричал шепотом.

— Хватит шептать! — прикрикнул я на него. — Если здесь есть кто-то, он нас давно увидел. Идем! — Я направился к роще. — Посмотрим на твое озеро.

В тенистой глубине рощи еще висел ночной холодок, словно жаркие солнечные лучи не могли пробиться сквозь негустые кроны деревьев. Мы прошли между старыми поваленными стволами, подныривая под низкие ветви, и уже через несколько шагов вышли к воде. Глаза постепенно привыкли к тусклому свету, и я увидел, что озеро действительно небольшое, вода стекала в глубокую каменную чашу с хорошо очерченным каменным берегом. Я подошел к воде и не увидел дна.

В дальнем конце оврага возвышалась серая скала, похожая на большую жабу. Я слышал, как медленно, ритмично капает вода.

— Видишь? — прошептал Рис. — Все так, как я тебе говорил.

— Не самое красивое место, — согласился я. — Только не вижу здесь ничего плохого.

— Я тоже, — согласился он после минутного молчания. — Что-то здесь было, а теперь нет. Но ведь было же! — Он беспокойно посмотрел на меня.

— Я верю тебе, брат.

Он отвернулся, напряженно сведя брови.

— Я вспомнил… Это было… это было… — На лице Риса заходили желваки. Он явно не мог подобрать слов. — Я задыхался — как будто чья-то рука сжала мне горло. Я не мог дышать. Легкие, казалось, вот-вот разорвутся. Я помню, как подумал, что обязательно должен вдохнуть, иначе умру. А потом… ничего, только отражение луны вон там, на воде. — Он указал на центр каменной чаши и тут же взглянул вверх, будто хотел увидеть луну в небе.

Я тоже поднял глаза и внимательно изучил нависавшие над водой ветви. Кроны деревьев образовывали здесь плотный покров, сквозь него нельзя было разглядеть ни клочка голубого неба.

Рис беспокойно зашевелился рядом со мной. Видимо, он тоже сообразил, что луну отсюда не увидишь.

— Жизнью клянусь, Галахад, — тихо сказал он, — я думал, что это луна. В воде что-то светилось, клянусь!

— Ты же пробовал воду? — Я встал на колени и набрал в ладонь воды. Понюхал. Ничем необычным не пахнет. Лизнул. Вода тепловатая и чуть-чуть мутная, но совсем не противная.

— Что скажешь? — Рис нетерпеливо смотрел на меня.

— Бывало и хуже, — ответил я.

Рис присел рядом со мной и потянулся за водой. Только теперь я заметил у него на плече странную отметину.

— Что это у тебя? Ранение?

Кожа на плече Риса выцвела, на ней через равные промежутки были видны отметины, словно от укусов маленького зверька.

— Похоже на укусы, — заметил я. — Может, тебя собака укусила?

Рис выглядел растерянным.

— Не помню никакой собаки. Никто меня не кусал!

— Ну, мало ли… Ты, наверное, просто забыл.

— Галахад, — хрипло произнес Рис, — я бы не забыл, если бы меня кто-то укусил. — Он вытянул шею, пытаясь получше рассмотреть плечо.

Помнится, еще мальчишками мы с братом Гавейном нашли пещеру и, конечно, полезли туда, рассчитывая найти спящего медведя. Я до сих пор помню ужас, когда услышал медленное мерное сопение и разглядел в неверном освещении огромную меховую тушу. Тогда я решил, что мы попали в смертельную ловушку.

Точно такое же чувство возникло у меня и теперь. Как будто мы вторглись в какое-то жуткое место, куда соваться не стоило ни в коем случае.

Я встал и быстро огляделся. Все было спокойно.

— Давай-ка наполним бочки и пойдем отсюда.

Мы наполнили бочки, погрузили их на телеги и поспешили обратно. Лагерь давно проснулся, кимброги готовились выступать. Не было причин медлить. Бедивер отдал приказ, а Рис поднял охотничий рог и протрубил сигнал к походу. Толпы вандалов медленно пришли в движение. Я осмотрел наши порядки и приготовился к еще одному дню в седле под палящим солнцем.

Глава 3

Единственный человек, которого я когда-либо любила, не любил меня. Знаю, я была молода тогда и глупа. Я не обладала и малой толикой той силы, которой обладаю сейчас, иначе все могло бы пойти по-другому. Та стрела предназначалась моей сестре.

Тебя это удивляет, моя милая? Тут все просто. Харита никогда не думала обо мне. Она была уже взрослой женщиной, когда родилась я, и, хотя у нас был один отец, Аваллах не сказал мне ни слова за все время, что я прожила под его крышей.

Его возлюбленная Брисеида остыла в могиле задолго до того, как моя мать разделила ложе с великим королем. Он нуждался в Лиле; и это правда, он бы умер, если бы не ее целительское искусство. Аваллах зависел от нее, но никогда не любил. Даже после смерти королевы Брисеиды Аваллах продолжал любить ее, а няню Лиле просто терпели. Бедняжка Лиле, она так хотела быть его женой, и хотя, в конце концов, он на ней женился, она так и осталась его наложницей.

Даже я, босая чумазая девчонка с грязными руками и сопливым носом, видела, что моя мать ничтожна в глазах окружающих, и еще тогда, в своем младенческом сердце я поклялась никогда не опускаться до ничтожества.

Другое дело — красивая сильная Харита. Солнце и то не такое яркое и лучезарное. Я очень хотела походить на нее, да что там — походить! — я хотела быть ею! Когда мой отец смотрел на нее, его глаза переполняли любовь и восхищение своей златовласой дочерью, а мне так хотелось, чтобы он и на меня взглянул! Весь мир я готова был отдать лишь за то, чтобы Аваллах улыбнулся мне так же, как ей.

Но этого не случилось.

Поначалу мы надеялись, что чем дальше на север, тем слабее засуха. Однако холмы за долиной Хафрен оказались такими же пыльными, как и те, что мы оставили позади, а русла ручьев пересохли. Ни одна тучка не показывалась на небе. От рассвета до заката небо оставалось все таким же выгоревшим, солнце всходило и садилось на выбеленном небосводе, подобно огненному шару, кипящему в озере расплавленного железа.

Мне приходилось слышать о пустынных землях, где дождь выпадает раз в год, но я не помню, чтобы Британия страдала из-за отсутствия дождей. Поиски воды для нас самих и вандалов стали нашим основным занятием. К счастью, на холмах попадались родники, позволявшие наполнить бочки. Если бы не эти источники, пробивавшиеся глубоко из-под земли, мы умерли бы от жажды.

Таким образом, с Божьей помощью, мы кое-как добрались до Афон Треонта. Папоротники на холмах и здесь стояли коричневые и сухие, как трут, а по обоим берегам Треонта теперь пролегли широкие полосы потрескавшейся засохшей грязи и камней, но в длинном озере к северу оставалось достаточно хорошей воды.

Там мы провели несколько дней. Животные могли напиться на мелководье, но за хорошей питьевой водой приходилось плавать на лодках — довольно утомительная работа, и воины без всякого удовольствия ей занимались.

— Перевозить бочки с водой на лодках — все равно, что пасти гусей на спине у свиньи, — заявил Кай. Они с Бедивером стояли на каменистом берегу, наблюдая, как маленькие круглые лодки таскают тяжелые бочки.

— Другого способа все равно нет, — кисло заметил Бедивер.

— Ладно, потерпим, — ответил Кай. Он еще некоторое время наблюдал за лодками, а потом сказал: — Полагаю, нам скоро в путь.

— Нет, — покачал головой Бедивер. — Останемся здесь.

— Но Артур сказал…

— Я знаю, что сказал Артур, — раздраженно заявил Бедивер. — Только он не представлял, как трудно держать людей сытыми и напоенными.

— До Регеда все еще далеко, — сказал Кай, теребя себя за усы.

— А то я без тебя не знаю! — вспылил Бедивер. — Ты у Бога в любимчиках ходишь, Кай, но как же ты достаешь всех!

Кай и ухом не повел.

— Я просто предлагаю…

— Из-за этой проклятой засухи не будет урожая в Регеде, да и вообще нигде не будет. Зачем идти в Регед, если помереть с голоду можно и здесь? Здесь хотя бы вода есть, и в лесу можно попытаться раздобыть какое никакое пропитание. — Он кивнул на мощный лес неподалеку.

— Хороший план — не хуже любого другого, — задумчиво проговорил Кай.

— И обрати внимание, — продолжал Бедивер, — поблизости совсем мало поселений. Вандалам не придется часто сталкивать с местными.

— Я и говорю: хороший план. Чем скорее мы расселим этих… этих людей, тем скорее сможем отправиться на юг. Мне, знаешь ли, не терпится узнать об Артуре.

— А мне, думаешь, нет? — откликнулся Бедивер. — Не думай, что ты один такой!

— Если напрашиваешься на драку, — хрипло ответил Кай, — иди, поспорь с Рисом, он, точно, не будет против. Вы оба друг друга стоите.

Бедивер вскинулся, но все же придержал язык, только ожег Кая испепеляющим взглядом и, ворча себе под нос, ушел. Кай смотрел, как он бредет по берегу озера. — И характер свой несносный с собой забери! — крикнул он в спину Бедиверу.

Размолвка случилась у меня на глазах.

— Не сердись на него, — сказал я, подходя к Каю.

— Это я-то сержусь? — с деланным изумлением откликнулся он. — Я что, похож на человека, который бросается на всех спозаранок? Это он первый начал. У него, видишь ли, с утра скверное настроение.

— Жарко, — предположил я, — вот все и ходят раздраженные.

— Ох, — согласился Кай, цокая языком, — клянусь Святой Троицей, очень нужен дождь. — Он обратил ясный голубой глаз к небу, такому же ясному и голубому. — Ты только посмотри на это! Ни единого облачка за все лето! Жуть какая-то! — Он вытер лицо рукавом. — Я больше не могу торчать на солнце. Пойду в шатер.

Он ушел, оставив меня наблюдать за тем, как идет работа на озере. Круглые камни вдоль берега почернели там, где мох выжгло солнце, теперь они торчали на берегу, как черепа после большого пожара. Я думал о том, что засуха убила все зеленое и нежное. Выжили только крепкие и укоренившиеся как следует растения. Вот и с людьми то же самое.

В лагере я обнаружил нескольких всадников, готовившихся к отъезду. Бедивер решил отправить сообщения в окрестные поселения.

— Поселения Уриена я оставил напоследок, брат, — сообщил он мне. — Тут нужен опытный и мудрый человек. Давай, Галахад, поезжай, поговори с ними.

— Весьма любезно с твоей стороны, — проворчал я.

— А мы останемся здесь, — Бедивер оглядел лагерь, — соберем вождей, поговорим. Особого смысла торопиться я не вижу. Что толку гонять людей по всей Британии с плохими вестями.

— Возможно, некоторым гонцам это сохранит жизнь. Что я должен говорить людям?

— Сам реши, — отмахнулся он. Вот к чему были разговоры о мудрости и опыте.

На следующее утро с первыми лучами солнца мы с двумя молодыми воинами отправлялись выполнять поручение. Воинов звали Таллахт и Передур. Они были рады хотя бы ненадолго перестать мотаться по озеру на лодках. Мы оседлали лошадей и выступили на северо-запад. Бедивер говорил, что где-то там начинается тропа, которая доведет нас до крепости Уриена в южной части холмов Регед. Бедивер знал эти земли, и раз он говорил, что тропа есть, значит, она должна быть. Однако мы не сразу нашли что-то похожее на тропу, о которой он говорил.

— Ты думаешь, это она и есть? — с сомнением спросил Таллахт.

— Других нам не попалось, — ответил я, глядя на узкую заросшую тропинку, уходящую в густые папоротники. — Поедем по ней, а потом, глядишь, другая попадется. Или эта станет пошире.

С этими словами мы поехали дальше и в какой-то момент выехали к березовой роще — за ней виднелись дальние холмы, покрытые густым лесом. Здесь в тени берез зеленела трава, я решил остановиться и дать лошадям немного попастись, прежде чем продолжить путь.

В лесу было прохладно. Так приятно хотя бы ненадолго укрыться от солнца! Мы спешились, попили, а затем улеглись в высокую траву, возможно, рассчитывая даже подремать. Этакая роскошь по сравнению с теми, кто остался на берегу озера.

Мне показалось, что я только успел закрыть глаза, и вот уже Передур толкает меня локтем.

— Т-с-с! — прошипел он мне на ухо. — Слушай.

Действительно, какой-то звук... Поначалу я принял его за легкий ветерок в кронах берез, или плеск недалекого ручья, однако очень скоро убедился, что слышу человеческий голос к тому же очаровательный. Таллахт и Передур сидели, сгорбившись, с напряженными лицами, держа руки на рукоятях мечей.

— Вы что, никогда пения не слушали? — спросил я, поднимаясь на ноги.

— Такого — никогда, — пробормотал Передур, странно глядя на меня. Таллахта звук тоже беспокоил.

— Зачем вам мечи? Вставайте, найдем существо, издающее эти восхитительные звуки.

Оба неохотно подчинились, и меня удивило их странное поведение. Скорее всего, они заснули, и пение разбудило их. Я махнул рукой и зашагал в лес. Пение то стихало, то слышалось вновь, из-за этого определить направление оказалось непросто. Нам уже казалось, что вот сейчас мы увидим певца, но тут пение обрывалось, а потом продолжалось, но уже немножко дальше и в стороне.

— Она заводит нас в лес, — прошептал я Таллахту после того, как мы немного побродили по чаще. — Вы с Передуром обойдите ее с тыла, я пойду отсюда, так она окажется между нами.

— Она? — спросил Передур.

— Поет девушка, без сомнения. Только мне не приходилось слышать человека, который бы так пел. Попробуем изловить певунью и рассмотрим поближе эту неуловимую певчую птицу. Готовы?

Оба кивнули. Я двинулся вперед; они подождали, пока я сделаю несколько шагов, и исчезли в зарослях. Я шел неторопливо, но уверенно, стараясь производить побольше шума, словно по следу идут по-прежнему трое охотников. Я прислушивался к звукам песни, разглядывая узоры солнечного света на тропе и, наконец, погрузился в необычную задумчивость. Казалось, я иду не по тропе в пестром лесном свете очередным жарким днем, а на прохладной заре погожего туманного утра. Мне казалось, что я даже чувствую сладкий аромат весенних цветов, хотя им давно пора бы отцвести.

Неожиданно я вышел на поляну. Там, прямо в траве, сидела красивая молодая женщина с льняными волосами и смуглой кожей. Создавалось впечатление, что она споткнулась и упала, рассыпав грибы из корзинки. Ее туника слегка задралась, обнажив стройную ногу. Девушка была босая; ее волосы цвета спелой пшеницы, убраны кое-как, и от этого вид был диковатый.

Мое внезапное появление, казалось, удивило ее. Она подняла голову и наши взгляды встретились. Господи, спаси меня, вот это глаза! Темно-зеленые, редкостно соблазнительные. Одета она была небрежно, туника испачкана, подол обтрепался; кое-где видны дыры. Пальцы рук грязные, словно она только что копала руками землю.

Вся ее поза говорила об удивлении. Полуоткрытые губы словно решали: закричать или не стоит. Я поднял руки, показывая, что пришел без оружия, и сказал:

— Мир тебе, сестра. Не бойся, я не причиню тебе вреда.

Теперь она смотрела на меня с любопытством, но даже не пошевелилась, чтобы встать. Я сделал еще шаг вперед, и мы долго изучали друг друга. Я никогда не видел таких лучистых зеленых глаз.

— Вы не ушиблись? — спросил я, опускаясь рядом с ней на колено. — Помощь нужна?

И опять она ничего не ответила.

Я уже хотел повторить вопрос, когда на поляну выскочили Передур и Таллахт. Они вспотели и тяжело дышали после бега. Сначала они посмотрели на девушку, а потом на меня; замешательство Таллахта тут же сменилось облегчением, но выражение лица Передура оставалось настороженным.

— Мы нашли певицу, — сказал я и жестом подозвал их двоих поближе. Потом повернулся к женщине: — Вам нечего бояться. Эти воины только на вид такие свирепые, на самом деле они весьма деликатные.

Взглянув на воинов, девушка поспешно одернула порванную одежду.

— Позвольте вам помочь, — сказал я, наклоняясь вперед и протягивая руку. Она посмотрела на мою руку, но не сделала никакого движения навстречу. Обращаясь к воинам, я сказал: — По-моему, она онемела от одного вашего вида.

Странное выражение лица Передура изменилось; теперь от отчетливо боялся, но вот чего?

— Успокойся, брат, — сказал я. — Нет никакой опасности. Мы расстроили даму. Это, конечно, грех, но уж так получилось. — Я еще раз протянул ей руку. Бросив быстрый взгляд на остальных, она все-таки позволила мне помочь ей встать на ноги.

— Я — Галахад, — представился я. — Как вас зовут? — Она молчала. — Мы направляемся к крепости Уриена Регеда. Не могли бы вы показать нам дорогу?

Она внимательно посмотрела на меня, вернее, на мои губы, а затем указала сквозь деревья на запад.

— Это далеко? — спросил я снова. Не говоря ни слова, она опустилась на колени и начала собирать рассыпанные грибы. — Что вы стоите? Помогите ей! Возможно, она приведет нас к крепости.

Таллахт нагнулся и принялся собирать грибы; Передур не пошевелился.

— Что, так и будем стоять? Давай, помогай, — скомандовал я. — Мы должны быть уже в пути.

Весьма неохотно, Передур подчинился. Я не мог понять, что с ним творится. Неужели он никогда раньше не встречал красивых девушек? Какой мужчина будет так нервничать из-за красивого лица и стройной ноги?

Мы быстро собрали разбросанные грибы и сложили в корзину.

— Теперь вы, может быть, проведете нас к крепости? У нас дело к вашему лорду.

Она повернулась и пошла туда, куда перед этим указала. Я пошел было за ней, но меня остановил окрик Передура:

— Подожди! Мы же не оставим лошадей!

Честно говоря, о лошадях я просто забыл.

— Вы с Таллахтом возьмите лошадей и догоните нас. По-моему, крепость недалеко.

Я повернулся и поспешил за своей проводницей. Молодая женщина быстро шла впереди меня, но время от времени останавливаясь, чтобы оглянуться через плечо, убеждаясь, что я иду следом. Она двигалась так быстро, что я с трудом поспевал за ней.

Постепенно лес стал редеть, а тропа пошла вверх. А потом мы вышли из-под деревьев на яркое солнце. Распаханная земля была засеяна, но всходы увяли и засохли на безжалостном солнце. За полями, на гребне холма возвышалась деревянная стена крепости. Наезженная тропа выходила из леса в пятидесяти шагах от того места, где я стоял, и вела к крепостным воротам. Я удивлялся, как это мы пропустили такую дорогу.

Молодая женщина остановилась прямо передо мной, глядя на крепость. Я встал рядом с ней, и она указала на холм.

— Спасибо, что помогли, — сказал я ей. Мы вместе пошли через поле к дороге, и в это время сзади послышался шум. Женщина и ухом не повела.

Из леса верхом появились Передур и Таллахт, мою лошадь они вели в поводу. Они подъехали к нам.

— Дорога идет от самой поляны, — сказал Таллахт. — Не могу понять, как мы ее не заметили.

— Мне тоже непонятно, — проворчал Передур.

— Ладно. Значит, не придется искать обратную дорогу. — Приняв поводья у Таллахта, я сказал: — Поежайте вперед, если хотите, я пойду с нашим милым провожатым. — Оба воина обменялись беспокойными взглядами, но я не обратил на них внимания и догнал молодую женщину, ушедшую вперед.

Так мы и шли к воротам, не без труда преодолевая крутой подъем. Женщина по-прежнему молчала и не сводила глаз с крепости. У ворот нас окликнул стражник с копьем.

— Привет вам! — доброжелательно крикнул он еще издали, — хорошего дня!

Я поприветствовал стражника, а он посмотрел на девушку рядом со мной и замер. Похоже, он так удивился, что даже выронил копье. Он наклонился за ним, а когда разогнулся, то уставился на нас, разинув рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Мы ищем крепость Уриена Регеда, — сказал я стражнику. — Это она?

— Да, господин, — медленно промолвил он, не сводя глаз с девушки. А она смотрела на стражника без всякого выражения, словно сквозь него. — Но если вам нужен сам лорд, то его сейчас нет. — Он перевел взгляд на двух воинов позади меня. — Вы издалека?

— Мы из лагеря Пендрагона, — ответил я. — Не так уж далеко. Думаю, один короткий переход.

— О, Пендрагон здесь? — воскликнул мужчина. — А наш господин ушел, чтобы присоединиться к нему на юге. — Он вдруг испуганно посмотрел на меня. — Неужто Уриен убит? Я сейчас скажу Хвилу, это быстро. — Он хотел тут же броситься прочь, но я удержал его.

— Не торопись, друг. Успокойся. Все со временем объяснится. — Я улыбнулся, чтобы уверить его в наших мирных намерениях. — Знаешь, тут слишком жарко на солнце. Может, внутри есть какая-нибудь тень? — Я махнул рукой на крепость. — Мы бы с радостью попили, да и наши лошади тоже.

— Простите меня, господин, — пробормотал стражник. — Я всего лишь привратник, я должен сообщать обо всех прибывших. Идемте, я отведу вас к Хвилу — он здесь хозяин на время отсутствия лорда Уриена.

Мужчина повернулся и поспешил прочь. Я сделал не больше двух шагов и заметил, что молодая женщина не собирается идти за мной. Только тут я сообразил, что наш разговор с привратником нисколько ее не заинтересовал. Она продолжала смотреть на крепость, словно завороженная ничем не примечательным зрелищем.

Я коснулся ее руки и сказал:

— Идемте. Нас приглашают в крепость.

Она вздрогнула, как от холода, и пришла в себя. Посмотрела на меня, кивнула и последовала за привратником. Ну а мы последовали за ними. За воротами открылся двор крепости. Довольно большое укрепление, со многими складами и жилыми помещениями. Люди внутри занимались повседневными делами. При нашем приближении они прервали работу, некоторые приветствовали нас. Большинство, если не все, смотрели на молодую женщину рядом со мной с нескрываемым любопытством.

Привратник забежал в зал и через мгновение появился снова с другим мужчиной, высоким и стройным, очень решительного вида. Редеющие волосы временного наместника тронула седина.

— От имени Пендрагона приветствую вас, — торжественно произнес я, а потом представил моих воинов. — Мы пришли поговорить со здешним лордом и заручиться его помощью.

— Я Хвил. — Мужчина шагнул вперед и встал передо мной. — Я замещаю лорда Уриена и сердечно приветствую вас, лорд Галахад. — Он протянул руки в знак приветствия. Это старый кельтский обычай, когда встречаются два друга или родственника, они берут друг друга за руки и смотрят друг другу в глаза, таково старинное приветствие. Во всяком случае, у нас на севере это так, да и на островах тоже, хотя здесь я не ждал подобного приема. Похоже, подумал я, они еще не знают об изгнании Уриена; а что будет, когда узнают?

Посмотрев на молодую женщину, он окинул ее оценивающим взглядом и сказал:

— Я бы приветствовал вашу спутницу, но вы не назвали ее имени.

— Я надеялся, что вы мне его назовете, — ответил я. — Мы встретили ее неподалеку от крепости, я думал, что она из ваших людей.

— Из наших? — удивился Хвил. — Нет, вы ошибаетесь. Я уверен, мы никогда не видели ее раньше.

Глава 4

Странно, что Хвил так встревожился простым предположением, что молодая женщина имеет отношение к крепости.

— Я бы обязательно ее запомнил, — говорил он мне, — но я ее не знаю. — Он решительно помотал головой. — Она не наша.

— Может, кто-то из ваших людей ее знает? — предположил я. — Она же точно откуда-то неподалеку.

— Возможно, — нехотя согласился Хвил. Обратившись к девушке, он спросил: — У тебя здесь есть родичи?

Она смотрела на него, но не подала вида, что услышала вопрос. Он повторил, она опять ответила недоуменным взглядом.

— Вот видишь, — Хвил, кажется, начинал терять терпение, — это неприлично, в конце концов. Я просто спросил и жду ответа. Может, она нас боится?

— Знаешь, друг, по-моему, она глухая. — Я еще раз внимательно посмотрел на девушку. — Она ни слова не сказала с тех пор, как мы ее встретили. — В попытке успокоить несчастную, я коснулся ее руки, но мое легкое прикосновение привело к совершенно неожиданным результатам. Молодая женщина отдернула руку, словно мои пальцы обожгли ее. Она посмотрела меня совершенно дикими глазами, отшатнулась, растирая место, которого я коснулся. Отступила еще на шаг, а потом и вовсе задрожала всем телом. Глаза закатились, рот открылся, словно она хотела закричать, но не вымолвила ни звука, а потом рухнула на землю и забилась в конвульсиях.

Я стоял совсем рядом и среагировал первым.

— Воды! И побыстрее! — крикнул я, наклоняясь над ней.

Хвил послал привратника за водой. Я подозвал Передура и Таллахта:

— Надо отнести ее в тень. Похоже на солнечный удар.

— Несите в зал, — предложил Хвил.

К тому времени, когда мои воины спешились, я уже нес ее ко входу. И, надо сказать, это было нелегко. Она так билась, что каждый толчок ее тела грозил опрокинуть меня самого. Я чувствовал мускулы ее спины и рук, жесткие и напряженные, как железные ленты. Каким-то образом я дошел до дверного проема и только тут споткнулся.

Крыша в зале была высокой, а окон не было совсем, из-за этого здесь стоял полумрак и веяло прохладой. По одной стене стоял ряд плетеных перегородок, образуя тесные спальные места. Я отнес молодую женщину к ближайшему ложу и уложил на соломенный матрас. Что еще можно сделать, я не знал, и просто стоял над ней, беспомощно наблюдая, как по телу пробегают конвульсии.

Две женщины из поселка вошли в зал и сразу бросились к девушке. Одна из них несла кувшин с водой, а другая какие-то тряпки. Опустившись на колени возле тюфяка, первая устроила голову девушки у себя на коленях, а другая положила намоченную ткань ей на лоб. Эти простые действия сразу оказали эффект: судороги прекратились, девушка затихла и откинулась на спину с закрытыми глазами. Она все еще дрожала, но выглядела уже значительно спокойнее.

— Идите по своим делам, — махнула на нас рукой женщина с кувшином. — Мы побудем с ней и, если надо, позовем.

Я любезно поблагодарил ее и с легким сердцем оставил нашу проводницу на попечение старших. Позвал Таллахта и поручил ему присмотреть за лошадьми. Но тут вмешался Хвил:

— Не о чем беспокоиться. Наш конюх присмотрит за ними, даст воды и поставит в стойла. Приглашаю вас за мой стол, разделим трапезу.

И вот мы с Хвилом устроились в дальнем конце зала, рядом с большим дубовым троном, покрытом оленьими шкурами. Как только мы сели, появился мальчик и водрузил на стол большую чашу эля. Хвил кивнул ему, и парень убежал.

— Это Ффинн, мой племянник. Я учу его прислуживать в зале, — объяснил Хвил. — Его ровесники ушли с Уриеном сражаться на юге, но раз уж ты здесь, значит, и они скоро вернутся. Подняв чашу, он сделал глоток и передал мне со словами: «Добро пожаловать, друзья мои. Будьте как дома, этот очаг ваш, сколько бы вы у нас не пробыли.

Я отпил из чаши — напиток был прохладным, темным и сладким — и с неохотой передал чашу Таллахту.

— Спасибо за радушный прием, — поблагодарил я наместника. — Давно мне не приходилось пробовать такой замечательный эль. Даже жалко, что мы не сможем задержаться у вас.

Он снова подвинул мне чашу.

— Сколько бы вы здесь не пробыли, мы вам рады. У нас давно не было известий с юга.

Лучше не тянуть, подумал я и глубоко вздохнул.

— Вести бывают разные. Война закончилась, но цену пришлось заплатить немалую.

— Этого я и опасался, — мрачно заметил Хвил. — Уриен мертв?

— Нет, — ответил я, порадовавшись возможности отвечать на вопрос, а не говорить самому. — Нет, он не умер — хотя, по мне, лучше бы ему умереть.

Хвил внимательно посмотрел на меня.

— Мне казалось, для большинства воинов смерти более чем достаточно.

— Хвил, — сказал я, — вашего лорда изгнали из Британии. Уриен нарушил клятву верности Верховному Королю и перешел на сторону тех, кто поднялся против Артура. Ни к чему хорошему это не привело. Заговорщиков сослали в Арморику вместе со всеми, кто захочет их сопровождать. Уриен не вернется в Регед.

Хвил смотрел прямо перед собой в стол, качал головой и что-то бормотал себе под нос. Конечно, можно было бы дождаться, когда он узнает все на совете, но по-моему лучше знать заранее. На нем ведь все хозяйство крепости. Надо же людей предупредить и как-то учесть новые сведения.

— Мне очень жаль, что приходится приносить такие плохие вести, — продолжал я, а затем сказал о главном. — Земли всех, кто присоединился к мятежу, конфискованы Верховным Королем, и он отдал их другим хозяевам.

Вот теперь он смотрел только на меня, вытаращив глаза. Лицо Хвила приобрело пепельный оттенок. Но его ответ меня удивил.

— Ты говоришь: «плохие вести», — как-то раздумчиво проговорил он, — но это только половина дела. — Он смотрел на меня с тоской и безнадежностью. — По правде говоря, я всегда боялся чего-то плохого.

— Так ты знал?

— Увы. Но Уриен славился непостоянством, и в этом он совершенно не походил на своего отца. Я думал, со временем исправится, но нет, он так и остался безрассудным, упрямым и беспутным. А такие качества для любого правителя опасны. И все-таки я надеялся… — Губы его дрожали, а голос звучал хрипло. — Я очень жалею, что он стал нашим господином.

— Мне тоже жаль, что до этого дошло, — сказал я, постаравшись придать голосу как можно больше сочувствия.

Хвил просто кивнул; он был слишком подавлен, чтобы говорить. Передур протянул мне чашу и кивнул, чтобы я передал ее наместнику, что я и сделал. Хвил принял чашу и надолго припал к ней.

— Конечно, ничего хорошего в этом нет, — заговорил я, дождавшись, когда он допьет. — Но, по-моему, не все так плохо. Во всяком случае, о разорении речь не идет.

— Как не идет? — Он с надеждой поднял на меня глаза. — Если ты знаешь способ избежать разорения крепости, умоляю, не тяни, скажи мне!

— Есть такой способ, — заверил я его, — если ты, конечно, согласишься. — Я наконец пустил в ход свой главный козырь. — Человек, которому Артур передал ваши земли, не хочет, чтобы с них изгоняли кого бы то ни было. Он сказал, что любой, кто захочет остаться в своих домах, может так и сделать. Он поклялся, что будет защищать не только свой народ, но и всех, кто останется на землях его королевства.

В глазах Хвила вспыхнула надежда.

— Тогда мы останемся! Ей-богу, останемся.

— Подождите, я еще не закончил, — предупредил я. — Когда ты выслушаешь меня до конца, ты, возможно, изменишь свое мнение.

Хвил не желал расставаться с только что появившейся надеждой.

— Тогда рассказывай. Хуже того, что я уже услышал, вряд ли что-нибудь бывает.

— Ваш новый господин не британец.

— Нет? — Хвил озабоченно нахмурился. Подумал и высказал то. что считал самым худшим. — Значит, он ирландец?

— Даже не ирландец, — сказал я. Передур и Таллахт знали, что сейчас произойдет, и слегка напряглись, готовясь к любой реакции хозяина. Но у меня не было другого способа повести разговор иначе. Поэтому я просто сказал ему правду. — Этот человек — вождь врага, с которым мы сражались на юге.

— Господи! — выдохнул Хвил, ошеломленный таким неожиданным оборотом правосудия.

Я помолчал, искреннее сожалея, что у нас нет еще одной чаши, чтобы запить эту горькую для Хвила правду.

— Его зовут Мерсия, и он вождь побежденных вандалов. Их вожак, начавший войну с Британией, побежден и мертв, и в обмен на мир его лорды присягнули на верность Артуру Пендрагону. Мерсия намерен осваивать незаселенные земли; он хочет, чтобы его люди построили свои собственные поселения и крепости. Более того, Мерсия поклялся, что не возьмет ничего силой, только то, что отдадут ему сами по доброй воле, и будет стремиться к миру между своим народом и бриттами, которые останутся под его рукой.

Хвил долго молчал, пытаясь осмыслить услышанное, а потом помотал головой и спросил о главном, что его сейчас занимало:

— Так мы в самом деле можем остаться? Это точно?

— Мерсия обещал — а уж насколько искренне, за это я поручиться не могу. Но думаю, он сдержит слово. Тебе не обязательно решать прямо сейчас. Посоветуйся с народом. Созови других вождей и поговори с ними.

— Подожди. А если мы покинем наши земли, куда нам идти?

— Понятия не имею.

— Значит, так и будет, — с горечью заключил Хвил. — Либо мы остаемся и окажемся под властью врага, либо уподобимся пиктам и будем скитаться по холмам, без крыши над головой и без очага. — Его глаза опасно блеснули.

Но я не позволил расцвести зарождающемуся гневу.

— Именно так и обстоят дела. Именем Пендрагона вы и ваши вожди призываются на совет. Там будут все, чьи земли конфискованы, — сообщил я ему. — Там вы должны объявить о своем решении. — Я кивнул Передуру и Таллахту, давая знак, что пора уходить. Оба сразу встали, и я приказал им готовить лошадей.

— Вы не останетесь на ночь? — спросил Хвил, но прежнего гостеприимства в его голосе уже не было. Плечи наместника поникли, словно под тяжестью сурового приговора, который он отныне должен нести.

— Мы и так нарушили покой этого места, — ответил я. — Думаю, самое время оставить вас наедине с вашими сомнениями.

Хвил не возражал, а просто кивнул и сказал:

— Да, возможно, так и впрямь будет лучше.

Я назвал дату и место совета и попрощался. Он пошел проводить меня, и когда мы поравнялись с тем местом, где оставили молодую женщину, две селянки, присматривавшие за ней, встали.

— Она спит, — сообщила пожилая женщина.

— Так что, это и в самом деле был солнечный удар? — спросил я.

— Наверное, — ответила женщина. — А еще, как мне кажется, она несколько дней ничего не ела.

— Когда мы ее встретили, она грибы собирала.

Женщина посмотрела на меня с подозрением.

— Это вы имеете в виду те грибы, чтобы были при ней? Да там одного хватит, чтобы лошадь убить. — Похоже, она была уверена, что в грибах я должен разбираться.

— И что нам с ней делать? — поинтересовался Хвил.

— Может, она пока побудет у вас?

— Ей здесь не место, — неожиданно твердо отрубил Хвил. — Это я точно знаю.

— Может быть, ее ищут? — предположила женщина. — Правда, на путешественницу она ни разу не похожа.

— Давайте так, — предложил я. — Несколько дней пусть побудет у вас, а потом, когда поедете на совет, захватите ее с собой. Там соберутся люди из разных мест, может, кто-то ее и признает.

— Ладно, — с неохотой согласился Хвил. — А теперь я прощаюсь с вами.

— Я бы тоже хотел, чтобы наша встреча прошла иначе. Мне жаль.

Наместник покачал головой.

— Уриен навлек на нас это бедствие, а не ты. Мне надо поговорить с людьми и решить, что делать. Мы придем на совет и там сообщим свое решение.

На том мы и расстались. Эль у них, конечно, замечательный, но дело есть дело. Так что мы ехали почти дотемна, потом разбили лагерь и заснули под звездами. Но перед сном я долго думал о молодой женщине, которую мы встретили, и обо всех странностях этой встречи. Но настоящие странности были еще впереди.

Глава 5

Вернувшись на следующий день, мы застали лагерь на берегу озера в смятении. Мы подъехали к большой толпе возле шатров, и я не сразу понял причину возбуждения людей. Перегнувшись с седла, я тряхнул за плечо ближайшего воина.

— Эй, в чем дело? Что за суматоха? Беда какая случилась?

Он обернулся, узнал меня и махнул рукой.

— Ничего такого, лорд Галахад, — ответил он с улыбкой. — Вы же не станете считать бедой возвращение нашего Пендрагона?

— Артур вернулся? Вот это новость! Так быстро? — Я передал подбежавшему слуге поводья, а сам протолкался к шатру. У входа стоял Кай. Он пытался успокоить народ и корчил страшные рожи.

Добравшись до него, я первым делом спросил:

— Где он?

— А-а, Галахад! Слава Богу, ты здесь. Меня тут скоро затопчут.

— Мне сказали, Артур вернулся…

— Да, — кивнул он. — Там, в шатре. Пытается отдохнуть, а я пытаюсь дать ему такую возможность. — Он повернулся к толпе. — Нет, ты только послушай! Ничего не хотят знать! Подавай им Артура, и всё!

Кимброги и никогда-то не отличались особой сдержанностью, а сейчас и вовсе как с ума посходили. Успокаивать их — напрасная затея. Я тронул Кая за плечо.

— Он в порядке, брат? Просто скажи, и я больше не буду к тебе приставать.

— Сам посмотри! — воскликнул он. — Я думал, ты мне поможешь успокоить эту свору!

Я так и сделал. Еще откидывая полог шатра, я не был уверен, в каком состоянии найду короля — полумертвым или полуживым. Судя по настроению воинов в лагере, скорее, полуживым. Они были очень подавлены, когда Мерлин увозил короля, и уже поэтому вполне могли ошибиться, приняв его возвращение за благоприятный исход. Толпа обычно верит в то, во что хочет верить. Но я видел рану. Те, кто получил подобные ранения, редко восстанавливаются так быстро, если вообще восстанавливают силы. Это подтвердят многие ветераны. Не надо быть целителем, что утверждать подобные вещи. С тех пор, как я научился метать копье на скаку и не падать при этом с лошади, я следовал за своим королем во всех битвах, повидал много смертей и много увечий. Помилуй Боже, но я и сам отправил к Его престолу людей намного больше, чем способен вспомнить.

Да, я видел рану Артура: глубокую и жестокую рану. Кровь выплескивалась темными фонтанчиками. Когда его уносили с поля, кожа выглядела серой, как у мертвого, волосы слиплись, а глаза глубоко ввалились. Я видел такое много раз. Правда, никогда не думал, что увижу в таком виде самого короля.

Итак, глубоко вздохнув, я откинул полог шатра и быстро шагнул внутрь. Здесь было не так тесно, как снаружи, но все равно народу хватало. Я попытался протиснуться вперед, но увидел только спину Бедивера. Рядом с ним стоял Рис; слева — Кадор и Лленллеуг. Дрожа от нехороших предчувствий, я втиснулся между Бедивером и Кадором. Бедивер, оглянувшись, узнал меня и отступил на полшага в сторону. Вот теперь я увидел Артура. Он сидел в своем походном кресле, а над ним стоял чем-то недовольный Мирддин. За спиной короля стояла Гвенвифар. Она положила руки на широкие плечи мужа и на губах ее играла удовлетворенная улыбка.

Артур поднял глаза, увидел меня и закричал:

— Галахад! Добро пожаловать брат; я тебя ждал. — Он хотел встать, чтобы приветствовать меня, но Эмрис заставил его остаться в кресле.

— Сиди! — недовольно прикрикнул он, — дай мне закончить осмотр.

— Да не могу я здесь целый день сидеть! — вскричал Артур. — Меня воины ждут! Я должен поговорить с ними.

— Если ты будешь продолжать трепыхаться, мы и до вечера не закончим. Сейчас, надену… и всё, — отрезал Мирддин.

— Как же я рад видеть вас, братья! — воскликнул Артур и потянулся, чтобы взять Бедивера за руку.

— Да сиди же ты спокойно! — сдерживая раздражение, в очередной раз призвал Мирддин.

— Ох! — Артур закатил глаза, но тут Эмрис, наконец, закончил. Он отступил назад и придирчиво оглядел свою работу.

— Ну вот! Все готово.

Артур подняв руку, согнутую в локте. Я увидел тусклый отблеск красно-золотого цвета на плече Верховного Короля. Это был какой-то особый браслет, я таких раньше не видел: дракон охватывал руку короля кольцами, бесстрашно глядя на мир рубиновыми глазами. Красивое украшение, конечно; одному Богу известно, откуда оно взялось у Мирддина.

Мне пришло в голову, что форма браслета почти точно повторяет изображение на знамени Утера, под которым ходил в бой Артур. Теперь, приняв прежний титул Утера и получив всеобщее признание, Мирддин решил подкрепить событие достойным напоминанием о происхождении Артура; говорят, традиции — хороший и верный друг тех, кто их почитает.

— Слава Богу! — вскричал Артур, вскакивая и направляясь к выходу из шатра. В его движениях я не заметил ни малейших затруднений. Если бы я не увидел его распростертым у порога смерти, я бы решил, что меня обманули. Может ли быть это тот самый воин, жизнь которого уходила с каждым ударом сердца? Как могла такая страшная рана зажить так быстро и без последствий?

А Артур тем временем решительно протискивался через толпу воинов, похлопывая их по спинам и называя по именам, но неуклонно пробираясь наружу

— Выпьем вместе, друзья!— возгласил он, забыв, что из питья в нашем распоряжении осталась только озерная вода. И то нам повезло, что хоть вода есть, что уж говорить об эле! — Надо же как-то отметить мое возвращение!

Я схватил за руку Лленллеуга.

— Как такое возможно?

Долговязый ирландец только взглянул на меня и ухмыльнулся, но прошел мимо, не ответив. Повернувшись к Мирддину, я сказал:

— Мне так никто ничего и не объяснит?

— Приветствую, Галахад, — Эмрис говорил нарочито успокаивающе. — Надеюсь, путешествие прошло удачно?

— К чертям мое путешествие! — я с трудом сдерживался, чтобы не заорать. — Как получилось, что Артур исцелился? В чем смысл браслета? И почему...

— Стоп, стоп, стоп! — Мирддин поднял руку, останавливая рвущиеся из меня вопросы. — Давай я буду отвечать по порядку. Ты знаешь, мы были в Инис Аваллах. Только там Артур мог получить исцеление. Больше никто бы не справился.

— Надо сказать, вы там замечательно справились! — К этому времени народ уже вышел из шатра, и мы ненадолго остались одни. Снаружи слышались сплошные рукоплескания, но вот они стихли, это Артур начал говорить.

— Я тут ни причем, — вздохнул Мирддин. — Единственная наша заслуга в том, что мы довезли его живым. А жизни в нем оставалось, — он большим и указательным пальцами показал крошечный зазор, — вот столько. Я даже не понимаю, как ему удалось так долго цепляться за жизнь.

— Ну? А потом?

— Так распорядились Небеса. И, видишь, он исцелился, — ответил Мирддин, кротко глядя на меня.

— Вижу, вижу, — нетерпеливо проговорил я, — только не пойму, как?

— Чудо, — коротко объяснил он. — Только случилось это без свидетелей. Никто тебе большего не скажет, даже Артур, так что и говорить об этом не стоит. Возможно, однажды он нам расскажет, но не сейчас.

Я чувствовал, что Мирддин многое не договаривает.

— Но Кай сказал…

— Кай не желает верить своим глазам, — с досадой произнес Мирддин. — Что касается браслета, — продолжил он, — он принадлежал Утеру. Игерна заказала его после того, как они поженились; отсюда и появилось знамя с драконом. Когда Утер умер, Игерна сохранила его для сына; она всегда верила, что однажды он станет Верховным Королем, как его отец.

— А ты до сих пор ждал?

— А когда у меня был лучший шанс? — спросил Мирддин. — Мы же едва дух переводили между сражениями!

Наверное, но прав, размышлял я. Теперь, когда мы избавились от захватчиков и мятежных лордов, пожалуй, начинается мир. Надолго ли?

— Вот и я об этом думаю, — язвительно ответил Мирддин на мои мысли.

Глава 6

Я помню потерянную Атлантиду. Хотя я была всего лишь ребенком на руках матери, я вспоминаю Яблочный остров таким, каким он был тогда, до великой катастрофы. Большой дворец утратил былую славу; из-за долгой изнуряющей болезни Аваллаха все пришло в запустение. Тем не менее, в моих детских воспоминаниях все было неизменно зеленым, залитым золотым солнечным светом; бесконечные сады и таинственные комнаты, куда давно никто не заходил.

Мать использовала сады для своих нужд. Лиле была мудра и благодаря происхождению, и сама по себе; она знала толк в травах, и ее лекарства неизменно оказывались сильными и эффективными. Помнится, мы с ней целые дни проводили в садах, — она работала со своими травами, а я играла у ее ног. Хотя она считала, что я еще мала для понимания сложных вещей, но все же рассказывала мне многое о растениях. «Это «Три сердца», — говорила она. — Полезно для остановки кровотечения и для очистки кишечника».

Так от Лиле я узнала многое об исцеляющей силе растений… и о той силе, что способна прекратить жизнь. Но знала она гораздо больше. Маги Атлантиды обладали знаниями всех эпох и царств, и хотя на то, чтобы усвоить все эти знания, смертному потребовалась бы целая жизнь, я тоже знала кое-что. В густом Броселиандском лесу я нашла то, что искала. Там пустили корни остатки нашей расы — люди Киана, сына Аваллаха и брата Хариты. Там среди высоких деревьев и глубоких теней они построили город. Я нашла его и отыскала то, к чему стремилась.

Книга. Книга из библиотеки Брисеиды. Королева любила книги. Не уверена, что читала именно эту книгу, но книга сохранилась. А вот Аннуби, мудрец и советник королевской семьи, вполне мог ее читать. Когда в Лиле затеплилась тяга к тайным знаниями, то именно Аннуби смог раздуть этот огонек во всепожирающее пламя. Он с удовольствием учил ее; в конце концов, он был одинок. А потом у него уже не было выбора. Он служил мне и жил по моим приказам.

Аннуби был первым мужчиной, которого я подчинила своей воле, и я многое узнала о силе женского пола. Когда я выжала его досуха, я отпустила его. Да, это я ускорила его путь. Он был первым, но не последним. Совсем не последним! Потом их было много. Каждый чего-то хотел — богатства, власти, положения, крови — я хорошо изучила их и выбирала то, что они могли дать. Когда надо, я становилась королевой, женой, любовницей, шлюхой. Мне все равно.

Мирддин прав; ни на что, кроме боев, у нас действительно не оставалось времени. Много его уходило на оружие: надо было составить заказ, надо было чинить, точить, и опять точить. А когда выпадала свободная минута, мы занимались лошадьми, залечивали собственные раны, думая о следующей битве, о следующей войне.

С вандалами мы справились, но осторожность сохраняли, — да что там! — просто не верили, что на Острове Могущественных наконец воцарился мир. Слишком часто раньше приходилось разочаровываться.

И в другом оказался прав Мудрый Эмрис. Прошло несколько дней, и Артур сам начал рассказывать, как ему удалось исцелиться. Это была весьма интригующая история, тем более интересная, что, кроме Аваллаха, других свидетелей чуда не было. Артура можно не считать, он в это время лежал при смерти, ему явно было не до рассказов и наблюдений. И хотя он говорил с большим энтузиазмом и большим благоговением, подробностей его рассказам явно не хватало.

Я понял, что речь шла о некоей Чаше, о небесном посещении, о молитве Аваллаха, вознесенной на незнакомом языке. О святых мужах из аббатства не упоминалось, так что я предположил, что они не имеют отношения к произошедшему. Главным действующим лицом (или предметом?), по-видимому, была Чаша, которую Артур видел (или думал, что видел), в руках Аваллаха.

— То есть ты что-то пил из нее? — спросил Бедивер. Мы сидели за столом, Артур и королева вместе с Мирддином и некоторыми из драконьей стаи — военной элитой Пендрагона — в шатре, служившем нам походным залом. Было уже поздно, но все были радостно возбуждены возвращением короля и не спешили покидать шатер. — Так что это было? Зелье или какой-то отвар? Вроде эликсиров Паулюса?

Артур поджал губы.

— Может, и так, — согласился он. — Я не помню. Аваллах держал Чашу вот так. — Он сложил руки, словно удерживая небольшую чашу. — Нет, подождите, — остановил он сам себя, — это кто-то другой ее держал, Аваллах к ней не прикасался.

— Какой еще другой? — спросил Кай, с трудом сдерживая раздражение. — Там что, стало две чаши?

— Нет, не две чаши, — возразил Артур, — а два человека: Аваллах и еще кто-то.

— Ангел? — осторожно предположила Гвенвифар, и все вокруг стола повернули головы, чтобы посмотреть на нее. — Мы их видели, — смущенно добавила она, и обратилась к к Мирддину: — Скажи им, Мирддин; ты же тоже видел…

Но Мирддин, нахмурившись, покачал головой и ничего не сказал.

— Там были ангелы, — настаивала королева. — Мы же все видели.

Кай принялся за свое.

— Так это что, ангел говорил с тобой, Медведь? Как он выглядит?

— Если ты говоришь, что это был ангел, значит, так и было, — ровным голосом ответил Артур, повернувшись к жене. — Я-то подумал, что она одна из служанок Аваллаха.

Мирддина фыркнул, скрестил руки на груди и отвернулся.

— Ну, ну, — поторопил Бедивер, — и что они делали? Они тебя трогали? Ты сам прикасался к Чаше?

— Нет, — сказал Артур. Он не думает, что к нему прикасались или что он касался Чаши. Он даже не знает, пил ли из нее. Но кто-то точно говорил — это, как он понял, была молитва, судя по тому, как Аваллах распростерся ниц, — но языка такого Артур не знал. А еще был свет, да, как от свечи, но очень большой свечи. Комнату заливало мягкое мерцающее сияние, чудесное такое… И, кажется, звучала музыка. Артуру определенно казалось, что он слышит музыку, но ни пения, ни арфы, ни свирели, ничего такого, что он слышал прежде; но поскольку ни Аваллах, ни этот другой ни на чем не играли, он не может точно сказать, откуда она взялась. Зато он уверен, что ощущал восхитительный аромат; он возник вместе с явлением Чаши. По его словам, это было так, как будто все летние цветы пахли разом, каждый цветок пах по-своему, а вместе они сливались в божественный и неописуемый аромат.

Эти слова короля вызвали новые вопросы у Кая, Бедивера, Кадора и других. Кажется, несмотря на весьма смутные воспоминания Артура, они вознамерились разгадать тайну. Но те, кто там был, говорить не хотели или не могли. Гвенвифар изредка вставляла отдельные замечания, уточняя или исправляя детали, а Лленллеуг и Мирддин вообще молчали. Подозреваю, что они вовсе не желали вдаваться в подробности о Чуде, и довольствовались тем, что тайна остается тайной.

В конце концов, Мирддину надоели эти напрасные разговоры, эти стремления описать Чудо простыми словами. Он встал, подошел к столу и хлопнул по нему ладонью.

— Довольно! — прикрикнул он на собравшихся, и его команде повиновался бы даже глухой. Он тяжело обвел взглядом сидевших на лавках, и с досадой произнес: — Сил нет слушать дальше вашу бессмысленную болтовню! Перед вами святое чудо, а вы, как глупые дети, болтаете понапрасну, даже не хотите вникнуть в то, что случилось!

— Но мы же хотим понять, — попытался возразить Бедивер.

— Молчите! — взревел Мирддин. Его хмурое выражение напрочь отшибло у всех желание спорить и возражать. — Хотите знать, я скажу, — сухо продолжал он, — скажу то, что можно сказать. Постарайтесь понять. Речь идет о Чаше именем Грааль — это та самая Чаша, которой пользовался сам Господь наш Иисус Христос во время своей последней трапезы, когда он сидел и ужинал со своими друзьями-апостолами. В ту же ночь он был предан, а на следующий день подвергнут бичеванию и распятию. Один из многих последователей Христа, богатый купец, известный нам как Иосиф Аримафейский, тот, кто предоставил Христу и ученикам дом, стол, а потом и могилу, так вот он сохранил Чашу, которую благословил Господь, и когда верующих изгнали из Иерусалима, он привез святой сосуд в Британию. Иосиф и его друзья основали первую церковь на западе, именно здесь, на Инис Прайден, они воздвигли первый жертвенник Христу Воскресшему. Той первой церкви больше нет, она ушла из этого мирского царства, ибо люди еще не были готовы услышать и принять Истинное Слово.

Иосиф и те, кто был с ним, умерли в свое время и были похоронены на берегу озера под Тором, где теперь живут Аваллах и Харита, и где монахи воздвигли свое аббатство, но сам Грааль все еще здесь. Хранитель его — Аваллах. Грааль — самая святая вещь на земле. Его чудеса неописуемы. Я знаю, о чем говорю, он исцелил меня, когда я умирал, а теперь исцелил Артура. — Мирддин предостерегающе поднял руку. — Но я призываю вас перестать задаваться вопросами, как и почему это происходит: вам все равно не понять, почему одни исцеляются, а другие гибнут. Воистину, достаточно знать, что это особое знамение Божьего благоволения; примите это, почитайте это и позвольте этому быть. Вместо того чтобы беспокоить небеса и ангелов пустой болтовней, лучше пасть ниц перед Чудом Господним и покаяться в собственной глупости.

Мирддин резко повернулся и вышел. Компания некоторое время сидела в тишине, пытаясь осмыслить слова Мирддина. Постепенно разговор возобновился, на этот раз куда более осторожный, но собравшиеся все еще пребывали в возбуждении. Через некоторое время Артур, явно тронутый словами Эмриса, завершил споры:

— Мирддин прав; это слишком святая вещь для досужих рассуждений. Лучше помолчать о том, что непостижимо.

— А еще лучше, — высказался Кай, — отдать дань уважения Чаше за исцеление нашего короля.

К некоторому удивлению Кая, все искренне с ним согласились. Артур похвалил предложение Кая, предложив выделить особую группу монахов, дабы возносить молитвы и псалмы в благодарение за явление святыни и за процветание королевства. Это поможет Пендрагону в правлении и установлении Летнего Королевства.

В ту ночь мы отправились спать с радужными ожиданиями. Теперь, после войн с саксами и победы над вандалами, надо было привыкать к миру, которого так долго ждала Британия. Многие из нас мечтали вернуться к мирным занятиям, наслаждаться плодами, добытыми тяжким боевым трудом. Сны нам снились только добрые, и наутро мы приветствовали не просто восход, а восход новой великолепной эры, зарождение Летнего Королевства, о котором часто рассказывал Талиесин, мир, в котором любовь и честь будут править британскими островами.

Артур сожалел, что не может сразу поехать на юг.

— Не торопись, Медведь, — увещевал его уравновешенный Бедивер. — Вот закончится совет, еще пару дней, и мы свободны.

Как и следовало ожидать, Мирддин думал о другом.

— А вам не приходило в голову, — язвительно осведомился он, — что есть веская причина, по которой Грааль оставался сокрытым все эти годы? Я уверен, Аваллах лучше знает, что надо делать. Послушай меня, Артур: не суйся на юг, забудь об этом.

Но Артур его не слушал. Мельком поблагодарил за совет и поступил наоборот. Его план продолжал усложняться и расширяться. Теперь речь шла не просто о благодарственной службе, но о вечном хоре, а также о церкви, в которой такой хор мог бы разместиться.

— Это будет мощное сооружение, — говорил Артур, — куда любой утомленный и угнетенный может прийти и узреть Чашу, освященную самим Спасителем. — Он почему-то решил, что одно только созерцание священного сосуда сотворит чудо с теми, кто отважится на паломничество, чтобы ее увидеть.

Артур считал, что это будет первым из многих чудесных начинаний, с которых начнется его правление. А дальше… дальше будет все новые и новые еще более масштабные предприятия.

Между тем, Бедивер созвал от имени короля лордов и мелких королей со всего региона, и, как бы Артур ни хотел поспешить на юг, в Инис Аваллах, ему приходилось ждать, пока не закончится совет и проблема вандалов не найдет своего окончательного решения. Король разрывался между долгом и своими желаниями, но терпел, строя планы и предаваясь мечтам, которые в подробностях спешил изложить всем, кто оказывался поблизости. О, это было чудесное зрелище, (а я-то думал, что уже больше не увижу такого!) — Артур, пылающий энергией необузданной юности, воспламененный своим видением Святой Британии, прямо сейчас вступающей в эру гармонии и процветания Летнего Королевства.

Мирддин держался в стороне, скептически наблюдая за таким поворотом событий. Мне показалось, что он не спешил одобрять планы Артура, но и не хотел до времени тушить огонь, который сам же и разжег. Полагаю, что он, как и все остальные, просто радовался тому, что Артур здоров и счастлив, и не хотел покушаться даже на малую толику радости короля, хотя не представляю, что могло бы пригасить пыл Пендрагона.

Однажды я прямо спросил его, что он думает о планах Артура. Мудрый Эмрис лишь пожал плечами.

— Какая разница, что думаю я? — довольно угрюмо произнес он. — Лишь бы Верховный Король добился своего.

Мне его ответ показался странным, по крайней мере, необычным. Поведение Мирддина зачастую необъяснимо, но беды в том нет, просто он видит то, чего не видят другие. По-моему, кроме меня никто не обращал внимания на мрачную задумчивость Мирддина. Я начал размышлять над тем, что Мирддин сказал о Граале, сопоставил его слова с рвением Артура, но так и не пришел к твердым выводам.

Тем не менее, оглядевшись, я нашел по крайней мере еще одного человека, настроенного скептически. Поначалу Гвенвифар не уступала Артуру в пылкости планов, но теперь энтузиазма у нее явно поубавилось. Все прочие казались слишком увлеченными золотым сиянием предстоящих дел, я решил поговорить с королевой.

— Ты не понимаешь, — вздохнула она, — дело не в недостатке веры, а в недостатке сил. Он меня утомляет. С восходом солнца у него рождается десяток новых планов, и до заката они успевают породить еще столько же. Он почти не спит и мне не дает. Знаешь, Галахад, это как с вихрем спать. — Когда Гвенвифар поняла, что сказала, краска залила ее тонкое горло. — Только ему не говори.

— Ни в коем случае, миледи, — заверил я ее. — Но ты думаешь, из этого что-нибудь получится?

— Я хочу ему верить, — казалось, она уговаривает сама себя, — но он-то верит, это уж точно. Если Летнее Королевство когда-нибудь воплотится, то лишь рвением Артура. И если нам удастся осуществить хотя бы десятую часть того, что он запланировал, я не сомневаюсь, что наши дела будут жить вечно.

Эти слова прозвучали весьма благородно, только я не мог не заметить в ее голосе нотку не то сомнения, не то неуверенности. А возможно, просто сказывалась усталость, о которой она говорила. Но про себя я отметил, что два его ближайших сподвижника — Мирддин и Гвенвифар — не совсем разделяют его увлеченность.

На следующий день на совет начали прибывать первые лорды региона. Как я сейчас думаю, именно тогда и начались проблемы.

Глава 7

Хвил из Регеда прибыл одним из первых. Он появился в лагере у озера в сопровождении трех вождей кланов, находившихся под его защитой. А еще он привел молодую женщину, которую мы нашли в лесу и оставили на его попечение. По правде говоря, после неожиданного возвращения Артура я и думать забыл об этой незнакомке, и не вспоминал до тех пор, пока снова не увидел ее.

Если она и помнила меня, то не подала вида. Когда она проходила мимо, ее лицо оставалось бесстрастным, ее взгляд, пока она рассматривала лагерь Пендрагона, скользнул по мне без малейших признаков узнавания. Теперь она выглядела немного лучше: длинные волосы аккуратно заплетены, одежда чистая. Видимо, с ней хорошо обращались. Я отметил это про себя и выбросил заботы о ней из головы.

Из окрестных земель прибыли Араун, Грифид и Юан; их поселения располагались к востоку от Треонта; Рун, Хаснер, Энсит и Гурган Ффрих из горной страны на западе. Каждого сопровождали вожди рангом поменьше, но все же достойные участия в совете. Мы приветствовали их и собрали перед шатром Пендрагона. Походное кресло Артура, которое он использовал в качестве трона, установили снаружи, на красной воловьей шкуре, расстеленной прямо на земле. За креслом стояли четыре копья — на двух развевались штандарты Пендрагона, на двух скрещенных висел его щит. Верховный Король принимал дань уважения своих дворян с изяществом и непринужденностью, тепло разговаривая с каждым, кто представал перед ним.

Всего, я полагаю, на призыв откликнулись более пятидесяти дворян со множеством воинов и женщин. Двое из них — Циллин ап Карадок и Кинфарч — ходили с Артуром еще во время войны с саксами и были счастливы снова его увидеть. Если бы они знали, что скоро их ждет встреча с вандалами, думаю, они поумерили бы свои восторги.

Кажется, только Хвил — вождь, которого я сам предупредил, — примерно знал, что их ждет. Но мне было страшно подумать, что произойдет, когда о решении Артура узнают остальные.

Но Артур, казалось не думал ни о каких раздорах. Он, конечно, не забыл о своем приказе и тех неизбежных потрясениях, которые за ним последуют, но все же, я полагаю, недооценивал бурю эмоций, вызванных его планами. В своем нынешнем настроении он не мог представить, с каким трудом другим придется испить назначенную им горькую чашу. Король выглядел умиротворенным и благожелательным и, наверное, был уверен, что все люди охотно воспримут его планы. Конечно, эта его уверенность действовала на всех собравшихся, и все равно нам предстояла дорога по очень пересеченной местности.

Как и следовало ожидать, никому не понравилось внезапное объявление о том, что их земли переходят в собственность варваров; особенно растерялись местные дворяне. Ошеломленные заявлением Верховного Короля, они сидели в полной тишине, пока Артур объяснял смысл восстания против него и его печальные последствия. Затем, так же, как я с Хвилом, он подал им надежду.

— Я постановил так, так оно и будет, — торжественно произнес он. — Предательство не остается без ответа; однако Богу угодно смягчить жестокую справедливость милостью, дабы невиновные не пострадали чрезмерно из-за неверности своих неблагородных господ. Сегодня лорд Мерсия, предводитель вандалов, поклялся поддерживать и защищать всех, кто останется на своих землях в перешедшем к нему королевстве. Вы можете сохранить свои поселения и свои дома, свои поля, стада и крупный рогатый скот. Он крестился и поклялся Христом, он отрекся от всех других богов. Вдобавок он пообещал, что не возьмет ничего, кроме того, что дадут ему добровольно.

Если Артур хотел их успокоить, то совершенно не преуспел. Люди вместо этого вспыхнули так, словно в огонь плеснули масла. Гнев дворян сотрясал сам воздух.

— Это что же, я должен принести присягу варвару! — взревел лорд Энсит. — Да не бывать такому! Я британец, и уважаю только истинных британцев! И я вовсе не желаю, чтобы мои земли отдавали чужеземцам.

— Я тоже! — закричал его северный сосед Араун.

Эти крики стали лишь первыми. Все повскакали на ноги, все принялись орать во всю глотку и трясти кулаками над головами. Всякий стремился перекричать другого, словно от громкости их голоса что-нибудь зависело. Ни о каком порядке нечего было и думать. Кимброги придвинулись к Артуру и взялись за рукояти мечей. Они были готовы к любому повороту событий. Лленллеуг, Кай, Бедивер, Рис и я заняли свои места и спокойно смотрели на расшумевшихся британцев.

Артур, вызвавший весь этот переполох, с удивлением наблюдал кипевшие перед ним страсти. Совет на глазах превращался в форменный бедлам. Мирддин, нахмурившись, склонился над правым плечом Артура и что-то сказал королю на ухо. Артур отмахнулся. Шум продолжал нарастать.

Полагаю, он рассчитывал дать буйному пламени выгореть, чтобы потом легче было убедить несогласных. Боюсь, он напрасно ждал. Чем громче они орали, тем злее становились.

Уверен, все закончилось бы большой дракой и кровопролитием, если бы не внезапное появление немой молодой женщины. Я понятия не имею, как она там оказалась. Такое впечатление, что просто неожиданно возникла посреди разгневанных лордов.

Я в это время смотрел на Артура на случай, если поступит какая-нибудь команда, а когда оглянулся, то увидел, что она стоит совершенно спокойно, сложив руки перед собой, холодная и целомудренная, в простой белой тунике, подвязанной на тонкой талии голубым поясом; светлые волосы сияют на солнце: этакое прекрасное видение!

Ее неожиданное возникновение встревожило совет. Некоторое время крики еще продолжались, но постепенно разгневанные лорды замолчали, и собрание охватило тревожное ожидание. Девушка не обращала внимания ни на кого, кроме кимброгов, стоящих перед ней; их она разглядывала с невинным интересом ребенка, увидевшего новую игрушку.

Она шагнула вперед, потом еще раз и скромно остановилась перед строем, ее зеленые глаза широко распахнулись и светились от восторга. Восторженное выражение придавало лицу еще большее очарование.

Прошло несколько мгновений, прежде чем люди на совете обрели голос и яростно потребовали объяснить, откуда взялось это чудо. Но если раньше ярость была направлена против Артура, то теперь они переключились на новое событие, и требовали ответа, зачем и по какому праву эта женщина посмела прервать их важные обсуждения.

Артур тоже пребывал в растерянности; он огляделся, ища того, кто может объяснить ему происходящее. Я шагнул к нему и поспешно сказал:

— Я знаю эту женщину, милорд, точнее, она мне известна.

— Кто она? — спросил король, еще раз взглянув на нее. Бедивер наклонился поближе, чтобы услышать мой ответ.

— Не могу сказать, но…

— Почему она здесь?

— Опять же, не могу сказать, — ответил я.

Артур скептически посмотрел на меня.

— Так она с тобой знакома, Галахад, или все-таки ты ее не знаешь.

— Артур, — я умоляюще прижал руки к груди, — я видел ее однажды, то есть встретил на пути в крепость Уриена. Я же должен был позвать Хвила на совет.

— Так она родственница Хвила? — спросил Артур, украдкой взглянув на нее.

— Нет, господин, — ответил я и быстро объяснил, как мы наткнулись на нее в лесу. — Она выглядела голодной и уставшей. Я оставил ее на попечение Хвила. По моему предложению он привел ее в совет, чтобы выяснить, не узнает ли ее кто-нибудь из собравшихся.

— А в чем проблема? — не понял Бедивер. — Разве она не может сама сказать?

— Вот как раз в этом. Она немая. Не говорит ни слова.

Артур кивнул, а затем встал и поднял руки, призывая собрание к вниманию. Надо сказать, вовремя, а то они бы снова накинулись на нас.

— Друзья! Нет причин для беспокойства. Эта молодая женщина — немая, она не говорит. Я спрашиваю, не знает ли кто-нибудь из вас, кто она и откуда.

Дворяне и вожди тут же с жаром начали обсуждать новую проблему. После коротких дебатов выяснилось, что незнакомку никто не знает, и на совете никто ничего не может добавить.

Артуру ответ не понравился. Он призвал лордов тщательнее порыться в своих воспоминаниях. Совет предложение возмутило, и на этот раз они отреагировали еще более раздраженно. До сегодняшнего дня никто, кроме Хвила и его людей, в глаза не видел странную деву. Мнение было единодушным, в этом согласились все, чего нельзя было сказать о предыдущих словах Артура.

Любопытно, подумал я, что сам факт появления молодой женщины вызвал в людях такое страстное отрицание. Дворяне горячо принялись доказывать, что, дескать, «она не наша» и вообще никто ее никогда в глаза не видел. Я тут же вспомнил, что Хвил реагировал так же, когда впервые ее увидел.

Глядя на девушку, я недоумевал, что могло вызвать такую явную неприязнь. Что такого видели в ней мужчины, что могло их напугать?

Повернувшись к Мирддину, Артур пожал плечами.

— Похоже, в этих землях ее не знают. Ну и что с ней делать?

Я взглянул на Мудрого Эмриса и поразился. До этого советник короля слушал лордов с каменным лицом, но теперь он преобразился. Он смотрел на незнакомку с такой задумчивой нежностью, что я поспешил отвести глаза. Более того, он, казалось, не слышал слов Артура, но продолжал смотреть на девушку, пока Пендрагон не толкнул его локтем и не повторил свой вопрос. Только тогда Эмрис пришел в себя.

— Что тут поделаешь? — проговорил он, глядя на Артура с легким раздражением, словно король сказал какую-то глупость. — Пусть пока остается с нами. Будем искать ее родичей.

Артур приказал Рису передать девушку и на попечение кому-нибудь из женщин. Почему-то этот простой приказ привел Риса в замешательство; он покраснел и чуть ли не впервые попросил Артура поручить это дело кому-нибудь другому. Он с трудом подбирал слова, заикался, извинялся и вообще был так растерян, что Гвенвифар поспешила ему на помощь и сказала, что сама позаботится о молодой женщине.

Пендрагон хотел продолжать совет, поэтому просто кивнул королеве, и Гвенвифар собралась отвести девушку в сторону. Но у молодой женщины, видимо, были какие-то свои соображения. Как только королева отошла от трона, девушка сама решила куда-то пойти. Гвенвифар не сразу поняла, что должна делать, и позволила ей сделать несколько шагов.

Сразу стало понятно, что незнакомка не интересуется ни королем, ни королевой, и вообще ни кем из нас. Я стал озираться, пытаясь понять, кто ее так заинтересовал.

Тем временем молодая женщина подошла еще ближе и остановилась перед Лленллеугом, стоявшим с копьем на плече. Кажется, он единственный не обращал на нее внимания. А девушка решительно взяла его за руку, как бы провозглашая своим. Только после этого он посмотрел на нее, причем без всякого интереса или теплоты.

— Похоже, она сама выбрала себе защитника, — сухо заметил Артур — Ну что же, прекрасный выбор. — Он окликнул ирландца и предложил увести девушку. Гвенвифар отправилась с ними, и совет, наконец, продолжился, на этот раз намного спокойней, без лишнего ора и битья себя в грудь. У меня сложилось впечатление, что гнев собравшихся как-то сам собой рассосался, а страсти унес ветер. Или не ветер? Ладно, кто бы не унес, случай небезынтересный.

Прошло немало времени, пока дворяне убедились в целесообразности принятия условий Артура. А потом сопротивление и вовсе исчезло. Прибыл Мерсия. Принц вандалов первым делом подошел к Артуру и распростерся у ног Верховного Короля, вытянувшись во весь рост на земле, лицом в пыль. Затем варвар взял ногу Пендрагона и поставил себе на шею, после чего застыл в такой униженной позе перед своим сюзереном.

Артур поднял варвара и обнял, как брата. Эта демонстрация покорности и ответный жест короля убедили тех из дворян, кто еще сопротивлялся, в полной покорности вандалов Артуру. Британские лорды не захотели уступать вандалам и быстренько принесли свои клятвы верности Верховному Королю. Суверенитет Пендрагона таким образом был подтвержден.

Артур приветствовал всех не зависимо от того, какой позиции придерживался человек до принесения клятвы.

— Возрадуйтесь, могущественные вожди, — сказал он, сияя одной из самых обворожительных своих улыбок. — Сегодня в Британии свершилось великое благо. Вы остановили войну. Кровопролитие позади. Вы приняли пришельцев в свой круг ради того, чтобы на земле воцарился мир. Хвала вам! Я осмелюсь высказать пророчество о том, что с этого дня королевство Мерсии будет процветать, как и вся Британия!

В честь достигнутого соглашения и подтверждения клятв король объявил пир и даже пошутил на свой счет, высказав предположение, что любой король, который собирается на пиру потчевать своих лордов водой и хлебом вместо мяса и эля, рискует не меньше, чем тот, кто входит в логово льва.

Не бог весть какая шутка, но дворяне рассмеялись от души. В этот момент до них дошло, что тяжесть засухи не миновала и Верховного Короля, и что роскошью своей жизни в это трудное время он не превосходил самого худородного из них. По-моему, это расположило их к Артуру и привязало к нему гораздо крепче, чем любая клятва. Сейчас они любили его за это, а недоверие и обиды сегодняшнего дня остались позади.

Так кончился совет, и лорды разошлись, громко приветствуя друг друга и доброжелательно переговариваясь, направляясь к месту пира.

— Хорошо сделано, Медведь, — сказал Бедивер, глядя им вслед. — Ты выиграл еще одну битву.

— Будем молиться, чтобы мир продлился как можно дольше, — ответил Артур. Затем Рис отвлек его другими делами, и остальные тоже разошлись, оставив меня и Мирддина возле пустого кресла.

— Странный день, — сказал я, глядя, как остальные уходят.

— Да, — рассеянно согласился Мирддин, — действительно, странный.

— Я боялся, что совет закончится жестокой дракой, а вместо этого он заканчивается пиром друзей.

— Действительно, — пробормотал Мирддин. Кажется, он меня даже не слышал. — Кто бы мог подумать?

Не попрощавшись, он повернулся и ушел. Я смотрел ему вслед и мне показалось, что он разговаривает сам с собой.

— Она выбрала Лленллеуга, — донеслось до меня. — Любопытный выбор — или нет? Великий Свет, что бы это могло означать?

Глава 8

Мы не задержались на севере ни минутой дольше, чем нужно. Великое войско собралось в последний раз. Пендрагон воздал должное их непоколебимой преданности и вознаградил высокими словами и добрым золотом из своего военного сундука. Затем он распустил отряды. Убедился, что Мерсия довольно уверенно устраивается со своими людьми на новых землях, свернул лагерь и направился на юг. Воины расходились большими и малыми группами, так что нам то и дело приходилось прощаться с братьями по мечу, уходившими к своим очагам и родне. Кажется, Артур обнял каждого и напутствовал словами благодарности.

Когда мы выезжали, нам со многими было по пути, но людские реки делились на потоки, ручейки, так что в южные земли мы прибыли гораздо меньшим числом, чем отправлялись в путь; только стая драконов и некоторые из молодых кимброгов остались с Верховным Королем, когда мы приблизились к месту назначения, Инис Аваллах, Стеклянному острову, мирной тихой гавани.

Великий Тор все так же возвышался над окружающими болотами, словно гора над облаками. На ее вершине располагался дворец Короля-Рыбака, огромное, окруженное стенами здание из медового камня; внутри стен большой зал с высокими сводами, конюшни, по обеим сторонам широких деревянных ворот две высокие башни. Дорога от Тора ведет на ближний холм с аббатством; поля монахов лежат на востоке, а на севере полого поднимается первый из множества низких холмов.

В вечернем свете дворец сиял, как золотой, украшая своим отражением прекрасное озеро у подножия Тора. Здесь на своей маленькой лодочке любил плавать Аваллах, заслуживший прозвище Король-Рыбак. Он, конечно, король, но я не знаю других королей из Дивного Народа: он последний. Мирддину он приходился дедом, мать Мирддина — леди Харита — была его дочерью. Любой, кто видел их, понимал, откуда Мудрый Эмрис получил свой рост и царственную осанку.

Мы не так давно покинули чудесные владения Аваллаха, но как же много изменилось с тех пор! То, что не унес с собой суховей, уничтожила чума. Чем ближе мы подъезжали, тем чаще встречали заброшенные владения, а ведь совсем недавно здесь жили люди. Каждый день засухи заставлял жителей бежать в леса, где можно добывать пропитание хотя бы охотой. Некоторые и вовсе покинули Британию и отправились к чужим берегам.

Даже настроение Артура, пребывавшего в последнее время в приподнятом состоянии духа, изменилось: он скорбным взором смотрел на брошенные селения. Говорил мало, но мрачное выражение лица достаточно ясно свидетельствовало о том, что у него на уме. Беда пришла даже в эти края. Ближайший друг Бедивер пытался его утешать.

— Они вернутся, Медведь, — сказал он. — Вот закончится засуха, пройдет чума, и все они вернутся.

Артур только угрюмо кивнул.

— Дай Бог, чтобы ты оказался прав.

Даже вид Инис Аваллах с Тором, парящим над безмятежным озером, не смог поднять дух Пендрагона. Неизменно радостное зрелище на этот раз показалось нам просто уединенным местом, погруженным в унылый воздух и угасающий закатный свет. Мирддин ворчал на короля, что тот ведет себя как обиженный ребенок, но Артур так и сидел в седле, нахохлившись, и погасшими глазами смотрел на одинокий Тор и дворец на вершине.

В конце концов, Мирддин плюнул и отъехал предупредить монахов и Дивный Народ о нашем прибытии. Прием, оказанный нам, несколько исправил печальный конец путешествия. Мне приходилось встречаться с Дивным Народом и раньше, и гораздо чаще, чем многим другим людям, но я не уставал поражаться им: разум просто не в состоянии долго выдерживать такое великолепие. Я не знаю, как еще объяснить. Разве что сказать, что каждый раз, когда я бываю в гостях у Аваллаха, я снова и снова очаровываюсь врожденной грацией и красотой здешних обитателей… нет, это только половина правды. Благодаря Аваллаху и Харите, в этом месте обитает мирный дух, такой редкий в наше время, насквозь пропитанное войной.

Мне с моим холодным и своенравным сердцем трудно даже представить такие места, как Инис Аваллах. Слишком много довелось повидать крови и раздоров, и это разъело мне душу. Но вот же этот луч светлой надежды! Когда я прихожу в Тор, меня встречают как брата, напоминают о забытой красоте и возвращают к высоким стремлениям.

Аваллах — достойнейший лорд, человек с внушительной внешностью, чье благородство подтверждается не только словом и делом, но и всей его сущностью. Он король, чье царство, как говорится, не от мира сего. Артур, большой и красивый мужчина, рядом с Аваллахом кажется всего лишь долговязым юношей, зеленым и неуклюжим. Король-Рыбак высок, и его голос подобен мягкому грому, доносящемуся из дальних краев; когда он улыбается, то кажется, что солнце выглянуло из-за тучи, чтобы ослепительным светом озарить дорогу, накрытую тенями. Мирддин как-то сказал, что лорд Аваллах — последний в своем роде, и я ему верю; но пока он здесь, наш остров, окруженный волнами, чувствует себя намного лучше.

А потом… Харита: говорить о ней — значит унизить словами то, что лучше всего выражается песней; бессловесная мелодия, подобная той, что рождает арфа в руках Мирддина, — вот лучшее для нее описание, ибо когда поют струны арфы и сердце забывает об усталости, готовое к вечному танцу, вот тогда и постигается отдаленно сущность Леди Озера. Это имя дал ей Талиесин, и оно прекрасно говорит о мерцающей вокруг нее тайне. Она — сама женственная грация, созданная из округлой плоти и наделенная прекраснейшей формой. Элегантность в любом движении, а услышать, как она говорит, значит узнать, как ангелы обращаются к Господу.

Я привык к грубому оружию, я привык к грубым поступкам, я понимаю, что мои хвалы только принижают ту, которую я хотел бы превознести, поэтому я лучше промолчу. Представьте себе человека, женщину, на которой почиет благословение кротости и утешения, которая побуждает к добродетели без порицания. Таково чудо, которое зовется Харитой. Я не одинок в своих оценках. Полагаю, что первые из нашей расы, узревшие Хариту, преклонили колени в благоговейном почтении к видению, которое, как они считали, ниспослано небесами. И очень может быть, что они правы.

Есть и другие представители Дивного Народа, и я буду говорить о них, когда придет такая возможность, но здесь я говорю о том, что чувствовал, когда впервые увидел людей этой удивительной расы. Достаточно недолго побыть с ними, и меланхолии как не бывало, печаль исчезла, и ноющая тревога, постоянно преследовавшая нас, сбежала обратно в свою сырую обитель.

Наша трапеза в зале Короля-Рыбака не отличалась изысканностью, но самая простая еда казалась нам пиршеством. Мы разошлись отдыхать буквально исцеленными. Следующие дни, наполненные блаженством, смыли с наших сердец все испытания и муки нашествия вандалов. В этом тихом месте наш дух восстановился и воспрял.

Вот видите: я до сих пор ничего не сказал о Лленллеуге и странной молодой женщине. Я промолчал специально, просто для того, чтобы все фигуры оказались расставлены на своих местах. Немая молодая женщина не отходила от нас ни на шаг, хотя и молчала всю дорогу. Ее неестественное молчание привлекало внимание. Я наблюдал за тем, как она влияет на окружающих: она ни на кого не смотрела прямо, всегда украдкой, искоса, и все-таки притягивала к себе взгляды и мысли. Она ничего не просила, но само ее присутствие оказывало на всех некое сверхъестественное влияние, словно огромный стоячий камень посреди вересковой пустоши.

Она казалась вполне довольной нашим путешествием; ела, спала, хорошо держалась в седле, принимая неудобства пути с изяществом и терпением. И никто не думал, что Лленллеуг может считать себя недовольным своей участью. Верно, никто не помнил, чтобы высокий ирландец хоть когда-нибудь жаловался. Однажды он довел бой до конца с обломком копья в бедре, и об этом никто даже не подозревал до тех пор, пока два дня спустя он не потерял сознание, пытаясь самостоятельно удалить обломок.

Вот таков истинный сын Эриу. Даже те, кто знал его давно, не мог предсказать его поступков или слов. В бою он подобен вихрю, вне боя сдержан. Он может казаться угрюмым и беспокойным, как волны, окружающие его родину, но я готов биться с любым, кто скажет в адрес Лленллеуга худое слово.

Я говорю это для того, чтобы вы знали, почему никто не пожалел ни ирландца, ни его светловолосую спутницу на всем протяжении длинного пути на юг; Лленллеуг не жаловался, странная девушка тоже. Ничто в поведении этих двоих не вызывало ни малейшего подозрения. Даже Мирддин, всегда внимательный к малейшим знакам и указаниям, не находил повода для беспокойства.

Поэтому, когда нашим глазам открылся Тор, никто и не подумал озаботиться нашими спутниками. Только Лленллеуг сообщил, что считает женщину заколдованной. Мог бы и раньше сказать! Но он всего лишь отвечал на вопрос королевы.

— Пока я ее вижу, а она — меня, все в порядке, она — сама кротость. Но если оставить ее хоть на миг, она впадает в безумие. Такое впечатление, что ей это кажется ужасной жестокостью.

— Вот как, — задумчиво проговорила королева, бросив взгляд на девушку, спокойно сидевшую в седле в нескольких шагах от них. — А я ничего такого не замечала… — Словно почувствовав обращенное к ней внимание Гвенвифар, девушка поерзала в седле и повернулась к нам; королева вздрогнула и опустила взгляд.

— Как спалось? — бодро спросил Бедивер, слышавший их разговор.

— Где бы я ни прилег, — ответил Лленллеуг, — она не успокоится, пока не ляжет рядом.

— То есть ты спишь с ней? — удивленно спросил Бедивер.

— Я и в седле, бывает, сплю, — ответил ирландец, глядя на Бедивера так, что и без слов становилось ясно: Бедивер задал глупый вопрос.

— Она говорила с тобой? — спросила королева.

Лленллеуг покачал головой.

— За все время ни звука не произнесла.

— Напрасно ты раньше не сказал мне, — мягко упрекнула Гвенвифар. — Ладно. Мы уже подъезжаем. Отложим это дело ненадолго, а там обратиться за советом к Харите и благословенному епископу Элфодду. Они лучше знают, что делать а таких случаях.

Лленллеуг промолчал, и на разговор никто бы не обратил внимания, кабы не странное поведение девушки по мере приближения к Стеклянному острову и аббатству. Она стала все чаще куда-то отлучаться, а когда мы подъехали к дамбе, ведущей к Тору и дворцу Аваллаха, и вовсе пропала. Королева расспросила людей, и многие кимброги вспомнили, что видели ее недавно, но никто не заметил, куда и когда она ушла. Быстрые поиски ни к чему не привели. Создавалось впечатление, что молодая женщина исчезла у всех на глазах. Просто исчезла, не оставив после себя ни малейшего следа.

Лленллеуг с самого начала не очень-то радовался своей подопечной, но теперь был смущен тем, что не уследил за ней, хотя явно почувствовал некоторое облегчение. До цели путешествия оставалось совсем немного, никому и в голову не пришло, что кто-то может заблудиться или отстать, когда конец пути так близок.

Лленллеуг отправился на поиски пропавшей женщины, и никто не сомневался, что скоро мы увидим их обоих. Так и получилось, что никто не вспомнил о них в радостной суете, отметившей наш приезд. В конце концов, мы прибыли в Инис Аваллах, где все несчастные мысли расточаются, как мрачные тени на тропе с рассветом.

Я бы и не вспомнил об этом, если бы на следующий день Мирддин не заметил отсутствие Лленллеуга. Я любовался лошадьми Аваллаха в конюшнях. Любовь Дивного Народа к лошадям почти не уступает любви ирландцев; здесь разводят коней, которым могли бы позавидовать все лорды Эйрианны. Я говорю как человек, который провел больше времени верхом на лошади, чем на ногах, так что примите это за правду от того, кто знает, о чем говорит.

Итак, я стоял, оглаживая длинную гладкую шею красивой серой кобылы, когда услышал позади тихие шаги. Я повернулся. Рядом стоял Мирддин.

— На них приятно смотреть, — кивнул он, словно прочитав мои мысли. — Думаю, Аваллах с радостью позволит тебе прокатиться на такой, если захочешь. — Он помолчал, искоса поглядывая на меня, а затем сказал: — Можешь взять эту лошадь, когда отправишься на поиски Лленллеуга. Ему давно пора бы вернуться, мне что-то не верится в его способность заблудиться.

— А мне и подавно, — согласился я. — Может, он просто решил провести ночь с симпатичной женщиной? — так сказать, подальше от посторонних глаз?

Мирддин категорически отверг мое предположение.

— Ты в самом деле думаешь, что он оставит короля и королеву ради того, чтобы порезвиться в лесу с девушкой, которую ему поручили защищать?

— Ну, я…

— С ним что-то случилось, — оборвал он меня совсем другим голосом, — иначе он давно бы вернулся.

— Я сейчас. Только скажу Артуру. — Я развернулся, но он прихватил меня за рукав.

— Один не поедешь. Возьми с собой кого-нибудь. Лучше тех двоих, что были с тобой, когда вы ее нашли. Как их звали?

— Передур и Таллахт, — ответил я. — Они в нашем отряде.

— Не беспокойся. Я сам пошлю за ними, — предложил Мирддин. — А ты пока присмотри себе лошадь, — и он быстро вышел из конюшни, но в дверях задержался и добавил: — Поторопись, друг мой. След уже остыл.

С помощью конюхов Аваллаха я оседлал трех великолепных лошадей. Как раз, когда я затягивал подпругу на серой красавице, подошли Передур и Таллахт. Я приветствовал молодых воинов и спросил:

— У нас снова задание. Эмрис рассказал, что от нас нужно?

— Нет, господин, — ответил Передур. — Он просто сказал, чтобы мы поторопились на конюшню и дал с собой вот это, — он протянул мне сумки с провизией.

— Ну и хорошо, — ответил я. — Вот ведь как бывает! Та девушка, которую мы нашли в лесу, пропала на подходах к Инис Аваллах, и Лленллеуг отправился ее искать. Ему давно пора бы вернуться. Мирддин попросил нас найти их… или, по крайней мере, Лленллеуга.

— Мы что же, возьмем этих чудных коней Дивного Народа? — спросил Таллахт, заворожено глядя на животных.

— Да, парень, — кивнул я. — Если ты, конечно, справишься с таким зверем.

— Мы — твои люди, лорд Галахад, — с блеском в глазах откликнулся Передур. — Веди нас, куда считаешь нужным.

С этим мы и отбыли. С грохотом промчались по плитам двора и вниз по извилистой тропинке к болоту внизу. Было еще раннее утро, но на полях аббатства уже трудились монахи. Они напутствовали нас: «Храни вас Господь! Доброго дня!»

Я помнил, где Лленллеуг покинул отряд и знал, откуда начинать поиски. Вода в озере из-за засухи стояла низко, но земля оставалась мягкой, по ней было приятно скакать. Мы без труда узнали оттиск копыта боевого коня: отчетливый полумесяц с перекладиной. Артур давно перенял старый римский обычай укреплять подкову дополнительной перемычкой. Обходилось дороговато, но того стоило, особенно на поле боя. Лошадей Пендрагона не спутаешь ни с какими другими.

Идя по следам, мы ехали на восток. Наши лошади, эти удивительные существа, несли нас по ближайшим холмам так же легко, как ветер несет пух чертополоха, и вскоре мы уже далеко отъехали от Тора. Поездка доставляла мне такое удовольствие, что я на время даже забыл о Лленллеуге и его даме. Резкий свист Передура вернул меня к действительности. Я остановился. Передур указывал на юг.

— Прости, господин, но следы ведут туда.

Я присмотрелся и заметил следы двух подкованных лошадей, ведущие на юг. Я похвалил острый глаз воина и признался, что слишком увлекся поездкой и обязательно пропустил бы поворот.

— Ты избавил нас от лишнего возвращения. Давай, езжай вперед, а мы за тобой.

Я пропустил воинов вперед, и мы продолжили путь. Тропа, как правильно заметил Передур, уводила на юг. За солончаками пошли высохшие холмы и пыльные долины, мы без остановки миновали чьи-то заброшенные владения, — все равно воды здесь не было.

Конец дня застал нас далеко на юге в поисках ручья, чтобы можно было разбить лагерь на ночь. На небе уже зажигались первые звезды, когда мы, наконец, наткнулись на почти пересохший ручей, по дну которого текла слабая струйка воды. Я предпочел бы более неприметное место среди деревьев, но от тропы лучше не уходить. Лленллеуг точно прошел здесь, а значит, мог и вернуться тем же путем.

Мы собрали сухих веток, развели костер, и достали из мешков то, что нам дали с собой. Поели, закутались в плащи и обратились к высокому звездному небу в ожидании сна. Я только успел закрыть глаза, или мне так показалось, когда услышал какие-то странные звуки. Словно отдаленный плач… Сон мгновенно слетел с меня, я обратился в камень, затаил дыхание, вслушиваясь в ночную тишину. Звук, чем-то похожий на волчий вой, донесся до меня откуда-то издалека, с юга.

Я встал, отошел в сторону от едва рдевших угольков догоравшего костра и вгляделся в невысокие южные холмы. Не зря. Вдали, похоже, горел костер. Думаю, оттуда нашего костра не было видно. Звук не повторился. Отсвет чужого костра тоже вскоре исчез, и тьма сомкнулась вокруг меня. Я подождал, но ничего не менялось. Тогда я повернулся и завалился спать.

Следующим утром, обозначив тропу каменной пирамидкой, мы свернули туда, где ночью я видел костер… или показалось, что видел. Мы уже углубились на юг дальше, чем я предполагал, но пройдя еще немного все же нашли то, что искали. Перед нами оказалось большое пятно еще теплого пепла, окруженное земляным валом. Видимо, он должен был скрыть свет костра от посторонних глаз. Были и следы, но мало, и совершенно невыразительные.

— Тот, кто здесь был, не хотел ничего оставлять, — заметил Передур.

— Но кто это? — спросил Таллахт. — Лленллеуг и девушка?

Я еще раз рассказал о том, что видел и слышал и, пока говорил, понял, что странный не то плач, не то вой я услышал уже после того, как погас костер.

— Может, они боялись, что мы не заметим свет и поэтому разбудили нас другим способом, — неуверенно предположил я. Воины недоверчиво пожали плечами. Да мне и самому предположение показалось сомнительным.

— Возможно, ты и в самом деле слышал волчий вой, — предположил Таллахт. — Запах дыма мог потревожить зверей.

Так вот, я слышал волчий вой в ночи чаще, чем мои юные друзья садились на коней, но мне никогда не приходилось слышать, чтобы волк выл в одиночестве. Впрочем, говорить об этом я не стал. Смотреть здесь больше было не на что, и я пошел к своей лошади.

— День уходит, — окликнул я своих спутников.

— Минуту, господин, — отозвался Передур. Он сидел внутри пепельного круга и копался в золе какой-то веткой. Что-то он оттуда выудил, встал на ноги и подошел ко мне. — Что вы об этом думаете? — спросил он, протягивая мне палку. С не свисало нечто.

Я увидел клочок ткани — плотного, но тонкого материала, почти сгоревший. Взяв клочок, я внимательно осмотрел его и, к своему ужасу, узнал.

— Боже, помоги нам, — хрипло простонал я. — Это же обрывок плаща Лленллеуга!

Глава 9

— Мне нужен младенец, милый мой. Где бы нам его раздобыть?

Лот, насколько я помню, просто пожал плечами.

— Да уж чего проще! — легко ответил он. — Пошлю кого-нибудь в селение. Детей там всегда хватает, никто и не заметит, если на одного меньше станет.

— Нет, мы сделаем не так, — сказала я. Взяла со стола коробочку из камфорного дерева, открыла и окунула пальцы в мелкий серый порошок.

— А в прошлый раз мы… — начал Лот.

— Это другое, — спокойно остановила я его. — Сейчас не так.

Молодой Лот задумался. В мерцающем свете свечи я видела морщины у него на лбу. Красивый молодой человек — просто копия отца. Я бросила щепотку серого порошка в пламя. Взлетел легкий дымок и воздух наполнился тонким ароматом.

— Итак, мне нужен ребенок, — сказала я, прижимая руки к животу. — Это должна быть плоть от моей плоти, кость от моей кости, кровь от моей крови. Короче, это должен быть мой ребенок!

Я бросила в пламя еще одну щепотку порошка — специальное уговорное зелье, — поставила коробочку на место и подошла совсем близко к нему. — И ты мне сделаешь этого ребенка, дорогой! — Я понизила голос, придав ему чарующие ноты.

— Я? Но я…

— Молчи! Я тебе расскажу об этом ребенке, хочешь? — Я положила руки ему на грудь и привлекла к себе. — Этот ребенок вырастет волшебницей с редкими и чудесными способностями. Ее станут звать Погибелью Британии. Она уничтожит этого простака Мирддина и его надоедливого питомца Артура. Она разрушит Летнее Королевство и проложит путь нашему правлению — твоему и моему. Мы с тобой создадим династию, которая будет править тысячу лет. — Я еще ближе притянула его к себе. — Пойдем, мой дорогой Лот. Я приготовила спальню для наших наслаждений.

— Мама, но я… — неуверенно начал он. — Леди Моргана, но это же…

— Тсс, — прошептала я. — Тебе не придется делать ничего такого, чего ты уже не делал с другими женщинами. Идем. Там нас ждет вино и еда. Будем есть и пить, а между делом ты подаришь мне свое семя. Так и получится ребенок.

Он смотрел через открытую дверь в комнату, озаренную свечами.

— Ну, идем же, мой милый, — сказала я особым голосом, пьянящим и соблазнительным, — ночь на дворе.

— Не шути так! — с упреком воскликнул Таллахт.

— Какие уж тут шутки! Либо это все, что осталось от нашего брата по мечу, либо я ничего не понимаю.

Молодой воин долго смотрел на кучку пепла, а потом сказал:

— Мы должны убедиться, что его здесь больше нет.

Так мы и сделали. Однако сколько мы не шевелили угли и не рылись в пепле, больше нам ничего не попалось. Тем временем зоркий Передур обшаривал склон холма и преуспел.

— Идите сюда! — позвал он. — Они прошли здесь!

Подойдя, мы рассмотрели следы двух человек, хотя, может быть, их было трое, и следы вели прочь от огненного кольца. Мне пришлось склониться к самой земле, чтобы рассмотреть слабые отметины — чуть пригнутую траву и царапины на глине — и я еще раз поразился способностям Передура.

— Сынок, где ты научился искусству следопыта?

— Мой отец был егерем у короля Кадвалло, — ответил он. — Я ездил с ним с тех пор, как научился держаться на лошади.

— Ну, парень, он здорово тебя обучил. — Я аккуратно убрал обгоревший клочок плаща в кошель на поясе. — Идем по этим следам. Веди.

И вот мы продолжали путь, следуя теперь на юго-восток, удаляясь от земель Летнего царства. Я постарался запомнить дорогу, потому что отныне вокруг лежали незнакомые мне земли. Доверив Передуру идти по следам, я внимательно осматривал холмы и скалы по пути, уделяя особое внимание признакам возможной засады. Но кроме одинокой вороны, я не видел ничего живого.

А ощущение скрытого наблюдения только усиливалось. Чутье, выработанное долгими военными походами, явно говорило мне, что враг притаился поблизости, и ждет возможности напасть. Именно такое ощущение не покидало меня с тех пор, как мы оставили за спиной странное кострище. Однажды, когда мы спускались в ущелье, кожу на спине начало покалывать, словно сзади грозила опасность. Мгновенно достав копье из седельного захвата, я развернулся… Сзади было пусто.

Трижды до полудня я внезапно оглядывался, поскольку резкое чувство опасности каждый раз подступало неожиданно. Да, такая опасливость не делает мне чести, но последний случай так меня расстроил, что я попросил Передура остановиться при первой же возможности, чтобы напоить лошадей и немного успокоиться. Случай представился, когда мы подошли к широкому руслу реки у впадения в море и слезли с лошадей. Берег здесь состоял из рыхлой сланцевой гальки, заваленной мусором, выброшенным приливом. Как раз начинался отлив, и перед нами простиралось грязное пространство, широкое как поле боя, а посредине сочилась тоненькая струйка вонючей зеленой воды.

Лошадям это пить нельзя. Мы начали осматриваться, ища более подходящее место, но ничего лучшего не высмотрели. Эстуарий уходил далеко вглубь суши, оставаясь все таким же широким.

— Плохое место, видит Бог, — промолвил Таллахт, разглядывая море грязи перед нами.

— От того, что мы тут торчим, оно приятнее не станет, — проворчал я. Мне здесь тоже не нравилось. — Надо перебираться на ту сторону, — я поднялся в седло. — И чем быстрее, тем лучше.

Передур проехал несколько сотен шагов вверх по реке к первому из ряда невысоких утесов, возвышающихся над берегом, вернулся и сказал:

— Там тропа заканчивается. И лучше брода нам не найти. Прилив смыл следы.

— Делать нечего. Едем. — Я послал коня через грязную лужу.

Мерзкая это штука — русло после прилива. Густая липкая жижа воняла так, что желудок сворачивался. Копыта потревожили верхний слой грязи и снизу ударило такое зловоние, что слезы навернулись на глаза. Я хотел как можно скорее добраться до противоположного берега, и в этом заключалась моя ошибка. Я поздно заметил, что мой гордый конь с каждым шагом все глубже погружается в тину. Пришлось остановиться и предупредить спутников:

— Не подходите, — крикнул я. — Надо искать другой путь.

Я уже собрался развернуться, но меня остановил крик Передура.

— Стой, господин! Не шевелись!

Я завертел головой и не увидел ничего угрожающего. Шутит он, что ли? Но тут и Таллахт крикнул:

— Лорд Агравейн! — У него был очень встревоженный голос. — Оглянись! — Он показывал рукой куда-то мне за спину.

Я опять осмотрелся — вокруг была только зловонная тина, переливавшаяся зеленым под палящим солнцем. Но пока я смотрел, вся тускло блестящая поверхность начала странно подрагивать. Грязная равнина содрогалась от каких-то вялых толчков, по ней катились мелкие волны. Только теперь до меня дошло, что мы попали в зыбучие пески.

— Назад! — закричал я. — Уходите!

Оба воина повернули коней и начали отступать к берегу. Я хотел сделать то же самое, но моя серая никак не могла освободить ноги из трясины.

Сильно натянув поводья, мне удалось поставить лошадь на дыбы, а уж повернуть коня в воздухе я умел. Серая сделала целых два шага на задних ногах, прежде чем опустилась на все четыре.

Пытаясь спасти лошадь, впавшую в панику, я выскользнул из седла и мгновенно погрузился больше чем по колено в мерзкую дрянь. Грязь содрогалась и вздымалась вокруг меня, что-то продолжало колыхать ее поверхность, но я стиснул зубы и, держась за повод, с усилием вытянул ногу из трясины и сумел сделать шаг назад.

Полуобернувшись, я подтолкнул серую вперед, все время что-то бормоча успокаивающим тоном. Лошадь закатила глаза от ужаса и попыталась рвануться, но добилась только того, что мы оба погрузились еще глубже. Теперь я стоял по пояс в иле и чувствовал, как холодная вода поднимается вверх по ногам.

Таллахт и Передур благополучно добрались до берега, привязали своих коней, сбросили плащи и поспешили мне на помощь. Я видел, как они барахтались в грязи, и пытался предупредить их, но они все равно продвигались вперед.

— Бросайте поводья! — закричал Таллахт. Он лег плашмя на поверхность трясины и протянул руку. — Бросайте, я поймаю! — Поскольку ничего другого не оставалось, я бросил поводья молодому воину и занялся собственным спасением.

Передур шел ко мне с копьем над головой. Он тянул ко мне конец копья. Я потянулся навстречу и холодная вода захлестнула меня до пояса.

Передур подобрался еще ближе.

— Хватайтесь! — воскликнул он.

Копье оказалось довольно близко. Я поднял правую ногу и попробовал подпрыгнуть. Получилось жалкое подобие прыжка лосося Кухулина. Несмотря на неуклюжесть маневра, я сократил дистанцию и вцепился в копье мертвой хваткой. Теперь и сама смерть не заставила бы меня выпустить древко.

Молодой воин без рывков притянул меня ближе. С хлюпающим звуком трясина подалась и выпустила меня. Теперь я кое-как лежал на поверхности, но при малейшем движении снова начинал тонуть.

— Нужна веревка, — решил Передур.

Увы, веревки у нас не было, и я это прекрасно знал.

— Сейчас, господин. — Передур выбрался на сушу, подбежал к своей лошади и снял упряжь. Вытащив нож, он отрезал поводья от удила, связал их вместе и, снова подбежав к краю илистой отмели, бросил мне конец кожаного ремня. Только с четвертой попытки мне удалось поймать спасительный конец. Я тут же обмотал ремень вокруг запястья.

— Тяни!

Передур, держа ремень обеими руками, стал медленно отходить назад. Сначала я боялся, что ремень порвется, но его сделали из хорошей кожи. Он натянулся, как струна арфы, но держался. Шаг… и еще один… вот он добрался до берега и сильно потянул. Я на животе плавно заскользил по поверхности.

Так меня и доволокли до берега, а там я сам вскочил на ноги. Передур радостно вскрикнул и, бросив ремень, подбежал ко мне.

— Молодец, парень! — сказал я, сердечно хлопая его по спине. — Это была отличная мысль.

Крик Таллахта заставил нас обернуться.

— Помогите! Я ее теряю!

Моя Серая погрузилась в тину уже по брюхо и ее продолжало засасывать. Таллахт стоял по колено в грязи, но поводья не выпускал. Мы с Передуром бросились к нему на помощь. В спешке я зацепился за кусок сланца, и споткнулся. О, идея!

— Передур, ко мне! Помоги мне!

С этими словами я упал на колени и принялся собирать сланцевые обломки, выбирая самые широкие. Передуру хватило одного взгляда, чтобы понять мой замысел. Вместе мы быстро набрали несколько кусков приличного размера и отнесли их к краю зыбучего болота.

Бросив в грязь первую плиту на болото, воин наступил на нее и обнаружил, что она выдерживает его вес.

— Годится! — восторженно закричал он, и я начал передавать ему плитняк. Вскоре каменная дорожка дотянулась до бедняги Таллахта, ушедшего уже по пояс в грязь.

— Отпусти лошадь! — посоветовал я, хотя при одной мысли о том, что придется бросить мою красавицу, сердце у меня упало.

— Нет уж! — сквозь зубы процедил Таллахт. — Выберемся вместе!

— Парень, ты мне нужен! — прорычал я. — Отпусти!

Невидимые волны надвигающегося прилива заставляли грязь вокруг него колыхаться. Вода уже смыкалась вокруг пояса молодого воина.

Передур уложил последний камень в нескольких шагах от Таллахта.

— Брат, — сказал он, протягивая руку, — прилив идет. Хватайся!

Осознав наконец опасность, Таллахт смягчился. Со стоном он отпустил поводья и вытянул руку. Передур схватил его и вытащил на свободу. Камни начало засасывать, но они все-таки выдержали вес двоих воинов, так что парням удалось выбраться на твердую землю.

Мы все трое постояли, задыхаясь от усталости и глядя на серую, вскидывающую голову и ржавшую от ужаса. Молодые люди предложили набросать еще камней и попробовать с их помощью вызволить животное.

— Не получится, — с сожалением вздохнул я. — Она не пойдет по камням. Прилив начинается, мы до нее не доберемся, нас собьет. Нет уж, рисковать вами я не намерен, особенно ради такой безнадежной затеи. Пусть море делает свое дело.

Таллахт хотел возразить, но Передур взял его за плечо и веско сказал:

— Лорд Агравейн прав.

Я не склонен к лишним переживаниям, как, впрочем, и любой другой мужчина, и все же я не мог стоять и смотреть, как гибнет прекрасное животное.

— Идем! — сказал я своим спутникам. — Мы больше ничего не можем сделать.

— Ты даже не прикончишь его копьем? — спросил Таллахт.

Оглянувшись, я покачал головой и повернулся, чтобы уйти.

— Господин, — продолжал настаивать Таллахт, — тогда позволь мне это сделать.

Больше всего мне хотелось наорать на него, но вместо этого я спокойно сказал:

— Парень, воин должен испытывать дружеские чувства к своему коню, и твое желание делает тебе честь. Но вокруг плохие места, и копья нам могут понадобиться быстрее, чем ты думаешь. К тому же лошадь не убьешь одним даже очень хорошим броском. Я, во всяком случае, не возьмусь. Незачем причинять животному лишние страдания. Оставим все, как есть. — Оглядевшись, я с отвращением проговорил: — Мне здесь надоело. Век бы не видел это болото! — С этими словами я решительно повернулся и пошел от берега.

Передур подхватил поводья своего коня и пошел за мной. Спустя минуту, Таллахт тоже двинулся вперед. Мы поднимались по невысоким утесам над устьем реки. Я ненадолго остановился, чтобы оглянуться на обреченную лошадь. Она погрузилась уже по шею и страшно кричала. Ее страдания терзали меня ужасно. Я безмолвно попрощался с ней и пошел дальше, мокрый и пропахший вонючим илом с ног до головы. Что бы не лежало камнем у меня на сердце, надо было идти.

Двое моих товарищей раздраженно молчали. Я было попытался поднять их настроение, но понял, что это бесполезно. Мне было так же плохо, как и им, и на всем протяжении дня дурные предчувствия только росли.

Я размышлял над тем, какое очередное бедствие готовит нам судьба. Да и чего ждать от этих бесплодных земель? Не иначе, как злые силы вознамерились всячески строить козни на нашем пути! Мне казалось, что скалы и холмы сговорились против нас, и даже белесое небо смотрит на нас неодобрительно. Это чувство не отпускало меня весь остаток дня.

Вечером, греясь у костра, я утешал себя мыслью, что могло быть и хуже. Мы могли потерять не только хорошую лошадь; а уж если бы я ехал один, конец поджидал бы нас обоих. Я поблагодарил Бога за моих сообразительных юных друзей и решил, что сегодня мы получили предупреждение. Так что завтра следует быть начеку.

Глава 10

Поиск подходящего брода завел нас далеко в сторону. К тому времени, как мы перебрались на другой берег, на эти заброшенные земли опустились сумерки — не спокойные умиротворяющие сумерки, заметьте, а мутные от поднимающегося тумана. Воздух тут же стал тяжелым и волглым.

Наша одежда еще не высохла после болота, но чистой воды по-прежнему не находилось, вымыться и постирать штаны было решительно негде. Мы собрали дров для костра, но огонь сегодня не радовал. Вонь от подсохшей грязи напрочь отбила аппетит, мы не стали ничего готовить, просто сделали по несколько глотков воды из бурдюка Таллахта.

Говорить никому не хотелось, так что мы молча закутались в плащи и попытались уснуть. Но и сон не шел. Едва мы закрыли глаза, на небо вылезла луна, полная и желтая, как огромный зловещий глаз в небе. Свет от нее был какой-то грязный, и Передур не случайно назвал ее «чумной луной».

В общем, ночь выдалась плохая. Мы встали почти не отдохнувшими, но день обещал быть погожим и чистое голубое небо порадовало, особенно после такой ночи. Однако небо быстро выцвело, краски померкли, и день превратился в тусклый, а солнечный свет резал глаза. От него болела голова.

Мы спустились вдоль приливного русла в поисках следов, по которым шли вчера, без всякой уверенности, что Лленллеуг и двое его возможных спутников шли именно здесь. Лошадей у нас теперь на троих осталось две, так что мы то ехали по очереди, то шли пешком, иногда Передур и Таллахт ехали на одной лошади. Каменистый берег не предполагал быстрого передвижения — на лошади или пешком, — и мы продвигались медленно. А потом мы и вовсе потеряли след.

Несмотря на острый глаз Передура, следов больше не было.

— Не иначе, болото забрало их, — мрачно предположил Передур, — как твою Серую. — Он махнул рукой в сторону моря колеблющейся грязи. — Лошадь сожрала, и все еще не насытилась.

Не стоило ему упоминать о нашей потере. Для воина утратить лошадь — все равно, что лишиться руки или ноги.

Через некоторое время мы бросили попытки отыскать след, и просто ехали в том направлении, куда он вел вчера. Особого смысла в этом не было, признаю. Конечно, те, за кем мы шли, могли знать дорогу через трясину, но мы-то ее не знали. Мы как раз обсуждали эту проблему и сошлись на том, что надо идти вниз по течению, хотя наша предполагаемая добыча могла свернуть в сторону где угодно.

Однако я решил продолжать поиски. Не сказать, чтобы это был каприз. Во мне зрело убеждение, что толк, в конце концов, все равно будет. Я не часто испытывал такую уверенность, но решившись, уже не отказывался от принятого решения. Не то, чтобы я привык доверять интуиции, но понимал, что в мире есть многое, способное воздействовать на поступки людей. Правда, чтение знаков судьбы никогда не относилось к моим сильным сторонам.

Поднявшись на вершину очередного холма, мы огляделись и обнаружили, что перед нами расстилалась пустошь с редкими невысокими холмами. В другое время их склоны должны были бы весело зеленеть и радовать глаз, но после засухи вид бесчисленных лысых вершин, уходящих вдаль подобно омытым дождями и ветрами черепов, никак не мог воодушевить сердце, и без того страдавшее от безжалостной суровости этих пустынных мест.

Немногие деревья выглядели чахлыми, принявшими под ветром причудливые формы. Теперь я определил, что мы движемся в сторону Ллионесса — длинного полуострова, разделявшего два моря: Ирландское по правую руку и Мьюир Нихт[20] по левую. Это странное место всегда считалось негостеприимной землей, царством отверженных душ и диких зверей; честным людям здесь не место. Ах, да, вспомнил: еще здесь некогда Мирддин сражался с Морганой не на жизнь, а на смерть.

Тогда же исчез Пеллеас, друг и слуга Эмриса, наверное, тоже в связи с этой битвой, а еще ушел мой брат Гавейн. Я до сих пор скучаю по нему, ведь до того ужасного дня мы редко разлучались хотя бы на день.

В то время как Артур и кимброги схватились с саксами на севере, Мирддин, вняв знакам и знамениям, в одиночестве отправился на битву с Королевой Воздуха и Тьмы. Он не вернулся. На его поиски отправились Гавейн с Бедивером. Они нашли Мудрого Эмриса слепым и израненным, именно здесь в Ллионессе. Увы! Пеллеас, начавший поиски еще раньше, так и сгинул. Никто больше не видел его. И тогда Гавейн, охваченный раскаянием и стыдом, удалился в изгнание. Или, как говорит Мирддин, Гавейн, истинный рыцарь, не мог больше мириться с греховностью своего происхождения, и ушел на поиски искупления.

Подумаешь, «греховность происхождения»! Мне Моргана не родня. Откровенно говоря, я не очень-то верю в эти разговоры, и тогда не верил, и теперь не верю. Позволить Гавейну взять и вот так уйти, какую бы благородную цель он не преследовал, всегда казалось мне опрометчивым. Случись я там на момент его ухода, я нашел бы слова, чтобы отговорить его. Но меня там не было, и сейчас остается лишь молиться, чтобы однажды мы смогли вновь оказаться вместе. Я так и делаю. И жду.

Вот об этом я и думал, пока мы тащились по пустынным холмам. Я оглядывал унылый горизонт, отколупывая со штанов комки засохшей грязи. Выбранное направление привело нас к небольшому заросшему шиповником оврагу. По дну его извивался узкий ручеек. Понятно, что когда-то он был пошире, но и теперь вода в нем оставалась вполне терпимой. Мы остановились, чтобы освежить лошадей и наполнить бурдюки. Помылись, как смогли, отдохнули, пожевали черствого хлеба. Одежда тем временем подсохла и мы отправились дальше и ехали до ночи.

Солнце село. На землю легли мутные прохладные сумерки. Очередной бесплодный день закончился, и мы разбили лагерь в лощине. Таллахт занялся лошадьми, Передур пытался разжечь костер; дерево оказалось гнилым и неожиданно влажным, костер давал больше дыма, чем тепла. Я поднялся на вершину холма посмотреть на звезды и решить, куда двигаться дальше.

На землю спустился туман, звезд я не увидел. Печальный ветер с юго-запада стонал над бесплодными холмами, стучал голыми ветвями низкорослых деревьев, словно зубами щелкал. Такие ночи предвещают бури, но в воздухе не чувствовалось ни малейшего намека на дождь, а ветер нес запахи моря.

Передур крикнул, что нашел, откуда берется вода на дне лощины: в склоне холма бил маленький родничок. Не могу сказать, что меня это очень обрадовало, но все же посмотреть стоило. Толку торчать на вершине холма все равно не было, а вода, к тому же чистая, это хорошо. Надежды на благополучный исход наших поисков в этом мрачном царстве гибли на корню. Передур руками расчищал родник в склоне холма и, когда он закончил, выяснилось, что родник не такой уж слабый, хотя лошадей напоить все равно не удастся. Но Передур так не думал. Он ухитрился довольно быстро набрать в миску воды, которой хватило на всех. Честь обнаружения родника принадлежала ему, так что первый глоток сделал он сам. Эк его скривило! Вода имела отчетливый привкус тухлых яиц.

Он сплюнул и вытер рот рукавом, чтобы избавиться от дурного привкуса.

Таллахт посмеялся над растерянным выражением лица Передура, а тот продолжал отплевываться и ругался во весь голос, в том числе и на Таллахта. Воин в долгу не остался и ответил довольно обидно для Передура. Не сомневаюсь, будь они одни, дело дошло бы до драки.

— Прекратите! — приказал я. — Не о чем тут говорить. Все, забыли!

Они смерили друг друга неприязненными взглядами и отвернулись, явно не собираясь забывать о взаимных обидах. Ночь должна бы приглушить страсти, но этого не случилось.

С заходом солнца ветер усилился. Он гнал пыль с вершин холмов и кружил ее по лощине. Я бы не стал обращать на него внимания, но сухой гром, забормотавший вдалеке, прогнал всякую мысль о сне. Я лежал, закутавшись в плащ, прислушиваясь к надвигающейся буре, и мне вдруг показалось, что я слышу звук колокола, которым монахи созывают братию на молитву.

Звук и не думал стихать, наоборот, он становился громче. Я встал и поднялся по склону, чтобы осмотреться. На вершине стояла темная фигура, закутанная в плащ. Прежде чем я узнал Передура, он резко развернулся и врезал бы мне кулаком в челюсть, если бы я не отшатнулся.

— Эй, парень, мир! Это я, Галахад.

— Прости меня, господин, — сказал он с облегчением. — Я не ожидал, что ты не спишь.

— Меня разбудил колокол, — пояснил я. Видя удивление молодого воина, я добавил: — Ну, такой монашеский колокольчик. Звонит как будто совсем рядом.

— Вот те раз! — сказал он, качая головой. — А меня разбудило пение. Никакого колокольчика я не слышал.

Я в свою очередь с удивлением воззрился на него. Но лица в темноте разглядеть не мог.

— Пение? Кому здесь петь?

Странно, как только я произнес это слово, явственно послышался медленный напев, как в церкви на молитве. Решив, что слышу колокол, я, наверное, не обратил на голоса внимания, но теперь и у меня сомнений не было. Только вот Передур утверждал, что его разбудило именно пение. И, похоже, был прав.

Пока мы стояли в ночи под ветром, из-под низко летящих облаков выглянула луна, бросая на безрадостный пейзаж бледный водянистый свет. Опять зазвонил колокол, и пение стало громче. Я повернулся в направлении звука, но ничего не увидел.

— Вот они, — выдохнул Передур, наклонившись ко мне. — Восемь. Я их вижу.

— Где? — Я не понимал, о чем он говорит.

— Там! — Передур положил руку мне на плечо и развернул туда, куда смотрел сам. Теперь и я увидел восемь огоньков на вершине соседнего холма. Честное слово, всего мгновение назад никаких огней не было! И, тем не менее, они были там, неторопливо покачиваясь на гребне холма. Я понял: это факелы, мы просто не видим пока тех, кто их держит. Пение и звук колокольчика приближались.

— Не самая лучшая ночь для путешествия, — пробормотал я.

— Кто бы это мог быть? — спросил Передур, а затем предложил взять оружие и посмотреть.

— Не стоит. Они и так идут сюда. Просто подождем.

Мы ждали и скоро уже видели смутные очертания фигур, освещенных слабым светом факелов. Они приближались, ненадолго скрываясь из виду, когда спускались в лощину. Теперь я отчетливо различал восемь человек с факелами, и еще одного, шедшего впереди с колокольчиком — монахи, как я и предполагал, в рясах, развевающихся на ветру. Они пели на латыни, а передний так усердно звонил в колокольчик, что, казалось, совсем не замечал нас. И это было странно. Я бы на их месте немало удивился, встретив в холмах двух воинов.

Они шли и пели тихими заунывными голосами, с трудом переставляя ноги. Пыль, поднятая порывистым ветром, окутывала картину грязной пеленой; казалось, что монахи плывут в облаке пыли. Решив, что они уже достаточно близко, я вышел из темноты, подняв руки, показывая, что у меня нет оружия.

— Мир вам, добрые братья, — звучно произнес я сквозь завывание ветра.

Я вовсе не хотел напугать их, но у любого, неожиданно встретившего незнакомого воина посреди ночи в безлюдном месте, сердце забилось бы чаще. Но монахи просто остановились, причем в тот же момент, как услышали мой голос. Такое впечатление, что мое появление не стало для них неожиданностью.

— Привет вам, — крикнул я, подходя ближе. Они повернулись на звук моего голоса, и я только теперь увидел, что их лица скрыты повязками, словно все они были недавно ранены.

И они молчали! Шипели факелы, стонал ветер — и это были единственные звуки во всем мире. Так мы и стояли, разглядывая друг друга — Передур и я с одной стороны, девять монахов в рясах— с другой.

— Что вы делаете здесь в такую ненастную ночь? — спросил я наконец.

Ответил мне первый монах с колокольчиком.

— Мы идем поклониться нашему господину, — провозгласил он. — Близится время нашего освобождения.

— Мы проехали сегодня немало миль, но ни церкви, ни часовни поблизости не встретили. Где ваше аббатство?

— Наш храм под холмами, — голосом, хриплым, как отдаленный гром, ответил он.

— Мы тоже чтим Христа, — миролюбиво сообщил я. — Наш лагерь рядом. Можете отдохнуть у нашего костра.

— Христос! — гневно ответил, словно плюнул, монах. — Мы его не знаем.

— Тогда кому же вы поклоняетесь? — озадаченно спросил я.

— Наш господин — Митра! — торжествующе провозгласил он, и остальные монахи одобрительно повторили за ним это имя.

Если он рассчитывал поразить меня, то напрасно. Заявление монаха меня удивило, это так, но не настолько, чтобы поразить.

— Митра! — Я не скрывал изумления. — Этот старый убийца быков покинул Британию вместе с римлянами, так говорили святые люди — епископы Илтид и Элфодд. Они не просто святые, они — ученые люди.

— Митра жив! — безапелляционно заявил человек с колокольчиком. С этими словами он убрал с лица повязку, словно дамскую вуаль.

Открылось лицо, изуродованное болезнью; щеки и нос бедняги были изъедены, подбородок в язвах, губы почернели, а на лбу под покрытой струпьями кожей блестела кость. Вообще вся кожа лица сгнила, на нем живого места не было!

— Прокаженные! — выдохнул Передур.

Да, молодой воин не блистал манерами, но я не собирался показывать свой страх перед лицом страшной угрозы. Наоборот, я постарался улыбнуться, надеясь, что улыбка не выглядит слишком кривой.

— Я предложил вам гостеприимство и не отказываюсь от своих слов. Можете отдохнуть у нашего костра.

— Дурак! — ответил прокаженный хриплым шепотом. — Ты стоишь на земле, посвященной Митре.

Ветер рванул его плащ, который я поначалу принял за рясу, и в мерцающем лунном свете на груди его блеснула древняя лорика[21]; спата[22] с бронзовой рукоятью висела у него на бедре, а брошь на плече украшало изображение волчицы и слова «XXII Легион Августа».

— Славь великого Митру! — прошипел прокаженный.

А вот это было уже серьезно! Я осенил себя крестным знамением — так всегда поступают добрые братья в минуты испытаний, ища помощи у Отца Небесного. Движение было скорее инстинктивным, но результат оказался ошеломляющим.

Небо пронзила молния. Все вокруг озарилось ослепительным белым светом. Прокатился раскат грома. Я прикрыл глаза рукой. А когда снова осмелился взглянуть на мир, обнаружил, что мы с Передуром стоим на вершине холма, а ветер пытается сорвать с нас плащи, захлестывая их вокруг ног. Мы были одни. Девять прокаженных исчезли, не оставив после себя ничего, кроме запаха серы.

Глава 11

Еще один раскат грома прозвучал у нас над головами. Казалось, небо сейчас расколется и рухнет на землю дождем осколков. Я чувствовал, как Передур прижимается ко мне плечом.

— Здесь не обошлось без козней дьявола, — я изо всех сил пытался говорить спокойно. — До утра будем бодрствовать.

Вернувшись к нашему жалкому костерку, мы подбросили дров в огонь и сели поближе к племени, чтобы переждать беспокойную ночь. Таллахт спал.

Как только забрезжил рассвет, я отправился на вершину холма в надежде найти следы ночного происшествия. Но ветер хорошо поработал, никаких следов я не нашел. Зато заметил дымок от костра не так уж далеко от нас к югу. Разбудив Таллахта, мы оседлали лошадей и направились туда, где я видел дым.

Однако дорога заняла больше времени, чем я предполагал, и когда мы добрались до места, нашли только остывающий пепел. Передур в очередной раз доказал свое мастерство. Запретив нам сходить с коней, он пошел по брошенному лагерю, время от времени приседая, отыскивая следы, видимые лишь ему одному.

— Здесь было четверо всадников, — объявил он.

— Куда они пошли? — спросил Таллахт.

— На юг. Но это не всё…

— Ты говоришь — четыре? — перебил его Таллахт. — А где же были их лошади? Я что-то не вижу…

— Таллахт! — резко осадил я его, — дай сказать Передуру. Он сейчас тут главный.

— Лленллеуг с ними, — кивнув мне, сказал Передур. — Только у одной лошади наши подковы.

Таллахт оглядел оставленный лагерь и пожаловался:

— Ты говоришь, столько людей, а следов почти не видно. Как такое может быть?

— А ты ничего и не увидишь. Они очень старались скрыть любые следы.

— А ты, значит, видишь? — усмехнулся Таллахт, — а потом говоришь все, что придет тебе в голову.

Он явно обидел Передура недоверием. Тот немедленно огрызнулся:

— Если бы ты не мнил себя следопытом, глядишь, что-нибудь и заметил бы!

— Хватит пререкаться! — Мне очень не нравилось, как они ведут себя. — Что на тебя нашло, Таллахт? А ты, Передур… не похоже на тебя.

— Он первый начал, — фыркнул Передур.

— Врешь! — воскликнул Таллахт. — Я только сказал, что...

— А ну прекратите! — прикрикнул я на них. Оба ответили мне угрюмыми взглядами, ну прямо как дети, которых ругают старшие. — Послушайте, вы, двое, вы еще подеритесь мне тут! Чтобы я больше ничего подобного не слышал! — Я нахмурился и, обращаясь к Передуру, сказал: — Идем вперед. Порядок тот же. Двое на одной лошади…

— Я лучше пешком пойду, — пробормотал Передур себе под нос.

— Решай сам. Первый переход идешь пешком.

Таллахт ухмыльнулся, и я тут же развернулся к нему.

— А ты, мой друг, займись пеплом. Потом скажешь, как давно погас костер.

Молодой воин хотел было возразить, но посмотрев на меня, решил не перечить. Спешившись, он подошел к кострищу и начал рыться в пепле.

— Они на рассвете ушли, — заключил Таллахт. Поднявшись, он вытер руки о штаны и вызывающе добавил: — Если, конечно, у кого-нибудь нет другого мнения.

— Никто тебе не возражает, — сказал я, устав от их пикировки. Мы снова тронулись в путь.

Меня удивила перемена в отношениях парней. Раньше они относились друг к другу по-дружески, часто хвалили один другого, и совсем не пререкались. Теперь они вели себя как сварливые старики, всеми силами отстаивающие свое мнение. Я полагал, что эти изменения вызваны трудностями нашего путешествия и выбросил их из головы. В конце концов, мы плохо ели, устали, и тут любой станет раздражительным. Но пока они не вернутся к прежним отношениям, лучше держать их порознь.

Мы продолжали идти на юг. Солнце взошло, но, как и накануне, скоро подернулось белесой дымкой зноя. Все утро мы шли, останавливаясь только за тем, чтобы поменяться местами на лошадях. Сразу после полудня Передур привел нас к маленькому, заболоченному озерцу немного в стороне от тропы. Мы не могли заставить себя пить эту дрянь, но лошади так хотели пить, что сунули морды в воду. Мы ждали, пока они напьются. И тут заметили дым.

Я уже некоторое время ощущал запах, прежде чем Передур обратил на него мое внимание, но поскольку после ночного бдения у костра мой собственный плащ так пропах дымом, что на другие запахи моего внимания уже не хватало.

— От нас от всех пахнет очагом, — ответил я.

— Нет, — сказал Передур, — это другой запах. — Он медленно повернулся по кругу, подумал и указал туда, куда мы ехали. — Это там, — сказал он.

Запах дыма с каждым шагом становился все сильнее. Вскоре мы подошли к очередному холму, и тут я приказал своим товарищам спешиться. Мы осторожно подкрались к гребню холма, чтобы заглянуть за него. Далеко справа я различил серо-зеленое сияние моря, плоское, как наковальня под раскаленным добела молотом солнца. Слева хребет спускался крутыми скалистыми уступами в неровную, засыпанную щебнем долину. А прямо впереди в небо вздымался столб дыма. Его трепал и тут же уносил ветер.

Огня я не увидел, его скрывал еще один невысокий холм. Подав знак остальным следовать за мной, я спустился на дно лощины, по которому когда-то протекал ручей. На берегу ручья обнаружились отчетливые отпечатки копыт. И один из отпечатков — решетка с перемычкой — был оставлен боевой лошадью. Тут не понадобился Передур, чтобы понять: всадники пересекли высохший ручей, поднялись на холм и теперь расположились лагерем на его склоне, скрытом от нас.

Не стоило врываться в чужой лагерь с налету. Сначала я предпочитал посмотреть, с кем мы имеем дело, за кем шли все это время по следам.

— Оставайся с лошадьми, — шепотом приказал я Таллахту, а Передуру кивнул, чтобы следовал за мной. Мы подобрались к гребню холма и осторожно заглянули на ту сторону. Увиденное меня поразило.

Неглубокая долина скрывала большую каменную крепость. Римляне иногда строили из камня; однако каэр передо мной не напоминал ни одну виденную мной крепость, возведенную Легионами. Общими у них было только то, что и те, и другие лежали в руинах. Огромные камни навалены бесформенными кучами, остатки высоких стен обвалились во рвы. Некогда над центральными воротами возвышалась башня, теперь обрушилась и она, и сквозь ее середину проросло дерево. За остатками стен угадывались развалины домов. Я быстро нашел глазами зал, вернее, то, что от него осталось. Он стоял без крыши, лишь несколько огромных балок перекрывали пустое пространство, но две стены время пощадило.

Дальше за крепостью к югу виднелись остатки леса. Он давно зачах, только могучие черные стволы тянулись к небу, и я даже предположить не мог, сколько лет этим исполинским деревьям. Их искривленные ветки свидетельствовали о мучительной гибели, многие стволы рухнули друг на друга, словно отважные воины, павшие в бою.

Сначала мне показалось, что дымится одно из деревьев, но я почти сразу понял, что дым поднимался из огромного очага в центре разрушенного зала.

— Воистину, — с благоговением промолвил Передур, — это место, должно быть, строили великаны.

— Возможно, — согласился я. — А огонь тоже они разожгли?

Передур недоверчиво посмотрел на меня, пытаясь понять, не шучу ли я, сглотнул и сказал:

— Я никого не вижу.

— Что ж, тогда идем вниз, — предложил я. Знаками я велел Таллахту оставить лошадей и следовать за нами.

Стараясь двигаться как можно тише, я пополз вниз по склону холма к разрушенным воротам, зияющим, словно беззубый рот в центре рухнувшей стены. Там я подождал Таллахта и Передура, а затем прошел в проем ворот. Чтобы попасть во внутренний двор, пришлось перелезть через груду щебня. За ней неожиданно открылся колодец; и я чуть не свалился в него. Заглянув внутрь, я убедился, что несмотря на обвалившиеся камни, вода там все-таки есть, и на вид довольно чистая.

Это была первая чистая вода, которую я увидел за много дней, и первой мыслью было напиться, но я убедил себя, что лучше повременить.

— Здесь есть вода, — шепнул я своим спутникам, — но пить пока не стоит.

Моей целью был зал. На земле что-то иногда поблескивало. Убрав пару камней, я обнаружил осколки стекла. Настоящего стекла, заметьте. И оно было тут везде под ногами! Даже римляне, довольно безалаберно относившиеся в дорогим вещам, не были столь расточительны.

Из-за двух уцелевших стен разрушенного зала поднимался густой черный дым. Я не видел ни малейших признаков того, кто мог бы запалить здесь костер, вообще, похоже, развалины не тревожили сотни лет. Удвоив осторожность, я прокрался вдоль стены и заглянул за угол. Но на месте центрального очага стояла огромная железная клетка с остроконечной крышей. Когда-то, очень давно, люди строили такие дома.

Вокруг железной клетки были навалены ветки. Видимо, недавно их подожгли, дыма было много, но огонь еще не разгорелся как следует. Наверное, для розжига использовали какое-то масло. Поблизости никого не было. Я махнул воинам рукой и уже собирался позвать их голосом, когда услышал стон.

Я провел немало времени по поле боя, чтобы не опознать с первого звука раненого человека.

— Сюда! — крикнул я. — Здесь раненый! — Я подбежал к железной клетке и заглянул внутрь.

Там на боку лежал Лленллеуг. Он свернулся клубком, голова вся в крови, глаза закрыты. Я позвал его, но он, кажется, был без сознания.

— Это Лленллеуг! — крикнул я остальным. — Быстрее сюда!

Надо было бы бежать к колодцу за водой, но я бросился к ближайшей балке, когда-то державшей крышу. Таллахт и Передур подбежали ко мне и помогли выломать балку из стены. Это был хороший дуб, совсем не прогнивший, хотя и сломанный посредине. Подтащив деревянную балку к клетке, я стал разгребать горящий хворост. Вдвоем с Передуром мы быстро справились с этой работой.

— Тащи остаток бревна! — приказал я Таллахту. Передур сразу сообразил, что я задумал, и приволок на расчищенный нами участок здоровенный камень. Использовав его как опору, я протиснул конец балки под клетку, а потом мы сумели приподнять с земли железную конструкцию.

Клетка оказалась тяжелой, а камень маловат, сильно приподнять стенку клетки мы не смогли. Мы с Таллахтом навалились еще, а Передур прыгнул к стенке и руками подкопал землю. К этому времени металл уже сильно нагрелся. Извиваясь словно уж, Передур влез в клетку, схватил раненого ирландца за руки и поволок к щели.

— Быстрее! — прорычал Таллахт сквозь стиснутые зубы. — Я долго не удержу!

Дым щипал глаза и обжигал ноздри, но мы держали бревно, пока Передур подтаскивал потерявшего сознание Лленллеуга к подкопу. Здесь он оставил тело, поднырнул под раскаленное железо и потянулся за раненым.

— Ради Бога, — простонал Таллахт, жилы у него на шее вздулись. — Скорее! Я не могу больше держать!

— Надо, парень, — строго сказал я ему. — Немного осталось.

Таллахт глубоко вздохнул и закрыл глаза. Плечи его тряслись.

— Успокойся, — прикрикнул я. — Еще немного.

Тем временем Передур уже наполовину вытащил ирландца, но тут тело застряло, наверное, зацепилось за что-то. Воин не мог сдвинуть его с места, как ни старался.

— Застрял! — вскричал Передур. — Поднимите клетку повыше!

— Господи, простонал Таллахт, — не могу!

— Возьми его под руки! — распорядился я. — Тяни!

Молодой воин схватил Лленллеуга под мышки и рванул изо всех сил. Тело немного сдвинулось, но и все. Таллахт стонал не переставая.

Мои собственные силы тоже кончались. Передур это понял. Выхода не было. Он уперся ногой в раскаленное железо, запрокинул голову и дернул изо всех сил. Ему все же удалось протащить ирландца через щель!

В тот же миг силы оставили Таллахта, и он потерял сознание. Освобожденное бревно отбросило меня в сторону, и железная клетка рухнула на землю.

Лленллеуг на свободе. Передур, задыхаясь от напряжения, лежал наполовину на нем. Я побежал к ним.

— Молодец! — прохрипел я. — Только помоги отнести его от огня подальше.

Вместе мы оттащили бессознательного Лленллеуга подальше от его несостоявшейся огненной могилы и пристроили возле одной из стен. Я вернулся к Таллахту и отволок его туда же.

Молодой воин очнулся и кое-как сам доковылял до стены, да там и рухнул на землю, тихонько постанывал. Я понимал, каково ему, мне и самому было не сильно лучше. Голова гудела, сердце колотилось, руки в ссадинах, и сильно болел бок там, где меня зацепило вырвавшимся бревном.

— Лежите, отдыхайте, — проговорил я с трудом. — Все кончилось. Теперь мы в безопасности.

Зря я это сказал.

Глава 12

Многие считают, что я получила свою силу в обмен на душу. Послушав какого-нибудь болтуна, можно подумать, что тут все просто: обменялась клятвами, и вот уже сила стекает с концов твоих пальцев по первому желанию. Если бы! Великий дар, как правило, никакой не дар, а сокровище, добыть которое стоит неимоверных трудов, оно достается лишь в результате победы над безжалостными, почти непобедимыми противниками.

Истинная сила, которой обладаю я, достижима только с помощью самых суровых и изнурительных практик, и мало кто из смертных имеет хотя бы приблизительное представление о той дисциплине, без которой невозможен путь силы. А путь ведет от одной победы к другой, и каждая прибавляет тебе частичку силы, умения, и так до тех пор, пока человек не становится подлинным мастером.

Первое испытание — это обет молчания. Адепт должен отказаться от всякого общения с кем бы то ни было. Никакая посторонняя мысль или слово не должны вторгаться в твой внутренний порядок; никакой другой голос не должен обращаться к тебе. Адепт должен отказаться от любого общения с другими умами. Это шаг ко второму испытанию. Оно состоит в умении передавать мысли и образы другим существам, строить эмоциональную атмосферу и управлять ею. Потом приходит черед контроля над жизнью животных и способность управлять ими.

Третье испытание состоит в навыках передачи собственного образа на расстояние — иначе говоря, в умении находиться в одно и то же время в разных местах и в разных формах. На четвертом этапе адепт постигает навыки понимания и приготовления растительных составов, что невозможно без глубокого понимания природы и жизни растений.

На пятом этапе приходит умение управлять движениями воздуха, воды и огня. Теперь можно управлять погодой, причем в разных местах. Тот, кто прошел шестое испытание, получает способность переводить состав своего тела в эфирную форму, растворять свое физическое существование в одном месте и собирать целиком и полностью в другом.

Выдержав седьмое и последнее испытание, адепт обретает способность практически бесконечно продлевать физическую жизнь. Для этого необходимо уметь останавливать нормальные процессы старения организма, а когда это необходимо, обращать их вспять. Без этого все прочее оказалось бы просто бесполезным.

Невежды говорят о тайных искусствах, но на самом деле в них нет никакой тайны. Они открыты и доступны любому. Но цена, которую придется заплатить, огромна. Выбор пути для адепта — это на всю жизнь. Так что, возможно, простодушные, в конце концов, правы, считая приобретение власти договором, обменом души на силу и умения. Но другого пути нет.

Оставив людей под защитой уцелевших стен, я пошел за лошадьми и не без труда привел их к развалинам зала. Лошади упирались и не хотели идти, пришлось уговаривать их переступить остатки ворот. Оказавшись внутри, они продолжали вести себя беспокойно, дрожали, били копытами. Я привязал их поблизости и, сняв с седла бурдюки с водой, поспешил обратно к разрушенной стене.

Встав на колени рядом с Лленллеугом, я намочил край своего плаща и приложил к губам раненого. Он не шевелился.

— Умер? — спросил Передур. Он стоял надо мной и внимательно следил за тем, что я делал.

Приблизив лицо к губам Лленллеуга, я почувствовал легкое дыхание.

— Жив, не бойся, — сказал я молодому воину. — Посмотрим, что они с ним сделали.

Я промыл раны, поливая водой кусок ткани, оторванный от туники, смыл грязь и кровь с лица и шеи.

Его сильно избили. Били и по голове, причем довольно жестоко. В некоторых местах кожа была содрана. Левый глаз покраснел и заплыл; кровь запеклась в ноздрях и сочилась из разбитой нижней губы. Плащ и рубашка исчезли, а вместе с ними пояс и оружие. Тот, кому удалось оставить ирландца без копья и ножа, должен был и сам заплатить немалую цену: в этом я не сомневался.

На первый взгляд все оказалось не так плохо. Если не считать синяков на плечах и царапин на руках и запястьях, других ран я не увидел. Судя по всему, нападавшие избили его до потери сознания, прежде чем бросить в железную клетку — иначе им ни за что бы не затащить его туда.

Лошади ржали, и Таллахт, немного придя в себя, встал, чтобы посмотреть, что их беспокоит. Руки еще плохо слушались его.

— Ему готовили жестокую смерть, — Передур содрогнулся. — Мы вовремя его нашли. Еще бы немного… Кто на такое осмелился?

— Когда мы это поймем, других загадок не останется, — ответил я и снова повернулся к Лленллеугу. Пришлось оторвать еще одну полосу от своей туники, чтобы стереть остатки крови с лица воина. Он застонал. На губах выступила слюна с запекшейся кровью. Я стер ее мокрой тряпицей.

— Покашляй, — посоветовал я, — у тебя внутри скопилось много крови, лучше от нее избавиться.

Услышав мой голос, ирландец дернулся, словно собирался вскочить и бежать куда-то.

— Спокойно, Лленллеуг, — сказал я, кладя руку ему на грудь, чтобы он не сделал себе хуже. — Ложись на спину. Все хорошо. Враги ушли.

Он со стоном откинулся на спину и отчаянно закашлялся. Я испугался. Как бы у него ребра не треснули. Зато ему удалось отплеваться от мерзкой черной гадости, причем оказалось ее немало.

— Пей, — я поднес ему бурдюк.

Как только вода коснулась его губ, он забеспокоился и сделал движение, словно хотел встать. Я снова удержал его.

— Отдохни, брат, — сказал я. — Я Галахад. Бояться нечего.

Не сразу, но он меня узнал; перестал сопротивляться и лег на спину, позволив мне напоить его. Он пил жадно, как будто страдал от жажды несколько дней. Когда я решил отнять бурдюк от его лица, он схватил меня за руку и сделал еще несколько судорожных глотков. После этого еще раз откашлялся.

— Эй, полегче! Мы тебя не для того вытащили из огня, чтобы ты захлебнулся. Пей спокойно. Воды хватит.

Он отпустил мою руку и откинулся назад. Губы зашевелились. Он пытался заговорить, но получилось не сразу. По крайней мере, я не сразу его понял.

— Гвальхавад, — прохрипел он сорванным голосом, — ты нашел… меня…

— Мы идем по твоему следу уже несколько дней. Жаль, что не догнали тебя раньше, может, удалось бы не допустить твоих ран.

— Я… — начал он и снова закашлялся, — …ты меня нашел…

— С кем ты дрался?

Он не успел ответить. Его прервал крик Передура, звавшего меня. Лленллеуг вздрогнул и вопросительно посмотрел на меня.

— Не беспокойся, брат. Это один из кимброгов, — быстро объяснил я. — Он меня зовет.

— Сколько… — выдохнул он, — с тобой?

— Двое молодых воинов, — сказал я, вставая. — Если бы я знал, что нам предстоит проехать насквозь весь Ллионесс, я бы привел с собой всю Стаю Драконов. Лежи. Я скоро вернусь.

Я нашел Передура рядом с Таллахтом. Тот стоял, приподняв руки, словно защищаясь от удара. Передур держал его за плечи и мягко уговаривал, время от времени встряхивая. Лошади не переставали ржать, что-то их сильно беспокоило.

— В чем дело? — Меня раздражало то, что воин не справился даже с таким простым заданием.

— Не могу его разбудить, — растерянно ответил Передур.

— Что значит «не могу разбудить»? — Я повернулся к Таллахту. Воин стоял прямо, с широко открытыми глазами, только он ничего не видел и не слышал, словно крепко спал. На лице его застыло идиотское восторженное выражение. Похоже, он видел какой-то весьма приятный сон.

Встревожившись, я взял Таллахта за руку: мышцы твердые, как дерево. Но в фигуре не заметно никакого напряжения. Дышал он спокойно, но на мое прикосновение не реагировал.

— Таллахт! — позвал я. — Очнись!

Похоже, он меня не услышал. Тогда я взял его плечи и как следует встряхнул. И на этот раз никакой реакции. Взглянув на его скрещенные руки, я попытался выпрямить их, надеясь, что хоть это вернет его к жизни. Нет, скорее я мог бы сломать ему руку, потому что иначе разогнуть эту негнущуюся конечность не получалось.

Попробовав другие способы, я признал свое поражение.

— По правде говоря, Передур, я никогда не видел ничего подобного. Это какой-то живой мертвец!

Передур смотрел на меня с открытым ртом.

— И что с ним теперь делать?

— Пока не знаю. Но в таком состоянии оставлять его здесь не стоит. Надо бы его где-нибудь уложить… — Я бросил быстрый взгляд на небо. — Лленллеуг еще не настолько пришел в себя, что отправиться в дорогу прямо сейчас. Придется потерять день. Разобьем лагерь и посмотрим, что принесет завтрашний день.

— Ты собираешься здесь ночевать? — с тревогой спросил Передур.

— А где еще? — сердито ответил я. — Здесь у нас за спиной крепкие стены, есть вода и огонь. В этой проклятой земле лучше места мы все равно не найдем.

Передур не осмелился возражать.

— Давай отнесем Таллахта в зал и устроим его поудобнее, может, потом проснется…

— А если нет?

— Послушай, — отрезал я, — мне все это тоже не нравится, но что еще можно сделать?

Вдвоем мы отнесли Таллахта в зал. Он по-прежнему мечтательно смотрел в небо, и не обращал внимания на наши усилия. С таким же успехом мы могли бы носить дрова. Мы расчистили место и устроили его под одной из стен. Лежа он еще больше походил на мертвеца. Смочив полосу ткани, я положил ее на лоб Таллахту, чтобы скрыть его немигающий взгляд и защитить глаза.

Накладывая повязку, я заметил у него на шее следы укуса — небольшой аккуратный ряд красноватых отметин, где острые зубы проткнули кожу. Если бы я не видел такого раньше, я бы сказал, что это укус какого-то мелкого зверька — лисы или ласки. Но мне уже приходилось видеть подобное: на руке Риса. Рис понятия не имел, кто и когда его укусил, так что яснее случай с Таллахтом для меня не стал. Одно только можно было сказать с уверенностью: когда он пошел смотреть лошадей, следов на шее у него не было.

— Что нам теперь делать? — спросил Передур, когда я закончил.

— Займемся лагерем. — Я не стал говорить Передуру об отметинах на шее Таллахта; незачем зря его пугать. — Надо напоить лошадей и… — Я подумал и сказал: — Нет, давай вместе будем поить лошадей, а потом привяжем их прямо в зале.

Мы так и сделали, и разнообразные хлопоты заняли быстро угасающий день. С моря надвинулась серая пелена облаков, солнце скрылось и в разрушенной крепости стало мрачно и неуютно. Из остатков костра вокруг железной клетки мы достали несколько углей и разожгли свой костерок. Время от времени я отходил, чтобы проверить состояние наших братьев, но не видел, что еще можно для них сделать. Таллахт пребывал все в той же позе, в которой мы уложили его, а перевязанный Лленллеуг спал, время от времени кашляя и ворочаясь, но не просыпаясь.

За простыми хлопотами мы с Передуром переговаривались, просто чтобы нарушить тишину крепости. Когда дневной свет погас и наступила ночь, я ощутил холодок страха, заползающий в душу. Мне стало казаться, что нас окружают враги. Везде мне чудились холодные глаза, наблюдающие за нами. Они чего-то ждали.

Дров у нас было достаточно, чтобы поддерживать костер на протяжении всей ночи. Мы приготовили нехитрую пищу из остатков провизии. Однако аппетит пропал. Ни я, ни Передур не осилили больше двух-трех ложек варева. Так что мы просто сидели перед огнем, глядя на груды щебня и разбросанные вокруг бревна.

Покончив с едой, мы подбросили дров в костер, завернулись в плащи и попытались заснуть. Ночью долину и древнюю крепость окутала тяжелая тишина — холодная, неестественная тишина, в ней гасли все звуки, а каждый наш вдох стал казаться последним.

Дважды за ночь мою дремоту нарушал крик совы. Она сидела где-то в остатках башни наверху. Я огляделся. На небо выползла болезненная луна. В прежние времена крики Мудрой Птицы считались предзнаменованием несчастья для тех, кто их слышал. Некоторые до сих пор в это верят. Я себя к таким людям не относил, но в эту ночь крик заставил меня думать о зиме, могилах и смерти, крадущей свет и жизнь из глаз живых людей.

Сова прокричала еще раз, и Передур проснулся. Я видел, как он вздрогнул, а затем вскочил. Сова, испуганная внезапным движением внизу, снялась с башни, медленно взмахивая широкими крыльями. Передур присел, я видел его напряженные руки, он озирался вокруг, как будто готовый сорваться с места.

— Спокойно, парень, — тихо пробормотал я. — Это всего лишь сова.

Кажется, он меня не услышал. Отойдя на два-три шага, он остановился и неожиданно произнес:

— Нет! Подождите! Хорошо, я пойду с вами!

Он отбросил плащ и пошел прочь, следуя за невидимым проводником. Я хотел окликнуть его, но раздумал и пошел за ним. Передур обогнул стену и вышел за ворота, направляясь к давно засохшему дереву. Потом побежал. Он не смотрел по сторонам, и бежал, прыгая как олень, через лежащие стволы. Быстро бежал, я не успевал за ним. К тому же было темно, света половины лунного диска не хватало, чтобы разглядеть дорогу.

И все-таки я не терял его, потому что слышал треск сухого подлеска, он указывал направление. Я очень старался не налететь на какой-нибудь торчащий сук. В очередной раз поскользнувшись на замшелом стволе, я оперся на руку и наткнулся на что-то мягкое. При ближайшем рассмотрении это оказалась туника Передура. Пройдя еще несколько шагов я обнаружил его штаны, висящие на сучке.

Он что, с ума сошел? — подумал я, на бегу собирая одежду под мышку.

Еще через дюжину шагов я перестал его слышать. Шум резко прекратился. Я не сразу понял, что больше не слышу Передура. Остановившись, я завертел головой, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук. Хотел его окликнуть, но вовремя спохватился и промолчал. Мои чувства, и без того настороженные, чрезвычайно обострились, я стал красться вперед, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы прислушаться.

Кожу уже некоторое время покалывало от предчувствия. Передо мной лежали друг на друге три огромных упавших дерева. Такая своеобразная ограда… Я прокрался ближе и заглянул за эту грубую стену. Там в центре поляны лежал, распростершись, голый Передур. А на его груди сидело маленькое сгорбленное существо.

Глава 13

Сердце у меня в груди замерло. Существо было малорослым и даже на вид отталкивающим, с двумя длинными руками и крупной плоской головой. Оно сидело на груди моего воина с поджатыми ногами, спина резко выгибалась, когда эта тварь наклонялась к лицу Передура.

В первый момент я испугался, что оно убило его, уж больно характерной была поза воина: он лежал навзничь с раскинутыми по сторонам руками и ногами, словно павший на поле битвы. Но когда ужасная голова склонилась над ним, Передур застонал. Значит, жив!

Я потянулся к мечу. Но как только мои пальцы сомкнулись на рукояти, существо быстро обернулось и вперило в меня ужасные глаза. Более гротескного лица мне еще не приходилось видеть: тонкая узкая челюсть, нос, похожий на сморщенный лист, козлиная пасть с длинными желтыми зубами распахнулась и на меня зашипели. Широко расставленные глаза смотрели с угрозой из-под тяжелого низкого лба, голова словно вросла в плечи, а длинные руки вцепились в свою добычу.

Господи, спаси! — подумал я, и этой мысли ответило низкое гортанное рычание. Я отшатнулся.

Тварь невероятно быстрым прыжком соскочила с груди Передура и бросилась на меня. Я сделал еще шаг назад, зацепился за поваленный ствол и упал. Оно было уже рядом. Меня окатило смрадным дыханием зверя. На грудь навалилась внезапная тяжесть, я не мог дышать. Хотел сбросить с себя тварь, но даже рукой шевельнуть не мог. Сила мгновенно утекла из тела, и я мог только лежать и с ужасом смотреть, как отвратительное существо наклоняется надо мной. А я не мог не только двигаться, я и дышать не мог.

Отвратительная голова приблизилась, открылась зубастая пасть. Всех моих сил не хватало даже на то, чтобы шевельнуть мизинцем. Следовало признать, что существо было куда сильнее меня.

Пасть, истекающая зловонной слюной, опускалась все ниже. В ней было полно маленьких острых зубов. Оно хотело меня укусить. Мои легкие горели от нехватки воздуха. Злобные глаза заглядывали прямо в душу.

Я мог только смотреть, ничего другого не оставалось. И в этот момент на моих глазах ужасная рожа твари неуловимо изменилась. Надо мной склонялось женское лицо невыразимой красоты. Я и представить не мог, что на свете существуют такие красавицы. Грациозно изогнувшись, женщина потянулась ко мне, чтобы заключить в объятья. Длинные темные волосы упали на белые плечи. Неприкрытая грудь была столь совершенных форм, что от нее нельзя было оторвать глаз. Но были еще и стройные бедра, и длинные гладкие ноги! Она улыбнулась, продемонстрировав белые безупречные зубы. Древние богини не могли с ней сравниться. Несмотря на отчаянное положение, во мне зашевелилось желание.

Ее великолепное тело лежало на мне, но дышать-то я по-прежнему не мог. Перед глазами уже клубился красный туман. Боже, помоги мне!

Я уже ощущал сладкую нежность ее мягких губ, но в этот миг раздался вопль, такой громкий и пронзительный, что у меня едва не раскололась голова. Никакой женщины больше не было, осталось только чудовище, зверь, разинувший пасть в яростном крике.

Сквозь подступающее забытье я увидел над собой темную фигуру. Отвратительная тварь хотела отпрыгнуть, но пропустила страшный удар по голове. Чудовище запрокинуло голову, завыло, и весь его облик пошел трещинами.

Но теперь я мог дышать! Ночной воздух хлынул мне в легкие, и я хватал его ртом так, как хватает утопающий, в последний раз сумевший подняться на поверхность.

Надо мной стоял Передур. В руках он держал какую-то дубину, видимо, выломанную рядом. Взгляд у него был суровый, брови грозно сдвинуты. Я посмотрел туда же, куда и он. На земле корчился мерзкий зверь, кажется, ему было нехорошо.

— Господи Иисусе, спаси нас! — выдохнул я.

Эти простые слова заставили тварь издать еще один вопль, ужасней прежнего. С громким шипящим звуком существо испарилось, оставив после себя только эхо мучительного крика и смрадный запах.

Передур повернулся ко мне. Он хотел заговорить, но не нашел слов, подходящих нашему ночному приключению. Он в изумлении смотрел на то место, где еще миг назад видел ужасную тварь. Он поднял и внимательно осмотрел дубину, словно не понимал, как она оказалась у него в руках. Покачал головой и отбросил свое импровизированное оружие с явным отвращением.

— Я боялся тебя зацепить, — извиняющимся тоном сказал он.

— Все правильно. Отличный удар! — заверил я его.

Передур посмотрел вниз и содрогнулся. Только сейчас он понял, что стоит голый. Он виновато взглянул на меня, но я отвернулась, чтобы ему не пришлось объяснять, с чего это он вдруг решил раздеться.

— Вот твоя одежда, — сказал я ему, поднимая с земли сверток, который выронил, когда падал. Он принял одежду со стыдливой благодарностью. — Сапог я не нашел, извини.

— Это было… — нерешительно пробормотал он.

— Поберегите дыхание, парень, — посоветовал я. — Не надо никаких объяснений. На нас напали, мы отбились. Больше говорить не о чем.

Передур начал натягивать штаны. Затем мы вернулись в зал. Лагерь, как я с облегчением обнаружил, остался нетронутым; Лленллеуг, и Таллахт крепко спали.

— Господин, давай уйдем прямо сейчас, — предложил Передур. — А то на нас снова нападут.

Стояла глубокая ночь, темень вокруг крепости такая, что хоть глаз выколи. И все-таки я вынужден был согласиться с воином.

— Боюсь, далеко мы в такой темноте не уйдем, но, по крайней мере, уберемся отсюда.

Мы быстро оседлали лошадей и вернулись будить спящих товарищей. Однако нам это не удалось. Что бы мы не делали, они продолжали спать.

— Все равно давай посадим их на лошадей, — в отчаянии предложил Передур.

— Придется привязывать их к седлу, — ответил я. — Нет, Передур, поверь, мне тоже хочется убраться отсюда подальше, но в темноте с таким грузом мы не сможем идти. Придется подождать до рассвета. К тому же ты и десяти шагов не пройдешь босиком. Не стоит в таком виде возвращаться в Инис Аваллах.

Делать нечего. Передур начал разводить костер, и мы вместе так и простояли с ним до конца ночи, с оружием, спиной к огню, вглядываясь в темноту и переговариваясь, чтобы отогнать страх.

Рассвет долго не наступал. Когда наконец взошло бледное северное солнце, я ждал тумана, но вместо него в воздухе висела тончайшая дымка. Она не мешала видеть на холмах вокруг сухой колючий кустарник.

Как только достаточно рассвело, мы свернули лагерь. Передур сбегал в гнилой лес и вернулся в сапогах. Мы очень хотели как можно быстрее оставить это место. Таллахт наконец избавился от неестественной окоченелости и теперь просто мирно спал. Я наклонился, чтобы снять повязку с его глаз, и молодой человек проснулся от первого же прикосновения. А вот дальше случилось неожиданное. Он взвился вверх, словно лежал на раскаленных углях, толкнул меня и начал размахивать кулаками, бессвязно крича.

— Здесь! Они здесь! — орал он, отмахиваясь от воображаемых противников.

С помощью Передура мне удалось его скрутить.

— Успокойся! — заорал я ему прямо в ухо. — Мир, брат!

Передур свалил его на землю и придавил сверху.

— Мир! Мы твои друзья.

Опустившись рядом на колени я примерился и влепил воину изрядную пощечину.

— Таллахт, очнись!

Услышав свое имя, он перестал сопротивляться. Теперь он затравленно переводил глаза с меня на Передура, и к нему медленно возвращалось сознание.

— Ой! — сказал он и зажмурился.

— Все, Передур, подними его, — сказал я. Он стоял, пошатываясь, как человек, выпивший не одну кружку эля.

— Все кончилось, Таллахт. Ты снова среди живых, — сказал я ему.

Он наклонился ко мне и схватил за руку двумя руками.

— Лорд Галахад, прости меня. Я думал… Я думал, что ты… — Он отпустил мою руку и схватился за голову. — Господи Иисусе, спаси меня! Мне такой странный сон приснился!

— Все уже прошло, парень. Ты в порядке?

— Мне кажется, я тысячу лет проспал, — ответил воин с каким-то мечтательным выражением. Он вознамерился поведать свой сон, но я остановил его.

— Успеем еще поговорить. Лошади готовы; мы едем прямо сейчас.

Я повернулся к Лленллеугу, очень рассчитывая на природную живучесть ирландца. Он очнулся и даже сел, морщась от боли.

— Как ты себя чувствуешь, брат?

— Как никогда лучше, — прохрипел он сорванным голосом. Откашлялся и выплюнул на землю кровавый сгусток.— Давно я сплю?

— Не очень. Ночь и еще полдня.

— Понимаю. — Он облизнул пересохшие губы. — Как вы меня нашли?

— Увидели дым. Ты сможешь сесть на лошадь?

— Я даже на козла сяду, лишь бы он меня увез отсюда.

— Тогда давай двигаться, брат, и чем скорее мы покинем эти проклятые руины, тем лучше.

— Вы видели девушку?

— Мы никого не видели, кроме тебя. Она была с тобой?

Он не ответил. Я схватил его за руку.

— Лленллеуг, она была с тобой? Это ее работа?

Лицо Лленллеуга исказилось от боли.

— Подожди минутку, — сказал я. — Я тебе помогу. — С этими словами я вложил ему в правую руку копье. Ирландец ухватился за древко копья и подтянулся, а я помогал ему сзади. Он встал, шипя от боли сквозь зубы. Его шатало. И кашель. Пришлось поддерживать его, пока он прочищал легкие.

— Все не так плохо, как я думал, — наконец выдохнул Лленллеуг, щурясь и опираясь на копье. — По крайней мере, — прохрипел он, — крови вроде больше нет.

— Девушка, Лленллеуг, она была здесь? — спросил я снова.

— Не помню.

— Но ты же отправился за ней, — настаивал я. — Как еще тебя могло занести в Ллионесс?

Лленллеуг как-то исподлобья глянул на меня и отвернулся.

— Я же сказал, не помню!

— А что ты помнишь?

— Ничего особенного. Помню, как шел по следу и пришел в Ллионесс. Там заметил знак и подошел посмотреть, что он может означать. — Он замолчал, а потом добавил с раздражением: — Дальше ничего не помню.

Конечно, он сказал не всё, но я не знал, как заставить его сказать больше.

— Ладно, — согласился я. — Теперь ты в безопасности. Возвращаемся в Инис Аваллах. Потом вспомнишь. — Он мрачно кивнул, а я крикнул Передуру, чтобы тот привел одну из лошадей. — Давай пойдем потихоньку. — Я взял Лленллеуга за руку. — Обопрись на меня.

Вдвоем с Передуром мы кое-как посадили высокого ирландца в седло и вручили ему поводья.

— А теперь — вон отсюда! — воскликнул я, выводя лошадь из разрушенного зала.

Мы покинули разрушенную крепость, пересекли остатки рва и направились на север. Мы старались не шуметь, но получалось не очень хорошо. Все-таки двое верховых и двое пешком производят немало шума. Мы с Передуром шагали рядом с нашими товарищами, готовые в любой момент поддержать их, если вдруг они решат выпасть из седел. За день мы сумели одолеть изрядное расстояние.

Сумерки застали нас на пути домой. Лагерь разбили в сухом русле небольшой лощины и скудно поужинали. Дежурили по очереди мы с Передуром, и с первыми лучами двинулись дальше. Никаких бедствий с нами в дороге не приключилось, ничто не вызывало тревоги. Однако когда нашим глазам открылся эстуарий, где несколько дней назад я потерял свою лошадь, меня охватило нехорошее предчувствие.

Конечно, никаких следов того ужасного события не осталось, но само это место казалось погруженным в тоску и мрак. Какое-то тоскливое ощущение заброшенности… Мне стало холодно, а в голове роились мысли о смерти и запустении.

Мы постарались разбить лагерь как можно дальше от этого зловещего места. Остаток пути до Инис Аваллах прошел без происшествий, а Таллахт настолько пришел в себя, что время от времени уступал лошадь кому-нибудь из нас и шел пешком.

Итак, вечером шестого дня мы увидели замок Короля-Рыбака — сверкавший, как белое золото в сумеречном свете; прекрасные стены и башни отражались в озере внизу. У меня болели ноги. Наверное, в последние годы я слишком много времени провел в седле. Мы остановились, позволяя этому мирному зрелищу наполнить наши истомленные души безмятежностью.

К воротам мы подошли как раз в тот момент, когда монастырский колокол призвал прихожан на вечернюю молитву. Я забыл, как называется эта вечерняя служба, а может, никогда и не знал. Возможно, когда-нибудь и я смогу отложить копье и меч, и предаться мирному созерцанию, которому уже теперь посвятили себя здешние добрые братья.

Под звон колокола мы миновали безмолвное святилище и ступили на извилистую тропу, ведущую к Тору, остановившись наверху, чтобы окинуть взглядом землю внизу, постепенно растворявшуюся в синих сумеречных тенях. Нас встречали. Прибежал Рис и засыпал нас вопросами.

— Подожди, брат, — сказал я. — Обо всем расскажем, только сначала дай промочить глотку.

— Оставьте лошадей, — сказал Рис. — Я пришлю кого-нибудь. — Повернувшись к остальным, он бодро начал: — Входите. Пендрагон ждал тебя, он дал… — И тут он увидел Лленллеуга — тот сгорбился в седле, опустив голову, вот-вот готовый потерять сознание от усталости, и Передура, держащего коня Лленллеуга в поводу. — Что с ним? — воскликнул Рис, бросаясь к всаднику. — Он ранен?

— Помоги нам его снять, — попросил я и объяснил, что мы нашли его избитым и при смерти. — Он поправится, не бойся. Но несколько дней отдыха и еда не повредят.

Мы стащили безвольное тело ирландца с седла, но тут он пришел в себя и заверил нас, что сможет идти сам, дескать, незачем волочь его, как мешок с зерном. Он уперся, и мы позволили ему идти самому. Гордость! Тут уж ничего не поделаешь. По-моему, на последних милях он копил силы именно для этого момента. Не хотел допустить, чтобы любимая королева и братья по мечу видели его слабость.

Впрочем, беспокоился он зря. Зал оказался пуст: ни людей Аваллаха, ни кимброгов. Вообще никого, кроме Риса, судя по всему, оставленного на хозяйстве. Зато он суетился за двоих. Призвал на помощь молодого парня из Дивного Народа и с его помощью принялся устраивать нас со всеми удобствами.

Мне казалось, что наше прибытие должно вызвать больший интерес.

— Куда все подевались? — спросил я, когда мы вошли в пустой зал.

— Чума лютует в южных землях, — ответил Рис. — Харита и большинство монахов отправились в Лондиниум, помогать Паулюсу. Лорд Аваллах молится. Остальные вернутся, когда стемнеет.

— А где они сейчас?

Рис придвинул ко мне приветственную чашу, а затем повернулся и как-то странно посмотрел на меня.

— Я думал, ты знаешь.

— Да откуда мне знать? Говори, а то я помру от неведения.

— Они в храме, — ответил Рис, как будто это само собой разумелось.

— Мы никого не видели возле храма, иначе я бы не спрашивал.

— Я не про тот храм. Новый храм. Храм Артура. Он строит храм Чаши.

Лленллеуг поднял голову.

— О какой чаше идет речь? — хрипло спросил он.

— Святая Чаша. — Рис с сомнением посмотрел на нас. — Неужели никто из вас ничего об этом не знает?

Пришлось напомнить ему, что мы проделали весь путь от Ллионесса, причем большую часть — пешком, и я не в том настроении, чтобы сейчас разгадывать загадки.

— Это будет Святилище Грааля, — кратко объявил Рис. — Пендрагон приказал возвести святилище для Святой Чаши, которую он отныне считает символом своего правления. Артур верит, что из этого Грааля изливается великое благословение на всю Британию и вообще на весь мир.

— Ты говоришь о Чаше, исцелившей Артура? — уточнил Передур.

— Да, о Ней, — кивнул Рис.

— Я знаю, о чем речь, — сказал я, смутно припоминая недавние события. — Ты хочешь сказать, что видел ее?

— Никто Ее не видел, — ответил Рис, — кроме Аваллаха, Мирддина, а теперь вот еще Артура. Аваллах — хранитель Чаши. Теперь вы знаете столько же, сколько и все остальные.

Мальчик принес эль. Рис наполнил чашу, поднял, сказал приветственное слово и передал чашу мне. Я сразу же передал ее Лленллеугу, подождал, пока приложатся остальные и только потом взял чашу сам. Эль был прохладным, темным и пенистым, он радовал мой пересохший язык и горло. Я выпил большой глоток и с неохотой передал чашу дальше по кругу. Рис пообещал покормить нас до прихода остальных.

— А сейчас надо послать за Мирддином. Последние три дня он всех предупреждал, чтобы немедленно известили его, как только вы вернетесь.

Глава 14

— Чем они там все заняты, в этом новом храме? — проворчал Таллахт, с тоской глядя в чашу перед собой. Эль, как и следовало ожидать, быстро кончился.

Без еды сидеть в пустом зале было скучно, невольно думалось, что после всех наших приключений возвращение могло бы быть более приятным. Усталые, все в дорожной пыли, мы могли бы рассчитывать на более радушный прием.

— Что поделаешь, — заметил Передур, — никто же не знал, что мы вернемся именно сегодня.

Лленллеуг молчал. Он сидел с закрытыми глазами, усталый и подавленный. Короля он так и не увидел, значит, напрасно собирал последние силы, и теперь усталость совсем одолела его.

— Еще успеем порадоваться, — я постарался поддержать общее настроение. — По мне, так лучше бы перекусить перед встречей и чего-нибудь выпить.

И тут принесли еду. Мы с удовольствием занялись приятным делом, однако ели молча. Я как раз потянулся за второй ячменной лепешкой, когда в зале прозвучали поспешные шаги. Я узнал их прежде, чем поднял глаза. Мирддин добрался до нас первым.

— Ну, наконец-то! — воскликнул он, быстро, словно ястреб на добычу, кинувшись к нашему столу. — Вы вернулись. Женщина с тобой?

— И Земля, и Небо тоже радуются тебе, Мудрый Эмрис, — ответил я. — Надеюсь, пока нас не было, ты хорошо себя чувствовал?

Он пристально посмотрел на меня и нетерпеливым взмахом руки показал, что не намерен шутить.

— Рассказывай!

— Расскажу и с удовольствием, — ответил я. — Но давай сначала отпустим моих спутников. Они с дороги, наверняка захотят помыться и отдохнуть.

Золотые глаза Мирддина мгновенно обежали всю нашу компанию. Он понял меня и согласился. — Прости меня, — сказал он, подходя к ирландцу. — Я слишком нетерпелив, признаю. Тебе помочь, Лленллеуг?

Герой поднял голову и изобразил улыбку. Получилось не очень.

— Я в порядке, Эмрис. Немножко отдохну, чтобы приветствовать короля и королеву в лучшем расположении духа. — Он хотел подняться, но сил не хватило, и он упал обратно на лавку.

— Извините, лорд Эмрис, — Передур вскочил. — Мы с Таллахтом займемся Лленллеугом.

Они вдвоем помогли ирландцу встать. Он уже не притворялся, и принял их помощь. Однако утвердившись на ногах, все же отвел их руки и медленно двинулся к выходу из зала. Молодые воины почтительно попрощались и поспешили за ним.

Дождавшись, когда они вышли, я вернулся к столу. Мирддин сел на скамью напротив, положил перед собой руки на стол и вопросительно посмотрел на меня.

— Все, чужих ушей тут нет, — сказал он, устремив на меня свой ястребиный взгляд. — Твой духовник готов выслушать тебя. Рассказывай.

— Знаешь, мы столкнулись с трудностями, — прямо сказал я. — Не знаю их природы, но они меня изрядно напугали.

И я рассказал ему обо всем, что произошло во время нашего пребывания в Ллионессе, и правильно сделал, потому что, выговорившись, мне полегчало. Я рассказал ему о странных приключениях, пережитых в этом богом забытом краю — начиная с потери моей лошади и кончая встречей со страшной тварью в мертвом ночном лесу. Мирддин внимательно слушал, изредка кивая каким-то своим мыслям, словно все, что я рассказал, он так или иначе предвидел или мог предположить. Наконец мой рассказ закончился.

— То, что мы спаслись, потеряв только одну лошадь, — это чудо. Похоже, с нас не спускали глаз с того момента, как мы вошли в Ллионесс. Упаси, Господи, Мирддин, но в этом пустынном краю нам попалось только одно поселение, да и от него остались одни руины.

— Ллионесс… — Он произнес это слово так, словно оно причиняло ему боль. — В этой пустоши даже мертвым неспокойно.

— Ты совершенно прав. — Я дополнил свой рассказ встречей с прокаженными почитателями Митры.

— Давно я о них не слышал, — задумчиво протянул Мирддин.

— Так ты о них знаешь?

— Когда я был еще мальчишкой, мой дед Эльфин рассказывал мне истории о Потерянном Легионе. Вот уж не думал услышать о них снова! — Он помолчал и поинтересовался: — Как тебе удалось найти эту крепость?

— Просто. Я увидел дым, — ответил я и повторил рассказ о том, как мы вышли на руины и нашли Лленллеуга, запертого в железной клетке. — Ты знаешь это место?

— Судя по твоему рассказу, крепость некогда принадлежала Белину.

Мне еше не приходилось слышать это имя и я вопросительно взглянул на собеседника.

— Белин был братом Аваллаха, — объяснил Мирддин. — Когда Дивный Народ пришел в Инис Прайден, они сначала обосновались в Ллионессе, но тамошняя земля им не понравилась. Аваллах привел своих людей сюда. А Белин, его брат-король, не захотел покидать южные земли, они остались там, и теперь их больше нет.

— Знаешь, это место больше напоминало гору камней, чем крепость, — заметил я. — Неужели это случилось так давно?

— Да, — кивнул Эмрис, — давным-давно. Так что с женщиной? Ты вообще не видел ее?

— Нет, Эмрис, не видел. И мне кажется, Лленллеуг больше не скажет. Он говорит, что она привела его в Ллионесс, а больше он ничего не помнит.

— Предоставь это мне, — сказал Мирддин, вставая. — Я поговорю с ним, когда он отдохнет. Тебе бы тоже не мешало умыться с дороги. Иди; позже еще поговорим. Я хочу, чтобы Артур тоже услышал твой рассказ, но это и до завтра подождет. И, знаешь, Галахад, я бы попросил тебя больше никому ничего не говорить. Сдается мне, в Летнем Королевстве поселилось предательство. Не стоит раньше времени предупреждать врага, что мы идем по его следам.

— Предательство? — Это слово поразило меня. — Эмрис, ты считаешь, что кто-то из кимброгов — предатель?

— Именно так, — сухо ответил он, направляясь к выходу. — Он еще не проявил себя, но я чувствую его присутствие. У него есть некая цель, иначе вы не нашли бы Лленллеуга.

— Думаешь, нам позволили его найти? Но они же хотели убить его, Эмрис! И у них получилось бы, не заметь я дыма над развалинами. Иначе он был бы мертв!

— Если бы враг хотел его смерти, хватило бы одного удара клинка, — ответил Мирддин, отметая мои возражения. — Но вместо этого дым привел вас к нашему другу-ирландцу, чтобы вы могли его спасти. Это факт. Один из немногих несомненных фактов во всей этой запутанной истории. Вы спасли его, потому что должны были спасти, и ничего более.

— Ерунда какая-то! — заключил я. — Ты хочешь сказать, что мы напрасно выполняли это дурацкое поручение?

Эмрис значительно покачал головой.

— Никогда не говори так, — серьезно произнес он. — Никогда не говори так, мой друг. Но среди нас что-то происходит, что-то зловещее — я это чувствую.

— Но зачем? С какой целью?

— Я бы тоже хотел это знать, — Мирддин явно колебался. — И забывать о том, что где-то рядом копится большое зло, ни в коем случае не следует. Там, где живет большое добро, рано или поздно начинает скапливаться большое зло. Так всегда бывает. Но теперь мы предупреждены, и с этого момента должны действовать очень осторожно.

Он ушел. Я с тревогой огляделся. Теперь мне везде чудились незримые глаза, наблюдающие за мной. Отвратительное ощущение! Я выскочил из зала и отправился в казарму. Конечно, я хотел повидаться с остальными, но пока их нет, баня в моем распоряжении.

Здесь было тепло и сыро. Остатки пара еще пропитывали воздух. Два факела горели на высоких подставках по обе стороны от квадратного бассейна, их огонь отражался на воде. Я с удовольствием содрал с себя грязную одежду и с блаженным воплем рухнул в бассейн. Горячая вода подогревалась печами по старому римскому способу, и я довольно долго отмокал в горячей воде. Наверное, перестарался, потому что в какой-то момент пар ударил мне в голову, а перед глазами стал стремительно сгущаться черный туман.

Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, туман рассеялся, оставив после себя головокружение и тошноту. Решив, что с меня хватит, я уже хотел вылезти из бассейна, когда услышал свое имя.

— Я искала тебя, Галахад!

Голая кожа спины ощутила ледяное дыхание, и я обернулся. В купальном зале стояла женщина в длинных просторных одеждах синего и зеленого цветов, светлые волосы мерцали в слабом свете факелов. Она была высокой, стройной и очень красивой. Такие женщины иногда снятся мужчинам. Незнакомка внимательно и с одобрением разглядывала меня.

— Кто ты, женщина? — спросил я.

— Когда мы виделись в последний раз, ты был совсем мальчишкой, — сказала она, подходя на шаг ближе. Ее ноги бесшумно ступали по плоским камням. — А теперь посмотри на себя! Экий славный мужчина вырос! Фигурой ты пошел в отца. Лот был бы доволен.

Только теперь, когда она произнесла имя моего отца, я ее узнал. Одновременно сердце мое сжалось, а сила вытекла из тела, словно вода на песок. Даже стоять мне было трудно.

— Моргана! — Я задохнулся от ярости.

— Сын мой! — Она ласково протянула ко мне руки. — Неужто у тебя не найдется приветственного поцелуя для твоей матери?

— Ты мне не мать, — с отвращением ответил я. — Моя мать умерла.

— Бедный Галахад, — она надула губы и красиво сложила руки на груди. — Подумать только, а я всегда относилась к тебе как к своему кровному сыну.

— Отойди от меня, ведьма, — хрипло выговорил я и хотел отвернуться, но мое тело мне уже не повиновалось.

— Мне надо поговорить с тобой, дорогой. — Голос у нее был удивительно плавным и напевным, ну чисто змея, обвивающая добычу. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделал.

— Ни за что! Я скорее руку себя отрежу, чем пальцем пошевелю ради тебя.

— О, а я вот думаю, что сумею убедить тебя в обратном. — В ее улыбке крылось все предательство мира. — Мужчины — такие простые существа...

Я попытался заговорить и почувствовал, что язык мой омертвел во рту. Челюсти судорожно сжались.

— Видишь ли, мне нельзя отказывать, — продолжала она, подходя еще ближе. Рукой она начертила в воздухе перед собой какую-то фигуру. В тот же миг я понял, что не могу дышать. — Мне нужна от тебя сущая мелочь. По-моему, тебе легче будет подчиниться, чем отказать.

— Не дождешься, ведьма! — Я с огромным трудом выдавил эти слова сквозь сжатые челюсти. Они болели! Я даже побоялся, что они вот-вот лопнут.

Она подняла голову и рассмеялась грудным, чарующим смехом.

— Ты очарователен! — пропела она, сложив руки под подбородком. — Именно так говорил твой брат, — неестественно веселым тоном сообщила она. — Увы, бедный Гавейн! Он заставил меня поверить ему на слово. Тем более, второй раз я не стану совершать ту же ошибку.

— Нет! — закричал я, прижимая кулаки к глазам. — Господи, спаси меня!

Раздался трепещущий звук, похожий на шорох крыльев в полете, и открыв глаза, я обнаружил себя все в том же бассейне в одиночестве. Один из факелов погас. Я встал и осмотрел каменный пол, на том месте, где стояла Моргана, но ни малейшего следа не обнаружил, хотя камни покрывал налет пара. Я крикнул и услышал в ответ только глухое эхо собственного голоса.

В сильном испуге я выбрался из бассейна, вытерся, оделся и помчался опять в зал. Вокруг никого не было, и я попытался успокоить себя тем, что мне привиделся дурной сон, вызванный усталостью и переживаниями недавнего путешествия.

Мне удалось вернуть себе более или менее приемлемое расположение духа. Пожалуй, я уже готов приветствовать моего короля и братьев по мечу. Только сначала очень хотел жареного мяса и побольше эля. Гул голосов дал понять, что строители храма уже вернулись и готовится праздник.

Действительно, зал был ярко освещен факелами и полон друзей. Смех и оживленные разговоры доносились из-за столов; слуги разносили чаши, в очаге развели огонь. Остановившись на пороге, я постоял немного, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, как же мне повезло наблюдать такое благородное собрание. Когда мужчины и женщины, подобные этим, уйдут из этого мира, в нем станет намного холоднее.

Помотав головой, я отбросил ненужные мысли и окунулся в многолюдие. Меня сразу же окликнули и сунули в руку кубок. Кто-то дружески но ощутимо приложил меня по спине, а громкий голос Кая взревел над ухом:

— О! Странник вернулся! Как прошла охота, брат?

Прежде чем я успел ответить, вскочил Кадор:

— Если верить моим молодым родичам, несчастья так и сыпались на вас с рассвета до заката.

Я помнил совет Мерлина, поэтому легкомысленно отмахнулся:

— Да какие там несчастья! Так, иногда слегка покусывало за пятки!

Кай рассмеялся, но Кадора так просто не остановишь. Он подошел ближе и серьезно спросил:

— Проблемы?

— Да, — неохотно согласился я, — были. — Затем поднял чашу и сказал: — Но у нас тут есть эль, а в очаге горит огонь. Поговорим лучше о радостных вещах. — Я выпил и передал чашу слуге. Вытирая пену с усов, я спросил о том, что меня действительно интересовало: — А теперь скажи мне, что это за новый храм, который задумал Артур?

— Ха! — воскликнул Кай. — Тебя не было всего-то несколько дней, но за это время столько всего случилось! Ты пожалеешь, что тебя здесь не было!

И он пустился в рассказ о событиях минувших дней. Тут же к нему присоединились другие кимброги, вставляя свои замечания и поправляя его. В зале собралось множество людей, они пришли приветствовать наше возвращение. Вкратце, суть поведанного Каем сводилась к тому, что Артур, вернувшись на место своего чудесного исцеления, ночью удостоился видения святилища, в котором Чаша Христа сияла, подобно утреннему солнцу. Пендрагон воспринял это видение как знак от Верховного Короля Небес, и решил, что надо построить святилище для Грааля. Он пошел советоваться к аббату и монахам, два дня они просидели с епископом Элфоддом над свитками, на которых король кое-как изобразил то, что привиделось ему в ночном откровении.

Элфодд и Артур… Меня удивила эта пара, но я позволил Каю закончить рассказ словами:

— И вот, мы послали в Лондиниум за людьми, которые умеют работать с камнем.

— С камнем? Святилище должно быть из камня?

— Именно из камня! — с торжеством заявил Кай. — Артур хочет, чтобы оно простояло тысячу лет!

— Десять тысяч! — выкрикнул его сосед.

— Вечно! — вставил другой.

— И вы уже начали работы?

— А как же! — подтвердил Кадор. — Место выбрали, землю расчистили. Целый день рубили деревья и корчевали пни. По правде говоря, Галахад, тебе пришлось полегче. Я, знаешь, как-то не привык гонять волов.

Как только разговор снова зашел о нашем путешествии, я сослался на усталость и пересел к столам, куда опять поставили еду. Я поискал Артура и Гвенвифар, не увидел их среди комброгов, зато заметил нескольких монахов и кое-кого из Дивного Народа. Мирддина тоже не было. Отсутствие трех главных действующих лиц показалось мне еще одним недобрым предзнаменованием.

На меня чуть было опять не навалилась меланхолия, но потом аромат жареного мяса и теплого хлеба вытеснил неприятные мысли. Когда я, наконец, ощутил себя сытым, я осмотрелся, чтобы понять, кто сидит за столами. Увидел Таллахта, Передура и многих других знакомых; люди ели, разговаривали, и, кажется, никакие проблемы их не волновали. Мне хотелось ощутить себя таким же беззаботным.

Не получилось. Из головы не шла Моргана, как будто она не привиделась мне, а была тут, в зале, и в любой момент могла напомнить о себе.

Аппетит пропал. Я отодвинул от себя миску, встал, извинился и направился к выходу. Я успел пройти только половину расстояния до дверей, когда в зал вошли Артур и Гвенвифар. Шедший сзади Мирддин увидел меня и поманил к себе.

При моем приближении король улыбнулся и раскрыл руки для объятия.

— Галахад! — воскликнул он. — Рад видеть тебя с нами!

— Господь да пребудет с тобой, мой король, — ответил я.

— Мирддин сказал нам, что ты благополучно вернулся.

— Так, господин.

— Добро пожаловать, Галахад, — произнесла Гвенвифар низким голосом. — Я надеялась застать тебя здесь. Лленллеуг с тобой? — Она быстро оглядела зал в поисках своего родича.

— Нет, миледи, но я не сомневаюсь, что он присоединится к нам, как только отдохнет.

— Ну же, Галахад, — радостно сказал Артур, — садись со мной. Пока вас не было, тут многое случилось. Сейчас расскажу.

— Я весь внимание, господин.

Король начал рассказывать о том великом замысле, который, судя по всему, полностью владел им. Уже через несколько минут я почти забыл о сложностях нашего путешествия и странном сне наяву.

Одна из главных отличительных черт Пендрагона Британии — его неистощимое жизнелюбие. Его природного богатства и благородства хватало на всех, и все, на кого падал его взгляд, возвышались душой. Воистину, он — Великий Король, несущий бремя власти так легко и с таким изяществом, что люди рады преклонить колени перед ним.

Знайте, я прожил рядом с Артуром много лет, я служил ему, я следовал за ним в бой чаще, чем могу вспомнить теперь, так что поверьте мне, когда я говорю: редко видел я Артура в таком добром настроении. Словно вся боль прошлых беспокойных лет стерлась, а его дух вернулся к своему истинному и естественному состоянию — прекрасному и незапятнанному суровыми потерями войны. В ту ночь он был больше самим собой, чем даже в день свадьбы, а это о чем-то говорит.

Мы разговаривали и смеялись вместе, и я чувствовал, как мое сердце трепещет от тепла его дружеского расположения. Когда, наконец, мы расстались, стояла глухая ночь, но у меня в сердце горело видение Летнего Королевства, хотя я и не помню, чтобы Артур называл его так. Да и необходимости не было, и так все ясно!

Он, словно костер на Белтэйн, разбрасывал во все стороны искры и зажигал ночь. Любой, кто заговаривал с ним, уже довольно быстро оказывался заворожен прекрасными перспективами, а мне и вовсе посчастливилось сидеть по правую руку от него и слушать о его планах строительства Храма Грааля. В его мечтах была совсем не грубая постройка, смахивающая на хижину, а настоящий храм, вечный маяк добра для всех, кто бродит во тьме, всеобщее благословение для тех, кто жаждал правды, бесконечный пир для всех, кто стремился к справедливости. Завершение строительства Храма Грааля должно было положить начало сезону мира и изобилия, растянутому на тысячу поколений.

Пока никто в деталях не представлял, как это будет. Никто не мог сказать, каким образом Артур завладеет Святой Чашей. Но одно Пендрагон знал твердо: дела, которые мы совершаем сейчас, станут песней, и песня эта будет звучать до тех пор, пока у людей есть языки, чтобы говорить, и уши, чтобы слышать.

Да, когда мы наконец встали из-за стола, ночь почти прошла, и красно-золотая заря обозначилась на горизонте. Она представлялась не только началом нового дня — нет, это было начало великолепного Золотого века.

Глава 15

Тремя днями позже явилась первая бригада каменщиков — восемь человек с повозками, запряженными волами, с инструментами и провизией. Они даже не пошли к Тору, а сразу отправились на место и занялись разбивкой лагеря в долине у подножия холма, где надлежало родиться новому святилищу.

Артур хотел посмотреть на начало работ. Он с несколькими кимброгами приехал поприветствовать каменщиков. Мы наблюдали, как они устраивались на новом месте. К концу дня уже стояли пять больших кожаных шатров, подобных тем, которые ставили римляне; еще пять поднялись на следующий день. Они предназначались для семей, прибывших еще через четыре дня. Всего на площадке разместилось около сорока человек, включая детей, которые, казалось, оказывались везде, причем одновременно.

В те первые несколько дней я не раз наблюдал, как каменщики работают по хозяйству в лагере. Это были странные люди: небольшого роста, с широкой спиной, крепкими жилистыми руками и короткими мускулистыми ногами. Этакая суровая команда шумных упрямцев — когда они не кричали друг на друга, они пели, да так, что долина звенела — чем-то они напоминали моряков. Я бы очень удивился, увидев кого-нибудь из них на лошади и с копьем.

Дни ушли на обстоятельную дискуссию о том, как надо готовить площадку. Каменщики ворчали, что земля плохо расчищена, место не удачное, и вообще подходящего камня нет поблизости. Им очень трудно было угодить, и они бесконечно жаловались королю и всем, кто оказывался поблизости.

— Ей-богу, Артур, — пробормотал Кай, быстро уставший от их угрюмых претензий, — если бы жалобы были камнями, святилище давно бы стояло …

— И еще на храм хватило бы, — язвительно добавил Бедивер.

— Отправьте их обратно в Лондиниум и покончим с этим, — вставил Рис. — Мы и сами неплохо справлялись до них.

Но Артур спокойно относился к придиркам и жалобам.

— Это стая гончих без егеря, — сказал он. — Вот прибудет главный, он с ними справится.

Главный оказался кривоногим, лысым человеком с бородой, похожей на медвежью шкуру. Его дубленая годами тяжелого труда под солнцем, дождем и ветром кожа мало отличалась от стенок шатра даже по цвету. Звали его Галл, ходил он, прихрамывая, и постоянно жевал веточку орешника; таких веточек у него было припасено немало в кожаном мешочке на боку. Крепкий, как старый пень, старший говорил мало, но слушались его беспрекословно. Артуру он сразу понравился.

Как только прибыли Галл со своей маленькой смуглой женой, жалоб стало неизмеримо меньше и началась настоящая работа. Теперь оказалось, что и земля вполне годится, и камень не так уж плох. Мы работали наравне с ними: кимброги рубили деревья, строительство нуждалось в древесине. Вот уж не думал, что каменщикам требуется столько дерева для их ремесла.

— Если вы хотите построить что-то из камня, — назидательно говорил Галл, подняв корявый палец, — надо сначала построить то же самое из дерева.

Я часто видел Мирддина рядом с Галлом, волшебник много спрашивал и внимательно выслушивал ответы. Не думал, что его так заинтересует мастерство каменщика.

Если мы не возили бревна, то возили воду для лагеря. Засуха продолжалась, но долгая сухая зима медленно шла к концу, а весна в окрестностях Тора оставалась такой же сладкой, прохладной и обильной, как всегда. Отсутствие дождей на нее не влияло. Мы наполняли пустые бочки из-под эля и возили их в лагерь каменщиков на их же волах и телегах. Думаете, нас хоть раз поблагодарили за эту работу? Ха!

В самый разгар суматохи случилось странное и тревожное событие. Нам бы надо было насторожиться… Субботним днем, когда монахи исполняют свои священные обязанности, многие христиане в королевстве приходят в часовню, чтобы принять участие в службе вместе со священнослужителями. Каменщики в каждый седьмой день не работали, так что и им ничто не мешало присоединиться к богослужению. Они так и делали, энергично распевая гимны и псалмы.

Артуру так понравилось их религиозное рвение, что он тоже посетил вечерню, а затем пригласил всех — монахов и каменщиков — в Тор, чтобы поужинать с ним в зале Аваллаха. Мы тоже были там и радовались царившему в зале праздничному веселью, когда я ощутил странное дуновение, пронесшееся под сводами. Более того, я его увидел! Оно было подобно туману, струившемуся сквозь толпу из одного конца зала в другой. Мой желудок немедленно отозвался на это позывами тошноты. Потом пришло странное онемение, как бывает зимой в сильные холода, когда мерзнут щеки и пальцы.

Зал погрузился в тишину, словно переменился ветер, и все почувствовали приближение грозы. Свет факелов пригас, даже огонь в очаге припал к углям. Люди замерли, многие с открытыми ртами, как будто собирались что-то сказать, но забыли, что именно. Некоторые так и сидели, не донеся ложку до рта или с кубком возле губ. Я увидел Артура и Гвенвифар, они полуобернулись к дверям с улыбками на лицах, да так и замерли. Улыбки быстро тускнели и выцветали на лицах королевской четы.

А в дверях стояла молодая женщина; высокая и стройная, с длинными огненными кудрями, блестящей волной спадавшими на стройные плечи. На ней было темно-зеленое одеяние поверх сияющей золотой мантии с капюшоном. Поза удивительно властная — ни дать, ни взять, монарх, ожидающий почестей от подданных.

В зале воцарилась тишина; никто не двигался и не говорил. В этой тишине отчетливо прозвучали шаги за дверями. Должно быть, женщина тоже удивилась, потому что повернула голову на звук, и в это мгновение зал снова ожил, словно по команде, а позади незнакомки появился Мирддин.

Для него встреча, кажется, тоже стала неожиданной. Он остановился, пораженно разглядывая гостью. Я видел, как заготовленная улыбка замерла у него на лице.

Дама в зеленом быстро подошла к нему и нежным жестом положила руку на плечо нашему главному советнику. А потом оба переступили порог зала — словно царственная пара, вступающая на свадебный пир.

Мое изумление странным поведением Мирддина смыло еще большим удивлением, когда я узнал в этой даме ту самую женщину, которую встретил в лесу. Это погоня за ней чуть не убила Лленллеуга — да и нас троих вдобавок. Теперь и следа не осталось от лохмотьев, босых ног и нечесаных волос. Гостья больше всего напоминала королеву в роскошном платье, с волосами, уложенными в причудливую прическу.

Я окостенел от удивления, зато зал взорвался удивленными голосами. Не я один узнал женщину. Мирддин одним словом утихомирил шум.

— Спокойно! — призвал он, и его голос заполнил зал от очага до крыши. Подняв руку властным жестом, он обратился к даме:

— Вы снова облагодетельствовали нас своим присутствием. Леди, приказываю вам, назовите себя!

Говорил он твердо, но довольно мягко. Я что-то не припомню, чтобы кто-нибудь не подчинился его приказам, когда они отдавались таким голосом. Но я-то помнил, что наша гостья — молчунья, тем сильнее было мое удивление, когда она ответила:

— Прошу извинить меня, лорд Эмрис, меня зовут Моргауза.

По рядам собравшихся прокатился ропот.

— Она говорит! — восклицали некоторые.

— Что это значит? — вопрошали другие.

Вперед вышел Артур, Гвенвифар следовала за ним.

— Чудо! — воскликнул король, похоже, его радовал столь неожиданный поворот. — Каким образом вы заговорили?

Мирддин пристально наблюдал за молодой женщиной и не сдвинулся с места, когда Моргауза предстала перед королем.

— Благодарю вас, лорд Артур, — сказала она, мило склонив голову. — Этим я обязана вашей доброте. — Она говорила голосом одновременно хриплым и низким, словно заржавевшим от долгого молчания. — Год назад женщина из нашего королевства наложила на меня проклятие, и я потеряла способность рассуждать и говорить. С тех пор я скиталась, оставаясь пленницей внутри самой себя, не зная, кто я и где я.

— По-моему, вы теперь прекрасно выглядите, — заметила Гвенвифар, останавливаясь рядом с мужем. — Интересно было бы послушать, как это произошло.

Две женщины явно оценивали друг друга. Моргауза, словно прилежная служанка, сложила руки на животе и сказала:

— Вы правы, благородная королева. Но мне трудно объяснить это. Когда я увидела Тор, меня охватило сильное замешательство. Я знала только, что должна немедленно уйти.

— Вы так внезапно покинули нас, — холодно заметила Гвенвифар. — Мы беспокоились о вашей безопасности и отправили на поиски хороших людей. Они отправились навстречу опасностям, перенесли тяжкие лишения, некоторые из них до сих пор страдают, и все ради вас. Если бы вы дали нам хотя бы намек, перед тем как исчезнуть, это избавило бы нас от многих неприятностей. Мы могли бы вам помочь.

Моргауза скромно опустила глаза.

— Увы, я могу лишь просить у вас прощения, благородная королева. Моя поспешность была плохим ответом на великое благоволение, которое вы мне оказали. Но я была не в своем уме. Я повернула коня к ближайшему лесу и скакала до изнеможения. А потом заснула. Когда же я пробудилась, то поняла, что заклятье оставило меня, и я снова стала самой собой. А ведь действие заклятья длилось несколько лет. Теперь я очень хочу вернуться домой и по-настоящему прийти в себя. — Она мило улыбнулась. — Я пришла поблагодарить тех, кто позаботился обо мне в трудный час.

Губы королевы Гвенвифар тронула улыбка сомнения. Похоже, она не очень-то поверила гостье.

— А где же ваш дом?

— Недалеко отсюда, — ответил Моргауза. — Мой дом неподалеку от Каэр Уинтана и… — Она сделала паузу, как бы пытаясь собраться с мыслями. — … и вот я пришла, чтобы поблагодарить за вашу доброту. — Женщина отвечала королеве, но смотрела при этом только на Артура. В конце своей речи она улыбнулась ему.

— Вы вернулись в одиночестве? — спросил Мирддин. — После всего, что с вами приключилось, я ожидал, что ваши люди будут лучше заботиться о вас. Молодой женщине не пристало путешествовать без сопровождения.

Казалось, этот вопрос несколько обеспокоил Моргаузу. Она отвела глаза от короля, потупилась, словно подыскивая подходящий ответ. Но именно король, экспансивный и великодушный, спас гостью из неловкого положения. Артур сказал:

— Мне тоже интересно послушать ваш рассказ, но позже у вас будет достаточно времени для объяснений. Теперь вы исцелились, и это уже достаточная благодарность. Садитесь с нами, отпразднуем ваше благополучное возвращение.

С этими словами король подвел свою элегантную гостью к столу и усадил ее рядом с собой. Гвенвифар, по-кошачьи настороженная, стояла рядом, внимательно наблюдая за происходящим. Мудрый Эмрис держал свои мысли при себе; но я заметил, что в тот вечер его не было с нами за столом.

Следующие несколько дней разговоры о неожиданном возвращении Моргаузы были столь же популярны, как разговоры о Храме Грааля. Хотя я выслушал все, что было сказано, понятней ситуация для меня не стала. О даме говорили разное. Высказывались предположения о ее бедственном положении и чудесном выздоровлении, и в конце концов люди запутались настолько, что отыскать подлинные факты уже не представлялось возможным. Кто-то утверждал, что она знатная леди, чье поселение оказалось разрушено, а ее людей поубивали вандалы. Другие считали ее дочерью короля белгов, чей народ бежал в Арморику от чумы, оставив ее на произвол судьбы. Третьи выдвигали свои предположения, но никто не мог утверждать с уверенностью, какая из этих историй была правдой.

Тем временем работа над святилищем шла полным ходом, и постепенно дни вошли в привычный ритм. После благополучного возвращения в Инис Аваллах, среди друзей и братьев по мечу, страшные события в Ллионессе потускнели в моей памяти, и я все реже вспоминал о них. Я даже убедил себя, что Моргана в купальне привиделась мне от усталости и слишком долгого пребыванием в горячем бассейне.

Я считаю, что человеку свойственно забывать страх, боль и прочие неприятности. И я такой же, как все. Даже возвращение Моргаузы не вызвало у меня серьезных подозрений. В конце концов, Гвенвифар и Артур приняли ее; настороженность королевы со временем уступила место искренней приветливости, а потом и привязанности, так что скоро королевская чета просто души в ней не чаяла. Кто я такой, чтобы сомневаться в их чувствах?

Для себя я объяснил дело так: дама сильно страдала, значит, избавление от недуга — повод для радости. Я говорил себе: у нас нет доказательств того, что она сделала что-то плохое. И она имеет полное право пользоваться вниманием двора Артура. Пришлось повторить это про себя несколько раз, и я почти поверил в такой ход событий. Тем не менее, время от времени меня посещали сомнения, даже не сомнения, а смутные предчувствия, не позволявшие искренне порадоваться за даму. И, надо заметить, не одного меня смущало кое-что. Передур явно не разделял легкомысленного отношения к появлению при дворе нового лица.

Однажды поздно вечером я застал его за столом, с кубком в руке, внимательно наблюдавшим за королем и королевой с их очаровательной гостьей. Опустившись на скамью рядом с ним, я беспечно спросил:

— Ты что такой хмурый, друг? Я думал, ты тоже порадуешься такому благополучному возвращению.

— Я бы порадовался, — мрачно пробормотал он, — если бы все остальные не ослепли. В этой женщине нечем восхищаться.

— Ты про Моргаузу?

Он недоверчиво посмотрел на меня, а потом окинул зал подозрительным взглядом.

— Хм-м, Моргауза, — сказал он так тихо, что я едва его расслышал.

— Я вижу, ты к ней не очень-то расположен.

— Я к ней никак, — Передур пожал плечами. — Я вообще о ней не думаю. — Он одним глотком осушил кубок. — А что, должен? Она для меня никто. Жаль, что я раньше никогда не видел эту шлюху.

Я удивился этой несдержанности, но заметил:

— Знаешь, брат, я тоже не в восторге от нашей таинственной гостьи.

— Это ты ее нашел. — Он говорил так, словно обвинял меня во всех несчастьях, приключившихся в нашем походе. — Тогда ты не очень-то беспокоился насчет нее.

Так оно и было. Когда мы впервые наткнулись на нее в лесу, я не чувствовал ничего, кроме сочувствия к ее бедственному положению. А вот Передур, насколько я помню, встревожился с первой же минуты.

— Что ж, — согласился я, — может, ты и прав. Только мое мнение изменилось после того, как мы побродили по Ллионессу. И, знаешь, опасения она вызывает не только у нас с тобой.

Передур неопределенно хмыкнул.

— Мирддин тоже не в восторге.

— Тогда Мирддин Эмрис и впрямь мудр, как говорят о нем люди. — С этими словами молодой воин резко отодвинул пустой кубок и встал. — Извини меня, лорд Галахад, что-то я сегодня не в своей тарелке. Уверяю, я никого не хотел обидеть. Не обращай внимания.

Передур отошел к воинам, собравшимся у очага. А я решил присмотреться, кто еще в этом зале относится к нашей гостье настороженно. Через некоторое время я остановил взгляд на Лленллеуге, который, по моим представлениям, разделял сомнения Передура. Если у кого и были причины не доверять Моргаузе, так это у Лленллеуга. Однако, к моему изумлению, я ошибался.

— Она чудо, не так ли? — сказал он, когда я остановился рядом с ним. Сомневаться не приходилось, он имел в виду Моргаузу. Она скромно сидела в компании Артура, Гвенвифар и Элфодда.

— Может, и чудо, раз ты так считаешь, — ответил я, пристально глядя на него.

Однако Лленллеуг не обратил внимания на мой холодный тон и продолжал:

— Воистину, так выглядели жены из народа Туата ДеДаннан. — Ему понравилось собственное сравнение. — Действительно, она прямо сидхе. Посмотри, как сияет! А глаза… — Его восторженный голос так удивил меня, что я изумленно уставился на него. Наш ирландец никогда так не говорил! Он вообще был очень сдержанным человеком.

Неужто он — тот самый человек, подумал я, который так натерпелся в погоне за ней?

— Она же ни причем, — заявил он, словно угадав мои мысли. — Вообще ни причем.

— Ты что-нибудь вспомнил о своих бедах? — осторожно поинтересовался я.

— Нет, — решительно сказал он, — ничего не помню. Но она ни причем. Это я знаю наверняка.

— Как ты можешь быть уверен, если ничего не помнишь?

Высокий ирландец бросил на меня неодобрительный взгляд и ушел.

Я не понял его реакции. У входа в зал я нашел Мирддина. Он стоял один и наблюдал за тем, что происходит у стола короля. Проследив за его взглядом, я, как мог небрежно, сказал:

— Похоже, Моргауза отвоевала себе место среди нас.

— О, она умеет играть с мужчинами, — скривившись, ответил Мирддин. — Заметь, Галахад, что она — сплошная загадка. Я смотрю на нее и вижу сплошные вопросы, а ответов не вижу. Она что, оставила нас только для того, чтобы вот так вернуться? Ее роскошные одежды — где она их добыла? Она говорит с легким высокомерием дворянки — но кто ее семья? Почему все забывают обо всем, когда она рядом?

— Лленллеуг определенно забыл о себе, — ответил я, намереваясь рассказать Мирддину о моем разговоре. — Вы знаете, что он… — начал я, но Мудрый Эмрис больше не слушал. Он смотрел на Моргаузу. Хмурость во взгляде сменилась полным восторгом.

— Ах, но она прекрасна, этого нельзя отрицать, — пробормотал он. Такое простое замечание вызвало во мне серьезное беспокойство, от Эмриса я этого никак не ожидал. Я смотрел на него, а он смотрел на Моргаузу.

В ту ночь я плохо спал и с утра поехал к месту нового святилища, надеясь отвлечься от мыслей о Моргаузе. На месте я поразился, как много успели сделать каменщики с момента прибытия Галла.

Холм, выбранный для строительства святилища, представлял собой возвышенность в пределах видимости как Тора Аваллаха, так и аббатства, примерно на одинаковом удалении от того и другого. Несмотря на то, что приехал я совсем рано, на месте уже толпились рабочие. Сновали и с грохотом разгружались повозки с камнем для святилища, и с камнями для дороги к святилищу.

Я спешился, привязал лошадь и пошел к подножию холма, время от времени останавливаясь, чтобы поговорить с кем-нибудь из кимброгов, помогавших мостить дорогу. Большинство из них слаженно работали вместе с каменщиками, перебрасываясь легкими шутками; кимброги подносили камни, каменщики ловко отбирали нужные, укладывали, постукивая деревянными молотками. Я приветствовал знакомых, подивился тому, как споро движется строительство и пошел дальше, неторопливо поднимаясь к выровненной вершине холма, подготовленной под основание храма.

По четырем углам уже вырыли фундаментные ямы. Их успели заполнить бутовым камнем; сверху его покрывала прослойка мелких камней, а уже на нее начинали класть фундамент — первые несколько камней уложили накануне. Теперь рабочие деловито возводили грубую деревянную опору вдоль предполагаемой линии стены.

Галл покрикивал на кимброгов, пытавшихся закатить на холм телегу с камнями.

— Стопорьте колеса! — то и дело слышались его команды. — Подкладывайте бревна! — Когда я подошел, он повернулся ко мне и сказал: — Они слишком много грузят на телеги. Я им говорил, что хватит и половины, так волам легче. Все равно ведь за один день мы тут ничего не построим, некуда спешить. А они не слушают. — Пожаловавшись, он пригляделся ко мне. — Я вас знаю, господин?

— Галахад, к вашим услугам, — ответил я, проникаясь симпатией к начальнику каменщиков. Его открытое лицо лучилось здоровьем и добродушием, солнце весело отражалось в розовой лысине.

Он постоял, моргая, а потом всплеснул руками.

— Господи! Галахад, ну конечно! Да. Из знаменитой драконьей стаи. Рад. Сердечно вас приветствую. — Он улыбнулся, уже выбросив из головы беспечных добровольцев. — Меня зовут Галл. Если бы Верховный Король Британии не требовал от меня ежедневных отчетов о сроках завершения работ, я бы пригласил вас позавтракать со мной. Но уж какой тут завтрак!

Он, вроде бы, и жаловался, но с другой стороны не придавал значения таким мелким трудностям.

— У вас, похоже, нет недостатка в помощниках, — заметил я.

— И вы тоже решили к ним присоединиться? — Он с сомнением посмотрел на меня.

— Не стоит опасаться, — легкомысленно ответил я, — если для меня не найдется какая-нибудь особая задача, я лучше постою в сторонке.

— Да уж, так будет лучше.

Перегруженную телегу как раз в этот момент закатили на вершину холма, и мастер-каменщик поспешил к ней, показывая, как и куда сложить камень. Я походил по участку, поглядел на окрестные поля, обожженные засухой. Как долго земля сможет терпеть без хорошего дождя? Несмотря на позднее тепло, скоро придет время жатвы, а что тут жать? Неурожай. Но по сухой погоде каменщикам работать проще и быстрее. Только вот что будут думать люди о святилище, когда зернохранилища пустуют, да и в животах пусто?

Меня окликнули снизу. По склону холма поднимался Кай.

–Я искал тебя, брат, — сказал он после обмена приветствиями. — И это последнее место, где я ожидал тебя найти.

— Ну, все-таки нашел. И хорошо сделал.

Он кивнул, быстро обвел взглядом вершину холма, а затем сказал:

— Артур созывает драконов на совет.

— С чего бы? Ты знаешь причину?

— Думаю, собирается рассказать о своих планах. Он, видишь ли, озабочен охраной святыни.

Я вопросительно посмотрел на него, и Кай снизошел до объяснений.

— Когда Святая Чаша будет установлена в святилище, ее же придется охранять. А кто лучше драконов справится с этим во всей Британии?

— Да никто, пожалуй, — согласился я. — Только где Чаша? Полагаю, у Аваллаха.

— Пока да, но скоро будет принадлежать всем.

— Может, Мирддин прав, — задумчиво проговорил я, — и нам следует оставить все как есть. Все эти годы Аваллах достаточно надежно охранял свое чудо.

— А-а, не стоит беспокоиться! Куда она денется, если мы будем ее охранять?

Глава 16

Одна из самых любопытных черт смертных состоит в том, что они ценят внешний вид вещи больше, чем ее истинный смысл. С этим ничего не поделаешь. Может быть, дело в том, что вид красивой вещи тут же вызывает желание заполучить ее, а может, дураки считают, что красивая вещь не может причинить вреда.

Они ошибаются, как, впрочем, и во многом другом. Зато это свойство мне очень пригодилось. Сомнений нет, Моргауза прекрасна. Именно для этого я и создала ее из плоти и крови. Мое создание — прекраснейшее из существ. Я научила ее всему, что ей нужно знать для исполнения моей воли. Я хорошо ее обучила. Она — пустой сосуд, в который владелец может налить все, что угодно.

Она родилась от меня и моего сына Лота, так что Моргауза — истинная плоть от моей плоти. С момента ее появления на свет, я лепила ее по своей воле. Как и все младенцы, поначалу она стремилась угодить всем, кто сильнее, тем, кто обеспечивает ее пищей и кровом, теплом и безопасностью. Я, как истинный мастер, управляла ее детскими желаниями ради своей цели, и она прекрасно слушалась. Моргауза — мое лучшее творение: воплощенная месть.

Вместе с другими кимброги мы поспешили обратно в Тор, надо было успеть подготовиться к совету, назначенному на полдень. Мужчины из казарм отправлялись в бани, брились, выбирали лучшие одежды. Кто-то занялся оружием: полировали мечи, наконечники копий и металлические накладки на щитах.

Я тоже умылся и побрился, надел лучшую одежду и немного повозился с мечом, а потом отправился в большой зал, где собирались кимброги. Встретил Риса и Кадора и пошел с ними. Столы и скамьи из зала убрали, и все собрались в одном конце огромного помещения.

Мы, как и положено, протиснулись вперед и обнаружили, что Пендрагон уже здесь. Он сидел в похожем на трон кресле Аваллаха, лицом к своим драконам, расположившимся полукругом перед ним. Справа — Бедивер, слева –Лленллеуг. Гвенвифар стояла за троном, положив руку на плечо Артура. Рядом — высокий и молчаливый Мирддин с посохом в руке.

Кадор, Рис и я быстро заняли свои места в конце полукруга напротив короля. Он поприветствовал нас одобрительным кивком. Обежав взглядом собрание, он сделал знак Мирддину, и тот вышел вперед. Маг высоко поднял посох и дважды громко ударил им об пол.

Удивительным образом посох остался торчать, словно врос в камни. Мирддин трижды обошел вокруг него, пристально глядя в лица собравшихся. Потом он легко поднял посох, провел им возле груди и заговорил торжественным и глубоким голосом:

— Король, счастлив ты и твои люди! Вам повезло услышать то, что я скажу. Истинно говорю вам — многие поколения людей жили и умирали с тоской по этому дню. — Мирддин помолчал, разглядывая своими удивительными золотыми глазами воинов, стоявших перед ним. — Внемлите Мудрому Эмрису: сегодня солнце взошло над Летним Королевством. Отныне и до тех пор, покуда звезды не упадут с неба и море не поглотит наш остров, королевство, родившееся здесь и сейчас, будет существовать. Вас, стоящих перед своим королем, призываю свидетельствовать: Повелитель Лета занял свое место на троне, его правление началось.

При этих словах собравшиеся воины радостно взревели. Весь Инис Прайден должен был услышать, что по слову Верховного Короля родилось новое королевство. Когда шум несколько поутих, Эмрис продолжал.

— Ваша радость и благословение по случаю рождения Летнего Королевства весома и похвальна. Но мало прославлять его словами. Нужны свершения. Ради этого объявляю об основании Братства Грааля.

Если начало его речи вызвало бурное ликование, то теперь в зале воцарилась оглушительная тишина. Вместе со всеми я затаил дыхание, когда Пендрагон поднялся с трона и подошел к Мудрому Эмрису. Артур в золоченом плаще обнажил Каледвэлч и поднял его над головой, призывая слушать указ.

— Братство Грааля, — произнес Артур странно вибрирующим голосом, — это первое установление Летнего Королевства. А теперь я объясню, что оно такое и для чего создается. Из названия уже понятно, что посвящено оно служению Святому Граалю. Да, но кроме того, это еще и союз верных и родственных душ, объединенных не кровью, а преданностью общему долгу. Этот долг — хранить и защищать Грааль и всех тех, кто придет поклониться к святилищу Благословенной Чаши.

Слушайте меня, кимброги! Я призываю вас к высокой чести и святой обязанности. Много лет Грааль хранился в тайне, его хранителем и защитником являлся Лорд Аваллах. Но Чаша должна быть открыта для благословения Британии и ее народа. Тайна перестанет быть тайной, она будет передана нам на хранение, и теперь мы станем ее хранителями и защитниками. Мы многому научились на войне, теперь наши навыки послужат делу мира. Наши мечи станут оружием Господа нашего Иисуса Христа на земле. Отныне наши враги — силы и правители тьмы, посягающие на нашу землю.

Братство Грааля начинается с вас, мои верные друзья. Вы будете первыми, а те, кто придут вам на смену, пойдут путем, намеченным вашими первыми шагами. Вот вам мой приказ: живите достойно своему призванию.

Король опустил меч и сел. Драконья стая, вдохновленная громкими словами и надеждой на славные дела, громко приветствовала заявление Пендрагона. Они выкрикивали клятвы верности новому Братству. Когда через некоторое время ликование начало стихать, Кай громко выкрикнул:

— Лорд и Пендрагон, я, один из собратьев по мечу, приветствую наступление Летнего Королевства и клянусь мечом и собственной жизнью сохранять верность делу, о котором только что сказано. Твои слова прекрасны и возвышенны, не следовало бы унижать их утомительными объяснениями. И все же, рискуя вызвать презрение у тех, кто обладает более острым умом, — Кай обвел взглядом тех, кого он считал выше себя, — все же я рискую спросить: как нам выполнять долг, который ты на нас возлагаешь, и который мы с готовностью принимаем?

Многие из собравшихся добродушно усмехнулись. Кай славился своей практичностью, и всегда старался вникнуть в детали порученного дела. Но Кай оказался лишь первым, кто жаждал досконально понять, в чем отныне будет состоять его служение. Остальные тоже хотели знать, что от них потребуется.

Я заметил, что Мирддин вовсе не стремится помочь королю. Он стоял, опираясь на посох, и спокойно наблюдал за собранием, как бы говоря: «Кто хочет расшевелить улей, тот должен быть готов терпеть жужжание».

Артур улыбнулся и встал, снова заняв место в центре полукруга.

— Кай, добрый друг, я тебе благодарен за вопрос. — Повернувшись к остальным, Артур заявил: — Я рад, что вы одобряете решение о создании Братства, рад вашему рвению. Если я не до конца объяснил смысл его создания, так это потому, что Братство Грааля должно быть истинным союзом сердец и умов, а это, по моему убеждению, можно достичь только самоотверженностью тех, кто действует не по приказу, а по зову сердца.

Поэтому я хочу, чтобы вы, мои благородные друзья, выбрали из своего числа тех, кто будет определять порядок в Братстве. Молитесь о мудрости в принятии столь ответственного решения, потому что как они скажут, так и будет с этого дня и вовеки.

Мне показалось, что тут не обошлось без епископа Элфодда, по крайней мере, образцом Братства Грааля явно послужил устав монашеского ордена. Но главное, что Артур так и не дал указаний о том, как нам действовать, и кажется, не собирался делать этого и в дальнейшем. Действительно, он попрощался с нами, предложив продолжить обсуждение и сообщить ему о нашем выборе в отношении лидеров Братства.

И вот мы стали думать. Надо сказать, воины для этой задачи не очень-то годятся. Нам предстояло трудное сражение, но мы не собирались отступать. Как и следовало ожидать, началась длительная и бестолковая перепалка.

В конце концов, стая драконов, не привыкшая сообща принимать подобные решения, ожидаемо обратилась к своим командирам. Первым заговорил Бедивер. Люди посчитали, что раз он пользуется наибольшим доверием Верховного Короля, то и знать о намерениях Артура должен больше. Он сказал:

— Братья, у меня есть предложение.

— Ну так говори, чего тянуть! — воскликнул нетерпеливый Кай. — В любом случае, кто-то должен взять руль, иначе мы точно застрянем в этих водах.

Его слова вызвали улыбки и несколько разрядили напряжение. Ответственность за принятие того предназначения, которое взвалил на нас Верховный Король, уже не казалась такой неподъемной. Мы снова стали людьми, готовыми выполнить свой долг.

— Мое предложение, — продолжал Бедивер, — заключается в том, что каждый из нас должен предложить три варианта выбора, и те, чьи имена прозвучать чаще остальных, и станут теми, кто прокладывает путь.

Мне план понравился, но один из молодых кимброгов предложил внести некоторые изменения в слова Бедивера.

— Если позволите, благородный лорд, — сказал он, — я считаю, что дело, порученное нам, является одновременно и священным, и не менее ответственным, чем любая битва, исход которой зависит от тех, кто нами командует.

Наклонившись к Каю, я прошептал:

— Хорошо говорит. Кто он?

— Один из родичей Кадора, — ответил Кай. — По-моему, его зовут Герейнт.

Я смутно помнил этого парня, хотя, по правде говоря, мы были настолько измотаны в битвах с вандалами, что с пополнением в наших рядах я еще не успел познакомиться.

Герейнт тем временем продолжал:

— В бою я доверяю тем, кто нами командует. Так почему бы не доверить тем, кому мы уже клялись в верности, возглавить новое Братство? Да не покажется мое предложение дерзким, но я все же выскажу его. Пусть Братством управляют боевые командиры Пендрагона.

Что ж, и это предложение показалось мне разумным. Слова Бедивера сразу забылись. Кимброги единогласно приняли этот план и разошлись в приподнятом настроении, уверенные в том, что выполнили свой долг наилучшим образом. В зале остались пятеро, те, на плечи которых легло теперь осуществление плана Артура: Бедивер, Кай, Кадор, Лленллеуг, и я.

Мне стыдно вспоминать о том, что происходило дальше, поэтому я просто скажу, что мы погрузились в долгую дискуссию о том, что делать дальше. О, это была тяжелая работа, ибо день близился к концу, а ответственность лишала нас сил. Пришлось прибегнуть к помощи прекрасного эля Аваллаха. Сомнительное средство, но, по крайней мере, ненадолго оно помогло сосредоточиться на стоящей перед нами задаче.

После длительных обсуждений мы снова оказались там, откуда начали. Вспомнив о словах Артура, мы сошлись на том, что Святой Грааль, редчайшее из сокровищ, нужно охранять.

— Ну значит, нужна постоянная охрана, — заключил Кай, не выпуская кубка из рук.

— Охрана, конечно, нужна, — согласился Бедивер. — Но Братство Грааля — это нечто большее, чем просто охрана. Артур сказал, что это священное призвание…

— На нас будет лежать защита паломников и странников, — заметил Лленллеуг. — Следовательно, придется создать боевые отряды, и они будут перемещаться по земле.

— Король ничего не говорил о том, что придется ездить. Да и куда ездить? — сказал Кадор.

— Он вообще почти ничего не сказал, — с некоторым раздражением возразил Бедивер.

— Подумаешь! И что здесь сложного? — спросил Кай. — У нас полная свобода действий, мы будем распоряжаться Братством так, как считаем нужным, а вы еще придираетесь к Артуру из-за того, что он предоставил нам такую честь.

— Ты имеешь в виду onus, которое он на нас возложил, — уточнил Кадор.

— Да какая разница! — Кай решительно отхлебнул из кубка. — Что это еще за онус? Что ты имеешь в виду?

— Это латынь, слово означает «бремя» — сообщил ему Кадор.

— Ну мы же не монахи, чтобы изъясняться на латыни и петь псалмы? — скривившись, проворчал Лленллеуг.

— Это что же, — фыркнул Кадор, — я теперь и сказать не могу, что думаю?

— Да о чем тут говорить! — пылко воскликнул Лленллеуг. — Мой меч при мне. Я буду охранять этот Грааль!

— Вот видите! — Кай чуть не опрокинул свой кубок, хлопнув Лленллеуга по спине. — Лленллеуг согласен — Святую Чашу нужно охранять. Значит, мы будем Хранителями Грааля.

— Полегче, брат, — Бедивер поймал кубок Кая, отпил из него и со стуком поставил на стол. — По-моему, мы достаточно наговорились за день. У меня голова разболелась, — он потер виски.

Выпили мы к этому моменту уже немало, и говорить дальше никому не хотелось, а то еще перессоримся. А этого бы не хотелось.

— Я согласен с Бедивером — мы достаточно поговорили для одного дня, — предположил я. — Расходимся, пока мы еще остаемся друзьями, и завтра продолжим.

— А что мы скажем королю? — вопросил Кай. — Артур ждет от нас решения.

— Скажем, что начали обсуждать задачу, но такая важная вещь требует времени — я думаю, еще день или два, вряд ли больше.

Остальным предложение понравилось, главное — можно отложить решение на день-два. Договорившись собраться завтра утром, мы отправили Кая к королю, чтобы он рассказал Артуру, до чего мы договорились. Кадор ушел поспать; Лленллеуг отправился по каким-то своим делам, а мы с Бедивером остались в зале.

— Завтра надо заканчивать, — решительно сказал Бедивер. — Еще два таких дня я не вынесу. Они что, всегда такие сварливые?

— Всегда, — заверил я его.

— Никогда раньше не замечал, — он пожал плечами. Глядя на пустой дверной проем, за которым только что исчез Лленллеуг, Бедивер задумчиво произнес: — У нашего ирландского друга что-то на уме.

— Ты считаешь, он куда-то спешил?

— Несомненно. Его влечет таинственная леди Моргауза.

— Пожалуй, — согласился я. — Он по ней страдает, и сильно.

— Те, кто летают выше других, падают больнее других, — заметил Бедивер. — Я, правда, мало что в этом соображаю, — он задумчиво помолчал, — но, знаешь, я ему, кажется, почти завидую.

Глава 17

В тот вечер за столом я хотел отыскать Лленллеуга и Моргаузу, но ни того, ни другого так и не заметил. Не было их. Меня это навело на определенные размышления. Может, кто еще заметил их отсутствие, но мне об этом не сказал. С другой стороны, Артура и Гвенвифар тоже не было за ужином, и это никого не удивило. Король и королева часто ужинали в компании друг друга, и это правильно.

Тем не менее, я решил, что переговорить с Мирддином не лишнее. Все равно я хотел спросить у него, что он думает о затее Артура со строительством храма, и заодно обсудить Братство Грааля. Быстро покончив с едой, я отправился на поиски Эмриса. Легко сказать! Все знают, как трудно найти Эмриса, когда он этого не хочет. У него много дел, столь же разнообразных, сколь и непонятных. То он рядом с Пендрагоном, а то уже в Каэр Эдин на севере, или возвращается из Иерны. Кто из лордов ему понадобится в следующий раз, какие у него дела с епископами и аббатами, что за предзнаменования ему понадобилось срочно проверить — никто не знает.

Я нашел его на берегу озера, но не сразу. Он ловил рыбу под Тором, поскольку с детства пристрастился к этому занятию. А когда нашел, первым делом спросил:

— Как ты считаешь, эта идея с Братством — довольно неожиданный шаг?

Мирддин задумался.

— Давай-ка прогуляемся, Галахад.

Мы пошли по узкой тропинке, ведущей от озера. Тихий вечер заканчивался. Небо отливало золотом, и первые звезды уже зажглись.

— Для меня прозвучало неожиданно, — начал я разговор.

— А что, когда-нибудь было более подходящее время? — спросил он, наклоняясь, чтобы сорвать травинку. — Ты считаешь, добро должно вечно стоять в тени, ожидая возможности проявить себя?

— Боже упаси! Но посмотри сам: мы недавно заключили мир с саксами, и почти сразу вынуждены были ввязаться в войну с вандалами. И, как будто этого мало, пришла засуха, а вместе с ней и чума. Народ начал покидать дома, отправляться в чужие земли. Мне кажется, что этого более чем достаточно, а тут еще… — Мне не удалось подобрать слов для точного обозначения планов Пендрагона, и я просто неопределенно махнул рукой в сторону Тора.

Мирддин долго смотрел на меня своими острыми золотыми глазами, что-то прикидывая. А потом сказал:

— Ты довольно точно выражаешь мои мысли.

— В самом деле?

— А что тебя удивляет?

Я вынужден был признать, что меня действительно удивляют планы Артура.

— Но ведь ты — его Мудрый Советник?..

— Ты мог бы заметить, что у короля есть собственное мнение.

— Да, но…

— Ему просто не терпится, — Мирддин ответил, не дав мне закончить. — Он упрям и импульсивен. Я советовал повременить с идеей Братства. Мои поиски подходят к концу, надо бы подождать немного… Только он не слушает. Торопится. «Летнее Королевство рождается, Мирддин, — говорит Артур. — Нельзя его задерживать. Мир и так долго ждал. Разве это не грех — сдерживать то, что способно принести так много добра?». Ну и ты видел, — заключил Мирддин. — Он исполнен святой ревности и небесного честолюбия. И никто не может ничего сказать ему поперек, потому что он просто не услышит, а если и услышит, то прислушиваться не станет.

— Ты не советовался с Элфоддом? Возможно, Элфодд мог бы его убедить…

— Что толку? Два сапога — пара. После исцеления Артура епископ убежден, что Царство Небесное близко, и что Верховный Король — это Божий инструмент для его установления здесь и сейчас. Они подстрекают друг друга.

— А Гвенвифар? Неужто королева не найдет способ убедить мужа немного подумать?

— Могла бы, наверное, — Мирддин устало вздохнул. — Только, видишь ли, королева совсем недавно видела мужа на смертном одре как раз в этом самом месте. Гвенвифар так рада, что Артур снова жив-здоров, что в ее глазах даже чрезмерно усердный Артур предпочтительнее умирающего. Нет, она не станет разубеждать его.

Да, пожалуй, дела обстояли хуже, чем я полагал. Артур, чудесным образом исцелившийся, раз и навсегда избавившийся от врагов, внезапно загорелся добродетелью и добрыми делами. И что в этом плохого? Кто сказал, что он неправ? Разве Артур, после своего чудесного исцеления утратил свою проницательность? Разве тот, кто удостоился видения, не может лучше других истолковать его?

— Я думал, что для тебя, Мирддин, Летнее Королевство — это земля и звезды, — сказал я, неспешно идя по тропинке. — Я думал, ты тоже хотел этого больше всего на свете.

— Да, ты прав! — Эмрис удивительно эмоционально отреагировал на мои слова. Точно, как ястреб. — Я все делаю для его прихода! — воскликнул он. — Кто бы знал, как я хочу его появления, и чего оно мне стоит! Воистину, Галахад, я делаю больше, чем могу. — Голос Мирддин стал торжественным и печальным. — Но это делается не так.

Я ждал продолжения, а он покусывал травинку.

— Летнее Королевство близко, Галахад, ближе, чем когда-либо, — можешь быть уверен. Но его нельзя заставить наступить. Нельзя его торопить, а то сделаем только хуже. Теперь у нас есть шанс — шанс, который может никогда больше не представиться. Инстинкт подсказывает мне, что действовать следует со всей осторожностью.

— Разумно, — согласился я.

— А если я ошибаюсь? — неожиданно пробормотал Мирддин, и в его голосе слышалась боль. — А вдруг прав Артур? Что, если рука Божья избрала его, чтобы совершить этот великий и славный подвиг? Противиться этому, хотя бы просто сомневаться, значило бы идти против Божьей воли. Неужели я, так долго трудившийся для создания Летнего Королевства, не могу распознать его приближение теперь? И вообще, может Бог вознаграждать своих верных служителей еще до того, как их труд завершится?

Я не понял его последних слов, но, прежде чем успел попросить его пояснить, он заявил:

— Можем ли мы быть уверены, что Божественному велению ничто не может противостоять?

— А если это не Божественное веление?

— Значит, Братство не поможет, — просто заключил он, бросая травинку в воду.

Мирддин мудр и проницателен. Он не только разгадал суть моих собственных сомнений, но и предложил ясное утешение.

— Ты узнал что-нибудь еще о Моргаузе? — Меня сейчас этот вопрос беспокоил больше всего.

— Только то, что она дворянка из Каэр Уинтана, — ответил он, его лицо посуровело. — По крайней мере, так говорят. — Он явно не хотел допускать меня к своему расследованию. Но почему? Нет уж, я буду продолжать.

— Кажется, Лленллеуг изменил свое мнение о ней, — заметил я. — До ее исчезновения он на дух ее не выносил. А теперь, когда она вернулась, он с нее глаз не сводит.

— Согласен, выглядит странно, — кивнул Мирддин.

— «Странно»? И всё? Мне казалось, раньше тебя это больше беспокоило.

— Меня? С чего бы?

Вот и поговори с ним! Я вдруг почувствовал себя глупо из-за того, что ввязался в дела, которые меня не касались. В конце концов, если бы что-то было не так, Мудрый Эмрис знал бы; он всегда отслеживает самые тонкие изменения силы и ведает скрытый смысл событий.

— Что ж, — признал я, — возможно, я слишком поспешен в своих выводах. В конце концов, вреда от нее никакого.

Мирддин кивнул, но мне показалось, что думает он о чем-то своем. Дворец на вершине Тора казался темным контуром на фоне бледно-лилового неба.

— Будь настороже, Галахад, и молись, — рассеянно сказал Мирддин. — Молитва и осторожность.

Он повернул к Тору, оставив меня наедине с моими мыслями. Мне пришло в голову посетить святилище — старое святилище, где торговец оловом Иосиф воздвиг первую церковь на Острове Могущественных, и где впервые в этом царстве миров был явлен Грааль. Эта простая глинобитная хижина так и стояла на старом месте, рядом с первой маленькой церковью на холме над озером.

Добрые братья аббатства часто молятся в святилище, и я подумал, не встречу ли я кого-нибудь из них, но когда я подошел, стало ясно, что там никого нет. Вот видите: я верую довольно своеобразно. Бог ведает: во мне нет ни малейшей нелюбви к добрым братьям, но они все такие ученые; рядом с ними, особенно за молитвой, я неизменно ощущаю себя язычником. Вины братьев в том нет, это я виноват. Быть может, истовость их молитв показывает недостаточную глубину моей собственной веры. Они, конечно, достойны всяческих похвал, но я скроен из другой ткани. Мой удел — проводить дни на коне, с копьем и щитом. И да будет так!

Святилище вырисовывалось на фоне угасающего неба темным контуром, и я немного постоял, думая о его древности. Во мне нарастало благоговение, с ним в душе я и поднялся по склону холма и вошел внутрь. Простая голая комната, способная вместить троих-четверых братьев, не более. Единственное узкое окно над алтарем, сам алтарь сложенный из трех каменных плит. На алтаре — свеча, но она не горит, и внутри святилища темно, как в пещере.

Темнота вовсе не мешала чувству умиротворения и покоя, которые, казалось, наполняют крошечную часовню безмятежностью, широкой, как море. Войдя, я встал на колени и прикрыл глаза, с головой окунувшись в этот океан спокойствия; непреодолимая волна влекла меня в свои бездонные глубины. Или высоты?..

Я не молился, а просто отпустил свой ум, позволив ему плыть по течению в море покоя. Никаких мыслей, только желание погрузиться хотя бы ненадолго в океан тишины и безмятежности. Наверное, это тоже можно назвать молитвой, не знаю.

Не могу сказать, как долго я пребывал в этом состоянии, я не думал о времени, время растворилось в вечности; в какой-то момент мне показалось, что я стою на коленях в святилище уже целую жизнь. Где-то в мире происходят какие-то события, идут войны, шумят толпы людей, а здесь — остров блаженного довольства, сопровождаемый желанием, чтобы все это длилось вечно. Пусть я навсегда останусь здесь таким, каков я есть именно в этот миг. Ничего другого я не хочу.

Я старался удержать эту мысль, цеплялся за нее, взывал в глубине души: Царь Небесный, не отринь меня! Я даже непроизвольно выкрикнул эту мольбу, страстно желая ответа. И он пришел. Лицо и руки начало покалывать. Где-то глубоко во мне зарождалось чудесное ощущение, словно вокруг меня заплескалось полотно света, а в теле родилось предчувствие мягких языков пламени, не обжигающих, но греющих душу. Я погружался в живой свет! Ощущение было настолько сильным, что я открыл глаза и увидел перед собой ту самую святыню в золотом свечении, блики которого скользили по стенам бедного святилища, как отражение света на воде.

В другой раз я мог бы удивиться этому чуду, но не сейчас. В моем нынешнем сознании это казалось совершенно естественным. Так и должно быть. Единственное, что меня занимало, это перебегающие световые волны, у которых не было источника: свет просто сиял сам по себе и проявлялся повсюду, заливая грубые стены мерцающим золотом. Удивительное наслаждение — смотреть, как все блестит и переливается, и я пребывал в невыразимом восторге. Сердце трепетало, я снова чувствовал себя ребенком, охваченным блаженством, превосходящим всякое понимание.

А потом… потом случилось чудо. Свет усилился, его сияние становилось все более плотным, как бы обретая телесность, и на меня пахнуло теплом, подобным тому, которое возникает, когда солнце прорывается сквозь облака и согревает землю силой своих лучей. Воздух наполнил легчайший звон серебряных колокольцев, колеблемых ветром. Звук стал светом, а свет — звуком; Я понял, что и свет, и звук — форма проявления той силы, которую мне пока не постичь.

И звук, и свет возрастали в силе. Мне уже казалось, что колокольцы перерастут в колокола, но вместо этого их звон сложил СЛОВО. Оно не прозвучало, но я слышал его, оно было во мне, такой же частью меня, как кровь и кости.

Слово повелевало. Но я не мог понять, чего оно требует от меня. Передо мной был все тот же бедный каменный жертвенник. Мой взгляд словно приковало к камню, и тут сквозь грубый камень стало проступать золотое свечение. Звон стал почти непрерывным, и наконец, я понял, чего от меня хотят: СМОТРИ!

С моих глаз словно спала чешуя. В центре алтаря, не касаясь его, парил Святой Грааль.

Глава 18

Грааль!

Дыхание перехватило. Я смотрел на Священную Чашу, сиявшую огненным светом славы. Сияние опалило мое лицо; мне казалось, что глаза мои стали пылающими углями. Я задержал дыхание, опасаясь вдохнуть обжигающий воздух. Кровь стучала в ушах с гулом, подобным шуму океана; а еще я слышал звуки, словно небесная арфа играла мелодию невероятной красоты, она падал с небес, словно святой дождь.

Завороженный красотой Благословенной Чаши, я попытался поднять руку, чтобы прикрыть глаза от трудно выносимого сияния, но не смог пошевелить и пальцем. И взгляд отвести не мог. Грааль заполнил все мое поле зрения. Я видел так, как никогда раньше. Перед моими глазами лежал весь путь моей жизни, и я мог идти по нему в обе стороны.

Сначала я решил пойти вперед, чтобы посмотреть, куда приведет меня дорога, но в этот момент рядом со мной в святилище возникла некая могучая сила, стократ увеличившая мою собственную жизненную силу, подавившую и заместившую ее. Так бывает на море, когда ветры с разных сторон сталкивают огромные волны. На меня обрушилась огромная тяжесть, словно гора стронулась с места и улеглась на мое ничтожное тело, раздавив его до полной невидимости. Я не мог этого вытерпеть.

Я знал — вот он, последний момент моей жизни. Сердце всколыхнулось, дрогнуло и остановилось. Я закрыл глаза.

Милосердия! Я взывал к милосердию Небес.

Не успела эта мысль оформиться у меня в голове, как тяжесть исчезла. Сердце начало биться снова, я мог дышать. Прохладный воздух целительным бальзамом хлынул в легкие, и я глубоко вдохнул, чуть не задохнувшись. Тело стало свободным, и я тут же распростерся ниц перед алтарем.

Грудь болела; руки и ноги дрожали. Я лежал, как рыба, выброшенная из воды. И все же воздух чудесным образом освежил меня, он был сладостным, как самый густой мед; восхитительный аромат окутал меня, я пил благоуханный воздух огромными глотками, так, словно раньше никогда не дышал. Голова кружилась, все вокруг плыло.

Грааль исчез, но алтарь все еще хранил мерцание небесного сияния священного сосуда, но и оно быстро исчезло, погрузив помещение во тьму. Некоторое время я лежал неподвижно, дух успокаивала ночная тишина. А потом до меня, словно звук из другого мира, долетел звон колокола аббатства, призывавший на полуночную молитву. Я неуверенно поднялся на ноги. В дверном проеме остановился и оглянулся, надеясь заметить хотя бы отсвет Святой Чаши, но алтарь был пуст и холоден. Грааль отправился по своим надмирным делам.

В ту ночь я не вернулся в Тор. Взволнованный, я так и оставался на склоне холма возле древнего святилища; мысли неслись в голове, словно осенние листья под ветром. Как я ни старался собрать их, они стаей испуганных птиц уносились прочь. Время от времени какая-нибудь из них возвращалась, чтобы напомнить о чудесном видении, и тут же упархивала опять. На ее место приходила другая. Я видел это! Мне явился Грааль!

Так прошла ночь. Солнце взошло над лесистыми холмами, тогда я направился обратно в зал Короля-Рыбака. На дворе уже начиналась утренняя суета, кимброги собирались на работу к строящемуся святилищу. Меня встретили улыбками и даже смехом. Я не понимал его причины. Неужели они думали, что я заблудился в темноте и потому ночевал на улице? Кто-то наверняка подумал, что я провел ночь в постели какой-нибудь служанки.

Не обращая внимания на смешки, я вступил в зал и в дверях столкнулся с Бедивером и Каем, они собирались вести группу добровольных помощников.

— Доброго дня, брат, — сказал Бедивер, затем, посмотрев на меня внимательнее, добавил: — Хотя по твоему виду можно сказать, что для тебя день уже прошел.

Кай выразился в своей прямолинейной манере:

— В следующий раз хотя бы под куст заберись, чтобы вздремнуть.

Оба ушли, качая головами и смеясь. Я недоуменно посмотрел им вслед. Великое умиротворение, в котором я продолжал пребывать, стремительно таяло, как роса под полуденным солнцем. Я решил, что следующий человек, собравшийся пошутить над моим видом, ответит за это. Однако следующим оказался Артур.

Король быстро вышел из зала, когда я еще смотрел вслед Каю и Бедиверу. Он хлопнул меня по спине и сказал:

— Привет, брат! Я собираюсь в храм. Составь мне компанию.

— С превеликим удовольствием, — ответил я, сделал шаг за ним и вспомнил, что должен присутствовать на совете. — Прости, Артур, я забыл, мне же надо быть на совете. Так что сопровождать тебя не смогу.

— Ладно, тогда завтра, — беззаботно произнес он, но тут же посерьезнел. — Галахад, сейчас вопрос с Братством — очень серьезный вопрос. А скоро станет еще серьезнее. Где бы люди ни услышали о Братстве Грааля, их сердца должны возгореться. Братство станет маяком, и вся Британия будет освещена его пламенем. — Он вдруг улыбнулся. — Кстати, о пламени. Мне кажется, сегодня ты стоял слишком близко к огню. Будь осторожнее. Увидимся!

Сбитый с толку его словами, я вошел в зал. Мне нужно было немножко хлеба и эля. Кимброги завтракали быстро, на столах осталось множество недоеденных кусков. Я набрал себе еды на блюдо и устроился на одной из скамей, чтобы спокойно поесть и посмотреть, смогу ли я восстановить в себе прежнее хорошее настроение. Я взял кусок хлеба, откусил и тут же вспомнил, что вчера пропустил ужин и проголодался. Я жевал хлеб, прихлебывая эль, когда в зал быстро вошел Мирддин. Кажется, он спешил, но я все же окликнул его и встал, намереваясь перехватить, прежде чем он снова исчезнет.

Но он сам двинулся мне навстречу.

— Я тебя искал, — озабоченно произнес он. — Мне сказали, что ты так и не вернулся с нашей вчерашней прогулки, и я подумал… — Он замолчал, пристально разглядывая меня. Затем его золотые глаза расширились, а на лице появилось выражение удивленного понимания.

— Да что со мной такое? — спросил я, внезапно вспомнив о странном поведении других воинов. — Кто-нибудь объяснит мне, в чем дело?

— Ты видел Его, — коротко промолвил Мирддин. — Ты видел Грааль.

Я схватил его за руку и потащил в темный угол, не желая обсуждать столь важную вещь на виду у всех.

— Почему ты так решил?

— Твое лицо. — Он внимательно оглядел меня со всех сторон. — У тебя вид человека, заснувшего на солнце: кожа покраснела.

— Как покраснела?

— Как от загара. Но этой ночью солнце не всходило.

— Загар… но… — Я растерянно потрогал свои щеки. Кожа высохла и покрылась крошечными бугорками, похожими на волдыри солнечного ожога, но я не чувствовал ни малейшей боли, а щеки казались прохладными на ощупь. Но я ему поверил.

— Ты не вернулся в Тор, значит, провел ночь в старом святилище, — объяснил Эмрис. — Там мне впервые явился Грааль.

Понимая, что никакими словами не смогу передать виденного, я сконфуженно ответил:

— То, что я видел, мне трудно описать.

— А это и не нужно, Галахад, — он понимающе улыбнулся. — Я ведь тоже видел.

— Но почему я, Мирддин? — шепотом вскричал я. — Я ведь не самый набожный из людей, вовсе нет! Есть христиане куда лучше меня, даже тут, поблизости. Почему я?

— Бог знает, — ответил он. — Дух свободно дышит, где хочет, и никто не в силах ему помешать.

— Но я думал, что Грааль настоящий, то есть настоящая чаша. А то, что я видел… — я запнулся. А что я видел?

— Не сомневайся, это самая настоящая Чаша, — быстро заверил меня Мирддин. — Но святыни этого мира, святые и священные предметы, сотворенные для нашего благословения и назидания, имеют не только видимые формы. Они куда больше. В их сущности скрыто не одно только физическое проявление. — Увидев мое смущение, Мудрый Эмрис продолжал объяснять. — Грааль — это не обычный материальный предмет — чаша из бронзы, серебра или глины, как ты полагаешь. Хотя и это тоже, но это лишь малая часть, ее духовная сущность куда больше.

— Ты сказал: «святыня»?

— Именно. То, что ты видел прошлой ночью в святилище, — святыня. То есть духовное проявление Грааля. Это ее свет опалил твое лицо.

— Видение настоящей чаши.

— Ну, если хочешь, — согласился Мирддин. — Но ее физический план не менее реален, чем другой.

— Да, я понял. Я видел святыню, но к чему бы это? Что это значит?

— Понятия не имею, — он пожал плечами.

— Это же знак, — настаивал я. — Он должен что-то предвещать, что-то важное.

— Один Бог ведает, почему и зачем это случилось.

— Это не ответ!

— Тогда спрашивай у Бога.

Мирддин уже собрался уходить, но я остановил его.

— Что мне делать, Мирддин?

— Будь внимателен и молись, — посоветовал он, повторяя свои вчерашние слова.

— И все? Это все, что ты можешь сказать? — Что толку спрашивать у барда? Они любят загадывать загадки, но ответов от них не дождешься.

— А чего еще ты от меня хочешь?

— Ладно. Ничего. Так зачем ты меня искал?

— Когда я узнал, что ты не возвращался в Тор, я забеспокоился.

— Думаешь, со мной могло случиться то же, что и с Лленллеугом?

— Признаться, об этом я тоже думал.

Возможно, он сказал бы что-нибудь еще, но в это время в зал вошли Бедивер и Кай, увидели, как мы разговариваем, и направились к нам. Эмрис приветствовал их и сказал мне:

— У тебя, должно быть, много дел. Вот и занимайся ими. А когда закончишь, если хочешь, приходи. — С этим он и ушел, а мы уселись за одним из столов, чтобы подождать остальных. Я, наконец, закончил свою трапезу.

К моему облегчению, ни Кадор, ни Лленллеуг ни словом не обмолвились о моей опаленной коже, и мы начали обсуждение с того места, где остановились накануне. Мы опять проговорили целый день, но на этот раз куда более решительно, поскольку никому не хотелось тратить на разговоры еще один день.

Все согласились с мнением Кая о том, что Грааль — редчайшее сокровище, требующее защиты. Следовательно, первым правилом Братства Грааля будет защита святилища, в котором должен храниться священный сосуд. Пятеро из нас, все военачальники Артура, выбрали стражу из числа членов Братства. Чтобы обеспечить надлежащее благоговение и бдительность, каждый член Братства должен был принести священные клятвы верности, и не только Артуру, Лорду Летнего Королевства, но и Господу Иисусу Христу, чью чашу мы собирались защищать.

Это-то было просто, но вот потом мы завязли в трясине мелочей. Возникли вопросы, которых мы не ожидали, которые, тем не менее, требовали ответов. Что, например, если член Братства ослушается своего долга или впадет в немилость? Как определять для него наказание? Надо ли вводить иерархию среди членов Братства? Если да, то как она должна выглядеть?

Каждый ответ порождал очередной вопрос. Так прошел день, и я начал опасаться, что мы так и будем сидеть здесь, предлагая и отвергая разные варианты, когда Бедивер, наблюдавший за происходящим, предложил компромисс: начнем с того, о чем договорились, но оставляем за собой право изменять или добавлять устав Братства всякий раз, когда в этом возникнет необходимость.

Протоптавшись на месте целый день, все устали. Всем хотелось выпить, и мы отправили Кадора за элем. Не успел он уйти, как Лленллеуг, который на протяжении дня становился все более раздражительным, встал и заявил, что пить сейчас не будет, подождет ужина.

— Если мы закончили, — коротко сказал он, — я пойду. У меня дела в другом месте.

— Иди, конечно. Мы закончили, — устало махнул рукой Бедивер. — Если никто не возражает, пойду, сообщу Артуру, что мы с Божьей помощью закончили.

Высокий ирландец кивнул и тут же удалился.

— Ему не терпелось избавиться от нас, — заметил Бедивер. — Что-то я не припомню, чтобы раньше он был таким торопливым.

— Особенно, если вот-вот подадут эль, — многозначительно добавил Кай.

— Ему больше по душе работать мечом, чем разглагольствовать, — согласился я. — Разговоры утомляют. У меня самого голова разболелась.

— Да, — согласился Кай, — так оно и есть. Он на мгновение задумался, а затем добавил: — Я думаю, нам следует поехать к новому святилищу и поговорить с Артуром. Мы тут целый день просидели. Пора бы глотнуть свежего воздуха.

— Обязательно, но только после эля, — поправил Бедивер.

— О, да, само собой, после эля, — ответил Кай, удивленный тем, что по этому поводу могут возникнуть какие-то сомнения.

— Поддерживаю, — кивнул я.

Вернулся Кадор с кувшином и чашами, мы единодушно провозгласили его героем, выпили и отправились к месту строительства.

Там ничего не изменилось с тех пор, как я заезжал туда в последний раз. Вдоль линии круглой стены было уложено еще несколько камней и возведены дополнительные леса. Куча камней стала побольше, но это было все — несмотря на то, что все кимброги были заняты.

— Работа идет, — радостно сказал Артур, отирая вспотевший лоб. Он стоял на вершине холма, голым по пояс и весь в пыли. Пот стекал по спине и бокам короля маленькими грязными ручейками. — Дело движется быстрее, чем я думал. Думаю, мы сможем провести освящение святилища как раз к рождеству.

— Ты посмотри на себя, Медведь, — сказал Бедивер. — Серый, как призрак, и весь в пыли. Ты что, валялся тут в грязи?

То, что британский Пендрагон трудится наравне со всеми, ничуть меня не удивило. Артур так хотел, чтобы Грааль обрел свой дом, чтобы Летнее Королевство полностью воплотилось, что ради этого он готов был сдвинуть горы голыми руками. Мы согласились, что если работа будет продолжаться в том же темпе, святилище обязательно будет закончено к Рождеству.

— А как ваши труды? — поинтересовался король.

— Мы работали, господин, — ответил Бедивер и начал пересказывать ход обсуждения и принятые решения. Мы, как могли, дополняли его краткий и несколько сбивчивый рассказ.

Артур слушал, кивая время от времени, а когда Бедивер закончил, заявил, что доволен результатом.

— Как я и надеялся, — сказал он с быстрой и теплой улыбкой, — вы оказали своему королю хорошую услугу. — Потом он перевел взгляд на груду камней и бревен, в глазах его вспыхнул свет, и он пробормотал: — «Стражи Грааля»… Я доволен. — Снова повернувшись к нам, он добавил: — Вам дарована высшая честь воина в этом мире. Да будет так.

В течение следующих дней к уставу Братства добавилось несколько завитушек, но основная часть осталась прежней. Кимброги с энтузиазмом поддержали идею Братства, и по мере того, как работа над святилищем продвигалась, их рвение только возрастало; казалось, их пыл, как и пыл короля, не знали границ.

Всех, кто трудился на строительстве, охватило что-то вроде религиозного рвения. Казалось, вера делала невозможное. Не раз, и не два случались всякие курьезы: тяжёлый камень падал на руку человека, толкавшего его на стену, но вместо того, чтобы раздавить пальцы, человек отделывался царапиной. У телеги, нагруженной щебнем, оторвалась сцепка, но двое рабочих руками удержали ее и не дали скатиться по склону, хотя до этого телегу тянула пара волов. Один из воинов так усердствовал, что у него на руках вздулись кровавые мозоли, которые зажили за одну ночь, так что на следующее утро он смог возобновить свои усилия.

Случилось и несколько мелких аварий: лошадь наступила одному бедолаге на ногу и раздробила два пальца, которые пришлось отрезать. Другой несчастный поскользнулся в грязи и ударился головой об одну из ступеней; чтобы перевязать рану, пришлось обрить его наголо. Никто из них не удосужился благодатного исцеления, пострадавших пришлось отправить в аббатство под надзор монахов.

Как только их увезли, о них сразу забыли. Вполне естественно, что маленькие чудеса казались значительнее, чем были на самом деле, и это только подогревало общий энтузиазм. Епископ Элфодд сказал, что чудеса — знамения, возвещающие зарю нового мира, который продлится тысячу лет. Как только Храм Грааля будет освящен, сказал он, начнется Эпоха Мира, и вся Британия увидит знамения и чудеса.

Но вот странно: по мере того, как восторг окружающих возрастал, мой собственный пыл угасал. Видно, мое сознание, отравленное греховной гордыней, вступало в противоречие с экстатическим ликованием моих товарищей и вызывало во мне противоположную реакцию. Я заметил, что вид будущего храма, да и сама идея Братства совсем меня не вдохновляют. Я не мог смотреть на будущее святилище без содрогания. Любое упоминание о Братстве Грааля вызвало у меня оскомину. Но это моя вина. Я признаю это и открыто признаюсь в этом, чтобы вы знали, что я за человек.

Я не склонен умалчивать правду, даже когда она свидетельствует против меня. Мне не доставляет никакого удовольствия то, что я должен написать, но я хочу, чтобы мне верили, как бы ни было горько то, что мне предстоит поведать.

Глава 19

В Ллионессе я научилась работать со своим даром — он давал мне возможность принимать мудрые решения. Дома, на Оркадах, я практиковала многие магические навыки. Но там у меня были условия: уединение, а также средства богатого и могущественного мужа, который защищал и баловал меня, пока я совершенствовала свое мастерство.

Бедняга Лот мало знал о моих трудах, ровно столько, сколько я позволяла ему видеть, чтобы он с уважением относился к моему стремлению побыть одной. Его упрямый сын меня презирал, зато внуки, Гвальхмаи и Гвальхвавад, могли бы мне пригодиться — в конце концов, у каждого человека есть свое предназначение — и я легко могла бы заставить их служить моим целям. Но они отказались от права престолонаследия, чтобы последовать за этим идиотом Артуром. Пришлось убедить старого короля сделать мне собственного сына, ребенка, которого я могла воспитать и обучить так, как считаю нужным, и который, к тому же, унаследовал бы трон отца.

Я могла бы сама править на Оркадах, но мои амбиции простирались куда дальше. Прежде всего, стоило разобраться с Мерлином. Однажды я предложила ему присоединиться ко мне — вместе мы смогли бы стать такой силой, какой еще не знал этот мир со времен гибели Атлантиды! Но самодовольный дурак отверг мое предложение. Он называет себя Бардом, как и его отец, и цепляется за древние бардовские идеалы — дескать, это основа летнего королевства.

Раз Мерлин не со мной, его необходимо уничтожить. Я долго наблюдала за ним, видела, что он становится сильнее и со временем может стать для меня серьезной проблемой. Я дорого заплатила за то, чем обладала — великая сила дается большой ценой — и я не могла позволить кому-либо вмешиваться в мои планы. Поэтому я заманила его в Ллионесс, там мне легче было контролировать ситуацию.

Убить его ничего не стоило, и теперь, оглядываясь назад, я вижу, что только так и надо было сделать. Однако я хотела не просто лишить его силы, я надеялась заставить его самого отказаться от всех надежд, связанных с этим нелепым летним королевством.

Приходится признать: я его недооценила. Он оказался хитрее и лучше подготовленным, так что наш поединок пошел не совсем так, как я намечала. Пришлось прервать его незавершенным. Мерлин думает, что победил меня; более того, он считает, что ему удалось сломить мою силу. Он ошибается. Когда я увидела, что не смогу победить быстро, я отказалась от борьбы, чтобы сохранить силу, которую так долго копила. По правде говоря, я позволила этому хорьку сбежать, иначе он был бы раздавлен и уничтожен — как и его подпевала Пеллеас. Того я уничтожила просто назло Мерлину. Хотела, чтобы он понял: ему повезло, что удалось сбежать.

Но если я позволила ему ускользнуть в тот раз, это не значит, что так будет и дальше. Он посвятил жизнь возвышению тупоумного Артура. Ну, значит, меня ждет двойное удовольствие: я уничтожу обоих. Так даже лучше. С удовольствием посмотрю, как они будут корчиться в предсмертной агонии — таким зрелищем можно наслаждаться вечно.

Да, они умрут позорно, с проклятиями на губах; это решено. Они умрут в отчаянии, но не раньше, чем увидят, как рушится все, что они ценили и ради чего жили. Так я обещала себе. Так и будет.

Моргауза теперь на месте. Она сумела задурить голову всему двору, выбрала себе помощника, будущего предателя. Сначала я подумала, что для этой цели нам вполне подойдет Рис, мы пытались его соблазнить, а он уперся. Но мешать не будет. О нем можно не беспокоиться. Очень соблазнительной кандидатурой я долго считала Гвальхвавада, или как он теперь зовется, Галахада, но потом поняла, что работать с ним будет трудно. Попыток я не оставила, но успех тут не гарантирован, впрочем, особой разницы нет. Другие уже достаточно испорчены и только ждут команды, чтобы нанести удар. И скоро я дам эту команду. Еще немного, одна-две детали, и начнется разрушение.

День мести Морганы близок. Смотрите, все вы, людишки, ваша гибель приближается! И да поразит вас черное отчаяние, ибо выхода для вас нет.

Прошло лето. Долгое засушливое лето, оно сделало свое дело. Урожай — сплошные слезы! Посмотрим, какую весну принесут зимние дожди. Мы с надеждой смотрели на каждое облачко в небе, но дождей как не было, так и нет.

Зато работы на строительстве продолжались без простоев. Люди стали смотреть на завершение Храма как на спасение земли. «Когда храм Грааля будет возведен» — с этих слов начинался каждый разговор, люди верили в светлое будущее. Каждый день Пендрагон и кимброги выходили на работу и каждую ночь возвращались в изнеможении. Погода благоприятствовала, рвение строителей не иссякало, и нет ничего удивительного, что день завершения строительства настал гораздо раньше, чем ожидалось.

Сам я мало что делал, но часто выезжал смотреть, как строители, охваченные пылом созидания, соперничали, чтобы превзойти друг друга в качестве работы. Если отбросить мою необъяснимую нелюбовь ко всей затее, надо сказать, что храм получился на загляденье: очень красивый, шестиугольный, с ровными прямыми гранями, увенчанный остроконечной крышей из дерева, а сверху крытого еще красной римской черепицей, — бог знает, где они ее раздобыли! Он был невелик, но Артур говорил, что это только начало; со временем святилище можно будет расширить или присоединить к гораздо большей конструкции. «А пока достаточно и этого», — заявил он, очень довольный результатом.

С приближением нового года Артур начал строить планы освящения Храма Грааля. Он отправил гонцов за всеми, кого он хотел видеть на этом событии. Я вызвался сам, так как это поручение позволяло мне вырваться из почти полубредового состояния, в котором пребывали здесь все.

Я говорю «почти», потому что были и другие, относившиеся к эйфории, охватившей людей, с растущим подозрением. Мирддин, как всегда, с удовольствием изучал приемы строителей, но ни слова не сказал о грядущем тысячелетнем царстве мира и благоденствия. Он держался в стороне от любых разговоров о чудесах и тому подобном. В Бедивере я тоже не наблюдал особого энтузиазма. Он частенько отсутствовал на строительстве, отговариваясь разными делами. Я знаю, что он часто ловил рыбу с Аваллахом. Лленллеуг вообще ни разу не был возле будущего храма; поговаривали, что его не отпускает от себя леди Моргауза. Кадор появлялся время от времени, когда хотел, а вот Кай не вылезал со стройки.

Таким образом, Бедивер, Кадор и я, вместе с десятком кимброгов, одним прохладным солнечным утром отправились в путь в разные места по всему королевству и даже за его пределы. Мне выпало ехать в Лондиниум за Харитой, работавшей там в одном из чумных госпиталей. Перед отъездом я спросил Лленллеуга, не составит ли он мне компанию — на мой взгляд, выглядел он неважно, и поездка ему не повредила бы, главное — подальше от лихорадочной атмосферы строительства, но он отказался.

— Нет, — хмуро ответил он, — мое место здесь, с Артуром.

— Конечно, — легко ответил я, — кто бы сомневался! Но, видишь ли, сам Артур приказал мне разыскать Хариту и проводить домой.

— Тогда иди. Меня это не касается.

Я смотрел, как он уходит, и не мог отделаться от мысли, что он уже не тот человек, которого я знал. Когда вернусь, надо будет обязательно поговорить с Мерлином, в том числе и о Лленллеуге. Как бы то ни было, Тор я покинул с чувством облегчения — больше не надо было притворяться, делая вид, что и я радуюсь бессмысленному на мой взгляд предприятию.

Взяв запасную лошадь, я уехал. Задержался в аббатстве, чтобы узнать, где искать Паулюса. Некоторые из братьев только что вернулись из долгого пребывания на юге, недалеко от Каэр Лундейна; они сказали, что лагерь Паулюса у старой римской дороги. Харита тоже была там, и с ней много монахов из соседних монастырей. Они, как могли, боролись с Желтой Смертью.

— Лондиниум ужасно опустошен, — сказал мне один из братьев. — Там гораздо хуже, чем где-либо еще. Паулина найти легко, вам даже не придется входить в город.

— Не будете возражать, — спросил Элфодд, — если я попрошу вас захватить с собой кое-какие припасы? Они там нуждаются, и это меньшее из того, чем мы можем помочь.

Конечно, я согласился. От урожая уже сейчас остались крохи, лучше о нем не вспоминать. Вся надежда на зимние дожди, и на весну, что придет за ними.

Я смотрел, как добрые братья грузят на лошадь тюки с одеждой, травами для снадобий, вяленое мясо и мед. Пусть тем, кто оказался далеко от дома, будет чем отметить Рождество. Когда погрузка закончилась, я попрощался и направился в Лондиниум. В последний раз я ехал по этой дороге на коронацию и свадьбу Артура. С тех пор, казалось, прошла целая жизнь. Возможно, как говорит Мирддин: время — это не бесконечная череда мгновений, а расстояние между событиями. Помню, эта мысль меня поразила. Теперь, оглядываясь назад, я начинал понимать, что имел в виду наш Бард.

Самый быстрый путь к Лондиниуму лежит через лес по старой тропе, проложенной в незапамятные времена. Лес стал еще старше, в нем много деревьев-патриархов: вязы, на которых мох разросся так густо, что от старости стволы кажутся серо-зелеными, и неохватные дубы. На опушке, там где солнце кое-как пробивается через кроны, не так мрачно, но вот под самими сводами леса жутковато. Обычно люди стремятся миновать его как можно быстрее. Только не всем удается…

Я ехал, не торопясь, и вспоминал одну из молитв Мудрого Эмриса. Как это там…

Михаил Архистратиг, укрой меня своим плащом, Плащом Христовым, непроницаемым. Господи, упаси меня от бед Плащом Твоей благодати и силы огради меня! Охрани и спереди, и сзади, От головы до пят огради! Плащ Короля Небес да будет между мной И всеми напастями, Между всем, что возжелает мне зла. Да обратится зло на возжелавшего!

С этой молитвой я миновал самую темную часть лесной чащи. Вскоре впереди забрезжил свет, и я понял, что приближаюсь к выходу. Я невольно пришпорил коня и вылетел из леса. Остановился, оглянулся на окутанные голубым туманом очертания Тора вдали, а потом ехал до наступления темноты. Разбил лагерь и провел первую из нескольких предстоящих мне ночей под звездами.

Путешествие завершилось без происшествий, и четыре дня спустя сквозь мутноватую дымку — словно чума облаком висела над городом, — я увидел за высокими стенами Лондиниум. Стены воздвигли задолго до того, как Константин стал императором, в нескольких местах они уже обвалились. Вот там, среди руин и располагался лагерь брата Паулюса.

Я не стал искать гостеприимства в этом пораженном чумой городе, особенно если учесть, что городские ворота все равно закрывали на ночь, а разбил лагерь у дороги, дождался следующего утра и продолжил путь.

На рассвете ворота открылись, люди понесли чумных больных: кто-то был еще жив, а кто-то уже нет. До меня долетел страшный запах этого места — отвратительный смрад болезни, гниения и смерти, от которого у меня к горлу подступила тошнота. Тяжело сглотнув, я перекрестился и поехал дальше.

Дым поднимался над огромной кучей мусора и висел над лагерем, словно грязная тряпка. Вокруг сотнями лежали какие-то тюки. Приблизившись, я понял, что это тела людей. Я привязал лошадей неподалеку и дальше шел пешком, осторожно пробираясь среди жертв Желтой Смерти.

Их было так много! Куда бы я ни посмотрел, везде лежали тела. Число их потрясло меня больше, чем запах. А через ворота несли все новые тела мужчин, женщин и детей. Многих просто бросали у обочины, как мусор. Те, кто отказался от борьбы, лежали молча; но те, в ком жизнь еще теплилась, кричали и стонали, дергались и корчились.

От этих звуков сам воздух, казалось, визжал и плакал. Кругом я видел искаженные лица в страшных язвах, люди истекали кровью, лежа в собственных нечистотах. Раньше мне не приходилось видеть вплотную результаты работы Желтой Смерти, теперь я признавал, что имя, данное болезни, вполне заслуженно: все, кого я видел вокруг, были одинакового желтого цвета, кожа опухла, мерзкая слизь вытекала из глаз и носов, они потели и тяжело дышали, словно изнутри их пожирало пламя. Многие тянули ко мне руки, взывая о помощи, об освобождении, но я ничего не мог для них сделать.

Я знал, что чума на юге свирепствует сильнее всего, но я понятия не имел, что все настолько плохо. Если чума не закончится в ближайшее время, в Лондиниуме некому будет хоронить мертвых, не говоря уже о том, чтобы заботиться о них. На множестве костров жгли одежду больных. Дым от них усиливал ощущения страданий настолько, что я, казалось, мог видеть саму Смерть, распростершую над лагерем черные крыла.

А еще я видел множество монахов, потому что церковь взяла на себя бремя заботы о больных и умирающих. Рослые клирики носили воду, укрывали дрожащих в лихорадке, молились со страждущими и утешали умирающих. Они доблестно сражались, но их борьба была напрасной. Монахи не могли повлиять на ход битвы. Бой, насколько я мог видеть, был проигран, но они продолжали сражаться.

Добрые братья использовали обломки стены, чтобы возвести из них сотни маленьких ограждений, построить жалкое подобие лачуг, в которых могли лежать те, у кого оставалась надежда. Лачуг отчаянно не хватало, больных укладывали рядами, бесконечными рядами под осыпающейся стеной. Братья сновали тут и там по своим срочным делам.

Я остановил священника в коричневой рясе и спросил, где я могу найти брата Паулюса. Монах указал на палатку у стены, недалеко от ворот, и я направился туда. Перешагивая через тело очередного человека, которого я принял за труп, я почувствовал, как меня схватили за ногу. Слабый голос просил: «Пожалуйста! Помогите!» Содрогнувшись от отвращения, я высвободил ногу.

— Пожалуйста… — снова простонал человек. — Пить…

Я устыдился своей первой реакции и огляделся в поисках воды, чтобы напоить беднягу. Навстречу мне как раз шел монах с двумя кувшинами. Я подбежал к брату, попросил кувшин и вернулся к человеку на земле, затем встал на колени рядом с ним, положил руку ему под голову и немного приподнял, чтобы напоить. Волосы у него были мокрые, а кожа влажная и холодная; его слезящиеся глаза затрепетали, когда я поднес банку к его губам. Я с ужасом наблюдал, как черный язык высунулся, чтобы лакать воду.

— Благослови тебя Бог, — прошептал он сквозь зубы.

— Пей, — сказал я.

Когда я второй раз предложил ему напиться, я понял, что придерживаю мертвое тело. Я поставил кувшин, осторожно опустил голову бывшего человека на землю и встал, вытирая руки сухой травой. Больше я не обращал внимания на мольбы. Боже, помоги мне! Очень не хотелось стать таким же, как они.

Что, если Артур прав, думал я, и Святой Грааль может положить конец этим страданиям? Вдруг и правда случиться чудо, в которое так верит Артур? Конечно, он должен попытаться. Любой, у кого есть сердце, попытается. Король, если он не бессердечный злодей и не безумец, обязан предпринять все возможное для спасения своего народа. А уж если речь об Артуре, то, конечно, он положит все силы на борьбу с болезнью.

Вот когда я начал понимать одержимость Артура храмом. А я сомневался! Теперь ко мне пришло раскаяние. Кто я такой, — обычный невежественный воин, чтобы сомневаться в милосердии Божьем? Я шел, думал и молился: Великий Свет, пусть Артур окажется прав. Пусть храм будет достроен как можно скорее, пусть Грааль совершит чудо. Милосердный Господь, пусть начнется исцеление.

Я добрался до палатки, где и обнаружил Паулюса, сгорбившегося над низким столом. Он разливал свое целебное зелье из большого кувшина в сосуды поменьше для раздачи страждущим.

— Брат Паулюс, — тихо позвал я. Он поднял голову, узнал меня и улыбнулся. Это была усталая, несчастная улыбка до предела измученного человека. Глаза монаха запали, он был бледен, как любой человек, долго просидевший в заточении.

— Хвала Господу, Галахад! — воскликнул он с искренней радостью и сделал движение ко мне, но вовремя спохватился. — Стой! Тебе нельзя сюда, — предупредил он. — Быстро говори, что тебе нужно и уходи.

— Привет тебе, Паулюс. Я привез припасы и провизию от ваших собратьев-монахов. А еще мне велено передать, что леди Хариту ждут в Торе. Пендрагон послал меня за ней. Если скажешь, где ее искать, мы отправимся, как только разгрузим лошадей.

— Хорошо, — кивнул монах, ставя банку на место и отирая лоб рукавом. — Пойдем, я покажу.

— Я не хочу отрывать тебя от дел. Просто скажи мне, где она, и я сам найду.

— Быстрее показать, — отмахнулся он.

Мы прошли вдоль стены, миновав горящую кучу мусора, и я только теперь понял, что на самом деле это была огромная яма, заполненная бревнами и телами, яма для сжигания мертвых. Трупы бросали прямо в огонь. Они шипели, наполняя округу дымным смрадом. Внизу, среди раскаленных углей, зловеще ухмылялись обгорелые черепа. Я задержал дыхание и поторопился миновать страшное место.

— Что делать, — Паулюс обернулся и пожал плечами. — Другого выхода нет. В городе, где люди живут близко друг к другу, чума разгулялась. Здесь все пропитано заразой.

— В городе все хуже, — согласился я, случайно вдохнул вонючий дым и закашлялся.

Паулюс повел меня в другой конец лагеря. Здесь я увидел скопище лачуг и еще больше тел на земле. Монахи в рясах ходили среди зачумленных с целебным эликсиром.

— Не все умирают, — сказал Паулюс. — Многие еще могут выздороветь. Мы стаскиваем сюда небезнадежных, чтобы позаботиться о них.

Из ближайшей лачуги появилась знакомая фигура. Это была Харита, Владычица Озера. Светлые волосы она подвязала лентой, одежда почти не отличалась от остальных монахов. Встав на колени рядом с молодой женщиной с пожелтевшей кожей, она нежно положила руку на лоб страдалицы. Женщина вскинулась от прикосновения, увидела, кто рядом с ней и робко улыбнулась. Да, несмотря на страдания, она нашла в себе силы для улыбки. И я поверил, что прикосновение Харита хотя бы ненадолго отогнало чуму.

Харита сказала своей подопечной несколько слов утешения, после чего молодая женщина закрыла глаза и откинулась на подстилке, но теперь черты ее лица разгладились, стали почти безмятежными. Леди Харита встала и продолжила путь. Паулюс хотел окликнуть ее, но я остановил его.

— Не стоит. Я пойду к ней.

Я постоял еще некоторое время, наблюдая, как Харита движется среди пораженных болезнью, то наклоняясь, чтобы коснуться, то останавливаясь, чтобы сказать пару слов. У нее тоже был кувшин с эликсиром, который она расходовала очень экономно, по нескольку капель добавляя в миски жертв и помогая выпить. Мир и утешение зримо следовали за ней — исцеляющее присутствие, подобное свету, более ясному, чем солнечный, он успокаивал, облегчал боль, отпугивал смерть.

Обойдя всех, кто был на ее попечении, Харита повернулась и оглядела ряды жертв. Она на мгновение закрыла глаза и замерла, шевеля губами. Подняв голову, она заметила меня, узнала и приветливо улыбнулась. В этот миг она стала Королевой Дивного Народа, именно такой, которую я помнил. Да уж, красивая раса, ничего не скажешь. У меня даже дыхание перехватило.

Я смотрел, как она приближается, чувствуя одновременно смирение и гордость за то, что удостоился беседы с таким воплощенным благородством.

— Привет! Ты от Артура? — не столько спросила, сколько просто констатировала она, подходя.

— Приветствую вас, леди Харита, — ответил я, почтительно склонив голову. — Пендрагон действительно отправил меня разыскать вас.

— Хочешь помочь? — спросила она с улыбкой. — Или ты припасы привез?

— Епископ Элфодд прислал со мной запас провизии, но мне велено сопроводить вас в Инис Аваллах.

— Да, понимаю. — Улыбка исчезла, и у меня на глазах серая усталость вернулась на ее лицо.

Я коротко рассказал о Святилище Грааля и о желании Артура освятить его во время Рождественской Мессы. Должно быть, я говорил как-то неудачно, потому что пока она слушала, взгляд ее становился все более хмурым.

— Итак, — сказала она уже просто с негодованием, когда я закончил, — Артур считает строительство этого храма важнее спасения жизней. А что Мерлин, он с ним согласен?

— Госпожа, — сказал я, — король надеется, что освящение Святилища Грааля навсегда изгонит из нашей земли и болезни, и войны. Артур считает, что это спасет нас. Мирддин, как всегда, помогает королю.

Харита внимательно посмотрела на меня.

— Чего-то ты не договариваешь… Интересно, почему.

— Простите меня, леди Харита, но Мудрый Эмрис не часто посвящает меня в свои дела.

— Но глаза-то у тебя есть? И голова на месте. Вижу, ты сомневаешься. Ты, в самом деле, считаешь, что Святилище Грааля способно покончить с чумой и войной? Что это спасет Британию?

Мой разум заметался в поисках подходящего ответа.

— Я верю, — медленно ответил я, — что Быстрая Верная Рука направляет нашего короля на свершение добрых дел. Не мне решать, благословит ли Бог усилия Артура.

— Ты прав, конечно. — Леди Харита кивнула. — Я спросила, не подумав. Прости, Галахад. — Она устало улыбнулась, и я заметил, что она, как и Паулюс, на грани истощения. Леди Харита оглядела длинный ряд лачуг и покачала головой. — Вот видишь, как оно здесь. Я не могу уйти. — Говорила она тихо, будто сама с собой. Затем обратилась ко мне: — Рискуя вызвать недовольство короля, прошу передать Артуру, что не могу присутствовать на церемонии. Я нужна здесь.

Паулюс шагнул вперед и положил руку ей на плечо.

— Верховный Король призывает вас. Надо идти. — Он тоже говорил тихо, но настойчиво. — Отправляйтесь, а потом отдохнете и вернетесь.

— У меня с собой лошадь для вас, — сказал я ей, радуясь поддержке монаха. Я уже насмотрелся на смерть достаточно, и очень хотел убраться отсюда. — Если хотите, можем ехать прямо сейчас.

Леди Харита задумалась.

— Идите, — настаивал Паулюс. — Галахад прав. Новое святилище Артура может оказаться в этой битве столь же важным, как ваше присутствие здесь. В противном случае король не стал бы за вами посылать.

— Хорошо, — наконец решилась леди Харита. Обернулась ко мне: — Позаботься о лошадях. Нам лучше не задерживаться. Я соберусь и скоро буду готова.

Я поблагодарил Паулюса за поддержку и спросил, куда сложить припасы.

— Просто оставь их там, на месте, — посоветовал он. — Когда вы уйдете, мы все заберем.

Я поспешил к лошадям, подальше от этого скопища страданий. Сложил все тюки и кувшины в сторонке, и сел ждать. Через некоторое время ко мне присоединилась леди Харита, и мы, не оглядываясь, направились к Инис Аваллах. По пути сюда я приметил ручей, в котором еще оставалось немного воды. Хорошее место для ночлега. Я искренне радовался, что чума осталась позади, но все равно тщательно вымылся, и только после этого почувствовал себя снова здоровым.

Леди Харита уснула, а я остался на страже. По-моему, она тоже радовалась передышке от своих невыносимых обязанностей. Спала она крепко. Утром мы снова тронулись в путь. Возвращение заняло немного больше времени, потому что я выбрал другую тропу, в обход древнего леса. Мне не хотелось снова бросать вызов незримому наблюдателю и обременять Небеса просьбами о защите, когда можно легко избежать возможных неприятностей, сделав небольшой крюк.

Таким образом, мы прибыли к Тору другим путем, по дороге, которая проходила неподалеку от места строительства храма. Хотя меня не было всего несколько дней, я обнаружил, что стройка изменилась до неузнаваемости.

Исчезли фургоны и груды камня; веревки и бревна, группы рабочих, ведущих строительство. На месте всего этого беспорядка вознеслось изящное сооружение из белого камня, блестевшее в лучах зари. Мастер Галл отлично справился со своей задачей — храм, казалось, испускал собственное сияние. Засуха давно превратила траву в тонкие, иссохшие пучки бледно-желтого цвета, так что все это место, включая холм и святилище, ранним утром сияло золотом.

Мы остановились полюбоваться великолепным зрелищем. В общем, это был достойный дом для Святой Чаши Христовой. Более того, впервые с тех пор, как я услышал план Артура, я подумал, что он прав. Поистине святилище предвещает новое славное царство мира и благополучия.

В Торе нас встретили Артур и Гвенвифар; они вышли сразу, как только мы спешились. Гвенвифар и Харита обнялись, а Артур стоял рядом, сияя от радости. Краем глаза я заметил неуловимого Аваллаха, стоящего рядом с колонной, скрестив руки на груди. С тех пор, как я приехал сюда, я редко видел его — чаще всего долгими вечерами, когда он ловил рыбу с Бедивером или Мирддином, — да и то издалека.

Я знал, что Король-Рыбак страдал неизлечимой болезнью, иногда подолгу запиравшей его в покоях. Наверное, поэтому мы почти не видели его с момента прибытия. Так что я удивился, увидев его неподалеку. Он постоял еще мгновение, а потом тоже подошел поприветствовать дочь.

— Харита! — воскликнул он, широко разводя руки. Его голос прогремел, как нестрашный гром, и он обнял дочь. — Ты — солнце моего счастья, — сказал он, — для меня снова наступило лето.

— Ты видела храм? — спросил Артур, не в силах больше сдерживать свое любопытство.

— Видела, — ответила леди Харита. — Работа мастера, понимающего, что и для чего он строит.

— Действительно, замечательное строение, — подтвердил Король-Рыбак. Только мне показалось, он сделал это не очень охотно.

— Артур, — начала леди Харита, — ты уверен, что это правильный путь?

— Такой же верный, как по солнцу и звездам, — ответил Пендрагон, ответив ей твердым взглядом. — Летнее Королевство уже здесь. Мы стоим на пороге эпохи, подобной которой не было с начала нашей расы. Народы удивятся, когда услышат, что мы сделали. Благословение начинается отсюда, а дальше оно распространится на всю Британию и до края земли. Люди из дальних земель придут подивиться на это чудо. Британия возвысится среди других народов. — Аваллах покорно кивнул. Артур сжал руку Короля-Рыбака. — Друг мой, мы так близки к началу новой эры! Верьте и смотрите, как осуществляется Божий промысел!

Артур говорил с такой страстью и уверенностью, что не поверить ему было невозможно. В огне его рвения сгорали даже самые серьезные сомнения. Кто мог противостоять Пендрагону, когда сердце, воля и разум объединились в достижении столь высокой цели?

Пока мы разговаривали, придворные Артура пришли приветствовать Аваллаха и Владычицу Озера: сначала Кай и Бедивер, затем Кадор и Рис. Я искал Лленллеуга, но не видел его, и только когда мы все собрались в зале за ужином, появился ирландец.

Видимо, здесь готовились к возвращению Владычицы Озера. Аваллах рассаживал гостей, и народ пробирался к своим местам. Мирддин и Харита тихо разговаривали, стоя в дверном проеме.

Именно в это время в дверях появились Лленллеуг и Моргауза. Они вошли в зал и направились к своим местам за одним из ближних столов. Я не просто отметил их приход, я внимательно наблюдал за ними, так что видел все, что случилось потом.

Представьте себе: вот Эмрис, склонив голову, о чем-то серьезном говорит с матерью. Она внимательно слушает. Мимо проходит Лленллеуг. Харита, конечно, узнает его, потому что я вижу, как у нее на лице начинает зарождаться улыбка, которая мгновенно замирает, когда она видит Моргаузу.

Молодая женщина, ощутив внимание Хариты, поворачивает голову; их взгляды встречаются. Моргауза сбивается с шага. Она даже отшатывается в сторону, словно от удара копья, брошенного через весь зал. Черты ее лица искажаются не то от боли, не то от злости, и мне кажется, что сейчас она упадет. Но Лленллеуг твердой рукой поддерживает ее и ведет дальше, к своим местам. Моргаузе удается восстановить равновесие. Видимо, я единственный, кто заметил ее заминку. Но меня она удивила.

Лленллеуг и Моргауза сразу включаются в разговор за столом. Я смотрю туда, где стоят Мирддин и Харита. Эмрис все еще что-то говорит, но мать уже не слушает его. Она с ужасом смотрит вслед паре. Харита побледнела. Странно, но я вспомнил, как Передур впервые увидел Моргаузу, когда мы нашли ее в лесу, — выражение лица у него было точно такое же, как сейчас у леди Хариты.

Заметив, что его больше не слушают, Мирддин поднимает глаза, видит посуровевшее лицо матери и замолкает, потом касается ее руки. Владычица Озера словно приходит в себя, видит сына и улыбается, пытаясь стереть с лица предыдущее выражение. Мирддин, он всегда настороже, оборачивается, чтобы посмотреть, что привлекло внимание матери и нарушило ее самообладание. Но смотреть уже не на что. Моргауза и ее сопровождающий растворились в толпе. Мирддин берет мать под руку и идет с ней к местам за столом рядом с Артуром и Гвенвифар.

Я сел с Бедивером и не мог не заметить, что он хмур и о чем-то напряженно думает. Надеясь отвлечь его, я сказал:

— Кажется, друг Лленллеуг опекает нашу таинственную Моргаузу. Интересно, Артур заметил смену его предпочтений?

— Никогда я не видел человека с таким затравленным видом. По-моему, наш Лленллеуг заболел. Что-то мне за него беспокойно.

— Обычное дело. Поправится. Любовь редко бывает фатальной — так мне говорили.

Бедивер безрадостно усмехнулся.

— Что тут происходило, пока я уезжал? Что-то серьезное?

— Ничего такого особенного, — он как-то горько улыбнулся. — Ты же видишь, святилище Артура почти готово, и мы все, конечно, безумно счастливы.

Появился слуга и поставил перед нами чаши. Бедивер взял свою и отхлебнул.

— Но что-то все же случилось? — допытывался я.

— Пендрагон общается с Богом и ангелами, ему не до забот простых смертных, — Бедивер скривился. — Короче говоря, наш король витает в облаках, и не замечает, что ногами-то стоит в навозной куче. Запашок, знаешь, такой особенный...

— Ты меня удивляешь, брат. Если кто-то и может воплотить в жизнь Летнее Королевство, так это Артур. Он говорит, что это случится здесь и сейчас. Так в чем сомнения?

Бедивер снова отхлебнул, отставил чашу и сказал:

— Не обращай на меня внимания, Галахад, я оплакиваю прошлое. А может, завидую. Она же у нас красавица, не так ли? — Он безрадостно посмеялся, словно пытаясь преодолеть свою меланхолию, но голос его был так же горек, когда он сказал: — Еще пара дней, друг мой, и все сомнения кончатся. Через два дня святилище будет освящено, Грааль займет свое место, и начнется Летнее Королевство. Надеюсь, все будет хорошо.

Может, он и впрямь надеется, но по нему не скажешь. Да и у меня вновь пробудились сомнения, особенно после посещения чумного лагеря. Я пытался поверить, что чудо возможно. Может, как говорил Мирддин, Быстрая Верная Рука действительно легла на плечо Артура, чтобы помочь восстановить это царство миров? Кто может противостоять Богу?

Глава 20

Всю ночь я крутился на своем матрасе. Во сне вокруг меня плевались кошки и шипели змеи, слышался странный смех, а проснулся я от того, что кто-то позвал меня по имени. Однако в казарме было тихо, начиналось утро, и я решил, что лучший способ прогнать зловещий налет ночи — искупаться в холодном озере.

Я вышел из дворца и быстро пошел по извилистой тропинке. Туман, поднимавшийся над озером на рассвете, создавал впечатление, будто я спускаюсь с чистых небесных высот на затянутую облаками землю внизу. На берегу озера я разделся, отошел от берега, потому что из-за засухи уровень воды упал, нырнул и быстро поплыл на середину. Вода была прозрачной и обжигающе холодной, но все-таки не такой холодной, как я ожидал. Приближалось Рождество, и впору было ждать зимних ветров с морозного севера; но все шло как-то не так: выдалось всего нескольких холодных вечеров, а дни, хотя и короткие, оставались теплыми, как в середине лета, и сухими. На тепло никто не жаловался, но без дождей земля постепенно превращалась в пыль.

Я всегда любил плавать. Мой отец, король Лот настаивал на том, чтобы каждый, кто родился и вырос у нас на острове, умел плавать, чтобы суметь при случае спасти свою жизнь, так что мы с братом быстро научились уверенно держаться на воде. Об этом я и думал, пока плыл на середину озера в довольно холодной, напитанной ключами воде.

Я нырнул и меня тут же начали покалывать бесчисленные иголки. Не знаю, зачем я это делал, но с каждым погружением старался нырнуть поглубже. Когда я приходил сюда в прошлый раз, я просто спокойно плыл на спине, глядя в утреннее небо, позволив мыслям течь так же лениво, как облака над головой.

Вынырнув в очередной раз, я неожиданно услышал чей-то голос, выпевавший мелодию без слов. Стараясь не шуметь, я оставил над водой только глаза и нос, чтобы дышать. Обшарив взглядом берег, я заметил, как по тропинке от Тора спешит женщина в черном. Как раз в этот момент солнце скрылось за маленьким облачком, так что я не мог рассмотреть раннюю пташку. К тому же шла она в тени, и сколько я не вглядывался, узнать женщину не мог. Зато узнал странную мелодию — ту же самую, которую мы слышали в лесу, перед тем как встретить леди Моргаузу. Так что гадать больше не приходилось. Женщина остановилась на полушаге, словно ее окликнули. Тени сместились, и я увидел, что это действительно она, а то, что я принял за черное покрывало, на самом деле было ее обычным зеленым платьем, и я удивился, как не узнал ее раньше. Но с чего бы даме вставать в такую рань?

Женщина постояла еще немного и повернулась к воде. Я медленно погрузился совсем, почему-то мне не хотелось выдать себя. Тут случилась еще одна странность: когда моя голова ушла под воду, я почувствовал, как по поверхности пробежала теплая волна там, где она скользнула взглядом по мелкой ряби. Длилось это одно мгновение, и все сразу стало как прежде. Я медленно всплыл. Моргаузы на берегу уже не было. Некоторое время я вглядывался, и мне показалось, что в дворцовых воротах мелькнула ее тень, но я мог и ошибиться.

Я поплыл к берегу, вылез, растерся, оделся, а отправился искать Мирддина. Мне казалось важным рассказать ему о том, что видел. Но по дороге к Тору я убедил себя, что причин для опасений нет. В конце концов, что я видел? Женщину, гулявшую на берегу ранним утром. Она пела — вполне обычное дело для утренней прогулки в одиночестве. А Мирддин наверняка занят подготовкой к освящению, так что не стоит его беспокоить.

Вместе с остальными драконами я провел день в подготовке к освящению. Мы собрались в зале на завтрак, выслушали, кто где должен располагаться и что делать, а затем занялись одеждой и оружием: на церемонии хотелось выглядеть достойно — одежда чистая, мечи и копья отполированы, а щиты выбелены известью и расписаны Христовым крестом. На это ушел весь день, а вечером мы участвовали в бдении под предводительством одного из священников аббатства, и всю ночь молились о ниспослании благословения новому королевству.

На заре мы облачились в наши лучшие одежды и приготовились к церемонии. Участники собрались во дворе, каждый занял предписанное место: впереди Артур и Гвенвифар, за ними Мирддин и Харита, а далее священники, монахи и местные дворяне, за ними пойдут драконы и остальные кимброги. Возглавлял процессию епископ Элфодд; рядом с ним шел лорд Аваллах с очень красивым деревянным ларцом в руках.

Длинной вереницей по двое мы медленно шли от дворца Короля-Рыбака по тропе к озеру. У берега монахи запели псалом, сначала тихо, но по мере продвижения все громче и с большим воодушевлением. У стен аббатства нас приветствовал одинокий колокол; звучал он как-то жалобно, словно печалился по уходящей эпохе.

Предстоящая церемония собрала в долине сотни людей. Разумеется, там были каменщики с семьями. Думаю, монахи постарались поставить в известность всю округу, и многие, несмотря на чуму — а может быть, даже из-за нее — пришли посмотреть, как владыка Летнего Королевства начинает свое правление.

Святилище Грааля сияло белым золотом в утреннем свете, прохладный камень мерцал на фоне светло-голубого неба. Процессия достигла подножия холма и остановилась, после чего епископ Элфодд произнес молитву. Затем мы начали подниматься по склону холма в сопровождении большой толпы мирян. На вершине холма пришло время для еще одной молитвы; под третью молитву Грааль обнесли вокруг стен, четвертая прозвучала у входа в святилище. Каждый раз Аваллах протягивал ларец на все четыре стороны, а добрый епископ возносил молитву; так они освятили землю священным предметом.

Епископ Элфодд громко призвал всех присутствующих свидетельствовать.

— С этого дня земля, на которой мы стоим, стала святой землей. Пусть знает вся Британия, что Господь Иисус Христос благоволит к этому месту. Отныне и на все времена оно станет убежищем и святилищем для всех, кто приходит сюда, и никто не будет отвергнут, и никого не прогонят и не выдадут. Никто не должен чинить препятствия тому, кто хочет войти в дом Божий.

Вперед выступил Мирддин, важный и благородный, как никогда раньше, поднялся по ступеням святилища, повернулся к толпе и простер руки. Если кто-то и забыл, что Мирддин некогда был королем, то теперь об этом вспомнили все. Я прожил жизнь рядом с королями и дворянами, но теперь передо мной стоял истинный король по манерам и осанке. Высокий, с поднятой головой, серьезным и гордым выражением лица, с золотыми глазами, сияющими светом праведности, Мирддин осмотрел обращенные к нему лица, и над холмом воцарилась тишина, когда на нем сосредоточились взгляды всех собравшихся. Все хотели услышать слова Истинного Барда.

— Люди! — возвестил он громким голосом. — Этот день не похож ни на один другой в долгой истории нашего народа.

Он сделал паузу, и я почувствовал, как воздух вокруг меня напрягся от предвкушения. Толпа затаила дыхание.

— Радуйтесь! — воскликнул Эмрис, и, клянусь, я слышал, как его крик эхом прокатился по окрестным холмам. — Радуйтесь! — повторил он, подняв руки над головой. — Ибо с этого дня начинается Летнее Королевство, да будет оно длиться вечно!

Слушайте слова главного барда Британии Талиесина ап Эльфина ап Гвиддно Гаранхира: «Сё земля, сияющая добром, где каждый человек защищает достоинство своего брата так же охотно, как и свое собственное, где прекратились войны, где нет нужды, и все народы живут под властью закона любви и чести. Это земля, сияющая истиной, где слово человека — его залог, а ложь изгнана, где дети спокойно спят на руках матерей, не зная страха и боли. Это земля, где цари простираются руки к справедливости, а не к мечу; где милосердие, доброта и сострадание текут, как глубокие воды, и люди почитают добродетель, почитают истину, почитают красоту выше удобства, удовольствия или корыстной выгоды, земля, где в сердцах людей царит мир, где вера сияет, как маяк на каждом холме, и любовь, как огонь, светит из каждого очага, где поклоняются истинному Богу и Его заветы приветствуют все».

Так говорил Талиесин, завещая миру, лежащему во тьме, великое видение! Сегодня Королю Небесному угодно почтить слова, сказанные тогда его слугой. Народ Британии, услышь меня! Радуйтесь и веселитесь, долгожданный день настал.

Рядом с Мирддином встал Верховный Король. Глядя на Артура, высокого, мощного, на его красивое лицо, освещенное золотым утренним светом, на белый камень святилища за его спиной, я понял, что Мудрый Эмрис, как всегда, сказал правду. Верховный Король обнажил меч, воздел обнаженный клинок, держа его как крест перед собой.

— Здесь и сейчас сбывается пророчество, — провозгласил он. — Друзья мои, Летнее Королевство началось. Видение Талиесина стало реальностью. Здесь мы начинаем, и пусть Господь Бог увенчает наши усилия всякой добродетелью.

Артур протянул к людям свой боевой крест, и толпа взорвалась криками: «Пендрагон! Пендрагон!» Крики слились в поток, катящийся по склону холма и растекающийся по всей земле. «Пендрагон!» Именно в этот момент Верховный Король стал долгожданным Летним Лордом.

Крики стихли и Артур смог продолжить. Опустив меч, он упер его в землю и сложил руки на навершии. Затем, глядя на людей у подножия холма, словно смотрел в далекое грядущее, он произнес:

— То, что начато сегодня, будет гореть в сердцах всех, кто услышит об этом. То, что начато в этот день, станет благом и благословением для людей всех племен. То, что начато сегодня, — лицо Артура сияло в утреннем свете, — будет длиться до конца света, когда Бог вернется на Землю, чтобы царствовать в праведности для всех на веки вечные. Да будет так!

Артур передал меч Мирддину, подошел к Аваллаху, поклонился первому Хранителю Грааля, протянул руку к ларцу и открыл крышку. Мир озарила внезапная вспышка, словно в ящичке держали в заточении молнию, и теперь она вырвалась на свободу. Люди ахнули. Артур достал Грааль и высоко поднял над собой. Не знаю, что увидели другие, а я увидел чашу простой формы, сиявшую в ярком солнечном свете, как будто она изваяна из живого света, и свет танцевал над ней и вокруг нее. Основание Чаши украшали рубины и изумруды, по ободу шел ряд жемчужин; они ловили свет и вспыхивали искрами золотого пламени.

Сердце у меня забилось от этого дивного зрелища. Я словно стал сильнее и благороднее — как будто Чаша высветила во мне того человека, которым я должен быть, но так редко становился им. И, судя по ропоту изумления собравшихся, не я один ощутил это. Всем, кто удостоился лицезреть Чашу Господа нашего Иисуса Христа, в ту минуту было даровано видение искупительной благодати Благого Бога.

Это произошло в мгновение ока, в узком промежутке между одним словом и другим, потому что Артур продолжал говорить:

— Вот! Я даю вам Чашу Христа, которая станет символом Летнего Королевства и вечным напоминанием о его источнике и хранителем нашей удачи.

С этими словами он вошел в святилище и возложил Грааль на уготованный ему алтарный камень. Затем низко поклонился Чаше и отступил от алтаря. Забрал меч у Мирддина, поднял его и громогласно заявил:

— С этого дня покончено с войнами и убийствами. В Летнем Королевстве нет места раздорам. Отныне Британия будет именоваться страной мира. Снова ступив в святилище, он положил свой Каледвэлч рядом с Граалем, острием в пол, а рукоятью — на алтарный камень, так что клинок выглядел как крест епископа Элфодда. Затем Верховный Король преклонил колени перед алтарем и вознес молитву.

Отец Небесный, не дай мне никогда забыть это зрелище: Артур на коленях перед алтарем, лицо запрокинуто вверх, сильные руки протянуты за благословением. А над ним, сияя ярче солнца, наполняя святилище святым светом, стоит Грааль.

Не могу сказать, как долго он оставался в святилище, мгновение все длилось, и все затаили дыхание. Когда король вышел из святилища, мир изменился. Сам Артур стал еще красивее, сильнее и благороднее — как будто все качества, которыми он и так обладал, умножились в нем, и он стал выше ростом. Если кто-то сомневался в том, что видел, мог взглянуть на Гвенвифар; выражение восхищения и любви в ее глазах убедило бы любого, что перед нами — преображенный король. Лицо его сияло отблеском славы Святой Чаши.

— Пусть Грааль, который мы сегодня установили в этом святилище, послужит для всего человечества маяком надежды. Пусть потомки скажут, что когда-то на этом Острове Могущественных мужчины и женщины любили добродетель больше жизни, и принесли себя в жертву истине и справедливости. Друзья, — говорил король, — сегодня мы зажгли пламя, которое будет гореть нескончаемо. Мы все еще люди, но мы — кимброги Господа Бога, и пусть враги трепещут перед нашими свершениями! Пусть ангелы готовятся помочь нам в том путешествии, которое мы начали. Знамения и чудеса станут обычным явлением, и мир Господний омоет Остров Могущественных, как огромная морская волна.

Я спрашиваю вас, кто может остановить волны? Кто может укротить мощь океана или обуздать силу моря? Кто может приказать солнцу остановиться в небе или остановить ход времен года?

Истинно говорю вам, мы, те, кто поклялся в верности Летнему Королевству и нашему Вечному Владыке, сделаем все это и многое другое. Ибо, если мы сохраним верность, Британия станет чудом света: факелом, который никогда не угаснет, священным огнем, который невозможно погасить. И все народы, живущие во тьме, узрят свет спасения, горящий, как маяк в ночи. Они увидят его и возрадуются, и так велика будет их радость, что шум ликования заглушит гром войны. Это ненавистное явление исчезнет, и о нем больше никогда не вспомнят.

Если и прежде его слова встречали гулом одобрения, то теперь все покрыл рев, с которым люди встретили это заявление. Казалось, что он никогда не смолкнет. Во время этого бурного ликования епископ Элфодд выступил вперед и начал освящение молитвой. Но церемония уже никого не интересовала, люди рвались вперед, чтобы получше рассмотреть священную Чашу.

Артур подал знак Стражам Грааля занять свои места, что мы и сделали, выстроившись широким двойным рядом, образуя узкий проход, по которому люди могли пройти в святилище. Мужчины и женщины, молодые и старые, спешили вперед, толкая друг друга в своем стремлении преклонить колени перед Граалем и вознести искренние молитвы.

Это напоминало наводнение. Однажды начавшись, оно превратилось в прилив, который затопил склон холма. Мы, Стражи, стояли и смотрели, как они идут, некоторые с беспокойством, осторожным шагом, некоторые, дрожа от благоговения так, что едва могли двигаться, некоторые — решительно, будто намеревались захватить королевство и потребовать для себя небесных благ.

Кто бы и как бы не входил в святилище, все выходили из него измененными — кто в большей, кто в меньшей степени, но никто не оставался прежним после того, как сподобился узреть Грааль. На моих глазах старуха с иссохшей рукой вышла, размахивая полностью исцеленной конечностью; мужчина, кое-как ковылявший с помощью костыля, вышел на двух сильных ногах и зашвырнул костыль подальше. Другого человека привели друзья или родственники — сам он идти не мог, а вышел он вприпрыжку, сияя от радости.

И это лишь первые исцеленные в тот день. Мужчины и женщины, согбенные горем и заботами, входили в святилище и уходили с высоко поднятыми головами, и на лицах у них горел огонь надежды. Многие выходили в слезах; многих пришлось выводить из святилища: ослепленные славой Благословенной Чаши и побежденные святостью момента, они впадали в экстаз блаженства и не способны были оторваться от алтаря сами.

Вечерние звезды уже горели на небосклоне, когда последние паломники покинули святилище. Епископ Элфодд приказал зажечь факелы по обеим сторонам дверного проема и поместил Грааль на место в деревянном ларце. Только после этого мы смогли сесть и дать отдых усталым ногам. Бедивер, Кай и Кадор простояли с нами весь день, но вызвались нести первую ночную вахту. Нам с Лленллеугом разрешили вернуться в Тор. Кай несколько раз повторил, чтобы мы не забыли об ужине для них.

Первая ночь Летнего Королевства прошла мирно, как и следующий день. Впору было поверить, что мир действительно изменился. Поток людей стал меньше. Среди других пришла девочка-калека, страдающая припадками, пришли два мальчугана с какими-то кожными болячками — все они исцелились. Над холмом витало умиротворение, превращавшее нашу караульную службу в сплошное удовольствие. Мы завершили второй блаженный день, полный братской любви и добрых мыслей обо всем человечестве.

Молва о чудесах, совершенных Граалем, разнеслась по земле. Она уже вышла за пределы королевства, и, как копье, вылетевшее из руки, ее было уже не вернуть.

Глава 21

В долину все шли и шли люди. К всеобщему удивлению, среди них оказались и саксы. Трудно было поверить в ту скорость, с которой расходились слухи. Я же видел, что люди идут издалека. Они приходили группами и поодиночке, терпеливо ждали, сидя на земле всю ночь на склоне холма. Монахи приносили еду и воду, ухаживали за больными, пока на следующее утро не приходила очередь подняться в святилище.

Артур, получив известие о саксах, обрадовался и заявил, что Грааль уже выполняет свое высшее предназначение.

— Однажды, — сказал он, — каждый житель Британии отправится сюда, чтобы увидеть Святейший Грааль, и мир станет новым.

В словах Пендрагона можно было услышать многое. На третий день к святилищу пришло еще больше людей, и они все подходили до самых сумерек, когда Святилище Грааля закрывали; люди не возражали, они готовы были ждать ночь, чтобы утром увидеть святыню. На четвертый день их стало еще больше; людской поток стекался в долину днем и ночью. К пятому дню мы поняли, что казавшаяся обычной работа по охране святыни для пяти Стражей становится неподъемной.

По общему признанию, мы понятия не имели, насколько непродуманными были наши планы поначалу. Если бы мы меньше гордились нашим положением, если бы вникли в природу предмета, отданного под нашу охрану, если бы представляли стремление людей, решить свои насущные потребности и получить исцеление! Если бы…

Не надо быть мудрым бардом, чтобы сообразить, что наше простодушное представление о пяти Стражах Грааля, постоянно находящихся на посту, рухнет уже через несколько дней под грандиозным наплывом людей. Планы необходимо было пересматривать.

— Братья, — сказал Бедивер, когда мы смотрели на толпу паломников в угасающем свете дня, — их очень много. А утром станет еще больше. Наверное, кто-то и смог бы стоять на страже возле святилища днем и ночью хоть тысячу лет, но только не я. Короче говоря, я устал. — Он широко зевнул и продолжил: — Нам нужна помощь, другие кимброги занимаются своими делами, проводят время в праздности, пока мы на посту. Это не правильно.

— Предлагаешь, привлечь к нашей почетной обязанности братьев по мечу?

— Именно это я и предлагаю, — подтвердил Бедивер, еще раз зевнув.

— Господи, да что же ты раньше молчал? — воскликнул Кай. — Я тут переминаюсь с ноги на ногу и думаю: вот ведь Бедиверу нравится стоять весь день столбом.

— Нравится, не нравится, — проворчал Кадор, — по-моему, не такая уж плохая идея расширить наше число за счет других кимброгов. А вы что скажете?

— Вот, я, наконец, слышу того Кадора, которого знаю, — с одобрением сказал Бедивер. — Совсем не жадного Кадора, а готового поделиться с друзьями чем угодно. Я тоже считаю, что от нашей чести не убудет, если разделить наши обязанности с братьями по мечу.

— Все согласны, — подвел я итог.

— Стой! Лленллеуг еще не сказал, что думает, — заметил Кай, указывая на высокого ирландца, стоящего молча, как колонна.

— Выясним, — пообещал Бедивер, поворачиваясь к ирландцу. — Что скажешь, Лленллеуг?

Герой пожал плечами.

— Если все согласны, я тоже за, — пробормотал он, глядя куда-то вдаль.

Бедивер некоторое время пытливо всматривался в ирландца, пытаясь понять, что беспокоит человека.

— Итак, — резко сказал он, отворачиваясь, — вот и первое дополнение к правилам распорядка.

Когда последние сегодняшние посетители вошли в святилище, мы начали обсуждать, как более правильно организовать стражу, и решили, что один Хранитель Грааля должен иметь под началом восемь кимброгов. Дневной караул на закате должен сменять ночной. Таким образом, на каждого из нас приходилось бы каждое пятое дежурство, а это уже совсем другое дело! У каждого из нас будет несколько дней отдыха. Мы бросили жребий, чтобы решить, с кого начнется новый порядок. Мне достался следующий день, а Лленллеугу, вытащившему короткую соломинку, предстояло отстоять еще сегодняшнюю ночь после целого дня. Но он не жаловался.

Сумерки сгущались. Ожидающих много, но нам все равно пришлось объявить, что святилище закрывается и снова откроется на рассвете. Монахи пригласили нуждающихся в монастырь, поесть и переночевать. Одного старика наши слова взволновали не на шутку. Он начал кричать:

— Я ждал весь день! Я не могу больше ждать.

— Только до завтра, друг, — твердо, но беззлобно сказал монах.

— Завтра — это завтра, — настаивал мужчина, — а мне нужно сегодня. — Его руки, державшие длинную палку, ощутимо дрожали. — Пожалуйста, дайте мне посмотреть на Христову Чашу!

— Иди в аббатство, там о тебе позаботятся, — уговаривал монах. — А утром вернешься.

— Я старый! Я больной. Я могу умереть сегодня ночью! — упрямо твердил старик. Он повернулся к Бедиверу. — Ты — человек короля, ты же можешь позволить мне увидеть чашу, прежде чем я умру. Пожалуйста!

Монах взял старика за руку и хотел увести. Однако вмешался Бедивер.

— Подожди, брат. Пустим его. Но сегодня он будет последним.

Монах смягчился и повел старика за собой. Они вошли в святилище, а Бедивер зычно сообщил ожидающим, что в аббатстве голодным предоставят еду, а на рассвете они могут вернуться к святилищу. Люди поворчали, но покорно начали спускаться холма и устраиваться на ночлег.

Тем временем мы обсуждали, кто заступит на пост ночью. С этим вопросом разобрались быстро. В это время из святилища вышел старик. Он подошел прямо к Бедиверу, взял его руку и поцеловал.

— Будь здоров, сынок. Все будьте здоровы. — Он поклонился каждому из нас. — Теперь я умру счастливым человеком, — с этими словами он удалился, неся палку в руке.

— Друг, тебе оставаться, а мы пойдем, — сказал Кай.

Лленллеуг пожелал нам спокойной ночи и напомнил об ужине.

— И не тяните, а то я тут помру с голоду, — напутствовал он нас.

Мы пообещали прислать ему ужин с теми, кто разделит с ним дежурство, и отправились в Инис Аваллах. Во дворе было светло от факелов, сновали люди, ржали лошади.

— Кто-то важный пожаловал, — сказал мне один из кимброгов, когда я спешился. — Только не знаю, кто.

Я почему-то подумал, что вдруг Гавейн вернулся. Передав поводья молодому воину, я пошел разыскивать брата, но моим надеждам не суждено было сбыться. Вместо Гавейна я встретил почти столь же дорогого мне человека — Борса.

Борса я знаю давным-давно. Он и его брат, король Беновика Бан, с самого начала ходили в сторонниках Пендрагона. Они поддерживали Аврелия и Утера — отца и дядю Артура, первых верховных королей Британии, они помогли молодому военному предводителю Британии в борьбе за объединение страны, участвовали в битвах с саксами. Борс сразу примкнул к кимброгам и отдал свой меч общему делу.

Семь лет он, как и все мы, сражался рядом с Артуром. После победы над саксами при Бадуне, коронации и свадьбы Артура Борс вернулся домой, чтобы помочь брату справиться с возникшими трудностями. Его вызывали из Арморики для участия в войне с вандалами, и вот теперь он прибыл, чтобы отпраздновать открытие святилища Грааля. Я увидел его рядом с Артуром и Гвенвифар.

— Ладно уж, — шутливо пенял он Артуру, — прикончил ты Черного Вепря, но мог бы оставить мне хотя бы парочку его поросят. Очень я свинину уважаю. А мне тут предлагают эль с пирогами!

— Где твой отряд? — спросил Бедивер.

— Добро пожаловать, брат, — сказал Кай. — Мы боялись, как бы ваш кормчий не заблудился в океане.

— Галахад! Бедивер! Кай! — радостно крикнул Борс, обнимая нас одной рукой. В другой он держал кубок с элем. — Как же я рад снова видеть вас! По правде говоря, мы встретили гонца Артура на полпути, воины мои идут следом, а я поспешил вперед.

Он не сказал, что поскольку Британию одолели чума и засуха, его людям, несомненно, безопаснее было бы оставаться в Арморике. Нет. Он повернулся к Артуру:

— Медведь, мне жаль, что я не мог прийти раньше. Но франки — такой сварливый народ, их уже не так легко утихомирить, как бывало раньше. Лето выдалось хлопотное, скажу я вам. Так что Бан просит у тебя прощения за задержку.

— В этом нет необходимости, — отмахнулся Артур. — Лучше скажи, как дела у брата?

— Бан шлет всем привет и просит, чтобы его братья по мечу не забывали его. Он, как всегда, собирается приехать в Британию в ближайшее время, ну, «когда королевские обязанности будут менее тяжелым бременем для коронованного лица», как он говорит.

— Значит, он навсегда останется в Беновике, — подытожил я. — Никогда не встречал человека, способного доставать заботы прямо из воздуха.

— И то верно, — согласился Борс. — Я ему то же самое говорю, но он моментально находит тысячу вещей, которые непременно нужно сделать. «Кто их сделает, если не я?», так что он занят круглый год. — А что это я слышал о твоем Граале? — спросил он у Артура.

— Грааль спас Артуру жизнь, — ответила Гвенвифар. — Если бы не Святая Чаша, Британия сейчас была бы в трауре. Но она исцелила его раны и вернула жизнь.

— Значит, это правда? — недоуменно проговорил Борс. — С того момента, как мы высадились, я только и слышу разговоры об этом Святом Граале. Я подумал, что это, должно быть, один из тех странных слухов, которые время от времени всплывают на поверхность — как тот огромный змей, что живет в озере на севере.

— Змей Афанк[23], — кивнул я. — Я знаю человека, который видел, как он схватил одну из его коров, когда она паслась на берегу озера. Это случилось у него на глазах.

— На глазах у змея? — удивленно спросил Борс.

— Нет, на глазах у озера.

Все рассмеялись, а Борс сунул мне кубок.

— Давай, брат, выпей! Как же я рад снова оказаться среди настоящих друзей!

Пока Борс говорил, появился Рис и что-то шепнул королю.

— Боюсь, лорд Борс, — сказал Артур, — нас с Гвенвифар ждут неотложные дела. Надо поговорить с Мирддином, прежде чем он снова исчезнет. Но сегодня вечером ты сидишь за моим столом, — предупредил Артур. — Я тебе расскажу о битвах, которые ты пропустил.

Королевская чета удалилась. Бедивер тоже извинился, сказав, что должен позаботиться о ночном дежурстве и ужине для Лленллеуга. Мы с Каем остались помогать справляться с приветственным кубком.

— Кстати, а где наш ирландец? — спросил Борс.

— В храме, — ответил я и коротко рассказал о Братстве Грааля. — Каждый из нас по очереди охраняет святыню, — заключил я. — Лленллеугу не повезло, он вытащил короткую соломинку — так что сегодняшняя ночь его.

— Он будет один? — обеспокоенно спросил Борс.

— Ни в коем случае, — ответил Кай, — с ним должны быть восемь кимброгов, ну, скоро будут, так что недостатка в компании он не испытает.

— Когда вы приехали?' — спросил я, делая глоток и передавая кубок Каю.

— В полдень, — ответил Борс. — Скажи мне, вы видели этот Грааль?

— Ну, ты даешь! — хрипло рассмеялся Кай. — Три дня я только и делал, что стоял рядом с ним от рассвета до заката.

— И где этот храм? — спросил Борс. Его возбуждение нарастало. — Возьмите меня с собой.

— Прямо сейчас? — хохотнул Кай. — Да мы только что оттуда.

— Ну что вам стоит? — настаивал Борс. — Хочу посмотреть на это чудо своими глазами. Если все и впрямь так, как вы говорите, то любое промедление не простительно!

— Сейчас святилище закрыто, — успокоил я его. — А даже если бы и открыто было, так пойми: сотни людей ждут дня, чтобы увидеть его. Там очередь. И они стоят впереди тебя, брат. Не переживай. Завтра моя стража. Я возьму тебя с собой, и ты увидишь Святую Чашу.

Борс с неохотой смирился.

— Хорошо, раз надо подождать, по крайней мере, подожду в хорошей компании. Жаль, что я пропустил сражения с вандалами. Действительно все было так плохо?

— Да уж, ничего хорошего, — ответил я. — Конечно, с саксами случалось и похуже, но вандалы тоже умеют становиться свирепыми, особенно когда их загоняют в угол. Впрочем, благодаря Артуру, это случалось нечасто. В основном мы гоняли их по долинам. Между прочим, с ними были женщины и дети.

— Господи! — Борс сокрушенно покачал головой.

— Вот именно! Им же пришлось бежать с родины. Они искали себе место, где поселиться.

— По-моему, они ошиблись с выбором места, когда решили остановиться на Британии, — сказал Борс.

— Сначала они попробовали захватить Иерну, — пояснил я, — а когда мы прогнали их с зеленых холмов, пришли сюда. Все лето мы пытались их утихомирить, но в конце концов все-таки победили. И, знаешь, все кончилось не так уж плохо.

— Как это может быть? — Борс с сомнением посмотрел на меня.

— А что тут такого? — вступил Кай. — Мир в обмен на присягу в верности Верховному королю — и все! Артур пожаловал им земли на севере.

— Как земли? Он никогда так не делал!

— А теперь сделал. — Я рассказал ему, как Артур вышел на поединок с Черным Вепрем и получил смертельную рану, закончившуюся чудесным исцелением. — Думаю, оно и к лучшему, — заключил я. — Грааль теперь в святилище, в Британии мир, и начинается Летнее Королевство. По мне, так лучшего времени для жизни я и не упомню.

Борс с любопытством смотрел на меня, пытаясь понять, серьезно я говорю, или шучу. Так и не разобравшись, он отобрал у Кая кубок, отхлебнул изрядно, и тут появился один из слуг и сказал, что Аваллах приглашает гостей занять места за столом. Мы поспешили в зал, там к нам присоединились Бедивер и Кадор, и другие кимброги, обрадованные возможностью снова повидать Борса. Сразу завязался добрый разговор, эль лился рекой, и скоро воины уже клялись друг другу в вечной дружбе.

— Жаль, Лленллеуга нет, — сказал Бедивер в какой-то момент. — Такой ужин пошел бы ему на пользу!

— Лленллеуг! — торжественно провозгласил Кай. — Он лучший воин, который когда-либо обнажал меч или сидел на коне.

— С удовольствием выпью за это, — бодро заявил Кадор, высоко поднимая чашу.

— За лучшего воина, когда-либо обнажавшего меч! — повторил Бедивер, и все поддержали его громким звоном чаш.

Естественно, после такого тоста нас охватило непреодолимое желание выпить за здоровье каждого из Стаи Драконов, за всех этих прекрасных людей. Ночь уже кончалась, когда я, наконец, добрался до своей постели. Казарма была переполнена, так что я снял сапоги и повалился на тюфяк. Мне показалось, что я только закрыл глаза, и тут меня разбудили, грубо тряхнув за плечо.

— Вставайте, господин! — сказал кто-то мне прямо в ухо. — Лорд Галахад, просыпайтесь, прошу вас!

Я открыл один глаз и узнал воина, стоявшего рядом.

— Таллахт, что ты делаешь?

— Пытаюсь разбудить вас, господин.

— Ну, разбудил. И что дальше? — Я попытался перевернуться на другой бок. — Отстань. Дай поспать.

Но он и не подумал оставить меня в покое. Наоборот, опять начал трясти.

— Простите меня, господин. Идемте со мной. У нас проблемы.

— Какие еще проблемы? — я сел и потянулся за сапогами.

— Не велено говорить, — неожиданно ответил он. — Рис сказал, что Пендрагон поднимает драконью стаю. Всех срочно вызывают во двор.

Тут я услышал, как в коридоре быстро и тихо проходят воины. Мы тоже вышли. Во дворе царила суматоха: воины седлали лошадей и вооружались при свете факелов. Я заметил Риса. Он вел из конюшни лошадь Артура.

— Рис! — я подбежал к нему. — Что случилось? На нас напали?

— Нет. В храме что-то случилось, — он прошел мимо, даже не замедлив шага.

— Что могло случиться в храме? — опешил я.

— Откуда я знаю?

Он поспешил дальше, а я занялся своей лошадью и оружием. Не успел я повесить меч на пояс и взять копье, как рог Риса протрубил походный сигнал. Я вскочил в седло и увидел Артура. Он неторопливо шел через двор с безмятежным спокойствием мастера, собирающего инструменты своего ремесла. В отличие от многих других, Пендрагон в такие минуты словно обретал себя, становился собранным, внимательным и решительным.

В бою Артур никогда не терял присутствия духа, не огорчался, не нервничал, никогда не испытывал страха. Мирддин говорил, что по-настоящему Артур живет только в сражении. — Для многих воинов жизнь и есть сражение, — сказал мне однажды Мирддин, — но Артур в битве оживает — так орел оживает только в полете.

— Он смелый, — согласился я тогда.

— Мужество — это овладение страхом, — сказал Мудрый Эмрис. — Но в Артуре нет страха. Скажи мне, боится ли орел ветра, который позволяет ему летать?

Что ж, сейчас Британский Орел приготовился к взлету, и те, кто мог наблюдать за ним, прекрасно понимали, что это значит.

Мы выехали за ворота и в темноте вышли на извилистую тропу от Тора. Нас было около пятидесяти человек, и мы довольно шумно спускались по склону холма, вслед за Артуром. Выскочили на берег озера, пролетели мимо монастыря, спустились в низину и направились прямо к Храмовому холму. Здесь царил хаос.

Люди бегали, спотыкаясь, в темноте, ибо луна уже зашла, а рассвет еще не наступил; все кричали; женщины и дети плакали, но я не понимал, что случилось, чем вызвано из горе. У подножия посреди всеобщего смятения, Рис то и дело трубил в рог, и мы кое-как протиснулись через толпу и поскакали к вершине холма.

В самом храме царила тишина, и мы быстро поняли, почему: воины, охранявшие храм, были мертвы. Они лежали на ступенях, ведущих ко входу в святилище. Их зарубили мечами. Кое-кто лишился рук, а один — головы.

Артур окинул взглядом бойню и напряженно спросил:

— Чья сегодня стража?

— Лленллеуга, — ответил я.

Король молча повернулся, поднялся по ступеням и шагнул в храм. Через мгновение он вышел, и по его лицу стало понятно, что случилось непоправимое.

— Артур? — окликнул его Бедивер, когда король проходил мимо. — Что внутри?

Но король не ответил, он даже не оглянулся, спускаясь по склону.

Выхватив факел из руки ближайшего воина, Бедивер бросился ко входу в святилище.

— Что там? — крикнул Кадор.

Бедивер не ответил и тогда Кадор одним прыжком преодолел ступени и ворвался внутрь. Я видел, как свет факела мечется возле алтаря, а затем Кадор появился в дверном проеме с потрясенным лицом. Я тоже проскочил ступени, готовый увидеть Лленллеуга лежащим в луже крови, — но там не было ни крови, ни тела. В святилище было совершенно пусто…

В первый момент я вздохнул с облегчением — ведь тела Лленллеуга я не нашел, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что именно произошло. Зато потом понимание обрушилось на меня подобно удару бури: в святилище пусто… Грааль исчез, исчез Каледвэлч, и Лленллеуг тоже исчез.

Глава 22

— Рис! Кай! — командовал Пендрагон, — найдите того, кто видел, что случилось! — Двое сорвались с места и отправились выполнять приказ. Артур повернулся к ожидающим кимброгам. — Грааль исчез, а вместе с ним и Каледвэлч. Стража убита. Возьмите побольше факелов. Обыщите холм. Я хочу знать, сколько было нападавших и куда они ушли. — Последовала ошеломленная тишина, и в ней громом прозвучал голос короля: — Быстро! Выполнять приказ! — Люди вышли из оцепенения и разбежались по холму.

Выхватив факел из кольца у входа в храм, я обыскал здание снаружи. Ко мне присоединился Кадор с другим факелом. Мы шли медленно, низко пригнувшись, осматривая мягкую пыльную землю в поисках свежих следов или любых других признаков того, что нападавшие могли подкрасться из-за угла святилища, чтобы застать стражей врасплох.

Следов было много — каменщики, отпечатки камней и инструментов, — но все они были старыми.

— Свежих следов нет, — заключил Кадор.

Но мы все-таки обошли святилище второй раз, чтобы удостовериться, что ничего не пропустили. На этот раз следы были — наши с Кадором. Они легко узнавались, так что ничего нового мы не обнаружили.

— Иди, доложи Артуру, — сказал Кадор. — Я посмотрю там. — Он указал на склон дальней стороны холма.

Я поспешив ко входу в святилище. Весь склон холма освещали факела. Там кимброги прочесывали тропу и окрестности. Артур и Бедивер стояли на середине спуска и разговаривали с Мирддином, сидевшим на лошади. Разговор длился недолго. Эмрис развернул коня и ускакал. Король услышал мои шаги и повернулся.

— Ну, что у тебя?

— Мы ничего не нашли, Пендрагон.

— Посмотрите еще раз и повнимательнее, — приказал он.

— Мы дважды все обыскали и…

— Я сказал: посмотрите! — Приказ был краток и не предполагал ответа.

Мрачный Бедивер только кивнул.

— Надо убедиться… — проворчал он.

Не буду же я спорить с королем! Так что пришлось в третий раз обойти святилище, еще медленнее и тщательнее. И снова я не увидел ничего нового. Кадор тоже не мог похвастаться успехами. Мы встретились на вершине холма.

— Ничего, — сказал Кадор. — Они не атаковали сзади.

Мы пошли назад к королю доложить о результатах поисков. В это время появились Рис с Каем, и с ними еще двое.

— Внизу еще как минимум трое мертвых, — мрачно сообщил нам Рис. — Черепа разбиты. И четверо раненых.

— Эти двое кое-что видели, , — Кай кивнул на людей, пришедших с ним. — Это отец и сын — прибыли еще до заката, с востока…

Артур жестом остановил его. Обращаясь к двум мужчинам, он повелительно спросил:

— Что вы видели?

Старший сглотнул и покосился на Кая. Тот резким кивком разрешил ему говорить. Мужчина облизал губы и сказал:

— Было темно, лорд Пендрагон. Глаза у меня уже не те, что прежде, особенно ночью…

— Просто скажи, что ты видел, — нетерпеливо перебил его Артур.

Мужчина моргнул, снова облизнул губы и пошевелил челюстью. Его сын, страдавший косолапостью, выпалил:

— Это ужас, лорд Пендрагон. Ужас. Я понял: что-то неладно, когда сверху раздался крик. Знаете, такой, как перед смертью кричат. Мы как раз устраивались на ночлег, только в плащи завернулись, а сверху опять закричали. Меня аж мороз продрал по коже!

Старший кивнул, соглашаясь с этим.

— Вот-вот, именно так.

— Мы поняли, — с раздражением воскликнул Бедивер. — Но что ты видел?

— Говори, и побыстрее, — посоветовал Кай тихим голосом.

— Там, наверху, — сказал юноша, указывая на святилище, — воины сражались. С кем-то. Ведь так, отец?

Старший кивнул.

— Именно так, — подтвердил он.

— Они бились с кем-то, кто был сильнее, — продолжал юноша, — их же шестеро было против одного — но этот один — лихой боец. Он просто летал туда-сюда, и рубил. Я такого никогда не видел. Он убил их, всех убил.

— Всех до единого, — повторил отец.

— Кто? — спросил Бедивер.

Молодой человек беспомощно оглянулся на Кая.

— Имя! Назови имя! — приказал Артур.

— Я не знаю имени, — ответил юноша. — Но он был высоким — по крайней мере, выше остальных. Он помедлил, быстро огляделся, затем добавил чуть ли не шепотом: — И королева была с ним.

Его слова ударили меня, словно копье в живот. Лленллеуг и Гвенвифар? Как это может быть? Я посмотрел на Артура, но у того только желваки ходили на скулах.

А вот Бедивер только что не затрясся от ярости.

— Что ты мелешь? — заорал он на парня. — Как ты мог увидеть все оттуда? — он махнул рукой куда-то вниз, к подножию холма.

— Там факела горели, сбоку от храма, — объяснил парень. — Мы все это видели. Он убил их, а потом как побежал! В руке меч огромный, а что в другой было — не видать.

— На что это было похоже? — раздраженно спросил Бедивер.

Юноша пожал плечами.

— Ну, вроде ящик такой деревянный...

— И это вы тоже разглядели? — Бедивер обратил грозный взгляд на старшего из двоих.

— Скажи правду, дружище, — предупредил Артур неестественно спокойным голосом.

Мужчина облизнул губы и сказал:

— Некоторые люди здесь внизу кричать начали: «Грааль! Грааль! У него Грааль!» А мне откуда знать? Я ведь его не видел, Грааля-то. Я видел только, как этот убегал с ящиком в руках.

— А что ты болтал насчет королевы? Где ты ее видел? — спросил Кай.

— Ну, значит, бежит этот высокий к лошадям. Вон туда. — Мужчина указал рукой на коновязь для лошадей стражи. — Королеву я сначала не видел. А она как раз там ждала. Сначала-то мы все смотрели, как они друг друга рубят. А она там стояла, возле лошадей как раз.

— И что потом? — тихо спросил Артур. Голос его подрагивал от едва сдерживаемой ярости.

— А что потом? Ну, уехали они. Тут народ заорал: «Он Грааль украл! Украл Грааль!». Кое-кто даже пытался его остановить… Вон они там лежат…

— Пустое дело — останавливать такого, — закивал парень. — Вот они оба и уехали, вон туда, — он махнул рукой на восток.

— Дальше, — приказал Артур.

— Да все уже, — сказал молодой. — Потом мы уже ничего не видели, пока вы не нагрянули.

Его отец отвернулся, сплюнул и добавил:

— Мы-то боялись, что вы тоже нас всех поубиваете.

— Больше ничего? Уверен? — Бедивер требовательно оглядел обоих.

Отец и сын отрицательно покачали головами и промолчали. Артур отпустил их, потребовав никому ничего не говорить, пока ситуация не прояснится. Как только они ушли, мы повернулись друг к другу.

— Не верю! — помотал головой Кай. — Не мог Лленллеуг такое учинить! Это кто-то другой был, и, конечно, никакой королевы там не было, — решительно закончил Кай.

— А кто тогда? — раздраженно спросил Бедивер. — Не хватает только Лленллеуга. Как ты думаешь, почему?

— Это был кто-то другой! — упорствовал Кай. — Кто-то на него похожий.

— Скорее всего, эти двое все перепутали, — быстро предположил я. — Темно. Они спать укладывались, когда это началось. Не могли они видеть всего того, что наговорили.

— Точно! — согласился Кай. — Они же могли видеть, как Лленллеуг погнался за нападавшими, вот и решили, что это он сделал.

— Да, только погнался он с Граалем подмышкой, — саркастически проговорил Бедивер.

— Подождите. А что он говорил про Гвенвифар? — спросил Кадор.

— Со мной была Гвенвифар, — коротко бросил Артур.

— Нет, не мог Лленллеуг этого сделать, — настаивал Кай. — Он же поклялся защищать Грааль ценой своей жизни. Если он погнался за убийцей, он бы его не оставил!

Бедивер со злобой отмел это предположение:

— Мог бы в Тор заехать, оставил бы Грааль там и поднял тревогу. Если бы бестолковые селяне не рассказали о о резне, мы бы и вовсе об этом не узнали.

— Раз королева была с королем, — промолвил Кадор, — значит, с ним могла быть только Моргауза.

Артур смотрел на восток.

— Да, — согласился он. — Возвращайся в Тор, — приказал он Кадору, — расскажи королеве и постарайся найти Моргаузу. Если найдешь, веди ее ко мне. — Кадор вскочил в седло и умчался. Повернувшись к Бедиверу, Артур скомандовал: — Ты с Рисом возьмешь восемь человек и пойдешь по следу.

Бедивер хотел возразить, но глянув на лицо Артура, предпочел ничего не говорить и ушел, вызывая людей с факелами.

— Галахад, — король обернулся ко мне, — вы с Каем позаботитесь о раненых. Мертвых увезти в аббатство, к Элфодду.

— Не нравится мне это, Артур, — проворчал Кай. Артур не обратил внимания на его слова. — А я тем временем еще поговорю с людьми здесь. Кто-то мог заметить что-то еще.

Король широкими шагами направился к возбужденной толпе. Кай хотел было пойти за ним, но я остановил его.

— Пойдем, посмотрим, что там с раненым. Потом поедешь в монастырь, а я тут останусь, надо же кому-то делами заниматься.

— Нет, лучше ты отправляйся в монастырь, — сказал Кай, глядя вслед Артуру. — Я тоже хочу расспросить людей.

Ну что же, я отправился в аббатство. Нужно сообщать епископу Элфодду. Но в святилище на ночь оставались монахи, так что вести о происшествии дошли до аббатства раньше меня. Когда я въехал во двор, епископ и несколько монахов уже собирались в путь.

— Я молюсь, чтобы это оказалось какой-то ужасной ошибкой, — сказал Элфодд.

— К сожалению, это не ошибка, — сказал я ему. — Есть убитые и раненые. Король призывает вас.

— Да, да, — закивал Элфодд. — Мы сделаем, что сможем. Ты возвращаешься?

— Обязательно.

— Я с тобой. — Положив руку на плечо ближайшего монаха, он сказал: — Брат Хиуэл, аббатство на тебе. — Затем он приказал монахам взять бинты и мазь и спешить к святилищу.

Монахи помогли епископу забраться на лошадь, и мы поспешили обратно через темную, как ночь, долину. Спешившись у подножия холма, мы направились к святилищу, где Артур совещался с Мирддином и Борсом при свете факелов.

— Понимаю, поверить в это больно, — говорил Эмрис, — но, скорее всего, это правда.

Верховный Король мрачно посмотрел на своего Мудрого Советника.

— По крайней мере, — Борс попытался смягчить слова Мирддина, — пока будем считать это правдой. А потом найдем Лленллеуга и узнаем, что там случилось на самом деле.

— Значит, все-таки Лленллеуг? — тихо спросил я.

— В Торе его нет, — ответил Мирддин.

— Это трагедия, — вмешался епископ Элфодд. — Я потрясен! Я думал, святыня под надежной защитой. Не представляю, как один из стражей…

— Мы потрясены не меньше вашего, епископ, — со значением сказал Мирддин. — Однако сейчас важнее ваше сочувствие и поддержка, а не упреки.

Епископ склонил голову, признавая свою ошибку, и сказал:

— Мне очень жаль, лорд Артур, и я хочу, чтобы вы знали: наши братья безоговорочно будут выполнять ваши распоряжения. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам.

— Ваши навыки лучше всего использовать для помощи раненым и молитв о скорейшем возвращении Лленллеуга. — Артур коротким кивком принял предложение епископа.

— О раненых, конечно, позаботятся, — говорил клирик, — а о возвращении Святой Чаши будут молиться неустанно. — Он заискивающе посмотрел на Борса и Мирддина. — Пожалуйста, сообщите, если что-то выяснится, или если будет нужна наша помощь. — С этими словами он поспешил к монахам, которые уже помогали раненым и занимались мертвыми.

На холм влетел Кадор. Даже не сходя с лошади, он наклонился к уху Артура и что-то горячо зашептал ему. Выражение лица Пендрагона менялось по мере того, как Кадор говорил. Мне случалось и раньше видеть Британского Медведя в ярости, но, пожалуй, не в такой. Лицо потемнело, челюсть выдвинулась вперед, на шее и на лбу вздулись вены. Он схватил Кадора за руку, чуть не сбросив того с седла.

— Не понял. Так где моя жена?

— Ее нет нигде, — ответил Кадор, пытаясь удержаться в седле. — Я посмотрел в конюшне. Коня королевы нет, нет коня Моргаузы, и еще одного. — Он запнулся, не зная, говорить ли дальше. — Конюхи спали, но один из них сказал, что, кажется, видел, как королева вела лошадей. Только он был спросонья, и не уверен.

Вдобавок к тому, что уже сказал Мирддин, показания свидетелей, похоже, подтверждались: наш ирландский герой убил своих братьев по мечу и украл Святой Грааль. Более того, в этом чудовищном поступке ему помогала королева.

В то, что Лленллеуг мог совершить такое предательство, поверить было трудно, но в то, что в этом участвовала королева Гвенвифар поверить было просто невозможно. Мысль о двойном предательстве вызывала такое отвращение, что разум просто не готов был принять факты. Есть какое-то другое объяснение, решил я. Моргауза в этом, безусловно, замешана. Надо в первую очередь найти ее, и тогда все разъяснится.

Я стоял рядом и ждал команды короля. А Кадор меж тем продолжал:

— Король Аваллах хотел прийти сюда, но я уговорил его остаться во дворце. Он велел передать, что будет ждать возвращения Пендрагона у себя в покоях. Леди Харита отправилась в аббатство, чтобы помочь монахам. Я понимаю, Медведь, выглядит чудовищно. Но это же не может быть так. Мы найдем их, а до тех пор, пока не найдем, давай не будем делать поспешных выводов.

— Я согласен с Кадором, — решил я означить свою позицию. — Нельзя судить только по внешним признакам. Это не то, что кажется.

— Я молюсь, чтобы ты оказался прав, — сказал Борс. — Видит Бог, я доверял этому человеку в битве чаще, чем могу вспомнить, и я не готов сомневаться в нем.

— Ищем Лленллеуга, — подвел итог Мирддин. — Тогда узнаем, что произошло. Значит, все силы надо бросить на поиски.

— Рис и Бедивер уже ищут, — сердито отозвался Артур.

— Светает, — заметил Борс, стараясь говорить бодро и уверенно. — Они возьмут след, не беспокойся. День наступит, и мы узнаем правду.

Далеко на востоке на небе проступила серая полоса.

— Пойдем, Артур, — сказал Мирддин, взяв короля под руку, — я хочу осмотреть святилище. — Они вместе направились к храму, но, скорее, не для осмотра, а для того, чтобы поговорить наедине.

— А что нам делать? — крикнул Кадор им вдогонку.

— Хоронить мертвых, — последовал краткий ответ Артура.

Мы стояли, погруженные в свои невеселые мысли, и смотрели, как тонкая серая линия на горизонте наливается серебром, а затем краснеет. Взошло солнце, и наступил худший день со времен Бадунского холма.

Глава 23

Игра началась. И первый удар нанесла я. К чести Моргаузы, такого никто не ожидал. Она выбрала отличного раба и накрепко привязала его к себе. Он наш, и более мощное оружие еще поискать.

О, я бы с удовольствием посмотрела на их лица, когда они поняли, что среди них предатель. Но пока я не намерена показываться. Довольно и того, что я действую незримо, и никто не замечает моих точно просчитанных шагов.

Вообще предательство доставляет изысканное удовольствие. Особенно приятно, что все произошло сразу вслед за рождением этого их Летнего Королевства. Предательство тщательно спланированное, мастерски примененное способно произвести разрушительное действие. Доверие — такая хрупкая добродетель, его так легко разбить, а главное, поставленное под сомнение однажды, оно никогда полностью не восстанавливается. Одним ударом я разрушила самые доверительные отношения между Артуром и его воинством. Нет на земле силы, способной заставить сердце продолжать верить, когда неопровержимые факты растаптывают веру.

Сомнения и страх — верные союзники, а если к ним примешиваются подозрения, такая смесь способна чудесным образом ослабить врага. Они подобны гончим, жаждущим крови. Они способны безжалостно преследовать, кусать и выть, изматывая добычу до тех пор, пока разум, сердце и воля не сдадутся, и беспомощная жертва не рухнет, лишившись сил.

Конечно, я не жду, что Артур легко сдастся; еще меньше я жду этого от Мирддина. Оба — стойкие противники. Значит, мой окончательный триумф будет еще слаще на вкус.

Моргауза сказала, что завладела каким-то талисманом, неким сокровищем, которым Артур и Мерлин очень дорожат. Какое-то средоточие силы, наделенное исцеляющими свойствами. Она не назвала эту вещь, но использовала ее, чтобы заманить врагов в ловушку. Я подумала и решила, что это, скорее всего, Грааль.

Хорошо бы, конечно. Много лет назад ходили какие-то слухи об этом Граале — чудодейственной чаше, способной творить чудеса. Что ж, подобным сказкам бедняки во все времена охотно верили. Суеверия частенько помогают, если ими правильно воспользоваться. Но чтобы и Мерлин в это поверил — вот уж не ожидала. Он же всегда ставил себя выше остального стада с его примитивными верованиями.

Дорогой племянник и раньше, случалось, удивлял меня. Так что надо бы разузнать побольше об этом их сокровище, которое заполучила Моргауза. А пока хватит с меня и того талисмана, которым я собираюсь воспользоваться. Вперед, враг мой, теперь у тебя в планах погоня.

— Это последний? — спросил Кай, засыпая могилу сухой землей.

Яркая, ало-золотая заря сменилась бледно-серым покрывалом, похожим на монашескую рясу. Настал хмурый день, очень подходящий к общему настроению смерти и обреченности. Могилы мы вырыли неглубокие. Копали в тишине, думая об ужасных ночных событиях. Похоронили двенадцать человек, а еще три тела перенесли в маленький двор аббатства у озера. Сначала мы похоронили наших братьев по мечу, а потом занялись паломниками. Некоторые из них пришли с семьями, и теперь жены и дети стояли рядом и тихо плакали.

— Еще один остался, — ответил я, указывая на последнее тело.

Вместе мы подтащили страдальца к свежевырытой могиле и закатили в яму. Я начал забрасывать могилу землей. Кай тоже пару раз махнул лопатой, наклонился и пробормотал себе под нос:

— Упокой, Господи. Это же наш знакомый. — Я с удивлением посмотрел на него. — Это же тот самый старик, который поднял шум, когда мы закрыли храм.

— Точно, — подтвердил я, присмотревшись. В последний раз, когда я видел его живым, он спускался с холма в полном восторге.

— Помнишь, он говорил, что ему обязательно надо увидеть Грааль перед смертью, — припомнил Кай.

— Ну, хоть умер счастливым, — вздохнул я и продолжил зарывать могилу.

Спустя минуту примчался всадник из Тора.

— Вы нужны Артуру, — выпалил воин. — Бедивер вернулся. Вам надо немедленно ехать.

Оставив скорбящих на попечение монахов Элфодда, мы поскакали обратно к Тору. Артура мы нашли в покоях Аваллаха. Он стоял за своим походным креслом, которое Утер возил с собой в качестве трона. Бедивер и Рис стояли перед ним с недовольными лицами.

— Он предал нас! — прорычал Артур. — Он предал Летнее Королевство, предал своего короля и предал Британию.

— Мы пока так и не знаем, что произошло, — заметил Рис.

— Как это — не знаем? — Верховный Король говорил жестким, холодным голосом. — Чего тут не знать? Грааль исчез, а вместе с ним исчез Лленллеуг; от его руки пали восемь кимброгов и пятнадцать паломников; мы знаем, что Летнее Королевство в руинах. Если этого мало, так он еще забрал с собой королеву — силой или обманом, не знаю — королеву, которую поклялся защищать. Его необходимо выследить и убить, как неверного пса!

— Медведь, — взмолился Бедивер, — уймись! Вот найдем его, тогда и узнаем правду.

— Никто не скажет, что Артур Пендрагон неблагоразумен, — холодно ответил король. — Мы будем образцом благоразумия. Если слуга предает своего господина, наказать его вполне разумно. Разумно покарать убийцу за преступление. Разумно искать справедливости и требовать возмездия.

— Правосудие — это хорошо. Это правильно. А как насчет милосердия? — с горечью спросил Бедивер.

— А-а, — зловеще протянул Артур, — ты считаешь меня слишком суровым. Ладно. Добавим к справедливости милосердие. Убийца удостоится той же милости, что и убитые.

Бедивер беспомощно взглянул на Риса. Они явно собирались сказать еще что-то, но в таком настроении король воспримет любое их заступничество как отягчающее обстоятельство. В напряженной тишине мы с Каем заняли места рядом с нашими братьями по мечу и ждали, к каким еще бедам приведет эта буря.

— Двадцать три погибших! Грааль исчез! — взревел Пендрагон, хватив кулаком по спинке стула. — Мой меч украли, мою королеву похитили! — Я обратил внимание на то, что король впервые заговорил не об измене, а о похищении. Но в любом случае он был прав. Король огляделся вокруг, готовый обрушиться на любого, кто оспорил бы его видение событий. — Разве это не так? — Никто не осмелился возразить. Артур свирепо смотрел на нас. Я никогда не видел его таким разъяренным. — Ну? Тебе есть что сказать? — Он ткнул пальцем в Бедивера.

— По правде говоря, — устало произнес Бедивер, — я не думал, что мы потерпим неудачу. Мы взяли след с первыми лучами солнца, но…

— Избавь меня от оправданий, — прервал его Артур. — Важно только одно: вы их потеряли!

Бедивер молча кивнул.

— Мне пришлось сказать Аваллаху, — продолжал Артур, расхаживая за своим стулом, словно медведь в клетке, — что его худшие опасения сбылись. Он был против переноса Грааля в святилище, но я убедил его, что так будет безопаснее. Я поклялся своей честью: ведь защищать его будут лучшие люди Драконьей Стаи. С ним ничего не случится. Но теперь… — Он посмотрел на нас с искренним презрением, и я ощутил всю глубину его гнева, пока сдерживаемого, но вот-вот готового прорваться наружу. — Теперь его украл один из моих людей, а к возвращению святыни мы сейчас не ближе, чем когда прозвучала тревога. Вина на мне, и это правильно. Но, помоги мне Бог, я не я буду...

— Не стоит давать клятвы, которых не можешь сдержать, — закончил за него Мирддин. Он вошел в комнату так тихо, что никто не заметил его появления.

Артур резко развернулся. Он уже готов был обрушить на своего Мудрого Советника волну гнева, но Мирддин все так же спокойно произнес:

— Моргаузы тоже нет. Или ты забыл?

Признаюсь, я сначала не понял замечания Мирддина. Нас, признаться, куда больше заботило предательство одного из наших, чем исчезновение гостьи-подкидыша.

Артур тоже непонимающе смотрел на Мирддина.

— Это может подождать, — наконец буркнул он. — У нас тут дела поважнее — или ты забыл?

Понятно, Артур был в гневе, и все-таки не стоило ему так говорить.

— Я мешаю своей болтовней? — язвительно спросил Мирддин. Выпрямившись во весь свой немалый рост, он заговорил совсем другим голосом. — Я Истинный Бард. Если я что-то говорю, значит, оно достойно твоего внимания, о Великий Король. Можешь спрашивать о чем угодно, говорить, что пожелаешь, но вот сомневаться в том, что я говорю, я бы тебе не советовал.

— Ладно, Мирддин, успокойся, — проворчал Артур. — Я не хотел тебя обидеть.

Но Мудрый Эмрис не собирался успокаиваться.

— Пока вы занимались своими великими и славными планами, враг сумел пробраться в твою крепость, в твою сокровищницу. Найди Моргаузу, и ты найдешь Грааль.

Артур, скривившись, смотрел на советника, уже прикидывая последствия своего решения.

— Готовь драконью стаю, — бросил он наконец.

Бедивер не согласился с решением короля.

— Думаешь, мы с Рисом вернулись бы так скоро, если бы нашли что-нибудь? В последние дни приходило и уходило столько людей, что в следах невозможно разобраться.

— Ты уверен, что искал, где надо? — тихо спросил Мирддин.

Бедивер хотел было возразить, но промолчал, зная, что с Мирддином лучше не спорить, особенно когда Мудрый Эмрис к спору готов. Так что мы собрались и выехали из Тора в полном составе. Король согласился с моим предложением, и поставил во главе поисковой партии Передура. Я знал, как хорош Передур в качестве следопыта, а он очень хотел быть полезным.

День уже перевалил за середину. Возле берега озера нам впервые улыбнулась удача: мы нашли следы неподкованной лошади, ведущие на запад. Все лошади Артура носили подковы, лошади Аваллаха тоже.

— Возможно, это лошадь Моргаузы, — с сомнением предположил Передур.

— Верно, — согласился Мирддин. — Возле святилища натоптано изрядно, но ездил ли кто-нибудь на запад в последний день или около того? Не приметил ли кто-нибудь одинокого всадника?

Артуру долгие сомнения не свойственны.

— Надо пойти по следу. Мы быстро поймем, если ошиблись.

Что ж, приказ получен, и мы неслись по тропе до тех пор, пока не остановились озадаченные. Нет, след мы не теряли: одинокий всадник точно объезжал озеро, явно избегая приближаться к аббатству, а затем направился к Храмовому холму. Однако к самому храму Грааля не поехал, остановился, а затем двинулся на восток, к лесу.

Идти по следу не составляло труда. Сухая земля хорошо хранила отпечатки копыт. В конце концов, мы выехали на небольшую полянку в лесу с одиноким камнем посреди. Здесь всадник останавливался. Передур сошел с коня и долго изучал землю.

— Похоже, здесь состоялась встреча, господин, — сказал Передур, поднимаясь с земли. Даже не слезая с лошади, я мог видеть место, где стояли две другие лошади, кое-где рывшие сухую землю копытами. — Потом они ехали туда. — Передур указал рукой на противоположную сторону поляны.

На этот раз мы ехали недолго. Не более чем в двухстах-трехстах шагах от поляны следы обрывались.

— Да что же это такое! — воскликнул Бедивер. — Не могли же они исчезнуть между одним шагом и следующим! — Он потрогал последний видимый отпечаток. Не доверяя своим глазам — а тем более глазам Передура — Бедивер только что носом не уткнулся в землю. А потом поднял голову и долго смотрел на неровный круг неба, видимый сквозь ветви. Короткий день остался позади, надвигались сумерки.

Кай проехал вперед по тропе, остальные быстро обыскали лес по кругу. Ничего не найдя, все вернулись и теперь ждали приказа Пендрагона.

— Что делать, милорд? — спросил Борс.

Артур смотрел на извилистую тропу и не отвечал. Народ потихоньку принялся обсуждать странное исчезновение следов.

В конце концов, король решил, что Рис и Кадор продолжат поиски вместе с Передуром и несколькими воинами; остальные вернутся в Инис Аваллах. До Тора мы добрались еще засветло. За всю обратную дорогу никто не проронил ни слова.

Пока нас не было, ничего существенного не произошло. Мертвые так и оставались мертвыми, Грааль не появился, Лленллеуг не вернулся, и Моргаузу никто не видел. К сожалению, никто не видел и королеву. Усталые и раздраженные, мы готовились встретить еще одну тревожную ночь, подозревая, что она не станет последней.

Мы уныло поплелись в зал; все-таки напряженные, хотя и тщетные усилия пробудили аппетит. Однако там нас ждали отнюдь не радостные вести. Слуга Аваллаха подошел к нам, как только мы переступили порог, и сообщил, что леди Харита покинула дворец и вернулась к добрым братьям в Лондиниум. Он передал ее пожелания удачи и Божьей помощи в наших поисках.

Артур угрюмо выслушал.

— Понятно, — коротко сказал он. — Что-нибудь еще?

— Нет, господин, — ответил слуга. — Это все.

Если некоторые и могли посчитать слова леди Хариты неявным благословением — в конце концов, встреча с все еще разгневанным Аваллахом была бы не самым приятным завершением дня, и без того богатого несчастьями, — Артур тяжело переживал происходящее.

— Я опозорен, — пробормотал он и, опомнившись, отпустил слугу, приказав принести еды и питья для его людей.

Мы расселись за столами, представляя собой довольно жалкое зрелище. День кончался, и то хорошо. Слишком уставшие, чтобы есть, и слишком подавленные, чтобы спать, мы так и сидели на скамьях, сжимая в руках чаши и пережевывая безвкусный хлеб.

Борс попытался исправить настроение рассказом об охоте в Беновиче. Впрочем, он быстро понял, что его почти не слушают, и отправился спать. Вскоре после него ушел и Бедивер. С королем остались только Кай, Мирддин и я.

Через некоторое время Мирддин встал, допил свою чашу и сказал:

— Это ничего не значит. Завтра будет день, так что все проблемы потом. Отдыхайте, пока можно.

Он ушел. Мы с Каем тоже собрались, но оставлять Артура одного не годилось. Кай снова сел.

— Ты иди, я посижу с ним, — шепнул он мне. — Отправлю его спать и приду.

Мне не нравилось оставлять их, но меня просто шатало от усталости, и глаза закрывались сами собой.

— Хорошо. Только не сидите долго. Вам обоим надо выспаться.

— Мы недолго, — пообещал Кай, взглянув на удрученного короля.

Не сомневаюсь, они так всю ночь и просидели, потому что на следующий день Кай встал с красными глазами и в дурном настроении. Настроение Пендрагона тоже не улучшилось. Рассвет не принес никакой ясности.

День так и закончился. Настроение Артура опускалось вместе с солнцем. Он нервничал и злился, раздражаясь от бессмысленности любых дел. Так что к вечеру смотреть на него не хотелось.

— Лучше бы Кадору и Рису появиться завтра, — пробормотал Бедивер, когда мы оставили короля наедине с его страданиями. Он напрасно беспокоился. Воины не вернулись. Бедивер, не желая проводить еще один день в бесплодном беспокойстве, взял шесть кимброгов и поехал осматривать окрестности.

Вернулись они только в сумерках. Единственным результатом поездки приходилось признать только семерых усталых людей и коней. Кадор появился только к концу следующего дня. И привез дурные вести.

— Мы искали везде, — сообщил Кадор, и его одежда красноречиво подтверждала слова. Она была вся в грязи, да и лицо Кадора посерело от усталости, — но след пропал. Передур вот нашел… — он протянул Пендрагону серебряную вещицу.

На вытянутой ладони Кадора лежала серебряная брошь из тех, которыми застегивают плащ. Это было кольцо с двумя маленькими рубинами. Булавка отсутствовала, а сама брошь погнулась, как будто на нее наступила лошадь, но вещица все равно выглядела красиво. Несомненно, ее хозяином или хозяйкой был человек знатного происхождения. Именно эту брошь мне раньше видеть не приходилось, а может, я просто забыл.

Зато Эмрису она оказалась знакома. Он только глянул на нее и чуть не лишился чувств. Хорошо, Кай стоял рядом. Он его подхватил, а то бы наш Бард грохнулся на пол.

— Эмрис, ты в порядке? Сядь, посиди.

Мирддин так оттолкнул здоровенного Кая, что тот пошатнулся.

— Дай сюда! — крикнул он, выхватывая брошь из рук Кадора. Он стал вертеть ее так и этак, сжал в кулаке и прижал ко лбу. — Великий свет! — простонал Мирддин, — нет, только не это!

Мы уставились на него, все еще не подозревая о новой беде. Что он мог увидеть в этом простом украшении?

— Это вещь королевы? — осторожно спросил Борс.

— Нет, — сказал Артур. — Ни у Гвенвифар, ни у Лленллеуга такой не было.

— Тогда чья она? — спросил Кадор, озадаченный, как и все мы. — Я думал…

— Ах, я, дурак… — простонал Мирддин, думаю, больше себе, чем кому-либо другому. Его лицо приобрело пепельный оттенок. — Это брошь Пеллеаса.

Глава 24

У Короля-Рыбака было две дочери — Харита, старшая, и Моргана, младшая, от его второй жены. Между дочерьми возникли какие-то разногласия — я так и не узнал, в чем дело, — но это заставило Моргану покинуть Инис Аваллах и укрыться на диком севере, подальше от Хариты и Аваллаха. Со временем она перебралась на Оркады, и здесь, на архипелаге с пологими холмами построила крепость среди древних курганов.

Господи, помоги! Эта самая Моргана стала женой моего деда. Она не была матерью ни мне, ни даже моему отцу. Упаси Бог! Послушайте меня, я сын Лота ап Лота, короля Оркад. Мой отец воевал вместе с Артуром против саксов и вандалов. Пусть люди помнят об этом. Мой дед пал жертвой жажды власти Морганы. Он был королем, а она хотела править безраздельно. Игра началась задолго до того, как кто-нибудь сумел осознать опасность.

Бедняга Лот в старости возомнил себя очень влиятельным богачом, а Моргана была очень красива. Некоторые говорят, что она уже тогда была сильной волшебницей и зачаровала деда. Она внушила Лоту, что его сын, тоже Лот, замышляет свергнуть его. Дед даже пытался убить отца, но Лот бежал с большей частью отряда и обосновался на одной из многих неприступных скал Оркад. Гвальхмаи и я выросли там, а потом уехали на юг, чтобы служить Артуру. Мы в ту пору были совсем мальчишками, да и сам Артур был не намного старше нас. И мы стали одними из первых кимброгов молодого военного лидера.

Я не сомневаюсь, что именно Моргана в конце концов настроила Лота против Артура, но сам Артур, истинный лорд, не обращал внимания на мятежные выходки нашего родича. Но с тех пор позор далеко от меня не отходит. Каждый раз, выходя на битву, я думаю о том, что должен восстановить блеск нашего запятнанного имени. По воле Господа, нас еще помнят не только как внуков своенравного Лота, безумного короля, сделавшего злую Моргану своей королевой.

В те годы, когда мы боролись за свою жизнь и судьбу Британии, Моргана с головой погрузилась в Темные Искусства, и теперь темная сила управляет ей. Мирддин говорит, что она всем пожертвовала ради силы. Зло, говорит он, никогда не отдыхает и не знает удовлетворения; она приходит и пожирает того, кто считает себя ее хозяином, она — оружие, убивающее всех, кто стремится ей владеть. А Мирддин знает, что говорит. Он сразился с Морганой, победил, заставил ее бежать с поля боя; ее драгоценная сила была разрушена, колдовство ниспровергнуто.

Однако победа стоила Мирддину зрения и жизни его ближайшего друга. Мирддин отправился на бой с Морганой один. Пеллеас, верный друг и слуга Мирддина, беспокоился за своего хозяина и последовал за ним. Увы, Пеллеаса больше никто не видел, его тело так и не нашли. Во всем мире есть лишь один человек, который знает, что случилось с Пеллеасом, тот самый, что обронил или нарочно оставил на тропе брошь Пеллеаса.

— Вы спрашиваете, что это значит? — горько проговорил Мирддин Эмрис, сжимая серебряную брошь. — Неужто вам не узнать мрака гробницы, оказавшись в ней? Неужто, проснувшись среди ночи, вы думаете, что на дворе ясный день?

Он прижал тыльную сторону ладони к губам и огляделся вокруг дикими глазами.

— Успокойся, Мирддин, — сказал Борс. — Мы же просто не понимаем.

— Смерть и тьма! — выкрикнул Бард голосом, искаженным мукой. — Моргана вернулась!

— Моргана! — прошептал Бедивер.

При звуке этого имени волосы у меня на загривке зашевелились, а во рту пересохло.

У Мирддина дрожали руки. Он выбежал из зала, оставив нас ошеломленными и сбитыми с толку. Все сразу заговорили. Большинство слыхали о Королеве Тьмы и Воздуха. Мы с Бедивером знали ее лучше других, а вот Борс не знал совсем. Он отвел меня в сторону и спросил:

— Эта Моргана и Моргауза — одно и то же, да?

— Нет, — ответил я, а в душе задумался: так ли? Ведь могла Моргана принять форму Моргаузы? Я вздрогнул от этой мысли.

— Но ты ведь ее знаешь? — настаивал он. — Кто она такая, какой силой владеет?

— Она темная волшебница, заклятый враг Эмриса и всех его начинаний, — сказал я ему. — Ее силы столь велики, сколь изощренны ее пути, она проницательна и хитра, а сам Древний Враг не страшнее, чем она.

— Мирддин однажды вступил с ней в схватку и чуть не погиб, — добавил стоявший рядом Бедивер. — Она ослепила его и бросила умирать. Думаю, если бы не Пеллеас, он бы погиб.

— Я помню Пеллеаса… — растерянно сказал Борс.

— Может, это никак не связано с Морганой, — со слабой надеждой сказал Кай. Бог любит простодушного Кая; если бы море и небо когда-нибудь поменялись местами, он был бы первым, кто усомнился в этом диком случае, и последним, кто поверил бы в это.

Я иногда жалел, что не обладаю таким упрямством, как Кай. Но он был не только упрямым, но и великодушным, он просто не хотел верить в худшее в ком-либо. Но я поверил — и не потому, что боялся, — потому что у меня был некоторый опыт общения с Морганой, и меня пробрало до мозга костей при мысли, что она каким-то образом причастна к краже Грааля.

Мы помолчали. Никто особо не надеялся, что Кай прав, но и спорить с ним никому не хотелось. Через некоторое время Артур повернулся к Кадору.

— Что с Рисом? — тихо спросил он.

Пендрагон изменился, и эти изменения меня поразили. Он больше не пылал гневом. Слова Мирддина не то чтобы испугали его, но выглядел он потрясенным и побежденным.

— Я не хотел, чтобы вы ждали, и оставил отряд позади. Я подумал, что лучше сразу скажу, что наши поиски ничего не дали, тогда можно будет попробовать искать в других местах. Рис и кимброги отправились объезжать окрестные селения, чтобы расспросить жителей.

— Скоро весь мир узнает о моем позоре, — сокрушенно произнес Артур. Потом он отпустил Кадора, отправив его отдыхать, но наказав позже вернуться ко двору.

Кадор ушел. Пендрагон обратился к оставшимся Стражам Грааля и Борсу, которому теперь предстояло занять место Лленллеуга. — Вот к чему привела ваша небрежность, — упрекнул он нас, — к гибели королевства. — Он посмотрел каждому из нас в глаза. — Если вам есть что сказать, говорите сейчас, друзья. Ибо я предвижу: если Святую Чашу не вернуть, Британия погибнет.

Мы молчали. Никто не хотел сказать что-нибудь невпопад, да и говорить было нечего. Именно так и обстояло дело: Стражи не справились со своим долгом, и теперь королевство в опасности. Что тут скажешь?

К сожалению, король неправильно понял нашу сдержанность. Сделав шаг назад, он упал на трон, причем выглядело это так, словно он получил хороший удар мечом плашмя.

— Ну вот, даже друзья бросают меня, — простонал он. Я мог лишь смотреть с тоской на его переживания, теперь он и не думал их скрывать.

Затем, словно борясь с отчаянием, охватившим его, Пендрагон снова встал, и на этот раз в лице его читался вызов. Перед нами стоял человек, не желавший мириться с обстоятельствами. Он заговорил, и в его голосе снова горел огонь.

— Каждый день к святыне идут паломники, их все больше. Но теперь в святилище пусто. Я позвал их, я сказал им «Приходите! Приходите в Летнее Королевство, там узрите чудо!» И люди идут, и ждут чуда, а вместо этого видят только глупость короля Артура. — Он улыбнулся, но так страшно, что я отвел глаза. — Оно и вправду великое чудо: высокомерие и гордость одного правителя превратили его в пустую оболочку. — Он еще раз обвел нас глазами. — Оставьте меня! — Никто не сказал ни слова, и никто не пошевелился. — Вы не слышали? Я сказал: оставьте меня! Это приказ! Видеть вас не могу!

Борс стоял с опущенной головой, обхватив себя руками. Он так глубоко ушел в собственные мысли, что перестал замечать окружающее. Угрюмый Бедивер развернулся и вышел первым, бросая своего короля на произвол судьбы.

О, это было тяжело, но что еще мы могли сделать?

Когда Артур пребывал в таком настроении, лучше было просто повиноваться. Да и зачем оставаться? Вслед за Бедивером остальные тоже вышли в зал. Но я не пошел с ними.

Я шел, куда глаза глядят и вскоре оказался на высокой стене над воротами — передо мной с одной стороны лежал внутренний двор, а с другой — покатый холм с извилистой тропинкой, а за ним — озеро. Я бездумно смотрел, как над болотами поднимался туман, готовый укрыть подножие Тора влажным, безмолвным плащом — могильной тишиной, как сказал бы Мирддин.

Мысли мои метались беспокойными птицами, и никак не могли найти подходящий насест. Но моих глазах ночь опустилась на Инис Аваллах, положив конец еще одному плохому дню. Я мимоходом отметил, что время года изменилось, а дождя так и нет. Засуха продолжалась.

Усталый и подавленный, я собрался покинуть стену, но перед этим все же бросил взгляд на лес на востоке, где исчезли Грааль и все наши самые светлые надежды. Гряда низких облаков, темнее даже ночного неба, поднималась над лесом — как будто тьма, которой страшился Мирддин, надвигалась на нас. Я вздрогнул от холода внутри и поспешил внутрь.

На следующий день Артур нас не принял. Бедивер отправился к нему за распоряжениями, но вернулся, сказав, что король закрылся у себя и никого не хочет видеть.

— Это неправильно, — заявил Кай.

— Ты еще будешь ему указывать, что правильно, а что нет? — вызверился на него Бедивер. — Ничего бы не случилось, если бы не мы. Это наша вина. — Он ударил себя в грудь ладонью. — Это наша вина!

— Я пойду к нему, — решил Кай, выходя из зала.

Впрочем, и он вскоре вернулся, так и не увидев короля. Прошел еще один унылый день. Кимброги приходили и уходили, ожидая доброго слова, но так и не дождались. Удрученные, обескураженные, мы все глубже погружались в пучину мрака. Наконец, не в силах больше переносить горечь вины, я оставил товарищей и отправился на поиски Мирддина.

Выйдя из зала, я двинулся по коридору в сторону казарм мимо личных покоев короля. Дверь оказалась приоткрыта, и, проходя мимо, мне почудилось, что я слышу стон. Я прислушался, но звук не повторился. Тогда я подошел к двери, осторожно толкнул ее и вошел.

Артур так и сидел в своем кресле, склонив голову на грудь, и слабый свет одинокой свечи напрасно боролся с окружающим мраком. Непереносимое зрелище! Тот, кто был для меня Землей и Небом, сидел одинокий в темной комнате. Я пожалел, что осмелился войти и повернулся к двери. Но король услышал мои шаги и равнодушно произнес: «Оставь меня».

Это было не его голос! Он меня ужаснул. Нельзя оставлять его в таком состоянии, подумал я, и сделал шаг вперед.

— Это Галахад, — тихо сказал я, подходя к креслу.

Он только чуть приподнял голову; черные тени вокруг словно цеплялись за него, увлекая в глубину. В комнате заметно похолодало, а король сидел без плаща и жаровни, — дракон в зимней берлоге. Тем не менее, глаза, смотревшие на меня из-под нахмуренных бровей, были лихорадочно яркими.

— Уходи, — пробормотал он. — Вы ничего не можете для меня сделать.

— Я подумал, что могу хотя бы посидеть с тобой, — сказал я, недоумевая, как мужчина может так быстро и окончательно сдаться. Еще недавно он пылал праведным гневом, а теперь сгорел дотла, и пепел успел остыть.

Другого стула в комнате не было, поэтому я остался стоять, сожалея о своем вторжении. Я как раз думал, как мне лучше отступить, когда король проговорил:

— Он вознес меня только для того, чтобы бросить с высоты на камни. — Сказано было таким безнадежным тоном, что я содрогнулся. Понятно, что он имел в виду. Однако король продолжал: — Я думал, что время пришло, Галахад. Я думал, что мир уже изменился, и что мы принесем земле исцеление. Я же так ясно видел Летнее Королевство, и так хотел… — Голос Артура превратился в сдавленный стон. — Боже, помоги мне… Я так хотел...

Долгое мгновение он молчал, словно обдумывая только что произнесенные слова. Я стоял тихо, и он, казалось, больше не обращал внимания на мое присутствие.

— Наверное, в этом все и дело — я слишком сильно хотел, — сказал он наконец. — Я же думал, что Он тоже хочет того же. Я был уверен. Никогда ни в чем я не был так уверен.

Король еще глубже опустился в кресло, но вдруг вскочил. Его снова охватила ярость.

— Три дня! — закричал он, и этот крик странным эхом разнесся в пустой комнате. — Видение Талиесина! Мирддин, работавший ради этого всю жизнь! Царство мира и света — и оно продлилось всего три ничтожных дня! — Крик превратился в стон. — Боже, почему? Почему Ты сделал это со мной? Ведь из этого могло получиться столько добра для всех! Почему Ты отвернулся от меня? Почему презираешь меня?

Словно вновь вспомнив о моем присутствии, Артур опустился на стул и посмотрел на меня.

— Меня предали, — проговорил он хриплым голосом. — Предал один из своих. Я ведь любил его как брата, я доверял ему. Я доверил ему свою жизнь! А он отплатил мне за доверие предательством. Он забрал Грааль и мою жену.

— Если за всем этим стоит Моргана, — спокойно произнес я, — то Лленллеуг, вероятно, был заколдован. Ничем другим его поступок нельзя объяснить.

Однако король, похоже, меня не услышал. Сжав руку в кулак, он сильно ударил себя в грудь, словно желая задавить внутреннюю боль. И опять ударил. Я подошел ближе, чтобы не дать ему пораниться, если он не уймется. Но припадок прошел, и он откинулся на спинку стула, ослабев от горя.

— Глупость Артура… — пробормотал он, снова закрывая глаза. — Они приходят, надеясь узреть чудо, и не находят ничего, кроме груды камней, нагроможденной дураком-королем.

Невозможно слушать, как он корит себя. Рискуя вызвать очередной приступ гнева, я заговорил.

— Ты не мог знать, что так случится.

— Король дураков! — Артуру, видимо, доставляло удовольствие издеваться над собой. — Послушай меня, Галахад, никогда не доверяй ирландцу. Получишь только нож в спину.

— Если прав Эмрис, то винить следует Моргану, а не Лленллеуга, — возразил я. — Такое невозможно предвидеть.

— Считаешь, я безупречен? — усмехнулся он. — Тогда почему на меня свалилась вся эта погибель? Почему я покинут? Почему Бог отвернулся от меня?

Опасаясь сделать хуже, я молчал. Артур воспринял мое молчание как признание его неудачи.

— Вот! Ты тоже это видишь! Все видят, кроме меня. О, но теперь и я вижу… — Он резко откинулся назад и с треском ударился головой о спинку стула. — Теперь и я вижу, да только поздно.

— Артур, ничего не поздно, — возразил я. — Мы найдем Лленллеуга и вернем Грааль. Все придет на круги своя. Это не крах Летнего Королевства. Ему просто придется немного подождать.

— Я видел его, Галахад, — сказал он, снова закрывая глаза. — Я все это видел.

Он был измучен, и я понадеялся, что может теперь он заснет. Хватит уже ходить по кругу.

— Что вы видели, милорд?

— Я видел Летнее Королевство, — ответил он неожиданно мягким мечтательным голосом. — Я умирал — я знаю. Мирддин не говорит, но я знаю. Это он уговорил Аваллаха призвать Грааль. Аваллах не хотел. Он не хотел использовать Святую Чашу так.

Он сделал паузу, и я набрался смелости предложить ему отдохнуть.

— Тебе нужно поспать, господин, ты устал.

— Спать! — Артур зарычал. — Как я могу спать, когда моя жена в опасности? — Он прижал руки к глазам. Посидел так некоторое время, а потом заговорил намного спокойнее. — Гвенвифар пришла ко мне. Она была такой храброй — она не хотела, чтобы я видел, как она плачет. Она тогда поцеловала меня в последний раз, как ей казалось, и ушла от меня. И Мирддин ушел. Все ушли из Тора, а потом туда, где я лежал, пришел Аваллах…

Я понял, что сейчас услышу историю исцеления Артура Граалем, и затаил дыхание.

— Сначала я ничего не видел, — прошептал Артур, — но я как-то знал, что в комнату вошел Аваллах и что Святой Грааль с ним, потому что спальня внезапно наполнилась удивительным ароматом — как лес цветов или цветущий луг после дождя, в общем, я ощущал все лучшие ароматы, которые мог вспомнить. Запах меня разбудил, и я открыл глаза. Рядом со мной на коленях стоял Аваллах и протягивал мне такое… похожее на чашу… — Артур облизнул губы, наверное, так же, как тогда. — Я понял, что должен пить, и сделал глоток… мне показалось, что сделал, но никакой влаги там не было, зато был вкус, с которым ничто не может сравниться. Лучший мед по сравнению с ним — все равно, что болотная вода. Это был вкус самого Грааля, это он наполнял воздух несравненным ароматом.

Артур глубоко вдохнул. Наверное, так же, как тогда. Воспоминание о чуде, спасшем его, разгладило резкие тени на измученном лице.

— Как только я вдохнул этот ароматный воздух, пары смерти, затуманившие мой разум, рассеялись и без следа. Я пришел в себя и понял, что в комнате, кроме Аваллаха, присутствует могущественный дух, хотя и сам Аваллах не чужд миру духов. Но этот, другой, был наделен неизмеримой мощью. А я… я все еще оставался между жизнью и смертью, слабое, хрупкое существо — птица, застрявшая в ветвях, бьющая крыльями в попытке освобождения. Я был ничем рядом с ними… ничем. Я потратил жизнь напрасно…

— Это не так, Артур, — решился я прервать короля. — Ты никогда не изменял себе, и прямо шел к своему предназначению. — Но король не хотел меня слушать. Он отрицательно покачал головой. — Да, я потратил жизнь впустую. Я стремился к вещам обыденным, шел за пустяками, о которых быстро забывают.

— Ничего себе — пустяки! — возразил я. — Мир и справедливость никак нельзя назвать пустяками. Ты бился за свободу для нашего народа, за нашу землю, а такое не забывается!

Король грустно улыбнулся.

— Пыль, — сказал он и повторил: — пыль, и ее унесет первый порыв ветра. Забудут и об этом. Только дураки смотрят на пыль под ногами…

Я опять попытался возразить, но он остановил меня.

— Считай, как хочешь, Галахад, это уже не имеет значения. — Он задумался, а потом вернулся к своему рассказу. — Позор. Я никогда не испытывал такого позора. Внутри меня горел огонь, он просто пожирал меня. Меня переполняло чувство вины. Вина за то, что я попусту растрачивал жизнь свою и жизни очень многих других. Я стоял перед судом и знал, что буду осужден тысячу раз. Ни Аваллах, ни Другой не предъявляли обвинений, в них не было нужды — мой собственный дух проклял меня. Мне было суждено умереть раньше, чем я смогу искупить свою вину. Раскаяние вызвало у меня поток слез, словно я пытался смыть с души свою вину.

Но там был Грааль! Даже когда мир померк перед моими глазами, Аваллах продолжал держать надо мной Священную Чашу. Он обмакнул палец и коснулся моего лба. Он освятил меня крестом Христовым. Я решил, что он совершает последнее помазание, обряд для умирающего. Вскоре моя душа предстанет перед Верховным Царем Небесным, и высший Судья решил мою участь.

Но когда Аваллах коснулся меня пальцем, во мне забурлила жизнь. Я был жив! Да что там жив! Меня простили! Прикосновение Аваллаха исцелило меня и сняло с меня вину и стыд за бесплодное существование. Прежние путы спали с меня, как промокший плащ, и душа моя воспарила, как орел, подхваченный бурей.

Все мое существо переполнилось восторгом, во мне теперь сиял новый огонь, он не обжигал, он звал меня к добру и правде. Словно с высокой горы смотрел я на мир далеко внизу. Я видел зеленую мирную землю, раскинувшуюся на груди сине-зеленого моря.

А над всем этим сиял Грааль! Я видел храм на холме, и в этом храме стояла Пресвятая Чаша Христова. Нездешний голос приказал: «Накорми людей, исцели землю» и повторил это трижды. И мне открылась Британия, сияющая, как золото, ярче солнца.

Это же могло означать только одно: я должен построить святилище и поместить в него Грааль, чтобы он сиял как маяк истины и справедливости для всей земли. Британия станет источником добра и помощи для всего мира; люди будут смотреть на Остров Могущественных, и возродится надежда. Инис Прайден станет сосудом, из которого прольется благословение на все человечество.

Я поклялся построить Храм Грааля, чтобы Благословенная Чаша могла начать преображать мир. И я встал со смертного ложа, полностью исцеленный, переполненный рвением воплотить дарованное мне видение в реальность. Я вышел и обнял своих близких — жену, Мирддина, Лленллеуга, и весь Дивный Народ.

Уже на следующий день я принялся за работу. Я начал составлять планы Храма Грааля. С того дня меня не оставляла одна мысль: исполнить свою клятву во славу Божью и на благо Британии и ее народа. Это я сделал, — он замолчал, коротко взглянул на меня и тут же отвел глаза, — и за это я низвергнут. — Артур уронил подбородок на грудь и потер лоб рукой. — Оставь меня, — сказал он, и чудесное видение растворилось в его отчаяния. — Я устал, Галахад. Оставь меня.

Я очень хотел сказать хоть что-нибудь ему в утешение, но сказал лишь:

— Прости, Артур, — и вышел прочь, оставив короля наедине с его горем.

Глава 25

Сколько миров разрушила Моргана? Скольких судеб загубила? Сколько жизней уничтожила в своем неустанном стремлении к власти?

Мирддин сказал, что она вернулась, и я в этом не сомневался. В самом деле, нетрудно было поверить, что безжалостная, вечно мстительная Моргана все же сохранила хотя бы часть своей силы, бежав на север. Находясь в безопасности в далекой твердыне своего темного владения, она без устали собирала из обломков остатки своего могущества. Даже если Моргана не так сильна, как раньше, она все равно сильнее любого другого смертного противника. Это сила, с которой приходится считаться, непримиримый враг, такой же хитрый и смертоносный, как любая змея, и более злой и ненасытный, чем сонм демонов.

Вот я и размышлял об этом. Но как бы я ни старался, я не мог придумать объяснения для истории Моргаузы. Кем она была? Какова ее роль в жестоких предательствах, обрушившихся на нас?

Наконец я решил, что ответы на эти вопросы, хотя бы на часть из них, могут быть у Мирддина, и отправился его искать. Поиски заняли довольно много времени, обнаружился Бард в старом святилище рядом с аббатством. Один из монахов видел, как он входил в храм на рассвете.

— Я не заметил, чтобы он выходил оттуда, господин, — сказал монах. — Возможно, он и сейчас там.

Да, он был там. Я нашел его распростертым ниц перед маленьким алтарем, в молитвенной позе священника.

— Лорд Эмрис? — тихо окликнул я, но он даже не шевельнулся. Я подумал, не умер ли он часом? Но Мирддин поднял голову.

— Галахад, — сказал он словно самому себе. Он хотел встать, но с первой попытки у него не получилось. Я помог ему подняться на ноги. — Как ты нашел меня?

— Другого места просто не оставалось, — ответил я. Он вопросительно приподнял бровь. Пришлось добавить: — Остальные места я уже обыскал. Осталось только это.

Он улыбнулся. Я увидел свет в его глазах, он снова ярко горел.

— Я молился, — просто ответил он.

— Весь день?

— Я не следил за временем, — он пожал плечами.

— Хорошо бы и Артур был с тобой. А то он скоро выгрызет себе сердце. — Я рассказал ему о нашем разговоре с королем ночью.

— Он и сейчас там? — спросил Мирддин, когда мы вышли наружу.

— Думаю, да. Он закрыл дверь и никого не хочет видеть.

Мирддин поднял голову. Солнце садилось, и холодные сумерки рождали туман, скрывая окончание унылого дня.

— Ты пойдешь к нему? Ты ему нужен, Мирддин.

— Пойду, — пообещал Мудрый Эмрис, спускаясь по тропинке к озеру. — Только не сразу.

— Лучше бы сейчас.

— Пусть еще немного погрызет себя, — сказал Мирддин. — Ему надо выпить эту чашу до дна, иначе он меня просто не услышит.

— И долго ты намерен ждать?

— Одному Богу известно. — Меня его ответ озадачил и отнюдь не успокоил, и он это заметил. — Ты искал меня только чтобы сказать о страданиях короля?

— Нет, — признался я, — хотя и этого достаточно. Меня заботит Моргауза.

— Вот как? — Он резко остановился и повернулся ко мне. — Ты что-нибудь вспомнил?

Вопрос застал меня врасплох.

— А что я должен был вспомнить? — растерянно спросил я.

Эмрис крякнул от досады и снова пошел вперед. Я плелся за ним.

— Я все думал, кем она может быть, — я для убедительности почесал в затылке. — Но она точно не Моргана.

— Почему ты так решил?

— Потому что Моргану я узнаю в любом обличье, — уверенно ответил я.

— Я тоже, — кивнул Мирддин.

— Кроме того, — продолжал я, — она являлась мне.

Мирддин резко остановился и я чуть не налетел на него.

— Тебе являлась Моргана? — Его взгляд был острым, как кинжал. — Когда?

— Недавно, — сказал я уже менее решительно.

— Почему ты сразу мне не сказал? — Мирддин схватил меня за руку.

— Она пришла во сне, — быстро ответил я. — По крайней мере, я подумал, что это только сон.

— Дурак! — воскликнул Мирддин. — Вы только послушайте его — сон! Надо было сразу мне сказать.

— Прости, Эмрис. Поверь, я не хотел ничего от тебя скрывать.

Мирддин пристально посмотрел на меня, потом отвел взгляд и отправился дальше; мы дошли уже почти до озера. Бард долго молчал, прежде чем заговорить.

— Моргауза — творение Морганы, ее дочь или подкидыш, точно пока не знаю. Но она хорошо служит своей хозяйке.

— Почему мы не подумали об этом раньше? — я, конечно, не сомневался в нем, но я и вправду не понимал.

— Это простенькое заклинание, — ответил он. Я ждал объяснений, но он просто сказал: — Мы видим то, что хотим видеть.

— А Лленллеуг?

— Если человек слаб или хочет быть околдованным, с ним нетрудно справиться.

Во мне все противилось мысли о том, что ирландец так легко дал околдовать себя. Я не мог думать о нем, как о предателе.

— Хорошо. А Гвенвифар? Королеву никак не назовешь податливой.

— Кто знает, что они ей сказали? — задумчиво ответил Мирддин. — Моргана — очень умелая ведьма. А обман — ее любимый способ.

— Значит, ты уверен, что в этом замешана Моргана?

— У меня были сомнения, но после того как нашлась брошь Пеллеаса, сомнений не осталось.

— Ты точно знаешь, что это его брошь?

— Как мне не знать? Это я подарил ему.

Мы вернулись в Тор. Дальше Мирддин пошел один. Я поднялся на стену, где бодрствовал прошлой ночью, думая о предательстве Лленллеуга и о том, почему все хотят обвинить его в том, что произошло. Ведь ясно же, что если в деле замешана Моргана, значит, ирландец невиновен, конечно, его околдовала Моргана, ничто другое не могло склонить его ко злу. Я все еще размышлял об этом, когда на рассвете Мирддин призвал драконов в королевские покои.

Я поспешил присоединиться к братьям, многие из которых, как и я, похоже, провели такую же бессонную ночь, стыдясь неудачи поисков. Мы молча шли по коридору к дверям в покои Артура. Там, в тускло освещенном проходе, ждал Мирддин с посохом; золотое навершие блестело в свете факелов.

Он решительно толкнул дверь и вошел. Подойдя к походному трону Пендрагона, он стукнул посохом о каменный пол.

— Вставай, Артур! — громко провозгласил он и еще раз стукнул посохом об пол. — Довольно предаваться отчаянию! — Треск, с которым посох ударился об пол, походил на отдаленный раскат грома. — Враг у ворот, королева в плену. Не иначе она думает: «Где мой избавитель? Почему никто меня не спасает? Чем занят мой король?»

Артур вздрогнул. Слова Барда вырвали его из глубин отчаяния. Он поднял голову.

— Гвенвифар!

Мирддин подошел вплотную к трону. Бард Британии возвысил голос и ему без труда удалось воспламенить сердца всех, кто пришел по его зову.

— С какой стати ты заточил себя здесь, когда сокровища Британии похитили враги? Почему ты прячешься во мраке, когда твою благородную жену терзают похитители? Почему ты медлишь, когда зло опустошает твое королевство?

Плечи Артура снова поникли, а голова опустилась. Но Мирддин стоял перед королем, словами помогая тому подняться к реальности.

— А ну, выпрями спину, король! Возьми копье и щит. Готовься к битве и встань во главе драконьей стаи. Нам известно имя врага: Моргана вернулась! Королева Воздуха и Тьмы выступила против нас, ее цель — повергнуть во прах все, что мы создали.

По рядам кимброгов пронесся ропот. «Моргана…»

Мирддин снова ударил посохом об пол.

— Восстань, о Могучий Пендрагон! Спасай свое королевство и свою королеву. Истинно говорю тебе: если будешь сидеть и ничего не делать, потеряешь все, что тебе дорого. И когда ты останешься ни с чем, Моргана заберет и твою жизнь. Враг не успокоится, пока не уничтожит твое тело и душу.

Я не сводил глаз с короля и видел, как пепельная бледность на его лице сменилась легким румянцем. Сердце Британии снова билось.

— Вставай, Артур! Повесь меч на бедро, укрепи мужество в сердце. Пришло время выбирать: сражаться или умереть! Другого выбора нет!

Артур схватился за подлокотники кресла и с трудом поднялся на ноги. Он все еще казался изможденным, но в глазах его уже мелькнула решимость.

— Смотрите! — воскликнул Мирддин Эмрис, взмахнув дубовым посохом. — Вот Главный Дракон восстает в своей силе. Трепещите все, кто противится добродетели и правде! Прячьтесь в свои злые щели в аду все, кто развращен! Ибо дни ваши кончились. Верховный Король Британии восстал против вас, и близок день вашей гибели.

Артур выпрямился во весь рост и посмотрел на своего Главного Советника. Махнув рукой, он указал Эмрису на место рядом с ним.

— Кай, — распорядился он, — зови драконов к оружию.

Верный Кай повернулся и громко крикнул.

— Братья! Вы слышали короля! Берите мечи и приготовьтесь к битве!

Кимброги единодушно прокричали свой боевой клич и поспешили к выходу, чтобы первыми приготовиться к походу.

— Бедивер, — сказал король, — подыщи мне меч.

Рука Бедивера мгновенно пала на рукоять собственного меча. Он обнажил клинок и на ладонях протянул его Артуру.

— Возьми мой, Медведь. Пусть служит тебе до тех пор, пока мы не вернем Каледвэлч.

Король решился не сразу, но Бедивер настойчиво протягивал ему меч, так что Артур взял оружие и вышел из комнаты. Мы последовали за ним, привычно занимая места военачальников Пендрагона.

Лошадей оседлали, а повозки нагрузили провизией. Мы торопились с приготовлениями, с удовольствием избавляясь от дней страданий и мрака. Итак, мы приготовились и ждали приказа Артура, впрочем, недолго. Король явился умытый и выбритый, волосы зачесаны назад и подвязаны. Спокойный, решительный, он был одет в свой алый плащ и кольчугу, на боку висел меч Бедивера. За поясом — два кинжала, на плече — щит. Таким мы видели его сотни раз, и зрелище неизменно поднимало мне настроение.

— Кимброги! — провозгласил он, когда стихли приветственные крики. — Битву, которая нас ждет, не выиграть одной лишь силой оружия. Поэтому я призываю вас выслушать Мудрого Барда и принять его слова близко к сердцу.

Мирддин выступил вперед.

— Слушайте меня, Сыновья Прайдена, — сказал он, воздев руки в древнем жесте. — Нам противостоит Моргана. Она настолько же смертоносна, насколько зла. Она способна отыскать ваше слабое место и воздействовать на него. Пусть каждый из вас остерегается. Загляните себе в душу, братья мои, ибо мы ведем духовную битву. Наша задача — вернуть Чашу Грааля и королеву, но знайте: мы нас ждет битва за восстановления святости и возвращение Божьего благоволения. — Я говорю вам правду, — торжественно продолжил он. — Силы Морганы велики, и многие из нас могут пасть. Но даже если мы потеряем жизнь, души наши остаются во Христе, они недосягаемы для лукавого. Помните об этом, когда настанет ваш последний миг. Поэтому, если кто-то грешен, пусть исповедуется сейчас и получит отпущение грехов. — Мирддин указал на братьев в коричневых рясах в углу двора. — Епископ и его священники готовы принять наши исповеди и дать отпущение грехов.

Теперь вперед выступил добрый епископ.

— Отважные друзья мои, я хочу, чтобы вы отправились в бой, уверенными в своем спасении. Помните, Неподкупный не терпит гнили душевной, и в поисках, которые вам предстоят, преуспеет только чистый сердцем. Я призываю вас очистить сердца от всякой неправды.

Я видел, что многие кимброги смутились, не зная, как приступить к обряду, но тут Артур, совершенно не заботясь о королевском достоинстве, встал на колени перед священником, скрестил руки на груди и склонил голову. Если Верховный Король Британии смиренно встает на исповедь, кто же будет ощущать неловкость в глазах своих друзей? Действительно, не один воин, знавший за собой грех зависти или гордыни, там, на дворе, примирился с Богом.

Я и сам без сомнений опустился на колени на холодные камни двора и исповедался, прекрасно отдавая себе отчет в том, что эта исповедь может оказаться последней в моей жизни.

После исповеди епископ оделил нас причастием. Мы вкусили хлеб тела Господня и испили вина крови Христовой, а затем пятьдесят воинов поднялись, как один человек, чтобы противостоять безжалостному, коварному, злобному и непримиримому врагу.

И вот мы выехали из Тора, боевой отряд, изготовившийся для битвы с врагом, с которым мы еще не сталкивались. Миновав аббатство, мы повернули не на восток, а на юг. Мирддин Эмрис посчитал бесполезной попытку идти по старым следам.

— Полагаю, — заявил он, — единственные следы, которые мы увидим, — это те, которые захочет показать нам Моргана. Она с самого начала играла с нами. Запомни мои слова, Артур, Ллионесс — вот то место, где состоится битва. — Ллионесс… Я внутренне содрогнулся от этого слова. Страх окатил меня волной, и потребовались немалые усилия, чтобы вернуть себе решимость. А Мирддин меж тем продолжал: — Мужайтесь, ибо Воины Небесные готовы помочь нам; Ангелы Божьи идут перед нами!

Глава 26

Чем ближе мы подходили к Ллионессу, тем сильнее росло во мне опасение. Когда короткий зимний день сменился холодом сырых сумерек, я сумел поговорить с Мирддином. Кимброги разбивали лагерь, Эмрис разводил костер возле королевского шатра. Я подошел.

— Давай помогу, Эмрис, — предложил я.

— Не стоит. Это моя задача — обеспечить тепло и свет. От меня мало толку было в последнее время, так что хоть здесь пригожусь. — Он быстро взглянул на меня и продолжил выкладывать дрова и ломать толстые ветки. — Садись, Саммерхоук, — сказал он — никто, кроме моего отца, не называл меня так, — и давай, выкладывай, что у тебя на уме.

Я уселся перед будущим костром. Бард ловко ломал сухие ветви и тщательно укладывал в довольно сложное сооружение. Через несколько мгновений я увидел тонкую струйку дыма, поднимающуюся из сплетения ветвей, хотя Мирддин, я был уверен, не воспользовался кресалом и трутом.

— Похоже, ты убежден, что Моргауза бежала в Ллионесс, — сказал я, наблюдая, как дым неторопливо поднимается вверх в неподвижном вечернем воздухе. — Откуда такая уверенность? — Не то, чтобы я сомневался в правильности решения Эмриса, мне просто хотелось услышать его обоснования.

— Моргана ведет ее в Ллионесс. Это единственное место в мире, где она чувствует себя полновластной хозяйкой.

— А я думал, она может оказаться, где угодно.

— Нет, — возразил Мирддин. — Ей нужна Моргауза. У Морганы нет той силы, что была раньше, и теперь ей приходится пользоваться другими для достижения своих темных целей. Моргауза ведет нас в Ллионесс, а Моргана затаилась и ждет, как паук в паутине из лжи.

— Но она ведь лишилась части своей силы именно в Ллионессе, — я намекал на его последнюю встречу с Королевой Воздуха и Тьмы.

— Верно, — согласился он, откинувшись на пятки, когда желтое пламя пробилось сквозь сухие ветки. — Именно в Ллионессе сила Морганы была сломлена, и я думаю, она вернулась в эту забытую небом землю, чтобы вернуть себе то, что потеряла.

— А ты не думаешь, что она уже восстановила свою силу? Все-таки Грааль она украла, и королева у нее.

— Может, и так, — легко согласился Мирддин. — В любом случае, Ллионесс — это то место, где мы либо выстоим, либо падем.

— А как мы будем ее искать?

— Она сама нас найдет, — ответил Мудрый Эмрис. — Полагаю, она приведет нас именно туда, где потерпела поражение. Я знаю это место, холм недалеко от западного побережья — давным-давно на этом холме стояло поселение Дивного Народа. Если она не готовит нападение по дороге, мы пойдем туда.

— Ты ее боишься, Мирддин?

Прежде чем ответить, он некоторое время смотрел на огонь.

— Я очень боюсь ее, Галахад, — тихо сказал он. — Не надейся, что она будет сражаться вполсилы. Не будет. Моргана выбрала поле битвы, которое ей больше всего подходит. Королева Воздуха и Тьмы не пощадит нас. Наш поход пройдет под знаком страданий.

— И все же мы идем ей навстречу.

— Идем, — кивнул он, — потому что у нас нет другого выхода.

В ту ночь Артур не вышел к общему костру, как обычно делал в походе. Он поел у себя в шатре, кроме Риса его никто не видел до самого рассвета, когда отряд двинулся дальше. Мы ехали на юго-запад строем по двое, оставляя позади дружелюбные холмы Летнего Царства, продвигаясь в сожженные засухой пустоши Ллионесса.

Пендрагон рядом с Мирддином ехал впереди, а я, однажды уже проходивший этим путем, ехал в паре с Рисом сразу за ними, чтобы в случае необходимости быть под рукой. За мной ехал Борс, за ним тянулся длинный ряд воинов, человек пятьдесят. Бедивер, Кай и Кадор командовали арьергардом. Они шли в конце отряда.

Солнце, по-осеннему неяркое, садилось за холмы. Унылый день сменили затяжные сумерки. Над тропой повис густой туман, а вверху скапливались тучи. Голоса воинов звучали все глуше, пока мы не очутились в мире, лишенном цвета, света и каких-либо звуков, кроме ровного цоканья копыт по голой твердой земле.

Когда на западе исчез последний луч света, туман впереди на тропе резко сгустился. Чем ближе мы подходили, тем он становился плотнее, поднимаясь все выше, пока не превратился в сплошную стену перед нами.

Незачем было лезть туда вслепую. Артур остановил отряд перед туманной стеной.

— Странный туман, ты не находишь? — спросил Мирддин Артура. — Он не движется. — Говорил он тихо, но ближайшие всадники его, конечно, слышали. — Советую быть осторожным.

— День кончается, и свет уходит, — сказал король. — Можем разбить лагерь, а завтра посмотрим. Вдруг погода прояснится.

— Здесь мало дров для костров, — заметил Бедивер.

— Значит, обойдемся без огня, — решил Артур. — Не первая холодная ночь для нас. Это лучше, чем соваться в неизвестность, рискую сломать себе шею.

По знаку короля Рис поднял охотничий рог и протрубил сигнал спешиться. Мы разбили лагерь и провели на тропе холодную ночь. На рассвете выяснилось, что туман никуда не делся. Наоборот, теперь он казался еще плотнее: перед нами высился туманный холм, внутри которого угадывалось неторопливое движение. Сквозь него ничего нельзя было разглядеть. У меня сложилось впечатление, что враг нарочно воздвиг на нашем пути оборонительный вал и высек на нем слова: «Перейди, если осмелишься».

Конечно, мы его перешли. А что нам оставалось делать? Объехать нельзя, ждать бессмысленно. Так что мы построились и вошли в туман. Я едва различал Риса рядом со мной и кое-как фигуры Артура и Мирддина впереди, те, кто ехал позади, представлялись зыбкими контурами, а дальше я и вовсе ничего не видел.

Когда туман сомкнулся вокруг нас, я мельком вспомнил о призрачном легионе. Не так ли XXII легион Августа встретил свою сверхъестественную судьбу? Неужели они, как и мы, ушли в туман, в царство нежити, чтобы никогда не вернуться?

Туман глушил все звуки, даже глухой цокот копыт и позвякивание упряжи. Мир казался неподвижным, холодным и безмолвным, словно в предвкушение смерти. Я не обращал внимания на влажный холод и пристально вглядывался в тихую, неизменную пустоту, и весьма удивился, услышав ритмичный барабанный бой. Оглядевшись, я не заметил источника тревожного звука, и только потом понял, что это кровь, пульсирующая в ушах при каждом ударе сердца.

Через несколько мгновений после того, как я вошел в туман, на плечи легла холодная тяжесть, а с воротника потекло на спину. Вода стекала по лицу и усам, по голове и шее. Я плотнее закутался в промокший плащ, опустил голову и поехал дальше, думая, почему так холодно. Мне приходилось не раз ездить в тумане. В конце концов, сейчас зима, а зимой холод — обычное дело. Просто плохая погода, не более того.

Со временем в тумане тоже начались странные перемены. Казалось, мы едем очень долго. Без солнца невозможно было определить время суток; мне казалось, что время сначала замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Лошадь споткнулась о камень, и я проснулся. Вокруг ничего не изменилось: туман давил на нас со всех сторон. Как это я умудрился заснуть? Совершенно не помню, как впал в дрему.

— Галахад? — позвал Рис. Судя по голосу, он ехал рядом.

Вглядевшись, я едва различил спутника. Он с тревогой смотрел на меня, словно сквозь толщу мутной воды, — лицо утопленника, бескровное и холодное, бледное, как рыба. Мне вдруг пришло в голову предупредить Артура…

— Река! — закричал я, удивив самого себя внезапным возгласом. — Артур! Стой! Впереди река!

Артура ответил сразу.

— Рис, рог, — сказал он. — Сигнал к остановке.

Мгновение спустя звук рога передал отряду приказ остановиться. Артур распорядился спешиться и дать коням отдохнуть. Я соскочил с седла, прошел вперед и остановился рядом с Мирддином и Артуром.

— Впереди река с зыбучими песками, — сказал я. — В прошлый раз я потерял здесь лошадь.

Артур недоверчиво посмотрел на меня.

— Ничего же не видно! Откуда ты знаешь, что там река?

Его вопрос меня озадачил. До того, как он спросил, я был твердо уверен, что мы вот-вот перейдем безопасную грань. Но теперь уверенность, заставившая меня подать команду, рассыпалась в прах. Тропа в нескольких шагах скрывалась в тумане.

Я все еще искал ответ на вопрос короля, когда Мирддин предложил:

— Немного пройтись не повредит. Идем, посмотрим.

Мы втроем пошли вперед. Но уже через несколько шагов ноги стали вязнуть. Плотная тропа сменилась мягкой грязью. Артур сделал еще один шаг и расплескал воду на мелководье. Он остановился, повернулся ко мне и хотел что-то сказать, но с удивлением посмотрел вниз. Его ноги быстро засасывала трясина. Он протянул руку и мы вытянули его на твердую землю.

— Отлично, Галахад, — сказал король, отдышавшись.

— Идущего во главе отряда почти наверняка засосало бы, — заметил Мирддин.

— Меня то есть, — уточнил Артур, стряхивая с сапог холодную грязь. — А другие пошли бы за мной.

— Держись рядом, — сказал король, положив руку мне на плечо. — Твоя проницательность может еще пригодиться.

Больше он ничего не сказал, но его прикосновения было довольно.

— Все, что у меня есть, принадлежит тебе, господин, — легко сказал я.

— Ну и как нам дальше идти? — спросил Кадор, подходя к нам.

— Выше по долине есть брод, — сказал я.

— Хорошо. Веди, Галахад, — приказал король. — Мы за тобой.

К броду мы подошли уже в конце дня и не стали переправляться в темноте. Разбили лагерь и ждали до утра, надеясь, что ночью туман рассеется. Берега реки заросли ежевикой и дроком. Кимброги нарубили большую кучу сухих веток, а Мирддин ее поджег. Огонь почему-то дал черный дым с отвратительным запахом, но люди радовались теплу и свету. Мокрую одежду развесили на ветках утесника у костра и столпились у огня, пытаясь изгнать холод и сырость из костей. Некоторые надели сапоги на палки и сушили их над огнем.

Когда костер немного прогорел, мы приготовили ужин, радуясь возможности поесть горячего. Воины сидели небольшими группами, согнувшись над мисками, словно опасаясь, что холод и темнота попытаются украсть то немногое тепло и свет, которые у нас были. И все же горячая еда улучшила общее настроение настолько, что Кай, покончив с едой, отставил миску и громко выкрикнул.

— Достойно ли предаваться унынию? Достойно ли позволять ему грызть наши души, пока от них не останется одна корка? — Он повысил голос, словно бросая вызов врагу. — Достойно ли сидеть и дрожать у огня, как старуха, вздрагивающая от каждой тени?

Несколько воинов постарше, хорошо знавшие Кая, ответили ему:

— Никогда! — и при этом ударили ножами по мискам. — Ни за что!

— Разве мы не драконы Пендрагона? — воскликнул Кай, высоко вскинув руку. — Разве мы не Истинные Люди Инис Прайден?

— Так! — выкрикнули кимброги, и голосов становилось все больше и больше. — Так!

— То-то же, — удовлетворенно заявил Кай. Его широкое лицо сияло от удовольствия в свете костра. — Так бросим же вызов этой зловещей ночи! Споём!

— Песню! — потребовали кимброги.

Кай протянул руку к Мирддину, сидевшему в нескольких шагах от него.

— Ну что, Мирддин Эмрис? Ты слышишь, чего хотят люди. Нам нужна песня, да такая, чтобы наполнила души и сердца силой!

— Песню, Мирддин! Песню!

Под общие возгласы Эмрис встал, жестом попросив Риса принести арфу. Он выбрал место перед огнем, и кимброги столпились вокруг него.

— Что ж, послушайте балладу, — начал Мирддин, — только слушайте внимательно. И вот еще что. Враги вокруг нас, они следят за каждым нашим шагом. Нам годится любое оружие. Сегодня вечером это будет песня, завтра — молитва, а потом и меч. Грядут мрачные дни. Пусть каждый человек держится внутри себя того света, который вложил в него Создатель.

Мирддин взял арфу и начал перебирать струны. Он наклонил голову, прижался щекой к гладкому, полированному дереву инструмента и закрыл глаза. Через мгновение перебор струн сменился мелодией. Все, включая Артура, подались вперед, когда Бард Британии начал петь.

Глава 27

— Еще роса творения не высохла на земле, — пел Мирддин, и голос его взлетел над лагерем, как вольная птица, — когда в Западные земли пришел великий король по имени Манавиддан[24], могущественный и славный, и все народы считали его своим владыкой и отправляли к его двору лучших воинов, дабы присягали они ему на верность и служили ему оружием и всей жизнью. Вот как это было.

Манавиддан принял воинов и велел им ждать в зале. Когда все собрались там, благородный владыка облачился в прекрасный плащ, взял царский жезл и взошел на трон. Он смотрел на собрание и думал про себя: тысячу раз благословен я! Никто никогда не имел лучших товарищей. По правде говоря, каждый из них достоин быть королем в своем королевстве, но вместо этого они присягнули мне на верность.

Слава его воинства тронула сердце великого короля, и поэтому он попросил их остаться на пир, который он устроит в их честь. И вот пришли благородные воины и расселись за столами, где их ждали лучшие угощения, которые когда-либо подавалась храбрым людям с давних времен до тех дней. А все дело было в волшебстве: кто бы не отдавал предпочтение какому-то блюду — будь то оленина, свинина, говядина, жареная курица или сочный лосось — стоило воину стукнуть ножом по дну миски, и перед ним оказывалась любимая еда.

Воины пришли от этого чуда в восторг и громко высказывали свое одобрение. Их похвалы были такими шумными, что Манавиддану пришлось сотворить еще одно чудо. Он приказал выставить золотые бочонки с элем по всем четырем углам зала, и еще одну возле своего трона. Затем он приказал слугам подать благородным гостям серебряные и золотые чаши для питья, и предложил им окунуть свои чаши в бочонки. Они последовали его совету, и когда каждый мужчина подносил чашу к губам, он находил в ней напиток, который нравился ему больше всего, будь то эль, медовуха, вино или хорошее темное пиво.

Когда все выпили за здоровье суверена, опять зазвучали похвалы, переполнившие великое сердце Манавиддана. Тогда он снял с шеи золотой торк, скинул с плеч плащ и сошел со своего трона, чтобы присоединиться к пиршеству, переходя от стола к столу, от скамьи к скамье, выпивая и закусывая со своими гостями, как равный с равными.

Когда утолили первый голод, король Манавиддан позвал бардов, чтобы те поведали о великих подвигах, о любви и смерти, мужестве и сострадании, вере и предательстве. Один за другим выходили барды, исполняли баллады, и каждая оказывалась прекрасней предыдущей.

Последним вышел бард Кинвил Правдивый, главный бард Манавиддана. Он только начал балладу «О трех чудесных глотках», когда из-за стен зала послышался крик, быстро перешедший в причитание. Вопли становились все громче, пока от них не затряслась вся крепость короля, и всем смертным пришлось заткнуть уши, чтобы не оглохнуть.

Звук нарастал, становился нестерпимым и вдруг оборвался. Воины посмотрели друг на друга и увидели, что все в поту от страха, никому из них не доводилось слышать раньше таких безнадежных стенаний.

Двери распахнулись, и по залу пронесся вихрь, подобный тем, что бушуют в зимних северных морях. Воины с трудом выдержали порыв ледяного ветра, а когда он стих, в дверях стояла молодая женщина. Незнакомка выглядела как королева, вот только наряд ее был сплошь серого цвета. Лицо скрывал серый капюшон, а у ног ее стояли три серые гончие.

Первым пришел в себя Манавиддан. Он подошел к женщине, радушно приглашая ее к столу.

— Привет вам, прекрасная незнакомка. Добро пожаловать в нашу мужскую компанию, хотя вам, наверное, больше по нраву женское общество. Только скажите, и я тотчас позову девиц моего двора, чтобы вы могли свободнее чувствовать себя в их присутствии.

— Думаешь, я пришла искать утешения и удовольствия? — высокомерно проговорила Серая Дама.

— Я всего лишь предложил вам наше гостеприимство, — ответил Манавиддан. — Только от вас мы можем узнать, почему вы столь стремительно ворвались к нам. Не верю, что вы хотели положить конец нашему удовольствию.

— Не нуждаюсь я в твоем гостеприимстве! — грубо заявила женщина. — Некогда и я получала удовольствие от всяческих нежных занятий, но теперь они для меня горше смерти и пепла.

— Мне жаль это слышать, — грустно ответил Манавиддан. — Что я могу сделать, чтобы вернуть тепло и нежность вашему сердцу? Будьте уверены, до завтрашнего заката я сделаю все, что в моих силах. А еще скажу вам, что каждый из сидящих в этом зале с готовностью поможет мне в этом.

Серая Дама в ответ только мрачно расхохоталась.

— Госпожа, — обратился к ней Манавиддан, — зачем вы упорствуете в таком грубом поведении? Я дал королевскую клятву сделать все возможное, чтобы помочь вам любым способом, который вы назовете. Мы преодолеем любые трудности, покончим с любым угнетением, исправим любую несправедливость и таким образом возместим любую причиненную вам боль или вред.

Воины встретили слова короля громкими возгласами одобрения. Дворяне принялись превозносить своего монарха и поклялись служить Серой Даме.

Но странная дама пренебрегла их обещаниями.

— О, великий король! — воскликнула она, — можешь ли ты воскрешать мертвых? — Она опять рассмеялась горьким смехом. — Можешь ли ты вернуть жизнь трупу, который уже объели вороны? Можешь ли заставить кровь вернуться в жилы, из которых она давно вытекла наземь, так что живое когда-то сердце обратилось в кусок гниющего мяса? Можешь ли ты, о чудесный Манавиддан, вернуть выражение любви вырванным глазам, брошенным псам?

После таких слов великое сердце Манавиддана сжалось от горя из-за сочувствия Серой Даме.

— Госпожа, — сказал он, — ваша печаль стала моей печалью, и ваше горе стало моим собственным. Но знайте: тяжесть печали, какую вы испытываете сейчас, семикратно падет на виновника ваших бед.

Загадочная дама с удовлетворением приняла слова короля. Она знала, что Манавиддан будет соблюдать клятву до последнего вздоха. И она рассказала королю о том, что привело ее в столь удрученное состояние. Воины собрались вокруг, чтобы услышать ее рассказ.

— Я не всегда была той серой ведьмой, которую вы видите сейчас перед собой, — начала говорить дама. — Когда-то я блистала красотой, но траур состарил меня раньше срока. Узнайте же причину моих мучений.

— Я дочь горного царя по имени Ронгоминяд, правителя мудрого и доброго. Однажды ночью он заболел и вскоре умер. Правление перешло ко мне до тех пор, пока я не выйду замуж, а тогда на троне меня сменит мой муж. Как только мир узнал о кончине моего отца, путь к моей крепости заполнили женихи, искавшие моего одобрения. По правде говоря, я так и не нашла ни одного подходящего из этих блестящих молодых людей. Но их обилие изрядно утомляло.

Как-то раз, когда эта бесполезная свора женихов прохаживалась на крепостном дворе, мой взгляд выделил высокого молодого человека, красивого лицом и приятного телосложением: стройного, но не слишком худого, красивого, но не тщеславного, гордого, но не высокомерного, доброго, но не жеманного, щедрого, но не распутного, хитрого, но не тщеславного, дружелюбного, но не взбалмошного, надежного, но не сурового... Стоило нашим глазам встретиться, как во мне вспыхнула любовью к нему.

Мы часто виделись с ним в последующие дни, и моя любовь становилась все сильнее с каждой встречей. Еще до конца лета мы обручились. Свадьбу назначили на весну, а после этого я смогла бы наконец снять с себя бремя правления. Оно меня изрядно тяготило. Как все обрученные пары, мы строили планы и мечтали, а моя любовь стала воистину неугасимой.

И вот однажды, когда мой возлюбленный занимался делами королевства своего отца, к нам во двор вошел человек во всем темном. Даже не посмотрев на меня, он объявил себя королем, поскольку он самый искусный воин, и вызвал на поединок любого, кто с этим не согласен. К моему стыду никто не решился меня защитить. Все придворные молодые люди отшатнулись, дрожа от страха.

И не удивительно. Этот темный человек был настоящим великаном! Ростом он вдвое превышал прочих людей, обладал очень длинными руками и неимоверной шириной плеч. Оружие из черного железа, железный щит — все это внушало трепет. Его топор с трудом поднимали двое мужчин, а чтобы поднять щит требовались уже трое.

Но вызов великана услышал мой возлюбленный. Он вскочил, препоясался мечом, взял копье и велел седлать коня. Они встретились на поле неподалеку от крепости, в узкой долине между горами.

Это был яростный бой! Увы! Мой возлюбленный пал!

Черный Враг глумился над его телом: он вырвал ему глаза и бросил гончим. Потом он отсек его голову, насадил ее на железное копье и вонзил его в землю возле ворот моей крепости в знак того, что теперь королевством правит он. В тот же день он объявил меня своей женой, связал меня и отнес в мои покои, которые облюбовал для себя. А затем он объявил свадебный пир и потребовал еды и питья.

Пока Черный Великан пировал в моем зале, я набралась смелости и решила, что, когда он придет за мной, я либо умру, либо исчезну. Но дверь была наглухо заперта, и другого выхода не было. Я попрощалась с жизнью. Мне удалось немного распустить веревки и накинуть их себе на шею. Я уже затягивала петлю, когда в покои вошла одна из моих служанок. Она пришла разжечь огонь в очаге, чтобы в комнате было тепло для меня и моего отвратительного жениха. Увидев петлю у меня на шее, она бросилась ко мне и поклялась помочь мне спастись, если я возьму ее с собой. Конечно, я согласилась, и мы украдкой выскользнули из комнаты, задержавшись лишь для того, чтобы поджечь кровать.

Вот тогда и начались мои скитания, длящиеся по сей день, — заключила Серая Дама. — Где я только не побывала в поисках справедливости и возмездия. Я — самая несчастная из женщин! Умоляю спасти мое королевство и мой народ.

В знак серьезности своих намерений, заявляю: любой, кто убьет Черного Врага, в тот же день получит меня и мое королевство в придачу. Смею заметить, счастлив будет тот мужчина, который возьмет меня в жены, — добавила она, — потому что я хорошо знаю себе цену.

Великий Манавиддан оглядел собравшихся воинов и не усомнился в их опыте и стойкости. — Вы слышали рассказ леди о ее бедах, — сказал он. — Кто из вас примет вызов? Кто сразит это мерзкое существо и восстановит королевство леди? Кто из вас покроет себя славой и прославит этот двор?

Поднялся ужасный шум. Каждый старался перекричать другого. В конце концов, верх одержал личный защитник короля, воин огромной славы по имени Лленселлин.

— Мой король и господин, — сказал Лленселлин, — пусть я буду закован в цепи и брошен в море, если не отомщу за эту даму и не восстановлю ее королевство до истечения трех дней.

Великий Король улыбнулся, ибо не ожидал от своего защитника ничего другого. Манавиддан превознес решимость воина, сказав:

— Тогда ступай, Лленселлин, с моим благословением. Я прошу тебя помнить, что, хотя все демоны ада выступают против тебя, все же с помощью Быстрой Верной Руки ты обязательно одержишь победу.

Встал Лленселлин, вооружился и сел на коня. Потом он попросил Серую Даму показать ему дорогу к ее королевство, чтобы мог побыстрее покончить с великаном и обрести жену и королевство. Серая Дама села на свою кобылу и увела защитника короля.

Прочие придворные Манавиддана тоже не собирались сидеть сложа руки и ждать исхода боя.

— Как мы можем праздно сидеть, пока наш брат по мечу подвергается такой опасности? О, Король Могущества, последуем за ними к месту битвы, чтобы увидеть победу Лленселлина. — И вот они отправились по следам героя и прибыли как раз вовремя, чтобы увидеть первый из ударов, который нанес великану Лленселлин. Одного этого удара хватило бы, чтобы уложить самого сильного врага. Однако, чем дольше бился Лленселлин, тем сильнее становился великан. С каждым точным полученным им ударом меча сила Черного великана увеличивалась, а Лленселлин слабел.

Король и его войско с ужасом наблюдали, как сила их прославленного героя убывает, пока рука Лленселлина, не в силах нанести очередной удар, дрогнула. Черный Враг в тот же миг ринулся вперед. Железный топор взметнулся вверх и безжалостно опустился, ударив героя в середину шлема. Топор рассек боевой шлем и без задержки развалил голову героя надвое.

С ужасом смотрели воины, как Черный Враг порубил тело бедного Лленселлина на мелкие куски, а затем втоптал их в землю, остальное сожрали псы. Затем он повернулся к воинам и начал насмехаться: «Кто следующий в очереди за смертью?»

Никто не осмелился ответить злому владыке. И тогда вскричал Манавиддан:

— Если мои люди потеряли мужество, да будет так! Лучше мне пасть в бою, чем сойти в могилу трусом и королем трусов. Подайте мне мой меч и щит!

Речь короля пристыдила воинов, но не настолько, чтобы затмить ужас перед великаном. Они переглянулись и пожали плечами, как бы говоря: «Если так хочет король, то кто мы такие, чтобы возражать?» Принесли оружие и король начал готовиться к битве, которая наверняка станет для него последней.

Когда король уже вешал меч на пояс, к нему подошел стройный молодой человек, преклонил колени перед ним и сказал:

— Прошу вас, господин, примите мою руку и верность, я ваш слуга.

Король никогда раньше не видел юношу. Он сказал:

— Прости меня, парень, нет у меня времени на церемонии. Скоро, похоже, предстоит мне кормить голодных воронов и поливать иссохшую землю своей кровью. Кто ты и чего хочешь?

— Мое имя, — ответил юноша, — не имеет значения. Я недавно при вашем дворе, ничем особым не отличился, вот вы меня и не запомнили.

— Возможно, — раздраженно перебил его Манавиддан. — Если тебе есть что сказать, говори быстро.

— Прошу вашего милостивого разрешения сразиться с Черным Врагом, — просто сказал юноша.

— Вижу, с храбростью у тебя все в порядке, а вот с головой — не очень. Ты же видел, даже такие герои, как Лленселлин, потерпели неудачу и теперь спят под дёрном.

— Может, я и молод, — отвечал юноша, — но мне еще не попадались враги, способные выстоять против меня.

— Похоже, ты просто не успел столкнуться со многими врагами, — грустно заявил король. — В этом, как я подозреваю, и кроется секрет твоего успеха.

— Прошу вас, Господин, отнеситесь ко мне серьезно, — попросил юноша. Его уверенность ничуть не пострадала. — Я наделен при рождении неким даром. Он поможет мне добиться успеха.

Манавиддан оперся на копье и вздохнул.

— Господи, доведется ли мне узнать, чем кончится этот бессмысленный разговор? Не он ли погубил твоих противников?

— Вовсе нет, — заверил юноша короля. — Я побеждаю потому, что у меня нет собственной силы, но всякий раз, когда я выхожу на поле боя, мощь моих противников переходит ко мне в двойном размере.

— Сынок, — ответил Манавиддан, грустно качая головой, — я немало прожил в этом царстве миров и слышал много странных вещей, но ни о чем подобном я не слышал никогда. — Король помолчал, глядя на стройного юношу с большим недоверием. — Если бы ты убедил меня даже в том, что доля твоего рассказа — правда, я бы позволил тебе попробовать свои силы. А раз так, значит, я просто хочу отсрочить свою гибель твоей смертью. Я — король и предводитель воинов, а потому даже думать о таком ниже моего достоинства.

— Возможно, — ответил юноша с улыбкой, — в том, что вы говорите, есть доля истины. Да только в этом случае ваш знаменитый полководец поставил вашу жизнь на кон, и теперь вы опасаетесь заключить подобную сделку и со мной. А ваши воины, как бы не были они бесстрашны, предали вас смерти еще до того, как вы подняли копье.

— Поосторожнее, молодой человек! — предостерег его король, — ибо вы говорите о людях, испытанных в битвах. Что же до великана, скоро мы увидим, что к чему.

Юноша улыбнулся и поклонился Великому Королю.

— Воистину, государь, вы достойный вашего имени. Вам всего лишь следует удовлетворить мою просьбу, и пожинать плоды.

— Если бы так, — вздохнул Манавиддан.

— Не сомневайтесь, государь, ни я и никто другой не упрекнет вас. Просто дайте мне меч, отойдите в сторонку и смотрите, что будет.

Владыка Манавиддан, Великий Дракон Острова Могущественных, отдал юноше свой меч и приказал оруженосцам вооружить юношу копьем и кинжалом, а также шлемом и поясом. Но юноша отказался со словами:

— Если мне не хватит одного меча, все остальное не понадобится. День уходит, я голоден. Пора начинать.

Черный Враг давно удалился в зал, где предавался нечестивой радости от своей победы, но тут послышался зов королевского рога.

— Это еще что? — проворчал великан, и звуки его голоса были подобны отдаленному грому. — Кто смеет тревожить мой покой? Неужто Могущественный Манавиддан наконец собрал по крохам свою храбрость и теперь хочет противопоставить эту жалкую кучку моему топору?

— Не стоит говорить того, о чем можешь пожалеть, — прокричал доблестный король. — Я тебе не судья, над нами Бог, который тебя создал. Ему судить. Вот юноша. Он сделает с тобой то, что ты сделал с другими.

Черный великан долго смеялся над этими словами. Потом он присмотрелся и заметил юношу без доспехов, почти обнаженного, с одним мечом в руках. Большой королевский меч ему приходилось держать двумя руками, а уж поднять его и вовсе казалось для него непосильной задачей.

— Парень, — пророкотал великан, отирая с глаз слезы, выступившие от смеха, — я убил многих воинов, но среди них поискать такого глупца, как ты.

Стройный юноша шагнул вперед, волоча за собой меч.

— Я тебе посоветую сеять лишь то, что сможешь пожать, — спокойно ответил он. Если в его голосе и была заметна малейшая дрожь страха, никто ее не расслышал.

Великану доставляло удовольствие убивать. Он облизал толстые, грязные губы и ухмыльнулся светлому юноше. Поднял боевой топор и проверил остроту его лезвия большим пальцем.

— Ну что же, пойдем, чем раньше я тебя убью, тем скорее вернусь к трапезе.

— Может, ты ошибаешься, когда думаешь, что меня легко убить, — равнодушно ответил юноша.

Возмущенный его тоном, Черный Великан заревел от ярости, и у всех, кто слышал этот громоподобный рев, уши свернулись в трубочку. Черный занес топор и с яростным уханьем опустил его. Все отвернулись, чтобы не видеть того, что потом пришлось бы долго забывать. Но наступившая вслед за этим тишина заставила их сначала приоткрыть один глаз, а потом и вытаращиться от изумления. Они ожидали увидеть тело, разрубленное пополам, а вместо этого увидели молодого человека, стоявшего как ни в чем не бывало. Более того, он выглядел даже лучше, чем прежде. Казалось, он стал на ладонь выше, а его руки и ноги стали мощнее. Гигант с изумлением уставился на свой топор, словно спрашивая у него, что за чудо случилось только что. Топор молчал. Ярость расплавленным свинцом вскипела в жилах чудовища, и он снова заревел так, что земля затряслась. Топор взлетел ввысь и рухнул вниз. Юноша, гибкий, как весенняя ива, легко отступил в сторону, и страшное лезвие вспороло пустой воздух.

— Отец говорил мне, что война — это проклятие и главное из человеческих бед, — с некоторым укором произнес юноша. Все отметили, что голос его стал глубже, а руки, теперь уже мускулистые, твердо держали тяжелый клинок над плечом. — Думаю, именно этот урок ты должен был усвоить, только учеником оказался нерадивым.

Черное лицо великана вспыхнуло от гнева. Он страшно крикнул:

— Да как ты смеешь, козявка, судить меня! Постой спокойно на месте, и я объясню тебе, кто здесь хозяин!

Гигант бросился на юношу, но неожиданно получил быстрый пинок ногой в живот. Удар остановил врага и заставил его согнуться пополам от боли. А юноша стоял, опираясь на меч, в нескольких шагах от него и смотрел, как его противника выворачивает наизнанку.

— Жаль терять такой хороший обед, — посочувствовал юноша, — но ты, как я слышал, всегда славился расточительностью. Ну и как тебе на вкус твоя победа? Не горчит?

С ужасным криком, от которого впору расколоться небу, Черный Враг воздел топор. Однако его жуткое оружие вдруг оказалось намного тяжелее, чем он привык, и понадобились немалые силы, чтобы поднять его и удержать над головой. Отточенная кромка ярко блестела на солнце.

Юноша поднял голову и расправил плечи, оказавшись чуть ли не вровень с Черным Врагом. Он легко поднял королевский меч и выбил топор из рук великана. Легкость, с которой его обезоружили, обескуражила врага, но одновременно и воспламенила его сверх всякой меры. Набычившись, он широко раскинул руки и бросился на юношу, намереваясь сокрушить его голыми руками.

Но сделать ему удалось лишь три шага. Ноги подкосились и он упал лицом в землю. Земля вздрогнула, словно гора рухнула. Неожиданное падение сбило дыхание врага. А молодой человек, возвышавшийся теперь над великаном, шагнул к Мерзкому Врагу и одним ударом меча Манавиддана отрубил ему голову. При этом он сказал:

— Больше ты не будешь обижать добрых людей в этом мире.

Король и все его люди стояли, моргая от изумления. На протяжении шести ударов сердца не было слышно ни звука, а затем, у всех вырвался великий крик облегчения, все бросились вперед, чтобы приветствовать замечательного юношу и его поразительную победу над Черным Врагом.

Манавиддан первым прославил юношу и потребовал от народа приветственную песнь в честь победителя. Серая Дама сбросила капюшон, подбежала к юноше и обняла его за шею. Она смогла это сделать потому, что как только великан умер, юноша принял свои обычные вид и размеры. Дама поцеловала его и заявила во всеуслышание:

— Воистину, ты первый среди воинов! Сегодня ты завоевал свое королевство и королеву.

Молодой человек сильно покраснел. Он осторожно отвел руки дамы и сказал:

— Ваше предложение очень великодушно, но я прощу у вас прощения и вынужден отказаться. Мой путь определен другой рукой и подвластен лишь ей.

Лорд Манавиддан опечалился, услышав эти слова.

— Как? — воскликнул он, — Разве ты не останешься с нами? Мой военачальник пал, мне нужен кто-то, чтобы заменить его. И я рассчитывал на тебя.

Юноша скромно улыбнулся и с извинениями отклонил и эту честь.

— Увы, я не могу остаться с вами больше ни на миг, — сказал он и объяснил, что это его завет — бродить по всему миру и оказывать помощь всем, кто в ней нуждается.

— Что ж, коли так, иди, — сказал Манавиддан, — но только не с пустыми руками. Только назови награду, и она будет твоей, даже если ты потребуешь половину моего королевства.

И снова молодой человек отказался.

— У меня есть все, что нужно, а все другое мне не поможет. — Он оглядел воинов вокруг и продолжил: — Добрый король, лучше почитай меня в тех, кто у тебя есть. Не сетуй на них из-за того, что они убоялись. Люди слабы.

Король еще больше удивился его словам.

— Тогда иди, — сказал Манавиддан, — и возьми с собой мое благословение. И все же я не могу расстаться с тобой, пока не узнаю твоего имени.

— А ты меня все еще не узнал? — улыбнулся молодой человек.

— Сынок, я никогда не видел тебя до сего дня, — ответил немного растерянный король. — Кто же ты, парень?

— Я — юноша, но мне тысячи лет, — загадочно ответил незнакомец. Затем он попрощался со всеми и, пройдя среди них, исчез почти так же, как и появился: неузнанным и незаметным.

Когда он ушел, Серая Госпожа распахнула ворота своего каэра и пригласила Манавиддана с воинами на пир с ней и ее народом в честь их освобождения. Король постарался забыть о малодушном поведении своего отряда и принял приглашение. Они вошли в зал и пировали в течение трех дней и трех ночей самым приятным образом. Мужчины и женщины сидели вместе и вскоре обнаружили, что делят стол с теми, кто полюбился им больше всех. Одна за другой пары подходили к своему правителю и просили у него согласие на брак. Всех должным образом обвенчали, и празднование продолжилось уже как свадебный пир, так что радость их стала полной.

Глядя на любящие пары, королева заметила:

— Это правильно, что наши королевства соединились так. Я хочу только, чтобы и я могла разделить их счастье и назвать его своим.

На это лорд Манавиддан с грустью ответил:

— Бог ведает, что я подаю плохой пример своему народу, поскольку все они женаты, а у меня самого нет королевы. — Повернувшись к даме рядом с ним, он предложил:

— Хотя и не я сразил великана, но, думаю, я стал бы лучшим королем, если бы вы, леди, согласились стать моей женой. — Сказав так, он взял даму за руку и спросил: — Не желаете ли выйти за меня замуж?

— А я уж думала, ты никогда не спросишь, — Серая Дама лучезарно улыбнулась. — Конечно, мой король, я выйду за тебя замуж.

Король пришел в восторг.

— Вот! Мы должны пожениться, а я даже не знаю твоего имени!

— Имя моё — Рианнон[25], — ответила Серая Дама. С этими словами она сбросила свой серый наряд, а под ним оказалось платье, расшитое золотом, драгоценными камнями и жемчугом. Волосы у нее оказались золотисто-рыжими, заплетенными в толстую косу, кожа — белее молока, тело упругое, лицо гладкое, очень приятное на вид. Она так понравилась королю, что он поспешил жениться на ней, чтобы такое сокровище ненароком не ускользнуло у него из рук.

Король представил народу свою новую королеву, и знатная чета прошла через весь зал, раздавая подарки всем и каждому. Празднование возобновилось к радости всех присутствующих, да и к радости вообще всех жителей королевства.

Когда они встали из-за столов, минуло триста лет, но они пролетели незаметно. И никто не постарел ни на день, каждый мужчина и каждая женщина не утратили здоровья и молодости, словно они только сели за столы. Ни единого седого волоса не появилось в буйных шевелюрах, и даже те, кто хмурился от постоянных забот, выглядели такими же веселыми и беззаботными, как в детстве.

С тех пор единое королевство Рианнон и Манавиддана стало называться Островом Вечноживущих. Оно процветало, как никогда раньше, производя в изобилии множество замечательных вещей, известных по всему миру.

Об этом заколдованном острове рассказывают много историй, но моя история на этом закончена. Кто захочет, услышит.

Глава 28

Грааль мой! Самый могущественный талисман на свете мой!

О, Моргауза, прелесть моя, ты великолепно справилась с задачей, даже лучше, чем думает мой простофиля-племянник. И подумать только, все это время Грааль был у Аваллаха! Все эти годы Аваллах хранил тайну, ни с кем не делясь величайшим секретом.

Конечно, если бы я могла вообразить, что у Аваллаха хранится такой артефакт, я бы уже давно забрала его. Сам он не отдал бы, скорее всего. Когда Аваллах хоть что-нибудь давал мне по доброй воле? Честно говоря, окажи он в свое время мне хотя бы крошку внимания, сейчас все могло бы быть по-другому.

Но разве могущественный Король-Рыбак хоть пальцем пошевелил ради меня? Никогда! Все всегда только для Хариты. У нее было все, а у меня ничего. И Талиесин должен был достаться мне! Глядишь, тогда мы бы вместе правили Британией вечно.

Харита, Богиня вонючих селян, о, она еще проклянет день своего рождения. Я могла бы убить ее тысячу раз — это же так просто! Но смерти для нее мне мало. Я хочу, чтобы ее мучения продолжались как можно дольше.

Нет, Харита не умрет; сначала я покончу с этим несчастненьким Мерлином и его неуклюжим созданием в короне — Артуром, за ними придет черед его шлюхи-королевы и этого ирландского героя с бычьими мозгами. Всем им предстоит сойти с плачем и стенаниями в могилу, но сначала пусть посмотрят, как разваливается нелепая мечта, как обращает ее в прах единственная настоящая сила в этом мире. А ведь у них был Грааль, идиоты, они держали его в руках и так и не поняли, что оно такое.

Ну, вот и пусть теперь плачут, виной всему их же собственное невежество. Пусть с горя выгрызут себе кишки. Пусть вырвут себе глаза, увидев, как их нелепое Летнее Королевство, озаренное отвратительным светом, засыхает, как навоз на камнях.

А Аваллаху это сулит нескончаемую боль — в самом прямом смысле. Ибо теперь, когда Грааль у меня, я сумею продлить его боль вечно.

Поднявшись на следующее утро, мы тем же порядком отправились вглубь Пустошей. С северо-запада задул холодный ветер, но небо оставалось ясным, и я воспрял духом, потому что настроение Пендрагона впервые с потери Грааля все-таки немного выправилось. Думаю, в том заслуга Мирддина; его баллада хорошо подействовала на людей. А вот то, что на горизонте проступала серо-синяя полоса облаков, говорило о том, что там собирается с силами снежная буря, и встречаться с ней мне хотелось меньше всего.

К полудню я начал думать, что ненастье может обойти нас стороной или совсем выдохнется, так и не добравшись до нас. Мы остановились, чтобы разбить лагерь на ночь, и мы с Мирддином поднялись на ближайший холм, чтобы посмотреть, что ждет нас завтра. Солнце садилось, и закат буйствовал смешением алых и фиолетовых тонов. Указав на густую полосу тьмы с синей каймой, отчетливо видную на горизонте, я сказал:

— Весь день за ней наблюдаю, но буря не приблизилась ни на йоту.

— Да, — рассеянно пробормотал он. Прищуренными золотыми глазами он разглядывал ясное небо, а потом вгляделся в длинную иссиня-черную полосу. Ветер к вечеру стих, в мире настала тишина, только откуда-то издалека несся ритмичный рокот, похожий на океанские валы, неустанно бьющиеся о скалы.

После долгого молчания Мудрый Эмрис проговорил:

— Когда мы обсуждали твое пребывание в Ллионессе, ты ни словом не обмолвился о лесе. К чему бы это, Галахад?

— Лорд Эмрис, — сказал я, повернувшись к нему лицом, — я ничего не сказал о лесе по той простой причине, что леса не было.

— А теперь там лес, — сказал Бард, махнув рукой в сторону заката.

— Откуда там взяться лесу? — недоуменно спросил я. Мне и в голову не могло прийти, что здесь появилась такая приметная деталь. — Наверное, мы зашли уже слишком далеко. Пока в тумане блуждали, надо полагать.

— Нет, Галахад, — сказал Мирддин, — мы не сбились с пути. — Он повернулся и пошел обратно в лагерь, оставив меня обдумывать скрытый смысл его слов.

Он же не мог иметь в виду, что лес вырос с тех пор, как я проходил здесь? Или что лес всегда там был, просто я его не заметил? Я же не мог ехать через лес и не увидеть ни одного дерева?

И то, и другое, и третье крайне маловероятно. Неужто что-то ослепило меня на время или заставило забыть виденное? Я решил спросить об этом Передура и узнать, что запомнил он.

Я нашел Передура за обустройством коновязей. Артур приказал расставить лошадей по пикетам, а не вместе, чтобы при необходимости воспользоваться ими как можно быстрее. Я окликнул следопыта, подошел и спросил:

— Помнишь, когда мы были здесь в последний раз?

— Рад бы забыть.

— Раз еще не забыл, спрошу: ты помнишь какой-нибудь лес в Ллионессе?

— Да какой там лес! — воскликнул он. — Здесь же Пустоши! Ты же и сам прекрасно знаешь. Если бы мы… — В этот момент он понял, что я спрашиваю его серьезно и странно посмотрел на меня. — Господин? Прости меня, я думал, ты шутишь. Чем вызван твой вопрос?

Ни слова не говоря, я повел его на вершину холма, где мы недавно стояли с Мирддином, и указал на синюю полосу.

— Видишь? Там лес, но вот откуда он взялся?

Передур изумленно уставился на лес, потом взглянул на меня и снова на далекую линию деревьев. Темнело. Теперь лес выглядел как иссиня-черная полоса под быстро гаснущим сумеречным небом. — Может, это облака так выглядят? — растерянно предположил Передур.

— Эмрис не мог ошибиться, — ответил я. — Это деревья.

— Да, Мирддин не ошибается, — признал он. — Должно быть, мы сбились с тропы, когда ехали в тумане.

Следопыт ничем не развеял мои сомнения, но я кивнул, и мы вернулись в лагерь. Еще немного повозились с устройством пикетов, привязали лошадей и только потом поспешили к одному из четырех больших костров, у которых отогревались воины. На ужин у нас была похлебка из соленой свинины, черных бобов и хлеба: пресная на вкус каша, но горячая и сытная после холодного дня в седле. Когда трапеза закончилась, некоторые стали просить Мирддина спеть еще что-нибудь, но он решительно отказался. Он сказал, что меч затупится, если его то и дело вытаскивать из ножен, а ему нужен острый клинок, когда он в следующий раз достанет его.

Мы расселись у огня, разговаривали, дремали, а ночь стискивала нас со всех сторон. Один за другим кимброги сдавались всепроникающей тишине оскверненных земель. Мы закутались в плащи и попытались уснуть. Ночью поднялся ветер, на этот раз с юга, и холоднее, чем прежде. В воздухе пахло близким снегом.

Мы проснулись от холода и ветра, добиравшегося до тела даже сквозь плащи. Настоящий снег так и не пошел, но с низкого серого неба то и дело начинала сыпаться противная снежная крупа. День обещал стать нелегким. Мы собрались и тронулись в путь, но уже на вершине первого холма пришлось остановиться.

Мирддин поднял руку, и Артур сильно натянул поводья; его лошадь встала на дыбы. Воины, предупрежденные об опасности, взялись за оружие. Эмрис оглянулся через плечо и жестом подозвал меня.

Я быстро подъехал и увидел, что нас остановило. Лес, который мы видели далеко на горизонте, теперь стоял прямо перед нами — густые заросли граба, вяза и дуба перекрывали долину.

В немом изумлении я уставился на лес так, словно раньше никогда не видел ни одного дерева. Не было никаких оснований считать, что деревья мне померещились: мощные стволы, пустившие глубокие корни, судя по их виду, стояли здесь давным-давно.

До меня дошло, что я уже некоторое время слышу странный, тревожный звук. Наверное, он был с самого начала, просто я не обратил на него внимания. И слышал его не только я.

— Что это? — недоуменно спросил Артур низким голосом. Он чуть повернул голову в сторону Мирддина, но взгляд от деревьев не отрывал. — Мне кажется, или это зубы щелкают?

Действительно, очень похоже. Мы слышали звук, производимый множеством зубов, больших и маленьких, постукивающих друг о друга, не громко, но угрожающе.

Артур посмотрел налево, потом направо, но лесная чаща везде была одинаково густой, без малейших признаков прогалин. Всаднику здесь проехать мудрено.

Между тем след, по которому мы шли, вел прямо в сердце темного леса. И снова перед опушкой начинал скапливаться туман.

Подъехали Бедивер с Кадором и остановились рядом. Посмотрев на лес, они устремили взгляды на короля и его Мудрого Советника.

— Можно, конечно, предположить, что мы не заметили эту чащу в тумане, — заявил Бедивер, — только вряд ли. Не должно этого быть здесь.

— Мирддин, а помнишь, в одной из твоих баллад воины проспали тысячу лет, — вспомнил Кадор. — Может, и с нами приключилась подобная история? А тем временем тут лес вырос.

Бедивер нахмурился. Ему не нравился легкомысленный тон Кадора. Но Мирддин как-то отстраненно проговорил:

— В таком месте такое объяснение ничем не лучше любого другого.

— Если посчитать его разумным, — проворчал Бедивер, — значит, мы все с ума посходили.

— Впереди стена леса, позади стена тумана. Назад дороги нет, — сказал Артур. — Вперед!

С этими словами он поднял руку и подал знак двигаться дальше. Я вернулся на свое место позади Мирддина.

— Что ж, — сказал я Рису, когда мы еще немного проехали вперед, — идем в лес.

— А что, есть другие варианты?

— Пожалуй, нет, — ответил я. — Aliajacta est.

— Что это значит?

— «Жребий брошен», — ответил я. — Это слова Цезаря.

— Откуда ты знаешь?

— Отец говорил, уж не помню, по какому поводу. Но сейчас начинаю думать, что понимаю, что он имел в виду.

Мы подъехали к лесу. Молча. Настороже. Кое-кто посмотрел на небо, перед тем как ветви сомкнулись у нас над головами. Это было похоже на вход в гробницу — тесно, темно, тихо. Между широкими стволами деревьев тропа сужалась, но вместо того, чтобы ехать гуськом, воины ехали плечом к плечу.

На многих лицах я заметил опасливое выражение, да и как тут было не опасаться? Мы держали руки на рукоятях мечей, и старались не замечать огромных деревьев.

Я не сводил глаз с Мирддина и Артура впереди, в то же время вслушиваясь в лесную тишину. Однако лошади ступали бесшумно по толстому ковру из опавших листьев. Люди молчали. Не было слышно и птичьего пения — ничего, кроме непрекращающегося щелканья и приглушенного дыхания людей и всадников.

Спустя некоторое время я понял, откуда берется этот чудной звук. Порывистый ветер потряхивал голые верхние ветви и заставлял их стучать друг о друга. Кроны деревьев так густо сплелись, что тихий стук не прекращался. Нельзя сказать, чтобы это щелканье досаждало слуху. Нет, оно доносилось до нас как слабое бормотание, идущее сверху и гаснущее в мягкой лесной подстилке.

Угрюмый лес поглощал вообще все, что в него попадало — солнечный свет и ветер, а теперь еще и Пендрагона с его отрядом. В дикой лесной местности всегда присутствует чувство гнетущей замкнутости; именно оно заставляет путника обходить тени и держаться тропы. Но здесь это неприятное ощущение усиливалось с каждым шагом вглубь леса, пока не стало нестерпимой тяжестью.

Нам попался ручей. Отряд остановился, чтобы напоить лошадей, передние пары подходили, давали коням напиться и отходили, чтобы дать место задним. После этого мы проехали еще довольно приличное расстояние. Артур остановил отряд. Мирддин, не говоря ни слова, проехал всю колонну из конца в конец.

— Что ты видишь, господин? — спросил я, озираясь по сторонам и пытаясь понять, что привлекло внимание короля.

— Меня беспокоит то, чего я не вижу, — ответил Артур.

Деревья по обеим сторонам образовывали темный туннель, похожий на вход в пещеру. Кимброги, ехавшие практически вплотную друг к другу, сидели в седлах, понурившись, ожидая сигнала двигаться дальше. Из-за тусклого света и узости тропы я видел только первых двенадцать всадников. Но ничего опасного я по-прежнему не замечал.

Я уже собирался переспросить короля, что его остановило, но как раз в это время Мирддин что-то крикнул издали и поскакал к нам.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил король.

— Я их не вижу, — ответил Мирддин. — Они давно должны были догнать нас.

Вот теперь я понял, о чем они говорят. Те, кого я видел позади себя — это все, что осталось от отряда. Остальные исчезли. Как и когда мы ухитрились разделиться? Но ни Бедивера, ни Кадора с нами не было.

— Господин, позволь мне вернуться и узнать, что случилось, — вызвался я. — Несомненно, я встречусь с ними, далеко они не могли отстать.

— Хорошо, — согласился Артур, — но возьми с собой Риса — пусть подаст сигнал, когда вы встретитесь. Мы будем ждать.

Я сообщил Рису о приказе короля. Мы проехали вдоль линии воинов обратно по тропе. Я насчитал тринадцать пар: двадцать шесть воинов из пятидесяти. Что могло случиться с остальными? Могут ли двадцать четыре конных воина просто исчезнуть?

Миновав последнего из кимброгов, мы пустили коней рысью. Проехав немалое расстояние, я остановился.

— Мы давно должны были их встретить, — сказал Рис, останавливаясь рядом со мной. — Что могло с ними случиться?

— Найдем, тогда узнаем, — ответил я, а про себя подумал, что в Ллионессе можно ждать чего угодно.

— И что ты предлагаешь? — Рис нахмурился.

— У нас два варианта. Либо ехать, пока не встретим их, либо поворачивать назад.

— И что мы выберем? — Рис закатил глаза, всем своим видом показывая очевидность сказанного мной.

Я не успел ответить. Позади на тропе раздался самый странный звук, который мне когда-нибудь доводилось слышать. Если вы представите здоровенного быка-оленя, яростно ревущего при виде стаи гончих, мчащихся за добычей, десятикратно усилите этот звук, а потом добавите к нему рев горной реки, вы получите некоторое представление о звуках, обрушившихся на нас на лесной тропе.

Кони начали шарахаться, и мы с трудом сдерживали их. Ненадолго рев сменился тишиной, а потом повторился, уже ближе. Он дрожью отозвался у меня в животе. Что бы или кто бы ни издавал этот звук, оно быстро приближалось к нам.

Глава 29

Рис резко шлепнул коня по холке, развернул его и пустил галопом. Я не замедлил последовать за ним, только обернулся, бросив мимолетный взгляд через плечо. Там ничего не было; лишь тени на тропе и темнота за ними. Но ветки деревьев мелко дрожали, и это несомненно говорило о том, что нечто неслось к нам с приличной скоростью. Я отпустил поводья, позволив коню самому догонять Риса.

Почему-то нам потребовалось больше времени, чтобы добраться до наших товарищей, чем я ожидал, так что я даже испугался: а найдем ли мы вообще кимброгов и короля. Но вот Рис начал сдерживать коня, и на тропе впереди я увидел двух лошадей. В ожидании нашего возвращения всадники спешились, давая животным передохнуть. Нас окликнули и спросили, что мы нашли, но мы не стали задерживаться, пока не поравнялись с Мирддином и Артуром.

Рис ловко спрыгнул с седла, не ожидая, пока его конь остановится. Артур и Мирддин вопросительно смотрели на нас.

— Мы не нашли их, господин, — Рис говорил, еще не успев отдышаться.

— Тогда что… — начал король.

Его прервал уже знакомый нам рёв. Лес задрожал, лошади поднялись на дыбы и заржали. Те из воинов, кто покинул седла, быстро сели на коней и достали копья из седельных петель.

Артур с мечом в руке приказал принять боевой порядок, и через несколько мгновений мы уже приготовились к любым неожиданностям.

Узкая тропа не оставляла места для маневров на лошадях, и Артур приказал сражаться пешими.

— Он идет по следу, — крикнул король знакомым командирским голосом. — Пропустите его! По двое с каждой стороны. Когда пройдет, перекройте ему отход.

Такую тактику применяли чаще на охоте, чем в бою, но и в охоте Артур знал толк. Мирддин стоял справа от него, а мы с Рисом слева. Кимброги свели лошадей с тропы, а затем быстро построились.

Ветви деревьев продолжали дрожать, как и земля. Даже сотня лошадей вряд ли вызвала бы такой эффект. Тогда что же приближалось к нам?

Оно снова взрыкнуло. Теперь уже ближе. Лес пошел волнами. Могучий рёв окатил ряды воинов вспышкой страха. Однако кимброги молча ждали, сжимая копья и пристально всматриваясь во мрак впереди.

Нечто закричало снова, и опять ближе. Грозный вой, пронзающий сердце. Холодный, болезненный ужас сжал мне сердце; казалось, перед глазами сгустился черный туман, ноги ощутили дрожь земли от ударов громадных… лап? Копыт?

Я крепче сжал копье и тряхнул головой, пытаясь очистить сознание. По моим расчетам тварь уже должна появиться, но тропа оставалась пуста.

И тут я увидел, как тени на тропе обрисовали огромного зверя, с невероятной скоростью несущегося прямо на нас. Боже, помоги нам, это было жутко!

Монстра словно породили тени. Позади кто-то вскрикнул, кто-то торопливо бормотал молитву.

Любопытно, отметил я, что существо не обладало какой-то определенной формой. С одной стороны, я его ясно видел, с другой, не мог составить представления ни о форме, ни о размерах чудовища. У него отсутствовала телесность, в его очертаниях не было плотности. Порождение теней, оно и само казалось тенью. Я даже мог видеть сквозь него дрожащие очертания стволов.

Но земля тряслась у нас под ногами вполне ощутимо, и теперь до нас дошел тяжелый звериный запах. Мы стояли с копьями наизготовку, но пока сражаться было не с чем. Не будешь же отмахиваться копьем от запаха!

У меня сложилось впечатление, что на нас несется (и почему-то никак не может напасть) огромный зверь, не то вепрь, не то медведь, горбатый, с длинной грязной шерстью. Я домыслил два огромных желтых глаза, злобно сверкающих на приплюснутой морде, из-под которой выпирает массивная челюсть с торчащими огромными клыками, похожими на две косы. Короткие, мощные, похожие на обрубки ноги, оканчивающиеся раздвоенными оленьими копытами, гулко молотили землю, гоня существо вперед.

Но это, как я уже сказал, впечатление, образ, врезавшийся в память. А на самом деле, никакого страшилища на тропе не было — просто туман сгустился и бурлил, создавая иллюзию движения. Похоже, понял это пока только я. Некоторые воины выронили оружие, а один или двое упали на колени.

— Стоять! — выкрикнул команду Артур, его голос звучал повелительно, как скала среди бури страха.

Мерзкая тварь неслась на нас со скоростью падающей горы, сотрясая землю каждым шагом. Я перехватил копье поудобнее и присел на корточки, готовый пустить оружие в ход, как только появится что-то более ощутимое, чем бесплотный призрак.

Монстр издал очередной оглушительный рык. И вслед за ним пришла очередная волна страха.

— Стоять! — снова приказал Артур. Ему приходилось перекрикивать грохот надвигающейся туши.

Мне показалось, что желудок у меня свернулся в предвкушении ужасного удара. Воздух содрогнулся, и я отчетливо увидел, как мимо меня пролетает огромный волосатый бок — словно колеблющаяся черная стена мускулов.

Я отвел руку для удара. Воин рядом со мной метнул копье. Рано! Оно пролетело у меня над головой, так что мне пришлось пригнуться. Тварь невероятным образом развернулась в прыжке и ударила. Однако никакого удара не последовало. Сгусток тьмы — и ничего больше. А вот стон рядом был вполне реальным.

Я бросился на помощь раненому, и меня шибанула страшная вонь гниющего мяса. Я задохнулся от зловония, прикрыл рукавом нос и рот, сдерживая тошноту. Кимброги вокруг стонали, кашляли и отплевывались, а раненый корчился на земле.

Его бок был распорот от груди до бедра, из раны хлестала темная и горячая кровь.

— Помоги мне! — прохрипел он.

— Таллахт? — В тусклом свете я не сразу узнал его. — Лежи спокойно, брат. Сейчас тебе помогут. — Мирддин! — крикнул я, — сюда, скорее!

Таллахт схватил меня за руку своей крепкой рукой, скользкой от крови. Он цеплялся за меня, как за саму жизнь.

— Прости меня, лорд, — произнес он слабеющим голосом. — Я не сдержался…

— Всё, всё, — попытался я его успокоить. — Лежи тихо. Всё неважно. Просто расслабься.

— Скажи королю, что мне жаль… — прошептал он, закашлялся и уже не смог отдышаться. Так и умер, захлебнувшись кровью, прежде чем Мирддин добежал до нас. — Иди с Богом, друг мой, — сказал я и положил руку на грудь погибшего.

А видение-то исчезло! Земля еще какое-то время продолжала вздрагивать, но от монстра не осталось и следа. Мирддин склонился над павшим воином.

— Это Таллахт, — сказал я, когда Эмрис протянул руку к лицу молодого человека. — Мертв.

Слово пролетело по рядам воинов. Мгновением позже на тропе послышался крик.

— Остановите его! — крикнул один из кимброгов. — Стой, ты!

Из рядов выскочил кто-то конный. Рис приказал ему остановиться, а другие воины попытались перехватить поводья, но лошадь уже разогналась. Всадник галопом умчался по тропе назад.

Артур приказал догнать его, но Мирддин остановил короля.

— Поздно, — сказал он. — Пусть уходит.

— Но мы же вполне можем его догнать! — запротестовал король.

— Мы только что потеряли одного воина из-за морока, — печально сказал Эмрис. — Сколькими еще ты хочешь рискнуть?

Артур нахмурился, но принял совет.

— Кто это был?

— Передур, — ответил я. — Это был Передур. Наверняка бросился мстить за своего убитого родича.

— Дурак молодой, — пробормотал Артур.

— Пусть теперь Бог о нем заботится, — сказал Мирддин. — Не думай о нем. Надо искать пропавших воинов.

Вместо того, чтобы рисковать остальной частью отряда в темноте, Артур решил разбить лагерь и ждать утра. Мы похоронили Таллахта там, где он упал, и Мирддин произнес молитву над могилой. Мне бы хотелось сделать больше для мальчика, но теперь уже ничего не сделаешь, так оно и бывает. Пендрагон приказал кимброгам собрать дров для костра. В таком лесу это не составило труда. Уже через несколько минут первые языки огня охватили сухие ветви.

Лошадей опять расставили в боевом порядке; воины собрались у огня, пытаясь утешить друг друга. Общение близких людей возле огня несет великое утешение, оно священно. Поэтому Пендрагон заботился не только о тепле для тела, он хотел помочь нам восстановить пошатнувшееся доверие. Никто не думал, что так может случиться.

Отогревшись, люди заговорили. Некоторые громко недоумевали, что за тварь забрала жизнь одного из них, другие удивлялись, что вообще выстояли против такого чудища. Посыпались предположения о природе зверя, но скоро все повернулись к Мирддину, сидящему у костра на корточках. Он задумчиво глядел на огонь.

— Эй, Мирддин, твое слово, — окликнул его Артур. — Ты когда-нибудь слышал о таком звере?

Сначала показалось, что Мирддин не услышал вопроса. Он не двигался, продолжая смотреть в сердце пламени.

— Что скажешь, Бард? — громко повторил король.

Кимброги молчали и ждали, а Эмрис, не отрывая глаз от пламени, медленно натянул на голову капюшон плаща и встал. Постоял мгновение, словно зачарованный огнем, затем нагнулся и протянул руку прямо в костер. Несколько кимброгов предостерегающе вскрикнули, но Мирддин спокойно вынул горсть раскаленных углей. Не обращая внимания на жар, он держал угли в руке, иногда слегка дуя на них.

Мы в изумленном молчании смотрели, как он держит в руке горящие угли, и его лицо озаряется отсветами пламени. Внезапно он бросил угли обратно в костер. Постоял мгновение, держась за руку, потом, словно в трансе, лизнул ладонь.

Никто не шевельнулся и не сказал ни слова, когда бард Британии взял свой посох и поднял его над головой, а потом медленно обернулся к нам. Сердце у меня в груди сжалось. Пере нами стоял человек с неподвижным лицом, бледный, как смерть.

Из-под капюшона смотрели глаза хищного ястреба, зоркие и золотые. А потом он заговорил, а может, и не он, может, через него сейчас говорил кто-то другой, потому что голос, казалось, исходил из Иного Мира.

— Слушайте меня, Люди Британии, доблестные ее защитники, — сказал он странным глухим голосом, — слушайте слова Мудрого Барда. Услышьте мое предупреждение. Черный Зверь, посланный к вам в этот день, всего лишь вестник силы, противостоящей нам. Битва началась, и каждому из тех, кто стремится исполнить свой долг, предстоит пройти через множество испытаний. Не позволяйте смутить себя, не дайте поселиться страху внутри вас. Встречайте испытания со всем терпением, с верой, ибо Быстрая Верная Рука поддержит вас, а Святой Грааль ждет тех, кто претерпит до конца.

Бард неожиданно замолчал и сел. Почти сразу его начало трясти. Ближайший воин протянул руку, думая помочь ему, коснулся плеча Эмриса и рухнул с криком, словно в него ударила молния. Люди подхватили его.

— Не трогайте, — строго осадил их Артур. — Это скоро пройдет.

И в самом деле, пораженный воин быстро оправился, и кимброги, позаботившись о лошадях, начали устраиваться на ночь. Я пытался уснуть, но странные события этого напряженного дня неизменно опрокидывали мои попытки, и я вдруг поймал себя на мысли, что думаю о Моргане и задаюсь вопросом, как она нападет в следующий раз.

Глава 30

Видно, я все-таки задремал, потому что когда открыл глаза, было еще темно. До рассвета явно далеко. Сначала попытался снова заснуть, но потом обратил внимание на то, что, наверное, меня и разбудило: лошади ржали, и я подумал, что такое их встревожило.

Костер догорел. Я встал и, спотыкаясь в темноте о спящих, прошел к лошадям. Подумал и разбудил двоих-троих воинов. Один из них зевнул и проговорил:

— Сдается мне, я проспал целую вечность. Но, похоже, до рассвета еще далеко. — Он настороженно огляделся. — Куда уж больше спать, но, кажется, стало еще темнее.

От его слов я покрылся мурашками. Темнота вокруг и над головой напоминала железные стены. Наши голоса разбудили еще нескольких воинов, и они поспешили поделиться своими впечатлениями. Некоторые считали, что ночь кончается, и скоро мы увидим восход; другие утверждали, что до восхода еще далеко, но все сходились на том, что тьма стала плотнее.

Король положил конец нашим пустым разговорам. Рядом с ним уже стоял Мирддин, к нему и обратился Артур.

— Как считаешь, это враг?

Мирддин быстро оглядел воинов, ожидавших его ответа.

— Да, — просто сказал он.

Король кивнул.

— Это уже не важно. — Он повернулся к кимброгам. — Наши братья по мечу давно должны были догнать нас. Однако их нет. Возвращаемся за ними. — Он приказал седлать лошадей и прекратить всякую болтовню; мы заготовили факелы, и как только сели на коней, зажгли их.

Путь был один — возвращаться по той тропе, по которой шли накануне. Может, солнце и взошло, только в лесу оставалось по-прежнему темно. Вокруг нас простиралась такая же тьма, как та, что падает на землю в самую бурную ночь.

Солнца не было, и ход времени почти не ощущался, казалось, мы едем целую вечность, изредка останавливаясь отдохнуть и напоить лошадей, да обновить факелы. Артур призвал не спускать глаз с окружающего леса. Мы все ехали и ехали. В большом мире мы успели бы пройти немалый путь, но здесь ничего не менялось. Переночевали, так и не дождавшись смены времени суток, и опять ехали, не сказав за все время перехода и дюжины слов. Тьма тяготила нас, она накрывала нас черным шелковым покрывалом, а впечатление складывалось такое, что она точильным камнем перетирает нас в пыль.

Страх преследовал стаю драконов — страх, подобный огромному зверю из теней; он вырвался на свободу и теперь резвился среди нас. Испытанные люди, повидавшие многое, то и дело вздрагивали, осеняя себя крестным знамением, когда думали, что никто на них не смотрит.

Артур, увы, даже Артур, не страшившийся никаких земных врагов, и тот нашел причину бояться — не за себя, конечно, а за свою королеву. Я видел, как иногда его губы шептали имя жены. Время от времени он выныривал из своих унылых размышлений и пытался поднять настроение отряду — заговаривал то с одним, то с другим, что-то рассказывал, но его труды ни к чему не приводили.

Лесная тропа вилась бесконечной лентой. Иногда от нее отходили другие тропы, но Артур ни разу не задумался, выбирая путь без колебаний. Однако постепенно всем становилось ясно, что мы никогда не доберемся до места встречи, как бы долго мы ни ехали.

— Еще немного, — настаивал Артур. — Скоро мы их увидим.

— Нет, Артур, — мягко возразил Мирддин, — мы давно должны были добраться до них.

— Вперед! — приказал Артур, то ли не услышав, то сделав вид, что не услышал.

На тропе ничего не менялось, а вот наша сила духа слабела с каждым шагом. Наверное, поэтому неожиданная поляна на пути потрясла наши затуманенные чувства.

Было так, словно мы неожиданно выехали из-под крыши деревьев на широкий речной луг. Даже в темноте все поняли, что поляна огромна. С другой стороны слышался шум текущей воды, а в сырую тесноту леса ворвались порывы холодного зимнего ветра.

Мы качались в седлах уже долго, поэтому король решил разбить лагерь, напоить лошадей и пополнить запасы воды. Мы нашли место на берегу ручья, где удобно было поить лошадей, и с трудом начали избавляться от мертвящей лесной тяжести. Радуясь самой возможности перемены ощущений, мы принялись за дело, и вскоре на краю поляны уже горел большой костер.

Ах, лучше бы мы и дальше выносили холод и темноту леса, мы к ним стали привыкать, они были созвучны ощущению несчастья, отправившего нас в путь. Да что там! Лучше бы нам вообще никогда не ступать на землю Пустошей!

Костер разгорелся и в его свете стал виден огромный дуб недалеко от нас. Это был истинный владыка леса, патриарх, древний и властный, законный правитель лесных владений, и то, что он стоял наособицу, почти в центре поляны, только подчеркивало его царственное величие.

Присмотревшись к огромным корявым ветвям, мы заметили странные продолговатые коконы, покачивающиеся на ветру. Подойдя ближе, мы поняли, что наше мужество, и так изрядно подточенное тьмой, покинуло нас окончательно. Наше угнетенное воображение мгновенно обратилось к худшему. Но какое бы худшее мы не воображали, действительность оказалась куда хуже.

Артур стоял рядом с Мирддином и, не отрываясь, смотрел на дуб. Король нагнулся, вытащил из костра головню и направился к дереву. Прихватив по большой горящей ветке, мы пошли за ним, стараясь оказаться последними.

Странные фигуры гроздьями свисали с нижних ветвей, как огромные летучие мыши. Только подойдя почти вплотную, я понял, что мы видим.

Я не мог дышать. Я не мог говорить. Сила утекла из моих членов, как вода из худого бурдюка. Барабанная дробь лезла в уши, гудела в голове. Я отшатнулся, и, да поможет мне Бог, меня вырвало желчью.

Не вспоминая о былой смелости, на одной только воле я вытер рот рукой и снова занял место рядом с моим королем. Мирддин положил руку на плечо Артура, а другой прикрывал ему глаза, словно защищая от вида ужасных плодов этого дерева. Артур с головней в руке стоял перед обнаженными трупами своих храбрых кимброгов.

— Пойдем, Медведь, — услышал я слабый голос Мирддина. — Здесь ничего не поделаешь.

Артур не отвечал. Он стряхнул руку Мирддина и продолжал внимательно изучать ужасную картину перед нами. С могучей нижней ветви свисали тела четырех воинов, а дальше, поодиночке или группами покачивались на ветру остальные. Судя по тому, что я мог видеть в изменчивом свете, большинство из них погибли в бою. Многие лишились рук, другие получили страшные раны. Отрубленные руки и ноги грудой лежали у подножия дуба. Некоторые, должно быть, были живы, когда их вешали, потому что я узнал опухшие посиневшие лица друзей: Кая, Кадора и Бедивера.

Храбрый Кай висел с вываленным языком… Кадор, друг и верный товарищ, сохранил руки, однако ноги у него оказались переломаны и болтались, как тряпки, рот разинут в последнем безмолвном крике… и Бедивер, наш знаменитый герой, висел со сломанной челюстью, выбитым глазом и обломком копья, торчащим из живота…

Я отвернулся. Все равно ничего не видел, слезы мешали. О Господи! Душа моя корчилась от тоски и горя. Боже, почему? За что нам все это?

Мирддин опять попытался увести короля уйти, и опять Пендрагон уперся.

— Мои люди здесь, — сказал он скрипучим голосом в гробовой тишине. — Мое место с моими людьми.

— Ты ничего не можешь для них сделать, — резко сказал Мирддин.

— Я могу их похоронить, — рявкнул Артур.

— Нет, Медведь, — упорствовал Мирддин. — Ты должен думать о жизни, а не о смерти.

Я подивился такому ответу, но тут же посчитал, что Эмрису виднее.

— Не могу же я оставить их в таком состоянии, — Артур едва сдерживал себя. — Иначе я не имею права называть себя королем. Иди, возьми людей. Я буду здесь, с ними.

Эмрис, нахмурившись, разглядывал ужасный дуб.

— Чего ты ждешь? — поторопил Артур.

Мирддин о чем-то напряженно думал, а потом в глазах его вспыхнул свет.

— Возможно, есть способ сохранить достоинство и мужество. — Его голос зазвучал повелительно. — Услышь меня, Гордый Король. Мы не бросим наших братьев по мечу. Мы отправим их в путь со всеми почестями, мы бросим вызов злу, которое так жестоко расправилось с ними. Ты готов?

— Ты же знаешь, что я должен быть готов.

— Тогда послушай меня. — Мудрый Эмрис положил руку на затылок Артура и привлек его к себе.

Они о чем-то тихо говорили некоторое время, а затем король выпрямился, расправил плечи и сказал:

— Здесь совершилось великое зло, и мы, стремящиеся к свету, свидетели этого гнусного дела, осуждаем его перед престолом Господним. Жизнь покинула тела наших братьев, но мы не оставим их на позор и поругание. Здесь, в стране врага рода человеческого, мы зажжем свет и пошлем его, как копье, в самое сердце тьмы, угнетающей нас. Свет да возгорится среди тьмы и победит ее, свет будет нашим оружием против тьмы, того оружия, что используют против нас. Это страшное дерево, на котором висят тела наших друзей, станет для них погребальным костром, а пламя, освещающее путь наших братьев домой, станет маяком нашей решимости.

Артур закончил, и мы все дружно одобрили его слова, а потом отправились за топливом для погребального костра. Мы принесли много дров, обложили ствол дуба на высоту человеческого роста. Мирддин расставил людей широким кругом вокруг дерева.

Затем он приказал нам медленно двигаться по ходу солнца. И мы пошли во главе с Артуром. Тем временем Эмрис подошел к дереву, высоко поднял свой посох и провозгласил:

— Великий Свет, Ты — жизнь для своих созданий! Услышь своего слугу! — обхватил посох двумя руками и воскликнул: — Мы блуждаем во мраке, мы нуждаемся в Твоем свете. Мы окружены злом со всех сторон, и нуждаемся в Твоей силе. Господи, в сей скорбный день услышь мольбы наши! Великий Свет, наши родичи жестоко убиты, — голос Барда рокотал над поляной. — Ты один, Господи, имеешь власть над смертью. Как голос Твой оживляет дух во чреве, так ты призываешь дух усопших к Своему престолу. Молим Тебя позвать наших братьев домой, в Твое царство не от мира сего. Подаждь им почетные места в Твоем зале.

Этой ночью великое зло крадется на мягких лапах, стремясь уничтожить нас. Но мы уповаем на Тебя, Господи! Избави нас от горькой участи. А если нам все же не миновать ее, вверяем судьбу свою в руки Твои, да проведешь Ты и нас в свой великий зал. Вверяем Тебе тела друзей наших и зажигаем сей костер, чтобы сдержать тьму. Пусть он станет маяком для наших братьев по мечу, идущих домой, пусть обратит зло в бегство.

Он еще постоял несколько мгновений, а потом опустил посох и поднес его к дровам. Сверкнула синяя вспышка, послышался звук, как от разрываемой ткани и явился огонь, стремительно охвативший дрова. Миг — и пламя вспыхнуло жарко, вздымаясь и охватывая верхние ветви дуба.

Повернувшись к кимброгам, Мирддин призвал:

— Пойте! Пойти погромче, чтобы разбудить небесное воинство! — С этими словами он затянул псалом из Святой Мессы:

Господь — твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, — скала моя; На Него я уповаю; щит мой, Рог спасения моего и убежище мое[26].

Пламя поднималось выше, тянулось к ветвям, касаясь нижних тел. Вот уже огромный черный ствол начал тлеть, а пламя тянулось выше, охватывая все дерево.

Продолжая идти по кругу, мы пели вместе с Эмрисом:

Призову достопоклоняемого Господа И от врагов моих спасусь. Объяли меня муки смертные, И потоки беззакония устрашили меня. Цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал от чертога Своего голос мой, И вопль мой дошел до слуха Его.

Жар от пламени заставил нас отступить, сделав наш круг шире. Тела начали гореть. Они сильнее раскачивались в потоках горячего воздуха. Ветки скрипели и трещали, когда пламя перескакивало с ветки на ветку, все выше и выше, устремляясь в самое небо.

Потряслась и всколебалась земля, Дрогнули и подвиглись основания гор, Ибо разгневался Бог…

Раздался долгий треск. Внезапно могучий ствол дуба раскололся, дерево словно обвалилось внутрь себя. Спираль искр вихрем взметнулась в высь, словно тысячи звезд взлетели в небо. А мне представилось, что это души наших друзей взлетели к Небесам.

Он простер руку с высоты и взял меня, И извлек меня из вод многих; Избавил меня от врага моего сильного И от ненавидящих меня, которые были сильнее меня. Они восстали на меня в день бедствия моего, Но Господь был мне опорою. Он вывел меня на пространное место и избавил меня, Ибо Он благоволит ко мне.

Я произносил слова вслед за Мирддином и смотрел, как мерцающие искры поднимаются все выше. Я думал: «Прощай, Кай, стойкий мой товарищ, верный во всем. Прощай, Бедивер, верный брат. Прощай, храбрый Кадор. Прощайте, друзья мои, идите бестрепетно в Мир Господень. Прощайте…»

В горле стоял комок, глаза застилали слезы, горящий дуб превратился в сгусток света, и я услышал свист пламени, когда ветер ринулся в огонь, раскаляя костер добела. Свет залил всю поляну, отбрасывая тьму далеко за пределы нашего круга. Порывы холодного ветра налетали на нас из тьмы. Спина у меня замерзла, а лицо и руки обжигал огонь. Я вдруг понял, что слышу вовсе не крики ветра и рёв пламени, а дикий крик измученного существа, страдающего невыносимо. И оно стремительно приближалось к нам, привлеченное огнем.

Мирддин тоже услышал и прокричал:

— Ничего не бойтесь! Тот, кто услышал нашу молитву, более велик, чем тот, кто вопит перед небом и бросается на нас!

Рёв отозвался у меня в животе, земля знакомо задрожала. Сначала я решил, что вернулся Сумеречный Зверь и сейчас нападет на нас, но дрожь нарастала, и я понял, что нас атакует нечто намного более крупное и смертоносное.

— Слушать меня! — приказал Мирддин. — Взяться за руки, создать круг, если далеко, протяните друг другу копья, но ни в коем случае не разрывайте цепь! Даже если сам ад обрушится на вас, не выпускайте друг друга! Что бы вы ни увидели, что бы ни услышали, не разрывайте круг. Держите цепь. Даже если сам Дьявол выйдет против нас, нам ничего не грозит!

Я обернулся. Рядом со мной стоял Рис, в зловещем свете лицо его было мрачнее тучи. Мы взялись за руки и приготовились к нападению. Земля продолжала трястись, с таким звуком мог бы пробиваться отряд великанов, вырывающих деревья с корнями. Лес трещал и стонал. Что же может вызывать такие разрушения?

Внезапно звуки прекратились, земля перестала дрожать. Рев пламени позади нас, казалось, на мгновение стих, и даже ветер унялся. Я видел такое и раньше. Это затишье перед бурей. Враг готовится к нападению.

— Стоять! — приказал Артур. — Вот они!

Глава 31

Мы стояли, вглядываясь в темноту, огонь за нашими спинами отбрасывал длинные тени, выстраивая перед нами армию пляшущих фантомов. Затаив дыхание, мы ждали.

Деревья по краю поляны начали раскачиваться, словно во время урагана, но воздух оставался неподвижным. Я услышал низкий скрежещущий звук, и деревья расступились, словно отведенные гигантской рукой.

Горящий дуб позади нас издал ужасный треск, разбрасывая вокруг искры и куски пылающего дерева. Огонь за нашими спинами взметнулся еще выше; наши тени мелькали и танцевали на темной поляне. Среди расступившихся деревьев, там, где лес подходил к берегу ручья, появилась фигура одинокого воина на коне.

— Смотрите! — крикнул кто-то, и краем глаза я заметил движение, видимо, говорящий хотел протянуть руку и указать на приближающегося всадника.

— Не разрывать круг! — страшным голосом призвал Мирддин Эмрис. — Бог есть жизнь, и никакая злая смерть нам не грозит!

Всадник неторопливо приближался. Темный щит у него на плече поблескивал полированным железным ободком; сверкал отточенный наконечник длинного копья, а меч на бедре казался тускло-красным. Черная одежда воина и плащ с капюшоном, опущенным на лицо, не позволяли понять, кто к нам пожаловал. Складки плаща покрывали холку и бока коня. Казалось, он плывет по воздуху.

Темный всадник приблизился к нам на расстояние копья. И тут Эмрис приказал:

— Стой! Быстрая Верная Рука ведет нас. Зло не властно над нами. Ступай прочь!

Всадник не ответил. Он сидел, глядя на нас, а его конь нетерпеливо рыл копытом землю.

— Возвращайся в ад, откуда пришел, — снова закричал Мирддин. — Ты не можешь повредить нам.

В ответ воин передвинул щит на грудь и, чуть шевельнув поводьями, развернул коня и пустил его по кругу. Он сделал один круг, потом еще и еще, медленно набирая скорость с каждым проходом. К шестому или седьмому кругу лошадь шла легким галопом.

Копыта его скакуна стучали по земле в зловещем ритме, похожем на нарастающий бой барабана. Галоп ускорился, стук копыт стал быстрее.

Странные черные полосы плаща, свисающие с боков лошади, шелестели, как крылья. Я слышал дыхание его лошади, перемежающееся фырканьем и мерными вздохами. Плащ воина развевался за спиной, капюшон соскользнул с его головы, открывая хорошо знакомое лицо.

— Лленллеуг! — Это вскрикнул от удивления Артур. Он еще раз окликнул нашего героя. К нему присоединились другие голоса; я тоже закричал, надеясь сбить воина с ритма. Но он, не обращая внимания на наши крики, разогнал своего скакуна и опустил копье.

— Приказываю стоять! — крикнул Артур. — Не разрывать круг!

Король еще не успел закончить, а всадник дернул повод и повернул по касательной к нашему кругу справа от меня. Копье качнулось над шеей лошади и выровнялось. Кимброги, держась за руки, криками пытались сбить животное с шага. Они приготовились к смертельному удару. Атака оказалась ложной. Всадник отклонился назад и снова повернул коня.

— Быстрая Верная Рука с нами! — крикнул Мирддин.

Лленллеуг снова направил коня на круг воинов, атакуя на этот раз под еще более острым углом. И снова кимброги попытались криками отпугнуть лошадь. Непонятно, то ли это им удалось, то ли Лленллеуг сам развернул коня.

— Лленллеуг! — выкрикнул король. — Я здесь! Ко мне!

Но ирландец и на этот раз не реагировал. Он смотрел перед собой мертвыми пустыми глазами.

Третью атаку он нацелил точно в центр круга. В мятущемся свете огня я увидел, что копье направлено на меня. На этот раз он атаковал под прямым углом к линии воинов. Похоже, решил, что так прорваться будет проще.

— Боже, помоги нам, — выдохнул я, крепче сжимая руку Риса.

Копыта черного рвали и выбрасывали дерн по мере того, как он набирал скорость. Я уже почти чувствовал, как наконечник копья вонзается в мою плоть, ломая кости, когда я упаду под сокрушительные копыта. Я приготовился к удару.

Лленллеуг опять ушел в сторону, почти коснувшись нашего ряда. Я даже слышал, как лезвие копья рассекает воздух. Но именно в тот момент, когда копье должно было пронзить мою грудь и сбить меня с ног, древко повернулось, и лошадь пронеслась мимо меня — так близко, что я почувствовал жар животного. Наша линия стояла, и кимброги радостно закричали.

Лленллеуг не остановился, а я понял, что этот этап испытания окончен. Следующая атака будет серьезнее; человек, которого наметит ирландец, умрет, и круг будет разорван.

А Лленллеуг с прямой спиной, с расправленными плечами, продолжал скакать по кругу, не обращая внимания на насмешки бывших друзей. На последнем проходе он начал атаку. Лошадь рванулась вперед, копыта стучали по земле. Копье качнулось и замерло, найдя цель, и я увидел, кого он выбрал. Копье было нацелено на Артура.

— Стоять! — прокричал король, а смертоносный наконечник стремительно приближался к нему. — Держать строй!

Кимброги, изо всех сил пытавшиеся помочь своему королю, мучились от беспомощности. Каждый из них страстно желал занять место Пендрагона в строю, но не мог даже поднять руку или сделать шаг. Они получили приказ. Драконам оставалось лишь осыпать нападавшего оскорбительными выкриками, называя предателем.

Я не мог представить, что копье вот-вот пронзит моего господина и друга, и не мог отвести взгляд. Как и все остальные, я беспомощно наблюдал, как близится миг смертельного удара. Я кричал в тщетной попытке помешать копью поразить цель.

Молчаливый черный всадник неумолимо приближался. Воины напряглись, понимая отчаянность момента.

— Стоять! — в последний раз крикнул Артур.

Именно от его крика разгоряченная лошадь споткнулась, передние ноги заплелись. Скорость и вес животного несли его вперед, круп взлетел вверх и лошадь полетела на землю, отчаянно брыкаясь задними ногами. Всадник вылетел из седла.

Лленллеуг упал головой вперед и распластался на земле. Копье глубоко вонзилось в палую листву в двух шагах от ног Артура, древко его чуть подрагивало.

Линия не порвалась. Драконы громко славили избавление короля от смертельной опасности. Мы бы тут же разорвали Лленллеуга на части, но нам помешал Мирддин.

— Не сметь! — приказал он почти так же сурово, как Артур. — Не разрывать круг! Царь Небесный хранит нас!

Удивительно, но после такого удара Лленллеуг почти мгновенно вскочил на ноги. Он уже обнажил меч, и я сразу узнал его. Еще бы мне не узнать! За последние семь лет я столько раз видел этот меч в деле! Это был Каледвэлч, знаменитый меч Пендрагона: последнее доказательство, если в нем еще была нужда, гнусного предательства Лленллеуга.

Предатель обеими руками поднял меч над головой… но этим все и кончилось. Видимо, удар о землю все же не прошел для него бесследно. Ноги ирландца подогнулись, он споткнулся, рухнул на колени, а затем упал на бок, словно его ударили по голове.

Над поляной прогремел гром. Еще трое всадников мчались к нам из ночной темноты. Как и Лленллеуг, все они были в черном с головы до пят, в плащах с капюшонами. Незнакомцы подскакали к лежащему на земле Лленллеугу. Первый остался в седле с копьем наизготовку, а двое его товарищей спешились, подняли раненого Лленллеуга и быстро усадили на ближайшую лошадь. Один из них вскочил в седло позади ирландца, другой снял повод с лошади Лленллеуга, которая, похоже, сломала себе шею, сел на своего коня и развернулся к лесу. Вся троица, не говоря ни слова, быстро растворилась во тьме, провожаемая градом насмешек и обидных криков драконов.

Кимброги рвались преследовать черных, но Мирддин, снова обретший силу Истинного Барда, удерживал нас на месте, призывая стоять в кругу Божьей обороны.

— Если сейчас нарушить священный круг, все рухнет! — жестко объяснил он.

Но как же обидно было смотреть, как враги уходят! Ни одно копье не полетело им вслед. Они беспрепятственно достигли ручья и скрылись в темноте. Туда уже не достигал свет горящего дуба. Я слышал, как копыта черных лошадей плескали по воде. И тут на поляне резко посветлело.

Возможно, летящие искры от горящего дуба подожгли сухой зимний лес и он некоторое время тлел, пока мы следили за атакой черных. А может, его подожгло что-то иное. Не знаю. Знаю лишь, что черные всадники перебрались через ручей и тут перед ними встала стена пламени. С ревом, подобным сильному ветру, огонь охватывал дерево за деревом. Но вражеские воины без колебаний проскакали через огненную завесу и исчезли по другую сторону. Только после этого Мирддин разрешил нам разорвать кольцо. Пендрагон призвал всех к себе, сказал. что доволен нашей доблестью и приказал начать преследование. Пока готовили лошадей, он повернулся к Эмрису и сказал:

— Мирддин, ты видел, у него мой Каледвэлч! Этот пес замахнулся на меня моим же мечом! Господи, помилуй, клянусь отсечь предателю его дурную голову этим клинком!

Сухое дерево отлично горело. Вот только тропа, по которой умчались вражеские всадники, теперь стала непроходимой. К тому времени, как мы сели на коней, огонь оставил нам узенькую щель, через нее мы и смогли выбраться.

Пендрагон в последний раз отсалютовал мертвым, оставленным на поляне. Подняв копье, он воскликнул: «Во имя Господа, сотворившего меня королем, я не успокоюсь, пока не взыщу долг кровью. За смерть отвечают смертью. Я, Артур Пендрагон, клянусь отомстить!

Мирддин нахмурился, но ничего не сказал. Многие кимброги поклялись вслед за королем. Артур возглавил отряд. На то, чтобы строиться, времени уже не оставалось, и все равно мы не успели пересечь ручей. Дорогу преградило пламя.

Быстрый взгляд назад подтвердил то, о чем я догадывался: мы оказались в огненном кольце. Клубы дыма катились по поляне, словно облака, павшие на землю. Порывы жара обдавали нас со всех сторон. Звук, похожий на непрерывный гром, наполнил ночь, и мы погнали лошадей во всю прыть.

Артур с ходу въехал в ручей, соскочил с коня, опустился на колени и окунулся в воду. Нам он приказал сделать то же самое. Горячий дым обжигал лошадям ноздри, они шарахались от огня.

Король накинул мокрый плащ на голову коня.

— Делай, как я! — приказал он и потащил испуганное животное за собой.

Нам оставалось только следовать за ним. Я тоже накинул мокрый плащ на голову своего коня и, бормоча ласковые слова благородному зверю, перевел его вброд через ручей, стараясь поднять как можно больше брызг. Артур на другом берегу поторапливал нас, а потом повел прямо через огонь.

Глава 32

Моргауза умеет держать пленников. Скоро Артур присоединился к своей неряхе-королеве; Рис, этот королевский прихвостень, получит свои цепи, и тщеславный бард Мерлин поймет, что такое чары истинного колдуна. Гвенвифар могла бы оказаться полезной. У нее достаточно мужества и хитрости, но ее настроили против меня, а потом она принялась настраивать и всех остальных. Так что Гвенвифар ждет гибель, как и всех остальных. Эта шлюха признавалась, что больше жизни любит своего Артура, но даже не подумала, когда прыгнула к нему в постель, что именно она приведет его к гибели. Она все еще надеется спасти Грааль и своего недотепу-мужа. А на деле она лишь ускоряет его конец.

Они такие доверчивые! И вправду верят, что будут спасены, уповают на их бога! Может, думают, что небо разверзнется, и их жалкий Иисус спустится к ним на облаке, чтобы вознести их на небеса, где они навеки пребудут в безопасности?

Ах, какое разочарование их ждет! Ужасная правда так врезала им по зубам, что словами не передать. Их отчаяние будет радовать меня еще долгие века. Эта погоня доставляла мне истинное удовольствие. Даже жаль, что она подходит к концу. Но теперь осталось лишь выжать из моих жалких противников последние капли мучений, страха и боли. Конец близится.

Моргауза предложила для их уничтожения использовать Грааль. Хорошая идея! Например, можно устроить им последнюю Тайную вечерю, принять последнее причастие, пустив чашу по кругу. Ничего не стоит добавить туда такой яд, от которого мучаются долго, иногда по нескольку дней. Это же чудесно — наблюдать за тем, как они корчатся, а потом вздрагивают в последний раз, проклиная своего бесполезного бога! Я уже слышу голоса умирающих, как они вопят, осознав неотвратимость и окончательность могилы, лишенные последней надежды! Такой конец — вещь редкой красоты. Абсолютный ужас — что может с ним сравниться? Ладно, это потом.

Пока мне их смерть не нужна. Пока они даже не в агонии, которую я для них приготовила. Задача номер один — довести их до отчаяния. Пусть проклинают небеса за то, что дали им жизнь, а потом оставили на муки. Буду изводить их постепенно, отбирая одну надежду за другой, пока не останется ничего, кроме невыносимой тишины могилы… бесконечной… вечной…

Кругом царил хаос. Дым, огонь и тьма. Люди кричали, бросая вызов огню. Обожженные лошади визжали и бились, отчаянно пытаясь спастись. Мы тащили перепуганных животных сквозь густые заросли и стену огня.

Уворачиваясь от горящих ветвей, мы пытались вырваться из зоны, охваченной огнем. Нам удалось пройти через пламя. Мы снова оказались где-то в лесной чаще, толком так и не пришедшие в себя после демонического нападения и страшного огненного бедствия. Я покричал, чтобы понять, где находятся остальные члены отряда.

И тут лес показал свою злобную сущность. Казалось, собрать отряд просто, но вскоре я понял, что у нас начались новые сложности. Прорываясь сквозь огонь, мы напрочь потеряли направление движения. Я совершенно не представлял, где оказался и куда мне идти.

Я слышал крик, торопился на звук, но тот же крик раздавался уже дальше, и с другого направления. Где-то неподалеку кричали двое мужчин. Вряд ли дальше пятидесяти шагов. Я крикнул в ответ, они ответили. Я попросил их оставаться на месте и пошел на звук. Их там не оказалось. Я снова покричал, они опять ответили, но теперь их голоса существенно отдалились. А скоро все вообще смолкло.

Довольно странное чувство: кажется, что кричащий совсем рядом, но почему-то дойти до него никак не получается. Как будто сам лес не хотел дать нам собраться вместе, а может, им управляла какая-то другая сила, а лес просто выполнял ее команды. В какой-то момент я услышал совсем рядом звяканье конской сбруи, бросился в ту сторону, призывая подождать меня.

— Кто идет? — спросил знакомый голос, пока я пытался выбраться из зарослей.

— Борс?

— Галахад? Куда ты запропастился? Нам казалось, что ты впереди, но это было минуту назад.

— Стойте на месте, — распорядился я, волоча за собой упирающуюся лошадь. Наконец слабый свет какой-то догорающей ветки лег на удивленные лица Борса и молодого воина по имени Герейнт.

— Фу-у! Наконец-то, — сказал я, вытирая пот с лица, — хоть кого-то нашел.

— Мы все время слышим то одного, то другого, — сказал Герейнт, — но никак не можем их найти. Хорошо хоть тебя нашли.

— Будем надеяться, что я не последний. Ты видел Артура?

— Да как тут увидишь хоть что-нибудь? — возмутился Борс. — Мы втроем шли через огонь вместе и держались друг за друга.

— А теперь вас только двое, — растерянно сказал я.

— В том-то и дело! — Борс чуть не плакал. — Видишь, мне не удалось удержать даже нас троих, и я не знаю, где остальные. — Он раздраженно надул щеки. — Нет бы постоять на одном месте!

— Послушай, — сказал Герейнт, — кажется, голоса звучат все дальше.

Действительно, крики отдалялись. Мы покричали хором, но ответа так и не дождались. Вскоре вообще все смолкло.

— Похоже, мы теперь сами по себе, — заключил я.

— Видимо, так, — согласился Борс. — Можем остаться здесь до утра, а можем попробовать пойти дальше.

— Да какое утро? Ты меня удивляешь, Борс. Все еще веришь, что эта грязная ночь когда-нибудь закончится? Что-то мне сомнительно.

Некоторое время Борс смотрел на меня в раздумьях.

— Тогда давайте хоть немного отдохнем, а то я уже устал мыкаться в темноте по этому богом забытому лесу.

Предложение как предложение, не хуже и не лучше любого другого. Мы привязали коней и сели отдохнуть.

— Знаешь, с огнем было все-таки лучше, — через некоторое время сказал Борс. — По крайней мере, не так холодно. Я еще мокрый. — Он зевнул и добавил: — И голодный.

— Лучше пока не думать об этом. Еды нет, но поспать-то мы можем.

— Я покараулю, — вызвался Герейнт.

— Замечательно, — согласился я. — Разбуди меня, когда устанешь, я тебя сменю.

— А если что-то не так, сразу буди нас, — распорядился Борс, подавляя зевоту. Через несколько мгновений он уже похрапывал. Несмотря на усталость, спать я не мог. Поэтому просто закрыл глаза и отпустил мысли на волю.

Я вспомнил своих мертвых братьев по мечу, и меня окатило волной горя. Великий Свет, подумал я, воспользовавшись словами Мирддина, собери моих павших товарищей в Свои любящие руки и унеси в Свою крепость. Дай им чашу в Своем прекрасном зале, поставь их во главе Небесного воинства. Да познают они мир, радость, и пир вечный в Твоем обществе, Владыка Небесный, и даруй мне силу выдержать испытания, пока и я не сложу меч и не займу свое место среди них.

Я молился, но не так, как молятся священники в коричневых рясах, а так, как подсказывало мне собственное сердце. Мне стало немного легче, хотя я все еще сожалел о гибели моих братьев, но все же мысль о том, что им там хорошо, в Небесном зале, утешила меня. Я тихо лежал, прислушиваясь к похрапыванию Борса.

Удивительный человек: может спать даже посреди неприятельского лагеря, и ничто его не беспокоит! Он настолько уверен в себе, что забывает о любых проблемах, как только положит голову на плащ. Ну прямо как ребенок, который верит, что только это мгновение настоящее, а все остальное неважно. Чистая душа!

— Галахад, — раздался в темноте тихий голос. — Ты спишь?

— Нет.

— Я тут думал…

— Я тоже, Герейнт, — ответил я. Я слышал, как он пошевелился в темноте, поворачиваясь на бок, поближе ко мне. — Ты не решил пока, как нам искать наших людей?

— Нет, — с сожалением ответил он. — Но я думал о том, что Пендрагону, должно быть, трудно — сначала он видит, что половина его людей убиты, а потом на него нападает его собственный телохранитель.

— Да, это нелегко, — согласился я. — Но Артур бывал во многих переделках, и его никому не удалось победить. Подумай лучше об этом.

— Да, он — великий лорд, я таких не встречал, — признался Герейнт. В его голосе я не услышал ничего, кроме благоговения, как будто наши нынешние невзгоды не имели никакого значения.

— Когда ты присоединился к кимброгам? — спросил я молодого воина.

— Кадор пришел и сказал, что Пендрагону нужна помощь, чтобы победить вандалов. Таллахт, Передур и я решили присоединиться к отряду.

— Значит, ты родич Кадора?

— Так и есть, — подтвердил Герейнт.

— Он — замечательный человек и отличный военачальник. Я гордился тем, что мы друзья. Его будет очень не хватать.

— Наверняка, — ответил молодой воин, — и мы будем оплакивать его смерть, когда у нас появится время для этого. — Он сделал паузу и печально добавил: — Таллахт и Передур тоже погибли.

Вот стыд, я о них забыл. По правде говоря, смерть моих друзей и братьев по мечу полностью вытеснила из моих мыслей кончину бедного Таллахта. Мы помолчали; каждый обращался к своим горьким воспоминаниям, и я вспомнил время, когда Передур, Таллахт и я шли сообщить людям Регеда о неверности их лорда и конфискации их земель. Именно тогда мы нашли Моргаузу. Ах, никогда бы ее не видеть! А теперь Таллахт мертв, как и многие другие хорошие люди, а, возможно, и Передур тоже.

Нас окружал молчаливый темный лес. Тьма стояла такая, какая бывает иногда в лесу, если луна зашла, а до восхода еще далеко. Неподвижный воздух, ни звука... Темнота и неестественная тишина вогнали меня в полную меланхолию. Я думал о своих друзьях: Бедивере, Кае, Кадоре и всех остальных. Их потеря — непоправимое горе. Темнота стремилась пробраться в самую мою сущность, окутывала непроницаемым покровом и растворяла в себе. Я едва не отдался черному отчаянию, но что-то во мне сопротивлялось — некий жесткий узел настороженности, не поддававшийся печали.

Нет, здесь, во владениях врага не время предаваться горю. Я должен отыскать своего короля, должен приложить все силы и помочь ему одолеть зло. А потому мне никак нельзя сдаваться злу, отнявшему жизни моих друзей. Потом, когда окончится битва, будет время для скорби. Потом, но не сейчас.

На этой мысли я и решил утвердиться. Однако почти сразу вслед за этим раздался тот же звук, который мы уже слышали: мучительный рев отвратительного Теневого Зверя. Он донесся откуда-то спереди, пока издалека. Борс вздрогнул и проснулся.

— Ты слышал?

— Какой-то зверь, — прошептал Герейнт. — По-моему, тот же самый, что нападал на нас раньше.

— Тот же или другой какой, я убью эту мерзкую тварь, если она попробует подойти, — с ожесточением проговорил Борс. — Бог свидетель: на этот раз я не дам этому чудовищу сбежать.

Рев раздался снова, на этот раз дальше и немного в стороне. Похоже, тварь удалялась.

— Боюсь, не получится, брат, — сказал я Борсу. — Оно уходит.

Борс пренебрежительно хмыкнул, мы собрались и продолжили поиски наших пропавших товарищей. Мы шли по лесу, ведя лошадей. Чтобы не потеряться, мы протянули между собой ремни из упряжи и призвали друг друга ни в коем случае не выпускать их из рук. Борс шел впереди, Герейнт за ним, а я замыкал наш маленький отряд. Тьма по-прежнему царила вокруг. Я подумал, что мы не столько ищем людей, сколько доказываем самим себе, что наши надежды не безнадежны.

В тишине, сомкнувшейся вокруг, я вспомнил слова Мирддина. Он говорил, что преуспеет в этом походе лишь тот, кто чист сердцем.

Едва я сосредоточился на этой мысли, как ноги мои задрожали и я замер на полушаге. Ремень натянулся, но Герейнт впереди продолжал шагать. Я хотел остановить моих товарищей, но звук моего голоса растворился в близком реве злобного зверя.

Чудовище стремительно приближалось. Я чувствовал дрожь земли под его лапами. Борс и Герейнт на тропе впереди встали. Я видел, как повернулся Борс и собрался что-то сказать.

— Бежим!

В то же мгновение раздался треск, деревья прямо перед нами начали ломаться, как ветки, и расступились. Монстр оказался перед нами.

Глава 33

Мой конь в ужасе встал на дыбы, вырвал у меня из рук повод и канул в лесу. Остальные лошади последовали его примеру. Обломанные сучья еще падали на землю, а у меня перед глазами мелькал размытый силуэт огромного зверя, величиной, как мне показалось, с холм, и это чудище неслось на меня.

Я бросился в заросли. Ветки хлестали меня по лицу и рукам. Я слышал крик Борса, но не разобрал слов. Я продирался сквозь какие-то жесткие кусты и жалел, что лишен змеиной гибкости.

Передо мной мелькнула дыра в земле не шире барсучьей норы, и я попытался ввинтиться в нее головой вперед. Не получилось. Нечто схватило меня за ноги и оторвало от земли. В тот же миг на меня обрушилась отвратительная вонь: запах разлагающейся плоти, перемешанный с испражнениями.

Я задыхался. Слезы текли у меня из глаз. Зверь ухватил меня и начал мотать взад-вперед. Полагаю, он рассчитывал как следует побить меня о стволы деревьев, чтобы сделать помягче, прежде чем заглотить целиком.

Я пытался отбиваться, хотел выцарапать глаз твари. Рука наткнулась на гладкую шею ниже массивной челюсти. Я вцепился в густой мех и повис, во всю глотку зовя на помощь.

Боль терзала меня неимоверно. Я кричал, молотя кулаками по вонючей шкуре. Боль катилась по мне волнами, в глазах темнело, хотя, казалось бы, куда уж темнее! Жизнь уходила, и я знал, что дышу в последний раз.

— Господи Боже! — взмолился я, — помоги мне!

Никогда в жизни я не молился с такой истовой силой. Не успели слова слететь с моих губ, как рядом возник Герейнт.

Он словно завис в воздухе, прежде чем упасть на спину чудовища и вонзить меч по самую рукоять в тело монстра. Выдернув меч, он нанес еще несколько ударов.

— Господи! Этот молодой дурень убьет себя! — подумал я, отчаянно дергаясь и пытаясь высвободить ноги.

Меч Герейнта описал красивую дугу и ударил зверя в затылок. Мерзкое существо содрогнулось, тварь взревела громче прежнего. Пасть распахнулась и я выпал на землю. Упал, перекатился, чтобы не быть затоптанным.

Левая нога не слушалась. Я подтянулся на руках и локтях и уполз в кусты. Оглянулся через плечо и увидел меч Герейнта, точащий из черепа чудовища. Монстра завопил, только на этот раз в его хриплом реве звучала мука. Звук, казалось, разрывал мир на части. Пришлось зажать уши руками и вжаться в землю, лишь бы не слышать этот ненавистный звук.

Не могу точно сказать, что было потом. Очнулся я в лесу. Стояла тишина. Черный зверь ушел, я остался один. Бок болел, словно я получил удар копьем, нога горела. Дышать было так больно, что все силы уходили на то, чтобы не потерять сознание.

Во мне бурлил страх, но я боялся и раньше, и в таких же сложных обстоятельствах. Призвав себя к спокойствию, я откинулся на спину и некоторое время прислушивался. Тихо. Я попытался встать. Нога наградила меня таким взрывом боли, что я снова упал.

Борс и Герейнт ищут лошадей и скоро вернутся, сказал я себе. Они меня не бросят. Пришлось повторять это снова и снова, и все равно верилось плохо.

Боль в ноге отвлекала от боли в боку. Кое-как я встал и прислонился к стволу дерева. Потянулся, чтобы ощупать место, где болело сильнее всего. Рука стала липкой и влажной от крови. Я попытался шевельнуть ногой и только огромным напряжением воли не закричал от боли, молнией ударившей в голову. Но зато выяснил, что нога не сломана и повинуется приказам.

Нож оставался на поясе, но меча не было; копье исчезло вместе с конем. Ножом я ухитрился отрезать полосу от туники и перевязать ногу, чтобы остановить кровотечение.

Усилие утомило меня безмерно. Затянув узел, я лег на спину, задыхаясь. На ум пришел фрагмент псалма Мирддина, и я предпочел произнести это вслух. В темном лесу, лежа на спине, весь перемазанный собственной кровью, я прохрипел:

Господь — твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, — скала моя; На Него я уповаю; щит мой, Рог спасения моего и убежище мое...

Слова утешали. Я всего лишь произнес их вслух в этом мрачном месте, и ощутил странное успокоение, поэтому продолжил:

Он простер руку с высоты и взял меня, И извлек меня из вод многих; Избавил меня от врага моего сильного И от ненавидящих меня, которые были сильнее меня…

Мне казалось, что призывать Великий Свет в таком месте — это и есть достойное сопротивление. Что-то шевельнулось в сердце и часть мужества вернулась ко мне. По правде говоря, я удивился тому, что мне удалось запомнить слова псалма. Ощущая себя почти бардом, я послал темному лесу следующие слова:

Цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал от чертога Своего голос мой, и вопль мой дошел до слуха Его.

Чудо чудное! Как только я произнес последние слова, в лесной чаще передо мной забрезжил свет, такой бледный и тусклый, что я поначалу решил, что мне привиделось. Я всмотрелся, и слабое мерцание пропало, но тут же возникло снова. Я приподнялся на локтях и всеми силами души попытался удержать видение, лишь бы не оставаться в темноте одному. Я попытался вспомнить остальные слова молитвы Мирддина. Как там было?

… Он смотрел…

Нет, не так…. Боль в ноге мешала сосредоточиться. Я глубоко вздохнул и попытался взять себя в руки. Слова приходили обрывками, но я тут же произносил их.

… но Господь был мне опорою. Он вывел меня на пространное место и избавил меня, Ибо Он благоволит ко мне.

Пока я бормотал, слабое свечение успело превратиться в ровный свет, подобный сиянию луны в тумане зимней ночью. Я все хрипел слова псалма, надеясь, что свет разгорится ярче, но он так и оставался слабым жемчужным мерцанием, и становиться сильнее не собирался.

Я замерз. Холод пробирал до костей. Влажная одежда липла к телу, и я начал дрожать. Но каждое содрогание вызывало приступ боли, поскольку нога тоже вздрагивала. Я стиснул зубы, всеми силами стремясь удержать видение мерцающего света.

Не знаю, долго ли я пролежал там, дрожа от боли и холода, скрежеща зубами и молясь, чтобы это слабое свечение не исчезало. Наверное, долго, потому что я успел подумать, что Герейнт и Борс пропали, и я остался в одиночестве. Как только это подозрение переросло в уверенность, я решил попытаться встать и двигаться в направлении света.

Я поискал глазами вокруг, вдруг отыщется что-нибудь наподобие посоха. Нашел. Гнилая кора отвалилась, но под ней дерево оказалось достаточно прочным, чтобы выдержать мой вес, и я сделал попытку встать на ноги. Раненая нога отзывалась болью на малейшее движение, но я стиснул зубы и двинулся вперед.

Прежде чем боль сделалась невыносимой, мне удалось сделать несколько шагов. Потом пришлось присесть и отдохнуть. Отдышался и побрел дальше. Теневой зверь проложил для меня широкую дорогу. Идти было бы совсем легко, если бы не пришлось останавливаться возле каждого уцелевшего дерева и отдыхать.

Вот так, с остановками, я и двигался по тропе. Несмотря на холод, я вскоре вспотел от боли и напряжения, дыхание вырывалось изо рта и собиралось призрачными облачками вокруг головы. Я все время прислушивался к любому звуку в лесу. Ждал, не вернутся ли Герейнт с Борсом. Или черный зверь.

Но нет. Я был один. Опять накатил страх, но я загнал его поглубже и пошел дальше, ругая товарищей за то, что они так долго ищут лошадей. Почему я считал, что они отправились на поиски — не могу сказать. Мне хватало своих бед, так что просто ни о чем больше думать не хотелось. А между тем, они ведь могли лежать раненые или мертвые в лесу где-то рядом, но я почему-то об этом не подумал.

— Господи, прости дурака, — вздохнул я вслух, а затем все-таки помолился о безопасности моих друзей. Вот этими делами я и занимал голову, пока бред на слабое свечение впереди.

Тропа слегка свернула, и я вышел к сплошным зарослям ежевики — нагромождению колючих веток. Даже каменная стена не остановила бы меня лучше. Но чудовище врезалось в эту стену и в слепой ярости проделало в ней рваную брешь. Хотя я все еще не видел источник света, но, кажется, он располагался где-то по ту сторону живой изгороди.

Я постоял, опираясь на свой кривой посох, разглядывая заросли. Пульсация в ноге превратилась в устойчивую ровную боль, а в боку у меня, казалось, разложили костер. В одно и то же время я дрожал от холода и потел от напряжения. Пришлось закрыть глаза и сильнее опереться на посох.

— Господи, милостивый, — простонал я. — Мне больно, я один, и наверняка погибну, если Ты не поможешь.

Я все еще собирался с силами, чтобы преодолеть препятствие, когда услышал быстрые шаги позади себя. Сначала я подумал, что вернулся монстр. Однако он не стал бы окликать меня по имени.

— Галахад!

— Я здесь, — с трудом ответил я и обернулся. Ко мне бежал Герейнт с моим мечом в руке, и на его лице читалось огромное облегчение. А еще он был очень удивлен.

— Лорд Галахад, ты живой! — выдохнул он, подбегая. Он воткнул меч в землю и согнулся, положив руки на колени. — Я боялся, что ты… — Он сделал паузу, стараясь отдышаться, и продолжил: — Я боялся, что потерял тебя, но потом увидел свет и пошел на него. Он с тревогой взглянул на мою ногу. — Что, совсем плохо? — спросил он.

— Терпимо, — успокоил я его. — Что с Борсом? Ты его видел?

— После нападения зверя не видел.

— Боже, помоги ему, — я предпочел поручить Борса заботам Господа и снова взглянул туда, где был свет. — Смотри, там что-то светится.

— Давай посмотрим вместе, — предложил Герейнт. Взяв меч, он подошел к пролому и начал обрубать торчащие колючие ветки. Расчистив путь, он оглянулся.

— Иди вперед, — сказал я ему. — Я за тобой.

Воин с сомнением посмотрел на меня, затем повернулся и продолжил прорубать путь. Пар от его дыхания облаком собирался над ним, волосы намокли, но он продолжал без устали работать мечом.

Я ковылял за ним, и так мы миновали колючую преграду.

— Вот и все! — торжествующе заявил Герейнт.

Подняв глаза, я увидел Герейнта, стоящего в проломе с мечом в руке. Он замер, глядя на что-то перед собой.

Глава 34

Вслед за Герейнтом я выбрался на поляну. Заросли ежевики окружали ее живой изгородью. Посреди усеянной камнями поляны стояло странное каменное сооружение: сплошные стены без окон и замшелая крыша, кажется, тоже каменная. Если это и было жилище, то весьма любопытное.

Возле дома виднелся каменный постамент. Такие возводили римляне для статуй. У подножия постамента лежала куча щебня, так что изваяние, скорее всего, стояло здесь, но потом то ли упало от времени, то ли его разбили.

— Удивительно мирное место, — шепотом сказал Герейнт, однако я и сам ощутил редкостное умиротворение, разлитое в воздухе. Молодой воин говорил совсем тихо, и все равно голос его прозвучал барабанным боем.

Я жестом призвал его сохранять тишину. Следовало сначала убедиться, что мы одни на поляне. Герейнт кивнул, и мы осторожно двинулись к чудной постройке.

Нас привлек свет. Но теперь я не видел никакого света, то есть не видел его источника: ни костра, ни факелов, ни пробивающего сверху солнечного света, однако каменную хижину заливало мягкое мерцающее сияние, напоминающее лунный свет, и его хватало, чтобы осветить всю поляну. Еще одна странность: если смотреть прямо на хижину, призрачное мерцание исчезало, а общее свечение оставалось.

Мы с опаской подошли к стене и стали обходить постройку, пытаясь обнаружить вход. Нашлась дверь, низкая и узкая, с порогом, заросшим бурьяном и травой. Бросался в глаза размер двери, вряд ли она была рассчитана на человека. Я мог войти только согнувшись в три погибели.

Герейнт несколькими взмахами меча расчистил проход, пригнулся и шагнул внутрь. Мгновение спустя он выглянул и сказал:

— Здесь пусто, господин. Никого нет.

Сгибаться мне было трудно, но я все-таки, кряхтя, подогнул раненую ногу и пролез в проем. Дверью считать этот кошачий лаз язык не поворачивался. Герейнт помог мне разогнуться, и мы вместе встали с ним бок о бок.

— Похоже на часовню, — прошептал Герейнт, и все равно его голос заполнил помещение с каменными стенами.

Тот же причудливый свет, что играл на поляне снаружи, заполнял и единственную сводчатую комнату, позволяя видеть каждую деталь богатого орнамента — стены хижины украшали чудесные узоры: целые панно и бордюры, бесчисленные треугольники и спирали, сотни переплетенных фигур людей и животных. Знакомые украшения: древние кельты предавались отделке внутренних помещений с большим рвением и удовольствием. На стенах и на полу были вырезаны бесчисленные кресты, многие из которых украшали рунические символы, но я не смог их прочесть.

Скупая простота комнаты из-за разрисованных стен и многочисленных фигурок словно пребывала в постоянном движении. Просто стоять и смотреть на пол, стены и крышу означало обитать в псалме или радостной хвалебной песне, ощущая грациозный танец рисунков на стенах. Очень духоподъемное ощущение!

— Воистину, священное место, — сказал я.

— Древнее место, — ответил Герейнт. — Смотри, как…

— Тихо! — Я поднял руку, призывая его к молчанию.

Звук тихих шагов — снаружи кто-то шел вдоль стены. Герейнт молча шагнул к дверному проему с мечом наизготовку.

Я стоял, напряженно вслушиваясь, однако слышал лишь быстрое биение собственного сердца. А потом что-то мелькнуло возле дверного проема и внутри оказалась темная фигура. Как только вошедший выпрямился, я тут же узнал его.

— Борс!

Герейнт опустил меч; он едва не нанес удар.

— Ну вот! — с облегчением воскликнул Борс. Он тоже был с мечом. — А я уж думал, что потерял вас навсегда.

Он с изумлением обвел глазами стены и пол. Некоторое время мы в восхищении разглядывали прекрасные резные фигурки. Когда он снова заговорил, голос его звучал смиренно и благоговейно.

— Чудесное место.

— Истинно так, — согласился я. — Никогда не видел ничего подобного.

— Напоминает кельи, которые строят монахи в Арморике. Послушайте, — сказал он, направляясь к задней части часовни, — алтарь все еще стоит, и…

Он внезапно замолчал. Лицо скривилось от отвращения, глаза брезгливо прищурились. Опираясь на свой импровизированный посох, я с трудом пересек комнату и подошел к нему.

— Будь они прокляты, — пробормотал он, отворачиваясь.

Моим глазам предстало отвратительное зрелище. До меня дошел запах, горло начало жечь и я закашлялся.

— Святилище осквернено, — с трудом проговорил я.

На алтаре в куче человеческих экскрементов лежали отрубленные бычьи яйца и другие останки. Окровавленные рога с обломками костей черепа и хвост с частью ануса обрамляли вонючую кучу с обеих сторон, а вырванный с корнем бычий язык довершал отвратительную композицию.

— Что там? — Герейнт сделал шаг к нам. Я попытался остановить его, но не успел. Молодой воин встал за плечом Борса и смотрел на алтарь. Он прижал руку ко рту, задохнулся и быстро отвернулся.

— Хуже придумать невозможно, — сказал я.

— Господи Иисусе, — прошептал Борс обиженным голосом. — Не бывать этому! Я не позволю.

С этими словами он сорвал с себя плащ и набросил его на оскверненный алтарь. Я думал, что он просто хочет прикрыть мерзкую кучу, но Борс пошел дальше: он расстелил плащ, а затем одним движением сгреб кучу отбросов и, держа сверток на вытянутой руке, выскочил из часовни. Вернулся он быстро, неся в каждой руке по большому пучку травы. Бормоча сквозь зубы проклятья, он принялся теперь травой каменную поверхность алтаря.

— Вода нужна, — прошипел он.

— Может, снаружи колодец есть. Я посмотрю, — Герейнт выскочил за порог.

Я в изнеможении прислонился к стене, а Борс яростно тер травой почтенный камень. Удивительно, но под его руками, там, где пучки травы оставляли зеленые следы, начало разгораться слабое мерцание.

— Галахад, — позвал Борс, — как ты думаешь, что это такое?

Я с трудом подковылял ближе, и только тогда Борс заметил, что я ранен.

— Э-э, да ты ранен, брат. Прости, я должен был…

— Это не смертельно, — отмахнулся я. Все мое внимание было приковано к алтарю. — Вот это будет поинтересней. Что ты думаешь?

— Здесь высечены какие-то слова, — он указал на плохо различимую дугу, образованную буквами на камне. — Только я прочесть не могу…

— Я тоже, — вздохнул я. — Может, если потереть как следует, станет лучше видно?

Борс снова принялся тереть, как будто от его усилий зависело, поймем ли мы слова на камне. Но тонкие потрескавшиеся штрихи, хотя и стали видны лучше, тайны не выдали.

— Бесполезно, Борс. Здесь были слова, но теперь уже не разобрать, какие.

Борс встал с остатками травы в руках. Угрюмо взглянув на камень, он сказал:

— Пойду, взгляну, куда там Герейнт запропастился.

— Давай. А потом подумаем, что делать дальше.

Любопытно, нам обоим не хотелось отходить от алтаря. Мы так и стояли, вглядываясь в полустертые буквы, пока не вернулся Герейнт.

— Есть колодец! — воскликнул он. — Я даже ковшик на цепочке нашел. Чуть не расплескал, пока нес… — Он замолчал, увидев, на что мы смотрим. — Эта надпись…

— Да, парень, надпись, — кивнул Борс. — Только мы прочесть не можем.

— Может, так будет лучше, — Герейнт подошел к алтарю и плеснул воды на камень.

Дальнейшее стало неожиданностью для всех нас. Вода плеснула на камень и зашипела. Вверх рванулись клубы пара, а капли воды шипели и подскакивали, словно алтарь был раскален. Борс и Герейнт отступили на шаг, а я закрыл лицо рукой и отвернулся — пар был горячий.

— Хвала Господу! — выдохнул Герейнт. — Смотрите!

Опустив руку, я взглянул на алтарь. Сквозь клубы пара я увидел, как вырезанные в камне буквы наливаются золотым блеском, приобретают четкость. Изменился и сам плоский алтарный камень: он стал гладким и блестел, как полированная хрустальная грань, переливался молочным сиянием, в котором проступали серебряные прожилки и золотые крапинки.

Изображение на камне превратилось в широкую круглую золотую полосу с крестом внутри; его окружали слова. По обеим сторонам круга и креста стояли две фигуры — существа, чьи тела казались сотворенными из огня — с распростертыми крыльями, в мольбе и поклонении.

— Красиво, — пробормотал Герейнт.

— Слова, — благоговейно произнес Борс. — Что здесь написано?

— Я никогда не видел такого начертания, — сказал я.

— Как думаешь, это латынь?

— Если и латынь, то какая-то другая, не та, которой пользуются монахи. Смотри, буквы изгибаются и переплетаются друг с другом. Нет, наверное, это какой-то другой язык.

Лицо Герейнта освещал мягкий золотой свет. Он смотрел на алтарные фигуры с блаженным выражением. А потом он опустился на колени перед алтарем, и его губы зашевелились в неслышной молитве. Чистота этого простого поступка пристыдила меня, и я отвел глаза. Рядом послышался шорох. Борс присоединился к молодому воину.

Они стояли на коленях плечом к плечу, подняв руки в молитвенной позе. Если бы я мог согнуть ногу, я бы тоже присоединился к ним. Вместо этого я уцепился за свой костыль и в голос воззвал к небесам.

— Господи Иисусе, — молился я, и мой голос гулко отдавался в священном месте, — я прибегаю к Тебе нищий, и в нужде. Великое зло обитает в этом лесу, и нам не достает сил победить его. Помоги нам, Господи. Не оставь нас, не отдавай в жертву силам Зла. — Я вспомнил об оскверненном алтаре и добавил: — Святый Боже, прими наше бедное подношение водой, излитой на камень. Освяти эту часовню своим присутствием и восстанови славу имени Своего в сём месте. Аминь!

В тишине часовни мне послышался отзвук песнопения, похожего на одну из баллад Мирддина, кажется, это была «Песнь о дарах», там арфа плетет удивительную мелодию, важнее слов. Отзвук был таким тихим, что лишь пару мгновений спустя я понял: мелодия звучит не только в моей памяти. Борс и Герейнт больше не молились. Оба смотрели вверх.

Я тоже поднял глаза, потому что мне казалось, что музыка доносится с высоты. Но там не было ничего, кроме темных углублений высокой крыши. А музыка, дивная в своей простой элегантности, становилась громче, и тени растаяли, позволив резным фигуркам на потолке и стенах часовни мерцать и светиться.

Давным-давно высеченные рисунки и знаки наполнялись тем же мерцающим сиянием, которое преобразило алтарь. Вскоре мы трое оказались залиты мягким золотым светом. Внезапно часовня наполнилась звуками, подобными шелесту ветра в кронах ив или крыльев взлетающих птиц. А вслед за звуками пришла музыка, едва слышная, но вполне внятная: небесная музыка небесных царств.

Такую радость я испытывал лишь однажды, стоя на коленях перед Граалем в старинном святилище. При звуках небесной музыки сердце мое расширилось до предела и, казалось, объяло весь мир. А музыка кружилась под сводами часовни, легким летним ветром проносясь по углам. Я закрыл глаза, поднял лицо к небу и ощутил теплоту золотого света на своей коже, испытывая святой восторг.

А потом пришел аромат, превосходящий аромат всех цветов на свете. Я глубоко вдохнул воздух самого Неба; и от этого вдоха на языке осталась сладость редчайшей в моей жизни минуты.

Еще до того, как открыть глаза, я знал: в часовне мы больше не одни.

Глава 35

Первым увидел ее Герейнт. Он все еще стоял на коленях перед алтарем, но поднял голову и глаза его расширились от удивления. Ни тени страха или тревоги, только чистый восторг. Свет, озарявший его лицо, придал ему мудрое и доброе выражение. Борс, стоявший на коленях рядом с Герейнтом, еще ничего не заметил.

Она приняла вид земной женщины; кожа гладкая, медового цвета. Она стояла перед нами так же спокойно и естественно, как стояло бы смертное существо, но с достоинством и грацией, присущими лишь небесным созданиям. Глаза цвета голубого неба в солнечный день не очень выделялись на лице янтарного оттенка. Каштановые волосы длинными распущенными локонами ниспадали на плечи и рассыпались по нежному изгибу груди. На ней было темно-малиновое платье с тканым синим поясом, украшенным золотым плетением, и вся она казалась воплощением и сущностью красоты, мудрости и достоинства, соединенных в обаятельной женской форме.

Можно провести рядом с ней всю жизнь и считать это величайшей милостью. Во всяком случае, я почел бы незаслуженной радостью вечно стоять зачарованным, лишь бы видеть перед собой это совершенное создание Царя Небесного, прекраснейшую из Его ангелов. Меж тем гостья склонилась над алтарем, благоговейно глядя на предмет в своих руках.

Дева возложила на алтарь Грааль.

Поначалу у меня в сознании молнией мелькнула мысль о том, что Святая Чаша найдена, что дева каким-то образом забрала ее у похитителей и теперь возвращает нам. Я ошибся. Словно в ответ на мою мысль, Дева Грааля повернула голову и посмотрела на меня таким гневным взглядом, что я ужаснулся.

— Пошли вон, Сыны Праха, — сказал ангел голосом, непреклонным, как алтарный камень. — Чаша перед вами свята. Вы оскверняете ее своим присутствием.

От стыда я не мог говорить, только смотрел на нее, ощущая всю глубину своей никчемности в ее глазах. Герейнт тоже склонил голову под тяжестью прозвучавших слов и крепко сжал руки, прижатые к груди. Борс и вовсе ушел в себя, бессильно опустив руки, с головой, опущенной на грудь.

— Неужто вы могли помыслить, что я не в состоянии защитить то, что поручено мне защищать? Слепцы! Вы все видите и ничего не понимаете. — Ее слова жгли, как огнем, а праведный гнев обращал каждое слово в разящее копье. — Не знаю, что хуже, ваше невежество или ваше высокомерие. Вы дерзаете думать, что Царю Небесному для исполнения его воли нужна помощь смертных? Что Господь Творения не в состоянии защитить свои сокровища?

Презрение в ее глазах полыхнуло пламенем, испепеляя жаром мое самоуважение, мою неуместную честь.

— О, могучие стражи, — вопросила она, — где вы были, когда враг протянул руку к вашему сокровищу? Думал ли ты защитить Чашу Христову своей немощной плотью?

Дух мой пребывал в смятении, слов не было.

— Слушайте меня, Сыны Праха! Вы держали в руках Летнее Королевство, и не удержали. Вы уничтожили единственную предоставленную вам возможность принести мир народам земли.

Гнев небесной девы невозможно было вынести. Я плакал.

— Умоляю! Я невежественный человек, это правда. Если я не смог…

— Молчать! — стены часовни содрогнулись от этого приказа ангела. Чаша Грааля возвращается в руку, даровавшую ее. Смотри на нее, Сын Праха! Смотри в последний раз, и рыдай до скончания времен, ибо в этом мире никто и никогда больше не увидит ее!

Она наклонилась, чтобы взять Святую Чашу, и я с отчаянием понял, что никто и никогда больше не познает ее исцеляющего присутствия.

Не знаю, откуда во мне взялись силы воскликнуть:

— Остановитесь!

Хранительница Грааля повернулась ко мне, в ее глазах снова вспыхнул гнев. Но я выдержал этот взгляд, выдержал бы еще тысячу раз, лишь бы ненадолго задержать ее руку.

— Простите меня, леди. Мои слова и манеры грубы, я знаю, но в моих словах нет ни грана неуважения. Просто я не умею говорить, как должно. Невыносимо думать, что Грааль уходит из мира из-за моей оплошности. Если существует на свете способ искупить мою вину, только намекните, и я с радостью отдам жизнь и все, что имею, ради искупления этого греха!

Ангел пронзила меня взглядом, но я уловил в нем и крошечную долю сочувствия. Но в словах ее сочувствием и не пахло.

— Зачем утомлять небеса презренными мольбами? Не думаешь же ты изменить предначертанное раньше, чем была создана земля, и звезды двинулись своими путями?

Собрав последние крупицы мужества, я отвечал ангелу:

— Молю не о себе и не о тех, чей долг был хранить Грааль больше жизни. Я прошу о тех, кто борется во тьме за свет. Их так мало, нужды их так велики, что достаточно одного взгляда на Святую Чашу, чтобы наделить их мужеством и дать надежду, укрепить веру в грядущую жизнь, переносить невзгоды своего удела. Именно за них я прошу. Умоляю вас, не забирайте Грааль.

Ангел выслушала мою мольбу, но лицо ее осталось каменным, а свирепый взгляд ничуть не смягчился.

— Словами не искупить грехи!

— Тогда, умоляю, возьмите меня, возьмите мою жизнь. Я вынесу пламя погибели, с радостью вынесу ради Летнего Королевства!

— Вот теперь я слышу голос мужа, — признала она, несколько смягчившись. — Но того, чего не должно быть, не будет.

С этими словами она взяла Чашу в руки. Я понял, что смотрю на Святой Грааль в последний раз.

Она сделала движение к выходу, но замерла, обратив взгляд вверх, словно прислушиваясь к голосу, которого я не мог слышать.

В моем сердце вспыхнула надежда.

Кивнув один раз, ангел повернулась ко мне.

— Пожалуй, ты счастливее всех среди людей, — сказала она, — ибо Господь услышал твою мольбу и дает вам еще один шанс доказать, что вы достойны этого. Грааль остается.

Головокружительный поток радости захлестнул меня. Если бы не раненая нога, я бы бросился перед ней на колени и в благодарность поцеловал край ее платья.

— Спасибо, — выдохнул я. — Спасибо.

— Твоя просьбу удовлетворили ради короля, которому ты служишь, и ради тех, кто нуждается в благословении Святой Чаши. — Я не знал, что ответить и стоит ли отвечать, но в этом не было нужды, ибо ангел продолжала: — Слушайте меня, Сыны Праха: в вышних решили показать вам, что именно вы клялись защищать своей жизнью, и кто способен укрепить вас в исполнении долга.

Снова поставив Чашу на алтарь, она выписала в воздухе сложную фигуру, и Грааль засиял ярким розовым светом, словно в первых лучах зари творения. Ангел убрала руки и стало заметно, как над краем Чаши возник слабый круг света.

— Внемлите! — сказала она и широко развела руки.

В тот же миг раздался звук, подобный звуку арфы, вспыхнул яркий свет, а жертвенник засиял. Я не знаю, как сказать иначе, но это сияние быстро росло и вскоре охватило всю часовню. Каменные стены сверкали, вырезанные узоры, казалось, начали двигаться и увеличиваться, впитывая свет, переплетаться друг с другом, образуя сложные световые узоры. Камень стен превратился в золото! Узоры продолжали расти и меняться, а золото побледнело, став белым мрамором, а тот, в свою очередь, превратился в хрусталь, настолько чистый, что сквозь него я видел проступающие контуры какого-то иного мира зеленого и пышного, под золотым небом.

— Смотри на меня, Сын Праха, и узнай, какова я на самом деле. — Вряд ли она произнесла слова вслух, скорее, они прозвучали только в моем сознании, но я понял, и ободренный нежностью ее голоса, огляделся. Не только ангел, преобразилась вся часовня.

Женщина передо мной стала выше ростом, лицо и вся фигура исполнены благородства. Длинные волосы стали серебристо-белыми, как и платье, облегавшее ее стройную фигуру. Ее кожа побледнела, теперь она была цвета молока или лунного света, и, несмотря на внешний вид и зрелость тела, она казалась воплощением детства. За спиной простерлись две сияющие дуги, тонкие, но ощутимые, как радуга в солнечном свете, эти крылья даже не вид представлялись мощными, способными защищать и поддерживать. Лицо ангела, и без того невообразимо красивое, теперь стало мучительно прекрасным, почти пугающим совершенством симметрии и неотразимой согласованностью пропорций. От нее исходило сияние, слишком яркое, чтобы смотреть на него. Я понял, что видеть это создание — значит, созерцать славу Господню, то, что могут видеть все, кто служит Царю Небесному.

Она указала на Чашу. Чаша тоже изменилась. Это уже не был сосуд, украшенный золотом, драгоценными камнями и жемчугами. Однако и без них Чаша сверкала так, словно была сделана из чистого золота и звездного огня. Я понял, что это ее истинная, небесная форма, столь же отличающаяся от своего земного воплощения, сколь Дева Грааля отличается от своих смертных сестер.

Это Истинная Чаша Христа!

Так мне подумалось, так это и было на самом деле. Дева Грааля подняла Святую Чашу с прозрачного алтарного камня, повернулась и, Господи, помилуй, протянула ее мне! Я беспомощно взглянул на Герейнта и Борса, но они продолжали стоять на коленях с опущенными головами и закрытыми глазами, словно пребывая в блаженном сне. Нет, Чашу предложили только мне. Но я не решался осквернить Святую Чашу прикосновением.

— Прими, благородный Галахад, — мягко предложила ангел, ее голос оставлял впечатление меда и солнечного света. Дрожащей рукой я взял Святую Чашу.

— Кровь Христа, пролитая за тебя, Галахад, — пропела она. — Испей и обновись телом, разумом и духом.

Сердце колотилось в груди пойманной птицей. Предчувствуя освобождение, я поднял Святую Чашу и взгляд мой утонул в темно-красном мерцании содержимого, когда я поднес ее к губам. Зажмурившись, я отпил из Чаши. Дивное вино таяло на языке, в нем отчетливо ощущалась горьковатая терпкость, подчеркивающая богатство вкуса. Хотя я не поклонник виноградной лозы, я бы сказал, что оно намного превосходит лучшее из вин, когда-либо поданное императору.

Я проглотил вино и замер. Волна обновляющего тепла прошла по всему телу, достигла пальцев рук и ног. После моих злоключений на тропе мне стало так хорошо, что я широко улыбнулся. Раненую ногу покалывали тысячи иголочек, боль быстро уходила и вскоре стала далеким воспоминанием. Я согнул ногу, она была совершенно здоровой!

Дева Грааля протянула руку, и я вернул ей чудесную Чашу. Она с легким кивком приняла у меня из рук драгоценный сосуд, улыбнулась моему радостному удивлению, а затем, проведя ладонью над краем кубка, повернулась к Герейнту.

Ни было ни слова, ни знака, но молодой воин в тот же миг поднял голову и открыл глаза, как будто его позвали. Ангел подала ему чашу так же, и Герейнт принял ее обеими руками, поднял и выпил большими глотками. Затем, смущенный донельзя, поклонился и вернул Святую Чашу Деве. Должно быть, она сказала ему что-то ободряющее, потому что Герейнт тоже широко улыбнулся.

Настал черед Борса. С присущей ему горячностью он схватил Чашу двумя руками, поднял над алтарем, поднес ко рту и осушил так же, как делал бессчетное количество раз в зале Артура. Постоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям, и вернул Чашу ангелу.

— Благодарю вас, прекрасная леди, — проговорил он то, чего не догадались сказать мы с Герейнтом.

Дева Грааля кивнула с признательностью и поставила Священную Чашу на алтарный камень, после чего подняла руки на уровень плеч ладонями наружу и повелела:

— Встаньте, друзья.

На этот раз она говорила вслух, и о! услышать этот голос означало познать сокровенный восторг влюбленного, когда его зовет возлюбленная. Она назвала нас друзьями! И я поклялся быть достойным этого наименования до конца моей земной жизни.

— Сегодня вам по Высшей милости было даровано предвкушение небесного пира, — сказала она нам. — Однако кому много дано, с того много и спросится. Приблизьтесь с верой и встаньте у алтаря, где испытываются и познаются человеческие сердца.

Подняв лицо к небу, она мгновение прислушивалась, а затем начала громко повторять слова, сообщенные ей:

— Примите слово Господа! Летнее Королевство близко, но Враг еще ближе. Он ревет и неистовствует, он бродит по земле, стремясь уничтожить всех, до кого доберется. Держитесь истины, друзья мои, и знайте, что там, где почитают Царя Небесного, зло бессильно. Помните, Тот, Кто в вашем сердце, сильнее того, кто в мире сём. Ничего не бойтесь, но готовьтесь к грядущей битве и не выпускайте из рук Меч своего Спасения.

Истинно говорю вам, и более возвеличенные утрачивали благодать из-за греха гордыни. Они верили в силу, и это становилось их слабостью, они полагались на мудрость, и впадали в безумие. Те, кто жаждал почестей, со временем стали чтить лишь похоть и ложь. Так погибают сильные. Поэтому не надейтесь ни на силу своих рук, ни на мудрость; доверьтесь Тому, Кто создал их и кто Своей Быстрой Верной Рукой поддерживает все сущее.

Предупреждаю: битва смертельно опасна. Но в любых схватках, и при свете дня, и во мраке ночи вы не одиноки. Перед вами всегда будет скакать Истинный Герой, и во имя Его вы победите!

Дева Грааля попрощалась с нами, сказав напоследок:

— Грааль остается в мире. Ради всех, кто нуждается в его благословении, я поручаю вам хранить его. — Она сотворила крестное знамение. — Сила, правда и благодать на вас отныне и присно. Аминь!

Пока звучали эти слова, мне казалось, что она становится все выше, контуры ее тела теряли четкость. На какой-то миг она стала сияющим кристаллом и тут же исчезла в приглушенной вспышке звездного света. Еще некоторое время ослепленные глаза видели ее там, где уже ничего не было, но затем и это прошло. Священный Грааль исчез, а на его месте на алтаре стояла та самая Чаша, которую я раньше видел в руках Артура при освящении храма. Алтарный камень утратил прозрачность, стал просто камнем, а часовня — просто голой комнатой со стенами, испещренными фигурками и орнаментом.

Мы медленно приходили в себя, как люди, пробуждающиеся от сна, причем такого, который видели все вместе. Я посмотрел на Борса и Герейнта, и мое сердце дрогнуло. Передо мной стояли добрые и верные люди, благородные сердцем, верные во всем — до смертного часа и за ним. Чем заслужил я таких друзей?

Герейнт заметил увидел мой взгляд и сказал:

— Если это был сон, прошу, никогда меня не буди.

— Это не сон, — ответил Борс, озираясь по сторонам. — Ты же пил из Святой Чаши?

— Божественный вкус, — кивнул Герейнт. — А как тебе?

— Не в вине дело, — я вздохнул, жалея, что все кончилось. — Хотя вино, без сомнения, прекрасное.

— Да какое вино! — взревел Борс. — Дивлюсь я тебе, Галахад. Что я, вина не знаю? Мед! Прекраснейший мед, лучший из всех, что мне доводилось пробовать! — Он повернулся к Герейнту за поддержкой. — А ты что скажешь, брат? Мед или вино?

— Вода! Самая сладкая, самая чистая вода, которую я когда-либо пил, — ответил Герейнт, блаженно улыбаясь. — Вода из живого источника.

— «Вино, вода!» — передразнил нас Борс. — Мед, говорю вам! Такой мед не подают даже за столом у короля. Настоящий эликсир жизни!

Я с грустью посмотрел на алтарь. Нет, Чаша не исчезла, но над ней уже не было даже проблеска того ликующего света.

— Как странно, — пробормотал я. — Если бы мы сразу поняли! У нас в руках была вечность.

— А? — спросил Борс, оглядываясь на меня. — О чем ты говоришь?

— Нам дали еще один шанс, — ответил я. — Давайте поклянемся здесь и сейчас доказать, что на этот раз мы будем достойны такой ответственности.

— Да, — торжественно согласился Борс. — Она назвала нас Стражами, и я скорее умру, чем оставлю это место без защиты.

Герейнт согласился, и мы все поклялись стоять на страже Грааля, пока не вернется Артур или нас не настигнет смерть.

— Лучше стоять на страже снаружи, — сказал я, направляясь к двери.

— Лорд Галахад, ваша нога… — начал Герейнт.

— Чаша исцеляет, — заявил я. — Говорю тебе, Борс, я никогда еще не чувствовал себя лучше, чем сейчас.

— Верю, брат. — Он понимающе улыбнулся. — Я ведь тоже чувствую себя так, будто заново родился. — Он огляделся, как будто надеясь увидеть нечто подобное тому великолепию, свидетелями которого мы оказались. — Воистину, я начинаю понимать, что, должно быть, чувствовал Артур, когда его вытаскивали от порога смерти.

С величайшей неохотой мы отошли от алтаря и покинули часовню, пригнувшись в низком дверном проеме. Я оставил свой корявый посох у двери и вышел. Снаружи темнота поразила нас, как удар кулаком. Хотя на поляне еще держался слабый отсвет, похожий на свет ущербной луны, мы пошатнулись, прежде чем снова утвердились на ногах.

— Тихо, — констатировал Борс, настороженно оглядывая темный лес, нависавший над поляной. — Хочешь, не хочешь, но я что-то сомневаюсь, что так оно и останется.

Я хотел предложить обойти часовню, чтобы увериться в безопасности, но тут Борс прошептал: «Тссс!» Глаза рыцаря сузились, и он уставился в темноту.

Мы с Герейнтом замерли. Борс тихо проговорил.

— За нами наблюдают. — Я услышал, как Герейнт тихонько обнажил меч и пожалел, что со мной нет ничего серьезнее у ножа.

— Где? — прошептал Герейнт, подходя ближе. — Я никого не вижу.

— Там, — ответил Борс, показав мечом. — Эй, ты! Чего притаился? — крикнул он. — А ну, покажись!

— Осторожнее, брат, — предупредил я и занял место за его правым плечом, жестом приказав Герейнту встать по левую руку от Борса. — Там может быть что угодно.

Мы вышли на середину поляны и остановились.

— Вам говорю! Покажитесь! — сурово приказал Борс.

Из темноты раздался знакомый голос.

— Борс! Галахад!

— Это же Передур! — воскликнул Герейнт, подавшись вперед.

Борс схватил его за руку и оттащил назад. Из-под полога леса вышел человек. Один. Мы ждали. Молодой воин подошел ближе, и я наконец признал знакомую фигуру.

— Это Передур, — настаивал Герейнт и поспешил приветствовать своего друга. — Я боялся, что зверь тебя убил. Где остальные?

— Здесь больше никого нет? — растерянно спросил Передур. — Артур и Мирддин — они же должны быть здесь…

— Нас только трое, — ответил Герейнт. — И мы никого не видели с тех пор, как пришли на эту поляну. — Указав на часовню за спиной, он сказал: — Мы видели Грааль. Здесь.

— Что, в самом деле? — спросил Передур. — Я бы тоже хотел на него посмотреть.

Ничего особенного в его словах на первый взгляд не было. Но вот то, как они были сказаны… Похоже, наш опыт чудесного созерцания его нисколько не взволновал. Реакция Передура была такой, словно мы поведали ему о встрече с зеленой собакой или теленком с двумя головами.

Борс внимательно посмотрел на молодого человека.

— Где твоя лошадь?

— О, рядом, — равнодушно ответил Передур. — Я долго ехал, она устала. Я нашел тропу, кажется, ей недавно пользовались. Идемте, мы найдём их и…

— Ты пришел от горящего дуба? — резко спросил Борс. Я заметил, что меч он пока держит опущенным.

— Нет, — ответил Передур. — Я шел другим путем.

Молодой воин посчитал, что сказал достаточно, но Борс не отставал.

— Это каким же? — требовательно спросил он.

Передур повернулся и посмотрел Борсу в лицо.

— Я же сказал: другим путем, — следопыт говорил тихо и чересчур спокойно. Однако в его голосе я уловил такие нотки, каких раньше не слышал.

— Как ты вообще нашел дорогу в этом лесу? — спросил Герейнт.

— Ты долго там стоял, под деревьями? — спросил Борс.

Передур прищурился, но ничего не ответил.

— Я задал тебе простой вопрос! — Борс подобрался. — Ты долго торчал там, под деревьями? Ты ждал нас?

Герейнт с надеждой посмотрел на меня. Ему хотелось защитить друга. Я знаком предупредил его, и он отступил назад. Передур протянул к нам пустые руки.

— Напрасно вы подозреваете меня, друзья мои, — сказал он с неловким смешком. — Я на вас не в обиде. О чем тут спорить? Нам надо как можно быстрее найти остальных.

Передур отвернулся, надеясь, что мы последуем за ним. Однако Борс схватил его за плечо.

— А ну, стой! — рявкнул он. — Галахад, забери у него меч.

Я достал нож из-за пояса и медленно подошел к молодому воину.

— Стой спокойно, брат. Нечего бояться. Мы твои друзья.

— А ведете себя как враги! — Передур попятился. Меня поразила ненависть, прозвучавшая в его голосе. С этого момента я уже не сомневался.

— Стой, где стоишь! — приказал Борс, подкрепляя команду взмахом меча.

Человек перед нами хотел было возразить, но задумался на мгновение, справился с собой, а когда заговорил, его поведение решительно изменилось. Исчезли ненависть и подозрительность, теперь он выглядел кротким и обиженным. Мне даже стало стыдно за то, что я усомнился в нем.

— Кимброги, — сказал он, — это же я, Передур. Почему ты так меня встретили? — Он поднял безоружную руку и шагнул вперед к лесу. — Я рад вас видеть. По правде говоря, я уже не надеялся встретить хоть кого-нибудь из нас. Вы давно здесь оказались?

— Прости нас, брат, –с облегчением вздохнул Герейнт. — Мы не хотели тебя обидеть. — Он выжидающе посмотрел на Борса. Борс тоже опустил клинок.

— Надо найти Артура и Мирддина, — убеждал нас Передур. — Они где-то недалеко. Я покажу тропу. Идемте.

В миг все мои чувства обострились. Холодок опасности пробежал у меня по спине. Я быстро шагнул к Передуру и прижал нож к его горлу.

— Отойди, Герейнт, — приказал я. — Борс, забери у него оружие.

Передур недоверчиво уставился на меня.

— Ты что, с ума сошел?

— Возможно, — ответил я, проследив как Борс обезоружил молодого воина. Краем глаза я глянул на часовню, и мне пришло в голову, как мы можем узнать правду. — Но ты, я думаю, простишь нам наше временное помрачение. Видишь ли, нас больше нельзя обмануть.

Я схватил его за плечо и по-прежнему держа нож у горла, подтолкнул Передура вперед.

— Куда ты меня тащишь? — с испугом спросил он.

— К алтарю. Туда, где познаются человеческие сердца.

Глава 36

Грааль исчез.

Так мне сказала Моргауза. Лживая сука уверяет, что спрятала его, и что с того момента, как Лленллеуг привез его, она с ларца глаз не спускала. Ларец и правда у нее, только там пусто! Моргауза утверждает, что он исчез в тот момент, когда телохранитель напал на своего короля. Моргауза заплатит за это. О, она дорого заплатит. Я же сама учила ее. Разве она не понимала, какую ценность представляет собой эта чашка? Ее во что бы то ни стало следовало сберечь. Это же насколько слепой надо быть, чтобы прозевать такую вещь?!

Наглая корова намекает, что это, дескать, моя вина, что я не предупредила ее об истинной силе чаши. Я ей напомнила: чаша всего лишь приманка в ловушке, и что какой бы силой не обладала эта безвкусная безделушка, она же не отвратила роковую гибель стольких наших врагов сразу.

Пропала чашка — и плевать на нее! Это ничего не изменит. Все идет по моему плану, конец стремительно приближается. До моей короны и наступления моего царства террора осталось всего ничего. О, мой триумф для многих станет концом.

Некоторые монархи при вступлении на престол объявляют о помиловании своих противников и о прощении совершенных против них грехов. А я поступлю наоборот. Кровь зальет Британию от севера до юга! Думаю, начну с главных фигур, а дальше… ну, всему свое время.

Нет, все-таки мне нужна эта чашка. Пусть Моргауза найдет ее раньше, чем эти дураки поймут, что они потеряли. Даже думать не хочу о том, что они найдут ее первыми. Так не пойдет. Придется вмешаться.

— Брат, — говорил Передур, едва переставляя ноги, — ну зачем это все? Вы напрасно беспокоитесь. — Он сделал еще пару шагов и остановился. — Герейнт, — обратился Передур к молодому воину, — ты же мой родственник. Скажи им!

Борс сзади подтолкнул следопыта острием меча.

— Давай, двигай вперед, друг.

Передур сник. Кажется, он не собирался больше сопротивляться.

— Наверное, вы мудро поступаете, подозревая меня, — сказал он, сделав еще пару шагов. — Только я не понимаю, чего вы добиваетесь? Это же бессмыслица.

Тут даже я начал сомневаться. Что я надеялся доказать, поставив его перед алтарем? Вряд ли в этом был хоть какой-то смысл. Дурак! Что я делаю? Неужели противник настолько заморочил нам голову, что мы уже не можем отличить друга от врага? Надо его отпустить!

Словно вторя моим мыслям, Передур сказал:

— Отпусти меня, я не буду обижаться. Поверьте мне; мы еще можем найти остальных, но надо торопиться.

Будь я один, тут же отпустил бы его. Мне очень хотелось это сделать, и как-то забылось, что я намеревался поставить его перед алтарем. Но Борса так легко с пути не сбить.

— Поберегите дыхание, — приказал он молодому воину. — Это недолго, и вреда никакого для тебя здесь нет.

С этими «веселыми» разговорами мы и подошли к двери часовни. Я убрал нож, положил руку Передуру на затылок, пригибая голову, чтобы протолкнуть в низкий вход. Он послушно наклонился, но едва его нога коснулась порога, замер.

— Не пойду! — вдруг выкрикнул он и попытался вывернуться. Но я был готов и держал парня крепко. — Это же ничего не доказывает. Я не хочу!

Борс, стоявший у меня за спиной, без разговоров втолкнул его в часовню. Следопыт уперся.

— Иди, иди, парень, — заворчал Борс. — Чего это ты вдруг испугался?

— Не хочу! — на этот раз в голосе Передура звучала непреклонная решимость. Он вцепился в притолоку. — Не пойду!

Однако Борс был куда сильнее и крупнее, и как бы не упирался Передур, для меня исход был ясен. А следопыт кричал теперь уже в бешенстве, он не хотел сделать ни шагу. Но Борс хотел другого. Он нагнулся и могучим рывком втолкнул сопротивляющегося воина в часовню.

От толчка Передур повалился на колени на каменный пол, и Борс встал над ним, протягивая руку, чтобы помочь встать. Я протиснулся следом и тоже протянул руку воину.

— Ничего страшного, — увещевал я его, — просто подойди и встань перед алтарем.

Поскольку я держал парня за руку, дрожь, сотрясшая его тело, передалась и мне. Он повернул голову и попытался укусить меня. Бросив взгляд на его искаженное лицо, я отпрыгнул в сторону.

— Борс! — позвал я. — Помоги-ка мне!

В этот момент Передур издал ужасный гортанный рык, вскочил на ноги и отшвырнул Борса в сторону, как если бы перед ним был маленький ребенок. Борс, не ожидавший нападения, упал на бок, ударившись головой о каменный пол. Я бросился к нему на помощь, а Передур, сотрясаясь всем телом, завыл, как зверь.

— Борс! — отчаянно закричал я. — Очнись! Вставай!

Яростное рычание наполнило часовню. Я оглянулся и не узнал Передура. Он стоял, низко опустив голову на грудь; нижняя челюсть выдавалась вперед, а рот раззявлен, обнажая страшные зубы, острые и странно изогнутые; плечи раздались, руки стали толще, спина шире, и она горбилась буграми мышц. Но больше всего меня поразили глаза — красные и дикие, лезущие из орбит, готовые вот-вот лопнуть.

Не прекращая выть, он медленно шагнул ко мне и вытянул длинные руки с пальцами, похожими на когти. Борс лежал без сознания, я искал его меч и не находил.

— Герейнт! — заорал я.

Молодой воин влетел в часовню. Не секунды не задумываясь, он встал с обнаженным мечом между чудовищным Передуром и мной. Однако существо, казалось, не обратило на него внимания. Он пускало слюни, как загнанный волк, и рычало. Я видел перед собой олицетворенную жажду убийства.

Клинок в руке Герейнта не дрогнул. Тварь ринулась вперед, Герейнт ловко увернулся и ударил мечом по руке существа.

— Именем Господа, стой, где стоишь! — холодно предупредил Герейнт.

Тварь запрокинула голову и завизжала, скрежеща зубами и царапая воздух. Продолжая вопить, она снова ринулась вперед. Громкий звук все же привел Борса в сознание. Он попытался привстать, но снова упал.

— Я с тобой, брат, — произнес я, прикрывая его.

Герейнт неожиданно перевернул меч, подняв рукоять, подобную Святому Кресту, в точности так, как это сделал Артур при освящении Святилища Грааля. Он выставил рукоять меча прямо перед мордой зверя.

Существо взревело и отшатнулось. Герейнт шагнул вперед, держа меч-крест.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, изыди!

Зверь издал леденящий разум крик и начал царапать себя, словно пытаясь оторвать уши от собственной отвратительной головы. Потом рухнул на колени, завывая и скрежеща зубами. Бесстрашный Герейнт сделал еще шаг, призывая Христа.

Злобная тварь кричала, не переставая, словно пыталась заглушить криком собственные мучения. Она начала меняться: тело вытягивалось, становясь все тоньше и выше, пока узкая голова не коснулась потолка часовни, тело подломилось, словно не выдержав собственного роста, и упало, согнувшись пополам. Однако пол, украшенный символами, пришелся ему не по вкусу, старь корчилась и билась головой о каменные плиты.

Герейнт, непреклонный, с твердым, будто окаменевшим лицом, сжимал импровизированный крест и надвигался на зверя. Жалобно вопя, существо продолжало меняться, его истончившееся тело покрылось чешуей, его ужасный голос терял силу и стал походить на шипящий крик. Оно завертелось, сворачиваясь невообразимыми кольцами и, как змея, скользнуло за порог часовни и растаяло в ночи.

Герейнт подбежал к нам и глухим голосом поведал очевидное:

— Оно исчезло.

— Отлично, Герейнт, — ответил я и заметил, что с его рук капает кровь. Он так крепко сжимал лезвие меча, что порезал себе ладони и пальцы. — Всё, сынок, отпусти меч. Бой окончен.

Герейнт посмотрел на руки и выронил меч. Мы вместе отрезали от плаща полосу и перевязали ему руки, а после вернулись к Борсу. Перевернули здоровяка на спину, подложили под голову плащ. Только поле этого мы с Герейнтом присели возле стены передохнуть и обсудить случившееся.

— Как ты думаешь, что оно такое было?

Герейнт задумался.

— Оборотень?

— Или демон. Я слышал, как епископ Элфодд говорил о таких вещах.

— Так ты поэтому решил отвести его к алтарю?

— Знаешь, я тогда не думал, — признался я. — Я знал только знал, что Передур — набожный парень, и ему не составит труда принести клятву перед алтарем.

— Но когда ты понял, что это не Передур?

— Сам не знаю. Просто что-то в его поведении вызывало подозрения. Я даже не могу объяснить, что именно. Но тогда, — я пожал плечами, — мне мое собственное решение показалось казалось глупым, и я чуть не отпустил его.

— Однако ты предусмотрителен — отметил Герейнт, а затем с сожалением добавил: — Мне он точно голову заморочил.

— Подумаешь! — отмахнулся я, — и не такие попадались на вражьи хитрости. О, вспомнил! Меня насторожили его манеры. Когда я упомянул Грааль, он повел себя так, как будто это совершенно не важно.

— Точно! — воскликнул Герейнт. — Настоящий Передур непременно захотел бы на него взглянуть.

— Вот я и подумал проверить его у алтаря. Мне казалось, что никто, вставший на сторону зла, не может вынести Грааль.

Герейнт кивнул.

— Ну, ты прямо настоящий друид, лорд Галахад. Я и не подумал об этом.

— Жаль, что это оказался Передур, — ответил я и снова подумал, как мы едва не поверили лжи. — Он нас почти обманул, и сейчас мы наверняка были бы мертвы, а часовня осталась без защиты.

Словно для того, чтобы отвлечь меня от невеселых мыслей, Борс со стоном сел, держась за голову.

— Эй, полегче, брат, — я с беспокойством наклонился над ним. — Все в порядке. Тварь ушла. Отдохни немного.

— М-м-м, — промычал он, потирая шею. — Мне показалось, что на голову стена упала. Помоги встать. — Я взял его за руку и потянул вверх, но он тотчас снова упал, зажмурившись от боли. — Погоди. Я, пожалуй, посижу так немного.

— Точно! Спешить нам некуда. Сейчас принесем тебе воды. Герейнт, возьми миску и принеси Борсу воды.

Молодой воин взял из-под алтаря ковшик и направился к двери.

— Сходи с ним, — сказал Борс, потирая шею.

— Да я же только до колодца, — запротестовал Герейнт.

— Иди, иди, — настаивал Борс. — Я уж как-нибудь посижу тут в одиночестве.

— Я тоже хочу пить, — сказал я Герейнту, — так что пойдем вместе. Покажешь мне колодец.

Герейнт провел меня к задней стене часовни. Землю здесь покрывали мшистые камни. В одном месте они высились аккуратной горкой.

— Вот, — сказал Герейнт, прыгая с камня на камень. — Колодец здесь.

На самом деле колодец представлял собой небольшой прудик; когда-то давно его обложили камнями. На краю был вбит металлический стержень, с него свисала бронзовая цепь. С нее Герейнт и снял ковшик, когда принес воды для очищения алтаря.

Мы напились и поговорили о том, как здесь оказался колодец, да и часовня тоже.

— Наверное, когда-то здесь было радостное место, — вслух подумал Герейнт, разглядывая поляну.

— Хотелось бы посмотреть на него в более счастливые времена.

— Думаешь, такие были?

— Здесь нам явился Грааль, — ответил я. — Часовню построили наверняка на святом месте.

Наверное, так и было, подумал я, но это же Ллионесс, проклятая земля, пустынная, бесплодная, населенная странными существами. Видимо, так было не всегда. Ведь часовня еще стоит, за ней совсем другая история. Возможно, у Ллионесса есть еще надежда.

— Пойдем, — позвал я, — а то Борс начнет беспокоиться, не съел ли нас кто. — Я еще немножко попил, набрал воды в ковшик и мы пошли назад.

Борс за это время пришел в себя и устроился у стены. Он жадно осушил ковшик, отставил его в сторону и заявил, что отдохнул достаточно и готов вернуться к своим обязанностям Хранителя Грааля.

Герейнт склонил голову набок, обернулся к двери и спросил:

— Слышали?

— Ничего не слышал, — признался я.

— Я тоже, — сказал Борс.

— Слушайте! — прошептал Герейнт. Он вытащив меч, легко шагнул к двери и вышел в темноту. Я последовал за ним, и мы внимательно осмотрели двор часовни. Я ничего не заметил и собирался сказать об этом, когда Герейнт указал клинком в сторону леса и сказал: «Вот они».

До его слов я не видел ничего, кроме темных контуров деревьев, едва выступавших из мрака. Но когда он показал, я различил головы и плечи трех воинов, шагнувших на поляну. Над их большими круглыми щитами торчали длинные копья, и я понял, что нас ждет бой.

Глава 37

— Позови Борса, — приказал я. — Пусть готовится к бою.

— Борс готов, — сказал большой воин, занимая место рядом со мной. Из терновника вышли еще три воина и присоединились к трем первым. А из зарослей выходили еще люди. Или не люди.

Только шесть раз ударило сердце, а нас уже окружили. Врагов было поболее двадцати, каждый вооружен копьем и щитом; на некоторых остроконечные шлемы, на других — кольчуги как у саксов, но большинство были обнажены до пояса, и я обратил внимание на их бледную плоть, когда они выходили из лесной тьмы в полумрак поляны.

Их численное преимущество — полбеды, а вот то, что у нас только два меча — у Борса и Герейнта, а у меня только нож — это действительно плохо.

— Два меча и кинжал — маловато против двадцати, — заметил я, жалея, что потерял копье.

— Возьми мой меч, господин, — Герейнт с готовностью протянул мне свое оружие.

— Нет уж, парень, он тебе самому пригодится, — отказался я но его это не смутило. Сунув мне свой меч, он метнулся вперед, нагнулся и подхватил с земли меч, который мы отобрали у фальшивого Передура.

— Неплохое оружие, — заявил Герейнт, помахивая мечом, чтобы определить вес и баланс. — Годится.

— Вот и славно, — одобрительно заметил Борс. Он внимательно присмотрелся к наступавшим. — Плечом к плечу, братья. Держитесь спиной к часовне и не позволяйте обойти нас.

Враг двигался бесшумно, и скоро вокруг нас образовалась стена, ощетинившаяся мечами и копьями. Без команды, по крайней мере, я ее не слышал, копья качнулись и заняли положение к бою.

— Вперед! — крикнул я, и мы врубились в строй перед нами. Почти сразу мне удалось обрубить наконечники двух копий; Борс и Герейнт справились не хуже. После нашей атаки шестеро противников перестали представлять опасность. Однако потеря копий их совершенно не смутила, они продолжали идти вперед с голыми древками, словно не заметили потерю наконечников.

Мы предприняли новую атаку. Нас было всего трое, но трое неустрашимых кимброгов, опытных, единых в исполнении данной клятвы оберегать Грааль. Мы работали плечом к плечу, и тела вокруг падали, словно молодые деревца под топором дровосека. Над поляной повис звон наших клинков, чем-то похожий на колокольный звон. Врагу теперь приходилось перелезать через трупы своих сородичей, чтобы добраться до нас, а мы продолжали их рубить … но их не становилось меньше.

— Что-то это мне нравится, — пожаловался Борс, пока противник перестраивался для новой атаки. — Они не уймутся.

— Ну, мы все-таки попробуем уменьшить их рвение, — отирая пот со лба, сказал я. Всмотревшись в ряды врагов, я заметил нескольких воинов с древками копий без наконечников. — Туда ударим! — я махнул мечом в сторону этих безоружных. — За мной!

Враги пока стояли на месте, их совершено не волновало, что оружие у них в руках больше не представляет угрозы. И, конечно, они стали для нас легкой добычей. Трое упали, и у нас появилось время для короткой передышки, пока остальные перестраивались, закрывая образовавшуюся брешь в стене щитов.

Я сделал выпад и сразил еще одного вражеского воина, другого достал Герейнт. Затем мы поспешили на помощь Борсу; на него навалились сразу двое. Герейнт поднырнул под их щиты и прикончил обоих, пока они замахивались копьями. Враг отступил, снова выстраивая стену из щитов.

— Довольно спокойная битва, — заметил Борс. — А то, бывает, глохнешь от грохота барабанов.

И в самом деле, обычно в бою стоит оглушительный шум: крики бойцов, лязг оружия, крики раненых и умирающих — все это сливается в характерный гул, который слышен издалека и который, однажды услышав, уже никогда не забудешь.

Но наши враги наступали в полной тишине — не слышно было ни команд, ни проклятий или криков боли при нанесении удара. Они атаковали и умирали практически беззвучно, слышался лишь шорох ног в высокой траве и глухой лязг щитов там, куда ударяли наши мечи.

Более того, противник нам достался какой-то вялый. Движения неуклюжие, удары, лишенные силы. Их лица, когда они показывались из-за щитов, выглядели угрюмыми и серыми, совершенно лишенными выражения. Ни ярости, ни ненависти. Губы плотно сомкнуты, глаза мутные — казалось, они выполняют утомительную работу, и битва их совершенно не занимает. Они вообще напоминали не совсем проснувшихся людей, тяжело волочили ноги, реагировали медленно.

Я хотел поделиться этим наблюдением с товарищами, но тут Борс пробормотал:

— Глазам своим не верю!

Он смотрел туда, где пали первые нападавшие. Я тоже повернулся и увидел, как с земли поднимаются убитые воины. Они словно просыпались: вздрагивали, поднимались на ноги и присоединились к своим немым товарищам.

Чудной безмолвный враг снова двинулся вперед. Сознаюсь: я испытал отчаяние. Мы можем уложить хоть всех, но убить не сможем.

— Боже, помоги нам, — кратко подвел итог Борс. На большее не хватило времени, потому что нам пришлось сосредоточиться на новой атаке, пытаясь отстоять то небольшое пространство, которое мы для себя определили.

В ходе очередной схватки Герейнт завладел одним из вражеских щитов. Теперь он мог прикрывать нас слева, стараясь держаться поближе ко мне. Мы сражались плечом к плечу, и это напомнило мне о временах, когда мы с моим братом Гавейном вместе рубились с саксами.

Атака — такая же вялая и непродуманная, как и другие, вскоре провалилась, и битва пошла своим чередом. Колоть и рубить, колоть и рубить… Вовсе не трудно, потому что медлительность врага сводила их усилия на нет. Они падали без звука, умирали без ропота — только для того, чтобы снова подняться через какое-то время и присоединиться к битве, как будто ничего особенного не произошло.

Борс злился. Он поносил врага, издевался над ним, призывал драться в полную силу, но все тщетно, ему никто не отвечал. Мечом он действовал мощно, как всегда. Один из его ударов оставил противника без руки, и она долго кувыркалась в воздухе, продолжая сжимать копье.

Разумеется, его соперник упал. Борс издал торжествующий возглас. Но тело воина, полежав на земле, поднялось и снова двинулось вперед, хотя, обезоруженное, не представляло больше никакой опасности.

Борс разъярился. Следующим ударом он обезглавил нападавшего.

— Пошел вон, адово отродье! — заорал Борс, надеясь, что покончил с этим соперником.

Увы, он ошибся. Безголовое туловище некоторое время полежало неподвижно только для того, чтобы подняться и снова двинуться в атаку, не обращая внимания на отсутствие головы. Кровь из ужасной раны так и не показалась. Труп, спотыкаясь, продолжал тянуться вперед, цепляясь за воздух одной оставшейся рукой.

К сожалению, мы не обладали подобной живучестью. Какой бы легкой не казалась эта битва, мы устали, а раны, хотя и не серьезные, кровоточили.

— Они не боятся смерти, — заметил Борс, отрубая очередную руку, тянувшуюся к нему, — потому что они уже мертвы. Но ведь если я лягу, то, думаю, уже не встану так легко. Что нам делать, брат?

Их не остановить. Мы действовали весьма эффективно, но все, что мы выиграли — маленькая передышка перед очередной атакой.

У меня ныли плечи и рука. Меч стал тяжелее. Борс тоже работал уже через силу; он начал хрипеть, в очередной раз взмахивая мечом. Клинок Герейнта без устали разил из-под щита, но даже его юношеской удали не хватит надолго. Я уже понял их тактику: они просто изматывали нас, выжидая момент, когда мы уже не сможем поднять меч. А потом они разорвут нас на части.

Но другого выбора не было. Мы должны сражаться. И я поднимал меч снова, и снова, а нежить продолжала тупо натыкаться на наши клинки. Пот обильно стекал у меня по шее, по груди, по спине, застилал глаза. Господи, помоги нам! Я молился, отсекая руку очередному злодею, а он, вместо того, чтобы упасть, как подобает каждому нормальному человеку, ткнул мне щитом в лицо. Уклониться от неуклюжего выпада не составило труда, и я врезал ему мечом по затылку. Враг повалился мне на ноги, да так неудачно, что я не мог двинуться. Я попытался оттолкнуть тело в сторону, но не смог сдвинуть мертвеца и упал.

Тут же на меня насели два вражеских воина и принялись тыкать в меня копьями, лишенными наконечников. Я крутился как уж у них под ногами, во весь голос призывая Борса на помощь. Но я его не видел! Подоспел еще один, на этот раз с нормальным копьем. От удара в грудь я уклонился, отделавшись небольшой раной в боку. Схватив древко копья левой рукой, я отмахнулся мечом и сумел встать на колени.

Взявшись за рукоять обеими руками, я отчаянно пытался расчистить себе пространство, чтобы встать на ноги. Но тут мой меч ударил о край чужого щита, обитого железом. Пальцы, онемевшие от долгого боя, не удержали оружие, и меч выскользнул из моей руки.

Тут же на меня обрушились вражеские копья. Я катался по земле в отчаянной попытке увернуться. Одно копье оцарапало щеку. Схватив древко, я попытался вырвать оружие у врага, но у него оказалась воистину мертвая хватка. Пока я боролся с ним, еще одно копье ударило меня в бок, пробив нательную рубашку, слегка задев ребра.

Опершись на левую руку, я что было сил пнул ближайшего нападавшего и заставил его отшатнуться. Мне удалось вскочить на ноги, но за это время к двум первым нападавшим добавились еще трое. Их копья целили мне в живот и в грудь.

Что-то мелькнуло в воздухе. Это Герейнт, заметив мое сложное положение, метнул щит в в моих противников. Железный обод задел первого негодяя, и он рухнул, снеся еще двоих.

Герейнт рванул меня за руку, избавив от опасности. Борс в это время раскроил очередной череп, и враг отступил, чтобы перегруппировать силы и атаковать вновь.

— Ты ранен, лорд Галахад, — озабочено проговорил Герейнт, увидев кровь у меня на боку.

— Я меч потерял, — задыхаясь, ответил я. Боль растекалась по раненому боку, как огонь по сухому труту.

Подошел Борс и, не обращая внимания на мои протесты, осмотрел рану.

— Не нравится мне, как это выглядит, — сообщил он. — Больно?

— Не смертельно.

— Будет хуже.

— Просто помоги мне перевязать рану, пока они снова на нас не бросились.

— Лучше бы промыть сначала, — с сомнением промолвил Борс. — Давай, парень, помоги мне довести его до колодца. Заодно и попьем.

Они вдвоем отвели меня к колодцу и усадили на камень у края прудика. Герейнт положил меч на землю, припал к воде и начал шумно хлебать.

— Я думаю, надо отступить, — сказал Борс, поднимая край моей рубахи, чтобы промыть рану.

— Мы должны драться, — прошипел я, зажмурившись, когда холодная вода плеснула на разгоряченную ободранную кожу.

— Пока живой, я буду драться, — решительно заявил Герейнт, снова припал к воде и продолжил пить.

— Разве я сказал, что мы должны сдаться? — прорычал Борс, отрывая полосу от моей рубахи. — Надо отступить в часовню. Вход низкий и узкий — им туда не пробраться.

Я понял, что это наш последний рубеж. Стоит нам оказаться внутри, выхода больше не будет. Но, по крайней мере, умрем мы на святой земле, защищая Святую Чашу, как и должно.

Борс закончил перевязку, критически осмотрел свою не самую аккуратную работу и сказал:

— Вот, лучше пока не получится.

— И так сойдет, — кивнул я. Поворачиваться было больно, но попить было необходимо. Я зачерпнул воды в ладонь, но пролил большую часть.

Герейнт, успевший утолить жажду, хмуро смотрел через поляну туда, где враг, изрядно потрепанный, выстраивался в боевой порядок.

— Надо спешить, — сообщил он, — а то не успеем добраться до часовни.

Я сделал последний глоток и наклонился над водой, чтобы плеснуть воды на лицо. Борс подошел ко мне и протянул руку. Я уже вставал, но тут мое внимание привлекло тусклое сияние, пробивавшееся из-под воды.

Уж не знаю, как мне удалось заметить этот слабый свет, он был бледнее сумрака лунной ночи на поляне, а вокруг и вовсе лежала тьма. Но я увидел то, что увидел — слабое мерцание золота в форме креста.

Сначала я подумал, что нашел запрестольный крест. Конечно! Должно быть, он раньше украшал алтарь часовни. А потом, когда осквернили алтарь, его бросили в прудик. А мы вернем его на законное место.

— Посмотрите! — радостно призвал я своих товарищей. — Мы можем вернуть пропавший запрестольный крест.

На глазах у изумленных спутников, я вошел в прудик и наклонился. Ухватив верхнее плечо креста, я потащил его наверх. На лицах Борса и Герейнта отразилось такое удивление, что я забыл о жгучей боли в боку. Я смотрел на них и потому в первый момент не видел, что у меня в руках.

— Вот это крест! — в изумлении промолвил Борс. Герейнт смог лишь молча кивнуть.

Я опустил глаза и понял, что держу в руках вовсе не крест, а меч. С длинного сужающегося лезвия свисали какие-то обрывки. Я не признал оружие сразу, потому что оно было обернуто тканью. Иначе я узнал бы этот меч с первого взгляда. Еще бы не узнать! Я же смотрел на него каждый день в последние семь лет.

— Отлично! — воскликнул Герейнт. — Теперь у нас еще один меч.

— Не просто меч, парень, — сказал я ему, сжимая рукоять обеими руками. — Это меч Артура!

Глава 38

Каледвэлч!

Герейнт опустился на колени рядом со мной и протянул руки, чтобы взять меч. Приняв оружие, молодой воин содрал с него остатки ткани и начисто вымыл в воде.

— Вот, — сказал он. — Он снова готов служить королю.

Затем, прежде чем мы с Борсом поняли, что он собирается делать, Герейнт поднял над головой боевой меч Пендрагона, крикнул: «За Бога и Артура!» так, что эхо разнеслось по лесу, и помчался через поляну. Борс не успел его перехватить.

— Герейнт! — крикнул Борс вдогонку. Но молодой воин, стремглав летевший навстречу врагу, даже не замедлил шага.

— Иди с ним, — обратился я к Борсу. — Помоги ему.

— За Бога и Артура! — снова донеслось издали.

Сунув мне в руки меч Герейнта, Борс проворчал скороговоркой:

— Я вернусь, как только смогу. — Пошатываясь от усталости, он тяжело побежал вслед за Герейнтом, чтобы в последний раз сразиться с врагом.

А я сидел на краю колодца, сжимая меч, и молился о спасении для моих друзей.

— Великая Сила, — едва слышно бормотал я, — мы устали, нас побеждают силы тьмы. Некому помочь нам кроме Тебя, и если Ты не избавишь нас сейчас от этого бесконечного боя, мы погибнем.

Я перекрестился, а затем, пользуясь мечом как палкой, с трудом поднялся на ноги и, спотыкаясь на каждом шагу, поспешил к братьям.

Нежить закончила перестроения и снова двинулась вперед. Борс почти добежал до линии фронта, но Герейнт все равно опережал его на дюжину шагов. С громким боевым кличем молодой воин прыгнул вперед, длинный меч превратился в сплошной круг сверкающей стали, когда он стремительно ворвался в ряды противника.

Смело. Поистине смело. Но безрассудно. Сердце у меня в груди тяжко ворохнулось, когда я увидел его, в одиночку идущего в бой, размахивающего мечом и орущего дикую боевую песнь.

Сейчас! Но прежде чем Герейнт успел нанести первый удар, враг остановился. Герейнт не видел ничего, кроме ближайших противников. Несколько первых воинов рухнули под его рукой, как переспелые колосья. Он крутанул Каледвэлч над головой и прыгнул вправо. Но перед ним образовалось свободное пространство. Враг отступал.

Да что там — отступал! Они бежали! Толкаясь, натыкаясь друг на друга, нежить бежала. Это было очередное чудо! Они не могли вынести даже вида прославленного меча, не говоря уже о том, чтобы устоять против него!

Суверенный Меч Британии наконец заставил их издавать какие-то звуки. Стоило Герейнту повернуться к той или иной группе врагов, как они открывали свои доселе безмолвные рты и воздух оглашался жалобными воплями. Вопли переходили в визг и заканчивались хриплыми рыданиями и зубовным скрежетом. Бесстрастные прежде лица искажала гримаса безотчетного ужаса. Я не раз видел такое выражение у людей на поле боя, когда они понимали, что надежды больше не осталось, и теперь им предстоит только гибель и, возможно, еще мучения перед смертью.

Действие, которое оказал на них один вид Каледвэлча, поразило меня до такой степени, что я замер на месте и смотрел, как вокруг меня враг бросает оружие и бежит с поля боя в безумной попытке спастись. Они топтали друг друга, падали, в слепой панике натыкаясь на ближайших воинов.

Герейнта ничто не могло удержать. Он прыгал, кружился, нанося невероятное количество ударов, каждый из которых достигал цели. Теперь, если враги падали, они уже не поднимались с земли, а умирали насовсем, стеная так, словно видели перед собой какую-то ужасную перспективу.

Боже, помоги мне! Они ужасно визжали, и это было куда хуже их молчания. Эти проклятые стенания мешали мне радоваться победе.

Герейнт работал, как неутомимый жнец. Там, где он прошел, оставалась широкая полоса смерти. Когда последний из врагов пал перед яростью воина, вооруженного чудесным мечом, я увидел Борса. Он стоял поодаль, меч так и висел у него на боку.

— Брат, — сказал я ему, — похоже, мы поживем еще некоторое время.

К нам подбежал Герейнт. Лицо его сияло от гордости.

— Видали? — вскричал он, едва сдерживая ликование.

— А как же, парень, — степенно заверил его Борс. — Такое трудно забыть. Они бегут. Ты их рубишь. Меч поет. Знатно!

— Великолепное зрелище, — согласился я. — Герейнт, друг мой, ты настоящий Бард Битвы.

— Да я тут ни причем, — смутился Герейнт. — Это все меч. — Он поднял клинок и с благоговением посмотрел на него. — Каледвэлч вел меня, а я лишь повиновался.

— Ну, если бы ты не стал повиноваться мечу Пендрагона, — заявил Борс, — мы бы давно топали по тропам Потустороннего мира.

Мы стояли молча, и каждый думал о своем. Я закрыл глаза и вознес про себя благодарность Небу за то, что нам помогли пережить такое испытание. Пока я молился, до меня дошел странный булькающий звук, какой издает забытый на огне котел. Я в изумлении огляделся. Звук шел от трупов врагов. Мертвецы стремительно разлагались: их тела как бы съеживались, уворачивались внутрь себя, сплавлялись друг с другом в некое подобие комковатого ила, он вскипал пузырями, испускающими зловонный дым.

Из грязи кое-где торчали длинные бледные кости, потом и они втягивались в ужасное месиво и растворялись.

Над поляной повисло слабое ядовитое свечение. Воздух пропитался зловонием. Я задыхался, а потом меня вырвало желчью. Утирая губы рукавом, я тщетно пытался стереть отвратительный привкус рвоты.

— М-да, когда они пытались нас убить, то выглядели все-таки привлекательнее, — промычал Борс сквозь зубы.

Вернувшись в часовню, мы повалились на камни. Я лежал, с наслаждением вдыхая чистый воздух, испытывая горячую благодарность к этому мирному убежищу. Мы отдыхали, не задумываясь о том, что ждет нас с будущем. Я даже заснул и через некоторое время проснулся освеженным; боль в боку уменьшилась и почти не мешала двигаться. Мои товарищи тоже спали. Я встал, подошел к двери часовни и, выглянув, обнаружил, что мерзкие кучи исчезли. Тогда я разбудил Борса и Герейнта. Вместе мы вышли за порог.

Нигде не было видно ни осколка кости, ни клочка одежды. Исчезли все следы битвы, которую мы вели тут недавно: ни помятых щитов, ни разбитых шлемов, ни обломков копий… ничего. Земля была такой же ровной, какой мы увидели ее впервые.

— Чудо! — заявил Борс. — Ни следа не осталось.

— Святая земля сделала свое дело, — кивнул я, и мне вспомнились слова Девы Грааля: «Ужели думаете вы думаете, что Великому Королю требуется помощь смертных, чтобы исполнить свою волю? Ужели Господь Творения бессилен защитить свои сокровища?»

Нет, Царь Небесный не требовал от нас ничего, кроме послушания. Нам вручили дары, мы приняли Его повеления. А то, что мы делали, мы делали для собственного блага, а не для Него.

Нам было приказано охранять Грааль, и мы повиновались. И теперь стояли перед часовней с оружием наготове и ждали, прислушиваясь. Но слышали только шепот ветра в голых вершинах деревьев.

— Ветер усиливается, — сказал Борс.

И верно. Очередной порыв холодного ветра колыхнул живую изгородь, а вершины деревьев принялись раскачиваться и стонать, предвещая бурю.

Ветер набирал силу. Ветви скрипели. Послышался отдаленный вой надвигавшегося на нас шторма. Резко похолодало. Мы стояли перед часовней, прислушиваясь к тому, что надвигалось на нас. Оно было уже близко, то, что презирает всякое тепло и свет, оно летело на крыльях бури.

Глава 39

Моргауза слаба. Когда начнется мое правление, я научу ее, как по-настоящему пользоваться силой. Она должна ожесточить свое сердце, как я, научиться все подчинять своей воле. Сочувствие, сострадание, милосердие — это все другие имена слабости. Королева Воздуха и Тьмы выше слабости, выше любого человеческого несовершенства. Моргауза либо поймет это, либо погибнет.

Она не хочет признавать, что ошибалась, и тут же сообщает, что Лленллеуг потерпел неудачу, Грааль не нашли, а трое воинов Артура оказали жалкое сопротивление. Я говорю ей, что это не имеет значения, но она настаивает, говорит, что удалось найти какую-то часовню, а там, возможно, прячут Грааль.

Вот и хорошо, говорю я ей. Не придется долго искать. Ирландский болван составит компанию своему грубому хозяину в яме, с любым сопротивлением будет покончено. Но дура Моргауза жалуется, что им удалось победить воинов, которых я сотворила для нее.

Пора забыть о мечах и копьях, о всех этих детских игрушках. Я же учила тебя, Моргауза! Я вскормила тебя ядом и желчью, ну так используй другие способы, девочка!

Конец предопределен. Я устала ждать. Я готова взойти на свой законный трон. Кончай с этим!

— Надо развести костер, — сказал Борс, пытаясь отогнать ощущение угрозы, исходившее с холодным ветром из леса. Никто ему не ответил, и мы снова погрузились в тревожное ожидание. Ветер завывал в верхушках деревьев и трепал живую изгородь.

Опавшие листья у наших ног кружили маленькие вихри, высокая трава колыхалась, словно по ней ползали змеи. Холодные пальцы ветра тянулись ко мне из унылого сердца леса, пробирались под одежду, стремясь добраться до сердца. И сколько мы должны терпеть все это? Неужели наши мучения никогда не кончатся? Лучше умереть, тогда, по крайней мере, избавишься от этой непрерывной муки. Да, смерть… смерть была бы долгожданным освобождением.

Абсурдность этой мысли привела меня в себя. Это не мое желание, это враг пытается навязать мне несвойственные мысли. Я взглянул на Герейнта, стоящего рядом. Глаза молодого воина были закрыты.

— Мужайся, брат, — сказал я ему. — Не стоит искать утешения в смерти. Нет его там. Мы вполне способны это вынести, и мы вынесем.

— Откуда ты знаешь, о чем я думал? — Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Потому что я сам думал о том же. Но, послушай, мы — воины Летнего Королевства, Стражи Грааля. Я пил из Чаши Христовой; вино его крови на моем языке, и меня исцелили, всех нас исцелили. И пусть хоть сам Дьявол со всеми своими демонами атакуют нас, говорю тебе: мы устоим. А даже если и падем, наши души на ладони Быстрой Верной Руки, и никакая сила на земле не отнимет их у Него.

Борс слушал мои слова молча, и только крепче сжимал оружие в руке, вглядываясь в надвигающуюся ночь. Тьма нахлынула и закружилась вокруг нас, как терзаемое бурей море. На поляну потекли черные облака, темнее окружающего леса; они сошлись над часовней, предвещая нечто еще более ужасное.

Нам показалось, что весь лес пришел в движение. Колючие заросли мотало из стороны в сторону, словно чудовищные руки хотели вырвать кусты ежевики с корнями. Чаща расступалась перед врагом.

Промозглый ветер заставил нас прижаться друг к другу. Однако мы стояли, ожидая появления врага.

И он прибыл.

Казалось, лес содрогнулся от чудовищного спазма и выплюнул на поляну вражеское войско. Все новые шеренги темных воинов появлялись из леса и окружали часовню. Я ждал, когда же появится конец этой армии, а они все шли и шли.

Как только враг явил себя, ветер стих, наступило жуткое, угрожающее затишье. Болезненное желтое сияние, похожее на тусклый, фальшивый рассвет, повисло над часовней. В этом гнилостном свечении все казалось грязным и зловещим.

Толпа, извергнутая лесом, двигалась бесшумно. Боевые шлемы, торчавшие из-за круглых щитов, походили на полосу скалистого берега или отмель, усеянную круглыми камнями. Эта полоса уходила вдаль и терялась где-то в лесу. Торчащие копья походили на стебли пшеницы под ветром, они также надвигались на нас волнами. Господи, как же их много!

— Боже, спаси нас, — выдохнул Борс. Герейнт перекрестился и тяжело сглотнул, но ничего не сказал.

— Чего они ждут? — спросил я вслух.

Действительно, черные воины застыли в тишине, слышался лишь шорох одежд да позвякивание щитов, когда они касались друг друга. Войска стояли как туман в темном, ночном море. Я рассматривал ближайшие лица — холодные, бесчувственные, с плоскими носами и сжатыми губами, похожими на бескровные прорези на бледных лицах. Глаза, равнодушно смотревшие на меня, были большими и черными — не цветом, а тьмой, заполнявшей их полностью. Они будто смотрели сквозь нас, но при этом сохраняли злобное выражение. Я почти чувствовал холодную ненависть, заполнившую неширокий промежуток между нами.

Они хотели нашей смерти, нет, они жаждали нашего полного уничтожения! Не только наших жалких тел, главное для них — уничтожить наши души. Но пока они ждали, злобной массой под ужасным желтым небом, заполнив всю поляну.

— Чего они ждут? — спросил Герейнт дрожащим голосом. — Еще немного, и мы тут помрем от холода.

— Может, вождя ждут, — предположил Борс. — А может, команды…

— Так давайте начнем сами, — пробормотал Герейнт. — Раньше начнем, раньше закончим.

— Терпение, парень, — сказал Борс. — Жизнь коротка, а смерть — дело долгое. У нас есть время, вот и используй его с толком. Примирись со всем миром, чтобы долгов не осталось.

— Видит Бог, я готов, — ровным голосом ответил Герейнт. — Чего тогда ждать?

— Поглядите туда, — сказал я, показывая на задние ряды. Там ощущалось какое-то движение. Войско словно разделялось по незримой линии.

— Готовятся к нападению, — предположил Борс, снимая плащ.

— Думаю, прибыл командир, — сказал я. — Идет, чтобы занять место в первых рядах.

Воины и в самом деле расходились, освобождая широкий проход. Несколько фигур надвигались на нас из глубины. Один был выше других, и шел он впереди остальных.

Я узнал знакомую походку. Я так часто видел этого человека, что узнал бы его вернее самого себя.

— Это Артур, — сказал Борс. — Он жив.

Пендрагон вышел к краю поляны и молча посмотрел на нас. Его одежда была изодрана, как будто он долго скакал по лесу. Лицо пошло морщинами от усталости; он вообще выглядел сильно постаревшим. На правой щеке красовался уродливый синяк, но стоял он прямо, с высоко поднятой головой.

— Артур! — закричал я. — Мы здесь. Иди к нам!

Король не ответил, он повернулся и отошел в сторону; только тогда я заметил, что его руки в оковах. Лленллеуг с копьем в руке двинулся за Артуром, рядом с ним шла Моргауза. А еще я увидел Мирддина и Гвенвифар, а за Лленллеугом шли Рис и Передур; их руки тоже были скованы цепями, и шли они с опущенными головами. Одежда рваная и запачканная кровью. Это шли воины, знавшие, что битва проиграна, а жизнь быстро приближается к жалкому концу.

По кивку Лленллеуга Артур снова повернулся к нам. Он назвал каждого из нас по имени и сказал:

— Вы достойно сражались, друзья мои. Но битва проиграна. Пришло время сдаться.

— Это что, в самом деле Пендрагон? — удивленно прошептал Герейнт.

— Сомневаюсь, — заявил Борс. Настоящий Артур никогда не говорил о капитуляции и никогда не сдавался. Поднеся руку ко рту, Борс закричал: — Сам сдавайся! Мы — люди Пендрагона, мы поклялись перед Богом охранять Грааль. Мы ни перед кем не отступим.

Смиренный и печальный Пендрагон покивал и горестно произнес:

— Борс, старый друг, делай, как я говорю. Ты поклялся мне в верности, будь то победа или поражение. Пришло время закончить эту битву.

— Ради Бога, Артур, — воскликнул Борс, — да что они с тобой сделали? Иди в нам, будем сражаться вместе!

Король не обратил внимания на его слова и продолжал:

— Им нужен Грааль и Каледвэлч. Я прекращаю битву и приказываю тебе принести меч и Чашу.

Вся горечь мира хлынула мне в сознание. Я и раньше знавал поражения, но такого — никогда. Никогда! Это… это подлое подчинение недостойно того Пендрагона, которого я знал. Мирддин перевернул бы Небеса и Землю, прежде чем сдаться, и даже самый меньший из кимброгов сражался бы до последнего вздоха, но не стал бы участвовать в такой позорной сдаче.

Я смотрел на поляну, словно передо мной зияла пропасть; мой король стоял по одну сторону, а я — по другую. Могу ли я бросить вызов своему королю и продолжать бой? Или я должен повиноваться ему, пусть даже к своему позору и унижению?

Судите сами. Тот, кто никогда не служил Истинному Господу и не клялся в верности до самой смерти, не поймет, что значит видеть своего господина побежденным, униженным и обесчещенным. Те, кто ничего не знает о чести, не могут понять боли бесчестия. По правде говоря, эта боль хуже смерти, и она не кончается.

Я стоял, глядя на Артура, а он совсем повесил голову. На глазах у меня выступили слезы. Я не смотреть на это и отвернулся.

— Битве конец, — устало повторил Пендрагон. — Принеси Грааль.

Лицо Борса покраснело от ярости. Он ответил, как ударил:

— Никогда! — Забрав Каледвэлч у Герейнта, он взмахнул им и прокричал: — Чтобы получить Грааль, тебе придется вырвать этот клинок из моих мертвых рук.

Возможно, это была игра света, но мне показалось, что я заметил тень улыбки, мелькнувшую на лице Артура, когда он услышал ответ Борса. Повернувшись к Моргаузе, он развел руками, как бы говоря: «Вот видишь. Я пытался», — и тут Лленллеуг оттолкнул его в сторону копьем.

Ирландец схватил Мирддина и вытащил вперед. Но Моргауза явно осталась недовольна попытками Артура убедить нас. Она вышла вперед из рядов вражеских воинов. Огненноволосая, с чертами лица, пылающими, как факел, ненавистью, триумфом и злобой, слитыми воедино в диком выражении, она была одновременно ужасна и прекрасна. Пламя страсти озаряло ее изнутри дикой красотой, подобной красоте волчицы, бросающейся на жертву, или молнии, разящей с грозового неба. Волосы локонами струятся с висков, губы растянуты в злобной властной улыбке, она казалась богиней разрушения — страшная Морриган из старых легенд не могла бы выглядеть ужаснее.

— Чаша! Дай мне чашу! — приказала Моргауза с каким-то нечестивым ликованием. И следа не осталось от той замарашки, которую я встретил в тот день в лесу; как и всё другое в ней, немая невинность тоже была ложью.

Да, я помнил нашу первую встречу. Вот я выхожу из-за деревьев, и вот она сидит на земле, а вокруг разбросаны грибы из корзины. Наверное, споткнулась и упала, рассыпав свою добычу. Помнится, я помог ей собрать грибы. Передур и Таллахт были со мной, и мы просто наткнулись на нее, одну и потерянную… Ах, нет, нет, все было совсем не так. Сначала была песня — это она привела нас к ней. Она пела, мы услышали, последовали на зов, так все и началось.

Если бы мне тогда не заморочили голову, я бы конечно подумал: как это так? Девица может петь, но не может говорить? Увы, меня обманули, как и всех прочих. Я опустил голову и попросил Иисуса простить мою слепоту.

Словно в ответ на свои покаянные мысли я снова услышал ту самую песню. Моргауза стояла передо мной и с губ ее срывалась песня. Она улыбнулась, и я сразу понял, что напрасно судил ее слишком строго.

— Не думай обо мне плохо, храбрый Галахад, — сказала она мягким низким голосом и подошла ближе. — Я такая же, как и ты. Я тоже пострадала от Морганы.

А ведь правда, подумал я. Это злая Моргана так подействовала на нас всех, и на нее тоже. Искреннее сожаление пронзило мое сердце, и я открыл рот, чтобы посочувствовать ее горю.

Но Моргауза помешала мне.

— Молчи, — прошептала она, прижимая кончики пальцев к моим губам. — Все кончено, любовь моя. Мы можем забыть боль и лишения и начать заново. Мы должны начать новую жизнь, мы так и сделаем. Поверь мне, Галахад. И мы поведем за собой других, тех, кто сомневается. Мы покажем им, ты и я.

Она снова обворожительно улыбнулась, и последняя частица моих сомнений растаяла в ярком солнце этой улыбки. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было ничего, кроме любви.

— Пойдем со мной, Галахад. Пойдем со мной, любовь моя. Мы можем быть вместе, ты и я. Всегда вместе.

О, я ей поверил! Мне так хотелось, чтобы все мучения закончились. В тот момент я готов был сделать всё, что бы она ни попросила. Если бы она сказала: «Пойди, принеси мне Грааль, любовь моя. Вам больше не нужно его охранять. Принеси его мне, и мы начнем заново», я бы сорвался с места и побежал выполнять ее просьбу.

Но, видимо, ей показалось, что у меня остались сомнения и она решила подбодрить меня. — Я хочу тебя, любовь моя. Чаша внутри? — Она кинула взгляд на часовню. — Иди, Галахад, принеси мне чашу. Поторопись! И мы навсегда покинем это место.

Борс позади меня запротестовал, но я не слышал, что он сказал. Это же было неважно. Моргауза, красивая и желанная, стояла передо мной, и в ее глазах был призыв.

— Иди ко мне, любовь моя, — она протянула руки обнять меня. Я только посмотрел на эти прекрасные руки — такие стройные, такие манящие — и во мне пламенем вспыхнуло желание. Я видел лишь ее округлые бедра и высокую грудь, и я хотел ее. Схватить, поднять на руки, взять!

Весь мир для меня исчез: вражье войско с шеренгой воинов со злобными глазами, мои друзья и товарищи, часовня и окрестный лес — все исчезло в пожаре, разгоревшемся во мне. Словно на мир опустился густой туман, скрывший всё, кроме Моргаузы и моего мучительного желания; всё перестало существовать, ничто другое не имело значения. Только Моргауза и я, только мы двое, мужчина и женщина. В ее глазах светилось желание такой же силы. Я понял, что она хочет меня не меньше, чем я ее.

— Иди ко мне, любовь моя. Возьми меня, возляжем с тобой, займемся любовью. Я хочу тебя, Галахад! Иди ко мне.

Судорожно дыша, я сделал шаг, желание словно забрало у меня все силы. Я чувствовал, как растворяются последние сдерживающие нити воли.

Моргауза понимающе улыбнулась. Ее губы приоткрылись, когда она откинула голову назад, предлагая поцеловать ее в шею. Одновременно она успела распахнуть халат, чтобы я мог полюбоваться ее телом. Белая, белее снега кожа! Нежные округлые бедра и большая крепкая грудь! Соблазн этих полуоткрытых губ так и манил отведать их сладость.

— Галахад, — одним соблазнительным движением она приблизилась ко мне вплотную. — Возьми меня. — Ее голос был хриплым от желания, и она застонала, прижимаясь ко мне. Ее руки на моих плечах притягивая меня все ближе. — Грааль, любовь моя, — прошептала она, обжигая мне ухо своим дыханием. — Принеси мне Грааль, и я твоя…

Господи, спаси меня! Я повернулся на деревянных ногах и направился к часовне за Граалем, чтобы отдать его ей. Но тут мне в глаза блеснуло золото рукояти Каледвэлча, зажатой в кулаке Борса, — и я снова услышал наставление Девы Грааля держаться за Меч Спасения. Я услышал ее торжественное предостережение: «Жаждущий почестей будет околдован той, кто чтит только похоть и ложь. Так погибают сильные».

— Принеси мне чашу, — настойчиво повторила Моргауза. — Отдай ее мне, и я буду твоей, любовь моя, навсегда.

— Нет, — неожиданно для самого себя ответил я, и звук моего голоса отвратительным скрежетом раздался в моих ушах. — Я поклялся охранять Святую Чашу.

— Грааль, — простонала Моргауза, прижимаясь ко мне всем телом. — Я твоя, Галахад. Возьми меня, прямо сейчас. — О, как она была горяча, когда поднесла мою руку к губам! — Я хочу тебя, — прошептала она, склонившись над моей рукой. Я видел, как ее губы раскрылись, блеснули ослепительно белые зубы. Она хотела меня укусить!

Я отпрянул от нее, как от змеи. Она разозлилась.

— Галахад, — совсем другим, строгим голосом сказала она. — Ты принесешь мне чашу.

Меня охватило смятение. Голос Моргаузы грохотал у меня в голове, настойчивый, повелевающий голос! — Грааль! Отдай мне Грааль!

— Нет, — все еще сбитый с толку пролепетал я.

— Ты! Жалкий человечишка! — Моргауза теперь грозно наступала на меня. — Я справилась со всеми остальными, и с тобой справлюсь! В последний раз приказываю: принеси чашу!

— Нет, — сказал я, ощущая поток силы, поднимающийся внутри меня. — Не принесу.

Она круто повернулась и быстро подошла к Лленллеугу. Он с копьем в руке злобно наблюдал за происходящим.

— У них есть Грааль, мой дорогой, — сказала она, и ее голос снова зазвучал мягко и кокетливо. — Убей их, и он наш. Мы сможем править вечно, ты и я.

Взгляд Лленллеуга переместился с меня на Моргаузу. Он осмотрел ее с головы до ног, и на его лице появилось выражение отвращения.

— Ты же уверяла, что любишь меня, — прохрипел он.

— Грааль, — прошептала она, подходя ближе к нему. — У них есть чаша, любовь моя. Убей их, и он будет наш!

На лице Лленллеуга проступили желваки. Он повернулся и внимательно посмотрел на меня. Моргауза погладила его по щеке и что-то зашептала на ухо. Я видел, как Лленллеуг завел ей руку за спину. Наверное, хотел обнять ее. Но рука двинулась выше, к плечам, и пропала, зарывшись в роскошные вьющиеся волосы.

Моргауза поцеловала Лленллеуга и, все еще обнимая его, повернулась ко мне. На лице у нее застыло надменное выражение.

— Убей их, мой лю… — начала она, но не закончила, потому что Лленллеуг вдруг запрокинул ее голову назад.

Их горла Моргаузы вырвался задавленный писк, но Лленллеуг крепче ухватил ее за волосы и еще больше запрокинул голову ведьмы. Она не могла даже крикнуть. Глаза Моргаузы округлились от ужаса, а Лленллеуг коснулся губами ее белой щеки.

— Прощай, любовь моя, — грустно сказал он и резким коротким движением свернул ей шею. Позвонки хрустнули, и Моргауза рухнула на землю.

Раздался странный приглушенный стук. В тот же миг туман чар у меня в голове рассеялся, я поднял глаза от тела Моргаузы и увидел перед собой тысячи копий.

Темные воины Морганы приготовились к атаке.

Глава 40

— Освободи меня! — приказал Артур, с трудом поднимаясь на ноги.

Я неуверенно шагнул к нему, пораженный тем, что снова могу двигаться.

— Быстрее, Галахад! — Позади короля огромное воинство Морганы готовилось к наступлению.

Не прозвучало ни команды, ни боевого клича. Вот они только стоят наготове, а вот уже бросились на нас.

— Галахад! — кричал Пендрагон, потрясая скованными руками. — Ради всего святого, освободи меня!

Я подбежал, поднял меч, тщательно прицелился и рубанул. Однако удар не оставил на цепях ни малейшего следа. Я попробовал еще раз, и еще раз, и опять не добился успеха, а враг был уже рядом.

Я закрыл короля от рядов темных воинов и позвал остальных:

— Борс! Герейнт! Ко мне!

Борс уже мчался к нам, чтобы занять место справа от меня. Место Герейнта слева оставалось пустым. Я снова позвал его, он не ответил.

— Герейнт! Да где же ты?

— Я здесь!

И верно, он бежал ко мне, но и не подумал останавливаться, а пронесся мимо. В руках у него сверкнуло золото!

— У него Грааль! — крикнул Борс.

Герейнт со Святой Чашей в руках один мчался навстречу врагу. Подняв Чашу, он воскликнул:

— Именем Иисуса Христа повелеваю — уходите!

Наступающее воинство охватило замешательство. Передние ряды сначала замерли на полушаге, а потом отступили. Задние продолжали наступать, втаптывая в грязь передних, прежде чем тоже остановились.

Бесстрашный молодой воин одиноко стоял посреди хаоса.

— Во имя Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа, — снова закричал Герейнт, — я приказываю вам покинуть это место. Возвращайтесь в ад!

Внезапно раздался звук тысяч взлетающих крыльев, и вражеское войско… полетело. Они как-то разом уменьшились, сморщились, как гнилые фрукты на солнце, а потом и вовсе превратились в шелуху, ломкую и сухую; ее унес ветер, хотя никакого ветра не было. Что-то другое гнало их по воздуху, взвихривало и рассеивало по небу. Слова Герейнта легко преодолели силу заклятья, управлявшего ими, и теперь они бежали прочь из царства света и жизни обратно в бездонную яму, из которой их призвали.

Кувыркаясь в воздухе, последние из них исчезли. Не осталось никого. Сильнейший раскат грома словно разорвал свинцовый свод неба, и единственный луч света пронзил мрак леса. Словно копье, брошенное с высоты, луч ударил в часовню, превратив камень в серебро, ослепив наши привыкшие к темноте глаза. В тот же миг воздух высоко над нами пронзил крик — крик смертельно раненого зверя, и тут же затих. Мирддин поднял голову, устало улыбнулся и сказал:

— Моргана побеждена. — Он говорил, как очень старый человек, которому каждое слово дается с трудом, но свет в его глазах ничуть не потускнел. — Мы загнали ее обратно в ее мрачное логово, и, даст Бог, она еще очень долго не будет нам досаждать.

Снова грянул гром. На лицо упало что-то мокрое.

— Дождь! — закричал кто-то, и словно в ответ небеса разверзлись и обрушились вниз потоками бесценной в этих местах воды. Благословенный дождь падал с неба, омывая иссохшую землю.

Мы подняли лица, собирали воду в ладони и пили, пили!

— Цепи, — воскликнула Гвенвифар, — я свободна! — Мирддин и Артур, Рис и Передур тоже тянули руки к небу. Там, где дождевые капли касались их оков, цепи рвались, обломками падали на землю и таяли, как лед.

Стоя под очистительным дождем под низким свинцовым небом, я огляделся и понял, что на поляне мы одни: Артур и Гвенвифар, Борс, Герейнт, Передур, Рис, Мирддин и я. А еще Лленллеуг. Ошеломленные, мы смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить чудесное спасение.

Артур подошел к нам, неожиданно опустился на колено, вонзил Каледвэлч в землю, держа рукоять обеими руками. Затем, словно произнося торжественную клятву на Святом Кресте, он проговорил:

— Друзья мои благороднейшие! Вам я обязан королевством и жизнью. Никому на свете не служили более преданные и благородные люди, и ни один король никогда так не раскаивался в своей ошибке. Прошу у вас прощения и клянусь перед вами, как перед самим Господом Иисусом, что никогда не забуду долг благодарности и чести. Не только я, но и вся Британия в долгу перед вами.

Борс кинулся в грязь перед королем, обнял его и заговорил срывающимся голосом:

— Встань, Артур, ради Бога, встань! Ничего ты мне не должен, и прощать нечего. Я у тебя на службе, и ничего такого не сделал, чего не делал всегда.

Герейнту стыдно было видеть своего короля на коленях. Он склонил голову и отвел взгляд. Я шагнул вперед и заявил:

— Лорд Пендрагон, это мне надлежит просить у вас прощения. Зло постигло нас из-за моей оплошности.

Артур встал и обнял меня.

— О какой вине ты толкуешь? Ты оставался стойким во всех невзгодах. Какой лорд может требовать большего?

Вот так мы стояли и беседовали, а дождь поливал нас живительными потоками. Гвенвифар, Риз и Передур, в восторге и нетерпении, говорили все разом.

— Бог любит тебя, Медведь, Земля и Небо снова будут с тобой, — молвил Борс, широко улыбаясь. — Я уж думал, никогда больше вас не увижу.

Вот так бы сказал и Бедивер. Воспоминание о нем пробудило во мне печаль.

— Лорд Артур, я страшусь ответа, но я должен знать. Что случилось с остальными кимброгами?

— Я не видел их после пожара, — грустно ответил Артур. — Мы потеряли друг друга в лесу. Боюсь, они мертвы. Рис, Мирддин и я смогли остаться вместе. Я вообще думал, что кроме нас никого не осталось. А потом вот увидел тебя. — Король рассказал, как они попали в засаду в темноте, на них напали во сне; Лленллеуг, командовавший воинами врага, доставил их к Моргане, а там уже были Гвенвифар и Передур, связанные. — Мы ничего не могли сделать, — признал Артур. — Ты видел, сколько их тут было. Сражение ничего бы не изменило. Мы оказались разбиты с самого начала.

Потом пришел наш черед рассказывать Артуру о наших злоключениях: о том, как мы в конце концов наткнулись на часовню, как очистили ее от скверны. И о Деве Грааля рассказали мы королю, о том, как она оставила нам Чашу, как мы нашли Каледвэлч в колодце, как отразили первую атаку на часовню.

— Вы славно потрудились, — подытожил Мирддин. — Небеса благословили ваши усилия. Ваши труды будут вознаграждены. А теперь идемте, — он показал в сторону часовни, — возблагодарим Бога за победу, которую Он даровал нам.

— Ты прав, нашей заслуги здесь нет, — ответил Артур. — Только не говори, что сегодня мы одержали победу. Лучше сказать, что Бог в Своей милости сохранил нам жизни.

Мудрый Эмрис сделал знак Герейнту, и тот, с Граалем в руках, пошел вперед и вошел в часовню. Мы молча следовали за ним и присоединились к молодому воину возле алтаря. Он установил Чашу на место, и теперь она стояла на камне, излучая мягкое нежное сияние. Король долго смотрел на Грааль, склонив голову; он оплакивал потерянных кимброгов. И не только он; я тоже предавался печали о погибших, как и все мы.

Прошло немало времени. Мирддин шевельнулся, а потом своим ясным, сильным голосом Барда запел поминальную песнь. Он пел «Последнее возвращение» — прекрасную балладу от лица воина, павшего в бою и сожалеющего, что не может сопровождать своего короля в дороге домой. Затем Мудрый Эмрис помолился, благодаря за наше избавление.

Наши голоса наполнили часовню, наши сердца возвысились под благословением утешительных слов Мирддина. Долго сдерживать страх — утомительное занятие, и я почувствовал облегчение на душе, когда молитвы сделали свое дело. Не могу сказать, как долго мы пробыли в часовне, но когда я наконец встал, с моих плеч упал огромный груз.

Мирддина привлекла резьба на стенах; пока другие тихо переговаривались у алтаря, я присоединился к нему, чтобы спросить, что он думает о странных рисунках и символах.

— Ты же понимаешь эти знаки? — спросил я.

— О! Это не простые знаки! Они действуют. — Бард Британии провел сильными руками по рисункам на стенах, как мать проводит пальцами по лицу любимого спящего ребенка. Завороженный, он переходил от одной стены к другой и в молчаливом изумлении читал послания.

— Не думай, Галахад, — сказал он, наконец повернувшись ко мне, — Ллионесс не всегда был пустыней, придет время, и он возродится. Однажды Ллионесс окажется благословением для всей Британии.

Король, наконец, тоже обратил внимание на знаки и рисунки, украшавшие стены и потолок часовни.

— Подумать только, — вслух размышлял он, — эта часовня стояла здесь, в этом проклятом королевстве, с самого начала.

— «С начала», говоришь? — сказал Мирддин. — Ты даже не представляешь, как давно это было.

— И все же она сохранилась, — заметил Борс. — Ее не смогли уничтожить.

— Да, часовня стоит, — согласился Мудрый Эмрис. — Пусть все, кто любит истину, подумают об этом и запомнят.

Резко повернувшись, он подошел к алтарю оторвал край своего плаща и осторожно накрыл Грааль. Он поднял Чашу и обратился к нам.

— Святая Чаша Христова вернулась. Пора и нам возвращаться в Инис Аваллах. — С Чашей в руках Мирддин отошел от алтаря.

Мы вышли за ним из часовни в холодный серый рассвет. Мерзкую желтизну смыло дождем, и он все продолжал сыпать с неба. Мы постояли немного, подставляя лица исцеляющим каплям. Вода стекала с ветвей деревьев вокруг, наполняя воздух лесным запахом влажной коры и палой листвы. Теперь, в бледном рассвете, виделось в лесу дальше, чем раньше. Тьма ослабила над землей свой покров, и тени больше не обманывали глаз.

Тело Моргаузы лежало там, где она упала, глаза были широко раскрыты, отражая потрясение, испытанное в миг гибели. Лленллеуг сидел немного в стороне, спиной к ее телу, опустив голову, дождь хлестал его, казалось, особенно усердно. Артур, спокойный и решительный, подошел к тому месту, где сидел Лленллеуг, и остановился, глядя на своего бывшего телохранителя.

— Вставай, — повелительно проговорил он.

Лленллеуг даже головы не поднял.

Подозвав Передура и Герейнта, король распорядился поднять ирландца. Они поставили его на ноги и остались рядом с ним — без них он бы не смог стоять.

Лленллеуг безвольно висел на руках воинов перед королем. Похоже, ноги перестали ему служить, а может, не хватало воли стоять прямо. Он и так едва держался, покачиваясь из стороны в сторону. Я почти видел, как с него, подобно дождю, стекают угрызения совести. Чувство вины навалилось на него и согнуло в три погибели.

А еще я видел, как менялось лицо Артура, когда он смотрел на своего бывшего друга и телохранителя. Там сменяли друг друга чувства отвращения, печали и борьбы с собой.

— Ты знаешь, к чему привело твое предательство? — наконец спросил король сдавленным голосом.

Лленллеуг ни единым жестом не показал, что услышал короля, даже когда Артур повторил вопрос. Воин молчал.

— Полагаю, твое молчание означает, что ты принимаешь вину, — говорил Артур. — У тебя есть что сказать в свое оправдание?

Лленллеуг так и не посмел посмотреть королю в глаза. Однако он что-то пробормотал, только я не расслышал слов.

Гвенвифар подошла и что-то сказала ему по-ирландски. Лленллеуг быстро взглянув на нее исподлобья, выдохнул тихий ответ и снова опустил голову. Гвенвифар, серьезная и печальная, перевела его слова королю, продолжая неотрывно смотреть на своего родича.

— Ему нечего сказать в свою защиту, — сказала королева. — Он лишь просит своего господина о правосудии. Он хочет, чтобы его убили сейчас же, а тело бросили на съедение зверям и птицам.

— Быть по сему, — заключил Артур. — За твое предательство я приговариваю тебя к смерти, которая по твоей вине постигла твоих братьев по мечу. — С этими словами король двумя руками взялся за меч.

— Нет, Артур! — Гвенвифар встала между своим родичем и воздетым мечом короля. — Не убивай его.

— Отойди, женщина, — приказал король. — Не мешай правосудию.

Гвенвифар выпрямилась во весь свой немалый рост. Глаза ее горели зеленым огнем. Повернувшись к Мирддину, она спросила:

— Разве я не королева? Разве я не дочь и не жена короля?

— Так, — подтвердил Мирддин.

Снова повернувшись к Артуру, она сказала:

— Как королева Британии, я заявляю о своем праве ходатайствовать за жизнь этого человека.

— Он предал своего лорда, убил людей, находившихся под его командованием, и помог врагу, задумавшему уничтожить нас всех, — твердо ответил Артур. — Ты отрицаешь, что он сделал все это?

— Нет. Я также не отрицаю, что любое из этих преступлений достойно смерти.

— Тогда отойди в сторону,.

— Не отойду, мой лорд. Я говорю от имени твоего телохранителя. Он спас нам жизнь. Всем нам. Когда он осознал свою ошибку и коварство Моргаузы, он встал на нашу защиту и убил истинного предателя.

— Если бы не он, — возразил Пендрагон, спокойно отвечая на дерзкий взгляд жены, — в такой защите не было бы необходимости. Он осознает свое преступление и принимает свое наказание.

— Ну что же, наказывай, — ответила Гвенвифар, — но знай, и вы все знайте. — Она повернулась и теперь говорила для нас всех. — Лленллеуг был околдован и обманут. Его воля оказалась недостаточно тверда, и он решил последовать за своей соблазнительницей, да. Но Моргана обманула нас всех , все мы принимали участие в ее планах.

Артур опустил меч.

— Все люди должны отвечать за свои действия, — устало произнес он. — Некоторые поддались злу и позволили ему завладеть ими; другие этого не сделали. Я возлагаю на него ответственность не за зло, а только за то, что он не сопротивлялся ему. Я осуждаю его именно за это.

Королева Гвенвифар скрестила руки на груди и властно посмотрела на мужчин вокруг нее.

— Мне кажется, вы осуждаете его не за неудачу, а за слабость. Более того, эта слабость свойственная всем мужчинам. А теперь скажите мне, — гневно потребовала она, — кто из вас никогда не испытывал слабости при виде красивой женщины? — Все промолчали. Королева обвела глазами всех собравшихся на поляне и начала спрашивать по именам: — Ты, Галахад? Борс? Передур? Если бы Моргауза выбрала вас, вы бы устояли? Рис? Мирддин? Как скоро вы бы сдались? Загляните в свои сердца и скажите мне, что вы не дали бы слабину, как Лленллеуг. Если бы вы оказались добычей, которую преследовала такая охотница, вам бы удалось уйти невредимыми?

Я не могу говорить за других, но сам-то я знал, насколько близок был к тому, чтобы поддаться чарам Моргаузы. Я знал, насколько слаб, а ведь я не испытал и малейшей доли той силы, которую она обрушила на Лленллеуга.

— Он сдался, а другие — нет, — настаивал Артур. — Ты думаешь, мне самому нравится мой приговор? Нет, леди. Но правосудие должно свершиться.

— Разве в твоем правосудии нет места милосердию, Великий Король? — Гвенвифар подошла ближе и положила руки поверх рук короля, лежащих на мече. — Пожалуйста, Артур, — тихо сказала она, — мы все так или иначе испытали силу колдовских чар. Не суди Лленллеуга более сурово, чем самого себя.

Пендрагон посмотрел на своего Мудрого Советника. Теперь все ждали, что скажет Мирддин. Эмрис подошел и встал рядом с Гвенвифар.

— Бог ведает, что за его преступления положено девять смертей, — сказал он. — Наказание — ваше право, и правосудие — ваше право. Но мы еще многого не знаем о коварных замыслах Морганы. Поэтому я прошу: подожди с осуждением до тех пор, пока мы не постигнем самую суть этого прискорбного дела.

Пендрагон надолго задумался. Мы ждали его решения. Наконец он сказал:

— Хорошо, пусть будет так, как ты говоришь. Я не буду казнить его до тех пор, пока мы не поймем все до конца. — Он махнул рукой. — А теперь отойдите.

Королева и Мирддин отступили. Король печально взглянул на своего бывшего друга и сказал:

— Послушай меня, Лленллеуг: с этого дня ты больше не мой телохранитель, и твое имя больше никогда не прозвучит при мне. Ты отправишься с нами в Каэр Мелин, там сядешь на корабль и отплывешь в Иерну, где о твоем преступлении станет известно твоему народу. Там ты будешь дожидаться моего окончательного решения. Ты меня понял?

Сам-то я прекрасно понимал, что Лленллеуг скорее расстался бы со своей головой, чем со своим лордом и братьями по мечу. В Ирландии он был бы предателем в глазах своего народа — позором для них и для себя. Честь Лленллеуга, даже если от нее что-то осталось, долго не продержится… и что тогда станет с ним?

Ирландец медленно кивнул.

— Как долго я должен ждать твоего решения? — спросил он, и обреченность в его голосе ранила меня в самое сердце.

Но Артур остался равнодушен.

— Один Бог ведает, — ответил он, а затем добавил: — Ищи Его — может быть, Он укажет тебе путь к спасению.

Король отвернулся, оставив своего бывшего телохранителя лишенным достоинства и дружбы, но, мне показалось, не без надежды на искупление, каким бы отдаленным оно ни представлялось.

Мы последовали за королем со двора часовни. Гвенвифар подождала, пока Артур отойдет подальше, а затем поспешно попрощалась со своим родичем. Она пожала ему руку и, бросив последний печальный взгляд, поспешила за королем. Передур, по знаку Артура, пошел рядом с ирландцем.

У нас было мало оружия, совсем не было провизии, так что мы могли путешествовать налегке. Мы не знали, когда доберемся до ближайшего жилья, где можно будет поесть; не знали, удастся ли найти в дороге хорошую воду, так что все напились вдоволь из святого колодца. Я пил последним, потом взглядом попрощался с Часовней Грааля, отвернулся и поспешил за своими друзьями.

Глава 41

Вслед за Мирддином мы в тишине шли по мокрой от дождя тропе. Вскоре солнце вырвалось из-за туч и пронзило деревья ослепительно яркими лучами света.

Я так давно не видел солнца, что остановился и повернул лицо к великолепному светилу; оно удивительно грело душу. Зимнее солнце, но от этого не менее желанное. Оно омывало меня с ног до головы, и я возблагодарил Создателя, что пока остаюсь в мире живых.

Мы пошли дальше, и вскоре я заметил странную вещь. Лес вокруг меня дымился, когда солнечный свет проникал сквозь мокрые деревья и падал на землю. Вроде бы, в этом нет ничего особенного, но по мере того, как туманные пары поднимались и истончались в залитом солнцем воздухе, и сам лес словно растворялся в тумане, как будто деревья сотворены мороком и не выносят дневного света. Лес редел, исчезая на глазах.

Теперь остановились все и дивились этому чуду. Тропа перед нами превратилась в широкую дорогу. Мы пошли быстрее. На ходу Артур и Гвенвифар о чем-то беседовали; Борс расспрашивал Риса о том, что произошло после того, как кимброги потеряли друг друга в лесу. Передур шел за своим поднадзорным, а Лленллеуг шагал, понурив голову. Рядом со мной шел Герейнт. Казалось, он не расположен к разговору, но у меня накопились вопросы, и мне хотелось получить на них ответы. Впрочем, я сомневался, что услышу их от Герейнта.

Мирддин шел впереди один, и я решил составить ему компанию.

— Пойдем, — предложил я Герейнту, — послушаем, что Мирддин думает обо всем этом. Мы прибавили шагу и вскоре поравнялись с Мудрым Эмрисом.

— Как ты думаешь, долго Лленллеугу пребывать в изгнании? — задал я первый из тех вопросов, что крутились у меня в голове.

— Он должен покаяться в своих преступлениях, — заявил Мудрый Эмрис, а затем добавил более мягким тоном: — Один Бог ведает, сколько это будет продолжаться, но либо он умрет там, либо Артур однажды позовет его обратно на службу.

— Надо же! — размышлял я вслух. — Никогда бы не подумал, что такое может приключиться именно с ним. Интересно, почему Моргауза выбрала его?

Мирддин искоса взглянул на меня.

— Она ведь всех нас обманула! Гвенвифар правду сказала: Моргана околдовала и обольстила каждого из нас.

— Это понятно, но только Лленллеуг перешел на ее сторону и выполнял все приказы.

— А что же тут удивительного? Великий Свет! Только по благодати Божьей любой из нас стоит или падает. Прекрасно, что многие сопротивлялись…. — Он помолчал, размышляя. — Но ты же видишь, как бывает. Обмануть-то она нас обманула, а вот победить не смогла, сил не хватило. То есть смогла соблазнить, но не подчинить. В этом все дело.

Пришлось признаться, что объяснение Мирддина до меня не дошло. Я попросил растолковать. Он не отказался.

— Силы Врага гораздо меньше, чем мы себе представляем. Лукавый не может сокрушить нас силой. Ведь у него есть только то оружие, которое мы сами ему даем.

Я подумал, что может оно и так, но Моргауза легко добивалась всего, чего хотела.

— Почему бы и нет? — спросил Мирддин, прочитав мои мысли. — Смотри: Моргауза хотела заполучить Грааль, и еще меч Артура. При всех своих хваленых способностях сама она никак не справилась бы. Нет, ей нужен был кто-то еще — и даже тогда она не смогла их удержать. Как бы она не была искусна, встретиться с нами всеми лицом к лицу она не посмела. Ей понадобился один из нас, чтобы его руками достичь своих целей, — Мирддин вздохнул. — Увы, ее выбор пал на Лленллеуга.

— Я все равно не понимаю, почему он это сделал, — запальчиво произнес Герейнт. — Предать короля… — Он умолк, качая головой, как будто подобная мысль просто не вмещалась в его сознании.

— Зло всегда выбирает слабых и тех, кто чего-то хочет, — ответил Мирддин. — Но на самом деле сперва она хотела заполучить Галахада.

— Меня?! — Слова Эмриса стали для меня полной неожиданностью.

— Так ведь ты же ее нашел, — просто объяснил он. — В конце концов, ты сын Лота, и Моргана тебя знает. Она бы не отказалась прибрать тебя к рукам.

Мне стало как-то зябко…

— Значит, за этим стоит все-таки Моргана?

Мирддин ответил не сразу.

— Моргауза — орудие Морганы, она с самого начала действовала по ее приказу. — Эмрис еще подумал. — Если бы я раньше это понял!.. Скольких страданий удалось бы избежать… Но что толку сожалеть понапрасну о том, чего не вернешь?

— И чего нам теперь от нее ждать?

— Мы лишили ее оружия… скажем, отобрали одно копье, — задумчиво промолвил Истинный Бард. — Понятия не имею, что она теперь будет делать. Одно только знаю твердо: мы еще встретимся с Морганой.

В его словах мне послышалась угроза. И я еще несколько дней ходил с этим ощущением. А тогда я просто задумался о сложных материях, затронутых Мирддином, и наверное долго бы еще размышлял, если бы не крик Герейнта:

— Всадники впереди!

Крик безжалостно вырвал меня из задумчивости. Я упрекнул себя за то, что позволил задуматься так глубоко, что перестал обращать внимание на окружающее. Оглядевшись, я заметил, что лес исчез окончательно, растаял вместе с туманом. Мы шли в холмах, среди унылых пустошей загубленной земли.

Впрочем, времени на удивление не осталось. Мирддин и Герейнт остановились, вглядываясь в быстро приближавшийся довольно большой отряд.

Артур с Гвенвифар подошли к нам поближе, Борс с Рисом тоже выдвинулись вперед. Мы стояли тесной группой, всматриваясь в передние ряды отряда. Вскоре уже стал различим глухой стук лошадиных копыт. Я наскоро пересчитал отряд и пришел к выводу, что мы имеем дело примерно с пятьюдесятью всадниками — слишком много, чтобы сражаться, да еще пешими, если уж на то пошло.

— Может, это родичи Кадора, — предположил Рис, прикрывая глаза рукой.

Прежде чем ему ответили, Артур издал дикий вопль и помчался навстречу всадникам.

— Артур! — попыталась остановить мужа Гвенвифар; она хотела бежать вдогонку, но тут же остановилась и крикнула нам через плечо: — Они не люди Кадора. Это сам Кадор.

— И Кай, и Бедивер, и все остальные, — ликующе провозгласил Мирддин, и я впервые за долгое время видел на его лице широкую улыбку. — Они живы!

Это было правдой.

Каким-то чудом, известным только самому Богу, они выжили. Через несколько мгновений нас окружили наши братья по мечу, которых мы же сами предали огненному погребению в лесу. Все они были живы! Словами нельзя передать радость этого чудесного воссоединения. Мое сердце взлетело, словно орел в вышину.

— Кай! Бедивер! — кричал я, бросившись обнимать друзей, как только они покинули седла. — Кадор! Ты жив, слава Богу! Ты… — Больше я не мог говорить. Слезы радости душили меня. Мне не стыдно сказать, что я плакал; плакал счастливыми слезами человека, чье самое заветное желание исполнилось еще до того, как я смог облечь свою тоску по ушедшим в слова.

А потерявшиеся кимброги смотрели на нас с недоумением. Они неловко переминались с ноги на ногу, а мы ликовали, радуясь их неожиданному воскрешению. Говорили все разом, так что все окончательно запуталось, и получить какие-нибудь объяснения нечего было и думать.

— Вы что, считаете, что с нами что-то случилось? — в недоумении спросил Бедивер.

— Брат, — объявил Борс, — мы думали, ты мертв!

— С чего бы это? — недоверчиво спросил Кай.

— Но мы же видели ваши тела! — воскликнул Рис. Его явно раздражала невозможность разобраться в происшедшем. — Там, в лесу. — Он неопределенно махнул рукой за спину, в сторону низких бесплодных холмов.

— Он правду говорит, — сказал Артур, с удовольствием разглядывая лица друзей, — мы видели ваши тела, развешенные на дереве, словно туши оленей после охоты. Мы сожгли проклятое дерево, чтобы смыть огнем бесчестие смерти.

Бедивер покачал головой и беспомощно оглянулся на товарищей, но те ответили ему недоуменными взглядами. Все понимали, что какая-то темная тайна омрачила наши скитания, впрочем, чего еще ожидать от Пустошей Ллионесса?

— Мы вошли в лес, — начал рассказывать Бедивер, — и сразу потеряли вас из виду. Спустился туман и…

— Да, туман… Я забыл о тумане, — Артур хлопнул себя по лбу.

— Так вот, мы вас потеряли. И тропу потеряли. Тогда мы разбили лагерь и дождались рассвета, чтобы продолжить поиски.

— Вы искали нас все это время? — недоверчиво спросил Рис.

— Да, — подтвердил Кай, — с самой зари.

— Стой! Как это может быть? — выпалил ошеломленный Борс. — Прошло, по крайней мере, дней семь с тех пор, как мы виделись в последний раз.

— Для нас семь, для них один, — растерянно проговорил Герейнт. — Но мы же не видели солнца, так что не можем знать с уверенностью, сколько дней минуло. Мне показалось, что много, может, и семь.

— Ты явно прибавляешь, — уверенно сказал Артур. — По моим подсчетам, прошло не больше трех дней. Хотя солнце и правда за все это время так и не показалось.

— Я тоже считала, что по крайней мере, три дня и три ночи, — подтвердила Гвенвифар.

Кадор покачал головой.

— Можете считать, как хотите, но у нас прошла только одна ночь, и то быстро. Мы выехали с рассветом, чтобы найти вас, иначе след никак не разглядеть.

— Говорю тебе — одна ночь! — упрямо сказал Кай. — Но вот чего я понять не могу: с вечера мы заготовили дрова, а утром они исчезли! Куда они могли подеваться?

А чего тут думать? Лес-то исчез. И дрова вместе с ним. В конце концов, мы решили, что речь идет о том же самом заклинании, которое показало нам трупы наших друзей на дереве, и каким-то образом растянуло время. Для них прошла одна ночь, для Артура — три, а для нас — семь. Пока мы судили и рядили, как такое возможно, вмешался Мирддин; его раздражала наша бессмысленная болтовня.

— Хватит болтать о том, в чем не разбираетесь! — призвал он. — Небеса — это вечность; ад тоже вечен. Все, что случилось в этом лесу, было колдовством, да и сам лес тоже. По великой милости Вековечного Света, мы пережили самое худшее, что измыслил для нас враг, и победили: Летнее Королевство спасено, Святой Грааль с нами.

Он оглянулся на тропу, по которой мы пришли.

— Вы в последний раз смотрите на Пустоши, потому что Ллионесса больше нет. — Он помолчал, словно заглядывая за пелену времени, и добавил: — То, что было когда-то, будет снова. Слушайте. Когда Темезида изменит свое течение и море отдаст то, что взяло на хранение, миру еще предстоит восхититься славой Ллионесса!

С этими словами он решительно зашагал в сторону Инис Аваллах. Артур и Гвенвифар шли рядом с ним, отказавшись от лошадей, предложенных Бедивером. А я выполнил повеление Мирддина: остановился и в последний раз оглядел Пустоши. А потом бросился догонять Пендрагона и его Мудрого Эмриса, шагавших обратно, в страну живых, туда, где Летнее Королевство ждало своего короля.

С тех пор прошло больше зим и лет, чем я могу сосчитать. Передо мной земля, мирная изобильная земля, цветущая под мудрым правлением Артура Пендрагона, как под теплым летним солнцем.

Засуха и чума не кончились в одночасье. Мы терпели их и в следующем году, они уходили медленно и неохотно. Тем, кому довелось пережить те скорбные дни, остались болезненные воспоминания, и ущерб, принесенный ими, мы восстанавливали еще долго. Впрочем, дел всегда находится достаточно.

И в делах человек находит благословенное забвение. Большинство из тех, кто шел за Артуром в Ллионесс, неохотно говорят о тех событиях, и очень немногие люди не из Стаи Драконов помнят, что происходило той долгой бесснежной зимой. Британия никогда не узнает, насколько близка она была к гибели. И все же кажется, не проходит и дня, чтобы я не вспоминал о пережитых нами ужасах. Часто на закате я сидел в одиночестве, глядя на угасающий свет и размышляя обо всем, что происходило в эти странные, смутные дни.

Мне до сих пор многое кажется сном. Я вижу перед собой лицо Моргаузы, чувствую горячее дыхание на своей шее. Страсть вскипает во мне, и я думаю: а сдался бы я? Случись это снова, смог бы я выстоять? Хотелось бы мне сказать, что я ни за что не проявил бы слабость, не сдался бы… Только я не могу так сказать. Не уверен. Поэтому молю Бога, чтобы Он никогда больше не подвергал меня испытаниям, превышающим мои силы.

За спиной Моргаузы стояла Королева Воздуха и Тьмы, в этом я теперь уверен. Некоторые поговаривают, что, дескать, Моргауза была просто обличьем Морганы. Однако Мудрый Эмрис никогда в это не верил, и после долгих размышлений я пришел к выводу, что он прав. Моргауза — это совсем не Моргана, как бы мне этого ни хотелось. Но тогда кем же она была?

Силы зла — вообще загадка для меня. Как мы могли поверить этим бесконечным обманам? Почему зло повелевало нами?

Я спрашивал епископа Элфодда. Он считает, что сила любого зла — большого или малого, это не имеет значения — не его собственная сила, как считают многие.

— Нет, для того, чтобы зло могло действовать, — объяснил епископ однажды весной после нашего возвращения, — оно должно сначала выполоть добро из того, что собирается уничтожить. Ибо правда в том, что даже самое маленькое добро сильнее самого большого зла.

— Разве не наоборот? — с усмешкой спросил я.

— Ни в коем случае! — воскликнул он возбужденно. — Внешность всегда противоречива — всегда. Сила Моргаузы, по крайней мере, большая часть ее силы, заключалась в ее способности казаться чем-то совершенно отличным от того, кем она была на самом деле. Это старейшая уловка Зла, тем не менее, она прекрасно работает и сегодня. — Он грустно покачал головой. — Но уж зато подобный обман они хранят всеми силами, потому что, как только смертные действительно поймут, насколько слабым и презренным является зло, Древний Враг обречен.

Я тогда не очень-то поверил Элфодду, но потом, много раз возвращаясь к его словам, понял, что, пожалуй, он прав. Становилось понятно, почему Моргауза украла Грааль и осквернила часовню — то есть заставила Лленллеуга все это проделать. А дело в том, что сама она не могла ни владеть, ни распоряжаться теми удивительными вещами, к которым так стремилась. Я понял, почему Лленллеуг бросил Каледвэлч в колодец — даже в том помраченном состоянии, в котором он находился, мысль использовать оружие своего господина против него самого не вмещалась в его голову. Очистив алтарь, Борс, Герейнт и я, невольно помогли Деве Грааля второй раз освятить часовню. Хотя тогда мы не думали о том, чтобы вернуть в мир такое мощное оружие.

Что сказать о Лленллеуге? Мирддин и Артур по-прежнему убеждены в том, что все люди должны отвечать за свои действия. Епископ Элфодд тоже считает, что ирландец должен нести наказание за свои грехи.

— Помните, — сказал добрый епископ, — от нас не требуется побеждать зло, а только противостоять ему. Этого достаточно — дальше решает Бог; в конце концов, это Его битва. Но нам ни в коем случае не следует становиться на сторону Зла, помогать ему мыслью и делом, а Лленллеуг очень помог Врагу.

Вот именно — помог. Никто и не спорит. Лленллеуг в изгнании расплачивается за измену. Все бы хорошо, если бы я не знал, как легко поскользнуться, упасть, поддаться воле, многократно превышающей твою собственную. Возможно, я лучше других понимаю Лленллеуга потому, что я тоже стоял возле пламени и едва не обжегся. «Нас всех обманули», как сказала Гвенвифар, и это правда.

Особенно если учесть, что обманывать нас начали задолго до того, как мы узнали об этом. Я-то считал, что первым встретил Моргаузу, но потом вспомнил, как Рис еще до того отправился на поиски воды. Он совсем ничего не помнит об этом; ни своего ухода, ни возвращения в лагерь, ни укуса на руке. Но я-то помню, и я думаю, что тогда он и встретился с Моргаузой, и сумел сильно удивить ее. Скорее всего, она попробовала на нем свои силы и потерпела неудачу. Следующим на очереди оказался я, но тут нашлась жертва полегче — Лленллеуг. Кто знает наверняка? В конце концов, и гибель кимброгов, и многое в самой Моргаузе было иллюзией.

На это Пендрагон обычно отвечал, не задумываясь:

— Ну и прекрасно, что смерть воинов оказалась иллюзией, только это никак не оправдывает предательства Лленллеуга. Нельзя забывать, что в ту ночь от его рук погибли восемь воинов, защищавших Святилище Грааля, а с ними еще пятнадцать паломников. Их-то смерть вовсе не была иллюзией!

Конечно, он прав. Мы скорбим о павших. И все-таки радость при виде живых Кая, Бедивера и других во многом смягчила сердце Артура, когда он принимал решение о судьбе Лленллеуга. Именно поэтому он не казнил ирландца прямо на месте. Так что я продолжаю надеяться, что в один прекрасный день Лленллеуг найден способ искупить свою вину, и король снова позволит ему занять место рядом с собой. Кто знает? После той ночи в лесу, после горящего дуба я уже не чаял увидеть Бедивера, Кая и Кадора живыми, но вот я пью эль вместе с ними каждую ночь, как будто ничего и не было. Так кто может знать, какие чудеса нас еще ожидают?

Между тем жизнь продолжается. Есть Каэр Лиал, который нужно восстанавливать, и эта работа занимает большую часть нашего времени. Старый Город Легионов на севере снова стал домом для защитников Британии. Вернувшись в Инис Аваллах, Артур понял, что Храм Грааля был ошибкой, и что Грааль, самое драгоценное и святое сокровище, нужно охранять иначе.

Верховный Король вернул Грааль первому и главному Хранителю: теперь он у Аваллаха, и это правильно. Но о Граале теперь знают многие, он и дальше будет привлекать внимание всех, кто о нем услышит. Теперь Артур и Аваллах думают о новой крепости — где-то на севере, далеко от Ллионесса. Артур и раньше не питал большой любви к югу — я сам северянин, и я знаю, что он находит южные холмы слишком близкими, а лесистые долины — слишком тесными; ему становится не по себе, когда он не может смотреть на далекий горизонт. Каэр Лиал, хотя он давно заброшен, все еще обладает крепкими стенами, и вокруг него много камня, чтобы восстановить большую часть зданий.

Итак, мы пришли на север — там, где началась моя история, и где она теперь заканчивается. Я старался как мог изложить ее правдиво. Вам решать, что с ней делать. А я откладываю стило и больше не собираюсь браться за него. Завтра, когда я проснусь, я уже больше не буду писцом. Мое место рядом с Пендрагоном и, если Бог даст, я останусь с ним до конца своих дней.

Стивен Лоухед АВАЛОН Книга VI. Возвращение короля Артура

«Бритты до сих пор верят, что король Артур жив и пребывает на Авалоне; бритты ждут, когда он вернется. До сих пор в мире ни одна женщина не рождала мужчину, ведающего истину, и Артур не исключение. Но в его времена жил мудрец Мерлин; он сказал — а его слова всегда были правдивы, — что Артур вернется, чтобы помочь англичанам».

Лайамон, «Брут, или хроника Британии» (ок. 1190 г.)

«Однако многие люди во всех краях земли Английской полагают, что король Артур не умер, но был по воле Господа нашего Иисуса перенесен отсюда в другие места; и говорят, что он еще вернется и завоюет Святой Крест. Я, однако, не стану утверждать, что так будет, вернее, скажу: в этом мире он расстался с жизнью. Но многие рассказывают, будто на его могиле написано так: "Hic jacet Arthurus rex quondam rexque futurus" («Здесь лежит Артур, король в прошлом и грядущем (лат.))»

Томас Мэлори, «Смерть Артура» (ок. 1469 г.)

«Прежде чем вернется Артур, престол Британии станет местом беззакония для нации и позором для народа. Но когда Авалон снова поднимется с Лионессом, а Темезида изменит русло, тогда и Артур снова станет царствовать над своим народом».

Анейрин, «Черная книга Анейрина» (ок. 643 г.)

^© Перевод с английского В. И. Грушецкого. 2022.

Пролог

Приземистый красный автомобиль резко затормозил на пыльной подъездной дорожке к вилле. Водитель вышел из машины и окинул долгим рассеянным взглядом склон холма, красные черепичные крыши и голубые зеркала бассейнов возле богатых вилл знатных жителей Мадейры.

Тихонько пощелкивал остывающий двигатель машины, теплый морской бриз шелестел в пальмовых листьях, и Тедди казалось, что сквозь эти знакомые звуки он уже слышит позвякивание ледяных кубиков в хрустальных бокалах и щебет официанток, предвещающие светскую вечеринку. Откуда-то доносились звуки фанданго.

Вернувшись в машину за бутылкой «Джеймсона», он отвинтил крышечку, допил остатки и равнодушно бросил пустую бутылку в заросли запущенного сада, окружавшего большой дом. Подошел к входной двери и толчком открыл ее.

— Эй, Козу! — крикнул он, входя в прохладное мраморное фойе.

Быстро прошелестели по каменному полу теннисные туфли, и в арочном проеме, ведущем во внутреннюю часть дома, явился невысокий смуглый португалец в белой куртке.

— Добрый вечер, сэр, — слуга говорил по-английски с заметным акцентом. — Надеюсь, день прошел благополучно?

— Сносно, Козу, сносно. — Тедди неуверенно шагнул к лестнице. Слуга проскользнул мимо и закрыл входную дверь. — За мысом слегка штормило, мы туда не пошли. Почта сегодня была?

— Посылка, сэр, которую вы ожидали. Принесли сегодня утром. Она на столе в вашем кабинете, сэр.

— Отлично! — Тедди, не глядя, бросил ветровку слуге. Посмотрел на бра из кованого железа на оштукатуренных стенах, на украшенную завитками балюстраду вдоль верхней галереи. «Экая напрасная трата денег», — подумал он. — Кто-нибудь звонил?

— Два звонка, сэр. Отвечал автоответчик, как вы приказали. Звонила мисс Виерта, предупредила, что на вечер останется в городе. Ждет вас к ужину у себя на квартире, сэр.

— Кто еще? — спросил Тедди.

— Снова звонил джентльмен из министерства иностранных дел, сэр. Он очень настойчивый. Оба сообщения на автоответчике, сэр.

Тедди кивнул.

— Пойду, приму душ, — подавляя отрыжку, проговорил он. Ему пришлось схватиться за перила двумя руками. Иначе по лестнице не подняться — ноги плохо слушались.

— Сэр будет ужинать сегодня вечером?

— Нет, сэр не будет ужинать. Сэр чертовски умотался. Пусть повар соберет чего-нибудь перекусить. И принеси-ка мне бутылку шампанского, что-нибудь приличное для разнообразия. — Он начал подниматься по лестнице, держась за перила двумя руками. — Да, а пакет тащи ко мне в комнату.

— Конечно, сэр.

Тедди кое-как одолел лестницу и остановился возле двери в свою комнату. Прислушался. Как же здесь пусто, когда Терезы нет дома! Он пожал плечами и вошел в просторное помещение с высоким потолком, разделся и голым отправился в ванную. Долго, не меньше двадцати минут, отмокал под горячим душем, и снова появился в комнате в любимом махровом халате.

Посвежевший и расслабленный, он вошел в спальню и увидел, что Козу уже заходил, забрал грязную одежду, приготовил на вечер чистую белую рубашку, брюки цвета хаки, и ушел. Балконные двери оставались открытыми, стол в стиле хайтек покрывала блестящая белая скатерть. Рядом со столом стояло запотевшее ведерко, на столе на подносе — бокал для шампанского, а сбоку лежал большой сверток в коричневой бумаге.

Прихватив темно-зеленую бутылку из ведерка и на ходу наливая бокал, Тедди босиком вышел на балкон. Пригубив из бокала, он одобрительно взглянул на золотистую этикетку. Рухнул в шезлонг, задрал ноги на перила и, отсалютовав бокалом, пробормотал: «За мистера Моэта и мистера Шандона!» [«Моэт и Шандон» — винодельческий дом Шампани, один из крупнейших производителей шампанского. Самая известная марка — «Dom Pеrignon».Здесь и далее примечания переводчика.] Запрокинул голову и сделал большой глоток, прислушиваясь к ощущениям от ледяных пузырьков на языке. «Замечательно! Большое спасибо, ребята».

Допив бокал, он быстро налил еще; но на этот раз пил не торопясь, поглядывая на закат. Яркие краски бледнели на глазах, превращаясь в глубокие оттенки синего и лилового над заливом. Теплый воздух благоухал ароматом дикой гардении. Внизу, среди пальм и бугенвилий, начали загораться огоньки на виллах Фуншала. [Фуншал — столица португальского острова Мадейра. Главный город и морской порт.] Тедди представил, как разряженные официантки вносят первые закуски заодно с последними светскими сплетнями.

Он налил еще один бокал и ощутил, как знакомое тепло поднимается от живота к голове. — Куда подевался этот проклятый Козу? — пробормотал он.

Тут же раздался острожный стук в дверь и появился слуга с накрытым подносом. Он молча обошел стол, поставил поднос и хотел убрать посылку.

— Оставь, — сказал Тедди. Слуга принялся расставлять тарелки. — Не суетись, — Тедди махнул рукой, — я сам о себе позабочусь.

— Конечно, сэр. — Дворецкий выпрямился. — Вам что-то еще надобится, сэр?

— Нет, Козу, сэру ничего больше не нужно, только чтобы его оставили в покое.

— Хорошо, сэр. — Слуга склонил голову, пожелал хозяину доброго вечера и вышел, прикрыв за собой дверь.

Тедди снял крышку с небольшого серебряного блюда, выловил ломтик копченого лосося и задумчиво прожевал. Достал еще один ломтик, положил на треугольный кусочек черного хлеба с маслом, откусил и запил ледяным шампанским.

Наконец он взял посылку, вернулся в спальню, положил на кровать и развернул. Под оберточной бумагой обнаружилась простая коробка из белого картона. Тедди открыл коробку и увидел точную копию королевской короны Великобритании, а под ней белый конверт. Не обращая внимания на конверт, он достал корону из коробки и осмотрел ее. «Малая Звезда Африки», разумеется, была циркониевой, а сама корона — позолоченной; но отделка была ручной работы из настоящего горностая и красного бархата. Для неискушенного глаза корона выглядела совсем как настоящая. Так и должно быть, подумал он, за такие-то деньги! [В корону вставлены драгоценные камни, имеющие историческое значение. На фронтоне установлен алмаз Куллинан-II (Малая Звезда Африки), в тыловую часть обода короны вставлен сапфир Стюартов.]

Тедди поднял корону и водрузил на голову. Весила она прилично, голова закружилась, а тут еще три бокала шампанского! Подождав немного, он, не выпуская бокала из рук, подошел к зеркалу в ванной; протер стекло рукавом халата и отступил назад.

Из зеркала на него смотрел начинающий лысеть мужчина с загорелым лицом, в описании которого следовало бы остановиться на покатом подбородке, великоватом носе и сильной шее. Серые глаза тяжело смотрели из-под густых бровей; зубы ровные. Тедди повернулся боком, втянул живот и с удовлетворенным ворчанием похлопал себя по бокам. В общем, неплохо для пятидесяти восьми лет, решил он.

Отхлебнув еще шампанского, он вернулся в спальню, но задержался у стола и нажал клавишу автоответчика. После звукового сигнала в комнате зазвучал женский голос: «Тедди, где ты? — Женщина говорила быстро, а в ее правильном английском угадывался легкий португальский акцент. — Я тебя не видела несколько дней, дорогой. Хотела зайти, но Аманда сейчас в городе, и я обещала с ней выпить. Но я тебя жду. На поздний ужин. Только мы вдвоем. У меня есть бутылка твоего любимого коньяка. Хорошо? — На записи послышался дверной звонок. — Это Аманда. Я побежала. Целую. Пока».

— Аманда? Наверное, ты имела в виду Армандо, не так ли, дорогая? — Тедди еще раз нажал клавишу. Послышался новый голос, на этот раз мужской. Он холодно представился сотрудником министерства иностранных дел, после чего Тедди нажал кнопку выключения. — Ублюдки, — пробормотал он. Ничего нового он от чиновника услышать не ожидал.

Пока аппарат перезагружал цифровую память, Тедди запустил руку в центральный ящик стола и достал коричневую деревянную коробку. Он вернулся на балкон, поставил коробку на стол и допил бокал. Некоторое время постоял, бездумно глядя в сгущающуюся тьму.

Решив, что теперь он точно в норме, вылил остатки вина в бокал, пролив при этом большую часть на скатерть. Не глядя, швырнул бутылку через плечо. Приятный звон известил его о том, что он попал в свой новенький «Альфа Ромео Спидер», оставленный на подъездной дорожке внизу.

— C’est la vie, — хмыкнул он и осторожно отпил из переполненного бокала. Потом тяжело сел, проливая шампанское на ноги. Взглянул вниз и стряхнул вино на пол. Аккуратно поставил бокал на стол, взял деревянную коробку и поставил к себе на колени. Подумал. Открыл коробку и достал вороненый британский служебный револьвер. Взвесил его на руке, заглянул в барабан — он был снаряжен. Переложил револьвер в левую руку, а правой взял бокал.

— За Англию! — хриплым голосом прорычал он и одним глотком допил шампанское. — За проклятую Англию!

Он с сожалением посмотрел на пустой бокал и отправил его вслед за бутылкой в темноту. Поправил корону на голове. Плотно прижал ствол револьвера к виску, мягко нажал на спуск. Правая часть головы разлетелась кровавыми брызгами.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

С самого раннего детства Джеймс ощущал, что его судьбу держит в руках некая таинственная сила, и руки эти крепки и непогрешимы. Возможно, юность, проведенная в Хайленде, [Хайленд — округ в Шотландии.] где призраки и Дивный Народ до сих пор бродят по укромным ущельям, а причудливые предсказания местных мудрецов и провидцев с восторгом воспринимаются тамошними жителями, оказала на него даже большее влияние, чем он предполагал. Суеверия пускали корни в древних холмах, как заросли дрока и вереска, и было бы поистине странно, если бы они не оказали влияния на впечатлительного юношу.

Он не просил своего провидения; не стремился к нему, а просто обладал им и считал свойством, отличающим его от прочих людей. Со временем он узнал, что не все обладают fiosachd — так по-гэльски называют «знание». Не простое знание, приобретаемое человеком за жизнь, а особое, включающее ряд тонких взаимодействий — физических и ментальных, — которое большинство людей считает несуществующим или, по крайней мере, необычным. [Гэлльский термин fiosachd не имеет точного значения на русском языке. В оккультизме он означает чувственное восприятие, предсказание или неосознанное предчувствие будущих событий вне органов чувств и без использования имеющейся информации или при полном её отсутствии. Далее в тексте мы будем использовать этот термин в его гэлльском написании.] Но в детстве Джеймс вовсе не считал себя особенным; просто он владел даром, выделявшим его среди других детей. Как правило, дети — существа эгоцентричные, и нет ничего удивительного в том, что маленький Джеймс часто мечтал о величии. Ему случалось просыпаться среди ночи с отчетливой мыслью о том, что душе его предназначен высокий удел.

Конечно, каждый ребенок развлекается подобными мыслями. Однако взросление притупляет тайную убежденность в избранности; суровые уроки жизни учат нас, что не такие уж мы и особенные. Рано или поздно к нам приходит холодное осознание того, что мы никогда не станем первым астронавтом, ступившим на поверхность Марса; доктором, чье чудодейственное лекарство избавит мир от рака; слава, богатство и всеобщее обожание наших дивных литературных талантов, пения или виртуозной игры не для нас.

Но Джеймс так и не перерос веру в то, что однажды с ним непременно произойдет что-то удивительное, хотя все вокруг стремилось доказать ему обратное. Да, со временем он пришел к пониманию предельности стремлений, накладываемой обстоятельствами, к тому, что возможности, если и выпадают, то выпадают случайно, однако в глубине его существа упрямо сохранялась вера в свою особую судьбу. Он родился с этим убеждением, как и с fiosachd, и они никогда не покидали его. Он с самого начала знал, что жизнь его закончится либо триумфом, либо трагедией. Либо то, либо другое, но никак не меньше.

Подобная убежденность приводила к любопытным случаям. Однажды, когда капитан Стюарт, новоиспеченный офицер миротворческих сил ООН в Афганистане, вел свой небольшой отряд по одной из разрушенных улиц Кабула, его тайное знание задребезжало, как сумасшедший будильник. Так оно обычно и проявлялось, иногда сильнее, иногда слабее, — резким покалыванием или трепетом в затылке, а то еще между лопаток, — и благодаря этим ощущениям он понял, что стоит роте миновать перекресток, и они попадут под огонь снайперов. Мысленным взором он увидел шестерых повстанцев в черных тюрбанах, притаившихся у окон разрушенного дома через улицу. Причем видел их так ясно, словно находился с ними в одной комнате.

Он приказал роте стоять, взял двоих разведчиков, и они втроем обошли здание с тыла. Поднявшись на третий этаж по изуродованной лестнице, они прокрались по выгоревшему коридору к той комнате, где, как точно знал Джеймс, засели повстанцы. Без малейшего колебания Джеймс толкнул дверь, вошел и потребовал, что снайперы сдавались.

Моджахеды так удивились, что просто бросили винтовки и подняли руки. Люди Джеймса тоже удивились; со временем они увидели в нем бесстрашного героя — этакого нового Джона Уэйна, в одиночку разгонявшего отряд кровожадных апачей. Джеймс даже получил награду за спасение жизни своих солдат и за то, что без единого выстрела захватил важную ячейку повстанцев. [Джон Уэйн (Мэрион Роберт Моррисон) — американский актёр по прозвищу Duke («герцог» — англ.), которого называли «королём вестерна». Лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус» (1970). Для американцев тридцатых годов Уэйн был воплощением мужественности и индивидуализма.]

Его наградили и за доблесть — приятное отличие, хотя сам Джеймс считал его излишним. Как кадровый офицер он прекрасно понимал, насколько велик был риск. Их удача казалась самым маловероятным исходом его поступка. Но в глубине души Джеймс ясно понимал, что риска-то никакого не было: простая убежденность в правильности принятого решения. Он знал, что скрывается за дверью, и точно так же знал, что его жизнь в этой комнате не кончается.

Он прекрасно понимал особенность своего дара, но так же ясно осознавал крайнюю неправдоподобность своих детских претензий на величие. Конечно, им не суждено сбыться. Одно дело — притворяться принцем или пиратом; но кто же в здравом уме будет воображать — не говоря уже о том, чтобы претворить воображаемое в жизнь — что случай даже вкупе с интуицией способен организовать такое сложное предприятие. Так что воображаемое останется воображаемым.

Его предвидение оказалось реальностью? Ну так и сам Джеймс отнесся к нему как к реальному происшествию. Хотя подобное случалось с ним довольно часто, он не стремился понять суть своего дара и разобраться в происходящем. Если бы кто-нибудь потребовал у него объяснений, он, скорее всего, пожал бы плечами и сослался на то, что во вселенной достаточно непостижимых сил, которые и самые одаренные люди в лучшем случае смутно понимают, прочие же не понимают совсем.

Однако сам он был убежден, что если в мире действуют высшие силы, направляющие людей не исполнение их воли, то разве не может человек время от времени замечать их действия? А если так, то происшествие в Афганистане подозрительно похоже на судьбу.

Как и все в Британии, о смерти короля Джеймс узнал из телевизионных новостей. В холодный ноябрьский вечер четверга они с Калумом и Дугласом сидели в пабе «Волынка и барабан», наблюдая за игрой «Сердец» с «Селтиком» на большом экране. «Сердца» проигрывали и перед самым концом первого тайма как раз начали атаку, когда изображение пропало, и на экране замигала надпись «Stand By». [Футбольный клуб «Келти Хартс» создан в 1975 году. Получил у болельщиков прозвище «Сердца». Играет во Второй Шотландской лиге.]

— Эй! — заорал Кэл, а вместе с ним и половина паба. — Футбол-то верните!

Посетители громко выражали свое недовольство, но тут на экране появилось лицо диктора Джонатана Трента. «Мы прерываем трансляцию, — сказал он, — на экстренный выпуск новостей».

— Заткните его! — крикнул кто-то сзади.

— Сам заткнись и дай послушать!

— Слушайте, слушайте, — поддержала толпа.

— Король скончался, — провозгласил Джонатан Трент. — Повторяю: Эдуард Девятый, король Англии, скончался. Наш корреспондент Кевин Кларк только что передал эту новость с португальского острова Мадейра. Ему слово.

— Ты слышал? — спросил Калум.

— Да ничего я не слышал! — морщась из-за шума пожаловался Джеймс.

На экране возник Кевин Кларк с микрофоном в руке. Он стоял на фоне большого слабо освещенного здания. Левую ладонь корреспондент прижимал к уху и говорил:

— Я здесь, возле госпиталя Ассунсао, куда сегодня вечером — около восьми часов — на машине скорой помощи со своей виллы в Фуншале было доставлено тело короля. Про предварительным сообщениям, которые еще предстоит проверить, можно сделать вывод о том, что король получил огнестрельные ранения и скончался еще до прибытия в госпиталь.

— Да что б мне провалиться! — прошептал Дуглас. — Похоже, старый ублюдок действительно помер.

— На данный момент обстоятельства происшествия неизвестны, — продолжал корреспондент. — Португальские власти начали предварительное расследование, и мы рассчитываем получить результаты в течение часа.

На экране снова появилась лондонская студия и Джонатан Трент. Он говорил:

— Спасибо, Кевин. А какова реакция британского консула на Мадейре?

— Кое-что я знаю, Джонатан, — ответил Кевин серьезным тоном. — Сотрудники консульства, конечно же, хорошо представляют последствия этого трагического события и сотрудничают с властями, чтобы помочь в расследовании. Мне сказали, что консул связался с Десятым Номером и что премьер-министр сделает заявление. Мы не были посвящены в… [Десятый номер — дом номер 10 по Даунинг-стрит в Лондоне, где размещена резиденция премьер-министра Великобритании.]

— На этом мне придется прервать разговор, Кевин, — перебил его Джонатан Трент, — но, похоже, заявления стоит ожидать с минуты на минуту. Теперь мы идем к Рональду Меткалфу в дом номер десять на Даунинг-стрит.

Теперь экран показывал мужчину в плаще с поднятым воротником на фоне залитого дождем таунхауса в георгианском стиле. Софиты телеоператора выхватывали из ночной темноты знакомую дверь с черной эмалевой табличкой. Позади журналистов стоял полицейский кордон. Телевизионщики толкались, пытаясь занять лучшее место для съемки.

— Мы только что получили сообщение о том, что премьер-министр собирается выступить с заявлением, — сообщил зрителям Рональд Меткалф.

— Давай, расскажи нам что-нибудь, чего мы, черт возьми, еще не знаем! — крикнул кто-то от задней стены паба; остальные тоже что-то выкрикивали. Джеймс подался вперед, чтобы расслышать комментатора.

— Это может произойти в любой момент… Мы ждем… вот… кажется, премьер-министр выходит.

Камера тут же сместилась к главному входу, черная дверь открылась, и на пороге появился премьер-министр Томас Уоринг. Вид у него был серьезный и озабоченный, спортивная фигура в облегающем черном костюме и темно-синем галстуке выглядела значительно. Один из помощников держал над головой босса зонт. Премьер-министр помолчал, давая журналистам возможность сделать несколько снимков. Затем, забыв про зонт, под моросящим дождем решительно направился к протянутым микрофонам, слегка щурясь от вспышек фотокамер. Остановился. Посмотрел на лист бумаги в руке, поднял голову, подождал, пока гул стихнет. Выбрав момент, он веско и негромко произнес:

— Я подготовил краткое заявление. — Сделал паузу, сглотнул и начал читать: — Около часа назад министерство внутренних дел подтвердило сообщение о том, что король Англии был найден тяжело раненным на своей вилле на Мадейре и доставлен в больницу. В восемь двадцать семь по Гринвичу последовало объявление о том, что король мертв. Официальная причина смерти еще устанавливается, но предварительные данные показывают, что король Эдуард скончался от огнестрельного ранения головы. — Премьер-министр поднял голову и обвел собравшихся тяжелым взглядом. — Как премьер-министр, от имени нации выражаю соболезнования членам королевской семьи, его многочисленным друзьям и почитателям по всему миру. Наши мысли и наши симпатии с ними в этот скорбный час. Мне больше нечего сказать. — Он повернулся и попытался отойти от микрофонов.

Журналисты обрушили на политика град вопросов.

— Мистер Уоринг! Господин премьер-министр, один вопрос! — крикнул кто-то через головы остальных. — Вы сказали, «Огнестрельное ранение». Так что это было: убийство или самоубийство?

Премьер-министр подумал и вернулся к микрофонам.

— Португальские власти проводят расследование. Сейчас делать предположения мне кажется неуместным. Благодарю за внимание.

Он повернулся и пошел обратно к двери Номера Десять.

— И что теперь будет с вашей Великой хартией вольностей? — крикнул ему в спину другой журналист.

Премьер-министр, не останавливаясь, повернулся к камере.

— Давайте не сейчас, — проворчал он. — Завтра я сделаю заявление в парламенте. Всем спасибо. — Он решительно прошел через небольшую группу помощников и телохранителей, и быстро нырнул внутрь.

«Волынку и барабан» накрыла редкая тишина. Люди выражали почтение к кончине монарха страны. «Не столько человека, — подумал Джеймс, — а именно монарха. Сказать по правде, Тедди не назовешь образцом современного правителя».

Как и некоторые из его предшественников, Эдуард IX слыл бабником, и успел достать подданных своими похождениями. Дважды его вызывали соответчиком в деле о скандальных разводах, а однажды он чудом избежал обвинений в хищении средств некоего коммерческого предприятия, партнером которого, как выяснилось, он являлся. Его без конца лишали водительских прав, он задолжал банкам разных стран огромные суммы. На родине он бывал куда реже, чем в разных своих заморских владениях. Да, он по-прежнему открывал заседания парламента и скачки, его часто цитировали, например, его высказывание о том, что он лично предпочел бы корону Испании, поскольку там еда лучше, да и погода не мешает играть в гольф.

Великая хартия вольностей II сделала все эти разговоры напрасными. Название, конечно, неправильное, но так уж журналисты окрестили движение за роспуск британской монархии. Историческая Великая хартия устанавливала верховенство закона и ограничивала власть монарха, а современная Великая хартия вольностей II призывала к полной отмене института монархии.

План ее продвижения в жизнь включал ряд тщательно спланированных этапов, каждый из которых увязывал народное мнение с законодательством. Правительство четырежды консультировалось с народом и четыре раза принимало законы, которые приближали страну к окончательному роспуску королевского двора.

Запущенный парламентом несколько лет назад процесс передачи полномочий тихо и последовательно вносил незначительные изменения в британскую конституцию и организацию правительства. В результате Палату лордов упразднили. Социальная реформа устранила почести, титулы и прочие остатки унаследованных привилегий, в то время как долгожданная налоговая реформа поставила королевские земли под жесткий контроль налоговой службы, тем самым вытеснив дворянство с рынка.

Ни одно правительство не могло бы принять такие решительные, широкомасштабные меры без санкции британского народа. Годы излишеств и королевских скандалов испортили общественное мнение до такой степени, что дела двора уже никого не волновали. Какое бы благородное наследие Дом Виндзоров ни скопил за эти годы, оно было растрачено впустую чередой распутных должностных лиц. Не говоря уже о том, что слабовольные, мелочные монархи сами довели себя до гибели. Таким образом, когда была запущена Magna Carta II, большинство людей подумали, что пора выбросить всю эту труху на свалку.

В тот вечер Джеймс так и не узнал, чем кончился футбольный матч, потому что расписание программ изменили, пустив на экраны бессвязный документальный фильм-некролог о печальной жизни жалкого короля, перемежающийся непрерывными сводками последних новостей. Впрочем, они ничего не добавили к уже известному факту: король действительно умер.

— Да и ладно, — прорычал Кэл через некоторое время. — Не очень-то по нему скучали. Вот уж кто точно не был Матерью Терезой.

Калума Маккея Джеймс знал с того дня, как его семья переехала в поместье Блэр Морвен. Отца Кэла наняли егерем, чтобы помогать отцу Джеймса, управляющему большим поместьем, так у Джеймса неожиданно появился новый друг. Два этих диких молодых оленя вместе учились в школе, пропуская занятия при каждой возможности, чтобы покататься на пони, отправиться на охоту или рыбалку. Верный, никогда не попадавший в тон Кэл заменил Джеймсу брата, которого у него так и не появилось.

Дуглас Кармайкл считался их давним приятелем. Эта троица холостяков часто встречалась по вечерам в «Волынке и барабане», выпить пинту-другую пива и посмотреть футбол. Той ночью они заодно с прочей публикой сидели и ждали новостей. Ибо, что бы и кто бы ни думал об Эдуарде-мужчине, несмотря на неизбежность Великой хартии вольностей II, в ту ночь нация впервые осознала конец долгой истории монархического правления, и переварить это было не просто.

Хозяину паба Гордону быстро наскучила пустая болтовня о «национальной трагедии», и поскольку футбол показывать не собирались, он выключил телевизор, и Джеймс, невзирая на давку в баре, принес еще пива.

— Как поохотились на болотах? — спрашивал Дуглас Кэла, когда Джеймс вернулся с выпивкой.

— Неплохо. Один трофей упустили, а два других смылись еще до того, как мы к ним подобрались. Но все остались довольны. Все-таки с добычей — а это самое главное.

— А кто у тебя был на этой неделе? — поинтересовался Джеймс, раздавая кружки.

— Парочка богатеньких адвокатов из Лондона. — Калум принял из рук Джеймса свою пинту.

— Ой, не надо об адвокатах, — проворчал Джеймс. — Я и так провозился с ними сегодня полдня, и на вечер еще куча дел осталась.

— Не, это правильная пара, я тебе скажу, — беспечно махнул рукой Кэл. — Собрались как на сафари: макинтоши, бинокли, дизайнерские солнечные очки на шнурочках и серебряные фляжки с виски. Ездят на лиловом «Рейндж Ровере» с тонированными стеклами, блестящей решеткой и отпадной аудиосистемой.

— Он снаружи припаркован, — сообщил Дуглас, делая глоток из кружки. — Я видел, когда входил.

Кэл поспешно огляделся.

— Что-то я их не вижу, — заключил он. — Наверное, в другом зале. Посмотрели бы вы на них, когда утром из-за холма выскочил первый олень — чуть не обмочились, когда за ружья схватились. — Он усмехнулся. — Да ладно. Думаю, с ними все в порядке. Пошутили немного, но чаевые вполне приличные. Они и раньше со мной ходили. — Он сделал пару глотков и покачал головой. — Чувак, так что насчет этого короля, а? Довольно жалкий конец у этой гнилой истории, не находишь?

Они молча выпили, думая каждый о своем. Затем Дуглас предложил:

— Слушайте, а не махнуть ли нам куда-нибудь? Только мы втроем. Как в старые добрые времена?.

— Ну, можно, — неуверенно согласился Кэл. — После Рождества?

— Можно и после Рождества, — согласился Джеймс.

И Кэл и Джеймс знали, что в скоро в поместье с охотой будет покончено. К Рождеству завещание герцога утвердят, Кэл останется без работы, а наследство Джеймса растворится в австралийском консорциуме по развитию — об этом Джеймс и совещался сегодня с адвокатами в Бремаре, пытаясь выторговать хоть маленький кусочек поместья, которое, как думали родители, должно остаться полностью в его распоряжении.

Атмосфера в пабе стала совсем мрачной, кто-то попросил включить музыку, и Гордон запустил на своей стереосистеме любимую старую мелодию Джерри Рафферти, выведя звук на максимум. Джеймс поставил кружку и встал.

— Ладно, я ушел. Увидимся, Кэл. Увидимся, Дуги.

— Эй, не уходи, — попросил Дуглас. — Теперь моя очередь.

— Поздно уже, а завтра вставать рано. — Он отошел от стола, кивнул Гордону и направился к выходу.

— Пока, Джеймс, — печально проговорил Дуги ему в спину.

— Дженни — привет, — добавил Кэл, изобразив губами поцелуй.

— А ты посматривай за адвокатами, чтобы они тебя не подстрелили, — ответил Джеймс, хотя сквозь гитары и барабаны его, наверное, не услышали.

Оказавшись снаружи, он глубоко вдохнул торфяной дым от очагов, клубящийся по ветру. Огни в домах походили на растопленное масло, отражаясь в лужах на мокром от дождя тротуаре перед пабом. Музыка и здесь оказалась такой же громкой, как и внутри, и он пошел по парковке, напевая под нос: «Все всегда так начинается…»

Забрался в потрепанный старый синий «Лендровер» отца, хмуро взглянув на папку с документами на пассажирском сиденье, включил зажигание и выехал с парковки. Быстро миновал Бремар — там было тихо, безлюдно: горожане прильнули к телевизорам — и свернул на восток, на старую военную дорогу.

Морось прекратилась, усиливающийся западный ветер разогнал дождевые тучи. Сквозь просветы в облаках проглянули звезды, а на востоке всходил яркий лунный серпик. «Будет прекрасная ночь», — подумал он, и мысли его, конечно, обратились к Дженни. Напоминание Кэла подняло настроение, и ему вдруг захотелось, чтобы она оказалась сейчас рядом. Тут же кольнуло чувство вины: он не звонил ей уже неделю или даже больше. Теперь, когда нужно присматривать за всем поместьем Блэр Морвен, у них не получалось видеться так же часто, как раньше, как ему хотелось бы. Он решил позвонить, как только вернется домой.

За мостом Инверко Джеймс повернул к Глен Морвен, к своему дому на Олд Блер. Он проехал мимо фермерских домов на Альдури, и только миновал последний дом перед въездом в поместье, как заметил свет, мелькнувший на вершине холма сквозь деревья.

Сначала он подумал, что это просто лунный блик отразился от чего-то, да хоть бы и от лобового стекла. Однако поразмыслив, он счел это крайне маловероятным и притормозил, чтобы получше рассмотреть источник света. К тому времени, когда он снова увидел холм, случайный блик превратился в мерцающий отблеск огня.

Джеймс еще притормозил и опустил стекло. Костер горел на вершине широкого холма Уим с голой вершиной. Он хорошо знал местность; поместье пронизывали тропы, а Уим-Хилл, примерно в миле от дороги, особенно привлекал праздношатающихся. Он медленно ехал вперед, пока не заметил лиловый «Рейндж Ровер», припаркованный на моховой обочине.

— Ладно, надо глянуть, что затеяли эти городские парни, — пробормотал он, останавливаясь позади дорогой машины.

Джеймс достал куртку с заднего сиденья, открыл бардачок и взял фонарик. Он был с секретом: перед включением надо было пару раз стукнуть по ладони. Вылез, подошел к другой машине и посветил в окно водителя. Там все было в порядке. Двери заперты.

Он повернулся и посмотрел на костер. Чтобы добраться до него, следовало пройти два невысоких холма. А там мокро, и тропа неровная… Джеймс вздохнул, застегнул куртку и перепрыгнул придорожную канаву. С другой стороны пришлось еще перепрыгнуть невысокий забор. Дальше — вверх по клону, направление понятно.

Достигнув гребня первого холма, он остановился, чтобы оглядеться. Огонь горел так же ярко, как и прежде, но, как Джеймс ни старался, никакого движения возле него он не заметил. Он двинулся дальше, быстро спустился на дно лощины, перепрыгнул ручей внизу и взобрался по длинному склону следующего холма.

Здесь дело пошло легче. Подъем не крутой, земля плотная. Вскоре он втянулся в ритм, но дышал уже тяжеловато, пар изо рта тут же уносило холодным ветром. На лбу выступили капли пота. После дня, проведенного в бессмысленной по большей части встрече со своим адвокатом в городе, немного размяться было даже приятно.

Джеймс поднялся на вершину следующего холма, и спустился вниз. Теперь огонь был близко. Яркий огонь, не костер, а настоящий пожар. Горела куча какого-то хлама и транспортные поддоны, — но вокруг никого не видать. Никаких следов лондонских адвокатов. Но ведь он видел машину на дороге. И куда же они подевались?

Он изменил направление, подходя к костру сбоку. Не доходя до гребня холма, он остановился и присел на корточки. Прислушался. Только ветер, да треск сырого дерева в костре.

Медленно выпрямившись, он осмотрелся. Никого. Тогда он решил подойти поближе, но не успел сделать и нескольких шагов, как волосы у него на загривке встали дыбом. Между лопатками прокатилась нервная дрожь. Его обычное предчувствие беззвучно задребезжало. Кто-то там все-таки был.

Глава 2

Джеймс подошел ближе. Поднимаясь к вершине холма, он стал ощущать жар пламени на лице и руках. Постоял недолго, а затем медленно стал обходить костер по кругу. Мышцы между лопатками продолжали пляску. Сомнений не осталось — за ним наблюдают.

— Покажись! — громко воззвал он в ночную темноту. — Я знаю, что ты где-то здесь. Незачем играть.

Он подождал. Ветер трепал языки пламени, но больше ничего не происходило.

— Я же не уйду, пока ты не выйдешь, — сказал он громко, перекрывая звуки костра. — Выходи, сэкономишь нам время и…

— Я здесь. Не надо так кричать.

Несмотря на собственное предложение, голос напугал его. Он раздался так ясно и близко, что Джеймс стремительно крутанулся вокруг себя, ожидая увидеть головореза с винтовкой.

Вместо этого Джеймс увидел седовласого мужчину, одетого в плащ из каких-то черных перьев. В руках он держал вовсе не винтовку, а древний пастуший посох с роговым навершием, вроде тех, что продаются в туристических магазинах к северу от границы. Стоял он всего в дюжине шагов, словно соткался из воздуха, а может, сам холм выплюнул его только что.

Незнакомец не шевелился, пристально наблюдая за Джеймсом. Глаза его странно поблескивали в свете костра. Больше всего он напоминал большую хищную птицу — ястреба, готового в любой момент сорваться с места и взмыть в небо.

Растерянный Джеймс стоял, давая возможность незнакомцу рассмотреть себя. Губы старика чуть изогнулись, изображая намек на улыбку. Он подошел ближе. Только теперь Джеймс понял, что никакие это не перья, просто темный плащ был настолько дряхлым, что износился в лохмотья, развевавшиеся на ветру. А посох в руках старика совсем не походил на сувенирный, это была настоящая вещь из отполированного временем дуба, увенчанная бараньим рогом, покрытым замысловатым кельтским орнаментом и оправленным в серебро. Этакий патриарх, вылитый Моисей. Джеймс подумал, что и посоху, и его владельцу самое место в музее.

— Добро пожаловать, — произнес незнакомец, останавливаясь перед ним. — Я ждал вас, мистер Стюарт.

Пока мужчина не заговорил, Джеймсу казалось, что напротив него призрак. Но тут он немного успокоился, раз говорит, значит, не приведение.

— Не стоит напрягаться, — каким-то домашним тоном посоветовал старик. — Для вас никакого вреда не будет. Я просто хотел поговорить.

— Это вы тут костер развели? — спросил Джеймс.

— Я. Надо же было как-то привлечь ваше внимание.

— «Привлечь внимание», — повторил Джеймс. — А зачем?

Мужчина сделал еще шаг вперед. Глаза засияли еще ярче в свете костра.

— Я же сказал: хотел поговорить с вами.

— Телефон есть. Можно было позвонить.

— Давайте присядем, — предложил собеседник. Он протянул руку, указывая на две каменные глыбы в нескольких шагах от костра.

Старик прошел мимо, и Джеймс уловил запах влажного мха и торфяного дыма — древний запах, такой же старый, как и сами холмы.

А старик тем временем уселся на один из камней и положил свой раритетный посох на колени. Джеймс остался стоять.

— Мы знакомы? — спросил он, не в силах скрыть подозрительность в голосе. Сам-то он был убежден, что никогда прежде не видел старого джентльмена, но что-то в этом человеке располагало к спокойному разговору, словно они сидели возле камина.

— Скажем, я вас знаю.

— Мы встречались?

Старый джентльмен задумался — не так, словно решал, как бы половчее соврать, а прикидывая, что можно говорить, а что — не стоит.

— Строго говоря, нет.

— Тогда кто вы, черт возьми? — раздраженно потребовал ответа Джеймс. Хотя манеры незнакомца его заинтриговали, но пора было внести ясность. Джеймс хотел простых ответов. — И что вы тут делаете, в холмах, ночью?

— Ну, я решил добавить нашей первой встрече немного э-э… драматичности. — Старый джентльмен сделал паузу, подбирая нужные слова, — незабываемости. Вот.

— Вы что, сумасшедший? — спросил Джеймс.

— Иди сюда, садись, — старик снова указал на камень рядом с собой, и Джеймс смягчился.

— Послушайте, — сказал он, подходя ближе, — не знаю, кем вы себя считаете, но...

— Не торопись! — оборвал его мужчина, и поднес к губам длинный палец. — Нам нужно многое обсудить, а времени мало. Просто послушай, и постарайся не перебивать. Согласен? — Он требовательно взглянул на Джеймса из-под полуприкрытых век. Джеймс покорно сел рядом с ним. — Вот так-то лучше.

Старик склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, чего Джеймс не мог слышать. Еще через мгновение он проговорил задумчиво:

— Этот холм зовется Уаймх — Вход в Иной мир. Удачное название, правда?

— Так кто вы, наконец? — снова спросил Джеймс.

— Имена только сбивают с толку, — ответил старик, — у меня их много.

— Ну так выберите какое-нибудь одно.

Джентльмен коротко рассмеялся.

— Ты меня не боишься. Хорошо. — Он взглянул на огонь и сказал: — Зови меня Эмрисом. До того времени, пока мы не узнаем друг друга получше.

— Хорошо, мистер Эмрис. Но я бы все равно хотел, чтобы вы рассказали, зачем бродите здесь по ночам и разводите огонь на холмах.

— Замечу, далеко не первый огонь на этом холме. Поместье вон там, — он махнул рукой в сторону замка, хотя в ночи ничего нельзя было разглядеть. — Ты когда-нибудь задумывался, почему оно называется Блэр Морвен?

— Это важно?

— В древности здесь была битва. Многие хорошие люди освятили эту землю своей кровью. — Он произнес это так, что Джеймс словно бы и впрямь вспомнил какую-то битву, случившуюся некогда на этом месте. А тот, кто называл себя Эмрисом, словно потерял на миг связь с реальным миром. Он затуманенным взглядом глядел в огонь и губы его чуть заметно шевелились. Впрочем, он тут же пришел в себя.

— Это было очень давно, — задумчиво произнес Эмрис, помолчал и добавил: — но земля помнит. — Он снова развернулся к молодому человеку и заговорил деловым тоном: — Я знаю кое-что полезное для твоей борьбы за спасение поместья, капитан Стюарт.

Джеймс никак не ожидал упоминания своего армейского звания. Махнув рукой, он проворчал:

— Я больше не служу.

— Сейчас — нет, но когда-то служил, ведь так? — старик улыбнулся своей призрачной улыбкой.

— Откуда вы знаете о моих проблемах с законом? — спросил Джеймс, но тут же сообразил, что вся округа знает о его неприятностях, связанных с поместьем — по крайней мере, с той частью, которую подарил его родителям покойный герцог Морвен.

— Я знаю, что ты унаследовал охотничий домик и двести акров луга и соснового леса, если суд поддержит твои притязания.

— Сдается мне, вы не адвокат? Верно?

— Кем я только не был, — ответил незнакомец. И снова у Джеймса возникло отчетливое ощущение, что этот человек намного старше, чем кажется. — Но, думаю, запомнил бы, доведись мне когда-нибудь побывать солиситором. — Он устало покачал головой. — Нет, я не законник. Я просто много знаю об этой земле. [Солиситор — категория адвокатов в Великобритании, готовящих судебные материалы для барристеров — адвокатов высшего ранга. Солиситоры имеют право вести судебные дела в судах низших инстанций (магистратных судах графств и городов-графств).]

— И что же вы такого знаете, что могло бы мне помочь?

Старик бросил на него короткий взгляд.

— Вот! — он улыбнулся. — Практичный человек. Это мне нравится. Думаю, мы поладим.

— И все-таки?

— Думаю, мне удастся убедить суд в истинности твоих прав на поместье.

Джеймс уставился на странного мужчину рядом с ним. Каким бы нелепым ни звучало это утверждение, но высказано оно было так авторитетно, что он сразу поверил Эмрису.

— Мне нечем заплатить вам за консультацию, — слова дались с трудом, но Джеймс предпочитал сразу внести ясность в этот вопрос. — Судебные издержки и так обошлись мне в целое состояние.

— Тогда предлагаю сделку, — сказал Эмрис. — Я тебе помогу с твоей проблемой, а ты поможешь мне с моей маленькой проблемой.

— И вы не скажете, что у вас за проблема, верно?

— Пока не скажу.

Джеймс нахмурился.

— Я почему-то так и подумал.

— Здесь нет ловушки, уверяю тебя. Сделка честная. Так уж получилось, что я не могу тебе сказать больше, пока мы не познакомимся поближе.

— А в чем проблема?

— Боюсь, ты мне не поверишь.

— Я все равно вам не верю, так что можете говорить прямо сейчас. — Эмрис рассмеялся, а Джеймсу показалось, что старику уже очень давно не приходилось смеяться. — Нет, так не пойдет. Такую сделку никто честной не назовет. Дайте мне хоть что-нибудь, а потом можете продолжать.

— Хорошо, — согласился старик. — Вот что я тебе скажу: твои и мои дела связаны куда теснее, чем ты можешь представить.

— Вы что же, тоже претендуете на поместье?

— Ни в коем случае. — Эмрис покачал головой. — Поместье принадлежит тебе. Никогда не сомневайся в этом.

— Да я и так не очень сомневался.

— Правильно. Только я имею в виду все поместье, а не те двести акров, завещанные твоему отцу. Блэр Морвен принадлежит тебе, Джеймс Стюарт, тебе одному. Замок и хозяйственные постройки, лес, дома и коттеджи, фермы, озеро, церковь, фамильные сокровища — предметы искусства, серебро, мебель. Все. Это все твое.

— Да, помечтать не вредно.

— На самом деле.

Джеймс посмотрел на старика рядом с собой. Господи, да что он тут делает? С какой стати сидит на ветру, на вершине холма ночью и болтает со спятившим бродягой?

Послушать, конечно, интересно, но терпение Джеймса кончилось. Он встал.

— Спасибо, сэр, было интересно, — сухо сказал он. — Я бы еще с вами поболтал, но с утра у меня куча дел, так что мне пора. Осторожнее спускайтесь, когда пойдете домой. У вас плащ длинный, можно споткнуться, наступив ненароком.

— Молчать! — старик приказал это таким тоном, что мир, казалось, содрогнулся от силы, заключенной в его голосе. Даже костер припал у земле, пламя потускнело и сжалось.

Эмрис тоже поднялся с камня и показался Джеймсу древним разгневанным божеством, вот-вот готовым испепелить неразумного смертного молнией. Он откинул полы плаща, и Джеймс мог поклясться, что услышал хлопанье вороньих крыльев. Старик шагнул вперед. Казалось, он еще вырос. Глаза смотрели холодно и… величественно.

Джеймсу почудилось, что годы, накрепко приросшие к телу старика, просто отвалились за ненадобностью, и перед ним стоит хотя и не молодой, но никак уж не старый человек… вот только человек ли? Глаза под спутанными седыми волосами были острыми, как бритвы, они совсем не выглядели тусклыми, как у большинства пожилых людей, а вот мудрыми были несомненно, и еще какими-то нездешними. Да и не бывает у людей глаз с золотистым оттенком, как у волка или ястреба.

Подняв посох, Эмрис крутанул им в воздухе. Ветер немедленно ответил на этот жест порывом, от которого пламя костра взметнулось, из огня вылетел клуб дыма и окутал обоих. Джеймс уже не был собой — сейчас он снова стал солдатом, что, стоя на вершине холма, чутко принюхивается к запаху дыма, сжимая в руках оружие.

— Нет уж, дружок, смеяться над собой я не позволю! — Эмрис презрительно сплюнул.

Джеймс зачарованно смотрел на странно изменившееся лицо старика. В нем читалась первобытная дикость, знакомая по лицам афганских повстанцев, которых ему случалось брать в плен и допрашивать. Кем бы ни был его таинственный собеседник, перед ним стоял настоящий фанатик, как и те, в горах, да нет, просто сумасшедший!

— Можешь считать меня дураком. Можешь сумасшедшим. Думай, что хочешь, но не вздумай смеяться надо мной. Никогда!

— Простите, — тут же извинился Джеймс. — Искренне, между прочим. — Но, согласитесь, это же форменное безумие! Я имею в виду вот это все, — он махнул рукой в темноту.

— Ладно. Если это так тебя достает, в следующий раз мы встретимся в более спокойной обстановке, — с иронией заверил Эмрис. Голос его при этом отнюдь не утратил силы и остроты. — Спокойной ночи, капитан Стюарт.

Эмрис повернулся и начал спускаться по склону холма, оставив Джеймса смотреть ему вслед.

— Давайте я вас провожу, — окликнул Джеймс. — Ночью здесь плохо ходить. Ничего не стоит упасть и свернуть себе шею. Ну и вообще…

Он замолчал. Говорить было не с кем. Эмрис исчез.

Джеймс вернулся к шоссе. Машина так и стояла на обочине. А вот сиреневого «Рейндж Ровера» и след простыл, и на дороге в оба конца — ни одного огонька. Он оглянулся на вершину холма. Костер прогорел, виднелось лишь слабое красноватое свечение угольков, да и оно быстро угасало.

Джеймс сел в машину, и тут же начал накрапывать дождь. Он повернул ключ зажигания, включил фары и дворники. Под щеткой дворника со стороны водителя торчал белый прямоугольник карточки. Джеймс открыл дверь, протянул руку и достал карточку. В свете приборной панели прочитал: «М. ЭМРИС» и лондонский номер телефона.

Сунув карточку в карман куртки, он развернулся и уехал. Всю дорогу до дома его не оставляла мысль: а что если старый ворон прав, и Блэр Морвен в самом деле принадлежит ему?

Глава 3

Что за ночь, устало подумал Джеймс, останавливая машину на гравийной дорожке позади Глен Слугейн Лодж. Его единственный дом — коттедж старого Гилли, который Джеймс отчаянно пытался спасти от поглощения остальной частью спорного поместья покойного герцога. Вылезая из машины, он вспомнил о папке с документами на переднем сидении.

— Никакого покоя, — вздохнул он, забрал папку и вошел в дом, пройдя через короткую прихожую сразу на кухню. Бросил папку на кухонный стол и некоторое время смотрел на нее, испытывая сильное желание наплевать на все и покончить с этим.

Можно с утра позвонить адвокату, размышлял он, и попросить еще день на ознакомление со всей этой хренью. В свете национальной трагедии Хоббс, вероятно, согласился бы. С другой стороны, Джеймс сам просил Хоббса дать ему посмотреть эти бумаги. Ему и так сделали одолжение, отдав их на ночь. Наверное, лучше все-таки посмотреть…

Снял куртку, он сделал себе большую кружку крепкого растворимого кофе, подвинул стул и уселся за стол. Придвинул к себе папку и развязал тесемки. Внутри были юридические конверты, документы официального вида, перевязанные черной лентой, выцветшая зеленая бухгалтерская книга и скрепленные пачки бумаг — все это он должен был изучить в надежде обнаружить улику, которая поможет обосновать его претензии на дом и землю.

Порывшись в бумагах Джеймс понял только то, что и так знал. Главная проблема заключалась в том, что герцог Морвен — не тот, который недавно умер в Австралии, а тот, у которого служил его отец: тот, кто завещал собственность родителям Джеймса в знак признательности за службу отца в качестве егеря и доверенного лица — написал заявление о передаче имущества, но так и не собрался оформить его должным образом. Старый герцог умер, не оставив завещания, и поместье перешло к его австралийскому двоюродному брату, не отличавшемуся особым здоровьем. Тот совершенно не заинтересовался поместьем, даже ни разу не приехал посмотреть на него.

И вот этот пожилой двоюродный брат скончался в Сиднее. Четкие размеры недвижимости так и не были установлены, а родители Джеймса тоже вскоре умерли — с разницей в две недели. Ситуация усугублялась еще и тем, что активы австралийского кузена перешли к консорциуму спекулянтов недвижимостью, которые наняли девелоперскую фирму для осуществления плана по превращению Блэр Морвен в спа-курорт для престарелых и гольф-кондоминиум для состоятельных старцев.

На самом деле все было сложнее. Слишком много юридических неясностей, связанных с разницей законодательства двух стран. Даже абердинская адвокатская контора, ведущая дела старого герцога на протяжении пяти поколений, пришла в замешательство. Джеймс очень просил их посмотреть, вдруг упустили какой-нибудь важный факт. Вот ему и выдали все документы, относящиеся к делу, чтобы он сам их посмотрел.

Он со вздохом убрал скрепку и взял первый лист. В руках у него оказался старый грант на право лова рыбы в реке Ди, протекавшей через поместье. Взглянув на подписи, он узнал каракули отца. В качестве джилли — этой типично шотландской смеси слуги, проводника и егеря, которая со временем превратилась в должность управляющего, — отец подписывал счета, заявления, письма и многие подобные документы, касающиеся повседневных дел поместья.

Отложив бумагу, он бегло проглядел еще несколько. Старые документы относились ко времени, когда герцог подал прошение на вырубку леса на экспорт. Неинтересно.

Далее шла коричневая папка с письмами от разных арендаторов с просьбами об изменении арендной платы, о новом оборудовании, об установке забора и тому подобные проблемы. Ничего полезного, зато Джеймс теперь представлял стоимость аренды недвижимости лет тридцать-сорок назад. Бумаги переместились в левую стопку.

Бухгалтерская книга не содержала, как утверждалось на обложке, записей об аренде и расходах: это был охотничий реестр. Каждый организованный выезд на охоту в поместье за последние двадцать лет, был тщательно задокументирован: сколько было добыто оленей, зайцев, лис и белок, фазанов, перепелов, тетеревов, голубей… , погодные условия — сильный ветер с северо-востока, сухо; или безветренно, туман и мелкий дождь — а также имена людей, принимавших участие в охоте. Записи, а их было сотни, делались одним и тем же аккуратным почерком — женским, подумал Джеймс, — а это странно, вроде бы егерь должен был сам вести такой журнал.

Интересно, конечно, но совершенно бесполезно сейчас. Джеймс вздохнул и бросил книгу в левую стопку. Да тут действительно ночи не хватит! Может, все-таки поспать хотя бы немного, а утром позвонить в офис? Тут он заметил край фотографии, выглядывающий из только что пролистанной амбарной книги.

Он достал снимок. Конечно, фотография запечатлела одну из охотничьих вылазок герцога. Шесть мужчин позировали на фоне четырех оленей и нескольких десятков зайцев, выложенных на земле; трое стояли на коленях, приподнимая головы оленей, трое остальных стояли позади с охотничьими ружьями на руках. Джеймс узнал отца с ружьем, старого герцога, а рядом с ними… Это же Эмрис!

От удивления Джеймс чуть не выронил тетрадь. Он поднес фотографию поближе к глазам. Да никакого сомнения — тот же высокий человек, худой, с белоснежными волосами, те же руки с длинными пальцами и бледные горящие глаза! Это с ним он говорил на вершине холма не далее как час назад.

Непонятное совпадение вызвало у Джеймса в глубине желудка странное ощущение; он потянулся за кофе и сделал глоток, жалея, что это не виски. Фото было старое. Судя по моложавому виду отца и герцога, его сделали лет двадцать пять, а то и все тридцать назад. Но Эмрис за прошедшие годы ничуть не изменился.

Джеймс открыл бухгалтерскую книгу на странице, где лежала фотография, и увидел дату — 17 октября. Запись сообщала, что день был теплым, ясным, ветер северо-западный от десяти до двадцати миль в час; шесть человек убили четырех оленей и двадцать семь зайцев. Участники: сэр Кэмерон Кэмпбелл; сэр Герберт Фицрой; доктор Стивен Хармс; отец Джеймса, Джон Стюарт, сам герцог Роберт и шестой — просто М. Эмрис.

Вспомнив о визитной карточке на лобовом стекле, Джеймс встал и достал из кармана белый прямоугольничек: на нем по-прежнему значилось только — «М. Эмрис». Необычное имя — во всяком случае, достаточно редкое, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что на вершине холма он разговаривал с человеком, изображенным на старой фотографии.

В кровь пошел адреналин. Джеймс взбодрился, отложил в сторону бухгалтерскую книгу и положил сверху фотографию. Покопавшись в папке, он достал еще одну пачку перевязанных документов, развязал тесемку и разложил бумаги на столе. Здесь были всякие мелочи, так любезные сердцу всякого чиновника: старое налоговое извещение; отказ от расширения дороги; разрешение на оружие; документы об увольнении отца из полка Королевских горных егерей. Здесь же нашлась ломкая, выцветшая копия медицинского формуляра на имя Джона Стюарта, содержащего результаты проверки зрения, сделанные прививки и группу крови. Джеймс быстро просмотрел остальные бумаги, убедился, что и здесь нет никакой полезной информации, и нетерпеливо отбросил их в сторону.

Два часа спустя, так и не найдя ничего более полезного, чем копия водительского удостоверения герцога, Джеймс сдался и уложил все обратно. Изрядно разочарованный, он отодвинулся от стола и взглянул на часы над плитой. Черт! Уже два часа — слишком поздно, чтобы звонить Дженни. Она давно спит.

Он встал, взял свою единственную настоящую находку — фотографию с охоты — и аккуратно вложил ее на место в бухгалтерской книге, положил книгу в папку, закрыл и завязал тесемки. Спотыкаясь, вышел из кухни, задержавшись в дверном проеме чтобы выключить свет. Доплелся до своей комнаты в задней части дома, скинул туфли и рухнул на кровать.

В шесть часов утра хмурым мокрым утром зазвонил будильник. На улице темно, словно ночь еще не кончилась. Четыре часа беспокойного метания на подушке никак не улучшили его настроение. Он совсем не отдохнул, скорее, наоборот, устал еще больше от неопределенности и нервов. Встреча на вершине холма встревожила его больше, чем он мог предположить. А тут еще эта фотография… Все вместе сделало ночь беспокойной, поскольку разум продолжал работать, вертя события и так, и этак, и не находя в них смысла.

Он еще полежал и послушал, как по стеклу шуршат ледяные крупинки, потом все-таки встал. На кухонном столе сразу бросилась в глаза папка с документами, а сверху — амбарная книга, фотография и визитка. Действуя исключительно по наитию, он взял карточку, подошел к телефону, висевшему рядом с холодильником, и набрал номер.

Телефон зазвонил раз, другой… и тут Джеймс сообразил, что сейчас только шесть утра и Эмрис вряд ли успел вернуться в Лондон. Он уже собрался вешать трубку, но тут знакомый голос на другом конце провода произнес: «Алло?»

— Привет, кто это? — хриплым голосом спросил Джеймс.

— Джеймс? — Голос на другом конце провода звучал спокойно и уверенно.

— Это Эмрис?

Собеседник проигнорировал вопрос. Вместо этого он произнес:

— Рад, что ты сохранил мою карточку. Слушай внимательно; времени не так много. Тебе немедленно надо ехать в Лондон. Приедешь?

— Зачем?

— Допустим, я тебе скажу, что здесь легче найти ответы на твои вопросы.

— Не пойдет, — заявил Джеймс. — Я вас не знаю, и не знаю, что вы задумали. Так что сначала ответы, а потом посмотрим.

Похоже, Эмриса резкий тон не смутил.

— Дело куда важнее, чем ты думаешь. И я не намерен обсуждать его по телефону. — Последовала пауза. — Есть прямой поезд до Кингс-Кросс из Питлохри в 10:21 утра. Сможешь на него попасть?

— Думаю, да, — нерешительно ответил Джеймс. — Но мне все равно хотелось бы услышать более серьезные аргументы, почему я должен ехать.

— Приезжай в Лондон, Джеймс, — спокойно ответил Эмрис. — Два дня. Это все, что я прошу. Потом все узнаешь. Дальше будешь решать сам. Слово даю.

Вопреки здравому смыслу, Джеймс поверил. Он устал бороться с этим делом в одиночку, и готов был принять помощь, откуда бы она не последовала. Отказываться с ходу глупо. В конце концов, подумал он, что еще у него осталось?

— Хорошо, — коротко согласился он.

— Вот и славно. Так, теперь следующее. Тебе не стоит ехать одному. У тебя есть кто-нибудь, кому можно доверять? Кто мог бы поехать с тобой?

— Ну, не знаю, — протянул Джеймс. — Времени-то мало. Ладно. Я попытаюсь.

— Попытайся. — Эмрис помолчал. — Это важно, Джеймс. Кто-то, кому ты можешь доверять, — серьезно повторил он.

— Да, я понял.

— Билеты будут ждать в кассе на вокзале. Когда приедете, идите к началу платформы и ждите. Я попрошу кого-нибудь встретить вас. Согласен?

— Если вы так считаете…

— Не беспокойся, — убежденно посоветовал Эмрис. — Мы делаем нужное дело. До свидания, Джеймс.

Джеймс, конечно, хотел задать вопрос о фотографии, но на том конце повесили трубку. Можно было бы снова набрать номер… нет, не стоит. Очевидно, Эмрис по каким-то своим соображениям не собирался доверять важные вещи телефону. Джеймс поставил воду для кофе на плиту и отправился в ванную, принять душ и побриться.

Всего через несколько минут он вышел, слегка освежившись, быстро оделся и вернулся на кухню завтракать. В ожидании, пока старинный тостер выплюнет два толстых куска хлеба, он решил попробовать поймать Калума до того, как он отправится на охоту. Джеймс набрал номер, подождал, однако ответа не последовало. Пришлось повесить трубку, видимо, он опоздал со звонком, и Кэл уже на болотах со своими богатенькими адвокатами из Лондона.

Он задумчиво прожевал тост, налил еще кофе и опять взялся за бумаги, решив все-таки еще раз посмотреть, не упустил ли он какую-нибудь важную мелочь. Надо же возвращать папку поверенным. Рука сама потянулась к амбарной книге. Джеймс вытащил фотографию и всмотрелся в лицо М. Эмриса.

— Сколько же ему сейчас должно быть? — проговорил он вслух. Может, свет так падает? Но, похоже, с тех пор он не постарел ни на день: высокий, аристократически стройный, седые волосы зачесаны назад, бледные глаза пристально смотрят вдаль. Отец Джеймса рядом с ним выглядит куда как молодо.

Он прошел в гостиную и взял с каминной полки портрет родителей. Это была удачная фотография. Ее сделали, когда Джеймсу присвоили офицерское звание. Отец в своем темном костюме, он всегда надевал его по торжественным случаям; мать просто сияет. Она в бледно-розовом платье, купленном специально для этого события. Сам Джеймс небрежно перекинул мундир через руку, но так, чтобы смотрелись новые знаки различия на рукаве. Он вспомнил, что тогда было тепло. Мама еще упрекнула его, что он снял мундир, он может помяться, и забрала его, пока он настраивал фотоаппарат. Улыбка мамы так и светится гордостью за то, что сын удостоился такой чести.

А вот отец, напротив, выглядит почти печальным. Выражение лица задумчивое и немного застенчивое — как будто он старается соответствовать непривычной ситуации. Джеймс помнил, что Джек Стюарт никогда не любил официальных мероприятий. Его неимоверно раздражали бессмысленность и праздная болтовня, и он с трудом терпел подобные события, если уж не удавалось от них отвертеться. Наверное, потому улыбка на снимке и выглядит такой печальной.

Его размышления прервала трель телефонного звонка. Он вернулся на кухню и взял трубку.

— Джеймс, чувак, ты там как?

— Кэл?

— Ты мне только что звонил?

— Звонил, а ты почем знаешь?

— А кто кроме тебя станет звонить мне раньше семи?

— Я подумал, что ты весь день будешь занят со своими клиентами.

— Да уехали они, — с досадой сказал Кэл. — Вчера вечером позвонили. Какое-то срочное дело в Лондоне. Заплатили за неделю и умотали обратно в город. Так что я свободен, как птица. Слушай, можно лошадей взять. Давно я верхом не охотился. Ты как на этот счет?

— Забавно, что ты предложил… Я как раз хотел уговорить тебя прогуляться со мной.

— Куда это?

— В Лондон. Твои приятели-законники не единственные, у кого срочные дела в городе.

— Это как-то связано с поместьем?

— Похоже, что да.

— Новости? Хорошие или плохие?

— Сам еще не знаю. Но хочу съездить.

По тону Кэла можно было понять, что он не в восторге от предложения.

— Э-э… не знаю. Как-то неожиданно… Знаешь, я, наверное, откажусь. Здесь есть чем заняться. Спасибо за предложение.

— Послушай, Кэл, — Джеймс старался говорить как можно убедительнее, — я бы не стал просить, но это и правда важно. Пара дней, и все. Это может повлиять на решение по поместью.

— Ну, дело в том, видишь ли…

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь поехал со мной, — настаивал Джеймс. — Ты мне нужен, Кэл.

— Ну, раз ты так ставишь вопрос… Когда едем?

Договорившись о времени и месте встречи, Джеймс вернулся в спальню, побросал кое-какую одежду в спортивную сумку, туда же сунул туфли и блейзер, заткнул в специальное гнездышко зубную щетку и набор для бритья, застегнул молнию, вышел и закинул сумку в багажник машины. Вернулся внутрь, поставил дом на охрану, собрал документы со стола и сложил в папку. Взял со спинки стула свою охотничью куртку, выключил кофейник, вышел и запер дверь. Он был уже на полпути к офису адвоката в Бремаре, когда вспомнил, что так и не позвонил Дженни.

Глава 4

Пока Джеймс доехал, тесный офис адвокатов Гилпина и Хоббса уже открылся. Малкольм Хоббс сидел за столом и почесывал затылок.

— Доброе утро, Джеймс, — поздоровался он. — Папку можете положить вон там, в углу. Ну что, повезло?

— Нашел несколько интересных вещей для семейного альбома. Мелочи, ничего особенного, — ответил Джеймс.

— Я так и думал, что вы будете разочарованы, — посочувствовал Малкольм. — Помните, я же говорил. Они прошлись по документам частым гребнем. Если бы старый Говард что-нибудь припрятал, они бы нашли.

«Старым Говардом» поверенный называл Х. Гилпина, управляющего герцога, несколько лет назад вышедшего на пенсию. С тех пор в любую погоду он играл в гольф после полудня.

— Да я и не надеялся, — согласился Джеймс, — но надо же было самому убедиться. Вы же знаете, как это бывает.

— Разумеется, — кивнул Малкольм и взглянул на часы. — Вы меня извините, с минуты на минуту должен клиент подойти, — он виновато улыбнулся, — так что, если я больше ничем не могу помочь… — Он встал из-за стола, чтобы проводить посетителя.

— На данный момент, наверное, ничем.

— Я дам знать, как только мы получим уведомление о подаче заявки от австралийцев.

Джеймс еще раз поблагодарил его за беспокойство, вернулся к машине, вставил ключ в замок зажигания и вздрогнул, почувствовав как завтрак подпрыгнул к горлу, когда в окно рядом с ним постучали. Впрочем, это оказался все тот же Малкольм.

— Извините, что беспокою, Джеймс, — сказал он, наклонившись.

Джеймс опустил стекло и вопросительно посмотрел на стряпчего.

— Я просто подумал, не сходить ли вам все-таки к Старому Говарду? — Малкольм поежился от холода. — Убедиться, что уж мы точно ничего не упустили.

— Чтобы уж камня на камне не осталось, — пробормотал Джеймс. — Да, наверное, стоит зайти. Воспользуюсь вашим советом.

— У него дом в городе, вы же знаете. А если не застанете, то он точно на городском поле для гольфа. Старый Говард любит гольф. — Малкольм уже приплясывал на месте, пытаясь согреться. — Ни дня не пропускает.

— Хорошо. Буду иметь в виду. Возвращайтесь, а то еще пневмонию схватите.

Стряпчий вприпрыжку помчался к двери. Джеймс взглянул на часы: без двадцати девять. Как раз хватит времени найти телефон и позвонить Дженни — хотя теперь, когда он вспомнил об этом, уверенности в необходимости звонка у него поубавилось. Он продолжал думать об этом, пока ехал в сторону заправки, и потом, когда набирал номер из телефона-автомата на стене.

— Джеймс, это ты! — Когда он звонил, мать Дженни всегда казалась удивленной и довольной.

— Как дела, Агнес? — спросил он. — Холодновато нынче?

— Да ну! — не согласилась она. — Подумаешь, похолодало! Тоже мне — проблема! Мне вот жарко.

— Рад слышать. Я хотел поговорить с Дженни минутку — она там?

— Вот беда какая! Нет ее. — Мать действительно казалась расстроенной. — Представляешь, выскочила на минутку. Заказ пошла относить.

Дженни владела гончарной мастерской, и дела шли неплохо. Ее изделия даже за границу отправлялись, а уж про местные магазины и говорить нечего. А еще сувенирные лавки в отелях.

— Так что — извини. Передать, чтобы она тебе перезвонила?

— Нет, не стоит. Просто скажите, что меня вызвали в Лондон по делам на несколько дней. Когда вернусь, обязательно позвоню.

— Передам, конечно. Слушай! — в голосе Агнес звучало воодушевление. — Почему бы тебе не прийти на ужин в воскресенье? Сегодня день рождения Милдред — ей восемьдесят семь исполнилось. Приходи, Джеймс.

Он поблагодарил за приглашение и сказал:

— Ни за что бы не пропустил такой случай, но дела зовут. Вы знаете, как это бывает.

— Да уж! Жаль. Ладно, поосторожнее там, в городе. Но когда вернешься, обязательно заходи.

— Обязательно! — пообещал Джеймс, попрощался и разочарованно повесил трубку.

Он заправился и поехал на парковку. Кэл ждал, сидя в своем вечно грязном зеленом «Форде Эскорт».

— Вот, Джеймс, — сказал он, выходя и доставая с сидения черную мягкую сумку. Он запер машину, бросил сумку на заднее сиденье к Джеймсу и забрался внутрь.

Свернув на шоссе, Джеймс влился в редкий утренний поток и направился в Питлохри. [Питлохри (англ. Pitlochry, гэльск. Baile Chloichridh, скотс. Pitlochry) — небольшой город в центральной части Шотландии. Расположен в округе Перт-энд-Кинросс, на берегу реки Таммел.] Поездка через Глен Ши обычно доставляла ему удовольствие. Однако на этот раз он почти не обращал внимания на пейзаж. Кэл прикрыл глаза и, похоже, задремал, а Джеймс попытался проанализировать события последних нескольких месяцев. Он думал о недавних неприятностях и о том, скольких проблема удалось бы избежать, составь старый герцог завещание как положено. Вспомнил родителей и то, как они разволновались, когда австралийцы начали засыпать их своими неуклюжими юридическими письмами. В то время Джеймс еще служил, да и в любом другом случае он мало что мог сделать. Без сомнения, все эти передряги отняли у них годы жизни.

Он думал о матери: яркой и восторженной женщине с причудливым чувством юмора. Ей нравились газетные конкурсы, где читателей просили придумывать забавные подписи к необычным фотографиям; надо сказать, ее работы часто публиковались. Она была неизменно жизнерадостна, а врожденная доброта дала ей постоянных и верных друзей. Джеймс видел ее прежние фотографии, они сделали бы честь любой фотомодели. И она еще оставалась красивой женщиной, когда умерла. Конец наступил так быстро, что она не успела зачахнуть, как многие пожилые женщины, теряющие своих мужчин. Врачи говорили, что все дело в сердце, но Джеймс подозревал, что она просто не захотела жить без мужа.

Он думал об отце. Хороший, честный человек, трудолюбивый, но не честолюбивый, он научил Джеймса ценить хорошо сделанную работу и получать удовольствие от простых радостей жизни. Более того, он сумел привить сыну веру в Творца. Именно от отца Джеймс узнал, что жизнь человека здесь определяет и его следующую жизнь. Джон Стюарт, разочаровавшийся викарий, готовился к карьере священника, но бросил теологический колледж уже через год или около того. Джеймс так и не узнал, почему; отец никогда не говорил об этом.

Затем его мысли обратились к Эмрису и довольно странным обстоятельствам их знакомства. Тогда, на ночном холме, все казалось ему таинственным и полным предзнаменований, а теперь, в холодном свете дня, встреча представилась сплошной мелодраматической глупостью. Много шума из ничего. Джеймсу было неуютно из-за того, что он поверил в подобный вздор.

Но как бы там ни было, а вот, он едет, пытаясь успеть на поезд до Лондона, из-за нескольких слов, сказанных по телефону. Что этот старик знал такого, что может помочь спасти Блэр Морвен? Да кто он вообще такой?

Возле Питлохри Джеймс встроился в длинную череду пятничных покупателей, едущих в город. Впрочем, вокзал был недалеко, но все равно они прибыли за считанные минуты до отхода поезда и кинулись за билетами. Кассир сурово поинтересовался:

— Ваш инициалы?

— Что? О, извините. Джеймс А. Стюарт.

— Куда едете?

— В Лондон, вокзал Кингс-Кросс.

— Кто с вами?

— Друг, — Джеймс махнул рукой через плечо на Кэла.

— Тогда это вам. — Кассир сунул под стекло два билета. — Приятной поездки.

Джеймс взял билеты, и они направились к платформе, где уже стоял поезд. Через несколько минут он тронулся. Кэл, положив ноги на сиденье напротив, скептически поинтересовался:

— И куда нас несет?

— Я же говорил, это связано с поместьем.

— Адвокаты нарыли что-то новенькое?

— Похоже на то. Я, правда, не уверен… — Внезапно Джеймс понял, что не хочет морочить другу голову. Он просто сказал: — Думаю, ответ будет только в Лондоне. Честно говоря, я и сам знаю не так уж много.

Кэл какое-то время с сомнением смотрел на него, справедливо подозревая, что Джеймс выложил ему не всю правду.

— Гм, — поерзал Джеймс, — в общем, довольно странная история. Знаешь, не хочу гадать прямо сейчас. Давай пока не будем это обсуждать?

— Как скажешь, — пожал плечами Кэл. — Насколько я понимаю, нас ждут бесплатные выходные в большом городе. Я даже новую рубашку надел, — похвастался он, осторожно подергав за манжеты. «Вино, женщины и песни — вот и я».

Поезд шел по залитой дождем сельской местности. Друзья поговорили о ежегодной охоте на оленей; Кэл третий год подряд выступал в роли организатора, призами тоже занимался. В обед они отправились в вагон-ресторан, взяли пива и бутербродов и вернулись в купе. После этого Кэл вздремнул, Джеймс, глядя на него, тоже впал в дрему и ему не помешала даже небольшая задержка в Крю. Проснулся он только на подходах к станции Нью-Стрит в Бирмингеме. Там в вагон вошли четыре бизнесмена в хороших синих костюмах и тут же начали названивать женам и подругам по мобильным телефонам.

Небо к этому времени потемнело, короткий зимний день растворился в серых мутных сумерках. На горизонте мелькнул последний красноватый отблеск заката. Поезд отошел от станции и канул в сгущающийся сумрак. Джеймс сидел, глядя в окно и гадая, что, во имя всего святого, он тут делает. «Неужто я так отчаянно цепляюсь за свой клочок земли, — думал он, — что готов хвататься за любую соломинку? Да, — мрачно заключил он, — вот до чего дошло!»

Поезд въехал под своды вокзала Кингс-Кросс. Вслед за бизнесменами друзья вышли из вагона и направились к началу платформы. Джеймс остановился.

— И что теперь? — заинтересованно спросил Калум, вытягивая шею.

— Кто-то должен нас встретить.

— А кто это может быть?

— Да почем я знаю?

— Ну, для бывшего военного ты как-то не очень контролируешь ситуацию. — Кэл с усмешкой покачал головой.

— Совсем не контролирую, — признался Джеймс, все больше раздражаясь из-за того, что позволил втянуть себя в какую-то авантюру. Он уже решил пойти позвонить по телефону на карточке, но в этот момент к ним подошел стройный темноволосый молодой человек. Наверное, он считал, что торжественное выражение добавляет ему солидности. По осанке и резким четким движениям Джеймс понял, что их встречающий когда-то служил, а может, и сейчас служит.

Молодой человек решительно подошел, и Джеймсу показалось, что он сейчас козырнет.

— Капитан Стюарт? — Это был не столько вопрос, сколько констатация факта.

Джеймс ответил на его краткое приветствие и представил:

— Это мой друг Кэл. Калум Маккей.

Молодой человек кивнул и пригласил:

— Сюда, сэр. У меня машина. — Он протянул руку за сумкой Джеймса. — Позвольте мне.

— Ведите, — согласился Джеймс, отказываясь от своего багажа. — Между прочим, меня зовут Джеймс, — представился он, шагая в ногу с их проводником. — Могу я узнать ваше имя?

— Зовите меня просто Рис, сэр. Я буду вашим водителем в Лондоне.

— Спасибо, Рис, — сказал он, и вдруг ощутил необъяснимую легкость в общении с этим незнакомым человеком. Впрочем, незнакомым ли? «Я его знаю», –подумал он. Но пришедшую мысль тут же вытеснило понимание того, что он, армейский офицер, знал сотни серьезных молодых людей, очень похожих на Риса. Все они походили друг на друга. Имя, кстати, тоже вполне обычное для валлийца, совсем не уникальное.

Они миновали газетный киоск, бургер-бар, магазин носков и подошли к огороженной площадке, совсем пустой, только в центре стоял блестящий черный седан «Ягуар». Кэл толкнул Джеймса локтем.

— Гляди! Новенький! — пробормотал он. — Я бы взял.

Рис открыл двери, подождал, пока пассажиры устроятся на прохладных кожаных сиденьях и сел за руль. Огни столицы странно смотрелись через сильно тонированные стекла. Ехали недолго. Вокруг стояли викторианские дома Белгравии, района посольств и консульств. Рис остановил машину в тупике. По сторонам не было ничего, только красивый ухоженный парк. А перед ними оказался большой белый городской дом за недавно покрашенным забором, с вывеской на воротах KENZIE HOUSE. Рис вышел, открыл калитку и пригласил:

— Идите прямо. Вас ждут, сэр.

— Кто?

— Лорд и леди Роутс.

У Калума ответ вызвал по меньшей мере недоумение. Он всегда считал, что в наши дни только совсем уж замшелые представители элиты цеплялись за свои титулы.

— Можно сказать, это партнеры Эмриса, — продолжал Рис, не обращая внимания на выражение лица Кэла. Он объяснил, что Роутсы рады предложить пристанище друзьям Эмриса. — Сегодня вы — единственные гости.

— Но я не понимаю… — начал Джеймс.

— Что-то не так, сэр? — Рис внимательно смотрел на Джеймса и, казалось был готов выполнить любой его каприз.

— Нет, все в порядке, — быстро заверил его Джеймс. — Просто я рассчитывал повидать мистера Эмриса.

— Да, конечно, сэр, — Рис расслабился. — Но в последнюю минуту мистера Эмриса призвали неотложные дела. Вам будет здесь удобно, сэр.

— Надеюсь, вы правы, — пробормотал Джеймс, пытаясь скрыть разочарование.

Рис нажал кнопку на брелке. Багажник со вздохом открылся. Рис достал сумки.

— Не беспокойтесь, мы сами справимся, — Джеймс потянулся к своей сумке.

— Как скажете, сэр, — невозмутимо ответил Рис. — Я заеду за вами утром, и тогда вас примет мистер Эмрис. В восемь тридцать будет удобно?

— Вполне, — ответил Джеймс.

Рис пожелал им спокойной ночи и уехал.

— Погоди, кто этот Эмрис? — спросил Кэл, пока они шли по короткой дорожке к ступеням. — Не помню, чтобы ты о нем говорил.

— Это как раз тот, у кого есть ответы на все вопросы.

Кэл открыл рот, явно собираясь продолжать расспросы, но тут открылись двери и красивая высокая женщина пригласила их войти. Без сомнения — хозяйка. Одета в белый кардиган и брюки в черно-белую клетку. Седые волосы аккуратно уложены, голубые глаза смотрят прямо и дружелюбно, легкий загар говорит о том, что женщина немало времени проводит на свежем воздухе.

— Вот и вы наконец! — воскликнула она с мягким акцентом. — Я рада, что вы приехали. Проходите, пожалуйста. — Она дружеским жестом пригласила друзей в большой холл, дорого и со вкусом обставленный мебелью полированного дерева. Стены покрывали темно-синие обои с крошечными золотыми гербами, которые мягко поблескивали в мерцающем свете дюжины разнокалиберных свечей. — Я Кэролайн, — представилась она, протягивая руку Джеймсу. — А вы, должно быть, мистер Стюарт.

— Именно так. Джеймс, пожалуйста. А это мой друг Калум Маккей.

— Очень рада, — ответила Кэролайн Роутс. — Идемте, я покажу ваши комнаты. — Она повела их вверх по изогнутой лестнице на следующий этаж. — Если судить по себе, — сказала хозяйка, открывая двери, — после долгого пути вам захочется освежиться. Пожалуйста, устраивайтесь, вот здесь можно найти выпить, а потом спускайтесь, я буду ждать вас внизу.

Комнаты оказались просторными и удобными. Джеймс поставил сумку на пол рядом с кроватью, сел на край и пару раз подпрыгнул, чтобы проверить твердость матраса, а затем отправился в ванную, отделанную синей плиткой, чтобы опробовать сантехнику.

— Полагаю, вы проголодались, — сказала леди Роутс, когда примерно через полчаса они спустились вниз. Она провела их через холл и ряд широких дверей из красного дерева. — В гостиной есть напитки и закуски; до обеда продержитесь.

Гостиная оказалась размерами никак не меньше, чем весь первый этаж Глинн Слугейн Лодж в Абердиншире. [Глин Слугейн Лодж (Glen Slugain Lodge) — развалины старинного поместья в Шотландии.] Джеймса восхитило убранство помещения. К низкому столику были придвинуты два кресла с обивкой из темно-красной кожи. На столике стоял поднос с напитками и тарелочки с чипсами, крекерами и солеными орешками. Напротив очень большого телевизора стоял ряд стульев.

— Скоро будут новости, — Кэролайн прошла к телевизору и включила его. — Учитывая последние события, думаю, вам захочется посмотреть. Если неинтересно, выключите. Вот пульт. Располагайтесь и будьте как дома. Я отлучусь на кухню, но скоро составлю вам компанию. — Она вышла, оставив друзей в некотором недоумении.

Кэл тут же открыл бутылку эля и разлил по бокалам.

— Твое здоровье! — он неопределенно махнул своим бокалом в сторону Джеймса и залпом выхлебал сразу половину. Пока он пил, взгляд обегал помещение, задерживаясь на тех или иных деталях. — Экое чудное место!

— Легко сказать, «как дома», — проворчал Джеймс. Он воспринял слова хозяйки как шутку, но посмотрел на Кэла и поразился странному выражению лица друга.

— Знаешь, обстановка вполне по тебе, — серьезно сказал Кэл. — Я запросто могу представить тебя здесь «как дома».

— А я вот даже не уверен, что мы можем позволить себе остаться на ужин, не говоря уже о том, чтобы переночевать, — ответил Джеймс, безуспешно пытаясь поднять себе настроение.

— Да о чем тут беспокоиться, Джимми? Бери пример с меня!

— Ладно, Кэл, закусывай и заткнись, — сказал Джеймс, двигая по столу тарелочку с орехами.

Начались новости. Комментатор Би-би-си Джонатан Трент выглядел озабоченным.

— Добрый вечер. Сегодняшнюю передачу мы посвятим освещению национальной трагедии, смерти короля Эдуарда. — В левом нижнем углу экрана появилась маленькая золотая корона и королевский вензель, а над ним — черная полоса.

— Господи, — пробормотал Кэл. — Они даже логотип придумали, чтобы народ рыдал погромче.

— Как я обещал в дневной передаче, приводим сообщение от нашего корреспондента Кевина Кларка с Мадейры. Но прежде чем я дам ему слово, мы приглашаем вас в Палату общин, чтобы повторить сегодняшнее дневное заявление премьер-министра Томаса Уоринга в парламенте. — Трент, очень опытный ведущий, словно задумался на пару секунд, повернулся к своему монитору и пояснил: — Вот что происходило в парламенте сегодня днем.

Глава 5

На телеэкране возникло изображение переполненного зала Палаты общин. Все места на зеленых кожаных скамьях были заняты, на галереях для прессы не протолкнуться. Даже в проходах стояли люди. Премьер-министр со скорбным выражением на лице взял черный портфель и поднялся с передней скамьи. Кивнул спикеру палаты и занял председательское место.

— Господин спикер, — хорошо поставленным голосом начал он, — в дополнение к моему заявлению для прессы, сделанному вчера вечером на Даунинг-стрит, я обязан с сожалением сообщить палате о смерти Его Королевского Величества Эдуарда Девятого, короля Англии, Он скончался в своей зимней резиденции. Медицинский персонал больницы Святого Вознесения в Фуншале на Мадейре, объявил о смерти Его Королевского Величества вчера, в девятнадцать сорок пять по местному времени. Предварительное расследование, проведенные полицией при сотрудничестве с нашими консульскими властями, показывает, что король был найден в своем доме его камердинером, обеспокоившемся звуком выстрела. Он обнаружил короля с огнестрельным ранением в голову.

В настоящее время неизвестно, была ли смертельная рана получена случайно, в результате опрометчивых действий самого короля или стала результатом нападения неизвестного лица или лиц. Решение этого вопроса запрошено нашим правительством в первоочередном порядке. Мы уверены, что соответствующие органы полностью разделяют нашу озабоченность. — Он прервался, чтобы глотнуть воды из стакана, стоявшего рядом с ящиком для рассылки, тем самым предоставив участникам заседания обрушить на себя град вопросов.

— Господин премьер-министр! — наперебой кричали люди, размахивая повестками, чтобы привлечь внимание. — Господин Оратор!

— Это заказное убийство! — воскликнул Олмстед Карпентер, спикер палаты, со своего высокого кресла. — К порядку, дамы и господа, пожалуйста! Премьер-министр продолжит заявление. — Карпентер обвел собравшихся тяжелым взглядом, чем вызвал еще одну вспышку нетерпеливых голосов.

— Благодарю, господин спикер, — продолжил премьер-министр, дождавшись, пока стихнут выкрики с мест. — Я только хотел добавить, что правительство принимает все меры для того, чтобы останки короля были доставлены самолетом в Лондон для захоронения. Португальские власти заверили нас в том, что тело будет предоставлено немедленно после завершения следствия. Заверяю Палату, что мы тесно взаимодействуем с нашими иностранными коллегами, чтобы добиться скорейшего завершения предварительного этапа этой печальной процедуры.

Премьер-министр резко сел, что послужило сигналом для скамьи оппозиции. Первым поднялся Хью Гриффит, лидер Партии Объединенного Альянса, составлявшей оппозицию правительству. В альянс входили пять мелких партий, которые год за годом боролись за то, чтобы создать серьезную настоящую оппозицию сильной Британской республиканской партии Уоринга.

— Господин спикер, надо ли понимать так, — взревел член парламента, — что смерть нашего монарха является предметом продолжающегося полицейского расследования? Это что, указание на нечестную игру? Если да, то каковы обстоятельства? Если нет, то что, во имя всего святого, имеет в виду господин премьер-министр? Я бы попросил достопочтенного депутата предоставить Парламенту дополнительные разъяснения.

Гриффит сел, сверля взглядом своего соперника. Под крики врагов и доброжелателей премьер-министр встал.

— Я бы с удовольствием предоставил достопочтенному джентльмену и господину спикеру разъяснения, если бы это было возможно. К сожалению, я могу только сказать, что, поскольку король Эдуард, по-видимому, находился в своей резиденции один, о подробностях трагического происшествия можно будет говорить лишь по окончании официального расследования.

Премьер-министр сел, и шум возобновился.

— Господин спикер, — закричал Чарльз Грэм, теневой министр внутренних дел и лидер «Новых консерваторов», одной из оппозиционных партий, входящих в коалицию. — Я потрясен, господин спикер, тем, что к смерти нашего монарха относятся так бессердечно. Правительство намерено провести свое тщательное расследование этого трагического дела?

Премьер-министр снова встал и подошел к ящику для рассылок.

— Заверяю достопочтенного джентльмена и господина спикера, что правительство уже предложило всю мыслимую помощь тем, кто ведет расследование. Отчет скоро будет получен. Если после ознакомления с отчетом мы сочтем, что требуется продолжение расследования, я заверяю Палату представителей в том, что оно будет проведено.

Затем спикер дал слово человеку, чье имя Джеймс не разобрал. Говорил выступающий громко и таким голосом, что им можно было хрусталь резать.

— Господин спикер, — начал он, — господин премьер-министр, поскольку Эдуард Девятый являлся правящим монархом Британии на момент своей смерти, прошу подтвердить, что будут организованы государственные похороны — со всеми почестями и, позвольте мне сказать, пышностью и престижем, подобающими такому случаю. Прошу также господина премьер-министра подтвердить, что, поскольку Британия все еще является монархией, он продолжит выполнять свою клятву в качестве премьер-министра короля, а именно поддерживать, защищать и служить суверенитету нашей нации.

Этот двойной вопрос казался достаточно безобидным, но Парламент притих, ожидая, пока Уоринг снова медленно поднялся со своего места и откашлялся.

— Господин Спикер, достопочтенный представитель Гленротса задал важный конституционный вопрос относительно похорон, который в настоящее время рассматривается Министерством внутренних дел. Их рекомендации лягут в основу решения правительства, о котором будет объявлено при первой же возможности. Что же касается второго вопроса, то я, как премьер-министр, не только обязан, но считаю большой честью защищать и служить суверенитету нашей нации.

— Господин Спикер, — продолжал выступающий, — я хотел бы указать господину премьер-министру, что он живет в мире грез, если думает, что может дурачить британскую публику…

— Возражаю! — воскликнул Спикер Карпентер со своего тронного сиденья. — Прошу почтенного джентльмена перефразировать вопрос.

— Благодарю вас, господин Спикер, — депутат от Гленротса отвесил поклон и продолжил так же невозмутимо: — я всего лишь хотел спросить, намерен ли премьер-министр лишить нацию возможности оплакивать трагическую смерть своего государя в манере, подобающей давним и славным традициям монархии, представителем которой был Эдуард, или же достопочтенный джентльмен предпочтет вместо этого продвигать свою дешевую политическую точку зрения за счет британского народа?

Спикер не успел прервать выступающего, и палата словно взорвалась негодующими криками. Спикер Карпентер что-то кричал, но его никто не слышал. Диктор Би-би-си отметил, что, поскольку вопрос был признан непарламентским, премьер-министру не обязательно отвечать на него, он и не стал этого делать. Вместо этого прозвучал другой вопрос. Один из членов Парламента поинтересовался, что будет с Великой хартией вольностей II теперь, когда ее цель близка.

Этот вопрос, волновавший многие умы, снова заставил Палату примолкнуть. Премьер-министр Уоринг снова отправился к микрофону. Все ждали объяснений.

— Господин Спикер, — уверенно начал он, — правительство в течение нескольких последних лет стремилось привести один из самых древних и почитаемых институтов нашей страны в соответствие с реалиями современного демократического национального государства. Вторая Великая хартия вольностей, как ее назвали, — лишь один из инструментов, использовавшихся для этой цели. Очевидно, что добровольное отречение от престола, которого добилось наше правительство...

Поднялся вихрь. Люди кричали, свистели, размахивали текстами приказов и деклараций, шипели и плевались. Спикер напрасно призывал собравшихся к порядку. Наконец он возопил: «Господин Премьер-министр!»

— Добровольное отречение, достигнутое правительством, — повторил Уоринг, — в сочетании с прискорбным обстоятельством смерти короля Эдуарда, каким бы трагическим не было оно само по себе, реально положило конец тому, что можно было бы мягко назвать «досадным и беспокойным правлением». Одно это оправдывает стремление правительства к ликвидации самого института монархии.

Зал опять взорвался криками, но премьер-министр хладнокровно потянулся за своим стаканом воды и подождал, пока Спикер наведет порядок.

— Господин Спикер, — продолжал Уоринг, — я не собираюсь извиняться за политику, которую последовательно проводит наше правительство, направленную на систематическое сокращение привилегий богатых и праздных за счет бедных и трудолюбивых. Я не собираюсь извиняться за то, что мы сняли с общественного кошелька бремя весьма дорогостоящей монархии, а также за то, что мы призываем вернуть земли и имущество в общественное пользование, а особенно за то, что мы вернули сокровища короны на благо народу всей страны. Кроме того, я хотел бы напомнить палате, что эти инициативы получили широкую поддержку в стране и межпартийную поддержку в этой Палате! — Он вызывающе посмотрел через стол на скамьи оппозиции. — Уверен, что Палата согласится со мной в том, что мы, конечно, можем оплакивать уход из жизни не только человека но и древнего учреждения, но фактические выгоды, вытекающие из политики передачи королевских функций, проводимой правительством, неисчислимы и не должны приноситься в жертву сентиментальности.

Это заявление вызвало новый всплеск насмешек и освистывания. Спикер с трудом водворил порядок.

— Если мне будет позволено закончить, господин Спикер, — продолжил премьер-министр, явно не смущенный протестом, — я хочу сказать, что в отсутствие претендентов на трон и в свете достигнутых безоговорочных успехов, правительство считает, что работа Специального комитета по передаче королевских полномочий вступает в завершающую фазу. Поэтому, пользуясь предоставленной возможностью, я подтверждаю наше намерение придерживаться графика, ратифицированного несколько месяцев назад в этом самом зале, в отношении голосования на референдуме по окончательному Акту о роспуске монархии. — Премьер-министр Уоринг сделал паузу и оторвался от бумажки, по которой читал до этого. — Подчеркивая, господа, это очень важный момент. В свете недавних событий правительство намерено провести публичный референдум 15 февраля, как было объявлено ранее, тем самым закрепив волю нации в отношении этого своевременного вопроса.

С этими словами он отступил назад и под одобрительное ворчание своих сторонников и членов партии занял место на передней скамье, снисходительно поглядывая на членов оппозиции, сидящих напротив. Спикер Карпентер призвал палату ко вниманию и перешел к другим делам, после чего премьер-министр и большинство представителей прессы покинули зал.

Новости из Палаты общин закончилось, но выпуск продолжился; пошли репортажи в прямом эфире с Мадейры, а также от экспертов, собравшихся в студии Би-би-си, чтобы обсудить последствия речи премьер-министра и погадать на кофейной гуще политической удачи. Джеймс обнаружил, что перестал следить за происходящим на экране, а через несколько минут вернулась Кэролайн, принеся извинения за кухонные проблемы.

— Я пропустила что-то важное?

— Трудно сказать, — ответил Джеймс. — У них «встал вопрос о государственных похоронах…»

— О! Отлично! — Кэролайн даже в ладоши хлопнула. — Обнадеживает. Отличная работа!

Озадаченный подобным высказыванием, Джеймс заметил:

— Не уверен, что вопрос решен. Уоринг, казалось, сомневался.

— А, неважно! — отмахнулась Кэролайн. — Главное, клин вбили, и острым концом. Верно, Калум?

— Ну да, довольно острым, — ошеломленно глядя на хозяйку, ответил Кэл.

Леди Роутс выключила телевизор и повернулась к гостям.

— Итак, ужин подан.

Она провела Джеймса и Кэла через двери из красного дерева, через большой зал в столовую с массивной хрустальной люстрой и позолоченным зеркалом от пола до потолка, занимающим большую часть стены. Кэл тихонько присвистнул, заглянув в элегантный буфет, уставленный серебряными супницами и блюдами; очень дорогой, хотя и слегка потертый персидский ковер на паркетном полу; и обеденный стол из легенд, который вполне мог бы служить мостом через Темзу. Дюжина одинаковых стульев окружала стол, другие выстроились вдоль стены.

— Вот и пришли, — сказала Кэролайн. — Я сервирую обед на этом конце. Надеюсь, вам не будет казаться, что вы обедаете в авиационном ангаре.

— Ни в коем случае, — заверил ее Джеймс. — Но здесь только два места. Вы разве не составите нам компанию?

— Я уже раньше перекусила. А вы садитесь. У меня еще тут кое-какие хлопоты. Вот разве что к десерту составлю вам компанию, если будете очень настаивать.

— Обязательно будем, — решительно заявил Кэл, отодвигая стул.

— Я надеялась, что вы меня пригласите, — кивнула она. — Приятного аппетита! — С этими словами хозяйка исчезла за дверью, скрытой буфетом.

— Серебро, — пробормотал Кэл, взяв вилку и взвесив ее в руке. На тарелках стоял холодный салат из креветок, приправленный свежим чесночным майонезом; перед каждой тарелкой стояло по четыре бокала на тонких ножках. Кэл кончиком вилки стукнул по самому большому бокалу, вызвав чистый, мелодичный звук. — Настоящий хрусталь.

В ответ на звон бокала дверь в другом конце зала открылась, и вошла молодая женщина. Она несла на подставке ведерко со льдом. Мужская одежда — черные брюки и белая рубашка с длинными рукавами, вкупе с мужской короткой стрижкой совершенно не лишали ее женской привлекательности.

— Привет, — весело поздоровалась она. — Я Изабель. — Ведерко со льдом она поставила возле стола, достала из кармана штопор и лихо открыла бутылку белого вина из ведерка.

— Привет, Изабель, — дружелюбно отозвался Кэл.

— Вот, — она постучала ногтем по бутылке, — отличное южноафриканское шардоне. Точным движением Изабель вытащила пробку и налила в два бокала. — Надеюсь, вам понравится.

— Оно мне уже нравится! — воскликнул Кэл, поправляя воротник. Он явно был доволен, что надел новую рубашку.

Изабель подмигнула ему.

— Вот и славно! Приятного аппетита!

Она упорхнула так же внезапно, как и появилась. Возникло ощущение, что на том месте, где она стояла, образовалась дыра. Мужчины переглянулись и занялись креветками, потягивая вино, и вправду оказавшееся отменного качества. Не успели они отложить рыбные вилки, как вошла Кэролайн с двумя тарелками горячего супа.

— Пастернак со сливками, — объявила она. — Знаю, звучит не очень-то съедобно, но советую попробовать. Дональд готов есть его каждый день, но до Рождества больше не получит.

Суп, как и вино, оказался потрясающим. Калум сначала сморщился, понюхав тарелку, и с опаской зачерпнул первую ложку. Больше он не останавливался. Джеймс опасался, как бы его друг не начал вылизывать тарелку.

Снова возникла Изабель, а вместе с ней уже открытая бутылка красного вина.

— Уверена, вам понравится, — мельком сообщила она. — Это один из моих любимых сортов, не шибко известный, но очень солидный. Восточно-австралийский шираз. — Она наполнила бокал Кэла. — Но имейте в виду, довольно крепкое. — Налила Джеймсу и, прихватив бокалы из-под белого вина, приготовилась скрыться, предложив друзьям напоследок получить удовольствие.

— Вы тут служите? — поинтересовался Кэл.

— Готовлю, — сообщила она. — Закуски, салаты, десерты — это по моей части.

— Не согласитесь выйти за меня замуж? — спросил Кэл.

Она ослепительно улыбнулась.

— Подождем до десерта. А то вдруг вы передумаете?

С этими словами она снова исчезла. Но почти сразу вошла Кэролайн с подносом, на котором дымились две тарелки.

— Горячее, и оно действительно горячее, — предупредила она, ставя тарелку перед каждым из гостей. Воздух наполнился чудесным запахом.

— Баранина с картошкой, — Кэл счастливо вздохнул. — Похоже, тут умеют читать мысли.

— Знаешь, Кэл, твои мысли прочитать не трудно, — заметил Джеймс. — Ты еще рта не успел открыть, а всем уже все ясно. Ладно. Твое здоровье! — он поднял бокал и отхлебнул изрядный глоток. По мнению Джеймса, красное превзошло белое. Он и прежде предпочитал красные вина, хотя совершенно в них не разбирался. В армии он старался держаться подальше от той азиатской дряни, которую афганцы продавали войскам ООН. Но солдаты пили, а потом чистили этим вином винтовки; жидкость хорошо удаляла старую смазку и не оставляла следов.

Мужчин ели молча и быстро разделались с едой.

— Как думаешь, выйдет она за меня замуж? — задумчиво проговорил Калум, отрываясь от пустой тарелки.

–Изабель? А как же! — хохотнул Джеймс. — Откроете винный бар в Абердине.

— Чего на свете не бывает, — философски заметил Калум.

Вошла Изабель и начала собирать тарелки.

— Время десерта, — мелодично предупредила она, наполняя бокал Джеймса красным. Когда она наливала Кэлу, Джеймс отметил, что расстояние между ними стало гораздо меньше, чем раньше.

— Вы оказались совершенно правы, — сказал ей Кэл, указывая на свой бокал. — Чудесное вино!

— Я так и думала, что вам понравится. — Она подлила вина в его бокал. — На десерт предлагаю шоколадный торт, — сказала она, ставя бутылку на стол.

— Ну, если он хотя бы отчасти походит на своего творца, — Кэл улыбался во весь рот, — готов заранее признать его великолепным.

— Сейчас проверим, — кивнула она и снова исчезла.

— Кажется, ты ей нравишься, — сказал Джеймс, когда она ушла. — Экий искуситель!

Изабель вернулась с двумя тарелками. Поставив одну перед Джеймсом, она подошла к Кэлу. — Попробуйте, — распорядилась она, как бы мимоходом проложив руку ему на плечо, — и поделитесь со мной мнением.

Кэл послушно взял ложку, отколупнул большой кусок, пожевал и широко улыбнулся.

— Потрясающе! — сказал он. — В жизни не приходилось пробовать ничего лучше.

Изабель просияла.

— Я позабочусь о кофе.

Она оставила их наедине с десертом, Джеймс принялся за дело. Кэл, однако, с сожалением смотрел на свою порцию.

— Что случилось? Не нравится? — спросил Джеймс.

— Ты же знаешь, я не ем шоколад, — вздохнул Кэл. — У меня от него голова начинает болеть.

— Ну, ради любви, может, попробуешь.

Кивнув, Кэл осторожно взял в рот еще кусочек. В этот момент дверь открылась, и в зал быстро вошел худощавый долговязый мужчина с редеющими седыми волосами.

— Вот и я! — сказал он, почти вприпрыжку пересекая столовую. Дорогой галстук был ослаблен, пиджак расстегнут, а очки для чтения висели на шнурке на шее, что придавало ему вид усталого библиотекаря. — Припоздал немножко. Ну, не беда. Я просто хотел зайти и поздороваться. Я Дональд. — Он протянул руку. — А вы, должно быть, Джеймс.

— Рад познакомиться, — ответил Джеймс, пожимая ему руку. — А это мой друг Калум.

В это время дверь за буфетом открылась и вошла Кэролайн с кувшином воды.

— О, Дональд, ты дома. Отправляйся на кухню, там найдется что-нибудь поесть.

— Спасибо, я не голоден, — отмахнулся хозяин дома. — А вот от кусочка такого торта я бы не отказался, ну, если кто-нибудь стал бы настаивать…

— Так за чем дело встало? Присоединяйтесь к нам, — предложил Джеймс. — Кэл говорит, это что-то потрясающе.

Похоже, лорд Роутс не нуждался в уговорах. Кэролайн поставила кувшин на стол и отправилась за тортом. Лорд Роутс пододвинул стул и сел напротив Кэла.

— Денек выдался не из простых, — признался он. — Ну, что было, то было. Как вы доехали?

— Немного задержались в Кру, — ответил Джеймс, — но в остальном терпимо.

— Стало быть, добрались только днем. И выступление премьер-министра не застали?

— Как раз в новостях передавали. Мы смотрели.

— И что подумали?

— Да все, в общем, ожидаемо, — осторожно ответил Джеймс. — Никаких сюрпризов.

— Ну, я бы сказал, что одну маленькую победу мы из пасти поражения вырвали!

Он повернулся к Джеймсу. Глаза у лорда Роутса оказались очень проницательными. Джеймс только сейчас узнал в нем выступавшего со стороны оппозиции. Это был тот самый человек, который взволновал Парламент вопросом о государственных похоронах Тедди. До него дошло, почему Кэролайн была рада услышать, что этот вопрос прозвучал в эфире. Недавно на экране телевизора это был еще один политикан, размахивающий какой-то бумагой официального вида. А теперь он походил на школьника, только что узнавшего грязную тайну своего учителя.

— Одна маленькая победа. Догадываетесь, какая?

Глава 6

— Не удивлюсь, если эти психи из «Комитета спасения монархии» своего добьются. Они с самого начала были проблемой. Надо их дожать! — Премьер-министр Уоринг откинулся на спинку стула и уставился на озабоченные лица сотрудников, сидящих за овальным столом.

Заместитель премьер-министра, Анжела Телфорд-Сайкс, тщательно причесанная и строгая женщина в костюме от Армани, заговорила первой.

— Успокойтесь, Том, — призвала она, пытаясь тоном пригладить взъерошенные перья своего вождя. — Простая кучка седовласых старцев. Заваривают чай и раздают листовки в торговых центрах. Не удивлюсь, если через день-два…

Уоринг грохнул кулаком по столу с такой силой, что кувшин с водой подпрыгнул на серебряном подносе.

— Нет у нас ни дня, ни тем более двух! — заорал он. — У вас что, мозги сварились?

Телфорд-Сайкс невозмутимо смотрела на него поверх очков. Ветеран многих избирательных кампаний, она привыкла и не такое слышать от премьер-министра. Однако некоторые из ближайших советников кухонного кабинета Уоринга нервно взглянули на помощника.

— Этот проклятый вопрос! — тоном ниже произнес премьер, потирая лоб. — Нам придется устраивать торжественные государственные похороны этому нечестивцу. Вся страна это слышала! Мы же рассчитывали на тихую частную церемонию, а теперь все рухнуло!

— Том, я и раньше не верила, что все обойдется по-тихому, — успокаивающе сказала Анджела. — Надо просто немного подумать. Возможно, они сделали нам одолжение, выставив похороны на всеобщее обозрение. Мы можем этим воспользоваться.

— Чертовски верно, мы воспользуемся! — после короткого размышления воскликнул Уоринг. — Правда, обойдется это не дешевле нашей абсолютной бомбы.

Адриан Бертон, канцлер казначейства, встал и положил перед собой листочек с выкладками.

— Я тут прикинул кое-какие цифры. При разумном минимуме затраты составят не больше пятнадцати миллионов фунтов.

Уоринг бешено взглянул на финансиста.

— Да плевать мне на деньги! — презрительно бросил он. — Я говорил о политических издержках, Адриан.

— Да, понимаю, — закивал Бертон. — Конечно.

Уоринг побарабанил пальцами по столу.

— Хатч целый день висит на телефоне, — деловым тоном заговорил он. — Пытается успокоить общественное мнение. Но от СМИ так и разит кровью. Они кружат над нами, как стервятники. Если мы не найдем подходящей альтернативы, джентльмены, момент может стать весьма болезненным.

«Хатчем» премьер-министр звал своего пресс-секретаря Мартина Хатченса. Худощавое телосложение, дешевые костюмы и стрижка под мальчика подготовительной школы до сих пор успешно маскировали расчетливого, находчивого и циничного бойца. Когда он много лет назад решил заняться журналистикой, Национальная служба здравоохранения, возможно, потеряла средних способностей проктолога, зато правительство приобрело первоклассного пиарщика. С момента последнего телевизионного включения с заседания Палаты представителей он прикладывал все усилия, что убедить население в том, что правительству нечего скрывать в связи со смертью короля.

— Сейчас все пребывает в неустойчивом равновесии, — поднялся со своего места Хатченс. — Но мой взгляд, самое время дать следующую информацию о самоубийстве короля. Так мы вышибем табуретку сантиментов из-под ног оппозиции. Да, нас оно тоже удивило, как и всех прочих. Такой поворот событий не предсказывала «Таймс», ни один букмекер не принимал ставки на такой исход. Значит, на все воля Господа. Так это же хорошо! Государственные похороны требуют времени на организацию — за одну ночь их не подготовишь. Мы, конечно, сочувствуем, делаем все возможное. Но время пока работает против нас. У нас еще даже трупа нет, а прошло уже три дня. А португальские приемы бальзамирования? Они тоже времени требуют, — он взмахнул рукой, словно разгоняя перед лицом ядовитые испарения. — Так что задержка вполне оправдана.

— Помилуйте, Мартин, — вздохнула министр внутренних дел, подтянутая и элегантная темноволосая Патрисия Шах, некогда президент Оксфордского союза. — Давайте обойдемся без театральных эффектов.

— Извините, — буркнул Хатченс. — С точки зрения сроков вот еще что важно. На следующей неделе мы проводим общеевропейский экономический саммит. Все знают, что он давно запланирован, — поспешил заметить он. — Об этом писали несколько месяцев. Так вот, обстоятельства могут помешать нам сделать все, что нам хотелось бы, для должной организации похорон короля — ограниченные ресурсы… доступная рабочая сила… безопасность… и так далее, и тому подобное.

— И что, они это съедят? — скептически поинтересовался Деннис Арнольд, председатель Специального комитета по передаче королевских полномочий. Давняя партийная рабочая лошадка, он знал премьер-министра с тех пор, как они жили в одной квартире в университетские времена.

— Ну, вряд ли так уж съедят, — признал Хатченс. — Скорее решат, что мы пробуксовываем. Но на первый взгляд сойдет, и продержится до тех пор, пока у них не найдется что-нибудь еще, чтобы в нас бросить.

— Поэтому важно выяснить, кто стоит за этим требованием государственных похорон, — повторил Уоринг. — Я хочу побыстрее разобраться с Роутсом. Что он задумал? Что у него в рукаве? Что там у нас на него? Любовница: есть, нет? Любовь к школьникам? Необходимо добыть хоть что-нибудь, что мы сможем использовать.

— А если ничего не найдем? — спросил Бертон.

— Тогда придумаешь что-нибудь, Адриан. Хоть раз включи голову.

— У него есть титул, — задумчиво проговорил Хатченс. — Он один из немногих, этих, несгибаемых, кто до сих пор им пользуется. Во всяком случае, я так слышал.

— Вот! — Уоринг ткнул пальцем в сторону Хатченса. — Жадный аристократ-роялист. Для начала сгодится. Надо спихнуть этого болтливого умника на обочину и поджечь. А пока он будет тушить пожар, ему будет не до нас.

— А как же похороны? — спросил Деннис Арнольд. — Что делать-то будем?

— Предлагаю придерживаться нашего первоначального плана, — сказал министр внутренних дел. — Просто, со вкусом, но сдержанно.

— Но Том только что сказал…

— Да знаю я, знаю! — отмахнулся Уоринг. — Но меня никто не заставит выбрасывать деньги на дорогостоящее публичное зрелище ради какого-то толстого ублюдка — все знают, что это не в моих принципах. Не стану я этого делать. — Он обвел орлиным взглядом сидящих за столом пятерых своих главных советников.

— С другой стороны, мы же не хотим показаться хамами в этом вопросе, — осторожно предположил Арнольд. — Люди ожидают, по крайней мере, соблюдения определенных приличий. Если они решат, что мы просто издеваемся над Тедди-боем, это может вызвать сочувственную реакцию. Мы же этого не хотим? Чтобы народ начал жалеть старого греховодника?

Уоринг ощетинился, но вовремя понял, что мнение дельное. Он помолчал, продолжая постукивать по столу.

— Хорошо, — сказал он наконец, наклоняясь вперед, как делал всегда перед объявлением решения. — Вот как это будет: придерживаемся первоначального плана, но вносим кое-какие коррективы — не дай бог выглядеть глупо. Кремация состоится, а до этого пусть полежит в Букингемском дворце. Семейная церемония — в крематории, а не в Вестминстере или соборе Святого Павла. Ничего публичного, ясно? Скажем, что так хочет семья, а мы уважаем их мнение. — Премьер-министр резко встал. — Заседание окончено. Завтра собираемся после обеда. Дамы и господа, спасибо, вы свободны.

Люди потянулись к выходу из кабинета. Тут же в дверь сунулся Леонард Де Врис, личный секретарь премьер-министра, и объявил:

–С эр, тут главный загонщик хочет вас видеть. Пригласить его?

[В оригинале использовано слово "whip" — «кнут». В английском парламенте так называется деятель партии, на котором лежит обязанность «сгонять» её членов в палату для голосования в возможно большем числе. ]

— Отлично, — кивнул Уоринг. — Запускай. — Хатченсу и заместителю премьер-министра он бросил: — Вы оба, останьтесь. Хочу, чтобы вы это слышали. Не придется потом повторять.

Вошел Найджел Сфорца, главный загонщик Британской республиканской партии. Это был мрачный человек с рябым лицом и длинными руками, которыми он размахивал как крыльями в минуты волнения.

— Надеюсь, я не помешал, господин премьер-министр? Вы просили меня отчитаться как можно быстрее.

— Да, да, конечно, Найджел. Заходи. Мы как раз закончили. Хатч и Анжела тоже послушают. Вдруг у них будут вопросы…

— Будут, наверное, — вздохнул загонщик, садясь на место, предложенное Уорингом. Из портфеля он достал пачку документов и пока раскладывал их на столе перед собой, Уоринг объяснил:

— Я просил Найджела посчитать наших людей, чтобы мы могли ориентироваться.

— Я и посчитал, — сказал Найджел, раскладывая бумаги в нужном порядке. — Прошу помнить, что сведения сугубо конфиденциальные. Если дойдет до драки, цифры, наверное, будут немного другие, в зависимости от конкретных обстоятельств.

— Я понял, понял, — нетерпеливо сказал Уоринг. — Ну, и что у нас есть?

Сфорца повел указательным пальцем по странице перед собой.

— На сегодня в голосовании по заработной плате у нас перевес в шестьдесят один голос.

Хатченс изумленно присвистнул.

— Это шестьдесят один потенциальный ренегат.

Сфорца взглянул на него.

— Я же сказал: в зависимости от обстоятельств, — холодно произнес он. — Очень маловероятно, чтобы по какому-нибудь вопросу все шестьдесят один переметнулись бы на сторону оппозиции. Вряд ли такое случится.

— Но тогда наше большинство сократится до шести, — заметила Анджела. — Не нужно шестидесяти, хватит, чтобы шестеро переметнулись, и мы пропали.

— До этого не дойдет, — твердо сказал Уоринг. — Его неизменно раздражало, когда люди говорили о слабости его большинства. Они пришли к власти двенадцать лет назад, имея достаточное количество мест в парламенте. Годы и битвы, в которых они участвовали как единая команда, взяли свое, но он лелеял надежду на то, что сторонники вернутся и первоначальная боевая мощь восстановится.

— Тут ведь в чем вопрос, — начал Хатченс, –одно дело — отменить монархию, и совсем другое — создать полноценную президентскую республику. Для ренегатов и тех, кто отсиживается за забором, это слишком радикальный шаг. Мы не можем предположить, сколько в этом случае дезертирует.

— Никакого дезертирства не будет, — твердо заявил Уоринг.

— Ну и замечательно. — Хатченс пожал плечами. — Уймись, Нерон. Лично я чувствую запах дыма. Может, эти похороны как раз и станут тем, что искала оппозиция, чтобы по-настоящему объединиться. Если они смогут добраться до некоторых из наших ренегатов, мы не сможем провести президентское голосование.

Он лишь констатировал то, что и сам Уоринг говорил себе тысячу раз с тех пор, как узнал о самоубийстве Тедди. Король выбрал для самоубийства самое худшее время. Хуже для правительства не придумаешь. Он же хотел тихонько отменить монархию, как и планировалось, тем самым расчистить путь для принятия Акта о президентстве. Все знали, что как лидер правящей партии он видел себя в роли первого главы исполнительной власти Великобритании.

Для Парламента роспуск монархии не был таким уж важным вопросом. А вот в преимуществах президентской системы правления сомневались очень многие. Даже самые ярые республиканцы задавались вопросом: зачем свергать одного короля только для того, чтобы избрать другого?

До голосования по вопросу президентства оставалось совсем немного времени, и когда дойдет до дела, Уорингу для победы понадобится каждый из его партии. Несмотря на впечатляющую демонстрацию единства и мощи, у Британской республиканской партии была не самая лучшая репутация. Сообразительные инсайдеры уже знали, а средства массовой информации начинали подозревать, что их риторическая болтовня была намного слабее их политической язвительности.

Премьер-министр не без основания опасался, что государственные похороны возродят роялистские симпатии даже внутри его партии — не говоря уже о нации в целом — и оппозиция станет еще сильнее. Перевес в шесть голосов — ничтожное большинство. Много лет назад старая партия тори некоторое время хромала, имея большинство в два места, но в конце концов потерпела крах и сгорела на следующих же всеобщих выборах, а после нескольких лет пребывания в оппозиции и вовсе распалась, избавив английский политический ландшафт от своего неприглядного присутствия.

Уоринг не собирался повторять их ошибки. Если потребуется, он будет уговаривать каждого из сидящих за забором потенциального ренегата, он пообещает им горы золотые, лишь бы обеспечить их лояльность. Впрочем, он надеялся, что до этого не дойдет.

Главный загонщик отложил одну бумагу и взялся за следующую.

— Опрос о похоронах, показал, что за полноценные государственные похороны высказались 30 депутатов.

Уоринг нахмурился. Если половина точно хотела бы залепить пощечину старому педерасту хотя бы после смерти, то что думают остальные? Стоит ли рисковать негативной реакцией роялистов, чтобы успокоить своих своенравных сторонников?

— Ладно. Уточните как можно быстрее ситуацию с голосованием по заработной плате. Доложите, как только появятся результаты.

Премьер-министр поблагодарил Сфорца и отпустил его. Когда главный загонщик вышел, премьер-министр повернулся к своему заместителю и сказал:

— Похоже, придется подбросить прессе какую-нибудь жареную рыбку. — Он опять принялся барабанить пальцами по столу. — Точно. У нас же на очереди встреча гроба! Пусть журналисты освещают: лимузины, полицейский эскорт и тому подобное. Надо сделать это со вкусом, но сдержанно — сверхсдержанно, я бы сказал. Надо, чтобы было как на сцене, но ни в коем случае не выпускать из-под контроля. Поняла?

Заместитель кивнула.

— Давай, Анджела. Сделай, как будто мы так и собирались.

— Хорошо. Я поговорю с Пэт и Деннисом, обдумаем несколько вариантов, и, — она взглянула на свои золотые часы, — после ужина позвоню и доложу.

Когда заместитель премьер-министра ушла, Уоринг повернулся к Хатченсу.

— Наведи порядок в СМИ. Несколько газет и по одной съемочной группе с каждого из основных каналов. Никакого цирка устраивать не будем, понятно?

— Понял.

— Хорошо, — сказал Уоринг и взглянул на открытый блокнот в кожаном переплете. Там крупно было написано: «Занят». Помощник не шевелился. Уоринг поднял глаза.

— Что еще?

— Да так, в общем-то, ничего. Мелочь одна… — Пресс-секретарь словно не решался говорить.

— Давай, Мартин, не тяни. Что там у тебя?

— Тереза Виерта, — произнес Хатченс, глядя в глаза премьер-министру. — Шлюха Тедди.

— И что с ней?

— Я же должен знать, что с ней делать.

Премьер-министр некоторое время смотрел на своего пресс-секретаря.

— Не твоя забота.

— То есть она будет молчать?

— Ну что ты ко мне пристал? Ей заплатили за молчание.

— Наличными? Деньги нельзя отследить?

— Нет. Все чисто. — Уоринг отвел взгляд.

— Господи! — Мартин вскочил. — И я узнаю об этом последним!

— А зачем тебе было знать? — удивился премьер-министр.

— Сколько?

— Сколько чего?

— Сколько ей заплатили?

— Немного. Восемь, может быть, десять тысяч — что-то около того. Ну, такая единовременная помощь… одежда там, квартирка получше. Тебе-то что за дело?

— А что она должна была сделать? Стать его рабыней?

— Да ничего подобного! — Уоринг нахмурился. — Мне нужна была только информация. Я должен был знать, как поступит этот старый придурок. Будет он делать как надо, или создаст проблемы.

— То есть вы подсунули ему проститутку, — произнес Хатченс. — Поверить не могу.

— Она вовсе не проститутка, — возразил Уоринг. Его совершенно не тронуло возмущение своего пресс-секретаря. — Она светская львица.

— Господи! Заплатить женщине! Очень неосмотрительно. А если она расскажет? Такой удар без потерь сдержать не получится. Я должен был знать!

— Расслабься, Мартин. Все под контролем, — небрежно бросил премьер-министр.

— Знаете, шеф, такие истории имеют обыкновение взрываться.

— Да не скажет она никому. Поверь мне. — Премьер заметил, что слова его не убедили пресс-секретаря. — Лучше бы ты не беспокоился о ерунде, а подумал, как унять этих горлопанов из Комитета по спасению монархии. Они начинают действовать мне на нервы».

Хатченс все еще смотрел на своего босса, молча качая головой.

Уоринг встал.

— Это все, мистер Хатченс. Вы свободны.

— Шеф, вы уверены, что больше никаких гранат не припасли?

— Если что случится, ты, как всегда, узнаешь первым. Это я тебе обещаю. — Уоринг махнул на него рукой. — Иди. Завтра утром жду предварительный отчет.

Пресс-секретарь скривился да так и вышел с кислым лицом. Уоринг откинулся на спинку кресла и мысленно еще раз пробежался по результатам только что закончившейся встречи. Похоже, они все обсудили. Он встал и открыл дверь в приемную.

— Лео, — сказал он секретарю, — я пошел наверх.

— Хорошо, сэр. Спокойной ночи, господин премьер-министр.

Уоринг прошел через пустую комнату для совещаний и открыл неприметную дверь, ведущую к лифту. Оказавшись наверху, он снял пиджак, плеснул в бокал из хрустального графина, взял пульт и уселся смотреть новости.

Глава 7

Вошла Кэролайн с десертом для себя и Дональда, и вторым куском торта для Кэла. –Изабель посоветовала, — объяснила она, ставя перед ним тарелку.

Дональд, жаждущий поделиться новостями о своей маленькой победе, на десерт не обратил внимания.

— Давайте я объясню, что произошло в Парламенте.

— Пожалуйста, а то мы не все поняли — закивал Джеймс.

— Ну как же! Премьер-министр заявил в Палате общин, что Британия по-прежнему является монархией! — Дональд торжествующе поднял ложку. — Разве вам не показалось, что это важно?

— Боюсь, что нет. А это действительно важно?

— Еще бы! — воскликнул Дональд, придвигая тарелку поближе. — Когда самый антироялистский премьер-министр, когда-либо занимавший дом номер десять, говорит Палате представителей, что подчиняется королю и короне, я считаю это важным. Последние восемнадцати месяцев его головорезы прочесывали сельские области, терроризируя некоторые из старейших и наиболее уважаемых семей Британии и множество других порядочных граждан, принуждая отказываться от дворянства. А любого, кто не хотел, силой загоняли в…

— Дональд, — остановила мужа Кэролайн, — ну что ты напал на наших гостей? Дай им спокойно управиться с десертом.

— А, да, конечно, — сказал он и вонзил ложку в кусок торта.

— Мы совершенно не возражаем, — Кэл прижал руки к груди. — Знаете, нам не часто удается поговорить о политике с живым членом парламента.

Дональд улыбнулся, собрав ложкой вишневую начинку.

— Ну, это и для меня новая роль. Я же раньше был просто одним из «Банды лордов» в Палате. Наш клуб закрыли. Пришлось переезжать. — При этих словах на лице его мелькнуло сожаление, но тут же исчезло. — На новом месте все примерно то же, разве что столовая похуже. Но я начал работать с избирателями, и мне это понравилось. Никогда не думал, что подхожу для такой работы. Все важные назначения так или иначе проходят через наш Комитет, и тут огромное поле деятельности. — Он радостно облизал ложку. — Это удобно, иметь право голоса в Палате и, при случае, взъерошить парочку перьев.

— Как сегодня, например, — заметил Джеймс.

— Верно. — Дональд некоторое время задумчиво жевал, затем продолжил, приняв более философский вид. — Похороны короля — очень важное событие. Я бы сказал, основополагающее событие для всех, кто считает себя британцами. Нельзя позволить, чтобы у нас украли такое ценное наследие.

— А они хотят украсть? — спросил Кэл.

— Уверен, что Уоринг и его приспешники больше всего на свете хотели бы, чтобы этот государственный институт просто тихо скрылся из виду. Но теперь мы вцепились в это дело, и уж погоняем их за их же деньги. Долго будут помнить. — Джеймсу показалось, что Дональд переключил передачу и теперь говорит о чем-то другом. — Здесь есть определенная ирония. То, что знаменует конец монархии, может оказаться тем самым, что ее спасет.

— Дональд, — перебила Кэролайн, — давай ты больше не будешь вдаваться в подробности? Ты и так гостей утомил. — Она посмотрела через стол. — Калум, вы уже справились с тортом? Не хотите еще кусочек?

— Мне хватит, — ответил Кэл, мужественно доедая второй кусок, который оказался даже больше первого. — Спасибо.

Лорд Роутс доел свой торт и отодвинул тарелку.

— Хороший торт, вкусный, — сказал он, слегка причмокнув губами. — Вы меня извините, но я пока не могу ни думать, ни говорить ни о чем другом. Это знаменательное событие, потрясающее. Смотрите, до парламентского акта, который опустит занавес над последней подлинной монархией в мире, остается меньше трех месяцев, и как же последняя настоящая монархия в мире отмечает это событие? Приставляет револьвер к голове и нажимает курок…

— Дональд, — упрекнула его жена, — ну что за застольные разговоры?

— Допустим, Эдуард не вынес того, что он прославлен как король, руководивший отменой монархии, вот он и нашел выход из этой неприятной дилеммы.

— Так это самоубийство? Точно? — спросил Кэл.

— Никаких сомнений, — подтвердил Дональд. — Уоринг напирает на другие варианты — убийство и несчастный случай, — потому что боится запачкать в крови свои лилейно-белые ручки.

— Мне никогда не нравился Эдуард, — призналась Кэролайн, — но я бы даже ему не хотела такой участи. Никому не хотела бы. Это значит, человек дошел до полного отчаяния.

— Ты не права, — не согласился Дональд. — Это первый мужественный поступок, который он совершил в жизни. Тедди не хуже других знал, что потерпел неудачу. Будь он другим человеком, знал бы, что делать с короной.

— Ну да, а свиньи могут летать, — сухо заметил Кэл. — По мне, так королевские особы всегда были компанией похотливых бездельников и прелюбодеев, только и знали, что за юбками гоняться. Своекорыстные, подлые негодяи, думающие только о своих желаниях, и длилось это слишком долго. — Он замолчал, подумав, что перехватил, наверное, уставился на свой пустой бокал и буркнул: — Само собой, это только мое скромное мнение.

— А что, вполне себе законное мнение, — подтвердил Дональд.

Джеймс вспомнил слово «ирония», которое употребил хозяин, и подумал, что ирония-то как раз в том, что будь бедный Тедди другим человеком, он был так не кончил…

— Будь Тедди другим человеком, конец был бы другим, тогда у нас не было бы никакого шанса! — словно прочитав мысли Джеймса, воскликнул Дональд и тут же осадил себя, словно пожалел о последних словах. — Ладно. Будем надеяться, не все потеряно.

Леди Роутс поспешила сменить тему.

— Кофе, наверное, готов. Дональд, почему бы тебе не помочь Изабель принести поднос?

Но Кэл опередил Дональда.

— Я с удовольствием помогу, — сказал он, нетерпеливо поднимаясь на ноги. — Можете спокойно доедать свой торт.

— Да я уже с ним разобрался, — возразил лорд Роутс.

— А я уже иду, — бросил Кэл, отходя от стола.

— Наверное, хочет поинтересоваться рецептом, — предположил Джеймс, когда Кэл вышел.

— Ну, не он первый, — усмехнулась Кэролайн.

— Это точно, — заметил лорд Дональд, собирая ложкой вишневую начинку. — Девушка –повар от бога. Запросто могла бы получить работу в любом из лучших ресторанов Лондона.

— Вам повезло, что она предпочла работать на вас, заметил Джеймс. — Она здесь давно?

— Она здесь всегда, — ответил лорд Роутс. — Она — наша дочь.

— Тогда вам вдвойне повезло. Прекрасная молодая девушка.

— И просто незаменима в моей работе. Средний гражданин понятия не имеет, как много дел правительство обтяпывает за кулисами. Член парламента всегда кого-то улещивает. Изабель избавляет меня от лишней суеты и позволяет заниматься своими делами. Не знаю, что бы я без нее делал.

Поговорили о Шотландии, нашли общих знакомых, и тут из кухни явились Кэл и Изабель. Кэл нес поднос с чашками, а Изабель — кофейник и кувшинчик со сливками.

— И что ты скажешь о торте, папа? — спросила она, на ходу наклоняясь, чтобы чмокнуть отца в щеку.

— Восхитительно, моя дорогая, ты, как всегда, на высоте.

Изабель поставила кофейник и освободила Кэла от подноса. Он вернулся на свое место, а она разлила кофе, расставив чашки по столу. Взяв одну себе, она села рядом с Кэлом и объявила:

— У Калума есть лошади для охоты. Он нас всех пригласил на праздники, покататься верхом.

— Буду очень рад, — кивнул Кэл. — Это великолепное поместье, там есть целые мили укромных тропинок. Некоторые вообще никто не знает, кроме нас с Джеймсом. Я бы вам с удовольствием показал...

Роутсы заинтересовались приглашением и пообещали всесторонне рассмотреть его. При упоминании поместья у Джеймса замерло сердце; отвлекшись в приятной компании, он на время забыл о своих заботах. Теперь же он рассеянно слушал, как Кэл расписывает красоты Блэр Морвен. Похоже, Роутсы действительно заинтересовались.

Наконец, к некоторому облегчению Джеймса, Кэролайн встала.

— Извините меня, джентльмены. Время позднее, я устала и иду спать. — Обращаясь к мужу, она сказала: — Если у тебя найдется немного здравого смысла, ты дашь нашим гостям поспать. День был долгий, подозреваю, они устали.

Дональд встал и залпом допил кофе.

— Моя прекрасная жена права, джентльмены. Уже поздно, и я достаточно долго продержал вас в разлуке с вашими постелями. Надеюсь, увидимся за завтраком?

— Хорошо, — сказал Джеймс, тоже поднимаясь на ноги. — Рис говорил, что позвонит в половине девятого.

Гости поблагодарили хозяев за великолепный ужин. На площадке верхнего этажа Джеймс пожелал лорду и леди спокойной ночи и ушел в свою комнату. Последним, что он услышал, закрывая дверь, был вопрос Калума, интересовавшегося временем завтрака и присутствием на нем Изабель.

Кэлу не стоило волноваться. На следующее утро Изабель не только присутствовала на завтраке, а весь завтрак крутился вокруг нее. Джеймс выспался, снова приободрился и с удовольствием присоединился к свежевымытому Кэлу в столовой, который уже разделался с копченой рыбой с яйцами и с вожделением посматривал на кофейник.

— Пришел пораньше, чтобы не стоять в очереди? — поинтересовался он у Кэла.

— И тебе доброго утра, Джеймс, — беспечно ответил Кэл. — Хорошо поспал?

— Спал как булыжник. — Указав взглядом на остатки на тарелке Кэла, он заметил: — Выглядит неплохо.

— Да не то слово! Знаешь, яйца Изабель не похожи ни на какие другие...

— Тут ты наверняка прав. — Джеймс налил себе кофе и осторожно отхлебнул.

Мгновением позже возникла и сама молодая женщина. Выглядела она восхитительно в длинной сине-зеленой юбке с цветочным принтом и в зеленом свободном шерстяном джемпере с огромным воротником-стойкой, который скользил туда-сюда, обнажая красивую шею. Она мило поприветствовала Джеймса и спросила, чего бы он хотел.

— Селедка выглядит очень заманчиво, — ответил он, — а Кэл утверждает, что за яйца он готов пойти на эшафот.

— Да ничего подобного я не говорил! — возмутился Кэл.

Изабель рассмеялась. Ее мелодичный смех будто осветил серое ноябрьское утро.

— Ясно. Рыба и яйца, — она кивнула, — и еще кофе.

— Знаешь, мужчине здесь может понравиться, — вздохнул Кэл, когда она вышла. — Ну, одному, по крайней мере, уже понравилось. — Ладно. Что у нас на сегодня?

— Надеюсь, сегодня станет ясно, что мы тут делаем, — переходя на серьезный тон ответил Джеймс. Он подумал, и пересказал Кэлу слова Эмриса о том, что он, якобы, может претендовать на весь Блэр Морвен.

— Иди ты! — поразился Кэл.

— Он так сказал.

— Чувак, этот Эмрис — он твоя крестная фея?

— Кэл, ну почем я знаю?!

— Слушай, может, это твой поверенный его подослал? Как ты вообще с ним познакомился?

— Я тебе расскажу, но при условии, что не станешь на меня орать.

— И не подумаю! — видно было, что Кэлу не терпится услышать подробности.

Вернулась Изабель с завтраком для Джеймса и извинениями.

— Мама просила передать свои сожаления, она не сможет выйти к завтраку. И папа тоже. Там все сложно. — Она нахмурилась. — Но оба надеются повидать вас до того, как вы уедете. — Она налила еще кофе и ушла.

— Ну, рассказывай, как и где ты встретил этого приятеля, — поторопил Кэл.

Джеймс подумал и коротко пересказал подробности встречи с таинственным Эмрисом. Кэл слушал, и выражение лица у него становилось все недоверчивее.

— Так. Позволь мне подвести итог, — возмущенно проговорил он, когда Джеймс закончил короткий рассказ. — Значит, так. Какой-то псих, с которым ты повстречался на холме посреди ночи, звонит тебе и говорит: «Приезжай в Лондон», и ты бросаешь все и срываешься в город только потому, что он что-то там такое наплел? Верно?

— Не совсем. Но, в общем, да.

— Хорошо, — заключил Кэл, — а то я подумал, может, я упустил что-то важное.

— Он настоятельно советовал захватить с собой друга.

— Ну, это-то понятно. Должен же из нас двоих хоть кто-то быть в своем уме!

— Знаешь, если бы ты оказался на моем месте, то подождал бы иронизировать. Встреча была довольно жуткая.

— Уверен, что так оно и было, — Кэл посмотрел на друга, медленно качая головой.

— Согласись, все оказалось не так уж плохо, — Джеймс повел руками вокруг. — Если бы мы не поехали, ты бы никогда не встретил Изабель.

— Это к делу не относится, — проворчал Кэл. — Я так и думал, что мы охотимся на снарка. [Снарк — вымышленное существо из поэмы Льюиса Кэррола «Охота на Снарка».]

— А если знал, почему согласился пойти с тобой?

— А что было делать? Отпустить тебя одного исполнять тут канкан в Лондоне? — Он неожиданно улыбнулся. — Я же не такой безответственный, как ты, Джимми. Ты замечательно разыграл карту «Ты мне нужен, Кэл», вот оно все и перевесило.

— Я ценю это.

— Я знаю.

Джеймс как раз допивал остатки кофе, когда в дверь позвонили.

— Это, наверное, Рис. Ты готов?

— Как всегда, — сказал Кэл. — Только помогу Изабель прибраться тут немного. — Он взял пару тарелок и направился к кухонной двери.

Пунктуальный Рис стоял в прихожей, ожидая пассажиров. Джеймс поздоровался и сказал: — Кэл сейчас подойдет.

Через пару минут они вышли на улицу в яркий холодный день. На тротуаре скопилась лужа, капли воды поблескивали на зеркально гладкой поверхности черного «Ягуара», стоявшего возле лестницы. Небо, однако, очистилось, сквозь яркую голубизну светило водянистое зимнее солнце.

— Куда едем? — спросил Кэл, когда Рис открыл заднюю дверь для своих пассажиров.

— Сент Джеймс Палас, — последовал короткий ответ. Рис захлопнул дверь и сел за руль. — Не могли бы вы пристегнуть ремни, джентльмены?

Сказано было по-дружески, а уж с точки зрения безопасности и вовсе разумней некуда.

Глава 8

Джеймс с Кэлом устроились поудобнее и смотрели, как город бесшумно скользит за окнами, пока машина неслась по Пэлл-Мэлл к месту назначения. Дворец Сент-Джеймс, как и почти все королевские владения, был национализирован правительством от имени народа. По условиям передачи королевских функций многие аристократы вернули здания и земли обществу, которое, в конце концов, так или иначе заплатило за них. Словно для того, чтобы подчеркнуть этот факт, правительство превратило дворцы и замки королевской семьи в офисы для государственных служащих. На этот момент лишь два королевских здания оставались вне контроля правительства: Букингемский дворец, покинутый предшественниками короля Эдуарда за несколько лет до начала передачи полномочий; и поместье Балморал в Шотландии.

Букингемский дворец взяла в аренду частная корпорация и теперь использовала для проведения особо важных государственных мероприятий, но в первую очередь как туристическую достопримечательность. Здесь проводились экскурсии, а еще туристы могли наблюдать за сменой караула и слушать якобы королевский оркестр. Контракт на аренду составили на несколько лет, но уже теперь ясно было, что Букингемский дворец разделит судьбу Кенсингтонского дворца, Виндзора, Сандрингемского дворца, Хэмптон-Корта, Сент-Джеймса и других величественных зданий. Балморал — любимая резиденция королевской семьей прошлых лет, остался в ведении короны, во всяком случае, до тех пор, пока король платит налоги, как любой честный гражданин. В конце концов, рассудило правительство, надо же парню где-то жить.

Сент-Джеймс, это прекрасное старинное сооружение из красного камня, построенное Генрихом VIII для Анны Болейн, подверглось генеральной реконструкции; его румяный фасад был выскоблен до такой степени, что каменная кладка просто сияла в свете раннего зимнего утра. Даже на огромных часах высоко в шестиэтажной башенке лежали зимние бело-золотые блики.

«Ягуар» остановился у ограждения в красно-белую полоску, где вооруженный охранник проверил машину. Припарковавшись во дворе между двумя крыльями здания, Рис провел Джеймса и Кэла через ворота безопасности и металлодетектор, а затем они попали в настоящий лабиринт комнат, коридоров, офисов и приемных, больших и малых, спустились вниз на множество пролетов, прошли по подземному переходу, который в конце концов привел их к крошечному вестибюлю. Вход преграждала женщина с глазами стального цвета и губами в ярко-красной помаде; волосы гладко зачесаны, белоснежная блузка старомодной модели с высоким накрахмаленным воротником открывала гладкую шею.

— Госпожа Гаррисон, — обратился к ней Рис, — это мистер Стюарт. — Женщина кивнула, пристально разглядывая Джеймса. — И мистер Маккей. — Кэл безмятежно улыбнулся женщине. — Госпожа Гаррисон, — помощник господина Эмриса по административным вопросам. Оставляю вас на ее попечение.

— Доброе утро. — Женщина взяла их куртки. — Он ждет вас. — Сказано было таким тоном, словно Джеймсу предстояло предстать перед Всевышним. — Он приказал привести вас прямо к нему, — она отступила в сторону. За ее спиной обнаружилась дверь. — Сюда, пожалуйста, господа.

Помощник Эмриса провела их через короткую, заставленную книгами прихожую к другой двери, стукнула один раз и, не дожидаясь ответа, открыла ее. Они оказались в кабинете без окон размером с гараж на одну машину. Все пространство занимали книги, книги и еще раз книги на стеллажах вдоль каждой из стен. Сколько бы их ни было, объединяли их три общие черты: все без исключения были толстыми, старыми, потемневшими от времени, от них даже пахло старостью, словно в антикварной книжной лавке. Ни шкафов для документов, ни бюро, ни телефонов, ни компьютеров — в общем, всего того, что придает офисам по всему миру вид бедлама.

За большим антикварным деревянным столом сидел мужчина в строгом черном костюме и жилете. Седые волосы были тщательно причесаны, длинные руки спокойно лежали на столе, пока он, опустив голову, просматривал документ из аккуратной стопки перед ним. Его внешний вид и обстановка настолько расходились с тем, что запомнилось Джеймсу по их первой и последней встрече, что он даже на мгновение засомневался, а тот ли это человек.

Эмрис медленно поднял голову и посмотрел на вошедших блеклыми умными глазами. Все сомнения Джеймса мгновенно испарились. Перед ним был тот же самый человек, с которым он говорил две ночи назад на вершине холма.

Эмрис улыбнулся и встал, протягивая тонкую руку в знак приветствия.

— Добро пожаловать, и спасибо, что поторопились. — Повернувшись к Кэлу, он с сомнением проговорил: — А вы, должно быть…

— Кэлум Маккей — Кэл, если угодно, — к вашим услугам. — Огромная лапа Кэла протянулась в рукопожатии, от которого Эмриса слегка передернуло. Кэлу показалось, что его мгновенно просканировали до самых потрохов.

— Замечательно! — воскликнул Эмрис, и на лице его проступило такое удовлетворение, что заинтригованный Джеймс понял: его друга одобрили.

— Интересный офис, — заметил Джеймс.

— Да. Одно из преимуществ процесса передачи королевских полномочий, — ответил Эмрис, освобождаясь от хватки Кэла. — Даже такие старые боевые кони, как я, теперь могут получить приличный офис в королевской резиденции. Маловат, конечно, понимаю, ну что поделаешь, зато удобно. — Он сделал паузу, пристально глядя на гостя. — Надеюсь, вы поладили с лордом и леди Роутс?

— Без сомнения! — с энтузиазмом воскликнул Джеймс. — Замечательные люди и очень гостеприимные.

— И еда хорошая, — добавил Кэл. — Повар у них фантастический.

— Да, — улыбнулся Эмрис, — Изабель прекрасно готовит. Прошу меня извинить за то, что не смог присоединиться к вам вчера. Неотложные дела. К тому же имеющие самое непосредственное отношение к теме нашего сегодняшнего разговора. Так что, думаю, вы меня простите.

Джеймс решил перейти к делу.

— О чем пойдет разговор?

— Вы прямолинейны. Мне это нравится. Ну, тогда и я скажу прямо. — Он отодвинул от стены два стула и пригласил гостей садиться напротив стола. — Я здесь подготовил для вас кое-какие документы.

Джеймс сел на предложенное место. Перед ним аккуратной стопкой были какие-то явно официальные бумаги, старые, плохо напечатанные и, как ему показалось, совершенно нечитаемые. Первый, лежащий сверху, был озаглавлен: «Регистрация землепользования: GA-5C». Заготовок ничего не сказал Джеймсу, но в глаза бросилось знакомое имя Роберта Морея, лорда Морвена. Наверное, это действительно имело отношение к поместью.

— Можем потратить все утро, разбирая эти завалы, — сказал Эмрис, поглаживая стопку ладонью, — а можем пойти в обратном направлении: я вам расскажу, что обнаружил.

Второй путь точнее отвечал настроению Джеймса, поэтому он кивнул и предложил:

— Давайте сразу перейдем к делу. Две ночи назад вы намекнули, что Блэр Морвен может принадлежать мне. Вот он я. И что теперь?

— Поместье действительно твое.

— Все поместье? — воскликнул Кэл, вскакивая. — Что, все принадлежит Джимми?

— Все, — кивнул Эмрис. — От вереска на вершине холма Уаймх до гравия в конце подъездной дорожки — все принадлежит Джеймсу.

— Чувак, — широко улыбаясь, Кэл повернулся к другу, — ты не представляешь, как я надеялся, что кто-то однажды скажет это на полном серьезе! — Он вдруг насторожился. — Вы действительно это имеете в виду, мистер Эмрис? Без подвоха?

— Никакого подвоха, — Эмрис наклонился над столом.

— Как это может быть? — ошарашено спросил Джеймс.

— Обычное древнее право законного наследования.

— И откуда оно возьмется? — прямо спросил Джеймс. Он не для того проделал путь до Лондона, чтобы играть в игры. «Уж если бы существовала хоть малейшая возможность прямого наследования, я бы давно об этом узнал и меня бы сейчас здесь не было».

— Ты не слушаешь, — спокойно ответил Эмрис.

— Так вы же не говорите ничего, что стоило бы слушать! — огрызнулся Джеймс. — Сплошная дымовая завеса!

Кэл озадаченно посмотрел на своего друга.

— Я уже многое тебе рассказал, — мягко возразил Эмрис. Помнишь: «Если нет особого распределения активов и имущества, которое должно быть произведено в соответствии с последней волей и завещанием умершего, нет необходимости называть законных наследников». Строго говоря, воли вообще может не быть.

— Послушайте, я все это знаю. В чем смысл? — спросил Джеймс, внезапно разозлившись на Эмриса за то, что он зря потратил время.

— Если нет каких-либо юридических препятствий, таких как спор о праве собственности, по шотландскому законодательству поместье просто переходит к единственному оставшемуся в живых наследнику герцога.

Джеймсу потребовалось мгновение на осознание того, что сказал ему Эмрис.

— Вы хотите сказать, что я наследник герцога?

— Великий Боже, — прохрипел Кэл, медленно садясь. — Так вот в чем загвоздка.

— Единственный оставшийся в живых наследник герцогского поместья, — поправил Эмрис, — и, следовательно, имеющий право на все его владения.

Джеймс недоверчиво уставился на своего эксцентричного благодетеля.

— И как это надо понимать?

— Ты — внук герцога Морвена. — Эмрис произнес это настолько обыденным тоном, что до Джеймса дошло не сразу.

— Внук, — глухо повторил Джеймс. Он почувствовал, как его желудок сжимается.

— Сын единственного сына герцога, если быть точным.

«Боже мой», подумал Джеймс, мысленно сделав глубокий вдох; он посмотрел на Кэла, который в изумлении качал головой.

Эмрис же уселся на край стола и с сочувствием смотрел на посетителей.

— Видимо, это немного неожиданно для тебя, но послушай одну историю. Надеюсь, она все объяснит.

Джеймс подозрительно посмотрел на старика.

— Хорошо. Послушаю.

— Начиналось все давным-давно, — напевно начал Эмрис, разглаживая складку на своем элегантном черном костюме. — Некий молодой дворянин — на самом деле маркиз — влюбился в красивую девушку по имени Элизабет Грант, дочь фермера-арендатора в поместье его отца. Отец маркиза, герцог, был категорически против их союза. Человек он был резкий, твердых убеждений, и уж если что вбил себе в голову, так его не свернешь.

По каким-то причинам, известным только ему самому, герцог сильно невзлюбил девушку, покорившую сердце его сына. Я не думаю, что в том была ее вина, ее-то как раз можно назвать безупречной. Скорее, герцог надеялся женить сына на ком-то соответствующем его положению, и заодно поправить свои финансовые дела, которые, надо сказать, пребывали в плачевном состоянии. А может, просто хотел продемонстрировать отцовскую власть.

Факт тот, что он категорически запретил этот брак. Однако молодые люди сбежали, тайно обвенчались, и несколько месяцев путешествовали по стране, чтобы дать старику время остыть и передумать.

Вернувшись после своего затянувшегося медового месяца, они обнаружили, что герцог еще сильнее озлобился. Он отвел сына в сторонку и предложил простой выбор: немедленно расторгнуть брак или лишиться титула, земель и доходов, а также любой возможности вернуть любовь отца на всю оставшуюся жизнь. Он оставил двух молодых людей наедине, чтобы они поразмыслили спокойно часок-другой.

Молодой маркиз вовсе не был материалистом. Думаю, он с радостью отказался бы от наследства, чтобы жить скромно, но с женщиной, которую любил. Но теперь у него прибавилось забот: молодая жена была беременна. Сам маркиз готов был на любые унижения, но опозорить юную леди и своего будущего ребенка не мог.

Поставленный перед сложным выбором, маркиз проявил истинный характер. Он разработал план, который, хотя и требовал определенных жертв в краткосрочной перспективе, обеспечивал долгосрочную выгоду для него самого, его жены и ребенка. Он подумал об идее ложного аннулирования. Через сочувствующего адвоката он составил документ, достаточно убедительный, чтобы обмануть герцога и заставить его поверить, что сын, наконец, решил отказаться от неравного брака.

Джеймс слушал Эмриса со странным чувством отстраненности, хотя участники этой истории были ему близко знакомы, а их жизни были частью его собственной жизни. И все же он нашел в себе силы возразить:

— Вы же не сказали, что герцог попался на эту удочку?

Эмрис поднялся из-за стола и принялся медленно расхаживать ко комнате, поглаживая подбородок.

— Герцог хотел верить, что его сын согласился на его условия, и, надо сказать, у него были основания верить. Тем не менее, он был битый лис. Аннулирование принял, но выдвинул дополнительное требование. Он сказал сыну, что в правах его не восстановят до тех пор, пока молодую женщину не выдадут замуж за другого. Только в этом случае будущее молодого человека можно будет считать обеспеченным.

— Вот это ход! — пробормотал Джеймс.

— Н-да, можно сказать, что молодые люди застряли, — заметил Эмрис. — Такого они явно не ждали, да и время работало против них. С каждым днем младенец приближался к тому, чтобы явиться на свет, долго скрывать тайну не удалось бы. И что им оставалось делать?

— Они уступили старому ублюдку, — мрачно произнес Джеймс.

— Нет. Молодой маркиз не сдался без боя, — продолжал Эмрис, неторопливо перемещаясь по кабинету. — Он боролся и добился решения: о молодой женщине позаботятся, то есть и она, и ее будущий муж, кем бы он ни был, должны получить дом и работу в поместье. Герцог еще не знал, что Элизабет беременна. Нехотя, но он принял эти условия, после чего маркиз разыграл свою последнюю отчаянную карту во этой игре. Он уговорил своего старого друга, чтобы тот фиктивно женился на его женщине.

— Джон Стюарт, — пробормотал Джеймс, когда последняя часть головоломки встала на место.

— Именно. На сцене появился человек, которого ты считаешь своим отцом. Я не знаю условий этой сделки: может быть, речь шла о деньгах, а может, нашелся какой-нибудь другой стимул. Но, зная людей, участвовавших в этом, скорее думаю, что Стюарт действовал из дружеских побуждений и искреннего уважения к Элизабет.

Вскоре после того, как все условия были соблюдены, у герцога случился небольшой инсульт. Это воодушевило молодежь. Никто не ожидал, что ситуация затянется, а после неминуемой смерти старого тирана все вернется на круги своя.

В конце концов, герцогу предстояло сойти в могилу, и тогда маркиз, унаследовавший поместье по праву рождения, мог бы делать все, что хотел. Его другу Джону предстояло отойти в сторону, маркиз собирался воссоединиться со своей возлюбленной Элизабет и воспитывать своего ребенка в соответствии с его положением. В этом была суть. Авантюрный план, казалось, близился к благополучному завершению, но риск оставался, прежде всего для ребенка. Его права в том случае если он явится на свет раньше, будут поставлены под сомнение. Но молодежь готова была рискнуть. Их план, несмотря на все его недостатки, мог бы сработать.

Да вот беда: герцог не спешил на тот свет. Он пережил еще два удара, и хотя каждый из них надолго укладывал его в постель, железное здоровье помогло ему выкарабкаться, отправив сына в глубины черного отчаяния и депрессии. Можно себе представить состояние маркиза: рядом любимая женщина живет с его лучшим другом под крышей, которую он сам же им предоставил. Он может видеть ее, разговаривать с ней, любить на расстоянии, но он не может даже коснуться ее, обнять, заняться с ней любовью, наконец, как подобает мужу. Со временем Элизабет рожает сына — его сына, — а он не может сделать для мальчика ничего сверх того, что подобает сделать лорду для ребенка арендатора. Герцог бдительно за ним присматривает.

Джеймс с усилием сглотнул.

— Вы хотите сказать, что моя мать… что она стала женой Джона Стюарта, еще будучи замужем за маркизом? Это что — двоеженство?

— Эй, полегче, Джимми, — остановил его Кэл. — Давай дослушаем.

Эмрис покачал головой.

— Настоящего аннулирования нет, значит, не было и настоящего брака.

— Тогда что? Прелюбодеяние? — вскричал Джеймс.

— Нет, не прелюбодеяние. — Эмрис не обратил внимания на его возбуждение. — Нет, мы имеем дело к красивой жертвой Джека и Элизабет. В каком-то смысле это самая необычная часть, — сказал Эмрис, и в его голосе появились нотки уважения, почти благоговения. — Выбрав на роль подставного мужа Джона Стюарта, маркиз не ошибся. Он выбрал настоящего и верного друга. Джон жил с прекрасной Элизабет в платоническом браке. Он был — и ты это прекрасно знаешь, — глубоко религиозным человеком, и его нельзя было сбить с пути, который он считал правильным. Он высоко ценил свои убеждения и не стал бы торговать ими.

Джеймс кивнул. Да, он хорошо знал отца.

— Кроме того, надо помнить, что все действующие лица ожидали, что герцог умрет со дня на день, и эта надежда вселяла в них терпение. — Эмрис печально покачал головой. — Но действительность гораздо менее предсказуема, чем мы себе представляем. Порой наши ожидания и реальность можно сравнить с ярким пламенем и остывшим пеплом.

— Ну и что же произошло в конце концов?

— А ты не догадываешься?

–Джеймс, ну что ты спрашиваешь? Сам не помнишь? — воскликнул Кэл. — Я и то помню!

Память мгновенно унесла Джеймса в раннее детство. Он смутно помнил маркиза, тот как-то разговаривал с отцом во дворе, а вокруг него вились три или четыре собаки. И герцога он тоже помнил — грозного деспота с тростью с медным набалдашником, полного решимости сделать всех такими же несчастными, как и он сам. Вглядевшись в прошлое, он понял, что разрушило план.

— Маркиз умер, — тихо произнес он.

Кэл откинулся на спинку стула, одобрительно кивая.

— Да, так и случилось, — подтвердил Эмрис. — Однажды ночью на перевале Глен Ши его машина слетела с дороги — и он умер через два дня, оставив жить своего отца герцога, а жену и маленького ребенка на попечении своего друга. — Эмрис помолчал, словно рассматривал трагическую сцену, случившуюся много лет назад. Потом, стряхнув с себя оцепенение, он продолжил: — Дальше события могли пойти по одному из нескольких сценариев. Твоя мать и Джон Стюарт были за то, чтобы признаться и встретить неизбежные последствиями. Я отговаривал их от этого…

— Вы? Вы отговаривали? — изумленно выдохнул Джеймс, и тут же перед его мысленным взором возникла старая фотография, найденная в охотничьем дневнике. — Так вы с самого начала все знали?

— Нет, не сначала. — Эмрис покачал головой. — Но задолго до того момента, о котором я сказал. Я не советовал раскрывать план маркиза по нескольким причинам. Но главной из них была та, что признание почти наверняка разрушило бы то единственное, ради чего все трое так многим пожертвовали.

— Что это? — ошеломленно спросил Джеймс.

— Твое будущее.

Джеймс вскочил со стула.

–«Мое будущее!» Да это безумие какое-то! Фальшивые аннулирования… фиктивные браки… заговоры и контрзаговоры — вы нам тут мыльную оперу впариваете! Это совершенно не о тех людях, которых я знал в реальной жизни. Это ложь! Я знаю своих родителей. Все было не так, совсем не так!

— Оно и правда, мистер Эмрис, — вставил Кэл, — что-то тут не вяжется. Родители Джеймса были лучшими людьми из тех, которых я знал. Они и для меня были как вторые родители, так что для нас обоих — оскорбление, если вы и дальше будете их оговаривать.

Эмрис оглядел Джеймса с ног до головы и ничего не сказал. Похоже, он не собирался отстаивать свою версию истории, тем более не хотел вызвать возмущение своих слушателей. Он просто смотрел на Джеймса своими бледными глазами и ждал, пока тот успокоится.

— Я полагаю, вы можете все это доказать? — все еще в негодовании спросил Джеймс. — Докажите!

— А что бы ты хотел увидеть?

— Да хоть что-нибудь. Полагаю, там, — Джеймс указал на стопку документов на столе, — есть что-нибудь, что заставит нас поверить в эту историю.

— Я могу показать тебе все, что угодно, — тихо ответил Эмрис. — За доказательствами дело не станет. А вот поверишь ли ты — это дело твоей личной совести. Итак, что же тебе показать? Свидетельство о рождении? Но документы можно подделать, какая уж тут вера! Здесь веры нет, — он положил руку на стопку бумаг, — вера живет здесь, — он концом длинного пальца постучал себя по виску, — и здесь, — он положил руку на грудь.

— Но я все-таки хотел бы посмотреть.

— Так я и думал, — кивнул Эмрис, а потом обратился к Кэлу: — Двигай свой стул сюда, поближе, чтобы и ты мог посмотреть. — Он придвинул к себе стопку документов. — Садитесь оба. У нас впереди долгий день.

С каждым листом бумаги, предъявляемым Эмрисом, доказательства множились. Большая их часть касалась собственности и безнадежно запутанной ситуации с поместьем герцога. За последние несколько месяцев Джеймс достаточно освоил юридические тонкости этого дела, чтобы понять: то, что он видел перед собой, было подлинным. Время от времени Джеймс показывал одну из бумаг Кэлу, тот изучал документ и кивал. Наконец, дело дошло до свидетельства о браке. Когда Эмрис предъявил его, последнее сопротивление, Джеймса рухнуло окончательно.

Несмотря на слова Эмриса о возможной подделке документов, Джеймсу достаточно было взглянуть на единственный документ, чтобы понять: это подлинная запись, удостоверявшая, что Джон Джеймс Стюарт и Элизабет Энн Морей, урожденная Грант, заключили брак в суде магистрата Абердина. Он долго смотрел на дату. Тогда ему было шесть лет.

Наконец, Джеймс увидел достаточно. Толкнув последнюю ксерокопию через стол к Кэлу, он отодвинул стул, встал и быстро направился к двери.

Эмрис окликнул его:

— Джеймс?

— Мне надо прогуляться. Извините.

Кэл быстро встал.

— Ты куда собрался?

Джеймс распахнул дверь.

— Не знаю.

— Я с тобой, — Кэл двинулся за ним.

— Нет, — остановил его Джеймс, не оборачиваясь. — Останься.

— Джеймс, подожди…

— Оставь его, Калум. Ему надо побыть одному, — остановил Кэла Эмрис.

Кэл нерешительно вернулся к столу.

— Похоже, все это его здорово подкосило, — пробормотал он, махнув рукой на документы. — Ну, все то, что вы ему рассказали.

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил Эмрис.

— Я скажу, — ответил Кэл. — Мой друг только что превратился из бездомного ублюдка в чертовски богатого ублюдка — я говорю «ублюдок» в чисто техническом смысле.

— Непризнанный сын, — поправил Эмрис. — Все-таки есть разница. Да только главные сюрпризы еще впереди. Ему сейчас очень нужен близкий человек, Калум. — Голос Эмриса зазвучал очень серьезно. — Ты готов пойти с ним до конца?

Вопрос повис в воздухе над столом. Кэл отвернулся, поглядел на дверь, через которую только что прошел Джеймс.

— Я не просто так спрашиваю, Кэл, — сказал Эмрис. — Мне нужно знать.

Кэл откинулся на спинку стула и прокашлялся.

— Мы с Джеймсом иногда прогуливали школу, — сказал он низким голосом. — Однажды мы взяли пару пони без разрешения и две винтовки. Нам было, может, лет тринадцать, и мы отправились добывать короля-оленя нашей долины. — Он помолчал. — Худшего дня мы не могли бы выбрать. Холодный густой туман катился со склонов холмов, руку перед собой не видно, но мы слыхали об этом олене и твердо намеревались добыть его, чтобы весь мир нами восхищался. Мы вышли на болота и пошли по тропе, которую показывал нам отец Джеймса. Мы ехали все дальше и дальше в горы — давно пора было повернуть назад, но мы тупо перлись вперед. Уже земля вокруг стала совсем дикой, но нас это не остановило. — Кэла унесло в глубины памяти. Сейчас он говорил так, словно все еще шел по той туманной тропе. — Мы остановились передохнуть. Сидим, и вдруг слышим какие-то звуки, не то фырканье, не то рычание. Туман тяжелый, ничего не видать, даже непонятно, откуда идут звуки. Но мы уже знали: это наш олень! «Не шевелись», — говорит Джеймс. Мы даже дышать перестали. И вот спустя мгновение мимо нас несется что-то большое и темное, прямо в гору. Мы бросились за ним. Лошади спотыкаются на скользких скалах, дорога все круче идет вверх, мы отчаянно пытаемся не отставать. Вылетели на вершину холма, и вдруг туман рассеялся, и мы его увидели! Вот он! Боже милостивый, какой зверь! Да просто олень-чемпион с вот такими рогами! — Кэл широко раскинул руки. — А грива черная, как у льва! Олень остановился, обернулся и посмотрел прямо на нас. Он знал, что мы тут, но ему на нас было наплевать.

Мы и винтовки достать не успели, а его уже след простыл. Перевалил холм и исчез. Он несся вниз с умопомрачительной скоростью. До сих пор не возьму в толк, как это наши пони нас не сбросили. Но мы кое-как спустились. Стоим и смотрим на другой склон. Этот холм выше, скалы здесь мощные, мы поднимались очень медленно, но все же добрались до вершины, а он нас там ждет! Ждет!

Позади скальный массив, податься ему некуда, с другой стороны — обрыв. Джеймс мне говорит: «Давай, Кэл. Стреляй первым». Я вскинул винтовку, прицелился и нажал на спуск. Грохнуло так, что в голове отдалось. Я понять не могу, попал или нет. А потом помню только, что олень на меня идет. Рога опустил и идет. И еще раз выстрелить я уже не успеваю. Он как врежется в меня! Пони на дыбы, и в это время олень поддевает лошадь рогами и меня выбрасывает из седла. Лошадь рушится на спину, копыта мелькают возле самой моей головы. Олень отступает и опять бросается в атаку, и целит теперь не в лошадь, а прямо в меня. Ноздри раздуваются, глаза налиты кровью, и я смотрю в лицо собственной смерти. Винтовка куда-то подевалась, искать некогда, потому что копыта стучат уже совсем рядом. Из-под них только камни летят. Огромная голова склоняется надо мной, рога, больше похожие на ножи, летят мне в лицо.

Я, считай, уже труп. Бежать не могу. Кричать не могу. Просто лежу и жду, пока меня проткнут.

А потом… помню руку на плече. Джеймс схватил меня за плечо, и рывком поставил на ноги, а сам встал впереди меня. Олень рядом. Я глаза закрыл. Слышу: выстрел! Дым лезет в нос, щиплет глаза.

Когда я снова посмотрел, олень стоял перед нами на коленях: задние ноги еще дергаются, а передние подломились. Джеймс снова стреляет, и голова оленя заваливается набок. Рога цепляются за землю, и в толстой шее что-то очень громко хрустит. Ну, как корень из земли вырываешь… А потом — тишина.

Калум замолчал. В кабинете, заставленном книгами, стало так тихо, что, казалось, слышно, как книжные червячки грызут страницы фолиантов.

— В тот день Джеймс спас мне жизнь, — сказал он наконец. — Встал между мной и верной смертью. И я не сомневаюсь, что случись что, он сделает это снова. И я бы сделал то же самое для него — в любое время, в любом месте. Просто сделал бы, и не стал размышлять об этом. — Калум энергично кивнул, чтобы подчеркнуть свои слова. — Я ответил?

Подняв голову, Кэл увидел, что Эмрис сидит с закрытыми глазами. Сначала он решил, что старик заснул, но потом увидел, как быстро шевельнулись тонкие губы, словно старый джентльмен читал про себя литанию.

— Мистер Эмрис? — позвал он. — С вами все в порядке, мистер Эмрис?

Золотистые глаза медленно открылись, и Калум увидел в них странное возбуждение, от которого его почему-то продрал озноб.

— Прости меня, — тихо проговорил седовласый старик. — Я вспомнил другой день давным-давно.

Сложив ладони вместе, он некоторое время сидел, глядя на Калума поверх кончиков пальцев, словно решал в уме сложное уравнение. Калум выдержал его взгляд со стоическим молчанием. Наконец, Эмрис опустил руки и произнес:

— Спасибо, что рассказал мне. Этот рассказ значит больше, чем ты можешь себе представить.

— Для Джеймса я сделаю все, мистер Эмрис, — упрямо повторил Калум. — Клянусь в том.

— Ну вот и хорошо. Значит так, теперь обо всем по порядку. Джеймсу необходимо, чтобы ты все время был рядом, или, по крайней мере, неподалеку. Заверши свои дела. Ты же можешь оставить работу на некоторое время, я полагаю?

— Думаю, да. Сейчас зима, так что особых дел и нет. Разве что две-три охотничьи прогулки на Рождество и Новый год.

— Отмени их, — приказал Эмрис.

— Отменю. Что еще?

— Да. Есть пара деталей, которые нуждаются в объяснении, но это подождет. Достаточно того, чтобы ты оставался свободными в ближайшем будущем.

— Ради Джеймса?

— Да, ради Джеймса, — заверил его Эмрис, — и ради Британии. — В его глазах снова промелькнул странный огонек, и Калуму показалось, что человек рядом с ним смотрит сквозь него — или за его пределы — на что-то очень важное, можно сказать, завораживающее. — Нам предстоят великие дела, — совсем тихо проговорил Эмрис.

Кэл не был уверен, что старик говорил это именно ему.

Глава 9

Джеймс старательно повторял свой путь по коридорам и галереям до кабинета, но в обратном порядке. Один указатель выхода сменялся другим и, наконец, он снова оказался снаружи. Он прошел через парковку во дворе и направился по улице, не глядя по сторонам, не заботясь о том, куда идет. Шагал он быстро, походкой очень озабоченного, взволнованного человека.

Окружающее никак не фиксировалось его сознанием. Мысли продолжали блуждать в запутанном правовом лабиринте, образованном десятками редких архивных записей. Они, словно красные стрелки на карте боевых действий, указывали на один и тот же неизбежный вывод: он не тот, кем себя считал.

— Что же это означает? — спросил он себя.

Он пересек улицу, не обращая внимания на машины, не заметил вход в парк, просто продолжая идти дальше. В голове постепенно успокаивалось, место первых суматошных вопросов все чаще занимал один: почему?

«Почему это происходит? — пытался он понять, — почему со мной?»

Неожиданно Джеймс получил ответ — такой ясный и громкий, будто рядом с ним прозвучал чей-то голос… нет, не чей-то, а очень похожий на голос Эмриса: «Потому что ты и был рожден для этого».

Джеймс так удивился, что застыл на месте как вкопанный и огляделся. Бледный солнечный свет походил на приглушенный оловянный блеск. Ветер стал холоднее, и ниоткуда начал сгущаться странный туман. Перед ним веером расходились четыре или пять дорожек. Людей в парке почти не было. Тропинка, на которой он стоял, была пустынна, поэтому он продолжил шагать, засунув руки в карманы и жалея, что не взял куртку. Стало совсем холодно. Чтобы согреться, Джеймс перешел на бег.

Кожаные подошвы ботинок гулко ударяли по тротуару, каждый шаг отдавался во всем теле. Люди на скамейках в парке смотрели на него с подозрением: еще бы, бежит себе человек по парку, и вовсе не в спортивном костюме, а в обычной одежде. Джеймс не думал о них. Бежать ему нравилось, холодный воздух прекрасно прочищал голову. Во всяком случае, это ощущение было на диво реальным. После всего того, что он услышал в офисе Эмриса, он нуждался в чем-то осязаемом, физическом; пот, холод, колотье в боку и мозоль на пятке прекрасно связывали его с реальностью.

Ритм бега изменил ход его мыслей; неопределенные вопросы, крутившиеся в голове, постепенно обретали формулировки, становились конкретнее. Вместо того, чтобы задавать бессмысленный вопрос «почему?», возник вопрос: что именно меня так расстраивает?

То, что он знал раньше, и то, что показал ему Эмрис, складывалось и обретало новый смысл. Да, в этом смысле присутствовал скандальный оттенок, но это перестало смущать: это случилось давно, все участники событий давно мертвы, остался только он сам. Никого же вчера не волновало его происхождение, так почему оно должно волновать его самого сегодня?

Он думал о судебной тяжбе из-за поместья. Сколько раз за последнее время он хотел, чтобы появилось что-то новое, удивительное? Письмо, завещание, гром среди ясного неба — что угодно, лишь бы повернуть дело в другую сторону, в его сторону. И вот оно случилось, то самое чудо, на которое он втайне надеялся, оно спасет его дом и средства к существованию. Джеймс может унаследовать одно из немногих больших поместий, остававшихся в Англии. Ну и чего расстраиваться? Почему бы не принять новости с удовлетворением, хватать их обеими руками, кричать «Аллилуйя!», как сделал бы любой нормальный человек?

Он не знал. Он расстроен — несомненно. Он мог принять хитрый обманный план своих родителей; мог принять свою новую личность, поскольку за этим стоит его дом и все, что ему дорого, да, это все очень хорошо. Но есть во всей этой истории и еще нечто, наполнявшее его невыразимым трепетом. Он почувствовал, как пот течет по бокам, и это был холодный пот чистого, неразбавленного страха.

Джеймсу казалось, что сам воздух кишит неуверенностью и угрозой — словно над ним нависла огромная тяжесть, и веревка, на которой она подвешена, вот-вот лопнет.

Должно быть, это страх, заключил он наконец. Разве он повел себя не как испуганный человек? Он почувствовал опасность и первым делом убежал от нее. Но что это было? — спросил он себя. Что в этой ситуации такого, что могло так сильно напугать его?

Джеймс остановился и осмотрелся. Солнце давно перевалило за полдень, тени удлинились. Небо над головой выглядело мрачно-угрожающим, легкий ветерок гонял сухие листья по тропинке, впрочем, теперь это была уже грязная колея среди нескошенной травы. Он вспотел после бега и чувствовал, как его прохватывает озноб. Пора возвращаться. Однако сначала хорошо бы понять, куда его занесло.

Джеймс быстро двинулся по тропинке, вернулся туда, где сошел с тротуара, вышел из парка. Осмотрелся. Видимо, надо добраться до ближайшего перекрестка и взглянуть на указатели. Однако, уже подходя к перекрестку, он заметил краем глаза приближающейся к нему сзади черный «Ягуара». Машина остановилась, Рис выскочил с водительского места и открыл заднюю дверь. Внутри сидели Кэл и Эмрис.

— Мы беспокоились, как бы вы не замерзли, сэр, — озабоченно проговорил Рис. — Садитесь, в машине тепло.

Джеймс кивнул и сел рядом с Эмрисом, который молча протянул ему куртку.

— Спасибо, — поблагодарил Джеймс, засовывая руки в рукава. Машина бесшумно влилась в уличный поток. — Как вы узнали, где меня искать?

— О, у меня чутье на такие вещи, — небрежно махнул рукой Эмрис. Джеймс не понял, шутит он или говорит серьезно.

— Не хочешь перекусить? — спросил Кэл с переднего сиденья. — Мы захватили пару сандвичей. Он помазал бумажным пакетом.

— Спасибо, — сказал Джеймс, взял у друга из рук пакет и поставил рядом с собой на сидение. — Может, потом.

Машина скользила по улицам, и вскоре Джеймсу стало ясно, что они направляются вовсе не к Сент-Джеймсу.

— Куда мы идем?

— Хочу познакомить тебя с одним человеком, — ответил Эмрис, — если не возражаешь, конечно.

— Как скажете.

Машина пересекла город. Никто не вспоминал о наследстве Джеймса и вообще о разговоре в кабинете Эмриса; каждый казался погруженным в собственные мысли. Через некоторое время «Ягуар» свернул на Эрлс-Корт-роуд и направился на юг, пока они, наконец, не миновали стадион «Стэмфорд Бридж». За ним свернули в переулок, застроенный скромными викторианскими таунхаусами. Рис притормозил и аккуратно припарковался перед белым домом в конце улицы.

— Приехали, — объявил Эмрис. Рис открыл заднюю дверь.

Небольшая лужайка перед домом была заботливо ухожена; дом со всех сторон окружал высокий забор с воротами из кованого железа. Ограду венчал ряд стилизованных копий с древками, выкрашенными в блестящий черный цвет, и позолоченными наконечниками. Полированная латунная табличка на стене дома уведомляла, что здесь расположено Королевское общество по охране наследия.

Джеймс как раз изучал надпись, когда к нему подошел Кэл.

— Ну, само собой, — вздохнул Кэл. — Местные фрики. «Мы-изо всех сил-любим-нашего-Тедди» — фыркнул он и вопросительно посмотрел на Эмриса.

— Да, здесь у них такое квазиполитическое гнездо, — нейтральным тоном признал Эмрис. — Офис коалиции «Спасение монархии». После отмены пэрства Общество — самая авторитетная организация среди знати, — сказал он, толкая створку ворот. — Сюда перебрались лучшие сотрудники палаты пэров. Я знаком с одним из них и попросил принять нас. Идем?

Сразу за входной дверью они попали в узкий вестибюль, устланный синим ковром. Администратор за стойкой встретила их улыбкой; она говорила по телефону, но сразу закончила разговор, когда перед ней остановились посетители.

— Нас ждет мистер Коллинз, — сообщил ей Эмрис.

— Одну минуту, сэр, сейчас я ему позвоню. Это быстро. — Жизнерадостная чернокожая женщина с искусно заплетенными дредами, перевитыми бисером, говорила ярким сочным голосом, характерным для уроженцев Ямайки. Она произнесла в трубку несколько слов, выслушала ответ и сообщила Эмрису:

— Мистер Коллинз сейчас спустится, сэр.

Кэл взял со столика сувенирный путеводитель «Королевская Британия», а Джеймс изучал стеллаж с выставленными обложками изданий, выпускаемых Обществом: два журнала, посвященных ностальгии по славным дням Империи, глянцевые брошюры, восхваляющие разные аспекты жизни королевских особ, и дорогой на вид том под названием «Королевский альманах» с позолоченным обрезом и в переплете из красной кожи. Ему уже казалось, что он вот-вот поймет замысел Эмриса, когда к ним присоединился худощавый мужчина с редкими волосами песочного цвета. Его костюм явно знавал лучшие времена, но туфли были начищены идеально. В общем, он выглядел в точности как взъерошенный ученый, который выиграл в лотерее пару дорогой обуви.

— Прошу прощения, что задержал вас, — извинился он молодым голосом, не очень-то соответствовавшим легкой старческой сутулости.

— Привет, Коллинз, — с улыбкой откликнулся Эмрис. — Рад тебя видеть. Спасибо, что нашел для нас время. — Он представил Джеймса и Кэла и пояснил им: — Коллинз работал для меня над одним специальным проектом.

— Да, и я рад сообщить, что работа почти завершена, — объявил Коллинз. — Остается еще, правда, пара кусочков мозаики, для которых надо бы найти место, но я уже готов показать, что у меня есть на данный момент.

Коллинз провел их в широкий полукруглый холл, наполовину обшитый панелями из темного дуба. Лестница уходила на верхний этаж и овальную галерею. Поднявшись по ней, посетители попали в длинную комнату с высоким потолком, по обеим стенам здесь стояли застекленные книжные шкафы. За этим помещением находился небольшой конференц-зал с круглым столом в одном конце и большим старым буфетом в другом. Вокруг стола шесть стульев, а на буфете — серебряный кофейный сервиз.

— Вот, здесь нам будет удобно, — сказал Коллинз. — Присаживайтесь. Сейчас я принесу документы.

Он вышел. Кэл обошел комнату и тихонько присвистнул.

— Ты определенно растешь, мой друг, — сказал он Джеймсу.

— Что это за проект? — спросил Джеймс.

— Потерпи. Не хочу портить сюрприз. Скажем так: надеюсь, сейчас мы узнаем нечто весьма поучительное.

Эмрис подошел к столу и выдвинул стул, предлагая Джеймсу садиться. Кэл сел рядом. Солнечный свет из окна напротив буфета заливал комнату бледным зимним светом, отчего Джеймсу показалось, будто он снова оказался в школе.

Вернулся Коллинз, поставил на стол потрепанный портфель и стал доставать какие-то бумаги. Опорожнив вместилище, он начал раскладывать документы стопками.

— Признаюсь, законы о пэрстве — не моя сильная сторона, — начал он, — но у меня хватает подготовки, чтобы ориентироваться в них.

— Для наших целей вполне достаточно, — заверил его Эмрис. Джеймсу он сказал: — Коллинз — один из ведущих экспертов в области наследования титулов у нас в стране.

— История, — сказал Коллинз, разглаживая мятый лист бумаги на столе, — моя настоящая страсть. Я с удовольствием работаю для нашего Альманаха.

— Это что, связано с тем, что я унаследовал титул и собственность в Блэр Морвен? — недоверчиво спросил Джеймс.

Вопрос его был адресован Эмрису, но Коллинз перестал разглаживать бумагу и с любопытством посмотрел на него.

— Полагаю, вы обнаружите для себя нечто большее, — сказал он. — Это же не что иное, как…

— Не сразу, — остановил его Эмрис. — Давайте пока сосредоточимся на титуле и собственности.

— О, — фыркнул Коллинз, — это легко. Он вытащил из портфеля толстую коричневую книгу и положил на стол. — Вот летопись шотландской аристократии, датируемая 1610 годом. Она была составлена сразу после того, как Яков I взошел на английский престол. — Он благоговейно положил руку на книгу и, глядя перед собой, как свидетель в зале суда, приносящий клятву на Библии, торжественно произнес: — Елизавета I умерла, не оставив потомства. Перед смертью она объявила короля Шотландии Якова VI своим законным наследником, тем самым объединив Шотландию и Англию под властью единого монарха, так оно и есть по сей день.

— Я просил мистера Коллинза изучить историю титула Блэр Морвен, — быстро перебил Эмрис. — Он установил линию герцогской преемственности до времен короля Якова.

— Нет, гораздо дальше, уверяю вас. У нас тут есть записи, — Коллинз жестом охватил все здание, — отслеживающие различные королевские линии по меньшей мере за двести лет до этого. — Он сиял, как будто это было его личным достижением. — Титул Блэр Морвен — один из старейших в Шотландии, джентльмены. Это не подлежит сомнению.

— Это важно? — спросил Кэл.

Коллинз озадаченно посмотрел на него и перевел взгляд на Эмриса.

— Давай ты просто изложишь все известные факты, — предложил Эмрис. — Когда возникают юридические проблемы, всегда желательно отследить четкую последовательность и непрерывность линии преемственности.

Коллинз покопался в стопке бумаг и выудил из нее один лист.

— Я могу установить линию происхождения. — Он повернулся к Эмрису: — Если вы можете удостоверить личность мистера Стюарта, я могу установить его родословную. А дальше это уже вопрос представления сведений в соответствующие органы. С учетом фактов исход, который вы предсказывали, мистер Эмрис, не заставит себя долго ждать.

Джеймс слушал Коллинза со странным чувством: казалось, что все запутанные юридические споры последних девяти месяцев были для того детской шарадой. Но кое-что продолжало его тревожить.

— И вы можете все это доказать прямо здесь? — осторожно спросил он.

— О, я могу доказать гораздо больше. — Коллинз схватил левой рукой другую бумагу. То, как он смял при этом лист, заставило зрителей вздрогнуть. — Вот! Не желаете ли ознакомиться? — Он сунул лист Джеймсу. — Это краткое изложение моего исследования титула герцога Морвена. Прочтите.

Джеймс ожидал увидеть какой-то юридический документ и был разочарован, когда понял, что это просто рукописный список, содержащий восемь или десять пунктов, которые, по-видимому, были какими-то названиями, а рядом с каждым из них была короткая аннотация. В первом пункте значилось: «Присоединение Коминов, 1798 г. (NLS, стр. 329). Королевское право на герцогский титул оспаривалось. Вызов отклонен. Право поддержано».

Второй пункт походил на первый, только в нем оказалось немного больше смысла:

«Гранты и десятины Далхаузи Абердиншира, 1924 г. (ACL, стр. 524). Признано герцогское освобождение от десятины».

Джеймс ознакомился со всеми пунктами и передал лист Кэлу, чтобы друг тоже мог их просмотреть. Он начинал осознавать обилие доказательств, но по-прежнему хотел объяснений.

— И что это все должно означать? — спросил он.

— Перед вами список ссылок, которые я использовал в своем предварительном исследовании, — объяснил Коллинз. — Названия ресурсов, которые я использовал, первая дата публикации и учреждение, в котором хранится оригинал документа или первое издание. — Он ткнул пальцем в первую строчку. — NLS — это Национальная библиотека Шотландии…

— Понятно, — смущенно покивал Джеймс, просматривая список.

— А ACL — это Центральная библиотека Абердина, — заметил Кэл.

— Именно так! — Коллинз провел пальцем вниз по странице к следующей записи с конца. — А вот то, что нам нужно.

Джеймс посмотрел туда, куда он указывал, и прочитал: «Звание Грэма, том. III, 1844 г. (БЛ, с.67). Первородство по официальным правительственным документам против местных церковных записей. Приоритет установлен в отношении некрещеного наследника».

— Возможно, я не все понял, — осторожно произнес Джеймс. Короткий зимний день снаружи быстро угасал в бледно-розово-фиолетовой дымке. Ему вдруг показалось, что если постараться, он услышит отдаленный волчий вой.

Лохматый историк торжественно поднял книгу и продемонстрировал Джеймсу корешок, на котором выцветшей позолотой были оттиснуты слова: «Пэрство Грэма».

— Это, — провозгласил Коллинз, — открывает путь для использования выданного государством свидетельства о рождении для установления правопреемства. — Он открыл книгу и начал быстро перелистывать страницы. — Здесь идет речь о наследстве сына лорда Александра Сифорта, который — по небрежности, слабости или по собственной глупости — так и не крестился. — Коллинз ухмыльнулся. — Во всяком случае, его крещение нигде должным образом не отражено. Поскольку это поместье было большим и богатым, последовало, конечно, встречное требование, — продолжал он, перелистывая страницы, — которому некоторую достоверность придавал тот факт, что в то время по региону прокатилась задокументированная вспышка брюшного тифа, и церковные записи рассматриваемого периода пребывают в некотором беспорядке. Тем не менее дело было возбуждено, и вынесено постановление, устанавливающее прецедент наследования по официальному государственному свидетельству о рождении. — Подняв глаза от книги, он спросил: — Я полагаю, у вас есть свидетельство о рождении?

— Есть, наверное, — ответил Джеймс.

— Большинство людей оформляют свидетельство сразу, — Коллинз пожал плечами, словно не одобряя эту новомодную причуду.

— Коллинз имеет в виду, — вмешался Эмрис, — что действительное свидетельство о рождении — это все, что нам нужно, чтобы подтвердить ваши права на герцогское поместье и титул.

— Ффух! Значит, это, все-таки, правда? — облегченно выдохнул Кэл, и на его лице появилась улыбка. — Джеймс действительно герцог Морвен.

— Более того, мистер Маккей. — Ученый выпрямился и, поклонившись Джеймсу, просто сказал: — Мистер Стюарт — законный король Британии.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 10

Дождевые капли лупили по ветровому стеклу, как мягкие пули, превращая дорогу впереди в серое пятно, ограниченное с обеих сторон длинными полосами тусклой, бесформенной зелени. Джеймсу казалось, что кто-то насыпал ему песка под веки. Поезд опоздал, и теперь они доберутся до Бремара только на рассвете. Кэл сгорбился на пассажирском сиденье, прислонив голову к окну, совершенно безучастный к погоде за окном.

— С тобой все в порядке? — уже в который раз спросил Кэл, когда они садились в линялую синюю машину на стоянке у вокзала.

— Все нормально, — в который раз ответил Джеймс, забираясь за руль.

— Слушай, давай я поведу, — предложил Кэл. — А ты немножко придешь в себя, поспишь, может.

— Я в порядке! — рявкнул Джеймс. Кэл так и стоял возле открытой водительской двери. — Ты будешь садиться? Холодно же!

— Ладно, будь по-твоему, — неохотно согласился Кэл, обошел «Ленд Ровер» и уселся.

— С чего ты вдруг принялся так обо мне заботиться? — спросил Джеймс, запуская двигатель. — Я ценю, конечно, только необходимости не вижу.

— Да разве это забота? — Кэл усмехнулся и хлопнул дверью. Джеймс вырулил со стоянки. Они медленно миновали спящий город и выехали на шоссе.

Удивительно, но Кэл не прерывал молчание в машине, ограничиваясь редкими тревожными взглядами, за что Джеймс был ему благодарен. Он ехал через дождь — глаза на дорогу, руки на руле… а вот разум застрял в Лондоне, бесконечно перебирая события последних двух дней, пытаясь разобраться и упорядочить информацию.

Даже сейчас, когда дворники смахивали капли дождя с лобового стекла, постепенно запотевавшего изнутри, он продолжал слышать невероятные слова, произнесенные Коллинзом, словно он все еще сидел в той комнате; и тревога никак не отпускала его.

— Более того, мистер Маккей, — сказал тогда Коллинз, забавно кланяясь, — мистер Стюарт — законный король Британии.

Джеймс недоверчиво уставился на Коллинза. Кто-то из нас сошел с ума, подумал он. В то первое мгновение Джеймсу и в голову не пришло, что сказанное Коллинзом хотя бы отдаленно похоже на правду. Он взглянул на Кэла, который буквально рот открыл от изумления. Эмрис, явно недовольный тем, что его секрет так просто озвучили, кисло смотрел на помятого историка. Но Коллинзу не терпелось сказать то, что он знал, и на взгляды он не обращал внимания.

— Король, значит, — тупо повторил Джеймс. — Так из-за этого вся суматоха?

Коллинз бросил недоуменный взгляд на Эмриса, а тот нахмурился и встал из-за стола.

— Слушай меня внимательно, Джеймс, — серьезно сказал он. — Я давно собирался тебе рассказать, но не знал, как ты к этому отнесешься.

— Думаете, я соглашусь с этим? — раздраженно спросил Джеймс.

— Думаю, — кивнул Эмрис — Если ты согласишься со своей новой личностью герцога, придется согласиться и с остальным. Однако я хотел дать тебе время свыкнуться с новой ролью. — Он бросил укоризненный взгляд на Коллинза, который, казалось, стал меньше ростом.

— Сначала — герцог, теперь — король, — насмешливо проговорил Джеймс хриплым голосом. — Если так дальше пойдет, к обеду я стану Папой.

— Не смешно, — отрезал Эмрис.

— Да какой уж тут смех! — взъярился Джеймс. — Если вам было что сказать, сказали бы сразу, нечего затевать все эти игры! — Он махнул рукой в сторону Коллинза.

— Никаких игр, — на этот раз возмутился Коллинз. — Уверяю вас, мистер Стюарт, мою работу не сможет оспорить ни один английский суд, да и европейский тоже. Я знаю, о чем говорю.

— Король Британии, — Джеймс покачал головой. — Безумие какое-то.

Кэл, все еще не в силах говорить, смотрел на Джеймса как на инопланетянина, внезапно материализовавшегося посреди комнаты.

— Да, Король Британии, — повторил Коллинз, в его глазах снова горел огонек энтузиазма. — Вижу, что это произвело на вас некоторое впечатление. Да и ничего удивительного. В конце концов, герцог Морвен — один из нескольких законных претендентов на трон. В этом нет и никогда не было ни у кого никаких сомнений.

— Я никогда об этом не слышал. — Джеймс переводил взгляд с одного на другого, не в силах принять то, что ему говорили.

— Вот, позвольте продемонстрировать вам, — Коллинз опять закопался в свой портфель. — С шотландской точки зрения, проблема в том, что линия Стюартов предпочла поддержать не ту церковь. Они хотели оставаться католиками, в то время как Британия требовала для себя протестантов. Католика Якова II изгнали во Францию — то есть неофициально низложили, если хотите, — и его дочь Мария заняла трон вместе со своим мужем-протестантом Вильгельмом III. Им не повезло, они не оставили потомства, тем самым передав корону сестре Марии, Анне. — Он замолчал и облизал губы. — Я понятно объясняю?

— Да любой шотландец впитывает все это с молоком матери, — пробормотал Кэл. — Хотелось бы услышать то, чего мы не знаем.

— Анна — женщина весьма приятная, — продолжал Коллинз, — играла в карты, устраивала чаепития; к сожалению, с материнством ей тоже не повезло. Хотя, казалось бы, тринадцать детей, которых она родила, должно хватить, чтобы закрепить линию наследования надолго. Однако бедняжка Анна пережила всех своих детей. Оказавшись без наследников на ближайшее будущее, парламент занервничал и взял дело в свои довольно неуклюжие руки.

Собравшимся пришлось выслушать длинную вдохновенную лекцию о запутанных вопросах закона о пэрах, некоторым из которых наследовал Джеймс, впрочем, большинство имен он просто пропустил мимо сознания. Довольно скоро все слова Коллинза совершенно перестали до него доходить, смешались в какой-то мутный поток, чему весьма поспособствовал снежный заряд за окном.

Коллинз извлекал из портфеля один лист за другим, доставал какие-то машинописные заметки, цитировал на память малопонятные документы, и глаза Джеймса постепенно стекленели. Ученый монархист говорил об Союзном договоре 1706 года, объединившем Шотландию и Англию, и Акте об урегулировании, который запрещал католикам когда-либо снова занимать престол Британии.

— Вы же не католик, мистер Стюарт? — неожиданно спросил он, и у Джеймса возникло сильное искушение немедленно поменять вероисповедание, лишь бы прекратить этот водопад исторических фактов, прецедентов и многочисленных капризов парламента.

Они услышали о Старом Претенденте и Молодом Претенденте; о Софии, курфюрсте Ганновера, и ее властном сыне Георге I, которые боролись с парламентом изо всех сил, открыто презирали британцев, отказывались выучить хотя бы несколько слов по-английски и посещали страну только в случае крайней необходимости. На какое-то время Джеймсу показалось, что он снова вернулся в начальную школу, корпеет над учебником в классе миссис Арбакл, повторяя имена давно умерших королей и королев, пытаясь никого не забыть.

Коллинз рассказывал о папистских заговорах и признаниях на смертном одре, не упустил и кое-какие любовные связи, перечислил многочисленных королевских бастардов; говорил об англиканах и непокорных, роялистах и республиканцах, круглоголовых и кавалерах, ганноверцах, Стюартах, Виндзорах, Тюдорах, ланкастерцах и йоркширцах.

Под конец Джеймс совсем осоловел; все это, наверное, излагалось в заплесневелых старых учебниках истории, но из того, что он услышал, никак не следовало, что он имеет к этому отношение. Наконец, он встал. Джеймс просто устал. У него болела голова, он хотел есть, наконец, он хотел домой.

— Давай, Кэл, пошли отсюда.

Коллинз, паривший на седьмом небе, замолчал.

— Но мы же еще не затронули нерешенный вопрос о женском первородстве, — сказал он, обиженно моргая.

— Боюсь, этот вопрос вам придется освещать без нас, — сказал Джеймс. — Мы едем домой.

Кэл уже надел куртку и открывал дверь.

Эмрис тоже встал.

— Хорошо. Оставим это до поры. Такой объем материала враз не освоишь. Завтра продолжим.

— Как хотите, — сказал ему Джеймс. — Мы с Кэлом в это время будем в поезде.

Эмрис с тревогой посмотрел на Джеймса.

— Не сдавайся, Джеймс. Пусть оно впитается как следует.

— Я не собираюсь сдаваться, — резко ответил Джеймс, — я просто ухожу. С меня довольно. Я возвращаюсь домой, вот и все. Мистер Коллинз, — он протянул руку историку с выражением дисциплинированного студента, — благодарю вас за очень интересный день.

Рис высадил их возле дома Кензи, и Эмрис снова попросил Джеймса не торопясь все осмыслить.

— Выпей и расслабься. У тебя был трудный день. Мы заедем за вами завтра утром.

Джеймс пожелал им спокойной ночи и быстро пошел к двери. Оказавшись внутри, он прошел прямо в свою комнату и набрал номер Дженни.

Он ждал довольно долго и, наконец, ему ответили. Трубку взяла женщина. Она еще продолжала разговор с кем-то, и сначала Джеймс даже не узнал голос.

— Добрый вечер, — сказал он, — могу я поговорить с Дженни?

— Джеймс? — раздалось в ответ, — это ты? — от ее теплого голоса Джеймсу сразу стало полегче. — Тебя очень плохо слышно. Что случилось?

— Ничего особенного. Все нормально. Просто такой день выпал, — он глубоко вздохнул, — ты бы не поверила.

— А где ты сейчас?

— В Лондоне. И Кэл со мной. Завтра постараемся быть дома. Ну, если получится.

— А, да, я поняла. — Однако по тону Джеймс понял, что Дженни озадачена его звонком, вернее, не может взять в толк, зачем он звонит. — Ладно. Раз вы там вдвоем, вам не скучно. Или все-таки что-то не так?

— Нет, нет, все в порядке.

— Хорошо, что позвонил, — сказала она. — Я бы с тобой с удовольствием поболтала, но у меня тут люди, так что мне лучше вернуться к ним. Пока.

Он положил трубку на рычаг и некоторое время посидел, глядя на телефон. Возникла мысль перезвонить, но было неловко. Вместо этого он набрал номер вокзала.

Когда Джеймс спустился в гостиную, он застал там Кэла и Изабель, занятых приготовлением выпивки.

— Привет, Джеймс, — Изабель помахала ему рукой. Сегодня она выглядела просто ослепительно: в красной водолазке и черных брюках.

Джеймсу предложили бокал темно-красного вина. Он взял бокал, но пить не стал.

— Ты в порядке, Джеймс? — обеспокоенно спросил Кэл. — Как-то ты неважно выглядишь…

— Мы уходим, Кэл, — тихо сказал Джеймс. — Собери свои вещи.

— А как же ужин? — спросила Изабель. — У меня сегодня жареный окорок в духовке и шоколадное суфле на десерт.

— Э… может быть, в другой раз, — неохотно сказал ей Кэл. — Тут такое дело…

Джеймс вернулся в свою комнату, вызвал такси, побросал свои немногочисленные пожитки в сумку и спустился вниз. Через несколько минут к нему присоединился Кэл в сопровождении Изабель.

— Пожалуйста, передайте нашу благорадность родителям, — попросил Джеймс. — Я был бы весьма признателен, если бы вы прислали счет.

— Вот уж глупости! — воскликнула Изабель. — Они будут расстроены, что отпустили вас. — По ее виду Джеймс мог бы сказать, что девушка расстроена, но старалась не показать вида. — Надеюсь, увидимся в следующий раз, когда загляните в Лондон.

— И не забывайте о рождественской поездке, — напомнил Кэл. — Впрочем, я еще обязательно позвоню.

Снаружи раздался короткий сигнал клаксона. Такси прибыло. Джеймс попрощался, а Изабель чмокнула Кэла в щеку.

— Доброго пути, — напутствовала она.

И вот они едут домой ранним воскресным утром. Солнце взошло, когда они объезжали Спиттал-оф-Гленши, и Джеймс подумал, что, если верить Эмрису, где-то здесь погиб его отец, маркиз. Шоссе поднималось к горнолыжным подъемникам Кэрнвелл-Хилл, а Джеймс все еще пытался сообразить, где могла случиться авария.

Дорога круто повернула, и начался подъем к перевалу, прозванному Локтем Дьявола — длинный прямой подъем на вершину холма Морвен. Они миновали горнолыжный центр и курорт Ардблэр и начали спускаться в Глен-Клуни, где шоссе сливалось со старой военной дорогой на Бремар.

Обычно по воскресеньям улицы пустовали. Джеймс остановился перед светофором на центральном перекрестке. За последние несколько лет Бремар серьезно вырос, что неудивительно, учитывая наплав туристов зимой и летом. Появился шикарный многоквартирный комплекс, новый полицейский участок и трехсекционный светофор, и конечно, адвокатская контора.

Джеймс зевнул и потер глаза, думая, как хорошо было бы через несколько минут залезть в постель. Но пока он ждал смены светофора, тучи разошлись, и луч утреннего солнца ударил в шпиль церкви. Крест на колокольне вспыхнул золотом. Джеймс воспринял это как знак с небес. Мысли о сне исчезли. Джеймс взглянул на часы; только начинался десятый час. Вполне можно успеть на службу, если поторопиться.

Глава 11

Самолет транспортной авиации медленно выруливал на стояночное место по мокрому от дождя взлетному полю и замер прямо перед ожидающими машинами: тремя лимузинами и катафалком «Роллс-Ройс». Премьер-министр Томас Уоринг стоял, держа над головой зонт, морщась от звука реактивных двигателей и щурясь от яркого света прожекторов. Было пасмурно и ветрено. Только пять телеканалов получили разрешение заснять прибытие гроба с телом короля.

Позади премьер-министра располагалась небольшая группа государственных служащих, членов правительства и наиболее видных представителей аристократии. За загородкой из легких переносных секций стояли несколько друзей и родственников Тедди: только те, кому там полагалось находиться по протоколу. Страна должна знать: премьер-министр соблюдает традиции, оппозиции здесь нечем поживиться.

Уоринг хотел только одного: как можно быстрее разделаться с этим делом и закончить затянувшуюся игру. Но он прекрасно понимал, что телевизионная картинка должна показать образ стойкого, в меру чувствительного лидера правящей партии. При необходимости он мог бы даже пустить слезу, но что это за лидер, который дает волю личным чувствам в ущерб общему благу? Какой же из него капитан, если он позволит государственному кораблю сесть на первую же попавшуюся мель? Как бы не ярились волны, он проведет нацию через шторм. Британия в надежных руках.

Еще перед поездкой в аэропорт он решил воспользоваться именно этим образом. В конце концов, Томас Уоринг поднялся на вершину политической пирамиды не только благодаря личной харизме и циничному расчету; премьер обладал встроенным барометром высочайшей чувствительности, он легко отслеживал перепады настроения, реакцию СМИ и всплески активности оппозиции задолго до того, как легкие облака на политическом горизонте становились тучами. Он правильно предсказал результаты не менее чем тридцати девяти из последних сорока пяти опросов общественного мнения о планах его правительства.

Система раннего предупреждения Уоринга до сих пор позволяла ему и его правительству выдерживать любые политические циклоны, и он доверял ей гораздо больше, чем любому из своих сотрудников. Теперь, после самоубийства короля, внутреннее чувство сообщило ему, что его ждет ненастная погода, и он встретил ее во всеоружии.

Итак, премьер стоял плод зонтом и невозмутимо смотрел, как из трюма самолета выгружают гроб. Умершего монарха не приветствовал ни военный оркестр, ни даже одинокая труба. Уоринг потребовал, чтобы церемоний было как можно меньше.

Однако тут Уоринг разглядел, наконец, что привез самолет.

— Боже мой, — пробормотал он, разглядывая огромный бронзовый гроб, — откуда они это взяли?

— Португальцы не согласились отправлять его в военном гробу, который мы им послали, — объяснил Деннис Арнольд, известный в среде СМИ как марионетка Уоринга, его верный боевой пес, нянька или доверенное лицо — в зависимости от точки зрения. — Посол опасался, что люди решат, будто это он выбирал гроб. Он жаловался, что это не великая страна, а какая-то дешевка.

— Вот только не хватало, чтобы люди решили, будто мертвый ублюдок похож на Наполеона, черт возьми, — проворчал Уоринг себе под нос. — Почему мне не доложили?

— Некогда было. В последний момент заменили. Президент Рулево лично приказал подыскать что-то более подходящее.

— Напомни мне поблагодарить Рулево, когда все закончится, — пробормотал Уоринг сквозь зубы, — лично.

Гидравлическая платформа опустила гроб на землю, где его приняла группа из десяти военных в длинных черных плащах поверх формы — еще один штрих Уоринга. Он не хотел, чтобы военные мундиры пробудили в народе скрытое сочувствие. А так: военные и военные, похожи на обычных помощников гробовщика. Протокол соблюден… изображение тщательно продумано.

Солдаты сняли тяжелый гроб с платформы и медленно двинулись к ожидающему катафалку. Из открытой двери самолета вышли на трап трое пассажиров. Уоринг знал, что один из них должен быть подчиненным британского посла, другой — чиновником португальского правительства. Третьей, однако, была женщина, одетая в черное, ее лицо скрывала черная кружевная вуаль. Премьер-министр наблюдал, как она спускается по трапу, в недоумении спрашивая себя:

— Кто это, черт возьми?

Деннис Арнольд пожал плечами и вытащил из кармана сложенный лист бумаги.

— Будь я проклят, если знаю, — сказал он. — В списке пассажиров ее нет. Может быть, она тоже из посольства?

— У нас тут что — вечеринка? — с кислой миной спросил Уоринг.

Женщина спустилась и встала рядом с двумя чиновниками, глядя как гроб загружают в заднюю часть катафалка. Задняя дверь закрылась, военные отошли, женщина повернулась и направилась к премьер-министру и его коллегам.

— Может, это любовница Тедди? — гадал премьер.

Женщина подошла ближе, и Уоринг узнал стройные изгибы, которые не могли прикрыть ни узкая черная юбка, ни короткий жакет.

— Боже мой, что она здесь делает?

— Хочешь, чтобы я от нее избавился? — Арнольд сделал шаг вперед.

— Стой, я сам разберусь, — сказал Уоринг. — Сделайте вид, что так и должно быть.

Уоринг быстро пошел навстречу женщине, не желая, чтобы их разговор слышали остальные. Из-под вуали на премьера взглянули большие зеленые глаза, полные губы изогнулись в лукавой, слегка насмешливой улыбке.

— Во что, черт возьми, ты играешь? — спросил Уоринг.

— И вам добрый вечер, господин премьер-министр, — сказала она низким чарующим голосом. Несмотря на гнев, Уоринг чувствовал, что его тянет к ней.

— Тебя здесь быть не должно, — приглушенно сказал он. — Если кто-нибудь узнает, что мы…

— Ты ведь не думал, что я останусь на этом жутком острове навсегда, не так ли? Он и так мне надоел, хуже горькой редьки. — Она положила руку ему на рукав.

Уоринг напрягся.

— Прекрати, — прорычал он и убрал руку женщины таким жестом, что со стороны можно было подумать, словно он погладил собеседницу, утешая.

Она смотрела на него с дразнящей улыбкой.

— Помнится, ты говорил, что не можешь жить без меня...

— Прекрати! — прошипел премьер-министр, взяв ее за локоть и поворачивая к себе. — Ты представляешь, сколько мне придется заплатить, если кто-нибудь узнает?

— Ты мне нужен, Томас, — сказала она с болью в голосе. — Я хочу быть с тобой.

— Хорошо, — кивнул он, — я позвоню тебе.

— Когда?

— Ну, через пару дней.

— Нет, –она решительно покачала головой, — сегодня вечером.

— Это слишком рискованно. А теперь будь умницей, веди себя как следует, а то все испортишь. Я сейчас посажу тебя в машину, — сказал он, поднимая голову, поворачиваясь к камерам и изображая на лице грустную сочувствующую улыбку, — и я тебе серьезно говорю: исчезни на несколько дней.

Он подвел даму к машине. Солдат открыл заднюю дверь.

— Я тебе позвоню, — тихо сказал премьер-министр.

Она протянула руку на прощание.

— Сегодня вечером, — прошептала она и быстро скользнула на заднее сиденье лимузина.

Уоринг и его группа вернулись к своим машинам и вместе с полицейским эскортом и катафалком покинули аэропорт Лондон-Сити.

Все, что можно было сделать, чтобы свести значение события к минимуму, было сделано и будет делаться впредь. И аэродром, и маршрут держались в секрете до самой последней минуты, чтобы отбить охоту у потенциальных скорбящих выйти и посмотреть на процессию. Нельзя сказать, что таких желающих было слишком много, но Уоринг прекрасно знал, что общественное мнение — зверь непредсказуемый, способный лизать руку хозяина, но может и укусить.

До сих пор ренегатов и роялистов держали в стороне от этих событий. Они еще только формировали организацию, способную в будущем стать угрозой. Но скоропостижная смерть короля некстати сплотила фракции и сформировала ближайшие цели. Для множества разрозненных элементов эта смерть стала центральным стержнем, точкой сборки. Никто лучше Уоринга не знал, что достаточно пары слов с неуместной интонацией, неудачной фразы, неправильно построенной речи, и тщательно продуманное дело взорвется прямо у него перед носом.

В «Сан» и «Дейли стар» уже намечался сочувственный шум, газеты рассказывали об огромном давлении, с которым бедный король Эдуард столкнулся в свои последние дни. Еще чуть-чуть, и они перейдут к открытому обвинению правительства в том, что на самом деле оно попросту затравило заблудшего, нелюбимого Тедди. Уоринг понимал, что, если их не остановить, в конце концов, на него возложат вину за самоубийство короля. Подобные мысли уже приходили людям в голову, и в скором времени чей-нибудь рот обязательно проговорит их вслух на центральном канале, и с этим придется смириться. Его антимонархическая позиция вызывала ожесточенное сопротивление, — но если последующий протест приведет к новым дезертирствам в палате, и без того незначительное большинство может исчезнуть в одночасье. А вот этого допускать было нельзя ни в коем случае.

Буквально вчера вечером в эфире 5-го канала кто-то заметил, что, возможно, попытка уклониться от серьезной подготовки к похоронам короля свидетельствует о слабой позиции правительства Уоринга.

— Да ерунда это, Том, — заверил его заместитель не далее как сегодня утром. — Обычная спекуляция, этакий журавль в небе. Они же не знают, что мы давно это планировали.

И все-таки вчерашние спекуляции завтра вполне могут стать темой разговоров, за которыми последует настоящая буря в СМИ, подконтрольных оппозиции. Уоринг чувствовал ее приближение; ветер нес ее запахи. Поэтому следовало спешить.

Пока катафалк в сопровождении конвоя ехал по почти пустым улицам города к Букингемскому дворцу. Уоринг решил, что пора бы немного увеличить расстояние между собой и воющей волчьей стаей.

Уоринг отвернулся от залитого дождем окна и сказал:

— Деннис, я хочу перенести церемонию на четверг. — Он решил, что так у роялистов и ренегатов останется меньше времени на подготовку кампании сочувствия. Как только тело короля благополучно предадут земле, оно перестанет работать как эффективный объединяющий фактор.

— Шутите? — изумился председатель Комитета по передаче полномочий. Он внимательно взглянул на своего босса и вздохнул. — О, да вы серьезно… Но это же невозможно! Мы и так не можем крутим педали быстрее. Большинство моих сотрудников не спали уже два дня. Мы никогда…

— Надо, — веско произнес премьер-министр. — Можем сослаться на экономический саммит — сказать, что надо принять дополнительные меры безопасности для защиты глав иностранных государств. Скажем, мы обеспокоены тем, что террористы могут использовать суматоху, вызванную похоронами, для нападения на саммит. Валите все на безопасность. С этим никто не поспорит.

— Да не в объяснениях дело! — отмахнулся Арнольд. — Вы хоть представляете, сколько сил потребовалось, чтобы организовать это мероприятие в субботу? Мы и так работаем на износ, а теперь вы хотите отнять у нас еще сорок восемь часов? Да ведь одних полицейских три тысячи...

— Мне нужны результаты, а не оправдания, — жестко сказал Уоринг. — Не справишься, сам будешь виноват.

Арнольд знал сильные и слабые стороны своего босса лучше, чем большинство людей. Он всмотрелся в напряженное лицо начальника, по которому скользили блики уличного света.

— Что вас беспокоит, Том? — тихо спросил он.

Уоринг уставился на него.

— И ты еще спрашиваешь?

Арнольд на мгновение задумался.

— Думаете о президентстве?

— Попал с первого раза, — проворчал Уоринг.

— Послушайте, — заговорил Арнольд примирительным тоном, — до референдума еще два месяца — восемь недель, включая рождественские и новогодние праздники. До следующих довыборов больше года. Последний опрос общественного мнения высказался за полную передачу полномочий. Семьдесят два процента! Семьдесят два! У нас хороший запас.

— Шесть мест никак не назовешь хорошим запасом, Деннис. Боже, у нас же было больше восьмидесяти.

— Я имел в виду голосование на референдуме. Я помню о местах, Том. Все мы помним о местах. Вы нам каждый час напоминаете. — Он сделал паузу, пытаясь скрыть раздражение навязчивой заботой своего босса о парламентском большинстве. — Мы их обязательно вернем, — заключил он, — у нас даже больше будет. Давайте просто проживем следующие несколько дней без инсульта, а?

— Твой оптимизм заразителен.

— Восемь недель, — повторил Арнольд. — К тому времени монархия будет мертва, похоронена и забыта вместе с монархом. — Он усмехнулся, но его боссу было не до смеха.

— Я не о референдуме беспокоюсь, — объяснил Уоринг. — А вот если кто сейчас запрыгнет на подножку в кэб роялистов, мы можем…

— Какая еще подножка? — усмехнулся про себя Арнольд, а вслух сказал: — Нет же никакой организации, да и кэба никакого нет.

— Вот я и хочу убедиться, что так оно и останется, — твердо сказал Уоринг. — Никакого дерьма с возложением венков. Никакой цветочной выставки в Кенсингтонском дворце.

— Да не будет этого! — воскликнул Денис. — Во-первых, мы в Букингемском дворце.

— Ты же понимаешь, о чем я, черт возьми, — раздраженно прорычал Уоринг. — Цветы будут, никуда не денутся, отменить их мы не в силах. Но я хочу, чтобы их было как можно меньше. Если будут скапливаться, убирай вовремя. И никаких проклятых плюшевых мишек! Их убирать сразу. Понятно?

— Понял. Никаких плюшевых мишек.

— Если кому-нибудь захочется сделать из этого проблему, скажешь, что распоряжение столичной полиции — они, дескать, опасаются бомб. — Выплеснув свои опасения, премьер-министр заметно успокоился. — От этих мягких игрушек люди плачут. СМИ видят слезы. Оно нам надо?

— Понятно, — повторил Арнольд. — Теперь я хочу, чтобы вы тоже кое-что поняли, хорошо?

— Ты о чем?

— Я сделаю все, что вы скажете. Но только не в четверг. Нельзя планировать государственные похороны на следующий день после доставки тела. Это невозможно. Попросту не хватит времени.

— Ладно. Будь по-твоему, — согласился Уоринг. — Тогда пятница.

— Боже, ну что вы творите! — Деннис Арнольд медленно покачал головой. Он чувствовал, как внутри растет тяжесть бессонных ночей.

— В пятницу, Деннис, — повторил премьер-министр. — Именно в пятницу.

Арнольд надул щеки и с шумом выдохнул.

— Ладно, — кивнул он, — если вы говорите, пусть будет пятница.

Глава 12

Высадив Кэла, чтобы он мог забрать свою машину, Джеймс поехал домой, быстро принял душ, побрился и надел воскресный костюм. Он сварил кофе, собрал почту за последние два дня, чтобы почитать за завтраком. Ничего интересного в газетах не попалось, все сообщения так или иначе касались смерти короля Эдуарда и мелких дрязг по поводу подготовки к похоронам, разгоревшихся благодаря стараниям лорда Роутса.

Одна фракция хотела, чтобы король был тихо кремирован в ходе частной церемонии, другая выступала за проведение настоящих государственных похорон с погребением в Вестминстере и соответствующими церемониями; третья группа агитировала за менее дорогой, но не лишенный вкуса компромисс. Дискуссия обострялась тем, что времени оставалось совсем мало, поскольку похороны назначили на субботу.

Джеймс сложил газету, налил себе еще кофе, чтобы не заснуть, и направился в город. Когда он туда добрался, небольшая посыпанная гравием парковка рядом с церковью оказалась почти полна, но он все же отыскал местечко. Служба уже началась, поэтому Джеймс тихонько проскользнул внутрь и сел на скамью в конце зала. Быстро оглядевшись, он с разочарованием отметил отсутствие Дженни и ее семейства, и успел удивиться, насколько его опечалил этот факт. Церковь Святой Маргариты — старая церковь; Джеймс был ее неизменным прихожанином. Его родители ходили сюда, здесь его крестили. На его памяти церковь знала только двух настоятелей: доктора Хиллари Олифанта и преподобного Рэймонда Орра. Оба прослыли истинно верующими и, казалось, стояли на своих местах незыблемо, как окрестные холмы: такие же мягкие и податливые на первый взгляд, и такие же твердые духом, как гранит в основании холмов.

Отец Джеймса, то есть человек, воспитавший его как сына, походил на них, и Джеймс надеялся, что когда-нибудь сможет стать таким, как они.

Один из служек — добродушный старый дурачок по имени Гас — увидел Джеймса, когда тот вошел, и тут же направился к нему, держа в руках газету.

— Привет, капитан Джеймс, — сказал он, протягивая мозолистую руку. — Слыхал, вы были в Лондоне?

— Привет и тебе, Гас. — Они обменялись рукопожатием, и в это время органист запел гимн, избавив Джеймса от дальнейших объяснений. Прихожане поднимались, чтобы петь стоя, и Гас отошел, чтобы не травмировать Джеймса своим голосом, который, надо сказать, совершенно не был приспособлен для песнопений.

За гимном последовали другие песни и молитвы, а также длинная и слегка заковыристая проповедь, которую Джеймс слушал вполуха, пока Орр не добрался до Послания к Коринфянам: «Ибо кто отличает тебя? Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?» [1 Коринф. 4:7.]

Хотя он знал, что это всего лишь его воображение, Джеймс не мог отделаться от мысли, что преподобный Орр смотрел прямо на него, когда читал: «Вы уже пресытились, вы уже обогатились…»

Пока шла служба, Джеймс пытался погрузиться в давно знакомый ход службы, успокаивающие приливы и отливы древней литургии. Однако каждый раз, когда он начинал расслабляться, тут же слово или образ запускали цепную реакцию, и изнутри вновь поднималось смятение.

Почему, спрашивал он себя, они поют ««Коронуйте его множеством корон» именно в это воскресенье? [«Коронуйте его множеством коронами» — гимн 1851 года; авторы Мэтью Бриджес и Годфри Тринг.] Почему исполняется гимн «О, поклоняйся королю», а не, скажем, «Благословенны узы, что связывают» или какой-то другой гимн, который все равно часто поют? И почему пастор продолжает говорить о верховной власти?

Кончилось тем, что Джеймс отбросил напрасные мысли и просто взмолился: «Боже, помоги утопающему. Я же не хочу захлебнуться, Господи, и сейчас мне не помешала бы рука помощи».

К концу богослужения он был только чуть менее взволнован, чем в начале. Раньше он с удовольствием задерживался после службы, чтобы поговорить со старожилами и другими прихожанами, большинство из которых Джеймс знал всю жизнь, — но сегодня его совершенно не тянуло к разговорам. Едва отзвучал последний гимн, он сразу направился к дверям. Пастор, всегда быстрый на ноги, оказался у выхода раньше.

— Джеймс, мальчик мой! — Хорошо поставленный голос настоятеля заполнил вестибюль, его слышно было даже на церковном дворе. — С приездом! — он схватил руку Джеймса и от души потряс ее. — Ну и как там в Лондоне?

Джеймс про себя охнул. Конечно, все в Бремаре уже знали о его путешествии. Мать Дженни, несомненно, рассказала соседям, а оттуда слухи расползлись по всему городку. Даже в долине, где основными разносчиками слухов выступали бродячие лудильщики, вести не так быстро облетали округу.

— Вы же знаете этот Лондон, — Джеймс пожал плечами, — шумно, дорого, бестолково. Я старался не задерживаться.

Пастор кивнул с улыбкой.

— Да, как бы далеко мы не уходили, вернуться домой всегда приятно, — сказал он. — И я всегда рад видеть тебя в воскресенье. Благослови тебя Господь, мой мальчик.

Он отвернулся от Джеймса, чтобы поговорить с другими прихожанами; они уже образовали маленькую очередь. Джеймс поспешно прошел к машине и быстро уехал, чтобы не обсуждать бесконечно поездку в Лондон.

Между быстро летящими по небу облаками мелькали клочки высокого голубого неба. День, наверное, будет ясный. Джеймсу меньше всего хотелось сегодня оставаться наедине со своими мыслями, и тут кстати он вспомнил приглашение Агнес на воскресный ужин. А что? Пожалуй, стоит пойти.

Он не торопясь ехал через город, размышляя, стоит ли сначала позвонить или просто прийти. В приходской церкви Бремара заканчивалась служба. Немногочисленная паства гуськом потянулась на церковный двор. Старшие прихожане старались не обращать внимания на трех подростков-игроков в гольф, тащивших свои тяжелые сумки к старому гольф-клубу. Ребята-язычники громко переговаривались на ходу, не замечая неодобрительных взглядов пресвитериан.

Обычный воскресный день в Шотландии, но вид клюшек для гольфа заставил память Джеймса встрепенуться. Он повернул к городскому полю для гольфа, припарковался и вошел в крошечный дощатый клуб.

— Говард Гилпин, случайно, не здесь? — спросил он худощавого юношу за стойкой.

— Старый Говард? — отозвался тот. — Да, конечно. — Он заглянул в блокнот и провел пальцем по списку. — Он начал полчаса назад.

Джеймс кивнул и направился к двери, ведущей на первую тройку.

— Надо повидать его. Минутное дело.

— Конечно, как угодно, — ответил подросток. — Думаю, он уже на второй лунке.

Быстро выйдя на поле, Джеймс направился в сторону второй лунки. Возле нее двое пожилых мужчин в ярко-зеленых костюмах, и кепках с помпонами перебирали клюшки; в одном из них он узнал Гилпина. Джеймс подождал, пока каждый сделает по удару.

— Извините, — сказал он, подходя. — Не хочу мешать, но мне надо переговорить с мистером Гилпином.

Оба повернулись и оглядели его с ног до головы, как это делают старики, встречая кого-то, кого они, скорее всего, знают, но сразу вспомнить не могут. Смотрели они с недоверием и слегка раздраженно. Джеймс шагнул вперед, протягивая руку.

–Джеймс Стюарт, — напомнил он, — из Блэр Морвен. Думаю, вы знали моих родителей, мистер Гилпин.

Старик переложил клюшку в другую руку и пожал ладонь Джеймса. Пальцы у него были прохладными и сильными.

— О, Джеймс! — воскликнул он, сложив в уме воспоминания. Он повернул голову к своему партнеру. — Слушай, Йэн, это молодой Стюарт — сын Джека. — Джеймсу он сказал: — Да, и чего ты хотел? Что тебя в клуб потянуло? Вряд ли ты увлекся гольфом. Или все-таки присоединишься к нам?

Старый законник говорил прямо и сердечно. Несмотря на годы, фигура его оставалась стройной, тело — жилистым, голова поросла короткой курчавой шерстью, как у терьера. Джеймс отметил, что старик не растерял своей всем известной едкости.

— У меня один короткий вопрос, мистер Гилпин. Позволите?

— О чем речь? Конечно, — кивнул старик. — Можем поболтать, пока Йен начинает. Спрашивай. Начинай, Йен, а мы прогуляемся следом. — Он поправил на плече сумку, из нее торчали всего три клюшки.

Джеймс пошел рядом с ним.

— Помочь вам нести клюшки?

— Решил заработать? — хитро прищурился старик. — Когда я решу, что мне тяжело таскать клюшки, я перестану играть, но чаевых от меня никто не дождется.

Они подошли к третьей площадке. Йэн примерился и ударил гибридом по центру фервея. Несмотря на то, что мяч просто лежал на земле, он взмыл высоко в воздух и улетел довольно далеко.

— Солидно, — одобрил Йен и неторопливо пошел вслед за мячом.

— Я тебя на лужайке догоню, — сказал ему в спину Говард и повернулся к Джеймсу.

— Ну, давай свой вопрос, раз уж тебе так пригорело.

— Это связано с моими родителями, — начал Джеймс и понял, что не знает продолжения. — Я даже не знаю, как спросить…

— Неважно, — отмахнулся старик. — Тут все довольно спорно.

— Простите?

— Не обращай внимания. — Говард смотрел вслед своему партнеру. — Я же знал, что рано или поздно этот день наступит. Ждал с тех пор, как узнал, что твои родители скончались.

— Не уверен, что я вас понимаю.

— У меня есть кое-что для тебя. Дома. В моем кабинете.

— И что же это?

— Не скажу. Приходи ко мне завтра.

— Я мог бы и сегодня зайти, — предложил Джеймс. — Или вечером, если удобно.

— Неудобно, — сварливо отозвался старик. — Я никогда не работаю по субботам. Моя вера такого не одобряет. — Говард наклонился и положил сумку на землю.

— Суббота считается от заката до заката, — возразил Джеймс.

— Зря беспокоишься. — Мистер Гилпин установил мяч на подставке, принял стойку и пару раз взмахнул клюшкой, примериваясь. Взглянув на Джеймса, он сказал: — Будешь делать ставку? Ну, так, понарошку.

— Нет.

— Жалко, — ответил старый поверенный. — Я хотел заключить с тобой пари: если я пройду поле за два часа, ты сможешь зайти ко мне сегодня вечером. Если я не управлюсь за два часа, придется тебе ждать до завтра.

— И пораньше никак нельзя?

— Ты напоминаешь мне своего отца. — Он еще раз примерился и ударил по мячу. Мяч приземлился далеко на фервее — хороший удар, но чтобы попасть на грин, нужно было бить получше.

Они вышли на фарватер. Йен уже сделал свой второй удар. Говард крикнул ему что-то задорное и собрался бить. Джеймс молчал, чтобы не говорить под руку. Старик пару раз замахнулся и ударил. Вроде бы замах не выглядел таким уж сильным, но мяч взвился в воздух как ракета, описывая высокую пологую дугу — слишком пологую, подумал Джеймс, чтобы достичь грина. Но по мере того, как белая точка набирала высоту, у нее, казалось, вырастали крылья. Мяч плыл по ветру, падая на край лужайки; упал, подпрыгнул один раз и покатился к флажку.

Джеймс поздравил его с прекрасным ударом, добавив:

— Если так дело пойдет, думаю, увидимся сегодня вечером.

— Будем надеяться, — рассеянно кивнул Говард.

Джеймс поблагодарил его за то, что старый законник уделил ему время и пожелал удачи в игре. Говард постоял, глядя Джеймсу в спину, и громко спросил:

— Не хочешь побыть со мной до конца? Похоже, ты приносишь удачу. Этак я смогу обыграть Йена, для разнообразия.

— Нет. Какой из меня игрок? — ответил Джеймс. — Вечером увидимся.

Вернувшись к машине, Джеймс поехал вдоль реки. Глен Ди в Бремаре особенно живописна. Река неторопливо струится серебряной лентой среди зеленых лугов, то попадая в тень темных холмов, поросших соснами, то снова выходя на свет. Он проехал мимо природного заповедника Бирквуд под суровой голой скалой Морроне, и возле Линн-де-Корремульзи свернул с шоссе, продолжая путь по каменистой проселочной дороге к Бремульзи, ферме отставного сержант-майора Оуэна Эванса, давно вышедшего на пенсию.

— Моя Дженни, — любил говорить Эванс о дочери, — дитя двух народов. Я валлиец, а ее мать шотландка.

Джеймс считал, что Дженнифер взяла лучшее от обоих родителей, сочетая мистическую чувствительность валлийцев и агрессивную изобретательность шотландцев. В Дженни высокая страсть соединилась с одухотворенной практичностью. В итоге получился прекрасный экземпляр очень привлекательной женщины. Темноволосая и голубоглазая, как отец, с гладкой кожей, длинноногая, как мать, Дженнифер временами казалась Джеймсу не столько человеком, сколько каким-то природным существом, сильфом или дриадой.

В школе большинство мальчишек ее побаивались, да и потом в этом отношении мало что изменилось. Джеймс не раз наблюдал, как взрослые мужчины в ее присутствии теряли дар речи, а женщины бледнели от зависти. Стоило ей войти в комнату, как все взгляды, естественно, устремлялись на нее; когда кто-нибудь спрашивал о чем-то, люди сначала оборачивались, посмотреть, что она скажет. Впрочем, говорила она мало. Уж если вы привлекали ее внимание, она полностью переключалась на вас, а далеко не всем это нравилось.

— Когда Дженни была совсем маленькой, — сказала однажды ее мать, — она никогда не ходила, если можно было бежать, и никогда не бегала, если можно было лететь.

На широком, отсыпанном гравием дворе уже стояло несколько машин. Джеймс аккуратно припарковался и вышел из машины.

Как и в большинстве шотландских фермерских домов, вход в дом лежал через кухню. Кухня Агнес — большое, слегка захламленное помещение с массивным сосновым столом в центре, служившим нескольким поколениям. Возле одной стены стоял потемневший от времени валлийский комод, вдоль другой выстроились глубокие шкафы. Большая старая газовая печь из черного чугуна, выглядела так, будто побывала на военном корабле времен Второй мировой войны. Она прекрасно поддерживала в комнате уютное тепло зимой и не слишком старалась летом. В кухне всегда стоял легкий пар от кипящих кастрюль, а из духовки доносился восхитительный аромат фирменного блюда Агнесс –жареной ветчины в медово-горчичном соусе.

На кухне толклось не меньше пятнадцати человек, а Агнес, раскрасневшаяся и усталая, с деревянной ложкой в одной руке и подставкой для сковородки в другой, командовала этими добровольными помощниками, поднимая крышки на кастрюлях и раздавая короткие приказы двум племянницам. Прочие пребывали в роли зрителей; они то входили, то выходили, держа в руках бокалы с вином и громко переговариваясь.

Появление Джеймса не осталось незамеченным.

— Привет! — тут же крикнул кто-то, едва он открыл дверь. — Никак капитан Джеймс? — Он обернулся и увидел коренастого мужчину с бутылкой хереса в одной руке и тремя стаканами в другой. — Парень, по-моему, ты слегка высох! Не бойся, Гвин здесь. — Он призывно позвенел стаканами.

— Как дела, Гвин? — спросил Джеймс. Дядя Дженни из Кардиффа воображал себя душой любой вечеринки, на которую ему случалось попасть.

— Лучше всех! — просиял румяный мужчина. — Вот, держи! — Он сунул Джеймсу в руку стакан и налил золотистого вина из бутылки. — Я вижу, ты себя в форме поддерживаешь. Эх, молодость! — Он драматично закатил глаза. — Главное, чтобы порядок был, я всегда это говорил.

— Думаю, ты прав, Гвин, — ответил Джеймс, и валлиец хрипло рассмеялся. — Извини, — он ловко обогнул дядю Дженни, — если я хочу получить обед, надо поцеловать кухарку.

— Это обязательно! — воскликнул Гвин и побрел оделять вином другие бокалы.

Агнес стояла у плиты, внимательно изучая содержимое кастрюли. Джеймс приблизился к ней сзади и шумно принюхался.

— Пахнет божественно, — заявил он. — Помощь нужна?

— О, Джеймс! — Крышка со стуком упала на кастрюлю. Мать Дженни поздоровалась с ним и легонько потрепала по щеке. — Помощь? Я вижу, ты уже занят, — она кивнула на стакан в руке Джеймса. — С каждым выпитым глотком выпивки для Гвина становится меньше. Вот это помощь! А теперь, если не хочешь увидеть, как взрослая женщина закатывает истерику, немедленно вон с моей кухни. Здесь и так слишком людно.

— И то правда, — согласился Джеймс. — Позвони мне, если передумаешь.

Он перебрался в гостиную. Здесь было не так много народу, но, может быть, это оттого, что помещение было побольше. Возле камина сержант-майор что-то рассказывал. Вокруг него собралась небольшая группа.

— У нас бы просто смелости не хватило примерить такое. Начинаешь думать, что… — Он замолчал, увидев нового человека. — О, Джеймс! Рад тебя видеть, сынок! Агнес говорила, что ты отлучился по делам. — Повернувшись к темноволосому мужчине с обветренным лицом рядом с ним, он представил Джеймса: — Кеннет, это капитан Джеймс Стюарт — смотритель в Блэр Морвен. — Повернувшись к Джеймсу, он проговорил: — Это Кеннет, брат Агнес из Балморала. — Джеймс обменялся с Кеннетом рукопожатием. — Мы знакомы, — сказал Кеннет, — помните, год назад на играх в Бремаре...

— В данный момент Джеймс сражается с австралийцами, — сообщил Оуэн Кеннету. Он предпочитал выражаться военными терминами. — Они, видишь ли, атакуют Блэр Морвен.

— О, да, — покивал Кеннет, как будто хорошо знал хитроумных антиподов. Положив руку на рукав Джеймса, он пожелал ему скорой победы. — Сделай их раньше, чем они сделают тебя, — неопределенно посоветовал он. — А то, смотри, упустишь свою землю.

— Удачно съездил в Лондон? — спросил Оуэн с интересом глядя на Джеймса. Кеннет тоже выжидающе посмотрел на него поверх своего стакана.

«Похоже, всем известно, что я был в Лондоне, — подумал Джеймс, — и все наверняка догадываются, зачем я туда ездил». Напрасно он надеялся хотя бы на пару часов отвлечься от лондонских дел. Мысль о том, что придется как-то объяснять всем детали поездки, привела его в мрачное расположение духа. — Посмотрим, — неопределенно пробормотал он и, извинившись, собрался пойти, поискать Дженнифер.

Он как раз отвернулся от камина, когда в гостиную вошла Дженни. Джеймс при виде ее почувствовал, как губы начинают растягиваться в улыбке, и даже сделал шаг, но остановится. Дженни сопровождал высокий темноволосый мужчина. Близко наклонившись, он что-то говорил девушке на ухо. Его рука естественно лежала у нее на плече.

Мужчина широко улыбнулся, а Дженни рассмеялась. Она подняла глаза и увидела Джеймса, стоящего посреди гостиной. Быстро извинившись перед спутником, она подошла.

— Не ожидала тебя увидеть, — сказала она, кладя руку ему на локоть.

— Твоя мать меня приглашала, — сказал он, и ему не понравился собственный оправдательный тон. — Впрочем, возможно, я зря пришел. — Он бросил взгляд через плечо на молодого человека. — Кто этот парень?

— Друг, — коротко сказала она. — Ты должен был предупредить меня, что придешь.

— Понятно, — кисло согласился Джеймс. — Слушай, я уйду, если хочешь. Может быть, так будет лучше.

— Ерунда! Ты уже здесь. Здесь и останешься.

— Спасибо, — пробормотал он. — Раз ты велишь…

— А чего ты хотел? — отрезала она. — От тебя неделями ничего не слышно, а теперь я должна прыгать от радости, что ты зашел на ужин в честь дня рождения бабушки. Я же думала, ты в Лондоне.

Как раз в этот момент молодой джентльмен присоединился к ним.

— Почему бы тебе не представить меня, Джен? — спросил он. Джеймс сразу почувствовал собственническую нотку в голосе этого парня и, конечно, им мгновенно овладела ненависть.

— Да, да, — торопливо сказала Джейн. — Чарльз, познакомься. Это Джеймс, мой старый друг.

— Очень приятно, — холодновато сообщил Чарльз. — Чем занимаетесь, Джеймс? Ничего, что я интересуюсь?

— Да, конечно. Разными делами, — ответил Джеймс, стараясь придать голосу беззаботный оттенок. — А вы?

— Инженер-геодезист, к вашим услугам. Работаю в фирме в Абердине. В последнее время пристрастился к охоте. Того гляди, стану настоящим спортсменом.

— Замечательно, — холодно сказал Джеймс. — Что ж, полагаю, мы еще увидимся.

— Не сомневаюсь. Пойдем, дорогая, — сказал Чарльз, уводя Дженни, — поищем именинницу.

Джеймс, мучаясь сознанием вины и ревностью, смотрел, как они пробираются к выходу. Больше всего он хотел улизнуть потихоньку, но когда дошел до кухонной двери, Агнес тут же сунула ему тарелку с ветчиной и велела нести к столу. — Давай, Джеймс, помогай, — сказала она, — людям надо разобраться по местам.

Пришлось высидеть бесконечную трапезу, страдая из-за самонадеянного Чарльза, чьи замыслы в отношении Дженнифер для Джеймса были яснее ясного. Смыться ему удалось не раньше вечера. Он выскользнул за дверь, остановился и с облегчением посмотрел на ясное ночное небо. Свобода, наконец-то.

Он пошел через двор, холодный гравий хрустел под ногами. Этот обычный звук навевал одиночество. Чего бы он только не отдал за то, чтобы сейчас сидеть рядом с Дженни на диване, в одиночестве, перед камином. Вместо этого он подошел к машине, завел двигатель, включил задний ход и чуть не сбил кого-то позади машины.

Глава 13

— Ты уверен, что тебе стоит садиться за руль? — спросила Дженни, обогнув «Лендровер».

— Извини, я не слышал, как ты вышла. — Джеймс приоткрыл дверь, и она тут же шагнула ближе.

— Мог бы остаться и выпить чашечку кофе.

— Все нормально. Тебе лучше вернуться, а то как бы Чарльз не отправился на поиски.

Джейн мило нахмурилась.

— Ты выглядишь совсем потерянным, Джеймс. За ужином двух слов не сказал. Случилось что-нибудь?

— Да нет, все в порядке. Передай, пожалуйста, маме и отцу мои извинения за то, что я так ушел.

— Не о чем волноваться, — довольно резко успокоила она его. — Тебя здесь, считай, и не было.

Она развернулась на каблуках и ушла обратно в дом. Джеймс смотрел ей вслед. Очень хотелось окликнуть ее, но он удержался. Придется ведь что-то объяснять, а он не готов. Не сейчас. По крайней мере.

Джеймс ехал в город. Дорога была пуста, город тоже. Он подъехал к дому Гилпина, припарковался у входа, подошел и позвонил в дверь. С другой стороны звякнула цепь.

— Я уж решил, что ты не придешь, — проворчал Говард, — но теперь, раз пришел, заходи.

— Извините за беспокойство и не сочтите меня навязчивым, — извинился Джеймс, переступая порог. — Я постараюсь надолго вас не задержать.

— Пустяки, — махнул рукой Говард. Он прошел к низкому шкафчику, на котором стоял графин и пара стаканов. — Выпьешь?

— Спасибо, нет, — сказал Джеймс, следуя за ним в комнату. В доме пахло вареной капустой.

Говард все же налил из графина два стакана и протянул один посетителю.

— Тебе лучше выпить. На всякий случай, — сказал он. — Будь здоров! — Они выпили, и Говард взял с каминной полки коричневый пакет и протянул Джеймсу. — Загляни внутрь, а потом, если скажешь, я тебе еще налью.

Старомодный конверт из жесткой коричневой крафт-бумаги, с большим клапаном, был перевязан красной лентой. Кроме того, клапан в двух местах украшали сургучные печати. Джеймс перевернул конверт. Надпись, сделанная выцветшими чернилами, гласила:

ДЛЯ ДЖЕЙМСА А. СТЮАРТА

ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ПО ТРЕБОВАНИЮ

Интересно, откуда это у Гилпина? Джеймс уставился на конверт. В голове не было ни единой мысли. Похоже, он утратил способность удивляться.

— Так и будешь на него таращиться всю ночь? — желчно спросил Говард. — Давай, открывай.

— Я и так доставил вам неудобства, — пробормотал Джеймс. — Это может подождать. Вернусь домой, посмотрю.

— Что ты ахинею городишь? Распечатывай. У тебя могут возникнуть вопросы.

Сунув палец под клапан, Джеймс осторожно взломал печати — сначала с одной стороны, потом с другой — и размотал красную ленту. Открыл конверт и заглянул внутрь.

— Иди к свету, здесь виднее, — посоветовал Говард, указывая на небольшой письменный стол в углу комнаты. На столе горела лампа. — Располагайся.

Джеймс сел и вытряхнул содержимое на стол. В конверте оказалось всего несколько листов бумаги. Сверху лежала короткая записка, написанная той же рукой, что и надпись на конверте. Он прочел:

«Джеймс, здесь ты найдешь все, что тебе понадобится, чтобы доказать свои права на наследство. Мы тебя не обманывали, хотели только защитить. Мы тебя любим.

Всегда твои

Мама и папа».

Джеймс потянулся к первому листу. Это оказалась копия свидетельства о рождении, заверенная нотариусом. Свидетельство о его собственном рождении.

Сердце забилось быстрее, когда он всмотрелся в имена, уже зная, впрочем, что увидит. В графе «ОТЕЦ» стояло имя Роберта Артура Морей, маркиза Морвена; в графе «МАТЬ» было написано «Элизабет Энн Морей, урожденная Грант». Конечно, там было и его имя, только вместо привычного Джеймса Артура Стюарта, имени, которым он пользовался всю жизнь, стояло: «Джеймс Артур Морей».

В желудке возникла тошнотворная пустота — словно пол ушел из-под ног, и Джеймса закружило в свободном падении. Боже мой, подумал он, так это правда! Это все правда!

Отбросив эту мысль пока в сторону, он взялся за следующий лист бумаги. Это было свидетельство о браке Роберта Артура Морей, маркиза Морвена, и Элизабет Энн Грант. Дата внизу говорила, что брак был заключен чуть больше, чем за год до рождения Джеймса.

Он тяжело сглотнул и отодвинул бумаги в сторону. Он понимал, что Говард наблюдает за ним, но старый адвокат молча стоял в стороне и ничего не сказал, когда Джеймс потянулся за последним документом. Он уже знал, что увидит свидетельство о браке Джона Джеймса Стюарта и Элизабет Энн Морей, урожденной Грант, — оригинал, с которого была снята копия, виденная им в кабинете Эмриса. Однако к этому документу скрепкой был подколот еще один. На бланке, выглядевшем на первый взгляд совершенно настоящим, вверху было напечатано крупными буквами «Акт по делу», а подзаголовок гласил: «Заявление на перемену имени». Пропустив основную часть документа, взгляд Джеймса упал на заполненные пробелы, где имя «Джеймс Артур Морей» было изменено на «Джеймс Артур Стюарт». Акт был датирован тем же днем, что и свидетельство о браке, и, кроме подписи официального регистратора, тоже имел печать нотариуса.

Джеймс посидел какое-то время, невидяще глядя на документы. Как это может быть, недоумевал он, что несколько старых клочков бумаги могут изменить мир?

Говард шагнул вперед.

— Я надеялся, что ты не будешь так переживать. — Он протянул Джеймсу стакан. — На-ка, выпей, тебе сейчас необходимо.

Джеймс взял стакан.

— Вы знали об этом, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало обвинительных нот.

— Знал, конечно, — не стал отрицать Говард. — Это же я помог Роберту сделать фальшивое заявление.

— Вы знали о том, что у меня большие проблемы с поместьем, — безжизненным голосом произнес Джеймс, — и ничего не сказали.

— Один очень мудрый и могущественный человек взял с меня клятву хранить тайну, — спокойно ответил Говард. — А я никогда не собирался предавать доверие, которое он и твои родители оказали мне. — Он смотрел прямо на Джеймса и словно пытался отыскать в лице посетителя черты того, кого он знал когда-то.

— Сегодня утром вы сказали, что знали моего отца, — напомнил ему Джеймс, указывая на бумаги на столе. — Но вы же имели в виду не Джона. Вы говорили о маркизе.

— Да, ты прав.

— А почему мне никто не сказал? — спросил Джеймс.

Говард медленно повернул голову.

— А вот на это я тебе не отвечу. Мне приказали хранить этот конверт и передать его тебе, когда ты спросишь. Я обещал, а я всегда держу свои обещания.

Джеймс смотрел на старика и чувствовал, как на него наваливается непреодолимая слабость, как будто вся его сила утекла в дыру в земле, которая только что разверзлась перед ним. Он сделал долгий, прерывистый вдох и попытался успокоиться.

— Да, я понимаю, — кивнул он, хотя на самом деле ничего не понимал.

— Я в курсе твоей судебной тяжбы, — продолжил Говард. — Хоббс рассказывал мне, как идут дела.

— Он знает о… — Джеймс указал на документы на столе, — обо всем этом?

— Нет, — твердо заявил старый адвокат. — Ничего он не знает. Я же сказал: я держал это в секрете. Кроме меня и причастных к этому людей не знал никто. Так хотел Роберт — он на этом настаивал. — Старик помолчал, как-то очень по-доброму глядя на Джеймса. — С этими документами у тебя теперь есть все необходимое, чтобы взять ситуацию под контроль. Я рад, что ты пришел ко мне, пока еще не поздно.

Джеймс кивнул, и старый поверенный поднял свой стакан.

— За нового герцога Морвена.

Шок творит с людьми странные вещи. В Афганистане Джеймс видел солдата, несущего через минное поле раненого друга, и сразу не понял, что собственные ноги солдата изодраны в клочья той же самой миной, которая ранила его друга. Он видел людей, которые в состоянии шока продолжали работать, говорить, есть, смеяться… пока просто не падали бормочущими грудами.

В таком же шоке пребывал и Джеймс, когда той ночью ехал домой от Говарда Гилпина. На него свалилось так много неожиданностей, да еще одна за другой, что эта лавина в конце концов сбила его с ног. Он сбежал из Лондона, пытаясь отмахнуться от них, а теперь понимал, что спасения нет. Они его догнали, рухнули на него, и теперь в шоке был он сам. Он с трудом припомнил, как поблагодарил Гилпина за помощь и пожелал спокойной ночи, как забрался в «Лендровер» и подумал: «Я не спал уже сорок восемь часов. Наверное, надо немного поспать».

И это было все. Из семимильной дороги до поместья он не мог припомнить ни единого мгновения. Джеймсу казалось, что он и не ехал никуда, тем не менее, каким-то образом оказался на знакомой стоянке, почему-то ярко освещенной. Горели все фонари и прожектора. С чего бы? Кто-то вломился в дом? А потом он увидел на лужайке вертолет.

— Что за бред… — Он ударил по тормозам и опустил стекло, чтобы лучше видеть. Точно, на лужайке стоял небольшой аккуратный «Макдоннелл Дуглас Темпест», новейший вертолет, выкрашенный в черный цвет — наверное, потому он и не сразу его заметил — с какими-то золотыми гербами. На борту, ближе к хвосту, стояла неброская надпись: «Буря», наверное, название. Горели не прожектора, а фары под брюхом вертолета.

Кто бы ни посетил его дом, прибыл он определенно с шиком. Джеймс выключил мотор и медленно вышел из «Лендровера». Вокруг никого не было. Ночь была холодной и тихой.

Он быстро пошел к дому, но остановился возле розового куста на краю дорожки. В доме тишина. Никого не видно.

Его знаменитое врожденное чувство тоже почему-то молчало, и это было совсем уж непонятно, потому как любые неожиданности запускали его сразу. Тем не менее, стоило поостеречься. Джеймс обошел дом, держась подальше от света из окон.

К тому времени, когда он добрался до задней двери, он еще не имел ни малейшего представления о том, кто или что ждет его внутри. Он постоял, потом выбрал трость из стойки возле двери, взялся за щеколду и толкнул дверь. Наверное, толкнул слишком сильно. Дверь громко ударилась о стену, а он вовсе не собирался шуметь. Однако по-прежнему ничего не происходило. Джеймс еще подождал, прислушиваясь, и переступил порог.

За кухонным столом сидели двое. Перед ними стоял чайник, а в руках гости держали кружки. Когда Джеймс вошел, к нему повернулись.

— Мне казалось, что я запирал дверь, — сказал он.

— Так оно и было, — подтвердил Эмрис.

— Надеюсь, мы вас не потревожили, сэр, — сказал Рис, выскакивая из-за стола.

— А зачем эта иллюминация?

— Нас никто не встретил, — чуть сварливо проговорил Эмрис, — вот мы и решили, что лучше заранее сообщить тебе о нашем прибытии. — Он тоже неторопливо выбрался из-за стола и с беспокойством оглядел Джеймса.

— Ты тогда так внезапно оставил нас, — продолжил Эмрис. Как ни странно, в голосе его Джеймс не уловил даже тени упрека. — Я беспокоился. Да что там беспокоился! Я боялся, что удар для тебя оказался слишком сильным.

— Мне там было плохо, — признался Джеймс. — Лондон — не мое место.

Эмрис неожиданно улыбнулся, прикрыв глаза.

— Да, — вздохнул он, словно получил долгожданное подтверждение каким-то своим мыслям. Джеймс и Рис удивленно смотрели на старика. — Забудь о Лондоне, — решительно проговорил Эмрис. — Хочу тебе кое-что показать. Согласен?

— А у меня есть выбор?

— У всех есть выбор, — пожал плечами Эмрис. — Судьба зовет лишь один раз в жизни, и у каждого человека есть выбор: ответить на зов или проигнорировать его. Оставайся или идем, выбор за тобой.

— Если я откажусь, — спросил Джеймс, — что будет?

— Да ничего особенного. Земля будет вращаться по-прежнему. Только это будет уже другой мир, но в нем останутся невежество, нищета, преступления и пороки, их будет становиться все больше. Партийная борьба, соперничество, жадность и коррупция со временем сделают все политические и социальные системы бессильными — но и в этом нет ничего нового. Беды будут расти и множиться, пока эта нация, наконец, не падет во тьму. Если не пойдешь со мной, на какое-то время останешься в стороне от всего этого, но ненадолго.

Он говорил мягко, бесстрастно — так опытный врач перечисляет симптомы распространенной болезни.

— А если я пойду?

Эмрис улыбнулся и развел руками.

— Одному Богу известно.

— Звучит привлекательно.

— Ну, хорошо, — вздохнул Эмрис. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Тебе нужны обещания славы и богатства? Хочешь пронестись по небу кометой? Желаешь, чтобы твое имя огненными буквами написали среди звезд? Стремишься стать самым почитаемым человеком в этом или любом другом столетии? Может случиться и так, только правда в том, что я не знаю, как оно будет. Можешь добыть позор и поношение, тебя будут оскорблять. Даже убить попробуют.

— М-да, — протянул Джеймс. — Значит, либо триумф, либо трагедия.

Эмрис не шевелился, но его золотистые глаза потемнели от плохо сдерживаемого напряжения. — Идем со мной, Джеймс. Я не могу сказать тебе, что ждет впереди, но самое удивительное приключение в твоей жизни я обещаю твердо. Как бы все не сложилось, мы поднимем такой шум, которого мир никогда не забудет.

Вот в этот момент Джеймс и поверил ему. В голосе старика звучала такая искренность, сам он казался таким убежденным, что не поверить было невозможно. И все-таки Джеймс не мог заставить себя сделать первый шаг.

Возможно, все дело было в недосыпе, двое суток — не шутка. А возможно, виной тому было простое глупое упрямство.

— Я просто с ног валюсь от усталости. Давайте отложим решение до утра. Подумать надо. А утром я скажу.

— Нет. — Эмрис медленно покачал головой, его золотые ястребиные глаза слегка сузились. — Завтра будет уже поздно, Джеймс. Время пришло, и другого не будет.

Джеймс все еще колебался. Он чувствовал напряжение, идущее от Эмриса волнами — как будто его сотрясала огромная сила, которую он изо всех сил пытался удержать под контролем. Он чувствовал…

— Момент настал. Ты должен сделать выбор сейчас.

Глава 14

«Буря» шла низко над гладкими голыми по зиме холмами Глен-Морвена, земля рябила в ярком свете прожекторов. Чем дальше они летели, тем больше Джеймс восхищался навыками Риса; он без труда управлял быстрым, маневренным вертолетом с повадками лучших пилотов Королевских ВВС.

— Вот, — сказал Эмрис, его голос звучал в наушниках. — Это здесь.

Они покинули Глен Слугейн Лодж глубокой ночью. Словно во сне, Джеймс брел по темной лужайке к вертолету. В кабине они пристегнули ремни — Рис и Джеймс впереди, Эмрис позади. Рис запустил двигатель на прогрев, раздал наушники, быстро провел предполетную подготовку, открыл дроссельную заслонку, и они начали набирать высоту, медленно вращаясь в бесконечной, усыпанной звездной пылью тьме.

Сделав длинный, пологий поворот, вертолет взял курс на северо-запад, прочь от Бремара, и дальше шел над дикими холмами Марского леса. Через некоторое время Рис повернул на юго-запад и включил автопилот. Джеймс откинулся на спинку кресла и попытался получить удовольствие от полета, но, кроме редких фонарей одиноких ферм далеко внизу, фар машин на дороге, или далекого сияния города, ничего не было видно. Вскоре даже эти маленькие огоньки исчезли.

Тьма наверху, тьма внизу, словно во чреве кита или в глубокой пещере. Ощущение движения пропало. Джеймсу казалось, что они зависли между небом и землей, застыв во времени и пространстве. Лица, освещенные зеленым свечением приборной доски, казались призрачными, они сидели в слегка вибрирующем коконе, вселенная вокруг замаскировалась, стала невидимой и неведомой. Джеймс прислушался к рокоту двигателя — приглушенный наушниками, он звучал как далекий гром — и почувствовал, что погружается в своего рода сон наяву.

Хотя он по-прежнему сознавал себя и окружающее — Рис рядом, собранный и молчаливый, свист лопастей, ветер и всепоглощающая тьма — его мысли неслись бурным потоком, в котором все смешалось: металлический привкус лондонского воздуха, устланные ковром лестницы в Кензи-Хаус, поскрипывание дворников по дороге домой из Питлохри, бумаги в руках Коллинза, стук подошв по парковой дорожке, орган во время службы в церкви, старая копия свидетельства о рождении, запах вареной капусты в доме Говарда Гилпина, улыбка Кэла при виде Изабель, входившей в комнату… и так без конца.

Сколько он оставался в этом полусне-полуяви, Джеймс не знал. Может быть, века, или минуты… Образы в сознании наслаивались, образовывали причудливые калейдоскопические комбинации, но тут же рассыпались и создавали новые еще более странные картины. Время, как и мир за бортом, превратилось в ничто; оно могло существовать, но больше не имело смысла. Джеймс существовал так же: живой, но безвольный, внешне неподвижный, а внутри — шквал бешеной, бессвязной деятельности.

Затем, спустя целую вечность, Эмрис произнес: «Это здесь», — и Джеймс вздрогнул от звука его голоса. Он увидел внизу быстро приближающуюся землю. Через минуту вертолет уже застыл неподвижно… только вот где? Ночь длилась. Темнота окружала их. Джеймс понятия не имел, сколько времени они летели и где находятся. Рис выключил двигатель и фары, и какое-то время они подождали, пока лопасти перестанут вращаться. Затем ступили на землю, в полное безмолвие. Ни машин, ни лая фермерских собак вдалеке, даже ветер не шелестел сухой травой под ногами.

— Думаю, костер бы не помешал, — промолвил Эмрис.

Да что же тут найдешь для костра в такой темноте, подумал Джеймс и обернулся, ощутив неожиданное тепло. Позади горел вполне приличный костер, языки пламени тянулись ввысь.

Они стояли у костра, греясь. Джеймс размышлял о том, что все происходящее все дальше уходит от реальности. Вот уже второй день он шаг за шагом удалялся от обыденного в сторону чудесного. И, как ни странно, это его не особенно удивляло. А что такого? Вполне естественно стоять среди ночи возле костра, ощущая его живительное тепло. Ситуация такая же старая, как и само человечество.

А потом Эмрис запел.

Он просто открыл рот, и выпустил в мир чудесный голос, словно наклонил бокал и пролил тонкое редкое вино, дав ему свободно утекать в ночь.

Джеймса так поразило это неожиданное выступление, что он не сразу сообразил, что ни слова не понимает из того, что поет старик. Слова напоминали гэльские, но такого гэльского Джеймс никогда не слышал. Мелодия была одновременно и жалобной, и мучительно горько-сладкой, душевной она была, как в лучших старых шотландских и ирландских балладах, где пелось о мертвых возлюбленных, проигранных битвах, павших героях. Джеймс зачарованно смотрел, как этот замечательный человек своим великолепным голосом творит чудо.

Эмрис, похоже, прекрасно понимал, о чем он поет, в голосе его звучали властность и проникновенность. Он не просто пел, он жил в песне. А может, он и становился самим собой, только когда пел? На глазах Джеймса привычное обличье исчезло, теперь перед ним стояло загадочное существо, словно Эмрис сбросил маску, которой вынужден был прикрывать свою нездешнюю сущность.

Джеймс одернул себя. Это все усталость, почти истощение, эмоции, вызванные каскадом недавних событий. Он попытался вслушаться и тут же заметил, как ускорилось сердцебиение. Кожу на затылке покалывало, и он начал чувствовать, будто его разрывают пополам. Кто-то схватил его душу двумя чудовищными руками и теперь тянет в разные стороны. И, что самое странное, душа не рвется, а покорно растягивается.

Краем сознания он отметил, что воздух вокруг него словно бы твердеет. Мелькнула мысль: вот каково приходится насекомым, заживо утонувшим в янтаре.

Ощущение того, что он растягивается, становится все более тонким и бесплотным внутри, все более твердым снаружи, было довольно противным, к тому же что-то происходило с глазами — по краям поля зрения все плыло. Он стоял перед огнем, слушал этот дивный голос, и чувствовал, как его окружает нежная, но властная сила; каждая нота этой песни, казалось, тянулась золотой нитью, связывая его сияющими петлями.

Эмрис поднял лицо к невидимым небесам, и песня взлетела ввысь, в черную ночь. Джеймс видел только сверкающую россыпь красно-золотых искр, вылетающих из костра. И вдруг напряжение внутри исчезло. Он был свободен. Зато пришло ощущение стремительного подъема, словно он стал одной из искр, и теперь вместе с другими улетал в небо. Во всем теле ощущалось покалывание, и в этот момент его fiosachd взорвался с такой силой, как никогда доселе. Из концов пальцев полетели языки призрачного пламени.

Fiosachd, как и прежде, встряхнул сознание. Чувства неимоверно обострились. Он слышал, как огонь бежит по дереву, когда оно шипит, высвобождая накопленную влагу в виде пара; потрескивание веток в костре обрушивалось на него выстрелами из винтовки. Он видел не только пламя, пульсирующее и дрожащее, ему стала доступна и ультрафиолетовая часть спектра: переплетающиеся короны, окружающие каждый язык огня многоцветной радугой. Он легко распознавал не только сумеречную остроту древесного дыма, но и землистую сырость мха, растущего на бревнах.

А самое главное, он стал понимать, что песня Эмриса — не бессмысленный набор неизвестных слов; в ней был ритм, рефрены, а незнакомые слова превращались в сложную рифмованную балладу. И чем дальше он слушал, тем лучше понимал, о чем поет старый бард.

Он сосредоточился и, к своему изумлению, уловил в потоке слов: croidh — «сердце». Еще одно слово anrheg — «дар»… Еще, еще и еще… Как медведь, выхватывающий из быстрого ручья рыбу, он выхватывал слова из песни и они складывались в смысл. Эмрис пел о человеке, о герое, защитнике своего народа, который ушел, оставив свой народ без… крыши? Нет, без покровительства, без защиты, словно дом без крыши.

На востоке начало светлеть. Джеймс заметил, что облака, закрывавшие ночное небо, с приближением рассвета редеют. Темнота вокруг превращалась в туманное опаловое свечение, и тут Эмрис вдруг замолчал. Он широко раскинул руки и воскликнул: «Смотрите!»

Джеймс воспринял это как команду и повернулся. Они стояли на краю безлесной равнины. Перед ними — невысокий холм — не выше нескольких десятков футов в высоту, но очень широкий. На склоне холма земля словно взломана: дерн торчит комьями, словно огромные кулаки бьют в него из-под поверхности. Вершина холма более или менее ровная, будто ее срезали, вокруг беспорядочно разбросаны невысокие бугры, а один возвышается прямо по центру. Несколько неглубоких канав пересекали равнину и поднимались вверх по пологому склону, исчезая под старыми курганами. Да, это были именно курганы, теперь Джеймс не сомневался. Все заросло жестким утесником, чертополохом и унылыми зарослями поеденного овцами вереска.

Мрачная и серая в слабом предрассветном свете равнина и эти курганы казались совсем заброшенными. Туман висел над ней влажными призрачными пятнами, с низких ветвей утесника вода капала на сырую землю. Не было в пейзаже ничего, способного привлечь внимание, ничего, чтобы пробудить воспоминания, и уж тем более — разжечь воображение.

А в Джеймса словно молния ударила с ясного неба. Он смотрел на эту Богом забытую равнину и думал: я уже бывал здесь раньше.

Но как это может быть? Он даже не знает, где находится, понятно только, что на север от границы, а были тысячи мест, в которых он никогда не был. Эти холмы… эти канавы… не было им места в его памяти. Или было?

Отвернувшись от костра, он шагнул к холму, он узнал… узнал с диким ликованием. В душе взвихрились чувства. Их сменило благоговение сродни тому, которое испытывает солдат, возвращаясь домой с заморской войны. А еще так смотрит мужчина на свою невесту, когда видит ее впервые в день свадьбы. Он узнал, словно встретил дорогого друга после долгой разлуки.

— Вот! — воскликнул Эмрис. — Время между временами!

И снова Джеймса посетила мысль-уверенность: «Я был здесь раньше!»

Джеймса пробрал озноб. Не от холода, а от этой неопровержимой уверенности. Нет, то, что открылось его глазам сейчас, совсем не походило на то, что он помнил. Некогда здесь стоял город: все эти курганы, бугры, канавы и пригорки некогда были зданиями, домами и стенами, улицами и дорогами.

— Я знаю это место, — заявил он, взглянув на Эмриса, стоявшего, раскинув руки, лицом к восходящему солнцу.

Джеймс сделал еще один шаг в сторону кургана, и земля ушла у него из-под ног. Толстый слой дерна растаял, обнажив под ним фигурный камень. Еще шаг, и камни вновь встали на свои древние опоры. Господи Боже, внутренне ахнул он, что происходит?

Ошеломленный потоком неясных пока чувств, он сделал еще несколько шагов. Перед ним вздымались стены. Еще шаг-другой, и вот уже нет унылой равнины, и он идет к распахнутым воротам в высокой крепостной стене.

Caer Lleon… [Так именуется славный город Камелот у Кретьена де Труа, барда XII века, основателя цикла историй о Короле Артуре.]

Слово возникло само собой, и было признано. Так звалась эта крепость.

Едва волоча ноги от удивления, он поднялся по длинному пандусу к высоким деревянным воротам. Частью сознания он прекрасно понимал, что здесь нет и не может быть ни ворот, ни стен, ни улиц, и все же они окружали его со всех сторон. Он мог протянуть руки и коснуться их.

Подойдя к воротам, Джеймс оглянулся через плечо и увидел, что вертолет исчез. Равнина, еще недавно совершенно безлесая, покрылась деревьями. Эмрис и Рис неподвижно замерли у костра на опушке и молча наблюдали за ним. Торопясь проникнуть в смысл происходящего и опасаясь, как бы оно не исчезло вслед за вертолетом, Джеймс торопливо двинулся дальше.

Миновав ворота, он поспешил по узкой, вымощенной каменными плитами улице к центру крепости, мимо деревянных построек — круглых, вытянутых, — но у всех крутые крыши, крытые соломой. Ему пришло в голову, что это склады и мастерские; и как бы в ответ на эту мысль он услышал призрачный лязг молота по железу и конское ржание. Прямо перед ним за голым двориком возвышался большой пиршественный зал — высокое, прямоугольное здание — намного больше любого другого. Четыре грубо обтесанных дубовых столба по углам, ствол, расколотый вдоль, поддерживает арку из резного камня. Стены представляли собой широкие деревянные панели под высокой соломенной крышей. Косяки дверей и притолоку покрасили: деревянные столбы в красный цвет, каменную притолоку — в синий. Джеймс увидел расписной вход и понял, что это большой пиршественный королевский зал.

Даже не заглядывая внутрь, он знал его устройство не хуже собственного дома в Блэр Морвен. Джеймс вошел. После дневного света здесь было темновато, но можно было разглядеть большой очаг, длинные скамьи и столы. В одном углу на плетеной перегородке висело огромное квадратное знамя: извивающийся красный дракон на зелено-белом поле.

Образ на знамени был примитивным и мощным. Едва взглянув на него, Джеймс почувствовал, как заколотилось сердце. Он словно вырастал над собой, кровь забурлила в жилах.

«Я жил здесь. Я ел за этими столами, я спал под этой крышей».

Мысль потянула за собой целую картину: огонь в очаге и люди на скамьях — едят, пьют, громко обсуждают недавно выигранную битву. Среди остальных заметно выделялся один человек: широкоплечий, высокий, наделенный ощутимой силой военного лидера; вождь в багряном плаще с выбеленным щитом с грубо намалеванным красным крестом. Он разговаривал с двумя близнецами, тоже высокими, с коротко стриженными волосами и золотыми браслетами на голых сильных руках.

Джеймс хотел всмотреться в эти лица, но вдруг ощутил, как потяжелели руки: перед ним стояла женщина: на гладких щеках и высоком благородном лбу нанесены синим цветом знаки, легкая кольчуга воина, но не простая, а сделанная из крошечных серебряных колечек, так что кольчужная рубашка переливалась и мерцала, когда она двигалась. Золотой обруч на ее шее выдавал ее королевский сан. Волосы черные, как вороново крыло, глаза голубые, как лед, под ровными черными бровями. Теплые губы приблизились, руки легли ему на грудь. Она шепнула имя, он почувствовал ее теплое дыхание у себя возле уха, и его охватила такое сильное желание, что сердце подкатило к горлу.

«Я хочу ее! Хочу заняться любовью с этой призрачной королевой!»

Не выдержав напряжения, Джеймс повернулся и быстро вышел из зала обратно во двор. Огляделся, и пошел по одной из улиц. Она привела его к той части крепости, где преобладали каменные постройки — очень старые; камень для них явно добывали в каком-то карьере. У двух домов были даже верхние этажи с квадратными окнами. Еще здесь стояла церковь.

Джеймс не мог бы сказать, почему он решил, будто видит церковь, простое каменное строение выделялось разве что черепичной крышей. Грубая деревянная дверь была открыта; он подошел и заглянул внутрь. За дверью в небольшом зале могло разместиться едва ли больше двадцати человек. Пусто. Только высокая свечная стойка, да каменный алтарь из трех больших камней. На стенах высечены маленькие кресты, а между ними выгравированы слова на латыни.

Латыни Джеймс не знал, но почему-то понимал надписи: «Отец Света, просвети меня», — прошептал он и почувствовал непреодолимое желание войти внутрь.

Он осторожно вошел в помещение. Пахло пчелиным воском и нагаром — как если бы кто-то только что потушил свечу. Он подошел к алтарной плите и встал перед ней, рассматривая глубоко врезанное в камень изображение меча.

Что-то заставило его протянуть руку и коснуться рукояти меча. Под пальцами был холодный камень. Во сне так не бывает! Твердая каменная поверхность не оставляла сомнений. Джеймс отдернул руку, как будто коснулся расплавленного металла.

У двери часовни обозначилось движение, но Джеймс не обернулся. Он знал, что Эмрис последовал за ним в крепость.

— Иногда память может сыграть с человеком злую шутку, — сказал старик.

— Это что, галлюцинация? — спросил Джеймс, не в силах оторвать глаз от меча в камне.

— А ты как думаешь? — спросил Эмрис, входя в часовню.

Неопределенный ответ привел Джеймса в раздражение.

— Да ничего я не думаю! — выкрикнул он. Голос в голом каменном помещении прозвучал странно. Эмрис однако ничего не ответил. Тогда Джеймс сбавил тон и спросил: — Так что со мной происходит?

— Я мог бы сказать тебе, — ответил старик, — но лучше тебе самому догадаться.

— Я не понимаю.

— Вижу. — Он запнулся, и Джеймс понял, что Эмрис едва не произнес имя — его имя.

— Почему вы не хотите сказать?

Изнутри поднималась паника. Джеймсу казалось, что он отчаянно цепляется за отвесную скалу, а опоры под руками крошатся, стоит ухватиться за них. Сделав над собой усилие, он твердо посмотрел Эмрису в глаза и сказал:

— Я был здесь раньше, верно?

— Да.

Больше ни слова, но Джеймсу и не нужны были подтверждения. Все его существо говорило об этом с того момента, когда он ступил на холмистую равнину.

— Боже, помоги мне, — выдохнул он. — Но как это возможно?

Эмрис подошел к нему; Джеймс повернул голову и замер. Силы стремительно оставили его. Старик невероятно изменился.

Глава 15

Да, у этого человека было лицо Эмриса, примерно тот же рост, но он стал намного моложе, и от него исходила дикая, беспокойная энергия, как жар от пляшущего пламени. На голове буйно плескалась грива растрепанных темных волос, а на щеке виднелся слабый след выцветшей татуировки — крошечная спиральная отметина. Джеймс не помнил, чтобы ему хоть когда-нибудь приходилось пользоваться словом «спираль», но тут оно само пришло ему в голову.

Эмрис был одет в длинный плащ в бело-голубую клетку, и пола плаща была перекинута через плечо. Понизу шла оторочка из волчьей шкуры, на плече плащ скрепляла серебряная брошь в виде головы оленя; на шее — массивный торк из чеканного золота. Штаны темно-синие, прошитые серебряной нитью, а на ногах высокие сапоги из мягкой оленьей кожи. В правой руке он держал тот же посох с роговым наконечником, который Джеймс видел в ночь их первой встречи на вершине Уим-Хилл; от Эмриса исходил слабый запах торфяного дыма и свежего зимнего ветра. А глаза… теперь они стали темно-золотыми и ярко светились.

Преображение затронуло не только внешность, это вообще был другой человек. Но Джеймс не сказал бы, что старик принял иной облик, нет, создавалось впечатление, что он наконец-то стал самим собой. Его движения приобрели властный оттенок, но совсем не угрожающий: так один король приветствует другого.

Воздев посох, он протянул другую руку, держа ее ладонью вверх, и отчетливо проговорил:

— Прежде чем вернется Артур, престол Британии станет местом беззакония для нации и позором для народа. — Его голос, богатый и звучный, казалось, доносился из другого мира... или времени? — Но когда Авалон снова поднимется в Лионессе, а Темезида изменит русло, тогда Артур снова станет царствовать над своим народом.

Смысл сказанного не дошел до Джеймса, зато отлично дошла сила, прозвучавшая в словах, сила, способная повелевать и побеждать. И тайная природа этой силы была такова, что ее не сдержать никаким преградам.

Эмрис опустил руку и торжественно произнес:

— В тебе исполнились эти древние пророчества. Да услышат все, кто может слышать.

Ноги Джеймса подкосились. Он опустился перед алтарем и закрыл лицо руками.

— Господи, как это может быть? — пробормотал он.

Эмрис не ответил. Джеймс отнял ладони от лица и посмотрел на него. Старик (да какой же он теперь старик!?) продолжал смотреть на него яркими золотыми глазами, и в них Джеймс отчетливо прочел призыв совершить невозможное, рвануться из пут и встать рядом с Эмрисом уже по другую сторону реальности. Что такое эта другая сторона?

Джеймс больше не мог выносить этот взгляд, он отвернулся. По краю алтаря шла латинская надпись.

— Отец Света, — прошептал он, словно молитву в церкви, — просвети меня.

— Ты прав, взывая к Богу, — сказал Эмрис. — Ибо Он — твоя праведность и твоя сила, а в грядущие дни тебе понадобится и то, и другое. Без Бога нет короля.

Даже опустив голову, Джеймс ощущал на себе взгляд Эмриса, раскаленными угольями прожигавший его плоть. Снова воздев посох над головой, Эмрис положил ладонь другой руки на склоненную голову Джеймса. Мощный поток тепла и силы от этого прикосновения — а может быть, через него — хлынул в Джеймса. Он почувствовал, как наполняется силой с головы до пят.

— Внемли словам Истинного Барда, — заявил Эмрис властным голосом. — Я именую тебя сильным словом. Могуществом Верной Руки называю тебя:

Я возвестил Христу о тебе, Я посылаю с тобой стражу Великого Света, Чтобы защитить тебя От смерти, от опасности, от потери. Да хранит тебя Троица в грядущей битве! В день брани да будет архангел Михаил твоим защитником, И пусть в твоей битве Пресвятой Иисус встанет меж тобою и ненавистью врага. Я покрыл тебя ангельским плащом, Да сохранят Светлые Ангелы твою спину, Да сохранят они твою грудь, Да уберегут тебя с головы до пят. Ангельский Плащ да будет защитой твоей. Да пребудет с тобой Мир Христов, Да ведет тебя Его любящая длань, И Дух Святый да пребудет с тобой. Мощь Духа Истинного, меч огненный, Щит Христов Да будут твоей защитой! Ныне, и присно, и во веки веков! Да хранят тебя Небеса Где бы ты ни был.

Слова Истинного Барда не на шутку взволновали Джеймса; он ощутил, как они пронизывают все его существо, укореняются в душе и преображают его изнутри. Это были сильные древние чары. Джеймс чувствовал себя так, словно он проснулся после долгого сна и обнаружил, что отдохнул и готов к большим свершениям. Сердце забилось быстрее. Дух воспарил.

Так и должно быть!

Пришла неожиданная мысль: «Вот кто я такой. Господи, я вернулся!»

— Встань, — приказал Эмрис. — Не подобает королю преклонять колени перед своим Мудрым советником.

Джеймс повиновался. Он встал и повернулся лицом к Эмрису. «Конечно, — подумал он, — мы стояли здесь тысячу раз! Король и Бард вместе, сейчас и всегда».

— Мирддин, — произнес он незнакомое, но такое правильное имя. И тут же понял, что так и следует именовать его спутника. — Мирддин Эмрис. — Теперь у Джеймса не оставалось ни малейшего сомнения: его собеседник — великий Мерлин.

На губах барда мелькнула тень улыбки.

— Что ж, — сказал он, кивнув, — это одно из моих имен.

— И у тебя их много, — ответил Джеймс. — Я помню.

Взгляд Мирддина стал прямым и острым.

— Помнишь, но пока не всё, — сказал он одновременно с вызовом и одобрением. — Вот когда вспомнишь всё, тогда и постигнешь весь смысл происходящего. Это я тебе обещаю. — Он повернулся и сделал шаг. — Теперь, однако, нам пора. Времени в обрез, а дел много.

Джеймс так и стоял перед алтарем. Он и сам удивился, как требовательно прозвучал его голос.

— Имя! — потребовал он. — Назови мое имя.

Мирддин обернулся. Он явно размышлял, готов ли Джеймс услышать правду.

— Я назвал твое имя, — Джеймс говорил так, как никогда еще не говорил с Эмрисом. — Теперь ты должен назвать мое.

Мирддин расправил плечи, окинул его своим золотым взглядом, словно заглянул глубоко в душу и прочел там то, что хотел.

— Назови имя, Мирддин!

— Идем, Артур, — неожиданно мягко и проникновенно сказал бард. — Время бежит, а нам многое предстоит сделать, если мы хотим спасти эту землю.

Артур!

Он произнес имя, и Джеймс громко расхохотался, потому что имя принесло с собой волну воспоминаний и чувство восторга. Он увидел Кэла на огромной лошади; всадник наклонился с седла, его сильная рука покоилось на бедре, браслет из тяжелого золота сверкнул на запястье, когда он потянулся к темноволосой девушке с васильками.

Он увидел Риса. Рис стоял на берегу поросшего тростником озера, сложив на груди руки. Перед ним горел костер, бросавший на лицо молодого человека неверные отсветы. Длинные волосы Риса были заплетены в толстую косу, переброшенную через плечо. Позади него вздымался темный громадный холм, окруженный высокими крепостными стенами; над головой — сумеречное небо, усеянное звездами. Он глубоко задумался, нахмурившись.

— Идем, Артур, — снова позвал Мирддин, и Джеймса опять окатила волна восторга. «Воспоминания могут подождать. У нас и в самом деле много дел».

Они вместе вышли из часовни на узкую улицу. Они шли по древней тропе, а позади медленно таяли крепость, городские постройки, стены… Вот блеснуло солнце на крышах перед тем, как растаяли и они. Сквозь постройки стали проступать окрестные холмы. Рассветные лучи коснулись призрачных сооружений, и вот уже нет их, лишь двое мужчин стоят на покрытой инеем траве в свете прекрасного зимнего утра.

Все исчезло, словно и не было: стены, дома, крытый соломой пиршественный зал и крепкие деревянные ворота — словно канули под зеленым дёрном. Каэр Лиал снова превратился в цепь низких, покрытых травой холмов и канав. Стены рухнули, улицы разбиты и утонули в грязи, прекрасный королевский зал истлел, а красивое знамя стало горстью пыли. Трава наползала, пока не скрыла все, и дом, и амбар, и церковь, и зал; пятна тумана висели там, где некогда ходили воины.

Мудрый Эмрис принял свой прежний облик, снова став стройным седовласым мужчиной с властной осанкой. Исчезли волчья шкура и золотой торк на шее, исчезла темная грива волос, клетчатый кельтский плащ и серебряная брошь, высокие сапоги из тонкой мягкой кожи. Но и теперь сквозь все перемены Джеймс видел слабую, как выцветшая линия на пергаменте, маленькую татуировку в виде спирали на правой щеке Эмриса под глазом. А потом, опечалив Джеймса, исчезла и она.

Они прошли сквозь память о древней крепости и вышли через несуществующие ворота. Невдалеке горел костер. Возле него стоял Рис. Подойдя ближе, Джеймс приятно удивился: Рис не только поддерживал огонь, он еще и завтрак приготовил — жаренные колбаски и овсянка. Рис как раз снял котелок с огня и теперь раскладывал кашу в три большие миски, стоявшие на низком алюминиевом походном столике. В каждую миску он бросил по кусочку масла, плеснул сверху сливки и раздал еду.

Джеймс понял, что очень голоден. Не дав овсянке остыть, он начал глотать, обжигаясь и морщась. Тем временем Риз снял с вертела над костром шипящие колбаски, разложил их по мискам, сопроводив большими кусками хлеба. Джеймсу казалось, что прошли годы с тех пор, как он в последний раз ел горячее. Он подчистил миску и отдал должное хлебу и колбаскам, отламывая руками большие куски. А потом был кофе, черный и горячий, в толстых керамических кружках.

Джеймс первым покончил с завтраком, отставил миску в сторону, и теперь сидел с кружкой кофе, ощущая приятную сытость и огромное чувство спокойного удовлетворения, чувствуя, что впервые за долгое время обрел гармонию в своих с миром отношениях.

Он взглянул на Эмриса, задумчиво жевавшего хлеб, и спросил:

— И давно ты знаешь?

— Всегда знал, — ответил бард, не поднимая глаз.

— Что, в самом деле?

Эмрис кивнул, глядя в костер.

— Ты даже представить не можешь, сколько мне пришлось ждать этого дня.

— Подожди, ты что, хочешь сказать, что не управляешь событиями? Не ты стоишь за всем этим, не устраиваешь, не заставляешь происходить все это?

Бард поднял глаза от огня.

— Думаешь, это так просто? — усмехнулся он. — Иногда мне очень хочется подтолкнуть события…

— Но ты же знал, — настаивал Джеймс, пытаясь понять. — Знал, где меня искать, знал, что нужно делать.

— Знание — штука скользкая, — ответил Эмрис. — Знал ли я, что Артур вернется? Да. Всегда знал. Но я не знал и не мог знать, что это будешь ты. Скажем так, я надеялся, очень надеялся, что это будешь ты. Но еще несколько дней назад я все-таки не был уверен.

— Не понимаю, — помотал головой Джеймс. — Если ты знал обо мне с самого начала, почему не был уверен?

Эмрис помолчал, думая, как объяснить.

— Предположим, — сказал он немного погодя, — ты знаешь, что какой-то чужестранец решил прислать тебе ценный подарок — очень ценный, дороже всего, что ты можешь себе представить. Это тебе известно точно. Но проблема в том, что тебе неизвестно, когда его отправят и сколько времени он будет в пути. Ты даже не знаешь, на что это будет похоже. И что бы ты сделал?

— Ну, не знаю… Пошел бы на рыбалку. Надо же чем-то заняться, пока придет этот самый подарок.

— Не так, — не согласился Эмрис. — Ты же понимаешь, подарок огромной ценности… Ты же должен убедиться, что готов, что все на своих местах, ведь когда он придет, ты же должен сохранить его.

— Ах, вот чем ты занимался! Уточнял и готовился?

— Да, — кивнул бард, — у меня было много работы. Подарок доставят, и все должно быть готово к этому моменту.

— Фотография, которую я нашел, — сказал Джеймс. — Это же старый снимок, герцог был еще жив. Ты был тогда с ними, с охотниками. Проверял, на месте ли я?

— Время от времени приходилось проверять, как ты говоришь. — Он нахмурился. — Помнишь, еще в школе вы отправились в Абердин, в Морской музей? И ты с двумя другими парнями потерялся. Вы бродили по набережной, растерянные, потому что вечер уже наступил. Автобус вот-вот уйдет, ты даже паниковал слегка. — Он улыбнулся воспоминанию.

— Помню, — кивнул Джеймс. — Двадцать лет назад… Мне же было лет семь-восемь, и я с тех пор ни разу не вспоминал об этом.

— Ну, тогда ты должен вспомнить старого джентльмена, который вам помог.

— Не просто помог, он дал нам в провожатые полицейского, чтобы он отвез нас к автобусу. Мы так и ехали на полицейской машине с включенной сиреной. Так это был ты?

— Я же сказал, — пожал плечами Эмрис, — надо было проследить, чтобы все было в порядке. На тот случай, если ты окажешься именно тем, кого я искал.

Джеймс припомнил и другие моменты из детства, когда он словно чувствовал чей-то взгляд, наблюдавший за ним.

— Были ведь и другие случаи…

— Были, — кивнул Эмрис. — Несколько.

Джеймс взглянул на Риса. Тот молчал, но, похоже, прекрасно понимал, о чем они говорят.

— Я полагаю, Рис тоже в курсе.

— Правильно полагаешь. Без него я бы не справился.

Рис улыбнулся и налил себе еще кофе.

— Мои знания простираются всего на пару лет в прошлое, — сказал он. — Честно говоря, я рад, что нам больше не нужно держать это в секрете от вас.

— Я видел тебя там, наверху, — Джеймс кивнул за спину, на крепостной холм позади себя. — Ты — один из моих воинов.

— Я сражался под знаменем Дракона, — сказал Рис. — По крайней мере, Эмрис так говорит. Сам я не очень хорошо помню…

— А кто еще? — Джеймс требовательно посмотрел на Эмриса.

— Немногие. Коллинз из «Ройал Херитэдж», конечно, Дональд и Кэролайн. — Он беспечно махнул рукой. — У Шерлока Холмса были свои агенты, а у меня свои. Некоторые знают больше, другие меньше, но тебе нечего их опасаться. Это все верные люди.

— Ну и ну! — Джеймс недоверчиво покрутил головой. — Уму непостижимо!

— Перестань. Со временем все прояснится. Ты вспомнишь намного больше. Сейчас не стоит заставлять себя, знание придет само. Просто расслабься и прими то, что уже получил. — Эмрис с сочувствием посмотрел на Джеймса. — Помнишь, перед тем как придти сюда, я сказал, что тебе придется выбрать — принять свою судьбу или отказаться.

— Помню, конечно.

— Вот ты и выбрал. Но теперь, когда ты увидел кое-что, смутно догадываешься о том, что ждет тебя, я должен спросить еще раз. — Он поднялся на ноги. — Встань, Артур.

Джеймс встал, и Эмрис положил руки ему на плечи.

— Ты готов занять трон Британии? — голос барда опять звучал повелительно. — Ты принимаешь на себя обязанности короля своей страны?

— Принимаю, — сам удивляясь твердости своего голоса, ответил Джеймс.

Эмрис улыбнулся.

— Ну что же, тогда начнем, пожалуй. — Эмрис коротко обнял Джеймса, а потом отстранил на расстояние вытянутой руки. — Тебе никогда не узнать, как долго я ждал этого дня.

Глава 16

В Блэр Морвен вернулись быстро и без происшествий. Несмотря на неимоверную усталость, Джеймс не мог заснуть. В его жизни произошел перелом, и выстоять удавалось с трудом. Такое впечатление, что его посадили в ракету и забросили к звездам, а потом ракета вернулась на землю. В голове, в сердце, в руках Джеймс ощущал незнакомую пульсацию, казалось, даже земля под ногами содрогается, из нее рвалась какая-то неведомая жизненная сила.

Пока он не совсем понимал, что все это значит — полный смысл событий ускользал, — но в глубине души он знал, что перешел некую грань, непреодолимую для остальных людей, и побывал в инобытии.

Пока вертолет шел на север, он сидел, заключенный в кокон гудящих звуков, и смотрел на зеленые холмы и паутину дорог далеко внизу. Мысли были заняты Каэр Лиалом, слишком много незнакомых чувств пробудилось там.

Как найти объяснение случившемуся? Что означает это новое? Да и жил ли он вообще раньше? Неужто и в самом деле в нем пробудился дух прошлой эпохи? Или есть какое-то другое, еще более фантастическое объяснение?

Джеймс никогда не придавал особого значения гипотезе реинкарнации — бесконечному круговороту душ, переселений из тела в тело якобы для искупления грехов прошлых жизней. Человеческая душа — не стеклотара, которую можно снова и снова пускать в переработку. У каждого есть только один шанс — вот в это он верил. И надо сделать все возможное здесь и сейчас, никакой другой попытки не будет. Один шанс — это все, что у есть у каждого, именно он и идет в зачет. Ну, хорошо, а если не реинкарнация, то что?

Джеймс не знал. Все, что он мог сказать пока: в этой сделке он ничего не потерял, а приобрел, похоже, немало. А главное, кардинально изменился его взгляд на жизнь, теперь он смотрел на мир под другим углом, но его личность — по крайней мере, та ее часть, которую он считал собой, — на первый взгляд не изменилась. Насколько он мог судить, он оставался все тем же человеком, каким и был. Просто сейчас он вспомнил… что? Что, в конце концов, он действительно вспомнил?

Несколько смутных образов, лица людей, еще одно имя? Не так уж и много. Так отчего же самое сильное чувство, которое он испытывает — чувство возвращения домой? Он же помнил, как узнал! Узнал крепость, людей, себя, наконец; кто он, где жил, во что верил. Он помнил Каэр Лиал и тех людей, они были в некотором роде частью его самого.

Он не мог объяснить, как это могло случиться, но ведь он не мог объяснить и многое другое: почему небо, усыпанное звездной россыпью, наполняет его таким трепетом, от которого подкашиваются колени, или почему вид гусей, летящих над болотами, пронзает сердце сладостно-горькой стрелой, почему вкус дикой малины неизменно вызывает у него улыбку.

Если бы не память, пережитый опыт, наверное, ошеломил бы его. С ним случилось странное, этого никак нельзя отрицать. Но то, что случилось, он воспринял как должное, именно это чувство правильности не позволяло считать все диковинной галлюцинацией.

Рационального объяснения не существовало. Назови это видением или галлюцинацией, вызванной усталостью или бессонными ночами, это ничего не объясняет. Человек, страдающий от бессонницы, может видеть розовых драконов в крапинку, но не может видеть лиц людей, которых знал в прошлой жизни.

И ведь это никакая не другая жизнь, нет, та же самая, спорил с собой Джеймс. Его жизнь, только жил он ей в другом времени.

Он не знал, как это лучше выразить, но чувствовал, как в нем проснулось сознание, словно после долгого, долгого сна. И после пробуждения оно оказалось естественной частью его самого — такой же, как руки и ноги, или его чувство юмора. Важная часть его существа проснулась и заняла свое место. Он не стал другим человеком, ни в коем случае! Он остался самим собой, только настоящим, полным самим собой. Как ребенок, который рос, рос, и наконец вырос достаточно, чтобы носить сапоги отца, стал достаточно взрослым, чтобы занять отцовский трон.

Эмрис пообещал, что смысл происходящего придет. Джеймс доверял ему. Теперь доверял. Вообще, только Эмрис давал ему уверенность в том, что он не сошел с ума. Нет, предстоящие испытания — не для сумасшедшего, а раз Эмрис пообещал, что со временем он все вспомнит, скорее всего, так и будет.

Голос Риса в наушниках вывел Джеймса из задумчивости.

— Приготовиться к посадке. Пристегните ремни.

Джеймс посмотрел вниз и увидел, как из-за верхушек сосен проступает белый квадрат Глен-Слагейн-Лодж. Мгновение спустя вертолет пошел вниз, мягко ткнулся в землю лужайки и замер. Отстегнув ремень и выбираясь из кресла, Джеймс задумался о том, что будет дальше.

Они с Эмрисом вышли из вертолета и, пригнувшись, отошли в сторону. Тут же лопасти ожили, вертолет взлетел.

— Скоро вернется, — пояснил Эмрис. — Пошел на заправку.

Когда вертолет скрылся из виду, они пошли к дому. За кухонным столом их встретил очень взволнованный Кэл. Лицо его просияло таким облегчением, что Джеймс вздрогнул.

— Я так и подумал, что вы придете вместе, — проворчал Кэл. — Представляешь, я волновался.

— Все в порядке, Калум, — ответил Эмрис. — Надо было бы оставить тебе записку.

— Ничего страшного, — сказал Кэл. — Правда, я уже подумывал, не сообщить ли в полицию… — он посматривал то на одного, то на другого. — Ладно. С чего начнем?

— Первым делом, — сказал Эмрис, похлопав Калума по плечу, — думаю, надо женить нашего друга.

Вот уж чего Джеймс никак не ожидал от Эмриса!

— Ты не возражаешь? — прищурился Эмрис.

— В принципе нет, но я… — Джеймс запнулся, — я хочу сказать, что мужчины предпочитают планировать такие вещи сами.

— Эту возможность ты уже упустил, — твердо ответил Эмрис. Он усадил Джеймса на один из стульев. — Послушайте меня, — сказал он, принимая позу королевского глашатая. — Дня через два ты вернешься в Лондон, где заявишь свои права на королевский титул. Обещаю, легко не будет. Да что там! Это, пожалуй, будет самое сложное из того, что тебе приходилось делать в жизни. Беспорядки. Протесты и вообще…

— Знаешь, почему-то меня это не удивляет.

— Не время для шуток! — отрезал Эмрис. — Твое появление приведет в движение череду событий, которые уже нельзя будет остановить. Тебе придется общаться с очень многими людьми, и тебе понадобится понимание; и кто лучше женщины сможет тебя утешить? Тебе нужна жена и помощница, чтобы разделить твое бремя. Здесь и обсуждать нечего.

— Ты просто старый романтик, — пошутил Джеймс.

Эмрис поджал губы.

— Я отношусь к представительницам прекрасного пола ничуть не хуже, чем к мужчинам, — ответил он, — но брак, о котором я думаю, — это союз гораздо более важный, чем ты можешь представить. Слушай, — он подвинул стул и сел напротив Джеймса, — как только ты взойдешь на трон, твоя жизнь больше не будет принадлежать тебе. Все, что ты будешь делать, каждое движение, каждое слово, которое ты скажешь, будет бесконечно обсуждаться и пережевываться. За тобой будет наблюдать весь мир. Представь, что через пару лет ты объявишь о своем намерении жениться. Это выйдет на первые полосы всех газет на всех континентах. Нация будет бесконечно обсуждать твое решение. «Кто эта женщина? Годится ли она на роль королевы? Почему мы должны принять ее? Она красивая? У нее есть все, что нужно королеве? А она нам понравится?»

— Все равно это будет мое решение, — упрямо произнес Джеймс.

— Конечно, — согласился Эмрис, — но подумай об этом с другой стороны, попробуй встать на позицию женщины. СМИ неизбежно вмешаются, и если по какой-то причине они не одобрят твой выбор, начнут предлагать альтернативы. А люди начнут выбирать между предложенными кандидатками. Если ты с ними не согласишься, бедную королеву вечно будут поносить и очернять. Ее жизнь превратится в кошмар.

Джеймсу показалось, что старик говорит то, что знает, причем, знает по личному, и не самому приятному опыту.

— Похоже, ты уже видел, как это происходит, — скептически проговорил он.

— Да, видел, — жестко произнес Эмрис. — Потому и не хочу, чтобы это случилось с тобой. Так что настоятельно рекомендую, если у тебя есть хоть какая-то мысль на эту тему, хоть какие-то соображения, действовать надо без промедления. — Он посмотрел на Джеймса с надеждой. — Я ошибаюсь, или у тебя на примете все-таки есть некая молодая женщина?

— Да чего тут ошибаться, — фыркнул Кэл. — Ее зовут Дженни — Дженнифер Эванс-Джонс.

Джеймс с неудовольствием посмотрел на друга.

— Это же правда, — Кэл пожал плечами. — Все говорят, что вы просто созданы друг для друга, только оба упрямы, как ослы, и не хотите в этом признаваться.

— Знаешь, мне кажется, — едко начал Джеймс, но замолчал, пораженный неожиданной переменой в лице Эмриса.

— Дженнифер, — прошептал старик. Он сначала задумался, потом просветлел и в восторге хлопнул себя по ногам, потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Ну, конечно! Как же я сразу не сообразил!

Калум, и Джеймс в изумлении уставились на него. Джеймс осторожно спросил:

— С тобой все в порядке?

— Да! Да, так и должно быть, — пробормотал Эмрис, не обращая внимания на вопрос Джеймса. Наконец, он прикрыл глаза и голосом прорицателя торжественно произнес: — Да! Дженнифер выйдет за тебя замуж.

Джеймс нахмурился, вспомнив воскресный вечер.

— К сожалению, — продолжил Эмрис, — времени на торжественную свадьбу не будет. У нас всего два дня, помни. Как думаешь, хватит тебе двух дней, чтобы уговорить ее на самое грандиозное предприятие в ее жизни?

— В данный момент я даже не уверен, что смогу уговорить ее пообедать со мной, — пробормотал Джеймс. На него накатилась волна усталости. Он резко встал. — Но я подумаю. Только посплю немного.

— Хорошо. Иди, отдыхай, — согласился Эмрис. — Только не очень долго.

Глава 17

Уилфред Коллинз прибыл в офис на добрых двадцать минут раньше обычного и с удивлением обнаружил, что секретарша уже сидит за своим столом. Более того, это была другая секретарша.

— Доброе утро, — радушно поздоровался он. — Мне кажется, мы незнакомы.

— Доброе утро, мистер Коллинз, — ответила женщина низким, певучим голосом. Коллинз отметил, что голос идеально подходил к блестящим каштановым волосам. — Меня зовут Мойра. Эсмеральда приболела, так что агентство прислало меня на подмену. — Она улыбнулась, демонстрируя прекрасные белые зубы.

— Вот как? Эсмеральда заболела? Это жаль… простите, я не то хотел сказать. — Коллинз поймал себя на том, что с интересом смотрит на молодую женщину и с каждым мгновением все больше смущается. — Я, э-э… я имею в виду, это совсем на нее не похоже. Надеюсь, ничего серьезного?

— Я тоже надеюсь. Скорее всего, обычный грипп. Сейчас много об этом пишут.

Она взяла карандаш и принялась слегка постукивать им по бумаге. Лак на длинных ногтях был темно-фиолетовым — цвета фиалки или старого синяка.

Он тяжело сглотнул, но это не помогло оторвать взгляд от молодой женщины. Руки вспотели. Он слабо улыбнулся. Надо было что-то сказать, хотя бы про погоду, но в голове осталась только звенящая пустота.

— Я могу что-нибудь сделать для вас, мистер Коллинз? — спросила она бархатным голосом, и он почувствовал, как у него подгибаются колени от желания. Кровь прилила к лицу, и он отвел глаза. От приступа паники его спас телефонный звонок.

— Ах, да… действительно, ну, — пробормотал он, — долг зовет… долг зовет.

Коллинз торопливо прошел мимо стола секретарши к дверям. На пороге он остановился, оглянулся, а потом решительно поднялся по длинной лестнице в свой кабинет на верхнем этаже. Как старшему сотруднику фирмы, ему пошли навстречу и отвели понравившуюся угловую комнату с большими створчатыми окнами и угольным камином, который он иногда растапливал.

С некоторых пор, уходя из кабинета, он стал из предосторожности запирать дверь, так что сейчас он мгновение постоял на пороге, изучая, все ли на своих местах и так, как надо. Только убедившись, что да, все в том же состоянии, в каком находилось вчера, он вошел внутрь. Закрыл дверь, повесил пальто и шляпу и принялся распаковывать свой портфель.

Он с удовольствием работал все утро, расставляя по местам последние оставшиеся детали своего исследования. Время от времени в кабинет заглядывали коллеги, чтобы пожелать доброго утра или проконсультироваться о темных деталях в статьях, над которыми они работали, а в 11:30 он посетил ежемесячное собрание редакции. В остальном он держался особняком и работал до обеда.

Ровно в 1:00 он привел в порядок рабочий стол, убрал папку с документами, подготовленными для своего особого клиента, и запер стол. Подняв трубку, он набрал номер, который ему дали, коротко поговорил и повесил трубку. Потом полез в портфель и достал пластиковый контейнер, в которой лежал сэндвич с беконом и сыром. В этот момент дверь приоткрылась и в кабинет заглянул Филипп Гамильтон, директор по продажам.

— Уил, не хочешь пропустить пинту?

— Ну, не знаю… У меня тут с собой… Не хотел отрываться.

— Да ладно, Уил, — настаивал Филипп, — во время обеда работать вредно. Этот твой спецпроект, он у тебя что теперь, навязчивая идея? И потом, ты мне нужен по делу.

— Ну, я думаю…

— Думать будешь потом, — Филипп, коренастый мужчина средних лет, с густыми волнистыми волосами и короткими густыми усами, подошел и протянул ему руку. — Как полагаешь, «Ангел» или «Лягушка с флягой»? Выбор за тобой.

— «Ангел» вполне подойдет, — ответил Коллинз.

— Ну так вперед, к «Ангелу»!

Спускаясь по лестнице, Коллинз поправил галстук перед зеркалом на площадке. Он провел рукой по волосам и пригладил их, как мог, мимоходом пожалев, что не взял с собой расческу. Дойдя до приемной, он поискал глазами Мойру, но не обнаружил ее. За ее столом сидел один из младших клерков, и Коллинз, проходя мимо, ощутил явный укол разочарования.

Они прошли по улице и свернули за угол на оживленную улицу; здесь и располагался старый паб, где вполне прилично кормили и подавали хороший эль. Не самое модное место, и благодаря этому не очень людное. Местные служащие и мелкие бизнесмены исправно поддерживали паб на плаву.

Мужчины нашли свободный столик, и Филипп отправился заказывать, оставив Коллинза в одиночестве. Он лениво теребил циновку на столе, когда заметил краем глаза длинные ноги в темных чулках. В радостном предчувствии Коллинз вздернул голову и тут же утонул в доброй улыбке и очаровательных зеленых глазах.

— Мойра! — воскликнул он пожалуй слишком воодушевленно.

— Представьте себе, — дружелюбно сказала она. — По части пабов вкусы у нас, похоже, схожие.

Вспомнив о манерах, Коллинз вскочил.

— Садитесь с нами, — пригласил он. — Кажется, мы заняли последний свободный столик.

— Спасибо. Присяду на минутку, — ответила она, выдвигая стул. Уселась. Неторопливо закинула одну ногу на другую, вызвав у Коллинза небольшой паралич.

— Как… как поживаете? — с трудом прохрипел он.

— Прекрасно. Надо сказать, мне у вас нравится. Работа увлекательная.

— Нравится? Вам? — спросил он. — Да что же в ней увлекательного? — Он рассмеялся. Пожалуй, излишне громко. — Многим она кажется скучной.

— Вот уж нет! — Мойра решительно не согласилась. — Королевские привилегии, придворный этикет, благородство, удивительные манеры, это что-то из области фантастики! — Она оперлась подбородком на ладонь, окатила Коллинза сиянием зеленых глаз и неожиданно заявила: — Мне бы очень хотелось побольше узнать о том проекте, над которым вы работаете, о том, который связан с монархией.

— Мой проект? — Коллинз громко сглотнул. — Вряд ли вам будет интересно. История, и все такое, — он неопределенно покрутил пальцами.

— Не скромничайте, — проворковала она. — История вообще ужасно увлекательная наука. В наши дни, может, и не самая модная, но меня всегда упрекали в старомодных вкусах. — Мойра доверительно улыбнулась. — Жизнь — штука короткая, чтобы тратить ее на погоню за сиюминутными прихотями.

Коллинз подумал, что его собеседница имеет кое-какой жизненный опыт, имеет свое мнение и не стесняется спрашивать о том, что ее интересует

— Вы разве так не думаете? — спросила она, наклоняясь вперед.

— Извините… — Коллинз не услышал вопроса, поскольку не мог оторвать взгляда от роскошной груди, явившейся ему в вырезе платья. — О, да, конечно, вы совершенно правы. Жизнь слишком коротка. Не могу не согласиться.

— О чем это вы тут толкуете? — спросил Филипп, возвращаясь к столу с двумя кружками. — Добрый день! — поздоровался он с Мойрой. — Я — Филипп Гамильтон. Кажется, я видел вас сегодня утром.

— Конечно, — энергично кивнул Коллинз. — Это Мойра. Она подменяет нашу Эсмеральду.

— Да, я слышал, — спокойно отозвался Филипп. — Принести для вас что-нибудь? Я только что сделал заказ, могу добавить. Что бы вы хотели?

Коллинз почувствовал, как его охватывает липкое отчаяние. Так мало в мире по-настоящему достойных женщин, таких как Мойра, так много филиппов гамильтонов… на что ему надеяться?

— Спасибо, — ответила Мойра, вставая, — я уже пообедала, и мне пора бежать. — Она вернула стул на место, неотрывно глядя на Коллинза. — Увидимся в офисе.

— Да, — ответил он, видя только ее полные красные губы, — Увидимся. В офисе.

Оба мужчины проводили ее взглядами. Короткое черное пальто позволяло хорошо рассмотреть ее длинные стройные ноги.

— Вот это да! — вздохнул Филипп, когда она ушла. — Великолепный образец. Многое я бы отдал, чтобы поработать с этим товаром.

— И думай не смей, Гамильтон, — рявкнул Коллинз.

— Боже, да тебя никак зацепило, Уилфред? — спросил Филипп, салютуя кружкой приятелю. — Ты меня удивляешь.

Коллинз и сам понял, что перегнул палку. Он извинился и отпил из кружки. — Так о чем ты хотел меня спросить?

После обеда Коллинз несколько часов провел за рабочим столом, редактируя текст для предстоящего номера журнала, его уже пора было отправлять в печать. Он оторвался ненадолго на еще одну встречу, а тут уже подошло время вечернего чая. Рабочий день почти закончился, прежде чем он смог вернуться к своему специальному проекту.

Ладно, сказал он себе, посижу еще час-другой, надо же закончить. Он с удовольствием работал, внося последние штрихи в официальный отчет. Покончив с этим, он вложил бумаги в большой конверт кремового цвета, запечатал его и отнес в почтовое отделение на первом этаже; понаблюдал, как конверт взвешивают, ставят все нужные печати и кладут в мешок на отправку.

Вернувшись в кабинет, он собрал свои рабочие материалы и положил в сейф, где хранил только самые важные документы: досье клиентов, кое-какие особо ценные бумаги и драгоценные старые книги. Навел порядок на столе. Рассортировал записи, которые надлежало подшить в папки.

Он слышал, как коллеги в коридоре запирают свои кабинеты и направляются по домам; кое-кто просунул голову в дверь попрощаться. Ему пожелали спокойной ночи. Да, подумал он, ох, какая могла бы быть ночь!

Окончание работы он решил отпраздновать, заказав в ближайшем кафе вкусный горячий карри. Возьму домой, подумал он. Из ящика стола он достал большую папку-скоросшиватель, вложил туда подготовленную пачку документов и начал заполнять опись, когда услышал возле своей двери чьи-то шаги. Человек остановился как раз напротив его кабинета. Матовое стекло не позволяло разглядеть, кто это. Фигура переминалась под дверью и, видимо, не решалась войти.

— Войдите, — громко предложил он.

Посетитель открыл дверь и вошел в комнату.

— Я не видела, чтобы вы уходили со всеми…

— Мойра, — сказал он, вставая. — Я… гм, думал, что вы давным-давно ушли.

— Мне нравится работать допоздна, — ответила она, оглядывая офис. — У вас хороший кабинет. Это и понятно, у вас должен быть самый лучший кабинет.

— Управляющий директор может с вами не согласиться, — ответил Коллинз, — но меня этот вполне устраивает.

— Здесь прекрасный вид, — сказала она, подходя к окну. Она даже выглянула ненадолго, а затем повернулась спиной к огням города. — Говорят, вы работаете над чем-то очень секретным?

— Я? — растерялся Коллинз. — Впрочем, да, пожалуй. То есть не так, чтобы секретным… А кто вам сказал?

— Филипп, — легко ответила она, прислоняясь спиной к подоконнику. Посмотрела вниз и одернула юбку. Это простое движение подняло в нем волну желания, и он решил отбросить осторожность и пригласить даму выпить. — Он сказал, что когда дело доходит до порядка передачи престолонаследия, вам нет равных.

— Ну, наш Филипп преувеличивает, — он слегка пожал плечами. — Боюсь, что моя работа ни для кого уже не имеет значения. В наши дни это не более чем игра для интеллектуалов со склонностью к причудам.

Она одарила его соблазнительной улыбкой.

— О, я уверена, это гораздо важнее. — Она выпрямилась и снова провела руками по бедрам, оглаживая юбку. — А еще он говорил, что в данный момент вы работаете над очень важным проектом и, по его мнению, даже слегка заработались.

— Это он так сказал? — Коллинз смутился.

Она подошла поближе к нему, и до него долетел запах ее духов. Мускус и… фиолетовый туман.

— Не стоит придавать значения всяким разговорам, — он неловко рассмеялся. — А не пойти ли нам выпить куда-нибудь? — решился он наконец.

— Я бы не отказалась, — сказала она, подходя еще ближе, — но только если вы расскажете мне об этом вашем проекте. Меня очень привлекает все секретное.

Он попятился к столу. Она подошла еще ближе, так, что теперь он чувствовал тепло ее тела. Внезапно Коллинз подумал, не остались ли на столе какие-то документы, и зашарил рукой за спиной.

— Что там у вас? — спросила она, заглядывая ему через плечо. Ее грудь коснулась его руки, и по нему снова прокатилась волна. Запах духов кружил голову.

— Ничего, — хрипло сказал он, положив руку на папку. — Обычные бумаги…

Коллинза поразила странная перемена в ее лице. Глаза, совсем недавно мерцавшие так соблазнительно, теперь налились странным, злобным светом.

— Чего вы хотите? На самом деле? От меня… — с трудом вымолвил он, пытаясь преодолеть невесть откуда взявшийся страх.

— От вас? — деланно удивилась она и улыбнулась. Только на этот раз в ее улыбке не было ничего манящего. Губы чуть изогнулись, обнажив зубы. — Ничего особенного, уверяю вас.

Изогнувшись, она ловко схватила папку и быстро отпрянула. — Что-то я сегодня не расположена к выпивке, — холодно сказала она, повернулась на каблуках и направилась к двери.

— Подождите, куда же вы? — слабым голосом воскликнул он.

— Идите к черту, мистер Коллинз.

Примерно в это время по улице проходила толпа футбольных болельщиков «Челси». Они вывались из ближайшего переулка и направлялись к стадиону, торопясь к началу игры в 7:00. Кое в чем их рассказы полиции различались, но все единодушно подтверждали, что их внимание сначала привлек крик.

Громкий такой крик, даже визг, скорее, некоторые подумали, что это пожарная тревога. Затем они услышали звон разбитого стекла, некоторые подняли головы и посмотрели на верхний этаж здания, мимо которого проходили в это время. А сверху как раз летело тело.

Полиция допытывалась, выпрыгнул ли человек из окна сам. Свидетели качали головами. Может быть, его выбросили из окна? Свидетели переглянулись. Вряд ли, сказали они. Звук был такой, словно из пушки пальнули.

Один из фанатов, постарше, описал это так:

— Да он просто вылетел из окна, так, да? Стекло и все такое — оно просто как взорвалось. И старик, пока летел, кричал всю дорогу.

— Ну, пока на копья не налетел, — вставил парень помоложе, указывая на кованую ограду. — После этого он больше уже не кричал.

А не видели ли они, как кто-то выходил из здания? Вообще, не заметили ничего подозрительного?

Фанаты «Челси» переглянулись. Нет, вроде бы ничего необычного больше.

— Слушайте, может, мы пойдем? — спросил старший из группы, молодой человек по имени Даррен. — Мы и так начало пропустили.

— Да, скоро мы закончим, — успокоил их инспектор. — Главный констебль вот-вот подъедет. Он тоже захочет задать вам пару вопросов. Это не займет много времени.

— Ну и где он тогда? Давайте, спрашивайте и отпускайте нас.

— Я сказал, он уже в пути. Куда вы так спешите?

— Он еще спрашивает! — возмутился фанат. — Билеты ой какие дорогие, знаете ли. Мы же матч пропустим!

Пока они ждали старшего констебля, территорию перед Обществом сохранения королевского наследия оцепили полосатой черно-желтой лентой, подтащили переносные прожектора, а над телом, насаженным на копья ограды, соорудили навес. Толпа детективов и офицеров толпилась на лужайке перед домом, прочесывая каждую травинку.

Наконец, появился главный констебль и тут же приступил к опросу свидетелей. Он еще переписывал их имена и адреса, когда к дому подкатил черный «Ягуар», который почему-то пропустили через полицейский барьер в конце улицы. Полицейский подошел к машине, переговорил с пассажирами и указал на старшего констебля Киркланда.

Свидетели видели, как из машины вышел высокий, безукоризненно одетый седовласый джентльмен и направился прямо к ним. К старшему констеблю он обратился по имени и спросил только, может ли он взглянуть на тело.

Старший констебль Киркланд подумал немного и решил:

— Полагаю, расследованию это не повредит. Буду признателен за любые сведения, которыми вы поделитесь с нами, мистер Эмрис.

Футбольные фанаты заскулили, наблюдая, как двое мужчин идут к навесу над телом. Старик пробыл внутри всего несколько секунд и снова вышел. Они обменялись несколькими словами, пожали друг другу руки, а затем седовласый джентльмен вернулся к своей машине.

Когда он уезжал, некоторые заметили, что в свете полицейских прожекторов бледные глаза старого джентльмена пылали огнем. Главный констебль приказал инспектору заканчивать со свидетелями, и их, наконец, отпустили досматривать матч.

Глава 18

Джеймс надеялся застать Дженни в мастерской. Он перешел мост и начал подниматься по извилистой дороге. Крутой склон холма темнел на фоне яркого бордово-оранжевого заката. Вершины окрестных холмов покрывал снег — еще один хороший сезон для лыжного центра Бремар. Если он станет похож на прошлогодний, у местных деловых людей, а значит, и у Дженни, дела будут идти неплохо.

Монограмма JEJ на глиняной посуде уже теперь воспринималась сведущими людьми как знак высокого качества. Начинала Дженни в гараже отца, но со временем бизнес разросся, и под вывеской «Glenderry Pottery» занимал сейчас здание, которое она сама спроектировала в лощине высоко над маленьким Дерри-Берном.

В большой мастерской кроме нее работали еще четыре человека — два гончара и два помощника, в задачу которых входила подготовка глины, глазури, доставка и т. д. Главный доход приносила, конечно, сезонная торговля, но и в межсезонье сюда заглядывали покупатели из Скандинавии, Франции и Германии. Ассортимент не отличался скудостью: миски и кубки, тарелки, кашпо, сырные доски, чайники и кружки — все с узнаваемой вересковой, белой и синей глазурью с коричневыми крапинками, — фирменный рисунок, придуманный Дженни.

Сегодня маленькая стоянка была пуста, и Джеймс подумал, что они разминулись по дороге, но обогнув здание, увидел ее машину. Из двери падал свет. Значит, внутри кто-то есть.

Он, наконец, отоспался, пожалуй, даже перестарался немного — тело никак не могло избавиться от сонной истомы. Глубоко вдохнув чистый холодный воздух, он подумал: а чем я, собственно, рискую?

— Дженни? — позвал он, толкая дверь.

Войдя в полутемную студию, он остановился и уже собирался позвать еще раз, когда услышал голоса из-за сушильных стеллажей в глубине. Он пошел на звук и неожиданно едва не столкнулся с Дженни. Девушка несла поднос с зелеными кружками, только что из печи.

— О! — воскликнул Джеймс, — давай помогу.

— Джеймс! — досадливо ответила она, — ты меня напугал, я чуть поднос не уронила!

— Я же позвал, — оправдался он. — Ты, наверное, не слышала.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришел повидаться с тобой. — Он потянулся, чтобы взять у нее поднос, но она повела плечом и сама установила его на полку.

— Надо же было позвонить…

— Прости, я не подумал…

В этот момент из глубины комнаты кто-то крикнул:

— Эй, Джен, а не поехать ли нам сегодня вечером поужинать в Абердин? Там есть чудесный тайский ресторанчик. Курицу в лимонном желе они готовят бесподобно! Тебе понравится…

Джеймс повернулся и увидел Чарльза, вышедшего из-за стоек с подносом таких же кружек в руках.

— О, кто это у нас здесь? — с притворным удивлением воскликнул Чарльз.

— Не знал, что у тебя вечеринка, — пробурчал Джеймс.

— Давай, помогай, — Чарльз сунул поднос Джеймсу и положил руку на плечо Дженнифер. — Так как тебе тайская еда, Джин? Ароматный рис и все такое?

— Я, собственно, хотел поговорить с Дженни, — сухо произнес Джеймс.

— Ну так говори, — беспечно предложил Чарльз. Он так и стоял, обнимая Дженни за плечи.

— Ладно, если ты занята, позвоню попозже, — сказал Джеймс.

— Да, наверное, так будет лучше, — резко ответила Дженнифер.

Чувствуя себя отвратительно, Джеймс шагнул к двери.

— Рад был повидать тебя, э-э, Джеймс, — сказал Чарльз ему в спину.

Джеймс вышел и чуть не захлебнулся волной ревности. Но сквозь нее проступала досада на себя. С какой стати он решил, что Дженни всегда будет рядом с ним, стоит ему только захотеть? В животе шевелилось какое-то противное чувство. Похоже, поезд ушел, а он остался на перроне. И винить некого, кроме самого себя.

Он сел в машину, положил руки на руль и задумался. Какой же он слепой эгоистичный идиот! Через несколько минут свет в студии погас, и Джеймс уехал, чтобы, не дай бог, не подумали, что он за ними следит. Он поехал обратно в Бремар и остановился возле «Барабана и волынки», намереваясь выпить пинту, прежде чем отправиться домой. Вечером понедельника паб был почти пуст. Джеймс взял кружку пива, сделал пару глотков и понял, что пить в одиночестве — грустное занятие, расплатился и направился домой.

На кухне Кэл готовил яичницу с беконом.

— Где Эмрис? — угрюмо спросил Джеймс, входя на кухню. Вертолета на лужайке не было, и машин никаких он не заметил.

— Как продвигаются дела с Дженни? — Кэл усмехнулся, снимая сковородку с огня.

— Есть определенный прогресс, — буркнул Джеймс. — Эмрис здесь?

— В Лондон уехал. Позвонил Коллинз, и они умчались. Говорили о каких-то документах. — Он крутил в руках вилку и с любопытством смотрел на Джеймса. От его взгляда Джеймс разозлился.

— Что ты на меня пялишься?

Кэл добродушно улыбнулся и пожал плечами.

— Да так просто. Вот, смотрю.

— Ну, посмотрел, и хватит.

— Мне обязательно называть тебя «Ваше Величество»?

— Хватит уже, а? Не смешно. — Джеймс выдвинул стул и сел к столу.

— Заботы о государстве замучили?

— Послушай, — кисло сказал Джеймс, — у меня совсем не то настроение. Пока я еще не король, и неизвестно, стану ли им. Во-первых, правительство собирается отменить монархию. А даже если бы они преподнесли мне титул на блюдечке с голубой каемочкой…

Кэл понимающе кивнул.

— С Дженни поссорился, да?

— Да не ссорились мы! — вспылил Джеймс.

— А ведешь себя так, словно поссорились.

— Не было никакой ссоры. Просто небольшое недоразумение. И давай на этом закончим. Хорошо?

Кэл вернулся к еде. Через некоторое время он сказал:

— Пива не нашел. Тост хочешь?

Они в молчании поели, а затем перебрались в гостиную посмотреть телевизор. Вскоре после семи зазвонил телефон, и Кэл пошел на кухню взять трубку.

— Конечно, он здесь, — услышал Джеймс. — Ну, не так чтобы совсем в порядке, а что у вас? — После некоторого молчания Кэл произнес совсем другим голосом: — Хорошо, я скажу ему. Без проблем. До свидания. — Он повесил трубку, встал в дверях кухни и сказал: — Это Эмрис. Что-то у них случилось в Лондоне.

— И?

— Он перезвонит и сообщит, как только сможет.

— А что случилось-то?

— Не сказал.

— А что он вообще сказал? — спросил Джеймс, не в силах сдержать раздражение.

— Хотел узнать, как продвигаются свадебные планы.

— Что, так и спросил?

— Ну, покороче, пожалуй, но смысл именно такой.

Джеймс встал и бросил пульт дистанционного управления Кэлу.

— Спать пойду. Ты останешься на ночь?

— Мне с тебя глаз спускать не велели, приятель, — беззаботно ответил Кэл. — Приказ из штаба.

— Хорошо, — ответил Джеймс. — Утром увидимся. — Он прошел в свою комнату и стал готовиться ко сну. Было еще рано, но хотелось лечь и ни о чем не думать. Он машинально разделся, почистил зубы — словно робот у которого вот-вот кончатся батарейки. Лег. Сон не шел. В голове то и дело возникали образы: вот Дженни и Чарльз держатся за руки над столом со свечами, говорят о любви, жуют ароматный рис с курицей в лимонном соусе…

В конце концов, он погрузился в мучительный, наполненный смутными видениями сон, в котором конница мчалась через вересковые пустоши под черными грозовыми тучами, а люди в кольчугах бежали позади с факелами, поджигая за собой сухую траву.

Премьер-министр досмотрел новости и выключил телевизор. Снял ноги с кожаной банкетки, встал и направился в спальню, расположенную в задней части квартиры дома номер десять. В это время в бронированную дверь постучали. Подумав, что это дежурный офицер, он повернул назад, прикидывая, какой еще ад ждет его по ту сторону.

— Да, Бейли, что стряслось? — спросил он, ожидая увидеть сонного ночного охранника, дежурившего на Даунинг-стрит, но вместо него уставился на молодую женщину в облегающем платье цвета платины…. Волосы гостьи были зачесаны назад, и выглядели мокрыми, словно она только что вышла из ванны. Кажется, она не признавала нижнего белья, а блестящая ткань создавала впечатление, что женщина одета только в воду.

— У Бейли перерыв на кофе, — сообщила ему молодая женщина.

— Господи! — Уоринг едва не втащил гостью в комнату и торопливо захлопнул за ней дверь. — Черт побери, как ты сюда попала?

— Ты же знаешь, я хорошо ориентируюсь даже в незнакомых местах, а уж здесь-то… — Она подошла ближе и прижалась к нему всем телом. — Только не говори мне, что ты не рад меня видеть, Томас, — сказала она, скользнув рукой по низу домашних брюк.

Премьер отпихнул ее руку.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Конечно, нет, — ответила она, целуя его. Ее губы хранили солоноватый привкус, как будто она недавно вышла из моря. — Ты же знаешь, я могу ходить практически везде, где захочу. — Обвивая руками его шею, она снова поцеловала его. — Сегодня, дорогой, я хочу быть здесь, с тобой.

— Извини, только не сегодня.

— Никто не узнает, Томас, — сказала она, направляясь в гостиную. Села на кожаный диван и похлопала рядом с собой. — А теперь иди сюда, как хороший мальчик, и покажи мне, как сильно ты по мне скучал.

Уоринг неподвижно стоял перед дверью.

— Я серьезно, Мойра, — заговорил он. — Завтра с утра у меня важные встречи. Сейчас мне не до того.

— «Не до того…» — протянула она и надулась. — А каково мне было торчать на этом жалком острове? Каково притворяться шлюхой с этим старым повесой? А теперь, когда ты получил все, что хотел, тебе, видишь ли, не до того!

— Я тебя не просил идти на такие жертвы!

— Тебе и просить не нужно, милый. — Она закинула одну длинную ногу на другую, и край тонкого платья открыл голое бедро. — Я же тебя понимаю.

— Зачем ты пришла? — спросил он с некоторой долей раздражения. — Я же сказал в аэропорту, что мы пока не сможем увидеться. А если кто-нибудь узнает?

— Не волнуйся, дорогой, а то язву наживешь. — Она рассмеялась, и в ее голосе послышался португальский акцент. — Твоя Тереза очень осторожна, mia cara. Никто никогда не узнает.

Он смотрел на нее и восхищался. Она и правда была восхитительна, а ее дикие выходки так не вязались с предусмотрительностью человека, всю жизнь взвешивавшего последствия любого своего поступка, что одно это могло свети с ума кого угодно. Она была столь же непредсказуема, сколь и прекрасна, и он одинаково ценил оба эти ее качества.

— Давай, иди сюда, садись, — уговаривала она, вызывающе наклоняясь вперед. — У нас целая ночь впереди, чтобы заново познакомиться.

Уоринга тянуло к дивану несмотря на вопли здравого смысла. Она протянула руку, и Уоринг против воли взял ее. Она тут же дернула его на диван и обняла. Женщина принялась целовать его, и он снова ощутил соленый привкус ее губ.

— М-м-м, я скучала по тебе, Томас, — выдохнула она, поглаживая его рукой внутреннюю сторону своего бедра. — Ну что, наверстаем упущенное?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 19

Гроб с телом короля Эдуарда установили в Картинной галерее Букингемского дворца: длинной узкой комнате с высокими потолками и стенами, увешенными очень дорогими картинами. Огромный бронзовый гроб стоял в одном конце залы, и единственный проход между красными бархатными ограждениями предназначался для тех, кто хотел проститься с королем.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы Джеймс понял: место выбрано специально для того, чтобы унизить мертвого короля. В конце концов, во дворце нашлось бы немало мест и попросторнее и куда более величественных, где следовало бы покоиться останкам последнего британского монарха.

Но нет, организаторы похорон выбрали именно Картинную галерею — хорошо рассчитанный ход. Не самым удачным образом спроектированный, зал одновременно вызывал ощущение помпезности и клаустрофобии. Надолго здесь обычно никто не задерживался, а уж о том, чтобы скорбеть или просто задуматься о судьбах страны, нечего было и говорить. Роскошно, плоско и скучно.

Букингемский дворец давно стал главной резиденцией британской королевской семьи, но годы так и не помогли ему избавиться от провинциального вида делового здания, тщившегося выглядеть лучше и значительнее. Архитектура дворца не удивляла, не звала ввысь, даже интереса не вызывала — обычное унылое здание. Массивные плиты фасада цветом напоминали бетон, подъезд был удобен, но не более того, окна маленькие. Кто бы не посмотрел на дворец, первой мыслью человека было — обычное государственное здание. Несмотря на все свои статуи, Букингемский дворец с таким же успехом мог бы быть и тюрьмой, — та же мрачная, утилитарная безликая практичность, без малейшего намека на благодать.

Так думал Джеймс, когда за день до похорон короля Эдуарда прошел через огромные железные ворота и вошел во дворец. Людей оказалось намного больше, чем он ожидал. Пришлось встать в длинную очередь, медленно продвигавшуюся ко входу. Внутри посетителей встречали, быстро проводили через вестибюль и Голубую гостиную — даже названия залов были какими-то безликими — сразу в Картинную галерею.

В тот момент, когда он вошел в зал, Джеймс почувствовал предательское коварство, бывшее истинной целью мероприятия. Светильники горели ярче, чем того требовал случай, и когда скорбящих гуськом гнали к гробу с черными драпировками, Джеймс сразу понял, зачем здесь столько света: великие произведения искусства на стенах должны были отвлекать от смысла церемонии.

Очередь двигалась медленно, у каждого посетителя было достаточно времени, чтобы полюбоваться шедеврами. Будь здесь темновато, никто бы их толком и не разглядел, пришедшие смогли бы сосредоточиться на своих чувствах. Цель устроителей в том и состояла, чтобы отвлечь внимание, подменить одно событие другим: вместо того, чтобы отдать дань уважения умершему монарху, людям предлагали посмотреть на собрание художественных сокровищ. Джеймсу было противно, но, вместе с тем, он не мог отказать интриганам-бюрократам в изобретательности. Скорбящие шли посмотреть на короля Эдуарда, а вместо этого отдавали дань уважения мастерству Рембрандта, Рубенса и Рафаэля.

Куда уж бедному Тедди соперничать со славой окружающих его великих произведений! Окруженный гениями, его огромный помпезный гроб с тусклым черным покрывалом казался, как и сам монарх, бессмысленным, жалким и неуместным… А Вермеер на стене только подчеркивал тщету земной жизни монарха.

Джеймс понуро шаркал ногами в очереди, и в нем с каждым шагом нарастала злоба на устроителей. Он бы повернулся и ушел, но, поразмыслив, решил задержаться, и хотя бы поговорить с людьми об их чувствах. Он хотел знать, зачем они пришли, что, по их мнению, они здесь делают, что надеялись увидеть.

Начал он с того, что завел разговор со своими ближайшими соседями по очереди, с молодым человеком и его девушкой. Джинсы и кроссовки не предполагали особой сентиментальности, но когда Джеймс спросил, что привело их во дворец, парень ответил: — Не знаю, приятель. Ведь это наш последний король, вот я и подумал, что надо бы его проводить.

— Как человек он нам не нравился, — быстро добавила девушка. — Говорят, он мошенник был еще тот.

— Ну, умер, и умер, — кивнул головой молодой человек. — Но ведь король… Мы просто подумали, что должны что-то сделать, понимаете?

Их поддержали три дамы средних лет позади.

— Мы из Манчестера приехали, — сказала одна из них. — А вот Миртл, она из Бернли. — Женщина с пушистыми голубыми волосами энергично закивала. — Мы хотели отдать дань уважения. Не ему, — она кивнула на гроб в дальнем конце зала, — стране, если вы понимаете, о чем я. Ты же понимаешь, милая? — обратилась она к подруге.

Двое других кивнули, и та, что не Миртл, заявила:

— Мы делаем это для себя. Я имею в виду, что бы мы за люди были, если бы не простились с нашим королем?

Соседи согласно закивали, а маленький человечек в коричневом плаще, застегнутом под горло, наклонился вперед и сказал:

— Да будь он хоть навозный жук, разрази его гром, но это наш навозный жук! Простите мне мой французский.

Народ заулыбался. Все больше людей хотели высказаться.

— Я, в общем-то, рада, что он умер, — сказала дама в синтетическом пончо. — Королевская роль не по нему. Как-то у него руки до страны не доходили…

— Слабак он был, — добавил кто-то еще.

— Точно, слабак, — подтвердила женщина. — Король должен быть особенным человеком, если вы понимаете, о чем я. Бедному Эдуарду просто не стоило становиться королем.

— Ну, допустим. А зачем же вы пришли сюда сегодня? — спросил ее Джеймс.

Она растерянно огляделась. Рядом толпились люди; они хотели послушать, что скажут другие.

— Я пришла, потому что это правильно, — гордо сказала она. — Мне все равно, что кто-нибудь думает о самом его величестве; но прийти сюда — это достойный поступок.

Ее мнение было встречено ропотом одобрения. За ней заговорила юная леди с длинными каштановыми волосами поверх воротника пальто.

— Никогда такого не было, чтобы Британии оставалась без короля или королевы. Я имею в виду, что всегда был монарх — хорошо это или плохо, кто-то всегда был там, на троне. — Она обратилась к людям в очереди за поддержкой. — Мне вот грустно, что короля больше не будет.

— Это печальный день, — добавил человек в коричневом плаще, — печальный для всех, знают они об этом или нет.

— Почему печальный? — спросил Джеймс.

— Потому что это правда, — твердо ответил тот. — Дело же не в человеке. Этот-то был мне не особо нужен. — Он гляделся по сторонам. — Мы все это знаем. Думаю, он получил, что заслуживал.

— Что посеешь, то и пожнешь, — вставила женщина из Манчестера.

— Правильно, — кивнул мужчина. — Вот теперь он и пожинает свою овсянку. Я бы и бутылки не дал за старого Эдварда, простите за мой французский.

— Это же не человек, это институт, — добавил юноша в белых кроссовках.

— Вот-вот, — закивал мужчина, а вслед за ним и другие люди в очереди. — Мы здесь не из-за того, кем он был, а из-за того, что он представлял. — Он и сам сообразил, что высказался не самым удачным образом, но люди поняли.

— Имейте в виду, — сказала женщина из Манчестера, — Тедди-человек был дрянь, но и похуже него случались. Это еще не повод выплескивать ребенка вместе с водой из ванны.

Джеймс медленно шагал к дому Кензи, выбрав долгий окольный путь. Ему хотелось посмотреть на людей, уловить общее настроение после того, что он слышал во дворце. День, когда он собирается предъявить права на трон, приближался, но Джеймс до сих пор не был уверен, что хочет стать королем. Эмрису о своих опасениях он не говорил, не стал посвящать Истинного Барда и в то, что на семейном фронте дела шли из рук вон плохо.

Эмрис ждал его возвращения.

— Как оно было? — спросил он, едва Джеймс переступил порог.

— Интересно, — ответил Джеймс.

Старик кивнул. Привлеченный их голосами, Кэл как раз в этот момент вошел в холл, и Эмрис тут же отреагировал:

— А, хорошо. Ты тоже заходи, Кэл. Я хочу показать тебе кое-что.

Они прошли в комнату, которая служила кабинетом Дональду Роутсу. Эмрис сел за письменный стол, и когда все уселись напротив него, он рассказал об убийстве Коллинза.

— Когда это случилось? — спросил Джеймс, ошеломленный жестокостью гибели ученого.

— Позапрошлой ночью, — Эмрис сокрушенно покачал головой. — Он был надежным и ценным союзником, мне будет очень его не хватать. — Он замолчал, всматриваясь куда-то в пол, словно пытался заглянуть в колодец скорби.

— Кому выгодно? — задумчиво проговорил Кэл.

— Многие хотят упразднить монархию, — ответил Эмрис. — Вопрос в том, кто из них готов ради этого убивать?

— Правительство? — предположил Кэл.

— Они — обычные выборные должностные лица и государственные служащие, — с кислой миной заметил Джеймс. Новость об убийстве Коллинза задела его за живое.

— Я имею в виду кого-то близкого к верхушке, — поправился Кэл. — Уоринг проталкивал свою схему передачи полномочий, как бульдозер. Он не потерпит, чтобы кто-нибудь встал у него на дороге.

— Ты думай, что говоришь, Кэл, — раздраженно огрызнулся Джеймс. — Мы в Великобритании, а не в путинской России. У премьер-министра нет карательных отрядов, которые шастают по улицам и убивают граждан, не согласных с его политикой. — Джеймс нахмурился, исподлобья глядя на друга. — Зайдем с другой стороны. Кто вообще знал, над чем работал Коллинз? К тому же смерть Коллинза может и не иметь отношения к его работе. Это может быть простое совпадение.

— Маловероятно, — не согласился Эмрис. Он достал толстый коричневый конверт и протянул его Джеймсу. — Вот над чем он работал.

— Что это? — спросил Кэл.

— Визитная карточка некоего Джеймса, — ответил Эмрис, постукивая по конверту длинным указательным пальцем. — Здесь документы, необходимые для того, чтобы убедить любые мыслимые государственные органы в том, что Джеймс — именно тот, за кого себя выдает. Уилфред закончил работать над этим незадолго до смерти.

Разворошив содержимое конверта, Эмрис объяснил значение некоторых документов, поделился с друзьями планами на то, как собирается использовать тот или иной документ, и прикинул, как сделать заявление.

— После того как Дональд поднял вопрос о похоронах в парламенте, общественный резонанс и средства массовой информации заставили правительство отказалось от своего дурацкого плана поспешной кремации. Теперь в Вестминстере состоится поминальная служба, потом гроб отвезут в Балморал и похоронят на королевском кладбище.

Это нам на руку. Объявление Джеймса будет сделано за пределами Вестминстера, после службы. Средствам массовой информации никто не будет мешать. Так что заявление обязательно произведет фурор. Я сам думал над тем, как нам надлежит подать эту новость. Будьте уверены, событие получит надлежащее освещение.

Джеймс представил себе, как это будет, и содрогнулся. Ему совсем не улыбалась перспектива предстать перед тысячей враждебно настроенных камер и по собственной инициативе стать мишенью для насмешек и оскорблений. Он примерно представлял, какой будет реакция газет, особенно тех, которые требовали отмены смертной казни. По мнению прессы, нация только избавилась от одного слабенького монарха, и вовсе не рвется обзавестись другим. Его тысячу раз осудят, распнут, повесят, четвертуют и расстреляют еще до того, как он успеет закончить предъявлять свои права. Он так и сказал Эмрису. Старик сочувствовал.

— Я бы и сам хотел обставить это как-нибудь иначе, да только короткий болевой шок — хорошее средство, если мы хотим привести нацию в чувство.

Они еще пообсуждали, как лучше обставить заявление. Джеймс слушал и все пытался убедить себя, что это имеет к нему отношение, но получалось плохо. Общий смысл ускользал, и предлагаемые подробности только раздражали. В какой-то момент он почувствовал, что больше не вытерпит, встал и заявил, что ему надо прогуляться, чтобы проветрить мозги и подумать о том, что и как он скажет.

— И то верно, — согласился Эмрис. — Побудь в неизвестности еще немножко.

И вот он бесцельно брел по дорожке, пытаясь унять бурю эмоций. Он осознавал, что сам позволил делу зайти так далеко, даже не пытавшись протестовать. Несмотря на обещание, данное Эмрису в Каэр Лиал, он на самом деле не верил, что действительно собирается взойти на трон. До этого момента он просто подыгрывал старику, но теперь игра становилась слишком серьезной. Что, если Эмрис прав? Что, если смерть Коллинза была напрямую связана с работой, которую он проделал, чтобы обосновать претензии Джеймса на трон? Если так, то ставки были высоки и становились все выше: один человек уже поставил свою жизнь на кон и проиграл, и теперь уверенность Джеймса в том, что он доведет дело до конца, изрядно пошатнулась.

Но если он сейчас сойдет с круга, значит, бедняга Коллинз погиб напрасно? Мысль разозлила Джеймса. Смерть Коллинза была не нужна. Она представлялась жертвой, требовавшей от него какого-то ответа, а он не хотел отвечать. Он не просил об этом; и вообще идея была не его. Все происходит слишком быстро. Ему нужно время, чтобы все обдумать, но какие тут размышления, когда события несутся галопом?

И не пора ли вообще прекратить эту безумную гонку к трону, пока еще кто-нибудь не пострадал. Допустим, он скажет Эмрису, что не будет отстаивать свое право на престол. Вот сегодня вечером и скажет. Постарается объяснить, что какой бы достойной и благородной ни казалась идея, она просто не сработает.

Придя к какому-то решению, Джеймс почувствовал облегчение, повернул и пошел обратно, думая, как лучше преподнести свои мысли Эмрису.

За обедом он был погружен в себя, плохо осознавая, что говорят вокруг него. Это заметили все. Кэролайн и Дональд о чем-то мило беседовали, даже не пытаясь отвлечь Джеймса. Только Кэл предпринял небольшую попытку вызволить друга из пучины мыслей.

— Не унывай, чувак, — посоветовал он, сидя рядом с Изабель. — Послезавтра станешь королем, а скептики могут идти куда подальше.

Вечер кончался, а Джеймс так и не нашел ни времени, ни слов, чтобы поговорить с Эмрисом. Большую часть ночи он провел без сна, утром встал очень рано. Накинув халат, он спустился на кухню, чтобы сварить кофе. Увидел телефон на стене и решил позвонить Эмрису.

Он набрал номер. Эмрис взял трубку после второго гудка. Да что он, не спит никогда, что ли? Джеймс помолчал и выпалил.

— Нам надо поговорить. Прямо сейчас. Ты сможешь побыстрее приехать?

— Джеймс, — в голосе Эмриса звучало беспокойство, — что-то не так?

— Когда ты приедешь?

— Минут через пятнадцать, — сказал Эмрис. — А что за спешка? Что случилось?

— Ничего не случилось, — сказал ему Джеймс. — Просто нам надо поговорить.

— Хорошо. Я скоро буду.

Джеймс повесил трубку и занялся поиском кофе. Появилась Изабель — взлохмаченная и зевающая в клетчатом фланелевом халате — и вопросительно посмотрела на него.

— Доброе утро, Джеймс, — сказала она, включая свет. — Услышала, что кто-то возится здесь внизу. Думала, уж не грабители ли пожаловали…

— Сожалею. Я не хотел вас будить.

— Ерунда! Все равно вставать пора. Я знаю, что сегодня очень важный день, и решила приготовить свой знаменитый завтрак «шведский стол». Бог свидетель, неизвестно, когда еще удастся нормально поесть.

— Возможно, вы правы, — согласился Джеймс. — Но мне бы чашку кофе прямо сейчас.

— О! Я ничего не делаю по утрам без кофе, — отозвалась она, доставая из буфета большие чашки.

Эмрис приехал, когда они с Изабель допивали первый кофейник.

— Доброе утро, мистер Эмрис, — весело приветствовала она старика. — Зашли проведать своего голубоглазого мальчика? Надо же убедиться, что он не сбежит, как в прошлый раз?

— Именно поэтому я и пришел. — Эмрис проницательно посмотрел на нее.

— Кофе?

— Спасибо, Иззи, конечно, — сказал он, принимая от нее дымящуюся чашку. — Итак, Джеймс, что у тебя на уме сегодня?

— Я не могу на это пойти, — сказал, как выдохнул, Джеймс. Его больше не заботило, кто услышит его слова и что при этом подумает. Он намучился ночью и теперь хотел избавиться от проблем как можно быстрее. — Не буду я королем. Найди себе кого-нибудь другого. С меня хватит.

Глава 20

Эмрис откинулся на спинку стула и некоторое время сидел, барабаня длинными пальцами по столу. Когда он заговорил, голос его звучал размеренно и спокойно.

— Хорошо. Давай позавтракаем, а потом я хочу тебе кое-что показать. Сходишь со мной.

— Далеко? — с подозрением в голосе осведомился Джеймс.

— Рядом. Это здесь, в Лондоне.

Эмрис устремил на Джеймса свои золотистые глаза, и в этом взгляде заключалась такая сила, что Джеймс вздрогнул. Глаза пронзали его насквозь, опрокидывая любое его сопротивление.

— Не знаю… — с сомнением протянул он.

— Это не займет много времени. Час, от силы — два, это все, о чем я прошу.

— Я решил, — набычившись, сказал Джеймс. — Если думаешь отговорить меня, даже не пытайся. Только время зря потратишь.

— Это мое время. Тебе не стоит о нем беспокоиться.

— Ладно, — согласился Джеймс, — пойдем. Только это будет последний раз.

— Я же обещал, что решать будешь ты сам.

— И куда ты меня собрался вести? — сдаваясь, спросил Джеймс.

— Нет, сначала мы завтракаем. А потом пойдем, — ответил Эмрис, и напряжение над столом несколько ослабло.

Кэл появился к завтраку как раз в тот момент, когда они собирались уходить.

— Как дела? — поинтересовался он.

— Мы с Джеймсом уйдем ненадолго, — ответил Эмрис. — Буду весьма признателен, если ты побудешь тут и составишь компанию Изабель.

— Конечно, раз ты говоришь… — Он взглянув на Джеймса. — Я тебе не нужен?

— Завтракай, а потом поможешь Изабель с посудой, — сказал ему Джеймс. — Мы ненадолго.

Выйдя из дома, они повернули от ворот налево и быстро пошли вверх по улице.

— Рис уехал по делам, — сказал Эмрис, — но так даже лучше. Тебе надо поговорить с людьми.

— Я вижу, чего ты хочешь, — проворчал Джеймс. — У тебя не выйдет.

— Посмотрим.

Они дошли до угла и направились к ближайшей станции метро, влились в утреннюю толпу пассажиров на перроне — рабочих, мужчин и женщин: бизнесменов и клерков, секретарей и продавцов, студентов разных национальностей — здесь попадались все, от городских магнатов до уборщиц. Час пик. Им пришлось пропустить два поезда, прежде чем они смогли втиснуться в переполненный вагон.

Проехали несколько остановок и вышли в парке Сент-Джеймс, чтобы, по выражению Эмриса, понаблюдать мимолетное зрелище во всей красе. Джеймс решил, что ему хотят показать поток машин, заполонивший лондонские улицы в час пик. Плечом к плечу с серьезными деловыми мужчинами в костюмах в тонкую полоску и женщинами в самых разных юбках и элегантных куртках они шли по улице к Биг-Бену и зданию парламента.

Речной туман оседал на городской асфальт, вокруг проплывали городские автобусы, черные кэбы и автомобили представительского класса; смельчаки-велосипедисты жались к бордюрам, а фаланги пешеходов смело двигались сквозь облака выхлопных газов, шагая чуть ли не в ногу по широким тротуарам, и так насколько хватало глаз. Джеймса, считавшего, что он уже немного привык к большому городу, беспокоила эта суета; однако его все более раздражали бессмысленная гонка и беспечная неучтивость прохожих. Он затравленно озирался по сторонам: люди с каменными лицами толкались, спеша к месту назначения.

— Господи, как люди могут так жить? — спросил он вслух в какой-то момент.

— Хороший вопрос, — ответил Эмрис. — Очень хороший…

Они вышли на Парламентскую площадь. Три улицы стояли в пробке, по четвертой движение напоминало медленный поток холодной патоки. Джеймс не понимал, как они переберутся через этот гудящий водоворот, но тут Эмрис сказал:

— Держись за мной и не зевай.

Старик, словно молодой олень, боком ввинтился в толпу и почти сразу растворился в ней. Джеймс кинулся за ним, и с помощью полицейских в желтых плащах сумел невредимым добраться до противоположной стороны площади. Они быстро прошли ко входу в Вестминстерское аббатство. Здесь движение казалось не таким напряженным, и всеобщее безумие улеглось. Вокруг слонялись десятки людей — группы иностранных студентов с одинаковыми зелеными рюкзаками, несколько школьных групп в блейзерах и галстуках, туристы — все они хотели посетить аббатство. До открытия оставалось сорок пять минут, а на площади уже выстроилась длинная извилистая очередь. Джеймс уныло посмотрел на шеренгу людей и уже почти смирился с долгим ожиданием на мокром тротуаре, когда Эмрис потянул его за рукав.

Они миновали сувенирный магазин и вышли на улицу рядом с большой церковью, минуя группу пенсионеров из Лидса и Кардиффа и стайку французских студентов, сидящих на лужайке. Молодежь курила и пила кока-колу. Остановились у бокового входа в аббатство. Здесь Эмриса встретил пожилой служитель, коротко переговорил с ним, открыл дверь и провел сначала по коридору, а потом через тихий сад аббатства к другой, гораздо более старой и тяжелой двери.

— Это вход в монастырь, — объяснил служитель, взявшись за огромное кольцо на двери. Выбрав один из больших ключей, он отпер дверь, и они ступили в проход с колоннами.

Здесь было совсем тихо. Джеймсу только однажды пришлось посетить великий храм, будучи молодым солдатом, он принимал участие в поминальной службе Неизвестного воина. Закрыв за собой дверь, привратник выбрал другой ключ и открыл старинную двустворчатую дверь в стене. В двери зачем-то были шесть замочных скважин. Через мгновение они уже стояли в низкой сводчатой комнате, расположенной, как понял Джеймс, в цокольном этаже храма.

— Это капелла Pix Chapel, — торжественно объявил служитель, щелкая выключателем рядом с дверью. — Дарохранительница и королевская сокровищница. — Он с гордостью оглядел каменный свод, украшенный замысловатыми узорами, а затем с беспокойством спросил: — Вы ведь ненадолго, мистер Эмрис? Двери открываются ровно в девять часов. К этому времени хорошо бы вам выйти.

— Не волнуйся, Джозеф, к тому времени мы уже уйдем. — Эмрис поблагодарил служителя, и тот вышел, закрыв за собой дверь.

— Что такое капелла Пикс? — спросил Джеймс.

— Некогда здесь располагалось хранилище национальной казны. Каждый год лондонские мастера по золоту и серебру сходились здесь, чтобы проверить свой металл на соответствие стандарту Пикса, так назывался ящик, в котором хранились эталонные пластины, — объяснил Эмрис. — А до этого здесь ночевали строители, возводившие аббатство, а еще раньше — часовня для паломников. Это, — Эмрис широким жестом обвел помещение, — почти все, что осталось от великого монастыря, созданного королем Эдуардом Исповедником.

Джеймс огляделся; если не считать вычурных сводов, в зале не было никаких украшений. Простая каменная кладка, довольно грубая, словно для капеллы использовали негодный камень. В целом, эта скромная комната, лежавшая в основании великолепного здания, казалась столь же далекой от окружающей роскоши, как дочь крысолова далека от королевы.

— Наверное, ты что-то другое имел в виду, когда привел меня сюда? Для урока истории не время.

— А вот и нет. Причина именно в истории, — ответил Эмрис. Он указал на окно, давно заложенное красным кирпичом. — Это окно когда-то выходило на Темзу. Сейчас такое трудно представить.

— Если бы камни могли говорить… — пробормотал Джеймс.

— Но они говорят, — заверил его Эмрис. — Рассказывают секреты тем, кто умеет слышать. — Он закрыл глаза и замер, словно вслушиваясь в тишину.

Джеймс смотрел на него, все больше досадуя на себя за то, что согласился на эту прогулку, что вообще приехал в Лондон, поддавшись на уговоры Эмриса.

— И что они тебе говорят? — спросил он недовольным тоном. Ему хотелось как можно скорее покончить со всем этим и вернуться домой.

— А вот скажи-ка мне, — заговорил Эмрис. — В прежние времена люди верили в своего рода симпатическую магию. Например, если кто-то собирался построить часовню, он старался отыскать для этого самые святые камни. Сумеешь ли ты их отличить?

— Ладно… — Джеймс оглядел голую комнату. Отличить один камень от другого было решительно невозможно. — Ну, наверное, строители использовали камни, которые были освящены, скажем, в силу того, что их привезли из святого места, или просто брали камни из других церквей, — нехотя сказал Джеймс. — Так?

— Эдуард Исповедник решил построить великий храм, поэтому он объехал все самые святые места Британии и собрал камни отовсюду, включая аббатство на Ионе и собор Святого Давида. [В 563 году Святой Колумба (521–597), он же Колум Килле, Кольм Килле, что означает «Голубь Церкви», ирландский святой, монах, проповедник христианства в Шотландии, основал Аббатство Ионы — первый монастырь на территории нынешней Шотландии, на острове Иона — и стал его настоятелем. Святой Колумба считается одним из «двенадцати апостолов Ирландии».] Кое-что он нашел и поближе, — сказал Эмрис, подходя к примитивному алтарю, установленному в нише. Алтарь сложили из случайных на первых взгляд камней, и многие из них сильно повредило время. — Посмотри сюда, — сказал он, присаживаясь на корточки у основания алтаря. — Вот камень, — он указал на один из камней, — что ты о нем думаешь? — Камень мало чем отличался от других, но лежал в самом основании алтаря.

Джеймс старательно вгляделся.

— Обычный камень, ничего особенного, — сказал он. — Похож на все остальные.

— Это как считать, — сказал Эмрис. — Присмотрись.

Джеймс присел рядом с Эмрисом, чтобы рассмотреть камень поближе.

— Он клиновидной формы, — пробормотал он, — вот, пожалуй, и все.

— Это тебе о чем-нибудь говорит?

Джеймс пожал плечами; он чувствовал себя тупоголовым школьником, пытающимся угадать ответ на пугающе простую математическую задачу. Эмрис перевел взгляд на арку над алтарем.

— Краеугольный камень? — высказал предположение Джеймс.

— Верно. Краеугольный камень, — подтвердил Эмрис. — Положив этот конкретный камень в основание алтаря, мастер-каменщик словно говорит, что эта часовня, призванная стать основным камнем английской церкви, сама основана на краеугольном камне более ранней церкви.

Джеймс кивнул. Интересно, конечно, только какое отношение это имеет к нему?

— Этот камень, — продолжал Эмрис, — от входа в первый настоящий лондонский собор, заложенный внутри первых городских стен недалеко отсюда.

Перед мысленным взором Джеймса возникла узкая мощеная улица, застроенная зданиями из римского кирпича. Улица заканчивалась небольшим двором, заваленным грудами камня. Рабочие, одетые в какие-то пыльные лохмотья, тащили камни к строительным лесам.

— Если ты помнишь, Утер Пендрагон умер, и Британия начала погружаться в хаос. С каждым годом саксы, пикты и скотты становились все смелее и безжалостнее, и в довершение к этому мелкие короли вцепились друг другу в глотки, опустошая земли. Епископ Урбан созвал совет королей, чтобы раз и навсегда решить, кто должен заменить Утера и повести войска Британии против варваров.

Немедленно Джеймсу явилась освещенная факелами церковь, полная разгневанных мужчин. Все кутались в длинные плащи, пытаясь укрыться от холодного зимнего ветра, свободно проникавшего в недостроенное здание. При каждом короле имелся отряд, каждый воинственно поглядывал на других, в то время как епископ стоял в центре, воздев руки и умоляя собравшихся забыть о враждебности к соседям.

Короли не очень-то обращали внимания на его призывы; разочарование нарастало, гнев того гляди выплеснется наружу. И среди них был Мирддин! Спокойный, уверенный, сжимающий в руке меч — великий боевой меч Императора Максимуса, Меч Британии.

Крики еще раздавались в ушах Джеймса, а перед ним опять был замковый камень с глубокой выемкой посреди. Такая могла остаться от удара долота, только выемка оказалась гораздо глубже, чем от любого инструмента каменщика. Он вдруг понял, что видит перед собой.

— Меч Максена Вледига, — ошеломленно пробормотал Джеймс. — Это ты сделал, Мирддин?

— Я, — с удовлетворением ответил Эмрис. — Ну, что я тебе говорил: камни могут разговаривать.

Перед глазами Джеймса словно пелена прошла, и теперь он видел другой зимний день, годы спустя. Как и прежде, короли собрались в церкви, чтобы обсудить, кому из них предстоит взойти на трон Верховного Короля. И снова был вечер перед Рождеством. Через толпу королей неуверенно пробирался незнакомый молодой человек. Вот он подошел к алтарю, прислушиваясь к словам епископа Урбана, читавшего молитву в попытке предотвратить озлобленность и горечь людей, готовых броситься друг на друга. Но и теперь, как много лет подряд, высокомерие и позерство превращали его благие намерения в насмешку. А он все надеялся, и молился, истово молился, прислушиваясь к тихим шагам незнакомца. Урбан метнул взгляд поверх голов коленопреклоненных королей, сначала с досадой из-за того, что его прервали, а потом с изумлением: молодой человек держал в руках меч Британии!

Джеймс почувствовал, как его собственные пальцы сжались на холодной тяжелой стали, и вдруг оказался там! Он видит, как склоненные головы поднимаются, когда епископ запнулся. Меч! Удивление на лицах быстро сменяется гневом. Короли вскакивают, им уже не до молитвы. Но пока они молчат. Впрочем, это затишье перед бурей.

Молчание сменяется громом голосов: гневных, возмущенных, злобных, требовательных, недоуменных. Руки сжимаются в кулаки, тянутся к оружию. Тела готовы рвануться вперед. Но его это не пугает. Вокруг словно ад разверзся. А собрание королей неуловимо сменяется собранием лордов Британии. Они кричат точно так же, как те, в далеком прошлом. Узурпатор! Выскочка! Они вопят, как резаные свиньи.

А он все так же молча стоит посреди моря эмоций, стоит равнодушный к бурной реакции, вызванной его присутствием. Он словно высечен из камня, а лорды представляются дикарями, скачущими вокруг него. Ярость и страх превращают их лица в маски, на которых застыло одно выражение — ненависть. И снова картины прошлого. Вокруг короли, все так же похожие на дикарей, в поднятых руках блестит оружие. Убить его! Убить узурпатора!

Урбан с трудом проталкивается через толпу. Воздев руки над головой, он тщетно призывает к миру и порядку. Его никто не слышит; слова епископа теряются в бурлящем водовороте ненависти. Из толпы вылетает кулак, и епископ падает на пол, из разбитого носа хлещет кровь.

Убей его! Убить узурпатора!

Грохот оглушительный. Толпа давит ближе.

— Убить его!.. Убить его!.. Убить его! — вопят они. Это песнь смерти.

Артур опускает голову и крепче сжимает меч.

И в этот миг хор разрозненных голосов покрывает один могучий голос. Короли замолкают. Многие таращатся вверх, не глас ли с неба они слышат, не рушится ли им на головы крыша собора?

Нет, это Мудрый Эмрис встал рядом с Артуром. Ошеломление прошло, и вот уже они снова вопят об обмане, колдовстве и требуют доказательств, словно им недостаточно меча в руках Артура. Толкаясь, толпа вываливается из храма во двор, где лежит в снегу замковый камень. Пламя факелов мечется. Меча в камне нет!

Погруженный в странные видения, Джеймс наклоняется к камню и, словно Фома Неверующий, вкладывает пальцы в каменную щель, и только в этот момент принимает то, что предстало перед его внутренним взором. Да, это правда, так оно все и было.

— Ты посоветовал мне подыскать на твое место кого-нибудь другого, — горько произнес Эмрис. — Нет другого, Джеймс. Тогда не было, и сейчас нет. Ты единственный.

— Вот почему ты привел меня сюда. Ты знал, что я вспомню.

— Надеялся, что ты вспомнишь. Тебе уже приходилось сталкиваться с подобным. Тогда ты нашел в себе силы принять бремя. Может быть, найдешь и теперь…

Джеймс смотрел на замковый камень и пытался представить бездну времени между тем зимним днем и этим. Помнить-то он помнил, а вот сделать рывок и перейти от того его состояния к сегодняшнему никак не получалось. Стоило представить сборище разъяренной знати современной Британии, требующее его крови, как по спине прокатывалась волна озноба. Но ведь однажды он уже победил. Победит и теперь.

Медленно поднявшись, Джеймс повернулся к своему верному советнику. В тот роковой день рядом с ним стоял Мирддин Эмрис, он и сейчас стоит рядом с ним. И будет стоять рядом, как бы не бесновалось сборище разъяренных грандов.

— Убедил, — мягко сказал ему Джеймс. — Я готов.

Эмрис улыбнулся.

— Ну что же, тогда начнем. Нам еще многое нужно успеть до твоего заявления. — Он собрался повернуться к выходу, но Джеймс удержал его.

— Погоди. Если нам предстоит битва, я хочу драться на своей территории — в Блэр Морвен. Там мы и сделаем заявление.

Глава 21

В это же время Стражи Колдстрима выносили гроб с телом короля Эдуарда из Картинной галереи и устанавливали на заднее сиденье катафалка. [Стражи Колдстрима — старейший полк в британской армии, сформированный в 1650 г. в Колдстриме, в Шотландии. В 1660 году полк принял участие в восстановлении монархии. Тогда же командир полка полковник Джордж Монк получил орден Подвязки, а его полку было поручено поддерживать порядок в Лондоне. После I Мировой войны полк получил звание гвардейского.] Одновременно молодой человек в темно-зеленом блейзере, черных брюках, белой рубашке прибыл в Уайтхолл, в офис председателя Специального комитета по передаче королевских полномочий. При нем был черный кожаный портфель и визитная карточка.

Войдя в вестибюль, он прошел через металлоискатель, предъявил вооруженному охраннику содержимое портфеля. Посетителя зарегистрировали и провели по коридору к красной двери, за которой располагался кабинет, обставленный очень современной и очень дорогой итальянской мебелью из титана и кожи. Стены покрывали шведские обои ручной работы и французские абстрактные картины. Администратор приняла посетителя, мельком глянула на визитную карточку и показала на одно из низких кожаных сидений, предлагая подождать.

Молодой человек еще устраивался, а администратор уже переговорила по телефону и сообщила, что председатель комитета готов принять посетителя. Она указала на дверь с именем Д. Тоули и сказала: «Входите. Вас ждут».

Молодой человек поблагодарил женщину, но сообщил, что подождет до назначенного времени. Женщина взглянула на часы и недоуменно заметила, что уже без четверти двенадцать.

— Вы очень любезны, — вежливо ответил молодой человек. — Но у меня инструкции. Я бы предпочел подождать.

Подобная же сцена с некоторыми вариациями происходила в офисах крупных газет, радио и телевизионных студий в Лондоне, а также в столичных районах Уэльса и Шотландии. 277 курьеров — молодых мужчин и женщин, одетых в одинаковые темно-зеленые блейзеры, с одинаковыми черными портфелями, — посетили разные приемные.

Каждый неизменно настаивал на точно указанном времени встречи — в полдень и ни минутой раньше. Все терпеливо ждали с портфелями на коленях. Некоторые из них вместе с сотрудниками офисов смогли посмотреть телевизионный репортаж о похоронах короля Эдуарда.

На экранах небольшая колонна черных машин — катафалк и три лимузина — медленно двигалась по пустынным улицам серым дождливым ноябрьским утром. Никаких конных гвардейцев или экипажей с королевской символикой, никаких цветов и венков, никаких скорбных месс для заплаканных прихожан. На улицах малолюдно, большинство горожан предпочли наблюдать за траурной церемонией по телевизору, уж больно погода не располагала торчать на улице. Немногочисленные пешеходы если и скорбели, то лишь из-за того, что полиция перекрыла улицы. Они терпеливо ждали, пока проедет кортеж и уберут заграждения.

Катафалк прибыл в Вестминстерское аббатство, гроб внесли и установили на низкую подставку. Обширный неф ярко освещали лампы телевизионщиков. Немногочисленные друзья и родственники покойного, разбавленные правительственными и бывшими королевскими чиновниками, заняли несколько сидячих мест. В целом контингент скорбящих выглядел мрачновато и довольно презентабельно. Премьер-министр Уоринг, его заместитель, министр внутренних дел и канцлер казначейства, а также супруги и прочие члены семейств занимали первые места; депутаты от оппозиционной партии во главе с Хью Гриффитом расположились позади них.

Диктор сказал несколько слов о древней часовне, после чего началась церемония прощания. Настоятель аббатства зажег единственную большую свечу в изголовье задрапированного черной тканью гроба и сделал знак органисту. Звуки гимна заполнили неф. Букмекеры получили несколько телефонных звонков от людей, готовых поставить деньги на то, не был ли этот последний для Тедди гимн также и первым, который ему довелось услышать. Пари не приняли, и вовсе не потому, что условия показались агентам маловероятными, а потому, что в связи со смертью короля некому было подтвердить или опровергнуть результат.

После гимна настоятель прочитал фрагмент из Псалтири и предложил собранию помолиться, взывая к милосердию Господа Всемогущего. О том, что усопший был непростым человеком, в молитве не говорилось ни слова. После молитвы певица-сопрано из Английской национальной оперы спела болеро Равеля, — многие ошибочно считали эту музыку любимой мелодией короля Эдуарда при жизни.

Затем последовала длинная проповедь каноника собора св. Павла, достопочтенного Персеваля Престон-Джайлса. Каноник главное внимание уделял тому, чтобы его голос звучал максимально ровно и равнодушно. В проповеди делался упор на то, что, хотя по земным меркам, Эдуарда нельзя считать особенно благочестивым человеком, по меркам небесным усопший король ничем не хуже любого другого грешника. Каноник бубнил долго, но в какой-то момент вдруг решил, не перегнул ли он палку и попытался исправить положение, предложив собранию заглянуть в себя и решить, насколько они сами соответствуют Божьим критериям. У него получалось, что доказательством благочестивой жизни является не то, насколько хорошо она прожита, а то, как ее воспринимали другие. Достопочтенный Престон-Джайлс предположил — да нет, он был почти уверен, — что Эдуарда любили. Благоразумно отказавшись называть имена этих благожелателей, он быстро перешел к заключительному пункту и поведал собравшимся, что смерть — этот Великий Уравнитель, — не различает рангов, а потому каждому христианину надлежит содержать свой внешний и внутренний дом в порядке, поскольку никто, ни принц, ни бедняк, не ведают, когда их призовут к престолу Божьему для Последнего отчета.

Служба завершилась еще одной молитвой и гимном, после чего гвардейцы Колдстрима перенесли гроб в катафалк для отправки на Кингс-Кросс, где ожидал специальный поезд, чтобы доставить гроб в Шотландию для захоронения на семейном кладбище в замке Балморал. Когда похоронная процессия покидала часовню, зазвонили колокола, и одновременно в 277 офисах на Британских островах курьеры в темно-зеленых блейзерах встали, представились и вручили пакеты по назначению.

Каждый пакет был помечен словами «ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ, ВСКРЫТЬ НЕМЕДЛЕННО». Под надписью располагался небольшой, безошибочно узнаваемый королевский знак, но такой, которого не видели в Англии более тысячи лет: кроваво-красный дракон, похожий на того, что украшает флаг Уэльса. Дракон был изображен на щите, увенчанном крестом, над которым красовалась корона.

Заинтригованные получатели, конечно, тут же вскрыли пакеты. Внутри их ожидала коллекция копий документов, свидетельствующих о благородном происхождении некоего Джеймса Артура Стюарта. Каждая копия была должным образом засвидетельствована и нотариально заверена, чтобы в ее подлинности не оставалось сомнений, в довершение имелись две цветные фотографии молодого мистера Стюарта; на одной он был изображен в парадной военной форме, на другой — в цивильном виде. Наконец, в пакете содержалось довольно жестко сформулированное заявление члена Королевского общества охраны наследия, подтверждающее законность притязаний Стюарта на суверенный трон Британии. Пункты заявления неумолимо приводили к поразительному заключению, что, независимо от того, известно ли это кому-нибудь или нет, в стране появился новый король.

На тот маловероятный случай, если значение содержимого пакета не дошло до получателя, среди документов содержался пресс-релиз, предельно ясно разъяснявший, что означают документы и декларация. Кроме того, в сообщении говорилось, что официальное объявление новый монарх сделает в своем собственном доме, в замке Блэр Морвен, в шесть часов после полудня по Гринвичу.

Самые сообразительные из новостного братства мгновенно поняли, что держат в руках настоящую сенсацию. Однако их более медлительные и осторожные собратья начали расспрашивать курьеров, доставивших пакеты, не розыгрыш ли все это?

Курьеры решительно отказались обсуждать что-либо, но обратили внимание своих недоверчивых собеседников на печати нотариуса, послужной список джентльмена, бланк и печать Королевского общества наследия и фотографии. После чего команда курьеров покинула вверенные адреса, оставив после себя хаос в головах редакторов, издателей и менеджеров телекомпаний.

Хаос быстро принял форму лихорадочных телефонных звонков в несколько учреждений. Их коммутаторы быстро оказались заблокированы, но те, кто смог дозвониться, получили подтверждения. Их заверили, что информация является точной и достоверной. Убедившись в подлинности документов, стая редакторов перешла к решительным действиям.

— Где этот парень? — возопили они.

В пресс-релизе упоминалось заявление нового монарха. Где этот замок Блэр Морвен?

Через час после окончания панихиды по королю Эдуарду репортеры и съемочные группы крупных информационных агентств были уже на пути в Шотландию — на частных самолетах, на вертолетах, в автомобилях, по железной дороге. Мест хватило не всем, так что съемочные группы, звукорежиссеры, операторы и менеджеры попрыгали во все поезда, идущие в Шотландию.

Северянам повезло. До Блэр Морвена им было поближе прочих. Они прибыли вовремя, успели установить оборудование в самых выгодных местах. Остальным пришлось довольствоваться тем, что осталось.

Быстро выяснилось, что нового короля нет в резиденции, но приятный молодой человек по имени Дуглас Кармайкл, назвавшийся представителем монарха, — полный, неторопливый, — был готов и ждал набега. На лужайке перед замком он устроил импровизированную пресс-конференцию, в ходе которой сообщил, что король направляется домой и должен прибыть ровно в шесть часов вечера. Журналисты со своими командами встретили его слова с некоторым облегчением. Но беспокойство не оставляло их. С одной стороны, они были счастливы, что не пропустили сенсацию, и теперь у них было время освоить плацдарм; с другой стороны, до обещанного момента оставалось еще несколько часов, и провести их предстояло под открытым небом на холоде.

Чтобы убить время — ну, в самом деле, не писать же негативные отзывы о поездах и автобусах! — профессионалы от СМИ начали действовать. Были перекрыты все местные аэропорты, автовокзалы и железнодорожные депо. Пообещав приличное вознаграждение за обнаружение добычи, они занялись съемками на месте, отправляя фотографии по факсу. Несмотря на их усердие, накопали они на удивление мало. Сидевшие в засадах, начали приходить в уныние, поскольку дичь не торопилась. Местные дороги прочесывались до основных магистралей, ведущих к Бремару. Репортеры активно использовали мобильные телефоны, проверяя номера подозрительных автомобилей; задачу осложняла зимняя темнота, наступившая на севере раньше, чем они надеялись. Номерные знаки пробивались по полицейским базам имен и адресов возможных хозяев.

Довольно скоро большинство номеров были отсеяны и исключены из дальнейшего наблюдения. Но три машины вызвали самые основательные подозрения. Первым попал в зону внимания красный «Ролсс-Ройс» возле Бэнчори на Абердинской дороге, он привлек наибольшее внимание; два других, коричневый «Лексус» последней модели и черный седан «Ягуар» — оба были замечены на дороге A93 к северу от Перта и Спиттал-оф-Гленши соответственно — за ними тоже стоило понаблюдать.

Как только «Ролсс-Ройс» остановился на заправке в Абойне, выяснилось, что в нем путешествуют отставной банкир по имени Фиггис, его жена и свекровь. Наблюдатели сразу утратили интерес к этой машине.

Тем временем в новостных студиях крупных телекомпаний дикторы и комментаторы, которые с полудня ежечасно объявляли о чрезвычайном событии, начали теребить своих коллег на местах. Они просили описать события в Блэр Морвен. Им рассказали о двух автомобилях, которые прямо сейчас направляются к Бремару, а камеры наблюдения давали размытые инфракрасные изображения машин на шоссе.

Около шести часов BBC показала оба автомобиля живьем, разделив экраны пополам, и задалась вопросом: в каком из этих двух автомобилей находится следующий король Великобритании?

Ведущий новостей, «уважаемый Джонатан Трент», сообщил заинтригованной нации, что в любой момент они могут начать трансляцию исторического объявления в прямом эфире, их сотрудники уже на месте событий. Затем он связался с Кевином Кларком, который вернулся с Мадейры несколькими днями ранее, и попросил его описать ситуацию в Блэр Морвен.

— Привет, Джонатан, — сказал замерзший Кевин, видно было, как его дыхание вылетает изо рта легкими облачками пара. — Здесь все застыло в ожидании. Как вы можете видеть у меня за спиной, здесь собрались теле- и радиожурналисты всех крупных новостных агентств страны, и мы с нетерпением ждем прибытия нового короля. Поистине удивительный день! Момент для объявления выбран идеально. Сейчас он привлекает максимальное внимание, и наша команда сыграет важную роль…

Камера переключилась на студию, и Джонатан Трент сообщил:

— Кевин, мы свяжемся с тобой через минуту. Только что получено сообщение, что одна из двух машин, за которыми велось наблюдение, а именно коричневый «Лексус»… да, именно он, свернул с дороги на мосту Калли и в настоящее время направляется в сторону Питлохри. Остается «Ягуар», он уже недалеко от Бремара. — Экран в это время демонстрировал вид сверху темной машины, идущей по темной дороге. — Кажется, следующий король Британии приближается к месту назначения. — Трент снова был на экране и успокаивающим тоном говорил: — Пока машина еще едет, мы свяжемся с Джиной Томпсон для специального репортажа.

Камера теперь показывала офис, рабочий стол и бумаги, занимавшие практически всю его поверхность. Шелковый голос Джины Томпсон объявил:

— Сегодня ровно в двенадцать часов дня конверт с этими документами был доставлен в офис Королевского Оружейного колледжа в Лондоне. Такие же посылки одновременно получили по предварительным подсчетам двести пятьдесят четыре информационных агентства и офисы в столице и по всей Великобритании. Все пакеты имели одинаковое содержимое: документы, удостоверяющие личность этого человека, — камера дала крупным планом изображение молодого офицера в военной форме. — Этот человек –Джеймс Стюарт, претендующий на трон следующего короля Британии. — На экранах снова возникла темноволосая Джина. — Каким бы фантастическим это ни казалось некоторым, — торжественно объявила она, — все документы подлинные. Наше собственное расследование подтвердило доказательства, изложенные в пресс-релизе из загадочной посылки. В настоящее время неизвестно, кто несет ответственность за распространение этой информации. Но, как следует из документов, хотя короля Эдуарда сегодня похоронили, монархия жива. — Она мрачно улыбнулась и закончила: — Джонатан, мне пока больше нечего сказать. Возвращайтесь в студию.

— Спасибо, Джина. — Известный телеведущий повернулся к человеку, похожему на сову, нервно сидевшему за столом напротив него. — Со мной в студии сейчас мистер Тергуд Пиллинг, офицер оружия из Ольстерского Оружейного Колледжа. [Оружейный Колледж, или Колледж Герольдов, — это один из немногих сохранившихся официальных геральдических органов в Европе. Основан в 1484 году королем Ричардом III. Организация состоит из профессиональных офицеров оружия. Ее юрисдикция распространяется на Англию, Уэльс, Северную Ирландию и некоторые другие области Содружества. Назначается британским сувереном и наделяется полномочиями действовать от имени короны во всех вопросах геральдики, предоставления новых гербов, генеалогических исследований и записи родословных. Колледж является официальным органом. Руководит организацией по традиции герцог Норфолк.] Скажите, мистер Пиллинг, может ли требование этого неизвестного Джеймса Стюарта признать суд или любая другая инстанция, где слушаются подобные дела?

Мужчина робко улыбнулся и откашлялся.

— Для начала позвольте мне развеять некоторые заблуждения. Хотя Оружейный Колледж Ольстера и Норроя, который я представляю, действительно является последней инстанцией по всем вопросам, касающимся дворянства в нашей стране, вопросы шотландской королевской семьи вне нашей юрисдикции. Мы их не рассматриваем.

Джонатан выглядел удивленным.

— Как? Я думал, что Колледж Норроя и Ольстера контролируют весь север, включая Северную Ирландию.

— Да, — согласился Пиллинг, — это верно.

Телеведущий выглядел совсем сбитым с толку.

— Боюсь, я не понимаю.

— Весь север Англии, — сказал Пиллинг. — Боюсь, у вас сложилось неправильное впечатление. В Шотландии есть своя собственная оружейная коллегия, если хотите — Лионский оружейный Колледж. Этот орган, примерно аналогичный нашему, отвечает за все вопросы, возникающие в Шотландии и относящиеся к ней.

— А-а, тогда, кажется, понимаю, — Трент выглядел обескураженным этим заявлением.

— Однако, — продолжал совоподобный мистер Пиллинг, и на лице Джонатана Трента мелькнула надежда, — могу вам сказать, что, если бы подобный иск (а я ознакомился с документами) был предъявлен, так сказать, в нашей юрисдикции, он был бы признан вне всякого сомнения. Я не могу говорить за своих шотландских коллег, но рискну предположить, что если их критерии и требования аналогичны нашим, документы, которые я видел, исчерпывающе решают поставленную задачу.

— Поясню для наших зрителей, — быстро вставил Трент, — под документами вы, конечно же, подразумеваете свидетельство о рождении, письменные показания Королевского общества наследия и так далее.

— Именно.

— Спасибо, мистер Пиллинг, — сказал ведущий, отпуская своего гостя и снова повернувшись лицом к камере. — Нам важно одно: если бы заявление было подано в Англии, оно было бы удовлетворено. — Он взглянул на записи перед собой на столе. — Официального заявления с Даунинг-стрит пока не поступало. Мы надеемся поговорить с премьер-министром после объявления, которого мы, как и вся нация, ждем с замиранием сердца. — Он помолчал и переложил свои бумаги. — Это BBC, специальная вечерняя программа.

Лицо Трента на экране сменило изображение символического дракона из пресловутого конверта. Под драконом значилось: «Монархия: конец эры… начало правления?»

— Перенесемся в Вестминстерское аббатство, — совсем другим тоном продолжал Трент. — Сегодня здесь проходила церемония прощания с телом короля Эдуарда. На связи с нами Рональд Меткалф.

Камера переключилась на Вестминстер. Оранжево-желтый в свете прожекторов Рональд Меткалф стоял перед закрытой дверью часовни с микрофоном в руке.

— Довольно мрачная церемония, — заговорил он в микрофон, — такова панихида по последнему правящему монарху нашей страны. Дело не в расходах. Никакие расходы не чрезмерны, когда речь идет о последних — а может, и не последних? — королевских похоронах в Британии. Для тех немногих, кто собрался здесь, а также для миллионов телезрителей, сидящих дома у экранов своих телевизоров…

— Спасибо, Рональд, — перебил его Трент. — Мы еще вернемся к этой истории. Но мы только что получили сообщение, что самопровозглашенный король и, по всей видимости, следующий король Британии, замечен в Бремаре. Передаю слово Кевину Кларку.

Дрожащим от холода и волнения голосом Кевин объявил:

— Все так, Джонатан. Машина вышла из Бремара и направляется к Блэр Морвен. Я слышу вертолеты — они близко, прямо за теми деревьями к югу от нас — а значит, и машина близко, возможно, она въедет на территорию поместья прямо во время нашего разговора. Народ здесь очень возбужден. Все хотят взглянуть на этого незнакомца. Кто он? Позер? Самозванец? Или настоящий монарх? Мы надеемся получить ответы на эти вопросы в ближайшее время.

Репортер замолчал и приложил кончики пальцев к правому уху, а затем сказал:

— Машина пришла. Джеймс Стюарт прибыл, а сейчас…

Послышался гул вертолетных двигателей, изображение переключилось на обширную лужайку замка. Здесь было столько съемочных групп, что сцена напоминала карнавал, особенно если учесть большие и маленькие софиты, многие с зонтиками-рефлекторами. Они заливали газон и подъездную дорожку ярким светом, а журналисты вместе со своими командами толпились вокруг оборудования — камер, микрофонов на штангах, звуковых отражателей, аккумуляторов и проводов. Толпа вместе с Кларком двинулась к подъезжавшей машине.

— Да, вижу машину, — продолжал говорить Кевин Кларк, стараясь сохранять профессиональный тон. — Черный «Ягуар» последней модели… Заглянуть внутрь не получается, стекла тонированные… Сейчас он приближается к дому, и ко мне. Машина только одна, никакого кортежа, и охраны нет…

Машина остановилась на гравийной дорожке перед домом. Огни отражались в лакированном корпусе и стеклах. Еще мгновение и ее затопила толпа репортеров, сражающихся за лучшее место. А потом настала тишина.

Водительская дверь открылась. Вышел молодой человек в элегантном черном костюме. Дружно защелкали фотокамеры. Зажужжали камеры. Не обращая внимания на толпу, молодой человек открыл заднюю пассажирскую дверь. На мгновение весь телевизионный мир затаил коллективное дыхание. Внутри машины наметилось движение, и публике явился новый король Британии.

Вся страна, а это около тридцати миллионов человек, прильнув к экранам телевизоров, впилась глазами в рыжеволосого высокого молодого человека приятной наружности и атлетического телосложения. Строгий темный костюм очень ему шел. Все увидели, как он идет прямо на толпу журналистов, сохраняя на лице легкую улыбку. Именно эта уверенная искренняя улыбка, так отличавшаяся от оскалов профессиональных политиков, дала ему право быть услышанным. В лице человека не было и намека на исправленную пластикой гримасу голливудского торгаша. Обычная дружелюбная, непринужденная улыбка того, кто и в самом деле польщен оказанным вниманием.

Король помахал рукой собравшимся. Сверкнули фотовспышки. Король слегка прищурился и опять улыбнулся. А затем, совершенно неожиданно, собравшаяся медиа-армия начала аплодировать. Закаленные профессионалы СМИ, повидавшие много на своем веку, привыкшие ко всему, не просто похлопали знаменитости, а совершенно искренне аплодировали, и не собирались прекращать это занятие. Наоборот, аплодисменты стали еще восторженнее, когда Джеймс, искренне тронутый оказанным приемом, поклонился собравшимся, благодаря за оказанную честь. А уж когда он вошел в толпу и начал пожимать руки, все покрыл шквал аплодисментов.

Этот никем не срежиссированный акт встречи оказался заразительным, поскольку на следующий день газеты сообщили, что в пабах, домах и офисах по всей стране зрители тоже аплодировали и приветствовали короля.

Позже скептики скажут, что люди просто снимали напряжение, вызванное ожиданием встречи с человеком, собиравшимся занять королевский трон. Другие ворчали, что это все профессиональные штучки, чтобы растопить лед первой встречи. Третьи считали, что так люди выражали облегчение от того запутанного состояния, в котором оказалась страна после смерти предыдущего монарха.

Возможно, все они были правы. Тем не менее, образ молодого человека с царственной осанкой, вызвавшего восхищение тех, кто много часов ждал его на зимнем холоде, стал идеальным портретом нового короля — факт, который не ускользнул от внимания фоторедакторов национальной прессы. Большинство британских газет поместили именно эту первую фотографию на первой полосе; за ними последовали газеты в Европе, США, Австралии и Канаде, а потом и во всем остальном мире.

Когда аплодисменты на лужайке наконец стихли, Джеймс Артур Стюарт поднял руку, призывая к тишине, и десятки миллионов людей подались вперед, чтобы не пропустить первых слов нового короля.

Глава 22

Джеймс настраивался на противостояние с этими мужчинами и женщинами, полдня прождавшими его на холоде. Он полагал, что встретится с ожесточением, со скептиками, с циниками, приехавшими встретить нового короля-выскочку.

Он смотрел на незнакомые лица, нетерпеливые, надеющиеся, и ему казалось, что в эту минуту — хотя бы в эту минуту — они нуждались в нем и искренне хотели ему удачи. «Ну вот, — подумал Джеймс, — я-то готовился к сражению, а они просто пришли встретить меня».

Энтузиазм толпы поднял его довольно высоко, омыв волнами оптимизма и доброжелательности. Это ошеломило Джеймса, и он не сразу заставил себя найти нужную интонацию для обращения к собравшимся. Поэтому он просто стоял и улыбался. А потом поклонился, благодаря за теплую, хотя пока ничем не заслуженную, встречу. Именно в этот момент отовсюду полыхнули вспышки фотокамер и раздались аплодисменты.

И именно в этот момент Джеймс ощутил смещение времени. Кожу на затылке начало покалывать, внизу живота родилось тошнотворное ощущение, будто земля вот-вот уйдет из-под ног. Сцена перед ним резко изменилась.

Фото- и видеотехника исчезли, исчезла машина, и сам замок. Перед ним по-прежнему стояла толпа, только теперь она стояла на пологом лугу, а кругом поднимался могучий лес. Даже не глядя через плечо, Джеймс знал, что позади стоит королевский шатер, еще недавно принадлежавший Утеру Пендрагону, а рядом с ним у коновязи привязанные лошади. На лугу горели костры, люди грелись у огня. Восходящую луну окружало туманное кольцо, и он знал, что завтра выпадет снег.

Люди пришли ко мне, подумал он. Они чего-то ждут от меня. Чего? Он смотрел на их лица и видел надежду. Что им нужно?

Пробудилось его врожденное чувство, его fiosachd. Джеймс попытался понять, что оно говорит ему и вдруг понял: грядет битва. Приближается враг, скоро он будет здесь. Люди смотрят на него с надеждой, потому что хотят видеть в нем уверенность в победе, хотят знать, что я их не подведу, что мне хватит мужества, чтобы пережить завтрашний день. Они хотят услышать, как все будет, чтобы, когда начнется сражение, они могли довериться мне, чтобы я повел их к победе.

Он слышал слитное дыхание толпы, слышал шипение трепещущих факелов, потрескивание дров в кострах; он начал мысленно собирать свой народ, вбирать в сердце, и тогда пришли слова, от которых занялось пламя их доблести. Британцы — замечательная раса, они быстро сплачиваются, им знаком страх, но сейчас им не до него, сейчас они готовы терпеливо и стойко встретить даже самое худшее. Они благородны от природы, способны переносить угнетение и несправедливость. Они готовы терпеть и потому их трудно разбудить, но однажды пробужденные, они способны на чудеса героизма.

Битва начинается здесь. Как всегда, битва начинается здесь и сейчас. Прежде чем первый клинок покинет ножны, прежде чем враг будет замечен, начнем с того, что обратим в бегство страх.

Они ждали, что он пробудит в них мужество для предстоящей битвы, поэтому он просто сказал:

— Вы оказали мне честь, собравшись здесь сегодня вечером, и я приветствую вас всех и каждого. — Эти первые слова вызвали вспышку; факелы и костры прошлого снова сменились телевизионными прожекторами.

— В нескольких милях отсюда сегодня похоронили короля, — сказал Джеймс, глядя на восток. — Конец одного правления знаменует начало следующего. Так было всегда на этой земле, и так должно быть сейчас. Я знаю, что в нашей стране есть силы, желающие иного. Но если Бог даст, Британией всегда будет править монарх.

Мной движут не эгоизм или амбиции, единственное, чего я хочу — вернуть Британии ее законное место в мире. Я вижу надежду на ваших лицах, и я тоже питаю надежду. Ибо я вижу в вас стремление к лучшему, к более высокой цели, к более осмысленному существованию, чем то, что предлагает наш материалистический, рациональный век. И вот что я скажу вам: это стремление не напрасно. Оно выросло из нашего наследия, оно рождено в крови истинных дочерей и сыновей Британии.

Это часть характера нашей островной расы — всегда и всюду стремиться заглянуть за узкие рамки времени, места и обстоятельств, увидеть рай, мерцающий на западе. Послушайте, друзья мои, и я расскажу вам легенду.

Джеймс поднял руки ладонями наружу в древнем жесте бардов, призывающих к вниманию. Ничего нового — он уже стоял здесь раньше и произносил слова, которые собирался повторить. Ему не нужно было вспоминать эти слова, не нужно даже думать о них, ибо они записаны в самой его душе.

Он посмотрел на ожидающие лица и выпустил слова на волю, чтобы они снова сделали свою работу.

— Есть земля, — заговорил он нараспев, — страна, сияющая добром, где каждый человек готов защищать честь своего брата, как свою собственную, где нет войн и нужды, где все племена живут по закону любви и чести. Над этой землей воссияла истина, там слово человека — его залог, а ложь изгнана, там дети спят в безопасности на руках матерей и никогда не ведают ни страха, ни боли.

В этой земле короли протягивают руки к справедливости, а не к мечу; там милосердие, доброта и сострадание текут, подобно глубоким водам, а люди почитают добродетель, истину и красоту превыше удобств, удовольствий или корыстной выгоды. Земля, где в сердцах людей мир царит, где вера пылает, как маяк на холме, и любовь горит как огонь в каждом очаге; где поклоняются Истинному Богу и все готовы идти Его путём.

Так мечтал Талиесин, Истинный Бард Британии. Если вы спросите, как именуется эта земля, знайте: это Летнее Королевство, и имя ему Авалон. Счастливы вы, стоящие передо мной сегодня. Бесчисленные поколения жили и умирали, страстно желая увидеть то, что явлено вам сейчас: возвращение короля, способного привести свой народ на Авалон.

Говорю вам правду, Летнее Королевство близко. Мечта Талиесина может стать явью, она ждет лишь вашего согласия.

Опустив руки, Джеймс вслушался в смущенную, неловкую тишину. И понял свою ошибку — люди отвыкли от таких слов со стороны тех, кто ими руководил. Он почти слышал их смятенные мысли: неужто этот человек шарлатан? Или сумасшедший?

— Я хочу, чтобы вы знали: мы стоим на святой земле, — продолжил он. — Много лет назад на этом самом месте двести воинов во главе с Артуром, Dux Britanniarum, [Dux Britanniarum (буквально «военный лидер») был старшим офицером позднеримской армии Запада в Британии. Он командовал войсками Северного региона, прежде всего вдоль Вала Адриана.] командиром пограничников, встретили орды саксов и пиктов под предводительством мародера Элдвульфа. Врагов было намного больше, но доблестные британцы не только выстояли, но и обратили в захватчиков в бегство. За победу они заплатили страшную цену. Когда битва закончилась, в живых осталось меньше восьмидесяти британцев.

Кровь защитников освятила эту землю, и в память о храбрых павших Артур отдал эту землю одному из своих соратников с условием, что она вечно будет служить защитой и поддержкой независимости Великобритании. Цепь, скованная давным-давно, остается неразорванной и поныне. Над этой землей пронеслись многие бури и невзгоды, но герцогство Морвен оставалось непоколебимым и верным — не светской монархии, которую слишком часто представляли люди, склонные к ошибкам, — а символу более высокому и чистому: Истинному Суверенитету Британии.

Сегодня снова объединились две древние и могущественные силы: королевская власть Британии и истинная суверенная власть. Королевский титул, как все вы знаете, означает всего лишь рождение в знатном доме. Но Истинный суверенитет всегда является даром Божьим. Только Господь утверждает тех, кто будет властвовать от Его имени. Как сказал мне однажды один мудрый человек: «Без Бога нет короля».

Но сегодня, друзья мои, истинно говорю вам: в Британии есть король. С этого дня начинается новое правление, и теперь, направляемые рукой Всевышнего, мы будем жить для того, чтобы увидеть, как нация расцветает и возвращается к своей первостепенной задаче: быть маяком надежды и благодати для потерянного и заблудшего во тьме мира. Это всегда было и есть истинное призвание Британии, и как ваш король я намерен восстановить славу нашей нации и вернуть ей законное место — на благо всех людей во всем мире, на благо тех, кто живет под моим правлением, а также тех, кто смотрит на нас издалека.

Джеймс чувствовал, как в сердцах и умах его слушателей разгорается уголек воодушевления. А ведь когда-то эти слова способны были разжечь в душах пламя. А теперь он перемешивает полкой прогоревший костер, надеясь отыскать тлеющие угли. Как же их оживить?

— Я говорил вам о битве, гремевшей на этой святой земле века назад. Возрождение Британии станет битвой не менее ожесточенной, и обойдется не меньшими жертвами, чем та, в которой давным-давно сражался король Артур с товарищами. Сегодня нам противостоит не менее сильный враг. Я говорю вам сейчас, что битва началась.

Вижу, сомнения и страх закрадываются в ваши души. Меркнет радость, с которой вы впервые встретили меня. Очень скоро цинизм, свойственный нашему веку, поднимет свою отвратительную голову и издаст вопль, способный парализовать вашу волю. И это будет лишь первый из врагов, с которыми нам предстоит биться. А врагов много. Победит тот, кто первым вступит в бой!

Дальше будет только хуже. Начало моего правления спровоцирует правителей и силы тьмы. Предупреждаю вас, нас ждет великая битва. Но когда враг обнажает оружие, когда уже слышен гром его барабанов и рев боевых рогов, когда вам кажется, что эти страшные звуки выпивают силу из ваших рук, помните: мы идем в бой не одни! Нас ведет Рука Всевышнего, Он нас не оставит!

Как Артур говорил своим немногим воинам здесь, на этом самом месте, в тот давний роковой день, так я говорю вам сейчас: что бы не ждало нас — триумф или поражение, — я вверяю себя Богу. Я не прошу вас немедленно победить врага, я прошу только, чтобы вы были со мной до конца, чтобы наше мужество стало той искрой, которая зажжет пламя надежды в сердцах наших соотечественников. Вспыхнув однажды, это пламя будет расти, пока не станет всепоглощающим огнём, и враги обратятся в бегство!

Слушайте! Здесь и сейчас начинается битва за восстановление Британии. Я, Джеймс Артур Стюарт, ваш король, зову вас к оружию. Становитесь под мое знамя! Возьмите в руки мечи, откройте сердца для мужества и займите место рядом со мной. Вместе мы сделает это островное королевство благословением для всех народов земли. Вместе мы создадим чудо, мы создадим Авалон!

Глава 23

Дневная рыбалка оказалась относительно удачной, и экипаж «Годольфины» с нетерпением предвкушал свою вечернюю пинту в «Гербе контрабандистов». Короткий зимний день завершился около двух часов назад, но яркая луна набросила на море серебряную сеть. Дул легкий южный ветерок теплый не по сезону. До родного порта Пензанс на побережье Корнуолла оставалось не больше семи миль. И в это время море забурлило.

— Тревор! Пит! — крикнул шкипер Джордж Кернан. — Гляньте за корму!

Первый помощник Тревор Куалк выглянул из маленькой рулевой рубки и посмотрел назад. Ничего он не увидел, кроме лунных бликов на поверхности спокойного моря.

— Ну и что? — недоуменно переспросил он.

— Море кипит! — встревожено крикнул в ответ шкипер.

— Да где? До самой церкви Святой Марии даже ряби нет!

Питер Кернан — сын шкипера и один из двух других рыбаков на борту — он в это время как раз выливал воду из ведра с кормы, — увидел, как из-под воды поднялся большой, словно купол шатра, пузырь и лопнул на поверхности.

— Вижу! — крикнул он.

— Да о чем вы толкуете? — раздраженно воскликнул Тревор, перегнувшись через леера.

Энди Галликс, четвертый матрос, вязал сети. Он оглянулся на крик Питера как раз вовремя, чтобы увидеть рябь, вызванную лопнувшим пузырем.

— Есть! — подтвердил он. — Зюйд-вест!

Тревор подошел и встал рядом с ним. Он уже хотел спросить, не издеваются ли над ним, но тут третий большой волдырь, почти в два раза больше первых, вздулся и лопнул на поверхности. И почти одновременно к поверхности поднялось еще несколько пузырей. А потом пошло! Море рябило, по спокойной воде расходились кольца, они догоняли кораблик, словно подталкивая его.

— Святый Боже! — Тревор перекрестился. — Никогда такого не видел.

— Вы тоже видите? — спросил Джордж у троих остальных рыбаков. Те подтвердили.

Питер заскочил в рубку, схватил бинокль и выбежал на палубу. Облокотившись на стену рубки, он прижал бинокль к глазам. Море, яркое в лунном свете, действительно кипело. Вода вздымалась там, где из глубины поднимался очередной купол, и опадала, когда он лопался. Питер передал бинокль Тревору и сказал отцу, что, кажется, заметил землю в двух-трех милях к юго-западу.

Джордж, всю жизнь ходивший по морю, заглушил двигатель и присоединился к команде на палубе. Люди передавали бинокль друг другу и пытались понять, что они видят. Даже в ярком лунном свете не удавалось разглядеть, что это за земля, и земля ли вообще, вдруг появилась на этом румбе. Кто-то посоветовал подойти поближе, но осторожный Джордж отверг это предложение как слишком рискованное.

— Может, рацию включить, — предложил Питер, — вдруг кто-нибудь есть в эфире?

— Проще позвонить Самстеду в Хью-Таун, — возразил Тревор. — Может, там что-нибудь знают.

В этот момент в двадцати метрах по правому борту лопнул еще один огромный пузырь. Через несколько секунд до людей дошел запах тухлых яиц, а волна с шипением понеслась к судну.

— Всё! — решительно произнес Джордж. — Идем домой.

Он вернулся в рубку, запустил двигатель и тут же дал полный газ. Уже через несколько минут они заметили свет слабого маяка на Гвеннап-Хед, а вскоре показались и огни на побережье. Через час «Годольфина» вошла в порт.

Направляясь к причалу, Тревор махнул рукой в сторону толпы на пристани.

— Не стоит пока рассказывать о том, что мы видели, — посоветовал Джордж. — Сначала послушаем, что люди говорят.

Судно малым ходом подошло к своему месту на причале.

— Вовсе не обязательно было готовить нам такую торжественную встречу, — проворчал он, бросая швартовочный конец матросу на причале.

— Как улов? — поинтересовался матрос.

— Средненько, — отмахнулся Джордж. — Но все-таки сходили не зря. — Он приказал Питеру и Энди вытаскивать ящики с рыбой на причал, к стоянке фургона.

— А-а, так вы, значит, не слышали? — азартно начал рыбак Жермо. — В Шотландии новый король!

— Ох уж эта Шотландия! — пробормотал Тревор. — Будь я проклят!

— Мы вообще ничего не слышали, мы же в море были, — сказал Джордж, спрыгивая на причал. — Целый день ходили. Хороший денек, теплый, как майское утро, и море спокойное. Надо было тебе с нами идти.

— Да я бы с удовольствием, — сокрушенно ответил Жермо, — только эту чертову муфту вала никак не привезут. Чертовски обидно, знаешь, терять день рыбалки, но зато вы пропустили главную новость. В Шотландии появился какой-то тип, и утверждает, что он новый король. Это было во всех шестичасовых новостях. Говорят, дослужился до капитана в армии. В общем-то, парень приятный. Ну, сам увидишь. Так чего наловили-то?

— В основном, макрель, немножко Джона Дори, еще дюжина крабов, две лимонных камбалы и минтай, — ответил Джордж. — А ты ничего не слыхал, в море ничего такого не заметили? [«Джон Дори» — промысловая морская рыба оливково-желтого цвета с большим темным пятном и шипами на спинном плавнике.]

— Так они поэтому и пришли, — Джермо указал на толпу. — Самстед звонил около часа назад, сказал, что у них там тряска.

— Какая еще тряска? — Джордж и Тревор переглянулись.

— Ну, просто трясет, — Джермо пожал плечами. — Картины там со стен прыгают, и тому подобное. Вроде бы ничего страшного, переживут как-нибудь, но на всякий случай предупредили: если что, значит, чтобы спасали их. — Он кивнул на толпу, и Джордж заметил, что на пирсе собрались только владельцы лодок. — Вот мы и стоим, ждем, что дальше будет.

— Так, может, лучше отправить к ним катер? — высказал предположение Пит, выбираясь на пирс. — Хорошему катеру тут ходу пятнадцать минут!

— Эй, а вы что-то видели?

— Видели, — кивнул Тревор. — Довольно странная картина: морские пузыри величиной с дом, штук двадцать или тридцать.

— Где это было? — спросил один из подошедших рыбаков.

— Привет, Эрик, — кивнул ему Джордж. — Да ты подходи, послушай.

Джордж начал рассказывать, как выглянул из рубки и заметил в море что-то странное.

— Расстояние было приличное, может, два, а может, три кабельтова. Потом все исчезло, но я направление приметил. А потом оно снова появилось, да много на этот раз, только южнее. Я Тревора спрашиваю, видит ли он, а он говорит, что нет там ничего.

— А я и не видел, — вступил Тревор, — пока кэп не сказал, что, мол, сматываемся, в порт идем. И тут вижу, — он широко развел руки в стороны, — здоровенный такой пузырь, ну, как воздушный шар из-под воды поднимается! А потом он лопнул! Плеснуло сильно, и волны накатились.

— Да какие там волны! — Энди, вытирая руки о джинсы, встал рядом с Питером. — Чуть качнуло, и все.

— Да, в гавани некоторое время назад море поволновалось, — подтвердил Эрик. — Но потом все успокоилось. И сейчас тихо, — сказал он, вглядываясь в море поверх волнолома.

— Пит взял бинокль, — рассказывал Тревор. — Там, на румбе Силли, вроде было что-то видно, какая-то темная полоса, но мы не разглядели.

— Хотели подойти, посмотреть, — вставил Питер. — Но тут у нас прямо по левому борту такой пузырище всплыл, что мы от греха подальше решили домой идти.

— Самстед что-нибудь говорил об этом? — спросил Джордж.

— Эй, а что всплывало-то? — подошел с вопросом другой лодочник.

— Пузыри такие большие, — объяснил Тревор.

— Большие — это как? — спросил кто-то из толпы.

— Подожди, Мак, — сказал Джермо. — Мы же тут как раз обсуждаем.

— Они из воды выпрыгивали, — говорил Питер. — И вонь такая пошла…

— Тухлыми яйцами запахло, — кивнул Энди.

— Сера, — уверенно заявил Джермо.

— Мы тоже так подумали, — подтвердил Джордж. — Сера.

— А вспышки какие-нибудь были? — допытывался Эрик. — Старожилы говорили, что иногда видели вспышки света и большие пузыри.

— Эй, о каких это старожилах ты толкуешь? — скривился Джордж. — Я в этих водах почти двадцать лет рыбу ловлю и ни разу не слыхал ни про пузыри, ни про серу, и ни про какие вспышки.

— Ну да, — Эрик почесал в затылке. — Это мой отец рассказывал. И дед говорил. Однажды его лодку такой пузырь чуть не перевернул.

— Это когда же было? — недоверчиво спросил Жермо.

— Ну, лет шестьдесят-восемьдесят назад, — ответил Эрик.

К ним присоединился мужчина в кепке и синем комбинезоне. В углу рта у него дымился окурок сигары.

— Добрый вечер, джентльмены, — поприветствовал он собравшихся.

— И вам того же, — вразнобой ответили рыбаки.

— Я связался по рации с Самстедом. У них там все устаканилось. Толчков больше не было. Последний случился уже час назад. Думаю, можно расходиться по домам. У меня все телефоны ваши есть, если что, позвоню.

Рыбаки потянулись в сторону «Герба контрабандистов».

— И то верно, — сказал Эрик. — Я же из паба ушел. Идете, ребята?

— Сейчас будем, — озабоченно ответил Джордж. — Я только сначала с Ноэлем поговорю.

Ноэль Гант, начальник порта, погасил сигару и закурил новую, пока Джордж описывал то, что они видели на воде.

— Вам случалось слышать что-нибудь подобное? — спросил он под конец. — Мне так не доводилось.

— Нет, ничего такого не слышал, — ответил, помолчав, начальник порта. — Похоже, в море кроме вас сегодня никого не было. Тони и Билл ушли рано утром, но вернулись еще до заката. Томми отправился в Фалмут, его лодка на месте.

— Ну и слава Богу, — сказал Джордж. Он оглядел свою команду. — Что ж, нам лучше поторопиться в паб, пока у них там пиво не кончилось. А вы, ребята, — сказал он, поворачиваясь к Питеру и Энди, — тащите рыбу к набережной, увидимся там. — Он повернулся к начальнику порта. — Вам взять пинту, Ноэль? Угощаю.

— Спасибо, Джордж, но мне нужно вернуться и послушать, что там у Самстеда. Я попросил, чтобы он через полчаса перезвонил мне на всякий случай.

— Тогда до встречи. — Джордж собрался уходить, но задержался, добавив: — Позвоните нам, если мы понадобимся.

— Да, конечно. — Ноэль махнул им рукой и вернулся в свой офис на набережной.

В баре «Герб контрабандистов» за барной стойкой и в холле работали телевизоры. Обе залы переполнены, люди смотрели в девятичасовом выпуске новостей краткое изложение речи нового короля. Этот парень уже получил кличку «Молодой претендент» — в знак признания последнего шотландского дворянина, который пытался восстановить монархию в ее законном виде.

Рыбаки отнеслись к новому короля терпимо, но в целом довольно скептически. Некоторые, и Джордж в их числе, высказывали мнение, что будь у них такой красноречивый король, как этот молодой человек, члены королевской семьи, глядишь, и не сели бы на мель, как в последние годы.

— А может, они все еще на плаву, — закончил Джордж, и многие покивали в ответ.

После новостей разговор зашел о море и о странных событиях у островов Силли, о которых люди уже слышали, а команда «Годольфины» видела своими глазами. Как только в пабе узнали, что Джордж со своими сами наблюдали это явление, никому из них не пришлось платить за пиво до самого конца вечера.

Глава 24

Избегая репортеров, разбивших лагерь у его двери, премьер-министр Томас Уоринг покинул Даунинг-стрит через черный ход, перейдя в дом номер 11 по соседству. Он вызвал машину, она быстро пришла и его увезли. В прохладной кожаной темноте он впервые за этот день расслабился.

А как хорошо все начиналось! Погода послушно выдала унылое, тоскливое утро. Похороны, по его мнению, тоже не подкачали. С самого начала они взяли правильную ноту: не сентиментальную, с церемониальной помпезностью, чтобы удовлетворить мокрохвостую фронду, чуть что блеявшую о протоколах и традициях, но сдержанно помпезную, ровно настолько, чтобы произвести впечатление на тех, кто это видел. Впрочем, видели не так уж и многие; ранние данные о просмотрах предполагали, что канал смотрели примерно в одной семье из пятнадцати. Может, какой-то скрытый интерес имелся и у большего числа, но тут сработало перенесение похорон на пятницу, когда большая потенциальных зрителей заканчивала рабочую неделю.

Прекрасная работа, он мог по праву ей гордиться. Но едва он решил открыть по этому поводу бутылку шампанское, как позвонил Деннис Арнольд и сообщил неожиданную новость о том, что, согласно пресс-релизу, разосланному по всей стране всего несколько минут назад, в стране появился новый король.

На вопрос о том, насколько правдиво это утверждение, Арнольд ответил:

— Все так и есть. У меня тут один из разосланных пакетов. Производит впечатление, все законно. Любой суд примет эти документы, и решение будет соответствующее. Все информационные агентства отнеслись к этому серьезно.

— Чушь! — взревел премьер-министр.

— Я тоже сначала так подумал.

— Как это могло случиться?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, как, черт возьми, ты позволил этому парню проскользнуть через сеть?

— Да кто же мог предполагать что-то подобное? Я имею в виду, что…

— Тебе за это деньги платят, черт возьми!

— Будьте благоразумны, Том.

— Хватит втирать мне тут насчет благоразумия! У тебя было шесть лет, у тебя были люди, мы приняли законы, черт возьми! Я дал тебе все, чтобы ничего такого не случилось, а теперь ты звонишь мне и говоришь, что оно-то как раз и случилось!

На другом конце провода повисла пауза. Потом вкрадчивый голос произнес:

— Может, не стоит по этому поводу заморачиваться?

— Тогда ты чертов идиот, Деннис. Говорю тебе, это катастрофа!

— Том, вы сейчас слишком расстроены. Давайте поговорим позже, вам надо остыть.

— Еще бы мне не расстраиваться! Ты только что сообщил мне, что все, над чем я работал, развалилось на хрен! Что, черт возьми, я должен сказать?

— Я позвоню позже. Обсудим.

— Ты чертовски прав. Обсудим.

Он с такой силой швырнул трубку, что вбежал личный секретарь, узнать, не случилось ли чего.

— Меня окружают идиоты и придурки!, — заорал на него премьер-министр. — А в остальном все прекрасно, просто чертовски здорово!

Затем он все-таки налил себе бокал шампанского и включил телевизор в своем кабинете, чтобы хотя бы примерно оценить ущерб. Сначала ему показалось, что он и в самом деле несколько преувеличил. Возможно, Арнольд все-таки прав. СМИ восприняли полученный материал как диковинку — этакий пример английской эксцентричности.

Но по мере того, как приближался вечер, разные источники все добавляли информации, и тон начал резко меняться. То, что было встречено с легкой насмешкой, теперь вызывало все большее уважение. К растущей тревоге премьер-министра Уоринга, новая история начала затмевать тщательно продуманное и срежиссированное освещение такого несущественного события, как похороны короля Эдуарда.

К четырем часам все телеканалы перешли на двадцатиминутные выпуски новостей. К пяти часам большинство из них и вовсе перекроили сетку вещания, занявшись историческими исследованиями и бесконечными комментариями о поиске таинственного нового короля. К шести часам все теле- и радиостанции в прямом эфире занимались только этим.

В Шестичасовом репортаже BBC Уоринг, окруженный сотрудниками и советниками, с отвисшей челюстью в ужасе наблюдал, как с заднего сиденья черного «Ягуара» появляется высокий смазливый молодой человек. Его встречали. Ни единого намека на скудоумие, умный, сдержанный. И что самое главное, даже на вид властный, такой царственный, что Уоринг испытал огромное желание всадить в него пулю. Человек улыбнулся, и все эти шакалы ни с того, ни с сего начали аплодировать.

Стюарт еще не успел открыть рот, а премьер-министр уже понял, что попал в беду. Когда же молодой король заговорил, Уоринг подумал, что «беда» — недостаточно сильное слово; он смотрел в лицо катастрофе. Вместо обычной королевской болтовни о долге перед народом и естественных привилегиях, этот самозванец с какой-то необузданной страстью заговорил о героическом прошлом и славном, вполне достижимом будущем. Удивительное дело, но он сумел изложить все это простыми, искренними словами, которые просто не могли не достичь цели.

Уоринг только головой качал, слушая, как будущий король говорит о Британии, которую собирается возглавить. Любой на его месте держался бы подальше от националистических настроений, а этот человек словно упивался ими, разжигая искру британской гордости простой, но убедительной честностью.

А еще хуже то, что делал он это без высокомерия, без малейшего намека на помпезность, просто и естественно. Ни единой нотки снисходительности, тщеславия или требования пиетета, обычно присущих королевским особам. Господи Боже, подумал Уоринг, этот педераст столь же скромен, сколь и приятен.

В общем, он видел потрясающий спектакль, да еще поставленный экспромтом, без суфлера и написанной речи! Конечно, Уоринг был уверен, что спектакль отрепетирован в каждом слове, в каждом движении. Это представление, разыгранное для камер проницательным и расчетливым выскочкой с пока еще неизвестными целями.

Премьер-министр не стал дожидаться окончания пресс-конференции. Он выключил телевизор и, повернувшись к своему штабу, тихим, размеренным тоном произнес:

— Этот человек представляет угрозу. — Кое-кто из молодых советников открыл было рот, собираясь возразить, но Уоринг жестом и мрачным взглядом остановил их. — Не знаю, чего он хочет добиться этим трюком, но уверен, больше ему в центре внимания не быть. Это был последний раз. — Он нашел взглядом вице-премьера: — Анжела, я хочу знать, кто за этим стоит. Я хочу знать, в какую игру они играют. Я хочу знать, чего они хотят.

Телфорд-Сайкс давно знала Уоринга, прекрасно понимала, когда можно возразить, а когда надо заткнуться и делать то, что ей говорят.

— Я займусь этим, — сказала она. — Немедленно.

Уоринг повернулся к своему пресс-секретарю.

— Хатч, этот медийный цирк нужно закрыть. Если он собирается лоббировать какое-то решение, пусть знает: его кампания провалилась. Он больше не получит эфирного времени, во всяком случае, не больше, чем любая реклама.

— Сделаем, — ответил Хатченс.

— Остальным, — сказал премьер, — заниматься делом. Соберите на него все, что сможете. Полное досье жду завтра утром.

— Сделаете заявление? — спросила Анджела Телфорд-Сайкс.

— И не подумаю, — пренебрежительно усмехнулся Уоринг. — Он указал на пустой экран телевизора. — Не собираюсь комментировать это дерьмо. Шутите? Пусть развлекаются. Когда у нас будет готов ответ, он должен разнести его в пух и прах.

Он отпустил всех и некоторое время сидел, глядя в темный экран и размышляя о том, что видел. Чем больше он думал, тем большее беспокойство овладевало им. Он встал и отправился в кабинет личного секретаря, где и замер на пороге. Де Вриса нигде не было видно, но две его помощницы — молодые незамужние женщины, имена которых он так и не удосужился запомнить, — сидели на краю одного из столов, наблюдая за репортажем о явлении короля.

— Он великолепен, — сказала одна из помощниц. — Этот шотландский акцент! Так бы и съела его прямо сейчас.

— А то! — с энтузиазмом согласилась ее коллега. — Я бы тоже не отказалась.

Реакция этих молодых женщин обрушила на премьер-министра ушат ледяного ужаса. Если всего минуту назад он был встревожен, то теперь его охватила паника. Две молодые женщины, готовые прыгнуть в экран, пускающие слюни при виде молодого самца, напугали его больше, чем все прочее. Ибо в них он увидел исход грядущей битвы.

Уоринг шагнул в комнату.

— Где мистер Де Врис?

Обе женщины вскочили, как ошпаренные.

— Извините, господин премьер-министр, мы просто…

Он поднял руку.

— Это мне не интересно. — Он изобразил пренебрежительную улыбку и взглянул на телевизор. — Согласен, он привлекательный. Я бы и сам увлекся.

— Мистер Де Врис вышел на минутку, — сказала старшая из двоих. — Сказал, что скоро вернется. Я сразу передам ему, что вы хотели его видеть.

— Передайте, пожалуйста, — ответил Уоринг, возвращаясь в свой кабинет.

Он подошел к столу и сел, но не мог сосредоточиться ни на одном из документов, ожидающих его внимания. Перед ним все еще стоял Стюарт, изливающей сердце и душу на головы телевизионщиков. Неслыханно! Реакция двух женщин в соседней комнате была надежным признаком того, что мир поглощал эту речь полной ложкой.

Раздался стук в дверь, и Леонард Де Врис сунул голову внутрь.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

— Курение — отвратительная привычка, Лео, — сказал премьер. — Однажды она тебя убьет.

— Вы правы, сэр, — беззаботно откликнулся личный секретарь. Подобный разговор возникал у них не в первый раз — Вам что-то нужно?

— Вызовите машину. К номеру 11. Я выйду через заднюю дверь.

— Сию минуту. Назвать пункт назначения?

— Я сам скажу водителю, — ответил премьер. — Если что-то произойдет, свяжетесь со мной по мобильному.

— Непременно, сэр.

Как только Де Врис исчез, Уоринг поднялся из-за стола, подошел к шкафу и достал темно-синее кашемировое пальто и перчатки. Затем прошел через систему коридоров к соседнему дому. Он подумал было переговорить с канцлером, но решил, что на мнение Адриана Бертона можно наплевать. Тот был просто шутом при премьере.

Тяжелые, рассчитанные на взрыв бомбы двери распахнулись, и Уоринг вышел в сад. Даже зимой здесь царил идеальный порядок, розовые кусты украшали крошечные белые гирлянды. Счастливого Рождества, подумал он, увидев их. Чем ближе Рождество, тем расслабленнее и сентиментальней становится страна. Вот уж не вовремя, так не вовремя! Эти чертовы короли всегда любили дешевые сантименты, и только он понимал, насколько это опасно с политической точки зрения. Взорваться может в любой момент.

Медленно шагая по дорожке, премьер качал головой. Похороны Тедди прошли как по маслу; казалось, они предвидели и предусмотрели любые неожиданности. Любые, кроме этой. Как он мог представить такой вираж? Не успели избавиться от одного короля, и вот вам, пожалуйста, как черт из табакерки, выскочил другой. При этой мысли внутри него распахнулась черная бездна. Премьер глубоко вздохнул. Ладно, раз так сложилось, и эту яму закопаем.

Подъехала машина. Через садовую калитку премьер вышел на узкую аллею, перекрытую на выезде шлагбаумом. Охранник выскочил и открыл заднюю дверь.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он.

— Добрый вечер, Роберт, — ответил Уоринг, забираясь на сиденье.

— Куда сегодня, сэр? — спросил охранник.

— А никуда, — ответил Уоринг, стараясь, чтобы его голос звучал как можно беспечнее. — Давай просто поездим, подышим свежим воздухом.

— Хорошо, сэр. — Роберт закрыл дверь и сел сам. Нажал кнопку, и дверные замки щелкнули. Отогнув лацкан пиджака, охранник быстро произнес в крошечный микрофон ряд цифр и непонятных слов. Для Уоринга это была полная абракадабра. Из ящика на приборной панели послышался звуковой сигнал. Охранник повернулся к водителю.

— Чисто. Можем ехать.

Машина двинулась. Дежурный опустил цепь с шипами, поднял шлагбаум и помахал им рукой. Изумрудно-зеленый автомобиль въехал на Конногвардейскую улицу и присоединился к редкому движению на Молле. Водитель явно нацелился на север. Вывернув на набережную, он повел машину вдоль реки.

Подъехали к Нью-Бридж-стрит. Уоринг наклонился вперед и сказал:

— Мне нужен телефон.

— Можете этим воспользоваться, сэр, — живо откликнулся охранник, протягивая премьеру мобильный телефон.

— Благодарю, Роберт, но я предпочел бы телефон-автомат. Найдется такой поблизости?

— Конечно, сэр, — кивнул охранник и значительно взглянул на водителя. Водитель пожал плечами.

Они неторопливо двигались вперед и доехали до нескольких красных телефонных будок возле Олд-Бейли.

— Останови здесь, — распорядился Уоринг. Вместе с сопровождающим они подошли к будкам. Ни в одной из них никого не было, поэтому премьер-министр выбрал первую, принимавшую монеты, открыл дверь и вошел.

Опустив несколько монет в прорезь, Уоринг быстро набрал номер. Он слушал гудки, и чем дальше, тем больше падал духом. Когда после шестого гудка никто не ответил, премьер-министр уже решил повесить трубку. И в этот момент шелковистый женский голос произнес: «Да?»

— Мне надо тебя увидеть, –с облегчением выдохнул Уоринг.

— О, Томас! Какой приятный сюрприз. — В голосе женщины удивления не было и в помине. — Почему я была уверена, что ты позвонишь?

— Ты нужна мне, лучше сегодня же вечером.

— Боже, какой нетерпеливый мальчик, — промурлыкала она. — Я, знаешь ли, сомневаюсь, надо ли нам видеться. В прошлый раз ты совершенно ясно выразил свои желания.

— Сейчас другой раз, — стараясь унять нетерпение, проговорил Уоринг.

В ответ он услышал тихий гортанный смех, очень дразнящий смех, очень соблазнительный.

— Так все говорят, мой дорогой.

— Ну, пожалуйста, — взмолился он, а сам подумал, что говорить с ней — та еще работа. Всего десять секунд разговора, и вот он уже просит.

— Хорошо, — сдалась она.

— Я на машине. Можем захватить тебя.

— Нет, — резко ответила женщина. — Неразумно. Я сама найду дорогу.

— Хорошо. Когда мы увидимся?

— Сейчас взгляну на свой ежедневник…

— К черту ежедневник! Сегодня вечером.

На том конце провода помолчали, словно обдумывали предложение.

— Нет, сегодня, пожалуй, не получится. Подождешь еще немного.

— Только поскорее.

— Скажи это, милый.

— Что сказать? — Желудок Уоринга сжался.

— Ты знаешь, — мурлыкнула она. — Пока не скажешь, тебе меня не видать.

Уоринг оглянулся через плечо. Телохранитель стоял неподалеку, слышать он ничего не мог.

— Я жду, Томас. Ты же знаешь, как я расстраиваюсь, если приходится ждать.

Крепко прижав трубку к уху, он прошептал:

— Я… я боготворю тебя, Мойра.

— Прелестно, мой милый. — Она снова засмеялась и шепнув: — До скорой встречи…, — дала отбой.

Уоринг швырнул трубку в гнездо держателя, не попал, и толкнул дверь будки, чуть не сбив с ног охранника.

— Куда теперь, сэр?

— Домой, — буркнул премьер.

Они подошли к машине, и как раз в тот момент, когда сопровождающий открыл дверь премьер-министру, на Лондон обрушилась первая волна землетрясения. Земля коротко затряслась, а потом пришел звук, похожий на проходящий под землей поезд метро. Уоринг разом выбросил из головы все прочие мысли.

Глава 25

Связаться с премьер-министром Джеймс поставил себе первоочередной задачей. Существовало множество договоренностей, которые следовало соблюдать, взаимные обязательства, требовавшие исполнения, новые формы сосуществования, которые предстояло выработать; оговорить экстренные линии связи и многое другое. После импровизированной пресс-конференции Джеймс позвонил на Даунинг-стрит, чтобы договориться о встрече с Томасом Уорингом. Его не соединили. Он отправил факс. Никакого ответа. Он написал письмо, и в ту же ночь отправил по почте. Три дня спустя он все еще ждал ответа из дома Номер Десять.

Резиденция на Даунинг-стрит молчала, но Эмрис заверял Джеймса, что государственные органы знают о нем и активно занимаются его иском.

— Твое объявление застало их врасплох, — говорил он. — Для них это все равно, что объявление войны.

Если правительство на связь с внешним миром выйти не спешило, то внешний мир, напротив, жаждал поговорить. Эмрис предупреждал Джеймса, что провозглашение его королевской власти вызовет переполох. Но, похоже, и он недооценил поднявшийся шум. Джеймс думал только в масштабах страны, но стоило бы подумать и обо все остальном мире. Мир взволновался нешуточно.

В течение нескольких минут после начала трансляции объявления все средства массовой информации в Соединенном Королевстве — и в большей части остального мира — трудились в поте лица, либо доказывая, либо опровергая его претензии на королевскую власть. Из отставки спешно отозвали председателя Геральдического суда, графа Маршалла. Суд традиционно рассматривал все притязания королевской семьи. Джеймс был полностью готов к тому, что его заявление подвергнется тщательному и всестороннему анализу — он даже хотел этого, но он совсем не ожидал, что в СМИ поднимется настоящая волна домыслов, невероятных, а зачастую просто фантастических.

В качестве примера можно привести интервью с дамой-экстрасенсом из Калифорнии, рассказавшей, что ей явился дух покойного короля Эдуарда и сообщил, что новый король был не только мошенником, но и Адольфом. Гитлер в прежней жизни встал на путь мирового господства, и теперь снова взялся за своё. Это утверждение было решительно опровергнуто двумя другими экстрасенсами. Один из Гластонбери настаивал, что новый претендент некогда был Альфредом Великим. Другой, из Кардиффа, утверждал, что претендент на престол когда-то жил под именем Джеймса Тича, брата-головореза Эдварда Тича, известного также под именем «Черная Борода», и по чудесному совпадению он же был личностью покойного короля Эдуарда в прошлой жизни.

Если оставить в стороне сумасшедших маргиналов, Джеймса беспокоило то, что серьезная пресса охладела к нему, заняв агрессивно-скептическую позицию. Газеты переполняли циничные и безответственные высказывания. Судя по тону репортажей, пресс-корпус в массе своей, похоже, разозлился на его выступление, одновременно ощутив, что его претензии могут иметь под собой основание. Его упорно называли «Человеком, который хочет стать королем».

Уже на следующий день после заявления одна газета в завуалированной форме предположила, что Джеймс расплатился за фальсификацию документов из денег, выданных ему радикалами из организации «Спасем нашу монархию». В среду одна желтая газетенка утверждала, что он сам нанял киллеров, чтобы убить старого герцога, дескать, иначе он не унаследовал бы свой титул.

Джеймс не стал собирать пресс-конференции каждые несколько часов, чтобы опровергать поток ерунды, хлынувший со страниц прессы. Эмрис одобрил такое решение и предложил просто переждать шторм.

— Чем больше они будут убеждать себя в твоей честности, — сказал Эмрис, — тем меньше нам потом придется убеждать их.

— Надеюсь, ты прав, — ответил Джеймс, мрачно глядя на стопку дневных газет.

— Надежда, — резко отреагировал Эмрис, — товар очень ценный. Лучше приберечь ее для тех ситуаций, когда она реально может повлиять на результат. Твой титул — это факт, и его законность будет доказана с избытком.

Джеймс понял, что Истинный Бард думает о смерти Коллинза. Один человек уже отдал свою жизнь за эту законность, и, что бы ни говорил Эмрис, Джеймс искренне надеялся, что ученый умер не напрасно.

Эмрис оказался прав. Шли дни, улики как-то помельчали, измышления становились вялыми, тем более, что эксперты Оружейного Колледжа не смогли обнаружить каких-либо препятствий на пути Джеймса к королевской власти. Ни одна из серьезных медиа-корпораций не смогла найти признаков мошенничества или обмана, да и вообще сколько-нибудь серьезных возражений. Кончалась первая неделя его правления, а никакой значимой оппозиции, способной подорвать законность его притязаний на британский престол, так и не возникло.

Коллинз хорошо выполнил свою работу, она выдержала самый строгий анализ. Он сумел предвидеть и обезоружил каждое потенциальное возражение. Тем самым он нанес первый удар противнику еще до того, как враг узнал о начале битвы.

Джеймс старался не замечать шторма, бушующие на полосах газет. Вместо этого он занялся организацией своего домашнего хозяйства. Впервые он поселился в замке, в тени которого прожил большую часть жизни. Работы было много, а кроме хозяйственных забот, его ждали груды документов, так или иначе связанных с его предстоящим правлением. Здесь неоценимую помощь оказывал опять же Эмрис: по нескольку часов в день наставник инструктировал Джеймса, экзаменовал по королевскому протоколу, британской конституции, экономике, европейской социальной истории, государственному управлению и дипломатии.

Пресса не собиралась оставлять Блэр Морвен в покое. Лагерь, разбитый журналистами во дворе, напоминал части осаждающей армии. Фактически они захватили маленький Бремар. Джеймс оказался в собственном доме в заточении. Стоило ему выйти за порог, как вокруг начиналась давка операторов и репортеров. Однажды пришлось даже вступить в бой. В результате рукопашной пострадали, впрочем, несущественно, четыре наиболее ретивых журналиста. Эмрис заявил, что настала пора обратиться к профессионалам.

— Шона МакКрири, — представил он на следующий день невысокую, несколько полноватую девушку. — Она из Сент-Эндрюса и последние четыре года живет в Лондоне, работает в Page One, консалтинговой фирме в области СМИ.

— Всем доброе утро, — любезно сказала она. — Ваше Величество, — легкий поклон в адрес короля. — Я слышала, у вас проблемы с папарацци. — Она довольно зловеще улыбнулась, и Джеймс в тот же миг опознал в ней родственную военную душу, радующуюся возможности хорошей драки. — Считайте, что этой проблемы больше нет. Всё. Была и кончилась.

— Добро пожаловать на борт, — обрадовано сказал Кэл, сытый по горло постоянными контактами с докучливыми репортерами.

— Предлагаю назвать меня вашим личным представителем, или специальным королевским представителем — да как угодно! — но с этого момента все заявления для прессы, радио или телевидения будут проходить через меня. Увидите, очень скоро доверие к вам значительно повысится, не говоря уже о качестве вашей жизни, но это только в том случае, если мы будем говорить в один голос. И голос этот будет моим.

Газетчикам она сообщила примерно то же самое, при этом многих из них она знала по именам. Представители прессы и впрямь сразу успокоились и безропотно приняли новые условия игры. Шона быстро определила границы, географические и профессиональные, за которые СМИ не должны были выходить; она установила правила проведения пресс-конференций, очередность и частоту интервью, ввела систему ротации для журналистов, четко обозначив, сколько репортеров могут присутствовать в поместье одновременно.

Блэр Морвен с первых дней зарекомендовал себя надежной базой для деятельности молодого государя и его штаба. Резиденция династии Морвенов представляла собой довольно беспорядочную архитектурную композицию в старом горском стиле. Вокруг центрального зала группировались разные помещения, разбросанные по всем трем этажам и четырем круглым башням, каждая из которых содержала вполне комфортабельные апартаменты. Старый герцог потратил немало средств и времени на модернизацию водопровода и сантехники и сделал замок, несмотря на размеры, вполне пригодным для жизни и даже в некотором роде уютным. На верхнем этаже располагались спальни, на среднем — офисы и прочие служебные помещения, а на первом этаже гостей ждали семь приемных. В пристройке 1950-х годов располагались удобная большая кухня и кладовые. Большое древнее здание гарантировало некоторую конфиденциальность и в то же время позволяло новому королю с удобствами расположить свой персонал — если не в самом замке, то в близлежащих коттеджах, окружающих старый конюшенный двор, и в других постройках вокруг поместья.

Несколько последних лет замок пустовал — австралийцы отправили персонал на пенсию, — так что некоторое запустение все-таки имело место быть. По указанию Джеймса Кэл взялся уговорить полдюжины бывших вассалов старого герцога, включая кухарку, дородную улыбчивую женщину, отзывавшуюся только на имя Придди, и ее мужа, мистера Бакстера, главного садовника, вернуться к прежней работе.

Мебель вернули со склада, комнаты прибрали и дооборудовали, превратив в современные жилища. Распаковали все, от льняных наволочек до графинов из эдинбургского хрусталя, провели инвентаризацию и вернули в постоянное пользование. Выбрали и заказали краску и обои; каждый квадратный дюйм замка был тщательно вымыт и освобожден от пыли. Договорились с охранной компанией в Абердине, и в течение дня она разместила в замке свое высокотехнологичное оборудование, обеспечившее ненавязчивую охрану всего и вся. Придди составила список продуктов и заключила контракт с местными мясниками, овощеводами и пекарями на поставки к королевскому столу. Мистер Бакстер внимательно изучил садовые каталоги и заказал инвентарь на предстоящую весну.

Блэр Морвен, напоминавший раньше пыльный музей, быстро становился настоящим дворянским гнездом. Джеймс сравнивал подобное преображение с отличной удобной одеждой, много лет провисевшей в шкафу, извлеченной оттуда, проветренной и вернувшейся в обращение. Кэл поселился в замке, а у Шоны появился отдельный коттедж, как и у Эмриса, Риса, Придди и мистера Бакстера. Через неделю поместье практически вернулось к активной фазе существования, как оно и было а начале герцогской династии.

А правительство Уоринга молчало. Джеймс бесполезно пытался связаться с премьер-министром. Он собирался возобновить традиционные еженедельные встречи между монархом и его премьер-министром, что и предлагал сначала по факсу, потом по электронной почте, в телеграммах и заказных письмах. Шона тоже пыталась связаться по своим каналам с личным секретарем Уоринга, но столь же безрезультатно.

— Не может же он вечно играть в прятки, — заметил однажды Джеймс. — Что толку от меня прятаться? Я как смерть и налоги. Рано или поздно ему придется встретиться со мной.

Трое мужчин в темных костюмах явились без предупреждения и принесли признание законности прав Джеймса на престол. Случилось это ранним ясным декабрьским утром. Они позвонили у дверей, представились сотрудниками Комитета соблюдения королевских прав, и спросили, нельзя ли им переговорить с мистером Джеймсом Артуром Стюартом. Эмрис сопроводил их в библиотеку герцога, и заставил прождать пятнадцать минут, пока он инструктировал Джеймса о том, чего ожидать.

— Видишь, они явились без предупреждения, надеялись застать тебя врасплох. Просто помни, о чем мы говорили, и ни о чем не беспокойся.

— Ты будешь со мной?

— Нет. С тобой будет Кэл, — ответил Эмрис. — Мне лучше пока не показываться.

Джеймс поприветствовал посетителей и спросил, чем обязан. Старший чиновник, мужчина средних лет, среднего роста и безупречной внешности, снисходительно улыбнулся, сразу став похожим на судебного пристава, навестившего арендатора, которого предстояло выселить от имени отсутствующего домовладельца.

— Я мистер Томпсон, — сказал он, протягивая узкую руку с маникюром. Указав на сопровождавших, он представил их — один, лысый и пожилой, оказался мистером Райли, его помощником, другой — молодой человек светло-каштановой масти с бесхитростным выражением лица — просто мистером Гилкристом.

Джеймс приветствовал чиновников, а затем представил Кэла.

— Господа, это мой начальник штаба, мистер Маккей.

Кэл при этом неодобрительно нахмурился.

— Мы бы предпочли обсудить наши дела наедине, — пренебрежительно заметил мистер Томпсон. — Думаю, вы согласитесь, когда услышите, с чем мы пришли.

— Мы ожидали вашего визита, — сказал Джеймс, присаживаясь на край стола. Посетителям он сесть не предложил, и они продолжали стоять. — Однако ожидание затянулось. Поскольку вы пренебрегли обычной вежливостью, не договорившись предварительно о встрече, я могу только предположить, что вы либо очень заняты, либо плохо воспитаны.

Мистер Томпсон не обратил внимания на упрек.

— Ваши притязания на трон, как вы понимаете, вызвали значительный переполох. — Судя по выражению его лица, Джеймс все это затеял именно для того, чтобы доставить неприятности членам комитета. — Надеюсь, вы также понимаете, в свете предполагаемой отмены монархии ваше требование э-э, несколько несвоевременно.

— Продолжайте, — сказал Джеймс, — я слушаю.

— Тогда перейдем непосредственно к делу, — мистер Томпсон кивнул своему помощнику. Тот открыл портфель и достал толстый свиток пергамента, перевязанного широкой красной атласной лентой.

— Я могу воспользоваться вашим столом? — поинтересовался чиновник, указывая на библиотечный стол.

— Он в вашем распоряжении, — кивнул Джеймс.

Мистер Райли развернул пергамент. Джеймс подошел к столу и обнаружил, что перед ним печально известная Великая хартия вольностей II. Интересно, подумал он, это они специально стилизовали документ под исторический источник? Красными чернилами на овечьей шкуре... Наверное, считали, что это придаст такую же законность их бредням, какую имела настоящая Хартия Вольностей. Раз документы похожи, значит, оба законны? Ну-ну!

Под текстовым блоком, озаглавленным «Декларация об отречении», было место для подписей. Подписались все члены королевской семьи — герцоги и герцогини, принцы и принцессы — не хватало только верхней подписи. Ее должен был поставить бедный старый Тедди.

— Как видите, — сказал Томпсон, — дело за малым. — Он достал перьевую ручку и передал ее Джеймсу. — Если вы будете так любезны и распишитесь здесь, — он указал на верхнюю строку, — мы с радостью оставим вас в покое.

Джеймс положил ручку на стол.

— Я не собираюсь подписывать этот документ.

— Это всего лишь формальность, — спокойно ответил Томпсон. — Собираетесь или нет, это ничего не изменит. Акт об отмене монархии будет принят — с вашей подписью или без нее.

— В таком случае, тем более, — спокойно заметил Джеймс, — не имеет значения, подпишу я вашу бумажку или нет. Или все же имеет?

На лице молодого Гилкриста мелькнула лукавая улыбка, он с трудом сдержал смешок, и Джеймс понял, что у него есть союзник.

— О, Господи! — проворчал Томпсон. — Ну, давайте порассуждаем вместе. Передача полномочий идет по плану. Необходимый закон уже принят, а до референдума, как вы, наверное, знаете, осталось несколько недель. — Взяв ручку, он снова протянул ее Джеймсу.

— И почему вы думаете, что это повлияет на мое решение? — задал вопрос Джеймс.

Томпсон покрутил головой и повернулся к Кэлу, словно это именно он был причиной нежелания Джеймса покончить с этим докучливым делом. Мрачно помолчав, мистер Райли вновь заговорил: — Возможно, мистер Маккей сможет убедить Ваше Величество избежать ненужных неприятностей, которые непременно последуют за вашим поспешным решением.

Вместо ответа Кэл забрал ручку у Томпсона.

— Вы слышали короля. Он не собирается подписывать вашу бумажку.

На этот раз молодой Гилкрист не удержался; он отчетливо фыркнул и прикрыл рот ладонью. Томпсон с ненавистью посмотрел на своего подчиненного.

— Прошу меня извинить, — сказал Райли с ледяной наглостью. — Я не хотел проявить неуважение.

— А-а, так это и были те самые ненужные неприятности, о которых вы говорили, — покивал Кэл.

На этот раз Гилкрист просто разразился хохотом, а его начальник бросил на него испепеляющий взгляд.

— Вы должны извинить моего молодого коллегу, — сказал Томпсон ядовито-насмешливым голосом. — Кажется, сегодня ему трудно сосредоточиться на работе.

— А может он просто считает, — беспечно ответил Джеймс, — что он напрасно тратит свой талант и время, пытаясь поставить на ноги старю клячу?

— Ну что же, жаль, что вы заняли такую позицию, — проворчал Томпсон. Он порылся в кармане и достал еще одну ручку. — Я все же надеюсь, что смогу вас уговорить совершить весьма благородный поступок. — Он снял колпачок и протянул ручку Джеймсу. — Я прошу вас в последний раз. Вашу подпись, пожалуйста.

— Не подписывайте, Ваше Величество, — посоветовал Гилкрист. — Вам это зачем? А заставить вас никто не может.

— Оставьте нас, сэр, — прошипел Томпсон сквозь стиснутые зубы. — Я вам приказываю. — Он кивнул Райли, и тот сделал шаг к молодому человеку.

Джеймс жестом остановил его.

— Я уже сказал, что не собираюсь подписывать этот документ, и я не вижу оснований менять свою точку зрения. Если вы приехали только за моей подписью, то наша повестка дня исчерпана. Я вас более не задерживаю.

— Что же, это ваше решение, каким бы неразумным оно ни было, — Томпсон пренебрежительно пожал плечами. Он резко повернулся и начал свертывать пергамент. — Мы больше ничего не можем сделать, — сообщил он мистеру Райли. — Я передам в инстанции отказ мистера Стюарта. Дальше не нам решать. — Он вручил пергамент Райли и буднично предложил:

— Идемте, джентльмены.

— Нет. — это был голос Гилкриста.

Томпсон недоуменно уставился на него.

— Мы уезжаем. Немедленно идите к машине.

И снова Гилкрист отказался.

— Нет, — сказал он тихо. — Я не вернусь.

Авторитету мистера Томпсона нанесли удар. Почти дрожа от ярости, он одарил молодого человека ледяной улыбкой.

— Сейчас не время и не место для школьных истерик, — выговорил он, тщательно произнося слова.

Игнорируя начальника, молодой человек повернулся к Джеймсу. Он сделал шаг вперед и опустился перед ним на одно колено.

— Ваше Величество, — произнес он, — для меня будет большой честью служить вам, чем смогу.

Томпсон, которого, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар, уставился на своего сотрудника, стоявшего на коленях перед королем.

— Прошу вас, сэр, — сказал Гилкрист ровным низким голосом. — Если вы возьмете меня на службу, обещаю служить вам верой и правдой. Клянусь.

— Встань, сэр рыцарь, — с улыбкой ответил Джеймс. — Я принимаю твою клятву.

Томпсон бросил последний негодующий взгляд на своего бывшего помощника, развернулся на каблуках и быстро зашагал к двери, вынудив Райли бежать за ним с пергаментом и портфелем. Провожать их никто не собирался.

Гилкрист неловко переминался с ноги на ногу. На лице его было написано огромное облегчение; теперь, когда его присяга принята, он стал даже менее уверенным, чем прежде.

— Ваше Величество, простите меня, если я невольно смутил вас. Прикажите, и я уйду.

— Ничем ты меня не смутил, — махнул рукой Джеймс. — У меня всегда найдется место для сообразительных, верных людей вроде тебя. Так ты не против прямо сейчас заняться одним необходимым делом?

— Все, что угодно! — с энтузиазмом воскликнул молодой человек. — Мне не нужно никакой платы. Я буду работать даром. — Он выпрямился, расправил плечи и заявил: — Я слышал вашу речь в ту ночь, и она запала мне в сердце. Вы говорили о Летнем Королевстве, и с этого момента я решил, что буду служить вам и Британии. А на эту змею Томпсона я работать больше не собираюсь. Я рад, что кто-то наконец-то окоротил его. Он давно напрашивался.

— Одной его бумажки маловато, чтобы Джеймс снял килт, — заметил Кэл. — Выброси его из головы!

— Вы видели все эти подписи? — продолжал молодой человек. — Там же были хорошие люди, истинные дворяне, а он общался с ними, как с нищими. Нельзя так ни с какими людьми обращаться. Это подло! — Он посмотрел на короля и смущенно улыбнулся. — Я всю жизнь ждал чего-то подобного. И у меня есть друзья, сэр, такие же люди, как и я, они готовы руку отдать, чтобы сделать что-то достойное.

— Буду иметь в виду, — ответил Джеймс. — А пока я попрошу тебя отправиться наверх, найдешь Шону и скажешь ей, что я прислал тебя на подмогу. Об оплате потом поговорим.

— Гилкрист — имя шотландское, — раздумчиво сказал Кэл. — Откуда ты родом?

— Из Инвернесса, — ответил молодой человек, — там у меня до сих пор полно дядей и теток. Мой отец работал в Министерстве иностранных дел, и мы много переезжали. Я родился во Франции, но домом ее никогда не считал. — Он улыбнулся и покраснел. — А теперь я словно домой вернулся.

— Так. Гилкрист — фамилия, а зовут тебя как? — спросил Джеймс.

— Гэвин, сэр, — ответил он.

— Тогда добро пожаловать на борт, Гэвин. — Джеймс взял молодого человека за руку, и знакомое покалывание пробежало по всему его телу. На него просто рухнул fiosachd. Его охватило чувство, что перед ним стоит старый друг, с которым они не виделись много лет. — Я рад, что ты здесь, — добавил он.

Гэвин отправился на поиски Шоны. Ему еще предстояло обустраиваться на новом месте. Джеймс и Кэл прошли в кабинет, где их ждал Эмрис. Перед ним на столе лежал раскрытый блокнот, и он что-то быстро писал.

— Парень просто прелесть, — заявил Кэл. — Тебе бы понравилось.

— Этот Томпсон… — Эмрис пожевал губами. — Вполне возможно, наши пути пересекались в прошлом. Он может даже помнить меня. До сих пор они, кажется, не догадываются о моем присутствии. Хорошо бы и дальше так… — Он оторвался от своего блокнота. — Ну что, нас можно поздравить.

— С чем?

— Они явились, стало быть, правительство признало законность твоего требования. Если бы у них была хоть единственная возможность как-то прикопать тебя, им было бы наплевать на твою подпись.

— А ты обратил внимание: в конце он все-таки выдавил из себя «Ваше Величество».

— И у нас новый воин, — вставил Кэл. — Ты бы видел эту сцену, Эмрис. Я думал, что Томпсон сейчас сожрет свой пергамент.

— Интересно, а чего они, собственно, ждали, когда приперлись сюда без звонка? — спросил сам себя Джеймс. — Даунинг-стрит не отвечает на наши звонки, игнорирует письма, и после этого они надеялись, что я это подпишу?

— Нет, конечно, — вздохнул Эмрис. — Но им же надо было посмотреть на тебя. Хотели понять, насколько ты серьезно настроен.

— Я им покажу, насколько я серьезен, — сказал Джеймс. Он повернулся и пошел к двери. — Хочешь со мной, Кэл?

— Само собой. А куда ты направляешься?

— В садике погулять! — рявкнул Джеймс.

— Эй, притормози! — остановил его Эмрис. — Что ты намерен делать?

— Расставить все по местам, — последовал ответ. — Узнаешь из вечерних газет.

Глава 26

На дворе Джеймса тут же окружили операторы и журналисты. Толпа была такой плотной, что Шона пригрозила сделать ее пореже, выгнав некоторых особо рьяных.

— Места всем хватит, — сдвинув брови, предупредила она. — Давайте все вести себя прилично.

— Вы здесь только потому, что король позволил, — напомнил им Кэл. — Будете буянить, все разом кончится.

Подождав, пока установится относительный порядок, Шона объявила:

— Король подготовил заявление, сейчас вы его услышите. Все вопросы потом. И постарайтесь не перебивать. — Повернувшись к Джеймсу, она громко произнесла: — Его Величество, король Британии.

— Спасибо, Шона, — король сделал шаг вперед. Журналисты еще повозились, устраиваясь поудобнее, и приготовились слушать.

— Несколько минут назад меня посетили представители Специального комитета по упразднению монархии, — начал Джеймс. — Они даже привезли с собой Вторую Великую Хартию вольностей. Мне предложили подписать собственное отречение. Как вы знаете, так называемая Вторая Хартия вызвала в стране много споров и возражений. Так вот, я отказался. — Он сделал паузу, глядя на возбужденные лица репортеров.

— Они сказали, что будет, если вы не подпишете? — выкрикнула женщина из задних рядов.

— Вопросы позже, Джиллиан, — напомнила Шона журналистке.

— Я отказался отказываться от суверенитета Британии, — продолжил Джеймс, — и я хочу, чтобы все знали, никому не удастся заставить меня отказаться от короны. Кроме того, я намерен немедленно восстановить традиционную еженедельную встречу короля с премьер-министром. С сегодняшнего дня я ожидаю этой встречи и настоятельно предлагаю его помощникам связаться со мной, чтобы обговорить место и время.

Как и предполагал Джеймс, журналисты встретили его слова с негодованием в адрес правительства. Некоторые попытались протолкаться вперед, чтобы лучше видеть и слышать.

— Спасибо за внимание, — сказал Джеймс. — Готов ответить на ваши вопросы прямо сейчас.

Поднялся гомон. Впрочем, Шона быстро навела порядок.

— Или мы сделаем так, как я говорю, или не сделаем вообще, — предупредила она. –Сегодня последние станут первыми. — С этими словами она указала на высокого мужчину, поднявшегося в заднем ряду. — Слово Гордону Грейнджеру.

— О, спасибо! — Гордон так обрадовался неожиданному везению, что не сразу вспомнил, о чем хотел спросить.

— Задавайте вопрос, — подбодрила его Шона.

— Ваше Величество, — начал журналист, — минуту назад вы употребили слово «настоятельно». Надо ли это понимать так, что пока вы не установили связь с Даунинг-стрит?

— Именно так и надо понимать, — ответил король. — Связи нет. Правда в том, что правительство до сих пор игнорировало все наши попытки общения. Мы отправляли письма, факсы, телеграммы, только что почтовых голубей не посылали. Они ни разу не ответили ни в какой форме.

— Так вы поэтому решили собрать пресс-конференцию? — спросила женщина из первого ряда. Шона сурово посмотрела на нее, но король уже отвечал.

— Я предпочел бы стандартные процедуры. — Джеймс подумал. — Но они меня обязательно услышат. — Он улыбнулся. — Подумать только! Совсем недавно любой подданный лишился бы головы, попытайся он игнорировать своего короля.

— Хотите потребовать голову премьер-министра Уоринга? — выкрикнул кто-то.

— Не стоит меня искушать, — улыбнулся Джеймс.

— А где вы будете встречаться? Здесь или в Лондоне?

— Если мне не изменяет память, — ответил Джеймс, — встреча традиционно проходит в главной резиденции монарха. Поскольку это единственное место, которое у меня есть, я думаю, и встреча будет происходить здесь.

— Интересно, о чем пойдет разговор, — спросил другой журналист, — когда, или, может быть, мне следует сказать, «если», премьер-министр согласится встретиться с вами?

— Разговор на таких встречах традиционно шел об участии королевской власти в жизни Британии, — ответил король. — Не вижу причин менять тему. Но я не собираюсь ничего от вас утаивать. С премьер-министром мы будем говорить об управлении страной и о том, как улучшить жизнь Британии.

Это заявление мгновенно подхватили. Женщина-репортер, которую, судя по лейблу, звали Джиллиан, тут же задала вопрос:

— Многие считают, что для Британии лучше всего отмена монархии. И это мнение разделяет премьер-министр Уоринг. Что вы на это скажете?

— Леди и джентльмены, — сказал Джеймс, — простите меня, если я не совсем ясно выразился. Я намерен править Британией как король. Я верю, что монархия может быть и должна быть восстановлена, и я надеюсь, что мне будет предоставлен шанс проявить себя не только достойным монархом, но и показать, что означает для страны иметь на троне короля.

Последовало еще множество вопросов, и в какой-то момент Джеймс обнаружил, что ему становится все легче и проще по мере того, как контроль над ситуацией переходит в его руки. К тому времени как Шона предоставила слово последнему журналисту, он даже пожалел, что все кончилось так скоро.

— Что ты на это скажешь? — спросил он Эмриса в библиотеке, после того как рассказал ему о своих ощущениях. — Ну что, оправдал я твои надежды?

— Вы бы его видели! — ликовал Кэл. — Они наши. Джеймс заставляет их есть из рук.

— Да видел я, видел, — отнюдь не радостно проворчал Эмрис. — Передача шла в прямом эфире. Ладно, раз уж так получилось… Вызов брошен.

— Какой вызов? — оторопел Джеймс. — Я же правду говорил, за каждое слово ручаюсь.

— Премьер-министр не простит, что ты призвал его к ответу. Ты на глазах всей страны диктуешь ему образ действий. А он очень не любит глупо выглядеть. И уж конечно отомстит.

— Ну и ладно, — отмахнулся Джеймс. — Справлюсь как-нибудь.

— В самом деле? — вопрос Эмриса прозвучал неожиданно резко. — Что же, поглядим.

Вечерние выпуски новостей показали импровизированную пресс-конференцию короля с мельчайшими подробностями, тщательно разбирая вопросы и ответы, а потом аналитики и комментаторы, поразмыслив на глазах публики, пришли к выводу, что это была одна из самых необычных пресс-конференций.

— «Необычных», — рычал премьер-министр. — Собака жрет свою блевотину, а они называют это «необычным»!

— Знаешь, Том, не хотел бы это говорить, — видно было, что слова даются Деннису Арнольду с трудом, — по-моему, ты зря не отвечал на его звонки. В конце концов, он король.

— Да мне плевать, кто он такой, черт возьми! — орал Уоринг. Он вместе с двумя своими главными помощниками смотрел новости в квартире премьер-министра на Даунинг-стрит. — Какой-то нахальный красавчик, возомнивший себя королем, будет еще мне указывать, что и когда делать! — премьер никак не мог, да и не хотел, успокаиваться.

— Сочувствую, — осторожно проговорил Арнольд. — Но посмотрите, куда это нас завело. Теперь-то уж точно придется с ним говорить. Конечно, удовольствие сомнительное…

Уоринг гневно посмотрел на своего советника, затем перевел взгляд на пресс-секретаря.

— Что думаешь, Хатч?

— Деннис прав, — сказал Хатченс. — Придется хотя бы поговорить с этим парнем.

— А если откажемся?

— Так себе вариант. Пресса тут же начнет говорить, что мы боимся открытого разговора. Это, знаешь, как на районе отказаться от разборки…

— И что?

— Нельзя показывать им спину, — продолжил Хатченс, сцепив руки за головой и откинувшись на спинку стула. Он перебирал в уме варианты развития событий. — Нельзя давать прессе возможность даже предположить, что мы боимся. Нас растопчут.

— Подумаешь! — скривился премьер-министр. — А то нам раньше не приходилось переживать бури в СМИ, если до этого дойдет. Не в первый раз.

— О, до этого обязательно дойдет, — предупредил политтехнолог. — Им же кинули кость. Теперь они станут носиться с ней до тех пор, пока мы не сдадимся.

Премьер-министр встал и принялся расхаживать перед телевизором.

— Это что же получается? — бормотал он. — Какой-то клоун заказывает музыку, а я должен плясать под нее? Он свистнет, а мне к нему бежать? Да пошел он к черту!

— Том, игнорировать его больше не получится, — Деннис старался говорить проникновенным голосом. — Вы же видите, к чему это приводит, — он кивнул в сторону выключенного телевизора. — Мы попробовали. Не сработало.

Уоринг тяжело упал в кресло. Он понимал, что его советники правы, но очень не хотелось признавать, что нового короля недооценил именно он. Еще больше его раздражала предстоящая встреча с коварным противником. Но даже сейчас, когда неподалеку маячит возможность поражения, он не собирался сдаваться.

— Ладно. Поздно уже. Обсудим завтра на собрании персонала. Деннис, свяжись с Сесилом Блэкмуром и получи юридическое заключение. Возможно, там найдется какой-нибудь выход.

Отпустив помощников, премьер-министр так и просидел остаток вечера с пультом, зажатым в кулаке. Спал плохо. Встал рано. Перед завтраком начал просматривать утренние газеты, в итоге забыл позавтракать. Пришлось договариваться, чтобы приготовили кофе и булочки на собрании для всех. Ровно в восемь премьер-министр на личном лифте спустился на первый этаж, поприветствовал дневную смену и направился в конференц-зал.

Первым появился Адриан Бёртон, канцлер казначейства.

— Доброе утро, Томас, — поздоровался он. — На улице холодновато. Зима, наверное, будет ранней. Глядишь, на Рождество снег выпадет. И чего его все так любят? Есть планы на Рождество? Если что, милости просим. Мы с Милдред будем очень рады.

«Вот, — язвительно подумал Уоринг, — человек еще о планах беспокоится!»

— Когда я начну составлять планы, вы об этом первым узнаете! — ответил он.

Не обращая ни малейшего внимания на плохое настроение шефа, Бёртон уселся, налил себе кофе и взял круассан.

— Кстати, там у ворот телевизионщики.

Премьер-министр с отвращением посмотрел на своего фаворита.

— У ворот всегда есть съемочная группа, Адриан. Они там живут.

— Большая группа, — Бёртон переломил круассан пополам и окунул в кофе. — Больше, чем обычно, я еще подумал, с чего бы? Наверное, встреча короткой не получится?

— Кто знает? — пожал плечами Уоринг.

— Это я к тому, что мы с Милдред за ланчем встречаемся с руководством кампании «Дети в беде». Нас попросили вручить награды за выдающиеся заслуги.

— Ну что же, — иронично заметил Уоринг, — значит, постараемся закончить к обеду. Не портить же вам фотосессию.

— Замечательно, — согласился Бёртон, вдумчиво жуя круассан.

Следующим прибыл вице-премьер в сопровождении Мартина Хатченса.

— Доброе утро, Том, — сказала Анджела Телфорд-Сайкс, бросая портфель на длинный стол. — Видела Леонарда снаружи. Плохие новости.

— Что еще? — глухо буркнул Уоринг.

— Вчера у Альфреда Норриса случился сердечный приступ, — сообщила Анджела. — Он в отделении экстренной помощи в больнице Святого Георгия. Очень некстати.

— Господь Всемогущий, — мрачно прокомментировал Уоринг.

— Простите, — сказал Бёртон, — а что такого важного представляет собой Альфред Норрис?

— Ради бога, Адриан, — прорычал Уоринг. — Это же один из наших самых верных сторонников. Если он не выберется, наше большинство в Парламенте сократится до пяти.

— Понятно, — кивнул Бёртон. — Можно подумать, что вы больше заботитесь о большинстве, чем о Норрисе.

Уоринг закатил глаза. Он и так уже на грани, а встреча еще не началась.

— Держите меня в курсе, — велел он Анджеле, а затем спросил: — Кто-нибудь видел Денниса?

— Говорила с ним десять минут назад, — ответила Телфорд-Сайкс. — Может припоздать, но во всяком случае — едет. Шах тоже.

Уоринг взглянул на часы и окинул взглядом своих ближайших советников. Задержался на пресс-секретаре.

— Сложная ночь, Мартин?

— Да уж, нелегкая, — вздохнул Хатченс, наливая вторую чашку кофе. «Кто-нибудь, напомните мне никогда больше не ходить в Stringfellows. [Stringfellows — один из самых известных мужских клубов Лондона.]

Уоринг решил не тянуть.

— Я полагаю, все видели вчерашнюю трансляцию.

— Да ее весь мир видел, — Хатченс откинулся на спинку кресла, отхлебнул кофе и посмотрел на своего босса воспаленными глазами. — Джордж Буш по этому поводу высказался исчерпывающе: «Мы в глубокой заднице, ребята».

— Прошу прощения, — встрял Бёртон. — О какой именно трансляции идет речь?

Уоринг бросил короткий взгляд на своего заместителя. Тот покорно пояснил:

— Речь идет о пресс-конференция короля. Не говорите мне, что вы этого не видели, Адриан.

— А-а, король… Конечно, видел, — сказал Бертон. — Ну, может быть, не всё, но уж большую часть точно.

— Господи, Адриан, — Хатченс воздел руки к небу, — неужто вам это не показалось важным?

— Не-а, — протянул Бёртон. — Знаете, я как-то не люблю смотреть телевизор во время еды. Это неправильно. — Он огляделся, ища поддержки. — Но я поставил на запись, потом посмотрю. А что, это действительно важно?

По просьбе Уоринга Телфорд-Сайкс кратко описала основные моменты передачи. Как раз за это время успели подойти Патриция Шах и Леонард Де Врис, за ними последовал Деннис Арнольд с папкой, из которой торчали сплошные закладки.

— Спасибо, Анджела, — сказал Уоринг, дождавшись, пока заместитель закончит. А потом обратился к опоздавшим. — Добро пожаловать, друзья, рад, что вы смогли уделить нам несколько минут вашего драгоценного времени. Тема сегодняшнего утреннего обсуждения, как вы, наверное, догадались, — вчерашняя королевская пресс-конференция. Мы должны решить, что с этим делать. Вопросы? Прошу.

— Он действительно собирается это сделать? — спросила Патриция Шах, покачивая свою кофейную чашку.

— Это пока королевская прерогатива, — ответил Деннис Арнольд, председатель Комитета по передаче королевских полномочий. — Да, он вправе это сделать. — Обращаясь к премьер-министру, он сказал: — Я позвонил Сесилу Блэкмуру, как вы просили. Взглянув на остальных, он пояснил: — Сесил — юридический орел Подкомитета Королевской ветви. Мы много работали с ним, когда разрабатывали законные основания передачи королевских полномочий…

— Да, да, — поторопил его Уоринг. — Мы все знаем, кто такой Блэкмур. Давай, Деннис, не тяни. Что он сказал?

— Ну, если коротко, — мрачно объявил Арнольд, — то мы облажались.

— Черт!

— Идет борьба, кто кому сильнее врежет, — заметил Хатченс. — Расстрелять к чертям собачьим! — Взяв верхнюю страницу из папки, он скомкал ее и швырнул через комнату.

— Вы хотите сказать, — спросила Патрисия Шах, — у нас нет законных средств защиты?

— Главное, что мы пока не сдаем позиций. Ну, присели немножко, — пошутил Хатченс. — Король нас достал хуком, и он это знает. Слушайте, по-моему, это неправильно. Мы до сих пор не знаем, кто вообще консультирует этого парня.

— Проблема, по-видимому, в том, — продолжал Арнольд, не обращая внимания на слова пресс-секретаря, — что, несмотря на то, что подобные встречи прекратились при предыдущем монархе, встречи на уровне министров остаются полностью…

— Я знаю, в чем проблема, — прорычал Уоринг. — Я должен встретиться с королем и сделать так, чтобы меня не заметили. Он привлек внимание всего мира, и теперь все увидят, как я со шляпой в руках шаркаю ногами о коврик возле его дверей. — Он яростно уставился в потолок. — Не буду я этого делать! Не могу!

— Тогда у нас появится еще одна проблема, Том, — заметила вице-премьер. — Если вы не выполните его просьбу, нас спросят: почему?

— Плевать! — Выкрикнул Уоринг. — Пусть только попробует! Мы будем бороться с ним за каждый дюйм. — Премьер-министр тяжело оглядел лица собравшихся за столом, чтобы оценить, поддержат ли его соратники. Он увидел, как нахмурился Деннис Арнольд, и кивнул ему, предлагая говорить.

— Это может спровоцировать конституционный кризис.

Однако прежде чем Уоринг успел ответить, вмешался заместитель премьер-министра:

— Подумайте об этом, Том. Мы можем выиграть битву и проиграть войну. Стоит ли рисковать?

— Кто консультирует этого парня? — снова задал вопрос Хатченс.

— На мой взгляд, у нас нет другого выбора, — сказал Арнольд — Мы должны подчиниться. Подчиниться и немного подождать. А через несколько недель все будет кончено и забыто.

— Ну уж нет, я-то не забуду, — пробормотал Уоринг. Он ненавидел проигрывать. Он ненавидел делать лицо перед камерами и придумывать неубедительные оправдания, когда что-то идет не так. А больше всего он ненавидел монархию — теперь особенно.

— Да, король сделал хороший ход, — задумчиво произнесла Анджела. — Ну и что? В конечном счете, это ничего ему не даст. Его время подходит к концу.

— Тогда иди и пожми руку этому сукину сыну, — сказал Уоринг. — Блин! — Он хлопнул по столу ладонью. — Ну почему мы сначала не отменили эту дурацкую королевскую прерогативу?

— Теперь-то понятно, что надо было бы это сделать, — согласился Арнольд. — Но тогда, как вы помните, в этом же не было никакой проблемы. Не повезло немного, вот и все. Но не смертельно.

— Мне бы твою уверенность, — пробормотал премьер-министр.

— Надо выжать из этой неприятной ситуации максимум пользы, — заметил канцлер Бёртон. — Я уверен, что все сложится к лучшему.

Не в силах больше выносить беспечные отговорки Бёртона, Уоринг резко встал.

— Я откладываю заседание.

Лучшие и умнейшие члены правительства медленно вставали, закрывая свои блокноты, переговариваясь между собой.

— Хатч, — приказал премьер-министр, когда пресс-секретарь отодвинул стул, — я хочу, чтобы черновик ответа на требование короля лежал у меня на столе до обеда. Займись этим.

— Я уже подумал, — сказал Хатченс, подходя к боссу, — как нам это сделать. Он опустился в кресло рядом с премьер-министром. — Давайте ничего не будем говорить, просто сделаем, как он хочет. Зачем суетиться? Встречи ведь предполагались с глазу на глаз, верно? То есть без фанфар, без заявлений, без съемки, да? Мы просто пришли, сделали, то, что должны были сделать, и ушли. Все кончено. Как и говорила Анжела, ничего страшного.

Уоринг задумался.

— Ты имеешь в виду, что это меньшее зло?

— Я имею в виду, — сказал Хатченс, проникаясь собственным планом, — что если мы будем плакать и вести себя так, как будто наступил конец света, все обязательно это отметят. С другой стороны, если мы будем помалкивать, вести себя как обычно, никто и внимания не обратит. Ни дыма, ни огня.

— Возможно, он прав, — к ним присоединился Арнольд. — Если мы не выступаем с заявлением, газетам нечего печатать.

Хатченс пожал плечами.

— Думаю, стоит попробовать. В любом случае, хуже не будет.

— Хорошо, — неожиданно согласился премьер-министр, принимая решение. — Так и будем играть. Никаких заявлений. А ты, — он ткнул пальцем в сторону пресс-секретаря, — когда СМИ будут звонить и спрашивать, какой ответ мы собираемся дать, просто скажешь, что мы, конечно, планировали такую встречу. Мы же верные подданные Его Величества; мы и не думали нарушать договоренности.

— Я рад, что вы поняли, господин премьер-министр, — просиял Мартин Хатченс. — Что-нибудь еще?

— Да, — сказал Уоринг. — Скажи Де Врису, чтобы назначал встречу на послезавтра.

— А зачем так торопиться? — удивилась Анджела.

— Хочу поскорее утопить этого ублюдка. Пусть знает, кто в доме хозяин.

Глава 27

— Позвони ей, — настаивал Кэл. — Какой ты, на фиг, король Британии, если даже девушке позвонить не можешь?

— Спасибо, Кэл, — пробормотал Джеймс. — Ты, безусловно, правильно обозначил проблему.

— Позвони. Поговори с ней.

— А тебе не приходит в голову, что как раз теперь-то я и не могу ей звонить? Теперь я король. Это придаст разговору совершенно другой смысл.

Кэл уставился на него так, словно Джеймс неожиданно заговорил на суахили.

— При чем тут король? Эй, парень, я о Дженни говорю, а не об Алисе в стране чудес! Дженни! Помнишь такую? Ладно. Не хочешь звонить, я сам позвоню и скажу, как у тебя трусы дыбом встают, когда речь о ней заходит.

— Ой, ну ладно, — досадливо поморщился Джеймс и взглянул на часы. — Сейчас уже поздно. Завтра утром позвоню.

— Нет, это завтра будет поздно. Звони сейчас.

— Послушай, я ценю твою заботу. Но послезавтра у меня встреча с премьер-министром. Надо же подготовиться. Я не могу…

— Встреча у тебя вечером. — Кэл подошел к телефону на столе в углу комнаты и набрал номер. Послушал и протянул трубку Джеймсу.

Джеймс в два шага пересек комнату и выхватил трубку из рук Кэла как раз тогда, когда на другом конце провода знакомый голос произнес «Алло?»

— Алло! Привет. Это Агнес? — спросил Джеймс, яростно глядя на Кэла, который направлялся к двери.

— О, небеса! — ответили ему. — Джеймс… то есть я имею в виду Ваше Величество, как хорошо, что вы позвонили.

— Агнесс, извини, я знаю, что уже поздновато, а я тебя беспокою…

— Да ничего подобного! — с энтузиазмом воскликнула Агнесс. — Мы тебя только что по телеку видели. Подумать только! Ты — король, и премьер-министр притащится в наш Бремар только для того, чтобы поговорить с тобой! И это только начало, как я думаю.

— Да, ты права, в странные времена мы живем. Скажи, а нельзя ли мне минутку с Дженни поговорить?

— Потом поблагодаришь, — Кэл ухмыльнулся, закрывая за собой дверь.

— Она дома, Агнес? — спросил Джеймс.

— Дома, дома, — зачастила Агнес, — она тоже хотела с тобой поговорить. Сейчас я ее позову.

Он услышал стук, когда Агнес положила трубку, потом услышал, как она зовет Дженни. Опустившись на ближайший стул, он вытянул ноги.

— Да? — Голос на другом конце провода почему-то испугал его. Он сел прямо.

— Дженни? Послушай, извини, что я так поздно, — выпалил он, — но я хочу тебя видеть. Думаю, нам стоит поговорить.

— Хорошо, — ровным голосом ответила она.

— Я имею в виду, — заспешил он, — когда тебе будет удобно. Не обязательно сразу… Ну, как дела будут идти… Я надеялся, что мы сможем…

— Я уже согласилась, — остановила его Дженни. — Раз ты считаешь, что нам есть о чем разговаривать…

Он уловил мрачный подтекст, но не смог остановиться.

— Как насчет завтра? Давай пообедаем вместе. Ах, черт! Тебе же для этого придется сюда придти. Я сейчас не могу выйти никуда, не вызвав международного инцидента.

— Завтра. Обед. Принято, — сказала она, не проявляя ни энтузиазма, ни интереса к этой перспективе.

Джеймс растерялся.

— Хорошо… э-э-м, ну, думаю, тогда завтра увидимся … — Он прекрасно понимал, что надо сказать что-то еще, но ничего не мог придумать. — Спокойной ночи, Дженни.

Она положила трубку, не попрощавшись, и Джеймс некоторое время сидел, глядя на телефон и недоумевая, почему все так плохо кончилось. Что он ляпнул такого, что ее обидело? И что нужно было сказать?

Она и вправду приехала на следующий день. Ее встретили и провели в покои Джеймса. Он занял комнаты старого герцога на верхнем этаже — гостиную, маленькую столовую и большую спальню. Стол в столовой был накрыт на двоих, а на буфете охлаждалось белое вино.

— Рад тебя видеть, Дженни, — с воодушевлением произнес он, осторожно целуя девушку в щеку. — Здорово, что ты пришла. — Он помог ей снять пальто. — Думаю, поедим здесь, не идти же в большую столовую. Там довольно холодно. Хочешь выпить? У меня есть… — Он направился к буфету.

— Почему ты не сказал мне, что решил стать королем? — Она так и стояла в центре комнаты лицом к нему.

— Ну, знаешь, все случилось так быстро, — он попытался ответить беспечно, но у него плохо получилось. — Я же не собирался. Не планировал, уж это точно.

— Мог хотя бы сказать.

— Я все собирался сказать… Но, по правде говоря, я сам сначала не поверил.

Он беспомощно посмотрел на нее, не зная, что говорить дальше. «Боже, как я скучал по ней», думал он при этом, не сводя глаз с Дженни.

— Что ты так смотришь? — забеспокоилась она. — Я где-то испачкалась?

Он улыбнулся. Грязь была профессиональной спутницей гончара, и Дженни первым делом всегда спрашивала об этом. Но ее длинный коричневый жакет, длинная бордовая юбка и кремовая шелковая блузка на этот раз оказались безупречны. Раскрасневшаяся с мороза, девушка выглядела ослепительной.

— Нет, — с чувством произнес он, — ты безупречна!

Длинные темные волосы Дженни заплела в толстую косу; несколько прядей выбивались (или были оставлены специально) по сторонам, обрамляя лицо, словно перья вороньего крыла.

— Да что там безупречно, ты идеально выглядишь!

Он налил вина в бокалы и протянул ей один. Она взяла и сделала глоток, наблюдая за ним поверх края бокала. Джеймс тоже отпил, чтобы успокоиться.

— Выходи за меня замуж, Дженни, — выпалил он и увидел, как в ее глазах вспыхнул огонь.

— Выйти за тебя замуж! Это ты здорово придумал! — зло сказала она. — Ты за этим хотел меня увидеть?

— Нет, послушай… Я как-то не так начал… Я хотел…

Она не слушала.

— Что мне, по-твоему, теперь делать? — прищурившись, спросила Дженни. — Трепетать от счастья? Падать ниц? «О да, Ваше Королевское Величество, конечно, я выйду за вас замуж!» Ты это надеялся услышать?

Такой вспышки гнева Джеймс никак не ожидал. Он забормотал что-то успокоительное, но Дженни продолжала:

— Так вот, боюсь, ты просчитался. Я годами ждала от тебя этих слов, Джеймс Стюарт! А теперь, как раз тогда, когда я собралась внести в свою жизнь определенность, ты решил, наконец, объясниться?!

— Да я вовсе не это имел в виду, — замахал руками Джеймс. — Я вовсе не собирался просить тебя отказываться от своего гончарного дела. Будешь и дальше лепить все, что захочешь!

— Ты совсем дурак, а? При чем здесь моя керамика? Я имею в виду Чарльза!

— Ты что, любишь этого Чарльза? — оторопело спросил Джеймс.

В такой ярости он ее еще не видел. Глаза сверкают, брови насуплены…

— Это не важно!

— Как не важно? Я думал, в этом все дело. Ну, если ты любишь его…

— Не начинай, — предупредила она, скрестив руки на груди. Даже на расстоянии он чувствовал, как от нее пышет жаром. — Я всегда думала, что мы будем вместе. Я всегда думала, что мы созданы друг для друга, и мне казалось, что ты тоже так думаешь. Но ты решил стать военным и пошел в армию. Хорошо. Я сидела и ждала. Ждала, когда ты вернешься домой и скажешь, наконец, то должен был сказать давно. Вместо этого я смотрела, как ты барахтаешься в этих своих делах с поместьем и тонешь в них все глубже.

Джеймс, вытаращив глаза, смотрел на совершенно незнакомую Дженни. То, что он услышал, не укладывалось в голове.

— Как я мог делать тебе предложение, когда у меня ни гроша за душой? — Он тоже возвысил голос. — Все зависело от того, чем кончится тяжба с поместьем. Неужели непонятно? Если бы я проиграл, у меня даже крыши над головой не осталось бы!

— Думаешь, мне нужна была крыша? Мне нужен был только ты, идиот! Да мне плевать, где жить! Хоть в картонной коробке на обочине дороги! За каким лешим мне твой старый жалкий коттедж? Ты мне нужен был, ты!

— Что ж, — Джеймс шагнул вперед. — Вот и забирай то, что ты хотела.

— А я так не хочу! — Дженни порывисто отвернулась.

— Послушай, — вкрадчиво начал он, подходя еще ближе. — Да, я идиот, наверное. Потому что не понимаю, что тебя так расстраивает. Но почему бы нам не присесть и спокойно не разобраться? — Он положил руки ей на плечи. — Я люблю тебя, Дженни. Всегда любил. И ты мне нужна — сейчас даже больше, чем когда-либо. Мне кажется, я смогу быть хорошим королем; по крайней мере, я хочу попробовать. Но я не могу без тебя, Дженни. Ты нужна мне, нужна рядом со мной. Вместе мы все сможем.

Под его руками плечи Дженни напряглись.

— А-а, так ты поэтому решил вдруг жениться? — Она повернулась к нему лицом, и он заметил слезы у нее на глазах. — Тебе понадобилась королева, чтобы на сцене был полный комплект? А то вдруг зрители сочтут, что игра неубедительна?

— Нет, — тихо ответил Джеймс. Он наконец начал понимать, чем вызвана вспышка ее гнева. — Я просто хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, потому что ты самая замечательная женщина, которую я когда-либо встречал, и я без тебя не могу. — Он взял ее за руку. — Я прошу тебя выйти за меня замуж, потому что с того первого момента, когда я тебя увидел, я знал, что нам суждено быть вместе. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, потому что я становлюсь лучше, когда ты со мной. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, потому что я люблю тебя, Дженни, и я не могу представить будущее без тебя. — Он поднес руку девушки к губам и нежно поцеловал. — Я всегда любил тебя, Дженни, и всегда буду любить.

Она смотрела на него с сомнением.

Он снова поцеловал ее руку и почувствовал, как в ней что-то стало меняться.

— Ты выйдешь за меня?

— Нет, не так, — ответила она, убирая руку за спину. — Но теперь я подумаю над этим.

— Нет, Дженни, это не то, что я хочу услышать.

— Не то? Ты и так уже много получил. А теперь хочешь получить еще больше. — Она повернулась и взяла пальто.

— Не уходи, Дженни. Останься! Давай хотя бы пообедаем вместе.

Она оглянулась от двери.

— Нет. Совершенно нет аппетита.

Глава 28

Премьер-министр Уоринг оказался вовсе не бесцветным бюрократом, какими часто изображают сатирики членов правительства. Это удивило Джеймса. Он-то как раз готовился к встрече с таким персонажем, а вместо этого оказался лицом к лицу с человеком, обладавшим харизматичной внешностью известного актера. Подтянутая худощавая фигура, манеры резкие, костюм явно на заказ, судя по тому, как сидит. Для человека, который, по общему мнению, редко выходит на улицу, премьер-министр выглядел очень неплохо.

Уоринг прибыл в составе колонны из трех больших черных автомобилей, два из них предназначались для охраны. Премьер-министра сопровождали два помощника, у одного в руках была большая красная папка. Премьер вылез из машины под сверкание фотовспышек и шипение телевизионных прожекторов.

Как и обещала Шона, собравшиеся представители СМИ стояли на низком старте, готовые запечатлеть исторический момент; Шона даже разрешила одной съемочной группе установить камеры прямо у входной двери. Джеймс сделал вид, что приветствует премьер-министра его и немногочисленную свиту на ступенях замка. Они постояли, чтобы дать возможность фотокорреспондентам и телевизионщикам время запечатлеть начало встречи. Прежде чем войти внутрь, Джеймсу пришлось ответить на несколько вопросов прессы.

Однако стоило им оказаться вне пределов досягаемости микрофонов, Уоринг сбросил маску благорасположенного, став деловитым до грубости.

— Ваше Величество, — сказал он, скрежеща зубами, — я был бы весьма признателен, если бы мы смогли покончить с этим фарсом как можно быстрее.

— Путешествие было наверняка утомительным, — невозмутимо произнес Джеймс. — Выпить не хотите?

Улыбка Уоринга была такой же жесткой и противной, как и его ответ.

— Я не собираюсь затягивать этот фарс ни на минуту дольше, чем необходимо. У меня полно дел в Лондоне — мне нужно управлять страной.

— Нет покоя грешникам, а, премьер-министр? — негромко сказал Кэл.

Уоринг напрягся. От него так и веяло явной враждебностью.

— Можно начинать?

— Конечно, — ответил Джеймс, пытаясь сохранить хорошее настроение. — Проходите сюда, пожалуйста.

Он провел премьер-министра с помощниками и несколькими охранниками в тронный зал — у старого герцога он располагался рядом с центральной столовой. Уоринг поспешил занять резное деревянное кресло во главе стола, посадив помощников по обе стороны от себя. Джеймс подождал, пока они устроятся, а затем сказал:

— Ввиду важности события следует, наверное, пригласить фотографов, чтобы запечатлеть момент.

Уоринг только открыл рот, чтобы с негодованием отвергнуть это предложение, но Шона уже дала сигнал и в зал ворвались фотокорреспонденты, немедленно принявшиеся снимать премьер-министра и его помощников во главе стола, словно страдающих расстройством желудка лауреатов на ненавистном пиру.

— А вот хорошее место у камина, — сообщил Джеймс, вольготно располагаясь у очага.

Фотографы восхитились и под бормотание «Великолепно, Ваше Величество» и «Очень живописно, Ваше Величество» обснимали его со всех сторон.

Премьер-министр подумал и с каменным лицом присоединился к хозяину, крепко сцепив руки перед собой, чтобы всем стало понятно: никаких рукопожатий не будет. Позволив сделать пару десятков снимков, Гэвин увел фотографов, а Уоринг вернулся к столу.

— Я попросил составить нам компанию своего личного советника, — объявил Джеймс, проходя мимо стола к группе удобных кресел. Эта часть плана прошла удачно. Они так и ожидали, что премьер-министр первым делом устремится во главу стола. Старые резные кресла были на редкость неудобными. — Посидите, господин премьер-министр, — радушно предложил Джеймс, — я сейчас схожу за ним.

— Предполагалось, — недовольно проговорил Уоринг, — что эти встречи должны быть строго конфиденциальными.

— Разумеется, — подтвердил Джеймс. — Но поскольку вы явились с помощниками, я не вижу причин отказываться от своих. Вам не придется долго ждать.

Он подошел к двери и что-то шепнул Гэвину, который выпроваживал прессу за дверь. Вернувшись в удобное кресло напротив премьер-министра, король обернулся к двери во внутренние покои замка. Тут же появился Эмрис и присоединился к остальным.

— Господин премьер-министр, — сказал он, протягивая руку, — рад познакомиться с вами. Я очень долго этого ждал. Меня зовут Эмрис.

Премьер-министр как-то растерянно пожал руку; что-то в высоком джентльмене показалось ему знакомым.

— Зачарованный… — непонятно для самого себя пробормотал он. Затем, переключив внимание на текущие дела, он сказал: — Если больше не надо фотографироваться и ждать всяких консультантов, полагаю, мы можем начинать? — Он демонстративно взглянул на часы.

— Долг действительно тяготеет над некоторыми сильнее, чем над другими, — глубокомысленно ответил Эмрис.

Премьер-министр снова взглянул на него — как будто пытаясь вспомнить, где мог видеть этого человека. Не преуспел и повернулся к Джеймсу.

— Видимо, вы догадываетесь, что я возмущен вашим вмешательством в дела моего правительства. Я пока не знаю, чего вы хотите достичь в той игре, которую затеяли. Но вы глубоко ошибаетесь, если думаете выиграть.

— Похоже, ошибаетесь вы, мистер Уоринг, — дружелюбно ответил Джеймс. — Это не игра. Поскольку я король, я имею право заниматься государственными делами — и это право, должен заметить, старше самого парламента. — Уоринг набрал воздуха, собираясь оспорить это утверждение, но Джеймс еще не закончил. — Более того, мне кажется, вы берете на себя лишнее. Ведь вы руководите моим правительством, а не своим. Несмотря на внесенные вами значительные конституционные изменения, я хотел бы напомнить вам, что вы служите по велению монарха. Когда вы проводите заседания своего кабинета, вы представляете короля. На самом деле, мистер Уоринг, вы мой премьер-министр и занимаете свой пост по моему желанию. Поэтому я буду вмешиваться в дела моего правительства тогда, когда сочту нужным.

Уоринг посмотрел на него с холодной ненавистью.

— Чего вы хотите? — прошипел он.

— Раз уж вы спрашиваете, я отвечу, — благодушно произнес Джеймс. — Я хочу еженедельно проводить обсуждение ваших программ, политику и ход социальных реформ, которые я намерен предложить. Я хочу быть в курсе законопроектов, который вы собираетесь принять, и которые мне предстоит утверждать. Я хочу знать обо всех министерских назначениях, отставках и перестановках до того, как они произойдут. Короче говоря, я хочу точно знать, как работает мое правительство во всех своих подразделениях.

«Клинический идиот» — подумал про себя Уоринг и усмехнулся. — Ну что же, я тоже скажу вам, чего хочу. — Его голос стал хриплым от плохо сдерживаемой ненависти. — Я хочу, чтобы ваши коварные планы как можно скорее разоблачили. Я хочу, чтобы вы и все подобные вам зажравшиеся аристократы были преданы заслуженному забвению, а ваша корыстная система унаследованных привилегий навсегда исчезла. Короче говоря, я хочу, чтобы вы и всё, за что вы ратуете, сгинуло.

Джеймс бесстрастно посмотрел на посетителя, подавляя сильное желание двинуть его в челюсть.

— Вы сказали про унаследованные привилегии, верно? Раз уж вы подняли этот вопрос, давайте посмотрим, что я такое унаследовал.

— А то вы сами не знаете! — каркнул премьер-министр. Враждебность исходила от Уоринга, как ядовитые испарения.

— Итак, во исполнение этой самой преемственности, — невозмутимо продолжал Джеймс, –в прежние времена король прежде всего стал бы главой англиканской церкви. Сейчас этого нет. Первый референдум отделил церковь не только от государства, но и от монархии, так что церковной власти меня лишили. Второй референдум объявил Содружество распущенным, тем самым лишив монарха титула главы бывших британских колоний и протекторатов. Короче говоря, я теперь не увижу своего изображения даже на двухпенсовой марке. Третий референдум распустил Палату лордов и отменил все наследственные титулы, заменив их системой пожизненного пэрства, которая гарантирует, что никто в дальнейшем не может передать по наследству дворянский титул.

Уоринг слушал изложение своего многоходового плана по демонтажу и упразднению монархии, мысленно ставя галочки в списке выполненного. Ему стало интересно, не упустит ли чего-нибудь Джеймс.

— Референдум номер четыре санкционировал переход всех королевских земель в распоряжение правительства, национализировал королевские резиденции и распространил на королевскую семью обязательства по уплате налогов. Королевские коллекции произведений искусства, библиотеки и обстановка дворцов и замков были национализированы, а все ценные предметы переданы в доверительное управление британскому народу.

— Да, вовремя спохватились, — с удовольствием вставил Уоринг. — Раньше надо было, да ни у кого духу не хватало это сделать.

— Таким образом, — невозмутимо продолжал Джеймс, — я не унаследовал ни резиденций, ни коллекций произведений искусства, ни бесценных сокровищ любого рода, ни лимузинов, ни автомобилей или экипажей, ни лошадей, ни королевских яхт. У меня нет королевской свиты — нет камергеров, конюших, стюардов, костюмеров, йоменов, лакеев, кучеров, пажей или фрейлин. Я ничего не получал из государственного кошелька или за государственный счет. Оглядитесь, мистер Уоринг, вы увидите все мое наследство. У меня есть этот дом, это поместье, вот и все. После того, как будут уплачены пошлины на наследство, сомневаюсь, что у меня останется хоть что-нибудь. А пока я сам плачу за содержание дома и оплачиваю работу персонала. Ни один британский налогоплательщик не вложил в мое содержание ни цента. Я не жалуюсь — на самом деле, так мне даже удобнее.

Далее по части привилегий… Ну, скажем, мне выпала честь посещать местную общеобразовательную школу с крайне скудным финансированием; тем не менее, я имел удовольствие заниматься у преданных делу и перегруженных учителей, и мне повезло поступить в университет Данди, а не в Оксфорд или Кембридж. После окончания учебы я имел честь служить своей стране в вооруженных силах, где мне также была предоставлена привилегия служить в Афганистане, в Казахстане и в Судане. Вы не были в Судане, господин премьер-министр? Последние несколько лет я имел честь зарабатывать на жизнь в качестве управляющего этого поместья. В хороший год я мог бы надеяться получить около шестнадцати тысяч фунтов стерлингов, а за вычетом налогов мне осталось бы целых пять тысяч. Когда я стал королем, расходы увеличились астрономически, а вот доходы резко упали. Итак, мистер Уоринг, прошу ответить, что в моем положении позволяет вам говорить о привилегиях?

Премьер-министр тупо смотрел перед собой, ничего не отвечая.

— Иными словами, мистер Уоринг, — сказал Джеймс, — если моя жизнь в каком-то смысле является примером унаследованной привилегии, которую вы так рьяно стремитесь искоренить, то да поможет нам всем Бог.

Однако если предположить, что вы просто произносите трескучие, эмоционально окрашенные фразы с единственной целью — вызвать реакцию избирателей, чисто рефлекторную, заметим, и при этом ваша риторика не имеет ничего общего с какой-либо действительностью, правдой или смыслом, то вы лжец и лицемер, попавший в плен зависти и политических интриг.

Уоринг, чья улыбка в этот момент очень напоминала злобную улыбку убийцы из плохого кинофильма, выпрямился, чтобы ответить на вызов.

— Говорите, что хотите, Ваше Величество. — Он выплюнул фразу словно проклятие. — Через шесть недель нация проголосует на последнем референдуме, и тогда вы — и все, за что вы тут выступаете — станет историей. — Он порывисто вскочил и сделал знак своей свите, чтобы готовились к выходу. — А теперь, извините меня, я достаточно долго терпел это нелепое развлечение.

— Все-таки вам еще немного придется потерпеть, — твердо заявил Джеймс. — Садитесь, мистер Уоринг. Мы еще не закончили.

Удивляясь сам себе, Уоринг снова сел, сложив руки на коленях, словно трусливый ученик, готовый сбежать при первых же признаках опасности.

— Да какой в этом смысл? — вопросил он. — Зачем вам это надо?

— Вы меня удивляете, премьер-министр, — холодно ответил Джеймс. — Дважды я выступал перед народом и объяснял причины своих действий. Возможно, вы пропустили мои выступления по телевидению, а может быть, не обратили внимания. — Уоринг сердито посмотрел на короля. Трудно было сказать, видит ли он его, поскольку ненависть застилала ему зрение. — Хорошо, специально для вас я скажу попроще. Так вот, я намерен восстановить монархию для британской нации. Я намерен снова сделать Великобританию великой, и я намерен сделать это с вашей помощью или без нее.

— А больше вы ничего не хотите? — бросил Уоринг с презрением в голосе.

— Это неправильно, — ответил Джеймс. — Я надеялся, что мы отложим в сторону наши разногласия и будем работать вместе. Возможно, со временем мы даже полюбим друг друга — кто знает? Для Британии так было бы лучше. — Джеймс прекрасно понимал, как будут восприняты его слова, но обязательно должен был сделать предложение. — Как насчет этого, мистер Уоринг? — спросил он, протягивая руку премьер-министру. — Мир?

— Шесть недель, — прошипел в ответ Уоринг, — шесть недель и ваша игра закончится, навсегда закончится. — Он посмотрел на протянутую руку, но не сделал даже попытки принять ее. — Шесть недель можете наслаждаться правлением, Ваше Величество.

— Что ж, — вздохнул Джеймс, — до свидания, господин премьер-министр. Я с нетерпением жду продолжения нашего разговора на следующей неделе. — Повернувшись к Кэлу, подпиравшему спиной косяк двери, он распорядился: — Калам, пожалуйста, проводи этих джентльменов.

Премьер-министр повернулся и не оглядываясь вышел из комнаты. На выходе из замка его ждали фотографы и телевизионщики. Под градом вопросов он нырнул в заднее сиденье машины. Как только охранники дали сигнал «готово», три черных седана уехали.

Проводив делегацию, основные участники разговора собрались в конференц-зале на втором этаже.

— Ну и что вы думаете? — приступил Джеймс к разбору полетов. — Давайте, высказывайтесь.

— Я, конечно, не все слышал, — начал Кэл. — Но из того немногого, что слышал, могу с уверенностью сказать, что рождественскую открытку он тебе не пришлет.

— Ненависть, одна чистая ненависть, — сказал Эмрис, качая головой. — Я ожидал, что с ним будет трудно, но чтобы до такой степени…

— В Уайтхолле хорошо знают, — вступил Гэвин, — что наш премьер-министр — это человек, одержимый властью — сначала обретением власти, а потом ее удержанием. Ни жены, ни семьи, друзей мало, если они вообще есть. Он живет только своим политическим постом. Он давно нацелился стать первым президентом Британской республики, и теперь приз почти у него в руках. А тут вы встали у него на пути, вот он вас и возненавидел.

— Уоринг? Первый президент Британии? — Кэл покачал головой. — Вот так перспектива!

— Именно одержимость Уоринга питает его желание искоренить монархию, –сказал Эмрис. — Как только исчезнет старая система, его уже ничто не остановит. Он войдет в историю как величайший реформатор со времен Оливера Кромвеля — по крайней мере, он так думает.

— Именно так, — закивал Гэвин. — Последний референдум — это его билет в бессмертие. Президент Британии — государственные служащие только об этом и говорят за обедом. Спорят до хрипоты: американская форма президентства — это лучшая система, или все-таки стоит принять европейскую модель. Самые жаркие споры вызывала тема ответственности исполнительной власти.

— Ну, надо же! — заметил Кэл. — А я-то думал, что все государственные служащие скучные, как грязная вода.

Они еще долго сидели, разбирая результаты первой встречи, а потом отправились отведать знаменитого рыбного пирога Приди. Остаток вечера прошел в наблюдениях за репортажами о визите премьер-министра в различных новостных передачах. Джеймс заметил, что к ночи Гэвин становится все более задумчивым. Джеймс подозревал, что яростное повторение премьер-министром своего мнения о бессмысленности сегодняшней встречи, и о том, что референдум положит этому конец, сказывалось на бывшем государственном служащем.

Он выглядел таким несчастным, что Джеймсу пришлось подбодрить его:

— Не унывай, Гэвин. Мы знали, что эта работа тяжелая и опасная, когда брались за нее.

— Конечно, — сказал он, вымученно улыбаясь. — Я знаю. — Он помолчал, а потом совсем поникшим голосом продолжил: — Уоринг прав: до референдума осталось меньше шести недель.

— Знаешь, в политике шесть недель — это целая жизнь. — Джеймс дружески потрепал его за плечо. — А я пока не умер.

Глава 29

— Если бы я верил в привидения, — сказал Деннис Арнольд, — я бы сказал, что этот человек — призрак.

— Ты что, ничего не нашел? — брюзгливо спросил Уоринг, ставя чашку на стол. — Черт, Деннис, ты уже половину недели работаешь над этим. Что происходит?

— Не стоит горячиться, — сказал председатель Комитета по передаче полномочий, садясь в кресло рядом со столом премьер-министра. — Я не говорил, что мы ничего не нашли. — Он открыл папку, лежавшую у него на коленях.

— Ну и что там у тебя?

— Да ничего такого особенного, — ответил Арнольд. — А то, что есть, просто не может быть. — Он достал из папки фотографию и передал премьер-министру.

Уоринг присмотрелся и с удивлением посмотрел на Арнольда.

— Ну да, это он. Тот человек, которого я видел.

— А когда, по вашему, сделана эта фотография?

— Откуда мне знать, черт возьми! — Уоринг бросил фотографию на стол. — В любое время за последний год или около того, я думаю. Да какая разница?

— Большая, — сдержанно ответил Деннис Арнольд. — Фотография сделана в 1978 году. — Он достал еще одну фотографию и выложил ее на стол. — А вот этот снимок сделан нашим человеком в Блэр Морвен несколько дней назад.

— Господи! — воскликнул Уоринг. Он положил две фотографии рядом. — Он же не постарел ни на один день. — Взяв первую фотографию, он спросил: — Где ты ее добыл?

— Снимок сделан на ведомственном обеде, устроенном в его честь, — сообщил Арнольд, — в день его отставки.

— Он что, на пенсию ушел? — тупо спросил Уоринг. — А где он служил?

— В каком-то шотландском офисе. Что-то связанное с ЗАГСом, но это не точно. Я не смог проследить его дальнейшую историю.

— Если он работал на государственной должности, должны быть записи.

— Я тоже так думал. Да только Отделение департамента, в котором он работал, было упразднено в конце восьмидесятых, трудовые книжки были переданы другому агентству и впоследствии уничтожены.

— Бардак! — выразил свое мнение премьер-министр.

— Да, только это еще не все, — сказал Арнольд. — Я как-то почувствовал, что не вредно обмолвиться об этом Эмрисе в разговоре со старейшинами Уайтхолла, и один из них вспомнил, что у человека с таким именем в Сент-Джеймсском дворце была своя канцелярия.

— И что? — спросил Уоринг, невольно заинтересованный рассказом.

— Бинго! — Арнольд позволил себе удовлетворенную улыбку. — Выяснилось, что некто по имени Эмрис работал консультантом различных государственных органов так давно, что никто не помнит, когда это началось. Он работал над специальными проектами для оперативных групп, правительственных фокус-групп и тому подобного. А взамен –бессрочное использование офиса во дворце.

— Так он на зарплате? Выходит, один из наших?

— Не совсем так. Ни в одной платежной ведомости его нет. Никто ему не платил. Просто такой обмен: услуга за услугу, офис в обмен на информацию, ну, еще бесплатная парковка и так далее.

— Прямо Иисус какой-то!

— Видимо, раньше это было обычным делом. Кто же знал, что этот парень проживет так долго?

— Ты хочешь сказать, что последние тридцать с лишним лет этот Эмбри, или как его там, рыскал в правительственных коридорах, и никто об этом не знал? — Уоринг покрутил головой. — Да этого просто не может быть!

Арнольд порылся в папке и достал еще один лист.

— Вот что мне удалось выяснить.

— Имя и номер национальной страховки? И все?

— Все. Со страховкой тоже не получилось. Согласно их записям, он пропал без вести, предположительно, погиб. Все, что у них есть, — это адрес семидесятипятилетней давности где-то в Уэльсе, и никаких указаний на то, что он когда-либо получил хоть пенни.

— Бедняга Деннис, — посочувствовал Уоринг, бросая лист на стол. — Даже имя неполное: М. Эмрис? Что означает буква «М»?

— Можете сами ответить. Ваша догадка будет стоить столько же, сколько и моя.

— Боже мой, — вздохнул Уоринг. — Никто не знает, кто он такой, чем занимается, и возраст у него, как у Мафусаила.

— Нет, — возразил Арнольд, — его многие знают, то есть о нем знают. Ну, знают, что он есть. К сожалению, это все. Он как бы приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, и делает, что хочет.

— Призрак какой-то!

— А я что сказал?

— Хорошо. А что с тем офисом в Сент-Джеймсском дворце?

— Я проверил. Там ничего нет.

— Что, офиса нет? — не понял Уоринг.

— Офис на месте. С ним никаких проблем. Да какой там офис! Одна комната да еще ниша размером чуть больше кладовки для веников. Даже телефона нет. И записей никаких нет. Пусто. Но опустело недавно. Дней десять. По словам смотрителя здания, Эмрис сдал ключи, а в помещении установили копировальную машину.

Уоринг с изумлением посмотрел на своего помощника.

— Есть еще пара клочков информации, — председатель Специального комитета швырнул папку на стол. — Но это уже мелочи.

Уоринг взял папку и заглянул в нее.

— Ты сказал, что он ушел на пенсию в 1978 году. А до этого чем он занимался?

— Только гадать можно. Имя несколько раз мелькает в различных компьютерных файлах — оно не особенно редкое, тем более в Уэльсе. Мы не можем сказать, тот же это человек или другой. А если бы и могли, все равно ничего существенного.

— Может, ты просто плохо старался, Деннис, — проворчал премьер-министр, раздраженный скудостью информации.

— Пусть кто-нибудь другой попробует. Может, кому-то больше повезет. Только надо иметь в виду, что много архивов было потеряно при оцифровке. Вместо того, чтобы тратить деньги налогоплательщиков на расшифровку каждого клочка бумаги, правительство в то время просто отбрасывало все, что не казалось жизненно важным для работы или национальной безопасности.

— М-да… — протянул Уоринг. — Тупик.

— Боюсь, что так. — Арнольд встал. — А с другой стороны, какая разница, кто он и откуда? Конечно, можем потратить массу времени и сил на выяснение его родословной, а можем просто смириться с тем, что мало о нем знаем. Вы вот говорили, что встречались с этим парнем, разговаривали с ним. Он один из советников короля, верно?

— Король так сказал.

— Тогда, было бы желание, мы его поймаем. — Арнольд помолчал и добавил: — Если до драки дойдет.

— Может, и дойдет, — размышлял Уоринг. — Такие люди, как этот Стюарт, не появляются ниоткуда. За ним стоит какая-то сила, это она его ведет и направляет. Сейчас-то я вижу, что всем заправляет как раз Эмрис. Если мы сможем добраться до него, одной большой заботой станет меньше.

— Считаете, нам действительно есть о чем беспокоиться?

Уоринг откинулся на спинку стула, глядя на своего приятеля; от Денниса Арнольда у него секретов практически не было.

— Как посмотреть… Политика — грязное дело. В один прекрасный день он может пожалеть, что так и не вышел на пенсию.

— До референдума все меньше времени, — сказал Джеймс. — Надо что-то делать.

— Например? — Кэл недоуменно приподнял бровь. — Начинаем кампанию за короля?

— А что, чем плохая идея? — парировал Джеймс. Они сидели в конференц-зале. Такие посиделки быстро превратились в ежедневный ритуал — утреннее собрание сотрудников. Прошла почти неделя после встречи с премьер-министром; в том, что касалось Даунинг-стрит, ничего не изменилось, и нетерпение Джеймса росло.

Кроме того, Дженни слишком долго обдумывала его предложение. Он дважды звонил ей и присылал цветы — с открыткой, в которой просил простить его и позволить наверстать упущенное, — но оказалось, что она уехала в Уэльс, якобы, подумать. Джеймс решил, что это плохой знак. Неуверенность, наряду с вынужденным бездействием, беспокоила его.

— Хочешь совершить какой-нибудь королевский поступок? — поинтересовался Эмрис. — Я согласен, хорошо бы показать людям, какого короля им придется поддерживать.

— Убийство драконов, спасение принцесс и тому подобное? — заметил Кэл. — Чем вообще должен заниматься король в наши дни?

— Возможно, прав Уоринг с компанией, — задумчиво произнес Джеймс. — Может, стране и правда больше не нужен монарх?

— Никогда так не говори, — резко осадил его Эмрис. — Даже не думай.

Повернувшись к остальным, он сказал:

— Если кто-то из присутствующих сомневается в серьезности нашего предприятия или в крайней необходимости, которая делает сохранение короны абсолютным императивом, то ему лучше уйти. — При этом он сурово посмотрел на Кэла, высказыванием которого оказался крайне недоволен.

— Прости, — пробормотал Кэл. Чувствуя необходимость искупить вину, он предложил: — А как насчет того, чтобы сделать пожертвование на благотворительность? Рождество приближается. Время подарков. Надо сказать речь, и чтобы фото короля было во всех газетах.

— Как насчет возрождения рождественского послания? — сказал Рис.

— Вот-вот! — оживился Кэл. — По-моему, очень полезно было бы!.

— Люди до сих пор помнят рождественскую речь королевы, — продолжил Рис. — Я был ребенком, и то помню. Вся страна слушала. — Он оглядел сидящих за столом, ища поддержки.

— Это правда, — согласился Гэвин. — У нас в семье всегда слушали. Если вернуть традицию, люди вспомнят старые времена.

— Рождественская речь — ну, не знаю… — засомневался Джеймс.

— Как насчет интервью? — предложила Шона. — Можно договориться с большой телекомпанией. Уютная беседа у камина. Рождество с королем. Джонатан Трент точно ухватится за такой шанс. Настоящего интервью не было с самого первого обращения. Пора бы напомнить о себе.

— Хорошая мысль, — одобрил Эмрис. — Может оказаться весьма полезным. Но даже хорошая речь не ответит на фундаментальный вопрос вашего царствования.

— Это какой же?

— Вопрос: что все это значит? Если хочешь завоевать сердца и умы людей, надо определить природу своего царствования. Чему будет посвящено твое правление? — В ответ на выжидательный взгляд Джеймса он пояснил: — Я не могу сделать это за тебя. И никто не сможет. Это должно быть у тебя внутри. Только когда ты будешь знать, какова твоя роль, ты сможешь рассчитывать, что кто-то другой поймет, а тем более последует за тобой.

— Не уверен, что понимаю, — нахмурился Джеймс.

— Один мудрый человек сказал мне однажды: «Людям трудно следовать за мечтой, но они обязательно последуют за человеком, у которого она есть». Подумай об этом.

На мгновение за столом повисла тишина, которую нарушил Кэл, который хотел знать:

— Так что насчет речи?

Джеймс неохотно кивнул, и Шона начала звонить по телефону. К тому времени, когда переговоры были завершены, Джеймс согласился на часовое интервью с Джонатаном Трентом в Блэр Морвен на Рождество.

Облегчать Джеймсу жизнь никто не спешил. Во-первых, BBC отказалась заранее передать ему вопросы. Дескать, Трент — профессиональный, уважаемый, отмеченный многими наградами журналист — у него хватит такта и уважения, чтобы не задавать неудобных вопросов. Беседа получается намного живее, если оба собеседника импровизируют.

Механизм будущего провала заработал, как только были согласованы условия интервью. Узнав об этом событии, газеты начали публиковать статьи о том, что они назвали — по причинам, известным только им самим — «Рождественской исповедью», в то время как их эксперты начали строить догадки, надо ли сомневаться в том, что скажет король. Несколько ежедневных газет предложили списки тем, которые были бы интересны их читателям, например, где нынче находится Святой Грааль, или не хочет ли король восстановить Круглый Стол. Один таблоид провел конкурс на лучший вопрос, который Трент задаст королю. Вопрос победителя конкурса обязательно прозвучит в интервью Трента.

Джеймс пока не знал, что ему противнее всего: шквал звонков от агрессивных, наглых журналистов, на которые Шона была вынуждена отвечать, или какое-то лихорадочное нетерпение в прессе выставить его дураком и неудачником. «Это зверье, — думал он о СМИ, — очень циничное зверье».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 30

— Вы, правда, этого хотите, мисс? — спросил Джордж Кернан уже не в первый раз после выхода из гавани Пензанса.

Молодая женщина перестала укладывать снаряжение, повернулась и посмотрела на шкипера.

— Вы уже спрашивали, мистер Кернан. Еще раз отвечу: я знаю, что делаю. — Ее зеленые глаза, почти бирюзовые на темно-синем фоне ее новенького комбинезона, плеснули гневом. — Море спокойное; погода прекрасная. Только не говорите мне, что лодка не в порядке, а то я очень рассержусь.

— Нет, нет, — поспешил заверить ее Джордж, — она в прекрасном состоянии, как и все прочее на «Годольфине». Лучше лодки по эту сторону Фалмута вы точно не найдете.

— Тогда с какой стати вы продолжаете приставать ко мне со своими нелепыми заботами?

— Это опасно, мисс, вот и все. Я помню наш договор, но я думал…

— «Опасно»! — Она выплюнула это слово с такой силой, что моряк вздрогнул. — За те деньги, которые я вам плачу, капитан Кернан, вы вполне можете позволить себе держать свои сомнения при себе, не так ли?

Бывали и раньше у Кернана трудные фрахты, ему не привыкать, но на этот раз… Он выпрямился и сделал последнюю попытку.

— Но вы же собираетесь нырять в одиночку, мисс, — вот в чем дело. Я же понятия не имел, что у вас на уме. Я же думал, что вы просто хотите своими глазами взглянуть на то, что здесь происходит.

— Именно. Только я хочу увидеть это крупным планом, так сказать, мистер Кернан. Что касается одиночного погружения, то вы же никуда не денетесь, верно? В любом случае ответственность полностью на мне. Это понятно?

— Да, мисс.

— Теперь, если вы со своим плохо соображающим сыном просто будете делать то, что вам говорят, никто не должен пострадать. — Ее зеленые глаза сузились. — Мы поняли друг друга?

— Да, мисс, — кивнул Кернан.

— Вот и замечательно, — сказала она, отпуская его властным жестом. — Надеюсь, мне больше не будут мешать. Когда придем в точку, сообщите за милю.

— Есть, мисс.

Капитан Кернан еще немного постоял, наблюдая за тем, как сноровисто женщина обращается с аквалангом. На пристани она показалась ему такой милой и обходительной, ее низкий, гортанный смех очаровывал, и она так внимательно слушала, когда он рассказывал про кипящее, пахнущее серой море, да и другие истории о необъяснимых событиях, случавшихся в этих водах. О, она даже заставила его проявить галантность, несмотря на деньги, причем, немалые, заплаченные за предстоящий фрахт. Но даже тогда он постарался отговорить очаровательную нанимательницу.

— Две тысячи фунтов — это большие деньги, мисс… э… — Он ждал услышать имя, однако не преуспел.

— Вы правы, капитан, — кивнула она, отсчитывая купюры. — И вы заслужите каждый пенни, капитан Кернан, если мы выйдем в море завтра с утра пораньше.

Теперь деваться некуда. Джордж отошел, уныло почесывая затылок. Он отметил, что сегодня ему не сказали про «каждый пенни». Ох уж эти женщины! Надо было сразу сообразить, что здесь не все гладко, еще когда она подстерегла его на причале с рюкзаком и большой сумкой для дайвинга. Сегодня было совсем не так. Сегодня она хмуро произнесла только:

— Вы опоздали, капитан, — и тут же развернула перед ним карту, отличную карту, надо сказать. Ткнув пальцем в красный кружок к северу от церкви Святой Марии, она приказала: — Мы идем сюда.

Надо было вернуть деньги, подумал Кернан. Но ведь сегодня Рождество... Он вернулся в рубку, где за штурвалом стоял его сын.

— Уговорил? — спросил Питер.

— Пытался… — Джордж махнул рукой. — Говорит, что ей позарез надо нырнуть.

— Это же опасно. Ты ей сказал?

— Все я ей сказал. Но это же какое-то ослиное упрямство! — Он смотрел на спокойное море. — Хороший день. Может, и обойдется. В любом случае, она хорошо заплатила за свой каприз.

— Знаешь, если с ней что случится, — заметил Питер, — отвечать-то нам, и тогда две тысячи фунтов покажутся не такой уж большой суммой. Надо было отказываться.

— Так она же вперед заплатила! — напомнил Джордж сыну. — Я уж и так, и этак, а она — ни в какую!

— Ладно. Встань к рулю. Пойду, сам с ней поговорю, — решил Питер, обходя отца.

Кернан схватил его за руку.

— Не поможет, сынок. Оставь ее. Сейчас нам остается только молиться, чтобы с ней все было в порядке, и чтобы мы к ужину вернулись в порт. — Слова отца, похоже, не убедили Питера, он все-таки хотел выйти на палубу. — Я серьезно, парень, — сказал отец, крепче сжимая руку сыну. — Я сделал все, что мог. Теперь просто оставь ее в покое. Это ее решение.

Питер поразмыслил и вернулся к штурвалу.

— Мне это не нравится, — пробормотал он, бросив взгляд через окно позади себя на корму, где их странная нанимательница как раз достала и расправляла дорогой даже с виду гидрокостюм. — Нырять в одиночку, да еще в святой день, как-то это неправильно. Посмотри на нее. Никакой она не океанограф. Не надо было соглашаться.

— Ты прав. Больше никогда, — пообещал отец, сокрушенно качая головой.

Баркас легко шел к месту назначения — в двенадцати милях от самой южной оконечности побережья Корнуолла. По просьбе пассажирки вышли рано — и теперь знали причину: световой день короткий, под водой быстро стемнеет.

Необычный характер фрахта поначалу не вызывал у рыбаков подозрений по той простой причине, что из-за событий вокруг островов Силли все побережье от Сент-Остелла до Лендс-Энда пребывало в некотором волнении. С той ночи, когда начались первые подземные толчки, многие суда пытались арендовать то геологи, то морские биологи, то другие ученые, чья деятельность так или иначе связана с морем. Однако среди них было немало авантюристов и состоятельных туристов. Безработный шкипер «Годольфины» тоже брал на борт зевак, желавших посмотреть на странные вонючие пузыри, поднимавшиеся с морского дна; впрочем, большинство шкиперов в порту старались не зевать и, как могли, зарабатывали в эти скудные зимние дни, переправляя искателей острых ощущений поглазеть на таинственно кипящее море.

Пресса сначала заинтересовалась новостью, но быстро остыла, а море, не обращая внимания на реакции людей, продолжало отрыгивать пузыри с серным запахом. Некоторые моряки говорили, что их стало даже больше, да и размеры пузырей увеличились. Джордж затруднялся сказать, так ли это. Жермо и некоторые другие капитаны, проявившие внезапный интерес к научным темам — видя, что у океанографов, похоже, очень глубокие карманы, в которые капали гранты, — утверждали, что маленький архипелаг Силли в последнее время потихоньку поднимается относительно поверхности моря, хотя и крайне медленно.

Жить в гавани Пензанса, как и везде на побережье, определенно стало интереснее, особенно после статьи в газете «Сан» неделю назад. Джордж даже вырезку сохранил. Заголовок статьи гласил: «ЛИОНЕСС ВНОВЬ ПОДНИМАЕТСЯ!»

В качестве доказательств этого преувеличенного заявления статья содержала не слишком убедительную фотографию нескольких лодок в гавани Хью-Тауна и фото Уильяма Тейлора, начальника порта, указывающего на полоску морской зелени на пирсе, свидетельствующую не то о падении уровня моря, не то о подъеме суши. Скудные научные комментарии осторожно подтверждали утверждение островитян о том, что земля, на которой стоят их дома, вроде бы действительно поднимается со скоростью нескольких миллиметров в день. Этот подъем сопровождали почти непрерывные слабые толчки. Эксперты-геологи предупреждали, что есть основание ждать серьезного землетрясения. Газета сообщала, что срочно разрабатываются планы эвакуации трех тысяч жителей островов.

Джорджа такое заявление удивило. Он знал многих рыбаков с островов, и никто из них не слышал ни единого слова о какой-то эвакуации. Впрочем, это лишний раз говорило о том, что газетам веры немного.

— Вон Сент-Кеверн, — через некоторое время объявил Питер, — в полумиле по левому борту.

Капитан посмотрел туда, куда указывал сын. Место было относительно безлюдным — он видел только две лодки, в то время как два дня назад их тут было не меньше двадцати.

— А кто это там?

— Не знаю, — пожал плечами Питер. Одной рукой он взял бинокль. — Похоже, Трафальгар, — неуверенно предположил он.

— Вот те раз! — удивился Джордж. — Маки же говорил, что едет в Фалмут за подшипником.

— Может, и не он. — Питер ткнул большим пальцем через плечо. — Ты лучше скажи нашей туристке, чтобы готовилась. Скоро будем в зоне.

Джордж вышел из рулевой рубки, качая головой. Термин «в зоне» сын подхватил от ученых; сам он таких слов никогда не употреблял и был немного удивлен тем, что его сын — и большая часть остального населения Пензанса — так быстро усвоили жаргон.

— Прошу прощения, мисс, — как можно любезнее произнес он, помятуя давешний резкий наказ не отвлекать пассажирку. — Подходим к месту. Вам помочь со снаряжением?

— Если мне понадобится помощь, я скажу, — хмуро сообщила молодая женщина. Она расстегнула свой синий комбинезон и дала ему возможность просто упасть на палубу к ногам. Глазам капитана явилась обворожительная фигура в ярко-красном закрытом купальнике. Женщина нагнулась, подобрала комбинезон и не глядя передала капитану, потом присела на ящик и начала натягивать утепленный гидрокостюма цвета «серый дельфин».

Справилась она на удивление быстро, что говорило о немалой сноровке. Натянула капюшон, быстро присоединила небольшие воздушные баллоны, надела ласты из ярко-зеленого флуоресцентного пластика. Двигатель начал сбрасывать обороты, а потом и вовсе начал ровно клокотать на нейтральной передаче. Питер крикнул, высунувшись из рубки:

— Мы на месте, мисс.

Женщина подошла к леерам, проверила мундштук, и резко приказала:

— Поставьте буй, мистер Кернан.

Шкипер выбросил за борт ярко-оранжевый водолазный буй с флажком.

— Вы уверены, что в этой штуке достаточно воздуха, мисс? — спросил он, скептически глядя на новомодный аппарат.

— Мне хватит, — ответила женщина, пристегивая мешок с нейлоновой сеткой к водолазному поясу. Капитан не разглядел, что там у нее в этом мешке. Наверное, какое-то дополнительное снаряжение.

Женщина присела на фальшборт, вытянула перед собой ноги в ластах. Натянула водолазные перчатки, плюнула в маску, сполоснула ее, зачерпнув забортной воды, и провела по лицу обеими руками. Поправила мундштук и перекинулась через борт.

В воде Мойра сгруппировалась, перевернулась и, размеренно взмахивая кислотно-зелеными ластами, легко поплыла прочь от лодки. Освободившись от назойливых рыбаков и их вонючего баркаса, она почувствовала, как острое отвращение к роду человеческому начало рассеиваться в холодных безмолвных водах. Мягкой осенью вода у побережья была прозрачной, как стекло, что позволяло ей отлично видеть холмистый рельеф далеко в льдисто-голубых глубинах внизу.

Где-то там дремал веками приз, стоящий всего мира. Только два человека знали о его существовании. Эмрис, этот глупый волшебник, понятия не имел, с чего начинать поиски. Но она знала, и в этом заключалось ее огромное преимущество.

Трижды она сталкивалась со старым самодовольным дураком, и трижды он избегал участи, которую давно заслуживал. На этот раз, однако, ей наверняка повезет. Она не станет нападать, пока камень Лиа Фаль не окажется у нее в руках. [Лиа Фаль — «камень судьбы» или «говорящий камень», по легендам стоял на холме Тара в графстве Мит, в Ирландии. Использовался во время коронации всех королей Ирландии. Камень «вскрикивал», когда на него поднимался Истинный Король. Традиция существовала вплоть до 500 года нашей эры. Одно из четырех сокровищ богини Дану, привезенных из-за моря. Другие три: это Меч Света, Копье Луга и Котел Дагды.] До той поры придется довольствоваться пакостями его протеже, этому новому королю. Впрочем, это также приятно и забавно, как извести самого старого мошенника.

Прямо под собой она видела гребень донного плато — плоская, как стол, слегка наклонная поверхность. Достаточно было одного взгляда на эту своеобразную столешницу, чтобы сердце забилось быстрее. «Лионесса»… это слово отозвалось в ее душе… дом. [Лоонул/Лайонесс (англ. Lyonesse) — Льонесс — затонувшее королевство, страна, упомянутая в ряде легенд о короле Артуре. Легендарная земля между юго-западной оконечностью полуострова Корнуолл и островами Силли в проливе Ла-Манш (графство Корнуолл, Англия), ушедшая под воду в Средние века.]

Именно эта область вызывала наибольшее волнение в океанографическом сообществе. Глубины здесь были небольшие. Это позволяло ученым надежно отслеживать колебания морского дна.

В корнуоллском фольклоре она также часто упоминалась. Легенда гласила, что иногда под волнами раздавался звон колоколов; в более суеверные времена считалось, что этот звук предвещает сильные шторма или гибель корабля. Рассказывали о призрачных огнях, заманивающих неосторожных в глубины, о рыбаках, нашедших смерть в объятиях прекрасных морских дев. Временами моряки видели под волнами дивные города: высокие стены, башни, мощеные дороги, мосты и великолепные дворцы.

Эти дворцы даже пытались искать, но хотя все попытки оказались тщетными, к рассказам прислушивались. Старожилы помнили, что когда-то давно в сети рыбаков попадали любопытные предметы: изящные кувшины, осколки амфор, обломки камня с причудливыми рисунками, бусы из черного стекла и розового коралла, странные оплавленные кусочки металла в форме веточек.

Но сегодня ученых занимали не амфоры или фрагменты мозаик. Морское дно действительно поднималось, и скорость подъема была такова, что уже через пару месяцев ожидалось появление новой суши.

С геологической точки зрения, колебания уровня моря у берегов Корнуолла были настолько обычным явлением, что никого не удивляли. В прошлом вся южная половина материковой части Британии несколько раз уходила под воду. Знаменитые белые скалы Дувра возвышаются над волнами на триста футов, но когда-то косяки рыб проплывали над теми же скалами и, несомненно, будут плавать снова.

Но такого случая, чтобы в британских водах появилась новая земля, в письменной истории не отмечалось. Так что волнение ученых было вполне понятным. Однако говорить об этом они старались поменьше: зону и так наводнили туристы и просто любопытствующие. Да и лишние международные исследовательские группы Британскому океанографическому фонду только мешали. Так что до поры до времени они держали свои соображения в секрете, позволяя зевакам ахать при виде пузырей газа, вырывавшихся через случайные промежутки времени по всему району. Тем временем ученые собирали данные и уточняли профиль всего подводного региона.

Интересы Мойры лежали бесконечно далеко от проблем геодезии или наблюдений за пузырями. Для нее возрождение Лионесса означало, что ее долгое ожидание подходит к концу. Вскоре она снова будет обладать силой, которая когда-то сделала ее имя синонимом ужаса на пяти языках. Вот вернет силу, вернет и имя. А тот, кто спит, пускай себе спит, оставаясь в легендах.

Она плыла над плато, ритмично шевеля длинными ногами в ластах. Нагорье под ней, казалось обычным морским дном: темное пространство илистого песка, и разбросанные по нему клочки морской растительности. Кое-где зелено-серое однообразие нарушали скалистые выходы, там в трещинах прятались рыбы.

Скала необычной формы сразу привлекла внимание Мойры. Она активнее зашевелила ластами, все дальше погружаясь в безмолвный сине-зеленый сумрак. Камни у подножия скалы словно были подобраны по форме и размерам. Если приглядеться, становилось заметно, что одинаковые валуны кубической формы с заглаженными ребрами по меньшей мере неуместны среди явно природных форм рельефа. Больше всего они напоминали рухнувшие строительные блоки.

Мойра описала в воде широкий полукруг, разглядывая странные камни. Она потрогала рукой в перчатке несколько блоков. Какими бы грубыми они не казались, прикосновение взволновало ныряльщицу.

Возобновив поиски, она плыла меж камням, изучая морское дно. Во время второго прохода она нашла то, что искала: чуть выступающую складку в слое ила. Она едва возвышалась из донной грязи, ее мог заметить лишь тот, кто точно знал, что она там должна быть.

Первое, что бросалось в глаза — удивительная прямолинейность. Сразу возникала мысль о рукотворном сооружении: кабель или трубопровод, занесенные илом. Проплыв немного вдоль линии, Мойра определила, что она тянется с востока на запад, постепенно увеличиваясь. По мере расширения или утолщения терялась неразрывность — появлялись щели, углами торчали блочные выступы.

Мойра плыла над ней через все плато, отмечая, что глубина растет, но тут линия, давно переставшая быть ровной, вдруг закончилась похожей на пирамиду беспорядочной грудой камней. А дальше… дальше дно обрывалось, словно отсеченное ударом исполинского топора.

Мойра разочарованно вздохнула. Казалось, вот оно, совсем рядом… но, видимо, не в этот раз. Она проплыла еще немного, заглянув за край, в чернильно-синюю тьму. Что ж, придется подождать, пока морское дно не поднимет остров выше, и уж тогда она точно получит свой приз. Терпение, сказала она себе. Я так долго ждала, могу подождать и еще немного. Что для меня время?

Тем не менее, она не могла вернуться, не коснувшись хотя бы одного из камней, некогда бывшим частью дома, который она так давно потеряла. Взглянув на часы аквалангиста, она решила, что воздуха в баллоне еще достаточно, и вернулась к нагромождению камней.

Линия была ничем иным, как остатками огромной стены. А насыпь из камней — все, что осталось от высокой башни.

Перед ее мысленным взором и стена, и башня встали такими же, какими были когда-то. Стена не очень высокая, у основания намного шире, чем вверху. Профиль стены вогнутый. Бруствер наверху представлял собой каменный обод без зубцов; только пирамидальные выступы, примерно в человеческий рост, через равные промежутки вдоль вершины.

Всего было пять башен — по одной на каждом из четырех углов и одна над широкими, обитыми железом деревянными воротами у входа. Башни возвышаясь над стеной, как длинные тонкие пальцы. Каждая башня имела по двенадцать окон. Через них круглые верхние комнаты хорошо освещались в любое время дня.

Осторожно двигаясь среди камней, Мойра нашла место, где несколько больших блоков рухнули вместе, образовав неглубокую пещерку. Она попробовала покачать тяжелые блоки. Они держались прочно. Из сумки на поясе Мойра достала водолазный фонарь. Убедившись, что в углублении ее не ждут неприятные сюрпризы, она протиснулась внутрь.

Под ногами все покрывал битый камень. Держа фонарь одной рукой, другой Мойра начала переворачивать обломки, осматривала и откладывала в сторону, пока не нашла камень с сохранившимся фрагментом рисунка. По всей длине камня шла волнистая полоса — так художник изобразил гребни волн. Мойра смотрела на простой узор и просто задыхалась от волнения. Она узнала этот камень. Ей не трудно было дополнить в памяти продолжение узора. Перед ней лежал фрагмент внутренней рамы одного из окон башни. В сознании всплыл образ златовласой молодой женщины, смотрящей в море. Ее лицо освещало закатное солнце. Высоко вверху, в безоблачном небе мелькали силуэты чаек. Их крики наполняли пространство гомоном; внизу окрашенные закатом волны тяжело бились о скалы.

Мойра опустилась на колени, прижимая к груди обломок. Она вспоминала. Из дали времени долетел звук и принес с собой ощущение пронзительной тоски: молодой голос пел. Певец сидел на вершине утеса в огненно-красных сумерках и пел для своей незримой возлюбленной. Струны его арфы трепетали в багряном свете, а несравненный голос Талиесина возносился к небесам, словно торжественная молитва.

О, желание, пробужденное этим голосом, было самым сильным желанием, испытанным Мойрой. Она страстно хотела обладать певцом, владеть им, поклоняться ему. Но и тогда, и сейчас она понимала всю тщетность этого желания. Он принадлежал другому миру, миру, в котором она не могла обитать. Пока она слушала, замерев у окна, в ней зарождались первые семена зависти. Со временем зависть превратится в горечь, а горечь в ненависть. Если она не может обладать тем, чем хочет, значит, это надо уничтожить!

Стряхнув с себя воспоминания, она положила резной каменный осколок в мешок на поясе, застегнула и отправилась обратно к баркасу.

Глава 31

В канун Рождества выпал снег. Пресса сразу после вечерних новостей разъехалась по домам справлять Рождество в кругу семьи. Когда Джеймс отдернул утром шторы, перед ним предстала чистая, сверкающая белизной лужайка — и ни одного журналиста!

Он неторопливо позавтракал — чай с тостами у камина в гостиной с видом на заснеженные холмы. Позвонил Дженни, хотел пожелать ей счастливого Рождества, но тетя сказала, что Дженни в церкви со своими двоюродными братьями. В сопровождении Риса и Эмриса Джеймс отправился в город на рождественскую службу в церкви Святой Маргарет. Преподобный Орр сегодня был в форме, его проповедь оказалась на редкость содержательной и, к счастью, довольно лаконичной. Прихожане, взволнованные появлением короля — хотя Джеймс посещал эту церковь уже более двадцати лет — с воодушевлением спели все положенные гимны, а после службы вместе с королем причастились глинтвейном и мясным пирогом. Поговорив со знакомыми прихожанами, король с сопровождающими вернулся в замок, а после обеда они с Рисом оделись и отправились на прогулку в лес позади Блэр Морвен.

После нескольких дней в доме Джеймс просто упивался тишиной среди заснеженных сосен, а резкий, пронизывающий холод доставлял ему истинное удовольствие. Кэла, Шону, Гэвина и остальных сотрудников король отпустил отмечать Рождество, но к пяти часам почти все вернулись, прихватив с собой родственников и возлюбленных.

Джеймс собрал их в большом зале, вручил небольшие подарки и поднял бокал с коктейлем, приготовленным Придди — впереди ждал роскошный рождественский ужин, призванный компенсировать издержки намеченного интервью. Чтобы подготовиться, Джеймс вместе с Эмрисом, Рисом и Кэлом отправился в кабинет, оставив гостей развлекать самих себя. Чтобы ни у кого не возникло соблазна улизнуть, Шона принесла из своей комнаты телевизор и установила его на сервировочный столик, чтобы можно было поворачивать экран в любую сторону.

Большой старинный зал оккупировали телевизионщики. Интервью предполагалось провести здесь. Пока Джеймса готовили к съемкам, Кэл договаривался со съемочной группой; бдительный Рис обошел охрану, дважды проверив все посты; а Эмрис напутствовал Джеймса.

— Просто расслабься и будь собой. Пусть люди просто посмотрят на тебя, и все будет хорошо, — сказал он.

— До сих пор в толк не возьму, зачем я дал себя уговорить. Мне проще с аллигаторами подраться.

— Не о чем беспокоиться. Джонатан Трент — профессионал.

— Интересно, почему это меня не утешает?

— Да перестань себя изводить, Джеймс. Трент достаточно объективен. Я очень удивлюсь, если он позволит себе какой-нибудь дешевый выпад.

— Ага, ты будешь удивляться, а я в это время буду выглядеть ослом.

— Ты отлично справишься, — заверил Эмрис. — В деталях ты великолепен. К тому же мы постарались учесть все неожиданности. Все будет в порядке, вот увидишь.

Джеймс мрачно кивнул. Он почему-то чувствовал себя преступником, идущим на виселицу, даже хуже, ведь приговоренному не придется терпеть бесконечные посмертные обсуждения своего выступления.

В замке было многолюдно. Люди то и дело шастали через прихожую, толпились в холле, у всех на лицах сосредоточенное выражение. На Джеймса никто не обращал внимания до тех пор, пока время не приблизилось к урочному часу. Тогда к нему подошла молодая женщина в синих джинсах с планшетом и секундомером. С жестом, который весьма условно можно было принять за реверанс, она произнесла, как приговор:

— Ваше Королевское Величество, пять минут, пожалуйста. — Она протягивала ему маленькую штучку. — Позвольте я прикреплю микрофон, сэр?

Крошечный микрофон укрепили должным образом и замаскировали. Женщина с планшетом потянула его за собой.

— Пойдемте. Кстати, меня зовут Юлия. Осторожнее с кабелями под ногами.

Она открыла дверь и ввела Джеймса в большой зал, залитый ярким белым светом. Здесь было гораздо спокойнее, суеты было поменьше, но напряжение чувствовалось. Четверо мужчин стояли возле звукового пульта и пили что-то белое из прозрачных пластиковых стаканчиков. Джеймс, у которого внезапно пересохло во рту, пожалел, что ему не предложили того же.

Юлия осторожно провела его между осветительными стойками, алюминиевыми ящиками и другим хитрым телевизионным оборудованием на свободное место, обставленное декорациями. На подвижных тележках стояли три большие видеокамеры. Из комнаты притащили небольшой диван и поставили под углом к электрокамину, в котором уже билось ненастоящее пламя. На низком столике перед диваном стоял хрустальный графин с водой и два хрустальных кубка; место перед диваном занимало большое мягкое кресло.

— Здесь так и будет жарко? — спросил Джеймс, занимая свое место на диване. Юлия профессиональным жестом поправила его воротник.

— Вы привыкнете, Ваше Величество, — ответила она, беря с журнального столика блокнот и секундомер. — Одна минута! — По этой команде мужчины у звукового пульта вытянулись по стойке «смирно» и замерли, один возле пульта, остальные у камер. — Где Джонатан?

Никто не ответил. Ассистент немного нервно снова крикнула:

— Кто-нибудь видел Джонатана?

Неизвестному Джонатану позвонили, и Юлия попросила короля проверить микрофон. Она еще раз сверилась со своим планшетом и секундомером.

— Тридцать секунд! — выкрикнула она. — Где, Джонатан? Весь мир ждет.

— Идет Джонатан! — успокоил кто-то, и на съемочную площадку стремительно шагнул высокий солидный мужчина в темном костюме. Джеймс сразу узнал в нем человека, которого видел бесчисленное количество раз сидящим за своим столом в студии BBC, рассказывающим о событиях дня и берущим интервью у гостей. Сейчас он казался выше ростом, немного моложе и выглядел прекрасно. В одной руке он держал блокнот в кожаном переплете, а другой прилаживал микрофон к лацкану пиджака.

Покончив с микрофоном, он тепло улыбнулся и протянул руку.

— Ваше Величество, — с легким поклоном начал он, — очень приятно познакомиться. Позвольте представиться. Я — Джонатан Трент.

Джеймс собрался ответить, но в это время Юлия крикнула:

— Десять секунд!

— Тишина! — скомандовал режиссер откуда-то из-за пульта звукозаписи. — Эфир через пять… четыре… три…

Помощник режиссера подняла вверх два пальца и попятилась от съемочной площадки. Она ткнула пальцем в Трента, одними губами произнеся «Вперед!»

Джеймс успел почувствовать прилив нервного возбуждения. Они были в эфире.

Тепло улыбаясь в первую камеру, учтивый ведущий небрежно наклонился над своим блокнотом и сказал:

— Добрый день, это Джонатан Трент, и мы ведем прямую трансляцию из замка Морвен недалеко от Бремара в Шотландии, резиденции нового монарха нашей страны, который, любезно согласился предоставить нам эксклюзивную информацию о его жизни, целях и надеждах Британии в этот праздничный день. — Он сделал паузу, устраиваясь в кресле поудобнее, словно готовился к серьезному делу. — Мы надеемся, что следующий час заставит нас задуматься, поскольку мы получим представление о человеке, которого некоторые называют «Человеком, который хотел бы стать королем». — Повернувшись к Джеймсу, он снова улыбнулся. — Ваше Королевское Величество, наилучшие пожелания и счастливого Рождества. Прежде всего, позвольте поблагодарить вас за то, что вы любезно позволили нам войти в свой дом на Рождество и за согласие на это интервью.

— Добро пожаловать, Джонатан, — ответил Джеймс, борясь с желанием откашляться. — Для меня удовольствие видеть вас в гостях.

Трент заглянул в блокнот, сложил руки, посмотрел в глаза королю и сказал:

— Еще месяц назад никто даже не подозревал, что в Британии будет новый монарх. Но вот мы здесь, ваши претензии на трон признаны, и, несмотря ни на что, ваше правление началось. Что вы при этом чувствуете?

Трент улыбнулся, предлагая Джеймсу начинать.

— Честно говоря, для меня это тоже оказалось довольно неожиданно, — проговорил Джеймс, пытаясь в этих неестественных обстоятельствах придать своему голосу естественное звучание. — В отличие от всех моих предшественников, я не рос в королевской семье; не был воспитан с мыслью о том, что однажды мне предстоит стать королем. Полагаю, что если бы не цепь событий, обо мне никто никогда бы не услышал и, конечно, я бы сейчас с вами не разговаривал.

— Это напоминает мне старую пословицу: «Некоторые стремятся к величию, некоторые достигают величия, а некоторым приходится мириться с величием». Вам приходится мириться с величием. Но скажите, неужто вы к нему не стремились?

— Мои стремления всегда отличались простотой, — ответил Джеймс. — Я хотел стать хорошим человеком, хорошим мужем и хорошим другом. Мой отец был таким, и я всегда старался походить на него.

Трент отчетливо напрягся.

— Вы упомянули отца. Можем мы немного поговорить о вашей семье? Даже по нынешним довольно свободным стандартам ваша жизнь в молодости была, скажем так, не самой простой?

— Это очень далеко от истины, — мягко возразил Джеймс. — Вы имеете в виду недавно открывшиеся обстоятельства моего истинного происхождения. Человек, которого я знал как своего отца, Джон Стюарт, воспитал меня и любил, как сына, и...

— Тем не менее, — перебил Трент, — хотя ваша мать была официально замужем за маркизом Морвеном, она жила с Джоном Стюартом во время вашего рождения, и так продолжалось много лет. Это верно?

— Да это правда.

— Тогда, если, по вашему собственному признанию, — быстро продолжил Трент, — ваши родители жили, окруженные изощренной ложью, как можно считать ваше детство «нормальным» в любом смысле этого слова?

— Можно. Просто потому, что так оно и было, — улыбнулся Джеймс. — Видите ли, мои родители очень любили друг друга, и они любили меня. Именно из-за этой любви были принесены жертвы, которые люди сегодня могут и не понять. Одна из этих жертв заключалась в том, чтобы дать мне нормальное воспитание в счастливом доме. В этом они преуспели, и за это я им благодарен — тем более теперь, когда знаю правду.

— Понятно, — протянул Трент таким тоном, который подразумевал, что понятно ему далеко не все. — Идем дальше. Итак, воспитание, о котором вы только что упомянули. Вы выросли здесь, в маленьком шотландском городке, живущем, в основном, на доходы от туризма. Во многих отношениях жизнь здесь максимально далека от мира политики, от правительства, дипломатии, торговли, а также от всяких сложностей крупных государств, из которых состоит наш мир сегодня. Вот мне и интересно, как ваше воспитание могло подготовить вас к той роли, которую вы собираетесь сыграть?

Краем глаза Джеймс заметил Кэла за второй камерой. Тот стоял с пепельным лицом, в отчаянии качая головой. Он уже понял, что намечается бойня на глазах у всего мира, что нового короля Британии намеревается выпотрошить самый опытный и влиятельный телеведущий BBC.

Джеймс тоже почувствовал готовящуюся атаку, посмотрел Тренту в глаза и ответил:

— Видимо, вы хотели сказать, что мне не достает квалификации, чтобы занять королевский трон Британии, поскольку я вырос в глуши и плохо знаю жизнь государства?

— Вовсе нет, — Трент беспечно махнул рукой. — Я просто хотел понять, зачем вам эта роль на глазах у всего мира, когда, по вашему собственному признанию, у вас нет соответствующей подготовки и воспитания?

— Скажите, мистер Трент, — заинтересованно спросил Джеймс, — вы знали в пятилетнем возрасте, что у нас с вами состоится такой разговор?

Джеймс сделал паузу, дав Тренту возможность пробормотать: «Нет, конечно…», а потом сразу продолжил: — Никому из нас неведомо, что ждет на жизненном пути. Нельзя полностью приуготовить себя к любым неожиданностям. А раз так, я считаю, что люди способны добиться успеха, если у них есть хорошая прочная основа, на которой можно строить. А что дает такую основу? Я это вижу так. Дети, которым повезло вырасти в безопасных сообществах, которых с детства окружали заботливые, опытные взрослые, предоставлявшие им достаточно свободы, дети, росшие на свежем воздухе, не пренебрегавшие физической нагрузкой, имевшие достаточно времени, чтобы подумать, изучить себя и развивать свою личность, я думаю, что именно такие дети лучше всего подготовлены к решению жизненных проблем в непредсказуемом мире.

Трент хотел не то возразить, не то просто вмешаться, но Джеймс нащупал некий ритм и не хотел сбиваться с выбранного пути.

— Тот мир, о котором вы говорите, этот мир больших финансов, мировой торговли, международной политики — словом, мир денег и власти — это лишь часть реальности, и, скорее всего, даже не самая важная часть. В конце концов, навыками торговли и дипломатии может овладеть почти каждый, у кого есть к этому хоть малейшее желание — мы действительно видим, как это происходит постоянно. И в работе государственного служащего нет ничего хитрого. С другой стороны, меня всегда интересовал вопрос: если мир денег и власти настолько важен, почему все биржевые маклеры и политики скупают загородные особняки и переселяются вместе с семьями в маленькие сельские общины, далекие от великих дел великих людей?

Причина одна: необходимо дать детям хороший, прочный фундамент, на котором они могли бы строить жизнь, то есть ум, способный думать, сердце, способное чувствовать, совесть, которая отличает правильное от неправильного, — да что там говорить! Такой человек может сделать в жизни что угодно!

Джеймс откинулся назад, пытаясь восстановить дыхание. Пока он говорил, он как-то не следил за ним, и теперь слегка задыхался. Трент ответил на его страстный монолог покровительственной улыбкой, дополненной легким покачиванием головы в знак несогласия.

— У вас это звучит этакой утопией, — сказал он, будто само это слово имело негативную коннотацию.

— Я допускаю, — сдержанно проговорил Джеймс, чувствуя, как кровь закипает от резких и напористых аргументов, — что люди, лишенные перечисленных мной простых достоинств, попросту отмахнутся от них из-за невежества, зависти или злости. Тем не менее, наша великая страна очень долго и весьма усердно работала над тем, чтобы предоставить возможность, упомянутую мной, как можно большему числу своих граждан. Хотите, называйте это утопией, но есть миллионы людей, которые, как и я, получили подобное воспитание, а теперь живут полной жизнью.

— Тем не менее, — возразил Трент, — эти миллионы граждан не спешат заявлять свои претензии на роль правящего монарха.

— Хотите поговорить о лидерстве? Ну что же, — Джеймс согласно кивнул. — Лидерство, как говаривал мой старый сержант, зависит не столько от того, откуда ты пришел, сколько от того, куда ты идешь. Другими словами, характер важнее обстоятельств. Как король, я никого не прошу принять меня по обстоятельствам моего рождения. Но я прошу людей судить обо мне по моей честности, по моему характеру.

Джонатан Трент поджал губы и заглянул в блокнот, лежавший у него на коленях. Джеймс пока не знал, удалось ли ему поколебать самоуверенность телеведущего своими аргументами, но он был готов к дальнейшей борьбе. Адреналина в крови было больше чем достаточно. В интервью очевидно назревал конфликт, и он готов сражаться. «Давай, Трент, — подумал он. — Покажи мне, что у тебя есть».

— Отложим на время честность и прочие подобные категории, — предложил Трент, жестом отметая все попытки Джеймса увести разговор в опасное русло, — но вы же читаете газеты. А раз так, то знаете, что менее чем через пять недель нация придет к урнам для голосования на референдуме, чтобы навсегда похоронить британскую монархию. То есть через несколько недель вы останетесь без работы. Что вы скажете по этому поводу?

Джеймс улыбнулся; этот вопрос обязательно должен был прозвучать.

— В армии одним из моих первых назначений стала служба в британском контингенте Миротворческих сил ООН в Афганистане. Под моей командой оказалась рота молодых солдат. Однажды ночью, после патрулирования, человек восемь из нас сидели у костра и разговаривали. У нескольких солдат истекал срок службы, и скоро они собирались отправиться домой; они с удовольствием делились планами на мирную жизнь.

Один из них, парень из Глазго, его звали Гас, объявил: «Я первым делом куплю обручальное кольцо и предложу своей девушке выйти за меня замуж». Не успел он договорить, как послышался характерный такой свист, кто-то крикнул: «Мина!» и все попадали в грязь. Снаряд разорвался прямо там, где мы сидели.

Когда дым рассеялся, нас осталось трое. Пятерых молодых людей разорвало на куски, а я лежал рядом с Гасом, только у него не было правой руки, а в груди зияла большая дыра.

Трент бесстрастно смотрел на Джеймса. С профессиональным хладнокровием у него все было в порядке.

— В ту ночь я понял истинную природу существования, — объяснил Джеймс. — Жизнь — вещь хрупкая и короткая. Никто не знает, что принесет следующая минута, не говоря уже о следующих пяти неделях. Я могу завтра попасть под автобус, и на этом все кончится. Я не знаю, останусь ли я королем после референдума, но зато я точно знаю, что здесь и сейчас я король. И здесь и сейчас я твердо намерен быть самым лучшим монархом в этой стране. Я намерен править в меру своих сил, и неважно, продлится мое правление пять часов, пять недель или пятьдесят лет.

Трент сделал вид, что одобряет такой подход, но и его трудно было сбить с выбранной дороги.

— Вы, кажется, считаете, что в современной демократии найдется место и для монарха. Но, по правде говоря, монархия — мертвый институт, возврат к эпохе, которую лучше бы забыть.

— Раньше и я так думал, — признался Джеймс. — Как и большинство людей в этой стране, я так часто слышал это мнение, что проглотил его, даже не задумавшись. Но недавно мне пришлось разобраться с тем, что означает суверенитет — и, что более важно, что он должен означать для нашей страны.

— Другими словами, — вмешался Трент, — вы открыли для себя некоторые преимущества этой исключительно прибыльной и престижной должности.

— Я вижу, как усердно навязывают это бойкое предположение средства массовой информации, — усмехнулся Джеймс. — Но правда в том, что королевская власть очень дорого стоит.

— Вот-вот, — закивал Трент, самодовольно улыбаясь, — вы признаёте, что королевские привилегии не так уж и плохи. Вы жили в безвестности и за одну ночь перепрыгнули в образ жизни миллионера. Налогоплательщики дают вам все самое лучшее, стоит вам только захотеть. Я согласен, королевская власть стоит дорого, вот только вопрос: кому?

— Опять вы строите поспешные предположения, — вздохнул Джеймс. — Вы правы, я вышел из безвестности, как вы говорите, но только не за счет налогоплательщиков — им не пришлось оплачивать даже мой проездной на автобус. А насчет всего лучшего… — Джеймс помолчал, словно перебирая в уме свои привилегии, — куда бы я ни пошел, чего бы я не захотел, я всегда плачу за себя сам. Но это вовсе не та дороговизна, которую я имел в виду. Куда важнее потребное количество физических, эмоциональных и духовных сил, если хотите.

— Ну что же, давайте поговорим об этом, — согласился Трент, надеясь, что Джеймс уже угодил в его ловушку. — Десятилетиями британский трон демонстрировал стране все признаки морального разложения. Длинная череда беспутных монархов, мало интересуясь вопросами управления страной, способствовала тому, что наше международное положение неуклонно умалялось, наши социальные проблемы росли, а наша страна перебивалась от кризиса к кризису.

Правящая партия старалась управлять страной от имени правительства Его или Ее Величества, то есть постоянно находясь под королевским надзором. Она искала мудрости суверена в решении проблем, с которыми сталкивается страна. Премьер-министры приходили и уходили, правительства тоже; монархия оставалась неизменной. Та самая монархия, которая, по общему навязанному мнению, должна обеспечивать ценную преемственность, призванную защищать нацию от колебаний политических тенденций, сотрясающих другие страны.

Он посмотрел на Джеймса, ожидая возражений. Возражений не последовало, и Трент с еще большим энтузиазмом продолжал:

— Однако, замечу: какими бы советами не удостаивал монарх своих государственных служащих, проблемы нации не уменьшились, положение только ухудшалось. Похоже, что разрекламированная «преемственность», обеспечиваемая этим безумно тщеславным учреждением, в конечном счете, только способствовала упадку Британии.

Лучшее, что можно сказать о современной монархии: она была и остается очень неэффективной формой правления, не имеющей отношения к трудностям, с которыми нация сталкивается в современном мире. Как государственный институт, она неподвластна изменениям, скрытна и корыстна. — Трент совершил лихой маневр и дал залп из всех бортовых орудий. — Вы можете обвинить меня в легкомысленных предположениях, но королевский истеблишмент постоянно демонстрировал нации наихудшие примеры праздности и пренебрежения ответственностью. На самом деле, удивительно, что нация так долго мирилась с отвратительным, я бы даже сказал — преступным, расточительством. На протяжении поколений члены королевской семьи транжирили не только состояние нации, но и доброжелательность своих подданных.

Короче говоря, монархия стала грубым и оскорбительным анахронизмом — дорогостоящим ископаемым средневекового феодализма, — который больше не будет поддерживать обманутое и введенное в заблуждение население. Великобритания требует подотчетности и компетентности своих лидеров. В современной демократии просто нет места для системы, основанной на незаслуженных привилегиях и ложных классовых различиях.

— Мистер Трент, — спокойно отреагировал Джеймс, — скажите, в вашей обличительной речи содержался вопрос? — Не дожидаясь ответа, Джеймс продолжил: — Вы выдвинули несколько серьезных обвинений, и я уверен, что многие зрители согласятся с вашим мнением. Когда-то я и сам мог бы сказать примерно то же. Но ваша логика ошибочна, и ваши выводы ложны.

Трент ничего не ответил, только склонил голову, приглашая уточнить.

— Вы называете монархию неэффективной, — начал Джеймс, чувствуя как мысли успокаиваются, и наступает отчетливая ясность. Он чувствовал себя неуязвимым. — Вы хотите возложить на институт монархии всю вину за все беды нации. И одновременно утверждаете, что она совершенно не важна и не нужна. Тогда скажите мне, о чем мы с вами говорим?

— Не уверен, что смогу это сделать. — Попытка Трента отразить удар, который он предчувствовал, оказалась ошибкой.

— А между тем, все очень просто, — говорил Джеймс. — Если монархия не имеет значения, то она по определению не может иметь реального влияния на текущие дела. Мне кажется, вы осуждаете правящего монарха за отсутствие у него влияния, в то же время отказываете ему в какой-либо значимой роли, с помощью которой он мог бы добиться значимых изменений. Таким образом, вы делаете монархию причиной проблемы, но отвергаете ее участие в решении проблемы.

Трент встрепенулся, готовясь возразить, но Джеймс не позволил перебить себя.

— Я еще не закончил, — сурово произнес он. — Вы утверждаете, что монарх безучастно наблюдал, как череда премьер-министров и правительств приходила и уходила, в то время как трудности страны усугублялись. Я хотел бы вам напомнить, что каждое последующее правительство неуклонно и безжалостно лишало монархию власти, в то же время сокращая и без того малую подотчетность суверену и забирая себе все больше власти.

Если, как вы считаете, беды страны множатся, не повинны ли в этом и министры правительства — мужчины и женщины, чья единственная обязанность — решать эти проблемы?

Но вы, говоря о двух ветвях власти, почему-то возлагаете вину только на тех, у кого как раз и нет возможности действовать, на монархов прошлого и настоящего — и освобождаете от всякой вины тех, кто обладает не только властью, но и обязательствами, обязанностями, ответственностью и всем необходимым для того, чтобы исцелить нашу землю.

А теперь я спрошу вас, мистер Трент, справедливо ли это? Хотя бы логично? Вы публично высмеиваете монарха, называя его подход к государственным делам сугубо церемониальным, и всячески оправдываете премьер-министра и его правительство. Так кто же, спрошу я вас, управляет Британией? На ком лежит ответственность? Разве не демократически избранные члены парламента и премьер-министр — те самые люди, которые, имея в своем распоряжении правительственный аппарат, имеют уникальную возможность находить и предлагать решения проблем, с которыми сталкивается нация? —

Джеймс теперь был на коне; слова, казалось, приходили сами собой. Каждое произнесенное слово точно ложилось в цель. Он посмотрел на своего противника по ту сторону пропасти и подытожил:

— Битва продолжается. Давайте не будем отодвигать монархию на второй план, чтобы потом обвинить ее в проигрыше сражения. Это не только несправедливо, но и довольно предвзято.

Трент перелистывал страницы своего блокнота, надеясь найти аргументы, и уже почти нашел их, но Джеймс понял, в чем заключается предстоящая хитрость, и отмел ее.

— Вы говорите, что монархия корыстна. Тогда как, интересно, вы назовете правительство, неоднократно замеченное в том, что оно посвящает все больше и больше своей жизненной энергии борьбе со своими политическими противниками, думающее лишь о том, как бы набрать голоса на предстоящих выборах, вместо того, чтобы искать выход из трясины, в которую угодила нация?

— Вы обвиняете монархию в скрытности. Интересно, когда премьер-министр в последний раз пускал съемочную группу в дом номер десять на Рождество или в любой другой день? Когда правительство позволяло журналистам освещать ход заседаний кабинета? Разве это не тот случай, когда соперничество и зависть между различными ведомствами достигли таких масштабов, что утечка документов больше не является поводом для скандала, а вместо этого стала полезным средством передачи информации, подрывающей позиции противника, оставляя источник информации неизвестным? Что это, как не корыстная скрытность?

Вы поносите британскую монархию за некомпетентность, но где, позвольте спросить, сфера ее влияния? Монарх со всех сторон ограничен условностями, его полномочия урезаны, его голос не слышен. Стоит ли удивляться тому, что монархию при отсутствии достойной общественной роли — и голоса — считают анахронизмом? Мне кажется, вы путаете некомпетентность монархии с простым равнодушием публики.

Несмотря на безнадежность своего положения, монарх никогда не должен жаловаться. Он должен всегда проявлять смирение, которое можно назвать только рабским. Он обязан всегда поддерживать ритуальные функции своего правления, но ему не позволено влиять на формирование страны, титульным главой которой он является. Он обязан подавать народу безупречный пример, олицетворяя собой все добродетели, но ему категорически не дозволяется предъявлять моральных требований тем, кто пользуется властью от его имени. Он обязан интересоваться мнением своих подданных, но не дай бог ему высказать собственное оригинальное мнение!

— Кажется, мы задели Ваше Величество за живое, — криво усмехнувшись, заметил Трент. Он уже понял, что лужа крови на ковре — это его кровь.

— Я много думал обо всем этом в последние несколько недель, — ровным голосом продолжал Джеймс. Теперь, одержав победу, следовало позаботиться о мирном договоре. — Я уже говорил, что еще недавно я бы сказал о монархии примерно то же, что сказали вы. Однако с тех пор, как я принял корону, мне пришлось взглянуть на королевскую власть совершенно иначе.

— И какими же выводами вы бы могли поделиться сегодня с нами? — Впервые с начала интервью Трента искренне интересовало, что может сказать Джеймс. — Вы же не станете оспаривать, что Британия действительно разочаровывалась в монархии. И почему же мы в ней разочаровались?

— Если король — это просто пережиток прошлого, средневековая окаменелость, — по тону Джеймса можно было понять, что он соглашается с Трентом, — если король не осуществляет никакой полезной функции, не стремится ни к какой цели, если он живой реликт, чья полезность утрачена много веков назад, то почему мы с вами уделяем монархии такое внимание сегодня? — Он позволил вопросу повисеть в воздухе. — По моему опыту, людям свойственно заботиться только о том, что важно сейчас, о вещах, которые они считают ценными. И когда что-то или кто-то, небезразличный для нас, не оправдывает их ожиданий, они, вполне естественно, испытывают разочарование.

Думая обо всем этом, я пришел к выводу, что причина нашего разочарования в том, что монархия все еще важна для нас. И мы чего-то ждем от нее. Но почему? Если правда, что король является лишь корыстным и некомпетентным подставным лицом, откуда это ожидание чего-то лучшего? В этом нет никакого смысла — ни разочарование, ни ожидание вообще не имеют смысла — если только… — он слегка наклонился к Тренту, и заметил краем глаза, что одна из камер придвинулась к ним. — Если только, — повторил он, доверительно понизив голос, — если все утверждения и обвинения — сплошное враньё.

— Враньё? — ошеломленно переспросил Трент.

— Чистой воды ложь, — кивнул Джеймс. — Наше разочарование имеет смысл лишь в том случае, если кто-то, за кулисами, всеми силами не культивирует нашу неудовлетворенность, не позволяет увидеть правду, которую слишком долго отрицали.

— И какова же эта правда? — спросил Трент, послушно играя на руку Джеймсу.

— А правда в том, что, несмотря на все доказательства бесполезности, монархия имеет значение, монархия может и должна оказать ценную услугу нации; в мире действуют силы, предначертанные Богом; люди могут сопротивляться им, игнорировать их, но совсем отвергнуть их они не в силах. Истинный суверенитет как раз и есть такая сила, и когда монархия воплотится в лице Истинного Короля, тогда Британия снова возвысится.

Видите ли, мистер Трент, я считаю, что Британия всегда играла особую роль в этом мире. Слишком долго мы не могли по той или иной причине соответствовать этой роли, и сегодня нас это обескураживает. Но здесь и сейчас, этим Рождеством, мы начинаем восстанавливать наше наследие, начинаем путь к своему законному месту. Для этого нам нужен король — премьер-министр не может этого сделать, и президент не может этого сделать. Нам нужен кто-то, кто не только выше их по статусу, но тот, кто выше мирских забот, выше партийной политики, кто воплощает в своем лице лучшие надежды и чаяния нации, кто-то, перед кем все граждане считаются равными и одинаково ответственными. Короче говоря, нам нужен монарх. И не просто монарх, — поспешил добавить Джеймс. — Нам не нужен еще один Тедди или любое другое неэффективное подставное лицо. Нам нужен Истинный Король, готовый жертвовать собой, служить и владеть властью от имени своего народа.

Помощница режиссера Юлия выступила на первый план; подняв три пальца.

— Вот почему, — продолжал Джеймс, — я полон решимости не допустить, чтобы монархия сдалась без боя. Сразу после новогодних праздников я оглашу свое послание народу Британии.

Трент оживился, услышав эту новость.

— Начинаем кампанию за короля, Ваше Величество?

— Называйте как хотите, — ответил Джеймс.

— Надеюсь, мы еще продолжим наш увлекательный разговор в ближайшие дни. К сожалению, наше время истекло, — неохотно сказал Трент, и в его тоне послышалось искреннее сожаление. Он явно колебался. — Однако я не могу завершить это интервью, не задав вам еще один вопрос.

Юлия изо всех сил махала двумя пальцами, отчаянно тряся головой.

Джонатан Трент не обращал на нее внимания. Он перевернул страницу в блокноте.

— На этот раз, если вы не возражаете, вопрос будет сугубо личный. — Казалось, телеведущий извиняется. — Ваше Королевское Величество, — сказал он, копируя манеру придворного, — в день, когда вы провозгласили себя королем, если помните, вы рассказали историю, которую назвали «Сон Талиесина». Должен сказать, меня тронула эта история, и я постарался выяснить, что за источник вы цитировали. У BBC есть огромный исследовательский отдел, там работают эксперты мирового уровня, но источник так и не удалось отыскать. Наш главный научный консультант настаивает, что так называемый «сон Талиесина» никогда не был записан. Так вот, мне интересно, где вы его нашли?

Джеймс быстро соображал. Он не мог сказать огромной телеаудитории, что просто накрепко запомнил то, что слышал своими ушами.

— Давным-давно я слышал это от одного своего друга, — ответил Джеймс, надеясь, что Трент этим ограничится. — Эти слова всегда вдохновляли меня. А тут как раз подвернулся случай вспомнить их.

— В своей речи, — заметил Трент, — вы упомянули Летнее Королевство и назвали его Авалон. Как все мы знаем, Авалон тесно связан с королем Артуром. Что вы имели в виду, намекая на эту связь?

— Я просто говорил от сердца, — ответил Джеймс. — Считайте эту речь плодом моего вдохновения.

— И все-таки, — не отступал Трент, — вы говорили так красноречиво и убедительно о своем видении Британии, что списать это на случайную импровизацию я никак не могу. Поэтому спрашиваю прямо: видите ли вы себя королем Артуром последних дней, вернувшимся, чтобы вести нас на Авалон?

— Я попробую объяснить, — медленно ответил Джеймс, тщательно взвешивая слова. — Как человек, который критически относился к неспособности современной монархии соответствовать своему высокому призванию, я был вынужден искать примеры достойных королей. Естественно, я обратился к истории, чтобы посмотреть, нет ли там суверена, достойного королевского звания, с которого я мог взять пример. В Короле Артуре я нашел то, что искал.

— Образец для подражания, — кивнул Трент. — Это все, что для вас значит король Артур? Только образец для подражания из далекого шестого века? По-моему, тут скрыто нечто большее.

— Не стоит недооценивать силу положительного примера, мистер Трент.

— Кое-кто из моих романтичных коллег предположил, что волнения моря у побережья Корнуолла — это исполнение древнего пророчества о короле Артуре, связанное с Лионессом, и тому подобное. Не могли бы вы это прокомментировать?

— Я тоже слышал об этом, — Джеймс застенчиво улыбнулся. — Некоторые пророчества довольно интересны. В новостях из Корнуолла есть некая интрига. Но, боюсь, землетрясения, ураганы и тому подобное не по моей части.

На этом интервью, к счастью, закончилось.

Джонатан Трент закрыл блокнот.

— Ваше Величество, — сказал он, сердечно улыбаясь, — от имени многих миллионов людей во всей стране, которые следили за нашим каналом, я благодарю вас за то, что вы открыли для нас свой дом и позволили нам заглянуть в вашу частную жизнь. Еще раз позвольте пожелать вам счастливого Рождества. — Повернувшись к первой камере, он громко произнес: — Всем зрителям. Это Джонатан Трент из замка Морвен в разговоре с королем Британии. Всем желаю спокойной ночи.

Он широко улыбнулся и держал улыбку до тех пор, пока Юлия, прижимавшая руку к наушнику, не крикнула: «Все. Ушли из эфира!»

В тот же миг плечи Трента поникли. Джеймс почувствовал, как напряжение, поселившееся у него в животе, отступает. Он вспомнил: такое же ощущение было у него, когда ему пришлось пробежать десять миль в полной выкладке.

Бросив блокнот на стол, Трент встал и торжественно произнес:

— Ваше Величество, я глубоко признателен за ваше добровольное участие. Это большая честь. Как я уже сказал минуту назад, ваше заявление глубоко тронуло меня. Я очень хотел вам поверить; я на вашей стороне…

— Надо сказать, у вас довольно своеобразный способ становиться на чью-либо сторону, — проворчал Кэл, подходя к ним.

— Прошу прощения, если я показался навязчивым. Поймите меня правильно, я искал аргументы в защиту своей позиции. — Повернувшись к Джеймсу, он сказал: — Но с какого-то момента я действительно принял вашу сторону. Полагаю, как и большинство людей в нашей стране, я внутри себя уже отказался от монархии. Меньше всего мне хотелось, чтобы какой-нибудь симпатичный, красноречивый аристократ опять одурачил бы нацию блестящей речью и дешевой болтовней. — Трент смотрел на Джеймса так, словно тот был давно потерянным братом, которого он искал всю жизнь. — Когда представилась возможность взять это интервью, я решил, что это будет, наверное, единственный шанс испытать вас. Я должен был убедиться, тот ли вы, за кого себя выдаете.

— Надеюсь, испытание кончилось успешно, — проворчал Кэл. Он никак не мог простить Тренту того, что он устроил засаду его другу.

— Именно так. Сегодня я бил всерьез, а король остался невредимым. У кого только мне не приходилось брать интервью — у политиков, знаменитостей, профессиональных мошенников, так что я могу отличить, когда мне лгут. Никакой мошенник не устоял бы, я бы его разгрыз запросто.

Вошла Шона. Лицо ее сияло от гордости.

— Отлично, Ваше Величество, — сказала она.

— Я был в порядке? — спросил Джеймс.

— Вы были великолепны, сэр, — ответила она. — И я не одна так думаю. — Зазвонил мобильник. Шона поднесла его к уху, послушала немного и сказала: — Да. Он здесь. Передаю трубку. — И она протянула телефон Джеймсу.

Джеймс с недоумением взял телефон и вопросительно сказал:

— Привет?

Голос на другом конце произнес:

— Мой ответ — да.

— Дженни!?

Она смеялась.

— Конечно, Дженни! А ты еще кому-нибудь делал предложение в последнее время?

Глава 32

— Я этому ублюдку яйца сварю на завтрак! — в ярости пробормотал Томас Уоринг. Он щелкнул пультом, но не попал на нужную кнопку и швырнул пульт в экран. Схватив трубку телефона, он нажал клавишу. — Уорринг здесь, — рявкнул он. — Мне нужен Хатч прямо сейчас.

На другом конце линии возникла короткая пауза, а затем женский голос произнес:

— Сожалею, господин премьер-министр, но мистер Хатченс сейчас в Нью-Йорке на рождественских каникулах. — Говорила Джеральдин Джозеф, секретарша, которой, видно, досталась короткая соломинка в праздничном расписании. — Он собирался вернуться в Лондон к завтрашнему вечеру. Хотите, я свяжусь с ним от вашего имени?

«Проклятое Рождество!» — подумал Уоринг. Он совсем забыл, что на праздники сам распустил свою команду. Часы показывали пять, в Нью-Йорке, наверное, ужинают. — Нет, — проворчал он, — не надо звонить. А кто остался в городе?

После еще одной непродолжительной паузы секретарша доложила:

— Мистер Бертон сейчас должен быть в своем избирательном округе в Далвиче. Х-м… Вот. Мистер Арнольд с семьей в Грейвсенде, а… миссис Шах в своем поместье в Кенте. — Она снова сделала паузу, и Уоринг услышал шелест переворачиваемых страниц. — Они сейчас ближайшие. К сожалению, господин премьер-министр, остальные далеко.

— Ладно. Позвони Деннису Арнольду. Скажи ему, что я хочу увидеть его, как только он сможет смыться. — Он уже хотел дать отбой, но помедлил и буркнул: — Спасибо, Джерри, и счастливого Рождества.

— Спасибо, господин премьер-министр. И вам Счастливого Рождества.

Уоринг положил трубку, подошел к буфету и плеснул в стакан изрядную порцию бренди. Из коробки на журнальном столике он выбрал кубинскую сигару ручной работы — единственное украшение праздничного дня — и сел в кресло. Телевизор все еще работал: на экране лихо отплясывали мультяшные олени. Уоринг тупо смотрел на них, гадая, какую воронку оставит взрыв этой последней бомбы.

Сделав глоток бренди, он хотел было позвонить Шах и Бёртону, но решил не портить им праздник. Толку от них… Ладно. Они с Деннисом решат, что делать. Кивнув сам себе, он поискал глазами и отправился на спичками.

Позвонил дежурный офицер и доложил, что прибыл мистер Арнольд. К этому времени премьер-министр успел докурить сигару и допить вторую порцию бренди.

— Хорошо выглядишь, — встретил Уоринг вдохновителя передачи полномочий. — Выпьешь? — Он протянул старому другу стакан. — Спасибо, что приехал.

— Я уже и так ехал, когда Джерри позвонила, — объяснил Деннис Арнольд. Он с удовольствием отхлебнул бренди.

— Прости, что испортил тебе праздник, — сказал Уоринг.

— Ничего страшного, — ответил Арнольд. — До тебя уже постарался этот дурацкий король. Кем он, черт возьми, себя возомнил?

— Если ты уже ехал, значит, окончания не видел?

— Последнее, что я слышал, это то, что он объявил кампанию за возрождение монархии. На этом я и ушел. Дослушивал уже в машине. Я что-то пропустил? Что он еще успел нагородить?

— Нес какую-то чушь про Короля Артура, а Трент — просто сентиментальный псих. Меня аж затошнило.

— Что? — Арнольд поперхнулся. — Он у нас теперь король Артур?

— Ну, прямо он так не сказал. Ума хватило. А жаль, — Уоринг взял бутылку с буфета. Ему полегчало. Все-таки не его одного расстроило интервью короля. — Знаешь, Деннис, — сказал он, наливая бренди, — вот какая мысль у меня появилась. Можно выкопать яму, в которую он запросто свалится.

— Да, свалить его надо непременно, — согласился председатель Комитета.

— Только, знаешь, пусть это останется между нами.

Деннис Арнольд огляделся.

— Больше здесь никого нет, — недоуменно произнес он.

Уоринг жестом предложил помощнику сесть на диван.

— Ты ведь знаешь, с какой скоростью СМИ могут обрушиться на кого-то? Человек может подняться очень высоко, но его все равно достанут и собьют. Меня самого иногда потряхивает, когда я об этом думаю.

— Кому бы и знать, как не мне, Том. В правительстве не усидеть так долго, если не участвовать в воздушных боях в СМИ. Бог свидетель, опыт у нас большой.

— Мне кажется, что медовый месяц нашего короля со СМИ скоро кончится и кончится бесславно, — сказал Уоринг. — У него-то опыта нет. Для него будет неожиданностью узнать, каким непостоянным другом могут в одночасье обернуться британские СМИ.

— Это будет хороший урок, — задумчиво ответил секретарь Комитета по передаче полномочий. — Не все способны его пережить.

Уоринг добавил бренди в стаканы и произнес тост:

— Ну что же, выпьем за нездоровье короля! Да начнется его бесславное правление.

За этим своеобразным рождественским поздравлением они еще сидели целый час, придумывая разные пакости. Когда Арнольд наконец встал, собираясь уходить, Уоринг поинтересовался, как продвигаются поиски корней Эмриса.

— Боюсь, там тупик, — ответил Арнольд. — Надо бы еще заглянуть под несколько камней, но вряд ли мы там найдем что-нибудь полезное. Тем не менее, — он вдруг улыбнулся, — глядишь, и повезет. Нароем какую-то грязь.

— И почему это меня нисколько не удивит? — саркастически заломив бровь, спросил Уоринг.

— Я лучше пойду, пока они с собаками меня искать не стали, — сказал Джеймс.

— А что, никто не знает, где ты? — насторожилась Дженни. — Думаешь, это мудро?

— Да что со мной может случиться? — отмахнулся он. — Или ты готова поделиться нашим секретом со всей нацией за завтраком?

— Нет, — она покачала головой, — думаю, что нет. Но Кэлу ты мог бы сказать, куда идешь.

— Не о чем беспокоиться! — он открыл дверь, выходя в холодную темную ночь. Воздух был свежим и тяжелым от запаха снега. — Не надо меня провожать. Холодно.

— А ты меня погреть не можешь? — лукаво спросила Дженни, выходя за ним в круг света под фонарем у задней двери.

Джеймс обнял ее и поцеловал.

— Я люблю тебя, Джен. Я знаю, что должен был просить тебя выйти за меня замуж много лет назад, но я постараюсь загладить эту ошибку. Обещаю, наша помолвка станет достойным зрелищем.

— Ты сказал. — Она поцеловала его. — Только, знаешь, мне для счастья не надо ничего экстравагантного. А ты уверен, что хочешь пройти через это?

— Ты о чем?

— Я про объявление о помолвке. Ведь можно просто собрать друзей и открыть бутылку шампанского, ну, или что-то вроде этого. До Хогманая осталось меньше недели. [Хогманай — шотландский праздник последнего дня в году. Длится 2 дня. По традиции следует посещать друзей и соседей, особо внимательно относясь к первому в новом году гостю. Наибольшая удача, если первый гость высок ростом и темноволос.]

— Теперь у меня есть кому позаботиться о деталях, — сказал Джеймс, прижимая Дженни к груди. — Предоставь все эти заботы мне. Я хочу, чтобы этот Новый год был особенным. В конце концов, ты станешь королевой.

— Лучше не напоминай.

Они снова поцеловались, и как раз в это время пошел снег. Несколько снежинок опустились на волосы и ресницы Дженни, сверкая в свете фонаря как крошечные бриллианты.

— Я люблю тебя, — пробормотал Джеймс, чувствуя тепло ее тела. — Но мне, правда, нужно идти.

— Спокойной ночи, любовь моя, — прошептала Дженнифер, целуя его на прощание. — Надеюсь, я тебе приснюсь.

Джеймс направился к своему старому синему «Лэнд Роверу», с трудом удерживаясь от желания вернуться, схватить девушку в охапку и утащить в постель. Открыв дверцу машины, он обернулся и увидел, что Дженни так и стоит в освещенном дверном проеме. вырисовываясь в свете.

— Я позвоню утром, — сказал он ей. — Иди в дом, а то замерзнешь.

Она ничего не сказала, ответив воздушным поцелуем, и так смотрела вслед, пока он не выехал со двора.

Следующим утром, собрав персонал на ежедневное совещание, Джеймс объявил о намерении отпраздновать Хогманай.

— Хочу такой новогодний вечер, чтобы надолго запомнился. Денег жалеть не будем. Я тут составил список гостей. — Он подвинул листы бумаги Шоне и Кэлу. — Пусть все из этого списка получат особые приглашения.

— Не возражаешь, если будет пара гостей, которых нет в твоем списке? — спросил Кэл.

— А кого ты имеешь в виду?

— Если помнишь, — ответил Кэл, — я пригласил Иззи с семьей в поместье, обещал конную прогулку. — Заметив растерянный взгляд Джеймса, он пояснил: — Изабель Роутс, помнишь?

— Изабель! Ну, конечно. Почему нет? Закидывай сеть пошире, — сказал Джеймс. — Чем больше, тем лучше.

— Я тебя правильно понял, что у тебя есть особые причины для такой вечеринки? — задал вопрос Эмрис. Он ожидал ответа, склонив голову набок и проницательно глядя на Джеймса.

— Вот за столом и скажу, — ответил Джеймс. Он встал. — Так. У всех теперь есть дело. Думать о вечеринке.

Джеймс, как и многие шотландцы, считал Хогманай великим днем в календаре и единственным правильным способом встретить Новый год. На его взгляд, замок Морвен отлично подходил для королевского торжества — первого с тех пор, как Шотландия вернула себе трон. А заодно — прекрасный случай объявить о помолвке будущей королевской четы.

Кэл и Гэвин взяли на себя уборку и обстановку большого зала; Шона засела с Придди в кладовой, изучая любимые рецепты старого герцога и составляя меню. Риса, вместе с мистером Бакстером и всеми, кто оказался под рукой, отправили добывать припасы и украшения.

Грузовичок привез из леса кучу свежих веток. Ими застелили холл. На свет извлекли прекрасный фарфоровый сервиз герцога — его не доставали уже лет тридцать — вымыли и пустили в дело, достали столовое серебро и хрусталь. Подносы, миски, супницы и графины покинули полки и вернулись в строй. При этом некоторые предметы оказались настолько древними, что об их назначении догадались не сразу. Посмеялись. Кое-что решили использовать в чисто декоративных целях.

Зимние дни коротки; приготовления захватили всех и в замке воцарилась предпраздничная суматоха. Накануне вечеринки Джеймс поздно лег спать, измученный горой домашних дел, но с ощущением, что этот королевский Хогманай запомнится надолго.

31 декабря Дженни с кузинами Рослин и Карой прибыли с утра пораньше, чтобы помочь с последними приготовлениями. Роутсы приехали сразу после обеда; Кэролайн и Изабель явились с подарками, а Дональд — с портфелем, набитым бумагами, с которыми еще предстояло поработать.

— Рабочий день у депутата ненормированный, — пояснил он. — Но я пообещал дамам, что не буду злоупотреблять работой, пока мы здесь.

Все быстро перезнакомились. Калум и Джеймс обсудили с Дональдом недавний визит премьер-министра и рассказали о том, как прошел разговор.

— Спасибо, что ввели в курс дел. А то по телевизору показали только приезд и отъезд. На Даунинг-стрит подозрительно тихо. Обычно информация от них утекает, как из ржавого ведра, а сейчас они почему-то затаились. Но ваше рождественское интервью до сих пор обсуждают. Все в Уайтхолле мечтают посидеть хотя бы мухой на стене дома Номер Десять. Мы не знаем, что у них на уме. Вас беспокоит эта компания?

— Скорее, да, чем нет, — ответил Джеймс.

— Его беспокоит охота, — вставил Кэл. — Он намерен устроить настоящее шоу.

— Отлично, — с энтузиазмом сказал Дональд и придвинулся поближе к друзьям, словно собираясь сообщить им нечто важное. Однако был вовремя замечен Кэролайн.

— Дональд, дорогой, — крикнула она через всю комнату, — ты же обещал подождать, пока Эмрис не скажет. Или я ошибаюсь?

Дональд виновато улыбнулся.

— Да, конечно, очень хорошо. Я так и собирался. Ладно, — кивнул он Джеймсу, — придется подождать.

— Вся ночь впереди, — беспечно махнул рукой Джеймс.

— Кстати … — Кэл взглянул на часы. — Прошу меня извинить, у меня остались кое-какие дела по дому. — Он вдруг усмехнулся и признался: — Думаю попросить Изабель помочь мне в набеге на подвал герцога. Как считаете, Ваше Величество? Нужен же нам добрый напиток для сегодняшнего вечера?

— На меньшее не соглашусь, — ответил Джеймс с царственным апломбом. — Нечего там пылиться этим бутылкам. Выведи-ка их на свет. Сделай хоть что-нибудь полезное для страны и короля.

Кэл ушел, а Дональд и Джеймс присоединились к Кэролайн и Дженни.

— Дональд меня заинтриговал, — признался Джеймс Кэролайн. — Может, намекнете, о чем речь?

— Меня это не касается, — она покачала головой. — Это Дональд придумал, вот пусть сам и занимается.

— Вы мне льстите, дорогая, — учтиво сказал Дональд. — Я в этом деле всего лишь вторая скрипка и довольствуюсь тем, что у меня есть своя партия в великой симфонии нашего богатого событиями времени.

— Может, сыграешь какую-нибудь другую партию? — Кэролайн изобразила недовольную гримасу. — Последние два дня он ведет себя как заправский шпион. Какие-то люди приходят и уходят в любое время дня и ночи, какие-то странные машины припаркованы на дорожке, сплошные телефонные звонки, записки под дверью. И все как-то притихло. Честно говоря, я в любой момент ожидаю полицейского рейда.

— Нам приходится быть предельно осторожными, дорогая, — мягко напомнил ей Дональд. — В нынешнем политическом климате нельзя расслабляться раньше времени.

— О, теперь и я заинтригована, — сказала Дженни.

— Нет, — решительно заявил Дональд, — буду молчать как рыба, пока не поговорю с Эмрисом.

Разговор перешел на другие темы. Накрыли чай; полдень миновал, и вскоре пришло время одеваться для вечера. Дженни с помощью своих кузин облачилась в длинное синее атласное платье с глубоким вырезом и длинные синие перчатки; с фергюсонским тартаном через плечо и темными волосами, завязанными голубым бархатным бантом, она выглядела настоящей кельтской королевой [Тартан — классический шотландский узор для ткани. Цвета и рисунок могут обозначать определённый клан или местность.]. Джеймс надел свой лучший килт и жакет; в комплекте со старым ремнем герцога с огромной серебряной пряжкой и отцовским дабхом, заправленным в шерстяной носок, облачение выглядело шикарно. [Шотландский дабх — короткий кинжал в ножнах, который носили заткнутым за носок.]

Когда часы пробили семь, Джеймс занял свое место в прихожей замка, чтобы приветствовать гостей. Кроме ближайших родственников приглашения получили многие местные старожилы: Дуглас; преподобный с женой и дочерью Джанет; Малкольм Хоббс, поверенный Джеймса, его жена и дети; родители Калума; парень Шоны; девушка Гэвина; и, конечно, персонал замка и их семьи. В целом набиралась почти половина города и окрестностей. Все пришли разодетые: большинство мужчин в килтах, женщины в бальных платьях и традиционных шотландских шалях, скрепленных на плечах дорогими брошками.

Джеймсу пришлось больше часа простоять в дверях, приветствуя гостей и наблюдая, как коридоры замка заполняются людьми. Большой зал он приказал запереть и никого не пускать, пока не прозвенит звонок к обеду. Задержка усилила нетерпение; дети то и дело подбегали к дверям в зал и дергали ручки, в надежде, что вдруг двери откроются.

Встретив последнего гостя, Джеймс дал Рису сигнал звонить в колокол, после чего король объявил, что замок Морвен с удовольствием приветствует своих друзей.

— Эмрис, — крикнул он через толпу, — откройте двери, и пусть начнется праздник!

Глава 33

Огромные двери распахнулись, из зала пахнуло торфом и свежей сосной. Пламя очага и многочисленные свечи придавали помещению немного сказочный вид. Никакого электричества! Из конюшен принесли массивные подсвечники на десяток свечей каждый. Они стояли вдоль средней линии столов, в нишах возле окон тоже горели толстые свечи. От большого камина веяло приятным теплом.

Старый дубовый пол отмыли и натерли воском, как и два длинных средневековых банкетных стола; их столешницы тускло блестели. Каждый нож, вилка и ложка, каждая солонка и сахарница были начищены; каждая тарелка, кубок, графин и миска отбрасывали блики и переливались в мягком свете. Плющ длинными гирляндами вился меж оленьих рогов и портретов предков на стенах. Охапка еловых веток над камином наполняла зал замечательным свежим запахом. Дальний конец зала занимала низкая сцена, увитая плющом и ветками.

Перешагнуть порог означало сделать шаг назад во времени. Простой, строгий зал выглядел почти так же, как он выглядел в Средние века.

На взгляд предков старого герцога, (моих предков, подумал Джеймс), зал не очень-то изменился.

О скромном праздничном убранстве старого зала, может, и не стоило говорить, но Джеймс чувствовал, что оно каким-то образом связано с его происхождением; помогает ему пустить корни во временные пласты. Он больше не был самозванцем, играющим роль лэрда поместья, он был лэрдом. Он был королем и впервые с момента восшествия на престол ощутил свое королевское право.

Его fiosachd разыгрался вовсю. Он буквально видел, как призраки, свидетели многочисленных празднеств, выходят из рам своих портретов. Они заполнили зал, приветствуя его с одобрением, поднимали кубки, чтобы выпить за его здоровье. Впрочем, эти фантомы недолго занимали его воображение. Но, растворившись в мерцании свечей, они странным образом не исчезли, придавая празднеству мягкое сияние золотых прежних дней.

Набег Калума и Изабель на винные погреба старого герцога увенчался успехом. Старинные сосуды выстроились, словно солдаты, вдоль двух больших столов; резервы стояли в засаде на буфетах по всему помещению. Из современных напитков присутствовали вересковый эль и сидр; при входе гости могли выбрать напиток по нраву. Кэл и Иззи мобилизовали Гэвина с его подругой Эммой помочь с напитками, и всем четверым хватило дел.

Дети порхали по комнате, как феи. Ошеломленные светом свечей и старинной атмосферой, они суетились под ногами взрослых, перебрасываясь восторженными взглядами. Девочки в платьях из атласа и шотландки с бархатными бантами в волосах, и мальчишки в маленьких настоящих килтах и высоких шерстяных носках выглядели как миниатюрные копии старших. Они с воплями носились по залу, беспричинно смеясь.

Снова прозвенел звонок, и гостей пригласили занять места за столом. Шона и Кэл долго и серьезно думали над тем, как рассадить гостей. Результат оказался несколько неожиданным. Соседкой Эмриса по столу, например, оказалась девятилетняя дочь Малкольма Хоббса, а мистера Бакстера поместили между Кэролайн Роутс и девушкой Гэвина. Джеймс отметил, что его место оказалось поодаль от Дженни, тогда как Шона пристроилась рядом с Рисом, а Кэл, конечно, не отказал себе в удовольствии сидеть рядом с Изабель.

Стоило последнему гостю занять свое место, как в зал вплыло первое фирменное блюдо Придди: огромный лосось-гриль с перцем и сливками, приготовленный на дубовых дровах. Это было лишь начало, но Джеймс с трудом отказался от желания облизать тарелку. В другом конце стола кто-то постучал вилкой по хрустальному кубку.

Гости подняли головы. Со своего места поднялся сержант-майор Эванс-Джонс.

— В долинах, где я родился, существует старый обычай, — объявил он, — что в таких торжественных случаях, как этот, парни берут на себя обслуживание, чтобы не оставлять милых дам наедине с обычными домашними делами. — Он сделал паузу и добавил, подмигнув: — Впереди у нас долгая праздничная ночь. — Оглядев комнату, он крикнул, как на плацу: — Ребята, вы со мной?

Ответом ему было громовое «Да!». Сержант-майор скомандовал:

— Вставайте, ребята! Покажем им, как это делается!

Мужчины вскочили и начали быстро убирать тарелки первой перемены и сносить на кухню, где удивленная Придди выразила протест: она не желала, чтобы в ее владениях толпились неуклюжие мужчины, однако Эванс отмел ее возражения. Подали следующее блюдо: оленьи окорока, запеченные с фенхелем и травами.

Среди замковой посуды Придди отыскала полдюжины серебряных тарелок, достаточно больших, чтобы на них поместилось оленье бедро, вот на них-то и подали ароматное мясо, по три тарелки на каждый конец стола. Затем последовали овощи: картофель, запеченный в масле, тушеные морковь и пастернак с кориандром, яблоки, запеченные с гвоздикой, коричневым сахаром и ромом — все это оглушительно и соблазнительно пахло.

Шестерым крепким и заслуживающим доверия мужчинам было доверено нарезать мясо. Тарелки гостей наполнили. Следующий час прошел под звон столовых приборов и гул разговоров, перемежаемый взрывами смеха и бульканьем.

«Вот достойное применение кларету герцога Морвена, — думал Джеймс. — Случалось ли старому герцогу получать хотя бы половину такого удовольствия, как моим сегодняшним гостям?»

Кэл и Иззи прекрасно подобрали вина в погребе и позаботились о том, чтобы бокалы не стояли пустыми. Однажды во время ужина рядом с Джеймсом возникла Изабель с бутылкой в руке.

— Обещаю, — с придыханием заявила она, — это будет настоящее волшебство! — Ближайшие гости заинтересовались, и она, при всеобщем внимании, принялась открывать бутылку. — Советую попробовать прямо сейчас, — сказала она, наливая понемногу в каждый подставленный стакан. — Много не получится, но, уверяю, вы будете потрясены!

Закончив разливать вино, она подняла свой стакан. «Slainte!» [Sláinte — стандартный ирландский тост, аналог русского "Будьте здоровы". Основной шотландский гэльский эквивалент — slàinte (mhath) имеет то же значение. Стандартный ответ: «И вам доброго здоровья».] Она залпом выпила, покатала вино на языке и проглотила. Глаза девушки вспыхнули от восторга.

Гости последовали ее примеру.

— Ну как? Что скажете? — спросила она.

— Это… — Джеймс попытался найти подходящее слово, все еще ощущая на языке восхитительный вкус, — это божественно!

Соседи состязались в выборе эпитетов: «восторг!, жидкий свет!, великолепно!, чарующе!».

— Но что это было? — спросил кто-то.

Подняв бутылку к свету, Изабель прочитала: «Château Lafite-Rothschild, — она сделала паузу, — 1878 года». Вокруг раздались удивленные возгласы. — Когда я это увидела, тут же решила, что вечером мы его попробуем. Я не ошиблась!

В стакане Джеймса осталось еще на полглотка, и он выпил. Но аромат, которым наслаждались всего несколько секунд назад, исчез. Как будто жидкость в его стакане превратилась в пепел — мутный, сырой пепел. Он с удивлением сглотнул.

— Подумать только! — поразился он. — Того вкуса больше нет. Исчез.

— Знаю, — Иззи сочувственно вздохнула. — Вкус этого старого вина живет всего лишь несколько секунд после соприкосновения с воздухом. Но разве это не чудо, пока оно длится?

Изабель пошла дальше, чтобы порадовать других гостей чем-нибудь еще. Однако те, кто вкусил глоток этой редкости, еще долго ощущали магию вкуса, согревшую их до глубины души. Джеймс обвел взглядом стол. Все веселились и разговаривали, житейские заботы и тяготы на некоторое время оставили людей. Вот так, размышлял он, и следует отмечать праздники. Пусть нечасто, но именно так: друзья и любимые собираются за столом, чтобы хотя бы ненадолго почувствовать себя в раю.

Громкий хлопок, сопровождаемый вздохами изумления, привлек внимание почти всех к середине стола, где Эмрис сидел в ворохе конфетти и дыма. Дети ошеломленно застыли. Джеймс заметил, как Дуглас под шумок быстро поцеловал Рослин, а сидевший чуть подальше мистер Бакстер так и светился от гордости, слушая похвалы Кэролайн мастерству его жены. Напротив Дональд и преподобный Орр негромко обсуждали ловлю форели на Ди.

А потом подошло время пудинга. Как только мужчины убрали тарелки с очередной переменой, народ зашумел, требуя перейти к следующему номеру программы. Придди не сплоховала и здесь. Она приготовила любимый праздничный десерт старого герцога из пряного инжира в ромовом соусе и поставила первую тарелку перед Джеймсом. За пудингом последовали яблочный пирог, роскошная ромовая баба с ревенем, ее подали в большой серебряной миске, и фруктовый салат в большой хрустальной салатнице.

Десерт просто смели. Посуду убрали вместе с ящиками пустых бутылок, и были поданы напитки: графины с портвейном, хересом и односолодовым виски, а еще кларет и Drambuie — вместе с набором хрустальных бокалов и кубков. [Шотландский ликер Drambuie имеет мягкий, умеренно сладкий вкус с нотками мёда и трав, с добавлением корицы.]

Джеймс оглядывал празднество, чувствуя себя все более и более монархом древности, в чьем зале возле очага находили прибежище и пропитание, защиту и удовольствие его люди. Да, думал он, так и должно быть. Он посмотрел на Дженнифер, и в этот момент она подняла взгляд и улыбнулась ему, одними губами произнеся слова «Я люблю тебя».

Тогда Джеймс встал во главе стола и призвал собравшихся к тишине.

— Друзья мои, — начал он, — только одна вещь в мире может доставить мне большее удовольствие, чем приветствовать вас здесь сегодня вечером. Это осознание того, что половина пары — это всего лишь половина. Я намерен исправить этот недостаток. В следующем году, когда мы будем праздновать Новый год, со мной будет моя прекрасная жена.

Повернувшись к Дженнифер, он протянул ей руку. Она встала и подошла к нему.

— Я рад сообщить вам, что Дженнифер Эванс-Джонс приняла мое предложение руки и сердца, — торжественно произнес он под охи и ахи вокруг. Джеймс достал из кармана обручальное кольцо с бриллиантом, принадлежавшее когда-то его матери, и, поцеловав, надел кольцо Дженни на палец.

Она обняла его и поцеловала, после чего Джеймс объявил:

— А теперь тост! Дамы и господа, дорогие друзья, предлагаю поднять бокалы за самую красивую девушку в мире, самую умную, самую добрую и… самую смелую! — Эти слова вызвали восторженные возгласы и смех гостей. — Дорогая моя Дженни! Пьем за тебя!

Все выпили, а потом женщины поспешили к Дженни, чтобы взглянуть на кольцо. Мужчины поздравляли Джеймса, жали ему руку и предлагали новые тосты за молодоженов.

— А когда свадьба? — крикнул кто-то.

— Дата еще не назначена, — ответил Джеймс, — но скоро.

— Когда будете готовы, — выкрикнул преподобный Орр, — я буду счастлив связать вас узами брака — и обойдется это вам в половину меньше обычного!

Встал отец Дженни.

— Дамы и господа, прошу наполнить бокалы! — густым басом возгласил он. Все послушно выполнили это распоряжение. — Я хочу выпить за нашего суверенного короля и его будущую королеву, которая по счастью оказалась моей чудесной дочерью! — Подняв бокал, Оуэн улыбнулся и сказал: — Вот наше Королевское Величество и его прекрасная невеста. Я желаю им обоим поистине великолепного и радостного нового года! Пусть правят нам на радость!

Возгласы «Да здравствуют Джеймс и Дженни!» долго гуляли по залу, отражаясь эхом от стен. А потом последовал еще один неожиданный тост от Эмриса, спевшего старинную балладу на гэльском языке, а потом еще один — от Дональда, поднявшего бокал и, хорошо поставленным голосом, словно с парламентской трибуны, пропел:

Вот холм, поросший вереском, Вот плед, перо и килт, А вот наш король со своей свитой! Восславим их друзья!

Гости посмеялись, а затем преподобный Орр произнес тост, который больше походил на благословение. Кэролайн спела старинную шотландскую песню, а Шона продекламировала стихотворение «Сыграй-ка нам, Вилли», каждая строфа которого заканчивалась призывом выпить.

Она закончила под бурные аплодисменты, и, словно они только этого и ждали, вступила местная группа, приглашенная в замок по этому случаю. Они заиграли «Чашу пунша», и народ потянулся танцевать. Джеймс подошел к Дженни и они с ней славно сплясали шотландский танец. Отдышавшись, король вернулся к столу принимать очередные поздравления.

Остаток ночи прошел под музыку в танцевальном ритме. Джеймс потанцевал с кузиной Дженни Рослин, с Шоной, с миссис Орр, с Кэролайн, с Изабель и в какой-то момент опомнился, держа в объятиях Дженни, а музыканты играли «Старую дружбу» Бёрнса. Они пригласили местного звонаря, высокого, стройного рыжеволосого ирландца по имени Брайан, прекрасно игравшего на флейте. Парень отличался какой-то дикой грацией, напоминая банши. Гордо выпрямившись, с закрытыми глазами он заиграл старинную мелодию, и зал замер. Флейта издавала чудесные звуки, они, словно снежинки, кружились в воздухе и благословением опускались на слушателей.

Когда прозвучала последняя нота, зал, казалось, затаил дыхание. И тут кто-то крикнул: «С Новым годом!» Дженни и Джеймс с удовольствием поцеловались, и танцы возобновились. Никто не заметил, как преподобный и миссис Орр выскользнули за дверь, а когда раздался звонок, его из-за шума услышали далеко не сразу. Первый гость… По старинному шотландскому обычаю, первого человека, переступившего порог в новом году, приветствуют как предвестника удачи, под знаком которой пройдет и весь год. Ну, а раз это оказался священник, то вместе с ним в дом вошло и благословение. Будет, будет удача и кузнецам, и пекарям и, конечно же, пивоварам.

Гости начали расходиться часам к пяти утра. Но ушли не все. Для многих дорога домой после праздничных возлияний представляла определенные трудности. Им предоставили свободные комнаты и диваны. Дженни и Джеймс присоединились к Кэлу и Изабель, Гэвину и Эмме, чтобы выпить перед сном кофе. Они устроились на кухне при свечах, подъедая остатки десерта. Кэролайн и Дональд зашли пожелать доброй ночи, их усадили тут же за стол. Пришел Эмрис. Изабель вызвалась приготовить на всех свою знаменитую яичницу с копченым лососем.

— Ну что же, новогодняя ночь словно создана для важных объявлений, — сказал Дональд, — возможно, пришло время поделиться с вами моим маленьким секретом.

Вид у него при этом был как у школьника, получивший на день рождения заветный подарок. Он наклонился вперед и жестом призвал всех придвинуться поближе.

— Я собираюсь спасти монархию, — торжественно объявил он. — Два дня назад я заручился необходимой поддержкой, чтобы сформировать новую политическую партию, которая будет называться… — он выдержал длинную паузу, — Королевская партия реформ. — Он победоносно оглядел собравшихся. — Мы будем бороться с референдумом Уоринга, и мы победим!

Глава 34

Через два дня после Нового года Джеймса разбудила гроза. Почти сразу же в дверь постучали. Еще не совсем проснувшись, Джеймс поднялся и подумал, что халат искать не стоит. Так, в трусах он и встретил Гэвина, стоявшего за дверью.

— Простите, что беспокою вас, Ваше Величество, — быстро сказал рыцарь.

— Все нормально, — проворчал Джеймс. — Как дела? — Часы у кровати показывали 6:42, на улице было еще совсем темно.

— Я подумал, вы захотите увидеть это как можно скорее, — Гэвин протянул королю сложенную газету.

Раскрыв первый разворот, Джеймс сразу наткнулся на заголовок: «КОРОЛЕВСКИЙ СКАНДАЛ — НАЧАТО РАССЛЕДОВАНИЕ».

Света явно не хватало. Поднеся бумагу поближе к глазам, он быстро проглядел текст, набранный в две колонки. Поначалу ему было скорее любопытно, чем тревожно. Он сел на край кровати и включил свет.

— Заходи, не стой в дверях, — предложил он Гэвину, уже вчитываясь в статью.

Репортеры «Гардиан» действовали осторожно. История изобиловала предположениями и содержала минимум подробностей. Общий смысл сводился к тому, что карьера Джеймса на службе была не самой образцовой. Никаких подробностей не приводилось, но последний абзац сообщал, что читатели видят только верхушку очень большого айсберга и что, как только факты удастся подтвердить, подробности не заставят себя ждать.

— Что ж, — согласился Джеймс, — ничего особенного. Пусть ищут. Мой послужной список чист. Кто-нибудь еще опубликовал это?

— Не знаю, сэр, но могу узнать. Шона выписывает много газет.

— Узнай, — кивнул Джеймс. — Посмотрим, что пишут остальные.

Гэвин ушел. Джеймс надел халат и еще раз внимательно прочитал статью. Зазвонил телефон. Это был Рис, он звонил из Лондона. Они с Эмрисом на несколько дней вернулись в город.

— О вас статья в «Дейли индепендент»… — начал Рис.

— И что?

— Нехорошо, сэр.

— Что там?

— Могу прочитать, если хотите. Сейчас принесу…

— Не стоит. Перескажи своими словами главное. Я сам позже прочту.

— Они утверждают, что нашли доказательства грубых проступков в тот период, когда вы служили в армии. Пишут, что вас привлекали к уголовной ответственности, но вы с помощью взятки избежали военного трибунала.

— Глупости! — фыркнул Джеймс. Идея была настолько нелепой, что он не мог представить человека, который примет ее всерьез. — К тому же, это просто невозможно. Ты не хуже меня это знаешь.

— Тут еще есть, сэр, — сказал Рис, и Джеймс уловил в его голосе беспокойство.

— Давай, что там еще?

— Здесь говорится, что есть свидетели, которые уверяют, что в Казахстане вы совершили ряд поступков, в которых вас обвиняли.

— Они говорят, о чем идет речь?

— Нет, сэр. Дескать, газета продолжает собственное расследование.

— Это пустышка, ничего у них нет и быть не может. Ты имеешь в виду только «Дейли индепендент»?

— Других газет мы не получаем. Сейчас схожу за остальными.

— Хорошо. Перезвони мне, когда посмотришь другие. Скорее всего, там будет то же самое.

Джеймс спустился вниз и прошел на кухню. Несколько минут он возился там в одиночестве, а потом пришла Придди и положила этому конец. Но из уважения к королю все-таки позволила ему посидеть за столом, пока не будет готов завтрак. Бекон еще не успел поджариться, когда появились Гэвин с Шоной. Она притащила охапку свежих газет.

— Здесь не все, — объяснила она. — Позже будет больше.

— А-а, вот «Дейли индепендент», — сказал Джеймс, доставая из кучи одну газету. Пока он просматривал статью, Гэвин и Шона быстро разобрали остальные.

Но в других газетах ничего не было, за что Джеймс был им весьма признателен. Ему пришло в голову, что дело в каком-то мошеннике, раскрутившем пару издателей под обещание скандала. Скорее всего, он посмеивался всю дорогу до банка.

— Что ж, — сказал Джеймс, пока они втроем сидели за кофе, — все не так уж плохо. Вранье чистой воды, само собой, но отрадно, что в этом участвует только пара газет.

— Три, — сказал Кэл, входя в комнату. — Я только что просмотрел «Шотландский вестник». Кто, черт возьми, кормит их этим дерьмом?

За завтраком Джеймс, Кэл и Роутсы, обсудили, что делать с этой историей.

— Запашок неприятный, — высказал общее мнение Дональд.

Кэл все порывался «засудить этих ублюдков».

— Правильное желание, конечно, Калум, — признал Дональд, — но не слишком полезное. Если хотите, Джеймс, я позвоню кое-кому, попробую разузнать, кто за этим стоит.

— Было бы неплохо, — кивнул Джеймс. — При таких обстоятельствах вы, наверное, дважды подумаете, прежде чем поддерживать меня.

— И в мыслях не было, — заверил его Дональд. — Они пытаются поднять бурю, но в стакане. Переживем и выйдем из боя только сильнее. Попомните мои слова.

— Я серьезно, — Джеймс продолжал думать о Королевской партии реформ. — Может, стоит подождать, пока это все не закончится?

— Нельзя ждать, — возразил Дональд. — До референдума осталось меньше четырех недель. Я командую: полный вперед!

Две ночи назад Дональд подробно изложил свой план по созданию новой политической партии за спасение монархии. Потом они с Джеймсом долго обсуждали стратегию партии и то, как ее использовать наилучшим образом в преддверии референдума о передаче полномочий.

Дональд извинился и вышел, чтобы обсудить по телефону положение со своими будущими однопартийцами, а Кэролайн пошла собирать вещи; пара собиралась возвращаться в Лондон; Кэл и Изабель напоследок решили отправиться в горы; а Джеймс позвонил Дженни.

Она обрадовалась, но сказала:

— Сейчас я по локоть в глине, любовь моя. Миксер сломался.

— Я так понимаю, ты еще не смотрела утренние газеты?

— Нет пока. А что там? Что-то плохое?

— Кому-то пришла в голову идея поворошить мой послужной список.

— Звучит не слишком серьезно, — предположила она. — Ну, пусть покопаются. Убедятся, что ошибка, на том дело и кончится.

Уже к ночи, тщетно прождав упоминания о скандале в новостях, Джеймс подумал, что, наверное, стоит согласиться с оценкой Дженни. Ни один телевизионный канал даже не заикнулся о скандале. Джеймс решил, что прав Дональд — буря в стакане воды. Скорее всего, к утру все уляжется.

Вместо этого на следующее утро разверзся ад.

Почти все газеты в стране написали о «постыдном военном послужном списке» короля. В нескольких газетах история стала главной темой дня, а «Гардиан» вышла с заголовком: «СКАНДАЛЬНАЯ СЛУЖБА КОРОЛЕВСКОГО МОШЕННИКА». «Сан», как всегда, писала гораздо лаконичнее и по делу; их заголовок гласил просто «КРЫСИНЫЙ КОРОЛЬ».

Под этим заголовком помещалась фотография короля в военной форме, держащего за руку молодую азиатскую красавицу почему-то в трусиках с кружевами.

Разумеется, фотография оказалась подделкой. Джеймс никогда не общался с тамошними гражданскими лицами любого возраста или пола. Снимок был очень низкого качества и был рассчитан только на убеждение читателя, что камера не врет, но любому издателю было прекрасно известно, что фотографии редко говорят правду. Обычный настольный компьютер мог сделать самый невинный снимок вопиющим компроматом.

Как бы не была плоха фотография, текст под ней был еще хуже. Авторы умудрились балансировать на краю пропасти: нагромоздив гору слов, они ни разу не сказали ничего конкретного. История изобиловала словами «якобы», «очевидно» и «похоже, на то», еше много раз упоминались некие «источники». Сплошь намеки и паскудные инсинуации.

В двух словах история сводилась к тому, что, будучи молодым, быстро набирающим популярность офицером, назначенным в миротворческие силы ООН в Казахстане, король установил контакты с главарями местных бандитов, получал от них огромные суммы за то, что закрывал глаза на контрабанду наркотиков, проституцию и т. п. — и что капитан Джеймс Стюарт допускал пытки захваченных военнопленных.

Венцом этой болтовни была последняя фраза, заканчивавшаяся вопросом: «Если Его Величеству нечего скрывать, почему бы не признаться?»

Этим простым журналистским приемом часто пользовались таблоиды. Джеймс никогда не задумывался, какое разрушительное действие он оказывает на сознание читателей. Он перечитывал подлые слова, и чувство бессильной ярости клокотало у него в груди.

Однако худшее было впереди.

На следующее утро пресса извлекла на свет настоящую жемчужину: «Поскольку количество безответных обвинений растет, а король продолжает прятаться за каменной стеной молчания, мы можем прийти к выводу, что мы попались на удочку красноречивому негодяю, и что наш монарх — обычный головорез».

Джеймс прочитал и в ярости разодрал газету в клочья. Было раннее утро. Спал он плохо, проснулся в угрюмом настроении, и после просмотра утренней прессы оно почему-то не улучшилось.

Гэвин, читавший один из ежедневников, сказал:

— Посмотрите вот это, сэр. Они говорят, что длительное и тщательное изучение важных документов не опровергает обвинений. Утверждается, что в ваш послужной список вносили изменения, чтобы исключить упоминания, я цитирую, о выговоре за «тяжкий проступок криминального характера». Конец цитаты.

— Хороший ход, — проворчал Джеймс. — Раз мой послужной список чист, значит, его подделали. — Он с отвращением бросил газету. — Это же надо нагородить столько вранья!

Джеймса бесила неспособностью дать достойный отпор злопыхателям. В этом состоянии он и явился в офис Шоны и попросил ее позвонить Эмрису, который все еще находился в Лондоне.

— Терпение, Джеймс, — посоветовал Истинный Бард, выслушав его. — Я знаю, это трудно, но правда победит. Ты должен верить.

Они поговорили еще несколько минут. Эмрис старался выяснить источник всей этой гнусной клеветы. Разговор ничуть не улучшил настроения Джеймса. Хорошо призывать его верить в победу правды, но обвинения продолжали расти, громоздясь друг на друга. Температура компании только нарастала, и Джеймс кипел от раздражения. Дженни регулярно звонила, звала на чай и сочувствовала, но Джеймс понимал, что она просто не постигает масштабов скандала.

— Конечно, я рад был бы повидаться, — сказал он ей, — но если эти шакалы хотя бы мельком тебя увидят, они и тебя утянут в эту трясину.

— И что? — вызов, прозвучавший в ее голосе, наполнил Джеймса гордостью. — Если я хочу увидеть своего возлюбленного, я не позволю кучке мерзких торгашей встать у меня на пути!

— Слава Богу, что они не знают о нашей помолвке, — вздохнул Джеймс. — Но пока они не уймутся, лучше нам держаться подальше друг от друга.

— От них воняет, как от навозной кучи, — сказала Дженни. — Можешь так и передать им мое мнение.

Толпа журналистов, забыв обо всех договорах с Шоной, роилась во дворе замка Морвен. Местная полиция старалась удержать писак в узде, отгоняла любопытных, но их было так много, что сил хватало только на то, чтобы люди не перегораживали подъездную дорогу. Шона, разъяренная нарушением договоренностей, летала в толпе, как гарпия, в поисках жертв, которых можно было бы закогтить. Пришлось отключить все телефоны. Все хотели подробностей, и от непрерывных звонков можно было сойти с ума. Тем временем Кэл и мистер Бакстер укрепляли оборону, чтобы не дать репортерам перелезть через стены поместья или пробраться через лес.

Фотографы наглели на глазах. Приставив стремянки к стене, они день и ночь целились объективами в двери и окна, громко требуя, чтобы кто-нибудь вышел к ним и дал им «пять минут, всего пять минут». Даже тень, мелькнувшая в окне или дверном проеме, вызывала поток вспышек и рокот моторов.

Узники замка коротали время за просмотром новостных выпусков, переключая каналы, чтобы поймать последние сплетни — или, как выразился один из ведущих: «последние события в этом углубляющемся кризисе доверия к нашей осажденной монархии».

«В этот час, — говорил очередной репортер, стоявший снаружи в зимней тьме, — некоронованный король сидит в осаде за высокими стенами, стенами, которые не могут сдержать разгорающийся вокруг его восшествия на престол скандал. Сегодня вечером появились новые обвинения в отмывании денег, полученных от торговли наркотиками и другой преступной деятельности хозяина поместья Блэр Морвен.

Эти новые обвинения ставят под вопрос способности офицера вооруженных сил вести образ жизни, затраты на который значительно превышают зарплату, соответствующую его званию. Кроме того, было высказано предположение, что доходы от незаконных сделок Его Величества фактически как раз и пошли на приобретение замка Морвен, а впоследствии сыграли большую роль в обеспечении его королевской власти.

— Вот задница! — проворчал Джеймс. — Будь у меня хотя бы половина денег, о которых они твердят, я бы купил свою собственную газету, и все могли бы прочитать о том, какие халтурщики кормят их сплетнями.

— Собаки бегут к собственной блевотине, — сказал Кэл. — Скажи слово, Джимми, и я столкну самых ретивых головами друг с другом.

— Шона работает над опровержением, — Гэвин пытался говорить с надеждой. — Не волнуйтесь, сэр. Мы заставим их съесть каждый дюйм всех этих колонок.

— Боюсь, уже поздно, — заключил Джеймс. — Даже если начать опровергать каждое обвинение, половина людей все равно будет считать, что я преступник, а другая половина просто чесать репу в недоумении. Стоит возникнуть сомнению, оно уже не уляжется, и все вокруг начинает портиться. Это какой-то заколдованный круг!

С каждым новым «разоблачением шокирующих проступков» уверенность Джеймса убывала. Однако Шона была настроена решительно.

— Некоторые из этих людей очень пожалеют, что выбрали своей профессией журналистику, — мрачно пообещала она. — Когда я узнаю, кто начал этот праздник клеветы, я прибью их скальпы к дверям Ассоциации прессы. — Она швырнула блокнот в стопку газет, собранную Гэвином за день. — Я внимательно следила за каждой публикацией, — она махнула рукой на газеты, — я отслеживала каждую новую веточку. Думаю, теперь я понимаю, откуда идет этот вал. — Она протянула планшет королю. — Взгляните, Ваше Величество. Я отметила ряд повторяющихся фраз в разных колонках. Затем я проанализировала разные газеты. — Она достала мобильник и начала набирать номер. — Хочу поговорить с одним из моих кротов, он обещал кое-что выяснить. Это не долго.

— Хорошо. Работай. — Джеймс отправился на кухню, чтобы налить бокал вина. Когда он вернулся, Шона объявила:

— Все ложь. Злобная клевета!

— А что, кто-нибудь сомневался? — заломил бровь Джеймс.

— Извините, я не это имела в виду.

— Да неважно. Давай, рассказывай, что ты узнала?

— Посмотрите сюда, — она протянула королю блокнот. — Гэвин составил приблизительный список, и он показывает то, что я и ожидала. Я поручила ему следить за конкретными репортерами.

На странице блокнота были выписаны фразы: «скомпрометированная командная иерархия» и «превышение конвенций ООН» и другие, им подобные. Первая использовалась не менее чем в шести статьях, вторая — в пяти; остальные были использованы по два или три раза каждая.

— Остальное можно списать на совпадения, — Шона постучала пальцем по оставшемуся списку, — но вот эти двое — достаточное доказательство.

— Доказательство чего? — не понял Джеймс. — Что истории выдуманы?

— Что истории взяты из одного источника, — сказала она, присев на подлокотник кресла. — Журналисты, как правило, копируют чужую ленту, разве что немного меняют слова или просто порядок слов. Это у них так профессиональная гордость проявляется, понимаете? Но обороты, которые им нравятся, ну, или просто удачную фразу, часто оставляют без изменений. Те, кто поталантливее, улучшают, кто не может, оставляют. Они же, как сороки: видят блестящую безделушку и тут же тащат к себе в гнездо.

— Значит, если мы видим повторение, можно утверждать, что все они брали информацию из одного источника?

— Именно так. Они все поют с одного листа. — Шона кивнула на блокнот в руках Джеймса. — Кто-то предоставил им информацию, чтобы столкнуть камень, а дальше само пошло. — Она замолчала, и Джеймс вернул ей записи. — Я уверена, что кто-то организовал им капельное кормление и раздает тщательно дозированные куски, чтобы всем было что клевать. Вот они и кормятся. Все довольны. Грубо сработано, должна сказать.

— Зато эффективно. И что мы можем с этим сделать?

— Мы сделаем заявление и призовем к ответу — потребуем показать дымящийся пистолет, так сказать. Это должно заставить их заткнуться. Если у них есть хоть что-то существенное, им нет смысла скрывать это от читателей и от нас. Если они откажутся предоставлять доказательства, считайте, полдела сделано. Они проиграют.

— Я подумаю.

В этот момент зазвонил мобильный Шоны. Она послушала и передала трубку Джеймсу. Звонил Эмрис.

— Шона сообщила мне о своем расследовании, — сказал он. — Вместе с тем, что обнаружил я, можно смело утверждать, что это работа кого-то из правительства Уоринга, кого-то очень близкого к нему.

— Ты уверен?

— Вполне. Тропа, как и ожидалось, стала очень грязной. Но мы уже столько прошли, что теперь ни в чем нельзя быть уверенным. Мы с Рисом вернемся в Блэр Морвен завтра утром. Ничего не предпринимай до моего приезда.

Ближе к ночи Джеймс снова позвонил Дженни. Они проговорили час. Он пересказал ей версию Эмриса об участии правительства Уоринга в этой грязной кампании.

— Мне этот человек никогда не нравился, — заявила Дженни. — Я бы с удовольствием надавала ему по морде.

— Я тоже тебя люблю, — сказал ей Джеймс. — Завтра вернется Эмрис, тогда и решим, что делать.

Они попрощались, и Джеймс лег спать. Следующим утром начался еще один день позора, в который его окунули британские СМИ.

Глава 35

Утренний ворох газет не принес радости. Обвинение в неправомерных действиях на службе с последующим сокрытием оных повторили еще четыре газеты. То, что наиболее респектабельные издания отказывались публиковать непроверенные данные, утешало слабо.

И «Таймс», и «Гардиан» призывали к публичному расследованию королевской жизни, после ухода со службы. «Обсервер» и «Вечерний вестник» предвкушали предстоящий референдум, предрекая убедительную победу «духа нового республиканства», который, по их мнению, захватил всю страну. «Дейли стар» даже предлагала читателям шанс выиграть поездку на Флориду для тех, кто точнее угадает количество голосов, поданных против короля в день референдума.

Тем временем «Сан» осуждала королевскую каменную стену, назвав отсутствие связи с королем и его штатом «молчанием проклятых». Увлекшись собственным каламбуром, они даже дали фотомонтаж, на котором Джеймс представал в образе Ганнибала Лектора; впрочем, фотожаба получилась неудачной: на ней король больше походил на взъерошенного Фредди Крюгера, поэтому воздействие фотографии на умы читателей можно было считать минимальным.

Дождавшись Эмриса и Риса, Джеймс созвал совещание, чтобы решить, как все же реагировать на травлю в СМИ.

— Есть псалом царя Давида, — вспомнил Джеймс, — царя, который кое-что знал о страданиях, и он процитировал по памяти: «Господи, как умножились враги мои! Многие восстают на меня, многие говорят душе моей: "нет ему спасения в Боге". Но Ты, Господи, щит предо мною, слава моя, и Ты возносишь голову мою. Гласом моим взываю к Господу, и Он слышит меня со святой горы Своей. Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня. Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня…» — Джеймс наклонился вперед и положил руки на стол. — Так вот. Мне надоело быть мальчиком для битья. Я больше не хочу. [Псалтирь‎ 3:‎2]

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил Кэл.

— Вот это мы и должны решить. — Джеймс встал и начал мерить шагами комнату. — Я просто говорю вам: не могу больше и не хочу. — Он махнул рукой в сторону лужайки, на которой журналисты продолжали бдение. — Эта свора измышляет нелепость за нелепостью, громоздит друг на друга придуманные обвинения. Хоть бы один из этих сплетников выложил факты на всеобщее обозрение.

— Так ведь нет у них фактов, — вставил Гэвин. — Нечего выкладывать.

— На охоте тоже так делают, — задумчиво проговорил Кэл. — Загонщики шумят, чтобы заставить оленя терять голову и спасаться. Как только он побежит, начнется погоня, и заканчивается она всегда одинаково.

Эмрис молчал, откинувшись на спинку стула.

— Я не побегу. Я собираюсь бросить им вызов, — твердо ответил Джеймс.

— Можем задать этим гиенам хорошую взбучку, — предложила Шона. — Призовите зачинщиков либо заткнуться, либо предъявить неопровержимые доказательства. Пусть извиняются.

Она подтолкнула через стол лист бумаги Джеймсу.

— Мы с Гэвином подготовили проект заявления. Если вы, Ваше Величество, одобрите его, передадим на BBC, независимым и спутниковым каналам, чтобы транслировали в дневных и вечерних новостях.

Джеймс прочитал проект вслух, чтобы стало понятно, как это будет звучать в эфире. Поискали и нашли правильный баланс — не слишком враждебно и не слишком оборонительно. Получался сплав дипломатии и логики. Все признали текст вполне удовлетворительным, кроме Кэла. Он то и дело морщился, словно ему не нравился собственный запах.

— Кэл, а твое мнение? — спросил Джеймс, откладывая текст с многочисленными правками в сторону. — Тебе не нравится?

— А чему тут нравится? — язвительно ответил Кэл. — Думаю, это заявление вызовет такое же брожение в умах, как если бы кто-то пукнул во время урагана.

— Ты думаешь, слишком сложно? — обеспокоенно спросил Гэвин. — Можем написать попроще и пожестче.

— Знаешь, чувак, — Кэл покачал головой, — это просто слова, всего лишь слова и ничего, кроме слов. А их и так уже наговорили столько, что задохнуться можно. В любом случае, до референдума осталось меньше трех недель, так что громко мы будем кричать, или потише, без разницы.

Джеймс смотрел на проект заявления и думал о репортерах, сидящих за клавиатурами в кабинках, читающих текст, набирающих текст, заполняющих газетные колонки словами. И ему внезапно расхотелось играть в эти игры.

— Думаю, Кэл прав, — решительно произнес он. — Мы можем препираться с прессой до тех пор, пока ад не замерзнет. А часы тикают. Я не хочу весь остаток своего правления прятаться в этом замке.

Слова Джеймса и то, каким тоном они сказаны, вывели Эмриса из глубокой задумчивости. Он поднял голову и с одобрением посмотрел на короля.

— Да, — сказал он, словно только и ждал, когда же Джеймс придет к такому выводу. — И что теперь?

— Не надо никаких заявлений, никаких факсов, никаких звонков, — сказал король. — В рождественском интервью я сказал, что хочу донести до людей определенное послание. Вот это я и буду делать.

Шона хотела возразить, Эмрис поднял руку, призывая ее к молчанию.

— Продолжай, пожалуйста — призвал он. — Что ты намерен делать?

— Я намерен выйти на дорогу, идти к людям в школы, на автобусные остановки, в очереди, в офисы, в приемные больниц, на станции метро, в церкви и торговые центры. Я хочу говорить с ними, хочу, чтобы они меня узнали; хочу показать им, какой я человек на самом деле, а не тот монстр, которого они представляют, читая газеты.

— Благородное намерение, — кислым тоном произнесла Шона. — Только это рискованно, может привести совсем не к тем результатам.

— А я «за», — объявил Гэвин. — Король прав; нам нужны действия, а не разговоры.

— Точно. Отправим нашего парня в дорогу, и пусть люди решают, — добавил Кэл. — Если газетам нечего освещать, пусть рассказывают про это!

Эмрис одобрительно кивал, и Шона, в конце концов, согласилась, сказав:

— Ваше желание — моя команда, сэр. Давайте составим список площадок, и можно начинать.

Она и Гэвин ушли, чтобы готовить первую атаку Джеймса. Проводив их глазами, Эмрис спросил:

— Я видел, тебя почти убедил план Шоны. И что же заставило тебя передумать?

— Я и так долго просидел в замке, — ответил Джеймс. — Если я собираюсь отстаивать свое право короля, надо сражаться реально, а не на страницах газет. Мне больше по нраву настоящий бой.

Эмрис улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз немного разгладились.

— Вот теперь ты говоришь, как человек, которого я когда-то знал, — сказал он.

— Еще кофе, Хью? — спросил Дональд, приподняв кофейник.

— Спасибо, Дональд, мне пора бежать. — Лидер оппозиции взглянул на часы. — В два часа обязательно надо быть в офисе. Я председательствую на заседании Комитета по здравоохранению.

— Хорошо. Я постараюсь побыстрее. Хотел рассказать вам о некоторых планах, я несколько недель над этим работал. — Допив кофе, он отставил чашку в сторону. В ресторане почти не оставалось свободных мест, но было тихо, собственно, поэтому Дональд и назначил встречу здесь. — Как вы посмотрите на то, чтобы занять пост премьер-министра?

— Сначала я бы воскликнул «аллилуйя!», а потом спросил, кого нужно для этого убить, — ответил здоровенный валлиец.

Лидер оппозиции Хью Гриффит руководил пестрым набором отдельных групп и маргинальных партий с особыми интересами: старых лейбористов-социалистов; кельтских националистов; ольстерцев, все еще питавших надежду на выход северных графств из состава Ирландской республики, радикальных либерал-демократов; зеленых; бесправных евроскептиков-консерваторов и прочей нежити с политического кладбища.

Твердая рука Гриффита кропотливо превращала этот разоренный муравейник в нечто относительно сплоченное. Во многом благодаря его выдающимся навыкам и серьезному руководству Объединенный Альянс и смог составить серьезную оппозицию правительству Уоринга. За эти годы Гриффит поднаторел в разрядке взрывоопасных ситуаций. Политологи признавали, что рыжий валлиец ухитрялся в одиночку держать свое непослушное стадо; если бы не Хью Гриффит, оппозиция немедленно ухнула бы в болото противоречивых мнений, идей и планов.

— Я создаю новую политическую партию, — сказал ему Дональд, — и мне нужна ваша поддержка.

— Слушаю, — Хью немедленно стал предельно серьезен. Пальто расстегнуто на брюхе, галстук съехал на сторону — ни дать, ни взять коммивояжер в конце рабочего дня.

— Задача моей новой партии — продвижение единой платформы, — начал Дональд.

— И что это за платформа?

— Возрождение монархии, — сказал ему Дональд. — Партия будет называться «Королевской партией реформ». А создается она исключительно для проведения кампании за победу на референдуме об отмене монархии.

Хью покрутил лохматой головой и вынес вердикт: «Самоубийство».

— А вот я так не думаю. — Дональд с уверенным видом взял кофейную чашку, плеснул из кофейника и залпом выпил. — Стране пора остановиться, пока не стало слишком поздно. Думаю, вы удивитесь, узнав, как много людей со мной согласны.

— Вы спятили, Дональд. «Королевская партия реформ», господи! — Хью с сожалением посмотрел на коллегу. — Король по уши в дерьме. Пресса распинает его. Зачем же именно сейчас подставлять шею под нож?

— До референдума около трех недель. Мы должны его выиграть. Это просто. Более того, общественное мнение готово склониться на нашу сторону. Я признавал и признаю, что нам не везло, монархи попадались сплошь паршивые, но с этим новым королем у нас появился шанс, и терять его нация не должна.

Хью, закаленный в боях ветеран парламентской политики, посмотрел на часы.

— Допустим, вы ставите на нового короля. Сказать по правде, он мне и самому нравится. Но я в этом не участвую. Король там, не король, а я не допущу, чтобы моя партия потерпела еще одно поражение на выборах. Уоринг слаб, еще несколько месяцев, и мы сможем свалить его правительство.

— Вы меня разочаровываете, Хью.

— Сожалею, но это так. Новая партия сейчас не в моих планах. Примите мой совет: забудьте об этой идее. Совсем. — Не дождавшись ответа, лидер оппозиции перегнулся через столик. — Я серьезно, Дональд. Уоринг на грани. На это ушли годы, но мы, наконец, получили шанс. У британской республиканской партии больше нет перевеса. Следующие выборы за нами. И если вы думаете, что я буду стоять сложа руки и смотреть, как кто-то другой разрушает наши шансы, а даже если и вы, скажу все то же: не стоит. Я не позволю. — Он понизил голос и добавил: — Прошу простить за прямоту, но такова ситуация. Дональд, мы действительно близки к победе. На этой неделе у премьера остался перевес всего в четыре голоса! Вы же понимаете, что это значит?

— Да, я слышал о сердечном приступе Норриса, — сказал Дональд. — А кто еще?

— Белкнап, — негромко сказал Гриффит. — Старому прохвосту придется предстать перед комитетом по аудиту по поводу оффшорных кампаний. Уоринг давит на него, чтобы он принял вызов, но мои кроты сообщают, что Белкнап с радостью поменяет судебное расследование на отставку. И случится это еще до конца завтрашнего дня.

— Ну что же, тогда нам будет еще проще… — начал Дональд.

— Нет! Вы полагаете, что справитесь с этим стадом? Черт возьми, нет! — категорически заявил Гриффит. — Все, чего вы добьетесь, это раскола оппозиции, а значит, укрепления позиций Уоринга в тот самый момент, когда он наиболее уязвим. Какой в этом смысл?

— Я надеялся, что вы увидите новые возможности, — сказал Дональд. Он сделал знак метрдотелю, и тот подошел с маленькой деревянной коробкой. Открыв коробку, Дональд протянул ее Хью.

— Сигару? — спросил Дональд. — Прямо из Гаваны.

— Спасибо. — Хью взял сигару, провел ею под носом и глубоко вдохнул запах. Дональд взял сигару себе, метрдотель предложил гильотинку, чтобы обрезать кончик сигары, положил рядом с хрустальной пепельницей спички и отошел.

— Ну, приведите мне хотя бы один аргумент в пользу того, что мы должны выстроиться в очередь и петь хором «Боже, храни короля»?» — спросил Хью, раскуривая сигару и делая глубокую затяжку.

Этого момента как раз и ждал Дональд. Он почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— Приведу, — медленно произнес он. — В обмен на поддержку моей новой партии я отдам два места оппозиции.

— Два места? — Брови валлийца взлетели вверх. — Дональд, друг мой, так с этого и надо было начинать!

— Простая арифметика. Отнимите два из столбца Уоринга, добавьте их себе, и что у вас получится?

— Учитывая, что Норрис не игрок, а Белкнап тоже сходит с дистанции, получается интересно, — задумчиво протянул Хью.

— Кажется, у этого интересного в Уайтхолле есть определенное название, — беспечно заметил Дональд.

В глазах Хью Гриффита зажегся огонь. Боевой огонь скорой победоносной битвы.

— Это называется подвешенный парламент. — Он прошептал эти слова так, словно произносил магическую формулу.

— Именно, — подтвердил Дональд, стряхивая пепел с сигары. — Голосование зашло в тупик. Как лидер оппозиции, можете немедленно объявлять вотум доверия. С двумя новыми голосами можете выиграть голосование. Тогда король должен распустить парламент и назначить всеобщие выборы.

Хью чуть не подавился дымом сигары.

— Вот и все. «Стальная стена» Уоринга рушится, — торжествующе заключил Дональд, — благодарная нация рыдает от счастья, а вас несет на вершины власти прилив перемен.

Гриффит некоторое время разглядывал Дональда с острым интересом.

— И что, вы беретесь убедить короля согласиться на мою кандидатуру? А он не побоится обвинений в пристрастии?

— Король считает, что смена изжившего себя правительства пошла бы на пользу народу, — тут же ответил Дональд. — Я всячески буду этому способствовать. Но если референдум пройдет не в нашу пользу, тогда «Прощай, король» и «Да здравствует президент». Причем навсегда.

— Значит, у вас на уме спасение монархии, — задумчиво протянул Хью.

— Если он не будет к этому времени королем, то как же он распустит парламент? — просто ответил Дональд. — Да, мы спасаем монархию, все остальное сложится, если нам это удастся.

— Есть еще один способ, — предложил Хью, с удовольствием затягиваясь сигарой. — Зачем ждать референдума?

— Вы хотите сказать, что подвешенный парламент мы имеем уже сейчас?

— Именно. Парламент соберется через два дня. Вот тогда и надо все делать.

Дональд задумчиво курил. Он не ожидал такого поворота.

— Послушайте, Дональд, — серьезно заговорил Хью, — ваш план вполне реален. Какую бы кампанию мы сейчас не задумали, на референдум повлиять не удастся. Но если мы победим в голосовании, Уоринг со своей командой не сможет совать нам палки в колеса на каждом шагу. Вы же сами сказали: действовать надо, пока король есть. Вот и надо действовать!

— Не знаю, Хью…

— Хорошо, — сказал лидер оппозиции, наклоняясь над столом, — не для протокола, только между нами. Что нужно сделать, чтобы заставить вас смотреть на вещи с моей точки зрения? Более высокий статус в новом правительстве? Хотите место на передней скамье? Считайте, оно у вас в кармане. [В английском парламенте передняя скамья предназначена для наиболее влиятельных членов правительства.]

— Мне кажется, вы неправильно меня поняли, — Дональд внимательно разглядывал свою сигару. — Личное продвижение меня не интересует. Я хочу отправить правительство Уоринга в ад, ну, так многие этого хотят. Но не за счет монархии. Я хочу провала референдума. Я хочу, чтобы Акт о роспуске был предан забвению.

В ресторан вошел мужчина в темном костюме. Его встретил метрдотель, обменялся с ним парой слов и подошел к столику, за которым сидели парламентарии.

— Извините за беспокойство, джентльмены, — сказал он. — Прибыл водитель мистера Гриффита.

— Благодарю, Рэймонд, — ответил Хью. — Не могли бы вы попросить его подождать? Пару минут… — Подождав, пока метрдотель отойдет, Хью повернулся к Дональду. — Ну? Так что вы говорите?

Дональд пребывал в сомнении. Он получил не все, что хотел, но на первый раз достаточно. А время поджимало.

— Хорошо, — согласился он. — Считайте, что мы заключили сделку.

Валлиец даже не собирался вставать.

— В среду после праздничного перерыва на голосование будет вынесен законопроект, — заговорил он. — Закон об автомагистралях. Предлагается привести номера дорог в соответствие с европейской системой. — Хью Гриффит, похоже, уже видел вдалеке отсветы Святого Грааля, и не собирался сворачивать с пути. — Вот как это будет выглядеть: спикер объявит голосование. Я попрошу своих голосовать против. Как только ваши перебежчики окажутся на борту, я приму их с распростертыми объятиями.

— Вы уверены, что сможете договориться проголосовать против правительственной коалиции? — спросил Дональд.

— Не берите в голову. Я так и сделаю.

Хью Гриффит широко улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Если вы поможете нам скинуть Уоринга, я лично прослежу за тем, чтобы вы победили на референдуме. — Хью поднялся и остановился возле стола. — Ну, идет? — он протянул Дональду руку. — Заключаем сделку?

— Да, мистер Гриффит, — решился Дональд, вставая, чтобы пожать протянутую руку. — Так и поступим.

Они обменялись рукопожатием, и Дональд проводил своего гостя в фойе, где его ждал водитель. Гриффит кивком отослал шофера вперед, сказав:

— Иди, Арчи. Я прямо за тобой.

— Хорошо, сэр, — кивнул шофер.

Уже у дверей Хью сказал Дональду:

— Между нами, Дональд. Я пока не уверен, что монархию стоит спасать. Но я точно уживусь с этим Джеймсом Стюартом в качестве короля Британии лучше, чем с Томасом Уорингом в качестве первого президента Британской Республики.

— Не приведи Господь, — кивнул Дональд.

— Я дал слово. Вы обеспечиваете эти два голоса, а я мобилизую всю оппозицию для победы на референдуме. Но делать надо быстро. Нельзя давать Уорингу передышку. Нельзя давать ему время на переформирование.

— Понимаю, — заверил его Дональд, уловив скрытый смысл беспокойства лидера оппозиции. — Я не буду объявлять о создании новой партии до тех пор, пока не завершится голосование.

— Спасибо за прекрасный обед, Дональд.

— Я провожу вас к машине.

— Не стоит. Лучше, чтобы нас не видели вместе до голосования в среду. А уж потом выпьем, отпразднуем победу.

— Договорились.

Дональд стоял в дверях, пока машина не скрылась из виду. Затем, вернувшись внутрь, он быстро направился к телефону, чтобы позвонить Джеймсу и поделиться хорошими новостями.

Глава 36

Встав пораньше, лорд Дональд Роутс приготовился к бою, надев свой лучший костюм — килт, короткая черная куртка с серебряными пуговицами, белая рубашка с рюшами, толстые шерстяные носки и ботинки с высокой шнуровкой. Именно так он и выглядел в день свадьбы — настоящий шотландец из благородных. Поцеловав Кэролайн, он сел в такси и отправился в Вестминстерский дворец. Прибыв на место, он со всеми предосторожностями проинструктировал своих людей. Теперь оставалось только ждать.

Дела заняли время до обеденного перерыва; он приказал прислать бутерброды, намеренно стараясь не показываться на публике, пока в половине третьего не открылось заседание. Еще примерно час он уговаривал себя не нервничать понапрасну. Разбирались обычные дела, в том числе спикер сообщил о смерти Альфреда Норриса и объявил о проведении дополнительных выборов на место выбывшего. Далее в повестке дня значились три частных законопроекта, кое-какие ведомственные вопросы, и когда время приблизилось к четырем, Дональд решил, что больше ждать не может.

Он вошел в зал, поклонился креслу спикера и занял свое обычное место в проходе позади лидера оппозиции. Откинулся на спинку зеленой кожаной скамьи, глубоко вздохнул и постарался не думать — уже в который раз — о том, что сегодня тот самый день, когда им предстоит пробить дыру в знаменитой «Стальной стене» Уоринга.

Пока министр финансов отвечал на технические вопросы о проблемах с финансированием, обнаруженных в ходе недавней проверки ведомства, Дональд бегло осмотрелся. Как и ожидалось, было слишком рано: ни одна из частей парламента не была заполнена полностью. Судя по пустым местам и почти пустым галереям, правительственная фракция была представлена примерно третью своего состава, а оппозиция — не более чем четвертью.

Ну, что ж, сказал он себе, еще рано; успеем вывести войска на позиции. Глянув на повестку, Дональд увидел, что законопроект о соблюдении правил дорожного движения значится последним. Перед ним предстояло рассмотреть еще два пункта. Следующий час парламент посвятил вопросам, волнующим избирателей; тем временем подошли еще несколько депутатов.

Когда министр обороны, строгий и обычно очень тихий член кабинета Уоринга, поднялся, чтобы сделать министерское заявление о правительственных заказах на две новые субмарины, Дональд начал подозревать, что его бомбу обнаружили. Подозрения усилились, когда за пространным министерским заявлением последовали еще два: одно от министра окружающей среды, о намерении правительства запросить финансирование для технико-экономического обоснования коммерческой продажи ветровой энергии на Северных островах, а другое от министра образования, требовавшего пересмотра политики правительства в отношении изменения порядка экзаменов по основным предметам.

Пока Дональд не мог понять, чего добивается Уоринг, применив такую неубедительную тактику. Неужто он действительно надеется отсрочить вынесение законопроекта на рассмотрение? Уоринг должен понимать: оппозиция просто потребовала бы голосования. Дональд оглядел зал, заметил своих людей на задних скамьях правительства и понял: задержка вызвана не попыткой избежать голосования, а только для того, чтобы обнаружить предателей в своих рядах.

Где-то в недрах Уайтхолла, подумал он, в офисе Правительственного Наблюдателя крови должно быть по колено. Дональда только один раз вызывали в офис Наблюдателя от Оппозиции, и то для более-менее дружеской беседы на личные темы. Несмотря на это, он ушел оттуда, твердо веря в силу Лорда-Наблюдателя и свое ничтожное место в британской системе мироздания. Он слышал рассказы о мужчинах, рыдавших и предлагавших своих первенцев, лишь бы унять гнев Наблюдателя. На парламентском небосклоне Наблюдатели занимали место архангелов, которым было поручено божественное возмездие, они чудесным образом внушали к себе почтение и умели добиваться повиновения.

Дональда постепенно охватывал страх. А вдруг его замыслы раскрыты, а его тайные друзья-роялисты изолированы? Для политика с опытом Уоринга не нужны обычные шпионы или кроты, он и так догадается о готовящемся бунте. Когда простой законопроект внезапно становится объектом внимания трех сил, это, конечно сигнал всем членам парламента с правом голоса занять свои места и точно следовать партийной линии. Так что, похоже, Уоринг уже приготовился к столкновению.

Конечно, Дональд надеялся, что нескольких часов, прошедших с момента принятия решения о заговоре, Уорингу никак не хватило бы на поиск предателей и возвращения их на Темную сторону Силы.

В зал продолжали прибывать депутаты. Места постепенно заполнялись; на галереях устраивались журналисты и сочувствующие. Кабинет Уоринга в полном составе занял переднюю скамью сразу за перегородкой Палаты представителей. Сплошь угрюмые лица. Им жарко в своих дорогих костюмах, и вообще они походили на людей, вынужденных топить угольные котлы с помощью детских лопаток. Их вид немного утешил Дональда. Привыкайте, ребята, подумал он, это только начало.

К шести часам в зале и на галереях свободными оставались только стоячие места, а основные должностные лица продолжали прибывать. Пресса, почуявшая кровь, собралась в полном составе; никто не хотел упускать возможный скандал. Дональд тщетно искал своих людей в толпе, и не находил.

В двадцать минут седьмого появился премьер-министр Уоринг с тремя ближайшими советниками. Он уверенно уселся на свое место на передней скамье и обменялся несколькими словами с окружающими. Из всех правительственных депутатов только сам Уоринг не казался несчастным; напротив, он не скрывал раздражения, и был готов к драке.

Появление Уоринга дало правительству сигнал к первой попытке не допустить принятия законопроекта об автомагистралях. Возглавила атаку Министр внутренних дел.

— Мистер Спикер, — сказала Патрисия Шах, — до сведения правительства дошло, что недавнее резкое похолодание в северных округах оставило значительное число пожилых граждан, вынужденных оставаться дома, без надлежащего отопления. Правительство обязано принять чрезвычайное законодательство, чтобы обеспечить увеличение пособий на бытовую энергию для пенсионеров по старости и лиц, получающих пособие по инвалидности. Поэтому, г-н Спикер, я предлагаю приостановить рассмотрение дела об автомагистралях в Палате представителей, чтобы мы могли рассмотреть этот срочный закон, пока еще можно сделать что-то хорошее.

Первый залп хорош, подумал Дональд. Они попали именно туда, где оппозиция традиционно слаба, — в область защиты бедных. То есть они пытаются посеять сомнения среди слабых членов оппозиции и заодно поднять собственный рейтинг среди избирателей. В такой позиции содержался намек: сдайте нам закон об автомагистрях, а мы дадим вам несколько голосов для ваших маргинальных дел.

Уоринг прекрасно понимал, что в лагере Хью Гриффита найдутся те, кому будет трудно сопротивляться такому искушению.

Перчатку поднял сам Хью Гриффит.

— Господин спикер, — глубоким басом пророкотал он, — мы признаем, что увеличение домашнего энергопотребления необходимо, но вряд ли этот так срочно, чтобы останавливать работу парламента по регламенту. Если бы в этом действительно была такая нужда, правительство поставило бы вопрос должным образом в соответствии с действующим указом номер двадцать. Мы хотели бы пойти навстречу правительству в этом вопросе, но я все же прошу г-на Спикера отклонить это предложение и продолжить рассмотрение запланированных дел.

Спикер Палаты представителей Олмстед Карпентер согласился с оппозицией в том, что заявление о проведении экстренных дебатов следовало подать до начала рабочего дня, и решил, что введение предложенного закона на данном этапе представляет собой ненужную задержку.

Правительство не очень ворчало по поводу отклонения его предложения, но быстро внесло еще два с целью потянуть время. Часы тикали, и большой валлиец принялся за работу; умело и терпеливо Хью Гриффит отвечал на каждую хитрость вескими аргументами. Заняло это больше часа, но к половине седьмого ему удалось расчистить путь, и палата перешла к пункту повестки дня.

По предварительной договоренности со сторонниками оппозиции законопроект должен был пройти без сопротивления. Правительство сильно нервничало и принялось возражать на том основании, что из-за позднего часа законопроект не удастся обсудить по полной программе.

— Мистер Спикер! — закричал Чарльз Грэм, лидер Новой консервативной партии и верный подручный Хью Гриффита. — Напоминаю, что этот законопроект уже прошел два чтения. Правительство предлагает нам напрасно тратить время и, соответственно, деньги налогоплательщиков, которые и так достаются им с трудом. Я самым решительным образом возражаю против любой дальнейшей задержки с вынесением этого важного законопроекта на голосование.

Скамьи оппозиции взорвались криками «Слушайте! Так! Голосовать!» Когда удалось восстановить относительный порядок, Спикер Палаты постановил, что нет веских причин откладывать голосование.

— Правительству предлагается внести проект на голосование, — строго потребовал он.

Премьер-министр Уоринг с ледяным спокойствием сидел и медленно кивал, а министр транспорта Майкл Гоуринг занял его место у микрофона.

— Мистер Спикер, — как-то вяло начал он, — я предлагаю провести третье чтение законопроекта.

Затем он зачитал законопроект, написанный на обычном тарабарском юридическом языке, и закончил стандартной рекомендацией принять законопроект в том виде, в котором он изложен, после чего началось третье и последнее обсуждение. Как и ожидалось, настоящих дебатов не получилось. Многим предложение не нравилось, но приходилось считаться с тем, что если его не принять, Британия вряд ли дождется от ЕС денег на дороги.

Никто из членов Парламента не стал просить слова. Чарльз Грэм встал и предложил:

— Господин спикер, предлагаю поставить вопрос на голосование.

По всему Вестминстеру прозвучал звон колокольчика. По этому сигналу все парламентарии должны занять свои места. На каждом месте была установлена клавиатура для голосования. Введя свой персональный идентификационный номер, член парламента должен выбрать одну из двух кнопок: зеленую «за» или красную «против».

Дональд, затаив дыхание, всматривался в лицо клерка палаты, перед которым был установлен электронный счетчик, но так и не мог угадать, что же тот видит. Олмстед Карпентер еще раз призвал голосовать, а потом запросил результат.

Клерк повернулся к креслу Спикера и громко произнес:

— Господин Спикер, голосование проведено и подсчитано. Результат таков: «за» — триста сорок пять, «против» — триста сорок пять.

Тишина провисела над залом только мгновение, а потом взорвалась триумфальным ревом и скорбными стонами. Спикер колотил своим молотком, призывая собравшихся к порядку. Однако хоть какого-то подобия приличий добиться удалось далеко не сразу. Карпентер зычным голосом повторил результаты голосования и добавил:

— Достопочтенные члены парламента, напоминаю, что решающий голос принадлежит Спикеру, э-э, то есть мне. — Он сделал паузу, возможно, обдумывая эффект своих следующих слов. — Итак, я подаю голос «против». Таким образом, настоящий законопроект отклонен со счетом «триста сорок шесть» против «трехсот сорока пяти».

В зале разыгрался настоящий шторм. Усилия Спикера по восстановлению порядка остались без внимания.

Дональд откинулся на спинку стула. Стену из стали удалось пробить!

На стороне правительства Уоринг и его кабинет окаменели. А вот Хью Гриффит наоборот мгновенно вскочил на ноги и потребовал предоставить ему слово. Раскатистый голос Хью легко перекрыл радостный гомон его коллег по оппозиции.

Спикеру, наконец, удалось призвать зал к порядку, и первым делом он удовлетворил просьбу лидера оппозиции.

— Господин Спикер! В свете только что проведенного голосования, — гремел Гриффит, — у меня создалось впечатление, что правительство, находящееся у власти, утратило способность проводить свои законы. Поэтому, как лидер оппозиции, я прошу заявить, что палата не доверяет правительству Его Величества.

Зал снова взревел, каждый старался высказать свою точку зрения громче всех. Спикеру потребовалось пять минут, чтобы сделать уровень шума приемлемым для лидера оппозиции.

Однако как только Спикер замолчал, вскочил Уоринг. Он произнес короткую страстную речь, сводившуюся к призывам сплотиться вокруг его партии, угрозами в адрес тех, кто не поддержал своего лидера. А потом он неожиданно замолчал и сел, уступая слово своим врагам.

Люди не поняли, что это было. Возможно, демонстрация уверенности; с другой стороны, стремясь не допустить полномасштабного восстания, премьер предпочел закрыть дебаты до того, как колеблющиеся успеют все обдумать, после чего простое отступничество вполне способно превратиться в паническое бегство.

Снова поднялся сильный шум, а когда он, наконец, стих, Спикер Карпентер сказал:

— Х-м, будем считать, что предложение достопочтенного члена правительства было обсуждено с удивительной краткостью. Если у оппозиции нет возражений, я дам возможность задать вопрос следующему выступающему.

— Мистер, Спикер, — вставая, сказал Чарльз Грэм. Пришла пора ему сыграть свою роль. — Я предлагаю поставить вопрос о вотуме доверия правительству прямо сейчас.

На этот раз суматоха, вызванная этим предложением, поднялась такая, что молоток Спикера оказался бесполезен. Спикер подумал, и приказал клерку ударить в большой парламентский колокол. И все равно до голосования дело дошло только минут через десять. И вот настал момент истины: коды введены, голоса поданы.

Дональду ничего не оставалось делать, кроме как взять себя в руки и ожидать оглашения результатов. Сквозь стук колотящегося сердца он едва расслышал слова:

— …триста сорок пять… против триста сорок два. Уважаемые члены палаты, предложение принимается.

Сначала Дональд не поверил услышанному. Счет не сходился. Проголосовало меньше парламентариев, чем в прошлый раз. Но когда Спикер повторил цифры, Дональд понял: трое депутатов от правительства — трое сторонников Уоринга — воздержались. Вотум недоверия принят. [В случае выражение правительству недоверия у премьер-министра есть 14 дней на то, что бы восстановить доверие. Также кабинет министров может уйти в отставку, после чего суверен может назначить нового премьер-министра, готового обеспечить своему кабинету поддержку большинства нижней палаты. В случае, если по истечении 14 дней правительство не получило вотум доверия — парламент распускается и назначаются досрочные выборы, по итогам которых формируется новый состав правительства.]

Скамьи оппозиции взорвались ликованием. Депутаты подбрасывали в воздух бумаги, танцевали, обнимались и целовались друг с другом. Уоринг и его кабинет сидели в оцепенении, словно жертвы крушения поезда, с изумлением глядя на ликующих оппонентов.

Со временем восторг поутих настолько, чтобы можно было услышать Спикера.

— Предложения должным образом отмечены, — голос Олмстеда Карпентера звучал как глас Божий. — На основании результатов голосования заключаю, что правительство Его Величества больше не в состоянии выполнять свои функции. Поэтому настоящим я объявляю о приостановлении деятельности парламента до тех пор, пока он не будет вновь созван Его Величеством Королем. — Возвышаясь над своим креслом, больше похожим на трон, он добавил: — Таким образом заседание Палаты объявляю закрытым. — Он повернулся и покинул зал.

Дональд тихо произнес благодарственную молитву, затем встал и спустился по ступенькам, чтобы поздравить Хью Гриффита с их совместной победой.

— Это ваша идея, Дональд, — сказал Хью, крепко хлопнув его по спине. — Отличная работа. Можете отпраздновать сегодня вечером.

— Обязательно! Вы придете?

— Нет уж, не буду отбирать у вас лавры победителя, — ответил Хью, его красное лицо при этом сияло от радости. — Присоединяйтесь к нам, мы собираемся выпить в баре «Commons». Обсудим выборы.

В этот момент лидера оппозиции отстранили расходившиеся парламентарии, и Дональд отправился искать своих людей, чтобы, во-первых, успокоить их, а во-вторых, поговорить о делах новой партии. Ему действительно удалось совершить подвиг — помочь свергнуть действующее правительство, и он беспокоился, что теперь его сторонники могут чувствовать себя растерянными.

Он нашел двух экс-депутатов правительства и быстро вывел их из зала в коридор, подальше от враждебно настроенных коллег. Он поблагодарил людей за поддержку, выразил восхищение их мужеством, и заверил, что членство в новой партии наверняка уменьшит остроту критики, которую они получат от босса партии бывшей.

— Вы поступили правильно, — ободрил он их. — Я объявляю о создании Королевской партии реформ. Очень хочу видеть вас в наших рядах.

Оппозиция в полном составе отправилась отмечать победу, а Дональд провел первых членов своей новой партии по длинному коридору к выходу из Палаты Общин. Остановившись перед дверями, он выдохнул и спросил спутников:

— Ну что, готовы?

На выходе из здания их окружила толпа репортеров. Началась первая спонтанная пресс-конференция Дональда за все годы его работы в правительстве.

— Лорд Роутс! Заявление, лорд Роутс! — кричали со всех сторон, но кричали уважительно, чего раньше и в помине не было. А потом кто-то из задних рядов выкрикнул: — Лорд Роутс, вы брюки надеть забыли!

— Если не возражаете, — сказал он, обращаясь к яркому свету телевизионных софитов, — я подготовил объявление, которое хотел бы зачитать, а потом я отвечу на ваши вопросы. — Достав листок из кармана, он начал читать: — Для меня большая честь и удовольствие заявить о создании новой политической партии, Королевской партии реформ. Я приглашаю в ее члены всех, кто желает помочь сохранить блага конституционной монархии для нас самих, для наших детей и наших потомков.

Посыпались вопросы. Дональд не стал обращать на них внимания и продолжал: — Как создатель Королевской партии реформ, я заявляю, что нашей главной целью мы ставим поражение на референдуме по Акту о роспуске монархии. Эта кампания начинается здесь и сейчас, и я сердечно приглашаю всех единомышленников присоединиться к нам в нашей борьбе. — Он поднял взгляд от листа бумаги. — Мои коллеги и я благодарим вас за внимание.

Ближайший журналист сунул ему в лицо микрофон и быстро произнес:

— Ходят слухи, что это вы с Хью Гриффитом организовали падение правительства Уоринга. Не могли бы вы прокомментировать эти слухи?

Прежде чем Дональд успел ответить, кто-то в толпе выкрикнул: «Король — крыса!». Его поддержали другие голоса: «Долой короля!» и «Останови крысу!»

Другой репортер протиснулся в первый ряд.

— В свете недавних разоблачений, — сказал он, — кажется, что с монархией покончено.

— Не верьте всему, что читаете в газетах, — заметил Дональд.

— Я серьезно, — настаивал репортер, — зачем ставить на дохлую лошадь?

Дональд, слегка ослепший от света направленных на него ламп, помолчал, подбирая слова. Паузой воспользовался еще один репортер, выкрикнувший:

— Это король устроил? Сколько он вам заплатил?

На этот раз лорд Роутс отреагировал мгновенно. Он наклонился к микрофонам и сказал:

— Знаете, вы только что напомнили мне… Когда я начинал политическую карьеру в Палате лордов, я гордился своим титулом. Но когда этот высокий — и, честно говоря, устаревший — институт демонтировали, чтобы дать место грядущей децентрализации, я совсем не расстроился, потому что, как и многие люди в этой стране, давно потерял смысл и уважение, присущие моему титулу. В конце концов, чего стоит дворянство, если оно ежедневно унижается в глазах всего мира старым похотливым козлом, который не может жить на родине, со своим народом, взрастившим и поддержавшим его в юности, и обеспечившем его положение, состояние и жизненные цели? Во что превращается благородство, когда становится олицетворением излишеств, посмешищем для сатириков и чувством стыда для тех, кто все еще сохраняет представления о морали?

Как и многие мои соотечественники, я чувствовал, что корона Британии превратилась в источник и символ всего грязного, убогого и непристойного. В результате я просто перестал обращать внимание на свой титул. Я считал его достойным презрения и, когда третий референдум распустил Палату лордов, приветствовал это. Вместо того чтобы обругать недальновидность бездумного правительства, как это сделали многие из моих коллег, я ввязался в предвыборную кампанию и добился избрания в парламент, где, как мне казалось, я мог бы принести пользу.

Теперь вы можете спросить меня, почему я создаю политическую партию с единственной целью восстановления и сохранения монархии. Зачем пытаться оживить эту дохлую лошадь? Вот что я вам скажу: я сделал это, потому что наша нация отчаянно нуждается в защитнике, который спасет ее от тотального пессимизма и недоверия, свойственных нашему веку. Наша страна, да и весь мир нуждаются во вдохновляющем примере истинного благородства, в примере суверенного короля, способного оправдать наши самые высокие надежды и стремления.

Зачем я это делаю, спросите вы? Вовсе не потому, что хочу возродить своекорыстную монархию, существующую для видимости, а потому, что жажду восстановления нашего лучшего «я».

Дональд замолчал. Репортеры уловили энтузиазм, с которым он произносил свои слова и, вопреки воле, прониклись. Он не собирался говорить всего этого, но когда его заставили ответить, давняя тоска вскипела в душе и выплеснулась наружу.

Однако момент прошел, и пресса снова загомонила. Посыпались новые вопросы, но Дональд просто ответил:

— Сейчас мне больше нечего сказать вам. Большое спасибо за то, что выслушали. — Он повернулся к сопровождавшим его членам только что созданной партии, и сказал: — Вот мои коллеги по партии. Возможно, они захотят ответить на ваши вопросы.

С этими словами он двинулся прямо в толпу. Ряды акул пера неохотно расступились, пропуская его. Но пока он шел, вопросы продолжали сыпаться. Они бы и дальше преследовали его, но тут по счастью появились Хью Гриффит и Чарльз Грэм, вышедшие из дверей Палаты Общин. Корреспонденты немедленно бросили Дональда и помчалась мучить главных участников сегодняшнего драматического спектакля.

Дональд быстро поймал такси. Результат дня превзошел его самые смелые ожидания, и ему хотелось поделиться радостью с Кэролайн. Кроме того, он пообещал позвонить Джеймсу и Эмрису и рассказать о том, как все прошло.

Он открыл заднюю дверцу машины и, наклонившись вперед, сообщил водителю, куда он собирается ехать. В этот момент рядом появилась молодая женщина и быстро проскользнула в машину через открытую дверь.

— Простите, мисс, — сказал он, — кэб занят. Я уверен, что здесь вы легко поймаете другой.

— Я слышала ваше выступление, — ответила молодая женщина, — и хочу поговорить с вами об этом. — Она отодвинулась дальше в кабину и похлопала по сиденью рядом с собой. — Садитесь, не бойтесь. Я не кусаюсь.

— Дело не в этом, — возразил Дональд. — У меня был довольно насыщенный день, и я устал. Мне бы очень хотелось вернуться домой, если не возражаете.

— С чего мне возражать? Мы же можем поговорить по дороге. — Она открыла сумку на боку и вытащила микрофон. Видимо, в сумке лежал магнитофон. — Будьте добры! Ну что вам стоит? А мой редактор будет самым счастливым человеком, если я привезу ему такое интервью.

— Я сказал все, что собирался сказать на данный момент, — сообщил ей Дональд.

Таксист из машины позади них нажал на клаксон, требуя освободить дорогу.

— Что вы решаете, мистер? — недовольно проворчал водитель, теряя терпение. — Поедем или как?

— Давайте поедем. Мне вполне хватит того, что вы успеете рассказать по дороге. — Репортерша смотрела на него умоляюще. — Пожалуйста?

— Ну, хорошо, — сжалился Дональд и уже занес ногу, собираясь сесть, но помедлил. — Позвольте мне сначала взглянуть на какое-нибудь ваше удостоверение, — сказал он женщине. — Простая предосторожность. Надеюсь, вы не против.

— Да сколько угодно! В наши дни осторожность вполне естественна. — Она отложила микрофон и порылась в черной сумке. — Вот, пожалуйста, — сказала она, доставая заламинированное удостоверение личности.

Дональд бросил взгляд на документ, вернул карточку и забрался в кабину. — Вы так обычно действуете, мисс Морган? Похищаете людей, пытаете их, а потом называете это интервью?

Она рассмеялась хрипловатым соблазнительным голосом.

— Вовсе нет, — ответила она. — Просто я использую любую возможность, и в этом случае действую инстинктивно. Кстати, мои инстинкты говорят, что вы очень сложный человек, лорд Роутс.

— Я бы советовал быть осторожнее, — легкомысленно предупредил он. — В некоторых политических кругах лесть может быть истолкована как взятка.

— Я просто констатирую факт. Не больше. — Она тепло улыбнулась, доставая из сумочки длинную серебряную ручку. — Мои источники сообщают, что вы — один из главных архитекторов возрождения монархии…

— Мы надеемся на возрождение, — поправил Дональд.

— Это уже много, — она сняла колпачок с ручки. — Вот и давайте поговорим о возрождении роялистских настроений.

— Воля ваша, мисс Морган, — сказал Дональд, откидываясь на спинку сидения, — следующие десять минут я в вашем распоряжении. Что вас интересует?

Глава 37

Тело лорда Дональда Роутса нашли в районе доков Святой Кэтрин в половине двенадцатого, в ночь его парламентского триумфа. Тело обнаружила молодая пара. Выходя из таверны Диккенса, молодые люди остановились на мосту, чтобы посмотреть на отражающиеся в воде огни Тауэрского моста. Они заметили, как что-то ударилось о корпус одной из яхт и, заинтересовавшись, подошли к причалу. Их худшие подозрения подтвердились: это было тело человек, лежащего в воде лицом вниз. Сначала они подумали, что это женщина, но потом прибыла полиция и достала тело из воды. Теперь все видели, что тело принадлежало мужчине в килте.

В Блэр Морвен Джеймс и Дженни смотрели телевизор, переключая каналы, чтобы побольше узнать о триумфе Дональда. Большинство каналов, изменив сетку вещания, подробно освещали сенсационные события дня. Второй канал BBC отозвал свои обычные программы, чтобы дать подробные репортажи о «падении Уоринга». Обычную десятичасовую передачу продлили до ночи, без конца повторяя подробности парламентского кризиса, интервью с депутатами и бесконечными комментариями разномастных политических экспертов.

Джеймс следил за парламентской сессией с самого начала. К шести часам британские телевизионщики показывали каждый шаг драматического голосования. Дженни наплевала на журналистов, окопавшихся за пределами замка и присоединилась к королю вместе со всем персоналом Блэр Морвен. Они устроились перед большим телевизором и в прямом эфире наблюдали за крахом правительства Уоринга. В честь Дональда открыли шампанское и выпили под его объявление о создании новой политической партии.

Позже они поужинали у Джеймса и устроились поудобнее, чтобы посмотреть вечерние новости. Оба сошлись во мнении, что Дональд отлично проявил себя, а его выступление перед журналистами — именно то, что надо. Один из самых популярных телеканалов дал целый десятиминутный репортаж о новой партии, а выступление Дональда показали полностью.

Королевская чета, оглушенная событиями и слегка захмелевшая от шампанского, с трудом переключалась на бытовой уровень. Дженни сидела на краю кровати с пультом в руке и беспокойно переключала каналы, чтобы ничего не пропустить.

— Удивительно, как он все это смог проделать! — воскликнула она, и в этот момент зазвонил телефон.

Джеймс взял трубку, полагая, что звонит как раз главный виновник торжества. Он весь вечер ждал звонка и уже заготовил поздравления. Но в трубке раздался женский голос. Женщина говорила так быстро, что он не сразу ее понял.

— Кэролайн? Это вы?

Дженни повернулась и увидела, как стремительно меняется выражение лица Джеймса.

— Что стряслось? — с замиранием спросила она.

— Да, конечно, Кэролайн. Я обязательно скажу ему. — Джеймс повесил трубку. — Дональд пропал, — объяснил он Дженни. Он ушел в палату общин и с тех пор не звонил. Довольно странно.

Уже через пару минут Эмрис говорил по телефону с Кэролайн, пытаясь ее успокоить.

— Звоните с полицию, — настаивал он. — Нет, не потом, сейчас! Спросите старшего инспектора Киркланда. Поговорите с ним, а потом перезвоните мне. — Он прислушался к словам на том конце провода. — Хорошо. Мы сейчас же вылетаем.

Известие о смерти Дональда пришло вскоре после полуночи, и уже через несколько минут Джеймс, Эмрис и Рис взлетели. Калуму поручили заниматься безопасностью в Блэр Морвен. Эта задача вдруг стала весьма важной.

Вертолет приземлился на маленьком аэродроме Илинга, и они на такси понеслись по почти пустынным лондонским улицам к дому Кензи. Улица оказалась перекрыта полицейскими машинами, телевизионными фургонами со спутниковым оборудованием, здесь же роились несколько десятков фотографов, журналистов и соседи в пальто, наброшенных поверх халатов.

Выйдя из машины, они направились к дому, проталкиваясь сквозь толпу операторов и репортеров, выкрикивающих вопросы: «Правда ли, что лорд Роутс мертв?», «Самоубийство или несчастный случай?»

Рис прокладывал дорогу к двери, а там их уже ждал констебль, быстро закрывший за ними дверь со словами: «Вас ждут, Ваше Величество».

В прихожей тоже толпились люди, в основном, полицейские и детективы, а также нескольких друзей Дональда и соседей. Кэролайн и Изабель сидели в гостиной, плечом к плечу перед горящим камином. Когда Джеймс и Эмрис вошли в комнату, обе обернулись, и выражение лиц женщин тут же пробудило в Джеймсе его fiosachd. По телу словно пробежал электрический ток, а знакомое покалывание собрало кожу на затылке морщинами.

Казалось, время замерло, когда он шагнул в дверной проем. Освещенная только огнем камина комната приобрела сказочный вид. Уже не камин, а трепетный свет костра высветил прямоугольник на ковре, и фигуры Кэролайн и Изабель. Свет окружал заплаканных женщин сияющим ореолом. Джеймс услышал, как вдалеке ветер проносится над полем битвы.

В сознании возник образ темной, залитой лунным светом равнины, усеянной телами воинов. Среди мертвецов ходили женщины, разыскивающие своих мужчин. Ветер доносил рыдания тех, чьи поиски увенчались горестной находкой. Тут и там лунный свет вспыхивал то на выступе щита, то на наконечнике копья.

Гостиная исчезла: Джеймс снова был там, на продуваемой всеми ветрами равнине. Запах дыма щекотал ноздри. Он обернулся и увидел огонь неподалеку, на берегу реки. Возле него собрались раненые; они грелись, перевязывали раны.

На него низошла великая скорбь — тяжелая грусть, холодная и непоколебимая, словно железный плащ. Ноги не держали. Он опустился на колени, а потом и вовсе упал на руки. Рыдание или горестный вопль вырвался из груди. Он плакал и не сразу разобрал, как кто-то зовет его по имени.

— Артур!

Он поднял голову.

— Вставай, Артур. Возьми меч и встань.

К нему шел высокий стройный человек в плаще, отороченном волчьей шкурой. Глаза смотрели сурово и в лунном свете отливали бледным золотом. Человек подошел и встал над Артуром. Только теперь он узнал своего Мудрого Советника.

— Я скорблю, Мирддин, — проговорил Артур. — Когда еще мне оплакать своих кимброгов, если не сейчас? [Кимброгами называли рыцарей короля Артура в те времена, когда Артур прокладывал дорогу к трону.]

— Ты — Пендрагон, — строго ответил Мирддин. — Оставь скорбь другим. Твое дело — готовиться к грядущей битве. Врагов остановят не слезы печали, а меч в твоей сильной руке.

Мирддин простер над королем руки и произнес Слово на древнем Языке. Артур немедленно ощутил прилив сил. Сила сочилась из-под земли, проникая в тело, напитывала кости, она изгнала липкий груз горя, давившего на плечи. Черный туман печали рассеялся; он снова мог ясно видеть. Собрав по крупицам растерянное мужество, он потянулся к мечу, лежавшему рядом с ним на земле. Артур встал.

Мирддин положил руку на плечо короля и поднял свой посох над головой.

— Горе и утраты будут твоим постоянным спутником, Артур, но не тебе горевать. Ты — сила своего народа; ты — могучая башня их надежды и крепость их веры. Ожесточи сердце, вытри слезы и обратись лицом к восходу.

Он указал посохом на восток. Пендрагон взглянул и увидел жемчужно-розовый румянец рассвета, окрасивший восточную часть неба.

— Иди, Артур, — сказал Мудрый Советник. — Ты нужен живым, о мертвых позаботятся без тебя.

Он повернулся и пошел к костру, к раненным. Король последовал за ним, с каждым шагом все отчетливее ощущая силу земли под ногами. Прозвенел монашеский колокольчик, и равнина исчезла, снова превратившись в гостиную.

Джеймс подошел к Кэролайн и Изабель и крепко обнял женщин.

— Мне очень жаль, — только и смог сказать он.

Кэролайн кивнула и отстранилась, вытирая глаза мокрым носовым платком. Она выпрямилась во весь рост и, обняв Изабель за плечи, сказала:

— Никакого самоубийства не было. Это вздор. Он был совершенно трезв. И он не случайно упал в воду. Инспектор Киркленд не прав — Дональд не выпивоха, у которого на уме одна только выпивка…

Тут подал голос Эмрис, стоявший рядом с Джеймсом.

— Будет вскрытие. Мы узнаем истину. Не обращай внимания на глупцов у твоей двери. Будь сильной.

Кэролайн снова кивнула, а Изабель тихонько заплакала.

— Будь сильной, — повторил Эмрис, положив руку на плечо Изабель. — Враг близко. Скоро начнется битва. — Повернувшись, он быстро пошел к двери.

Джеймс поцеловал Кэролайн и Изабель и поспешил за ним. Он догнал Эмриса, когда тот уже открывал дверцу черного «Ягуара», припаркованного на подъездной дорожке за домом.

— Ты знаешь, что случилось с Дональдом, — сказал Джеймс. — Его убили? Я иду с тобой.

— Это мой бой. — Эмрис покачал головой. — Я иду один.

— Я буду нужен тебе, — настаивал Джеймс. Он начал обходить машину.

Эмрис схватил его за руку и удержал.

— Этот мой бой! — с неожиданным ожесточением почти прорычал он. — У тебя есть дела поважнее.

— Что может быть важнее, чем узнать, что случилось с Дональдом?

— Распустить парламент, — уже ровным голосом ответил Эмрис. — Назначить встречу с премьер-министром примерно на три часа. Рис о тебе позаботится.

— Но я хочу помочь...

— Тогда молись! — отрезал Эмрис, — и делай, как я говорю.

Истинный Бард положил руку на плечо королю. Глядя в глаза Джеймсу, он сказал:

— Ты — король, ты — жизнь твоего народа. Не тебе горевать.

При этих словах вновь накатило древнее видение, и перед глазами Джеймса снова встало залитое лунным светом поле битвы. Воздух был наполнен дымом и запахом крови. Вокруг стонали раненые, но Мудрый Советник прав: не ему горевать. Ожесточив сердце, он изгнал горе по своим павшим кимброгам. Последний раз взглянув на Эмриса, Джеймс вернулся в дом. Его ждали обязанности короля.

Глава 38

Дорога из Лондона заняла больше времени, чем предполагал Эмрис, но он не торопился. До темноты он успеет сделать все, что нужно. Подъехав к городу, он свернул с оживленного шоссе на проселочную дорогу. В этой части Британии он предпочитал старые дороги. Некоторые из них прокладывались еще во времена неолита, и каждый раз, сворачивая на такую дорогу, он ощущал века и тысячелетия, незримо витавшие в воздухе этих мест.

Не доезжая до холма, он остановился, достал из багажника посох и рюкзак, запер машину и дальше пошел пешком. Небо затянули плотные облака цвета древнего олова. Северо-западный ветер нес запах скорого снега. Вороны, рассевшиеся на голых ветвях деревьев, хрипло каркали, и их унылая песня заставила Эмриса ощутить глубокую ностальгию по тем временам, когда он приезжал сюда.

И вдруг он увидел перед собой холм Тор с его одинокой башней, похожей на ось мира. Это всегда случалось вдруг. Видение заставляло замереть просто потому, что несло в себе память о былом. Может быть, поэтому он всегда чувствовал себя здесь как дома, как нигде во всей Британии.

Гластонбери Тор… Инис Витрин, Стеклянный остров древности… странный конический нарост на теле земли, на протяжении веков носивший разные названия. Некоторые даже говорили «Авалон». Сам же Эмрис знал его как Инис Аваллах, именно это название он и предпочитал до сих пор.

Он прошел через ржавые железные ворота и вышел на луг под Тором. Здесь обязательно стояла бы вода, если бы не дренажные канавы, проложенные в соответствии с хитрым планом. Тор и сейчас с трех сторон окружала озерная вода. Глядя через луг на невысокий холм за Тором, он приметил место, где некогда стояло святилище, а рядом с ним — первое аббатство. Руины давно исчезли; неудивительно, их ведь строили из дерева, лозы и глины, на склоне холма, так что теперь на их месте оставался лишь небольшой нарост.

В конце луга под Тором Эмрис вышел на старую дорогу и шагал, пока дорогу не пересек маленький быстрый ручеек. Он остановился на берегу, разулся, ступил в ледяную воду и вышел на середину ручья, нащупывая пальцами ног камни в мягком илистом дне. Они должны были там быть, и они там были. Всякий раз, когда он находил знакомый камень, он доставал его со дна, промывал в воде и клал в сетчатый мешок, который достал из рюкзака за спиной. К тому времени, когда он набрал достаточно, тусклый дневной свет начал меркнуть.

Он выбрался из ручья, обулся и поспешил к Тору. Толкнул покосившиеся металлические ворота, воздвигнутые несколько поколений назад, и вошел на священную землю холма. Присев на корточки, подождал, наблюдая за дорогой и прислушиваясь к скорбному посвисту ветра, проносившегося в сухой траве над головой. Убедившись, что никто ему не помешает, Эмрис взял посох и начал первый обход Тора посолонь.

По завершении первого круга он уже точно знал, что рядом никого не было — это место с некоторых пор словно магнитом притягивало всяческих неофитов Нью Эйдж, неодруидов, феминисток, поклонниц богини Матери-Земли, любителей волшебных грибов и прочих им подобных. В прошлые приезды ему приходилось заставать на склонах разную странную публику, люди смущенно бродили по склонам холма, не понимая, зачем они это делают. Мало того, что они мешали, так ведь это еще и создавало опасность прежде всего для них самих. Они и не предполагали, что могут наткнуться здесь на то, чего совсем не ожидали встретить.

Второй круг подтвердил, что он здесь один. На третьем кругу он пропел заклинание, отвращающее внимание любого стороннего наблюдателя, и наконец, расслабился. Теперь его никто не побеспокоит и не прервет.

Из рюкзака он осторожно достал три свертка. В первом была просторная синяя туника с длинными рукавами, сотканная без швов из полотна ручной выделки. Даже его высокую фигуру она укрыла с головы до пят. К тунике прилагался кушак. Эмрис трижды обмотал его вокруг талии и завязал хитрым узлом.

Во втором свертке оказался плащ, на вид очень старый и рваный. Когда он накинул его на плечи, что лохмотья, из которых, казалось, состояла эта хламида, встопорщились у него на плечах как перья. При любом движении они тихонько шуршали. На плече он закрепил плащ серебряной брошью. Взяв дубовый посох, Эмрис заткнул третий сверток за пояс и направился к Тору, оставив рюкзак, но захватив мешочек с камнями, собранными в ручье.

Для тех, кто просто хотел взобраться на вершину холма, полюбоваться видами, по склону проложили тропу со ступенями, вырезанными в дерне. Но была и другая, гораздо более древняя тропа, ее остатки способен различить лишь человек, знавший о ней. Она предназначалась для тех, кому ведомы правильные песни и заклинания, правильно соотнесенные с каждым ярдом этой непростой тропы.

Старая тропа на самом деле представляет собой особую схему, помогающую сосредоточиться на конкретной задаче. Искатель, или Посвященный, должен семижды обогнуть холм, двигаясь по солнцу. Завершая каждый виток, он оказывался в точке, противоположной той, откуда начинал предыдущий круг. Определенные места предназначались для омовения, подношения или обращения к определенным силам, в зависимости от характера задачи.

Эмрис, подойдя к подножию Тора, воздел посох над головой и обратился в Великому Свету:

— Творец всего сущего, покоящегося и стремящегося, услышь меня! Путь передо мной во мраке. Вдохнови мои шаги и направь к истине.

С этими словами он встал на тайную тропу и неторопливо начал первый виток. В конце каждого круга он останавливался и чертил в воздухе перед собой охранную руну со словами: «Святой Михаил Архистратиг, Душеспаситель и Защитник, укрой меня сей ночью крепким щитом своим. Огненный меч свой положи меж мною и всеми, желающими мне зла; да пребуду я под твоей могучей защитой».

С зимнего неба на холм рухнула злая метель. Ветер засвистел в сухой траве, осыпая ее снежными хлопьями. Развернувшись лицом к порывам ветра, Эмрис двинулся дальше, следуя древнему узору вечного танца, вычерченному на склонах Тора.

Последний круг он завершил в полной темноте и остановился уже внутри башни, защищавшей от порывов ветра. Башня Святого Михаила, как ее называли местные жители, — всё, что осталось от средневековой церкви, стоявшей некогда на этом зачарованном месте. Две стены у пустого каменного помещения отсутствовали, однако две другие все же давали некоторую защиту от стихии. Пахло сырой землей и влажным камнем, а еще недавним дымом — бродяга или путник провел ночь на вершине Тора и разжигал костер, чтобы согреться.

Ступив в центр башни, Эмрис наклонился и положил руку на пол. Искал он недолго: под руку попалась кучка мокрого пепла от костра, который здесь разводили. Он выпрямился, вытянул посох над землей и тихо заговорил. Слова Древнего Наречия эхом отдавались от стен. Пепел начал нагреваться. Возвысив голос, Эмрис повторил заклинание, и в темноте засветились красным угольки, словно глаза ночных животных.

Посох чертил в воздухе руны, голос звенел и наливался силой, и вот вспыхнули первые язычки пламени. Поначалу слабые и бледные, они быстро окрепли и наконец начали гореть ровно и устойчиво. Через пару минут на месте остывшего пепла горел костер. Опустив посох, Эмрис присел на корточки, чтобы согреться.

Так просидел он довольно долго, прислушиваясь к потрескиванию пламени и вою ветра, беспокойно кружившего над башней. Он думал о предстоящем испытании, отрабатывая в уме каждое слово, каждый жест. Решив, что пора начинать, он встал и вышел наружу, прихватив с собой камни.

Отойдя шагов на тридцать от входа в башню, он положил мешочек с камнями на землю, взял посох обеими руками и с силой вонзил его в мягкую землю на вершине холма. Поднял камни, отошел на три шага от стоящего посоха и положил первый камень. Подняв правую руку над головой, он произнес: «Вот. Кладу сей камень, тем отдаю себя, тело и душу, под твою защиту, о Господи!»

Вернувшись к посоху, он взял другое направление и отошел еще на три шага, положив второй камень напротив первого, повторил молитву и опять вернулся к посоху. Разделив круг на четыре части, он поместил по камню, означив каждую из сторон света. Затем каждую четверть поделил еще на четыре части. Установив восьмой камень, он дважды повторил молитву. А потом пошел по кругу, выкладывая камни между уже уложенными, пока мешок не опустел.

Удовлетворенный проделанной работой, он вернулся в центр, постоял возле посоха и посмотрел в истерзанное бурей небо. А потом громко воззвал:

Господь Всемогущий, Щит мой крепкий и охранитель, воздвигни башню моей силы Ныне, присно и во веки веков! Святой Михаил Архангел, Укрой меня своим плащом. Святой Колумба, охрани от бед! Иисусе Христе, Сыне Божий, сохрани меня от всяческого зла. Господь Небесный! Сила Неизреченная! Укрой меня дланью Твоей В час мук и сомнений. Стань моим островом в море, Холмом на равнине, Источником в пустыне, Нерушимой стеной пред вражьим станом. Господь Вседержитель! Помощь беспомощным, Взываю к Тебе! Окружи меня ангельским воинством, Светлой Силой Небесной, Ныне, присно и во веки веков! Бывший прежде всех век, Владыка души моей! Не оставь меня и ныне, Ибо иду Твоим путем! Аминь!

Он повернулся лицом к ветру, подобрал плащ и сел спиной к воткнутому в землю посоху. Закрыв глаза, он плавно замедлил дыхание, успокаивая сознание, очищая ум от всех мыслей, кроме одной. Эту мысль он повторял до тех пор, пока не ощутил пульсирующий поток силы, вливающийся в него и растекающийся по всему телу. Он собрал потоки силы и придержал, давая наполнить себя до краев. Потом, напитав силой ту единственную мысль, которая еще оставалась в сознании, он вытянул руку и бросил мысль, словно птицу, навстречу буре.

— Моргана! Я зову тебя! Приди и явись!

Ветер выл, рыская по голой вершине холма. Эмрис плотнее запахнул плащ, и ссутулился, ожидая ответа. Высоко над тучами холодные звезды кружили по своим бесконечным путям, медленно вращаясь вокруг Небесной Оси, которой стал сейчас посох мага.

Моргана никак не стала предупреждать о своем прибытии. Эмрис почувствовал лишь едва заметное изменение в порывах ветра, открыл глаза и увидел, что она уже подходит к нему: молодая женщина, с ног до головы закутанная в тяжелый кожаный черный плащ, который она придерживала у горла белой рукой.

Его сердце замерло, руки онемели, а дух сжался в страхе и отвращении.

Она улыбнулась своей обычной насмешливой улыбкой. Пожалуй, она поменяла внешность с тех пор, когда они виделись в последний раз — теперь ее волосы стали рыжими, молодое лицо слегка округлилось, а черты лица приобрели чарующую плавность. Но она осталась такой же прекрасной, как и прежде.

Эмрис быстро встал.

— Стой там, где стоишь! — приказал он.

Мельком бросив взгляд на круг камней, она и в самом деле остановилась.

— О! Круг жизни! Я таких целую вечность не видела. Очень необычно. — Она рассмеялась все тем же низким, хрипловатым голосом. — Впрочем, тебе это свойственно. Ты сам давно превратился в этакую романтическую окаменелость.

— Дело не во мне, Моргана, или, лучше теперь называть тебя Мойра?

Она снова рассмеялась, и тьма вокруг нее, казалось, сгустилась.

— Хорошая работа, Мерлин. Но тебе понадобилось немало времени, чтобы догадаться. Ты меня не бойся, милый! — весело сказала она.

— Я тебя не боюсь, — спокойно ответил Эмрис.

— А напрасно, — тут же последовал ответ.

Эмрис с некоторым удивлением отметил, что за прошедшие века она не потеряла ни капли своего высокомерия… и ни капли своего яда.

Она повернулась и пошла вдоль границы каменного круга.

— Знаешь, я была в Лионессе. Не могла ждать. Хотела посмотреть на него до того, как туда хлынут толпы туристов.

— Для тебя там больше ничего нет, — сказал ей Эмрис, внутренне содрогаясь.

— Уверен? — она, вызывающе выгнула бровь. — Я бы не советовала ставить на это в заклад жизнь, Мерлин. Будешь разочарован. Впрочем, ты всегда был неудачником. Возможно, поэтому меня и тянет к тебе.

— У тебя не получится, как в прошлый раз, — предупредил он.

— О, а ты соскучился, Мерлин? Я вот скучала, — она остановилась и повернулась лицом к нему. — Да ты только посмотри на себя! Сидишь тут, как отшельник, в своем каменном кругу! Бедный, бедный Мерлин! Неужто ты думаешь, я не ждала твоего призыва?

— Послушай меня, Мойра, — сказал Эмрис, — больше никаких убийств! Остальных ты оставишь в покое.

— Тебя это задевает, голубчик? — В ее голосе зазвучала сталь. — Надо же, какая жалость! –она цокнула языком в притворном сожалении, — а я только начала! Ты еще не видел, на что я способна!

— Убей меня — если сможешь. Но остальных оставь в покое.

— Ты себе льстишь, — жестко ответила она. — Неужто и вправду думаешь, что твоя убогая жизнь что-то для меня значит? Ошибаешься. И эти твои ошибки приведут тебя к грустному финалу. Вот в это я действительно верю. Я могу убить тебя тысячу раз и тысячей разных способов, сердце мое, но твое ничтожное существование меня нисколько не интересует. — Она снова принялась ходить вдоль границы круга. — У меня на тебя другие планы, Мерлин. Я хочу, чтобы ты жил долго и видел, как рушатся твои самые сокровенные надежды. А потом, потом я уничтожу вас всех! Всю вашу долбанную компанию мечтателей!

— Нет. Хватит. — Выставив правую руку ладонью наружу, Эмрис сурово произнес:

— Во имя Христа я связываю тебя, Мойра.

— Ой, да перестань! — фыркнула она, но Мерлин заметил, что ее самообладание дало трещину. — Ты плохо меня знаешь, если думаешь, что твоя старая песня способна меня удержать.

— Во имя Иисуса Христа, Господа этого мира и мира грядущего, я связываю тебя!

— Вот же идиот! — усмехнулась она, но Мерлин отметил, что теперь голос ее стал диким и грубым. Вокруг нее воздух трепетал, словно потревоженный взмахами незримых крыльев. Тьма, сгустившаяся возле Морганы, содрогалась и корчилась, все плотнее охватывая ее фигуру.

— Тебе меня не остановить! Никому меня не остановить!

Внезапно ее поведение изменилось. Словно опомнившись, она предложила:

— Брось свои детские шалости. Я дам тебе последний шанс. Присоединяйся ко мне, Мерлин. Мы могли бы править вместе, ты и я. Мы могли бы восстановить Лионесс. Лиа Фаль все еще там — я знаю. Найдем его, и весь мир будет нашим. Ну же, кузен, решайся! Что скажешь?

Она вскинула руки, плащ распахнулся, обнажив ослепительно белый бок и прекрасную грудь.

— Зачем продолжать отказываться от того, чего ты всегда хотел? Иди ко мне, Мерлин. Возьми меня. Люби меня. — Она протянула к нему руки, маня выйти из защитного круга жизни. — Возьми меня! Поклонись мне!

Бедная, сумасшедшая Моргана, он почти жалел ее. Сколько бы времени не прошло, она все так же полагается на одни и те же грубые уловки. Эмрис продолжал повторять: «Во имя Иисуса Христа, Сына Божия, Творца Неба и Земли, связываю тебя и призываю к повиновению».

Мойра выставила перед собой руки, словно защищаясь от ударов. Эмрис заметил, что на каждой ладони грубо нарисованы глаза. Взмахнув руками, она скрестила их над головой и начала выплевывать в него слова: «Вы, незрячие! Да падет на вас завеса…»

Ветер завывал, вихрем срываясь с черного неба. Волосы выбились из прически и теперь извивались живыми змеями, глаза широко раскрылись и в них было столько ненависти и отвращения, что, казалось, сам воздух содрогнулся от ужаса. Но слова теряли силу, ярость, заключенная в них, уходила в землю, впитываясь без следа.

Грубая сила ее злобы поразила Мерлина, как вихрь, налетевший из какой-то безбожной пустыни, засушливой и бесплодной, иссушающей до костей плоть. Он отшатнулся и ощутил посох у себя за спиной. Тогда, закрыв глаза, он положил руку на крепкий дуб и сжал пальцы. Здесь, в священном месте Британии, в центре мира, его не стронуть с места. Навстречу взрыву разъедающей ненависти Мойры он снова бросил слова:

— Во имя Бога Отца, Вседержителя, во имя Христа Всепобеждающего, — воскликнул он, и ветер подхватил слова, понес их за пределы круга, — связываю тебя и принуждаю к повиновению!

Мойра закричала не то от ярости, не то от разочарования, не то от боли. Эмрис не мог сказать, чего в этом вопле больше. Но это был крик раненого животного, знающего, что надо либо продолжать сражаться до конца, либо бежать.

Костер в башне погас. Даже его слабый свет исчез, поглощенный тьмой. Эмрис перевел дух и приготовился к последней атаке.

— Господь Небесный! Сила Неизреченная! Укрой меня дланью Твоей В час мук и сомнений, — воскликнул он. Спаси, сохрани и дай сил!

Ветер выл, как разъяренный зверь, хлестал по лицу и рукам. Крик Мойры, мучительный и яростный, потонул в нем без следа. Земля и небо, казалось, поменялись местами, а Тор начал вращаться вокруг своей оси. Но в центре священного круга по-прежнему неколебимо стоял посох мага.

Он не сразу понял, что это был вовсе не крик, а все тот же вопль ветра, бесполезно налетающего на нерушимую зубчатую стену башни Святого Михаила.

Ничего не изменилось, только Мойры больше не было на вершине холма. Но Мерлин ждал, вглядываясь в черноту ночи и прислушиваясь к любому звуку, который мог бы выдать присутствие его врага. Ничего. Только посвист ветра, утихавшего на глазах.

Мирддин долго сидел, обдумывая случившееся. Враг сам попал в его руки. Раскрыв себя, Моргана показала истинный источник своей силы. Не способная противостоять могуществу Небес, она попыталась использовать его в своих интересах, обрушив на него всю свою страшную мощь. Он выстоял. Да, Моргана была смертельно опасна, но ее мощь не безгранична.

К рассвету ветер стих. Облака поредели, а затем разошлись, позволив призрачному лунному свету осветить вершину холма; только тогда он осмелился выйти из-под защиты круга жизни.

Великий Свет, подумал он, хвала Твоему славному имени! Сила твоя спасла меня. Смилуйся, Господи, и не взыщи с раба Твоего. Но впереди испытания. Снова прошу: дай сил выстоять нам! Аминь!

Подойдя к границе круга, он наклонился и с молитвой взял первый камень, размыкая кольцо.

«Во славу Господа, Во славу Сына Божия, Во славу Духа Животворящего, Поднимаю сей камень милосердный, Часть скалы спасения Твоего».

Так же он поступил и с другими камнями, пока не собрал их все и не положил обратно в свой сетчатый мешок. Взяв посох, он вернулся в башню, разворошил разбуженные им угли. Посмотрел на все еще темные холмы. Над головой среди расходившихся облаков тускло мерцали звезды; далеко на востоке ночь ослабляла свою хватку. Холмистый пейзаж под серо-голубым небом становился различим.

Подняв свой посох, он благословил грядущий свет. Затем, завернувшись в плащ, Эмрис начал спуск с холма. Если поторопиться, думал он, можно успеть вернуться в Лондон до того, как начнутся волнения.

Глава 39

Он случайно опрокинул содержимое хрустального стакана и быстро налил себе еще — налил больше, чем планировал, но какого черта? У него больше не было страны, которой он мог бы управлять. Судя по тому, как идут дела, ему повезет, если он удержит свое место в парламенте. Он приложился к стакану и отодвинул полупустую бутылку в сторону; походил по кабинету и рухнул на стул.

Предстоящий визит короля с сообщением о том, что его правительство потерпело неудачу, будет, безусловно, худшим моментом за всю его политическую карьеру. Он помнил, как занял третье место на промежуточных выборах, после социалиста и нациста-неополитика. Тогда он был молодым идеалистом, и проигрыш стал необходимой частью обучения молодого политика. Однако теперь былое унижение затмил не просто провал, а полный крах. Он оказался неспособен предотвратить дезертирство накануне вечером. Черт, какой паршивый день!

Он и начинался скверно. Все шло наперекосяк. На самом деле, он вообще не начался как следует. После ночного анализа катастрофы и совещания по ликвидации последствий с участием всего кабинета министров он вышел, чтобы получить известие о смерти Дональда Роутса.

— Извините, господин премьер-министр, — личный секретарь подбежал к дверям лифта, когда Уоринг собирался принять душ и сменить костюм. — Только что звонили из Скотленд-Ярда. Я не хотел беспокоить вас, пока вы…

— Хватит, Леонард! Просто скажи мне, черт возьми, чего они хотели?

— Они сообщили, что тело Дональда Роуза было найдено в реке…

— О, черт возьми! — Желудок премьера сжался в твердый ком.

— Вы будете говорить с…

— Нет. Попросите Мартина, пусть немедленно садится писать некролог, но сначала — заявление. Ну, дескать, получили известие, потрясены, встревожены и прочее. Пусть укажет, что я поручил Министерству внутренних дел присвоить этому расследованию приоритетный индекс.

Де Врис развернулся и направился прочь, но Уоринг окликнул его.

— Как это произошло?

— Пока не говорят. Могу позвонить…

–Потом. Просто опубликуйте заявление побыстрее. Пусть оно будет в эфире одновременно с сообщением о кончине Роутса.

Он поднялся к себе, быстро принял душ, переоделся и приготовился к долгому и тяжелому дню дирижирования средствами массовой информации. Как будто мало того, что он потерял свое большинство из-за дурацкой партии этого лорда-отморозка, теперь еще придется потратить драгоценное эфирное время, рассказывая всем, как он потрясен и сожалеет о том, что его дорогой коллега из оппозиции убит. Так ему и надо, придурку!

После кофе он созвал свой комитет на совещание по планированию избирательной стратегии и начал с того, что призвал не расслабляться. Начинать компанию надо сразу же после того, как будут улажены формальности. Хорошо бы, конечно, подловить оппозицию, пока она расслаблена и греется в лучах славы, но на чем ее подловишь? Впрочем, поискать стоит. Глядишь, удастся отвоевать часть потерянных политических земель. Со следующей недели его офис превращается в штаб предвыборной агитации. Надо поджарить пятки этому ублюдку Гриффиту.

Уоринг понимал: чем раньше начать агитационную компанию, тем больший успех она может принести. Ах да, надо еще дождаться визита короля с сообщением об официальной отставке правительства. Они должны позвонить. И этот звонок раздался в два часа. Бывший премьер-министр стоически выслушал сообщение, с трудом удержавшись от желания нахамить в ответ.

Без двух минут три Уоринг стоял в вестибюле и наблюдал за прибытием короля на мониторах охраны. Он видел, как подъезжал «Рейндж Ровер» сливового цвета, видел толпу репортеров и операторов за высокими железными воротами дома номер десять. Вот машина остановилась у поста для проверки, охрана дала отмашку, позволив съемочной группе сделать несколько снимков. Машина двинулась вверх по улице и снова остановилась, ожидая снятия антитеррористического барьера.

Два младших помощника ожидали короля на ступеньках вместе с главой службы безопасности Даунинг-стрит. Тот решил взять на себя функцию швейцара и открыл заднюю дверь автомобиля. Погода портилась. Из низких туч сыпалась унылая морось. Один из помощников Уоринга раскрыл над королем зонт, и Его Величество провели в резиденцию премьер-министра.

Уоринг отвернулся от монитора и занял место рядом со своим заместителем и личным секретарем. Он стоял, сцепив руки за спиной, злобно глядя на короля.

— Добрый день, премьер-министр, — невозмутимо приветствовал король отставного премьер-министра. Того аж передернуло.

— Пришли позлорадствовать, Ваше Королевское Величество? — не удержался премьер, чем поверг в смущение Анджелу Телфорд-Сайкс. — Давайте поскорее покончим с этим делом. Мне надо работать.

Надо отдать должное королю — он и бровью не повел. Уоринг даже позавидовал спокойной бесстрастности молодого человека. И за это он ненавидел его еще больше.

— В соответствии с регламентом, — проговорил Джеймс, — я имею право и обязан сообщить вам, что ваше правительство не смогло сохранить большинство в парламенте. Как суверенный король Британии, я пользуюсь королевской прерогативой распустить действующий парламент.

Уоринг, конечно, готовился к этому удару, и все равно слова короля повергли его практически в нокдаун. Лицо премьера, и без того бледное, стало пепельным. — Шел бы ты со своим регламентом, — неслышно проворчал он себе под нос.

— С этого момента, премьер-министр Уоринг, — продолжал король, — ваше правительство отстраняется от власти. В надежде на скорейшее формирование нового правительства я поручаю вам подготовку всеобщих выборов, назначаемых через шесть недель. Я лично буду консультировать оппозиционные партии.

Уоринг, набычившись, смотрел на молодого человека перед собой. Он напоминал старого боксера, пропустившего роковой удар и не падающего только потому, что опирался на канаты.

— Это ничего не изменит, — хрипло проговорил он. — Референдум вам не остановить. Все идет по плану.

— Я не собираюсь останавливать референдум, — ответил монарх. — Останусь ли я королем через две недели — решать Богу и народу страны. Но зато я уже сейчас могу сказать вам, мистер Уоринг, что с этого момента вы больше не премьер-министр.

— Что-нибудь еще, Ваше Величество? — Бывший премьер произнес титул, как проклятие.

— Это всё. Всего доброго! — попрощался король, коротко кивнув вице-премьеру, и повернулся к двери. Начальник службы безопасности проводил его до машины, держа зонт, а констебль, дежуривший за дверями Даунинг-стрит, открыл королю заднюю дверь автомобиля.

Но король не стал садиться. Вместо этого он подошел к главным воротам, чтобы сделать короткое заявление для прессы. Он сказал:

— Несколько минут назад я официально распустил парламент. Я сообщил мистеру Уорингу об отставке его правительства и распорядился провести всеобщие выборы через шесть недель. — Он сделал паузу, дождался, когда отсверкают фотовспышки, и закончил: –Это дело закрыто. Мне больше нечего добавить.

Король собрался вернуться к «Рейндж Роверу», когда кто-то из журналистов спросил:

— И что вы теперь намерены делать?

Король слегка обернулся и внятно сказал:

— Приходите завтра в Гайд-парка и все узнаете сами.

Уоринг наблюдал за этой импровизированной пресс-конференцией на мониторе охраны. Объявление об отставке его правительства заставило его корчиться от негодования, но это все-таки лучше, чем стоять под высокомерным, снисходительным взглядом монарха.

Отпустив заместителя и помощников, Уоринг сразу же отправился на встречу — на этот раз с главным распорядителем парламента и председателем партии — пора было формировать предвыборную платформу. Они закончили совещаться и он принял приглашение Найджела Сфорца и Альберта Таунсенда на ужин в главном прибежище Британской республиканской партии, клубе «Бальтазар». Там к ним присоединились три младших члена штаба Главного распорядителя и жена Таунсенда Франсин.

За бифштексом они предприняли доблестную попытку утопить печали в прекрасном кларете, которым славился «Бальтазар». Не получилось. Уоринг вернулся в свою резиденцию, чувствуя себя не намного лучше, чем днем. Найджел предложил составить ему компанию, но бывший премьер-министр отказался, заявив, что больше всего на свете хочет лечь спать и покончить, наконец, с этим дрянным днем.

И он действительно лег спать, но это случилось уже больше двух часов назад, а сон не шел. Уоринг слишком глубоко увяз в своих страданиях. Он пытался смотреть вечерние программы новостей, записанные для него на пленку, но бесконечные перемывания провала его правительства и роспуска парламента только злили его, и он выключил телевизор. Он решил полежать в горячей ванне, а потом все же попытаться уснуть.

Он уже развязывал пояс халата, когда хлопнула дверь в комнате, откуда он только что вышел. Наверное, ночной дежурный, подумал он, выглянул за дверь ванной комнаты и увидел в дверях спальни женщину.

— Мойра, — без всякого энтузиазма сказал он, — ты никогда не стучишь?

— Я надеялась удивить тебя, дорогой.

— Как ты сюда попала? Кто тебя впустил?

— Дверь была открыта, я просто вошла. — беззаботно ответила она. — Разве ты не рад меня видеть?

— Я имею в виду, — подчеркнуто терпеливо сказал Уоринг, — кто тебя видел? С кем ты разговаривала?

— О, стоит ли об этом беспокоиться! Расслабься, мой милый, ты же знаешь, я всегда очень осторожна.

— Ты меня извини, но я не стану просить тебя остаться, — прямо сказал Уоринг. — У меня был очень тяжелый день. Я чувствую себя совершенно разбитым.

— Ну, дорогой, — промурлыкала Мойра, — я же не могла допустить, чтобы ты тут сидел один и переживал. Я пришла тебя подбодрить.

Уоринг тоскливо посмотрел на нее. Мойра надела его любимый костюм: красный атласный жакет с блестящей прозрачной блузкой под ним и короткая красная юбка, открывавшая ее длинные ноги, всегда действовавшие на него сногсшибательно. И все-таки он и вправду смертельно устал и вовсе не горел желанием развлекать ее сегодня вечером; к тому же его раздражало то, что она долго не приходила. Он звонил ей несколько раз. И вот, пожалуйста, явилась именно сегодня, хуже ночи выбрать не могла!

— Прости, Мойра, — сказал он, немного смягчившись. Ссориться не хотелось. — Ты застала меня в самый неподходящий момент. Я собирался спать.

Она вошла в комнату и встала перед ним в вызывающей позе.

— Но я слышала, что великие умы никогда не спят. Они думают. — Мойра положила руки ему на грудь, а потом и вовсе прижалась к Уорингу. От тонкого запаха ее духов у бывшего премьера закружилась голова. — А я, между прочим, придумала новую позу…

— Извини, не сегодня. — Он мягко отстранил ее руки.

— А-а, сердишься, — сказала она, красиво надув губы. — Это потому, что Мойра заставила тебя ждать?

Ему не хотелось принимать ее игру. Он просто смотрел. Великолепна как всегда — умная, элегантная, ослепительно красивая. Было время, когда он подумывал жениться на ней — она бы замечательно украсила его президентский имидж. Но он устоял перед искушением, и очень кстати. Все-таки она слишком взбалмошная женщина, непредсказуемая и чересчур требовательная. Зачем ему незакрепленные пушки на палубе в шторм?

— Томас, дорогой, ты всерьез думал, что я домашнее животное? Ты свистнул, и я прибежала?

— Да ни о чем я не думал! — вспылил Уоринг. — Вот разве что о том, что лучше бы я тебя никогда не видел!

— А вот и нет! На самом деле ты думаешь: «Ты потрясающая, Мойра. Ты красавица, богиня. Я должен увидеть тебя, Мойра. Приходи и спаси меня». — Она рассмеялась. Улыбка у нее была чертовски соблазнительной.

— Да. Наверное, было бы неплохо, приди ты пораньше. А теперь нам нечего обсуждать. — Уоринг чувствовал, что сейчас начнет раздражаться и защищаться. Спорить не хотелось. Хотелось, чтобы его оставили в покое. — Не знаю, заметила ли ты, что парламент распущен и мне теперь предстоит бороться на выборах.

— И ты, конечно, выиграешь, дорогой. Я предсказываю взлет твоей карьеры.

— Хорошо, что ты так думаешь. Насколько я понимаю, сейчас вряд ли кто оценивает мои шансы так высоко.

— Общественное мнение может измениться в один миг, — она щелкнула длинными пальцами. — Я вовсе не удивлюсь, если завтрашняя попытка окажется самой большой ошибкой за короткую карьеру короля.

По желудку Уоринга пробежала холодная волна.

— Постой, ты что-то знаешь?

— Раньше ты не особо вникал в мои планы, — она зло улыбнулась.

— Перестань, Мойра. О чем ты говоришь? Не было никакого «раньше». Я никогда не просил тебя что-то сделать для меня.

— Тебе и не нужно просить, дорогой. — Она подошла к кровати, села и вызывающе откинулась назад. — И так понятно. Я же говорила, что помогу тебе, чем смогу. Вот, например, Тедди вышиб себе мозги. Самоубийство. С ним никого не было. Ты в самом деле полагаешь, что такой неуклюжий бездельник, как Тедди, сам справился бы с таким ответственным делом?

Уоринг уставился на нее.

— Ты мне ничего не говорила.

— Правда, милый? — спросила она с сильным португальским акцентом. — Не поздновато ли тебе становиться брезгливым?

Уоринг почувствовал, как по телу поползли мурашки.

— Боже мой, Мойра, да ведь не было ни малейшего намека на то, что смерть Тедди — не самоубийство…

— Ну, Томас, — мило упрекнула она, — ты напрасно беспокоишься.

— А вот ты, я смотрю, совсем не беспокоишься, — сказал он ей. — Это же не игра. Я не имею ни малейшего отношения к смерти этого человека.

— Боишься крови, мой воспитанник? — Она рассмеялась, откинув голову назад, обнажая свою длинную красивую шею.

Ее небрежная распущенность всегда изумляла и пугала его. Она же только что едва не призналась в убийстве Тедди — на что она еще способна? А Дональда тоже она убила? Нет, это же абсурд какой-то!

— В любом случае, — меж тем говорила она, — послезавтра твоим заботам конец. Никому не будет пользы от этого доморощенного короля и его жалкого советника.

— А что будет послезавтра? — холодея, спросил Уоринг. — Что ты хочешь делать, Мойра?

Она выпрямилась на постели.

— О, посмотри на себя. — Она рассмеялась дразнящим смехом. — Ты опять начал интересоваться своей Мойрой?

— Мойра, у меня нет настроения! — Он шагнул к ней. — Что ты задумала?

— Ты уверен, что хочешь знать? — Она ухмыльнулась. — Смотри-ка, и правда заинтересовался!

— Я серьезно. Либо говори, либо убирайся к черту.

— Да, что-то с тобой стало невесело, — пожаловалась она, накручивая на палец прядь волос.

— Да говори же ты, черт возьми!

— Как это у вас говорят? «Живи прессой, умри в прессе»? Так? — Она снова рассмеялась и легла на кровать, позволив своей короткой красной юбке задраться вверх совсем уж неприлично, обнажив роскошные бедра.

— Пресса… — Он тупо уставился на нее. — Ты… знаешь?

— Конечно. А как ты думал? — Она игриво посмотрела на него. — Да не волнуйся ты. Никому я не выдам твой секрет. Ни одна живая душа не узнает. — Она голосом подчеркнула слово «живая». — Ладно, раз уж ты не собираешься отнести меня в постель, — сказала она, снова садясь, — мог бы, по крайней мере, принести мне выпить.

— Послушай, давай закончим со всем этим, — Уоринг потер лоб. — Уже поздно, я устал, а с завтрашнего дня по уши влезу в предвыборную кампанию. Времени совсем не останется. Видеться не сможем. Как ты считаешь?

— Даже так… — протянула она, насмешливо наблюдая, как он вышагивает перед кроватью.

— Ну, сделаем перерыв. Так было бы лучше всего.

— Нет уж, милый мой, — она забралась на кровать с ногами. — В этом деле мы вместе. Ты же сам мне позвонил, помнишь? — Ее голос вдруг стал ледяным. — Ты хотел, чтобы я делала за тебя всю грязную работу, а теперь хочешь от меня отделаться?

— Да ничего я не хочу, — против воли он все-таки стал оправдываться. — Просто подумал, что этот этап закончился. Пришло время разойтись.

— Ах ты червяк! — внезапно закричала она. — Ты что же, принял меня за одну из твоих шлюх? Мы заключили сделку, милый мой. Мы партнеры. И я тебе нужна куда больше, чем ты мне. Не забывай об этом.

Уоринга эта гневная вспышка застала врасплох. Он остановился и растерянно посмотрел на нее. Лучше бы не смотрел. Ярость так исказила ее черты, что лицо превратилось в злобную пугающую маску. Впрочем, изменение было мимолетным. Настроение Мойры вновь изменилось.

— Не заботься о выборах, Томас, — сказала она тихо и как-то по-дружески. — Ты устал. Понимаю.

— Что ты говоришь! Как это я могу не заботиться о выборах?! — Он покачал головой. — Да ты понятия не имеешь, сколько всего надо сделать. А ведь выборы — это только половина проблем. Этот идиот Роутс организовал новую роялистскую партию, а потом пошел и утоп. В другое время я бы не имел ничего против, только не теперь. Его же мучеником будут считать, будут говорить, что он принял смерть за правое дело. Общественное мнение начнет ему сочувствовать, а потом и этому самозваному королю.

— А по-моему, Роутс получил то, чего заслуживал, — безучастно ответила Мойра. — Пусть это будет предостережением для всех, кто сунется в дела, которые их не касаются.

Уорингу показалось, что температура в комнате резко упала. Что она знает об убийстве Дональда Роутса? Впрочем, какая разница? Даже если она замешана, ему-то что за дело? Не желает он знать подробности.

— Расслабьтесь, господин президент, — проворковала она. Соскользнув с кровати, она крепко обняла Уоринга, прижимаясь к нему всем телом. В тот же миг волна желания накатила и захлестнула его с головой. Он хотел ее, и слишком устал, чтобы отказываться от того, что ему предлагали.

— Тебе не надо ни о чем беспокоиться. Доверься мне, дорогой. Доверься своей Мойре.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 40

— Хорошо, что ты приехал, — сказал Джеймс, пока черный «Ягуар» медленно пробирался через пробки. — Но, может, тебе лучше не ввязываться?

— Верно, — кивнул Кэл. — Мы бы и сами справились.

Эмрис вернулся из Гластонбери рано утром, и с тех пор выглядел молчаливым и задумчивым. Он сидел на переднем сиденье, словно большая нахохлившаяся птица. На слова Джеймса он полуобернулся и посмотрел на тех, кто сидел позади.

— Мы не можем недооценивать врага. Это риск.

— Какого еще врага? — спросил Кэл. — И вообще, где вы были прошлой ночью?

Эмрис ничего не ответил и снова отвернулся к лобовому стеклу.

— Это как-то связано с Дональдом, верно? — спросила Дженни. После того, как до них дошла весть о гибели лорда Роутса, она и Кэл прилетели в Лондон, чтобы при необходимости помочь и утешить Кэролайн и Изабель, а теперь собирались поддерживать Джеймса.

— Его гибель не случайна, — тихо сказал Эмрис. Он внимательно рассматривал машины, медленно тащившиеся в одном направлении с ними. — Можете не сомневаться.

— Значит, убийство? — Джеймс помолчал, ожидая подтверждения, не дождался и сказал: — Послушай, если ты не собираешься ничего рассказывать…

— Что тут рассказывать? — с неожиданным ожесточением спросил Эмрис. — Против нас сражаются могучие силы — державы, княжества, правители этого темного мира, которые хотят навсегда уничтожить суверенитет Британии. — Он снова повернулся к заднему сидению, и друзья увидели, что Истинный Бард взволнован и расстроен. — Прошлой ночью я пытался нейтрализовать их главного исполнителя… — Он сделал паузу, его лицо снова приняло отстраненное выражение. — Только Богу известно, насколько мне это удалось.

— Мы говорим о человеке или о каком-нибудь призраке вроде баньши? — спросил Кэл.

— Ты напрасно иронизируешь. Это потому, что ты просто не знаешь, — проворчал Эмрис. — Не имеешь ни малейшего представления о том, о чем говоришь.

— Так объясни, — упрямо проговорил Кэл. — Я хочу знать.

Эмрис смотрел в окно.

— Мы с ней — пережитки давно забытого времени, — нехотя произнес он.

Разговор прервал Рис, объявивший:

— Мы почти на месте, сэр. И, похоже, тут будет жарко.

— Не знаю, — засомневался Джеймс, завидев толпу людей. Они явно дожидались его приезда. — Может, это и не самая лучшая идея была…

— Не смей сомневаться! — воскликнула Дженни. — Сегодня весь мир узнает, что ты за человек.

— Молись, чтобы так оно и случилось, — мрачно пробормотал Эмрис.

«Ораторский уголок» в Гайд-парке, где обычно собирались маргиналы, стремящиеся поведать миру о своих прозрениях, на этот раз явно перекрыл свою обычную норму посещения. Сегодня здесь толпились не десятки, а тысячи людей. Похоже, король собрал очень большую аудиторию слушателей, ждавших начала его выступления.

Толпа продолжала стекаться к Мраморной арке. [Мраморная арка — триумфальная арка возле «Ораторского уголка» в Гайд-парке, в конце Оксфорд-стрит в Лондоне. Воздвигнута в 1828 году архитектором Джоном Нэшем. Прототипом послужила знаменитая триумфальная арка Константина в Риме. Установлена рядом с местом, где раньше находилась знаменитая виселица Тайберн, место публичных казней.].

— Почему бы и нет? — вслух подумал Джеймс.

Стоял прекрасный зимний день: мягкий и солнечный. Люди сотнями подходили к месту, предназначенному для выступлений. Что бы ни случилось, думал Джеймс, недостатка в слушателях не будет. Ну что же, хоть на короля посмотрят.

«Ягуар» остановился перед полицейским оцеплением, и Рис выпрыгнул, чтобы открыть дверь королю.

— Кто не рискует, тот шампанское не пьет, — вздохнул Джеймс.

— Именно! — Дженни поцеловала его на удачу, и он выбрался из машины навстречу своей аудитории, явно успевшей поделиться на две части.

Полиция, предвидя скопление народа, установила вдоль тротуара барьеры; Джеймс видел синие мундиры, разбросанные среди толпы, но отметил, что полиции не так уж много. Телевизионщики, журналисты и фотокорреспонденты ждали в конце небольшого прохода, образованного секциями барьеров. Джеймса встретили двое полицейских, отдали честь и проводили к официальной «говорильне» — небольшому помосту площадью не более метра, по традиции напоминавшему ящик из-под мыла.

Джеймса встретили криками и аплодисментами. Многие из тех, кто выстроился вдоль оцепления, принесли плакаты. Быстро окинув взглядом толпу, Джеймс понял, что его сторонников здесь примерно столько же, сколько и противников. Среди толпы присутствовали активисты Комитета за спасение монархии. Эти люди определенно решили, что даже погруженный в скандалы Морской Дом, как некоторые называли Британию, лучше, чем отсутствие дома вообще. Но среди аплодисментов то и дело раздавались крики «Долой короля».

Над головами толпы колыхались связки воздушных шаров, а воздух пропитал запах жареных каштанов. Что бы ни происходило, а предприимчивые люди всегда помнили о возможности немножко заработать.

Шагая между двух дюжих полицейских, Джеймс чувствовал себя осужденным, идущим на виселицу. Это чувство усилилось, когда он подошел к невысокому ящику. Люди свистели и улюлюкали. Судя по враждебности на их лицах, Джеймс, как минимум, должен был ограбить банк, пристрелив пару посетителей. Так могли бы встретить растлителя малолетних или опасного извращенца. Глядя на эти искаженные ненавистью лица, он подумал, что в сердцах и умах людей происходит некий неведомый процесс, который они, не отдавая себе отчет, считали самым важным на свете. Еще несколько дней назад они и знать не знали ни о каком короле, думать не думали о судьбах страны.

Полиция установила свободную зону, протянувшуюся по дуге от импровизированной трибуны до первых рядов. К ограждению оказались притиснуты телеоператоры и корреспонденты; ни Дженни, ни Кэла, ни вообще кого-то знакомого Джеймс не увидел.

Джеймс поднялся на помост. Через узкое свободное пространство он видел людей, смотревших на него с напряденным ожиданием. Как дети, подумал он, злые и расстроенные, потому что они чего-то хотят, но не знают, чего именно и как об этом попросить. Эта невыразимая тоска отчетливо читалась на лицах.

— Должно быть, вы слышали, — медленно начал он, стараясь, чтобы слова не растворились или не были предвзято истолкованы, — что я опозорил себя и свою страну, служа офицером в армии.

Он сделал паузу, ожидая, когда сказанное дойдет до сознания слушателей. Кто-то в толпе выкрикнул: «Ну так и отрекись от престола!»

— Вы наверняка слышали, — невозмутимо продолжал Джеймс, — что я участвовал в преступной и аморальной деятельности и разбогател на этом. Вы наверняка слышали и другие обвинения в мой адрес, друзья мои…

Стоявший в первом ряду Хеклер тут же крикнул:

— Не набивайся к нам в друзья, паразит!

— Так вот, все эти обвинения — ложь, — строго заявил Джеймс, а затем повторил еще раз для большей выразительности. Заявление было встречено молчанием, которое он воспринял как хороший знак, поэтому продолжил: — Я пришел к вам сегодня, чтобы положить конец этим подлым слухам. Но еще важнее для меня рассказать вам кое-что о том, что я задумал для Британии.

— Да нам-то что за дело? — крикнул кто-то.

— Ну что же, я скажу вам, кому какое дело, — ровным голосом ответил Джеймс. — Все, кто собрался здесь сегодня, озабочены судьбой страны, иначе вы бы не пришли. Вам не все равно. Каждому здесь не все равно. И мне не все равно, я тоже переживаю за нашу страну, за то, что с ней происходит.

Краем глаза Джеймс заметил, как Кэл и Дженни сумели протиснуться в первый ряд за ближайшим барьером. Кэл поднял вверх большой палец, а Дженни подмигнула ему.

— Большинство из вас полагает, что монархия мертва и ее следует похоронить, что это государственный институт, срок годности которого давно истек, что это простой пережиток некогда великого прошлого, давно изживший себя. Но я пришел, чтобы сказать вам: вы ошибаетесь. Нация нуждается в монархии — возможно, сейчас даже больше, чем когда-либо.

— Да на кой вы нам нужны! — выкрикнули из толпы.

— Друг мой, — сказал Джеймс, — я именно тот, кто тебе нужен. Я вам нужен, потому что я — все, что стоит между вами и властью, которая эффективно уничтожает остатки британского суверенитета. Как только монархия исчезнет, ничто уже не сможет помешать парламентской власти, а значит, и злоупотребления ею.

В этот момент Джеймс почувствовал внезапную боль между лопатками — пронзительную боль, такую острую, словно его ударили ножом. Никогда еще его fiosachd не проявлялся с такой силой.

Кожа на затылке съежилась. Он быстро оглядел толпу и тут же заметил рыжеволосую женщину, активно протискивавшуюся в первые ряды. Он лишь мельком разглядел ее лицо, когда fiosachd накрыл его как облако, принеся с собой ужасное гнетущее ощущение. В сознании мелькнула лужа крови на улице, и он, как во сне, услышал вой сирен и крики бегущих людей.

Он посмотрел на ничего не подозревающую толпу и почувствовал, как в груди начала скапливаться сокрушительная тяжесть. Смерть была здесь.

— Вот, собственно, и все, что я собирался сказать вам прямо сейчас, — неуверенно заключил Джеймс.

Спустившись с ящика, он подошел к тому месту, где стояли Кэл и Дженни. Она увидела его сжатые челюсти и встревожено спросила:

— Что случилось, почему ты не стал говорить дальше?

— Где Рис?

— Ждет с машиной, — быстро ответил Кэл. — Что случилось?

— Есть проблемы.

— Что надо делать? — быстро отреагировал Кэл.

— Позвони Рису с мобильного. Пусть немедленно идет сюда. А сам следуй за мной.

— А Дженни?

— Не беспокойся обо мне, — включилась Дженни. — Я сама о себе позабочусь.

— Дождись Риса, — бросил Джеймс, — а потом идите за мной!

Джеймс еще не договорил, но уже заметил какое-то движение в толпе — как рябь на воде, когда она обтекает препятствие. Мелькнула черная кожа и холодный металлический блеск цепей. Из тесной толпы выскочил громила в черной футболке и джинсах, обутый в тяжелые высокие ботинки со стальными носами. Бритый наголо, сбоку на шее татуировка в виде кинжала. На лбу, как рана, блестела нарисованная красной краской свастика.

За ним теснились другие молодчики; каждый с длиной трубой или куском цепи. Бритые головы и татуированные лица делали их похожими на варваров из другой эпохи.

Эмрис, заметивший перемену настроения Джеймса, шагнул к нему.

— Ты что-то увидел.

— Здесь скинхеды. Они сейчас начнут тут все крушить, — ответил Джеймс. — Вызывайте полицию. — Джеймс хотел было вернуться на ящик, и в этот момент у его ног упал кирпич.

Еще один попал в ящик. Раздался вопль: «Смерть королю!»

Толпа вздрогнула и в тревоге попятилась.

Первый бандит добрался до барьера. Люди отпрянули. Джеймс увидел, как трое скинхедов перелезли через ограждение и шагнули в свободное пространство. Двое полицейских бросились к ним. Однако стоило им приблизиться, как трое незваных гостей внезапно присели на корточки, а двое сзади метнули кирпичи. Один угодил прямо в лицо шедшему впереди полицейскому. Он рухнул на тротуар. Его напарнику кирпич попал в грудь и он тоже рухнул, хватаясь за сердце. Ближайший скинхед набросился на раненого, пиная его ногами и размахивая куском трубы.

— Ты мой, приятель! — прорычал Джеймс и бросился в бой.

— Стой, Джеймс! — отчаянно закричала Дженни, увидев как король бросается на защиту раненого.

Глава 41

Джеймс добрался до раненого полицейского как раз в тот момент, когда нападавший сноровисто пнул полицейского ногой в живот. Отморозок занес ногу, чтобы ударить еще раз, но уже по открытому горлу бобби, и в это время Джеймс подхватил скинхеда сзади за лодыжку и сильно дернул, отбрасывая его вперед. Парень грохнулся на асфальт, словно бетонный столб. Кровь хлынула из носа красным гейзером. Поворочавшись, он попробовал встать, но получил от Джеймса точный удар в основание черепа и затих.

Двое его приятелей кинулись вперед. Первый неуклюже замахнулся, метя обрезком трубы в голову Джеймсу, но тот легко уклонился, перехватил нападавшего за руку в тот момент, когда он вслед за своей трубой сунулся вперед, и резко дернул вниз. Скинхед упал на четвереньки и выпустил трубу.

Джеймс не успел закончить с ним, когда второй скинхед бросился на выручку своему подельнику. Джеймс не стал ждать его первого хода, а встретил на бегу. Нападавший размахивал метровым обрывком ржавой цепи, изрядно ему мешавшей, а в другой руке сжимал кусок толстого свинцового кабеля. Джеймс присел и носком ботинка ударил его в коленную чашечку. Тот вскрикнул от боли, бросил трубу и потянулся к ноге. Его открытый подбородок встретился с коленом Джеймса и рот сам собой захлопнулся с громким звуком.

Его приятель угрожающе заорал и взмахнул цепью. Замах получился неловкий, Джеймсу не составило труда увернуться и врезать нападавшему кулаком в солнечное сплетение. Воздух резко покинул легкие скинхеда, он задохнулся, а Джеймс перехватил его за горло. Глаза скинхеда вылезли из орбит, он широко разинул рот, пытаясь вдохнуть. Джеймс подержал его еще немного, но ждать было нельзя. К нему спешили еще двое. Так что пришлось сильно толкнуть довольно тяжелое тело им навстречу. Расчет оказался верным. Один скинхед налетел на своего задыхающегося партнера, и свалился, заставив другого изменить направление атаки.

Вот этого другого Джеймс и встретил плечом, пока тот ловил утраченное при развороте равновесие. Нападавший несся вперед, поэтому, налетев на неожиданную преграду, не удержался на ногах и грохнулся задом на асфальт. Джеймс услышал хруст, успел подумать, что это либо копчик, либо позвоночник, и убедился, что хулиган потерял сознание.

Джеймс отступил на шаг, в недоумении ища глазами полицию. Было непонятно, почему бобби так медленно реагируют на ситуацию. Он уже хотел вернуться к раненым констеблям, когда услышал крик: «Сзади!»

Он развернулся, уводя голову от летящей очередной трубы и принял удар плечом. От боли из глаз брызнули слезы. Он упал на бок попытался откатиться. Скинхед издал азартный вопль и прыгнул за ним. Джеймс увидел, как труба взлетела в воздух, и вскинул руки, защищая голову.

Труба уже летела вниз, когда случилась странная вещь. Рука нарушителя спокойствия, казалось, согнулась совсем не туда, куда позволяет анатомия человека, а посреди предплечья появился как будто второй локоть. Труба с глухим стуком упала на землю, а скинхед с удивлением уставился на свою сломанную руку. Пока он ее разглядывал, второй удар заставил его глаза вылезли из орбит от боли; он упал, схватившись за голень, и вместо злобного крика как-то жалобно всхлипнул.

Джеймс опустил руки и увидел Дженни с трубой в руке. Она стояла над головорезом, словно тигрица, карауля движение своей жертвы. Кэл вывернулся у нее из-за спины и опустился на колени, чтобы помочь Джеймсу подняться на ноги.

— Чувак, ты в порядке? Или в больницу? — с тревогой спросил он.

— Да куда же подевались это чертовы стражи порядка? Вечно их нет, когда в них появляется нужда, — проворчал Джеймс, потирая плечо, пульсирующее болью.

Скинхеды, перелезшие через ограждение, в живописных позах спокойно лежали на тротуаре.

— Похоже, больше нет, — с облегчением заметила Дженни.

— Эй, идемте-ка к машине, — сказал Кэл.

— Сначала надо посмотреть, что с ранеными офицерами, — Джеймс подошел к одному из полицейских. Второй явно был без сознания, а этот хотя и трудно, но дышал. Лицо его посерело от боли

— Расслабьтесь, — посоветовал Джеймс, опускаясь рядом на колени. — Сейчас придет помощь.

За ограждением послышались властные крики и толпа раздалась в стороны. Во время драки люди сначала отхлынули, по потом опять обступили место события.

— Сюда! — закричал Кэл, размахивая руками. — Вызовите скорую помощь!

Полицейские расталкивали людей, пробиваясь к месту драки. На ящик забрался Эмрис и пытался успокоить людей. Он призывал толпу дать возможность полиции делать свое дело.

И тут Джеймс услышал рыдания: отчаянные, неудержимые. Инстинктивно он двинулся на звук. Дженни бросилась за ним. — Останься с Кэлом, — сказал он ей.

— Ни за что! — Дженни почти невесомо коснулась его раненого плеча.

В голове Джеймса вспыхнул образ: темноволосая молодая женщина в блестящей кольчуге, с маленьким круглым щитом и копьем в руке. На лбу выступил пот, а на щеке налипла какая-то грязь. Но в глазах горел огонь недавней битвы.

— Ладно, — решил Джеймс. — Держись рядом.

Они вместе пошли через толпу. Нескольких человек сбили с ног, когда передние ряды шарахнулись от драки. Многие из них все еще лежали на земле, ошеломленные и напуганные, а вокруг них толпились зеваки. Рядом с помятой детской коляской стояла на коленях молодая женщина. Из пореза на щеке у нее сочилась кровь, а на подбородке красовался синяк.

Уже подходя к молодой женщине, Джеймс заметил голову Риса среди людской массы.

— Рис! Сюда! — позвал Джеймс. Встав на колени рядом с женщиной, он спросил:

— Вы можете стоять? Давайте попробуем встать.

Рядом с ними оказался Рис, и вместе они подняли женщину на ноги.

— Так лучше, — Дженни обняла ее за плечи, пытаясь успокоить. — Вы ударились?

Женщина крутила головой. В глазах ее застыл ужас. Схватив Дженни за рукав, она заплакала:

— Мой малыш! Где мой ребенок! Я ее не вижу!

— Мы найдем вашего ребенка, — сказал Джеймс. — Как его зовут?

— Ханна, — всхлипнула женщина, пытаясь взять себя в руки. — Ей три годика. В красной курточке… Пожалуйста, помогите.

Джеймс осмотрелся, но малышки не увидел. Вокруг толпились люди.

— Давай прочешем местность, — сказал он Рису. — Ты иди налево, а я направо.

— У нее желтая шерстяная шапочка, — крикнула мать им вслед.

Поиски осложнялись тем, что многие, узнав Джеймса, стремились подойти, пожать руку или что-то спросить.

— Пропал ребенок, — попытался объяснить Джеймс. — Мы ищем ребенка, пожалуйста, не мешайте, лучше помогите найти ее.

К тому времени, когда они завершили первый круг, он обзавелся шестерыми помощниками, но девочки нигде не было.

— Давай еще раз, — сказал Джеймс Рису. — На этот раз сделаем круг пошире.

— Ваше Величество! — к Джеймсу подскочил полицейский констебль. — Мы заберем вас отсюда. Позвольте проводить вас в безопасное место, сэр.

— Позволю, когда девочка будет в безопасности, — рыкнул на него Джеймс. — Помогите искать.

Через несколько мгновений из толпы послышались крики: «Ханна! Где ты, Ханна?

На втором проходе Джеймс встретил Кэла и быстро объяснил, кого они ищут.

— Эти малыши — такие хитрюги, — проворчал Кэл. — Иногда и не подумаешь, как быстро они улепётывают.

— Раз ты такой специалист, давай, ищи, — рявкнул на него Джеймс, бросив быстрый взгляд на мать, обреченно привалившуюся к плечу Дженни.

Кэл присел на корточки и огляделся на уровне глаз трехлетнего малыша.

— Туда! — решительно заявил он. — Я бы туда пошел, будь я ребенок без присмотра.

Джеймс посмотрел в том направлении, куда указывал его друг и заметил гроздь воздушных шариков шагах в двадцати. Видно, продавец бросил их в давке, и теперь они неторопливо тащились над землей, волоча груз, к которому были привязаны. Кэл и Джеймс направились в ту сторону, обходя репортеров, радующихся скандалу. Они прошли только половину намеченного расстояния, когда впереди мелькнула маленькая фигурка в красной курточке.

— Вон она!

— Ага, попалась, — удовлетворенно выдохнул Кэл.

В этот момент толпа позади отхлынула с каким-то сдавленным выдохом, и Джеймс сразу понял, почему: на сцене появилась еще пятерка скинхедов; все в черных джинсах и кожаных куртках, двое вожаков держали на цепях собак. Остальные держали в руках традиционные биты и обрезки труб.

Джеймс бросил короткий взгляд на собак: мерзкие, плоские головы с круглыми выпученными глазами, толстыми шеями и кривыми ногами. Желудок сжался от отвращения.

— Господи, помоги нам, — пробормотал он. — У них питбули.

— Проклятые звери, — Кэл сплюнул. — Черт бы их всех побрал!

Люди в ужасе разбегались. Многие кричали, отчаянно пытаясь поскорее убраться с пути скинхедов с рычащими псами.

Джеймс мимоходом отметил, что все это сильно смахивает на спектакль, поставленный неизвестным режиссером. Кэл и Джеймс стояли на одном конце небольшой поляны, а хулиганы со своими питбулями — на другом. Между ними — Ханна. Еще до того, как руки головорезов потянулись к ошейникам собак, Джеймс знал, что произойдет. Люди позади застонали, когда маленькая Ханна увидела собак и направилась прямо к ним.

Питбули тоже заметили малышку и, как только их освободили, бросились к ней. Джеймс помчался вперед еще раньше; Кэл завопил, чтобы отвлечь собак, и побежал следом.

Коротколапые питбули мчались вперед, как низко летящие ядра. Ханна, не понимая опасности, протянула ручки вперед и, спотыкаясь, пошла на нетвердых ногах к замечательным собачкам.

Первая собака издала злобный рык и длинным броском достигла ребенка. Джеймс увидел, как распахнулись челюсти… мерцание белых клыков, готовых рвать…

Неимоверным рывком он преодолел оставшееся расстояние, схватил полу красной курточки. Он рывком вздернул девочку с земли как раз тогда, когда зубы собаки вцепились ей в рукав. Голова животного задралась, когда Джеймс поднял ее добычу, и король воспользовался удачным моментом, чтобы двинуть ногой отвратительную тварь по горлу. Собака рухнула на землю. Изо рта у нее свисали красные клочья.

Вот теперь Хана напугалась и заплакала.

— Лови! — крикнул Джеймс, перебрасывая малышку Кэлу. Девочка пролетела по воздуху и благополучно оказалась в руках Кэла. Обхватив Ханну руками, он развернулся на каблуках.

Послышалось сдавленное рычание, и Джеймс ощутил боль в ноге. Питбуль, лишенный добычи, напал на него. Метил он в пах, но промахнулся и вцепился в верхнюю часть бедра. Сцепив пальцы в замок, Джеймс с силой ударил по толстой шее у основания черепа. Собака взвизгнула и завалилась на бок.

Времени на то, чтобы прикончить тварь, не оставалось. Вторая собака была уже здесь. Она прыгнула прямо на грудь Джеймсу, чуть не сбив его с ног. Он почувствовал, как зубы сквозь ткань пиджака вонзаются в руку.

Боль была жуткая. Но Джеймс успел вспомнить, что питбули никогда не разжимают челюсти, если уж удалось прихватить жертву. Напрягая все силы, Джеймс оторвал собаку от земли. Высвободив вторую руку из рукава, он сдернул пальто через плечо, накрывая им голову собаки.

Ослепленная тварь ослабила хватку. Джеймс сумел освободить вторую руку. Зверь яростно тряс головой, пытаясь сбросить накрывшее его пальто. Джеймс ухватил сопротивляющегося пса и швырнул через поляну только для того, чтобы понять, что теперь ему предстоит разбираться с пятью скинхедами.

Они бросились все сразу. От двоих Джеймсу удалось увернуться, но третий футбольным подкатом сбил его с ног. Он упал, тяжело приземлившись на бедро. В воздухе мелькнул металлический блик, и Джеймс успел отшатнуться, когда цепь ударилась об асфальт перед его глазами.

Бритый хотел снова замахнуться, но Джеймс успел схватить конец цепи. Бандит откинулся назад, пытаясь вырвать цепь из рук Джеймса, но тот держал крепко. Скинхед потянул сильнее… и Джеймс выпустил цепь. Негодяй полетел на спину. Король вскочил на ноги как раз тогда, когда четвертый скинхед попытался ударить его по голове битой.

Джеймс перехватил руку с оружием и двинул нападавшего в пах. Лицо отморозка посинело, и он, сложившись, опустился на колени. Его рвало. Но Джеймс даже не успел заметить этого, потому что на него налетел пятый. Развернувшись, Джеймс успел заметить блеск металла. Нож! Все, что ему удалось, это развернуться боком, и удар пришелся по ребрам вскользь, распоров пиджак и рубашку. Джеймс упал на тротуар рядом с блюющим скинхедом и схватил биту, которую тот выронил.

Еще стоя на коленях, он взмахнул битой над головой, заставив бандита отскочить. Когда скинхед снова кинулся, Джеймс отразил удар битой и повел руку дальше, завершив движение сильным ударом по ноге нападавшего. Бандит вскрикнул, выругался и попытался достать Джеймса ударом ножом в лицо. Это было уже проще. Отбив руку с ножом, Джеймс вонзил конец биты в солнечное сплетение бритоголового. А потом еще раз. Убийца упал, задыхаясь.

Джеймс затравленно озирался, когда подоспел Кэл с полудюжиной полицейских. Они набросились на тех, кто и так лежал, уже не представляя опасности. Первые двое, атаки которых в начале так удачно избежал Джеймс, решили смыться. Несколько полицейских бросились в погоню.

— Черт, да где же ты был? — прошипел Джеймс, когда Кэл остановился рядом с ним.

— Мамашу успокаивал, — ответил Кэл, вытирая пот с лица. Он взглянул на извивающегося питбуля, все еще сражавшегося с пальто Джеймса, и сказал: — Похоже, твой четвероногий приятель хочет еще поиграть.

Собака, наконец, стряхнула с себя помеху и с рычанием бросилась в атаку. Кэл спокойно отобрал у Джеймса биту, и отвел руку назад.

— Отойди-ка, — приказал он королю.

Пес прыгнул, и Кэл точно выверенным ударом приложил его по голове. Задние ноги собаки еще готовы были бежать, но передние подогнулись, как сломанное шасси уродливого коричневого самолета. Зверь все еще рвался вперед, волоча разбитую морду по земле. Кэл примерился и нанес еще один удар. Собака перевернулась на спину, всхлипнула и затихла.

Примчался еще один отряд полицейских и окружил короля.

— Теперь наша очередь, Ваше Величество, — сказал сержант, с сомнением глядя на биту в руках Кэла.

— Добро пожаловать на вечеринку, — проворчал Джеймс. — Мы уж подумали, что вы потеряли свои приглашения.

Полицейский вытянулся.

— Извините, сэр. Толпа… Люди мешали. Примите извинения, Ваше Величество. Заверяю, больше такое не повторится.

— Мешали ему… — фыркнул Кэл. Он взял Джеймса под руку. — Пойдем, Джимми, надо тебя чинить.

Кэл в сопровождении двоих констеблей повел короля сквозь собравшуюся толпу. Слетелась стая полицейских машин, завывали сирены, к арке пробивалась машина скорой помощи. Вокруг как-то бестолково слонялись люди; полиция пыталась организовать эвакуацию из парка, но ее в основном игнорировали.

Они добрались до места, где Кэл оставил маленькую Ханну с ее матерью и Дженни. У девочки еще стояли слезы в глазах, но плакать она перестала, заинтересовавшись длинными черными волосами Дженни. Она перебирала пряди и укладывала их в одном ей ведомом порядке.

— Вы спасли жизнь моей дочери, — проговорила мать. Она потянулась и поцеловала Джеймса в щеку. — Спасибо, Ваше Величество. Большое спасибо.

— Я рад, что она в безопасности, — ответил Джеймс, и тут к ним протолкалась съемочная группа.

— Ваше Величество! Извините! — воскликнул репортер. — Вы не сделаете заявление? Пожалуйста!

— Нет уж, — Джеймс устало помотал головой. — Никаких заявлений.

Полиция, стремясь уберечь короля от опасности, оттеснила телевизионщиков.

Джеймс хотел обнять Дженни за плечи, но вспышка боли в боку заставила его остановить движение. Он приложил руку к ребрам и обнаружил, что рубашка пропитана кровью.

— Джеймс! — ахнула Дженни. — Ты ранен.

— Эй, снимайте! Скорее! — заорал телеведущий. — Король ранен. Да подождите вы, — он попытался отмахнуться от полицейских. — Мы просто хотим…

Джеймс отвернулся, а разочарованный репортер сунул микрофон в лицо матери Ханны. Кэл с одной стороны, Дженни с другой — так они и добрались машины скорой помощи. Кэл окликнул медиков, и два ветерана-фельдшера вытянулись по стойке смирно.

Вид короля, которому оказывали медицинскую помощь в связи с ранами, полученными в уличной драке, оказался настолько притягательным, что операторы и прочие писаки слетелись к скорой помощи, как чайки к траулеру, выбирающему невод. Они толкались и выкрикивали вопросы поверх голов друг друга.

Подошел Эмрис. Посмотрел на короля, покачал головой и поинтересовался:

— В больницу поедешь?

— Не раньше, чем закончу свое выступление. — Джеймс выглянул из машины скорой помощи. — Нельзя же лишать своих фанатов зрелища.

— Тогда иди, — Эмрис с сомнением оглядел его. — Ладно. Тебя перевяжут. Авось продержишься. Рис присмотрит за машиной. Заканчивай поскорее, здесь и другие раненые есть.

Какой-то ушлый репортер все-таки пробрался вперед, протягивая микрофон.

— Заявление, Ваше Величество! — закричал он, когда полиция начала отталкивать его. — Сделайте заявление!

Между операторами возникла потасовка за лучшее место. Атмосфера сборища вовсе не собиралась успокаиваться. Подходили все новые люди, посмотреть, что происходит. Джеймс оставался в фургоне медиков, так что камеры переключились на Кэла и Дженни. Фотографы просили ее улыбнуться; другие выкрикивали вопросы.

— Вы подружка короля? Вы боялись за свою жизнь? О чем вы подумали, когда увидели, как король упал? Вы думали, что его убьют?

— Кэл, — сказал Эмрис, — давай-ка закроем двери и дадим королевской чете побыть одним. — Он подсадил Дженни в машину скорой помощи, а медик тем временем снял рубашку с Джеймса, чтобы обработать ножевую рану. Кэл захлопнул дверцы и встал возле них с суровым видом.

Рану Джеймса прочистили, наложили заживляющую мазь и перевязали, обмотав бинтами весь живот. Обработали укус на бедре и запястье, сделали укол от столбняка и взяли клятвенное обещание чуть что немедленно обратиться к врачам.

Джеймс поблагодарил их и постучал в дверь, чтобы Кэл выпустил его. Под полицейским эскортом — пятнадцать офицеров со щитами и дубинками наизготовку — они вернулись на трибуну, где их встретил офицер, отвечающий за полицейское сопровождение мероприятия.

— Ваше Величество, при всем уважении, я думаю, что для всех будет лучше, если вы ничего не станете говорить, — сказал он. — Мы хотим эвакуировать народ из парка, сэр.

— Вы правильно беспокоитесь, сержант, — ответил Джеймс. — Но беспорядки произошли именно чтобы заставить меня замолчать. Если я не закончу, выходит, скинхеды и те, кто их нанял, добились своего. Вряд ли такое стоит допускать в Ораторском уголке, не так ли?

Полицейский нахмурился, явно недовольный такой логикой. Случившееся изрядно пошатнуло его уверенность в том, что полиция в состоянии обеспечить порядок в Гайд-парке.

— Но, сэр, здесь же люди, мы не можем… — начал он.

— Король прав, — решительно заявила Дженни. — Если этот раунд останется за ними, вы позволите кучке головорезов диктовать условия. А кому это надо?

— Нет, мисс, разумеется, никому не надо. — Офицер уступил. — Во всяком случае, не моим людям. — Обратившись к полицейским, он сказал: — Все слышали короля? Посмотрим, как оно пойдет на этот раз. Не оплошайте, ладно?

Джеймс вылез из фургона и прошел к ящику. Его встретили аплодисментами. Он начал рассказывать, что произошло.

— Друзья мои, — обратился он к народу, — вы сами только что убедились, что на свете есть силы, которые не любят добра, не испытывают сострадания. Это в обычае сил тьмы. Там нет ни милосердия, ни справедливости, и они, эти силы, не успокоятся, пока добродетели не утонут в ночи. Всякий раз, когда вы видите что-либо хорошее или достойное, адепты зла сначала стремятся это разрушить; а если им не удается, пытаются уничтожить любого, кто отстаивает добродетель и право. Мы видели все это сегодня здесь своими глазами.

Но я говорю вам, что пока я король, у тех, кто думает лишь о ненависти и разрушении, есть враг, который не отступит. Приспешники зла призвали из небытия короля, который примет вызов. Я не откажусь от сражения. Я не сдамся силам тьмы.

В заключение он сказал, что в последние дни перед референдумом намеревается донести свое видение будущего Британии до народа. Он просил слушателей подумать над тем, что он сказал, и если они согласны с ним, пусть поддержат его.

— Британия один раз сумела стать великой, сумеет и второй. Присоединяйтесь ко мне в бою. Вместе мы сможем сделать Британию страной, которой ей и надлежит быть по праву. Мы сможем превратить грёзу об Авалоне в реальность.

Глава 42

В ту ночь премьер-министр Уоринг вместе с несколькими миллионами других зрителей сидели, как завороженные, перед «Шестичасовым репортажем» и смотрели, как молодой король вырывает маленького ребенка из пасти хищных псов, а затем сражается не только со свирепыми питбулями, но и с бандой неонацистских отморозков.

Нападение, без сомнения было тщательно спланировано и отрепетировано, однако цели не достигло. Скорее, наоборот. Скандал сделал монарха центром внимания; импровизированное появление в «Ораторском уголке» гарантировало присутствие многочисленных представителей СМИ; нападение, столь внезапное, жестокое и бессмысленное, мгновенно сделало его героем.

Беда, с точки зрения Уоринга, заключалась в том, что это не было игрой. Трубы и цепи были настоящими, собаки пугающе реальными, как и мужество, которое противостояло им. С точки зрения средств массовой информации, это была неопровержимая демонстрация личной честности короля, бесспорный аргумент в пользу его характера.

На следующий день воскресные газеты поместили великолепные полноцветные фотографии короля с крошечной Ханой на руках, закрывающего ребенка собой от злобного питбуля. Почти каждая первая полоса превозносила Короля в громких заголовках. Несколько опытных папарацци запечатлели момент, когда король перебросил малышку в руки Кэла, тем самым придав Калуму Маккею ореол второстепенного героя драмы.

«Сан», до сих пор стойкий недоброжелатель монарха, опубликовала семистраничный фотоотчет о нападении, которое, впрочем. почему-то называлось «бунтом толпы», с диаграммами и поминутной хронологией. Две страницы были посвящены роли таинственной подруги короля; на главном фото Дженнифер утешает испуганную Ханну, их лица рядом, слезы все еще блестят на личике ребенка, крошечная ручка перебирает длинные черные волосы Дженни. Этот кадр разом заставил нацию полюбить доселе неизвестную женщину. Никакие гламурные портреты, которые так нравились членам королевской семьи, не дал бы подобного эффекта.

«Обсервер» постарался не отстать и вышел с аршинным заголовком: «АРТУР ЖИВ!» Под ним безоружный король сражался с бандой скинхедов, размахивающих цепями и обрезками труб. Репортер-очевидец с торжественной искренностью заявлял: «В нашем храбром новом короле возрожден древний британский дух рыцарства». Заканчивал он свою статью словами: «Дух Артура снова живет!»

Ролики о нападения повторялись в новостных программах следующие нескольких дней. Когда бы Уоринг не включил телевизор, перед ним оказывалась очередная сцена из Гайд-парка. Казалось, что каждый мужчина, женщина, ребенок или турист в пределах мили от этого места имел видеокамеру, без конца шли нечеткие, смазанные, с плохим светом кадры, на которых Добрый король Джеймс учит жизни плохих парней во славу Великобритании. В очевидцы попала чуть ли не половина Лондона, и они щедро делились своими впечатлениями. Другая половина названивала в редакции ток-шоу на радио, чтобы подробно обсудить инцидент.

А в довершение к этому король не унимался и продолжал навязывать людям свое абсурдное и примитивистское видение. В понедельник утром он оказался на вокзале и непринужденно болтал с пассажирами, агитируя их поддержать монархию на референдуме; тем же днем его видели в Сити, он говорил с бизнесменами и служащими в пабах, кафе и ресторанах, где общался с высокопоставленными чиновниками; а вечером он обрабатывал население бедных жилых комплексов Тауэр-Хамлетса и Ист-Энда.

Во вторник король появился в Бирмингеме, попал в прямой утренний эфир и под камеру поговорил с восточными торговцами на рынках, владельцами магазинов и таксистами. К полудню вторника он оказался в Манчестере, где посетил две больницы, три школы и кампус Манчестерского технологического университета. Вечер застал его в Ливерпуле. Там он пообщался с молодежью, алкашами и полицией.

Неофициальная свита короля из теле- и фотокорреспондентов старалась не отставать. Они освещали каждый шаг монарха и сетовали лишь на то, что король передвигается, казалось бы, совершенно хаотично. Это вызвало многочисленные спекуляции почти профессиональных экспертов и стало увлекательной игрой для зрителей и слушателей. Все пытались угадать, где Король появится в следующий раз и что он скажет.

Наступила среда, и любопытная нация проснулась с желанием узнать, где на этот раз оказался король. А оказался он в Ньюкасле, где выступил на собрании профсоюза дальнобойщиков. Разумеется, оно было записано и продемонстрировано по телевизору по всей Англии, Уэльсу и Шотландии. Люди отправлялись на работу, переживая слова короля, волнующие, вызывающие и вселяющие надежду. К обеду он был уже в торговом центре Гейтсхеда, в окружении продавцов и покупателей, позируя с посетителями фуд-корта. Затем монарх отправился в Мидлсбро, выпил чаю с бутербродами в доме престарелых и поужинал за кулисами с актерами гастролирующей труппы Английской национальной оперы в Дареме. Беспокойный день закончился в Глазго, в ночном приюте для бездомных, где король подробно рассказал о своем видении будущего Британии, в котором все приюты по всей стране закроются не из-за отсутствия финансирования, а за отсутствием нужды.

Уоринг наблюдал за всем этим с тупой, жгучей ненавистью, нараставшей час за часом, по мере того, как неутомимая пресса безжалостно сообщала о каждом шаге короля в течение дня. Он наблюдал, как новый харизматичный монарх постепенно меняет общественное мнение, как растет популярность короля, а его собственный рейтинг неумолимо стремится к нулю. Экс-премьер-министр чувствовал себя отчаявшимся человеком на опасно кренящейся палубе, осознающим, что ничего не может сделать, чтобы выправить тонущий корабль.

В четверг король вернулся в Лондон на похороны своего друга и сторонника Дональда Роутса, и Уоринг вздохнул с облегчением. По крайней мере, присутствие на похоронах несколько замедлит медиа-триумф, и на этот раз проклятый король не окажется в центре внимания. Уорингу тоже придется посетить службу в качестве парламентского коллеги бывшего депутата. Он намеревался максимально использовать ситуацию и попросил пресс-секретаря подготовить речь, гарантированно соблазнительную для СМИ и призывающую заблудших сторонников вернуться в его лагерь. Такой шанс восстановить руины своего рухнувшего правительства упускать было никак нельзя.

Панихида по Дональду Роутсу проходила в церкви Святой Маргариты — серой каменной церкви, притаившейся в тени могучего Вестминстерского аббатства. Уорингу, как действующему члену парламента, оказали столько внимания, сколько позволял прецедент. Присутствовали все его коллеги по Комитету за отмену монархии. Бывший премьер-министр и его соратники по кабинету, а также Хью Гриффит и другие лидеры оппозиционной партии получили избранные места на хорах; прочие депутаты с задних скамей парламента заняли места в соответствии с иерархией, в точности как в зале парламента. Присутствовали с десяток друзей и многочисленные родственники. Церковь быстро переполнилась, люди стояли. Репортеров в церковь не пустили, и они смешались с толпой, собравшейся на площади, изрядно осложнившей движение транспорта по территории аббатства и вокруг него.

Кэролайн и Изабель, мрачные и суровые, в черных траурных шляпах с вуалями, сидели в первом ряду на стульях, поставленных по обе стороны от гроба. Здесь же расположились близкие друзья и ближайшие родственники Роутса — его младший брат Александр, а также несколько деловых партнеров и соседей Дональда. Дженнифер и Калум сидели в четвертом ряду позади семьи и друзей; Эмрис, Рис и Гэвин встали у стены позади скорбящих. Джеймс в качестве оратора сидел на возвышении рядом с архиепископом Кентерберийским, который сам вызвался произнести проповедь. По просьбе Кэролайн Джеймс подготовил простую короткую речь. Службу вел священник прихода Дональда.

Панихиду назначили на утро. Потом гроб собирались отправить в фамильное поместье в Гленротес в Шотландии, где Дональда и захоронят на местном кладбище. День выдался тихий, небо затянули тяжелые низкие облака, но сквозь них изредка пробивались солнечные лучи. Возле церкви ждал кортеж черных лимузинов. Отсюда лорд Дональд Роутс начнет последний долгий путь на север.

Со своего места Джеймс мог наблюдать за теми, кто сидел в первых рядах. Он заметил, что Уоринг выглядел явно осунувшимся и не в своей тарелке. Не связано ли это, подумал Джеймс, с тем фактом, что две самые уважаемые газеты страны в день похорон Дональда вышли со статьями в поддержку Королевской партии реформ?

Служба началась ровно в десять. Исполнили знаменитый христианский гимн «Изумительная благодать». Преподобный Сэмвейс начал молебен. Прихожане спели «На Тебя уповаем», потом последовал отрывок из Послания св. Павла к римлянам, короткая литургия, после чего преподобный Сэмвейс передал слово королю. Джеймс поднялся на кафедру, прочитал несколько стихов из Иоанна о последнем суде, через который предстоит пройти каждому человеку.[Откровение св. Иоанна, 20:10.] Затем он произнес надгробную речь, которая, по замыслу, в равной степени прославляла жизнь прекрасного человека и скорбь по случаю столь неожиданной его смерти.

Речь была короткой. Произнеся последние слова, Джеймс сошел с кафедры и занял свое место. Однако тишина длилась недолго. Встал архиепископ Питер Риппон, человек внушительного роста, с копной белоснежных волос, волнами ниспадавших на высокий лоб. Манерами и внешним видом он напоминал Джеймсу одного из тех энергичных стариков, которые занимаются банджи-джампингом [Прыжки с высоты на растягивающемся канате.] или отправляются изучать белых медведей; в общем, он выглядел так, как выглядели некогда суровые караванщики, ведущие верблюдов по землям Коста-Брава [Территория Испании на границе с Францией.].

Риппон начал в освященной веками манере англиканских священников, но быстро отошел от принятой формы.

— Посмотрите на дубовый гроб перед вами, — сказал он. — Скоро его увезут и опустят в землю, а мы вернемся к своим повседневным делам и занятиям. Жизнь продолжается, скажем мы; и это правда. Но пока гроб стоит перед нами, я хочу, чтобы вместе со мной вы ощутили нестерпимую трагедию жизни, загубленной в расцвете сил.

Архиепископ говорил, как сильно повлияло на него известие о смерти Дональда сразу после объявления о создании новой Королевской партии реформ. Затем он призвал прихожан встать и заявил:

–Как убежденный роялист, я нисколько не сомневаюсь в том, что убийство лорда Роутса было прямым следствием его усилий по спасению монархии.

Это неожиданное заявление огорчило многих собравшихся, поскольку в церкви присутствовали, в основном, члены недавнего правительства. Многие из тех, кто слушал архиепископа — в первую очередь Уоринг и его соратники, — никак не ожидали, что с амвона их обвинят в причастности к убийству бывшего коллеги.

— А теперь я объясню, что имел в виду, — продолжил архиепископ. — На кого в конце концов падет вина за смерть нашего брата, одному Богу известно. Но причина его смерти ни в коем случае не является загадкой. Я сказал, что наш собрат по вере был убит, потому что он осмелился встать на сторону ангелов. Его убили, потому что он бросил открытый вызов злу нынешней политической системы.

Многие собравшиеся недовольно зашевелились.

— Я вижу, некоторых расстраивает подобная резкость, ну что же, — продолжал архиепископ Риппон, наклоняясь с кафедры. — Это понятно. Нельзя не встревожиться перед лицом пагубного зла. Тем не менее, никто не возразит, что нам довелось жить в злой век. Друзья мои, напоминаю вам, что борьба ведется не против плоти и крови, а за ваши души, и в этой борьбе сошлись силы воистину космические, и сражаются они за нас против сверхъестественных сил зла.

Осмелюсь сказать, что некоторые из вас подумают, что я преувеличиваю, приписываю простым мирским проблемам космические причины. «Погоди, падре, — слышу я некий голос. — Катастрофы случаются. Так мир устроен».

Так вот, леди и и джентльмены: путь этого мира направлен ко злу. Оно не станет добрее, даже в том случае, если мы будем говорить: это «статус-кво» или «обычное дело» — мы таким образом делаем зло более приемлемым для нас. Поэтому я повторю еще раз: Дональд Роутс умер, потому что осмелился выступить против этого «статус-кво». Его голос заглушило то самое зло, которое он стремился искоренить.

Он с вызовом посмотрел на притихшую аудиторию, словно ожидал немедленных возражений.

— Слышу голоса: «Не кажется ли вам это утверждение преувеличенным? Не слишком ли это самонадеянно, может быть, слишком мелодраматично?» Может и так, — допустил он. — А может, это мы стали такими пресыщенными, такими умудренными, что малейшее упоминание о праведности, добре и истине… или о противостоящих им зле, нечестии и грехе, заставляет нас неловко ерзать на наших местах? Но скажите мне теперь, как назвать время, когда хороших, благонамеренных людей заставляют замолчать только за то, что они осмелились бросить вызов статус-кво?

Вопрос архиепископа долго висел в воздухе.

Джеймс посмотрел на Уоринга. Тот сидел, уперев взгляд перед собой, сложив руки на коленях, и черты его лица не отражали ничего. Закоренелый политический боец, он ничем не выдавал своих мыслей.

— Итак, — продолжал архиепископ, — некоторые из вас, наиболее чувствительные, несомненно, подумают: «Какая расточительность! Он умер напрасно». Ошибаетесь. Я верю, что ни один человек не умирает напрасно, если он поставил свою жизнь на карту благочестивых принципов. Можете не верить. Многие скептически отнесутся к такому утверждению; многие спросят: «Это ради каких таких благочестивых принципов Дональд Роутс рисковал своей жизнью?

Я вам скажу: Дональд Роутс признавал, что земной суверенитет — это обеспечение божественного порядка, важная часть Божьего плана правильного управления народом. Точнее, он видел, что священное учреждение подвергается нападению, и пытался защитить его. Он видел, как монархия — оскорбленная, покинутая, оскверненная и униженная монархия, разумеется — осаждается врагом, и он осмелился поверить, что монархию можно искупить. — Протянув руку к церковным витражам, архиепископ сказал: — Дональд Роутс верил в монархию как в священный институт, установленный Богом; он видел, что этот институт пребывает в беде, и стремился защитить его. За это он был убит, и его тело лежит перед вами в этом гробу.

Собравшиеся проявляли все больше признаков беспокойства. Они пришли выслушать несколько банальностей в память своего павшего товарища, а вовсе не для того, чтобы внимать жрецу с топором в руках. Риппон, меж тем, не унимался:

— Священные институты, божественный порядок — это какие-то старомодные представления, неуместные в современном мире, мире электронной почты и интернета, марсоходов и генной инженерии. Так думает большинство людей. И если вы причисляете себя к девяносто трем процентам людей, имеющих телевизор, выписывающих газеты и слушающих по крайней мере час в неделю радио, вы тоже так думаете.

Если так, спросите себя: выходит ли из моды любовь? Растут ли доброта, сострадание и добродетель по мере становления светского общества? Является ли стремление к чему-то хорошему, приличному и заслуживающему доверия в жизни миражом, иллюзией, бесполезной добавкой к «обычным делам»?

Архиепископ обвел взглядом собрание; он давал людям возможность осознать вес своих вопросов.

— Если вещи, которые мы ценим, не эфемерны, если мы признаём, что в нашем разрушенном мире еще действуют какие-то вечные истины, какие-то вечные принципы, тогда нам придется отказаться от пресловутого статус-кво. Друзья мои, если мы выступаем за добро и праведность, мы не должны молчать. Мы должны требовать, чтобы благочестие заняло в нашей повседневной жизни должное место. Мы не должны поступаться теми самыми принципами, которые стали основополагающими истинами нашей великой нации, ради защиты которых многие из наших лучших граждан отдали свои жизни.

После этих слов архиепископ занял свое место. Он хитро глянул на Джеймса, словно говоря: «Пусть немного погрызут невкусное».

Преподобный Сэмвейс завершил службу молитвой, прихожане спели последний гимн; вперед вышли носильщики и медленно вынесли гроб, медленно шагая по проходу.

После службы гроб доставили в аэропорт Станстед, перегрузили в самолет и доставили на частный аэродром в Файфе. Там должны были ждать три черных лимузина и катафалк. Они отвезут гроб с телом в старинный замок Балбирни, особняк шестнадцатого века с башнями в шотландском стиле. На кладбище в поместье в нескольких милях к северу от Гленроутса и будет похоронен Дональд, шестнадцатый граф Роутс.

Джеймса ждали дела. Они со свитой проводили глазами траурную процессию и уже собирались отправиться в Кардифф, где королю предстояло выступить перед лидерами Уэльской национальной партии и рядовыми верующими. В Кардиффе Джеймсу предложили содействие.

Он уже собирался сесть в черный «Ягуар», и в это время его окликнули. Обернувшись, он увидел в дверях церкви архиепископа, манившего его рукой. Под выкрики репортеров король быстро вернулся в церковь, чтобы переговорить со священником.

— Спасибо за доброе слово, ваша светлость, — сказал Джеймс. — Вы прекрасно говорили.

— Я говорил не для вас, Ваше Величество, — быстро ответил архиепископ. — Мои слова — очевидная истина, причем в каждом слове. Видите ли, за эти годы я научился хорошо разбираться в людях. В последние дни я внимательно следил за вашими выступлениями, и мне понравилось то, что я видел. Очень понравилось. Так понравилось, что это даже немного меня пугает. — Он задумчиво нахмурился. — Уделите мне несколько минут для разговора. Я вас надолго не задержу.

— Конечно, — ответил Джеймс, — буду только рад. — Он сделал знак Рису, ожидавшему у дверей церкви, а затем двое мужчин отошли подальше от камер и микрофонов ожидающих журналистов.

— Люди считают, — доверительно начал архиепископ, — что жизнь церковника скучна, как помои, что мы блаженно скользим от одного безмятежного собрания к другому, и лишь случайная проповедь оживляет наши пустые дни.

— Разве это не так? — осторожно спросил Джеймс.

— Совсем не так, — заявил Риппон, ожесточенно ударив себя по ладони. — Должен вам сказать, что у нас здесь яма со змеями, если не хуже. Большинство гадов кусают только ради самообороны, а наша разновидность — просто ради удовольствия. И прихожане у нас почти такие же. — Он помолчал, а затем сказал: — Мне это не нравится. Видит Бог, не нравится.

— Вы меня удивляете, ваша светлость, — ответил Джеймс, постепенно проникаясь симпатией к этому человеку.

— Разрекламированная партийная политика — просто детская игра по сравнению с тем, что творится в лоне Церкви. Поверьте мне, большинство высокопоставленных профессиональных политиков сбежали бы после первого генерального синода. — Он неожиданно открыто улыбнулся. — Это война, только без крови и бомб. Когда я был мальчишкой в Беркшире, я мечтал командовать боевым кораблем в открытом море. У Бога своеобразное чувство юмора, потому что мои амбиции сбылись сполна. Единственная разница между архиепископом и адмиралом в том, что адмиралу Королевского флота не приходится ежедневно биться врукопашную со своими матросами и офицерами.

Джеймс невольно усмехнулся, представив епископов, дерущихся друг с другом в рясах.

— На флоте я бы пропал, — продолжал архиепископ Риппон. — Слишком послушный, слишком заурядный.

— Потеря для Адмиралтейства — это, безусловно, приобретение для Церкви, — искренне заметил Джеймс.

Они подошли к концу прохода. Священник остановился и снова посерьезнел.

— Я уже сказал, что опасаюсь, — признался он. — Видите ли, Ваше Величество, я всегда терпеть не мог разочаровываться.

— Опасаетесь разочароваться во мне, да?

— Скажем так, опасаюсь слишком надеяться. — Видимо, архиепископ решился задать свой главный вопрос. — Все сводится к одному: вы тот, за кого себя выдаете?

— Что ж, — ответил Джеймс, — я не рвался в короли Британии; честно говоря, вовсе и не хотел этого. Но чем больше я узнаю о своей стране, тем лучше вижу, насколько ей нужен кто-то, способный встать над властью и компромиссами политической борьбы, над тем, чем глубоко поражено нынешнее правительство. — Он смущенно улыбнулся. — Так вот, архиепископ Риппон, я и есть такой человек.

Архиепископ словно расцвел. Ясные голубые глаза увлажнились от волнения.

— Извините, Ваше Величество, — пробормотал он, вытаскивая из кармана носовой платок. — Кажется, я вырос с немодным сейчас представлением о том, что Великобритания — нация, верящая в священное и почитающая божественное. Что наш маленький остров занимает в Божьем сердце особое место именно потому, что Британия крепко держалась двух столпов государственности — церкви и монархии — когда духовные бури Ренессанса и Просвещения бушевали в Европе. Я считаю, что Британия выстояла и выжила по сей день, сохранив культуру и свое наследие в целости лишь потому, что наши предки отказались принести суверенитет в жертву богам гуманизма и материализма.

— Но теперь, — продолжал архиепископ, засовывая платок обратно в карман, — теперь враг стремится не просто заменить веру народа другой верой или верами, но уничтожить веру совсем. Для этого враг нападает и на монархию, и на Церковь, беспощадно разбирая их на части.

Мы боролись поодиночке, но теперь мы вместе и у нас появился шанс. Что скажете, Ваше Величество? — Он лукаво улыбнулся. — Возможно, мы не выиграем битву, но мы точно дадим бой дьяволу.

— Архиепископ Риппон, — ответил Джеймс, — я никогда в жизни не уклонялся от драки. Можете на меня рассчитывать.

Питер Риппон обменялся с королем рукопожатием.

— Да благословит вас Бог, Ваше Величество. Я буду молиться за вас.

— Спасибо, архиепископ. Помощь мне понадобится. Любая, какую я смогу получить.

— Более того, — добавил Риппон, — я буду молиться и сделаю все, что в моих силах, чтобы мобилизовать церковь на поддержку монархии. Возможно, ко дню референдума это нам пригодится.

— Буду очень признателен, — с поклоном сказал Джеймс.

Архиепископ поднял крест, висевший у него на груди, и торжественно произнес:

— Господь, призвавший вас на служение, да благословит вас. Да пребудет с вами благодать и мудрость, дабы исполнять свой священный долг. Молю Господа, восставившего Иисуса Христа из мертвых, о спасении народа нашего, да ниспошлет он нам мужество, любовь и силу исполнять волю Его. Да пребудет с вами Бог! Аминь.

— Аминь, — вслед за ним повторил Джеймс, склонив голову под благословение. Он поблагодарил Риппона и пообещал поддерживать связь с ним независимо от исхода референдума. Потом король быстро вышел, махнул рукой Рису у двери, сел на заднее сиденье черного «Ягуара», и они отправились в Кардифф.

Глава 43

Следующие шесть дней прошли для Джеймса и его сопровождения в головокружительном водовороте встреч, обращений, собраний, совещаний, формальных и неформальных. В конце концов, от Лендс-Энда до Джон-о-Гроутса, не осталось графства, в которое они не заглянули бы хоть ненадолго. За день до референдума король, наконец, снова направился на север. Теперь он сделал все, что было в человеческих силах. Его голос услышали все избиратели страны. Пять последних британских монархов вместе взятых не завели столько знакомств, не установили столько контактов с таким количеством людей. Личное обаяние короля очень в этом помогло. Видимо, именно благодаря ему удалось достичь столь внушительного эффекта.

Достанет ли этих усилий, что перетянуть колеблющихся на свою сторону, никто сказать не мог. Большинство авторитетных опросов утверждали, что королю в лучшем случае удалось достичь равновесия. Неофициальные данные Шоны и Гэвина говорили примерно то же самое. Теперь решать людям.

В Бремар они прибыли незадолго до полудня и отправились прямо в Блэр Морвен, где ждала Дженни. Шона и Гэвин, присоединившиеся к королю в Лондоне за неделю до этого, отбивались от репортеров, а Джеймс отправился на заслуженный отдых. Они с Дженни решили, наконец, тихо пообедать, впервые с тех пор, как началась его предвыборная кампания. Почти две недели он мечтал о мирной трапезе с любимой, пока это не превратилось в навязчивую идею.

Однако стоило ему закрыть дверь и оказаться в объятиях Дженни, все мысли о еде вылетели у него из головы. Джеймс шепнул ей на ухо:

— Давай поженимся.

— Обязательно, любовь моя! Назначай дату, и я встречу тебя в церкви. — Она поцеловала его. — В любой момент.

— Как насчет прямо сейчас?

— Сейчас? — Она рассмеялась. — Хочешь взять в жены падшую женщину?

— Я серьезно, — настаивал он. — Сейчас. Сегодня. Сию минуту.

— Джеймс, — Дженни слегка отстранилась, насколько позволяли сильные руки короля, державшие ее в объятиях, — мы не можем. На подготовку уйдет не меньше месяца, а потом…

— Нечего тут готовить! Давай сбежим.

— Ну как мы можем сбежать? Ты же король Британии.

— Ну, до завтра я точно король, а потом — кто знает? Дженни, — он сжал ее руки и прижал к груди, — посмотри на меня. Завтра референдум, и я понятия не имею, каков будет итог. Но останусь ли я королем послезавтра или нет, единственное, чего я хочу — проснуться рядом с тобой. — Он поцеловал ее и прижался лбом к ее плечу. — Выходи за меня. Сегодня вечером.

Она смотрела на него, медленно качая головой.

— Правда, не знаю, смеяться мне или плакать. Но ты… ты серьезно?

— Я больше не могу без тебя, Джен. Ты нужна мне.

— Ты мог хотя бы предупредить девушку, — она взволнованно сглотнула.

— Это значит «да»?

Дженни кивнула.

Джеймс обнял ее и поцеловал.

— Я позвоню преподобному Орру, попрошу приехать и провести церемонию прямо здесь. Свадьба в этом замке первой точно не будет. Мы можем…

— Эй, осади, парень, — твердо сказала Дженни. — У меня будет настоящая церковная свадьба, и настоящий медовый месяц, или не будет ничего! — Она взяла короля за руку, подвела к столу и усадила, как ребенка. — Вот. Возьми бутерброд и соберись. Свадьба у меня в планах и я не собираюсь их менять.

Она выскочила из комнаты, а Джеймс в растерянности сжевал бутерброд с ветчиной. Он слышал, как Дженни зовет Шону и просит позвонить матери.

Закрутилась машина приготовления к торжественному событию. Архиепископ Риппон с радостью выдал разрешение на свадьбу, а цветочница Бэнчори обещала доставить сколько угодно цветов к шести часам вечера. Несмотря на спешку, в церковь набилось множество народа. Все места на каждой скамье были заняты, а в заднюю часть церкви набились друзья и доброжелатели. Свечей было вдосталь. В их уютном свете даже не сразу замечалось отсутствие соответствующего убранства; тем не менее, Джеймс думал, что маленькая церковь никогда не выглядела такой красивой. Преподобный Орр в прекрасном настроении начал службу.

Джеймс в роскошном парадном килте, отороченном настоящим барсучьим мехом, с отцовским кинжалом, засунутым на удачу за высокий носок, занял свое место перед аналоем и нервно ждал, когда вступит орган. А в центре прохода стояла его невеста, и прекрасней ее не найти в целом свете. Две ее помощницы по мастерской исполняли роли подружек невесты. Как только они заняли свои места, зазвучал «Свадебный марш».

Джеймс с обожанием смотрел на Дженни, такую спокойную, женственную и обворожительную. Когда она шла по проходу, в ее голубых глазах сияли любовь и восторг. Она подождала отца. Он взял ее за руку. Джеймс вспомнил о своих родителях и о том, что его матери хотелось бы увидеть, как Дженнифер идет по проходу, великолепная в белоснежном атласном платье с кружевами. Он понятия не имел, откуда взялась эта одежка, но знал, что отец с гордостью принял бы в семью такую прекрасную невестку. Он думал о предстоящей жизни с чудесной женой, о том, что им предстоит.

Он так погрузился в свои мысли, что почти не заметил, как преподобный Орр повел их к алтарю, и включился только, услышав вопрос. Машинально ответил «да», а потом священник протянул руку за кольцом. Король порылся в кармане, но там ничего не оказалось. Калум, исполнявший обязанности шафера, вложил кольцо в руку другу. Затем прозвучали волнующие слова «муж и жена», а органная музыка мощным водопадом рухнула на головы собравшихся. Счастливая пара поцеловалась, и народ взорвался бурными аплодисментами. Джеймс сообразил, что большая часть Бремара, похоже, годами ждала этой свадьбы, и горожане, наконец, вздохнули с облегчением: то, чего они ждали, свершилось!

Эмрис и Гэвин, в паре с Агнес и Оуэном, готовили банкет в отеле «Инверкоулд Армс» прямо за углом церкви, совсем рядом. Зал удалось украсить с невиданным великолепием, а трапеза представляла собой настоящий горский пир. Потом начались музыка и танцы — Дуглас организовал выступление «Скитальцев». Шампанское лилось рекой, свадебным тостам не было конца.

На банкете побывала большая часть города. После стольких дней разъездов Джеймс наслаждался легкой непринужденностью праздника, и даже немножко пожалел, когда пришла пора уезжать. Но иначе у них вообще не было бы никакого медового месяца.

Кэл с Дугласом придумали, как отвлечь вездесущих папарацци. «Ягуар» Эмриса украсили воздушными шариками, привязали к заднему бамперу и к дверным ручкам цветные ленты. По сигналу машина подъехала ко входу в гостиницу. Внезапно у дверей начали рваться петарды, люди бросали конфетти, и под их крики черная машина умчалась прочь. Конечно, репортеры бросились в погоню, и в суматохе никто не заметил, как со стоянки позади отеля выехал потрепанный синий «Лэнд Ровер».

Машина выкатилась на Питлохри-роуд и направилась в Спиттал-оф-Гленши, где Кэл забронировал для новобрачных номер в Доме Далмунзи. Ночь была холодной и ясной, лишь рваные клочья облаков скользили по яркому звездному полю. Заснеженные вершины холмов светились во тьме призрачно-белым светом. Дорога была пустынной и довольно сухой, только кое-где вдоль обочин попадались лужи, затянутые ледком.

После Глен-Клуни начался затяжной подъем к горнолыжному центру Кэрнвелл. На вершине холма переливались огни лыжной базы, и Дженни сказала, что, наверное, лыжники тоже устроили вечеринку. Но когда они добрались до горнолыжного центра, оказалось, что стоянка практически пуста; в ресторане темно, а единственный свет исходит из паба.

— Подъемник не работает, — заметил Джеймс, когда они проезжали мимо. — Очень некстати. Снег на трассах замечательный.

После вершины холма начинался крутой спуск в Глен Биг. Облака разошлись; яркий полумесяц заливал окрестные снега бледным серебристым сиянием. Чем ниже, тем дорога становилась уже. С одной стороны ее ограничивали скальные выступы, а с другой чернела кромешная тьма пропасти. Только низкий бруствер, оставленный бульдозером-уборщиком, обозначал край шоссе.

Скоро должен был показаться опасный поворот «Локтя дьявола», и в этот момент кожа на затылке Джеймса начала подергиваться. Почти сразу Дженни вскрикнула:

— Джеймс! Смотри! Там кто-то есть.

Джеймс и без того плавно тормозил. В лучах фар он заметил движение на обочине дороги: по крутому склону поднималась какая-то фигура.

Он остановился. Это была женщина. Пошатываясь, она выбежала на шоссе и поспешила к ним навстречу. Длинное темное пальто мешало движениям, кажется, она что-то кричала.

Джеймс вышел из машины. Тут же хлопнула пассажирская дверца. Дженни отстала всего на шаг.

— Помогите! — истерически вопила женщина. — Там мой муж! Он ранен! Пожалуйста!

— Что случилось? — Джеймс ускорил шаги.

— Он умирает! — голос женщины сорвался на визг. Из разбитой губы и небольшого рпореза над глазом текла кровь. — Ему можно помочь. Помогите же!

— Конечно, поможем, — Дженни голосом пыталась успокоить незнакомку. — А что с вами случилось?

Быстро шагнув к обочине, Джеймс заглянул на дно ущелья. Там как-то боком стояла машина; огни все еще горели, освещая узкий участок каменистого склона и черный, обледеневший ручей.

— Слетели с дороги, — сказал Джеймс. — Надо отвезти ее на лыжную базу и вызвать скорую.

— Нет! Не надо! — выкрикнула женщина, вцепившись в Джеймса. — Некогда. Я должна его спасти! Вы оба, идите за мной! — Она повернулась и побежала вниз по склону.

Дженни хотела последовать за ней, но Джеймс удержал ее.

— Я разберусь. Позови на помощь.

— Мобильный у меня в сумочке, — сказала Дженни, уже убегая.

— В ящике под задним сиденьем есть ракеты, — крикнул он ей вдогонку, потом повернулся и стал спускаться под откос за женщиной.

Снег был неглубоким, его хватало как раз для того, чтобы прикрыть камни. Джеймс споткнулся и пару метров проехал вниз по крутому, усеянному валунами склону. Он с трудом удержался на ногах. Женщина впереди бежала, не обращая внимания на скользкие от льда скалы.

— Она точно сломает себе шею, — пробормотал Джеймс.

Насколько он мог судить, машина съехала с шоссе на повороте, пробила жидкое ограждение и дальше ехала прямо по склону. Судя по тому, что можно было разглядеть в темноте, она завалилась набок у основания огромного валуна на берегу ручья.

Парадные туфли не приспособлены для хождения по горам. Джеймс поскальзывался на каждом шагу, ударяясь коленями и руками о прикрытые снегом камни. Короткая куртка лопнула по шву, килт тоже мало помогал спуску. Женщина с ловкостью, порожденной отчаянием, обогнала его и оказалась возле машины раньше, чем он успел спуститься.

— Быстрее! — поторопила она его.

Джеймс кое-как спускался, пытаясь понять природу полученного предупреждения. Подойдя к машине, он ощутил запах бензина.

Бензобак автомобиля лопнул, и топливо вылилось на склон холма. Одна искра, и машина взорвется, унеся с собой всех находящихся рядом.

— Стой! Не шевелись! — крикнул он.

Женщина и ухом не повела. Она скрылась за бортом перевернутой машины. Когда Джеймс догнал ее, она пыталась открыть искореженную заднюю дверь.

Запах бензиновых паров стал нестерпимым. Из салона автомобиля не доносилось ни звука.

— Успокойтесь, — мягко сказал Джеймс. Он подошел к тому месту, где она стояла, и взял ее за руку. — Лучше позвольте мне.

Он помог ей слезть со скользкого валуна и отодвинул в сторону со словами:

— Бензобак пробит. Одно неосторожное движение, и нас ждет очень неприятный сюрприз. — Он старался говорить медленно и серьезно. — Просто отойдите и дайте мне заглянуть внутрь. Хорошо?

Он хотел обойти машину, но она вцепилась в него, как клещ.

— Нет, не оставляйте меня!

— Да не оставлю, конечно, — заверил ее Джеймс, осторожно отстраняя ее руки. — Я просто хочу посмотреть, получится ли вытащить вашего мужа из машины. Хорошо? Стойте здесь.

Машину зажало между двумя большими валунами. Под капотом потрескивал разогретый металл. Сзади падали на камни капли бензина. Он подергал дверную ручку, но дверь либо была заперта, либо ее настолько перекосило, что она даже не шелохнулась.

Схватившись за колесную ось, он подтянулся и заглянул в разбитое окно, но на переднем сиденье никого не увидел. Он собирался заглянуть в заднее боковое окно, когда услышал за спиной знакомый металлический щелчок. Волосы на затылке встали дыбом.

Он отпустил ось, мягко спрыгнул и обернулся. Женщина, без малейших признаков паники, стояла неподалеку и смотрела на него с презрительной улыбкой. Лунный свет отразился на вороненом стволе пистолета, направленного прямо в грудь Джеймса.

«Дурак!», с запоздалым раскаянием подумал он. Машина ни при чем. Его fiosachd предупреждал о другой опасности, а он не подумал…

— Вот именно, — ровным голосом сказала женщина. — Не дергайся.

— Неплохо, — признал Джеймс. — Розыгрыш удался. Вы сыграли очень убедительно.

— Пустяки, — беспечно ответила она.

— И как это надо понимать? Ограбление? Увы, денег у меня нет.

Губы молодой женщины скривились в безрадостной улыбке.

— Да, я слышала: члены королевской семьи никогда не носят с собой наличные, — ответила она. — Однако мне ваши деньги не нужны, ваше величество.

— А чего же тогда вы хотите?

— Да в общем-то того же, что и все. Немного признания, понимания, внимания, наконец. Считаете, что это много? — Она сделала шаг вперед. В свете фар мелькнули каштановые волосы. Теперь он мог как следует разглядеть ее лицо и понял, что уже видел ее раньше — в Гайд-парке? Так это она была в толпе в тот день?

— Позови сюда свою хорошенькую жену, — приказала женщина. — Незачем ей пропускать самое интересное в день свадьбы.

— И не подумаю, — твердо сказал Джеймс. — С тем же успехом можешь застрелить меня сейчас, и покончить с этим.

— Застрелить? — она отошла на полшага в сторону. — Ты насмотрелся дешевых сериалов! Я и не думала ни в кого стрелять.

— Это ты убила Дональда Роутса, — понял Джеймс. — И Коллинза тоже.

Теперь она улыбнулась намного шире и подошла поближе; дикий блеск в ее глазах заставил Джеймса содрогнуться.

— Сам догадался? Или Мерлин помог?

— Кто ты? — спросил Джеймс, чувствуя, как его подташнивает.

— Люди часто зовут меня Мойрой, — небрежно ответила она. — Но мы с тобой знаем, как обманчивы бывают имена.

— Это должно что-то значить для меня? он спросил.

— Надеюсь! — ответила Мойра. — Хочешь сказать, что после всех этих лет ты меня не помнишь?

— А должен?

— Не раздражай меня, — резко бросила она. — Я была о тебе лучшего мнения.

— Кто ты? — снова спросил он.

— Джеймс… ты меня слышишь? — донесся крик сверху, от обочины шоссе.

— Скажи ей, чтобы спускалась, — приказала женщина. — Скажи, что тебе нужна помощь. Пусть идет сюда.

Джеймс полуобернулся и приложил руку ко рту.

— Оставайся на месте, Дженни! — крикнул он. — Здесь полно бензина, не спускайся ни в коем случае!

Он не видел замаха, и только ощутил удар рукоятью пистолета по голове. Удар был сильный. Он упал на колени, но сознания не потерял.

— Идиот! — со злобой крикнула женщина. Голос ее эхом разнесся по ущелью. Она мгновенно поняла, что кричать не стоило. — Вот дьявол! — с сожалением пробормотала она. — Ну ладно. Тебе же хуже. И твоей жене, кстати, тоже. Мог бы купить ее жизнь за свою, а теперь не получится.

— Если думаешь меня испугать, напрасно, — сказал Джеймс. — Дженни — большая девочка. Она может позаботиться о себе.

— А еще говорят, что рыцарство умерло. — Мойра переложила пистолет в левую руку. — Правда, я как-то раньше не замечала за тобой романтических наклонностей, Артур…

При звуке этого имени волосы у Джеймса на загривке встали дыбом. В сознании промелькнул образ женщины, одетой во все черное, на пустынном берегу моря; и волны перекатывают гальку в полосе прибоя. День ясный, небо высокое, продутое ветрами, а женщина с отливающими бронзой волосами умоляет сохранить ей жизнь.

Ветер треплет ее длинные волосы, она яростно выплевывает одну чудовищную ложь за другой, она переполнена ненавистью к своим обвинителям. Рядом стоит Кэл — только все-таки не Кэл, а Кей, — и еще Гевин, только опять же не Гевин, а Гавейн, Дженни, и еще несколько человек, и все они не совсем те люди, которых знал Джеймс. Они собрались здесь, чтобы судить эту женщину за ее преступления. Имя само всплыло в памяти — Моргана, — прошептал он вслух.

— Вот именно, — с удовлетворением произнесла она. — Как видишь, я вернулась, как и ты, впрочем. Неужто твой драгоценный Мерлин не сказал тебе? — Ответ она прочитала на лице Джеймса. — Нет? Надо же! Ах, как жаль. Хотя тебе это вряд ли помогло бы.

Ветер завывал в ущелье, и Джеймсу показалось, что он слышит шелест крыльев, — это падальщики слетались на обед. Он обнял себя, стремясь согреться.

— Послушай, Моргана… Мойра, или как тебя там? Давай что-то делать. А то холодно. Я, видишь ли, одет не по погоде.

Сверху послышался тревожный голос Дженни.

— Джеймс? С тобой там все в порядке?

— Оставайся на месте, Дженни! Все под контролем.

— Помощь скоро будет, — прокричала Дженни. Ее голос звучал будто с вершины горы. — Я позвонила Рису — они будут здесь с минуты на минуту.

— Слышала? — спросил Джеймс. — Они скоро будут. — И верно. Вдалеке послышался гул вертолета. — У тебя полминуты. Скоро здесь станет оживленно.

— Мне много времени не понадобится, — жеманным голосом ответила Мойра. Она достала из кармана сигарету, сунула ее в зубы и следующим движением добыла из того же кармана зажигалку.

— Эй, не делай этого! — Джеймс отпрянул.

— Ну что ты так беспокоишься, а? — Она щелкнула зажигалкой. Маленькое голубое пламя дернулось на порывистом ветру, но не погасло. Она прикурила сигарету, глубоко затянулась и выдохнула дым через ноздри.

— Прощай, Артур, — сказала она, подув на кончик сигареты. — Надеюсь, больше мы не встретимся, в этой жизни, по крайней мере. — Мойра щелчком отправила сигарету в сторону машины.

Джеймс завороженно смотрел, как яркий огонек летит к задней части машины, но порыв ветра сдул окурок в сторону, он упал на снег, зашипел и погас.

Джеймс вскочил на ноги.

— Похоже, у тебя не получилось?

— Не всегда все получается, — ответила Мойра ледяным тоном. Глаза ее посинели от ненависти. Она подняла пистолет, ствол смотрел прямо в грудь Джеймса, и нажала на спусковой крючок.

Глава 44

По ущелью прокатился гром. Джеймс метнулся вперед одновременно с выстрелом. Его сильно ударило в плечо, и он упал, но сразу вскочил на ноги. И в этот время Мойра выстрелила второй раз. Пуля пробила килт, скользнула по бедру и с отчетливым щелчком врезалась в шасси машины.

Его бросок достиг цели. Он врезался в Мойру плечом, одновременно ударив ее по ребрам. Оба упали. Джеймс рухнул сверху, и некоторое время она барахталась под ним, стремясь сбросить тело и колотя стволом пистолета по голове. Один сильный удар пришелся над левым ухом, но Джеймсу удалось перехватить ее запястье и завернуть руку за голову. Свободной рукой она ударила его по глазам. Джеймс перехватил и эту руку.

Какое-то время они боролись, и Джеймс расслышал, как высоко наверху кричит Дженни, встревоженная выстрелами. Она звала его.

— Оставайся там! — прорычал он.

Еще он слышал гул вертолета и знал, что если посмотреть в сторону Бремара, он его увидит.

— Всё, Мойра, — сказал он. — Лучше тебе сдаться. Я тебя не отпущу.

— Дурак! — Она плюнула в него. Жар ее ненависти обжигал, как пламя.

— Хватит! — рявкнул он. — Рис будет здесь в любую секунду. — Неожиданно он почувствовал, как она обмякла под ним, будто внезапно силы покинули ее. Глаза закрылись, и дыхания не было слышно.

Он посмотрел на ее лицо в свете фар; она как будто потеряла сознание.

— Мойра! — резко позвал он, не решаясь ослабить хватку. — Я не знаю, что ты задумала…

Внезапно ее тело напряглось, глаза распахнулись.

— Gorim exat fortis! — выкрикнула заклинание ведьма.

При последнем слове Джеймса отшвырнуло спиной вперед на несколько ярдов. Он тяжело ударился о скалу, на которую налетела машина. Он потряс головой, встал на колени и увидел, что Мойра уже на ногах, а пистолет направлен ему в голову.

В ущелье позади них прожектор вертолета рыскал по склону; грохот двигателя отдавался в камнях так, что закладывало уши.

— Думаю, это конец, — сказала Мойра; кривая улыбка растянула ее губы.

Пока она говорила, Джеймса успел нащупать кинжал в носке. Скин Ду отправился в полет прежде, чем Мойра успела нажать на спуск. Клинок вошел в тело над правой грудью волшебницы. Она все-таки выстрелила, но пуля прошла мимо цели и ударила в заднюю часть перевернутой машины. [Скин ду (гэльск. Sgian Dubh — чёрный кинжал) — предмет национального шотландского мужского костюма, небольшой кинжал или нож с прямым клинком. «Чёрным» кинжал называют по цвету рукояти, либо из-за скрытого ношения. Может использоваться как метательный нож.]

Джеймс скорее почувствовал, чем услышал свист раскаленного воздуха, как будто в него неслась ракета. Сильно грохнуло, а потом он понял, что одежда на спине горит.

Грязно-желтое пламя взрыва осветило изумленное лицо Мойры. И больше Джеймс не видел ничего.

Король пришел в себя на берегу замерзшего по краям ручья ярдах в двадцати от горящей машины. Одежда тлела, обожженная кожа на голых ногах пошла волдырями. Во рту стоял привкус бензина и дыма, а холодный воздух обжигал легкие. Он кашлял и отплевывался, каждый вздох вызывал боль в горле, как будто он ежа проглотил.

В ушах стоял негромкий жужжащий звук. Что-то потянуло его за одежду. Он подумал о падальщиках, слетающихся на поле боя. Король повернул голову и поднял руку, чтобы отогнать птиц. Его меч — он, должно быть, уронил меч — надо найти его, пока саксы не вернулись.

Оперевшись руками о землю, он приподнялся. За спиной бушевал огонь; он чувствовал жар, и пляшущие языки пламени заставляли его тень дрожать на снегу и камнях. Он хотел встать, но ноги не слушались. Ах да, рана в плече! Потеря крови. Но он не помнил никакого удара копьем!

Наверное, засада. Кердик и Хенгист ждали в ущелье, а он ехал, ничего не подозревая. Наверное, была битва… только он не помнил никакой битвы. И где же его драконы? Они никогда бы не оставили его умирать на снегу. Он огляделся, но единственным признаком боя были следы одного человека, и следы уходили вниз, прямо в черную воду быстрого ручья Клуни.

Бедивер! Кай! Да где же вы?

Они либо преследуют врага, либо отправились за помощью. А где тогда Мирддин? Где Рис и Гавейн?

Нет… это не Кердик… и не Хенгист. Это была Моргана, Королева Воздуха и Тьмы! Он начал поспешно озираться по сторонам, но никого не увидел. Больше того, он совсем не чувствовал ее удушающего присутствия. Ушла.

Подтянув под себя ноги, он кое-как сел. Набрал пригоршни снега и высыпал на обожженные ноги. Покрытую волдырями кожу обрадовало холодное прикосновение. Жужжание не стихало; единственный звук, нарушавший неестественную тишину, казалось, исходит откуда-то с вершины холма. Он повернул голову на шум и увидел яркий свет, словно над вершиной повисла ослепительная звезда. И кто-то спускался к нему по крутому склону. Кто-то спешил на помощь.

Он осмотрел себя. Грязь. Одежда превратилась в лохмотья. С этим ничего не поделаешь, но нельзя же, чтобы его увидели валяющимся в раскисшем снегу, как обыкновенного свинопаса. Он все-таки верховный король Британии. Надо встать.

На это ушли все силы и решимость, но он заставил бесчувственные ноги шевелиться и кое-как встал рядом с мечущимся огнем. Сквозь оглушающий шум в голове до него долетел чей-то крик. Он поднял глаза и увидел женщину, бегущую к нему по скользким камням. Лицо ее отражало облегчение и страх, а в глазах стояли слезы.

Огонь, наконец, осветил ее как следует. Длинные темные волосы, странная одежда, и все же он узнал свою любовь, и сердце его дрогнуло. Он расправил плечи и попытался успокаивающе улыбнуться.

— Все хорошо, — произнес он и сам не услышал своего голоса. — Я живой.

Она бросилась к нему в объятия, и он заставил свое израненное тело ее обнять.

— Я знал, что кто-нибудь найдет меня, — прошептал он хрипло. — Только вот не думал, что это будет моя королева. — Он зарылся лицом в ее волосы. — Гвен-хвивар… — выдохнул он, чувствуя, как на него наваливается огромная усталость. — Мы так долго пробыли в разлуке… Я хочу домой.

Остаток брачной ночи Джеймс провел в отделении неотложной помощи лазарета Питлохри. Эмрис хотел отвезти его в больницу в Абердине, но Дженни не согласилась.

— Если мы туда поедем, — сказала она, — от репортеров это не укроется. А так у нас есть шанс.

— Вот уж на это наплевать, — проворчал Эмрис. — Даже думать об этом не хочу. У нас есть заботы поважнее.

— Джеймс тоже так хочет, — настаивала Дженни. — И еще надо найти ту женщину. Она где-то там, внизу. Надо ее спасти.

— Найдем, найдем, — успокоил ее Эмрис. — Мы с Кэлом поговорим с полицией, и сразу к вам приедем. — Он сжал руку Дженни. — С Богом!

Джеймса, обернутого серебристой фольгой из-за ожогов, усадили на заднее сидение вертолета. Дженни устроилась рядом и попросила Риса взлетать. Рис настроил угол лопастей, и через несколько секунд они были в воздухе.

Вертолет прибыл к Локтю Дьявола почти сразу после взрыва. Рис аккуратно посадил машину на краю шоссе и направил луч прожектора вниз по склону. Дженнифер опередила их с Эмрисом на спуске. Горящие обломки достаточно освещали путь. Скорая помощь, вызванная Дженни, прибыла через две минуты, а с ней приехал Кэл.

Медики быстро оказали королю первую помощь, привязали к особой доске, подняли из ущелья и усадили в вертолет. Полет до Питлохри обещал быть недолгим. Вертолет уже исчез в ночи, когда подъехала полицейская машина, присланная из Бремара. Эмрис переговорил с полицейскими, сообщил им полученное от Дженни описание женщины, остановившей на дороге королевскую чету, и посоветовал прочесать местность, чтобы поискать тело. А затем вместе с Кэлом отправился в лазарет.

— Надо же, какими иногда выдаются первые брачные ночи! — заметил Кэл, разворачиваясь и направляясь к Спитталу в Гленши.

— Знаешь, больница все-таки лучше, чем морг, — проворчал Эмрис.

— Это да, — согласился Кэл. — Но что, черт возьми, там произошло? Непонятно же ничего. Какие-то странные женщины, ну, машина с дороги слетела, это запросто, но остальное… Дженни совсем не в себе.

— Разберемся, — Эмрис повернулся к своему попутчику. — Давай с тебя начнем.

— Господи! Да я-то тут при чем? — Кэл с удивлением посмотрел на Истинного Барда. — Ты, может, что-то и понимаешь, а я?

— Так ли? — прищурился Эмрис. — А кто устроил так, чтобы король улизнул без присмотра?

— Ну, это… — смутился Кэл. — Первая же брачная ночь… Даже король имеет право на уединение в начале медового месяца. Я же не мог допустить, чтобы за молодоженами гналась стая диких папарацци, верно?

— Это большой риск. Ты просто не подумал.

— Да идите вы все! — огрызнулся Кэл. — Медовый же месяц! Джеймс прекрасно знает эту дорогу. Да и ехать им совсем недалеко. Они же не на войну собирались!

— А вот здесь ты как раз не прав!

Кэл мельком взглянул на Эмриса и поразился. Лицо старика в тусклом свете приборной панели выглядело суровым и решительным.

— Ну и как по-твоему, что там у них случилось?

Эмрис ответил не сразу.

— Единственный человек, который знает наверняка, — это Джеймс. Подождем, пока он сам не расскажет.

Однако прошло несколько часов, прежде чем они смогли увидеть Джеймса. Он лежал в постели с закрытыми глазами. Казалось, король спит. Левое плечо тщательно перевязали, одну сторону головы и шею обильно смазали мазью от ожогов.

Рядом сидела Дженни и держала Джеймса за руку. Вид у нее был вполне умиротворенный. Она улыбнулась вошедшим.

— С ним все будет в порядке, — сказала она. — Одна пуля прошла через плечо ниже ключицы — кость не задета, только мышцы, а другая просто задела бедро. Но открылось старое ножевое ранение, ну, то, из парка. Это немножко беспокойно. — Она повернулась и посмотрела на мужа. — В общем, ему повезло.

В этот момент Джеймс открыл глаза.

— Ты можешь вытащить меня отсюда? — невнятно спросил он Кэла. — Учитывая все обстоятельства, мне лучше бы сейчас быть в Блэр Морвен.

— Извини, дружище, придется подождать, — ответил Кэл. — Врачи требуют, чтобы ты пока побыл у них. Ты же даже от наркоза еще не отошел. И вообще, они порываются отправить тебя в Абердин.

— Хорошенький медовый месяц я тебе устроил, — проговорил Джеймс, целуя руку Дженни. — Ты уж меня прости. Так вышло.

— Наш медовый месяц еще не начинался, — ответила она. — Все еще впереди. — Она сжала его руку.

— Который час? — спросил Джеймс, откидываясь на подушки.

Кэл взглянул на часы.

— Двенадцать минут второго. Надо же, избирательные участки открываются через пять часов.

— Не забудь проголосовать, Кэл, — сказал Джеймс. — Я на тебя рассчитываю.

Глава 45

Джонатан Трент значительно посмотрел в камеру и начал трансляцию:

— Сегодня идет политическая битва за сердце и душу нации. Сегодня будущее и судьба британской монархии висят на волоске. — Он сделал паузу, переложил бумаги на столе и продолжил. — Добрый вечер, дамы и господа. Весь день британские избиратели решают судьбу монархии. До закрытия избирательных участков по всей стране осталось чуть менее двух часов, и мы можем сказать, что голосование превосходит все ожидания. На многих избирательных участках зарегистрирована рекордно высокая явка. — Повернувшись к монитору, встроенному в стол рядом с ним, он сказал: — Чтобы наглядно продемонстрировать вам ход кампании, мы даем слово Кевину Кларку из Глазго. Кевин, какова у вас явка?

Изображение переключилось на Кевина Кларка, стоящего перед чем-то вроде школьного здания в районе, который, похоже, знавал лучшие времена. На плаще у корреспондента блестела морось.

— Да, Джонатан, — с энтузиазмом начал Кевин. — Что я могу сказать? Явка избирателей здесь — в этом большом жилом районе уже сейчас достигла беспрецедентных семидесяти трех процентов от числа зарегистрированных избирателей, и под дождем все еще стоят очереди к урнам для голосования. Члены избирательных комиссий считают, что окончательная цифра будет где-то около восьмидесяти процентов — и, заметьте, это для избирательного участка, никогда не отличавшегося, скажем так, демократическим энтузиазмом. На самом деле, избирательные участки могут закрыться до того, как все успеют проголосовать, — событие, которое застало избирательные комиссии врасплох. Ходят слухи, что они намерены продлить работу; сейчас все ожидают решения этого вопроса.

— Замечательно, Кевин, — заметил Джонатан, явно радуясь услышанному.

— Другие участки также отмечают небывало высокую явку избирателей, — сказал Кевин Кларк. — Мне сообщают, что такая же картина наблюдается по всей Шотландии. — Он улыбнулся и кивнул. — Возвращаю тебе слово, Джонатан.

— Спасибо, Кевин, — поблагодарил Трент. — А теперь послушаем Дейдру Малхейни из Бирмингема.

Камера переключилась на темноволосую молодую женщину в зеленом пальто. Позади виднелись ряды кабин для голосования, перед ними за складными столами сидели сотрудники избирательных комиссий со стопками бюллетеней; люди из очереди подходили, брали листы и отходили к кабинкам.

— Сегодня рушатся все рекорды, — торжественно произнесла Дейдра. — Муниципальные чиновники в этом преимущественно рабочем пригороде ожидали высокой явки, но действительность превзошла их ожидания. Старый рекорд — поразительные семьдесят процентов — установленный в ходе голосования о единой европейской валюте — пал еще днем, и похоже, что сплоченное рабочее сообщество покажет высший результат.

— Невероятно, Дейдра. — Трент ошеломленно покачал головой. — Как ты думаешь, с чем связано такое невероятное событие?

— Большинство из тех, с которыми мне пришлось говорить, полагают это решение самым важным в истории нашей страны, и они хотят, чтобы их мнение тоже учли. Уверена, так оно и есть, но тут добавилась еще одна новость. Сегодня рано утром стала известна позиция Церкви. Я проверила, это правда. Довольно большая часть избирателей, с которыми я разговаривала, сообщили, что местная приходская церковь организовала транспорт для своих прихожан.

— Да, Дейдра, — кивнул Джонатан. — Похожие сообщения мы получаем и из других регионов страны. Вообще, как оказалось, многие церкви страны — англиканская церковь, римско-католическая, методистские, баптистские, а также иудейские — организовали транспорт для своих членов. Даже в мечетях призывали голосовать «против».

— Так и есть, Джонатан, — ответила корреспондентка. — Результаты референдума в значительной степени зависят от влияния религиозной общины Британии. Зря правительство недооценивало ее роль. Политические эксперты и политтехнологи тоже не обратили внимания на «духовный фактор», а надо было его учитывать. — Она улыбнулась, давая понять, что закончила.

— Спасибо, Дейдра, — сказал Трент. — Мы еще поговорим с тобой, когда участки закроются. Надо будет посмотреть на результаты экзитпола.

— Я на связи, Джонатан.

Трент отвернулся к основной камере.

— Конечно, мы сообщим вам полные результаты сегодняшнего исторического голосования на последнем референдуме. Именно они решат судьбу британской монархии. В девять часов начнется передача «Монархия: решение нации». — Трент взял верхний лист бумаги в своей стопке и положил его лицевой стороной вниз. — К другим новостям. Ученые сообщают об еще одном незначительном землетрясении сегодня вечером у побережья Корнуолла в районе, который пресса окрестила «Авалон».

Подземные толчки — пятые за неделю — не превышали двух целых и трех десятых по шкале Рихтера. Тем не менее, они привели к существенным последствиям. Изменилось направление течения многих рек и ручьев южного региона. В приливных бассейнах рек нормальный ток воды изменился на противоположный, так произошло в эстуариях от Северна на западе до Темзы на востоке. Геологи и океанографы, многие из которых наблюдали за этим регионом в течение последних нескольких месяцев, предупреждают, что эти небольшие толчки могут быть прелюдией к крупному сейсмическому событию. — Поглядывая в монитор на столе, ведущий сказал: — У нас есть сообщение от Рональда Меткалфа. Мы получили его с борта исследовательского судна «Полперро» в Кельтском море.

Теперь экран показывал серую водную гладь под бесцветным небом и россыпь низких скал вокруг большого скалистого острова посреди моря.

— Экипаж «Полперро, — заговорил Меткалф, — занимался обычным делом: ученые пытались замерить мощность процессов, влияющих на сотворение новой суши у южного побережья Британии. Перед началом рейса я говорил с координатором проекта, доктором Кристиной Фуллер, директором…

Премьер-министр Томас Уоринг щелкнул пультом и выключил телевизор. Плевать он хотел на всякие новые острова! Сейчас его занимал только референдум. Если большинство людей проголосует против, это фактически положит конец его политической карьере. Победить на выборах Британской республиканской партии после такого провала — все равно, что поднять со дна «Титаник».

Ну кто мог предположить, что Церковь сможет повлиять на голосование? Уоринг потер усталые глаза. Церковь — он никогда даже представить не мог, что она может быть каким-то значимым фактором. А теперь слишком поздно.

Телефон, лежавший на подлокотнике кресла, зазвонил; он нажал кнопку приема.

— Уоринг.

— Господин премьер-министр, есть новые данные. — Звонил Деннис Арнольд. Он несколько раз докладывал в течение дня и сообщал сведения из различных источников. Когда Уоринг не ответил, Арнольд сказал: — Вы хотели, чтобы я позвонил, как только получу последние прогнозы.

— Да, — резко ответил Уоринг. — Ну и что там у тебя?

— Хорошие новости. Мы набрали полтора процента, может быть, даже два.

— Обалдеть, — пробормотал Уоринг.

— Два, почти два, — повторил Арнольд. — Мы все еще можем победить.

— Знаешь, Денис, эти твои два процента почему-то меня не утешают. Я напомню: мы подошли к этому референдуму с поддержкой в девяносто процентов примерно трети избирателей. А теперь мы изо всех сил пытаемся удержать лидерство в два процента, когда домохозяйки и пенсионерки стоят в очередях на избирательные участки, мечтая урвать из нас очередной кусок мяса. И ты еще уверяешь меня, что это хорошая новость! Так вот, я тебе скажу: это катастрофа!

— Что значит «катастрофа»? Есть же тенденция в нашу пользу, — возразил Арнольд, — и до закрытия участков еще два часа…

Уоринг прервал разговор. Он не хотел обсуждать этот вопрос. Бесспорным итогом стало то, что менее чем за две недели антимонархический лагерь потерял 40 процентов голосов. О чем тут говорить? Все политтехнологи не смогут убедить его в обратном. Социологи и так головы сломали, пытаясь понять, когда изменилось настроение людей.

Уорингу не нужны были никакие опросы общественного мнения, он и так знал, когда начался этот разрушительный процесс, причем знал точно, с точностью до миллисекунды. Это случилось тогда, когда этот чертов молодой монарх взобрался обратно на ящик в Гайд-парке, весь в крови, но так и не побежденный, встал перед потрясенной толпой Гайд-парка и сказал, что Авалон ждет своего часа.

Такой пример личного мужества и честности сразил всех наповал. Трезвомыслящие сборщики медийного мусора разом превратились в безвольную, рыхлую кучу. Даже самые непримиримые критики новой монархии начали нести какую-то подхалимскую чушь и лить воду на мельницу роялистской пропаганды. Если две недели назад успех последнего референдума можно было считать предрешенным, то выступление короля стало волноломом для общественного мнения, развернув его обратно. Героизм совершил чудо и возродил умирающую монархию. Люди не то что не ждали ничего подобного от королевской семьи, они были поражены и восхищены. Да и кто будет их винить? Уоринг тоже никогда не видел ничего подобного.

Теперь в столице шагу нельзя шагнуть, чтобы не наткнуться на новообращенного монархиста. И как все неофиты, они горели рвением. Лондонские таксисты больше не говорили о погоде, они говорили о короле. Каждый пассажир метро стал экспертом по конституционной монархии. Даже алкаши с Лестер-сквер приосанились и начали защищать репутацию короля перед всеми желающими: «Толкуй о чем хочешь, приятель, а нашего Джимми не трожь!»

В обществе до небес взлетела волна доброй воли. Что тут мог сделать любой политик? Только отойти в сторону, чтобы его не смело потоком. Вот Уоринг и стоял в стороне, наблюдая, как настроения в обществе меняются, как в хорошей драме, а его когда-то непоколебимое лидерство в опросах общественного мнения тает пункт за пунктом. Любая попытка встать на пути этого прилива — все равно что махать на снежную лавину бумажным веером.

Опять зазвонил телефон, но Уоринг сбросил вызов. Он прошел в спальню и растянулся на кровати. Закрыл глаза и попытался уснуть. Через двадцать минут он отказался от этой напрасной попытки и решил спуститься на кухню и заняться ужином. Сегодня он собирался ужинать с Найджелом, Деннисом и Мартином. Предполагалось, что они просидят всю ночь, наблюдая за результатами референдума, но сейчас Уоринг чувствовал, что не испытывает к этому событию ни малейшего интереса. А сидеть и весь вечер изображать заинтересованность — ужасная перспектива! Он уже решил приказать одному из помощников позвонить и отменить прием. Но как раз в этот момент в дверь позвонили. Уоринг открыл без малейшего энтузиазма.

— Извините, господин премьер-министр, я пришел пораньше, — сказал Найджел Сфорца, входя в комнату с пластиковым пакетом в руке. — Я звонил, но у вас телефон, наверное, выключен. — Он поднял сумку. — Я тут пива захватил. — Он залез в пакет и достал две большие банки. — Мартин скоро подойдет. Я пока поставлю в холодильник…

Сфорца уже прошел в маленькую кухню в задней части квартиры, а Уоринг все еще задумчиво смотрел ему вслед. Наконец, он тряхнул головой.

— Конечно, Найджел, входи. Будь как дома.

— Вы чем-то расстроены? — спросили из кухни.

«Идиоты! — безнадежно подумал Уоринг. Вокруг него одни идиоты, болваны и придурки. Хотя плевать на все», — подумал он и добавил себе под нос: — А уж после сегодняшней ночи и подавно.

— Заказать у повара несколько крылышек буйвола, или как они там называются?

— Все, что угодно, лишь бы ты был доволен, Найджел.

Деннис Арнольд и Мартин Хатченс явились около половины седьмого. К девяти часам они выпили пиво, которое принес Сфорца, и отправили на кухню за новым. Под пиво они съели два десятка острых куриных крылышек, большую пиццу и большую порцию фирменного салата «Цезарь» от шеф-повара, так что теперь готовы были к ночному бдению.

Поскольку все считали, что ВВС лучше всех справится с освещением результатов референдума, канал включили как раз в тот момент, когда Джонатан Трент говорил:

— Итак, сегодня побиты все рекорды голосования, это самая большая явка в истории страны. Данные экзитполов пока указывают на победу на референдуме с минимальным перевесом.

Трент сидел под бледно-фиолетовым лозунгом со словами «Королевский референдум» и логотипом в виде короны над вопросительным знаком. Повернувшись налево, он представил собеседника:

— Со мной в студии Питер Бэнкрофт, один из самых опытных аналитиков экзитполов. Попросим его объяснить состояние дел. Питер…

На экране возник мужчина средних лет с волосами, как у испуганного Альберта Эйнштейна. Он стоял возле большого экрана, изображавшего две сформированные компьютером колонки — красную и синюю — примерно одинаковой высоты.

— Спасибо, Джонатан, — сказал эксперт. — Как видно из этого графика, вечер начинается с того, что обе тенденции идут почти вровень. Синий график представляет голосование «за» то есть за отмену монархии, а красный — это голоса «против». Графики отличаются друг от друга на полпроцента — преимущество пока сохраняет график «за». Однако, — быстро заметил он, поигрывая указкой, — следует помнить, что погрешность при оценке составляет около трех процентов, так что небольшое видимое преимущество не имеет значения. Голосование может пойти по любому пути.

— Боже! — простонал Уоринг, падая на стул.

— Да врет он все, — заявил Арнольд. — Наши собственные опросы показывают восьмипроцентный отрыв.

Уоринг скептически посмотрел на председателя Специального комитета.

— Ты же недавно говорил мне про два процента.

— Так я же говорил — это тенденция, помните? Взбодритесь, — весело призвал Арнольд. — Мы выиграем этот референдум!

Следующий час значительно улучшил картину. Избирательные участки начали сообщать цифры. Области, залитые синим цветом на компьютерной карте Британии Питера Бэнкрофта, начали расширяться. К одиннадцати часам стало казаться, что большая часть Лондона так и останется синей, на юго-востоке графство Кент составляло единственную серьезную оппозицию.

К Уорингу потихоньку стала возвращаться надежда. Если Лондон так и останется за ними, можно считать это победой. Пресс-секретарь Мартин Хатченс, весь вечер не отрывавшийся от телефона, вошел в комнату со словами: «Все в порядке, господа».

— Что там? — спросил Сфорца, пытаясь вытрясти из пустой банки хоть каплю пива.

— Последние данные экзитпола. — Мартин помахал листком бумаги. — «Таймс» предрекает победу на референдуме с перевесом в восемь процентов.

— Это уже публикуют? — спросил Деннис Арнольд.

— Э-э, нет пока, — ответил Хатченс. — Придерживают данные, пока не получат еще несколько результатов. Но и так здорово. Мы сделали это!

Уоринг стиснул зубы.

— Посмотрим.

Прошел еще час. Данные на карте BBC, действительно, подтверждали прогноз «Таймс». Синий цвет расползался по карте, теперь он захватил Мидлендс. Правда, в малонаселенных районах северной Шотландии тут и там возникали красные области. Арнольд посмотрел на них и скривился:

— Да черт возьми, пусть хоть вся Шотландия проголосует «против», это не будет иметь никакого значения.

Вскоре Сфорца ушел, заявив, что удовлетворен «сохранением тенденции» и тем, что голосование пройдет пусть и с небольшим, но достаточным отрывом в их пользу. Когда Питер Бэнкрофт высказал предположение, что юго-западная ось Кардифф–Лондон вот-вот посинеет, ушел и Деннис Арнольд.

— Поздравляю, Том, — сказал он напоследок. — Завтра увидимся. Поговорим о том, как вести кампанию по переизбранию.

Уоринг проводил Арнольда, вернулся и снова устроился в кресле.

— Хочешь выпить, Хатч? — спросил он, впервые за много дней почувствовав прилив энергии. — Есть хороший односолодовый виски «Springbank», двадцать четыре года.

— Почему нет? — с энтузиазмом откликнулся Хатч. — Мы выскользнули из петли. Можно отметить.

Они потягивали виски, наблюдая, как Шотландию на карте BBC постепенно заливает красный цвет. Впрочем, Уоринга это не особо тревожило. «Арни прав, — размышлял он, — мы можем позволить себе потерять хоть всю Шотландию. Куда она денется?»

— Ты был когда-нибудь в Шотландии? — спросил Уоринг.

— Нет.

— А что так?

— Да как-то причины не было.

— Съезди. Рекомендую. Свежий воздух, море, небо. Красиво, только мошки многовато.

— Я — закоренелый горожанин. Не хочу.

Они болтали так некоторое время, наблюдая, как красное пятно растекается по лощинам и просачивается на юг. Когда оно перебралось через Вал Адриана и начало заливать кровью Северную Страну, Уоринг разозлился. Красный цвет поглотил Йоркшир и Озерный край. Премьер-министр забеспокоился. К тому времени, когда волна цвета крови прокатилась по западному побережью и затопила Северный Уэльс, Уоринг беспокойно расхаживал по комнате перед телевизором, а Хатченс разговаривал по телефону с социологами, требуя узнать, что происходит.

Политический обозреватель BBC Питер Бэнкрофт прыгал по своей маленькой съемочной площадке, как перепивший эльф, взволнованно отмечая то или другое удивительное событие. Тем временем Ньюкасл, Сандерленд и Мидлсбро пали под надвигающимся красным валом. В этом старом промышленном центре Британии остановить его казалось невозможно. Шеффилд, Лидс, Манчестер и Ливерпуль окрасились в ярко-красный цвет, за ними последовали Ноттингем, Бирмингем, Лестер. Сельские провинции вокруг Ковентри, Нортгемптона и Питерборо пали под натиском пурпурных войск. Корнуолл и Девон, давние королевские провинции, даже не думали сопротивляться, за ними последовали Сомерсет, Дорсет и Уилтшир.

Премьер-министр откинулся на спинку кожаного кресла, в полнейшем недоумении глядя на экран. В животе образовалась сосущая пустота; болела голова, болели глаза.

— Как? — простонал он.

Угрюмый Мартин Хатченс пожал плечами.

— Черт его знает!

— Ты же уверял, что референдум у нас в кармане! Где твое преимущество в восемь процентов?! Мы не могли проиграть. Гром тебя разбей! Вы все были уверены, что мы победим! — Чудовищность надвигающейся потери только теперь по-настоящему начала доходить до премьер-министра. Годы работы, годы его жизни… все пошло прахом.

— А что я могу? — Хатченс смотрел на экран, склонив голову набок. — Бывает, экзитполы не дают полного представления. Люди врут.

— Да ты посмотри, что творится! — прорычал Уоринг. — Это какой-то ад кровавый!

— Люди говорят то, что от них хочет услышать социолог. Они не хотят говорить правду. Потому опросы и не дают точной картины. Социологам вообще редко говорят правду.

— Но ведь были эти треклятые восемь процентов! Так куда же они подевались?

— А я что могу? — севшим голосом повторил Хатченс. Он зевнул и встал. — Пойду-ка домой, пожалуй. — Он пошел к выходу. Уоринг с ненавистью смотрел ему вслед, как будто именно его ближайший соратник и был причиной всех человеческих злодеяний. — Это еще не конец света, — заявил Хатченс. — Увидимся завтра.

Проводив политтехнолога, Уоринг еще долго сидел в кресле. «Не будет никакого «завтра», — угрюмо размышлял он. — Завтра принадлежит победителю. Для неудачников завтра не наступает.

С экрана телевизора лился сплошной кошмар. Округа, которые Уоринг считал на сто процентов своими, оказывали чисто символическое сопротивление; кое-где оставались синие карманы, словно островки-убежища в бушующем красном море. Линкольншир, Кембриджшир, Норфолк и Саффолк были почти полностью завоеваны королевским пурпуром. Оксфорд, этот рассадник политической анархии, присоединился к пурпурному восстанию, в то время как остальная часть графства долгое время оставалась синей, но в конце концов сдалась красной волне вместе с Глостерширом, Херефордом и Вустером; Шропшир и остальная часть Уэльса от Сент-Дэвида до Лландидно присягнули королю, завершив узор на лоскутной карте.

Уоринг щедро плеснул себе виски и сделал большой глоток, чтобы унять глухую боль, пульсирующую в том месте, где раньше располагалось сердце. Тусклый алкогольный туман заволакивал измученный мозг премьер-министра. Он тупо рассматривал политическую карту, окрашенную почти полностью в королевский цвет — за исключением рваного синего пятна — Лондона.

Джонатан Трент, выглядевший на удивление бодрым, снова появился перед зрителями в самом конце передачи. С явным удовольствием известный телеведущий произнес судьбоносные слова:

— Обработано девяносто семь процентов избирательных бюллетеней. Судя по результатам, референдум об отмене монархии провалился. Повторяю, референдум провалился. Британская монархия выжила и, надеюсь, будет жить еще долго. — Широко улыбаясь, он пожелал телезрителям спокойной ночи. Вечернюю трансляцию завершил видовой фильм о Великобритании под волнующее исполнение гимна «Боже, храни короля».

Уоринг долго сидел в образовавшейся пустоте, рассеянно глядя на пустой экран и прислушиваясь к собственному хриплому дыханию.

Глава 46

Дворец Холируд выглядел почти так же, как и в день, когда последнего шотландского короля короновали в Эдинбурге. Дворец начинал свою жизнь в качестве гостиницы для знатных особ, посещавших важное некогда аббатство Холируд по соседству — место последнего упокоения Истинного Креста, как гласит легенда.

Он и сегодня служил гостиницей, с тех пор, как его передали в управление королевской компании. До коронации оставалось всего несколько часов, и число гостей увеличивалось с каждой минутой. Во дворец прибывали друзья и родственники монарха, благонадежные подданные, официальные представители церквей, благотворительных организаций и иностранных правительств. Те, кто не смог приехать лично, присылали открытки, телеграммы, факсы, приветствия и поздравления с курьерами — вместе с горой фруктов, цветов, подарков и памятных сувениров.

Эдинбург наряду с Лондоном и Йорком издавна считается местом коронации монархов Британии. На этом месте настаивал Эмрис, и Джеймсу эта идея пришлась по нраву. Коронация первого шотландского короля за полтысячелетия должна проходить именно здесь.

Вечером перед церемонией Эмрис отвел Джеймса к «Трону Артура» — наиболее часто упоминаемой древней достопримечательности города. Скалистый гребень давно потухшего вулкана возвышается над Олд Рики, давая любому, кому по силам восхождение, окинуть взглядом всю столицу Шотландии. Вид отсюда изумительный.

Холирудхаус расположен прямо под «Троном Артура»; из соображений безопасности до окончания церемонии вход на холм и в окрестности парка закрыли. Джеймс и Эмрис поднялись на вершину холма одни. Эмрис сказал, что перед ужином полезно подышать свежим воздухом, но Джеймс понимал, что на уме Истинного Барда что-то другое.

Они в молчании поднимались по пустой тропинке. Эмрис думал о чем-то своем, Джеймс тоже пребывал в задумчивом настроении. Холодную мокрую зиму сменила чудесная весна: безоблачные дни и теплые ночи. Вся страна говорила о лучшем из всех посевных сезонов на памяти живущих. Уже к концу апреля северные дни стали длиннее, а мягкие сумерки длились по нескольку часов.

О событиях в Глен-Биг прессе не сообщали до окончания референдума; Джеймс не хотел, чтобы сочувствие повлияло на результаты. Боссы информационных изданий с ним согласились, так что информацию придерживали до закрытия избирательных участков. Однако после этого газеты и телепередачи переполнили сообщения об отваге нового монарха, не говоря уже о его неожиданной свадьбе с женщиной, покорившей сердца многих британцев.

Получив поддержку избирателей, Джеймс назначил коронацию в соответствии с древней традицией на Белтейн. [Белтейн — кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая. Один из праздников Колеса Года, древнего кельтского календаря. Также название месяца май в ирландском, шотландском и других гэльских языках.] Несколько недель шло планирование этой церемонии, и теперь, накануне большого дня, все было готово. Они подошли к «Трону Артура» и остановились, чтобы посмотреть на город, залитый медовым светом прекрасного шотландского вечера.

Через некоторое время Эмрис тихо произнес:

— Это время между временем, святое время, когда завеса, разделяющая миры, истончается, и смертные могут заглянуть в Иномирье. — Он, прищурившись, посмотрел на Джеймса и спросил: — Что ты видишь?

Перед Джеймсом далеко внизу изогнулся Ферт-оф-Форт, мерцающий в вечернем свете, как расплавленное золото. [Ферт-оф-Форт (шотландский гэльский: Linne Foirthe) — залив на побережье Северного моря, образованный слиянием нескольких шотландских рек, главная из которых — река Форт.] Он уже хотел ответить, но в этот миг картина изменилась. Исчезли дома, здания, улицы, машины — целые предместья и районы города развеялись, словно дым на ветру. Вместо города его глазам предстал Эдинбургский замок, взгромоздившийся на скалистую вершину, но вид его сильно отличался от современного: замок стал меньше, его окружали маленькие деревянные домики, крытые соломой, притаившиеся в тени могучей скалы Каэр Эдин; на склонах и на равнине виднелись только что вспаханные поля. Вместо шума городского движения он услышал мычание быков, которых вели к загону для скота, и резкие крики грачей, устраивавшихся в гнездах на ночь.

Далеко на востоке первые звезды украсили алмазами неяркое небо. Молодая луна вставала над лесистыми холмами за фьордом. Воздух пах торфяным дымом и морской солью; Джеймс глубоко вдохнул эту полузнакомую смесь, и вспомнил… он уже видел все это раньше, давно, очень давно.

Перед его внутренним взором мелькнул образ двух мальчишек — светловолосого и темноволосого, лет девяти-десяти, босых, без рубашек, в штанах из грубой ткани в желто-коричневую клетку. Они бежали вверх по склону по высокой траве, солнце падало на загорелые плечи, а в высоком ярком небе заливался жаворонок. Вот они добежали до вершины холма и остановились. Перед ними раскинулся военный лагерь: шатры, несколько плетеных хижин и навесов, и множество всадников. Казалось, они заняли всю равнину от края до края.

— Кимброги… — прошептал он, и тоска пронзила его сердце.

— Да, — кивнул Эмрис.

В голове Джеймса пронеслась мысль: «Конечно, он всегда стоял рядом со мной».

— Что еще ты видишь?

Джеймс перевел взгляд на тропу, по которой они только что поднимались. Теперь по ней шли люди, воины с копьями на плечах; несколько человек несли на плечах огромный дубовый щит, а на нем восседал их предводитель.

У подножия скалы воины бережно опустили щит, помогли вождю сойти с него и встали вокруг. Здесь собрались все воины, и по велению Истинного Барда каждый из них выходил вперед и представал перед вождем. Воин складывал оружие у ног повелителя, простирался перед ним ниц, и ставил ногу вождя себе на шею. Вождь поднимал каждого из них, сердечно обнимал и возвращал оружие. Вперед выступил Главный Бард и надел на шею вождя золотой торк; воздев посох над головой, он запечатлел в воздухе сильные руны. Выполнив этот простой ритуал, воинство провозгласило Короля. Они снова подняли его на щит и понесли вниз с холма, распевая на ходу древний гимн.

Сцена дрогнула и расплылась перед глазами Джеймса, словно утонула в вечернем тумане. Эхо голосов воинов еще некоторое время висело в воздухе.

— Я был здесь раньше, — с грустью сказал Джеймс.

Эмрис кивнул, наблюдая за ним.

— На этом самом месте меня провозгласили королем. Отсюда начал я свое правление.

— Король прошлого и грядущего, — торжественно произнес Эмрис. — Завтра Белтейн, древний праздник огня. Хороший день для коронации.

Джеймс посмотрел на своего Мудрого Советника. Казалось, тот сбросил с себя бремя возраста. Черты лица смягчились, цвет бледных глаз стал темнее, а на щеке вновь появилась голубоватая отметина татуировки, лишь на мгновение, потом исчезла.

— Помнишь, как ты отвел меня в Каэр Лиал? — сказал Джеймс. — Я спросил, как это возможно. Ты тогда так и не ответил. Спрошу еще раз: Мирддин, как это возможно?

— Я и сам часто задаю себе этот вопрос, — тихо ответил Эмрис.

— И?

— Не знаю. Действительно, не знаю.

— Но какая-то идея у тебя есть? Должно же быть какое-то объяснение?

Эмрис задумчиво пожевал губами, кивнул Джеймсу, и они начали спускаться.

— Друиды полагали, что душа человека — это уникальная точка во Вселенной, где встречаются дух и материя, — неторопливо говорил Мерлин. Они чтили такие пограничные точки: например, время между временем — ни день, ни ночь, а нечто подвижное, творческое сочетание того и другого. В душе также сходятся разные миры: плоть и дух. И если мы верим, что жизнь дана человеку ради какой-то цели, я не вижу причин, почему бы душе не получить новое воплощение, если ее задача в прошлой жизни так и осталась невыполненной.

— И в час великой нужды для Британии Артур вернется, чтобы повести свой народ на Авалон… — пробормотал Джеймс.

— Странное у него было желание, не находишь? — заметил Мерлин. — Только очень немногие люди в истории всем сердцем желали подобного. Артур — как раз таков.

— Мне нравится это имя, — задумчиво сказал Джеймс, — оно как бы подходит мне, но факт в том, что я — не Артур. Ну, не совсем Артур…

Эмрис усмехнулся.

— Скажу тебе по секрету: тебя и в первый раз звали не так.

[Возможно, автор имеет в виду искажённое др.-греч. Ἀρκτοῦρος «Арктур», буквально «страж Медведицы» — название самой яркой звезды в созвездии Волопаса, рядом с Большой Медведицей. В форме «Арктур» (лат. Arcturus Uterii filius) в применении к Артуру имя упоминается в книге XVI века «История Шотландии» («Rerum Scoticarum Historia») Джорджа Бьюкенена. А возможно, имеются в виду «Толедские анналы» (рукопись XII века), где Артур назван Ситусом.]

Следующим утром в десять часов свита короля собралась на усыпанном гравием дворе Холирудского дворца. Все было готово для начала процессии. Избегая новомодной королевской склонности к конным повозкам, Джеймс предпочел идти пешком. В окружении друзей, под руку с королевой, он направился по Королевской миле к плацу замка, где должна была состояться коронация.

Погода проявила свой обычный шотландский характер: на рассвете дождь и туман скрыли «Трон Артура». Над Эдинбургским замком нависли тяжелые облака. Кэл подумал, что плохая погода им на руку, может, толпа любопытствующих станет поменьше. Его надежды не оправдались. Люди уже несколько дней прибывали в город на самолетах, поездах, в автобусах и автомобилях, и привычный дождь никак не мог им помешать стать свидетелями восстановления и обновления британской монархии. Маршрут, фактически представлявший прямую линию, был тщательнейшим образом взят под контроль полицией: констебли в форме стояли через каждые несколько ярдов. Для тех, кто не сможет присутствовать на церемонии лично, коронацию предполагалось транслировать по всему миру со множества телекамер, установленных в каждой стратегически важной точке.

— Ты готова, любовь моя? — спросил он Дженнифер, когда они заняли свои места во главе процессии. Джен выбрала простое черное платье и черный жакет с золотой каймой. Ее черные волосы были зачесаны назад и скреплены парой золотых гребней. — Выглядишь восхитительно!

— А ты выглядишь… царственно, — ответила она, стряхивая ворсинки с его рукава и разглаживая лацкан его черного костюма.

— Кэл, ты готов? — спросил король через плечо.

— А что такого? Прогуляемся по улице, дел-то всего! — заметил Кэл, присоединяясь к ним. — В толк не возьму, с чего все так разволновались. — Он похлопал Джеймса по спине. — Расслабься и получай удовольствие, Джимми. Ты здорово поработал, чтобы попасть сюда.

Его слова заставили Джеймса задуматься о том, сколько всего произошло за последние несколько месяцев — от самоубийства несостоявшегося монарха до политического самоубийства потенциального президента. Даже кончина бедного короля Эдуарда, какой бы мрачной она ни была, обладала неизмеримо большим достоинством, чем позорный уход бывшего премьер-министра Уоринга из общественной жизни. Жалкая судорожная активность Британской республиканской партии после солидной победы на выборах Объединенного альянса потрясла даже самых стойких их сторонников. После поражения на пятом и последнем референдуме самая могущественная партия в британской политической истории канула в Лету. Один из экспертов сравнил ее яростные попытки вернуться в политическую жизнь страны с атакой эскадрильи камикадзе в Перл-Харборе.

Новый премьер-министр Хью Гриффит первым же законом нового правительства сделал закон о восстановление некоторых королевских привилегий, отмененных предыдущей администрацией; не всех, но вполне достаточных, чтобы обеспечить Джеймсу безопасность во время поездок по стране.

Часть этой правительственной щедрости можно было заметить в полку Королевских горцев. Его вновь поставили на охрану королевской процессии. Вместе со знаменитой шотландской гвардией полк вернули на королевскую службу под руководством короля в качестве командующего. Прежние монархи отдавали предпочтение кавалерийским полкам, но Джеймс в душе был пехотинцем. Единственные лошади сегодня принадлежали конной полиции, которой было поручено поддерживать порядок.

Честь возглавить процессию выпала группе волынщиков и барабанщиков. Командовал ими майор Александр МакТавитт. Он вышагивал впереди в лучших традициях Хайленда. Короли древности шли в бой со своими волынщиками. Джеймс решил не менять традицию.

Как только часы на башне пробили десять, он подал сигнал майору, тот оживил свою волынку и церемониальным шагом промаршировал через дворцовые ворота. Они вышли на Канонгейт-стрит, и люди разразились восторженными аплодисментами.

От первого взгляда на королевскую процессию толпы пришли в неистовство: люди кричали, плакали, размахивали флагами и вымпелами. Все пятнадцать-двадцать рядов, с трудом уместившихся между домами и оцеплением, аплодировали, хлопали и свистели. Люди торчали из верхних окон каждого здания, свешивались с каждой крыши — сотнями, тысячами. В воздух полетели конфетти в форме короны. Все тянули руки, чтобы коснуться королевской пары, передать им цветы.

Те, кто не мог дотянуться, бросали в воздух букеты, так что Король и Королева шли в вихре цветочных лепестков. Волны аплодисментов сопровождали процессию, медленно продвигавшуюся по улице, рев толпы соперничал с ревом волынок.

Канонгейт перешла в Хай-стрит, по ней шествие достигло собора Святого Джайлса, также украшенного флагами, транспарантами и красочными вымпелами на шестах. Толпа на площади перед церковью разразилась аплодисментами, когда король и королева остановились перед военным мемориалом, чтобы отдать дань уважения доблестным погибшим, а маленькая девочка в килте и белых носочках выскочила из-за ограждения, чтобы вручить Дженнифер букет ромашек. Ребенок получил поцелуй от королевы, и Джеймс подумал, что оглохнет от восторга толпы.

Девочку проводили обратно к сияющим родителям, и королевский поезд двинулся дальше. Хай-стрит превратилась в Каслхилл, и перед Джеймсом открылась широкая Эспланада с Эдинбургским замком на скале над ней. Посреди Эспланады была воздвигнута платформа для настоящей церемонии.

Некоторое время занял подъем на Каслхилл, и когда процессия вышла на Эспланаду, оркестр замолчал. Барабаны издали протяжную, рокочущую дробь, волынки заиграли «Храбрую Шотландию». При звуках этой песни позапрошлого века Джеймс выпрямился от гордости, и поймал себя на том, что подпевает. «Земля моих высоких устремлений, земля сияющей реки, — тихонько пел он, — земля моего сердца навсегда… Храбрая Шотландия…».

Горцы подошли к подножию платформы и окружили ее со всех сторон, встав лицом к толпе. Дженни и Джеймс, Кэл и Эмрис поднялись по ступенькам платформы, чтобы присоединиться к остальной королевской свите, уже ожидавшей там. Наряду с архиепископом Риппоном и священниками, представляющими другие конфессии, здесь присутствовали послы практически всех бывших стран Содружества, Европейского Союза и члены правительства, включая премьер-министра Хью Гриффита и прежнего начальника Джеймса, фельдмаршала Уильяма Доуса.

В центре помоста был установлен алтарь, а перед ним трон в античном стиле; священнослужители и официальные свидетели располагались полукругом вокруг алтаря. Перед троном, высился желтоватый Stone of Scone, известный и почитаемый кельтами как Камень Судьбы, именно на нем люди в незапамятные века становились королями Шотландии.

Джеймс занял свое место перед Камнем Судьбы, а премьер-министр с достоинством вышел вперед, чтобы зачитать официальный текст.

— Принимая во внимание, что Всемогущему Богу было угодно призвать нашего покойного суверена лорда Эдуарда Девятого, — Джеймс не мог не заметить, что он пропустил фразу «блаженной и славной памяти», — трон наследует лорд Джеймс Артур Стюарт. — Премьер-министр мельком взглянул на короля, глубоко вздохнул и продолжил. — Посему мы, духовные и светские правители этого королевства, при поддержке добросердечных представителей нескольких графств Великобритании и других высокопоставленных леди и джентльменов, вместе с гражданами и подданными этой земли настоящим возглашаем, что человек, стоящий здесь перед нами, является нашим единственным законным милостью Божьей королем Британии и составляющих ее королевств и территорий, Защитником Веры, которому его подданные присягают на верность и постоянное послушание с сердечной и смиренной любовью, умоляя Небесного Отца, Милостью которого правят земные правители, благословить Короля и его Леди Королеву на долгие и счастливые годы правления нами.

Подняв голову, он улыбнулся, а затем проревел с явным валлийским акцентом: «Боже, храни короля!»

Толпа на Эспланаде разразилась громкими аплодисментами, слитным хором подхватив: «Боже, храни короля!»

Церемония возведения на престол продолжалась. Обращаясь к собравшимся священнослужителям и официальным лицам, премьер-министр Гриффит сказал:

— Леди и джентльмены, представляю вам короля Джеймса Артура Стюарта, по божественному праву суверена Британии.

Все, кто был на возвышении, низко поклонились королю. Вперед вышли архиепископ Кентерберийский и фельдмаршал Доус с ритуальным мечом. Архиепископ Риппон принял Королевскую клятву: Джеймс поклялся, что будет управлять своим народом в соответствии с законами страны, соблюдать Божьи законы и поддерживать Святую Церковь. Фельдмаршал повернулся и, держа меч острием вверх, подвел короля к алтарю. Король поклялся на Библии и поставил подпись на тексте клятвы.

Джеймса усадили на трон. Рис и Кэл выступили вперед, расстегнули рубашку короля и обнажили грудь. Архиепископ взял лжицу и причастил Джеймса, затем поднял Королевскую ампулу и, смочив концы пальцев, помазал государю лоб, грудь и ладони обеих рук. За этим последовала молитва о ниспослании Божьей мудрости, милость, руководства и защиты. [Святая Стеклянница, Королевская ампула, св. ампула реймсская (лат. Ampulla Remensis, фр. Sainte Ampoule) –сосуд особой формы (фиал), в котором заключен священный елей (масло), аналогичный тому, который был использован в V веке при крещении короля франков Хлодвига. Представляет собой флакон древнеримского стекла высотой примерно 3,8 см.]

Фельдмаршал Доус вручил Джеймсу Государственный меч со словами:

— Этим мечом верши правосудие, останавливай беззаконие, защищай святость Бога и его слуг на этой земле и поступай праведно со своим народом. [Государственный меч входит в состав регалий королевской власти в Великобритании; символизирует власть монарха использовать мощь государства против его врагов ради сохранения права и мира.]

Король встал и с мечом в руке ступил на Камень Судьбы. Мирддин с посохом и в плаще, который был на нем в ту ночь, когда они впервые встретились с Джеймсом, подошел к камню. Воздев посох, он произнес речь на древнегэльском языке, а затем перевел ее. Там были такие слова:

— Царь Небес, Господь всего, что есть и грядет, Создатель, Искупитель и Друг человечества, благослови Твоего короля на Земле. — Обратившись к Джеймсу, он сказал: — Преклони колени перед Всевышним Господом и поклянись в верности Верховному Королю, которому ты будешь служить.

Джеймс все еще на камне встал на колени. Эмрис забрал у него меч, поднял его вверх рукоятью так, чтобы все видели крест. Джеймс положил руку на лезвие.

— Когда ты преклоняешь колени перед Богом, — продолжал Эмрис, — какую клятву ты произнесешь перед множеством свидетелей?

— Могуществом Божиим и Его волей клянусь быть послушным Господу моему Иисусу Христу, чтобы Он использовал меня для Его работы в этом мире. Божьей силой и Его волей клянусь вести свое королевство через всё, что бы ни случилось со мной, с мужеством, достоинством, с верой во Христа, Который ведет меня, клянусь поклоняться Ему свободно, чтить Его с радостью, хранить истинную веру и любовь к Богу и людям во все дни моей жизни.

— Клянешься блюсти справедливость, даровать милосердие и искать истину, обращаясь со своим народом с состраданием и милосердием? — вопросил Мирддин.

— Клянусь поддерживать справедливость, даровать милосердие и искать истину, поступая с моим народом с состраданием и милосердием, как со мной обращается Бог, — ответил Джеймс.

Приняв королевские обеты, Эмрис повернулся и взял из рук архиепископа золотой торк, который носили кельтские короли древности. Раздвинув концы, он надел древнее украшение на шею Джеймса, а потом возложил на голову королю древний тонкий золотой венец. Отступив назад, он поднял руки ладонями наружу и повелел:

— Восстань во имя Господа и ступай творить праведность и добрые дела; править справедливо и жить достойно; будь для своего народа верным светом и верным проводником во всем, что случится с тобой в этом королевстве!

Джеймс поднялся на ноги, и фельдмаршал опоясал его портупеей с ножнами. Тогда Эмрис повернулся к людям и провозгласил:

— Народ Британии! Вот ваш Верховный Король! Призываю вас любить его, чтить его, служить ему, следовать за ним и отдать ему жизнь так же, как он отдал свою жизнь Верховному Царю Небесному.

Гром аплодисментов прозвучал в ответ. Джеймс протянул руку Дженни, она подошла, и вместе они предстали перед своим народом, с обожанием созерцающим эту великолепную пару. Стоя на краю платформы, глядя на толпу, Джеймсу казалось, что он стоит на вершине мира. Он почти не сознавал себя, сердце его рвалось к этим людям. Они были его народом, а он был их королем; их только что связали узы столь же крепкие, как сама западная цивилизация, и такие же древние.

Барабаны начали отбивать ритм, волынщики заиграли гимн «Будь моим Видением». На замковом утесе семь пушек залпами приветствовали нового короля.

Когда над заливом эхо повторило последний пушечный выстрел, низкие тучи разошлись, и, словно по сигналу, на Короля обрушился поток ослепительного солнечного света. Откуда-то из толпы донесся крик: «Артур!»

Крик мгновенно подхватили тысячи людей, и над площадью стало перекатываться скандирование: «Артур! Артур!..»

Крик пронесся по Королевской миле и улицам, заполненным людьми, и все они скандировали: «Артур! Артур! Артур!»

Король принимал почести своего народа, и вдруг ощутил, как платформа под ним содрогнулась. Сначала он подумал, что помост отозвался на крики толпы, но дрожь нарастала, и тогда он решил, что камни сотрясаются от пушечных выстрелов.

Землетрясение у побережья Корнуолла, толчки которого ощущались даже в Керкуолле на Оркнейских островах и в Бильбао в Испании, потрясло всю материковую часть Британии. Последовавшая за этим приливная волна погнала воду вверх по руслам рек, тем самым ненадолго изменив направление течения Темзы и нескольких других рек поменьше. Давно уснувший под волнами Лионесс стряхнул с себя сон и поднялся из моря.

[Лионесс — королевство, согласно легенде, занимавшее пространство от Конца земли на юго-западной оконечности Корнуолла до островов Силли в Кельтском море Атлантического океана. Говорят, что люди Лионесса жили в справедливых городах и работали на плодородных землях. На вершине того, что сейчас составляет риф Семи камней между Ландс-Эндом и островами Силли, примерно в 18 милях (29 км) к западу от Ландс-Энда и в 8 милях (13 км) к северо-востоку от островов Силли, стоял огромный собор-замок. Лионесс затонул в одну ночь в XI веке. Катастрофа сопровождалась штормом, породившем огромную волну. Королевство упоминается в артуровском цикле.]

Глава 47

Рис вел «Бурю» низко над водой, чтобы пассажиры могли оценить огромный массив суши, возникшей у побережья Корнуолла. Эмрис, Джеймс и Дженни уже видели фотографии в газетах и по телевизору и прослушали лекцию по геологии этого района. Но это нисколько не подготовило их к тому, что они видели своими глазами.

Дженни подумала, что это похоже на выложенный черной брусчаткой холм, или даже гору, вздымающуюся из волн. Или на гигантскую плиту, которую косо обрушили в море. Удивляли и размеры: почти четыре мили от края до края и более двух миль в ширину, и подъем продолжался.

На поверхности острова уже стояли палатки разных форм и расцветок, были оборудованы две вертолетные площадки и импровизированная пристань для полусотни катеров. Несколько палаток, формой напоминающих иглу, составляли административный центр вокруг вышки сотовой связи. Десятки рабочих в синих и желтых комбинезонах копались в многовековых отложениях; целая флотилия разномастных судов работала в прибрежных водах. На некоторых катерах развевался зелено-синий флаг Британского океанографического фонда, финансирующего исследования; однако большинство из них были простыми рыбачьими лодками, арендованными у местных рыбаков, или небольшими корабликами, набитыми любопытными туристами. Среди катеров дайверов и яхт сновали полицейские скоростные суда, обеспечивавшие безопасность визита короля.

Вертолет резко пошел вниз, и Эмрис улыбнулся.

— Добро пожаловать на Лионесс, — гостеприимно пригласил он.

Гости ступили на древнюю землю и первым делом оглянулись на побережье Корнуолла. Оно едва просматривалось сквозь туманную дымку. В море тут и там виднелись разбросанные как попало острова архипелага.

Для Дженни сделать первый шаг было все равно, что ступить на луну. Она почувствовала странное, необъяснимое возбуждение — как будто между этой землей и силой, давно дремлющей в ней, первобытной силой, которую ей приходилось подавлять всю жизнь, перебросили мостик. Ощущение взволновало и испугало ее. Она посмотрела на Джеймса, и поняла, что он тоже ошеломлен.

— Доброе утро, Ваши Королевские Величества. Я — доктор Фуллер, — обратилась к ним женщина, стоявшая неподалеку. Координатора исследовательского проекта и директора океанографического подразделения Кристину Фуллер сопровождали два ассистента — мужчина чуть постарше и стройная шатенка. Фуллер представила их: — Клавдия, мой личный помощник, и Николас, руководитель нашего участка; они подготовили для вас небольшую презентацию в нашем центре. Я подумала, что лучше немного войти в курс дел, прежде чем осматривать окрестности. Если не возражаете, следуйте за мной.

Вслед за ней прибывшие двинулись к щитовому домику, вокруг которого агенты спецслужбы уже формировали оцепление. Доктор Фуллер провела гостей мимо четырех больших дизельных генераторов и полудюжины передвижных туалетных модулей. Большие генераторы громко жужжали, над ними вились облачка дизельных выхлопов.

Внутри центр выглядел, как склад подержанной компьютерной техники и офисного оборудования. Экраны мониторов стояли на каждой доступной плоскости, некоторые висели на кронштейнах, кабели и провода спутанными клубками затаились в каждом углу. Ученые лавировали среди штабелей оборудования, переговаривались, перекрикивая шум генераторов снаружи, что-то писали и заполняли какие-то таблицы.

Пространство освещали галогенные лампы, расположенные над большим столом, накрытым белой простыней. Вокруг стола на единственном свободном пространстве стояли четыре складных стула. По приглашению директора посетители устроились на них и, пока Клавдия подавала кофе с печеньем, Николас продемонстрировал распечатку, отображавшую геологическую динамику в этом районе. Затем за дело взялась Клавдия; она обрисовала соответствующую геофизическую связь Лионесса с материком и объяснила топографический профиль региона.

Поблагодарив коллег, доктор Фуллер быстро рассказала об изменениях на протяжении последних недель.

— Установив средний коэффициент подъема по всему участку, — объяснила она, — мы ввели данные сонара в наши компьютеры в Бристольском университете и смогли создать виртуальную модель активной области. Компьютерная модель была использована для создания этой презентации.

Она кивнула помощникам, те подошли к столу и подняли простыню, под которой оказалась крупномасштабная физическая модель Лионесса, какой она была в прошлые века и, по расчетам, будет снова — с зелеными волнами и крошечными лодками вокруг. Новый остров имел продолговатую форму, похожую на след стопы, пятка которой отделялась от Корнуолла узким каналом, а пальцы ног образовали то, что когда-то было островами Силли. В центре острова возвышалось плато — этакая столешница, поднявшаяся со дна моря.

— Модель, которую вы видите, — ровным голосом докладывала доктор Фуллер, — представляет будущее этой суши. А это, — она указала на другую модель в углу стола, поменьше, — то, как она выглядит сейчас.

— Какова скорость поднятия острова? — спросил Эмрис, заметно волнуясь. Дженни с удивлением посмотрела на Истинного Барда. — Когда вся суша поднимется на поверхность?

— Скорость подъема растет в среднем почти на три сантиметра в день, — ответил Николас. — Некоторые области поднимаются быстрее других. Это касается, прежде всего, затопленной части, — он указал на модели места, все еще находящиеся под водой. Их подъем происходит почти в два раза быстрее, чем то место, где мы сейчас находимся. Здесь как раз довольно стабильно. — Он вытянул руку и ладонью показал, как одна часть может подниматься быстрее другой.

— Как я уже сказал, три сантиметра — это средний показатель для всего района. Это много, и если морское дно будет продолжать подниматься с такой скоростью, Лионесс появится полностью, как показано в нашей модели, примерно через тридцать восемь месяцев — при условии, что тектоническое движение будет продолжаться, как сейчас. Или если очередной катаклизм не заставит его снова погрузиться в море. Обратите внимание, остров поднялся почти на восемнадцать метров в результате землетрясения восемь недель назад.

— Коронационное землетрясение, — сказал Джеймс, вспомнив термин, придуманный журналистами. — Может ли еще одно землетрясение привести к таким последствиям?

— Несомненно, Ваше Величество, — ответила доктор Фуллер. — Весь регион между Лендс-Эндом и островами Силли сейчас трясет. Три толчка мы отметили только за прошлую неделю. До сих пор нам везло в том смысле, что основные толчки пришлись на самую южную часть материка. Но мы еще не умеем предсказывать землетрясения точно. Пока сложно сказать, сколько времени займет этот процесс. Но я верю, что однажды Лионесс явится нам полностью, как на нашей модели.

— Что это? — спросила Дженни, проводя концами пальцев по линии на модели, параллельной краю плато. — Это образование не выглядит естественным.

Доктор Фуллер загадочно улыбнулась и кивнула Клавдии. Та сказала:

— Это была одна из первых особенностей, привлекших наше внимание. — Она указала на модели несколько мест, где вдоль обрыва тянулось какое-то подобие гребня. Его отросток исчезал в море.

— Сейчас раскопки идут, в основном, под водой. Но скоро мы сможем исследовать эти сооружения и на суше. Это — стены. А может быть, дороги.

— Стены, — завороженно повторила Дженни. — О них никто не говорил…

— Действительно, Ваше Величество, — кивнула доктор Фуллер. — Не стоит об этом говорить пока, чтобы не привлекать охотников за сокровищами. Их и без того тут полно. Мы больше не сообщаем о наиболее сенсационных находках. Послушайте Клавдию. — Она кивнула своей помощнице.

— Моя специальность — подводная картография, — объяснила Клавдия. — То, что я видела здесь, дает мне основание утверждать, что некогда Лионесс был густонаселенным островом, так что мы стоим сейчас на месте древнего поселения. К сожалению, многое пока еще под водой. Пока не начнутся раскопки, мы не можем точно сказать, на что смотрим.

— Тем не менее, — сказала доктор Фуллер, — у нас есть все основания ожидать многого. –Она достала из-под стола большую деревянную коробку и открыла. — В одной из разведочных траншей мы обнаружили этот фрагмент. — Она достала несомненный осколок какого-то сосуда из красноватой обожженной глины.

— Вот это да! — с воодушевлением воскликнула Дженни. — Позвольте… — она взяла в руки осколок и всмотрелась. — Смотрите, по краю идет орнамент. Прекрасная работа!

— Сегодня утром нашли еще пять фрагментов, — сказал Николас. — С ними пока работают, но скоро мы сможем их увидеть.

Дженни покачивала обломок на ладони; ее гончарные навыки не позволяли сомневаться — в руках у нее был обломок древнего сосуда. Больше того, подержав осколок в руках, она легко представила, каким был весь сосуд: большая чаша с невысокими стенками, украшенная по краю изображениями дельфинов и рыб.

— Где это нашли? — спросила она

— Вот здесь, — Николас на модели показал место примерно на полпути к берегу моря. — Нам бы посмотреть, что там дальше, под водой. Можно, конечно, подождать, но это чертовски интересно. Я работал там сегодня утром и…

— А можно мне посмотреть на месте? — перебила его Дженни. — Пожалуйста!

— Вы хотите попасть на раскоп, мэм? — Николас вопросительно взглянул на свое начальство.

— Там довольно опасный спуск, — с сомнением промолвила доктор Фуллер.

— Я занималась скалолазанием, — заверила их Дженни. — Мне очень хочется посмотреть своими глазами.

— Конечно, Ваше Величество, — ответила доктор Фуллер. — Мы с удовольствием вам покажем. Но там довольно грязно… и очень неровный рельеф.

Джеймс подтвердил навыки Дженни в скалолазании, и вопрос был решен. Дженни быстро экипировали: выдали костюм с надувным спасжилетом, альпинистские ботинки и сумку с инструментами, и провели по длинному склону к краю обрыва.

— Без страховки мы не работаем, — объяснила доктор Фуллер, когда они вышли на край крутого склона. Здесь она поручила Дженни заботам молодого бородача в выцветшей черной футболке, представив его как начальника раскопа, и он тут же начал объяснять систему тросов и лебедок, используемых для подъема и спуска людей и находок.

В скалу забили несколько мощных железных брусьев. На них крепились легкие строительные леса, выступающие над краем утеса. У основания стояли электрические лебедки, от них тянулись прочные альпинистские тросы, проходили через блоки и скрывались за кромкой обрыва.

Дженни шагнула вперед и заглянула за край. Под ней уходила резко вниз наклонная плоскость, примерно под таким же углом, как большой лыжный трамплин, и футах в ста пятидесяти ниже ныряла в воду, беспокойно омывающую груды разбитых камней. Поверхность, на которой стояли люди, составляли затвердевшие отложения. Повсюду торчали остатки погребенных стен.

Джеймс взял жену за руку.

— Ты уверена, что хочешь туда спускаться? — спросил он. — Здесь высоко.

— Ерунда! — откликнулась Дженни. — Я же пойду со страховкой.

Неподалеку от края Эмрис, Рис и доктор Фуллер разговаривали с руководителем раскопок. Два агента специального отдела держались на близком, но почтительном расстоянии; один из них тихо говорил в крошечный микрофон, закрепленный у него на лацкане пиджака.

— Конечно, мы тут все тщательно исследуем, — говорил начальник раскопа. — На данный момент проложено всего несколько разведочных траншей, вы же видите, тут сложно работать. Но мы уже находим артефакты, и надеемся найти намного больше.

— Возможно, скоро нам удастся датировать находки, — добавила доктор Фуллер. — Полагаю, к концу лета.

Николас подошел со страховочной обвязкой, на нем уже была такая же: ремни, титановые пряжки, почти как у дельтапланеристов и парашютистов. Пока Рис осматривал упряжь, один из агентов службы безопасности выступил вперед и сказал:

— Прошу прощения, Ваше Величество, но вы же не думаете спускаться туда, не так ли?

— Именно это я и собираюсь сделать, — ответила Дженни, застегивая синий комбинезон.

— Это рискованно, Ваше Величество. Прошу вас не делать этого, — начал агент.

— Мы уже обсудили это, — остановила его Дженни. — Верно, Ричард?

— Да, мэм.

— Вот и хорошо, — ответила королева. — Извините, мне надо надевать страховку.

Пока Дженнифер прилаживала ремни, агент Особого отдела обратился к королю.

— Ваша озабоченность понятна, — сказал ему Джеймс. — Поверьте, королева вполне способна позаботиться о себе.

По знаку Дженни Николас снял снял трос с карабином с барабана лебедки.

— Если позволите, мэм, — с этими словами он защелкнул карабин на обвязке.

Рис проверил ремни и пряжки и сам встал за штурвал лебедки.

— Готовы, Ваше Величество? — крикнул он. Дженни шагнула к краю и махнула рукой. Веревка натянулась. — Пошел спуск!

Рис отпустил рычаг лебедки; двигатель включился, и веревка начала плавно скользить по шкиву, а Дженни тем временем подходила все ближе к краю.

Позади них Эмрис и доктор Фуллер, увлеченно беседуя, отправились с Клаудией взглянуть на раскопки, начатые сегодняшним утром. Рис управлял лебедкой, медленно потравливая трос. Дженни спускалась вниз по очень крутой скале.

— Готов, — объявил Николас. Он подошел к краю, повернулся и крикнул: — Спускаюсь. — Начальник раскопа встал за штурвал второй лебедки, потянул красный рычаг, и Николас вслед за Дженни скрылся за краем.

Джеймс наблюдал, как оба уходят все ниже по крутому склону. Далеко внизу плескались волны. Чайки кружили над волнами и ныряли в поисках мелкой рыбы. Чуть дальше медленно дрейфовали две лодки — одна из них — полицейский катер, третья встала на якорь немного в стороне и покачивалась на волнах. Пронзительные крики вечно голодных чаек, низкий гул лебедок, отдаленное бормотание лодочных моторов и гул генераторов складывались в какую-то сонную симфонию звуков.

Солнце припекало. У короля от яркого солнечного света и бликов на волнах начинала болеть голова, и он пожалел, что не взял с собой темные очки.

Звук лодочного мотора стих. Джеймс увидел, как из каюты катера, стоявшего на якоре, вышел человек и начал что-то делать на палубе. Из-за расстояния трудно было понять, что там происходит, но Джеймс догадался, что кто-то готовится к погружению.

Дженни и Николас достигли траншеи. Место ограждали красно-белые ленты. Торчали флажки, указывавшие силу и направление ветра.

Добравшись до места раскопок, Дженни помахала рукой, чтобы Рис остановил лебедку. Джеймс смотрел, как она спустилась в траншею и отстегнула трос. Николас спустился в траншею вместе с королевой. Оба достали из сумок, закрепленных на поясах, инструменты.

Джеймс отвернулся и подозвал начальника раскопа.

— У вас не найдется лишней шляпы?

— Нет проблем, Ваше Величество, — ответил археолог. — Сейчас принесу.

Когда Джеймс снова посмотрел вниз, Дженни и Николас уже устроились на дне раскопа. Он мог видеть только их согнутые плечи, когда они начали соскребать специальными совками осадочные породы. В море покачивалась на волнах лодка; аквалангиста не было видно.

Вернулся начальник со шляпой, Джеймс надел ее и подошел к Рису, стоявшему возле лебедки. Они сказали друг другу всего несколько слов, когда неожиданно проснулся fiosachd Джеймса. На затылке началось знакомое покалывание. Ощущение быстро нарастало. Король принялся озираться, пытаясь отыскать источник опасности. Возле одной из палаток Эмрис и доктор Фуллер беседовали с группой исследователей. Подойдя к краю обрыва, Джеймс посмотрел вниз.

— Что-то не так, сэр? — спросил Рис.

Сначала Джеймс не заметил ничего необычного — Дженни и Николас все так же копались в траншее; лодка в море покачивалась на волнах, но когда он снова посмотрел на траншею, то заметил в воде силуэт аквалангиста. Из-за солнечных бликов разглядеть подробности не удавалось. Но в это время ныряльщик поднялся из глубины и поплыл к ближайшим скалам. Здесь он вылез из воды и сноровисто начал подниматься по крутому склону. И тут fiosachd помог Джеймсу узнать человека…

Он резко развернулся и крикнул Рису:

— Там Мойра! Она идет за Дженни!

— Кто? — удивился начальник раскопа, подходя ближе.

— Я спускаюсь, — крикнул Джеймс, хватая ближайший трос. — Постарайтесь привлечь их внимание.

Король спиной вперед прыгнул на склон. Ботинки скользнули по скале, и он сильно ударился; но сразу оттолкнулся от стены и быстро пошел вниз. Рис предупредил охранников, схватил второй трос и тоже начал спуск.

В это время Дженни, сидевшая на дне раскопа, с восторгом извлекла из почвы еще два фрагмента древней глиняной посуды. Аккуратно работая мастерком, она обводила контуры третьего обломка, самого большого из найденных, когда услышала крик, подняла голову и увидела Джеймса, без страховки, на одном тросе спускающегося вниз. За ним следовал Рис.

Над краем обрыва возникли искаженные лица двух специальных агентов. Охранники кричали и показывали на что-то.

— Что там у них происходит? — озадаченно спросила Дженни. Она выпрямилась и всмотрелась в происходящее. Шаги! Кто-то шел по камням к траншее. Королева повернулась на звук и успела заметить металлический блеск чего-то, пронесшегося по воздуху. В то же мгновение Николас со стоном рухнул к ее ногам на дно траншеи. На голове у него зияла рана. Кровь быстро смачивала кусок содранной кожи.

Дженни почувствовала движение воздуха за плечом и упала на колени. Что-то металлическое мелькнуло всего в нескольких дюймах от ее головы. С разочарованным воплем невидимый противник прыгнул на нее с борта траншеи.

Чьи-то руки схватили Дженни за горло. Голова прижалась к стене траншеи. Нападавший лежал у нее на спине и его руки на горле жертвы сжимались все сильнее. Легкие уже горели от нехватки воздуха. Ни говорить, ни кричать не получалось. Перед глазами поплыл кроваво-красный туман. Если так пойдет дальше, через пару секунд она потеряет сознание. Дженни подобрала под себя ноги, со стоном оттолкнулась от края траншеи и упала сверху на нападавшего. Руки на горле ослабили хватку. Удалось вздохнуть. Она извернулась и оказалась лицом к лицу с женщиной, которую в последний раз видела на Гленши-роуд в ночь своей свадьбы.

Только теперь она была уже не так красива. Левая сторона лица и шеи сморщились, покрытая шрамами кожа с багровым налетом хранила отпечаток дикого ожога. Волосы короткие, подстрижены по-мужски. На ней был черный гидрокостюм, но Дженни сразу узнала ее.

— Ты! — выдохнула она. И снова перед глазами оказался заснеженный овраг, освещенный пламенем горящей машины, только на этот раз страх смыло волной гнева, когда она вспомнила, кто стрелял в Джеймса.

Мойра издала еще один дикий крик и потянулась скрюченными пальцами к лицу Дженни.

Королева отшатнулась и упала на бессознательное тело Николаса. Мойра, плюясь от ярости, что-то выкрикнула и снова прыгнула на нее. Дженни успела поднять ногу и ударила Мойру в колено. Женщина отлетела. Из пореза на лбу у нее сочилась кровь, но в руке она сжимала водолазный нож из нержавеющей стали с острым зазубренным краем. Лезвие блестело на солнце. Дженни, отталкиваясь локтями, удалось отползти назад по неподвижному телу Николаса.

Мойра с торжествующим воплем бросилась на нее с ножом. Однако Дженни была готова. Она ударила Мойру ногой и попала точно в подбородок. Челюсти Морганы лязгнули. Удар отбросил ее дальше по траншее. Но нож она не выпустила. Вскочив на ноги, она, пошатываясь, двинулась вперед.

Сверху раздался крик. Моргана подняла голову и увидела Джеймса и Риса, быстро спускавшихся по почти отвесной скале. А над краем обрыва двое охранников держали ее на прицеле и орали, чтобы она бросала оружие.

Дженни видела, как нападавшая вскочила на ноги. Ей тоже удалось встать, только теперь и у нее в руках был зажат мастерок Николаса. Когда Мойра повернулась к своей добыче, Дженни метнулась вперед, выставив перед собой мастерок.

Острый инструмент ударил Мойру в грудь и распорол гидрокостюм от одной груди до ключицы. Из раны хлынула кровь. Она отшатнулась. Дженни снова сделала выпад. Мойра попыталась отмахнуться ножом, но Дженни отбила его мастерком, чуть не отрубив Мойре пальцы.

Нож выскользнул из рук Мойры и заскользил вниз по склону. Она перегнулась через край траншеи, попытавшись схватить его, но не достала.

Дженни воспользовалась моментом, прыгнула вперед и ударила Мойру в поясницу. Не сдержав равновесия, Мойра кувыркнулась через край траншеи. Скользнув по скале, она сумела догнать свой нож и затормозить падение. Перевернувшись на живот, она попыталась встать. Но Дженни ей не дала. Она успела вытащить из земли металлический штырь, на котором была закреплена лента ограждения, размахнулась и со всех сил ударила Мойру по ногам.

Удержаться на крутой скале после такого удара было невозможно. Мойра упала на бок, заскользила по склону, попыталась развернуться на живот, чтобы затормозить падение, но продолжала скользить. Мокрый гидрокостюм совсем не держался на камнях.

— Да гори ты в аду! — выкрикнула она, пытаясь уцепиться ногтями за камень. Пальцы срывались. Здесь уклон становился еще круче, и она скользила по нему все быстрее. Потом ей на пути попался выступ, подбросивший ее в воздух. Мойра снова закричала — нет, скорее, зашипела, как разъяренная кошка.

Дженни смотрела, как она падает все быстрее и быстрее, на скалы далеко внизу.

Джеймс уже стоял рядом с ней, когда снизу долетел последний яростный крик Мойры и смешался с воплями испуганных чаек.

— Все кончено, — сказал король, заключая жену в объятия. — Больше мы ее не увидим.

Эмрис стоял на вершине, наблюдая за происходящим внизу. Их привлекли крики сотрудников службы безопасности. Они теперь толпились наверху, без конца что-то говоря в свои микрофоны, слушая ответы и уверяя королевскую чету, что у них все под контролем.

Через несколько мгновений к скалам подошел полицейский катер, и Эмрис в молчании наблюдал, как изувеченное тело Мойры втащили в лодку. Катер покачивался на волнах. Эмриас поднес руку к глазам, словно защищаясь от солнца, и прошептал:

— Прощай, Моргана.

ЭПИЛОГ

Эти слова прозвучали как раз в тот момент, когда Джеймс, протянув руку, помог Дженни выбраться на вершину горы. Дженни услышала, как Истинный Бард произнес незнакомое имя, и мир в глазах Дженни, казалось, перевернулся. Все мгновенно изменилось. Рядом с ней стоял ее муж, в этом она не сомневалась, вот только вид у него был странный. Ее держал за руку суровый воин в кольчуге. Длинные волосы, выгоревшие от долгих часов в седле на солнце, заплетены в косу, перехваченную сбоку золотым зажимом. На плече — побеленный щит, а на бедре — меч в потертых ножнах. В другой руке он держал такое длинное копье, которого ей не приходилось видеть. На запястье блестел браслет в форме дракона, заглатывающего собственный хвост, горло опоясывал толстый золотой торк. Плащ пурпурного цвета, цвета императоров древности, скреплен на плече брошью в форме крылатого дракона. Он смотрел на нее с гордостью и восхищением.

Немного в стороне стоял Рис, положив руки на железный край большого овального щита, тоже выбеленного и украшенного знаком креста. Большой охотничий рог висел на груди, а наконечник копья ярко блестел на солнце.

Рядом послышался шорох крыльев. Дженни удивленно обернулась, но вместо стаи птиц увидела Эмриса — молодого, с гривой длинных темных волос и в плаще из вороньих перьев. Солнечный свет бликами перебегал по ним, глаза волшебника горели золотом. В руках — дубовый посох, увенчанный бараньим рогом с древним кельтским узором. Рубашка темно-синяя с серебряными нитями, поблескивающими как звезды. На ногах — сапоги из мягкой кожи, а на широком кожаном ремне висел кошель тоже из перьев.

— Смотри, — сказал он. Голос звучал так властно, что ему, наверное, повиновался даже ветер.

Одежда Дженни тоже изменилась. На плечах — алый плащ с красно-золотой каймой; рубашка из белого полотна, а поверх нее кольчуга из крошечных серебряных колец. На плече небольшой щит с железной окантовкой, на поясе — тонкий, длинный меч. Волосы заплетены в косы, стянуты серебряной брошью в виде кабаньей головы. Сапоги из мягкой белой кожи, и кожаный пояс, украшенный перламутром.

Подняв посох, Эмрис Мудрый обвел им горизонт.

— Под рукой Мирддина да оживет память королевы. Она присоединяется к своему благородному мужу. Вот он стоит и смотрит на свое царство и думает: король для царства или царство для короля? О гибельном расколе пели бритты, осажденные в крепостях по всей стране. Раскол и рознь ведут во мрак. Но Божий святой огонь возрождается, пламя жизни просыпается в еще не остывшем пепле. Пробуждается Истинный Бард, Певец у Врат Времени, встает и ведет за собой короля! Искра Авалона гаснет и снова вспыхивает. Древний трон Летнего Королевства ждет своего повелителя.

Так говорил Мудрый Эмрис, а остров на глазах Дженни преображался. Вокруг зеленели сады, вокруг раскинулась земля в самом начале лета, — прекраснейший из семи британских островов, окруженный мерцающим серебряным морем, Авалон, каким он был когда-то давным-давно… и будет снова.

СТИВЕН ЛОУХЕД ВОЙНА В РАЮ

Поскольку весь мир — всего лишь история, лучше бы тебе выбрать историю посерьезнее, а эта быстро забудется.

Из святого Колумба Шотландского

Посвящается Доновану Уэлчу

Перевод с английского В. И. Грушецкого, 2024 г.

Глава 1. ЗУБРЫ

Все началось с зубров.

Мы завтракали у себя в колледже. Саймон главенствовал за столом и по привычке критиковал все на свете, держа в руках утреннюю газету.

— О, великолепно, — фыркнул он. — Такое впечатление, что мы подверглись нашествию иностранных фотографов, жаждущих бесплатно попиариться за счет старой доброй Англии! Эй, кто там на задворках: поднимайте войска! Европейские папарацци рыщут по нашей земле!

Некоторое время он еще болтал по инерции, а потом вдруг заявил:

— О! Держись! Ты только посмотри на это! — Он прищелкнул пальцами и принял довольно необычную для себя позу: спина прямая и на лице неподдельное удивление.

— На что смотреть-то? — лениво поинтересовался я. Ничего необычного не происходило, заурядный утренний ритуал с чтением газеты и ехидными комментариями, приправленными изрядно долей цинизма. Меня это давно уже не забавляло. Помычать неопределенно, пока не кончилось яйцо с тостом — больше он от меня ничего и не ждал. Таким образом я избавлялся от необходимости обращать внимание на его тирады, хотя порой и довольно забавные.

— Ты не представляешь! Какой-то шотландец обнаружил на своем участке зубра.

— Надо же! — Я макнул остаток тоста в середину яйца всмятку. Лучше бы он почитал статью о водителе лондонского метро, который не останавливал поезд и не давал пассажирам выйти. Так они и ездили по кольцевой больше пяти часов. Интересно…

— Зверь вышел из ближайшего леса и упал посреди поля. Примерно в двадцати милях к востоку от Инвернесса. — Саймон опустил газету и посмотрел на меня поверх нее. — Ты слышал, что я только что сказал? {Инвернесс — портовый город в Шотландии, расположенный на побережье Северного моря, в месте впадения реки Несс в залив Мори-Ферт. Здесь и далее примечания переводчика.}

— А как же. Каждое слово. Вышел из леса и упал рядом с Инвернессом, наверное, от скуки. Так что тебя так заинтересовало?

Саймон вытаращил на меня глаза.

— Ты что, не понимаешь, что это значит?

— Это значит, что кто-то позвонил в местное отделение королевского общества по защите животных. Подумаешь! — Я отхлебнул кофе. — Вряд ли это тянет на новость. Лучше переходи к спортивной странице.

— Ты понятия не имеешь, что такое зубр! — Он обвиняюще ткнул в меня пальцем.

— Зверь какой-то, ты же сам сказал, — возразил я. — Саймон, ну чего ты хочешь от газеты? — Я презрительно щелкнул пальцем по таблоиду. — Достаточно глянуть на заголовки. Ну что это такое? «Принцесса замечена в сексуальных связях с пришельцами!», или вот этот: «Шокирующие выходные для Бишопа в массажном салоне ʺУ турка!ʺ». Честно говоря, ты читаешь все это только в угоду своему мизантропическому взгляду на жизнь.

Он не обратил внимания на мои слова.

— Ты не имеешь ни малейшего понятия, что такое зубр. Давай, Льюис, признай это.

Я принял вызов.

— Это порода свиней.

— Неплохая попытка! — Саймон запрокинул голову и расхохотался. На лице у него появилось противное лисье выражение, с которым он обычно высмеивал чье-то невежество. Саймон был мастером презрения, насмешек и вообще обидных шуток.

Я не собирался ему подыгрывать, поэтому вернулся к своей газете и сунул в рот остаток тоста.

— Как ты сказал? Свинья? — Он снова засмеялся.

— Ну и ладно! Так что такое зубр, скажите пожалуйста, профессор Ронсон?

Саймон сложил газету пополам, а затем еще раз, и помахал перед моим носом.

— Так вот, чтобы ты знал: зубр — это разновидность быка.

— Подумать только, — выдохнул я в притворном удивлении. — Бык, говоришь? И он упал? О боже, чего только не придумают газетчики! — Я зевнул.

— Может, придумка и неплохая, вот только этот конкретный бык вымер несколько тысяч лет назад. А вот во времена ледникового периода их было полно.

— Вымер, значит? — Я покачал головой. — Это же надо такое придумать! По-моему, единственное, что тут вымерло — это твой врожденный скептицизм.

— «Последние зубры вымерли в Британии незадолго до высадки римлян, хотя некоторые из них могли дожить на континенте примерно до шестого века», — внушительно произнес он.

— С ума сойти! — Я пожал плечами.

Саймон ткнул мне в лицо газету, сложенную так, что на переднем плане оказалась плохо пропечатанная фотография большой черной кучи, которая, вообще-то, с одной стороны могла относиться к млекопитающим, а с другой стороны могла быть чем угодно. Рядом с кучей стоял довольно мрачный мужчина средних лет. В руках он держал не то косу, не то какой-то другой сельскохозяйственный инвентарь, каким-то образом связанный с черной кучей рядом с ним.

— На редкость пасторально! Мужчина стоит рядом с кучей навоза и держит какое-то орудие своего труда. Этакая домотканность, — усмехнулся я, подражая самому Саймону.

— Так! Это вовсе не навозная куча, это и есть зубр, а фермер держит в руках его рог.

Я присмотрелся к фотографии и действительно различил голову крупного животного над огромными покатыми плечами. Судя по размеру рога, его обладатель был раза в три-четыре побольше обычной коровы.

— Не настоящая фотография, — заявил я.

Саймон поцокал языком.

— Ты меня разочаровываешь, Льюис. Слишком цинично для такого молодого человека.

— Ты же не веришь в эту сфабрикованную чушь? — я ткнул пальцем в газетный лист. — Они давно наловчились делать такие снимки и теперь производят их тоннами!

— Что ж, — признал Саймон, взял свою чашку и заглянул в нее, — возможно, ты прав.

— Держу пари, что я прав, — воскликнул я и, как выяснилось, поспешил. Я должен был знать его лучше.

— И все же проверить не помешало бы. — Он поднял чашку и осушил ее одним глотком. Затем, словно приняв решение, положил обе руки на стол и встал.

Взгляд у него был хитрый. Я хорошо знал, что это может означать.

— Надеюсь, ты не серьезно?

— Напротив, я совершенно серьезен.

— Даже не думай!

— Да почему же? Это будет замечательное приключение.

— Нет, нет и нет! Сегодня днем у меня встреча с моим адвокатом. Этого мне вполне хватит.

— Нет уж, я хочу, чтобы ты ехал со мной, — настаивал Саймон.

— А как же Сюзанна? — привел я неотразимый аргумент. — Ты же собирался с ней обедать.

— Сюзанна поймет. — Он резко откинулся на спинку стула. — Поедем на моей машине.

— Но, послушай, Саймон, что за нелепость — гоняться за каким-то быком! Это как круги на полях, которые всех взбудоражили в прошлом году. Обман, ты же помнишь. Кроме того, у меня есть работа, да и у тебя тоже.

— Поездка за город пойдет тебе только на пользу. Свежий воздух. Стряхнешь с себя паутину. Надо же позаботиться о душе когда-нибудь. — Саймон быстро вышел в другую комнату. Я услышал, как он набирает номер телефона и говорит в трубку: «Послушай, Сюзанна, насчет сегодняшнего дня… Ты меня прости, сердечко мое, тут кое-что случилось… Да, как только вернусь… Да, в воскресенье, я не забуду… Все, сердце мое, ничего со мной не случится… Будь здорова!» Он положил трубку и снова набрал номер. «Это Ронсон. Мне сегодня утром понадобится машина… Да, хорошо, через пятнадцать минут. Спасибо».

— Саймон! — крикнул я. — Я никуда не хочу ехать!

Вот так я и оказался в Сент-Олдат дождливым пятничным утром на третьей неделе семестра. Капля дождя успела проложить дорожку по моему носу, пока мы ждали машину. Меня занимал только один вопрос: как он это сделал?

Оба мы были аспирантами, Саймон и я. Жили в одном номере общежития. Но если Саймону достаточно было лишь распорядиться, чтобы ему подали машину, то я даже швейцара не мог уговорить, чтобы он выкатил мой велосипед, пока я почту проверяю… Я думаю, у социального статуса есть свои привилегии.

На этом пропасть между нами не заканчивалась. В то время как я был чуть выше среднего роста и телосложения, то есть слегка худощавым, Саймон был высоким и царственно стройным, мускулистым, подтянутым — то есть имел телосложение олимпийского фехтовальщика. Я смотрел на мир лицом изрядно простоватым, некоторые черты которого можно было бы назвать даже люмпеновскими, а сверху их венчала шевелюра цвета скорлупы старого грецкого ореха. Совсем другое лицо было у Саймона: острые, четкие и чистые линии, густые, темные, вьющиеся волосы, которые почему-то восхищают женщин. У меня глаза мышиного цвета, у него — ореховые. Мой подбородок не выделялся совершенно, а у него — решительно выступал вперед. Когда мы вместе появлялись на публике, многие вспоминали рекламу витаминов «До и после». Короче, Саймон обладал яркой внешностью, этакой суровой мужественностью, приводившей в восторг представителей обоих полов. Моя же внешность… Говорят, со временем такие черты становятся лучше, но я сомневался, что проживу так долго, чтобы этого дождаться.

Другой бы позавидовал тому, сколь щедро одарила природа моего друга, но я спокойно принял свою судьбу, и в общем-то был доволен. Ну ладно, я тоже немного завидовал, но вполне умеренно.

Так или иначе, мы оба стояли под дождем, мимо проносились машины, автобусы выплевывали промокших пассажиров на оживленный тротуар вокруг нас, а я продолжал вяло сопротивляться.

— Ну пойми, это же глупо. По-детски и безответственно. И вообще безумие какое-то.

— Ты, конечно, прав, — приветливо соглашался он. Дождь капал с козырька его водительской кепки и стекал по непромокаемой охотничьей куртке.

— Нельзя же просто вот так все бросить и гонять по стране из-за какой-то прихоти. — Я скрестил руки под своим пластиковым плащом. — Просто в толк взять не могу, как я дал себя уговорить!

— Это все мое неотразимое обаяние, старина. — Он обезоруживающе ухмыльнулся. — У нас, Ронсонов, этого добра полно.

— Да уж, это верно, — уныло согласился я.

— Где твой дух приключений?!

И он еще обвиняет меня в отсутствии характера! Впрочем, это не первый раз, когда я соглашался на его безумные авантюры. Сам-то я предпочитал думать о себе, как о решительном, твердо стоящем на земле, практичным реалистом до мозга костей.

— Да какой там дух приключений! Мне просто жаль терять четыре дня просто так.

— Между прочим, сегодня пятница, — напомнил он. — Выходные. Вернемся в понедельник, и ты сможешь заняться своей драгоценной работой.

— Мы даже зубных щеток не взяли, я уж не говорю про сменное белье, — привел я последний аргумент.

— Ладно, ладно, я все понял, — вздохнул он, как будто я наконец его победил, — ты свою точку зрения высказал. Если не хочешь, не буду тебя заставлять.

— Вот и хорошо.

— Я поеду один. — Он подошел к краю мостовой как раз в тот момент, когда перед ним остановился, урча мотором, серый «Jaguar Sovereign». Мужчина в черном котелке вышел из-за руля и придержал ему дверь.

— Спасибо, мистер Бейтс, — кивнул Саймон. Мужчина дотронулся до полей шляпы и поспешил в сторожку привратников. Саймон взглянул на меня через крышу блестящего автомобиля и улыбнулся. — Ну, приятель? Ты собираешься позволить мне веселиться одному?

— Будь ты проклят, Саймон! — проворчал я, залезая внутрь. — Но мне это не нравится.

Саймон усмехнулся, скользнул на водительское сиденье и захлопнул дверь. Переключил передачу и вдавил педаль газа в пол. Шины завизжали на мокром асфальте, и машина рванулась вперед. Саймон крутанул руль и совершил совершенно незаконный разворот посреди улицы под гудки автобусов и ругань велосипедистов.

Да поможет нам Бог. Мы отправились в путь.

Глава 2. ЗНАКИ СУДЬБЫ

Есть кое-что и похуже, чем ехать по М6 на Jaguar Sovereign под музыку Генделя, омывающую измотанные слуховые нервы. Автомобиль преодолел отметку в девяносто миль без малейшего труда.

Мирный пейзаж незаметно скользит мимо. Прохладная кожа любовно обнимает тело. Тонированное стекло бережет глаза. Прекрасные амортизаторы смягчают неровности дороги. Потрясающая машина. Я бы сразился с носорогом, лишь бы заполучить такую.

Отец Саймона, торговый банкир неясного происхождения, но собирающийся стать лордом, купил эту машину сыну. Таким же образом он купил Саймону первоклассное оксфордское образование.

У Ронсонов были деньги. О да, они многого добились. Кое-что было сделано до них, но и они не сидели сложа руки.

А еще Ронсоны отличались весьма ценимым в Англии качеством — воспитанием. Прабабушка Саймона была герцогиней. Его бабушка вышла замуж за лорда, разводившего скаковых лошадей, и однажды ухитрилась продать победителя Дерби королеве Виктории, тем самым навсегда обеспечив себе славу и богатство.

Семья Саймона была одним из тех тихих респектабельных племен, которые удачно женятся и в конечном итоге владеют Корнуоллом, Озерным краем и половиной Бэкингемшира, причем приобрела все это так, что никто и не заметил. Конечно, Саймон рос избалованным мальчишкой.

Я думаю, в другое время Саймон бездельничал бы в особняке в Мидлендсе, отделанном ореховыми панелями, дрессировал бы лошадей и собак, успешно играя роль деревенского сквайра. Но теперь он знал слишком много, чтобы довольствоваться жизнью в дорогих спортивных штанах. Увы, образование сделало для него невозможным подобный уютный сценарий. Может он просто родился не в то время?

Аристократичность была присуща ему изначально. Я готов был представить его кем угодно: владельцем обширных поместий, герцогом в окружении многочисленной семьи в поместье в Сассексе, только не ученым. Для этого Саймону не хватало всепоглощающей страсти к знаниям и амбиций, необходимых для выживания в узком кругу академических распрей. Нет, склонность к академической работе у него определенно была, а вот реальной потребности добиться в ней успеха я не видел. Что же удивляться, что к своей работе он относился несерьезно?

Однако лентяем его никто бы не назвал. Саймон по праву завоевал свое место благодаря блестящей студенческой карьере. Но теперь оказалось, что для докторанта третьего курса работы слишком много. И вообще, зачем ему степень по истории? Он не собирался вести серьезные исследования, а уж о преподавании мечтал меньше всего. У него вообще не было никаких академических амбиций. Через два года после начала работы по своей программе он просто механически выполнял нужные действия. А в последнее время и этого не делал.

Я видел, как блестящий приз потихоньку ускользает от него по мере того, как он все больше отлынивает от учебы. Классический случай выгорания выпускников. В Оксфорде встречается довольно часто и симптомы распознаются с первого взгляда. Пожалуй, Саймон продолжал сидеть в университете, поскольку это было самым простым. Он просто не хотел думать о том, чем еще можно заняться. А с деньгами жить в Оксфорде легко. Да и без денег это лучше, чем многое другое. Я не винил Саймона; просто жалко его было. Не знаю, что бы я делал на его месте.

Мне, как и многим американским студентам в Оксфорде, приходилось на каждом шагу доказывать свое право на пребывание здесь. Я отчаянно хотел получить степень, и даже мысли не допускал, что потерплю неудачу. Я не мог позволить, чтобы меня отправили обратно с поджатым хвостом. Так что у меня стремления к успеху было хоть отбавляй, и Саймону этого не понять.

В этом, на мой взгляд, и заключалось одно из принципиальных различий между нами: мне приходилось собирать крохи, и каждая из них доставляла мне удовольствие. Для Саймона в этом не было ни малейшей необходимости.

Все, что он имел, все, чем он был предоставлялось ему от рождения. Все, чего он когда-либо хотел, доставалось ему даром, без каких-либо усилий. Люди постоянно делали для него скидку просто потому, что он Саймон Ронсон. Никто не делал скидку на Льюиса Гиллиса. Никогда. То немногое, что у меня было — действительно немногое — по крайней мере принадлежало мне, потому что я это заслужил. Заслуги не входили в круг представлений Саймона в его вселенной. А для меня они были всем.

И все же, несмотря на наши разногласия, мы были друзьями. С самого начала, когда в тот первый год мы занимали соседние комнаты, мы знали, что поладим. У Саймона не было братьев, поэтому он решил назначить на это место меня. Естественно, в студенческие годы мы, как и все, пробовали золотой нектар из чанов в «Турфе», гребли на реке, доставляли девочкам неприятности и в целом вели себя так, как можно было бы ожидать от оксфордских студентов.

По окончании курса я подал заявку на участие в программе кельтских исследований и ее одобрили. Уже немало для ученика средней школы моего родного города. Далеко не каждый из них мог похвастаться обучением в Оксфорде, не говоря уж о том, чтобы его закончить. Об этом даже в местной газете писали, к радости моих спонсоров; газета называлась «Американский легион», именно она в неожиданном приступе щедрости предоставила мне стипендию на книги и расходы. А дальше я хоть и с трудом, но все же нашел небольшой грант, чтобы покрыть остальное, и вот я при деле!

Саймону же показалось, что ученая степень — неплохая идея, поэтому он занялся историей — хотя почему историей, а не астрофизикой, например, животноводством или чем-то еще, непонятно. Но, как я уже сказал, у него были хорошие мозги, и многие думали, что у него все получится. В колледже ему даже комнату предложили, а таким точно может похвастаться далеко не каждый. Мест для студентов всегда не хватает, а о комнатах для выпускников вообще не может быть и речи, исключая очень важных людей.

Полагаю, здесь снова сработала система привилегий. Отец Саймона, Джеффри Ронсон из Блэкледжа, Rawnson and Symes Ltd., несомненно, приложил к этому руку. Но мне-то что за дело? Комната наверху была обставлена чудесным антиквариатом из запасников колледжа — шедевры итальянского Возрождения, резные дубовые панели, столы от Тиффани, хрустальная люстра, два письменных стола Чиппендейла и красный кожаный диван. На этом всякие отличия не заканчивались: у нас была хорошая еда в столовой, дополненная прекрасными винами из легендарных погребов колледжа, к нашим услугам был вспомогательный персонал, а еще у нас был свободный доступ к библиотечным фондам, за что некоторые студенты готовы были нас убить. Венчал всё это великолепный вид на двор колледжа и шпиль собора. Мог ли я мечтать о таких условиях? Да никогда в жизни!

Саймон хотел, чтобы мы продолжали жить вместе, как раньше, в итоге я делил с ним апартаменты. По мне, так думал он только о трех-четырех годах холостяцкого счастья. А о чем ему еще думать? Деньги-то есть.

Он вполне мог позволить себе тянуть время хоть до конца света, а вот мне приходилось думать о выплатах по грантам и займам. Я должен был закончить учебу, получить степень и должность преподавателя, и лучше поскорее. Я очень любил Оксфорд, но на мне все еще висел студенческий кредит, а в Штатах моя семья громко и часто задавала вопрос, увидят ли они меня когда-нибудь снова.

Кроме того, я достиг того возраста, когда брак — или, по крайней мере, сожительство — выглядело привлекательной идеей. Я устал от безбрачия, устал идти в одиночестве по холодным коридорам жизни. Мое грубое мужское существование остро нуждалось в облагораживающем влиянии женщины, и я бы очень не возражал против присутствия изящных женских форм в моей постели.

Вот почему мне не по душе пришлась эта нелепая поездка с Саймоном. Меня ждала диссертация: «Влияние гойдельской космографии на средневековую литературу». В последнее время я начал ощущать слабый проблеск света впереди. Уверенность постепенно росла. Я приближался к концу. Во всяком случае, мне так казалось.

Вероятно, Саймон почувствовал это и неосознанно решил меня притормозить. Он просто не хотел, чтобы наши хорошие времена кончались. Если мне удастся получить степень раньше него, ему придется бороться с жестким миром в одиночку — и эта перспектива его не радовала. Поэтому он изобретал всякие хитроумные уловки, чтобы отвлечь меня.

Эта глупая история с зубром была всего лишь еще одной такой уловкой. Почему я согласился на это? Почему я поддался на его уговоры?

А в самом деле — почему? Возможно, мне самому не очень хотелось заканчивать работу. В глубине души я боялся неудачи, а если я так и не закончу, никакой неудачи не случится… Это больно, я знаю. Но это правда, и это гораздо более распространенная болезнь среди ученых, чем думает большинство людей. В конце концов, на этом основана университетская система.

— Подвинь свою чертову задницу! — пробормотал Саймон, адресуясь к водителю опасно перегруженного мини.

— И ты пошел вон, придурок. — Так он бормотал последние пятьдесят миль. Шестимильная пробка вокруг Манчестера сильно задерживала движение и досаждала ему. Я взглянул на часы на приборной панели: три сорок семь. Цифровые часы являются симптомом нашего амбивалентного века; они обеспечивают время с точностью до наносекунды, но на большее они не способны. Мы все еще были здесь.

— Уже почти четыре часа, — заметил я. — Может быть, стоит сделать перерыв и выпить чаю? Указатель говорит, что скоро будет кафе.

Он кивнул.

— Пожалуй. Мне не мешало бы пописать.

Несколько минут спустя Саймон кое-как пробился к оазису на М6. Стоянка оказалась переполнена, не мы одни хотели чаю. Многие водители что-то ели прямо в машинах. Меня всегда удивляла эта странная привычка. Люди проводят часы за рулем, а затем съезжают на парковку только для того, чтобы сидеть в машине, есть бутерброды из обувной коробки и пить остывший чай из термоса? Мне такой долгожданный перерыв не нравится.

Мы припарковались, заперли машину и пошли к невысокому кирпичному зданию, похожему на бункер. Грязное серое небо обрызгало нас моросью, а резкий ветер с запахом дизтоплива загнал сырость под нашу одежду.

— Господи, только не это, — простонал Саймон.

— Что тебя не устраивает?

Он махнул рукой на синие пластиковые буквы, кое-как прикрепленные к серой бетонной стене. В его жесте не было ничего, кроме презрения. «Отель ʺАвтоманьякʺ — для самых худших».

Мы прошли в мужской туалет. Там было сыро и грязно. Очевидно, какой-то заблудший пастух провел здесь стадо, страдающее диареей, а руководство забегаловки еще не хватилось.

Мы быстро закончили свои дела и вышли в зал, пройдя мимо настоящей банды в черной коже, увлеченной аркадной игрой «Убей или сдохни».

Развлекающиеся головорезы пытались выпросить у нас мелочь, но Саймон властно их проигнорировал, и мы наконец оказались в обеденном зале.

Здесь, конечно, была очередь, а также несвежие торты и печенье сомнительного вида. Я остановился на батончике Twix и кружке чая. Саймон же сообщил, что желает повеселиться и заказал курицу с жареным картофелем, печеные яблоки со сливками и кофе.

Я нашел нам столик и Саймон устроился напротив меня. В зале громко лязгали столовыми приборами и пахло сигаретным дымом. Пол под нашим столом был скользким от горохового пюре.

— Прямо гротеск какой-то, — простонал Саймон, но не без определенного мрачного удовлетворения. — Настоящий свинарник. «Автоманьяки» наносят удар.

Я отхлебнул чай. В нем ощущался явный избыток молока, зато он был горячим. Саймон плеснул коричневого соуса на курицу с жареным картофелем и попытался подцепить вилкой кусок картошки. Длинная полоска, больше всего похожая на мокрый палец, безвольно свисала с вилки. Он взглянул на нее с отвращением, но все же положил в рот, а затем медленно перевел взгляд василиска на стойку с едой и кухню за ней.

— У этих неграмотных поваров хватает умственных способностей только на то, чтобы окунуть картошку в машинное масло, — ледяным тоном сказал он. — Может, когда-нибудь они и научатся готовить, всякое бывает, но очень нескоро.

Я не хотел вмешиваться, поэтому развернул свой Twix и отломил кусок.

— Как думаешь, сколько еще до Инвернесса?

Сдвинув картошку на край тарелки, Саймон перешел к курице и попробовал отодрать от нее кусочек.

— Гнилье! — вынес он вердикт. — Ее следовало хотя бы в духовку сунуть. Терпеть не могу холодную курицу. Помойное ведро напрасно ждало ее еще сутки назад. — Он резко оттолкнул тарелку, рассыпав по столу картошку.

— Яблоки, вроде бы, неплохо выглядит, — заметил я скорее из жалости, чем по убеждению.

Саймон притянул к себе миску и поковырял ложкой, отломил кусочек и опасливо положил в рот, но тут же выплюнул.

— Тошниловка! — заявил он. — Англия производит лучшие яблоки на планете, а эти кретины используют заразные консервированные отходы из какого-то мухосранска. Между прочим, мы находимся на лучших землях, где текут реки молока и меда, нам весь мир завидует, а что мы получаем? Порошковое молоко, разбавленное водой из посудомоечной машины. Это преступление!

— Обычная дорожная еда, Саймон. Забудь.

— Обычная глупость! — ответил он и высоко поднял чашку. Я боялся, что он швырнет ее через всю комнату. Вместо этого он церемонно опрокинул содержимое на оскорбившую его курицу и то, что пыталось изобразить жареный картофель. Я предложил ему половину своей шоколадки, надеясь успокоить.

— Я не против платить деньги, — сказал он тихо. — Я сам постоянно их трачу. Но вот такой цинизм меня бесит.

— Цинизм? — поинтересовался я. — Обычный грабеж на шоссе, но стоит ли называть это цинизмом?

— Именно он и есть. Воры-вредители знают, что ты у них в руках, поскольку застрял здесь на автостраде. У тебя нет возможности зайти к конкуренту по соседству. Ты устал, тебе нужно передохнуть после дороги. Они делают вид, что предлагают тебе помощь и поддержку. Это наглая ложь. Они предлагают тебе на самом деле отвратительное пойло и потроха, и тебе приходится это брать. Они знают, что мы не будем возражать. Мы же англичане! Мы не любим поднимать шум. Мы берем то, что нам дают, потому что, на самом деле, лучшего мы не заслуживаем. Разбойники знают это и пользуются своим знанием как дубиной. Поэтому я и называю это чертовски циничным.

— Не так громко, — попросил я. — Люди смотрят.

— Вот и хорошо! — громче прежнего крикнул Саймон. — Эти подонки, торговцы помоями, украли мои деньги, но они не дождутся, чтобы я спокойно согласился с этим. Я не собираюсь с кротостью сносить подобные унижения!

— Ладно, ладно, успокойся, Саймон, — сказал я. — Просто пойдем отсюда.

Он бросил пустую чашку на стол, встал и вышел. Я торопливо сделал последний глоток чая и поспешил за ним. На парковке я совсем другими глазами посмотрел на путников, пьющих чай в комфорте и уединении своих автомобилей. Теперь они представлялись мне верхом благоразумия.

Когда я догнал Саймона, он уже сидел за рулем, и двигатель работал.

— Ты прекрасно знал, что тебя ждет внутри, — бросил я, забираясь внутрь. — Честно говоря, иногда мне кажется, что ты нарочно нарываешься на неприятности, просто чтобы был повод поругаться.

— Я что ли виноват в их преступной некомпетентности? — взревел он. — Это я нарочно, да?

— Уймись, ты понимаешь, что я имею в виду, — проворчал я. — Это трущобы, Саймон.

Он включил передачу, и мы вылетели с парковки на автостраду.

Саймон заговорил только через несколько минут. Он просто готовился к одной из своих гневных тирад. Мне были знакомы признаки и, судя по тому, как он вцепился в руль, шторм обещал быть не шуточным. Воздух в машине буквально дрожал от его сдерживаемой ярости. Я приготовилась к взрыву.

— Мы, конечно, обречены, — медленно произнес он, тщательно подбирая каждое слово, словно камень для рогатки. — Обречены, как крысы в бочке с дождевой водой.

— Пожалуйста, избавь меня от своих нотаций.

— Ты знаешь, — спросил он, словно говорил не с историком, — что, когда Константин Великий выиграл битву у Мульвийского моста в 312 году, он решил поставить триумфальную арку в ознаменование своей великой победы?

— Послушай, нам обязательно вдаваться в подробности?

— Тем не менее, он это сделал. Только никак не мог найти художника, достойного великого проекта. Он объездил всю Римскую империю, но так и не смог найти ни одного скульптора, который мог бы создать хотя бы наполовину приемлемый боевой фриз или статую победы. Тогда Константин приказал своим каменщикам снять статуи с других арок и поместить их на свою. Просто художники его времени не справлялись с поставленной задачей.

— Как скажешь, — проворчал я.

— Это правда, — настаивал он. — Гиббон считал это поворотным моментом римской истории, началом упадка. И с тех пор вся западная цивилизация покатилась под откос. Посмотри вокруг, возьми спорт, например. Всё, вершина. Конец линии. Капут! Мы обречены.

— Ну, хватит уже… — взмолился я, но это была попытка прикрыться бумажным зонтиком от урагана.

— Обречены, — повторил он, словно пешечное ядро выплюнул. — На наши несчастные головы с колыбели словно заклятие наложено. Ты американец, Льюис; вам, должно быть, заметно, — это заложено в нашем поведении. Мы, британцы, — обреченная раса.

— Однако, судя по твоему виду, с тобой все в порядке. Ты выживешь.

— Ты в самом деле так считаешь? Посмотри на нашу внешность: волосы у нас слабые и жирные, кожа пятнистая, плоть бледная и шелушится, носы уродливые. Подбородки покатые, щеки надуты и животы тоже; сутулые, сгорбленные, кривоногие, помятые и неопрятные. Глаза слабые, зубы кривые, дыхание плохое. Англичане мрачные, подавленные, анемичные и бледные.

— Тебе легко говорить, — заметил я. У Саймона не наблюдалось ни одного из перечисленных им физических недостатков. Так что его слова воспринимались как дым без огня или шляпа без кролика. Как и ожидалось, он никак не отреагировал на мое замечание.

— Как нам выживать? Ха! Сам воздух ядовит. Вода тоже ядовитая. А еда — это вообще отрава! Сам посуди! Ты же знаешь, что происходит с едой. Коварные дельцы производят все в массовых количествах на фабриках по производству сальмонеллы. Чего они хотят? Понятно же! Заразить как можно больше потребителей и драть с них деньги за право быть отравленными, а потом сдать их Национальному здравоохранению, а уж те в свою очередь обеспечат им анонимное захоронение.

А если кому-то повезет чудом остаться в живых после приема такой пищи, нас наверняка погубит наше подлое существование. Посмотри на нас! Мы бредем, оцепеневшие и контуженные, через мрачные, заразные города, дышим ядовитым воздухом, отравленным устаревшими заводами, бережно несем жалкие пластиковые пакеты с токсичным мясом и канцерогенными овощами. Чертовы богатеи копят деньги на оффшорных счетах, свободных от налогов, а остальные тем временем бредут по голым улицам по колено в собачьих экскрементах, чтобы провести часы в душных офисах и мастерских. И зачем? Только для того, чтобы получить средства, на которые можно купить корку лежалого сыра и банку консервированных бобов, заплатив нашим презренным недооцененный фунтом.

Понаблюдай за любой улицей в любом городе! Ты увидишь, как мы мрачно передвигаемся из одного ненавистного элитного бутика в другой, тратим целые состояния на отвратительную дизайнерскую одежду не нашего размера, покупаем серые картонные туфли, сделанные рабами в ГУЛАГе, и регулярно подвергаемся насилию со стороны тупых продавщиц с синей тушью и куриными ногами. Нас гнетут маркетинговые силы, которых мы не понимаем, мы покупаем сложную корейскую технику, которая нам не нужна, платим за нее пластиковыми карточками с голограммами от самодовольных, прыщавых младших менеджеров по продажам в желтых галстуках и слишком узких брюках, которым не терпится помчаться в ближайший паб, чтобы выпить пинту водянистого пива и поглазеть на секретарш в черных кожаных мини-юбках и прозрачных блузках.

Это Саймон только разогревался. Его ужасы громоздились друг на друга. Дальше выяснилось, что все дело в туннеле под Ла-Маншем, пейзажах, заваленных евромусором, жертвах французской моды, кислотных дождях, мрачных бельгийцах, ираноязычных студентах, угрюмых мужиках, пьющих Heineken, футбольных фанатах, дырах в озоновом слое, итальянских плейбоях и южноамериканских наркобаронах, а еще в швейцарских банках, золотых картах AmEx и парниковом эффекте, и так далее, и тому подобное.

Саймон ухватился за руль обеими руками и для выразительности нажал на педаль газа, покачивая головой в такт своим словам и время от времени поглядывая на меня искоса, чтобы убедиться, что я все еще слушаю. А я выжидал момент, чтобы бросить гаечный ключ в его быстро вращающийся механизм апокалипсиса.

— У нас нет места, которое мы могли бы назвать по-настоящему своим, зато у нас есть холодный «Гиннесс» в банках, загадочные кофеварки Braun, шикарные толстовки Benetton, изящные кроссовки Nike, позолоченные перьевые ручки Mont Blanc, и факсы Canon, а еще Рено, и Порше, и Мерседес, и Саабы, и Фиаты, и Лады, и Хюндаи, обувь от Живанши, духи от Шанель, полеты на Аэрофлоте, квартиры на Коста-дель-Соль, и Piat D'Or, и Viva Espaсa, и Sony, и Yamaha, и Suzuki, и Honda, и Hitachi, и Toshiba, и Кавасаки, и Ниссан, и Минолта, и Панасоник, и Мицу-чертовы-биши!

Нам оно надо? — риторически вопросил он. — Да зачем? Мы и глазом не моргнем. Мы развиваем одну сидячую мышцу. Сидим, завороженные, перед Всемогущей Трубой, убаюканные фальшивой Нирваной, отупляющим сочетанием пагубной банальности и болтовни, а тем временем вредные катодные лучи превращают наши здоровые серые клетки в холодец!

С точки зрения ораторского искусства, это была одна из лучших попыток Саймона. Но его скорбные литании могли продолжаться до бесконечности, и я начал уставать. Он остановился, чтобы перевести дух, и я воспользовался шансом.

— Если ты так несчастлив, — сказал я, бросаясь в иссушающий поток его перечислений, — почему ты все еще здесь?

Как ни странно, это его остановило. Он повернулся ко мне лицом.

— Что ты сказал?

— Ты прекрасно слышал. Если ты так несчастен, и если все так плохо, чего ты здесь торчишь? Можешь ведь отправиться куда угодно.

Саймон улыбнулся своей тонкой, высокомерной улыбкой.

— Покажи мне место, где лучше, — бросил он вызов, — и я тут же туда отправлюсь.

Навскидку я не смог придумать ни одного места, подходящего для Саймона. Можно, конечно, было бы предложить Штаты, но там свирепствовали те же демоны, что наводнили Британию. В последний свой приезд домой я едва узнал родные места — все изменилось. Даже в моем маленьком городке в центре Америки практически исчезло чувство общности, его сожрали хищные корпорации и слепая зависимость горожан от нужд экономики и ненасытного потребительства. «Возможно, у нас больше не будет парада Четвертого июля на Мейн-стрит или рождественских гимнов в парке, — сказал тогда мой отец, — но у нас точно есть «Макдональдс», «Пицца Хат», «Кентукки Фрайд Чикен» и мини-маркет «Уолл-Март». Торговый центр, открытый двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю!»

Таков был мир: жадный, мрачный и ужасный. Так было повсюду, куда ни глянь. Поэтому я повернулся к Саймону, посмотрел ему в глаза и бросил вызов.

— Значит, ты хочешь сказать, что если бы нашел место, которое тебя устраивает, ты бы отправился туда?

— С быстротой выстрела!

— Ха! — Я злорадствовал. — Да никуда бы ты не двинулся! Я же тебя знаю, Саймон, ты нигде не будешь счастлив, если не будешь ощущать себя несчастным.

— Да неужели?

— Правда, Саймон. Попади ты в такое место, где все идеально, ты впал бы в депрессию. На самом деле вещи нравятся тебе такими, какие они есть.

— Что ж, весьма благодарен, доктор Фрейд, — прорычал Саймон. — Ценю ваш анализ. — Он опять придавил педаль газа.

Я продолжал развивать свою точку зрения.

— Признайся, Саймон: ты сам паршивый пес, и тебе это нравится. Ты знаток страданий, всяких там знаков судьбы! Давай! Чем хуже обстоят дела, тем больше тебе это по вкусу. Ты предпочитаешь декаданс, наслаждаешься упадком, упиваешься гнилью.

— Эй, осторожно, — неожиданно тихо ответил он. — А то однажды я могу тебя удивить, друг мой.

Глава 3. ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Я надеялся увидеть Лох-Несс. Но я ничего не увидел, кроме собственного отражения в запотевшем стекле машины: лицо, мрачно подсвеченное приборной панелью. На улице было темно. И поздно. Я был голоден, устал, мне было скучно и не терпелось поскорее приехать хоть куда-нибудь. Так что я просто молча клял себя за то, что позволил втравить себя в эту авантюру.

То, что я сказал о Саймоне, по сути, было правдой. Он продолжал длинную линию маниакально-депрессивных людей, страдающих манией величия. Тем не менее, я не по правде надеялся избавиться от него. Конечно, его нытье было чем-то вроде запоя. Но мой импровизированный психоанализ привел только к тяжелой напряженной тишине в машине. Саймон впал в угрюмую замкнутость, и следующие семь часов только односложно ворчал. Тем не менее я выполнял свои навигационные обязанности, не обращая внимания на его бурчание.

Карта, развернутая у меня на коленях, утверждала, что мы находимся к югу от Инвернесса. Мы ехали по автомагистрали А82, приближаясь к деревне Лоченд. Узкая ложбина знаменитого озера с чудовищем лежала в сотне ярдов справа. Но в темноте ничего нельзя было разглядеть.

— Скоро должны показаться огни, — сказал я. — Три или четыре мили.

Я все еще склонялся над картой, когда Саймон заорал «Ад меня побери!» и так дал по тормозам, что меня швырнуло вперед. Я стукнулся головой о лобовое стекло. Машину занесло на сухой дороге, и она остановилась.

— Ты видел?! — воскликнул Саймон. — Ты видел это?

— Ничего я не видел, — недовольно ответил я, потирая ушибленное место.

В тусклом свете приборной панели глаза Саймона дико блестели. Он включил заднюю передачу, и отвел машину назад.

— Это было как раз то, о чем говорили!

— Господи! О чем говорили и кто?

— Ну, то самое мифическое существо, — пробормотал он, вывернув шею, чтобы видеть дорогу сзади. Голос его незнакомо дрожал, руки тоже дрожали.

Мифическое существо… это уже что-то конкретное. Я тоже выгнул шею, но ничего не увидел.

— Что, черт побери, ты имеешь в виду под мифическим существом?

— Да как я тебе объясню, Льюис! — воскликнул он с истерическими нотками в голосе. — Так ты видел или нет?

— Ладно, ладно, успокойся. Я тебе верю. — Похоже он слишком долго пробыл за рулем. — Если там что-то и было, то теперь этого нет. — Я начал поворачиваться обратно и тут краем глаза заметил, как в белом свете задних фонарей мелькнул торс мужчины. Вернее, верхняя часть бедра, нижняя часть живота и часть руки. Все это промелькнуло и скрылось. Судя по пропорциям, тело должно было быть огромным. Я судил только по листьям деревьев, на фоне которых мне привиделась фигура. Но впечатление было сильным.

— Там! — торжествующе заорал Саймон. — Вон оно снова! — Он рванул ручку двери, вылетел из машины и побежал по дороге назад.

— Саймон! Вернись! — Я зря старался. Даже звука его шагов уже не было слышно. — Саймон?

Перегнувшись через спинку сиденья, я таращился в заднее окно. Кроме нескольких футов асфальта я ничего не видел, да и те видел лишь потому, что горели задние огни. Двигатель тихо урчал, и через распахнутую дверь машины доносился шелест ветра в соснах. Он напоминал шипение гигантских змей.

Я продолжал смотреть назад и вскоре заметил быстрое движение. Мгновение спустя в поле зрения появилось лицо Саймона. Он скользнул в машину, захлопнул дверь и зачем-то заблокировал. Потом положил руки на руль и остался в этой позе.

— Ну и что ты видел?

— Ты тоже видел, Льюис. Я знаю, что видел. — Он полностью развернулся ко мне. Мне еще не приходилось видеть его таким взволнованным.

— Послушай, я мало что заметил. Не могу с уверенностью сказать, что именно видел. Давай просто уедем отсюда, ладно?

— Попробуй все же описать, — странно напряженным голосом произнес он.

— Я же тебе говорю, не знаю, что я видел…

— Да говори же! — Он в досаде стукнул по рулю.

— Ладно. Думаю, это был мужчина. Похоже на мужчину. Я видел только ногу и руку, но думаю, что это все-таки был человек.

— Какого цвета?

— Да почем мне знать, какого он цвета! — взорвался я. — Темно же! Не разглядел…

— Какого цвета? — холодным и резким тоном повторил Саймон.

— По-моему, зеленого. Парень, наверное, одет был во что-то зеленое… лохмотья какие-то…

Саймон медленно выдохнул.

— Точно. Зеленый. Значит, и ты видел.

— Подожди, о чем мы говорим? — Желудок у меня нехорошо шевельнулся.

— Огромный человек, — тихо ответил он. — Минимум восьми футов ростом.

— Ну да, и одет в рваное зеленое пальто.

— Нет. — Саймон решительно помотал головой. — Никакое не пальто.

— А что же тогда? — Помимо моего желания вопрос прозвучал слишком напряженно.

— Листья. {Зеленый человек в древней ирландской традиции — символ взаимозависимости человека и природы, а также символ возрождения.}

Да. Он тоже заметил листья.

Мы остановились на круглосуточной заправке недалеко от Инвернесса. Часы на приборной панели показывали 2:47 ночи. Если не считать остановки в Карлайле, где нам удалось перехватить по паре сэндвичей, мы провели в дороге уже одиннадцать часов. Саймон настаивал на том, чтобы ехать дальше, тогда к рассвету мы будем, как он выразился, «на месте».

Я чистил лобовое стекло от налипших насекомых, а Саймон не отрывал глаз от счетчика автомата. Он оплатил счет и вернулся к машине с двумя стаканчиками «Нескафе».

— Выпей, — сказал он, сунув один из них мне в руку.

Мы стояли в ярком свете люминесцентных ламп над головой, пили кофе и смотрели друг на друга. Через минуту я спросил:

— Ну и что скажешь? Или я сам скажу.

Саймон холодно посмотрел на меня и вежливо приподнял бровь — еще одна из его маленьких хитростей.

— Что ты там такое орал? — мне не хотелось говорить грубо, но я все еще нервничал. Саймон, похоже, справился лучше.

— Что такое мы видели там, на дороге? — Я махнул рукой в сторону шоссе позади.

— Садись в машину, — ответил он.

— Никуда я не сяду, пока…

— Заткнись, Льюис! — прошипел он. — Не здесь. Садись в машину, там поговорим.

Я оглянулся на дверь автосервиса. Служитель стоял на пороге и наблюдал за нами. Не знаю, что он слышал. Я нырнул в машину и захлопнул дверцу. Саймон включил зажигание, и мы выехали на дорогу.

— Ну вот, мы в машине, — сказал я. — Говори.

— А что бы ты хотел от меня услышать?

— Расскажи, что мы такое, по-твоему, видели?

— Но ты же и сам видел, разве нет?

— Мне интересно, что ты скажешь, — настаивал я. — Для протокола.

Саймон вздохнул.

— Ну разве что для протокола… Думаю, мы видели того, кого раньше называли Зеленым Человеком. — Он отпил кофе. — Доволен?

— И всё?

— А что еще, Льюис? Мы видели большого зелёного человека. Ты и я — мы оба. Я, правда, не знаю, что еще сказать.

— Ну, например, что это невозможно. Ведь это и в самом деле невозможно. Не бывает людей, одетых в дубовые листья, нет и никогда не было. А раз так, значит, Зеленого Человека не существует. Его образ дошел к нам из античных суеверий и легенд, не имеющих под собой реальной основы. Мы просто устали от дороги, и потому видели то, чего нет.

— Все, что хочешь, лишь бы доставить тебе удовольствие. Но я видел то, что видел. Объясняй, как хочешь.

— Но я не могу объяснить.

— Так тебя именно это волнует?

— И это тоже.

— Но зачем тебе вообще какие-то объяснения?

— Извини, но я думаю, что для любой здравомыслящий человек хотя бы одной ногой должен стоять в реальном мире.

Он засмеялся, некоторым образом сняв напряжение.

— Значит, по-твоему, если человек видит что-то, чего не может объяснить, он сумасшедший, так?

— Не совсем.

У Саймона была мерзкая привычка навязывать мне какие-то дикие выводы.

— Что ж, тебе придется с этим смириться, приятель.

— И все? Это все, что ты можешь сказать?

— Все, пока мы не придумаем что-нибудь получше.

Мы подъехали к перекрестку трех дорог.

— Нам сюда, — показал я рукой. — Вот по этой дороге в Нэрн.

Саймон свернул на восточную дорогу, миновал город, отъехал немного подальше, свернул на обочину, выключил двигатель и отстегнул ремень безопасности.

— Ты что делаешь?

— Спать собираюсь. Я устал. Можно подремать и успеть на ферму до восхода солнца. — Он откинул сидение, лег и закрыл глаза. Через мгновение он уже крепко спал.

Я растерянно понаблюдал за ним, думая про себя: «Саймон Ронсон, во что ты нас впутал?»

Глава 4. У ЗАПАДНОЙ ДВЕРИ

Разбудил меня хриплый рев. Саймон немилосердно храпел на сиденье рядом со мной. Солнце вставало из-за восточных холмов. По случаю раннего утра движение на дороге было оживленным. Часы на приборной панели показывали 6:42. Я толкнул Саймона.

— Эй, проснись. Мы проспали.

— Хм? — Он как-то неохотно пошевелился.

— Холодно. Включи обогрев.

Он сел и включил зажигание.

— Почему ты меня не разбудил?

— А я что сделал?

— Опоздаем. — Он потер глаза ладонями, посмотрел в зеркало заднего вида и быстро выехал на дорогу.

— Что ты имеешь в виду? Солнце еще даже не взошло. А нам осталось всего несколько миль. Скоро приедем.

— Я планировал попасть туда до восхода, — категорическим тоном заявил Саймон. — Не после.

— Какая разница?

Саймон презрительно посмотрел на меня.

— Ты же кельтолог. — Наверное, он считал, что дал исчерпывающее объяснение.

Я подумал.

— А-а, время-между-временами — ты об этом говоришь? — Не ожидал, что Саймон знает древние кельтские предания. — Так мы поэтому так торопились? — Он не ответил. Ну, раз молчит, значит, согласен. — Слушай, если мы из-за этого полстраны проехали, то забудь об этом. Время-между-временами — это всего лишь народное суеверие, даже, скорее, поэтический прием. Нет ничего такого.

— Точно так же, как зубров не существует?

Никаких зубров не существует! И Зеленых Людей тоже, мог бы я добавить, но поберег дыхание. Что толку спорить в такую рань?

— Эксцентричные журналисты напридумывали черт знает что!

— Ну вот мы и здесь, чтобы определить, насколько они неправы. — Саймон лукаво улыбнулся, глядя на дорогу. Мы проезжали какую-то деревню и направлялись на восток по автомагистрали А96 из Инвернесса. Последний знак, попавшийся по дороге, обещал, что Нэрн находится всего в дюжине миль впереди.

Я нагнулся и пошарил по полу, разыскивая атлас. Нашел там, где я его уронил вчера вечером, и открыл нужную страницу. Упомянутой фермы на карте не было, но была ближайшая деревня — крошечная деревушка под названием Крейгимор на извилистой дороге, проходящей через то, что оптимистично называлось Дарнауэйским лесом. Уж что там осталось от этого предполагаемого леса, — один-два холма с гниющими пнями и придорожной площадкой для пикника.

— Здесь нет фермы Карнвуд, — сообщил я, внимательно изучив карту. Саймон ворчанием поблагодарил меня за ценную информацию. Вдохновленный его поддержкой, я продолжил: — В любом случае, до B9007 от Нэрна семь миль. А оттуда до фермы, наверное, еще две-три мили минимум.

Саймон опять поблагодарил меня еще одним красноречивым ворчанием и придавил педаль газа. Холмистая сельская местность неслась мимо как в тумане. Ну, почему — как? За окнами машины действительно сгущался туман. Он укрыл землю, видимость упала до тысячи ярдов или около того, а восходящее солнце превратилось в призрачный кроваво-красный диск.

Шотландия — странное место. Не видел я никакой особой привлекательности, которую столько здравомыслящих людей приписывали этой унылой, продуваемой ветрами грязной каменистой местности. Болота перемежались озерами, но сырость исходила и от одних, и от других. И холодно. По мне, так лучше Коста Дель Соль в любое время года. А еще лучше — дайте мне Французскую Ривьеру и заберите все остальное. Я полагал, что если невозможно вырастить приличный винный виноград в шаговой доступности от пляжа, ничего такая земля не стоит.

Саймон вывел меня из задумчивости импровизированной декламацией, столь же поразительной, сколь и спонтанной. Не отрывая глаз от дороги, он произнес:

Я певец на заре веков, Я стою у двери на Запад. Сто и пятьдесят воинов у меня за спиной, Их имена восхваляются в залах вождей; Великие лорды спешат исполнить мои приказы. В моих жилах течет королевская кровь, Я горжусь своим родством, За что же меня презирать? Истина на моем языке, Мудростью дышит моя речь; но люди не слышат меня. Я певец на заре веков, Я стою у двери на Запад.

Гром меня разрази! Вот так живешь несколько лет с кем-то и думаешь, что знаешь его…

— Откуда ты это взял? — спросил я, с изумлением воззрившись на Саймона.

— Нравится? — Он ухмыльнулся.

— Само собой, — признал я. — Но откуда ты это взял?

— Понятия не имею, — ответил Саймон. — Наткнулся где-то в книге. Ну, знаешь, как бывает…

Да знаю, конечно! Саймон все-таки ученый, но, если мне память не изменяет, я уже несколько месяцев не видел его за книгой

— Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Может, ты меня просветишь, — на этот раз в голосе его не было ни малейшего намека на издевку. — По-моему, это больше по твоей части.

— Саймон, что вообще происходит? Сначала эта туша вымершего быка, потом ты заботишься о времени между временами; а теперь цитируешь кельтские загадки. В чем дело?

— Просто к слову пришлось, — он пожал плечами. — Понимаешь, восход солнца, холмы, Шотландия…

Конечно, я хотел выжать из него побольше, но что толку говорить с устрицей, когда она уже закрыла створки? Поэтому я сменил тему.

— А как насчет завтрака?

Саймон промолчал. Казалось, он настолько поглощен дорогой, что не хочет отвлекаться.

— Так как насчет того, чтобы остановиться в Нэрне и перекусить?

Мы не стали останавливаться в Нэрне. Наоборот, мы настолько быстро миновали город, будто Саймон участвовал в гонках.

— Да не гони ты так! — вскричал я, глядя на приборную панель. Но Саймон только перешел на пониженную передачу и поехал дальше.

Из Нэрна мы выехали на дорогу А939, и почти в буквальном смысле полетели над холмами.

К счастью, дорога была в порядке. Она разворачивалась сплошной петляющей лентой, и мы неслись по ней с приличной скоростью. Сразу за рекой Финдхорн указатель пообещал деревню Фернесс. Она располагалась на пересечении автомагистралей A939 и B9007.

— Нам сюда, — сказал я Саймону. — Поворачивай направо.

Дорога B9007 оказалась узкой асфальтированной тропой вдоль долины Финдхорн и единственным путем к остаткам леса Дарнауэй, который, к моему удивлению, все же уцелел. То есть мы видели холмы, густо покрытые высокими соснами, утренний туман, клубящийся среди деревьев, и маленькие ручейки, стекающие к реке внизу. Через милю мы достигли крошечной деревни под названием Миллс-оф-Эйрдри.

Я достаточно знал гэльский язык, чтобы понять: что слово «Эйрдри» — сокращение древнего кельтского Aird Righ, что значит «Верховный король». Ничего странного: у короля была мельница на реке; странно другое, что он в конце концов стал Верховным королем. В древности этот титул носили Истинные короли, но в Шотландии он применялся редко.

Сама деревня была небольшой: просто широкий участок дороги с гостиницей и почтовым отделением, совмещенным с бакалейной лавкой и газетным киоском. Мы проехали еще милю и остановились перед поворотом на дорогу без опознавательных знаков. На перекрестке стоял обветшалый знак; на нем ярко-синим цветом было написано «Ферма Карнвуд» со стрелой, указывающей направление. Мы свернули налево и вскоре подъехали к каменному мосту. Пришлось еще раз пересечь Финдхорн. Теперь мы были в самом сердце Дарнауэя.

Ферма Карнвуд располагалась на равнине между двумя широкими лесистыми холмами. Аккуратный просторный дом выглядел вполне достойно. Но в то же время несколько… заброшенным что ли. Просто не видно было явных следов человеческой деятельности. И это странно, потому что здания, поля и руины старой, поросшей мхом каменной башни рядом с фермерским домом говорили о непрерывной деятельности многих поколений.

— Ну, — сказал Саймон, — вот мы и прибыли. — Он вел машину очень медленно, а теперь и вовсе остановился на обочине. Серый каменный дом и хозяйственные постройки замыкали дорогу, затененную деревьями. Ворота покрашены в черный цвет. На жестяном почтовом ящике белыми буквами было выведено имя «Грант».

— Ну и что? — поинтересовался я. — Просто посидим в машине или все-таки попробуем войти?

— Идем.

Он выключил двигатель и вытащил ключ из замка зажигания. Мы вышли и пошли к воротам.

— А здесь холодно, — сказал я, дрожа. Мое пончо осталось в машине. Саймон подергал ворота. Они оказались не заперты и легко открылись.

На полпути нас встретила огромная собака. Однако пес не залаял, а радостно побежал к нам, виляя хвостом. Он успел облизать мои руки прежде, чем я догадался убрать их в карманы. Саймон свистнул ему.

— Надо же, какое приветливое животное! Как думаешь, твой хозяин дома?

— Дома, — вместо пса ответил я. — Вон он выходит.

Из-за угла сарая вышел мужчина в бесформенной коричневой шляпе, черном пальто и зеленых резиновых сапогах. В одной руке он держал длинную палку, причем с таким видом, словно собирался ей воспользоваться.

— Доброе утро, сэр, — обратился к нему Саймон, включая знаменитые чары Ронсона. — Хорошее место у вас здесь.

— Утро, — буркнул фермер, даже не подумав улыбнуться. Но и палку не поднял. Я воспринял это как хороший знак.

— Мы приехали из Оксфорда, — сообщил Саймон, как будто это что-то объясняло.

— Далеко. — Фермер слегка покачал головой. Очевидно, Оксфорд плохо совмещался с его представлениями о географии. — Зверушку хотите посмотреть?

Я было подумал, что он имел в виду собаку, и хотел ответить, что это удовольствие мы уже получили, но тут Саймон неожиданно серьезно сказал:

— Верно. Если нетрудно, конечно. Я не хотел бы вас затруднять.

Это же надо! «Если нетрудно!» Мы в дороге день и ночь, собирались специально посмотреть на этого зубра, а ему, видите ли, не хочется затруднять хозяина!

— Да какие уж тут затруднения, — кивнул фермер. — Идемте.

Он повел нас за сарай на небольшое поле. Заиндевевшая трава похрустывала под ногами, словно мы шли по яичной скорлупе. Я огляделся в поисках каких-либо следов злосчастного реликта ледникового периода, но ничего не увидел.

Вскоре мы остановились, и фермер ткнул своей палкой в землю.

— Вот здесь он упал, — сказал он. — Вон трава примята.

Я ничего такого не видел. Вообще ничего.

— Где? — тупо спросил я.

Видимо, от разочарования мой вопрос прозвучал резковато.

Фермер спокойно посмотрел на меня — примерно так же он смотрел бы на деревенского дурачка: в его глазах я прочем смесь жалости и веселья в равных долях.

— То есть вы разочарованы, что его здесь нет?

— Да я вижу, что нет, но… И куда оно подевалось? — Мне совсем не хотелось грубить этому человеку.

Похоже, ему было наплевать, что мы проехали чуть не миллион миль лишь бы посмотреть на голый участок пустого поля.

— Они вчера днем его забрали, — ответил фермер.

Саймон присел и коснулся рукой примятой травы.

— И кто же это был? — как-то лениво спросил он. — Вы меня извините, что я интересуюсь…

— Да я не против, — ухмыльнулся фермер. — Это были люди из университета.

— Из какого еще университета? — наверное, слишком агрессивно спросил я.

— Из Эдинбурга, само собой, — ответил фермер, как будто на всей планете существовало только одно высшее учебное заведение. — Археологи. У них был фургончик, трейлер и все такое.

Саймон вернул наше расследование в нужное русло.

— Вчера днём, говорите? А в какое время, примерно?

— В четверть пятого. Я как раз собрался чай пить, когда они пришли, — сказал фермер, присев на корточки рядом с Саймоном, и помахал палкой над несуществующим телом. — Вот тут оно упало. Наверное, на бок перевернулось. — Он постучал палкой по земле. — Они много фотографировали и все такое. Сказали, что потом еще кто-то подъедет, и хорошо бы написать все это на бумаге.

— Правильно сказали, — подтвердил Саймон. — Мы приехали, как только смогли.

— Слушайте, у вас тут поблизости нет каменной пирамиды? — спросил я. – Ну, такая куча камней…

— Пирамида? — удивился фермер. — Хотите на пирамиду посмотреть?

Саймон посмотрел на меня и нарочито вздохнул, а потом обратился к фермеру:

— Так куда ребята забрали труп?

— Сказали, «в лабораторию». — Фермер пожал плечами. — Ведь их туда возят? Тесты там, и все такое. Ну, то, что они делают. — Он покачал головой, явно показывая, что это не его ума дело. — Завтракать будете?

— Да, — поспешно сказал я.

— Нет, — тут же сказал Саймон, бросив на меня угрожающий взгляд. — Не будем доставлять вам проблемы. Если не возражаете, мы бы хотели задать еще несколько вопросов, а потом поедем. Итак, когда вы заметили зверя на своем поле?

Фермер взглянул на небо. Солнце поднялось над холмами, разгоняя туман.

— Да какие там проблемы! Мне же не трудно, — сказал он.

— Спасибо, — поблагодарил Саймон, используя одну из самых обаятельных своих улыбок. — Спасибо за предложение.

— Ну, может, хоть кофе выпьете? — Фермер засунул руки в карманы.

Саймон медленно поднялся.

— Только если это действительно не проблема. Мы не хотели бы отнимать у вас слишком много времени, — сказал он. — Я же понимаю, что для вас эти вторжения хлопотны.

Фермер улыбнулся.

— Мораг все равно собиралась пить кофе. Идемте. — Он протянул руку. — Меня зовут Грант, Роберт Грант.

— Я Саймон Ронсон, — представился Саймон, пожимая руку фермеру. — А это мой коллега Льюис Гиллис.

Я пожал руку фермеру, и, соблюдая ритуал, мы зашагали в ногу с хозяином. Перед домом, чуть отстав, Саймон схватил меня за руку.

— Нельзя так подходить к этим людям, — шепнул он.

— Да почему? Он же сам предложил. А я есть хочу.

Саймон нахмурился.

— Конечно, предложил — а ты чего ждал? Но ты должен позволить им уговорить себя.

«Как скажешь, Кемо Сабе. Это твое шоу. {Ке-мо са-би — термин, используемый вымышленным индейским приятелем Тонто в качестве «индейского» имени Одинокого рейнджера в радиопрограмме и телешоу «Американский одинокий рейнджер».}

— Не облажайся опять, — прошипел Саймон. — Я тебя предупредил.

— Господи! Да ладно.

Вслед за фермером мы зашли в дом и подождали, пока он снимет пальто. Его жена Мораг встретила нас на кухне, где, как и предсказывал фермер, она разливала кофе.

— Эти парни из Оксфорда, — сказал ей фермер. Он сказал это с таким выражением, словно мы всю дорогу прыгали на одной ноге.

— Оксфорд, верно? — На жену название города произвело явно большее впечатление, чем на мужа. — Садитесь, садитесь. Чего стоять? Каша горячая. Как насчет яичницы?

Я уже готов был согласиться, но Саймон опередил меня.

— Не стоит беспокоиться, — мягко произнес он, — нам достаточно кофе. Спасибо огромное.

Фермер пододвинул к столу еще два стула.

— Садитесь, — предложил он. Мы сели.

— Что это за еда — одно кофе! — Жена фермера фыркнула. — Никто не скажет, что ушел из-за моего стола голодным! — Она подбоченилась. — Если вы, конечно, не против поесть на кухне…

— Благодарю за вашу доброту, — с обезоруживающей улыбкой сказал Саймон. — А ваша кухня просто великолепна! — Я помнил, как с помощью этой улыбки он побеждал самых неприступных библиотекарей и официанток. Некоторые почему-то считали ее неотразимой.

Через минуту мы уже ели горячую густую кашу. За ней последовали яйца, тосты с домашним вареньем из крыжовника, щедро нарезанный деревенский бекон, домашний сыр и овсяные лепешки.

Мораг восседала во главе стола и выглядела очень довольной. И только когда посуду убрали, разговор снова зашел о пресловутом зубре.

— Знаете, выглядело это довольно странно, — задумчиво произнес фермер, глядя на кружку с кофе у себя в руке. — Я проходил по полю пять минут назад и там не было ни следа этого здоровенного быка.

Саймон сочувственно кивнул.

— Для вас его появление было совершенно неожиданным…

Фермер кивнул. Вмешалась его жена:

— Так ведь это еще не все! Расскажи им о копье, Роберт.

— Копье? — Саймон хищно подался вперед. — Про копье никто ничего не говорил. В статьях о копье не было ни слова!

Фермер хитровато улыбнулся.

— Ваша правда. О копье я им ничего не сказал.

— Чего не сказали? Кому? — спросил я.

— Зверя на моем поле убили копьем, — суховато проговорил фермер Роберт. — Он повернулся к жене и кивнул. Мораг тут же подошла к маленькому укромному уголку рядом с большой печью и достала тонкое ясеневое древко с листовидным наконечником, примотанным к древку сыромятной кожей. Лезвие, сыромятная кожа и деревянное древко обильно пятнали красновато-коричневые пятна, похожие на кровь.

Она подошла и положила древнее оружие на стол. Я протянул руку.

— Можно?

По кивку мужа она отдала его мне, и я взял копье в руки. Оно прилично весило — прочное, хорошо сделанное оружие. Я повертел его, внимательно изучив, от рукояти до лезвия. Древко было гладко оструганным. Лезвие под слоем засохшей крови отточено до бритвенной остроты. А еще его украшал самый замысловатый узор из завитков, какой только можно себе представить; вся поверхность лезвия до самых краев была покрыта этими переплетенными завитками.

Меня охватило странное чувство, пока я держал копье. Мне казалось, что я знаю это оружие, как будто я держал его раньше, и как будто держать его сейчас было тем самым действием, которого от меня кто-то ждал. Я чувствовал незнакомое чувство завершенности, связи...

Глупо с моей стороны. Конечно, я видел такие копья раньше, много раз — на бесчисленных фотографиях, видел и в музеях — и знал его достаточно хорошо, чтобы уверенно идентифицировать: железный век, кельтская культура Ла-Тина, седьмой-пятый века до нашей эры. В Британском музее сотни, если не тысячи артефактов железного века. Я даже держал в руках несколько из них в исследовательском отделе музея Эшмола в Оксфорде. Единственное различие, которое я мог видеть между этим и покрытыми ржавчиной реликвиями, заключалось в том, что оружие, которое я держал в руках, выглядело так, будто его сделали вчера.

Глава 5. ПИРАМИДА

— Это же все розыгрыш! Мистификация! А ты, как дурак, повелся на это. Могу поспорить, они сейчас над нами потешаются. Обманули горожан с помощью трюка с исчезающим зубром. Какие мы умные! Какая отличная шутка! Ха! Ха! Ха!

Саймон не отвечал. Он включил передачу, и машина плавно выкатилась на дорогу.

— Ты не веришь Роберту и Мораг?

— Я так и не увидел никаких вымерших зверей. А ты видел? Нет? Надо же, какой сюрприз!

— Ты видел фотографию в газете.

— Да там просто тряпка лежала! Дали ему сотню, чтобы принес тряпку и попозировал на ее фоне, и еще сотню, чтобы держал язык за зубами! Не видел я никаких зубров! А почему не видел? Да потому, что их никогда и не было!

— А что ты скажешь о копье железного века?

— Грант сам все придумал, чтобы история выглядела правдоподобной. Да я тебе в мастерской сколько угодно таких сделаю!

— Ты и вправду так думаешь?

— Да ради бога, Саймон! Очнись! Нас провели самым примитивным образом. Бросай это дело и поедем домой.

Он повернул голову и спокойно посмотрел на меня.

— Это не ты спрашивал о пирамиде из камней? — спокойно спросил он. — Мне бы и в голову не пришло.

— Ну ладно. Спрашивал. И что теперь?

— Значит, это была твоя идея. Я бы хотел на нее взглянуть. — Он переключил передачу, и мы помчались вперед.

— Ну мало ли о чем я спрашивал! — взмолился я. — Нечего там смотреть! Девять часов утра. Если мы поедем прямо сейчас, будем в Оксфорде уже вечером.

— Тут недалеко. Меньше мили вверх по дороге, — заметил Саймон. — Заедем, посмотрим, и обратно. Годится?

— Обещаешь?

— Да, — кивнул он.

— Врешь! Ты же не собираешься домой.

Он тихо посмеялся.

— Чего ты хочешь, Льюис?

— Я хочу домой!

Саймон снял правую руку с руля и показал на атлас.

— Взгляни, ты сможешь найти эту штуку из камней на карте?

Я достал атлас и быстро просмотрел страницу.

— Нету здесь ничего!

А ведь это я во всем виноват! О пирамиде из камней действительно вспомнил я, когда мы сидели на кухне Гранта, и голова была забита копьями железного века, вымершими зубрами и тому подобной ерундой. Вот я и спросил: «А тут поблизости нет пирамиды из камней?»

— Есть, конечно, — спокойно ответил фермер. — И довольно близко. Раньше эти земли относились к большому поместью, но бабушка продала часть камней. Раньше не продавала. Муж у нее был суеверным.

Он рассказал, как найти пирамиду, и Саймон сразу решил посмотреть на нее, раз уж мы все равно здесь. Фермер одобрил его решение и даже предложил составить нам компанию, но Саймон напомнил, что в любой момент могут приехать люди из университета, чтобы расспросить его. Так что мы попрощались, пообещав заглядывать при случае, и тронулись в путь.

И вот теперь мы тащились к этой дурацкой пирамиде по одной из местных дорог, созданных как будто специально для лобовых столкновений. Однако на этот раз мы никого не встретили, и скоро оказались перед воротами, о которых упоминал Грант. Саймон остановил машину, и мы вышли.

— Это за полем, в долине. — Он махнул рукой вниз по склону холма в сторону деревьев, едва видневшихся за выгнутым полем.

Некоторое время мы постояли, озирая окрестности. Залаяла собака, и я обернулся на звук. Сзади к нам приближался человек с несколькими крупными собаками на поводках. Пока они были далеко, но даже издали я увидел, что все собаки были белыми.

— Кто-то идет.

— Наверное, кто-нибудь из соседей Гранта, — сказал Саймон.

— Возможно, нам лучше вернуться.

— С чего бы? Ему до нас нет дела. Идем.

Не мудрствуя лукаво, мы перелезли через ворота и быстро пошли через поле. Я шел с удовольствием, полной грудью вдыхая свежий воздух. На другом конце поля мы подошли к каменной стене, перелезли через нее и спустились по грязному склону в долину.

Да какая там долина! Просто расщелина между двумя холмами, глубокая и узкая. Среди корней голых деревьев бежал веселый ручеек. От него поднимался туман. Лощина выглядела прохладной и влажной. Прямо посреди возвышался конусовидный холм из камней, покрытых землей примерно девяти футов высотой и окружностью футов тридцать. Если бы не странный выступ в форме улья на западной стороне, конус можно было бы назвать идеальным.

— Откуда ты вообще взял эту пирамиду из камней? — спросил Саймон. Его голос в неподвижном воздухе лощины прозвучал неестественно мертво.

— Меня натолкнуло на эту мысль название «Ферма Карнвуд». Я подумал, что где-то неподалеку должна быть пирамида из камней, верно? — Я посмотрел на странное сооружение впереди. — Это оно и есть. Посмотрели, теперь пойдем, пока кто-нибудь не пришел. — Я вспомнил человека с собаками. Саймон проигнорировал мои слова и подошел ближе.

На северной стороне пирамиды рос куст остролиста, а на южной стороне — еще что-то. Землю покрывала короткая трава. Пахло заплесневелыми листьями и влажной землей. Недалеко опять послышался собачий лай.

— Совершенно не хочу, чтобы меня поймали тут за незаконное проникновение, — сказал я Саймону. Он не ответил, продолжая осмотр.

— А что вообще за история с этими пирамидами из камней? — спросил он, медленно обойдя странное сооружение.

— Да ничего, — сказал я. — Совершенно ничего.

— Ладно. Не прикидывайся. Мне в самом деле интересно.

Я глубоко вздохнул и сел на камень, пока Саймон совершал второй обход.

— Ну, хорошо, — начал я, — никто ничего не знает наверняка, но, по-видимому, люди строили такие штуки, чтобы отмечать какие-то вещи.

— Какие, например?

— Перекресток, колодец или родник, место, где произошло что-то важное.

— Ну а тут? Что тут такого?

С вершины холма опять залаяла собака. Я повернулся на звук и мне показалось, что за деревьями мелькнуло что-то белое.

— Так что такого важного они хотели отметить?

— Я почем знаю? Может, тут кто-то золото нашел, великана убил, чью-то жену похитили, а может, это связано с религией? Я же тебе сказал: точно никто не знает. Возможно, они просто хотели привести в порядок ландшафт, поэтому собрали камни и побросали их в кучу.

— Значит, пирамиды возводили не просто так, — заключил Саймон, продолжая медленно обходить пирамиду.

— Некоторые — да, — признал я. — Да какая разница? — Я услышал треск сломанной ветки где-то позади, обернулся на звук и опять заметил белый проблеск между темными стволами. — По-моему, кто-то идет. Давай-ка убираться отсюда.

— Интересно, а что там внутри?

— Кладов тут уж точно нет, если ты об этом. — Я сердито посмотрел на него.

Казалось, он настолько увлекся этим древним памятником, что мне пришлось спросить:

— Да что на тебя нашло, Саймон?

Он остановился на третьем круге вокруг кургана и насмешливо посмотрел на меня.

— Откуда такой внезапный интерес ко всем этим кельтским штучкам? Что происходит?

— Мне показалось, или это ты спрашивал о пирамиде из камней? По-моему, ты заинтригован не меньше меня, — заключил Саймон, — просто не хочешь признавать.

— Перестань, Саймон. Объясни толком, что происходит? Ты что-нибудь знаешь?

Он скрылся за курганом. Я подождал, но он все не появлялся.

— Саймон? — Мой голос тоже почему-то звучал странно, как будто я говорил сквозь шерстяной шарф.

Я встал и начал обходить пирамиду с другой стороны. Саймон стоял на коленях и разгребал траву у подножия строения.

— Что ты делаешь?

— Я думаю, пирамида внутри пустая.

— Очень может быть.

— Хочу внутрь заглянуть.

— Тебе обязательно? Почему мы не можем просто сказать, что видели это, и поехать домой, как ты обещал?

— Загляну внутрь и поедем.

Я безнадежно покачал головой.

— Ладно. Хочешь смотреть — смотри.

Саймон ужом пополз сквозь кусты. Я стоял и видел то же, что и он: темное отверстие у основания пирамиды из камней, почти скрытое кустами. Саймону удалось просунуть туда голову и плечи. Некоторое время он не двигался, а потом вылез.

— Ну что, доволен? — спросил я.

— Фонарик нужен, — ответил он. — У меня есть в багажнике. Будь другом, сходи, принеси, а? — Он сунул руку в карман куртки и вытащил ключи.

Я взял ключи, вернулся к машине, нашел фонарик и захлопнул крышку багажника. Отворачиваясь, я снова заметил что-то белое, промелькнувшее на узкой дороге. Я понаблюдал, но больше ничего не увидел и снова спустился к пирамиде.

Вернувшись, я обнаружил, что пока меня не было, Саймон убрал часть кустов и несколько расширил отверстие.

— Вот, возьми, — я дал ему фонарь.

— Ты не хочешь посмотреть?

— И не подумаю.

Саймон снял кепку.

— Подержи у себя. Не хочу испачкать.

Я взял кепку и надел ее.

— Поосторожней там, ладно? Это же может быть барсучья нора.

— Я покричу, если увижу что-нибудь. — Он опять пополз в кусты, подергал ногами и исчез внутри.

Я подождал. Изнутри не доносилось ни звука.

— Саймон? С тобой все в порядке?

Ответ я разобрал с трудом.

— Нормально. Здесь сухо. Я, ух… Думаю, можно встать. Да.

— Что ты там увидел? — покричал я в дыру, но ответа не дождался. — Эй, Саймон, что там?

— Да ничего особенного, — ответил он. Голос звучал так, словно он говорил из-под дивана. — Тут камни… На некоторых есть какие-то знаки…

— Знаки? Ты сказал «знаки»?

— Да, — он не сразу отозвался. — Синие такие… вроде лабиринта...

— Саймон? — Я немного подождал. Никакого ответа. Пришлось опуститься на четвереньки и проползти ближе ко входу. — Саймон! Что ты там нашел?

Изнутри пришел низкий скрипящий звук — как будто камень вынимали из стены.

— Саймон? Что ты там делаешь?

Странный звук продолжался. Потом я услышал, как Саймон чертыхнулся.

— Саймон! — в волнении заорал я, — что происходит?

Полминуты спустя из дыры показалась голова Саймона. Он явно был чем-то взволнован.

— Это невероятно! Просто фантастика! — Он снова исчез.

— Подожди, что происходит? Саймон!

Саймон снова высунулся из дыры. Глаза горят, на щеках румянец.

— Не верю! — проговорил он и сунул мне свою куртку. — Невероятно, Льюис. Это рай! Я тебе передать не могу. Сам посмотри! Давай!

— Нет уж! Лучше я тут подожду. Что такого ты там увидел? Саймон!

— Я иду обратно, — прозвучал его приглушенный ответ. — Идем со мной!

Это были последние слова Саймона.

Глава 6. БОЛЬШАЯ ШУТКА

Добрых десять минут я набирался смелости, чтобы пойти за Саймоном. Я ждал и ждал, каждые полминуты звал его, но как не заглядывал в дыру, не слышал ни звука в ответ.

Делать нечего. Я протиснулся через кусты и засунул голову внутрь. Как я и ожидал, там царила кромешная тьма. Оставалось надеяться, что глаза привыкнут к темноте, так что я лег на брюхо и начал втискиваться внутрь, как это делал Саймон.

Здесь действительно оказалось сухо и, к моему удивлению, намного теплее, чем снаружи. Пахло плесенью, как в пещере. Я кое-как уселся возле входа и стал ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Вроде бы привыкли, но своей вытянутой руки я все равно не видел. И — самое главное — я уверился, что Саймона здесь нет.

— Саймон? — позвал я. — Ну ладно, хватит шутить. Вылезай!

Ответа не было. Я крикнул погромче.

— Ты же меня слышишь, Саймон! Выходи! Где ты там прячешься? Выходи, и поедем домой. Ну, пошутил, и хватит.

Ничего. Только слабое эхо моего собственного голоса. Звук, как и следовало ожидать, отражался от каменных стен.

Моим первым побуждением было уйти. А если он споткнулся и ударился головой о камень? Надо же посмотреть, вдруг он валяется там в пыли без сознания. От входа все-таки исходил слабый свет, так что я начал обход пирамиды, придерживаясь правой рукой за стену. Затем, просто для уверенности, что я ничего не пропустил, я вернулся обратно и несколько раз пересек центр пирамиды взад и вперед на четвереньках.

Во время последнего обхода я кое-что нашел. Я просто задел его коленом и понял, что предмет маленький и движется. Это был фонарик Саймона. Я включил его и внимательно изучил каждый дюйм внутреннего пространства пирамиды.

Саймона не было. Как не было ни единой трещины или потайного хода, через который он мог бы провалиться или выбраться наружу. Его вообще не было. Я сел на камень и взмолился:

— Саймон, ублюдок, кончай! Мне уже не по себе. — Для убедительности я стукнул рукой по камню. Проклятый шутник! — Я ухожу, Саймон! Ты меня слышишь? Ухожу! А ты можешь гнить здесь хоть до скончания века, мне все равно!

С этими словами я пробрался обратно через узкий вход. Куртка Саймона лежала там, где я ее оставил. И его кепка. Я взял их и пошел к машине. Отпер дверцу, закинул куртку и кепку назад и сел за руль. Включил зажигание. Но твердая решимость уехать, еще минуту назад не оставлявшая меня, сменилась сомнениями. Я колебался.

Нет! Не могу же я оставить его просто так. Я посмотрел на поле, ожидая увидеть Саймона, с хохотом бегущего ко мне. Я почти слышал его: «Ты правда собирался уехать, Льюис! Ха! Ха! Ха!»

Я выключил двигатель, устроился на сиденье поудобнее и стал ждать. Конечно, я задремал.

Когда я проснулся, часы показывали половину второго. Октябрьское солнце клонилось к холмам. Ветер усилился, мотая голые ветки ближайших деревьев. Саймон не появился, и мое терпение лопнуло. «Это безумие, — пробормотал я про себя. — Тебе повезло, Саймон. Я пока здесь».

Как хороший бойскаут, я решил в последний раз посмотреть, не найдутся ли какие-нибудь следы Саймона. Натянув его куртку, я направился к долине. На полпути через поле я увидел человека с собаками.

Откуда он взялся, я не знаю, словно из-под земли появился. Я просто в какой-то момент увидел его с тремя тощими белыми гончими, натянувшими поводки. Мы с собаками увидели друг друга одновременно. Они тут же начали дико лаять. Я было подумал развернуться, сесть в машину и уехать. Но я остался.

Мужчина остановился в нескольких ярдах от меня. На нем было темное пальто, а в руке он держал длинную палку. Другой рукой он удерживал поводок. Пожалуй, это были самые странные собаки, которых я когда-либо видел: белые, от головы до хвоста, но с ярко-красными ушами. Огромные, костлявые звери, с мощной грудью, длинноногие и очень худые. Животные рвались вперед, но хозяин легко удерживал их.

— Привет, — крикнул я с ненатуральной дружелюбной интонацией. Он не ответил. Я сделал несколько шагов навстречу. — Я тут жду своего друга, — объяснил я. Собаки словно взбесились. В убывающем дневном свете они, казалось, светились, их бледно-белая шерсть и кроваво-красные уши испускали отчетливое свечение. На вытянутых мордах сверкнули острые зубы. Они поднялись на дыбы и дергали поводок, так им хотелось до меня добраться. Я опять вспомнил о машине, но сейчас было уже не до того.

Мужчина бесстрастно смотрел на меня; на морщинистом лице ярко блестели глаза. Он молчал, но даже если бы и говорил что-нибудь, я бы все равно не услышал из-за собачьего лая.

Мы могли бы так всю ночь простоять, но я твердо решил в последний раз проверить пирамиду из камней, невзирая на собак. Я поднял руку мирным жестом и крикнул:

— Слушайте, мне надо пройти к пирамиде там внизу, — я махнул рукой в сторону лощины, а затем повернулся к машине, — а потом я уеду…

Когда я обернулся, мужчина уходил от меня по полю. Я не стал ждать объяснений, а просто спустился с холма. Внизу стало темнее, почти как в пирамиде, но я без труда спустился вниз и нашел входное отверстие. Засунув голову внутрь, я покричал и посветил фонариком. Никакой реакции. Вообще ничего.

— Хорошо, Саймон, будь по-твоему, — проворчал я и удивился тому, как слабо прозвучал мой голос. — На этот раз ты зашел слишком далеко. Сам виноват! Ты слышишь меня, Саймон? Я ухожу.

Я достал из внутреннего кармана его куртки бумажник, набитый наличными, кредитными картами и документами, удостоверяющими личность. В глаза бросилась кредитная карта Barclaycard. Я сунул ее в трещину между камнями у входа в пирамиду. Там он ее легко найдет.

— Ну и все! — громко произнес я. — Ты умный парень, Саймон. Как-нибудь доберешься домой!

Я выбрался из лощины и пошел к машине.

На полпути через поле я увидел спешащего по дороге человека в длинном желтом пальто. Сначала я хотел побежать ему навстречу и рассказать, что произошло. Если он местный, то наверняка знает об этой чертовой пирамиде. В любом случае, надо рассказать кому-нибудь…

Когда я подошел ближе, мужчина замедлил шаг. Казалось, он решил подождать меня возле машины, чтобы спокойно поговорить. Я даже поднял руку и окликнул его. Но услышав мой голос, мужчина ускорил шаг и поспешил дальше. Я добрался до машины как раз перед тем, как он исчез за поворотом дороги, в нескольких десятках шагов впереди.

Я снова крикнул. Он меня наверняка слышал, потому что повернулся. Даже в сумерках я мог разглядеть его лицо — если это было лицо, конечно. Черты лица крупные, больше похожие на маску, длинный крючковатый нос, широкий рот и огромные уши, торчащие из нечесаной копны черных волос. А еще выпученные глаза под темной аркой мохнатых бровей. Увидев это странное лицо, у меня пропало желание говорить с этим человеком. Горло перехватило, а язык словно прирос к нёбу.

Он оглянулся через плечо и отвернулся, а дойдя до поворота, просто исчез. Я не хочу сказать, «скрылся за поворотом дороги», нет, он просто исчез. А перед этим одежда его начала странно мерцать. Возможно, то была игра угасающего света, но я точно видел, как его пальто… или это был какой-то чудного покроя плащ?.. начало мерцать, потом — небольшая вспышка, и всё, его больше не было. Довольно неприятный тип. Я стоял, глядя ему вслед, а потом шум ветра в кронах деревьев напомнил мне о делах. Я сел в машину и уехал.

На обратном пути у меня было достаточно времени, чтобы все обдумать и убедить себя дюжиной разных способов, что Саймон заслуживает того, чтобы его оставили одного из-за его дурацкого розыгрыша. Не знаю, как ему это удалось, но я знал Саймона. Если кто и мог провернуть такой трюк, так это он. У кого еще хватило бы таланта и ресурсов, чтобы тратить их на подобную глупость?

Вероятно, он провел месяцы, кропотливо готовя все это за моей спиной. И это наверняка обошлось в кучу денег. Ну, видишь ли, Саймон, какая забавная штука: у меня твоя машина и твой кошелек, а ты сидишь там один в темноте. И кто должен смеяться?

Я прибыл в Оксфорд в шесть часов следующего утра, с покрасневшими глазами, усталый донельзя и дрожащий от страха, что кто-нибудь увидит меня за рулем машины Саймона и позвонит в полицию. Ничего такого не случилось. Гараж, где он хранил свой «Ягуар», был пуст; вокруг никого. Тем не менее, я надел его куртку и надвинул кепку на лицо, пока парковал машину и закрывал двери. А потом крадучись пересек двор и подбежал к нашей лестнице.

А что особенного? Обычное дело: Саймон Ронсон прокрадывается в свою квартиру. Даже если бы меня заметили, никто бы и не подумал поднимать тревогу. В общем, меня это не волновало.

Я упал на кровать, даже не раздевшись. Закрыл глаза и мгновенно уснул, и проспал бы остаток дня, если бы не телефон.

Когда он зазвонил в первый раз, я повернулся на другой бок. Но через несколько минут телефон снова зазвонил, и я понял, что абонент намерен звонить, пока ему не ответят. Заспанный и злой я прошаркал до гостиной и взял трубку.

— Алло?

— Это Сюзанна, — прозвенел голос в трубке. — Льюис?

— О, привет, Сюзанна. Как дела?

— Да все нормально, спасибо. Я хотела бы поговорить с Саймоном.

— Саймон? Э-э, его сейчас здесь нет.

— А где он?

— Ну, вообще-то он в Шотландии.

— Что, в самом деле?

— Да, мы с ним были там, и он решил задержаться.

Я буквально слышал, как в ее голове крутятся шестеренки.

— Он решил остаться в Шотландии, — повторила она, и в ее голосе сквозило недоверие.

— Правильно, — настаивал я. — Мы уехали в пятницу утром…

— Знаю я. Он отменил наш обед, — язвительно сказала она.

— Нам надо было поехать. Мы туда приехали, и он просто решил остаться на несколько дней. — Я постарался, чтобы это звучало как неожиданное решение Саймона.

Сюзанна, конечно, на это не купилась.

— Дай мне Саймона! — приказала она. — Разбуди этого ленивого ящера, пусть накинет на себя что-нибудь. Мне надо с ним поговорить.

— Я бы с радостью, Сюзанна, но не могу. Его действительно нет.

— Что происходит, Льюис? — вопрос был задан ледяным тоном.

— Что?

— Ты слышал, что я сказала. Что там происходит? Что за игру вы затеяли?

— Ничего не происходит, Сюзанна. Саймон бы тебе сам рассказал, но его правда тут нет.

— Говори прямо, — сказала она. — Значит, в пятницу вы с Саймоном смотались в Шотландию, и он решил остаться…

— Ну да, видишь…

— … а ведь он прекрасно знал, что обещал пойти со мной на раннее причастие, а затем поехать в Милтон-Кейнс на воскресный ужин к моим родителям?

— Послушай, Сюзанна, я понимаю, как это звучит, но это правда. Действительно я…

Гудок. Связь прервалась.

Я положил трубку и взглянул на часы. Было семь тридцать утра. У меня все болело. Я выдернул шнур телефона из розетки и поплелся обратно в кровать. Но поспать так и не удалось. Едва я задремал, раздался громкий стук в дверь.

— Господи, ну чем я виноват? За что мне все это? — Я заскулил, вылезая из своего теплого гнездышка.

Стук повторился да так, что дверь затряслась.

— Да иду я, иду, только рубашку надену… — Я повернул ключ и открыл дверь. — О, Сюзанна, это ты. Какой сюрприз…

Она ворвалась в комнату, словно выпущенная из катапульты.

— Нечего притворяться! — бросила она мне по дороге к комнате Саймона. Быстро осмотрев комнату, она развернулась ко мне.

— Хорошо, и где он?

— Я же тебе говорил. Его нет.

Сюзанна по натуре была взбалмошной. Красавица высокого роста, с блестящими каштановыми волосами и фигурой, из-за которой на улице не раз возникали заторы. Яркая, острая на язык, она, на мой взгляд, была слишком хороша для Саймона. Понятия не имею, что она в нем нашла. Их отношения показались мне одним долгим испытанием огнём — предприятием, больше напоминающим военные учения, чем два сердца, бьющиеся в унисон.

— Спросишь Саймона, когда он вернется, — проворчал я. — Мне больше сказать нечего.

— Не можешь или не хочешь? — Она гневно уставилась на меня. Такое впечатление, что она прикидывала, не расчленить ли меня на месте, и если да, то почем будет на рынке моя освежеванная тушка. — Это у вас теперь шутки такие извращенные?

— Считай, что так, — сказал я ей. А потом я совершил печальную ошибку, рассказав ей в газете, о зубрах, о нашей поездке в Шотландию, о пирамиде из камней и внезапном исчезновении Саймона. Я старался, чтобы это звучало по-деловому, но с каждым словом это только раздражало ее и заставляло подозревать какой-то розыгрыш. — Но я бы не волновался, — неуклюже закончил я. — Наверное, он скоро вернется.

— Когда? — в упор спросила Сюзанна. Она нахмурилась. Я отступил на шаг. По-моему, она хотела оторвать мне уши.

— О, через день или два.

— День или два... — хрипло повторила она.

— Ладно, через неделю или около того — не больше. Но…

— Ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, когда он вообще появится.

— Не совсем, — признался я. — Думаю, как только он поймет, что я не купился на его дурацкую шутку, он обязательно отправится домой.

— Шутку, говоришь? И ты думаешь, я в это поверю? — Она вызывающе посмотрела на меня. — Что ж, мистер, у меня есть для тебя новость, — резко произнесла она. — Нечто подобное уже случалось, но такое… Если Саймон Ронсон больше не желает меня видеть, он меня и не увидит. Я только не понимаю, почему бы не сказать это мне в лицо? Зачем посылать свою дрессированную обезьяну с какой-то нелепой историей о поездке в Шотландию в гости к королеве?

— В Керн, — поправил я.

— Да мне плевать, куда именно! — Она развернулась на каблуках и направилась к двери.

— Подожди, Сюзанна! Ты не понимаешь.

— Все я понимаю! Просто скажи Саймону, что наши отношения закончились. Я не рвусь снова увидеть его. И ожерелье останется у меня! — Она так сильно хлопнула дверью, что стены задрожали.

Я выскочил за ней на лестницу. Но она успела перезарядить свою пушку и выпалила в меня из обоих стволов.

— Вот еще что! Если он мне попадется на публике, так и передай, я устрою самый большой скандал, который он когда-либо видел. Он пожалеет, что однажды появился на свет! Так ему и скажи, придурок!

— Послушай, Сюзанна, — сказал я, потянувшись к ее руке. Зря. Я чуть пальцев не лишился.

— Не смей меня трогать! — Она отшвырнула мою руку. — Я пошла домой, и чтобы никто из вас больше мне не звонил!

Чувствуя себя, как садовый слизень, я смотрел вслед ее струящейся шелковой юбке. Гнев превратил и без того красивую женщину в нечто величественное и дикое — какую-то природную силу, грозу или ураган. Боязно, но смотреть интересно.

Сюзанна сбежала по лестнице, а затем я услышал стук ее каблуков по плитам двора. Я повернулся и поплелся обратно в свою комнату. Я ненавидел себя за то, что пришлось ее обмануть. Хотя постойте. Я же ей правду сказал. Это она решила, что я ей наврал, но я-то здесь при чем? В любом случае, это не моя вина. Это все Саймон! Я не имею к этому никакого отношения.

Действительно, дрессированная обезьяна!

Глава 7. БЕЗУМНАЯ КРАПИВА

Итак, в мои планы входило продолжать вести себя так, как будто ничего не случилось. Обычные дела. Если кто-нибудь позвонит и спросит, где Саймон, я скажу, что он сбежал в Вулверхэмптон с продавщицей из обувного магазина. Так ему и надо!

Насколько я понял, он, скорее всего, ждет, что я запаникую и обращусь в полицию или что-то в этом роде. Он хотел видеть свое имя в заголовках, а я бы выглядел идиотом, объясняющим репортерам, как он полез в пирамиду из камней и пропал. Ну, если так, может подождать, пока ад не замерзнет. Я не собирался доставлять ему подобное удовольствие.

Так что следующие несколько дней я жил своей обычной жизнью. Ел, слонялся по библиотеке, бездельничал в кабинете своего юриста, болтал со знакомыми, рылся в почте… Короче говоря, жил себе обычной академической жизнью, которую так хорошо знал и любил.

Но вот работать не получалось. Как я мог работать? Саймон все-таки пропал, игнорировать этот факт я не мог, это все равно, что не обращать внимания на собственный нос. Проходили дни, а Саймон не объявлялся. Телефон не звонил. Меня начали обуревать сомнения. Я даже подумал: а вдруг это не шутка? Вдруг с ним что-нибудь случилось? Вдруг его действительно больше нет?

С каждым днем беспокойство нарастало. Я метался, как маятник, между гневом и тревогой. Гнев, естественно, вызывала его абсурдная выходка, а тревогу — его безопасность. День и ночь меня мучили вопросы: где Саймон? Что он делает? Куда он делся? Почему это меня беспокоит? Почему, в конце концов, это все свалилось на меня?

«Только вернись, — пообещал я себе, — убью. Руки оборву… Нет, не буду. Это не цивилизованно. Вместо этого я сяду и спокойно расскажу ему, что он на самом деле сделал. А потом уже прострелю его черное сердце».

Дни переходили в недели, и я становился все более вялым, вспыльчивым и капризным; наорал на домработницу, и каждый раз устраивал безобразные сцены, пока она не перестала приходить; бесцельно шлялся по улицам, бормоча про себя какую-то чушь. Я перестал стирать носки.

Если кто и заметил мое состояние, то не подал виду. На меня никто не обращал внимания. Я почувствовал сильное искушение стать горбуном и раскачиваться на колоколе Башни Тома. {Том Тауэр — колокольня в Оксфорде, названная в честь колокола Великого Тома, самого громкого колокола Оксфорда.}

Быстрое погружение в трясину отчаяния сопровождалось столь же быстрым расстройством психики. Я плохо спал. Странные сны беспокоили меня: зеленые люди и вымершие быки буйствовали в моей спальне; я блуждал по темному лесу, а земля разверзалась у меня под ногами, и я летел куда-то вниз; меня выслеживали и тыкали в меня древними копьями; в лесной чаще выли волки — тревожные образы таяли после пробуждения, сон не приносил отдыха.

Я знал причину: это совесть пыталась привлечь мое внимание. С того момента, как я залез в пирамиду и понял, что Саймон исчез, мое подсознание вступило в рукопашную схватку с моим разумом. Приходилось признаваться самому себе, что там и в самом деле произошло нечто, а я абсолютно ничего не сделал из того, что надо было бы сделать.

Однако не только исчезновение Саймона мучило мой рассудок. Какова причина этого исчезновения? Куда он делся? Вот вопрос на миллион долларов. И, похоже, я знал ответ. Но он мне не нравился.

Я бы и дальше предпочел вариться в собственном соку, лишь бы не признавать правду. Природа давно научилась справляться с забавными играми, которые так нравятся человеку. Она называет это нервным срывом.

Я начал видеть странные вещи. Первый случай произошел ранним утром. Я провел еще одну бессонную ночь и решил прогуляться вдоль реки. Миновав двор, я пошел по переулку, ведущему к лугу и набережной. В это время там заведомо никого не было, но когда я проходил мимо поля, где пасется скот колледжа, я увидел большую серую гончую, бегущую по пастбищу под углом к моему курсу.

Сначала я не обратил на нее внимание, ведь вокруг полно собак. Но когда собака приблизилась, она оказалась размером с пони. Да и на собаку животное не очень-то походило. У него была короткая вьющаяся шерсть и чрезвычайно длинные ноги, которые с поразительной скоростью несли его вперед. И эта тварь приближалась ко мне. Я остановился и в изумлении смотрел, как она перемахнула забор для скота, не замедляя бега. Нужный мне переулок начинался всего в нескольких ярдах отсюда. И тут пес, если это был пес, конечно, заметил меня. Он развернулся, прижал уши, обнажая невероятно длинные клыки, и зарычал.

Я стоял как вкопанный, сердце у меня колотилось. Собака рычала громко и грозно, шерсть у нее на спине встала дыбом. А я словно прирос к земле, слишком испуганный, чтобы шевелиться. Тварь, не переставая рычать, свернула в переулок и умчалась прочь. Туман от реки моментально скрыл ее. Но я успел заметить на шее собаки странный ошейник из железной цепи — явно старинной работы, с квадратными звеньями ручной ковки.

Несмотря на то, что я никогда в жизни не видел такой огромной собаки, я успокоил себя мыслью о том, что она просто сбежала у кого-то из конуры. Именно так, и никак иначе.

Несколько дней спустя я сидел у окна и пил чай. На улице шел дождь. Я выглянул во двор и заметил на лужайке что-то коричневое и лохматое. В сумерках я не сразу понял, что вижу. Мне показалось, что это свинья, но она не очень походила на знакомых мне свиней… Тело длинное, худое, шерсть темно-рыжего, даже, скорее, просто коричневого цвета, изогнутые клыки, торчавшие по бокам узкой морды, хвост, самое главное — хвост, который торчал вверх на манер флагштока.

Я прижался лицом к стеклу, и оно тут же запотело, а когда я протер окно, там никого уже не было. Но что-то я определенно видел.

На следующий день на Терл-стрит я встретил волка.

В тот день я устал сидеть взаперти, и уже совсем вечером решил выйти на улицу. Фонари горели, некоторые магазины уже закрылись. Я отправился на крытый рынок. Мне надо было взять хлеба. На обратном пути я свернул на Терл-стрит, это такая кривая улочка, где с одного конца не видно второго. Итак, я свернул на нее и у меня тут же начало покалывать в голове — как будто кто-то с неприязнью смотрел мне вслед. Я прошел несколько ярдов, и ощущение покалывания распространилось по всему затылку и лопаткам. Не иначе как злые глаза сверлили спину. Не скрою, я испугался. Мне показалось, что я слышу слабое царапающее пощелкивание позади себя.

Я прошел еще несколько шагов, прислушиваясь к этому странному звуку, после чего, совершенно убежденный, что за мной следят, резко обернулся.

Мне никогда не приходилось видеть настоящего живого волка и в первый момент я подумал, что это очередная большая собака, но затем заметил взлохмаченную шерсть и большие бледно-желтые глаза. Он шел, низко опустив голову и склонив длинную морду к самой земле, словно шел по следу. Когда я остановился, животное тоже остановилось. Не было сомнения, что оно преследовало именно меня. Футах в десяти я приметил дверь фотомагазина и мне очень захотелось заскочить туда. Я сделал осторожный шаг к двери. Волк напрягся. Я услышал звук, похожий на пересыпание гравия в котле, и понял, что это зверь рычит. Вот так мы и стояли, глядя друг на друга футов через пятнадцать-двадцать. Я уже совсем решил метнуться к магазину, но тут дверь распахнулась, и кто-то вышел. Я протянул к человеку руку и хрипло предупредил: «Подождите!», но парень видно принял меня за нищего, собирающегося попросить мелочь, и решительно прошел мимо. Когда я обернулся, волк бежал по Терл-стрит в сторону Брод-стрит. Я видел, как его тощие бока отливают серебром в свете уличных фонарей, а потом он исчез.

Я подумал и объяснил себе, что на самом деле ничего я не видел, просто слишком перенервничал из-за встречи с большой собакой. Но на следующее утро Daily Mail опубликовала статью о волке на улицах Оксфорда. Свидетелей было много. Вызвали полицию и службу контроля за животными, но они зверя не нашли. Высказывалось предположение, что зверь сбежал из чьего-то личного зверинца и подался в сельскую местность.

Это все хорошо, но после этого я боялся выходить из комнаты три дня — опасался, как бы не увидеть еще чего-нибудь неподобающего. А когда я набрался смелости снова выйти на улицу, почти сразу же сошел с тротуара на Хай-стрит перед автобусом Oxford Experience. И меня сбили. Ну, не совсем сбили — туристические автобусы едут медленно, а водители умеют осторожно сбивать неосторожных пешеходов.

Происшествие пошло мне на пользу. Я лежал на улице… видел круг лиц над собой… и понимал, что сегодня это был автобус, а завтра будет поезд. А может, падение с высокой крыши… Так стоило ли отрицание действительности моего здравомыслия, моей жизни?

Взгляд из сточной канавы — это уникальный взгляд на жизнь. Когда полицейский, который помог мне подняться на ноги, спросил: «С тобой все в порядке, сынок?», мне пришлось рассмотреть этот вопрос во всех философских аспектах. Нет, решил я, со мной точно не все в порядке. И никакая логика, никакое воображение здесь ни причем.

Остаток дня я провел, бродя по улицам, и на душе у меня было очень паршиво. Я затерялся в привычном потоке пешеходов и просто плыл по течению. Я бесцельно наблюдал за рисовальщиками мелом, за уличными музыкантами, не обращая внимания на то, что они рисовали или играли. Я понимал: что-то происходит. Я знал, что это как-то связано со мной. Я также знал, что больше не смогу противостоять этому. Но что я должен делать? Что от меня требовалось?

Эти и другие едва сформировавшиеся вопросы занимали меня весь день. И когда я, наконец, сдался и направился домой, уже почти стемнело, сначала накрапывал, а потом пошел как следует дождь. Улицы опустели. Возле здания «Карфакса» я остановился перед светофором, хотя машин на улице не было. Под дождем мокнуть было глупо, и я зашел под ближайший навес.

Пока я стоял там, ожидая, когда загорится зеленый, меня охватило странное чувство. Внезапно закружилась голова и ослабели колени, было такое ощущение, словно в любую секунду я могу потерять сознание. «Возможно, автобус ударил меня сильнее, чем показалось сначала, — подумал я. — Возможно, я что-то повредил внутри…» Я взялся за голову, с трудом глотнул воздух и понял, что не могу дышать.

Тротуар под ногами, как мне показалось, вспучился. Я взглянул вниз, и сердце пропустило удар. Ибо я стоял в центре замысловатого кельтского круга, нарисованного мелом на тротуаре. Какой-то уличный художник нарисовал узор-лабиринт, окруженный узловатой рамкой из переплетающихся цветных линий. Я часто видел рисунки на тротуарах, портреты и пейзажи. Но такое мне не попадалось. Почему он нарисовал именно кельтский лабиринт?

Я стоял, схватившись за голову, глядя на замысловато переплетающиеся линии лабиринта. Светофор давно переключился, сверху сыпал дождь. А я все смотрел, не в силах пошевелиться, пойманный в этот заколдованный круг. Наверное, я еще долго стоял бы так, если бы какая-то добрая душа не обратила на меня внимание. Я почувствовал легкое прикосновение к своему локтю и услышал рядом участливый голос.

— Позвольте, я вам помогу.

Я повернул голову и оказался лицом к лицу с седовласым пожилым джентльменом, одетым в соответствии с представлением Central Casting о стареющем деревенском сквайре, в шляпе и с черной тростью {Американская кастинговая компания. Занимается подбором статистов и дублеров. Основана в Лос-Анджелесе в 1925 году, а в 21 веке дополнительные офисы открылись в разных городах, в том числе и в Англии.}.

— Н-нет, спасибо, — сказал я ему. — Я в порядке. Спасибо.

Но мой локоть не отпускали.

— Простите, мне все же кажется, вам нужна помощь, — настаивал он. Он указал тростью на рисунок на тротуаре и даже трижды постучал по нему. По этому простому, но тем не менее обдуманному действию я понял, что наша встреча — не простая случайность и передо мной не обычный прохожий. Он что-то знал.

— Думаю, мне лучше проводить вас домой, — сказал он мне. — Идемте.

Я беспомощно смотрел на ноги, потому что все еще не мог заставить их шевелиться.

— Не беспокойтесь, — сказал пожилой джентльмен. — Пойдемте.

Его слова освободили мои ноги, и я легко вышел из круга. Мы перешли улицу, и на другой стороне мне стало неловко.

— Спасибо, — сказал я, ступая на тротуар. — Правда, весьма вам признателен. Я в порядке. Знаете, у меня просто немного закружилась голова. Я тут на днях ударился… но теперь со мной все в порядке. Спасибо за помощь…

Но хватка на моей руке не ослабла. Подумав, что он, возможно, плохо слышит, я повысил голос. Он остановился и повернулся ко мне.

— Вам следует разобраться с последствиями удара.

— Да, конечно, обязательно. Спасибо. — Я попыталась освободить руку, но он не отпускал.

— Вы мне очень помогли. Не хочу вас беспокоить.

— О, это не проблема, — как-то слишком легко сказал он. — Но мой совет не случаен.

— Вы врач? — спросил я. Не знаю, почему это пришло мне в голову, видно, что-то в его заботливости указывало на профессию.

— Я как раз тот врач, который вам нужен, — последовал ответ, и следующее, что я помню, как мы идем по почти пустынной улице, рука об руку. Казалось, он полон решимости осмотреть меня, а у меня, похоже, не было выбора. После событий последних дней и столкновения с автобусом моя сила воли куда-то подевалась, так что я просто выбрал путь наименьшего сопротивления.

После нескольких поворотов он наконец остановился возле низкой двери на Бруэрс-лейн. Медная мемориальная доска сообщала, что здесь расположены владения профессора Д. М. из Кэмпбелла. Он открыл дверь ключом и пригласил меня в дом.

— Заходите, пожалуйста, — сказал старик. — Вы с холода. Грейтесь. Чувствуйте себя как дома. Я поставлю чайник. Вешайте сюда свое пальто. — Он рассеянно взглянул на меня.

— Я признателен вам за то, что пригласили меня. Но, на самом деле, это не обязательно. Я в порядке.

Он улыбнулся и удалился, на ходу расстегивая пальто. Однако я продолжал его слышать.

— Это для меня не в тягость. В этом семестре у меня мало часов. А посетители меня не балуют. Садитесь, я быстро.

Я нашел древнее, мягкое кресло и уселся, не понимая, почему я здесь оказался. Ну, подумал я, ладно, не хочу показаться невежливым. Чашка чая, и я пойду.

Старый джентльмен то входил, то выходил, включая свет тут и там, но, как мне показалось, без особого смысла. В комнате по-прежнему было темновато. Потом он подошел ко мне и поглядел сверху вниз, как будто он выиграл меня в тире.

— Познакомимся, — резко сказал он. — Профессор Нетлтон. Мертон Колледж.

— Не Кэмпбелл? — вслух удивился я.

— Там я тоже преподавал, — пояснил он. — А вы?

— Ох, извините. Я Льюис, Льюис Гиллис.

— Рад знакомству, мистер Гиллис, — начал он. В этот момент в глубине квартиры засвистел чайник, и он выскочил. Однако очень быстро вернулся. — Лучше немного подождать, пусть заварится, — вежливо произнес он и начал убирать со стола наваленные бумаги. А я тем временем изучал его.

Передо мной был типичный профессор Оксфорда. Невысокий, почти лысый, лет шестидесяти, слегка сутулый и близорукий, как все преподаватели, которым приходится разбирать корявый почерк студентов. Остатки волос седые. Одет скромно, но не дешево: галстук Balliol, ярко-синий шерстяной жилет и толстые коричневые ирландские ботинки.

Пока мой хозяин занимался практическими делами (я слышал, как он звенел чем-то на кухне), я осмотрел комнату. Ну что же, одна из тех огромных викторианских пещер, которыми изобилует Оксфорд, не менее эксцентричная, чем ее обитатель: двенадцатифутовые потолки; балки из древних темных дубовых бревен; огромный резной буфет из красного дерева, каминная полка, книжные шкафы и стол, который легко мог бы служить капитанским мостиком линкора; большие мягкие кресла, в которых можно было утонуть. Полы из темного дуба покрыты выцветшим, потертым ковром площадью около акра; освещение, очевидно, относится к Темным векам; а система отопления была старше Моисея.

Я оглядел полки, забитые всякой всячиной. Любопытство заставило меня даже встать со стула и подойти поближе. Чего тут только не было! Камни странной формы; какие-то ручки из полированного дерева; сланцевые плиты размером с таблетку с нацарапанными на них странными надписями; помятые монеты; коллекция резных роговых гребней и пуговиц из зубов животных. В укромном уголке притаилось чучело рыжего кота размером с кокер-спаниеля, и еще одно чучело, все в перьях. Наверное, большой ворон.

Я был настолько поглощен рассматриванием коллекции, что не услышал, как подошел Нетлтон. Я только ощутил легкое покалывание на шее и, обернувшись, увидел, что он спокойно смотрит на меня с двумя дымящимися кружками в руках. Я говорю «кружки» — потому что это были высокие сосуды без ручек, на первый взгляд керамические. Такую керамику мне приходилось видеть в Эшмоловском музее над табличкой «Чашка, неолит, около 2500 г. до н.э.»

Хозяин протянул мне одну из них со словами: «Слэйнте!»

Я вежливо ответил на тост и сделал большой глоток. Что меня удержало от того, чтобы выплюнуть содержимое, сам не знаю. Едкая жидкость оцарапала горло, как рашпиль.

Нетлтон добродушно улыбнулся.

— Надо было предупредить. Там есть виски. Я считаю, что небольшая порция в такой день помогает согреться.

— Хорошо, — выдохнул я, а сам подумал, что желание жить дороже. Язык у меня, кажется, распух до размеров колбасы. — Что… что это такое?

Профессор легко взмахнул рукой.

— Ничего особенного. Кое-какие корни, кора, ягоды — такая домашняя смесь. Я сам собираю ингредиенты. Если понравится, могу дать рецепт.

Я не ответил, просто еще не отошел от первого глотка.

Он отвернулся и указал на красные кожаные кресла по обе стороны от единственного окна. Оконные стекла казались непрозрачными. Между креслами стоял небольшой столик, выглядевший так, словно его сделали из коряги. Профессор сел в одно из кресел, и поставил свой сосуд на стол. Я сел лицом к нему и всмотрелся в свой напиток. Что-то там плавало…

— Так! — внезапно воскликнул он. — Рад вас видеть! — Так мог бы вскричать абориген, встретивший чужестранца, говорящего на его языке. — Признаться, я ждал вас.

Его признание меня озадачило. Я только таращился на него и тупо отхлебывал из кружки.

— Пожалуйста, не поймите меня неправильно — я не собираюсь причинить вам вред. Наоборот, намерен помочь, как я уже сказал. Я же вижу, что вы нуждаетесь в помощи.

— Э-м, профессор Нетлтон, я думаю, вы ставите меня в невыгодное положение.

— Зовите меня попросту — Неттлс. Все так зовут. {Nettle по-английски «крапива».}

Я кивнул.

— Хорошо. Только я уже говорил…

— Мало ли кто что говорит! Я же вижу, вы расстроены и изрядно огорчены, мистер Гиллис.

— Ну, я…

— Не стоит извиняться, мистер Гиллис. Я понимаю. Итак, — он сложил руки на груди и сильно откинулся на спинку стула, так что его лицо погрузилось в тень, — чем я могу быть вам полезен?

Мне ничего не приходило в голову. Кое как я выдавил из себя, что он уже мне помог, и довольно поздно, наверное, у него есть и другие дела, так что я пойду, наверное… Но он прервал меня странным звуком, пропустив воздух через сжатые губы.

— Тут нечего смущаться! Будьте уверены: ваша тайна останется тайной.

Тайна? Откуда он узнал про мою тайну?

— Не уверен, что понимаю вас…

Неттлс подался вперед. В его глазах плясали искры.

— Вы же видите, — прошептал он. — Я сразу различаю видящего.

— Вижу, — тупо согласился я.

Он ухмыльнулся.

— Не стоит волноваться. Я тоже вижу.

Должно быть, я показался ему чем-то сродни дубовой доске, потому что он снизошел до объяснений:

— Фэйри, да? Все думают, что я сумасшедший. Ну и что из того? — Он хитро прищурился. — Я их видел.

— Фейри?

Он с энтузиазмом кивнул.

— Вот именно! Но я предпочитаю называть их Fair People. Я понимаю, что слово «феи» в последние годы приобрело неприятный оттенок. И даже если бы это было не так, «феи» звучит слишком мило и миниатюрно. Позвольте мне сказать вам, — добавил он торжественно, — что они вовсе не маленькие и не миниатюрные.

Я решил, что разговор принял необычный оборот, и попытался повернуть его вспять.

—Э-э… я видел волка на Терл-стрит. Возможно, вы читали об этом в газетах.

Неттлс подмигнул мне.

— Волки в Альбионе, — кивнул он скорее сам себе. — Не обращайте на меня внимания. А что еще вы видели?

— Больше ничего, правда, — соврал я.

— Быть не может! — уверенно воскликнул он.

— Ну да, — признался я, слегка задетый его уверенностью. — А что еще бывает?

Профессор сухо усмехнулся.

— Все, что угодно! Появления, исчезновения, странные происшествия — всего не перечислишь. Например, люди, попавшие в кельтские круги.

— Вы имеете в виду… — Понятно, что он говорил обо мне.

— Именно это я и имел в виду.

Я тупо смотрел на него. Он что, псих?

— Но это же невозможно, — пробормотал я.

— Да? — ехидно осведомился он, но тут же глаза его стали серьезными. — Ну же, сэр! Я задал вам вопрос. И жду ответа.

— Что ж, — осторожно согласился я, — полагаю, это не совсем невозможно. Ладно. Вы знаете, я теперь думаю, что это не так уж и невозможно.

— Мистер Гиллис, предлагаю быть конкретнее! — Последние слова он произнес как профессор на экзамене, но тут же опять стал добродушным. — Я же предупреждал: меня невозможно обмануть. Я чую видящего за милю.

Он наклонился вперед за своей кружкой и замер на полпути.

— Ах, вот в чем сложность… — Кажется, он опять разговаривал сам с собой.

— Простите?

— Я недооценил вас. — Он так и сидел с протянутой рукой. — Я сожалею, мистер Гиллис.

— Не уверен, что понимаю вас…

— Возможно, вы все-таки невидящий. — Он опять откинулся в кресле. — Но кто же вы тогда, мистер Льюис Гиллис? Хм? Я настолько привык иметь дело с невидящими, что часто забываю о третьей категории.

Чтобы скрыть растущее беспокойство, я взял кружку и отпил пару глотков. На этот раз вкус понравился мне куда больше.

— Есть видящие и невидящие, — сказал профессор. — Большинство людей попадают либо в ту, либо в другую категорию. Но есть и еще одна категория: те, кто отчаянно хочет видеть, но разум им не позволяет.

Он взял свою кружку и залпом выпил. Я последовал его примеру, но в кружке оказалось больше, чем я ожидал.

— Он ведь до сих пор растет там, верно? Я имею в виду вересковый мёд — сказал профессор, громко причмокнув. — Собственно, это он и есть.

Вересковый мёд? Я уставился в свою кружку. Согласно фольклору, рецепт этого древнего напитка канул в Лету в 1411 году, когда англичане убили последнего кельтского вождя, отказавшегося сообщить секрет этого легендарного напитка. Кельт предпочел прыгнуть с утеса в море, но не дать ненавистным завоевателям отведать королевский напиток. И где же профессор взял этот легендарный рецепт — если он у него действительно есть?

Мой необычный хозяин встал и подошел к буфету. Обратно он вернулся с глиняным кувшином и еще раз наполнил наши кружки.

— Да, о чем я говорил?.. — Он поставил кувшин на стол и вернулся на место. — Так вот, вы, скорее, принадлежите к третьей категории: тот, кто хочет верить и видеть, но ему не хватает убежденности. — Он доброжелательно покивал. — Вы ведь недавно бродили по кельтским болотам, там и подхватили эту заразу? Я прав?

Бинго!

— Думаю, я мог бы с этим согласиться, — осторожно произнес я.

— Итак, что же вас туда привело? У вас очевидный дисбаланс веры и разума? Что заставило вас бродить по городу небритым, видеть разные вещи и так легко попасться в ловушку рисунка мелом на тротуаре?

Я уже готов был дать очередной уклончивый ответ, но, похоже, в нем не было нужды. Сумасшедший старый джентльмен продолжал:

— Что там с вами такое приключилось? Я бы предположил, что вы стали свидетелем некоего явления, которое не смогли себе объяснить. Во всяком случае, рационального решения у вас нет. А может, это было исчезновение? О! Я так и подумал. — Он просто лучился от удовольствия. — Я предупреждал вас, что могу догадаться.

— Но как вы узнали?

Он проигнорировал мой вопрос и задал свой.

— Итак, кто это был? Ваш знакомый? Ну, естественно, о чем тут спрашивать? Деваться некуда. Придется вам все рассказать. Если я хочу помочь, я должен знать все детали. — Он воздел костлявый палец. — Всё, вы понимаете?

Я сидел в кресле, чувствуя, как мягкая кожа обнимает меня со всех сторон. Прижав теплую кружку к груди, я пробормотал:

— Понимаю. — Как меня угораздило ввязаться во все это? Хотелось провалиться в кресло так глубоко, чтобы никто никогда меня не нашел. Вместо этого я сделал большой глоток из кружки, закрыл глаза и начал тоскливое повествование.

Профессор Нетлтон не перебивал. Дважды я открывал глаза и обнаруживал, что он сидит на краю кресла, словно готов наброситься на меня, как только я замолчу. А я говорил и говорил, пока не поведал весь этот замысловатый случай во всех подробностях. Я рассказал ему всё — просто сил не было сообразить, что следует утаить, а что рассказать. Я слишком устал нести бремя случившегося в одиночку. Я просто открыл рот, и слова сами вырвались на свободу.

Я рассказал ему о погоне Саймона за дикими зубрами, о том, как видел Зеленого Человека, о фермере Гранта, о пирамиде из камней и внезапно возникшем у Саймона интересе к кельтским сказаниям, о моих тревожных снах, о странном видении разных животных, о… в общем, обо всем случившемся после исчезновения Саймона. У меня с души камень свалился. Мне неимоверно повезло, что нашелся человек, поверивший всему. Я даже не думал о том, что он примет меня за сумасшедшего. В конце концов, по его словам, его тоже считали таким. Он сам сказал. С ним моя тайна была в безопасности; я это знал и воспользовался случаем.

Когда я наконец закончил, я открыл глаза и заглянул на дно пустой кружки.

Когда это я успел все выпить? Должно быть, во время своего выступления. Я пожалел, что в кружке пусто, и поставил ее на стол.

Сквозь залитые дождем стекла небо едва светилось болезненно-серо-зеленым светом городских огней, отражавшихся от низкой пелены облаков. Я взглянул в пятно тени на месте кресла профессора. Его седые волосы подсвечивал свет из окон. Только глаза блестели в темноте.

— Да, — сказал он наконец, — теперь я понимаю.

— Поверьте, я совсем не собирался тратить ваше время на то, чтобы меня выслушивать.

Он только головой покачал.

— Наоборот, вы попали именно туда, куда надо.

Гордиться тут особенно нечем. Мне стало стыдно.

— Послушайте, я не знаю, зачем рассказал вам все это. Я пришел сюда просто потому, что…

— Да, да, говорите. Интересно…

— Ну, потому что вы отнеслись ко мне по-человечески.

— Стоп, мистер Гиллис. Давайте сразу проясним ситуацию. Если мы хотим работать вместе, в сторону ложную скромность и лукавство. Мы оба прекрасно знаем, о чем говорим. Мы с вами видящие, и можем говорить об этом свободно. Это невидящие во всем сомневаются и никогда не посмеют говорить честно. Ведь вы же меня понимаете?

То, как он это произнес, не допускало возражений, да и нечего мне было возразить.

— Вот и прекрасно! По боку все запреты, поговорим открыто. — Он протянул руку и постучал меня по ноге. — Из вас еще выйдет толк!

— Я же рассказал о Саймоне и обо всем остальном, — сказал я, будто оправдываясь. — Но вы ничего не сказали о том, как вы узнали… — Слов не хватало.

— Вам интересно? — с азартом спросил Неттлс. — Видите ли, с тех пор, как это началось, я очень внимательно наблюдал.

— За чем наблюдали?

— За всем. Буквально за всем. Вокруг полно знаков для того, кто может их видеть.

— Я не понимаю, — пожаловался я.

— Ну и ладно. — Он поднялся из кресла и встал надо мной. — Думаю, на сегодня хватит. Мы и так далеко продвинулись. Спокойной ночи, мистер Гиллис. Идите домой и отдохните.

— Да, да, спокойной ночи. — Я медленно поднялся на ноги. — Спасибо, — с чувством сказал я. Я ведь и в самом деле был ему благодарен. Наверное, я был просто рад, что он не стал звонить в психушку.

Он подтолкнул меня к двери.

— Заходите завтра с утра. Я все объясню.

Я постоял в полумраке, держа в руках пальто, на Бруэрс-лейн. Дождь все шел, так что я надел пальто и постарался побыстрее добраться до дома. Ветер усилился, дождь налетал волнами. Облегчение, которое я испытал в компании профессора Нетлтона, быстро растворилось в холодной реальности ветра. «Безумный шляпник, — мрачно подумал я. — Этот старый Неттлс еще больший псих, чем я».

Я оказался возле своей двери как раз вовремя, чтобы услышать телефонный звонок. Поспешив повернуть ключ в замке, я бросился к телефону, и сразу понял, что совершил большую ошибку.

Глава 8. СОЛНЕЧНЫЕ КРУГИ

Часы показывали десять минут одиннадцатого. Кто мог звонить на ночь глядя?

— Алло, это мистер Гиллис? — Голос звучал так, как будто он доносился очень издалека, например, с Марса. И все же это был один из тех голосов, которые однажды услышав, никогда не забываешь, и я узнал его сразу. Сердце замерло.

— Да, это я. Добрый вечер, сэр.

— Это Джеффри Ронсон.

— Рад слышать, сэр. Как дела?

— О, как обычно, работаю. Ни минуты для себя. Впрочем, жаловаться не на что. Я могу поговорить с Саймоном?

— Сожалею, мистер Ронсон, но Саймона сейчас нет.

— Нет? И где же он? — Он говорил таким тоном, что было понятно: он считает, что сын, несомненно, должен стоять возле телефона и ждать его звонка.

— По-моему, он ушёл на… хм, на вечер, — соврал я, а затем добавил : — Весьма важный вечер.

— Понятно, — ответил он. — Хорошо, не буду тебя задерживать. Ты не мог бы передать ему, что я звонил?

— Непременно, сэр, как только увижусь с ним.

— Вот, вот, передай, — сказал Ронсон-старший. — Да, и еще кое-что… Скажи Саймону, что если я не услышу его завтра до десяти часов, я приеду, как и собирался, и заберу его. Это понятно?

— Конечно, сэр. Вы приедете, как и собирались, и заберете его. Э-э, во сколько вы собирались приехать, чтобы я передал Саймону?

— Он в курсе, — сказал Ронсон, и я уловил в голосе скрытую досаду. После непродолжительного молчания он все-таки объяснил: — Видишь ли, я немного сердит на него. В выходные он должен был присутствовать на дне рождения бабушки. Раньше он никогда не пропускал этот день. А в этом году ни открытки, ни звонка, вообще ничего. Надеюсь, у него есть серьезные оправдания. Я хотел бы их услышать. Так и передай.

— Да, сэр, — пообещал я.

— Ладно. Поздно уже. Не буду тебя задерживать. Доброй ночи, мистер Гиллис. Всего хорошего. — В телефоне щелкнуло и послышались короткие гудки.

Кровь и гром! А что я мог ему сказать? «Очень жаль, Ваше Высочество, но ваш Сонни улетел в Ла-Ла Ленд». И что бы я услышал в ответ? Оставалось горестно лечь спать, обдумывая виды казни для Саймона.

Возможно, профессор Нетлтон спал, не раздеваясь. Впрочем, возможно, он вообще не ложился. Когда я рано утром следующего утра прибыл к нему, он выглядел точно так же, как накануне вечером. Видимо, ночь прошла в работе. По полу были разбросаны бумаги и журналы, тут и там стояли стопки книг.

— Да! Входите! — прокричал он, едва я постучал.

— Вот! — воскликнул он, размахивая какой-то книгой. — Садитесь, Льюис, и послушайте.

Неттлс начал читать, расхаживая среди всего этого разгрома и время от времени проводя рукой по волосам. Некоторое время я слушал, но очень скоро понял, что не понимаю ни слова. Отдельные слова я понимал, но они не складывались в смысл. Это была какая-то мешанина: что-то о времени и пластичности будущего… В общем, какая-то галиматья.

Я переложил стопку бумаг на пол и сел в кресло. Лампа рядом с ним служила единственным источником света в комнате. Он закончил чтение и победоносно взглянул на меня. Глаза профессора сияли от волнения.

— Извините, мистер Неттлс, — сказал я, — я не уверен, что понял. Я плохо спал прошлой ночью. — Пришлось рассказать о телефонном разговоре с отцом Саймона.

Профессор сочувственно поцокал языком.

— Этого следовало ожидать, — сказал он. — Люди не могут пропадать так, чтобы их не хватились. Тем не менее, я надеялся, что у нас будет немного больше времени. Впрочем, неважно.

— Как это «неважно»? Он сегодня приедет, а Саймона-то нет.

— Ерунда! Хотите чаю? — Он направился к плите, установленной на буфете, но на полпути повернулся ко мне.

— Копье — вот что важно! И Зеленый Человек, а еще волк, кабан и собаки. Наверняка были и еще какие-то знаки, но вы их, конечно, не заметили. — Он погремел чем-то, наполняя чайник.

— «Знаки», — повторил я без энтузиазма, зевнул и потер глаза.

— В вашей истории меня озадачили две вещи. Весьма важные. Запомните, от этого многое зависит. — Нетлтон вернулся и встал надо мной.

— Вспомните пирамиду из камней. Вы заметили кого-нибудь поблизости? — спросил он, пристально наблюдая за мной. — К вам кто-нибудь подходил?

— Да не было там никого. — Я пожал плечами. — И что из этого?

— Припоминайте. Может быть, животное? Олень? Или птица какая-то? Собака?

Я резко выпрямился.

— Подождите! Был человек. Я видел его с собаками, целых три штуки, такие, не совсем обычные. А он еще страннее. Впрочем, собаки тоже чудные. Сплошь белые, но с красными ушами, большие и худые — похожи на крупных борзых или что-то в этом роде. Они вроде бы мешали мне подойти к пирамиде, но потом все-таки ушли.

— Когда это было? До или после того, как Саймон вошел в пирамиду?

— После, — подумав, сказал я. — Нет, подождите… И раньше тоже. Да, я видел того же человека раньше, мы оба с Саймоном его видели. Саймон еще сказал, что это, наверное, местный фермер, так что мы просто пошли к пирамиде, а потом я видел его еще раз, когда вернулся. Это уже после исчезновения Саймона.

Неттлс даже в ладоши захлопал. Закипел чайник, и профессор метнулся к нему.

— Вам с молоком? — спросил он.

— Если вас не затруднит. — Я смотрел, как он льет кипяток в большой, давно немытый чайник. Остатки воды он вылил в две кружки, которые тоже не мешало бы помыть. На буфете стояла пинта свежего молока; он взял бутылку и большим пальцем небрежно продавил крышку из фольги.

— Я сказал что-то важное? — поинтересовался я.

Воду из кружек он вылил обратно в чайник и поболтал.

— Да, — ответил он, плеснув молока сначала в одну кружку, потом в другую. — Несомненно.

— Это что-нибудь прояснило?

— Еще как! Я было подумал, не морочите ли вы мне голову. — В ответ на мой пораженный взгляд, он пояснил: — Теперь у меня нет сомнений. Появление Стража все подтверждает.

— Страж? — я недоумевал. — Вы ничего не говорили ни о каком страже.

— Дадим чаю немного настояться. — Он натянул на чайник вязаный чехол, поставил чайник на стол, а затем придвинул свое кресло поближе к моему. — Страж порога, — значительно произнес профессор. — Это может быть олень, ястреб или дикая собака — страж способен принимать разные формы. Вы ничего о нем не сказали, и это меня озадачило. А еще я в толк взять не могу, почему Саймону разрешили переступить порог, а вам нет?

— Вот и я в недоумении. Уже давно.

— Может быть, Саймон более чувствительный?

— Это вряд ли, — сказал я. — Про чувствительность — это не о нем.

Неттлс покачал головой и нахмурился.

— Тогда все осложняется. — Он протянул руку, взял чайник и наполнил наши кружки. Одну он протянул мне. Какое-то время мы молча пили чай. Затем он спросил: — А он когда-нибудь интересовался Потусторонним миром раньше?

— Не припомню, — сказал я. — Кельтская история — моя тема. Он тут ни причем.

— Но это же он предложил посмотреть на зубра, не так ли?

— Да, но… я думаю, он просто искал приключений.

Профессор посмотрел на меня поверх края своей кружки.

— В самом деле?

— Уверен. Саймону любой повод годился.

— То есть он был любителем приключений?

— Точно. Ему нравилось себя взбадривать таким образом. — Я отхлебнул из кружки и вдруг вспомнил еще кое-что. — Но, знаете, тем утром случилось нечто странное. Саймон вдруг начал говорить стихами.

— Так, так, продолжайте, — призвал Неттлс.

— Ну, я точно не помню, но это было связано с… нет, я не помню.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить. Это может быть важно.

— Мы ехали на ферму — это было еще до того, как мы добрались до зубров — которых мы не видели, потому что их там не было — и Саймон внезапно процитировал что-то из древней кельтской поэзии. Что-то насчет того, кто стоял у двери на Запад, — сказал я, действительно пытаясь вспомнить. — Такие кельтские стихи-загадки, где говорящий дает подсказки, и вы должны угадать, о ком идет речь.

— «Стою у двери на Запад», — повторил профессор. — Продолжайте, пожалуйста. Что-нибудь еще?

И тут меня словно электрошокером ударили, я вспомнил еще кое-что.

— А до этого, — сказал я, почему-то сильно взволновавшись, — еще когда мы только просыпались... Я же говорил, что мы остановились поспать возле дороги, и я проснулся незадолго до восхода. Саймон хотел выехать пораньше, но мы проспали — не сильно; было еще совсем рано. Но Саймон очень расстроился, потому что ему хотелось быть на ферме до восхода солнца, а не после него. Когда я спросил, почему это так важно для него, он усмехнулся и сказал: «Ты же у нас специалист по кельтам». Он имел в виду время-между-временами — Саймон откуда-то знал об этом, понимаете. Вот почему он так спешил на ферму. Я еще спросил его, и он не стал отрицать. Саймон знал о времени-между-временами.

Нетлтон улыбнулся.

— Да, да, я понимаю. А еще?

— Но это всё. Для меня было неожиданностью, что он об этом знает. В этом весь Саймон. Если ему что втемяшится…

— Но вы не попали на ферму или к пирамиде до восхода?

— Нет. Но мы там были задолго до десяти часов.

Профессор встал и взял бутылку молока. Налил молоко в кружки, а потом долил чай. Положил руки на теплый чайник и медленно произнес:

— Очень, очень интересно.

— Да, наверное, вы правы. Но какое отношение это имеет к исчезновению Саймона?

Словно не услышав меня, профессор встал и начал рыться в стопке книг на столе. Он нашел какой-то томик и протянул мне.

— Вот. Я наткнулся на это вчера вечером, — сказал он и начал читать.

«В августовский день 1788 года я прибыл в главную деревню Глен-Финдхорн, красивое поселение под названием Мельницы Верховного Короля. Сначала я навестил школьного учителя, мистера Десмонда МакЛагана, который любезно согласился проводить меня к Каэрну. МакЛаган вырос в этом регионе и слышал о пирамиде от своей бабушки, миссис Мэр Грант. Она часто рассказывала, как вместе с другими молодыми людьми деревни в яркие лунные ночи ходила к пирамиде. Иногда им приходилось долго ждать, прежде чем они начинали слышать прекрасную музыку, а потом в лощине вдруг появлялась величественная башня. Из нее выходили жители Страны Фей и танцевали. Наутро никакой башни уже не было, но бабушке с друзьями удалось собрать некоторое количество Золота Фей возле Каэрна. Так продолжалось до тех пор, пока один из юношей не рассказал о золоте отцу. Тот запретил любые подобные прогулки, заявив, что время от времени в этих окрестностях пропадали люди.

И вот достигнув долины, мы с моим проводником спешились и пешком направились в лощину к Каэрну. Я нашел это древнее строение совершенно непримечательным ни по размеру, ни по пропорциям и весьма ветхим на вид. Единственное, что меня заинтересовало — выступ в форме улья, ориентированный на запад. Хотя фермеры и необразованные жители долины считают Каэрн Волшебным холмом и выказывают ему большое уважение, говоря о сверхъестественном».

Неттлс прекратил читать.

— Этот документ определяет Карнвудскую пирамиду как место потусторонней активности, — объявил он. — Хотя автор не нашел входа — что немного озадачивает, — тем не менее я не сомневаюсь, что описанная пирамида из камней — именно та, которую вы видели. Холм, впадина, выпуклый выступ на боковой стороне не оставляют сомнений.

Я согласился. На мой взгляд, отрывок относился к обычным фольклорным материалам, ничем не примечательным. С подобными мне приходилось сталкиваться в работе над диссертацией сотни раз. В конце концов, это была общая основа кельтского фольклора.

— Там дальше, — сказал Неттлс, — говорится еще о наблюдениях за Малым народцем, о предметах, потерянных и найденных поблизости, и некоторых других случаях. А потом вот это… — Он снова обратился к тексту.

«МакЛаган также познакомил меня с фермером, живущим на соседней ферме Гроув, мистером Э. М. Робертсом, который подтвердил репутацию Каэрна как Кургана Фей. Он настаивая на том, что его отец однажды нанял рабочего по имени Гилим, который, возвращаясь домой, однажды в канун Самайна заметил кавалькаду фей, появившуюся из упомянутой лощины. Он спрятался и, когда они ушли, поспешно спустился к кургану. Дверь была открыта. Он вошел в Каэрн и попал на яркий дневной свет. Вокруг простирался обширный зеленый луг, а на нем многие из Малого народа готовили пиршественный стол. Тут он отметил про себя, что Малый народец вовсе не маленького роста, скорее, напротив, многие из них обладали ростом выше среднего и отличались редкой красотой. Особенно это относилось к женщинам. Они пригласили его к столу и предложили отведать тамошней еды. Он говорил, что ему в жизни не доводилось есть ничего вкуснее. Он пробыл внутри целый день, а на закате вернулись те, кого он видел раньше. Начался пир, после чего принц Дивного народа подал ему серебряную чашу с вином, подарил длинный желтый плащ и спросил, не останется ли он с ними. Но рабочий с сожалением ответил, что к утру его ждут дома. Тогда принц заметил, что в этом случае ему надо бы поторопиться, пока тайна холма не начала оказывать на него действие. В тот же миг вся прекрасная компания исчезла в золотом сиянии, а Гилим оказался в кустах боярышника рядом с Каэрном, в желтом плаще и с серебряным кубком в руках. Гилим часто показывал этот плащ и кубок, чтобы доказать, что все это ему не привиделось».

Профессор закрыл книгу и решительно ухватился за свою кружку.

— Ну и к чему это? — спросил я, заранее опасаясь ответа.

— Я думаю, ваш друг Саймон покинул наш мир и сейчас находится там, в Ином мире.

Хотя Неттлс говорил совершенно спокойно, меня охватил тошнотворный страх, тот самый, который я сдерживал в последние дни. В глазах у меня потемнело. Плащ… желтый плащ… я видел его, я видел того, кто его носил!

— Иной мир, — тихо повторил я, давая наконец имя страху, преследовавшему меня с момента исчезновения Саймона. Я с трудом вздохнул и призвал себя к спокойствию. — Вы не могли бы объяснить…

— Ясно же, что Саймон проявлял явный живой интерес к Иному миру непосредственно перед своим исчезновением.

— Вы считаете, что живой интерес — это все, что нужно?

— Нет, — Неттлс задумчиво отпил чай, — не все. Нужен какой-то ритуал.

— Не было никакого ритуала, — воскликнул я, ухватившись за этот факт с упорством утопающего. — Он все время был у меня на виду, вплоть до исчезновения. Не делал он ничего такого, чего бы и я не делал. Сначала он просто сидел на камне, задавал всякие дурацкие вопросы. Его действительно заинтересовали пирамиды из камней и то, что у них внутри, — это так. Но это и все. Он просто обошел холм пару раз, глядя на него. То есть я не видел его только те несколько секунд, когда он находился по другую сторону пирамиды.

Профессор лишь снисходительно кивнул.

— Нет, не все. Неужели вы не видите?

— Да не было ничего больше! — Я помотал головой. Нет уж, буду защищаться до последнего!

— Но он же обошел холм. А вы в это время просто сидели. Вы же не стали его обходить?

— Нет. Не стал

Профессор поцокал языком.

— У вас пробелы в образовании, дорогой мой. Вы бы должны это знать.

Его слова словно прорвали плотину моего сознания. Конечно, самый древний ритуал из всех: солнечные круги. Деосил, так называли это кельты.

— Солнечные круги, — сказал я. — Вы имеете в виду, что достаточно просто несколько раз обойти пирамиду посолонь — и этого хватит, чтобы…чтобы исчезнуть?

— Именно, — подтвердил Неттлс, не отрываясь от кружки. — Аналогия движения солнца на пороге Иного мира — в нужное время и при подходящих обстоятельствах — это очень мощный ритуал.

— Так вот для чего ему нужно было время-между-временами!

— Именно.

— Но мы же пропустили это время, — схватился я за соломинку. — Когда мы туда добрались, рассвет уже давно прошел.

Неттлс постучал пальцем по зубам.

— А сам день… Конечно! Вы ведь сказали, что были там в конце октября? Самайн!

— Извините?..

— Самайн, вы не могли об этом не слышать.

— Слышал, конечно, — мрачно признался я. Самайн — день в древнем кельтском календаре, когда двери в иной мир широко распахнуты. — Мне тогда это просто в голову не пришло.

— Самый активный день в Потустороннем мире. Третья неделя Михайловского семестра — именно в тот день вы увидели пирамиду. {Михайловский семестр — первый академический семестр учебного года в ряде англоязычных университетов и школ северного полушария, особенно в Соединенном Королевстве. Название "Михайловский" он получил в честь праздника Святого Михаила и всех ангелов, который приходится на 29 сентября. Название закрепилось во многих университетах Соединенного Королевства и Ирландской Республики, в том числе и в Оксфорде.}

К этому моменту я был уже очень расстроен. Главным образом, собственным невежеством. Несколько лет изучения исторических материалов пошли псу под хвост! Стоп! Что-то здесь не так!

— Профессор, вы обещали все объяснить, но пока ничего не объяснили.

Профессор Нетлтон отставил кружку в сторону.

— Да, я думаю, что теперь у меня есть все детали. Слушайте внимательно. Прежде всего, вы должны понять, каким образом два мира соединяются друг с другом.

— Под «двумя мирами» вы имеете в виду Иной мир и реальный мир?

— Иной мир и явленный мир, — мягко поправил он. — Оба одинаково реальны, но их реальность выражена по-разному. Я думаю, некоторые скажут, что они существуют в параллельных измерениях.

— Поверю вам на слово.

— Сейчас, два мира — или измерения, если хотите — по сути разделены, но, как и должно быть, слегка перекрываются. Возможно, вам будет удобнее думать об этом по аналогии с островами в океане. Как вы знаете, на океанском дне есть горы и долины. Ну а там, где вершины гор возвышаются над водой, появляется остров.

— Хотите сказать, что те места, где Иной мир проникает в наш, образуются такие своеобразные острова?

— Как аналогия, вполне годится. Но на самом деле все гораздо сложнее. Итак, — продолжил профессор, — этот остров, или область контакта, является связующим звеном — я уже говорил вам об этом в первую нашу встречу. Такое связующее звено функционирует как портал — то есть дверь, через которую можно пройти из одного мира в другой и обратно. Древние были хорошо знакомы с этими порталами и отмечали их различными способами.

— Каэрн, — кивнул я. — Там они отметили портал пирамидой из камней.

— Да, как в Каэрне. Каменные круги, стоячие камни, курганы и другие сооружения, слабо подверженные влиянию времени. Всякий раз, когда они обнаруживали портал, они отмечали его.

— Чтобы иметь возможность путешествовать между мирами, — сказал я с гордостью, что догадался.

Однако Неттлс поморщился.

— Да нет же! Все наоборот! Они отмечали двери, чтобы люди держались от них подальше — почти так же, как мы ставим предупредительные таблички о тонком льде или зыбучем песке. «Опасность! Не подходить!» Профессор покачал головой. — Вот почему они использовали огромные камни, строили дольмены — они хотели предупредить не только своих современников, но и последующие поколения.

— Не уверен, что понимаю, — признался я.

— Но это же так просто, — удивился Неттлс. — Древние хотели четко обозначить эти места, потому что понимали: случайно, без подготовки отправляться туда опасно. Только истинный посвященный может безопасно ходить между мирами. Существует множество историй о том, как ничего не подозревающие путешественники случайно попадали в Иной мир и сталкивались там с потусторонними существами. Эти истории тоже служили предостережениями: неподготовленным нельзя отправляться в неизвестность.

— Но Саймон-то как раз неподготовленный, — заметил я.

— Наверное, вы правы, — согласился Неттлс. — Но это еще не все. Я боюсь, что опасность угрожает теперь уже всем.

Вот так раз!

— Какая опасность?

— Если я прав, граница соприкосновения миров теряет стабильность. Возможно, уже слишком поздно.

Глава 9. УЗЕЛ ВЕЧНОСТИ

При чем тут соприкосновение?

Старый и, кажется, все-таки немного не в себе профессор неодобрительно поцокал языком.

— Вы меня не слушали? Я же читал вам об этом…

— Извините, у меня мысли другим были заняты.

— Хорошо. Объясняю еще раз, — вздохнул он. — Пожалуйста, постарайтесь сосредоточиться.

— Постараюсь. — Я сосредоточил взгляд на круглом совином лице Неттлса, чтобы не отвлекаться, и тут же подумал: а он когда-нибудь вообще брал в руки расческу? Да и очки не мешало бы протереть.

— Связь между мирами вернее всего проявляется в области их соприкосновения. Это понятно?

— Э-э, да.

— Сплетение — символ из взаимосвязи. Два мира не просто соединены, но сплетены воедино. — Для убедительности он переплел пальцы рук, развернулся и схватил со стола лист бумаги. — Узнаете? — спросил он.

Я увидел нарисованное тушью характерное переплетающееся кружево кельтского узора: две искусно и головокружительно переплетающиеся ленты, две отдельные линии, но изображенные так, что невозможно понять, где кончается одна и начинается другая.

— Конечно, — сказал я ему. — Это Узел Вечности. Из какой-то старинной кельтской книги.

— Нет, не из кельтской, но близко, — ответил Неттлс. — Это кельтский крест с острова Ионы. Вы же знаете о нем, мистер Гиллис?

Обсуждение пробелов в моем образовании могло завести нас далеко, поэтому я ответил вопросом на вопрос.

— Какое отношение Узел Вечности имеет ко всей этой ерунде со сплетениями?

— А это и есть изображение сплетения. Кельты древности часто рисовали его. Для них изображение олицетворяло суть земного существования. Две полосы — этот наш мир и мир Иной; они сплелись в гармонии, каждая часть рисунка зависит от другой, каждая дополняет другую.

Я смотрел на знакомый узор, следя глазами за петлями завитков и скрещений.

— Так это, по-вашему, и есть сплетение, да?

— Да, — ответил Неттлс. — Оно. В нашей аналогии с островом, если вы помните, область сплетения — это берег острова. Берег — пограничная зона, он не суша, но он и не море. Когда вы стоите на берегу и смотрите на волны, вы фактически находитесь и на берегу, и в море, то есть как бы в обоих мирах.

— Древние кельты почитали берег священным местом.

— Ага! Оказывается, вы проспали не все лекции! — Крапивный профессор сухо рассмеялся, а я подумал, что сарказм удается ему плохо.

— Совсем не все, — пробормотал я. — Помнится, кельты вообще почитали всякие виды сплетений: берег моря, рассвет, сумерки, опушку леса — все, что не было ни тем, ни другим, так сказать.

Неттлс одобрительно кивнул.

— Совершенно верно. Тем не менее, мы говорили о Потустороннем мире и мире проявленном как о совершенно разных местах. Однако древние кельты не делали такого различия; они не различали «реальное» и «воображаемое». Материальное и духовное не были отдельными состояниями: и то, и другое одинаково проявлялись во все времена. Например, дубовая роща может быть просто дубовой рощей или домом бога — или и тем, и другим одновременно. Таков был их взгляд на Вселенную. И это влекло за собой признательность и уважение ко всему созданному. Уважение, рожденное из глубокой и неизменной веры. Им бы в голову не пришла мысль о том, что какой-то объект или сущность более реальны просто потому, что они обладают материальной формой.

А вот современный человек различает эти две вещи. Уверовав в такое различение, он называет нематериальную вселенную «нереальной» и, следовательно, неважной и недостойной его внимания. Правда, дети не делают различия между материальным и нематериальным. Они, конечно, замечают разницу, но не видят необходимости считать одно более ценным, чем другое. Подобно древним кельтам, дети просто принимают существование обоих миров — считают их двумя сторонами одной медали, понимаете?

— Допустим. И что это нам дает? — Все эти философствования начали меня немного раздражать.

— Я к этому и подхожу, — сказал Неттлс таким тоном, который подразумевал, что торопиться не следует. — Итак, хотя сплетение существует как физическая реальность — возможно, незримая, если только она не отмечена стоящим камнем, пирамидой из камней или чем-то еще — сплетение все же не существует. Это, скорее, гармония, созданная балансом двух миров. Вы со мной согласны?

— Более или менее, — признал я. — Но продолжайте.

— Хорошо. Слушай внимательно. Это очень важно. Когда баланс между двумя мирами нарушается, гармония — то есть само сплетение — становится нестабильной. Оно расплетается, как ткань, если потянуть за нужную нитку. Улавливаете?

Мое сознание совершило кульбит.

— То есть вы хотите сказать, что нестабильность сплетения ведет ко всеобщему хаосу, к катастрофе?

— Вот именно. — Профессор встал и занялся чем-то в углу комнаты. — А раз так, то первейшей необходимостью становится выяснить, что нарушило баланс, а затем восстановить его. В противном случае… — Он замолчал, продолжая рыться в каких-то коробках.

— Так что «в противном случае»? — подтолкнул я его.

Некоторое время он смотрел куда-то мимо меня, а затем сказал:

— Я очень боюсь, что в противном случае мы можем навсегда потерять Иной мир.

— Я думал, вы имеете в виду нечто более серьезное…

— Да уж куда серьезнее, — заявил профессор Нетлтон. — Ничего более серьезного из того, что может случиться с человечеством, мне просто на ум не приходит. — Он перешел в другой угол, открыл шкаф и начал складывать вещи в потертый рюкзак.

— Да? А как насчет ядерного холокоста? А СПИД? А войны, эпидемии, голод?

— Это серьезные опасности, — признал Неттлс, взяв тюбик зубной пасты. — Но они не угрожают самой сути человечества.

— А мне кажется, что превратиться в облако светящихся протонов чертовски опасно для моей сути. И, знаете, могу припомнить нескольких человек, которые со мной согласны.

Неттлс отмахнулся от моих слов зубной щеткой.

— Смерть есть смерть, мистер Гиллис. Эта идея сопровождает человечество с момента рождения, и будет сопровождать до конца времен. Смерть — часть жизни. А также болезни, эпидемии, голод и войны. В этом отношении между ними нет разницы, они — часть человеческого существования.

— Вы говорите, как настоящий академический ученый. Сидите в своей башне из слоновой кости, и до реального мира вам нет дела. Откуда вы можете знать что-нибудь о…

— Я не закончил! — рявкнул он, потрясая передо мной зубной щеткой. — Вы пытаетесь рассуждать о вещах, о которых понятия не имеете!

Голова болела, глаза слезились и в то же время казались пересохшими. Я устал, пребывал в растерянности и совершенно не хотел спорить.

— Извините. Продолжайте, я слушаю.

Профессор снова повернулся к шкафу и достал дорожный шерстяной кардиган.

— Иногда я сам себе задаю вопрос: почему меня тревожит то, о чем другие вовсе не думают!

— Пожалуйста, продолжайте, я больше не буду вас перебивать.

Некоторое время он молчал, уставясь на кардиган.

— Льюис, что вы видите в японской вазе? — неожиданно спросил он.

— Простите?

— Или в картине Рембрандта? Или в стихотворении Теннисона — что вам до них? Ответьте.

Черт побери! Он, похоже, совсем спятил.

— Не знаю. — Я пожал плечами. — Ну, искусство, красота и все такое. Более точного ответа у меня нет.

Неттлс надул щеки и насмешливо фыркнул, свернул кардиган и засунул в рюкзак.

— Если бы картины Рембрандта и стихи Теннисона внезапно исчезли, мир, конечно, стал бы беднее. Есть ведь и другие картины, другие стихи. Верно?

— Конечно.

— Ну да, разумеется. А если перестанет существовать сама красота? Что, если перестанет существовать сама идея красоты? — Он надул щеки. — Вам не кажется, что десять тысяч лет человеческой мысли и прогресса будут мгновенно уничтожены? Человечество утратит одно из своих основных качеств — способность видеть, ценить и создавать красоту. Мы опустимся до уровня животных.

— Наверное, вы правы, — согласился я.

Профессор достал пару длинных шерстяных носок и осмотрел их на предмет дырок.

— Красота — это не только удовольствие от ее лицезрения. Это воображение, творчество и воодушевление. Без красоты мы просто перестанем быть теми, кто мы есть.

— Да, я знаю эту теорию.

— Отлично. Тогда продолжим. — Он сложил носки и сунул их в рюкзак, достал еще одну пару, нахмурился и вернул обратно в ящик. — Так вот. Как бы важна ни была идея красоты, Потусторонний мир в тысячу раз важнее. И его потеря будет гораздо более сокрушительной.

Вот это поворот! Я опять перестал его понимать.

— Пожалуй, здесь у меня проблема, — осмелился я прервать его.

— Это потому, что вы не используете голову, мистер Гиллис! — раздраженно заявил профессор. Он опять полез в шкаф, достал дорожные ботинки на толстой подошве и потыкал ими в меня. — Думайте!

— Я думаю! Только, извините, все равно не понимаю.

— Тогда слушайте внимательно, — сказал Неттлс. — Если вы думаете о Потустороннем мире как о хранилище или сокровищнице архетипических образов этого мира… — По моему нахмуренному выражению он, должно быть, понял, что снова меня теряет, и замолчал.

— Профессор, я пытаюсь понять. Только хранилище архетипических образов — это как-то по-юнгиански.

— Забудьте о Юнге, — остановил меня Неттлс, ставя ботинок на стол и переключая внимание на меня. Я сел прямо и попытался сосредоточиться. — Около 865 года нашей эры ирландский философ Иоанн Скот Эриугена предложил доктрину, которая рассматривала природный мир как проявление Бога в четырех отдельных аспектах, которые содержатся в сингулярности Бога. Бог. — Он поднял брови. — Вы следите?

— Пытаюсь, — пробормотал я. — Но улавливаю с трудом.

— Эриугена признавал Бога единственным Творцом, Хранителем и Истинным Источником всего сущего — это первый из аспектов Бога. Второй: Эриугена признавал своего рода Сверхприроду, отдельную, невидимую иную природу, в которой обитают все изначальные идеи, силы и архетипы — Форму Форм, как он ее называл, — из которой произошли все земные или естественные формы.

— То есть Иной мир, — пробормотал я.

— Именно, — с облегчением кивнул профессор. — Суть дела, — продолжал он, — заключается в том, что для людей Иной мир выполняет несколько важнейших функций. Можно сказать, что он информирует и обучает наш мир некоторым важным истинам, главным образом связанным с человеческим существованием.

— То есть придает жизни смысл, — неуверенно предположил я.

— Нет, — сказал профессор Нетлтон. Он снял очки, посмотрел сквозь них на свет и снова надел. — Впрочем, это распространенное недоразумение. Потусторонний мир не дает жизни смысл. Скорее, Иной мир эту жизнь описывает. Жизнь во всей красе — с бородавками и всем остальным, так сказать. Иной мир служит примером, эталоном, иллюстрацией, если хотите. Ощущаете разницу? С помощью Иного мира узнаем, что значит быть живым, быть человеком: добро и зло, горе и радость, победа и поражение. Видите ли, все это содержится в сокровищнице. Иной мир — это хранилище архетипических образов жизни, можно сказать, что это источник всех наших мечтаний.

— Но вы же сказали, что Иной мир реально существует, — заметил я.

— Да, — ответил он, потянувшись в шкафу за другим ботинком, — но его действительное существование вторично по сравнению с его существованием как концепции, метафоры, если хотите, которая информирует, обогащает и освещает наш собственный мир. — Он заглянул в ботинок, словно подозревал, что там сидит эльф.

— Никто не считает меня тупым, — горько сказал я. — Но тут я не все понимаю.

— Мы видим наш собственный мир, — терпеливо объяснил Неттлс, — по большей части только благодаря свету, падающему на него из Иного мира. — Он поставил ботинок на стол рядом с первым, и опять зарылся в шкаф, как будто это был вход в Иной мир. — Я спрошу вас, Льюис, — резко продолжил он, — где в первую очередь учатся верности? Или чести? Или любой другой высшей ценности, если уж на то пошло?

— Например, постижению красоты? — высказал я предположение, чтобы связать его рассуждения с предыдущим фрагментом.

— Очень хорошо, — согласился он, — например, красота — скажем, красота леса. Где можно научиться ценить красоту леса и уважать его?

— На природе? — По-моему, ответ был очевидным.

— Да ничего подобного! Многие из нас вообще не испытывают уважения к лесу, а то и вовсе его не замечают. Наверняка вы таких людей знаете. Вы их видели, и видели их творения. Это те, кто насилует землю, вырубает леса и грабит океаны, угнетает бедных и тиранит беспомощных, живет так, как будто за горизонтом их собственных ограниченных земных представлений вообще ничего нет. — Он словно спохватился. — Но я отвлекся. Перед нами стоит вопрос: где научиться видеть лес как нечто прекрасное, уважать его, ценить его ради него самого, осознавать его истинную ценность как леса, а не как источника древесины, который нужно разрабатывать, или преграду, которую нужно снести, чтобы освободить место для автомагистрали?

Я понимал, какой ответ он хотел услышать, и постарался доставить ему удовольствие.

— В Ином мире?

— Да, в Ином мире.

Я, правда, хотел его понять. Но не мог.

— Как, — спросил я почти в отчаянии, —как это сделать?

Профессор достал широкий кожаный ремень и начал вставлять его в петли вельветовых штанов.

— Очень просто. Само присутствие Иного мира зажигает в нас искру высшего сознания или воображения. Именно истории, сказания и видения Иного мира — этой волшебной, заколдованной страны, начинающейся сразу за стенами явленного мира — пробуждают и расширяют в людях понятия красоты, почтения, любви и благородства и прочих высших добродетелей. Иной мир — это Форма Форм, хранилище, да? Именно там обитают архетипы. Однажды мой коллега-преподаватель спросил меня: «Как можно увидеть настоящий лес, если ты никогда не видел сказочного леса?» Ну? Я задам вам тот же вопрос.

А вот эта мысль, как ни странно, имела для меня смысл.

— Пока существует Иной мир, мы можем видеть наш собственный мир таким, какой он есть, — с огромным трудом выродил я мысль.

— И даже больше, чем есть на самом деле, — добавил Неттлс, застегивая ремень. — Это очень важно. Ибо главным образом благодаря существованию Потустороннего мира мы осознаем высшую ценность мира нашего — ценность, которая выходит далеко за рамки составляющих его элементов.

— Так же как ценность леса выходит за рамки стоимости бревен, которые в нем добывают? — С надеждой предложил я.

— Именно, Льюис. — Неттлс явно был доволен. — Вы делаете успехи.

— Но разве мы не можем сделать это сами? Не можем осознать ценность леса или чего-то еще без всякого Потустороннего мира? Я имею в виду, разве мы не можем просто представить себе все это?

— Возможно, Бог и смог бы. Но люди не настолько одарены, чтобы создавать что-то ex nihilo {из ничего (лат.)}. — Я с удивлением смотрел, как профессор расстегивает рубашку. — Нет, человеческие творения должны быть основаны на чем-то реальном, каким бы неуловимым и тонким это что-то не было. — Он предостерегающе поднял палец. — Будьте уверены, мы не сами пришли к этому знанию, этому сознанию высших ценностей, мистер Гиллис. Нас надо учить. И Другой мир — главный инструмент нашего обучения. — Он снял рубашку, достал из шкафа другую и начал ее надевать. Телосложение профессор имел на удивление подтянутое.

— Ладно, — сказал я, — но какое отношение это имеет к той космической катастрофе, о которой вы говорили?

— Мне казалось, это очевидно. — Он заправил рубашку в брюки.

— Может быть, только не для меня.

— Милый юноша, все, что угрожает Потустороннему миру, угрожает и нашему миру. Это так просто. — Он поднял рюкзак и положил его возле двери. Потом переложил ботинки на кресло напротив меня. — Когда Форма Форм искажается, наш мир и все, что в нем, искажается решительным образом.

Господи, как же его тяжело понимать! Я глубоко вздохнул, опустил голову и сказал:

— Я с уважением отношусь к вашему мнению, мистер Неттлс, но, к сожалению, не понимаю. Как… чем нам может угрожать Потусторонний мир? Я помню, вы сказали, что сплетение становится нестабильным или распадается. Что это значит? К чему это все?

— Я скажу совсем просто, — ответил Неттлс, надевая ботинки, — Потусторонний мир просачивается в наш.

— Ну и что? А наш мир просачивается в Потусторонний. Что тут плохого?

— Это катастрофа. — Неттлс поджал губы, зашнуровывая правый ботинок. — Между мирами открылась брешь, и теперь может случиться все, что угодно.

— Например? Зубр появится? Или Зеленый Человек… — И тут до меня дошло. Я почувствовал, как живот свело судорогой. Стало быть, все это правда?

— Зубры, Зеленый Человек, — мягко проговорил Неттлс, — волк на Терл-стрит и кто знает, что еще?

— А Саймон? Он провалился?

— Вполне вероятно.

Я еще раз лихорадочно обдумал все, что он сказал, отчаянно пытаясь осознать последствия. Но их было так много… Осталось только склонить голову перед прозорливостью Неттлса.

— Ну, ладно, и что теперь будет?

— Я думаю, первым делом нам нужно взглянуть на вашу пирамиду, мистер Гиллис.

Так. Очередная поездка в Шотландию. Замечательно. Впрочем, прогулка на ферму Карнвуд всяко интереснее, чем утихомиривать разгневанного Джеффри Ронсона дурацкой историей о доисторических быках и волшебных курганах.

— О’кей, — согласился я. — Когда выезжаем?

— А чего ждать? Я собрался. — Он указал на рюкзак возле двери.

— Но мне же надо вернуться домой, собрать кое-какие вещи, — сказал я.

— Незачем, — отрубил профессор. — У вас есть все необходимое. — Он достал из своего бездонного шкафа вторую зубную щетку и сунул в рюкзак. — Вот, — заявил он, — теперь мы готовы.

Глава 10. У СЕРБСКОГО

Из Оксфорда в Эдинбург поезд отправился с получасовым опозданием. Он был битком набит болельщиками «Оксфорд Юнайтед». Я ничего не имею против британских железных дорог, даже учитывая то, что они позволяют ездить в своих поездах не тем людям. Вряд ли они в этом виноваты, но путешествие по железной дороге в таких условиях вынести трудно. Уже через пару часов стирается разница между вагоном второго класса и вагоном для перевозки скота. А если приходится ехать шесть часов в компании футбольного хулиганья, которому без ограничений продают спиртное, это уже немалое испытание.

К тому времени, как мы добрались до Бирмингема, меня уже мутило от пустых банок из-под пива Sköl и футбольных кричалок. С их помощью можно отвлечься ненадолго, а потом тексты очень быстро надоедают.

— Хотя бы разочек, — бормотал я задумчиво, — проехаться бы в первом классе. Я к этому давно готов.

Однако в Бирмингеме фанаты сошли, и вагон остался в нашем распоряжении. Я хотел было почитать оставленную кем-то газету, но буквы не складывались в слова, и я не мог понять смысла прочитанного. Пришлось отложить газету и таращиться в окно на унылую сельскую местность, проносящуюся снаружи. Видно было плохо. Такое ощущение, будто ручка фокусировки сломалась, а может, изображение было изначально испорчено — цвета выцвели, все тряслось. Мир, выходящий из-под контроля.

Вот как все начинается, подумал я и вспомнил страстную речь Саймона в машине накануне исчезновения. Возможно, он был чувствительнее, чем я полагал. Он чувствовал это, чувствовал надвигающуюся катастрофу. А я не чувствовал, во всяком случае тогда. Не то что теперь. Я боялся. А что можно сделать? Пришлось закрыть глаза и задремать.

В Эдинбург мы все-таки прибыли. Забрали багаж и ступили на платформу. Было холодно. В воздухе пахло дизтопливом и гамбургерами.

Мы поднялись по лестнице в торговый зал над платформой вокзала Уэверли и проталкивались сквозь толпу унылых покупателей. Поблескивали рождественские украшения, и я вспомнил, что придется разослать несколько открыток до того, как наступит праздничная суета. Доставка поздравлений в Штаты может занять все три недели.

В прошлое Рождество Саймон пригласил меня к себе домой, но в последнюю минуту отменил приглашение, потому что тетя Тути заболела лихорадкой, а его сестра с женихом уехали на Ибицу, мать собиралась ставить деревенскую пантомиму, так что семейное веселье не состоялось. В итоге я провел дождливое Рождество один в своей комнате. Это воспоминание меня огорчило.

Неттлс вызвал такси. Эдинбургский замок, холодный и неприступный на своей скале, нависал над нами, жутко светясь на фоне темного ночного неба. В такси профессор назвал водителю адрес знакомой ему гостиницы.

— Недорого, но чисто. И еда хорошая. Вам понравится, — пообещал он.

Даже если бы это место оказалось грязным и стоило целое состояние, а еду подавали тараканы шестифутового роста, вряд ли меня бы это смутило. Я устал и был подавлен неприятными мыслями, вложенными Неттлсом мне в голову. Мне хотелось поскорее залезть в теплую постель и забыть обо всем.

Такси остановилось возле узкого дома, составлявшего часть широкой дуги Карлтон-Террас. Надпись над дверью извещала, что мы прибыли в «Дом Каледон». Вывеска в окне предупреждала, что это частный отель — термин, который я всегда считал несколько сомнительным.

Мы вышли из машины и постояли возле входа.

— О да. По-моему, именно так. Идемте, — сказал он. — Нас ждет хозяйка миссус Дэлримпл.

— Профессор, а что будет дальше? — спросил я.

— Надеюсь, ужин. Я голоден, — ответил он. — Могу зубра съесть.

Хорошо, что хотя бы один из нас сохранил чувство юмора.

— Я не об ужине, — несколько раздраженно сказал я.

— Посмотрим, — сказал профессор, нетерпеливо потирая руки. — Сейчас поедем к Сербскому.

— Это ресторан такой? — поинтересовался я.

Так и случилось, что мы оказались возле пустого кирпичного здания в складском районе. На улицу не выходило ни одного окна, нигде не было вывески, или хотя бы наклейки VISA, как на приличном заведении общественного питания. Одинокая лампочка под ржавым железным колпаком освещала деревянную дверь. Медная дверная ручка почернела от времени. На косяке от руки белой краской было выведено число семьдесят семь, одна семерка над другой.

— Вы уверены, что это правильный адрес? — спросил я, глядя на темную улицу и уплывающие задние фонари нашего такси.

— То самое место, — ответил Неттлс, но, как мне показалось, не совсем уверенно. Он постучал в дверь костяшками пальцев, и мы стали ждать.

— По-моему, там вообще никого нет, профессор, — заметил я. — Может, пойдем куда-нибудь в другое место?

— Имейте терпение, Льюис. Вам понравится. Это именно то, что вам нужно.

Он снова постучал в дверь, на этот раз ладонью. Где-то вякнула кошка, поймавшая свой длиннохвостый обед. С ближней эстакады слышался шум колес пролетающих джаггернаутов. Они стремились куда-то к Форт-Бридж. Мы ждали. Было холодно и становилось все холоднее. Если я не хочу замерзнуть на пороге этого сарая, надо что-то придумать. Я уже открыл рот, намереваясь предложить минимальную программу, но тут по ту сторону двери послышалось какое-то царапанье. Дверь со скрипом приоткрылась. Через щель на нас посмотрел один глаз, после чего дверь мгновенно распахнулась, и бородатый великан бросился на нас с ревом: «Профессор!» Я быстро отступил назад, вскинув руки перед собой. Но бедный профессор попался. Мне показалось, что от объятий его позвоночник отчетливо похрустывает. Он даже пытался сопротивляться, однако гигант что-то рявкнул и расцеловал Неттлса в обе щеки. Я в отчаянии озирался. Где же эта полиция? Никогда ее нет, если она нужна.

Громила выпустил Неттлса и, к моему удивлению, оказалось, что профессор не так уж сильно пострадал. Он повернулся ко мне, поправляя пальто и ухмыляясь.

— Подходите, Льюис. Познакомьтесь с нашим хозяином!

Я осторожно подошел ближе. Великан ударил себя в гулкую грудь, как в бочку, и представился: «Я — Деймос!» Он протянул мне огромную руку.

— Рад познакомиться, мистер Деймос, — неуверенно сказал я, наблюдая, как моя рука исчезает в его ладони.

Рост Деймоса составлял никак не меньше семи футов. Первое впечатление создавалось примерно как от карьерного самосвала «Вольво». Борода — густая, черная, дикая и вьющаяся — покрывает всю нижнюю часть лица и спускается на шею. Одет в старомодный фермерский комбинезон и клетчатую фланелевую рубашку, ворот которой не сходится на могучей шее. Грива черных блестящих волос собранна в короткую косу. Глаза живые, улыбка широкая и приветливая.

Рукопожатием он не удовлетворился. Он сграбастал меня и прижал к себе, как будто я единственный сын, потерянный давным-давно. Я почувствовал, как мои лопатки сжались под его дружескими ударами. К счастью, обошлось без целования, как в случае с профессором, так что мне повезло отделаться легкими ушибами.

Неттлс и гигант оживленно побеседовали на каком-то диковинном языке, а потом нас потащили внутрь, — для этого хватило одной из могучих рук Деймоса.

Интерьер здания вполне подходил его обитателю. Это был обширный пустой склад. Неосвещенный, практически без мебели и, насколько я мог судить, не отапливаемый. Видимо нашего хозяина не беспокоило отсутствие обычных земных благ. Деймос взял свечу со столика у двери и повел нас по узкой дорожке богато раскрашенного ковра. В скудном свете свечи я заметил впереди гору мусора. Однако подойдя ближе я понял, что это длинный стол со скамьями по обе стороны и двумя столиками поменьше, окруженными стульями. За столами на стене висел персидский ковер в кривой раме. Ковер вкупе с ажурными деревянными перегородками делил пространство на части. На веревках свисала с потолка огромная картина маслом, изображающая восстание якобитов. Одну из перегородок украшало чучело лосиной головы, а на другой висел фальшивый средневековый щит, покрашенный из пульверизатора под жесть. Рядом стояло хорошо сохранившееся пианино. Почетное место на нем занимал большой портрет королевы.

И всюду цветы: в корзинах, в вазах, банках и кувшинах, букеты и цветы в горшках, море цветов. Они занимали все открытые поверхности. Не сразу я разглядел за цветами четверых людей, кажется, обедавших за столом. Незнакомцы настороженно поглядывали на нас, когда мы проходили мимо.

Наш гигант-хозяин усадил нас на противоположном конце длинного стола, ярдах в десяти от остальных гостей.

— Вот! Для вас берег! — сказал он, как будто и в самом деле зарезервировал стол специально для нас. — Садитесь. — Его голос гремел, как голос олимпийского бога в пустом пространстве. Я осторожно опустился на скамью с одной стороны стола, Неттлс сел напротив, а Деймос тут же поставил между нами вазу с цветами. Затем он исчез, громко напевая.

— Очаровательное место, — сказал Неттлс, отодвигая вазу в сторону. — Другого такого не сыщешь.

— В самом деле, — сказал я, озираясь. — Очень атмосферно. Как вам удалось его найти?

— Меня привел сюда друг. Человека необходимо представить, можно сказать, инициировать. — Он загадочно улыбнулся.

Деймос возник из мрака с кувшином и двумя пластиковыми стаканами. Он щедро плеснул в них пенистую красную жидкость. Вино? Я попробовал. Точно, вино.

Профессор Нетлтон поднял свой стакан.

— Слэйнте!

— Будьте здоровы, — ответил я.

Я не знаток, но вино в моем стакане оказалось отменным, с привкусом фруктов, с пряным оттенком корицы в аромате. После двух глотков тепло разлилось по всему организму.

— Неплохо, — отметил я. — Э-э, а где меню?

— Деймос подаст то, что, по его мнению, нам понравится, — объяснил Неттлс. — А что именно, зависит от того, что он нашел на рынке сегодня.

Словно в ответ на слова профессора, возник наш кит-метрдотель с двумя большими медными мисками в руках. В одной миске лежала зеленоватая каша, сбрызнутая маслом и посыпанная паприкой, а в другой — что-то, завернутое в полотенце. «Булакки!» объявил он и ушел.

Неттлс развернул полотенце и обнаружил горку теплых лепешек. Он оторвал от одной половину, а остальное протянул мне. Профессор обмакнул хлеб в маслянистую кашу, положил в рот, закрыл глаза и начал жевать.

— Пища богов, — восторженно заявил он. — Попробуйте, Льюис.

Я подцепил хлебом немного вещества из миски и осторожно попробовал. Оказалось, действительно вкусно. По крайней мере, голодать нам не придется. Лепешка была хороша — маслянистая, слегка эластичная, напомнившая мне присыпанных мукой девиц, месящих тесто в корытах и поющих сладострастные песни о выпечке.

Мы отрывали куски от лепешек, макали в миску и запивали отличным темным вином. Признаться, я был разочарован, когда показалось дно миски. Однако долго сожалеть мне не пришлось — явился Деймос с тарелкой салата. То есть это я подумал, что это салат. С таким же успехом это могла быть цветочная композиция.

— Это надо есть или восхищаться?

— И то, и другое, — ответил Неттлс, потянувшись за горстью спелых оливок. — Вы не представляете, как я скучал по этому месту! Давненько я здесь не был. И напрасно.

Профессор с воодушевлением приступил к еде. Он охал над оливками и ахал над артишоками. Маринованная свекла и булгарская пшеница привели его в восторг. Неттлс откровенно развлекался, наблюдать за ним было одно удовольствие. А может, уже сказывалось выпитое. В любом случае, мне было приятно. Я давно так не смеялся. Очень давно.

Посреди этого веселья снова появился Деймос, неся два тяжелых медных блюда — по одному на каждой ладони. Он с искренней гордостью грохнул их на стол.

— Ешьте, друзья мои! — призвал он. — Ешьте и получайте удовольствие!

Если я правильно понял, мясное ассорти состояло из курицы, утки, свинины и баранины. Не знаю, как выглядит жареная коза, так что, может, это была козлятина. А еще птицы! Целиком! С крошечными лапками и клювами. Но присутствовали и другие мясные составляющие, уж, не знаю, как их определить. Среди разных видов мяса стояли плошки с соусами и приправами: сливочными, сладкими, неимоверно острыми, так что даже волосы в носу вставали дыбом; вяжущие травяные настои и успокаивающие ароматические смеси. Настоящее кулинарное приключение.

Овощное ассорти было не менее загадочным. Картошку я узнал, рис тоже, но сварены они были как-то по-особому, с приправами, что делало их совершенно новыми по вкусу. В центре находились клубни в форме луковиц. По-моему, их варили в нектаре, они оказались самым сладким из того, что мне приходилось пробовать. В мисочках имелась смесь карри с какими-то другими пряностями, но каждая миска отличалась от другой. И все были одинаково вкусными.

Мы ели, пили, разговаривали, наполняя обширное темное пространство склада своим энтузиазмом. Наша трапеза радовала отсутствием тарелок и посуды. Мы брали еду руками прямо с блюд, облизывая пальцы, как непослушные школьники. Профессор Нетлтон показал мне, какой рукой удобней пользоваться, как правильно держать пальцы, и я стал, хотя бы на один вечер, мастером экзотической кухни.

Наконец — мне показалось, что слишком рано — Деймос убрал остатки пиршества. Взамен он принес тарелку миндального печенья и большую миску апельсинов. И еще при нем оказалась емкость с маслянистой черной обжигающей жидкостью, которая, по его словам, называлась кофе. Мы чистили апельсины и пили кофе из крохотных фарфоровых чашечек размером чуть больше напёрстка. Увы, я почувствовал, как блаженное сияние опьянения рассеивается в бодрящем действии крепкого кофе.

Я осмотрелся и обнаружил, что остальные посетители уже ушли. Как-то это прошло мимо моего внимания. За столом остались мы одни. Когда Деймос пришел наполнить кофейник, профессор предложил ему составить нам компанию. Хозяин одним пальцем подцепил соседний стул и придвинул к столу. Он взял чашку — еще более крохотную в его огромной ручище, — и деликатно отпил.

— Деймос, — сказал Нетлтон, — твоя еда, как всегда, достойна королей, да что там королей — самих богов! Я давно не получал такого удовольствия.

— Это было потрясающе, — добавил я, лениво поднося ко рту дольку апельсина. — Апельсины удивительно вкусные!

Деймос, вдохновленный нашей похвалой, сходил за новой порцией кофе, поднял изящную чашечку и сказал:

— За друзей! Жизнь принадлежит тем, кого мы любим, и там, где царит любовь, человек поистине король!

Странный тост, но я с ним, разумеется, согласился. Потом они с профессором вспомнили старые времена; оказалось, их дружба началась очень давно. Когда ритуал был соблюден, наш хозяин спросил:

— Итак, что привело тебя ко мне этой ночью?

— Мы путешествуем, Деймос. Нам просто нужна пища для наших тел и наших душ, — с улыбкой ответил Неттлс. — И ты славно ублажил и тела, и души!

Деймос серьезно кивнул, словно прекрасно знал о нуждах путников и их душ.

— Для меня счастье служить вам, — сказал он торжественным тихим голосом.

На этом наш странный, чудесный вечер закончился. Мы встали, пожелали хозяину доброй ночи, и при свете свечи нас провели к выходу. Деймос придержал дверь, положил огромную тяжелую руку нам на головы и благословил нас, когда мы проходили перед ним.

— Пусть Бог сопровождает вас в вашем путешествии, мои странствующие друзья. Перед тобой идут тысячи ангелов; другие тысячи молятся о благополучном возвращении. Мир вам! Спокойной ночи.

Выйдя в ночь, мы некоторое время постояли в свете тусклой лампочки и уже собирались искать такси. Обветшалая дверь снова распахнулась. Деймос наклонил голову и протянул мне белый бумажный пакет.

— Пожалуйста, — сказал он. — Это для тебя.

Я взял пакет и заглянул в него.

— Спасибо, — просто сказал я и с чувством повторил: — Спасибо.

Наш гениальный гигант кивнул и быстро нырнул обратно внутрь.

— Апельсины, — сказал я Неттлсу, залезая в пакет и доставая яркий нездешний фрукт. — Он подарил мне апельсины, — сказал я, немного смущенный необычной щедростью этого человека. — Какое чудесное место. — Я пристроил пакет под мышкой и пошел рядом с Неттлсом.

— Вы ведь специально привели меня сюда, верно?

— Надо же было где-то провести вечер.

— Я не это имею в виду, — сказал я. — Так в чем состоял замысел?

— В еде, мистер Льюис.

— Еда в дорогу? И всё?

Профессор только улыбнулся и пошел, напевая себе под нос. Я последовал за ним, слишком сытый и слишком сонный, чтобы думать о чем-нибудь кроме ходьбы. Однажды, когда мы шли в кромешной тьме улицы, я взглянул на небо и увидел россыпь звезд, неожиданно яркую в ясном холодном воздухе. От этого зрелища у меня почти перехватило дыхание. Не помню, чтобы мне приходилось видеть небо таким ярким и живым!

Глава 11. ПЕРЕКРЕСТОК

Добраться до фермы Карнвуд оказалось утомительно, но несложно. Из Эдинбурга в Инвернесс ходит поезд, из Инвернесса в Нэрн тоже, дальше автобусом до мельниц в Эйрдри. Оттуда уже можно дойти пешком до пирамиды. Однако, время… До Нэрна мы добрались к четырем часам дня. Пришлось остановиться в гостинице с видом на залив. После завтрака, состоявшего из рыбы, каши, яичницы, овсяных лепешек и кофе, приготовленного нашей пухлой и привередливой хозяйкой, мы направились к автобусной остановке на городской площади. Утроим, в десять минут одиннадцатого, подъехал темно-бордовый автобус; мы сели и поехали на мельницы Эйрдри. Водитель высадил нас на дороге, ведущей к ферме Карнвуд, и отправился дальше.

Окрестные поля присыпало свежим снежком. День стоял холодный и туманный, северный ветер навевал мысли о камине и теплом пледе. По дороге мы почти не говорили. Профессор, казалось, был занят своими мыслями, и я не стал его беспокоить.

Тишина вокруг действовала мне на нервы. Казалось, мы вторглись в запретные земли. Густой шотландский туман делал картину мрачной и чуть-чуть неземной, и с каждым шагом мы углублялись все дальше в неизвестность.

Вскоре дорога спустилась в небольшую долину и привела нас к каменному мосту через извилистую реку Финдхорн. За мостом лежал Дарнавейский лес. Тишина в лесу стояла просто мертвая. Неудивительно. Деревья заснули на зиму.

На ферме Карнвуд ничего не изменилось с последнего моего посещения. Тесно стоявшие строения, поля и разрушенная, заросшая мхом башня рядом с фермерским домом — все точно так же, как и раньше. Только выглядело все еще более заброшенным. В этой уединенной части мира тишина стала почти гнетущей — казалось, некая сила давит на землю, заглушая звуки. Даже издалека я заметил, что Грантов нет дома.

Неттлс все-таки постучал, но никто не ответил; Роберт и Мораг куда-то отлучились. Делать нечего, мы отправились к пирамиде по проселочной дороге, проходящей через невысокие холмы. Дорога была пуста, но возле ворот, выходящих на поле и лощину, стоял серый фургон с надписью «SMA» на борту и каким-то логотипом.

При виде фургона профессор остановился как вкопанный.

— Что случилось? — спросил я.

Неттлс смотрел через поле на долину.

— Пирамида там, внизу?

— Да, — кивнул я. — Вон там, видите, верхушки деревьев? Вы хотите?..

— Слышите? — обеспокоенно спросил Неттлс.

— Ничего не слышу.

— Быстрее! Я не хочу, чтобы нас увидели!

— Но я ничего не слышу, — заупрямился я.

— Быстрее! — Неттлс уже бежал обратно по дороге к небольшому залесенному холму. Я неохотно последовал за ним. Профессор пал на четвереньки и теперь смотрел на дорогу из-за большого ясеня.

Я присел рядом с ним, прислушался и решил, что он напрасно поднял панику. Я как раз собирался изложить ему свое мнение, но тут услышал тихое гудение автомобильного двигателя. Я встал и посмотрел на дорогу. Профессор схватил меня за запястье и сильно дернул.

— Пригнитесь! — прохрипел он. — Нельзя, чтобы вас заметили!

Я присел рядом с ним.

— А почему мы прячемся?

Звук автомобиля стал громче, и наконец я увидел его на дороге внизу, ярдах в пятидесяти от нас: стандартный на вид серый фургон с тем же логотипом, нарисованным белым на борту: змея, свернутая в кольцо, и какие-то волны, отходящие от нее. Под логотипом виднелись буквы «SMA».

— Ложись! — приказал профессор, когда второй фургон остановился позади первого.

Из машины вышли двое мужчин, прошли через ворота и направились к лощине. Мы наблюдали за ними, пока они не скрылись из виду.

— Ушли они, — ворчливо сказал я. — И что теперь?

Неттлс покачал головой.

— Ай, как нехорошо.

— Да что в этом такого? Кто они?

— Видите ли, много лет разные группы пытались разгадать тайны пирамид, колец и каменных кругов, и через них проникнуть в Потусторонний мир. Люди, которых мы только что видели, принадлежат к одной из таких групп, причем довольно опасной: «Обществу метафизических археологов».

— Шутите? — Я бы наверняка рассмеялся, если бы Неттлс не выглядел таким серьезным. «Метафизические археологи», так, да?

— В большинстве это ученые, вернее, люди, знакомые с научными принципами и методами. Я время от времени сталкивался с ними на разных объектах, они там проводили «исследования», как они это называют. Они бы очень хотели знать то, что знаем мы, и у меня есть основания полагать, что они не остановятся ни перед чем, чтобы получить эти знания.

— Но это же несерьезно!

— Еще как серьезно! — воскликнул профессор. — Надо подумать. Нельзя ошибиться. Хотите шоколадку? — Он полез в глубокий карман, вытащил большую плитку шоколада «Кэдбери» и предложил мне.

— Думаете, они знают об этой пирамиде? — Я отломил кусочек плитки и положил в рот.

— Мы должны исходить из того, что знают.

— Да откуда им знать? Возможно, они просто осматривают пирамиду, — предположил я, пытаясь быть убедительным. — По-моему, надо пойти к ним, спросить, не заметили ли они каких-нибудь следов Саймона.

— Возможно, вы правы.

Мы спустились к дороге, подошли к припаркованным фургонам и хотели было двинуться через поле к долине, но Неттлс передумал.

— Пойдем другим путем.

— Это каким же?

Он махнул рукой туда, где среди холмов блуждала речка.

— Можем по берегу пойти.

— Вам виднее. Ведите.

Примерно через милю дорога пошла под уклон. Нам попалась овечья тропа, петлявшая вдоль берега. Направление нас устраивало. По тропе можно было выйти к пирамиде. Тропа свернула в лес. Темно и тихо, каждый шаг сопровождает похрустывание веток. Бесшумно идти никак не получалось. Ну прямо стадо овец, продирающихся через папоротниковые заросли. Впрочем, тропа скоро исчезла. Мы шли, отводя руками низкие ветки, оберегая глаза. Так продолжалось несколько минут. Время от времени мы останавливались и прислушивались — не знаю, зачем.

Я слышал вороний грай. Сначала слабо. Но каждый раз, когда мы останавливались, казалось, что ворон прибавилось, их становилось все слышнее. Наверное, устраивались на ночлег на деревьях. Вскоре их хриплое карканье раздалось почти у нас над головой, но вот странность — я так и не увидел ни одной птицы. Холодало. Небо потемнело. И отчетливо подмораживало.

Карнвудская пирамида стояла в центре лощины. Как и раньше, выглядела она скромно: просто большая куча земли и темного мха, наросшего на камнях. Я только мельком взглянул на нее, потому что меня отвлекла здоровенная ворона. Этакое страшилище, растопырившее крылья, и наблюдавшая за нами зловещим глазом-бусинкой с низкой ветки. Острый черный клюв был почему-то приоткрыт. Я подавил желание поискать палку, чтобы отмахиваться в случае чего.

Занятый вороной, я поначалу не заметил лагеря, разбитого на дальней стороне лощины. Неттлс толкнул меня локтем, и я посмотрел туда, куда он показывал. Там стояла большая брезентовая палатка, вокруг лежал какой-то инвентарь. В целом похоже на археологические раскопки: множество вбитых в землю деревянных кольев с белыми пластиковыми флажками на них, прикрытые сеткой неглубокие ямы, лопаты и кирки, груды свежевыкопанной земли. На столбе перед палаткой висел синий флаг с надписью «Общество метафизических археологов».

Двое мужчин в комбинезонах цвета хаки сгорбились над раскопом: один сидел на походном табурете с большой чертежной доской, другой стоял на коленях и что-то царапал на земле мастерком. Из-за шума, поднятого воронами, они не слышали наших шагов.

— И дальше что? — тихо спросил я.

— Мне нужно осмотреть пирамиду.

Я взглянул на мужчин, и что-то подсказало мне, что они вряд ли позволят кому-нибудь даже подойти к пирамиде.

— Вряд ли нас пустят, — пробормотал я.

— Согласен, — кивнул Неттлс. Его глаза в сумерках сузились, взгляд стал острым. — Но мы уже здесь, надо попытаться.

Сумерки в Шотландии в это время года наступают рано. Солнце уже клонилось к западу. Скоро наступит «время-между-временами». Мне стало тревожно. Сердце билось неровно, в желудке что-то ворочалось. Профессор вышел на поляну.

— Что вы собираетесь делать? — скрипучим голосом, совсем как у ворон, поинтересовался я. Профессор даже головы не повернул.

— Привет! — громко сказал Неттлс.

Я смотрел, как он смело шагнул к мужчинам, собрал все свое мужество и последовал за ним.

Головы мужчин одновременно повернулись. Ни один из них не ответил на приветствие Неттлса. Их лица оставались бесстрастными и неприветливыми.

Вместе с Неттлсом я подошел к месту раскопок. Мужчина с чертежной доской отложил ее в сторону и встал. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но профессор опередил его.

— О, вот здорово! — воскликнул Неттлс. — Никак не ожидал встретить здесь кого-нибудь. Особенно в это время.

Мужчина опять собрался что-то сказать, но профессор снова не позволил ему взять инициативу в свои руки.

— Разрешите представиться, — дружелюбно проворковал он. — Я доктор Нетлтон, а это мой коллега, мистер Гиллис. — Он положил руку мне на плечо.

— Как поживаете? — тупо вымолвил я.

— Я только что говорил коллеге, — продолжал меж тем Неттлс, — что времени совсем мало. Но мы пришли как раз вовремя. Вы же, наверное, скоро уходите?..

— Что вам надо? — прямо спросил человек с чертежной доской. Вороны на верхушках деревьев громко каркали, ерзая на верхних ветвях, словно тряпки мотало ветром.

— Нам? — ответил профессор, не обращая внимания на грубый тон мужчины. — Да просто посмотреть пришли.

— Закрыто, — заявил мужчина. — Вам лучше уйти.

— Как это «закрыто»? Не понимаю. — Неттлс моргнул, глядя на меня в явном замешательстве.

— Здесь частные раскопки, — ответил мужчина. — Публике здесь делать нечего.

— А где вы видите публику? — Неттлс сделал вид, что обиделся. — Уверяю вас, добрый человек, мы никак не публика.

— У нас есть особый интерес к этому месту, — добавил я, чувствуя, как вспотели подмышки.

— По-моему, я ясно сказал, раскопки закрыты. — Мужчина медленно встал. — У вас нет разрешения. Так что вам придется уйти.

— Но мы так долго добирались сюда, — возразил профессор.

— Сожалею, — процедил мужчина. Ни о чем он не сожалел на самом деле. — Мне жаль, но вам лучше убраться отсюда. — Он значительно посмотрел на своего напарника. Тот отложил мастерок и решительно шагнул к нам.

В этот момент из палатки высунулась голова, а вслед за ней наружу выбрался высокий, представительного вида мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой. В отличие от остальных, он был одет в длинное темное пальто и резиновые сапоги.

— Эндрю, — звучно произнес он, переступая через инструменты, разбросанные по площадке, — почему ты не сказал мне, что у нас гости? — Повернувшись к нам, он представился: — Я Невил Уэстон, руководитель проекта. Как поживаете?

— Полагаю, что рад познакомиться с вами, мистер Уэстон, — ответил профессор, ухитрившись передать легкое раздражение тем, как с нами обращались до сих пор. — Я, доктор Неттлтон, и мой коллега мистер Гиллис, — объявил он. — Мы совершенно не собирались вас беспокоить, но я уже говорил вашему человеку, что мы проделали долгий путь, чтобы увидеть это место. Видите ли, мы интересуемся историей этой местности.

— Понимаю, — ответил Уэстон. Он кивнул своим людям. — Спасибо, Эндрю, Эдвард. Я разберусь с этим. — Он улыбнулся нам довольно холодно. — Это частный проект, поэтому, к сожалению, мы не можем пускать посетителей без предварительного разрешения. Такова политика совета директоров. Я тут ни причем. — Говоря так, Уэстон ловко втерся между нами и попытался увести от пирамиды. Но Неттлса не так легко было отвлечь. Он встал как вкопанный.

— Да, да, я знаю, как это бывает, поверьте мне. Мы и не предполагали вмешиваться. — Он повернулся к пирамиде. — Но мы, видите ли, прибыли из Оксфорда.

— Понимаю, — сочувственно кивнул Уэстон. — Уверен, мы сможем что-нибудь придумать. Позвоните мне завтра. Сейчас уже поздно, мы закрываем раскопки на ночь.

Неттлс подошел к пирамиде и протянул руку, словно умоляя ее помочь ему.

— Нет, так не получится, — сказал он. — Мы никак не ожидали встретить здесь людей. Давайте придумаем какой-нибудь другой план.

— Сожалею, — твердо ответил Уэстон и снова улыбнулся своей ни к чему не обязывающей улыбкой. Я видел, что разговор идет к концу.

— Он прав, профессор. Уже поздно, — сказал я, вклиниваясь в разговор. — Пойдемте отсюда.

Неттлс тяжело вздохнул; его плечи опустились.

— Да, наверное, придется так и сделать, — сказал он, но не пошевелился.

Обращаясь у Уэстону, я сказал:

— Может быть, вы не будете возражать, если мы, прежде чем уйти, быстренько осмотрим пирамиду? Это не займет и минуты. — Я постарался, чтобы это звучало так, будто эта простая просьба настолько очевидна, что никто не сможет отказать. — У нас впереди долгий путь, а я прошу совсем немного. Это быстро, а для нас это много значит.

Уэстон готов был отказать, я это видел совершенно отчетливо. Чем бы ни занимались эти метафизические археологи, они определенно были людьми жестокосердными, скрытными и враждебными. Пожалуй, ни к чему хорошему это не вело. Не дав Уэстону возразить, я разыграл свою козырную карту.

— Тогда нам не придется беспокоить Роберта и Мораг. — Я повернулся к профессору.

Неттлс, благослови его бог, оказался достаточно проницательным.

— Конечно, конечно, — закивал он, — я уверен, что Гранты предпочли бы не вмешиваться в наши пустяковые дела. Мистер Грант — занятой человек. Не хотелось бы беспокоить его без особой надобности.

Я видел, как Уэстон взвешивает риски, которые последуют за его отказом. Он колебался, и я решил прекратить дискуссию.

— Мы просто обойдем пирамиду и отправимся восвояси. Что скажете?

— Хорошо, — наконец решился он. — Мне бы не следовало соглашаться, но раз вы — гости Грантов, мне не хотелось бы их лишний раз беспокоить.

— Конечно, — радостно кивнул профессор. — Ну, Льюис, давайте быстренько осмотрим пирамиду, а потом пойдем. — Договаривал он уже на ходу.

Мы направились к пирамиде. Казалось, наши шаги вызвали на окрестных деревьях переполох. Я посмотрел и увидел, как десятки, нет сотни ворон кружат над верхними ветвями. Их черные силуэты на фоне темного, как вороненая сталь, неба вызвали у меня довольно неприятное чувство. Птицы чертовски расшумелись, словно не хотели подпускать нас к пирамиде.

Достигнув основания пирамиды, Неттлс шепнул мне через плечо:

— Не обращайте на них внимания. — Я не мог понять, кого он имеет в виду: ворон или людей. Мы начали обход пирамиды. Уэстон наблюдал за нами, скрестив руки на груди. На лице его отображались сложные противоречивые чувства. Как только мы скрылись из его поля зрения, Неттлс спросил:

— Вы же говорили, что оставили что-то Саймону?

— Банковскую карту, — ответил я. — Это его же Barclaycard — я сунул ее в щель у входа.

— Хорошо бы ее найти, — сказал он. — Нельзя оставлять им такую улику.

Мы обогнули пирамиду и увидели палатку и несколько ям. Рядом стояли двое мужчин. Не двигаясь с места, они наблюдали за нами. Уэстон так и стоял там, где мы его оставили. Когда мы вернулись к нему, Неттлс громко сказал:

— Вот видите, Льюис, типичная пирамида того времени. Камень, должно быть, из близлежащей долины — они использовали для строительства все, что попадалось под руку…

Кивнув хмурому Уэстону, мы продолжили обход под хриплый вороний ор. Они орали изо всех сил. Я посмотрел на ветви кружащихся деревьев и чуть не упал: вороны, кругом одни вороны; они сидели на каждой ветке каждого дерева. Их было так много, что становилось жутко. Они растопыривали крылья, разевали клювы, перелетали с ветки на ветку. И, кажется, они были ужасно злы!

— Откуда столько ворон? — тихо поинтересовался я.

— Это стражи порога, — так же тихо ответил профессор.

— Но вы же говорили, что стражем был человек с собаками?

— Стражей может быть сколько угодно. Их цель — устрашить недостойных. Если вы не обращаете на них внимания, они вам ничего не сделают, а если испугаетесь — разорвут в клочья. — Глаза Неттлса шарили по каменной стене. — А где же вход? Я его не заметил, а вы?

— Стойте, но мы же должны были пройти мимо него! Вот странно…

На втором кругу мы опять увидели палатку. Теперь те двое присоединились к Уэстону, и вместе с ним наблюдали за нами. Неттлс сделал вид, что говорит мне что-то о пирамиде, но вместо этого шепнул:

— Не смотрите на них. Я не видел входа, о котором вы говорили.

— Я тоже. Но он был. Клянусь.

— Давайте посмотрим еще раз.

Мы пошли на третий круг. Вороны хлопали крыльями и орали, поднимая нестерпимый шум. Птицы кружили над пирамидой, и от их крыльев становилось все темнее. Я то и дело поглядывал на небо, пока мы замыкали круг. В результате я опять пропустил вход.

— Он же был здесь, — настаивал я. — Саймон входил туда, и я входил!

Мы поравнялись с тем местом, где стояли люди.

— Достаточно, — сказал Уэстон, делая шаг вперед. Но мы не замедлили шаг, и он повысил голос: — Остановитесь! Полагаю, этого довольно!

— Продолжайте идти, — приказал Неттлс. — Я попытаюсь отвлечь их сколько получится. — Он прошел рядом со мной еще несколько шагов. Я почувствовал его руку на своем локте. — Удачи, Льюис.

Он отстал. Я быстро оглянулся через плечо и увидел, что Уэстон идет к нему. Неттлс махнул рукой, словно на прощание, а затем повернулся к Уэстону. Стена пирамиды скрыла от меня продолжение сцены.

Я быстро пошел по неровной земле, отыскивая вход, который мы каким-то образом снова пропустили. В ушах стоял грохот от вороньего грая, а тут еще всем им вздумалось одновременно взлететь. Вороны! Конечно, подумал я, вороны меня отвлекают, не дают найти вход.

Я поскользнулся на мокрой траве, росшей у основания пирамиды, и начал отчаянно всматриваться в поисках темной дыры, поглотившей Саймона. Птицы просто осатанели. Если бы я сделал еще один шаг, они бы напали, выклевали мне глаза и разорвали бы в кровавые клочья своими острыми клювами.

Я вышел на сторону, обращенную к лагерю. Уэстон и его люди собрались вокруг профессора Нетлтона. Тот, которого звали Эндрю, тянул Неттлса за руку, пытаясь увести. Неттлс громко сопротивлялся, изо всех сил старался их отвлечь. Я опустил голову и побежал на следующий круг. Тут Уэстон увидел меня. Но я уже снова заворачивал за угол.

— Остановите его! — донесся до меня крик Уэстона. Эндрю отпустил профессора, и вместе с другими людьми погнался за мной.

Я побежал; единственное, чего я хотел, это оставить пирамиду между собой и преследователями. Но, шлепая по неровной земле, я зацепился ногой за камень и упал плашмя. Мгновенно на меня бросились вороны, падая с неба, словно черные бомбы. Они сверкали крыльями, открывали и закрывали блестящие черные клювы, щелкая ими как ножницами. Я прикрыл лицо рукой и прополз пару ярдов по высокой траве, пытаясь встать на ноги.

«Не обращай на них внимания», — говорил Неттлс. Усилием воли я опустил руки и поднялся. Большие, злые птицы гневно кричали, пикируя на меня, но я отвел взгляд от неба, переполненного воронами, и посмотрел на стену из камней. Вокруг меня яростно шуршало и хлопало, но меня не задело ни одно перышко.

«Спасибо, Неттлс, — подумал я. — Работает!»

Не успел я додумать мысль до конца, как рядом раздался низкий скрежет — с таким звуком камень трется о камень. Я еще не сообразил, что может означать этот звук, как прямо перед собой увидел вход. Не знаю, как я мог пропустить его раньше, но вот же она — та самая трещина, только немного меньше, чем я помнил, — в основании пирамиды.

Недолго думая, я бросился ко входу, сбрасывая с себя рюкзак и разводя заросли руками. Вот! Блеснул синий пластик — Barclaycard! Именно там, где я ее оставлял. Я хотел взять ее, но тут позади послышался топот, сопровождаемый громкими проклятиями, — это вороны напали на моих преследователей. Из темного входа на меня пахнуло сухим затхлым воздухом. Я тяжело сглотнул и бросился внутрь, ударившись макушкой, когда рухнул в глубокую черноту пирамиды. Перед глазами мельтешили маленькие блестящие звездочки. Я зажмурился от боли и откинулся на каменную кладку, чтобы потереть шишку, вздувавшуюся на виске. А когда открыл глаза, меня уже не было в том мире, который я знал.

Глава 12. РАЙ

Мне показалось, что одна стена пирамиды обрушилась; через проем я смотрел на склон холма. Первым побуждением было броситься туда, пока меня не догнали метафизические головорезы.

Я встал, потрогал голову и прислонился к стене, потом все-таки шагнул вперед. Позади раздался нарастающий звук. Наверное, это были мои преследователи. Испуганно оглянувшись через плечо, я увидел, как стена за мной стремительно отдаляется — как будто я улетал от нее по длинному узкому коридору. Темная волна воздуха налетела на меня, забурлила вокруг. В тот же миг зеленый склон холма передо мной потускнел и растаял.

Я замер. Нужно было прийти в себя. Голова пульсировала ноющей болью, как будто по ней ритмично били кирпичом. Каждый новый удар вызывал яркие вспышки света и злобные красные пятна. Сделав глубокий вдох, я очень осторожно сделал шаг. Одежду трепал поток воздуха. Когда я понял, что следующий шаг я бы сделал в пустоту, меня затошнило. Я стоял на узеньком мосту, переброшенном через бездонную пропасть.

Мост был тонким, как лезвие меча. Это не пустое сравнение. Я действительно чувствовал, как острая сталь врезается в подошвы моих ботинок. Я опасно раскачивался, пытаясь удержать равновесие. Малейшая ошибка, и я нырнул бы в неизведанные глубины внизу, откуда долетало эхо каких-то мощных сил, сталкивающихся там, внизу, словно пустые товарные вагоны на полуночной железнодорожной станции. Каждый нерв, каждая мышца вопили: «Дурак!» Я заставил себя сделать шаг, уже понимая, что он может быть последним. Тело переместилось вперед и меня опасно качнуло. Поднимавшийся снизу воздушный поток вдруг замер. Стало очень тихо. Через мгновение я понял, что не могу дышать. Просто воздуха больше не было. Я судорожно сглотнул, но мои легкие не смогли втянуть ни молекулы воздуха. От удивления я крикнул, но вакуум, окружавший меня, не пропустил ни звука. Дрожа, я балансировал на мосту, голова у меня кружилась от страха. И все-таки я пока не падал.

Неимоверным усилием я продвинул ногу вперед на дюйм, а затем еще на один. И в этот миг пала тьма. Я больше не видел ничего ни перед собой, ни вокруг. Тьма и мертвая тишина. А затем налетел ужасный порыв ветра. Он пришел ниоткуда и сильно ударил меня прямо в лоб. Мне показалось, что с лица медленно сдирают кожу, одежда рвется в клочья, а плоть облезает с костей.

Неведомо как я сделал еще один шаг, и мгновенно пожалел об этом. Нога не ощутила опоры, и в один душераздирающий миг я почувствовал, что лечу: руки широко раскинуты, голова поднята, ноги согнуты…

Я падал.

Но вместо того, чтобы лететь сквозь бездонную пустоту, колено почти сразу ударилось о твердое, и я покатился по траве уже за пределами пирамиды, закрыв глаза от яркого дневного света.

Вот только дышать я все еще не мог. Я лежал на животе, как выброшенный на берег кит, с открытым ртом, пытаясь втянуть в себя хоть толику воздуха. Дышать! Легкие стремились разорвать грудную клетку, бесполезно расширяясь. В глазах потемнело, и я подумал: «Все кончено, умираю».

Я приподнялся на локте и перекатился на спину. Это усилие что-то освободило внутри меня, и я почувствовал, как прохладный воздух хлынул в грудь. Он был сырым и резким; он обжигал легкие, как огонь, но я все равно пил его огромными глотками. Я лежал на боку, непрерывно сглатывая, руки и ноги тряслись, глаза слезились, пальцы покалывало. Сердце билось как бешеное.

Клянусь, моей первой мыслью стало воспоминание об ударе о камень — наверное, все последующее стало последствием удара головой. Шишка-то вон какая здоровенная! Немудрено, что я потерял ориентацию в темноте, развернулся и вылез наружу. Деревья, склон холма, вечернее небо — все было, как прежде.

Не получилось. И теперь метафизические головорезы схватят меня и потащат на растерзание. Невольно я поднял голову и осмотрелся. Поблизости никого не было. При определенной удаче я еще могу уйти. Пришлось встать. Меня шатнуло, и я попытался облокотиться на стену, чтобы не упасть.

Именно тут я испытал самое большое потрясение. Пирамида исчезла. На ее месте расположился большой холм, поросший травой и увенчанный единственным камнем. Низкий, выложенный по краям камнями вход в курган зиял темнотой. Нечего и думать, что я мог пролезть через эту мышиную нору. Однако другого пути не было.

Я повернулся и еще раз оглядел пейзаж. Тут же обнаружились дальнейшие несоответствия. Снег исчез. И деревья, хотя и похожие на те, что окружали пирамиду, все-таки были другими: толще, выше, изящнее. Все выглядело слегка другим. Даже небо каким-то образом стало ярче, хотя пора бы наступить сумеркам. Или я смотрел на восход солнца? Действительность заставила меня признать, что я каким-то образом перешел из одного мира в другой.

О, Боже, и что теперь?

Я сел на землю и подтянул колени к груди. А потом принялся раскачиваться с закрытыми глазами, надеясь, что когда я снова их открою, пирамида окажется на месте и у меня появится возможность вернуться.

Голова болела. Горло горело. Я чувствовал себя несчастным, потерянным и совершенно одиноким. И пока я сидел и предавался скорби по утраченному, мне пришло в голову, что на склоне холма стало очень тихо. Не просто тихо; звуков здесь и так было немного, но теперь тишина стала какой-то удивительно спокойной и мирной. Мои страдания постепенно растворялись в этой тишине. В том мире, который я оставил, ничего подобного мне испытать не пришлось.

Я вдруг понял, что здесь нет ничего искусственного; никаких самолетов, поездов и автомобилей; моторов, двигателей; фабрик, заводов, офисов, телефонов, радио, телевизоров, никаких спутников, ракет или космических кораблей; вообще никакой техники.

Я никогда не знал такого совершенного мира. За всю жизнь у меня не было ни минуты такого безупречного спокойствия. До этого момента каждая секунда каждого дня была окружена шумовым фоном.

Даже во сне я всегда ощущал где-то поблизости безжалостное гудение двигателей, тиканье часов, шум колес на улице, отдаленный вой сирены, гудение вентилятора. Несколько лет назад я путешествовал по Скалистым горам на юге Колорадо и, даже стоя на склоне горы в этой глухой пустынной местности, я слышал в небе реактивные самолеты.

Но здесь, в этом месте, в этом другом мире, не существовало ни малейшего фонового шума, так громко возвещавшего об усилиях человечества. Я тонул в нежном покое.

Именно это показалось мне самым чудесным, самым невероятным. Я просто не мог поверить, что в мире может быть так тихо и мирно. Тишина не поддавалась описанию.

А вдруг я оглох? Вполне возможно, после того как приложился головой к каменному своду. Я прислушался… Нет, к счастью, я не оглох. Легкий ветерок шелестел среди ветвей, и где-то неподалеку пела птица.

Я начал неуверенно спускаться с холма. Воздух хоть и прохладный, не вызывал ощущение холода. Я вошел в лес, ступая по молодой зеленой траве, как по бесконечному ковру. Роса поблескивала на травинках россыпью изумрудов. Похоже, здесь наступила весна, поскольку деревья оставались пока безлистыми. На ближайших ветках набухали почки; скоро из них проклюнутся листья.

У подножия холма я имел неосторожность взглянуть на солнце и чуть не упал — настолько оно было ярким. На глаза навернулись слезы. Прошло некоторое время, прежде чем я снова смог нормально видеть, но и тогда приходилось время от времени прикрывать глаза рукой или просто останавливаться и закрывать их, чтобы как-то притерпеться к слишком яркому свету.

При ясном свете дня я оглядел землю и застыл в изумлении: трава буквально блестела, настолько неожиданно ярко-зеленой она оказалась. Да нет, ее даже зеленой нельзя было назвать — слишком легкое слово для обозначения ее цвета! Вокруг разливалось мерцающее сияние. От чистоты оттенка дух захватывало.

И небо здесь было другим — ярче, чище и прозрачнее, чем знакомое мне. Переливы его цветов больше походили на сияние драгоценных камней. Я долго стоял, просто глядя на эту потрясающую лазурь.

Вообще все, что я видел, представало глазам ярче и чище, чем в оставленном мной мире. Здесь все выглядело новым, безупречным по форме и четко очерченным.

У подножия холма нашелся ручей. Я опустился на колени, окунул руки в ледяную воду и поднес к губам сложенные ладони. Вода была живой на вкус! — чистой, доброй и животворящей. Этот эликсир хотелось пить и пить, и я бы так и сделал, но у меня заломило пальцы от холода.

Я встал, вытер рукавом подбородок и огляделся. Лощину окружали пологие холмы. «Мой холм» с камнем на вершине был лишь одним из многих. Нет, этот новый блестящий мир необходимо исследовать! Нечего зря терять время.

Я пошел по берегу вдоль ручья. Не знаю почему, но мне показалось, что это разумный поступок. Возможно, он куда-то приведет, например, в деревню. А есть ли в Потустороннем мире вообще деревни? Я не знал. Я ничего не знал. Меньше, чем ничего.

Другой мир! Каждые несколько секунд я вспоминал, где нахожусь, и осознание этого молнией пронзало меня, заставляя вздрагивать. Возможно ли такое? Как это могло произойти? Я вновь и вновь задавал себе этот вопрос. Кто может в такое поверить? Я бы назвал мое состояние заторможенным изумлением. Очевидная невозможность моего положения заставляла меня метаться от одного чуда к другому, потрясала, словно явленное откровение.

Воистину, это был Рай! Девственное творение, свежее и неиспорченное; беспорочный мир, чистый и не знакомый с ненасытной жаждой человечества к разрушению. Рай! Мне хотелось прокричать это слово с вершины очередного холма. Вся прежняя жизнь не подготовила меня к этой встрече, к этой ослепительной гармонии красоты и покоя, к этому сиянию сотворенного великолепия. Чудо волной нахлынуло на меня, заставляя захлебываться. Рай!

Вот в таком состоянии я и шел берегом ручья. В голове у меня сам собой составлялся своеобразный каталог здешних чудес. Я сравнивал его с тем, что знал о Потустороннем мире из старых историй и легенд. В конце концов это же была моя работа: миры животный, растительный, минеральный; люди, места, вещи. Шаг за шагом я выстраивал картину Потустороннего мира, описанного в кельтском фольклоре. Возможно, не полная и не самая точная картина, просто попав сюда, ошеломленному сознанию нечем было заняться. Я так увлекся, что не заметил, как ручей стал шире и, соответственно, мельче, а лощина перешла в широкий луг, стиснутый с обеих сторон высокими холмами, поросшими травой.

Солнце поднялось почти в зенит. Ручей прихотливо петлял по лугу, заворачивая все дальше к западу. На холмах я не заметил ни кустов, ни деревьев. Я решил подняться повыше и осмотреться. Возможно, с вершины холма я увижу что-то такое, чего не видно из долины.

Я начал подниматься по длинному покатому склону холма. Глянув вверх, я заметил нечто вроде маленькой темной тучки. Она удивила меня, я остановился и всмотрелся. Нет, это не тучка, это дым. Дым от пожара. А где огонь, там люди, значит, селение. Я заспешил. Хотелось побыстрее посмотреть, что там такое.

Странный, тревожный звук раскатился над холмами, он напоминал барабанный бой. А еще мне показалось, что звук идет из земли у меня под ногами. Не то отдаленный гром, не то стук бревен, которые бросают с телеги.

Я прислушался. Барабаны стали слышнее. Я недоумевал: что может издавать такие звуки? Лошади? Но я слышал ритм. Лошади же не могут гарцевать сообща?

Дым клубился в небе, ветер гнал его над вершиной холма. Я озадаченно слушал странный земной грохот и наблюдая за дымом.

А потом я увидел то, о чем читал в древних текстах: внезапное появление ясеневого леса! Разумеется, это эвфемизм. Я хорошо знал, что это такое. Копья! Много ясеневых копий!

Вслед за своим оружием появились и сами воины. Звуки, привлекшие меня, издавали боевые барабаны и слитный топот ног. Дым поднимался от их факелов.

Они заполонили всю вершину холма. Должно быть, их было что-то около сотни. Некоторые держали огромные продолговатые щиты и мечи, другие из вооружения имели факела и копья, третьи передвигались на лошадях, а некоторые и вовсе на колесницах. Большинство были обнажены или почти обнажены. На вершине холма они остановились.

Я почему-то подумал, что они пришли за мной. Я был чужаком в чужой стране, совершенно беззащитным. Какой смысл сопротивляться такому отряду? Но вот откуда они узнали, что я здесь?

Я застыл, тупо пытаясь разобраться в этой абсурдной ситуации, когда послышался оглушительный рев, как будто сразу взревела тысяча бешеных быков. Пронзительный, громкий призыв; звук, от которого внутренности превращаются в воду и подавляют любого, кто услышит.

БВЛЕРмммм! БВЛЕРмммм! БВЛЕРмммм! БВЛЕРмммм!

Ужасный шум бил прямо по мозгу; он скручивал нервы в нити из мокрых веревок, совершенно бесполезные не только в этой, но и в любой другой ситуации. Я зажал уши руками и начал искать глазами источник этого чудовищных звуков.

И я увидел его. Двадцать мужчин держали у губ огромные изогнутые рога; эти могучие инструменты издавали душераздирающий звук. И я вспомнил: легендарные боевые рога баньши. Бин Сидхе, жители Потустороннего мира, считались обладателями боевых труб такой ужасной силы, что их звуки могли обратить врага в камень. {Бин Сидхе — женщина-фея или дух, привязанный к определенному семейству. В Англии Бин Сидхе зовут баньши. По преданию, она начинает издавать ужасные стенания, если кому-нибудь из членов семьи вскоре предстоит умереть.}Теперь я понял, что это отнюдь не преувеличение. Ужас буквально приковал меня к земле. Ноги стали бесчувственными, как бетонные столбы.

Неземной рев продолжался совсем недолго, но как только он стал стихать, вступили воины со своим аккомпанементом. Они начали колотить мечами и копьями по щитам. А барабаны продолжали отбивать ритм. Долина переполнилась грохотом. В этом совсем недавно безмятежном мире сами холмы, как мне показалось, начали вздрагивать, с них начали сползать комья земли. Шум перерос в душераздирающую какофонию, после чего внезапно прекратился.

Эхо еще гуляло по долине роковыми отзвуками. Воины застыли на гребне холма, словно скованные тишиной. Но так продолжалось лишь мгновение. Потрясая оружием, они хлынули с холма как раз в мою сторону.

В испуге я отшатнулся и упал на землю. Очнувшись через мгновение, я, как краб, на четвереньках помчался по камням к ручью. Почему-то мне казалось, что русло будет надежным укрытием. Воины с криками мчались вниз по склону, мечи и копья сверкали, факелы дымились, барабаны гремели, ревели боевые рога. На таком расстоянии лиц я не мог разглядеть, но хорошо видел ярко-голубые узоры, которыми были разрисованы их тела, ну в точности как на картинках, изображавших кельтских воинов. Собственно, это они и были!

Конечно, нелепо надеяться спрятаться от них. И все-таки я в панике озирался. Впрочем, надежда умерла, не успев толком родиться. Вокруг не было больших камней, за которыми можно было бы укрыться. Значит, надо бежать. Я вскочил на ноги и помчался через ручей к противоположному склону холма. Если мне удастся обогнать преследователей…

Я сам удивился, но я бежал быстрее, чем мог от себя ожидать. Ноги казались длиннее, шаг — быстрее и увереннее, чем когда-либо прежде. Я буквально летел по земле, едва касаясь ее ногами. Ветер дул в лицо, волосы развевались. Я летел!

Полет завершился неожиданно. Я замер. Мне навстречу с холма неслась еще одна толпа воинов — ничем не отличающаяся от первой. Они, как и те, позади, приближались с ошеломляющей скоростью. Оказавшись между двумя отрядами, как муха между двумя тарелками, я развернулся и помчался обратно к ручью. У воды пришлось присесть перевести дух. Спасения не было.

Первые воины почти добежали до меня. Я уже видел их суровые, мужественные лица. Если у меня и были какие-то представления о благородстве, храбрости, мужестве, достоинстве и тому подобном, то все эти возвышенные качества я видел в лицах перед собой. Ясные глаза, решительные челюсти, мужественные, сильные и гордые — они были живым воплощением детской фантазии каждого мальчишки о мужественности, воплощенном героизме. А то, что они собирались меня прикончить, — это само собой. Зато они были красивы!

Два отряда сблизились. Я видел сверкание глаз, пот на их крепких мускулистых руках и ногах. Я видел, как блестят оскаленные зубы, как мотаются темные косы. Я услышал боевые вопли, когда они накатились на меня. Я вжался в камни, больше всего мечтая стать невидимым.

И, о чудо! Это сработало. Они меня не заметили. Ближайший воин добежал до того места, где я спрятался, вжав голову в плечи, перемахнул через меня и бросился в ручей, даже не взглянув в мою сторону.

Остальные тоже почему-то мной не заинтересовались. Они с ходу преодолели ручей и помчались навстречу отряду противнику. Только теперь я понял, что я не был их целью.

Понять-то я понял, но легче мне не стало. Меня все равно либо убьют, либо затопчут в этой суматохе. Тот, кто умер случайно, все равно умер. И тут две толпы сшиблись друг с другом. Встречу сопровождали грохот копий, ударявших в щиты, удары мечей по железным шлемам, рев боевых рогов, крики, грохот барабанов — и все это слилось в оглушительном грохоте. Я думал, что мои барабанные перепонки не выдержат.

Первое столкновение внесло изменения в ряды соперников. Некоторые сразу упали, чтобы никогда уже не подняться. Однако большинство занялось делом со смертельной серьезностью. Брызги крови! Лошади, вставшие на дыбы, ошметки земли из-под копыт! Мужчины сражались, злобно рубя друг друга окровавленными клинками.

На это невозможно было смотреть! И все-таки я смотрел. Присев у кромки воды, вытаращив глаза и повизгивая от ужаса, когда кто-то из воинов валился на землю с расколотым черепом или перерезанным горлом. Я изо всех сил старался не мешать им предаваться столь серьезному занятию. Однако по ходу боя это становилось все сложнее. Собственно, никакого боя уже не было, была свалка, беспорядочный клубок тел. Все мои силы уходили на то, чтобы не дать себя затоптать, вовремя уворачиваться от копыт и копий, а главное — падающих тел.

Я решил разжиться щитом, которые в изобилии валялись вокруг. Их бывшим владельцам они все равно уже не нужны. Я метнулся к ближайшему телу и попытался отобрать щит у мертвеца. Но он не соглашался. Мертвая рука крепко вцепилась в ремень. Я склонился над телом, отчаянно пытаясь вырвать так нужную мне вещь. И в этот момент почувствовал на плече тяжелую руку.

Я вскрикнул, и меня отбросило назад. Я увидел занесенное копье, красиво блестевшее на фоне голубого неба. Наверное, я завизжал, скорчился и попытался ударить нападавшего ногами. Но следующий же звук поверг меня в ступор. Кто-то громко крикнул: «Льюис! Прекрати!»

Я всмотрелся в лицо человека, склонившегося надо мной, и понял, что оно мне знакомо.

— С-Саймон? — неуверенно произнес я. — Саймон, это ты?

Глава 13. КРОВАВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Да, это был Саймон, обнаженный, в боевой раскраске, как и все остальные, с длинными роскошными усами.

— Ну, я, я! — прошипел он. — Хватит меня пинать! Я хочу помочь!

Я перестал дергаться и сел.

— Саймон! Я тебя нашел! Что ты здесь делаешь? Как…

Он схватил меня за руку и рывком поднял на ноги.

— Вставай!

— Саймон, давай уйдем отсюда. Мне здесь не нравится…

Он наклонился над телом мертвого воина рядом с нами, вывернул меч у него из руки и сунул мне.

— Вот, возьми.

— Что ты мне даешь? Я же не умею этим пользоваться! — Я сунул меч ему обратно.

— Научишься. — Он неожиданно начал рвать на мне одежду. — Сними немедленно эту рубашку!

— А что в ней такого? Она тебе не нравится?

— Нельзя, чтобы тебя увидели в этой одежде, — раздраженно ответил он. — И поторопись!

Я неохотно начал расстегивать рубашку.

— Саймон, я очень рад, что нашел тебя.

— Да скорее же! — Саймон смотрел за боем. Отряд, к которому он принадлежал, явно одерживал верх над противником. Но выше нас по склону все еще шла ожесточенная схватка.

А раз так, значит, мы можем ускользнуть незамеченными.

— Слушай, нужно сматываться! Мы можем…

— Да скорее же ты! — прорычал он, сдирая с меня рубашку. — Избавься от этого. — Он схватил меня за руку и сдернул часы с запястья. Повернувшись, он швырнул их в ручей.

— Эй, подожди! Ты что творишь?.. — Часы сверкнули в воздухе и исчезли в воде.

— Держись за мной! — крикнул он и снова бросился в бой.

С неохотой я поднял меч и еще раз безуспешно попытался вырвать щит у мертвого воина.

— Быстрее! — крикнул Саймон. — Не отставай!

Пришлось бежать без щита. Я проклинал себя за каждый шаг.

— Это безумие! — бормотал я. Саймон меня не слышал, вокруг грохотал бой. — Псих ненормальный!

Он махнул мне рукой, призывая не отставать. Ему почти сразу попался навстречу огромный воин с круглым, выкрашенным в белый цвет щитом. Щит был забрызган кровью, так что белого там оставалось совсем немного. Меч воина был сильно зазубрен. Воин кинулся на Саймона, широко занося меч для удара. При этом он издавал какой-то боевой клич.

Саймон, не колеблясь, прыгнул навстречу противнику и угодил копьем в пах человеку. Я содрогнулся. Воин отпрянул и мечом отбил копье Саймона.

— Беги! — заорал я.

Но Саймон и не подумал бежать. Напротив, он продолжил движение и врезался в шатающегося противника, яростно тыча копьем в окровавленный щит. Даже сквозь шум битвы я услышал треск. Щит отлетел в сторону. А Саймон плавным движением повернул копье и вонзил листовидный наконечник в обнаженную грудь мужчины. Кровь хлынула из раны мощным потоком. Раскрашенный воин рухнул на землю, разинув рот в беззвучном крике.

У меня закружилась голова, перед глазами поплыли черные точки, и меня шатнуло к Саймону.

— Он же хотел тебя убить, — пробормотал я, почти не понимая, что говорю. — Он умер?

В ответ Саймон вырвал меч из мертвой руки противника. Поставив ногу на грудь поверженного воина и перехватив меч обеими руками, он быстро и умело взмахнул клинком. С мясистым треском голова мертвого отделилась от тела. Я вскрикнул и отпрыгнул назад.

— Саймон!

Он поднял отрубленную голову и повернулся, воздев свой ужасный трофей, и расхохотался.

— Вот тебе для пользы дела, — воскликнул он, бросая мне голову. Она со стуком ударилась о землю и покатилась с холма, брызгая кровью из перерубленной шеи. Голова подкатилась к моим ногам и замерла. Я понял, что сейчас меня стошнит.

— Бери, — приказал Саймон. — Идем!

Я с трудом отвел глаза от пустого взгляда мертвеца.

— Что?

— Давай, давай, — нетерпеливо рявкнул Саймон. — Бери, и идем!

Я взглянул на голову и поднял глаза на Саймона.

— Я не могу…

— Да бери же ты! — яростно зарычал он. — Некогда!

Я нагнулся и схватил голову за волосы. Она была еще теплая, а волосы мокрые от пота. У меня перехватило горло. Я думал, что меня все-таки вырвет; у меня болел живот, а колени ослабели. Я стоял, сжимая этот ужасный приз, шатаясь от страха и отвращения.

А Саймон уже бежал, но бой к этому времени как раз кончился. Последние побежденные скрывались за гребнем холма, а победители — воинство, тот отряд, который я увидел первым, — бросали им вслед копья и громко ругались. Склон холма усеивали трупы, словно выгоревшие на солнце валуны. Скрюченные, с неестественно заломленными руками и ногами, они лежали в траве нежнейшего зеленого цвета под этим невероятно голубым небом.

Пока я оцепенело смотрел на результаты кровавой бойни, с неба донесся скрипучий крик. Я задрал голову и увидел, как к холму слетаются птицы-падальщики. Они давно предвкушали мрачный пир. Большой ворон пролетел совсем низко и приземлился на труп убитого Саймоном воина. Птица с громким карканьем вонзила черный клюв в рану на груди и оторвала кусок плоти. Ворон вскинул гладкую черную голову и проглотил мясо.

Этого я не мог вынести и поплелся за Саймоном, не обращая внимания на слетающуюся стаю.

Саймон присоединился к другим воинам. Они оглашали холмы дикими победными возгласами. Некоторые подпрыгивали в воздух и взмахивали копьями, к явному удовольствию собратьев. Их смех напоминал лай. Саймон веселился вместе с ними.

Однако все разом замолчали с появлением двух молодых людей верхом: один выглядел воином, а другой — скорее, его советником. На воине были яркие клетчатые брюки золотого и зеленого цветов и свободная красная рубашка из блестящей атласной ткани. На шее он носил серебряное кольцо, или торк, довершал убранство широкий пояс с серебряными дисками. Из-за него торчала рукоять золотого кинжала, а в руке он сжимал копье с серебряным наконечником. На лице выделялись большие усы. Густая грива рыжеватых кудрей блестела на солнце.

Сопровождающий был одет попроще: коричневая рубаха и суконные штаны, подпоясанные кожаным ремнем. Ничего дорогого и блестящего, да и вообще никакого оружия. Зато за спиной развевался прекрасный малиновый плащ, скрепленный на одном плече серебряной брошью. Темные волосы зачесаны назад.

Оба вновь прибывших выглядели высокими и статными, обоих отличала грация молодости. Повадки властные. Такими, как мне казалось, обладали только императоры Священной Римской империи: вдохновляющие и устрашающие одновременно. Им нашлось бы место при любом королевском дворе Европы. Даже их лошади казались более грациозными, сильными и красивыми, чем любая из прославленных чистокровных лошадей нашего мира.

Их появление встретили шумом одобрения — наверное, так приветствовали вождя. Я подвинулся ближе к Саймону.

— Это король, да?

— Нет. Это принц, — пробормотал он. — Стой спокойно.

— Какой принц?

— Принц Мелдрин, — раздраженно ответил Саймон. — Мелдрин ап Мелдрон Маур. А с ним Руад, бард принца.

Принц остановился в толпе воинов и спешился под приветственные крики. Весь его вид говорил о том, что он только что в одиночку выиграл эту битву, хотя, на самом деле, он и пальцем не пошевелил. Мелдрин сиял, его люди радовались победе; они кричали, обнимались и лупили друг друга по спине. Очень похоже на празднование в раздевалке после выигранного чемпионата по футболу. Не хватало только шампанского.

Ликование стихло, едва принц начал говорить. Собственно, он произнес всего несколько коротких слов, после чего все разбежались по склону холма к телам убитых. Тела погибших товарищей со всем почтением отнесли к ручью и сложили возле воды. Камней вокруг было в достатке, так что курган возвели быстро.

Мертвые враги остались там, где лежали. Но каждый труп был обезглавлен, а головы аккуратно сложены в пирамиду, как кочаны капусты. Трупы лишили оружия, а также всех украшений — перстней, браслетов и тому подобного. Добычу сложили в отдельную кучу рядом с отрубленными головами.

Саймон принял активное участие в мародерстве, и на время я остался один. Именно в этот момент мое присутствие на поле боя заметили. Один из воинов, прочесывавших склон холма, увидел меня, стоящего в стороне все еще с отрубленной головой в руке. Мускулистый парень подошел ко мне и внимательно осмотрел.

От растерянности я протянул ему голову. Видимо, тем самым я нарушил какое-то правило здешнего этикета. Воин скорчил гримасу и окликнул барда. Тот увидел меня и не менее пристально принялся разглядывать.

Закончив осмотр, он заговорил со мной гортанным голосом. Я ничего не понял, но язык показался мне знакомым, только звучал странно. Чем-то он походил на современный валлийский.

Я стоял, ухмыляясь как идиот, все еще с головой в руках. Бард резко повернулся и окликнул принца, который же спускался с холма. Вместе с ним подошли еще несколько воинов, и я оказался перед принцем и его окружением. Свита состояла из раскрашенных в синий цвет могучих воинов, ни один из которых, похоже, не был особенно рад меня видеть. Принц Мелдрин, как и его бард перед тем, заговорил со мной на своей протогэльской речи. Я ответил на своем языке, что вызвало небольшую сенсацию — воины начали возбужденно перешептываться, показывая на мои туфли и брюки. Некоторые даже потыкали в меня пальцами. И все недоверчиво смотрели на голову, которую я держал, как будто не желая верить своим глазам.

Саймон возник словно по волшебству и выручил меня. Он подошел и положил руку мне на плечо; потом указал на меня и на голову, с которой все еще капала кровь. При этом он что-то лопотал на странном языке. Беглость, с которой он говорил, сбила меня с толку. Это же Саймон, чьи лингвистические познания начинались и заканчивались картой вин во французском меню. Еще более поразительно то, что бард торжественно обратился к нему. Саймон ответил не колеблясь, продолжая держать меня за плечо.

Разговор продолжался недолго, а затем бард медленно кивнул, повернулся к принцу и, полагаю, высказал свое ученое мнение. Принц послушал и поднял руку. Бард замолчал. Мелдрин огладил свои роскошные усы, внимательно изучая меня, как будто решал, что со мной делать.

— Что происходит? — спросил я отчаянным шепотом.

— Молчи! — прошипел Саймон, ущипнув меня за шею.

Наконец Мелдрин пришел к какому-то выводу, отмахнулся от Саймона и шагнул ко мне. Оказалось, что он выше меня почти на голову. Я понятия не имел, чего ожидать: кинжала под ребра? приветственного поцелуя? пощечины?

Впрочем, мои гадания были напрасны. Вместо этого он взял меня за руку и поднял вместе отрубленной головой. Из рассеченной шеи все еще капала кровь. Принц сказал несколько слов, обращаясь ко всем собравшимся, а затем подставил руку ладонью вверх под капли крови.

Кровь образовала лужицу у него на ладони, и эту кровь он вдруг вылил на меня. Меня опять затошнило. А еще мне хотелось умереть самому. Но принц крепко держал меня за запястье, так что мне пришлось стоять, пока он поливал мою голову кровью. Затем он опустил руку и остатками мазнул меня по щеке. Мне показалось, что щека сейчас облезет. На этом мои мучения не кончились. Бард Руад тоже помазал меня кровью, проведя в районе сердца малиновую полосу.

Но и это был еще не конец моего ужасного кровавого крещения. Каждый из собравшихся пожелал внести свои лепту и тоже помазал меня кровью. Некоторые выводили на моем теле узоры, похожие на их собственные; другие просто оставили отпечаток руки. Когда ритуал закончился, я весь был покрыт быстро сохнувшей кровью. Отвратительное действо!

Когда последний из воинов вытер об меня руки, Мелдрин отпустил мое запястье, повернулся к куче оружия и украшений и покопался в нем. Отбросив пару золотых и несколько серебряных предметов, он остановиться на большом бронзовом браслете. Ободрав кожу, он натянул браслет мне на бицепс под одобрительные крики собравшихся. После чего меня серьезно побили дружескими шлепками и сердечными пощечинами. В общем, мне не понравилось. Если бы я мог втиснуться в какую-нибудь трещину в земле, я бы так и сделал.

Принц Мелдрин начал делить добычу между своими людьми. Каждый воин что-то получал — украшение, оружие, какую-нибудь безделушку из золота или серебра. Все кричали, смеялись и веселились по этому поводу, в общем, вели себя как шумные дети в рождественское утро.

Очень быстро куча добра растаяла. Принц снова уселся на лошадь, призвал отряд следовать за собой, и все побежали. Ко мне, ухмыляясь, подошел Саймон.

— Молодец, брат, — сказал он, хлопая меня по спине.

— Да уж. Я думал, меня вырвет. — В этот момент я понял, что продолжаю держать в руке отрубленную голову воина. Я выронил ужасный трофей и вытер липкую руку о брюки, содрогаясь от отвращения. — Воняет отвратительно! Мне нужно привести себя в порядок.

— Подними! — приказал Саймон.

— Да не буду я таскать с собой эту ужасную штуку!

— Идиот! — Саймон вспыхнул. — Эта ужасная штука только что спасла тебе жизнь. Придется тащить с собой.

— Да с какой стати? Вы тут все с ума посходили? — пронзительно заверещал я.

— Ты не понимаешь. — Он указал на голову, лежащую лицом вверх в траве. — Это же их предводитель. И ты его убил!

— Я убил? Давай разберемся. Я никогда никого не убивал!

— И если ты еще не догадался, ты теперь воин в отряде Мелдрина Маура, — сказал он мне. — Хватай эту голову и пойдем, а то отстанем.

Он развернулся и, сжимая в руках длинное копье, подаренное принцем, помчался вслед за остальными. Ну что было делать? С величайшей неохотой я поднял ненавистную голову и побежал догонять Саймона.

— Куда мы идем?

— Назад в каэр, — объяснил он. — Это недалеко.

— Какой еще каэр? Зачем?

— Потом объясню, — пообещал он. — Поторопись. Нельзя отставать от остальных.

Он побежал, а я последовал за ним, думая лишь о том, как бы расстаться со своим спасительным трофеем, и проклиная день, когда появился на свет.

Глава 14. КРЕПОСТЬ МОДОРН

Каэр оказался простой деревянной крепостью на вершине пологого холма. Холм высился над спокойной рекой, петлявшей по широкой долине. Как и говорил Саймон, ставка вождя располагалась недалеко от поля битвы. Но к тому времени, как мы добежали до реки, я запыхался и устал.

Отряд выстроился на берегу, наблюдая за принцем. Мелдрин вошел в воду, вынул золотое кольцо, одно из тех, что достались ему в качестве добычи. Он посмотрел сквозь него на солнце, что-то пробормотал, а потом бросил золото вверх по течению, довольно далеко. Кольцо блеснуло на солнце и кануло в воду, не подняв на поверхности даже ряби.

Воины заорали, захлопали в ладоши и вошли в реку. Я тоже перебрался по броду и устало поднялся по крутой тропе к каэру, последним из отряда.

Если я ждал чего-то внушительного, то был разочарован. Через узкие деревянные ворота мы вошли в крепость, и я убедился, что вижу простой огороженный лагерь. На холме внутри частокола располагалось около дюжины кожаных шатров, укрепленных шестами. Многочисленные кострища отмечали места, где воины кормились и ночевали.

Все было примитивно и грубо, нигде не замечалось того великолепия, которое, как я полагал, характеризовало Потусторонний мир. Похоже, этот Мелдрон Маур, кем бы он ни был, управлял скромным загоном для скота.

Мы прибыли. Защитники крепости тут же сбежались послушать о подвигах товарищей. Голоса звучали взволнованно, кажется, стычка грозила стать основой для баллад.

Из-за наглой лжи Саймона мной тоже интересовались. Я понял так, что убитый предводитель прославился как воин, так что победить его в бою дорогого стоило. По тому, как рассказывали воины, на самом деле ничего не видевшие, и как слушали эти рассказы, можно было подумать, что я, подобно Давиду, сразил Голиафа и разгромил филистимлян при помощи своей пращи.

Меня изрядно побили, хлопая по спине и плечам. Мою одежду с любопытством рассматривали, но большую часть внимания получала ужасная голова, которую я держал в руках. Наконец огромный мускулистый воин, видимо, из гвардии принца, подошел ко мне с копьем и жестами объяснил, что готов проделать с головой все дальнейшие операции. Я с радостью протянул ему свой сомнительный приз.

Под наблюдением принца Мелдрина воин умело насадил отрубленную голову на копье и вонзил древко в землю у моих ног. Затем он схватил меня за руки и расцеловал в обе окровавленные щеки. Так состоялось мое вступление в отряд. Все орали так, будто произошло великое чудо. Пришлось вытерпеть еще одну порцию дружеских ударов.

— Вот ты и принят, друг мой, — сказал Саймон, когда волнение несколько утихло. Все разошлись по своим делам, и на время нас оставили одних. — Теперь можно расслабиться.

— Все это замечательно, — я с отвращением посмотрел на пятна крови по всему телу, — только хорошо бы теперь помыться. Надеюсь, это не запрещено?

— Лучше подожди до завтра, — посоветовал он. — Это же твой знак посвящения. Его надлежит носить с гордостью. Понимаешь, большинство из этих людей с младых ногтей готовились к сражениям, так легко тебе не отделаться.

Я с сомнением оглядел расписанное синим тело Саймона.

— Ты бы на себя посмотрел, Саймон. Я бы тебя никогда не узнал.

— Обычная боевая раскраска, — объяснил он, протягивая ко мне руки. — А вот это уже настоящая вещь. — На его предплечьях я увидел яркую синюю татуировку с характерным кельтским рисунком в виде замысловатых узоров. — Вот, смотри, это лосось, — гордо сказал он, поднимая левую руку. — А это олень. — Он сунул мне под нос правую руку. — Такие татуировки делают за каждую пятерку убитых вражеских воинов.

— Подожди! Ты хочешь сказать, что убил десять человек? — ахнул я.

— А за сегодняшнюю победу мне вообще вручили бы торк, — с некоторым сожалением произнес он. — Вождь — это мой лучший результат.

— Саймон, да что с тобой такое? — Недавний бой все еще стоял у меня перед глазами.

— Со мной? — Зарычал он и ткнул пальцем в сторону копья. — Если бы я не убил его, на копье сейчас болталась бы твоя голова! Не забывай об этом. Я жизнь тебе спас.

— Поверь, я тебе очень признателен, — попытался оправдаться я. — Просто это…

— Ты бродил по полю боя, — сердито продолжил он. — Если бы Круин не убили тебя, это сделали бы Ллидди. — Саймон поворошил мешок у себя под ногами и вытряхнул из него длинную рубашку из тонкой желтой ткани.

— Кто?

— Клан Круин, — сказал он, надевая рубашку. — Враги, с которыми мы сегодня сражались. Мы — Ллидди. — Он добыл из мешка пару желто-черных брюк в клетку и надел их.

— Из-за чего сражались?

— Принц Мелдрин и один из предводителей Круин поссорились из-за охотничьих собак. — Он сел на землю, и начал натягивать мягкие кожаные сапожки.

— Прости, ты сказал «из-за собак»? — Я обессиленно опустился на землю рядом с ним.

— Предводитель Круин сказал, что от охотничьих собак Мелдрона воняет.

— То есть ты хочешь сказать, что эта резня случилась из-за собак?

— Не будь ослом. Конечно, причина куда серьезнее. Задета честь.

— А, ну да, честь… Значит сегодня десятки людей погибли из-за того, что кто-то решил, что собаки Мелдрона плохо пахнут? Ни в жизнь не поверю!

— Эй, потише! Ты не понимаешь. — Он зашнуровал один сапог.

— Прости, Саймон, но меня там чуть не убили, и я…

— Так не убили же! — категорически заявил он. — Видел бы ты свое лицо! — со смехом добавил он. — Никогда не видел такого испуганного человека! Это было зрелище, доложу я тебе.

— Да, да, я понял…

— На самом деле, — продолжил он уже хорошо знакомым мне тоном, — тебе сильно повезло наткнуться на нас. Завтра идем домой. — Он затянул шнуровку на втором сапоге.

— Куда еще? Я думал, это и есть королевская крепость?

— Вот эта? — презрительно скривился Саймон. — Обычная стоянка для ночлега. У Мелдрона Маура сотни таких по всему королевству. А наш отряд — всего лишь небольшая часть войска, да и то, в основном, молодежь. Мы должны были просто отомстить за оскорбление чести принца; а теперь возвращаемся в Сихарт.

— Мы? — В голосе Саймона мне послышался гордый оттенок. — Саймон, да что с тобой случилось? Что здесь вообще происходит?

— Со мной все в порядке. Как видишь, я здоров и счастлив. Никогда в жизни не чувствовал себя лучше. — А вот что ты здесь делаешь?

— Тебя искал, — сердито буркнул я, решив пока не посвящать его во все сложности из-за его пропажи. — Саймон, есть проблема. Нам здесь не место. Нужно найти способ вернуться — ну, понимаешь, обратно в реальный мир.

Саймон нахмурился. По-моему, идея ему не понравилась.

— Знаешь, приятель, это не так-то просто сделать.

— Просто или непросто, но надо попытаться, — настаивал я. — И чем скорее, тем лучше. — Мне все-таки пришлось коротко рассказать ему о сплетениях, а также об идее профессора Нетлтона о взаимозависимой реальности и обо всем прочем. Закончил я изложением сильно сокращенной версии «Теории распутывания сплетения» Нетлтона и той опасности, которой мы все подвергаемся из-за нее.

Саймон слушал, глядя в землю. Он ничего не сказал; просто кивнул и сорвал пару травинок, которые начал катать между ладонями. Я не очень понимал, слышал ли он меня вообще, и если да, то что думает по этому поводу.

— Ты меня услышал, Саймон?

— Да, да, услышал. — Он взглянул на меня и нетерпеливо отбросил травинки. — Так в чем проблема?

— Ни в чем, — поперхнулся я. — Все просто замечательно. Лучше не бывает.

— Тогда почему ты такой грустный?

— Я думал, ты будешь рад меня видеть. Я тебя чудом нашел. И вообще, до сих пор не могу поверить, что я здесь.

— Они там скучают по мне? — не слишком заинтересованно спросил он.

— Еще бы! Твои родители обеспокоены. Думаю, тебя уже полиция ищет. Еще немного, и тебя объявят пропавшим без вести. Говорю же, чем скорее мы вернемся, тем лучше будет для всех.

Саймон отвел взгляд. Я думал, он что-нибудь ответит. Вместо этого он начал рассказывать мне о том, что случилось с ним после перехода.

— Поначалу было тяжеловато, — говорил он, и я снова заметил его отстраненный взгляд. — Когда я только попал сюда, стоял конец лета, можно было найти кое-какие ягоды и плоды, чтобы поесть. Когда Ллвидди нашли меня, я бродил по холмам… понятия не имею, как долго, наверное, не меньше недели. Охотники наткнулись на мой лагерь у реки. По одежде и всему прочему они сразу поняли, что я чужой, и потащили меня к принцу. Главный Бард взглянул на меня и с ходу объявил гостем из Потустороннего мира. Можешь представить, какой тут переполох случился…

Я кивнул, хотя и не представлял ничего подобного. Я и про себя-то не мог поверить. Хотя провел уже несколько часов в этом странном мире.

— Меня приняли в племя на правах почетного члена, — продолжал Саймон. — Но ни статуса, ни имени у меня не было.

— Почему? Ты же мог назвать свое имя?

— Здесь это так не работает. Имя надо заслужить. И я успешно двигаюсь к этому. Поверь, имя у меня будет громкое!

Я вспомнил древнюю кельтскую практику. Имя человеку дают лишь после какого-нибудь подвига или особого поступка. Кроме того, человек вообще не склонен был называть свое имя первому встречному-поперечному. Многие герои легенд хранили свое настоящее имя в тайне, никогда и никому его не называя, чтобы враг не узнал его и не мог причинить вред носителю.

— И как же они тебя назвали? — заинтересованно спросил я.

— Сильфену. Найденыш. Меня же нашли у реки. Победа над предводителем Круин сегодня здорово помогла бы. — Он пожал плечами и добавил: — А-а, неважно. Будут еще шансы.

— Они сделали тебя воином?

— Нет, это я сам выбрал. Здесь это вообще самый быстрый путь к вершине. У воина высокий статус, он может приходить и уходить, когда ему вздумается. У воина только и забот, что охота и сражения. В награду — золото и слава.

— Звучит здорово, — кивнул я. — Только ведь их убивают. И некоторых довольно быстро.

— Если не везет, — согласился он. — Но мне пока везло. — Он как-то недобро ухмыльнулся. — Между прочим, ты тоже воин, не забывай.

— Спасибо, что напомнил. — Я не собирался оставаться здесь надолго, тем более принять участие в очередной битве вроде той, свидетелем которой я стал. Поэтому я постарался сменить тему. — А зачем ты выбросил мои часы?

Саймон рассмеялся.

— Вот уж ни к чему, чтобы тебя видели с ними. Время здесь мало значит.

— Где здесь, Саймон? Где мы вообще? Что это за место?

— Это Каэр Модорн, — сказал он, вставая. Он подпоясался широким тканым поясом с зелеными и черными полосами. — Пойдем. Покажу тебе окрестности.

Мы прошли через лагерь, и я заметил, что в каэре совсем нет женщин. Я поделился наблюдением с Саймоном.

— Конечно нет, — кивнул он. — Мы же простой рейдовый отряд. Женщины в таких прогулках не участвуют.

— Но в другое время они есть?

— Еще увидишь, — он иронически поднял одну бровь.

Мы дошли до выхода и направились по узкой тропинке ко рву за деревянной стеной. Впереди под нами текла широкая река, которую мы пересекли ранее.

— Это река Модорн, — объяснил Саймон. — Здесь проходит восточная граница земель Ллвидди. На другой стороне, там, где мы сегодня сражались, находится земля Круин.

Мы прошли еще немножко. Я повернулся в том направлении, куда указывал Саймон, и увидел в туманной дали, окаймленной холмами, серебристый блеск еще одной реки.

— За теми холмами на северо-западе находится Мир Ллвидан, большой залив.

Обходя каэр, я заметил, что земля изменилась, превратившись в неровное предгорье, переходящее в плато. За ним виднелись острые зубцы гор — ряд за рядом уходящие вдаль и теряющиеся в облаках и голубом тумане.

— Это Кетнесс, — махнул рукой Саймон. — В самом сердце Кетнесса расположена каменная крепость Ллвидди. Другой такой нет. Она называется Финдаргад, там древнее место клана.

Я всмотрелся в сплошные ряды гор на горизонте, а затем мы двинулись дальше. Когда мы остановились в очередной раз, я опять увидел пологие холмы и широкую речную котловину, а за ними — леса и леса.

— Там на юге, — сказал он, указывая на извилистое русло реки, — лежит Сихарт, дворец и крепость Мелдрона Маура. Отсюда, от Финдаргада на севере и Сихарта на юге он правит большей частью Запада.

— Запада чего? — спросил я.

— Придейна, — ответил он. — Одного из трёх миров. Остальные — Каледон на севере и Ллогрис на юге.

Из старых легенд мне были знакомы эти названия.

— А все эти три мира вместе, как они называются?

Саймон смотрел вдаль.

— Это, — он обвел рукой грандиозную панораму, — Альбион.

— Альбион, — повторил я и подумал, что названия из Потустороннего мира известны и в явленном мире. — Историческое место. Слушай, почему в Потустороннем мире такие знакомые названия?

— А почему нет? — Кажется, Саймон удивился.

— Ну, странно же, что здесь известно классическое название?

— Это же ты у нас специалист по кельтам. Вот и думай. Я просто сказал тебе, как здешние люди зовут это место.

В древности британцы называли свой остров Альба, и для многих он до сих пор оставался Альбой. Старый Неттлс был прав, а я ошибался — или, скорее, наоборот: это не история Потустороннего мира; скорее, история явленного мира имеет потустороннюю основу.

Эта ошеломляющая мысль мелькнула и сгинула. Но на короткое мгновение до меня дошло: Альбион и есть первобытный архетип кельтского мира.

Сеть, связывающая миры, широка. Если верить Неттлсу — а он до сих пор меня не обманывал — то Альбион был Формой Форм, первоначальным образцом всего, что вылилось в создание уникального и величественного чуда, известного под названием Кельтского духа. Наверное, сходных черт обнаружится еще немало, так что удивляться нечему.

Наша экскурсия завершилась, и мы вернулись в каэр. Воины, которым не хватило волнений битвы, затеяли поединки: семь пар выясняли отношения в ринге. Насколько я понял, нужно было поднять противника в воздух любыми возможными способами и повалить его на землю. Проигравшие выбывали, а победители сходились друг с другом. И вот уже два последних претендента встали напротив друг друга. Народ азартно делал ставки.

Пример подал принц. Все прочие бросились заключать ставки. Шум стоял такой, что я думал, до драки дойдет. Но все очень быстро успокоилось, как только воины начали сближаться.

Двое на ринге шли по кругу, осторожно ступая на носки босых ног, блестя смазанными маслом телами. Масло затрудняло захват; к тому же смотрелось это красиво. Тела воинов были словно изваяны из полированного мрамора. Думаю, лучшие греческие статуи не выглядели столь изящными, как бойцы на ринге. Этакое подвижное совершенство. Один темноволосый, другой светловолосый, но оба безупречны.

Они медленно обходили ринг, постепенно сближаясь. Внезапно светловолосый воин сделал нырок вперед и быстро обхватил колени противника. Темноволосый сцепил руки и ударил нападавшего между лопаток. На мой взгляд, такой удар мог бы свалить быка.

Светловолосый рухнул на одно колено, но хватки не ослабил. Соперник теперь нанес удар в живот; воин застонал и согнулся пополам. Его оторвали от земли — совсем немного, но достаточно, чтобы вывести из равновесия. И оба упали. Однако в последний момент светловолосый извернулся и приземлился прямо на противника, не коснувшись земли. Схватка завершилась. Победа досталась светловолосому.

Толпа взорвалась свистом, криками и насмешками. Похоже многие ставили на темноволосого, и были недовольны исходом поединка. Однако вскоре порядок восстановился. Кольца и браслеты перешли из рук в руки, броши, ножи и копья обрели новых владельцев. Победители повеселели, проигравшие сохраняли достоинство. Казалось, все остались довольны.

На ринг вышли еще семь пар, в результате остались двое, а потом — один победитель. Я боялся, что так будет продолжаться всю ночь, но вскоре толпа разошлась. По всему лагерю запалили костры, на вертелах жарилось мясо. Но перед началом еды подали выпивку: большие кувшины бледно-янтарной жидкости, которую я принял за эль; ее разливали по самым разным сосудам, в общем, у кого что нашлось.

В нескольких местах установили большие чаны. Воины толпились вокруг них со своими плошками, мисками, рогами, то и дело зачерпывая пенистый напиток. Саймон притащил меня к ближайшему чану. Здоровенный парень с длинными каштановыми локонами, в желтом кожаном фартуке, сунул мне медный стакан, внимательно посмотрел и показал рукой международный жест, предлагая выпить.

— Это пивовар. Он хочет, чтобы ты попробовал его продукт, — объяснил Саймон. — Пей!

— Ваше здоровье! — Я поднес стакан к губам. Запах пива, но вкус отличался. В нем присутствовала острота и кислинка. Я вежливо отпил из стакана, чихнул и подавился одновременно — напиток оказался неожиданно крепким. Как я не старался, сдержаться не удалось и брызги из моего рта попали на фартук пивовара.

Видимо, он счел это признанием своего искусства. Во всяком случае, он громко рассмеялся и так огрел меня по спине, что я расплескал половину своего стакана. Пиво проложило дорожки по засохшей крови у меня на теле и потекло по животу. Это еще больше рассмешило пивовара. Он запрокинул голову и громко захохотал.

— Ну, ты молодец, — раздраженно проворчал Саймон. — Как с тобой в свет выходить?

— Мог бы предупредить, — пробормотал я, отряхиваясь. — Что это? Имбирное пиво?

— Скорее, еловое, — ответил Саймон. — Настойка на хвое. Тебе придется привыкать к этому вкусу. Здесь другого не пьют. А трезвые вызывают подозрения.

— Хорошо, что предупредил, — пробормотал я, заглядывая на дно стакана. Пивовар решил, что мне нужна еще доза. Он ловко выхватил у меня из рук стакан, наполнил его до краев и протянул мне, показав жестом, что пить лучше до дна. Я последовал его совету и вытер рот рукой. Пивовар снова наполнил мой стакан, и мы с Саймоном отошли в тенёк, чтобы допить спокойно и дождаться еды.

— Здесь все время так? — спросил я.

— Как? — не понял Саймон.

— Этакий бедлам… — Я кивнул в сторону уже изрядно набравшихся и оттого говоривших немного громче необходимого воинов.

Саймону мое ханжеское отношение не понравилось.

— Если ты считаешь, что они тут все с ума посходили, подожди, пока не начнется серьезное празднование победы.

Мы молча прихлебывали из своих стаканов; мне показалось, что местный эль уже начинает действовать. Ничего удивительного, учитывая шок, усталость, избыток адреналина и пустой живот. Мы пили и смотрели, как розовый закат сменяется сумерками. Я подумал, что мне еще не приходилось видеть таких красивых вечеров. Казалось, душа воспарила к звездам, уже начавшим проглядывать на небосводе. Я приветствовал каждую из них по очереди: «Здравствуй, звездочка! Добро пожаловать. Я тебя знаю».

К тому времени, как появилась еда, я уже потерял счет стаканам. Голова не хотела держаться прямо и норовила свеситься на грудь. Приходилось делать усилие, заставляя челюсти двигаться, пережевывая неплохо прожаренное мясо из миски на коленях. Мясо действительно было вкусным, только я слишком устал, чтобы отдать ему должное. Так и уснул, сжимая в одной руке пустой стакан, а в другой — миску с недоеденным ужином. Последнее, что я помню, это большой костер, треск ветвей в котором заглушали пение и смех.

Глава 15. СИХАРТ

Проснулся я от того, что Саймон грубо пинал меня под ребра.

— Просыпайся, — призвал он после очередного тычка. — Мы уходим.

Я проснулся и тут же ощутил, как на пустое пространство, освобожденное мозгом, хлынула невзрачная действительность.

— О-о-о! По-моему, я слишком много выпил вчера!

— Привыкнешь, если сумеешь прожить достаточно долго, — утешил меня Саймон со своим особенным лисьим смехом.

Я открыл глаза и огляделся. Все было какое-то мутное. Мой стакан стоял возле головы, накрытый недоеденным куском мяса, моим ужином. Кто-то позаботился обо мне и укрыл плащом, но в остальном все оставалось, как было. От меня несло элем и кровью — она все еще покрывала большую часть моего тела. В глаза как будто насыпали крупный песок. Язык распух, покрылся каким-то налетом и превратился из чувствительного органа в некий кожаный хобот. Мочевой пузырь намекал, что любое неосторожное движение может привести к катастрофе.

— Слушай, прикончи меня прямо здесь и успокоимся на этом, — простонал я.

Саймон рывком поднял меня на ноги и отпустил. Нельзя сказать, что я обрел уверенное равновесие.

— Впрочем, я, наверное, и так сейчас помру.

— Ладно. Шевелись. В реке вымоешься.

Солнце только взошло, и лагерь едва начал шевелиться, когда мы вышли из ворот и спустились по крутой тропе к броду. Несколько воинов уже плескались там, где было поглубже, другие стояли по пояс в ледяной воде, поливая себя горстями.

— Раздевайся, — поторопил Саймон, быстро скидывая с себя одежду.

Я сложил плащ и положил его на камень, затем снял ботинки, носки и брюки, измазанные кровью. Ближайших воинов заинтересовали мои трусы — я понял, что здесь они еще не вошли в моду. Я скинул и их и плюхнулся в ледяную воду, поскользнувшись на крупных камнях.

Саймон с удовольствием нырял и поливал себя водой. Его окликнули, и по тому, как с ним разговаривали, я понял, что он ходит в фаворитах.

Я осторожно зашел поглубже в воду — она слегка завивалась вокруг моих ног и колола меня ледяными иглами. Ближайший воин подошел ко мне и, ухмыляясь, протянул мне что-то, похожее на камень. При ближайшем рассмотрении это оказался кусок желтовато-коричневого мыла, пахнущего жиром с какой-то травяной отдушкой. Воин заботливо показал, как следует намылиться. По его лицу я понял, что он принял меня за человека, никогда не видавшего мыла. Сам он тщательно вымылся, ополоснулся, кивнул на мыло у меня в руке и вылез на берег. Впрочем, почти сразу вернулся с маленьким изогнутым лезвием, похожим на морскую ракушку. Ракушка оказалась бритвой. Отчаянно жестикулируя, он показал мне, как с ней обращаться, шлепнул меня по спине и убрался.

Как только я обвыкся к холоду, я начал оттирать пятна на теле. Внимательно следя за своим отражением в воде, мне даже удалось побриться, не перерезав себе горло. Закончив, я передал мыло и бритву ожидавшему своей очереди воину и почувствовал себя гораздо лучше.

Ужасы предыдущего дня исчезли вместе с пятнами на руках и ногах; страх и отвращение растворились в этой чудной ванне и унеслись с течением. Сейчас мне уже казалось, что вчерашней бойни и вовсе не было, словно я видел все во сне, закончившемся с рассветом. Я ополоснулся и ощутил себя так, словно заново родился.

Пожалуй, я не припомню, чтобы купание так положительно сказалось на моем состоянии: воздух был свежим и чистым, день сиял, словно мир только что сотворили. Солнце пригревало, а западный ветерок был мягким. Вода сверкала там, где резвились и плескались воины, а звук их голосов, когда они приветствовали друг друга, казался необычайно приятным.

Я лег на воду и позволил течению нести себя. Самые простые мысли лениво текли в голове: «Я в Потустороннем мире. Я принимаю ванну. Я плыву. Я счастлив».

Вернулся Саймон.

— Давай-ка заканчивай здесь. Поесть надо. Скоро уходим.

Я вылез на берег, взял свою одежду и критически осмотрел. Очень не хотелось надевать эти грязные вещи, но другой одежды у меня не было. Пришлось облачиться и отправиться вслед за Саймоном. Завтрак состоял из черного хлеба и холодного мяса, оставшегося от вчерашнего пиршества. От эля я отказался, но хлеб с мясом съел.

Кто-то протрубил в рог, и мы побежали. Принц Мелдрин и его бард впереди, за ними — другие конные воины. Остальные старались не отставать. Следом громыхали по камням три повозки с припасами и оружием. Никакого порядка и в помине не было. Воины бежали группами по два-три человека, придерживаясь прибрежной тропы.

Так продолжалось довольно долго. Неожиданно некоторые воины начали петь. Хотя я не мог понять слов, их сильные голоса мне понравились. Солнце поднялось выше, оно приятно грело обнаженную кожу. Движение вообще доставляло удовольствие. Вот уж во что бы не поверил в прежней жизни!

Хотел бы я навсегда остаться с этими людьми? Смешной вопрос. Мне нельзя тут оставаться. Я же пришел найти Саймона, нашел, и теперь надо как-то выбираться в реальный мир.

— Куда мы направляемся? — спросил я Саймона, бегущего рядом.

— В Сихарт возвращаемся.

— Это крепость короля?

— Да.

— Далеко?

— Девять дней, — как ни в чем не бывало ответил он.

— И все пешком?

— А что? Приятная прогулка. Тебя не устраивает? Ходьба — это ниже твоего достоинства?

— Ну что ты на меня наезжаешь! Я здесь новенький, ясно? Просто хотел понять, что происходит.

Саймон нахмурился и не ответил.

— Что на тебя нашло, Саймон? Я думал, ты будешь рад меня видеть. А вместо этого ты ведешь себя так, будто я твоя младшая сестренка, заболевшая оспой или что-то в этом роде.

— Извини, — проворчал он, но я не поверил в искренность извинений.

— И это все? Ты хотел бы, чтобы я вообще тут не появлялся. Но я появился, и ты боишься, что я испорчу тебе отпуск. Ну, извини, теперь ничего не поделаешь.

Он остановился, схватил меня за плечи и развернул лицом к себе.

— Послушай меня, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Я не просил тебя меня искать. Я не просил меня спасать. Я вполне могу позаботиться о себе сам. Но теперь, когда ты здесь, лучше бы тебе успокоиться. Один раз я тебя спас, но не обязательно спасу снова. Понял?

— Да чего уж тут не понять?

— Вот и хорошо.

— Но я не собираюсь здесь оставаться, Саймон. И ты тоже. Нам нужно вернуться — как можно скорее. Чем дольше мы тут пробудем, тем сложнее становится положение. — Я напомнил ему об опасностях пребывания в Потустороннем мире. — Пойми, Саймон, чем дольше мы тут пробудем, тем больше риск для этого мира.

— Да понял я, понял. Ты хочешь сказать, что наше присутствие способно воздействовать на этот мир. А если изменится что-то здесь, то изменится и там, в реальном мире.

— Вот именно! Неизвестно, что там может случиться. — Хорошо, что Саймон так быстро это понял. — Надо как можно быстрее выяснить, где расположен следующий портал и когда он откроется.

— Думаешь, это так просто?

— А нельзя ли спросить этого, как его, Руада, барда принца?

Саймон отмахнулся.

— С этим я как-нибудь справлюсь сам. Все равно, пока не придем в Сихарт, ничего нельзя сделать. Подожди несколько дней, ладно? И успокойся, наконец. Просто осмотрись. Возможно, тебе здесь понравится.

— Ладно. Несколько дней, наверное, ничего не изменят, — я помолчал, глядя на яркий мир вокруг. — Хорошо. Подождем.

— Договорились, — сказал он, сверкнув своей знаменитой улыбкой. — Я этим займусь. — Я почувствовал, как груз ответственности свалился с моих плеч. — Это действительно сказочное место. Настоящий рай.

Итак, мы продолжили марш по долине, а серебристая Модорн то и дело поблескивала сквозь кусты рядом с нами. Пожалуй, Саймон прав, это был сказочный мир — такой свежий и нетронутый, безупречный, невероятно красивый. То, что я видел вокруг, неизменно приводило меня в восторг. На пути вставали подернутые дымкой тумана холмы, вдали они становились голубыми, серебряные блики на воде не застили стройные белые березы. Иногда из воды выпрыгивала крапчатая форель; вдруг встречалась кипа желтого лишайника, густо разросшегося на иссиня-черном камне; в вышине пели птицы… Дыхание перехватывало от всего этого великолепия, а в душе просыпалось нечто сродни поклонению. Я вдруг подивился скудости собственного духа. Здешняя простая природная красота одновременно и трогала меня, и укоряла. Неужели в моей жизни настолько не хватало чудес, что вид залитого солнцем холма способен вызвать во мне такие сильные чувства?

В этом сияющем раю я вдруг ощутил, что в моих скитаниях по жизни я совершенно не замечал красоты вокруг. И я горько об этом пожалел. Я был слеп, и вдруг обрел зрение. Я одновременно и дорожил этим даром и сожалел о временах невежества и расточительства, ставших зримыми лишь сейчас. Я шел, словно пьяный, по земле одновременно чужой и родной до мельчайших деталей. Не раз я ловил себя на том, что бормочу вслух: «Вот оно! Вот как должно быть». Но спроси меня кто-нибудь, что я имею в виду, я бы не смог ответить. Я слишком недолго пробыл здесь, слишком неожиданным оказался опыт, слишком фантастическим, чтобы поддаваться осмыслению. Я шел и удивлялся. А пока шел, неповторимое очарование Потустороннего исподволь пропитывало все мое существо. Да, очарование — это именно то слово; и чем больше видели мои глаза, тем слабее становилась моя воля к сопротивлению. Я, сам того не заметив, подпал под здешние чары, и теперь сама мысль о возвращении в явленный мир вызывала отвращение. Еще немного и я просто перестал думать о возвращении, отдавшись великолепию и богатству окружавшей меня природы.

Семь дней мы шли щедрой долиной Модорн, следуя вдоль реки на юг. Надо сказать, шли мы быстро, разбивая лагерь у реки в сумерках и отправляясь дальше с рассветом. К концу седьмого дня долина расширилась и превратилась в болотистые луга, окруженные лесами на холмах. Наконец мы оставили речную долину.

Уже в сумерках девятого дня мы увидели южную крепость принца Мелдрина Маура: Сихарт. Поселение возвышалось над равниной, занимая обрывистое плато с видом на море. Крепость видна была издалека, да и как иначе? Она словно великолепная корона венчала вершину холма, в огненном свете заходящего солнца напоминая город, высеченный из драгоценного камня. Даже издали он казался резиденцией великого и могущественного короля: внушительный, грозный. Однако был в ней оттенок гостеприимства — как будто к человеку, правившему таким местом, можно было запросто подойти и попроситься на ночлег.

Склоны, ведущие к каэру, были расчищены под поля. Там работали крестьяне, готовя землю к весеннему севу. Когда отряд подошел ближе, крестьяне побросали свои мотыги и побежали встречать нас. Нам оказали теплый прием, и я решил, что многие из тех, кто работал в поле, приходились нашим воинам родственниками.

Мы поднимались по тропе к стенам каэра, когда из широко открытых ворот хлынула толпа детей и женщин. Все хотели нас приветствовать. Воины спешились, их мгновенно окружили. Мы шли пешком, но и нас встретили так же тепло: женщины смеялись, дети брали нас за руки, и многим из нас достались венки из весенних цветов. Сразу стало понятно, что отряд вернулся домой. В нашей реальной жизни так редко встречают…

— Почему все такие молодые? — спросил я Саймона. — Здесь никто не стареет?

Саймон подмигнул симпатичной девушке с длинными каштановыми локонами, и утвердительно кивнул.

— Не совсем так. Это только кажется, что они живут вечно. Но ты прав, стареют они не так, как мы. — Он посерьезнел и взглянул мне в глаза. — Ты тоже не постареешь, пока здесь находишься. Подумай об этом.

Надо же! Никогда не стареть! Я не успел обдумать это серьезное открытие. Нас закружили, чуть ли не на руки подняли, и повели в крепость. Сопротивляться было бесполезно, и вместо этого я стал смотреть на море. Сверкающая дуга широкого залива на юге тонула в темно-фиолетовых сумерках. Красиво! Вот и думай об этом, Льюис, сказал я сам себе. Почему бы тебе и не жить долго на этой вечно сияющей земле? Почему бы тебе не жить здесь всегда? Такая возможность ошарашила меня, раньше я и мысли такой не допускал.

— Это Мьюир Глейн, — сообщил Саймон, неправильно истолковав мое ошеломление. — Здесь в устье реки стоит королевская верфь, как раз вон там, — он указал в сторону залива, — между Сихартом и Модорном.

Он поспешил присоединиться к праздничной толпе, направлявшейся в каэр. Я неохотно последовал за ним, не очень-то уверенный, что меня там примут. Слова Саймона напомнили мне, что я все-таки здесь чужой. Я подумал и решил, что беспокоиться пока рано. Лучше осмотреть крепость.

Высокий частокол переходил в две деревянные стены. Они образовывали узкий коридор, наверняка ставший бы серьезным препятствием для противника, поскольку коридор вел не прямо к воротам, а вдоль стен. Бревна почернели от времени, но и только — ни следа гнили на них я не заметил. Что и говорить — надежное убежище для могущественного правителя.

Через высокие деревянные ворота мы прошли на просторный, заросший травой двор. По моим представлениям здесь могла разместиться целая армия. По периметру двора стояли невысокие круглые каменные домики с крутыми соломенными крышами. Были здесь дома и побольше, но основная часть служила простыми спальными помещениями. Два больших продолговатых строения, судя по дыму, использовались в качестве кухонь. Там стояли печи, в которых что-то варилось.

На противоположном конце двора возвышалась высокая крыша королевского зала: выглядел он как большой амбар из мощных дубовых бревен, опоясанный по низу камнем. Щели проконопачены зеленым и оранжевым мхом, от чего стены казались бархатными. Две двери, достаточно большие, чтобы в них могли проехать двое конных в ряд, стояли распахнутыми; по обеим сторонам возвышались огромные каменные колонны. У каждой наверху в огромных железных корзинах горел огонь. Колонны сверху донизу украшали замысловатые узоры — головы и тела птиц и зверей переплетались в бесконечно сложных узлах и завитках.

Возле колонн нас встретили царедворцы и сам король на красивой колеснице. Он выехал с дальнего конца. Спицы колес сверкали на солнце, плюмажи над вороными важно раскачивались. Король сошел с колесницы. От него глаз невозможно было оторвать. По всему двору от его фигуры растекались властные волны; неторопливые движения, и ни один человек, включая меня, не усомнился бы в том, что видит истинного повелителя.

Его имя — Мелдрон — означало «Золотой Воин», насколько я понимал древний кельтский язык, добавленная к имени часть «Маур» говорила о том, что перед тобой великий золотой король-воин, высоко чтимый своим народом. Он и вправду был золотой: сверкающий торк на шее сплетен из трех толстых золотых полос; пояс из золотых чешуек на манер рыбьей чешуи; мускулистые руки украшали широкие кольца из красного золота в форме переплетенных змей с рубиновыми глазами; желтый плащ с белыми гербами и каймой, прошитый золотыми нитями, колыхался за спиной; золотая рукоять меча горела. Позади короля стоял юноша с белым круглым щитом и длинным копьем с золотым наконечником.

На короля трудно было смотреть, почти как на солнце. Сияние ослепляло, а великолепие обжигало. Он подавлял величием: длинные светлые локоны собраны в тяжелую косу, густые усы, темные глаза смотрели серьезно и спокойно. Черты лица Мелдрона Маура говорили о благородном происхождении: высокий красивый лоб, прямой нос, твердая челюсть и подбородок, прямые темные брови и резко очерченные скулы.

Когда он заговорил, мне показалось, что бог отверз уста — голос у короля оказался глубоким и бархатистым, с едва слышным ироничным оттенком и осознанием собственной силы. Я не сомневался, что при необходимости таким голосом можно повелевать стихиями.

Королевский бард стоял рядом с ним справа, на полшага позади. Как и Руад, Главный Бард носил простую одежду темно-коричневого цвета, только плащ имел насыщенно-фиолетовый цвет, а брошь на плече — золотая. На шее — тонкий золотой торк. В лице этого высокого, сурового на вид человека я наконец увидел признаки возраста: бард не выглядел старым, даже пожилым его назвать язык не поворачивался, зато достоинства и серьезности, присущих знатным людям, хватило бы на всех собравшихся. Такой летний возраст. Гордый, торжественный и мудрый, Главный Бард Оллатир безмятежно стоял рядом с королем; каждым дюймом своего долговязого тела он внушал людям не меньшее уважение, чем сам король. Невозможно было усомниться: передо мной Главный Бард.

Король повел рукой и на двор пала тишина. Говорил он короткими, четкими фразами. Иногда мне казалось, что я слышу знакомое слово, и я догадывался, что король произносит приветственное слово. Тут подошел принц Мелдрин; они пожали друг другу руки и обнялись. Принц что-то сказал и повернулся, указывая на отряд воинов, вернувшихся с ним. Бард принца подошел к королю и начал громко напевно что-то вещать.

Я повернулся к Саймону, стоявшему рядом, и шепотом спросил:

— Что происходит?

— Руад исполняет для царя балладу о битве, — ответил Саймон.

— А он-то откуда знает? Его же там не было? Они появились только когда все уже кончилось.

— Все он знает. Они с принцем наблюдали за ходом сражения с вершины холма.

— Ну ладно, — проворчал я. — И что он говорит?

— Рассказывает королю и народу, что мы храбры и непобедимы, что мужество течет в наших венах, что мы медведи в бою и тому подобное. — Он прислушался. — Теперь он описывает саму битву — какая стояла погода, как выглядела лощина, сколько было врагов и все такое.

— Да, понимаю, — кивнул я. Бард пел еще долго, а когда замолчал, снова заговорил король.

— А сейчас о чем они? — нетерпеливо спросил я.

— Король объявляет, что его честь восстановлена благодаря достойным восхищения подвигам его воинов. Он объявляет пир в нашу честь.

Упоминание про пир мне понравилось. После недельной прогулки по холмам я изрядно проголодался.

— Отлично! Веди меня туда!

— Не торопись. Пир будет завтра, — кисло сообщил мне Саймон. — Сегодня вечером мы отдыхаем.

Пришлось довольствоваться куском хлеба и глотком теплого пива, а потом завалиться спать. Семейные воины разошлись по своим домам, прочие разбрелись в поисках места ночлега. Мы с Саймоном направились к одному из трех длинных зданий с низкой крышей — он назвал их «Домами воинов», — завернулись в шерстяные плащи и упали на тюфяки из свежей соломы.

Спал я прекрасно. В мягкой тьме, наполненной шумом дыхания воинов, я испытывал редкое чувство защищенности. В стенах крепости Великого Короля, среди людей, без колебаний готовых отдать кровь и жизнь друг за друга, я спал, как новорожденный младенец. А проснувшись на рассвете, подумал, что хотел бы всегда просыпаться среди таких людей.

Глава 16. ЛЛИС МЕЛДРОНА

С рассветом каэр ожил. Мягкая ночь сменилась красочным рассветом, и жители Сихарта стряхнули с себя ночную истому и занялись приготовлениями к пиру, назначенному королем. Саймон куда-то запропал, и мне не хотелось сидеть одному в Доме Воинов. Завернувшись в одолженный плащ, я бродил, где хотел, осматривая местность.

Все были при деле. Мужчины, женщины, дети — все суетились, выполняя какие-нибудь поручения. Один я бродил, как неприкаянный. Никто ничего мне не поручал, на меня вообще не обращали внимание, кроме, разве что, детей. Те, понятно, пялились на незнакомца.

На поверку Сихарт оказался даже больше, чем мне сначала показалось. Крепость была рассчитана примерно на тысячу человек. В ней можно было выделить три основных блока: склады и зернохранилища, загоны для скота и мастерские кузнецов и ремесленников. Остальное пространство занимали дома жителей, разбросанные, как попало, обычно по три, по четыре с одной кухней. Дым уходил прямо через тростниковые крыши; запахи, носившиеся в воздухе, заставили мой пустой живот заурчать.

В каждом уголке каэра что-то происходило: где-то кололи дрова, где-то забивали свиней, и все это с песней — казалось, пела вся крепость. Я бродил, прислушиваясь к радостным звукам, и все больше влюблялся в простую лаконичную здешнюю жизнь.

Никаких улиц в селении не существовало, вместо них были проложены тропы и тропинки. Те, что пошире, были выложены тесаным камнем; оно и понятно — иначе осенью копыта лошадей и колеса повозок безнадежно застревали бы в грязи.

В целом селение производило благоприятное впечатление: загоны для скота забиты жирными свиньями, овцами и прочим скотом; хижины ремесленников изобиловали товарами — все свидетельствовало о достатке и трудолюбии процветающего племени. Даже после беглого ознакомления я готов был поверить Саймону, хвалившемуся, что Ллидди — выдающийся клан в стране.

Знакомство с жизнью каэра затянулось далеко за полдень. А потом желудок напомнил о себе, и я вернулся в Дом Воинов. Там меня ждал Саймон в несколько взвинченном состоянии.

— Ты где был? — требовательным тоном осведомился он.

— Гулял.

Он протянул мне какой-то сверток и категорично предложил:

— Надевай, и поскорее.

Я развязал узел и развернул бледно-голубую рубашку, пару темно-зеленых брюк в красную полоску, коричневый тканый ремень и пару коротких мягких кожаных сапог, которые здесь все носили. Все было новое и отменного качества. Я с радость расстался со своими грязными брюками, и приготовился надеть новые.

— И трусы тоже, — произнес Саймон. — Выброси их.

— Но… — я колебался.

— Здесь они тебе не нужны.

С трусами расставаться было жаль. Правда, на смену у меня все равно ничего не было, так что не велика потеря; но чтобы вот так, вообще без них обходиться… Походных ботинок тоже было жаль. Сапоги оказались впору и достаточно удобными, но без хорошей толстой подошвы становилось как-то неуютно.

Ни на рубашке, ни на брюках не нашлось ни пуговиц, ни шнурков, но Саймон показал, как надо обращаться с местной одеждой. Рубашка и брюки — нагрудник и бриджи, по словам Саймона — были великоваты, но сапоги сидели так, словно их шили для меня на заказ. Когда я закончил облачаться, Саймон отступил назад и критически осмотрел меня. Видимо, мой вид показался ему приемлемым. Из другого свертка он добыл ярко-оранжевый плащ, предложив накинуть его на плечи. Без его указаний я бы не справился с этой неожиданной одеждой. Он повозился, закрепляя бронзовую брошь у меня на плече, и пробормотал:

— Извини. Брошь самая простая. — При этом он расправил складки плаща.

— Да ладно. Нормально.

— Понимаешь, если захочешь что-нибудь получше, надо это заслужить. Брошь здесь не просто украшение, по ней определяют твое положение. Это касается и прочих красивостей.

— Золото для королей, серебро для принцев, медь для вождей и так далее, — вспомнил я кельтские предания.

— Вот именно, — удовлетворенно кивнул он, — только не все так просто. Надо обращать внимание на размер, качество изготовления, форму и так далее. Это несложно; ты разберешься.

— Саймон, — серьезно сказал я, — откуда ты все это знаешь? — Этот вопрос не давал мне покоя с тех пор, как я увидел Саймона на поле битвы. До сих пор как-то не получалось спросить. — Как ты все это выяснил за такое короткое время?

Он вопросительно поднял одну бровь.

— Не возьму в толк, о чем это ты?

— Ну, посмотри на себя — ты воин, успел повоевать, все понимаешь в здешней жизни, говоришь на местном языке, как на родном. Как это возможно? Ты же здесь всего пару месяцев.

— В клане Ллвидд я уже четыре года, — значительно ответил Саймон.

— Как четыре года? Этого не может быть… — начал я и осекся. Время в Потустороннем мире другое, не такое, как в реальном мире. Каждый мир отмечал время по-своему. Минуты там могут оказаться годами здесь, годы могут стать часами, а могут и секундами или столетиями. Откуда мне знать?

В фольклорной литературе об этом часто говорится, просто я не верил. Мне стало страшновато, когда я подумал, что время на другой стороне не зависит от здешнего. Что нас будет ждать, когда мы вернемся?

Саймон раздраженно посмотрел на меня.

— Ну? Что еще?

Я, как мог беспечнее, улыбнулся в ответ.

— Все нормально. Теперь я чувствую себя настоящим кельтом.

— Вот и хорошо.

— Рад, что ты так думаешь. — Мне показалось, что в его словах крылась озабоченность. — Что случилось? Тебя что-то не устраивает?

— Сегодня у короля совет, и он хочет тебя видеть.

— А я-то здесь причем?

— Ты сейчас главный вопрос на повестке дня, приятель.

— Откуда он вообще знает обо мне?

— О, еще как знает, — заверил Саймон. — Даже если бы Мелдрин не сказал ему, то уж Руад рассказал бы точно. Ты же убил вождя Круин, помнишь?

— Ах, вот оно что…

Саймон строго посмотрел на меня.

— Слушай, давай без недоразумений, ладно? Ты убил лучшего бойца другого клана. Ты должен с этим смириться, понимаешь? Если вдруг тебе в голову взбредет отрицать свое участие в этом мероприятии, только себя опозоришь, да и других воинов тоже. А это уже масса неприятностей для всех.

— Ладно, Саймон. Как скажешь. Но что в этом такого?

— Я не собираюсь с тобой спорить. Ты понятия не имеешь о том, что здесь происходит. Поэтому просто делай, как я говорю. Для твоего же блага, поверь.

— Да, да, я понял. Сделаю, как ты скажешь.

Видимо, я выглядел обеспокоенным, потому что Саймон внезапно ухмыльнулся и стукнул меня по руке.

— Брось волноваться. Я буду рядом с тобой. Ну что, готов?

— Готов, — вздохнул я. — Только вот еще одно…

— Что еще?

— Наверное, сейчас не время, — нерешительно пробормотал я, — но когда-никогда надо поговорить о возвращении обратно, в явленный мир. Ты же обещал, что надо подождать, пока до Сихарта доберемся, и… ну, мы здесь. Может, нам стоит сказать что-нибудь королю.

— Да, ты прав, конечно, — ответил Саймон, и на мгновение мне показалось, что он сейчас скажет что-нибудь разумное. — Только не время. Поговорим с королем после пира. Расслабься, Льюис, ладно? Мы во всем разберемся.

— Ладно, — неохотно согласился я. А что мне оставалось делать? — После пира, так после пира.

— Идем. — Саймон вывел меня из дома. Мы направились к королевскому залу, тем же путем, что и прошлой ночью, и чем ближе мы подходили, тем больше народа здесь суетилось. Во дворе перед королевским залом на эстакадах были установлены длинные доски, а по обе стороны от них стояли скамьи. Мужчины с помощью мальчишек громоздили небольшую пирамиду из дубовых бочек в центре двора. Несколько десятков воинов околачивались возле входа в зал. А на дальнем конце двора я заметил около двадцати привязанных лошадей.

Саймон перехватил мой взгляд и пояснил:

— Некоторые вожди Мелдрона Маура пришли на Ллис.

Llys — старое британское слово, обозначающее суд, либо место встречи, либо саму встречу. Иногда его употребляли, когда разбирались важные дела, обсуждались крупные торговые сделки, или улаживались личные распри. Любой недовольный мог подойти к месту суда и высказать свои претензии перед королем, а он уж рассудит, как быть. Слово короля — закон королевства, единственный закон, который признавал народ. Люди теряли или наживали состояния, их жизнь могла круто измениться в зависимости от расположения короля.

Я только сейчас понял, что оказался вовлечен в грандиозную драму. Меня окатила волна страха: чего король хочет от меня? Что он спросит? А что я отвечу? Хорошо Саймону советовать расслабиться, а мне каково? Мы остановились у входа в зал, и Саймон бросил быстрый взгляд на солнце.

— Скоро начнется, — сказал он. — Лучше зайти внутрь и занять места. — Он еще раз оглядел меня. — Жаль, времени не хватило на бритье.

— А что же ты раньше не сказал? — пробормотала я, потирая щетинистый подбородок.

Мы прошли между каменными колоннами. Воины нас узнали и прокричали приветствия. Саймон ответил. Люди почему-то засмеялись. Наверное, какая-то шутка в мой адрес. Но я только нервно улыбнулся и кивнул.

У входа стоял огромный, свирепого вида воин. Саймон что-то сказал ему, и гигант отступил в сторону. На меня он бросил презрительный взгляд, который красноречиво говорил о том, что привратник не верит, что такой замухрышка завалил вождя.

— Это Паладир, — тихо объяснил Саймон. — Герой Мелдрона. Отличный парень.

В зале было темновато и прохладно. Когда глаза привыкли к тусклому свету, пробивавшемуся сквозь щели в ставнях, я разглядел нечто, похожее на рощу деревьев — это были огромные деревянные колонны, поддерживающие балки крыши. Каждую колонну покрывали бесконечные кельтские узоры. Из огромного очага тянуло холодом. Дальний конец зала напротив очага закрывала деревянная перегородка; я решил, что там королевские покои.

В этом меня убедил круглый каменный помост перед загородкой. Его освещали семь факелов в железных шандалах. На помосте стоял настоящий трон. Казалось, его вырезали из цельного куска черного дерева. Трон украшало множество золотых дисков со спиральным узором. В мерцающем свете факелов казалось, что диски медленно вращаются. Эта иллюзия движения оживляла трон, придавала ему сходство с живым существом, обладающим собственной волей.

Перед помостом собралось не меньше ста человек. Они стояли небольшими группами и тихо переговаривались. Некоторые держали дары — сложенный кусок ткани, богато украшенное оружие, красивую чашу или блюдо. У меня ничего не было, и я мимоходом пожалел об этом. Однако долго раздумывать мне не пришлось, потому что Саймон потянул меня куда-то в сторону. В это время пронзительно прозвучал рог. Из-за перегородки вышел королевский бард. Он поднялся на помост, накинул складку плаща на голову и поднял руки. Я увидел длинный посох, или жезл, навершие которого тускло поблескивало в свете факела. Держа жезл над покрытой головой, он начал говорить неожиданно твердым угрожающим тоном.

Я вопросительно посмотрел на Саймона, и тот перевел:

— Главный Бард напоминает нам, что слово короля — закон, и что его решения непререкаемы.

Бард закончил и отошел за трон. Снова прозвучал рог, и появился сам Мелдрон Маур, настоящий Король-Солнце: он был одет во все малиновое: рубашка, брюки и сапоги. Золотой пояс из рыбьей чешуи сверкал каждой гранью; драгоценные камни на кольцах испускали острые лучи. В дополнение к торку король носил корону из дубовых листьев и веток, покрытых золотом. Его темные глаза обежали толпу перед ним.

По залу растекалась сила королевского присутствия. Я не мог отвести взгляд. Король уселся на трон, на помост взошел принц Мелдрин и накинул на плечи отца черный плащ из медвежьей шкуры. Затем он наклонился, коснулся ноги отца, и спустился, заняв свое место среди других вождей. Вперед выступил Руад и встал рядом с принцем Мелдрином.

Король кивнул. Оллатир поднял посох и трижды ударил в каменный пол. Затем он указал на первого из просителей — высокого, крепкого телосложения, с внушительной внешностью. Тот приблизился к возвышению и протянул королю свой дар: прекрасный новый лук и колчан со стрелами, блестевшими серебряными наконечниками.

Король кивнул, принимая подарок, и человек начал излагать свое дело. Послушав немного, Саймон прошептал:

— Это Риоган из Каэр Диффрина, один из вождей Мелдрона Маура на восточной границе. Он просит у короля разрешения совершить набег на Ведеев — это племя Круин, они живут за рекой. — Саймон сделал паузу и послушал еще немного. — Похоже, что Ведеи совершили набег прошлой осенью и угнали скот. Он хочет вернуть скот и отплатить злодеям тем же.

Король выслушал просьбу, время от времени сплетая пальцы. Когда Риоган замолчал, Мелдрон задал ему несколько вопросов, на которые вождь отвечал односложно. Затем он повернулся к Оллатиру и что-то сказал ему на ухо. Оллатир озвучил решение короля.

— Что он сказал? — спросил я, очарованный простотой и деловитостью судопроизводства.

— Он разрешил набег при условии, что король получит долю добычи.

— Это справедливо? — удивился я вслух.

— Справедливость тут ни причем, — объяснил Саймон. — Если королю отойдет часть добычи, значит он возьмет на себя и ответственность за набег. Вина будет на нем. Если у Ведеев возникнут вопросы, они будут иметь дело с Мелдроном Мауром, а не только с Риоганом.

— То есть король обещает ответные меры в случае недовольства?

— Ну, примерно так.

Риоган, кажется, был доволен решением. Он взобрался на помост, встал на колени и положил голову королю на грудь — как ребенок, ищущий утешения у матери. Несмотря на странную позу, жест был очень выразительным.

Следующим просителем оказался не лорд Мелдрона, а бард из далекого северного селения. Он просил разрешения присутствовать на собрании бардов в соседнем королевстве. Как я позже узнал, просьба была формальностью, соблюдаемой не столько из уважения к королю, сколько из уважения к Оллатиру. Он-то в любом случае будет присутствовать на собрании.

Третьим просителем стал фермер из владений Мелдрона. Он просил у короля помощи в расчистке участка поймы, для этого надо было сначала осушить часть болота. Самому фермеру такое было не под силу, а посевная приближалась, следовало поторопиться.

Король через своего барда благословил это начинание — за скромное вознаграждение — и предложил фермеру пятьдесят воинов под руководством гвиддона для выполнения задачи.

— Кто такой гвиддон? — спросил я Саймона.

— Тоже бард. У бардов несколько степеней посвящения. От Пандервидда — Главного Друида или Главного Барда — до мабинога, ученика или подмастерья. Гвиддон разбирается во всем, что касается земли и скота; а еще он врач.

— «Экие турусы на колесах», — подумал я. Даже в простых обществах существовала бюрократия.

Следующий проситель вышел вперед, и в толпе воцарилась тишина. Стоявшие в передних рядах отодвинулись. Судя по их жестам, они считали мужчину преступником. Саймон прошептал:

— Это будет интересно.

— Кто это?

— Балоргейн, — ответил Саймон со зловещей улыбкой. — Дворянин из рода Мелдрона Маура. Он убил в драке одного из родственников Мелдрона, поэтому его изгнали.

— А что он тогда здесь делает?

— Смотри сам, увидишь. — Глаза Саймона сверкнули злобным интересом.

Король отнесся к дворянину с явным презрением, хотя мне показалось, что Балоргейн искренне раскаивается в своем поступке. Он стоял перед королем, вытянув руки по швам. Главный Бард задал какой-то вопрос. Мужчина ответил тихим голосом. Лицо короля будто застыло, даже глаза не двигались.

— Смелости у Балоргейна не отнять. Это я признаю, — сказал Саймон. — Его ведь могли убить на месте.

— Так в чем дело?

— Видишь ли, он потребовал науд, — сквозь зубы объяснил Саймон. — А это…

— Я знаю, что это такое, — прошептал я в ответ. Действительно, слово попадалось мне раньше — такой юридический термин, обозначающий убежище. У древних кельтов дворянин имел право требовать науд, то есть просить об убежище. Король обязан был предоставить таковое, но если он вдруг почему-либо отказывал, то вина просившего перелагалась на короля.

Судя по всему, Балоргейн сумел вернуться незамеченным, попал на суд и теперь требовал науд. Если ему повезет, значит, его простили, и смелый Балоргейн сможет вернуться и жить среди своего народа. Конечно, Мелдрон Маур, издавший указ об изгнании, не очень-то обрадовался такому повороту. Но он все-таки был великим королем, так что прошептал что-то Оллатиру, а тот объявил требование Балоргейна о науде удовлетворенным. И Балоргейн вышел из зала свободным человеком.

Следующие несколько случаев представляли собой мелкие споры между соседними племенами. Пожалуй, интерес представлял лишь спор, возникший из-за прелюбодеяния. Там речь шла о замужней женщине из одного племени и одиноком мужчине из другого. Король постановил, что одинокий мужчина должен возместить мужу-рогоносцу ущерб в размере трех коров или десяти овец, в зависимости от того, что предпочтет муж. Жена тоже не избежала наказания. Мужу разрешалось взять наложницу, если он когда-нибудь захочет это сделать.

Мелдрон Маур, казалось, потерял интерес к происходящему и оглядел зал в надежде отвлечься. Глаза короля остановились на нас с Саймоном. Он наклонил голову в нашу сторону, и Оллатир поманил нас к помосту.

— Это нас, — выдохнул Саймон. — Готовься.

Он подвел меня к помосту. Подарка у нас не было, но король, похоже, не обратил на это внимания. Он с любопытством изучал меня. Во всяком случае, скучающее выражение исчезло с его лица.

Как и в предыдущих случаях, Саймон кратко описал события. Ну, это я так подумал. Король задал пару вопросов. Саймон отвечал коротко. Король кивнул, и я уже решил, что тем дело и кончится, но тут король повернулся к своему Главному Барду и что-то прошептал. Оллатир слушал, не сводя с меня глаз. Я ждал, что король объявит свой вердикт. Но вместо этого он подозвал меня поближе. Я подошел, и Саймон двинулся за мной. Король заговорил. Я на всякий случай улыбнулся.

— Что он говорит? — прошептал я.

— Король хочет знать, как ты сюда попал. — Саймон был совершенно спокоен. — Он понимает, что ты не говоришь на его языке, и поручил мне переводить. Тебе не обязательно шептать; просто ответь ему, и я переведу.

— Хорошо, но что мне ему сказать?

— Правду, — коротко посоветовал Саймон. — Но говори, не сомневаясь. Даже секундное колебание может вызвать подозрение, что ты врешь.

Я с трудом сглотнул. Король благосклонно осмотрел меня.

— Великий король, — сказал я, — я здесь чужой. Я пришел в ваше царство из другого мира — через пирамиду на священном холме.

— Хороший ответ, — одобрил Саймон и начал переводить. Король без удивления кивнул и задал еще один вопрос.

— Он хочет знать, как тебе удалось убить вождя Круин.

— Великий король, — с трудом выговорил я, — вождя Круин я убил случайно. Была битва. Я подобрал копье. Он бросился на меня, и я его ударил.

Саймон без задержки перевел мои слова. Король кивнул и снова что-то спросил.

— Он хочет знать, ты великий воин в своем мире?

— Великий король, я совсем не воин. Я наименьший среди воинов.

Саймон переводил, а брови короля удивленно поползли вверх.

— Если ты не воин, то кто же тогда? Бард?

— Великий король, я не бард.

Король выслушал Саймона и спросил

— Может, ты ремесленник или земледелец?

— Нет, Великий король, — ответил я, — ни то, ни другое.

Мой ответ озадачил короля. Он что-то недоуменно спросил.

— Что он хочет? — в отчаянии спросил я.

Саймон перевел:

— Ты не сражаешься, не поешь, не сеешь и не жнешь. Что же ты делаешь, незнакомец?

— Что я должен говорить? — прошипел я Саймону.

— Просто отвечай. Быстро! — прошипел в ответ Саймон.

— Великий король, — покорно сказал я, — я читаю и пишу. Я учу.

— Ну, наконец-то, — пробормотал Саймон, — прорвало. — Он перевел мой ответ.

Мелдрон неодобрительно нахмурился и повернулся к Оллатиру, а затем к Мелдрину. Тот что-то долго нашептывал королю. Собравшиеся начали роптать.

— Чем они недовольны? — растерянно спросил я у Саймона.

Но он не успел ответить. Заговорил король. Саймон переводил:

— Король говорит, что даже гость, не знающий обычаев Ллвидди, если он пришел ко двору в облике воина, воином и останется.

— Но я же не могу! — паническим шепотом прохрипел я. — Объясни ему. Мы не собираемся здесь оставаться. Мы уберемся как можно быстрее. Саймон! Мы ведь уйдем, как только сможем? Скажи ему!

Саймон что-то сказал королю, тот выслушал, а потом опять начал шептаться со своим бардом. Оллатир выслушал и озвучил вердикт короля самым решительным тоном. В подтверждение он трижды ударил посохом об пол. Одновременно это послужило сигналом к окончанию аудиенции. Король поднялся с трона и удалился. Народ повалил на улицу в предвкушении праздничного пира.

Мы тоже вышли.

— Ну так что он сказал? — допытывался я. Однако Саймон медлил с ответом.

— Он не собирается отказываться от своего решения.

— То есть?

— Ты станешь воином, парень.

— Он не может! Он не должен! — завопил я.

— Еще как может, — вздохнул Саймон. — Он — король.

— Но я ничего не понимаю в сражениях! Меня же просто убьют в первом же бою. Почему ты не сказал ему, что мы уходим? Нам же нужно возвращаться, Саймон. Ты сказал ему об этом, да?

Саймон колебался.

— Я не успел, — наконец признался он.

— Как это не успел?! — от возмущения я кричал. Люди оборачивались. По-моему, их забавляла моя истерика.

— Не шуми, — проговорил Саймон. — Они могут подумать, что ты не согласен с решением короля.

— Черт побери! Конечно, я не согласен!

— Не так громко, — предупредил Саймон. — Не здесь, не перед королевским залом.

— Буду кричать, где захочу! Что, черт возьми, вообще тут происходит? — не помня себя, верещал я. Саймон схватил меня за руку и поволок подальше от зала.

— Король посчитал, что любой, кто может случайно убить вождя, заслуживает шанса отличиться в бою. А раз ты заявил, что способен учиться, значит, и ремеслу воина научишься. Тебе оказана большая честь. Особенно учитывая твое поведение.

— А что плохого в моем поведении?

— Твои легкомысленные ответы!

— О чем ты говоришь? — растерялся я.

— Это же ты говорил: «Не воин, не бард, не фермер…» — ты поставил его в глупое положение перед его вождями. Рискованно…

— Но я не хотел! Я просто пытался отвечать на его вопросы, как ты учил.

— Он это понял, — объяснил Саймон, — именно поэтому он не вырвал тебе язык прямо на месте. Я же сказал, это действительно большая честь.

— Да не буду я становиться никаким воином! — я остановился, скрестив руки на груди. — Тебе просто нужно поговорить с ним. Объяснить ему. Придумай, как. Может, барда попросить помочь?

— Нет, уже поздно, — ответил Саймон. — У тебя был шанс. А теперь решение принято. Слово короля — закон, помнишь?

— Ну и фигня! И что, черт возьми, мне теперь делать?

Саймон указал через заросший травой двор туда, где были привязаны лошади. Я обернулся и увидел, что Оллатир что-то втолковывает молодому человеку. Тот поцеловал край плаща Главного Барда. Не взглянув в нашу сторону, Оллатир удалился. Молодой человек быстро отвязал поводья двух лошадей и направился к нам.

— Эй, он сюда идет. Что он задумал, Саймон? — Меня охватило нехорошее предчувствие.

Саймон положил руку мне на плечо.

— Успокойся, Льюис. Это к лучшему.

— К какому еще лучшему, Саймон? Что происходит? — я с удивлением заметил в своем голосе визгливые ноты. — Можешь ты, наконец, объяснить?

— Слушай внимательно, Льюис, — заговорил Саймон таким тоном, будто перед ним капризный ребенок. — Все хорошо. Просто ты отправляешься в путешествие.

— Куда это? Я никуда не собирался.

— Ты едешь на Инис Скай. Это остров, где находится школа воинов. Там тебя научат сражаться, а потом ты вернешься, чтобы служить Мелдрону.

— Школа воинов! Это шутка такая, да?

Саймон серьезно покачал головой.

— Совсем не шутка. В эту школу отправляют подростков со всего Альбиона —сыновей королей и героев. Я же говорил, тебе оказана большая честь.

От ошеломления я не знал, что сказать. В немом отчаянии я смотрел, как молодой человек подошел и поздоровался с Саймоном. Они обменялись несколькими короткими словами, а затем юноша повернулся ко мне и коснулся лба тыльной стороной ладони.

— Это Тегид Татал, — представил Саймон. — Он бреон, еще один тип барда. Он правая рука Оллатира. Главный Бард выбрал его твоим провожатым. А еще он будет учить тебя языку.

Тегид с улыбкой протянул мне поводья одной из лошадей.

— Что, вот просто так мы и пойдем?

— Именно. Просто так. — Саймон подошел к лошади. — Давай, я помогу тебе забраться в седло.

— Безумие какое-то, — пробормотал я. — Я не хочу. Мне здесь не место.

— Расслабься, — успокоил Саймон. — Постарайся получить удовольствие. Такой опыт ты нигде не приобретешь. Тебе сделали замечательный подарок. Хотелось бы мне быть на твоем месте.

— Почему бы тебе не поехать с нами?

— Приказ короля, — пожал плечами Саймон. — Не волнуйся. Я буду ждать твоего возвращения.

— Да? Это если я вообще вернусь.

— А куда ты денешься, — заверил меня Саймон. — Король сказал, чтобы с тобой обращались бережно. Чтобы ты не загнулся в процессе обучения. Видишь? Не о чем беспокоиться. О тебе заботятся. — Саймон сложил руки, изобразив подобие стремени и кое как усадил меня в седло.

Про «седло» это я зря сказал. Обычная кожаная подушка поверх сложенного плаща, и ремень, удерживающий все это сооружение на спине лошади.

— Саймон, умоляю тебя, поговори с королем. Пусть он передумает. Я серьезно, Саймон. Мы не можем здесь оставаться. Нам надо вернуться.

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал он. — А пока постарайся успокоиться. Нет смысла расстраиваться.

Как только я уселся, Тегид запрыгнул в седло, развернул своего коня и погнал его по двору. Мой собственный конь, огромный серый зверь, рысью последовал за ним.

— Эй! Я же не умею ездить на лошади! — крикнул я, изо всех сил хватаясь за гриву животного.

— Уверен, ты сможешь! — крикнул нас вслед Саймон. — Удачи, Льюис!

И мы поехали. Люди приостанавливали свою работу и что-то кричали нам, — полагаю, желали удачи. В воротах я обернулся. Нам махали руками. Я вспомнил, что благодаря чести, оказанной мне Мелдроном Мауром, на пиру мне не быть.

Глава 17. ДОРОГА НА ИНИС СКАЙ

Невозможно оставаться угрюмым в такой прекрасной стране. На протяжении нескольких дней мы ехали по самым красивым местам, какие только можно вообразить: панорамы захватывали дух, виды завораживали. Через каждые сто ярдов мне хотелось остановиться, посмотреть, полюбоваться пейзажем. Однако Тегид не собирался задерживаться. Я не понимал, почему. Ведь рано или поздно мы все равно прибудем в этот самый Инис Скай.

Путь наш проходил налегке. Со мной была только одежда, а у Тегида только его дубовый посох и большая кожаная сумка за седлом с минимальным запасом еды. Надо отдать ему должное — Тегид спешил с оглядкой, иначе я бы не смог ехать. Я не сидел на лошади с тех пор, как маленьким мальчиком на окружной ярмарке взгромоздился в седло, да и то это был шотландский пони. Тегид преподал мне элементарные навыки верховой езды. Он показал, как управлять лошадью одними коленями, оставляя руки свободными для щита и копья. Несколько раз в день он срывался в галоп, так что волей-неволей я научился держаться прямо на широкой спине животного.

Дни стояли мягкие и яркие, ночами уже не донимал холод. Земля успевала прогреться. Весна все-таки. Наш путь лежал на северо-запад, над рекой Синчант, по старой холмистой тропе, некогда проложенной королем Ллидди, чтобы связать воедино свои обширные владения. Тегид называл эти земли Сарн Мелдраен, так они именовались в честь одного из знаменитых предков Мелдрона Маура. Тегид вообще рассказал мне очень много, только поначалу я мало что понимал. Но он был неутомимым учителем, и говорил с рассвета до заката, и даже тогда, когда мы останавливались на ночь. Благодаря постоянному повторению и стараниям Тегида постепенно я начал понимать прото-гэльский язык, на котором говорили жители Альбиона.

Когда я учил язык в университете, я встречал множество старых словоформ, и они мало изменились. А почему бы и нет? Барды древней Британии всегда утверждали, что их язык имеет потустороннее происхождение. Большинство учёных совершенно не принимают во внимание эти легенды, считая их бессмысленным хвастовством убогого племени, за неимением лучшего хвастающегося божественными предками. Услышав, как говорит Тегид, у меня лично пропали все сомнения. Родная речь Альбиона была изощренной, бесконечно выразительной и богатой красками, звуками и движением. Я то и дело узнавал корни современного гэльского языка.

Нам с Тегидом никто не мешал, так что я с головой погрузился в его уроки. Я пытался уловить в речи учителя корневые слоги, образующие язык, понять чередование гласных с неуловимыми согласными. К его чести, он никогда не смеялся над моими ошибками, а терпеливо поправлял каждую и обязательно хвалил каждый даже самый маленький успех. Он придумывал для нас игры в слова и притворялся глухим всякий раз, когда я от усталости и разочарования переходил на английский. Он действительно хотел показать мне ошеломляющие тонкости речи, а не просто изрекал слова или фразы. И как только я закреплялся на одной ступеньке, Тегид тут же перешел к более высоким и сложным формам.

Под таким творческим руководством я довольно быстро начал осваивать Моддион-о-Гайр — Пути Слова, как называли это барды. По мере продвижения в лингвистике я стал яснее видеть окружающий мир. Я знаю, это звучит странно, но чем большим количеством слов я располагал, тем лучше мог формулировать мысли, тем ярче они становились. Осознание углублялось, сознание обострялось.

Я думаю, это связано с самим языком: в нем не было мертвых слов. Мне так и не попались слова, пострадавшие от невежественного использования полуграмотных средств массовой информации или содержание которых было утеряно в результате грубого неправильного употребления; ни одно слово не потеряло смысла из-за чрезмерного употребления или не обесценилось из-за бюрократической двусмысленности. Язык Альбиона был поэтическим, образным, содержащем ритм и правильные звуки. Когда слова произносились, они трогали сердце и голову: они говорили с душой. В устах барда история стала поразительным откровением, песня — чудом чарующей красоты.

Три недели мы с Тегидом провели в пути — я называю их неделями, хотя у бардов другой счет — три недели я жил и дышал языком Альбиона: ночью у костра, когда мы разбивали лагерь, в седле, когда мы ехали вдоль холодных ручьев, во время неспешных бесед на вершинах холмов, где мы останавливались поесть или отдохнуть. К тому времени, как мы добрались до Ффима Ффаллера, я говорил как кельт, хотя пока не отваживался строить длинные предложения.

Я многое узнал о новом мире. Альбион и здесь был островом, занимавшим примерно то же место в своем мире, что и Великобритания в реальном мире. Тегид набросал карту прямо на песке, чтобы объяснить, куда мы идем. Сходств было много, но главная разница заключалась в размерах: Альбион во много раз превосходил Британию, оставшуюся где-то позади. Даже если судить по пройденному нами расстоянию, Альбион был огромен; и земля, и мир, где располагалась страна, были куда обширнее, чем я мог себе представить.

Я многое узнал о фауне и флоре здешнего мира; Тегид оказался настоящим кладезем информации. Ничто не ускользало от его внимания — ни в небе, ни на земле. Ни одна деталь не казалась ему мелкой и незначащей, ни одно событие не было настолько тривиальным, чтобы не могло послужить учебным пособием. Мой спутник был неутомим.

Тем не менее, каким бы способным учителем он ни был, Тегид не проявил никакого интереса ни к тому, откуда я родом, ни к тому, как я оказался при дворе Мелдрона Маура. Он вообще не задал ни одного вопроса о моем собственном мире. Поначалу это показалось мне странным. Но со временем я испытал к нему благодарность за подобное безразличие. Я все реже думал о реальном мире. Иногда я целыми днями ни разу не вспоминал о нем, и чувствовал себя только свободней без этих воспоминаний.

От Тегида я узнал много нового об Альбионе — больше, чем мог бы узнать за годы самостоятельных расспросов. Естественно, кое-что я узнал и о своем спутнике.

Тегид Татал ап Талариант был бардом и сыном барда. Смуглый красавец, с глазами цвета горного сланца, твердым подбородком и широким выразительным ртом, он напоминал задумчивого поэта, каким мог бы изобразить его художник. Благородство происхождения сквозило в каждой линии его крепкого тела. Родился он в южном племени, где из поколения в поколение рождались барды для королей Ллид. В его обществе я особенно остро осознавал свою убогость: таким красивым людям я, должно быть, представлялся очень некрасивым — со своей простонародной физиономией и худощавым телом. Тегид по меркам Альбиона был еще молодым человеком, но уже состоял в ранге Бреона, а это всего лишь на три ступени ниже Главного Барда. Бреон обязан понимать все тонкости отношений племенной жизни — от правил, регулирующих выбор короля и порядка старшинства в суде, до последних земельных ссор между фермерами и количества коров, которыми следует возмещать ущерб обманутому мужу. Когда он станет авторитетом в государственных и частных вопросах, ему присвоят ранг Гвиддона, а затем Дервидда.

Ранги в сообществе бардов оказались довольно сложными, их роли четко определились на протяжении веков, следуя неизменной традиции. Кандидат начинал с мабиноги, делившегося на две части, Каганога и Купанога, и продвигался вверх по ступеням: Филид, Бреон, Гвиддон, Дервидд и, наконец, Пандервидд, Главный Бард, которого иногда называют Главой песни. На вершине иерархии стоял Глава вождей, Фантарх. Его выбирали сами барды, чтобы он правил всеми бардами Альбиона.

По словам Тегида, Фантарх неведомым образом защищал Остров Могучего. У меня в сознании нарисовалась картинка: Фантарх держит на плечах все царства Альбиона. Конечно, это был поэтический образ, но кто знает?..

Всю первую неделю у меня болела задница, путешествие изрядно измотало меня. Однако к концу второй недели я уже бодро разговаривал со своей лошадью и с оптимизмом смотрел на шансы привыкания к такому способу передвижения. Когда пришло время сменить лошадей на корабельную койку, я искренне жалел.

Однажды днем, ближе к концу третьей недели, мы оказались на вершине скалистого мыса на западном побережье, и Тегид указал на поселение далеко внизу, в туманной долине. Морской залив с двух сторон подпирали высокие мысы, оберегая бухту от ветров. Здешний порт обслуживало небольшое поселение.

— Это Ффим Ффаллер, — сказал Тегид. — Там мы подождем корабль, который доставит нас на Инис Скай.

— А долго ждать?

— День-два, может, немного побольше. Но вряд ли. — Он повернулся в седле и положил руку мне на плечо. — Ты хорошо справился, брат. Король будет доволен.

— Ты — хороший учитель, Тегид. Я очень благодарен тебе за все. Ты дал мне глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и язык, чтобы говорить.

Он отмахнулся от моих похвал и сказал:

— Рано или поздно ты все равно научился бы всему этому. Но я рад, что удалось помочь.

Мы начали спускаться по крутой тропе к селению и больше не говорили. Гавань Ффим Ффаллер представляла собой простой деревянный причал и сараи, стоявшие прямо на гальке. У пристани могли пришвартоваться три-четыре корабля, а в бухте хватило бы места еще на полдюжины. Обычная стоянка на полпути для кораблей, направлявшихся дальше на север и на юг. Поселение составляли несколько круглых плетеных домов, загон для скота и пара хозяйственных построек. Вместе с сараями верфи это и был весь Ффим Ффаллер с населением примерно в тридцать человек.

Нас хорошо встретили в селении. Мы оказались первыми путешественниками в сезоне. Староста подтвердил, что ждет корабль завтра или послезавтра, и поселил нас в гостевом доме, предоставив женщину для готовки. Тегид достал из кожаного мешочка на поясе тонкую палочку, отломил кусочек золота и расплатился со старостой. Тот с удовольствием принял плату, поворчав для порядка, что хватило бы и новостей из королевства.

А я подумал, какими одинокими выглядят подобные поселения, особенно для общительных людей. Новостей из внешнего мира здесь ждут с вожделением, а путешественники обладают не по заслугам высоким статусом. Действительно, нам не раз приходилось платить за ночлег рассказами Тегида о событиях в королевстве. Вдобавок ко всему Тегид был бардом. Это еще больше добавляло нам популярности. В селении не было даже филида, мастера песни. За всю долгую холодную зиму здесь не звучало ни песен, ни историй, кроме тех, которые люди рассказывали или пели сами. На первый взгляд, ничего особенного, но зимние ночи длинные, дни темные. А песни барда способны превратить жизнь у очага в сверкающее очарование.

Именно в Ффим Ффаллер я впервые оценил по достоинству своего спутника. Тегид спел песню с благословением поселению, и это чудо я буду хранить вечно.

Было так. Мы собрались в доме старосты, возле очага. Ужин недавно кончился, и люди пришли послушать Тегида. Я еще раньше удивился, когда он достал из своей кожаной сумы арфу и пошел на пристань, чтобы настроить инструмент. В тот момент, когда он вошел в дом, люди ощутили трепет предвкушения.

Он выпрямился и оказался выше всех в комнате. Плащ изящными складками спадал с плеч, арфа прижата к груди, лицо освещают отблески пламени из очага. Он наклонил голову и провел пальцами по струнам арфы, вызвав каскад звуков, — словно дождь из серебряных монет пролился на слушателей.

Глубоко вздохнув, Тегид запел, просто и выразительно. Я старался следить за смыслом песни, но внимание уходило на то, чтобы распутать хитросплетение слов. Впрочем, скоро это стало неважно. То, чему я стал свидетелем, иначе как волшебством не назовешь.

Тегид рассказывал об одиноком рыбаке, влюбившемся в морскую деву. Он встретил ее в море, и в море же потерял. Песня была простая, но спета таким голосом и на такую пронзительную мелодию, что слезы выступили на глазах у всех слушателей. Я уловил только общий смысл, однако проникновенность песни поразила меня. Мелодия наполнила душу тоской.

Когда он закончил, люди долго сидели в восторженном молчании. А потом Тегид начал новую песню. Но мне уже было достаточно. Я был словно бедняк, попавший за богатый стол и переевший. Больше не влезало. Поэтому я ушел погулять вдоль берега.

Я ходил по галечному пляжу, смотрел на яркие звезды, слушал плеск волны. Никогда бы не подумал, что меня так тронет песня о русалке. Похоже, внутри меня пробудилась некая спавшая доселе часть души. Я уже никогда не буду прежним. Но кем же я тогда буду?

Да, рай оказался полон фантастических восторгов и тревог. Ужас и красота, неразбавленные, бок о бок — и я не умею выстоять ни перед одним, ни перед другим. Как я могу вернуться в мир, который знал раньше? Честно говоря, мысль о возвращении отлетела прочь и не вернулась. Чудом я оказался здесь, здесь и останусь.

Я долго не спал в ту ночь. То, что пробудилось во мне, не давало покоя. Какой сон, когда мой дух в огне? Я завернулся в плащ и снова вышел на берег, чувствуя себя таким же беспокойным, как толчея волн в заливе. Сердце замирало от страха и восторга.

Рассвет застал меня на причале. Я наблюдал, как серебряный туман катится с крутых склонов гор и растекается по холодной сине-черной воде залива. Небо казалось тусклым и твердым, как сланец, но облака, наплывающие с моря, порозовели в рассветных лучах. Плеснула крупная рыба. От этого места по воде пошли круги, превратившиеся в колеблющееся серебряное кольцо.

Эта простая картина пронзила все мое существо. Она показалась мне предзнаменованием, полным смысла, символом всей моей жизни: потревоженная поверхность превратилась в мерцающий, постоянно расширяющийся круг. Круг будет расти, пока не охватит весь залив, а после не останется ничего, и даже памяти о нем не будет.

Глава 18. ШКОЛА СКАЙ

Копье моего соперника вместо наконечника заканчивалось закругленной деревянной болванкой. Но когда он тыкал в меня этой деревяшкой, больно было все равно. На мне живого места не оставалось, сплошь синяки и шишки. Самодовольный маленький негодяй, державший копье, не без основания считал, что превосходит меня во всем, кроме возраста.

Кинану Маче было около пятнадцати лет. Для своего возраста он был довольно крупным парнем и грозным бойцом. Типичный королевский любимчик: волосы, похожие на пылающую солому, маленькие глубоко посаженные глазки василькового цвета, белая кожа в веснушках. А уж высокомерие сравни толстому серебряному торку на шее, которым он невыносимо гордился.

С тех пор, как наш инструктор Бору — высокий, тонкий, как тростинка, гений копья, — поставил нас в пару, Кинан неизменно побеждал меня. Бору, сам некогда выпускник школы Скай, метал копье так, что оно просто исчезало из вида. Мог броском поразить падающее с дерева яблоко. Большинство учеников с почтением выслушивали Бору, что бы он им не говорил.

Сегодня мне нужно было всего лишь не дать себя избить. Впрочем, вчера передо мной стояла та же задача. И позавчера тоже. Но сегодня я твердо решил взяться за дело. Время поджимало. Упражнения с копьем скоро должны закончиться, а я даже на самоуважение не наработал. Итак, показательный поединок. Была у меня одна задумка…

Кинан стоял от меня шагах в десяти. Как обычно на конопатом лице играла глумливая улыбка. Копье он держал обеими руками перед собой. Кто бы не наблюдал за нами, все знали, чем кончится поединок: я упаду после удара под ребра или в грудь, или по коленям, или по плечам, короче по любому месту, куда попадет этот маленький придурок. Я долго смотрел на него, такого умелого, хладнокровного, напыщенного, пока кровь у меня в жилах не вскипела. Я поклялся сам себе, что сегодня сотру эту наглую ухмылку с его лица раз и навсегда. Я поднял тренировочное копье и сделал шаг вперед. Еще шаг, и еще. Кинан шагнул навстречу, по-прежнему ухмыляясь. Он с издевкой спросил:

— Ну что, еще одно падение? Неужто тебе не хватило вчерашнего?

— Не хватило, — ровным голосом сказал я. — Посмотрим, что будет сегодня, ты, отвратительный урод.

Он подошел ближе. Дерзкий и жестокий; ему нравилось сбивать меня с ног. Что ж, он слишком часто меня бил, и теперь мне уже нечего терять. Если я снова проиграю, это будет просто еще один проигрыш в печальной череде поражений. Но если мой план сработает...

Я опустил тренировочное копье. Кинан в ответ опустил свое. Я шагнул вперед. Он тоже.

Неожиданно Бору, стоявший посреди поля, поднес к губам серебряный рог и протрубил конец тренировки. Но я не обратил на него внимания. На лице Кинана появилось удивленное выражение. Обычно, как только трубили сигнал, я первый бросал копье.

— Ты чего? Не сдаешься?

— Не сегодня, Кинан. Начнем.

Он бросился вперед, нанося копьем быстрые и короткие удары в надежде отвлечь меня. А я продолжал стоять неподвижно. Он оказался совсем рядом.

— А ты сегодня упрямишься, Колри, — рассмеялся он. — Надо поучить тебя хорошим манерам.

Здесь меня с первых дней прозвали «Колри» — это такая игра слов, означающая «неудачник». Я и был для своих несовершеннолетних товарищей-воинов неудачником.

— Ну поучи, Кинан, — сказал я спокойным тоном.

Остальные, почувствовав напряжение, собирались вокруг. Некоторые выкрикивали насмешки, но большинству было просто интересно посмотреть, кого побьют. Слышались пустые советы и смешки.

Кинан увидел шанс похвастаться и постарался выжать из него все возможное. Он опустил голову и сделал выпад. Я отбил удар, как не раз показывал тренер. Кинан тут же изменил направление удара, целясь в мою незащищенную голову. Хороший прием. Очень хороший. Да только он уже пользовался им раньше, и на этот раз я был готов. Вскинув копье, я закрыл голову, но открыл живот. Кинан все подмечал. Он повернулся и, продолжая движение копьем, попытался пнуть меня ногой в живот. Он занес ногу, а я, крутанув копье, сильно ударил его по вытянутой ноге. Он вскрикнул — скорее, от удивления, чем от боли. В толпе громко рассмеялись.

Кинан ткнул копьем мне в лицо, просто чтобы отпугнуть и разорвать дистанцию. Но я увернулся и нанес скользящий удар по руке, державшей копье. Я надеялся вывести его из равновесия, чтобы следующим ударом сбить с ног. Но получилось иначе. Он двинул меня локтем в ребра, и я пошатнулся. Воспользовавшись преимуществом, Кинан зацепил меня за пятку и уронил на землю, а потом уже стукнул по голове. Не сильно. Но в бою такой удар может стать последним.

Паршивец засмеялся, и собравшиеся вторили ему. А я… я снова валялся на земле. Надо мной маячило его ухмыляющееся лицо. Он повернул голову, собираясь сказать что-то Бору, наблюдавшему за схваткой. Наверное, хотел поведать, что снова одержал победу.

Гнев раскаленной лавой вскипел внутри. Все стало красным. Шум прибоя громом отдавался в ушах. Недолго думая, я хлестнул копьем сразу по обеим коленям противника. Удар удался. Кинан выронил копье, издевательский смех перешел в сдавленный крик боли. Мой враг упал на руки рядом со мной. Я перекатился на колени и огрел его древком копья по спине. Удар отправил его целоваться с землей. Я вскочил на ноги и упер наконечник копья ему между лопаток. Кинан вскрикнул от боли и отключился. Подняв копье, я сделал шаг назад. Толпа притихла. Никто не хихикал; никто не произнес ни слова. Они недоуменно смотрели друг на друга, словно спрашивая, что это такое они только что видели.

Бору растолкал зрителей и склонился над Кинаном. Он перевернул его, убедился, что тот жив, и жестом приказал сторонникам Кинана отнести его в дом. Четверо молодых людей шагнули вперед, подняли упавшего приятеля и утащили с поля. Когда они ушли, Бору повернулся ко мне.

— Неплохо, полковник. — Бору почему-то с самого начала называл меня полковником, предпочитая открытым оскорблениям легкое пренебрежение.

— Мне жаль, — пробормотал я.

— Не за что извиняться, — громко произнес он. — Ты отлично провел бой. — Он похлопал меня по спине. До сих пор мне не удавалось заслужить от него похвалу. — Это непросто, уронить врага, лежа на земле. Ты не сдался — вот что отличает живых от мертвых на поле боя.

Бору повернулся к ошеломленным зрителям и жестом отпустил их. Они ушли, что-то бормоча про себя. Исход поединка будет активно обсуждаться за ужином. Мне было интересно, что скажет Ската, когда ей расскажут.

Впрочем, долго ждать не пришлось. Едва ушли зрители и Бору, как послышалось легкое позвякивание сбруи. Я обернулся и увидел нашего боевого вождя Скату. Она вела свою вороную в поводу, холка и бока лошади покрывала пена. Совсем недавно ей пришлось скакать галопом.

Ни более красивой, ни более смертоносной женщины мне встречать не приходилось. Из-плод шлема выбивались маленькие косички золотистого цвета; бледно-голубые глаза, прикрытые длинными ресницами, смотрели холодно; губы твердо сжаты. Она очень походила на классические скульптуры Афины или Венеры. Если и существует такая вещь, как поэзия битвы, то она была ее олицетворением: изящная и грозная, экономные скользящие движения и ужасное отточенное мастерство убийцы.

Ската заслужила репутацию лучшего воина во всем Альбионе. Я не представлял, какого труда это ей стоило. Вставать каждое утро с рассветом, бежать по пляжу и купаться в холодном море, а затем завтракать черным хлебом и водой перед началом дневных занятий: практика владения мечом, копьем, ножом и щитом, стратегические занятия, тактические занятия, физическая подготовка, борьба и так далее и так далее. По себе знаю. Если мы не бегали, не боролись, не устраивали поединки, значит, были в седле.

Мы непрерывно гонялись друг за другом в прибое, охотились на лесистых холмах и в долинах острова, занимались тренировками. Я привык к этому режиму и даже находил в нем удовольствие. Правда, как воин я не сильно преуспел. Все время чего-то не хватало, наверное, воинственного настроя, с помощью которого можно было бы объединить все навыки в гармоничное, эффективное целое. Я был последним среди своих товарищей, а ведь я всех превосходил возрастом. Мальчишки, которым едва исполнилось по восемь лет, обладали навыками, которые мне пока не давались, и они безжалостно демонстрировали свое превосходство на каждом шагу. Клянусь собственным языком, человек никогда не научится смирению, пока его не победят дети!

Я повернулся навстречу Скате и по недовольному выражению ее лица понял, что она видела наш поединок.

— Наконец-то ты победил Кинана. Для него это ценный урок, — сказала она и многозначительно добавила: — хотя я бы не стала ждать от него благодарности.

— Я так не хотел. — Я махнул рукой на ребят, тащивших моего противника через поле. Ноги Кинана волочились по земле.

— Это понятно, — кивнула Ската. — Будь у твоего копья настоящий наконечник, ты бы его убил.

— Нет, я…

Она подняла тонкую руку, заставляя меня замолчать.

— Сегодня у тебя было два противника и одному ты проиграл.

Я не понял.

— О каких двоих вы говорите, Pen-y-Cat? — Я использовал ее любимый титул: «Гений битвы». Она и была гением: хитрым и беспощадным противником, бесконечно изобретательным, проницательным и самым коварным из тех, кого можно было встретить в бою.

— Ты озлился, полковник. Сегодня твой гнев тебя победил.

— Я сожалею…

— Не о чем жалеть. Если будешь сожалеть в бою, умрешь. — Она развернулась и пошла в сторону конюшни, жестом пригласив меня за собой. — Если ты и дальше будешь сражаться с двумя врагами сразу, быстро проиграешь. Из любых двух врагов гнев всегда сильнее.

Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но она опять не позволила себя перебить.

— Откажись от страха, — прямо сказала она мне. — Или он тебя убьет.

Конечно, она была права. Я боялся насмешек, унижения, неудачи, но больше всего я боялся, что меня убьют.

— Твою победу над Кинаном никто не отнимет. У тебя есть навыки, но ты должен научиться применять их. А для этого надо отказаться от своего страха.

— Я понял. Буду стараться изо всех сил, — пообещал я.

Ската повернулась ко мне.

— Неужели там, откуда ты родом, жизнь настолько жалкая, что тебе приходится так цепляться за нее?

Жалкая? Конечно нет, всё наоборот. Но, возможно, я опять чего-то не понял? Все-таки я еще неуверенно говорил на местном языке.

— Я не понимаю, — пришлось мне признаться.

— Бедняк, увидев золото, вцепляется в него изо всех сил. Потерять боится. Богатый, не задумываясь, тратит свое золото, чтобы добиться цели. С жизнью то же самое.

Меня сравнили с бедняком. Было от чего опустить голову. Но Ската подняла мой подбородок.

— Будешь слишком цепляться за свою жизнь, очень скоро ее потеряешь. Ты должен стать хозяином своей жизни, а не ее рабом.

Я посмотрел в глаза этой валькирии и поверил ей. Я знал, что она говорила правду и видит меня насквозь. И я почувствовал отчаянное желание доказать свою ценность этим ясным голубым глазам. Если бы сила желания могла сделать меня хорошим воином, я стал бы лучше всех!

— Спасибо, Pen-y-Cat, — с благодарностью пробормотал я. — Ваши слова мудры и правдивы. Я буду помнить их.

— Посмотрим. — Ската кивнула. — Нет славы в том, чтобы учить воинов умирать. — Она сунула мне поводья и ушла, предоставив позаботиться о ее животном.

Итак, она упрекнула меня за то, что я вышел из себя в сражении с Кинаном.

По моим подсчетам, я проучился в островной школе Скаты более шести месяцев. Жители Альбиона ориентировались не по месяцам, а по временам года, что немного затрудняло точный отсчет времени.

Кончался третий сезон с тех пор, как я приплыл на Инис Скай. В этом мире на зиму большинство мальчишек уедут домой, зимовать со своими кланами. Мне уезжать некуда. Останусь с теми, кто постарше и с Бору мерзнуть в этих краях северного ветра и снегов.

На острове проходили обучение около сотни молодых воинов. Младших ребят обучали отдельно от старших, хотя строгого разделения по возрасту не было. Главными оставались рост и способности. Иногда меня ставили со старшими, хотя я редко мог сравниться с ними в мастерстве и не мог заинтересовать их хоть чем-то. Следовательно, сделал я вывод, меня использовали в качестве мальчика для битья. Ну, так они ко мне и относились.

Я их не винил. Я ведь и сам считал свои воинские достоинства безнадежными. Но до сегодняшнего дня я и не особенно стремился к успеху. А сейчас страстно захотел. И не только успеха, к нему еще необходимо было приложить почет и признание. Я хотел покрыть себя славой в глазах Скаты… или, по крайней мере, избежать дальнейшего позора.

В тот вечер, когда я закончил чистить, поить и кормить лошадь и устроил ее на ночь, я присоединился к своим товарищам в освещенном факелами обеденном зале. Но в этот вечер мое появление не сопровождалось свистом и веселыми насмешками; в этот вечер меня встретили молчанием, близким к уважению. Слухи о моем поединке с Кинаном действительно распространились, и большинство, если не все, были на стороне Кинана. Их раздражала моя победа, вот они и отвернулись. Но молчание лучше насмешек.

Только Бору подошел и сел рядом со мной за столом. Мы ели вместе, но сначала молча.

— Не вижу Кинана, — буркнул я, обводя взглядом собравшихся.

— Сегодня вечером у него нет аппетита, — приветливо ответил Бору. — Может, голова болит…

— Pen-y-Cat считает, что мне удалось победить его, потому что я дал волю гневу. — Я рассказал наставнику о разговоре со Скатой.

Бору выслушал и пожал плечами.

— Наша воительница мудра, — торжественно изрек он. — Слушай ее. — Он широко улыбнулся. — Но я все равно думаю, что ты заслужил новое имя. Больше ты не Колри, отныне будешь зваться Ллидом.

— Ты в самом деле так считаешь, Бору? — Неожиданное признание заставило меня зардеться.

Он кивнул и поднял узкую руку.

— Вот увидишь.

Мгновение спустя он уже стоял на столе. Поднес к губам свой серебряный сигнальный рожок и громко протрубил. Эхо разнеслось по залу. Все перестали есть и замолчали.

— Братья! — выкрикнул он. — Счастлив я среди людей, потому что сегодня видел чудо! — Так обычно начинают барды, когда хотят сообщить нечто важное.

— Что ты видел? — последовал ожидаемый ответ из-за стола. Все подались вперед.

— Я видел, как у пенька выросли ноги, и он пошел; я видел, как ком земли поднял голову! — Все смеялись, и я понял, что смеются надо мной. Они думали, что наставник издевается. Честно говоря, я тоже так думал.

Но прежде чем я успел спрятать голову, Бору протянул ко мне открытую руку и сказал:

— Сегодня я видел дух воина, вспыхнувший от гнева. Привет тебе, Ллид ап Диктер!

Слова Бору прозвучали в полной тишине. Однако его благородный порыв оказался напрасным. Угрюмые лица над столом совсем не желали отказываться от презрения, с которым они относились ко мне.

Я оглянулся и обнаружил причину их немого неодобрения: у входа в зал стоял Кинан. Он слышал слова Бору и хмурился. Никто не хотел опозорить Кинана, восхваляя меня в его присутствии. Так что щедрые усилия Бору оказались мертворожденными. Кинан снова меня победил.

Он высокомерно взглянул на Бору, а затем на меня. Вошел в зал и направился прямиком ко мне. На щеках горели лихорадочные пятна румянца, и без того маленькие глазки еще сузились, на лице застыло суровое выражение. Желудок у меня сжался. Он собирался бросить мне вызов — на глазах у всего собрания. И мне пришлось бы его принять.

Он подошел и встал надо мной. Я постарался выглядеть спокойным и беззаботным, когда повернулся и встретил его хмурый взгляд. Мы мгновение смотрели друг на друга. Бору, прекрасно зная, что должно было произойти, попытался разрядить обстановку.

— Привет тебе, Кинан Мачэ. Без тебя тут за столом было скучновато.

— Есть не хотелось, — проворчал угрюмый Кинан. Мне он приказал: — Встань!

Я медленно поднялся со скамьи и посмотрел Кинану в глаза, отчаянно пытаясь придумать какой-нибудь выход из этого сложного положения. Бору слез со стола, готовый встать между нами.

Кинан сжал правую руку и медленно поднял кулак перед моим носом. Потом поднял левую руку и тоже сжал в кулак. А затем случилось неожиданное. Кинан снял с шеи свой торк… наверное, чтобы не повредить в драке.

Кинан протянул руку и надел серебряное украшение мне на шею. Холодный металл охватил мое горло. Затем он высоко поднял мою руку.

Он дарил мне самое дорогое, что у него было, — символ королевского рода. Ему совсем не хотелось делать мне такой подарок, да еще при всех.

— Привет тебе, Ллид, — с неудовольствием проворчал он, отпустил мою руку и хотел отвернуться.

— Посиди со мной, брат, — предложил я уже почти ему в спину. Почему-то мне в голову пришли именно эти слова. Кинан выглядел таким несчастным… мне хотелось его успокоить. По правде говоря, я знал, что моя победа над ним была простой удачей. Будь это на следующий день, не уверен, что мне удалось бы справиться так же. Кроме того, теперь я носил его сокровище и мог позволить себе быть великодушным.

Он резко повернулся ко мне, сжимая кулаки. Разозлился. Бору схватил его за плечо.

— Мир, брат. Это был красивый поступок, — успокаивающе сказал он. — Не порти впечатление неблаговидной ссорой.

Кинан наградил Бору убийственно злым взглядом.

— Воин не радуется, отдавая дань! — произнес он сдавленным голосом.

Но Бору было нелегко сбить.

— А я тебе скажу, что если ты не даешь с радостью, то в даре нет никакой чести.

Кинан колебался, но соглашаться не собирался.

— Пойдем, — мягко сказал Бору, — не позорь себя, ссорясь из-за великодушного дара.

Я смотрел на сердитое лицо Кинана и почувствовал к нему искреннюю жалость. Почему он дал мне торк? Он явно не хотел этого делать. Что же его заставило?

— Так. Ты ставишь эту серебряную безделушку дороже собственной чести? — многозначительно спросил Бору. Некоторые из зрителей начали роптать, и Кинан почувствовал, что его поддержка слабеет. Он был готов броситься в драку просто потому, что не знал, как еще можно проявить себя.

— Ты удостоил меня даром, Кинан, — сказал я ему достаточно громко, чтобы услышали те, кто сидел в дальнем конце зала. — Я принимаю твой дар со смирением, ибо знаю, что меньше всех достоин получить его.

Кинан растерялся.

— Ты сказал… — ответил он, не подтверждая и не опровергая моих слов.

— Потому, в знак уважения к твоему дару, позволь мне сделать тебе ответный подарок.

Это было неожиданно. Кинан не знал, что и думать. Но он был достаточно заинтригован, чтобы согласиться.

— Если ты так решил, не стану тебе мешать.

Я осторожно снял серебряный торк со своей шеи и надел на него.

Кинан уставился на меня.

— Почему? — в его вопросе сквозило неподдельное удивление. — Издеваешься?

— И не думал, Кинан, — сказал я. — Я всего лишь хочу ответить на твой дар подарком равной ценности. Но у меня больше ничего нет, только этот торк, потому я отдаю его тебе.

Видно было, что он обрадовался — ведь это значило сохранить достоинство и вернуть свое сокровище. Хмурое выражение исчезло, сменившись облегчением и изумлением.

— Что скажешь, Кинан? — многозначительно спросил Бору.

— Я принимаю твой достойный подарок, — быстро ответил Кинан, видимо, он боялся передумать.

— Ну вот и замечательно, — сказал я. — Тогда еще раз прошу: посиди со мной.

Кинан напрягся. Гордость не позволяла ему заходить так далеко. Бору шагнул в сторону и указал на скамью.

— Садись, брат, — мягко произнес он.

Кинан потрогал серебряное украшение на шее и сдался. Лицо расплылось в довольной улыбке.

— Ладно. Пожалуй, съем что-нибудь. Местом среди воинов нельзя пренебрегать.

Вот так и получилось, что мы с Кинаном ели из одной миски. И впервые разговаривали не как противники.

— Ллид ап Диктер, — размышлял Кинан, разламывая хлеб, — Гнев, Сын Ярости, ты здорово придумал, Бору. Тебе бы бардом быть.

— Бард-воин? — с преувеличенным интересом спросил Бору. — Нет, в Альбионе никогда такого не было. Если последую твоему совету, буду первым.

Он и Кинан посмеялись, но я не уловил шутки. Мне это не показалось таким уж невозможным сочетанием.

Разговор зашел о другом. Я видел, как Кинан время от времени трогает свой торк, словно проверяя, на месте ли он.

— У тебя красивый торк, — сказал я ему. — Надеюсь, однажды у меня будет такой же.

— Это вряд ли, — с гордостью ответил Кинан. — Мне его подарил мой отец, король Кинфарх Галанский.

— Так зачем же ты мне его отдал? — спросил я, искренне недоумевая. Понятно же, что этот торк значил для него.

— Отец заставил меня поклясться, что я отдам его первому человеку, который сможет победить меня в бою. Если я вернусь к родному очагу без него, я не смогу войти в отряд моего клана. — Кинан с любовью погладил украшение. — Больше мне отец ничего не давал из своих рук. Я всегда берег его.

Он говорил правду, без злобы и без жалости к себе. Но мне стало очень жаль его, вынужденного столько трудиться ради желания стать совершенным. Это каков же его отец, сначала сделавший сыну прекрасный подарок, а затем сделавший мальчишку его заложником? Теперь я намного лучше понимал Кинана.

А еще я понял, что для Кинана рассказать об этом было все равно, что отдать свой торк. И все же он это сделал — так же, как исполнил данную клятву, о которой знали только двое: он и его отец. Если бы он просто нарушил слово, никто бы никогда об этом не узнал.

Такая верность чести не могла не восхищать. Он еще ни разу не брился, а ему уже можно было доверять свою жизнь и смерть. Его преданность дорогого стоила.

— Кинан, — сказал я, — я прошу тебя о милости.

— Проси, чего хочешь, Ллид, и ты это получишь, — ответил он с беспечной улыбкой.

— Научи меня твоему хитрому удару копьем, — сказал я, показывая руками, что именно я имею в виду.

Кинан просиял.

— Непременно. Только дай слово, что никому не будешь передавать его. Какая нам польза, если каждый враг будет знать твой секрет?

Мы проговорили до поздней ночи, а когда наконец встали из-за стола, то встали друзьями.

Глава 19. СОЛЛЕН

Зима на острове Скай ветреная, холодная и влажная. Дни темны и коротки, ночи еще темнее и очень долгие. Дуют свирепые северные ветра, днем они приносят ледяной дождь и снег, а ночью пролезают сквозь соломенную крышу. Солнце если и поднимается, то совсем невысоко, и недолго висит над вершинами гор, чтобы снова погрузиться в ледяную бездну ночи. Этот сезон называется Соллен, мрачное время, когда людям и животным лучше оставаться в своих хижинах и залах, под защитой стен.

И все же, несмотря на запустение этого мрачного и безрадостного времени года, случаются островки тепла и уюта: огонь в очаге, красные уголья в железных жаровнях, толстые шерстяные одеяла, сложенные в спальных местах, маленькие серебряные светильники с ароматными маслами, разгоняющие мрак тонким ароматом и светом.

Дни отданы играм, требующим утончённости, мастерства и удачи — фичелл, брэндуб и гвиддбвилл; для игры нужны ярко раскрашенные деревянные доски. И, конечно, разговоры: затейливое полотно речи, фонтан слов, кипящий котел рассуждений обо всем на свете. Как меч оттачивают на камне, так я оттачивал свои разговорные навыки в добродушных дружеских дебатах. Снова и снова я добром поминал Тегида за то, что он так хорошо меня обучил.

Чтобы скрасить унылость Соллена наш стол, обычно состоявший из хлеба, мяса и эля, дополнялся сыром, ячменными лепешками с медом, компотами из высушенных фруктов и настоящей медовухой, напитком воинов. К этой роскоши иногда добавлялись жареные утка или гусь, специально откормленные для украшения зимнего стола.

Общение возле домашнего очага было щедрым и по преимуществу возвышенным. Зимовать на Инис Скай остались немногие. Большинство учеников вернулись к своим племенам; оставшихся молодых людей постарше, включая Бору, волей-неволей долгие зимние вечера связывали почти так же тесно, как узы крови.

Наши дни немало скрашивали дочери Скаты: три красивых молодых девушки: Гвенллиан, Гован и Гэвин. Они прибыли на Инис Скай на корабле, с которым потом уехали ученики. Девушки специально вернулись, чтобы провести мрачный сезон Соллена с матерью. До того они жили при дворе короля и считались пророчицами, бенфейт, как здесь говорили.

Если у короля была банфейт, считалось, что ему сильно повезло, а если в этом качестве выступала одна из дочерей Скаты, — повезло вдвойне. Никто из них не обзавелся семьей — не то чтобы им это мешало — они просто предпочли верность своему дару. Ибо в тот день, когда женщина выходит замуж, она перестает быть пророчицей. Банфейт пользовались огромным уважением. Они умели играть на арфе и петь, как барды, а еще их советы, — да что там советы! их мнения считались большой ценностью. Но самое главное — они обладали древней и загадочной способностью прозревать будущее, они видели то, что будет когда-то, и говорили от лица Дагды. {Дагда (др.‑ирл. Dagda, в буквальном переводе «Хороший бог») — божество ирландской мифологии, один из главных богов Племён богини Дану наряду с Лугом и Нуаду. В старинном ирландском трактате «Выбор имён» сказано, что Дагда был богом земли; он имел котёл под названием «Неиссякающий» — одно из четырёх главных сокровищ Племён богини Дану (другие — меч Нуаду, копье Луга и Камень Судьбы, или Файлский камень).}

Они украшали промозглые холодные дни редкостным очарованием, смягчая наше дикое мужское существование женской грацией и обаянием. Ската решила включить этот элемент образования в свою школу, полагая, что воин должен также овладеть тонкостями придворного этикета и уметь вести себя в цивилизованном обществе.

Поэтому старшие ученики и оставались на острове в Соллен. Перед тем как завершить образование, дочери Скаты обучали их разным искусствам. Они никого не выделяли, одаривая всех нас любовью одинаково. Просто находиться с ними рядом доставляло огромное удовольствие. Так что наши долгие дни в зале заполняли весьма приятные занятия. Я учился игре на арфе у Гвенллиан и провел много счастливых дней, рисуя на восковых табличках вместе с Гован; но больше всего полюбил играть в гвиддбвилл с Гэвин.

Что еще сказать о дочерях Скаты? Мне они казались прекраснее ясного летнего дня, грациознее оленей, пасущихся на высокогорных лугах, очаровательнее тенистых долин Скай, и каждая из них манила и завораживала по-своему.

Взять, например, Гэвин: длинные волосы мягкого льняного цвета она заплетала, по примеру матери, в десятки крошечных косичек, каждая кончалась маленьким золотым колокольчиком, так что любое ее движение рождало прекрасную музыку. Царственные брови и тонкий прямой нос говорили о благородстве происхождения; губы, изогнутые в легкой улыбке, намекали на скрытую чувственность; карие глаза всегда готовы были смеяться, как будто все, что они видели, существовало исключительно для ее развлечения. Очень скоро я стал думать о времени, проведенном с ней вместе над деревянной игровой доской, как об особом даре великодушного Создателя.

А еще была Гован, наделенная тонким остроумием, с глазами, голубыми, как у ее матери, с длинными темными ресницами. Волосы бронзового оттенка; кожа, покрытая легким загаром; тело танцовщицы, стройное, сильное и выразительное. В те редкие дни, когда солнце показывалось из-за туч, мы с Гован отправлялись верхом на галечный пляж у подножия каэра. Свежий ветер с моря пощипывал нас за щеки и брызгал пеной на наши плащи; лошади мчались по кромке воды, взметая пену: она на серой кобыле, быстрой, как ныряющая чайка, я на своей рыжей… Мы летели к дальним обломкам скал, пока не задыхались.

В северном углу залива мы поворачивали и направлялись к противоположному мысу, спешивались и давали лошадям отдохнуть. Их взмыленные бока парили в холодном воздухе, мы перескакивали с камня на камень, легкие горели от сырого соленого воздуха. Разгоряченную кровь остужал холодный ветер, Гован сжимала мою руку, и мне чудилось в ее касании прикосновение самого Дагды.

Дагду, Доброго Бога, они также называли Быстрой Твердой Рукой за его бесконечные подвиги и пылкое стремление поддерживать все, к чему он прикасался. Об этом загадочном кельтском божестве — и многих других в пантеоне богов — я узнавал от Гвенллиан, бенфейт короля Мертани Макримхе, а кроме того, она была банфилид — женщиной-филидом и знатной арфисткой.

Очаровательная Гвенллиан: с темно-рыжими волосами и сверкающими изумрудными глазами; белейшей кожей контрастом с яркими губами и румяными щеками, словно подкрашенными наперстянкой; невероятно изящная в каждом изгибе от шеи до стопы. Каждую ночь под ее чудными пальцами арфа сплетала магические мелодии вечных песен Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодуэдд и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственной Матонви, а еще в ее песнях плыли Бран Благословенный, и Манавиддан, и Гвидион, и Придери, и Дилан, Эпона, Дон… и все остальные.

Она пела об их любви и ненависти, славные подвигах и досадных неудачах, об их мудрости и безумии, чудесной жизни и трагической гибели, о великой доброте и неожиданном гневе, милосердии и жестокости, триумфах и поражениях, бесконечной череде перерождений. В ее песнях передо мной проходили все превратности человеческой жизни. В эти моменты я понимал, что значит быть Человеком.

Каждый вечер после ужина мы наполняли чаши медом и собирались вокруг яркого пламени очага, чтобы послушать песни Гвенллиан. Все знали: как только она коснется струн, время перестанет течь. Иногда я выходил из глубокой задумчивости, шел на двор и смотрел, как розовые пальцы рассвета поднимают край черного покрова ночи на востоке. В голове теснились песенные образы, и мед в моей чаше оставался нетронутым.

Слушать пение Гвенллиан значило грезить наяву. Время, ветер и дождь исчезали. Ангельский голос творил волшебство. Когда Гвенллиан пела, она сама становилась песней, а те, кто ее слушал, приобщались к высокому.

Я мог бы прожить остаток своих дней, слушая ее, никогда не уставая, даже не заботясь об отсутствии еды или питья; ее песня была той пищей, в которой я нуждался.

Вот так мы и жили в островном царстве Скаты. Став Ллидом, я постигал искусство воина с упорной решимостью, стремясь в совершенстве овладеть мечом и копьем, ножом и щитом. Постепенно рукоять меча принимала форму моей руки, пока меч и рука не стали единым целым; древко моего копья стало верным, безошибочным слугой; мой нож и щит стали большей частью меня, чем зубы и ногти. Медленно, но все же тело приучилось к строгому ритму битвы. Я стал худым, как щепка, и твердым, как древко копья.

Трудился усердно. Поражения учили меня хитрости; неудачи — находчивости. Ушел страх. Я стал неумолимым и, как следствие, пришла смелость. Я жил жизнью воина, и я стал воином. В конце концов каждый мой нерв и каждое сухожилие, каждая кость и каждая мышца с пугающей точностью стали подчиняться воинскому искусству. И со временем я стал частью отряда, свободным от гнева и страха, чьи движения — чистейшая радость, каждое состязание стало лишней возможностью продемонстрировать мастерство.

Шесть лет ушло на постижение этой науки. Шесть лет пота, напряжения и борьбы. Шесть лет дружбы. Шесть лет прекрасного солнца Гида и холода Соллена. Шесть лет, от Белтайна до Самайна, и в конце концов я стал не последним среди моих товарищей.

Седьмой год мало отличался от остальных. Разве что иногда наступал момент, когда я вспоминал, что мое время на Инис Скай подходит к концу: скоро я вернусь в Придейн, чтобы служить Великому королю Мелдрону Мауру. Я считал дни и жалел о каждом из них, потому что это приближало время отъезда.

Я не хотел покидать остров: настолько нестерпимой представлялась мне мысль о том, что никогда уже я не смогу наслаждаться нежной компанией Гэвин, никогда больше не буду нестись галопом с Гован, никогда больше не услышу песен Гвенллиан. Сестры стали мне дороже собственного сердца; я скорее выдерну его из груди, чем оставлю их.

Но что я мог сделать? Все проходит. Весной придет корабль и заберет меня отсюда. Но для опасений была и другая причина. Вернувшись ко двору Мелдрона, я вернусь также к Саймону, а значит к нашей старой проблеме: поискам пути в мир, из которого мы пришли.

Теперь я хотел вернуться в явленный мир не больше Саймона. Я понимал его. На Инис Скай узы, связывавшие меня с моим собственным миром, истончились и отпали. Я не заметил, как они ушли; просто перестал о них думать. С каждым днем явленый мир тускнел, становился менее реальным, пока не стал казаться призрачным, подернутым серым туманом. Теперь я хотел остаться здесь, чего бы это ни стоило. И вот в конце седьмого года за мной пришел Тегид.

Как-то холодным утром я стоял на скалистом утесе, смотрел на залив и на приближающийся корабль. Он привезет на остров дочерей Скаты, а когда утихнут холодные шторма Соллена, заберет меня. Целых три сезона я страдал без дочерей Скаты. Но вот они вернулись, и мне не терпелось увидеть их.

Я сел в седло и погнал лошадь по горной тропе от обрыва к причалу. Многие младшие ученики уже стояли на берегу, с нетерпением ожидая возможности уехать домой. Они очень скучали по клану и родным; в их глазах отчетливо читалась тоска по дому. И мне было интересно: а что видится им в моих глазах?

Корабль подходил неторопливо. Вскоре я уже мог различить на носу корабля фигуры дочерей Скаты. Я видел Гэвин, махавшую нам; Гован смеялась; волосами Гвенллиан играл морской ветер. А потом… потом я стоял по колено в воде, подтаскивая корабль к причалу, и тянул руку, чтобы первым помочь спуститься дочерям Скаты. Гэвин взяла меня за руки и поцеловала. Сладкое теплое дыхание касалось моей шеки.

Гован тоже одарила меня поцелуем.

— Я скучала по тебе, Ллид, — легко произнесла она. — Дай-ка я посмотрю на тебя.

— Что за нужда? Я не изменился. Но вот оголодал серьезно, пока вас не было.

— Ах ты мошенник! — она рассмеялась и снова поцеловала меня.

И тут я увидел Тегида, шагающего среди мелких волн прибоя с высоко поднятым дубовым посохом.

— Из тебя сделали воина! — крикнул он еще издали.

— Тегид! — завопил я, — неужто это и впрямь ты?

— Вот и я глазам не верю, — сказал он, походя и обнимая, как родного. — Я же оставлял здесь совершенно другого человека! Мелдрон Маур будет рад, когда я доставлю тебя ко двору.

Я понял, что он хотел сказать мне приятное, но одновременно понял, зачем он здесь. Радость от встречи с другом пропала. Я тяжело сглотнул.

— Когда? — спросил я. Мои надежды перезимовать на острове рухнули.

— Сегодня вечером, — ответил Тегид. — Мы уйдем с приливом. Вижу, ты огорчен.

День был ясным, но меня он совершенно не радовал. Солнечное тепло умерло в тоске на пороге моей души. Ничего я не нажил, и все же чувствовал себя так, словно у меня украли самое дорогое. На острове Скаты я жил полной жизнью. Никогда и нигде я не жил так. Суровая воинская школа показала мне, что значит быть живым. Теперь все кончилось, и мне казалось, что это кончилась моя единственная жизнь.

— Мне бы тоже хотелось перезимовать здесь, — сказал Тегид. — Однако пойдем. Попрощаешься. Я позабочусь о твоих вещах.

Те, кто кончает обучение у Скаты, должны подать запрос на выезд. Если, по мнению Скаты, воин овладел всем, чем должен был овладеть, она подарит ему оружие. Обычно это превращалось в радостную церемонию, но сегодня сердце у меня не лежало к веселью. Я не хотел покидать остров.

Все же пришлось подняться в каэр, где уже собрались мои товарищи-воины. Они пришли попрощаться со мной. И Кинан, конечно, тоже был здесь. Он первый окликнул меня еще издали.

— Ллид! Мы же вместе поплывем, да? — Его румяное лицо сияло от удовольствия. Он давно ждал этого дня и с трудом мог поверить, что он наконец наступил. — Говорят, в Альбионе проблемы и мы можем понадобиться. — Он, наконец, обратил внимание на мою мрачность. — Эй, что это с тобой?

— Я надеялся еще здесь побыть, — тихо ответил я.

Хотя мы и были друзьями, Кинан не мог понять причину моих страданий.

— Мы же будем командовать воинами! Это честь! Мелдрон Маур — великий король; ты получишь много золота на службе ему. Ты увидишь.

В этот момент шкура на двери откинулась и Кинана пригласили внутрь. Он решительно шагнул вперед. За шесть лет пребывания на острове он обрел уверенность в своих действиях. Все видели уже не того юношу, которому приходилось то и дело думать о том, как он выглядит в глазах окружающих. Он стал намного спокойней. Отец хотел от него совершенства, и он стал совершенным. Мне нравилось думать, что я помог ему. Прежде всего, мы с Кинаном стали братьями по оружию, а эта связь сильнее смерти.

Что толку сидеть с остальными и ждать? Я предпочел прогуляться по крепости, в последний раз навестить памятные места, например, тренировочное поле, столь обильно политое моей кровью и потом.

Здесь меня отыскала Гэвин. Она пожелала мне удачи и добавила, что лишилась хорошего партнера по гвиддвиллу.

— Я буду скучать за доской. Ты стал достойным соперником.

— И я буду скучать, Гэвин, — сказал я, надеясь еще на пару добрых слов.

Она с улыбкой покачала светлой головой, заставляя крошечные колокольчики слегка зазвенеть. — Скучать, может, и будешь, но сильно меньше, чем полагаешь. Зимой при дворе Великого Короля собирается столько девушек Сихарта, что ты мигом забудешь меня.

— Но я хотел попросить у тебя что-нибудь на память…

— Например? — ее губы изогнулись в лукавой улыбке.

— Хотя бы пару твоих чудных локонов, — я сказал это, почти не думая.

Гэвин рассмеялась.

— Бери, если хочешь. — Она стояла передо мной, положив руки на бедра, и ждала, пока я отрезаю кончик косы. Критически посмотрев на мою добычу, Гэвин выдернула из края плаща длинную нить и обмотала волосы, чтобы коса не расплелась. — Ну вот и все, — сказала она, заправляя подарок мне за пояс, — тебе пора.

Мы с Гэвин рука об руку пошли обратно к дому, где Ската прощалась со своими подопечными и отправляла их навстречу судьбе. Откинув бычью шкуру, заменявшую дверь, она поманила меня внутрь.

Наклонившись в дверном проеме, я вошел. Комнату освещали только две жаровни — по одной с каждой стороны походного стула на трех ножках, на котором сидела Военный Предводитель Инис Скай.

На плечи Скаты был наброшен алый плащ, отделанный золотом. На плече красовалась большая брошь из золота с изумрудами. Голову покрывал шлем из полированной бронзы, инкрустированный золотым и серебряным узором; из-под него выбивались светлые локоны. На запястьях золотые браслеты — дары благодарных королей и принцев, которым она служила. Позади стояли два копья с серебряными наконечниками. Скрещенные древки перевязывал золотой шнур. Ногами она упиралась на большой круглый щит из бычьей кожи с бронзовым выступом и ободком со спиральной гравировкой.

Гвенллиан стояла в стороне, в тени. Она заметила меня, приподняла бровь, когда я взглянул в ее сторону, но ничего не сказала. Я подошел к нашей прекрасной Pen-y-Cat и коснулся лба тыльной стороной ладони в знак уважения.

Ската начала с ритуального вопроса:

— Зачем ты пришел?

— Я пришел просить о даре, военачальник, — ответил я как предписывал ритуал.

— Что ты хочешь получить, сын мой?

— Твое благословение, Pen-y-Cat. — Слова застревали у меня в горле.

— Куда ты пойдешь, сын мой? — мягко спросила она, будто настоящая мать, расстающаяся с сыном.

— Вернусь к очагу моего короля. Ибо я обязан служить ему и присягнуть тому, кто будет мне помощью и защитой.

— Если ты хочешь жить как воин в королевском зале и связать свою жизнь с королем, сначала свяжи свое сердце с теми, кто будет служить тебе.

— Назови их, — ответил я, — и я сделаю все, чтобы связать сердце и жизнь с теми, кто служит мне.

Ската протянула руку Гвенллиан, и та быстро подошла к ней. Я увидел, что в левой руке она держала меч, а в правой — копье. Она положила меч на ладони Скаты. Ската протянула мне меч и сказала:

— Вот Сын Земли, чей дух возгорелся в пылу огня. Возьми его, сын мой, и всегда держи при себе.

Правой рукой я взял клинок и прижал к груди, рукоятью к сердцу.

— Я беру его себе на службу, Pen-y-Cat.

Наша предводительница наклонила голову, взяла копье из рук Гвенллиан, и сказала:

— Вот Сын Воздуха, чей дух пробудился во тьме рощи. Возьми его, сын мой, и всегда держи при себе.

Левой рукой я схватил ясеневое древко и прижал его к себе со словами:

— Я беру его, чтобы оно служило мне, Pen-y-Cat.

Ската подняла руки, благословляя.

— Иди своей дорогой, сын мой. У тебя есть благословение, которое ты искал.

На этих словах церемония завершилась, но мне хотелось чего-то еще. Я опустился на колени и положил свое оружие к ее босым ногам.

— И все же мне хотелось бы получить от тебя еще кое-что, Pen-y-Cat.

Ската удивленно изогнула бровь.

— Что у тебя на сердце, сын мой?

— Мир огромен, Pen-y-Cat, и те, кто уйдут отсюда сегодня, больше не вернутся. Но я прошу твоего благословения однажды вернуться к твоему очагу, как к очагу родного мне человека. Ибо если мне предстоит жить после этого дня, то только потому, что ты дала мне жизнь.

Наша мудрая военачальница улыбнулась.

— Ты прав, сын мой, мир действительно огромен. И это правда, что те, кто уходит отсюда, больше не возвращаются. Но в моем очаге тепло, и в моем зале найдется для тебя место. — Она протянула руки ко мне. — Приходи, когда сочтешь нужным.

Я наклонился и положил голову ей на грудь. Она обняла меня и провела ладонью по моим волосам.

— Ты мой сын, — тихо сказала она. — Используй жизнь, которую я дала тебе, мудро и смотри, чтобы честь твоя никогда не пострадала. Возвращайся, когда захочешь. Тебе здесь рады, сын мой. — Ската положила руки мне на плечи, поцеловала и отпустила.

Я взял оружие и вышел. Отныне я был сыном Скаты, одним из ее бесчисленного потомства, и мне было позволено приходить и уходить, когда захочу. Это меня порадовало, хотя, честно говоря, мне вовсе не хотелось уезжать.

Еще до посадки на корабль мы снова увиделись с Гэвин. День стал прохладным, и с востока через залив летели низкие серые облака. Прилив уже начался, и несколько младших воинов с нетерпением ждали отплытия. Они бросали ракушки в чаек, а те возмущенно кричали над головами. Гэвин шла со мной по берегу, крепко сжимая мою руку. Я сказал ей, что вернусь, но это не была клятва — мы оба знали, что лучше не давать клятв, которые не сможем сдержать.

Когда пришло время, я поднялся на борт и занял свое место на носу, чтобы в последний раз взглянуть на Инис Скай. Гэвин стояла в воде, зажав в кулаке подол желтого платья, а беспокойный прибой играл краем ее плаща. Заходящее солнце ненадолго прорвалось сквозь тучи над хребтом, заливая берег красно-золотым светом. Морская волна стала зеленой и бурлила, как расплавленная бронза, отблески освещали лицо Гэвин.

Последние пассажиры поднялись на борт и корабль медленно двинулся на глубокую воду. Гэвин подняла руку прощальным жестом. Я помахал в ответ, после чего она повернулась и поспешила к тропе, ведущей в крепость. Я наблюдал за ней, пока она поднималась по тропе на холм; и когда она достигла вершины, мне показалось, что она остановилась и бросила через плечо последний прощальный взгляд.

Глава 20. ГОРСЕДД БАРДОВ

Туман и темнота украли остров Скаты. Только тогда Тегид раскрыл мне причину своего приезда на сезон раньше. Я стоял один на носу. Он подошел ко мне. Лошади были привязаны в районе миделя, пассажиры и багаж находились позади лошадей вокруг мачты. Там развели огонь и жарили рыбу на решетках. На нас никто не обращал внимания. Мы могли говорить открыто, не опасаясь быть услышанными.

Тегид начал с извинений.

— Мне жаль, мой друг. Если бы это от меня зависело, я дал бы тебе побыть еще год на твоем любимом острове.

Я в недоумении посмотрел на него: издевается он что ли?

— Тегид, ты здесь совершенно ни причем, — заверил я его. — И давай больше не будем об этом говорить.

— Подожди. Ты же понимаешь, я бы не приехал без уважительной причины. — Он посмотрел на темнеющее море, и мне его взгляд не понравился.

Я ждал продолжения, но между нами повисла мрачная тишина. Наконец я сказал:

— Ну, так что за причина такой спешки? Или ты так и будешь намекать до самого Сихарта?

Не отрывая глаз от моря, он признался:

— Мы не идем в Сихарт.

— Нет? А куда же тогда? — Мне в общем-то было все равно. Куда бы не привела судьба, счастливее я от этого не стану.

— Скоро начнется распря, — наконец ответил он. — Нам надо посмотреть, что можно сделать.

Для конкретного кельта звучало слишком расплывчато. Я попробовал отшутиться.

— Да что ты? Неужто у короля Мелдрона Маура иссякли чаны с медовухой?

— Ну что ты! Все не так уж плохо.

— Так в чем же дело, брат? Говори прямо, иначе я напридумываю себе всякие ужасы.

— Через три дня корабль пройдет мимо Инис-Оэр и высадит нас на берег, — тихо сказал он. — Мы пересечем остров, сядем на лодку и отправимся через пролив до Инис-Бейнайла. Там назначен горседд бардов. Оллатир созвал дервидов Альбиона на остров Белой Скалы.

— Что за причина? — спросил я. — Повод для такого собрания должен быть очень серьезным.

— Я сказал все, что мог.

— Погоди, Тегид. Я не понимаю. Я ведь не бард. Зачем мне на это собрание?

— Так решили Мелдрон Маур и Оллатир. А большего я тебе сказать не могу.

По всему было видно, что знает-то он куда больше, но говорить не станет. Значит, надо попробовать разговорить его. Мне уже приходилось сталкиваться с такими ситуациями. Чем деликатнее тема, тем меньше у собеседника желания обсуждать ее. Причина проста. Человек не должен по своей инициативе выкладывать информацию непосвященному. Тегид — бард, значит, ему запретили обсуждать с кем бы то ни было новости при дворе. Но я же видел: он явно хотел, чтобы я продолжал его расспрашивать. Я решил начать издалека.

— Как здоровье короля? — спросил я

— С ним все в порядке, — ответил Тегид. — Ему не терпится увидеть, каким воином ты стал.

— Слушай, у него же полно воинов! С какой стати ему думать обо мне?

— Ошибаешься. У короля не бывает слишком много воинов, как у человека не может быть слишком много друзей.

Я знал, как играют в эту игру. Она могла затянуться на несколько дней. Ну что же. У нас впереди долгое морское путешествие, времени достаточно, чтобы разгадать загадку Тегида.

— Человек, у которого нет друзей, хуже бездомной собаки, — вспомнил я поговорку. — Но мне говорили, что Мелдрон Маур — великий король. Даже если бы звезд на небе стало вдвое больше, все равно друзья короля не уступили бы им числом.

— Да, когда-то так и было, — вздохнул Тегид. — Но сейчас кое-что изменилось.

Ага, стало быть, добрый король Мелдрон поссорился с кем-то из своих былых друзей. И что? Из-за этого он послал Тегида за мной на сезон раньше? Ну, допустим. Сейчас в этом направлении копать не стоит. Попробуем с другой стороны.

— Жаль, — я вздохнул вслед за Тегидом. — Но я буду рад снова увидеть короля и Оллатира. Я часто вспоминал их. — Пожалуй, это все-таки было преувеличением с моей стороны, особенно если учесть, что с Оллатиром мы не обменялись ни единым словом.

— О да, — согласился Тегид. — Главный Бард с любовью вспоминал о тебе. — Даже в сумерках я приметил, как дернулись уголки его губ. Ему нравилось, как я играл в эту игру. — Впрочем, на твоем месте я не стал бы ждать слишком богатого приема. У короля в последнее время других забот хватает.

Интересно, что так могло обеспокоить короля и его Главного Барда? Вопросы престолонаследия? А что, можно попробовать…

— По крайней мере, — бросил я пробный шар, — принц Мелдрин — отличный лидер. Сыновья человека — большое утешение в трудную минуту.

Тегид медленно кивнул, словно желая, чтобы я понял.

— Верно. Вот если бы у Мелдрона Маура было больше сыновей.

— Ну и в чем тут проблема? — я разыграл простодушное удивление.

— Проблема есть. Королева Мериан была благороднейшей женщиной, под стать Мелдрону Мауру во всех отношениях. Любо-дорого было посмотреть, как они вместе выезжают поутру. Королева любила ездить верхом. Король держал для нее лучших лошадей. Даже посылал за море, чтобы ему привезли коня с Востока. И привезли. Великолепное животное! Король подарил его жене. День, когда она впервые оседлала эту лошадь, стал днем ее смерти. Эта породистая тварь сбросила ее не землю. Королева Мериан ударилась головой о камень и умерла. Король поклялся никогда не брать другую жену.

Эта печальная история мало что прояснила для меня. Оставалось непонятно, причем здесь я? Кажется, подсказка касалась принца Мелдрина, но я пока не видел, как к этому подойти.

— Да, печальная история, — заметил я. — Но, по крайней мере, у короля остался сын.

— Это так. — Краткий ответ Тегида только укрепил мои подозрения.

Итак, у короля Мелдрона Маура неприятности, и они каким-то образом связаны с принцем Мелдрином. Я задумался, но больше ничего в голову не приходило.

— Да, королю повезло, — заметил я осторожно. — Хотя заботы короля — не наши заботы. Я бы не хотел быть королем.

— Не такое уж это везение, — угрюмо ответил Тегид. — Скоро заботы королей станут общими заботами. — Бреон замолчал, а потом и вовсе повернулся и ушел, давая понять, что разговор закончен. Мне же оставалось лишь гадать над его последними словами. Хотя вряд ли меня так уж интересовали придворные интриги. Я устал от игры. Если он не хочет отвечать прямо, значит, на то есть причины. Я предпочел выбросить эту историю из головы.

Два дня сплошных туманов и дождей отнюдь не украсили наше путешествие, но утром третьего дня, как раз когда корабль проходил проливом между материком и Инис Оэр, облака разошлись, и выглянуло солнце. Мы с Тегидом высадились на скалистом берегу, вывели лошадей и немного провели их по тропе, чтобы они привыкли к твердой земле. Когда я оглянулся, корабль уже снова вышел в море.

Остров Оэр изобиловал высокими черными скалами и глубокими долинами с быстрыми ручьями. Хорошее место для диких баранов и орлов, благородных оленей, вереска, дрока и многого другого. Население острова оказалось весьма немногочисленным. Только самые отважные люди рисковали осваивать эти укромные долины или бесчисленные бухты на восточной стороне острова.

День выдался ясным, поэтому мы с удобством достигли западного берега. Солнце уже готовилось окунуться в море, когда мы выехали к защищенной бухте. Там на песке возле белокаменной хижины топталось множество лошадей, и несколько мабиноги присматривали за транспортом своих хозяев. Лодки, о которой говорил Тегид, не видно. Хотя, будь у нас такое желание, мы легко могли бы доплыть до небольшого острова. Бейнайл — означает «Белая скала», и название, надо сказать, выбрали удачно. Если не считать редкой зеленой морской травы вдоль берега, остров казался просто нагромождением белого камня, поднятого со дна моря.

Я не понимал, почему барды выбрали для своих собраний именно это место. Я не видел ничего такого, что отличало бы его от прочих островов. Кроме цвета, пожалуй. Я спросил Тегида, но он невнятно ответил, что Инис Бейнайл — священный центр Альбиона.

Небольшую скалу на острове вряд ли кто-нибудь назвал бы центром чего бы то ни было, ее даже никак не укрепили. Стало быть, для Альбиона это не имело большого значения.

— А где же лодка? — спросил я, оглядывая каменистую бухту.

— Мы немного опоздали. Переправляться следует только при дневном свете, — пояснил Тегид.

Я взглянул на небо в оранжевым и розовых закатных лучах и возразил:

— Так ведь еще не стемнело. Мы бы легко добрались до острова.

Ответ Тегида не допускал дальнейших расспросов.

— Лодка придет утром. Эту ночь мы проведем здесь, на берегу.

Ну что же, я устал от долгой дневной поездки, а с приближением ночи воздух быстро остывал. Мне хотелось только закутаться в плащ и завалиться спать, правда, миска супа не помешала бы. С этим все обстояло нормально. У мабиноги не было проблем с бараниной, хлебом, элем и яблоками. К тому же им было поручено позаботиться о тех, кто, как мы с Тегидом, припоздали. Так что они сделали костер побольше, покормили нас, и мы прекрасно выспались. А на рассвете, как и обещал Тегид, за нами пришла лодка.

Морской туман скрывал остров. Лодка беззвучно выскользнула из тумана. В ней сидел лишь один гребец, гвиддон, которого Тегид знал. Они обменялись приветствиями, а я устроился на средней банке, положив копье на колени. Гвиддон бросил на меня косой взгляд и сказал:

— На священном острове запрещено оружие. Вы должны оставить это здесь.

Я вспомнил обещание, данное Скате. Тегид неправильно понял мое нежелание и попытался меня успокоить.

— Нечего опасаться, — сказал он. — Ничего плохого с нами там не произойдет, а твое присутствие необходимо. — Он махнул рукой одному из оставшихся молодых людей, и я неохотно передал меч и копье на попечение мабинога. Тегид с дубовым посохом в руке устроился передо мной на носу, а гребец взялся за длинное весло на корме. Мабиног столкнул нас с гальки, проследил, как пошла лодка и поспешил обратно к огню.

Оказавшись на глубокой воде, гвиддон развернул лодку и взял курс на остров. Туман, густой, как комок шерсти, сомкнулся вокруг нас. Мир исчез, словно перестал существовать. Мне показалось, что мы перемещаемся не в пространстве, а во времени — в другой день, в другую эпоху. Лодка шла не то в туманное прошлое, не то в будущее, скрытое от глаз. От этого ощущения у меня закружилась голова, и я схватился за деревянные борта обеими руками.

На полпути через узкий пролив туман кончился. Я увидел перед собой остров Белой Скалы, а за спиной осталась лишь сплошная стена тумана, поднимавшаяся из серо-зеленого моря. Никакого прежнего мира…

Выйдя из тумана, лодка пошла быстрее. Уже совсем скоро ее нос коснулся мелкого белого песка Инис-Бейнайла. Тегид выпрыгнул, подтащил лодку на песок, где она и осталась стоять рядом с несколькими другими. Я вылез из лодки и стоял по колено в воде. К моему удивлению, вода оказалась теплой, бледно-голубой и кристально чистой.

Я хотел выйти на берег, но меня остановили.

— Это священное место, а ты не бард. Если бы не Оллатир, тебя вообще не пустили бы на остров. Понимаешь?

Я кивнул. Вид Тегида меня удивил — таким торжественным и серьезным я его не видел. Он взял меня за руку и кратко предупредил:

— Делай только то, что делаю я. Не говори ни слова вслух, пока ты здесь.

Я кивнул, и Тегид отпустил мою руку. Затем он повернулся и зашагал в ногу с нашим гребцом по пляжу. Я ступил на берег, прошел несколько шагов и чуть не упал лицом вниз, охваченный странным ощущением, что я не касаюсь земли. Да это вообще была не земля, а облако какое-то. А еще мне казалось, что я таю, растягиваюсь в длину и в ширину, и скоро зацеплю головой небо. Волосы на голове и на руках защипало, а кожа покрылась мурашками. Я не шевелился, боясь упасть. Как вообще можно ходить по этой ненадежной земле?

Увидев, что я застрял, Тегид поспешил мне на помощь. Положив три пальца мне на лоб, он произнес какое-то незнакомое слово. Мой ступор мгновенно исчез, и я без труда пересек пляж. Мы быстро достигли овечьей тропы над пляжем и пошли по ней вглубь острова, к большому каменистому холму в центре.

По пути я не слышал ни звука: не пели птицы, плеск волн не доходил до меня. Тишина стояла такая, словно на острове лежала рука бога. Я недоумевал. Ясно же, что естественными причинами этого не объяснить. Меня немного подташнивало, так что я внимательно смотрел под ноги. Еще не хватало зацепиться ногой за камень и упасть. Тропа ощутимо шла вверх, я поднял голову и увидел огромный горб белой скалы, парящий передо мной, как гряда вздымающихся облаков. Белый утес с трех сторон открывал вид на море. Узкая тропа вилась вокруг его основания. Не оглядываясь, гвиддон подвел нас к утесу. Тропинка сразу стала крутой; один неверный шаг, и можно рухнуть на галечный берег далеко внизу.

Достигнув самой дальней западной точки, тропа закончилась глухой каменной стеной. Прижимаясь к гладкой скале левым боком, я медленно пробирался вперед и видел, как гвиддон, идущий впереди, подошел к этой стене и исчез. Я вспомнил предупреждение Тегида и промолчал. Тегид подошел к каменной стене, быстро повернулся боком и тоже исчез.

Приблизившись к этому месту, я заметил узкую расщелину — достаточную для того, чтобы протиснуться, если повернуться боком. Через расщелину я попал в короткий туннель. Пол резко пошел вверх. Я сделал еще несколько шагов, вышел на дневной свет и оказался на плоском, покрытом травой плато. Стадо овец паслось на зеленой глади, плывя, как облачка, по зеленому небосводу.

В центре плато возвышался огромный конический холм с приплюснутой вершиной. Был ли этот курган творением природы или создан в древности руками человека, сказать было невозможно. На вершине кургана торчала тонкая колонна. У подножия собрались барды. Их было не меньше ста человек; одни были одеты в коричневое, другие в серое. Я не понял, чем они заняты. Одни несли какие-то прутья, другие помахивали ветками орешника, рябины, дуба и других деревьев. Кажется, в их движении существовал какой-то сложный порядок. Время от времени один из бардов останавливался и трижды ударял жезлом о землю или поднимал ветку и медленно вращал ее над готовой. Подойдя ближе, я стал слышать негромкие разговоры, но языка не понимал.

Один из бардов увидел Тегида и вышел из толпы ему навстречу. Это оказался сам Оллатир, бард короля Мелдрона Маура. Кажется, он обрадовался, увидев меня рядом с Тегидом, но обратился только к моему провожатому. Некоторое время они совещались, после чего к ним подошел еще один. Я хотя и с трудом узнал и его — Руад, бард принца Мелдрина. Оживленный разговор Оллатира с Тегидом оборвался, как только подошел Руад. В тот же момент Оллатир повернулся ко мне.

— Смотри, смотри внимательно — сказал Главный Бард, схватив меня за плечо.

Затем все трое влились в компанию бардов. Я хотел было последовать за ними, но уходящий Тегид положил руку мне на грудь и коротко покачал головой. Я остался один.

Из загадочной фразы Оллатира я понял, что мне отводится роль наблюдателя, а значит, надо найти хорошую позицию, с которой удобно наблюдать за происходящим. Однако ничего такого поблизости не наблюдалось, я не видел даже камня, на котором можно посидеть. Я все еще озирался по сторонам, когда барды по какому-то неслышному сигналу выстроились в стройные ряды и начали обходить подножие кургана медленным, солярным кругом.

Обходя курган, они произносили какие-то слова все на том же странном языке. Завершив третий круг, они поднялись наверх и собрались вокруг центральной колонны.

Я стоял далеко. Отсюда было не разглядеть, что там происходит, тем более, я ничего не слышал. Ну и на что мне смотреть? Кроме толпы бардов наверху, я ничего не видел. Ладно, буду смотреть за ними.

Сверху долетел жужжащий звук; наверное, они пели. Через некоторое время звук прекратился, но какие-то звуки изредка все же долетали до меня. По ним невозможно было сказать, идет ли там дискуссия, кто и что предлагает.

Так прошло все утро. Я вытягивал шею к вершине, пытаясь разобрать хоть что-нибудь, а барды все бормотали и бормотали. Я начал уставать. Я ведь не понимал, что вижу, так что мне стало скучно. Мысли мои разбрелись.

Через некоторое время утреннее солнце пробилось сквозь туман, открыв темно-синее небо. Солнце начало согревать плато. Я разлегся на траве, и меня, конечно, тут же начало клонить в сон. Но стоило мне закрыть глаза, как я вспомнил: Оллатир не похвалит меня за то, что я заснул на посту, поэтому я поднялся на ноги и начал медленно ходить вокруг подножия кургана.

Так прошел целый день. Я то впадал в оцепенение, то прогуливался возле кургана. Горседд бардов, как назвал его Тегид, продолжался. Ничего не происходило. Только солнце медленно совершало свой извечный путь по небу.

Уже поздно вечером я решил еще походить вокруг основания кургана. Я сделал круг, затем другой. Когда я начал третий или четвертый обход, собрание завершилось, и барды начали спускаться. Они разбились на группы: одни спускались вниз, другие остались сидеть на вершине, глядя на море. Только одна небольшая часть задержалась возле колонны. Они продолжали о чем-то ожесточенно спорить.

Я стоял в стороне от всех, на меня никто не обращал внимания. Угрюмые дервидды занимались какими-то важными делами; однако в один из моментов один из них отошел от группы и поспешил через равнину к тропе, ведущей вниз к берегу. Я отметил его уход, и это было единственным моим делом за весь день.

Ни Тегида, ни Оллатира не было среди бардов, спускавшихся с холма. Я предположил, что они остались возле колонны на вершине. Некоторое время там спорили о чем-то, а затем резко замолчали. Барды, задержавшиеся на плато, обернулись и, как мне показалось, с ожиданием смотрели вверх. Однако никакого знака или сигнала не последовало. Ждавшие заняли места позади своих главных, и все двинулись через плато к тропе на склоне. Оттуда начинался долгий спуск к пляжу внизу.

Ко мне подошел Тегид, встал рядом, наблюдая за уходящими, и опять сделал знак хранить молчание. Оллатир спустился последним и ни слова не говоря прошел мимо нас. Тегид занял место позади Оллатира, а я последовал за ним.

К тому времени, когда мы спустились на пляж, лодки так и сновали по проливу между островами. Народ переправлялся на больший остров, где их ждали лошади. Мы уходили последними. Полагаю, так хотел Оллатир, хотя наше ожидание затянулось. Хотелось есть.

Солнце уже склонилось к самой воде, когда мы, наконец, вышли на берег Инис Оэр. Мабиноги и остальные барды уже ушли; под навесом стояли только наши лошади. Как будто никакого горседда и не было. Я забрал свое оружие, лежавшее в каменной хижине, и небольшой сверток с едой. Еду я отнес туда, где стояли Тегид с Оллатиром, все еще что-то обсуждая.

— Останемся здесь на ночь, — сообщил мне Тегид. — Дневной свет недолог, а дел предстоит много.

Оллатир повернулся и пошел прочь по берегу. Тегид какое-то время смотрел ему вслед и, в ответ на мой удивленный взгляд, объяснил:

— Он недоволен. Горседд не… — Он замолчал, подумал и закончил: — В общем, все кончилось плохо.

А что мне оставалось делать? Я кивнул. Тегид рассмеялся.

— Теперь ты можешь говорить, друг.

Как ни странно, пока Тегид не снял с меня запрет, я и не рвался говорить, однако никаких чар на себе не ощущал. Теперь, когда мне вернули способность пользоваться языком, я тут же спросил:

— Ты можешь объяснить, что происходит? И зачем ты вообще привез меня сюда?

Тегид положил руку мне на плечо.

— Оллатир тебе все расскажет. — Я не уверен, но отвернувшись, он, по-моему, пробормотал: — Знание — это бремя. Однажды взвалив его на плечи, уже не сбросишь.

Я смотрел, как он уходит, недоумевая, зачем нужна такая секретность. «Ну да, бремя. Знаю. Да только незнание — бремя еще похуже, — подумал я. — Лучше бы все-таки рассказать мне, в чем дело. А так толку от меня…»

Глава 21. ЦИТРАУЛ

Оллатир не вернулся, пока солнце не опустилось в море за Инис Бейнайл. Полночи я носил воду и собирал хворост. После захода здесь становилось весьма прохладно. Итак, я стоял на коленях, пристраивая растопку поудобнее, когда надо мной остановился Главный Бард.

— Не зажигай костер, — приказал он, — и приготовь лодку. — Голос Главного Барда был спокоен, руки он держал, упрятав в рукава рубашки. А вот выглядел не очень: лицо серое, видимо, его мучила какая-то болезнь.

Я отложил кресало и направился к берегу, где стояли лодки. Тегид пошел мне помогать. Вдвоем мы протащили одну из лодок по песку и спустили на воду. Я передал Тегиду весло, а Оллатир тем временем устраивался в лодке. Свой рябиновый посох он заботливо уложил на колени. Я оттолкнул лодку и запрыгнул на борт.

Тегид несколько поспешно работал веслом, и я понял: старается попасть во время-между-временами. Солнце уже садилось за Белую скалу; и если мы хотим добраться до островка до наступления сумерек, надо спешить.

Переправились мы быстро, прошли по уже знакомой тропе, поднимаясь к травянистому плато. Оллатир шел впереди, Тегид — за ним, а я замыкал шествие. Опять, как и раньше, ко мне пришло ощущение расширения меня во все стороны, причем с каждым шагом оно нарастало. Это немного нервировало, но я не останавливался, разве что спотыкался чаще моих спутников. Узости тропы следовало обязательно миновать при свете. В темноте там ничего не стоило свернуть себе шею.

Мы вышли на плато как раз в тот момент, когда солнце опустилось в море, вспыхнув напоследок красными, фиолетовыми и оранжевыми цветами. На востоке проступили первые звезды. Оллатир и Тегид поспешили к кургану и начали подъем по крутому склону. На этот раз мне никто не запрещал идти за ними.

Холм на вершине, как я и полагал снизу, заканчивался ровной площадкой. Сотни белых круглых камней были уложены по кругу — каждый камень был вкопан в землю, сверху торчала только верхушка. Камни поменьше образовывали радиальные линии, как спицы колеса, по одной спице на каждую из четвертей. Колонна таким образом обозначала ступицу колеса. Всю ее покрывали замысловатые завитки и спирали кельтского орнамента. Линии на белом камне были вырезаны очень тщательно. Некоторые из ушедших бардов положили к основанию колонны ветки орешника. Одну из них Тегид поднял и протянул мне.

— Держи. Что бы ни случилось, не бросай ветку. — Я уже готовился спросить, чего такого неожиданного он ждет, но в этот момент он поднял руку и провел концами пальцев по моим губам. — Так оно спокойнее. Ни звука! — Слова, уже готовые сорваться с моего языка, куда-то подевались; всякое желание говорить исчезло. Я кивнул и крепче сжал ветку орешника. — Встань за границей круга, — сказал Тегид, указывая на внешний пояс белых камней. Он быстро взглянул на небо, перехватил поудобнее свой дубовый посох, и присоединился к Оллатиру. Главный Бард накинул капюшон плаща на голову и прохаживался вокруг колонны, держа перед собой рябиновый посох.

Оба барда начали обходить каменный палец, и в это время солнце окончательно зашло. На востоке над морем появился край полной луны. Наступило время-между временами.

Оллатир, Главный Бард Мелдрона Маура, остановился и воздел рябиновый посох к небу, держа его обеими руками. Он что-то крикнул на тайном языке бардов. Я лишь понял, что он обращается к богу грома.

Из кожаного мешочка на поясе он достал пригоршню пепла, который барды называют Nawglan, Священная Девятка. Готовят его из смеси золы, полученной от сжигания девяти священных деревьев: ивы, орешника, ольхи, березы, ясеня, тиса, вяза, рябины и дуба. Главный Бард тщательнейшим образом распределил пыль по четырем четвертям и снова обошел посолонь вокруг колонны, священного центра Альбиона, Острова Могущественных.

Тегид сопровождал Главного Барда, отстав на три шага. Он тоже накинул на голову капюшон и сжимал в руках свой посох. Оллатир произносил заклинание, Тегид его повторял. Так они и ходили некоторое время друг за другом.

Не знаю, как долго это продолжалось. Я стоял, полностью лишенный чувств, в немоте, ничего не понимая. Время просто шло. Долго ли, недолго, мне неведомо. Но я хорошо слышал зычный голос Оллатира.

А потом настала тишина. Все замерло в неподвижности. Этакое затишье перед бурей. Отголоски громового голоса Оллатира затихли, но какой-то звук все-таки оставался: не то вода, прорвавшая вдали плотину, не то вдруг наполнившееся русло давно пересохшего ручья — кипящий каскад звуков, все сносящий на своем пути.

Я обернулся и увидел, что плато покрыл грязный желтый туман. Он стремительно накатывался из ниоткуда, выбрасывая вперед отдельные космы. От него плохо пахло. Кожа у меня стала холодной и гладкой, как глина. Туман поднимался по склонам священного кургана.

Я посмотрел в небо. Казалось, звезды текли, как расплавленное серебро. Недавно взошедшая луна окрасилась в цвет крови. Тьма вздымалась и опадала, как бока раненого зверя.

Оттуда, из мертвенно-бледного неба долетел тонкий, завывающий вопль, бескровный и холодный, словно вой ветра, приходящего с ледяных северных высот. Он нарастал, приближаясь к вершине холма, заглушая шум бурлящей воды, наполняя мир звуками опустошения и злобы.

Я увидел нечто призрачное, огромное. Существо, казалось, выплыло из ночного воздуха, соткалось из самого неба, из пространств между струящимися звездами. Его породила тьма, плотью стала ночь, а ночной воздух образовал кровь и кости. Чудовище кричало от ужаса, словно понимая собственную отвратительность.

Такое не может породить земля: оно жило, но все же не было живым; оно двигалось, но это не были движения живого существа; оно кричало, но не имело языка. Такое могло зародиться только в самой адской яме. Оно обладало ни одним телом, а множеством, и ни одно из них не могло считаться его формой, поскольку все они непрестанно двигались, переходя друг в друга, делясь, морщась и разлагаясь, и все же каким-то образом сохраняя одну и ту же отвратительную форму. При взгляде на него кровь замерзала в жилах, а сердце давало сбои.

А еще глаза — десятки тысяч светящихся кошачьих глаз: зловещие, со змеиными вертикальными зрачками, желтые и выпуклые. А еще рты: зияющие, сосущие, мяукающие и сочащиеся ядом. Были и конечности: грубые, уродливые, больше похожие на щупальца; ноги кривые и недоразвитые. За единым торсом таилось множество других: одутловатых, сморщенных, превратившихся в скелет, гниющих, с язвами, покрытыми коростой. Я видел отвратительные головы: лица, обезображенные болезнью и, пустые провалы глаз, носы, изъеденные проказой, белые кости черепа, блестящие под всклокоченными волосами, трясущиеся челюсти, напряженные шеи, почерневшие зубы, десна, истекающие гноем.

Это адское существо неторопливо спускалось к нам с высот. Во всем его облике читалась лишь одна страсть: сожрать нас, уничтожить. Но что-то ему мешало, оставляя в подвешенном состоянии между Землей и бездной, его исторгшей; впрочем, казалось, что эта преграда ненадолго. По мере приближения сила существа росла, все его многосоставное тело конвульсивно дергалось, и все-таки приближалось.

Демоническая сущность простерла над нами страшную длань. Чешуйчатая лапа словно наощупь искала путь вниз, и пустое пространство оставалось единственной нашей защитой.

Когда огромная рука готова была сомкнуться над нами, голос Оллатира стал на две октавы выше. Он очертил посохом круг над головой. Движение было настолько быстрым, что посох зажужжал, рассекая воздух. А потом – ТРАХ! Главный Бард ударил по белой колонне! Посох переломился пополам. С вершины колонны ударил яркий луч света. Бард рухнул на колени, сжимая в руках обломок посоха. Лицо его исказила такая мука, что я хотел броситься к нему, и бросился бы, не удержи меня Тегид.

В глубине кургана родился протяжный звук, напоминающий начало землетрясения. Там, глубоко под землей, что-то ворочалось, сдвигая камни. Но почему-то я не чувствовал ни малейших толчков. Звук отдавался у меня во всем теле, особенно в коленях. Казалось, он проникает сквозь землю и перетряхивает мои кости, поднимаясь вверх по позвоночнику и сотрясая череп. Из меня вдруг ушла вся сила. Я покачнулся.

Оллатир, опираясь на сломанный посох, с трудом поднялся на ноги, но не удержался и упал на основание колонны. Теперь уже весь столб светился мягким жемчужным светом. Меня это совсем не удивило, поскольку все внимание было приковано к Главному Барду. Черты его лица претерпели ужасные изменения.

Он привалился спиной к камню у основания колонны и ревел. Рот широко раскрыт, ноздри раздуты, глаза выпучены — теперь он походил не на человека, а на мощного ревущего быка.

Бычий рев исходил из-под земли, проходил через колонну, становясь голосом Оллатира. Никогда в жизни я не слышал такого голоса! Оно был неожиданно громким, страшным, твердым, как скала, и пустым, как разрытая могила.

Я не заметил момента, когда дикий рев перешел в пение. Поначалу я не разбирал слов, но потом различил имя — Оллатир выкрикивал имя. Он звал Дагду Самилданака — тайное имя высшего бога Альбиона. Оно означает «Благомудрый, Многоодаренный».

— Дагда! Дагда Самилданак! — раз за разом повторял он. — Дагда! Самилданак! Дагда! — Снова и снова звучал жуткий призыв, обретая форму и смысл. Он поднялся вверх, распростершись над нами, как щит, окутывая нас словно плащом — благословенным доспехом, укрывающим от врага всего живого.

— Самилданак! Дагда! Дагда Самилданак! — громовой голос ревел все громче, пока весь холм не задрожал.

Перед этим звуком невозможно было устоять. Я вцепился в ореховую ветку, голова закружилась. Закрыл глаза, но стало только хуже. Земля вылетела к меня из-под ног, и я рухнул на четвереньки, все еще сжимая ветку в руке. Воздуха не хватало. Во рту появился сладко-соленый привкус крови — это я прихватил нижнюю губу зубами.

В панике я взглянул наверх, на руку демона. Призыв Оллатира остановил продвижение твари, но не изгнал. Сколько может удерживать ее Главный Бард? Он уже уставал: голова то и дело падала на грудь, руки обвисали. Изменилась и тональность бычьего голоса. Вот-вот защита Оллатира рухнет, и нас раздавит.

Я поджал под себя ноги и встал. Тегид лежал рядом на боку. Изо рта и из носа течет кровь. Одна рука за головой, другая вытянута в сторону Оллатира. Я понял его недовершенный жест, шагнул к Барду и хотел подставить ладони под его опускающиеся руки. Почему-то я был твердо уверен: пока Бард держит над головой остаток рябинового посоха, мы в безопасности.

Я кинулся в круг к каменному столбу, споткнувшись по пути о тело Тегида. Меня ударило ослепляющей мощью, сравнимой с огненным штормом. В глазах потемнело. Я ничего не видел, слепо продвигаясь вперед. Сердце гулко колотилось о ребра. У столба стоял Оллатир. Голова безвольно свешивалась на грудь, руки тряслись. Как раз в тот момент, когда я добрел до него, последние силы оставили Барда, и руки, сжимавшие обломок посоха, упали вдоль тела. Я подхватил посох и воздел его над головой. Оллатир поднял голову, заметил меня. В его диких глазах мелькнуло узнавание. Он открыл рот и втянул воздух в легкие.

— Дагда! Самилданак Дагда! — взревел Главный Бард. — Бодд сви Самилданак!

Я снова почувствовал странное нарастающее ощущение в руках, особенно там, где я стискивал посох: казалось, руки стали огромными и могучими. Я почувствовал, как сила вливается в мои пальцы, ладони, запястья. Если бы я сейчас взял камень, я легко смог бы раздавить его. Небывалое ощущение разлилось по всему телу. Я мнил себя великаном, наделенным великанской силой.

Я как можно выше поднял обломок посоха. Оллатир громко вскрикнул и упал к подножию колонны. Теперь на ногах оставался только я. Оллатир попытался приподняться, одышливо пытаясь перевести дыхание. Одного взгляда вверх оказалось достаточно, чтобы понять: страшная лапа никуда не делась. Она по-прежнему тянулась к нам. Как бы не велика была моя сила, я не мог ей помешать. Я не бард; я не знаю слов силы. В отчаянии я крикнул Главному Барду:

— Оллатир! Оллатир, не оставляй нас! Пандервидд, помоги!

Судя по всему, бард меня услышал. Цепляясь за мои ноги, он попытался встать. Впрочем, он сразу оставил эту попытку и кивнул мне, призывая наклониться поближе. Я перехватил посох одной рукой и рывком поднял его. Однако стоял он плохо. Колени дрожали, ноги вот-вот готовы были подломиться. Он попытался что-то сказать, но я ничего не расслышал. Каким-то наитием я понял, что должен сказать нечто вместо него. Пришлось приложить ухо почти к самому его рту, и тогда я разобрал:

— Домайн Дорча… — прошептал он на тайном языке бардов. — Сердце… в месте за пределами… Фантарх спит…

Я ничего не понял.

— Что ты говоришь? Скажи прямо!

Но он меня не слушал.

— Ллев! — с усилием выдавал он из себя. — Ллев… твой слуга приветствует тебя!

Лоб его покрывал смертный пот, но глаза горели по-прежнему ярко. Неожиданно он схватил меня в объятия и, прежде чем я успело отстраниться, прижал губы к моему рту и буквально вдавил в меня предсмертное дыхание. Мои легкие переполнились, они готовы были разорваться. Свободной рукой я попытался ослабить его мертвую хватку, оторвать его руку от своей шеи. Но я опоздал. Хватка ослабла и без моих усилий. Тело барда расслабилось и сползло по белой колонне.

— Оллатир! — почти без сил всхлипнул я, — Оллатир, не умирай!

Тщетно. Главный Бард умер.

То, что это случилось как раз тогда, когда я пытался спасти его, меня разозлило. Мне что теперь, в одиночку сражаться с этим адским отродьем? В ярости я выкрикнул:

— Оллатир! Вставай! Ты мне нужен!

Тело жалкой кучей лежало у моих ног.

— Подожди, Оллатир! — Я пнул его ногой, но он не шевельнулся. Тогда я в ярости огрел его посохом, но и это ни к чему не привело. Во мне бушевали гнев и разочарование.

— Дагда! — завопил я, — Дагда Самилданак, оставь его в живых!

И тут меня пронзила мысль: та тварь, что парит над нами, черпает удовольствие и силу в моей истерике. Усилием воли я оттолкнул тело Оллатира, выпрямился и могучим рывком вонзил обломок посоха в камень колонны: раз… и еще раз… и еще. А потом изогнулся и швырнул посох в злобно ухмыляющуюся пасть надо мной. Разом засиявший посох взлетел в ночное небо и поразил жуткую тварь. Послышался звук, сравнимый с ураганным порывом ветра; морда страшного существа разлетелась на тысячи осколков, их подхватил ветер, и они исчезли, как исчезает туман при первых лучах солнца.

Небо сразу посветлело, вспыхнув малиновым и золотым сиянием. Я увидел, как пылающий солнечный ободок вот-вот выглянет из-за горизонта. Время-между-временами!

Через несколько мгновений плато залил золотой свет. В утреннем свете каменная колонна сияла, как звезда. Я прикрыл глаза руками, настолько все вокруг стало ярким. Ночная тварь исчезло, словно ее и не было.

Усталость накатила на меня волной. Я опустился на колени рядом с телом Главного Барда. Слёзы навернулись у меня на глаза, когда я смотрел на эту некогда такую красивую и значительную голову. А я посмел бить ее посохом!

— Прости, Оллатир, — сквозь слезы вымолвил я. — Пожалуйста, прости меня.

Через какое-то время меня нашел Тегид: я все еще плакал над телом, держа голову Оллатира на коленях и омывая ее слезами. Я почувствовал прикосновение к плечу.

— Что здесь произошло? — спросил Тегид.

Я хотел ответить, но выражение лица Тегида остановило меня. Он смотрел на тело в ошеломленном и растерянном молчании, руки тряслись от волнения. Губы пытались что-то произнести и не могли. Наконец он обрел голос и задал единственный вопрос:

— Как?

Я покачал головой. Неужто тварь из преисподней убила его? Или Главного Барда убил Дагда? Я не знал.

Тегид упал на колени рядом со мной и прижал руки к вискам Оллатира. Наклонился и нежно поцеловал уже остывший лоб.

— Да будет добрым твой путь, — пробормотал он.

Бард осторожно снял тело Оллатира с моих колен и принялся расправлять конвульсивно искривленные руки и ноги, разглаживать измятую одежду. Закончив, он встал.

— Где его посох? — спросил он.

— Я его держал его, а потом бросил в эту тварь, — ответил я и в этот момент заметил обломок посоха, лежащий на земле у края круга из белых камней. Я подошел к нему и хотел подобрать то, что осталось от украшенного жезла Главного Барда. Как только моя рука охватила гладкое дерево, я снова почувствовал силу посоха. Я стоял, держа обломок на отлете, как змею. Ощущение силы затопило меня. Опять показалось, что руки и ноги у меня размером со стволы деревьев, голова касается облаков. Сейчас я мог бы двигать горы. Кровь стучала в висках, словно шум прибоя.

Мне казалось, обладая такой силой я могу сделать все. Достаточно поднять руку, и все будет по-моему. Ничто не сможет помешать, ничто не остановит. Земля и небо будут повиноваться моим приказам. С такой силой мне подвластно все. Одно мое желание может исцелить или убить. Я больше не равен другим людям. Там, где им приходится идти, я могу бежать; там, где они бегут, я могу лететь.

Я знал, что с рябиновым посохом могу летать. Достаточно оторвать ноги от земли, и меня понесут невидимые крылья. Я подошел к краю кургана и спокойно ступил за его пределы.

Глава 22. ЛЛЕВ

Я не помню, как спал. Я не помню, как проснулся. Я помню только тихий голос Гэвин. Она пела, и этот любимый голос, словно шелковый аркан, притягивал меня к самому себе. Мне удалось разлепить веки, и я действительно увидел над собой прекрасное лицо Гэвин и понял, что моя голова лежит у нее на коленях. Мы находились в маленькой, ярко освещенной комнате. Вместо одеяла меня укрывал почти невесомый выдровый мех.

Я набрал в грудь воздуха, собираясь извергнуть целый поток слов, но прежде, чем я успел выдавить из себя хотя бы звук, она приложила концы пальцев к моим губам.

— Тише, душа моя, — прошептала она. — Пока молчи. — Она подняла мою голову и поднесла ко рту чашку. — Выпей, и ты обретешь голос.

Я одним глотком осушил чашку. Теплое питье со вкусом меда и трав успокоило пересохшее горло. Гэвин снова пристроила мою голову у себя на коленях.

— Что произошло? — с трудом проговорил я. — Как я здесь оказался?

— Разве ты сам не знаешь? — Она склонила голову набок, длинные локоны соскользнули с плеч и вьющимся каскадом пролились надо мной. Я услышал запах вереска и задохнулся от тоски.

— Я знаю только то, что я там, где хочу быть всегда, — ответил я от всего сердца, уже не сдерживаясь. Обняв ее за шею, я притянул ее лицо и поцеловал. Поцелуй получился сладким, как вересковый мед. Мне не хотелось, чтобы он кончался.

— Ты и в самом деле вернулся, — невнятно проговорила Гэвин. — Я боялась, что ты покинул нас навсегда.

— Где я?

— Ты не помнишь?

— Ничего не помню… — Пока я говорил, у меня в сознании возник целый рой образов и ощущений — но все это было где-то очень далеко и давно. Я смутно вспомнил отъезд из Инис Скай, морское путешествие в Инис Оэр, горседд бардов и битву со страшным чудовищем, отобравшим жизнь Оллатира. Я помню, как лежал, скорчившись, на дне лодки, волны швыряли ее как щепку, а я кричал — но вот что кричал? Какие-то неизвестные слова, грозные ругательства неизвестно в чей адрес. Я помнил, но все это казалось такой мелочью по сравнению с любовью в темных глазах Гэвин.

— Да, — сказал я ей, — кое-что помню… но смутно. А вот как я покинул священный курган — не помню, и как вернулся на Инис Скай — если я, конечно, вернулся — тоже не помню.

Гэвин погладил меня по лбу.

— Ты в доме моей матери. Мы с сестрами заботились о тебе все эти дни.

— Сколько же я пролежал здесь?

— Три тройки дней прошло с тех пор, как ты вернулся.

— Но как я здесь оказался?

— Тегид привел тебя.

— Где он? Что с ним?

— С ним все в порядке. Захочешь его видеть, скажи мне. — Она устало улыбнулась, и я только теперь подумал, что все это время она просидела у моей постели.

Я захотел встать и не смог. Мышцы одеревенели; желудок, спину и ноги свела судорога. Я вскрикнул от боли.

Гэвин осторожно переложил мою голову на тюфяк.

— Лежи спокойно, — скомандовала она, быстро поднимаясь. — Скоро тебе станет легче.

Я укусил себя за щеку изнутри, чтобы подавить стон. Меня трясло. Очень быстро вернулась Гэвин и привела с собой Гован. Она подошла ко мне и бросила сестре через плечо:

— Оставь нас. Я им займусь. — Гэвин колебалась. — Иди же, — досадливо поморщилась Гован. — Я пошлю за тобой, когда закончу.

Гэвин ушла. Гован поставила на угли жаровни зеленый кувшин, избавилась от пояса и плаща. Взяла кувшин, пожевала комочек какого-то неизвестного мне мха и сплюнула на ладонь. В комнате запахло чем-то ароматным. Она с шелестом потерла ладонь о ладонь.

— А теперь не мешай мне. Я тебя полечу.

Она сдернула с меня меховое одеяло, взяла за плечи и осторожно перевернула на живот. Там, где она касалась тела, возникало успокаивающее тепло. Оно растекалось по моим напряженным мышцам и вдоль спины. Занимаясь мной, Гован тихонько напевала. Ее сильные пальцы быстро сняли боль, а когда она смазала меня каким-то бальзамом, мне и вовсе полегчало. Потом она размяла мне спину и плечи, бедра и ступни. Перевернула меня на спину, промассировала грудь, живот и руки. После этих процедур я совершенно расслабился. Мне стало настолько все равно, что скажи мне сейчас кто-нибудь, что я вообще никогда не смогу шевелиться, я бы только ухмыльнулся, как кот, налопавшийся сметаны.

Гован набросила на меня меха.

— Спи, — приказала она. — Проснешься очень голодным. Но о еде для тебя я позабочусь. — Она накинула плащ и ушла. А я уснул, даже не дождавшись, пока она выйдет из комнаты.

В следующий раз я проснулся почти сразу, во всяком случае, мне так показалось. Но я спал по-честному, поскольку не видел и не слышал, как кто-то входил. Мне оставили хлеб, эль и немного сыра. Я хлебнул эля, а затем, под властью мучительного голода, разорвал хлеб пополам и запихнул в рот столько, сколько смог. Съел сыр и остаток хлеба, допил эль.

Помимо еды, кто-то принес одежду и оставил ее аккуратно сложенной стопкой возле тюфяка. Я неуверенно встал на ноги и первым делом взял куртку, сунул руки в рукава и залюбовался цветом: отличный приглушенный алый с фиолетовым оттенком; хорошей выделки штаны рыжевато-коричневого цвета; широкий кожаный пояс и такие же сапоги. Был еще серый плащ и брошь к нему, большая, серебряная, украшенная ярко-синими камнями.

В этом мире у меня никогда еще не было такой хорошей одежды. Обычно так одеваются богатые вожди. С чего бы ко мне такое благоволение? Я с радостью оделся, восхваляя щедрость моего неизвестного покровителя — без сомнения, самой Скаты. Накинул плащ на плечи и застегнул серебряную брошь.

Сил у меня оказалось меньше, чем я думал. Стоило мне переступить порог, как голова закружилась. Пришлось прислониться к дверному косяку и постоять, пока дом не перестал вращаться. На закате суровое серое небо окрасилось в бледно-желтые тона. С моря дул резкий холодный ветер с привкусом соли.

Мальчишки постарше, из тех, что остались на острове, собирались для игры в херли. Низкое солнце отбрасывало на поле длинные тени. Они увидев меня и пораскрывали рты, напрочь забыв об игре. Почему-то никто не здоровался, хотя я знал их всех, а они меня.

Появилась Гэвин. Она заметила, что я сжимаю дверной косяк, и поспешила ко мне. Резкий морской ветер развевал длинные золотистые локоны. Она взяла меня за руку.

— Я шла посидеть с тобой. Думала, ты спишь. А ты уже встал…

— Я выспался. Хватит. Хочу гулять, — сказал я ей.

Она поддерживала меня под локоть, и на глазах остолбеневших ребят повела меня по двору к берегу.

— Как ты себя чувствуешь?

— Заново родившимся, — машинально ответил я. Гэвин сбилась с шага, и я не понял, что заставило ее задуматься.

— Почему ты так на меня смотришь? Что не так?

Она улыбнулась, но я заметил ее нерешительность.

— В прошлый раз ты как-то иначе выглядел, — смущенно ответила она. — Должно быть, свет виноват.

Действительно, угасающий дневной свет отбрасывал золотое сияние на море и скалы под нами, превращал медовые волосы Гэвин в золото, а ее светлую кожу в чудесный янтарь. Ветер развлекался, швыряя волны на скалы. Над берегом клубился мерцающий туман. Но вскоре свет начал тускнеть. Поддавшись внезапному желанию прикоснуться к девушке, я остановился и приложил ладонь к ее щеке. Она не отодвинулась. Вместо этого она напомнила:

— Тегид ждет. — Мы постояли еще немного, затем развернулись и направились обратно к домам.

Тегид действительно ждал нас в зале. Он стоял у очага с рогом, наполненным элем. Увидев меня, он хотел сохранить отрешенное выражение на лице, но не смог скрыть облегчения.

— Значит, погуляешь по земле еще немного, брат. Я боялся, что мы тебя потеряли.

Гэвин поломала его игру.

— Он с самого начала сказал, что ты вернешься, — сообщила она мне. — Тегид не сомневался.

Смущенный Тегид наклонил голову, а потом сунул мне в руки свой рог.

— Держи! Я еще принесу.

Он поспешил прочь, а я повернулся к Гэвин, взял ее руку и прижал к сердцу.

— Спасибо за… за то, что выходила меня, за то, что спасла.

— Это не я. Тегид — вот кто тебя спас, — ответила она. — Ему не так-то просто было доставить тебя сюда. Вот это была работа! А мы… мы ничего такого не сделали.

— Конечно, для вас пустяк. Но не для меня. Я в долгу перед ним и перед тобой. Но этот долг я обязательно погашу. А пока прими мою благодарность.

— Не говори о долгах. — Она пожала мне руку и отошла. — Вам с Тегидом есть о чем поговорить. Я вас оставлю.

Она шла через пустой зал, а я смотрел ей вслед и дивился силе внезапно нахлынувшего чувства. Когда она вышла, в зале, казалось, потемнело и даже стало холоднее. Я чуть было не окликнул Гэвин, но как раз в это время подошел Тегид с кувшином эля.

Мы устроились возле очага, и я спросил, что он помнит о той жуткой ночи на Белой Скале. Своей собственной памяти я не спешил доверять — слишком много там скопилось странных и страшных образов.

— Я мало что помню из тех событий, — сказал я ему. — А тому, что помню, не очень-то доверяю.

Тегид отхлебнул из своей чашки и отставил ее в сторону.

— Видишь ли, горседд бардов провалился. — Я понял, что он решил начать сначала.

— Собрание… да, я помню. Но почему? И зачем я вообще там оказался?

— Я объяснял тебе еще на корабле…

— Объяснял! — Я усмехнулся. — Ничего ты не объяснял. Ты сказал только, что так хотели Оллатир и Мелдрон Маур. Но это же не объяснение.

— Оллатир намеревался рассказать тебе после горседда, но… — Он замолчал.

— Но он умер, ты хотел сказать. Тогда придется тебе объясняться за него.

Тегид задумался. Мне показалось, что он взвешивает, стоит ли мне доверять такие серьезные тайны.

— В Альбионе проблемы, — наконец решился он. — Три королевства: Придейн, Ллогрис и Каледон — начали готовиться к войне друг с другом. Настал День Раздора.

— Да, да, я помню… День Раздора. И что?

— Королевские дома охватила смута.

— Даже дом Мелдрона Маура?

Тегид не стал отвечать, но и так было ясно, что я угадал.

— Ты учился семь лет, — продолжил он. — Тебя не было в Сихарте, поэтому ты не не замешан в предательстве. Вот потому тебя и выбрали для участия в горседде. Оллатир и Мелдрон Маур хотели, чтобы ты собственными глазами увидел все, что там будет.

— Но меня ведь не было на самом собрании, — напомнил я, чувствуя себя не то обманутым, не то оскорбленным. Мне не доверяли, несмотря на все заверения. — Никто мне ничего не говорил.

— Если бы я сказал тебе заранее, — терпеливо объяснил Тегид, — ты мог бы сформировать какое-нибудь мнение, а нужна была твоя беспристрастная позиция.

— Это ты так говоришь, — проворчал я, вспоминая нашу игру в кошки-мышки по пути на остров. Тогда он говорил ровно столько, насколько хватало его смелости.

Тегид не пытался оправдываться. Он просто продолжал говорить:

— Страх уже проник в души многих, и барды не исключение. Оллатир подозревал, что среди членов Братства есть предатели. Он надеялся разоблачить их. Но его план не удался. Пришлось собирать горседд. Он дал знать предателям, что знает об их настрое.

— Допустим, — согласился я. — Но ничего же не случилось.

Тегид слегка склонил голову набок, оценивая меня.

— На мой взгляд, план не удался. А на твой?

— На мой?!

— Ты что-нибудь заметил во время горседда?

— Ничего особенного. Вы поднялись наверх, а меня оставили внизу. Я ждал, время от времени обходил курган, а потом все спустились. Ничего не произошло. Все ушли, и я… нет, погоди, что-то было.

Тегид подался вперед.

— Что ты имеешь в виду?

Перед моим мысленным взором снова возникла фигура человека, спешащего через плато еще до того, как горседд завершился.

— Вряд ли это важно, — медленно сказал я. — Но перед тем, как вы спустились с кургана, кто-то покинул собрание.

— Кто? Руад?

— Бард принца? — Я на мгновение задумался. — Может быть. Не уверен.

— Оллатир должен был знать, — убежденно сказал Тегид.

— Ну и спросил бы меня.

Я терпеть не мог эти мелкие интрижки. Тегид отвернулся, его лицо закрылось, как захлопнувшаяся дверь. Наверное, ему было тяжело видеть мое отношение. Мне пришло в голову, что он любил Оллатира, своего начальника и наставника.

— А зачем Оллатир решил вернуться на вершину той ночью? Это как-то связано с предательством?

— Да, — со странной торжественностью ответил Тегид. — Главный Бард хотел узнать, как далеко предательство проникло в наши ряды. — Он нахмурился, глядя на темный зал. — Оллатир считал, что королю грозит опасность. — Эти слова мрачно прозвучали в пустом зале. — Потому он и вернулся той ночью. Он надеялся с помощью Истинного Зрения узнать, кто злоумышляет против короля. Но он не учел… — Тегид замолчал, и я понял, почему: из-за того адского существа на кургане.

— Тегид, что это было? — твердо спросил я. — Что мы видели?

Губы Тегида скривились от отвращения.

— Мы видели обитателя бездны. Это тварь из Уфферна, Древнее Зло, Дух Разрушения. Ты видел силу смерти, разложения и хаоса. Его имя — Цитраул, но его обычно не произносят.

Я понял, что он хотел сказать. У меня похолодело внутри, когда я вспомнил, как буйствовал там, наверху.

— Почему он на нас напал?

— Оллатир вызвал его… — начал Тегид.

— Что?! — Я чуть не расплескал свой эль. — Ты хочешь сказать, что он намеренно вызвал его?

— Нет, нет, — бард потряс головой. — Он не знал, что Цитраул на свободе, иначе ни за что не стал бы подниматься на вершину. Он думал только узнать имена…

— А вместо это явилось чудовище?

— Да. И когда появился Цитраул, вариантов уже не было. Оллатир хотел обуздать его до того, как эта тварь наберется сил настолько, что станет непобедимой. Он не ожидал, что оно уже стало настолько сильным…

Я недоверчиво покачал головой.

— Он что, псих? Зачем он это сделал?

— Ты не понимаешь. Мы стояли в самом священном месте Альбиона. Если бы Цитраул победил нас там, ничто бы уже не остановило его. Альбион перестал бы существовать, — добавил Тегид. — Все стало бы так, будто нашего мира никогда не было. — Голос Тегида еще посерьезнел. — Но ты прогнал Цитраула, не дав ему разрушить священное сердце Альбиона. Значит, хоть какая-то часть Альбиона сохранится.

— Лучше бы я спас Оллатира, — вслух подумал я. — Мне очень жаль, Тегид.

— Ты и так сделал все, что мог, — сокрушенно ответил он. Мы подняли чаши в память Главного Барда и молча выпили.

— А теперь расскажи, как ты видел происходящее на холме.

— Ты же и сам знаешь. — Мне не хотелось говорить об этом.

— Кое-что знаю, но далеко не все. Я не застал гибель Оллатира. Валялся без памяти. А ты дрался. Мне необходимо точно знать, что там происходило.

Я хотел бы ответить, но не мог. Что на самом деле произошло на кургане? В памяти сохранились запутанные и гротескные образы — причудливый поток отвратительных впечатлений и кошмарных ощущений. Я закрыл глаза, пытаясь выбросить ненавистное видение из головы. Тегид выжидающе смотрел на меня. Но как я мог рассказать ему о том, что произошло, если сам не понимал?

— Не могу сказать, — выдавил я наконец, покачав головой. — Не знаю.

— Я обязательно должен знать, — настаивал Тегид. — Расскажи.

— Да говорю же тебе — не знаю! Отстань!

Тегид пристально посмотрел на меня, словно ожидая моего рассказа. Повисло тягостное молчание. Затем он внезапно встал.

— Идем, — быстро сказал он, жестом приглашая меня подняться. — Пойдем со мной.

— Зачем? Куда? — Но Тегид не ответил, уже направляясь к двери.

Мы вышли из зала. Солнце село, а вместе с ним улегся и ветер. По всему видно было, что нас ждет холодная ночь. Я пожалел, что тепло зала осталось позади, плотнее запахнув плащ.

Тегид привел меня к одному из маленьких круглых домов крепости.

— Подожди здесь, — сказал он и вошел. Я остался снаружи ждать его возвращения. Через некоторое время он появился. — Теперь можешь войти, — сказал он.

— А кто там будет? — Я схватил его за руку.

— Гвенллиан.

— Почему она? Что вообще происходит?

— Полагаю, тебе следует поговорить с бенфейтом.

— Да не хочу я! — Наверное, мой ответ был слишком резким.

— Надо, — твердо ответил он. — Идем. Она ждет.

— А ты?

— Я не пойду. Подожду тебя в зале. — С этими словами он откинул черную телячью шкуру, служившую дверью. — Когда закончите, приходи.

Он развернулся и пошел через двор. Что оставалось делать? Я вошел. Внутри было пусто, как и в остальных домах. Но у Гвенллиан в центре комнаты стояла низкая железная жаровня, а пол, выстланный тростником, покрывали шкуры лохматых коз и коричневых овец. Сама Гвенллиан сидела в центре единственной комнаты жилища. Плащ покрывал всю ее фигуру, так что над ним виднелась лишь ее голова. Длинные каштановые волосы темно-янтарного оттенка гладкими волнами падали ей на плечи. Глаза закрыты. Мне вообще показалось, что она спит или в забытьи, поэтому я тихо подошел, стараясь не потревожить ее размышлений, и сел, скрестив ноги, на телячью шкуру.

Прошло некоторое время, и я услышал длинный выдох, за которым последовал такой же длинный вдох. Гвенллиан открыла глаза и молча осмотрела меня. Я не собирался нарушать молчание, пока мне не разрешат говорить.

Плащ пошевелился. Из-под него высунулась обнаженная белая рука, протянулась к жаровне и бросила на уголья пучок сухих дубовых листьев. Они сразу начали тлеть, наполняя маленькую комнату резким запахом, знакомым по давным-давно миновавшим временам.

Дым клубился в воздухе; Гвенллиан глубоко втянула воздух. Когда она наконец заговорила, я не узнал голоса. Гвенллиан иногда пела, и тогда ее голос становился гибким, как ивовая ветвь, сладким, как летный мед, страстным, красноречивым и очаровательным. Однако сейчас она обратилась ко мне совершенно безжизненным голосом, мрачным и непогрешимым. Передо мной сидела бенфейт, мудрая пророчица, смотревшая на меня невидящими зелеными глазами.

— Нога чужака стоит на Скале Альбиона. Он — защитник народа Дагды. Серебряная Длань, я готова служить тебе!

Я лишь склонил голову, давая понять, что услышал странное обращение. Говорить мне пока никто не разрешал. Кроме того, я не понимал, говорит ли она обо мне, или о ком-то совсем другом. Прозвание Серебряная Длань мне ни о чем не говорило.

Бенфейт достала из-под плаща торк, сделанный из десятков скрученных толстых серебряных нитей, положила его на пол между нами и сухо предложила:

— Спрашивай. Истина откроется тебе. В День Раздора ничто не укроется от избранных Самилданака. — Затем чуть более мягким голосом она добавила: — Задай вопрос, который у тебя на душе, Серебряная Рука; тебе не откажут.

Я еще раз склонил голову. О многом хотелось бы мне спросить, так что выбрать вопрос было не просто.

— Бенфейт, — выговорил я наконец, — ты назвала меня Серебряной Рукой. Я хотел бы знать, почему ты обратилась ко мне так.

Вопреки обещаниям, ее ответ мало что прояснил.

— Тот, кто носит знак героя, герой и есть. Когда Цитраул приходит в Альбион, Ллеу Ллау Гиффес, Лев Твердой Руки, возвращается, чтобы защитить народ Дагды.

— Бенфейт, — сказал я, — я пытаюсь понять. Если тебе ничего не мешает, расскажи, что вообще происходит.

— Мне ничего не может помешать, и я с радостью расскажу тебе: с незапамятных времен имя Ллеу носит Дагда. Поскольку это он призывает героя, имя переходит к нему — его зовут Ллеу Ллау Эрайнт.

Она действительно с готовностью отвечала на мои вопросы, вот только ее ответы приводили меня в замешательство. Я попробовал еще раз.

— Скажи, этот герой, ну, Ллеу Серебряная Рука, откуда он взялся?

— Мудрый все видит, все знает, все направляет Своей Верной Рукой. Быстрая Твердая Рука выбирает, кого хочет.

— Бенфейт, значит, ты думаешь, что это я тот самый герой?

— Дагда Самилданак выбрал. Теперь тебе решать, станешь ли ты им.

Нет, в таком ответе для меня тоже не было особого смысла. Однако, мне не хотелось показаться совсем бестолковым, я поблагодарил бенфейт за разъяснения и попробовал зайти с другой стороны.

— День Раздора… Я мало знаю об этом. Ты не могла бы рассказать?

Глаза бенфейт закрылись. Похоже, она сосредоточилась на чем-то глубоко внутри себя. В комнате слышалось лишь мягкое потрескивание углей в жаровне, пока Гвенллиан просматривала возможные варианты будущего и подбирала слова, чтобы рассказать о них. Когда она снова заговорила, в голосе ее звучала такая боль, что у меня сердце заболело.

— Слушай, Серебряная Рука, внимай высшей мудрости, — сказала она, выставляя руки ладонями наружу. — Сокрушитель Севера обрушит свою ярость на Три Прекрасных Царства; зубами и когтями он сдерет плоть с их костей. Его белые приспешники победят правые силы Гида. Белая пелена ляжет на землю; голод придет к молодым и старым. Серая гончая сорвется с цепи; она сгрызет кости детей. Красноглазый Странник убьет всех своих преследователей. Тройное горе ждет Альбион. Золотой Король в своем королевстве встанет на Скале Раздора. Дыхание огненного змея опалит трон Придейна; Ллогрис утратит повелителя. Беда минует лишь Каледон; Вороны слетятся в его тенистые долины, и песня Ворона станет его песней.

Когда померкнет свет Дервидди и кровь бардов возопиет о справедливости, тогда Вороны осенят крылами священный лес и священный курган. Под крыльями Воронов воздвигнут трон. На трон воссядет король с серебряной рукой.

В День Раздора корни и крона поменяются местами, и новое станет чудом. Пусть солнце потускнеет, как янтарь, пусть луна скроет лик, пусть мерзость и запустение воцарятся на земле. Пусть четыре ветра сражаются друг с другом и гром их схватки долетит до звезд. Древняя Пыль поднимется к облакам; душу Альбиона разорвут враждующие ветра. Моря поднимут свои могучие голоса. Нигде не найдется безопасной гавани. Арианрод спит на мысу, опоясанном морем. Хотя многие ищут ее, никто не найдет. Хотя многие взывают к ней, она не слышит их голосов. Только целомудренный поцелуй вернет ей законное место. {Аррианрод (валл. Arrianrhod) — персонаж валлийской мифологии из Четвёртой ветви Мабиноги, цикла валлийских повестей, восходящих к древним традициям железного века, дочь Дона и сестра Гвидиона и Гилфайтви; Триады Британии называют её отцом Бели Маура. Ее дядя — Король Гвинеда. Сыновья Аррианрод — Дилан Айл Дон и Ллеу Ллау Гифес.}

Тогда разгневается Злой Великан. Ужас будет сеять повсеместно его меч. Очи его воспламенят огонь; с губ его будет сочиться яд. Во главе великого войска он разграбит остров. Никто не сможет противостоять ему. Его время — время великого беззакония. Остров Могущественных станет могилой.

Так будет, ибо Медный Человек уже сел на медного коня; он творит великое горе. Восстаньте, жители Гвира! Возьмите оружие! Ополчитесь против лжелюдей среди вас! Шум битвы долетит до звезд, и Великий Год придет к своему завершению.

Слушай, о Сын Альбиона: кровь рождается от крови. Плоть рождается из плоти. Но дух рождается от Духа и с Духом пребывает. Альбион станет единым, когда Герой совершит подвиг и воцарится Серебряная Длань. — Пророческий голос вдруг оборвался. — Фантарх мертв! — Гвенллиан зарыдала. — Он мертв! Фантарха больше нет с нами, и Песнь умолкла. Цитраул уничтожает землю!

Гвенллиан долго сидела с закрытыми глазами, сотрясаясь от рыданий. Я же хотел только скрыться куда-нибудь от ее прозрений. Не надо мне никаких предсказаний, хватит!

Но тут она открыла глаза и мне пришлось остаться на месте.

— Бенфейт, — с трудом проговорил я; внутри у меня все разрывалось от ее зловещих слов, — я ничего не знаю об этом подвиге и о том, как его совершить. Сдается мне, эта задача по силам барду. Но я сделаю все, что смогу. Только скажи еще одно. Как победить Цитраула?

— Для этого надлежит вернуть Песнь.

— А я должен ее знать?

Мудрая бенфейт грустно и торжественно посмотрела на меня.

— Песнь известна лишь Фантарху. Она — главное сокровище этого мира, его не могут украсть малодушные или недостойные слуги. Прежде чем солнце, луна и звезды легли на свой курс, прежде чем живые существа сделали первый вдох, еще до начала времен была спета Песня. Ты спрашиваешь, о какой песне речь. Так вот. Я скажу тебе: это Песнь Альбиона.

Глава 23. ДЕНЬ РАЗДОРА

В ту ночь я не спал, и в зал не возвращался. Я бродил в темноте по скалам над беспокойной водой, совершенно не заботясь о том, что запросто могу сломать себе шею, рухнув на скалы внизу. Придется Дагде выбирать кого-нибудь другого. Мне совершенно не светило участвовать в этой заварухе. Пророчество бенфейт всерьез меня встревожило, а тут еще Тегид… Я в голос ругался на судьбу, бросая на ветер самые грубые слова, какие знал, жаловался бушующему морю на слишком тяжкий для меня жребий. Наконец я устал, уселся на камень и бездумно смотрел, как всходит солнце. Именно там нашла меня Гэвин. Она подошла так тихо, что я ее не услышал. Я просто знал, что она здесь, а затем почувствовал ее теплые пальцы у себя на шее.

Некоторое время она молчала, прижавшись всем телом к моей спине, поглаживая мои волосы и шею. Наконец она сказала:

— Тегид сказал, что тебе пора уходить.

— Ну, еще бы! — угрюмо пробормотал я. — Он всегда точно знает, когда нас утопить или заморозить.

— Соллен еще не начался. Можно плыть. — Она обошла меня и устроилась рядом на холодном камне.

— Никто ничего не обещает, — выговорил я. — Все изменилось. Ничего уже не останется прежним.

Она положила голову мне на плечо.

— Не стоит впадать в такое мрачное настроение, — вздохнула она. — Ты сильный, и жизнь принадлежит тебе. Почему надо обязательно думать о плохом?

Потому что плохое и неизбежное зачастую оказываются одним и тем же, подумал я. Но мне не хотелось обижать Гэвин, ведь она просто хотела меня ободрить. Так что мы просто сидели рядом и слушали, как волны перекладывают гальку на берегу. Четыре белые чайки низко парили над водой, едва не касаясь волны концами крыльев.

— Когда уходит такой бард, как Оллатир, — сказала она через некоторое время, как будто мы давно обсуждали эту тему, — он должен вдохнуть свой авен в другого, чтобы не пропало его знание и его умения. Утерянный авен больше не вернется, и его свет навсегда уходит из мира. {Авен в древней ирландской традиции означает сущность или вдохновение. Символически изображался как три луча солнца. Человек, которого коснулось Вдохновение (не важно, поэт это, музыкант или предсказатель), по-валлийски называется "awenydd". Считается, что авен — это не просто вдохновение, а вдохновение Истины, без которого нельзя провозглашать правду. Три основы авена — знание правды, любовь к правде и поддержание правды.}

— Это Тегид тебе сказал? — саркастически спросил я, и тут же пожалел о сказанном.

— Тегид отдал бы жизнь, чтобы спасти Оллатира, — продолжила Гэвин, игнорируя мой издевательский тон. — Но случилось так, что с Главным Бардом до конца был именно ты. И авен он передал именно тебе.

Авен… вот что, значит, было на уме у Тегида. Я знал, что авен — основа проницательности барда, сам дух его искусства. Это то, что питает, одевает и дает убежище людям его племени. Авен — это дыхание Дагды, которое отличает барда от других людей.

— Но зачем было передавать мне авен? — с гневом спросил я. — Я же не бард. Я не хочу. Я не смогу им воспользоваться.

— Больше там никого не было, — резонно заметила Гэвин.

— Я бы с удовольствием отдал его Тегиду, если бы мог, — сварливо заявил я. — Я не хочу в этом участвовать!

Я почувствовал ее руку на своей щеке, когда она повернула мое лицо к себе.

— Ты избран для великих дел, — произнесла она с виду легкомысленно, но с железной убежденностью. — Ты ведь говорил с Гвенллиан.

Я отвернулся.

— Я не знаю, что тебе рассказала Гвенллиан. Но не надо быть бенфейтом, чтобы понять. Когда Тегид привез тебя, я сначала подумала, что ты мертв. Но мне хватило одного взгляда, чтобы понять — Дагда накрыл тебя своей рукой.

— Я не просил меня накрывать, — горько пробормотал я. — Мне это совсем ни к чему! — Я посмотрел на восходящее солнце. Свежий дневной свет уже померк за черными тучами, и ветер взбивал пену на волнах. Вскоре нам с Тегидом предстоит отправиться в это холодное море, чтобы вернуться в Сихарт, и я больше никогда не увижу Инис Скай.

Гэвин тут же ответила, словно прочитав мои мысли.

— В будущее ведет множество путей. Кто скажет, на каком из них сойдутся наши дороги?

Мы посидели еще некоторое время, а затем она тихо ушла, оставив меня наедине с моими эгоистичными страданиями.

Лодка, которая доставила нас на остров Скаты, была маленькой. Без кормчего и команды мы бы не справились с лодкой побольше. А так наша маленькая лодка плыла по волнам, как перышко.

Тем не менее, слишком доверять переменчивой и непостоянной погоде Соллена — прямая дорога к беде. Солнышко может ласково пригревать, а в следующий момент налетает ледяной северный ветер, и вы стучите зубами от холода. Мы понимали, что вряд ли доберемся до Сихарта на этой скорлупке, хотя так было бы быстрее всего. Но Тегид не помышлял о самоубийстве; он думал лишь о том, как бы добраться до гавани Ффим Ффаллер, где можно раздобыть лошадей и припасы, чтобы продолжить путешествие по суше. А если так не получится, придется заходить на Инис Оэр, а уж оттуда отправляться на материк. Так гораздо медленнее, зато надежнее.

Погода нас не баловала. На второй день с севера налетел шторм, и пришлось укрыться в защищенной бухте на скалистом побережье материка. Мы нашли пещеру на склоне и сумели собрать достаточно дров, чтобы развести костер. Пещера стала нашим домом на целых пять дней, шторм никак не хотел утихать.

Вечером пятого дня наконец стало потише, и с восходом луны мы вышли в море. Холодно, но небо ясное и светлое. Тегид легко ориентировался по звездам, лишь изредка посматривая в сторону слегка серебрившейся береговой линии. Мы плыли всю ночь, и весь следующий день, и еще один, засыпая по очереди.

У меня не очень-то получалось держать курс, но все-таки Тегиду удавалось поспать. Продрогшие насквозь, с жалкими остатками еды мы направились к западному побережью Инис Оэр. Лодку я покидал без всякого сожаления. Все-таки твердая земля мне больше нравилась.

Лошадей мы нашли в той же лощине, где Тегид их оставил. Они могли бы и дальше оставаться там, поскольку крутые склоны лощины защищали почти от любой непогоды, а в лощине росла густая трава. На ночь мы остановились в каменной хижине на западном берегу — отсюда был виден Инис Бейнайл со священной колонной. Теперь это было местом успокоения Оллатира.

— Я не смог унести вас обоих с Белой скалы, — оправдывался Тегид. — Ты был полумертвый. Так что пришлось насыпать над ним каменный холм и везти тебя на Инис Скай.

— Я очень признателен тебе, Тегид. Ты пошел на риск. Путь наверняка был нелегким.

— По сравнению с тем, как рисковал ты, выступив против Цитраула, это и не риск никакой, — ответил он. — Я не мог оставить тебя там, брат.

Наутро мы вывели лошадей из укромной лощины. Утро — понятие условное. Солнца не было ни в тот день, ни в последующие дни. Дождь и ветер хлестали побережье; ледяной туман окутал высокие холмы и заполнил долины. Мы ехали через остров под моросящим дождем; несчастные, холодные, мокрые до нитки, но все же добрались до восточного берега и остановились, глядя на пространство серой, неспокойной воды, лежавшей между Инис Оэр и материком.

— И что дальше? — спросил я, прикидывая расстояние, разделяющее берега.

— Крестьяне с материка перегоняют скот на летние пастбища на острове. А с острова плывут на рынок на другой берег.

— Опять плыть? Опять мокнуть?

— Мокрее, чем есть, не станем, — отметил Тегид. Вода действительно капала с нас при каждом движении; одежда лежала на нас тяжкой ношей; руки затекли от постоянного желания согреть их, прижав к телу.

— Лишь бы поскорее, — сказал я, наблюдая, как резкий ветер пригибает гребни волн. — Чем скорее окажемся на другой стороне, тем скорее доберемся до тепла.

Я понимал, что вода будет холодной, но не представлял, насколько. До берега было недалеко, наши лошади хорошо плавали, но мы все равно чуть не замерзли.

Кое-как мы вылезли из полосы прибоя и пересекли пляж, ветер старался еще сильнее охладить нашу мокрую одежду. Дюны прикрыли нас от ветра. Тегид знал, где тут можно найти дрова. Они, конечно, были мокрыми, но легко загорелись от прикосновения барда. Дервидди знают множество тайн земли, воздуха, огня и воды. Я понял, что он использовал волшебство и прекрасно понимал, что мне ни за что не удалось бы разжечь мокрые сучья.

— Раздевайся, — приказал Тегид, когда огонь разгорелся. Мы обосновались в глубокой лощине между дюнами. Раздеваться в такой холод казалось полным безумием, но другого способа согреться я не видел.

Мы развесили одежду на кустах поблизости от огня и сами придвинулись к нему насколько могли. Даже лошади, привлеченные теплом, подошли поближе.

Тегид кормил огонь скрученными пучками сухой травы и терновника.

— Когда плащи высохнут, — сказал он, пока я поворачивал перед огнем толстые шерстяные штаны, — мы отправимся вглубь страны.

Я не ответил; плащи просохнут нескоро, так что время было. Через некоторое время он продолжил.

— В лесу есть дичь. Поохотимся. Через несколько дней доберемся до реки Tyn Water, а по ней на юг до Абер-Ллидана. Оттуда всего три-четыре дня пути до земли Ллвидди, а там через несколько дней мы уже в Нант Модорн. По реке попадем в Сихарт.

Он произнес это так, как будто мы совсем скоро окажемся дома, в тепле. На самом деле нас ждало еще множество холодных ночей и пустые холодные дороги Каледона. На вершинах холмов еще лежал снег. А ведь мы еще не добрались до долины Модорн. Но холод — полбеды, голод хуже. Охота не задалась, да и не могли мы надолго задерживаться. Мы-то ладно, а вот лошадям нашим надо было питаться, иначе мы вообще никуда не добрались бы. От голода мы сделались худыми и твердыми, как обожженные березы. Я научился спать в седле и находить ночлег в самых неприспособленных для этого местах. Научился читать следы под снегом. А еще я научился определять направление по ветру.

Миновали Каэр Модорн. При виде деревянного частокола на вершине холма над рекой на меня нахлынули воспоминания. Хоть это и странно, но о первых днях пребывания в этом мире в памяти у меня сохранились только какие-то обрывки. Нет, конечно, я помнил первые дни, а вот вспомнить большую часть жизни до моего появления тут получалось плохо. Действительно, по сравнению с яркой жизнью в Альбионе, моя предшествующая жизнь казалась невыразимо далекой и незначительной, каким-то смутным представлением, подернутым полумраком. Но почему-то такие провалы в памяти меня не очень беспокоили. Любопытно, конечно, но никакого чувства утраты я не ощущал. Скорее, наоборот, перемещение дало мне куда больше, чем я мог рассчитывать. Короче говоря, я был доволен.

Мы заехали в Каэр Модорн. Там была хоть какая-то еда для лошадей, немного вяленого мяса и эль в бочонках. А еще в каэре нашлись дрова, так что мы провели ночь в крепости в тепле и относительно сытыми. Вот только отдохнуть как следует не удалось. На следующий день мы продолжили путь и шли все дальше и дальше, радуясь тому, что теперь вокруг лежали знакомые земли. По крайней мере мы представляли конец пути.

По широкой долине Модорн, держась поближе к холодной реке, мы добрались до болот. Там ушли от реки и выбрались на лесную тропу. Еще через два сырых и дождливых дня впереди показался Сихарт.

— Дыма не видно, — заметил Тегид. Утомленные долгим путешествием, мы остановились передохнуть, прежде чем войти в крепость.

Я оглядел небо. В конце дня облака рассеялись, оставив бледно-голубые проталины, на их фоне должны быть хорошо заметны пятна дыма от большого королевского очага, от очагов поменьше и от кухонь. Но я ничего не увидел, значит, дыма и не было. Надежда отогреться гасла, едва родившись.

Я поинтересовался у Тегида, что бы это могло означать. Обида не позволяла задуматься самому. Мы проделали такой долгий путь, и что же? Нас ждал холодный очаг и унылый прием?

— Что-то здесь не так, — пробормотал Тегид и послал лошадь вперед. Я поспешил вслед за ним вниз по склону холма в лощину. За ней на холме стояла крепость. Но еще до того, как мы проскакали вдоль узкого частокола и въехали в широкие ворота, я уже знал, что Сихарт покинут. Хватило одного взгляда на обугленные останки зала Великого Короля, чтобы понять: прекрасная крепость Мелдрона Маура превратилась в руины.

Наступил День Раздора.

Глава 24. ТВЭРЧ

Живых не было. Мертвые лежали непогребенными. Некогда гордый Сихарт напоминал разграбленную гробницу — холодную, опустошенную. Могучая крепость сама казалась трупом.

Везде глаза натыкались на следы зверств: женщины, все еще прижимающие к груди своих замерзших младенцев; дети, которым отрубили руки и ноги и оставили истекать кровью; обезглавленные собаки; скот, сожженный заживо в загонах; перерезанные овцы, задушенные пастухи… Повсюду следы огня, грязи и крови.

Запах смерти пропитал туманный воздух, а засохшая кровь окрасила размокшую от дождя землю. Мы с Тегидом ошеломленно взирали то на одну мерзость, то на другую. Во рту стояла горечь, время от времени мы бормотали бессмысленные вопросы: как такое могло произойти? кто это сделал? Среди множества непонятных вещей на первое место выходило то, что мы не видели следов боя. Мы не нашли ни короля, ни его воинов, хотя тщательно обыскали все, что осталось от зала и королевских покоев. Если не считать стражников, убитых за пределами зала, других воинов не было. Логично было предположить, что король покинул место битвы еще до того, как она случилась, покинул во главе своего отряда, а может просто был в отъезде, когда пала его цитадель, да и знал ли он об этом вообще?

Тегид с негодованием отверг мои соображения о том, что король мог бежать.

— Да он скорее вырвет собственное сердце, — мрачно пробормотал Тегид, — станет пищей для воронов, но не будет смотреть, как режут его людей, как опустошают крепость. И уж точно он не даст схватить себя, пока жив.

Трудно было определить, когда случилась беда. Снег и холод сохранили тела в том виде, в котором они падали на землю. Ни короля, ни его воинов среди убитых мы так и не нашли.

— Значит, он ушел раньше, — заключил я. Другого объяснения у меня не нашлось.

Великого Короля просто не оказалось на месте, когда Сихарт захватили. Но зачем и куда он отправился в зимний сезон, когда все жмется к теплу, а на улицу люди выходят только при крайней необходимости?

— Куда и зачем он мог уйти? — подумал я вслух.

— Не знаю, брат, — с сожалением ответил Тегид. — Думаю, здесь мы ответа не найдем.

— А где нам его искать?

— Обследуем местность. Посмотрим, что нам попадется.

Мы покинули Каэр. Одуревшие от горя и больные от напрасных ожиданий, с трясущимися руками, мы сели на лошадей и направились прямо в королевскую гавань в устье реки Мьюир-Глейн. Мы ехали быстро, стремясь обогнать надвигающиеся сумерки, но выяснилось, что спешил мы напрасно.

Не было необходимости спешиваться. С седел мы прекрасно видели сплошные руины: остовы сгоревших кораблей, обломки мачт и обрывки парусов… Сгорели сараи и дома. Сгорел сложенный штабелями лес, предназначенный для постройки новых судов. Даже берег выглядел обожженным и почерневшим. Нападавшие, кто бы они ни были, не упустили ничего. Все было засыпано углем и пеплом.

— Нужно несколько дней, чтобы здесь все так сгорело, — пробормотал Тегид. — Должно быть, огонь можно было видеть с полпути на Инис Скай.

Лошади нервно переступали ногами, фыркали, пока мы пытались отыскать хоть что-то живое. Напрасно. Я невольно тянулся к оружию, укрытому от непогоды и удобно притороченному к седлу. Мрачное, но все же утешение.

— Здесь мы ничего не найдем, — сказал наконец Тегид. — Едем дальше.

Ночь застала нас в лесистых холмах. Пришлось дать крюк. Идти через болота ночью — гиблое дело. Мы выбрали дорогу, проходившую по гребням холмов и по охотничьим тропам, соединявшим Сихарт с соседними селениями. Когда мы подъезжали к первому из них, выглянула луна, но слишком ненадолго, чтобы разглядеть хоть что-нибудь.

Каэр Диффрин построили на холме над рекой. Там проживало около двухсот членов клана Ллвидди. В живых не осталось никого. Мы не стали пересчитывать. В этом не было необходимости — в кольце обугленных остатков частокола просто не могло остаться никого живого. Это мы заметили еще до того, как спешились. Из уважения к сородичам мы вели лошадей в поводу, идя среди разрушенных домов.

— Я не хочу здесь оставаться. — Несмотря на то, что говорил я тихо, почти шептал, в неестественной тишине слова все равно прозвучали громко. Тегид не ответил. Я коснулся его руки — она была жесткой и холодной. — Уйдем отсюда, брат. Если хочешь, разобьем лагерь у реки и вернемся утром.

Тегид молча сел на лошадь. Мы покинули Каэр Диффрин, но останавливаться не стали. В ту ночь мы вообще не отдыхали, не считая времени на то, чтобы напоить лошадей. Серый рассвет застал нас до предела уставших среди руин Кнок-Хидда.

Некогда красивое поселение, упрятанное в живописной долине, теперь представляло собой пепелище. Можно было только гадать, сожгли жителей заживо, или сначала убили, а потом уже сожгли.

Пока Тегид копался в сыром пепле зала, я осматривал почерневшие, рухнувшие балки Дома Воинов. Я ковырял угли рукояткой сломанного копья сам не знаю, зачем. От едкого запаха гари и обугленных трупов на глазах выступали слезы, но я не прекращал своего занятия. И моя настойчивость принесла плоды. Когда я уже решил идти дальше, глаз уловил движение. Мне даже показалось, что я слышал шорох. Я резко развернулся на пятках, вглядываясь в черный угол. Сначала я не увидел ничего… но затем, склонившись к упавшему камню, заметил маленькую скрюченную фигуру. Наконечником копья осторожно потрогал съежившееся тело. Человек или зверь не издал ни звука, только глубже втиснулся в свою нору. Я откинул черную балку, разгреб камни, и в яму упал свет. В норе лежал обгоревший труп суки-гончей. К ней жался щенок.

Срая шерсть была спутана и опалена в десятке мест; на маленьком плече зияла свежая рана. Щенок дрожал от страха и холода, прижимаясь к окоченевшему телу мертвой матери. Там было еще три щенка, все мертвые; сука умерла, защищая свое потомство, ее зубы все еще скалились в ледяном рыке. Щенок показался мне достаточно взрослым, во всяком случае, не грудным, хотя весь его вид говорил, что ему не больше пары месяцев. Я наклонился. Он обнажил прекрасные белые зубы.

Самым добрым поступком было бы сразу убить его, положив конец его страданиям. Но после всех разрушений, свидетелями которых мы с Тегидом стали, найти единственного выжившего — хотя это был всего лишь голодный щенок — я не мог заставить себя оборвать эту ниточку жизни, сопротивлявшуюся смерти, царившей вокруг. Я решил подарить ему жизнь. Он не скулил, вообще не издал ни звука, когда я за шкирку вытащил его из логова.

Но маленький звереныш тут же укусил меня, как только я собрался его погладить. Я положил его на сгиб локтя, и он вцепился в мой рукав острыми зубами и удержался.

— Молчи, Твэрч!

Я выпалил первое попавшееся на язык имя и поругал щенка, слегка постукивая по носу.

Тегид расслышал, что я с кем-то говорю и тут же подбежал ко мне. Увидел щенка и грустно улыбнулся.

— Так! Кто-то все-таки выжил. Как ты его назвал?

— Твэрч.

— Это же значит «кабан?» Почему?

— Я взял его, и он тут же меня тяпнул. Вот я и вспомнил, что старый кабан будет биться до последнего, пока не сдохнет. — Я пожал плечами и добавил: — Можешь предложить что-нибудь другое… Этому зверю нужно хорошее имя.

— Нет уж! Ты хорошо придумал. Так тому и быть. — Он внимательно оглядел щенка. — Маленький дерзкий, Твэрч, мы тебя воспитаем как Боевого Вепря. — Он тоскливо огляделся. — Здесь то же, что и в других местах. Ничего мы не найдем. Едем дальше.

— Надо отдохнуть, Тегид. И поесть. Наши лошади и полумертвые, они голодные. Давай остановимся хотя бы на день. Там на берегу я приметил место… Для лагеря в самый раз. Выспимся, а потом уж решим, что делать дальше.

Тегид был недоволен, но после того, как его лошадь упала на грязной дороге, когда мы ехали из каэра, и он согласился на привал. Иначе нам пришлось бы дальше идти пешком. Мы понятия не имели, где искать пропавшего короля и его воинов, но в любом случае без лошадей мы пропадем.

Место, о котором я говорил, представляло собой молодую ольховую рощицу, среди которой притаилась рыбацкая хижина. А может, и не рыбацкая. Рядом была запруда, человек явно за ней присматривал. Деревья защищали от ветра, а у хижины оказалась цела крыша, так что дождь нам не грозил. На берегу росла трава, лошади могли пастись. Мы дали им напиться из реки, а затем привязали среди голых деревьев.

В хижине обнаружился небольшой запас дров, козьи шкуры и несколько запечатанных кувшинов. Шкуры были грязные, зато дрова сухие, а главное, в кувшинах оказалась хорошая медовуха. Здешний хозяин знал, как облегчить себе холодное бдение.

Твэрчу я устроил гнездо в углу хижины, поделившись с ним шкурой. Он внимательно обнюхал его, успокоился и улегся. Наверное, собака смотрителя запруды использовала эту шкуру как подстилку. Собачий запах показался ему знакомым. Щенок полизал раненое плечо, сунул нос между лапами и тут же заснул.

Вошел Тегид с четырьмя коричневыми форелями. Когда успел? В мгновение ока бард выпотрошил рыбу, а я развел огонь в яме возле хижины.

Форель мы нанизали на заостренные ивовые прутья и укрепили над огнем. Запах жареной рыбы, смешанный с дубовым запахом сухих дров, заставил мой желудок заурчать. Последние несколько дней мы плохо питались. Тегид открыл один из кувшинов; мы передавали мед друг другу, пока готовилась рыба, отвлекаясь только на то, чтобы вовремя поворачивать шампуры. Мы почти не говорили, просто слов не было для выражения того, что мы чувствовали. А голод и серьезная усталость требовали отложить все разговоры на потом.

День оставался все таким же серым и промозглым, но еда здорово согрела нас изнутри. Я с наслаждением отламывал кусочки рыбы, то и дело облизывая пальцы. Дай я себе волю — съел бы все подчистую, но все же оставил долю для Твэрча. Я не знал, станет ли он такое есть, но все же решил попробовать.

В хижине было тесно, но сухо. Мы заснули, как только устроились на шкурах.

Проснулся я от того, что нечто мокрое тыкалось мне в подбородок. Пока я спал, Твэрч забрался мне грудь и свернулся калачиком, прижавшись носом к подбородку. Я осторожно встал, стараясь не разбудить Тегида, и мы с Твэрчем выбрались наружу. Погода лучше не стала. Порывистый ветер с северо-востока стал даже холоднее, чем раньше, а облака опустились еще ниже.

— У меня есть кое-что для тебя, Твэрч, — тихо сказал я. — Попробуй и скажи, будешь ты такое есть?

Я предложил щенку кусок рыбы, специально припасенный для него. Он внимательно обнюхал, но есть не стал, а вот пальцы мои облизал самым тщательным образом. Я как следует помял рыбу и протянул руку щенку. После нескольких таких облизываний я снова протянул ему рыбу, и на этот раз он сожрал ее, как любой голодный, а на закуску вылизал мне пальцы.

— Потерпи, найдем тебе еще что-нибудь, — успокоил я звереныша. — Оленя или жирную куропатку, — а сам тут же подумал, что никаких признаков дичи в округе не видел. Да, рыба была, а вот больше не было ничего с тех пор, как мы вошли в долину Модорн.

Когда Тегид проснулся, я поделился с ним своими сомнениями.

— Как думаешь, кто или что могло прогнать всю дичь из долины?

Бард покачал головой.

— По-моему, это невозможная вещь. Впрочем, разрушить три крепости, да так, чтобы ни одна не успела предупредить другие — тоже не очень-то возможно. Эта загадка мне не по зубам.

Больше мы об этом не говорили. Тегид отправился поить лошадей, а я — проверять сети на запруде. Рыбы в сетях не оказалось, я было начал ставить их заново, но в это время Твэрч начал яростно тявкать на берегу. Я вылез из воды и обнаружил, что он роет яму на дне земляного холма, по форме напоминающего большой улей.

Насыпь скрывалась среди деревьев, но совсем рядом с берегом. Если бы не Твэрч, я бы ее не заметил. Но щен казался очень взволнованным, и я решил посмотреть, что он там нашел. Может, барсучья нора… Подойдя ближе, я понял, что насыпь сделали совсем недавно, покрыв ее аккуратно вырезанным дерном. Сверху ее прикрыли несколькими недавно срубленными деревцами. Когда я их раскидал, то сразу понял, почему щенок так беспокоился: стоило мне заглянуть в прокопанное собакой отверстие, как в нос мне ударил запах дубового дыма.

Наконец-то Многоодаренный улыбнулся нам! Это была коптильня! Внутри стояли деревянные колья с перекладинами, и на каждой — тяжелые тушки копченого лосося.

— Молодец, Твэрч! — Я сразу выдал псу большой кусок первой попавшейся рыбины. Пока он расправлялся с ним, я гладил его и приговаривал: — Хороший пес! Умница Твэрч!

Рыбу я отнес Тигиду.

— Как бы там дальше не было, с голоду не умрем, — сказал я, протягивая ему копченого лосося. — Нам еще надоест кормиться ими. Там много. Это Твэрч нашел коптильню.

— Мы в долгу перед тем, кто построил запруду.

— И перед носом Твэрча, — добавил я.

Тегид попробовал рыбу.

— Коптил мастер, знаток своего дела, — одобрил он. — Не иначе рыба готовилась для королевского стола.

Тегид вспомнил о короле, а я почувствовал, будто ледяная рука сжала мое плечо.

— Что нам делать, Тегид?

— Не знаю, — тихо ответил он. — Надо постараться понять, что здесь произошло.

«Что произошло?» У меня не было ни единого мало-мальски внятного объяснения. Целые поселения опустошены, люди убиты, никто их не защитил. Скот забит на месте, и все предано огню. Но ведь нет следов грабежа! Бессмысленное разрушение. Просто безумие какое-то!

— Как такое могло случиться? На каэр напали — понимаю. Но остальные узнали бы. Увидели бы дым пожаров, подняли тревогу. Король с отрядом выступил бы против захватчиков. Была бы битва. Но ведь нет никаких следов!

Тегид думал.

— Если напали ночью, — раздумчиво проговорил он, — дыма никто не увидел бы.

— Увидели бы отсветы пожара. Кто-нибудь обязательно увидел бы! — Я почти кричал. — Да и кто будет нападать ночью? Кто может нанести удар сразу по трем крепостям, — а ведь мы еще далеко не все осмотрели, — скрытный удар! Мы не видели ни одного убитого воина. Они уничтожили все, и не оставили следов! — От гнева и возмущения мой голос дрожал. — Я тебя спрашиваю, Тегид. Что это за враг такой?

Пока я говорил, в глазах бреона появилось странное выражение. Я, не понимая, смотрел на него.

— Я что-то не то сказал?

— Наоборот. Твои вопросы лучше, чем ты думаешь. — Голос барда очень мне не понравился. — Есть тот, кто может делать все, о чем ты говоришь.

— Что это за чудовище? Кто он?

Тегид остановил меня резким жестом, как будто боялся, что я произнесу ответ прежде, чем он успеет его сказать. А может он опасался… кого? Дьявола?

— Ты прав, называя его чудовищем, — сказал он тихо, — так оно и есть. Но ходит он на двух ногах, и форму имеет человеческую.

— Да кто это такой?! О ком ты толкуешь? — Я боялся ответа, но мне обязательно надо было его услышать.

— Это Нудд, лорд Уфферна.

Глава 25. ВОЙНА В РАЮ

О чем он говорит? Этот лорд Нудд — он кто? Владыка подземного мира? Помнится, Гвенллиан как-то упоминала это имя в своих рассказах. Там у нее получалось, что лорд Нудд — призрачный правитель преисподней, вождь проклятых. Неужели Тегид его имеет в виду?

Бард сложил пальцы левой руки в знак оберега от зла.

— Возможно, не стоило называть это имя. Ладно. Я расскажу тебе то немногое, что мне известно, но, думаю, этого хватит, чтобы охладить твое горячее сердце.

— Рассказывай! Мое сердце и так уже онемело от того, что я видел. Вряд ли ты расскажешь что-то страшнее. Ну я уж как-нибудь выдержу.

— Хорошо сказано, брат, — одобрил Тегид. — Сядь и послушай, если хочешь.

Погода стояла мерзкая. Даже тот мрачный свет, по которому еще можно было определить, что день пока не кончился, начал угасать. Скоро наступит темнота. А вместе с ней и холодная ночь. Тегид занялся костром, а я вынес шкуры и положил их возле кострища, чтобы прогрелись. Твэрч забрался ко мне на колени.

Тегид колдовал над костром, но я-то видел, что ему просто нужно время, чтобы собраться с мыслями. Я накинул плащ на плечи и поглаживал Твэрча. Торопить Тегида не стоило.

— Мало кто слышал эту балладу, — сказал наконец Тегид, садясь на шкуру напротив меня. — Барды не любят ее петь. Есть на свете, знаешь ли, истории, которые не поются, хоть ты что хочешь с ними делай. Вот эта баллада как раз из таких.

— Ты рассказывай. Я хочу послушать. А там уж посмотрю, что из этого выйдет, — сказал я.

— Слушай же историю о Нудде, принце Уфферна. — Так начал Тегид. — В стародавние времена, когда роса творения еще была свежа на земле, у Бели, Великого Славного мужа, родились сыновья-близнецы. Первым был Нудд, вслед за ним на свет явился Ллудд. Бели правил долго и мудро, снискав немалую славу справедливым и благородным правлением. Пока Бели владел Островом Могучего, не было на нем ни войн, ни чумы, ни других бед. При Бели Альбион стал самым прекрасным царством в мире. Мужчины и женщины проводили дни в поисках знаний, они помалу познавали мир, в котором жили.

Итак, они многого добились в познании истины и во всяких приятных искусствах, но забыли ратное ремесло. В те счастливые времена красивая песня звучала куда чаще звона мечей, на состязаниях лучшие барды сочиняли прекрасные песни, а вожди забыли, как садятся на колесницы. Сыновья и дочери человеческие стали мудры, все блага земли собрали они у себя. За это стали звать их Tylwyth Teg, Прекрасное Семейство, а их обитель называли Раем.

Но вот однажды Бели охватила страсть к путешествиям. Он хотел своими глазами повидать чудеса, происходившие в его владениях, и желание это оказалось настолько велико, что его уже не радовали прекрасные золотые чаши и мягчайшие перины. Это называется taithchwant, и когда такое случается с человеком, противиться невозможно. «Горе мне! — сказал себе Великий Король. — Я буду самым несчастным из людей, если просижу на месте еще хотя бы один день».

Сказав так, он сел на серебряный трон и задумался, что нужно предпринять, чтобы осуществить свое желание. «Передам царство одному из моих сыновей, который будет править вместо меня, пока я буду странствовать. Я отправлюсь в путешествие по своим землям и своими глазами увижу, как счастлив мой народ. И порадуюсь вместе с ним». Оставалось только выбрать, кто из двух его сыновей наиболее достоин править вместо него.

Великий Бели, Столп Правосудия, Душа Мудрости, сидел на троне, глубоко задумавшись. Однако в конце всех своих размышлений он был не ближе к решению, чем в начале. Причина его сомнений заключалась в следующем: между Ллуддом и Нуддом не было ни малейшей разницы, позволившей бы сделать выбор. И красотой, и способностями, и дружелюбием они походили друг на друга. Оба были одинаково щедры, одинаково равнодушны к богатству. Они были схожи во всех отношениях, разве что волосы Ллудда напоминали солнечный рассвет, тогда как при взгляде на шевелюру Нудда каждому приходила на ум великолепная ночная тьма. Один был светел, другой — темен, вот и вся разница.

Великий король Бели призвал к себе сыновей и сказал:

— Я давно хочу отправиться в путешествие по своему царству и собственными глазами увидеть, как люди наслаждаются великим благом, которое пришло к ним благодаря моему правлению. На мне taithchwant, поэтому я не хочу задерживаться даже на день. Даже одна ночь, проведенная под крашей дворца, способна повергнуть меня в тоску. Я должен уйти сегодня же.

Сыновья посмотрели друг на друга и склонили головы.

— Прекрасное желание, Великий Король, — сказали они. — Только позволь нам сопровождать тебя и разделить твою радость от созерцания благоденствия, которым славна твоя страна.

Бели Маур взглянул на сыновей и ответил:

— Нет. Вы не будете сопровождать меня. У вас другая забота: править вместо меня, пока я странствую.

Оба сына ответили:

— Ты правил так хорошо, отец, твои законы так мудры, что последний человек в королевстве мог бы доказать, что он может сидеть на королевском троне. Тебе осталось лишь выбрать, кто будет тем человеком, который будет поддерживать честь вашего имени.

Бели понравилось сказанное сыновьями. Его великое сердце исполнилось гордостью и восторгом. Но о своей цели король не забыл. Бели решил отправиться в странствие один, не нужен ему никакой сопровождающий: он пойдет один, один воочию узрит славу своего правления. Одинокий и никому не известный, будет он бродить по стране, ибо дороже всего ему всегда была истина, а ведь известно, что люди меняются, когда к ним подходит король. Так что король ответил сыновьям:

— Как всегда, я не ошибся в вас, сыновья мои. У меня свой путь, у вас — свой. Я пойду один.

Сыновья склонили головы, принимая решение отца.

— Иди своим путем, отец, — сказали они. — Да пребудет на тебе благословение, пока тебя нет с нами.

Нудд подошел к отцу, склонил голову на грудь короля и сказал:

— Да будет легким твой путь! Пусть ты найдешь все, что ищешь, и ничего, чего не ищешь.

Следом подошел Ллудд и сказал:

— Пусть твое королевство процветает, чтобы ты вернулся в лучшее царство, чем то, которое оставил.

Бели долго наставлял сыновей в вопросах управления королевством, делая упор на том, что король должен служить своему народу. А потом он сказал:

— Я ухожу. Но один из вас должен принять власть и править, пока меня не будет.

— Хорошо ли это, отец? — спросили сыновья. Ни один из них не хотел повелевать другим.

— Истинно хорошо, — отвечал Бели. — Ибо я вижу путь, зовущий меня, и ноги мои уже стоят на этом пути. Затем он спросил, кто согласится править вместо него.

Нудд ответил:

— Мой брат более достоин. Отдай корону ему.

На что Ллудд возразил:

— Из нас двоих Нудд более достоин. Прошу тебя, выбери его.

Бели услышал их слова и, будучи проницательным царем, больше смотрел на то, что кроется за словами. Он сказал им:

— Вы попросили меня сделать выбор. Я выбираю Ллудда. — Он встал с трона и вручил власть над Альбионом Ллудду. — Прощайте, сыновья мои. Желаю вам всяческой благодати.

Великий Король покинул трон, и больше его никто не видел. Зато видели его сыновей, и то, что видели люди, им не понравилось. Совсем не понравилось. Поначалу они были довольны, потому что Ллудд был таким же мудрым и добрым, как и его отец. Но Ллудд правил лишь от одной луны до другой, а затем принц и его брат заспорили. Источник разногласий был вот в чем: Нудд стал завидовать брату.

По правде говоря, беда небольшая, но этого оказалось более чем достаточно, чтобы принести ужасные страдания райскому Альбиону. С тех далеких времен и до сих пор Альбион уже не был прежним. Ибо, хотя братья не сказали друг другу даже резкого слова, с того момента, как Нудд увидел золотой торк — символ королевской власти на шее брата, и жезл верховной власти в руке брата, а не в своей собственной, он начал думать, как бы ему взять власть в стране. День и ночь он ходил по высоким крепостным стенам, размышляя, как добыть трон. День и ночь ему приходили в голову самые разные мысли, но все они включали предательство и обман. И вот однажды ночью ему пришла в голову некая мысль. Вот что он сделал. Однажды, вскоре после отъезда их отца, Нудд и Ллудд обходили Каэр. Нудд посмотрел на широкое, усыпанное звездами небо. Возле ворот он заявил:

— Взгляни, какое у меня прекрасное поле.

— Какое поле, брат? — спросил Ллудд, не помышляя ни о чем плохом.

— Да вот же оно, над твоей головой! И простирается, насколько глаз хватает, — ответил Нудд, раскинув руки, словно обнимая звездное небо.

Ллудд посмотрел на небо.

— А ты видишь, сколько прекрасного скота я пасу на твоем поле! — воскликнул он.

— И где твой скот? — не понял Нудд.

— Да вот же он — это сияющие звезды небесные, а луна — пастух, — засмеялся Ллудд.

Ответ разозлил Нудда. Он опять услышал в нем превосходство брата.

— Знаешь, убери-ка ты лучше свой скот с моего поля, — пробормотал Нудд. — не хочу я, чтобы он тут пасся. Это мое поле!

— Что тебя задело, брат? — удивленно спросил Ллудд. — Для меня ничего не значит, где пасется мой скот.

— А для меня значит, — настаивал Нудд. — Ты несправедливо пользуешься моими владениями.

— Как так? — спросил Ллудд, сбитый с толку странным поведением брата.

— А-а! Я так и подумал, что ты не поймешь! — ответил угрюмый Нудд. — Тебе ведь никогда не приходилось ходить в чужой тени.

Ллудд понял, чем недоволен его брат.

— Я чем-то тебя обидел? Скажи, как я могу загладить свою вину? — сказал он Нудду. — Можешь быть уверен, я это сделаю еще до захода солнца!

— А я тебе уже сказал, — еще пуще нахмурился Нудд. — Уберите свой скот с моего поля! — Он резко развернулся и пошел прочь, весьма довольный собой, поскольку задание, данное Ллудду, считал невыполнимым.

Ллудд отправился в свой зал и собрал бардов, чтобы пели перед ним. Он ел и пил всю ночь, лег в постель и крепко спал. Нудд увидел это и возрадовался в своем сердце, ибо знал, что его брату не удастся выполнить обещание.

— Ни один человек не может прогнать звезды с неба, а Ллудд даже не пытался. Он уже потерпел неудачу, — злорадно бормотал он, ложась в постель. — Я ничем не хуже короля.

Ллудд встал наутро и сразу же направился на вал каэра.

— Вставай, Нудд! — крикнул он громким голосом. — Выходи на двор!

Нудд проснулся и вышел.

— Что за шум ты поднял спозаранок? — спросил он. — Нет же никакой причины. Или ты хочешь снять с меня жемчужный торк?

Ллудд улыбнулся и хлопнул брата по плечу.

— Да зачем он мне сдался, брат? Я сделал то, что ты потребовал. Убрал скот и восстановил поле, как ты просил.

Нудд не мог поверить своим ушам. «Как такое возможно?» — подумал он.

— А ты посмотри на небо, сам убедишься, что я правду говорю, — сказал ему Ллудд.

Нудд поднял глаза к небу и увидел прекрасное голубое небо, простирающееся над ним ясно и ярко, насколько мог видеть глаз. На нем не было ни единой звезды. Солнце прогнало все.

— Я сделал, как ты просил, — сказал Ллудд брату. — Давай забудем об этом. И будем жить дальше так, как жили раньше.

Не понравилось это Нудду. Брат легко одолел его. Он сам себе показался глупым и маленьким. Нудду показалось, что Ллудд издевается над ним. Он нахмурился.

— Тебе удалось обмануть меня, — в ярости проговорил он, — но больше ты меня не обманешь. С этого дня ты мне больше не брат.

Ллудд в печали выслушал брата.

— Велико имя твое на земле, и пусть оно станет еще более великим. Скажи мне, что мне сделать, чтобы примирить нас, и я это сделаю.

Нудд скрестил руки на груди и сказал:

— Отдай мне власть над королевством и сделай так, чтобы я больше тебя не видел.

— Ах, если бы ты попросил что-нибудь другое, — печально промолвил Ллудд. — Этого сделать я не могу.

— Почему бы это?

— Потому что королевская власть принадлежит тому, кто дал ее мне, — ответил Ллудд. — Я не волен передавать ее никому по своему желанию.

— Да ты просто не хочешь! — завопил Нудд.

— Не хочу, хотя дело вовсе не в моем желании или нежелании, — скорбно проговорил Ллудд. — Давай больше не будем говорить об этом.

— Ладно, — закричал Нудд, — раз ты не хочешь дать мне то, что пообещал, я сам возьму!

Ллудд ответил:

— Даже если ты сдернешь торк с моей шеи и сядешь на серебряный трон, это не сделает тебя королем. Правду тебе говорю: человек не может сам стать королем; только благословение того, кто занимает царский трон, может возвысить человека на это место. Ибо главное — это священное доверие, которое нельзя обменять или продать; тем более его нельзя украсть или забрать силой.

Ллудд сказал правду. Нудд услышал, но ему совсем не понравилось то, что он услышал. Он выскочил из зала, выбежал из Каэра и отправился очень далеко. В дальних странах он собрал подобных себе: жадных людей, воспламененных надменными желаниями и жаждой богатства и положения сверх их законной доли, людей из Тир-Афлана за морем, соблазнив их обещаниями легкой добычи.

А Ллудд правил, и правил хорошо. Люди обожали его и воспевали, куда бы не заносила их судьба. Каждое похвальное слово ударом кинжала отзывалось в сердце Нудда. И по мере того, как свет Ллудда становился все ярче на земле, ревность Нудда перерастала в ненависть — жестокую, упрямую и гордую.

Он собрал свой военный отряд и сказал:

— Видите, как это бывает. Доля моего брата увеличивается, а моя уменьшается. Почему я должен жить как собака, изгнанная из дома? Альбион должно стать моим, а Ллудд об этом и не думает. Он нагло прет своей дорогой. Я долго терпел его высокомерие. Пришло время исправить положение дел.

Нудд поднял копье против своего брата. Нудд и его люди пошли войной против Ллудда. Воины при оружии, войска в порядке. И на Острове Могущественных, где раньше не было слышно даже гневного крика, раздался грохот: это воины лупили мечами по щитам и копьями по шлемам. Началась великая резня. Кровь превратилась в реку, достигавшую ступиц колесниц.

От рассвета до заката светлое небо над Альбионом наполнялось звоном оружия и криками раненых и умирающих. Земля была опустошена; ни один человек не мог считать себя в безопасности. Война пришла в Альбион. Война пришла в рай.

Однако, несмотря на все сражения, ни один из братьев не мог одержать победу. Воины Нудда и Ллудда и по сей день вели бы войну, если бы вдруг на поле битвы не появился их отец. Великий Король пришел туда, где выстроились войска в ожидании звука боевого рога; верхом на норовистом коне проехал он между двумя боевыми линиями, остановился в центре поля и призвал к себе сыновей.

— Что я слышу? — вопросил он. — Из конца в конец бродил я по миру, и нигде не слышал самого ненавистного для меня звука. Все меня радовало, но вот я вернулся домой, и что же? С утра до ночи только невыносимый звук сражения, только реки крови, пролитой понапрасну, только гибель. Объясните, если можете. Ибо я говорю вам: если я не узнаю причину этого безобразия, хотя вы мои любимые сыновья и дороже мне самой жизни, вы проклянете день своего рождения.

Так обратился Великий Бели к своим сыновьям. Оба они испытывали стыд и горе, но только Ллудд оплакивал то, что через него зло пришло в самое прекрасное царство, которое когда-либо существовало в мире.

— Это моя вина, отец, — воскликнул он, падая ниц перед королем. — Я не достоин подарка, который ты мне сделал. Забери торк царской власти, изгони меня из твоего королевства. А еще лучше, убей меня за то, что я дурак. Ибо я поставил право выше милосердия и честь выше смирения.

Король Бели выслушал сына и понял, о чем он говорит; его великое сердце страдало. Он повернулся к Нудду и спросил:

— А что ты скажешь, сын мой?

Нудд решил, что брат подсказал ему выход из трудного положения, и поэтому ответил:

— Ты же слышал, отец, Ллудд говорит, что это его вина. Кто я такой, чтобы не соглашаться? В конце концов, он король. Пусть его кровь будет пролита за то зло, которое он совершил против тебя, твоей земли и твоего народа.

Мудрый Бели услышал эти слова, и они поразили его великую добрую душу. Со слезами на глазах Бели выхватил меч и отрубил Ллудду голову. Ллудд содрогнулся и умер.

Нудда изрядно напугало увиденное, но он по-прежнему не хотел брать на себя вину за ссору, которая привела к войне.

— Тебе все еще нечего сказать? — спросил Бели сына. Нудд молчал. И его молчание уязвило отца больше, чем лживые слова, услышанные раньше.

Великий король не хотел терять обоих сыновей в один день, поэтому он снова спросил Нудда:

— Для войны нужны двое, сын мой. Я правильно тебя понял, что в этом виноват только Ллудд?

Сердце Нудда давно обратилось в камень, но он все еще надеялся, что теперь, когда Ллудд мертв, королевский трон достанется ему. Поэтому ответил:

— Думай, как хочешь, отец мой. Ллудд занимал королевский трон. Он своей кровью заплатил за то зло, что творится на этой земле. Давай на том и закончим.

При этих словах Бели Маур издал ужасный стон — первый из Трех Мрачных Плачей Альбиона. В печали он накрыл голову полой плаща.

— Ты прав, когда говоришь, что Ллудд заплатил свой кровавый долг. Своей рукой я убил того, кто стоял вместо меня, моего слугу и моего сына. Именно Ллудд стал бы королем Альбиона после меня, и я пожертвовал им ради справедливости. Я и собой пожертвовал ради того, чтобы праведность снова процветала в Альбионе. Ллудд мертв. Но его смерть — ничто по сравнению с твоим наказанием.

— Ты опять про наказание? — фыркнул Нудд. — О чем речь? Справедливость восторжествовала. Что плохого я тебе сделал?

— Ты, не моргнув глазом, позволил брату принять наказание, которое заслужил сам, — сказал Бели. — Ты прав, когда говоришь, что долг уплачен невинной кровью Ллудда.

— Ну вот, раз долг уплачен, — попытался возражать Нудд, — пусть на том все и закончится. Зачем тебе убивать меня?

— Слушай внимательно, Нудд, — ответил Бели, искушенный в знании. — Если бы ты ответил правдиво, тебя бы пощадили. Но по твоим же словам я понял, что правда не на твоей стороне. Ллудд мертв, но после смерти он станет более великим, чем любой из когда-либо живших. Он поднимется, а ты примешь только унижение.

— Но ты сказал, что не убьешь меня! — воскликнул Нудд.

— И я сказал правду, Нудд. Ты будешь жить, чтобы слышать, как имя твоего брата прославляют везде, где люди почитают честь и справедливость. И ты будешь слышать, как люди проклинают твое имя. Ты будешь жить и никогда не умрешь, но твоя несчастная жизнь будет много хуже, чем благородная смерть Ллудда.

— Это нечестно! — воскликнул Нудд. — Я же твой единственный сын!

Но Бели больше не хотел слушать отравленных слов Нудда.

— Пошел вон от меня, Нечестивый, — сказал он. — Скройся с глаз моих. Поищи того, кто согласится дать тебе кров. Я надеюсь, что такого человека не найдется.

Нудд бежал с поля боя. Он странствовал по всему Альбиону, но так и не нашел того, кто дал бы ему место у своего очага, кто вынес бы ему чашу, чтобы утолить жажду. Холодное сердце его еще более ожесточилось. Наконец он вынужден был признать: «Все люди меня ненавидят. Я изгой в стране, которой мог бы править. Быть по сему. Если я не могу править здесь, найду другое место. Спущусь в Уфферн, куда ни один человек не осмеливается войти сам, и там буду править как король». {Уфферн в валлийском языке — преисподняя.}

Так Нудд восстал против всего живого, против всех, кому приятен дневной свет, и спустился в глубокую черноту Уфферна, где нет ничего, кроме удушающей тьмы и огня.

Тем временем Бели, Мудрый Король, взял тело своего любимого сына и отнес его на самый высокий холм Альбиона. Он насыпал курган над могилой сына и поручил бардам во все времена и во все дни восхвалять добродетели Ллудда. В центре кургана проросла серебристо-белая берёза. Бели срубил березу и сжег стройное деревце на костре. Искры взлетели высоко в небо и стали путеводными звездами, по которым люди находят путь во тьме. Затем Бели собрал угли и пепел из костра и тоже бросил их в небо. Они протянулись сияющей лентой, известной как Небесный Путь. Сам Ллудд, Светлый Дух, каждую ночь ступает по этой звездной тропе, постоянно взирая на самый прекрасный остров в мире. А люди, способные видеть это чудо, испытывают благоговение и трепет перед его несравненной красотой.

Нудд, Враг Всего Живого, копил и копил в себе всяческое зло. Несчастные духи, наводнившие нижние области мира, толпились у его дверей и называли его господином. Они стали коранидами, Воинством Хаоса, нечеловеческими приспешниками Цитраула, им доставляют наслаждение страдания людские, они радуются смерти: погрязшие в ненависти, свирепые в злобе, жестокие, всегда недовольные порядком, правом и добром. Они изощренно изобретательны в разврате, непристойностях и в любом беззаконии. Кораниды обитают в темных чертогах, выедающих их ядовитые души. Они глумятся над миром, летят на крыльях бури за своим грозным монархом: Нуддом, принцем Уфферна, королем коранидов, повелителем Вечной Ночи. Вместо королевского торка он носит на шее Черную Змею Аноэта и клык Вирма. По приказу лорда Нудда кораниды готовы уничтожить все светлое и прекрасное.

Тегид поднял глаза от огня и посмотрел на меня. В его глазах плескался страх. Я понял, что иначе как через балладу не передать страшного смысла, поведанного им. Бард тихо произнес:

— Здесь заканчивается история лорда Нудда. Да услышит тот, кто захочет.

Наверное, найдутся и такие, кто не захочет. Но они не видели того, что видел я. Вольно неверующим наслаждаться безопасностью, даруемой неверием. Но я видел Цитраула. Я не сомневался, что Лорд Нудд и его Войско Демонов вырвались на свободу и теперь они бродят по Альбиону, сея смерть и разрушения. Да, наступил День Раздора. Райская война снова началась.

Глава 26. СИГНАЛЬНЫЙ КОСТЕР

Семь дней мы прожили в рыбацкой хижине у реки. Погода становилась все хуже. Каждый день неизменно приносил порывистый северный ветер, дождь и мокрый снег. Мы разожгли очаг в хижине и большую часть проводили возле него. Кормились в основном копченым лососем.

Я говорил мало, а Тегид еще меньше. С каждым днем он, казалось, все больше замыкался в себе. Сидел, глядя в огонь, ссутулившись от горя. Он плохо спал — впрочем, никто из нас не мог похвастаться крепким сном. Когда я просыпался ночами, неизменно заставал его сидящим, сгорбившись, перед очагом и глядящим на угли.

Меня беспокоило его состояние. Мои попытки разговорить барда ни к чему не привели. Тегид становился все более отстраненным и унылым. Мне больно было видеть, как он буквально тает у меня на глазах. Надо было что-то предпринимать.

Утром восьмого дня я встал и пошел к реке с бурдюком. Вернувшись, я обнаружил Тегида перед погасшим вчерашним костром. Он сидел, уронив голову на грудь.

— Тегид! — громко позвал я. Он не отреагировал. — Тегид, — позвал я снова, — вставай, надо поговорить. Мы больше не можем здесь сидеть. — И снова никакой реакции. Я подошел ближе и остановился над ним. — Тегид, посмотри на меня. Я с тобой разговариваю.

Он даже головы не поднял. Тогда я поднял бурдюк и облил его ледяной водой. Это подействовало. Он вскочил, отплевываясь, и зло взглянул на меня. Лицо его было бледным, но глаза покраснели от гнева.

— С какой стати ты это сделал? — проворчал он, вскакивая и стряхивая воду с плаща. — Оставь меня в покое!

— Не дождешься! Надо поговорить.

— Не хочу, — мрачно пробормотал он и хотел отвернуться. — Не о чем нам говорить.

— Нет, есть, — настаивал я. — Надо решить, что делать дальше.

— Зачем? Это место подходит для смерти не хуже любого другого.

— Мы ничего тут не высидим. Надо что-то делать!

— Например? — он усмехнулся. — Ну, давай, предлагай, о Душа Мудрости. Я слушаю.

— У меня нет никакого плана. Но я уверен, мы должны что-то делать.

— Мы трупы! — заорал он. — Наши люди убиты. Наш король ушел. Для нас больше нет жизни.

Он снова сел и собрался погрузиться в прежнее отчаяние. Я сел напротив, решив не оставлять попытки растормошить его.

— Посмотри на меня, Тегид, — сказал я, поймав внезапное вдохновение. — Давно хотел у тебя спросить: кто такой Фантарх?

Тегид удивленно поднял голову.

— Главный Бард всего Альбиона.

Это я помнил из своих первых уроков.

— Да, — ответил я, — ты говорил. Но что он такое? Чем занимается?

Он поднял брови и посмотрел на меня.

— Почему ты спрашиваешь?

— Пожалуйста, я хочу знать.

Я уже думал, что он опять промолчит. Но он подумал и через некоторое время нехотя проговорил:

— Фантарх служит Песне. Через него Песнь обретает жизнь; благодаря ему поддерживается порядок в мире.

— Песнь… — Я припомнил слышанное от Гвенллиан. — Ты имеешь в виду Песнь Альбиона?

Он опять посмотрел на меня, на этот раз с удивлением

— Песнь Альбиона… откуда ты о ней знаешь?

— Я знаю только то, что она — главное сокровище этого мира; она в основе всего сущего, — я просто повторял слова бенфейт из пророчества. — Это верно?

— Да, — категорически ответил Тегид. — Что еще тебе сказала бенфейт?

Я колебался. Меня снова охватил страх, вызванный пророчеством Гвенллиан, — страх, перерастающий в ужас. Сказать Тегиду? А надо ли ему знать? Что-то во мне сопротивлялось; я не хотел открывать ему все, что сказала бенфейт. Пророчество заключало в себе долг — великий и ужасный долг, а я не желал взваливать его на себя. Но, наверное, Тегид имел право знать хотя бы часть…

— Она сказала… — я запнулся, а затем все-таки произнес: — Она сказала, что Фантарх мертв и что Песнь больше не звучит.

Тегид кивнул и снова уставился на холодный пепел.

— Я так и думал. — Его голос звучал не просто печально, он и был сама печаль. — Надежды нет.

— Почему? Почему нет надежды? Что это значит? — Я решил не отставать от него. Тегид молчал.

— Ответь мне, Тегид! — Я стукнул его по плечу подвернувшейся под руку веткой. — Объясни, что это значит?

— Фантарх не позволял Цитраулу выйти из бездны подземного мира, — тихо сказал он, поднеся руку к лицу, как будто я повредил ему глаз. — Если Фантарх мертв, — простонал он, — Альбион потерян, и мы все мертвецы.

— Да почему он потерян? Говори, Тегид! Что это значит?

Он пристально посмотрел на меня.

— Мне надо объяснять тебе то, что ты и сам видишь своими глазами?

— Да, надо!

— Фантарх мертв, — устало пробормотал он, — иначе Зверю Преисподней не удалось бы сбежать, и Лорд Нудд не вырвался бы на свободу.

И вот тут я наконец понял, что сказала мне бенфейт. Если Цитраула сдерживала лишь Песнь Фантарха, то его смерть открыла путь лорду Нудду. Он может свободно бродить, где хочет, уничтожая все на своем пути. Понять-то я понял, но все равно не готов был разделить отчаяния Тегида.

— Тогда мы будем сражаться, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Бросим вызов лорду Нудду и его прихвостням!

— Глупости говоришь! — Тегид нахмурился. — Нас сразу убьют.

— Значит, такова наша судьба. — Я плюнул. — Все лучше, чем сидеть здесь и смотреть, как ты ешь себя поедом.

Он сжал кулаки, как будто собирался ударить меня. Но вялая ярость скоро сменилась прежним отчаянием.

— Что? Боишься умереть?

В ответ он невесело рассмеялся.

— Чего бояться? Мы и так уже мертвы.

— Тогда нам вообще ничего не страшно! Сойдем в могилу, как подобает мужчинам!

Некоторое время он испытующе смотрел на меня, пытаясь определить, насколько я серьезно говорю, а потом решительно кивнул.

— Договорились?

— Ладно. Что посоветуешь? — спросил он наконец.

— Для начала устроим сигнальный костер, — высказав я первую мысль, пришедшую в голову.

Тегид даже не улыбнулся. Видно было, что мой план ему не понравился. Отвернувшись, он опять уставился на погасшее кострище.

Я настаивал.

— Подумай, Тегид. Подадим знак! Если кто-то выжил, увидит и придет к нам. А если никого не осталось, призовем Нудда и бросим ему вызов. Пусть приходит! Что он может, кроме как убить нас? Подумаешь, дело большое! Что скажешь?

— Скажу, что ты дурак, — проворчал он. Но все же встал. — Но в одном ты прав. Высиживать тут нечего.

— Значит, поможешь?

— Помогу, — без особого желания согласился он. — Устроим самый большой сигнальный костер, такой, которого отродясь не видели в Альбионе. И будь, что будет.

Тегид проявил завидную активность. Куда только девалась его недавняя вялость! Он накинул на лошадей уздечки, вытащил колья, к которым были привязаны лошади, а я завернул остаток рыбы в кусок ткани. Подозвал Твэрча, сел на лошадь и устроил щенка в складках плаща.

— Где разведем огонь? — спросил я, когда мы вывели лошадей на тропу.

— В Сихарте, — откликнулся Тегид через плечо. — Там самое высокое место. Бросим врагу вызов там, где он устроил свое главное злодеяние. Костер будет виден от Ллогриса до Каледона! Любой, кто его увидит, узнает, что мы не сдались без боя.

Меня поражала перемена, случившаяся с моим спутником. Он принял мысль о смерти и теперь торопился, как будто она могла убежать от него.

А вот мне как-то умирать не хотелось. Однако я охотно следовал за Тегидом, потому что боялся смерти меньше, чем напрасно прожитой жизни.

Руины былой крепости короля Мелдрона Маура представляли собой печальное зрелище. Не обращая внимания на вонь разлагающихся трупов, мы с Тегидом принялись за работу. Мы собирали все, что годилось на топливо, складывая костер. Сердца наши обратились в камень. Руки не дрожали.

— Превратим эту некогда великолепную крепость в костер не хуже, — бормотал Тегид сквозь стиснутые зубы. — Пусть наш прах смешается с прахом нашего народа.

Когда мы стащили все, что нашли, выяснилось, что на приличный костер не хватит. Все, что могло гореть, уже уничтожило пламя, а остальное промокло от дождя и снега. Тегид осмотрел жалкую кучку дерева, сложенную нами на том месте, где когда-то стоял зал Великого Короля.

— Мало, — категорически заявил он. — Придется сходить на верфь.

Мы допоздна перетаскивали недогоревшие бревна с верфи в каэр.

— Все равно мало, — решил Тегид, осматривая кучу в угасающем закатном свете.

— Мало, принесем еще. — Я устало вытер пот со лба. — Но это можно и завтра сделать.

Ночевать в крепости мы не захотели. Там оставались непогребенные мертвецы. Мы и так нарушили их покой. Разбили лагерь у реки возле верфей.

На следующий день мы вырезали длинные березовые шесты, привязали к лошадям и поехали к лесистым холмам, чтобы собрать валежник и добавить их к нашему сигнальному костру. Работали споро, несмотря на нудный дождь и непрекращающийся ветер, хлеставший нас ледяными порывами. К концу дня костер стал выглядеть внушительно, но Тегид все равно остался недоволен. Утомленные, мы свернулись под сырыми плащами, заснули и встали на рассвете, вернувшись к работе.

Под свинцовым небом мы укладывали бревна на тонкие березовые шесты и тащили их из леса через болото и вверх по тропе к каэру.

День прошел без еды и отдыха. Когда я хотел напоить лошадей и дать им передохнуть, Тегид только рассмеялся и ответил, что скоро мы наотдыхаемся вдоволь. Он был уверен, что огонь сигнального костра сделает свое дело, и лорд Нудд придет за нами еще до наступления ночи.

Но у меня были другие планы. Я привязывал последние бревна к нашим импровизированным волокушам, а сам думал, как бы не дать костру загореться. Дни, проведенные в компании трупов, кое-что изменили во мне. Когда я переступал через гниющих мертвецов, меня посетила очень важная мысль: я жив и не собираюсь умирать. Я не хотел попусту пасть от руки всякой нежити, будь то лорд Нудд или кто другой. Я не хотел становиться еще одним отвратительным, раздутым куском гнилой плоти. Я хотел жить.

Пока мы пробирались по грязной тропе к разрушенному каэру, мой разум метался, ища предлоги для отсрочки. Даже когда последний свет дня померк, и Тегид поднес комок пропитанной смолой пакли к углям, которые он заботливо сохранил, я все еще надеялся придумать какой-нибудь способ помешать ему зажечь костер.

Мне ничего не приходило в голову. Я молча стоял рядом и смотрел, как Тегид осторожно раздувает огонек. Когда первые струи дыма поднялись к сумрачному небу, я тяжело сглотнул, подумав, что это моя жизнь утекает из меня вместе со струйкой дыма. Порыв ветра — и дым рассеется. Так закончится и моя жизнь, когда явится лорд Нудд со своим ужасным воинством.

Тегид добился своего, заставив загореться паклю на конце палки. Тегид протянул ее мне и спросил:

— Вот, брат, ты разожжешь костер или я?

— Зажигай ты, Тегид, — сказал я, все еще пытаясь придумать, как бы подольше не сообщать врагу о нашем присутствии.

Даже когда первые языки пламени начали лизать нижние края огромной поленницы, я все еще надеялся, что вот-вот придумаю план спасения… даже когда огонь утвердился внутри сложенной башни, я все еще верил, что есть возможность, только мы ее пока не видим…

Наступила ночь. Пламя взметнулось высоко в черный небосвод, мне все еще казалось, что я сейчас поймаю мысль, которая ускользала от меня весь день.

Я стоял на разрушенном валу и смотрел на темную ночную равнину под Сихартом. Там мелькали факелы в руках конных воинов, мчавшихся во весь опор к крепости. Я знал, что я вижу смерть, летящую к нам; я слышал грохот копыт их лошадей… даже тогда я все еще верил, что мы не умрем.

— Посмотри, как быстро вызвал их наш костер! — ликовал Тегид. — Эй, лорд Нудд! Мы бросаем тебе вызов!

Голос Тегида был резким, а лицо застывшим. Он поднял горящую головню и стал размахивать ей, словно в насмешку над врагом. Вытащив из-за пазухи Твэрча, я спрыгнул с вала и побежал за оружием. На ходу я привязал щенка к коновязи. Откинув промасленную кожу, я вытащил меч, а затем снял чехол с наконечника копья. Прихватил щит и побежал туда, где стоял Тегид.

— Возьми, — сказал я, протягивая ему копье. — Пойдем, встретим их у ворот.

От ворот остались одни воспоминания, но все же они образовывали узкость. Удобное место для защиты. Я не знал, сражаются ли демоны, как люди, или могут проходить сквозь каменные стены и убивать смертных одним взглядом, но я решил, что, если добрый металл может нанести удар такому врагу, любой, кто поднимет на нас руку, отведает моего клинка. Мы встали с Тегидом бок о бок и бестрепетно смотрели на приближающиеся факелы.

За нашими спинами горел огромный костер. Пламя отбрасывало наши тени на дорогу перед нами, оно ревело так, что разговаривать было невозможно. Так что мы ждали молча. Рукоять меча удобно и знакомо легла в руку. Тегид воткнул горящую головню в щель и проверял баланс копья. Его лицо багровело в свете костра.

Я думал не о смерти, ожидавшей нас, и даже не о телах наших сородичей, страшно обожженных и раскиданных по двору. Я сосредоточился, как меня учили, на острие клинка и мысленно прокручивал возможные детали боя. С тех пор, как я стал воином, это была первая моя битва, но она же грозила стать последней. И все-таки я намеревался показать все, чему меня научили.

— Что бы ни случилось, — прокричал Тегид сквозь рев костра, — для меня честь умереть рядом с тобой.

— В смерти нет чести, — припомнил я слова Скаты, которые она любила повторять перед учениками. — Честью будет отправить коранидов обратно в адскую тьму. Они ее заслужили!

— Хорошо сказано, брат! — ответил Тегид. — Быть по сему!

Первые лошади уже достигли подножия каэра. Я знал, что врагу хорошо видны наши силуэты на фоне пламени у нас за спиной. Но это меня совсем не смущало.

Раздался крик. Первый из воинов появился из тьмы и поскакал к нам по длинному подъему. Я поднял меч и прикрылся щитом. Теперь я видел только факел у него в руке. Вслед за ним появился второй демон, а за ним еще один. Они двигались друг за другом, остальные отстали, словно не желая рисковать напрасно. Все-таки разрушенные стены немного прикрывали нас.

Первый всадник преодолел подъем. Я бросился к тому месту, где его лошади волей-неволей сбавить скорость, чтобы вынести седока на вершину холма. Там он на мгновение неизбежно потеряет равновесие, поскольку ему придется наклониться вперед, чтобы не выпасть из седла. Вот там я его и встречу.

Тегид понял мой замысел, и занял позицию, чтобы перехватить второго воина, прежде чем он сможет помочь первому.

Кровь во мне вскипела, сердце зачастило, но мысли мои были холодны и точны, как и движения. Я готов был встретить смерть в каком бы отвратительном обличье она не явилась. Но вот к чему я был не готов совершенно, так это к тому, что я узнаю всадника. Только что он был грозной тенью, а в следующий момент я разглядел форму нападавшего и опустил руку с мечом. Передо мной был Паладир, герой из гвардии Мелдрона Маура, боевой вождь, с которым мы повстречались при дворе Великого Короля.

Моя растерянность едва не стоила мне жизни. Едва меч у меня в руке дрогнул, как воин нанес удар копьем. Я едва успел отскочить. Возле самого лица сверкнул наконечник копья. В ярком свете костра я увидел гримасу ярости на лице воина. Его лошадь, умело управляемая коленями всадника, в один миг оказалась возле меня.

Я поднял щит, чтобы встретить удар. Клинок опустил, чтобы ударить, как только щит поднимется. Но уже приготовившись сделать выпад, я все еще пытался понять, что происходит. Откуда взялся Паладир? И вообще, это он или коварный демон принял облик вождя, чтобы сбить меня с толку? Человек он или нет, но он хотел меня убить. Копье ударило в обод моего щита. Удар был такой силы, что у меня подогнулись колени. Но я поднял меч и как на занятиях отразил выпад. Копье пошло назад, и я увидел перед собой обнаженную грудь нападавшего. Ярость сделала его уязвимым. Я мог бы легко достать его сердце своим мечом. Но я удержал руку. Это был не демон.

— Стой, Паладир! — закричал я.

Яростное выражение на лице воина сменилось удивленным. Кажется, он растерялся. Быстро огляделся по сторонам и понял, что мы с Тегидом сражаемся одни. Но еще он увидел руины позади нас и впал в замешательство. Я крикнул Тегиду:

— Держись, Тегид! Это наши родичи!

Тегид оставил второго всадника и бросился ко мне.

— Паладир! — воскликнул он. — Ты что, не узнал нас?

В глазах огромного воина появилось узнавание. Он неуверенно поднял руку в приветствии, но острие копья оставалось нацеленным мне в грудь.

— Тегид? Что ты здесь делаешь, брат?

Тегид решительно вонзил копье в землю у ног. Телохранитель короля тоже поднял копье и крикнул остальным воинам, чтобы опустили оружие. Паладир спешился. Только теперь он перевел взгляд с нашего костра на разрушенную крепость. Мне показалось, что он не верит своим глазам.

— Что здесь произошло? — хриплым голосом спросил он.

Видимо, этот же простой вопрос задавали себе остальные воины. Им с седел хорошо было видно, что от каэра практически ничего не осталось.

Тегид шагнул к Паладиру.

— Сихарт уничтожен, — сказал он. — В крепости все мертвы. Их больше нет среди живых.

Паладир огромной рукой прикрыл глаза. По лицу его прокатывались волны, скулы заострились. Он покачнулся, но не упал и не вымолвил ни слова. Только теперь я увидел, как он устал. Должно быть, ехали несколько дней...

— Мы заметили ваш костер, — сказал герой. — Мы думали… мы думали, что это каэр… дает знать о себе. — Он повернулся и сел на лошадь. — Надо сообщить королю. — С этими словами он исчез в ночи.

— Значит, король жив, — облегченно выдохнул Тегид. И действительно, очень скоро явился сам Мелдрон Маур — осунувшийся, с глазами, красными от бессонницы, но это был он. За ним следовала небольшая группа воинов. Перед разрушенными воротами король спешился и вошел в свою разоренную крепость.

Костер давал достаточно света. Я видел, как король пробирается через руины. Мне казалось, что он мужественно воспринимает происходящее, но разрушения были слишком велики. Король дошел до остатков своего зала, упал на колени перед развалинами очага, протянул руки, сгреб пригоршню пепла и посыпал свою голову. Он вскрикнул — только один раз, — в этом крике смешались горе, боль и тоска. Если сначала некоторые воины громко требовали мести, то теперь, глядя на короля, они замолчали, разделяя с ним беду.

Когда через пару минут мы подошли к нему, он обернулся. Лицо перепачкано грязью, только на щеках две дорожки, проточенные слезами. Он встал и посмотрел на нас с такой грустью, что мне стало больно в груди.

— Где Оллатир? — тихо спросил он. Думаю, он уже догадался, что услышит в ответ.

— Лежит под могильным курганом на Инис Байнайл, — ответил Тегид.

Король медленно кивнул и перевел взгляд на меня.

— Кто этот воин?

Он не узнал меня. Да и то, мы же виделись единственный раз и недолго. Я бы ответил ему сам, но он спрашивал Тегида.

— Это тот пришелец из другого мира, которого ты отправил учиться воинскому ремеслу, — ответил Тегид. — Он единственный был с Оллатиром, когда тот умирал.

Несмотря на потрясение от гибели своей крепости, король приветствовал меня и сказал:

— Оллатир ушел. Значит Тегид Татал станет главой песни. А ты — его мечом и щитом. Приказываю тебе всегда находиться подле него. В ближайшие дни нам всем очень нужен бард. Хорошо охраняй его, воин.

— Жизнь положу на это, Великий Король, — поклялся я.

Король положил руку на плечо Тегида.

— Бреон, — ты единственный из твоего рода. С этой ночи ты — королевский бард и мой голос. Мой народ молчит, буду молчать и я. Истинно говорю вам: пока на этом месте не зазвучат голоса моего народа, не будет голоса и у меня.

Король осмотрел черные руины своей некогда великой крепости. Некоторое время он стоял, словно вбирая в себя ужас смерти и опустошения. Затем резко повернулся, сел в седло и послал коня прочь. Воины двинулись за ним. Мы с Тегидом подошли к нашим лошадям.

— Мужайся, Тегид, — сказал я ему. — Смерть обошла нас стороной.

— Мы просто поменяли одну могилу на другую, — проворчал он. — Вот и все.

— Все не так мрачно, — сказал я и припомнил слова Гэвин. — Мы еще живы. Зачем думать о худшем?

Бард презрительно заворчал, но все-таки отвязал коня и сел в седло. Твэрч, дрожа от волнения и огня, яростно залаял, когда я подхватил его к себе на седло и выехал из каэра.

Глава 27. ПОХОД В ФИНДАРГАД

Во главе отряда Великий Король объехал свои земли: Каэр Диффрин, Кнок Хидд, Иско, Динас Галан, Каэр Карнедд. Везде он видел одно и то же: разрушения и мертвая тишина. Никто не знал, что думал король, он же ни с кем не разговаривал, но смотрел он на все это немигающим взором.

Воины кричали о мести. Они бушевали. Это повторялось в каждом новом месте. Каждое новое увиденное зверство порождало новые крики с требованиями отомстить. Подобно гончим на охоте, жаждущим крови, они проклинали врага и требовали немедленно пуститься в погоню. Простые люди — они воображали, что с врагом можно и нужно сражаться мечом и копьем.

Но король лучше понимал происходящее. Увидев достаточно, король Мелдрон, к большому разочарованию своих воинов, повел отряд к Финдаргаду, своей самой северной крепости в сердце гор Кетнесс. Там Великий Король хотел собрать остатки своего народа. А остатки были. Несколько поселений избежали уничтожения: было несколько хорошо укрытых владений, куда не добралось Войско Демонов. Возможно, их просто не заметили в безумии разрушения, или сочли не стоящими внимания. Как бы то ни было, когда Мелдрон Маур взял курс на Финдаргад, за ним следовало не меньше шестисот душ. Из них почти сто пятьдесят конных воинов. Остальные — крестьяне и ремесленниками. В каждом поселении, где находились люди, мы брали ровно столько припасов, сколько могли унести, и шли дальше. Для броска на север нужна еда и теплая одежда. Двигаться нам приходилось быстро и как можно тише, чтобы не привлекать внимание лорда Нудда. Никакого тяжелого скарба, никаких повозок, запряженными волами. Да, было голодно, зато двигались мы быстро.

В Искоу, на берегу Нантколла, реки, берущей истоки в снежных горах Кетнесса, Тегид поставил огам: дубовый столб с надписью на языке бардов. Тот, кто придет после нас, будет знать, что мы выжили. Отсюда мы двинулись на север, в высокогорье. Соллен, самое жестокое время года, как и следовало ожидать, не проявил милосердия. Зато подморозило так, что идти было легко, и следов за нами почти не оставалось.

Быстро и бесшумно переместить такое количество людей — не простая работа.

— Это немыслимо, — ворчал Тегид. — Все равно, что пасти косяк лососей ивовой веткой! — Надо сказать. причин жаловаться у него хватало. Король молчал. Он говорил только с бардом, скакавшим с ним бок о бок. Я поклялся охранять Тегида, значит, хлопот хватало и мне. Так что только к вечеру третьего дня я выяснил, что Саймон жив. По правде говоря, я не думал о нем с тех пор, как покинул Инис Скай. Столько всего случилось, что и о себе-то некогда было думать, не то что о Саймоне.

Я увидел его в гвардии принца Мелдрина и сразу вспомнил, где я и зачем пришел. Мне стало понятно, что чувствовал Саймон в тот день, когда он увидел меня среди битвы. Мысль была неприятной: оказывается, я забыл, что я здесь чужой, и вообще этот мир не мой.

Саймон заметил меня не сразу, дав возможность некоторое время понаблюдать за ним. Он ехал в отряде принца Мелдрина, элиты из элит; они называли себя волчьей стаей. В их задачу входила охрана королевского отряда, особенно арьергардное прикрытие. Ибо больше всего мы опасались преследования. Вот потому я и не видел его раньше. Я сразу понял, что Саймон занял видное место в волчьей стае принца. Ему подчинялись беспрекословно.

Его фигура и раньше выглядела неплохо, но теперь он весь был покрыт сплошными мускулами, особенно плечи. Мощные ноги уверенно несли не менее мощное тело. Он со знакомой непринужденностью прохаживался между своими собратьями по мечу, а я подумал, что такая непринужденность достигается только многими победами, уж мне ли не знать! Настоящий военачальник, он и вид имел соответствующий: волосы отросли и собраны в косу на шее; штаны из тонкого синего льна; ярко-желтая рубашка; плащ зелено-синего цвета в клетку. Он не носил торк, но мог похвастаться четырьмя широкими золотыми браслетами и золотыми кольцами на пальцах.

Я обрадовался, увидев его живым и здоровым, да и внешний вид его не мог не радовать. Некогда я знал беспечного молодого человека, а теперь передо мной был настоящий кельтский воин. Наверное, обо мне он мог бы сказать примерно то же самое, поскольку и мой внешний вид существенно изменился.

Насмотревшись на него издали, я решил подойти. Он сидел на телячьей шкуре рядом с небольшим костерком.

— Саймон? — Заслышав свое прежнее имя, он повернул ко мне голову. На лице проступило удивленное узнавание.

— Льюис!

— Ага, значит, ты все-таки меня помнишь.

Он вскочил на ноги, но почему-то не взял меня за руки, как положено приветствовать родича.

— Рад видеть тебя, друг. Я слышал, что ты вернулся. — Говорил он приветливо, но с некоторой прохладой. Я сообразил, что он вовсе не рад меня видеть. — Я давно хотел тебя найти.

Я ему не поверил, но пропустил это мимо ушей.

— Отлично выглядишь, Саймон.

Он склонил голову набок, словно пытаясь решить, как себя вести, а затем тихо рассмеялся.

— Мы не виделись целую вечность! Ну, что на острове? Я слышал, у Скаты очень милые дочери. — Саймон осклабился, а его друзья заулыбались и стали подталкивать друг друга локтями.

— Это так, — ответил я. — Как дела, Саймон? Я вижу, ты преуспел.

Он нахмурился и несколько мгновений пристально смотрел на меня.

— Теперь мое имя Сион Хай, — тихо ответил он. В его глазах я заметил гордость с толикой презрения. Челюсть угрожающе выпятилась. Я понял, что вижу перед собой человека, которого когда-то хорошо знал, а теперь совсем не знаю. Изменилось не только имя. — Кажется, ты неплохо справился с задачей.

— Я все еще жив.

Саймон с готовностью принял это объяснение.

— Ты всегда меня удивлял.

— В последнее время нам хватало неожиданностей, — сказал я ему. — Извини, не хотел тебя беспокоить.

Напряженное выражение сошло с его лица, он великодушно махнул рукой.

— Пустяки! — громко сказал он. — Ничего особенного! — Я понял, что он сказал это больше для своих людей, чем для меня. — Посиди; раздели с нами огонь. Мы всегда рады собрату по мечу.

Остальные воины с готовностью подвинулись, чтобы освободить место для меня. Я мгновенно почувствовав себя частью их компании. Оставался вопрос: с чего бы им так быстро принять меня, но я тут же сообразил, ведь они, должно быть, видели меня с Тегидом и королем, и поняли мое высокое положение.

— Говорят, ты был с Оллатиром, когда он умер, — спросил воин, сидевший напротив меня. Он был в своем праве: если есть возможность получить сведения из первоисточника, незачем спрашивать кого-то другого.

— Я был там, — коротко ответил я. Эту тему мне не хотелось бы обсуждать при всех.

— Великий бард ушел, — кивнул воин рядом с Саймоном. — Король среди бардов. Его советов будет очень не хватать.

— Это так, — поддержал другой. — Будь он здесь, Сихарт не пал бы.

Печаль воинов была понятной, она была бы еще больше, если бы не ужас опустошения, который они видели в Сихарте. Они пока даже не осознали до конца всю чудовищность потери.

Один из воинов повернулся ко мне.

— Говорят, это вы с Тегидом зажгли сигнальный костер? Значит, вы были там, когда пришел враг? Ты видел его?

Наверное, в его вопросе содержался упрек, что мы ничего не сделали для защиты крепости.

— Нет, — ответил я. — Мы с Тегидом пришли, когда было уже поздно. А вот где были вы, когда ваши родичи нуждались в защите?

Видимо, я попал в больное место. Все угрюмо уставились в огонь. Один из них, воин по имени Аэдд, ответил за всех.

— Тысячу своих смертей я отдал бы за спасение хотя бы одного из моих близких.

— Десять тысяч, — мрачно добавил воин, сидевший рядом с ним. — Если бы мы были там…

Я не мог избавить их от чувства вины, но зато мог облегчить их боль.

— Это даже хорошо, что вас тут не было, — сказал я им. — Я видел врага и говорю вам правду: вы пали бы вместе с остальными.

— И кто же это был? — Мой ответ рассердил их. Они вскочили, как будто собирались прямо сейчас броситься в бой. — Кто это сделал?

Я не успел ответить, потому что меня опередил Саймон.

— А ну, сядьте! — приказал он. — Вы все видели Каэр Диффрин, Искау и Динас Галан. Мы ничего не смогли бы сделать.

— Может, ты и прав, — ответил Аэдд, медленно садясь на свое место. — Да только воин, не способный защитить родных, хуже труса. Если уж на то пошло, лучше бы нам умереть вместе с ними.

— Вы ничего не смогли бы изменить, — повторил я как можно убедительней. — В бесполезной смерти нет доблести.

— Хорошо сказано, — быстро согласился Саймон. — От нас мертвых уже мало толку. Но пока мы живы, у нас есть шанс отомстить за наших родичей.

Все дружно согласились с ним, послышались клятвы убить как можно больше врагов, когда придет день возмездия. Они пока не понимали сложности нашего положения. Я не стал их разочаровывать; скоро им предстоит узнать правду.

И все же мои слова настроили их на решительный лад.

— На нас долг крови, — проговорил Аэдд. — Он тяжел. Но мне все равно совестно, что меня не случилось здесь, когда они гибли.

— Мы для того и спешили, чтобы помешать этой беде, — напомнил ему Саймон.

— Когда мы с Тегидом прибыли в каэр, — сказал я, возвращаясь к сути разговора, — мы думали, что и вы погибли. Иначе трудно было представить, почему крепость пала.

— Мы уехали, потому что нас позвали, — ответил Аэдд. Дальше он поведал о том, что слухи о вторжении пришли с юго-западного побережья. Король собрал воинов и покинул каэр. Они зашли далеко, но не встретили захватчиков, и спустя несколько дней, когда погода ухудшилась, повернули назад.

— Когда мы увидели ваш сигнал, мы подумали… — Аэдд резко оборвал себя.

Меланхолично потрескивал костер. Встал Саймон.

— Услышьте меня, братья. Долг крови будет погашен. Отомстим за наших погибших. Раздавим врага!

Слова были, конечно, смелыми, но они не смогли развеять мрачное настроение воинов. Возможно, со временем от них займется огонь их доблести, их сердца вновь воспылают мужеством. Но не сегодня. В эту ночь и еще во многие последующие ночи они будут оплакивать погибших, тяжесть траура не покинет их.

Я оставил их лелеять свое горе и вернулся к Тегиду. С королем был принц Мелдрин. Он тщетно пытался получить от отца хоть слово. Наконец он смирился с молчанием короля и ускакал, сказав напоследок:

— Поговори с ним, Тегид. Возможно, он тебя послушает. Скажи отцу, что мы так никогда не доберемся до Финдаргада. Далеко и слишком холодно. Перевалы закрыты снегом. Половину людей потеряем еще до того, как увидим крепостные башни. Скажи ему, Тегид!

— Я уже говорил, — пробормотал Тегид, дождавшись ухода Мелдрина. — Он меня не слушает.

— Это в самом деле настолько опасно? — спросил я.

Тегид кивнул.

— Горы Кетнесса высоки, а ветры Соллена холодны. Принц говорит правду. Многим предстоит умереть, прежде чем мы достигнем крепости.

— Тогда зачем мы туда идем?

— А что нам еще остается? — мрачно ответил Тегид. — Приказ короля.

Я не стал задавать бессмысленные вопросы. Уж если могучий Сихарт не устоял, то чем помогут каменные стены Финдаргада? Какая польза от мечей и копий против врага, не боящегося ни боли, ни смерти?

Как и говорил Тегид, мы могли бы с таким же успехом остаться в Сихарте и избавить себя от невзгод и страданий холодного путешествия по горам, потому что одна могила мало чем отличается от другой, и когда лорд Нудд придет за нами, нам его не остановить. И все же неуловимый проблеск надежды тлел на краю моего сознания, словно светлячок. Вот сейчас он там, но стоит за ним погнаться, исчезает бесследно. Остановишься, и он снова появляется. Но, как я ни старался, поймать его не удалось.

И все же надежда оставалась, пусть маленькая, но оставалась. Той ночью я ушел от королевского костра в ближайшую рощицу, намереваясь, во что бы то ни стало, додумать мелькнувшую мысль до конца. Я простоял всю ночь, прислонясь спиной к тощей ольхе, вслушиваясь в стук веток на холодном ветру, глядя на яркие звезды, неторопливо вершившие свой путь в черном солленском небе. Я думал. Но вот уже луна скрылась за холмами, а я ничуть не приблизился к своей цели.

Серо-зеленый рассвет приподнял ночную завесу на востоке, и постепенно до меня стало доходить. Пока это был всего лишь вопрос: зачем, собственно, понадобилось выманивать короля из крепости? Если лорд Нудд и в самом деле настолько могуществен, чем ему мог помешать король? Кораниды не нападали на Сихарт и другие земли королевства, пока король оставался в своей крепости. Обманом Мелдрона выманили из крепости и напали только после этого. Выходит, некая сила мешала лорду Нудду совершить злодейское нападение, пока король оставался со своим народом. И даже после того, как крепость пала, победу коранидов нельзя назвать полной. Король жив, его отряд остался цел. Люди, пусть не все, спаслись. Значит, гибели можно как-то избежать? Но как?

Когда первые слабые лучи дневного света озарили небо болезненным сиянием, мне явственно послышался голос бенфейт, причем так отчетливо, словно она стояла передо мной: «Пока не восстановлена Песнь, Цитраула победить не удастся».

Это то, что я искал? Возможно. Однако вызывает сомнения, ведь бенфейт ясно сказала: «Никто не знает Песнь, кроме Фантарха». И как тогда можно восстановить Песнь Альбиона, неизвестную никому, кроме Фантарха, особенно если учесть, что Фантарх мертв? Есть ли вообще ответ у этой загадки?

Проблема мучила меня весь день, и следующую ночь, когда мы сидели, закутавшись в плащи, у костра. Я не нашел решения.

— Тегид, — тихо сказал я, — я тут размышлял… — Твэрч спал у моих ног, король отдыхал неподалеку, а Тегид сидел рядом со мной, глядя на мерцающее пламя.

Бард хмыкнул, но не отвел глаз от огня.

— Где Фантарх?

— Мы уже говорили об этом, — недовольно пробормотал он. — Фантарх мертв.

— Подожди, я ведь не просто от скуки спрашиваю, — настаивал я.

— Хорошо, говори, что думаешь, — смягчился он.

— Бенфейт многое мне рассказала, — начал я, но меня тут же прервали.

— Тебе — может быть, а вот ты мне почти ничего не рассказал, — Тегид явно был не в духе. — Ну так что? Решил уделить мне долю из своих сокровищ?

Я все еще не понимал сказанного бенфейт, вернее, боялся понять. Но по мере того, как шли дни и безнадежность нашего положения становилась все более очевидной, собственная судьба беспокоила меня все меньше. Не время для секретов. Тегид — Главный Бард, он обязан знать то, что известно мне.

— Наверное, ты справедливо упрекаешь меня, — сказал я. — Я расскажу тебе. — И я начал рассказывать, о Фантархе, о Песне Альбиона — сначала неохотно, но затем слова полились сами. Я рассказал о пророчестве, по крайней мере то, что помнил. О разрушениях и потрясениях грядущих дней, а также о пришествии героя, о Лью Серебряной Руке, о Полете Воронов и о Подвиге в конце Великого Года, короче, обо всем, что мог вспомнить из слов бенфейт. Когда я закончил, Тегид сидел, по-прежнему глядя в огонь. — Понимаешь, Тегид, мне все-таки кажется, какое-то будущее у нас пока есть.

Тегида мои слова не успокоили. Он покачал головой.

— Боюсь, ты ошибаешься. То будущее, которое могло быть, теперь уже никогда не наступит. Цитраул слишком силен; Лорд Нудд слишком могуществен.

— А зачем тогда вообще пророчество?

Тегид не ответил.

— Не понимаю, Тегид. То ты сожалеешь, что я не все рассказал тебе, а теперь жалуешься, что уже поздно. Песнь должна прозвучать, иначе Цитраула не одолеть. Так сказала бенфейт. Надо найти Фантарха.

— Фантарх мертв, и ты это знаешь.

— А Песнь?

— И Песнь тоже. Иначе и быть не может. Фантарх — голос Песни, без Фантарха ее просто нет.

— Но где он похорронен?

— Это у тебя авен Оллатира, — рявкнул он. — У меня его нет.

— Что ты имеешь в виду?

Он что-то пробормотал себе под нос и хотел отвернуться, но я схватил его за плечо.

— Пожалуйста, Тегид, я хочу понять. Где покоится Фантарх?

— Откуда мне знать? — Ответил он раздраженно, но все же снизошел до объяснения. — Не знаю. Песнь надо защищать, поэтому покои Фантарха скрыты, и где они — большой секрет. Только Пандервидд знает, где скрывается Фантарх. Оллатир знал, но Оллатир мертв.

— Он не передал тебе секрет?

— Какой ты бестолковый! — Тегид вскочил на ноги и взялся за голову. — Пойми же, наконец: Фантарх мертв; Оллатир мертв; Песнь мертва; и мы тоже скоро умрем. — Король беспокойно пошевелился во сне. Тегид понял, что его гневные выкрики потревожили короля, и опустил руки.

Неужели пророчество оказалось обманом, неужели это простая уловка? Хрупкая надежда, вызревавшая у меня в сердце, начала распадаться. Невозможно победить Цитраула без Песни, а Песни нет без Фантарха. Фантарх мертв, а единственный человек, который знал, где его искать, тоже мертв.

— Ты все еще думаешь, что у нас есть надежда? — проговорил Тегид сдавленным шепотом. Словно обессилев, но опустился на землю.

— Но жив король, — упрямо ответил я. — Как может не быть надежды, если король жив? Ты тоже жив, и я живой. Посмотри вокруг — нас здесь сотни, и все готовы сражаться. Почему лорд Нудд не убил нашего короля? Почему он нападал только на незащищенные селения? — Я говорил, и во мне крепла уверенность, что нечто все еще удерживает Нудда от окончательной победы. — Послушай, Тегид, если бы я был таким могущественным, каким ты считаешь Нудда, я бы сначала убил короля, и всё, королевство стало бы моим. Так почему он этого не сделал?

— Не знаю! — шепотом прокричал Тегид. — Спроси Нудда, когда встретишь его в следующий раз!

— Кораниды напали лишь после того, как король ушел. Почему?

— Да говорю же тебе — не знаю! Может, Нудду нравится смотреть на наши жалкие попытки спастись.

— Хочешь сказать, что мы все еще живы только потому, что Нудд так хочет? Никогда не поверю!

— Поверишь! Мы живы потому, что Нудд пока нас не убил. И когда ему будет угодно убить нас, он убьет — так же, как убил остальных.

— То есть ты хочешь сказать, что наш король хочет умереть в Финдаргаде? — спросил я с вызовом.

— Если королю пришло в голову умереть в Финдаргаде, так и будет. Я служу королю.

Больше Тегид не сказал ни слова. В ту ночь я лежал без сна у костра, вспоминая слова бенфейт: «Счастлив будет Каледон; Стая Воронов слетится в ее тенистые долины, и песнь ворона станет его песней».

В свете костра мне явилось видение: зеленая дубрава и под раскидистыми ветвями скромный холмик, поросший травой. На холмике стоит трон из оленьих рогов, накрытый шкурой белого быка. А на спинке трона восседает огромный ворон, черный, как безлунная ночь, с распростертыми крыльями и раскрытым клювом. Он поёт, наполняя безмолвную дубраву, странно красивой песней.

Глава 28. ОХОТА

Словно обезумевший от нашего шествия, Ледяной Сезон преследовал нас по речным долинам. Соллен стал врагом, с которым приходится сражаться, противником, который становился все сильнее и сильнее по мере того, как мы слабели. Но мы упорно продвигались вперед. Дойдя до предгорий, все уже говорили, что в этом году Соллен хуже всех предшествующих из-за ветра, дождя, снега и жгучего холода. Не проходило дня, чтобы с неба не сыпал снег; ветры завывали от рассвета до заката; ручьи и реки промерзли насквозь. Когда начинал идти снег, продвижение замедлялось.

Топлива попадалось все меньше. Часто приходилось останавливаться задолго до наступления темноты, а иногда еще до полудня, иначе дров на ночь не хватит. Еда еще оставалась, но только потому, что люди стали меньше есть. Приходилось жевать снег, чтобы хоть чем-то заполнить пустые желудки. Воины теперь двигались пешком. Лошади нужны были детям и матерям с младенцами, им по снегу было не пройти. Копыта лошадей обматывали тряпками, чтобы не мерзли, шли по двое с каждой стороны от лошади, иначе не заметишь, если кто упал ненароком.

Твэрч прятался у меня под плащом, — снег для него был слишком глубоким — и я не раз благословлял тепло его маленького мохнатого тельца. Кормился он из моей порции или остатками мяса, которым кормили других собак. По ночам мы грели друг друга.

— Не упомню такого холода, — заметил я как-то раз Тегиду на одной из остановок. Надо было прорубить лунки, чтобы напоить животных.

— Побереги дыхание, — с горечью ответил он. — То ли еще будет!

— Дальше уже некуда! Я и так онемел с головы до пят. Так что если будет хуже, разницы никакой.

Он пожал плечами и продолжил рубить. Когда лунка стала достаточной, я зачерпнул рукой ледяную крошку с поверхности. Мне показалось, что сначала руке стало теплее, но пальцы почти сразу опять онемели. Мы подвели лошадей и, пока они пили, я спросил:

— А сколько нам еще осталось, Тегид? Сколько до крепости?

— Не знаю.

— Ну ты же как-то представляешь дорогу?

— Нет. — Он серьезно покачал головой. — Я никогда не ходил по такому снегу. Мы и так шли не быстро, а теперь и вовсе едва плетемся. А впереди перевалы. Понятия не имею, как мы через них пройдем.

— Может, скоро прояснится, — я попытался улыбнуться. — Будь у нас хотя бы пара погожих дней, мы бы пошли быстрее.

Он бросил короткий взгляд в небо — темное, каким оно было уже много дней, затянутое густыми серыми тучами, обещавшими только снег.

— Не будет у нас хороших дней, — сказал он. — Соллен вообще никогда не кончится, пока мы не одолеем Нудда.

— Разве так может быть? — Идея бесконечной зимы показалась мне нелепостью. Правда, доказательства правоты Тегида окружали меня со всех сторон.

— В Альбионе вырвалось на свободу великое зло, — неожиданно торжественным голосом ответил бард. — Теперь все может быть.

Сомнения сомнениями, а похоже он говорил правду. Лорд Нудд со своей ордой демонов захватили Альбион, и ненависть, скопившаяся в холодном сердце Нудда, теперь растеклась по земле, завывая жестоким ветром, посыпая нас снегом.

— Ты кому-нибудь говорил?

Тегид, занятый лошадьми, ничего не ответил.

— Ну хоть королю-то ты должен сказать?

— Думаешь, он сам не знает?

Напоив лошадей, мы двинулись дальше. На сердце у меня было тяжело. Уж больно мрачные перспективы готовила нам судьба.

День проходил за днем. Тропа становилась круче и уже, идти по ней стало труднее. Мы едва тащились. Вставали раньше, но отдыхать приходилось чаще, так что продвигались мы все равно очень медленно. Одно было хорошо. Редкий кустарник уступил место лесу. Теперь дров хватало, так что мы хотя бы не мерзли по ночам.

Дичь, сбежавшая из низин, похоже, нашла убежище в этих лесах. Все чаще попадались следы животных, иногда среди деревьев мелькало серое пятно волка. Принц Мелдрин собрал охотников и сам отправился с ними на охоту. Поначалу им не очень-то везло, но потом лес стал гуще и старания принца стали приносить плоды. Жареное мясо пришлось очень кстати.

Как-то раз охотники опять ушли на охоту, но очень скоро один из них прискакал в лагерь и закричал:

— Скорее! Шестеро воинов — за мной!

— Что там стряслось? — спросил Тегид.

— Зубра нашли, — объяснил охотник. — Принц послал меня за подмогой. Нас слишком мало.

— Возьми меня, — я шагнул вперед. При слове «зубр» во мне пробудилось давно забытое воспоминание. Зубр…

— Выбери еще пятерых, — сказал Тегид всаднику. — Я останусь с королем.

Недостатка в добровольцах не было, и через минуту мы уже седлали лошадей. Мы ехали за нашим проводником по охотничьей тропе, уводящей все глубже в лес. Снег здесь был неглубокий, так что ехали мы довольно быстро. Вскоре мы нагнали отряд принца: четверых его спутников, включая Саймона, Паладира и трех гончих.

— Вот это наша тропа, — сказал принц Мелдрин, указывая на снег наконечником копья.

Я увидел, что охотничью тропу пересекают огромные следы. Их могло оставить лишь большое тяжелое существо. А рядом шел второй след, поменьше. Итак, два животных. Я посмотрел туда, куда вели следы, но ничего не увидел, поскольку тропа сворачивала в лес.

— Следы свежие, — продолжал говорить принц. — То есть звери недалеко впереди. Мы спустим собак. Готовьте копья. — Он повернул лошадь и крикнул: — Собаки! Пошли!

Освободившись от поводка, три гончие — все, что осталось от королевской охотничьей своры — помчались за добычей. Мы последовали за ними. Холодный ветер больно кусал за щеки, а копыта коней поднимали снежную пыль. Мы летели по тропе, держа копья наизготовку.

За поворотом тропа уперлась в утес. У его основания торчали из земли крупные камни, образуя зубчатую стену. Прямо перед ней стояли два зубра, огромные звери — корова с теленком, как я догадался. Судя по их виду, дорога в снегу далась им нелегко.

На спине молодого быка, огромного и черного, высился здоровенный горб. Его мать и вовсе представляла собой гору из шерсти, рогов и копыт. Видимо, отбившиеся от стада животные ослабели от голода и жажды. Они пока не понимали опасности. Дело в том, что у таких крупных зверей в лесу практически нет врагов. Даже волки рискуют нападать только на старых или совсем ослабевших животных.

Собаки увидели зверей. Естественно, они взвыли и спугнули зубров. Они бросились в сторону, но выяснилось, что бежать им некуда. Так что они остановились и развернулись, ожидая нападавших. Молодой бык все еще оставался за спиной матери в относительной безопасности.

На Инис Скай мне приходилось много раз охотиться, но никогда добычей не становился зубр. Зубры — звери редкие, мало кому удавалось их увидеть. Даже сейчас, с приличного расстояния, я поразился их размерам. Наши лошади показались мне до смешного маленькими, больше похожими на оленей, чем на боевых коней.

Я ждал, что зверь нападет. Но он стоял на месте с низко опущенной головой. Рога, острые, как наконечники копий, и крепкие, как железо, смотрели на нас. Один неверный шаг, и лошадь вместе с всадником окажутся насаженными на это изящное оружие. Одна ошибка, и охотнику уже не придется ждать следующей.

Но охотники, презрев опасность, мчались вперед. Трубил рог, звучал боевой клич. Мы напоминали орлов, бросающихся на добычу. Зубры черными валунами стояли у нас на пути и терпеливо ждали. Не дрогнул ни один мускул. Скорее всего, животные просто не понимали опасности, потому что никогда с ней не сталкивались.

Мы подскакали ближе. Собаки уже охрипли от лая и теперь молча скалили зубы. Даже когда первый охотник приблизился на расстояние удара, корова так и не сдвинулась с места. Известно, что лучше испугать зверя, тогда он постарается убежать, а сзади его бить удобнее. Быстрый удар копьем в сердце — и охота окончена. Убийство на охоте вообще происходит стремительно и чисто.

Но зубры не собирались сдаваться, да и отступать им было некуда. Звери стояли на месте, заставляя нападавших маневрировать, выбирая позицию для удара. На таком близком расстоянии шансы на ошибку возрастают.

Гончие первыми добрались до коровы. Большинство зверей охватывает ужас, когда они слышат лай, а тут – целая свора! Но зубры об этом не знали и панике поддаваться не хотели. Черная зверюга только ниже опустила голову, защищая горло. Собаки кружили вокруг, яростно рычали, но держались подальше от длинных смертоносных рогов.

Наш отряд остановился неподалеку, оценивая ситуацию.

— Надо разогнать животных, — решил принц. — Вы четверо отвлекаете корову. — Он кивком указал на Саймона и еще троих. — Остальные — со мной. Сначала валим молодого бычка.

Наверное, принц был прав, хотя чем крупнее зверь, тем больше от него мяса. Если избавить корову от заботы о потомстве, справиться с ней будет легче. Поначалу казалось, что план удачный.

Воинам, взявшим на себе теленка, пришлось потруднее. Звери, похоже, не желали разлучаться, ни один из них даже копыта не поднял. Саймон с другими воинами пытались запугать зверей криками и улюлюканьем, угрожающими маневрами, прыжками. Они всеми силами хотели отвлечь зубриху.

Тем временем остальные охотники присоединились к принцу Мелдрину; они скакали взад-вперед вокруг молодого быка, ожидая возможности нанести удар. Мне хватило одного взгляда на огромное, мускулистое плечо и массивную шею, чтобы понять: только прямой стремительный выпад способен достичь цели, да и то я сомневался, что копье способно пробить такую толстую шкуру.

Бычок спокойно помаргивал на нас черными глазами, покачивал огромной головой из стороны в сторону. С каждым взмахом его рога описывали смертельную дугу, на которую попрет только дурак. Но среди нас в тот день дураков не было.

Принцу со своими людьми и раньше приходилось охотиться на зубров. Покружив вокруг зверя достаточно долго, установив определенный ритм, принц, до этого державший копье высоко поднятым, опустил острие и послал коня к зверю, стремясь приблизиться к нему сбоку и сзади. Он сильно перегнулся вперед, чтобы вложить в удар и свой вес и скорость лошади. Но стоило принцу отвести руку с копьем, как бык повернулся и в последний момент поднял голову. Если бы я этого не видел, я бы никогда не поверил, что такой громадный зверь способен двигаться так быстро. Черная голова дернулась, и широко расставленные рога ударили лошадь принца под левую переднюю ногу. Но и принцу хватило времени, чтобы всадить копье глубоко в плечо. Желая отвлечь зверя и развернуть его в удобную позицию, я изо всех сил метнул копье. Толку от этого броска не было. Оружие отлетело от горба зубра. Зато оба зверя развернулись в мою сторону, дав возможность принцу соскочить с коня как раз за мгновение до того, как бедное животное с визгом повалилось назад.

Мои действия спасли принца от ужасного ранения, если не хуже. Но теперь у меня не было копья, а у принца — лошади. Я промчался перед зверями и протянул руку. Принц ухватился за нее и запрыгнул на спину коня позади меня.

Собаки, воспользовавшись моментом, когда зубр поднял голову, бросились в атаку. Одной из гончих удалось вонзить зубы в мягкое горло. Она не разжала челюсти и теперь болталась между рогами и грудью зверя. Зубр опустил башку, зажав голову гончей, а потом просто опустился на колени и раздавил собаку.

Две оставшиеся собаки учуяли кровь и бросились на зубров. Молодой бык повернулся навстречу атаке и взмахом рога поймал одну из гончих, пронзив ей шею. Несчастный пес издал отчаянный вопль, но его попытки освободиться привели лишь к тому, что рог вошел глубже. Зубр вскинул голову, чтобы сбросить собаку.

Охотники не упустили шанс. Три всадника повернулись единым движением, и три копья взвились в воздух. Два попали в шею зубра, а еще одно глубоко вонзилось в бок между ребрами.

Двое оставшихся всадников тоже не стояли без дела. Два копья вошли в открытую шею; одно из них рассекло артерию. Кровь фонтаном хлынула изо рта и ноздрей огромного зверя, дымясь в холодном воздухе.

Зубр упал на колени в снег, и один из охотников бросился вперед. Он выхватил копье из бока упавшего зверя и вонзил его снова в основание черепа за рогами. Молодой бык вздрогнул и завалился на бок. Он был мертв.

Мы быстро подобрали копья, принц пересел на другую лошадь. Теперь все было готово для атаки на более крупного зверя. Но корова успела раньше. Она видела, что случилось с ее теленком, и решила атаковать сама. Никто не смог бы остановить такую тушу, так что мы рассыпались в разные стороны, лишь бы уйти с ее дороги. Коварное существо сообразило, что ей ничто не мешает бежать, и бросилось наутек.

Зубриха метнулась к холму позади нас, и те, кто был ближе, бросились за ней. Это оказались мы с Саймоном. Принц кричал, чтобы люди перекрыли ближнюю сторону склона, отрезая дорогу зверю. Если бы она попыталась обогнуть холм, то попала бы как раз на копья охотников.

Огромный зверь действительно принялся обходить подножие холма. Зубр повернулся, и Саймон не упустил свой шанс. Его копье свистнуло в воздухе и вонзилось в верхнюю часть груди зверя за передней ногой, близко к сердцу.

А потом животное скрыли камни на склоне холма. Мы с Саймоном и еще два охотника бросились следом. Между нами и зубрихой было не больше пятидесяти шагов. Однако, обойдя камни, мы не увидели никого.

Саймон решил, что зверь полез вверх и погнал коня к вершине холма. Я развернул лошадь, чтобы осмотреть пространство между холмом и ближним лесом. Но зверя и след простыл.

— Куда она подевалась? — раздраженно крикнул Саймон. — Кто-нибудь заметил?

— Зубр бежал впереди нас, — сказал один из охотников. Судя по его лицу, он растерялся. Действительно, куда могла подеваться такая туша?

Странно, но мы не видели и следов зубра — ни отпечатков копыт, ни капель крови на снегу. Саймон наконец спустился и поскакал вокруг холма. Там нас ждал принц с остальными охотниками. Зубра они тоже не видели.

— Должно быть, в лес подался, — растерянно проговорил Паладир.

— Далеко уйти не мог, — сказал Саймон князю. — Я уверен, что ранил его.

— Верно, — поддержал его охотник. — Я сам видел. Отличный бросок, и попал прямо в плечо.

Охотники готовы были броситься в погоню, но принц взглянул на темнеющее небо и сказал:

— Нет, уже поздно. Раненый зубр опасен вдвойне, а в лесу у него будет преимущество. Нам еще надо как-то дотащить теленка до лагеря.

Я заметил, что людям не нравится упускать добычу, но они подчинились принцу. Охотник, отдавший лошадь принцу, не сидел без дела. Раненую собаку он снял с рога и не стал мучить, милосердно упокоив ее, как и лошадь принца. Завидев нас, охотник взял нож и перерезал зубру горло, чтобы спустить кровь. Часть крови он собрал в деревянную чашу и пустил по кругу. Я едва пригубил и передал чашу дальше. После этого обязательного ритуала охотники принялись споро работать ножами. Один вспорол брюхо, чтобы выпотрошить тушу. Другой сделал надрез вокруг шеи, а еще двое сделали такие же надрезы вокруг голеней, чтобы снять шкуру одним большим куском.

Еще двое охотников притащили из леса березовые шесты для волокуши. Они работали ловко и быстро. Я подивился той скорости, с которой люди разделывали тушу. Принц заметил мое удивление и кивнул.

— У них есть веские основания торопиться, — многозначительно сказал он.

— Темнота? — Вопрос на мой взгляд вполне закономерный, поскольку вечерний свет быстро тускнел.

— Волки.

Действительно, снег был залит кровью; запах уносит ветром и скоро — если не уже — каждый волк, оказавшийся поблизости, потянется к нам.

— Сегодня я уже потерял одну лошадь, и не хочу терять вторую, — озабоченно заметил Мелдрин. Он повернулся ко мне. — Ты своим броском очень меня выручил. Я этого не забуду. Попадем в Финдаргад, получишь награду.

— Мне вполне хватит кусочка этого замечательного окорока, — ответил я, наблюдая, как собака жадно пожирает кусок печени, брошенной охотниками.

— Хорошо сказано! — Принц Мелдрин засмеялся и похлопал меня по спине. — Нынче же вечером я лично выдам тебе твою долю и еще сверх того.

Внутреннюю сторону шкуры оттирали снегом. Потом ее свернули и погрузили на коня. Тушу разделили на четыре части и тоже как следует протерли снегом, чтобы крови осталось как можно меньше. Мясо сложили на волокуши. Их предстояло тащить лошадям.

После нас на поляне осталась лишь небольшая куча требухи, да снег, окрашенный кровью. Дохлым собакам и лошади принца тоже предстояло оставаться на утоптанном снегу.

— Волкам, — объяснил охотник, ехавший рядом со мной. — Может, им этого хватит.

Путь до лагеря показался мне длиннее ожидаемого. К реке мы вышли, когда уже совсем стемнело, но отсюда уже виден был свет костров. Весть о нашей удаче дошла до лагеря раньше нас. Толпы людей собрались, чтобы посмотреть на добычу и получить свою долю мяса.

Король по-прежнему говорил только через Тегида. Он приказал разделить мясо поровну между семейными кланами. Я удивился: вроде бы мяса было много, но исчезло оно стремительно. Верный слову принц Мелдрин наградил меня большей долей, хотя это означало, что самому ему достанется меньше, чем остальным. Я бы с радостью отказался от добавки, но это был бы позорный поступок, а я ни за что не хотел бросать тень на принца.

Едва мясо распределили между кланами, до лагеря донесся далекий вой. Твэрч, игриво скакавший вокруг костра, прижал уши и устроился у меня в ногах. Странный звук заставил щенка дрожать. Мне не раз приходилось слышать волчий вой, и я не находил в нем ничего страшного — тоскливый, одинокий вой. Я пожал плечами и высказал Тегиду свое мнение.

— Это потому, что за тобой волки не гнались, — ответил Тегид. Мы сидели перед костром и смотрели, как на раздвоенных ольховых вертелах жарится мясо.

— Это они только собираются. Подожди, вот возьмут след, услышишь охотничий вой, тогда и скажешь, насколько он одинокий.

— Они что же, и сюда могут прийти?

Тегид оторвал кусок мяса, попробовал и повернул вертел.

— Могут.

— И когда же?

— Как только разделаются с лошадью.

— Надо как-то подготовиться?

— Лошадей — поближе к кострам, копья под рукой.

Словно в подтверждение слов Тегида раздался слитный мощный вой. Мне стало не по себе. Твэрч вздыбил шерсть на загривке. Похоже, этой ночью спать не придется.

Глава 29. НОЧНОЕ НАПАДЕНИЕ

Король Мелдрон появился из ночной темноты и подошел к огню; похоже, он один прошел через многие костры своего народа. Он встал немного в стороне и сделал Тегиду знак подойти. Некоторое время они совещались. Я не слышал, что они говорили друг другу, поскольку занят был тем, что рассматривал короля. Наше нелегкое путешествие наложило на правителя свой отпечаток. Король почти не походил на того человека, которого я видел в Сихарте. Передо мной был до невозможности изможденный человек. Да, мы все устали. Но на лице короля читалась больше, чем усталость. Путешествие и постоянный ветер Соллерна лишили его силы духа. Глаза погасли; король сутулился. Великий Мелдрон походил на некогда могучую, но теперь обветшавшую башню. Она уже начала разрушаться, и видеть это было прискорбно.

Видимо, разговор закончился. Я встал, чтобы предложить королю место у огня, но Мелдрон отказался скупым жестом и ушел, продолжая обход кланов.

Я знал, что за все это время Мелдрон Маур говорил лишь с Тегидом. Ему передавались все распоряжения, а уже Тегид раздавал указания подчинённым.

— Король так и молчит? — спросил я, передавая Тегиду кусок жареного мяса. — Почему?

— Он поклялся, — просто объяснил бард. — Голоса его мертвых родичей смолкли, поэтому и сам король будет хранить молчание до тех пор, пока либо не соединится с ними, либо не услышит снова голоса людей в Сихарте.

Да, я помнил обещание короля в ту ночь, когда мы покидали Сихарт, но не придал ему значения, полагая, что он выразился иносказательно.

— Но с тобой-то король говорит, — заметил я.

— Король повелевает через Главного Барда. Только бард приближается к королю, не преклоняя колен. Мелдрон говорит со мной, не нарушая клятвы.

Я слышал об этих странных табу. Но ни одного не видел взаправду, и мне хотелось узнать больше.

— Не понимаю, — сказал я, снимая мясо с ольхового вертела и всасывая горячий сок. Оторвал кусочек и отдал его Твэрчу, который так и лежал у меня в ногах, хотя волчий вой на некоторое время смолк. — Ты говоришь так, будто бард выше короля.

Тегид задумчиво жевал. Наконец он сглотнул и сказал:

— Вопрос не в том, кто выше. Бард — это голос всех людей — живых, мертвых и тех, кому только предстоит прийти в мир. Бард дарует королю мудрость; и через барда выносятся царские приговоры. Слово короля — закон для его народа, народ починяется королевской власти, но и король должен подчиняться более высокой власти — власти королевского положения. Бард следит за тем, чтобы народ соблюдал закон, и за тем, чтобы король не забывал свое место.

— Значит, говорить с бардом — это совсем не то же самое, что говорить с обычным человеком… Ты хочешь сказать, что подобный разговор намного глубже?

— Ты сказал, брат, — Тегид улыбнулся, и я подумал, что очень давно не видел его улыбки. — Для короля разговор со своим бардом — это все равно, что разговор с источником его королевской власти. Это все равно, что слушать советы собственной души и души его народа. То, что связывает короля и его барда, не похоже ни на какую другую связь.

— Понятно, — сказал я небрежно. — Будь я королем, никакой другой бард мне был бы не нужен. Только такой, как ты.

Я хотел сказать обычный комплимент и совершенно не ожидал реакции Тегида. А он выплюнул на ладонь непрожеванный кусок мяса и уставился на меня.

— Я что-то не то сказал?

Он не ответил, но по его взгляду я понял, что он очень встревожен — как будто он видел меня насквозь или и вовсе видел что-то совсем другое. Мне стало некомфортно.

— Послушай, Тегид, я ничего такого не имел в виду. Если я сказал что-то не так, прости меня.

— Возможно, у тебя появится причина пожалеть об этих словах, — медленно проговорил он.

— Ну, извини. Говорю же, я ничего не имел в виду.

Тегид расслабился и продолжил есть. Мне не терпелось узнать, что такое я сказанул, что его расстроило, но не хотелось бередить какие-то переживания. Мы закончили трапезу в несколько напряженном молчании, а я думал о зубрах, которых мы сегодня убили. Особенно молодой бык. Даже когда его кровь выплеснулась на снег, он не заревел. Зверь принял смерть молча. Теперь мы поедали его, и он сохранял нам жизнь. Разумеется, я не мог не вспомнить о другом зубре — о том, который исчез почти на наших глазах. Куда он делся?

Вот над этим-то я и размышлял, пока доедал остатки своей порции. И чем больше я об этом думал, тем больше убеждался, что знаю, куда делся зверь. Это убеждение вызрело у меня где-то в глубине желудка. Я пытался убедить себя, что это абсурд, что я ничего не знаю наверняка, что должно быть другое объяснение. Но уверенность в собственной правоте не ушла. Я услышал голос — может быть, даже свой собственный голос, но доносившийся откуда-то издалека — словно шепот за плечом: «Это правда, Льюис. Ты знаешь, что это правда. Ты знаешь, куда подевался второй зубр. Надо только громко сказать об этом! Говори!»

Не стал я ничего говорить. Просто отбросил эти мысли и завалился на шкуру перед огнем. Тегид бросил на снег охапку сосновых веток, чтобы не так холодно было спать. Я завернулся в плащ. По совету Тегида копье положил с одного бока, а с другого — меч. Твэрч свернулся калачиком рядом со мной, засунув нос мне под мышку. Постель холодноватая, но более или менее сухая. Закрыл глаза, но сон не шел. Оставалась уверенность, что я не усну, пока не признаюсь в собственной правоте.

Но как такое может быть? Это же смешно. Абсурд. И все же…что, если так оно и есть? Я повернулся на другой бок и плотнее закутался в плащ.

Скажи!

Я сел, отбросив плащ в сторону. Курган, копье — между прочим, копье Симона — и раненый зубр… Конечно, во всем этом был смысл, и в то же время не было тут никакого смысла! Но все же… Что, если?

Я надел плащ и отошел от костра. Тегид окликнул меня, но я не ответил. Голова была занята единственным вопросом: как такое могло быть? Это же невозможно! Пока я шагал, внутри зазвучал другой голос: «Между мирами открылась брешь, и никто не знает, что через нее пройдет». Я остановился как вкопанный и наконец признал очевидное: раненый зубр провалился в открытый портал, ушел в другой мир — мир, который я оставил позади и почти забыл.

Возможно ли такое? Может ли это быть тот самый зубр, из-за которого мы приехали в Инвернесс? Из-за которого Саймон, а вслед за ним и я ушли в Потусторонний мир? Как могло копье, которое я держал в руках за завтраком у фермера Гранта, быть тем самым копьем, которое метнул Саймон?

Понятия не имею. Но в одном я был твердо уверен: мне не нравилось, когда мне напоминали, что я здесь чужой, незваный гость, нарушитель границы. Но именно так и было: я не принадлежал здешнему миру. И, как бы мне ни хотелось — а я отчаянно этого хотел — я не могу остаться. Эта мысль приводила меня в отчаяние. Я не хочу никакой другой жизни, кроме той, которой живу сейчас. День, когда я вернусь в свой мир, станет моим последним днем.

Я замерз и повернул обратно к костру. Тегид ждал меня. Он подкинул дров в огонь, а я подоткнул под себя полу плаща и сел.

— Мелдрон Маур — великий король, — резко произнес он. — Он очень богат.

— Твоя правда, — ответил я. Конечно, я не мог знать наверняка, но я много раз видел доказательства его богатства.

— Ты видел его сокровищницу? — спросил бард.

— Нет. Откуда?

— А у него нет сокровищницы.

— Как нет? Почему?

— Потому что это противоречит его положению, — убежденно ответил Тегид, и я понял, что мы вернулись к нашему предыдущему разговору о природе королевской власти.

— Но у него же должны скапливаться богатства, — неуверенно сказал я. — Ну, там, золото, серебро, камни и тому подобное. Я же видел.

— Богатства существуют для короля, — нараспев произнес Тегид. — А король существует для народа. Король должен использовать богатство на благо всех, на благо своего клана. Только это важно. Он относится к своему клану, у него нет какого-то другого, королевского, клана.

«Народ заботится о короле, — размышлял я, — а король заботится о народе. Логично. Довольно изящная договоренность. Что может быть лучше?»

— Это не так просто, — словно прочел мои мысли Тегид. Он сломал толстый сук о колено и бросил в огонь. — Король не принадлежит себе. Его жизнь — это жизнь клана. Настоящий король не имеет другой жизни, кроме той, которую он дает своему народу.

— А Мелдрон Маур — настоящий король. — Мои собственные наблюдения никоим образом не противоречили словам барда. — Ты прав. Я никогда в этом не сомневался, просто не думал об этом.

— Да, он такой, наш король. — Голос Тегида звучал твердо и уверенно.

Я понятия не имел, зачем Тегид завел разговор о королевской власти. И тему он оборвал так же резко, как и начал. Я заснул. Как жаль, что поспать мне не дали. Рядом завыли волки. Проснулся я мгновенно и уже стоял с копьем еще прежде, чем понял, что именно меня разбудило. Тегид так и сидел перед огнем. Он поднял голову.

— Они покончили с лошадью, — сказал он. — А теперь их разведчики следят за нами. Сейчас они вернулись к стае и рассказывают о том, что видели.

Волки хитры, умны и агрессивны. Вой, который я слышал, больше не напоминал вой, скорее, отрывистое взрыкивание.

— В горах, — сказал Тегид, — волки крупнее.

— А почему мы их не слышали до сегодняшнего вечера?

— Они давно следят за нами. Просто выжидали.

— Они нападут?

— Этот Соллен жестокий. Холодно, дичи мало, они голодны. Когда голод станет сильнее страха, они нападут.

Вой усиливался и становился все громче по мере того, как к странной ночной песне присоединялось все больше волчьих голосов. Хищный, ненасытный, дикий — этот звук пугал, парализовывал. Где-то в животе родилось желание немедленно бежать.

Король Мелдрон с копьем в руке торопливо шел к нам. Тегид встал и пошел навстречу. Они коротко поговорили, и Тегид повернулся ко мне.

— Ступай с королем, — сказал он. — Что бы ни случилось, оставайся по правую руку от него.

Король подошел к костру и вытащил пару горящих поленьев. Одну головню он протянул мне, а другую оставил у себя. Затем мы пошли к лошадям. Король приказал расставить людей по периметру лагеря небольшими группами по восемь-десять человек, между лесом и рекой; теперь их вереница тянулась от одного конца лагеря до другого. Наше место оказалось возле первой группы. Воины поспешно занимали свои места в нескольких шагах один от другого, и вскоре в лагере образовалось кольцо мерцающих факелов.

Собрали хворост и свалили в кучи возле каждой группы. Волчий вой стал ближе, и тогда хворост подожгли. Мы стояли с оружием наготове, вслушиваясь в дикие вопли стаи. Потом вой резко оборвался. Я слышал лишь потрескивание и шипение факелов.

Холодная, безлунная, черная как смоль ночь сжималась вокруг нас, и я мало что видел за пределами небольшого круга света от своего факела. Волки увидят нас раньше, чем мы их. Повернувшись на шорох, я увидел принца Мелдрина и королевского телохранителя Паладира. С факелами они бежали к нам.

— Отец и господин, — прокричал принц еще издали, — разрешите мне с моими воинами выйти им навстречу. До лошадей они не доберутся! — Король смотрел на сына и молчал. Принц взглянул на Паладира, глубоко вздохнул и подошел ближе. — Отец, одну линию они обязательно прорвут. А когда факела погаснут, что мы будем делать? Они же не будут гореть всю ночь. Да и костры тоже. А как только огня станет меньше, волки нападут. — Король молчал. — Ты меня услышал, отец? — требовательно спросил Мелдрин, повысив голос. — Разреши нам напасть на волков. Это лучшая защита! — Мелдрин повернулся ко мне. — Идешь со мной, — приказал он, а потом снова обратился к королю: — Отец, выступать нужно прямо сейчас, потом будет поздно. — Заметив, что я остаюсь на месте, он с недоумением спросил: — Чего ты ждешь?

— Для меня большая честь сражаться рядом с вашими воинами, — ответил я. — Но мое место — рядом с королем.

— Воинами моего отца командую я! — сердито сказал он. — Тебе сказано: пойдешь со мной.

— Прошу прощения, принц Мелдрин. Тегид приказал мне остаться с королем.

— А я приказываю ехать со мной! — гневно крикнул принц. — Военным отрядом командую я, а не Тегид. — Он очень уверенно произнес эти слова, но вот Паладир, мрачный и внушительный рядом с ним, не выглядел таким непоколебимым. Он нервно тыкал снег древком копья.

Я ответил спокойно:

— Опять же прошу прощения, господин, я поклялся служить барду, а Тегид приказал мне остаться с королем.

— Да при чем тут Тегид! — вскричал принц. — У него нет власти надо мной! Он не будет командовать! Ты сделаешь так, как я скажу! — Он сделал шаг ко мне, но король древком копья остановил своего сына.

Возможно, Тегид услышал свое имя, потому что поспешил к нам и еще издали спросил:

— Что тут у вас?

— Ты! — зарычал на него принц. — Военным отрядом командую я. Нечего здесь стоять и ждать волков! Надо выйти им навстречу и прогнать их!

— Король распорядился иначе, — тихо ответил Тегид.

— Отец! — Мелдрин сплюнул. — Ну скажи этому нахальному барду, что воины под моей командой!

Тегид подошел к королю, и Мелдрон Маур что-то шепнул ему на ухо.

Тегид повернулся к принцу.

— Король тебя услышал, — холодно сказал он. — Он напоминает тебе, что верховная власть принадлежит пока ему. Он приказывает тебе вернуться на место и защищать людей. Исполняй!

Принц Мелдрин какое-то время стоял, пристально глядя на него, а затем в сердцах швырнул факел в снег. Головня зашипела и погасла. Принц резко повернулся и поспешил прочь.

Паладир взглянул на короля. У того на лице нельзя было заметить никакого выражения, а затем посмотрел вслед принцу. Потоптавшись в нерешительности, он помчался догонять принца.

— Значит, так, — пробормотал Тегид. — Паладир свой выбор сделал.

Не могу сказать, что в полной мере понял сцену, свидетелем которой стал. Да и не было у меня времени особо задумываться, потому что сзади предупреждающе закричали. Я посмотрел в ту сторону и заметил мелькающие между деревьями серые тени. Посмотрев прямо перед собой, я поначалу увидел только темную лесную чащу, но почти сразу различил в темноте желтый глаз. Подобно искре он мелькнул передо мной, но сразу вслед за этим послышался быстрый, почти бесшумный топот лап.

Волка я не видел до тех пор, пока он не оказался прямо передо мной. Я отметил, что зверь гораздо больше, чем я ждал. Представьте себе существо размером с одну из наших гончих, а тех маленькими никак не назовешь. Тегид предупреждал, что волки здесь крупные, но эта тварь больше походила на наших пони!

Длинноногий, худощавый, серый и быстрый, как дым на ветру, волк явился передо мной неожиданно. Вид страшный: узкие глаза, похожие на тлеющие угли; длинная, худая морда над слюнявыми челюстями, полными неровных белых зубов; щетинистая шерсть с темными полосами на плечах, — сплошная ярость. В общем, это было привидение, призванное вселять ужас и панику в жертву.

Ничего удивительного, что именно ужас я и почувствовал. Я крепче сжал копье, прижав ясеневое древко к ребрам. От меня его отделяла дюжина шагов. Если бы зверь напал сразу, не знаю, смог бы я его достойно встретить. Но как только ужасная тварь вывернулась из-за деревьев, она приостановилась. Учитывая длину шага животного, волк мог бы перемахнуть через меня прямо в гущу лошадей. Вместо этого он с рычанием побежал вдоль линии факелов. Почти сразу рядом с ним объявились другие, в том числе и явный вожак — огромная черная зверюга. Я бросил короткий взгляд вбок, а когда повернулся, волков было уже не меньше десятка. Спустя еще мгновение их стало уже двадцать. Они носились вдоль линии факелов, рыча и яростно щелкая челюстями.

Отвратительный звук, и это правильно. Он должен был привести нас в состояние ужаса и замешательства. Стоит нам сломать строй, и волки прорвутся, а потом нападут сзади. Это их тактика. У волков нет недостатка в храбрости, но они не будут нападать, если у них не будет преимущества, которое дает скрытность, или если они не посеют среди врага панику.

Но мы стояли неколебимо. Звери выли в ярости. Время от времени то один, то другой волк бросался к воинам, сверкая зубами; в ответ летели копья, и волк отступал за линию досягаемости страшных острых палок.

— Они испытывают нашу решимость, — спокойно сказал Тегид. — Если не смогут напугать, уйдут.

Мне показалось, что его слова слишком оптимистичны. Холод сделал их голодными и смелыми. А еще они видели лошадей, а лошади видели волков! Испуганные животные ржали, истерически тряся головами. Их глаза побелели от ужаса.

Но волки так и не напали. Им не нравились факелы, не нравились наши блестящие копья. Они выли и злились, но не могли добраться до лошадей, пока мы держали строй.

Простой план короля сработал. Нам нужно всего лишь оставаться на местах. Несмотря на устрашающие размеры, волки не были настолько голодными или настолько смелыми, чтобы бросаться на огонь и копья. Стоять перед ними было непросто, но пока стоим, мы в безопасности.

Безумство первого натиска быстро утомило зверей. Вскоре они уже не так резво скакали перед нами. Резкие движения, которыми они пытались уклониться от ударов копий, получались все хуже. Они вывалили языки, худые бока судорожно вздымались.

Вожак вдруг замер, постоял, тяжело дыша, затем повернулся и побежал обратно в лес. Он признал поражение. Никто не пострадал, мы не потеряли ни одной лошади. Атака закончилась.

Я хотел сказать королю, что он оказался прав. Но стоило мне повернуть голову и перевести дух, как все заготовленные слова куда-то подевались. Король улыбался, и в это время послышался громкий боевой клич. Улыбка мигом исчезла с лица короля. Мы оба посмотрели вдоль линии факелов. Далеко, там, где стояли воины принца Мелдрина, кто-то бросился за отступающими волками. Воин размахивал факелом и призывал товарищей последовать его примеру. Это был сам принц. Линия обороны сломалась, когда принц во главе своих воинов бросился в погоню за волками.

— Сумасшедшие! — воскликнул Тегид. — Они нас убьют! — Бард попытался остановить их. — Стоять! — заорал он, — Держать строй!

Может, его и услышали, но не обратили внимания. Принц со своими людьми решил, что они на охоте. Кто-то метнул копье. Оно попало в задницу одному из последних волков. Животное взвизгнуло и упало. Завывая, раненый зверь елозил задом по снегу, пытаясь избавиться от копья.

Воин подскочил к волку. Блеснул длинный нож, и через мгновение волк мертвой кучей лежал на снегу. Воин — это был Симон — поднял вырванное из зверя копье и издал победный вопль. Он повернулся и потряс копьем, призывая других следовать за ним. Воодушевленные этим поступком, многие воины покинули строй и помчались вслед за волками. Они почти сразу исчезли в лесу. Некоторое время их факелы еще мерцали между деревьями; слышались крики и вой волков. А потом, словно по мановению руки, волки появились снова.

Может быть, они прятались в лесу, а может быть, обойдя преследователей, решили перейти в атаку. Как бы то ни было, они просто возникли и без малейших затруднений пронеслись через зияющую дыру там, где всего пару минут назад стояли принц Мелдрин и его люди.

В течение двух ударов сердца все обратилось в хаос и смятение: бегущие люди, встающие на дыбы лошади, сверкающие копья, мелькающие факела. Крики людей и ржание заглушали все остальное.

— Что теперь делать? — крикнул я Тегиду.

— Стоять! — ответил он и побежал вдоль строя, пытаясь закрыть брешь. — Оставайся с королем! — крикнул он мне на бегу.

Мы стояли, и волки не пытались напасть на нас. Они сосредоточились на самом слабом месте и просто не обращали внимания на остальную часть линии. Тегид подбежал к тому месту, где строй разорвался, но ничего не успел сделать. Несколько лошадей вырвались из загона и побежали куда глаза глядят. Воины бросались, пытаясь схватить уздечки и повернуть их назад. Напрасно. Волки слишком напугали лошадей, а тут еще шум, огонь, они и не подумали вернуться в загон и быстро канули в лесу. Волки воспользовались случаем и бросились за ними. Все кончилось так же внезапно, как и началось. Исчезли волки, исчезли лошади.

Некоторое время мы стояли и ждали, вслушиваясь в звуки, доносившиеся из леса. Волки не возвращались. Звуки погони тоже затихли по мере того, как волки гнали лошадей все дальше. Наконец настала тишина.

Король швырнул факел в снег и пошел туда, где должны были стоять принц со своими воинами. Я последовал за ним. Ведь Тегид велел мне оставаться с королем. Так что к месту нападения мы пришли вместе.

Судя по количеству крови на снегу, я был готов к худшему. Пятеро мужчин оказались серьезно ранены. Волки на ходу порвали их, но не убили. Четыре лошади пали, двум из них порвали горло; еще восемь человек ушли в лес, и их судьба вызывала опасения. Был большой шанс, что мы их больше не увидим.

Король молча оценивал результаты набега. Подбежал Тегид.

— Мы потеряли двенадцать лошадей, — сообщил он. Пока он говорил, двух раненых лошадей добили, избавив от лишних страданий.

К тому времени, когда из леса вернулся принц Мелдрин со своими воинами, женщины успели промыть раны пятерых воинов и перевязать их. Принц быстро взглянул на раненых и подошел к нам.

— Мы их прогнали, — гордо заявил он, вытирая пот со лба. Воины остановились позади него. В мерцающем свете факелов туман от их дыхания мерцал серебром и облачками повисал над головами людей. — Больше они не придут! — Принц говорил с чувством, но ощущалась в нем некая неуверенность. — Они трусливые твари, и мы здорово напугали их.

— Скольких ты убил? — резко спросил Тегид. Голос его дрожал от гнева.

Воины принца начали перешептываться. Мелдрин ухмыльнулся и махнул рукой.

— Ты же знаешь, Сиан убил одного, — примирительно ответил он.

— Да, знаю, — ответил Тегид. — И все-таки, сколько волков ты убил?

— Ни одного, — сказал принц. Видно было, что он с трудом сдерживается. — Никого мы не убили, но зато и сами целы.

— Вы целы, — Тегид говорил таким тоном, какого я от него не слышал. — Зато потеряно двенадцать лошадей, а пятеро людей ранены! И ты называешь это победой?

Принц бросил растерянный взгляд на отца. Король стоял неподвижно и смотрел на сына.

— Но мы же их прогнали! — Мелдрин продолжал стоять на своем. — Больше они не сунутся.

— А больше им и не надо! Они уже сунулись! Когда вы сломали строй, они прорвались как раз там, где должны были стоять вы.

— Да, мы ни одного не убили, зато показали им, что готовы сражаться. — Принц потряс копьем, и воины за его спиной согласно загудели.

— Принц Мелдрин, ты показал им, где стоят двенадцать лошадей. — Голос Тегида дрожал от ярости. — Так вот. Они вернутся. Они будут преследовать нас до тех пор, пока мы не придем в Финдаргад, ибо ты показал им, что риск невелик, а выигрыш стоит того. Они уже смеются над тем, как легко нас перехитрили. Волки вернутся, принц Мелдрин. Готов поставить на это свою голову.

Принц сердито посмотрел на Тегида, его глаза сузились.

— У тебя нет надо мной власти, — прорычал Мелдрин. — Ты для меня никто.

— Я — Бард твоего народа, — отрезал Тегид. — Ты нарушил приказ короля. Из-за тебя пятеро ранены, из-за тебя мы потеряли двенадцать лошадей.

Мелдрин ответил надменным взглядом.

— Что-то я не заметил, чтобы отец злился на меня. Если король недоволен, пусть сам скажет мне об этом. — Принц с вызовом смотрел на короля, а король с грустью смотрел на сына. — Вот видишь? — усмехнулся принц. — Все, как я думал. Король доволен. Иди своей дорогой, Тегид Татал, и не беспокой меня по пустякам. Если бы не я, мы бы до сих пор сражались с волками. Я их прогнал. Ты еще скажешь мне спасибо.

Лицо Тегида побагровело в свете факелов.

— Не скажу, упрямый принц! Нам снова предстоит сразиться с волками. Но благодаря тебе двенадцать человек, которые могли бы ехать верхом, пойдут пешком. Благодаря тебе пятеро пострадали и, возможно, умрут.

Я думал, принц Мелдрин сейчас лопнет. На шее надулись мышцы, глаза сузились еще сильнее.

— Никому не дозволено говорить так со мной, — прошипел он. — Я принц и вождь этих людей. Поберегись! Если тебе дорога твоя жизнь, впредь помалкивай!

— А я — Бард твоего народа, — ответил Тегид, напоминая принцу закон. — И я буду говорить так, как считаю нужным. Ни принц, ни король не могут заставить меня молчать. Надеюсь, ты будешь помнить об этом.

Принца буквально корежило от ярости. Он умоляюще взглянул на отца. Но король смотрел на него в ледяном молчании без всякого выражения. Принц понял, что не дождется от отца поддержки, резко развернулся и пошел прочь. За ним потянулись те воины, кто считал себя его дружиной. И Паладир, королевский телохранитель, был среди них.

Глава 30. БИТВА ПРИ ДАН-НА-ПОРТЕ

Тегид оказался прав: мы видели не последних волков. Хищникам понравилось общение с нами, они шли следом, бесшумно скользя по заснеженному лесу днем и прячась от света костров ночью. Они не нападали, но и с наших следов не сходили.

— Сейчас они сыты, — сказал Тегид. — Но осторожность не помешает. — Он махнул рукой в сторону острых горных пиков, поднимающиеся перед нами. — Скоро мы выйдем из леса. Как только они увидят, что добыча уходит, они нападут.

— Но они же не пойдут за нами в горы, — беспечно сказал я. — Думаешь, стоит нам выйти из-под защиты деревьев, и придется драться с ними?

— Хочешь пари? — усмехнувшись, спросил бард, но почти сразу стал серьезным. — Я правду говорил: до сих пор мне такие волки не попадались.

Я понял, что он имел в виду. Все дни после нападения я ощущал на себе взгляд незримого наблюдателя. Мне то и дело приходилось оглядываться, но только пару раз я замечал призрачные силуэты волков, мелькавшие в темноте леса.

Для пущей безопасности мы держались поближе к реке. И хотя русло сужалось, а тропа становилась все круче, высокий скалистый берег давал некоторую защиту, к тому же быстрая река не замерзала. Ночью мы развели костры повыше, а воины дежурили от заката до рассвета. Дежурил и я. Закутывался в плащ, топал ногами, чтобы согреться, щипал себя, чтобы не заснуть, до рези в глазах всматривался в ночную темень, а потом едва волочил ноги обратно в лагерь, чтобы провалиться в тупой сон до восхода.

Беда в том, что солнце мы видели редко. Небо было постоянно затянуто облаками, сверху то и дело падал снег, мы жили в мире, лишенном света и тепла. Альбионом правил Соллен, прочие времена года он отправил в вечное изгнание. Один темный день сменял другой. Тегид ворчал:

— Снег будет идти, пока властвует лорд Нудд.

Каменистая тропа, и без того узкая, стала еще уже. Лес редел, деревья становились чахлыми, гнутыми от постоянных ветров, они стояли все дальше друг от друга, как будто сторонились соседей. Небо, похожее на лед, становилось все ближе по мере того, как мы поднимались к нему. Рваные клочья облаков и снежные шквалы не давали разглядеть путь впереди. А позади лежала мрачная белая мгла, лишь кое-где из нее торчали каменные валуны размером с дом. Мы поднялись выше линии леса и шли к перевалу, ведущему в скалистое сердце Кетнесса.

С каждым днем подъем становился все круче, ветер все холоднее, снег все гуще и быстрее. За день мы теперь проходили меньше, чем накануне. Ноги гудели от напряжения, лицо и руки горели от порывов обжигающего ветра, и отогревать окоченевшие руки и ноги становилось все труднее.

Дрова мы несли с собой. Сколько могли захватить. Собственно, несли лошади, мы не смогли бы. Без дров нам не выжить среди голых вершин, где ветер воет и стонет постоянно. Каждую ночь мы сжигали драгоценное топливо в тщетных попытках согреться. Пожалуй, я поторопился, когда думал, что выйдя из леса мы избавимся от волков. Уже на вторую ночь над лесом мы опять их услышали — где-то высоко в скалах. Выли они жутко. А на следующий день мы их увидели на тропе позади нас. Волки больше не скрывались. Но и не нападали. Пока соблюдали дистанцию.

А может, они и не будут нападать? Зачем? Можно же просто подождать, пока мы сами не начнем валиться на тропе один за другим. Будут хватать отставших, тех, кто слишком замерз и ослаб, тех, кто не может идти дальше. Чтобы этого не случилось, король приказал воинам идти в арьергарде и помогать слабым на тропе, ну и волков отгонять.

Снега становилось все больше. Чем выше мы поднимались, тем холоднее становилось, хотя, казалось, что дальше некуда.

Против нас объединенными силами выступали холод, голод и усталость. Несмотря на предосторожности короля, мы начали терять людей. Каждое утро, уходя со стоянки, мы оставляли там нескольких замерзших. Иногда падали те, кто шел впереди по тропе. Падали, и больше не поднимались. А иногда они просто проваливались в снег на обочине, и больше их никто не видел. Над телами, которые мы находили, складывали небольшую каменную насыпь. Тех, кого мы не нашли, оставили волкам.

До перевала с именем Ущелье Рона не дошли пятьдесят человек. В этом месте тропа проходит между двумя скальными массивами над грохочущим водопадом. Река называется Афон Абви. Она мчится к горным долинам, поднимая туман, тут же замерзающий на камнях ледяной коркой.

В Ущелье Рона мы оставили еще пятерых. Подул порывистый ветер, и люди просто не удержались на льду. Их стащило в пропасть. Надеюсь, больше никогда не увидеть этого зрелища: тело падает, ударяется о край ущелья, скользит по покрытым льдом камням, и наконец исчезает в бурлящей воде. Иногда мы слышали отрывистые крики. Эхо долго повторяло их уже после того, как жертва скончалась. Однако мы шли дальше. Предательская горная тропа изобиловала резкими неожиданными поворотами. Она обледенела, а сверху ее присыпало снегом. Коварнее трудно вообразить.

Единственное утешение заключалось в том, что если для нас путь был неимоверно труден, то для наших преследователей он был труден вдвойне. Мы видели их: иногда очень далеко позади; иногда достаточно близко, чтобы добросить до них камнем. Здоровенный черный вожак стаи следил за каждым нашим движением, похоже, он никогда не уставал.

За долгую дорогу я даже попривык к ним. Во всяком случае, страха они не вызывали. А вот Тегид проявлял все большую осторожность. Он часто останавливался, быстро оборачиваясь назад, словно хотел застать врасплох нечто невидимое.

В ответ на мое недоумение он прищурился и, прикрыв глаза от летящего снега, ответил:

— Там что-то есть.

— Волки там есть, — ответил я. — Надеюсь, ты о них не забыл?

Он резко дернул головой.

— Не волки. Что-то еще.

— Да что там может быть?

Он не ответил, но какое-то время пристально наблюдал за тропой сзади. Затем повернулся и пошел. Я старался идти с ним в ногу, но теперь и во мне поселился страх. Я постарался убедить себя, что стаи волков вполне достаточно, чтобы объяснить дурное предчувствие, и в то же время чувствовал, что опасность близка. Я поделился своими опасениями с бардом, но он не обратил на меня внимание, только все так же время от времени оборачивался и смотрел на тропу. Ничего там не было. Только вдали изредка мелькала волчья тень.

Наши запасы продовольствия подходили к концу. Дров осталось совсем мало. Люди вяло спорили, что убьет нас раньше: голод, холод или волки. Три дня мы еще держались, усталые и замерзшие, но все-таки голод заставил нас убить и съесть первую лошадь. Первые куски конины были съедены сырыми. Шкуру тщательно соскоблили и отдали женщинам, чтобы они укрывали детей. Маленький Твэрч жадно пожрал остатки потрохов. Я припрятал кость, чтобы он мог ее погрызть потом, и передал его молодой девушке, которая вместе с матерью ехала на моей лошади. Муж женщины сгинул в пропасти. Она горевала, но все-таки попыталась мне улыбнуться: щенок был хорошим развлечением для дочки. Твэрч тоже казался довольным.

Король неизменно возглавлял наш поход. Иногда он спешивался и шел рядом с Тегидом, но чаще ехал один. Каждая людская потеря ранила его; он переносил чужую боль как свою собственную. Однако он не собирался жертвовать живыми ради мертвых. Поэтому он ехал впереди, склонясь к спине лошади, опустив плечи, словно на него давила тяжесть страданий, выпавших на долю его людей из-за его решения идти в Финдаргад. Люди роптали, но короля это не смущало. Думаю, его расстраивало то, что среди нас не все думали, как он.

Чаще других (и громче других) в решениях короля сомневался принц Мелдрин. Вообще-то ему надлежало бы первому поддерживать отца, но возле него все время затевались ссоры и звучали жалобы. Он даже позволял себе издевательские выкрики. Стоило нам остановиться, как тут же звучал его ехидный голос:

— Ну и куда теперь, Великий Король? — кричал он всякий раз, когда случалась хоть малейшая передышка. — Объясни нам еще раз, зачем мы тащимся в этот твой Финдаргад. — Мелдрин знал, что отец не ответит. Король соблюдал добровольную клятву, и не стал бы говорить даже для того, чтобы защитить себя от насмешек сына.

Стыдно признаться, но, доверяя королю безоглядно, я тоже сомневался в мудрости его решения. Нелегко поддерживать в себе надежду в холодном и пустом сердце Соллена. Сезон снегов — не время для планов на будущее. Шаг вперед, еще шаг — вот и все наше будущее. Еще шаг, и еще один… Прочее меня мало волновало.

В тот день, когда мы наконец увидели Финдаргад — огромную, многобашенную крепость, величественную каменную корону на огромном гранитном челе Кетнесса, объявились и наши истинные преследователи. Я сказал «день», но небо оставалось таким же темным, как в сумерки, и снег кружился вокруг наших замерзших лиц. Тегид резко остановился и обернулся, словно пытаясь поймать крадущего за ним вора. Он уже много раз так делал, ничего удивительного. Только на этот раз темные глаза барда испуганно расширились.

— Что такое, брат? — спросил я, подходя поближе.

Вместо ответа он дубовым посохом указал на тропу позади нас. Я обернулся и увидел то же самое, что и он. Сердце мое сжалось в комок; незримая гигантская рука стиснула горло, в животе случился спазм.

— Что… что это такое? — едва выговорил я.

Тегид молча стоял рядом со мной.

Я не могу описать увиденное. Слова для такого не предназначены. Я видел огромное, желтое, раскоряченное чудовище. Между кривыми ногами, если это можно назвать ногами, волочилась какая-то кишка; из его облезлой шкуры торчали пучки черной щетины; узкие глаза горели тупой злобой. Тварь разинула рот, лягушачий, беззубый и мокрый, с длинного языка стекала слюна или какая-то другая гнилостная мерзость; длинные, худые руки болтались по сторонам; иногда они хватили камни и расшвыривали их, освобождая дорогу. А за ним торопился целый легион гротескных монстров. Сотни причудливых существ! Каждое страшнее другого. Какие-то отвратительные скелеты, твари с опухшей плотью, зловещие лица, бешеные ноги — и все это неслось к нам с невероятной скоростью. Казалось, глубокий снег они просто не замечали. Длинные или короткие, толстые или отощавшие до состояния скелетов, огромные и отвратительные, маленькие, но все равно отвратительные, они неслись по снегу, словно вал рвотной массы.

Ими двигала ненависть. Сумасшедший внешний вид — полбеды, главное — от них исходил поток парализующей силы, злобный, мощный яд, губящий все, к чему прикасался. Перед собой они гнали волков, то и дело подстегивая их, доводя до ярости. Быстро и уверенно, как смерть, волки и демоны приближались к нам. Кто способен устоять перед таким грозным натиском?

— Это Хозяин Уфферна, — сказал Тегид шепотом. — Коранид.

Да, из Уфферна к нам пожаловала толпа демонов; именно их ждал Тегид на протяжении многих дней пути.

Коранид — просто слово, оно совсем не передавало ужаса перед этими исчадиями ада. Я видел воплощенное зло, гниение, облаченное разлагающейся плотью. Я видел смерть. Руки мои ослабели, ноги покинула сила, даже желание бежать не возникло. Хотелось просто лечь на землю и накрыться плащом. Именно этого и хотела орда чудовищ. Им во что бы то ни стало необходимо было остановить нас, пока мы не добрались до крепости — понятия не имею, зачем они ждали так долго, зачем не пришли сразу, как только мы ушли из Сихарта.

Я бросил взгляд на твердыню Финдаргада, оценивая расстояние.

— Далеко. Нам не успеть!

— Должны, — сказал, как сплюнул, Тегид. — Если доберемся к Дун-на-Порту, у нас будет шанс.

Мы побежали к королю. Мелдрона новость, похоже, не удивила.

Он перевел усталый взгляд на перевал и поднес к губам сигнальный рожок. Мгновение спустя сквозь завывания ветра пробился резкий сигнал тревоги. При первом же предупреждении, эхом разнесшемся среди холодных скал, люди инстинктивно начали действовать именно так, как требовал сигнал. Прозвучали другие рожки, побуждающие людей собрать последние силы и устремиться, барахтаясь в снегу, в сторону крепости.

Перевал Дун-на-Порт, Ворота Крепости, был прямо перед нами. Он представлял собой седловину, по которой шла тропа. За ним возвышалась горная цитадель Мелдрона Маура. Мне даже показалось, что мы успеем добраться до ее стен.

Тем временем Тегид по приказу короля призвал воинов к оружию. Я сбросил ножны с меча и повесил оружие на бедро. Сжимая окоченевшими пальцами холодное древко копья, я побежал к другим воинам, стоящим сзади, останавливаясь только для того, чтобы поднять на ноги споткнувшихся и направить в нужном направлении.

Принц Мелдрин нахмурился, когда я присоединился к другим воинам, ему стало не до того, чтобы думать о местах в отряде. Дождавшись, когда последний из отставших проковылял мимо, мы клином перекрыли тропу от края до края. Чтобы добраться до наших родичей и короля, сброду лорда Нудда придется сначала разделаться с нами. Я не знал, опасны ли демонам наши мечи и копья, но очень надеялся, что им не придется по вкусу наше железо.

Когда боевой клин выстроился, я оказался недалеко от центра во второй шеренге. Наши копья лежали на плечах воинов первой шеренги. Тегид и король вели людей к перевалу, а мы медленно двинулись по тропе обратно, навстречу наступающему врагу. При виде наших сомкнутых рядов демоны подняли страшный галдеж, жалобный и яростный одновременно, в нем слышалось обещание будущих мучений, способных подавить самую решительную волю. Их вопль накрыл нас порывом ветра, но мы не дрогнули, и когда кораниды приблизились, приветствовали их насмешками и боевыми кличами.

Вблизи я заметил, что далеко не все демоны вооружены. Только некоторые сжимали когтистыми лапами мечи, другие тащили обожженные в огне дубины. Большинство шло с пустыми руками. Впрочем, так продолжалось недолго. Они принялись на ходу выворачивать камни и тут же принялись швырять их в нашу сторону. Вот тут нам очень пригодились щиты.

Тот, кто командовал демонами, послал вперед волков. Голодные, обезумевшие от страха звери, доведенные до исступления своими бесчеловечными повелителями, бросились на нас. Вот уж это на сражение было совсем непохоже. Мы просто принимали их на копья, когда они прыгали, и они умирали, в бессильной злобе пытаясь укусить острое железо.

Но за волками шли основные силы коранидов. Эти были привычны к бою, не боялись ни смерти, ни боли, но даже их озадачила безуспешная атака передового отряда. Толпа, прущая на нас, ужасала: голые черепа, раздутые тела, выходцы из могил; уродливые монстры, все до одного. Никакой одежды: обнаженные, уродливые, пародии на человеческие тела, злобные слуги еще более отвратительного хозяина. Многие наши воины содрогнулись от этого зрелища, и винить их было не за что.

Я искал глазами предводителя и не видел. Однако он, без сомнения, был где-то здесь, кто-то же направлял атаку. Волна тошнотворного ужаса захлестнула меня с приближением вражеского воинства. Инстинкт подсказал, что это чувство вызвано не только отвращением видом монстров. Лорд Нудд был рядом. Я чувствовал его, чувствовал отчаяние, внушенное одним только его присутствием. И я вспомнил надежду, посетившую нас на пепелище Сихарта: враг не всемогущ. Единственным оружием Нудда были страх и обман. Сдайся, и он будет праздновать победу. Если же бросить ему вызов, его атака, какой бы страшной она не казалась, потерпит неудачу. Он не может сражаться с людьми, которые его не боятся. В этом его слабость — хотя, пожалуй, единственная.

Орда Демонов обрушилась на нас. Они ужасно орали. Передний ряд воинов подался назад под этим напором, но оружия не бросил. Из ран демонов вместо крови хлынула черная желчь и нас окутал тошнотворный смрад. К горлу подступил рвотный спазм. Сильные мужчины давились и блевали, из глаз текли слезы. Вид у ненавистных существ был мерзкий, но смрад еще хуже. Он странным образом подействовал на воинов. Передняя цепь дрогнула, провисла, а затем сломалась, храбрые люди, не вынеся смрада, побежали.

Через несколько мгновений от бесстрашного отряда Мелдрина практически ничего не осталось. В беспорядке он бежал к перевалу, а демоны и волки с воем преследовали его. Принц Мелдрин изо всех сил пытался вернуть своих людей. Он кричал им:

— Вернитесь! Стоять, держать строй! Вы же воины! — Но его никто не слушал, паника поселилась в сердцах людей. Да, я тоже бежал. У меня не было выхода — только бежать, чтобы не оказаться затоптанным. Мы достигли перевала Дун-на-Порт. Здесь я решительно остановился. С обоих сторон высились каменные утесы. Проход был совсем узким. Ясно, что здесь не нужно большое войско, чтобы сдержать любое количество наступающих. Я повернулся в сторону надвигающегося потока жутких тварей.

Здоровенный черный волчище нес на спине завывающего демона. Страшно рыча, волк скакал за убегающими воинами. Я выступил вперед. Зверь и демон увидели меня одновременно и бросились в атаку. Я подождал, пока волк на приблизился на расстояние прыжка, опустил копье и вонзил в открытую пасть. Волк поднялся на дыбы, царапая воздух, задыхаясь и давясь собственной кровью. Демон хотел прыгнуть на меня, но подоспевший принц Мелдрин одним ударом развалил череп демона пополам. И демон, и волк сдохли у наших ног.

Размахивая корявой дубиной, подлетел еще один демон. У этого голова была плоской, как у рептилии. Принц отбил дубину и тем же движением отрубил демону руку. Следующий удар пронзил мерзкое существо насквозь; он завалился назад, выпустив облако смердящего газа и гноя. Мелдрин тем временем сразил еще одно отвратительное существо. Столько же ударов мне понадобилось на двух тварей, чтобы отправить их обратно в преисподнюю.

— Да их легче убивать, чем овец! — ликовал принц. — Тут навыки не нужны. Просто придется поработать побольше, наша слава от нас никуда не денется!

Он верно сказал. Демоны определенно не обладали даже зачатками военных умений или навыками владения оружием. Они могли пугать, но против воинов лицом к лицу они беспомощны. Они могли швырять камни и свои дубинки, могли рвать клыками и когтями, но не могли организовать атаку. Но их было много, слишком много. Мы с принцем вряд ли сможем их удержать. Они задавят нас численностью. Но пока мы стояли в узком проходе между скалами и косили их, как траву.

Опаснее были волки. Быстрые и свирепые, они-то прекрасно знали, как нападать. Но демоны довели их до такого исступления, что они забыли обо всем и просто бросались на нас. Оставалось подпустить их поближе, нанести верный удар и смотреть, как волк либо сдохнет, либо сбежит, кусая самого себя в безумной ярости.

Я услышал новый звук за спиной развернулся, готовый нанести удар.

— Тверже держи копье, брат! — раздался громкий голос. Это подоспел Паладир, и с ним почти полный отряд принца Мелдрина. Саймон — Сион Хай — стоял рядом с ним. Они оценили нашу позицию и вернулись, чтобы присоединиться к бою.

— Ага, теперь вы хотите примазаться к нашей победе, — недобро усмехнулся принц. — Мы тут сами управимся.

— Ну уж нет, принц. Хочешь всю славу заграбастать себе? Здесь на всех хватит, — ответил герой.

— Докажи! — воскликнул принц. — Только мечом, а не языком!

— Ну что ж, смотри! — Паладир крякнул, поднял здоровенный меч и ударил по демонам, бегущим толпой на нас. Как он был великолепен! Каждое движение — смертоносное совершенство! Он убивал одним ударом. Настоящий жернов войны, а враг — зерно. Тела валились вокруг него, как шелуха.

Саймон издал оглушительный вопль и вступил в бой вслед за королевским телохранителем, заботясь лишь о том, чтобы не попасть под мощный замах. Клинки Паладира и Сиона поднимались и опускались как один. Чтобы не уступать им, мы с принцем Мелдрином удвоили усилия. Нам удалось прорубить широкую просеку в очередной волне демонов, и я перестал думать о себе. Осталась только обычная воинская работа.

Видя, как покорно гибнут кораниды, остальные воины поспешили нам на подмогу, и вскоре перевал Дун-на-Порт оказался завален телами наступавших. Это была великая работа. Несмотря на холод, пот лил с нас ручьями; пар от дыхания туманил воздух.

Зловоние вышибало из глаз слезы, но воины успели притерпеться к смраду. Они подбадривали друг друга выкриками. Плечом к плечу мы противостояли натиску отвратительных тварей. Нет, не только противостояли, мы побеждали! Их было много, очень много, но мы бы положили всех, вот только день кончался.

Свет быстро тускнел, нам стало трудно различать врага, а вот ему отсутствие света не доставляло никаких проблем. Скоро это начало сказываться: их удары становились точнее, а наши — наоборот. Напор тварей только усиливался, а мы заметно уставали. Оно и понятно. Тьма — это их стихия. Они прекрасно видели в темноте. Потому и на Сихарт напали глубокой ночью. Несмотря на это, мы продолжали сражаться даже после того, как стало ясно, насколько это малоэффективно. И в этом была наша промашка.

Глубокая солленская тьма наконец захватила горный перевал. Ветер завыл с удвоенной силой и заглушил крики коранидов. Паладир повернулся к принцу.

— Я не боюсь, но все-таки мне надо видеть, с кем сражаться.

— Да и мне тоже, — задышливо ответил принц Мелдрин. — Наша задача — сохранить до завтра хотя бы остатки сил.

В темноте отступать по извилистой горной тропе трудно. Кое-как мы поднялись наверх, буквально ощупью отыскивая дорогу к массивным воротам и высоким каменным стенам Финдаргада. Тяжелые ворота за моей спиной захлопнулись, и мне этот звук очень понравился. Внутри нас ждали родичи с сухими плащами и чашами пива. У многих воинов свело пальцы, так что оружие у них пришлось отнимать силой, и если бы взамен им не предложили теплые чаши, вряд ли они отдали бы копья и мечи по своей воле. Раненых несли, те, кто держался на ногах, брели самостоятельно.

В Финдаргаде не было нужды с продовольствием. Те, кто пришел раньше, успели приготовить ужин из крепостных запасов. В зале горело множество факелов, а вдобавок пылали три огромных очага. На столы перед нами водрузили еду, да только многие так измотались в бою, что не могли есть. Мы тупо сидели на скамьях перед очагом, сгорбившись, как старики, прижимая чаши к груди и время от времени отхлебывали пиво. С ним жизнь не казалась такой беспросветной.

Король ходил среди воинов, Тегид шел рядом, прославляя храбрость, восхваляя мастерство, находя для каждого ободряющее слово, возвращая мужество в сердца. Мелдрон Маур наблюдал за битвой с вала, пока темнота не скрыла это зрелище.

Дошли и до меня. Тегид сказал:

— Король отметил твою храбрость. Она спасла множество жизней.

— Великий король, мне жаль, что я не смог сделать большего, — через силу ответил я. Вот уж кем, кем, а героем я себя совершенно не ощущал. — Наверное, если бы я не остановился, кто-то другой сделал бы это за меня. В любом случае, я не сделал ничего такого, чего не сделал бы твой сын.

Король Мелдрон что-то шепнул на ухо Тегиду, и бард повернулся ко мне.

— Ты не догадываешься, но только ты сделал больше, чем принц. Ты со всей преданностью поддержал короля, в то время как другие этого не сделали. Даже принц не может похвастаться таким. Не умоляй своей славы: ты никогда не опозорил своего короля непослушанием.

Они двинулись дальше. В тот вечер я был слишком утомлен, чтобы осознать полный смысл слов короля, но вскоре у меня появилась возможность поразмыслить над каждым словом из сказанного.

Глава 31. КОРОЛЕВСКИЙ СОВЕТ

Днем и ночью Войско Демонов бродило под стенами, а мы наблюдали за ними. Время от времени кто-то из демонов рисковал подняться по стене. Быстрые, как пауки, кораниды вполне могли вскарабкаться наверх. Но ближайшим воинам хватало одного удара копья, чтобы сбросить тварь вниз. Но иногда хватало и одного меткого броска камнем, чтобы вышибить демону его водянистые мозги еще на полпути.

Каждая такая неудача озадачивала остальных демонов. Не понимаю, почему. Страха они не знали, но почему-то волновались, теряя одного из своих товарищей. Во всяком случае, это их злило. Те, кто оказался поблизости от места падения очередного незадачливого восходителя, визжали и кричали, и вообще поднимая ужасный шум. В холод, и в ветер, днем и ночью нам приходилось нести дозор на стенах.

А демонов становилось все больше. Мы видели, как они пробирались по горным тропам к крепости по зову своего ужасного повелителя. Однако самого лорда Нудда никто не видел. Но многие ощущали его близкое присутствие по внезапному учащенному сердцебиению, тошноте, накатывавшим приступам тоски.

Но крепость демонам была явно не по зубам. Сколько не ярились демонические отродья, они не могли летать, не могли проникать сквозь камни. Пока ворота оставались на запоре, нам ничего не грозило. А если так, плевать нам на их ярость.

Первые дни в крепости мы отдыхали, залечивали раны и оплакивали павших. Переход дался очень трудно. Дошли не больше четырехсот человек, а вышли из Сихарта не меньше шестисот. С нами были восемьдесят воинов, из них шестьдесят конных. Конечно, могло быть и хуже, но любые потери прискорбны. Да, нам удалось добраться до Финдаргада, но теперь это казалось мелочью по сравнению с тем, скольких мы потеряли.

На шестой день осады король созвал оставшихся в живых вождей — всего пятерых — вместе с принцем, Паладиром и Тегидом, на совет. Меня не прогнали только потому, что король приказал мне всегда оставаться рядом с Тегидом.

Мелдрон Маур сидел в кресле из оленьих рогов, обтянутом дорогими мехами. Остальные расселись прямо на каменном полу, на шкурах. В очаге горел огонь. Левая рука Тегида лежала на правом плече короля, чтобы не было сомнений, чьей властью говорит бард. Я приткнулся возле двери, стараясь не мозолить глаза важным людям.

Когда все утроились, Тегид начал:

— Мудрые вожди, Боевые Кабаны, — сказал он, — выслушайте слова вашего короля и выскажите свои мудрые мысли.

Тегид склонил ухо к королю, и Мелдрон что-то довольно долго говорил ему.

— Так говорит король, — медленно выпрямляясь, торжественно произнес Тегид. — Сильны Ллвидди, заслуженно гордятся они силой оружия. В бою мы не уступаем никакому врагу, защищая свое королевство. Мы не знаем и не знали поражения на протяжении многих поколений и до сей поры.

Мелдрон Маур кивнул; Тегид склонился к нему и выслушал следующий период. Выпрямился и повернулся к собравшимся.

— Так говорит король, — нараспев произнес он. — Наши дома разрушены, а земля опустошена. Волки грызут кости храбрецов, вороны клюют плоть наших детей. Пепел плывет, как черный снег, там, где когда-то стояли прекрасные залы; стены сломаны; дома превратились в гробницы; камни очагов развалены, а сладкий мед выплеснут на жаждущую землю и смешан с кровью добрых людей. Совы и лисы кричат там, где когда-то звучал смех. Коршун и ястреб вьют гнезда в черепах бардов.

— Для меня горше поражения смерть моего народа; горше разрушения моих крепостей — засилье зла на земле. Мы люди. Но мы не похожи на других. Мы — Ллвидди: мы правим царством этого мира от его начала. Не в наших правилах отдавать свои земли узурпаторам. Не в наших правилах уступать убийцам. Не в наших правилах забывать долг крови.

Слушайте, вожди, своего короля! Голоса убитых взывают из могил о мести; невинно погибшие требуют отомстить за жизни, жестоко украденные у них. Долг живущих — чтить память павших. Долг воина — уничтожить врага. Долг короля — защищать свой народ и давать ему все, что нужно для жизни.

Я Мелдрон Маур. Я отвечаю за свой народ в жизни и смерти. Если мне суждено пасть в бою, королевская власть останется незыблемой; царство мое не угаснет.

Так говорит король! За нашими стенами свирепствует враг. Он хочет нас уничтожить. Трусливый враг! Он не смеет бросить нам вызов в честном бою, его оружие — обман и предательство. Враг держит в осаде нашу крепость. Нас заставляют терпеть унижение! Нас заставляют сносить его гнусное присутствию у наших ворот.

Я спрашиваю вас, Мудрые Вожди, что это за снег, который беспрестанно падает с израненного неба? Что это за порывистый ветер, который всю ночь тревожит нас своим воем? Что это за лютый холод, который с каждым днем все глубже впивается зубами в землю? Что это за напасть, которая портит нашу воду и делает горьким наш хлеб? Чей гнев излился на нас кипящим маслом? Почему ужас сжимает наши сердца и заставляет кровь стынуть в жилах?

— Услышь меня, Высший Суд, и ответь, если пожелаешь: что заставило замолчать Людей Песни? Что заставляет дрожать прекрасные земли Модорн? Что это за мерзость завелась среди вершин Кетнесса? Что выгнало кабана из долины? Что заставляет оленя бежать из леса? Что крадет птиц с небес?

Пока вы размышляете, подумайте вот о чем: кто поднял руку на наше царство? Кто опустошает нашу землю? Кто заставляет слезы нашего народа литься ручьями? Кто пошел на нас войной?

Тегид сделал паузу, чтобы дать слушателям обдумать сказанное. Потом продолжил:

— Вы еще сомневаетесь? Неужели никто не осмелится произнести это имя вслух? Хорошо, тогда скажу я. На нас ополчился Нудд, Владыка Уфферна и Аннуна, Принц Преисподней! Вот кто в ответе за все эти напасти. Это лорд Нудд убил наших родичей и превратил светлое царство в несчастную пустошь. Именно Нудд Проклятый делает вдовами наших женщин, а воинов скармливает червям. Это Нудд, принц Вечной Ночи, бросил на нас полчища демонов.

Правду говорю я вам, Спутники Сердца, если мы не положим конец безобразиям лорда Нудда, совершенным против Придейна, о них скоро станет известно и в Ллогрисе и в Каледоне. И тогда трем Благословенным Царствам придется объединиться — в страданиях, а не в гармонии; в беде, а не в мире. И Альбион, прекраснейший остров в мире, будет корчиться под ненавистными коранидами Нудда.

Итак, слова прозвучали. Вожди нахмурились и переглянулись. Хрупкую тишину нарушил звучный голос Тегида.

— Вы услышали меня. Вы подумали. Теперь пришло время поделиться сокровищем ваших мудрых мыслей. Король ждет.

Принц Мелдрин, как и надлежит человеку его ранга, заговорил первым.

— Отец и король, мы всегда платили раной за рану и горем за горе. Или ты забыл это, когда лишил себя возможности говорить? — Принц не удержался и ударил в больное место. — А я призываю вас помнить. Я говорю: взыщем по праву кровавый долг. Соберем воинов — и тех, кто решится пойти с нами — и объявим войну Нудду. Возьмемся за оружие и изгоним его с наших земель.

Несколько вождей, в том числе Паладир, хлопнули руками по бедрам и одобрительно загудели. Король выслушал сына и кивнул Тегиду, чтобы склонился к его губам.

После краткого совещания Тегид повернулся и сказал:

— Король услышал тебя, Мелдрин. Он считает, что зло не изгнать из нашего царства силой оружия. То, что случилось — это болезнь. С ней необходимо справиться, прежде чем исцелится земля.

— Нет такой беды, которую нельзя было бы излечить мечом, — горделиво ответил принц.

Тегид терпеливо выслушал ответ короля, а затем озвучил его.

— Так говорит король! Ты думаешь, постигшую нас скорбь удастся преодолеть мечом? Лорд Нудд не боится наших мечей и копий. Боится он другого: Истинного Короля в его крепости. До сей поры лорда останавливало лишь одно: Песнь Альбиона.

— Ну про это я ничего не знаю, — скорчив брезгливую гримасу, ответил принц. По мне, так вся наша беда от бардов. — Он зло посмотрел на Тегида. — Вам бы стоило получше держаться за свои владения.

— Ты полагаешь, что барды Альбиона виноваты в этом ужасе? — Видно было, что Тегид разгневан.

Принц равнодушно пождал плечами и ничего не ответил.

— Говоришь, что ничего не знаешь? Тогда послушай, что я тебе скажу. — На щеках барда от волнения горели пятна. — И вы все послушайте. Я буду говорить прямо. В мир пришел Цитраул. — Все в зале разом вздрогнули, когда прозвучало имя Древнего Зла. — Оллатир, Главный Бард, схватился со зверем из преисподней и был убит. Но он успел связать его чарами. Теперь сам Цитраул ничего не может сделать. И тогда он призвал своего слугу Нудда, чтобы он терзал и уничтожал все, чем не мог обладать. Вот какая беда постигла нас.

Принц Мелдрин нахмурился и выпятил подбородок.

— Эта бардовская болтовня меня не интересует. Какое мне дело до того, как это случилось? Меня заботит только одно: как вернуть то, что принадлежит мне!

— Хорошо сказано, господин, — громко поддержал его Паладир. — Мы доказали, что можем убивать коранидов. Давайте пошлём огамическое копье всем кланам Трех Королевств и созовём всех королей с их отрядами выступить против Нудда и его Демонов.

Вот этот, с позволения сказать, план и был принят вождями Мелдрона. Вопреки всем усилиям Тегида, они так и не поверили чудовищности выступившего против них зла, и не поняли причины беды. Несмотря на все перенесенные нами тяготы, и все, что мы видели, они по-прежнему доверяли только силе оружия.

С согласия короля Тегид распустил собрание, и все разошлись, громко обсуждая будущее великое войско и славную войну, которая им предстоит. Они все еще думали, что с бедой можно справиться мечом или копьем; они все еще надеялись, что Соллен скоро кончится и погода наладится.

Громко переговариваясь, они ушли. Тогда король тяжело встал со своего трона и подошел к очагу, глядя в малиновые сполохи огня, как будто надеялся увидеть там лицо своего врага. Постояв так, он ушел в свои покои. Уходя, он обернулся, и я на миг увидел его лицо, лицо человека, простившегося с надеждой. Кожа туго обтянула череп, глаза погасли. Он видел, как жизнь уходит от него, но был бессилен отвратить конец.

Я подошел к очагу и сел на крапчатую бычью шкуру возле огня. Тегид заметил мое беспокойство.

— Король устал. Ему нужен отдых.

— Ты не сказал им о Фантархе. Почему?

Тегид поворошил угли кочергой.

— Ты же видел, в каком они были состоянии. Они бы меня не услышали.

— Может, и нет, но они все равно имели право знать.

— Вот ты им и скажи! — воскликнул он с болью в голосе. — У тебя же авен Главного Барда, тебя они послушают. — Он в сердцах бросил кочергу.

— Прекрати, Тегид! — я тоже перестал сдерживаться. — Говоришь, что у меня авен Оллатира? Может быть. Только я не просил его. Я вообще этого не помню!

— Тогда авен просто пропал! Мед пролили на сухой песок. Он потрачен напрасно! — с этими словами Тегид выскочил из зала совета, и я больше не видел его ни в ту ночь, ни весь следующий день.

Спустя два дня после совета выпал мне черед дежурить на стене. Я посмотрел вниз и поразился: демонов перед воротами стало еще больше. Сквозь снежный мрак мне удалось разглядеть множество сотен, а возможно, и тысяч коранидов, толпящихся у ворот. Они напоминали беспокойное море. Ближайшие непристойно гримасничали, испражнялись, пускали ветры, игнорируя камни, летящие со стены. И они ужасно шумели. А еще запах! Вонь стояла страшная. Едва я вдохнул запах, как меня вырвало.

— Их с каждым днем все больше, — угрюмо сообщил мне воин по имени Хвай. — Сколько ни убивай, их не убавляется.

Вскоре я понял причину.

— Что это там? — спросил я, указывая на красное свечение в скалах, кишащих коранидами.

— Костер, — ответил воин. — Они греются.

Странно. Во-первых, где они берут топливо? А во-вторых, зачем адским существам греться? До сих пор мне казалось, что холод им нипочем. Они не едят, не пьют, не спят — им вообще не нужно ничего такого. Тогда зачем им огонь?

Вопрос меня заинтересовал. Я прошел до конца стены, чтобы быть поближе и разглядеть, что там происходит. Враг действительно развел большой костер. Над огнем висел здоровенный котел. Порывистый ветер срывал с него клочья пара. У огня суетились десятки демонов, подкладывая топливо. Но для чего?

Вскоре я получил ответ на этот вопрос. Пока я вглядывался в снежную круговерть, толпа коранидов вдруг кинулась на стену. Воины стали бросать камни, сразу убив троих, и еще двоих ранили. Раненых прикончили, когда они пытались уползти. Все завершилось очень быстро. Демоны горестно взвыли над пятерыми мертвецами. Но это был еще не конец. Подскочила новая толпа. Но вместо того, чтобы броситься на стену, как это сделали первые, они схватили искалеченные трупы своих товарищей и утащили прочь. «Любопытно», — подумал я. А потом увидел, что демоны делали со своими мертвыми. Я смотрел, не веря своим глазам. А потом побежал искать Тегида.

Глава 32. КОТЕЛ

— Пойдем со мной, Тегид. Ты должен кое-что увидеть.

Бард сидел один перед огнем в зале королевского совета. Он старательно вырезал знаки огамического письма на древке копья, с помощью которого принц Мелдрин и боевые вожди хотели призвать королей Альбиона на славную битву. Мы оба знали, что из этой затеи ничего не выйдет. Не будет ни призыва, ни славной битвы. Вожди Мелдрона Маура даже не подумали о том, кто понесет копье, как пробиться через толпу коранидов у ворот и как доставить копье по назначению в непрекращающийся Соллен. Они просто не подумали об этом.

— Не на что мне там смотреть, — огрызнулся Тегид.

— Но ты обязательно должен это увидеть, — произнес я самым убедительным голосом.

— Оно подождать не может?

— Нет.

Он со вздохом отложил копье в сторону.

— Ладно, — раздраженно проворчал он. — Пойдем, посмотрим, что там такое, что не может ждать. — Он поднялся, смахивая стружки с колен.

Мне показалось, что, несмотря на недовольный тон, он с удовольствием оторвался от бесполезной работы и без дальнейших возражений пошел со мной. Мы осторожно пробрались между спящих людей и перед выходом поплотнее закутались в плащи. Я откинул бычью шкуру и вышел в настоящий снежный буран. Ветер трепал полы плащей, пытаясь сорвать их с плеч, но мы, наклонившись, дошли до стены и поднялись на вал. Я показал Тегиду, куда надо смотреть. Багровые отсветы мелькали на камнях там, где горел костер. Ветер прибивал клочья сернистого дыма к земле, окрашивая снег в грязно-желтый цвет.

— Видишь? — спросил я.

— Ну и что? Подумаешь, развели огонь, — он пожал плечами.

— Действительно, ничего особенного, — согласился я. — Но скажи мне, ищущий знаний, зачем они его развели?

Тегид хотел было ответить, но задумался, склонив голову набок.

— И впрямь, зачем?

— Вот! — Я жестом позвал его за собой к тому месту, откуда было лучше видно. — Посмотри, что там? Видишь? — Я указал в снеженный сумрак.

— Котел, — ответил Тегид, присмотревшись.

— Верно, котел. А теперь смотри, что будет. — Я махнул рукой в сторону ворот.

Некоторое время не происходило ничего. Ветер хлестал нас по щекам, хлопал полами плащей. Но долго ждать не пришлось. Последовала очередная бессмысленная, на первый взгляд, атака на стену. Эти попытки штурмовать ворота предпринимались за последние несколько дней регулярно, к ним все привыкли, разве что со временем они становились чаще. На этот раз меткие камни убили четверых демонов; они недолго катались по снегу, издавая ужасные вопли. Но тут же набежали их приятели, подхватили тела и унесли. Тегид признал, что зрелище любопытное, но не понимал пока того, что видел.

— Подожди немножко, — посоветовал я, — и смотри внимательно.

Изломанные тела четырех убитых коранидов отнесли к огромному котлу, перевалили через край, и трупы канули в кипящее варево. Огонь под котлом взметнулся выше.

— Они собираются их съесть! — с отвращением проговорил Тегид.

— Ничего подобного! Они не едят мертвецов. Смотри.

Пузатый горбун с крысиной мордой прыгнул на борт котла и сунул длинную черную палку в бурлящую глубину. Помешал варево и достал палку.

— Что… — начал Тегид.

— Смотри, — сказал я, не отрывая глаз от окутанного паром верха котла.

Я еще не договорил, как один из трупов начал подниматься из котла: сначала рука и нога, а затем голова, плечи и туловище. Руки двигались, голова тоже. Нежить вскарабкалась на край посудины, не обращая внимания на пламя, лижущее его блестящие пятки, а затем спрыгнула на землю и присоединилась к толпе своих чудовищных товарищей.

Тем временем из пены показался второй демон и тоже перелез через край. Голова третьего трупа покачалась на поверхности, а потом захлопнула пасть, а глаза, наоборот, широко распахнула. Он схватился за край двумя руками, рывком выпрыгнул из котла и растянулся на камнях за пределами костра. Последний труп точно так же вылез из котла и присоединился к орде.

— Crochan-y-Aileni, — мрачно пробормотал Тегид, — Котел Возрождения. Вот как они ухитряются сохранять численность! Мы не можем их убить. И остановить не можем! — Голос его звучал совершенно потерянно. Он готов был признать поражение.

— Ты говорил, что Песнь остановит их, — напомнил я.

— Песнь утрачена.

— Значит, надо ее найти.

Тегид невесело усмехнулся.

— Это невозможно.

— Только дурак будет сидеть и ждать, пока начнется голод или нас захватят эти изверги со своим проклятым котелком. Но мы с тобой, брат, все-таки не полные идиоты!

Бард посмотрел на меня так, что я подумал, не собирается ли он сбросить меня со стены. Но затем он еще раз взглянул на котел и на толпы скачущих вокруг него коранидов, длинно вздохнул и повернулся ко мне.

— Что ты предлагаешь?

— Искать Фантарха. Возможно, он не умер. Мы же не знаем, точно ли он умер. И не узнаем, пока не найдём его.

— Невозможно, — проворчал Тегид. — И бесполезно.

— Так что нам терять?

— Хорошо. Повторю, если ты не понял с первого раза. Никто, кроме Пандервидда, не знает, где обретается Фантарх, — Тегид сокрушенно покачал головой. — Оллатир знал и…

— Оллатир мертв, — отрезал я. Пессимизм Тегида начал меня раздражать. — Ты твердишь одно и то же. А я тебе скажу: кто-то точно знал, где поселился Фантарх, раз он его убил. Чтобы убить, надо знать, где искать жертву.

Тегид хотел возразить, но вместо этого внезапно выпрямился, его глаза сузились. До него дошло, что я сказал.

— Уверен, — продолжал я, — либо мы выясним, кто убил Фантарха, либо узнаем, как они его обнаружили.

— Это не так просто.

— Трудно. Но трудное — не то же самое, что невозможное.

— Вот теперь ты сказал, как бард. — Тегид позволил себе мимолетную улыбку.

Вообще-то, говорил я не всерьез, но пока говорил, вспомнил свои слова, сказанные бенфейт: «Мне кажется, что эта задача для барда, — сказал я ей тогда. — Но что смогу, я сделаю».

— Это задача для барда, — сказал я. — Мы оба знаем, что я не бард, но авен Главного Барда у меня. Да, я понимаю, на моем месте должен был быть ты. Я для этого не гожусь, но раз уж так получилось, ничего не поделаешь.

Наверное, Тегид хотел улыбнуться, во всяком случае, губы у него дернулись, но он так ничего и не сказал.

— Я готов делать, только не знаю, что. А ты — бард. Вот и скажи мне. Я ничего не помню из того, что сказал Оллатир. Но хотел бы вспомнить. Мне кажется, что если я вспомню, это пойдет нам на пользу.

Тегид по-прежнему молчал, но я знал, что он тщательно обдумывает мои слова. И я чувствовал, что он борется с обидой и разочарованием. Он пристально посмотрел на меня — как будто я был незнакомой лошадью, а он — покупателем, пытающимся сообразить, до какой степени можно доверять продавцу. Наконец он решился:

— Ты действительно сделаешь все, что я тебе скажу?

— Сделаю, что в моих силах.

Тегид резко повернулся и сказал:

— Иди за мной.

Глава 33. СЕРДЦЕ ДУШ

Ветреная ночь стояла на дворе. Из двери зала рекой расплавленной бронзы падал свет. Пламя наших факелов рвалось на ветру, как будто хлопали крылья невидимых птиц. Я прикрыл лицо плащом. На крепостных стенах горели факела стражи. У ворот по-прежнему завывали кораниды, иногда слышались крики воинов, по-прежнему бросающих камни в мерзкий выводок.

Тегид привел нас к небольшому каменному строению рядом с большим залом. Я помнил, что здесь располагался склад кож, шерсти и других припасов, внутри у стен лежали свернутые тюки шерсти и дубленых бычьих шкур. Были также куски пчелиного воска и мотки шерсти, чтобы ткать. Пол был деревянным, окон в стенах не видно. В центре помещения стоял столб, а рядом с ним квадратное отверстие в полу. Тегид подошел к дыре, передал мне свой факел и ступил на деревянную лестницу. Вскоре снизу донесся его голос: «Давай факел».

Я подошел к краю дыры и передал вниз сначала один факел, затем другой. Держась за столб, я начал спускаться, нащупывая ступени лестницы. Спустившись, я с опаской выпрямился.

— Сюда, — позвал Тегид, протягивая мне факел.

Оказывается, из подвала вели два прохода. Тегид выбрал правый. Здесь было сухо, но холодно почти как на улице. От наших губ поднимался пар. Шагов через тридцать проход заканчивался большим помещением; здесь можно было выпрямиться. С одной стороны пещеры в стене была выбита ниша. Тонкая струйка воды сочилась из стены, стекая куда-то вниз, на дно цистерны. В стене напротив ниши над круглым отверстием в полу висела веревка с узлами.

Тегид подошел к этому люку и передал мне свой факел. Затем он взялся за веревку с узлами и начал спускаться.

— В стене есть ступеньки, — глухо донесся снизу его голос. — Держись за веревку и спускайся. Только сначала брось мне факелы.

Я так и сделал. Тегид подобрал факелы и поднял их повыше, чтобы я видел ступени, выбитые в стене. Придерживаясь за веревку, я спустился в большую круглую комнату со сводчатым потолком. Это оказалась часть цистерны для сбора воды. Каменный выступ окаймлял темный водоем. Не говоря ни слова, Тегид вручил мне мой факел, повернулся и пошел вперед по уступу. Здесь в стене чернело очередное отверстие.

С факелами мы влезли в него и двинулись дальше — сначала на четвереньках, затем и вовсе на животе, и только потом свод ушел вверх и можно стало распрямиться. Света факелов хватало всего на пару ярдов, но я видел, что дальше коридор спускается под небольшим углом, а потом поворачивает. Стены прохода были мокрыми. Вода капала с невидимого потолка. Здесь мне показалось теплее, хотя, возможно, я просто вспотел, пробираясь каменным лазом.

Не могу сказать, как долго мы шли. Я давно потерял счет шагам. Временами каменный коридор сужался настолько, что приходилось протискиваться боком. Потом стены опять раздавались вширь, а в некоторых местах даже терялись в свете наших факелов. Пол уходил все круче вниз, ноги скользили. Наверное, здешние коридоры некогда проточила подземная река. Мне даже показалось, что я слышу слабый шум бегущей воды.

А потом мы оказались в огромной пещере, явно естественной. Через центр пещеры протекал поток, широкий, но не слишком глубокий, и Тегид проследовал за его течением, направляясь к расщелине в стене. Туда уходила вода. Трещина начиналась от пола и кончалась под потолком. В нее мог свободно пролезть человек.

— Это чрево горы, — сказал Тегид, и его голос эхом разнесся в пустом пространстве. — Здесь рождаются барды. За этой трещиной пробуждается авен.

Он поднял факел и осветил край трещины. Квадратный участок стены был сглажен, а в центре вырезан рисунок. Я видел его и раньше. Он встречался часто по всему Альбиону: узор с гипнотические петлями и завитками украшал браслеты, его изображали на татуировках, брошах, щитах, деревянной посуде… почти везде. Такие же узоры высекали на стоячих камнях; вырезали в дерне на вершинах холмов.

— Такое же я видел на каменном столбе на Йнис Бейнайл, — сказал я, указывая на резьбу. — Что это означает?

— Мор Силх, лабиринт жизни, — сказал Тегид. — С его помощью идут в темноте жизни, света хватает, чтобы видеть на шаг-два впереди, но не более того. И перед каждым поворотом душа должна решить, идти ли ей дальше или возвращаться тем же путем, каким пришла.

— И что бывает, если душа не хочет идти дальше?

— Тогда застой и смерть, — раздраженно ответил Тегид. Казалось, сама мысль о том, чтобы отступить, ему не нравилась.

— Ну хорошо. А если душа отправится дальше?

— Она станет ближе к цели, — ответил бард. — Конец пути всех душ один — Сердце Душ.

Тегид подошел к нише, высеченной в стене, и достал два новых факела. Зажег их от своего, почти догоревшего. Старый положил в нишу и велел мне сделать то же самое. Нагнувшись, бард шагнул в расщелину. Я слышал его шаги и видел блики огня на блестящих стенах. Он позвал меня:

— Иди за мной, брат. Здесь начинается память.

Я нагнулся, протиснулся через проем и почти сразу вышел в проход с высоким потолком, достаточно широкий, чтобы стоять, вытянув руки в стороны. Изогнутые стены штольни блестели, словно отполированные. По полу тек ручей. Но где-то рядом я слышал шум потока куда более мощного.

Я не ошибся. Очень скоро мы оказались в огромном лабиринте, насколько я понял, повторяющим рисунок на стене, и шум падающей воды теперь слышался со всех сторон, поскольку дорога, по которой мы шли, изобиловала непредставимыми поворотами. Мы шагали по щиколотку в очень холодной воде. Ноги быстро промокли и онемели от холода.

Какое-то время Тегид шел молча, а потом принялся рассказывать об этом месте и о том, зачем мы сюда пришли.

— Здесь все очень древнее, — произнес он, похлопав по гладкому камню. — Сделано еще до того, как в Придейне вообще появилось хоть что-то. Это омфал нашего королевства, Средоточие Придейна. Наши короли хранили и защищали его от всего мирского царства.

Кое-что становилось яснее. А я-то все гадал, зачем Мелдрону Мауру понадобилась крепость на самом краю его земель.

— Но ты же говорил, что священный цент Альбиона — Белая Скала.

— Да, и она тоже, — ответил Тегид, похоже, совершенно не смущенный тем, что священных центров может быть несколько. — И каждый, кто намерен стать бардом, должен пройти этим путем в Сердце Душ.

Мы шли по извилистому проходу и в конце концов пришли к тому, что я сначала принял за глухую стену, но, подойдя ближе, увидел, что на самом деле это был очередной крутой поворот, а за ним раздваивающийся коридор. Тегид уверенно свернул в правый, и мы пошли дальше, подняв факелы повыше.

Лабиринт меня совершенно сбил с толку. Если бы не Тегид, я давно и безнадежно заплутал бы. Я ощущал себя потерянной душой, бредущей в одиночестве за светом путеводного факела в надежде достичь неизвестно чего. А вода, текущая по стенам, была подобна времени или проходящей жизни.

Проход снова резко повернул, и мы двинулись по следующему извилистому коридору. Тропа стала еще круче. Мне показалось, что очередной поворот явился одновременно буквальным и символическим поворотным моментом, точкой, требующей принятия решения. Впереди была темнота и неопределенность, дороги позади уже не видно. Идти вперед означало довериться Создателю Лабиринта, верить в награду, ждущую впереди в Сердце Душ, и надеяться, что не придется проклинать себя за это решение.

Повороты теперь случались все чаще. Наверное, мы приближались к центру лабиринта. Звук падающей воды тоже стал громче. Что ждет нас впереди?

Шум воды, темнота, холод, твердость камня — у меня возникло ощущение, какое, должно быть, возникает у адепта, ждущего посвящения. «Здесь начинается память», — сказал Тегид. Память начинается с рождения. Значило ли это, что я был рожден для чего-то? Или что-то рождалось во мне? Уверенности не было, но ожидание нарастало с каждым шагом.

Повороты становились еще круче, мы пошли быстрее. Пульс участился, и меня охватило предвкушение. Вода, огонь, темнота, камень — меня окружал мир стихийной простоты. В костях и крови копилось непонятное напряжение. Разум уловил древний призыв к жизни, вырвавший человека из царства стихий.

За последний поворотом нас ждал большой круглый зал. Пустой, если не считать дыры в полу, где исчезал ледяной поток, сопровождавший нас на изгибах лабиринта. Судя по звуку, вода падала куда-то очень глубоко, и там разбивалась о камни.

— Мы в Сердце Душ, — коротко объяснил Тегид. — Здесь память гаснет.

«Память гаснет, когда человек умирает, — размышлял я. — Но умереть для одного мира — означает родиться в другом. Жизнь перестает течь в этом мире, но продолжает свой путь в другом».

Волосы у меня на затылке встали дыбом. «В другом…» Фантарх спит.

Стоя в ледяной воде, прислушиваясь к звуку падающей воды, я вновь испытал ужас той ночи на священном кургане. Я снова увидел надвигающуюся пасть Цитраула и почувствовал, как рука Оллатира крепко сжимает мое плечо, и слышал его свистящий шепот. Те странные слова, которые Главный Бард завещал мне с последним вздохом.

— Domhain Dorcha, — произнес я. — Место за пределами.

Глаза Тегида расширились.

— Где ты услышал эти слова?

— Оллатир говорил, — ответил я и рассказал ему то, что помнил. — Тогда я не понимал, зато теперь знаю. Фантарх спит там, в месте за пределами. Вот что сказал Оллатир. — Я указал на отверстие, через которое утекала вода. — Там мы найдём Фантарха.

— Ты готов? — тихо спросил Тегид.

— Готов.

Дрожа от волнения, я подошел к отверстию в полу и попытался разглядеть хоть что-нибудь. Однако за краем дыры мы ничего не видели. Вода шумела в невидимых глубинах внизу. Я попытался прикинуть, как далеко до дна. Тегид бросил свой факел вниз. Он падал, неторопливо поворачиваясь, и освещал все те же полированные стены, а потом достиг дна и погас. Бард поднял голову, и наши взгляды встретились.

— Что скажешь, брат?

— Другого пути нет, — ответил я.

— Очень может быть, что и пути назад нет, — с сомнением промолвил он.

Да уж! У нас с собой не было веревки, и вообще ничего, что помогло бы спуститься. Мы должны решать, не зная, к чему это приведет. Если мы потерпим неудачу, второго шанса не будет, и спасения не будет. Нам предстояло рискнуть всем, довериться слову умирающего барда.

— Если бы Оллатир был сейчас с нами и сказал тебе спуститься в эту дыру, — спросил я, — ты бы это сделал?

— Конечно, — без колебаний ответил Тегид. Его вера в своего учителя была простой и не знающей сомнений.

Этого мне хватило. Я всмотрелся в темноту. Передо мной была тьма, чернее забвения. Вполне возможно, что внизу нас ждет гибель.

— Кто пойдет первым?

— Я, — решительно ответил бард. — Когда я крикну, брось свой факел. Я постараюсь поймать его. — Затем он просто шагнул в дыру. Я услышал плеск, когда он ударился о воду, и некоторое время ничего не происходило. Потом я услышал кашель и фырканье.

— Тегид! Ты в порядке? — Я лег на живот и опустил факел как можно ниже.

— Холодно! — прокричал он, и эхо раскатилось где-то внизу. Я слышал, как он барахтается в воде, а затем бард крикнул:

— Бросай факел. Я прямо под тобой.

Я опустил факел насколько возможно и выпустил его из руки.

— Держи!

Я видел, как факел переворачивается в воздухе и был уверен, что сейчас огонь погаснет. Но нет, незадолго до того, как факел коснулся воды, из темноты вынырнула рука и ловко схватила факел. Тут же Тегид взмахнул им и крикнул:

— Есть! Я поймал!

Теперь я видел его улыбающееся лицо.

— Твоя очередь.

Он отодвинулся в сторону, а я сел на край отверстия, свесив ноги в пустоту. Тьма ощутимо давила на глаза, легким, как будто не хватало воздуха. По мне текла холодная вода. Еще немного, и я тут замерзну. Я оттолкнулся от края и полетел вниз. Ощущение полета в абсолютной темноте оказалось неприятнее, чем ожидалось. Мне казалось, что я падаю уже очень долго, и буду падать так вечность. Я как раз начал задавать себе вопрос, достигну ли я когда-нибудь дна, и в этот момент ударился о поверхность воды. Она сомкнулась у меня над головой, и я продолжал погружаться во влажный, темный, очень холодный водоем. Быстрее, чем ожидал, я почувствовал под собой каменное дно. Оттолкнувшись ногами, я взлетел вверх, и тут же попал под струю воды, льющейся сверху. Тегид стоял на краю бассейна и высоко держал факел. Я подплыл к нему; он подал руку и выволок меня из воды.

Что-то несомненно изменилось вокруг, словно мы действительно перешли из одного мира в другой. Тегид повернулся и при движении факела я заметил мимолетный отблеск на стене, словно искра мелькнула.

— И что теперь? — спросил я. Эхо заметалось по залу.

— Надо понять, где мы оказались, — ответил Тегид.

Мы обследовали помещение. Оно было круглым и явно неестественного происхождения. Напротив нас виднелся узкий туннель. Других вариантов не оказалось, и мы вошли в очередной проход. В стенах сверкали друзы серебристых кристаллов. Довольно долго мы спускались куда-то. Дважды по пути мне мерещились какие-то звуки, и я останавливал Тегида.

— Подожди! Слушай!

Мне казалось, что я слышу низкое ритмичное не то жужжание, не то гудение, похожее на мурлыканье большой кошки или храп животного. Через минуту у меня не осталось сомнений. Впереди что-то было. Я представил, как выпадаю из туннеля прямо в логово спящего пещерного медведя.

Туннель спускался все ниже, свет факела вспыхивал на кристаллах в стенах. Я коснулся кончиками пальцев стены туннеля и обнаружил, что она теплая. Это что же, мы приближаемся к расплавленному ядру земли? И продолжаем спускаться?

Неожиданно туннель закончился куполообразной камерой. Казалось, она выдолблена в огромном кристалле. Свет факела отражался и усиливался множеством граней. Сразу стало очень светло. После темноты света оказалось слишком много, поэтому я не сразу разглядел груду камней в центре комнаты. Тегид дернул меня за руку и молча кивнул на холм.

Мы подошли ближе. Тегид поднес факел, и я понял, что из-под груды камней высовывается человеческая рука. Плоть сморщилась, кости просвечивали сквозь бледную кожу.

— Мы нашли могилу Фантарха, — сказал Тегид сдавленным шепотом.

«Холодный камень покрывает его». Бенфейт права: Фантарх мертв. И наши надежды мертвы. Все труды оказались напрасны.

Глава 34. МЕСТО ЗА ПРЕДЕЛАМИ

— Его убили, — сказал Тегид глухим голосом. — Песнь смолкла. Ее не восстановить. — Бард выглядел усталым и сдавшимся. — Нам здесь больше делать нечего.

Он повернулся, намереваясь уходить, но я все еще стоял, глядя на безжизненную руку, протянутую к нам из каменного надгробья.

Тегид уже направился в туннель, чтобы начать долгий путь обратно в верхний зал. Мне нужно бы пойти за ним, но ноги не желали идти. Мы нашли Фантарха. Да, но кто-то другой нашел его раньше. Его убили и похоронили в Domhain Dorcha, месте за пределами Сердца Душ. Но мы уже так далеко зашли… и ведь у нас действительно важное дело. Я должен увидеть тело. Пока у меня были только слова Тегида.

— Ты идешь? — нетерпеливо спросил бард.

— Нет, задержусь. Я должен увидеть тело собственными глазами. До тех пор не поверю, что он мертв.

— Да что ты задумал! — вскричал он. — Нечего тут больше смотреть. Это конец.

— Я не уйду, пока не увижу, — тихо, но непреклонно сказал я. — Уходи, если хочешь, но я должен задержаться.

— Идиот! — гневно взревел он. — Я же тебе сказал: мы зря пришли!

Я не винил Тегида за эту вспышку. Ведь это я его уговорил, вселил в него надежду, а теперь эта последнюю, драгоценную надежду у него отняли. Чего мы добились? Он ведь и так говорил, что Фантарх мертв, и теперь нет возможности избежать гибели для всего Альбиона.

— Тегид, пожалуйста, — сказал я, — мы столько прошли…

Губы барда сжались в твердую прямую линию, но я видел, что он не оставит меня. Я подошел к могильнику и начал перекладывать камни. Тегид некоторое время наблюдал за мной, а когда понял, что я намерен раскопать весь курган, сдался и пришел мне на помощь. Пристроив факел между двумя камнями, мы начали осторожно оттаскивать камни.

Мы работали молча, и вскоре показался кусок грязной белой ткани. Я сдвинул еще несколько камней и увидел серую смятую руку. Мы продолжали снимать камни, пока тело не оказалось полностью на виду, а затем отошли назад, чтобы посмотреть на результат наших трудов.

Тело Фантарха выглядело именно так, как и должно выглядеть тело человека, прожившего бесчисленные годы. Мертвец был одет в белое с поясом из плетеного золота. На шее — широкое плоское кольцо, прикрывавшее верхнюю часть груди. В правой руке зажат церемониальный нож из блестящего черного камня; золотой жезл лежит на сгибе локтя. А вот левая рука пуста и ноги босы.

Мерцающий свет факела придавал лицу покойника вид живого, если бы не запавшие глаза и щеки. Благородная голова, хотя и разбитая камнями, седые волосы и ястребиный нос, сильный подбородок и решительная челюсть, заросшая белой бородой, — облик пророка. Даже после смерти Фантарх сохранил достоинство, даже теперь вид его внушал почтение, а что уж говорить о том, когда он был жив!

Тело давно лежало в камнях, но ни малейшего признака тления я не видел. Казалось, он спит, и стоит лишь коснуться его щеки, как он проснется. Я и коснулся, но плоть была деревянной и холодной. Я отдернул руку, как будто коснулся горячего железа.

До этого момента я, кажется, воображал, что Фантарх как-то еще поживет немного, чтобы помочь нам, но теперь убедился: Тегид прав.

Все это время бард молчал. Он просто скорбно смотрел на изломанное тело перед собой. Взглянув в последний раз на покойника, он повернулся и пошел к туннелю, взяв с собой факел.

Когда свет факела исчез, меня охватило отчаяние, такое черное и безнадежное, что я упал на колени перед могильным холмом. Я чувствовал себя обманутым и оскорбленным. Если бы я только был быстрее, подумал я, и умнее. Щеки мои горели от стыда и гнева на собственную лень и глупость. Но нет. Фантарха убили задолго до того, как я решил его искать, до того, как Нудд уничтожил Сихарт. Ночь, когда мы встретились с Цитраулом, была ночью смерти Фантарха.

Значит, мы были обречены с самого начала; еще до того, как вышли к Финдаргаду. Все предрешено. Тегид прав — нам здесь нечего делать, а я — дурак. У нас не было шансов.

Я ненавидел лорда Нудда, я хотел уничтожить всех коранидов, очистить землю от их мерзкого присутствия. Мне хотелось втоптать их в грязь, превратить в слизь, из которой они возникли. Желание было столь сильным, что требовало выхода. Я двумя руками схватил ближайший камень и поднял над головой. С утробным хеканьем я хватил им о стену так, словно передо мной был сам Повелитель Ужаса.

Камень разбился. Соприкосновение со стеной вызвало сноп искр. И вдруг весь подземный грот взорвался ослепительным светом. А все прочие звуки перекрыл невероятный музыкальный аккорд. Словно умелая рука барда ударила по струнам огромной арфы. Мне показалось, я слышу последний такт удивительной песни, наполнившей сердце трепетом радостного ожидания. Чудесный звук наполнил грот, проникая в каждую трещину, в каждую щель, в каждый темный угол пещеры, многократно отражаясь от граней кристаллов в стенах. И сами кристаллы зажглись ровным светом, словно их подпалил брошенный мной камень.

Звук этого неземного аккорда заполнил всего меня, свет ослепил, и одновременно в мозгу вспыхнула череда ярких образов. Состояние было сродни лишнему рогу золотой медовухи на пиру. Передо мной предстал чудесный мир: живой, полный красоты и изящества; благословенный мир, одетый в зеленый и синий цвета — несравненная зелень травы и деревьев, поросшие лесом склоны холмов; сияющая голубизна ясного неба и движущейся воды; мир, созданный для человечества и отвечающий всем потребностям; мир, в котором каждая добродетель провозглашается и превозносится самим материалом, пошедшим на ее изготовление — от крошечного зеленого листа до огромной горы, — все вокруг по-своему провозглашало великую славу добра и справедливости.

Видение стало прекрасным до боли. Каждое растение, дерево, гора или птица окутались радужным сиянием. Любая деталь виделась так ясно, словно она только что вышла из небесного горна. Мой слух невероятно обострился: я услышал крик охотящегося орла, кружившего в воздушных потоках над Инис Скай; я слышал топот копыт дикой свиньи по сухим листьям в лесах Инис Оэр; низкое гудение синего кита, идущего по видимой лишь ему водной дороге в глубине моря.

А поверх всего — музыка! И какая музыка! Дальние голоса труб, чарующий перебор струн арф: тысяч труб, тысяч арф! Далекие голоса девушек сплетали сладостную мелодию, слишком прекрасную, чтобы ее можно было вынести без душевной боли. Я услышал громкий зов карникса и резкий звук охотничьего рога. Я услышал ритмичный грохот бойрана, настойчивый, неотразимый. Я слышал все, что происходило в этом мирском царстве, но все звуки звучали высоко и возвышенно, всегда новые, всегда свежие, как будто они только что явились миру.

{Карникс — духовой инструмент кельтов железного века, использовавшийся между 300 до н. э. и 200 н. э. годами. Разновидность бронзовой трубы, вертикального расположения, с раструбом в виде головы животного, например кабаньей. Использовался во время сражений, вероятно, для подачи сигнала к атаке воинам и устрашения противника.

Бойран — ирландский рамочный барабан диаметром от 25 до 65 см (10—26 дюймов). К одной стороне крепится головка из козьей кожи, другая сторона открыта, чтобы одна рука могла быть помещена на внутреннюю часть головки барабана с целью контролировать высоту и тембр. С помощью шестигранного ключа кожа бойрана натягивается или ослабляется в зависимости от погоды.}

Даже когда богатство этого необычайного зрелища захлестнуло меня с головой, я понимал, что вижу сам Альбион, но выше, благороднее и чище, чем Альбион, знакомый мне. Этот Альбион пребывал в невыразимой чистоте, безупречный, без изъянов. Передо мной открылась редчайшая сущность Альбиона, словно бесценный эликсир непревзойденного совершенства.

Полнота чувств едва не повергла меня в обморок. Голова кружилась от восторга. Я хотел засмеяться и в ту же секунду рот мой рот наполнился необыкновенной сладостью — не приторной, как мед, а нежной и чистой — самым редким и прекрасным вкусом, какой я когда-либо знал. Я облизнул губы, они тоже стали сладкими. Блаженство разлилось в воздухе, оно было повсюду.

Зрение, звук и вкус объединились; выдержать такое было почти невозможно. Я громко рассмеялся и смеялся до тех пор, пока смех не превратился в слезы, принесшие облегчение. Экстаз света и музыки! Я был погружен в звук, как мошка в янтарь. Океан звуков! Подобно клочку пены, уносимой отливом, меня несла огромная сила музыки. Музыка плескалась вокруг и сквозь меня; я слился со звуками, как сливается звук флейты с дыханием, которое его наполняет. Я сам стал звуком.

Так же внезапно, как начался, этот невероятный фейерверк чувств кончился. Еще мгновение я падал откуда-то из поднебесья, а затем рывком пришел в себя. Музыка смолкла, мерцающий свет потускнел. И я понял, что мое видение продолжалось не дольше одного-двух ударов сердца, ровно столько, сколько звучал удар разбивающегося камня. И мне открылся смысл видения, заключенного в невыразимой музыке.

То была Песнь Альбиона. Не вся песнь, только маленький ее фрагмент; вот что я услышал. Но этот крошечный фрагмент наполнил меня силой, мудростью и мощью. Песнь изменила меня, глубоко и навсегда. Я не мог сказать, чего именно коснулись изменения, пока не вернулся с факелом Тегид.

— Что здесь произошло? — спросил он, вбегая в зал.

— Ты слышал?

От удивления он чуть не выронил факел. Бард отпрянул и выставил перед собой руку, словно защищаясь.

— Что с тобой, брат? — спросил я, подходя ближе.

Тегид не отвечал. Он продолжал таращиться на меня, словно видел впервые.

— Что ты увидел, Тегид? — Я уже начинал злиться. — Да перестань ты на меня пялиться. Ответь мне!

Он сделал осторожный шаг ко мне, но при этом смотрел на меня вполоборота, готовый в любую минуту бежать. Факел дрожал у него в руке, и я отобрал его, чтобы бард не уронил наш единственный источник света. Тегид съежился и умоляюще сложил руки на груди.

— Пожалуйста, господин! — воскликнул он. — Я не могу на вас смотреть!

— Да что такое с тобой? О чем ты говоришь? Тегид? — Я шагнул к нему.

Он отпрянул, закрыв глаза ладонями. Я остановился.

— Почему ты прячешь глаза? Тегид! Отвечай! — потребовал я, повысив голос. Мой крик заполнил хрустальный грот и прокатился по подземным залам со звуком, похожим на раскат грома.

Тегид неожиданно рухнул на пол. Я шагнул к нему, и мне показалось, что я вижу его сжавшуюся фигуру с огромной высоты. Тут меня самого начало трясти; сначала задрожали руки, потом все тело — каждый мускул, каждый внутренний орган сотрясала дрожь.

— Тегид! — крикнул я. — Что со мной не так?

Теперь я и сам упал на землю, скрипя зубами. Странные слова, слова, которых я не знал, не мог знать, вырвались из моего горла. При каждом звуке я чувствовал, как мое тело тает. Я стал духом, сбрасывающим грубые покровы; что-то, а скорее всего я сам настоящий поднималось изнутри моего тела, как будто проходя через слои плотных облаков, воспаряло в более высокие области ясности и света, пока я не стал всего лишь призраком, освобожденными из тюрьмы неуклюжего глиняного сосуда. Я, дух, летел высоко-высоко, выше горных пиков над бушующим морем, так высоко, как орел над Инис Скай.

Наконец меня окружила мягкая, темная тишина. И это казалось благословением еще чудеснее славной музыки и света моего предыдущего видения. Ибо только здесь, в тишине я мог слышать и чувствовать самый фундамент творения: вечного и неизменного, непоколебимого и неопровержимого, неисчерпаемого в своем изобилии, полного и содержащего все, что было или когда-нибудь будет.

Я погрузился в благословенную тишину и позволил ей окутать меня терпеливой, непреходящей нежностью. Я отдался ей, и она приняла меня, как огромный океан принимает песчинку, падающую в его бездонные глубины. Я нашел неподвижный центр, вокруг которого совершается танец жизни; я стал единым с миром, подателем всего сущего. Я ощущал тишину как утешение, я проник в нее, и она проникла в меня, заключила в вечные объятия, подобные любящим рукам матери. И я успокоился как потерянный ребенок в исцеляющих объятиях матери.

Я очнулся в темноте, черной как смоль. Факел выпал у меня из рук и погас. Я лежал на боку, подтянув колени и прижав голову к груди. Пришло время вставать. При первом же движении раздался взволнованный голос Тегида:

— Где ты, господин?

— Здесь, Тегид, — ответил я. Все болело: лицо, голова, руки, ноги. Наверное, я метался в забытьи, и теперь все тело покрывали синяки. Послышался шелест одежды и меня неуверенно коснулась рука Тегида.

— Ты ранен? — спросил он.

— Кажется, со мной все в порядке, — ответил я, подвигав больной челюстью. — Ничего не сломано. Думаю, даже стоять смогу.

— Факел я нашел, но он догорел. Я не могу зажечь его снова, — ответил бард и добавил в тихом отчаянии: — А другой взять неоткуда.

Я осторожно встал. Слегка качало, но это ничего. Главное — силы вернулись… и зрение. Не знаю как, но я видел! То, что раньше было полной и абсолютной тьмой, теперь стало тусклым светом, как внутри королевского зала ночью. Я мог видеть в темноте! Однако в тот момент это меня не удивило, я просто отметил — вижу. Возможность пришлась очень кстати, хотя оставила по себе немалое изумление.

— Не беспокойся, брат, все в порядке, — сказал я и объяснил, что вижу достаточно хорошо, чтобы найти дорогу назад. Я повернулся к куче камней, среди которой лежало тело Фантарха. Он был мертв, но песня — Песнь Альбиона — не умерла вместе с ним. Мудрый Фантарх позаботился об этом. Полагаю, что убийцы, осмелившиеся разбудить столь могущественного человека, просто завалили камнями его немощное тело, а дальше Фантарх умер сам, но не раньше, чем нашел способ спасти драгоценное сокровище.

Беспомощный Фантарх сильными чарами, должно быть, привязал Песнь к камням, наваленным сверху и в конце концов убившим его. Песнь не пропала. Камни у моих ног хранили ее.

Я быстро подошел к дальнему концу грота и осмотрел стену. Как я и ожидал, здесь нашлось то, чего мы не заметили при свете факела: низкий проход, заваленный камнями. Я понял, что убийцы пришли в хрустальный грот не тем путем, который проделали мы с Тегидом. Похоже, они ворвались внутрь снаружи, а затем использовали выпавшие из стены камни, чтобы похоронить под ними Фантарха.

— Тегид, — я бросился к могильному кургану, на ходу снимая плащ. — Возьми свой плащ и расстели на полу.

— Зачем? — спросил он, оборачиваясь на мой голос.

— Сейчас объясню, только сначала сделай то, что я сказал, и побыстрее. Надо торопиться и горячо помолиться Благомудрому, чтобы мы не опоздали.

Глава 35. ПОЮЩИЕ КАМНИ

Я не знаю, как долго мы пробыли в Domhain Dorcha, за пределами Сердца Душ, глубоко внутри горы. До крепости мы добрались быстро, хотя путь оказался нелегким. В основном, из-за груза, который мы несли. Мы прошли той же дорогой, которой воспользовались убийцы, и каждый из нас тащил на спине плащ с камнями с могилы Фантарха.

В нескольких десятках шагов от зала, где покоился Фантарх, туннель выходил в естественную пещеру, прорезанную в скале подземной рекой. Река с грохотом мчалась мимо, куда-то в глубь земли. Но нам надо было наверх, и мы с трудом поднимались шаг за шагом, тащя тяжеленные плащи, набитые камнями.

Тегиду приходилось трудно. Я-то видел в темноте, а ему оставалось довольствоваться только моими указаниями. Он слепо шел за мной, стараясь ступать след в след. Тем не менее, мы спотыкались и падали, вставая каждый раз медленнее, чем в предыдущий раз. Мы хватались за каждую опору, с трудом поднимая себя все выше и выше — вверх из самого сердца горы, как будто из тьмы самого Уфферна.

Нести камни было очень неудобно, они били нас по коленям, локтям и ребрам; спине и плечам доставалось тоже. Ноги скользили по мокрой скале; колени исцарапаны.

«Пожалуйста, — стонал я с каждым шагом, — пожалуйста, дай нам дойти до конца. Но конца все не было. Только новые и новые проходы, тусклые туннели, наполненные ревом несущейся воды, и усыпанные камнями переходы. За каждым поворотом штрека открывался новый, и так без конца.

Тегид, благослови его Бог, ни разу не вскрикнул от боли и не усомнился в проводнике. Он страдал молча и полностью доверял мне, за что я был ему очень признателен. Я слышал Песнь — хотя бы ее часть — и знал, что именно мы несли с собой, но Тегиду я пока не говорил.

Однажды, когда мы остановились отдохнуть, я спросил его, слышал ли он звук там, у могилы Фантарха. Он сказал, что слышал только, как я позвал его по имени. Я как раз этого не помнил, хотя, вполне возможно, мог и позвать его.

— Но ты веришь, что я слышал?

— Конечно, господин, — убежденно ответил он. Я тут же спросил, почему он так уверен, но он не ответил. Разговор отнимал слишком много сил, приходилось перекрикивать шум воды. Мы полежали, прикидывая, на сколько нас еще хватит, но потом мне пришлось все же толкнуть его, чтобы идти дальше. Медленно, мучительно мы продолжили путь.

Казалось, прошли века или даже тысячелетия с тех пор, как мы покинули могилу Фантарха. Мне казалось, что мы вечно бродим в этом подземном мире, как потерянные духи, блуждающие тени, ни живые, ни мертвые, застрявшие между мирами, неся тяжесть наших проступков на своих избитых спинах.

Однако после еще двух коротких остановок я заметил, что проход, по которому мы брели, становится все круче. А потом мы дошли до перекрестка. По правому коридору устремлялась река, левый был сухим, и это мне больше понравилось. Мы покинули русло реки, однако далеко не ушли. Стены начали сужаться, а потолок пещеры все ниже опускался у нас над головами. Вскоре я уже мог коснуться стен, а голову приходилось наклонять, чтобы не цепляться на каждом шаге за нависающий свод.

Чем дальше мы шли, тем ближе становились стены и теснее проход между ними. Может, я ошибся, выбрав эту дорогу? Или мы заблудились намного раньше? Возможно, мы бесцельно блуждаем под землей и никогда не попадем наверх? Сомнения роились во мне, как шершни, вылетевшие из гнилого бревна. Я уже проклинал себя. Что ты делаешь? Куда идешь? Кто тебе сказал, что ты способен выбраться наружу? Вы обречены! Глупец, неужто ты думаешь, что можешь сравниться с лордом Нуддом и его коранидами? Сдайся, жалкий человечишка!

Я задумался: не повернуть ли нам назад? Можно же потом вернуться, если и тот проход окажется тупиковым. Или все же пройдем здесь? Я не мог решить, а пока я не был уверен, не мог сделать ни шагу дальше. Только упрямство не давало мне повернуть назад. Неуверенность оказалась болезненнее всех ран, которые я помнил. Но как можно знать наверняка? Я бы так и стоял на перепутье, если бы в это время не очнулся Тегид и не сказал:

— Там свет впереди.

Пока я стоял в тягостных сомнениях, в туннеле действительно посветлело. Неудивительно, что первым это заметил Тегид, до этого шедший за мной в абсолютной темноте. А тут — свет!

Во внешнем мире рассвело. Мы провели под землей всю ночь, а теперь настало утро и света прибавилось. Если бы мы повернули назад, мы бы ничего не заметили. Мне пришло в голову, что приступ сомнения был очередной уловкой лорда Нудда, попыткой сбить нас с пути. Но его труды пропали напрасно. Теперь мы знали, что путь перед нами — единственно верный, и, более того, мы близки к концу дороги. Впрочем, и силы наши были на исходе.

— Мужайся, — сказал я больше самому себе, чем Тегиду, — нам осталось немного.

Однако последний переход оказалось самым трудным. И без того узкий проход стал еще уже, из стен торчали плиты и отдельные камни. Приходилось протискиваться, иногда даже проползать, прижавшись лицами к холодной каменной плите. А с нашей ношей это не так-то просто сделать.

И все же мы двигались вперед, не отрывая глаз от тусклого света. Серое сияние не становилось ярче, но и не тускнело, а слабо светило откуда-то спереди. С разбитыми коленями и кровоточащими локтями мы шли вперед. Только почему-то никак не могли дойти до выхода.

Сапоги давно превратились в намокшие лоскутья кожи; одежда изрядно пострадала от камней; лица в грязи, в поту и в крови. И вот когда мышцы больше не подчинялись, когда ноги, покрытые волдырями, отказались делать еще хоть один шаг, мы дошли до источника света. Проход заканчивался глухой стеной. А свет исходил из вертикальной шахты.

Сверху падали снежинки, мы слышали визг ветра, пролетавшего где-то высоко над нами. Отчаяние подкатило к горлу. Как выяснилось, кому-то до нас его уже пришлось испытать. Когда мы свалили нашу ношу, Тегид указал на снежный холмик рядом.

— Не только нам не повезло, — сказал он. — Человек давно мертв.

Он нагнулся, откинул снег и перевернул закутанное в плащ тело. Под плащом открылось серое, застывшее лицо, широко раскрытые глаза и распахнутый рот. Я сразу узнал его, хотя виделись мы нечасто. Руад, бард принца.

— Как думаешь, он упал? — Задрав голову, я поглядел на шахту.

— Непохоже. — Тегид отвернул полу плаща. На груди бывшего барда чернело давно застывшее пятно. — Тот, кто был с ним, сначала убил его, а потом каким-то образом выбрался наверх. Он не хотел, чтобы кто-то еще знал тайну.

Теперь мы знали, кто убил Фантарха, а еще мы знали, что Руад действовал не в одиночку.

— Откуда они узнали о подземелье?

— Надо спросить у того, кто был с Руадом. — Тегид отвернулся и посмотрел на шахту. — Идем. Больше здесь делать нечего, а мы нужны в другом месте.

Встав под шахту, я сложил руки в замок и подсадил Тегида. Он начал подниматься, упираясь спиной в одну стенку шахты, а ногами в другую, и скоро исчез в белой дымке наверху.

Спустя вечность я услышал, как он зовет меня сверху. Оказывается, я спал. Я продрал глаза и увидел у себя перед носом болтающуюся веревку. Тегид крикнул сверху:

— Привязывай первый тюк! Я его подниму.

Я так и сделал, и первый тюк уплыл наверх. Через некоторое время Тегид снова позвал меня и сбросил веревку. Второй тюк ушел вслед за первым. Пришла моя очередь. Я сделал на веревке петлю, опоясался и полез по шахте. Тегид подхватил меня, и мы оба полежали в снегу, приходя в себя. Было холодно, и ветер пробирал до костей. Но после подземной тьмы и затхлого воздуха подземелья даже пронизывающий холод казался благословением. К тому же холод бодрил, так что мы даже немного оживились.

Мы выбрались наверх из шахты, которая некогда располагалась позади королевского зала. Отсюда было не видать ворота и вал, но мы все-таки прислушались к долетавшим сквозь завывание ветра звукам — все ли в порядке в крепости. Вроде бы ничего необычного. У ворот по-прежнему вопили кораниды. Похоже, мы вернулись вовремя.

Я посмотрел на безнадежно испорченные плащи, в которых мы тащили камни с могилы Фантарха. В тусклом свете солленского дня эти две кучи камней показались мне бессильным оружием против свирепого и безжалостного врага.

Тегида била крупная дрожь. Опершись на мое плечо, он с трудом встал.

— Пойдем, здесь холодно, без плаща недолго и замерзнуть.

Я кое-как заставил работать окоченевшие ноги, а потом подхватил свой узел с камнями.

— Идем, — сказал я, закидывая узел на спину, — сделаем то, ради чего ходили.

Мне казалось, что ноги мои одеревенели, превратились в корни и больше никогда не смогут стронуться с места. Я не думал о холоде, о том, насколько я измучен, о том, что делать, если мой нелепый план провалится. Совсем рядом, в зале ярко горит огонь. Вот этот образ я не хотел отпускать. Чем скорее я избавлюсь от нашего тяжкого груза, тем скорее сяду перед огнем Мелдрона Маура и отдохну… благословенный отдых. А больше меня по-настоящему ничего не волновало. Только теплая чаша в руке, только сухая одежда, только грядущий отдых — ради этого и двигалось мое избитое тело.

Спотыкаясь на каждом шагу, мы пересекли двор и дошли до стены. Воины на валу странно смотрели на нас. В их взглядах застыли недоумение и благоговение. Никто почему-то не сказал ни слова. Меня это удивило, и я крикнул, чтобы они помогли нам поднять камни на стену, но никто так и не сдвинулся с места.

— Что с ними не так? — сердито спросил я Тегида. — Чего они на нас вылупились, почему не помогут? Не слышат, что ли?

— Слышат, — странно ответил Тегид.

— А чего тогда застыли? Помогли бы…

Он не ответил. Вместо этого закинул свой узел на спину и кивнул на обледенелые ступени.

— Ты первый или я?

Мы поднялись по ледяным ступеням вместе. Наверное, так же осужденный тащится на эшафот. От усталости у меня дрожали ноги. Сердце колотилось в груди; каждый вдох обжигал горло. Мне ничего не хотелось, кроме как высвободиться от тяжести на спине. Теперь идея тащить с собой камни уже не казалась мне столь удачной! Наверное, небольшой отдых не повредит. Отдых… отдых и сон…

Нет. Какой там сон! У нас же есть работа, ее надо сделать. Шаг за шагом мы поднимались на стену. И вот последняя ступенька! Ох, как же я устал...

Я взглянул на вал и увидел воинов, все еще застывших в изумлении. Почему же они не помогут? Почему стоят и смотрят? Неужто лень рукой шевельнуть?

Перед глазами сгустился черный туман. Я уже не видел лиц. Я преодолел последнюю ступеньку… но в рай не попал, вместо этого повалился вперед и стукнулся коленом о стену. Тюк на спине соскользнул вбок, почти вывернув руку из сустава. Каждый нерв вопил, чтобы я скинул проклятый узел. В конце концов, не стоит он моей жизни. Беда вот только, затекшие руки не слушаются; оцепенели и, кажется, обморожены. От боли на глаза навернулись слезы. Ветер тут же превратил их в льдинки. Зато боль прогнала черный туман перед глазами. Я снова ясно видел. Освободился от тюка с камнями и поволок его по стене.

Воины по-прежнему таращились на меня в изумлении. Наверное, их поразил мой героизм… Я стоял, покачиваясь, а злой ветер терзал мою драную одежду, кусая за открытые места.

Прислонившись спиной к стене, я уронил тюк к ногам. Подошел Тегид и стал вместе со мной смотреть на беснующихся внизу коранидов. Сейчас они показались мне еще более мерзкими, чем запомнились: огромные, неповоротливые красные чудовища с жабьими телами, за которыми не видно более мелких тварей с суставчатыми ногами; целые ряды рептилий-извергов и полчища голых, сидящих на корточках полулюдей-полубесов, с болтающимися гипертрофированными гениталиями и сморщенными головами…

Я видел раздутые, гротескные тела и насмешливые, злобные лица. Их нечестивое ликование и глумление рождали во мне гнев. Ужасная мысль о том, что я опоздал, и теперь никакая сила на земле не сможет остановить наступление зла, заставила меня пасть на колени и лихорадочно терзать завязки. Узел, который я же и завязал, пропитался потом и кровью, а потом заиндевел и не хотел подаваться. В отчаянии я выхватил копье из рук ближайшего ошарашенного воина и полоснул по бывшему плащу. Камни выкатились на снег, тусклые и бесцветные в свете дня. Их совершенно обычный вид показался мне насмешкой. Я ошибся. Вообще весь мой такой привлекательный поначалу план готов был обернуться абсурдом. Конечно, меня ждет неудача.

Я поднял взгляд и обнаружил, что Тегид наблюдает за мной. Он, видимо, решил, что я не знаю, с чего начать.

— Вот, брат, начни с этого. — Он выбрал из кучи один из самых больших камней. Кажется, наши приключения под землей не повлияли на его решимость. Во всяком случае, его доверие ко мне ничуть не пошатнулось.

Я взял протянутый камень и подошел к краю стены. Ветер рванул с такой силой, что едва не отнял у меня камень. Внизу кораниды волновались, как море под ветром. Они скакали у подножия крепости, завывая и размахивая руками, больше похожими на щупальца. Отвращение поднялось во мне и выплеснулось в броске. Камень полетел на головы войска демонов. Я видел, как он вращался в полете, а потом ударился о выступ скалы и разбился.

Воздух мгновенно наполнился звуком — тем самым аккордом арфы, который я слышал в зале Фантарха. Звук, заключенный в камне, вырвался на волю, сотрясая воздух фрагментом яркой музыки.

Демоны внизу разбежались. Прежде чем они успели собраться вновь, Тегид сунул мне еще один камень, и я отправил его вслед за первым. Он ударился о скалу внизу и выплеснул звонкую, ликующую трель, раскатившуюся мерцающими незатухающими волнами.

Тегид держал третий камень, а воздух все еще звенел от звуков первых двух. Я швырнул его вниз, и он тоже ударился о скалу, разлетевшись на куски. Каждый обломок издал серебристую ноту поразительной красоты. Эхо пошло гулять по горным вершинам.

Все, кто стоял с нами на стене, слышали музыку. Их лица отражали растерянность. Из королевского зала во двор хлынули люди и застыли перед входом, глядя на горы и вслушиваясь в странную волшебную музыку.

Я нагнулся, взял сразу несколько камней и сунул в руки ближайшим ошеломленным воинам. Тегид сделал то же самое, и по моему сигналу мы все бросили зачарованные камни в коранидов. На этот раз высвободившийся звук раскатился громовым раскатом всеобщего ликования.

Демонов звуки косили, словно раскаленное железо. Они извивались и корчились, визжали и валились друг на друга, пытаясь спастись от поющих камней. Теперь все в крепости услышали чудесные звуки. Люди бросились на стену. У них на глазах ужасные кораниды корчились в агонии, бежали, их воинство таяло, как грязное снежное пятно под лучами солнца.

Но тут из их кишащей среды выросла огромная фигура в темном одеянии. Воин верхом на огромном туре, черном, как крыло ворона. Облаченный в черный плащ, со щитом и длинным, как изогнутый клык, мечом — зубом дракона Вирма. На шее у него была свернувшаяся змея, живой торк с блестящей черной кожей и желтыми глазами, горящими, как угли. Лицо скрыто под черным боевым шлемом. Но я и так узнал его сразу — лорд Нудд, принц Уфферна, повелитель Пустоты. Он явился на своем странном звере, и готов был вступить с нами в битву. Видимо, его обеспокоил разгром воинства коранидов, не устоявших перед чудесными камнями.

Нудд медленно приблизился к стене. Кораниды, остановленные внезапным появлением повелителя, бросились за ним. Теперь они вопили уже не от ужаса, а от восторга. Их лавина снова прихлынула к стенам.

Мы с Тегидом раздавали камни, наполненные Песнью. Теперь вдоль стены рука об руку стояли мужчины, женщины и даже дети — все держали в руках зачарованные камни.

Черный клинок взвился в воздух. Над крепостью собрались грозовые тучи. Ветер набрал ураганную силу, вырывая камни у нас из рук, заставляя людей пригибаться к парапету. Ветер взвыл так, что заглушил все прочие звуки. Летящий снег не позволял глянуть вперед. Одежда людей на глазах покрывалась льдом, некоторые даже упали, не вынеся тяжести. На их место тут же встали другие. Строй воинов не изменился.

Нудд надвигался. С каждым шагом черного тура он рос. Я по-прежнему не видел лица, скрытого шлемом, но очень хорошо чувствовал волны злобы, источаемые демоном Уфферна. Сердце мое яростно колотилось о ребра.

Никакое воображение не могло создать столь грозную и сильную фигуру. Его гнев обрушился на нас, казалось, он способен раздавить нас в пыль. Мои пальцы начали неметь, и я понял, что жизнь покидает мое тело. Я больше не чувствовал камня в руках.

Лорд Нудд потряс черным клинком, и его нетерпеливая рать бросилась на штурм. Я понимал, что люди ждут моей команды, чтобы бросить камни. Они ожидали, что я поведу их в бой. А я не мог. Кто я такой, чтобы сопротивляться такому могущественному врагу? Я отвернулся и закрыл глаза.

Сильная рука коснулась меня. Я открыл глаза и встретил ясный, уверенный взгляд Мелдрона Маура. Я не знаю, когда здесь появился король. Осунувшийся от голода, изможденный и нетвердо стоявший на ногах, он все же был здесь, стоял рядом со мной, держа мою дрожащую руку. Король молчал, верный своему обету, но его рука была тверда и крепко сжимала мою.

Голова и плечи лорда Нудда теперь сравнялись с высотой стены. Исполинский утес ненависти. Вот сейчас нам придет конец… Я посмотрел на короля; он наклонил голову, позволяя мне отдать приказ.

Бешенство вырвало из моей груди хрип, похожий на рыдание. Подняв зачарованный камень, я швырнул его в лицо темного повелителя. Швырнул не просто, а вложив в него всю ярость собственной ненависти.

Глава 36. ПЕСНЬ

Теперь уже камни летели со всей стены. Ударяясь о выступы, они разбивались и уже обломками обрушивались на врага. И каждый осколок нес в себе фрагмент волшебной мелодии.

Фрагменты мелодии переплетались и сливались, разрастаясь и все глубже проникая в ряды врага. Лорд Нудд пришел в ярость. Он опять взмахнул черным клинком, и вой ветра превратился в оглушительный рев. Он пытался заглушить чудесную мелодию. Теперь многим стало понятно, что нас ждет. Даже Песнь Альбиона не могла устоять против ненависти Повелителя Тьмы, Смерти и Разрушения.

Ветер подхватил звуки и унес высоко в небеса, словно хотел забрать их с поверхности земли. Но вопреки вражеским усилиям музыка выстояла среди завываний бури. Она поднималась все выше, а ветер лишь придавал ей силу. Я не заметил, когда из звуков начали рождаться слова. Животворные слова Песни Альбиона: Слава солнцу! Воссияют звезды на вечных небесах! Великий Свет, Высокая Святая земля, Сияющая и благословенная волей Многодаренных; Вечный подарок людям Альбиона! Синяя глубь морей, зеленая волна, освященная небосводом, напоенная силой Единого, несущая благословение и всяческие чудеса жителям Альбиона! Чистота морей! Сверкание самоцветных кристаллов, освещающее холмы и долины, бросающее блики на распаханные поля, непреходящая драгоценность Сынов Альбиона!

Кораниды не могли противостоять силе Песни. Звуки неслись с небес, поражая врагов, заставляя их падать на землю, корчиться, задыхаться, выворачиваться наизнанку. Песнь обнимала демонов, свободно проходила сквозь нагромождение их тел; и они таяли, уходили в землю, растворяясь, как грязь под проливным дождем. Ненавистные адские отродья падали, таяли, просачивались в расщелины, стремясь туда, откуда пришли. Песнь гнала их вниз, обрушив на толпы врагов радостный припев, словно тучу стрел. Они в панике бежали, спеша укрыться в мрачных глубинах своего подземного дома. Песнь сама стала крепостью, огромной ослепительно белой вершиной, окруженной лесами, населенными оленями. Она прославляла смелость людей, великолепие Альбиона! Быстрые кони на широких лугах! Тучные стада, гром копыт, хвала Добромудрому! Радость в сердце Альбиона!

Песнь поднималась все выше, уходя широкой радугой в облака, пронзая холодное небо Соллена. Вспыхнул ослепительный солнечный свет, он легко проникал в самые потаенные места, где еще лежали особенно густые тени, разгонял тьму. Когда он коснулся Воинства Уфферна, над их нагромождением взметнулся и повис вопль боли. Враги скакали, как зайцы, улепетывали, как ящерицы, скребли землю, как жуки, елозя по ней, как змеи — они спасались, удирая в свои сырые, зловонные норы.

Волшебная Песнь Альбиона жила в воздухе. Весь Альбион содрогался от этих звуков, эхо песни разносилось по вершинам гор, заполняя долины. Словно воды могучего наводнения, прорвавшие дамбу, затапливали землю; как фонтаны сладкого золотого меда, бьющие из бездонного рога; как сияющая река, берущая начало из неиссякаемых источников; она выходила из берегов, сметая все потоком сверкающей животворной воды. А мы, подставляя сложенные ковшом ладони, пили эту живительную влагу, не в силах остановиться. Небесная вода Песни все текла и текла, не убывая.

Мы не могли вместить в себя всю великую прелесть Песни, но даже то немногое, что слышали наши земные уши, было для нас жизнью. Животворные слова проникали в сердца и души. Мы плакали от радости, принимая их в себя.

Золотые запасы зерна Великого Дарителя, щедрость прекрасных полей: красное золото яблок, сладость сияющих сот, чудо изобилия для племен Альбиона! На нас изливались сокровища счастливых вод; коричневые склоны холмов, гладкие бока животных для Господина Пира; чудо изобилия на столах Альбиона!

Нудд затравленно озирался. Он стоял среди своего тающего воинства, и сколько бы не потрясал черным мечом, Песнь, звенящая вокруг, заглушала его приказы. В Песне звучали голоса Мудрецов, Бардов Истины, смело говорящих от сердца, знающих Живое Слово; владеющих знанием, слышащих слова истины, несущих их людям Альбиона!

Грязный лорд больше не мог противостоять возвышенному величию Песни. Покинутый легионом проклятых, втоптанный в грязь величественным и беспощадным натиском Песни, принц Преисподней, Повелитель Порчи, Нудд неслышно изливал свои разочарование и ярость на вершины гор, но Песнь заполнила собой все.

Благородные лорды, преклоняющие колени в правильном поклонении, Бессмертные обеты, принесенные Вечности, всемерное почтение наиглавнейшему Вождю; жизнь за пределами смерти — все это достояние Детей Альбиона! Царство, созданное Бесконечной Добродетелью, хранимое Быстрой Твердой Рукой; правители, смелые в праведности, доблестные в справедливости, меч чести для защиты кланов Альбиона!

Побежденный лорд Нудд последовал за своими демонами в глубины преисподней. Мы видели, как его черная фигура выцветала, становясь все бледнее, рассеиваясь, как клок грязного тумана под палящими лучами солнца. Злобный враг исчез на наших глазах, растворившись в той бездне, из которой вылез. Нудд ушел последним, не забыв прихватить с собой Котел Возрождения.

Я посмотрел на каменистое плато внизу: там не осталось ни единого врага. Все исчезло. Солнечный свет сиял вокруг нас; ослепительное голубое небо просвечивало сквозь рваные облака. Осада кончилась, враг отбит, мы спасены.

Мы стояли, глядя друг на друга, а мир дрожал от эха Песни Альбиона. И тут тишину нарушил громкий крик. Я обернулся на звук и увидел, как Тегид прыгнул на стену и начал танцевать там, подняв руки вверх. Изодранный плащ развевался вокруг него. Мгновение спустя все заплакали и закричали — от радости, конечно. Многие вспрыгнули на стену и присоединились к Тегиду. Восторг, охвативший всех одновременно, невозможно было сдержать, и вся крепость переполнилась радостными звуками.

За шумом я не сразу услышал голос Тегида, воспевающий Песнь Альбиона. Ее он и пел. Слова исходили из его сердца, зажигая сердца собравшихся вокруг, как зажигают один факел от другого. И вскоре Песнь эхом разнеслась по окрестностям.

— Слышишь! — воскликнул я, поворачиваясь к королю, стоявшему рядом со мной. — Песнь Альбиона снова звучит!

Но король не ответил. Голова его была опущена, а глаза закрыты; слезы текли по щекам, плечи его содрогались от рыданий. Среди великого ликования стоял король Мелдрон Маур и плакал.

Глава 37. КОРОЛЕВСКИЙ ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ

Ворота Финдаргада широко распахнулись, и все — мужчины и воины, женщины и дети, радостно хлынули наружу, чтобы убедиться: лорд Нудд и его демоническое войско сгинули. Враг оставил после себя только грязный снег, который быстро таял под ярким солнцем. Исчезли гнетущая вонь и смрад, изгнанные свежим ветром Гида. Ллвидди бродили под стеной, собирая разбросанные обломки наполненных музыкой камней.

Тегид все еще легким танцевальным шагом подошел к нам с королем.

— Враг побеждён! Ваше королевство свободно. Великий король, не сочтешь ли исполненным свой обет и не скажешь ли слово народу? — спросил он.

Но король только сделал знак своему барду приблизиться. Тегид выслушал то, что сказал ему на ухо король, поднял руки и обратился к собравшимся.

— Люди Придейна! — воскликнул он. — Слушайте слова вашего короля: враг побеждён. Этой ночью мы будем праздновать победу в королевском зале. Три дня продлится пир, а на четвертый день мы покинем эту крепость и вернемся к нашим домам в долине.

Король выслушал барда и вернулся в свои покои. Я смотрел, как он шел по двору. Принц Мелдрин и Паладир подошли к нему, когда он уже приближался ко входу в зал. Король резко повернулся им навстречу. Какое-то время они стояли, а потом принц Мелдрин махнул рукой в сторону открытых ворот. Король пристально посмотрел на сына, ничего не ответил и направился в зал. До меня не долетело ни слова из сказанного. Принц и Паладир поспешили прочь, и в тот день я их больше не видел.

Подготовка к празднику продолжалась до заката. Солнце светило по-прежнему, облака исчезли, и мы начали верить, что Гид, самое прекрасное из времен года, наконец-то вернулся в Придейн. После долгого мрачного Соллена мы боялись, что мир никогда больше не сможет наслаждаться щедростью солнца. Так что мы занимались своими делами и отогревались.

Я искал Саймона и в крепости, и за стеной, но так и не нашел. Наступил вечер, вернулась ночная прохлада. Пришлось зажечь факелы в зале, хотя приготовления к пиру еще не завершились. Мне показалось, что в толпе возле входа в зал мелькнула фигура Саймона среди волчьей стаи принца. Но к тому времени, как я протолкался туда, они вошли внутрь, и я снова потерял его.

Мед светился во множестве чаш на столах. В очаге пылал огонь, горели факелы, а мы пили за победу над врагами. Все — воины и мужчины, девушки и жены, дети и младенцы — приняли участие в праздновании. Мы ели, пили и пели. Как мы пели! Ночь превратилась в длинную хвалебную песню, в благодарность Быстрой Твердой Руке за наше избавление. Тегид велел внести в зал царский трон. Несколько воинов поспешили в покои царя, и на своих плечах внесли трон в зал. Появился король. Теперь он больше напоминал того человека, которого я впервые увидел, казалось, давным-давно. Но блеск королевских одежд не мог изгнать признака недавнего недуга, лицо короля оставалось бледным. Широким жестом король призвал народ ко вниманию. Он по-прежнему говорил лишь со своим бардом, а Тегид озвучивал слова короля.

— Сегодня вечером, пока в нас горит свет жизни, будем петь и танцевать, радуясь дарованной нам победе. Но я призываю вас сначала помянуть наших родичей, погибших от руки Нудда. — Тегид начал выпевать песнь оплакивания павших. Этот плач знали все, так что лишь первые слова Тегид произносил в одиночестве, а потом к нему присоединились остальные. Наверное, я был одним из немногих, не знающих слов, но песнь была столь же прекрасна, сколь и печальна. Я не пел, только слушал, но невероятно грустный напев вызвал у меня слезы.

Другие тоже плакали, их глаза блестели от слез в свете факелов. Когда песня закончилась, в зале наступила тишина. Последние ноты долго держались в воздухе. Через некоторое время король снова наклонился к барду. Тегид выслушал и сказал:

— Мы вспомнили благородных павших, и это правильно. А теперь воздадим должное живым, которые своими подвигами заслужили долю героя.

К моему изумлению, первое произнесенное имя оказалось моим.

— Ллид, взойди на помост.

Люди расступились, и я нерешительно шагнул вперед. Вокруг я слышал удивленные голоса. Снова, как и много лет назад, я оказался в центре внимания. Но почему? Король жестом пригласил меня встать перед ним; после чего он снял с пальца золотое кольцо и протянул мне. Я хотел всего лишь взять кольцо, но король схватил меня за руку и повернул лицом к толпе.

— Сегодня ночью тебя будут чтить превыше всех других, — громко сказал Тегид. — Ценой многих опасностей ты добыл зачарованные камни и понял, как с их помощью победить врага. Без этих чудесных камней мы не смогли бы одолеть Нудда и его воинство. Ты заслужил благодарность короля.

Король встал и, все еще держа меня за запястье, высоко поднял мою руку над толпой и надел кольцо мне на палец. Свет факелов отражался во множестве глаз, устремленных на меня. По залу пролетел гул изумления. Я в который раз подумал, что, видимо, что-то изменилось в моей внешности, и люди это видят. Впрочем, особо долго размышлять об этом мне не дали. Тегид поднял руки ладонями наружу и провозгласил:

— Да будет тебе известно, что король высоко ценит твои умение и храбрость. С этой ночи ты становишься телохранителем короля. В знак возвышения отныне тебя будут звать Ллев. Людям надлежит обращаться к тебе только с упоминанием твоего нового положения. Пусть говорят так: «Привет, Ллев, Телохранитель Короля!»

— Множество голосов подхватили: «Ллев! Привет тебе, Ллев, Королевский Телохранитель!», а я внутренне содрогнулся: Ллев, спаситель Альбиона, теперь было моим именем. Сбылось предсказание бенфейт.

Если бы я знал, что на уме у Тегида, я постарался бы помешать ему, и не только я. Занимая место по правую руку короля, я бросил взгляд на Паладира, явно разгневанного оскорблением, прилюдно нанесенным ему. Паладира попросту отстранили от почетной должности телохранителя короля, не дав ему возможности защитить свое высокое положение; это был позор в глазах родичей и братьев по мечу. Большего унижения для него нельзя было придумать.

Потом последовала раздача подарков: броши, драгоценные камни, серебряные и золотые браслеты. Прославлялись иные имена, иные дела. Я мало что видел и еще меньше слышал. Я отчаянно искал возможность избежать вызова Паладира, а в том, что он последует, я не сомневался. Бывший телохранитель готов перевернуть небо и землю, чтобы восстановить свою честь — для воина потеря чести хуже смерти. Не было ни малейшей надежды, что он оставит мое назначение без внимания. Гордостью он не уступал Мелдрону Мауру, только тот был королем, а Паладир — всего лишь телохранителем.

И вот я стоял рядом с королем — на месте Паладира — лихорадочно ища способ выпутаться из этого довольно затруднительного положения. Я поискал глазами и не нашел Паладира. Но я хорошо чувствовал его клокочущую ярость — словно костер, раздутый бурей, готовый стать пожаром.

Когда последний воин получил свой дар, король Мелдрон приказал продолжить празднование. Я схватил Тегида за руку.

— Зачем ты сотворил со мной такое?

— Я здесь ни причем, — ответил он. — Король волен выбрать нового телохранителя, вот он и сделал это. И на мой взгляд, поступил совершенно правильно.

— Да ведь Паладир убьет меня! Моя голова будет болтаться на его копье. Ты должен поговорить с королем.

— Это высшая честь и это твое право. Ты заслужил.

— А оно мне надо?! Я не хочу! Надо переиграть все обратно!

Тегид поморщился.

— Я тебя не понимаю, Лью.

— Я больше не Лью, — яростно ответил я. — Я не хочу в этом участвовать! Ты понимаешь?

— Поздно, — сказал он, отводя взгляд.

— Почему поздно?

— Сам смотри. Паладир пришел.

Сквозь медленно расходящуюся толпу проталкивался Паладир. По его лицу ничего не было заметно, но глаза пылали гневом. Я собрался с духом и повернулся ему навстречу. Он остановился передо мной и прежде, чем я успел открыть рот, чтобы объясниться, сильно толкнул меня в грудь. Видевшие это люди замерли на месте. В зале мгновенно стало очень тихо.

Оттолкнув меня с дороги, Паладир подошел к подножию королевского трона и опустился на колени. Мелдрон Маур бесстрастно смотрел на огромного воина. Тегид поспешил к королю и, после быстрого совещания, спросил:

— Чего ты хочешь, обращаясь к королю?

Бывший телохранитель оставался коленопреклоненным; ни один мускул на его лице не дрогнул. Король что-то шепнул Тегиду, тот кивнул и обратился к распростертому воину.

— Встань, Паладир, — приказал бард. — Если тебе есть что сказать, поднимись и говори.

Паладир выпрямился во весь свой немалый рост. Выглядел он смиренно, но в голосе его рокотал гнев, когда он протянул к королю руки и сказал:

— За что ты наказал меня?

— Полагаешь, с тобой поступили несправедливо? — спросил Тегид.

— Я хочу знать, за что меня отстранили, — угрюмо ответил воин.

— Не тебе требовать ответа, Паладир, — холодно заметил бард. — Твое дело — подчиняться. Но король не забыл твоей верной службы и потому ответит тебе.

— Я жду ответа, — процедил Паладир, едва сдерживая себя. — Но я хотел бы получить ответ из уст короля, а не от тебя, бард.

Мелдрон Маур кивнул Тегиду, чтобы бард наклонился к нему. Бард выслушал повелителя, выпрямился и сказал:

— Этого не будет. Ради тебя король не нарушит свое слово. Но вот что он желает передать тебе. Выслушай слово короля и прими его. Король говорит: те, кто служат мне, хранят верность лишь мне одному. Ты, Паладир, был верен, и пока ты был верен мне, ты был моим телохранителем. Но ты сам отказался от своего положения, когда предпочел последовать за принцем Мелдрином. Поэтому я отстранил тебя. — Тегид замолчал. — Король сказал.

Эти слова, казалось, произвели на мужчину большое впечатление. Мне даже показалось, что он раскаивается.

— Суровый упрек, король, — произнес он. — Но раз такова твоя воля, я смиренно принимаю ее. Тогда позволь мне еще раз принести тебе клятву верности.

Король Мелдрон медленно кивнул, и Паладир шагнул вперед. Он опустился на колени перед троном и припал к груди короля, демонстрируя раскаяние. При этом он выкрикнул громко: «Прости меня, о король!» Мелдрон Маур поднял руку и, казалось, хотел что-то сказать. Но рука дрогнула и упала; король закрыл рот и уронил голову над своим некогда уважаемым телохранителем. Это не могло не тронуть людей, наблюдавших за происходящим широко открытыми глазами.

Через мгновение Тегид промолвил:

— Паладир, можешь произнеси еще раз клятву верности. — По правилам бард говорил слова, а клянущийся повторял за ним. Но Паладир даже не стал дожидаться, пока Тегид закончит. Вместо этого он поднялся на ноги, мгновение постоял над королем, а затем повернулся спиной к трону. Люди ахнули, когда бывший телохранитель поспешил вон из зала. Его уход сопровождал хор изумленных голосов. Но в это время кто-то крикнул: «Убийство! Король убит!»

Я, как и все остальные, смотрел на Паладира. Обернувшись на крик, я увидел Мелдрона Маура. Он сидел на троне в той же позе, склонив голову вперед и положив руки на колени. Только он не двигался. А затем я увидел нож Паладира, торчащий из груди Мелдрона. Кровь медленно сочилась из раны. Король был мертв.

На протяжении трех ударов сердца стояла тишина. Потом она кончилась. Тегид закричал:

— Схватить его!

Толпа хлынула к трону. Началась давка. Я хотел пробиться к Тегиду. Люди кричали. Вспыхнула паника. И в это время дверь в зал захлопнулась. Звук прозвучал как гром. Кто-то пытался командовать. Воздух мерцал от звона обнаженного оружия.

Принц Мелдрин появился словно бы ниоткуда. Он поднял руки и громко провозгласил:

— Спокойствие! Я здесь! Ваш король здесь!

А рядом с принцем стоял Сион Хай с поднятым мечом, как будто собирался защищать своего господина от нападения. Интересно, кто на кого должен нападать? К счастью, уверенный вид Мелдрина произвел успокаивающий эффект. Паника и растерянность постепенно стихли.

— Моя «Волчья стая!» — выкрикнул Мелдрин, и тут же воины его военного отряда решительно протиснулись сквозь толпу и встали у подножия трона. — Отправляйтесь за Паладиром. Схватите и приведите сюда. Но живым. Слышали? Не причинять ему вреда!

Все, кроме Саймона, кинулись выполнять приказ. Принц повернулся к Тегиду, склонившемуся над телом короля.

— Мертв? — Он не столько задавал вопрос, сколько констатировал факт.

Бард выпрямился; лицо его пепельного цвета стало мрачным, голос не слушался — но от печали, или от гнева, сказать было невозможно.

— Удар в сердце, — произнес Тегид. — Король мертв. — Он обернулся ко мне. — Возьми несколько человек. Надо перенести короля в его покои.

Подошли трое воинов. Мы осторожно подняли тело и отнесли в королевские покои. Тегид снял свой плащ и накрыл короля; затем он приказал воинам охранять дверь.

Я смотрел на Тегида, стоящего над телом в глубокой задумчивости. Я не представлял, что можно сказать или подумать. Все случилось слишком быстро, как-то нереально. И вот передо мной тело убитого короля… А я, его телохранитель, даже не дернулся.

— Тегид, — начал я. — Мне очень жаль, наверное, я виноват.

— Ты что, мог проникнуть в мысли Паладира? — холодно спросил он.

— Нет, не мог, но я…

— То есть ты не мог этого предотвратить?

— Да как? Но я…

— Тогда тебе не за что упрекать себя. — Говорил он мягко, но как-то непреклонно. — Я тебя не упрекаю.

— Но ведь это я был его телохранителем! Я стоял рядом, пока Паладир убивал его. И ничего не сделал. Я… я должен был… . . сделать что-то, как-то защитить его.

Бард наклонился и разгладил складки плаща на теле короля, а потом резко выпрямился и схватил меня за руку.

— Послушай меня, Ллев, — сказал он тихо, но твердо. — Жизнь короля принадлежит его народу. Если кто-то из его людей решит оборвать эту жизнь ценой предательства, никакая сила на земле не сможет этому помешать.

Тегид говорил правду. Я понимал его, но должно было пройти немало времени, прежде чем я смогу принять его правду.

— Что нам теперь делать?

Бард повернулся к королю.

— Тело должно быть подготовлено к погребению. Как только мы совершим обряд смерти, будет выбран новый король.

— Но принц Мелдрин сказал…

— Принц Мелдрин перехитрил сам себя, — холодно ответил Тегид. — Ему придется подчиниться воле бардов.

В Альбионе короля выбирали; обычно королевская власть не переходила от отца к сыну. Любой достойный член клана мог стать королём, если его выбрали барды. Они слишком ценили королевскую власть, чтобы передавать ее по наследству, как одежду. Короля выбирали из лучших людей клана.

— Я понял. Но ты — единственный бард, оставшийся у ллвидди, да и вообще, наверное, единственный бард, оставшийся в Альбионе.

— Значит, я буду выбирать один. — Он мрачно улыбнулся и добавил: — Королевская власть сейчас у меня. Я дам ее тому, кому решу.

Глава 38. ПУТЬ ДОМОЙ

Тело Великого Короля три дня лежало в Финдаргаде. Дни пиршества сменились днями траура. Тегид подготовил тело к захоронению, а заодно готовил людей к пути домой в Сихарт. Короля не будут хоронить в горной крепости. В долине Модорн есть предназначенный для этого курган королей Ллвидди.

Тело обмыли и облачили в лучшие одежды. Меч и копье короля сверкали; щит выкрасили заново, обод отполировали.

На четвертый день тело вынесли из царских покоев и положили на повозку, застеленную мехами. Когда выжившие после нападения лорда Нудда собрались во дворе крепости, Тегид вывел повозку через ворота, и с этого начался долгий путь домой. Шесть воинов шагали по обе стороны от похоронной повозки с копьями. Принц Мелдрин с суровым и скорбным выражением ехал за повозкой, остальные ллвидди следовали за ним.

Так мы покинули Финдаргад. По слову Тегида я вел коня в поводу рядом с ним. В первый день мы вообще не разговаривали. Тегид смотрел только на дорогу, погруженный в неведомые мне мысли, задумчиво хмуря брови. Он не сообщил, какие заботы его гнетут. Но прошло несколько дней, и он разговорился. Вот только мысли его никак нельзя назвать оптимистичными. Впрочем, они вполне соответствовали пророчеству бенфейт.

— «Золотой Король в своем королевстве встанет на Скале Раздора. Дыхание огненного змея опалит трон Придейна» — мрачно сказал он. Мы стояли у горного ручья и ждали, пока переправится весь отряд. — Посмотри на них. — Он указал на вереницу людей, бредущих по воде. — Они заблудились и не знают об этом. Их некому возглавить. Народ без царя хуже, чем овцы без пастыря.

— У них есть принц Мелдрин, — возразил я. Принц на коне стоял посреди ручья. Люди шли справа от него. Создавалось впечатление, что пастух наблюдает за своим стадом. Неподалеку, опираясь на копье, стоял Саймон. В последние дни он не отходил от принца, поэтому мне никак не удавалось поговорить с ним наедине.

Тегид искоса взглянул на меня, его рот скривился в горькой гримасе.

— Принц Мелдрин никогда не займет трон отца.

Я попросил объяснить, что он имеет в виду, но он сказал только, что говорить об этом вслух сейчас нельзя.

— И ты ни с кем не говори, — добавил он.

Я посчитал, что разговор окончен, но некоторое время спустя он опять вернулся к этой теме.

— Короля похоронят как надо. — Бард говорил тихо, словно думая вслух. — Может статься, я не смогу предотвратить того, что должно произойти потом, но, по крайней мере, я увижу, как моего короля похоронят в гробнице. Мы не настолько низко пали, чтобы отказываться от древних обрядов.

— Тегид, а что будет потом?

Он поднял голову, глядя в окутанную облаками даль.

— Ты знаешь, — ответил он.

— Если бы знал, не спрашивал бы. — Меня раздражала эта уклончивая манера разговора.

— Знаешь, — повторил он и добавил с вызовом: — Ллев должен знать.

Я не успел расспросить его подробнее. Нас отвлекло возращение волчьей стаи принца, посланной на поимку Паладира. Видимо, воины проделали тяжелый путь: одежда в грязи, лошади — в мыле и тоже грязные. Принц заметил их приближение, оставил место у похоронной повозки и поскакал им навстречу.

— Интересно, что они там нашли, — заметил я, наблюдая за принцем и его воинами, совещавшимися немного впереди нас по тропе.

— Что тебя так заинтересовало? — ехидно спросил Тегид. — Ты что, ослеп?

— И что я, по-твоему, должен видеть? — возможно, излишне грубо спросил я.

— Разуй глаза! С какой стати я буду рассказывать тебе о том, что у тебя под носом?

— И что такого? Волчья стая вернулась, — раздраженно сказала я. — Принц с ними разговаривает.

— И Паладир с ними? — с невинным видом спросил Тегид.

— Нету его. Значит, не нашли. Сбежал. Ничего удивительного.

— Сбежал, значит? — Тегид закатил глаза. — Эти люди могут выследить кабана в глубине самого темного леса. Они могут бежать за оленем, пока он не рухнет от изнеможения. Они могут отследить орла в полете и найти его гнездо. А Паладир, значит, от них сбежал?

— Ну, или его отпустили. Хотя с чего бы им это сделать?

— Вот именно!

Больше я от него ничего не добился. Принц повернул лошадь и поскакал назад, к своему месту возле повозки, и кортеж продолжил путь. Я пытался понять, а что намекал Тегид, тщательно взвешивая каждое слово барда. Ясно, что он озабочен пророчеством бенфейт и полон решимости увидеть во мне главное действующее лицо. Это меня обеспокоило, но еще большим поводом для беспокойства стал его намек на то, что принц Мелдрин стал причиной гибели своего отца. Если в этом замешан принц, значит, и Саймон тоже? Он ведь от него не отходит. Вряд ли принц задумал такое коварство, а Саймон не в курсе? Стало быть, Саймон тоже в деле… Эта мысль пронзила меня до глубины души. Какова роль Саймона?

Думал я долго, однако ничего толкового не придумал. День был ясный, солнышко пригревало. Я то и дело отвлекался на то, чтобы поглазеть по сторонам. На склонах холмов все еще лежал глубокий снег, тропа тоже большей частью засыпана таявшим снегом. Сквозь белизну снежного покрова тут и там проглядывали коричневые и серые камни, а иногда даже маленькие куртинки зелени.

Словно желая успокоить опустошенную Солленом землю, Гид утверждал свои притязания. Ручьи наполнились, вода стекала с каждого камня. Облачка на небе не внушали опасений, солнце исправно светило. Однако ночи оставались холодными, а земля напиталась влагой. Приходилось разводить большие костры и спать на бычьих шкурах. Почетный конвой у повозки сменялся строго по очереди.

В тот вечер выпало мое дежурство. Оказалось, что я попал в одну группу с Саймоном. Я подождал, пока нас сменят, и подошел к нему. До этого довольно долго у нас не получалось поговорить.

— Сион, — позвал я его тем именем, которое он сам предпочитал.

Он резко обернулся — кулаки сжаты, лицо сурово освещает восходящая луна. Скользнув взглядов по моему лицу, он ничем не показал, что узнал меня. Меня удивило то, что он мне нисколько не обрадовался.

— А-а, Лью, — сказал он, и его губы сложились в ухмылку. — Чего хочет могучий Лью от скромного воина?

Я немедленно разозлился.

— Поговорить хочу! — ответил я. Он отвернулся, но я шел рядом в ногу с ним.

— Саймон, что происходит? Чем ты занят?

Он повернулся ко мне, и зло бросил:

— Мое имя — Сион Хай!

— Сион, — быстро согласился я. — Хотел спросить у тебя о Паладире.

При упоминании имени убийцы его глаза неприятно сузились.

— Ничего я тебе не скажу, — произнес он с явной угрозой. Он хотел было отвернуться, но я поймал его за руку.

— Подожди, я еще не закончил.

— Я уже сказал: нечего мне тебе сказать, — выплюнул он. — Иди своей дорогой, Лью. — Он сбросил мою руку. От него волнами шло раздражение. Он отошел.

— Подожди! — окликнул я его. — Подожди, Сион. Я хотел бы к вам присоединиться…

Он застыл на месте.

— Присоединиться? Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — сказал я, пытаясь унять волнение. Постаравшись придать голосу холодность, я сказал: — Думаешь, я идиот? Я же вижу, что происходит. Вот и хочу присоединиться к вам. — Он подозрительно смотрел на меня, пытаясь разгадать смысл моих слов. — Принц к тебе прислушивается, — продолжал я. — К тому же он от тебя зависит, без тебя он был бы никем.

Я ждал, что он просто отвернется, но Саймон, похоже, был заинтригован.

— Говори начистоту, — проворчал он. — Я слушаю.

— Мелдрин метит в короли, верно? Я мог бы помочь.

— Каким образом?

— Тегид ему не позволит.

— Да при чем здесь Тегид? Если он встанет нам поперек дороги, мы просто убьем его.

— А вот и нет, — сказал я, — он вам живым нужен.

— Барды! — Видно, это слово для Саймона звучало, как проклятие. — Мелдрин уже был бы королем, не вмешайся барды. Вот подожди, он займет трон, и все изменится.

— Люди будут против, — равнодушно заметил я. — Они ни за что не поддержат короля, убивающего бардов. Но есть и более простой способ. Если Тегид сразу передаст королевскую власть Мелдрину, люди с ним согласятся.

— Ты может такое провернуть? — с сомнением спросил Саймон

— Попробую помочь. Тегид мне доверяет, рассказывает о своих планах… Сам понимаешь, это довольно важно. Только я хочу кое-что взамен.

— Другой разговор! — Саймон явно оживился. — И чего ты хочешь?

— Местечко поближе к Мелдрину, когда он станет королем, — просто сказал я. — И войти в состав Волчьей стаи.

— Ты правду сказал: принц ко мне прислушивается, — Саймон не мог не похвастаться. — Я поговорю с ним о тебе. — Он понизил голос. — Возможно, Мелдрин захочет каких-то гарантий…

— Например?

Он на мгновение задумался, потом глаза его лукаво блеснули в лунном свете.

— Попробуй выяснить, что Тегид планирует делать в Сихарте.

— На это время нужно, — соврал я, не моргнув глазом. — Надо его разговорить, не вызывая подозрений.

— Могучему Лью такая задача по плечу. — В его голосе опять послушалась презрительная ухмылка.

— Ладно. Попробую.

Саймон протянул руку и схватил меня за плечо. Хватка у него была знатная.

— Хорошо, — кивнул он. — Принц будет доволен.

Он высокомерно задрал подбородок и удалился. Я долго смотрел ему вслед.

На следующее утро, когда мы готовились к дневному переходу, я подошел к Тегиду и спросил:

— Когда будет Белтайн?

Бард задумался. Соллен в этом году разрушил порядок смен времен года.

— На третий рассвет с этого момента.

— Мы не успеем добраться до Сихарта, — вслух прикинул я.

— Не успеем, — согласился Тегид.

— И где тогда проводить праздник?

— На тропе есть священные места, — ответил он. — Там рядом курган, а само место отмечено стоячим камнем. Послезавтра мы должны быть там. Если успеем, это будет нам на руку.

Следующие два дня я наблюдал за принцем и его окружением и знал, что за мной в свою очередь тоже наблюдают. На закате второго дня, перед тем как мы начали ставить лагерь, я поил лошадей, и ко мне подошел Саймон.

— У тебя что-нибудь есть для меня? — нетерпеливо спросил он. Честолюбивые амбиции принца и его телохранителя не позволяли им ждать. Этим следовало воспользоваться.

— Давай не здесь! Тегид подозрителен. Лучше, чтобы он не видел нас вместе, — резко сказал я, нервно оглядываясь через плечо. — Впереди на тропе есть стоячий камень. Мы будем там завтра. Встретимся возле него на рассвете.

Саймон отнесся к моим опасениям естественным образом. У них там секретность привычна.

— На рассвете, — кивнул он. — У стоячего камня.

— Постарайся прийти один, — предупредил я. — Чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

— Не учи меня! — рыкнул он.

На этом мы расстались, и я вернулся к костру Тегида. Мы молча поужинали, постелили на сырой земле бычьи шкуры и улеглись спать. Тегид сделал вид, что не замечает моей озабоченности, а может, и в самом деле не замечал. У него и без меня хватало забот.

Ночью, задолго до рассвета, меня разбудил тревожный сон. Я встал, взял копье, закутался в плащ и, стараясь держаться подальше от других костров, вышел на тропу. Луна еще не зашла, глаза легко различали дорогу. Я не продумывал заранее предстоящий разговор, предпочитая экспромт.

Пробираясь по изрядно заросшей тропе, я опасался только, что Саймон приведет с собой принца. Если так случится, мой план провалится. Примерно через час пути, уже на рассвете я увидел холм, поросший травой и большой стоячий камень на его вершине. Рядом никого не было. Теперь я начал беспокоиться, что Саймон вообще не придет.

Однако он пришел. Я верно рассчитал, что перспектива карьерного роста заставит его сделать именно то, что мне нужно. Даже в серых предрассветных сумерках его высокую фигуру трудно было не заметить. Я глубоко подышал, успокаиваясь и взмахнул копьем в знак приветствия.

Увидев меня, он и не подумал стереть с лица так хорошо знакомую мне высокомерную улыбку.

— Ну, вот он я. Что у тебя есть?

— Ты с принцем говорил?

— Да, — ответил он, уверенно подходя ближе. — В его благодарности можешь не сомневаться. Со временем увидишь.

— Хорошо. — Я бросил быстрый взгляд на небо. Наступало время между временами. — Идем со мной, — просто сказал я.

Я видел, что Саймон вдруг засомневался, но все же подчинился.

— Это было непросто, — заговорил я, обходя основание кургана. — Ты ведь знаешь, насколько Тегид может быть упертым. К тому же он не привык посвящать других в свои планы. Бард он и есть бард, ты же их знаешь.

Он насмешливо фыркнул.

— Ну и что дальше?

— Я просто говорю тебе, что не так-то просто вытрясти из него информацию.

— Я же сказал: Мелдрин готов наградить тебя по заслугам. Что тебе еще нужно? — спросил Саймон с внезапным подозрением.

— Об этом мы еще поговорим. Теперь слушай, что я узнал: как только мы доберемся до Сихарта, Тегид созовет бардов, чтобы они сообща решали, что делать дальше.

— С какой стати? Он что, сам не знает? — Он остановился, скептически приподняв бровь.

— Ты не понимаешь, — сказал я, продолжая идти; Саймон последовал за мной, и мы завершили первый круг вокруг кургана. — Сначала похороны Мелдрона Маура. На выборы нового короля нужно время.

— Сколько?

— Это не важно. — Я не собирался останавливаться.

— Сколько времени? — требовательно повторил Саймон.

— По меньшей мере дней двадцать, — я назвал число наобум. — Пока барды соберутся… Между прочим, мы даже не знаем, сколько их осталось. Подготовка ритуалов и самой церемонии тоже потребует времени.

— Это все понятно, — нетерпеливо сказал Саймон. — Что еще?

Я остановился и повернулся к нему, перехватив копье поудобнее.

— Если тебе и так все понятно, — я добавил в голос обиды, — зачем я тебе вообще сдался? Ты будешь слушать то, что я узнал, или нет?

— Я здесь, — коротко ответил он. — И слушаю.

Я снова пошел, изображая оскорбленное молчание. Уловка сработала. Он безропотно шел за мной.

— Так что еще ты узнал? — спросил он уже поспокойнее.

— Самое главное, — медленно ответил я, — Тегид подождет, пока соберутся все барды, а потом отложит выбор.

— Отложит? Зачем ему еще откладывать?

— Есть древний закон, — медленно ответил я. — Он позволяет барду собрать всех мужчин клана в королевском зале.

— Зачем? — Упоминание древнего закона, как я и предполагал, заинтересовало Саймона.

— Это решать бардам, — я отчаянно блефовал, завершая второй обход кургана посолонь и начиная третий. — Обычно проводят боевые состязания — испытания силы, мастерства владения оружием, верховой езды — а также храбрости и ловкости. — Я сделал паузу, чтобы слова дошли до сознания Саймона, а затем сказал: — Короля выберут из тех, кто окажется лучшим на состязаниях. Принц там или вождь — неважно.

Саймон ощетинился.

— Как это не важно? Зачем выбирать нового правителя, если есть наследник королевской крови, готовый принять венец, принадлежащий ему по праву? — Он закаменел лицом, и я убедился, что правильно его понял. Я знал, что он сделал, и мог догадаться, как он это сделал. Все было просто. Он без особого труда разжег амбиции принца Мелдрина разговорами о наследовании по праву первородства: дескать, королевская власть должна переходить от отца к сыну по крови, а не по каким-то там заслугам.

Саймон всю жизнь провел среди незаслуженных привилегий; я не сомневался, что он и здесь будет отстаивать эту идею. И ему не составило бы труда убедить слабого и властолюбивого принца в том, что он имеет право на трон отца.

Однако в Альбионе королей принято избирать из лучших людей клана; и барды, сохраняющие за собой право даровать суверенитет, делают свой выбор.

Я не знал, да это было и неважно, как именно он убеждал принца Мелдрина разговорами о королевской власти, которую можно получить без заслуг, без благословения барда. Я не знал, кто убил Фантарха; более того, я даже не мог догадаться, как его вообще нашли. Но я был абсолютно уверен в одном: Саймон, ворвавшийся в этот мир, принес с собой чуждые и вредоносные идеи. Его ересь уже стала причиной смерти Оллатира, Фантарха, короля и тысяч людей, уничтоженных Нуддом и его ордами. Он беспечно и эгоистично стремился забрать то, чего у него не было, создать такой порядок, который служил бы его личным интересам. Он не думал и не заботился об Истинном королевстве. Он понятия не имел о Песне или о Цитрауле. И не только о них. Он не знал и не задумывался о множестве сил, высвобожденных его коварными речами — даже сейчас! Он заботился только о себе. Его жадность почти уничтожила Альбион, и этому необходимо положить конец. Саймону пора уходить.

Мы прошли еще немного, завершив третий обход кургана по солнечной стороне. Небо посветлело перед восходом солнца, теперь оно светилось нежно-розовым цветом. Несколько мгновений он молчал, обдумывая мои слова.

— Ладно. Ну и когда Тегида собирается начинать этот свой цирк?

— Между одним новолунием и следующим, после Белтейна и перед Амхейном.

— Белтейн скоро, — задумчиво произнес Саймон.

— Верно. Очень скоро.

Я быстро отступил в сторону, направив копье в грудь Саймона. Он недоуменно посмотрел на лезвие наконечника и хотел отвести его в сторону.

— Стой спокойно, — приказал я. — Все кончено, Саймон. Ты возвращаешься.

— Возвращаюсь? Куда? — с недоумением спросил он.

— Домой, Саймон. Тебе здесь не место. Это не твой мир. Ты и так уже натворил здесь бед, это надо прекратить. — Он набрал в грудь воздуха, собираясь протестовать, но я не дал ему сказать ни слова. — Повернись, — приказал я, указывая на курган копьем.

— Ты не посмеешь, — усмехнулся он, откинув плащ и потянувшись к мечу.

Легким точным движением я располосовал ему плечо. Он недоуменно посмотрел на кровь, хлынувшую из раны, и разозлился.

— Ну погоди, это тебе дорого обойдется!

— Повернись, Саймон, — жестко скомандовал я.

Саймон посмотрел на мое копье и явно начал колебаться.

— Ты что, сам намерен стать королем? — растерянно спросил он.

— Шевелись! Полезай первым, я — сразу за тобой. — Я ткнул его копьем для убедительности.

— Ты пожалеешь об этом, — процедил он с угрозой. — Я тебе обещаю, что ты умрешь, сожалея об этом.

— Как скажешь. — Я сделал шаг вперед и упер копье ему под ребро. — Но это будет потом. А сейчас ты возвращаешься туда, где тебе самое место. Двигайся!

Он повернулся и тяжело шагнул к темному, похожему на пещеру входу, зиявшему в основании кургана. Бросив на меня последний убийственный взгляд, он наклонил голову и вошел.

Я не стал тратить время на то, чтобы отпраздновать успех своего плана. Портал Потустороннего мира открывается ненадолго. Саймон прав, я уже жалел о том, что сделал, только совсем по другой причине. В последний раз я окинул взглядом прекрасный Альбион и понял, как сильно полюбил его, как сильно мне будет его не хватать. Но что сделано, то сделано. Я прислонил копье к стене. Затем, попрощавшись про себя с райским краем, я наклонил голову и шагнул в темный вход.

Глава 39. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Внутри кургана было темно, как во чреве, и удушающе тесно. Я не только не видел Саймона, я даже его присутствия не ощущал. Оставалось предположить лишь одно: он уже совершил переход. Портал мог закрыться в любой момент, я упущу шанс вернуться, и может просто не хватить решимости на еще одну попытку. Я глубоко вздохнул и канул в воющее Ничто, разделяющее два мира.

На меня обрушился порыв ветра. Я стоял на узком пролете моста-меча. Побалансировав руками, я двинул ногу вперед, стараясь не обращать внимания на дикие завывания ветра и бездны подо мной.

Узкий мост впился в подошвы моих ног, когда я начал осторожно двигаться по нему. Ветер налетал со всех сторон. Из-за него трудно было вздохнуть, а из тьмы снизу поднимался парализующий страх. Спасение было только в движении, стоя на месте, я рано или поздно полечу вниз. Два торопливых шага, еще один шаг под ветром, пытающимся сорвать с меня одежду. Главное, сохранять мужество, говорил я себе, скоро все закончится.

На следующем шаге нога не нашла опоры. Удержать равновесие было невозможно, и я упал… погрузился в бесконечную ночь. Еще раньше я прикусил нижнюю губу, и это помогло не закричать. Я падал во времени и пространстве, пронзая многослойные сферы возможностей, сквозь эпохи Земли, которых никогда не было, сквозь потенциальное будущее, которого никогда не будет, погружался в невыразимо богатый на вероятности стихийный резервуар трансцендентной вселенной. А потом упал, чувствительно ударившись левым боком. Полежал на утоптанном земляном полу, пережидая приступ головокружения, а затем открыл глаза и обнаружил себя в серой известняковую нише. Осторожно попробовал согнуть и разогнуть руки и ноги — вроде бы переломов нет. Встал. Получилось. Холодный свет сочился откуда-то извне в камеру пирамиды в форме улья.

Саймона не видать. Согнувшись, я подошел к низкому входу, взялся за холодные камни по краям дыры и вытащил себя в явленный мир.

Зимний рассвет. Морозно. Солнце только что взошло. Землю покрывал зернистый снег. Небо сквозь деревья над долиной выглядело пепельно-бледным. За пределами пирамиды меня ждал безмерно несчастный и бесполезный мир. Я даже подумал, что попал куда-то не в то место, в некую страну теней, слабое, больное отражение мира, оставшегося позади. А потом увидел брезентовую палатку Общества метафизических археологов.

Перед ней, на походном табурете, отхлебывая дымящийся кофе, сидел человек, которого я, хоть и не сразу, узнал — так же, как узнают кого-то, виденного во сне — как же его зовут? А, вот! Уэстон. Уэстон, руководитель раскопок, а напротив сидел профессор Нетлтон. Только увидев их, я понял, что вернулся домой. Ну, понял, и что? Узнавание легло на плечи мертвым грузом, потому что вместе с памятью пришло понимание: мир уже не был прежним. Хрупкий, бесцветный, утомленный, мир передо мной казался неуверенным и временным. Все — деревья, камни, земля, небо, даже тусклое зимнее солнце — казалось, не существовали, а просто задержались здесь ненадолго, как быстро исчезающее воспоминание. В мире передо мной не было ничего существенного. Все какое-то эфемерное, непостоянное, словно преходящее явление — мираж, способный раствориться в любой момент.

Уэстон и профессор Нетлтон тоже изменились: их лица стали грубее, тела потеряли в росте, смотрелись они полупризраками, словно цеплялись за телесное существование тончайшими нитями. Я ждал, что вот-вот частицы, составляющие их, вдруг откажутся от взаимосвязей и разлетятся при малейшем дуновении ветра.

Уэстон резко встал и нырнул в палатку. Как только он скрылся из виду, я двинулся вперед и этим привлек внимание Нетлтона. На его совином лице появилось выражение откровенного изумления.

— О, нет! — прошептал он.

Он меня явно не узнал. Хотя ничего удивительного. Я был одет как персонаж «Мабиногиона» — на шее серебряный торк, сапоги, штаны, сиарк и плащ в яркую клетку. Профессор явно не ожидал, что из пирамиды покажется настоящий кельтский воин.

Я вытянул руки вперед и как можно более проникновенно попросил:

— Не бойтесь.

Неттлс все таращился на меня. Видимо, отходя от шока. Услышал ли он меня вообще? И только тут до меня дошло, что я говорил на древнем кельтском. Английские слова удалось подобрать не сразу.

— Пожалуйста, — повторил я, — не бойтесь. — Даже для меня самого голос мой звучал довольно грубо.

Если моя кельтская речь его озадачивала, то родной язык привел в ужас. Профессор Нетлтон, дрожа, как терьер, вытянул руки, словно хотел удержать меня.

— Все… все в порядке, — медленно проговорил я. — Я вернулся.

Профессор ошарашенно рассматривал меня через свои круглые очки.

— Кто вы?

Эти два обычных слова пронзили меня не хуже копья. К горлу подступил комок.

— Кто вы? — медленно повторил профессор, тщательно артикулируя слова. Так говорят обычно с иностранцем или с ненормальным. Затем он повторил те же слова на валлийском, от чего я еще больше почувствовала себя инопланетянином.

— Я… Я… — Слова застряли у меня на языке. Не получалось произнести собственное имя.

Профессор шагнул вперед.

— Льюис? — тихо спросил он. — Это ты?

Наконец-то профессор правильно сформулировал вопрос. В самом деле, кто я? Аспирант Оксфорда, побывавший в потустороннем мире? Или Лью, одной ногой стоящий в одном мире, а другой — в другом?

Неттлс подошел ближе и бросил быстрый взгляд на палатку позади.

— Льюис?

— Д-да… Лью… Льюис, — хрипло произнес я, спотыкаясь о собственное имя. Чтобы заставить язык работать правильно, приходилось прикладывать усилия.

— Я ждал, — сглотнув, произнес Неттлс. Он подошел ближе и осмотрел меня с ног до головы. — Я ждал тебя.

— Я вернулся.

— Ты только посмотри на себя, — прошептал он благоговейным тоном. Его глаза светились, как у ребенка на Рождество. — Это же настоящее чудо!

Мне уже приходилось сталкиваться с таким же выражением благоговейного недоверия — на лицах воинов на стене и в глазах собравшихся в зале Мелдрона Маура. Я догадывался, что пребывание в Потустороннем мире как-то повлияло на мою внешность; видимо, виной тому был контакт с Поющими Камнями у могилы Фантарха. Но сейчас, стоя в холодном свете этого убогого, жалкого мира, я понял наконец: это не просто изменение, это преображение.

Я вытянул руки в стороны и оглядел себя. Руки мускулистые и сильные; ноги прямые, мощные, тело подтянутое, плотное, грудь и плечи стали шире. Я ощупал нос и убедился, что он тоже стал прямее, подбородок сильный, челюсть слегка выступающая. Но все эти изменения касались физических параметров. Важнее другое. В моей душе запечатлелась встреча с Песней. Никакого Льюиса здесь не было. На его месте стоял Ллев.

— Что с тобой произошло? — нетерпеливо спросил Неттлс. — Ты нашел Саймона? Тебе удалось остановить его?

Ну как я расскажу ему о Другом мире? Я стоял и смотрел на своего наставника, и поверх всех других эмоций лежало сожаление: он такой слабый, такой хрупкий и незначительный. Хотелось взять его, заняться им как следует, показать то, что видел я, узнать то, что знаю я. Дать поспать хотя бы одну ночь под яркими звездами Альбиона, ощутить на лице свежий ветер девственных зеленых долин; пусть посидит у живого огня, послушает арфу Истинного Барда, почует запах соленого морского воздуха Инис Ши и попробует, каков на вкус вересковый мед; пройдет по горам Придейна, увидит яркий блеск золотого королевского торка, порадуется доброй битве. Я хотел показать ему все это и намного больше. Я хотел, чтобы он вдохнул полной грудью более высокую, богатую жизнь Потустороннего мира, испил из чаши, услышал несравненную Песнь.

Мне очень хотелось показать ему рай Альбиона, но я понимал, что это невозможно. Я не смогу вложить в него свое понимание. Между нами пропасть. Словами не опишешь огромные расстояния, не расскажешь об угрозах, нависших над зачарованным краем.

Впрочем, в этом уже не было необходимости. Профессор Нетлтон положил руку мне на плечо и склонился к самому уху.

— К сожалению, у нас совсем нет времени. Сейчас придут остальные, — он мотнул головой в сторону палатки. — Они знают о портале. Я уговорил их дать мне возможность наблюдать за ходом раскопок. Ты же понимаешь, мне важно было оставаться здесь. Но ни в коем случае нельзя, чтобы они застали тебя в таком виде.

— Где Саймон? — перебил я, кое-как справившись с непослушным языком.

— Саймон? — Профессор казался озадаченным. — Но я не видел Саймона. Кроме тебя никто не приходил.

Я пытался понять происходящее, и попутно заметил, что и без того слабый свет еще больше потускнел; сейчас стало темнее, чем несколько мгновений назад… довольно странно.

Я оглянулся на пирамиду… долина на глазах погружалась во тьму, тени сгущались. Над головой медленно кружил ворон. Он молчал… И тут я понял, что попал вовсе не к рассвету, а наоборот, к сумеркам. В этом мире день стремительно приближался к концу, а значит, заканчивалось время-между-временами. Вскоре портал внутри Карнвудской пирамиды закроется. И если Саймон не вернулся…

Знаки нахлынули на меня со всех сторон. И я услышал Песнь, легко преодолевающую пространство и время между мирами. Я услышал Песнь и понял, что война в раю пришла вместе со мной и в этот мир. А для меня пришло время выбирать.

Профессор Неттлс наблюдал за мной. Я посмотрел на него и поднял руку в простом прощальном жесте; повернулся и пошел к древней пирамиде. Я еще услышал, как профессор Нетлтон тихо сказал позади меня:

— Прощай, Льюис! Бог с тобой!

А затем я услышал и другой голос. Из палатки выбрался Уэстон и взволнованно крикнул:

— Эй, подожди! Постой! Да остановите же его! — Сзади раздались торопливые шаги по мерзлой земле. — Вернитесь!

Я и не подумал останавливаться. Да и как бы я мог? Ведь я услышал Песнь Альбиона, и моя жизнь больше мне не принадлежала.

СТИВЕН ЛОУХЕД СЕРЕБРЯНАЯ РУКА

Поскольку весь мир — всего лишь история, лучше бы тебе выбрать историю посерьезнее, а эта быстро забудется.

Из святого Колумба Шотландского

Посвящается Доновану Уэлчу

Перевод с английского В. И. Грушецкого, 2024 г.

Услышь, о Сын Альбиона, пророческое слово: Печаль и глубокая скорбь дарована Альбиону в тройной мере. Золотой Король в своем королевстве встанет на Скале Раздора. Дыхание огненного змея опалит трон Придейна; Ллогрис утратит повелителя. Беда минует лишь Каледон; вороны слетятся в его тенистые долины, и песнь Ворона станет его песней.

Когда померкнет свет Дервидди и кровь бардов возопиет о справедливости, тогда вороны осенят крылами священный лес и священный курган. Под крыльями воронов воздвигнут трон. На трон воссядет король с серебряной дланью.

В День Раздора корень и ветви поменяются местами, и новое станет чудом. Пусть солнце потускнеет, как янтарь, пусть луна скроет лицо свое: мерзость бродит по земле. Пусть четыре ветра сражаются друг с другом; пусть звук их схватки достигнет звезд. Пыль Древних поднимется к облакам; сущность Альбиона будет разорвана враждующими ветрами.

Моря поднимут могучие голоса. Нигде нет безопасной гавани. Арианрод спит на своем мысе, опоясанном морем. Хотя многие ищут ее, не найдет никто. Хотя многие взывают к ней, она никого не слышит. Только целомудренный поцелуй вернет ей законное место. {Аррианрод (валл. Arrianrhod) — персонаж валлийской мифологии из Четвёртой ветви Мабиноги, цикла валлийских повестей, восходящих к древним традициям железного века, дочь Дона и сестра Гвидиона и Гилфайтви; Триады Британии называют её отцом Бели Маура. Ее дядя — Король Гвинеда. Сыновья Аррианрод — Дилан Айл Дон и Ллеу Ллау Гифес.}

Тогда разъярится Великан Зла и наведет ужас на всех своим мечом. Очи его воспламенят огонь; из его губ потечет яд. Со своим великим войском он разграбит остров.

Всех противников сметет он потоком беззаконий, исходящим из его рук. Остров Могущественных станет могилой.

Все это будет благодаря Медному Человеку, который уже воссел на медного коня и творит всяческие беды. Восстаньте, жители Гвира! Возьмите оружие и выступите против лжелюдей среди вас. Шум битвы достигнет звезд небесных, и Великий Год придет к концу.

Слушай, о Сын Альбиона: Кровь рождается из крови. Плоть рождается из плоти. Но дух рождается от Духа и с Духом всегда пребывает. Прежде чем Альбион станет Единым, необходимо свершить Подвиг и избрать королем Серебряную Длань.

Бенфейт из Инис Скай

Глава 1. ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ СМЕРТИ

Мы доставили тело Мелдрона Маура с высокогорья Финдаргад, чтобы похоронить его на Холме Королей. В траурную повозку запрягли трех лошадей: рыжую, белую и коренником вороную. Я вел ее в поводу, провожая Великого короля к вечному покою.

Шесть воинов шли по обе стороны от повозки. Копыта лошадей и колеса обмотали шкурами, так что кони шли бесшумно, копья и щиты воины убрали в чехлы. За нами шел весь народ Ллвидди, мужчины, женщины и даже дети несли незажженные факелы.

Порядок королевских похорон не менялся с незапамятных времен. Все делалось скрытно, так, чтобы никто не заметил похоронную процессию. Прежде всего ее не должен увидеть враг, дабы не осквернить ритуальное действо.

К ночи мы прибыли в Глин Ду, узкую долину, по которой протекал приток Модорн. Мы шли по темной долине вдоль тихой темной воды. В небе еще держались отсветы сумерек, а здесь было совсем темно.

У подножия Кнок Риг, Холма Королей, я разжег небольшой костер, чтобы зажечь факелы. Люди расставились по местам, образовав две длинные шеренги по обе стороны тропы, ведущей вверх по холму ко входу в пирамиду из камней. Они зажигали факел от факела, образуя Арьянт Ол, светлый путь, по которому короля понесут к могиле. Когда все были готовы, я начал похоронный обряд со слов:

— Меч на бедре был надежной защитой, проклятием врагов! Теперь он сломан.

— Факел у меня в руке был символом ума, маяком, освещающим дорогу. Сейчас он погас.

— Щит на плече — удел героев в зале славы. Теперь он расколот, и рука, державшая его, холодна.

— Телу предстоит покрыться землей и камнями. Горе моему сердцу! Король мертв! Тело скоро оденется землей и дубом! Горе моему сердцу! Правитель убит. Тело его скроет трава кургана! Горе моему сердцу! Вождь Придейна присоединится к своим отцам в Кургане Героев.

Люди Придейна! Падите ниц. Горе настигло вас. Наступил День Раздора!

Великое горе, огромная печаль. Вместо радостных песен будут звучать лишь песни скорби. Плачьте, люди! Столп Придейна разрушен. У Зала Племен больше нет крыши. Орел Финдаргада улетел. Вепрь Сихарта ушел. Великий король, Золотой король, Мелдрон Маур убит. День Раздора наступил!

Человек рождается на свет, но всю жизнь рядом с ним спутник рождения — смерть. Жизнь холодна и жестока, но мы не лишены последнего утешения. Ибо умереть в одном мире — значит родиться в другом. Пусть все люди услышат и запомнят это!

Я повернулся к воинам у повозки и подал знак. Лошадей выпрягли; траурную повозку подняли и сняли с колес. Воины водрузили помост, на котором лежало тело короля, на плечи и медленно понесли к каменной пирамиде. Они шли между рядами факелов, направляясь светлым путем к могильному кургану.

Я дождался, пока они минуют меня и пошел сзади, негромко выпевая «Плач по павшему герою», позволяя словам течь, как слезы. Этот плач исполняется без арфы. Его может петь только Главный Бард, и хотя я никогда его не пел, слова знал наизусть.

Это сильная песнь, полная горечи и гнева; она рассказывает о том, как оборвалась жизнь героя, а народ лишился его доблести и защиты. Я пел, и чем дальше, тем сильнее становился мой голос, наполняя ночь суровой печалью. В этой песне нет утешения; в ней есть лишь холод могилы, пустота и тщетность смерти. Я пел о горечи утраты и мучительном одиночестве. Я жестко выдавливал слова, словно откусывая их зубами.

Люди плакали. И я тоже плакал, поднимаясь вверх к Арьянт Ол, медленно, медленно приближаясь к погребальной пирамиде. Песнь подошла к концу: финальная восходящая нота превращалась в дикий выкрик. Он знаменовал собой гнев от жестоко оборванной жизни.

Мой голос поднимался все выше, рос, расширяясь, бросая в ночь обвинениями. Легкие горели, горло саднило; сердце с трудом справлялось с напряжением. Последний крик рванулся и замер в воздухе. Эхо пошло гулять по склонам Глин Ду и кануло в звездную пустоту копьем, брошенным в глазницу ночи.

Воины, несшие тело короля, остановились. В руках не стало силы. Носилки покачнулись. Мне даже показалось, что сейчас они уронят тело, но они удержались на ногах и снова медленно двинулись вперед. Это был ужасный миг, больше говорящий о боли и горе нашей утраты, чем слова моего плача.

Носильщики подошли ко входу в пирамиду из камней, двое мужчин с факелами вошли в гробницу. Потом внутрь внесли носилки, и я последовал за ними. По стенам в каменных нишах покоились кости королей Придейна, отверстия закрывали их щиты.

Тело Мелдрона установили в центре, и воины почтили короля обычным жестом: каждый коснулся лба тыльной стороной ладони. Потом они покинули усыпальницу. Я остался, глядя на лицо господина, которого любил и которому служил. Пепельно-серая кожа, впалые щеки, глубоко запавшие глаза, бледный лоб, высокий и светлый. Даже после смерти лицо короля сохранило печать благородства.

Я рассматривал щиты других королей на стенах усыпальницы: королей других времен, каждый из которых был прославленным лордом, каждый из них некогда правил Придейном. Теперь пришла очередь Мелдрона Маура занять свое место среди них. Великий Золотой Король погиб. Кто достоин занять его место?

Я ушел последним, оставив короля его долгому сну. Мне еще предстояло вернуться, когда женщины закончат свою работу: я должен собрать кости и положить их в одну из пустых ниш. А пока я попрощался с Мелдроном Мауром и вышел из усыпальницы. Медленно проходя по тропе Арьянт Ол, я запел «Плачь королевы».

К моему голосу постепенно присоединялись голоса женщин. В этой песне звучит утешение. Пока я пел, я стал истинным Главным Бардом. Я видел, как песнь рождается в моем народе; я видел, как он получает силы для жизни в ее красоте. Я думал: сегодня вечером я возьму в руки посох Оллатира. Я достоин быть бардом великого народа. Но кто достоин стать нашим королем?

Глядя на лица собравшихся на склонах Кнок Рига, я задавался вопросом, кто из них сможет носить торк, оставленный Мелдроном Мауром. Кто наденет венец из дубовых листьев? Среди нас были хорошие люди, красивые и сильные, вожди, способные вести за собой в бой, но король — это нечто большее, чем предводитель воинств.

Кто достоин быть королем? Я думал. Оллатир, мой наставник, что бы ты хотел от меня? Поговори со мной, старый друг, как говорил в прежние времена. Поделись со своим филидом мудростью. Я жду твоего слова, Учитель. Наставь меня на путь, по которому мне идти…

Молчит Оллатир. Он мертв, как и многие гордые сыновья Придейна, его голос — лишь эхо, постепенно затихающее в моей памяти. Увы, его авен покинул этот мир, и мне придется искать свой путь в одиночку. Ну что ж, подумал я, приступая к своей задаче. Я бард и сделаю все, что может сделать Истинный Бард.

Я накинул на голову полу плаща и высоко поднял посох.

— Сын Тегвана, сын Тейти, сын Таларианта, бард и сын бардов, я Тегид Татал. Слушайте меня!

Я знал, что в толпе есть люди, которые предпочли бы, чтобы я промолчал, и потому говорил смело.

— Моя скорбль самая глубокая, потому что господин, которому я служил, жестоко убит. Мелдрон Маур мертв. Впереди я вижу смерть и тьму. У нас похитили лучшего сына народа. Наш король навеки уснул в своем доме под камнями и травой. Предательство занимает место чести.

Настал День Раздора! Теперь людей защитит лишь меч. В наш райский мир пришла война. Ладд и Нудд сражаются за королевскую власть Альбиона.

— Эй, прорицатель! — Это крикнул принц Мелдрин, проталкиваясь сквозь толпу. На нем была одежда отца — сиарк, штаны и малиновые сапоги с золотой каймой. На поясе — золотой нож Мелдрона Маура, и пояс королевский с золотыми дисками, тонкими, как рыбья чешуя. Видимо, он посчитал, что этого мало, потому что завязал свои рыжие волосы так, чтобы все могли видеть золотой королевский торк у него на шее.

Значит, мои слова попали в цель. Мелдрин разозлился. Челюсть выставлена вперед, глаза выпучены и блестят, как осколки кремня. Рядом с ним Сион Хай, герой Мелдрина, гладколицый, смуглый, ни на шаг не отстает от своего господина.

— Тегид болтает невесть что, не обращайте внимания, — кричал Мелдрин.

В толпе послышался ропот, и Мелдрин резко повернулся ко мне.

— Что ты затеял, бард? С какой стати пугаешь народ? Нам что, делать нечего? А вместо этого мы должны выслушивать твою болтовню!

— Вижу, ты действительно сильно занят, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Крадешь пояс и торк Мелдрона Маура. Только не думай, что одежда отца поможет тебе занять его место.

— Не забывайся, бард! С королем так не говорят! — отрезал Сион Хай, придвигаясь ближе. — Попридержи язык, а то как бы тебе его не потерять!

— Да какой он бард! — пренебрежительно махнул рукой Мелдрин. — Обычный предсказатель! — Принц расхохотался. — Иди своей дорогой, Тегид Татал. Я уже сыт по горло твоими бреднями. Ни ты, ни твой злобный язык здесь не нужны. Ты нам вообще больше не нужен.

Сион Хай растянул губы в зловещей усмешке.

— Похоже, от тебя больше нет никакой пользы королю, бард. Может, твоя служба пригодится кому-нибудь в другом месте?

Как я не старался, гнев полыхнул внутри меня, как пламя.

— Мелдрин — не король, — напомнил я собравшимся. — Только я сейчас могу наделять королевской властью.

— А я держу в руках Поющие Камни! — Задорно крикнул Мелдрин. — Теперь ни один воин не сможет выступить против меня!

Его хвастливые слова вызвали ропот одобрения у многих, стоявших рядом. Даром что в первых рядах оказались люди из Волчьей стаи. Я понял, как ему удалось обмануть своих последователей, как использовать подвиг Лью себе на пользу. Он собрал фрагменты поющих камней и теперь стремится сделать из них талисман силы.

— Зря держишь, — сказал я. — Песнь Альбиона — не оружие.

Сион выдернул меч из ножен и приставил мне к горлу.

— У нас есть и другое оружие, — прошипел он, дыхнув мне прямо в лицо.

А вот эта угроза была уже лишней. Правда, люди, окружавшие нас, слегка растерялись, не зная, кого слушать.

Нападение на барда могло привести только к катастрофе. Но Мелдрин, обуянный жаждой власти, поддержанный Сионом и Волчьей Стаей, напугал народ. Они больше не знали, кому доверять.

Я смотрел на Сиона с холодным презрением.

— Убей меня сейчас, — посоветовал я. — Потому что пока я жив, Мелдрину никогда не стать королем.

Сион сильнее нажал на меч. Лезвие впилось мне в кожу. Я перехватил посох и приготовился нанести удар.

Но тут в толпе кто-то громко закричал:

— Смотрите!

Тут же другой голос поддержал первый.

— Усыпальница!

Взгляд Сиона метнулся к могильному холму. Удивление сменилось злобой, и клинок дрогнул. Я тоже посмотрел на вершину холма. В неверном свете факелов там обозначилось какое-то движение. «Это просто игра света, — подумал я; — клубы дыма от поднятых факелов». Я хотел повернуть голову, но опять уловил слабое движение…

Толпа подалась вперед. Теперь все видели человека, выходящего из усыпальницы.

Женский голос крикнул:

— Это король!

— Король! — повторили десятки голосов. — Король жив!

Дрожь страха и удивления пробежала по людям. По правде говоря, даже я подумал на миг, что король вернулся к жизни. Но мысль тут же исчезла. Это не Мелдрон Маур.

Человек вышел из могильного Холма Королей и начал спускаться. Я заметил золотой блеск кольца героя на его пальце.

— Ллев! — закричал я. — Это Ллев! Лью вернулся!

Имя пронеслось среди собравшейся толпы. «Ллев… это Лью. . . Видите? Лью!»

Действительно, пришелец из Другого мира вернулся. Ллвидди расступались перед ним, образуя широкий коридор. А он шел, не глядя ни вправо, ни влево, решительно направляясь вниз по склону холма.

Я видел, что его вид одновременно изумляет и ободряет людей: его приветствовали; тянули к нему руки, стараясь коснуться; выше поднимали факелы. «Ллев!» — кричали они; и я подумал, как легко его имя сходит с языка.

Герой спускался с Королевского холма по сияющей дороге, а я смотрел и думал: «Вот из этого материала Быстрая Твердая Рука вполне может слепить короля».

Глава 2. ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕРОЯ

— Привет, брат, — сказал я, когда Лью остановился передо мной. Я готов был обнять его, как родного, но вовремя заметил стиснутые зубы и странную решимость, как у человека, идущего к определенной цели. — Рад тебя видеть.

Он даже не поприветствовал меня, а сразу повернулся к Сиону.

— Все кончено, — тихо, но непреклонно сказал он. — Убери свой меч. Мы возвращаемся домой.

Сион напрягся. Клинок переместился от моего горла в сторону Лью. Но тот спокойно взял лезвие голой рукой и отвел его в сторону.

— Взять его! — выкрикнул Мелдрин, потянувшись за ножом.

Его люди перехватили копья по-боевому, но наконечники все еще были в чехлах, да и не были они уверены, что хотят выполнить приказ. Воины Волчьей стаи Мелдрина слышали слова командира, но не спешили нападать на королевского телохранителя. Толпа придвинулась ближе; некоторые открыто выражали недовольство словами принца. Люди не понимали, что происходит, но им это явно не нравилось.

— Ллев! — воскликнул я, отводя копья посохом. — Привет, Лью! — Я поднял посох и повернулся к толпе. — Наш герой вернулся! Слава ему!

Ллвидди дружно ответили. Лью посмотрел на людей вокруг; они стояли с высоко поднятыми факелами. Я подумал, что Лью не понимает, что означает его появление для собравшихся: пропавший телохранитель короля вышел из Кургана Героев. Мертвый король вошел в гробницу, а потом оттуда вышел живой человек — на виду у всех человек из Другого мира только что как бы принял эстафету от короля, которого мы похоронили.

Не давая Мелдрину опомниться, я поднял руки, призывая к тишине, и звучно произнес:

— Король мертв, брат, но ты жив. Ты снова со своим народом, и это хороший повод для праздника.

Гул одобрения был ответом на мои слова. Принц Мелдрин наморщил лоб — он почувствовал, что инициатива ускользает от него. Он явно рассчитывал на свое влияние (которого, вообще-то, не было) и недооценил уважение, которое народ испытывал к Ллеу. Но он все еще стремился вернуть себе преимущество.

— И зачем ты явился сюда? — требовательным тоном осведомился он у Лью.

— Я пришел почтить короля, — медленно ответил Лью. Смотрел он не на принца, а на Сиона. Кажется, между ними произошло нечто, чего я не знал. Но я увидел, что Сион в гневе, а лицо Лью снова ожесточилось, когда к нему вернулась решимость. — А еще я должен сделать то, что следовало сделать уже давно.

— Ты говоришь о долге, но это долг перед мертвым, — усмехнулся Мелдрин.

— Ллеу — телохранитель короля, — напомнил я. — Король сам выбрал его; это последнее, что он сделал, и это же стало причиной его гибели. Кто может отказать королевскому телохранителю в праве воздать должное своему господину?

— А тебя вообще не спрашивают, бард! — злобно выкрикнул Мелдрин. — Ты и тебе подобные обманули моего отца хитрыми речами и прочими уловками! Но меня ты не обманешь.

— Что толку говорить об обмане, Мелдрин? — спросил я. — У тебя же есть мудрые советники. Может, ты и им не доверяешь?

— Я доверяю собственному мечу, — прошипел принц. — И своему отряду доверяю. Лучше компания воинов, чем болтовня барда.

Мелдрин зашел слишком далеко и теперь не знал, как отступить с достоинством. Он мог бы порадоваться возвращению Ллеу, это подняло бы его в глазах людей, которые без всякого сомнения относились к королевскому телохранителю с уважением, но вместо этого он продолжал ругаться.

Принц повернулся ко всем собравшимся.

— Надо же! — издевательски вскричал он, — Ллев вернулся! Ну теперь нам точно бояться нечего. Телохранитель моего отца снова с нами. — Принц говорил с подчеркнутым презрением. Он обвиняюще ткнул пальцем в сторону Лью. — А я вот все никак не могу отделаться от мысли: если бы этот Лью так чтил короля, как он утверждает, Мелдрон Маур остался бы жив. Как это получилось, что король лежит мертвый, а его телохранитель живой?

Я понимал, чего хотел добиться принц своей опрометчивой речью — он хотел отравить добрые чувства народа к Ллеу. Видимо, он полагал, что если подорвет в народе доверие к Лью, это ему поможет. Но вместо того он еще больше запутался.

Люди в недоумении переглянулись.

— Что городит Мелдрин? Лью спас нас от коранидов!

Некоторые начали открыто возражать:

— Паладир убил короля! Паладир — убийца! Причем тут Лью? — кричали они.

Вот именно, подумал я, короля убил Паладир. И где сейчас Паладир? Но лучше было промолчать. Пусть лучше подозрения поселятся под крышей принца Мелдрина. Рискует принц, ох как рискует. Не стоило нападать на героя, который по праву заслужил расположение клана. С его стороны это недальновидно. Люди не забудут оскорблений, и когда придет время, припомнят принцу.

Мелдрин не сообразил, что еще можно сделать, поэтому просто приказал своему отряду покинуть похороны. Сион хищно ухмыльнулся и поспешил за Мелдрином. Волчья стая окружила принца и оставила нас в покое. Наверное, это лучшее, что они могли сделать. Я порадовался, но еще больше меня ободрило то, что Лью снова рядом со мной.

— Я боялся, что ты погиб, — тихо сказал я. Мимо нас шли люди, и каждый обязательно поворачивал голову в сторону Лью. Некоторые уважительно приветствовали его и при этом были совершенно искренни, другие хоть и молчали, но прикасались тыльной стороной ладони ко лбу, проходя мимо.

Лью улыбнулся совсем нерадостно.

— Мне надо было предупредить тебя, но подумал, что лучше пойти одному. Ошибся. В следующий раз буду умнее.

— Ты хочешь опять уйти?

— Да, — ответил Лью. — Мне жаль, Тегид. Но так надо. Ты должен понять.

— Однако не понимаю, — признался я.

— Тогда просто прими на веру мои слова.

— Но ты же ничего не говоришь!

Он не ответил. Я схватил его за руку.

— Ллеу, мы братья, ты и я. Мы пили из одной чаши, и я не отпущу тебя, пока не услышу нормального объяснения.

Лью нахмурился и промолчал. Он смотрел на расходящихся ллвидди. Видимо, решался на что-то важное, но пока не знал, с чего и как начать. Поэтому я предложил:

— Ты пока молчи. Подождем, пока остальные разойдутся, пойдем за ними и по дороге поговорим. Так нам никто не помешает.

Лью кивнул. Мы дождались, пока последние из процессии двинулись обратно через Глин Ду и направились за ними. Довольно долго мы шли в молчании, но потом Лью все-таки решился.

— Мне жаль, Тегид, — сказал он. — Надо было сказать тебе, но я опасался, что ты помешаешь мне.

— Помешаю уйти?

— Нет, станешь отговаривать меня от того, что я должен сделать, — сказал он, и я почувствовал, что он растерян. Я хотел его успокоить, но он помешал мне.

— Нет, Тегид, подожди. Я должен сказать.

Он помолчал еще немного. Трава мягко шуршала у нас под ногами. Впереди люди входили в долину и гасили факелы в ручье. Когда мы подошли, над водой стоял запах дыма. Над долиной Модорн взошла бледная луна, в ее свете можно было заметить, как люди вереницами расходятся по своим кланам.

При виде этого зрелища мне помстилось, что мы — умирающая раса, уходящая во тьму забвения. Но я ничего не сказал, я ждал, когда Лью выскажет то, что лежит у него на сердце.

Начал он неожиданно.

— В моем мире — война, — тихо сказал Лью. — Как просто было бы, если бы звенели мечи и грохотали щиты: тогда враг был бы очевиден. Но враг здесь, — он ударил кулаком себя в грудь, — Враг внутри нас, он отравил нас и сделал больными. Мы больны, Тегид. Мы с Сионом отравлены, и притащили этот яд в Альбион. Если мы останемся здесь, мы все уничтожим.

— Лью, если бы не ты, все и так оказалось бы уничтожено. Ты спас нас, когда никто другой не смог.

Он, казалось, не услышал меня, потому что продолжал прежнюю мысль:

— Саймон… Сион уже разнес яд далеко. Он вложил в голову принца идеи — идеи, которым нет места здесь, в Альбионе.

— С этим у него проблем не будет. Мелдрин всегда жаждал большего, чем ему положено.

— Я уверен, что убийство Мелдрона Маура — идея Сиона. Он думал, что короли избираются по праву наследования, и он…

— Подожди. Что такое «право наследования?» Я о таком не слышал.

— Dilyn hawl, — пояснил он. Ты должен знать… «владычество». Это означает, что королевская власть передается от отца к сыну. В нашем мире делается так. Саймон — то есть Сион Хай — не знал, что здесь иначе. Он думал, что если Мелдрон Маур умрет, королевская власть сразу перейдет к принцу Мелдрину.

— Это он тебе так сказал?

— Нет. Мы с ним даже не говорили об этом. Но я знаю Саймона; знаю, как он думает. Он убедил Мелдрина, что вместе они смогут изменить способ передачи королевской власти, изменить традиции суверенитета.

— Так вот почему они пытались заставить песню замолчать, — сказал я. — И сейчас у них Поющие Камни.

— Песнь Альбиона… — Он замолчал, вспоминая что-то, мне неизвестное.

— Они уверены, что камни дадут им силу, — сказал я. — Они надеются использовать Песнь как оружие.

— Тогда все еще хуже, чем я думал, — пробормотал Лью. — Если бы я сделал то, что должен был сделать, никакой беды вообще бы не было. — Он остановился и схватил меня за руку. — Слышишь, Тегид? Все люди — весь ваш клан, король и все остальные — остались бы в живых. Но я не сделал то, ради чего пришел сюда. Ты понимаешь? Мелдрон Маур и все, кого погубил лордом Нудд, остались бы живы.

— Прости, не понимаю. Только благодаря тебе мы живы сейчас. Мы обязаны тебе жизнью.

— Ты не о том говоришь! Это из-за меня погибло столько людей! Тегид, послушай меня. Я пришел сюда, чтобы вернуть Саймона, и у меня не получилось. Ваш мир очаровал меня. Я поверил, что смогу здесь остаться.

— Если бы ты вовремя не вернулся, — ответил я, — Мелдрин с Сионом добились бы своего.

— Тегид, — в его голосе слышалась мрачная решимость, — Саймона необходимо остановить. Ему здесь не место, и мне тоже здесь не место. Нам необходимо вернуться в наш собственный мир. Я должен забрать его отсюда, но мне нужна твоя помощь, брат. Помоги мне, Тегид.

— Лью, ты знаешь, я сделаю все, что ты попросишь. Но я пока не все понимаю…

— Спрашивай. Что могу, объясню.

— Я хотел сделать королем тебя, — я, наконец, высказал то, что должен был сказать уже давно.

Он отпрянул.

— Ты меня не слушал! — воскликнул он. — Как ты мог такое выдумать?

— Ты был телохранителем короля. Ты совершил подвиг, спасая нас всех, причем такой, какого не смог бы совершить никто другой! Люди тебя уважают; они поддержат тебя против Мелдрина.

— Тегид, это невозможно! — Он повернулся и сердито зашагал по тропе. Я шел рядом с ним.

— Я не могу позволить Мелдрину стать королем. Во всяком случае, не с моей помощью и не с моего одобрения. Но кому-то я должен передать королевскую власть — и лучше это сделать как можно скорее.

— Ну, передай кому-нибудь другому.

— Некому.

Он резко остановился и развернулся ко мне.

— Ты не понимаешь! Саймона нужно остановить, прежде чем он все уничтожит. Я должен вернуть его туда, где его место. Слышишь, что я говорю?

— Слышу, слышу, брат, — тихо ответил я. — Но и ты подумай о том, о чем говорю я. Став королем, ты сможешь остановить Сиона и Мелдрина. С высоты трона ты сможешь исправить все то зло, которое совершил Сион. — Он хотел отвернуться, но я схватил его за плечо и удержал. — Послушай меня, Лью, — серьезно сказал я. — Ты говоришь, что Сион отравляет наш мир. Если это правда, останови его. Я даю тебе шанс сделать это.

Глава 3. КОРОЛЬ ОГНЯ

— Лучше я навек лягу в могилу, — поклялся я, — чем отдам мой народ этой шипящей гадюке Мелдрину. Будь он змеей, я бы ему голову отрубил, а тело в костер бросил.

— Но Мелдрин сделал себя королем.

— Да какой он король! Только суверенитет может сделать человека королем. И только Истинный Бард может даровать королевскую власть, — заявил я. — Сейчас я один владею Придейном. И только у меня есть право давать власть, причем тому, кого сочту достойным. Так повелось издревле.

Мы сидели на склоне холма под разрушенным Сихартом и тихо беседовали. На мой взгляд, лучше подальше от глаз и ушей Мелдрина. Здесь я по крайней мере знал, что незамеченным никто к крепости не подберется.

Лью медленно покачал головой:

— Мне так не нравится, Тегид. Ты думаешь, что Мелдрин просто отойдет в сторону и будет спокойно наблюдать, как ты отдаешь его корону кому-то другому? Он бы тебя еще вчера убил, да вокруг были люди, они бы этого не одобрили.

— И дальше так будет. Ты видел: они не позволят Мелдрину причинить мне вред. А тебе тем более. Они тебя уважают, Лью. Если им предложат выбор между тобой и Мелдрином, они пойдут за тобой.

Лью долго молчал.

— Хорошо, Тегид. Я сделаю, как ты говоришь. — Прежде чем я успел ответить, он поднял палец и быстро добавил: — Но только до тех пор, пока я не выполню свою задачу здесь. Тогда тебе придется выбрать в короли кого-нибудь другого.

— Согласен, — быстро сказал я.

— Я серьезно, Тегид! Я буду королем только до тех пор, пока не найду способ вернуть Саймона туда, где ему место. Ты понял? — Он пристально посмотрел на меня.

— Да, да, я понял. Ты должен победить Сиона. Я понял, брат.

Кажется, напряжение наконец отпустило его.

— И как ты собираешься все это проделать?

— Есть разные способы передачи королевской власти, — сказал я. — Но я выберу способ, неизвестный Мелдрину — древний способ. Пусть это будет Тан-н’Риг.

— «Король огня»? — задумался Лью. — Звучит настораживающе, ты не находишь?

— Нет, — я помотал головой, — нет, если ты все сделаешь правильно. Только слушай меня внимательно и делай именно так, как я скажу.

Мы проговорили до поздней ночи, сидя лицом к лицу, закутавшись в плащи, с тоской глядя на костры внизу. Там было тепло. Закончили мы перед самым рассветом.

— Ладно, и что теперь? — Лью с хрустом зевнул.

— Спать пойдем. По крайней мере, пока ты спишь, Мелдрин не бросит тебе вызов. И надо, чтобы он тебя не нашел. Я знаю местечко, где тебе никто не помешает, и никто тебя не найдет.

— Ты уверен, что управишься за день? — спросил Лью.

— Одного дня вполне хватит. Предоставь это мне. Я приду за тобой или пришлю кого-нибудь, когда закончу подготовку.

На этом мы расстались и пошли каждый своей дорогой. Пока я спускался по склону холма к лагерю, я торопливо перебирал в мыслях все, что надлежало сделать. Придется поторопиться. Церемония состоится этой же ночью!

Я работал весь день — спокойно, без лишней спешки. Собрал камни с четырех сторон света: черные с севера, белые с юга, зеленые с запада и красные с востока. Начерпал воды из источника. Собрал ветви с девяти священных деревьев: с ивы с берега текущего ручья; с орешника, росшего на каменной пустоши; с болотной ольхи; с березы от водопада; с тиса, росшего на открытом месте; с терновника возле святилища; с вяза из тенистого места; с рябины на склоне; с дуба на солнечной поляне. К этим Наугланам, Священным Девяти, я добавил растопыренный остролист; бузину с уже созревшими фиолетовыми ягодами; и яблоко с гладкой твердой кожей.

Весь этот ворох я сжег на костре, аккуратно собрал пепел и положил его в кожаный мешочек на поясе. Приготовившись таким образом, я вернулся в лагерь и принялся собирать дрова для Тан н'Ри, Короля Огня. Для этого я отобрал по углю из каждого очага, и дрова из запасов каждого костра.

Я как раз обдумывал, как мне добыть уголек из костра принца, но Благомудрый улыбнулся мне, и Мелдрин, которому наскучили лагерные обязанности, в полдень отъехал на охоту. Я подождал, пока он вместе с воинами из волчьей стаи скроется из виду, и спокойно получил, что хотел, отметив при этом, что принц умнее не стал.

В сумерках я нашёл Лью в укрытии, и мы поспешили обратно в лагерь, дожидаться возвращения Мелдрина с охоты.

А пока при свете только что взошедшей луны слева, и заходящего солнца справа — я зажег Королевский Огонь в каменном круге, выложенном камнями с четырех сторон света. Наконец я протрубил в рог зубра. Этого звука люди не слышали с тех пор, как Мелдрон Маур привел нас в Финдаргад. Все кланы встревожились и быстро собрались у огня. Затем я позвал Лью.

Лью вышел вперед и занял место, которое мы с ним обговорили еще ночью. В это время, растолкав толпу, к огню выскочил взъерошенный принц Мелдрин. Рядом с ним неизменно находился Сион Хай.

— Что это ты тут затеял, Тегид? — завопил Мелдрин. — Очередная твоя глупость?

Я не ответил на оскорбление. Сейчас не время вступать в перепалку.

— Сними сапоги, — приказал я Лью. Он выполнил распоряжение. — Плащ на землю позади себя! — Он молча исполнял мои приказы. — Снимай сиарк, пояс и штаны, — распорядился я. — Лью поколебался, но подчинился. — Снимай вообще все, — сказал я ему, — и иди сюда.

На виду у собравшихся людей, Лью неохотно снял одежду, положив ее на расстеленный плащ. Я велел ему трижды обойти костер посолонь.

— Мне неудобно, — проворчал он сквозь стиснутые зубы, проходя мимо меня в первый раз.

— Иди, иди, не разговаривай!

— Люди смеяться будут, — едва слышно прошептал он, завершая второй круг.

— Пусть смеются. Скоро они еще и визжать начнут.

Он продолжал идти медленной походкой, завершил третий круг и снова встал передо мной.

— Что дальше?

— Дальше очень важная вещь. Все должны видеть, что у тебя нет никаких увечий, — сказал я ему. — Вытяни правую руку. — Он повиновался. — Теперь левую, — приказал я. Когда он протянул вперед левую руку, я достал из огня две горящие головни, приготовленные заранее, и шагнул к нему.

— Помни, — шепнул я, стоя у него за спиной. — Не говори ни слова. И старайся, чтобы ни один мускул не дрогнул. — После этого напутствия я принялся водить головнями по его обнаженному телу. Начал с пяток, провел по икрам и бедрам, по ягодицам и ребрам, а затем по вытянутым рукам. Лью стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, вернее, на восходящую луну. Я обвел ярко горящим пламенем его грудь и живот, пах и гениталии, ноги и ступни. Огонь подпалил волосы на груди и ногах. В воздухе запахло горелой шерстью. Выставив челюсть, он с упреком посмотрел на меня, но стоял по-прежнему молча, не вздрогнул и не вскрикнул.

— Ллев! — провозгласил я, вставая перед ним. — Ты предстал перед народом. Я не нашел в тебе никакого порока.

Кто-то из волчьей стаи выкрикнул:

— Да что там увидишь через сажу?

Они рассмеялись, даже теперь никто из них не понял, что происходит, что лишний раз убедило меня насколько они были невежественны.

— Всем известно, что пламя очищает, — продолжил я, осторожно кладя головню в огонь, — я называю тебя очищенными от всякой скверны. — Запустив пальцы в мешочек на поясе, я концами пальцев правой руки нанес на Лью науглан, Священную Девятку: на подошвы каждой ноги, поперек живота, над животом, пометил сердце, горло, лоб, позвоночник и каждое запястье.

Ллвидди озадаченно наблюдали. Я украдкой взглянул на принца и увидел, что его надменная ухмылка исчезла, и теперь он выглядел слегка обеспокоенным. Сион Хай смотрел с холодной угрозой в полуприкрытых глазах.

Закончив процедуру, я скомандовал Лью.

— Говори! Скажи своему народу: кому ты служишь?

Он ответил так, как мы договорились:

— Я служу народу!

— В чем твоя жизнь?

— Жизнь народа — вот моя жизнь!

— Как ты будешь жить?

— По воле народа!

— Как ты будешь править?

— Мудростью народа!

— Что ты получишь взамен?

— Я получу свой народ!

Я выставил поднятые руки ладонями наружу.

— Я услышал твои слова, — крикнул я громким голосом, чтобы все могли слышать. — Пусть они подтвердятся!

С этими словами я повернулся и забрал головни. Быстро, чтобы он не успел подумать о происходящем, я сунул Лью в каждую руку по горящему полену так, что горящей частью они были направлены вниз. Огонь быстро поднялся по всей длине полена, и руки Лью погрузились в пламя. Оно лизало его плоть, а он бестрепетно сносил эту ужасную процедуру, даже не пытаясь отбросить горящие поленья.

Люди ахнули. Принц Мелдрин и его приспешники тупо разинули рты.

— Огонь подтвердил твои слова, — торжественно произнес я. — Ты говорил правду.

Лью поднял горящие головни над головой и медленно повернулся вокруг себя, чтобы все могли видеть: огонь не обжигает его.

Пока все смотрели на чудо: человек голой рукой держит горящее полено, никто не обратил на меня внимания. Я достал из-под плаща золотой торк и, пока Лью высоко поднимал головни, я встал за его спиной и надел на шею золотой торк. Воздев руки у него над головой, я отчетливо проскандировал:

— Властью Тан н'Риг объявляю тебя королем! — Я повернулся к людям и громко запел:

Властью ветра, летящего над морем, ты — король. Властью солнца, изгоняющего темную ночь, ты — король. Властью дождя, когда он пробуждает траву на холмах, ты — король. Властью земли, вздымающей высокие горы, ты — король. Властью камня, рождающего блестящее железо, ты — король. Властью быка, орла, лосося и всех плавающих, летающих, ходящих по тайным тропам земли, неба и моря, ты — король. Властью Добромудрого, который своей Быстрой и Твердой Рукой держит все сущее в этом мире, ты — король.

Песнь закончилась; Я поднял посох и возгласил:

— Люди Придейна, вот ваш король! Воздайте ему почести!

Некоторые уже успели опуститься на колени, когда принц заверещал дурным голосом:

— Нет! Нет! Это не ваш король!

Прежде чем кто-либо успел поднять руку, чтобы помешать ему, Сион Хай ударил копьем. Он целил Лью под ребра, но попал в поленья, которыми тот успел закрыться, и выбил их у него из рук. Сион плюнул и заорал во все горло:

— Мелдрин — король! Мелдрин — король!

Сион ткнул пальцем в одного из воинов. Тот вышел к костру, нервно оглядываясь на собравшихся вокруг людей и стараясь не встретиться со мной глазами.

Мелдрин поднял золотой торк отца над головой и объявил себя королем.

— Слушайте меня все! У меня в руках торк королей Ллвидди! Королевство моего отца мое по праву!

— Нет у тебя никакого права! — громко возразил я. — Только бард может даровать королевскую власть. И я у всех на глазах наделил властью Лью!

— А ты вообще тут ни причем! — взвизгнул принц.

— Я истинный бард нашего народа, — спокойно ответил я. — Я один владею суверенитетом. Только я могу даровать королевскую власть.

— Ты вообще ничто! — взревел принц, размахивая у меня перед носом золотым торком. — Вот знак власти моего отца. Значит, король — я!

— Я вижу, что торк у тебя, но это еще не делает тебя королем, так же как пребывание в лесу не сделает тебя деревом!

По толпе прокатились смешки. От этого принц совсем озверел. А я безрассудно продолжал.

— Никто не мешает тебе носить этот торк и командовать воинами. Оденешь себя покрасивее, одаришь золотом и серебром свою свору, если у тебя есть золото и серебро. Короче, ты волен делать что пожелаешь, но запомни: суверенитет не в торке, не в троне, не даже в быстром мече. — Я повернулся к людям. Пришло время действовать, и раз и навсегда убрать принца со сцены.

— Слушайте меня, люди! Мелдрин не король. Вы только что видели вашего нового короля. Лью — избранный король по заветам предков. Не слушайте Мелдрина! У него здесь нет власти. Он не может…

Чего именно не может Мелдрин, я сказать не успел. Принц приказал своей волчьей стае:

— Хватайте их! Взять обоих!

Глава 4. ЯМА

— Мне жаль, брат.

С таким же успехом я мог бы говорить с грязью на дне. Лью сидел, подтянув колени к груди, положив голову на руки. В тусклом свете ямы он смотрелся тенью, угрюмой и несчастной тенью.

После семи ночей и дней, проведенных в яме в качестве пленников Мелдрина, я его не винил. Моя вина. Я недооценил Мелдрина и его готовность пойти против традиций нашего народа. А еще я неверно оценил готовность Волчьей стаи стать на сторону принца в борьбе со своими сородичами. А еще я переоценил степень уважения людей к Лью. Они могли превозносить Ллеу, но Мелдрина они давно знали, он был одним из них. А Лью — чужак, незнакомец.

И все же я надеялся, — нет, я верил, — что люди не останутся в стороне, не позволят Мелдрину поднять руку на последнего оставшегося барда. Король — это король, но бард — сердце и душа народа; он — их жизнь в песне и светильник, ведущий народ путями судьбы. Бард — главный дух клана; он — связующее звено, золотая нить, связывающая прошлое со всем, что еще предстоит.

Но страх ослепляет, он делает людей глупыми. А еще — смутные времена. Я не понял, что люди не захотят бросать вызов Мелдрину, особенно если это грозит кровью. В День Раздора даже храбрые не стали бы рисковать жизнью ради истины, по которой мы когда-то жили.

— Мне очень жаль, Лью.

— Перестань, Тегид, — пробормотал он. — Мне надоело.

— Я не хотел, чтобы так случилось.

Он поднял лицо к низкой черной крыше над головой.

— Ты тут ни причем. Я сам виноват, что согласился на это. Не надо было тебя слушать.

— Мне очень жаль, Лью…

— Прекрати! — Он повернулся ко мне. — Как есть, так есть. — Я видел: он старался преодолеть летаргию нашего безнадежного положения, но переоценил свои силы и снова и снова падал в пучину отчаяния. — Что толку переживать? — Он надолго замолчал. Я даже подумал, что он вообще не хочет больше говорить. Но он вдруг произнес: — Теперь я вспомнил, Тегид. Я все помню, а раньше почему-то не мог вспомнить.

— О чем ты?

— Я вспомнил мой собственный мир, — ответил он. — Пока я не вернулся, я почти забыл о его существовании. Я не хотел вспоминать, понимаешь? И мне почти удалось забыть. Если бы не Саймон, я бы не думал о возвращении и потерял бы память о нем.

Я пытался рассмотреть выражение его лица в полутьме ямы. Мы никогда не говорили с ним о его мире. Барды о таком не спрашивают. Пришельцев из других миров, живущих среди нас, уважают, их принимают в клан, учат, дают возможность проявить себя и заслужить ту честь, какую смогут. Мы стараемся облегчить им бремя жизни. Но не более того. Разлом между мирами стал шире, а на мосту теперь темно. Бывало, мы ходили на ту сторону, приносили им наше понимание жизни, но то было раньше, теперь — нет. Мы по-прежнему привечаем чужаков, но не ходим в их мир, не приносим им дары, как раньше.

— Все изменилось, — незнакомым голосом продолжал Лью. — Мой мир изменился. Теперь он еще хуже, чем в тот день, когда я ушел, хотя там вряд ли прошло больше пары дней. Ни цвета, ни жизни — все тускнеет, разлагается, распадается. — Казалось, он пытался что-то объяснить самому себе; поэтому я не стал вмешивался, позволяя ему выговориться. — Война здесь, в раю, она, видишь ли, влияет на жизнь там.

Профессор — я имею в виду одного своего знакомого там, — он мне все объяснил. И я ему поверил. Но я понятия не имел, что изменения могут оказаться такими разрушительными. Как будто мой мир исчезает у меня на глазах.

Я вспомнил, что он говорил о Сионе, отравляющем наш мир или, по крайней мере, развращающем слабого принца Мелдрина.

— Зависимость от чужого мнения — это серьезная опасность, — заметил я.

— Нет, Тегид, ты пока не понял, — быстро ответил он, поворачиваясь в темноте и наклоняясь ко мне. — Речь идет о куда более серьезных вещах. Понимаешь, существует баланс — гармония между этим миром и тем. Саймон этот баланс нарушил; его идеи, его планы, да само его присутствие здесь все изменило.

— А изменения в одном мире провоцируют изменения в другом, — спокойно кивнул я.

— Поверь, если в наших мирах осталось что-то такое, что стоит спасти, Саймона необходимо убрать отсюда.

— Я верю тебе, брат, — ответил я. — Только прежде чем спасать мир, хорошо бы спасти себя.

— Мы должны выбраться отсюда. — Он резко поднялся — как поднимался бесчисленное количество раз прежде, — чтобы стукнуться о доски над нашими головами. — Как думаешь, он нас убьет? — спросил он через некоторое время. — Теперь, когда он король…

— Мелдрин не король. Король — ты.

— Прости, — горько усмехнулся он, — все время забываю.

— Я передал тебе королевскую власть, — как можно жестче сказал я. Сколько раз я уже говорил ему? — Ты король. И я не знаю, что сделает Мелдрин, — ответил я. — Если бы знал, мы бы сейчас здесь не сидели.

— Только не говори, что тебе жаль, Тегид. Я больше не могу этого слышать.

Схватив нас во время церемонии передачи власти, Мелдрин притащил нас в разрушенный каэр и бросил в яму для мусора позади зала. Он накрыл яму обугленными бревнами и завалил кучей обломков. И оставил нас под охраной. Что он собирался с нами делать, я не мог догадаться. Я вдруг подумал, что Мелдрин тоже не знает.

Я предположил, что он боялся убить нас сразу, иначе мы уже были бы мертвы. Он довел поддержку народа до предела; любая дальнейшая неприятность, и он потеряет ту небольшую благосклонность, которой он сейчас пользуется. Он также не мог позволить нам свободно и на людях сопротивляться ему. Итак, пока он не придумает, как с нами поступить лучше, мы будем оставаться его пленниками.

За ямой следили день и ночь, чтобы никто не помог нам бежать. Охранников всегда было как минимум двое, а часто и больше. Иногда мы могли слышать их разговоры, когда они приходили и уходили, меняя дежурства. Мы знали, когда они сменились, потому что новые охранники принесли нам воду и немного еды. Ее спускали через небольшую щель в неплотно пригнанных досках.

Шли дни. Мы с Лью оставались в нашей вонючей грязной тюрьме без надежды на помощь. И с каждым днем Мелдрин презирал нас все больше, но он не мог начать свое правление, пока живы мы с Лью. Мы ему мешали.

Однажды ночью я проснулся от тихого царапающего звука. Сначала я не обратил на него внимания, подумав, что это крысы, с недавних пор наводнившие каэр. Но постепенно я понял, что медленное царап-царап имеет определенный ритм.

Кто-то копал.

Я ждал, вслушиваясь в темноту. Звук стал громче, и я рискнул заговорить с землекопом.

— Кто там? — спросил я почти шепотом.

Лью спал. Но проснулся, когда я спросил.

— Тегид? С кем ты говоришь? — проговорил он, вставая на колени.

— Тихо! Слушай!

— Потише там, внизу… Воинов разбудите. — Голос был неожиданно детский и принадлежал, насколько я мог понять, девочке.

— Кто ты? — настойчиво повторил я.

— Я — Ффанд, — последовал ответ. — А теперь молчите.

— Какая еще Ффанд? — озадаченно спросил Лью.

— Кто с тобой, Ффанд? — спросил я, прижавшись лицом к балкам крыши нашей тюрьмы.

— Никого со мной нет, — ответила она, и снова послышался скребущий звук. Это продолжалось какое-то время, а потом прекратилось.

— Что ты делаешь, Ффанд?

— Тихо! — прошипела она. Последовала пауза. — Один из воинов проснулся, но теперь опять уснул. Мне пора уходить.

— Подожди…

— Скоро уже утро. Ночью я вернусь.

— Пожалуйста, не уходи!

Но она уже ушла. Я рухнул обратно на пол.

— Кто такая Ффанд? — снова спросил Ллев.

— Девчонка, у которой твоя собака, — объяснил я.

— Моя собака? — озадаченно переспросил он. Судя по всему, о Твэрче он успел забыть. — Ах, да, моя собака…

— Ты подарил Твэрча маленькой девочке. По дороге в Финдаргад…

— Да, помню. Перед битвой при Дун-на-Порте, — сказал он. — Я так и не спросил ее имени.

Весь тот долгий день мы ждали. Ночь не приходила. Но в нашей тюрьме становилось все темнее. Мы старались не дышать, чтобы не пропустить легкий скребущий звук. Ничего не происходило. Мы размышляли о том, что могло случиться с девочкой: может быть, она не смогла уйти сегодня вечером; возможно, охранник сегодня не заснет… Или еще хуже: ее обнаружили и схватили… Что бы они с ней сделали, если бы поймали?

Мы совсем потеряли надежду, когда вновь заслышали знакомое царапание.

— Вернулась! — прошептал я, — Ффанд! — и слегка постучал по балке над головой. — Ффанд!

Мгновение спустя ее голос ответил:

— Тише ты! Успокойся! Услышат ведь!

Я хотел что-то сказать, но Лью остановил меня.

— Не мешай ей, Тегид. Пусть работает.

Я прислонился спиной к стене ямы, и мы стали слушали ритмичный скребущий звук. Однако продолжался он недолго, и в ту ночь мы его больше не слышали.

Следующий день прошел в беспокойстве. Мы же не знали, что заставило ее прекратить работу. А если ее схватили? Следующей ночью Ффанд не пришла, и мы начали опасаться самого худшего. Самым правильным было перестать надеяться вовсе. Поэтому, когда следующей ночью звуки возобновились, нам обоим стало ясно, как мы ждали их.

Она работала всю ночь, останавливаясь лишь дважды: один раз, чтобы отдохнуть — по ее словам, у нее устали руки — и один раз, когда проснулся один из стражей. Но ему просто понадобилось справить нужду.

Следующие две ночи прошли без нее. Но теперь мы знали, что беспокоиться не стоит. Маленькая Ффанд явно был хитрой и способной девочкой. Она сама выберет нужное время и не станет рисковать без необходимости. В любом случае нам не оставалось ничего другого, как ждать.

Ффанд вернулась на следующий вечер и сообщила, что король Мелдрин назначил суд на утро.

— Он сказал, что мы все должны отсюда уходить. Переберемся в Каэр Модорн.

— Когда?

— Скоро, — последовал ответ. — На рассвете следующего дня после суда.

Лью положил руку мне на плечо.

— Спроси ее, сколько ей еще нужно времени? Мы сможем уйти сегодня ночью?

— Ффанд, — сказал я, прижавшись щекой к доске наверху, — ты успеешь закончить сегодня ночью? Сможешь нас освободить?

Последовало недолгое молчание.

— Вряд ли…

— Послушай, Ффанд, за нами завтра придут. Сегодня ночью, иначе будет поздно.

— Ладно. Я постараюсь.

— Мы могли бы помочь, — сказал Лью. — Ффанд, скажи, что нам делать.

Скрежет раздался снова — на этот раз быстрее и громче, поскольку девочка начала работать быстрее. Она спешила освободить нас. Проработала всю ночь, не останавливаясь и не снижая темпа. Скребла и скребла…

А потом… раздался глухой стук, как будто упало что-то тяжелое.

— Есть! — донесся до нас голос Ффанд.

— Отлично! Скажи нам, что делать, Ффанд, — сказал я.

— Доски я расшатала, но сдвинуть не могу. Тяжелые. Давайте сами.

— Какую доску надо сдвинуть, Ффанд? Постучи по ней.

В углу ямы послышался стук.

— Отлично! Теперь слушай внимательно, Ффанд. Мы сделаем все остальное. А ты уходи.

Ответа долго не было.

— Ффанд?

— Не пойду я никуда.

— Ты должна. Если что-то пойдет не так, лучше тебе быть подальше. Уходи прямо сейчас.

Лью пробрался в угол.

— Ффанд… — серьезно сказал он, — послушай меня.

— Слушаю.

— Спасибо, Ффанд. Ты нас спасла. Но сейчас тебе лучше уйти, иначе все твои труды пойдут прахом. Понимаешь? Подумай о Твэрче — что с ним будет без тебя? Присмотри за ним еще немного. Сделаешь это для меня, Ффанд?

— Ладно. Сделаю, — вздохнула она.

— Погоди, еще одно, — быстро сказал я. — Сколько там охранников?

— Двое. Они спят. — Она помолчала, а потом шепнула:

— Прощайте.

— Ффанд?

Нет ответа.

— Ушла, — предположил я. — Готов?

Лью опустился на колени рядом со мной в дальнем углу ямы. Только теперь я понял, что сделала Ффанд: под прикрытием кучи мусора она прокопалась к стене ямы и освободила одну доску. На ней все еще лежали какие-то обломки, но мы раскачали доску и наконец сумели высвободить один конец. Сверху сыпалась какая-то труха, но мы сумели расширить щель так, что в нее мог протиснуться человек.

Мы посидели на корточках, глядя на проделанную дыру и прислушиваясь. Ничего подозрительного. Охранники спали.

— Я пойду первым.

Я осторожно высунул голову в щель. Как и сказала Ффанд, на страже стояли два воина, и оба спали. Вылезти из ямы было непросто, но извиваясь и упираясь руками в края, я смог выбраться.

Я стоял на коленях, весь в поту, за кучей мусора, прикрывавшей яму. Охранники спали поодаль. Скорее всего, они устроились там, где не так пахло. Потому они и не слышали ни Ффанд, ни нас.

— Давай ты теперь, — прошептал я Лью.

Через несколько мгновений он сидел рядом со мной. Быстро, двигаясь с преувеличенной осторожностью через руины некогда великой крепости Мелдрона Маура, мы поспешили подальше, высматривая других стражников. Но больше мы никого не встретили, и это меня не удивляло. Каэр представлял собой курган, вонючий и пустынный. Воинам, которым выпало стоять на страже, не позавидуешь.

Меня поражала смелость маленькой Ффанд. Ребенок осмелился на то, на что оказались неспособны смелые мужчины.

Мы поспешили к остаткам ворот и остановились в тени, чтобы посмотреть на равнину. Там горели редкие костры, а ближе к повороту на Мьюир-Глейн иногда мелькали силуэты верховых — конные пикеты. Обогнув лагерь с востока, мы могли незаметно добраться до ближайших лошадей. Только времени почти не оставалось. Небо на востоке светлело. Скоро рассветет, и люди проснутся. К этому времени хотелось бы оказаться подальше.

Молча мы двинулись по тропе от каэра. Стараясь держаться подальше от ближайших шатров, с бешено колотящими сердцами, мы прокрались вдоль периметра лагеря и подошли к ближайшему столбу коновязи как раз в тот момент, когда край солнца показался над горизонтом.

На страже стояли двое из волчьей стаи — правда, к своей задаче они относились спустя рукава, но все-таки они там были. Мы остановились посоветоваться, как увести лошадей, не потревожив охранников. В этот момент один из двоих встал и пошел куда-то вдоль коновязи. Второй остался на месте. Возможно, он спал.

— Сейчас, — сказал Лью и приготовился бежать к лошадям. Но он не успел сделать и шагу, когда нам навстречу пошли две лошади.

Мы смотрели, не понимая, что происходит, но тут животные немного разошлись, и мы увидели между ними хрупкую девушку — это Ффанд вела в поводу двух лошадей прямо к нам. Когда она подошла, я понял, что она даже моложе, чем мне помнилось, худая, с лицом, перепачканным грязью после возни возле нашей ямы, с щербатыми зубами, с растрепанными волосами, в грязной одежде.

— Какая красавица! — приглушенным голосом воскликнул Лью.

— Да благословит ее Дарующий, — пробормотал я, ожидая в любой момент возвращения охранника. Но тот не появлялся, а вот Ффанд уже стояла перед нами, протягивая поводья.

— Я же не знала, какие из них ваши, — радостно прощебетала она, — так что просто взяла самых лучших. Я правильно сделала?

— Ты прекрасно сделала! — бодро ответил я.

— Я тебя люблю, Ффанд. — Лью крепко поцеловал ее грязную щеку, вызвав румянец восторга и радость в глазах.

Мы разобрали поводья и вскочили в седла.

— А с Твэрчем что будет? — спросила Ффанд.

— Я тебя очень прошу, Ффанд, подержи его еще некоторое время у себя, — попросил Лью. Она торжественно кивнула. — Однажды я приду за ним.

— Прощай, Ффанд, — сказал я. — Мы не забудем, как ты нам помогла.

— Прощайте! — ответила девушка. — Не беспокойся, твой Твэрч побудет у меня. Мы с ним подружились.

Мы повернули на север и поехали к реке. За болотами лежали лесистые холмы, а за ними — широкая долина Модорн. Нам предстояло пересечь реку и направиться на восток, в Ллогрис, поскольку в Придейне оставаться было нельзя. Через пару дней, если повезет, доберемся до Блар-Кадлиса, главной цитадели короля Круина. Уже возле края болота Лью окликнул меня:

— Слышишь?

Вдалеке прозвучал резкий сигнал тревоги. Наш побег обнаружили.

Глава 5. ОХОТА

Над болотами висел густой туман. Мы въехали в него и постарались забиться туда, где он был гуще всего. Там у нас все-таки появлялся шанс. Однако надежде не суждено было надолго задержаться с наших сердцах. Я услышал гончих. В королевской стае их осталось три, и Мелдрин, не колеблясь, послал их по нашим следам.

Лью первым достиг края болота и пропал в тумане. Я последовал за ним и чуть не налетел на него.

— Что дальше? — спросил он.

— Спешимся! Пошлем вместо себя лошадей!

— Может, гончие в тумане нас потеряют?

— Найдут по звуку, — сказал я ему. — Если отправим лошадей, сможем уйти.

Лью без возражений соскользнул с лошади и хлопнул ее по крупу. «Вперед!» Лошадь исполнила приказ и канула в тумане. Я скользнул в воду, она оказалась мне по колено, и послал свою лошадь вслед за первой. Жаль было так рано отпускать лошадей, но другого шанса спастись от погони я не видел. Собаки будут гнать лошадь до изнеможения, иначе нам от них не отделаться. На болоте следов не остается, так что пусть лучше гонятся за лошадьми, а всадники пойдут за ними.

Вода была холодная, солнце тусклое. Мы пробрались к ближайшим зарослям камыша. Листья и стебли высохли — новые побеги еще не появились — и громко шелестели. Сделав дюжину шагов, я остановился.

— Подождем здесь, — объявил я. — Всадники проедут, тогда будем пробираться к реке.

— Если проедут… — проворчал Лью.

— Тихо!

Я услышал шлепанье лошадиных копыт и азартное повизгивание собаки. Мы присели на корточки. Первая лошадь преследователей вошла в болото, за ней другая. Потом третья, а потом сразу еще две. Туман глушил звуки, искажал направление. Казалось, что преследователи приближаются со всех сторон. Определить на слух, где они на самом деле, и насколько близко, невозможно. Мы с Лью сидели по грудь в воде, дрожали от холода и пытались определить, чем занята погоня. Слышно, как они окликают друг друга, как зовут собак, собаки в ответ лаяли. Но звуки постепенно стихали. Преследователи удалялись. Туман клубился в воздухе, сквозь него проглядывало синее небо, а восходящее солнце фантастически подсвечивало клубы тумана.

— Пора двигаться, — прошептал Лью. — Скоро туман рассеется. Нас увидят.

Он выпрямился и собрался идти.

— Подожди, — прошептал я, схватив его за запястье и потянув обратно.

В ту же секунду мы услышали, как еще одна лошадь вошла в камыши. Всадник мечом прорубал дорогу. Лью нырнул в одну сторону, я — в другую. Лошадь, испуганная нашим движением, встала на дыбы. Всадник махнул мечом и едва не задел Лью, но он вовремя нырнул под брюхо лошади, перехватил руку с мечом и сдернул преследователя с коня. Я звонко хлопнул лошадь по шее. Испуганное животное бросилось в болото.

Всадник вскрикнул. Лью ударил его кулаком в лицо, раз и еще раз. Противник затих. Мы замерли, прислушиваясь. Никакого ответного крика.

— Помоги мне поднять его, — сказал Лью. Мы взвалили потерявшего сознание всадника на плечи и потащили через болото к берегу. А там бросили на землю.

— Река там, — сказал я, глядя на восток. — Если не медлить, сможем добраться до берега раньше, чем эти вернутся.

— Тогда к реке, — ответил Лью.

Мы продирались через заболоченные места, огибая край болота, то взбираясь на сырые пригорки, то бредя в воде по бедра. Легкие горели, сердце колотилось, мышцы болели, но мы приближались к лесу, скрывавшему берег реки Модорн.

Одежда давно намокла и стала тяжелой, но все же мы добрели до зарослей и продрались через кусты бузины, ивняк и орешник. Исцарапались изрядно, зато вышли на крутой берег.

Во время прилива Модорн превращается в широкое мелкое водное пространство. Во время отлива это илистое поле, прорезанное глубоким каналом — руслом реки. В любом случае нам придется плыть, но я надеялся, что прилив будет достаточно высоким, чтобы скрыть наши следы по обе стороны русла. Но мы добрались до берега во время отлива. Уровень воды падал на глазах, но воды пока хватало, и следов после нас не оставалось. Не оглядываясь назад, мы пересекли устье: оскальзываясь, падая, поддерживая друг друга, мы перебрались через ил. Липкая, вонючая грязь прилипала к ногам.

У дальнего берега я оглянулся. Вода едва прикрывала наши следы. Но мы проломились через заросли и упали на спины, судорожно дыша и напряженно вслушиваясь в звуки на другом берегу. Но там было тихо. Ну что же, пока мы ушли от погони. Собрали остатки сил и побрели глубже в лес, подальше от берега. Только теперь я начал надеяться, что нам удастся спастись.

В яме мы мало ели — сухой хлеб и кислое пиво, которое спускали нам охранники. Так что с выносливостью у нас дела обстояли плохо. Мы пошли на восток, подальше от реки, и на первой попавшейся поляне остановились отдохнуть и подсушить одежду. И мы все время прислушивались. Но ни лая собак, ни топота копыт не слышали. Лесная тишина действовала успокаивающе.

— Без оружия, без еды, без лошадей, — хрипло проговорил Лью, перекатываясь набок, — вряд ли стоит ждать приветственного кубка от Круина…

Ллвидди и Круин часто встречались на поле битвы. Но и по-дружески угощали друг друга нередко. Мелдрон Маур пользовался уважением короля Калбхи, если не дружбой.

— Не беда, — заметил я, — барду рады где угодно.

— Тогда действуй, мудрый бард, — сказал Лью, — и будем надеяться, что лорд Калбха так же нуждается в песне, как я в горячем ужине.

Мы встали, постояли, пошатываясь, и побрели через лесистые холмы и заболоченные низины к крепости Круин в Блер Кадлис. Шли весь день, часто оглядываясь назад и останавливаясь для короткого отдыха. Погони не слышали. Вышли к какому-то безымянному ручью уже после заката. Идти дальше сил не было. Напились из ручья, закутались в плащи и повалились спать в высокую, сухую по зиме траву. Проснулись на рассвете, умылись в ручье и продолжили путь.

Так прошли четыре дня. Четыре дня мы шли через густой лес и болота. Для ягод было слишком рано, поймать что-нибудь съедобное нереально. Я искал знакомые побеги и корешки, мы жевали их на ходу, пили из ручьев. В конце четвертого дня и на исходе наших сил мы увидели крепость Круин.

Голодные до полного изнеможения, мы стояли на краю леса и смотрели, как в небо поднимается серебристый дым от костров, на которых готовили пищу. Даже запах дыма вызвал у меня в пустом желудке острую боль.

Блер Кадлис стоит на вершине большого холма, он как бы охраняет вход в Истрад Кан Сефил, Долину Белой Лошади, главный путь в сердце Ллогриса. На широких равнинах пасутся огромные табуны лошадей, — гордость Круин. Здешние люди непревзойденные всадники.

— Думаешь, они знают, что случилось с Мелдроном Мауром? — задумчиво спросил Лью.

— Вряд ли. Если только…

— Если только Паладир не добрался до них раньше нас?

Я думал о том же.

— Ладно. Надо идти. Посмотрим, что они знают.

Мы выбрались из леса и, шатаясь, подошли к каэру; идти надо было медленно, чтобы нас успели заметить, но никак иначе мы идти все равно не могли. Когда мы ступили на дорогу, ведущую к воротам, навстречу вышли три воина. Нас окликнули и приказали назваться.

— Я Тегид Талариант, — крикнул я в ответ, — Главный Бард Мелдрона Маура из ллвидди. Со мной телохранитель короля. Нам нужно поговорить с вашим господином.

Старший с сомнением оглядел нас, коротко переговорил со своими товарищами, а затем ответил:

— Говорите, что вы уважаемые люди, а мы видим нищих. Где ваши лошади? Где оружие? Почему вы явились сюда пешком и в лохмотьях?

— Об этом я пока говорить не буду, — ответил я — Но надеюсь, что Калбха примет нас и окажет внимание, подобающее людям нашего ранга.

Встречающие громко рассмеялись, но я быстро их успокоил.

— Ты все слышал! Лучше передать сообщение своему господину, не то тебя и твоих товарищей ждут неприятности.

Люди у ворот задумались.

— Думаешь, поверят? — спросил Лью, пока трое обсуждали мою угрозу.

— Может, да, а может, нет. Посмотрим, насколько они верят в свою удачу.

Судя по всему, стражники Круина не рискнули прогнать нас. После недолгого размышления один из троих исчез, и довольно скоро ворота открылись. Из крепости вышли четыре воина и проводили нас в королевский зал. Они не сказали ни слова, а просто жестом пригласили нас следовать за ними.

Однажды я был в Блер Кадлисе с Оллатиром, и теперь решил, что он мало изменился. Но кое-что все-таки поменялось. Запасы зерна выросли, и вместо одного дома воинов появилось два. Ремесленники делали древки для копий; загоны для скота стали больше.

Когда мы подошли к залу, один из воинов поспешил вперед, чтобы предупредить своего господина. Король Калбха принял нас возле зала. Широкоплечий, с бычьей шеей, он носил темные волосы и короткую бороду с длинными усами. Он шагнул нам навстречу, значительно положив руку на рукоять меча, и нахмурился. Немногочисленные приближенные с интересом наблюдали за нашей встречей.

— Приветствую, Ллвидди, — сказал хозяин Круина, но руки не протянул. — Давно в этих стенах не видели вашего народа. Не могу сказать, что я страдал без этого удовольствия.

— Привет и тебе, Лорд Калбха, — ответил я, почтительно склонив голову. — Действительно, Ллвидди давно не переходили Модорн. Но, думается мне, скоро вам придется чаще видеть нас.

Глаза короля Круина сузились. Он услышал в моих словах скрытое предупреждение.

— Пусть приходят, — фыркнул он. — С миром они придут, или с войной, мы готовы принять их.

Он оглядел нас с ног до головы и, судя по выражению его лица, наш вид ему не понравился. Он нахмурился еще сильнее.

— Почему ты пришел сюда в таком виде?

— В Придейне, — ответил я, — барда сначала проводят к очагу, и только потом просят спеть.

Король Калбха потер челюсть.

— В Ллогрисе, — медленно произнес он, — барды не бродят по земле, как беглецы из ямы для пленников.

— Ты очень точно изложил суть дела, господин. И если бы горло у меня не пересохло от жажды, а живот не ослабел от голода, я бы рассказал вам историю, которую стоит выслушать.

Калбха откинул голову назад и засмеялся.

— Хорошо сказано, бард. Входи в мой зал. Ешь со мной и пей; отдохни и выспись. Вы мои гости — ты и королевский телохранитель, которому так по нраву грязь.

Я поднял руки и благословил его.

— Пусть мир сопутствует тебе, пока мы укрываемся под твоей крышей, и пусть с этого дня все люди будут называть тебя Калбхой Щедрым.

Это понравилось королю Блер Кадлиса. Он повернулся и повел нас в зал, а потом приказал подать приветственный кубок. Мастер-пивовар поспешил вперед с большой серебряной чашей. Сначала он протянул ее господину. Король отхлебнул изрядный глоток. А потом протянул чашу нам.

— Пейте, друзья мои, — сказал Калбха, вытирая усы рукавом сиарка.

Я выпил и лишь потом подумал, что еще не пробовал такого вкусного эля. Затем я передал чашу Лью, который вообще-то должен был пить раньше меня — в конце концов, по своему положению он считался лордом Придейна. Он не обратил внимания на это нарушение традиции и моментально выхлебал чашу до дна.

Король пригласил нас садиться и приказал вновь наполнить чашу. На этот раз она опустела еще быстрее. Король хотел отдать распоряжение, но я помешал ему, сказав:

— Твой эль — лучший из тех, которые мне доводилось пить за свою жизнь. Но если я сейчас выпью еще, то не смогу петь.

Король вяло запротестовал, тогда заговорил Лью:

— Господин, мы не достойны сидеть рядом с тобой. — Он широким жестом указал на свою драную грязную одежду. — Разреши нам хотя бы умыться, тогда ты найдешь в нас более приятных гостей.

— Я вижу, тебе пришлось проделать немалый путь, — кивнул Калбха. — Хорошо. Умойтесь и возвращайтесь. Я буду ждать вас здесь.

Нас провели к ближайшему из домов воинов. Там стояло большое каменное корыто, наполненное водой. Воины мылись здесь после упражнений во дворе. Нам выдали таз, мыло и ткань, чтобы вытереться. Мы скинули грязную одежду и влезли в корыто. Вода была холодная, но мы с наслаждением погрузились в нее и слегка ожили. Вымыли головы, руки, ноги, поливая друг друга водой из тазика.

Пока мы мылись, пришла женщина и принесла одежду, забрав наши обноски. Мы заканчивали вытираться, когда Лью вдруг спросил:

— Почему кораниды напали только на Придейн?

Вопрос застал меня врасплох. А ведь правда: лорд Нудд со своей мерзкой бандой разрушили почти все поселения в Придейне. А крепость Круин, хотя она недалеко от Сихарта, разрушения избежала. Почему только Придейн? Почему не Ллогрис? Почему лорд Нудд сосредоточил свой гнев на Придейне, а Ллогрис — судя по Блэру Кадлису — не тронул?

— Сильный вопрос, — ответил я наконец. — Не знаю.

— Но ты же знал, что Круин останется цел, — настаивал он. — Ты знал, Тегид. Ты в этом не сомневался.

— Да некогда мне было сомневаться или думать! Бежать надо было. А Круин —ближайшее убежище.

Лью не отступал.

— Это так, конечно. И все-таки ты был уверен, что кораниды не тронули Круин. Как это объяснить, Тегид?

Мы быстро оделись в чистое и вернулись в зал. В очаге развели огонь, вокруг расставили лавки. Калбха сидел в окружении своих советников и особо приближенных воинов — всего человек двадцать. Рядом с ним сидела темноволосая женщина, за ее спиной стояли воины с кубками в руках и громко разговаривали.

— Кто эта женщина с Калбхой? — спросил Лью.

— Энеида, — ответил я. — Королева.

Когда мы вошли, король Калбха как раз беседовал с женой. При нашем появлении они замолчали; королева с интересом посмотрела на нас. Мы подошли к ближе. Я приветствовал королеву. Она склонила голову и произнесла:

— Муж рассказал мне, что вы шли из Придейна пешком, спали в зарослях и в болотах. Надеюсь, в Блер Кадлис вам будет удобнее.

— Благодарю, леди, — ответил я. — Здесь нам даже лучше, чем у собственного очага.

Королева поднялась и сказала:

— Вы же голодны. Я вас оставлю с мужем. У него есть вопросы. А я пока займусь своими делами.

Она предложила мне свое место, а Лью показала на свободную лавку рядом, а потом быстро вышла из зала.

— Вы первые гости у нас за очень долгое время, — сказал король. — Моя жена сочтет оскорблением, если ты не будешь есть и пить досыта. Я был бы рад услышать новости о том, что происходит в землях за Модорном.

— Спрашивай, господин. Я расскажу тебе все, что знаю.

— Тогда скажи мне, — начал Калбха, когда мы заняли места рядом с ним, — ты сбежал из ямы Мелдрона Маура?

Калбха был прямолинеен до грубости. Но от него зависела наша свобода и, если повезет, относительный комфорт. Я не увидел ни в нем, ни в его резкости злого умысла и решил ответить прямо.

— Верно. Мы бежали из ямы в Сихарте и пришли к вам за помощью.

На людей Калбхи мои простые слова произвели огромное впечатление. Король подняв руку призывая к спокойствию.

— Бард и королевский телохранитель в яме? — размышлял он вслух. — Не похоже на Мелдрона Маура — попусту тратить способности таких опытных людей. Должно быть, вы совершили какие-то очень тяжкие преступления.

— Мы вообще не совершали преступлений, господин, — ответил я, — за исключением одного: мы вызвали недовольство того, кто неправомерно провозгласил себя королем.

Если мой первый ответ высек искру, то эти слова зажгли пламя. Советники и воины короля наперебой стали требовать, чтобы я поведал им свою историю.

— Что это значит? Какой еще новый король? Кто он?

Калбха обеспокоенно наморщил лоб.

— А что случилось с Мелдроном Мауром?

— Он мертв. Убит своим бывшим телохранителем.

В зале повисла мертвая тишина. Калбха удивленно поднял брови и с подозрением воззрился на Лью.

— Нет, нет, — поспешил я заверить его, — убийца не Лью. Преступление совершил Паладир, человек, которого сменил на этом посту Ллеу.

— Так кто же теперь король? — спросил Калбха.

— Сын Великого короля, Мелдрин, присвоил королевскую власть.

Калбха недоверчиво покачал головой, а по залу пролетел шелест переговоров его советников.

— Как это могло случиться? Ты же — Главный Бард — по крайней мере, ты так себя называешь — как же ты мог допустить, чтобы королевская власть досталась не тому человеку?

— Я провел обряд, как должно, — просто ответил я. — Однако принц Мелдрин не согласился с моим выбором. Он схватил нас и бросил в яму.

— Так вот в чем дело! — Калбха, наконец, разобрался в ситуации. — Так. А что начет Мелдрина? Воины его поддержали?

— У него был свой отряд.

— Понимаю, — покивал Калбха, помолчал, затем повернулся к одному из своих советников и поманил его. Они коротко переговорили, а затем король повернулся ко мне: — Я знаю этого Мелдрина. Мне вспоминается, что некоторое время назад он возглавлял военный отряд Ллвидди в северном сражении.

— Да, господин, — ответил я. — Он способный военный лидер. Король поставил его во главе отряда.

— И чего хочет Мелдрин — войны или мира? — спросил лорд Круина, показывая, что для него сейчас важнее всего. Я понял, что могу ему доверять.

— Мелдрин сделает все, чтобы занять королевское место, но считает мир слишком медленным путем.

— Подожди, а что насчет настоящего короля? — спросил Калбха. — Ты же сказал, что передал королевскую власть другому. С ним что?

Мне было понятно настроение двора Калбхи, и теперь я мог поведать то, что скрывал до этого.

— Он перед тобой, господин, — ответил я, коснувшись плеча Лью.

Калбха перевел взгляд на Лью и некоторое время изучал его. Потом медленно проговорил:

— Прости мне мой промах. Я не знал, что принимаю у своего очага короля. Надеюсь, мое невежество тебя не обидело.

— Лорд Калбха, — ответил Лью, — я не состоявшийся король, можешь не обращать на меня внимания. Я не из тех, кто видит оскорбление там, где его нет. Я пришел к тебе как изгнанник и нашел признание, в котором мне отказали среди моего народа. Я благодарен тебе и не забуду этого.

Похоже, ответ Лью понравился королю Круина. На том вопросы временно прекратились, и по знаку короля в зал внесли кувшины и кубки. Как только мы выпили, в зал вошла королева со своими слугами. Другие слуги быстро принесли столы и накрыли их. Той ночью мы наелись и впервые за долгое время смогли спокойно спать под крышей короля Калбхи.

Глава 6. БЕЗОПАСНОЕ МЕСТО

Следующие дни мы провели в Блэр Кадлисе, отдыхая и восстанавливая силы. Король Калбха оказался заботливым хозяином. Он не скупился на еду и питье и не пытался использовать наше сложное положение в своих целях. А мог бы. Но Калбха предоставил нас самим себе и ничего не требовал. Я начал доверять ему. И поскольку он заслужил мое доверие в малом, я решил довериться ему в большем: я рассказал ему все, что произошло в Придейне за неестественно длинный Соллен. Я рассказал о разрушениях, учиненных лордом Нуддом со своими коранидами. Он изумленно слушал.

Когда я замолчал, он подумал и заметил:

— На этот раз Солен и в самом деле затянулся, да и суров он был необычно. Но мы как-то не придали этому значения… всякое бывало. — Он медленно покачал головой. — Но то, что ты рассказал… Говоришь, Придейн уничтожен? Вот этого я никак не предполагал.

Калбха не помог мне разгадать тайну гибели Придейна. Он и в самом деле ничего не знал о нападении лорда Нудда, поэтому не мог ответить, почему Ллогрис избежал нашествия орды демонов.

— Хорошо. Чего ты от меня хочешь? — спросил король Калбха, понимая, что мы наконец подошли к истинной цели нашего появления в его землях.

— Прошу, чтобы ты помог мне передать трон Придейна законному королю. Лью ты уже видел…

Он задумчиво потянул себя за кончик уса.

— Ты просишь помощи… что ж, я окажу ее, — сказал он наконец. — Но на поле боя кровь проливать не мне. Поэтому я соберу вождей, и пусть они решают.

Он и в самом деле, не откладывая, призвал знать и вождей из окрестных поселений. Их собралось в Блэр Кадлис пятнадцать человек. Король оглядел собравшихся, а потом сделал мне знак выйти вперед.

— Говори, бард, — предложил король, — мы выслушаем тебя.

Я еще раз рассказал о наших зимних злоключениях. Не утаил и того, что Сихарт стерт с лица земли, а людей в Придейне осталось всего ничего. Я рассказал им о лорде Нудде и его демонах, а также о том, как встретил гибель наш Великий Король, особо подчеркнув, что виной тому предательство. Я рассказал, как принц самовольно надел торк короля, и предположил, что сейчас Мелдрин слаб, и если мы будем действовать быстро, то сможем свергнуть узурпатора до того, как он успеет собрать силы.

А затем я попросил их помочь Лью вернуться на трон короля Ллвидди. Калбха поблагодарил меня за рассказ и попросил оставить их, чтобы вожди могли посовещаться.

Совет длился весь день. Мы с Лью отдыхали, наслаждаясь теплом, пока Гид протягивает нежные исцеляющие руки сырым, опустошенным Солленом землям. Лью был спокоен и задумчив. Я видел, что он о чем-то размышляет, и старался его не беспокоить.

Вечером второго дня нас призвали на королевский совет, чтобы сообщить результаты обсуждений. В коридоре было темно и пахло застоявшимся дымом. Огонь в очаге не горел. Мы подошли к трону короля и остановились перед ним; сесть нам не предложили. По лицам собравшихся я понял, больше мы не можем рассчитывать на добрую волю Калбхи. Король заговорил со своей обычной прямотой.

— Мы услышали твое предупреждение, бард, — сказал он. — И мы надеемся, что это спасет множество жизней. За это мы тебе благодарны. Но даже в таком случае мы не сможем выступить с тобой против Мелдрина.

— Досточтимый король Калбха, — ответил я, — я принимаю твое решение, как бы горько мне не было. Мне самому не по себе, ведь это я говорил о слабости Мелдрина, я отдал жизни моих родичей в твои руки, но я не привел никаких доказательств своим словам и не требовал поверить мне.

— Это так, — кивнул король. — И вот тебе наше решение. Я не стану нападать на ллвидди или захватывать земли Придейна. — Я было хотел поблагодарить короля за это мудрое решение, но лорд Круина остановил меня. — Я убежден, что Мелдрина не так-то легко вернуть на место. Если вы останетесь здесь, принц решит выступить против нас, а я не хотел бы давать ему повод для войны. Поэтому вам лучше уйти отсюда до завтрашнего захода солнца. — Вожди Круина одобрительно забормотали. — Но вы доверились мне, и я не хочу прослыть неблагодарным, — продолжал Калбха. — Можете выбрать любых лошадей и любое оружие, вас снабдят припасами в дорогу. — Он выжидательно посмотрел на нас. — Ну, что скажешь?

— А что тут сказать, кроме как прославить твое великодушие, лорд Калбха, — ответил я, почтительно склонив голову. — Мы с благодарностью примем твои дары.

Но тут заговорил Лью.

— Воистину, щедрость твоя велика, король Калбха. Но я хотел бы спросить, не простирается ли она еще немного дальше?

— У тебя есть просьба? — осторожно спросил лорд Круина. — Говори. Что бы ты хотел?

— Каррах, лорд Калбха.

Калбха с недоумением посмотрел на Лью и дернул себя за кончик уса.

— Тебе нужна лодка? — повторил он, оглядываясь на своих советников; никому из них, судя по всему, не понравилась эта просьба. — Хорошо, у тебя будет каррах. Но за нее я хотел бы получить кое-что взамен.

— Я сделаю все, что в моих силах, — решительно ответил Ллев. — Чем я могу отплатить тебе?

— Пока ты и я будем править своими народами, пусть между нами будет мир.

— Великий король, ты знаешь — у меня нет своего королевства. Но если вдруг оно когда-нибудь появится, клянусь тебе: наши народы будут жить в мире, пока я буду править.

Слова прозвучали с такой убежденностью, что Калбха остался доволен.

Король Калбха велел принести чашу, и они с Лью выпили, скрепив тем самым свои обещания. Я тоже остался доволен: ведь королевская власть Лью впервые была признана не только на словах, но и на деле.

Следующим утром Калбха предложил нам на выбор двенадцать прекрасных лошадей. Я уже готов был остановить внимание на двух из них, но тут Лью повернулся к Калбхе и сказал:

— Нас ждет долгое путешествие и, несомненно, много опасностей. Лошади Круина известны по всему Альбиону, и они действительно превосходят всех других, которых я видел. Если бы вы были на моем месте, каких бы вы выбрали?

Тем самым он дал Калбхе возможность продемонстрировать свои превосходные знания лошадника, и он не замедлил этим воспользоваться.

— Любую из них можно продать где угодно задорого, — сказал он. — Любая будет вам полезна. Он сделал паузу и хитро прищурился. — Но ты прав, спросив моего совета. Ведь не всегда нужны самые быстрые ноги или самый роскошный плащ. — Король вошел в загон и принялся прохаживаться среди лошадей, поглаживая и похлопывая их по шеям и бокам. Лью сопровождал его, обсуждая с королем достоинства каждой лошади. Мне оставалось лишь смотреть, как они мило беседуют друг с другом. Я снова отметил, что Лью стал более решительным и целеустремленным. Вообще манера его поведения изменилась. Впервые с тех пор, как он вышел из Кургана Героев на Кнок Риге, он выглядел таким уверенным.

Калбха и Лью осмотрели лошадей и после долгих раздумий выбрали двух: длинноногую вороную кобылу и чалого жеребца с белой звездой во лбу. Оба были молодыми и сильными животными. А когда их взнуздали, Калбха сам поехал с нами на берег.

Как и Ллвидди, короли Круин уже давно застроили часть побережья вдоль Мьюир-Глейна верфями. Однако, в отличие от ллвидди, круин никогда не питали особой любви к морю. Они предпочитали лошадей и твердую землю под ногами.

Тем не менее каррахи у них получались прекрасные: черные, с бортами из толстых досок, с низким верхом и тяжелыми квадратными парусами. Сейчас на причале стояло всего четыре карраха, достаточно большие, чтобы взять на борт нас вместе с лошадьми. Калбха распорядился выдать нам лучший из четырех. Пока его моряки готовили судно к выходу, король Круин расхаживал по гальке, подмечая каждую мелочь и командуя тем, как размещают лошадей.

Я думаю, он не хотел нас отпускать. Барда при дворе не было, так что я бы оказался для него очень кстати. Кроме того, Лью ему нравился; если бы не опасения войны с Мелдрином, он нашел бы место для Лью в своем отряде.

Итак, король Калбха очень помог нам. И когда пришло время отчаливать, он стоял на берегу, скрестив руки на груди, и наблюдал, как каррах выходит на глубину и поднимает паруса.

— Он хорошо нас принял и сделал много добра, — сказал Лью, устраиваясь рядом со мной у румпеля. — Мне бы хотелось однажды отплатить за его доброту.

— Еще отплатишь. Ну, теперь, когда у тебя есть каррах, куда мы направимся? — спросил я, глядя на спокойное море. — Ветер попутный. Мелдрин далеко. Куда идем?

— На Инис Скай, — без колебаний ответил он. — Там нас ждет достойный прием.

Итак, мы плыли на Скай — самый красивый из островов Альбиона. Лодка наша была небыстрой, но, думаю, добралась бы и без нашего участия. Мы следили лишь за тем, чтобы в парусах был ветер. Нам ничто не грозило, ибо Мелдрин никак не мог преследовать нас. В Сихарте не осталось мореходных каррахов. Покинув Мьюир Глейн, мы могли сойти на берег где угодно, разбить лагерь, напоить и накормить лошадей.

В общем, путешествие можно было бы назвать приятным, если не думать о дикости берегов, мимо которых мы шли. Большинство земель Придейна оставались заброшенными. Нам не встретилось ни единой живой души, и я, признаться, не раз подумывал, а найдем ли мы кого-нибудь на Инис Скай?

После нескольких дней пути впереди выступил из моря скалистый мыс Скай. Я встал на носу и осмотрел скалы над заливом.

— Давай туда! — крикнул я, указывая на тонкую струйку дыма над кухней позади зала Скаты. — Похоже, Нудд до них не добрался!

— Вот и хорошо, — ответил Лью. Больше он не говорил, но в этих немногих словах я отчетливо услышал облегчение. Лью долго пробыл здесь и полюбил остров. «Пока он у меня есть, — сказал он мне однажды, — Инис Скай — мой дом».

Была и еще одна причина выбрать Инис Скай. Остров находился далеко за пределами досягаемости Мелдрина; пройдет немало времени, прежде чем лжекороль отправит кого-нибудь сюда искать нас. Однако остров все же вёл торговлю со всем Альбионом: сюда съезжались сыновья дворян и героев со всех королевств, чтобы научиться воинскому искусству. Через них я надеялся узнать, как обстоят дела в Каледоне и Ллогрисе.

Мы зашли в мелкую, песчаную бухту. Наше прибытие заметили. Сам Бору, главный наставник школы Скаты, вышел встречать нас.

— Тегид! — вскричал он, увидев меня на носу карраха. Он спешился и вошел в воду. Я бросил ему веревку, и он побрел обратно на берег привязывать наше судно.

— Тегид! — кричал он по дороге. — Рад тебя видеть! А кто это с тобой?

— Бору! — сказал Лью, выпрыгивая из лодки. — Неужто не узнал?

Долговязый воин остановился и принялся рассматривать моего спутника.

— Ллид? — неуверенно произнес он. — Не может быть!

— Был Ллид, теперь он Ллев, — ответил я. — Много всякого случилось с тех пор, как мы виделись в последний раз.

— Здравствуй брат! — Лью протянул руки, приветствуя Бору по-родственному.

— Ллев, значит? — Бору рассмеялся, бросил швартов и крепко ухватил Лью за руки. — Ты наконец завоевал себе имя. Расскажи, как это произошло!

— Со временем обязательно расскажу, — заверил Лью. — А пока послушай Тегида. Он лучше расскажет о том, что выпало на нашу долю.

Бору подобрал швартов, помог закрепить каррах и выгрузить лошадей. На них мы и отправились вверх к каэру. Крепость Скаты не нуждается в стенах и воротах. Ее воинской славы вполне довольно. Таким образом, мы подъехали прямо к входу в зал и спешились.

— Ты чуешь, какой тут воздух, Тегид! — Лью глубоко вздохнул. — Свободой пахнет! Он поглядел вверх. — На небо посмотри! Оно здесь совсем другое.

Бору вошел впереди нас в зал, отбросив в сторону бычью шкуру, закрывающую дверной проем, и громко крикнул. Однако ответила не Ската, а Гэвин, ее златовласая дочь. Она поднялась со своего места у очага, удивление на ее лице сменилось радостью, и она поспешила приветствовать нас.

— Добро пожаловать, Тегид. Рада тебя видеть. Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как ты ушел отсюда, а на самом деле всего-то год прошел. — Теперь она повернулась к Лью. Не узнавая, всмотрелась в его лицо.

— Гэвин… Я… — начал Лью.

Услышав свое имя и знакомый голос, она неуверенно произнесла: «Ллид?»

Он кивнул. Она нерешительно подошла ближе, подняла руки, хотела коснуться щеки, но сдержалась.

— Ллида больше нет, — объяснил я, — Человека, которого ты видишь перед собой, теперь зовут Ллев, и он король Придейна.

— Это что — шутка? — Глаза Гэвин расширились. — Король?

— Это все Тегид, — смущенно признался Лью. — Долгая история…

— Хочу послушать! Король Придейна? — Бору ахнул. — Кто бы мог подумать?

— Ты изменился, — тихо сказала Гэвин. — Дело не в имени. Ты — не тот человек, который покинул остров всего год назад. — Она подняла руку, провела по волосам, тронула щеки. Затем, словно убедившись, что мужчина перед ней именно тот, кого она помнит, наконец обняла. — Я скучала без тебя. — Она обращалась только к Лью, меня как будто здесь и не было.

Я видел, как она подалась к нему, и понял, что через все темные, заснеженные дни Соллена она пронесла в сердце тлеющий уголек любви. И когда она обняла Лью, уголек превратился в ровное, ясное пламя. Почему бы и нет? Они хорошо знали друг друга. Все-таки Лью провел на острове семь лет: оттачивал свои воинские умения, отдыхал… На третий сезон пребывания на острове к Скате приехали три ее прекрасные дочери; они предпочитали зимовать здесь, особенно если учесть, что большинство учеников на зиму разъезжались по домам.

Лью, верный приказу Мелдрона Маура, не возвращался в Сихарт, он провел холодные солленские сезоны на Скай в прекрасной компании.

Я повернулся к Бору.

— Сколько сейчас на острове воинов?

— Шестнадцать, — ответил он. — Они на охоте на дальнем конце острова и не вернутся, пока совсем лошадей не замучают. А другие еще не прибыли.

— Где Ската?

— Она позже подойдет, — ответила Гэвин. — Вы устали. Сидите, отдыхайте. Я сейчас принесу вам поесть и выпить. — Она быстро вышла, и Лью проводил ее взглядом.

— Хорошо здесь. У меня такое ощущение, будто я домой вернулся.

— Садитесь, братья, — сказал Бору, собирая придвигая для нас лавки. Он и сам уселся, сложив длинные руки на груди. — Какие новости у Мелдрона Маура? — спросил он с улыбкой.

Меня мучил вопрос: неужто жители острова ничего не знают о том, что происходит в большом мире?

— Какие последние вести дошли до вас из Придейна? — спросил я.

— Никакие. Ни слова. Ни звука, — ответил Бору. — Впрочем, неудивительно. В этом году море замерзло. Я таких холодов еще не видывал. Думал, они никогда не кончатся.

В этот момент снова появилась Гэвин, а за ней, пританцовывая, спешила Гован. Сестры были совершенно непохожи друг на друга. У Гэвин были золотистые волосы, а кожа — светлая, почти белая; Гован была яркой шатенкой, а кожу покрывал вечный загар. Про таких говорят — солнцем поцелованная. Глаза у нее были голубыми, а у сестры — карими. Гэвин была высокой, грациозной, Гован — непоседливой, очень живой, казалось, движение доставляет ей удовольствие. А еще она практически не замолкала. Где бы она ни появлялась, там тут же вспыхивал смех, правда, бывало, и слезы, но уж никак не тишина.

Они и вошли со смехом. Гован быстро подошла к Лью и долго рассматривала его, очарованная переменой, произошедшей с моим другом.

— Ллид? — прошептала она тихим от благоговения голосом. — Что с тобой случилось?

— Зима была тяжелая… — ушел от ответа Лью.

— Сестра сказала, что ты изменился, но… — вместо продолжения она рассмеялась.

— Я тоже рад тебя видеть, Гован, — сдержанно ответил Лью.

— Ты же знаешь, тебе здесь всегда рады, — быстро проговорила Гован, сдерживая рвущийся наружу смех, а теперь, когда ты еще и король, тем более.

Снаружи послышались шаги, и почти сразу в зал вошла Ската, в алом плаще, с поясом пурпурного цвета. Длинные золотистые волосы растрепал ветер по дороге, щеки горели от свежего воздуха. Она, конечно, видела наш каррах на берегу и приготовилась приветствовать гостей.

— Тегид! — воскликнула она. — Привет тебе и добро пожаловать. Она повернулась к Лью. — И тебе тоже… — Ската замолчала, подошла ближе и внимательно оглядела Лью. — Ллид? Это ты?

— Я вернулся, Pen-y-Cat, — ответил он, используя неофициальный титул, присвоенный ей учениками-воинами: «Мастер битвы».

— Подойди, сын мой, — сказала она. Всех, кто овладел своим мастерством и прошел ее суровую школу, она признавала своими сыновьями.

Лью встал перед ней. Она положила руки ему на плечи и долго смотрела в глаза.

— Да, это Ллид, — сказала она и, наклонившись, поцеловала его в обе щеки. — Добро пожаловать, сын мой.

— Теперь мое имя Лью, — просто сказал он ей.

— И он король! — добавила Гован.

— Что? В самом деле? — спросила Ската, спокойно рассматривая Лью. — Что ж, я с удовольствием услышу твою историю. — В этот момент вошли слуги с тарелками с хлебом, мясом и кувшинами пива. — Разожгите огонь и наполните чаши, — приказала Ската, потом повернулась ко мне и потребовала: — А ты, Тегид, расскажешь нам, как произошли эти чудесные изменения.

— Вот-вот! — оживился Бору. — А то я уж думал, он язык проглотил.

В зал вошла Гвенллиан, старшая дочь Скаты. Видимо, она сопровождала мать, а потом устраивала лошадей в конюшнях. Еще от порога она громко приветствовала всех, но, увидев Лью, замерла на полушаге. Улыбка застыла на лице Гвенллиан, и мне даже подумалось, не собирается ли она упасть в обморок, потому что ее ощутимо качнуло. Но глаза смотрели по-прежнему внимательно. Все молчали.

— Привет тебе, Лью, — тихо выдохнула она, неотрывно глядя на короля. — Наконец-то ты пришел.

Меня такое странное приветствие не удивило, поскольку именно Гвенллиан провидела ужасные события, охватившие Альбион. Именно Гвенллиан подарила Ллиду пророчество, в котором впервые прозвучало его новое имя. Сейчас мудрая бенфэйт узнала его, несмотря на перемены во внешности, или, скорее, как раз из-за этого.

Момент повисел в воздухе и прошел. Гвенллиан подошла к Лью и поцеловала в щеку. Ската с интересом наблюдала за происходящим. Даже потом, когда старшая дочь уже отошла от Лью, она все еще не сводила с него глаз. А Лью, наконец, отошел от смущения, вызванного приветствиями. Уж не знаю, что там разглядела Pen-y-Cat — возможно, просто вспоминала того человека, которого недавно проводила с острова, или оценивала нового сильного союзника.

Мы расположились у пылающего очага, и я начал печальный рассказ обо всем, что произошло с тех пор, как мы с Лью в последний раз сидели в этом приятнейшем зале. Я рассказал о том, как лорд Нудд со своим демоническим воинством терзал Придейн, об уничтожении Сихарта и всех других поселений, больших и малых. Я рассказал им о нашем отчаянном походе в Финдаргад и о долгой осаде, закончившейся тогда, когда Лью нашел Поющие Камни, и как умирающий Фантарх сумел спасти Песнь Альбиона.

Наконец, я рассказал о подвиге Лью на стене в Финдаргаде и о предательстве принца Мелдрина, приведшим к смерти Великого короля; я рассказал о похоронах и погребении Мелдрона Маура, а также о том, как на глазах у всех Лью вышел из Кургана Героев. Я поведал о том, как в соответствии с традициями передал королевскую власть Лью, и как в отместку за это Мелдрин, злое семя, присвоил верховную власть себе, а нас бросил в яму. Рассказал и о побеге и наших дальнейших странствиях, закончившихся на Инис Скай.

Я знал, что нам понадобится помощь Скаты, поэтому ни о чем не умолчал. Я уже обдумывал план, с помощью которого мы могли бы вернуть трон Придейна законному владельцу.

Пока я говорил, никто из моих слушателей так и не прикоснулся к хлебу и пиву. Когда я закончил, уже спустилась ночь, и в зале стало темно. Мы сидели вокруг очага, и огонь в нем потихоньку угасал. В тишине зала потрескивание углей стало громче. Моя история ошеломила и поразила всех. Бору смотрел на мерцающие угли, лицо воина осунулось; Ската и Говин хмурились.

Гвенллиан сидела с прямой спиной, сложив руки перед собой, с закрытыми глазами. На лице Гэвин отражалась смесь жалости и гордости, и мне было интересно, о чем она сожалела и чем гордилась.

Наконец Ската вздохнула и сказала:

— Я сожалею о смерти Мелдрона Маура и опечалена действиями его властолюбивого сына. Я постараюсь вам помочь всем, чем смогу.

Ската сама предложила то, что я надеялся получить после долгих уговоров.

— Премного благодарен, — с поклоном ответил я. — С вашей помощью нам будет намного легче восстановить законное правление.

Но тут Гвенллиан подняла руку и сурово произнесла:

— Вам следует знать: моя мать связана обещанием никогда не оказывать помощи одному королю против другого, и не поднимать меч против того, кто передал под ее опеку своих родичей. Разумеется, если только кто-нибудь из них первым не выступит против нее. — Она помолчала, давая мне возможность осознать сказанное.

Да, с таким запретом не поспоришь, хотя для меня это значило крушение многих планов.

— Это правда, — кивнула Ската. — Не всеми средствами я могу воспользоваться.

— Pen-y-Cat, — сказал Лью, — хотя один твой клинок стоит сотни, нам хватит и того, что ты дала нам приют. Тебе не нужно опасаться нарушить запреты. Мы найдем другой способ победить Мелдрина.

— Ну, я-то не связан никакими обещаниями, — сказал Бору, внушительно поднимаясь. — Я с радостью пойду против Мелдрина и всех, кто с ним. Я тебя поддерживаю, брат. Располагай мной.

— Спасибо, — Лью поклонился старшему наставнику. — Принимаю твою помощь. Нам очень кстати будет твоя сильная рука.

— Довольно, — сказала Ската, вставая, — не будем больше об этом говорить. Вы — друзья, долго отсутствовавшие в этом зале. Сегодня вечером будем есть и пить вместе и радоваться вашему благополучному возвращению.

Она кликнула слуг и велела снова разжечь огонь и подавать еду и питье. Мы и в самом деле больше не говорили о Мелдрине и его подлом предательстве.

Ночь перевалила на вторую половину, когда мы решили укладываться спать. Бору отвел нас через залитый лунным светом двор к дому воинов. Лью вдруг остановился и посмотрел на усыпанное звездами небо.

— Что такое? Ты видишь что-нибудь необычное? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Я и забыл, какие они здесь яркие, — пробормотал он наконец. — И как близко.

Глава 7. ЧЕРНЫЙ ПОЯС

Молодые воины слетались в школу Скаты, как птицы, возвращающиеся в свои летние гнезда. Из опустевшего Придейна не пришел никто. Зато было много народа из Ллогриса и Каледона.

Мы с Лью стояли на скале, наблюдая как с каррахов соскакивают в воду нетерпеливые молодые люди. Мальчишки, некоторым из которых едва минуло по восемь лет, стремились на берег; думали они лишь о славе, наверняка придущей к ним с помощью навыков, которые им еще только предстоит усвоить.

— Луга Скаты в этом году пустовать не будут, — заметил я. — Готовится еще один прекрасный урожай.

— Да? — рассеянно отозвался Лью. Он наблюдал, как мужчина вытаскивал на берег каррах без всякой помощи, перекинув веревку через мощные плечи. Воин в несколько рывков выволок судно на гальку.

— Могучий боевой вождь, — прокомментировал я, отметив пристальное внимание Лью. — Ты его знаешь?

— Кажется, знаю, — пробормотал он и начал поспешно спускаться к тропе. Я последовал за ним и услышал, как он крикнул: «Кинан!»

Молодой воин оглянулся, и на его лице расплылась широкая улыбка. Самым заметным в его облике были дикие рыжие кудри, блестевшие, как полированная медь, и торчавшие, как перья ветру; глаза напоминали кусочки льда и весело поглядывали по сторонам. Он обернулся посмотреть, кто его зовет. На шее блеснул серебряный торк.

— Это я, Кинан! — позвал Лью, входя в воду.

— Привет, друг, — настороженно ответил воин, разглядывая Лью и очевидно не узнавая его. — Я Кинан ап Кинфарх. — Он продолжал выжидающе улыбаться.

— Кинан, это же я: Ллид!

Воин прищурился. В глазах все еще тлело сомнение.

— Нет… не может быть! Ллид?

— Неужто ты не помнишь?

— Ллид ап Диктер! — Закричал Кинан. — Парень, неужто это ты?

Я подумал, что он назвал Лью незнакомым именем: «Гнев, Сын Ярости». Что бы это значило?

Лью засмеялся и схватил его за руки. Они обнялись, как родные, и начали оживленно беседовать, не обращая внимания на разгулявшиеся волны. Взявшись за веревку вдвоем, они легко вытащили лодку на берег, и пошли ко мне.

— Тегид, — еще издали крикнул Лью, — это Кинан Маче. Мой брат по мечу. Это ему я обязан всем, что знаю о смирении.

— Ты хотел сказать «об унижении»? — Кинан рассмеялся, обняв Лью рукой за плечи. — Да, противник из тебя был никакой!

— Отец Кинана — король Каледона Кинфарх, — объяснил Лью. — Его клан — самый большой на юге.

— Особенно если овец посчитать, — радостно добавил Кинан. — Привет тебе, друг. Любой, кто называет Ллида другом, и для меня друг тоже.

— Привет и тебе, Кинан Маче, — сказал я. — Пусть твое копье будет таким же верным, как и твое слово.

Лью коснулся моего плеча.

— Это Тегид Татал, Пандервидд из Придейна, — объяснил он Кинану. — Он соглашается терпеть меня во время путешествий.

— Не понял? Ты служишь Главному Барду? — Редкие красные брови Кинана полезли на лоб. — Да, ты здорово изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз, Ллид.

— Истинно ты говоришь, — заметил я, — сам он тебе ничего не скажет. Он больше не Ллид. Он теперь Лью, и он король, которому я служу.

Изумление в голубых глазах Кинана было искренним, как и его радость.

— Clanna na cú! — ахнул он. — Этот недоделанный воин, которого я помню, никаким вождем никогда не бывал, а уж тем более королем! — Он ткнул пальцем в горло Лью. — И где твой торк, парень?

— Пойдем в зал. Там нас кубки ждут, — сказал Лью в ответ.

— Вот это дельное предложение! — воскликнул Кинан. — Веди!

Они направились через пляж к тропе, но Лью остановился и обернулся.

— Ты придешь, Тегид?

— Обязательно присоединюсь к вам, только не сразу. День хороший; похожу, подумаю. Оставьте мне там кубок.

Я смотрел, как они вдвоем поднимаются по крутой тропе к каэру. Затем повернулся и пошел по берегу на запад. Море мерцало, как чеканное серебро, а небо ослепляло полированной синевой. Соленый воздух был свежим; бледное солнце неторопливо согревало землю и воду. Галька у меня под ногами глухо постукивала, а чайки высоко над головой пронзительно орали.

Да, хороший день для прогулки и размышлений — а мне было над чем подумать. На сегодня главной моей заботой было создание военного отряда, способного подкрепить наши претензии к Мелдрину и вернуть Лью королевский сан. Отряд Ллвидди, хотя и значительно уменьшился в последнее время, все еще насчитывал около восьмидесяти человек. Плюс Волчья стая принца — двадцать лучших воинов Придейна.

От нас потребуется кое-что побольше, чем просто противопоставить Мелдрину другого человека. Мы должны одолеть его. Никакого желания сражаться с членами собственного клана у меня не было, но чем больше сил мы соберем, тем меньше крови прольется. Но где взять хоть какой-нибудь военный отряд, я не представлял. Легче выманить устриц из моря или поймать птицу в небе. Однако другого способа я не видел.

Обогнув мыс, я вышел к открытому морю. Здесь ветер дул сильнее. Я вздохнул полной грудью и пошел по полосе отлива. Я старался думать только об отряде, но мысли мои сами собой скользнули в другом направлении. Не знаю, почему я вспомнил ночь на священном кургане в Инис Бейнайл. Тогда на нас обрушился Цитруал, древнее зло.

Я снова услышал голос Оллатира, Главного Барда Альбиона, произносящий слова на тайном языке дервидди. Курган содрогнулся от этих звуков. Я потерял сознание. Последнее, что я видел — Главный Бард, прислонившийся спиной к каменному столбу Придейна, с посохом над головой, сдерживающий рвущегося к нам Цитраула.

Перед смертью Оллатир вдохнул в Лью свой авен. Сам я этого, естественно, не видел, поскольку валялся без чувств, но не сомневаюсь, что все произошло именно так, как Лью описал мне: передача авена через поцелуй умирающего.

Теперь у Лью авен Главного Барда, но сам он не бард. Авен — это путеводная звезда барда, это светлый дух его ремесла, суть знания, проявленная в силе. У такого барда, как Оллатир, авен был грозным оружием. И Лью обладал им, но вызвать по своему желанию не мог.

И все же авен Оллатира потерян для нас не совсем. Я же видел, что именно он вдохновил Лью возле могилы Фантарха, глубоко под Финдаргадом. Там, оживленный силой Песни Альбиона, авен преобразил своего владельца: Ллид, воин, стал Лью, героем.

Авен Главного Барда жил в Лью, но где-то глубоко внутри него. Если бы мне удалось помочь моему другу вызвать его, для нас это обернулось бы огромной помощью. Но для этого Лью должен стать бардом, то есть проделать долгий и сложный путь. Гармония разума и сердца, объединенная духом Песни, даруется не всем, входящим в узкие врата дервидди, и не каждый бард может владеть авеном по своему разумению.

Так за размышлениями я шел по кромке воды и свежий ветер дул мне в лицо. В моем сознании начал формироваться план. Я был последним бардом моего народа; остальные исчезли. Но, судя по тому, что я видел на Ллогрисе и на Скай, вторжение лорда Нудда, похоже, ограничилось только Придейном. Скорее всего барды Каледона и Ллогриса даже не знали о случившемся.

Мне подумалось, что можно было бы передать весть через воинов, стекавшихся на остров Скаты. Допустим, я соберу ученое братство и расскажу обо всем, что произошло, и прежде всего о преступлении Мелдрина, присвоившего суверенитет, и попрошу их помощи в восстановлении королевской власти Придейна.

В последующие дни я поговорил с молодыми людьми, прибывшими на остров, и узнал, какие барды состоят при каких королях Каледона и Ллогриса. Я узнал имена своих братьев и места, где их можно найти. А потом оставалось лишь ждать, занимаясь проблемами на службе у Скаты.

В дни, сладкие и богатые, как золотой мед, Колесо Небес вращалось, совершая свой размеренный путь: настает время цветения, и тогда холмы пестрят крошечными золотыми цветами, и даже глубокие затененные долины покрываются яркими пятнами. Годовой круг творил свои медленные чары. Я наблюдал за знаками, отмечая прохождение каждого дня и ждал наступления священных праздников. А еще я заметил, как крепнет связь между Гэвин и Лью. Они часто бывали вместе: катались на рассвете, бродили по холмам на закате или сидели на берегу при лунном свете. Я видел, как Гэвин смотрит на него, как радуется каждой встрече. В ее темных глазах не гас свет зари; там в глубине рождалось что-то новое, яркое и сильное.

Лью любовался каждой ее чертой — ее яркими локонами, смехом, изгибом губ, прикосновением ее тонких пальцев. Их часто можно было видеть вместе.

Наступила Рилла, пора созревающих семян и песен, пришла и ушла, оставив после себя ясные холодные дни и морозные ночи. Лег первый снег. Но прежде чем ледяные бури положили конец морским путешествиям, молодежь школы Скаты разъехалась по своим королевствам и по своим кланам. Но до этого я поговорил с теми, кто возвращался на материк, и взял с них торжественную клятву передать мое послание бардам: Главный Бард Придейна собирает горседд на Инис Бейнайле через одну луну после Белтайна.

Я стоял на скале, ветер трепал мой плащ, и смотрел, как корабли уходят домой. Я не боялся, что мое послание не доставят адресатам. Когда последний корабль вышел из бухты, я поспешил в зал, согреваясь осознанием того, что мой долгожданный план, наконец-то начинает претворяться в жизнь.

Воистину удачливы те, кто может наслаждается приютом в зале Скаты, когда за стенами воет холодный ветер. Там едят вкусное мясо со свежим хлебом, запивают медовухой, поют песни, подыгрывая себе на арфе, рассказывают чудесные сказки; затевают игры, отправляются на охоту и возвращаются, раскрасневшиеся от мороза, чтобы выпить горячего пива в отличной компании и в тепле, пока ветер ледяными пальцами царапает крышу.

Дни шли. Неторопливо поворачивалось Колесо года. Зима сопротивлялась недолго и, в конце концов, отступила. Дни стали длиннее, но и ветер стал сильнее. Луна меняла фазы, пока однажды утром, на новой луне не пришло время зажигать огни Белтайна, символизирующие начало нового года. В этот день гасят все другие огни, чтобы пламя Белтайна, чистое и совершенное, могло породить такие же огни, которым гореть весь грядущий год. В доме вождя этот огонь горит не переставая, и каждому, кому нужен огонь, дают живые угли Белтайна, чтобы в каждом доме горел огонь от единого чистого пламени.

В новолунье мы с Гвенллиан собрали Науглан, ветки от священной девятки, от девяти деревьев, — без них польза от белтайновского огня будет куда меньше. Получилась приличная охапка. Я связал ее ремешками из сыромятной кожи. На самом высоком холме Инис Скай мы вырубили в дерне широкую и неглубокую траншею — круг, достаточно большой, чтобы вместить всех из дома Скаты. В центре круга уложили на белую шерсть новорожденного ягненка собранные ветви.

Перед рассветом на вершине холма собрались: Гвенллиан, Гован, Гэвин, Лью, Ската, Бору, слуги и несколько воинов, зимовавших с нами. Потом мы зажгли огонь. Гвенллиан взяла лук, согнутый из свежей ветки, установила палочку в тетиве и уперла ее в выемку дубового ствола. При первых лучах рассвета я положил комок специального растения, которое мы зовем тан коэт, от него огонь загорается намного быстрее. Мне приходилось делать это множество раз. Но на этот раз, едва Гвенллиан несколько раз поводила тетивой с зажатой палочкой, появился уголек, померцал и… погас, испустив крошечную струйку дыма. Гвенллиан выронила лук и страшно побледнела. Огонь не загорелся.

Я взглянул на восток, на восходящее солнце. Первые лучи коснулись вершины холма, а огня, приветствующего новый день, у нас не было. Огонь Белтайна не пришел. Значит, год будет черным. Я схватил лук и закрутил тисовую палочку, сделав тетивой несколько оборотов. Я спешил, как будто скорость могла чем-то помочь. Черный год! Не бывать этому! Водя луком над дубовой колодой, я думал только об одном: огонь, явись!

Мгновение спустя вверх потянулся крошечный столбик серебристого дыма. Я осторожно подул на искру и дал ей разгореться. Не успело сердце совершить и двух ударов, как огонь уже взлетел высоко. Возможно, кто-нибудь из остальных заметил что-то неладное, но не единым вздохом или взглядом не показал этого. Но я все-таки надеялся, что кроме нас с Гвенллиан никто ничего не заметил. Новый год должен начаться правильно, я хотел этого всеми силами. Огонь горел. Я встал, чтобы приветствовать новый год.

Затем мы испекли белтайнский хлеб из зерна и меда. На плоских камнях я пожарил рыбу, птицу, говядину. Гэвин раздала яблоки и фундук, хранившиеся до поры во время Соллена, а Гован разлила по чашам пиво и сладкий желтый мед. Хлеб, приготовленный на огне — это все, что требуется по традиции, но по желанию разные кланы добавляют и другие продукты, в зависимости от того, что бы они хотели получать в изобилии на протяжении всего года.

Так, едой, питьем и песнями, мы приветствовали новый год. Гвенллиан, удобно пристроив арфу на плече, услаждала небеса прекрасной мелодией. Она подарила этому дню драгоценный музыкальный подарок. Пел и я, и наша песня улетала ввысь, как дым от костра. Только вот песне моей недоставало искренности, потому что в моем сердце жил страх.

Огонь догорел; я собрал угли, чтобы дать начало огню в зале Скаты. Пепел разделили в соответствии с традиция Белтайна. А потом мы вернулисьв каэр.

Я больше не думал о неудаче с огнем, сосредоточившись на предстоящем собрании. Обсуждал сам с собой разные вопросы, думал, что сказать братству, как побудить бардов Альбиона к совместным действиям, особенно если помнить последнее собрание, закончившееся раздором. Начался новый день, и мы с Лью начали готовить наш каррах к путешествию на Инис Бейнайл, остров Белой Скалы, где должен состояться горседд.

В ясный, продуваемый ветром день мы с Лью попрощались с нашими друзьями и подняли парус, взяв курс на Инис Бейнайл.

Я не знал, сколько дервидди ответят на призыв, но когда Главный Бард одного из трех королевств Альбиона назначает сбор, все барды должны откликнуться, если им не мешают более важные дела. Как Главный Бард Придейна я имел право объявить горседд.

Обычно на него собираются барды из всех кланов и королевств, поскольку дервидди не придерживаются уз кровного родства, как другие люди; и мы не клянемся в верности никакому господину или вождю, кроме того, кто правит нами. Мы, держатели королевской власти, связаны с самим суверенитетом; мы верны королевству, а не королю.

Во всяком случае, так должно быть. Короли приходят и уходят, но суверенитет остается. Короли — это люди, а люди могут поддаться искушениям, их можно подкупить, только суверенитет чист и незапятнан изначально. Барды Альбиона следят за чистотой суверенитета. Мы, хранители королевской власти, всегда внимательно наблюдаем за теми, кто покушается на хранимое нами.

Я держал курс по ветру, и серебристые рыбы разбегались от носа нашего суденышка. Мне очень хотелось пораньше добраться до Инис Бейнайл и узнать, кто прибудет первым, а еще я должен позаботиться о могиле Оллатира. Я хоронил его в спешке, и теперь пришло время оказать ему должные почести.

— Что ты собираешься им сказать? — спросил Лью, оторвавшись от уже далекого Инис Скай.

— Скажу, что принц Мелдрин силой взял королевскую власть Придейна, — просто ответил я.

— И чего ты от них ждешь?

— Для того и собирается совет. Посмотрим, что можно сделать.

Лью кивнул, глядя вдаль.

— Как думаешь, сколько людей будет?

— Не знаю. Я верю, что в Каледоне и Ллогрисе барды остались.

— Два по тридцать и два?

— Как это ты сосчитал?

— Сам же говорил, что во всем Альбионе три по тридцать и три, — ответил Лью. То есть тридцать один бард в каждом из трех королевств. В Придейне ты остался один, значит, два по тридцать и два. — Я правильно посчитал?

— Да, если все ответят на вызов. Некоторые могут не явиться.

— Что им может помешать?

— Их долг, прежде всего, защищать королевскую власть и народ, — ответил я. — Каждому предстоит решить, что важнее — остаться дома или отправиться на горседд.

— Понимаю. — Лью уселся спиной к мачте, сложив руки на коленях. — Ты расскажешь им о смерти Фантарха?

— Конечно. Это же самое главное! — сказал я, хотя сам не до конца понимал значения этого факта. — Братство решит, что делать и как восстановить Песнь Альбиона.

Песнь звучала с самого начала Альбиона. Фантарх был всегда, и он ее пел. Укрывшись под высокими горами, Главный Бард Альбиона пел Песнь; с его помощью она жила, в свою очередь, поддерживая все в этом мире.

Фантарх умер, но Песнь осталась. Главный Бард Альбиона сумел защитить ее и после смерти. Сильное заклинание позволило ему привязать Песнь Альбиона к тем самым камням, которые раздавили его и образовали над ним могильный холм.

Он сделал все для того, чтобы Песнь не покинула этот мир и Альбион не погрузился в полную тьму и хаос. Сейчас Поющими Камнями владел Мелдрин, ими он надеялся оправдать свои незаконные притязания на суверенитет Придейна.

— Как полагаешь, они попытаются отнять Песнь у Мелдрина? — спросил Лью. Время, проведенное на острове Скаты, позволило ему восстановить душевные силы. Сейчас он выглядел собранным и спокойным.

— Не знаю, — сказал я ему. — Такого еще никогда не случалось.

Мы заговорили о другом и подкрепились запасами, которыми нас снабдили друзья. Наш каррах уверенно рассекал волны, чайки парили над парусом. Ветер помогал нам, так что в начале третьего дня пути мы увидели Инис Оэр, большой остров рядом с Инис Бейнайл.

С попутным ветром мы обогнули широкий северный мыс и подошли к Инис Бейнайл с запада. За мысом нам открылся Уайт-Рок, небольшой остров, сиявший на солнце, как маяк. Прикрыв глаза рукой, я даже разглядел каменный столб в центре Инис Бейнайл. Вошли в пролив. Те, кто отправляется на Инис Бейнайл, часто разбивают лагерь на западном берегу Инис Оэр, а затем пересекают пролив на небольших лодках. Именно для этой цели дервидди и держат их здесь.

Среди скал на западном берегу Йнис Оэр есть песчаная бухта и каменная хижина, где можно хранить провизию и кое-какие другие вещи, необходимые тем, кто посещает священный остров.

Хижина стоит на краю травянистой долины, лошадям есть где пастись, к тому же по долине протекает чистый ручей. На Белой Скале нет места животным, нет места вооруженным людям или любому другому недостойному человеку; Инис Бейнайл, Остров Белой Скалы, — это священный центр Альбиона.

Мы высадились в бухте и подтащили лодку повыше. Лью набрал дров и принес воды. Нашу провизию мы загрузили в хижину, а я вышел на берег, взял одну из маленьких лодок и в одиночку отправился к Белой Скале на могилу Оллатира. Привел в порядок небольшой холмик и добавил к нему несколько гладких черно-белых камней. На могиле учителя я просидел до самого заката, потом встал и вернулся на остров ждать остальных бардов.

Глава 8. ПОСЛЕДНИЙ ГОРСЕДД

На следующее утро прибыли первые из них; семнадцать, и все из Ллогриса. Они ждали на восточной стороне острова и, увидев накануне наш корабль, обогнули мыс, чтобы присоединиться к нам. В сумерках из Каледона на двух каррахах прибыли еще одиннадцать бардов. А на следующий день сразу после рассвета из Ллогриса появились три лодки и несколько каррахов с мабиноги.

Двенадцать бардов из Каледона прибыли верхом в полдень, а остальные восемь — ближе к вечеру.

Итак, собрались все барды Альбиона. Они получили мой призыв и пришли, намереваясь обсудить знаки и предзнаменования, свидетелями которых они стали со времени последнего собрания.

Я знал большую часть братьев, так что приветствовал их по имени. У меня на сердце полегчало, когда мы снова увиделись, ведь после гибели Оллатира я действовал в одиночку. Дервидди оглядывались в поисках Оллатира. Они ведь не знали, что он погиб. И хотя все видели у меня в руках рябиновый посох Придейна, никто ничего не сказал — ждали, пока я назову причину сбора.

Горседд проводится в строгом соответствии с традициями, на нем соблюдается закон и порядок. Таков древнейший обычай, и все относятся к нему с уважением. На это время приостанавливаются войны. К общему собранию бардов нельзя относиться легкомысленно.

Слово «горседд» пришло из глубокой древности. Так можно сказать о троне короля, поскольку давным-давно короли получали свою власть на вершинах священных курганов или в священных рощах. Собственно, слово «трон» означает холм. А поскольку в священных курганах часто хоронят бардов, горседд также означает «могила». Так что и здесь традиция была соблюдена. Священный курган на Инис Бейнайле стал могилой Оллатира; даже если бы он погиб не на самом кургане, похоронили бы его именно там.

Главный бард Каледона — высокий мужчина с длинными темными усами и заплетенной бородой — звался Брино Хир, и теперь, когда Оллатира не стало, Брино Высокий стал самым выдающимся бардом на Острове Могучих. Оллатир уважал Брино; он много раз обращался к нему за советом и всегда был рад его компании.

Когда прибыл каррах Брино, я позаботился о том, чтобы встретить его на берегу. Он поднял руки в знак приветствия: «Слава Тегиду ап Таларианту! Пусть твоя песня сохранится!» Во время приветствия его глаза скользнули мимо меня в поисках Оллатира. В этом не было ничего пренебрежительного; скорее, он инстинктивно пытался отыскать собрата.

— Привет и тебе, Брино! — Я коснулся лба тыльной стороной ладони, хотя теперь мы с ним были в одном ранге. Тем не менее, когда придет время выбирать нового Фантарха, лучшей кандидатуры не придумаешь. — Я надеюсь, твое путешествие прошло спокойно?

Он посмотрел на меня острыми темными глазами.

— Что случилось? — тихо спросил он.

Я отвел его в сторону и просто сказал:

— Оллатир мертв. — Прежде чем он успел задать следующий вопрос, я добавил: — И остальные барды Придейна тоже. Я остался один.

Брино побледнел.

— Как? — спросил он надтреснутым голосом.

Я кратко объяснил, а Брино слушал, покачивая головой. Когда я закончил, он перевел взгляд на Белую скалу.

— Однако священный центр не был осквернен.

— Этому помешал Лью, — ответил я, — муж, который был со мной. К нему перешел авен Оллатира, а я сделал его королем Придейна.

Брино долго молчал, пытаясь осмыслить мои слова. Мудрый Главный Бард Каледона правильно оценил опасность, нависшую над нами.

— День Раздора, — сказал он наконец. Затем спросил: — А что с Фантархом? Он тоже мертв?

— Да.

Он не стал спрашивать, откуда мне это известно.

—А Песнь Альбиона?

— Ее удалось спасти, — ответил я и рассказал ему о подвиге Лью, нашедшего Поющие Камни.

— Где они сейчас?

— У принца Мелдрина, — ответил я. — Их необходимо вернуть.

Казалось, Бруно не услышал моих последних слов. Он погрузился в глубокую задумчивость. И я его понимал: на наших глазах кончалась целая эпоха.

— День Раздора, — повторил он тяжело, как будто хотел выразить этими словами все горе мира.

Через мгновение он повернулся ко мне.

— Оллатир пытался нам сказать, но мы его не услышали. — Он говорил о последнем горседде. Тогда барды не приняли предложение Оллатира, с этого момента и начались раздоры и разногласия.

— Даже Оллатир не знал, как это будет, — заметил я. — Если бы знал, он бы никогда…

Бард жестом остановил меня.

— Нет, — сказал он мягко. — Вина на нас. Значит, будет, как будет. — Он окинул взглядом бардов, собравшихся на берегу, и глубоко вздохнул. — Среди нас поселилось предательство.

— Предатель уже ответил за свои преступления, — сказал я. — Он выбрал предательство, и оно его прикончило. — Я рассказал о Руаде, барде принца Мелдрина, и о том, как мы с Лью нашли его тело на дне высохшего колодца в Финдаргаде.

Брино выслушал меня и кивнул.

— Ты был прав, когда созвал горседд, — сказал он. — У нас много дел.

Оставив мабиноги присматривать за лагерем, мы начали спускать лодки. Они так и сновали по узкому проливу, пока все барды не высадились на берегу острова. По длинной узкой тропе мы поднялись к вершине великой Белой скалы, прошли через щель в камне и оказались на плоскогорье. В центре высился священный курган и огромный каменный столб. Барды Альбиона собрались у подножия кургана и трижды обошли его посолонь, а затем поднялись по крутому склону.

Вершина кургана плоская, по периметру белые камни образуют как бы колесо, а столб посредине — его ось. Здесь собрались барды разных степеней посвящения: филиды, брехоны, гвиддоны и дервидди — у некоторых в руках ветви белого орешника, рябины или посохи из дуба, бука или тиса — все выстроились вокруг каменного столба внутри священного круга.

Так начался горседд. Поскольку Лью теперь стал обладателем авена Главного Барда, он тоже был с нами на вершине кургана, хотя при любых других обстоятельствах это было бы невозможно. С Брино Высоким по правую руку и Лью по левую, я стоял перед каменной колонной и рассказывал собравшимся о гибели Оллатира и смерти Фантарха, разорении Придейна и уничтожении бардов Придейна лордом Нуддом и, как следствие, о наступлении Дня Раздора.

Братство содрогнулось. Когда я закончил, многие пали на колени, разорвали на себе одежду и начали колотить по земле кулаками. Поднялся горестный вой, воздух наполнился причитаниями, барды посыпали головы белой палью священного кургана. К небу неслись негодующие вопли. Многие произнесли заклятья на тайном языке, призывая правосудие на головы убийц наших братьев.

Лью мрачно наблюдал за всем, не говоря ни слова, скрестив руки на груди. Когда протест исчерпал себя, я вышел вперед и призвал братьев подняться и выслушать пророчество для героя, произнесенное бенфэйт.

— Барды Альбиона, Мудрецы, не время для плача! Встаньте и услышьте пророческое слово.

Они встали все внимание сосредоточилось на мне. Я хорошо знал эти слова. Я хранил их в своем сердце. Мне оставалось только произнести их вслух. Но я не мог вымолвить ни слова. Все смотрели на меня, а я стоял, разинув рот, и смотрел на своих братьев, и мне привиделось, что я смотрю на трупы: серолицые, в грязных плащах, с растрепанными волосами, с впалыми глазницами.

«Когда померкнет свет Дервидди и кровь бардов возопиет о справедливости…»

Слова пророчества бенфэйт стали совершенно понятными. Светом Дервидди был Фантарх, и кровь моих братьев, бардов Придейна, взывала к справедливости. Все, стоявшие возле белой колонны, взывали к справедливости. Но как исполнить пророчество?

Словно в ответ на мой незаданный вопрос издалека донесся крик. Я повернулся к Лью. Он стоял неподвижно, вслушиваясь. Крик раздался снова: кто-то протяжно выкликал… мое имя.

— Т-е-е-г-и-и-и-д-д! — послышалось в третий раз.

Кто посмел вторгнуться в неприкосновенность священного острова?

Дервидди бросились к краю кургана, чтобы посмотреть на равнину внизу. Угроза осквернения сердца Альбиона сорвала с места многих, одни бросились вниз по склону, другие, наоборот, подались ближе к колонне. Миг — и все погрузилось в хаос. Возмущение охватило всех. Я не понимал, что происходит.

— За мной, Тегид! — скомандовал Лью, легко рассекая бурлящую толпу.

Дервидди устремились со склонов кургана. Я слышал их голоса, призывавшие Быструю Твердую Руку нанести удар. Но почему? Что происходило? Что они увидели?

Все стало понятно, когда мы с Лью достигли края кургана и посмотрели вниз. Отряд из сотни воинов двигался по равнине внизу, их оружие и щиты сверкали на солнце. Вот что видели дервидди, вот что привело их в неистовую ярость.

— Мелдрин! — произнес Лью сквозь зубы, словно это было проклятием.

Узурпатор приказал своей волчьей стае атаковать беззащитных бардов. Рядом с Мелдрином стоял Сион Хи с копьем в руке и щитом на плече.

Я беспомощно смотрел, как мои братья бросались на копья и мечи воинов.

— Останови их! — крикнул Лью.

Куда там! Их было уже не остановить. Они бросались на смерть, защищая священную землю своими телами. Крики умирающих пронзили воздух. Все новые барды спешили на равнину, их плащи и мантии развевались, они летели навстречу смерти. Волчья стая Мелдрина наносила удар за ударом. Копья пронзали тела, мечи сверкали из-под щитов. Воины просто перешагивали через содрогающиеся тела и шли дальше.

— Тегид, сделай что-нибудь! — воскликнул Лью. — Останови их!

Рядом со мной появился Брино Хир. Двумя руками он вздымал рябиновый посох, лицо потемнело от гнева, глаза прищурены. Он открыл рот, и воздух задрожал от звука Таран Тафод, тайного языка.

— Cwmwl dyfod! Gwynt dyrnod! — Ветер пронесся по равнине, заворачиваясь винтом урагана. Над каменным столбом соткались из воздуха облака и растеклись по небу. — Dynrod! Dyfod! Tymestl rhuo! — выкрикнул Брино Хир, взмахивая посохом. Тучи немедленно стали гуще, на равнину пала тень. Ветер прижал высокую траву. — Cwmwl dyfod! Gwynt dyrnod! Tymestl rhuo! — Звук сотряс воздух, когда слова темного языка слетели с вершины холма и пронеслись по равнине. — Dyrnod tymestl, rhuo tymestl! Terfesgu! Terfesgu!

Ледяной ветер взвыл в вышине; облака, стремительно набухая, вздымаясь, понеслись над равниной. Разразился яростный шторм. Дождь хлынул жгучими струями, омывая равнину. Прокатился раскат грома. Воины поднимались по склону священного кургана. Что-то кричал Лью, перехватив как копье дубовый посох. Брино поднял лицо к небу и призвал бурю.

А враг продвигался вперед. Оставшиеся дервидди вышли им навстречу; лучше смерть, чем враг на святом холме. И они умерли. Мрачные нападавшие быстро расправились с безоружными бардами. Враги вытерли кровь с клинков о тела перед собой и двинулись дальше.

Первые воины достигли вершины кургана. Я кинулся на них. Воин — я знал этого человека; он был моим родичем! — отшатнулся назад. Я ударил его посохом и попал в плечо. Он закричал от боли и выронил меч.

Прежде чем я успел нанести еще один удар, сверкнуло лезвие, мой посох разлетелся напополам. Я почувствовал движение позади и тут же сильные руки сдавили мне горло. Я попытался оторвать их от себя, но другие руки уже схватили меня и держали крепко.

— Лью! — заорал я, яростно сопротивляясь. Краем глаза я заметил, как на Лью навалились сразу трое. Его прижали к земле и били, пытаясь утихомирить. Не получалось. Тогда один из них ударил Лью по голове рукоятью меча.

— Лью! — Я кричал как зверь, брыкался и пытался вырваться. Меня потащили вниз. Падая, я увидел Брино. Он сидел на земле, прислонившись спиной к каменному столбу. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с кровью, текущей из раны на горле. Кровь на колонне позади него, кровь на земле… Воин из волчьей стаи стоял над ним, вытирая клинок о бороду Брино.

Кровь, дождь и завывание ветра. Крики умирающих… смерть… мерзость в священном сердце Альбиона… величайшее злодеяние.

Все кончилось. Стоило Брино замолчать, как буря исчезла, растаяла, солнечный свет прорвался сквозь быстро таявшие облака. Вокруг лежали тела моих братьев. Священный курган, горседд, стал им могилой. Неподалеку бродили воины Мелдрина, добивая оставшихся. Живыми пока оставались лишь мы с Лью.

Лью стащили с кургана без сознания. Пиная ногами, меня сволокли по траве вниз по склону и бросили перед Мелдрином. Сион Хай расхохотался, и его злобный смех пронзил мое сердце больнее, чем окровавленное копье у него в руке. В его глазах я увидел только холод и ненависть.

— Думал, что тебе удастся сбежать от меня, бард? — с издевкой спросил Мелдрин.

Я плюнул в него. Он ударил меня, и рот наполнился теплой кровью.

— Мне нужен союз с Круином, — продолжил он, покачивая головой в притворном разочаровании. Стоило ли так рисковать? Ты надеялся на поддержку, но вместо этого Калбха тебя прогнал.

Лью застонал. Мелдрин подошел к нему, схватил за волосы и поднял голову.

— Глупо в наше время отправляться в путь без оружия, — мягко заметил принц, — тем более королю.

— Может, он король дураков, — заметил Сион Хай.

Принц засмеялся и отпустил голову Лью. Снова повернувшись ко мне, он сказал:

— Ты ушел до того, как я с тобой закончил. Я всегда заканчиваю начатое; ты должен это знать, Тегид.

— Делай, что хочешь, Мелдрин, — пробормотал я кровоточащими губами. — Убей меня и покончим с этим. От меня ты ничего не получишь.

— А мне от тебя ничего и не надо, бард, — усмехнулся он, — кроме того, что принадлежит мне.

Я знал, чего он хочет, но никакие силы не заставят меня дать ему это.

— Я передал королевскую власть Лью. Он король Придейна.

— Я король Придейна, — прорычал Мелдрин.

— Я никогда не увижу тебя на королевском троне, — ответил я.

— Ты же должен быть мудрым, а на поверку ты глуп, — в голосе принца проступили металлические нотки. — Значит, продолжаешь утверждать, что Лью — король Придейна?

— Да, утверждаю, и буду утверждать!

Мелдрин взглянул на Сиона, тот злобно осклабился.

— Насколько мне известно, калека никогда не может стать королем? — спросил Сион, небрежно опираясь на копье.

— Это так, — ответил я. — Несовершенный человек не может быть королем.

Лью застонал и открыл глаза. Сознание вернулось к нему, и он сделал слабую попытку вырваться. Но его крепко держали.

— Саймон! — прошептал он, называя Сиона прежним именем.

— Хорошо, что ты присоединился к нам, друг, — мрачно ответил Сион, а затем кивнул Мелдрину.

— Вытяни руку, — приказал Мелдрон, обнажая клинок.

Воины, державшие Лью, поставили его на колени. Один схватил Лью за правую руку и вытянул ее.

— Нет! — заорал Лью, изо всех сил пытаясь выдернуть руку.

— Не делай этого, Мелдрин! — закричал я.

Мелдрон вразвалочку подошел к стоящему на коленях человеку.

— Сделай так, чтобы он видел, — приказал он. — Пусть все это видят!

Еще один воин схватил Лью за волосы и повернул его голову в сторону вытянутой руки. Лью застонал.

Я не мог отвернуться. Меня держали.

— Остановись! — закричал я.

Мелдрин взмахнул мечом. Раздался глухой звук, и правая рука Лью отлетела в ярких брызгах крови. Его глаза закатились, и он упал.

Мелдрон поднял отрубленную руку и сунул мне под нос. Снял золотое кольцо, которое его отец, Мелдрон Маур, подарил Лью, и важно надел его себе на палец.

— Смекаешь? — поинтересовался он, поводя у меня перед лицом пальцем с кольцом. — Твой Лью теперь калека. И королем ему не стать. Тебе придется выбирать другого.

— Я никогда не увижу тебя на королевском троне, Мелдрон! — повторил я.

— Быть по сему! — с яростью ответил Мелдрин.

Я бы отдернул голову назад, если бы меня не держали двое. Мелдрон полоснул мечом мне по глазам.

Я закричал. Мир вспыхнул раскаленным огненно-красным, а затем… сразу черным. И настала тьма.

Глава 9. БРОШЕННЫЕ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ

Нас стащили с Белой скалы на пляж и бросили в один из ожидающих там каррахов. В полубессознательном состоянии я чувствовал, как лодку стащили по песку в воду, и нас предоставили воле волн.

Глаза у меня жгло немилосердно. Я лежал на дне карраха, не осознавая ничего, кроме боли. Наверное, я кричал, и слышал в ответ грубый смех оставшихся на берегу. Он отдалялся, а потом и вовсе сменился криком чаек. За бортом плескалась вода… и я потерял сознание. Как долго я пробыл в этом бессознательном состоянии — не знаю. Разбудила меня жгучая боль, и я сел.

Это простое движение дало такую вспышку боли, что у меня свело желудок, и меня вырвало. Я откинулся назад и упал на Лью. Он застонал, и я вспомнил про его руку. Его рука!

Я с трудом выпрямился, цепляясь за борта лодки. Голова готова была вот-вот лопнуть. Все лицо пульсировало болью. Я наклонился, зачерпнул морской воды и плеснул на лоб. Соленая влага ожгла мои раненные глаза, и боль раскалилась добела, словно меня опять лишали зрения, только на этот раз головней из костра. Я задохнулся и упал навзничь.

Как только в голове немного прояснилось, я постарался сесть прямо. Проклиная Мелдрина, я протянул руки и начал ощупывать Лью.

Он лежал на боку, одна рука согнута и лежит на груди. Я осторожно ощупал ее всю. Эта рука оказалась целой. Значит, он лежит на раненой руке.

Я встал на колени рядом с ним и с трудом перевернул тело на спину. Раненая рука освободилась. Предельно осторожно я поднял руку и пальцами исследовал рану. Теплая густая кровь сочилась из обрубка. Я подумал, что по счастью он лежал на ране, и вес его тела перекрыл доступ крови; это спасло ему жизнь.

Когда тело повернули, кровотечение началось снова, но иначе я не мог поступить. Я же должен понять, в каком состоянии рана. Кончиками пальцев я мягко коснулся обрубка руки.

Меч Мелдрина оказался острым; кости и плоть были срезаны чисто.

Я осторожно отпустил обрубок руки, оторвал от сиарка широкую полосу, смочил ее забортной водой и, не обращая внимания на сумасшедшую боль в голове, начал перевязку.

Кровь толчками шла из раны с каждым ударом сердца Лью. Я чувствовал, как она просачивается сквозь ткань. Оторвав еще одну полосу, я наложил повязку поверх первой, а потом третьей полосой закрепил две первые. Руку раненого прижал к груди, чтобы кровь не так свободно истекала из раны. Больше я ничего не мог сделать.

Теперь я мог заняться собой. Пришлось оторвать еще одну полосу от многострадального сиарка, смочить ее водой и, подвывая от боли, плотно повязать на глаза. Меня снова вырвало. Силы кончились. Я рухнул на дно лодки, застонав от боли.

Слепой! Все вдруг лишилось формы. Я никогда больше не увижу лиц моих родичей и братьев, не увижу света. Слепой! Мир стал темным, как горе, темным, как запечатанная гробница, темным, как черная яма Уфферна, как бесконечная смерть.

Я лежал, свернувшись, на дне лодки и горько плакал о своих глазах и от боли, пока, наконец, измученный страданиями, не провалился в сон.

Разбудило меня жжение в бывших глазах. Я не стал шевелиться и некоторое время прислушивался. Ветер оставался слабым; волны плескались, ударяя о борта лодки. Здесь не бывает сильных приливов, значит, скоро мы выйдем из пролива и тогда окажемся во власти морских течений и погоды.

Северный ветер унес бы нас вдоль западного побережья Альбиона, и выбросил бы на мель где-нибудь на пустынном побережье. Но сейчас такое время года, что следует ожидать ветров порывистых и переменчивых, стало быть, мы, скорее всего, будем дрейфовать на запад и в результате окажемся невесть где. В лучшем случае нас выбросит на берег. У нас нет ни весел, ни паруса, ни еды. Любая большая волна может легко опрокинуть лодку, любой риф пропорет борта карраха. Мы во власти ветра, камней и воды.

Мелдрин схитрил. Он не стал убивать нас сразу, а предоставил морю решить нашу судьбу. Таким образом, на нем не будет долга крови за нашу смерть, ведь он понятия не имеет, что с нами стало.

О нет, он и так в крови с ног до головы за смерть дервидди, и этот долг ему не погасить даже горой золота, всеми овцами, скотом, служанками и слугами во всех Трех Королевствах. Солнце и звезды, призываю вас в свидетели! Лорд Нудд, принц Уфферна и Аннуна, король коранидов, Повелитель Вечной Ночи — будьте свидетелями! Это он убил бардов Придейна. И не только Придейна. Ни в Каледоне, ни в Ллогрисе больше нет бардов. На всем Острове Могучих не осталось ни одного. Хотя это не совсем правда. Я пока жив, и дочери Скаты пребывают в безопасности на Инис Скай.

Лью застонал и очнулся. Я с трудом поднял больную голову и протянул ему руку.

— Успокойся, брат. Я здесь.

— Тегид! — воскликнул он и скорчился от боли. Потом стиснул зубы и подавил рвущийся крик. Я нащупал рукой его спину и понял, как напряжены его мышцы, как пот пропитывает одежду. Он снова потерял сознание. А я уснул.

Когда я снова пробудился, ветер дул в лицо, а море оставалось спокойным. Поэтому я решил, что наступила ночь. Лью, должно быть, ждал, пока я проснусь, потому что, стоило мне пошевелиться, тут же спросил:

— Где мы? Что произошло? — Его голос надломился, он зашипел от боли, и я перестал разбирать его слова.

— Брошены на произвол судьбы, — сказал я. — Мелдрин обрек нас на смерть.

Некоторое время он молчал, а затем пожаловался:

— Мне так холодно.

— Вот, возьми. — Я нащупал свой плащ и протянул ему. Он взял один конец, а я другой; мы попытались закутаться в плащ оба.

— Моя рука… — простонал Лью, — и твои глаза… Тегид, что нам делать?

— Будем ждать. Море решит.

Мы ждали: всю бесконечную ночь и весь следующий день мы пролежали в лодке почти без движения. Когда солнце скрылось за краем мира, мы прижались друг к другу, чтобы согреться. Но заснуть по-настоящему так и не смогли. Болели раны. Мои глаза, его рука — а что мы могли сделать?

Погода стояла удивительно ровная, и мы посчитали это благословением. Время от времени Лью приподнимался и оглядывался. Но берег едва просматривался, и по описанию Лью я не мог понять, где мы.

На четвертый день усилился ветер. Волны поднимали нашу маленькую лодку, швыряя ее из стороны в сторону. Нас било о борта. Лью не мог сдержать крик всякий раз, когда его раненая рука стукалась о борт.

Ночь не принесла облегчения. Шторм усилился. Измученный Лью потерял сознание, и я прижимал его к себе, чтобы уберечь от ударов о борта. Он бессвязно бормотал, когда море швыряло наше маленькое судно. Странный скрежещущий звук заставил меня насторожиться. Оказалось, это Лью скрежетал зубами. Я завязал узлом край своего плаща и сунул ему между зубами, чтобы он не прокусил себе язык.

Ночью шторм совсем разгулялся. Я слышал рокотание грома и ощущал на лице капли дождя, а вот молний не видел. Буря вернула в чувство Лью.

— Пой, Тегид! — неожиданно прокричал он сквозь вой ветра.

Я решил, что он не в себе.

— Успокойся, брат. Это скоро закончится, — сказал я, думая, что наша лодка не переживет следующую волну. Вскоре нам предстояло присоединиться к бардам Альбиона в смерти; ко многим убитым Мелдрином прибавятся еще двое.

Лью с трудом сел.

— Пой! — настаивал он. — Пой, пока нас не вынесет на берег!

Ветер завывал над нами, волны накатывались со всех сторон, но я запел — сначала трудно, сбиваясь, обретая мотив. Буря заталкивала слова песни обратно мне в рот.

— Что толку? — закричал я.

— Пой! — потребовал Лью. — Пой! Говори с Быстрой Твердой Рукой, Тегид!

Я начал песнь избавления Многоодаренных. Я воспевал многообразные добродетели Великого; пел о ревностном служении Быстрой Твердой Руке; о Его обещании помогать всем, взывающим к нему.

И когда мне все же удалось выстроить песнь, в сознании начали возникать образы, резкие и ясные. Я видел… долина с крутыми склонами в густом лесу, высокие сосны тянутся к небу… скрытое озеро и деревянная крепость… Я увидел трон на покрытом травой холме, укрытый белоснежной бычьей шкурой… Я увидел полированный щит с черным вороном… яркий сигнальный огонь на дальней вершине холма…

Моим несчастным глазам явился всадник на коне светлой буланой масти, возникающий из тумана, из-под копыт коня летели искры… Представился отряд мощных воинов, смывающих с себя кровь в высокогорном озере… Я видел женщину в белом плаще, она стояла в зеленой беседке, и солнечный свет зажигал золотой огонь в ее волосах… И наконец, мне явилась пирамида из камней в скрытой долине, уединенный могильный холм…

Я пел, и мне аккомпанировал рев бури. Нашу лодочку бросало вверх-вниз, она опасно кренилась. Вздымающаяся волна несла ее, как клочок пены. Вода перехлестывала через борт. Соленые брызги обжигали мою рану.

Лодка опасно раскачивалась, и Лью вскрикивал от боли, но продолжал кричать: «Пой, Тегид! Пой!» Я подумал, что он, должно быть, бредит от боли. Но он упорствовал, и я пел дальше. И видения множились, роились и танцевали в моей голове, безумные, как буря, кружащаяся вокруг нас.

— Ты слышишь, Тегид? — воскликнул Лью совсем другим голосом. — Слышишь?

Я прислушался и ничего не услышал, кроме дикого визга ветра и рева воды, но потом разобрал новый звук: волны разбивались о камни. О камни!

— Ты слышишь, Тегид?

— Да! — прокричал я в ответ. — Слышу! — Шторм гнал нас к берегу. — Ты что-нибудь видишь?

— Нет, — быстро ответил он. — Подожди… Вижу! Камни вижу. На них вскипает пена.

— Это земля?

— Темно! — Он схватил меня здоровой рукой. — Пой, Тегид, не умолкай! Пой о том, как нам причалить!

Я пел, и слушал, как грохот волн, разбивающихся о берег, вытесняет другие звуки штормовой ночи. Вот зубы скал все ближе, сейчас они раздавят нашу скорлупку! Вода хлынула на нас потоком. Мой голос тонул в реве волн, но я пел, прося совсем немного — только крошечный пляжик для нашей маленькой лодки среди беснующихся волн.

Море раскачало нас, подняло на очередную волну и с легкостью швырнуло, словно лист в водовороте. Волны гремели со всех сторон, оглушая и потрясая душу.

Вниз, вверх, и снова вниз! Я услышал, как вода шипит, уходя из камней, как кренится лодка, уже лежащая на берегу. Пришла новая волна, подхватила лодку и бросила ее еще дальше. Затрещали, лопаясь, шпангоуты.

— Держись! — завопил Лью.

Я вскинул руки, чтобы схватиться за борта лодки, но вместо них ощутил холодный камень. Хотел оттолкнуться, но лодка уже опять скользила куда-то. Еще мгновение — и нас утащит обратно в море. Я набрал воздуха и взмолился об избавлении от водной могилы, зияющей под нами.

Волны отступили, и я почувствовал, что падаю. Лодка завалилась набок. Я захлебнулся. Море тащило меня в свои мрачные глубины. Меня кувыркало и вертело в прибое. Я ударился коленом обо что-то твердое, правое плечо уперлось в скалу или в то, что я принял за скалу. Вода прижала меня к этой преграде, нажала на грудь, выдавливая последние крохи воздуха… и ушла!

Воды больше не было. Только пена, и я захлебывался ей. Только сейчас я сообразил, что никакой скалы не было, это галька, галька на берегу! Задыхаясь, я карабкался, как краб, по скользким морским камням подальше от яростных волн.

Море тянуло меня за ноги. Водоросли опутали руки и ноги. Опять пришла волна, поднялась мне до пояса и продвинула еще дальше на берег. Когда она ушла, я стоял на коленях, опираясь на камни.

Я поднялся и тут же споткнулся, зацепился ногой за камень и упал головой вперед. Волна лизнула мою ногу. Я лягнул ее, пытаясь закрепиться, но меня потащило назад, руки оторвались от камней, и море властно наложило на меня свою лапу. И тут меня схватили за шиворот. Лью, перекрикивая ветер и волны, явственно произнес:

— Тегид! Я тебя держу. Вставай! — Он легко поднял меня на ноги. Опираясь друг на друга, мы ушли из полосы прибоя и рухнули на песчаную косу. — Тегид! Ты это сделал! Ты пел и нас выбросило на берег, — с облегчением произнес Лью и тут же застонал. Я понял, что он корчится от боли.

— Лью! — Я протянул к нему руки. Он перехватил меня здоровой рукой и опять застонал — безнадежный, душераздирающий звук. Я держался за него, пока не прошел приступ боли. — Ты пел, и море послушалось тебя, ты спас нас, Тегид! — говорил он с трудом. — Только я не знаю, где мы… Добрый Мудрый услышал твою песню, протянул свою Быструю Твердую Руку и выволок нас из моря — и из могилы, которую приготовил нам Мелдрин.

Мы валялись на пляже, мокрые, дрожа от холода и ослабев от боли в ранах. Лью время от времени постанывал, пережидая очередной приступ боли, но не кричал.

Так мы пролежали всю ночь на песке, а буря медленно утихала. Затем, когда рассвет пробился сквозь остатки штормовых туч на востоке, я ощутил, как первые лучи солнца гладят мое лицо. И тогда я запел песнь, навеянную моими видениями.

Я пел о долине в глубине леса; о крепости над озером, о троне, покрытом белой бычьей шкурой, на травянистом холме. Я пел о блестящем щите и черном вороне, сидящем на нем. Ворон раскинул крылья и тоже пел свою суровую песню, и сигнальный огонь озарял ночное небо. Я воспевал призрачного всадника на коне светлой буланой масти, пел о тумане, из которого они возникли, и об искрах, летевших из-под копыт коня. Я пел об отряде, смывающем с себя кровь врагов в горном озере. Я пел о золотоволосой женщине в залитой солнцем беседке, и о Кургане Героя.

Когда я замолчал, Лью уже спал рядом со мной. Я лег на песок и под шум волн, разбивающихся о камни, тоже заснул.

Глава 10. НЕМЕТОН

Я долго слышал звуки моря, но мы уходили все дальше, и звук таял, пока не пропал совсем. В левой руке я держал дубовую палку, которую Лью нашел на берегу и дал мне вместо посоха, а правой рукой я держался за плечо Лью. Земля под ногами уходила вниз, наверное, мы спускались в какую-то долину.

Ночь на пляже далась нам нелегко, но день пробудил в нас решимость отправиться вглубь суши, а для этого пришлось сначала вскарабкаться по скалам наверх. В одиночку нам не удалось бы это сделать, но вдвоем получилось.

Даже сейчас я не знаю, как мы справились. Подъем занял много времени, но наконец мыс остался позади, мы, по словам Лью, оказались в небольшой поросшей травой лощине между двумя горными хребтами. Солнце уже садилось. Наш медленный путь вглубь страны начался утром.

По дороге Лью рассказывал мне все, что видел.

— Впереди холмы, — говорил он, — а дальше горы. На некоторых вершинах даже снег лежит.

— В какой стороне?

Лью прикинул направление по солнцу.

— Думаю, на юго-востоке. На ближайших холмах лес — в основном дуб и бук, но есть и сосны. Впереди вижу ручей, но к нему придется спускаться. Лес на другом берегу. У ручья отдохнем, а потом пойдем лесом и… — Он застонал. Плечо под моей рукой напряглось. Видимо, очередной приступ боли. Они время от времени накатывали на него без предупреждения. Когда это случилось в первый раз, пришлось долго пережидать, пока боль хоть немного стихнет и мы снова сможем идти. Я мог только представлять, какие страдания доставляет ему его рана; впрочем, моя мучила меня не меньше.

— Как ты думаешь, где мы? — спросил он через какое-то время.

— Скажи, вершины гор залесенные?

— Отсюда не разобрать, — сказал Лью; он отдышался и выпрямился. — Далеко. Кажется, деревья там все-таки есть.

Мы опять пошли.

— Возможно, нас выбросило где-то на побережье северного Каледона. Если так, то вершины, которые ты видишь, — это Монада Дубх.

— Клан Галаны, народ Кинана живет на юге Каледона, — вспомнил Лью.

— Далеко на юге, — уточнил я. — А здесь, на севере, людей мало. Земля дикая и в основном необитаемая. Сюда с моря приходят шторма, высокогорье страдает от сильных ветров. Неприятное место; мы не найдем тут короля, который мог бы дать нам приют.

Мы дошли до ручья, попили, опустившись на колени, и посидели, отдыхая. Я прилег и стал вспоминать бойню на кургане. Комок встал в горле, я застонал. Как я мог предвидеть такое злодейство? Даже сейчас оно не укладывалось у меня в голове.

«Когда померкнет свет Дервидди и кровь бардов возопиет о справедливости, тогда Вороны осенят крылами священный лес и священный курган. Под крыльями Воронов воздвигнут трон. На трон воссядет король с серебряной рукой».

Так говорила бенфэйт. Ее пророчество сбывалось. Учёное братство убито, свет их мудрости погас; кровь бардов взывает из земли, требуя справедливости. Быть по сему!

Отдыхая на берегу ручья, я вспоминал все это и диву давался. Через некоторое время рядом со мной зашевелился Лью.

— Что теперь? — глухо спросил он.

— Нам нужен отдых, — ответил я. — Наши раны иначе не заживут.

— Больно? — спросил он напряженным голосом.

— Не знаю, от чего сильнее болит — от раны или от потери моих братьев. Такое ощущение, будто из меня вынули душу.

Лью какое-то время молчал.

— Здесь нельзя оставаться, — сказал он наконец. — Вода есть, но нет еды и крыши над головой. Надо идти дальше.

— В лесу поищем убежище.

Мы еще посидели у ручья. Наконец, Лью медленно поднялся. Я почувствовал его руку у себя на плече и встал на ноги.

— Идем по течению ручья. Посмотрим, куда он нас приведет.

Берега заросли кустарником. Идти было трудно. Но вскоре ручей впал в реку. Здесь по берегам росли высокие деревья, а по обеим сторонам тянулись широкие заливные луга. Здесь стало полегче, но мы все равно часто останавливались передохнуть. К вечеру мы отошли от берега довольно далеко. В долине реки оказалось много каменистых выходов, стоило поискать укрытие. Мы не могли развести огонь, но я рассказал Лью, как искать съедобные корешки. Он накопал несколько, вымыл в реке, и мы поели. К ночи стало холодно, но, по крайней мере, мы пока не умирали с голоду.

Ночью меня разбудил громкий стон Лью. Ему было больно, и он дрожал от холода. Я разбудил его, и шатаясь, мы добрались до воды. Я заставил его опустить раненую руку в ледяную воду и держать, пока она не онемела. Боль на время отступила, но на обратном пути нас трясло от холода. Заснуть мы так и не смогли.

На следующий день Лью набрал кремневых осколков и сухого мха. У нас будет огонь!

— Думаешь, достаточно одного кремня? — с сомнением спросил Лью.

— Есть и другие камни, которые способны выбить из кремня искру. Я тебе покажу. И вообще, сделаю из тебя барда. Авен Оллатира не пропадет.

— Веди меня, о Всезнающий, — сказал Лью. — Слушаю и повинуюсь.

В самом сердце Каледона мы делали неуверенные, мучительные шаги, часто останавливаясь. Во время одной из таких остановок я попросил Лью снять повязку с запястья.

— Опишите мне свою рану, — попросил я.

— По-моему, заживает потихоньку.

— Нет, опиши подробно. Мне надо знать, правильно ли она заживает.

Он глубоко вздохнул и начал снимать полосы ткани, которыми я его перевязал. Когда он сорвал последний слой, то громко застонал, не знаю уж, от боли или от того, что увидел.

— Там все почернело, — сквозь зубы проговорил он. — Попадаются мелкие осколки костей.

— Промой рану в воде и опять скажи, как она будет выглядеть, — распорядился я.

Он осторожно опустил руку в воду, поболтал там обрубком и прошипел ругательство.

— Ну и что сейчас?

— Сейчас больше красного, чем черного. Часть костяных осколков удалось смыть. Зато снова кровь идет.

— Кровь красная или водянистая?

— Скорее, все-таки красная.

— А что вокруг раны? Воспаление есть? Какого цвета края? Горячая?

— Ну, — ответил он через мгновение, — на ощупь теплая, но не горячая. Края раны опухшие, но не воспаленные. Вот, сам потрогай, — сказал он и прижал концы моих пальцев к своему запястью.

Я осторожно ощупал плоть вокруг раны. Да, теплая, но не лихорадочно горячая, как было бы при воспалении. Когда я прикоснулся к самой ране, он вздрогнул и отдернул руку.

— Извини, я не хотел причинять тебе лишнюю боль.

— Да ладно. И что скажешь?

— По мне, так заживает. Но надо обязательно перевязать, только чем-нибудь чистым.

— Да где же чистое взять?

Я хотел опять порвать свой сиарк, но Лью меня остановил.

— Не надо, Тегид. А то совсем замерзнешь.

— У меня же плащ есть, — ответил я и все-таки оторвал от сиарка еще две полосы. — Теперь надо вымыть их как следует.

Встав на колени на берегу, мы прополоскали полоски ткани, а потом развесили на кустах, чтобы высохли. Когда они высохли (мы тем временем поспали), я помог Лью перевязать руку, после чего он сказал:

— Теперь твоя очередь.

Я коснулся повязки на глазах.

— Да с ними все хорошо.

— Нет, — категорически заявил он, — совсем нехорошо, Тегид. Ты весь в крови и в грязи. Так не годится.

Выяснилось, что ткань присохла к ране, пришлось ее оторвать. Снова пошла кровь. Я закусил губу, чтобы не закричать.

— Надо промыть, — настаивал Лью.

Он поддерживал меня, пока я опускал лицо в воду. От холодной воды стало немного легче, у меня даже настроение улучшилось.

— Как это смотрится? — спросил я. — Опиши то, что видишь.

— Рана чистая, — сказал он. — По краям краснота и опухоль. Сочится желтоватая жидкость. Но кровь на взгляд правильная, красная, не водянистая.

Я осторожно ощупал края раны. На ощупь есть воспаление.

— Что с глазами?

Хотя он старался говорить спокойно, я чувствовал, ему не нравится то, что он видит.

— Много запекшейся крови, брат, я не уверен… Наверное, лучше все-таки оставить их под повязкой.

Он боялся сказать то, что я уже знал: с моими глазами кончено. С тех пор, как Мелдрин нанес удар, я не видел ни искры, ни лучика света. Яркость солнца и темнота ночи стали для меня одинаковы. Я больше никогда не смогу видеть.

Мы пробыли в долине два дня. Отдыхали, набирались сил. Питались корнями речных растений, поддерживали костер. Потом двинулись дальше вдоль берега. День за днём, пока мы шли, я посвящал своего спутника в знания о лесе, полях и воде. Лью был только рад отвлечься от боли. Он оказался способным учеником. С ходу запоминал все, что я ему говорил, и часто спрашивал о тех или иных мелких деталях.

Через несколько дней мы подошли к водопаду. Река все время забирала на юг, становясь уже и глубже, а камни по берегам становились все больше, это были уже не камни, а корни гор. У водопада мы остановились. Лью долго молчал, а потом сказал:

— Придется обходить. Подъем слишком крутой, нам тут не подняться.

— Это ворота в горы, — ответил я. Уже некоторое время назад у меня возникла уверенность, что наши шаги направляет Добромудрый, значит, мы должны были прийти сюда. — Пойдем здесь.

— Уверен? Я не вижу, как нам подниматься.

— Тогда нечего ждать. Начнем.

Лью не стал возражать. Он долго изучал местность, а потом вздохнул.

— Камни огромные, как дома, и гладкие — на них не влезть. Есть камни поменьше, но на них полно мха, они мокрые, а значит, скользкие. — Он помолчал и спросил: — Ты уверен, что хочешь идти именно здесь?

— Да.

— Можем вернуться и поискать другой путь.

— Мы его уже нашли. — Я встал и отбросил дубовую палку, служившую мне посохом. — Это тот самый путь, который нам нужен. Я чувствую.

Лью не стал возражать, и мы начали пробираться среди камней. Над водопадом стоял туман, и мы сразу промокли до нитки. Говорить было трудно, слишком грохотала вода, но Лью все-таки кричал, куда мне ставить ногу. Мучительно отыскивая точки опоры, мы медленно ползли вверх.

Я двигался в полнейшей темноте, опирался на камень, чувствуя его холодную твердость. И я стал думать о камнях: стоячих камнях, камнях-столпах, круглых камнях, которыми обозначают потоки силы в земле. Я думал о камнях огама и пирамидах из камней. И на всех подобных камнях был выбит Мор Цилх, лабиринт жизни, узел вечности.

Внутри головы я увидел точный рисунок извилистой тропы, словно нарисованный синей краской. Мне показалось, что я вошел в Мор Цилх, и стал уверенней ставить ноги, доверяя Создателю Лабиринта вести меня.

— Всё! Дальше не пройти, — крикнул Лью через плечо. — Придется вернуться и найти другой путь. — Он вернулся туда, где я прижимался всем телом к камню. Когда он заговорил снова, его голос раздался уже ближе. — Здесь слишком круто и опасно. Что скажешь?

— Иди за мной. Теперь я поведу.

— Тегид, ты… — Он словно поперхнулся. — Как?

— Иди за мной, — сурово сказал я.

К моему удивлению, Лью не стал спорить. Он просто замолчал и пошел по узкому каменному карнизу ко мне. Я вжался в камень, пропуская его за спину, и мы поменялись местами. Я начал медленно нащупывать путь вверх по отвесной скале.

— Следи за моими руками и ногами, — крикнул я Лью. — Делай как я!

— Это безумие какое-то! — крикнул он в ответ.

— Не спорь. Я знаю, что делаю.

Так мы и продолжали восхождение. Дрожа, останавливаясь, проверяя каждый шаг, в кромешной тьме я искал путь. Доверяясь только концам пальцев рук и ног, я нашел сначала одну точку опоры, затем еще одну. Шаг за шагом мы поднимались. Я держал в уме образ лабиринта жизни, и каждая новая точка опоры находилась точно на одной из линий.

Временами мы останавливались отдышаться, а затем шли дальше. Спустя время мне показалось, что рев воды стал тише.

— Лью, что ты видишь? — позвал я через плечо.

— Ничего, — ответил он. — Туман и брызги — я ничего не вижу!

Я сосредоточился, но, как ни старался, не находил следующей точки опоры. Наконец, в порыве отчаяния я вытянул руку, насколько хватило растяжки мышц, вжал пальцы в расщелину и качнулся наружу и вверх…

Я почувствовал, как моя нога отыскала невидимую ступеньку, но соскользнула с мокрого камня, и я съехал обратно. Если бы пальцы не застряли в расщелине, я бы сорвался.

— Тегид! С тобой все в порядке?

— Да, — ответил я, — сейчас попробую еще раз.

— Нет! Подожди!

Я оттолкнулся еще раз и пяткой зацепился за узкий, невидимый край. Быстро переставив руки, подтянул отставшую ногу вверх, пока вся ступня не утвердилась на каком-то карнизе. Я выпрямился и почувствовал свежий ветер на лице. Вытянул руку и понял, что скала резко уходит в сторону. Еще два быстрых шага, и я оказался на широкой ровной поверхности.

Я крикнул, чтобы Лью следовал за мной, и он ответил:

— Жди там. Я сейчас. — Через мгновение он снова крикнул: — Тегид, это слишком далеко. Мне не за что ухватиться.

Я лег на живот и протянул руку через край.

— Хватайся за руку, — закричал я.

— Мне не дотянуться, Тегид, — закричал он; я услышал какую-то безнадежность в его голосе. — Я не могу! У меня же только одна рука и я ей держусь.

— Попробуй все же дотянуться. Я тебя удержу. Вытяни ногу, там рядом ступенька. И хватайся за меня. Я вытащу тебя наверх.

— Нет, Тегид. Далеко. Я не могу...

— Прыгни и попробуй поймать мою руку. Видишь ее?

— Я же говорю, слишком далеко! У меня только одна рука!

— Лью, послушай меня и поверь мне. Я не дам тебе упасть. — Некоторое время он молчал. — Лью?

— Ладно. Попробую, — медленно ответил он. — Буду считать до трех. Готов? На счет три: один... два... ТРИ!

Его рука коснулась моей; я схватил и крепко сжал его запястье. От толчка Лью посыпались камни, на которых он только что стоял, и затерялись где-то далеко внизу. Даже плеска до меня не долетело. Но Лью уже вскарабкался на скалу рядом со мной.

— Тегид, получилось! — сказал он, задыхаясь. — Бог тебя благослови, брат. Мы это сделали!

Мы лежали на скале без сил. И, словно в награду за наши треволнения, солнце щедро светило с небес, прогревая камень и высушивая нашу одежду. Далеко-далеко снизу доносился шум водопада. Наконец, мы решили, что отдохнули достаточно, и можно трогаться в путь. Я попросил Лью рассказать, что он видит.

— Думаю, перед нами вход в долину, — ответил он. — Река прорезала здесь широкий пролом, целую долину. Очень зеленую. Трава короткая и густая. Среди деревьев много камней, а деревья очень большие. Река впереди шире и глубже. Долина загибается, что там, за поворотом, не вижу. — Он остановился, повернувшись ко мне. — Ну? Что скажешь, брат?

— Идем вдоль реки, поищем место для стоянки, — ответил я. — Если тебе попадется какая-нибудь палка, на которую можно опираться, скажи. Мне бы пригодилась.

Итак, мы двинулись дальше. Лью направлял мои шаги, и мы перебрались через и груду камней на берегу. Я прислушивался к звукам вокруг и принюхивался к ветру, просеивая воздух в поисках знаков. Услышал птичьи крики; шорох, с каким лиана взбирается по стволу дерева; трель лесной завирушки и высоко-высоко мяукающий крик канюка, лениво кружащего в небе. Время от времени я слышал плеск рыбы или крадущиеся шаги какого-то мелкого животного – оно метнулось в подлесок при нашем приближении. Я чувствовал запах земли, прелой листвы и гниющего дерева; чистый, свежий аромат омытого солнцем воздуха и слабую сладость цветов.

Лью остановился.

— Недалеко впереди сосновый бор, — сказал он. Я отметил, что голос его звучит надтреснуто; видимо, подъем по скалам не прошел незамеченным для его раны. Она снова болела. — Остановимся там.

Лью нашел среди деревьев хорошую поляну. Землю здесь покрывал толстый слой сосновых иголок, мягко проминавшихся под ногами; ветви над головой смыкались прекрасной крышей. Посреди поляны кольцом лежали большие камни. Они напоминали стену каэра, за которой можно развести огонь и поспать. Отдохнув, Лью отправился собирать дрова, а я занялся расчисткой места для костра.

Медленно нащупывая дорогу, я дошел до реки и подобрал на берегу несколько гладких круглых камней. Пришлось сходить несколько раз, прежде чем набралось достаточно, чтобы сделать простой круг для костра. Когда я начал укладывать камни, до меня донесся едва уловимый… даже не запах, только намек на запах, но я его узнал.

Я сел, поднял голову и повернулся на ветер. Я ждал, но запах ускользал от меня. Возможно, подумал я, мне почудилось. Я продолжил возиться с кострищем; чуть сильнее потянул ветер и запах вернулся. На этот раз у меня не осталось сомнений: дубовый дым. Я снова повернулся на ветер. В этом положении меня и застал вернувшийся с дровами Лью.

— Что такое? — насторожился он, бросая дрова. — Ты что-то слышишь?

— Нет, — ответил я, — но запах чую. Где-то вон там, — я махнул рукой туда, откуда дул ветер, — кто-то жжет костер из дуба. Запах идет с той стороны, по-моему, это недалеко.

— Селение?

— Не могу сказать. Не знаю.

— Скоро стемнеет, — заметил Лью. — И все же, я думаю, стоит пойти и посмотреть.

— Тогда идем вместе.

— Вот, держи. — Он нагнулся и вложил мне в руку длинную палку. — Это я для тебя нашел. — По коре и гибкости дерева я догадался, что у меня в руках ясень. — Потом вырежем тебе настоящий посох.

Мы медленно двинулись вдоль берега, стараясь не потерять направление, откуда тянуло дымом. Вскоре Лью заметил:

— О, теперь и я чувствую. Должно быть, это недалеко, но я пока никого не вижу.

— Может, охотники? — предположил я.

Лью остановился.

— Вижу! — прошептал он. — Дым вижу. Его по реке тянет. Стоянка, должно быть, где-то впереди недалеко.

Мы старались идти как можно тише, и уже через несколько шагов Лью опять остановился.

— По-моему, здесь брод, — проговорил он мне на ухо. — Можно перейти на другой берег. Хочешь, я пойду и посмотрю, кто разжег огонь?

— Нет уж. Веди меня. Вместе пойдем.

Одной рукой я держал посох, а другой держался за Лью. Так и переправились. Камни на дне лежали удобно, и я легко перешел на ту сторону. Однако едва ступив на другой берег, я ощутил странную тишину, разлитую в воздухе.

— Впереди дубовый лес, — сказал Лью шепотом. — Деревья огромные.

— Нам туда и надо, — ответил я. — Будь начеку.

Мы сделали еще несколько шагов, и я уловил перемену. В лесу было прохладнее, воздух сырой, сильнее пахло дымом, замшелыми стволами деревьев и опавшей листвой. Лес молчал. Ни ветра, перебирающего листья, ни шороха маленьких лапок в подлеске, ни птичьего крика. Мы осторожно крались вперед, прижимаясь к деревьям. Лью коснулся моей руки и остановился.

— Что ты видишь? — шепнул я.

— Здесь на стволе что-то вырезано.

Он поднес мою руку к стволу дерева рядом со мной. Кору аккуратно сняли и на гладком дереве вырезали фигуру. Я провел пальцами по резьбе и представил изображение: круг с узким стержнем, проходящим через центр. Колесо, насаженное на ось.

— Почти на каждом дереве что-то вырезано, — прошептал Лью.

Мне не нужно было видеть изображения, вырезанные на стволах дубов, чтобы понять — мы в месте силы. Тишина стояла здесь с незапамятных времен, еще до того, как пришли люди, даже до того, как возник сам лес. Это была первозданная тишина. Она гасила все звуки, успокаивая, умиротворяя. Мир, который стремится примирить с собой все окружающее.

Изображение, вырезанное на стволах деревьев, было мне знакомо. Оно означало, что мы вошли в святилище Гофаннона, Мастера Кузнеца.

— Это неметон, — прошептал я, — древнее святое место. Лес посвящен Гофаннону; он здесь хозяин. Пойдем, — сказал я, потянув Лью за руку, — поприветствуем местного владыку и посмотрим, пожалеет ли он нас.

Стараясь не шуметь, мы вошли в неметон. Я трогал огромные стволы, ощущал резьбу, и все явственней становился запах дыма от горящих дубовых поленьев… Мы подходили к центру святилища хозяина леса.

Глава 11. ПОДАРОК ГОФАННОНА

— Вот он, — едва слышно выдохнул Лью. — Слушай, Тегид, он же огромный, гигант какой-то!

— Как он выглядит? Опиши.

— Раза в два выше самого высокого человека. Очень мускулистый, это вообще не руки, а какие-то дубовые ветви! И он весь в шерсти — черная шерсть везде — на руках, на груди, на ногах, на шее, на голове. Очень длинная борода и длинные волосы. Он их убирает на затылок, как воин. А лицо… Подожди! Он смотрит сюда! — Лью схватил меня за руку. — Нет, пока не заметил.

— Рассказывай, рассказывай! Что он делает?

— Он весь прокопчённый, наверное, от дыма почернел. Глаза темные. А брови густые и насупленные. Нос приплюснутый; усы очень длинные — рот закрывают и на концах закручиваются кверху. Одет в кожаные штаны, больше вообще ничего нет, только на руках золотые браслеты.

— Что он делает?

— Сидит возле входа в пещеру. Перед входом стоят два каменных столба, соединенные каменной перемычкой. В столбах есть ниши, по три с каждой стороны, там черепа лежат — птичьи, звериные, — а на перемычке резьба, «Узел вечности». Рядом со входом стоит наковальня и большой камень. К камню прислонен молот. Я таких больших и не видел никогда. На наковальне щипцы лежат.

— Продолжай, — взмолился я. — Что еще?

— Да ничего особенного. Сидит перед костром, в руках вертел, тоже очень большой. На вертеле мясо — не разберу: не то овца, не то олень. Собирается жарить себе еду. Только костер еще не разгорелся как следует… он сюда смотрит. Тегид! Он нас видит!

Я услышал голос, глубокий, как голос самой земли, строгий и властный.

— Добро пожаловать, человечки, — сказал хозяин леса. — Вставайте-ка, и идите сюда.

Сказано сурово, только в голосе не слышалось ни угрозы, ни злобы. Лью потянул меня за собой, и мы медленно вышли из-под ветвей и предстали перед пристальным взором Древнего.

— Радуйся, господин, — воззвал я, — мы приветствуем тебя со всем уважением.

— Что-то я не вижу никаких знаков уважения, — ответил Гофаннон. — Показывай, что за подарки ты мне принес?

— Великий Господин, — ответил я, поворачиваясь на голос, — мы изгнанники, ищем убежища в неведомой нам земле. Враги изуродовали нас и бросили на произвол судьбы. С нами лишь дружеское расположение, с которым мы пришли. Но если ты считаешь, что нам оно не нужно, мы с радостью подарим его тебе.

— Воистину редкий дар, — серьезно ответил Древний, — ибо я уже давно не принимал людей в своем лесу. Так что с удовольствием возьму твой подарок. Садитесь к огню, разделите со мной трапезу.

Мы подошли ближе — Лью вел меня, придерживая под локоть, — и сели на землю.

— Ты меня знаешь? — спросил Древний.

— Ты — Великий Лорд, Искатель Тайн, — ответил я. — Ты ищешь руду, извлекаешь из земли сокровища. Ты — великий знаток металла, Мастер Кузнец.

Наш хозяин согласно проворчал:

— Верно, я даже больше. Ну, а имя мое тебе знакомо?

— Ты — Гофаннон, — уверенно ответил я, хотя внутри меня била дрожь.

— Точно! Я — это он и есть, — захохотал лесной владыка. Судя по голосу, мы ему понравились. — Но откуда бы тебе знать мое имя и повадки?

— Видишь ли, Могучий Лорд, я бард и сын бардов. Я сведущ в путях земли и неба и во многом, что необходимо людям.

— А имя у тебя есть, маленький человек?

— Я Тегид Татал, — с поклоном ответил я.

— А человечек с тобой, — Гофаннон кивнул в сторону Лью, — у него тоже есть имя? Или оно у вас одно на двоих?

— У него есть имя, господин.

— Это хорошо. А язык у него есть? Или вы обходитесь одним на двоих?

— И язык у него есть, господин.

— Тогда почему он не назвался? Или ему что-то мешает? — Голос гиганта слегка изменился, когда он повернулся к моему молчаливому спутнику.

— Мне ничто не мешает, Великий Лорд, — тихо сказал Лью. — И язык у меня на месте.

— Тогда говори, маленький человечек. Скажите, чего хотите и уходите.

— Меня зовут Лью. Когда-то я был чужаком в Альбионе, но потом подружился с тем, кого ты видишь перед собой.

— Я много чего вижу, маленький человечек. Например, вижу, что ты ранен, — сказал Гофаннон. — Ты потерял руку, а твой друг лишился глаз. И я вижу, что раны все еще причиняют тебе боль. Расскажи, как это случилось?

— Враги напали на нас в святом месте, — сказал Лью. — Там собрались барды Альбиона, их всех убили. Только мы выжили, но нас бросили в лодку и отправили в море умирать.

Рассказ Лью немало озадачил хозяина священного леса. Он надолго задумался, изредка порыкивая горлом. Наконец он сказал:

— Теперь я и тебя знаю, — с удовлетворением произнес Гофаннон. — Подходи к огню, раздели со мной трапезу. Но прежде чем готовить еду, хорошо бы озаботиться дровами. Вот ты их и добудешь. — Великан встал и куда-то ушел.

Лью шепнул:

— Он велел мне рубить дрова. Но мне нечем держать топор. Не могу я принести ему дров.

— Так и скажи!

Тем временем вернулся Гофаннон

— Вот топор, — сказал он. — Лес вокруг тебя. Дров нужно много, чтобы на всю ночь хватило.

— Я рад служить тебе, господин, — с почтением сказал Лью. — Но, как ты справедливо заметил, я ранен. Не смогу держать топор, нечем, тем более не смогу рубить дрова. Я бы рад послужить тебе каким-нибудь другим способом.

Слова Лью оставили Мастера Кузнеца равнодушным.

— У тебя было две руки, одну ты потерял, но другая-то осталась…

— Да, — ответил Лью, — но я ранен …

— Вот и пользуйся другой рукой.

Лью ничего не сказал; встал, и скоро я услышал звук топора, когда он принялся медленно, неуклюже рубить сухие ветви. Мне показалось, что Гофаннон слишком сурово отнесся к Лью, но я не спешил вмешиваться. Взмахи великанским топором сопровождались прерывистым дыханием Лью. Я понимал, как ему неудобно справляться с таким орудием, как болит его рана, но продолжал вслушиваться в происходящее.

Лью закончил. По крайней мере я больше не слышал ударов топора. Гофаннон крикнул, чтобы он нес дрова к костру.

Видимо, Лью понимал всю сложность нашего положения. Во всяком случае он ни словом, ни жестом не выразил протеста, хотя я буквально слышал, как разболелась его рана. Но он молча перетаскал дрова, управляясь здоровой рукой. Бросив на землю последний здоровенный сук, Лью рухнул рядом со мной. Он сильно взмок и дрожал от усталости и боли.

— Я все сделал, — прошептал он сквозь стиснутые зубы.

— Отдыхай.

— Хорошая работа! — воскликнул наш хозяин. — Сейчас будем есть.

С этими словами великан хлопнул в ладоши, и я тут же услышал потрескивание разгорающегося костра, а вскоре почувствовал запах жареного мяса. Рот мой наполнился слюной, а желудок против моей воли заурчал. Гофаннон хлопотал по хозяйству. Лью лежал на земле, восстанавливая силы, а я слушал шипение капающего в огонь жира, когда хозяин леса поворачивал вертел. Пока мясо готовилось, я боролся с головокружением от голода.

— Есть! — внезапно воскликнул Знаток Металла, как будто и он больше не мог терпеть. Я услышал треск, с которым обычно разрывают мясо, и в следующее мгновение у меня в руках оказался дымящийся кусок жареной оленины. После такого же звука Лью получил свой кусок окорока.

— Тут на неделю хватит! — прошептал Лью. Остальную тушу оленя подгреб к себе наш радушный хозяин.

— Ешьте, ешьте, друзья мои! — радостно гудел он, с сопением обгрызая кость.

Я больше не мог ждать. Отбросив манеры, я вцепился зубами в окорок и начал рвать мясо, даже не думая о вкусе. Главное — горячее! Сок стекал по подбородку, капал на грудь, я не обращал на это внимания. Я ел.

— Лорд Гофаннон, — с набитым ртом проговорил Лью, — никогда я не ел такого вкусного мяса. Даже если бы ты предложил нам маленький кусочек, щедрость твоя от этого не убавилась бы.

— Если ешь один, еда не приносит удовлетворения, — чавкая, отвечал великан. — Но если можешь разделить трапезу с товарищами по очагу, вот тогда она превращается в пир! — Он громоподобно расхохотался, и мы вторили ему. Видимо, давно этот лес не слушал подобных веселых звуков. Как не велики были наши куски, но и они закончились, оставив после себя удовольствия в набитых животах.

— Выпейте со мной, человечки! — призвал Древний голосом, от которого затрепетали листьев на ветвях. Он хлопнул в ладоши, и звук получился подобным грому.

— Вот это да! — ахнул Лью.

Мне показалось, что упало что-то тяжелое, и раздался плеск.

— Что, что там такое? — нетерпеливо спросил я.

— Он просто возник из воздуха, — прошептал Лью.

— Кто возник? Ну же, Лью, ты ведь теперь мои глаза. Скажи, что ты видишь?

— Огромный котел! Котел эля размером… — Он запнулся, подыскивая нужное слово. — Очень большой! Примерно на три сотни воинов!

Я услышал булькающий звук, и у меня в руках оказалась чаша, — только была она размером с ведро! — полная пенистым элем.

Громовым голосом Гофаннон призвал:

— Пейте! Пейте, друзья мои! Пейте и радуйтесь.

Я с трудом поднял чашу и отхлебнул прекрасного свежего пива. Вкус замечательный! Сладковато-горький, пощипывающий язык, богатый вкус со сливочным оттенком — пожалуй, лучшее, что я когда-либо пил в королевских залах. Мелькнула мысль, что Лью может вообще не поднять такую чашу. Я повернулся к нему и предложил отпить из моей.

— Не беспокойся, брат, — сердечно ответил он, слизывая пену с усов. — Уж с чем, с чем, а с чашей эля я справлюсь! — Он рассмеялся, и я отметил, что наконец-то слышу того человека, которого знал.

Мы пили и смеялись. Рана мучила меня уже не так сильно, и моя слепота уже не казалась такой безнадежной, словно я сбросил у порога тяжелый мешок с плеча. И дело было не только в еде и питье. Рядом с нами сидел великий Древний, и само его присутствие ощущалось как успокаивающий бальзам, как бесценный дар. Я забыл о своей беде, забыл об усталости; здесь, рядом с Добромудрым, я снова был здоров и полон сил.

Когда мы съели и выпили сколько смогли, Гофаннон обратился ко мне:

— Ты сказал, что ты бард. Откуда?

— Я Пандервидд из Придейна, — ответил я. — Когда-то был Главным Бардом Мелдрона Маура.

Наш хозяин опять издал хриплый рокочущий звук, а затем сказал:

— Давненько не слыхал мой лес песни барда.

— Если тебе будет угодно, Великий Лорд, я спою. Что бы ты хотел услышать?

Мастер Кузнец задумался, что-то бормоча про себя.

— Песнь о Бладудде Отступнике, — решил он наконец.

Любопытный выбор, подумал я. «Песнь о Бладудде» очень старая. Она мало известна и поют ее очень редко. Наверное, потому, что в ней не говорится о сражениях.

Словно услышав мои мысли, Гофаннон сказал:

— Знаю, ее редко поют. Но настоящий бард должен ее знать.

— Будь по-твоему, — сказал я, поднимаясь на ноги. Я вдруг сообразил, что при мне нет арфы. — Прошу прощения, господин, арфы у меня нет. Но я тебе обещаю, песнь от этого не сильно пострадает.

— Не смей так говорить! — воскликнул Гофаннон голосом, от которого задрожали деревья. — Подумаешь, дело большое! Арфы у него нет! Этакая ерунда! Мог бы попросить!

— Великий господин, — послушно сказал я, все еще вздрагивая от могучего голоса, — если вас не обидит моя просьба, не мог бы ты дать мне арфу?

— Арфа! — воскликнул он. — Просишь арфу, а стоишь, свесив руки! Держи!

Я протянул руку и получил арфу. Знакомый удобный инструмент. Я прижал инструмент к груди, пробежал пальцами по струнам и услышал звучный мелодичный ответ. Более того, арфа оказалась настроена. Я взял аккорд, и воздух наполнился великолепным звуком, богатым и ярким. Арфа была хороша, играть на ней было сплошным удовольствием. Я глубоко вдохнул, давая время слушателям приготовиться, а потом запел.

«В прежние времена, еще до того, как в Альбионе появились свиньи, а короли ели говядину, в Каледоне жил знаменитый монарх по имени Руд Худибрас».

Наш хозяин одобрительно крякнул, и я начал историю.

«У этого короля, человека уважаемого и любимого своим народом, было три сына. Первый был охотником и воином, умелым и грозным в битве, знавшим множество хитростей, второй сын был подобен первому. Оба наслаждались пирами в компании прекрасных друзей и слушали песни бардов. Жизнь была бы еще лучше, если бы мед в их чашах не иссякал, а прекрасные девицы не слезали с колен.

А вот третьего сына не интересовали ни охота, ни война. Он стремился к знаниям и только к знаниям. Его влекло обретение мудрости. Он предпочитал новые знания песням бардов, пиру с друзьями, или даже тонкой талии девушки под рукой. Звали его Бладудд.

Вот однажды призвал король Руд к себе трех сыновей и обратился к ним с такими словами: «Я — ваш отец и люблю вас. Откройте мне желания ваших сердец. Скажите, чего вы хотите, и у вас это будет».

Первые два сына, не задумываясь, ответили своему отцу:

— Отец, ты знаешь, нас веселят пиры и охота. И желания наши просты: нам нужны быстрые лошади, много дичи, а в конце дня очаг и приветственная чаша, и пусть с нами будут наши друзья.

Великий король выслушал их и сказал так: «Все это у вас уже есть. Неужели мне больше нечего дать своим сыновьям?» Очень ему хотелось порадовать их богатыми дарами.

Тогда старшие сыновья посовещались и сказали: «Ты прав, когда говоришь, что у нас уже есть все то, чего мы желаем. Правда, есть и такое, чего у нас нет.

— Назовите эту вещь, и она будет ваша, смелые мои сыновья! — вскричал король Руд.

Мы хотели бы долго-долго наслаждаться погоней за нашими удовольствиями.

— Это легко, — ответил Руд, — А больше вы ничего не хотите?

— Ты спросил, мы ответили, — кивнули оба старших брата. — Ничего другого нам не нужно.

— Вот и прекрасно, — сказал им добрый король. — Идите. То, чего вы хотите, у вас есть.

И обратился мудрый государь к своему младшему сыну, стоявшему в стороне и напряженно думавшему о чем-то.

— Бладудд, сын мой любимый, — произнес отец, — располагай мной. Любые дары будут у тебя, только скажи. Открой мне свои желания. Что бы ты ни попросил, оно у тебя будет.

Напряженно размышлявший Бладудд ответил, не задумываясь.

— Отец, поскольку ты — человек слова, я прямо тебе скажу. Ты знаешь, я стремлюсь к истине, манит меня обретение мудрости. Есть у меня одно желание, хотя я и не знаю, принесет его исполнение мне радость или боль. Но я не решаюсь говорить, ибо боюсь, что мои слова тебе не понравятся.

— Говори, сын мой. Не утаивай от меня свои желания, а я обещаю, что не буду утаивать от тебя свои..

— Тогда вот тебе мое желание. Я хочу отправиться в далекую страну, набираться знаний, познавать истину, становиться мудрее. Я не лгал тебе, когда говорил, что здесь, у себя дома, я узнал все, что можно узнать в этом мире. Мне известны даже чары, но что такое чары рядом с Истиной?

Король Руд, мудрый правитель и любящий отец, одновременно опечалился и обрадовался. Печалился потому, что знал, какие трудности ждут его сына; радовался потому, что Бладудд возжелал подарок дороже любого другого. Сына он спросил:

— Где же находится эта далекая земля? Как она зовется?

Отвечал Бладудд:

— Это царство лежит на западе, за тем местом, где солнце садится в море. Зовется оно — Земля обетованная, и там даже ребенок мудрее самого мудрого человека в этом мире.

Король Руд вздохнул и сказал:

— Иди своей дорогой, любимый мой сын. Разумеется, ты получишь то, чего хочешь.

В тот же день Бладудд отплыл на корабле. Долго длилось его путешествие. Корабль плыл строго на запад, туда, где садилось солнце. Но даже через много дней он не встретил страны, куда стремился. Прошло шесть лун, а затем еще две. В ночь рождения девятой луны, как раз на Белтайн, Бладудда сморил глубокий сон. Он накрылся плащом, закрыл глаза и погрузился в такой глубокий сон, каким обычно люди не спят.

Разбудил его тоненький голос, слабее комариного писка. Бладудд проснулся, откинул плащ и увидел колеблющийся свет. А еще он услышал слабую музыку. Свет исходил из моря. Бладудд сел прямо и перегнулся через борт, стараясь понять, откуда исходит загадочный свет.

Если свет, сиявший над волнами, был красив, то свет, сиявший под волнами, был ослепителен. И музыка звучала удивительно прекрасная. Но не свет и не музыка завладели его вниманием. Под волнами Бладудд увидел небывалое: зеленые холмы и цветущие яблони. Там, где раньше он видел лишь пучеглазых рыб и ковер водорослей, теперь над цветущими лугами проносились птицы. Их стайка подлетела к яблоням и запела так сладко, что Бладудду показалось, что у него сейчас сердце разорвется. Он подумал, что был глух всю жизнь, пока не услышал этой музыки.

Юноша осмелился обратиться к птицам с приветствием, но только вспугнул их. Покружив, они сели обратно на землю и превратились в пятьдесят молодых женщин несравненной красоты. Бладудд восторженно смотрел на этих девиц и смотрел бы еще дольше, если бы в холмах не появилось стадо оленей. Они мчались сюда.

Когда олени достигли места, где их ждали девушки, они превратились в пятьдесят юношей, столь же красивых, сколь красивы были женщины. Каждый мужчина носил на шее золотой торк; на каждой девушке красовалась золотая корона. Они начали играть и резвиться на лугу.

Эти люди показались Бладудду удивительно прекрасными и гармоничными. Он решил присоединиться к ним. Вылез из лодки и прыгнул в воду. При его внезапном появлении девушки снова превратились в птиц, а молодые люди — в оленей. И те, и другие скрылись в холмах. Бладудд тут же решил накрыть себя чарами невидимости. Спрятавшись таким образом, он догнал стадо оленей, не выбирая, схватил дивное существо за шею и вместе с ним побежал через холмы. Олень был красив и силён, но из-за того, что Бладудд держался за его шею, на холм он взбежал последним.

Вскоре им открылся могучий каэр на вершине холма. Туда летели птицы, туда же бежали олени. В крепости их ждал чудеснейший зал. Вокруг каэра было очень красиво, но королевский зал превосходил все другие, которые знал Бладудд.

Уже в каэре олени и птицы снова обратились молодыми мужчинами и женщинами. Все посмеивались над оленем, казалось бы, первым среди них, однако в зал зашедшим последним. Его спрашивали, не слишком ли он переутомился, изнуряя себя тренировками. «Нет, — отвечал юноша, — но когда я побежал, то вдруг почувствовал тяжесть у себя на шее. Это было как смерть, которая так крепко цепляется за смертных, вот такая же тяжесть навалилась на меня».

Бладудд последовал за Дивным Народом в зал. Скрытый чарами, он тем не менее спрятался за колонну и зажал себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть от всех здешних чудес. Куда бы он не посмотрел, в каждом уголке зала ему открывались несметные сокровища, и самое меньшее из них стократ превосходило любое из его мира. На украшенном драгоценными камнями троне восседал король. При его дворе было много красивых людей, но король превосходил красотой всех.

Бладудд думал, что его не заметят. Но как только он спрятался за колонну, король вскочил и воскликнул: «Среди нас смертный!» Это так поразило Бладада, что он забыл о своем заклинании и утратил незримость.

Король взглянул на Бладудда и потребовал, чтобы он назвал себя.

— Раз я пришел сюда вот так, то скажу: я королевского рода, и не позорно тебе принимать меня в качестве гостя, — гордо ответил Бладудд. — Поскольку я чужой среди вас, я вправе требовать от вас такого же гостеприимства, которым я удостоил бы вас, поменяйся мы местами: лучшая еда и питье, прекрасная женщина в качестве спутницы, арфисты с лучшими песнями, место у костра и свежая постель.

— Однако ты бесстрашный проситель, — заметил король. — Что ты имеешь в виду, говоря «прийти сюда вот так?»

— Я пришел в поисках истины, ведущей к мудрости, — ответил Бладудд. — Клянусь богами, которыми клянется мой народ, я не желаю никому здесь зла. А все мое достояние вам попросту не нужно, поскольку я пришел за знаниями.

Король, выслушав его, громко рассмеялся.

— Думаешь, мы так легко расстаемся с нашими знаниями?

— Не думаю, но спросить никогда не помешает, — скромно ответил Бладудд.

— Тут ты прав, — кивнул король. — Я полагал, что ни один смертный не сможет найти путь в мое королевство, если только это не Бладудд ап Руд Худибрас из Каледона.

— Я и есть он самый, — заявил Бладудд, пораженный тем, что его имя известно таким великим и могущественным людям.

— Ну что ж, — сказал король, — твой ум и бесстрашный язык дают тебе право на место среди нас, хотя, возможно, и не такое место, на которое ты мог надеяться. Будешь у меня свинопасом.

Вот так Бладудд, который доселе не видел ни одной свиньи, тем более не нюхал ее, стал свинопасом при короле Земли Обетованной. Впрочем, вскоре он убедился, что здешние свиньи оказались самыми замечательными существами, которых он когда-либо знал. Главное их достоинство заключалось в следующем: всякий раз, когда их забивали и ели, свиньи на следующий день снова являлись живыми. Но это было еще не все. Именно мясо этих свиней спасло в будущем народ короля от смерти.

Бладудд считал, что семь лет он присматривал за чудесными свиньями — хотя за все это время так ни разу и не попробовал не то что жареного поросенка, а вообще мяса. Каждый день в полдень приходили царские слуги и забирали столько свиней, сколько требовалось для ночного пира. И каждое утро те же свиньи снова оказывались под присмотром Бладудда.

Он все примечал, во всяком случае, старался. Со своими свиньями он ходил по Земле Обетованной, встречался с жителями, разговаривал с ними и многому научился. По ночам он слушал пение бардов в королевском зале и узнал еще больше. Таким образом, несмотря на свое низкое положение, знания его множились, и он был доволен.

Однажды, семь лет спустя, Бладудд пас чудесных свиней у ручья. В это время послышался звук охотничьего рога. Подняв голову, он увидел двух всадников, несущихся по лугу сломя голову. С ними были гончие, и все они гнали великолепного оленя, белого, как морская пена, с красными рогами и ушами.

Зверь с ходу перемахнул ручей, приземлившись всего в нескольких шагах от того места, где стоял Бладудд, тряхнул рогами и исчез в лесу. Гончие и всадники потеряли след и вынуждены были повернуть назад.

Бладудд наблюдал за ними и понял, что видит их словно отраженными в воде, а не как существ из плоти и крови. До него дошло, что ручей являлся границей между мирами, и что он видит мир, оставленный им. Он вспомнил расшитые одежды охотников, вспомнил их голоса, и его охватила сильная тоска. Слезы навернулись на глаза, он лег у ручья и принялся оплакивать свою прежнюю жизнь.

С этого момента он не хотел больше оставаться в Земле Обетованной. Его собственный мир властно позвал его назад. Он решил вернуться к своему клану и, начиная с этого момента, думал только о том, как бы это сделать.

Он наблюдал и ждал, рассчитывая на Самайн, когда границы между мирами станут открытыми, попробовать пересечь их. Собрав свои немногочисленные пожитки, Бладудд отправился к броду Белого Оленя. Он тайком покинул дворец короля, страшась, чтобы кто-нибудь не остановил его или не стал отговаривать. А еще он хотел взять с собой девять королевских свиней, ибо думал, что они послужат ко благу Альбиона.

Но планы — это одно, а на деле часто получается иначе. Свиньи громко визжали на бегу и всех перебудили своими воплями. Король услышал их и пустился в погоню. Бладудд бежал, пробуя одно заклинание за другим, лишь бы ускользнуть от короля.

Достигнув ручья, отважный Бладудд сотворил заклинание, превратившее его в лосося, а девять свиней — в серебряную чешую у него на спине. Но король сей же час обернулся выдрой. Тогда Бладудд перекинулся в белку, а свиней превратил в девять семечек в сосновой шишке. Но король погнался за ним в образе хорька. Бладудд превратился в цаплю, а свиней превратил в девять перьев на шее птицы. Но король обернулся орлом. Наконец, Бладудд превратился в волка, а свиней сделал блохами на собственной шкуре. Но король настиг его в образе охотника на коне; он потряс копьем над Бладуддом и свиньями и вернул им их собственную форму.

— Экий неверный свинопас мне попался, — заметил король.

Отважный Бладудд так ответил ему:

— Нет, Могучий Король. Семь лет я служил тебе верой и правдой. За все это время ты не потерял ни одной свиньи, потому что я защищал их от волков и орлов, ни одна из них не потерялась. Не упало ни единого волоска с розовой шкурки самого маленького поросенка. А еще, истинно говорю тебе, я пальцем не тронул ни одну из них, ни когда они весело паслись на лугу, ни когда лежали зажаренными на блюде. Ты же не заплатил мне даже добрым словом. Поэтому, Великий Король, я и решил сам забрать небольшую дань из прироста стада.

— Ты украл моих свиней! — возмутился король.

— Не так, Великий Лорд. Я лишь хотел сохранить честь твоего доброго имени и прославить тебя на моей земле, так же как славен ты на своей. Я хотел дать этих свиней моему народу в качестве подарка от тебя. Чтобы и мысли не возникло ни у кого, что король Дивной Страны скупой и подлый.

— Ты плохо сказал, — взревел король и лицо его почернело от гнева. — Ты даже не представляешь, какие беды мог бы вызвать твой так называемый дар, если бы я тебе не помешал. Если бы эти свиньи ступили на твою землю, ужасные испытания претерпел бы твой мир. Но ради того, чтобы не пострадали невинные, я этого не допущу. Можешь поблагодарить меня за мою доброту.

— Тогда я благодарю тебя ни за что, — решительно произнес принц.

— Ты же пришел за знаниями…

— Только получил я их вовсе не благодаря тебе.

— Если бы не твой эгоизм и не твоя гордыня, ты получил бы неизмеримо больше того, что способен себе представить.

С этими словами король взмахнул копьем и ударил Бладудда по голове с такой силой, что принц потерял сознание. Открыл глаза Бладудд уже в Альбионе; король со своими чудесными свиньями исчез, словно их и не было.

Но осталась очень существенная отметина: удар, нанесенный Бладудду королем, словно лишил принца красоты и стройности. У него начали выпадать волосы, портиться зубы, кожа покрылась волдырями, а мышцы высохли. Прекрасная одежда, в которой он отправился на поиски мудрости, теперь висела на нем грязными лохмотьями. И вообще, выглядел он теперь как давнишний подданный Лорда Смерти.

Конечно, он всеми силами пытался вернуть себе здоровье, перепробовал все известные ему заклинания, однако не преуспел. Он не мог исправить последствий удара короля. Как только он это понял, Бладудд заплакал.

— Вижу, недобрым будет мое возвращение домой, — промолвил он. — Я совсем не похож на того, которого будут прославлять друзья и воспевать барды, а на благосклонность прекрасных женщин и вовсе нечего рассчитывать.

Он кое-как привел в порядок жалкие обноски, в которые превратилась его одежда, и отправился в крепость отца. Люди, с которыми он встречался, шарахались от него, привратники возле ворот каэра отца не хотели его впускать. «Кто ты?» — спросили они. — Что нужно тебе здесь? Ты и в самом деле думаешь, что мы позволим такому оборванцу увидеться с королем?»

— Кто я и что здесь делаю — мое личное дело, — ответил им незнакомец. — А королю можешь передать, что пришел человек с рассказом о чудесах, которые невозможно представить. А если вдруг это его не заинтересует, скажи, что у меня есть новости о его пропавшем сыне Бладудде.

Как только король Руд услышал об этом, он приказал немедленно привести к себе незнакомца.

— Кто ты, господин? — вежливо спросил Руд. — И какие такие вести могут быть у тебя о моем сыне?

— Твой сын стоит перед тобой, — ответил пришедший, стряхнул с себя обрывки одежды и явил собравшимся отвратительное зрелище самого себя.

Добромудрый король заплакал. И принц Бладудд заплакал тоже. И все его родичи и члены клана тоже зарыдали. Они же помнили, каким красавцем был младший сын короля, и видели теперь, каким он стал уродливым. Подуспокоившись, пришельцу принесли хлеб, мясо и питье, он поел и попил, а потом рассказал им свою невероятную историю. Король выслушал его, а затем созвал совет, чтобы решить, что можно предпринять в такой ситуации.

— Печальный и весьма прискорбный случай, — покачал головой один из советников короля. — И все же, вы уж меня простите, но должен сказать: издревле пришел к нам закон: калека не может стать королем. А принц Бладудд калека, это несомненно. Следовательно, принцу нечего рассчитывать на трон.

Мудрый советник сказал правду. В своем теперешнем виде Бладудду ничего не оставалось делать, кроме как прятаться от глаз людей. Так он и поступил: ушёл далеко и построил дом в лесу, где никто не видел его пороков.

Семь лет прожил он в одиночестве, имея при себе лишь одного слугу, помогавшего ему по хозяйству. За все это время ни мужчина, ни женщина даже близко не подходили к его жилищу. Но вот однажды, по прошествии семи лет, вошел слуга и сказал: «Вставай, господин. К тебе кто-то пришел.

— Ну и ну! — удивился Бладудд и, оглядевшись, спросил:

— Где же этот необыкновенный человек?

— Стою снаружи, ожидая твоего разрешения, господин, — раздался голос из-за двери.

— Немедленно впусти моего гостя! — воскликнул Бладудд. — Такова моя воля!

Посетитель вошел. Когда он снял капюшон, перед Бладуддом предстала женщина. Ни красотой, ни осанкой она не обладала. Косоглазая, с щербатым ртом и толстыми губами, она была к тому же и в грязи. Но для Бладудда она все же была желанной гостьей, поскольку не вздрогнула и не плюнула, глядя на него, а наоборот стояла, улыбаясь, как будто уродливая внешность Бладудда была ей нипочем. Она тепло приветствовала его, не выказав ни страха, ни отвращения.

Бладудд обрадовался; он был заинтригован.

— Кто ты, женщина? Где твой дом и какое дело привело тебя сюда?

— Родом я из места, хорошо тебе знакомого, хотя ты и думать о нем забыл. А искала я тебя потому, что у меня для тебя есть радостная весть.

— Так чего же ты ждешь? — вскричал Бладудд. — Говори скорее, я так давно не слышал доброго слова!

— У меня есть способ исцелить тебя, господин, если, конечно, ты желаешь исцеления.

— «Желаешь!» — воскликнул принц. — Даже барды не смогут сказать, сколь велико мое желание исцелиться. Э-э, да что ты знаешь о желании! Я семь лет не видел ни одной женщины! Да и мужчины, если уж на то пошло. Со мной был лишь один слуга. Конечно, я желаю исцелиться!

— Хорошо, — сказала женщина, — следуй за мной.

Бладудда не надо было долго уговаривать, но тут он вспомнил о том, как его приняли родичи, да и весь клан. Он насторожился.

— Подожди, — обратился он к женщине. — Почем мне знать, что ты желаешь мне добра? Я не хочу опять испытывать унижение.

— Как скажешь, принц, — ответила женщина и повернулась, собираясь уходить.

— Эй, куда ты? — крикнул Бладудд.

— Принимай решение, принц, — ответила женщина. — Идешь ты со мной или нет?

— Будь по-твоему, — вздохнул Бладудд, собрал свои лохмотья и поспешил за женщиной.

А она повела его сначала к голому холму, следом в бесплодную пустошь, и остановилась перед вонючей, пузырящейся грязной луже.

— Скидывай свои лохмотья и ступай в лужу, — сказала ему некрасивая женщина, устраиваясь на камне. — Там твое исцеление.

Бладудд с сомнением посмотрел на вонючую жижу. Поверхность грязи вздымалась и вздыхала, выбрасывая зловонные пары. На его взгляд, исцелением здесь и не пахло, сплошное наказание. Однако он не захотел еще больше обижать свою гостью, ведь они прошли долгий путь. Вздохнув, он шагнул в грязь. Она оказалась горячей. Кожу обожгло, слезы потекли из его глаз ручьем. Но Бладудд, который с великой стойкостью переносил свое несчастье, вынес и эту боль ради страстного желания исцелиться. Но все же долго терпеть очень горячую грязевую ванну не мог, вылез из вонючей лужи и встал перед женщиной.

— Понимаю. Тебе интересно подшутить надо мной, — проворчал Бладудд, с негодованием оглядывая свое покрытое грязью тело, — но, честно тебе скажу, я надеялся на большее.

— Твое лечение почти закончено, — ничуть не смутясь, ответила ему женщина. — Осталось совсем немного. — Гостья кивнула в сторону одинокой ивы, и Бладудд удивился, как это он не заметил ее раньше. — У подножия этого дерева стоит чан с водой. Смой с себя грязь, и обещаю, ты удивишься, что бы ты там не думал.

Бладудд покорно подошел к чану, залез в него и стал мыться. Вода была прозрачная и прохладная, она замечательно успокоила обожженную грязью кожу. Он расслабился в воде и забыл о своих болях. Когда он наконец решился подняться из чана, его разум обновился. Он взглянул на свое отвратительное тело и, чудо из чудес, увидел, что и тело решительно обновилось.

Он поспешил к женщине, которая ждала его на камне.

— Я исцелен! — закричал он еще издали и поднял глаза к небу. — Точно! Мне сейчас даже лучше, чем до того, как король Земли Обетованной ударил меня древком копья.

Женщина не отвечала. Принц увидел, что дурнушка исчезла, а на камне вместо нее сидит самая прекрасная дева, краше которой он не видал. Волосы у нее были такие светлые, что казались почти белыми; белейшая гладкая кожа светилась, а глаза глубокого синего цвета сияли, как драгоценные камни; зубы ровные, нос прямой; лоб гладкий; шея тонкая и изящная; пальцы на руках длинные и изящные, грудь высокая и красивая. Именно такой видел женщину в своих самых заветных мечтаниях Бладудд.

— Леди, — благоговейно выдохнул Бладудд, — а где же та щербатая женщина, которая привела меня сюда? Я должен поблагодарить ее за величайшую услугу, оказанную мне.

Красавица повертела головой и сказала:

— Не вижу здесь никакой другой женщины. — Голос ее наводил на мысль о сладком меде. — Думаю, ты ошибаешься. Или ты хочешь сказать, что я щербатая? — При этом она так мило улыбнулась, что у Бладудда задрожали колени, ноги перестали его держать и он упал на колени перед незнакомкой.

— Леди, — вымолвил он, — я не нахожу в вас ни малейшего изъяна.

— Я в тебе тоже, — ответила дама. — Но, может, тебе лучше одеться?

Бладудд покраснел и принялся озираться.

— Вы совершенно правы, — растерянно ответил он, посмотрев в ту сторону, где бросил на землю свои грязные лохмотья. — Только лучше уж я пойду голым, чем снова надену эти лохмотья.

— «Лохмотья?» — удивилась красавица. — Видно, ты действительно привык к очень красивой одежде, если для тебя это лохмотья. — Она наклонилась и поворошила кучу у ног. Пораженный Бладудд увидел, что обноски превратились в лучшую одежду, которую только можно себе представить.

— Это моя одежда? — недоуменно подумал он вслух, глядя на красивый плащ, сиарк, штаны и сапоги — все это куда лучше, чем у его отца, короля Руда Худибраса.

— Вряд ли это моё, — с сомнением ответила дама, разглаживая тонкими руками свою мягкую белую мантию. — По мне, так тебе эта одежда нужна больше.

Удивленный Бладудд быстро оделся, радуясь исключительному качеству своего нового одеяния. Одевшись, он стал походить на принца из какой-то заморской страны.

— По правде говоря, — заявил он, — хорошие вещи меня радуют, но у меня никогда не было такой прекрасной одежды.

— А меч тебе не нужен? — спросила дама.

Бладудд увидел, что женщина держит на ладонях меч с золотой рукоятью.

— Это тоже мне? — спросил он, подозревая подвох. Потому что ни у кого из его знакомых никогда не было такого великолепного оружия.

— Больше же нет никого, — пожала плечами дама. — Стало быть, тебе.

Довольный Бладудд повесил меч на бедро и почувствовал себя теперь уже настоящим королем. Он с обожанием посмотрел на женщину.

— Великая Леди, — выдохнул он, чувствуя, как его сердце наполняется любовью и благодарностью, — скажите мне ваше имя, чтобы я знал, кого благодарить за все эти дары.

Прекрасная дама бросила на Бладудда короткий взгляд из-под длинных ресниц.

— Ты совсем меня не помнишь? — спросила она.

— Если бы я когда-нибудь видел вас, — ответил он, — будьте уверены, я бы вас не забыл. Если бы я хотя бы раз услышал ваше имя, я бы жил вечно, благодаря его звучанию.

Дама поднялась с камня, улыбнулась и протянула руку Бладудду.

— Мое имя — Суверенитет, — ответила она. — Я давно искала тебя, Бладудд.

— Имя, не похожее ни на какое другое, — проговорил он. — И очень вам к лицу. — Он взял ее за руку, и это прикосновение наполнило его радостью. — Леди, — сказал он, — не соблаговолите ли вы сопроводить меня до моего дома?

— Я уж думала, ты никогда не предложишь, — лукаво ответила дама. Она кивнула на иву, и Бладудд с удивлением увидел, что теперь там привязаны две лошади. Вот так они вдвоем и направились в королевство Руда Худибраса.

Когда отец увидел своего преображенного сына, он заплакал от счастья. Он созвал пир, чтобы отпраздновать возвращение своего некогда увечного сына.

— Ты исцелился, мой любимый, — воскликнул король сквозь слезы. — Расскажи мне, как это произошло.

Счастливый принц описал все, что случилось с ним с тех пор, как он и его отец в последний раз сидели под одной крышей: семь лет одинокого изгнания, приход гостьи, лужа с кипящей грязью, купальня, появление дамы, всё. Король Руд выслушал эту историю, покачивая головой, удивляясь всему, что слышал.

Бладудд заметил, что отец с недоверием отнесся к его рассказу, и закончил:

— Поэтому я попросил чудесную даму сопровождать меня домой, — заключил Бладудд, — и вот она здесь. — Он перевел любящий взгляд на свою спутницу и сказал: — Надеюсь, теперь она останется со мной навсегда. Я ведь не смогу жить без нее ни дня.

— Я останусь с тобой, Бладудд, — решительно ответила дама.

— И выйдешь за меня замуж? — спросил Бладудд, и его сердце забилось так громко, что даже отец услышал.

— Я выйду за тебя замуж, Бладудд, — столь же решительно ответила дама. — Я рождена для тебя, а ты для меня.

В тот же день Бладудд и самая красивая девушка на земле поженились. И в тот же день Бладудд стал королем. Когда его отец увидел, каким мудрым и прекрасным стал его сын и какой красивой и мудрой оказалась его жена, Руд Худибрас снял свой золотой торк и созвал вождей. Потом вызвал своего Главного Барда и перед всеми собравшимися сказал так:

— Слушайте меня все! Отныне я не король. — При этих словах вожди племен опечалились, потому что король Руд показал себя господином великим и добрым. — Он повернулся к своему Главному Барду и сказал: — Тебе предстоит выбрать того, кто будет править вместо меня. И да будет твой выбор мудрым.

Бард и собравшиеся вожди некоторое время совещались, а король ждал. Спустя положенное время он спросил:

— Ну, что ты решил?

Бард, говорящий от имени народа, громко оповестил:

— Нам никогда не найти правителя такого же великого и доброго, как ты, но поскольку ты решил сложить с себя королевское бремя… о чем мы будем долго и горько сожалеть — мы выбираем Бладудда. Да будет он для нас столпом защиты и мечом справедливого суда.

Руду решение очень понравилось, потому что люди правильно прочитали в его сердце. И король-отец возложил золотой торк на шею Бладудда. С того дня Бладуд правил мудро и хорошо. Он не забыл о своем стремлении к Истине, а его жена Суверенитет поддерживала его во всем, потому Бладудд во всем и преуспевал.

На этом заканчивается история о Порочном Принце. Пусть поймет тот, кто сможет и захочет.

Последние звуки арфы долго держались в воздухе. Я сел к костру, отложил арфу и отпил из чаши. А лесу становилось тише, наступала ночь, окутывая нас покровом темноты.

Наконец Гофаннон, до того сидевший неподвижно, шевельнулся и сказал, сдерживая свой громоподобный голос:

— Твоя песнь — благословение. Я рад, что вы забрели ко мне в гости.

— Это мы должны благодарить тебя, господин, — ответил я. — Ты воистину спас нас от голода и жажды.

Великан пренебрежительно цикнул зубом.

— Мясо и питье насыщают на короткое время, а потом от них не остается и следа. Но твой дар отныне будет сопровождать меня, куда бы я ни направлялся. Он не останется без награды.

— Великий лорд Гофаннон, — сказал я, — мы наслаждались твоей добротой и твоим обществом. Ты дал нам больше, чем мы могли пожелать.

— И все-таки, — ответил великан, — я вознагражу тебя за услугу, которую ты оказал мне этой ночью. — Я услышал голос великого лорда высоко надо мной. — Сейчас мы будем спать, — сказал он. — Да будет мирным твой сон. Не беспокойтесь ни о чем. Ни один враг не посягнет на ваш покой; ничто не потревожит тебя в моем лесу. — Голос отдалялся, затихая, и я понял, что хозяин леса уходит в свою пещеру. Однако напоследок он еще сказал: — Моя награда найдет вас в свое время. Надеюсь, вы будете готовы принять ее.

Глава 12. ДРУИМ ВРАН

— Он дал тебе арфу, — сказал Лью. — Какой же бард без арфы?

Я очень хотел, чтобы инструмент остался у меня. Такой певучей арфы мне еще не доводилось держать в руках.

— Скажи, осталось ли что-нибудь еще после его ухода?

Лью помолчал, осматривая стоянку.

— Больше ничего, — сказал он. — Только арфа. Чана с элем уже нет, наших чаш тоже, и даже остатков еды я не вижу. Все исчезло, кроме арфы. Думаю, она теперь твоя. У нее даже наплечный ремень есть.

Проснувшись утром, мы обнаружили, что лес пуст, а хозяин кузни исчез. Но арфу он оставил. Может, прав Лью, Гофаннон предназначил ее мне? Но я пока сомневался.

— Бери ее, Тегид, — настаивал Лью. — Ты же не можешь оставить ее валяться здесь.

— Ты прав, брат, — решился я, поднял арфу за ремень и повесил на плечо.

— Ну что же, идем.

Стараясь ступать бесшумно, чтобы не нарушать тишину неметона, мы побрели прочь — Лью впереди, а я — сзади, положив левую руку ему на плечо, нащупывая дорогу ясеневым посохом в правой руке. Мы не стали возвращаться в наш вчерашний лагерь, а пошли дальше по тропе вдоль реки. Шли долго. Лью, видимо, задумался, да и мне было о чем подумать.

День выдался теплым. Мы держались берега реки, здесь было легче идти. В полдень остановились, попили из реки и присели на траву отдохнуть.

— Прошлая ночь стала первой с тех пор, — он колебался, — с тех пор, как Мелдрин… в общем, я впервые забыл о боли.

Тут и я понял, что моя рана перестала пульсировать и я не ощущаю больше жгучей боли. Я коснулся повязки на глазах и понял, что боль ушла, хотя неприятные ощущения все еще оставались.

— Кажется, Гофаннон отблагодарил нас, как и обещал, — заметил Лью.

— Если это был Гофаннон, — пробормотал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что на этот раз Он принял облик Гофаннона, — ответил я, — но я думаю, что вовсе не Мастер-Кузнец угощал нас прошлой ночью.

— А кто же?

— Владыка куда более могущественный и древний. Возможно, даже сам Быстрая Верная Рука.

— Интересно, — задумчиво проговорил Лью. — Ты-то не видел, когда пел, а я наблюдал за ним. Он менялся, Тегид. Сначала выглядел грозным, с дикими глазами. Но пока слушал песнь, стал совершенно другим. Говорю тебе, брат, он изменился. Если бы ты мог его видеть, ты бы со мной согласился. Когда ты закончил, он даже говорить не мог. Между прочим, я тоже. Ты всегда замечательно пел, Тегид. Но вчера вечером… — Лью помолчал, подбирая слова. — Вчера вечером ты пел, как сам Фантарх.

Я промолчал. Вчера, когда я пел, мне казалось, что я могу видеть. Пока слова срывались с моих губ, я не был слеп. На протяжении всей песни предо мной представал яркий мир — как будто песнь заменила мне глаза.

Мы все дальше уходили в лесистые холмы Каледона. Начался затяжной подъем. Мы были уже в предгорьях, здесь отроги стали выше. Между ними лежали долины. Река стала уже и глубже, плеск воды слышался отчетливее. Лью отлично справлялся с обязанностями поводыря, но шли мы все равно медленно. Чтобы отвлечься от трудностей ходьбы, мы говорили о земле, о временах года и о движениях солнца по небесной чаше. Обсудили звездное воинство: Гвоздь Небесный, Великий Бран Благословенный, Плуг, Вепрь и Медведь, Семь Дев, Серебряное Колесо и прочих. Мы пользовались древними знаниями. Говорили о вещах скрытых и известных, видимых и невидимых: о силах воздуха и огня, воды и земли; принципах и истине; правде, чести, верности, дружбе и справедливости. Вспоминали королей, мудрых и глупых. Заодно поговорили о королевском сане — о правильном управлении людьми и народами, о секретах проницательности, о священном порядке суверенитета.

Лью все понимал. Его способности удивляли, он обладал памятью барда. Он рос так же, как растет дерево, когда его корни касаются воды, скрытой в земле: прямое, высокое, широко раскинув ветви, заявляющее о своем праве. Как сказал бы Оллатир, он становился дубом знаний.

Многое из того, что я ему рассказал, известно только бардам. Ну и что? В Альбионе больше нет бардов, а знания, как и огонь, приумножаются, когда ими делятся.

Да, знал он много, вот только я не заметил сияния авена у него внутри. Авен Оллатира оставался скрытой жемчужиной в раковине, ожидающей, когда и где она явится на свет.

Питались мы подножным кормом и, конечно, голод мучил нас все время. С жаждой дело обстояло проще. Воды было сколько угодно. Мы исхудали, но суровая тропа подсушила наши тела и сделала их крепче. Постоянная нехватка всего еще больше связала нас узами, покрепче уз крови.

Однажды, после многих дней пути, нас разбудили дождь и северный ветер. Мы хотели переждать непогоду под деревьями, однако дождь не кончался. Так и лил целый день, а когда тучи на небе наконец разошлись, идти было уже поздно. Но мы все-таки прошли немного вперед, просто чтобы понимать, что нас ждет дальше.

— Сейчас мы на вершине холма. Внизу долина, — сказал мне Лью. — на другой стороне холм еще выше.

— А что за ним?

— Дальше я не вижу. Холм крутой и высокий. Подниматься будет непросто. Может, поискать другой путь?

Я пытался представить местность.

— Лес есть? Какой?

— Сосны, в основном. Внизу повыше и помощнее, вверху — потоньше и пониже. — Он остановился, вглядываясь в окрестности. — Так. Этот холм — часть горного хребта. Хребет тянется с севера на юг.

Я задумался. Интересно, существовали в Каледоне древние дороги? Может, и были, но я о них не слышал. После дождя ветер сменился и теперь дул с юга. Сильно пахло сосной. Я вдохнул этот пьянящий аромат, и перед моим мысленным взором возник образ озера. Внезапно я увидел всю долину и высокие сосны, тянущиеся к небу, а небо отражается в чистом горном озере.

— Что с тобой, Тегид? — спросил Лью; он уже привык к моим «выпадениям». — О чем ты думаешь?

— Давайте поднимемся повыше.

Лью не стал спорить. Он только покряхтел и с сомнением произнес:

— Света маловато. Скоро совсем стемнеет… Как раз, когда успеем добраться до вершины хребта.

— Это неважно. Мне свет не нужен.

Лью толкнул меня локтем.

— Ты шутишь, Тегид? Похоже, ты вообще забыл о своей слепоте.

— Да какая там слепота?! Ты же с бардом говоришь.

— Сам виноват. Забил мне голову всякими разговорами. — Он вздохнул. — Ладно. Тогда пошли.

Спустились мы быстро, а вот подъем занял гораздо больше времени. Лью спешил, видно, хотел поспеть до темноты. Конечно, без меня он шел бы быстрее, хотя ненамного. Я тоже спешил, как мог, и синяки у меня на голенях тому подтверждение. С посохом я управлял все лучше, так что вполне успевал за своим поводырем.

Склон холма оказался довольно крут, а советы Лью немногословны. Мне было интересно, считает ли он свою роль поводыря успешной? Вроде бы, нет ничего проще — выбрать тропу, оценить опасности, ободрить слепца, сомневающегося перед каждым шагом… знает ли он, насколько успешно он руководит мной? Ведь бывали разные народоводители… Разве это не одно и то же — выбор тропы, самого безопасного пути, слова одобрения… Выходит, поводырь — тот же король, только один выбирает тропу, а другой — способ правления народом?

— Почти пришли, — слегка задыхаясь, произнес Лью где-то у меня над головой.

— И что там? — спросил я.

— Я был прав насчет хребта, — ответил он. Он подал руку и втянул меня наверх. — Вид отсюда потрясающий, Тегид. Солнце уже село, и небо цвета вереска. Мы на гребне. Внизу широкая долина, похожая на чашу. По сторонам скалы. По долине течет ручей и впадает в озеро посредине. С трех сторон стоят высокие деревья, а с четвертой — широкая луговина. Озеро как зеркало; в нем отражаются облака и звезды. Красиво! — заключил он. — Наверное, я плохо описал. Жаль, что ты не видишь.

— Вижу, — сказал я. — Действительно красиво.

— Тебе это место знакомо?

— Я никогда не бывал здесь, но уверен, именно это место предстало мне в видении.

— А-а, это то, что привиделось тебе в лодке — помню. — Его голос изменился, когда он снова посмотрел вниз. — А еще что-нибудь ты видишь, Тегид?

Я постарался вспомнить ту бурную ночь. В памяти застрял кусочек видения.

— Озеро… А дальше крепость, мощная крепость… А еще — прекрасное воинство. Люди стоят вокруг трона на кургане…

— Постарайся описать поточнее.

Я сосредоточился, разглядывая образы, рождавшиеся в памяти.

— Вижу, — медленно начал я, — высокие сосны на хребте справа от нас. Склон крутой и густо порос лесом, он тянется до самого ближнего берега озера.

— Да, да, продолжай.

— Озеро в длину больше, чем в ширину; оно занимает почти всю долину. С трех сторон лес, как ты и сказал, а с четвертой — широкий травянистый луг.

— Так, так, а про луг что скажешь?

— Это большая луговина между озером и хребтом; она надежно защищена, потому что хребет резко поднимается стеной в дальнем конце.

— А еще?

— Берег озера выстлан грубой галькой; камни черные, размером с ковригу хлеба. Через лес к озеру ведет много охотничьих троп.

— Невероятно! — воскликнул Лью. — Все именно так, как ты говоришь. — Он хлопнул меня по плечу. — Спустимся к озеру. Там хорошее место для лагеря.

— Темно же, как ты дорогу найдешь? — с сомнением спросил я.

— Да какая разница! — легкомысленно ответил он. — Сейчас и то уже ничего не разглядишь. А зачем мне что-нибудь видеть? Ты же меня поведешь!

— Издеваешься?

— Тебе же все равно, верно? — убежденно сказал Лью. — Твое внутреннее видение приведет нас куда надо. С пути не собьемся.

Послышалось воронье карканье. Вскоре вся вершина хребта огласилась скрипучими голосами птиц. Вороны устраивались на ночь на деревьях.

— Слышишь? — сказал Лью. — Стражи этого места нас приветствуют. Пойдем, брат, нам здесь будут рады.

И тут я окончательно понял, где мы. Мы стояли на вершине Друим Вран, Хребта Воронов… «Вот то место, которое я видел», — подумал я и снова услышал пророчество бенфейт: «Беда минует лишь Каледон; Вороны слетятся в его тенистые долины, и песня Ворона станет его песней».

Лью угадал. Я снова обратился к видению, дарованному мне. И да! Я видел тропу под ногами, как будто при ярком дневном свете.

— Ну что же, — сказал я, — пришло время проверить, насколько правдиво мое видение. Идем.

Я поправил арфу на ремне и смело сделал шаг вперед. Нога опустилась именно на то место тропы, которое виделось мне в воображении. Я сделал еще шаг. А потом и еще два. К моему удивлению, угол моего внутреннего зрения менялся по мере моего движения. Я видел перед собой узкую тропу, ведущую вниз к ручью, там – сплошные камни и переплетенные корни деревьев. Мне-то ничего, а вот для Лью в темноте может быть опасно.

Я сделал еще несколько шагов и предупредил:

— Тропа резко понижается, — предупредил я, — держи руку у меня на плече. И не торопись.

Лью сделал, как я ему велел, и мы начали довольно утомительный путь к озеру. Утомительный, прежде всего, для меня, поскольку я должен был поддерживать сосредоточение на том, что видел внутренним взором. Пот обильно стекал у меня по лбу и спине. Каждый шаг — испытание доверия к самому себе, каждый шаг — залог обновления.

Мы шли вниз и вниз по извилистой тропе. Вопреки убеждению Лью, мы то и дело спотыкались о камни и обнаженные корни; съезжали по рыхлым осыпям, а ветки так и норовили выцарапать глаза. Но мы шли!

— Тегид, это настоящее чудо, — выдохнул Лью с облегчением, когда мы оказались на ровном месте.

Здесь стояли самые высокие деревья. Лью отыскал укромное местечко для ночлега, помог мне забраться под ветви и рухнул на старые сосновые иголки, устилавшие землю толстым ковром.

— Я устал, — зевая, заявил он. А через несколько мгновений мой спутник уже спал.

Я тоже устал. Но волнение не давало заснуть. Слепой, я прошел весьма коварным путем и провел друга! Видение, дарованное мне, было истинным. Руководствуясь только своим внутренним видением, я одолел тропу, и теперь вновь обретенная сила полыхала во мне, как огонь костра.

Да, моя слепота никуда не делась, и все же я обрел новое зрение даже лучше прежнего. Я мог направить взгляд куда угодно, не думая о том, светло или темно вокруг. Мне даже показалось, что я могу видеть намного дальше, чем раньше. Да что там! Я, наверное, могу теперь заглянуть даже за пределы настоящего, в будущее… в сферы, недоступные мне раньше?

Сон не шел. Как можно спать, пережив такое? Я сидел, завернувшись в плащ, и мысленно смотрел на озеро, каким оно было и каким оно, возможно, будет. Тихо наигрывал на арфе и пел, укрепляя видение, горевшее во мне. Добромудрый одаривает тех, кого считает нужным. Людям следует почитать Того, кто поддерживает все сущее Своей Быстрой Твердой Рукой.

Глава 13. КРАННОГ

Лагерь мы разбили среди сосен над озером. В первый день Лью сделал ловушки из тростника, притопил их в камышах и вскоре достал из них двух здоровенных рыб.

Пока готовился на костре дневной улов, мы неспешно обсуждали вопрос о том, что и зачем привело нас в это место. Мы заново обсудили мое видение, подумали, как сделать его реальным, определили, что будем делать дальше. С удовольствием съели рыбу и еще немножко поговорили.

Я взялся за арфу, но Лью меня остановил.

— Подожди, Тегид, — сказал он настойчиво, — надо же что-то делать. Если так и будем сидеть, ничего не произойдет.

— Что ты предлагаешь? Скажи, попробуем сделать.

— Я пока не решил. Но что-нибудь обязательно придумаю.

В тот вечер он больше ничего не сказал, но следующим утром ушел из лагеря едва рассвело. Я еще поспал, а потом решил поискать Лью. Как и ожидалось, не нашел.

Я умывался, стоя по колено в озере, когда до меня долетел новый глухой звук. Поспешно одевшись, я повернулся туда, откуда долетел звук.

— Лью? — позвал я. — Это ты, Лью?

— Я здесь, — откликнулся он. Голос прозвучал откуда-то неподалеку.

Я направился в ту сторону и нашел его на утесе над озером.

— Я что-то слышал. Это ты был?

— Вот. Это я принес, — он вложил мне в руки что-то большое и тяжелое. Оно было гладким и прохладным на ощупь.

— Камень? Зачем ты его притащил?

— Мне надо разметить границы нашего каэра, — ответил он. — Это будут краеугольные камни. — Видимо, он набрал камней на берегу. Они кучей лежали рядом. Теперь он отмечал камнями углы будущей крепости. Он провел меня по воображаемому периметру и показал, как будут проходить стены.

— Замечательно, — сказал я. — Только место для будущей крепости обычно выбирает бард. Иначе крепость стоять не будет. Особенно если это королевская крепость.

— Да какой я король! — с раздражением ответил он. — Ты всё забываешь, Тегид. Я калека. В этом мире воины не хотят идти за калеками. Вот в чем дело!

— Да, верно. Однако мудрость Всеблагого…

— Слушай, не начинай опять! Хватит.

— Нет уж, ты послушай! Быстрая Твердая Рука отметила тебя; Он решил, что будет иметь дело с тобой. Теперь твоя очередь выбирать: следовать Его велениям или повернуть назад. Третьего пути нет. Но если ты выберешь первый путь, дальше будет все интереснее.

— Не из чего тут выбирать! Бессмысленно это.

— Я уже говорил — никто не ведает путей Благомудрого.

— Это ты так думаешь!

— Я не думаю, я настаиваю.

— Да почему?! — возмутился Лью. — Откуда такая уверенность?

— Нет у меня уверенности. И определенности тоже нет, это тебе она нужна.

— Знаешь, Тегид, мне и без того тошно.

— Понимаю. Жизнь сурова и беспощадна. Но дело-то в том, что выбора никому избежать не удастся. И тебе тоже.

— А-а, да что с тобой говорить! — отмахнулся он, и его голос эхом разнесся по воде, как крик птицы.

— Путь осилит идущий, — сказал я.

— Ты говоришь как… как бард, — кисло ответил он.

— А я и есть бард. И как бард, говорю тебе: нас привели сюда не просто так. И Тот, кто привел нас сюда, считает, что Его цель пока не достигнута.

— Да нет в ней никакой цели! А я тебе верил, Тегид!

Как видно, боль глубоко засела у него в душе. И дело не в руке. Он отравился внутренней горечью после страданий, выпавших на его долю. Вот почему он так вел себя прошлой ночью, вот почему сейчас хватался за камни, лишь бы чем-нибудь занять свою единственную руку.

— Я же говорил тебе: во всем этом есть тайна…

— Прекрати! — взревел он, бросая камень. — Не говори мне больше о своих тайнах, Тегид, тем более о королевской власти. Слышать ничего не хочу!

Его гнев ощущался даже на расстоянии. Внутри у моего спутника все кипело.

— Какой тут смысл? — бормотал он. — Никаких инструментов! Даже ветку срубить нечем, куда уж тут строить! А даже построй мы что-нибудь, не сидеть же нам здесь! Надо возвращаться на Скай, там наше место. О, как мне все это надоело!

Мы долго стояли молча. Солнце пригревало, ветер шумел в соснах. Закричал ворон. Лью ошибается, подумал я. Это именно то место, где мы должны быть.

— Твоя затея вовсе не безнадежна, — сказал я. — Трудно выполнима — согласен, но не безнадежна.

— Барды… — проворчал Лью. — Не можем мы здесь оставаться, Тегид. Если не сможем добраться до Инис Скай, давай отправимся на юг. Возможно, люди Кинана примут нас.

Я не ответил, и он окликнул меня:

— Эй, ты меня услышал?

Я наклонился к камню, лежащему у моих ног — я запомнил, как он стукнул о землю, когда Лью его бросил.

— Я тебя услышал, — рассеянно ответил я. — Ты прав.

— Что, идем на юг?

— Да причем здесь юг?! Начинать надо здесь, только немного на другом месте.

— А какая разница? — спросил он угрюмо.

Я повернулся к озеру. Мое внутреннее зрение пробудилось, и я увидел крепость; я увидел, где она должна стоять.

— На озере, да. Но не здесь. Там.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. — Я пошел к воде.

— Прямо в озере?

— Это будет кранног, — объяснил я. — Постройка на искусственном острове из камня и дерева…

— Я знаю, что такое кранног, — нетерпеливо перебил Лью. — Подумай сам: мы не можем построить жалкую хижину, а ты говоришь об искусственном острове!

Его слова как-то воздействовали на мое внутреннее зрение, и я увидел кранног таким, каким он будет.

— Речь не только о крепости. Я вижу город.

Действительно, крепость, которую я видел, была никак не меньше Сихарта. В центре озера стоял не один остров, а группа островов, соединенных мостами и дамбами; вместе они образовывали большую крепость, каэр, построенный на воде: круглые жилища из плетеных прутьев, частоколы, зернохранилища, склады, а на холме в середине центрального острова огромный зал вождя. Из очагов над кухнями вился дым, в загонах — овцы, коровы и свиньи, а в долине — распаханные поля со всходами. Десятки больших и маленьких лодок сновали вокруг острова, дети купались и играли, а женщины полоскали белье и ловили рыбу на мелководье.

Я все это видел; я видел даже больше. И я рассказал все Лью.

— Хотелось бы и мне на это посмотреть, — протянул он, и я почувствовал, как горечь отпускает его, уходит на дно души.

Лью взял камень, спустился к берегу озера и швырнул его в воду. Я услышал всплеск.

— Там! — воскликнул он. — Я заложил начало. Как мы назовем твой водяной город?

— А ты уже назвал, — сказал я, спускаясь к самой воде. — Динас Дур — Водный город — пусть так и называется.

Лью понравилось название, и он бросил в озеро еще один камень.

— Так начинается Динас Дур, — торжественно произнес он.

— Воистину, надеюсь, что Многоодаренный Дагда пошлет нам лодку, иначе нам не управиться.

— Одной лодки будет мало. Нужны строители, мастера, много. Это будет замечательный город, брат. Убежище для многих, и маяк на севере для всего Альбиона.

Некоторое время мы сидели на каменистом берегу озера, обсуждая, как будет строиться кранног. Я описал способы строительства, достоинства озерной крепости в трудные времена, и возможные недостатки, которых надо бы избежать.

Лью внимательно слушал меня, а потом встал и сказал:

— Тут не обойдешься рыбкой, корнями и птичками. Люди, делающие тяжелую работу, должны получать мясо, иначе откуда сила?

— Что ты предлагаешь?

— Поискать хорошие молодые ясени и сделать несколько копий, чтобы я мог охотиться, — ответил он. — Здесь в лесу полно дичи — надо только добыть ее.

— Да, но как же ты… — начал я.

Он прервал меня.

— Знаю, о чем ты подумал. Ската учила нас, что человек, умеющий сражаться только одной рукой, — это половина воина. На Инис Скай мы научились владеть одинаково обеими руками.

— Я в тебе не сомневался.

— Надо бы попрактиковаться, — с сомнением произнес он, — но, думаю, я вспомню, чему меня учили.

— А чем ты собираешься рубить молодой ясень? — поинтересовался я.

— Не проблема, — ответил он. — Тут на вершине хребта и на склонах полно кремня. Можно скребки делать, топоры или наконечники для копий — камня на все хватит.

Следующий день мы провели, собирая и раскалывая кремень, чтобы сделать необходимые инструменты. Работать на ощупь оказалось легче, чем я предполагал, и вскоре я научился делать каменные лезвия, такие же острые, хотя и не такие прочные, как железные. Кожаных ремешков, чтобы привязать грубые лезвия к дереву, у нас не было, но я использовал нитки с краев наших плащей. Сплетаешь нити тройками, а потом еще раз: три такие тройки вполне сносно держат наконечники.

Пока я плел веревки, Лью подыскивал рукоять для топора. Для этого сгодилась крепкая дубовая палка, а я привязал к ней кремневое лезвие. Лью попробовал топор в деле и заявил:

— Годится. Теперь можно подобрать древко для копья.

— Вдоль восточного края хребта этого добра полно, — сказал я ему.

— Ты что, видел?

— Нет, но там много ясеня.

Лью не было до вечера, зато вернулся он не с одним-двумя, а с шестью прекрасными стволами молодого ясеня. Четыре были свежими, а два — сухими, он вырвал их с корнем на склоне. Он поработал над ними кремневым скребком, который я сделал именно для этого. Из одного ствола получился отличный посох, длиннее тех, которыми я пользовался раньше, и полегче. Слепому барду с таким управляться даже лучше.

— Рябинового посоха не нашел, — сказал Лью. — Придется обойтись таким, пока не найдется что-нибудь более подходящее.

Я провел руками по гладкому дереву. Лью хорошо поработал над ним — придал удобную форму и сгладил неровности.

— Ты отлично справился, Лью. Меня этот посох вполне устраивает. Никакого другого мне не надо.

На следующий день, пока Лью обрабатывал древко для копья, я изготовил наконечник и сплел еще один ремешок, чтобы связать его. Закончили мы только к вечеру.

— Завтра у нас будет мясо, — заявил Лью, пережевывая корень мальвы. — Жаль, соли нет.

— Мы слишком далеко от моря, но в здешних лесах много пряных трав. Я соберу немного, пока тебя нет.

— И огонь разведи. Я вернусь с ужином, — заверил он.

Он сдержал обещание, но принес не кабана или оленя, а только белку. Лью был недоволен охотой и проворчал, что лучше бы потратил время на рыбалку.

— Олени слишком быстрые, — бормотал он, пока мы ждали, пока белка поджарится. — Они не подпустили меня на бросок. Без лошади их не добыть. А кабаны для пешего охотника слишком опасны. — Он подумал и решил: — Оленя или кабана можно добыть только с дерева. Пожалуй, я так и сделаю. Посижу над звериной тропой и подожду.

— Ты лучше найди тропу, по которой они на водопой ходят, — посоветовал я. — Любая дичь на этой стороне хребта рано или поздно пойдет к озеру пить. Вот там и сделай засидку.

Утром Лью отправился на берег искать место водопоя. Я взял свой новый посох и пошел искать травы. Заодно нашел беличий тайник с орехами.

Лью вернулся в полдень и сообщил, что нашел водопой и подходящую тропу для охоты.

— Там вдоль западного берега есть низинка; лес густой, а озеро мелкое. Судя по следам, туда ходят и олени, и кабаны. А рядом стоит большая старая сосна. Подлесок возле нее редкий. Следы проходят как раз под большой веткой. Надеюсь, с нее мне удастся сделать хороший бросок. Пожелай мне удачи, Тегид.

— Ничего другого я тебе и не желаю, — ответил я. — Ты прямо сейчас пойдешь?

— Пожалуй. Надо быть на месте до темноты, мой запах должен успеть рассеяться.

— Тогда иди и возьми с собой вот это, — я протянул ему мешочек с орехами. — Удачной охоты!

Он ушел, а мне оставалось только ждать. Луна взойдет поздно, значит, вернется он не раньше утра. Надо поддерживать костер, чтобы он мог найти дорогу обратно в лагерь, если вернется затемно.

Наступила ночь. Я взял арфу и начал наигрывать. Пение струн наполняло ночную тьму вокруг меня, словно сияние костра, — жаль только, что пламени его я не видел. Я пел тихонько песнь мира и покоя, чтобы не нарушать безмятежности ночного леса.

Звуки арфы разливались и таяли в воздухе, огонь тихо потрескивал, и тут я почувствовал чье-то присутствие неподалеку. Чуть-чуть поменялся воздух, по коже пробежала легкая дрожь возбуждения — за мной наблюдали. Я сосредоточился. Гость стоял где-то за пределами лагеря. И это было не животное.

Я перестал петь, но продолжал наигрывать на арфе, прислушиваясь к звукам вокруг меня. Сначала я ничего не слышал, но потом… до меня донесся приглушенный выдох. Я отложил арфу и медленно встал.

— Кто здесь? — спокойно спросил я.

Ответа не было, но едва уловимо зашелестели листья, как будто кто-то отпустил ветку, мешавшую смотреть.

— Выходи, — сказал я, на этот раз уверенно. — Раздели со мной огонь.

Снова никакого ответа.

— Бояться нечего, я не причиню тебе вреда. Подходи, поговорим.

Вместо ответа прошуршали листья, и я понял, что незнакомец ушел. Я подождал. Тишина... Я снова остался один.

Я встал и подошел к тому месту, где стоял мой застенчивый гость. Опираясь на посох, постоял, прислушиваясь, но в лесу было тихо. Я повернул обратно к огню и почувствовал что-то под ногой. Я наклонился и поднял непонятный предмет — плоский, с острыми шипами, явно растительного происхождения. Некоторое время я вертел его в пальцах, прежде чем до меня дошло: это была веточка падуба.

Глава 14. ГОСТИ

Лью вернулся на рассвете с добычей — косулей, которую он бросил у костра и тут же в волнении поспешил рассказать мне, что он видел.

— Это невероятно! — едва отдышавшись, заговорил он. — Тегид, ты не поверишь! — Всю дорогу от озера до лагеря он бежал с косулей на плечах, и запыхался после подъема к лагерю.

— Я не спал, — он громко вздохнул, — нельзя спать, а то свалишься с дерева… похоже, я там простудился. — Подвинься, я погреюсь… замерз, хотя, пока бежал, согрелся. Так вот. Я видел…

— Успокойся, — предложил я. — Рассказ не убежит.

Он глубоко вздохнул пару раз.

— Представляешь, я уронил копье, — продолжил он более твердым голосом. — Прямо на тропу. Было темно, но луна светила, и я видел его. Пришлось спускаться. — Он еще подышал. — Я поднял копье, и… Тегид, это странно, но я уверен, так и было. За мной наблюдали. Я решил, что это олень, наверное, и побыстрее забрался обратно на дерево. Я старался не шуметь, чтобы не спугнуть зверя. Уже приготовился к броску… — он опять сглотнул. — Я ругал себя самыми последними словами, потому что думал, что упустил шанс добыть мясо. Я утвердился на ветке и тут услышал звуки на тропе. Я всматривался изо всех сил, — голос Лью дрожал от волнения, — и я увидел, Тегид! Ты не поверишь! Сначала я не понял, что вижу. Просто такое более темное место под деревом. А потом… Там были глаза! И лицо! Тегид, глаза блестели в лунном свете. Оно смотрело прямо на меня! Оно меня видело! Это было такое…

— Подожди, брат, — прервал я его. — Так кто на тебя смотрел?

— Это было… как это… леший это был! Не знаю, как у вас называется…

— И я не знаю, пока ты не расскажешь, что видел. Постарайся описать.

— Похоже на человека — очень высокий, худой, весь в листьях и шипах. Наверное, у него на голове волосы росли, но я видел только тело, сплошь покрытое ветками и листьями. А глаза… Тегид, огромные глаза! И он смотрел прямо на меня. Я уверен, он меня видел. Знал, что я сижу на дереве. Я чуть не упал, когда увидел это. А он… просто стоял и смотрел. Ну, такой…

— Сайленчар, — сказал я.

— Сайленчар? — Лью попытался понять значение нового для него слова. — Застенчивый куст… робкое дерево?

— Дерево, да, — ответил я. — Только не застенчивое, а тайное, скрытое. Это очень старое слово; оно означает «таящийся в лесу».

— И что оно такое?

Я протянул ему ветку падуба. Лью взял ее, покрутил в пальцах и непонимающе посмотрел на меня.

— Он и сюда приходил, — объяснил я. — Думаю, услышал мою арфу.

— Он… кто?

— Таящийся в лесу. Сайленчар.

— Зелёный Человек, — тихо проговорил Лью. — Там, в моем мире, мы называем его Зеленым Человеком или Зеленым Джеком. Один раз я видел, это было… — Он замолчал, припоминая. — В общем, мы с Саймоном видели одного такого, видели Зеленого Человека, сайленчара, на дороге. Прежде чем попасть сюда. Это было в Шотландии, в Каледоне, примерно в этих самых местах… — Он замолчал.

Я подбросил дров в огонь.

— Садись, — сказал я. — Отдыхай.

Он послушно сел.

— Зеленый Человек, — прошептал он.

Я протянул руку и потрогал косулю. Хорошая добыча.

— Ты добыл отличную еду. Нам на несколько дней хватит.

— Это не я, — неожиданно сказал Лью. — Сайленчар принес. Перед рассветом я услышал звук на тропе и приготовился. Но тут увидел… такое зеленое пятно — ветки, листья и сучья, только они двигались, а потом исчезли, а под деревом лежала косуля. Уже убитая. Я спустился. Она была еще теплая; нескольких минут не прошло, как ее убили. Я подождал некоторое время, но ничего не происходило. Тогда я подобрал косулю и понес в лагерь.

Некоторое время мы сидели, слушая потрескивание огня и гадая, наблюдает ли за нами сейчас сайленчар.

— Думается, он с самого начала нас видел, смотрел, как мы разбивали лагерь, как работали с камнем. А потом принес в подарок еду. Такой у него способ приветствовать гостей. Таящиеся — очень старые. Когда роса творения была еще свежа на земле, они уже жили здесь. С приходом людей ушли в леса. Ждут, наблюдают.

— За чем наблюдают?

— За всем. Они знают все, что происходит в лесу. Ухаживают за деревьями и животными. Они хранители леса.

— Ты сказал, что он нас поприветствовал. С чего бы?

— Не могу сказать. Но за нами будут следить. Мне кажется, он взял нас под защиту.

— И накормил.

— Да. Оставим ему мяса в знак уважения и благодарности. Если он его примет, мы будем знать, что он не возражает против нашего присутствие здесь.

Лью повесил косулю за задние ноги на дерево, перерезал горло и оставил, чтобы кровь стекла. Он начал снимать шкуру, пользуясь ветками, но я его остановил.

— Ты устал. Идти спать. Оставь мне, я сделаю.

— Уверен?

— Да. Разбужу тебя к ужину.

Занятие оказалось не настолько сложным, как я опасался, — не потому, что я не видел, а скорее потому, что у меня не было под рукой острого ножа. Кремневым лезвием и скребком шкуру легко испортить. Но все-таки я разделал тушу. Разделил ее на четыре части; те, что на потом, завернул в шкуру, потроха оставил зверям и птицам. Я работал поодаль от лагеря, чтобы отбросы были не на виду.

Закончив, я вернулся с мясом к огню, разворошил костер и над сильным огнем повесил два окорока на вертелах из зеленой ивы, приготовленных Лью. А потом стал ждать, когда он проснется.

В полдень мы прекрасно пообедали. Ели, пока влезало, а потом пошли к озеру пить и купаться. В воде от холода покалывало кожу, но мы плавали и резвились, как бобрята. Жаль, мыла не было. И еще мешала повязка, то и дело сползавшая на нос.

Лью заметил, что вожусь с повязкой, и подплыл ко мне.

— Давай посмотрим, как оно там у тебя заживает, — предложил он.

— И твою рану надо бы осмотреть, — заметил я.

Лью тут же начал снимать бинт со своей культи.

— Скажи, как там у меня дела? — спросил я.

Он коснулся рукой моей головы. Повернул лицо в одну сторону, а затем в другую.

— Не стану врать, брат, — озабоченно сказал он. — Не так хорошо, как хотелось бы. Но и не так плохо, как могло бы быть. Цвет опухоли стал получше… — Я почувствовал, как его пальцы осторожно исследуют меня. — Но сами глаза… Ты что-нибудь видишь?

— Нет. Думаю, зрение не вернется.

— Мне очень жаль, Тегид. — Его тон не оставлял никакой надежды.

— Ну а что с твоей рукой?

— Заживает потихоньку. Кожа все еще слегка воспалена и очень красная. Но плоть нарастает. Правда, из раны все еще сочится какая-то гадость. Но она водянистая, желтизны не видно. Потом придется еще перевязать, а сейчас надо постирать бинты. Лишний раз приятно поплескаться в холодной воде.

— Был бы у нас котел, сделал бы тебе припарки, воспаление ушло бы побыстрее… — Пока я произносил эти слова, ожило внутреннее зрение и я увидел мысленным взором человека, стоящего на берегу озера с котлом в руках. Он поднял котел над головой и, когда солнце взошло над хребтом, бросил котел в озеро. Я видел всплеск и мерцание, с которым котел тонул.

— Тегид, что случилось? Ты что-то видишь?

— Есть у нас котел. Бронзовый. — Я повернулся к раскинувшемуся передо мной озеру. — Давным-давно некий лорд сделал озеру подношение в память об умершем новорожденном сыне.

— Прямо здесь?

— Здесь, в озере. — Я указал на то место, которое явилось мне в воображении.

— Подожди здесь, — сказал Лью. — Я поищу. Если смогу, найду.

Он сразу принял мое видение и отправился нырять, пытаясь найти среди камней котел, который я описал. Однако ничего не нашел.

— Подожди, — крикнул я. — Слушай меня. Я буду тебя направлять.

Я подошел к самой воде. Как и прежде, образ в моем сознании менялся по мере того, как я двигался. Справа от себя я увидел большой камень, частично выступающий из воды. Человек в моем видении стоял именно на этом камне перед тем, как бросить котел в воду. Я перебрался на этот обломок скалы и снова повернулся к воде. Протянул руки вперед.

— Лью, где ты?

— Здесь, — сразу же ответил он. — Немного левее тебя.

Я определил его местонахождение по звуку голоса и совместил с моим видением. Внутренним зрением я увидел его именно там, где представлял.

— Подними руку, Лью.

Он поднял руку над головой, и так же поступил образ в моем сознании. Так. Значит, они — одно и то же.

— Котел позади тебя и справа, — сказал я.

— Далеко?

Я прикинул расстояние между ним и местом, где я видел всплеск.

— В двух шагах правее, — скомандовал я, — и в семи-восьми шагах сзади.

Он отвернулся от меня, и мое внутреннее зрение потускнело. Послышался всплеск, это он нырнул. Потом нырнул еще раз. Я стоял, прислушиваясь, ожидая, пока он вынырнет. Несколько мгновений было тихо, а потом…

— Есть! — крикнул Лью. — Я нашел! Вот он!

Расплескивая воду, он подбежал ко мне и протянул нечто. Я почувствовал холодную, влажную тяжесть, когда Лью вложил котел мне в руки. Это была, скорее, большая чаша, или таз, широкий и неглубокий, из толстой бронза. По краю шел чеканный узор. В одном месте были прорезаны три глубокие линии.

— Эта штука больше, чем я ожидал, — сказал Лью. Я почти слышал, как он широко улыбается. — Лежала на дне кверху дном. Я сначала принял ее за камень. Но она лежала именно там, где ты сказал. — Он помолчал, а потом произнес заинтересованно: — Любопытно, а что еще есть в этом озере?

Я собирался ответить, но в это время ветер донес до нас далекое ржание лошади.

— Слушай!

Снова послышалось ржание.

— Это там, за озером, — сказал Лью.

— Ты что-нибудь видишь?

Лью не ответил, но я чувствовал, как он напрягся. Ветер тянул с вершины хребта в нашу сторону.

— Вижу, — прошептал Лью. — Воин. У него щит и копье. Спустился к озеру, чтобы напоить лошадь. Нас не видит.

— Один?

— Как будто, один. Больше никого не вижу.

— Смотри внимательнее.

— Нет, больше никого. Он один.

— Что он делает?

— Стоит на коленях… пьет. — Лью замолчал. — Встал. Сюда смотрит. — Лью схватил меня за руку. — Он нас увидел! — прошипел он. — Снова садится на лошадь…

— Сюда направляется?

— Нет, — после некоторого молчания ответил он, ослабляя хватку на моей руке. — Уходит тем же путем, каким пришел. Все. Ушел.

— Вылезай из воды, — сказал я, передавая ему бронзовую чашу и спускаясь со скалы. — Надо ждать гостей.

— Думаешь, он вернется?

— Скорее, да, — проворчал я, ковыляя по камням. — И, полагаю, вернется не один.

Всю ночь и весь следующий день мы ждали. Лью залез на вершину хребта и наблюдал за долиной, однако никто не пришел. Я начал думать, что ошибся, и всадник не вернется.

— Я вдоль всего хребта прошел, — рассказывал Лью, вернувшись в лагерь. — Ничего и никого. — Он устало вздохнул и воткнул копье в землю. — Я голодный, Тегид, — пожаловался он. — Давайте все-таки разведем костер и пожарим мясо.

Я колебался. Накануне вечером я не стал разжигать огонь, опасаясь привлечь чужое внимание.

— Да ладно тебе, — уговаривал Лью. — Никто не придет. Если бы кто-нибудь бродил по лесу, я бы услышал. Вокруг никого нет.

Моя осторожность показалась бессмысленной мне самому.

— Ладно, — согласился я, — давай дрова.

Лью сложил дрова, и я разжег костер. Все, что осталось от косули, мы насадили на вертела, и вскоре воздух наполнился ароматом жареного мяса. Жир шипел и шкворчал на углях.

Лью слишком оголодал, чтобы ждать. Он стянул с вертела кусок мяса, подул на него и отправил в рот.

— Ммм, — радостно протянул он, — вот это дело! Я целый день ждал.

Пока готовилось мясо, я принес бронзовый таз к огню. Пока Лью ходил на хребет, я я приготовил припарку. В лесу полно всяких трав и я, несмотря на слепоту, быстро собрал все нужное. Сложнее было набрать в таз воды и донести до лагеря, не пролив по дороге.

Я замочил травы в воде и отложил настаиваться. Теперь, когда огонь разгорелся, я придвинул таз к огню. В ожидании, пока закипит вода, я приготовил веточку орешника, чтобы мешать снадобье. Лью продолжал хватать прямо из огня кусочки мяса и облизывать пальцы, а я помешивал в тазу, вдыхая аромат измельченных трав.

— Что ты там варишь? — лениво спросил Лью. — По-моему, оно несъедобное…

— Тихо! — прошипел я.

Максимально сосредоточившись, я вслушивался в лесные звуки. Вот шуршит лиана… кричит дрозд. Шелестит трава… и где-то далеко звенит конская упряжь.

— Так, — решительно заговорил я, — огонь оставляем, а сами — в лес. Сначала посмотрим, кто они и что им нужно.

Лью выдернул копье из земли и встал рядом со мной. Но я не успел сделать и шагу, когда голос позади меня довольно миролюбиво посоветовал:

— Подожди, друг!

Я резко обернулся на звук.

— Не дури, — произнес другой голос, а третий добавил с едва заметной угрозой:

— Копье опусти, приятель. Разве это достойный прием для воинов нашего ранга?

Первый голос опять посоветовал:

— Стой спокойно. Не дергайся.

Я услышал движение позади и по обе стороны от себя. Они оставили лошадей где-то далеко и подобрались пешком. Сопротивляться бесполезно. Кажется, нас окружили.

Глава 15. КЛЯТВЫ

— Ты кто? — требовательно спросил Лью. — С какой стати вы на нас напали?

Голос у него был напряженный. Он и не думал расслабляться. Я попытался призвать внутреннее зрение, но пока все передо мной оставалось темным.

— Опусти копье, — повторил первый воин.

— И не подумаю, пока не узнаю, зачем вы пришли в наш лагерь, — голос Лью оставался хмурым и напряженным.

— Мы не привыкли отвечать на вопросы, когда нам угрожают копьем, — произнес пришелец позади меня.

— Ага, вы, стало быть, привыкли тайком подбираться к мирному лагерю? — ответил Лью ровным тоном.

— Можно подумать, это ваш лес, — спокойно ответил один из воинов, — и вы вправе требовать ответа у всех, кто в нем обитает?

Я услышал шаги одного из мужчин. Я развел руками, чтобы показать, что безоружен.

— Мир, — сказал я, — вам не стоит нас опасаться. — Я старался говорить смело, но ни в коем случае не пугать. — Присоединяйтесь к нашему очагу.

Наступила тишина. Я чувствовал, как меня ощупывают их взгляды.

— Кто ты? — спросил один из незнакомцев.

— Я назову себя, когда ты скажешь мне, почему отвергаешь наше предложение мира и не желаешь посидеть с нами у нашего костра. — Когда никто на это не ответил, я добавил: — Может быть, ты считаешь ниже своего достоинства сидеть с нами и разделить нашу трапезу?

— Мы не хотим никому причинить вреда, — угрюмо ответил первый воин. — Родд видел людей у озера. Наш командир послал нас узнать, кто сюда пришел. Наш господин беспокоится, не захватчики ли вы?

— А кто ваш господин?

— Кинфарх из Дун Круаха, — ответил воин.

— Ты далеко забрался на север, приятель, — сказал Лью. — Где вы оставили своего командира?

— Он ждет нас в лощине у реки, — был ответ.

— Ну так пусть идет сюда, — сказал Лью. — Мы с удовольствием поприветствуем его.

Воин попытался протестовать.

— Приведите его сюда, — строго потребовал я. — Скажите ему, что его ждут Лью и Тегид.

— Но мы не…

— Идите! — громко приказал я. — И возвращайтесь со своим командиром или не возвращайтесь вообще!

Все трое как по команде повернулись и, не сказав ни слова, отступили той же дорогой, что и пришли. Мы слушали, как они уже не таясь ломятся сквозь кусты, и только когда они ушли, Лью вздохнул с облегчением.

— Они ведь собирались напасть на нас, — сказал он.

— Они опасались.

— Как думаешь, Кинан с ними?

— Скоро узнаем. — Я наклонился к тазику у огня. Травяной отвар кипел. — Все. Готово. Давай позаботимся о твоей ране. — Снимай повязку и промой рану вот этим.

— Так оно же кипит! — воскликнул Лью.

— И должно кипеть, иначе пользы не будет. Горячая припарка вытянет всю гадость из раны.

Лью неохотно подчинился, но не перестал жаловаться. Когда отвар остыл, я снова подогрел его, поставив тазик на огонь. Лью опять начал жаловаться и продолжал это делать, когда вернулись наши гости.

На этот раз они въехали прямо в лагерь — семь человек верхом, с оружием наготове и щитами, сдвинутыми вперед.

— Кто ты такой, чтобы командовать чужими воинами? — спросил суровый голос из-за деревьев. — Встаньте, чтобы я мог вас видеть.

— Кинан! — завопил Лью, вскочив и расплескав отвар из тазика. Я услышал шипение пара, когда зелье попало на угли.

Я услышал скрип кожи, когда предводитель спрыгнул с седла.

— Мне сказали, что Тегид и Лью разбили лагерь по другую сторону хребта, но я не поверил. Решил сам взглянуть, а тут ты стоишь!

Все пришло в замешательство. Я слышал фырканье лошадей, взволнованный разговор, потом громкий смех, и перед нами явился Кинан.

— Добро пожаловать брат! — воскликнул Лью. — Наш очаг скромен, и зал у нас без крыши, но все, что у нас тут есть — твое. Счастлив видеть тебя, Кинан.

— А уж я-то как рад, — должно быть, Кинан хотел схватить Лью за руки и тут увидел его рану. — Clanna na cú! — ахнул он. — Что с тобой случилось, друг?

Кинан повернулся ко мне.

— Тегид, ты?.. — Я чувствовал, как он полыхнул гневом. — Кто это сотворил? Только скажи имя, и я отомщу за тебя в десятикратном размере! В стократном!

— Мелдрин, — тихо ответил Лью.

— Я убью его, — поклялся Кинан.

— На Мелдрине неисчислимый долг крови, — сказал я, — но не за наши раны. Поистине, это лишь малая часть его зла. — Затем я рассказал Кинану и остальным о резне бардов на священном кургане.

В ошеломленном молчании выслушали меня Кинан и его люди. Когда я закончил, они для меня словно растворились в ночи. Я не слышал ничего, кроме трепета огня и мягкого, шороха ночного ветра среди сосновых иголок.

Прошло немало времени, пока Кинан не заговорил снова. И в голосе его я уловил не только гнев, но и нотку отчаяния.

— Вы не знаете всего, — с горечью произнес он. — Мелдрин затеял войну с лордами Ллогриса. Он атаковал главные крепости Круина и Дорати. Многие пали, а еще больше бежало в леса и холмы.

— Когда это произошло? — справившись с волнением спросил я.

— Мы узнали об этом незадолго до Белтайна. К нам пришли люди, они просили убежища и предупредили, что Мелдрин послал воинов в Каледон, поискать слабые звенья в их обороне, намереваясь атаковать.

— Ах вот оно что, — промолвил Лью, — вот почему вы забрались так далеко на север.

— Именно, — подтвердил Кинан. — Мы осматривали долины и реки. Надо было убедиться, что можно не ждать нападения из дикой местности, там у нас действительно нет крепостей.

— Ну и что? Видели вы кого-нибудь? — спросил я.

— Никого. Только Родд доложил, что видел вас пару дней назад. Только я и думать не думал, что это вы, — ответил Кинан.

— Не понял. Зачем ты ждал два дня, чтобы убедиться самому? — спросил Лью.

— Наш лагерь в дне пути отсюда, — объяснил Кинан. — Я приказал своим людям немедленно возвращаться, если они обнаружат чужаков в этой стране.

— Если бы твой воин поговорил с нами, мы бы ему все объяснили, — с горечью сказал Лью.

— Твоя правда. Мне очень жаль, — ответил Кинан. — А вдруг вы бы оказались шпионами Мелдрина? Я опасался, что мои люди могут пострадать. Мы же не знали, что это ты.

— Ладно. К счастью, все получилось, как получилось. Посидите с нами, — сказал Лью, — разделите трапезу. У нас только немного мяса, зато воды сколько хочешь.

— У нас есть еда. Послушай, ведь это мы пришли к вам в лагерь без приглашения, так что вы должны позволить нам внести свою долю, — предложил Кинан.

— Не откажусь, — ответил довольный Лью.

Кинан приказал двум своим людям готовить еду.

Затем мы сели вместе, и, пока остальные носили воду и дрова и приводили в порядок наш лагерь, Кинан и Родд сели с нами и рассказали обо всем, что произошло в Альбионе со времени нашей последней встречи на Инис Скай. Я слушал описание Кинаном племен и кланов, которые Мелдрин захватил или победил, и не мог не покачать головой в изумлении.

— Кинан, — спросил я, — как Мелдрину удалось добиться этого так быстро? Когда мы покинули Сихарт, у него была всего лишь сотня воинов. Как же ему удалось победить кланы с большими вооруженными отрядами?

— Он заключил союз с рьютани, — горестно вздохнул Кинан.

Рьютани — враждебный клан, правивший северным Ллогрисом. Они до тех пор беспокоили Придейн и Каледон, пока Мелдрон Маур не положил конец их нападкам чередой тяжелых поражений. Странно, что теперь они пошли на союз с Мелдрином, помогая сыну своего заклятого врага осуществлять его планы. Интересно, что такого мог пообещать им Мелдрин, чтобы заручиться их помощью.

— Хорошо, рьютани, — сказал я. — Есть еще кто-нибудь?

— О других не слышал, — ответил Кинан, — но говорят, что некоторые из побежденных вождей перешли на его сторону в обмен на жизнь. Хотя, — с презрением добавил он, — любой вождь, который так поступит, недостоин этого звания.

Мы говорили обо всем, что произошло в Альбионе, и ждали, пока приготовится еда. Наши гости поделились с нами изрядной долей своих припасов, и наша трапеза превратилась в пиршество.

— Честное слово, я никак не ожидал встретить вас здесь! — Кинан хлопнул себя по бедру.

— После того, как Мелдрин напал на священный курган, — сказал ему Лью, — нас взяли в плен. А потом бросили в море умирать. — Он рассказал о шторме на море и о том, как мы пошли вглубь страны и пришли сюда, не упоминая ни о неметоне, ни о сайленчаре.

Кинан со своими людьми с интересом выслушали эту историю. Когда Лью закончил, он сказал:

— И все же это странно. Мы уже решили вернуться домой, когда Родду показалось, что он увидел кого-то среди деревьев. — Кинан обратился к Родду. — Расскажи им, что ты видел.

— Я увидел, что кто-то наблюдает за нами с другого берега озера, — начал Родд. — Я сообщил лорду Кинану и попросил разрешения сходить на разведку. Нашел тропу и пошел по ней, пока не достиг водопада. Но кроме подозрений у меня ничего не было, и я решил отказаться от поисков. Я уже хотел повернуть назад, когда увидел кого-то на камнях над водопадом.

— Ты видел, кто это? — спросил я.

— Нет, господин, — ответил Родд. — Но он носил зеленый плащ. Это я видел точно.

— И продолжил искать?

— Да. Я не сразу нашел тропу вокруг водопада — я бы, наверное, до сих пор искал, но тут увидел лань, убежавшую в расщелину в скалах. Я пошел за ней и нашел путь; она вывела меня сюда, к этому хребту. Я увидел озеро и спустился напоить лошадь. Хотел вернуться тем же путем, которым пришел. Если бы я не заметил тебя на том берегу, мы бы вернулись в Дун Круах. Остальное ты знаешь.

— Слишком много «если», — заметил я. — Мне кажется, тебе повезло, и обычными объяснениями здесь не обойдешься.

— Я с тобой согласен, — кивнул Родд. — Ведь я так и не увидел человека в зеленом плаще, который вывел меня на тропу. А без него я бы вас не нашел.

— А ты его и не увидишь, пока он не решит тебе показаться, — ответил я. — Потому что ты видел стража этой скрытой долины.

Кинан и его люди качали головами. Мы еще поговорили об этом — и обо всем, что произошло в Альбионе — и проговорили до поздней ночи. Первые птицы уже начинали петь, когда мы, зевая, разошлись спать.

Проснувшись на следующий день, Кинан сказал:

— Добро пожаловать к нам. В Дун Круахе для вас всегда найдется место.

— Благодарю тебя, Кинан Маче, — ответил я, — но мы останемся здесь.

— Почему? Здесь ведь нет ничего. — Кинан повернулся к Лью. — Ты ранен. Вам нужна еда и отдых. И то, и другое в Дун Круахе есть.

— Еще раз благодарим, — ответил Лью. — Но Тегид прав. Мы хотим остаться.

— А вдруг Мелдрин тебя найдет? — многозначительно спросил Кинан. — Ты ранен, даже меч не удержишь. Пойдем с нами. Мы сможем тебя защитить.

Лью не обиделся. Он понимал, что Кинан просто беспокоится о нас.

— Не тебе защищать меня, брат. Скорее, нам надо защищать друг друга.

— Как это? — не понял Кинан. Похоже, отказ Лью его обидел, но еще больше разжег любопытство.

— Послушай, — сказал Лью тихо, но так, чтобы слышали подошедшие воины. Я видел, как внимательно они его слушают. — Тегиду было видение. Он видел огромную крепость прямо посреди озера. Это остров…

— На острове? На каком? — ахнул один из слушателей.

— Тихо! — прикрикнул Кинан. — Дай ему закончить.

— Ты прав, — признал Лью, — острова нет — пока. Это будет рукотворный остров. Он будет состоять из множества кранногов, и будет называться Динас Дур. Здесь будет главная твердыня всего Альбиона.

— Ты в самом деле все это видел? — Видимо, вопрос был обращен ко мне; я почувствовал руку Кинана на своем плече.

— Да, видел, — ответил я, сдерживая себя, чтобы не сказать больше. Лью уже начал рассказ; лучше дать ему закончить так, как он хочет. — Все так, как сказал тебе Лью.

— Динас Дур, — в раздумье повторил Кинан. — Динас Дур, да, это хорошее имя.

— С такой крепостью на севере, — продолжал Лью, — юг будет в безопасности. Мы станем как два брата по мечу, сражающихся спиной к спине. Каждый будет прикрывать другого, щит к щиту.

Воинам не надо было объяснять мудрость такого плана. Лью зримо показал им все его преимущества, и они шумно одобрили сказанное.

— Мелдрин захочет атаковать там, где мы слабее всего, — признал Кинан. — Я хороший воин, но даже я не могу защищать два места одновременно.

— Вот мы и будем защищать север, — предложил Лью. — Что скажешь, брат?

— Что ж, — признал Кинан, — план достойный.

— Я рассчитываю на твою поддержку, Кинан, — пылко произнес Лью. Но просьбы в его голосе я не услышал. — Вместе мы сможем воплотить эту идею.

Кинан молчал долго. А потом одним движением поднялся на ноги и воскликнул:

— Быть по сему! Земля и звезды мне свидетели: в этой великой работе я обещаю вам любую помощь, которую только может оказать человек!

Я встал и поднял руки, как бард, готовящийся сказать важные слова: левая рука над головой, ладонью наружу, правая — высоко вздымает посох.

— «Золотой Король в своем королевстве встанет на Скале Раздора. Дыхание огненного змея опалит трон Придейна; Ллогрис утратит повелителя. Беда минует лишь Каледон.…»

Воины отнеслись к моим словам, как подобает и подкрепили клятву своего господина собственными клятвами.

Все заговорили одновременно, я слышал, как они взволнованы, понимал их восторг и видел, как видение обретает форму, а вера — плоть. Еще немного послушав, я взял посох и ушел в лес. Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями, чтобы обдумать слова Кинана: Круин и Дорати побеждены; Ллогрис уже пал. Мелдрин и рьютани образовали смертельно опасный союз. У меня в голове это не укладывалось. Я слышал, как ветер шевелит верхушки деревьев, чувствовал запах дождя, пришедший с ветром. Я не мог видеть неба, но знал, что пока оно чистое и ярко светит солнце. Дождь пойдет к вечеру, но для тех, кто сидел возле нашего грубого очага, будущее представилось мне безоблачным.

Я слушал долетавшие до меня голоса; люди строили планы; братство благородных людей — мощная сила. Союз Лью и Кинана, доверявших друг другу и уважавших друг друга, будет нерушимым. Любого предателя, попытавшегося встать между ними, ждет смерть. Мне ясно виделось, что Быстрая Твердая Рука пришла в движение; силы, долго дремавшие в этой стране, снова пробудились; вокруг нас собирались помощники и добрые духи, древние силы оказались на нашей стороне.

«Беда минует лишь Каледон…» Быть по сему!

Глава 16. ВО́РОНЫ

— Я вернусь, как только смогу, — пообещал Кинан. — Привезу с собой людей, инструменты и провизию, в общем, все, что нужно для строительства такой крепости, какой еще не было в Каледоне!

— Я бы не отказался от смены одежды и пары снопов соломы, чтобы дождь на голову не падал, — сказал ему Лью. — Э, да что там говорить! Ни того, ни другого не будет, пока ты не вернешься!

Пока он говорил, дождь, преследовавший нас два дня, прекратился. Лошади дергали головами, звенели упряжью, показывая, что готовы двигаться.

— Ладно. Мы пойдем. Оставлю с вами Рода, а оружия у вас хватает.

— Мы вполне можем позаботиться о себе, — мягко возразил Лью. — И слуга нам не нужен. Если вы встретите Мелдрина, вам понадобятся руки Рода.

— И все-таки я предпочел бы его оставить, — настаивал Кинан. — Не упрямься.

— Как скажешь, — ответил Лью и попрощался с Кинаном. Остальные уже ждали на тропе; Кинан занял место во главе отряда, а затем они развернули лошадей и исчезли среди деревьев.

— Что ж, — сказал Лью, возвращаясь туда, где я стоял, опираясь на посох, — у нас есть лошадь и воин, которыми мы можем командовать. Наш военный отряд готов.

— Тебе смешно, — сказал я ему, — а между прочим, великие короли, бывало, начинали с меньшего.

— Ну раз ты так говоришь, я тебе, разумеется, верю, — ответил он легким голосом, которого я не слышал уже очень давно. — По мне, так я даже рад, что Род остался с нами. Между нами говоря, Тегид, он — крепкий орешек. Я уверен, что он один стоит десятка.

Род, стоявший рядом, рассмеялся.

— А, так Кинан предупредил тебя! — весело сказал он. — А он тебе рассказал, что у меня вдобавок скверный характер?

Так началось наше совместное житие у лесного очага. До холодов доживем, а там видно будет… Род стал для нас благословением: неутомимый, находчивый, он помогал нам во всем, и его стараниями жить в лагере стало намного удобней.

Днем Лью и Род охотились и ловили рыбу, а остаток дня проводили за сбором съедобных растений и корней, годящихся в пищу. На закате мы купались в озере, а вечером ели у костра. Иногда я брал арфу и пел, посылая россыпь серебристых звуков ввысь с ароматным дымом костра. Мы ждали возвращения Кинана.

Однажды Род прибежал, запыхавшись, на берег озера, где я набирал воду. Он и Лью ушли на охоту незадолго до того. Меня удивило его скорое возвращение.

— Что произошло? Лью ранен?

— С ним все в порядке, — заверил Родд. — Он послал меня за тобой. Мы видели людей на тропе под хребтом.

— Сколько?

— Видели шестерых, но их может оказаться больше. Далеко все-таки. Но до полудня они будут здесь. Лью остался наблюдать.

Я взял посох, и Род повел меня вверх по склону к вершине хребта. По дороге мы зашли в лагерь за копьями и щитами, оставленными Кинаном. Некоторое время мы шли вдоль хребта на запад, а затем спустились по длинной, крутой тропе, и обнаружили Лью, притаившегося среди камней на полпути вниз по склону.

— Они скоро будут здесь, — сказал Лью. — Думаю, мы с Родом сможем их перехватить, но нам понадобится твоя помощь, Тегид. Нельзя, чтобы они покинули эту долину.

— Думаешь, лазутчики Мелдрина?

— А больше некому. Кинан же предупреждал, что они обыскивают земли.

Мы обсудили засаду и составили план, с помощью которого сможем взять лазутчиков.

— Дальше к востоку долина сужается, — говорил Лью. — Там каменная осыпь до самой воды. Им придется спешиться.

— А дальше на восток? — спросил Род.

— Дальше на восток долина переходит в широкую равнину.

— Значит, надо ждать их в этом узком месте, — согласился Род.

Мы вернулись на вершину хребта и пошли на восток по тропе до того места, о котором говорил Лью. Здесь мы заняли позицию с видом на тропу внизу, и стали ждать. День перевалил за полдень, а мы не видели и не слышали ничего. Лью потерял терпение.

— Почему их так долго нет? Что они делают?

— Возможно, свернули с тропы, — предположил я. — Может, лошадей решили напоить.

Лью послал Рода посмотреть, что там происходит, но велел соблюдать крайнюю осторожность. Мы измаялись, ожидая его возвращения. Лью отмечал время, постукивая наконечником копья по камню — словно кость стучала о кость. Стук прекратился.

— Что он так долго? — не выдержал Лью.

— Слушай!

Род пробежал по тропе и присел перед нами, тяжело дыша.

— Был в долине, — сказал он нам, переведя дух. — Я их нашел. Они лагерь разбивают.

— Тебя видели?

— Нет, конечно.

— Ты их узнал?

— Нет. Я такого клана или племени не знаю. Только вряд ли они с севера. Я бы сказал, скорее, южане.

— Мелдрин, — процедил Лью сквозь зубы. — Сколько их там?

— Шестеро.

— Если это Ллвидди, — сказал я, — мы можем их знать. Я мог бы поговорить с ними.

— Да о чем с ними разговаривать! — вскинулся Лью. — После того, что они сделали с ученым братством, что ты можешь им сказать?

Я повернулся к Роду.

— Отведи нас туда, где ты их видел.

Хотя тропа была неровной и трудной, мы добрались довольно быстро. Последние футы пришлось проползти.

— Рассказывай, что ты видишь, — шепнул я, касаясь плеча Рода.

— Шесть человек с лошадьми, — ответил Род. — Все так, как я уже говорил.

— Подробнее! Опиши подробнее! — потребовал я.

Род, должно быть, вопросительно посмотрел на Лью, потому что Лью хмуро сказал:

— Делай, как он говорит.

— Ну, их шестеро, — медленно ответил Род. — При них шесть лошадей: три чалые, желтая, серая и вороная. Хорошие лошади. Воины… ну, обычные воины…

— Кожа темная или светлая? Одеты как?

— Они в основном темнокожие; волосы и бороды заплетают. Носят длинные плащи, хотя сейчас тепло. Оружия не видно, хотя нет, на лошадях вязанки копий и мечи в ножнах. У троих щиты.

— Вот так-то лучше, — проворчал я. — Давай дальше, что еще?

— Вижу нарукавные кольца и браслеты — золотые и серебряные. У одного золотое кольцо на пальце и плащ застегнут золотой брошью. Похож на героя; у него есть торк, но не золотой, а серебряный. На мечах синие эмблемы — птица, не то ястреб, не то орел, отсюда не разобрать. По-моему, шли издалека. Вид усталый…

— Отлично! — сказал я ему. — Есть в тебе что-то от барда, Род.

— Все сразу не возьмем, — озабоченно сказал Лью. — Нам нужно пять копий, и надо успеть их метнуть, пока они не добрались до оружия.

— А остальные?

— Счет не в нашу пользу, — признал Лью. — Но если сумеем быстро напасть, можем победить.

— Хорошо бы подождать до темноты, — сказал Род, — тогда у нас будет больше шансов. Можно напасть, когда они лягут спать.

— Нет. Тогда они будут держать оружие наготове, — отметил Лью. — Кто же спит без оружия в чужой стране? Они наверняка выставят дозорных. Надо идти сейчас.

Воины обсуждали план атаки, а я, слушая их разговоры, никак не мог понять, что меня беспокоит. Дело не в страхе, а скорее в том, что мы просто делаем не то.

— Тегид, возьми, — сказал Лью, сунув мне в руку нож. — Если кто-нибудь попытается сбежать…

Я выронил нож так, словно он обжег мне ладонь.

— Стойте. Мы не можем напасть, — сказал я ему. — Это не правильно.

— Вряд ли кто-то из них сюда доберется. — Похоже, Род меня просто не услышал. — Это просто для защиты.

— Он не об этом, — досадливо поморщился Лью. — Что такое, Тегид?

— Мы не можем напасть на безоружных людей. Мелдрин мог бы. Это подлость.

— Ну, а что бы ты сделал, Тегид Татал? — растерянно спросил Лью.

— Надо просто обратиться к ним с приветствием.

— Хм, с приветствием… — в сомнении протянул Лью. — Что ж, Тегид, Мелдрин уж точно бы этого не сделал.

— Лорд Бард, — начал Род, — если мы обратимся к ним с приветствием, а они — шпионы, мы умрем еще до захода солнца.

— Послушай, Род, друг мой, представь, что мы нападем на вполне миролюбивых людей. Тогда мы станем убийцами.

— Что ты предлагаешь? — спросил Лью.

— Отнесемся к ним, как к гостям. Пригласим к нашему очагу, — с этими словами я встал с посохом в руке.

Лью быстро встал и положил руку мне на плечо.

— Я пойду первым, — сказал он и шагнул чуть впереди меня, чтобы я мог следовать за ним, не спотыкаясь и неуклюже шаркая. Незачем было унижаться перед чужими людьми.

Вместе мы втроем вышли из-под прикрытия деревьев и смело направились к лагерю незнакомцев.

— Привет, друзья! — еще издали крикнул Лью. — Мир вам и вашему господину, кем бы он ни был.

Наше внезапное появление удивило их. Я услышал звон миски, ее уронили на камни, и быстрый шорох ног, когда незнакомцы похватали оружие и выстроились напротив нас, — затем тишина на три удара сердца, пока они решали, как нас встретить.

— Привет и вам, — медленно ответил один из незнакомцев. — Вы подобрались тайком, мы вас не заметили.

— Это правда, — ответил Лью. — Прости нас, если причинили вам беспокойство. Однако, если вы пришли сюда с миром, все будет хорошо. Если же нет, то ищите более теплый прием где-нибудь в другом месте. Если тебе не трудно, сообщи имя твоего господина и то, что привело тебя сюда.

— Мне известны законы гостеприимства, — ответил незнакомец. — Мы не несем зла, друг, и надеемся пройти через эти земли, не обидев тех, кто здесь живет. Мы сочли бы за честь услышать от вас, кто является здешним господином, чтобы мы могли приветствовать его так, как подобает его рангу.

Вместо Лью начал отвечать я.

— Ты говоришь умело, друг. Как же тогда ты пренебрег ответом на заданный тебе вопрос? Или, возможно, у тебя есть причина скрывать имя твоего господина?

— Я не ответил, потому что это имя стало для меня горьким. Я хотел бы забыть его. Истинная правда, мне бы хотелось вовсе никогда его не слышать.

И тут до меня дошло, кто эти люди и зачем они появились здесь.

— Не время для боли и горя, — сказал я. — Может быть, ты и не догадываешься, но это Быстрая Твердая Рука привела тебя сюда. Если вы желаете почтить господина этого места, то именно он стоит перед вами, предлагая вам мир.

— Мы впервые здесь и не рассчитывали ни на какой прием, тем более на приветствие. Если моя речь или поведение оскорбили вас, прошу прощения, господин. Я этого не хотел.

— Вижу, ты умеешь найти слова, — беззаботно ответил Лью. — Успокойся. Ты ничем меня не оскорбил. И я вам еще раз говорю: добро пожаловать. Наш лагерь за хребтом. К сожалению, можем предложить всего лишь грубый очаг, зато он свободен от какого бы то ни было владычества. Предлагаем вам отдохнуть возле него.

Посовещавшись, незнакомцы согласились, и мы тронулись в путь. Лью велел Роду идти впереди, шестеро незнакомцев следовали за ним, ведя лошадей в поводу. Мы с Лью шли последними.

— Почему ты сказал им, что я хозяин этого места? — прошипел Лью.

— Потому что это так и есть.

— Что они скажут, когда узнают, что я владею лишь небольшим участком леса?

— Ты еще не догадался, кто они?

— Нет, — ошеломленно ответил Лью. — А ты уже знаешь?

— Да.

— Каким образом?

— Их приход предсказан.

— Ладно, не томи. Или подождешь, пока я состарюсь, ожидая твоего ответа?

— Они Вороны.

— Вороны? Какие вороны?

— «Беда минует лишь Каледон; Вороны слетятся в его тенистые долины, и песня Ворона станет его песней».

— Всего-то шесть воинов, — скривился Лью. — Не такая большая стая, как считаешь?

— Будет больше. Увидишь.

— Соглашусь, когда увижу, — кивнул Лью, но видно было, что пока он не согласен со мной. Он остановился. — Я смотрю, ты во что бы то ни стало решил воплотить в жизнь пророчество бенфейт? Знаешь ведь, что этого не может быть, но упорствуешь. Хочешь, чтобы все крутилось вокруг меня?

— Между прочим, ты тоже упорствуешь, — заметил я. — Пророчество, насколько я помню, дано тебе. И авен Главного Барда тоже у тебя.

— Да! — яростно прошипел он. — И вот это тоже мне подарили!

Я и без глаз видел, как он потряс передо мной своей культей.

— Я здесь вовсе не для того, чтобы стать королем чего бы то ни было! Я пришел забрать Саймона, — рявкнул он, — и как только я придумаю, как это сделать, немедленно уберусь отсюда. А на большее не претендую!

Он резко отвернулся и начал взбираться по склону. Высоко над головой я услышал хриплый крик ворона. Тотчас проснулось внутреннее зрение. В сознании возник образ ворона, восседающего на спинке трона из оленьих рогов — я видел его в видении. А потом я увидел других, много других, большую стаю, парящую вокруг трона.

Пока я смотрел, слеталось все больше воронов, пока огромная темная туча не заполнила небо; их черные крылья сверкали в солнечном свете, а черные глаза ярко и грозно сверкали.

— Лью! — позвал я. — Мы не договорили. Давайте покончим с этим сейчас.

Я услышал, как он остановился, постоял, а потом пошел ко мне.

— И как ты предлагаешь это сделать?

— Ты согласен?

— Ладно. Говори.

— Воины, пришедшие к нам, — начал я. — Для них это станет испытанием.

— То есть?

— Я же сказал, что появление стаи Воронов предсказано.

— Опять пророчество…

— Да, опять. Пророчество — это путь. Гофаннон, сайленчар, а теперь и Вороны — это вехи на пути его исполнения. По ним мы узнаем, что идем верным путем. — Он не ответил, и я добавил в голос убедительности. — Если пророчество окажется правдой, ты уймешь свои сомнения и пойдешь по тому пути, который тебе указывают?

Лью не спешил соглашаться.

— Не такой простой вопрос… — протянул он.

— Ответить на него труднее, чем однорукому стать королем?

— Нет, думаю, попроще.

— Тогда чего ты волнуешься?

— Хорошо, — решительно кивнул он, но в голосе все еще звучало сомнение. — Давай проверим это пророчество. Скажи, кто, по твоему, эти люди?

Я ответил без колебаний, доверяя пришедшему ко мне прозрению.

— Ретани.

— Вот здорово! — он словно выплевывал слова. — Только их нам не хватало!

— Ты не прав. Они не шпионы и не предатели. Они — благородные люди. Те, кто поставил честь выше жизни. Когда их неверный господин заключил позорный союз с Мелдрином, они предпочли стать изгоями, лишь бы не служить предателю.

— Они оставили своего господина. Считаешь, это правильно?

— Я бы не стал говорить, что они кого-то там оставили. Лучше считай, что они ищут господина, достойного их верности.

— Ретани… — размышлял Лью. — Очень интересно. Но этого мало. Что еще?

— Ты скоро поймешь, что разговаривал с вождем, боевым вождем, а с ним его люди — лучшие из бойцов Ретани. Если ты расскажешь им, кто ты и что собираешься делать в этом месте, они поклянутся тебе в верности.

— Лучшие… — повторил Лью, и я почувствовал, что он готов принять вызов, — нет, должно быть что-то еще, посложнее.

— Ладно. Простым ты не готов удовлетвориться. — Я сделал паузу, удерживая в уме образ воронов. Будет тебе сложное. Ты поймешь, что путь истинный. Они — Вороны.

— Ты уже говорил.

— Да, говорил, но они этого не слышали. А ведь это их настоящее имя, — объяснил я. — Когда ты спросишь их, они ответят: «Мы Вороны». Согласен?

Лью глубоко вздохнул, и я понял, что он готовится к трудному решению.

— Согласен. Пусть будет так, как ты говоришь.

Глава 17. СЛАВНЫЕ ПЛАНЫ

Незнакомцы уже устраивали своих лошадей среди деревьев, когда мы присоединились к ним в лагере. Лью подождал, пока они закончат, и пригласил их сесть. Все шестеро уселись на земле вокруг огня.

— Я вижу, вы — люди, привыкшие к лучшему жилищу, — сказал Лью. — И все же, может быть, лучше крыша рядом с благородными людьми, чем королевский зал и компания предателей.

— Истинно говоришь, — ответил предводитель. — Лучше жить изгоями, чем сидеть за одним столом с предателями-лордами и интриганами.

— Тогда между нами много общего, — быстро заверил его Лью. — Мы тоже предпочли оставить очаг и родню, чтобы не страдать от несправедливости и не способствовать целям злодеев.

Воины беспокойно заерзали. Вожак поколебался, а затем спросил:

— Вы знаете, кто мы, господин?

— Знаю, — убежденно ответил Лью. — Вы — воины Ретани.

— Это правда, — ответил предводитель. — Но не вся. Мы — Вороны Ретани!

— Clanna na cú! — пробормотал Лью.

Я услышал громкий шлепок и понял, что мужчина ударил себя по руке открытой ладонью.

— Когда-то это было признаком чести…

«У всех на мечах синий цвет», — говорил Род, — изображение птицы».

— …но с некоторых пор оно стало нам ненавистно. Это позорный знак! — Воин снова ударил по ладони, его голос звучал горестно. — Мы бы вырезали наши татуировки, если бы могли.

— Не стоит, — сказал ему Лью, — пусть они так и останутся знаком чести. Ибо вы предпочли отказаться от уважения, лишь бы не служить неверному королю. Мелдрин, возможно, и купил твоего короля, но ты не продал ему свою честь. Поэтому добро пожаловать в наш круг.

При имени Мелдрина незнакомцы стали перешептываться в изумлении.

— Кто же ты, господин, что знаешь все это? — озадаченно спросил предводитель.

— Мое имя —Лью. А со мной — Тегид ап Татал, Главный Бард Придейна.

Воины удивленно воскликнули при этом известии. Вождь озадаченно произнес:

— Мы слышали о вас!

— Только мы слышали, что ты умер! — добавил один из воинов.

— Видишь ли, слухи о моей кончине оказались немного преждевременными. Некоторым хотелось, чтобы это было так, но — увы! — ответил Лью.

— Говорят также, что ты был королем Придейна, — сказал еще один воин.

— Да, был… — признал Лью. — Но Мелдрин позаботился о том, чтобы я больше не мог настаивать на королевском титуле.

— Но почему вы здесь, господин? — спросил другой.

— Мы пришли сюда в поисках убежища и останемся, чтобы построить крепость, — ответил Лью и коротко рассказал о заключении союза с галанами на юге.

— Тогда вам потребуются люди, — твердо заявил вождь Ретани. — С твоего позволения, мы останемся здесь и поможем тебе.

Слова мужчины можно было воспринимать как клятву. Пока он говорил, включилось мое внутреннее зрение. Послышался шорох одежд, когда воины один за другим вставали.

— Я Дастун, — произнес низкий, торжественный голос. Перед моим сознанием встал мужчина с бычьей шеей и мрачным выражением лица, хладнокровный и уверенный в себе.

— Я Эмир Лидо, — раздался другой голос, и мысленным взором я увидел светловолосого мужчину с большим рогом, перекинутым через плечо на широком коричневом кожаном ремне.

— Я Найл, — сказал третий легким голосом. Я увидел темного воина с быстрыми умными глазами и губами, всегда готовыми к улыбке.

— Я Гаранау, — сказал четвертый мужчина таким голосом, что им впору было высекать искры из стали; человек беспокойной жизненной энергии, широкоплечий, очень сильный, с рыжевато-каштановыми волосами и бородой.

— Я Алан Трингад, — назвался пятый; голос у него был живой и энергичный. В моем сознании возник образ худощавого, длинноногого мужчины с высоким благородным лбом и голубыми глазами, легкого на драку и на развлечения.

— А я Бран Бресал, — назвал себя предводитель. В голосе звучала гордость за своих людей. Перед моим внутренним взором он предстал крупным мужчиной с длинными темными волосами и аккуратно заплетенной бородой, густыми черными волосами на руках и тыльной стороне кистей. Он посмотрел на Лью неподвижными черными глазами. — Мы просим принять нас у твоего очага, господин, — сказал он, обводя руками своих людей.

Я шагнул вперед и ответил, подняв руку над головой:

— Ваше появление было предсказано. Пусть тебе будет хорошо с нами, и пусть нам будет хорошо с тобой. Пусть ты найдешь среди нас все, что ищешь. — Я опустил руку. — Я хотел бы поднять приветственный кубок, но у нас нет ни кубка, ни пива, которым можно было бы его наполнить.

— Прием, оказанный вами, прекрасно заменяет приветственный кубок, — сказал Бран Бресал. — Вы не пожалеете, что приняли нас. Мы хотим внести свой вклад…

— Больше, чем вклад! — воскликнул один из мужчин. Кажется, это был Дастун.

— Это верно, — кивнул Бран. — Где есть работа, там мы к месту.

— Благодарим вас, — ответил Лью. — Но работа может подождать; сейчас отдыхайте. У вас позади долгое путешествие.

— Да, мы устали и изрядно запылились, — ответил Бран. — Умыться было бы для нас благословением, господин.

— Этого добра у нас сколько хочешь, — усмехнулся Лью. — У Рода есть мыло, и он покажет тебе, где мы купаемся. — Шестеро воинов под водительством Рода спустились к озеру, оставив нас с Лью на время одних.

— Ну как? — спросил я, когда они ушли. — Этого тебе достаточно? Поверил в истинность пророчества?

— А ты вообще чего-нибудь не знаешь? — проворчал он вместо ответа.

— Нет уж, будь любезен отвечать, — настаивал я. — Будешь доверять пути перед тобой?

— Буду, брат, — ответил Лью и добавил, — но я хочу кое-чего взамен.

— Говори, и если это в моих силах, получишь.

— Не говори больше о королевской власти.

— Лью, но это же…

— Я серьезно, Тегид. Не надо больше, понимаешь?

Я решил пока оставить этот вопрос. Главное, он сделал первый шаг на пути; на данный момент этого довольно.

— Хорошо, — согласился я. — Ты больше ни слова от меня не услышишь о королевской власти.

— Вороны, — пробормотал Лью. — Кто бы мог подумать?

— Слушай!

Мы замолчали и до нас донеслась песня: воины пели, спускаясь к озеру.

— «Беда минует лишь Каледон; Вороны слетятся в его тенистые долины…» — вспомнил я пророчество.

— «И песня Ворона станет его песней», — закончил Лью.

Уже у воды голоса поющих разрослись, их подхватило эхо, и вся долина наполнилась новым смелым звуком.

— Они хорошо поют, эти Вороны.

Мы с Лью присоединились к мужчинам на озере после того, как они закончили мыться. Лью показал, где мы решили строить крепость. Им очень понравилась идея краннога, и они горели желанием приступить к строительству. По-моему, они готовы были начать прямо сейчас, но без инструментов нечего было и думать затевать стройку.

К счастью, уже через три дня вернулся Кинан. Его сопровождали около двадцати человек. Он привез восемь повозок, запряженных волами, нагруженных инструментами, провиантом и другими нужными вещами. С ним прибыли семь лошадей — пять кобыл и два жеребца, вполне достаточно, чтобы начать создавать табун, — а еще четыре охотничьих собаки, основа будущей своры. Среди его людей одиннадцать человек были строителями, некоторые привели с собой жен и детей.

— Они останутся здесь, пока строится крепость, — объяснил Кинан, когда мы покончили с приветствиями. — Я рассказал отцу о твоих планах. Он одобрил замысел. Кинфарх так и сказал: «Прекрасная идея!», и пообещал поддерживать вас пока вы не сможете сами себя обеспечивать. Ему очень нужен сильный союзник на севере. И мне кажется, он его получит.

Подошел Бран. Лью представил его:

— Это Бран Бресал, — сказал Лью, — вождь Воронов. Они помогут нам строить Динас Дур.

Я заметил, что Лью в представлении опустил клановую принадлежность Брана и его людей. «Пусть Кинан сначала познакомится с ними, — объяснил он мне позже. — Зачем забегать вперед?» — Я подумал, что в этом вопросе Лью проявил очевидную осмотрительность.

Кинан и Бран обменялись приветствиями, после чего Кинан потребовал чашу, сказав:

— Выпьем за новых друзей и славные планы!

— Кинан, ты чудо, — засмеялся Лью. — Я бы с радостью вручил тебе приветственную чашу, но, ты же знаешь, с элем у нас проблема.

— Как это? — опешил принц. Он тут же приказал своим людям тащить сюда бочку с элем и поставить у очага. Пока Кинан говорил, я услышал, как пенистая жидкость наполняет сосуд. — Bаncaraid gu brаth! — воскликнул Кинан.

— Slаinte môr! — дружно прокричали мы в ответ, пока чаша шла по кругу. {Тосты. Аналог русского «Будьте здоровы»!}

В тот вечер мы хорошо поели, и, пока горел костер, я спел «Битву деревьев»: песнь собрания и общего дела, песнь, побуждающую людей к действию. На следующее утро работа началась.

Строители разобрали инструменты и сошлись на лугу на берегу озера. Лью, Кинан и я обсудили наш план с мастером рабочих — человеком по имени Дерфал, главным строителем короля Кинфарха. Пока мы разговаривали, его люди успели расчистить площадку для нескольких хижин. Воинов отправили рубить деревья для постройки лодок. Понадобится шесть или восемь прочных судов с широким корпусом, чтобы доставлять камни и древесину на строительную площадку по воде.

В первые дни на нашу долю выпало немногим больше развлечений, чем волам, таскавшим бревна из леса на луг. Хижины строителей были уже готовы, и лодки начали обретать форму. Еще через некоторое время их спустили на воду, и строительство началось всерьез. Некогда тихий безмятежный лесной лагерь стал центром суеты.

С утра до ночи в лесу звенели топоры и мычали волы. Лагерь гудел от женских голосов; женщины пекли хлеб, жарили мясо, чтобы накормить вечно голодных рабочих. Берег озера оглашался смехом детей и лаем собак.

Долина обогатилась множеством новых звуков. Я прислушивался к ним, и суета меня радовала. «Беда минует лишь Каледон», — вспоминал я.

Из десяти тщательно отобранных дубовых стволов изготовили деревянные сваи. Их осторожно оттащили к центру озера и загнали в дно так, чтобы вершины выступали над поверхностью.

Затем строители пригнали лодки с камнями и насыпали вокруг каждой сваи забутовку, укрепив основания. Пять свай соединили с пятью другими, образовав в воде пятистороннюю фигуру. Из мощных дубовых плах соорудили платформу, засыпав ее камнями и землей. На платформе будут располагаться первые строения из бревен.

К этому кранногу добавили еще один, потом еще, пока не сложились два десятка кранногов поменьше, соединенных между собой мостами и переходами и окруженных крепкими деревянными стенами.

Лью приглядывал за всем. Днем он работал вместе со строителями, а по ночам обсуждал с Дерфалом работу на следующий день. Кинан очень радовался происходящему, как будто Динас Дур был его собственным детищем. Я думаю, он впервые был занят созданием чего-то значительного. Отец его был дельным правителем, но не спешил доверять Кинану какие-то важные дела. Так что строительство крепости стало для него первым серьезным предприятием, и он отдался ему всей душой.

Маффар прошел в тяжелой работе. Рилла, сезон Семяпада, с его прохладными днями и ночами, стал долгожданным облегчением. Мы намеревались работать до тех пор, пока будет держаться погода, и оставалось еще немало прекрасных дней, прежде чем лед и ветер Соллена положат конец нашей активности.

Кинан собрался возвращаться на юг.

— Скоро начнется жатва, и я буду нужен отцу для сбора королевской дани, — объяснил он. — Но я вернусь до снегопада, привезу еды, чтобы пережить Соллен.

— Возвращайся, друг. Мы будет ждать, — сказал Лью, когда Кинан с товарищами садились на коней; с Кинаном уезжали четверо воинов, остальные оставались. — Однако не торопись, дождись, пока погода установится. Уверен, нам хватит до Гида того, что привез в первый раз.

Кинан коротко кивнул.

— Да пребудет мир над твоей долиной, — сказал он.

— Легкой дороги, — пожелал Лью. — Возвращайся, когда сможешь.

Проводив Кинана, мы спустились к озеру. Над водой висел перестук топоров. Строители укладывали бревна. Волы подтаскивали все новые материалы. Дети плескались у берега. Мы посидели на камнях среди пахучих стружек и смотрели на два готовых краннога — первый с двумя большими постройками и складом, второй — с загоном для скота, и начатый третий с хижинами строителей. А еще на берегу возвели четыре просторных жилища. Хорошее начало.

— Дело идет, — сказал Лью. — Уже на что-то похоже. Жаль, что ты этого не видишь, Тегид.

— Вижу, — отозвался я. — Я все это видел.

— Хорошо бы, чтобы вышло по-твоему. Вот только…

— Все так и будет. Знаешь, за это время мой дар тоже подрастал.

— В самом деле?

— Я не могу им управлять. Он приходит, когда захочет, как авен. Иногда сам по себе, но чаще начинается с какого-нибудь звука или слова. Но каждый раз мне кажется, что я вижу больше.

Свежие ночи Риллы принесли с озера туманы, но дни стояли в золоте листвы под угасающим светом солнца. Но это великолепие с приближением Самайна померкло. Яркие краски сменились серыми, как зола в костре Самайна, знаменующего начало года. Любой огонь в конце концов превращается в серый пепел — пошли затяжные дожди. Теперь вода так и будет висеть в воздухе, пока наползающая тьма не обратит ее в снег.

После Самайна я отчетливо ощущал в воздухе запах зимы. Лошади и волы отрастили шерсть, она стала длинной, мягкой и густой. Воины охотились, ловили рыбу и заготавливали дрова к сезону снегопадов. Женщины коптили и солили мясо; пекли ржаной хлеб, способный долежать до зимы. Дети уже не сверкали загорелыми голыми ногами, они оделись в теплые шерстяные плащи и штаны. Строители по ночам смазывали инструменты жиром и относили в хижины на берегу озера, чтобы не ржавели.

Наш лагерь среди деревьев опустел, мы перебрались в жилища на берегу. На строительстве оставалось около тридцати человек, поэтому четыре больших дома на берегу озера позволили разместиться с комфортом. Так было, пока не появился первый беженец.

Глава 18. СОРЕВНОВАНИЕ

Кинан вернулся в первую луну после Самайна. С ним пришли семь воинов и пять возов припасов — зерно и семена: овес, ячмень и рожь — и некоторые вкусности: мед, соль и травы. А еще там были ткани и дубленая кожа. На возах лежали новые копья, также мечи и щиты для всех воинов. И, словно для того, чтобы мы не слишком радовались богатствам, с ним пришли тридцать измотанных Эотаэлей — голодных, с больными ногами, из племени, не согласного с требованиями Мелдрина. Он требовал заложников и дань. Их каэр сожгли, военный отряд короля разгромили, скот угнали.

— Я не знал, что еще с ними делать, — объяснил слегка смущенный Кинан. — Они блуждали по болотам. Холодно, голодно, дети… и все такое — в общем, некуда им идти.

— Не переживай. Правильно сделал, — сказал Лью.

— У них не было ни оружия, ни продовольствия — они бы замерзли в конце концов, — продолжал Кинан. — Я на них не рассчитывал. Знал бы, захватил побольше зерна. Бросить их погибать — извини, никак не мог…

— Не волнуйся, брат, — заверил его Лью. — Мы же строим Динас Дур именно для таких, как они. Веди их сюда.

Эотаэли переминались в стороне, неуверенные, что их примут. Лью, Кинан и я поговорили с ними — восемь мужчин, пятнадцать женщин, остальные дети, несколько грудных. Лью сказал, что им нечего бояться: им дадут еду и одежду, о них позаботятся, и, если они захотят, то смогут остаться. Но они пока не верили своему счастью.

Ребенок истошно заревел, но мать быстро его успокоила. Звук зажёг мой внутренний взор, и я увидел кучку оборванных измученных пришельцев, настороженных и встревоженных, в их глазах таился страх. Первым стоял худощавый мужчина с лицом будто из кремня, рука обернута грязной, пропитанной кровью тряпкой, — видимо, он был лидером группы — и это все, что осталось от трех семейных племен.

— С нами не следует обращаться снисходительно. Нас не изгоняли, — заговорил этот мужчина, и в его голосе звучали ноты негодования. — На нас вероломно напали; нашу крепость разрушили, убили наших людей, угнали наш скот. Мы сумели избежать смерти, но даже смерть для нас лучше, чем позор.

— Добро пожаловать в наш лагерь, — ответил на это Лью. — Что позорного в том, что вам предлагают убежище? Или ты считаешь наше гостеприимство ниже своего достоинства?

— Мы — Эотаэли, — холодно сообщил мужчина. — Однако мы все-таки не малый народ, с которым можно обращаться не лучше, чем со скотом.

Лью наклонился и коснулся моей руки.

— Скажи ему лучше ты, Тегид. А то я начинаю повторяться.

Эотаэли — отдельное самостоятельное племя. Они живут — или когда-то жили — на юге Ллогриса, упрямо цепляясь за свои скалистые берега, как моллюски за свою раковину. Известно, что маленькие сплоченные кланы способны защищать себя, но ни богатством, ни боевыми навыками не владеют. Зачем Мелдрину понадобилось нападать на них, ума не приложу. Возможно, из-за нескольких кораблей?

Эотаэли начали мрачно переговариваться между собой. Я поднял посох и резко ударил им по земле.

— Слушайте, идиоты! — объявил я. — Слушайте Главного Барда Придейна!

Это заставило их замолчать. Против барда никто не осмелился поднять голос. Лью пытался их успокоить; я решил выбрать более прямой путь.

— Стыдитесь! Неужели вы настолько невоспитанны и неблагодарны, что отвергаете дружбу, которую вам предлагают? Вы пришли к нам измученными и с пустыми руками, но мы вас не отвергаем. Мы дарим вам тепло нашего очага, если вы, конечно, примете его. Так что же вы стоите, как пленники в яме для заложников? — Я поднял посох, указал на их вождя и спросил: — Вот ты! Как тебя зовут?

— Иоллан, — коротко ответил худощавый человек, и больше не захотел сказать ни слова.

— Тогда слушай меня, Иоллан из Эотаэлей. Никто не покушается на ваши обычаи. Мы предложили вам дружбу. Вы вольны принять ее или отказаться. Выбор за вами. Если решишь остаться, к тебе будут относиться справедливо. Если решишь уйти, так и уйдешь без всякой помощи.

Иоллан нахмурился, но ничего не сказал.

— Вот упрямый дурак, — прошептал Кинан.

— Пусть подумают, — сказал Лью, отворачиваясь.

Мы с Кинаном последовали за ним, но не прошли и десятка шагов, как вождь Эоталей крикнул:

— Мы принимаем ваше предложение. Мы остаемся, но только до тех пор, пока не наберемся сил и не сможем идти дальше.

Лью обернулся.

— Хорошо. Делайте, как считаете нужным. У нас к вам нет никаких требований.

Мы привели их к жилищам на лугу и устроили на ночлег. Я хотел дать им собственный дом, но Лью воспротивился.

— Нет, пусть лучше рассеются среди нас — скорее проникнутся общими заботами. В Динас Дуре никто не должен чувствовать себя чужаком.

Я согласился. Мы рассредоточили беженцев потеснив народ в каждом доме. Так за один день нас стало вдвое больше, и крыши уже четырех домов украсились уютными дымами. Когда ледяной ветер по ночам завывает в деревьях, как-то теплее жить не так свободно, зато рядом с товарищами.

Соллен выдался холодным и мокрым, но нас это не очень беспокоило. В домах было уютно, огонь горел ярко. Часто по вечерам мы собирались в самом большом доме, я брал арфу и пел. Пел песни, которые пели в этом мире с его начала. Вспоминал «Сказку о птицах Рианнон» и «Фонтан Матонви»; пел «Манавиддан и Тлвит Тег», «Кун Аннун», «Сказку о серебряном колесе Арианрод» и многие, многие другие. Весь холодный Соллен мы провели с песнями, а потом дни постепенно стали длиннее.

К тому времени, когда Гид уговорил молодые зеленые побеги вылезти из земли, беженцы уже не заикались об уходе. Они практически полностью растворились среди нас; их упрямство, порожденное гордостью и страхом, сменилось решимостью взять на себя работы по обустройству нашего поселения. Они стремились отплатить за доброту, с которой их приняли, выражая благодарность изнурительным трудом: подготовка долины под посевы, работа на веслах лодок с камнем для свай кранногов, уход за волами и лошадьми, рубка леса, вспашка земли, приготовление пищи, уход за скотом.

Всюду, где находилась какая-то работа, тут же возникал один из Эотаэлей, и выполнял ее неутомимо и тщательно. Они работали усерднее рабов. Действительно, сделай мы их рабами, они бы ни за что не работали так.

— Они другие, Кинан, не такие как мы, — заявил Лью однажды, когда осматривал свежевспаханные поля. — Я никогда не видел, чтобы люди так изнуряли себя работой. Они платят нам своим усердием.

— Ну, значит, и нам придется постараться, — ответил Кинан. — Не подобает благородным кланам Каледона позволять кому-то превосходить нас в чем бы то ни было.

Алан Трингад, стоявший неподалеку, услышал это и громко заявил:

— И не думай превзойти эотаэлей; для начала попробуй обогнать ретанцев. Только это напрасная затея.

Кинан гордо выпрямился.

— Если бы жители Ллогриса были столь же трудолюбивы, как и хвастливы, я мог бы тебе поверить. Но пока я что-то не видел ничего такого, что могло бы меня убедить.

— Неужто и впрямь, Кинан Маче? — возразил Алан. — Тогда открой глаза, приятель! Поле само себя вспахало? Дерево само себя срубило? Бревна сами покатились к озеру?

— Открыл, но полагал, что скорее увижу самопашущий плуг, бревна, направляющиеся к озеру, чем топор или бычье стрекало у тебя в руках, Алан Трингад!

Окружающие расхохотались ответу Кинана.

Кто-то призвал Алана заставить Кинана взять свои слова обратно.

— Брат, ты ранил меня в самое сердце своими опрометчивыми словами, — признал Алан серьезным тоном, соответствующим предполагаемой серьезности его раны. — Я вижу только один способ спасти свою честь. Давай померяемся дневной работой, и тебе придется признать, что ты поспешил со своими обвинениями.

— Ну что же, — ответил Кинан, — посмотрим, кто из нас лучше. — Он повернулся ко мне. — Завтра мы будем пахать, рубить лес и возить бревна. Работаем от восхода до заката. А ты нас рассудишь.

— Согласен, Алан? — спросил я.

— Само собой, — беззаботно ответил Алан. — Мне как-то все равно: один день, семь дней или даже семьдесят семь! Это для меня не проблема! Но одного дня вполне хватит. Не хочу чрезмерно утомлять Кинана. Мы же знаем, как он ценит свой отдых!

Ответ Кинана был довольно резким.

— Ценю твою заботу, Алан Трингад, но ты не беспокойся. Сколько бы мне не пришлось вспахать, отдохнуть я всегда успею, пока ты будешь запрягать волов!

— Быть по сему! — поспешил я пригасить назревающий скандал. — Завтра мы все посмотрим на это чудо. И увидим, кто достоин встать вровень с Эотаэли.

В тот вечер за ужином заключались пари. Ритани ставили на Алана; Галаны — на Кинана. И те, и другие обступили своих ставленников, всячески их подбадривая. Эотаэли в соревновании не участвовали, поддерживая то Кинана, то Алана в зависимости от настроения.

Кинан и Алан хорошо выспались той ночью. Поднявшись на рассвете, оба пошли к загону для быков. Запрягли, навесили плуги. За ними следовала толпа, всем было интересно, чем закончится поединок. Дети крутились под ногами, оглашая долину громкими криками и визгами.

Добродушно подначивая друг друга, соперники взялись за ярмо, и состязание началось. Кинан справился со своей упряжкой, когда Алан запряг только первого из своих волов. Выводя упряжку из загона, Кинан крикнул через плечо Алану:

— Привыкай смотреть на меня сзади, брат. Моя спина — это все, что тебе достанется сегодня!

— Как-то меня твоя задница не вдохновляет, Кинан Маче! Но я, пожалуй, посмотрю на нее, когда ты будешь кланяться мне, признавая поражение.

Кинан, посмеиваясь, вышел из загона. Он повел своих волов на участок земли, который накануне расчистили под вспашку; остановился, взглянул на небо, вонзил лемех в землю и взял в руки длинную ивовую ветку.

— Ну, пошли! — вскричал он, и я услышал, как с тихим вздохом отвалился первый пласт земли. Волы дружно вздохнули, а до меня донесся запах хорошего чернозема. Тут же пробудилось мое внутреннее око. Я видел, как волы опустили головы. Плуг пошел вперед; Кинан, держась за рукоять, навалился телом на лемех, и волы потащили плуг по траве. Землю прорезал первый черный шрам.

Кинан провел прямую глубокую борозду до конца расчищенного участка. Развернул волов и пошел обратно под громкие выкрики зрителей. Он уже заканчивал вторую борозду, когда Алан только начал пахать.

— То торопись, друг Алан, — крикнул Кинан, — это поле скоро закончится.

— Ты знай себе паши, Кинан Маче, — с улыбкой ответил Алан. — Пока ты будешь возиться с этим полем, я еще два вспашу.

Все засмеялись, но те, кто поддерживал Кинана, начали повышать ставки. Сторонники Алана не повелись на это, сохраняя ставки прежними.

Алан вышел к началу своего участка пахоты, установил лемех и подошел к головному волу.

— Дорогие мои звери! — воззвал он в полный голос, чтобы все могли услышать. — Посмотрите на всю эту прекрасную землю перед вами. Посмотрите на прекрасное голубое небо и восходящее солнце. Хороший день для пахоты. В этот день вы сотворите чудеса. Давайте покажем этим ленивым увальням, как готовить поле! — Он поднял ком земли, раскрошил его в руках и натер землей морды волов.

Некоторые из наблюдавших рассмеялись, а кто-то крикнул:

— Алан, ты хочешь, чтобы они прогрызли борозду в поле?

Дерзкий Ворон не ответил, но склонился к шее вола и что-то прошептал ему в самое ухо, а затем занял место за плугом. Он не стал кричать и бить волов палкой, а просто цокал языком.

По его тихой команде звери двинулись вперед. Плуг плавно рассек землю, а Алан Трингад шел сзади, напевая волам что-то ласковое. Так они дошли до конца поля, повернули и пошли назад — и все это совершенно не прикладая усилий. Кинан тратил на ту же работу намного больше сил.

Волы Алана двигались уверенно, взрезая густую траву и прокладывая одну прямую борозду за другой. Кинан, со своей стороны, пробил борозду до конца, развернул упряжку и, щелкнув ивовым прутом, пошел обратно. Плуг в руках Кинана дергался, когда лемех натыкался на камни. Мне показалось, что он давит на плуг слишком сильно — как будто помогая ему входить в землю, а земля сопротивляется. Алан со своими разговорами не торопился, но мало-помалу догонял Кинана.

Они пахали. Плодородная почва отваливалась с лемехов их плугов длинными, непрерывными завитками. Птицы с удовольствием расхаживали за плугами, кормясь червями. Солнце поднялось выше, потеплело. Кинан заметил, что отвоеванное поначалу преимущество сокращается, и удвоил усилия. Он кричал на волов, колотил их ивовым прутом, загоняя зверей все сильнее. Волы совсем опустили головы; их огромные мускулистые тела тяжело тянули плуг.

Несмотря на немалые усилия, Кинан не смог помешать Алану нагнать себя… а потом и перегнать. Сторонники Алана громкими криками приветствовали последнюю борозду. Алан помахал им рукой, отцепил плуг и повел волов в загон. Кинан, стиснув зубы и насупившись, закончил свой участок, отпустил своих волов и поспешил за Аланом, уже исчезавшим в лесу с топором в руке. За ним тянулся длинный хвост болельщиков.

— Работают сегодня только Кинан и Алан, — заметил я, когда все отставшие поспешили за Кинаном.

— Должен же у них быть день отдыха, — ответил Лью. — Они его вполне заслужили. — Он стал задумчивым. — В моем мире, — медленно произнес он, — людям предоставляется день отдыха — один день из семи. В прежние времена это был дар, ревностно охраняемый, но сейчас его уже не считают таким.

— Один день из семи… — я обдумывал идею. — Это необычная практика, но известная. Барды время от времени высказывают подобные мысли, а короли издают указы для своего народа.

— Ну и давай издадим такой указ.

— Быть по сему! Один день из семи жители Динас Дура будут отдыхать от трудов, — согласился я.

— Надо рассказать остальным, — предложил Лью. — Только не сейчас. Пойдем, поддержим Кинана, а то без нас ему не победить.

На складе возле озера Кинан долго выбирал топор по руке. Мы присоединились к нему, и он с топором в руке погнал волов в лес по тропинке на берегу озера.

— Молодец, Кинан, — сказал ему Лью и добавил: — Я все-таки думал, что ты закончишь пахоту раньше Алана.

— Да я думал, что вообще никогда не закончу! Никогда не попадалось такой твердой земли. Видел, какие там камни? Валуны! А эти волы — самые упрямые звери на свете!

— Не бери в голову, брат, — сказал Лью. — Ты его обязательно обойдешь. Когда у тебя топор в руках, тебе нет равных!

— Да я и не беспокоюсь. Что мне какой-то Алан Трингад? — Кинан фыркнул. — Пусть рубит как хочет, я все равно повалю больше деревьев!

К тому времени, как мы добрались до вырубки, Алан уже неплохо продвинулся. Большая сосна наклонилась и готова была упасть. Зрители азартно подбадривали Ворона, поощрительно вскрикивая при каждом ударе.

Кинан выбрал дерево, плюнул на руки, взял топор и легкими, ритмичными ударами начал рубить. Его болельщики поддерживали своего претендента, и вскоре поляна зазвенела от стука топоров и возгласов зрителей.

Дерево Алана рухнуло первым — к великой радости поклонников. Не теряя ни минуты, он принялся сучковать ствол. Срубив крупные ветки, он одним ударом снес верхушку и закрепил цепь, накинув другой конец на ярмо воловьей упряжки. Поцокал языком и на несколько шагов отогнал волов. Бревно послушно перевернулось, и Алан быстро закончил обрезать остальные ветки. Подбежал к упряжке и вытащил бревно с поляны.

— Не беспокойся, Кинан, — крикнул он, проходя мимо. — Оставлю тебе деревца потоньше.

— Не думай обо мне, Алан Трингад, — ответил Кинан сквозь стиснутые зубы. Он сильно взмахнул топором, и лезвие вонзилось слишком глубоко. У его ног уже лежала приличная куча щепок. — Когда закончишь, я буду ждать тебя с чашей в руке.

— Брат, не мог бы ты уточнить, в чьей руке будет чаша? — Алан остановился.

Кинан сильно взмахнул топором. Отделился еще один толстый кусок ствола.

— Боюсь, люди сочтут меня вором за то, что я украл у тебя первенство, — ответил он.

— Да пусть называют как хотят, — хохотнул Алан. — Ставлю пару золотых браслетов против твоего торка, а?

Некоторые из знавших Кинана, начали перешептываться. Голубые глаза Кинана потемнели, улыбка застыла на губах.

— Твое золото не стоит и десятой части моего торка, — угрюмо объявил он.

— Тогда три браслета.

— Семь, — заявил Кинан, дернув усом.

— Четыре.

— Не меньше пяти, — потребовал Кинан. — И два кольца в придачу!

— Заметано! — Алан засмеялся и поцокал волам. Звери дружно пошли, волоча за собой бревно.

Кинан вернулся к своему дереву. Если он и раньше не отлынивал, то теперь рубил с удвоенной силой. Лицо у него покраснело под стать рыжим волосам; и вообще он как-то весь ощетинился.

— Боюсь, Алан решил его судьбу, — заметил Лью вполголоса. — Может, Кинан и позволит ему опередить себя, но со своим торком точно не расстанется.

Под звуки топора Кинана Лью рассказал мне, как подружился с ним в школе воинов Скаты.

— Это случилось как раз из-за этого торка. Тогда он ценил его выше собственной жизни, а сейчас, мне кажется, немного пониже. — Он усмехнулся воспоминанию. — Он тогда был невыносим! Высокомерный, напыщенный… Точно тебе говорю, Тегид, солнце никогда не заходило над его тщеславием.

Раздался громкий треск и долгий, низкий стон; дерево накренилось и рухнуло на землю.

Кинан, не теряя времени, начал обрубать ветки. Под ободряющие крики его сторонников он привязал ствол к повозке, перекатил его и закончил обрубку, срезав верхушку дерева, когда волы уже начали его тащить.

Пока Кинан отвозил свое бревно к воде, Алан вернулся на поляну и взялся за следующее дерево. Впрочем, довольно быстро к стуку его топора присоединился топор Кинана, бегом вернувшегося на делянку. Алан не подозревал, как задел Кинана, но скоро догадался. Следующим упало дерево Кинана; он успел очистить ствол от веток, прежде чем Алан срубил свое.

Поклонники Кинана радостно завопили, когда он утащил бревно. Поклонники Алана начали поторапливать своего ставленника, и он начал живее махать топором. Дерево затрещало и рухнуло. Обрубка ветвей не заняла много времени, и скоро волы потащили очередное бревно.

Борьба принимала серьезный характер. Оба соперника валили, зачищали, обрубали макушки и оттаскивали бревна с поляны к берегу озера, останавливаясь лишь для того, чтобы глотнуть воды. Солнце поднялось выше, теперь лесорубы обливались потом. Оба сняли сиарки и продолжали рубить деревья, сражаясь, как воины в бою. Собственно, они и были воинами. Торк Кинана сверкал у него на горле; Синий ворон на руке Алана, казалось, взлетал, когда мышцы мощного тела напрягались под кожей.

Ставки удвоились, потом утроились — сначала в сторону одного претендента, потом другого, в зависимости от того, кто в данный момент владел инициативой. На этот раз в пари участвовали даже эотаэли. Лью влился в толпу шумных зрителей, а я отошел в сторонку и сел, прислонившись спиной к пню.

Над лесной поляной то и дело вспыхивали крики. Люди радовались успехам своих ставленников. Крики отдавались у меня в голове, словно вопли победившего военного отряда. И мысленным взором я увидел Динас Дур, мощный, гордо вздымающийся над гладью озера. Я видел поля в долине, охотничьи угодья в лесах на склонах Друим Вран. Я видел, как отважные люди занимали место среди великих и сильных мира сего.

Когда я очнулся от размышлений, оказалось, что вокруг никого нет. Солнце ушло, поляна погрузилась в тень. Неподалеку я слышал голоса людей, сопровождавших Алана и Кинана с волами, тащившими срубленные бревна. Я уже собрался подняться, когда меня взяли за руку.

— Я думал, ты ушел, — прозвучал голос Лью. — Ты спал?

— Нет, — ответил я. — Но сон видел.

— Ну, пойдем. Солнце скоро сядет, вот-вот объявят победителя. Такое пропускать не стоит.

Мы поспешили по тропе к берегу озера. Там было полно народу. Все ждали окончания соревнования.

Бран Бресал взял на себя обязанности распорядителя.

— Итак, испытание на сегодня заявлено тройным: вспашка, рубка леса и вывоз бревен. Мы с вами наблюдали ход соревнования от восхода до заката… — Он замолчал, заметив нас, и шагнул навстречу Лью.

— Продолжай, продолжай, — дружелюбно кивнул ему Лью. — Ты прекрасно начал.

Но Бран сказал только:

— Господин, тебе решать, кто победил.

— Ну что же… — Лью влез на штабель бревен. — Солнце садится; работа окончена, — сказал он, и его голос легко перекрыл все другие звуки. — Вспаханы два поля. Количество борозд на каждом равное. Мое мнение: в пахоте счет равный.

— Так не пойдет! — крикнул Кинан. — У меня на поле оказалось полно камней! Пахать было труднее. Так что победа моя!

— Я начал позднее, но закончил первым, — возразил Алан Трингад. — И у меня поле было такое же, как у него. Счет должен быть в мою пользу.

Обе партии болельщиков заспорили. Но Лью заявил:

— Испытание подразумевало объем работы, а не ее сложность. Число борозд равное, значит, и победа поровну. Надо смотреть на другие результаты.

— Посчитайте бревна! — крикнул кто-то. Толпа тут же подхватила призыв: — Бревна! Бревна! — Но крики быстро стихли.

— Хорошо, — согласился Лью, — пусть бревна решают. Бран, пересчитай.

Сначала Бран подошел к штабелю Кинана и начал считать, касаясь каждого бревна рукой:

— Одно… два… три… четыре… пять… — Толпа ждала, затаив дыхание. — Девять… десять… одиннадцать… двенадцать! Кинан Маче срубил и сложил двенадцать бревен!

Сторонники Кинана разразились одобрительным ревом. Кинан что-то крикнул Алану, но слова затерялись среди шума. Лью, все еще стоя на штабеле, жестом призвал к тишине. Когда толпа снова замерла, он сказал:

— Итак, Кинан заготовил двенадцать бревен. Теперь посмотрим, что у Алана.

Бран перешёл ко второму штабелю и начал счет.

— Одно… два…. — но закончить не успел.

Его прервал ужасный рев трубы, долетевший с вершины хребта, как рев бешеного быка. Звук разнесся над озером и над всей долиной.

Глава 19. ВТОРЖЕНИЕ

Все взгляды немедленно обратились к хребту. Боевой рог прозвучал снова и пронесся над долиной, словно дрожь страха. Сразу же перед моим внутренним взором предстал образ огненного неба, красного и золотого с заходящим солнцем, и войска, выходящего из леса — кто пешком, кто верхом: сотня вооруженных людей. Я видел, как сверкают щиты в уходящем свете. Я видел и предводителя во главе своих воинов, и его конного телохранителя.

Лью приказал воинам взять оружие, а остальным бежать к кранногам. Там еще не было деревянных стен, но на островах людям были бы в большей безопасности, чем в домах на берегу. Вороны помчались вооружаться, а все остальные кинулись к озеру. Кинан приказал своим воинам привести лошадей, и весь лагерь пришел в смятение, поскольку воины носились туда и сюда, собирая копья и мечи и набрасывая на лошадей поводья. Мужчины спускали лодки на воду, а женщины суетились, прижимая к себе младенцев. Дети вопили, пока лодки отходили от берега.

— Встретим их на лугу! — крикнул Кинан, прыгая в седло.

— У ручья, — уточнил Лью. — Нужно дать людям время добраться до крепости.

Гаранау принес Лью меч и привесил на бедро под левую руку. Лью кивнул и отослал его.

— Двадцать против ста, — сказал Лью, когда я подошел к нему. — Что думаешь о наших шансах, Тегид?

— Я думаю, было бы разумнее подождать и посмотреть, что это за люди и зачем пришли сюда, — ответил я.

Он перестал затягивать подпругу.

— Ты что-то увидел?

— То же, что и ты: воины, направляющиеся в наше селение. Но они объявили о своем приходе трубой, — заметил я. — Не находишь это странным, если учесть, что внезапность нападения — это уже половина победы?

Лью дернул ремень здоровой рукой.

— Хотят нас напугать. Надеются, что мы сдадимся без боя.

— Возможно, но скорее хотят предупредить.

Вернулся Кинан.

— Это вызов, а не предупреждение, — заметил он. — Надо вступить в бой, пока нас не окружили. А там, говорить с ними или сражаться, вам решать.

Лью размышлял, взвешивая последствия решения. Кинан беспокойно поерзал.

— Надо сражаться, — настаивал он. — Их больше. Нельзя позволить им окружить нас.

— Ну и что ты решаешь? — спросил я.

— Кинан прав. В гости с обнаженными мечами не ходят. Надо их встретить.

— Точно! — Кинан дернул поводья. — Вперед! — Лошадь унесла его прочь.

Прибежал Род и привел чалого жеребца. Он передал поводья Лью, подставил руки и забросил его в седло; подал щит, который Лью прикрепил к своей увечной руке, а потом подал Лью копье с толстым древком.

Подъехал Бран Бресал на горячей желтой кобыле.

— Вы будете с нами, лорд Лью?

— Обязательно.

Боевой рог издал очередной рев. Лошади топтались, трясли головами и косились на берег.

— Поддержи нас, Тегид, — сказал Лью.

Я поднял посох.

— Да будет твой клинок быстрым и легким. Пусть твое копье летит в цель!

Бран развернул лошадь, пристроился рядом, и они поскакали прочь. Я пошел по берегу к причалу, где последние люди ждали возвращения лодок, перевозивших людей в безопасное место. Услышал быстрые шаги и обернулся. Подошел Род с копьем в руке и встал рядом.

— Я должен оставаться с тобой, — пробормотал он, и я понял, что он разочарован заданием присматривать за слепым бардом вместо того, чтобы участвовать в сражении.

— Не беспокойся, Род, — сказал я. — Отсюда мы будем видеть, что там происходит.

Он странно на меня посмотрел. Но мне не хотелось объяснять про мое внутреннее зрение. Лодки вернулись, забрали последних людей, но один из мужчин крикнул:

— Пусть уходят без нас. Мы остаемся.

Род передал мне его слова и спросил:

— Что ты собираешься делать, господин?

— Держись рядом. — Я повернулся спиной к озеру и пошел к лугу. Род шагал справа, украдкой поглядывая на меня, пытаясь понять, как и что я вижу.

Лью, Бран и Вороны двинулись к Друим Вран через луг. Кинан и отряд галанов сместились южнее Воронов. Пришельцы направлялись к ручью. Шли они довольно медленно, конные воины впереди, с оружием наготове.

— У меня получается два раза по пятьдесят и еще десять, — сказал я.

— Да, — ответил Род, быстро прикинув численность противника, и удивленно взглянув на меня.

Блик заходящего солнца вспыхнул на металле перед моим мысленным взором, и труба прозвучала еще раз: громко, болезненно, как рана. Враги с криком бросились вперед. Лошади пересекли ручей и выехали на луг, их копыта стучали по земле барабанной дробью.

Вороны пришпорили лошадей и бросились навстречу захватчикам. Лью был с ними. Они пронеслись над свежевспаханной землей, копыта лошадей высоко выбрасывали землю. Их стремительная атака захватывала дух. Как хорошо брошенное копье, они летели прямо и верно. Ряды врагов сбились плотнее, готовясь к встрече. Копья сверкали смертоносно и жестоко.

Я замер, ожидая столкновения. В последний момент Бран увел Воронов в сторону, нацелившись на что-то, невидимое мне. Враги, заметив этот маневр, поняли, что перестраиваться поздно.

Послышался пронзительный вопль, так кричит орел, падающий на добычу. Звук меня удивил: он был острым, как клинок, пронзающий ухо и сердце. Я никогда раньше не слышал боевой клич Воронов.

Линия нападающих дрогнула. Захватчики растерялись. Лошади начали спотыкаться, некоторые сбрасывали незадачливых всадников. Упавшие старались откатиться в сторону, чтобы не попасть под копыта.

Центр вражеской линии словно таял, ошеломленный налетом Воронов. Кинан мгновенно сообразил, что открылось ядро атаки и ударил туда. Люди, которым едва удалось увернуться от Воронов, оказались лицом к лицу с ужасом, летящим на них.

Нападавшие не выдержали и побежали обратно через ручей. Однако всадники развернули лошадей и опустили копья. Два отряда сшиблись. Земля, казалось, задрожала. Я услышал треск, словно раскололся ствол дерева. Воины Кинана успели набрать такую скорость, что просто смели нападавших.

— Ого! Ура! — заорал Род, подбрасывая копье. — Наша взяла!

Если атака Воронов походила на удар ножом в бок, то удар Кинана был подобен молнии. Центр пришельцев оказался разбит, даже не вступив в бой. Вражеский командир дал сигнал об отступлении. Грамотно. Им необходимо перегруппироваться, иначе не объединить разорванные линии. Только Бран не собирался предоставлять им такую возможность. Он успел обойти врага, и теперь бывшие нападавшие оказались снова лицом к лицу с летящими Воронами.

В рядах врагов началась паника. Бежавших топтали кони Воронов. Ни о каком продолжении атаки и речи идти не могло. Линия смешалась, центр раскололся. Враги бежали через ручей, пытаясь укрыться в лесу. Их командир стремился удержать бегущих. Я видел, как он отдавал приказы своим людям, тщетно пытаясь собрать силы перед новым ударом Воронов.

Труба прозвучала раз, и еще раз. Только ответил на сигнал Кинан. Рыжий смутьян махнул копьем, и воины Галаны ринулись вперед, словно буря, развевая плащи и сверкая щитами.

Из леса показалась одинокая фигура на пегой лошади. Сердце мое пропустило удар и заколотилось, как бешеное. Я застонал, пошатнулся и оперся на посох, чтобы не упасть. Род подхватил меня.

— Что случилось? Ты ранен?

— Прекрати!

— Что? — непонимающе выдохнул он.

Я схватил его за руку.

— Мы должны остановить это!

— Что остановить? Битву? — не понял он, но я уже бежал к ручью. Достигнув вспаханной земли, я споткнулся. Здесь быстро не побежишь. — Подожди, Лью, остановись! — кричал я.

Возможно, слепой бард, торопящийся по вспаханному полю, привлек чье-то внимание. Не знаю. Но Лью повернулся в седле, осматривая луг.

— Лью! — рыдая, прокричал я.

Он увидел, как я бегу к нему, и что-то крикнул Брану. Я глубоко вздохнул и закричал изо всех сил:

— Это Калбха!

Наверное, он меня услышал, потому что остановился и повернулся на крик.

— Это Калбха! — снова закричал я, указывая на одинокого всадника посохом. — Калбха! — Я торопливо ковылял через поле.

— Да что с тобой такое? — возмущенно кричал мне вослед Род.

— Это ошибка! — Попытался объяснить я, и мы, теперь уже вдвоем, помчались к ручью.

Ручей перешли вброд. Когда мы выбрались на сушу на другой берег, я услышал долгий звук сигнального рога Эмирна, одного из воинов Брана. Еще один короткий звук рога остановил Воронов, готовых к атаке.

Лью поскакал мне навстречу.

— Тегид! — закричал он еще издали, — ты уверен?

— Это Калбха! — Я ткнул в сторону приближающегося всадника посохом. — Это же его лошадь! Посмотри внимательно! Ты нападаешь на друга!

Лью повернулся и всмотрелся туда, куда я указывал.

— Clanna na cú! — воскликнул он. — Что он тут делает? Остановись, Кинан! — закричал он.

Лью вздернул лошадь на дыбы и развернул ее. Хлопнув зверя по холке, он понесся останавливать атаку Кинана. Бран как раз скакал ему навстречу, и Лью на ходу успел что-то крикнуть ему, а затем погнал коня дальше. Бран скомандовал Эмирну, и тот опять затрубил в рог.

Я посмотрел вслед отряду Кинана, преследовавшему врага, но успел заметить лишь проблеск рыжих волос. Мое внутреннее зрение померкло. Я снова ослеп.

— Род! — заорал я. — Ты где?

— Здесь, господин, — ответ пришел из-за спины.

— Род, я ничего не вижу! Рассказывай, что происходит!

— Но я думал…

— Не время! Просто рассказывай! — Он молчал. — Кинан все еще преследует врага?

— Да, господин… Нет, стойте! Останавливается!

— Говори, говори, Род, не молчи. Рассказывай все, как раньше.

— Лорд Кинан привстал в седле; смотрит по сторонам. Кричит что-то; далеко, не слышно… Что-то приказывает. Воины останавливаются. Он едет вперед один. Наверное, хочет поговорить с Лью… да.

— А где тот, на пегом жеребце? Что он делает?

— Остановился. Сидит на лошади и ждет.

— Опиши мне его. Как он выглядит?

— Не могу, господин, слишком далеко.

— Ладно. Дальше!

— Лорд Лью и лорд Кинан едут навстречу друг другу. Лью машет своему отряду, подает знак мира. Галаны останавливаются, и Кинан сейчас подъедет к Лью.

— А что Бран?

— Вороны отходят, — Род помолчал. — Едут к павшим. Останавливаются. Вот лорды подъехали к незнакомцу.

— Веди меня к ним, — приказал я, дергая его за рукав. — Быстрее!

Род шел впереди, и я крепко держал его за плечо.

— Подъезжают. У Кинана копье вверх. Незнакомец ждет их.

Земля пошла вверх, начался подъем к гребню. Род остановился.

— Осторожнее. Здесь павший воин. Он мертв, господин.

Мы поспешили дальше. Я попросил своего проводника продолжать говорить.

— Они встретились. Разговаривают…

— Что, Род? — Проводник молчал. — Что там? Говори же!

— Глазам не верю, лорд бард, — пробормотал он.

— Ну же! Что произошло?

— Они… они… — забормотал он, — они обнимаются!

Меня отпустило.

— Ох, Род, слава богам. Идем. Нам надо к ним.

Лью и незнакомец спешились и разговаривали друг с другом, когда мы добрались до места.

— Вот Тегид пришел, — сказал Лью. Я шагнул на звук его голоса и почувствовал его культю у себя на локте.

— Привет, Калбха, — сказал я. — Если бы мы знали, что это ты, никакого боя бы не было! Столько хороших людей зазря положили!

— Твоя правда, Тегид Татал. Я виноват; долг крови только на мне. — Его раскаяние было искренним; это чувствовалось по голосу. — Мне жаль. Хоть я король без королевства, клянусь честью, я найду способ заплатить виру любыми средствами.

— Калбха, — сказал Лью, — сейчас не до возмещения ущерба. Мы-то не пострадали.

— Мы не потеряли ни одного человека, даже раненых нет, — вступил Кинан.

— Так что проси прощения только у своего народа, — подытожил Лью. — Мы, конечно, сожалеем, что участвовали в этом бою, но нашей вины здесь нет.

— Лорд Калбха, — сказал я, — ты забрался очень далеко от дома.

— У меня больше нет дома, — мрачно пробормотал он. — Нет у меня ни земель, ни королевства. Земли захвачены, народ изгнан. — Его голос дал трещину, как расколотый дуб.

— Моя королева… моя жена умерла.

— На него Мелдрин напал, — пояснил Лью, хотя я уже и так догадался, что услышу.

— Да, Мелдрин… он не только на меня напал, на всех остальных в Ллогрисе тоже, — проговорил король Круина. — Мы продержались сколько могли, но его люди лучше вооружены, да и больше их. Многие примкнули к нему. Он навязывал им союзы. Мы сопротивлялись, но безрезультатно.

— Откуда ты знал, куда идти? — спросил я.

— Мы слышали, что на севере, в Каледоне, есть убежище.

— Тогда почему ты пришел с мечом, король? — взревел Кинан.

Калбха в ответ простонал.

— Я боялся… Я ошибся.

— Идиот! — прошептал Род рядом со мной.

К нам подошел Бран. Лью вопросительно взглянул на него.

— Восемь погибших, — доложил командир Воронов. — Шестеро раненых. Ими занимаются.

— Долг крови только на мне, — пробормотал Калбха. — Мне стыдно.

— Сколько с тобой людей? — спросил Лью.

— Триста, не считая детей.

— Три сотни! — удивленно повторил Род.

— И где они? — спросил Лью.

— Ждут в лесу.

— Собери их и веди к озеру. Мы принимаем их.

— Куда нам столько народу? — вслух изумился Родд. — Три сотни…

— Там не только Круин, — поспешил добавить Калбха. — На пути нам попадались другие: Аддани и Мерериди. Они лишились господина, у них не было никакой защиты. А в холмах бродят Мауртони, Катрини и Неифиони… мы их видели. — Он замолчал, словно только сейчас постиг всю глубину бедствия Ллогриса. — Весь Ллогрис в смятении — ни один уголок нельзя считать безопасным.

Я вспомнил пророчество: «Ллогрис утратит повелителя»…

— Понимаю, мой приход не к добру, — мрачно произнес Калбха. — Когда Мелдрин покончит с Ллогрисом, он обратит взгляд на Каледон. Он не уймется. Хочет стать правителем всего Альбиона. — С этими словами король Круина сел на коня и отправился в лес за своими людьми.

Так началось вторжение в Динас Дур.

Глава 20. БЕШЕНЫЙ ПЕС ХАОСА

Калбха скрылся в лесу, а мы вернулись к озеру, чтобы дождаться его людей. Вскоре они начали выходить из-за деревьев. Их было много; племена, кланы и семьи, пережившие бессмысленные грабежи Мелдрина. Усталые, измученные путешествием, они шли, с неохотой покидая укрытия. Но заходящее солнце осветило их лица и наполнило светом глаза.

— Род прав, — заметил Бран, наблюдая, как ручейки беженцев сливаются в поток.

— Их слишком много. Как мы их прокормим?

— В лесу полно дичи, — заметил Лью, — а в озере — рыба. Выживем.

Кинан сомневался.

— Их нельзя здесь оставлять, — промолвил он. — У нас не хватит средств их содержать.

— Я уже сказал Калбхе, что они могут остаться, — ответил Лью.

— Clanna na cú, — проворчал Кинан. — День, максимум два. А потом пусть идут дальше. Не хотел я этого говорить, но кто-то должен сказать, брат: твое великодушие похвально, но безрассудно. Если они останутся здесь, умрут с голоду. Это же так просто.

— А если мы будем голодать вместе, — твердо сказал Лью, — то вместе и умрем. Ты это хотел сказать?

Кинан собрался отвечать. Я не мог его видеть, но представлял, как он качает головой или раздраженно проводит своими большими руками по растрепанным рыжим волосам.

— Все будет хорошо, брат, — успокоил его Лью и хлопнул по плечу. — Мы ведь для этого и создали это место. Подумай! Три сотни людей! Сколько рабочих рук! Да они возведут Динас Дур, как мы хотели!

— Если сначала не утонет под собственным весом, — пробормотал Кинан.

Позже, когда мы разместили вновь прибывших на ночь в десятках лагерей вдоль берега озера — мы сидели с мрачно молчаливым Калбхой и его унылыми военными командирами вокруг очага на кранноге. Мы удалились туда, чтобы спокойно обсудить положение, не опасаясь, что нас подслушают.

Мы ели хлеб и мясо и передавали чаши из рук в руки, ожидая, пока Калбха скажет нам то, что мы больше всего хотели услышать, то, что мучило его давно.

Эль сделал свое дело, и наконец язык Калбхи развязался. Он заговорил свободнее, а мы направили его на нужную тему.

— Мелдрин перебил бардов Каледона и Ллогриса, — сказал я. — Здесь он превзошел даже лорда Нудда, который убивал только тех, кто принадлежал Придейну.

— Он и нас хотел убить, — добавил Лью. — Так я потерял руку, а Тегид глаза.

— Мелдрин сумасшедший, — простонал Калбха. — Он захватывает земли и крадет скот; то, что не может унести, сжигает. За ним остаются только пожарища. Я видел головы воинов, сложенные кучей в рост человека, видел отрубленные руки, словно вязанки дров. Детей видел с отрезанными языками… — Он с мукой вопросил: — В чем их вина, что с ними так поступили?

Ответить было нечего, мы и не отвечали. Просто пили пиво и слушали тихое потрескивание огня перед нами.

— Расскажи, как все было, — мягко попросил Лью.

Калбха выхлебал остатки из чаши, вытер усы рукавом сиарка и начал.

— Они напали без предупреждения. У меня были разосланы дозоры, но, думаю, они погибли; во всяком случае никто из них так и не вернулся. Стояли часовые. В тот день, когда ты ушел, я приказал дежурить круглые сутки, так и пошло. Ты думаешь, если бы мы выступили против Мелдрина, как ты предлагал, мы могли бы успеть остановить его, пока он не набрал силу?

— Сколько воинов было с ним? — спросил Бран.

— Двести конных и триста пеших. — Калбха помолчал и добавил со злобой: — Большинство всадников были ретанцами. Они приняли командование Мелдрина. Извини, но ты сам спросил.

— Там, где царит несправедливость, — ответил Бран, — все должны взять на себя долю бесчестия. Я хорошо знаю, какое бремя лежит на мне.

Один из вождей Калбхи сказал:

— А ты видел, как твоего сына топчут копытами воины-ретани? — В голосе мужчины звучала неизбывная боль.

— Мне очень жаль, — мягко сказал Бран Бресал.

— Нам всем очень жаль, — проворчал Калбха. Он выпил еще и продолжил. — Мы защищали ворота и стены весь день — мне хватило ума не выйти против него в поле. Численный перевес на их стороне, так что мы бы не выстояли в открытом бою. Но я надеялся их сдержать. У нас потери были небольшие, припасов хватало, а против наших стен их лошади бесполезны. Мы продержались три дня, и могли бы держаться и дольше, гораздо дольше. Но Мелдрин нахватал заложников по мелким селениям и притащил их Блер Кадлис, а потом начал убивать прямо перед воротами крепости, и не просто убивать. Он раскалял железные прутья на огне, а потом протыкал кому горло, а кому живот. Они кричали… о, как они кричали! Вы хоть представляете, что это такое?

— Что было потом? — спросил Лью.

— Что я мог сделать? — горько спросил король Круина. — Я не мог позволить, чтобы мой народ так страдал. Я приказал атаковать. Нас всех могли убить, но это была бы смерть в бою, а не такая постыдная и мучительная.

Кинан энергично закивал.

— Лучше умереть с честью, как люди, чем позволять резать себя, как свиней.

— И свиней так не убивают, — вздохнул Калбха. — Думаете, он только мужчин пытает? Нет. Женщин и детей тоже…

— И что же ты сделал дальше? — спросил Лью.

— Мы атаковали их, — сказал, словно выплюнул, один из вождей Калбхи. Но Пес срубил нас, как саженцы.

— Пес? — Лью удивился. — Почему ты зовешь его Псом?

— Этот Мелдрин похож на бешеную собаку, — ответил воин. — Она бежит и на всех нападает. Великий пес хаоса.

— Мы многих потеряли, — продолжал Калбха. — Их было слишком много, и они хотели нас уничтожить.

— Как же вам удалось уйти?

— Нас спасли сумерки. Стало слишком темно, чтобы сражаться. Я собрал всех, кто мог идти или ехать верхом, и под покровом ночи мы бежали. — Калбха помолчал; он изо всех сил старался говорить ровным голосом. — Этот Пес не позволил нам даже бежать с позором. Он всю ночь нас преследовал, охотился на нас с факелами. Они убивали всех, счастливчиков пронзали копьями; раненых терзали собаками. — Голос Калбхи превратился в сухой шепот. — Моя жена, моя любимая… она не попала в число счастливчиков.

Ветер едва заметно шевелил воду в озере. Я слышал, как волны плескались о бревна краннога. Рассказ Калбхи камнем лег мне на сердце.

Прошло много времени, прежде чем король Круина заговорил снова.

— Я не знаю, как мы пережили эту ночь, — сказал он, понемногу обретая самообладание. — Но к рассвету мы сошлись и обнаружили, что Пес больше не преследует нас. Если бы он продолжал погоню, никто бы из нас не выжил. — Король тяжко вздохнул.

— И вы отправились на север, — сказал Лью, чтобы прервать тягостное молчание.

— Да, мы пошли на север. В Ллогрисе не осталось безопасных мест. Но я подумал, что если нам удастся затеряться в холмах Каледона, мы сможем спастись. Мы шли ночами, чтобы избежать встречи с разведчиками Мелдрина; мы шли много ночей, пока не добрались до Каледона. В пути мы видели многих других — кланы и целые племена бежали, либо скрывались в холмах и долинах, вместо того чтобы ждать, пока на них нападут и изгонят. — Калбха замолчал.

— Как ты узнал, что идти надо сюда? — спросил Лью.

— Катрини и некоторые другие слышали о том, что на севере Каледона есть убежище. Мы хотели его найти.

— Так зачем же вы напали на нас? — возмущенно воскликнул Кинан. Обида все еще сквозила в его голосе, но любопытства там было больше. — Если ты искал убежище, то, должен сказать, ты выбрал довольно странный способ поисков.

Вожди Калбхи заворчали, они посчитали подобный вопрос оскорбительным для своего короля. Но Калбха жестом заставил их замолчать.

— Это была моя ошибка, и я сожалею об этом, — сказал он. — Я опозорил себя и свой народ. И этот позор надолго останется со мной. — Он выпрямился; его голос приобрел твердость. — Я от вас ничего не требую, кроме науда.

Просьба о науде — серьезная просьба о помиловании, — которую может удовлетворить только король. Лью ответил со всей возможной деликатностью.

— Я услышал тебя, но я не король. Это ошибка, брат. Вас здесь никто не осуждает.

— Воины моего клана, мои родичи! Сегодня они лежат в земле! — воскликнул Калбха. — Их кровь меня осуждает!

— Лорд Калбха, — сказал я, — мы обещаем тебе мир. Обещание войны стало бы нашей самой большой неудачей.

Король Круина не торопился с ответом.

— Спасибо, Тегид Татал, — сказал он наконец, — но я знаю, что сделал. Я увидел здесь поселение, увидел лошадей и испугался того, как нас примут. Я боялся и от страха напал. Что бы ты не говорил, это уже ничего не изменит. — Он помолчал и закончил: — Я потерял надежду.

— Теперь ты здесь, — сказал Лью. — Все твои тревоги кончились.

— Верно. Все кончено, — скорбно согласился Калбха. — Я больше не достоин быть королем.

— Не говорите так, господин! — вскричал один из вождей Круин. — Кто еще смог бы привести нас в безопасное место?

— С этим справился бы любой трус, Тейрту, — ответил Калбха.

— Вы не трус, господин, — стоял на своем мужчина.

— Мы все трусы, Тейрту, — тихо ответил Калбха, — иначе Мелдрин никогда бы не набрал такую силу. Он взял через страх то, что мы не должны были дать ему через мужество.

В ту ночь мы спали под звездами — и еще много ночей после этого. Жилье для нашего растущего клана не построишь по мановению волшебной палочки. Но мы росли. Как и говорил Калбха, в холмах бродили бездомные племена. В Альбионе царил хаос; мужчины скитались по земле в поисках безопасности и утешения. Кланы южного Каледона и Ллогриса уподобились овцам, гонимым хищным псом. Я почти не сомневался, что рано или поздно они найдут дорогу в Динас Дур, безопасную гавань на севере.

И они находили. В Маффар, солнечный сезон, к нам пришли Мауртони, Катрини и Неифиони, первые, которых встретил Калбха. За ними последовали и другие: Денкани, Саранаэ и Винии с юго-востока; Ффотле и Марканти из плодородных центральных земель; Иучари с восточного побережья; Гоибнуи, Таолентани и Оириксени с высоких холмов северного Ллогриса.

Мы расспрашивали каждое пришедшее к нам племя и клан, выслушивали их скорбные рассказы. В каждой истории было одно и то же: Мелдрин, Бешеный Пес, бушевал на земле. Смерть и разрушение сопровождали его, а после оставалось опустошение.

Многие говорили, что слышали о нашем северном убежище. Когда мы спрашивали их, откуда они узнали, где нас найти, все ссылались на каких-то других советчиков. Казалось, слухи разносил ветер; люди, идущие по земле, услышали слово и последовали за ним. Мы держали совет, чтобы решить, что же нам следует делать, поскольку было ясно: это лишь вопрос времени, когда весть достигнет Мелдрина и он решит нас уничтожить.

— Мы не можем прятаться от него вечно, — сказал Кинан. — Он обязательно придет. Но если вдоль хребта мы поставим наблюдателей, то по крайней мере будем знать о его приближении.

Мы так и сделали.

Но предупредил нас не сигнальный огонь, а остатки небольшого клана на восточном побережье, пятеро братьев и их умирающая мать. Именно они принесли новости о кораблях с воинами, направлявшихся в Инис Скай.

Глава 21. НАПАДЕНИЕ НА ОСТРОВ

Внутренним взором я видел их: трижды по тридцать воинов, ждущих, пока корабли не подойдут к берегу. Грозная линия темных облаков нависала с востока; ветер развевал плащи. Но вода в защищенной бухте оставалась гладкой, как расплавленный свинец. Я обратил незрячие глаза к небу и увидел чистое голубое пространство, все еще сияющее над головой. Я почувствовал запах дождя в воздухе, а за близкими скалами шумели волны, разбиваясь о берег.

Четыре корабля с квадратным парусным вооружением и крепкими мачтами подошли ближе. Кроваво-красные паруса раздувались на ветру, и тихоходные суда будто неслись навстречу приближающейся буре. Наши лошади, почувствовав близкую грозу, трясли головами и рыли копытами песок. Двое мужчин и четверо мальчишек отведут их обратно в Динас Дур. Там будет ждать лорд Калбха. Лошади не понадобятся там, куда мы направляемся, а если вдруг нас ждет неудача, Калбхе они пригодятся.

На третий день после отъезда из Динас Дура корабли вышли нам навстречу из южного Каледона.

— Три дня пути вдоль хребта приведут вас к здешнему побережью, — наставлял нас Кинан, постукивая по земле палкой, которой только что рисовал очень грубую схему местности. — Вот здесь будут ждать корабли. — Он ткнул палкой в землю. — Четыре корабля — это все, что у нас есть, — добавил он.

— Четырех хватит, — твердо заявил Лью.

— Корабли все равно не смогут взять лошадей.

— Лошади нам не пригодятся, — ответил Лью.

— Нас немного против войска Мелдрина, — сказал Бран. — У него по крайней мере пятьсот человек…

— Если верить нашим наблюдателям, — скептически заметил Калбха, — они не сошлись в счете кораблей.

— Пусть Мелдрин берет с собой сколько хочет людей, — с нажимом произнес Лью, — а мы возьмем столько, сколько у нас есть.

— Но если вам придется выступить против него в бою… — настаивал Калбха. Король протестовал, потому что его решено было оставить присматривать за жителями Динас Дура.

Лью покачал головой.

— Однажды мы обязательно встретим Мелдрина на поле битвы, и тогда померяемся с ним силами. Но не сейчас. Тут важно не число. — Он поднялся, стряхивая пыль с рук. — Жди, Калбха, грядет день возмездия. — На том наш военный совет и завершился.

Кинан немедленно ускакал с четырьмя воинами в Дун Круах на юге, чтобы взять корабли отца. Следующие дни мы провели, готовя оружие и лошадей для поездки к побережью, ожидая дня нашего отъезда и спасая уязвленную гордость лорда Калбхи из-за того, что его не включили в боевой отряд.

Три дня спустя, на рассвете, мы отправились в путь вдоль длинного, гладкого, как стекло, озера через тихую долину. Плотная тьма моей слепоты — время от времени и без предупреждения — освещалась яркими образами окружающего меня мира: люди и лошади, движущиеся по зеленым долинам… серебристый туман, стекающий по склонам с высокого гребня… Яркий солнечный блик на блестящем наконечнике копья… воины в красных плащах с круглыми белыми щитами… сверкающее голубое озеро и синее небо с серыми облачками… сумерки крадутся по небосводу, и звезды горят, как костры, на огромной темной равнине…

А еще я слышал пронзительный крик орлов, парящих на ветру... приглушенный стук копыт лошадей по тропе и легкое позвякивание повода. Я слышал шутки мужчин, запасающихся хорошим настроением перед военными тяготами.

Конечно, план был рискованный, как и любой другой, учитывая наше сложное положение. Единственное наше преимущество, на котором мы строили расчёты, — внезапность. Других шансов поймать Мелдрина мы не видели, потому как если он будет знать, что мы с Лью выжили, станет осторожнее. Один шанс, единственный. Но если все пойдет по плану, нам хватит и одного.

Лью отлично знал остров. Шесть лет под опекой Скаты подготовили его к этой нашей авантюре. Он знал, куда могут незаметно пристать наши корабли; знал, какие холмы и долины обеспечат защиту; знал, как можно атаковать каэр с максимальной эффективностью. Наш план целиком базировался на знаниях Лью в области военной науки. Впрочем, Кинан знал остров не хуже.

Пока мы двигались вдоль хребта, я пытался — как и много раз раньше — заглянуть немного вперед, приподнять завесу будущего, чтобы увидеть, чего можно ждать от встречи с Мелдрином. Ничего я не увидел. Никаких видений, поэтому я оставил это занятие. Знание придет тогда, когда его дарует Дагда, не раньше. Быть по сему!

И вот теперь мы стояли и смотрели, как корабли Кинфарха входят в бухту — одну из множества укромных бухт, выгрызенных морем в скалах северного мыса. «У этого места должно быть название, — подумал я, слушая плеск волн и далекие раскаты грома: — Например, Куан Донеанн, Штормовой залив».

Лью стоял у воды и разговаривал с Браном. Потом он подошел ко мне, и его шаги четко прозвучали на галечном берегу.

— Этот человек нравится мне все больше и больше, Тегид, — сказал он, останавливаясь рядом со мной.

— Он — хороший командир, — ответил я. — Вороны взлетят по его команде, и он поведет их за тобой, куда бы ты ни повелел, брат.

Он не стал возражать.

— Тебе что-нибудь открылось об Инис Скай?

— Пока ничего, — признался я. — Но можешь быть уверен, если что-то будет, я тебе сразу скажу.

— Думаешь, это глупая затея?

— Да, — признался я. — Ну и что? Мы не можем оставаться в стороне, если есть хоть малейший шанс спасти их.

— Надеюсь, еще не поздно, — мрачно пробормотал Лью.

— Что бы тебе хотелось от меня услышать? Поведай мне свои желания, и я это скажу! — Я говорил излишне раздраженно, в основном для того, чтобы преодолеть неуверенность в голосе Лью. Неопределенность, как и сомнение, — это такая форма страха.

— Правду я хочу, — ответил Лью. — Как думаешь, что нас ждет?

— Правды хочешь? Так я тебе скажу правду — не знаю. Пока не прибудем на Скай, не узнаем!

— Поспокойнее, брат, — с обидой сказал Лью. — Я всего лишь спросил.

— Ладно. Я тебе вот что скажу, — сказал я, несколько смягчившись.

— Ты что-то увидел?

— Нет. Но если наш план сработает, пройдет немало времени, прежде чем Мелдрин осмелится еще на кого-нибудь напасть. Так что попытаться стоит.

Над водой прогремел очередной раскат грома, и эхо в утесах многократно повторило его.

— Плавание будет непростое, — проговорил Лью.

— Тем лучше. Никто не ждет, что кого-то понесет навстречу буре.

С пляжа донесся крик.

— Идем, — сказал Лью, — можно подниматься на борт. Нехорошо быть последними.

По самой кромке воды мы направились к кораблю. Лью шел с копьем и щитом, я — со своим посохом. Люди потянулись за нами и вскоре все оказались на борту. Предстояло нелегкое плавание, но ветер тянул свежий, а значит, путь не займет много времени. Море раскачало как следует, паруса выгибались и потрескивали, мачты стонали, острые носы кораблей бестрепетно встречали мощные удары волн. Весь этот день и долгую ночь волнение не стихало.

На рассвете над грифельно-серым морем уже показался серебристо-зеленый мыс Инис Скай. Однако мы не стали сходить на берег, а опустили паруса и стали ждать темноты. Солнце очень медленно двигалось по небу, или нам так казалось. Пока корабли качались на волнах, люди пытались спать или лениво поправлять заточку мечей. Примчалась туча, и только тогда солнце, полускрытое серым облачным плащом, с какими-то лохмотьями по краям, опустилось за край мира, чтобы начать путешествие по нижним приделам. Тьма сгустилась на востоке и быстро растекалась над водой. С острова нас больше нельзя было заметить. Лью подал сигнал, и корабли подняли паруса.

Мы подошли к Инис Скай с запада и зашли в бухту, указанную Лью. Воины спрыгнули за борт и по сильному прибою с трудом выбрались на берег. Стоянка здесь считалась не самой лучшей, поэтому дождавшись окончания высадки, корабли ушли в море. Воины собрались на узком берегу и под водительством Лью начали подниматься по расщелинам, засыпанным камнями. Добравшись до вершины, мы двинулись вглубь суши, чтобы к утру оказаться на намеченной позиции.

Мы довольно быстро шли без факелов, хотя многие спотыкались на неровной тропе в темноте. Лью вел отряд, безошибочно ориентируясь на местности: тремя колоннами мы спешили к назначенному месту, чтобы успеть до восхода солнца.

Неровная тропа сменилась длинным пологим спуском с холма, и лишь шорох раздвигаемой травы выдавал наше движение. Мы прошли ускоренным маршем через холмы, небольшие ручьи, вздыбленную заднюю часть острова и вышли на место вовремя. Пока люди отдыхали в лощине и ждали рассвета, Лью, Кинан, Бран и я поднялись на вершину холма, откуда открывался вид на поселение Скаты: несколько воинских хижин и подсобных строений — кухонь, зернохранилищ и складов — окружали большой зал с высокой крышей.

Я сидел спиной к склону холма, в то время как остальные лежали на животе, наблюдая, как рассвет постепенно освещает местность внизу.

— Он здесь. Мы не ошиблись, — сказал Бран. — На тренировочном дворе полно лошадей. Только что-то многовато. У меня получается около двухсот.

Кинан тихо выругался.

— Высокомерный пес! Давайте возьмем его прямо сейчас.

— Полегче, брат, — остановил его Лью. — Сначала Ската и остальные.

— Но он же ничего не подозревает, а мы готовы сражаться. И бежать ему некуда. Людей с ним столько, сколько есть, и больше не будет. Говорю же: надо атаковать! Сейчас мы можем победить.

— Не победить, а погибнуть, — холодно произнес Лью. — Сам подумай, Кинан, их в пять раз больше. Они просто задавят нас числом.

— Лучшего шанса у нас не будет, — проворчал Кинан.

— Послушай, — сказал Лью, — я презираю Мелдрина так же, как любого из его отряда. Но если нас убьют здесь по нашей глупости, сотни людей в Динас Дуре не дождутся нашего возвращения. У нас есть цель, вот ее и будем придерживаться. Согласен?

Кинан неохотно кивнул.

— А что, если их уже убили?

— Я не вижу признаков битвы, — сообщил Бран. — Не похоже, чтобы здесь сражались.

— Он мог убить их и без боя, — заметил Кинан. — С него станется.

Я перекатился на бок и присоединился к остальным.

— Мелдрин пришел сюда за чем-то, — предположил я. — И если он еще здесь, значит, не нашел того, что ищет.

— Тогда мы не опоздали, — вслух подумал Кинан. Я слышал, как он шевельнулся на земле. — Лью, мы теперь… Лью?

Лью не ответил. Я услышал шорох рядом со мной и быстрые легкие шаги. Мысленно я увидел, как Лью встал и шагнул к вершине холма, сжимая копье левой рукой. Он поднял копье над головой. Красно-золотое сияние рассвета залило его сиянием, словно Героя Света. Мгновение он стоял неподвижно, потом повернулся и медленно пошел вниз по склону холма к отряду. Я встал и пошел рядом.

— О чем думаешь, брат? — спросил я. Он прижался лбом к древку копья. — Лью?

— Я думаю, что сегодня смогу встретиться со своим приятелем, — ответил он. — Саймон… Сион — когда-то был моим другом, самым близким товарищем — мы вместе ели, жили вместе… Никак не ожидал, что дойдет до такого. Я тебе правду говорю, Тегид. Вот не понимаю, и все!

— Ничего плохого нет в том, чтобы оплакивать потерю друга, — постарался я его успокоить. — Но подумай вот о чем. Этих людей там, внизу, жадность сделала злыми. Их беззаконие запятнало весь Альбион кровью невинных. Они их убили. Зло, которое они совершили, сделало их мерзкими, их необходимо остановить. Сегодня мы положим этому конец. Но справиться с таким злом будет нелегко. Потребуется время.

Лью мягко ответил:

— Я знаю… и меня тошнит от этого. Словно меня ножом в живот ударили, Тегид. Саймон был моим другом!

— Ты можешь оплакивать дружбу, но только не Сиона Хая. Вспомни, он с самого начала был против тебя. Он о тебе не думал. Он о себе думал. Он и Мелдрин — два бешеных зверя, их просто необходимо уничтожить.

Я услышал шаги позади. Шел Кинан. Лью выпрямился.

— Время, — напомнил Кинан. — Корабли скоро войдут в залив. Надо приготовиться.

— Иди к своим людям, — сказал я ему. — Мы скоро присоединимся к вам.

— Времени нет…

— Еще минуту, Кинан. Пожалуйста.

— Хорошо. — Кинан кивнул и отошел.

— Эй, ты о чем-то подумал? — спросил Лью, когда он ушел.

— Да. О Поющих Камнях.

— И что?

— Если Мелдрин взял их с собой, мы должны попытаться вернуть их. Меня тошнит от того, что Мелдрин владеет Песнью Альбиона и пользуется ей, как дубиной. Надо вернуть камни и установить их в Динас Дуре. И охранять.

Прежде чем Лью успел ответить, Бран с вершины холма крикнул:

— Они идут!

— Нам пора, Тегид. — Он хотел отвернуться, но я протянул руку и удержал его за рукав сиарка. — Что такое? — нетерпеливо спросил он.

— Поющие Камни, — настойчиво повторил я. — Надо их вернуть.

— Да-да, — поспешно согласился он, — обязательно вернем… если получится. Но если нам удастся то, что задумали, мы не станем ввязываться в бой с Мелдрином. Тогда — извини. Да может он еще и не взял их с собой.

— Они всегда при нем.

— Откуда ты знаешь?

— Мне достаточно того, что я знаю Мелдрина.

— Послушай, Тегид, сейчас не время об этом. Сказал бы раньше. Надо идти. Корабли входят в бухту.

— А если Поющие Камни на Инис Скай?

— Тогда постараемся забрать их… если сможем, — пообещал Лью. — Ну, ты доволен?

— Хорошо, — смягчился я, и мы поспешили присоединиться к остальным.

Отряд был разделен на две части: одна под командой Кинана, а другая следовала за Браном.

Мы с Лью должны были идти с Браном в селение, а Кинан поведёт своих людей в бухту под крепостью Скаты.

По знаку Брана мы двинулись в путь. Лью знал, до какого расстояния мы можем подойти незамеченными. Большую часть пути нас прикрывали холмы за каером, а ближе к жилищам располагались поля, где уже высоко поднялся ячмень, там тоже можно было пройти незаметно.

Мы шли молча. Толстый влажный дерн хорошо глушил шаги, а дальше мы и вовсе поползли вниз по склону холма к ячменному полю. По нему пришлось идти практически на корточках, согнув спины. Вокруг шуршали стебли.

Здесь стоял сильный запах сырой земли и сухого зерна; мы чутко вслушивались в звуки. Однако никто не подавал сигналов тревоги, и мы затаились на краю поля и стали ждать.

Корабли не подвели. На каждом оставалось лишь по два человека команды. Они обогнули восточный мыс и направились к южной бухте, считавшейся единственной гаванью Инис Скай. Сейчас корабли входили в бухту, их паруса были черными в утреннем свете, а над бортами вздымался лес копий. Часовые Мелдрина не могут их не заметить, а заметив, поднимут тревогу.

Глава 22 ДЕРЗКАЯ ОПЕРАЦИЯ

Сначала мы услышали крики — приглушенные и неразборчивые. Это первый из наблюдателей заметил наши корабли, и предупреждал товарищей. Ему ответили. Наша операция началась.

Большая часть отряда Мелдрина расположилась лагерем за пределами зала, так что реакция последовала незамедлительно. Послышался шум. Люди разбирали мечи, копья и щиты, затем я услышал топот множества ног, когда воины помчались берегу. Из домов выскакивали люди, спеша присоединиться к своим собратьям по мечу.

— Надеюсь, мы не ошиблись в оценке тщеславия Мелдрина, — прошептал Лью.

— Знаешь, в этом трудно ошибиться, — ответил я. — Слушай!

Заревел каринкс.

— Так, так, продолжай, Мелдрин. Пора начинать.

Притаившись в поле, мы ждали. Боевой рог прозвучал снова, и звук разнесся по холмам вокруг нас. Ему ответили ржание лошадей и возбужденные крики людей. Мой внутренний взор ожил, и я увидел множество взволнованных людей, снующих во дворе рядом с залом Скаты. Развевались плащи, сверкало оружие. Люди бежали к лошадям.

— Ты его видишь? — спросил я.

— Нет, — ответил Лью, быстро взглянув на меня. — А ты?

— Нет. Мелдрина среди не вижу. — Я покачал головой.

Всадники столпились во дворе. Каринкс еще раз издал свой ужасный рев, и я услышал глухой стук копыт лошадей, удалявшийся от каэра.

Этого мы и ждали. По безмолвному сигналу Брана Найл выскочил из стеблей ячменя и перебежал к зернохранилищу. Постоял, прислушиваясь, а затем исчез за углом склада. Мгновение спустя он появился снова и жестом позвал нас.

Группами по три-четыре человека мы пересекали открытую местность между полем и складом. Двор был пуст, воинов не было видно.

Бран снова подал знак, и мгновение спустя мы уже мчались через пустой двор в зал. Бран и Найл первыми забрались на стену, Лью и я — последними. Мы нырнули за ближний угол зала и встретились с теми, кто шел впереди.

Они стояли неподвижно и смотрели на что-то.

— Что там? Почему встали? — Лью проложил дорогу в первый ряд.

Я следовал за Лью сзади; он подошел к Брану и, как и все остальные, застыл как вкопанный. Я протянул руку и схватил его за плечо. Он полуобернулся ко мне, его лицо исказило отвращение.

— Лью?

Мой внутренний взор переключился на то, что видел Лью: там стоял ряд копий, наполовину вбитых в землю; а на острие каждого копья — голова мальчика. Мелдрин убил воинов-мабиноги из школы Скаты и выставил их головы перед залом — отвратительная насмешка над местом собрания воинов. На головах сидели чайки, и выклеванные пустые глазницы осуждающе смотрели на нас.

Лью отвернулся и двинулся к двери. Но Бран поймал его за руку и остановил. Он махнул рукой своим Воронам и быстро вошел в зал, высоко подняв щит.

Вороны втянулись в зал за Браном, стараясь не мешать друг другу и приготовившись к отпору. Мелдрина внутри не оказалось, только два воина, которым хватило двух быстрых ударов копья. Нашим глазам открылся пленник, которого они охраняли. Опустив копье, Лью встал на колени возле обнаженного тела, лежащего на окровавленном полу.

— Бору?

Я удивился. Мне казалось, что лежащий мертв, но он открыл глаза; на его губах появилась слабая улыбка.

— Ллев… — Голос был хриплым и едва слышным. — Ты пришел…

— Он жив. Принесите воды, — приказал я, и Найл выскочил за дверь.

Я опустился на колени рядом с Лью. Бран перерезал кожаные ремни, стягивающие руки и ноги мужчины. Его связали и пытали. С живота, бедер и спины были срезаны длинные полосы кожи с мясом. Волосы опалены, похоже, его совали головой в огонь. Одна сторона тела была и вовсе обуглена.

— Бору, говори, если можешь, — попросил Лью. — У нас не так много времени до возвращения Мелдрина. Где Ската?

Мужчина изо всех сил пытался говорить, но у него не получалось. Вернулся с чашей воды Найл.

— Выведи людей наружу и жди нас там, — приказал Лью и снова наклонился над Бору.

Бран осторожно поднял голову пленника, а Лью наклонил чашу. Несчастный Бору сделал глоток и поперхнулся. Когда спазм прошел, Бран еще раз попробовал напоить его.

— Ската… она… — Он зашелся в кашле.

— Да, Ската, — потребовал Лью. — Где она, Бору?

— … Я знал, что ты вернешься… — Бору попытался улыбнуться, но получилась гримаса. Из потрескавшихся губ показался черный язык. Лью смочил пальцы и провел по языку Бору.

— Где Ската? Где ее дочери? Бору, ты знаешь, где они?

Веки Бору затрепетали, и его измученное тело содрогнулось. Он неожиданно вздохнул так глубоко, что мне показалось, будто его душа отлетела. Но Лью удерживал его в этом мире. Он наклонился ниже и раздельно произнес:

— Только ты знаешь, где они. Бору, скажи: Ската жива?

Веки несчастного с трудом открылись, глаза яростно сверкнули.

— Ллев… Ты здесь…

— Бору, где Ската и ее дочери? Они здесь? Они живы?

Бору напрягся, пытаясь что-то произнести.

— Пещеры… морские пещеры… — прохрипел он, и я подумал, что этот голос исходит уже из-за пределов жизни. Едва выговорив это, Бору закатил глаза, тело его расслабилось, он уже не в силах был держаться за жизнь, и она покинула его.

— Отдохни, брат, — тихо произнес Лью и осторожно опустил обгоревшую и разбитую голову Бору на пол.

— Морские пещеры, — сказал Бран. — Ты знаешь, где это?

— Да. На западной стороне острова есть пещеры. Мы там бывали… иногда.

— Далеко?

— Нет, — сказал Лью, — но нам понадобятся лошади, чтобы добраться туда до возвращения Мелдрина.

Бран встал, быстро осмотрел зал и вернулся с пепельным лицом.

Лью посмотрел на него.

— Что ты нашел?

В ответ тот поманил нас за собой. Он привел нас в покои Скаты в дальнем конце зала. Гован лежала на кровати на овчинной шкуре, обрывки платья прикрывали бедра. Ее долго насиловали; а когда захватчики устали от этого развлечения, ей просто перерезали горло. Голова мертвой склонилась набок, стеклянные глаза смотрели вверх.

Лью застонал и прижался ко моему плечу.

— Тело холодное, — тихо сказал Бран. — Она умерла до того, как мы пришли.

Лью двинулся вперед. Я схватил его за руку и удержал.

— Нет времени. Спасём живых, если сможем.

Он высвободил руку и подошел к кровати. Выпрямил ноги Гован, сначала правую, затем левую, опустил платье, прикрыв их. Сложил руки на груди, нежно поправил голову и концами пальцев закрыл ей глаза. Постоял, глядя на нее сверху вниз, а когда снова отошел, она выглядела так, словно спала, если бы не кровь и жестокая рана на шее.

Не говоря больше ни слова, Лью вышел из комнаты и направился к выходу из зала. Бран перехватил его на пороге.

— Одному будет сподручнее, — тихо сказал он. — Я пойду.

— Ты не знаешь, где находятся пещеры, — сказал Лью. — Пойдем вместе. — Он повернулся к Найлу. — Отведи людей обратно на пляж и ждите корабли. Мы найдем вас там.

— Как ты собираешься их искать? — спросил я. — Корабли с копьями пошли в бухту отвлекать воинов от зала. Люди Мелдрина готовятся к бою, чтобы не допустить высадки десанта. По плану корабли должны уйти и продолжить путь вдоль берега, якобы подыскивая подходящее место для высадки воинов. Мы надеялись, что Мелдрин бросится в погоню, и это даст нам время спасти пленников. Отряд Кинана должен ждать в засаде, пока враг не уйдет, а потом уничтожить корабли Мелдрина. После выполнения задач оба отряда должны вернуться в бухту, где мы сошли на берег; туда же придут корабли, обойдя остров.

А что теперь? Мелдрин уйдет из залива, как и планировалось, но Лью придется идти туда же, чтобы найти Скату и ее дочерей. Незаметно их не спасешь, а рисковать обнаружить себя мы не могли.

— Ты не сможешь пересечь остров днем — это слишком опасно и путь неблизкий.

— Другого выхода нет! — рявкнул Лью, выходя во двор. Он взглянул на залив и дым, поднимающийся над пляжем — это Кинан поджигал флот Мелдрина. — Надо остановить Кинана.

Мы побежали к скалам над заливом. Шесть кораблей низко сидели в воде, их паруса и корпуса горели. Кинан и его люди ушли; они выполнили свою часть задачи.

— Поздно, — вздохнул Лью. — Мы могли взять один из этих кораблей.

— Иди к пещерам и оставайся там. В сумерках мы пришлем за вами корабль.

Бран и Лью отправились на запад. Я обратился к Воронам.

— Найл, веди людей в бухту и дождись кораблей, — сказал я им. — А вы — Гаранау, Эмир, Алан и Дастун — пойдете со мной.

Найл и воины ушли, а оставшиеся Вороны пошли за мной обратно в зал.

Гаранау и Дастун подняли избитое тело Бору. Я снял плащ и расстелил его на полу. Эмир и Алан завернули в него тело. Пока Бору выносили из зала, я отвел Эмира и Алана в покои Скаты. Там мы завернули тело Гован в шкуру с постели и вынесли скорбную ношу в поле. На холме над каэром Вороны мечами вырыли неглубокую могилу. Мы положили тела рядом и быстро замаскировали место захоронения.

Я взглянул в сторону бухты, но ее отсюда не было видно. И никаких признаков отряда Мелдрина. Я повернулся к холмам, по которым скользили тени облаков; это хорошо, не так заметны наши передвижения. Но это был последний проблеск моего внутреннего зрения. Тьма погасила все образы.

Мы вернулись через холмы и вниз по скалам к небольшой каменистой бухте, где сошли на берег на рассвете, и присоединились к остальной части отряда. Оставалось ждать.

Дастун нашел сухой камень, и мы уселись на него вместе.

— Пора бы Кинану быть, — сказал Дастун через некоторое время. Он встал и стал нетерпеливо расхаживать по берегу.

Задувал свежий ветер с моря, волны шумели и бились о скалы. Мы ждали. Дастун вернулся и встал надо мной.

— Что-то не так, — сказал он. — Они должны были прийти давным-давно.

При этих словах у меня в голове возник образ: корабль, медленно идущий вдоль скалистого берега. В тот же миг с берега послышался крик:

— Корабль! Корабль подходит!

Дастун бросился к воде, но пробежал лишь несколько шагов и тут же вернулся.

— Это корабль Мелдрина, — сказал он.

Я пытался удержать образ корабля, но он исчез, прежде чем я смог рассмотреть его как следует. Воины на пляже приготовились к бою, когда стало ясно, что корабль идет в бухту. Взяв посох, я встал и подозвал к себе Дастуна.

— Расскажи, что ты видишь, — попросил я, но пока говорил, воинственные крики сменились приветственными.

— Это Кинан! — закричал кто-то.

— Точно. Кинан, — подтвердил Дастун. — Вот оно как! Он захватил один из кораблей Мелдрина. От воды послышался еще один крик:

— Еще один корабль! Он взял два!

— Пусть люди немедленно поднимутся на борт, — сказал я ему. — И побыстрее! Может, мы и правда спасем хоть кого-нибудь.

Дастун передал людям мой приказ, затем взял меня за руку и повел к ближайшему кораблю; помог мне перелезть через борт и приказал кораблю немедленно выходить в море. Пока он садился сам, корабль успел развернуться, направлялись к глубокой воде. На борту нас встретил Кинан

— Где Лью?

— Пошел искать Скату, — ответил я и рассказал о том, что мы нашли в зале. Среди убитых в школе Скаты были ребята из его собственного клана.

— Убью эту тварь! — поклялся Кинан, когда я закончил. — Вырву его черное сердце своими руками.

— Расскажи, что было в бухте?

— Все прошло замечательно, — ответил Кинан. — Корабли стояли близко — восемь штук; я взял парочку, самых лучших. Оставалось подождать, пока наши корабли начнут огибать остров и Мелдрин отправится в погоню. Мы проломили корпуса и подожгли паруса. — Он хлопнул рукой по фальшборту. — Кроме этих. Они крупнее и быстрее любого из наших. Я не мог удержаться и взял их.

— И правда, пока все хорошо, — сказал я и объяснил, куда ушли Лью с Браном.

Выслушав меня, Кинан приказал рулевому править к западной оконечности острова. — Бешеный Пес проглотил наживку, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Надеюсь, он будет так спешить, что не догадается оглянуться.

— А если оглянется?

— Что ж, — ухмыльнулся Кинан, — увидит только два своих корабля, преследующих врага. А когда поймет, что не отдавал приказ пускаться в погоню, он нас уже не достанет.

Если короткое путешествие вдоль побережья до залива под каэром Скаты показалось мне долгим, то путь до западной оконечности Инис Скай показался вечным. С каждым мгновением мое беспокойство росло. Чем ближе мы подходили, тем больше я беспокоился. Я лихорадочно пытался понять, что меня волнует, но так и не понял. От этого настроение и без того довольно мрачное, испортилось окончательно.

Крик Дастуна привел меня в себя.

— Вон там! Я их вижу! — крикнул он с мачты. — Ллев! Я его вижу!

Крик Ворона рассеял тьму, и ко мне вернулось внутреннее зрение. Дастун одной рукой держался за ванты, а второй отчаянно размахивал. Я повернулся к земле и осмотрел береговую линию, словно и впрямь мог видеть. Морские скалы здесь были изрезаны маленькими коварными бухтами. Некоторые из них представляли собой не более чем дырки в скале, другие, побольше, походили на пещеры, достаточно большие, чтобы в них можно было спрятать лодку. К нам, по пояс в воде шел Лью и нес на руках Гэвин. За ним шел Бран, а последней боролась с отливом Ската.

Не успели собравшиеся на борту разразиться приветственными криками, как на скале вверху появилась линия вражеских воинов. Некоторые из них начали спускаться, а те, что остались, принялись метать копья в троих людей, бредущих по воде.

— Ближе! — страшным голосом гаркнул Кинан. Рулевой что-то ответил, но я не расслышал. Кинан мотнуло головой. — Ближе! — приказал он, стукнув по фальшборту.

Копья с вершин скал упали в море. Кинан перегнулся через перила и закричал:

— Плавите! Плывите если хотите жить!

Копья стали падать чаще. Первые враги уже спустились и бросились в воду. Воины на борту корабля кричали Лью и Брану, подбадривая их. Лью, прижимавший к себе Гэвин, споткнулся и упал, но тут же встал и перехватил Гэвин покрепче.

— Так они никогда не доберутся! — крикнул Кинан, и в этот момент раздался треск, корабль накренился. Киль ударился о подводный камень. Воины тут же переместились на другой борт, и длинными шестами уперлись в дно, пытаясь удержать судно от столкновения со скалами. Заметив нашу беду, люди на скалах разразились злорадными криками. Опять полетели копья. Теперь они падали уже недалеко от борта.

Кинан прыгнул в воду. Вороны нырнули почти сразу же вслед за ним. Найл, рослый воин, добрался до беглецов первым и помог Лью донести Гэвин до корабля. Остальные вслед за Кинаном бросились навстречу врагам. Бран подтолкнул Скату к борту и тоже развернулся.

Лью и Найл добрались до корабля, и моряки быстро подняли Гэвин. Следом за ней на палубу ступил Лью. Я поспешил к нему. Лью стоял на коленях рядом с девушкой.

К счастью, Гэвин была просто в обмороке. Она мокрой кучей лежала на палубе, но дышала плохо, прерывисто. Одна сторона ее лица опухла; на горле виднелись красные рубцы, а руки и ладони покрывали царапины, словно она пробиралась сквозь терновник.

Ската тоже добралась до корабля, протянула руки и ее вздернули на борт. Ее руки тоже были в царапинах, но других повреждений я не заметил. Она опустилась на колени рядом с Лью. Кто-то протянул ей плащ. Она развернула его и набросила на дочь.

— Иди, — сказала она Лью, — я за ней присмотрю.

Он встал и повернулся ко мне. Прежде чем он успел что-то сказать, со скал наверху послышался громкий рев карникса.

— Мелдрин! — крикнул кто-то. Это и в самом деле был он. Увидев корабли, он прекратил преследовать ложные цели и вернулся. Один быстрый взгляд сказал ему все. Боевой рог прозвучал снова, и сотня воинов начала спускаться со скал.

— Поверните корабль! — крикнул Лью.

Люди навалились на шесты, и нос корабля медленно стал разворачиваться в сторону моря.

Кинан и Вороны вступили в бой. Эхо от стычки шарахалось между скал. Перед моим внутренним взором проносились образы: солнечный свет сверкает на выступе щита, на лезвии меча; кровь окрашивает морскую воду; безвольно раскинувшиеся тела качаются в волнах, белая пена окутывают ноги сражающихся…

Враги бесновались на вершине скалы. Белые чайки кричали, носясь в голубом просторе. Найл призвал воинов прекратить атаку. Эмир протрубил в каринкс, а Кинан поднял меч и повернул обратно к кораблю. Несколько мгновений спустя люди на борту перегнулись через перила и вытащили своих товарищей из моря.

Перед моим внутренним взором явился всадник, исходящий черной яростью: Мелдрин скрежетал зубами, понимая, что лишился кораблей, поддался на обман, а теперь еще враги уходили. Но я видел и еще кое-что. Сион Хай ловко сидел в седле. Он, как и Мелдрин, наблюдал, как наши корабли уходят в море. Но в отличие от Мелдрина он не злился; он улыбался. И улыбка на его губах была очень холодной и жестокой. Я видел, как он наклонился вперед и что-то сказал Мелдрину. Тот повернулся и внимательно посмотрел на Сиона.

Сион снова заговорил, и лицо Мелдрина просветлело. Он развернулся в седле и что-то скомандовал своему отряду. Когда он повернулся назад, гневный взгляд исчез, и его лицо снова стало спокойным; хитрый свет блеснул в узких глазах.

Из рядов воинов выехал высокий и широкоплечий всадник. Голову его покрывал бронзовый шлем; длинный меч висел на бедре. Еще не видя его лица, я уже узнал его по одной только посадке в седле.

Паладир!

Глава 23. ПОБЕГ

— Паладир! — крикнул Ллев. — Тегид! Это Паладир!

— Я вижу, — ответил я, и перед моим внутренним взором предстала явственная картина: Мелдрин повернулся к своему телохранителю, Паладир развернул коня и отступил за край утеса.

— Куда он делся? — растерянно спросил Ллев. — Ты видишь, Тегид?

— Нет, — ответил я, пытаясь унять страх, заворочавшийся у меня в животе.

Кинан, у которого из неглубокой раны на плече сочилась кровь, подошел и встал рядом с нами.

— Где остальные? — спросил он.

— Бору мертв, — ответил Лью. — И вся школа тоже. — Он понизил голос. — Они убили Гован, но, кажется, Ската еще не знает.

— А где Гвенллиан?

— Не знаю, — насупившись, ответил Лью. — Ската сказала, что ее пытались схватить после того, как они оказались присоединиться к отряду Мелдрина. Она и Гэвин сбежали.

— Возможно, Гвенллиан тоже удалось бежать, — с надеждой предположил Кинан.

При словах Кинана меня охватил ужас, словно меня сзади ударили по голове. Я покачнулся и, чтобы удержаться, оперся рукой о борт, а другую руку поднес к голове.

Лью увидел меня и подставил плечо, чтобы не дать упасть.

— Что случилось? Что ты увидел? — Я не ответил, тогда он начал трясти меня за плечи. — Тегид, что случилось? Что-то происходит?

Я открыл рот, пытаясь что-то сказать, но вместо слов получился стон. А потом я завыл. Я не мог остановиться, да и не пытался.

— Смотрите! — крикнул Бран. Лью и Кинан повернулись к берегу. Паладир вернулся и теперь стоял на краю скалы с чем-то на плече.

— Что это у него? — растерянно спросил Кинан.

— Только не это… — пробормотал Лью дрожащим голосом.

Паладир сбросил свою ношу на землю, поставив на ноги. Я уже все понял, и все равно сердце у меня упало.

— Mo anam! — выругался Кинан.

Лью, не останавливаясь, бормотал ругательства сквозь стиснутые зубы; Бран громко проклял Мелдрина и всех его воинов; Ската смотрела в немом ужасе: ее дочь стояла, покачиваясь, на краю утеса рядом с телохранителем Мелдрина.

Паладир схватил бенфейт за воротник платья и разорвал его. Связанными руками Гвенллиан пыталась оттолкнуть его. Паладир ударил ее кулаком в лице. Колени девушки подкосились и она упала.

— Гвенллиан! — страшно вскрикнула Ската.

Если остальные могли хотя бы отвернуться, то у меня такой возможности не было. Внутреннее зрение нельзя отключить. Мне хотелось снова ослепнуть.

Паладир поднял Гвенллиан на руки и, обладая огромной силой, медленно воздел ее над головой. Она пыталась пнуть его ногой, но он держал ее высоко. Подойдя к самому краю утеса, огромный воин швырнул ее вниз.

Крик Гвенллиан оборвался, когда она ударилась о камни. Тело соскользнуло в воду, оставляя за собой блестящий кровавый след.

— Гвенллиан! — Ската рыдала.

Я прижал руки к голове, лишь бы не видеть ненавистного зрелища, но мой внутренний взгляд помимо моего желания переместился на вершину утеса. Я видел Паладира. Он стоял и мрачно смотрел в воду. Мелдрин что-то сказал ему, он повернулся, чтобы ответить хозяину. Паладир подобрал плащ своей жертвы и помахал им, чтобы мы могли разглядеть бывшую одежду Гвенллиан, а потом выронил его и долго смотрел, как плащ подбитой птицей падает в воду. Мелдрин развернул коня и скрылся за краем утеса. Сион Хай остался. Он сидел на лошади и смотрел на корабли. А когда заметил, что мы смотрим на него снизу вверх, улыбнулся и медленно поднял копье в дерзком приветствии.

Затем он тоже ушел, а я продолжал смотреть на прекрасное женское тело, колыхавшееся в морской зыби… изломанное тело… темно-рыжие волосы шевелились вместе с водорослями… распахнутые зеленые глаза поблекли, губы приоткрыты… Наконец видение застлал черный туман, и слепота вернула меня в мир живых.

Мы развернули украденные корабли и отправились вдоль западного побережья Инис Скай. Ближе к сумеркам встретили наши корабли. Сначала они попытались бежать от нас, но корабли Мелдрина превосходили их в скорости, и когда мы их догнали, нас узнали. Сойдясь борт к борту, мы пересадили воинов на более легкие суда и взяли курс на материк.

Лью разместил Скату и ее дочь в защищенном от ветра месте перед мачтой и попросил меня рассказать о смерти Говин. Я выполнил его просьбу, отдельно остановившись на похоронах. Гэвин прижала плащ к лицу и горько плакала. Ската выслушала мой рассказ без слез, сжав губы и сохраняя достоинство.

— Спасибо, Тегид Татал, — сдержанно промолвила Ската, а затем повернулась, чтобы утешить Гэвин. — Оставь нас пока.

— Да, конечно.

Ветер над проливом оставался сильным и устойчивым, и на рассвете мы достигли защищенной бухты на северном побережье Каледона. Мы сошли на берег, чтобы отдохнуть и оценить следующую часть нашего плана. Когда людей устроили на берегу, Бран, Кинан, Лью и я собрались на травянистом холме над белым песчаным пляжем. Шум прилива напевал меланхоличную песню.

— Долг крови тяжел, и Мелдрин заплатит, — заявил Кинан. — Ему не сразу удастся покинуть остров. Я считаю, напасть надо сейчас и уничтожить его силы насколько сможем.

— Согласен, — кивнул Бран. — Нанеси удар сейчас, пока его основные силы не с ним. Другого такого шанса у нас не будет.

Кинан и Бран начали обсуждать детали, а Лью сидел и молча слушал. Потом он коснулся моей руки.

— Что скажешь, Тегид?

— А что тут скажешь? Мы нанесли Мелдрину болезненный удар. Надо продолжать.

Лью понял, что мне не нравится план.

— В чем дело, Тегид? Что не так?

— Разве я сказал, что что-то не так?

— Нет, но я же слышу. — Он снова слегка толкнул меня в руку. — Не заставляй нас гадать.

— Поющие Камни… — начал я.

— О да, — раздраженно перебил он меня. — Так что насчет них?

— Атаковать Мелдрина сейчас — это хорошо, — ответил я. — Только это напрасная трата сил, если мы не вернем камни.

— Ты же говорил, что он носит их с собой, — заметил Лью.

— Я говорил, что это скорее всего так. Но мне кажется, что лучше бы сначала поискать у него в крепости.

Бран вклинился в наш разговор.

— Эти Поющие Камни, о которых вы говорите, — они, наверное, представляют большую ценность. Но я никогда о них не слышал.

— Расскажи ему, бард, — предложил Кинан. — Я уже слышал эту историю раньше, но послушаю еще раз.

Я согласился, сделав короткую паузу, чтобы решить, с чего начать.

— Прежде чем солнце, луна и звезды вошли в свой неизменный порядок, прежде чем живые существа сделали первый вдох, еще до начала всего, что есть или будет, была спета Песнь Альбиона. Песнь поддерживает это царство, и ею держится все сущее. Песнь — главное сокровище этого мирского царства, и ее не могут украсть малодушные существа или недостойные люди.

Начавшись, слова сложились у меня на языке сами собой и потекли дальше в песенном стиле бардов:

— Мелдрон Маур, Великий Король, как и могущественные короли Придейна до него, защищал Песнь на протяжении долгих веков господства нашего клана. Глубоко под горной крепостью высокого Финдаргада Верховный Фантарх Альбиона спал волшебным сном, надежно защищенный оплотом Истинного Короля.

Но Змей с огненным дыханием глубоко вонзил зубы, и из укуса потекла в мир порча. Придейн погрузился в гниение и разложение. Праведный суверенитет пришел в упадок; Защитник дрогнул, и враги Песни воспользовались моментом. Они убили Фантарха, чтобы заставить замолчать Песнь, но его сила была силой самой Песни Альбиона, и его магия оказалась крепче злых помыслов. Фантарх, Бард Бардов, погиб, но Песнь была спасена.

Бран признался, что не понимает, как такое могло быть.

— Я тоже не понял, когда услышал про это впервые, — кивнул Кинан. — Ты просто слушай. — И попросил меня продолжать.

— Ты знаешь эту историю, — сказал я ему. — Вот ты и продолжай.

— С радостью, — ответил Кинан, и я понял, что он весьма не прочь поговорить об этом.

— Вот что сделал Фантарх, — сказал он. — Сильными чарами он привязал Песнь к тем самым камням, которые убили его. Они ведь навалили на его могилу камни… Когда жизнь покидала его, Мудрый вдохнул драгоценную Песнь в те самые камни. Он сделал это для того, чтобы не потерять Песнь Альбиона. — Он обернулся ко мне: — Я правильно запомнил?

— Все верно, — ответил я.

— Прости меня, — сказал Бран, — но я все равно не понял. Если Мелдрин хотел заставить Песнь замолчать, зачем он таскает с собой Поющие Камни? Проще было бы уничтожить их…

— Ты проницателен, Бран, — заметил я, — потому что смотришь в самую суть.

— Ну так объясни, — попросил вождь.

Я хотел было ответить, но вместо меня это сделал Лью.

— Все это придумал Сион Хай, — сказал он. — Он не из этого мира. Чужак, как и я. Но в отличие от меня, Саймон — так его зовут в моем мире — не верил в силу Песни Альбиона. Он думал, что, заставив замолчать Фантарха, сможет захватить власть — по крайней мере, именно на это он подбил Мелдрина.

— Так или иначе на какое-то время Песнь замолчала, — сказал я. — Пока ее не было, Цитраул, тварь из Преисподней, оказался на свободе. Главный Бард Оллатир ценой своей жизни изгнал адское отродье, но Цитраул успел призвать лорда Нудда, принца Уфферна, с его ордой демонов, чтобы извести народ Придейна за то, что он осмелился защитить Песнь. Мы выдержали многие горькие испытания и победили древнего врага у ворот Финдаргада.

Кинан не мог больше молчать.

— Ллев совершил на стене Подвиг, — воскликнул он и рассказал, как мы нашли Поющие Камни и как, под воздействием авена Главного Барда Лью использовал их, чтобы спасти Альбион. — И Нудд со своими мерзкими коранидами провалился обратно в Аннун.

— После битвы мы собрали Поющие Камни, — пояснил Лью. — И Мелдрин забрал их.

— В то время мы еще не знали, что он задумал, иначе мы бы этого не допустили, — сказал я.

— Но Мелдрин видел силу камней, и теперь он думает воспользоваться этой силой, чтобы стать Верховным королем Альбиона.

— Не бывать этому, пока я дышу, — поклялся Бран. — Не увижу я его на троне Верховного Короля.

— Я тоже, — добавил Кинан. — Мы не успокоимся, пока не освободим Поющие Камни. Нечего им делать у Бешеного Пса!

Мы поговорили еще о разных вещах, а затем Бран и Кинан вернулись к своим людям. Когда они ушли, я напомнил:

— Ты так ничего и не сказал о нападении на крепость Бешеного Пса: Кинан и Бран готовы, но ты ни словом не обмолвился. Ты не согласен?

— Нет, — помотал он головой, — время действительно пришло. Мелдрин застрял на Инис Скай — ему нужно время на ремонт своих кораблей.

— Мы могли бы вернуть Камни и вернуться в Динас Дур до того, как он спустит на воду первый корабль, — сказал я. — И я не понимаю, почему ты возражаешь.

— Да не возражаю я, Тегид, — с непонятным мне внутренним ожесточением ответил он. — Мне просто не нравятся все эти разговоры о Камнях.

— Почему?

— У нас хватает проблем и без Камней. Ты же сам говорил, Мелдрин возит их с собой. Так что искать их в крепости — пустая трата времени. Ничего из этого не выйдет.

— Ты боишься их найти?

— Я разве говорил, что боюсь? — раздраженно ответил он.

— Лью, — сказал я, пытаясь его успокоить. — Это надо сделать. Война не закончится, пока мы не вернем Камни Песни и…

— Тегид! Это не закончится, пока Саймон не вернется туда, откуда пришел!

С этими словами Лью вскочил и ушел, а потом до конца дня не подходил ко мне. Той ночью, когда костры горели высоко и ярко, я пел «Пуилл, принц Придейна», весьма достойную историю, и как раз к случаю. Ската с дочерью спали на корабле, а мы — под открытым небом. Встали на рассвете, едва солнце начало свой путь по голубому небесному своду. Наш путь лежал на юг, к Придейну.

Маффар, прекраснейшее из времен года, благословил нас спокойным морем и устойчивым ветром. Наши корабли летели, как чайки, скользя над зеленой водой. На ночь мы разбили лагерь в бухтах вдоль побережья, и плыли весь следующий долгий день. По берегам стояли пустынные жилища, мы видели невспаханные поля на побережье, а иногда кто-то замечал волка, бегущего по холмам. Вообще дичи развелось много. Ястребы, лисы, дикие птицы, а вот людей мы почти не встречали.

Придейн оставался безлюдным. Мелдрин и не думал ничего делать для возрождения благородной земли своего народа, он лишь дополнил опустошение, вызванное Нуддом и коранидами. Ибо он опустошал те места, куда не добрался ненавистный Нудд; теперь Ллогрис и Каледон истекали кровью из-за его властолюбия.

Я недоумевал: почему злой Нудд напал только на Придейн? Почему Каледон и Ллогрис остались нетронутыми? Был ли Придейн более уязвимым, чем два других королевства? Может быть, причина в Фантархе и Песне. Или есть какое-то другое объяснение?

Как бы там ни было, заброшенность здешних земель повергла меня в тягостное одиночество. Я чувствовал пустоту здешних очагов и заброшенность жилищ, ощущал скорбь по всем мертвым Придейна: неоплаканным, непогребенным и неизвестным никому, кроме Дагды. К концу путешествия я впал в мрачнейшее уныние. С опустошением, жестокостью, страданиями можно было справиться только с помощью других страданий.

Ската хотела получить от меня хоть какое-то утешение, но мне нечего было ей предложить. Разумеется, я как мог облегчал ее утрату, но ведь весь Придейн взывал ко мне, умоляя об исцелении, а я не знал, кто мог бы его дать? Такое количество страданий заставляло меня думать о том, что могло бы искупить разорение или уменьшить потери.

«Тройное горе ждет Альбион», — говорила бенфейт. Ах, Гвенллиан, твое слово всегда было правдивым.

Глава 24. ДОЛИНА СТРАДАНИЯ

— Дайте мне, — горячился Кинан. — Я сделаю.

Лью хотел возразить, но заговорил Бран.

— Риск велик, но Кинан прав: именно такой план может сработать.

— А если не получится? — спросил Ллев.

Бран пожал плечами. Кинан сказал:

— Тогда ты атакуешь каэр. Но если до этого не дойдет, мы спасем много жизней.

Лью повернулся ко мне.

— Что ты думаешь, Тегид?

— Зачем брать силой то, чего можно достичь скрытно? — Я повернулся к Кинану. — Но одному тебе идти не стоит. Возьми с собой Рода.

— Ну и ладно, — вздохнул Лью, — поскольку никто не против, идите. Мы будем ждать вас здесь. Если возникнут проблемы, немедленно уходите. Ты помнишь сигнал.

— Помню, помню, — заверил его Кинан. — Мы уже столько все это обсуждали, что даже лошади запомнили сигнал. Все будет хорошо, брат. Если Камни там, я их найду.

Кинан и Род вооружились, и мы попрощались. Лью и Бран наблюдали из укрытия, как двое отчаянных воинов направляются в Каэр Модорн. Мое внутреннее зрение не давало о себе знать, так что я просто оперся на посох и приготовился ждать. День был теплый, в воздухе ни ветерка. Я чувствовал сильный запах листвы, гниющего дерева и влажной почвы. Мы затаились в густом кустарнике на берегу реки ниже Каэр Модорна — достаточно близко, чтобы видеть, но самим оставаться незамеченными — всего десять человек; остальные расположились лагерем неподалеку.

— Они у ворот, — сообщил через некоторое время Бран. — Охранники что-то спрашивают. На стене воины.

— Кинан с ними разговаривает, — сказал Лью. — Уже хорошо. Если дать ему говорить, он и ножки у стола заговорит.

— Так. Ворота открываются, — сообщил Бран. — Выходят трое… нет, четверо.

— Этот… темноволосый, видишь его? — спросил Бран у Лью. — Тот, что сейчас говорит с Кинаном…

— Вижу, — кивнул Лью.

— Это Глесси. Он вождь ревтани, то есть когда-то был им. Кажется, он живет вместе с Мелдрином. Вот уж чему я не удивлен; он всегда был скользким, как змея, вымазанная маслом.

— Говорите. Что там сейчас? — спросил я.

— Разговаривают, — ответил Лью. — Тот, Глесси, кажется, задумался. Скрестил руки на груди… бороду чешет. Похоже, принял какое-то решение. Сейчас Кинан говорит. Ох, хотелось бы мне послушать его! — Он сделал паузу, а затем добавил: — Пока, похоже, план работает. Они идут в каер!

Я услышал, как Лью шлепнул себя по колену.

— Он сделал это! — проговорил Лью. — Они вошли.

— Теперь ждем, — сказал Бран. — Я буду дежурить первым.

Лью повел меня обратно на берег реки, чтобы я посидел с Воронами. Мы расположились среди зарослей боярышника и ивы. Некоторые дремали, другие тихо разговаривали. Я снова погрузился в привычную унылую задумчивость, которая не отпускала меня все шесть дней с тех пор, как я сошёл на берег в Придейне.

Невеселое путешествие на юг вдоль западного побережья привело нас к Мьюир-Глейну, широкому устью разрушенного Сихарта, где стояли верфи Мелдрона Маура. Я был здесь давно. Сейчас по берегам разросся шиповник и березняк. От верфей не осталось и следа. Сплошная крапива.

Мы поднялись по реке насколько могли, а затем поставили корабли на якоря. Дальше они бы не прошли, слишком мелко. Лагерь разбили на лесной поляне. Там оставались основные силы нашего отряда. Отобрав сорок человек, следующим утром мы двинулись через долину Модорн, оставив возле кораблей надежную охрану.

Ската не захотела идти с нами. Осталась присматривать за Гэвин. Девушка была ранена и нуждалась в уходе. Все шесть дней мы шли вдоль реки на север. В первом встреченном селении мы оставили тридцать человек, а затем двинулись в сторону каэра.

Мелдрин построил свою крепость на месте старого деревянного каэра. Каэр Модорн использовался только во время войны; там никогда не жили. И хотя я когда-то советовал Мелдрину не занимать его, теперь я видел, что был не прав. Королю, заинтересованному в восстановлении Придейна, лучше подошла бы южная крепость, открытая для морской торговли. Но у Мелдрина серьезные амбиции. Бешеный Пес намеревался завладеть всем Островом Могущественного. А Каэр Модорн стоял удобно. В нем можно было разместить отряд и совершать набеги на Ллогрис и Каледон. О, если бы я знал его намерения, если бы я знал, как глубоко его предательство и велика жадность, я бы своими руками удавил его, как истребляют злобную собаку.

Сколько воинов теперь спят в домах из дерна из-за него? Сколько женщин оплакивают по ночам своих мужчин? Если бы я знал, что скрывается в его черном сердце, я бы с радостью убил его. Впрочем, с радостью или с сожалением, но убить его стоило прежде, чем он начал осквернять земли Альбиона.

Из укрытия мы наблюдали за каэром и составляли планы поиска Поющих Камней. Кинан приводил доводы в пользу простого, но дерзкого обмана: он предлагал прямо идти к воротам и потребовать гостеприимства для двух бродячих воинов.

— Они же меня не знают, — говорил он. — Мы пойдем с Родом. Двое их не испугают. Мы для них не угроза.

— Мне это не нравится, — поморщился Лью. Ему план казался безрассудным.

— Вот поэтому-то он и сработает, брат. Они даже подумать не могут, какова наша истинная цель, — настаивал Кинан. После дальнейших обсуждений его план приняли. И теперь мы ждали.

День медленно угасал. Я почувствовал прохладное ночное дыхание на коже и услышал засыпающих птиц в ветвях и подлеске. Шаги.

— Никаких знаков, — тихо сказал Бран.

— Следующее дежурство мое, — сказал Лью. Я слышал шорох его одежды, когда он встал и пошел прочь.

Бран сел на место Лью рядом со мной.

— Скоро стемнеет, — сказал Бран через некоторое время. Мне пришло в голову, что он смотрит на меня.

— Ты хочешь спросить о чем-то?

Он сухо усмехнулся.

— Ты ведь знаешь, что я смотрю на тебя, — сказал он. — Но откуда ты знаешь?

— Иногда я представляю, что происходит, но могу ошибаться, — ответил я. — А иногда я вижу разные вещи здесь, — я коснулся лба кончиком пальца, — и вижу больше, чем мог бы увидеть глазами.

— Как в Инис Скай?

— Да. — Я рассказал ему о встрече с Гофанноном в священной роще. — С тех пор у меня возникает временами внутреннее зрение, но оно приходит и уходит, когда пожелает. Я не могу им распоряжаться.

Так мы и провели за разговорами вечер. Найл принес хлеб и вяленое мясо. Мы немного поели и еще поговорили, а затем Бран разбудил Алана Трингада, чтобы он сменил Лью. Я спал, но чутко, и отслеживал смену дежурных.

Проснулся я от взволнованного шепота Эмира.

— Ворота открыты, — сказал он. Я сразу поднялся. Бран был уже на ногах.

— Разбуди остальных и позови Лью, — распорядился Бран. Он поспешил к месту, откуда мы наблюдали, и я поковылял за ним. Бран с легким шорохом раздвинул ветки.

— Что ты видишь?

— Ворота… — начал он, — кто-то движется. Сюда идут.

— Кинан?

— Темно и далеко. Но, по-моему, это он. Сюда идет. — Он помолчал, а потом уже более уверенно сказал: — Нет, это Род.

Скоро послышались быстрые шаги.

— Эй, сюда! — прошептал Бран. — Где Кинан?

— Лорд Кинан послал за вами. Он скоро будет. Я должен был открыть ворота и разбудить всех. Когда он появится, времени уже не будет.

— Почему? — спросил Лью, появляясь рядом со мной. — Что там у вас происходит?

— Мы нашли место, где хранятся Камни. Охраны нет, но дверь на цепи. Он хочет выломать ее и забрать их.

— Да он с ума сошел! — воскликнул Лью. — Ему одному их не унести. Надо ему помочь!

Со стороны каэра послышался крик. Залаяла собака, почти сразу включились другие. А потом мы услышали рев каринкса.

— Ну, — проворчал Лью, — началось! — Я услышал шелест меча, извлекаемого из ножен. — Ладно. Мы готовы.

— Кто-то идет! — прошипел Бран. — Это Кинан. Он один!

Я услышал шаги, спускающиеся с холма.

— За мной погоня! — сказал он, подходя ближе.

Он ничего не стал объяснять, да в этом и не было необходимости. Со стороны каэра раздался сильный шум: лай собак, крики людей, звон оружия.

— Держись за меня! — произнес голос Лью и меня схватили за руку.

Мы подбежали к реке и нырнули в воду. Кое-как перебрались на другой берег.

— Сначала они будут обыскивать заросли, — решил Бран. — Если будем здесь, нас не заметят.

— Идите на север, — сказал я.

— Зачем? — удивился Род. — Ведь наши люди на юге!

— Нам не стоит ввязываться в сражение. Лучше бы увести их от наших людей подальше, — объяснил я. — А потом вернемся другой дорогой.

— Сначала надо избавиться от преследования, — сказал Алан. — Идемте, пока еще можно!

— Где Камни? — спросил Ллев.

— Не было там камней, — сказал Кинан, переводя дух. — Мелдрин, должно быть, взял их с собой.

— Ты уверен?

— А как ты думаешь, зачем я дверь вынес? — пропыхтел Кинан.

— Ты выломал дверь?

— Ну да, — ответил Кинан, — я же должен был убедиться.

— Ладно. Это потом! — Бран нетерпеливо топтался на месте.

Пока люди Мелдрина обыскивали заросли на том берегу, мы продрались через кустарник и двинулись на север. Поначалу казалось, что мы легко уйдем, но некоторые из них перебрались через реку, а там собаки взяли след и подняли лай.

Теперь уже речь шла о том, чтобы их обогнать. Мы бежали по камням, под деревьями, ветки хлестали нас по лицам, хватали за рукава и плащи. Бран бежал впереди, задавая темп, а позади мы слышали голоса преследователей. Спотыкаясь о каждый корень и камень, я старался не отставать. Лью и Гаранау бежали рядом со мной, подхватывая меня, когда я падал; практически они несли меня.

Постепенно звуки позади стихли; мы обогнали погоню. Добравшись до очередного брода, Бран повёл нас обратно через Модорн, и дальше мы шли уже по другому берегу. На всякий случай мы пересекали реку еще дважды, и рассвет застал нас далеко к северу от крепости. Мы остановились и ничего не услышали.

— Наверное, назад повернули, — сказал Кинан. — Теперь можно отдохнуть.

Но Бран и слышать не хотел об отдыхе.

— Рано! — категорично заявил он и повел нас к высокому утесу, заросшему вереском; оттуда можно было наблюдать за долиной. Мы развалились на вереске и ждали, пока вернутся силы и уляжется дыхание.

— Ну, — сказал Лью через некоторое время, — нам что, из тебя клещами тянуть? Что там произошло?

Кинан потянулся.

— Жаль, ты меня не видел, — сказал он. — Я был великолепен. — Он повернулся к Роду: — Верно ведь?

— Так оно и было, лорд, — ответил Род. — Точно!

— Ладно, рассказывай о своих подвигах, — пихнул Кинана в бок Алан Трингад, — должны же мы оценить по достоинству твои свершения.

— А уж тогда вознесем тебе хвалы, — добавил Дастун.

— Впрочем, ты управишься и без наших восхвалений, — вступил в разговор Эмир. — Ты горазд хвастаться.

Кинан сел прямо.

— Ладно, слушайте. И удивляйтесь. Значит, мы с Родом пошли в каэр, — начал он. — Как два странствующих воина, к примеру?

— Да, да, — сказал Алан, — мы все это знаем. Мы же тебя видели. Рассказывай, что потом было.

— Мы с Родом вместе пошли в Каэр, — твердо повторил Кинан. — А я иду и думаю, что сказать стражникам, чтобы они впустили нас внутрь. Мы идем, и я думаю…

— Да знаем мы! — не выдержал Алан. — Они открыли ворота и впустили тебя. Потом-то что было?

Кинан не обратил на него внимание.

— Мы идем, а я думаю, и говорю Роду:

— Знаешь, Род, эти люди привыкли ко лжи. Я подозреваю, что Мелдрин врет им без конца.

— Весьма проницательно, лорд Кинан, — говорит мне Род.

Вороны застонали, но Кинан и на это не обратил внимание, и продолжал:

— Поэтому, — говорю я Роду, — скажу-ка я им правду. Расскажу им в точности все, что случилось с Мелдрином. Они же удивятся и обязательно пригласят нас за стол, чтобы все могли послушать эту историю. Вот такое я надумал. Стало быть, идем мы к воротам, и нам кричат со стены: «Стой! Вы кто такие? Зачем сюда идете?»

Я им отвечаю:

— Я Кинан ап Кинфарх, только что вернулся с Инис Скай. Мне говорили о вашем лорде Мелдрине.

— Ну, ну, и что стражник? — спросил Гаранау. Воронам нравилась история.

— А что стражник? — Кинан усмехнулся. — Он мне кричит: «Наш Лорд Мелдрин?» И я говорю: «Парень, ты хочешь сказать, что в этом мире есть еще один Лорд Мелдрин?» Я же так сказал, верно, Род?

— Именно так, лорд, — подтвердил Род. — Слово в слово.

— Стражник задумался, а потом позвал людей — наверное, чтобы они помогли ему думать. А мы стоим себе, и не шелохнемся. Потом ворота открыли, и к нам выходят четверо. Один такой, с огромными усами…

— Его зовут Глесси, — подсказал Бран.

— Вот, вот, — кивнул Кинан. — Этот самый Глесси хмурится, хлопает себя в грудь и говорит: «О ком ты говоришь? и кто ты вообще такой?» У этого человека не все в порядке с манерами. Я сказал ему, что принес вести от его господина, и у него не было другого выбора, кроме как принять меня должным образом. «Чего ты хочешь?» — спросил он.

— Чего я хочу? — отвечаю. — Я хочу прохладного эля, горячей еды и места у очага, чтобы спать — вот чего я хочу. — Он еще немного пошевелил бровями — наш Глесси — сильный хмурый человек — и говорит:

— Ну, если ты приехал от Мелдрина, полагаю, тебе лучше войти. И что нам тогда делать, Род?

— Мы с гордостью входим в крепость, — весело подхватил Род, наслаждаясь своей ролью в этой истории.

— Это все хорошо. Что потом? — спросил Ллев.

— Ну, они довольно быстро принесли чаши, мы немного пьем и разговариваем. «Как там на Скай? — спрашивают они, и я им говорю: «Погода хорошая; воздух приятный». Они говорят мне: «Мы рады это слышать. А что насчет Мелдрина?» Я говорю им: «Друзья, — говорю я, — вам действительно повезло быть там, где вы есть, а не там, где ваш господин сегодня вечером».

— Это почему? — спрашивают они.

— Я говорю вам правду, — вещаю я, — с Мелдрином на Скай дела обстоят нехорошо. На него напали. Шесть кораблей сожжены, а два украдены. Ему придется долго провозиться, чтобы привести в порядок хотя бы один из них. Иначе с острова не уплыть.

— А они что? — спросил Найл.

— Ну как что? Они говорят: «Ужасно! Очень неудачно!» Я подтверждаю: «Да, это ужасно. Мы вот бежали и пришли, как только смогли». — Кинан рассмеялся, и Вороны засмеялись вместе с ним. — Они поблагодарили нас за то, что мы им рассказали, не так ли, Род?

— Так, так, лорд Кинан. Так они и сказали.

— Ну, мы ужинаем и выпиваем дальше — я слежу за тем, чтобы чашки не пустовали, понимаете, — и все время слежу за тем, что они делают и куда ходят. Я говорю, что мне нужно в туалет, и мы с Родом выходим на улицу. Немножко гуляем, но к этому времени уже стемнело, много не разглядишь. Но склад рядом с залом я вижу, а туда ведет дверь, и она на цепи. Вернувшись, я отвожу Глесси в сторону и говорю: «У Мелдрина должно быть много сокровищ, склад-то большой».

— Так и сказал? — поинтересовался Бран.

— Да, — заявил Кинан. — А Глесси слегка перебрал; он не может не похвастаться.

— Вот именно — сокровища! — кричит он. — Там Поющие Камни Альбиона. Могущественные и очень ценные. Они дают непобедимость в бою». Он много чего мне порассказал. Что ж, остается только подождать, пока они уснут, а потом мы с Роддом выходим из зала, крадемся на склад и проникаем внутрь. И видим ящик: деревянный, окованный железом и перевязанный цепями.

— Ну и вы? — в нетерпении спрашивает Дастун.

— Скажи ему, Род.

— Лорд Кинан послал меня открыть ворота. Он сказал: «Род, боюсь, мне придется тут пошуметь. Так что надо быть готовыми сматываться». Ну, я подошел к воротам, открыл их и побежал вас будить.

— А я смотрел за ним из-за двери, — подхватил Кинан. — Когда он открыл ворота, я взял ящик. Тяжелый, но не такой тяжелый, каким должен быть. Я тащу его на улицу, поднимаю и швыряю в корыто с водой во дворе. Довольно громко получилось.

— А потом? — потребовал Лью. — Что ты увидел?

— Прежде всего то, что ящик выдержал. Значит, надо бросать его снова. Я так и сделал. Ящик с грохотом разлетелся на куски. А я стою на четвереньках и копаюсь в обломках. И что я нахожу?

— Да, да, что ты находишь? — поторопил его Алан. — Говори же!

Но Кинан не торопится.

— Значит, ищу я Поющие Камни. Ищу и не нахожу. А что вместо них?

— Кинан! — заорал Ллев. — Прекрати паясничать!

— Я вижу песок, — объявил Кинан. — Ничего, кроме глины и песка с речного берега, — вот что я там вижу! Нет в ящике камней! Вот, смотри! — Я услышал шорох, как будто песок сыплется на землю.

— Это в ящике было? — спросил Ллев.

— Только это и ничего больше, — заверил его Кинан.

Лью взял мою руку, повернул ее ладонью вверх и насыпал что-то. Я поднес ладонь к лицу, понюхал. Пахло деревом и землей. Я лизнул: обычный песок.

— На том моя история и кончается, — заключил Кинан. — Хотелось бы мне, чтобы конец был получше, но уж что есть, то есть.

— Возможно, Камни где-то в другом месте, — предположил Бран.

— Нет, — ответил я ему. — В Каэр Модорн Камней нет. Возвращаемся на корабли и домой.

— Мы не можем вернуться тем же путем, которым пришли, — сказал Лью. — Придется обойти Каэр с запада.

— Тем лучше, — сказал я. — Заодно посмотрим, как живется Придейну под правлением Мелдрина.

Мы пошли на запад, от реки, и, как только крепость скрылась из виду, свернули на юг и вскоре вышли к селению — несколько жалких хижин из глины и ветвей на берегу мелкого ручья. Однако в тесном скоплении вонючих лачуг обитало более семидесяти человек — члены клана Мертани. Их король погиб, знать тоже. Семьдесят плохо одетых и голодных несчастных людей. Мелдрин обещал им еду, но за это сделал их рабами.

Когда мы входили в деревню, нас облаяла голодная псина. Жители начали выходить на улицу. Собачий лай неожиданно пробудил мое внутреннее зрение, и я увидел место, куда мы пришли. Полуголые дети, босые и пучеглазые, прятались за спинами матерей. Жители имели такой вид, словно жизнь перестала быть для них радостью, и стала бременем, которое они больше не могут нести.

Кинан обратился к старосте деревни, человеку по имени Огнв, и тот рассказал, как их заставляли работать на полях даром.

— Мелдрин все отбирает, — жаловался он, и люди мрачно бормотали за его спиной. — Нам достаются крохи. Есть нечего.

— Но вы же можете охотиться в лесу, — удивился Бран. — Зачем вам голодать?

— Да, охотиться нам разрешили, — горько ответил Огнв, — только у нас нет ни копий, ни ножей.

— Почему? — спросил Кинан.

— Оружие запрещено, — пробормотал староста. — Ты когда-нибудь пытался убить оленя голыми руками? Или дикую свинью?

— Мяса нет, — пробормотал один из жителей. — Нам дают только заплесневелое зерно и скисший творог.

Одноглазый человек рассказал, как король прислал воинов забрать урожай.

— Сказали, что если мы попросим, нам дадут столько зерна, сколько нужно, — усмехнулся мужчина.

— Мы просили… о да, мы просили. Но в ответ получили только плевки. — Он сплюнул на землю.

— Двое наших родичей отправились к королю за мясом, — добавил Огнв. — Через три дня нам привезли их тела и сказали похоронить. Дескать на них напало дикое животное.

— Там не было никакого дикого животного, — сказал одноглазый, — только Мелдрин.

— Мелдрин все забирает себе, — пожаловалась женщина. — Все забирает и ничего не отдает.

Мы оставили их и продолжили путь. Чем ближе к Каэр Модорн, тем больше становилось селений. В каждом мы видели одни и те же лишения и убожество и слышали похожие рассказы о королевских требованиях, о его прихотях, о том, как он обманывает селян. Мелдрин превратил широкую и щедрую долину Модорн в Долину Страданий. Люди едва выживали под тяжестью лишений.

Выслушивая их отчаянные мольбы, я понял, как Мелдрин справился с королями Ллогриса. На тех, кто послабее, он нападал; более сильных правителей подкупал щедрыми дарами, щедрыми союзами, торговыми соглашениями. И все это за счет людей.

Даже Ллвидди, члены клана Мелдрина — да и я сам! — не избежали гонений своего жестокого господина. Ллвидди жили не лучше, чем скот, который они пасли на лесистых холмах. Своим внутренним взором я увидел своих кровных родственников и больше не узнавал их!

— Расскажи нам о нашем преступлении, — потребовал один из мужчин, родич, который верно служил Мелдрону Мауру и перенес ужас Нудда и лишения Финдаргада. — Скажи, чем мы заслужили все это. Со скотом обращаются лучше, чем с людьми, а если кто-нибудь с чем-то несогласен, его тащат к Мелдрину.

Унылая женщина, прижимавшая к груди голого болезненного младенца, протянула к нам руку.

— Пожалуйста, господин, помогите нам. Мы умираем здесь.

Кинан повернулся к Лью.

— Ну, ты прикажешь, брат, или я?

— Я сам, — ответил Лью, — и с радостью. — Он повернулся к Воронам. — Дастун, Эмир, Алан, — крикнул он, — ведите сюда скот. У них будет мясо. Гаранау, Найл, тащите дрова, разводите огонь. — Затем он обратился к людям: — Сегодня у вас будет пир. Будете есть, сколько влезет.

Люди пришли в ужас.

— Нет! — закричали они хором. — Если Мелдрин узнает, он нас убьет!

— Мелдрин не узнает, — заверил Кинан. — Он ушел и не скоро вернется. А когда все-таки вернется, скажите ему, что так приказали Лью и Кинан. Это они убили скот, чтобы досадить ему.

Скот пригнали с холмов; разожгли огонь. Зарезали трех коров, а остальное стадо отогнали к соседям. Там тоже забивали скот, чтобы накормить людей. Мясу люди радовались, но все еще опасались гнева Мелдрина, и это делало пиршество немного мрачным.

— Нам не следует здесь задерживаться», — предупредил Бран. — Мы сделали для них все, что могли.

— Нет, не все, — сказал Лью, — я бы сделал еще кое-что. — Он повернулся ко мне. — Как ты думаешь, можем мы их взять с собой?

— Если они согласятся. Только вряд ли они осмелятся покинуть свои лачуги.

Кинан вскинулся.

— Как это так? Если бы ты был рабом Мелдрина, ты бы остался здесь, если бы кто-то предложил тебе свободу?

— Ну что же, предлагайте, — ответил я.

Кинан и Лью так и сделали; они предложили свободу всем и каждому, кто ее примет.

Однако никто не откликнулся; все предпочли оставаться в своих хижинах, какими бы жалкими они ни были, — а они и в самом деле были отвратительны. И хотя мы долго спорили, нам не удалось убедить их в том, что у нас им будет в любом случае лучше, чем у Мелдрина. Они не поверили, что мы предлагаем им жизнь вместо смерти заживо.

Их отказ перестать быть рабами огорчил меня больше, чем все, виденное мной. Душа моя кричала от горя. От их глупости хотелось рыдать. Но Мелдрин успел настолько запугать и сбить их с толку, что они больше не могли думать по-людски. Они не поняли, что мы предлагаем им свободу и достоинство. Да и как они могли понять? Эти слова перестали иметь для них какое-либо значение.

То же повторилось в следующем небольшом селении. Мы снова получили отказ последовать за нами. Не говоря ни слова, староста повел нас на вершину холма за поселением. Мы удивились, но пошли с ним. Он привел нас к пирамиде… из черепов. При нашем приближении в воздух поднялась огромная стая ворон. На некоторых черепах еще оставались куски плоти и пряди спутанных волос. Однако птицы честно делали свою работу, и большинство костей блестели на солнце, обглоданные дочиста.

Я этого не видел, но мне и не нужно было видеть, чтобы задохнуться от возмущения. Лью подробно описал мне зрелище, а затем обратился к старосте:

— Что здесь произошло? — спросил Лью.

— Мелдрин был недоволен размером урожая. Он обвинил нас в том, что мы что-то скрываем, — пояснил мужчина. — Он искал зерно, но ничего не нашел, и тогда он начал убивать людей. А это оставил нам в назидание.

— Ну так идем с нами, — предложил Кинан.

— Чтобы дать Мелдрину еще один повод убивать? — спросил староста. — Только на этот раз он не оставит в живых никого.

— С нами тебе ничего не грозит, — сказал Бран.

Староста мрачно усмехнулся.

— Всем нам угрожает опасность, пока жив Мелдрин.

— Не могу на это смотреть, — заявил Кинан. — Идем отсюда.

Лью нехотя согласился.

— Да. Больше мы ничего не можем для них сделать. Наше дальнейшее пребывание на этих землях только увеличивает опасность для нас самих.

Мы оставили поселение Ллвидди и разбили лагерь в лесу недалеко от Каэр Модорн. На рассвете мы обогнули крепость и направились к устью реки, где оставили корабли. Отряд ждал нас, и мы разошлись по кораблям.

Хотя солнце светило без устали, наше мрачное настроение отнюдь не улучшилось; Придейн стал унылым, как болото. Знание о злодеяниях Мелдрина отравило наши души, так что даже при ярком дневном свете земли казались темными и мрачными.

Дождавшись отлива, мы подняли паруса и оставили Придейн. Да, нам не удалось сделать то, что мы хотели. Гвенллиан, Гован, Бору и вся молодежь школы Скаты были мертвы. Поющие Камни оставались недостижимы. Но все же нам удалось спасти Скату и Гэвин. К тому же мы нанесли Мелдрину такой удар, который он не скоро забудет.

То есть нам было чему порадоваться, однако в Каледон мы возвращались с печалью в сердцах. Мы видели слишком много страданий в королевстве Мелдрина. Каждый из нас оплакивал эту истерзанную землю, и каждый по-своему клялся отомстить за нее.

Глава 25. ДИНАС ДУР

Далеко на севере, в Каледоне, потихоньку набирало силы новое королевство. Оно как желудь, сначала глубоко запускает в землю единственный корень, потом поднимает над землей тонкий стволик, а потом… потом из него вырастает могучий дуб. Таков был и Динас Дур, еще молодой и зеленый, но постепенно набиравший силу. Здесь формировался новый народ.

Трудиться приходилось много: земля расчищалась под посевы; крупный рогатый скот плодился, превращаясь в стадо; строились новые жилища; в горах добывалась руда, превращаясь в умелых руках в медь и железо, кузнецы придавали им нужные формы; обучали детей; обучали и воинов; мастера делали нашу жизнь красивой; вожди учились руководить народом.

Земля с благодарностью приносила хорошие урожаи; мы посеяли рожь и ячмень, наполнили амбары — построили еще амбары, их тоже наполнили. Среди обильных трав скот быстро нагуливал тело; стада множились. В горах удалось открыть богатую рудную жилу; мы выплавляли медь, железо и даже золото. Город посреди озера рос; у строителей возникали все новые планы. Среди людей, занятых общим делом, выделились вожди, ценившие справедливость; мы дали им власть и взамен получили их верность.

Буря раздора рокотала где-то вдали, за нашими стенами и, естественно, к нам хлынул поток беженцев.

Каждый новый сезон сражений приводил к нам новых изгнанников, уходивших от бушующей на земле кровавой бури. Так что вести из широкого мира приходили регулярно, и хорошими эти вести не рискнул бы назвать никто.

Я понимал, что Мелдрин, должно быть, рыщет по земле в поисках любых слухов о нас. Иногда неожиданно возвращавшееся внутреннее зрение показывало мне, как сквозь грозовые тучи, недовольное лицо Бешеного Пса. Я видел его злые глаза, обшаривавшие горизонт, выдающуюся челюсть, когда он стискивал зубы и решал, где в следующий раз прольется кровь, какие всходы вытопчут его всадники.

Однажды мы выступим против него в бою. Скоро это будет или нет, я пока не мог сказать. Но я чувствовал, что пока мы остаёмся в нашей укромной долине под защитой Друим Вран, мы в безопасности. Возможно, какая-то сила хранит нас и отводит пытливый взгляд Мелдрина. Возможно, Быстрая Твердая Рука накрыла нас плащом Матонви. Кто знает? И хотя я каждый год тщательно всматривался в будущее, явных знаков не было.

Все это время я служил главой песне в нашем многоплеменном клане. Я пел часто, но всегда в святые дни. Никаких трудностей это не доставляло, но чем дальше, тем больше мне становилось не по себе. Мне казалось, что мое положение последнего барда опасно. Если со мной вдруг случился беда, например, меня убьют в бою, тогда со мной уйдут великие и чудесные истории Альбиона, обширные знания о нашем мире исчезнут. Я стал смотреть на себя как на свечу, которую способен задуть любой неожиданный порыв ветра; тогда сам дух нашей расы будет потерян навеки.

Мне не хотелось думать, как много уже потеряно с уничтожением Ученого Братства. Я был бардом — Главным Бардом Острова Могущественных. Если упадок, в котором он пребывает, можно было остановить и обратить в восхождение, надо попытаться это сделать.

Пришел Гид; тепло Мягкого сезона ласкало землю, и я решил основать школу бардов. Я долго размышлял над этим, а затем поделился своими планами с Лью. Я встретил его однажды утром, когда он стоял и смотрел, как талантливый Гаранау обучает мальчишек работе с копьем.

— Он замечательный, — сказал Лью о Гаранау. — Если бы ты только мог увидеть его, Тегид. Знаешь, как его сейчас называют мальчишки? «Гарано Брайчир — Гарано Длинная Рука». Его навыки владения копьем напоминают мне Бору.

Годом ранее Ската открыла свою воинскую школу. Она и Бран выбрали самых способных мальчишек, и она с Воронами занялись их обучением.

— Нам нужны воины, — сказал Лью, не вкладывая в свои слова ничего особенного. А вот я увидел мысленным взором затянутое дымом поле битвы. Там в темноте шел бой, только я его не видел. Я понятия не имел, что это — настоящее или будущее.

— Да, воины нам всегда будут нужны, — ответил я, мотая головой, чтобы отвязаться от зловещего образа. — А еще нам нужны барды. Возможно, даже больше, чем воины.

— Твоя правда. — Я был уверен, что он повернулся и посмотрел на меня. — Ну, брат бард, говори. Что у тебя на уме, Тегид?

— Ската и Бран учат молодежь обращению с мечом, — сказал я ему. — А мне пришло время обучать молодые языки нашим песням. Никто не сомневается, нам нужны боевые вожди. Но нам также нужны певцы!

— Успокойся, брат, — проговорил Лью. — Ты хочешь основать школу бардов? Ну, так и скажи.

— Вот я и говорю. И я не намерен откладывать. Я и так слишком долго ждал.

— Одобряю.

Мы пошли к озеру. На берегу теперь появилось больше хижин; мастера — резчик по камню, кузнец, работавший с бронзой, и столяр — поставили свои хижины на самом берегу.

— Динас Дур поднимается, Тегид, — сказал Лью, с удовольствием произнося название нашего поселения. Воины, барды, ремесленники, фермеры… — Лью оглядывал жилища вокруг, — я все лучше вижу, что Динас Дур становится отдельным королевством.

— Только короля не хватает, — заметил я. Лью не ответил.

Мы прошли еще немного вдоль берега, и я услышал плеск весел. Лодка шла от краннога. Она коснулась галечного берега, корпус заскрежетал о мелкие камни, и перед моим внутренним зрением встала женщина, одетая в свободную накидку бледно-желтого цвета, с волосами цвета масла. Солнце упало на волосы, и они вспыхнули цветом светлого меда. На шее она носила ожерелье из крошечных золотых дисков, в каждый из которых был вплавлен красивый синий камешек.

— Привет тебе, Гэвин, — позвал я прежде, чем она или Лью успели заговорить. Я видел, как она легко улыбнулась. Ее глаза обратились сначала к Лью, а затем ко мне.

— Привет, Гэвин, — сказал Лью, и я заметил нарочитую бесстрастность его приветствия.

— Я и в мыслях не держала, что ты слеп, Тегид Татал, — весело сказала она мне, подходя ближе. — Я думаю, все ты видишь, только притворяешься слепым.

— А зачем мне тогда эта дурацкая повязка? — спросил я.

— Ничего в ней нет дурацкого, — не согласилась она. — Если человек, которого считают слепым, мог бы видеть по-настоящему, он увидел бы больше, чем кто-либо другой, ибо он увидел бы, как люди на самом деле относятся к нему. Со слепыми люди не таятся. Слепой видит их такими, какие они есть, и узнает их такими, какие они есть. В конце концов, слепой окажется мудрейшим человеком из всех.

— Мудро, — признал я. — Но, увы, со мной не так. В этом ты можешь быть уверена.

— А я все равно не уверена, — задорно ответила она. — Привет, Лью. Я думала найти тебя на тренировочном поле с Гаранау.

— Мы посмотрели на его уроки, — сказал Лью. — Но Гаранау не нуждается ни в чьей помощи, а уж тем более в одноруком воине.

Ответил он кратко и пренебрежительным тоном. Гэвин попрощалась с нами и пошла по своим делам. Я повернулся к Лью.

— Почему ты пытаешься ее прогнать?

— С какой стати? Ничего такого я не делаю!

— Она же любит тебя.

Лью рассмеялся, но довольно принужденно.

— Ты не перегрелся на солнце? Мне нравится Гэвин; на нее приятно смотреть.

— Тогда почему ты так ее встречаешь?

— Главный Бард, с чего это ты затеял такой разговор? — Он постарался произнести незаинтересованным тоном, но напряженность в голосе выдала его.

— Думаешь, ее волнует, что одна твоя рука хоть немного длиннее другой? Она любит тебя, а не твою руку.

— Да ну, ерунду ты говоришь!

— Или дело в том, что волки Мелдрина надругались над ней?

— Кто тебе сказал? — немедленно взъярился он.

— Прошлой зимой она долго болела. Лечилась от травм, полученных у Мелдрина. Ты спас ее, но ты же видел ее состояние — она предполагала, что ты знаешь. Она пришла ко мне и прямо спросила, не поэтому ли ты ее отверг.

— Прекрати, Тегид. Ты себя позоришь.

— Я?

— Да, ты.

Он был в гневе. Я прекрасно это чувствовал, когда он повернулся и пошел прочь. Он не согласился со мной, но это только еще больше доказывало, что я сказал правду. Другое дело, что моя правда попала в очень болезненное место.

Я шел берегом озера. Знал, что на лесистых склонах хребта найду среди сосен березовую рощу, вот там и будет первая поляна, где начнут обучаться будущие барды. Пока я шел, постукивая посохом по неровной земле перед собой, я мысленно выстраивал ряды Ученого Братства, начиная с самого низкого уровня: Мабиноги.

Те, кого я выберу, станут кавганогами и купаногами, и я начну обучать их искусству памяти, умение, необходимое для барда. Возможно, я найду кого-нибудь, в ком авен уже светится, как уголь, — это было бы лучше всего. Любой, кто сможет овладеть способностями, станет Филидом, затем Брегоном, затем Гвиддоном и, со временем, Дервидди. Из их числа будут выбраны Пандервидди, Главные Барды, по одному от каждого из трех древних королевств Альбиона. И однажды среди Главных Бардов Придейна, Ллогриса и Каледона восстанет Фантарх — Глава Бардов, который в тайной пещере будет петь Песнь Альбиона, поддерживающую это мировое царство.

Однако я тут же задумался: а появится ли когда-нибудь снова Фантарх? Будет ли Песнь Альбиона снова спета в Домайн Дорча? Сможет ли животворящая Песнь снова засиять светом в глубокой тьме?

Я остановился на берегу. Солнце согревало лицо и шею; ветерок с воды трепал волосы; птицы пели чисто и ясно. Здесь и сейчас мы в безопасности. Однако надолго ли? Я помнил слова пророчества бенфейт. И пока пророчество сбылось во всем. Быть по сему!

Среди стройных белых берёзок было прохладно. Я стоял неподвижно, ветви слегка шевелились у меня над головой. Свет играл на молодых листьях, на тонких стволах, скользил по густой зеленой траве рощи. Вот здесь и начнем, решил я. Здесь, в этой роще, я начну восстанавливать школу бардов Альбиона.

Работы непочатый край, зато цель хорошо видна. Завтра же и начну; найду молодых, готовых отправиться со мной в путешествие — мы будем изучать огамическое письмо, повадки птиц и зверей; тайные знания о дереве и воде, земле, воздухе и звездах; вспомним истории Анрута, Нуата и Эмана, Диндсенча и Кеталов, Великие Речи; изучим Законы о привилегиях и суверенитете; постигнем Четыре Искусства Поэзии, законы бардов, священные обряды нашего народа. Возможно, я найду того, в ком ярко пылает Имбас Фороснай, Свет Предвидения, а там, глядишь, появится и новый Оллатир.

Я задержался в роще и провел обряд освящения: срезал с трех берез три тонких веточки и сплел из них обруч. Прокатил его солнечным кругом по периметру рощи — три раза, а затем поставил обруч в центре рощи. Достал свой мешочек с Наугланом, и высыпал часть Священной Девятки в середину обруча; выложил трехлучевую звезду Гогирвена, символизирующую Три Луча Истины. При этом я напевал:

На крутом пути общего призвания, Легко или тревожно нашей плоти? В темноте или при ярком свете мы следуем за Тобой, Ровна или камениста дорога под нашими ногами, Даруй, о Благомудрый, Твое совершенное руководство; Чтобы мы не упали и не заблудились. В тенистых кущах этой рощи Стань нашей долей и нашим проводником; Даруй Aird Righ таланты Двенадцати: Ветра штормов, Грома бурных волн, Луча солнечного света, Медведя в семи борах, Орла на высокой скале, Лесного Кабана, Лосося из быстрой реки, Озера Глен, Цветения вереска на холме, Ремесла мастера, Слова поэта, Огня мысли в словах мудрых. Кто поддержит горседд, если не Ты? Кто сочтет возраст мира, если не Ты? Кто правит Небесным Колесом, если не Ты? Кто оживляет жизнь во чреве, если не Ты? Владыка добродетели и силы, Спаси и защити нас Своей Быстрой Твердой Рукой, Веди нас с миром до конца нашего пути.

Проговорив должные слова, я встал и вышел из рощи, направляясь к озеру. Я уже шел по береговой тропе, когда послышался легкий всплеск. Подумав, что прыгнула рыба или лягушка, я продолжил путь, постукивая перед собой посохом. Но когда я приблизился к первой из хижин на берегу озера, я снова услышал тот же звук — мокрый шлепок у кромки воды. Я остановился, медленно повернулся и позвал: «Иди сюда!»

Ответа не было, зато я услышал чье-то дыхание.

— Иди сюда, — позвал я еще раз. — Надо поговорить. — Я услышал слабый шорох босой ноги по камню. — Я жду, — поторопил я.

— Откуда ты узнал, что я там был? — мне ответил уверенный, смелый, и в то же время уважительный голос, явно принадлежавший мальчишке.

— Скажу, — произнес я, — если сначала ты скажешь мне, почему следил за мной. Ну что, поторгуемся?

Парень подумал.

— Идет, — наконец решился он. — Сделка выгодная.

— Ну вот и славно.

Мальчишка глубоко вздохнул, сделал паузу, а затем сказал:

— Я пошел за тобой, потому что хотел посмотреть, будешь ли ты петь. — Прежде чем я успел ответить, он добавил: — Теперь твоя очередь.

— Я знал, что ты сзади, потому что слышал тебя, — ответил я, а затем быстро отвернулся и начал постукивать по галечной гальке.

Мальчишку мой ответ не устроил. Он подошел и с обидой вымолвил:

— Неправда. Я так тихо крался, что ты бы меня не услышал.

— Да, — согласился я, — ты был очень тихим. Но у меня длинные уши.

— Не такие уж они и длинные.

— Их хватает, чтобы услышать такого шумного парня, как ты.

— И никакой я не шумный! — с обидой ответил мой собеседник. А затем, не переводя дыхания, спросил: — Это больно, когда слепой?

— Сначала — да, больно, потом уже нет. Но я не настолько слеп, как ты думаешь.

— А зачем тогда ты посохом стучишь?

Дерзкий вопрос, но вряд ли он хотел выразить неуважение.

— Почему ты задаешь так много вопросов?

— Как же я смогу что-то узнать, если не буду задавать вопросы? — требовательным тоном ответил он.

— Зачем ты хотел услышать, как я пою?

— Ха! Не только я один задаю много вопросов, — проворчал мальчишка себе под нос.

Я засмеялся, и ему, кажется, понравилось, что он заставил меня смеяться. Он обежал меня и остановился; я услышал звук брошенного в озеро камешка.

— Как тебя зовут, парень?

— Я — Гвион Бах, — с удовольствием ответил он. — Как в песне.

— Из какого ты клана?

— Мы ойриксени из Ллогриса. Сейчас нас уже не так много, как раньше, — сказал Гвион. Но голос прозвучал гордо. Особой печали в нем я не заметил.

Вероятно, он был еще слишком молод, чтобы понять, что случилось с его кланом и что это значит.

— Привет тебе, Гвион Бах. Я — Тегид Татал.

— Я знаю, ты — Главный Бард, — отозвался он. — Тебя все знают.

— Так почему ты хотел услышать, как я пою?

— Я никогда не слышал бардов, пока сюда не попал, — признался он.

— И тебе понравилось?

— Мне арфа нравится.

— А что насчет песен?

— Моя мама лучше поет.

— Тогда иди к матери и слушай ее.

— Ее больше нет с нами, — пробормотал он. — Она погибла, когда люди лорда Мелдрина сожгли наш каэр.

— Мне жаль, Гвион Бах. Я не должен был так говорить.

— Ничего. Я понимаю, — ответил он. Эти простые слова почему-то включили мое внутреннее зрение, и я увидел мальчишку с вьющимися темными волосами, тощего, но проворного, как мысль, с большими темными глазами и лицом, на котором отражалась любая мимолетная мысль. Я прикинул, что ему лет девять; не больше. Но он уже умен и уверен в себе; причем подобная самоуверенность подошла бы и парню вдвое старше его.

— Скажи-ка, Гвион Бах, — спросил я, — ты хотел бы научиться петь песни?

Он некоторое время размышлял.

— А своя арфа у меня будет?

— Конечно, если научишься играть. Но это довольно сложно, и тебе придется постараться.

— Да я готов, — ответил он.

— Как зовут твоего отца? Я спрошу его, захочет ли он, чтобы я учил тебя… чтобы ты стал бардом.

— Отца зовут… звали Конн, но его тоже убили. — Лицо мальчишки вытянулось, когда он вспомнил о своем горе.

— А кто о тебе сейчас заботится?

— Клейст, — ответил он просто и без дальнейших объяснений. — Ты видишь меня сейчас?

Его вопрос застал меня врасплох.

— Да, — признался я, — в некотором смысле вижу. Иногда я вижу что-то — не глазами, а внутри головы.

Он склонил голову набок. В глазах появилась хитринка.

— Если видишь, скажи, что у меня в руке?

— У тебя в руке ветка. Березовая ветка. Наверное, ты видел, как я срезал ветки в роще и тоже срезал себе.

Он зажмурился и приложил большой палец к центру лба. Через мгновение он снова открыл глаза и объявил:

— А я тебя не вижу. Ты научишь меня, как ты это делаешь?

Его лицо было таким серьезным, таким доверчивым, что я рассмеялся.

— Я тебя научу кое-чему получше, Гвион ап Конн.

— Если Клейст согласится.

— Конечно, если Клейст согласится.

Мы вместе прогулялись между хижинами, и Гвион привел меня к дому, где он жил с несколькими ойриксенами. Я спросил Клейста; мы всесторонне обсудили вопрос. Но я уже знал, что нашел своего первого мабинога. Вернее, он сам нашел меня.

Глава 26. МЕРТВАЯ ВОДА

Стояла полуденная жара. Лениво жужжали осы. Гвион и двое его товарищей — умный Иолло из Таолентани и застенчивый, улыбчивый Данед из Сараны — сидели на березовом бревне, аккуратно снимая кору с толстых веток и внимательно изучали огам деревьев. Я дремал, прислушиваясь к пению трех моих мабиноги.

— Под березой, — тянули они, — рябина Луис, ясень Нуинн, ольха Ферн, ива Сайль, Хуат… дуб…

— Стоп. — Я поднял голову. — Как ты сказал? «Хуат дуб»?

Некоторое время они молчали, а затем Данед осмелился произнести:

— Хуат — Холли?

— Нет, но это уже ближе. Думайте. Что такое Хуат?

— Боярышник? — предположил Иолло.

— Правильно. Продолжайте.

— Хуат — боярышник, Дуир — дуб, — начали они.

— Нет. Давайте-ка сначала, — остановил я их.

— Опять? — Гвион явно был не согласен. — Жарко. Трудно думать. И вообще, меня тошнит от деревьев. Я хочу поговорить о чем-нибудь другом.

В другой раз я бы обязательно настоял, чтобы они закончили декламацию, но Гвион был прав: было слишком жарко, чтобы думать, слишком жарко, чтобы двигаться. Со времени Албан Херуин, Длинного Света, дни стали угнетающе жаркими. Солнце лилось с белого неба, как расплавленный металл из печи, высушивая зелень. Воздух был тяжелым и неподвижным: даже малый ветерок не шевелил озеро, ни один лист не трепетал.

— Хорошо, — смягчился я, — о чем бы ты хотел поговорить?

— О рыбах, — ответил Гвион.

— Хорошо, прочти огам рыбы, — предложил я.

— Пожалуйста, Пандервидд, — взмолился Иолло, — это обязательно?

Пока я думал, Гвион воспользовался шансом.

— Расскажи о лососе, — быстро сказал он.

Что-то в его вопросе меня насторожило.

— Не, я серьезно, — он наморщил лоб, — почему в нашем озере нет лосося?

— Ты и сам знаешь ответ, — сказал я. — или должен знать. Он простой.

— Лосось в море живет, — предположил Данед.

— Верно.

— Но у нас в реке в Ллогрисе был лосось, — настаивал Гвион. — А мы жили далеко от моря.

— Иолло, — сказал я, — в чем разница между рекой и морем?

— Реки и ручьи — обычная вода, а море соленое. — Он подумал. — А как же тогда лосось живет в реке?

Гвион почувствовал, что разговор сбивается с пути. Он попытался повернуть его в сторону своего интереса.

— Так почему в нашем озере нет лосося?

— В наше озеро не впадает река, — объяснил Иолло, — поэтому лососю сюда не добраться.

— Есть у нас река, — настаивал Гвион. — Течет со стороны Друим Вран. Протекает под холмом и впадает в озеро.

— Это так, Пандервидд? — Данеду очень хотелось знать точно.

— Верно, — кивнул я.

— Я покажу ему, — предложил Гвион, вскакивая — как мне показалось, слишком поспешно. — Можно, Пандервидд?

Я колебался. Гвион ждал, затаив дыхание. А я вспоминал такой же жаркий день в другой тенистой роще — день, когда это я сидел на бревне в оцепенении, изо всех сил пытаясь вспомнить какую-то забытую деталь, лишь бы заслужить одобрение Оллатира.

— Ну хорошо, — смягчился я. — Давайте найдем ответ на эту загадку. К озеру! Вперед, Гвион!

Гвиона сорвало с места.

— Слушаю и повинуюсь, Мудрый!

Ребята помчались по тропинке к озеру. Березовые ветки еще дрожали от криков облегчения, когда я направился за ними вслед. Кто-то из них возвращался. Спустя два удара сердца я почувствовал, как две тонкие руки обвили мою талию, а потная голова прижалась к моему животу. Гвион не сказал ни слова, но его объятие и не нуждалось в словах. Я провел пальцами по его влажным от пота волосам, и он снова бросился прочь.

Постукивая посохом, я спустился по нахоженной тропе к озеру. Постоял в потоке солнечного света, ощущая жар солнца на лице и руках. Казалось, жара выпивает силы, ослабляет волю; это казалось неестественным.

Пока я стоял и размышлял, со стороны озера донесся ликующий вопль и всплеск, когда один из моих мальчишек нырнул в воду. Мое внутреннее зрение вспыхнуло при этом звуке, и передо мной престало молодое женское лицо — изможденное от голода и бледное от усталости, покрытое грязью и потом, но с прямыми бровями и ясными глазами, горящими яростной решимостью. Я знал это лицо; я видел его раньше…

— Пандервидд! — крикнул Гвион. — Идем с нами купаться!

Я добрался до берега озера и сел на камни. Снял сиарк и сапоги. Прохладная вода коснулась разгоряченной кожи и чудесно успокоила меня. Гвион увидел, что я стою по щиколотку в воде, и громко позвал.

Почему бы и нет? Я снял штаны и вошел в воду. Вода ощущалась как милость богов. Я вошел в озеро по шею, чувствуя под собой прохладные круглые камни.

— Мы здесь! Сюда, Мудрый, — крикнул мой мабиноги.

Я нырнул и поплыл на звук их голосов. Вскоре мы уже резвились в воде, наши голоса звенели в неподвижном, мертвом воздухе. Через несколько мгновений на наши крики ответили другие — буйные и счастливые: это Гаранау, следуя нашему примеру, распустил свой шумный выводок и отправил купаться.

Мы отошли в сторонку, чтобы освободить место для воинов-мабиноги.

— Здесь вода холоднее! — крикнул Иолло.

— Смотри! — завопил Гвион и нырнул. Мгновение спустя он снова показался на поверхности, отплевываясь. — Там холодно, — сообщил он.

— Я долго могу оставаться под водой! — заявил Данед, и остальные с восторгом приняли его вызов. Все трое начали нырять ко дну, цепляясь за камни, чтобы не вынырнуть раньше времени. Некоторое время они так развлекались, а я спокойно плавал, пока крик Гвиона не привлек мое внимание.

— Пандервидд! Я кое-что нашел! Пандервидд!

Я поплыл на звук его голоса.

— Что там такое, Гвион?

— Вот, — сказал он. Здесь было не очень глубоко, так что встал, а он вложил мне в руки какой-то металлический предмет. — Я думал, это камень, — сказал он.

Я повертел предмет в руках, ощупывая бока и края. Иолло и Данед подплыли к нам.

— Ух ты! Чаша! Где ты ее нашел? — с завистью спросил Иолло.

— В воде, — сказал ему Гвион. — Там на дне лежала.

— Лорд Лью нашел в озере котел, когда мы только пришли сюда, — сказал я им.

— Как он там оказался? — Данед всегда старался узнать причины.

— Здесь раньше жили люди, — ответил я. Я ощупал узорчатые стенки чаши, скользкие с той стороны, где край зарос водяным мхом, похожим на мех выдры.

— Я тоже хочу такую найти, — объявил Иолло.

Вот тут подводная охота пошла всерьез. Я уже начал опасаться, как бы они не утонули, пытаясь превзойти друг друга в поиске очередного клада. Вряд ли на дне осталось что-то ценное, ведь до сих пор никто ничего не находил, пока...

— Пандервидд! — крикнул Иолло. — Я нашел! По-моему, это серебро!

Он в два гребка добрался до меня, и я протянул к нему руки.

— Что бы это могло быть? — озадаченно спросил он.

— Ты же видишь, а я нет. Опиши, что это такое?

Он вложил предмет мне в руку. Мои пальцы прошлись по находке странной формы: маленький и плоский предмет, металл гладкий, хотя на поверхности есть царапины или надрезы.

— Похоже на рыбу, — предположил Гвион. — Только он плоский, ни хвоста нет, ни плавников.

— Здесь что-то написано, — сообщил Данед. — Вот тут, — он приложил мой палец к холодной поверхности.

— Ты не догадываешься, что это такое? — спросил я. — Никогда такого не видел?

— Похоже на лист, — сказал Гвион.

— Это лист и есть, — ответил я.

— Из серебра? — недоверчиво спросил Иолло. — Тогда это ценная штуковина.

— Да, но ценность ее не в этом, — сказал я. — Это подношение богу этого места: серебряный березовый лист в честь хозяина рощи.

Находка воодушевила ребят. Когда молодые воины услышали о ней, поиски возобновились с новым рвением. Я оставил их нырять дальше и вылез на берег. Лег на камни, чтобы обсохнуть.

— Тегид! Наконец-то ты здесь!

— Да, Дастун, я здесь. — Я медленно сел.

— Лью послал за тобой, — сказал Ворон.

Я услышал в его тоне тревогу и спросил:

— Что-то случилось?

— Прибыл всадник из Дун Круаха. Лью просил найти тебя. С ним Бран и Калбха.

— Мы доберемся быстрее, если ты поведешь меня, — сказал я, уже натягивая одежду. Как только я взял в руки посох, Дастун повел меня вдоль берега озера, посадил в лодку и легко столкнул ее на воду. Воин ловко запрыгнул на борт, взяв весло, и мы понеслись к кранногу.

Наш водяной город рос, не отставая от общего числа жителей. Кранног теперь напоминал остров с кустами и деревьями среди плотно стоящих домиков; у подножия земляного вала разрослись ягодники. Несколько молодых девушек ловили рыбу на краю площадки; я услышал плеск, когда они болтали ногами в воде. Их болтовня звучала в ушах, как пение птиц.

Дастун выскочил из лодки, едва она коснулась пристани. Поднявшись, я почувствовал его руку под локтем, и он не отпускал меня, пока я не вылез на твердый настил. Мы поспешили через открытые ворота в первый из многих соединяющихся между собой дворов, через него попали в другой, а затем еще в один, туда, где на возвышении стоял зал.

Я почувствовал запах дыма, когда мы вошли через открытые двери, и услышал тихие голоса в дальнем конце зала, где собрались Лью и остальные.

От всадника, кем бы он ни был, разило лошадью и потом. Он залпом выхлебал свою чашку эля, словно еще не утолил жажду после трудной дороги. Лью коснулся моего плеча своей культей, — это прикосновение стало его привычным жестом. На совете он предпочитал, чтобы я находился рядом. И всегда трогал меня за плечо, словно желая уверить меня, что я попал туда, куда надо. Только я думаю, что это ему надо было убедиться, что я рядом.

— А, вот и Тегид, — сказал Лью. — Прости, что пришлось прервать твой урок, но я подумал, что ты захочешь послушать.

— Привет тебе, Тегид, — сказал гонец.

— Привет, Род, — ответил я, сразу узнав голос. — Ты спешил. Должно быть, важное дело.

— Допивай приветственную чашу и рассказывай наконец, — поторопил его Лью.

Род проглотил остатки из чаши и глубоко вздохнул.

— Благодарю, лорд Лью. Никогда не пил ничего лучше.

При этих словах я увидел в воображении лужу среди камыша, какую-то странно неподвижную, я бы даже сказал — неестественную. Поверхность не морщилась от ветра, в камыше не было птиц. Мертвая вода, безжизненная и тихая. Я заметил скелет овцы, полупогруженный в трясину у кромки этого мертвого пруда.

— Налей ему еще, — приказал я. — Он ничего не пил уже три дня.

— Правда? — спросил Ллев.

— Да, лорд, это так, — сказал Род, и я услышал, как наливают эль в чашу. — У меня с собой воды было только на два дня. — Он с благодарностью выпил. Мы ждали.

Род со стуком отставил чашу.

— Кинан всем передает приветы, — сказал он.

— Ты столько провел в седле, что передать нам привет? — раздраженно спросил Калбха.

— Привет, — сухо ответил Род, — и предупреждение. Он просит передать, чтобы вы берегли свою воду.

Его слова так удивили собравшихся, что над столом повисло молчание. А меня не отпускало видение мертвого пруда.

— Яд, — сказал я.

— Да, — устало подтвердил Род. — Вода отравлена. Любой, кто ее будет пить, заболевает. Некоторые уже умерли.

— Отравленная вода, — растерянно проговорил Калбха. — Это плохая весть.

— Где еще отмечены признаки отравления? — спросил Ллев.

— Во всех кланах Галаны одно и то же, — ответил Род. — Неизвестно, как далеко распространилась отрава, потому я и не останавливался, чтобы напиться по дороге сюда.

— Но у нас хорошая вода, — запротестовал Дастун. — Ты же знаешь!

— Я расскажу вам, что знаю, — произнес Род. — Я видел младенцев, корчившихся от боли перед смертью; видел их матерей, рыдающих в ночи. Я видел, как сильные люди так маялись животом, что умирали в собственных нечистотах, я видел детей, ослепленных лихорадкой. Это то, что я видел. Зараза разошлась далеко — не знаю, насколько далеко. По пути сюда я не доверял никакой воде.

— Что ж, зато теперь можешь пить без страха, — сказал Бран. — Здесь отравы нет.

— Что же нам делать? — спросил Ллев. — Как помочь Дун Круаху? Отправить им воду?

— Король Кинфарх не просит помощи, — сказал Род. — Он хотел предупредить тебя об опасности.

— Все равно, — сказал Ллев, — мы пойдем к нему. И возьмем с собой столько воды, сколько сможем унести.

— Много не унесем, — заметил Бран.

— Но можем взять столько, чтобы они смогли приехать сюда, — сказал Лью. — Выезжаем, как только подготовим чаны.

Я не соглашался, но совет решил все-таки везти воду в Дун Круах и привести тамошних людей в Динас Дур. Неправильное решение! Мне не жалко было воды для Кинана, я не возражал и против стремления Лью помочь. Но вот мысль о том, чтобы покинуть Динас Дур, вызывала у меня тревогу.

Лью спросил, что не так.

— Неразумно покидать Динас Дур, — это все, что я мог ему сказать.

В следующие два дня были подготовлены повозки для перевозки воды и наполнены чаны. Накануне отъезда из Динас Дура я подождал, пока Лью выйдет из зала, а затем пошел к нему домой.

— Нельзя нам завтра уезжать, — сказал я ему, входя. — Сейчас не время покидать Друим Вран.

— Заходи, Тегид. Что скажешь?

— Я уже сказал.

— Да, я тебя услышал. Я тебя весь день ждал. — Судя по тому, что я слышал, он взял кувшин и разлил эль по чашкам. Он повернулся ко мне, и я почувствовал прикосновение его культи к своей руке. — Вот, возьми, сядь и поговори со мной.

Он опустился на шкуру на полу, а я сел лицом к нему, положив посох у ног. Лью поднял свою чашку.

— Slаinte!

— Slаinte mór, — ответил я, поднимая чашку. Он зачем-то коснулся края моей чашки своей, и мы выпили.

Эль был теплым и не очень свежим; во рту стало кисло.

— Так что тебя беспокоит? — спросил он через мгновение. — У тебя есть школа бардов. Долина безопасна.

— Именно. Долина безопасна. Здесь с нами не может случиться ничего плохого, — ответил я. — Именно поэтому нам нельзя уходить отсюда.

— Не понимаю, Тегид. Мы же плавали на Инис Скай, а потом даже заглянули в крепость Мелдрина. И ты ничего такого не говорил. Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты же сам требовал действий.

— Это разные вещи.

— И в чем разница? Скажи мне.

У меня закрутило живот. Ну как объяснить ему, что я и себе-то не могу объяснить? Я сказал:

— Мелдрина мы застали врасплох. Больше так не получится.

— Это не причина.

— Мелдрин знает, что мы прячемся где-то в Каледоне. Даже сейчас он нас ищет. А теперь представь: мы уйдем, а он нападет. Мы еще недостаточно сильны, чтобы противостоять ему в открытом бою.

— Дивлюсь я на тебя, Тегид. Мы всего лишь хотим отвезти воду в Дун Круах, а не собираемся бросать вызов Мелдрину. А что еще мы можем сделать для них после всего, что они сделали для нас?

— Я не ставлю под сомнение наш долг перед лордом Кинфархом и его сыном. Но сейчас мы не можем покинуть долину.

— Вода-то им нужна именно сейчас, — мягко, но с некоторым раздражением сказал Лью. — Именно сейчас, а не на следующий Лугнасад или когда-нибудь еще.

— Если уйдем из Динас Дура, будут проблемы, — решительно ответил я.

— Одной проблемой больше, одной меньше, — медленно сказал он. — Или ты имеешь в виду что-то конкретное?

— Не могу сказать, — признался я. — Но ощущается, как катастрофа.

— Катастрофа, — по слогам повторил он. — Ты ее видишь?

— Нет, но чувствую всеми костями.

— Жарко, Тегид. Не хочется спорить, — сказал он, и в этот миг проснулось мое внутреннее зрение.

Я видел пыль, поднимавшуюся серыми облаками над выжженной землей; дикие ветры разносили ее во все стороны. Солнце бледным желтым пятном проглядывало в сером небе. И ничего живого! В памяти всплыли слова бенфейт: «Древняя Пыль поднимется к облакам; душу Альбиона разорвут враждующие ветра», — тихо произнес я.

Лью какое-то время молчал.

— Что это значит? — спросил он наконец.

— Правление Мелдрина — это скверна, — сказал я Лью. — Земля начинает разлагаться. Его неправедное правление — это мерзость, которая ходит по земле, отравляя ее и убивая. А дальше будет только хуже. — Я взял чашку, выпил и поставил ее на пол. — «В День Раздора корни и крона поменяются местами, и новое станет чудом», — вспомнил я.

— Хорошо, — устало произнес он. — А теперь все же объясни, о чем идет речь.

«Корни и крона поменяются местами», видишь? В Мелдрине король и королевская власть поменялись местами.

— Прости, Тегид, уже поздно; я устал, до меня не доходит.

— Это слова пророчества…

— Знаю, знаю, пророчество — да. Но что оно означает?

— Суверенитет, Лью. Мелдрин захватил власть, которой обладают только барды. Он сделал себя королем и теперь претендует на суверенитет. Он отменил Закон.

— И это отравило воду? — спросил Лью. Он действительно пытался понять. — Вода-то здесь причем?

— И вода тоже. Как ты думаешь, долго ли такое наглое зло может властвовать в этом мире, не отравляя саму землю? Земля живая. Оно черпает жизнь от людей, которые ее обрабатывают, точно так же, как они сами черпают жизнь от короля. Если король запятнает себя, пострадает народ — и в конечном итоге пострадает земля. Вот это и происходит.

— Это дело рук Саймона, — сказал он, называя Сиона прежним именем. — Вся эта беда из-за него. Именно Саймон подсказал Мелдрину, что королевскую власть можно захватить силой. И Альбион умирает из-за этого. — Он не ждал от меня ответа. — Если бы я сделал то, ради чего пришел сюда, ничего бы не было.

— Бессмысленно так говорить, — сказал я. — Мы делаем только то, что знаем; мы делаем только то, что можем.

— Теперь у нас еще больше причин помочь Кинану, — заключил он. Мои слова не помогли. Они его не тронули.

— Хорошо, — сказал я. — Мы пойдем. Отвезем воду в Дун Круах и примем последствия.

— Как скажешь, брат, — согласился Лью. — А как насчет твоих мабиноги?

— Гэвин о них позаботится.

— Решено. Выходим на рассвете.

Мы расстались, и я ушел. В ту ночь я был слишком зол и утомлен, чтобы спать; жарко и слишком душно.

Глава 27. КАМЕНЬ ГИГАНТА

Я сидел в своей роще почти голым, на любимом дерновом холмике, прислушиваясь к неестественной тишине и пытаясь разглядеть хоть что-то в Чаше Видений. Жара путала мысли. Я искал источник своих дурных предчувствий в многочисленных тенях будущего. Мой внутренний взор демонстрировал множество образов — все они приводили в уныние: голодающие дети с выпирающими животами, мертвый скот в отравленных ручьях, безмолвные поселения, увядшие посевы, вороны, обихаживающие блестящие ребра несчастных мертвецов…

Мне казалось, что угнетение лежит на земле, как удушающая шкура — толстая, плотная и огромная: гниющая шкура, под которой все разлагается, удушающая землю под собой.

Я встал с тяжелым сердцем, набросил тунику и пошел по тропинке к берегу озера, где нас ждали лошади и повозки. Гэвин была среди немногих, собравшихся проводить нас.

— Прощай, Тегид. Не беспокойтесь ни о чем, пока вас нет — я позабочусь о мабиноги, — сказала она, схватив меня за руки. Ее ладони были теплыми и ласковыми.

— Спасибо, Гэвин.

— Ты обеспокоен. В чем дело? — Она не отпустила мои руки, а сжала их крепче. — Что-то видел?

— Ничего… В смысле, ничего хорошего, — сказал я ей. — Если бы я решал, мы бы никуда не поехали.

Она наклонилась ко мне, и я ощутил теплое дыхание на своей щеке, когда она поцеловала меня.

— Да будет путь ваш с миром. И возвращайтесь поскорее, — сказала она.

Подошли Лью и Бран, ведя в поводу своих лошадей. Гэвин попрощалась с ними. Лью не вымолвил ни одного доброго слова, и она ушла.

— Вы с Аланом ведите повозки, — сказал Лью, обращаясь к Брану, — я поеду сзади с Тегидом, Родом и остальными.

Мы сели на лошадей, и рожок сыграл сигнал. Заскрипели по гальке деревянные колеса, и фургоны двинулись по берегу в сторону хребта. Мы подождали, пока проедет последняя телега, и заняли места в хвосте колонны.

Из лагеря вышло шесть повозок, наполненных бурдюками с пресной водой. Нас сопровождали десять воинов во главе с Браном и двумя Воронами. Остальная часть стаи Воронов оставалась охранять Динас Дур под командованием Калбхи и Скаты.

Хотя солнце только что взошло, воздух уже прогрелся. Мы следовали за скрипящими повозками вверх по склону Друим Вран, затем осторожно спустились по другой стороне хребта. К тому времени, когда мы достигли долины на другой стороне, мы изрядно вспотели и устали, а путешествие только начиналось.

Караван шел по берегу реки, а берег все время поворачивал на юго-восток. Два наших Ворона, Алан Трингад и Дастун, ушли далеко вперед, разведать путь и при случае обнаружить шпионов Мелдрина. Однако мы никого не встретили. И никаких признаков того, что чума Мелдрина уже пришла в северный Каледон.

Реки и источники оставались чистыми; озера выглядели вполне обычно. Несмотря на это, помятуя предупреждения Рода, в пути мы не пили ни из каких источников.

Первые два дня нашего путешествия я внимательно прислушивался к каждому звуку и каждому запаху, ища какой-нибудь признак, пусть даже слабый, того рока, который по моим ощущениям становился тем ближе, чем дальше мы уходили от Динас Дура. Ничего не происходило, но мои страхи ничуть не тускнели.

Через три дня мы ушли от реки и свернули на старую дорогу к Сарн-Катмаилу, соединяющую северные леса с вересковыми пустошами на юге. Разведчики уходили далеко вперед, но опасности не видели. Так мы ехали себе и ехали, а мое дурное предчувствие все росло.

В полдень четвертого дня нам повстречался дорожный камень, отмечающий центр Сарн-Катмаил. Это был Каррег-Каур, Камень Гиганта, — огромная иссиня-черная плита высотой в три человеческих роста. Как и на других подобных камнях, на этом четко виднелись священные символы, охраняющие дорогу и тех, кто идет по ней.

— Думаю, остался еще день, — сказал Лью, утирая пот с лица. — Если бы не жара… Здесь очень сухо, трава коричневая.

Пока он говорил, вспыхнуло мое внутреннее зрение и показало длинную дорогу, словно почерченную грифелем, идущую через травянистую равнину, окруженную невысокими холмами, под белым выгоревшим небом. Я видел, как груженые фургоны трясутся по камням, а над ними возвышается Каррег Каур, черный в ярком солнечном свете.

Разведчики миновали Камень Великана и поехали дальше. Никаких помех никто не обнаружил. Бран и воины прошли мимо, а затем повозки одна за другой миновали камень и с грохотом двинулись дальше. Но стоило мне подойти к камню, дурное предчувствие, родившееся еще до начала похода, переросло в явный страх.

Возле камня я остановил лошадь. Лью проехал несколько шагов вперед и тоже остановился. Он смотрел на камень, и взгляд его скользил по древним символам.

— Ты можешь прочитать, что здесь написано?

— Могу, — коротко ответил я. — Это знаки защиты. Они освящают дорогу.

— Это я знаю, — раздраженно ответил он. — Я имею в виду, что они говорят?

Не дождавшись ответа, он тронул поводья и послал коня вперед. Я посидел какое-то время, прислушиваясь, но слышал лишь ветер, перебирающий высокую траву на холмах, и далекий крик ястреба. А потом я услышал, как вскрикнул Лью. Скорее от удивления, чем от боли. Какая-то неясная тень мелькнула за Камнем Гиганта, когда Лью повернулся в седле.

— Что это было? Ты что-нибудь слышал?

— Нет.

— Меня что-то ударило. Как будто кто-то бросил камень в спину. Я хотел…

— Тихо! Слушай!

Лью замолчал, и я услышал легкий царапанье, доносившееся от Камня Гиганта. Потом я услышал глухой звон — как будто звенья железной цепи; а потом… ничего.

— Там кто-то есть, — сказал я Лью, и он тут же достал копье из чехла.

Подъехав к камню, он громко позвал:

— Выходи! Мы знаем, что ты там прячешься. Выходи немедленно.

Мы ждали. Никакого ответа. Лью открыл рот, но я остановил его взмахом руки.

— Слушай меня, — обратился я к камню. — Здесь Главный Бард Альбиона. Немедленно покажись. Тебе не причинят вреда.

С минуту было тихо, затем я услышал легкие шаги у подножия Камня Гиганта. Из-за плиты появилась худенькая девочка в драном зеленом плаще. А рядом с ней шла огромная серая собака с характерной белой полосой на плече. Я понял, кто это, еще до того, как Лью радостно крикнул: «Ффанд!»

Он соскочил с седла и подбежал к оборванной девушке. Собака гулко залаяла, но он заставил ее замолчать одним словом «Твэрч!»

— Ффанд! — воскликнул Ллев. — Ах, моя храбрая Ффанд! — Он обнял ее, оторвал от земли и закружил по воздуху. Она засмеялась, когда он поцеловал ее в грязную щеку. — Что ты здесь делаешь — ты одна? — спросил он, отпуская ее.

— Нет, нет, я не одна, — ответила Ффанд. — Твэрч со мной. — Она потрепала собаку по спине (как раз на уровне ее бедра).

— Твэрч! — Лью протянул здоровую руку к собаке.

Твэрч вытянул шею и недоверчиво обнюхал руку Лью. Узнал ли он запах своего старого хозяина? Похоже, узнал. Огромный зверь залился счастливым лаем, положил лапы на плечи Лью и начало азартно лизать его лицо. Лью держал голову собаки здоровой рукой, поглаживая зверя своей культей; Твэрч лизнул и ее.

— Тихо, тихо, Твэрч! — Лью попытался успокоить пса, но смотрел на Ффанд. — Что ты здесь делаешь? — спросил он. — И как сюда попала?

— Тебя искала, — сказала Ффанд.

— Меня? — ошеломленно переспросил Лью.

— Люди говорят, что Лью поднимает королевство на севере. И Мелдрин его ищет. Вот я отправилась на север, чтобы тебя найти, — объяснила Ффанд.

— Ну, в общем-то разумно, — вынужден был согласиться Лью.

— Ты обещал, что придешь за собакой, — сердито сказала Ффанд. — Ты и правда пришел, только нас не дождался. — Ее обвиняющий тон сразу смягчился. — Вот мы и решили сами к тебе прийти.

— Не дождались? Что ты хочешь сказать?

— Ты же приходил в Каэр Модорн...

Я спешился и направился к ним.

— Верно. Мы заходили в Каэр Модорн, но мы тебя не видели, Ффанд.

— Да вы просто забыли обо мне, — возмущенно выпалила она.

— Да, — признал Лью. — Каюсь. Если бы я знал, что ты нас ждешь, мы бы никогда без тебя не уехали.

— Вот! И мне бы не пришлось кидать в тебя камнем, — сказала она, и перед моим внутренним взором возник образ красивой молодой женщины с длинными каштановыми волосами и большими карими глазами; она сильно загорела на солнце. Видно, ей немало пришлось пройти, но выглядела она при этом здоровой и сильной, хотя и немного оборванной и худой.

С тех пор, как я видел ее в последний раз, она выросла, хотя в ней еще оставалось что-то от ребенка. Движения гибкие, а на лице хитрое выражение — этакое лесное существо! Она рассказала, как жила с тех пор, как спасла нас. Еды не хватало всегда, поэтому они с Твэрчем отправились в лес, чтобы позаботиться о себе.

Большую часть времени они проводили на охоте, принося обратно все, что могли поймать, чтобы поделиться с родными.

— Иногда заяц попадался, иногда белка, — говорила она. — Но другого-то мяса не было!

— О, Ффанд, — сказал Лью, — ты чудо. Так ты голодная?

— Скорее пить хочу, чем есть, — призналась она. — Здесь везде вода плохая.

Я вернулся к своей лошади, снял мешок с провизией, притороченный к седлу. Достал кусок твердого сыра и несколько ячменных хлебцев. Надо сказать, они были приняты с благодарностью. Затем я протянул ей свой бурдюк с водой, который она почти осушила, но все же остановилась и напоила Твэрча; собака выпила остатки и полизала бурдюк.

Ффанд схватила лепешку. Как я и подозревал, она была голодна. Собака сидела рядом, облизываясь, но пока не жалуясь.

— Неудивительно, что Мелдрин тебя так боится, — сказала она, ломая лепешку пополам и запихивая половину в рот.

— С чего ты взяла, что Мелдрин нас боится? — спросил я.

— С тех пор, как вы заезжали в Каэр Модорн, — сказала она, с удовольствием пережевывая лепешку, — Мелдрин все ищет тебя. Во всем Альбионе уже никого не осталось, кого бы не пытала волчья стая: «Где калека Лью? Где слепой Тегид?» Она сглотнула и сказала: — Он поклялся тебя уничтожить. Посулил тому, кто тебя найдет, целое состояние.

— А, так ты потому отправилась меня искать? — пошутил Лью.

Ффанд отнеслась к шутке серьезно.

— И вовсе не потому! — возмутилась она. — Еще чего! Я шла предупредить вас и Твэрча отдать. Он хороший пес, я сама его учила, а у каждого короля должна быть хорошая собака.

— Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен, Ффанд, — тепло ответил Лью. — Мне и в самом деле не помешала бы хорошая собака, хотя я больше не король. Ну вот, я снова у тебя в долгу.

Последняя повозка исчезла за холмом.

— Нам пора идти, — сказал я. Я повернул голову и внутренним зрением еще раз осмотрел камень. — Нам не следует здесь задерживаться.

— Тегид прав, надо догонять остальных.

— Пойдем, Ффанд, поедешь со мной, а там пересядешь на повозку. — Я поднялся в седло и протянул ей руку.

Она с любопытством смотрела на меня, закусив губу.

— Ты меня видишь?

— Да, — ответил я, но объяснять не стал, — так что перестань пялиться и давай руку. — Я посадил ее за собой на лошадь; Лью тоже забрался в седло, и мы продолжили путь. Твэрч бежал между нами, сначала ближе к Лью, а затем рядом с Ффанд — как будто решил поделить себя между двумя хозяевами.

Прежде чем мое внутреннее зрение угасло, я успел увидеть огромную собаку, высоко поднявшую голову, ее длинные ноги четко попадали в такт шагам Лью, идущего рядом. Пара вызывала впечатление знатного хозяина на прогулке со своим псом. Затем изображение поблекло, и темнота вернулась ко мне. Мне оставалось размышлять над смыслом произошедшего. Появление Ффанд, конечно, не представляло для нас угрозы. Тем не менее, мой страх и не думал утихать. Нехорошее предчувствие меня не оставило. Камень Гиганта темной громадой возвышался над дорогой, но мы прошли мимо невредимыми.

Мне тогда показалось, что я почувствовал странную пульсацию в животе и груди. И тут до меня донесся звук: что-то тяжелое медленно двигалось, издавая скрежет, словно огромный жернов. Я натянул поводья и развернул коня.

— Ффанд, — попросил я, — посмотри на Камень Великана и скажи мне, что происходит. Что ты видишь?

— Вроде бы ничего…

— Быстрее, девочка! Скажи мне, что ты видишь! — я уже кричал.

Мой крик насторожил Лью. Он остановился.

— Что такое, Тегид?

— Я вижу камень, — говорила мне меж тем Ффанд. — Ничего такого особенного… Ой! Что это было?

— Ты что-нибудь видела?

— Нет, скорее, почувствовала — здесь, в животе.

Лошадь шарахнулась.

— Не спускай глаз с камня, — приказал я ей. — Не отводи глаз. Рассказывай мне все, что видишь.

— Ну, — начала она еще раз, — он просто стоит. Как я уже сказала, это… — Она ахнула. — Смотрите!

— Что? Ффанд, расскажи мне, что происходит!

— Тегид! — крикнул Лью, и я услышал характерный стук копыт, когда его лошадь встала на дыбы.

Моя лошадь вскинула голову и испуганно заржала. Я держал повод натянутым. Ффанд вцепилась в мой плащ.

— Говори, девочка!

Лью подскакал к нам.

— Камень движется, — сказал он. — Или колеблется… И земля вокруг него трескается.

Я услышал звук, похожий на стон пня, вырванного из земли… а потом тишина.

— Что еще? Что там происходит?

— Сейчас уже ничего, — ответил Лью через мгновение. — Все прекратилось.

Я услышал еще один звук и понял, что рычит Твэрч, рычит с угрозой

— Тихо, Твэрч, — прикрикнула Ффанд.

Запела птица… нет, не птица, свисток — это сигнал; кто-то подает сигналы свистком…

Оглушительно рявкнул Твэрч. Я услышал скрежет когтей по камням, и Ффанд закричала:

— Твэрч! Назад!

— Ну скажите же хоть кто-нибудь, что происходит! — взмолился я. — Я же не вижу!

— Собака, — сказал Лью. — Твэрч побежал к камню. Я не понимаю, что он там увидел…

— Смотрите! — воскликнула Ффанд. Я чувствовал, как ее тело дрожит от возбуждения. — Там что-то есть…

— Да говори же! — в ярости заорал я. Но ответил мне Лью.

— Там какое-то животное. По-моему, лиса. Нет, ноги слишком короткие, а голова большая. Может, барсук… — Он помолчал, наверное, всматривался. — Нет, я отсюда не вижу, что там такое. Но оно выскочило из-под камня.

Твэрч снова гавкнул. Уже намного дальше.

— О! Зверь увидел Твэрча. Убегает.

— Куда? В какую сторону?

— Бежит от камня, под углом к нам. Твэрч за ним гонится. Кажется, сейчас поймает…

— Твэрч! — Ффанд закричала у меня из-за спины. Обняла меня за пояс, наклонилась и соскользнула с лошади. Я слышал, как ее разбитые сандалии зашлепали по камням. Видимо, она помчалась за собакой и все время кричала: «Твэрч! Стой! Назад!»

Издалека я услышал рычание Твэрча. Похоже, он настиг зверя. Наверное, тот повернулся, чтобы встретить нападавшего. Раздался испуганный визг, который тут же оборвался.

Даже издали я услышал хруст позвонков, когда огромный пес схватил несчастное существо.

— Ну вот и все, — сказал Лью. — Что бы это ни было, Твэрч его убил. Поедем, посмотрим, кого он там загнал.

Мы срезали угол и немного проехали напрямик к тому месту, где стояла Ффанд, держа за ошейник собаку. Твэрч довольно гавкнул. Он сделал свое дело.

— О нет, — простонал Лью. — Пожалуйста, нет…

— Что это такое? — озадаченно спросила Ффанд. Видимо, она смотрела на мертвое существо, лежащее перед ней в траве, и не могла взять в толк, что видит.

— Ты знаешь, что это, Лью? — спросил я.

— Ну, это такая своего рода собака, — ответил он с отчаянием.

Глава 28. РАБЫ

— Собака? Ты уверен? — недоверчиво спросила Ффанд.

— Да. Я думаю, корги.

Странное незнакомое слово вызвало перед моим внутренним взором коротконогое существо с густой шерстью в желтых и коричневатых пятнах. Большая голова с лисьими ушами и короткая морда; туловище толстое и бесхвостое. Любопытный зверь, наполовину лиса, наполовину барсук, только не обладающий грацией, присущей обоим. Изображение исчезло, но прежде я заметил тревожный взгляд Лью, брошенный в сторону Камня Гиганта.

— Думаю, нам пора, — сказал он, явно беспокоясь.

Уже в седлах мы услышали глухой скрежет камня и почувствовали шевеление земли, отдававшееся у нас внутри. Земля ощутимо подрагивала под ногами. Лошади ржали. Я крепко держал повод. Жуткий звук становился все громче, а глубокое, ритмичное биение — сильнее.

Твэрч зарычал и помчался к Камню Гиганта. Что-то крикнула Ффанд и побежала за ним. И Лью, теперь уже в седле, послал лошадь вперед, чтобы перехватить Ффанд. Моя лошадь встала на дыбы, однако я с ней справился.

Глубокая дрожь прекратилась.

— Держи его, Ффанд! — крикнул Лью.

Я по-прежнему ничего не видел и проклинал свои бесполезные глаза.

— Что там у вас? — вопил я. — Скажите хоть что-нибудь!

Ответил голос Лью.

— Ничего особенного. Под камнем открылась дыра, проход, — сказал он мне. — Я заметил там движение. Сейчас все уже успокоилось, но я уверен, там был человек. — Он спешился и сунул мне в руки поводья. — Держи! А я попробую отозвать Твэрча, а то как бы он не разорвал его на куски.

Прежде чем я успел ответить, Твэрч снова залился лаем. Ффанд пыталась его урезонить, но собака не слушалась. Со стороны камня послышался незнакомый голос, явно мужской. Он произнес длинную фразу на незнакомом языке.

Лью призвал Твэрча успокоиться.

— Держи его, Ффанд, — приказал он. — Что бы ни случилось, не отпускай его.

Незнакомый мужчина опять сказал что-то по-своему, но странно другое — Лью ему ответил, и его ответа я тоже не понял. А потом Лью заорал: «Тегид, ложись!»

Коротко громыхнуло. Что-то со свистом пролетело мимо моего уха.

— Твэрч! Не смей! — крикнул Лью.

Снова послышался короткий гром. Ффанд вскрикнула. Твэрч рычал теперь иначе: свирепо и опасно.

— Твэрч! — отчаянно закричал Лью. — Не смей, черт возьми! Останови его, Ффанд!

Третий удар грома сотряс воздух. Я услышал крик мужчины. И тут же вслед за ним рычание Твэрча и очередной крик Лью. Я погнал лошадь на звук.

— Твэрч! — взревел Лью.

— Лью! Что происходит?

От недавнего грома гудело в ушах и болела голова. Воздух пах дымом и еще чем-то кислым. Лью орал на Твэрча, призывая его остановиться. А потом вдруг стало тихо. Твэрч тихо порыкивал, словно грыз кость. Лью пробормотал что-то вроде: «Боже! Он это сделал». Я остановил лошадь.

— Что это было?

— Это человек, — нехотя ответил Лью, и произнес пару незнакомых мне слов. Я понял, что он имеет в виду кого-то из его прежнего мира. — Раб. У него был пистолет, ну, оружие такое.

— Так это оружие издавало такие звуки?

— Да, оно так работает. — Его голос все еще дрожал от волнения. — Он испугался. Начал в нас стрелять…

— Что значит «стрелять»?

— Извини, он напал на нас с оружием. Твэрч убил его.

— Плохо. Незнакомец поступил неразумно.

— Мягко сказано, — кисло согласился Лью. — Он и раньше был глуп, когда…

Прежде чем он успел закончить, я услышал знакомый звук со стороны Камня. Лью напрягся.

— Clanna na cú! Там еще кто-то! — Он бросился вперед, чтобы схватить собаку. — Твэрч! Стоять! — Не подходи, Тегид. Я с ними поговорю.

— Сколько их там?

— Двое, — сказал он. — Нет, подожди… уже трое. Вот еще один выходит… Он помолчал, и тут я услышал, как он выкрикнул странное слово: «Неттлс!»

Тут же пробудился мой внутренний взор. Тьма исчезла, и я увидел у подножия Камня Гиганта большую дыру. Перед ней стояли трое испуганных мужчин, худых, одетых в странную серую одежду; коротко стриженных, с кожей нездорового желто-серого цвета. Видно, свет жизни в них горел совсем неярко.

Странные незнакомцы стояли, сгорбившись, закрывая ладонями глаза. Когда они, наконец, осмелились посмотреть на нас, их рты раскрылись от удивления; руки дрожали. Выглядели они растерянными бездушными существами.

— Неттлс! — снова воскликнул Лью. Один из мужчин вздрогнул, и я понял, что это странное слово означает его имя. Он был еще тщедушнее остальных, круглолицый, с редкой серебристой щетиной на голове, словно облака плыли по бесплодной вершине головы. На лице он носил необычное украшение: два круглых кристалла, скрепленные металлической дужкой.

Мужчина некоторое время через эти кристаллы разглядывал Лью, а потом широко улыбнулся. Один из его спутников что-то бормотал, и я понял, что уже слышал это грубое наречие от Лью, когда он только появился у нас. Собственно, они все говорили так же, наверное, в их клане такой диалект.

— Тегид! — позвал Лью, — это Неттлс, профессор Нетлтон. Я тебе о нем рассказывал, помнишь? — Лью подошел к маленькому человеку. Двое, с опаской наблюдавшие за ним, вжали головы в плечи, словно стремились исчезнуть.

Лью обратился к «профессору»:

— Mo anam, Неттлс! Тебе не следовало здесь появляться. — Он говорил, а маленький человек тупо посмотрел на него с неопределенной улыбкой. Лью наморщил лоб и вспомнил свой прежний язык. Вот тогда ему ответили. Некоторое время они поговорили, и Лью то и дело посматривал на двух других мужчин. Те съеживались под его взглядом. Потом Лью потянул за рукав маленького человека ко мне.

— Вот, это Неттлс. В нашем мире он примерно такой же бард, как ты. Это он мне помог.

— Да, помню, ты рассказывал — ответил я. Мое внутреннее зрение удерживало передо мной его образ, и я отметил, что, несмотря на его хилое телосложение и даже некоторое уродство, в глазах светится острый проницательный ум.

Кое-как мы поговорили вместе, а потом я переключился на двух других, все еще стоявших перед Камнем. Оба рассматривали человека, убитого Твэрчем — тело лежало лицом вниз в нескольких шагах от них. Кажется, его гибель потрясла их.

Один из них, суля по повадкам, привыкший распоряжаться, шагнул к телу. Твэрч зарычал, вздыбив шерсть на загривке. Мужчина тут же отступил назад. Твэрч замолчал.

Маленький человек еще раз взглянул на тело, а затем что-то сказал Лью. Тот ответил на их языке. Они поговорили немного, а затем Лью обратился ко мне:

— Я объяснил, что произошло. Я спросил, есть ли у них еще… хм, оружие. Он не отвечает. — Лью, прищурившись, оглядел пришельцев. — Это беда, брат, — заявил он. — Ты знаешь, сколько проблем причинил здесь Саймон — эти люди еще хуже. Я видел их раньше, но они меня не узнали. Высокий — Уэстон — их вожак. Твэрч убил одного из его людей. — На своем неуклюжем языке Лью обратился к маленькому человеку Неттлсу, а затем сказал мне: — За ними нужно следить и как можно скорее вернуть их в свой мир. Неттлс согласен; он пытался их остановить, отговаривал идти сюда, но сегодня им повезло, хотя, скорее, не повезло.

Я не совсем понял Лью, хотя знал, что он говорит о приходе незнакомцев. Зато я видел, как он злится, и как хочет поскорее вернуть их назад.

Лью и маленький человек подошли к двум остальным. Оба съежились, и правильно: даже с одной рукой он мог запросто убить любого из них. Я смотрел на них и думал, как сильно изменился Лью. Плечи стали широкими, руки мускулистыми, ноги длинные и сильные. Как Камень Гиганта торчал над ним, так и он возвышался над нелепыми существами, возникшими из-под Камня. Они боялись его! Они поговорили с тем, кого Лью назвал Неттлсом. Лью хотел что-то сказать, но вдруг сорвался с места.

— Подожди! Где Ффанд? Этот идиот застрелил Ффанд! Тегид, скорее!

Она лежала на земле, скорчившись. Мне вообще показалось, что это один плащ, брошенный на траву. Темно-красное пятно медленно растеклось на ее боку.

— Кровь, Тегид! Это плохо. — Лью осторожно прощупал рану пальцами здоровой руки. — Пуля… — сказал он, — думаю, она прошла насквозь. Рана чистая, но крови много.

Я оторвал полоску ткани от края ее плаща, сложил и прижал к ране.

— Мы ее перевяжем, — сказал я. — Но больше ничего не сможем сделать, пока не придем в Дун Круах.

Лью прижимал сложенную ткань к ране, а я перевязал ее другой полосой, оторванной от ее плаща, сделав тугой узел на ране, чтобы ткань удерживалась на месте.

— Надеюсь, с этим мы как-нибудь доберемся до Дун Круах. Тегид, отнеси ее к повозкам, а я разберусь тут с этими… злоумышленниками. — Последние слова он произнес сквозь стиснутые зубы. — Ты увидишь дорогу?

— Пока вижу. — Я наклонился, чтобы поднять Ффанд, и услышал позади топот копыт: подъехали Бран и Алан. Внезапное появление двух Воронов с синими татуировками, копьями и щитами встревожило незнакомцев. Они прижались к Камню Гиганта и смотрели на воинов, открыв рот от испуга.

— Мы что-то слышали, — объявил Бран, с подозрением глядя на незнакомцев, — и решили выяснить, что у вас тут происходит.

Алан хмуро осмотрел незнакомцев.

— Рабы, — пробормотал он.

— Не волнуйся, Алан, — холодно сказал Лью. — Они здесь ненадолго. Скоро вернутся туда, откуда пришли.

— Тогда поторопись. Что тебе для этого нужно? — спросил Алан, глядя на Камень Гиганта. — Они через него уйдут?

— Нет, — ответил Лью. — Портал… врата сейчас закрыты. Надо поискать другое место, чтобы отправить их обратно. — Он подбородком указал на незнакомцев, съежившихся в тени Камня. — Знаешь что? Отведи их к повозкам, Алан. — Он повернулся к Брану: — Возьми Ффанд. Устрой ее поудобнее. Мы с Тегидом скоро будем, но сначала сделаем тут кое-что.

Я передал Ффанд Брану. Она была без сознания. Ворон посадил девушку перед собой, развернул лошадь и поехал назад. Алан с копьем подъехал к незнакомцам. Он махнул копьем — о, чудо! — они его прекрасно поняли и потрусили по дороге. Мы подождали, пока они скроются за холмом, а затем занялись похоронами мертвого раба в тени Каррег Каур.

Лью мечом взрезал дерн и откатил пласт травы. Потом ножом и рукой стал выгребать рыхлую землю. Твэрч активно включился в процесс и помогал копать. Довольно скоро получилась неглубокая могила. Лью поискал что-то в траве и поднял странную штуку: маленький прямоугольник с коротким, выступающим стержнем; сине-черного цвета с металлическим блеском.

— Это и есть оружие — пистолет, — хмуро объяснил он. Я удивился. Судя по виду, эта штука никак не могла издать тот грохот, который мы слышали. Лью разломал ее и вытряхнул оттуда несколько маленьких штучек, похожих на желуди. — Это пули, — непонятно сказал он, и вдруг сунул одну из них в рот. Откусил кончик, сплюнул его и высыпал черный порошок из бронзовой чашечки. Он проделал то же самое со всеми «пулями», а затем бросил пистолет в могилу. — Вот, — произнес он с мрачным удовлетворением, — больше не выстрелит.

Мы оттащили тело к могиле и закатили в нее. Горло мужчины было порвано; кровь пропитала переднюю часть его тонкого сиарка. Твэрч молча наблюдал, как мы забрасывали его врага землей.

Вернувшись к лошадям, мы быстро догнали караван и присоединились к нашим товарищам. Той ночью лагерь разбили в вересковых зарослях возле Сарн Катмаил. К рабам приставили охрану, чтобы не сбежали, и на следующий день продолжили путь. Постепенно земля менялась: стало очень сухо, кругом разбегались трещины; кое-где оставалась трава, но выглядела она тонкой и какой-то белесой. Вереск был коричневым, а небо грязно-желтым от пыли.

Разведчики вернулись и доложили, что ручьи и другие источники впереди заражены. Вскоре мы вышли к небольшому мертвому озеру. Вода даже на вид была гнилая, и на поверхности плавала черная пена. Мухи роились тучами вдоль берега над мертвой рыбой.

Мы ехали дальше, минуя ручьи, заводи и озера разных размеров, и везде вода была черной и ядовитой, берега покрылись отвратительным охристым налетом; все растения на берегах увяли и стояли сухими. Тут и там тускло поблескивали на солнце кости отравленных животных, а неподалеку — трупы птиц-падальщиков.

Мы шли по мертвой земле. Все вокруг молчало, и это было молчанием чумы, а видимое спокойствие — покоем смерти. Воздух пропах гнилью и ядом. От жары и вони некуда было спрятаться. Глаза щипало, в животах творилось нечто невообразимое; периодически накатывала тошнота. Даже лошади страдали от дурного воздуха; с губ капала пена, мышцы подергивались, и они не хотели есть.

— Сейчас стало хуже, — мрачно пробормотал Род. — Когда я тут проезжал, было еще терпимо, во всяком случае, такого запаха не было.

— Со временем, — пожал плечами Бран, — все трупы начинают смердеть.

Да, Род предупреждал нас, но реальность оказалась намного хуже. Под этим мрачным желтым небом земля, казалось, умерла навсегда. И с каждым шагом это ощущение становилось все сильнее. Таинственная порча проникла глубоко, бесшумно распространяя яд по всему Альбиону.

Глава 29. УТРАТА

Тяжело груженые телеги сильно нас тормозили. Будь мы налегке, давно бы добрались до Дун Круаха. А так пришлось терпеть еще два дня лютой жары с запахом смерти. Пыль и разложение — ничего другого, казалось, в мире не осталось.

Солнце безжалостно палило с неба, превращая землю в пепел. Ослепляющий свет меня не беспокоил, но застойный, неподвижный воздух словно окутывал легкие шерстью, делая мучительным каждый вдох. Мы ехали молча, опустив головы, чтобы не видеть земли, пораженные чумой.

Повозки трясло, поэтому мы по очереди несли Ффанд. Она ничего не весила и редко приходила в себя. Мы поили ее и обтирали лицо и шею прохладной тканью, но рана была серьезной, и я не думал, что она сможет долго ей сопротивляться.

Дон Круах показался в сумерках. Лошади брели кое-как, путешествие получилось тяжелее, чем представлялось поначалу. Но вид крепости и людей, выходящих из ворот, нас воодушевил. Они быстро поняли, чем нагружены телеги, и побежали к нам. Через несколько мгновений неподвижный воздух задрожал от радостных криков. Ффанд у меня в седле пошевелилась, но не очнулась.

Среди прочих криков выделялся голос Кинана.

— Добро пожаловать, братья! — приветствовал он нас. — Никогда в Дун Круахе не принимали столь желанных гостей. Вот только никакого приветственного кубка вам не будет. Вчера мы допили последний эль.

— Привет, Кинан, — сказал Лью, слезая с седла. — Быстрее приехать у нас не получилось.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил Кинан. Я услышал, как он дружески хлопнул Лью по плечу, а затем, все еще сидя в седле, почувствовал, как он тронул меня за колено. — Спасибо вам, друзья. Мы этого не забудем.

— Вы сделали для нас куда больше, — сказал Лью.

— Кто это с тобой, Тегид? — спросил Кинан. — Не говори мне, что ты взял невесту.

— Это Ффанд, — сказал я ему. — Мы встретили ее по дороге.

— Это она помогла нам сбежать от Мелдрина в Сихарте, — пояснил Лью.

— Ого! — воскликнул Кинан.

— И она ранена, — сказал Лью. До объяснений не дошло, потому что подошли Алан с Браном с вопросом, что делать с незнакомцами. — Ведите их сюда, — приказал Лью.

— У вас появились рабы? — удивился Кинан. Должно быть, он видел, как Бран и Алан выгружают пленников. Он помолчал, разглядывая необычных людей. — А зачем вы их связали? — с недоумением спросил он.

— Так спокойнее, — ответил Лью. — Это враги. Один из них ранил Ффанд, но теперь он уже мертв. — Лью рассказал, как нам попались эти пришельцы. — Я постараюсь отправить их обратно как можно скорее. А до тех пор лучше бы их постеречь, а то неровен час сбегут. — Он задумался и добавил: — Но вон тот, с волосами, как овечья шерсть, он друг.

— Должен тебе сказать, это довольно странный способ обращаться с другом. Но если так, то у меня найдется место для их приема. Правда, мой отец никогда не пользовался ямой для заложников. — Он коротко переговорил с Браном, затем повернулся и пригласил в зал. — Здесь слишком жарко. Внутри прохладнее.

Кинан позвал людей, приказал им взять Ффанд, перевязать рану и подготовить для нее место.

— Я скоро навещу ее, — сказал я, передавая на их попечение девушку.

Мы вошли в зал, чтобы приветствовать Кинфарха. Король отвечал жестко, почти сердито, затем отвернулся и начал приказывать людям, как раздавать воду.

— Ему трудно принять вашу помощь, — объяснил Кинан. — Все случилось так быстро, без предупреждения. Много людей погибло из-за яда. Мы хотели рыть новые колодцы, но там сухо…

— Вместо этого мы хотим пригласить вас в Динас Дур, — сказал Лью. — Воды, которую мы привезли, хватит на дорогу. Сколько вам нужно времени, чтобы собраться?

Кинан подумал.

— Мы могли бы уйти хоть сейчас, — ответил он, — но Кинфарх не захочет.

— Мы поговорим с ним.

— Это обязательно надо сделать, — кивнул Кинан. — Только не ждите, что он передумает. Все, что я мог сделать, это послать к вам Рода, но с условием не просить помощи. Отец может быть очень упрямым.

— Может теперь, когда мы уже здесь, он передумает, — предположил Лью.

— Возможно, — согласился Кинан. — Я попробую поговорить с ним еще раз после ужина.

Ужин в тот вечер получился унылый. Кинфарха очень задевало то, что он не мог угостить нас как следует; он сидел в кресле, хмурый и молчаливый. Люди радовались нашей воде, но не могли избавить своего господина от уныния. Посреди опустошенной земли Дун Круах стал мрачным местом.

— Все хуже, чем я думал, — прошептал Лью, когда мы наконец смогли выйти из-за стола. Мы стояли у дверей зала. Воздух здесь оставался таким же горячим, как днем, и ни малейшего дуновения ветра не ощущалось.

— Нам не надо было приходить, — сказал я.

— Без воды они бы тут все перемерли, — заметил Лью, скривившись.

К нам подошел Кинан. Он заметил выражение лица Лью и сказал:

— Если вы думаете, как одолеть Мелдрина, то можете на меня рассчитывать.

— Ты говорил с Кинфархом? Мы бы не хотели задерживаться здесь дольше, чем необходимо.

— Да, говорил, — угрюмо ответил Кинан. — Отец лучше умрет, чем потеряет свое королевство.

— Оно уже потеряно! — сквозь зубы произнес Лью. — Дальше он может потерять только жизнь.

— Думаешь, он этого не понимает?

Они стояли и молча смотрели друг на друга. От жары и безысходности оба были злыми.

— Как думаешь, хотя бы ради своего народа он это сделает? — спросил я.

— Ради этого — да, но больше ни для чего.

— Тогда надо заставить его понять, что если они останутся здесь еще хотя бы на день, все умрут.

— Это легко сказать, но трудно сделать, — вздохнул Кинан. — Отец надеется, что пойдет дождь, и зараза кончится. Я пытался его разуверить, но он не хочет слушать.

— Надо поговорить прямо сейчас, — предложил Лью, — и решить этот вопрос окончательно.

— Сейчас уже поздно. Он не настроен разговаривать, — сказал Кинан. — Лучше отложить разговор до утра.

Мы снова замолчали. Это было тревожное, раздраженное молчание. Тишина становилась все нестерпимее, а мы все еще думали о том, пойти ли к Кинфарху сейчас или все-таки дождаться утра. Род избавил нас от необходимости принимать решение — он торопливо подошел и сказал, что Кинфарх желает посмотреть на пришельцев.

— Король требует, чтобы они немедленно предстали перед ним, — сказал Род.

Лью задумался.

— Очень хорошо, — наконец произнес он. Я видел, что он совершенно не настроен освобождать незнакомцев. — Приведи их. — Он повернулся, чтобы вернуться в зал. — Ты идешь, Тегид?

— Скоро буду, но сначала схожу, посмотрю, как там Ффанд.

Кинан позвал одну из женщин, чтобы она провела меня, и я последовал за ней к ближайшему дому.

— Она здесь, — сказала женщина, и мой внутренний взор пробудился от ее голоса. Я видел Ффанд, спящую на мягкой шерстяной подстилке; рядом с ней сидела еще одна женщина. Поскольку в комнате было тепло, девушка была накрыта тонким желтым покрывалом. Женщины вымыли ее драгоценной водой и перевязали рану чистой тканью. Волосы Ффанд расчесали и заплели.

Я опустился на колени рядом с ней и позвал:

— Ффанд, это Тегид. Ты меня слышишь? — Я коснулся ее обнаженного плеча. — Ты меня слышишь, Ффанд?

Она пошевелилась, и ее веки медленно приподнялись.

— Это не крепость Лью, — сообщила она мне голосом, тонким, как паутинка.

— Нет. Это Дун Круах, селение наших союзников, Кинана Мачэ и его отца, короля Кинфарха.

— Ох, — вздохнула она с большим облегчением.

— А ты подумала, что мы в Динас Дур?

— Говорят, Динас Дур — это заколдованная крепость со стеклянными стенами, так что ее невозможно увидеть, — прошептала она. — Вот почему Мелдрин не может ее найти. Я поняла, что мы не там. — Она снова закрыла глаза, словно ей тяжело было смотреть.

— Как ты себя чувствуешь, Ффанд? Больно? — Она слегка покачала головой. — Ты голодная?

Ее глаза снова открылись.

— Это был человек Нудда?

— Кто?

— Ну, тот, незнакомый, — сказала она; теперь я ее едва слышал. — Он поэтому прятался под Камнем Гиганта?

Я задумался.

— Пожалуй, ты права, — сказал я. — Конечно, это человек Нудда. Потому и прятался под Камнем.

— Тогда я рада, что Твэрч убил его. — Она сглотнула; но во рту было сухо. Я приподнял ее голову и взял чашку. Она отпила глоток и больше не стала. Глаза Ффанд закрылись.

Я встал.

— Загляну к ней через некоторое время, — сказал я женщинам. — Сообщите мне, если она проснется раньше.

Они кивнули, а я вернулся в зал. Внутренний взор пока оставался при мне, и я увидел незнакомцев, стоящих перед Кинфархом. Каждого держал за руку воин. Они непонимающе моргали, глядя на короля. Я встал рядом с Лью в стороне и приготовился наблюдать.

Кинфарх со своего трона взирал на незнакомцев с холодным любопытством, затем поднял руку и поманил высокого незнакомца. Тот протянул руку умоляющим жестом и что-то проскулил на своем отвратительном языке. Даже не зная слов, я видел, что несчастный умоляет сохранить ему жизнь.

— Rhoi taw! {Молчать! — воллийский.} — прикрикнул Кинан. Тут все было понятно и без перевода. Мужчина захлопнул рот и всхлипнул. — Благородный отец, — обратился Кинан к королю, — я привел к вам этих недостойных, как ты приказал. Они не из нашего рода.

— Это я и сам вижу, — недовольно ответил Кинфарх. — Я хочу знать, зачем они пришли.

— Я спрошу их, — предложил Кинан, — но вряд ли они умеют говорить на нашем языке.

— Это неважно, — ответил король. — Человек должен за себя отвечать. Спроси их.

Кинан повернулся к человеку по имени Уэстон и потребовал:

— Назови себя, незнакомец! И скажи, зачем ты пришел сюда?

Уэстон напрягся, сообразив, что Кинан обращается к нему. Он издал жалобное мяуканье и беспомощно замахал рукой. Некоторые из стоявших в зале засмеялись, но тут же снова стали серьезными. Второй незнакомец съежился, его глаза выражали ужас.

Кинан повернулся к отцу.

— Похоже, что незнакомец не понимает, господин.

— Ничего удивительного, — проворчал король. — Но мне все-таки желательно знать, зачем они пришли. Есть тут кто-нибудь, кто может говорить за него?

— Сейчас выясню. — Кинан и шагнул туда, где стояли мы с Лью. — Ну что, брат? Будешь говорить от его имени?

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — пробормотал Лью, выходя вперед. Не обращая внимания на Уэстона, он кивнул маленькому седовласому незнакомцу, чтобы он подошел.

— Этого человека зовут Неттлс, — сказал Лью. — Я его знаю; он мой друг. Он сродни барду, и ему можно верить. В этом он не похож на других. — Лью положил здоровую руку на узкое плечо маленького человека. — Он благородный человек большой учености. Он старался не пустить сюда этих двоих, и способен ответить на твой вопрос, король. — Он помолчал, по-доброму глядя на маленького человека. — Я понимаю его речь. Спрашивай о чем хочешь, я готов говорить за него.

— Это хорошо, — покивал король. — Спроси, зачем они пришли в наш мир, и каковы их намерения.

К изумлению собравшихся в зале, седовласый мужчина без колебаний ответил на языке, очень похожем на наш, хотя я ничего не смог понять.

— Что он говорит? — спросил я у Лью, мрачно улыбавшегося, наблюдая за маленьким человеком.

— Понятия не имею, — неожиданно ответил он. — Он думает, что говорит на гэльском языке.

— Зачем? Это ты ему предложил?

— Нет, он сам придумал. Считает, что так его быстрее поймут.

Король не стал ждать, пока Лью выскажет свои соображения.

— Что он сказал? — нетерпеливо спросил Кинфарх.

— Позволь мне поговорить с ним, благородный лорд, — ответил Лью. Король кивнул. Лью повернулся к маленькому человеку рядом с ним, и они быстро заговорили о чем-то. Уэстон и другой незнакомец уставились на них в изумлении.

Маленький человек смело заговорил. Когда он закончил, вступил Лью.

— Великий король, — переводил он, — они пришли сюда из места за пределами этого мира. Он говорит, что не лжет, когда уверяет, что с ним пришли плохие люди. Они долго пытались проникнуть в Альбион и, как видите, наконец добились успеха.

Лью наклонился к своему приятелю и о чем-то поговорил с ним. Уэстон было сунулся поближе, чтобы услышать, о чем они говорят, но воин, стоявший у него за спиной, так дернул его за руку, что Уэстон вскрикнул.

Неттлс заговорил снова, а Лью переводил:

— Не обманывайтесь их внешним видом. Они могут показаться вам слабыми и незначительными, но в них заключена ужасная разрушительная сила, они несут с собой зло, развращающее и оскверняющее любые чистые начинания. Они плохо понимают, что делают, но что бы они не делали, добру их дела не служат. Хорошо, что они у вас в плену. Им нельзя доверять.

Король выслушал эту тираду с самым серьезным видом, а затем принялся внимательно разглядывать Уэстона. Последнему было крайне неуютно под строгим взглядом Кинфарха. Наконец он больше не смог выносить взгляд короля, протянул руки к Неттлсу и заблеял на своем отвратительном языке.

Лью и Неттлз посовещались.

— Этого человека зовут Уэстон, — сказал Лью королю. — Он требует объяснить, почему его держат в плену. Он говорит, что вы не имеете права так с ним обращаться, и приказывает вам немедленно освободить его.

Требования Уэстона привели короля в ярость. Именно в этот момент судьба пришельцев была решена.

— Невежество незнакомца очевидно, — сказал Кинфарх угрожающим тоном. — Разве он не знает, что я король? И поскольку справедливость — мой долг, то ее осуществление — мое право. Он этого не понимает?

— В их мире король для них не авторитет, господин, — осторожно предположил Лью. — Уверен, что эти незнакомцы без всякого уважения относятся к суверенитету.

Голубые глаза Кинфарха сузились.

— Да, это очевидно. Ни один умный человек не станет требовать от суверенного господина чего бы то ни было, если он не завоевал это право верностью и службой.

— Отец, — вставил Кинан, — Лью советует как можно скорее вернуть этих незнакомцев в их собственный мир.

— Это так? — Кинфарх сурово посмотрел на Лью.

— Да, господин, — ответил Лью. — Главный Бард знает, как это сделать.

— Раз ты так считаешь, пусть так и будет, — сказал король. — Если изгнание этих несчастных в их собственный мир убережет нас от вреда и не причинит вреда им, да будет так! — Он сделал знак воинам. — Уберите их. Не хочу больше их видеть.

Незнакомцев увели, при этом Уэстон шумно протестовал. Король покачал головой, с лица его не сходило хмурое выражение. Безответственное поведение незнакомцев сильно ему не понравилось.

Меж тем Лью решил не упускать шанс. Он обратился к королю:

— Лорд Кинфарх, вы видите, как обстоят дела. Вода отравлена; чужеземцы безнаказанно вторгаются в Альбион; Мелдрин бродит по Каледону, уничтожая всех, кто недоволен его властью.

— Да, времена очень плохие, — согласился король.

— И худшее еще впереди, — сказал Лью. — Но в Динас Дуре достаточно воды и еды для всех, и Друим Вран нас охраняет. Я приглашаю вас отправиться с нами в это безопасное место на севере и там подождать, пока Мелдрин не будет побежден.

— Но кто же и как же победит Мелдрина, — загремел Кинфарх, — если никто не способен выстоять против него?

— Мы выстоим против Мелдрина, — заверил его Лью. — Когда придет время, мы не замедлим взяться за оружие. Пока мы привезли воду; ее хватит на путь до Динас Дура. Но ждать мы не можем. Мы должны выступить немедленно.

Король задумался.

— Я тебя услышал, — ответил наконец Кинфарх. — Утром я сообщу о своем решении.

Мне показалось, что Лью готов спорить, но я знал, что это только ужесточит суждение Кинфарха. Поэтому я поспешил заговорить:

— Мы будем ждать вашего решения, господин.

Кинфарх удалился в свои покои, а люди разошлись спать, оставив Лью, Кинана, Брана и меня поговорить.

— Как он может отказаться? — недоумевал Лью. — Воды нет. Здесь нельзя оставаться.

— И все-таки мы не уйдем, если король не даст своего согласия, — сказал Кинан. — Придется ждать до завтра.

— Что ж, — вздохнул Бран, — тогда я иду спать. — Он встал, и я слышал, как его шаги удалились в угол зала, где он собрался спать на покрытом соломой полу.

— Вот это здравое решение, — сказал Кинан. — Идемте, я покажу вам, где лечь.

Мы встали и двинулись к двери зала. Однако у выхода нас встретила одна из женщин, дежуривших возле Ффанд.

— Лорд Бард, — обратилась она ко мне, — идемте со мной. Девочка хочет вас видеть.

Мы отправились втроем. Когда мы вошли в освещенную комнату, я услышал, как женщина тихо сказала:

— Пришел бард, дитя. И с ним Лью.

При этих словах мое внутреннее зрение обострилось. Я видел фигурку девушки, лежащей на подстилке. Кожа бледная, и едва заметно светится.

— Тегид? — позвала она.

— Я здесь, Ффанд, — сказал я, становясь на колени возле постели.

— Мне холодно, — пожаловалась она. Голос был таким слабым, что я едва ее слышал.

В хижине было душно, но Ффанд била дрожь.

— Принесите еще один плащ, — сказал я одной из женщин.

Лью опустился на колени рядом со мной.

— Больно, Ффанд?

Она судорожно вздохнула.

— Нет. Только очень холодно.

— Ты хотела что-то мне сказать? — спросил я.

Прошло мгновение, прежде чем она снова заговорила.

— Где Твэрч?

— Лежит снаружи. Весь день не отходил от двери. Тебя ждет.

— Привести его? — спросил Ллев.

Она едва заметно покачала головой.

— Без меня ему будет плохо, — прошептала она.

— Ффанд, — сказал Лью, — ты поправишься. Скоро ты снова сможешь сама присматривать за ним.

— Позаботься о нем, — сказала девушка, ее голос стал слабее. — Он — все, что у меня есть.

— Ффанд, послушай… — начал Лью. Он взял ее за руку. — Фанд?

Но дух ее уже улетел. Не было ни последнего вздоха, ни предсмертной дрожи. Ффанд умерла.

Лью посидел, держа ее за руку, затем наклонился и поцеловал в лоб. Потом быстро встал и вышел на улицу. Женщина вернулась с плащом. Вместе мы развернули его укрыли тело Ффанд. Потом я тоже вышел.

— …а затем возьми Брана и Алана, — говорил Лью. — Я приведу лошадей.

Кинан поспешно отошел, а Лью повернулся ко мне.

— Пришельцы уходят сегодня вечером! Я об этом позабочусь, — сердито сказал он.

— Но мы должны…

— Сегодня вечером! — яростно повторил Лью. — И ты пойдешь с нами, Тегид!

Глава 30. ПЕРЕКРЕСТОК

Дневная жара сменилась ночной; но даже сейчас в природе не было утешения. Тем не менее, двигались мы быстро: Лью, я и четверо воинов Кинана охраняли незнакомцев, ехавших на двух колесницах Кинфарха. Кинан ехал впереди с факелом, Бран и Алан позади.

Нам надо было попасть туда, где наша дорога с севера пересекалась с дорогой на запад, ведущей к холмам Каледона, — короче говоря, на перекресток. По словам Кинана, он отмечен курганом с березовой рощей на вершине. Это было священное место, и именно отсюда мы намеревались отправить пришельцев обратно в их собственный мир.

Лью по-прежнему настаивал на том, что незнакомцев следует вернуть немедля и, похоже, у меня не было причин ему возражать. Итак, мы отправились в путь, надеясь достичь перекрестка на рассвете, ко времени между временами, когда дверь в другой мир на мгновение откроется в этом святом месте.

Ночь была против нас; луна не освещала дорогу, и путешествие заняло гораздо больше времени, чем мы предполагали. Мы спешили, надо было как можно быстрее добраться до места вовремя.

— Чудно, — пробормотал Кинан. — Я прекрасно знаю эту местность. Должно быть, в темноте мы проехали мимо кургана. — Он остановился и повернулся ко мне. — Наверное, стоит повернуть назад.

— Нет, — коротко ответил Лью, поравнявшись с нами. — Даже в темноте мы бы заметили дорогу. Идем дальше.

— Да что тут заметишь! — возразил Кинан. — Я собственную руку не замечаю в этой тьме кромешной, не то что дорогу впереди.

Лью не смутился.

— Идем дальше, Кинан. Ни одного лишнего дня в Альбионе они не останутся.

Кинан вздохнул и поторопил лошадь.

Мне все равно: яркий день вокруг или непроглядная ночь. Мое внутреннее зрение и не думало мне помогать. Зато я внимательно прислушивался к любому звуку: Твэрч бежал почти бесшумно, иногда обнюхивая что-то на тропе; потрескивал факел, копыта лошадей глухо ударяли о землю; скрипели колеса колесниц. Я услышал, как птица, испугавшись нашей процессии, взлетела с резким криком и исчезла в бесформенной пустоте.

Впереди ждал длинный спуск с холма в долину. Кинан остановился, пытаясь понять, где мы находимся. Позади остановились колесницы.

— Не вижу ничего! — пожаловался Кинан. — У Тегида и то больше шансов найти этот перекресток.

— Сильно промахнуться мы не могли, — мрачно сказал Лью. — Тебе знакома эта долина?

— А я почем знаю? — огрызнулся Кинан.

— Но ты же должен представлять, где мы, — настаивал Лью.

— Я бы представлял, если бы мог хоть что-нибудь видеть!

Лью какое-то время молчал. Факел трещал, Кинан обиженно сопел.

— Ладно, двигаемся дальше. Эта дорога должна вывести нас к Сарн Катмаил… — решил Лью.

— Возможно, — уныло согласился Кинан и проворчал: — а может, и нет.

Лью тронул лошадь. Скрипнула кожа, ей ответил скрип колес. Я последовал за остальными, страстно желая, чтобы мое внутреннее зрение проснулось и показало мне хоть что-нибудь. Но я, как и другие, ехал в полной темноте.

Мне показалось, мы ехали долго. Все молчали, тишину нарушал лишь стук копыт и скрип колес. Должно быть, я дремал в седле, даже не осознавая этого, потому что разбудил меня чей-то голос: «На востоке светает». И почти сразу Кинан крикнул: «Вот оно!»

Я встряхнулся, прогоняя остатки сонливости.

— Вон курган, — говорил Кинан. — От него нам надо на юг.

— Далеко? — спросил я, останавливая коня рядом с Лью.

— Нет, совсем близко, — ответил Кинан. — Если поторопимся, то успеем вовремя. Он тряхнул поводьями. — Едем!

В быстро редеющем сумраке мы помчались к кургану.

— Сарн Катмаил! — выкрикнул Лью, спрыгивая на землю. Он подбежал к моей лошади.

— Поторопись, Тегид. Времени не так уж много.

Я слез с коня, достал посох.

— Отведи меня к перекрестку.

Лью привел меня к тому месту, где торная тропа огибала курган и пересекалась с Сарн Катмаил. Я постоял, осваиваясь, махнул посохом на все четыре стороны света, взывая по очереди к добродетелям каждой. Это делало перекресток священным местом. Затем я сделал несколько шагов к западу, все еще хранившему плотную завесу тьмы. Концом посоха я начал чертить на земле круг, произнося заклинание Таран Тафод.

— Modrwy a Nerth… Noddi Modrwy… Noddi Nerth… Modrwy… Drysi… Drysi… Drysi Noddi… Drysi Nerth… Drysi Modrwy… — Я повторял слова до тех пор, пока не ощутил, как они вспыхнули во мне пламенем. Звуки Тайного Языка разлетелись, как искры, во все стороны.

Я продолжал повторять заклинание, пока не замкнул перекресток в кольцо. И когда конец моего посоха соединил концы круга, я почувствовал, как волосы у меня на руках встали дыбом; кожу начало покалывало от волны силы, плещущейся вокруг меня.

— Приведите пришельцев, — потребовал я и услышал их торопливые шаги.

— Видишь круг, который я нарисовал на земле? — спросил я Уэстона. — Пойдете этим путем. Кинан, возьми двоих воинов, пусть каждый встанет рядом с пришельцем, а потом пройди по кругу три раза по солнцу, — приказал я, делая движение рукой.

— Сейчас? — спросил Кинан.

— Немедленно!

Кинан позвал Брана и Алана, они со своими подопечными начали ходить по кругу, который я нарисовал. Я дождался, пока они закончат обход, и сказал:

— Теперь поставьте незнакомцев в центр, на перекресток. И побыстрее!

— Готово, — сообщил Бран. — Что дальше?

— Развяжите их, — приказал я.

Теперь уже Кинан доложил: «Готово».

— Оставьте их там, где они стоят, а сами выйдите за пределы круга, — ответил я. — Копья держите наготове.

Я надеялся, что воины так и сделали. Лью не удержался и спросил:

— А теперь?

— А теперь ждем.

— И что будет? — недоверчиво поинтересовался Бран.

— Скоро сам поймешь, — ответил я. — Рассказывай, что ты видишь.

Мы ждали. Я внимательно слушал, но слышал только звук дыхания своих товарищей.

Через некоторое время Кинан пожаловался:

— Ничего не происходит.

— Жди, — ответил ему Лью.

— Но уже почти рассвет, и…

— Тихо!

При этих словах один из незнакомцев пошевелился — я услышал его шаги по камню. Алан Трингад ахнул:

— Ты видел?

— Что? — спросил Ллев. — Я ничего не видел.

Кинан взволнованно сказал:

— Что-то происходит!

Гулко гавкнул Твэрч.

— Говори, что ты видишь!

— Я вижу… воду! Это похоже на воду — как будто перекресток накрывает вода, — сказал он.

— Они тонут в воде? — спросил я.

— Нет, они не двигаются, — ответил Лью. — Но они… колеблются. Выглядит как отражение в воде.

Я понял, что он имеет в виду. Это было время между временами. Пришельцы стояли на пороге, но их нужно было подтолкнуть в их собственный мир.

— Это хорошо, — сказал я. — Кинан, ты и твои люди возьмите копья наизготовку. По моему знаку начинайте кричать и бросайтесь на них, как будто хотите их убить. Но сами в круг не входите. Понятно?

— Да, — кивнул он и позвал воинов, чтобы они приготовились.

— Скорее! — воскликнул Ллев.

Я высоко поднял посох и быстро опустил его.

— Начинайте!

С диким криком Кинан и воины бросились на незнакомцев. Я услышал испуганный крик и звук, словно кто-то из них упал.

— Что там?

— Они… они переходят границу, — сказал мне Лью. — Один уже исчез, я его не вижу. Теперь Уэстон… он… — Лью замолчал.

— Что такое? Лью?

Он не ответил, но я почувствовал, как он двинулся вперед.

— Нет! Лью, стой!

— Неттлтон! — воскликнул он. — Подожди!

Я протянул руку и поймал его за край плаща.

— Ллев! Остановись!

Я держал крепко, но он рвался вперед.

— Отпусти!

— Ллев! Останься!

Дико залаял Твэрч.

Лью сбросил плащ и бросился вперед в круг. Кинан что-то крикнул, но Лью уже исчез.

— Почему он ушел? — спросил Кинан, оправившись от неожиданности.

— Не знаю. Может, увидел что-то…

— Что? Не понимаю. Он нас бросил!

Мы ждали в тишине, наступившей вслед за переходом. Поднялся ветер. Взошло солнце. Кинан тронул меня за руку.

— Думаю, надо уходить. — В его словах мне послышалась горечь сожаления.

— Да, — кивнул я, но продолжал стоять на месте.

— Светает, — с беспокойством сказал Кинан.

— Скоро пойдем.

Он позвал своих людей, и они пошли к лошадям и колесницам. Я стоял один, все еще пытаясь понять, что произошло. Бран подвел ко мне мою лошадь и вручил поводья.

— Пойдем, — сказал он. — Лью ушел.

Сжимая посох, я медленно забрался в седло. Мои спутники уже тронулись в путь. Я слышал глухой стук копыт по дороге и легкий грохот пустых колесниц. Я стоял, надеясь, что мое внутреннее зрение проснется и я что-нибудь увижу… но внутри все оставалось темно. Я тронул повод и повернул лошадь, собираясь следовать за остальными.

Я услышал Твэрча — он жалобно скулил, не понимая, куда подевался хозяин. И без глаз я знал, что пес все еще стоит и смотрел на то место, где исчез Лью. Я тихонько свистнул ему. Он и ухом не повел. Пришлось сказать:

— Пойдем, Твэрч. — Но пес не двинулся с места. — Твэрч! — крикнул я резче. — Идем, мальчик!

Собака и не подумала выполнить команду. Мне пришлось развернуть лошадь и вернуться на перекресток. Я спешился и, руководствуясь его поскуливанием, взял собаку за ошейник и потянул. Твэрч не обратил внимания на мои усилия. Он уперся всеми четырьмя лапами в землю и не желал трогаться с места.

— Твэрч! Идем! — Я сильнее дернул за ошейник. Собака взвизгнула от боли, но осталась, где была.

Мне не хотелось причинять ему боль, но и оставлять его здесь я не мог. Нужна веревка. Я повернулся и позвал Кинана. Твэрч растерянно гавкнул. Я потянулся к ошейнику. Хитрый зверь, должно быть, разгадав мое намерение, увернулся.

— Твэрч! Прекрати! Надо идти.

Я рванулся вперед, споткнулся о камень и упал на колени. Посох отлетел в сторону. Мне удалось схватить только клок шерсти. Нащупывая ошейник другой рукой, я с трудом поднялся на ноги. Твэрч снова залаял, громко и яростно, и рванул вперед, увлекая меня за собой.

Я упал на дорогу, а собака извернулась и вырвалась.

— Твэрч! — позвал я, вскакивая на ноги. — Хватит дурить! Идем!

Я шагнул вперед. Турч рявкнул — раз, два… Казалось, звук доносится откуда-то издалека. Рядом был только звук моих собственных шагов по камням перекрестка. Присев на корточки, я попытался найти посох. Услышал звук, похожий на порыв ветра, но ничего не почувствовал. Я вытянул руки... и нащупал что-то живое. Отмахнулся. К моему удивлению, чье-то тело навалилось на меня, снова заставив упасть. Я боролся с нападавшим, размахивая руками и ногами и нанося хаотичные удары.

— Тегид! — позвал кто-то. Я махнул рукой на звук. Меня схватили за запястье и придержали. — Тегид! — опять раздался знакомый голос. — Прекрати, Тегид!

Это несомненно был Лью. Это с ним я пытался бороться.

— Ллев! Ты вернулся!

Он выпустил мою руку и опустился на колени рядом со мной, тяжело дыша. Прошло некоторое время, прежде чем он смог нормально говорить. Я схватил и встряхнул его.

— Ллев! Что происходит? Почему ты ушел?

— Давай-ка, помоги мне, — сказал Лью. — Неттлс…

Только тогда я понял, что он сделал.

— Неттлс с тобой?

— Д-да, — ответил Лью, судорожно вдыхая воздух. — Я кинулся за ним… и привел с собой.

Рядом возник Бран. Он поднял меня на ноги.

— Что у вас тут происходит? — спросил он, озадаченный как внезапным уходом Лью, так и столь же внезапным его появлением.

— Он прошел по мосту между мирами, чтобы вернуть незнакомца.

— Зачем?

— Откуда я знаю?

— Где Твэрч? — спросил Бран.

— Ушел за хозяином, — ответил я. — Только в отличие от Лью обратно не пришел.

— Твэрч ушел за мной? — растерянно спросил Лью.

— Да, — немножко резче, чем нужно, ответил я. Его поведение меня разозлило. — Я хотел удержать твоего пса, но он вырвался. Твэрч ушел. Не думаю, что мы когда-нибудь увидим его.

Позади нас стук подков и на перекресток вылетел Кинан. По-моему, он не понял, что происходит, потому что первым делом схватил нас за руки и решил оттащить друг от друга.

— Мир, Кинан! — крикнул Бран. — Смотри. Это же Ллев!

— О, Ллев! — Кинан помог Лью встать на ноги.

Солнце поднялось уже высоко, и я чувствовал тепло его лучей на лице. Повернувшись к Кинану, я спросил:

— Как думаешь, сможем мы найти дорогу домой?

— Я нашел дорогу сюда в темноте, разве нет? — Кинан презрительно фыркнул.

— Тогда веди. Надо уходить отсюда.

Кинан велел привести лошадь Лью. Тот склонился над тщедушным Неттлсом. Они разговаривали на своем грубом языке. Я тронул Лью за плечо. Он взглянул на меня и сказал:

— С ним все в порядке. Он может ехать на одной из колесниц.

— А ты?

— А что мне сделается? — он положил руку мне на плечо. — Прости, Тегид. Я бы предупредил тебя, но подумал об этом слишком поздно.

Неттлс что-то произнес, и Лью ответил ему. Мне он сказал:

— Я должен был это сделать, Тегид. Они бы убили его. Уэстон убил бы Неттлса после возвращения. Кроме того, я думаю, он нам пригодится. Он много знает, поможет нам.

— Тебе виднее, — сказал я. — Может, оно и к лучшему. Пойдем.

— Придется учить его языку. У тебя это отлично получается. Меня же ты научил. А Неттлс быстро научится — он уже очень многое знает.

— Все. Больше ничего не говори, — попросил я. — Я и правда считаю, что все к лучшему. Позже поговорим. А сейчас нам пора.

Колеса колесниц гремели по камням, поэтому мы вовремя не услышали вражеских всадников, пока они не оказались слишком близко.

Глава 31. БЕДА

— Вперед! Уезжайте! Я их встречу! — крикнул Кинан. Следом я услышал, как он достает меч из ножен.

— Сколько их там? — тревожно спросил я.

— Около двадцати, — сказал Лью. — Может, и больше.

— Уходите! — закричал Кинан.

— Нет уж! Будем сражаться вместе, — проворчал Лью. Бран и Алан поддержали его, и воины одобрили подобное решение. — Только учтите, — добавил Ллев, — на каждого из нас их приходится двое. Какие будут идеи?

— У нас есть колесницы, — отметил Кинан. — Они нам помогут. Одну поведу я, а вторую Бран.

— Верно, — сказал Лью. Он повернулся ко мне. — Тегид, возьми с собой Неттлса. Не уходите с дороги. Мы присоединимся к вам, когда сможем.

— Я останусь, — сказал я.

— Но ты можешь уйти…

— Не о чем говорить. Я остаюсь.

Собственно, на пререкания времени уже не оставалось.

— Ладно. Как хочешь, — Лью. Я слышал скрип седел, голоса воинов, отдававших приказы, топот копыт и крики приближающихся вражеских воинов.

Кто-то подбежал ко мне.

— Придержи лошадей. — Алан Трингад сунул мне в руки поводья и снова исчез.

— За мной! — крикнул Кинан. — К бою!

Мимо с грохотом копыт пронесся отряд. Звук мгновенно пробудил мое внутреннее зрение, и я увидел перед собой дорогу и на ней две колесницы. Первую вел Кинан. Он правил прямо на сбившихся в кучу вражеских воинов. Бран стоял во второй колеснице, левее Кинана, ее вел Алан. Лью скакал справа от Кинана вместе с остальными воинами.

Рядом со мной раздался голос.

— Trafferth?

Я увидел Неттлса. Он вопросительно смотрел на меня. Он еще раз повторил

— Trafferth?

Он пытался говорить со мной на нашем языке. Звучало довольно грубо, но смысл я понял.

— Да, — кивнул я, — беда.

Не знаю, понял ли он меня, но он тоже кивнул и стал смотреть на происходящее на дороге. Мое внутреннее зрение изменилось, я увидел две быстро сближавшиеся группы, только смотрел я на них как бы с большой высоты, глазами парящего ястреба. Я видел вытянутые шеи лошадей, рвавшихся в бой, раздувающиеся ноздри и клочья пены, летящие с губ. Я видел Кинана: его огненную шевелюру ни с кем не спутаешь. Он управлял колесницей, держа наготове несколько копий; рядом скакал Лью с высоко поднятым копьем; посреди второй колеснице подобно мощному дубу стоял Бран с тремя копьями в руке; Алан, намотав поводья на кулак, отдавал команды своим людям. Ноги лошадей мелькали так быстро, что сливались в плохо различимое пятно. И над всем этим стоял гром копыт.

Враг приближался, расходясь широкой дугой. Намерение было совершенно ясным: они хотели окружить наших воинов, пользуясь численным превосходством. Их лошади носили нагрудные пластины и бронзовые поножи, на головах — плюмажи с длинными перьями. У некоторых воинов я видел на головах чудные рогатые шапки, а один от пояса до плеча был обмотан бичом, похожим на огромную змею. Я отметил суровые лица и жестокую решимость в глазах. Их внешность указывала на принадлежность к волчьей стае Мелдрина, а это означало, что и сам Бешеный Пес где-то неподалеку.

Два отряда сблизились. Я стиснул зубы, внутренне приготовившись к столкновению.

Кинан и Алан направились к центру вражеской линии и прорвали ее. Вражеские воины бросились в стороны от колесниц, переключив внимание на всадников. Но Лью с остальными приотстали, и противник не смог сразу остановить атаку. Колесницы лихо развернулись, подняв облака пыли. Вражеская линия, напоминавшая разрубленную змею, начала сворачиваться, и в это время наши всадники нанесли удар. Они ворвались в ряды врагов, как брошенное копье. Земля задрожала от столкновения; лошадей сбивали с ног и они с визгом валились на бок. Ломались копья, сверкали мечи.

Кинан и Алан ударили по флангам. Враг отхлынул, в спешке расступаясь перед мчащимися колесницами. Закричали люди, лошади сталкивались и ржали. Бран, выгнувшись, метнул копье. Скорость колесницы усилила бросок. Один из атакующих противников вылетел из седла — копье пробило щит и пронзило его насквозь. Кинан мчался сквозь ряды врага, словно бешеный бык сквозь туман. Воины, завидев его, отворачивали коней — уж больно страшным представлялся им воин, летевший на них с диким ревом и смертоносным копьем. А он разил направо и налево, и каждый удар копья находил цель. Несколько врагов свалились под колеса его колесницы.

Несколько мгновений — и линия врага, такая стройная до этого, развалилась, воины рассеялись. Колесницы снова развернулись и ударили по второй половине вражеского отряда, там воины как раз собирались для атаки. Скорость колесниц вкупе со свирепостью атаки Кинана и Брана невозможно было вынести. Они ударили в гущу врагов, ударили и исчезли в суматохе встающих на дыбы лошадей и летящих на землю тел, а затем снова возникли уже по другую сторону, готовые к новому удару. Пыль рассеялась. Пять человек лежали на земле, три лошади метались в пыли, а пять конных воинов растерянно кружили по полю, не в силах сообразить, откуда следует ждать очередной атаки.

Подлетел Лью с воинами и быстро разделался с этой группой. Я видел только блики на клинках, а затем — пять лошадей, бегущих без всадников куда глаза глядят. А еще я увидел Неттлса: он стоял на коленях в пыли, закрыв глаза руками, и плечи его сотрясались.

Враги готовили следующую атаку. Кинан и Алан двинули свои колесницы так, что они шли почти бок о бок. Кинан поднял копье и страшно закричал, заставляя свою упряжку набрать скорость. Лошади поднялись на дыбы и рванули вперед. Алан тоже издал протяжный крик, и его лошади рванулись вперед, словно камни из пращи. Ллев и остальные присоединились к летящим колесницам, и воздух запел, распоротый наконечниками копий.

Для врагов это оказалось уже слишком. Их атака захлебнулась, едва успев начаться, ряды смешались, воины, не выдержав натиска, обратились в бегство. Они мчались той же дорогой, по которой пришли. Из двух десятков нападавших осталось шестеро. Лью со своими воинами бросился в погоню. Однако несколько копий, брошенных вослед убегавшему врагу, не достигли цели. Шестерым повезло, они ушли.

Кинан издал ликующий вопль, спрыгнул со своей все еще движущейся колесницы и ударом меча снес голову ближайшему мертвому противнику. Схватил копье воина, насадил на него голову и воткнул копье в землю.

Я запел победную песнь, заставив дальние холмы пересылать друг другу эхо этой дерзкой песни, и повернулся к Неттлсу.

— Все кончено! Мы победили!

Он опустил руки и заморгал, глядя на меня; он не понимал, но это неважно.

— Gorfoleddu! — выкрикнул я. — Радуйся!

Седовласый мужчина улыбнулся. «Gorfoleddu!», — повторил он, еще дважды пошевелил губами, повторяя слово, и закивал.

Вернулись Бран с Аланом. Лью и его всадники подъехали следом. Кинан сокрушался:

— Надо было догнать их, — говорил он. — Они же Мелдрину расскажут.

— На этот раз нам повезло, — сказал Бран. — Колесницы стали для них неожиданность. В следующий раз такого уже не будет.

— Тем более надо было закончить начатое, — проворчал Кинан.

— Бран прав, — сказал я. — Возможно, за ближайшим холмом стоит войско Мелдрина. Надо возвращаться в Дун Круах, пока есть такая возможность.

Кинан не успокаивался.

— Да пусть хоть сам Бешеный Пес приходит. Мне ли его бояться?

— Будут еще и другие сражения, — успокоил его Лью. — Сегодня — победа, а другие сражения потом. Нас ждут, брат. Веди нас домой.

Мы развернули лошадей и поспешили прочь. У меня за спиной ехал Неттлс, но я не отставал. Колесницы погромыхивали по дороге. Мы направлялись в Дун Круах. День опять был жарким и липким, но Кинан уверенно вел нас через сухие, увядшие холмы, и в Дун Круах мы прибыли, когда солнце уже висело над западным горизонтом.

Ффанд похоронили в тот же день.

— Сейчас так жарко, — объяснила женщина, которая заботилась о ней, — что с похоронами нельзя было ждать, я ведь не знала, когда вы вернетесь. Я что-то сделала не так? Вы недовольны, господин?

Упрекнуть ее было не в чем, но ее слова меня задели.

— Нет, нет, — успокоил я ее, — ты хорошо справилась. Но я должен сходить на ее могилу. Отведи меня.

Она привела нас с Лью к месту захоронения; это оказалась небольшая насыпь в тени зала.

— Здесь прохладнее, — объяснила женщина. — Лучше места я не нашла.

Я поблагодарил ее, и она ушла. Лью долго молчал, глядя на свежую землю.

— Вот видишь, как оно бывает, — сказал он наконец. — Нам, чужакам, здесь не место, Тегид. Мы не можем остаться, и никогда не сможем.

За ранним ужином в зале Кинфарха Кинан рассказал о событиях дня. Наши люди шумно выражали недовольство тем, что им не удалось принять участие в такой славной стычке. Нас заставили несколько раз пересказать историю сражения, чтобы все могли как следует осознать ее. В результате мы проговорили до ночи, и только после этого смогли побеседовать с Кинфархом.

— Лорд Кинфарх, — обратился Лью к королю. — Приятно сидеть в твоем зале и рассказывать о победе. Но мне напоминают, что мы уже потеряли целый день и все еще ждем твоего решения. Ты пойдешь с нами в Динас Дур?

Король нахмурился.

— Я решил… — начал он, но нам так и не удалось узнать, что же решил король. Ибо в этот момент закричал страж на стене. Мгновение спустя короткий резкий звук боевого рога сыграл тревогу. Немедленно проснулось мое внутреннее зрение и явило мне деревянную стену и воинов в напряженных позах, залитых лунным светом и четко видимых на фоне глубокого темного неба. И над всем этим сияют яркие звезды. Дверь зала распахнулась, и сидевшие в зале высыпали наружу…

Я вместе с остальными подбежал к стене и взобрался на вал. Передо мной расстилалась темная земля. Пусто, если не считать слабого мерцания единственного костра вдалеке. Я повернулся к воину, поднявшему тревогу, и хотел было спросить, что его насторожило, но тут же заметил еще один огонь вдали. Пожар.

Страж махнул рукой в черную даль. Я посмотрел туда, куда он показывал, и увидел, как то, что я вначале принял за пожар, разделилось на целую россыпь огней. Чем больше я всматривался, тем отчетливее видел, что их становится все больше.

Рядом со мной возник Бран.

— Как думаешь, кто это?

— Мелдрин, — ответил я. — Он нас нашел.

Внезапно на стене стало тесно. Лью и Кинан оказались рядом со мной, наблюдая, как тихие далекие мерцающие огни затопляют равнину. С каждым вздохом их становилось все больше.

— Он решил нанести удар ночью, — заметил Кинан. — Ну что ж, пусть приходит. Мы подготовим для него прием, который он долго не забудет.

Лью ничего не сказал. Он смотрел в темноту, словно пытаясь от нее избавиться; лицо его выражало глубокую сосредоточенность, глаза сузились, брови почти сошлись. Под кожей ходили желваки. Это беспокоило меня больше, чем вид войска на равнине

— Лью? — Я коснулся его руки — словно тронул обнаженный корень дерева. — Лью!

Он повернулся ко мне. Глаза странно блестели в лунном свете — он смотрел на меня, но меня не видел.

— Поговори со мной, Лью, — сказал я, кладя руку на его напряженное плечо. — Что ты видишь?

Он медленно открыл рот… Именно тогда я увидел крохотные комочки пены в уголках губ и понял! Сердце у меня зачастило. Я знал, что его так прихватило. Это знание принесло и надежду, и страх. Потому что я видел такое раньше и знал причину его состояния.

Кинан тоже заметил перемены в поведении друга.

— Что происходит? — обеспокоенно спросил он. — Тегид! Что не так?

Лью начала трясти дрожь. Он потянулся ко мне здоровой рукой. Кинан обнял его за плечи и попытался удержать.

— Тегид! Помоги мне! Я не могу его удержать!

Глава 32. ОГНЕННЫЙ ШТОРМ

Кинан держал Лью за плечи, словно борец во время схватки. Зрачки Лью дергались. Он раскрыл рот и издал пронзительный, громкий и яростный крик, — словно крик охотящегося волка или парящего орла. Он поднял руку и легко отшвырнул Кинана, словно тряпку, прилипшую к спине. Не прерывая движения, Лью спрыгнул со стены и побежал через двор к залу. Кинан хотел броситься за ним, но я остановил его.

— Подожди! Не мешай ему. Он тебя все равно не слышит, и может ударить.

— Да что с ним такое, Тегид? — взревел Кинан, когда Лью исчез в зале. — Он на меня напал! Saethu du! Что это такое?

— Смотри! — Пока я говорил, Лью выскочил из зала, неся в здоровой руке факел, подмышкой раненой руки зажимая кожаный бурдюк с водой. Он толкнул створки ворот и, не ожидая, пока они откроются, протиснулся наружу.

— Clanna na cú! — выругался Кинан.

— Иди, — сказал я ему. — Собери людей и следуйте за ним.

Кинан ошеломленно уставился на меня.

— Да скорее же, парень!

Кинан по-прежнему с обалделым видом отвернулся, отдавая команды своим воинам. Он спрыгнул с вала во двор и приказал разобрать оружие. Не успели его слова отгреметь в воздухе, как снова зазвучал боевой рог. Воины посыпались со стены и бросились в зал за оружием. Им навстречу появился Бран Бресал с копьем в руке и щитом.

Я с облегчением вздохнул.

— Сюда, ко мне! — позвал я его. Ни слова не говоря, он в два шага встал передо мной. — Следуй за Ллеу, но ни в коем случае не мешай ему. Что бы он ни приказал тебе — сделай! Но главное — не мешай ему!

Он пристукнул копьем в знак повиновения и умчался. Я с запозданием понял, что его-то как раз предупреждать не нужно. Бран и так выполнит любой приказ Лью.

Я повернулся и посмотрел вниз, в долину. Воинство Мелдрина — свет сотен горящих факелов растекался по равнине, — и одинокая фигура Лью, летящего на врагов с факелом.

Двор подо мной наполнился обычным беспорядком, предшествующим началу схватки: строились воины, звучали голоса, лошади перемещались по двору, в тусклом свете луны блестело оружие. Ворота распахнулись, и мгновение спустя из них выскочил Бран с факелом в руке. Он помчался догонять Лью, и я видел, как за ними потянулись две светящиеся ниточки, пока оба не остановились довольно далеко от стены. Лью вонзил факел в землю. Он взвалил на плечо кожаный бурдюк и начал медленно отходить назад.

Кинан, вооруженный до зубов и готовый к бою, встал рядом со мной на стене.

— Что он делает? — недоуменно спросил он. — К чему надо готовиться?

— Не думай об этом, — ответил я. — Просто собери своих людей и жди.

Кинан исчез, а я повернулся посмотреть, как там дела у Лью. Он некоторое время постоял в каком-то намеченном им месте, а потом поспешил к своему факелу. Все еще с бурдюком на плече он теперь пошел в противоположном направлении. Я наблюдал за ним, вникая в его замысел.

— Кинан! — крикнул я со стены. — Кинан! Приведи короля!

Кинан в центре двора раздавал приказы своим людям. Лошади были оседланы, и конюхи разводили их по воинам. Он перехватил поводья у бегущего к нему юноши.

— Кинан! — заорал я, — где Кинфарх?

— Готовит колесницу, — ответил Кинан. — Он поведет нас в бой.

— Пошли за ним кого-нибудь. Мне нужно немедленно поговорить с ним. Побыстрее! — Кинан хлопнул по плечу ближайшего воина, коротко переговорил с ним и отправил куда-то. — Ты тоже приходи, — крикнул я.

Я почувствовал кого-то позади себя. Это был Неттлс. Он махнул рукой на равнину. Сотня факелов превратилась в тысячи. Теперь стал слышен и звук, с которым масса людей приближалась к крепости.

Лью отбросил пустой бурдюк и схватил факел. Бран стоял рядом, но Лью, казалось, не замечал его. Махнув пару раз факелом, чтобы раздуть его, он коснулся им земли. Мгновенно из-под факела вымахнуло пламя и помчалось в обе стороны от Лью, чертя широкую дугу по сухой траве.

Кинфарх с мечом окликнул меня со двора внизу. Именно в этот момент взревел ветер и во дворе стало светло. Через открытые ворота король увидел полотнище пламени, взметнувшееся высоко в ночное небо. Кинфарх непонимающе взглянул на меня.

— Что он делает?

— Прокладывает нам путь, — ответил я. — Нужно готовиться к отъезду.

— К какому отъезду? — Король скривился. Ясно, он отнесся к моим словам с презрением.

— Время уходить, — сказал я ему. — Смотрите! — Я протянул руку к мерцающему пламени. — Лью поставил перед ними щит.

— Как он посмел? — взревел Кинфарх.

— Огненный щит! — ликовал Кинан.

— Отзови его! — крикнул король. — Он бросил вызов моему авторитету.

— Авен Пандервидда на нем, — сказал я королю. — Сейчас он слышит только голос Быстрой Твердой Руки. Можешь звать сколько угодно, но вряд ли он послушает. — Лью стоял в свете зажженного им пламени в позе барда-просителя. Воздух перед ним струился от жара, создавая впечатление, что он танцует перед огнем.

Пламя поднималось все выше, яростно пожирая сухую траву. Жар поднял огненный ветер, еще больше вознесший пламя ввысь.

Бран сделал знак копьем своим людям. Они, словно всю жизнь ждали этого сигнала, расхватали заготовленные факелы и выбежали из крепости, чтобы присоединиться к Лью. Крики воинов и рев пламени заполняли ночь, сливались в страшную торжественную мелодию.

— Кинфарх! — Я нашел внутренним зрением короля. — Вопрос решен. Собери свой народ и свой скот, а также ценности, которые можно унести. Уходим! Можешь в последний раз посмотреть на это место.

Лицо Кинфарха потемнело от ярости. Но Кинан, в глазах которого отражалось пламя, обняв отца за плечи и сказал:

— Твой гнев ничто перед его поступком. Пусь наше бесстрашие не мешает нашей мудрости. Воспользуемся огненным щитом Лью, и уйдем свободно.

— Мы не уходим, мы бежим! — в сердцах воскликнул король. — Не буду я делать так, как он мне указывает! У него нет власти ни надо мной, ни над моим народом!

— Это происходит не по воле Лью, — ответил я, — а по воле Того, кто повелевает огнём и ветром. Если ты можешь подчинить ветер и пламя, сделай это. Если нет, готовься к походу.

Кинфарх повернулся и поспешил в зал. Я видел, что пламя превратилось в высокую стену пылающего огня, в огромный, колеблющийся парус, выгибающийся наружу на жарком ветру. Воины Кинфарха продолжили работу, начатую Лью. Полосы огня проносились по сухой траве, волны пламени катились по равнине под натиском ветра.

— Идем, — сказал я Неттлсу. — Время пришло. — Маленький человек отвернулся от пламени и, не говоря ни слова, последовал за мной.

Мы сошли со стены и окунулись в суету, царившую во дворе. Люди в спешке собирали пожитки, тащили из домов узлы. Во дворе стояло больше десятка телег: четыре, на которых мы привезли воду; они так и стояли наполовину неразгруженные, остальные быстро заполнялись имуществом клана.

Кинфарх появился на своей колеснице и занял место во главе народа. Кинан верхом на лошади выкрикивал приказы. Прибежал мужчина и привел мою лошадь. Я взял поводья и отпустил мужчину к семье, затем сел и помог Неттлсу занять место позади меня — и очень вовремя. Из дальнего угла двора послышался треск, и внезапно оттуда вырвался испуганный скот, ревущий и блеющий от ужаса при виде возвышающегося пламени.

Король Кинфарх на колеснице выкрикнул приказ. Двести человек как один двинулись к воротам и вслед за королем вышли на равнину.

Я остановился у ворот рядом с Кинаном, подождать, пока все покинут двор. Семьи спешили вслед за царской колесницей. Затем шли пастухи, которые гнали свиней и крупный рогатый скот (овцы следовали за ними сами) и, наконец, повозки, нагруженные достоянием клана.

Кинан повернулся лицом к огню. Лошадь под ним стригла ушами и мотала головой.

— Ты только посмотри! — призвал он, перекрикивая рев пламени. — Ветер рождается в огне!

Сильный жар создавал настоящую бурю, ветер дико завывал, поднимая огонь все выше — настоящая огненная стена.

— Подавись, Мелдрин! — воскликнул Кинан. — Лью снова тебя победил.

— Где он? — закричал я вместо ответа.

— Не вижу! — ответил Кинан, всматриваясь в пламя. — Ни его, ни Брана!

Я всматривался в стены пламени в поисках хоть каких-нибудь признаков Лью. Неттлс похлопал меня по плечу и указал на передний край пожарища. И тогда я увидел Лью. Он летел верхом вдоль мерцающей стены. Обнаженный до пояса, блестящий от пота, он казался порождением бури, не обращающим внимания на языки огня. За ним на небольшом расстоянии скакал Бран со своими воинами. Каждый держал в руках факел. Иногда они задерживались на миг там, где следовало подновить огонь, а затем мчались дальше.

— Он идет впереди! — закричал я.

Лью снова исчез в клубах дыма, а мы сопровождали обоз. Король Кинфарх вывел людей на обугленную и дымящуюся равнину, затем повернул на север, уходя от огненного ада. Лью с воинами скакал впереди, сохраняя между нами и врагом огненную стену, вновь и вновь добавляя огня.

Весь следующий день мы шли на север. Нас невозможно было заметить сквозь плотные клубы дыма, закрывавшие солнце. Черный пепел падал с неба грязным дождем. Мы подняли капюшоны и шли дальше. Я то и дело озирался по сторонам, на каждом шагу ожидая, что вот сейчас Мелдрин и его войско появятся из мрака и отрежут нам путь к бегству.

Но вражеские всадники так и не появились. Ни разу мы не заметили даже блика на острие копья, не услышали грохота копыт. И все же я ждал ловушки.

День следовал за днем, и с каждым рассветом солнце палило яростнее, чем накануне. Сухая и твердая, словно обожженная глина, земля трескалась, как хлеб, который передержали в печи. Над караваном клубилась густая пыль. Жара стояла удушающая. Днем мы пытались спать, а ночами шли, надеясь избежать и жары, и встречи с войсками Мелдрина. Они ведь могли выследить нас по следам.

Только когда мы начали подниматься к северным холмам, я начал надеяться, что нам удалось уйти от врага, а уж когда начался подъем к Друим Вран, я подумал, что мы, пожалуй, и правда это сделали.

Пережив безумие авена, Лью все время пребывал в подавленном состоянии. Бран ехал с ним, но Лью ни с кем не разговаривал, безучастно сидел в седле, согнувшись, словно от боли, и опустив голову. Я попытался достучаться до него, но у меня ничего не вышло. Даже Неттлсу не удалось разговорить его.

Маленький незнакомец ехал со мной; он стал моим постоянным спутником, моей тенью. Я начал учить его языку и вскоре зауважал удивительно живой ум — скорость, с которой он осваивал самые трудные выражения, поражала меня. Еще до Друим Вран мы уже могли беседовать, правда, употребляя самые простые слова. Он оказался прекрасным спутником.

Пожалуй, это единственное доброе воспоминание о путешествии. Все прочее тонуло в опасениях. Кинан часто заговаривало о том, что нам слишком легко удалось ускользнуть. Ему это очень не нравилось. Мы вместе стояли рядом с нашими лошадьми на перевале, ожидая, пока последняя повозка и последняя овца пройдут мимо нас, прежде чем начать спуск к нашей скрытой озерной крепости.

— Ну, брат, — сказал Кинан, — можешь обозвать меня дураком, но мне все равно не по себе. — Говоря это, он смотрел назад, будто все еще ожидая появления Мелдрина.

— Нам повезло, что мы успели убраться из Дун Круах, — заметил я.

— О да, — без энтузиазма согласился он. — Конечно, надо было уходить. Никакой надежды не оставалось. И все же… — Он помолчал, глядя на тропу. — Удачно уйти — это одно, но надо еще удачно вернуться. Так ведь?

— Но вот же, мы почти дома.

— Правда? С каких это пор ты записался в утешители? Пока я не слышу ничего такого, из чего можно было бы заключить, удачно ли наше возвращение.

— Я тоже боюсь, и сейчас не готов от тебя ничего скрывать, Кинан. Я считал решение о путешествии опрометчивым и с самого начала не переставал говорить об этом. Сейчас мы вроде бы под защитой нашего хребта, только я перестал чувствовать себя здесь в безопасности. История еще не закончена.

Я говорил, а сам думал, когда и зачем поселилось во мне отчаяние? Кинан, конечно, прав, задаваясь тем же вопросом. Я был против ухода из Динас Дура, но в итоге все обошлось. Так почему же я до сих пор ощущаю холод в душе? Действительно ли в нашем скрытом царстве все по-прежнему мирно, как кажется, или впереди у нас новая катастрофа?

До нас донеслись приветственные крики, люди спешили поздравить нас с возвращением. Кинан сел на лошадь.

— Идем, иначе пропустим самое интересное.

Я вслушивался в радостные крики, и что-то в них мне не нравилось. Что? Может быть, то, что нас приветствовали слишком бурно? Или я так долго ожидал худшего, что не мог сбросить с себя напряжение?

Кинан заметил мои колебания.

— Почему ты медлишь?

— Так. Не обращай внимания. — Я тоже поднялся в седло. — Что ж, присоединимся к празднику. — Я тронул коня и начал спускаться по крутой тропе.

— Тегид, — с беспокойством окликнул меня Кинан, — что-то не так?

Его вопрос не остался без ответа, потому что не успели мы преодолеть и полпути к озеру, как в ноздри мне ударил запах смерти. Лошадь встала. Она не хотела идти, но я огрел ее поводьями и погнал вперед. Кинан сзади крикнул, чтобы я подождал его. Но я продолжал скакать по тропе к озеру.

Глава 33. СЛОВО УЖЕ СКАЗАНО

Еще до того, как добраться до Динас Дур, я понял, в чем дело. Человеку не нужны глаза, чтобы распознать запах гниющей рыбы — подойдет даже самый захудалый нос. Чем ближе к озеру, тем сильнее становилась вонь, и с каждым шагом дышать становилось все труднее.

Когда я подъехал, люди уже успокоились. Я протиснулся сквозь на удивление молчаливую толпу и обнаружил на берегу ошеломленного Лью.

— Ты предупреждал меня, Тегид, — пробормотал он. — Но я не стал слушать.

От звуков его голоса проснулось мое внутреннее зрение. Я видел наше прекрасное озеро мертвым, чистая вода помутнела от ядовитой пены. Теперь она походила на давно мертвый глаз или поверхность серебряного зеркала, некогда блестящего, а теперь тусклого и проржавевшего. Берег был усыпан увядающей зеленью, быстро разлагающейся под палящим солнцем. От берега до берега озеро покрывали останки рыб и птиц. Поверхность мягко булькала, когда наверх поднимались и лопались пузыри, выпуская зловонный газ. Вся долина просто смердела.

Бран стоял рядом и с тоской смотрел на загубленное озеро.

— Теперь яд добрался и до Динас Дура. Нигде в мире больше нет безопасности.

Подошли Ската и Гэвин. Женщины радовались нашему возвращению. Нас даже расцеловали. Гэвин как подошла к Лью, так и стояла возле него. Говорила она мало, но не спускала глаз со своего любимого. Лью тоже молчал. Он даже не взглянул на нее, а если бы посмотрел, то увидел бы, как его невнимание ранит ее сердце.

Заметив сажу и пепел на нашей одежде, Ската спросила, где и как мы прошли через огонь? Алан принялся живописать подвиг Лью, рассказывая собравшимся об огненном щите.

— Хотелось бы мне на это посмотреть, — промолвила Ската, и Вороны, остававшиеся в лагере, дружно ее поддержали. Как бы они нам не радовались, а встреча получилась мрачной. Народ был серьезно обеспокоен.

— Ужасное возвращение домой, — сказала Гэвин, обводя рукой озеро. — Очень жаль. Что так получилось…

Лью оглядел собравшихся.

— Где Калбха?

— Воду ищет, — ответила Ската. — Взял с собой шестерых и ушел. Их нет уже четыре дня. Наши запасы подходят к концу.

— Пришлось покинуть кранног, — смущенно сказала Гэвин, а Ската добавила:

— Мы подумали, что так будет лучше — пока чума не кончится.

— Да, это правильно. — Лью смотрел на озеро. По его небритым щекам катились слезы. Он смахивал их обрубком руки. — Если бы мы остались… — пробормотал он, а затем повернулся спиной к своему озерному городу.

Гэвин рассказала, что люди из краннога перебрались в лагерь в конце долины, вплотную к хребту — как можно дальше от озера, и все-таки недостаточно далеко. Запах мертвой воды доходил и туда.

Кинфарх и его люди поселились среди нас. Они выглядели растерянными и одинокими. Им казалось, что здешняя участь хуже той, которую они оставили. Кинфарх беспокойно бродил по лагерю, словно гроза, готовая разразиться. К его чести, он молчал и держал свои сомнения при себе.

Прошло два дня. Угрюмое солнце палило все жарче. Мы учли остатки воды и тщательно ее распределили, ожидая какого-нибудь знака от Калбхи. Но его не было. Как не было и никакой возможности отдохнуть от зловония. Солнце и жара способствовали усилению гниения, превратив некогда чистую холодную воду в гнойное, пузырящееся варево. Мои мабиноги пришли ко мне, желая продолжить обучение, но в такой жаре и вони даже наша тенистая роща не давала спасения. Я объявил перерыв в занятиях.

— Вот когда напасть закончится, начнем заново. Возвращайтесь к своим родным и помогайте им по мере сил.

Гвион воспринял это тяжелее других, поэтому я отдал ему свою арфу.

— Держи ее в порядке, Гвион Бах. Если ты когда-нибудь станешь Филидом, ты должен научиться как следует обращаться с арфой.

— Позови меня в любое время, Пандервидд, — поклялся Гвион, — и ты найдешь свою арфу в полном порядке.

Мальчик умчался — ему не терпелось попробовать поиграть. Я повернулся к Неттлсу, который сопровождал меня в рощу.

— Это мелочь, но необходимая, — сказал я.

— Но это… возродило его дух, — заметил он, лишь слегка путаясь в словах.

— Хотелось бы мне сделать то же самое для остальных людей в Динас Дур, — ответил я.

Днем нас преследовал запах смерти; ночью дети плакали от жажды и лихорадки. Еду готовили, но ели очень мало. С каждым вдохом в легкие вливался смрад, так что еда просто не лезла в рот. Жара и вонь лишали людей сил и воли; мы пребывали в оцепенении, ошеломленные чудовищностью несчастья и устрашенные собственной неспособностью преодолеть его. Это был враг, с которым мы не могли бороться, а тем более победить.

В сумерках второго дня Лью обратился ко мне.

— Тегид, надо что-то делать. Пойдем поговорим. — Он увел меня из лагеря в укромное место. Здесь нас никто не слышал.

Мы присели на камень под отвесной скалой хребта. Скала была еще теплой после дневной жары. В вечернем воздухе роились черные мухи.

— Калбха не вернулся, наших запасов воды надолго не хватит.

— Как думаешь, сколько мы еще протянем?

— Три-четыре дня, самое большее — пять, если сократим порции. По глотку воды в день для человека и животного. По два для детей… меньше никак не получится. Я не думаю, что Калбха вернется вовремя, — продолжил Лью, — если он вообще вернется.

— И что ты предлагаешь?

Лью задумался, а я сидел и слушал жужжание насекомых, оно становилось громче по мере того, как спадала жара. Звук был пыльным, как сама сожженная земля.

— Не знаю, — сказал он, и в его голосе я впервые услышал отчаяние. — Никто тут ничем не поможет. — Через мгновение он с сожалением добавил: — Не надо нам было уходить.

Я удивился. Конечно, это правда: ему не следовало покидать Динас Дур; я же говорил об этом. Но удивило меня прежде всего то, как он это сказал… В тот же миг во мне родилось удивительное чувство: мне представилось, будто под моими ногами течет могучий поток, здесь, под поверхностью земли, совсем рядом с нами. Я ощущал его скрытую силу, просачивающуюся даже сквозь камень, на котором я сидел.

— Ты ведь знал, что так будет, Тегид, — продолжил Лью. — Ты говорил, что нас ждет беда. Ты был прав.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего бы не случилось, если бы я остался, — прямо ответил Лью.

Я снова почувствовал скрытую мощь энергии, сокрытую в земле и в воздухе вокруг нас. «… если бы я остался». Выходит, и он знал! Он тоже это чувствовал. Но как? С какой стати его пребывание в Динас Дур могло что-то изменить? Разве он наделен силой, властью над злом, свирепствующим на этой земле? Впрочем, почему бы и нет? Он же владел авеном Оллатира. Авен Главного Барда Альбиона мог оказаться могущественным оружием — он уже доказал это, создав огненную бурю. Или, может быть, что-то еще?..

— Лью, ты хочешь что-то сказать? — осторожно спросил я.

— Надо было тебя слушать, — сказал он совсем не то, чего я от него ждал. — Не заставляй меня повторять это опять.

— Я не об этом, — с досадой сказал я. — Как твое присутствие могло бы помешать чуме заразить озеро?

Он поерзал на камне рядом со мной.

— Откуда я знаю? — голос был сердитым. — Чего ты от меня хочешь?

— Говорят, что Истинный Король в своем королевстве обладает силой защищать и охранять. Ты поэтому думаешь, что останься ты здесь, все было бы иначе?

— Ты все к одному сводишь, — с досадой ответил он. — Тогда скажи мне вот что… — Я услышал, как он ударил по своей культе ладонью. — Я калека, Тегид. Ты не забыл?

Он ушел, а я сидел и думал, что мудрее не стал, зато теперь знаю, что некая могущественная сила таится совсем неподалеку, как меч в ножнах, предназначенный преодолеть Дни Раздора. Оставалось выяснить, как извлечь его из ножен и поднять. Если бы я мог это сделать… Впрочем, сначала нужно его найти.

Я скрестил ноги, устраиваясь на камне поудобнее, глубоко вдохнул и выдохнул, очищая мысли, выгоняя из себя страх и тревогу, освобождая сердце от всего, кроме желания постичь тайну. Достигнув стадии полного умиротворения, я сделал три очищающих вдоха и произнес заклинание:

Хвала Быстрой Твердой Руке, Что дает избавление в нужде; Хвала Подателю Слова, за Три Столпа Истины; Хвала Живому Свету, Зажигающему огонь Мудрости.

Помоги мне сейчас, Великий Проводник, проведи меня верным путем. Ибо широк мир и не видит человек путей, которыми должно следовать. Меня легко сбить с пути. НО:

Вот я на своей скале, здесь я и останусь: Я буду непоколебим, а ты, Вечный Движитель, Приди ко мне; Я буду молчать, пока ты, Живое Слово, Не заговоришь со мной; Во тьме буду сидеть, пока ты, Свет Жизни, Не просветишь меня. Извечный Даритель, три вещи прошу я у Тебя: Знание того, чего я не знаю; Мудрость, чтобы принять и понять это знание; Дар Истины, чтобы распознать это знание.

Спокойный, молчаливый, я сложил руки на коленях и стал ждать. Целую вечность я ждал и слушал. Воздух, тяжелый и неподвижный, как мокрый плащ, гасил звуки долины, отделяя истинное от наносного. Я слышал приглушенную речь матерей, укладывающих детей спать. Я слышал жалобы собаки на ушибленную лапу, мычание коровы и щебет стрижей, возвращавшихся в гнезда на скале надо мной. Я слушал звуки мира, отходящего ко сну, мысли молящихся о спасении и даровании нового дня, лишенного страданий. Эти звуки тоже следовало исключить. Я продолжал вслушиваться в себя… мир… мир… мир…

Я услышал стук собственного сердца, бьющегося ровно и медленно. Я услышал звук собственного голоса, падающего, как брошенный камень, в тишину колодца. Я услышал собственную мольбу о знании, о мудрости, и то, как далеко разнеслась она по невероятным пространствам.

Эхо смолкло. И я услышал голос Оллатира, Главного Барда, мудрого вождя и друга, давно оставившего меня:

— Зачем произносить слово, которое уже сказано? — строго произнес голос Оллатира. — Зачем открывать то, что уже показано? Зачем провозглашать истину, которая возвышается перед тобой, как гора?

Сразу вслед за этим с перевала раздался звук каринкса; сначала он протрубил протяжно, а потом дважды коротко. Рог возвещал долине и мертвому озеру, что вернулся Калбха.

Глава 34. ЗАГАДКИ И ПАРАДОКСЫ

Люди бросились приветствовать Калбху. Жажда разгорячила их кровь, они пели и кричали. Но вскоре песни стихли, и крики прекратились. Калбха вернулся без воды, у них не осталось ни капли из того, что они брали с собой. Но еще хуже были новости, которые он принес.

— Мелдрин вошел в долину за хребтом на юге, — говорил он, слезая с седла. — Мы насчитали пять тысяч пеших и две тысячи всадников.

— Далеко? — спросил Лью, протолкавшись сквозь внезапно затихшую толпу.

— Один дневной переход, не больше, — ответил Калбха.

— Они знают, что мы здесь? — спросил Кинан, вставая рядом с Лью.

— Знают. Мелдрин знает. — Король Калбха говорил то, что есть, и его слова пронзили сердца всех, кто его слышал. — Враг идет по следу, который вы оставили, возвращаясь из Дун Круах.

— Бран! — позвал Лью. — Нам понадобятся стражи на хребте.

— Сделаю. — Бран поспешно ушел.

Лью снова повернулся к Калбхе.

— Тебя видели?

— А даже если и видели, какая разница? — ответил король. — Но нет — мы ждали целый день, чтобы пересечь хребет в темноте. Но ему не нужны разведчики. Мелдрин знает, где нас найти, говорю вам.

— Собираем совет, — быстро сказал Лью. — Кинан, приведи Скату…

— Я здесь, Лью, — отозвалась Ската, выходя из толпы.

— Тегид?

— Я за тобой.

— Хорошо. Позовите Кинфарха, — приказал он, — попросите его присоединиться к нам. Начнем совет, как только Бран вернется.

— Я схожу за Кинфархом, — вызвался Кинан и поспешил прочь.

Гэвин и несколько женщин подошли с водой для всадников.

— Вы устали, — сказала Гэвин, передавая Калбхе кувшин. — Пейте.

Калбха взял кувшин и поднес к губам, но тут же быстро огляделся и спросил:

— На всех хватит?

— Ты пей, — сказала Гэвин. — Вы далеко ездили ради нас. Мы вам благодарны. Пей.

Но Калбха не стал пить.

— Если на всех не хватит, то и нам не надо пить. Знаешь, когда другие страдают от жажды, как-то не пьется. — Он вернул кувшин, не сделав ни глотка.

Лью призвал людей расходиться, а оставшимся предложил идти за ним. Мы прошли через засохшие поля и поднялись по склону к тому месту, где мы с Лью разбили лагерь, впервые придя в Друим Вран. Лью разжег небольшой костер, чтобы все могли видеть друг друга. Люди расстелили бычьи шкуры, захваченные со стоянки. Пришли Кинан с Кинфархом, и мы стали ждать Брана.

Я не видел их лиц, но чувствовал, как страх холодом скользит среди нас: сильный, страх, тихо извивающийся, как змея.

— Мы уже думали, ты не вернешься, — сказал Кинан Калбхе.

— Мы уходили далеко на север, — ответил король, — намного дальше, чем собирались.

— Воды нет? — спросил Кинфарх, хотя ответ был очевиден.

— Воды сколько угодно! Мы нашли реки, ручьи, заводи, родники… все отравлены, все мертвы. — Он помолчал и сухо добавил: — Хорошей воды нет. Земля умирает.

— На юге то же самое, — мрачно сказал Лью.

— Слушайте, мне интересно, — начал Калбха, — как вам удалось уговорить Кинфарха присоединиться к нам.

— Мы перехитрили Мелдрина в Дун Круах, — сказал Кинан и поведал об огненном щите. — Это было великолепно.

Кинфарх не удержался и добавил:

— Если бы вы не рисковали ради нас своей безопасностью, Мелдрин не сидел бы сейчас на корточках у ваших ворот. На самом деле мы просто поменяли одну могилу на другую.

— Лорд Кинфарх, — обратилась к нему Ската, — мы здесь собрались на совет. Не стоит затевать подобные разговоры.

— В самом деле? — король смиренно приложил руку к сердцу. — Если я оговорился, простите меня. Но если я сказал правду, запомните мои слова.

Все замолчали и оживились лишь с приходом Брана. Лью подождал, пока он усядется и сказал:

— Теперь мы будем знать, если Мелдрин попытается атаковать…

— Да зачем ему атаковывать нас? — прорычал Кинфарх. — У нас скоро закончится вода. Жажда убивает вернее, чем копья. Разве что медленнее.

— У Бешеного Пса семь тысяч, — вставил Калбха, — он обязательно захочет разделаться с нами побыстрее.

— Семь тысяч… — задумчиво произнес Кинан. — Интересно, где Мелдрон берет воду для своих воинов? Ведь нужно много воды…

Пробудился мой мысленный взор. Но увидел я перед собой не лица собравшихся на совет, а огромное войско Мелдрина, входящее в долину за Друим Вран. Я видел длинную змею, покрытую толстой чешуей щитов, извилистую и блестящую. Я видел отсветы солнца в глазах воинов, блики на ободах щитов и на мечах. Я видел пыль, поднятую копытами лошадей и тысячами ног. А потом мне показали черное и мрачное небо, и дымы там, где проходил Бешеный Пес; молнии разрывали мрак в клочья. Я видел землю, погружающуюся в тень — тьма подбиралась все ближе к высокой стене Друим Вран.

— Мы не станем сидеть здесь и ждать, пока жажда убьет нас, — сказал Лью. — Мы должны сражаться, пока у нас еще есть силы.

— Сражаться? — Кинфарх усмехнулся. — У него семь тысяч! Даже если нам удастся выжить в битве с такой силой, жажда все равно нас убьет.

— За тебя говорит твой страх, Кинфарх, — холодно сказал Бран. — Лью, скажи, что мы должны делать.

Бран подчеркнуто обращался к Лью, и в этом не было ничего нового — таков был его путь. Но пока он говорил, я снова услышал голос Оллатира: «Зачем показывать то, что уже показано?»

Так начался совет. Мы проговорили до поздней ночи. Нам принесли еду, и мы поели. Хлеб ломался и застревал в горле; не было воды, чтобы проглотить его. Разговор накалялся. Взошла луна, и голоса становились все громче; раздражение росло. Но я не запомнил, о чем шла речь. Я не стал есть, ибо то, что предстало перед моим внутренним зрением, затмевало все — это была гора, выросшая прямо среди нас.

Пока боевые вожди совещались, в моем сознании чередовались образы прежних времен, когда Оллатир был жив, а Мелдрон Маур был королем. Я видел Мелдрона Маура на троне в его зале, лицо сияет, как торк на шее… темные глаза, уверенные и мудрые, оглядывают толпу перед ним… видение было совершенно отчетливым. Великий Золотой Король, Господин и Защитник своего народа.

А еще я видел Оллатира, Главного Барда, в его пурпурном плаще, стоящего за плечом короля, главного среди бардов, Воина Истины, торжественного и мудрого. Сильные руки сжимают посох Пандервидда… Первый среди мудрых, надежный Слуга Суверенитета.

Я видел прекрасный Придейн, каким он был до запустения, зеленый драгоценный камень под сияющим небом, и Сихарт, возвышающийся над равниной, над полями, несущими обильный урожай, сверкающими в лучах заходящего солнца… высокую насыпь и бревенчатые стены… прекрасные густые леса, стремительные чистые ручьи и величественные реки… Придейн, Самое мощное из Царств, неприступная твердыня могущественного короля.

Мелдрон Маур, Великий Золотой Монарх… Оллатир, Высший Бард… Придейн, королевская крепость… эти три образа вместе... Почему три? Что я должен был почерпнуть из этого видения?

Нет, чтобы проникнуть в тайну, требовался ум побыстрее моего, способный решать подобные загадки. А тем временем наши враги собираются за хребтом. Если я должен найти ответ, то в ближайшее время. Мелдрин не станет ждать, его победа близка.

Совет продолжался до поздней ночи. Но мне было не до того. Столько загадок голова не вмещала, и я больше не мог усидеть на месте. Голоса говоривших казались слишком пронзительными. Я покинул совет; мой уход остался незамеченным.

«Пусть говорят, — думал я. — Враг рядом, я должен что-то сделать». — Беда только в том, что я не знал, что именно. Я решил пройтись, шел, позволяя ногам нести меня куда они хотят, и постукивал посохом на ходу. Я обогнул лагерь и продолжил путь.

Мое постукивание потревожило одного спящего. Он проснулся и составил мне компанию. Неттлз ничего не сказал, просто встал и пошел рядом со мной. После нашего бегства из Дун Круах его присутствие не тяготило меня, мне нравился тихий образ жизни этого человека. Я остановился и повернулся к нему.

— Ты намерен прогуляться вместе со мной?

К моему удивлению, он ответил:

— Mo bodlon, do. {С удовольствием (валл.)}

Его речь улучшалась с каждым днем, он действительно вкладывал в обучение много сил. Я кивнул и пошел по тропе. Маленький пришелец шел рядом со мной и молчал.

— Mae trafferthu? — спросил он наконец.

— Да, — ответил я. — Пришла большая беда.

Мы пошли дальше, и я вдруг с удивлением обнаружил, что объясняю ему загадку, никак не дававшуюся мне. Я не знал, насколько он сможет понять мои слова, но меня это совершенно не волновало. Мне просто нужен был слушатель.

— Когда лорд Нудд сбежал из тюрьмы подземного мира, куда он направился? — спросил я скорее сам себя. — Когда принц Уфферна и повелитель коранидов отправился грабить этот мир, куда он нанес удар прежде всего?

Неттлс не отвечал, поэтому я сам ответил на вопрос:

— Он пришел в Сихарт — главную цитадель Истинного Короля Придейна.

— Вот именно — Придейн, — сказал Неттлс.

Я подивился, как быстро работает его ум. Ведь пока я говорил, ему приходилось подбирать нужные слова. Поэтому дальше я высказывал свои мысли вслух помедленнее, чтобы он мог уловить суть.

— Придейн первым ощутил на себе гнев Нудда, — продолжал я, — но только после того, они сумели выманить короля из крепости. Обманом. Именно на Придейн нацелилась орда демонов, но только после того, как король ушел. Естественный вопрос: кого преследовал Нудд в своей ледяной ненависти? Кто выдержал самые жестокие удары Древнего Врага Альбиона? Тут и думать нечего. Мелдрон Маур. Повелитель Вечной Ночи выбрал Великого Золотого Короля, способного противостоять натиску его ненависти. Именно Мелдрон Маур, король Придейна, лорд ллвидди, выдержал первую безжалостную атаку Врага.

«Да, — подумал я затем, — король Придейна выдержал натиск — и более того: сумел победить».

— Нет, так не пойдет, — сказал я Неттлсу, шедшему рядом со мной и с любопытством слушавшему мои рассуждения. — Еще раньше, до падения Придейна, до того, как Нудд и кораниды выбрались наружу, был еще Цитраул.

— Цитраул, — тихо повторил Неттлз. — Hen Gelyn.

— Да, — кивнул я. — Древний враг. И кого же первым стремился уничтожить Зверь Преисподней? Оллатира, Главного Барда Альбиона… Оллатир.

— Пандервидд Оллатир, — как будто размышлял вместен со мной Неттлс.

— Главный Бард Оллатир, да — именно он владел Суверенитетом Придейна! Один Оллатир знал, где обитает Фантарх!

И снова передо мной предстала триада: лорд, королевство и бард. Но ведь были же и другие лорды, другие королевства, другие барды, их было много. Почему эти трое?

— Вот в чем тайна, друг мой, — пробормотал я вслух. — Почему эти трое?

Я некоторое время размышлял над этим, и вдруг до меня дошло: я уже знаю ответ — Песнь Альбиона. Я начал рассказывать Неттлсу о Фантархе, и это помогло мне успокоиться.

— Так вот почему именно эти трое! Потому что только на них опиралась Песнь Альбиона!

— Canaid Alba, — тихо сказал Неттлс.

Я снова остановился. Как маленький пришелец понял, о чем я говорю?

— Именно Песнь Альбиона хотели уничтожить Воинства Тьмы. Пока она оставалась в мире, они не могли победить. Вот почему они разорили Придейн. Вот почему они напали на Истинного Короля в его королевстве — напали на сам Суверенитет.

— Aird Righ? — сказал Неттлс.

Он немножко перепутал слова.

— Нет, не Верховный король, — поправил я его. — Я говорю об Истинном Короле.

— Aird Righ! — сказал он опять, уже более настойчиво.

И тут я подумал, понимает ли он то, что говорит?

— Подожди, — сказал я. — Дай подумать.

Суверенитет… Истинный Король… кто еще мог поддержать Песнь, кроме Истинного Короля? И может ли этот король быть Верховным королем? Но как это может быть, чтобы Мелдрон Маур будучи Верховным королем, не знал об этом? Невозможно. Нет, это никак невозможно!

Неттлс молчал; я чувствовал на себе его напряженный, настойчивый взгляд. Что он знал?

— Нет, нет, не Aird Righ, — повторил я и пошел было дальше, но тут же остановился. Возможно, речь идет вовсе не о Мелдроне Мауре, который не знал о том, что обладает саном Верховного короля. Возможно, это я дурак! У Мелдрона Маура и Оллатира, возможно, были веские причины скрывать важнейшее знание, поскольку именно они прятали Фантарха глубоко в горной крепости Финдаргада, чтобы защитить Песнь.

Осознание поразило меня, как удар кулака. Я даже покачнулся. Неттлс хотел поддержать меня. Слепой! Если бы только слепой! Хуже то, что я тупой!

— Придейн, Мелдрон Маур, Оллатир, — медленно произнес я, чтобы Неттлс мог следить за моими словами, — в этих троих заключена сущность Альбиона. И вот теперь эти три нити соединились в одном человеке: Ллев!

Я почувствовал, как мое сердце забилось быстрее, как у охотника, увидевшего добычу.

— Ллев — это центр всего, — сказал я. — Ллев — это уже произнесенное слово. Ллев — гора, возвышающаяся среди нас.

— Ллев, — сказал Неттлз.

— Да, мой хитрый друг, конечно, — Ллев. — Я снова пошел; Неттлс пытался не отставать от меня. — Ллев обладает авеном Пандервидда, потому что он был с Оллатиром, когда тот умер, и Главный Бард последним вдохом отдал свой авен Лью. Лью владеет суверенитетом Мелдрона Маура, потому что я теперь Главный Бард Альбиона, и это я передал ему королевскую власть. Лью проник в священное место Придейна; он был в самом Сердце Альбиона и дважды защитил священную колонну Придейна на Белой Скале — больше того, она теперь помечена его кровью!

Мой разум мчался по этому пути, как копье, летящее в цель. В Лью сошлись воедино три нити; это Лью узел Раздора. Он — сосуд, хранящий сущность Альбиона. Но его рука… Он не мог принять королевскую власть. И в этом суть загадки.

Король и не король, бард и не бард, Лью правил (отказывался править) народом, собранием отдельных кланов, образующих королевство, которое вообще не было королевством. Вот парадокс! Если в этом и есть какой-то смысл, то для меня он непостижим.

Но теперь, благодаря невинной ошибке Неттлса, во мне родилась новая поразительная мысль: король Придейна действительно мог стать Верховным королем Альбиона. Я пока не понимал сути этого парадокса, мне предстоит серьезно подумать об этом.

Я отправил Неттлса досыпать, а сам стал думать об открывшейся мне загадке. Я бродил по долине, как беспокойный зверь. Ноги сами собой выбрали тропинку, ведущую к мертвому озеру. Я подошел к самой кромке воды. Вонь отталкивала, но я заставил себя идти дальше по берегу. Однако далеко не ушел. Кто-то еще спустился к воде и обеспокоенно окликнул меня:

— Кто здесь? А, Тегид… — голос прервали рыдания.

— Гэвин?

Я двинулся на звук. Гэвин упала мне на грудь. Она закрывала лицо руками.

— Почему ты плачешь? Что случилось?

— Гвенллиан… — приглушенно произнесла она. Я почувствовал, как ее голова откинулась, когда она подняла лицо. — Я видела ее, Тегид. Я видела Гвенллиан — во сне, — быстро объяснила она. — Она приходила ко мне во сне.

— Да, да, — постарался я успокоить ее, — понимаю.

Она оттолкнула меня.

— Нет, не понимаешь! Я видела ее. Она со мной говорила. Со мной разговаривала Гвенллиан.

— Что она сказала?

Гэвин замолчала и глубоко вздохнула.

— Я не понимаю...

— Просто скажи мне.

Гэвин повернула меня, взяла под руку, и мы пошли вдоль темного, гниющего озера. Через некоторое время она сказала:

— Я ждала, пока завершится совет. Думала узнать, что решили. Но я устала. Голова сделалась неимоверно тяжелой, а глаза закрывались сами собой. Хотела отдохнуть, прилегла… И тут же заснула. Во сне я услышала странный звук; словно шелест птичьих крыльев над головой. Мне показалось, что звук разбудил меня… Представляешь, я проснулась во сне! И все же я знала, что сплю, и знала, что вижу сон.

— Да, так бывает, — сказал я. — Что же ты видела?

— Я видела озеро, — ответила она, и голос ее зазвучал отстраненно, словно она опять ушла в свой сон — на этот раз в воспоминаниях. — Я видела озеро вот такое, какое есть, — мерзкое и вонючее. Густая вода, кругом нечистоты. И я увидела кого-то на берегу… там стояла женщина, вся в белом. Я почему-то сразу поняла, что это Гвенллиан, и побежала к ней. Я ее обняла, Тегид! Она была живая! Я так счастлива!

Я не ответил, поэтому она продолжила.

— Затем она заговорила со мной. Я слышала ее голос, и она не просто примирилась со своей участью, она была довольна. Ее лицо светилось миром и удовлетворением. — Гэвин замолчала, захваченная силой видения.

— Так. Она говорила с тобой. Что она сказала?

— Она сказала… сказала, чтобы я вспомнила пророчество. Это очень важно. Она сказала, что видение было истинным и что оно исполнится. — Гэвин в волнении крепко сжала мою руку. — Она сказала, что сегодня День Раздора, но что Быстрая Твердая Рука не оставит людей Гвира.

— Ты уверена? Она назвала Гвир?

— Да, но я не знаю, что это значит, — ответила она. — Гвир… правда? Кто такие люди Гвира?

— Не знаю, — сказал я, медленно покачивая головой. — Разве что эти самые люди Гвира встанут против Мелдрина...

Да, я помнил, это слово входило в пророчество Гвенллиан, произнесенное после подвига на Инис Бэйнайл, где Лью один выступил против Цитраула, и ему одному было дано пророческое слово. Я много раз вспоминал о пророчестве, со всех сторон обдумывая его фразы. Мы с Лью часто спорили об их значении.

— Она сказала что-нибудь еще?

Гэвин долго молчала, вспоминая точные слова.

— Да. — Она почти шептала. — Гвенллиан сказала: «Не бойтесь. В воде есть исцеление».

Глава 35. ГВИР

— Повтори, пожалуйста, Гэвин. Постарайся вспомнить точные слова Гвенллиан.

— Она протянула руку, — ответила Гэвин, — и указала в сторону от меня. Я посмотрела туда и увидел, что она показывает на озеро. Гвенллиан сказала: «Не бойтесь. В воде есть исцеление». А потом… — Гэвин вздохнула.

— Да, да! Что было потом?

— Потом я проснулась, — ответила она. — Я побежала сюда, всю дорогу бежала… Слезы опять покатились у нее их глаз. — Я спустилась к озеру… Мне показалось: а вдруг, Гвенллиан будет здесь, ведь сон был таким реальным. Я думала, вдруг она вернулась к нам… и я застану ее на берегу.

— Говорила она еще что-нибудь? Подумай хорошенько. Больше ничего?

Гэвин медленно покачала головой.

— Нет, — тихо ответила она. — Больше ничего. О, Тегид… Тегид, я видела ее!

Я обнял ее за плечи и притянул к себе. Некоторое время мы стояли молча, а затем Гэвин выпрямилась и отстранилась. Она вытерла слезы и быстро ушла, оставила меня размышлять о значении ее сна.

В ту ночь я так и не лег спать. Я ходил вдоль отравленного озера, почти не обращая внимания на жуткий запах. В голове кипели мысли; разговоры с Неттлсом и Гэвин очень меня обеспокоили. С каждым шагом я чувствовал, как ужасающая цель происходящего совсем близко от меня, прямо здесь, скрытая совсем неплотной границей этого мира — неумолимая, непреклонная. Я чувствовал ее всей душой, но понять не мог.

Воины начали собираться перед рассветом. Собственно, приготовления продолжались всю ночь, и с наступлением дня они уже близились к завершению. Каринкс позвал их, и мой внутренний взор показал картинку.

Они стояли в боевом снаряжении, сильные, как лес высоких дубов, ожидая приказов своих боевых вождей.

В зеленых глазах Скаты невозможно было заметить никаких признаков волнения; светлые волосы собраны и убраны под военную повязку. На плече она несла небольшой круглый щит. Одежду составляла кожаная рубаха с нашитыми внахлест бронзовыми дисками, делавшими ее похожими на чешую ящерицы, в руке — белое копье. К древку копья она привязала три полоски ткани чуть ниже листовидного наконечника: две черные и одну белую. Это были meirwon cofeb — символы, напоминающие о дочерях, за смерть и поруганную жизнь которых она собиралась отомстить. Ясным голосом она назвала имена воинов, которым выпала честь следовать за ней в бою.

Было решено, что Pen-y-Cat станет главным военачальником. Обладая превосходными навыками и редкостной рассудительностью, она была самым грозным из наших воинов и самым хитрым из боевых вождей.

Множество воинов заслужили свое оружие под ее руководством, многие из них впоследствии достигли славы и величия, но никто так и не превзошел Скату. Она отобрала пятьдесят воинов, но не собиралась на этом останавливаться.

За ней стоял Бран Бресал, напоминающий мощный дуб; темные волосы заплетены в блестящие косы, на левой руке блестит золотой браслет, на шее — торк; в руке он держал красное копье. Из толпы воинов вышли и встали с ним рядом Вороны: Найл, Гаранау, Алан Трингад, Дастун и Эмир Лидо.

Подражая своему вожаку, они не носили плащей, сиарков, штанов или пояса. Подобно героям сказаний, Вороны шли в бой обнаженными, их смазанные маслом тела блестели на солнце.

Каждый из них приветствовал своего вождя, ударяя древком копья о щит Брана или касаясь щита татуировкой ворона на руке. Бран также призвал в свой строй несколько других воинов, выбранных им для вступления в стаю Воронов. Когда все собрались, вожак занял место перед строем.

Следующим выбирал Кинан. В голубых глазах принца светилось предвкушение битвы. Он стоял, положив руку на рукоять меча. Огненно-рыжие волосы коротко подстрижены и смазаны жиром; усы и борода причесаны. Он называл воинов отряда Галаны и других, кого наметил заранее. Затем он повернулся к своему отцу, королю Кинфарху, дожидаясь его добрения. Кинан был военачальником короля, но сам король сохранил за собой право одобрить выбор сына. Ритуал соблюден, выбор сделан.

Король Калбха, весь в шрамах, весь в золотых кольцах и браслетах, с большим мечом на бедре, вонзил острие своего синего копья в землю и взялся за древко двумя руками. Голосом, подобным громыханию железа, он вызвал людей из отряда Круин. Когда он закончил их строить, за ним стояли три ряда по пятьдесят человек.

Лью, в простых штанах с кожаным поясом, поднялся с камня, на котором сидел до этого, вышел вперед с мечом в здоровой руке и с длинным щитом, скрывающим его увечную кисть. Он повысил голос и вызвал оставшихся воинов. Многие хотели служить под его началом. Каждый воин, проходя мимо, громко ударял древком копья по краю щита Лью. Когда отбор завершился, за ним стояли три шеренги по тридцать человек и еще трое — ровно столько, сколько было убитых бардов Придейна.

Лью вскинул меч и в этот миг раздался звук каринкса. Я увидел Рода, стоящего на камне с огромным изогнутым боевым рогом. Звук пронзил воздух, заполнил долину и эхом отразился от стен хребта. Род снова протрубил сигнал, и Стая Воронов двинулась вперед. За ними шла Ската со своим отрядом, потом Кинан и Калбха и, наконец, Лью с его тройной шеренгой. Я с посохом последовал вслед за войском и начал подниматься на вершину Друим Вран.

Нас провожали. Люди стояли вдоль дороги и выкрикивали приветствия храбрым воинам. Впереди всех я заметил Гэвин. Она махала березовой веткой; рядом стоял Неттлс с ветками падуба и березы — он правильно подобрал знаки силы и доблести, названные в преданиях бардов.

В свете раннего утра передо мной проходили бесстрашные отряды нашего племени. Я видел храбрецов, спешивших навстречу смерти: тот самый народ Гвира, вставший на праведную битву. Я поднял посох, когда они проходили мимо, и призвал Быструю Твердую Руку поддержать их в бою; призвал Добромудрых, чтобы они направили их шаги; просил Дарителя дать им победу.

Все знали, что силы Мелдрина значительно превосходят наши. Но наши военные предводители тщательно оценили риски: чтобы иметь хоть какой-то шанс против такого превосходящего врага, надо действовать быстро. Воды у нас оставалось совсем чуть-чуть; еще немного, и мы станем слабеть из-за жажды. Чтобы сохранить хоть какую-то надежду, мы должны нанести удар сейчас — до того, как Мелдрин сможет утвердиться в долине за хребтом, и пока мы еще достаточно сильны, чтобы держать в руках мечи.

Совет решил найти Мелдрина и напасть на него. Если бы нам удалось убить Мелдрина и перебить его волчью стаю, остальная часть воинства, скорее всего, прекратит бой: отрубите голову змее, и гадюка умрет. А потом можно было бы снарядить отряд и отправить его за водой на соседний остров. Многие полагали, что зараза не достигла берегов Каледона.

Отряды заняли позиции на хребте. К тому времени, когда к ним подоспел я, они рассредоточились по всему Друим Вран, ожидая решения совета военачальников.

Атака не начнется, пока Ската не определит силы и расположение врага; она хотела узнать, как стоят войска Мелдрина, прежде чем сформировать ядро атаки. Мне казалось, что любая слабина в позициях Мелдрина более чем компенсируется численностью его людей. Войско Бешеного Пса занимало долину по обе стороны реки: тысячи людей… и тысячи других.

— Вот уж никогда не предполагал… — проговорил Лью, когда я занял место рядом с ним. Бран слева от него пристально вглядывался в долину, сжав губы в тонкую линию.

— Пес Придейна добился заметных успехов, — заметил я. — Он высоко поднялся на телах убитых и порабощенных.

— Тогда ему будет еще больнее падать, — заявил Бран. — Я посчитаю за честь добавить разрушений, которых он так хочет.

Мы стояли на вершине хребта, ожидая возвращения Скаты. Отсюда было плохо видно, так что они с Кинаном спустились вниз, чтобы внимательно рассмотреть порядки врага. Когда она вернется, тогда и будем принимать окончательное решение о порядке боя.

Ждать пришлось долго. Солнце поднялось выше, становилось все жарче, утро прошло. От ожидания устаешь, люди беспокоились и хотели пить. Дневной запас воды уже кончился, и мы с опаской наблюдали, как яростное светило поднимается все выше. Подошел Калбха, и мы теперь вместе рассматривали долину внизу. Дым от костров, где готовили еду, распространялся вдаль серо-белыми волнами.

— Они как океан, — тихо заметил Калбха. — А мы как огонь, вырывающийся из трещин в горах.

Время близилось к полудню, когда наконец появилась Ската и принесла тревожные вести: воины продолжают входить в долину.

— А Мелдрина со своим отрядом еще нет. Может, он как раз сейчас входит в долину, но мы его не видели.

— У меня сложилось такое впечатление, что они пока не собираются нападать, — добавил Кинан. — Ждут чего-то.

— Мелдрина ждут, что уж тут гадать, — отозвался Лью. — Если так, может, не будем ждать, нападем сейчас?

Кинан в сомнении пожал плечами.

— Я бы сразился с Бешеным Псом, а его щенки мне не интересны. Но сидеть здесь дальше нет смысла. Думаю, надо начинать.

Лью посмотрел на Скату.

— Что скажешь, Pen-y-Cat?

Ската встала.

— Вряд ли удастся застать их врасплох, но сейчас они не готовы. Пока нет Мелдрина, их будет легче запугать. Да, надо нападать.

Бран, Кинан и Калбха согласились, и все разошлись по своим отрядам.

— Что ж, — сказал Лью, продевая культю в ремни щита, — раз дело дошло до драки… Ты нас поддержишь?

— Что за вопрос? Ты же знаешь, поддержу обязательно.

— Да, знаю, — как-то нараспев протянул он. Прислонил копье к плечу и взял меня за руку.

— Прощай, Тегид.

— Пусть у тебя все будет хорошо, брат, — ответил я, крепко обняв его.

Лью отошел и занял место во главе своего отряда. Мгновение спустя он махнул мечом, подавая безмолвный сигнал, и воины начали спускаться в долину. Вскоре они исчезли среди деревьев, и я больше их не видел.

Я шел по вершине хребта Друим Вран, пока не нашел удобную площадку, с которой меня могли видеть в долине. Здесь я присел на камень. Битва еще не началась.

Тусклое, угрюмое солнце заливало долину жаром, река отсюда виделась черным ядовитым пятном. Она привлекла мое внимание. Признаться, она не казалась серьезным препятствием, но я заметил, что враги стараются держаться подальше от берегов. По обеим сторонам вонючей ленты стояли большие лагеря. Разумеется, никто из реки не пил и даже не подходил к воде. Своим внутренним глазом я оглядел широкую долину в поисках хотя бы клочка голой земли и не увидел такого. Долина кишела войсками, но вливались они через одно единственное узкое устье.

Кто-нибудь видел когда-нибудь такую силу в Альбионе? Пожалуй, никто и никогда. Я сидел на камне и смотрел на это чудо. Ни во времена Немеда, ни даже во дни Нуады не слыхали о таком воинстве. Лошадям и людям не было конца. Копья воинов торчали, как ясеневый лес; блеск мечей на палящем солнце походил на сияние моря, а щитов было больше, чем гальки на большом пляже.

Ската, мудрый военачальник, отказалась от лошадей — крайне разумный ход. Поначалу лошади, конечно, помогут, но они также облегчат врагу задачу окружить и уничтожить нас. Наш план сражения зависел от возможности проникновения вглубь сил Мелдрина. Найти его и уничтожить — это могли сделать только пешие, которым в хаосе битвы легче проскользнуть сквозь ряды незамеченными.

Я наблюдал за тем местом, откуда должны были появиться наши воины. Ската приказала, чтобы ни один каринкс не издавал ни звука.

— Они, конечно, обнаружат нашу атаку, но не сразу, — сказала она. — Возможно нам удастся проникнуть в самый центр войска Мелдрина прежде, чем те, за рекой, догадаются, что началась битва.

Это была наша единственная надежда: взять центр и попытаться удержать его. Тогда врагу придется прорубаться сквозь собственные ряды, чтобы добраться до нас. Да, мы попадем в окружение; но там столько врагов, что нас окружили бы, каким бы ни был ход сражения. Зато взяв центр, мы сократим для себя поле боя, и наши отряды будут сражаться вместе.

Я уже говорил, насколько отчаянную тактику предложила Ската. Но, глядя вниз на море голов воинов, расположившихся лагерем внизу, я понял всю безнадежность нашего положения. Мы не можем рассчитывать на победу над Мелдрином. В лучшем случае мы… что? Отложим его неизбежную победу?

Калбха был прав: мы — всего лишь огонь, вырывающийся временами из трещин в земле, а воинство Бешеного Пса широко и глубоко, как море. Как только начнется битва, это море захлестнет нас, и мы исчезнем без следа.

Едва эта мысль укоренилась в моей голове, я услышал резкое карканье ворона, летящего над хребтом. Я обратил незрячие глаза к небу, и мне показали черные крылья на фоне грязно-желтого неба. Я отвернулся. Но почти сразу в ушах зазвучал голос Гвенллиан. Бенфейт говорила: «Пусть солнце потускнеет, как янтарь, пусть луна скроет лик, пусть мерзость и запустение воцарятся на земле. Пусть четыре ветра сражаются друг с другом и гром их схватки долетит до звезд. Древняя Пыль поднимется к облакам; душу Альбиона разорвут враждующие ветра. Моря поднимут свои могучие голоса. Нигде не найдется безопасной гавани…

Да, все именно так, как она предсказывала. Но пророчество завершается загадкой: «Слушай, о Сын Альбиона: кровь рождается от крови. Плоть рождается из плоти. Но дух рождается от Духа и с Духом пребывает. Альбион станет единым, когда Герой совершит подвиг и воцарится Серебряная Длань».

Серебряная Длань — имя, данное Защитнику, спасителю Альбиона: Ллав Эрайнт, это о нем говорит предсказание!

Внутри меня раздался настоящий вопль: Дурак! Что ты наделал? Я пытался добиться исполнения пророчества, я сделал его королем. Но я потерпел неудачу.

Мелдрин разрушил надежду на то, что Лью сможет править. Правило Суверенитета не может быть нарушено или отменено — ни по какой причине, ни для какого-либо человека. Бешеный Пес Мелдрин отнял у него королевскую власть, отрубив руку. И теперь, думал я, глядя на вонючую, задымленную долину и на смертоносные ряды врагов, Остров Могущественных превратился в могилу.

Я услышал позади себя тихий звук шагов. Прежде чем я успел повернуться, я почувствовал руку Гэвин у себя на плече.

— Я побуду здесь с тобой, Тегид, — просто сказала она, но таким тоном, который не предполагал отказа.

— Побудь, — сказал я. — Будем вместе поддерживать наших храбрецов.

Она устроилась рядом со мной.

— Не могу ждать с остальными. Я подумала, вдруг понадобится кто-нибудь, чтобы присматривать за тобой.

Мы сидели вместе; она была права — так лучше ждать начала сражения. И когда оно все-таки началось, то поначалу напоминало едва заметную рябь в океане, которым повелевал Мелдрин. Я увидел небольшой водоворот в лагере прямо под нами — и некоторое время без интереса наблюдал за ним, прежде чем понял, что это Ската вступила в бой.

— Смотри! Там! — воскликнула Гэвин. — Началось!

Отряд Калбхи шел правее и позади Скаты, а отряд Кинана — чуть левее. Все трое сообща быстро прорвались сквозь беспорядочные ряды, нанося удары быстрее, чем я мог себе представить. Враг, казалось, таял перед ними, практически не оказывая сопротивления.

Вороны нанесли удар с правого фланга, направляясь на соединение с силами Скаты. Скорость, с которой они двигались, была непостижима! Я видел, как бежит Бран, разбрасывая перед собой толпы врагов; Алан Трингад и Гаранау сражались по обе стороны от него, остальная Стая Воронов шла за ними.

Сначала я не видел Лью. Но Гэвин сказала:

— Вижу! Слева от Кинана. Вот он!

Своим внутренним зрением я увидел Лью. Со своим отрядом он летел на соединение с отрядом Скаты. Как и в случае с остальными, противник просто ошеломленно откатывался назад, и нападавшие быстро продвигались вперед.

Я услышал крики с вершины хребта слева и, обернувшись, увидел, что половина населения Динас Дура стоит на хребте, а остальные карабкаются в поисках места, откуда лучше будет видно сражение. Они не могли ждать, они все пришли сюда, чтобы помогать своим.

Вскоре крики переросли в ликующие вопли. Я сомневался, услышат ли воины внизу поддержку своих родичей, но она излилась на них искренним ливнем хвалы.

И какое-то время казалось, что совершается невозможное: одной лишь решимостью мы побеждаем врага, гоним его из долины.

Шорох камней справа от меня дал понять, что Неттлс, как всегда ненавязчивый, занял место рядом со мной. Кинфарх с копьем в руке шел за ним по пятам, осматривая долину. Если воинство Бешеного Пса и удивило его своим количеством, виду он не подал.

— Начало хорошее, — заметил он, подходя ко мне. — Их много, но они плохо обучены и не готовы сражаться.

— Да, началось хорошо, — согласился я. Мне еще не приходилось видеть армию в таком беспорядке и смятении. — Действительно, они ведут себя совсем не как воины.

Только сказав это, я понял, почему все происходило так, а не иначе. Это были не воины. Конечно, нет. Откуда бы Мелдрину набрать такое огромное войско? Если бы я дал себе труд задуматься об этом, я бы увидел очевидную истину: во всем Альбионе не хватит воинов для такой армии. Мелдрин загонял в свои ряды тех слабых, которых завоевывал, — фермеров и ремесленников, пастухов и необученную молодежь. Он дал им копья и мечи, но это не сделало их воинами. Вот почему, столкнувшись с нашими отчаянными, идущими на смерть бойцами, несчастные неподготовленные враги просто разбегались или падали под ударами.

Конечно, хвастаться тут было особо нечем. Но вид врага, бегущего от наших наступающих воинов, все равно заставлял людей кричать и радоваться. Радостное приветствие эхом разнеслось по склонам каскадом благословений. Внутренним взором я видел, как враг отступает; настоящий отлив, море, отступающее в свой час назад. Фермеры и пастухи против настоящих воинов! Никакой славы такая победа не принесет. И все же я смел надеяться, что безрассудно смелая атака наших героев обратит толпу в бегство.

Глава 36. СМЕРТЕЛЬНАЯ РЕКА

Калбха и Ската прорвались почти в центр в вражеского войска — увы, долго так продолжаться не могло. На берегу реки отступление замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Весть о нападении дошла до всадников Мелдрина. У них хватило времени, чтобы собраться, построиться и оказать настоящее сопротивление. Однако напуганных людей, стремившихся спастись, было так много, что всадники долго не могли добраться до отряда Скаты.

Кинану помешала слишком плотная человеческая масса. Брошенные собственными вожаками, плохо обученные враги, докатившись до берега, развернулись, предпочитая отравленной воде ярость Кинана и его отряда. Их было так много, что Кинан не мог толком взмахнуть мечом. Брану и Воронам тоже мешали. Мы видели, как их строй с нацеленными копьями глубоко врезался в ряды врага. Они все еще стремились добраться до Скаты, но и ее отряд потерял темп продвижения.

— Они решили сражаться, — заметил Кинфарх. — Дагда, помилуй их.

Отряд Лью тоже рвался на соединение с отрядами Скаты и Калбхи. Но, как и в случае с Браном и Кинаном, появление всадников существенно замедлило продвижение Лью. Сброд Мелдрина создал непреодолимую стену; Лью не мог пробиться сквозь нее — между ним и центром, уже занятым Скатой, оказалось слишком много людей.

Но если нашим воинам было непросто продолжать атаку, то враг испытывал те же трудности. Бой, казалось, сел на мель. Подобно встречным течениям в море, волны воинов накатывались друг на друга, одни хотели добраться до нападавших, а их же собственные войска не пускали их. Наши отряды стояли, словно острова, ограниченные этими течениями.

Звук каринкса донесся с другого конца долины. Весть о нападении наконец дошла до военачальников противника, и они решили поднять тревогу. Но по собственной глупости они обосновались на другом берегу реки и теперь не могли управлять своими плохо обученными воинами, в результате те просто бессмысленно метались по полю боя.

Бран Бресал решил проблему просто: он выставил перед собой щит и пошел вперед, сметая все на своем пути. Вороны последовали его примеру и вскоре проложили дорогу в гуще тел. По-моему, их ноги даже не касались земли, идя по телам врагов.

— Они прорвались! — вскричала Гэвин, когда Стая Воронов соединилась с отрядами Скаты и Калбхи. — Вот! Теперь и Кинан движется!

Враг естественным образом заполнил пространство, покинутое Воронами. Кинан почувствовал волну, оседлал ее и двинулся с ней. Началось все хаотической толчеей, а закончилось стремительным натиском: Кинан прошел через столпотворение, как бык, бросающийся на разбегающееся стадо; многие пали на его пути. Инерция атаки вывела их в круг, расчищенный Скатой и Воронами.

— Остается только Лью, — говорила Гэвин, сжимая мою руку и с тревогой вглядываясь в суматоху битвы.

— Всадники их отрежут, — выразил свое мнение Кинфарх, стукнув копьем. — Лью негде развернуться.

Не имея возможности попасть в центр, всадники начали пробиваться к Лью по внешней стороне, не позволяя ему соединиться с остальными в центре. Если бы это удалось, отряду Лью придется сражаться без поддержки до тех пор, пока они либо не займут оборону, либо не прорвутся мимо всадников.

Хотя солнце палило немилосердно, на меня словно упала тень.

— Вот теперь им нужны лошади, — пробормотал Кинфарх. — И колесницы. Лошади и колесницы!

Всадники стремились пробиться к отряду Лью. Пока они не добрались до него, но я видел, что ждать этого осталось недолго. Гэвин тоже это видела. Она так сжала мою руку, что ее ногти впились мне в кожу. Я услышал резкий стук и заметил Неттлса. Он сидел на камне и рассеянно постукивал другим камнем по тому, на котором сидел. Широко распахнутыми глазами он следил за битвой, разворачивающейся внизу.

Всадники были уже близко. Ската и Бран ничем не могли помочь Лью. Ну что же, теперь моя очередь. Я встал.

Посох я уставил прямо в диск яростного солнца. Как Главный Бард Альбиона, я призвал силу Таран Таход и направил ее на помощь нашим воинам. Мой голос устремился к небесам, и дальше, к силам за их пределами.

— Gwrando! Gryd Grymoedd, Gwrando! — вскричал я и понял, что мой голос обрел силу. — Gwrando! Nefol Elfenau, Gwrando! Erfyn Fygu Gelyn! Gwthio Gelyn! Gorch Gelyn! Gwasgu Gelyn!

Слова сами складывались у меня на языке и рвались с губ, как пламя; я дышал огнем. Мой голос больше не принадлежал мне, он был голосом Великого Слова за пределами всех других слов. Я отбросил все мысли, очистив разум, и стал колышущейся веткой на нездешних ветрах.

— Gryd Elfenau A Nefol Grymoedd! Gwrando! Gorch Gormail Fygu! — Я взывал, обращаясь к Таран Таходу, и голос мой ревел не хуже каринкса. Вдохнув полной грудью, я открыл рот и позволил словам древней священной речи изливаться из глубины сердца. — Nefol Elfenau, Gwrando! Efryn Fygu Gelyn! Gwthio Gelyn! Gorch Gelyn! Gwasgu Gelyn! — Я почувствовал на лице первый порыв ветра. — Gwrando, Gryd Nefol Elfenau! Erfyn Gwrando! Erfyn Nefol! Gorch Gormail Fygu! — Я ревел как бык. Ветер усилился и дергал меня за рукава. Я запрокинул голову, сжимая посох изо всех сил, и позволил Таран Таход грохотать по собственной воле.

{Тегид обращается к силам на тайном языке. Главные Барды умели призывать с помощью Таран Таход победу над врагом, вызывать мощнейшие грозы с сильным дождем и градом, причем обрушивались они исключительно на врага.}

Словно в ответ на свой призыв, я услышал стон зарождающихся со всех сторон ветров. Сухая дневная жара сникла, когда в небе стали разворачиваться облака, закрывая солнце. Горячее небо побледнело под пеленой дыма и облаков…

… Пусть солнце потускнеет, как янтарь…

Ветер завыл, набирая силу. Холодный порыв ударил в лицо, другой налетел сзади, хлестнув по спине и ногам. Люди закричали и помчались в укрытия. Кинфарх присел позади меня, а Гэвин обняла мои ноги — не только для того, чтобы удержать меня, но и для своей собственной защиты. Неттлс подбежал ближе.

… Пусть четыре ветра сражаются друг с другом...

Дикие ветры проносились пустыми небесными тропами и с воем срывались в долину, сталкивая камни, поднимая столбы пыли, кружа и поднимая ее высоко в темных вздымающихся потоках.

… Пыль Древних поднимется к облакам…

Гэвин вцепилась в мои ноги, а Кинфарх оперся на копье, только так он мог устоять в порывах ветра. В долине внизу воины врага дрогнули, они пришли в смятение, когда на них обрушивались странные порывы ветра ниоткуда.

… Душу Альбиона разорвут враждующие ветра…

На другом берегу отравленной реки ревели вражеские боевые рога, но их ужасные звуки заглушал поднимающийся шторм. Небо потемнело, словно настали сумерки, в небе загорелись колючие звезды. Испуганные лошади вставали на дыбы, выбрасывая всадников из седел прямо под копыта других лошадей. Испуганные крики людей мешались с воплями раздавленных; и над всем этим звучали удары копий о щиты. Наши воины продолжали работу, клинки мечей гремели при ударах.

… гром схватки долетит до звезд …

Мой внутренний взор застлала тьма. Слепота обрушилась на меня подобно удару. Сквозь рев бури я слышал звон оружия и крики людей, поднимавшихся из долины внизу, но я больше не видел, что там происходит.

— Гэвин! — закричал я, — Гэвин, говори! Я не вижу!

Переложив посох в левую руку, я потянулся к ней и нащупал плечо. Она вскочила, обняла меня. Вдвоем мы могли устоять против ветра. Неттлс тоже помогал, пытаясь поддержать меня.

— Я больше ничего не вижу! — кричал я. — Гэвин, будь моими глазами!

— Там ужас что творится, Тегид! Так много людей… я не вижу… нет, вижу! Вот он! Я вижу Лью. Он по-прежнему во главе отряда. Всадники подошли очень близко, но пока ничего не могут сделать. Лошади шарахаются, встают на дыбы, падают… Всадники не могут удержаться в седлах. Наши воины пользуются этим, они выбирают себе жертвы… Идет жестокий бой!

— А что Вороны?

— А где… А, да, вижу Воронов, — воскликнула она. — Вижу Брана. Они идут на выручку Лью. Но там же всадники, и их становится больше.

— Они отрезаны, — ровным голосом произнес Кинфарх. — Вороны не помогут.

— А Кинан… где Кинан? Ты его видишь?

— Да, я вижу его… — начала Гэвин...

— Он ведет своих людей, — вставил Кинфарх. — Сражается.

— А что враг? Как расположились их силы?

— Наши воины сражаются в полном окружении. Ската — в центре, Калбха справа, Кинан слева. Бран еще левее, — Кинфарху приходилось кричать, чтобы перекрыть рев бури.

Гэвин торопливо произнесла:

— Десятки, Тегид, сотни бегут — они не хотят сражаться. Но их командиры заставляют их стоять. Они тычут в них копьями, но так, чтобы не повредить.

— Скольких мы потеряли? Сколько убитых и раненых?

— Я думаю… — неуверенно начала Гэвин, — у врага большие потери, многие погибли. Там все перемешалось… Нет, не знаю, Тегид. Вряд ли много.

Мой посох стал невероятно тяжелым; рука болела от того, что я долго держал ее над головой. Ветер высекал слезы из моих мертвых глаз. Я сжал посох онемевшей рукой и попытался успокоиться. Используя тайный язык бардов, я призвал Быструю Твердую Руку защитить воинов и помочь им.

— Dagda Samildanac! — кричал я, — Gwrando, Dagda! Cyfodi Gwr Gwir, Sicur Llaw Samildanac!

Ветер завывал с хребта. Он был холодным и очень сильным. Я дрожал от стихий, бушующих вокруг меня. Полыхнула молния, раздался раскат грома. Земля содрогнулась. Я вцепился в Гэвин. Это все, что я мог противопоставить буре.

— Тегид! — кричала Гэвин, прижимаясь ко мне, — они отступают — враг отступает!

— Говори, Гэвин, говори, не молчи!

— Hwynt ffoi! — выкрикнул Неттлс. — Они бегут!

— Да, бегут к реке! — подтвердила Гэвин. Она хотела сказать что-то еще, но буря сорвала слова с ее губ прежде, чем она успела их произнести.

Я поднял посох как можно выше к небу.

— Daillaw! Gwasgu Gelyn! Gorch Yr Gelyn!

Я снова почувствовал в руках и ногах гулкие удары тока крови. Несмотря на порывистый ветер, я ощущал, как дрожит вокруг меня воздух, а небеса сотрясаются в судорогах.

Посох у меня в руках вдруг разлетелся на куски; они вспыхнули, и запах паленого дерева заставил меня задохнуться. Сверху пришел страшный раскат грома. Он был настолько силен, что отдался у меня в голове, а сердце пропустило удар. Где-то внутри черепа вспыхнул яркий белый свет.

А еще мне показалось, что я лечу — как орел; высоко-высоко, в самое исковерканное бурей небо, лечу навстречу ветру. Я видел поле боя далеко внизу и копошащихся на нем людей. Только это были не сами люди, я видел их в виде вздымающихся и опадающих волн. Все это различал мой зоркий орлиный глаз, а потом я стремительно нырнул вниз.

Дым застилал мне зрение. Я падал и падал. И когда казалось, что мне уже пора ударится о землю, дым рассеялся, и я увидел себя стоящим посреди битвы. Вокруг меня метались люди с широко раскрытыми от ужаса глазами, они спотыкались и топтали упавших. Они бежали к реке и в отчаянии бросались в отвратительную воду. В паническом бегстве они прыгали с берегов, захваченных толчеей, бездумно сигали в клоаку. Вот первые из них погрузились по бедра и, шатаясь, двинулись, расталкивая черную жижу, к другому берегу. Но, сделав несколько шагов, они остановились. Их охватил новый ужас.

Разинув рты, они с криком обратились к своим сородичам. Но это была уже агония. Кричали они страшно. Но еще страшнее был вид их гниющей плоти. Там, где ядовитая вода коснулась кожи, тела на глазах увядали, появлялись язвы и шла кровь, перемешанная с желтым гноем. Руки и ноги покрылись язвами. Яд попадал в глаза, на шеи, грудь и лица. Вой шторма наполнился воплями людей, бьющихся в смертоносных водах.

Они шатались и падали. Упавшие больше не поднимались. Но других это не останавливало. Все больше людей бросались в смертоносный поток. Красная кровь окрасила черную воду.

Люди — кричащие, воющие от боли, как звери, с израненной плотью — хотели попасть на другой берег любыми судьбами. Пути назад у них не было: огромная толпа напирала сзади, заставляя их умирать. Река переполнилась мертвыми и умирающими. До противоположного берега не добрался никто.

От ужаса при виде происходящего в отравленной воде, толпа окончательно потеряла разум. Мужчины бросали оружие и падали на землю, их руки и ноги судорожно дергались. На том берегу стояли люди, онемевшие от ужасного чуда, творившегося на их глазах.

Я отвернулся и попытался найти наших воинов — Лью и Брана, Скату и Кинана. Вокруг меня бесновались чужие, они бросали оружие и стремились только к одному — убежать отсюда подальше. Они видели спасение только в бегстве. Но никого из наших я так и не увидел.

— Ллев! — закричал я, пытаясь протолкнуться вперед. Однако на первом же шаге я запнулся о лежащее тело и растянулся на земле. Прежде чем я успел подняться, кто-то схватил меня…

— Тегид! — Я узнал руки, подхватившие меня. Гэвин и Неттлс прижимали меня к земле, как будто меня мог унести ветер.

В моих ушах перекатывался грохот, поднимавшийся из долины. Я со всхлипом перевел дыхание и с трудом встал на колени. Ноги меня не держали. Неттлс поддерживал меня за плечи.

Гэвин склонилась рядом. Я почувствовал ее руки на лице. Она говорила со мной, но слишком тонким и тихим голосом. Я не понимал. В голове гудело. Я опять был слеп.

— Я… где мой посох? — Я шарил по камням вокруг себя, ушибая пальцы.

Гэвин схватила меня за руки.

— Что с тобой, Тегид? Твой посох пропал.

— Помоги мне встать.

Гэвин позвала Кинфарха, и они вдвоем подняли меня на ноги. Руки болели, словно от непосильного напряжения.

— Слышите? — Кинфарх указывал куда-то вниз. — Они загоняют врага в реку!

— Чума берет свое, — произнес я и коротко рассказал, что было с теми, кто пытался переплыть смертоносную реку. — Посмотри сейчас и скажи мне, что там? Быстро!

— Река убивает их! — ахнула Гэвин.

— Ветер стихает, — сказал Кинфарх. — Шторм выдохся.

— Авен ушел, — сказал я, скорее себе, чем остальным. Схватив Неттлса и Гэвин за руки, я сказал: — Отведите меня вниз. Это важно! И побыстрее!

Мы начали трудный спуск в долину. Кинфарх шел впереди, я держал руку на его плече; Гэвин и Неттлс шли рядом, поддерживая меня, потому что ноги у меня все еще тряслись. К тому времени, как мы достигли долины, множество врагов толпилось на берегу. Они оказались зажаты между нашими воинами и смертоносными водами, и теперь не могли придумать, что им делать. Сотни людей побросали оружие, готовые сдаться. Но были среди них и настоящие воины; эти все еще предпринимали отчаянные и тщетные попытки продолжать сражение.

Мы спешили вперед, переступая через тела несчастных. Большинство из них пали не от оружия, они погибли в давке. Их руки и ноги торчали из земли, как сломанные стебли; у многих даже не было оружия. Это им пришлось испытать на себе основную тяжесть жажды завоеваний Бешеного Пса.

Мы подошли к тому месту, где Лью попал в окружение в начале боя, и остановились. Высокая сухая трава была скользкой, а воздух пропитан тошнотворно-сладким запахом крови. Мы нашли Рода, все еще сжимавшего в руке каринкс, и других наших людей. Все были мертвы.

— Где Лью? Вы его видите?

— По-моему, он у берега, — ответила Гэвин. — Там идет бой.

— Отведите меня туда, — сказал я.

Мы не успели сделать и десяти шагов, как Кинфарх резко остановился.

— Что такое? — нетерпеливо спросил я. — Что ты видишь?

Ответила Гэвин:

— Пыль. Облако пыли над долиной…

Кинфарх прервал ее.

— Всадники!

В тот же момент я почувствовал отдающийся глубоко в земле ритм, словно барабанный бой.

— Мелдрин!

Глава 37. ПОРАЖЕНИЕ

Мелдрин въехал в долину под глухой стук копыт и рев боевого рога. Лошади шли ходко. Внутреннее зрение показало мне Мелдрина с отрядом в пятьсот человек. Он ехал на колеснице в окружении пятидесяти лучших бойцов своей волчьей стаи. Сион Хай ехал рядом с Бешеным Псом. Предателя Паладира я не видел, но не сомневался, что он где-то поблизости.

Они ехали через холмы, чтобы не пересекать реку, и теперь появились на поле боя позади нас. Даже когда наши военачальники развернулись навстречу врагу, они потеряли темп. Враг напал слишком быстро. Времени на то, чтобы выстраивать оборону уже не оставалось; даже перестраивать ряды было уже поздно. Мы проиграли еще до того, как осознали эту новую угрозу.

Но ни Бран, ни Ската не собирались складывать оружие. Кто знает, чем бы все кончилось, будь у них хоть немного времени? Брану удалось спешить троих всадников, а Ската расправилась еще с четырьмя, прежде чем враги поняли, с кем имеют дело.

Но Мелдрин не собирался просто уничтожать нас, он задумал кое-что более интересное. Вместо того чтобы бросить своих воинов в бой, он перестроил их и образовал вокруг нас сплошную стену. Затем он начал медленно, шаг за шагом подталкивать нас к реке. Те, кого мы перед этим выгнали на берег, отступили, и вскоре мы оказались прижаты к мерзкой воде, а напротив себя видели плотный лес копий.

Бран рванулся в перед, к воину, который неосмотрительно подошел слишком близко. Он сдернул его с лошади, взлетел в седло и сначала мне показалось, что он сможет разорвать кольцо. Стая Воронов приготовилась последовать за ним через коридор, который он хотел проложить, но кто-то быстрый подрубил ноги лошади, и животное рухнуло прямо на всадника.

Гэвин, стоявшая рядом со мной, выкрикивала оскорбления, пока вражеские воины высвобождали Брана из-под коня. Лучше бы она поберегла дыхание, поскольку впереди нас ждало еще одно унижение.

Такого стыда Вороны еще не испытывали. Их прижимали к земле копьями, лишали оружия и связывали руки за спиной и друг с другом. В конце концов Бран, Алан, Гаранау, Найл, Дастун и Эмир оказались связаны вместе веревочными удавками на шеях.

С отрядом Кинана поступили так же. Тех, кто сопротивлялся, избивали до потери сознания или подрезали сухожилия на руках, чтобы они не могли поднять меч. А когда таким же образом разделались с Кинаном, взялись за воинов Калбхи и Скаты.

Мелдрин появился не раньше, чем с нашим сопротивлением было покончено. Бешеный Пес выехал вперед и громко вопросил:

— И вот это лучшее, что вы могли выставить против меня? Это и есть ужасное непобедимое воинство могучего Лью?

— Где Лью? — настойчиво прошептала мне на ухо Гэвин. — Я его не вижу.

— Я тоже.

Кинфарх, трясшийся от гнева рядом со мной, сказал:

— Я думаю, он где-то здесь. Но я не вижу больше очагов сопротивления. Почему?

— Тогда я пойду к нему, — сказал я и начал пробиваться туда, куда махнул рукой Кинфарх. Гэвин, сжимая мою руку, шла рядом. Неттлс, слегка подрагивая, тоже двинулся за нами. Но очень скоро гневный крик и наконечник копья, упертый в мою грудь, остановили нас. Дальше дороги не было.

— Ты видишь его? — спросила Гэвин.

— Нет.

Кажется, Мелдрина тоже интересовал этот вопрос, потому что он взревел

— Ллев! Где ты там прячешься? Иди сюда, если не боишься. Я пришел за тобой, Ллев. Вот как ты принимаешь своего короля?

Лью ответил из толпы.

— Я здесь, Мелдрин.

— Выходи так, чтобы я мог на тебя взглянуть, — крикнул Мелдрин. — Сейчас-то какой смысл прятаться, калека? Мне что, убивать всех этих людей по одному, чтобы до тебя добраться?

Я услышал, как начали ругаться воины, когда среди них началось какое-то движение.

— Нет, — прошептал Неттлс низким голосом. — Aros ol, Лью. Держись от него подальше.

— Не делай этого! — закричал Калбха и тут же получил копьем по зубам. Он упал. Его люди рванулись было вперед, но были остановлены двойной шеренгой копий.

— Я здесь, — спокойно ответил Лью, выходя из толпы пленников. — Уж от тебя-то я прятаться не буду, Мелдрин.

— Иди-ка поближе, — прорычал Мелдрин с колесницы. — Надеялся ускользнуть от меня? Я должен отомстить за свою честь.

— Честь? — холодно переспросил Лью. — И как это ты не подавишься этим словом?

— Вяжите его! — приказал Мелдрин. Лью связали. В окружении своего отряда, Мелдрин решил, что теперь может не опасаться встретиться с безоружным связанным пленником лицом к лицу. Бешеный Пес сошел с колесницы. Во мне все кипело от ярости, поскольку я видел презрение на этом надменном лице и развязную походку, которой он приближался к Лью. — Ты умрешь за свои слова!

Лью не ответил.

— Нечего сказать? — усмехнулся Мелдрин. Я видел его высокомерную ухмылку. Тщеславие Бешеного Пса действительно возросло. Он протянул руку, погладил обрубок запястья Лью, дал ему пощечину и засмеялся. Затем, поворачиваясь во все стороны, крикнул: — А где твой слепой бард? Ты где скрываешься, Тегид? Неужто боишься отвечать за свое предательство?

Я протиснулся вперед и громко ответил:

— Ты слишком часто говоришь о страхе и предательстве, Мелдрин. Всем известно, трус видит трусость в каждом человеке.

Мелдрин повернулся ко мне.

— О, Тегид! — он жестом приказал подвести меня к нему, и меня вытащили из толпы. Кинфарх попытался этому помешать, но его опять ударили, и он упал. — Я тебя не приметил, зато и ты меня не видишь. — Он засмеялся, и люди из волчьей стаи тоже послушно засмеялись. — Видно, ты родился с двойным проклятием: вырос и слепым, и глупым.

Я подождал, пока утихнут смешки и ответил:

— Больные всегда ищут свою болезнь в других.

Мелдрин ударил меня тыльной стороной ладони по губам.

— За это умрешь последним, — проворчал он. — Посмотришь, как умрут остальные, и последуешь за ними.

Именно тогда я увидел то, от чего у меня перехватило дыхание. Оправленный в золото, на кожаном ремешке на шее Мелдрина висел фрагмент белого камня: Поющий Камень.

Мой взгляд метнулся к Сиону; он тоже носил такой! Все вожди Мелдрина и воины волчьей стаи носили амулеты из кусочков Поющего Камня. Они думали, что Песнь Альбиона сделает их непобедимыми, они наделали себе талисманы из Поющих Камней, и теперь они красовались на шее каждого воина. Я успел бросить лишь один взгляд, а Мелдрин уже отвернулся и скомандовал:

— Отведите их к реке!

Сильные руки схватили меня, подняли и потащили. Гэвин вскрикнула, но ее тут же заставили замолчать.

— Мелдрин! — окликнул Сион Хай. До сей поры он ждал, скрываясь в тени узурпатора. Они коротко переговорили, но я ничего не расслышал. Мелдрин повернулся и, заговорив снова.

— Я давно хотел посмотреть на заколдованный город, который построил Лью. Ну и кто мне может помешать? Пойду, посмотрю.

Бешеный Пес приказал тем, кто нас держал:

— Тащите их всех! За мной!

Нас подняли на хребет Друим Вран. Враги прошли по заповедной дороге, и наша тайная лощина пала. Наши люди, стоявшие вдоль стены хребта, при виде нашего поражения плакали. Их горестные восклицания били по слуху, словно плач матери над умершим ребенком. Плач стоял над долиной, разрывая мне сердце.

Нас, пленников, повели через лес к озеру. Наших связанных вождей подвели к берегу, а нас поставили на берегу. Я хотел быть с Лью, стоять рядом с ним, встретить смерть и умереть вместе, бросив вызов в лицо Мелдрину. Но я, как и другие, был связан, а со всех сторон стояли вражеские воины. Я даже шевельнуться не мог. Смерть реяла надо мной на черных крыльях; с каждым вздохом я чувствовал, как она спускается все ниже.

Чем мне рисковать? У меня не осталось ничего. Я набрал полную грудь воздуха и крикнул:

— Мелдрин! Бешеный Пес! Бич и Мор Альбиона, пусть твоя жизнь продлится достаточно долго, чтобы ты успел насладиться всеобщим презрением за то, что сделал. Велика твоя вина, но позор будет еще больше! Мерзкая скотина, живи долго, Мелдрин, наслаждайся ненавистью, она вся твоя по праву! Наслаждайтесь ненавистью, которую внушает твое имя! Радуйся разрушению твоей собственной земли! — Как мне хотелось, чтобы слова мои стали оружием, которое долго еще будет причинять ему боль после того, как мои плоть и кости превратятся в прах! — Мелдрин! — продолжал кричать я, — слушай свой приговор! Ты — король псов, вот твоя доля! — Я протянул связанные руки к отравленному озеру. — Вдыхай эту вонь! Восхитительный запах, не правда ли? В нем все великолепие твоего правления, Мелдрин, Король Чумы, Принц Яда!

— Заставьте его замолчать! — сердито крикнул Мелдрин, и мгновение спустя кулак врезался мне в челюсть. От второго удара рот наполнился кровью, и я упал на колени.

Когда я снова поднял голову, я увидел грязную черную воду, тускло блестящую в белом свете обнаженного солнца. Лью стоял на коленях неподалеку от меня, он был связан так, что не мог пошевелиться. Мелдрин возвышался над ним со злорадной миной. Сион Хай стоял у него за спиной.

Я оглядел плотную группу связанных людей. Ската и Бран стояли в первом ряду. Рядом с ними опустил голову Калбха; из ран на шее и на плече текла кровь. У всех троих петли на шеях. Я почему-то не видел Неттлса, зато Кинфарх стоял, гордо выпрямившись, а рядом с ним непокорная Гэвин с огнем в глазах. После Лью придет их очередь.

Неподалеку наполовину вытащенная из воды стояла лодка. Мелдрин приказал бросить туда Лью. Четверо из волчьей стаи подняли Лью и грубо швырнули на доски палубы. К моему удивлению, Мелдрин тоже забрался в лодку и приказал оттолкнуть ее от берега. Я почти сразу понял, что он задумал. Сердце колотилось у меня в груди, как плененный зверь, бросающийся на прутья клетки. Я кое-как встал.

— Мелдрин! — крикнул я. Меня сразу сбили с ног и прижали к земле. До ядовитой воды оставалось совсем чуть-чуть.

Бешеный Пес намеревался убить Лью на глазах у всего народа. Он хотел, чтобы мы увидели, как Лью закричит, когда смертоносные воды отравленного озера сдерут кожу с его костей. Мелдрин хотел, чтобы мы увидели, как Лью умирает в агонии, обезображенный, в кровавых язвах. Без сомнения, это был замысел Сиона Хай: нас привели к озеру, чтобы убить в Динас-Дуре на глазах у всех. Мелдрон хотел, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что Лью мертв, а Мелдрин — король.

— Бешеный Пес! — закричал я, повернув голову. — Я бросаю тебе вызов! Убей первым меня!

Мелдрин рассмеялся и ничего не ответил.

Я хотел встать на ноги. Мне не дали. Оставалось ждать неизбежного будучи не в силах предотвратить его.

Мелдрон работал веслами, и маленькая лодка медленно двинулась по озеру, к какому-то месту, намеченному Мелдрином: далеко за пределами досягаемости для всех на берегу, но достаточно близко, чтобы все могли видеть и слышать страшную казнь. Избитый Ллев лежал на дне лодки. Мелдрин встал и поднял руки, как щедрый король, дарящий милость своему народу.

Отвратительный жест! Он явно подсмотрел его у своего отца, Мелдрона Маура, Благороднейшего короля Придейна. Я был не единственным, кто нашел это заимствование оскорбительным. Бран закричал:

— Мелдрин, проклинаю тебя! Я, Бран Бресал, проклинаю тебя до седьмого колена! — Он хотел рвануться вперед, но получил только град ударов.

Вид негодяев, избивавших благородного воина, наполнил меня возмущением, я тоже закричал и попытался подняться, но кто-то наступил мне на шею, прижав к земле.

Пленные возмутились таким обращением со своим боевым предводителем. Волчья стая пыталась заставить их замолчать самым постыдным образом. Они даже осмелились поднять руку на Скату, но их бахвальство не могло сравниться с ее достоинством. Ее ударили, даже несколько раз, но склониться перед ними за могли заставить. Голову она держала прямо, зеленые глаза сверкали такой яростью, что нападавшим как-то слишком быстро прискучило издевательство, и Скату больше не трогали.

Я не мог видеть ни Кинана, ни Воронов, слишком много столпилось людей на берегу. Впрочем, всем нам предстояло последовать за нашим предводителем. Я знал, что они, как и толпа, толкавшаяся на берегу, наблюдают за драмой, разворачивающейся на их глазах.

Мелдрин, раздувшись от гордости, стоял в лодке с поднятыми руками. Золотые кольца на его пальцах блестели в резком солнечном свете.

— Люди мои, — крикнул он через пространство мертвой воды, — вам довелось стать свидетелями моего триумфа. Я, великий король, беру под свою руку весь Альбион! Сейчас на ваших глазах будет побежден мой последний враг! Вы все видели, как тают мои враги, видели, как я сокрушаю тех, кто предает меня! — Мелдрин схватил Лью за локти и вздернул на ноги. Лью стоял, опустив голову на грудь. — Теперь вы увидите, как я поступаю с теми, кто дерзнул воевать со мной! — Мелдрин кричал, надрываясь, чтобы все слышали его похвальбу. — Узрите мою месть!

Лью поднял голову, расправил плечи и с вызовом посмотрел на Мелдрина. Бешеный Пес повернул Лью лицом к толпе, наблюдавшей за ними с берега. Затем, злобно ощерившись, он положил руки на плечи пленнику и сильно толкнул. Лью упал в воду.

— Нет! — закричал Кинан. Он каким-то образом растолкал своих охранников и подобрался к самой кромке воды. Его оттащили, но он продолжал кричать: «Ллев!»

Воздух содрогнулся от криков ужаса и смятения, а потом настала тишина, ужасная тишина…

Лью утонул мгновенно. Не было никакой борьбы, никаких мучительных предсмертных криков, подобных тем, которые мы видели и слышали раньше на реке. Лишь негромкий всплеск черной воды, а затем — жуткая тишина. Смертоносные воды всколыхнулись и снова успокоились.

Мелдрин разочаровано смотрел за борт, туда, куда упал Лью. Похоже, он был недоволен слишком скорой смертью своего заклятого врага. Он-то рассчитывал на захватывающее зрелище, и теперь не скрывал какой-то детской обиды. Губы скривились, а лицо потемнело от гнева, когда он уставился в безжизненную воду.

Повернувшись к толпе на берегу, он пальцем показал, что следующим будет Кинан. Но он не успел закончить движение, поскольку его внимание привлекло странное мерцание под водой. Я тоже это видел: слабый мерцающий блеск, просверк, как бывает, когда большая рыба поворачивается боком к солнцу. Что-то двигалось прямо под поверхностью ядовитого озера.

Мелдрин вздрогнул; глаза его снова обратились к тому месту, где исчез Лью. На лице ясно различалась смесь разочарования и надежды. Возможно, его месть все-таки получит финал в виде предсмертных мучений?

Мне показалось, что я снова увидел блеск, хотя это мог быть солнечный блик на ряби. Только какая рябь в мертвом озере? А Мелдрин не отрываясь смотрел в воду. И он сподобился узреть чудо.

Гэвин на берегу увидела первая. Ее изумленный крик прозвучал над водой, как аккорд арфы. Внутренним зрением я увидел ее — глаза благоговейно распахнуты, лицо сияет. Я обернулся, чтобы посмотреть, куда направлен ее взгляд, и тоже увидел чудо: из воды медленно поднималась рука.

Теперь ее видели и другие. Кто-то издал ликующий вопль, но крики смолкли, как только народ сообразил, что рука не человеческая. Во всяком случае, она не была плотью: холодная, сияющая серебром рука.

Глава 38. СЕРЕБРЯНАЯ РУКА

Итак, серебряная рука выросла из неподвижной черной воды, поднялась из мертвого озера, и теперь я видел, что это не одна рука, это часть тела!

— Гофаннон! — крикнул какой-то мужчина.

— Это Ллир! — воскликнула женщина, прижимая к себе младенца. Люди ахнули от изумления, когда над водой появились голова и плечи. Нет, это был не Гофаннон, и не Ллир; это был Лью, поднимающийся из воды.

Он всплыл с закрытыми глазами, и я подумал, что он мертв. Но глаза распахнулись: он мотнул головой, стряхивая с лица гнилую воду, и поплыл к берегу.

Толпа отпрянула. Люди слишком хорошо помнили, что случалось с теми, кто коснулся отравленной воды — за этим следовали агония и смерть. Но Ллев плыл и не думал умирать!

Мелдрин был поражен не меньше, чем любой другой, но быстро опомнился. Я услышал металлический лязг, когда он обнажил меч, и увидел, как солнечный свет дрожит на клинке. Он прыгнул на нос лодки и взмахнул мечом. С криком «Умри!» он нанес удар. Меч он держал двумя руками, лицо пылало ненавистью.

— Ллев! — простонал я.

Лью извернулся в воде. Может быть, услышал мой крик, а может быть, сработала приобретенная годами привычка воина реагировать на опасность. Он поднял руку, отражая смертельный удар Мелдрина. Все произошло мгновенно: удар меча, серебряная рука Лью, взметнувшаяся ему навстречу.

— Смотрите! — взревел Кинан с берега.

Мелдрин нанес удар. Серебряная рука поймала падающее лезвие. Раздался звук, словно молот ударил по наковальне. Клинок разлетелся вдребезги, обломки брызнули во все стороны, падая в воду. Но сломался не только меч, сломалась еще и рука Мелдрина. Треск кости слышали все. Мелдрон в ужасе смотрел на руку, согнутую самым неестественным образом между запястьем и локтем. Он издал мучительный крик боли, выпустил рукоять меча, и она канула в воду. Он прижал к себе сломанную руку, не обратив внимания на то, что уже потерял равновесие. Он падал!

— Прыгай! — завопил Сион Хай.

Куда? До берега Мелдрин бы точно не допрыгнул, да и опоры для прыжка у него не было. Лодка накренилась и Мелдрон рухнул в ядовитую воду. Его глаза расширились от ужаса, а рот открылся в отчаянном крике, когда он вывалился из лодки. Ну что же, он сполна заслужил свою награду, но предсмертные муки Мелдрина не принесли радости никому из тех, кто, открыв рот, смотрел с берега.

Он прилагал отчаянные усилия, чтобы остаться на поверхности, но черная жижа не желала отпускать жертву. Как и у многих несчастных до него, кожа на глазах начала морщиться и трескаться, а там, где яд коснулся тела, мгновенно образовались рубцы и кровавые язвы, обнажающие кости и сухожилия. Как он кричал, как метался в агонии, царапая собственное тело! И при этом нескончаемо выл, корчился, дергался, словно в него вонзались копья. Волосы гнилыми клочьями падали с черепа. Наверное, он собирался издать последний мучительный вопль, но мерзкая вода захлестнула рот, и он задохнулся. Голова несостоявшегося властелина мира дернулась, смерть наложила на него свою костлявую руку. Тело Мелдрина кануло в черную воду. Но уже очень скоро его труп всплыл на поверхность и закачался на мелких волнах, уставив мертвые глаза в пустое небо.

Лью тем временем доплыл до мелкого места и встал на ноги. Ни одежды, ни веревок на нем не осталось — едкий яд лишил его всего — и теперь он стоял перед нами в своем натуральном виде. Кожа осталась чистой и слегка светилась, руки и ноги были в порядке. Он поднял свою новую серебряную руку и с изумлением рассматривал ее. Потом шагнул вперед. Воины Мелдрина шарахнулись от него, как от призрака. Руки, державшие меня, ослабли, а потом и вовсе отпустили. Я вскочил на ноги и побежал, спотыкаясь, по каменистой гальке. На бегу я звал Лью.

Он был еще в воде, мокрый и озадаченный тем, что с ним произошло. Увидел меня, остановился. Я встал на берегу напротив него и снова позвал.

— Ллев! Вылезай из воды.

Кинан с трудом поднялся на ноги, его тоже никто не держал. Кажется, от волнения он не мог говорить.

— Живой! — Гэвин подбежала ко мне. Понятия не имею, где она взяла нож, но пустила его в ход, не задумываясь. Путы с моих рук упали, перерезанные одним ударом. Она как-то дико смотрела на меня.

— Почему он не выходит?

— Не знаю, — ответил я.

Лью все так же стоял по колено в воде, подняв серебряную руку.

Кинан протянул руки Гэвин. Короткими резкими ударами она освободила и его. Он развернулся к озеру, сделал два коротких шага и крикнул:

— Смотрите! На воду смотрите!

Мой внутренний взгляд переместился вслед за его рукой. Лью по-прежнему не двигался. Но от его ног, подернутое волнистой рябью, стремительно растекалось кольцо чистой воды. Между берегом и Лью вода уже была прозрачная, и кольцо чистой воды расширялось с поразительной скоростью.

Мерзкая черная зараза отступала, исчезала, растворялась по мере того, как чистая вода, рождаясь у ног Лью, захватывала все большее пространство, как солнце, выйдя из-за туч, разгоняет остатки облаков, возвращая небу голубизну.

— В воде исцеление, — шептала Гэвин, сжимая руки на груди. В глазах у нее блестели слезы.

Ее слова все еще висели в воздухе, когда я бросился вперед, чтобы добраться до Лью.

— Тегид! — истошно закричал Кинан и попытался перехватить меня. Но я уже вбежал в воду, запнулся и свалился. Вода скрыла меня с головой. В глазах началось и почти тут же пропало нестерпимое жжение. Я поднялся, задыхаясь, отфыркиваясь, стряхивая воду обеими руками. Яркий свет мелькнул сквозь пальцы; я убрал руки и моргнул.

Все осталось почти таким, каким я видел внутренним взором, — но сделалось яснее, острее, свежее, чем прежде. Внутреннее и мое обычное человеческое зрение слились в одно, я мог видеть! Ослепительный, сверкающий, светящийся в своей ясности, свет лился в мои глаза. Я закрыл их, и свет погас. Это правда! Я прозрел!

Кинан бросился в озеро вслед за мной. С диким воплем, подняв фонтаны брызг, он добежал до Лью, и обнял, крепко прижав к себе. Гэвин оказалась рядом с ними. Она поцеловала Лью и прильнула к нему.

Я подбежал к Лью и положил руки ему на плечи.

— Ты жив! Мелдрин мертв, а ты жив, — больше я ничего не мог сказать от волнения.

— Кончилось! — орал Кинан. — Мелдрин сдох!

Они целовали и тискали Лью. Он отвечал, но как-то ошеломленно. Протянул свою серебряную руку. Я осторожно взял ее. Металл был холодным на ощупь, отполированным, как зеркало, и ярко блестел. Пальцы руки были слегка согнуты, а ладонь раскрыта. Гладкая серебряная поверхность была покрыта спиралями, завитками и узлами — тонкими линиями, прорезанными в металлической поверхности. На ладони был изображен Môr Cylch или Circle Dance, Хоровод, лабиринт жизни. Я моргнул, мне все еще не верилось, что глаза служат мне, как раньше, и провел концами пальцев по рисунку, изумляясь точности нанесения узора. Видимо, это была гравировка, а сами линии инкрустированы золотом. Великое творение, непревзойденное искусство, сказочное по замыслу, великолепное по исполнению — работа Высшего Мастера Кузнеца.

Прикоснувшись к вписанному в ладонь лабиринту, я вспомнил слова обещания: моя награда найдет вас в свое время. И в моем сознании возник образ того, кто произнес эти слова: Гофаннон, повелитель рощи и Мастер Кузнец. Я подарил ему песню, а он взамен подарил мне мое внутреннее зрение. Лью нарубил для него дрова, но в ту ночь не получил никакого подарка от великого лорда. «Я подарю тебе силу твоей песни», — пообещал Гофаннон, и теперь он выполнил обещание, данное Лью. Потому что песня, которую я пел в тот вечер, называлась «Бладудд-калека». Ой! Каким же тупоголовым болваном я был! Наверняка я пел для самой Быстрой Руки.

— Славься, Серебряная Рука! — сказал я, прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу в знак приветствия. — Твой слуга приветствует тебя!

Жители Динас Дура забыли страх и посыпались в озеро, как горох, поднимая при этом кучу брызг. Озеро оставалось чистым и прозрачным. Они черпали живительную воду и пили, пили без конца, напитывая иссохшую утробу. Они окунулись с головой раз, и еще раз, омыли утомленные солнцем головы и успокоились; омыли тела и снова очистились. Дети плескались и резвились, как ягнята.

Подгоняемые жаждой и пораженные таким количеством пресной воды, враги побросали оружие и присоединились ко всеобщему веселью. Щиты, шлемы, мечи и копья с грохотом падали на прибрежную гальку. Вражеские воины — а на самом деле никакие не воины, а простые крестьяне — избавлялись от навязанного оружия. Освободившись от жестокой тирании Мелдрина, они припали к воде и плакали от благодарности за освобождение. Они не боялись возмездия; им самим пришлось пережить жестокие гонения, так станут ли наказывать еще больше? Они никогда не были нашими врагами.

Вороны и люди Калбхи зря времени не теряли. Они окружили военачальников Мелдрина и его волчью стаю, согнав их на берег. Пятьдесят воинов мрачно стояли у воды в ожидании суда.

Бран потряс копьем и стал звать нас.

— Ллев! Тегид! Вы тут нужны!

Калбха и Бран стояли рядом, их воины, ощетинившись копьями, зорко следили за волчьей стаей. Когда мы подошли, Бран и Калбха расступились, показывая своего главного пленника: Сиона Хай. Он стоял с опущенной головой, как будто изучал свои связанные веревкой руки. При нашем приближении Сион поднял голову и посмотрел на нас из-подлобья. На правом виске темнел здоровенный синяк.

— Идиоты! — прошипел он. — Думаете, выиграли? Ничего не изменилось. У тебя как ничего не было, так ничего и нет!

— А ну, молчать! — прикрикнул на него Бран. — Помни, что ты говоришь с королем.

— Все кончено, Саймон, — сказал Лью.

От упоминания своего прежнего имени Сион вздрогнул и плюнул в сторону Лью. Бран неуловимо быстро ударил Сиона. Кровь брызнула из разбитой губы главного советника Мелдрина. Бран хотел добавить, но Лью остановил его, покачав головой.

— Все кончено, — повторил Лью. — Мелдрин мертв.

— Тогда и меня убей, — угрюмо пробормотал Сион. — Тебе я никогда не подчинюсь.

— Где Паладир? — спросил я и получил в ответ лишь презрительную усмешку.

Калбха поднял меч и указал на Сиона и остальную часть волчьей стаи.

— Что с ними делать? — спросил он безжалостным голосом.

— Отведи их на склад и поставь охрану, — приказал Лью. — С ними мы разберемся позже. — Алан Трингад и Гаранау взяли Сиона под локти и увели; остальная часть волчьей стаи последовала за ними под охраной Калбхи.

Дастун и Найл отправились вылавливать труп Мелдрина. Они подняли тело из воды и закатили в лодку, как размокший мешок с зерном. Затем, отбуксировав лодку, они утащили тело, чтобы быстро похоронить его и забыть.

Ската, наблюдая за всем этим, скрестив руки на груди, холодно улыбаясь.

— Я надеялась увидеть его голову на своем копье, но и так хорошо.

Лью кивнул и пошел за пленниками. Не успел он пройти и десяти шагов, как Кинан поднял меч и крикнул:

— Славься, Серебряная Рука! Славься!

Бран шагнул вперед и подбросил копье в воздух.

— Славься, Серебряная Рука! — крикнул и он, размахивая копьем.

И внезапно ему отозвалось все озеро. Люди Динас Дура и бывшего войска Мелдрина перестали дурачиться в воде и обернулись как один, чтобы приветствовать проходящего Лью.

— Серебряная рука! — кричали они, — славься, Серебряная Рука!

Их крики взмывали все выше, словно сотрясая сияющее небо ликующим громом. И Лью, идя вдоль берега, остановился, повернулся к людям и высоко поднял свою серебряную руку.

Мы не могли праздновать победу, пока наши мертвецы лежат непогребенными. Как можно радоваться со слезами на глазах? Как можно пировать, когда тела наших сородичей остаются пищей для падальщиков?

Отдохнув, поев и вволю напившись сладкой воды, мы снова вернулись на поле битвы к нашим мертвым — а их было много: почти половина из тех, кто ушел сражаться. Отряд лорда Калбхи понес самые значительные потери; отряд Круин был уничтожен почти полностью. Воины Галаны также заплатили ужасную цену: Кинфарха это потрясло до глубины души. Лью и Ската потеряли меньше, чем остальные, но даже один мертвый воин значил для них слишком много. Оба огорчались. Только Вороны не потеряли никого.

Именно Бран с Воронами шли во главе других на поле битвы, чтобы начать прибирать мертвых. Каждый из наших павших братьев по мечу был удостоен погребения героя. Поскольку они умерли вместе, их положили вместе в одну большую могилу — плечом к плечу, с копьями в руках и щитами в ногах. Их тела покрыли плащами, а потом возвели над ними курган.

Пока мы занимались этим, люди принесли с хребта огромные каменные плиты. Когда курган был готов, мы построили над ним достойный дольмен, чтобы обозначить скорбное место.

Мы довольно поздно справились с нашей задачей. Настал черед врагов. Солнце село, на темнеющем небе зажглись звезды.

— Пусть подождут, — предложил Кинан. — Они так рьяно шли завоевывать эту землю; пусть теперь наслаждаются плодами своих трудов.

Лью задумчиво смотрел на тела врагов.

— Нет, Кинан, — сказал он наконец. — Это неправильно. Большинство из них не были воинами Мелдрина…

— Да, но сражались за него. Умерли за него. Вот пусть сам о них и заботится, — горько ответил Кинан.

— Брат, — проникновенно сказал ему Лью, — погляди вокруг. Они были фермерами; это необученная молодежь, пахари, лесорубы и пастухи. Это не их война. Бешеный Пес жестоко распорядился их жизнями и забыл о них. Нам выпало немало страданий, но и им досталось от его жестокости. Самое меньшее, что мы можем сделать, — это выразить им уважение после смерти.

Кинан с неохотой согласился. Он потер шею, глядя на быстро темнеющую равнину. Его голубые глаза мерцали в угасающем свете.

— Ну и что ты посоветуешь?

— Похороним их, как своих павших, — сказал Лью.

— Вот уж этого они не заслужили, точно! — категорически ответил Кинан.

— Возможно, не заслужили, — согласился Лью. — И все-таки мы сделаем так, как я сказал.

— Почему? — возмутился Кинан.

— Потому что мы живы и у нас есть выбор, а у них — нет! — Лью отвечал с неожиданной страстью. — То, что мы сделаем для них, мы делаем для себя.

Кинан почесал голову.

— Да им-то без разницы.

— И все же мы это сделаем, — твердо сказал Лью.

— Сделаем, конечно, — быстро вмешался я. — Только дневной свет угас, и мы устали. Отдохнем и утром продолжим. — Лью не хотел слушать; он покачал головой, и я добавил: — Завтра поставим дольмен и над их могилой. Когда будем смотреть на него, вспомним, каким ужасным господином бывает страх и как легко он может покорить душу.

Лью повернулся и посмотрел на темное поле битвы, сам он тоже был не более чем темным силуэтом на фоне поздних сумерек.

— Ладно. Идите, отдыхайте. Но я не успокоюсь, пока не исчезнут все следы правления Мелдрина.

Он повернулся и ушел. Кинан посмотрел ему вслед и сказал:

— Долго же ему не спать. Во всем Альбионе нет очага или холма, на которых бы не оставил пятно своей тени Мелдрин. — Он повернулся ко мне. — Clanna na cú, Тегид. Ты когда-нибудь слышал подобное?

— Нет, — признался я, — никогда такого не было. Но приходит новый порядок. Я думаю, нам всем придется учиться новым путям. — Я положил руку на плечо Кинана. — Прикажи принести факелы и еду. Нам предстоит работать всю ночь.

Мы и правда трудились всю ночь и весь следующий долгий жаркий день. Жители Динас Дура и их бывшие враги работали бок о бок, подгонять их не приходилось. И в конце концов на равнине появились два кургана: один у подножия Друим Вран, где были похоронены наши братья по мечу, а другой у реки, где пало большинство людей Мелдрина. Люди понимали, что это благородное дело, хотя и не видели в отличие от Лью особой срочности. Он же просто сказал, что не сможет успокоиться, пока работа не будет закончена, и я думаю, что говорил он от всего сердца. Действительно, как может начаться новое, если не похоронить старое?

Когда люди вложили замковый камень на дольмене, солнце уже давно село, заливая долину медовым светом. Тень дольмена протянулась по равнине. Я послал Гвиона за арфой и собрал народ, чтобы спеть «Плач по храбрым».

Давно уже никто не слышал волнующую музыку арфы и высокие слова песни, и люди плакали, слушая их — да, то были слезы печали, но также и слезы исцеления. Мы пели, и души наши оплакивали погибших.

Когда мы допели «Плач», они попросили еще. Я играл на арфе и думал, что бы мне спеть, что бы они восприняли как подарок. Было приятно осознавать арфу на плече, и вскоре мои пальцы отыскали нужную мелодию. Я запел, и слова вызвали к жизни видение, которое, я уверен, будет жить в мире людей.

Я пел о долине в густом лесу, о высоких соснах, тянущихся к небу… Воспел трон из оленьих рогов на поросшем травой холме, украшенный белоснежной бычьей шкурой… Я пел о полированном щите, на краю которого сидел черный ворон с распростертыми крыльями, наполняя долину своей суровой песней… Я пел о свете костра, горящего в ночном небе, его сигнал передавался с вершины на вершину… пел о всаднике на бледно-желтом коне, скачущем среди серого тумана, копыта коня высекали искры из камней… Я пел о великих воинах, купающихся в горном озере, и холодная вода краснела от крови, текущей из их ран… Я пел о женщине в белом, стоящей в зеленой беседке, и о том, как солнечный свет горит в ее волосах золотым огнем… Я пел о пирамиде из камней, о могильном кургане героя…

Заходящее солнце окрасило небеса красным золотом. Розовые облака длинными полосами растекались по небу. Это было время между временами, а я стоял перед дольменом, священным местом; слова, сказанные в такое время, становятся искрами, воспламеняющими сердца людей.

И в глубине моей души таилось знание о том, что песня моя — предсказание, что все это еще будет, может быть, не скоро, но будет.

Глава 39. ВЕЛИКАЯ ПЕСНЬ

Следующий день мы отвели для отдыха. Надо было восстановить силы. Но дела, сколько не откладывай, приходится делать. Кинфарх и Калбха созвали совет. Первым заговорил Кинфарх.

— Среди нас живут и дышат люди Бешеного Пса, а наши братья по мечу в это время лежат в холодной земле. Справедливость должна свершиться.

— Я согласен, — добавил Калбха. — И чем скорее мы с этим разберемся, тем лучше. Предлагаю не откладывать и решить вопрос прямо сейчас.

Лью повернулся ко мне.

— Что скажешь, Тегид?

Я переводил взгляд с одного короля на другого и видел: они непреклонны и не успокоятся, пока справедливость не восторжествует.

— Это правда, — согласился я, — рано или поздно вопрос придется решать. Не будем затягивать.

— Хорошо, — сказал Лью. — Примем решение на берегу озера.

Мы вышли из краннога и пошли к складам на берегу, где держали пленников. Расселись лицом к озеру на разостланных бычьих шкурах; Бран занял место по правую руку от Лью, а я сел слева. Ската устроилась рядом со мной, а Кинан, Кинфарх и Калбха сели еще левее. Позади нас собралось множество жителей Динас Дура — среди них я заметил Неттлса, он стоял в первых рядах.

Вороны вывели пленников: от волчьей стаи Мелдрина осталось не больше пятидесяти человек под предводительством Сиона Хай, остальные полегли в битве. Руки связаны, ноги в кандалах. Амулеты с Поющими Камнями у них отобрали.

Первым заговорил Кинфарх. Холодно глядя на заключенных, он сказал:

— Есть ли среди вас кто-нибудь, кто будет говорить за остальных? — Никто не ответил. Тогда он спросил: — Кто вас ведет?

Сион Хай поднял голову.

— Ты собираешься притворяться, что нас судишь? А по какому праву?

— По праву суверенитета, по праву короля Каледона, — сказал Кинфарх. — Вы убивали моих и не только моих людей, вы оскверняли землю. Вы украли и уничтожили…

— Мы всего лишь следовали за нашим королем! — Сион сплюнул. — Мы служили ему, как твои воины служат тебе. А ты тут называешь нашу верность изменой, а наши действия — оскорблением суверенитета.

— Вы воры и убийцы! — не сдержавшись, крикнул Кинан. — Вы все разрушили!

— И что мы такого сделали, чего не делали вы сами? — презрительно ответил Сион. — Кто из вас не поднимал меча на соседа? Кто из вас не брал в руки то, что вам не принадлежало? — И Кинфарх, и Калбха смутились. А Сион удовлетворенно улыбался. — Вы делали все это, а потом оправдывали себя, говоря: «Мы короли; это наше право». Но когда появляется такой, как Мелдрин, вы называете его убийцей и вором. Слабые люди все одинаковы: они становятся трусливыми, когда приходит сильный.

Ты впадаешь в гнев, и называешь это праведностью; ты слаб, и тогда говоришь, что это добродетель. Однако любой из вас сделал бы то, что сделал Мелдрин, если бы у вас хватило смелости. Вы были довольны, сидя в своих маленьких королевствах, но только потому, что боялись захватить больше.

— Замолчи! — взревел Кинфарх.

Но Сион Хай только рассмеялся.

— До вас дошло. Я сказал правду. Ты требуешь, чтобы я замолчал, потому что услышал правду и не можешь ее вынести. Ты осуждаешь нас за то, чего тебе самому не хватало, а так ты хотел бы сделать то же самое, что сделал Мелдрин.

Калбха вскочил на ноги.

— Лжешь! — бушевал он. — Не желаю слушать твои бредни!

Сион и ухом не повел.

— Не желаешь, Калбха? А ты не забыл свою войну с Мелдроном Мауром? Насколько я помню, началась она из-за того, что кто-то из вас непочтительно отозвался о собаках соседа. И этого повода вполне хватило для захвата земли в Придейне, не так ли?

Калбха сердито смотрел на плетущего изящные словеса пленника, ошеломленный тем, что Сион вспомнил о старой вражде и выложил ее сейчас на всеобщее обозрение.

— Это другое дело, — пробормотал король Круин.

Я хорошо помнил ссору, о которой так вовремя упомянул Сион Хай. Калбха и Мелдрон Маур действительно сцепились из-за замечания о гончих короля Мелдрона. Нельзя было отрицать справедливость слов Сиона. Одним мастерским ударом он обезоружил Калбху.

— Калбха и Мелдрон давно уладили свой спор, — возразил Кинфарх, приходя на помощь королю Круин. — Это нам сейчас не интересно. Мы судим Мелдрина.

— Ну и судите, — благодушно разрешил Сион. — Но мы-то здесь при чем?

— Он делал то, что делал, вашими руками, — сказал Бран, — если бы вы его не поддержали, ничего бы не случилось.

— Так. Теперь поддержка своего короля считается преступлением? — поинтересовался Сион Хай. Волчья стая оживилась. Теперь они держали себя свободнее, быстро обретая уверенность. — Ты оставил своего господина и думаешь, что это дает тебе право судить меня?

Бран смотрел на Сиона, как на змею, готовую напасть.

— Все было не так. Ты врешь нарочно, чтобы утвердить свою ложь.

— Я? — Сион ухмыльнулся. — Я всего лишь говорю, что если бы победил Мелдрин, на моем месте сейчас стояли бы вы, и это вас обвиняли бы в измене. Попробуй сказать, что это не так.

Лью наклонился ко мне.

— Ты видишь, каков он на самом деле? Он — мастер аргументации. Еще немного и он потребует, чтобы мы сдались ему.

— Что ты предлагаешь?

Он нахмурился.

— Это была идея Кинфарха, не моя, — сказал он. — Подождем. Посмотрим, что будет. — Он быстро огляделся вокруг, словно ища кого-то. — Где Неттлс?

— Здесь, рядом. Он тебе нужен?

— Позови его, он может понадобиться.

Я встал и вошел в толпу позади меня. Народу теперь существенно прибавилось, и поначалу я его не увидел. Зато он увидел меня и понял, что я его ищу. Когда он подошел, я сказал:

— Лью просит тебя присоединиться к нам.

Он ничего не ответил, просто кивнул, что понял. Мы вернулись туда, где сидел Лью, и заняли места рядом с ним. Калбха снова заговорил, поэтому Лью повернулся к нам и сказал:

— О, Неттлс, ты здесь, это хорошо. Слушай, времени мало. Ты понимаешь, что происходит?

— Да, — скупо ответил маленький седовласый мужчина.

— Хорошо. Я постараюсь сделать это проще. — Он указал на заключенных, стоявших перед нами на берегу озера, их тени далеко тянулись в лучах низкого солнца. — Их судят, понимаешь?

— Идет военный процесс, — сказал Неттлс, кивая. — Я понимаю.

Лью бросил на меня многозначительный взгляд. Калбха замолчал, и заговорила Ската. До сих пор она сидела молча.

— Ты здорово рассуждаешь о верности и справедливости, — сказала она. — Но ты почему-то забыл, что вы напали на Инис Скай, нарушив клятву верности, которая пережила целые поколения. Одного этого достаточно, чтобы судить вас.

— Ах, да, Ската, мастер-военачальник, я преклоняюсь перед тобой. Ты стольких воинов научила искусству убивать, — ответил Сион, и голос его походил на остро отточенный нож. — Пока твоя наука применялась к другим, все были довольны. Но как только в твои владения вторглись, ты тут же начинаешь кричать о несправедливости. Разве не ты учила людей убивать, разве не ты давала им оружие и отправляла в бой? А теперь ты почему-то считаешь преступлением применение умений, которым сама же и учила. Как-то это нелепо, ты не находишь, Pen-y-Cat?

Сион, учившийся риторике, беспощадно высмеивал всех, и неудивительно: его хитрый язык превосходил их. Кинфарх и Калбха никак этого не ожидали. Они явно выглядели обескураженными. Совсем недавно они были уверены в своем праве судить, но сейчас их уверенность поубавилась. Совет начал совещаться. Лью снова повернулся к Неттлсу.

— Это Саймон, — сказал Лью. — Запомни его.

Маленький человек кивнул, пристально глядя на Сиона. Он сказал что-то на своем языке, Лью ответил, а затем сказал мне:

— Неттлс говорит, что Уэстон и остальные — пришельцы, которых мы отправили обратно — были связаны с Саймоном. Или пытались связаться. Саймон с самого начала угрожал Альбиону. Он добился своего места возле Мелдрина, чтобы использовать ситуацию в своих целях.

— Дом Мелдрина сейчас в Уфферне, — заметил я. — Полагаю, пришло время Сиону Хай присоединиться к своему господину.

Сион, теперь уже открыто ухмыляясь, громко крикнул:

— У вас нет права судить нас! Идите, займитесь другими делами!

Лью смотрел на меня; я видел, что он обдумывает решение.

— Ты законный король, — сказал я ему, положив руку на его серебряное приобретение. Он тоже посмотрел на сияющую руку. — Справедливость у тебя в руках. Как ты решишь, так и будет. Я тебя поддержу.

Сион Хай снова бросил вызов совету, и на этот раз ему ответил Лью.

— Говоришь, что мы не имеем права судить вас потому, что не сильно от вас отличаемся. Но ты ошибаешься. Есть здесь человек, имеющий право призвать вас к ответу.

— Это где ж ты нашел такого безупречного? — усмехнулся Сион. — Пусть выйдет вперед и осудит нас. — Волчья стая одобрительно загудела, повторяя за Сионом: «Пусть выйдет!»

Лью встал.

— Ты обо мне забыл, — просто сказал он. — Я не сделал ничего плохого, но пострадал от зла и несправедливости, от вас пострадал. И за это, и за каждую каплю невинной крови, пролитой по твоей вине, я тебя осуждаю.

Змеиная улыбка Сиона по его лицу.

— Осуждайте сколько хочешь, друг. Ты не король, у тебя нет права судить.

— И здесь ты ошибаешься, — сказал Лью. — Суверенитет может быть дан только Главным Бардом. Королевство Придейн передал мне Тегид Татал в обряде Тан н'Риг.

Сион расхохотался, но смех его звучал как-то вынужденно. Зато злоба в его голосе звучала самая настоящая.

— Да какой ты король?! Ты калека, приятель! А калека не может быть королем.

В ответ Лью просто поднял свою серебряную руку и согнул пальцы один за другим. Все, включая меня, с изумлением смотрели на это чудо. Рука работала как настоящая!

— Как видишь, Саймон, я больше не калека, — сказал Лью. Он повернулся так, чтобы все могли его видеть, и повысил голос, чтобы все могли слышать. — Этой рукой я возвращаю королевскую власть, украденную у меня.

— И кто же входит в твое королевство? — яростно закричал Сион Хай, и я впервые услышал, как в его голосе проскользнула растерянность. — Кто пойдет за тобой?

— Я, — спокойно ответил Бран, — я признаю его королем. Я пойду за ним и буду служить ему.

— Ты бросил своего короля, Бран Бресал. Бросил, когда это показалось тебе выгодным! Поскольку ты считаешь себя в праве выбирать, какому королю служить, я говорю, что нам должен быть предоставлен такой же выбор. Мы тоже имеем право присягнуть на верность новому лорду.

Мнения в совете разделились.

— Может, им и в самом деле предоставить выбор? — неуверенно произнес Калбха. — Вот только можно ли им доверять?

— А у наших мертвых был выбор? — спросил Лью. — Какой выбор был у тех, кого они насиловали и убивали? — Он сурово оглядел Сиона и волчью стаю. — Каждый раз, когда они обнажали меч или поднимали копье, у них был выбор, и каждый раз они выбирали.

— Он прав, — сказала Ската. — Они много раз выбирали, кому служить.

— Согласен, — сказал Кинан. — Если вы хотите предоставить им выбор, пусть он будет таким: умереть от своей руки или от нашей.

Кинфарх и Калбха согласились.

— Тогда решено, — сказал Лью и повернулся к ожидающим пленникам.

— Я осуждаю вас за ваши действия в поддержку незаконного правления Мелдрина. И я требую, чтобы долг крови был уплачен кровью.

— Лью, — поднялась Ската, — позволь мне послужить тебе в этом деле. У меня достанет смелости и умения на всех.

— Да будет так, — промолвил Лью.

Пленников провели вдоль берега озера, перевели через Друим Вран и вывели на равнину. Их остановили перед курганом их родичей и выстроили рядами.

Мы стояли под курганом, солнце садилось у нас за спиной. Многие пришли посмотреть на казнь, но многие из тех, кто повидал достаточно кровопролития, остались в Динас Дуре. Гэвин и Неттлс пришли с нами и стояли в первом ряду, наблюдая за тем, как осужденным предоставляли выбор: смерть от собственной руки или от руки Скаты.

Тридцать человек выбрали меч. Остальные отказались от меча и просто встали перед Скатой и ее быстрым клинком. Рука у нее ни разу не дрогнула. Когда умирал очередной воин из волчьей стаи, люди из отрядов Кинана или Калбхи относили тело на курган и оставляли на земле на съедение зверям и птицам.

Когда солнечный свет осветил небо на западе, очередь принимать решение дошла до Сиона.

— Дайте мне меч, — прорычал он. — Я обойдусь без вашей помощи.

Гаранау и Эмир, стоявшие по обе стороны от осужденного, посмотрели на Лью. Король кивнул. Ската отошла в сторону, когда Гаранау сунул рукоять меча в связанные руки Сиона. А дальше… прежде чем Гаранау убрал руку, Сион вывернул клинок и резко взмахнул им, перерубив путы на ногах. Он стремительно пригнулся, когда меч Эмира свистнул у него над головой, перекатился по земле, вскочил и побежал к реке. Он что-то кричал на бегу, но я не расслышал слов.

Сион добрался до реки раньше, чем кто-либо из нас успел пошевелиться. Все еще что-то выкрикивая, он повернуться к нам — на его злобном лице играла торжествующая улыбка. Он поднял меч в насмешливом приветствии.

Быстрое копье Брана уже взвилось в воздух, бросок был так стремителен, что никто не заметил движения. Копье казалось размытым пятном в сгущающихся сумерках, бело-голубой полоской в угасающем свете. В следующий момент меч Сиона выпал у него из рук, а сам он пошатнулся, схватившись за грудь, за то место, откуда торчало копье Брана. Удар бросил Сиона Хай к урезу воды. Одна его нога оказалась в воде, другая на берегу; он снова закричал — и я опять не понял слов — и упал.

Здесь началось странное. Когда Сион упал, я вдруг перестал видеть его тело. Он точно ударился о воду — я видел! Но вот могу ли я доверять своим новым глазам? Потому что всплеска не было… не было и самого тела, во всяком случае, мы его не нашли, когда подбежали к воде. Сион Хай исчез.

— Он вернулся, — будничным тоном произнес Лью, глядя на воду. — Я всегда хотел отправить его домой, но отправить живым, а не мертвым.

— Это был его выбор.

— Нет, — сказал Лью, — мой.

На долину спустились сумерки. Зажглись первые звезды, и Луна вылезла из-за горизонта. Лью повернулся к народу Динас Дура, своему народу, к королям, воинам и друзьям, наблюдавшим за ним.

— Справедливость восторжествовала, — сказал им Лью. — Долг крови оплачен.

— Славься, Лью Серебряная Рука! — крикнул Бран. Вороны поддержал его клич, и люди начали на все лады повторять: «Славься, Серебряная рука! Серебряная рука! Серебряная Рука!»

Он сдержанно помахал рукой. В сумерках металл засиял по-особому, и я видел в отблесках серебра сияние королевской власти.

Появилась Гэвин. Она шла по берегу реки; не взглянув ни на кого и не сказав ни слова, приблизилась к Лью. Каждый видел ее стройную фигуру в простом белом одеянии с небесно-голубым плащом, падающим с плеч. Лунный свет красиво падал на ее бледно-золотые волосы. В лунном свете она сияла, как земная звезда. Она принесла небольшой деревянный сундучок, дубовый сундучок — дерево вдохновения, как говорят барды. Поставив дубовый сундук к ногам Лью, она выпрямилась, коснулась лба тыльной стороной ладони и отступила назад. Лью наклонился и поднял сундук, открыл его и показал всем. Внутри лежали несколько молочно-белых камней: Поющие Камни.

Лью достал один из камней и протянул его людям. Я видел, как серебряные пальцы сжались, когда он без особых усилий раздавил камень. Из разбитого Камня вылетел звук, похожий на торжественный хоровой запев, похожий на голоса звезд, ясный и чистый, как стремительные звезды, проносящиеся по ночному небу, звук, который могли бы издать тысячи согласно звучащих арф, играющих Oran Mor, Великую Мелодию Жизни — нездешний звук, который под силу извлечь только Быстрой Твердой Руке.

Дух мой воспарил высоко. Мне казалось, что я слился с несравненным звуком. Я забыл все, что знал, забыл, кто я такой, где я и зачем я здесь; я стал единым целым с мелодией, затопившей меня с головой. Я открыл рот, но в сумеречном воздухе прозвучал не мой голос. Из меня рвалась на волю Песнь Альбиона.

Слава солнцу! Слава звездам на драгоценных небесах! Светлейший свет, Святая Высокая земля, Сияющий светлый мир, благословленный многими дарами, — Вечный подарок народу Альбиона! Богатый многими водами! Голубая глубина Взмахнула белой прядью и освятила небосвод, Могущественный в силе Единый, Заботливый в мире великого благословения; — Богатство чудес для народа Альбиона! Столько зеленого цвета! Прекрасного, как сверкание изумруда, Сияющего в глубоких расщелинах, Блистающего на вспаханных полях; Драгоценный камень, — Богатство для народов Альбиона! Убеленные горные пики, Твердыни высоких гор! Заоблачные выси, темные леса И в них краснорогие олени, — Возгласите хвалу великолепию Альбиона! Быстрые кони на безбрежных лугах! Тучные стада на цветущих пажитях, Копыта, ударяя о землю, Возносят хвалу Добромудрому, — Дар радости в сердце Альбиона! Горы зерна от Великого Дарителя, Щедрость прекрасных полей: Красное золото ярких яблок, Медовая сладость блестящих сот, — Чудо изобилия для народов Альбиона! Сети несут из вод серебристые сокровища, По пятнистым коричневым склонам Бродят живописные стада, Украшение праздника; — Чудо изобилия столам Альбиона! Мудрецы, Барды Истины, Несущие Живое Слово Стремящимся к знаниям, Ясное видение, ясное понимание, — Слава истины для Истинных Людей Альбиона! Небо, ярко горящее всепоглощающим огнем Любви, Воспламененное чистейшей страстью, Пылающей в сердце Царя-Создателя, — Великолепие блаженства, озаряющее Альбион! Благородные лорды правильно преклоняют колени, Бессмертные обеты даются на вечность, Припадите к груди Милосердия, Окажите вечное почтение Главе вождей; — Жизнь за пределами смерти дарована Детям Альбиона! Царство, созданное Бесконечной Добродетелью, Направляется Быстрой Твердой Рукой; Смелый в праведности, Доблестный в справедливости, — Меч чести для защиты кланов Альбиона! Созданная из священной Девятки, Обрамленная Владыкой Любви и Света; Милость благодати, Правда Истины, Призванная в День Раздора, Дана Верховному Королю, чтобы вечно править Альбионом!

Я проснулся в темноте ночи. Я лежал на желтой бычьей шкуре в своей хижине в кранноге, но не знал, как я там оказался. Воздух был тихим и спокойным, дневная жара еще чувствовалась. Сначала я подумал, что меня разбудило эхо Песни. Я лежал не двигаясь, прислушиваясь в темноте. Через некоторое время я снова услышал звук и почувствовал на лице легкое шевеление прохладного ветерка.

Я встал и вышел. Гром раскатился из поднебесья и начали падать первые капли дождя — крупные бусины воды. И пришел свежий запах прохладного, омытого дождем воздуха.

Снова прогремел гром, и дождь полил по-настоящему — звуки, которых слишком долго не слышали в Альбионе: шум ветра и дождя, проносившийся по окрестным холмам. Музыка грозы наполняла долину и эхом разносилась по лесу, дождь поливал Друим Вран и озеро Динас Дура.

Разбуженные грозой люди выходили из жилищ, поднимали лица к небу, позволяя благодатному дождю омыть их. Сверкнула молния, загрохотал гром и дождь усилился. Нетерпеливые руки набирали воду в чаши и поливали утомленные жарой головы; мужчины смеялись и целовали жен; голые дети скакали по лужам, подставляя тела под небесную благодать.

Мое внутреннее зрение показало мне зеленеющие холмы, бурливые ручьи, полноводные реки. Я видел, как тучнеет скот, как зреет на полях урожай, как яблони склоняют ветви под тяжестью плодов, а орехи набухают в скорлупе. В чистых озерах завелась рыба, а на мелководье утки, гуси и лебеди строили гнезда. Молоко пенилось, а мед светился золотом в чаше; знатный эль наполнял чаши, а теплый хлеб — печи; на деревянных блюдах громоздилось мясо — свинина, оленина, говядина, рыба, птица. По всему Альбиону голодные ели и насыщались; жаждущие пили.

Долгая засуха и смерть кончилась. Началось правление Серебряной Руки.

СТИВЕН ЛОУХЕД УЗЕЛ ВЕЧНОСТИ

Поскольку весь мир — всего лишь история, лучше бы тебе выбрать историю посерьезнее, а эта быстро забудется.

Из святого Колумба Шотландского

Посвящается Яну Деннису

Перевод с английского В. И. Грушецкого, 2024 г.

Золотой Король в своем королевстве встанет на Скале Раздора. Дыхание огненного змея опалит трон Придейна; Ллогрис утратит повелителя. Беда минует лишь Каледон; Вороны слетятся в его тенистые долины, и песня Ворона станет его песней.

Бенфейт из Инис Скай

Глава 1. ТЕМНОЕ ПЛАМЯ

Альбион горит. Странным, скрытым огнем, невидимым глазу. Он горит, выбрасывая темное пламя из горячего черного сердца. Пламя тьмы ненасытно; оно растет, жадно распространяясь, поглощая все. Самого пламени не видно, но его жар опаляет, обжигая плоть и кости; подрывая силы и ослабляя волю. Убывает добродетель, тает мужество; темное пламя превращает любовь и честь в почерневшие угли.

Темный огонь — злой и древний враг, он старше Земли. У него нет лица; нет тела, рук или ног, с которыми можно было бы сражаться, а тем более побеждать. Только пламя, коварные языки и скрытые темные искры, которые разлетаются, при каждом капризном порыве ветра.

Перед ним не устоит ничто. Ничто не может противостоять безжалостному, разрушительному действию незримого пламени. Он не погаснет до тех пор, пока все, что существует в этом мире, не превратится в холодный пепел.

Бычья шкура на двери приподнялась, когда в дом вошел Тегид Татал. Его быстрые глаза мгновенно оглядели хижину; он снова мог видеть. То ли слепота ушла сама, то ли волны озера вернули ему зрение. Разумеется, он заметил меня на полу, на соломе спросил:

— Ты что тут делаешь?

— Думаю, — ответил я, один за другим сгибая пальцы своей серебряной руки. Рука меня поражала! Красота, воплощенная в чистом серебре. Сокровище, которое невозможно себе даже представить. Подарок от божества с весьма своеобразным чувством юмора.

Тегид уверяет меня, что это дар Дагды Самилданака, то есть от Быстрой Твердой Руки. Он говорит, что это исполнение обещания, данного хозяином рощи. Быстрая Твердая Рука через своего посланника даровала Тегиду внутреннее зрение, а мне —серебряную руку.

Тегид с любопытством наблюдал за мной, пока мои мысли блуждали.

— И о чем же ты думаешь? — наконец спросил он.

— Вот об этом, — я поднял металлическую руку, — и об огне, — сказал я ему. — О Темном огне.

Он кивнул головой, словно все сразу понял.

— Там тебя люди ждут. Твой народ хочет видеть своего короля.

Снаружи доносился шум веселья; празднование победы будет продолжаться несколько дней.

Мы победили Бешеного Пса Мелдрина, судили его приспешников; длительная засуха кончилась, и земля выздоравливала. Счастье выживших невозможно было описать.

Однако мне было не до веселья. То, что позволило нам победить, то, чему они радовались сейчас, означало, что мое пребывание в Альбионе подходит к концу. Моя задача выполнена, и я должен уйти, хотя все у меня внутри противилось этому.

Тегид подошел ближе и, чтобы не говорить со мной сверху вниз, опустился на колени.

— Что не так?

Прежде чем я успел ответить, бычья шкура снова приподнялась, и вошел профессор Нетлтон. Он серьезно приветствовал Тегида и повернулся ко мне.

— Пора идти, — просто сказал он. Когда я не ответил, он продолжил: — Лью, мы, кажется, все обговорили. Ты согласился. Это необходимо сделать — и чем скорее, тем лучше. Промедление только усугубит ситуацию.

Тегид внимательно взглянул на маленького человека и сказал:

— Он наш король. Как Aird Righ, Верховный Король Альбиона, он имеет право…

— Пожалуйста, Тегид. — Нетлтон медленно покачал головой и сжал губы в решительную линию. Он подошел ближе и посмотрел на меня сверху вниз. — Никто не должен оставаться в Потустороннем мире. Ты знаешь, что Лью пришел найти Саймона и вернуть его, и он это сделал. Его работа здесь закончена. Пора домой.

Он был прав; я действительно знал это. И все же мысль об уходе ранила меня в самое сердце. Я не хотел возвращаться. Ну кто я там был? Никто. Посредственный студент-иностранец, аспирант, располагающий всеми атрибутами аспиранта: без друзей, без женской любви; якобы ученый, думающий только о том, как бы заполучить следующий грант и отложить день расплаты по счетам, с опаской наблюдающий жизнь за пределами Оксфорда.

Единственная реальная жизнь, которую я когда-либо знал, случилась у меня здесь, в Альбионе. Покинуть его означало бы умереть, а как я мог с этим смириться?

— У меня здесь остались незавершенные дела, — угрюмо возразил я. — Что-то еще я должен сделать, иначе зачем бы мне дали эту штуку? — Я помахал своей серебряной рукой. В полутьме хижины замысловатый узор на ее ладони светился золотом на фоне мягкой белизны серебра.

— Пойдем, — сказал профессор, наклоняясь, чтобы поднять меня. — Не усложняй ситуацию, она и так довольно сложная. Уйдем прямо сейчас и тихо.

Я с неохотой встал и пошел за ним из хижины. Тегид молча сопровождал нас. Посреди поляны пылал праздничный костер, пламя высоко вздымало искры в сгущающихся сумерках. Вокруг костра радовались люди; среди радостного шума до нас доносились обрывки песен. Не успели мы сделать и двух шагов, как нас встретила Гэвин с кувшином в одной руке и чашей в другой. За ней служанка несла тарелку с хлебом и мясом.

— Я подумала, ты, наверное, голоден и хочешь пить, — быстро объяснила она и начала наливать эль в чашу. Она протянула ее мне и сказала: — Извини, это все, что удалось спасти. Больше нет.

— Спасибо, — поблагодарил я. Взяв чашу, я задержал пальцы на ее руке. Гэвин улыбнулась, и я понял, что не смогу уйти, не рассказав ей, что у меня на сердце.

— Гэвин, я должен тебе сказать… — начал я. Но прежде чем я успел закончить, на нас набежала толпа ликующих воинов, требуя, чтобы я немедленно присоединился к ним на праздновании. Гэвин и служанку просто не заметили и смели в сторону.

— Ллев! Ллев! — скандировали воины. — Славься, Серебряная Рука! — Один из них сунул мне кусок мяса и не хотел убирать, пока я не откусил от него большой кусок. Другой увидел чашу у меня в руке и тут же налил из своей.

— Sláinte, Серебряная Рука! — кричали они и пили.

Они уже совсем было собрались уволочь меня к костру, но вмешался Тегид, объяснив, что я хочу побыть среди людей и порадоваться вместе с ними. Он замысловато попросил их охранять покой короля, убирая с дороги всех, кто может потревожить королевскую особу, начиная с них самих.

Воины покрутили головами и шумно разошлись. На их месте тут же возник Кинан.

— Ллев! — воскликнул он, хлопая меня по плечу здоровенной лапищей. — Наконец-то! Я искал тебя, брат. Выпей со мной! — Он высоко поднял чашу: — Пьем за твое царствование. Пусть твое правление будет долгим и славным! — С этими словами он попытался налить эль из своей чаши в мою и без того уже полную.

— И пусть наши чаши всегда будут полными! — добавил я, поскольку в этот момент эль перелился через край и плеснул мне на руку. Кинан рассмеялся. Мы выпили и, прежде чем он успел наполнить мою чашку, я передал ее Тегиду.

— Честно говоря, я думал, что эль у нас давно кончился, — сказал я. — Оказывается, кое-что еще осталось.

— Это последний, — заметил Кинан, заглядывая в свою чашу. — А когда этот кончится, придется подождать, пока распашут поля и вызреет зерно. Но в этот день, — он снова засмеялся, — в этот день у нас есть все, что нам нужно! — Кинан с его огненно-рыжими волосами и голубыми глазами, сияющими от восторга и выпитого, был настолько полон жизни — и так счастлив после ужасных событий последних дней — что я громко смеялся вместе с ним, хотя на сердце у меня лежал камень.

— Я тебе больше скажу, брат, мы свободны и живы!

— Вот за это и выпьем! — вскричал Кинан. Он обнял меня и стиснул в потных объятиях. Мы постояли, прижавшись друг к другу, и я про себя попрощался со своим братом по мечу.

К нам подошли Бран и несколько Воронов; они приветствовали меня как короля, поклявшись в своей вечной преданности. И пока они были заняты этим, подошли два вождя, Калбха и Кинфарх.

— Привет тебе, — сказал Калбха. — Пусть твое правление продолжится так, как началось.

— Да преуспеваешь ты во всем, — добавил Кинфарх, — и пусть победа увенчает каждую твою битву.

Я поблагодарил их и, извинившись, посмотрел вслед уходящей Гэвин.

Калбха перехватил мой взгляд и сказал:

— Иди к ней, Лью. Она ждет тебя. Иди.

Я быстро отошел.

— Тегид, ты с Неттлсом готовите лодку. Я сейчас подойду.

Профессор Нетлтон взглянул на темнеющее небо и сказал:

— Иди, если нужно, только поторопись, Лью! Время-между-временами ждать не будет.

Гэвин я перехватил уже между домами.

— Идем со мной, — быстро сказал я. — Нам надо поговорить.

Она ничего не ответила, но поставила кувшин и подала руку. Я повел ее между скоплением хижин к периметру краннога. Мы прошли в тени вдоль деревянной стены крепости и вышли к берегу.

Гэвин молчала, пока я пытался найти нужные слова. Теперь, когда я добился ее внимания, оказалось, что я не знаю, как начать разговор. Она смотрела на меня большими темными глазами, в угасающем свете ее льняные волосы мерцали серебряной паутиной, кожа цветом напоминала слоновую кость. Тонкий торк сиял на шее, словно круг света. Воистину, она была самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо знал.

— Что случилось? — спросила она через мгновение. — Если тебя что-то гнетет, просто измени обстоятельства. Ты ведь теперь король. Тебе решать, как оно будет.

— Знаешь, — грустно сказал я, — есть на свете кое-что, чего даже король не в силах изменить.

— В чем дело, Лью? — спросила уже с тревогой.

Я колебался. Она шагнула ко мне, ожидая ответа. Я смотрел на нее, такую прекрасную в угасающем свете.

— Я люблю тебя, Гэвин, — сказал я.

Она улыбнулась, глаза смеялись.

— Ты поэтому такой несчастный? — легко сказала она и обняла меня. — Я тоже тебя люблю. Теперь можем побыть несчастными вместе.

Я почувствовал ее дыхание на лице. Больше всего мне хотелось взять ее на руки и поцеловать. Я просто сгорал от желания. Вместо этого я отвернулся.

— Гэвин, я прошу тебя стать моей королевой.

— Сколько бы раз ты не просил, я неизменно отвечу «да», как уже тысячу раз отвечала в сердце.

Ее голос… В этом голосе я мог бы жить. Я готов был полностью потерять себя в нем, и всю оставшуюся жизнь наслаждаться лишь красотой этого голоса. Во рту у меня пересохло, и я изо всех сил пытался проглотить комок, внезапно возникший у меня в горле.

— Гэвин… Я…

— Лью? — Она услышала отчаяние в моем тоне и забеспокоилась.

— Гэвин, я не могу… не могу быть королем. Я не могу просить тебя стать моей королевой.

Она отступила на шаг.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что не могу оставаться в Альбионе. Мне надо идти. Я должен вернуться в свой мир.

— Не понимаю…

— Мне здесь не место, — начал я, тоже плохо понимая, но, начав, уже боялся остановиться.

— Это не мой мир, Гэвин. Я плохо поступил, когда пришел сюда; у меня нет права быть здесь. Собственно, я и пришел сюда только из-за Саймона. Он…

— Саймон? — спросила она, с трудом произнося непривычное имя.

— Сион Хай, — объяснил я. — В нашем мире его зовут Саймон. Он пришел сюда, а я пошел за ним, чтобы забрать его обратно. Теперь я сделал все, что должен был сделать, и мне пора уходить. Сейчас, сегодня вечером. Я больше не увижу тебя…

Гэвин молчала; но я видел, что она не поняла ни слова из того, что я говорил. Я глубоко вздохнул и продолжал.

— Все беды, случившиеся здесь, в Альбионе, — все смерти и разрушения, гибель бардов, войны, разруха в Придейне… в общем, весь тот ужас, который мы видели, — во всем виноват Саймон.

— Ты хочешь сказать, что все это сделал Сион Хай? — недоверчиво спросила она.

— Я, наверное, плохо объясняю, — сокрушенно признался я. — Но это так и есть. Спроси Тегида; он скажет то же самое. Сион Хай принес с собой мысли, нездешние, злые и хитрые, он отравил ими весь Альбион. Мелдрин ему поверил, и посмотри, к чему это привело.

— Я не очень тебя понимаю. Знаю только, что Альбион не разрушен. И уж тем более, не уничтожен, — отметила Гэвин, — потому что ты был здесь, и ты остановил беду. Если бы не ты, Сион Хай и Мелдрин и дальше продолжали бы разрушать Альбион.

— Значит, ты понимаешь, почему я не могу допустить, чтобы это случилось снова.

— Я понимаю только одно, — твердо заявила она. — Ты должен остаться, чтобы это не повторилось. — Она заметила, что я не очень уверен в своем решении и продолжала убеждать меня. — Да, ты должен остаться. Ты король, это твое право и твоя обязанность. — Она обворожительно улыбнулась. — Твое место здесь. Ты будешь править и исцелять Альбион.

Она знала слова, которые я хотел услышать больше всего на свете, и она их сказала.

«Да, я мог бы остаться в Альбионе, — подумал я. — Мог бы стать королем и править вместе с моей королевой, с Гэвин... Профессор Нетлтон, конечно, ошибался; и Гэвин была права: как король, я должен следить за тем, как исцеляется Альбион. Я мог бы остаться!»

Гэвин ждала, склонив голову набок.

— Что ты скажешь, любовь моя?

— Гэвин, я останусь. Если есть способ, я останусь навсегда. Будь моей королевой. Мы будем царствовать вместе.

Она упала в мои объятия, и ее губы… теплые и мягкие. От аромата ее волос закружилась голова. Я крепко обнял ее и поцеловал; и продолжал целовать шею цвета слоновой кости, нежные веки, влажные губы, пахнущие медом и полевыми цветами. И она поцеловала меня.

Я мечтал об этом бесчисленное количество раз, я хотел этого. По правде говоря, мне ничего не хотелось больше, чем лежать с Гэвин... все равно где. Я прижимал к себе податливое тело и знал, что остаюсь, словно и не было у меня никаких сомнений.

— Подожди меня, — сказал я, выпуская ее из объятий.

— Куда ты? — удивленно спросила она.

— Неттлс уходит. Он ждет меня, — ответил я. — Нам надо попрощаться.

Глава 2. ТРИ ЗАДАЧИ

Я пробежал вдоль частокола. Тегид и Неттлс ждали в лодке. Я столкнул лодку и запрыгнул в нее; Тегид взялся за весла и поплыл через озеро. Вода была гладкой, как стекло, в сгущающихся сумерках последний свет глубокого синего неба красиво отражался в воде.

Мы причалили под Друим Вран и быстро вышли на тропу к священной роще Тегида. На каждом шагу мне казалось, что я нашел еще один аргумент в пользу того, чтобы остаться. Я не хотел уходить; мне казалось, что это неверное решение. Слова Гэвин стали лишь еще одной причиной не соглашаться со здравыми рассуждениями профессора Нетлтона. Так что ему придется принять мое решение.

В роще было тихо, закатный свет почти погас, когда мы вошли в святилище под покровом листвы. Тегид не терял ни секунды. Концом посоха он начал чертить на земле круг. Потом пошел посолонь, что-то напевая на Тайном Языке Дервидди торжественным голосом. По-моему, он обращался к Taran Tafod.

В моем мозгу теснились противоречивые соображения. В конце концов, я король. Я построил это место! И кто имеет право оставаться здесь, если не я? Но вот сказать об этом вслух я не решался. Стоя в тиши рощи, я смотрел, как Тегид готовит наш уход.

Завершив церемонию, бард вышел из начерченного круга и повернулся к нам.

— Все готово. — Он всматривался в меня, словно стараясь запомнить. Я видел печаль в его глазах, но он не позволил себе лишних слов. Расставание было для него слишком болезненным.

Профессор шагнул к кругу, а я продолжал стоять. Нетлтон оглянулся через плечо. Увидев, что я не рвусь присоединиться к нему, он сказал:

— Пойдем, Льюис.

— Я не пойду, — сказал я глухо. Кажется, я собирался сказать что-то другое, но слова сказались прежде, чем я успел их остановить.

— Льюис! — воскликнул профессор. — Подумай, что ты делаешь!

— Я не могу сейчас уходить, Неттлс. Возможно, потом…

Он схватил меня за руку и крепко сжал.

— Льюис, послушай меня. Внимательно послушай. Если ты любишь Альбион, то тебе придется уйти. Если ты останешься, ты можешь уничтожить все, что спас. Ты должен это понимать. Я же говорил: никому не позволено…

— А я все-таки рискну, — прервал я его.

— Да ведь это не твой риск! — сказал он слишком громко, или его слова так прозвучали в тишине рощи. В раздражении он поморгал за линзами своих круглых очков. — Подумай, что ты делаешь, Льюис. Ты достиг предела возможного. Твоя работа здесь закончена. А теперь ты хочешь перечеркнуть все, что сделал. Прошу тебя, Льюис, передумай.

— Время между временами, — тихо сказал Тегид.

— Я остаюсь, — резко сказал я. — Если уходишь, лучше уходи сейчас.

Видя, что он не может убедить меня, профессор отвернулся и быстро шагнул в круг. В тот же миг тело его стало бледнеть, он стал меньше ростом, как будто он вошел в длинный туннель.

— Прощай, Льюис, — с отчаянием проговорил он — Возвращайся как можно скорее. Я буду ждать.

— Прощай, друг! — проговорил Тегид.

— Прошу тебя, не откладывай надолго, — голос Нетлтона уже затихал. Фигура подрагивала, словно он стоял за стеной воды. Оправа очков сверкнула в последний раз, а затем он исчез. Слова его еще повисели в неподвижном воздухе, как быстро исчезающее предупреждение.

Тегид подошел и встал рядом со мной.

— Ну, брат, — сказал я, — придется тебе еще немного потерпеть меня.

Бард посмотрел на пустой круг. Казалось, он что-то видит в том, другом мире. Я ждал, что он заговорит, так и случилось. Тегид поднял посох.

— Альбион станет единым, когда Герой совершит подвиг и воцарится Серебряная Длань, — промолвил он твердым и уверенным голосом. Он напомнил мне слова из пророчества бенфейт. Он и раньше напоминал мне о них, но тогда я их не воспринимал. —Выбор сделан.

— А вдруг это неправильный выбор?

— Я всегда могу отправить тебя обратно, — ответил он, и я почувствовал облегчение в его голосе. Тегид тоже не хотел, чтобы я уходил.

— Ладно, коли так, — сказал я, и на сердце у меня полегчало. Действительно, ведь я могу вернуться, когда захочу, и вернусь, но только после того, как завершу все начатое. Но не сейчас; пока нет.

Я перестал об этом думать, успокоив совесть обещанием сделать это когда-нибудь потом; после всего, что я перенес, я вполне заслужил свой небольшой кусочек счастья. Кто будет это отрицать? Кроме того, сделать действительно предстояло еще очень многое. Хочу посмотреть, как пойдет выздоровление Альбиона. А потом, Гэвин…

Слух о нашей помолвке разлетелся по Динас Дуру быстрее копья. Мы с Тегидом прибыли в зал и окунулись в продолжающееся празднование, которое с наступлением темноты приобрело новую, почти головокружительную суету. Огромная комната, казалось, была наполнена светом и звуком: ревел огонь в очаге, на деревянных стенах понатыкали факелов; мужчины и женщины шумными группами толпились вокруг столбов.

Только начало зала, западный его конец, оставалось тихим и пустым, поскольку здесь главный бард положил Поющие камни в деревянный сундук на железной подставке — три воина охраняли главное сокровище Альбиона. Стражу время от времени меняли, так что обязанности распределялись между всем отрядом. Но чудесные камни и днем и ночью оставались под надежным присмотром.

Когда мы вошли в зал, шум усилился, и я быстро понял причину.

— Король! Король здесь! — крикнул Бран, созывая Воронов. Он высоко поднял чашу и воскликнул: — Пью за свадьбу короля!

— За свадьбу короля! — вскричал Кинан. Меня сразу окружили и оторвали от земли, на плечах воинов вынесли за порог и понесли по тропам Динас Дура, а толпа все росла и росла. Весь каэр видел, что происходит, и спешил присоединиться к нам.

В свете факелов и взрывах хохота мы наконец добрались до хижины, где поселились Гэвин с материю. Там компания остановилась, и Кинан, взяв дело в свои руки, крикнул, что король пришел забрать невесту.

Ската вышла и внимательно оглядела толпу.

— Моя дочь здесь, — сказала она, указывая на Гэвин, вставшую позади нее. — А где тот мужчина, который на нее претендует? — Ската сделала вид, что всматривается в людское скопище, словно пытаясь отыскать дурака, который осмелился заявить права на ее дочь.

— Он здесь! Вот он! — все заорали одновременно. И вдруг, все еще плывя над толпой, мне пришло в голову, что я вижу прелюдию к кельтской свадьбе, то есть к тому, чего не видел ни один ученый моего мира. Ну и ничего удивительного. В Альбионе знают не менее девяти различных типов брака, так что и я повидал лишь немногие.

— Пусть мужчина, который хочет взять мою дочь в жены, объявит себя, — сказала она, сложив руки на груди.

— Я здесь, Ската. — Воины опустили меня на землю, и толпа образовала проход к дверям хижины. Гэвин ждала меня в конце тропы, по сторонам которой выстроились, словно на страже, чуть ли не все обитатели Динас Дура. — Перед тобой Ллев Серебряная Рука. Я пришел потребовать твою дочь себе в жены.

Гэвин улыбалась, но не сделала даже попытки подойти ко мне. Вместо нее вперед вышла Ската и встала между нами. Она приняла угрожающий вид и придирчиво осмотрела меня с головы до пят, словно кусок изъеденной молью ткани. Под ее пристальным взглядом мне стало не по себе. Окружающая толпа во весь голос рассказывала Скате о моих несравненных достоинствах — реальных и воображаемых.

Наконец Ската объявила, что женихом довольна и подняла руку.

— Не вижу на тебе никакой вины, Ллев Серебряная Рука. Но если ты ждал, что я откажусь от такой дочери без достойного выкупа, ты просчитался.

Правильный ответ я знал.

— Видно ты и впрямь считаешь меня низким человеком, если думаешь, что я отберу у тебя дочь без достойного выкупа. Проси, чего хочешь, а я дам, что смогу. А еще ты, наверное, принимаешь меня за полного дурака, не способного оценить такой алмаз, как твоя дочь.

— Да, тут есть над чем подумать, — высокомерно ответила Ската. И хотя я принял ее ответ как часть ритуала, который мы исполняли, я почувствовал, что начинаю раздражаться из-за того, что она стоит у меня на пути.

— Я не собираюсь отказывать тебе в том, в чем ты нуждаешься. Проси, сколько хочешь, — предложил я. — Завтра на рассвете я приду, чтобы услышать твое слово.

Я выразился точно в соответствие с обычаем, так что мой ответ людям понравился. Ската склонила голову, внимательно выслушала одобрение окружающих и медленно кивнула.

— Быть по сему. Приходи на рассвете, и я решу, что ты за человек.

— Да будет так, — ответил я.

При этих моих словах люди опять начали выкликать здравицы, и меня унесло потоком одобрения обратно в зал. Так мы и вернулись под громкий смех и непристойные советы. Тегид проинструктировал меня, чего следует ждать утром.

— Ската должна выдвинуть требования, а ты должен выполнить их со всем тщанием. Не думай, что это будет просто, — предупредил Тегид. — Редкое сокровище без больших усилий в руки не дается.

— Но ты ведь будешь рядом, чтобы помочь, если что, — легкомысленно ответил я.

Он покачал головой.

— Нет, Лью; как Главный Бард, я не могу занять чью-нибудь сторону. Это ваши дела со Скатой. Ей будет помогать Гэвин, так что и ты сможешь выбрать кого-нибудь себе в помощь.

Я огляделся. Бран, ухмыляясь, стоял рядом — без сомнения, он бы мне очень пригодился, чтобы с честью пройти испытания.

— Бран — обратился я к нему, — поможешь?

Но вождь Воронов неожиданно покачал головой.

— Господин, если тебе нужна сильная рука на поле боя, можешь на меня рассчитывать, но это не мое дело. Думаю, Алан Трингад подойдет лучше.

— Дастун! — воскликнул Алан, едва заслышав его слова. — Эй, Дастун, ты где? Он тебе точно подойдет, господин. — Я обернулся и как раз заметил, как Дастун проталкивается сквозь толпу и скрывается в гуще людей. — Эй, а куда Дастун подевался? — крикнул Алан, изображая растерянность.

— Калбху возьми! — крикнул кто-то.

Я еще раздумывал над этим советом, когда другой голос ответил из толпы:

— Дубина! Речь о жене для Серебряной Длани, а не о лошади!

Тут же с сокрушенным видом вперед выступил Калбха:

— Это правда! Я плохо разбираюсь в невестах; а вот если тебе лошадь нужна, Лью, тогда, конечно, обращайся ко мне.

Я повернулся к Кинану, стоявшему рядом с отцом.

— Кинан! Ну уж ты-то не оставишь меня в беде, брат?

Кинан, приняв важный вид, склонил голову в знак согласия.

— Пусть даже все уйдут от тебя, Серебряная Рука, я тебя не оставлю. Даже если нам предстоит пройти через огонь, меч, козни бардов и коварство женщин — я твой!

Все засмеялись, и даже Кинан фыркнул в усы. Но его голубые глаза были смотрели прямо, а голос оставался тверд. Он обещал больше, чем я просил, и обещал от сердца.

Ночь в моей хижине прошла довольно беспокойно, я мало спал и встал задолго до рассвета, когда в лагере никто еще не шевелился. Пошел на берег озера, помылся и побрился. Вернувшись в хижину, долго выбирал одежду. Я хотел предстать перед Гэвин в лучшем виде. Светало. Я выбрал ярко-красный сиарк и штаны в желто-зеленую клетку. Надел великолепный пояс с золотыми дисками Мелдрона Маура и его же золотой торк, на пояс повесил золотой нож бывшего короля — все это мы нашли среди вещей Мелдрина. «Ты — законный преемник, так что это все твое, — сказал мне тогда Тегид. — У Мелдрина никаких прав на это не было, так что носи с гордостью, Лью. Ибо, надев их, ты вернешь им честь».

Вот я и носил все эти вещи и старался забыть, как совсем недавно Бешеный Пес расхаживал в них с важным видом.

Кинан зашел, когда я уже надевал сапоги. Видно, он тоже искупался и переоделся, а рыжие кудри расчесал и смазал маслом. Внимательно оглядев меня, он заявил:

— Выглядишь королем перед свадьбой, — одобрил он.

— Ты тоже хорош, — ответил я. — Боюсь. Как бы Гэвин вместо меня тебя не выбрала.

— Ты ел?

— Мне не до еды. Сейчас кусок в горло не полезет. Как я выгляжу?

Он ухмыльнулся.

— Я же сказал: как король перед свадьбой. И я не шучу. Достойно выглядишь. Пойдем, — он положил свою большую руку мне на плечо, — уже светает.

— Тут где-то рядом Тегид должен быть, — сказал я. — Давай сначала его найдем. — Мы вышли из моей хижины и двинулись в сторону зала. Солнце взошло, небо было ясным — ни облачка. День моей свадьбы будет солнечным, каким и должны быть все хорошие свадебные дни. День моей свадьбы! Слова показались такими странными: свадьба… жена…

Тегид проснулся и ждал нас у входа в свой домик.

— Я уже хотел идти будить тебя, — сказал он. — Как спалось?

— Никак, — ответил я. — Глаз не сомкнул.

Он кивнул.

— Ну, значит сегодня ночью будешь спать лучше.

— Ладно. А сейчас-то что?

— Если голодный, лучше поешь, — ответил бард. — Сегодня хоть и праздник, я сомневаюсь, что у тебя будет время поесть.

В зале мы нашли место у пустого стола и сели. Бран и Вороны присоединились к нам за столом. Было еще очень рано, но от вчерашнего ужина осталось немного ячменного хлеба, так что нашлось, что пожевать.

— Будет длинный день, — заметил Бран.

— А ночь еще длиннее, — пошутил Алан.

— Если тут рассиживать, они короче не станут, — сказал я, вставая.

— Готов? — спросил Тегид.

— Ты еще спрашиваешь! Да я всю жизнь ждал этого дня. Вперед, Мудрый Бард!

Воины начали подниматься и шумной ватагой вышли из зала. Впрочем, соблюдать тишину или придерживаться какого-то порядка никто и не собирался. Отряд в приподнятом настроении уже перебудил весь кранног. Праздник начался. Когда мы подошли к дому Скаты, нас уже сопровождало не меньше половины населения Динас Дура.

— Ну, вызывай, — сказал Тегид, когда мы подошли к двери.

— Ската, Pen-y-Cat из Инис Скай, — позвал я, — здесь Ллев Серебряная Рука. Я пришел выслушать твои требования и ответить на них.

Ската вышла из дома, в алой мантии и кремовом плаще поверх нее. За ней появилась Гэвин, и мое сердце замерло: невеста была в белом с золотом. Длинные волосы расчесаны до блеска, заплетены с золотыми нитями в длинную толстую косу. На тонких руках мерцали золотые браслеты. Поверх мантии накинут белый плащ из тонкой ткани, слегка собранный на обнаженных плечах, застегнутый большими золотыми брошами. По краям плаща идут две широкие вытканные золотом полосы, изображавшие лебедей с длинными шеями и причудливо переплетенными крыльями. Одеяние довершал узкий пояс, охватывающий тонкую талию. Пальцы в золотых перстнях, на запястьях браслеты из красного золота.

У меня перехватило дыхание, словно я взглянул на солнце, я не мог отвести взгляд. Мне еще не приходилось видеть ее такой красивой, да и вообще не приходилось видеть такой прекрасной женщины. Я просто забыл, что на свете может существовать подобная красота.

Однако Ската встретила меня суровым вопросом.

— Ты готов выслушать мои требования?

— Готов, — серьезно ответил я. Резкость ее тона сразу настроила меня на нужный лад.

— Мне потребны три вещи, — коротко заявила она. — Когда я их получу, ты получишь мою дочь в жены.

— Говори, чего ты хочешь, и ты это получишь.

Она медленно кивнула — трудно было представить, что за нарочитой строгостью кроется улыбка.

— Первое требование: дай мне полное море в пене с серебряным краем.

Люди молчали, ожидая моего ответа. Многие растерялись. Как можно более небрежно я ответил:

— Это легко, хотя ты можешь считать иначе.

Я повернулся к Кинану.

— Ну что, брат? Мы в нескольких днях пути от моря, и…

Кинан покачал головой.

— Нет. Она не моря хочет. Это что-то другое. На мой взгляд, задача невыполнимая. Это специально, чтобы ты мог показать способность преодолевать трудные препятствия.

— Ты хочешь сказать, что море надо понимать в символическом смысле?

— Море в пене… — Кинан наморщил лоб. — Что это может означать?

— Ската говорила о пене. По-моему, это важно… «Море в пене…» — я помолчал, отпустив сознание на свободу, чтобы оно справилось с задачей. «Серебряная нить»… О! Подожди! Я понял!

— Ну? — нетерпеливо подался ко мне Кинан.

— Это же пиво в серебряном кубке! Пиво пенится, как море, а чаша обвивает его, как нить.

— Ха! — Кинан ударил кулаком по ладони. — Вот и ответ!

Я повернулся к толпе позади меня.

— Бран! — позвал я. Вождь Воронов шагнул вперед. — Бран, принеси мне свежего пива в серебряном кубке. И поскорее!

Он тут же метнулся прочь, а я повернулся к Скате и стал ждать, пока Бран вернется с кубком пива.

— А вдруг мы ошиблись? — шепнул я Кинану.

Он отрицательно покачал головой.

— Хуже будет, если он пива не найдет. Боюсь, мы уже все выпили.

Вот об этом я не подумал. Но Бран не подведет.

Мы ждали. Толпа радостно гудела, переговариваясь между собой. Гэвин стояла хладнокровная и тихая, как статуя; на меня не смотрела, поэтому я не мог понять, о чем она думает.

Примчался Бран, и пиво, плескавшееся в серебряном кубке, действительно напоминало морские волны, плещущие о берег. Он передал мне кубок со словами:

— Все, что осталось. Да и то разбавленное.

— Ничего, сойдет, — сказал я и, взглянув на Тегида, стоявшего с непроницаемым выражением лица, подал кубок Скате.

— Ты просила море в пене, окруженное серебряной нитью.

С этими словами я вложил кубок в протянутые руки.

Ската взяла кубок и подняла его, чтобы все видели. Затем она сказала:

— Принимаю твой дар. Первое задание ты выполнил, но не думай, что также легко выполнишь и второе. Пытались люди и получше, да только все потерпели неудачу.

Я понимал, что слышу часть ритуала, и все-таки меня возмутили эти другие люди. Да как они смели! Я проглотил свою гордость и ответил:

— Я готов выслушать следующее требование. Возможно, мне выпадет успех там, где другие потерпели неудачу.

Ската царственно кивнула.

— Мое второе требование таково: дай мне одну вещь, которая заменит то, что ты хочешь забрать у меня.

Я сразу повернулся к Кинану.

— Это непросто. Гэвин для своей матери — целый мир, и какой тут символ?

Он потер подбородок и нахмурился, но я видел, что он наслаждался своей ролью.

— Да, это трудновато — дать взамен того, что ты отнимаешь, нечто столь же важное.

— Может быть, — предположил я, — нам нужно что-то, что символизирует для Скаты ее дочь. Как мед символизирует сладость, ну, что-то в этом роде.

Кинан оперся подбородком о ладонь и задумался.

— Сладкий, как мёд. . . сладкий, как мед… — бормотал он, думая. — Сладость и свет... сладкий, как орех…

— Стой! Что ты сказал?

— Сладкий как орех. Но я не думаю…

— Нет, до ореха. Что ты сказал перед этим?

— Э-э… Я думаю, что-то про сладость и свет. Свет, да! — Кинан с энтузиазмом кивнул, еще не понимая, к чему я веду. — Гэвин — свет ее жизни. Ты забираешь у нее свет и должен заменить его.

— Чем? — поинтересовался я. — Лампой?

— Может, лучше свечой, — уточнил Кинан.

— Свеча! Ароматная свеча из пчелиного воска!

Кинан счастливо ухмыльнулся.

— Сладость и свет! А что? Отличный выход!

— Алан! — позвал я, снова повернувшись к Воронам. — Найди мне свечу из пчелиного воска и тащи сюда.

Алан Трингад начал проталкиваться сквозь плотную толпу. Должно быть, он совершил набег на ближайший дом, потому что вернулся очень быстро, сунув мне в руки новую свечу. Я ее взял и протянул Скате со словами:

— Ты просила вещь взамен твоей дочери: эта свеча заменит тебе свет, который я хочу забрать у тебя. Она прогонит тени и наполнит тьму теплом и ароматом.

Ската подумала и взяла свечу.

— Принимаю твой дар, — сдержанно ответила она, подняв свечу над головой, чтобы все могли ее видеть. — Ты выполнил второе задание, но вот тебе мое третье требование, и я не думаю, что ты так просто с ним разберешься. Люди получше тебя пробовали и потерпели неудачу.

Я уверенно улыбнулся и повторил ожидаемый ответ.

— Тем не менее, я выслушаю твое требование. Возможно, я добьюсь успеха там, где другие потерпели неудачу.

— Тогда слушай мое последнее требование: дай мне то, чего не хватает в этом доме, сделай мне бесценный подарок.

Я озадаченно повернулся к Кинану.

— Что скажешь на этот раз? Опять невыполнимая задача? На первый взгляд звучит именно так.

— Вряд ли, — с сомнением произнес он. — Мы же справились с первыми двумя. Правда, здесь нечто другое.

— Чего же не хватает ее дому? Это может быть что угодно.

— Подарок, которому нет цены, — медленно повторил Кинан.

— Да. Она это подчеркнула: «Бесценный подарок…» Любовь? Счастье?

— Ребенок, — задумчиво предположил Кинан.

— Ската хочет, чтобы я подарил ей ребенка? Что-то я сомневаюсь.

Кинан нахмурился.

— Может, она как раз тебя хочет.

В голове у меня сверкнуло.

— Всё! Ответ готов!

— Что? — Кинан недоуменно уставился на меня.

— Чего не хватает этому дому, так это мужчины, зятя. Бесценный дар — это жизнь, конечно.

Кинан широко улыбнулся.

— Точно! А вы с Гэвин создаете богатство жизни. — Он подмигнул и добавил: — Особенно, если к этому прибавить несколько детей. Именно об этом она тебя и просит, Лью.

— Будем надеяться, ты прав. — Я глубоко вздохнул и повернулся к Скате, которая стояла и смотрела на меня. По-моему, ей доставляло удовольствие смотреть, как я мучаюсь над ее загадками.

— Ты просила у меня бесценный дар, и то, чего не хватает твоему дому, — начал я. — Мне кажется, в твоем доме не хватает мужчины, а цены не имеет жизнь. — С этими словами я опустился перед ней на одно колено. — Поэтому, Pen-y-Cat, я дарю тебе себя.

Ската просияла. Она положила руки мне на плечи, наклонилась и поцеловала меня в щеку. Подняв меня на ноги, она сказала:

— Принимаю твои дары, Ллев Серебряная Рука. — Она повысила голос для тех, кто наблюдал за церемонией. — Да будет всем известно, что нет для моей дочери лучшего мужчины, чем ты, ибо ты действительно преуспел там, где другие потерпели неудачу.

Она повернулась, подозвала к себе Гэвин и, взяв левую руку дочери, вложила ее в мою, а затем сжала обе наши руки в своих.

— Я довольна, — заявила она Тегиду. — Свадьбе быть!

Бард тут же шагнул вперед. Он трижды стукнул по земле ясеневым посохом.

— Слушайте Главного Барда Альбиона, — воззвал он. –С давних времен дервидди соединяли жизнь с жизнью ради продолжения нашего народа. — Он обернулся к нам и спросил: — Хотите ли вы соединить свои жизни?

— Таково наше желание, — ответили мы хором.

Ската передала кубок Тегиду. Он поднял его и сказал:

— Я держу в руках море, окруженное серебряной нитью. Море — это жизнь; серебряная нить — это граница мирского царства. Если вы хотите пожениться, то вам придется разделить между собой жизнь этого царства.

С этими словами он вручил нам кубок. Я протянул его Гэвин, и она выпила, а затем передала кубок мне. Я также сделал пару глотков очень водянистого пива и поднял голову.

— Сей напиток, — зычно провозгласил Тегид, — это жизнь, которую вы делите между собой, друзья мои. Жизнь! Выпейте же ее до дна!

Бран принес довольно объемистый кубок. Я глубоко вздохнул и снова взял кубок. Когда в меня больше не лезло, я передал его Гэвин. Она приняла питье и не отрывалась от него так долго, что я забеспокоился — надо же когда-то и передохнуть. Зато допив все до капли, она посмотрела на меня, и я заметил, что глаза ее разгорелись. Облизнув губы, Гэвин передала пустой кубок Тегиду, искоса взглянув на меня.

Тегид отставил кубок в сторону и спросил:

— Гэвин, у тебя готов подарок?

Гэвин глубоко вздохнула.

— Я не стану дарить тебе ни золото, ни серебро, ничего такого, что можно купить или продать, потерять или украсть. Взамен я дарю тебе свою любовь и свою жизнь, и дарю даром.

— Ты принимаешь сей дар? — спросил Тегид.

— Принимаю всем сердцем. И клянусь беречь это сокровище до конца моих дней.

— Каким знаком ты подтвердишь свое согласие?

Какой еще знак? Никто мне об этом не сказал. Мне нечего предложить Тегиду. Я бы растерялся, но Кинан шепнул мне на ухо:

— Предложи свой пояс.

Ничего лучшего мне в голову не пришло, поэтому я снял пояс и положил тяжелое золото на руки Тегиду.

— Я подтверждаю свое согласие этим поясом из чистого золота, — сказал я и, охваченный внезапным вдохновением, добавил: — Пусть его совершенство и ценность будут лишь небольшим знаком уважения, которое я испытываю к своей возлюбленной; пусть он обнимает ее прекрасную стать, как моя любовь, которая да пребудет с ней навеки, — истинная, бесконечная и нетленная.

Тегид кивнул и протянул пояс Гэвин. Она взяла его и прижала к груди. Мне показалось, или на глазах у нее выступили слезы?

Тегид важно произнес:

— Твой дар принят. А ты? Принимаешь ли ты свой подарок?

Не говоря ни слова, Гэвин обняла меня и поцеловала с такой страстью, что люди разразились аплодисментами. Она отпустила меня лишь тогда, когда ей уже нечем было дышать. Пламя в ее ясных карих глазах заставило меня покраснеть.

Тегид, широко улыбаясь, еще раз резко стукнул по земле посохом, потом поднял его и простер горизонтально над нашими головами.

— Итак, вы обменялись дарами любви и жизни. Пусть теперь знают все: Ллев Серебряная Рука и Гэвин — муж и жена!

Собственно, на этом церемония и завершилась. Народ приветствовал нас громко и с большим энтузиазмом. Со всех сторон на нас сыпались добрые пожелания. Свадьба закончилась; начался праздник!

Глава 3. ПРАЗДНИК

Людской водоворот пронес нас с Гэвин через кранног. Я почти сразу потерял из виду Тегида, Скату и Кинана; Брана и Калбху я тоже не видел. На пристани нас усадили в лодку и повезли вдоль берега озера, к полю, которое Ската присмотрела для игр.

Праздники часто сопровождаются состязаниями в мастерстве. Борьба и скачки, безусловно, являются фаворитами, играют в хёрли. В середине поля на насыпи стояли два кресла. Одно из оленьих рогов украшала белая бычья шкура, второе попроще — это для нас. Отсюда мы с Гэвин можем наблюдать за происходящим и награждать победителей. Сначала будут игры. Тем временем повара приготовят все для пира, а зрители и участники нагуляют аппетит. Бороться лучше натощак, а после нескольких чаш крепкого свадебного меда какие скачки? Никто и на лошадь не сядет.

Когда трибуна была готова, мы с Гэвин уселись и стали ждать, пока соберутся остальные. Ожидание не было мне в тягость. Впервые в жизни я чувствовал себя по-настоящему счастливым человеком.

Все, что я ценил в жизни, все, что знал о любви, я нашел здесь, в Потустороннем мире, в Альбионе. Зашевелилась совесть, и я вздрогнул. Да нет, ерунда, профессор Нетлтон, конечно, ошибался. С какой стати мне уничтожать то, что я любил? Я скорее жизнь отдам, чем покину Альбион сейчас.

Я взглянул на Гэвин и разулыбался от одного вида ее блестящих волос. Она почувствовала мой взгляд и повернулась ко мне.

— Я люблю тебя, душа моя, — прошептала она, а я ощутил себя человеком, всю жизнь прожившим в пещере и впервые вышедшим наружу, на ослепительный дневной свет.

Вскоре подошел Тегид. Гвион Бах нес его арфу, а второй мабиноги — посох

— Калбха там сейчас призы подбирает, — сказал нам Тегид.

— Призы? Ах да, для игр.

— Я знал, что ты об этом не подумаешь, — весело объявил он.

Калбха блестяще справился со своей задачей. Он пришел в сопровождении толпы носильщиков, тащивших разные ценные вещи. Некоторые даже несли вдвоем тяжелые плетеные корзины.

Подарки сложили у наших ног. Чего тут только не было! Новенькие копья с украшенными наконечниками и древками, прекрасные мечи, инкрустированные драгоценными камнями, щиты с серебряными и бронзовыми ободками, ножи с костяными рукоятками… Куда бы я ни посмотрел, везде громоздились чаши и кубки — медные, бронзовые, серебряные и золотые; деревянные чаши с искусной резьбой; чаши роговые с серебряными ободками, даже чаши из камня. А еще прекрасные новые плащи и пушистая белая шерсть. Браслеты из бронзы, серебра и золота блестели, как звенья драгоценной цепи, среди них попадались богато украшенные броши и кольца. В придачу ко всему этому великолепию рядом стояли три отличные лошади. Калбха не удержался и включил их в состав подарков.

Я уставился на сверкающую груду.

— Откуда ты все это взял?

— Оно твое, господин, — поспешно ответил он. — Не беспокойся, для такого праздника я отобрал самое лучшее.

— Благодарю тебя, Калбха, — с чувством ответил я, глядя на сокровища. — Вот уж услужил так услужил. Я и не догадывался, что настолько богат.

Глава 4. НОЧНОЙ ПОЖАР

— Пожар на западной стороне, — сказала Гэвин, наблюдая за дымным пятном, тянущимся в ночное небо. — Ветер принесет его к нам.

— Нет, если не будем медлить, — сказал я. — Иди в зал. Предупреди Тегида и Брана. Я вернусь, как только смогу.

Пока я говорил, послышался еще один тревожный крик: «Скорее, Лью!» Я поцеловал Гэвин и бросился прочь.

Пока я бежал к источнику огня, дым становился все гуще. Он пах горелым зерном. Запасы зерна! Если пожар не потушить, зима будет скудной и голодной.

Наконец я увидел желтые языки пламени, похожее на тучу листьев над крышами, услышал яростный рев огня и голоса: крики мужчин и женщин, плач детей. А сзади, со стороны зала взревел каринкс. Тревога! Злобное пламя тянулось все выше и выше, красно-оранжевое, зловещее на фоне черного неба. Динас Дур, наш прекрасный город на озере, ярко освещался огнем. Меня затошнило от страха.

Здесь сновали люди, они пробегали мимо меня с мрачными лицами. Некоторые тащили кожаные ведра, у других были деревянные или металлические тазы и котлы, но большинство мочило плащи в воде и пыталось сбить разрастающееся пламя.

Я тоже сдернул плащ и поспешил к ним. Дома стояли слишком близко друг к другу, их сухие крыши почти соприкасались. Стоило пламени тронуть их, и они вспыхивали, как трут. Пока я сражался с пламенем в одном месте, оно появлялось в другом. Если бы не подоспела помощь, мы потеряли бы все.

Сзади меня позвал Тегид.

— Тегид! Я здесь! — отозвался я. Вместе с ним прибежал король Калбха, и с ним полсотни воинов. Их сопровождали женщины. Вновь прибывшие тут же вступили в схватку с огнем.

— Где Бран и Кинан?

— Я отправил Кинана и Кинфарха на южную сторону, — объяснил Тегид. — Вороны на севере. Я сказал, что отправлю тебя к ним.

— Иди, Лью, — отрывисто сказал Калбха. — Мы здесь без тебя управимся.

Я оставил их биться с пожаром и побежал на помощь Воронам. Крыши хижин по сторонам уже тлели от падающих искр. Дым сгустился, стал едким и черным от сажи. Завидев группу людей, я позвал: «Бран!»

— Я здесь, господин! — раздался ответ, и из дыма возник человек. В одной руке Бран держал вилы, а в другой — плащ. Он был гол до пояса, кожа почернела от дыма; только глаза и зубы сверкали, как кусочки лунного камня. Пот лился с него ручьем, смывая грязь с тела.

— Тегид решил, что тебе может понадобиться помощь, — объяснил я. — Как здесь?

— Мы пытаемся не пустить огонь дальше на восток. К счастью, ветер за нас, — сказал он, а затем добавил, — но Кинану и Кинфарху придется потруднее.

— Тогда пойду к ним, — сказал я и снова поспешил прочь. Я свернул, пересек мост, встретив трех женщин, каждая из которых несла по два или три младенца, а перед собой гнали табунок маленьких детей, испуганных и плачущих. Одна из женщин в спешке споткнулась и чуть не наступила на упавшего ребенка. Маленький мальчик лежал на бревнах и плакал. Я подхватил ребенка, и малыш от удивления тут же замолчал. Рядом возникла Гэвин, помогла женщине встать и одним быстрым движением взвалила на плечо младенца.

— Я отведу их в безопасное место! — уже уходя, бросила она мне. — А ты иди, куда шел.

Я помчался дальше. Кинфарх стоял, как командующий во время наступления. Я побежал к нему, сбрасывая плащ.

— Я здесь, Кинфарх, — сказал я. — Что надо делать?

— Эти дома уже не спасти, но… — Он прервался и отдал приказ людям, сдирающим горящую солому с крыши деревянными граблями и длинными железными крюками. Часть крыши провалилась внутрь, взметнув сноп искр, и люди поспешили к следующей хижине. — Так вот, — продолжал он, — эти дома погибли, но если ветер будет устойчивым, мы постараемся сдержать огонь.

— Где Кинан?

— Был здесь, — король оглянулся через плечо. — А сейчас не вижу.

Я побежал дальше между горящими зданиями. Пламя дышало на меня жаром, слева и справа тлели развалины.

Из клубов дыма вылетел всадник. Лошадь хрипела. Он накинул ей плащ на голову и уводил из огня. Сразу за ним скакали еще четверо мужчин на испуганных лошадях, у всех головы укутаны плащами. На кранноге держали лишь несколько лошадей и коров; остальные располагались на лугу под стеной хребта. Но тех, кого мы разместили в Динас Дуре, потерять не хотелось бы.

Я помог мужчинам провести лошадей по узкой дороге между горящими развалинами домов и сараев. Там, где становилось пошире, я оставил их и вернулся. В дыму было плохо видно. Прикрыв нос и рот нижней частью сиарка, я нырнул в дым и сразу оказался на относительно чистом месте. Здесь было много людей, и очень жарко. Я словно в печь попал.

Кинан с десятком воинов и людей с топорами яростно рубил деревянную стену. Они пытались создать противопожарную полосу, чтобы пламя не добралось до частокола. Тридцать человек в мокрых плащах сдерживали подступающее пламя, а еще больше людей с ведрами тушили тлеющие угли. Серые хлопья пепла падали с неба грязным снегом.

— Кинан!

Заслышав мой голос, он опустил топор.

— О, Ллев! Прекрасная брачная ночь у тебя выдалась, — сказал он и продолжил рубить.

Я осмотрел разрушенную огнем стену.

— Думаешь, такой полосы хватит?

— О да, не сомневаюсь, — сказал он, отступая от стены, чтобы посмотреть на свои труды. — Сейчас, вот эту стену завалим, тогда точно хватит. — Он выкрикнул команду. — Валите ее, ребята!

К вершине стены тянулись веревки с крючьями. Часть стены закачалась, но пока стояла.

— Тяните! — крикнул Кинан, хватая ближайшую веревку.

Я схватился за другую. Мы тянули, бревна стонали.

— А ну, вместе! Навались!

Балки вздохнули, а затем с треском поддались. На месте стены возникла прореха, сквозь нее виднелось озеро.

— Эти дома стоят слишком близко! — Кинан махнул топором.

Его люди набросились на три дома, еще не тронутых пламенем. Я схватил грабли и начал сдирать тлеющую солому с ближайшей крыши. Связки солома полетели вниз, и я принялся затаптывать угольки.

Покончив с одной крышей, я перешел к следующей, а потом еще к одной. Руки болели, глаза слезились. Я надышался дымом. Горящие угли застревали в полах сиарка, поэтому я снял его, и теперь меня ничто не защищало от горящей соломы. Мне казалось, что кожа покрывается волдырями. Но я работал дальше, иногда с посторонней помощью, чаще один. Каждый делал все, что мог.

— Ллев! — Я услышал, что кто-то окликнул меня. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увернуться от пары длинных рогов, вынырнувших из дыма. Бык сорвался с привязи и теперь, ошалев от страха, метался среди горящих хижин, пытаясь найти родной сарай.

Схватив сиарк, я взмахнул им перед мордой быка. Он развернулся и побежал туда же, откуда пришел. Никто за ним не гнался. Хватало других дел.

Куда бы я ни посмотрел, всюду видел только новые очаги. Каждый новый мы встречали как могли, но каждый раз уже не с той энергией, что предыдущий. Мы уставали. Руки отяжелели и онемели. На теле было полно глубоких царапин и ожогов. Я не мог отдышаться; воздух свистел в горле. Тем не менее, я упрямо шел к новым и новым опасностям.

Я уже начал подумывать, что лучше бы сдать крепость огню, но тут появился Бран со своими Воронами и еще с десятками мужчин и воинов. Они придали нам новых сил. Разгребая солому, сбивая пламя, гася искры, задыхаясь, снова и снова, мы сражались с огнем. Время шло медленно, как во сне. Жар опалял мою кожу; дым старался забиться в нос, глаза слезились. Но я продолжал бороться. Постепенно огонь приглох. Меня коснулось дуновение холодного, чистого воздуха и я остановился. Вокруг меня стояла сотня мужчин, каждый сжимал в руках какой-нибудь инструмент, ведро или мокрый плащ. На грабли теперь в основном опирались, чтобы не упасть. А вокруг нас шипели медленно угасающие угли…

— Отлично поработали, — прорычал Кинан хриплым голосом. Он с недоумением осмотрел остатки своей обгоревшей одежды.

Я поднял голову. В призрачном рассветном свете Динас Дур выглядел как огромная куча обугленного дерева и дымящегося пепла.

— Я хочу посмотреть, что осталось, — сказал я Кинану. — Отправь людей искать раненых.

— А я тут присмотрю, — сказал Бран, покачнувшись от усталости. Но я знал, что он не успокоится, пока все не уляжется. Пусть делает, что считает нужным, не мне его учить.

В мрачных рассветных сумерках мы с Кинаном медленно брели через опустошенный каэр. Повреждения были серьезными. Западная часть крепости уничтожена почти полностью.

Нас встретил Калбха. Он занимался созданием временного хранилища для спасенных запасов продовольствия, а также подновлял загоны для лошадей и крупного рогатого скота, пока их не отправили на пастбище на лугах.

— Кто-нибудь пострадал? — спросил я.

Калбха покачал головой.

— Ожоги и прочие несерьезные повреждения, — ответил он. — Нам повезло.

Мы оставили его работать и продолжили путь, пробираясь сквозь дымящиеся обломки. В центре небольшой площадки, образованной обгоревшими остатками трех домов, мы нашли Тегида и нескольких женщин; они занимались ранеными. Бард, почти черный от дыма и сажи, стоял на коленях над дергающимся телом и наносил мазь из глиняного горшка. На земле вокруг лежало еще несколько человек: некоторые задыхались и стонали или пытались встать; другие лежали неподвижно, закутанные с головы до ног в плащи. Среди них малыми размерами выделялись тела мертвых детей. Вот тут на меня и обрушилась вся тяжесть огненной напасти. Я пошатнулся, и Кинан поддержал меня.

Встретили Скату, живую, хотя и сильно усталую. Когда прозвучала тревога, она организовала осмотр каждого дома на западной стороне. Почти все были на свадебном пиру, но некоторые, особенно матери маленьких детей, уже легли спать. Ската будила их и выводила сквозь дым и пламя в безопасное место, возвращаясь снова и снова, пока не стало слишком горячо, так что спасти всех ей не удалось.

— Сколько? — хмуро спросил я. Она обернулась на звук моего голоса, а затем продолжила перевязывать обожженное плечо какого-то юноши.

— Было бы время, спасли бы больше, — сквозь зубы ответила она. — Но огонь пошел очень быстро… а эти ребята спали. — Она показала на закутанные трупики. — Они так и не проснулись, и теперь уже никогда не проснутся.

— Ската, — сказал я хриплым голосом, — просто скажи, сколько?

— Три пятёрки и еще три, — ответила она, а затем тихо добавила: — К вечеру будут еще двое или трое.

Подошел Тегид.

— Ужасная потеря, — пробормотал он. — Многие задохнулись в дыму. По крайней мере, это была милосердная смерть.

— Если бы не пир, — вставил Кинан, — все было бы гораздо хуже. Когда все началось, многие были в зале.

— А будь оно все иначе, вообще бы ничего не случилось, — проворчала Ската.

— Хочешь сказать, это не случайность? — Мне было не до загадок.

— Это поджог. — Кинан говорил уверенно. Тегид согласился с ним.

— Случайно сразу в трех местах не загорается: на стене, в домах и в загонах для скота. Это поджог.

С последними словами Тегида появился лорд Калбха.

— Ты считаешь, это чья-то злая воля? — переспросил он. — Да кто же на такое пойдет?!

— Может быть, их было несколько, — Кинан говорил хриплым, сорванным голосом. Он слишком много кричал сегодня. — Но кто бы это ни был, он хорошо знал свое дело. Если бы ветер переменился, с каэром было бы покончено, и жертв было бы намного больше.

Меня прошиб холодный пот. Я оглядел окружающих. Если среди нас поджигатель, я понятия не имею, кто это может быть. Тегида позвала одна из женщин, с которыми он пользовал раненых.

— Ни слова об этом, — приказал я остальным. — Но следствие мы проведем самое тщательное.

Ската вернулась к своим заботам, Кинан, Калбха и я пошли к Брану, разбиравшему с Воронами руины склада. Еще издали я увидел, как осторожно они поднимают обрушившуюся балки, надеясь найти людей под завалами.

Мы с Кинаном присоединились к ним. Подняли изрядно обгоревшую балку. Под ней обнаружилось тело мужчины. Его достали из-под обломков, вынесли, аккуратно положили и перевернули на спину.

Бран взглянул и склонил голову.

— Мне очень жаль, Кинан…

— Кинфарх! — крикнул Кинан, падая на колени. Он поднял тело отца на руки. Король Галанов слабо застонал, потом закашлялся, и из уголка его рта потекла тонкая струйка крови.

Калбха сдавленно вскрикнул. Я кивнул ближайшему ко мне мужчине.

— Приведи Тегида, — приказал я. — И побыстрее!

Тегид прибежал, взглянул на тело и приказал всем отойти.

Склонившись над Кинфархом, бард начал осматривать тело короля. Он осторожно ощупал его, ища наиболее тяжелые раны. Таковых, к счастью, не нашлось. Под грязным слоем пепла лицо Кинфарха была бледным, словно вылепленным из воска.

Кинан, ссутулив широкие плечи, сжал руку отца и пристально всмотрелся в бескровное лицо, словно желая вдохнуть в него жизненную силу.

— Он будет жить? — спросил он, когда Тегид закончил осмотр.

— У него внутреннее ранение, — ответил бард. — Не могу сказать.

Едва он произнес это, как нас позвали.

— Пандервидд! Ллев! Нужна ваша помощь!

Мы обернулись и увидели бегущего к нам воина.

— Что такое, Пебин? — спросил я. — Что еще случилось?

— Господин, — задыхаясь от бега, ответил Пебин, — я пошел в зал, чтобы сменить стража… — Он замолчал. — В общем, лучше вам самим посмотреть.

Глава 5. ХОРОШИЙ СОВЕТ

— Я побуду с отцом, — сказал Кинан. — Идите.

— Отнесите Кинфарха ко мне в хижину, — приказал бард. — Сьонед присмотрит за ним.

Мы с Тегидом отправились вслед за Пебином к залу. Тут и там еще дымились угли, но люди уже приступили к уборке. Они шли от берега и тут же включались в работу.

Перейдя мост, мы подошли к группе низких круглых домов, скрывавшихся в тени большого зала. Если не считать запаха дыма, пропитавшего все в крепости, сюда огонь не добрался. Все казалось безопасным и надежным.

— Оставайся здесь, Пебин, — приказал я воину. — Никого не пускай. — Я последовал за Тегидом внутрь. Даже в тусклом свете я увидел, что железный постамент перевернут, а деревянный сундук с Поющими Камнями исчез. Подойдя ближе, я рассмотрел два тела у западной стены, а потом и третье лицом вниз на земляном полу. Никто из них не шевелился.

Я нагнулся и потряс за плечо ближайшего мужчину. Никакой реакции. Он был безнадежно мертв.

— Этот из военного отряда. — Я видел его раньше, но не знал имени.

— Крадавк, — мимоходом заметил Тегид, наклонившись, чтобы рассмотреть лицо мужчины.

Рука у меня стало мокрой и липкой. Затошнило.

— Ему затылок раздавили, — пробормотал я.

Тегид подошел ко второму мужчине и прижал палец к его горлу.

— Мертв?

Он ответил кивком и сразу повернулся к третьему воину.

— И этот тоже?

— Нет, — ответил Тегид. — Этот еще жив.

— Кто он?

В этот момент мужчина застонал и закашлялся.

— Это Горев. Помоги мне вынести его наружу.

Мы с Тегидом осторожно вынесли человека из зала и аккуратно уложили на землю.

Тегид повернул голову Гореву набок. Сбоку от виска над правым глазом чернел огромный синяк.

Воин застонал.

— Горев! — громко и твердо позвал Тегид.

Воин открыл глаза, но сказать ничего не смог, только опять застонал.

— Отдыхай. Тебе помогут, — сказал Тегид.

— Они… ушли… — прохрипел Горев, совсем слабо, едва слышно.

— Кто? — немедленно спросил Тегид.

— Камни… украдены…

— Мы знаем, Горев, — ответил я. Глаза раненого воина затрепетали. — Кто это сделал? Кто на тебя напал?

— Я… кого-то видел… Я думал… — Горев вздохнул и закрыл глаза.

— Имя, Горев! Скажи нам имя. Кто это сделал?

Бесполезно. Он снова потерял сознание.

— Сейчас больше ничего не узнаем, — сказал Тегид. — Помоги отнести его в мою хижину.

Пебин смотрел на Горева широко раскрытыми глазами. Он не двинулся, чтобы нам помочь, пока я не тронул его за плечо и не приказал поднять раненого. Мы отнесли Горева в хижину Тегида. Там уже ждали Кинан и Бран. Сьонед, женщина очень сведущая в целительстве, присматривала за тяжелоранеными. Она тут же постелила на землю еще один плащ, и мы уложили Горева рядом с Кинфархом.

— Идите, я за ним присмотрю, — сказала Сьонед и мы вышли из хижины.

— Кто мог это сделать? — растерянно спросил Пебин.

Действительно, кто? На данный момент погибло двадцать человек и, скорее всего, за ними последуют еще несколько, половина каэра разрушена, а Поющие Камни украдены. Нам нанесли жестокий и хорошо рассчитанный удар. Я решил еще до захода схватить злодеев. Подозвав Брана и Кинана, я сообщил им о краже.

— Вот вам и причина пожара. Они подожгли каэр, чтобы украсть Поющие Камни. Горев и другие стражи не смогли им противостоять.

— Сокровище Альбиона украдено… — задумчиво проговорил Бран. — Что со стражами?

— Двое убиты на месте; Горев пока жив. Возможно, он что-нибудь скажет.

Кинан прищурил голубые глаза и процедил:

— Кто бы ни был этот нападавший, он — мертвец.

— Надо искать следы. Тогда мы узнаем, сколько их было.

— Один человек или сотня, — пробормотал Кинан, — мне все едино.

— Бран, — сказал я, направляясь к холлу, — поднимай отряд. Займемся поисками прямо сейчас.

Вожак Воронов убежал, а мы с Кинаном пошли обратно в зал. Вскоре прозвучал сигнал боевого рога, и на зов начали стекаться Вороны: Гаранау, Дастун, Найл, Эмир, Алан. С ними прибыла Ската. Все собрались вокруг холодного очага.

— На нас напали, — я рассказал о нападении во время пожара. — В результате двадцать человек мертвы, много раненых, среди них Кинфарх и Горев. Поющие Камни украдены. — Люди взволновано заворчали. — Мы поймаем тех, кто это сделал, — пообещал я, и меня поддержали. — Выступаем немедленно. — Я повернулся к Брану. — Готовьте лошадей.

Бран вместо того, чтобы немедленно исполнить приказ, быстро переглянулся со Скатой, но я так и не понял смысла этого взгляда.

— Есть вопросы? — осведомился я.

— Все будет исполнено, господин, — ответил Бран, касаясь тыльной стороной ладони лба. Махнув рукой отряду, он выбежал из зала. Вскоре Кинан, Ската и я остались одни.

— Мне очень жаль, Кинан, — сказала Ската, касаясь руки мускулистого воина.

— Я заплачу долг крови, Pen-y-Cat, — тихо ответил он. — Даже не сомневайся. — В его голосе звучала понятная боль.

Повернувшись ко мне, Ската предложила:

— Господин, позволь мне повести отряд.

— Благодарю, Pen-y-Cat, — отказался я, — но это мое дело. Ты нужна здесь. Тегиду понадобится помощь.

— Твое место тоже здесь, Лью, — напомнила она. — Самое время подумать не только о себе, но и о тех, кто от тебя зависит. Тебе нужно отдохнуть, — настаивала Ската. — Лучше бы ты остался и управлял своим народом.

Что бы она не придумала, меня это не касалось. Ярость душила меня, и не было никакого желания разгадывать загадки. Понятно же: люди совершили преступление против меня. Их надо поймать и наказать.

— Мне надо помыться, — проворчал я. — Холодная вода меня оживит.

Все болело, когда я тащился к себе в хижину. Искупаться и переодеться — вот и все, что мне нужно. От меня разило потом и дымом; в дюжине мест огонь подпалил волосы, а на штаны и сапоги больно было смотреть. В хижине я взял сменную одежду, кусок мыла и мочалку. Я шел через двор, когда Тегид вышел из своей хижины. Я пошел к нему.

— Горев может выкарабкаться, — сказал бард. — Когда он очнется, скажу больше.

— А Кинфарх?

— Смерть сильна, но Кинфарх может оказаться сильнее, — ответил бард. — Еще до захода станет ясно, чем кончится их поединок.

— А я до захода хочу поймать тех, кто это сделал, и вернуть Камни.

— Думаешь, тебе это под силу? — со странной интонацией спросил он.

— Конечно! Я король. Это мой долг. — Бард хотел было возразить, но я не желал ничего слушать. — Побереги дыхание, Тегид. Я ухожу с отрядом.

Я пересек двор и направился к пристани для лодок. На другом ее конце была расположена купальня. Сейчас там никого не было.

Я снял одежду. Вернее, то, что от нее осталось, и скользнул в воду; холодное прикосновение воды к моей обожженной коже напоминало бальзам. Я с удовольствием ухнул и поплыл, погрузившись в воду почти полностью.

Пока я мылся, солнце поднялось выше и разогнало туман. Я вымыл волосы и изрядно поработал мочалкой. Когда я окунулся, то почувствовал себя змеей, сбросившей старую кожу. Гэвин появилась на берегу, когда я уже стряхивал воду с волос.

— Ската рассказала, что произошло, — сказала она, стоя надо мной и скрестив руки на груди. На лице следы сажи, волосы спутаны и припорошены пеплом. Некогда белая мантия стала леопардовой — так испятнали ее ожоги.

Я выпрыгнул из воды как лосось. Это же надо! За всеми этими хлопотами я и думать забыл, что я теперь женатый человек, и дома меня ждет жена.

— Гэвин, мне очень жаль, я совсем забыл…

— Она сказала, что ты намерен уехать, — холодно продолжала она. — Так вот тебе мои слова: если тебя действительно заботит твой народ и то, что случилось сегодня ночью, никуда ты не поедешь!

— Но я король, — настаивал я, — это мой долг.

— Если ты и впрямь король, — сказала она, подчеркивая каждое слово, — оставайся здесь и веди себя как король. Управляй своим народом. Восстанавливай крепость.

— А Поющие Камни? А враги?

— Для этого у тебя есть воины и их командиры. Они справятся и без тебя. Именно так должен поступить настоящий король.

— Нет, это мое дело, — упрямо ответил я, подходя.

— А вот и нет! Твое дело — оставаться со своими людьми. И виду не подавать, что ты собирался гоняться за этими… этими cynrhon! — Она произнесла очень редко употребимое слово. В Альбионе я слышал его только однажды; а уж такой рассерженной я Гэвин не видел вообще никогда. — Не забудь: ты король, а значит, заведомо выше всяких врагов.

— Конечно, Гэвин, только я…

— Вот и докажи, что ты король! — отрезала она. — Ты кого собрался ловить? Короля воров? Тогда, конечно, тебе лично придется заняться этим!

— Нет, но… — начал я, но меня попросту оборвали.

— Послушай меня, Лью Серебряная Длань: если ты позволишь врагам помешать тебе править, значит, они сильнее, — и весь Альбион узнает об этом.

— Гэвин, подожди! Ты не понимаешь…

— Чего это я не понимаю? — уже по-настоящему взъярилась она. — Сомневаешься, что Бран будет служить тебе до последнего вздоха? Не веришь, кто Кинан гору свернет по твоему слову? Полагаешь, Вороны не стащат с неба луну и звезды, чтобы доставить тебе удовольствие?

— Послушай, королем сделали меня именно Поющие Камни!

— Не просто королем. Ты Aird Righ! Ты и есть Альбион. Вот почему ты никуда не пойдешь.

— Гэвин, пожалуйста, прояви благоразумие! — Наверное, я представлял собой жалкое зрелище, стоя по пояс в холодной воде, дрожа и стряхивая брызги, потому что она смягчилась.

— Ты ведешь себя как человек без власти, — сказала она, и я, пожалуй, начинал понимать ее логику. — Если ты король, любовь моя, то и будь королем. Покажи свою власть и мощь. Продемонстрируй мудрость: отправь в погоню Брана и его Воронов. Да. В конце концов, отправь Кинана, Калбху и Скату с сотней воинов. Да хоть всех! Но сам не ходи. Не становись тем, что хочешь уничтожить.

— Ты говоришь совсем как Тегид, — ответил я, пытаясь — неуклюже — поднять себе настроение. Нам обоим казалось абсурдным злиться.

— Тогда тебе надо лучше прислушиваться к своему мудрому барду, — властно ответила она. — Он дает хороший совет.

Гэвин стояла, скрестив руки на груди, и в ожидании моего ответа, смотрела грозно. Меня поколотили, и я это понимал. Она права: настоящий король никогда не стал бы рисковать честью своего суверенитета, преследуя преступников по всему королевству.

— Леди, ты меня упрекаешь, — сказал я, разводя руками. — А я стою тут, дрожу и мерзну. Я сделаю, как ты говоришь, только дай мне выйти из воды, пока я не замерз насовсем.

— Да я тебе и не мешаю, — сказала она, слегка изогнув уголки губ.

— Так тому и быть. — Я вылез из воды. Она нагнулась и встряхнула плащ, протягивая его мне.

Я повернулся к ней спиной, и она накинула плащ мне на плечи. Ее руки медленно скользнули у меня по спине, а затем обняли за талию. Я повернулся, обнял ее и прижал к себе.

— Промокнешь, — сказал я ей.

— Мне все равно надо мыться, — ответила она, затем все же оттолкнула меня.

— Я-то помылся, — ворчливо заметил я.

— А я — нет. — Она отступила еще на шаг.

— Подожди…

— Приходи домой, муж, — сказала она совершенно другим тоном. — Но прежде скажи Тегиду, что остаешься в Динас Дуре, и отправь Стаю Воронов исполнять твою волю.

— Гэвин, подожди, я пойду с тобой…

— Я буду ждать дома, муж, — позвала она, исчезая.

Я натянул штаны, сунул руки в рукава сиарка, схватил сапоги и поспешил к хижине Тегида, чтобы сообщить об изменившихся планах.

Глава 6. КИНАН ДВА ТОРКА

Перед дверями дома Тегида я покричал. Он вышел и показался мне старым и сгорбленным. Темные волосы поседели от пепла, глаза покраснели от дыма. Он так устал, что едва передвигал ноги. Совесть тут же напомнила мне, что я мылся, свалив на остальных большую часть работы.

— Мудрый Бард, — обратился я к нему, — я передумал. Останусь в Динас Дуре. Бран и Вороны справятся и без меня. Но Поющие Камни надо вернуть.

— Благоразумное решение, господин, — с удовлетворением кивнул Тегид.

— Да, мне уже говорили.

В этот момент меня окликнул Эмир Лидо. Он прибежал доложить, что отряд готов выступить.

— Пусть ждут возле зала, — приказал я. — Мы с Тегидом сейчас подойдем.

— Идем, — позвал я Тегида, — заодно съедим хоть что-нибудь, а потом уже выйдем к ним. Не стоит королю и его барду терять сознание от голода на глазах у всех.

Тегид заявил, что вполне доволен моими планами — они показывают, что я начинаю мыслить и поступать по-королевски. Мы съели по куску хлеба и запили сладкой водой, оставшейся от свадебного пира, а потом вышли к отряду.

Вороны, опаленные и грязные после ночного испытания, грузили в лодки последние припасы. Кинан стоял в нескольких шагах с копьями в каждой руке и смотрел на озеро.

Алан и Дастун увидели нас первыми и приветствовали. Бран доложил:

— Все готово, господин. Ждем вашего приказа.

— Я нужен здесь, отправитесь без меня. Задача простая: поймать этих мелких пакостников, я вам не нужен. Надеюсь, много времени у вас это не займет. Возвращайтесь поскорее.

Бран, явно довольный изменениями в плане экспедиции, просто ответил:

— Слушаюсь и подчиняюсь, господин.

Кинан, сдвинув брови, все так же смотрел на воду.

— Удачной охоты, брат, — сказал я ему.

Он коротко кивнул и забрался в одну из лодок. Остальные расселись по своим лодкам и отчалили. Однако не успели гребцы трижды махнуть веслами, как на берегу появилась Сьонед.

— Пандервидд! — позвала она барда.

— Что такое, Сьонед? — Тегид с беспокойством повернулся к ней.

— Он мертв, — поспешно сказала она. — Король Кинфарх умер, Пандервидд. Сейчас там с ним Элери. Он просто перестал дышать и… вот и все.

Тегид отвернулся от берега, хотел было уже уйти, но остановился, оглядываясь через плечо на уходящие лодки. Он даже собрался сказать что-то, но я заговорил первым.

— Иди, — сказал я ему. — Я сам скажу Кинану.

Главный Бард поспешил к воротам, а я приказал подойти той лодке, где сидел Кинан.

— Кинан, — сказал я, когда лодка подошла достаточно близко, — твой отец…

Он посмотрел вслед Тегиду и женщине-целительнице, подумал и сделал единственно правильный вывод.

— Отец умер?

— Да, брат. Мне жаль.

При моих словах Кинан встал в лодке так резко, что чуть не опрокинул ее. Гребцы подвели судно к пристани. Кинан выпрыгнул на берег и направился к воротам.

— Кинан, Вороны справятся и без тебя.

Он потемнел лицом и хотел возразить, но я держался твердо.

— Знаю, что ты чувствуешь, брат, но ты будешь нужен здесь. Твой народ теперь остался без короля. Твое место с ними.

Он отвел глаза, но я видел, что внутри него идет борьба.

— Отпусти их, Кинан, — призвал я. — Бран обойдется без нас. А мы должны остаться.

Кинан посмотрел на лодку, повернулся и, не говоря ни слова, поспешил к воротам каэра.

Бран крикнул с воды:

— Нам подождать его, господин?

— Нет, Бран, — ответил я. — Кинан не пойдет с вами.

Я понаблюдал, как лодки причалили к противоположному берегу. Вороны сели на коней; Бран взмахнул копьем и отряд двинулся вдоль озера. Я поднял свою новую руку и держал ее над головой, пока они не отошли подальше. Потом вернулся в зал. По правде говоря, втайне я радовался, что не ушел в поход. Просто устал так, что думать мог только о том, чтобы поспать.

Однако пока сон следовало отложить. Я вошел в дом Тегида и увидел Кинана у постели отца.

— Нечего тебе здесь делать, — устало сказал Тегид. — Иди, отдохни, Лью. Я позову, если понадобишься.

Я не хотел уходить, но бард крепко взял меня за плечо и подтолкнул к выходу. Я направился через небольшой дворик к своему дому, а потом вспомнил, что теперь у меня другой дом. Пришлось развернуться и пойти туда, где ждала меня Гэвин. Казалось, с нашей брачной ночи прошла вечность.

Жена ждала меня. Она тоже искупалась и надела новое белое платье. Волосы еще не высохли. Она сидела на кровати и расчесывала их деревянной гребенкой с широкими зубьями. Когда я вошел, она улыбнулась, встала и поцеловала меня. Затем, взяв мою серебряную длань обеими руками, подвела меня к кровати, сняла с меня плащ и уложила на толстый тюфяк. И сама легла рядом. Я обнял ее и тут же уснул.

Проснулся я разом, вдруг. В хижине было темно, и в каэре было тихо. Бледный лунный свет пробился из-под бычьей шкуры на двери. Гэвин тоже проснулась и положила свою теплую руку мне на затылок.

— Ночь еще, — прошептала она. — Ложись, спи.

— Похоже, я выспался, — сказал я, опираясь на локоть.

— Странно, но я тоже, — сказала она. — Ты голодный?

— Еще как!

— У нас осталось немного праздничного хлеба. И еще мед.

— Отлично!

Она поднялась и подошла к маленькому очагу. Я наблюдал за ней, изящной, как привидение в бледном лунном свете, вставшей на колени перед очагом. Через несколько мгновений вспыхнул желтый лепесток пламени и в очаге расцвел огонь. Помещение залил мерцающий золотой свет. Гэвин взяла кувшин медовухи, чашу и две небольшие ковриги хлеба. Устроившись на постели, она отломила краюху и скормила мне первый кусок.

Я, в свою очередь, отломил кусок и накормил ее. Мы доели первый хлеб, расправились со вторым, а затем вытащили пробку из медовухи и опять улеглись, чтобы спокойно потягивать прекрасный напиток, перемежая это занятие поцелуями, причем каждый следующий оказывался более страстным, чем предыдущий.

Нет, дальше ждать я решительно не мог. Отложив чашу, я притянул жену к себе. Она не возражала, мягкая, теплая, и мы отпустили наши тела на свободу. Я помнил, что моя серебряная рука холодная, поэтому изо всех сил старался не коснуться ей тела Гэвин — задача не из легких, поскольку мне хотелось бесконечно ласкать ее. Гэвин меня успокоила.

Встав рядом со мной на колени, она взяла мою серебряную руку и поднесла к губам.

— Теперь это часть тебя, — тихо сказала она, — а значит, и часть меня тоже. Она прижала блестящую руку к груди и стала греть ее теплом своего тела.

Нежность пронзила меня не хуже копья. Гэвин стала моей вселенной, и я растворился в ней без остатка.

Потом, так и не вылезая из постели, мы допили медовуху. Наша брачная ночь, хоть и прерванная пожаром, оправдала все наши надежды.

— Мне все кажется, что я и не жил до сей поры, — сказал я ей.

Гэвин улыбнулась и поднесла чашу к губам.

— По-моему, ночь еще не закончилась, — лукаво сказала она.

И мы снова занялись любовью, с той же страстью, но уже без спешки. Мы были целым миром, вселенной для самих себя. И спешить было некуда. Незадолго до рассвета мы уснули в объятиях друг друга. Я не помнил, как и когда закрыл глаза, зато запомнил тихое дыхание Гэвин у себя на щеке и тепло ее тела рядом с моим.

Ночь была короткой передышкой перед чередой забот и тревог последующих дней. Однако на следующее утро я встал, переполненный силой, готовый достойно встретить все, что пошлет судьба. Предстояла работа, и мне не терпелось заняться ей.

Тегида и мрачного Кинана я нашел в зале. Они обсуждали похороны Кинфарха. Кинан хотел вернуться со своими людьми в Дун Круах, и похоронить отца там. И уходить они решили не откладывая.

— Хотелось бы мне, чтобы все кончилось иначе, — проговорил Кинан хрипло. — Я бы с удовольствием остался и помог восстанавливать каэр.

— Я знаю, брат; я знаю, — ответил я. — Но у нас хватает рабочих рук. А я хотел бы пойти с тобой.

Дальше мы говорили о том, как и чем снабдить его отряд в пути. Из-за пожара и долгой засухи наши запасы были вовсе не такими, какими могли бы быть. Но я непременно хотел, чтобы Кинан в дороге, да и потом тоже, ни в чем не нуждался.

Лорд Калбха тоже собирался возвращаться в свои земли. Галанские фургоны уже грузились, а он наблюдал за погрузкой. Когда она закончилась, он вошел в зал и объявил, что готов тронуться в путь. Мы вышли во двор.

— Я сообщу, когда мы поймаем воров, — пообещал я.

— А до того дня, — серьезно ответил Кинан, — я не буду пить ни эля, ни меда, не буду зажигать огня в королевском зале. Дун Круах останется во тьме.

Галанские воины, слышавшие клятву Кинана, подошли поближе. Один из них выступил вперед.

— У нас будет король, который поведет нас домой, — сказал он. — Нехорошо возвращаться в наше королевство без короля, ведущего нас.

Тегид выслушал его, накинул на голову складку плаща и сказал:

— Твоя речь благородна. Есть ли у тебя знатный человек, достойный стать королем?

Галаны хором ответили:

— Есть, Пандервидд.

— Назовите мне его имя и приведите ко мне.

— Он стоит рядом с тобой, Пандервидд, — сказали они. — Это Кинан Мачэ и никто другой.

Тегид повернулся и положил руку на плечо Кинана.

— Есть ли что-нибудь, что мешает тебе занять трон отца? — спросил он.

Кинан провел рукой по своим жестким рыжим волосам и на мгновение задумался.

— Насколько я знаю, ничего не мешает, — ответил он наконец.

— Твой народ выбрал тебя, — сказал Тегид, — и я не вижу лучшего выбора. Как Главный Бард Альбиона, я возлагаю на тебя королевский сан, если ты согласен принять его.

— Приму. Со смирением, — ответил Кинан.

— Хорошо и правильно было бы провести соответствующую церемонию, — вздохнул Тегид, — но путь вам предстоит не близкий, и лошади не будут ждать. Поэтому возведем тебя в сан прямо сейчас.

За тем, как рождается новый король Галана, наблюдали Ската и Гэвин, а также король Калбха и люди Кинфарха. Тегид произнес нужные слова. Обошлись без долгих церемоний, действие немного притормозило, когда Тегид попытался заменить торк Кинана на тот, что носил Кинфарх.

— Золотой торк — символ твоего суверенитета, — торжественно произнес Тегид. — По нему все люди узнают, что ты король и заслуживаешь уважения и почестей.

Кинан согласился, но и свой серебряный торк снимать отказался.

— Я буду носить золотой торк, но и свой оставлю. Мне его отец дал.

— Обычай этого не запрещает. Носи оба. — С этими словами бард надел золотой торк на шею Кинана и, воздев руки, воскликнул: — Провозглашаю тебя королем Галан в Каледоне. Славен будь, Кинан Два Торка!

Народ посмеялся, не исключая и Кинана, однако с тех пор новый король с гордостью носил новое имя, как и два своих торка.

Я обнял его, вслед за мной Ската и Гэвин сделали то же самое — и мы попрощались. Кинан очень хотел вернуться на юг, чтобы похоронить отца и начать свое правление у себя на родине. Мы проводили его до Друим Вран и подождали, пока мимо нас проходили галаны. Когда последняя повозка преодолела гребень и начала долгий и медленный спуск, Кинан повернулся ко мне и сказал со вздохом:

— Я почти ушел, но все- таки еще здесь. Королевское бремя действительно тяжело.

— Сдается мне, что ты выживешь.

— Хорошо тебе говорить, — ответил он, — у меня-то нет такой красавицы, которая могла бы пойти за меня замуж. Придется нести бремя одному.

— Я бы вышла за тебя, Кинан, — улыбнулась Гэвин, — но у меня уже есть муж, Лью. Но мне почету-то кажется, тебе недолго страдать в одиночестве. Король с двумя торками будет желанным мужем.

Кинан закатил глаза и улыбнулся.

— Ох! Я король еще не больше одного дня, а коварные женщины уже замышляют лишить меня моего сокровища.

— Брат, — сказал я, — считай, что тебе повезет, если найдешь женщину, готовую выйти за тебя замуж без всякого выкупа. А хоть бы и десять торков, за хорошую жену не жалко.

— Наверное, ты прав, — признал Кинан. — Но пока я не найду женщину столь же достойную, как та, что досталась тебе, я, пожалуй, поберегу свое целомудрие.

Гэвин поцеловал его в щеку. Затем мы махали ему и долго наблюдали, пока он не догнал отряд и не занял место во главе своего народа. Гэвин молчала, пока мы ехали обратно к озеру.

Я повернулся к ней и сказал:

— Выходи за меня замуж, Гэвин.

Она рассмеялась.

— Но ты уже женился на мне, любимый.

— А мне хочется послушать, как ты еще раз скажешь это.

— Тогда послушай меня, Лью Серебряная Рука, — сказала она, выпрямляясь в седле и подняв голову. — Я выйду за тебя замуж сегодня, и завтра, и так каждый день, пока не кончится наше время.

Глава 7. ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОРОНОВ

Работа по восстановлению Динас Дура пошла дружно и стала быстро приносить плоды. Люди хотели уничтожить все следы пожара. Они представляли самые разные кланы, разные племена. Это были воины, фермеры, ремесленники, вдовы, сироты, беженцы — и все трудились, не покладая рук. Работая рядом с ними, я понял, что Динас Дур был для них больше, чем убежищем; он стал домом. Прежние узы и привязанности рушились, возникало новое родство; в совместной работе складывалось новое племя, совершенно особый клан, отличавшийся от других племен Альбиона.

Жизнь в кранноге, жестоко пострадавшем от огня, постепенно возвращалась к прежнему ритму. Тегид созвал своих мабиноги и возобновил ежедневные уроки, передавая молодежи знания бардов. Ската тоже собрала своих учеников, и тренировочный двор снова наполнился криками молодых воинов и стуком деревянных мечей по кожаным щитам. Фермеры вернулись к своим выжженным солнцем посевам, надеясь спасти хотя бы часть урожая теперь, когда засуха кончилась. Пастухи выгоняли стада на опять зазеленевшие луга.

Я наблюдал за ходом восстановительных работ и пришел к выводу, что люди решили как можно быстрее оставить позади недавний ужас и старались освободиться от ненужных воспоминаний, стремясь превратить Динас Дур в рай на севере. Но раны были слишком глубокими, и, несмотря на самоотверженный труд, понадобится немало времени, прежде чем Альбион сможет залечить раны. Поэтому, говорил я себе, мне нужно остаться, чтобы увидеть возрождение земли и людей. Да, впервые за последние годы мужчины и женщины смотрели в будущее не со страхом и отчаянием, а с надеждой.

Спустя несколько дней вернулись Вороны. Они привезли с собой одного-единственного пленника. Но люди все равно обрадовались.

— Вот видите, — говорили они друг другу, — никому не выстоять против Серебряной Длани! Мы победили.

Вороны везли угрюмого пленника. Его посадили в седле задом наперед, руки связали за спиной, а на голову накинули плащ.

— Приветствую Стаю Воронов! — крикнул я еще издали, едва первая лодка коснулась берега. — Вижу, охота оказалась успешной.

— Мы быстро управились, и приз хорош, — согласился Бран. — Но стоило дорого. Пусть Найл сам тебе расскажет.

— Как это случилось? — растерянно спросил я, увидев пропитанную кровью повязку под плащом Найла.

Ворон хотел отмахнуться — дескать, не стоит и говорить, но даже это скупое движение заставило его поморщиться.

— Я хотел как лучше, господин, ну и перестарался, — ответил он, стискивая зубы. — Больше не повторится, обещаю. Мне еще повезло; словил удар мечом, когда падал. Могло быть и хуже.

— Да уж, мог и головы лишиться, — добавил Алан Трингад. — Хотя, может, это и к лучшему было бы. Пока не решили.

Люди засмеялись, но в основном интерес у них вызывал пленник. Посыпались вопросы.

— Довольно неприятный тип, — сказал Бран. — Он решил умереть и хотел, чтобы мы сопровождали его.

— Взяли врасплох, — добавил Дастун, — иначе он наверняка постарался бы нас прикончить.

Только теперь я заметил, что и Дастун, и Эмир тоже ранены: Дастун держал руку на перевязи, а нога Эмира была забинтована чуть выше колена. Я спросил, как они получили ранения, и Дастун заверил меня, что заживет все намного быстрее, чем гордость их пленника, который никак не желал смиряться со своей участью.

— Могло бы быть и хуже, если бы он не поскользнулся на мокрой траве и не стукнулся головой, — добавил Гаранау; показывая, как это было. Люди опять засмеялись. Но засмеялись как-то нерадостно, скорее, от облегчения, и для того, чтобы унизить пленника. Никто не забыл недавних бед.

— Хорошо, что обошлось без потерь, — сказал я. — Вы рисковали и, конечно, заслужили награду, а мое уважение у вас и так есть.

Бран заявил, что ему хватит и последнего, но Алан возразил, что не отказался бы и от первого. Пленник, до сих пор хранивший упорное молчание, ожил. Извернувшись в седле, мужчина зарычал:

— Освободите меня, сукины дети! Тогда посмотрим, как вы со мной справитесь в честном бою!

При этих словах у меня похолодело внутри — не от его слов, конечно, а от того, что я узнал голос.

— Ну-ка, снимите его с седла, — приказал я. — И плащ заберите. Хочу посмотреть ему в лицо.

Вороны грубо вытащили пленника из седла и бросили передо мной на колени. Бран сдернул плащ. Конечно, я узнал его и, честно говоря, надеялся больше никогда не увидеть.

Паладир не сильно изменился с нашей последней встречи в ту ночь, когда он вонзил нож в сердце Мелдрона Маура. Правда, я потом видел его мельком на вершине скалы в Инис Скай, когда он бросил Гвенллиан на камни, но тогда я не успел его хорошенько разглядеть. Сейчас, глядя на него, я снова поразился его размерам: руки огромные, плечи широченные, а туловище больше похоже на ствол дуба. Даже такие крепкие воины, как Бран, Дастун и Алан Трингад, рядом с бывшим героем Придейна выглядели как-то несерьезно. Понятно, что без боя он не сдался, так что Вороны обошлись с ним, мягко говоря, сурово. На одной скуле иссиня-черный синяк, нос опух, нижняя губа разбита. Но менее высокомерным он не стал.

— Позовите Тегида, — распорядился я, не желая поворачиваться спиной к Паладиру. — Пусть придет поскорее.

— Главный Бард здесь, господин, — ответил знакомый голос.

Я обернулся и увидел Тегида и Калбху, стоявших в первом ряду. Они разглядывали Паладира, как редкостную зверушку. Впрочем, во взгляде Тегида читалось мрачное удовлетворение. А вот глаза Паладира вспыхнули злобой. Тегид повернулся к Брану:

— У него были Поющие Камни?

— Были, Пандервидд, — ответил Бран. Он кивнул Дастуну, тот снял с седла кожаную сумку и подал нам.

— Мы его поймали вместе с ними, — объяснил Гаранау. — А теперь рады вернуть на законное место в Динас Дуре. — Он открыл сумку и показал белесые камни, а потом передал сумку Тегиду.

— Он был один или с ним был кто-то еще? — спросил Лорд Калбха. Я внимательно следил за выражением лица Паладира, но оно не дрогнуло.

— Нет, господин, — ответил Ворон. — Мы прочесали местность и особое внимание обращали на следы. С ним никого не было.

— Приготовьте тюрьму здесь, на берегу, потому что я не позволю ему снова ступить на кранног. — Лорду Калбхе я сказал: — Отправь самого быстрого всадника в Дун Круах. Пусть скажет Кинану, что мы поймали человека, ответственного за смерть лорда Кинфарха, и ждем его возвращения. Справедливость должна быть восстановлена.

— Сделаю, Серебряная Рука, — ответил король Круина. — Он отправился недавно. Мы догоним его, прежде чем он доберемся до Дун Круах. — Калбха призвал одного из своих людей, и они ушли.

— Что ты намерен делать с Поющими Камнями? — спросил Тегид с сумкой в руках.

— Я придумаю место для их хранения, — ответил я. — В следующий раз их так просто не украдут.

Оставив пленника под охраной десятка воинов, Тегид, Калбха и Вороны вернулись со мной в зал. Я указал на очаг в центре большого помещения.

— Пусть Поющие Камни закопают под очагом. Если кто-то захочет в очередной раз их похитить, весь кранног будет об этом знать.

— Хорошо придумано, господин, — согласился Бран.

Принесли инструменты, с трудом подняли массивный очаг и вырыли под ним глубокую яму. Туда поместили дубовый сундук с Камнями, и вернули очаг на место.

— Пусть все люди видят, — заявил Тегид, воздевая руки. — Не было надежней фундамента чем тот, на котором стоит Динас Дур.

Я отправил Воронов отдыхать, а затем вызвал Скату и Гэвин в зал, где сообщил им, что негодяй, повинный в смерти Кинфарха, краже Камней и поджоге каэра, пойман.

— Это Паладир, — сказал я.

Гэвин охнула; лицо Скаты ожесточилось.

— Где он?

— При нем были Поющие Камни. Сомнений в его виновности нет.

— Где он? — повторила она вопрос голосом, в котором сквозила неприкрытая ненависть.

— Заперт на берегу, — ответил я. — Его будут охранять день и ночь, пока мы будем решать, что с ним делать.

Она развернулась и направилась к выходу.

— Ската, подожди! — окликнул я ее, но она даже не обернулась. Пришлось ее догонять. Так мы оказались возле импровизированной тюрьмы. Она ссорилась с охраной, требуя открыть дверь. Когда я подошел, охранники вздохнули с облегчением.

— Не надо, Pen-y-Cat, — сказал я. — Тебе нечего здесь делать.

Она вызверилась на меня.

— Этот ублюдок убил моих дочерей! На мне долг кроки! — Судя по всему, она собиралась взыскать долг прямо сейчас.

— Он никуда не денется, — я попытался успокоить ее. — Пусть пока побудет здесь, Pen-y-Cat. Я отправил сообщение Кинану, и мы устроим суд, как только он вернется.

— Я хочу видеть животное, которое убило моих дочерей, — настаивала она. — Хочу посмотреть ему в лицо.

— Еще увидишь, — пообещал я. — Скоро… просто подожди немного. Пожалуйста, Ската, послушай меня. Не надо ничего делать до возвращения Кинана.

— Но я должна посмотреть на него!

Я понял, что любые мои уговоры на нее не подействуют.

— Хорошо. — Я велел охранникам открыть дверь. — Выведите его.

Паладир вышел на свет. Руки связаны, на ногах цепи. Выглядел он уже не таким наглым, как раньше, во всяком случае, на нас смотрел настороженно. И, как выяснилось, не без оснований.

Быстрее, чем взмах кошачьего хвоста, нож Скаты метнулся к горлу Паладира.

— Мне доставит большое удовольствие выпотрошить тебя, как свинью, — процедила она, проводя ножом ему по горлу. Нож оставил на шее пленника тонкую красную дорожку.

Паладир напрягся, но не издал ни звука.

— Нет, Ската! — крикнул я, отталкивая ее. — Ты на него посмотрела, этого пока довольно.

Губы Паладира скривились в насмешливой улыбке. Ската тут же плюнула ему в лицо. Я ждал чего угодно, но бывший герой сумел обуздать свой гнев. Дрожа от ярости, он тяжело сглотнул и с ненавистью посмотрел на нее.

— Уведите! — приказал я стражникам и посмотрел, как Ската уходит, высоко подняв голову, с глазами, полными непролитых слез.

Кинан вернулся. Я созвал первый в своей практике суд. В прерогативу короля входило и вынесение приговоров. Ну уж если кому и нужен был приговор, так это Паладиру. И приговор мог быть только один — смерть.

Мой трон установили в западном крыле зала. Надев торк Мелдрона Маура и корону из дубовых листьев Великого Короля, я уселся на трон: Гэвин и Тегид заняли свои места — моя королева стояла рядом со мной, ее рука лежала на моем левом плече, а мой Главный Бард — справа от меня.

Когда все собрались, под звуки каринкса вперед выступил Пандервидд Альбиона. Накинув на голову полу плаща, он поднял посох.

— Люди Динас Дура, — звучно произнес он, — внимайте голосу мудрости! Сегодня король вершит суд. Его слово — закон, и Его закон — справедливость. Услышьте меня: нет иной справедливости, кроме слова короля. — Он трижды стукнул посохом о камень и повернулся ко мне. — Введите пленника! — приказал Тегид.

Толпа расступилась, и шесть воинов вывели Паладира вперед. По нему нельзя было сказать, что плен как-то повлиял на бывшего героя. Он выглядел все таким же надменным, самодовольно улыбался и шел с высокоподнятой головой. В плену он не растерял свою гордость. Он подошел к подножию трона и встал, расставив ноги, с ухмылкой на лице.

Бран не стал терпеть такую наглость. Вожак Воронов пару раз стукнул Паладира по коленям обухом копья и заставил опуститься на колени. Не сказать, что это существенно изменило поведение пленника; он по-прежнему смотрел на меня со странным пренебрежительным выражением. Может быть, так он проявлял свое мужество?

В зале воцарилась гробовая тишина. Все здесь знали, в чем обвиняют Паладира, и многие готовы были потребовать от него уплаты долга крови. Тегид холодно посмотрел на пленника, сжимая посох, как воин копье.

— Это двор Лью Серебряной Длани, Aird Righ из Альбиона, — произнес он властным голосом. — Сегодня тебе воздадут по справедливости, от которой ты так долго ускользал.

Когда Тегид назвал меня Верховным королем, Паладир перевел взгляд с барда на меня. Казалось, он несколько озадачен услышанным, и мне показалось, что в лице его впервые мелькнуло нечто похожее на страх. Или это было что-то другое?

Главный Бард, исполняя роль моего голоса, продолжил серьезно и строго.

— Кто подает жалобу на этого человека?

Несколько женщин — матери задохнувшихся младенцев — крикнули разом, а другие — жены погибших воинов — чуть позже.

— Убийца! — кричали они. — Я, я обвиняю его! Он убил моего ребенка! — Им вторили другие голоса: — Он убил моего мужа!

Тегид послушал возмущенные крики, а затем призвал к тишине.

— Мы услышали ваши обвинения, — сказал он. — Кто еще подаст жалобу на этого человека?

Ската, холодная и острая, как клинок у нее на боку, шагнула вперед.

— Он виновен в убийстве моей дочери Гвенллиан, Бенфейт из Инис Скай, я обвиняю его. За участие в убийстве моей дочери Гован из Инис Скай, я обвиняю его. — Она произносила слова с ледяной ясностью и большим достоинством; мне показалось, что она готовилась произнести свои обвинения множество раз, пока ждала этого дня.

Следующим вышел вперед Бран Бресал, и занял место рядом со Скатой.

— Я обвиняю его в краже Сокровища Альбиона и убийстве людей, охранявших сокровище.

Рядом с ними встал Кинан.

— Я обвиняю его в поджоге каэра, унесшем жизнь моего отца и жизни многих невинных мужчин, женщин и детей.

Он говорил очень резко и его слова вызвали у слушателей очередную вспышку ярости. Тегид терпеливо переждал голоса очень многих людей, стоявших в зале. Затем он снова попросил тишины.

— Мы услышали ваши обвинения. Третий раз и последний: кто еще подаст жалобу на этого человека?

Ему никто не ответил, и тогда встал я. Не знаю, уместно ли на суде говорить королю, но, честное слово, меня это мало беспокоило. Моя жалоба возникла раньше всех тех, которые мы уже услышали.

— Я обвиняю этого человека, — сказал я, ткнув пальцем ему в лицо. — Я знаю, что ты с помощью тех, кого уже нет среди живых, нашел и убил Фантарха, то есть хотел уничтожить Придейн. — По рядам собравшихся прокатился мрачный ропот. — Однако, я не могу доказать твое участие в этом гнусном деле, значит, не могу выдвинуть обвинение. — Подняв серебряную руку, я указал на Паладира. — Но я своими глазами видел, как ты убил Мелдрона Маура, Великого Короля, которому я наследую. Ты притворился, что раскаиваешься, и убил Великого Короля. В твоем предательстве и в убийстве, совершенном тобой, я обвиняю тебя.

Я сел. Тегид трижды медленно поднял и опустил свой посох.

— Против тебя, Паладир, выдвинуты тяжкие обвинения. Ты своей рукой убил своего короля Мелдрона Маура. Ты своей рукой убил Гвенллиан, Бенфейт из Инис Скай, ты нарушил древние законы защиты, правом которой пользовались все те, кто укрылся в этом королевстве.

В зале стояла удивительная тишина. Людей потрясла чудовищность преступлений Паладира. Но, судя по его виду, пленник если и раскаивался, то, казалось, не очень беспокоился о своей участи. Он упорно смотрел в пол перед ступенькой трона. Я подумал, что он давно смирился с наказанием, заслуженным столькими мерзкими поступками.

— За эти преступления, как и за те, которые ты совершил, служа Бешеному Псу Мелдрину, ты осужден, — заявил Тегид. — У тебя есть что сказать, прежде чем выслушаешь приговор короля?

Паладир оставался равнодушным, и я даже подумал, что он так и не заговорит. Но он медленно поднял голову и посмотрел Тегиду в глаза. Высокомерие не оставило его. Он сказал:

— Я услышал тебя, бард. Вы меня осуждаете, ну что же, это ваше право. Я этого не отрицаю. — Он перевел на меня глумливый взгляд, и желудок у меня сжался от дурного предчувствия. Не отводя глаз, Паладир сказал: — Ты говорил, что здесь, в этом зале, Верховный Король Альбиона. Если не соврал, давай испытаем его королевскую власть, которой он гордится. Слушайте меня все: я заявляю naud.

Слово долго висело в воздухе притихшего зала. Лицо Тегида побледнело. Остальные уставились на коленопреклоненного Паладира в полном изумлении. Не желая верить тому, что мы все слышали совершенно ясно, Тегид переспросил:

— Ты действительно заявляешь naud?

Видимо, Паладир и рассчитывал на подобный эффект. Он с трудом встал на ноги.

— Да! Вот я стою осужденный перед королем. И требую возмещения за свои преступления. Даруй мне это, если можешь.

— Нет! — раздался крик.

Я увидел Скату; она стояла качаясь, словно раненая копьем. Она снова закричала, и Бран, стоявший рядом, обнял ее — то ли для того, чтобы утешить, то ли для того, чтобы удержать.

— Нет! Не бывать этому! — снова закричала она. Лицо исказилось от ярости.

— Нет… — тихо простонала рядом со мной Гэвин. Губы у нее дрожали, глаза наполнились слезами. Она отвернулась.

Кинан, сжав кулаки, рвался вперед; Дастун, Найл и Гаранау с трудом удерживали его за плечи. Позади них толпа опасно качнулась вперед, требуя для Паладира смерти.

Тегид, неожиданно ставший грозным, приказал людям замолчать. Вороны сдержали людей, и они успокоились. Восстановив подобие порядка, Главный Бард наклонился ко мне, явно расстроенный.

— Я откажу ему, — сказал я.

— Ты не можешь. — Он явно думал быстрее меня.

— А мне плевать! Я не позволю ему избежать наказания.

— У тебя нет выбора, — просто сказал он.

— Почему, Тегид? — В отчаянии прошептал я. — Не понимаю. Придумай что-нибудь.

Он серьезно покачал головой.

— Сделать ничего нельзя. Паладир предъявил право на naud, и ты должен его удовлетворить, — объяснил он, — иначе власть в Альбионе перейдет в руки убийцы-предателя.

Тегид сказал правду. Требование науда было только отчасти просьбой о помиловании — это все равно, что уповать на милость суда. Но здесь дело в другом: этот удар был направлен в самое сердце суверенитета.

Заявляя право на науд, виновный не только взывал о милости, но и фактически перекладывал свою ответственность за преступления на самого короля. Конечно, король мог согласиться, а мог и отказать. Удовлетворение требования означало бы, что преступления как бы и не было: наказание, которого требовало правосудие, перешло бы на само правосудие. Естественно, такое возможно лишь в том случае, если правосудие вершит сам король. А вот если король откажет, виновному придется понести наказание, назначенное правосудием. Казалось бы, выбор прост, но, отказываясь удовлетворить право на науд, король фактически объявляет себя ниже преступника. Ни один король не унизит себя таким образом и не допустит, чтобы королевская власть была опозорена на глазах у всех.

Если посмотреть под правильным углом, эта обратная логика становится удивительно ясной. В Альбионе правосудие — не абстрактное понятие, касающееся только наказания за преступление. Для жителей Альбиона у правосудия всегда человеческое лицо. Если слово короля является законом для всех, кто находится под его защитой, тогда сам король становится правосудием для своего народа. Король — воплощение справедливости.

Привязка правосудия к личности означает, что виновный может предъявить королю иск, на который он не имеет права: науд. И как только он заявляет о своем праве, король в роли судьи должен продемонстрировать честность. Таким образом, справедливость — это совесть короля, то есть справедливость ограничена только личным представлением короля о себе как о короле. Заявление права на науд равносильно вопросу: насколько велик король?

Паладир решил подвергнуть меня испытанию. Если я откажу ему, значит, признаю, что мой суверенитет имеет границы. Более того, люди будут точно знать пределы моей власти, а ведь их не должно быть.

С другой стороны, если бы я оставил за Паладиром право на науд, я показал бы себя несравненно выше преступника. Ибо если моя власть способна пренебречь даже преступлениями Паладира, значит, я и в самом деле великий король. Будучи Aird Righ, моя королевская власть не имела границ. По сути, от меня потребовали взять его преступления на себя. Сделай я это, и тогда виновный может считать себя свободным.

Тегид, нахмурившись, словно это я во всем виноват, смотрел на меня.

— Ну что ты решаешь, Серебряная Рука? Каков будет твой ответ?

Я посмотрел на Паладира. Его преступления требовали наказания. Ни один человек не заслуживал смерти больше.

— Я предоставлю ему право на науд, — сказал я, чувствуя себя так, словно меня ударили ногой под дых. — Но ведь я могу поставить условие?

— Можешь, если это касается защиты твоего народа, — предупредил бард. — Других вариантов нет.

— Ну вот и хорошо. Отправим его туда, где он больше никому не сможет причинить вреда. Есть такое место?

Тегид прищурился.

— Тир Афлан, — с удовольствием произнес он.

— «Грязная земля»? Где это? — За все время моего пребывания в Альбионе я не слышал об этом месте.

— На востоке, за морем, — пояснил он. — Для рожденного в Альбионе это безрадостное и пустынное место. — Тегид позволил себе мрачную улыбку. — Возможно, Паладир предпочтет смерть.

— Быть по сему. Вот мое решение: пусть отправляется в Тир Афлан, и пусть сгниет там в муках.

Тегид выпрямился и повернулся к Паладиру. Он поднял посох и громко стукнул им об пол.

— Выслушайте приговор короля, — произнес он нараспев. — Ты заявил свое право на науд. Король удовлетворяет его.

Заявление произвело сенсацию. Возмущенные крики наполнили зал; кто-то рыдал, кто-то принял мое решение молча, играя желваками на скулах. Тегид призвал к тишине.

— По решению короля, ради защиты народа Альбиона, ты изгоняешься со всех земель, находящихся под его властью.

Лицо Паладира ожесточилось. Кажется, такого развития событий он не предвидел и сейчас лихорадочно продумывал свои действия. Наконец он решился и с вызовом спросил:

— Если все земли находятся под твоей властью, Великий Король — эти слова были насмешкой в его устах — куда же мне идти?

Хороший вопрос. Паладир не только был силен, как бык, он еще и думать умел. Если я Верховный король, значит, весь Альбион под моей властью. То есть на Острове Могучего или на любом из родственных ему островов ему нет места. Но у Тегида был готов ответ.

— Ты отправишься в Тир-Афлан, — ответил он. — Если там ты найдешь людей, готовых тебя принять, там и останешься. Но с того дня, как ты ступишь на земли Тир Афлана, возвращение в Альбион означает для тебя смерть.

Надо отдать ему должное, Паладир принял судьбу с ледяным достоинством. Он больше не сказал ни слова, и Бран с Воронами вывели его из зала. Тегид объявил суд завершенным. Люди мрачно потянулись из зала, ни одного довольного лица я не увидел.

Глава 8. КИЛЬЧЕД, ЗАМКНУТЫЙ КРУГ

На рассвете следующего дня Вороны покинули Динас Дур, сопровождая Паладира на восточное побережье. Оттуда его должны переправить через Мер Глас и отпустить на свободу на безлюдном берегу Тир Афлана. Кинан в гневе вернулся в Дун Круах. Наше расставание было невеселым.

Шли дни. Работы по восстановлению каэра продолжались. В горном лесу валили деревья, очищали и везли на берег озера; там их пилили и пускали на стены и крыши. Тростник для соломы нарезали и разложили на камнях для просушки. Горелые бревна убирали, готовили место для новых домов и складов; золу собирали, возили через озеро и разбрасывали по полям. Когда эта работа завершилась, выглядеть все стало совершенно иначе — валявшиеся повсюду обломки мучили меня сильнее, чем раны. Но постепенно Динас Дур восстанавливался, и я надеялся, что эта боль скоро пройдет. Тегида мучило другое.

Вороны избавились от Паладира, вернулись, и вот однажды вечером после ужина Тегид встал перед очагом. Народ, собравшийся в зале, решил, что бард хочет спеть и начали наперебой предлагать названия песен, которые они хотели бы услышать. «Дети Ллира!» — кричали некоторые; «Красный жеребец Риддерча!» предложил кто-то еще ко всеобщему одобрению; «Месть Груагача!» настойчиво выкрикивал кто-то, но его перебивали.

Тегид просто покачал головой и заявил, что не будет петь ни сегодня, ни в любой другой вечер.

— Почему? — У всех возник один и тот же вопрос.

Коварный бард ответил:

— Да не могу я думать о песнях, когда Три Прекрасных Царства Альбиона живут по отдельности, и нет короля, способного привести к единству разные племена!

Наклонившись к Гэвин, я сказал:

— Чую подвох.

Тегид ткнул в меня пальцем и заявил, что, как Aird Righ, я, безусловно, должен прежде всего думать о том, чтобы объехать мои земли и установить свою власть в королевстве.

— Конечно, — ответил я легкомысленно, — я все время об этом думаю. — Гэвин я прошептал: — Я же тебе говорил.

— И поскольку ты — Верховный Король, — объявил Главный Бард, возбужденно размахивая посохом, — ты просто обязан распространить славу своего правления на всех тех, кто собрался под твоей Серебряной Дланью. Таким образом, твое королевство будет включать в себя все земли Трех Прекрасных Царств. Каледон, Придейн и Ллогрис придут под твою суверенную власть. Все должны признать тебя королем, а ты должен получить почести и собрать дань со всего Острова Могущественного.

Людей слова Тегида застали врасплох. Да что там говорить, они и меня застали врасплох, но постепенно его логика стала до меня доходить. Столь важное объявление требовало определенной церемонности. А вот жители Динас Дура сразу поняли значение обращения Тегида.

Конечно, Главный Бард не первый раз использовал титул Aird Righ. Однако одно дело говорить это здесь, в Динас Дуре, среди своего народа, и совсем другое — пытаться вынести эту мысль за пределы хребта Друим Вран.

В толпе пронесся говор:

— Aird Righ! Лью Серебряная Рука — Верховный Король. Ты слышал? Главный Бард провозгласил нашего короля Aird Righ!

У Тегида была веская причина так говорить. Без сомнения, он старался укрепить суверенитет Альбиона. Затея, не лишенная смысла. И все-таки лучше бы он меня предупредил. Я не очень-то разделял его энтузиазм по поводу установления верховенства над всеми землями Альбиона, потому он и решил провозгласить Кильчед, Круг Земель, так, как он это сделал.

Мои опасения оставались со мной, а вот Бран, Стая Воронов и другие воины поддержали Тегида и громко заявили о согласии с ним. Они стучали чашами и хлопали ладонями по столам; в результате поднялся такой шум, что Тегид смог угомонить их только через некоторое время.

Пандервидд улыбался, наблюдая за переполохом, который он вызвал. Я почувствовал прикосновение прохладной руки к плечу и поднял глаза. Гэвин подошла и встала рядом со мной.

— Это теперь твое право, — сказала она, и ее теплое дыхание коснулось моего уха.

Когда шум поутих, Тегид продолжил, объяснив, что мой королевский поход должен начаться здесь, в Динас Дуре, среди своих подданных. И только потом, когда я буду готов, придет время отправляться в путешествие по всему Альбиону.

Тегид говорил хорошо. Я слушал вполуха, задаваясь вопросом, действительно ли, как он утверждал, такой план займет год и день — это же, скорее, поэтическая метафора, чем реальный расчет. Главное, это не прямо сейчас. Но в душе я уже прикидывал детали такого путешествия.

— Послушай, бард, — сказал я, как только мы остались наедине, — я не отказываюсь совершить Кильчедд, но ты мог бы сказать мне, что собираешься объявить об этом.

Тегид вскочил.

— Ты недоволен?

— Ой, да садись ты, Тегид. У меня и в мыслях не было обижаться на тебя, просто объясни, зачем ты это сделал?

Он расслабился и сел. Мы были вдвоем у меня дома. После свадьбы Гэвин и я предпочитали скромный однокомнатный домик шумному хаосу в зале.

— Твоя королевская власть должна быть объявлена перед народом, — просто сказал он. — Когда на трон вступает новый король, принято проводить Кильчед, обход Круга Земель. Кроме того, Aird Righ должен заручиться верностью других королей и их людей. Но сначала добейся того же от своих собственных вождей и членов клана.

— Это я понял. Меня интересует, когда мы покинем Динас Дур?

— Как только будем готовы.

— Но сколько это займет? Несколько дней? Неделю? Две?

— Думаю, не дольше. — Он помолчал, критически разглядывая меня. — Не тревожься, брат, все будет в порядке. Укрепим честь твоего имени и сделаем так, чтобы тебя знали по всему Альбиону.

— А тебе не приходило в голову, что некоторые прихлебатели Мелдрина все еще на свободе? Они ведь могут с тобой не согласиться.

— Вот поэтому Кильчед надо провести как можно быстрее. Любой сомневающийся должен быть убежден. И потому мы выступим в сопровождении конного отряда.

— И так целый год? Послушай, Тегид, если ты помнишь, я недавно женился, и надеялся некоторое время побыть дома.

— Но Гэвин поедет с нами, — быстро сказал он, — и вообще все, кого ты выберешь. Чем больше нас будет, тем сильнее нас будет уважать народ.

Похоже, Тегид уже видел наш поход великой демонстрацией важности и мощи. Этакое грандиозное предприятие…

— Кильчедд должен выглядеть очень убедительно! — заявил он с гордостью. — В Альбионе такого не видели со времен Деортаха Варваука. — Я сообразил, что для Тегида это значило намного больше, чем можно было предположить по его виду.

Ладно, подумал я, пусть делает, как хочет. После всех испытаний, выпавших на его долю по вине Мелдрина, он это заслужил. Да и я тоже, наверное…

Готовились спешно. Четыре дня спустя я увидел настоящий поезд из повозок, колесниц и лошадей. Оказалось, что все население Динас Дура хотело идти вместе с нами. Однако кто-то должен присматривать за полями и продолжать восстанавливать кранног. Многим хотелось побродить по Альбиону, но кому-то нужно убирать урожай и пасти стада.

В конце концов было решено, что Калбха останется в Динас Дуре, пока нас не будет. Мелдрин разрушил цитадель короля Круина в Блер-Кадлисе, поэтому быстро набрать нужное количество припасов, инструментов и провизии для начала восстановления его каэра все равно не удастся. Вполне логичным решением было оставить его на хозяйстве. Он хотел бы отправиться с нами, но согласился остаться, потратив время на заботу о делах своего народа.

Молодые воины нуждались в обучении, поэтому Ската тоже решила не прерывать занятия в своей школе. Три Ворона останутся с ней помогать в обучении молодых, а заодно чтобы защищать Динас Дур.

Накануне нашего отъезда Тегид созвал людей в зал. Когда все собрались, я занял трон и, вглядываясь в лица, выжидающе смотревшие на меня, почувствовал — не в первый раз — огромную тяжесть долга, лежащую на мне. Наверное, я бы испугался, но в то же время я ощущал столь же великую силу традиций, помогающую взять на себя бремя власти. До меня подобное же бремя выпадало нести и другим, так почему бы не справиться и мне? Их наследие продолжало жить в самом суверенитете.

Восседая на своем рогатом троне, я подумал, что вполне могу быть королем, даже Верховным королем, вовсе не потому, что знаю эту работу, и тем более не потому, что достоин занимать этот трон больше других, нет, потому лишь, что все эти люди верят в мой королевский сан. Вернее, люди верили в суверенитет и ради этого готовы были поверить и в меня.

Возможно, Главный Бард обладал властью передавать королевскую власть, но его сила исходила от народа. «Король есть король, — любил говорить Тегид, — но бард — это сердце и душа народа; он — их жизнь в песне и маяк, направляющий их шаги по путям судьбы. Бард — главный дух клана; он — связующее звено, золотая нить, связывающая прошлое с тем, что еще грядет».

Вот когда я начал понимать фундаментальные основы бытия Альбиона. Понял я и смертоносный замысел Саймона: разрушая суверенитет, он наносил удар в самое сердце Альбиона. Если бы ему удалось уничтожить королевскую власть и сам факт ее образования, Альбион прекратил бы свое существование.

— Завтра, — объявил Главный Бард, — Ллев Серебряная Длань покинет Динас Дур, чтобы совершить Кильчедд и получить клятву верности своих братьев-королей и племен Трех Прекрасных Царств. Однако прежде, чем отправится заслуживать уважение других, его собственный народ должен поклясться ему в верности и оказать честь.

Тегид поднял посох и трижды гулко ударил по полу. Он призвал всех вождей — будь то короли, знать или воины — оказать мне честь и принести клятвы верности. В мои обязанности входит их защита. Когда вожди закончили произносить клятвы, он преклонил передо мной колени и положил голову мне на грудь в жесте покорности и любви.

Один за другим, начиная с Брана Бресала, они предстали передо мной: Алан, Гаранау, Эмир, Дастун, Найл, Калбха, Ската, Кинан. За ними последовали несколько из тех, кто пришел в Динас Дур, спасаясь от грабежей Мелдрина, и, наконец, те, кто сдался после гибели Мелдрина. Меня глубоко тронули их клятвы. Удостоиться чести таких людей непросто. Своими клятвами они не только связали свою жизнь со мной, они связали меня с ними. После завершения церемонии я почувствовал себя королем как никогда раньше. И теперь мне хотелось повидать весь Альбион.

Мы перевалили Друим Вран как раз в тот момент, когда вставало солнце. Уже спускаясь по тропе, я остановился и посмотрел назад. Последняя повозка еще не покинула берег озера.

Если по предположению Тегида размер свиты повышал уважение к королю, то меня должны уважать все от мала до велика. Всего в нашем караване насчитывалось шестнадцать повозок с припасами и провизией, включая домашний скот (этакая подвижная кладовая) и запасные лошади примерно для сотни мужчин и женщин, идущих с нами в качестве поваров, лагерных рабочих, воинов, посыльных, охотников и скотоводов.

Возглавлял караван главный ворон Бран Бресал, рядом с ним Эмир Лидо вез огромный боевой каринкс. По правую руку от него на великолепном очень быстром жеребце ехал Алан Трингад. Далее следовал Пандервидд Альбиона в сопровождении мабиноги, а за ними — Гэвин на бледно-желтой лошади и я на чалой. А уж за нами шагал отряд, потом фургоны, выстроившиеся длинной вереницей.

Долину заливал солнечный свет, и она сверкала как изумруд. Я ощутил небывалый подъем при мысли о том, что вот, мне предстоит путешествие по этой необыкновенной стране, а рядом моя жена и верные товарищи. Я успел забыть, насколько прекрасным может быть Альбион: густая темная зелень заросших лесом долин и нежная пестрая зелень болот; ослепительная синева неба; серый цвет камня и глубокие коричневые оттенки земли; сверкающие серебро вод — все это разворачивалось перед моими глазами, заполненное золотым солнечным светом.

Во время своих скитаний я прошел много миль по этой земле, и все же она удивляла меня. Застенчивые белые березки на фоне зарослей зеленого падуба, или тень облаков, скользившая по далеким склонам холмов, заставляли меня задыхаться от восторга. Это было чудесно, особенно если помнить, что совсем недавно Альбион пережил огонь, засуху и долгую зиму. Земля пострадала от нашествия лорда Нудда и его орды демонов, а потом от грабежей Бешеного Пса Мелдрина. И все же она возродилась.

Воистину, я видел чудо. Не знаю, кто потрудился над обновлением этой земли, но нигде я не видел следов запустения или видимых напоминаний о недавно перенесенных страданиях. Возможно, это великолепие восстановилось само собой, а возможно, Альбион каким-то образом рождался заново с каждым новым рассветом. Казалось, что каждое дерево, холм, ручей или камень только что возникли в результате акта творения.

Через пару дней я уже насквозь пропитался восхищением — не только от окружающего, но и от всей вселенной. Меня приводили в восторг луна, звезды и темнота ночного неба. Будь я бардом, обязательно воспел бы то, что видел.

Чем дальше мы продвигались, тем сильнее на меня действовала красота окружающей земли. Я начал ощущать благолепие, исходящее от каждой ветки, от каждой травинки, за каждой из них виделось величие Творца. Мне казалось, что мир вокруг — всего лишь внешнее проявление невероятно мощной, глубоко укорененной в природу реальности, никак не попадавшей в поле зрения. Напрямую я не видел ее, но мог ощущать ее проявление во всем, чего касался взгляд. Тончайшие вибрации пронизывали воздух, иногда так звучали струны на арфе Тегида. Казалось, стоит вслушаться и мне станет доступна музыка сфер. Мне даже казалось временами, что я улавливаю фрагменты великой мелодии, нет, скорее, эхо звучания.

И все это благодаря Гэвин. Я настолько восхищался ею, что даже преисподняя Нудда показалась бы мне раем, будь она рядом со мной. Путешествуя по возрожденному великолепию Альбиона, я начинал понимать, что смотрю на мир другими глазами. Я больше не был странником, вторгшимся в чужой мир. Альбион стал моим домом. Да, я взял в жены женщину из Потустороннего мира. Только ведь и я уже не чужак здесь, я — король, Aird Righ. А кому принадлежит Альбион, как не Верховному королю?

Король и земля связаны таинственным образом. Причем не в каком-то абстрактно-философском смысле, а на деле, физически. Отношения короля со своей землей примерно такие же, как у мужа с женой — жители Альбиона даже говорили об этом как о браке. И теперь, когда я сам стал женат, я начал понимать — нет, чувствовать, пока еще не способный выразить словами эту истину, но уже ощущавший ее всеми костями скелета, древнюю, первобытную истину, для которой и названия-то нет.

Мой Кильчед стал походить на паломничество, очень важное духовное путешествие. Возможно, я пока не понимал его подлинного значения, а тем более его тонких последствий, но уже чувствовал, как неумолимую силу. И это не было мне в тягость. Просто я знал, что без нее уже никогда не смогу существовать.

Днем мы шли по местам, ярко освещенным солнцем. Его свет придавал великолепие всему, к чему прикасался, создавая мерцающие горизонты и сияющие виды со всех сторон. Ночью мы разбивали лагерь под огромной небесной чашей, усеянной звездами, и отправлялись спать под благословенные звуки арфы.

Первым пунктом нашего назначения стал Гвиндер Гвидд, каэр клана Ффотлае в Ллогрисе. С нами шли несколько людей из Ффотлае; им не терпелось узнать, удалось ли выжить их родичам.

Наш лагерь расположился на лугу возле стоячего камня под названием Карвден, Скрюченный Человек, который ффотлаэ использовали как место встреч. По лугу, окруженному рощами молодых деревьев, бежал бойкий ручей. Как только установили шатры, Тегид отправил Воронов гонцами, а мы стали ждать.

Прямо на лугу Тегид приказал сделать возвышение, на котором установили мой рогатый трон. На следующее утро, опять же по совету Тегида, мы с Гэвин надели наши лучшие одежды: Гэвин — белую рубашку с золотым поясом Мелдрона Маура, который я подарил ей, и небесно-голубой плащ; а я нарядился в алый плащ с золотой каймой поверх зеленого сиарка и синих штанов. Мой пояс украшали большие золотые диски, это не считая золотого торка и крупной золотой броши на плече. С ней пришлось повозиться, и без помощи Гэвин я бы не справился. Привык обходиться без правой руки, а к новой, серебряной, еще не приспособился.

Гэвин застегнула брошь и отошла на пару шагов, чтобы оценить, как я выгляжу. Подошла, поправила складки плаща и снова отошла.

— Ну как? Все на месте? — спросил я.

— Если бы я знала, что из тебя выйдет такой красивый король, я бы давно вышла за тебя замуж, — ответила она и поцеловала меня. Я почувствовал тепло ее тела и внезапно ощутил желание. Я прижал ее к себе… и тут зазвучал каринкс.

— Надо же, как точно Тегид выбирает время, — проворчал я.

— День только начался, любовь моя, — шепнула она и выпрямилась. — Люди идут, тебе надо подготовиться к встрече.

Мы вышли из шатра и увидели немаленькую толпу, направлявшуюся по лугу к камню Карвден. Пришли не только жители Гвиндер Гвидда и окрестных поселений — с ними были шестьдесят мужчин и женщин, остатки четырех или пяти племен. Ффотлае среди нас обрадовались родичам и разразились приветственными криками, а кто и плачем. Так что общий сбор пришлось отложить до того момента, как все успокоятся. Тегид приказал Эмиру еще раз протрубить в каринкс. Рев боевого рога ознаменовал начало торжественного заседания; мы с Гэвин заняли свои места: я на троне, а она рядом со мной, где ее невозможно было не заметить. Тегид хотел, чтобы люди сразу узнали в ней королеву и чтили в дальнейшем.

Жители Гвиндер Гвидда пришли посмотреть на это чудо, на нового короля и его восхитительную королеву. Они толпились рядом со свежим курганом, на вершине которого красовались мы с Гэвин. Ну а я наблюдал за ними. Многие из них пострадали — об этом говорило количество калек и шрамы от побоев и пыток. Несмотря на обновление земли, все выглядели изможденными.

Они старались, выбрали свои лучшие одежды, но все равно это были всего лишь хорошо выстиранные лохмотья. Мелдрину нужны были средства, вот их и заставили платить.

Главный Бард зычным голосом объявил всем и каждому о знаменательном событии. В Альбионе теперь новый Верховный король, и в настоящее время он совершает Кильчед, чтобы утвердить свое правление… и так далее.

У ффотлае на лицах читалась робкая надежда пополам с недоверием. Они привыкли, что их обманывают на каждом шагу, однако вели они себя уважительно и, казалось, были готовы поверить, но одного моего вида им было явно недостаточно. Ну что же, значит, придется завоевывать их доверие.

Когда Тегид закончил речь, встал я.

— Люди мои, — как можно более внушительно произнес я, — приветствую вас. — Я поднял руки так, чтобы солнце вспыхнуло белым огнем на моей серебряной руке. Это произвело впечатление, и все вытаращились на мою руку. Я подержал ее у них перед глазами, сгибая и разгибая пальцы; к моему удивлению, все попадали ниц и прижались к земле.

— Что это с ними? — шепнул я Тегиду, стоящему рядом со мной на возвышении.

— Мне кажется, они боятся твоей руки, — ответил он.

— Тогда придумай что-нибудь, Тегид. Скажите им, что я несу мир и благоденствие, ну, ты сам знаешь, что сказать. Постарайся, чтобы они поняли.

— Рассказать-то я им расскажу, — со вздохом ответил Тегид. — Но убедить их сможешь только ты.

Главный Бард поднял свой посох и начал объяснять перепуганным собравшимся, как следует почитать законного короля и как оказывать ему искреннее уважение. Он рассказал, что я рад их почтению и что теперь, когда Мелдрин побежден, им нечего бояться, поскольку новый король точно не тиран.

— Пообещай им корову, — прошептал я. — Нет, лучше две коровы. И быка.

— Это тебе надлежит получать от них подарки, — удивленно поднял брови Тегид.

— Да какие там подарки! Посмотри, у них же нет ничего.

— Но это же их земли…

— Две коровы, Тегид, и бык. Я серьезно говорю.

Бард подозвал Алана и что-то шепнул ему на ухо. Алан кивнул и поспешил прочь, а Тегид повернулся к людям, повелев им встать. По его словам, король узнал об их бедствиях во Дни Раздора, и намерен преподнести им подарок в знак дружбы и как символ процветания, которое обязательно придет теперь на их земли. Алан привел скот.

— Эти коровы из собственного стада Aird Righ. Да будут они началом ваших изобильных стад. — И он попросил вождя принять этот дар всему племени.

Среди ффотлае это вызвало неожиданное смятение; но один из членов клана быстро объяснил, что их господин убит, а вождь пошел служить Мелдрину.

— Знакомая ситуация. — Я повернулся к Тегиду. — Похоже, придется дать им вождя.

— Дадим, — ответил бард. Подняв посох, он сказал, что Верховный Король даст им нового господина. Он будет им вождем и будет присматривать за кланом от имени короля.

— Кого вы считаете достойным править Ффотлае? — спросил он. Последовало краткое обсуждение, в ходе которого высказывались различные мнения, но одно имя звучало чаще других и в итоге удовлетворило всех.

— Урддас! — послышались крики. — Пусть Урддас будет нашим вождем.

Тегид смотрел на меня, ожидая, что я одобрю выбор.

— Очень хорошо, — решил я, — пусть Урддас выйдет вперед. Давайте посмотрим на него.

— Урддас! — воззвал Тегид. — Выйди и предстань перед королем.

Толпа расступилась и вперед вышла худая темноволосая женщина. Она смотрела на нас довольно иронично и не без вызова.

— Тегид, — тихо сказал я, — мне кажется, что Урддас — имя этой женщины.

— Похоже на то, — ответил он шепотом.

— Я — Урддас, — назвалась женщина, рассеивая наши сомнения. Я посмотрел на Гэвин. Мою жену, кажется, забавляло наше легкое замешательство.

— Привет тебе, Урддас и добро пожаловать, — любезно предложил Тегид. — Люди решили, что ты будешь достойным вождем для них. Как полагаешь, клан будет тебя уважать?

— А куда он денется? — ответила женщина таким тоном, что я понял: ффотлае сделали правильный выбор. — Мне не привыкать, — добавила она, — я ведь и так стою во главе клана с тех пор, как погиб мой муж, Муром Ке. Если меня считают вождем, это отчасти мое право.

Говорила она совершенно не волнуясь, принимая общее решение по принципу «почему бы и нет?» В конце концов, видно было, что клану очень сильно досталось, но в ней говорили не злоба или гордость. Думаю, она просто хотела, чтобы мы понимали, как у них обстоят дела. Ее видимая грубость подходила гораздо лучше, чем приветливая двусмысленность. А уж как нелегко было управлять кланом при Мелдрине, я мог представить.

— С этого момента вот твой король, — сказал Тегид. — Признаешь ли ты его суверенитет, поклянешься в верности и заплатишь причитающуюся дань?

Урддас ответила не сразу — думаю, если бы она поступила иначе, я был бы разочарован. Но она окинула меня холодным, ироничным взглядом, как будто ее просили определить мою стоимость. Заминка, как я понял, вызвана тем, что она так и не смогла решить, что я за человек. Она посмотрела на животных, которых я подарил клану.

— Признаю его королем, — ответила женщина и внимательно посмотрела на Гэвин, как будто прикидывая: если такая потрясающая женщина согласилась стать королевой, значит, я что-то собой представляю, просто с первого взгляда это не так просто определить.

Тегид зачитал ей клятву верности, а по окончании женщина подошла ко мне, опустилась передо мной на колени и прижала голову к моей груди. Поднялась она под одобрительные крики Ффотлае. Она решительно приказала нескольким молодым людям забрать коров и быка, а то вдруг я передумаю.

— Урддас, — сказал я, когда она собралась вернуться на свое место. — Расскажи, как вы пережили это черное время. Я прошу тебя остаться после окончания церемонии и разделить со мной приветственную чашу.

— С удовольствием разделю чашу с Aird Righ, — с достоинством ответила она, и я впервые увидел ее улыбку. На лице выступил легкий румянец, и она подняла голову повыше.

— Хорошо придумал, — тихо сказала Гэвин, слегка поглаживая меня по шее.

— Небольшое утешение для вдовы, — проворчал я, — но это хоть что-то.

Предстояло решить еще некоторые проблемы, виной которым был, конечно, Мелдрин. С ними в конце концов разобрались, и Тегид завершил собрание, предложив людям принести простую клятву верности. Он объявил клан Ффотлае под защитой Aird Righ. Чтобы отметить это новое соглашение, мы устроили им пир, а на следующий день народ отправился обратно к Гвиндер Гвидду, громко восхваляя нового короля.

Я надеялся, что так будет и во всем Ллогрисе, но вскоре выяснилось, что некоторые ранее густонаселенные районы или кантрефы теперь оказались необитаемыми, заброшенными или разрушенными. Наши герольды разъезжали повсюду, забираясь в самые укромные места. Там, где находились выжившие — в Траэт Эуре, Силгври, Абер Арчане, Клифаре Книле Ардудви, Брин Ариене и других, люди узнавали, что прибыл новый король, Верховный Король! Мои посланцы приглашали на встречу, где король приветствует всех, кто признает его королевское достоинство.

Годы жестокости Мелдрина привели к ужасным изменениям в людях. Прекрасный народ Альбиона превратился в бледных, худых, изможденных призраков. У меня разрывалось сердце, когда я видел, как деградировала эта благородная раса. Зато, говорил я, мы наконец избавились от страха и страданий. Мужайтесь, говорили им, в Альбионе правит новый король; он пришел, чтобы установить справедливость на земле.

Мой Кильчед продолжался. Все мы прониклись ощущением, что несем народам радостные вести. Новости встречали с радостью. Многие просили разрешить им поехать в другие, отдаленные места, чтобы и там люди порадовались.

Мне доставляло огромное удовольствие видеть, как на лицах слушателей расцветали сначала робкие, а потом все более счастливые улыбки, когда они наконец понимали, что Мелдрин мертв, а его воинство пало. К людям возвращалось счастье, согнутые спины распрямлялись, а мертвые глаза оживлялись. Я видел надежду и мужество, возрождающиеся из холодного пепла.

Годовое колесо вращалось, времена года сменяли друг друга. Когда мы пересекли весь Ллогрис и повернули на Каледон, дни стали заметно короче. Зимовать мы намеревались в Дун Круахе, а потом, по весне, продолжать Кильчед. Я хотел домой, но Тегид сказал, что раз уж я начал, то не смогу вернуться в Динас Дур, пока Кильчед не будет завершен.

— Мы не должны бросать дело на середине, — настаивал он. — Так что Кинан обязательно поедет с нами, но только спустя Соллен, Сезон снегов.

Глава 9. АЛЬБАН АРДУАН. СОЛНЦЕСТОЯНИЕ

Мы прибыли в Каледон, когда погода окончательно испортилась. В ворота каэра мы входили под дождем, слушая завывания ветра. Какое же удовольствие было скинуть промокшие плащи и оказаться в тепле дружественного зала. Кинан и Галаны распахнули двери и пустили нас внутрь.

— Ллев! Гэвин! — восклицал Кинан, обнимая нас. — Mo anam! Мы уже несколько дней ждем вас! Ты заблудился?

— Гэвин, ты слашала? Он говорит, что я заблудился! Так вот, чтобы знал, Кинан Два Торка, что я своими ногами прошел по каждой дорожке, по каждой тропке в Ллогрисе и по большей части Каледона. Воистину, скорее олень заблудится в долине, чем Лью Серебряная Длань.

— Ах, Гэвин, — вздохнул Кинан, и я заметил, что он не убрал руку с ее плеча. — Зачем ты вообще вышла замуж за такого вспыльчивого человека? Надо было выходить за меня. А теперь тебе придется терпеть его всю жизнь. — Он сокрушенно покачал головой и цокнул языком.

Гэвин поцеловала его в щеку.

— Так уж получилось, Кинан, — вздохнула она. — Если бы я только знала...

— Все эти разговоры о браке неспроста, — заметил я. — Похоже, у тебя что-то на уме?

Здоровенный воин внезапно сделался застенчивым.

— Ладно, раз уж ты сказал… Знаешь, брат, я думаю, что нашел женщину, которая мне по вкусу.

— Знаешь, брат, — передразнил я его, — это еще полдела. — Она-то что думает об этом?

— Мы поговорили, — признался Кинан с необычной сдержанностью, — и она согласилась. Наша свадьба пройдет как раз при тебе.

— Лучше бы во время солнцестояния, — предложил Тегид, входя. Он, конечно, все слышал. — Очень благоприятное время — Альбан Ардуан.

— Добро пожаловать, Пандервидд, — воскликнул Кинан, схватив его за руки и обнимая, как брата.

— Что это за Альбан Ардуан? — растерянно спросил я. — Никогда о нем не слышал.

— Это, — объяснил бард, — когда одно солнцестояние из тысячи совпадает с полнолунием.

— И заходящее солнце, и восходящая луна одновременно стоят в небе, — подхватила Гэвин. — Им же тоже хочется посмотреть друг на друга. Так и случается, что в самый темный день сама тьма отступает.

Я с болью вспомнил, что Гэвин, как и ее сестры, когда-то была бенфейт в королевском доме. Теперь Гован и Гвенллиан мертвы. Из трех прекрасных сестер Инис Скай осталась лишь Гэвин.

— Вот поэтому, — продолжил Тегид, — время считается самым благоприятным для любого начинания.

— Ну, тогда за чем дело стало? Конечно, женись! — посоветовал я. — Уж тут-то тебе помощь не нужна. Но я бы очень хотел взглянуть на твою избранницу. — Мой взгляд скользнул по оживленному залу. — Но где же она, Кинан?

— Я уж думал, ты никогда не спросишь! — с облегчением воскликнул он, повернулся и указал на девушку, которая шла к нам с приветственным кубком.

Мы во все глаза разглядывали гибкую молодую женщину с молочно-белой кожей и бледно-голубыми глазами. Она несла большой кубок с элем. Длинные гибкие руки легко держали довольно обременительную ношу. Я сразу понял, чем она привлекла моего друга — волосы у нее были такими же огненно-рыжими, как и у него. Их было очень много, и сразу возникало желание зарыться в них. Она шла быстро, не спуская с нас глаз. В смелости ей не откажешь. На мой взгляд, очень хорошая пара для Кинана.

— Друзья мои, — возбужденно произнес Кинан, — перед вами Танвен, великодушная женщина, согласившаяся стать моей женой.

Она с улыбкой протянула чашу мне первому.

— Привет тебе, Серебряная Длань. — Голос девушки оказался на удивление низким. Увидев мое удивление, она застенчиво улыбнулась и сказала: — Нет, нет, мы никогда не встречались. Если бы так случилось, ты бы помнил. Но Кинан много рассказал о тебе, и мне кажется, что я знаю тебя, как собственного брата. Да и нет больше ни у кого в мире такой серебряной руки! — Она передала мне чашу и концами пальцем ухитрилась погладить мою серебряную руку.

Я выпил подогретое питье и вернул чашу Танвен. Она передала ее Тегиду.

— Привет тебе, Пандервидд, — сказала она. — Тебя бы я узнала и без твоего посоха. На свете есть лишь один Тегид Татал.

Тегид принял чашу, отпил и вернул, не отводя глаз от рыжеволосой Танвен. Ничуть этим не смутившись, она повернулась к королеве.

— И тебе привет, Гэвин, — тихо сказала она, — я ждала тебя с большим нетерпением. — Надо сказать, что с момента прихода в Дун Круах я слышала вокруг одни похвалы в адрес королевы. — Я очень надеюсь, что мы с тобой станем хорошими друзьями.

— Мне хотелось бы того же, — ответила Гэвин, принимая чашу. При этом жена улыбалась, но я заметил, как глаза ее сузились, словно она пыталась вспомнить, где и когда видела эту девушку.

Затем Танвен поднесла чашу к губам и сказала:

— Приветствую и добро пожаловать, друзья. Пусть во время вашего пребывания среди нас вы найдете все, что желаете, и пусть это пребывание будет долгим.

Все это совершалось под гордым взглядом Кинана. Очевидно, он хорошо ее обучил. Она знала нас всех и говорила прямо. Ее откровенная манера несколько озадачила меня, но я понимал, как она нравится Кинану; он не терпел жеманства.

Обслужив нас, Танвен пошла дальше, чтобы поприветствовать входившего Брана с его Воронами. Мы смотрели, как ее гибкая фигура скользит прочь. Кинан сказал:

— Не правда ли, красавица? Самый прекрасный цветок долины.

— Она чудо, Кинан, — согласился я. — Но кто она и где ты ее нашел?

— Она не впервые в королевском зале, — заметила Гэвин. — Ей уже приходилось преподносить приветственную чашу.

— Ты права, сестра, — гордо ответил Кинан. — Она дочь короля Эрколла, погибшего в битве с Мелдрином. Ее люди бродили по Каледону в поисках пристанища и набрели на нас. Я сразу понял, что она благородного происхождения. Из нее выйдет прекрасная королева.

Постепенно зал наполнялся людьми. К нашему приезду готовились, и как только Кинан подвел нас к нашим местам за столом, внесли еду. Мы ели и разговаривали до поздней ночи, наслаждаясь первой из многих приятных трапез у зимнего очага.

Зима в Дун Круахе прошла прекрасно. Когда светило солнце, мы скакали по туманным холмам или гуляли по берегам болот, распугивая тетеревов и куропаток.

Когда шел мокрый снег или мело с севера, мы оставались в зале и играли в брандуб, гвиддбвилл и другие игры, — как зимой на Инис Скай.

Что ни ночь, Тегид наполнял зал чарующей музыкой своей арфы. Приятно было сидеть в теплой компании и слушать истории, которые короли Альбиона слышали с незапамятных времен. Каждое такое мгновение я считал благословенным.

Близился день свадьбы Кинана и Танвен. Тегид намекнул, что готовит особую песнь по этому случаю. Многие спрашивали, о чем будет история, он ответил лишь, что это древняя и могущественная история, которая принесет великое благословение всем, кто ее услышит.

Тем временем Гэвин и Танвен тоже вовсю готовились к предстоящему торжеству. Они часто бывали вместе и, казалось, прекрасно поладили друг с другом. Я считал нас с Кинаном самыми удачливыми мужчинами во всем Альбионе; кто еще мог похвастать такими женами?

Кинан то и дело заговаривал об обстоятельствах, благодаря которым обрел счастье.

— Она ведь могла бродить где угодно, — говорил он мне, — но пришла все-таки сюда, ко мне.

Я видел в этом не более чем счастливый случай, но какое это имело значение? Если Кинан хотел верить, что их свела вместе какая-то необыкновенная судьба, кто я такой, чтобы с этим не соглашаться? В любом случае Танвен прочно обосновалась в доме Кинана.

Ни робость, ни смирение не нашли в ней особого отражения; она была умна и обладала многими способностями, так что совсем не видела причин проявлять кротость или скромность, которыми от природы не обладала. И все же в ней было нечто — она явно стремилась к какой-то цели, но сдерживала себя. Я видел, как она часто стояла где-нибудь в уголке, когда пел Тегид, и на лице ее неизменно видел не то насмешливое, не то и вовсе презрительное выражение — как будто она не слишком ценила наше общество. Правда, бывали и другие случаи, когда она, казалось, забывала о себе и охотно присоединялась к нашему удовольствию об общения друг с другом. Я почему-то чувствовал, что она следует какому-то плану, а не побуждениям своего сердца. И не я один это заметил.

— Она хранит в душе какую-то тайну, — однажды вечером сказала мне Гэвин. — Внутри она растеряна и несчастна.

— Несчастна, полагаешь? Может быть, это просто страх, что ей снова причинят боль, — предположил я.

Гэвин покачала головой.

— Нет, я чувствую, она хочет подружиться со мной, но есть в ней что-то холодное и жесткое, что не позволяет раскрыться. Иногда мне хочется дотянуться до ее сердца и вырвать оттуда это нечто, и тогда с ней все будет хорошо.

— Возможно, так она скрывает боль?

Гэвин странно посмотрела на меня.

— Почему ты думаешь, что она страдала?

— Ну, — медленно произнес я, думая вслух, — Кинан сказал, что ее отец погиб в битве против Мелдрина. Вот я и предположил, что Танвен, как и многие другие, кого мы встречали, все еще несет в себе это горе.

— Возможно, — согласилась Гэвин и нахмурилась, задумавшись.

— Ты думаешь иначе?

— Нет, — сказала она через мгновение. — Должно быть, ты прав.

Дни таяли; приближалось Солнцестояние и вместе с ним свадьба Кинана. Боевой отряд Галаны и Вороны наполнили кухню разнообразной дичью, а повара поддерживали горячий огонь в духовках, готовя еду для пиршества. Пивовар и его помощники, предвидя высокий спрос на плоды своего труда, неустанно трудились, наполняя чаны медом и элем. Накануне свадьбы зарезали откормленных свиней, а на следующее утро мы проснулись от аромата жареной свинины.

Позавтракав хлебом и водой, мы надели праздничную одежду и собрались в зале, ожидая начала празднества. По стенам горели факелы, разгоняя тени из темных углов. В этот день они будут гореть от рассвета до рассвета в честь Албан Ардуан.

Вошел Кинан. Он прекрасно выглядел в штанах в красно-оранжевую клетку и желтом сиарке. Плащ в сине-белую полоску был заколот золотой брошью отца. Он расчесал рыжую бороду и распустил ее по широкой груди, а жесткие рыжие волосы собрал и завязал на затылке. Его золотой и серебряный торки блестели, как зеркала. Он нервничал и постоянно прихорашивался, поглаживая пояс и поправляя плащ.

— Более царственного жениха в Каледоне еще не видели, — сказал я ему. — Стой спокойно. Ты же не хочешь, чтобы она подумала, что выходит замуж за дерганого?

— Почему она задерживается? — спросил он, нервно оглядывая зал в третий раз.

— Успокойся, — сказал я ему. — Ты так долго жил в одиночестве, что легко потерпишь еще немного.

— А вдруг она передумала?

— С ней Гэвин, — успокоил я его. — Не передумает.

— И все-таки почему ее до сих пор нет? — Он вытянул шею, еще раз осматривая зал.

— Вот! Идут! — сказал он, бросаясь вперед.

— Расслабься, это Тегид.

— А, и впрямь, всего лишь Тегид. — Он снова начал похлопывать себя по одежде, как будто искал что-то потерянное. — Как я выгляжу?

— Достаточно хорошо. А теперь стой спокойно, а то дыру в полу проделаешь.

— Как это ты сказал: «всего лишь Тегид»? — осведомился бард.

— Не обращай на него внимания, — сказал я Тегиду. — Кинан сегодня не в себе.

— Горло горит, — пожаловался Кинан. — Нужно выпить.

— Потерпи. Потом, после свадьбы.

— Ну один кубок.

— Ни капли. Мы же не хотим, чтобы король Галан упал во время собственной свадебной церемонии.

— Говорю вам, я умираю!

— Тогда умирай тихо.

В это время Тегид произнес: «Вот они». Из дальнего конца зала послышался шум голосов. Мы с Кинаном обернулись и увидели приближающихся Гэвин и Танвен.

Невеста Кинана сияла огненной красотой: две длинные косы, перевязанные золотыми лентами, шли от ее висков и терялись в роскошном море пылающих локонов, рассыпавшихся по плечам. Малиновый плащ и мантия абрикосового цвета поверх рубашки цвета лосося очень ей шли. Она шла босой, а на каждой лодыжке сверкало по золотому браслету.

На груди лежала великолепная серебряная брошь, украшенная красными драгоценными камнями; булавка была соединена с кольцом крошечной серебряной цепочкой, в центре сверкал синий драгоценный камень. Без сомнения, это было главное сокровище ее отца.

Кинан больше не мог сдерживать себя. Он побежал к ней навстречу, поднял на руки и отнес к тому месту, где мы стояли у широкого центрального очага.

— В окружении испытанных в боях друзей, в сияющем зале, — восклицал он, — обнимая прекрасную женщину, — вот величайшая радость, выпадающая мужчине! — Он страстно поцеловал Танвен и заявил: — Да это самый счастливый день в моей жизни!

Танвен ответила на его поцелуй с неменьшей страстью.

— Пойдем, Тегид, — сказал Кинан, — невеста здесь, зал полон, и пир ждет. Совершай обряд и начнем празднование!

Тегид поднял посох и громко призвал собравшихся засвидетельствовать бракосочетание Кинана и Танвен. Церемония началась. Свадьба Кинана не слишком отличалась от моей. Обмен подарками, обмен чашами, я почувствовал, как рука Гэвин скользнула в мою ладонь. Она склонилась к моему уху и прошептала несколько слов любви, куснула меня за ухо и отстранилась.

Три громких удара посоха Главного Барда знаменовали окончание церемонии. Кинан схватил невесту на руки, отнес к столу и усадил на почетное место.

— Родичи и друзья! — закричал он. — Вот моя жена Танвен. Приветствуйте королеву Галан!

В зале стало очень шумно. Галаны приветствовали королеву. Танвен, с покрасневшим от счастья лицом, сияющая, стояла возле своего кресла, принимая поздравления. На лице у нее застыло выражение триумфа, словно она только что выиграла по меньшей мере сражение.

Кинан простер к ней руки, и она упала в его объятия. Под всеобщее ликование они надолго обнялись. И тогда Кинан приказал нести эль, чтобы мы все могли выпить за здоровье счастливой пары. Пивовар со своими людьми втащили первый чан и поставили его рядом с очагом. Чаши и кубки погружались глубоко, а выныривали с шапками пены над каждой чашей. Со всех сторон летело «Slаinte! Slаinte môr!» Мы пили за жизнь, здоровье и счастье, за процветание и благополучное правление Кинана.

За окном пошел снег. Холодный ветер пролетал над холмами, крупные хлопья падали с побелевшего неба. В зале шел пир: внесли на вертелах дымящиеся куски оленины и свинины; огромные круги желтого сыра и горы хрустящих яблок. Мы ели, пили, разговаривали, опять пили и ели, проводя темный день в светлом зале в общении и изобилии. Наконец сытые и довольные мы устроились поудобнее и приготовились слушать новую балладу. Тегид с арфой остановился у очага в центре зала. Он лениво перебирал струны, ожидая, пока все найдут себе место и наступит тишина.

Постепенно в зале стало тихо. Повысив голос, бард сказал:

— Издавна заведено праздновать союз мужчины и женщины пирами и песнями, более обильными, чем победы воинов и завоевания королей. Следует прислушиваться к историям нашего народа, потому что именно так мы узнаём, кто мы и что должны совершить в этой жизни и за ее пределами.

Сегодняшний день более славен, чем многие другие. В этот день, когда свет Албан Ардуан льется с высот, правильно предаваться веселью, подойти к очагу и послушать песни нашего народа. Итак, слушайте все, кто хочет услышать правдивую историю, слушайте не только ушами, Дети Альбиона, слушайте своими сердцами.

Сказав это, он склонил голову и замолчал. Затем, после сложного перебора, нашел мелодию, вздохнул и начал петь.

Глава 10. СЫН ВЕЛИКОГО КОРОЛЯ

Переливы струн посыпались из-под пальцев Тегида как блестящие монеты; или как яркие искры, взлетающие над костром и поднимающиеся к темным кронам деревьев. Голос Главного Барда возвысился, лег на мелодию арфы, и они гармонично сплелись друг с другом, когда он начал петь балладу, приготовленную специально ко дню Альбан Арддуан. А пел он сегодня о том, как в первые дни человечества, когда роса творения еще мерцала на земле, восстал великий царь, который правил многими царствами и имел власть над разными кланами. Звали великого короля Кадваллон, и он правил долго и мудро, и те, кто укрывались под его щитом, жили в довольстве и достатке. По вечерам он поднимался на холм совета рядом со своей крепостью и смотрел на свои земли, чтобы самому видеть, как живет его народ.

Как-то раз в сумерках сидел Кадваллон на высоком холме, оглядывал земли и думал о том, что его владения неисчислимы. Я больше не могу видеть свои владения из конца в конец, думал он, и не могу счесть численность моего народа — даже на то, чтобы перечислить названия всех племен, у моего барда ушло бы целых три дня.

Это же позор, думал он дальше. Если случится беда в дальних моих владениях, я даже не услышу о ней вовремя, чтобы помочь моим людям.

Тут он был прав. Королевство его стало слишком большим, чтобы им мог управлять один король.

Хорошо бы найти кого-то, кто поможет мне управлять моим королевством и обеспечит безопасность моего народа.

В его королевстве не было недостатка в королях, которые с радостью согласились бы помочь ему в делах правления. К сожалению, не все из них так заботились о благополучии кланов, как Кадваллон, и великого короля огорчала мысль о том, что корыстный человек может получить власть по его приказу. Поэтому он и сидел на своем кургане, размышляя примерно так: «А вот не спущусь до тех пор, пока не решу эту проблему».

Три восхода и три заката Кадваллон не шевелился; и еще три, и еще три, и только в сумерках девятого дня он нашел способ определить, кто из его дворян наиболее достоин стать его помощником. Он встал и твердым шагом спустился в свою крепость.

На следующий день гонцы разъехались по всем четырем сторонам королевства с посланием, суть которого была в следующем:

«Мои дворяне, великий король приглашает вас в гости. Отдохните в моем зале. Обещаю пиры, игры и прочие развлечения. А чаши с медом не кончатся в моем зале никогда».

Вожди получили это известие и поспешили на зов своего господина. По прибытии они увидели такое изобилие еды и питья, что хором прославили лорда Кадвалона, самого щедрого и доброго короля с начала времен.

Они расселись за столами по рангу, и начался пир. Они ели сколько хотели, пили столько, сколько влезало, а потом, насытившись, принялись рассказывать о собственных приключениях и похождениях. Рассказывали в очередь, и каждый выбрал самую интересную историю, чтобы порадовать остальных.

Великий король слушал разговоры, но пил совсем мало. Когда его спросили, почему он так нахмурился, великий король ответил:

— Мы выслушали несколько довольно странных историй, но моя будет самая странная. Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь объяснил, что она может означать.

— Счастлив ты, о король, если это все, что тебя беспокоит, — отвечали знатные лорды. — Мы со вниманием тебя выслушаем и непременно успокоим твое сердце.

— Ну что же, тогда слушайте, — проговорил король, — но не думайте, что смысл моей истории так легко постичь. Я убежден, что она вас озадачит, а то и напугает.

— Великий Король, ты же знаешь, мы ничего не боимся. И теперь нам вдвойне интересно услышать твою историю. Вряд ли она так уж нас смутит.

— Ну, вам виднее, — задумчиво произнес король и приступил к рассказу.

— Не всегда я был тем королем, которого вы видите перед собой, — сказал он вождям. — В юности я был заносчив, полагая, что никто не сможет превзойти меня ни в каком воинском подвиге. Уверенный в том, что я постиг все премудрости боя, я отправился в дикие края. Зачем, спросите вы. Конечно, за славой, мне хотелось похвастаться своим мастерством, послушать, как мое имя прославляют в песнях.

— И что же ты нашел? — спросили они.

— Самую прекрасную долину, которую когда-либо видел человек. В лесу росли разные деревья, а по долине протекала большая река. Я перебрался через реку, нашел тропу и ехал по ней, пока передо мной не открылась еще одна огромная цветущая долина. Тропа шла дальше, и я спокойно ехал по ней. Так продолжалось три дня и три ночи, но в конце концов я подъехал к замечательной крепости на берегу беспокойного моря.

У ворот меня встретили два мальчика с такими темными волосами, что мне на ум пришло сравнение с вороньими крыльями. Оба были одеты в королевские одежды, с прекрасными зелеными плащами и серебряными торками на шеях. При каждом имелся лук из рога с тетивой из оленьих жил, и стрелы из моржовой кости с золотыми наконечниками и орлиными перьями. Пояса у них были серебряные, а ножи золотые. Они стреляли в щит, обтянутый белой бычьей шкурой.

Чуть поодаль стоял человек с такими светлыми волосами, что мне вспомнились лебединые крылья. Его волосы и борода были аккуратно подстрижены, а на шее он носил золотой торк. На нем был синий плащ, а пояс и сапоги — из тонкой коричневой кожи.

— Я поехал к нему навстречу, готовый любезно приветствовать хозяина здешних мест, но он опередил меня и обратился ко мне с приветствием прежде, чем я успел заговорить. Он пригласил меня в крепость. Мне и самому отчаянно хотелось того же, ибо крепость передо мной являла собой чудо. Я видел немало других крепостей и сразу заметил, что люди здесь живут в довольстве, поскольку среди них не было ни бедных, ни богатых, все они очевидно ни в чем не нуждались.

Конюхи приняли у меня лошадь и отвели в конюшню, лучше которой я не видел. А затем господин повел меня в зал с золотыми колоннами и крышей из перьев пестрых птиц. Внутри сидели красивые мужчины и красивые женщины — все они мило беседовали, пели, играли в игры. Двадцать девушек шили у окна, и самая некрасивая из них была красивее любой девушки на Острове Могущественных. Когда мы вошли в зал, они встали для приветствия, так что встретили меня очень доброжелательно.

Пятеро девушек сняли с меня дорожные сапоги и забрали оружие, а другие пятеро забрали мою поношенную одежду и одели меня в чистое — сиарк, штаны и плащ отменного качества. Пять девиц застелили стол прекрасной скатертью, а пять оставшихся споро накрыли на стол. Меня провели к столу и усадили на мягкие шкуры.

Рядом со мной оказался человек, встреченный у ворот, а другие люди из этой высокой компании расселись вокруг нас. На этом столе не было ни единой чаши не из золота, тоже следует сказать о блюдах и кубках. А еда — какая еда! Я никогда не пробовал ничего столь приятного для языка и желудка, как в этом зале, в окружении столь яркой компании.

— Мы ели в абсолютном молчании, но через некоторое время господин рядом со мной заметил, что я насытился, и сказал:

— Я вижу, что ты утолил первый голод и хотел бы теперь поговорить.

— Господин, — сказал я, — мне давно хочется говорить. Даже самая лучшая еда не приносит удовлетворения, если за столом царит тишина.

— Мы просто не хотели тебе мешать, — ответил хозяин. — Но знай я, как ты к этому относишься, мы бы давно начали разговаривать. Что ж, еще не поздно, так что начнем, пожалуй. — Первым делом он спросил меня, что я за человек и какое дело привело меня к ним.

— Господин, — ответил я, — перед вами человек, весьма искусный в обращении с оружием. Вот я и брожу по диким местам, надеясь найти кого-нибудь, кто сможет выстоять против меня. Нет чести в том, чтобы побеждать людей менее искусных, а в моей стране уже давно не осталось ни одного воина, способного справиться со мной.

Хозяин сих мест улыбнулся и сказал:

— Друг мой, я бы с радостью предоставил тебе такую возможность, но меня останавливает то, что это может стать для тебя опасным.

Наверное, он заметил, что слова его опечалили меня, потому что поторопился продолжить:

— Однако, поскольку ты желаешь скорее зла, чем добра, я скажу тебе. Приготовься.

На это я отвечал ему:

— Господин, я всегда готов.

— Тогда выслушай меня, ибо я не собираюсь повторять. Сегодня ты выспишься, а завтра встанешь на рассвете и пойдешь по тропе, которая привела тебя к нашей крепости. Дойдешь до леса. Там тропа разделяется, повернешь налево и пойдешь дальше, пока не встретишь поляну с небольшим холмом посредине. На нем сидит большой человек. Спроси у него, куда тебе идти дальше и, хотя он часто бывает невежливым, я уверен, он покажет тебе дорогу к тому, чего ты ищешь.

Ночь тянулась очень долго. Мне казалось, что прошли века, а рассвета все не было. Наконец, небо на востоке стало сереть, и я понял, что ночь подходит к концу. Я встал, оделся, вышел, сел на лошадь и отправился в путь. Доехал до леса, нашел развилку, пошел налево и вышел прямо на поляну с холмиком посредине.

На холме сидел человек. Хозяин сказал мне, что этот человек будет большим, но я никак не ожидал, что он окажется таким огромным, да вдобавок таким уродливым. Глаз у него имелся лишь один, точно посреди лба, и нога была только одна; густые спутанные волосы шапкой покрывали его голову, шерсть торчала на плечах и руках. При нем было железное копье, которое вряд ли подняли бы четверо воинов, а этот человек помахивал им, как веткой. Вокруг него паслись олени, рылись в земле свиньи, овцы щипали траву, и вообще всякого зверья насчитывались тысячи!

Я поприветствовал Хранителя леса и получил довольно резкий ответ. Но иного я и не ждал, так что я просто поинтересовался, какой властью он обладает над животными, что они так близко подходят к нему. В ответ он довольно грубо проговорил:

— Маленький человек, ты, должно быть, самый тупой у себя в роду, коли не понимаешь этого. Ладно, покажу тебе, что за силой я обладаю.

Огромный волосатый мужчина взял копье и ударил древком ближайшего оленя. Раздался такой звон, словно прогремел гром. От него задрожала земля и листва посыпалась с деревьев. На звук сбежалось множество диких животных всех видов, со всех концов света. Они шли и шли, заполонили всю поляну, так что нам с лошадью почти не осталось места, и мы стояли среди волков, медведей, оленей, выдр, лис, барсуков, белок, мышей, змей, муравьев и всех прочих.

Животные смотрели на огромного Хранителя так, как деревенский староста выслушивает своего господина, а он приказал им пастись, чем они тут же и занялись.

— Ну, маленький человек, — сказал он мне, — теперь ты видишь, какую власть я имею над этими животными. Только сдается мне, ты пришел не для того, чтобы испытать мою силу, какой бы великой она не была. Цель у тебя другая. Чего ты хочешь?

Пришлось мне рассказать ему, кто я и чего ищу. Отвечал он мне опять довольно грубо и посоветовал проваливать. Но я настаивал, и тогда он сказал:

— Что ж, если ты настолько глуп, чтобы искать такую чушь, не мне тебе препятствовать. — Взмахнув железным копьем, он указал им в дальний конец поляны и сказал:

— Там найдешь тропу. Иди по ней до большой горы. Поднимешься на вершину, увидишь внизу долину, какой еще не встречал. Посреди долины растет тис, старше и выше любого другого тиса в мире. Под его ветвями есть пруд, а возле пруда стоит камень. На камне серебряная чаша, прикованная цепью к камню.

Если осмелишься, возьми чашу, зачерпни воды и вылей на камень. Не спрашивай меня, что будет дальше, все равно не отвечу, сколько бы вопросов ты не задал. Хоть тысячу лет спрашивай.

— Великий Господин, — сказал я, — ты видишь перед собой человека, не привыкшего уклоняться от цели. Я должен знать, что произойдет дальше, даже если мне придется простоять тут тысячу лет и один и один год.

— Ну есть ли на свете человек глупее тебя? — воскликнул Хранитель леса. — Ладно. Скажу. Камень расколется с таким грохотом, что вздрогнут земля и небо, а затем пойдет ливень, такой сильный и холодный, что ты, скорее всего, не выживешь. С неба посыплется град размером с ковригу хлеба! Не спрашивай меня, что будет дальше, потому что я тебе не скажу.

— Великий Господин, верю, что ты сказал мне достаточно. Остальное я и сам смогу узнать. Благодарю тебя за помощь.

— Ха! Он еще благодарит! Я всего лишь подсказал тебе самый близкий путь к твоей гибели. Прощаюсь с тобой и надеюсь, что больше никогда не встречу такого глупца, как ты.

Я нашел тропу, добрался до вершины горы и увидел большую долину и высокий тис. Дерево оказалось намного выше и гораздо старше, чем я себе представлял. Я подъехал к нему, нашел пруд и камень с серебряной чашей — все, как мне сказали.

Не теряя ни минуты, я взял чашу, зачерпнул воды из пруда и вылил ее на камень. Раздался раскат грома, хотя Хозяин Леса предупреждал меня, я все равно оказался не готов к тому, что он будет таким громким. Полил дождь, а потом с неба посыпались градины величиной с тарелку. Друзья мои, я говорю вам правду: если бы я не втиснулся под камень, некому было бы рассказывать вам историю. Я бы не выжил, если бы непогода продолжилась дольше. Однако вскоре дождь и град кончились. На тисе не осталось ни единой зеленой веточки. Прилетела стайка птиц, расселась на голых ветвях и запела.

Уверен, что никому доселе не приходилось слышать такой сладостной музыки, как пение этой стаи. Но вскоре я расслышал в мелодии скорбные ноты. Они нарастали и вскоре стоны наполнили всю долину. А потом я начал в этих стенаниях различать слова: «Воин, чего ты от меня хочешь? Какое зло я причинил тебе, что ты сотворил такое с моим царством?

— Кто ты, господин? — спросил я. — И какое зло я тебе сделал?

Скорбный голос ответил:

— Разве ты не знаешь, что после ливня, который ты вызвал, в моем царстве не осталось ни единого человека или зверя? Ты всех уничтожил.

Слова еще звучали в воздухе, когда явился воин на черном коне, одетый во все черное; черное копье, черный щит, черный меч на бедре. Черный конь храпел и рыл землю копытом. Ни слова не говоря, черный воин бросился в атаку.

Это случилось немного неожиданно, однако не застало меня врасплох. Вот и настал час моей славы, подумал я, поднял копье и поскакал навстречу. Подо мной был сильный конь, приученный к сражениям. Но конь моего противника был сильнее и больше. Черный всадник стремительно приближался. Я изготовился к лучшей атаке в своей жизни, однако меня попросту сшибли наземь. Не издав ни единого звука, мой противник древком копья захлестнул повод моей лошади и увел животное, оставив меня одного. Он и не подумал взять меня в заложники или забрать мое оружие.

Мне ничего не оставалось, как вернуться той же дорогой и прийти на поляну, где меня встретил Хозяин Леса. Удивлюсь, как это я не растекся в лужу от стыда, когда он обрушил на меня всю свою язвительность. Я выслушал его мнение, украшенное редкостным красноречием, вздохнул и отправился в долгий путь обратно к сияющей крепости у моря.

Меня радушно встретили, накормили чуть ли не лучше, чем в первый раз. Я мог беспрепятственно разговаривать с мужчинами и женщинами в этом прекрасном зале, и они говорили со мной с любовью. Однако никто не спросил о моем путешествии в царство Черного Лорда, а сам я не стал о нем говорить по вполне понятным причинам. Каким бы огромным ни было мое прежнее высокомерие, мой позор вполне соответствовал ему по размерам.

Я переночевал в крепости, а проснувшись наутро, нашел великолепного гнедого коня с гривой цвета красного лишайника. Я собрал свое оружие, поблагодарил и попрощался с хозяином этого места, ну и вернулся в свое царство. Та лошадь у меня по сей день, и я не вру, когда говорю, что скорее расстанусь с правой рукой, чем отдам этого коня. — Король закончил рассказ и оглядел стол. — Но я действительно готов отдать половину своего королевства человеку, который сможет объяснить смысл моего приключения.

Гостей ошеломило смирение, с которым король поведал историю, вовсе не прославляющую его, и сама довольно странная история. Первым заговорил прямодушный смелый воин-лорд по имени Хай Гвид.

— Ну что же, дворяне, — сказал он, — наш господин рассказал забавную историю. По-моему, я не ошибаюсь, наш хитроумный король рассказал ее не случайно, он сказал, что хочет открыть для себя смысл этого странного приключения. Мы — люди не робкие, примем вызов короля и попытаемся понять смысл этой истории.

Все заговорили. Говорили долго и серьезно, поскольку не все согласились с Хай Гвидом. В конце концов дворяне решили, что ничего путного они не придумают, поэтому лучше все оставить, как есть, и вернулись к еде и питью. Но Хай Гвид, лорд довольно умный, продолжал настаивать на своем и, в конце концов, уговорил своего друга Телери попытать счастья.

Они покинули зал, сели на лошадей и выехали из каэра, чтобы раскрыть загадку короля. Долго они путешествовали в поисках дивных земель, о которых говорил король. Наконец им попалась тропа в лесу, очень похожая на ту, что описывал Кадваллон.

Они достигли чудесной долины, пересекли широкую сияющую реку и отыскали тропу, ведущую к огромной цветущей равнине. Чудный аромат стоял над лугами, а земли кругом были и впрямь дивными и радовали глаз. Спустя три дня показалась и сияющая крепость на берегу вечно меняющегося моря глубокого синего цвета.

Два мальчика с серебряными торками и роговыми луками все так же стреляли в белый щит — точно, как описал Кадваллон. Мужчина наблюдал за мальчиками, и все трое тепло приветствовали всадников и пригласили их в крепость, чтобы поужинать с ними. Люди, которых они увидели внутри крепости, представились им удивительно прекрасными, а от вида женщин у воинов захватило дух. Эти прекрасные женщины поднялись, чтобы служить воинам так же, как они служили Кадваллону, и еда, которую они ели в этом чудесном зале, намного превосходила все, что они когда-либо пробовали раньше. После окончания трапезы хозяин спросил у них, какое дело увело их столь далеко от дома.

Хай Гвид сказал:

— Мы ищем Черного Лорда, охраняющего пруд.

— Я хотел бы услышать от вас полное описание ваших забот, но раз вы сами решили дознаться до истины, не буду вам мешать. — И он повторил все то, что говорил Кадваллону.

На рассвете они поехали через это прекрасное царство и достигли поляны Хранителя Леса. Местный господин оказался еще больше и уродливей, чем в рассказе их короля. Следуя указаниям не то человека, не то чудовища, они достигли долины за горой и пришли в долину, где рос тис. Там они обнаружили маленькое озерцо и серебряную чашу на камне. Телери призывал возвращаться тем же путем, но Хай Гвид посмеялся над ним.

— Мы зашли так далеко не для того, чтобы повернуть назад, — сказал он. — Я уверен, нам достанется слава, миновавшая нашего короля. Мы сможем стать более великими, чем Кадваллон. С этими словами он взял чашу, наполнил ее водой из озерца и вылил воду на камень.

Как и следовало ожидать, ударил гром, начался ливень и пошел град, опять же еще сильнее, чем описывал король. Они уже готовились к смерти, когда небо неожиданно прояснилось и на безлистый тис слетелись птицы. Пение птиц было прекраснее и приятнее, чем они могли себе представить, но потом оно перешло в горестные стоны. Казалось, что страдает и умирает весь мир. К воинам приближался Черный Лорд.

Он скорбно посмотрел на них и сказал:

— Братья, чего вы от меня хотите? Какое зло я причинил вам, чтобы вы сделали такое с моим царством?

— Кто ты, господин? — спросили оба воина. — И какое зло мы тебе сделали?

Скорбный голос отвечал:

— Разве вы не понимаете, что из-за ливня с градом в моем царстве не осталось в живых никого? Вы все уничтожили.

Оба воина посмотрели друг на друга и стали думать, что им делать.

— Брат, нам нужен план, — сказал Телери. — Все оказалось именно так, как говорил наш король, вот только к разгадке мы не приблизились ни на шаг. По-моему, надо возвращаться, а то как бы не случилось что-то такое, о чем мы пожалеем.

— Да с какой стати?! — воскликнул Хай Гвид. — Мы на пороге власти и славы. Лучше бери копье и следуй за мной. Назад дороги нет. — С этими словами Хай Гвид сдвинул щит в положение к бою и поднял копье. Когда Черный Лорд увидел, что они собираются сражаться, он поскакал в атаку и легко сбил обоих воинов на землю, как если бы они были неумелыми детьми.

Черный Лорд хотел увести их лошадей, но воины, знавшие о том, чем кончилось дело у их короля, вскочили, ухватились за черное копье и стащили врага с коня. Черный Лорд гулко ударился о землю, встал на колени и взялся за рукоять меча. Но Хай Гвид оказался быстрее. Один взмах, и голова Черного Лорда скатилась с плеч, а тело рухнуло, как срубленный дуб. Хай Гвид оперся на свой меч, очень довольный собой.

— Мы сделали это, брат, — сказал он. — Мы преуспели там, где наш король потерпел неудачу. Теперь его слава принадлежит нам, и мы превзошли его.

Телери только собрался ответить, но тут раздался стон, куда более сильный, чем тот, который предшествовал появлению Черного Лорда. Стон перерос в пронзительный вопль. Этот стон вызывал слезы у камней. Действительно, если бы все страдания мира вдруг получили голос, это не могло бы звучать более прискорбно. Воины не думали, что им долго удастся выдерживать натиск такого горя.

Они стали вертеть головами, стараясь понять, кто издает эти звуки, и увидели приближающуюся к ним женщину самого отвратительного вида. Если бы вся женская красота мира в одночасье скисла и обратилась бы костлявой спиной самой отвратительной старухи в мире, она все равно никогда не могла бы сравниться по уродству с тем зрелищем, которое предстало их глазам. Лицо женщины покрывали глубокие морщины; кривые гнилые зубы виднелись во рту. Обвисшую плоть пятнали язвы, в волосах копошились вши. Одежда, вернее, лохмотья висели на ее отвратительном теле грязными клочьями.

Но именно она производила те нестерпимые звуки, которые мучили воинов. И с каждым шагом они становились громче. Она подошла к озерцу, увидела труп Черного Лорда и застонала еще громче. Птицы падали замертво с деревьев от таких печальных звуков.

— Горе мне! — воскликнула она, и слезы потекли по ее изуродованным щекам. — Посмотрите на меня! Какой бы уродиной я не казалась вам сейчас, когда-то я была красавицей. Что со мной теперь будет?

— Леди, кто вы? — спросил Телери. — И что за беда с вами приключилась?

— Вы! Вы убили моего мужа! — вскрикнула отвратительная дама. — Вы оставили меня в одиночестве! — Она наклонилась к лежащему перед ней телу, подняла отрубленную голову за волосы и поцеловала ее в губы. — Горе! Горе мне! Мой господин ушел. Кто теперь обо мне позаботится? Кто будет мне утешением и поддержкой?

— Успокойтесь, если можете, — попросил Телери. — Чего вы от нас хотите?

— Вы убили Хранителя Озера, — сказала ужасная женщина. — Он был моим мужем. Теперь один из вас должен занять его место. Один из вас должен взять меня в жены.

Отвратительная старуха подошла ближе. От нее исходил запах, от которого у них ослабели ноги и свернулся кишечник. Красноглазая от плача, с текущим из носа соплями, старуха протянула к ним руки; лохмотья разошлись, обнажив тело, настолько тощее и отвратительное, что оба мужчины закрыли глаза, чтобы их не стошнило при виде этого зрелища.

— Нет! — хором вскричали они. — Не подходи ближе, иначе мы упадём в обморок.

— Ладно, ладно, — ответила Черная Ведьма. — Ну и как же мы решим нашу проблему? — Она повернулась к Хай Гвиду. — Ты обнимешь меня?

Хай Гвид отвернулся.

— Отойди, ведьма! — закричал он. — Я никогда не обниму тебя!

Тогда она повернулась к Телери. Взглянула через плечо на Гвида, и сказала, как плюнула:

— Вижу, что ты человек бессердечный. Ну а ты меня обнимешь?

У Телери даже подошвы вспотели. Он глотал воздух, чтобы не потерять сознание.

— Леди, это последнее, что я сделаю, — заявил он.

Женщина опять начала плакать, да так, что небо потемнело, подул ветер, пошел дождь, и вдалеке прогремел гром такой силы, что земля задрожала у них под ногами. Весь мир содрогнулся от звука вырываемых с корнем деревьев и огромных камней, падающих в море.

Такая буря изрядно напугала воинов.

— Надо немедля уходить, — крикнул Хай Гвид. — Мы видели все, ради чего сюда приходили.

Но Телери не хотел оставлять страдающую женщину, особенно если в его силах помочь ей.

— Леди, — сказал он, — хотя у меня от этого мурашки по коже, я обниму вас.

— Ты дурак, Телери! — крикнул Хай Гвид. — Ну и забирай ее! Она тебя стоит. — С этими словами он вскочил на лошадь и понесся прочь, а вокруг него ревела буря.

Телери набрался смелости и шагнул к ведьме. Глаза слезились не то от ее вида, не то от ее запаха. Руки дрожали, из них словно ушла сила. Он думал, что сердце вот-вот разорвется от стыда и омерзения. И все же он поднял дрожащие руки и обнял женщину. Он почувствовал, как холодные костлявые пальцы вцепляются в его плоть.

— Женщина, — сказал он, — я обнял вас, и это не доставило мне ни малейшего удовольствия. Могила была бы радостней этого объятия.

— Теперь ты должен лечь со мной, — сказала ему ведьма, ее зловонное дыхание ударило ему в лицо. Вблизи она была еще уродливее — если бы это было возможно — и еще страшнее и омерзительнее, чем раньше.

— Лечь с вами!? — Телери чуть не потерял рассудок. Он думал бежать, но Черная Ведьма крепко держала его в когтях и, поскольку выхода не было, он решил довести дело до конца. — Боюсь, более отвратительного союза еще мир не видывал. И все же, если это вас удовлетворит, я сделаю это только ради вас; видит Бог, совсем не ради удовольствия!

Итак, Телери взял Черную Ведьму на руки и лег рядом с ней. Он прижался губами к ее вонючему рту и поцеловал. Они занимались любовью, но Телери не выдержал этого подвига и потерял сознание.

Очнулся он в объятиях самой красивой девушки, которую когда-либо видел. Ее длинные волосы были желтыми, как пыльца, зубы белыми и прямыми, брови изящно изогнуты, как крылья чайки, руки гибкие, ноги длинные и стройные. Он вскочил с испуганным криком.

— Где я? — сказал он, держась за голову. — Что случилось с той женщиной, которая была здесь?

Девушка села и улыбнулась, и казалось, что до этого момента солнце никогда не всходило для Телери.

— Сколько женщин вам нужно иметь, чтобы удовлетвориться? — спросила она приятнейшим голосом.

— Леди, — решительно сказал Телери, — вы — единственная женщина, которая мне нужна. Только пообещайте, что останетесь со мной!

— Я останусь с тобой во всем, Телери, — ответила девушка. — Ибо, если я не ошибаюсь, я твоя жена, а ты мой муж.

— Как вас зовут? — спросил Телери, чувствуя себя глупо из-за того, что у него есть жена, а он не знает ее имени.

Но девушка успокаивающе ответила:

— Любимый, меня зовут так, как ты хочешь. Стоит тебе произнести слово, которое доставляет тебе удовольствие, это и будет моим именем.

— Тогда я назову тебя Арианрод, — сказал он, — потому что это имя мне больше всего нравится.

Телери поднял на руки свою прекрасную Арианрод и обнял ее. Никогда он не ощущал такой гладкой, бархатистой кожи, прикосновение к ней наполняло его восторгом. Он поцеловал ее, и душа его улетела на вершину наслаждения. Он любил ее, любил так, что у этой любви не было конца.

Затем они оделись, и одежды их оказались под стать королю и королеве. Телери нашел свою лошадь, она паслась неподалеку, и сел в седло. Свою новую жену он посадил перед собой и отправился назад тем же путем, каким пришел.

Вскоре Телери и Арианрод вернулись в каэр Кадваллона, где их встретили и приветствовали. Его друзья восторгались удачей Телери и тем, что он нашел такую красивую и мудрую женщину.

— Добро пожаловать домой, Телери, — сказал король Кадваллон. — Наконец-то ты вернулся. А то я уж думал, что мне так и придется править королевством в одиночку. Я никак не мог найти никого, кто был бы достоин мне помогать.

— Но как же, господин? — спросил Телери. — Ведь Хай Гвид должен был прийти раньше меня. Он убил Черного Лорда.

— Но передо мной не Хай Гвид, — ответил Кадваллон, — и вовсе не Хай Гвид вошел в мой зал во всем великолепии, да еще с такой прекрасной женой. — Великий король медленно покачал головой. — Человек, о котором ты говоришь, не вернулся, и я думаю, что не вернется никогда. Поэтому пусть никто больше не говорит о нем. Я нашел того, кто достоин разделить со мной трон, и кого по этой причине я желаю возвысить над всеми другими людьми в моем царстве. С этого дня ты мой сын, и как мой сын ты будешь наслаждаться властью и процветанием.

Сказав это, Великий Король снял торк со своей шеи и надел на шею Телери, тем самым даровав королевскую власть не менее суверенную, чем его собственная, но и не менее почетную. Телери не мог поверить своему счастью.

Кадваллон объявил пиры по всему королевству, чем вызвал великую радость среди всех, кто считал его своим господином. Затем он передал половину королевства под власть Телери и удалился на другой конец своего королевства, где с большим восторгом и радостью наблюдал за делами Телери. Телери же проявлял себя проницательным и способным королем, и по мере того, как росло его влияние, росло и влияние Кадваллона; и по мере того, как возрастала честь Телери среди народа, рос и престиж великого короля благодаря престижу его приемного сына.

Телери был очень доволен своей участью и всегда заботился о чести великого короля среди людей. А вот о Хай Гвиде он больше ничего не слышал, и никто никогда его не видел. Как будто этот человек и не рождался.

Телери и Арианрод правили долго и мудро, в большой радости. Они любили друг друга, и любовь их все росла, пока не заполнила все царство великого короля могущественной добротой.

Здесь заканчивается история о Сыне Великого Короля. Пусть услышит, кто захочет.

Глава 11. ОХОТА НА КАБАНА

В ясный солнечный день ранней весны мы покидали Дун Круах. Снег еще покрывал холмы, но мне не терпелось вернуться в Динас Дур. Надо было завершать Кильчед. На юге еще предстояло посетить множество кланов и поселений, и, вероятно, пройдет еще какое-то время, прежде чем мы сможем, наконец, вернуться в Динас Дур на севере.

С тех пор, как я отправился в путь, численность моего окружения только росла. В каждом месте, где мы оказывались, к нам присоединялись новые люди, и Дун Круах не стал исключением: Кинан настоял на том, чтобы идти с нами через южный Каледон. Тут он был прав. Слишком много времени прошло с тех пор, как король Галан объезжал владения. Теперь, когда он стал королем, это было не только его право, но и обязанность; кроме того, если его увидят в компании Aird Righ, это только добавит почета королевскому достоинству.

Подозреваю, что настоящая причина заключалась в том, что он хотел похвастаться своей новой невестой. Я не возражал. Мы еще некоторое время будем вместе, а это мне только в удовольствие.

Как и прежде, вперед отправились гонцы, созывая народ на встречу с королем. Обычно мы старались разбить лагерь в святых местах — на перекрестках, у стоячих камней и курганов, со славной историей. Там мне присягали на верность племена Каледона, а я, как и в Придейне, и в Ллогрисе, обещал людям защиту.

Я часто вспоминал Динас Дур, мой прекрасный Водный Город. Мне было интересно, как там живут люди, как множатся стада и созревает урожай. Я скучал по нему, скучал по разношерстному племени и задавался вопросом, скучают ли они по мне. Я тосковал по своему очагу и королевскому залу. Удовольствия кочевой жизни начинали приедаться. Шатер удобен, но постель в зале удобнее.

— На юге осталось всего четыре или пять племен, которые надо посетить, — утешал меня Тегид. — В Придейне все еще очень мало людей, так что мы надолго не задержимся и повернем на север.

— Как полагаешь, сколько времени мы еще пробудем в пути?

— Дней двадцать… — ответил бард.

— Двадцать дней! — вскричал я, и напрасно. Не следует королю выказывать нетерпение.

— …или тридцать, — быстро добавил Тегид. — Может быть, немногим больше. Откуда мне знать? Я, как и ты, не бывал на юге.

— Этак мы и до Самайна не управимся! — сокрушался я. — Если вообще управимся когда-нибудь…

— Да ничуть не бывало! Друим Вран мы должны увидеть еще до Лугнасада — как раз к сбору урожая должны поспеть. — Он явно был доволен происходящим. — Мы хорошо поработали. Племена чтят твое царствование. Братья-короли приветствуют тебя. А на большее мы и не надеялись.

Действительно, Кильчед проходил удачно. Люди воспринимали меня как Aird Righ, и в том была прямая выгода. После темного времени Сиона Хай и Мелдрина, Верховное Королевство постепенно обретало стабильность, не говоря уже о спокойствии. Если бы соблюдение древнего ритуала Кильчед имело только эти последствия, я бы отправился в путешествие снова. Да что там говорить! Ради того, чтобы Альбион снова стал прежним, таким, каким был до моего прихода, я был готов на все.

— Бран затевает охоту. Не желаешь поучаствовать? — спросил Тегид, отвлекая меня от разных мыслей. — К полудню будем на месте. Бран и его Вороны хотят принять участие в играх, о которых рассказывал Кинан. Ты мог бы поддержать их.

— Пытаешься от меня избавиться, брат бард?

— Честно говоря, лучше бы тебе пойти. Пожалуйста.

Бран с удовольствием включил меня в состав охотничьего отряда. Я довольно долго не охотился, кое-что уже подзабылось.

— Не дело, чтобы копья Верховного Короля ржавели без толку, — заметил он. Я понимал, бард заботится о том, чтобы я не засиживался на троне, время от времени меняя его на седло. Справедливо.

Добравшись до места, где собирались заночевать, мы взяли копья и отправились в лес. Как и предсказывал Тегид, дело шло к полудню, день выдался теплым. Мы не хотели забираться далеко вглубь леса, но и на краю не рассчитывали найти достойную добычу.

Нас было шестеро. Мы разделились на три группы и шли по тропе по двое. Мы с Браном ехали в середине, на расстоянии трех-четырех длин копий друг от друга и, хотя я не мог видеть остальных в зарослях, я знал, что они неподалеку. Некоторое время мы ехали молча и наконец наткнулись на след диких свиней. Бран спешился, чтобы внимательно рассмотреть следы.

— Сколько их? — спросил я.

Бран, стоя на коленях на тропе, поднял голову и сказал:

— Стадо небольшое. Четыре или пять. — Он встал и посмотрел вперед, на тропу, прятавшуюся в тени. — Давай проедем подальше и посмотрим, что там.

Теперь мы удвоили осторожность. На охоте это обычное дело. Пока ты не видишь свиней, можно ненароком наехать прямо на них. Именно из-за этого и случались иногда несчастные случаи. Охотники теряли лошадей, но случалось и похуже, когда кабан нападал неожиданно. Дикие свиньи — бесстрашные бойцы и нападают без раздумий, если решат, что им угрожают. Но обычно при наличии шансов, как и большинство диких животных, они предпочитают бегство.

Мы с Браном проехали еще немного по дорожке и остановились, вслушиваясь. Воздух в глубине леса был неподвижен; только стук дятла нарушал унылую тишину. Затем, немного впереди, мы услышали низкое похрюкивание, затрещали ветки, зашуршали сухие листья. Бран указал копьем на густые заросли впереди и слева от нас. Мы ждали, не шевелясь, и скоро на тропу вышла большая свинья. Далековато для точного броска. Свиньи плохо видят, хотя у них острый слух и прекрасное обоняние. Однако ветра не было, и можно было надеяться, что она нас не учует и подойдет поближе. Мы ждали.

Из зарослей выскочили два маленьких поросенка — совсем крохи, родились несколько дней назад — и присоединились к матери на тропе.

Появились еще трое, все они издавали тихие мяукающие звуки. Малышня жалась к животу матери, и суетилась у нее между ног.

Бран медленно покачал головой; не стоило трогать свиноматку и оставлять детенышей без матери. Пора было сворачивать с дороги, чтобы освободить им место. Молодая мать, защищающая потомство, обычно довольно обидчива, и у нас не было желания ее расстраивать. Но едва мы свернули в сторону, как заросли дрогнули, и оттуда появился огромный старый кабан.

Он казался скорее испуганным, чем рассерженным, потому что остановился посреди тропы, вертя башкой в разные стороны, чтобы определить источник опасности. Несомненно, он учуял нас, но сразу не напал, и дал нам приготовиться. Мы опустили копья и двинулись вперед. И тогда кабан бросился на нас. Он приближался стремительно, но мы все-таки успели обсудить с Браном, как будем его брать; Бран должен был ударить в плечо, а я — по ребрам.

Кабан был отважным старым воином, мудрым, и очень сильным. Свою первую атаку он прервал в последний момент, так что нам пришлось развернуть лошадей, чтобы он оставался между нами. Высокий, с гребнем щетины на спине, он на миг замер в тени, опустив голову. Слюна капала с клыков. Тем временем свинья уводила выводок, с визгом улепетывая по тропе.

Мы с Браном приготовились к новой атаке. Я слышал удары собственного пульса в висках. Кровь закипала. Старый кабан оказался прекрасным возбуждающим средством. Не дожидаясь, пока он решит, что делать, мы двинули лошадей вперед, чтобы обратить его в бегство. Однако зверь не двинулся с места, стоял и ждал. Наши копья уже нависали над ним, когда он резко принял влево, подставив массивный бок под удар. Но было слишком близко, места для замаха уже не оставалось, и я отступил.

Кабан уловил мое движение и тут же бросился. Его ноги двигались так быстро, что предстали размытым пятном, клыки мерцали в тени, когда он мчался ко мне, покряхтывая на бегу.

Я изготовился для удара, но решил подпустить его поближе. Бран мчался ко мне, готовя второй удар, если я промахнусь.

Громкий визг ввинтился в воздух, и еще две свиньи выскочили из зарослей. Я заметил только два темных пятна, мчащихся под углом ко мне. Бран громко вскрикнул от удивления. Я резко дернул повод, мой конь присел для разворота, он пытался повернуться одним быстрым движением.

Первый кабан кинулся прямо под вздымающиеся передние копыта лошади. Второго мне удалось встретить ударом копья, прежде чем оно успело порвать бок коня. Я хорошо рассмотрел зверя, когда он отклонился в сторону, пытаясь уйти от моего копья. Это был молодой кабан, еще не достигший полного роста: худой и легкий, он возмещал недостаток массы скоростью и решимостью. Едва успев метнуться в одну сторону, он тут же изменил направление и бросился в другую.

Я крикнул Брану, чтобы предупредить об опасности, и краем глаза увидел, как он ударил вторую свинью коротким взмахом копья. Свинья упала, перевернулась на спину, задрав ноги в воздух, а затем поползла прочь, крича от боли. Так что у Брана возникла короткая передышка. Он приподнялся в седле и позвал меня, почему-то я слышал его крик как будто с некоторого расстояния. Когда он успел отъехать так далеко в лес? Я хотел ответить, но был слишком занят. Старый кабан пролетел мимо Брана и теперь оказался позади меня. Я услышал сопение, когда он бросился вперед.

Я развернул лошадь и сделал выпад копьем. Наконечник уперся в мускулистый выступ на вершине горба. Копье изогнулось, а затем раздался громкий треск и древко раскололось. Я вылетел из седла и рухнул боком на лесную подстилку. Падая, я успел перебросить ногу через седло, так что ногу не зажало упавшим вместе со мной конем. Я вскочил на ноги и метнулся ко второму копью, вставленному в чехол за седлом моего барахтающегося скакуна.

При виде моего сложного положения Бран метнул свое копье. Оно ударилось о землю в двух шагах от меня. Я схватил его, а затем повернулся к лошади и, потянув за повод, заставил ее подняться. Из сустава на плече животного текла кровь. Я надеялся, что рана несерьезная.

— Ллев! — крикнул Бран. Над моим плечом свистнуло копье и ударило бросившегося на меня кабана скользящим ударом, сбившим его с пути, в конце которого он надеялся найти меня. Я развернулся и ударил копьем, пока он проносился мимо, однако промахнулся. Хитрое животное увернулось, мотнув головой и забрызгав меня пеной с клыков.

Позади раздался топот копыт. Я повернул голову и увидел Эмира и Алана, спешащих нам на помощь. При появлении новых действующих лиц свиньи развернулись и помчались по тропе.

— Ага, бегут! — заорал Алан и бросился в погоню.

Следом понеслись Эмир и Бран. Я обхватил рукой шею своего скакуна и забрался в седло, чтобы последовать за товарищами. Свиньи ушли с тропы и подались в заросли, где до них труднее всего добраться. Нашей единственной надеждой на жареную свинину оставалось ожидание, когда они выскочат на открытое место. Вот тогда придет время точного удара.

Изготовив копья, мы расположились полукругом и двинулись к нашей предполагаемой добыче. Еще пара шагов… и мы неожиданно оказались на залитой солнцем поляне, поросшей ежевикой. В центре стоял дольмен: три вертикальных камня, увенчанные единственной огромной плитой, образующей импровизированную крышу. Дольмен окружал неглубокий, заросшим травой ров.

Старый кабан опустил голову и промчался через поляну, огибая дольмен и вломился в заросли на дальнем конце поляны. Однако его юный спутник оказался не таким хитрым. Он перемахнул ров и скрылся за дольменом. Эмир последовал за ним. Мы с Аланом бросились к противоположной стороне, чтобы отрезать ему путь к бегству. Бран остановился у рва, чтобы не дать нахальному поросенку отступить.

Свинья миновала дольмен, увидела нас, но ее это не смутило. Эмир преследовал подсвинка и дал нам с Аланом шанс. Но проворная свинья заметалась среди камней и опять ускользнула от нас. Эмир крикнул, когда снова увидел ее рядом с собой, а теперь и я заметил коричневую шкуру, когда свин обогнул круг и начал следующий.

Алан метнул копье. Оно вонзилось в мягкую землю прямо перед мордой молодого кабана. Свинья испуганно хрюкнула и бросилась в камни дольмена.

Я видел, как свин юркнул в глубокую тень от верхнего камня; на фоне яркой зелени позади дольмена животное было хорошо заметно. А потом оно исчезло.

Свинья просто растаяла на глазах. Вот я ее вижу, а вот ее уже нет. Она просто испарилась вместе с хвостом, щетиной и клыками, не оставив после себя даже визга.

Да, я это видел, видел и понял. Желудок сжался, сердце пропустило удар и на меня навалилась слабость. Копье выпало из разом ослабевших пальцев; я хотел подхватить его, но промахнулся. Копье упало на землю.

— Куда она делась? — в растерянности крикнул Эмир. Он посмотрел на Алана, приготовившегося к броску. Никто из них не видел, как исчезла свинья.

— Спряталась! — ответил Алан, указывая на расщелину между камнями.

Эмир осторожно подошел к дольмену и сунул копье в густую тень. Он полагал, что спугнет животное. Дрожащими руками я подобрал повод и повернул коня, покидая поляну. Бран увидел меня и, естественно, спросил:

— Ну как, они ее прикончили? Ллев!

Я не ответил. Не мог говорить. Я просто пришпорил лошадь.

— Ллев! — окликнул меня Бран, — что там у вас случилось?

Я знал, что случилось: перепонка между мирами стала настолько тонкой, что испуганная свинья перескочила порог средь бела дня. Баланс между мирами нарушен; бесконечный узел развязывается. Потусторонний мир и явленный мир, который я оставил позади, перемешивались. Надвигался хаос.

Пустота грохотала у меня в ушах. Холод коснулся сердца. Моя серебряная рука похолодела. Холод проник в кости. Чернота залила глаза.

— Ты ранен, господин? — крикнул мне в спину Вождь Воронов.

Не обращая внимания на Брана, я ехал дальше…. На опушке леса меня догнали остальные. Они были обеспокоены моим поведением и разочарованы неудачной охотой. Я прекрасно чувствовал их молчаливое недоумение. Мы вернулись в лагерь, и я, уже входя в шатер, приказал Брану.

— Найди Тегида и приведи сюда.

Гэвин не было. Без сомнения, она где-то гуляла с Танвен. Я сел на красную бычью шкуру в центре палатки, скрестил ноги, обнял себя руками и уткнулся головой в колени. Внутри поднималась холодная волна отчаяния. Как бы я хотел не видеть того, что видел, и не понимать смысла случившегося!

— Тегид, поскорее, — пробормотал я, медленно раскачиваясь взад и вперед.

Так мне было легче сопротивляться приливу отчаяния, не давая затопить меня и унести с собой. Не знаю, сколько времени прошло, но шорох в дверном проеме отвлек меня. Кто-то вошел. Я открыл глаза и поднял голову.

Надо мной склонялся Тегид.

— Я здесь, брат, — тихо сказал он. — Как прошла охота?

Я снова закрыл глаза и покачал головой. Не дождавшись моего ответа, он спросил:

— Что случилось? Лью, расскажи мне. Что произошло?

Я протянул вперед серебряную руку.

— Холодно, Тегид. Она как лед.

Он коснулся металлической руки.

— Верно. Я чувствую то же самое, — сказал он, выпрямляясь. — Расскажи об охоте.

— Там было три свиньи, — начал я, запинаясь. — Они устроили нам знатное приключение. Мы преследовали их по лесу. Одна сбежала. Мы гнали двух других… Вышли на поляну. Там был дольмен и круглый ров. Одна из свиней промчалась через дольмен… а потом исчезла.

— Кто исчез? Дольмен?

Я с неприязнью взглянул на него. Непохоже, чтобы он издевался.

— Свинья. Свинья исчезла. Я видел, как она ушла, и знаю, куда она ушла.

— Остальные видели?

— Да какая разница! — Я сплюнул.

Тегид внимательно наблюдал за мной.

— Главное, что я видел. Еще до того, как попасть в Альбион, я видел эту свинью. Это как с зубром, понимаешь?

Тегид не понимал. Да и как бы он понял? Пришлось рассказать о зубрах, о тех зубрах, на которых мы охотились во время похода на Финдаргад, и которые исчезли в холме так же, как сегодня исчезла свинья.

— Подожди, но мы же тогда убили его, — возразил Тегид. — Мы же ели мясо, он спас нас от голодной смерти.

— Там было ДВА зубра! — горестно сказал я. — Одного мы убили, а другой исчез. Именно из-за него мы с Саймоном попали в Альбион; он нас сюда привел. И свинья, за которой мы сегодня гнались, та же самая, которую я уже видел перед тем, как пришел.

Тегид покачал головой.

— Я слышу тебя, брат, но пока не понимаю, почему тебя это так расстраивает, — сказал он. — Прискорбно, конечно, но…

— Да как ты не понимаешь! «Прискорбно!»

Тегид какое-то время стоял, глядя на меня, а затем сел и спокойно сказал:

— Если ты хочешь, чтобы я понял, объясни, что это значит. — Он произносил слова медленно и четко. Видно было, что бард себя сдерживает, и это дается ему нелегко.

— Это значит, — сказал я, снова закрывая глаза, — что Неттлс ошибался. Баланс не восстанавливается. Узел вечности продолжает развязываться.

Глава 12. ВОЗВРАЩЕНИЕ КОРОЛЯ

Мы с Тегидом долго проговорили, но мне так и не удалось объяснить ему роковой смысл исчезающей свиньи. То ли мне не хватило убедительности, то ли он не хотел понять. Наверное, я просто не нашел нужных аргументов. Он не видел опасности.

— Тегид, — сказал я наконец, — уже поздно, и я устал. Давай что-нибудь съедим.

Тегид согласился, что так будет лучше, и вышел из палатки. Я вышел вслед за ним. Мрак и обреченность настолько проникли в мое сознание, что я был поражен, увидев потрясающий закат: розовые перья, сердолик, медь, вино и фуксия рассыпались великолепными мазками на сияющем гиацинтовом небе. Я моргнул и какое-то время смотрел на потрясающий закат. Воздух еще не остыл, но в нем уже чувствовалась вечерняя прохлада. Вскоре загорятся звезды, и я увижу еще одно величественное зрелище.

Несмотря на все трудности, Альбион пока держался. Как это оказалось возможным? Что его хранило? Что поддерживало его в самый разгар мирового катаклизма?

— Что ты видишь? — тихо спросила Гэвин. Она подошла бесшумно.

— Я вижу чудо, — ответил я. — Смотрю и удивляюсь, что такие вещи все еще существуют.

Она видела, что мы с Тегидом заняты разговором и не хотела нам мешать, но теперь ей не терпелось узнать, о чем это мы так серьезно беседовали.

— Ты голодный? — спросила она и взяла меня за руку. В ее темно-карих глазах светилось любопытство.

— Жаль, что ты не слышала, о чем мы разговаривали.

— Когда король советуется со своим Бардом, лучше им не мешать, — ответила она. Ни следа раздражения я не уловил в ее голосе, понятно было, что как ей не любопытно, но она стояла на страже и никому не позволила бы нам мешать.

— В следующий раз я обязательно позову тебя, Гэвин, — сказал я. — Извини, так уж вышло.

— Ты чем-то обеспокоен, Лью? — Она пригладила мне волосы. — Я пойду, прикажу принести еду в шатер и подожду тебя там.

— Нет. Не хочу оставаться один. Пойдем вместе.

Мы немножко прошлись. Молча. Гэвин шла рядом, и я начал понемногу расслабляться. В шатер мы вернулись, когда в небе уже зажигались первые звезды.

— Полежи, отдохни, а я распоряжусь насчет еды.

Она ушла, и я смотрел ей вслед. Мне нравилось каждое движение ее гибкого тела. Меланхолия отступила. Со мной была моя любовь, а впереди — жизнь, свободная от всяких условностей. Душа Гэвин сияла, как пламя маяка, указывая мне путь. Хотелось взять ее на руки и никогда не отпускать.

Войдя в шатер, я застал там Тегида, Брана и Кинана. По стенам шатра горели свечи. При моем появлении товарищи замолчали.

— Незачем было созывать совет, Тегид, — сказал я.

— Ты обеспокоен, брат, — ответил бард. — Мне не удалось тебя утешить, вот я и привел твоих вождей.

Я поблагодарил их за то, что они проявляют такую заботу обо мне, но вскользь заметил, что с утешением вполне справляется Гэвин.

— Жаль, конечно, что свинья сбежала, ну да ничего, завтра другую найдем, — беззаботно воскликнул Бран.

— Их тут полно, — обнадежил меня Кинан.

Я вздохнул и попытался объяснить еще раз.

— Мне наплевать на свинью. Она меня нисколько не волнует. А вот то, как она исчезла, напротив, очень беспокоит. Вы же видели?

Судя по их недоуменному выражению, ничего они не видели, а если и видели, то не придали значения. Я попробовал еще раз.

— Здесь есть проблема, — сказал я. — Между этим миром и моим существует равновесие, и вот оно нарушено. Я думал, что победа над Мелдрином и Сионом сгладит это нарушение. Неттлс тоже так думал. Но он ошибался, и теперь…

Пустые взгляды друзей заставили меня замолчать. Меня не слышали.

— Если появятся проблемы, мы скоро об этом узнаем, — пожал плечами Бран. — И тогда уж будем думать, что с ними делать. — Он говорил, как воин. А чего еще я ждал от него?

— Мы с честью встретим любого врага, — хвастливо заявил Кинан. — Пусть приходит. Надо еще поискать такого, которого мы не смогли бы победить.

— Все не так просто, Кинан. — Я покачал головой. — Поверьте, мне бы очень хотелось, чтобы все так и было.

Тегид мучался из-за того, что не знал, как мне помочь. И он решил прибегнуть к проверенному средству.

— Пророчество бенфейт во всем подтвердилось. Все, что произошло, и все, что еще только произойдет, уже есть в пророчестве.

— Вот, видишь? — с удовлетворением закивал Кинан. — Не о чем здесь беспокоиться. У нас есть пророчество, которое поможет, если приключится какая-нибудь беда.

— Вы не понимаете, — устало сказал я. Между нами словно зияла пропасть — возможно, такая же широкая и глубокая, как та, что разделяет миры. Возможно, они не могли преодолеть этот разрыв. Если бы профессор Нетлтон был здесь, он бы знал, что это значит… или нет? Он ошибался насчет того, зачем я остался в Альбионе; очевидно, мне еще предстоит совершить здесь кое-какую работу. Но прав он или неправ, а я-то знаю, что главная проблема в том, что сам я все еще здесь. Почему, ну почему все так сложно?

— Если ты считаешь, что мы не понимаем, обратимся к пророчеству, — предложил Бард. Сложив ладони вместе, он коснулся концами пальцев губ и глубоко вздохнул. А потом, закрыв глаза, начал тихо, напряженным голосом декламировать пророчество, данное некогда Гвенллиан, бенфейт из Инис Скай.

Мне не нужна была помощь, я и так помнил слова бенфейт так, будто они выгравированы на моем сердце. Тем не менее, каждый раз, когда я слышал эти суровые, неумолимые слова, произносимые вслух, я чувствовал внутренний трепет. Однако на этот раз к этому ощущению добавилось нечто большее — отчетливое притяжение некоей силы, мне непонятной, несущей меня вперед — возможно, ее звали Судьба? Не знаю. Но мне показалось, что я стою на берегу моря, и на меня надвигается прилив; я чувствовал его непреодолимое приближение. События, подобные волнам, вызревали где-то там за горизонтом и теперь двигались, вовлекая меня в свой ход. Можно сопротивляться, например, плыть против течения, но рано или поздно меня все равно унесет.

Тегид дошел до последних слов: «Альбион станет единым, когда Герой совершит подвиг и воцарится Серебряная Длань.»

Последние слова очень нравились и Брану, и Кинану. Бран с умудренным видом кивнул, а Кинан скрестил руки на груди, как будто он выиграл очередное сражение.

— И вот Серебряная Длань правит! — гордо возвестил он. — И когда Кильчед завершится, Альбион станет единым под рукой Aird Righ.

— Конечно, так оно и есть, — с восторгом добавил Бран.

Меня это не убедило, но аргументы кончились. Вошла Гэвин с одной из своих девиц. Они принесли ужин, и я решил пока оставить отложить этот вопрос. Если бы что-то всерьез пошло не так, профессор Нетлтон наверняка вернулся бы, чтобы сообщить об этом, или нашел способ отправить сообщение.

— Ладно, будем надеяться, — неохотно согласился я, и распустил совет отдыхать.

— Не беспокойся, господин, мы будем смотреть в три глаза, — пообещал Бран, уходя. — Больше-то мы все равно пока ничего не можем сделать.

Они вышли. Тегид хотел задержаться и сказать что-то еще, но посмотрел на Гэвин, пожелал нам спокойной ночи и вышел, оставив нас ужинать и страдать от неизвестности.

— Поешь, муж мой, — мягко предложила Гэвин. — Человек не должен думать и сражаться натощак.

Она протянула мне миску. От запаха вареного мяса в густом бульоне у меня слюнки потекли. Взяв серебряной рукой миску, я запустил пальцы в варево и начал есть. Ел я молча, а в сознании все прокручивались суровые слова пророчества.

— Любовь моя, — сказала она через некоторое время, отвлекая меня от мыслей, — вот хлеб, возьми. — Она протягивала мне половину хлеба. Ее рука с хлебом словно оберегала меня от всех мыслимых и немыслимых невзгод — такой простой жест перед грозным будущим, — но мне оказалось довольно.

На следующий день мы продолжили Кильчед, и все пошло по-прежнему. Ничего страшного не произошло. Земля не разверзлась под нашими ногами; небо не упало; солнце продолжало идти своим извечным путем. А вечером взошла луна. Все было так, как должно быть.

Шли дни. Ничего особенного не происходило, и я начал убеждать себя, что исчезновение дикой свиньи было всего лишь отголоском долгой волны беспорядков, вызванных Саймоном и Мелдрином; этакое простое, маленькое, ни с чем не связанное событие, и большой беды в этом нет. Альбион медленно, но верно выздоравливал, да никто и не ждал, что это произойдет в одночасье. Нет, это надолго, и Тегид с Кинаном уверяли, что залогом этого возвращения к норме является именно мое правление. Возразить мне было нечего.

Маффар, самое приятное время года, кончился. Начинался Гид, солнечный сезон, и мы наконец повернули повозки на север. Я радовался, когда мы начинали Кильчед, но еще больше мне хотелось теперь завершить его. Я скучал по Динас Дуру, по друзьям, оставленным там. А еще я очень хотел посмотреть, насколько они продвинулись пока мы путешествовали.

На юге делать было больше нечего. Мы попрощались с Кинаном и Танвен, но сначала я взял с них слово, что зимовать они будут у нас.

— Ваша компания — наше удовольствие, так не лишайте нас его. Знаю, наш зал по сравнению с вашим — в лучшем случае коровник, и даже возле очага холодно, когда на холмах лежит снег. Зимняя пора вообще довольно печальное время, так скрасьте нам его! Щедрых пиров не обещаю, и пища вас ждет самая скромная, и все же…

— Mo anam! — воскликнул Кинан. — Думаешь, я откажусь от такого щедрого предложения? Последи за тем, чтобы встретить нас полными кубками. Как только ветер завоет в кронах, Кинан Мачэ постучит в твои ворота!

Королевская чета вернулась в Дун Круах, а мы взяли курс на Сарн Катмейл. Наконец-то мы повернули к дому! Наше неторопливое движение изрядно раздражало меня. Хотелось побыстрее. И чем ближе к дому, тем труднее воспринимались долгие остановки. Мы не могли двигаться быстрее. И все же каждый день мы оказывались ближе к дому, чем вчера. Я сам себе напоминал путника в пустыне, истомившегося от жажды.

И однажды в синей знойной дымке замерцали высокие горы. Вот тут я и почувствовал по-настоящему, что мы возвращаемся. В тот день, когда я увидел Мон Дубх, я больше не мог сдерживать себя. Я ехал впереди, Гэвин была рядом со мной и, наверное, я бы сорвался с места, если бы не Тегид.

— Ты не можешь просто свалиться им на голову, — сказал он, догнав нас. — Дай им время на подготовку.

— Еще не хватало! — вскричал я. — Посмотри, мы уже видим Динас Дур, — настаивал я, — и могли бы быть уже там, если бы не твои приготовления. Мы идем вперед, а остальные пусть тащатся следом.

Бард покачал головой.

— Только один день, и ты войдёшь в свой город, как подобает королю. Я пошлю Эмира вперед, пусть предупредит народ. — Он попросту не обратил внимания на мои возражения. — Мы тщательно соблюдали обряд. Давай же и завершим его подобающим образом.

Неожиданно Гэвин заняла его сторону.

— Сделай так, как советует твой мудрый Бард, — попросила она. — Один день ничего не решает, а народ будет благодарен за возможность приветствовать своего короля так, как приличествует твоему званию.

Эмир Лидо поскакал вперед, чтобы объявить о нашем прибытии. Еще одну ночь я провел в шатре на тропе. Как ребенок накануне праздника, я был слишком взволнован, чтобы уснуть. Я проворочался полночи, и в конце концов вышел из шатра размять ноги и прогнать беспокойство.

Была середина ночи, яркая луна сияла высоко над головой. В лагере стояла тишина. Я услышал совиный крик неподалеку. Невольно я повернул голову на звук и заметил призрачный силуэт большой совы, мелькающий сквозь вершины деревьев. Горы едва вырисовывались на фоне неба. Все было так, как и должно быть ночью в лагере… все, кроме одной детали: яркого огонька на вершине далекого холма.

Некоторое время я в недоумении смотрел на него, прежде чем понял: это же сигнальный огонь! В то же мгновение я почувствовал озноб в своей серебряной руке, острый, холодный укол.

Я обернулся, чтобы осмотреть вершины других холмов, но ответного огня не увидел. К чему бы это? Я совсем было решил разбудить Тегида, пусть сам посмотрит и скажет, что он думает, но тут свет померк, а вместе с ним исчезла и моя уверенность в том, что я его вообще видел. Возможно, костер охотников; или, может быть, Ската поставила наблюдателей вдоль хребта, чтобы предупредить о нашем приближении.

Обойдя лагерь, я коротко поговорил со стражами возле коновязи и выяснил, что они ничего не видели. Я вернулся в шатер, лег на шкуру, послушал ровное дыхание Гэвин и заснул.

На следующее утро я проснулся чуть свет, быстро оделся и начал торопить остальных. Мы были всего в дне пути от Друим Вран и до заката должны оказаться в Динас Дуре. Еду можно не готовить, там поедим.

К полудню Вороний хребет все еще оставался далеко, и я стал думать, что мы никогда до него не доберемся. Однако, когда солнце уже клонилось к закату, мы вышли на широкую равнину, простирающуюся перед хребтом. Навстречу нам протянулась тень массива Друим Вран.

Мои люди ждали нас. На сердце у меня потеплело.

— Слышишь? — спросила Гэвин, наклонив голову. — Они поют.

Слов отсюда было не разобрать, но звуки голосов падали, как мелкий, сладкий дождь, льющийся с высоты. Я остановился на тропе, повернулся в седле и крикнул Тегиду:

— Слышишь? Что они поют?

Он подъехал ко мне, прислушался и улыбнулся.

— Приветствие Арианрод, — сказал он. — Эту песню Арианрод поет своему возлюбленному, когда видит, что он плывет по морю, чтобы спасти ее.

— Я никогда не слышал этой истории, — признался я.

— История красивая, — сказал Тегид. — Когда-нибудь я спою тебе.

Я повернулся и прислушался к мелодичному пению. Раньше я и помыслить не мог, что так обрадуюсь людям, вышедшим меня встречать. На глаза сами собой навернулись слезы. Я вернулся домой.

Глава 13. МЕЛЬНИЦА ВЕРХОВНОГО КОРОЛЯ

Мимо проскакала Гэвин. Обернувшись, она крикнула:

— Эй, я думала, тебе не терпится попасть домой!

Я дернул повод и помчался за ней. У стены она оказалась раньше меня; даже не подумав притормозить, она влетела на тропу. Из-под копыт ее коня летел щебень и пыль, я держался близко, но догнать ее не мог. Так что она первой была на вершине, и тут остановилась, и даже спешилась, чтобы подождать меня.

— С возвращением домой, король, — сказала она.

Я тоже соскочил с коня и встал рядом с женой.

— Леди, требую приветственный поцелуй, — сказал я, притягивая ее к себе. Нам навстречу бежала толпа самых нетерпеливых жителей. Нас приветствовали с неподдельной радостью! Шумно, громко, искренне. Ската была среди первых.

Она схватила дочь на руки и прижала к груди; затем Pen-y-Cat обняла меня, а потом, держа нас за руки, воскликнула:

— Добро пожаловать, дети мои. Я скучала без вас. — Затем, отойдя на шаг, пристально оглядела нас. — Вы только двое?

— Да, мама, все еще только двое, — признала моя жена и сжала мою руку.

— Что ж, — согласилась Ската, — дело наживное. Добро пожаловать. Я ждала вас каждый день.

Мы снова обнялись, и я наконец смог увидеть кранног на озере.

— Вижу, Динас Дур выжил без нас, и даже похорошел.

— Выжил? — загремел Калбха, проталкиваясь через толпу. Вороны, которых мы оставили, шли за ним по пятам. — Да мы стали в сто раз краше! С возвращением, Серебряная Рука, — сказал он, сжимая мои руки. — Ты в порядке?

— Все нормально, Калбха, — ответил я. — Кильчед завершен благополучно.

— Тогда сегодня вечером будем праздновать ваше возвращение, — объявила Ската. — В зале вас ждет приветственный кубок.

Благодаря предусмотрительности Тегида, Ската и Калбха успели к нашему возвращению приготовить пир.

Вслед за друзьями мы спустились к озерному городу; в золотом свете заходящего солнца Динас Дур показался мне драгоценным камнем, сияющим среди широкой блестящей поверхности. На берегу озера нас ждали лодки. До краннога добрались быстро, а там нас ждала очередная порция приветствий тех, кто остался заниматься приготовлениями к нашей встрече.

Запах жареного мяса мы ощутили, как только вышли из лодки. Два целых быка и шесть свиней истекали жиром на вертелах. У входа в зал стояли бочки с элем, а в больших плошках пенился мед. При нашем приближении дюжина девиц с золотыми и серебряными кубками поспешила к нам навстречу.

— Добро пожаловать, Великий Король, — сказала первая из них, поднося мне чашу. — Тебя долго не было, господин, теперь выпей и почувствуй себя дома!

Мое сердце растаяло при этих словах. Я принял чашу и поднес к губам. Нектар с легкой анисовой отдушкой согревал горло, шелковисто скользнув по языку. Я сказал, что это лучший напиток, который мне доводилось пить, и передал чашу Гэвин. После меня чаши и кубки быстро разобрали все остальные, и начался пир.

Я был счастлив вернуться домой. Смотрел на тех, кто оставался здесь, и видел только довольные лица. Это был мой народ, а я — их король. Они ждали меня и радовались, что я вернулся. Но лишь теперь, стоя с кубком в руках, слушая громкие приветственные крики, я понял, как же прав был Тегид, затевая всю эту историю с Кильчедом. За время моего путешествия я по-настоящему стал королем. Теперь я принадлежал этой земле; сердцем и душой я был ее частью. Каким-то древним, мистическим образом Кильчед объединил мой дух с Альбионом и его людьми. Я почувствовал, как моя душа вбирает всех окружающих, и вспоминал тех, кого встретил, обходя страну. Я любил их всех. Они были моим народом, а я — их король.

Я видел Тегида, стоявшего с чашей в руках в окружении своих мабиноги. Он почувствовал мой взгляд, и я с улыбкой отпил из чаши. Мудрый бард понимал мое состояние. Он прекрасно знал, чем кончится наша поездка, а главное — возвращение, и теперь улыбался мне поверх чаши. Конечно, он знал. Гэвин передала мне чашу, я за него. Выпили и мы с Гэвин. Подошел Гаранау. Он оставался помогать Скате в работе школы, и я с удовольствием выпил с ним. А потом начался долгий круг здравиц и чаш, поскольку надо же было выпить за здоровье всех моих друзей, которых я так давно не видел.

Потом мы ели. Горы хлеба, куски жареного мяса, огромные дымящиеся котлы, полные лука-порея, кабачков и капусты. Это был великолепный пир: еда при свете факелов под звездами, а вокруг нас темная и теплая ночь.

Когда все насытились, Тегид достал арфу, и унес нас на крыльях древних песен. Чудесные звуки превратили небесный свод в огромную зачарованную чашу, наполненную водой прозрений. Каждая звезда в ней превращалась в мерцающее обещание. Мы долго пели и слушали, так что до постели я добрался только перед рассветом, зато заснул полностью удовлетворенный.

Через несколько дней мы прощались с Калбхой. Ему очень хотелось вернуться в свои земли в Ллогрисе и заново сжиться со своим народом до прихода Соллена. Работа ему предстояла обширная. Я позаботился о том, чтобы он взял большую часть семенного зерна и муки, а также лучших свиней, овец и достаточно крупного рогатого скота для создания новых стал. Мы снабдили его всем необходимым, чтобы пережить самую тяжелую первую зиму, и расстались, поклявшись в вечной дружбе и пообещав почаще навещать друг друга. Он со своими людьми ушел с дюжиной фургонов, нагруженных провиантом, инструментами и оружием.

Как правильно сказал Калбха, Динас Дур в наше отсутствие не просто выживал, а процветал. Посевы и стада радовали глаз, люди были довольны. Ужас от времен Бешеного Пса постепенно забывался, а вместе с ним забывалась и мерзость его правления.

Завершив Кильчед, я не собирался просиживать штаны на троне, отрешенно наблюдая за происходящим в мире. Теперь мне еще сильнее хотелось стать хорошим королем. Теплые дни уходили, и я все чаще задавался вопросом, что еще я должен сделать для своего народа? Что еще я могу ему дать?

Мой Бард настаивал на том, что нужнее всего мудрое руководство, но мне хотелось чего-то более осязаемого, каких-нибудь технических усовершенствований, например, мостов или дорог. Впрочем, поразмыслив, я задал себе вопрос: ну и куда должны вести эти дороги? А если это мост, то через какой водоем его надо перекинуть?

Несколько дней я бродил вокруг, пытаясь решить, какой вид деятельности будет людям полезнее всего. И вот однажды утром я гулял среди сараев и мастерских по берегу озера и услышал медленный, тяжелый скрип жернова. Я обернулся и увидел двух женщин, склонившихся над тяжеленным двойным каменным колесом. Одна женщина поворачивала верхний камень, а другая сыпала сушеное зерно в отверстие в центре. Они увидели меня и поздоровались.

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал я, — не хочу мешать вашей работе.

Они возобновили прерванное занятие, а я наблюдал за процессом. Я видел, как им тяжело поворачивать камень. Результат их усилий съедался сразу, так что завтра им предстояло молоть дальше. Женщины собрали муку вокруг камня, тщательно подмели соломенной метелкой просыпавшуюся муку и собрали ее в мешок. Они попрощались со мной и ушли. Впрочем, жернов не долго оставался без дела. Подошли еще две женщины, взяли из амбара зерно и стали молоть.

Ничего необычного в этом не было. Так делали с незапамятных времен, думаю, с тех пор как собрали первый урожай. Но я только сейчас обратил внимание на то, насколько тяжел такой труд. И тут меня осенила мысль, я понял, в чем нуждается мой народ. Ему нужна мельница!

Мельница! Удивительно, что здесь нет такой простой вещи. Я думал о том, сколько времени и сил удастся сэкономить, я удивился, что не подумал об этом раньше. Но мельница — только первый шаг, потом подумаю и о других устройствах. Вернувшись в кранног, я позвал своего мудрого Барда.

— Тегид, — сказал я ему, — я собираюсь построить мельницу. И ты мне поможешь.

Тегид скептически посмотрел на меня и подергал себя за нижнюю губу.

— Ну, такая штука, чтобы молоть зерно.

Он выслушал мои объяснения, почесал в затылке, но согласился, что мельница — это неплохо.

— Боюсь, ты не понял. Камни будут намного больше, и производить они будут больше муки.

— Насколько больше? — с подозрением спросил он.

— Они будут очень большими. Такие жернова способны за несколько дней смолоть все зерно, какое у нас есть. Что скажешь?

Вопрос неожиданно сильно смутил Тегида.

— Хм, интересная мысль… Но если жернова будут очень большими, то кто их будет крутить? Волы?

— Да причем тут волы! — воскликнул я.

— Хорошо, — заметил он с некоторым облегчением. — Значит, быки. Но быков ведь надо кормить…

— Жернова будет крутить вода.

— Как вода?

— Это будет водяная мельница.

Надо было видеть выражение его лица. Я рассмеялся, и прежде чем он успел возразить, быстро добавил: — В моем мире это обычная вещь. Значит, и здесь будет работать. Я тебе покажу.

Я встал на колени и ножом нарисовал на земле несколько линий.

— Смотри. Вот ручей. Он впадает в озеро. — Я нарисовал волнистый круг. — Это озеро.

Тегид посмотрел на мой набросок и кивнул.

— Если мы поставим здесь плотину…

— Если мы поставим в этом месте плотину, — перебил он меня, — ручей разольется и затопит луга, а в озеро не будет попадать вода.

— Верно, — согласился я. — Если только вода не пройдет через плотину. Но мы сделаем в плотине дыру. Вода будет проходить через нее и вращать жернова. Для этого нужно только колесо с лопастями. — Я грубо нарисовал колесо с плоскими лопастями и показал руками, как вода будет поворачивать колесо. — Вот так. Видишь? А колесо соединено с жерновом. — Я сплел пальцы, чтобы показать, как шестерни сцепляются и поворачиваются.

Тегид подумал и кивнул.

— Колесо вращает вода, а жернов вращает колесо.

— Вот-вот!

Тегид нахмурился, разглядывая мой набросок.

— И что, ты знаешь, как это сделать? — сказал он наконец.

— Конечно! То есть мне кажется, я знаю, — уже менее уверенно добавил я.

— Хотелось бы мне посмотреть на это чудо. — Тегид опять нахмурился, еще раз изучил рисунок и спросил: — А ты не боишься, что люди обленятся, если молоть зерно за них будет вода?

— Не бойся, брат. У людей есть чем занять себя и без того, чтобы растирать каждое зернышко вручную. Поверь мне.

Тегид выпрямился.

— Быть по сему. Как ты намерен действовать?

— Сначала выберем место для плотины. — Я встал и сунул нож за пояс. — Вот тут мне нужен твой совет.

— Когда приступим?

— Да хоть прямо сейчас.

Мы вышли из краннога и пошли вдоль берега к месту впадения ручья, а потом поднялись по течению. Время от времени мы останавливались, и Тегид оглядывал местность. Примерно на полпути к началу хребта, где ручей выходил из глубокой расселины на опушке леса, бард остановился.

— Вот здесь, — сказал Тегид, постукивая посохом по земле, — это самое лучшее место для твоей мельницы.

Я усомнился.

— Здесь же негде ставить плотину. — Я-то представлял себе спокойный пруд с форелью, резвящейся в тени, а не крутой склон практически в предгорьях.

— Как раз здесь плотину поставить легко, — возразил Тегид. — Поблизости есть и дерево, и камень, и именно отсюда вода начинает свой путь к озеру.

Некоторое время я осматривался. Пожалуй, Тегид был прав: самое подходящее место для мельницы здесь. Никакого спокойного пруда не получится, зато вода падает здесь со скал, и ей будет легче крутить колесо. И луг не затопит… Мне было интересно, что проницательный бард знает о таких вещах, как гравитация и гидравлика.

— Ты прав. Место подходящее. Здесь и построим нашу мельницу.

Работа началась в тот же день. Сначала я убрал мешающие кусты. А по ходу дела с помощью палки и куска пчелиного воска втолковывал мастеру-строителю по имени Хуэль Гадарн, как я собираюсь использовать силу воды. Он схватывал все на лету; достаточно мне было начать чертить на земле схему устройства, как он уже понимал, как претворить ее в дереве и камне. Заминка вышла только с передаточными шестеренками, да и то, скорее всего, из-за моего неумения внятно объяснять. Хуэль и без меня разобрался бы в идее.

Мы построили небольшую модель мельницы из веток, коры и глины. Когда все было готово, Хуэль решительно отстранил меня от командования операцией, и взял заботы на себя, чему я был, признаться, только рад. Теперь, когда он уловил идею, я был уже не нужен.

Площадку расчистили; можно было приступать к постройке плотины, но тут пошел дождь. В первый день я не особенно огорчился, сидел и рисовал всякое потребное оборудование. На второй день я в раздражении бродил по берегу. На четвертый день, который выдался таким же серым и дождливым, как и три предыдущих, я уже в голос проклинал погоду.

Гэвин терпела, сколько могла, но в конце концов разозлилась и сообщила мне, что никакой точильный камень, каким бы большим он ни был, не стоит моего раздражения, от которого все равно толку нет. А потом она отправила меня куда подальше, лишь бы я ей не мешался и не зудел над ухом. Я шлялся по городу, прислушивался к неинтересным разговорам и думал о строительстве

К счастью, рассвет следующего дня был ясным, и мы наконец смогли начать закладку фундамента нового чуда Альбиона: Мельницы Aird Righ.

Глава 14. ЗЛОУМЫШЛЕННИКИ

Годовое Колесо неторопливо вращалось. После долгих дней тепла и блаженства Маффара явился сияющий Рилл, но золотые дни быстро потускнели. Яркие цвета поблекли, ветер подсушил землю, а потом пошли холодные дожди. Они сильно подпортили наши виды на урожай, а мы-то надеялись, что он будет не хуже прошлогоднего. День за днем люди с надеждой смотрели в небо, надеясь хотя бы на несколько солнечных дней, чтобы успеть подсушить зерно. Однако оно начало гнить прежде, чем мы смогли собрать урожай. Большой беды не случилось, поскольку от прошлого урожая осталось еще изрядно, но многие были разочарованы.

Строительство мельницы существенно замедлилось, и это меня беспокоило. Ледяные пальцы Соллена уже тянулись к нам, и мне хотелось сделать как можно больше до снега. Я подгонял Хуэля с рабочими, хотя, по правде сказать, они в этом не нуждались. Но все-таки, наверное, не стоило заставлять их работать в сильный дождь. Дни становились короче, а мои требования все возрастали. Я приказал привезти на стройку факелы и жаровни, чтобы мы могли работать и после того, как стемнеет.

Наконец вмешался Тегид; он пришел ко мне однажды ночью, когда я вернулся со строительства, продрогший и вымокший под дождем.

— Ты многого добился, брат, но сейчас ты слишком торопишься. Оглянись вокруг, Серебряная Рука; дни короткие, света мало. Думаешь, небо еще долго сможет сдерживаться и не просыпаться снегом? Пора отдохнуть.

— И бросить мельницу? Тегид, ты ерунду говоришь.

— Зачем что-то бросать? — Он пожал плечами. — Продолжишь, когда Гид снова очистит небо. Сейчас время отдыха, да и под крышей найдется немало дел.

— Ну еще немножко, Тегид. Никому хуже не будет, если мы поработаем еще несколько дней.

— Не стоит пренебрегать временами года, — сухо ответил он.

— Успеем еще поваляться у очага, — отмахнулся я.

Но наутро я пожалел об этих словах. Мы спешили, очень спешили, хотели запустить мельницу до зимы, но погода обернулась против нас. Зря я заставлял людей работать в темноте, сырости и холоде. Так недолго и тираном стать, бесчувственным и деспотичным. Экономия, ради которой я все это затеял, пока не принесла ничего, кроме лишних забот для многих людей.

Мой мудрый Бард был прав. Освященный веками ритм смены времен года, работы и отдыха, вносил в жизнь равновесие, а я слишком сильно склонил одну чашу весов. Пора было исправлять собственные ошибки.

Наконец выдался ясный день. Холодный восточный ветер пах снегом. Да, подумал я, походив по пустой стройплощадке, пора делать перерыв на зиму. Я ждал, пока придут Хуэль с рабочими.

Несмотря на постоянные задержки, мы хорошо продвинулись: плотина была почти готова и выложена камнем; заложили фундамент мельницы. Еще весной мы нашли огромные камни для жерновов и установили их на место. Мельницу надо строить вокруг них. Если все и дальше пой дет такими же темпами, подумал я, к урожаю следующего года мельница заработает.

Занятый своими мыслями, я бродил по площадке, и вдруг до меня долетел странный звук, далекий, но отчетливый в холодном осеннем воздухе: что-то постукивало, словно камни роняли на землю через равные промежутки времени. Более того, я сразу понял, что слышу этот звук уже некоторое время.

Я посмотрел в сторону тропы через хребет, но никого не увидел. Сосредоточился на звуках, но они прекратились. Заинтригованный, я сел на лошадь и начал подниматься по склону, к лесу. Иногда я останавливался, прислушиваясь. Кроме шороха ветра в голых ветвях — ничего.

Я уже собрался возвращаться, когда услышал, торопливый звук шагов — всего лишь намек на звук, да и то сразу прекратившийся. Приподнявшись в седле, я крикнул:

— Кто там? — Ответа не последовало. Я снова крикнул, уже громче: — Отзовись!

Я медленно поехал вперед через густой сосновый лес и выехал на одну из многих троп, ведущих к вершине хребта. Здесь я почти сразу наткнулся на след на сырой земле. Отпечаток выглядел свежим — очевидно, его оставили после ночного дождя. Я поискал и нашел еще следы, все они вели в лес.

Я свернул с тропы, осторожно подъезжая к краю гребня, и сразу же наткнулся на огромную кучу бревен. Их явно принесли из леса и бросили на самом краю скалы. Место было выбрано удачно, с тропы не видно, зато долину внизу ничего не закрывало. Вокруг никого не было, поэтому я спешился и подошел к штабелю.

Здесь на влажной земле осталось множество следов, и при внимательном изучении я понял, что принадлежат они как минимум трем разным людям. Штабель был большой. Такой за один день не сложишь, да и за два тоже. Очень мне это не понравилось. Кто-то готовил сигнальный костер.

Я сел в седло и поехал вдоль хребта, пока не достиг места, откуда я мог видеть и долину с бурыми полями, и озеро с кранногом в середине; с другой стороны виднелся могильный холм у реки и пустая равнина за ней.

Я стиснул зубы. К счастью, никакого многочисленного войска я не увидел. Уж не знаю, чего я опасался: того ли, что рать Медрина каким-то образом ожила и вот-вот хлынет в долину… Но все было тихо.

Я еще посидел в седле, прислушиваясь. Набежали облака, и света убавилось. С темнеющего неба начал моросить холодный дождь. Я поехал к озеру. На полпути мне встретились рабочие, направлявшиеся к мельнице.

— Не надо туда идти. Возвращайтесь к своим семьям, — сказал я им. — Начинается Соллен; пора прекращать работы.

Судя по виду, мои слова их обрадовали. Но тут Хуэль вдруг сказал:

— Господин, дай нам еще день. Надо прикрыть площадку от снега. Когда солнце вернется, нам будет проще продолжить работу.

— Конечно, — ответил я. — Ты тут главный, делай, как считаешь лучше. А потом заканчивайте, до Гида больше работать не будем.

Я вернулся в кранног. Тегид стоял у очага в зале, и я послал Эмира за Браном. Бард сразу заметил, что я взволнован.

— Что еще стряслось? — спросил он.

Я протянул руки к огню. Моя серебряная рука рассыпала отблески пламени по стенам. Я отогревался, а вот серебро руки оставалось холодным и жестким, словно кусок льда. Почему мне так холодно?

— Лью? — Тегид положил руку мне на плечо.

— На хребте подготовлены дрова для сигнального костра. — Я повернулся к нему. Его темные глаза смотрели внимательно, но пока без напряжения. — Как раз над мельницей.

— Ты кого-нибудь видел?

— Никого. Но кое-что слышал. Такое впечатление, что бросали бревна. И я видел следы: минимум троих мужчин, а может и больше. Кто-то там довольно тяжело поработал, Тегид.

В этот момент прибыл Бран, и я повторил сказанное Тегиду. Бард смотрел в огонь, поглаживая подбородок. Бран нахмурился и, когда я закончил, сказал:

— Я возьму отряд и обыщу лес и хребет. Если следы свежие, они не могли далеко уйти. Найдем их, тогда и будем думать.

Главный Бард продолжал смотреть на пламя. Бран ждал ответа.

— Действуй, — сказал я ему. — Начни от штабеля…

Тегид поднял голову.

— Ты не ходи, — тихо сказал он. Я хотел возразить, но Тегид слегка покачал головой; он не любил, когда мы спорили при других людях. Я припомнил наш предыдущий разговор о королях и преступниках, и смолчал.

— Пусть люди готовятся, — приказал я, а потом рассказал, как найти подготовленный костер. — Начинайте оттуда.

Главный Ворон кивнул и хотел уйти. Я поймал его за рукав.

— Найди их, Бран. Выследи и приведи сюда. Мне обязательно надо знать, кто это сделал и зачем.

Мгновение спустя голос Брана разнесся по залу. Он созывал своих людей. Примерно двадцать человек вскоре покинули зал, вызвав всеобщее недоумение.

Повернувшись к Тегиду, я сказал:

— Провожу их до костра.

Бард скептически посмотрел на меня.

— Что ты думаешь об этом? — спросил я.

— Почему ты решил, что это сигнальный костер?

— Я много таких видел, и вряд ли ошибусь, когда увижу очередной.

— Да я не об этом. Ты же сразу решил, что это сделал враг. Почему?

— А ты думаешь иначе?

— Я думаю, ты мне не все рассказал. — Он не повысил голоса, но взгляд его стал острее. — Если у тебя есть что-то еще, лучше бы ты мне сказал об этом сейчас.

— Да все я тебе рассказал, — начал я, но он оборвал меня нетерпеливым движением. Я не понимал, чего он от меня хочет.

— Подумай!

— Я думаю, Тегид! — воскликнул я, наверное, излишне громко. А в самом деле, почему я решил, что это враги? Сигнал, чтобы видеть с большого расстояния… Я посмотрел на свою серебряную руку, почти касающуюся пламени, и почувствовал, что она все еще холодная, хотя пламя очага было совсем близко. И я вспомнил, когда в последний раз чувствовал такой холод…

Подняв глаза, я сказал:

— Ты прав, Тегид. Просто это было так давно, что я забыл. Ну, или не посчитал это важным.

— Хорошо. Ты вспомнил. Но что? Говори!

Я рассказал ему о костре, который видел в ту ночь, когда мы разбили лагерь на под Друим Вран.

— Извини, брат, надо было тебе сразу рассказать. Но уже на следующий день я думал, что этот свет просто подтвердил, что здесь конец наших странствий, мы пришли домой. А потом благополучно забыл об этом. И до сих пор не вспоминал.

— Нет, ты промолчал по другой причине, — уверенно заявил он. — Ты слишком нетерпелив. Ты так хотел увидеть Динас Дур, и не подумал, что здесь что-то не так. Потому и не рассказал.

В проницательности моему Главному Барду не откажешь.

— Да, видимо, ты прав. Постараюсь впредь быть повнимательнее.

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Что сделано, то сделано.

— Ты полагаешь, что за нами следили с того момента, как мы здесь оказались?

— А ты думаешь по-другому?

— Ну, может быть…

— А я уверен. По-моему, тут не в чем сомневаться.

— Но кто? Зачем?

— А вот вернется Бран, мы обо всем узнаем.

Итак, мы ждали, хотя это было нелегко. Я бы предпочел идти по следам с моими людьми и бороться с явной угрозой, а не сидеть в зале, ничего не делая. Прошел день, за ним другой. На исходе третьего дня от Брана по-прежнему не было вестей.

— Три дня прошло! — сказал я Тегиду. — Пора бы им вернуться. — Он не поднял глаз от корзины с листьями, которые перебирал для какого-то снадобья. — Ты меня услышал?

— Да. Слышал. — Он перестал перебирать листья и поднял голову. Видимо, его тоже беспокоило отсутствие Брана. — И что ты хочешь от меня услышать?

— Что-то случилось! Надо их выручать.

— Бран лучше всех справится с этой задачей. С ним двадцать прекрасных воинов, — отметил бард. — Вот и предоставь ему разбираться с этим.

— Ладно. Ждем еще три дня, — решил я. — А потом поедем за ними.

— Если за три дня ничего не изменится, — неожиданно покладисто согласился он, — поедем за ними. И я с тобой поеду.

Тем не менее на следующий день я отправился к Друим Вран, просто чтобы узнать, не видно ли чего-то нового с вершины хребта. Холодно, день ясный, облака высокие и белые. Со мной поехала Гэвин. Мы довольно далеко прошли по хребту на восток, но не заметили ничего достойного внимания.

Перед тем, как отправиться в обратный путь, мы решили дать передышку лошадям. Сидели рядом на камне с видом на долину, свежий ветер ощутимо гладил щеки. Я укрыл нас плащом и прижал жену к себе. Так мы и сидели, наблюдая, как туман стекает по склонам холмов и накрывает долину.

— Пора возвращаться, — сказал я, — иначе Тегид пошлет за нами собак.

Однако мы продолжали сидеть, глядя, как серый туман захватывает все новые и новые места. Наконец стало темнеть, и я заставил себя встать, хотя и очень не хотелось

— Пора домой.

Гэвин вздохнула, поджала под себя ноги, но вставать не спешила.

Подойдя к лошадям, я вынул колышки и взял поводья.

— Лью — позвала Гэвин. Голос был тревожным.

— Что там, милая?

— Посмотри, там внизу, вдоль берега, что-то движется… в тумане.

В три шага я оказался рядом с ней и осмотрел быстро исчезающую долину.

— Я ничего не вижу, — сказал я. — Ты уверена?

Она протянула руку, показывая мне, куда смотреть, а сама не отрывала глаз от чего-то видимого пока только ей.

Я всмотрелся. Туман в этом месте немного поредел, и я увидел три темных фигуры, двигавшихся вдоль берега реки. Отсюда было не разобрать, идут они пешком или едут на лошадях. Только три смутных, бесформенных тени… а затем и их скрыл туман.

— Они идут сюда, — заключил я.

— Как думаешь, это Бран?

— Вряд ли.

— А кто тогда?

— Это я и хочу выяснить. — Я протянул руку и поднял ее на ноги. — Возвращайся в Динас Дур и предупреди Тегида и Скату. Скажи, пусть собирают отряд, и объясни, куда идти.

Гэвин схватил меня за руки.

— Не ходи туда.

— И не собираюсь. Но присмотреть за нашими гостями надо. — Я погладил ее по плечу, стараясь успокоить. — Не волнуйся, я не хочу вызывать их на бой. Лучше поезжай поскорее.

Ей не хотелось оставлять меня одного, но она все сделала, как надо. Я же вернулся на наблюдательную площадку и стал смотреть вниз. Мне удалось мельком заметить те же фигуры, прежде чем туман снова сгустился над ними.

Я поехал обратно по вершине хребта той же дорогой, по которой мы пришли. Тропа лежала довольно высоко, света еще хватало, но Гэвин я уже не видел. Я доехал до главной дороги, ведущей в долину, и начал спускаться, окунувшись в туман примерно на полпути к ровному месту.

Дальше мне пришлось двигаться почти вслепую. Спустившись, я остановился и стал слушать. Туман глушил звуки, — и все же я надеялся услышать, если будет что слушать. Сидя в седле неподвижно, я старался уловить любой посторонний звук. И дождался. Через некоторое время до меня донеслось легкое позвякивание уздечек и глухой стук копыт. Лошади шли медленно. Оценить расстояние было трудно, но я решил, что до встречи довольно далеко. Тронув коня, я очень медленно двинулся вперед.

Однако примерно через десять шагов из тумана передо мной совершенно неожиданно выступила фигура всадника. Меня окатил холодный пот. До него оставалось не больше броска копья. Я замер. Кажется, он не видел меня.

Всадник ехал тоже очень медленно. Смотрел он только на дорогу перед собой. Лицо под капюшоном плаща, разумеется, не рассмотреть. Вот он остановил коня, обернулся и что-то крикнул тем, кто ехал позади. Слов я не разобрал.

Ветер пригнал новую волну тумана, и всадник скрылся из виду. Но перед этим мне показалось, что он повернул коня и сошел с тропы.

Вытащив меч из седельных ножен, я глубоко вздохнул.

— Стоять! — в полный голос приказал я. Ответом мне был быстрый удаляющийся топот копыт.

Сжимая меч — и жалея, что не взял с собой копье и щит, — я осторожно поехал вперед и остановился там, где стоял всадник. В тумане нечего было и думать увидеть что-нибудь. Выждав некоторое время, я решил вернуться и подождать Скату с отрядом. Тропа здесь была только одна, так что мимо меня враг никак не проедет.

Я вернулся к тому месту, где начинался подъем к гребню, и занял позицию. Дневной свет уже угас, и на дне долины копились мрачные сумерки. Вскоре туман и темнота сделают дорогу для всадников невозможной. Без сомнения, именно на это и рассчитывали трое злоумышленников. Меня немного утешал тот факт, что если мне мешает туман и темнота, то и врагам тоже. Так что туман был мне на руку.

Я ждал, смотрел и слушал. Не знаю, сколько времени я так просидел — туман клубился вокруг, как влажная шерсть. Он мешал не только смотреть, но и слушать. Но постепенно мне стало казаться, что я слышу топот копыт. Откуда он идет, определить было невозможно.

«Может, это ко мне идет отряд, — подумал я. — Хотя маловероятно. Они бы не успели собраться и перевалить хребет, не говоря уж о том, чтобы спуститься». Скорее всего, враги решили, что я ушел, и решили повторить попытку.

Я напрягал слух, пытаясь определить, откуда до меня доносятся звуки. Теперь уже не было сомнений, я слышу топот лошадей. Я уже мог различать детали.

И вот в тумане обозначились тусклые источники света… факелы, два факела, не более чем в двадцати шагах от меня. Я крепче сжал меч и приказал:

— Стоять!

Всадники сразу остановились. Факелы неподвижно плавали в воздухе; под ними совсем не различить было людей, но я отчетливо слышал дыхание лошадей и скрип кожи.

Не двигаясь с места, я прокричал:

— Если вы пришли с миром, у нас вы найдете теплый прием. А если хотите сражаться, вас тепло встретят совсем в другом месте. Покиньте седла!

Молчание длилось немного дольше положенного, или мне так показалось. Потом лошадь переступила ногами и послышался голос:

— Мы люди мирные. Но мы не будем подчиняться приказам человека, которого не видим.

— А я не умею приветствовать путников с мечом, — строго ответил я. — Так что мы оба в затруднительном положении. Однако на правах хозяина советую соблюдать осторожность.

Наступила тишина. Слышалось лишь шипение факелов. А затем голос неуверенно произнес:

— Лью?

Глава 15. БОГАТСТВО КОРОЛЯ

— Кинан? — ошеломленно узнал я.

Послышалась невнятная команда, затем человек спрыгнул с седла и быстро пошел вперед. В тумане обрисовалась широкая фигура Кинана. Волосы, усы и плащ блестели от капель тумана, а глаза были широко раскрыты.

— Clanna na cú! — пробормотал он, и на лице появилось выражение огромного облегчения. — Ллев! Это ты, брат? — Он огляделся вокруг в поисках других воинов. — Mo anam, ты здесь один что ли?

— Привет, Кинан! — сказал я, вкладывая меч в ножны и сходя с коня. Тоже с немалым облегчением я его обнял. — Рад тебя видеть!

— Ничего себе встреча! — Он повернулся к своим спутникам. Их было около десяти человек, и они молча ждали на тропе. — Танвэн! Гвейр! Сам Серебряная Рука выехал нас встречать.

— Знал бы я, что тебя встречу, здесь уже были бы сотни людей с факелами, — сказал я.

— Думаешь, стоило затевать такие хлопоты? — спросил он. Его беспокойство сменилось замешательством. — Позволь, а что это ты тут делаешь в одиночестве, пугая мирных всадников мечом?

Я рассказал ему о незваных гостях, которых мы с Гэвин видели в долине, и спросил, не встретил он кого-нибудь.

— Да кого я мог встретить? — усмехнулся он, махнув рукой вокруг. — Я и тебя-то не видел из-за этого тумана. Думаешь, стоит их поискать?

— Да что толку! Сам видишь, какой туман. Идем. — Я направился к своей лошади. — У нас в очаге горит хороший огонь, и вас ждет приветственная чаша! Погреемся и выпьем за твой приезд. — Я вскочил в седло. Кинан все еще стоял и смотрел. — Ты что, хочешь сказать, что чаша тебя не привлекает?

— Никогда так не говори! — воскликнул он и поспешил к своему коню.

Кинан скомандовал своим спутникам, а я развернул лошадь и двинулся вперед по тропе. Но отъехали мы недалеко. Нас встретили Ската, Гэвин и отряд из тридцати воинов, все с факелами.

Мы остановились, и я объяснил, что произошло. После того как Гэвин и Ската обменялись приветствиями с Кинаном, Танвен и их сопровождающими, мы продолжили путь. По мере того, как мы поднимались на гребень хребта, туман редел, а наверху и вовсе рассеялся, хотя небо оставалось затянуто тучами. Ночь будет беззвездная. Я коротко переговорил со Скатой, и мы решили расставить вдоль хребта дозорных, чтобы не дать злоумышленникам перейти Друим Вран ночью.

Затем мы направились в кранног и в зал. Тегид ждал нас у очага.

— Привет, Кинан Два Торка! Приветствую тебя, прекрасная Танвен! — поздоровался он как только мы вошли.

Я приказал немедленно подать приветственную чашу. В зале в этот час было полно народу, и Кинана приветствовал хор голосов.

Бард тепло обнял Кинана, а затем повернулся к Танвен. Она наклонила голову и протянула руки, не пытаясь обнять Барда.

— Привет, Тегид Татал, — сказала она, как-то уж слишком холодно улыбаясь.

Я обратил на это внимание, но тут принесли чашу со свежим элем. Кинан с нетерпением принял ее у меня, сделал большой глоток и, вытирая рукавом густую пену с усов, подал чашу жене. Она выпила, а затем передала чашу Гвейру, командиру отряда Кинана.

— Спасибо, — сказала она тихим голосом.

— Я скучала по тебе, подруга, — сказала Гэвин, снимая с гостьи мокрый плащ. Она взяла Танвен за руки, и женщины обменялись поцелуями.

— И я рада тебя видеть, — ответил Танвен. — Я долго ждала этого дня. — Она протянула руки к огню, но я заметил, что она все еще мерзнет… или делает вид, что ей холодно. Впрочем, дорога в это время года и впрямь не подарок.

— Мы бы раньше пришли, — оправдывался Кинан, — но из-за тумана пришлось задержаться. А еще одна ночь в пути — это уже слишком.

— Главное, что вы уже здесь, — сказала Гэвин. — Пойдем, поищем тебе сухую одежду.

Женщины удалились, оставив нас сушиться у очага.

— До чего же хорошо, — вздохнул Кинан. — Я уж думал, мы никогда не доберемся.

— Я и забыл, что ты собирался приехать, — признался я.

Кинан расхохотался.

— Да я так и думал. Но сегодняшнее зрелище меня потрясло: Серебряная Рука с мечом, охраняющий тропу! Это надо было видеть! Неужто ты меня не узнал?

— Если бы узнал, то не поверил бы. С чего бы тебе бродить в тумане.

— Туман! Не говори мне о нем, вспоминать не хочу! — сказал он, закатывая глаза.

— Видать, туман действительно силен, если устрашил даже прославленного Кинана Два Торка, — заметил Тегид.

— А я о чем толкую? Этот проклятый туман тащится за нами уже несколько дней. Я чуть из-за него обратно не повернул. Но потом подумал о твоем превосходном эле и спросил себя: «Кинан Мачэ, зачем тебе торчать в снежный сезон дома, в холоде и одиночестве, когда…»

— Когда вместо этого можно наливаться моим элем! — закончил я за него мысль; он обиженно посмотрел на меня.

— Да я и не думал об эле, — возмущенно воскликнул Кинан. — Это ты мне нужен, а не твой чан. Хотя теперь я вижу, что твой пивовар мастер из мастеров, — он снова как следует приложился к чаше. — Нектар! Как есть нектар!

— Я тоже скучал без тебя, — сказал я ему. Отобрал чашу у Кинана и поднял ее. — Slаinte, Кинан Два Торка! Я осушил чашу, — впрочем в ней почти ничего не осталось — и потребовал снова ее наполнить. Один из мабиноги Тегида тут же примчался с кувшином.

— Как у тебя дела с урожаем? Скажешь доброе слово? — спросил Тегид, когда чашу снова наполнили.

— Сказал бы, да нету, — ответил Кинан, качая головой. — Плохо. Из-за дождей не успели вывезти зерно с поля. Потеряли много. Если бы не прошлогодняя удача, нас бы ждал печальный удел.

— У нас то же самое, — сказал я. — Год был хороший, а кончился плохо.

Передавая друг другу чашу, мы разговорились обо всем, что произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Пришли Гэвин и Танвен; Танвен в чистой сухой одежде, и даже волосы уложены. Теперь она избавилась от той скованной напряженности, которую я отметил вначале.

Мы подошли к столу, на котором стояла еда. Поели. Наши женщины мило болтали между собой. Мне вспомнилась сестра Гэвин. У моей жены не было других подруг, кроме сестер, а теперь они обе мертвы.

В зал вошла Ската и направилась прямо ко мне.

— Наблюдатели на месте, — сообщила она. — Если кто-нибудь попытается пересечь хребет, мы скоро об этом узнаем.

Больше она ничего не сказала, да и я больше об этом не думал. В зале было тепло и уютно (особенно с приходом Кинана), народ оживленно беседовал. Я выбросил незваных гостей из головы.

Я и на следующий день не думал о плохом, когда Гэвин и Танвен отправились на верховую прогулку. Дозоры на хребте ничего не видели и не слышали. Тумана там не было. Поэтому я выбросил эту проблему из головы.

Бран и Стая Воронов вернулись в тот же день. Наблюдатели на хребте видели, как они вошли в долину, и сообщили об их возвращении. Тегид, Ската, Кинан и я выехали им навстречу; и хотя они были грязными и уставшими от путешествия, настроение у них было хорошее.

— Привет, Бран! — крикнул я еще издали. — Надеюсь, хорошо поохотились?

— Замечательно, — ответил вождь Воронов, — только добычу так и не удалось загнать.

— Прискорбно, — заметил Тегид. — И как же так вышло?

— Мы взяли след еще до выхода из долины, следы были явными, — объяснил Бран. — Мы двигались довольно быстро, но так и не увидели никого.

— Сколько их было? — спросил я.

— Трое верховых, господин, — ответил грязный Алан Трингад.

— Давайте, рассказывайте прямо здесь, чтобы потом не повторять в зале, — предложил Тегид.

— Да пожалуйста, только рассказывать-то особенно нечего, — ответил Бран. Он рассказал, как они прошли по тропе на восток до самого побережья, но вот на камнях след потеряли. Прошли вдоль берега на север, потом на юг, но так и не заметили никаких признаков чужаков, и наконец повернули назад. — Хотел бы я рассказать вам что-нибудь поинтереснее, господин, — закончил Бран.

— Главное, что вы благополучно вернулись, — сказал я. — Этого вполне довольно.

Дни таяли. Становилось всё темнее и холоднее, словно Соллен постепенно сжимал мир ледяной хваткой. Но в зале по-прежнему было тепло и уютно, звучала арфа и было много разговоров. Мы играли и слушали старые легенды; ели, пили и отдыхали, наполняя долгие холодные ночи светом и смехом.

Озеро замерзло, и дети играли на льду. В один из тех редких дней, когда выглянуло солнце, вспыхнув драгоценным камнем на бело-голубом небе, мы вышли посмотреть на детвору. Многие вырезали из кости что-то наподобие лезвий и привязывали их к сапогам. Такие коньки прекрасно показали себя на льду, и все радовались, наблюдая за ловкими фигуристами.

Кинану они особенно понравились. Он тоже решил опробовать коньки и вышел на озеро. Зрелище он представлял собой довольно комичное. За ним потянулись и другие, так что скоро катающихся стало больше, чем зрителей. Мы дурачились на льду, падали, исполняли нелепые танцы. Вокруг Гэвин столпилась стайка молодых девушек, уговаривавших королеву тоже попробовать прокатиться. Она быстро согласилась и привязала к ногам кость, затем, протянув мне руку, сказала:

— Держи меня, я хочу летать!

Я взял ее за руку и покатил по льду. Она смеялась, ее губы и щеки покраснели на ветру, золотистые волосы и плащ в синюю клетку развевались за спиной. Вообще смеха было много, он звучал над озером как гимн щедрому дню.

Мы кружились на льду, играли в догонялки и с восторгом падали в объятия друг друга. Солнце заливало озеро серебряным светом, а покрытые снегом вершины хребта сверкали, словно бриллианты. Такая красота, такая радость — сердце переполнялось восторгом, глядя на все это.

Шутки Кинана, сопровождавшие замысловатые падения, очень нравились людям. Мы смеялись до слез. Но я все же заметил, что Танвен не принимала участия в общем веселье. Она стояла на причале, скрестив руки под плащом, и на лице у нее застыло неожиданное выражение озабоченности.

— Сдается мне, не всем по нраву наши зимние виды спорта, — прошептал я Гэвин, поднимая ее после очередного падения.

Гэвин повернулась и увидела подругу, одиноко стоящую на причале.

— Нет, — медленно сказала она, — тут что-то другое.

— Ты догадываешься, что бы это могло быть?

Она взяла мою руку и сжала ее.

— Давай потом поговорим, — сказала она, потянувшись ко мне. Обняла меня за шею и притянула к себе.

Я тут же что-то заподозрил.

— Ты что-то знаешь? Я должен знать.

— Ну, скоро узнаешь. Все равно долго это не скроешь. Король станет богаче. Скоро все узнают. — Она отпустила меня и прижала руку к животу.

— Богаче? О! Ребенок! У нас будет ребенок! — Я обнял ее, но тут же отпустил, боясь повредить новой жизни внутри нее. — И давно ты знаешь?

— Уже несколько недель, — сказала она. — Все ждала подходящего момента, чтобы сказать тебе, а тут такой великолепный день, как будто специально для таких вестей.

— О, Гэвин, я люблю тебя. — Я осторожно обнял ее и поцеловал, долго и крепко. — Я очень рад, что ты не стала ждать дольше. Я всем расскажу, прямо сейчас!

— Нет, нет, подожди! — Она приложила пальцы к моим губам. — Рано. Пусть это будет нашей тайной хотя бы еще несколько дней.

— Ладно, но на солнцестояние обязательно всем расскажу, — заявил я. — Вот уж праздник будет! Не хуже свадьбы Кинана. Вот тогда и объявим. Кто-нибудь еще знает?

— Ну что ты! — заверила она меня. — Никто. Ты первый.

— Когда же это будет? Я имею в виду, когда он родится?

Гэвин улыбнулась, прижалась щекой к моей шеке.

— Эй, у тебя еще жена есть. А ребенок… думаю, в Маффар, но до Лугнасада.

— Отличное время для рождения! — решил я. — Гэвин, это чудесно! Я так тебя люблю!

— Тихо! Тут вокруг полно людей. Тебя услышат. — Она отступила назад, скользнув на костяных коньках. Протянув мне руки, она позвала: — Пойдем, любимый! Я научу тебя летать!

Мы полетели, и день полетел мимо нас. Короткий, но блестящий, он быстро угасал: искра, вспыхнувшая к жизни посреди сгущающейся тьмы. Он озарил наши сердца своим щедрым сиянием, а затем отступил перед ночью.

Солнце опустилось за край холмов, украсив небо розовыми и алыми лентами, на темном восточном небе уже зажглись несколько неярких звезд. Ночь распространялась над Альбионом. Ослепленный любовью к Гэвин, я видел тьму и не думал о ней.

В тот вечер мы рано ушли из зала. Гэвин взяла меня за руку и повела к нашей постели, заваленной мехами, спасавшими от холода. Она сняла пояс, потом мантию и встала передо мной во всем блеске своей красоты. Взяла чашу и стала пить, не отрывая от меня глаз. Ее тело, озаренное последними лучами заходящего солнца, невероятно манило меня плавной утонченностью. Она подошла ко мне, обняла и привлекла к себе. Я ощутил ее тепло, погладил по голове и поцеловал в приоткрытые губы. Страсть вспыхнула во мне, как пламя. Я не противился ей.

В ту ночь мы занимались любовью, пили медовуху и праздновали рождение будущего ребенка. На следующий день Гэвин уехала.

Глава 16. ПОИСК

Я проснулся рано, но застал Гэвин уже одетой и причесанной. Она подошла ко мне, поцеловала и сказала:

— Не хотела тебя будить.

— Куда ты собралась? — спросил я и притянув к себе. — Возвращайся в постель, рано еще.

— Я обещала Танвен, — сказала она.

— Ох, — я зевнул. — И куда вы направляетесь?

— Покатаемся.

— И ради этого ты бросила мужа в холодной, одинокой постели? Иди обратно, подожди хотя бы, пока солнце встанет.

Она засмеялась и снова поцеловала меня.

— Скоро рассветет. Спи, любовь моя, и отпусти меня.

— Ни за что! — Я протянул руку и погладил ее по шее. — Я тебя никогда не отпущу.

Она ткнулась носом мне в руку и поцеловала ладонь.

— Танвен ждет.

— Только поосторожней там, — напутствовал я ее уже в спину. — Береги себя, любовь моя. — Я полежал еще немножко, потом встал, быстро оделся и вышел. Черное ночное небо уже потускнело до серо-голубого, звезды горели не так ярко; далеко над холмами на востоке небо покраснело от красных полос, похожих на порезы на теле. Во дворе никого не было; дым из кухонь поднимался прямым белым столбом. Я моментально продрог и поспешил через двор в зал.

В зале было тихо, не спали только несколько человек. Огонь в очаге уже горел, и я подошел к нему погреться. Ни Гэвин, ни Танвен я не увидел, видимо, они решили позавтракать после возвращения.

Гаранау приветствовал меня, и мы поговорили, пока овсяные лепешки доходили в печи. Повариха внесла их в зал еще исходившими паром. Мы уселись за стол, и к нам присоединились Бран, несколько рано вставших Воронов и часть людей Кинана. Вскоре вошел и сам Кинан, шумно приветствовав всех, и устроился рядом со мной на скамье. Лепешки были горячими и вкусными; мы запивали их вчерашним элем.

Разговор зашел об охоте, и мы быстро сошлись на том, что день, проведенный в погоне за оленем или кабаном, никак нельзя считать потерянным.

— Вот поохотимся, и к ужину проголодаемся как следует, — заявил Кинан; на что Алан добавил:

— А еще лучше будет заключить пари.

— Я не ослышался? — вопросил Кинан. — Алан Трингад действительно хочет расстаться со своим золотом?

— Если твой олень (которого еще добыть надо!) будет больше моего, тогда можешь получить часть моего золота.

— Думаешь, мне не стыдно так легко отбирать у тебя золото? — пошутил Кинан. — Я бы и не подумал, но, вижу, тебя стоит поучить смирению.

— Тогда давай руку, — ответил Алан, — и выбирай людей, которые с нами поедут. Чем скорее выедем, тем быстрее твое золото перекочует ко мне. Я прямо уже сейчас чувствую тяжесть твоих золотых браслетов у себя на руках.

— Ты не усыпишь меня своим пустым бахвальством, так что скоро у тебя появится шанс увидеть настоящего охотника. Можешь полюбоваться последний раз на свое золото, потом придется отдать его мне.

Алан встал и воззвал к Воронам:

— Братья, я сыт по горло пустыми похвальбами этого охотника, каковым он себя считает без всяких на то оснований. Покажем ему, на что способны настоящие охотники, а потом решим, как поделить между собой его богатства.

Кинан тоже встал.

— Ллев, поедем со мной, брат, — предложил он, а потом назвал еще кое-кого из своих воинов. — Вперед, друзья мои, у нас впереди охота, а потом приз. Как-нибудь поделим его.

— На закате собираемся во дворе, — предложил Алан.

Кинан согласился.

— А Пандервидд Альбиона рассудит, кто выиграл, хотя и так каждому ясно, кто тут лучший охотник.

— Верно, верно, — небрежно подтвердил Алан. — Барды в этом прекрасно разбираются.

Я быстро оглянулся, но Тегида не увидел. Меня это ничуть не обеспокоило, что ж, поговорим после охоты. В зале гудели нетерпеливые голоса, заключались другие пари и утрясались их размеры. Лепешки смели со стола, и все вышли во двор, направляясь к конюшням.

Мы оседлали лошадей и под дружеские шутки поехали вдоль берега замерзшего озера. Мы с Кинаном ехали впереди, как раз по следам копыт, оставленным лошадями Гэвин и Танвен на свежем снегу. На полпути к лесу тропа повернула в сторону хребта, но мы туда не поехали, поскольку всем известно, что охота в лесу намного интереснее, чем в горах. Как только мы углубились в лес, те, кто ехал с Аланом, отправились в одну сторону, а те, кто был с Кинаном, в другую.

Солнце поднялось над холмами, и день обещал быть хорошим. На полянах лежал снег, но не очень глубокий. Нам во множестве попадались следы, но снегопада не было уже несколько дней, и трудно было сказать, какие из них свежее.

Мы пробирались через подлесок с копьями наготове. Тени деревьев образовывали синюю решетку на снегу, поверх которого лег наст. Холодный воздух покалывал лицо. Я расправил плащ так, чтобы он собирал тепло лошади и хоть немного согревал. Белое солнце в чистом небо и компания друзей делали день как будто специально сотворенным для охоты.

Самые нетерпеливые рвались вперед, я пропустил их и покачивался в седле, наслаждаясь моментом. Дорога постепенно поднималась на хребет. Переправляясь через небольшой ручей, мы вспугнули оленя, он укрывался в зарослях терновника. Гончие кинулись было в погоню, но Кинан отозвал собак. Он искал дичь покрупнее. И оказался прав. Вскоре после ручья мы наткнулись на свежие следы небольшого оленьего стада.

— Уже теплее, — пробормотал следопыт Кинана.

— Отлично. — Кинан подобрался в седле. — Главный приз уже близко.

Теперь мы двигались побыстрее и вскоре увидели зверей: трех ланей и большого оленя. Гончие не стали дожидаться приглашения и подняли скулеж. Олень глянул на собак большими загадочными глазами, затем поднял царственную голову и что-то коротко сказал своему маленькому клану.

Лани задрали хвосты и бросились в чащу. Олень неторопливо последовал за ними. Мы спустили собак и тоже бросились за зверем.

Славная погоня! Старый олень оказался хитрым противником и заставил нас побегать за ним — сначала через густой лес, потом вверх по высокому хребту и снова вниз в сосновый лес. В конце концов мы прижали его к скале у подножия хребта. Его клан сбежал, а он сам устал сильнее нас. Тем не менее, он повернулся и боролся до последнего.

Солнце было чуть больше дневной луны и быстро клонилось к горизонту, когда мы закончили привязывать тушу к носилкам и повернули домой. Во время лихорадочной погони мы уехали далеко, устали, изрядно замерзли, но были вполне довольны исходом приключения и надеялись выиграть пари. Когда мы вышли из леса и пошли вдоль озера, нас встретило прекрасное и величественное зрелище бледно-лавандового и золотого неба на ярком зимнем закате.

Отряд Алана вернулся раньше и ждал нас у загона для скота. Их добычу составили два прекрасных кабана — они лежали на снегу. Увидев нашего оленя, они разразились сочувствующими выкриками.

— Всего один олень, да? — воскликнул Алан, стоявший впереди собравшихся. — Поскольку на него напали грозные всадники с копьями, не сомневаюсь, что это бедное, болезненное существо околело на месте от испуга.

— Я тебя понимаю: жаль расставаться с золотом, — ответил Кинан, слезая с коня, — но наш олень вполне способен забрать твой залог. — Он грустно посмотрел на здоровенных секачей. — Как ты мог, Алан? Не ожидал этого от тебя. Забрать двух поросят у их страдающей матери? Довольно низкий поступок. — И он цыкнул зубом. — Можешь просто рассчитаться со мной прямо сейчас. Так ты избавишь себя от позора, а то все увидят твой проигрыш.

— Не так быстро, Кинан Мачэ, — ответил один из людей Алана. — Пусть Главный Бард решает, кто выиграл пари. Подождем, что он скажет.

— Ха! — фыркнул Кинан, надувая щеки. — Конечно, зовите Тегида. Я только хотел избавить тебя от унижения.

На самом деле Алан послал за Тегидом, как только увидел наше возвращение. Так что Гвейр крикнул издалека:

— Сейчас он придет. И с ним еще много людей.

В самом деле, из краннога высыпали люди. Я поискал глазами Гэвин, но ни ее, ни Танвен не увидел. Наверное, решили остаться в тепле. Это же понятно. Мне тоже очень хотелось сбросить промокшую одежду и посидеть у огня с чашей чего-нибудь горячего.

Подошли люди. Стало шумно. Все радовались удачной охоте, особенно если учесть, что на снегу лежал запас пищи на несколько дней.

— Пандервидд! — крикнул Алан. — Охота окончена. Вот результат наших трудов. Как видишь, мы преуспели. Конечно, мы победили Кинана с его командой, по-моему, это очевидно! Тебе остается только признать истину.

Главный Бард поднял руку.

— Так я и сделаю, Алан Трингад. Но то, что ясно тебе, пока неясно остальным. Понимаю, что ты хотел бы поскорее заполучить золото Кинана. Но пока лучше тебе отойти в сторонку и дать возможность незаинтересованным людям оценить добычу.

Тегид сначала осмотрел трофеи Алана, а затем Кинана. Он попинал туши ногой, осмотрел шкуры, клыки, копыта, хвосты и рога. Все это время обе стороны как могли издевались друг над другом, ожидая решения барда. А Бард не торопился. Он делал вид, что размышляет над результатами своих наблюдений, выслушивал мнения людей.

Затем, встав ровно между оленем и двумя кабанами и сильно нахмурившись, он подпер подбородок кулаком и надолго погрузился в размышления. Это только раззадорило людей. Ставки удваивались, а затем и утраивались, в зависимости от меняющегося выражения лица Барда.

Наконец Тегид выпрямился и, подняв посох, призывая к молчанию.

— Король по праву должен быть судьей для своего народа, — напомнил он всем. — А раз он сам принимал участие в охоте, пусть сам и выносит решение. — Он значительно посмотрел на меня.

— В данном случае я с радостью уступлю право вынесения решения тебе, — заявил я. Продолжай, у тебя хорошо получается.

Толпа заволновалась. Люди хотели, чтобы Главный Бард назвал победителя, но Тегид не торопился.

Накинув на голову полу плаща, он сказал:

— Я тщательно рассмотрел этот вопрос. Со времен Дилвина Короткого Ножа, — тут зрители застонали от разочарования, но Тегид и ухом не повел, — и со времен Триффина Высокого, считалось в порядке вещей приравнивать жизнь оленя к жизни медведя, а жизнь медведя — к жизни двух кабанов. — Люди застонали, догадавшись, к чему клонит Тегид. — Значит, олень равен двум кабанам. Таким образом, вопрос не может быть решен только количеством мяса, надо подойти с другой стороны.

Он сделал паузу, озирая толпу. Слышались как одобрительные возгласы, так и протесты. Бард дождался, пока станет относительно тихо.

— Поэтому я осматривал зверей самым тщательным образом, — продолжал Тегид. — И вот вам мое решение. — Толпа затаила дыхание. — Олень — достойный соперник и господин в своем роде… — Партия Кинана подняла оглушительный ор. — Но кабаны тоже знатная добыча. Особенно, если учесть, что их две штуки. Если бы это было не так, я бы отметил оленя. Тем не менее, поскольку трудно найти и убить двух таких благородных и великолепных зверей, здесь нужны навыки опытного охотника, я заявляю, что те, кто добыл кабанов, победили. Я, Тегид Татал из Пандервидда, сказал свое слово.

До людей не сразу дошли замысловатые построения Главного Барда, но затем поднялся невообразимый шум. Люди спорили, насколько справедливо решение Главного Барда. Кинан ссылался на красоту своей добычи и на разные другие достоинства, но Тегид стоял неколебимо: Алан Трингад — победитель. Проигравшие должны заплатить. Тегид трижды ударил посохом по земле, и на том и порешили.

Мы вернулись в тепло и свет зала, предвкушая еду и питье, а потом уже собирались живописать, как проходила охота. Войдя в зал, я быстро оглядел собравшихся. Гэвин нигде не было видно. Я развернулся и поспешил к нашему дому.

Там было темно и пусто, пепел в камине остыл давным-давно. Значит, она здесь не появлялась с самого утра. Я побежал обратно в зал и отыскал Тегида; он стоял возле очага дожидаясь своей порции эля.

— Где Гэвин? — прямо спросил я его.

— А, Лью, привет тебе. Гэвин? Я ее не видел, — ответил он. — А почему ты спрашиваешь?

— Не могу найти ее. Сегодня рано утром она отправилась на прогулку с Танвен.

— Возможно, она…

— В доме ее нет. — Я еще раз обыскал зал глазами. — И Танвен я тоже не вижу.

Не говоря больше ни слова, Тегид повернулся и подозвал Кинана.

— Где Танвен? — спросил Бард.

Я с тревогой посмотрел на Кинана.

— Ты ее видел с утра?

— Да откуда? — он отпил из чаши и предложил ее мне. — Ты же знаешь, я с рассвета на охоте.

— Гэвин и Танвен сегодня утром отправились гулять верхом, — объяснил я, стараясь говорить ровным голосом, — и, похоже, до сих пор не вернулись.

— Как не вернулись? — Кинан посмотрел на дверь, как будто ожидая, что в нее войдут обе женщины. — Ведь уже стемнело…

— Вот это меня и беспокоит, — сказал я, — если что-нибудь случилось…

— Если они здесь, значит, их кто-то должен был видеть, — спокойно произнес Тегид. Он отошел и через мгновение уже стоял на столе с поднятым посохом. — Родичи! Послушайте меня! Мне нужно поговорить с Гэвин и Танвен. И как можно быстрее. Кто скажет, как мне их найти?

Люди переглядывались и пожимали плечами. Некоторые спрашивали друг у друга, но никто так и не откликнулся. Никто не видел женщин.

Тегид спросил еще раз, но опять не получил ответа. Он поблагодарил людей за внимание и вернулся туда, где оставил нас с Кинаном.

— Сначала обыщем кранног, — сказал он, и по его тону я понял, что он не на шутку обеспокоен. Соответственно, усилилось и мое беспокойство.

К нам подошла одна из служанок.

— Если позволите, лорды, — сказала она, обнимая кувшин с пивом, — я видела королеву Гэвин.

— Где? — я старался говорить спокойно, хотя давалось это нелегко. — Расскажи.

— Королеву я видела во дворе, — сказала она.

Я направился к двери. Тегид поймал меня за руку.

— Когда это было? — спросил он. Служанка задумалась. — Говори, — приказал он. — Когда ты ее видела?

— Сегодня рано утром, — служанка была напугана резким тоном Барда. Она поняла, что это не совсем то, что мы хотели бы услышать. — Они обе смеялись на ходу — наша королева и королева Танвен. Мне показалось, что они собрались просто покататься.

— Это было еще до восхода, — сказал Кинан. — Темно. Ты уверена?

— Да, господин, — сказала девушка. — Я не могла ошибиться.

— И Танвен там была? — наседал Кинан.

— Да, господин.

— Спасибо, Эйла, — сказал я, узнав наконец молодую женщину; она часто помогала одной из служанок Гэвин.

Тогда Тегид жестом отпустил девушку и приказал:

— Обыскать кранног!

По пути из зала нам попался Гвион, один из мабиноги. Тегид что-то шепнул ему на ухо. Гвион кивнул и вылетел за дверь.

К обыску мы решили не привлекать никого. Разделили кранног на три части и каждый занялся своей. Много времени поиски не заняли. Я переходил от дома к дому, стучал по косякам своей серебряной рукой, чтобы предупредить находящихся внутри, а затем просовывал голову внутрь. Большинство домов пустовало — народ предпочитал сидеть в зале, — а из тех, кого я застал, никто не видел женщин. Заглянул на склады, там тоже пусто. Когда мы встретились в зале, я точно знал — Гэвин нет в Динас Дуре.

Рядом с Тегидом стоял Гвион Бах.

— Плохо, — прямо сказал мне Тегид. — Гвион осмотрел конюшни. Их лошади не вернулись.

Сердце у меня упало.

— Видимо, что-то случилось.

Подошел Кинан. По его походке и опушенным плечам было уже понятно, что и он ничего не нашел, и теперь обеспокоился всерьез.

— Дорога тяжелая, — сказал он. — Понадобятся факелы, и побольше, и сменные лошади. Я созываю отряд.

— А я возьму Воронов, — сказал я. — Дастун может идти по следу даже в темноте. Готовьте лошадей. И поторопитесь!

Глава 17. ПОХИЩЕНЫ!

Мы прошли по тропе до того места, где она разветвлялась. В свете факелов следы копыт лошадей были отчетливо видны на широком снежном пространстве.

В отряде, вышедшем на поиски, было тридцать человек, включая Кинана, меня и Стаю Воронов. Тегид с нами не поехал. Он остался на хозяйстве в Динас Дуре, пока нас не будет.

Я держал повод своей металлической рукой, а факел — живой. Пламя факела рвалось на ветру, искры улетали назад. Холодный воздух пощипывал щеки и глаза; губы горели. Но я не стал останавливаться, чтобы прикрыть плащом подбородок. Я вообще не собирался останавливаться, пока Гэвин не окажется рядом со мной в безопасности.

На высоте тропа стала трудноразличимой. Ветер сдувал снег с вершины хребта, но кое-где он все же задержался, и мы переходили от одного такого участка к другому.

Похоже, наши женщины ехали по хребту на восток. День для этого был подходящий, и вполне понятно их желание ехать навстречу солнцу. Я представил, как две женщины беззаботно едут по Друим Вран, а из-за гор встает солнце. Но мы-то ехали в полной темноте, и даже луна не появилась на небе. Единственный свет мы несли с собой, он трепетал и то вспыхивал, то пригасал в ночи.

Я не позволял себе даже думать о том, что с ними могло случиться. Осталась единственная мысль: найти Гэвин. Моя жена, моя душа должна вернуться невредимой.

Дастун наращивал темп. Казалось, он знал, куда ведут следы, и неизменно находил их на каждом следующем пятачке. А мы следовали за Вороном вдоль хребта в темноте ночи Соллена, молча, надеясь на нашего проводника.

Потом тропа свернула в долину. Здесь не было снега, и мы ее тотчас потеряли. Нам пришлось разойтись, что отыскать безопасный спуск.

— Возможно, утром мы снова возьмем след, — виновато сказал Дастун, когда мы остановились в начале долины посовещаться. — На голой земле его не заметишь.

— Ты же понимаешь — это моя жена ушла. Не буду я ждать до утра.

— Лорд, — сказал Дастун, — дневной свет не за горами.

При этих словах я поднял голову. Дастун был прав: светало. Ночь прошла мимо меня пятном света от факела на снегу.

— Хорошо. Что ты посоветуешь?

— Бесполезно шарахаться в темноте. К тому же мы могли сами затоптать следы, даже не заметив. Отдохнем. Дождемся света, тогда посмотрим.

— Так и сделаем, — согласился я. — Прикажи остановиться, а я поговорю с Кинаном.

Я услышал, как Дастун командует привал, и направился туда, где по моему предположению должен был быть Кинан. Его люди проезжали мимо меня, вперед, туда, где остановился Дастун. Заметив Гвейра, я спросил, где Кинан, и он указал на два факела, мерцающие поодаль. Я подъехал к ним.

— Почему остановка? — спросил Кинан. — Нашел что-нибудь?

— След потеряли, — ответил я. — Пока солнце не взойдет, нет смысла идти дальше.

— Да, лучше подождать, — согласился Бран.

— Дело не в этом, — коротко ответил я, — мы должны их найти, но придется ждать до света.

— Ночь холодная, — беспокоился Кинан. — Они не собирались ночевать.

Услышав слова Кинана, я понял, что ни разу не подумал о том, что женщинам придется заночевать на тропе. Мне это и в голову не пришло, потому что я ни на мгновение не верил, что они просто заблудились. Наверное, можно было предположить и такое, но я помнил о возможности вторжения, потому думал совсем о другом.

Предположение Кинана давало слабую надежду. Возможно, они действительно забрели слишком далеко и были вынуждены заночевать на тропе, вместо того чтобы попытаться вернуться в Динас Дур в темноте. Возможно, одна из лошадей ранена, или… да что угодно могло случиться.

Мы подъехали к Дастуну и остальным. Одни быстро натаскали сухого кустарника со склона и разожгли костер. Другие отвели лошадей к ближайшему ручью на водопой. Я спешился, отдал повод одному из воинов и, закутавшись в плащ, сел на покрытый инеем камень.

Дрожа от холода в ожидании восхода солнца, я вспомнил о сигнальном костре и сразу встал.

— Алан! Алан Трингад! Сюда, ко мне!

Алан появился очень быстро, почти мгновенно. Он прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу.

— Господин?

— Алан, — сказал я, положив руку ему на плечо, — ты помнишь штабель бревен, который мы нашли на хребте?

— Конечно, господин.

— Отправляйся туда, прямо сейчас. Посмотри, в каком он состоянии. Вернешься, доложишь.

Не сказав ни слова, воин развернулся и поскакал вверх по склону. Я вернулся к камню и снова сел. На востоке забрезжил рассвет. Темные облака плыли низко над головой, задевая вершины гор. Далеко на севере над линией облаков виднелись белоголовые вершины. Ветер поднялся вместе с солнцем, он порывами задувал с востока. Скорее всего, до конца дня выпадет мокрый снег.

Я забеспокоился и снова сел на лошадь.

— Теперь тебе хватит света? — спросил я Дастуна.

Бран, стоявший рядом с ним, вмешался:

— Лорд Лью, позволь нам поискать след, а когда найдем, мы тебе скажем.

— Я поеду с вами. — Я развернул коня к склону.

Мы все еще искали след, когда вернулся Алан. Рядом со мной был Кинан, и Алан, казалось, не хотел говорить при нем.

— Ну, что ты нашел? — потребовал я.

— Господин, — сказал он, — костер горел.

— Когда?

— Трудно сказать. Там только пепел, и он холодный.

Услышав это, Кинан повернул голову.

— Какой еще костер?

Я быстро рассказал ему о штабеле двор, сложенных на хребте.

— Так вот, он и горел, — сказал я.

У Кинана отвисла челюсть.

— Clanna na cú! — прохрипел он сквозь стиснутые зубы. — Сигнальные огни на хребте и чужие в долине — а мы позволяем им кататься в одиночестве!

Он не упрекал меня в недостатке бдительности, но в этом не было и необходимости; я все равно почувствовал боль от его невысказанного обвинения. Как я мог позволить этому случиться?

— Мы найдем их, брат, — сказал я.

— Да, найдем! — прорычал он и отъехал.

Словно в ответ на обещание Кинана, меня окликнули. Дастун взял след. Мы снова бросились в погоню. Солнце поднялось уже высоко, утро скоро кончится. Следы вели через долину. После того, как мы прошли по ним, стало ясно, что женщины направлялись в дальний конец долины. Зачем? Увидели что-то и решили посмотреть?

Следы вели прямо, не сворачивая и не останавливаясь. Опять непонятно. Они же не в гонках участвовали!

А если… Я ухватился за эту идею. Вполне может быть, что спешили. Иначе как объяснить, что следы вели все время прямо, женщины ни разу не остановились. Я был уверен, что за очередным холмом мы обнаружим место, где они отдохнут перед возвращением домой. Ничего подобного! Следы не менялись. Двойная строчка следов вела вверх по склону, не меняя направления.

Я остановился на вершине холма, чтобы оглядеться. Друим Вран высился позади нас как непреодолимая стена, с плоской равниной внизу. Огонь сигнального костра должен быть виден во всех уголках королевства, только не в самом Динас Дуре. Его могли зажечь в любой момент, и мы бы не заметили. Я отвернулся и поскакал за Дастуном, мрачные предчувствия мучили меня все больше.

В следующей долине женщины, наконец, остановились.

Дастун выпрямился в седле и сразу подозвал нас с Кинаном. Остальная часть отряда отстала. Глаза Ворона сузились, он всматривался в следы.

— Что ты нашел? — потребовал Кинан.

— Они остановились здесь, господин, — сказал он, протягивая руку к отметкам на снегу.

Я всмотрелся и понял, что могло расстроить нашего следопыта. Сердце у меня упало.

— Сколько их было? — спросил я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

— Трое или четверо. Не больше пяти.

— Saeth du, — пробормотал Кинан. — Пятеро…

Я всмотрелся в утоптанный снег. То, что я видел, не поддавалось объяснению. Похоже наши женщины кого-то встретили. Никто не спешился; только следы копыт…

— Они приехали оттуда, — сказал Дастун, глядя на восток. Это было понятно, непонятно только, что тут произошло и что теперь делать.

Я подождал, пока нас догонят остальные и показал то, что обнаружил Дастун. Люди начали обсуждать увиденное, но я прервал их. День уходил.

— Гаранау! — я обратился к тому, кто был ближе всего. — Ты, Найл и Эмир возвращайтесь в Динас Дур. Расскажите Тегиду, что мы здесь нашли, а затем соберите припасы. Мы с Кинан поедем вперед. Поторопитесь и догоните нас как можно быстрее.

Кинан послушал меня и тут же приказал Гвейру и еще четверым из своего отряда отправлять с Воронами, чтобы помочь привезти провизию. Он, как и я, сообразил, что мы сможем пробыть в пути дольше, чем кто-либо предполагал. Мысль очевидная, но неприятная. Мы проводили уезжавших и двинулись дальше.

Следы вскоре разошлись: две лошади шли бок о бок, близко друг к другу (я предположил, что это наши женщины), а по обеим сторонам четверо незнакомцев. Если их было больше, то по следам этого сказать было нельзя.

Цепь следов шла все время между холмами. Видимо, они никуда не торопились, но старались избегать возвышенностей, чтобы оставаться незамеченными.

Теперь я и без помощи Дастуна видел, что следы по меньшей мере вчерашней давности. А еще я понимал, что мы не найдем Гэвин и Танвен где-нибудь в вересковых зарослях, ожидающих, пока мы их спасем. Их похитили.

Я все еще не мог думать о последствиях. Просто отгонял от себя эту мысль, чтобы не думать о том, что ждет нас дальше.

Миновал полдень. Спустились сумерки. Короткий день Соллена угасал. Наверное, мы ехали довольно долго, потому что когда я в следующий раз взглянул вверх, то обнаружил, что тучи идут почти над головой, а с неба начал падать снег.

Я представил, как снег падает на Гэвин, застревает в ее волосах и ресницах. Я представил, как дрожат от холода ее посиневшие губы. Я представил, как она озирается на ходу, надеясь увидеть меня, спешащего ей на помощь.

У ручья мы остановились, чтобы отдохнуть и напоить лошадей. Снег пошел гуще. Я опустился на колени и попил ледяной воды, затем подошел к Кинану. Он, не отрываясь, смотрел на полосу черной воды.

— Следы продолжаются и на том берегу, — сказал он, не отводя глаз от ручья. — Они даже не стали останавливаться на водопой. Тогда и нам не следует останавливаться, — решительно произнес он. Конечно, судьба Танвен беспокоила его не меньше, чем меня — судьба Гэвин.

— Они сильно опережают нас, брат, — заметил я. — Мы не знаем, когда мы их настигнем. Надо поберечь силы. — Ему мои слова не понравились, но он понимал, что я прав. — Как такое могло случиться? — с болью спросил он.

— Это моя вина. Я не должен был отпускать их. Я даже не подумал, что это может быть опасно.

Кинан повернулся ко мне; его голубые глаза были почти черными.

— Твоей вины здесь нет, брат, — сказал он, хотя скрытый упрек я все же ощутил. — Что сделано, то сделано. А теперь надо их найти.

Лошади и люди напились, и мы двинулись дальше. Снег прекратился незадолго до захода солнца, и небо на западе немного прояснилось. Заходящее солнце вспыхнуло ярким красно-оранжевым светом и поспешно скрылось за горами. Слишком короткий зимний день закончился, но мы ехали дальше, пока не стало слишком темно, чтобы что-то видеть. Пришлось разбить лагерь в узкой долине, в тени широкого отрога прямо за нашими кострами.

Есть было нечего, так что ночь прошла на пустой желудок. Отряд с провизией догнал нас только к полудню следующего дня. Они ехали всю ночь, стараясь перехватить нас до захода солнца. Пришлось остановиться, чтобы поесть самим и покормить лошадей.

Следы вели на восток. Задолго до того, как я услышал далекий ропот моря, мне стало ясно, что следы закончатся на берегу. И в самом деле, еще до захода солнца мы стояли на продуваемых ветром дюнах и смотрели на пенные волны, а внутри у меня крепло ощущение, что Гэвин больше нет в Альбионе.

В наступивших сумерках мы разошлись по берегу и отыскали следы на песке. Мы даже нашли одну из лошадей, расседланную, бродившую по пляжу, волоча за собой повод. Лошадь принадлежала Танвен. Находка повергла Кинана в отчаяние.

— Почему лошадь только одна? — вопрошал он, сжимая в руке повод. — Что это должно означать?

— Откуда мне знать? — с раздражением ответил я. — Может, она сбежала.

— Какая-то бессмыслица! — возмущался Кинан. — Вообще все это не имеет смысла! Даже если она сбежала, ее бы поймали. И почему надо оставлять именно эту лошадь и забирать остальных? — Он требовательно посмотрел на меня, как будто я скрывал ответы на его вопросы.

— Брат, я не могу сказать, что здесь произошло. Знал бы, ответил…

Он не дослушал и погнал коня вдоль берега. Наверное, чтобы успокоиться. Я подумывал, не поехать ли за ним, но меня окликнул Дастун. Он обнаружил на песке следы, оставленные килями лодок. Их вытаскивали подальше от линии прибоя.

Двое людей Кинана поехали за своим господином, а я спешился и смотрел на восток через море в сторону Тир Афлана. Где-то за этими волнами ждала спасения моя жена. Лицо у меня горело от ярости и разочарования. Бран, молча стоявший рядом со мной, сказал:

— Я думаю, в Альбионе их нет.

— А я думаю, что найду их, где бы они не были! — заявил я. — Отправь двоих людей в кранног. Мне нужен Тегид, хочу, чтобы он был со мной. Если захочет ехать Ската, передай ей мой приказ: пусть защищает Динас Дур.

— Слушаю, господин. — Главный Ворон развернул лошадь и помчался по галечному берегу.

— Кинан! — закричал я. — Кинан, ты мне нужен! — Он прискакал довольно быстро. — Отправь людей за кораблями. Мы будем ждать здесь.

Он колебался, взглянул на небо и, казалось, собирался возразить мне, но передумал, и сказал только:

— Сейчас отправлю.

Он вызвал Гвейра и заговорил с ним. Я снял с седла зимнее одеяло и расстелил его прямо на гальке. Затем, повернувшись лицом к морю, я сел и стал ждать.

Глава 18. КОРОЛЬ ПОКИДАЕТ КОРОЛЕВСТВО

Ждать пришлось шесть дней, и каждый из них был для меня медленной пыткой.

Сразу после рассвета седьмого дня из зимней гавани в устье южного Каледона пришли четыре корабля. Кинан приказал своим людям держать корабли наготове, а мы вернулись в наш лагерь на берегу, ждать Тегида. Бард появился незадолго до захода солнца; с ним была Ската. Она не захотела оставаться в Динас Дуре.

— Мою дочь украли, — сумрачно произнесла она вместо приветствия. — Я должна ее освободить.

Я не мог ей отказать, поэтому сказал:

— Как хочешь, Pen-y-Cat. Пусть твое присутствие обернется для нас благом.

Тегид объяснил.

— Раз Ската решила ехать со мной, я попросил Калбху присматривать за Динасом Дуром. Пришлось ждать его прибытия. Потому мы и не поспели раньше.

Меня его объяснения не успокоили.

— Будем надеяться, что эта задержка не будет стоить жизни ни Гэвин, ни Танвен. — Я отвернулся и пошел к кораблям, чтобы проследить за погрузкой продовольствия.

— Скоро стемнеет, и луны сегодня не будет, — заметил Бран. — Лучше бы подождать до утра.

— Мы и так потратили слишком много времени, — огрызнулся Кинан. — Отплываем немедленно.

Тегид спешился и поспешил ко мне.

— Есть еще кое-что, Лью, — сказал он.

— Вот поднимем паруса, тогда и скажешь.

— Нет, ты должен услышать это сейчас, — настаивал бард.

Я повернулся к нему.

— Это мне решать, когда и что слушать. Мы прождали на этом ледяном берегу семь дней. Семь дней! Сейчас важно только одно: спасти Гэвин. Если у тебя есть что-то, что поможет нам, говори. Если нет, я и слушать не стану!

Лицо Тегида стало суровым; глаза его непривычно сверкнули.

— И все-таки ты выслушаешь меня, о Могучий Король! — рявкнул он, пытаясь совладать с собой.

Я хотел было отвернуться, но он схватил меня за запястье моей серебряной руки и удержал. Во мне вспыхнул гнев.

— Убери руку, Бард. А то потеряешь ее!

Эта сцена происходила на глазах у нескольких членов отряда. Они остановились посмотреть — среди них Ската и Кинан.

Тегид отпустил меня и поднял руку над головой, как Бард, обращающийся к народу.

— Услышь меня, Ллев Ллау Эрайнт! — сказал он самым высокопарным тоном. — Ты — Aird Righ Альбиона, и потому тебе не все позволено.

— Что? Опять какие-нибудь табу? Побереги дыхание, — прорычал я. — Мне плевать! — Мало того, что он не подчинился моему приказу и задержал нас тут, так он еще имеет наглость мешать нам делать то, что мы должны, ссылаясь на какие-то нелепые запреты! — Ты понимаешь, что мою жену похитили? Жена Кинана пропала! Чего бы это ни стоило, я должен вернуть их. Ты это понимаешь? Да я все королевство готов отдать, лишь бы они были свободны!

— Не тебе распоряжаться королевством, — сурово заявил бард. — Оно не твое, оно принадлежит людям, которым ты пообещал защиту. У тебя есть только твоя королевская власть.

— Я не собираюсь спорить с тобой, бард. Сиди тут, если хочешь, а я ухожу.

— А я говорю, что никуда ты не пойдешь! — Это было заявлено таким тоном, что я от ярости потерял дар речи.

— Aird Righ Альбиона не может покинуть свое королевство, — объявил он. — В этом состоит главный смысл твоего правления.

Он что, рассудок потерял?

— Что ты городишь? Я ведь и раньше уходил.

Тегид помотал головой, и я, наконец, понял, о чем он толкует. С тех пор, как я стал королем, я действительно не покидал пределы Альбиона. Понятия не имею, на чем основан подобный запрет!

— Объясни, — бросил я. — И побыстрее.

Тегид просто ответил:

— Верховному королю запрещено покидать Остров Могущественных — в любое время и по любой причине.

— Если у тебя не найдется лучшего объяснения, — ответил я, — ты скоро останешься здесь один. Я уже отдал приказ отчаливать, и сам буду на борту первого корабля.

— Корабли могут уходить. Твои люди могут уходить, — тихо произнес он. — Но ты, о король, не можешь ступить за пределы этих берегов.

— Там моя жена! И я собираюсь ее отыскать. — Я снова хотел уйти.

— А я говорю, что ты не покинешь Альбион и останешься Aird Righ, — спокойно сказал он, подчеркивая каждое слово.

— Тогда я не желаю больше быть королем! — Я плюнул. — Быть по сему! Так или иначе, а свою жену я найду.

Если бы мое королевское достоинство могло вернуть ее, я бы отдал в тысячу раз больше. Она была моей жизнью, моей душой; я бы отдал все, чтобы спасти ее.

Ската стояла и бесстрастно наблюдала. Теперь я понял, почему она пришла и почему Тегид не подчинился моему явному приказу. Она знала, что я не смогу покинуть Альбион, и предполагала, что как только я пойму это, я передумаю. Но я не хотел передумывать.

Я взглянул на Кинана. Тот стоял, подергивая себя за усы и задумчиво глядя на меня. Я поднял руку и указал на него. — Отдай королевскую власть Кинану, — сказал я. — Пусть он будет Aird Righ.

Но Кинан только хмыкнул.

— И не подумаю.

— Тогда передай власть Скате, — сказал я.

Ската тоже отказалась.

— Я собираюсь найти свою дочь, — сказала она. — Я не останусь в стороне.

Я сразу же повернулся к Брану, но воин тоже отрицательно покачал головой.

— Мое место рядом с вами, господин.

— Неужто никому не нужен королевский сан? — с вызовом спросил я. Никто мне не ответил, и никто не посмотрел мне в глаза. Быстро темнело, и я так же быстро утрачивал то немногое достоинство, что у меня оставалось.

Повернувшись к Тегиду, я сказал:

— Видишь, что получается…

— Вижу, — холодно ответил бард. — А теперь я хочу, чтобы и ты увидел, к чему это может привести. — После этих слов он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Первые звуки его голоса застали меня врасплох.

— Трен ап Голау был королем Альбиона, — объявил Тегид. — Он славился тремя вещами: любовью к красивым женщинам; непобедимостью в бою; и верностью добрых людей. У него была одна обязанность: народ решил, что он никогда не должен охотиться на кабана. И так оно и было.

Я посмотрел на него. История! Он хотел рассказать мне историю. Я не мог в это поверить.

— Тегид, мне некогда, — напомнил я.

Он поднял голову и устремил на меня какой-то новый взгляд.

— Однажды, — ледяным тоном продолжал он, — когда король пошел на охоту, рядом с ним раздалось страшное хрюканье и рычание, как у дикого зверя. Причем настолько громкое, что деревья затряслись до самых корней и даже скалы начали трескаться. Раз, два, три раза раздавалось могучее хрюканье, и каждый раз громче и страшнее предыдущего.

Король Трен воззвал к Сету, своему мудрому Барду:

— Если эти звуки не прекратятся, все живое на земле умрет! Найдем зверя, который их издает, и немедленно убьем его.

На это Пандервидд Сет отвечал:

— Легче сказать, чем сделать, Могучий Король. Ибо источник этих звуков — Вепрь Бадбы, заколдованный зверь без ушей и хвоста, но с клыками размером с копье твоего телохранителя, только еще острее. Сегодня он уже убил и съел триста человек и все еще голоден. Вот почему он хрюкает и рычит, чтобы расколоть мир.

Когда Трен ап Голау услышал это, он сказал:

— Может, ты и прав, это кабан. Я помню запрет, но если я не остановлю этого зверя, от моего царства ничего не останется.

С этими словами король поскакал навстречу чудовищу и обнаружил, что кабан сломал здоровенный тис и точит об него клыки. Рассчитывая на свой первый удар, король бросился на Вепря Бадбы. Но гигантская свинья увидела его приближение и издала такой ужасный рык, что королевская лошадь от испуга упала на колени, а Трен вылетел из седла.

Волшебный вепрь бросился на короля. Но Трен встал, прицелился и метнул копье. Вепрь все ближе, но и копье летит точно в цель и ударяет вепря в середину лба. Да только без толку. Копье не способно пробить толстую шкуру. Оно отскочило.

Тогда Трен выхватил меч и ударил вепря! Но закаленный клинок разлетелся на части, а вепрь остался невредим. Удар короля не срезал ни единой щетинки.

Вепрь опустил башку и поддел короля. Он взлетел в воздух, попытался уцепиться за шкуру кабана, но разъяренный зверь с такой яростью стряхнул его, что король отлетел далеко и упал прямо на расколотый тис. Острый обломок пронзил его тело, и он повис, словно на гвозде, еще через минуту король умер, а Вепрь Бадбы начал пожирать его тело. Зверь рвет мертвого короля. Он пожирает правую руку короля, все еще сжимающую рукоять обломка меча. Сломанный клинок застревает у зверя в горле, Кабан Бадбы задыхается и дохнет.

Спутники короля бросаются на помощь, но Трен ап Голау мертв. — Глядя прямо на меня, Тегид со значением произнес: — Здесь заканчивается история короля Трена, пусть услышит ее, кто захочет.

Я потряс головой. Он что, надеялся обескуражить меня этой историей? Я принял решение.

— Я услышал твою историю, бард, — сказал я. — В ней много назидательного. Но если мне придется переступить через запрет, пусть так и будет!

Как ни странно, Тегид не стал возражать.

— Я знал, что ты скажешь именно так. — Он помолчал, давая мне время передумать, и спросил: — Значит, таков твой выбор?

— Таков. И другого не будет.

Он наклонился и положил свой посох на землю перед собой, затем выпрямился, его лицо стало каменным.

— Быть по сему. Запрет будет нарушен.

Главный Бард остановился и оглядел людей, стоявших вокруг нас.

Медленно и отчетливо, чтобы никто не мог пожаловаться, что не понял, он произнес:

— Король сделал выбор, теперь дело за вами. Если кто-то не хочет идти, пусть скажет это сейчас.

Ни один мускул на лицах не дрогнул. Их клятва верности оставалась нерушимой, и слова Барда не тронули никого.

Тегид кивнул и, накинув на голову складку плаща, начал говорить на Тайном Наречии.

— Datod Teyrn! Gollwng Teyrn. Roi’r datod Teryn-a-Terynas! Gwadu Teryn. Gwrthod Teyrn. Gollwng Teryn, — закончил он, повернувшись лицом в каждую сторону: — Gollyngdod… gollyngdod… gollyngdod… — он плюнул, то ли забыв, как там дальше, то ли не желая произносить нужные слова.

Взяв посох, он провел его концом широкий круг, в который оказалась заключена вся компания на берегу. Замкнул круг и в центре начертил длинную вертикальную линию, а с обеих сторон пририсовал пару линий покороче, придав рисунку форму наконечника стрелы — gogyrven, как он ее назвал: Три Луча Истины. Затем воздел посох, с силой вонзил его в песок и, сняв с пояса мешочек и посыпал какой-то порошок (он назвал его Nawglan) в каждую из трех нарисованных им линий. Потом выпрямился, коснулся моего лба кончиками пальцев, отмечая меня знаком gogyrven. Подняв руки ладонями наружу — одну над головой, одну на уровне плеча, — он начал декламировать:

На крутом пути нашего предназначения, Как бы ни было легко или тяжко нашей плоти, Как бы ни было темно в пути, Даруй нам истинный путь, Будь то ухабы или гладкий камень под нашими ногами, Даруй, о Благомудрый, твое совершенное руководство; Поддержи, чтобы мы не упали и не сбились с пути. Для всех, стоящих в этом кругу, Будь нашим проводником; Aird Righ, авторитетом Двенадцати Да будет сохранен среди штормов, Среди бурных волн Да светит ему солнечный луч, Да будет он могуч, как Медведь, Как Орел на высокой скале, Как Кабан лесной, Как Лосось из реки, Как Озеро в долине, Как Цвет вереска на холме, Да пребудет с ним Сила воина, Слово поэта, Огонь мудрых мыслей. Кто поддержит горседд, если не Ты? Кто сочтет возраст мира, если не Ты? Кто управляет Небесным Колесом, если не Ты? Кто оживляет жизнь во чреве, если не Ты? Молим тебя, Бог добродетели и силы, Спаси нас и защити Своей Быстрой Твердой Рукой, Даруй нам победу над врагами и лжелюдьми, Веди нас с миром до самого конца нашего пути.

Этим обрядом Бард освятил нас и благословил наш путь. Я ощутил смирение и раскаяние.

— Спасибо тебе, — только и смог сказать я.

Но Тегид еще не закончил. Он покопался в своем поясе, вытащил какой-то предмет и протянул мне. Я почувствовал прохладную тяжесть на ладони и, не глядя, понял, что это было: Поющий Камень. Благослови его Всемогущий, он знал, что я предпочту нарушить запрет, чтобы спасти Гэвин, и хотел сделать все, что в его силах, чтобы помочь мне.

— Еще раз благодарю тебя, брат, — сказал я.

Тегид ничего не сказал, но достал еще два камня и вложил их мне в руки. Вот теперь Бард отпустил меня, предоставив своей собственной судьбе. Я спрятал Камни в пояс, повернулся и приказал людям грузиться на корабли и сам последовал за ними. Я почти дошел до воды, когда Тегид крикнул:

— Ллев! Ты так и оставишь своего Барда?

— Мне было бы спокойней, если бы ты пошел со мной, — ответил я. — Но я не буду плохо думать о тебе, если ты останешься.

Мгновение спустя он уже стоял рядом со мной.

— Мы идем вместе, брат.

Мы переждали ледяную волну, и люди на палубе подняли нас на борт. Мужчины взяли длинные шесты и стронули корабль на глубокую воду, а паруса захлопали, наполнились и выгнулись на мачтах. Ночь крепко держала нас в своем кулаке, когда острый нос первого корабля разрезал волну, окатив нас солеными брызгами. В глубокой темноте безлунной Солленской ночи я, не оглядываясь, покинул Альбион.

Море было неспокойным, ветер сильным и холодным. С неба хлестал дождь пополам со снегом, нас швыряло на каждой волне, словно море сопротивлялось нашим замыслам. Я не раз подумал, что нас ждет водяная могила, и все-таки шел вперед. Пути назад не было.

— Почему ты решил, что они ушли в Грязные Земли? — спросил Тегид. Я стоял на носу, держась за поручень. Мы не видели солнца с момента отплытия.

— За этим стоит Паладир, — ответил я, глядя на волны и стукнув кулаком по фальшборту.

— Почему ты так считаешь?

— А кто еще? — возразил я. Тем не менее, его вопрос заставил меня усомниться. Я повернул голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты что-то знаешь?

Его темные брови слегка изогнулись.

— Я знаю, что никто не оставляет следа в море.

— След ведет в Тир Афлан. Именно туда мы изгнали Паладира, и именно туда он их забрал, — заявил я, придав голосу больше уверенности, чем ощущал на самом деле. На берегу у меня сомнений не возникало. Теперь, после двух дней на борту корабля, я не был в этом уверен. Что, если они поплыли на юг и вышли на берег в любой из тысяч безымянных бухт?

Тегид некоторое время молчал, размышляя. Затем он спросил:

— Как ты думаешь, зачем это Паладиру?

— Здесь не может быть двух мнений: месть.

Бард покачал головой.

— Месть? За то, что ты сохранил ему жизнь?

— За то, что отправил его в Тир Афлан, — коротко ответил я. — У тебя другое мнение?

— Паладир во всем искал свою выгоду, — задумчиво проговорил Тегид. — Я думаю, он остался доволен тем, что спасся. Кроме того, я никогда не видел, чтобы Паладир действовал в одиночку.

А ведь верно. Паладир был воином, привыкшим полагаться на собственное копье куда больше, чем на сложные ходы. Я обдумал это.

— Знаешь, мне как-то все равно, действовал он в одиночку или с целой бандой коварных сообщников. У меня нет другого выхода.

— Конечно, — согласился Тегид, — но было бы хорошо выяснить, кто с ним заодно в этом деле. Это может многое поменять. — Он помолчал какое-то время, глядя на меня своими острыми серыми глазами. — Бран рассказал мне о сигнальном костре. — Я нахмурился, глядя на аспидно-темное море. — Ты умолчал еще о чем-нибудь таком? Тогда самое время сказать сейчас.

— Да, есть еще кое-что, — признался я наконец.

— Что? — тихо спросил Тегид.

— Гэвин носит нашего ребенка. Об этом не знает никто. Ей хотелось подождать еще немного до оглашения.

— Ничего себе! — приглушенно воскликнул Тегид. — Дитя короля! — Покачав головой, он отвернулся и стал смотреть в море. Прошло довольно много времени, прежде чем он заговорил снова. — Жаль, что я не знал этого раньше, — сказал он наконец. — Ребенок не только твой; это символ щедрости твоего правления и принадлежит клану. Мне надо было сказать.

— Да мы и не пытались это скрывать, — сказал я. — И какое это имеет значение?

— Это мы вряд ли узнаем, — мрачно ответил он и замолчал.

— Тегид, — спросил я через некоторое время, — Тир Афлан… ты когда-нибудь был там?

— Никогда.

— Ты знаешь там кого-нибудь?

Он невесело рассмеялся.

— Знаю. Паладира.

— Но ты же должен что-то знать об этом месте. Как оно получило свое название?

Он поджал губы.

— Это место носит свое название с незапамятных времен. И название вполне заслуженное, но так было не всегда. В Ученом Братстве говорили, что когда-то, очень давно, это было самое благословеннейшее из королевств — тогда оно звалось Тир Гвин.

— Прекрасная земля, — повторил я. — Но как же случилось…

Его ответ меня удивил.

— На вершине своей славы Тир Гвин пал.

— Как?

— Говорят, что люди сошли с Истинного Пути: они погрязли в заблуждениях и эгоизме. Зло поселилось среди них, а они даже не догадывались об этом. Вместо того, чтобы сопротивляться, они приняли зло и отдались ему. Зло росло; оно пожрало их — пожрало все доброе и прекрасное на этой земле.

— Пока ничего не осталось, — пробормотал я.

— Дагда снял с них свою Быструю Твердую Руку, и Тир Гвин стал Тир Афланом, — объяснил он. — Теперь его населяют только звери и изгои, они охотятся друг на друга, страдают и мучаются. В этой стране нет ничего из того, что нужно людям. Не ищи там помощи, утешения или мира. Не найдешь. Только боль, печаль и смятение. — Нахмурившись, Тегид скосил на меня глаз. — Скоро ты сам это увидишь, — сказал он и кивнул на море перед нами.

Я посмотрел на тускло-серую гряду облаков, плывущую низко над горизонтом: это был мой первый взгляд на Грязную Землю.

— После того, как мы пробудем там некоторое время, сам скажешь, заслуживает ли эта земля свое название.

Я смотрел на далекое блеклое пятно. Даже издали оно казалось унылым, впрочем, не более унылым, чем многие другие земли, если приближаться к ним сквозь туман и моросящий дождь в пасмурный день. Возможно, на меня подействовало мрачное описание, данное Тегидом.

Я пришел, чтобы найти Гэвин, а до этого мне пришлось пройти воды, огонь и медные трубы, чтобы спасти ее. Никакая страна, будь она самой враждебной, не устоит перед моей решимостью.

Так думал я, но вскоре убедился, насколько наивны были мои мысли.

Глава 19. ТИР АФЛАН

Легче перетащить корабли через море на спине, чем безопасно высадиться на берегу в Грязной Земле. Сплошные камни. Море билось об эти огрызки скал с оглушительным ревом. До самого заката мы искали место, где можно причалить, и в конце концов наткнулись на бухточку между двумя скалистыми мысами. Вход в нее был очень узкий.

Мысы обещали хорошее укрытие, но Тегиду бухта все равно не понравилась. Дескать, ему здесь неуютно. Однако мы посоветовались и решили, что лучше нам ничего не найти, да и дело к ночи, некогда искать.

Один за другим корабли проходили между высокими скалами. В бухте вода была спокойной и почему-то темнее обычной морской воды

— Слушай, — сказал мне Тегид. — Слышишь?

Я склонил голову набок.

— Ничего не слышу.

— Чаек больше нет.

Стая чаек сопровождала нас с самого начала путешествия. Теперь не было видно ни одной.

Я стоял на носу, когда корабль Кинана прошел мимо нас к середине бухты. Кинан окликнул нас и рукой показал на место, где можно высадиться на берег. Он все еще стоял с вытянутой рукой, когда вода перед его кораблем забурлила. Это продолжалось три удара сердца. Ни один котел никогда не бурлил так яростно. Вода вздымалась и дрожала; пузырьки вырывались на поверхность, выпуская бледно-зеленый пар, клубящийся над водой.

Моряки бросились к борту и стали всматриваться в бурлящую воду. Удивленные восклицания сменились криками ужаса, когда из мутной воды поднялась чешуйчатая голова огромной змеи. Разинув клыкастую пасть, выставив раздвоенный язык, словно копье с двумя наконечниками, существо зашипело, как будто парусина рвалась во время шторма.

Сзади и немного слева я увидел второе чудовище. Его скользкая шкура в зеленых и серых пятнах делала его почти неразличимым на фоне морской воды; плоская голова, желтые глаза навыкате; чешуя, толстая и потрескавшаяся, как кора старого дерева, образовывала гребень вдоль спины, а в остальном раздутое тело было гладким и даже на вид скользким. Поток грязной слизи вытекал из двух огромных ноздрей на конце морды и из ряда отверстий поменьше, идущих от основания горла вдоль всей морды зверя.

Вид чудища вызывал отвращение. У меня в горле встал комок, а желудок содрогнулся от этого зрелища. А потом зверь дыхнул на нас, и от смрада меня стошнило.

— Ллев! — Тегид принес и подал мне копье.

— Что это за тварь? — потребовал я, утирая рот рукавом. — Ты знаешь?

Не отрывая глаз от существа, он ответил глухим голосом:

— Это афанк.

— Его можно убить?

Он повернулся ко мне, и я заметил, что лицо его посерело от страха. Тегид попробовал ответить и не смог, видимо, горло у него тоже перехватил спазм. Он опять смотрел на чудовище.

— Тегид! Отвечай! — Я схватил его за руку и развернул лицом к себе. — Так можно его убить?

Он несколько пришел в себя.

— Не знаю.

Я повернулся к воинам на палубе.

— Готовьте копья! — приказал я. На корабле было пять лошадей; внезапное появление монстра вызвало среди них панику. Лошади брыкались и ржали, пытаясь разорвать путы. — Успокойте лошадей! Закройте им глаза!

Над водой разнесся ужасный треск. Я обернулся и увидел, как корабль Кинана кренится на борт. Затем он начал подниматься, вернее, его начала поднимать огромная, слизистая петля. Люди кричали. Корабль раскачивался в воздухе.

— Подойди ближе! — крикнул я рулевому. — Надо им помочь.

В тот же миг перед носом судна всплыл осклизлый горб. Корабль врезался в афанка и задрожал, заставив людей упасть на четвереньки. Обмотав веревку вокруг своей металлической руки, я перегнулся через фальшборт и вонзил копье в покрытую слизью шкуру. Из раны потекла иссиня-черная кровь. Я вытащил копье и ударил еще раз, а затем еще, глубоко погружая лезвие. После третьего удара я изо всех сил толкнул копьем тварь вниз. Я почувствовал сопротивление твердых мышц, а затем плоть поддалась, и древко копья глубоко вошло в тело монстра. Чудовище дернулось от боли, едва не выбив мне руку из сустава. Вода окрасилась черным; я отпустил копье, а Тегид ухватил меня за пояс и не дал выпасть за борт.

Вдохновленные моим примером, воины принялись терзать афанка своим оружием. Раны пробили гладкую шкуру в сотне мест. Серо-зеленая морская вода покрылась пятнами крови. Понятия не имею, доставили мы ему неприятности своими копьями, или он просто решил нырнуть, чтобы напасть из-под воды. Во всяком случае он зашипел и исчез из вида. Над водой прокатился боевой клич.

Тем временем Кинан и его люди, хватаясь за что попало, яростно сражались со своим зверем. Я видел, как Кинан балансирует на носу корабля. Вот он поднял руку. Прицелился. И метнул копье. Оружие взлетело и вонзилось в середину глаза афанка. Змеиная голова начала мотаться из стороны в сторону, пытаясь избавиться от такого шипа. Однако не успели люди поздравить своего короля, как афанк встал на дыбы, задрав страшную голову над водой. Он открыл пасть, полную зубов, похожих на заостренные веретена.

Часть воинов бросилась в рассыпную, но оставшиеся продолжали метать копья в бледно-желтое горло.

Шипя и плюясь, голова чудовища откинулась назад, копья торчали у него из шеи, как щетина. Корабль, все еще захлестнутый петлей змеиного тела, дрожал. А мы были слишком далеко, чтобы прийти на помощь товарищам.

— Ближе! — закричал я.

Кинан, невесть как цепляясь за фальшборт, требовал подать ему другое копье. Афанк явно собирался нанести удар.

— Ближе! — орал я. — Скорее! — Но мы уже ничего не могли сделать.

Афанк ударил мордой в мачту корабля. Мачта раскололась, и корабль начал опрокидываться, сбрасывая людей и лошадей в пенистые волны.

Среди криков людей и визга лошадей я услышал странный звук, — как будто зверь подавился. Я присмотрелся и понял, что часть мачты корабля застряла в горле афанка. Монстр дергал пастью, пытаясь сглотнуть, но расколотая мачта глубоко впилась в нёбо и держалась крепко.

Не в силах освободиться, афанк мотал своей отвратительной башкой из стороны в сторону, словно бил по воде кнутом. А затем, когда казалось, что корабли вот-вот разобьются о трясущуюся голову, с последним ударом хвоста зверь погрузился в пучину. Два ближайших к нему корабля изрядно черпнули воды и чуть не пошли ко дну, но все-таки выправились и двинулись к берегу. Последнему кораблю досталось сильнее прочих, и он едва не перевернулся.

Мы подошли к кораблю Кинана и помогли тем, кому смогли. Три лошади утонули, а нескольким воинам пришлось добираться до берега в холодной воде. Корабль удалось спасти, но провиант пропал.

Когда последнего полузамерзшего человека вытащили на берег, мы, наконец, смогли осмотреться. Подтащив корабли повыше, мы отошли от воды, подальше от афанка, развели костер и провели бессонную ночь в тщетных попытках согреться.

В костер летел мокрый снег, пропитанное водой дерево горело плохо и шипело. Мы так и не смогли согреться, а когда взошло солнце, толку от него все равно не было, так, какой-то белесый призрак в мрачном сером небе. Мы обыскали берег в поисках следов Гэвин, Танвен и их похитителей. Ничего не нашли и решили двинуться вглубь страны.

— Clanna na cú! — проворчал Кинан; туман скатывался каплями по его жестким волосам и усам. — Здесь воняет. Понюхайте воздух. — Он раздул ноздри и поморщился. Воздух и в самом деле был зловонный и тяжелый, как в мусорной яме.

Тегид стоял неподалеку, опираясь на свой посох и щурясь на густой лес за узким пляжем. Но до него предстояло преодолеть каменную насыпь. Мертвые деревья на берегу лежали, как окоченевшие трупы, грозя корнями низкому небу.

— Не стоит здесь задерживаться, — сказал Бард. — Нашу высадку наверняка заметят.

— Тем лучше, — огрызнулся я. — Пусть Паладир знает, что мы пришли.

— Я не о Паладире, — ответил Бард. — Он меня сейчас меньше всего заботит. Я чувствую, что нас ждут гораздо худшие неприятности.

— Пугаешь? — спросил Алан. — А мне не страшно.

Тегид хмыкнул и косо посмотрел на него.

— Чем меньше будешь хвастаться сейчас, тем меньше потом придется жалеть.

Вскоре вернулся из разведки Гаранау и сообщил, что нашел ручей, по которому удобно идти вглубь страны. Кинан предложил добраться до холмов, которые мы видели с кораблей; оглядеться с высоты и сообразить, где можно искать врага.

Следы копыт, борозды от килей кораблей не оставляли сомнений в том, что Паладир непременно узнает о нас. С высот мы можем заметить дым от костра или поселения. Впрочем, надежда на это была слабая, но ничего другого мы не смогли придумать. Так что оставалось следовать немудрящему плану.

Дастун обследовал побережье на юге.

— Там земля упирается в скалы. Никаких следов я не нашел.

— Ну что же, тогда идем на север. Гаранау, веди.

Мы двинулись за Вороном. Бран и другие его люди шли впереди, Кинан со своим отрядом двигались следом, а Тегид, Ската и я отставали от них на несколько шагов. Замыкали наш сводный отряд шестеро воинов, ведущих оставшихся лошадей. По лесу ехать было невозможно, настолько густо там росли деревья. Пешком придется идти до тех пор, пока не найдем тропу.

Ручей, о котором говорил Гаранау, оказался зловонным слабеньким потоком желтой воды, вытекающей из леса на каменистый пляж и охряным пятном растворяющейся в море. Я принюхался. Похоже на сток какого-то серного источника. Но вода все же проложила путь через кустарник и подлесок, получился неровный овраг с крутыми склонами. Бросив последний взгляд на мертвенно-белое небо, мы направились вглубь страны по оврагу.

Упавшие деревья лежали даже на дне, это сильно затрудняло движение. Вскоре мы перестали видеть небо, его заслоняли переплетенные ветви деревьев, плотные, как соломенная крыша. Мы медленно тащились в густых сумерках. Ноги у всех были изгвазданы липкой отвратительно пахнущей грязью. Стояла тишина, и в этой тишине тоскливо завывал ветер наверху, да хлюпал ручей.

Лошади не хотели идти в лес пока им не развязали глаза. Тогда они немножко успокоились и позволили себя вести. Мы брели весь день, от одного упавшего дерева к другому. Вконец измученные, мы кое-как вылезли из оврага и начали обустраивать лагерь, благо с дровами проблем не было. Вскоре запылало сразу несколько костров.

Тегид сидел в стороне, опираясь на посох. Он о чем-то напряженно размышлял, но так и не сказал ни слова. Я счел за лучшее предоставить его самому себе.

Отдохнув, воины начали потихоньку переговариваться, дежурные занялись ужином. Я сидел со Скатой, Браном и Кинаном, мы обсуждали прошедший день.

— Завтра будет легче, —без особой убежденности высказал я предположение. — Хуже некуда.

— С удовольствием выберусь из этой гнилой канавы, — проворчал Кинан.

— Да уж, Кинан Мачэ, — сказал Алан, — смотреть без слез невозможно, как ты продираешься по грязи.

Ската заплела волосы в тугие косы и заправила под походную повязку. Она сосредоточенно соскребала грязь с сапог.

— От этой вони у меня глаза слезятся.

Но все же с отдыхом наше уныние несколько унялось, и мы занялись неотложными делами: назначили часовых, без аппетита поели, завернулись в плащи и уснули.

Следующий день выдался излишне сырым. С севера дул резкий ветер. Было холодно, но пока без снега. И еще один день прошел так же. Мы шли по дну оврага, пробираясь под нависавшими бревнами, или обходя их, часто отдыхая, но остановились лишь тогда, когда уже едва таскали ноги.

Земля постепенно поднималась, и к концу третьего дня все начали задаваться вопросом, скоро ли конец этому подъему.

— Не понимаю, — ворчал Бран. — Мы когда-нибудь придем к вершине этого отвратительного перевала?

Он стоял, опираясь на копье, лоб измазан грязью и потом, штаны и плащ в ужасном состоянии. Остальные Воронов выглядели не лучше. Они никак не походили на королевский военный отряд. Много дней никто не брился, а уж чтобы помыться — и речи не было. Не в этой же зловонной жиже плескаться!

Я подошел к Тегиду пожаловаться.

— Почему так, Тегид? Мы уже прошли невесть сколько, а вершины как не было, так и нет.

Бард скривился.

— Я знаю ровно столько же, сколько и ты. В этой проклятой земле все не так!

— Что ты имеешь в виду? Что не так?

— Я ничего здесь не вижу, — горько пробормотал он. — Как будто я снова ослеп.

Некоторое время я с недоумением смотрел на него, а потом до меня дошло.

— Твой авен, Тегид, я понятия не имел…

— Неважно, — сказал он, отворачиваясь. — Невелика потеря.

— Что с ним не так? — спросил Кинан, когда я отошел. Он видел, как мы разговаривали.

— Он расстраивается из-за своего авена, — объяснил я. — Здесь он молчит.

Кинан нахмурился.

— Это плохо. Здесь бы он пригодился. Тир Афлан — плохое место.

— Да, — согласился я. — Но если мудрость нам не поможет, остается рассчитывать на ум и силу.

Кинан неуверенно улыбнулся. Ему понравилось, как это звучит.

— Из тебя выйдет сносный король, — заметил он, — но в душе ты все-таки больше воин.

Лагерь разбили в сыром лесу и встали с восходом солнца, надо было идти дальше. День, как и предыдущие, выдался унылый и однообразный, зато было не так холодно. Чем выше мы поднимались, тем теплее становился воздух. Мы не могли не радоваться этой маленькой удаче, к тому же в конце дня мы все же добрались до вершины холма.

Солнце уже село, но в угрюмых сумерках перед нами открылась поросшая травой равнина. Мы набрали дров и развели большой костер. Бран ворчал, что нам сейчас меньше всего нужен маяк, способный предупредить любого врага поблизости. Но я решил, что нам нужны не только тепло, но и свет, и меня не волновало, увидит ли его Паладир со своими присными.

Однако, как и предупреждал мой мудрый Бард, Паладир оказался наименьшей из наших проблем. Об этом вскоре известили сигналы дозорных.

Глава 20. СИАБУР

Во время между временами, незадолго до рассвета, заржали лошади. Они стояли поодаль от костров, чтобы пламя их не беспокоило. Мы были в походе в неведомых землях, поэтому Бран не поскупился на охрану лагеря.

Итак, забеспокоились лошади. Они начали ржать, вставать на дыбы и рваться с привязей, а уж за ними последовал панический вопль часового.

Я еще не проснулся, но копье было уже в руке и ноги несли меня в сторону заполошного крика дозорного.

Бран отстал всего на шаг, и мы вместе добрались до места. Охранник, из людей Кинана, стоял к нам спиной, причем — неслыханное дело! — копье лежало рядом с ним на земле.

Воин повернулся к нам, и мы поняли, что он в ужасе. На лбу выступил пот, а глаза побелели. Зубы крепко сжаты, а на шее вздулись жилы. Руки дрожали.

— Что случилось? — спросил я, не видя никаких следов нападения.

В ответ воин протянул руку и указал на угловатую глыбу неподалеку. Я подошел поближе и увидел то, что в холодном свете казалось обычным обломком скалы…

Бран обошел меня и опустился на колени, чтобы получше рассмотреть то, что я принял за камень. Вождь Воронов глубоко и судорожно вздохнул.

— Никогда ничего подобного не видел, — тихо сказал он.

Пока он говорил, я почувствовал сладковатый прогорклый запах, похожий на запах испорченного сыра или воспалившейся раны. Запах был несильным, но, как и дрожащего часового, меня объял внезапный приступ страха.

«Вставай! Убирайся! — крикнул голос в моей голове. — Убирайся отсюда, пока можешь».

Я спросил часового:

— Что ты видел?

Какое-то время он просто смотрел на меня, как будто не понял вопрос. Затем пришел в себя и ответил:

— Я видел… тень, господин… только тень.

Я вздрогнул от этих слов, но, чтобы не показать собственных дрожащих рук, наклонился, поднял упавшее копье и отдал ему.

— Позови Тегида.

Конечно, в лагере поднялась суматоха. Вскоре здесь собрались все. Некоторые беспокойно перешептывались, но большинство смотрело молча. Появился Кинан, взглянул на странное образование и выругался себе под нос. Повернувшись ко мне, он спросил:

— Кто это нашел?

— Один из твоих людей. Я отправил его за Тегидом.

Кинан нагнулся и даже протянул руку, но передумал.

— Mo anam! — пробормотал он. — Не ожидал!

Подошел Тегид. Не говоря ни слова, он раздвинул людей и подошел ко мне. Ската шла за ним.

— Что тут случилось? — спросила Ската. — Что…. — Она увидела странное нагромождение и замолчала.

Бард долго изучал бесформенную глыбу перед собой и даже потыкал в нее посохом. Резко отвернувшись, он спросил меня:

— Ты посчитал лошадей?

— Нет. Я не думал…

— Пересчитай сейчас, — приказал Тегид.

Я повернулся и кивнул двум мужчинам позади меня; они сразу ушли.

— Что тут было? Что могло… — Я попытался подобрать слово. — Что могло это сделать?

Прежде чем он успел ответить, кто-то крикнул со склона холма. Мы сразу же поспешили туда и обнаружили второй артефакт, подобный первому: тело лошади... вернее, когда-то оно было лошадью.

Шкура мертвого животного была мокрой, словно покрытой росой, шерсть спутана и торчит. На месте глазницы остался один распухший бесцветный глаз, а из открытого рта свисал бледный язык. Это напоминало останки существа, сдохшего от голода, причем сдохшего давно — просто шкура, обтягивающая груду острых выступающих костей. Выделялись ребра, лопатки и бедра лошади. Она выглядела так, словно мы заморили несчастного зверя голодом и бросили на вершине холма на всю зиму, и то вид был бы не такой ужасный. Я встал на колени, приложил руку к костлявому горлу животного и тут же отдернул ее.

— Труп еще теплый, — сказал я. — Лошадь убили только что.

— Кровь куда-то подевалась, — заметила Ската, кутаясь в плащ.

— В нем вообще ни капли крови не осталось, — пробормотал Кинан.

Я только сейчас понял, что мне показалось странным в останках лошадей.

— Из них выпили кровь, — сказал я.

— Думаю, не только кровь, — задумчиво произнес Бран. С этими словами он ткнул острием копья в брюхо мертвой лошади. На месте раны не осталось ни следа телесной жидкости. Органы и мышечная ткань были сухими, жесткими и деревянистыми.

— Saeth du, — проворчал Кинан, потирая шею. — Сухой, как пыль.

Тегид мрачно кивнул и оглядел длинный склон холма, как будто ожидал увидеть таинственного нападавшего, убегающего среди деревьев. В слабом утреннем свете мало что можно было разглядеть; окутанные туманом стволы и густой иней, покрывающий траву, лишили землю красок, теперь она походила на… на окоченевший и обескровленный труп перед нами.

Лошадь лежала там, где стояла. Я не видел никаких отпечатков на морозной траве. Ни единого следа не вело от места убийства.

— Может, это какой-нибудь орел? — подумал я вслух, уже понимая, насколько это предположение абсурдно. Но больше в голову ничего не приходило.

— Не было здесь никакого зверя вообще, — сказал Бран, прижимая подбородок к груди. Я заметил, что многие бессознательно защищают горло.

— Что скажешь? — обратился я к Тегиду.

— Бран прав, — медленно ответил Бард. — Это сверхъестественное существо.

— Что за существо? — потребовал Кинан. — Mo anam! Ты так и будешь молчать?

Тегид нахмурился и опустил голову.

— Это сиабур. — Он произнес слово осторожно, как будто само его звучание могло повредить нам. По тому, как он сжимал свой посох, я мог сказать, что Бард потрясен.

Вернулись воины, которых я отправил пересчитывать лошадей.

— Два десятка и восемь — сообщили они.

— Двадцать восемь лошадей на тридцать три человека, — проворчал я.— Замечательно.

— Ты назвал его «сиабур», — Ската дернула Тегида за рукав, — что он за существо?

Тегид поморщился.

— Один из слуа, — неохотно произнес он. Ему явно не хотелось говорить.

Призрак? Демон? Я пытался понять значение этого слова, но не смог продвинуться дальше названия.

— Учёное Братство называет их сиабурами. Это сверхъестественные существа, которые питаются жизненной силой живых.

— Кровососы что ли? — взорвался Кинан. Он почти кричал. Я подумал, что ему тоже страшно, и таким образом он пытается делать вид, что не испуган. Получалось плохо. — Что ты городишь?

— Я правду говорю. — Тегид оскорбленно вскинул голову.

— Рассказывай, брат, — попросил Бран. — Нам надо знать.

— Ладно, — смягчился бард, бросив предостерегающий взгляд в сторону Кинана. — Сиабуры — духи-хищники, как вы уже видели. Найдя жертву, они полностью овладевают телом, и пожирают его жизненную силу, пока остается хоть капля крови.

Я подумал, что Кинан не виноват; Тегид говорил невероятные вещи. Если бы не две мертвые лошади, высосанные досуха и брошенные, как иссохшая шелуха, я бы счел слова Барда отговоркой. Какие еще к черту сверхъестественные существа?! Но вот он, Тегид, стоит перед нами торжественный и суровый.

— В Альбионе о таких не слышали, — сказала Ската. — Там нет ничего подобного.

— Это понятно. Остров Могущественного под защитой Быстрой Твердой Руки, — сказал Тегид. — В Тир Афлане не так.

— Что можно сделать? — растерянно спросил я.

— Их враг — свет, — ответил Бард. — Они не любят огня.

— Тогда вечером надо привести лошадей к кострам, — предложил Кинан.

— Нет. Есть идея получше, — возразил я. — Надо окружить весь лагерь огненным кольцом.

Тегид одобрил.

— Да, так будет хорошо. Но мало. Надо сжечь то, что осталось от лошадей, а пепел высыпать в текущую воду до захода солнца.

— Это защитит нас от сиабура?

— Защитит? — Тегид медленно покачал головой. — Это всего лишь не позволит им вселиться в тела мертвых. Но по-настоящему в безопасности мы будем лишь в Альбионе.

Никто не хотел трогать мертвых лошадей, и у меня не хватило духу заставить кого-нибудь. Поэтому мы навалили на несчастных животных кучу дров и сожгли их там, где они лежали. От трупов шел густой маслянистый черный дым с тем же запахом прогорклого сыра, который я заметил ранее.

Тегид проследил за тем, чтобы сгорели не только шкуры, но и кости, а затем разгреб угли и собрал пепел в два кожаных мешка. После этого мы занялись поиском ручья или реки, в которую можно было бы высыпать пепел. Не тут-то было!

Ручейки, стекавшие по стенам оврага, Тегид посчитал негодными, пришлось искать дальше. Оставив Брана в лагере, Тегид, Ската, Кинан и я отправились на поиски ручья или реки. Вскоре стало понятно, что холм, на котором мы разбили лагерь, не очень-то холм, скорее, это искусственное сооружение.

Первой обратила внимание на неестественно ровную вершину холма Ската. Мы проехали по краю вершины, просто чтобы убедиться в ее правоте. Выяснилось, что вершина имеет форму идеального круга.

Тегид потребовал найти центр. Чтобы найти его, потребовались значительные усилия; разделить такой большой круг на четыре части было непростым делом. Но Тегид каким-то образом определил нужное направление, и мы нашли то, что искали: обломок массивного каменного столба.

Даже Бард ахнул. Мы стояли не на холме, а на вершине гигантского кургана, воздвигнутого в незапамятные времена руками человека. Именно из-за огромных размеров мы и не поняли этого сразу. Но срединный камень развеял все оставшиеся сомнения. Курган был омфалом, символическим центром Тир Афлан. Размеры плато раз в двадцать превышали вершину священного кургана Альбиона на Инис Бейнайл.

Тегид был ошеломлен. Он стоял на коленях в высокой траве, уперев руки в колени, и тупо смотрел на кусок обветренной скалы, торчащий из земли. Кинан мечом срезал часть дерна. Мы со Скатой наблюдали. Дул порывистый ветер, лошади тревожно ржали. Я заметил, что, хотя трава была высокой и зеленой, лошади не хотели ее есть.

Кинан с помощью меча обкопал столб, и вскоре часть серого камня обнажилась. Некогда отполированную поверхность покрывали глубокие линии — остатки священных символов, высеченных на столбе.

Я пытался представить, как выглядел этот огромный стоячий камень для строителей кургана. Видимо, это было задолго до того, как Прекрасная Земля пришла в упадок. Пусть мы не понимаем знаков на нем, но сам камень вызывал почтение. Его вид одновременно ошеломлял и очаровывал. Все молчали. Просто стояли и смотрели…

Тегид первым избавился от транса. Медленно поднявшись, он пошатнулся и прочертил посохом дугу в воздухе.

— Хватит! — сказал он хриплым голосом. — Уходим отсюда.

Во мне поднялась волна негодования. Я хотел остаться и спокойно смотреть на разбитый каменный столб. Голос Тегида даже обозлил меня!

— Ллев! Кинан! Ската! — крикнул Бард. — Надо немедленно уходить. — В моем сознании возник образ Тегида, лежащего на земле, изо рта у него текла кровь; мне показалось, что я сжимаю посох барда и готов колотить его посохом, пока не вышибу из него дух. Надо же наказать его за то, что он меня побеспокоил. Пусть истечет кровью и умрет!

— Ллев! Пойдем, мы должны…

Его лицо проплыло передо мной… наморщенный лоб, озабоченный вид. Кажется, он посмел схватить меня за руку…

— Ллев!

Я не помнил, как поднял свою серебряную руку. Краем глаза я заметил мерцающее пламя и почувствовал толчок в плечо. А потом Тегид покачнулся и упал, схватившись за голову…

Кровь на зеленой траве, и посох Тегида у меня в руках… Кинан схватил меня и оторвал от земли.

— Ллев! Прекрати! — Голос Кинана звучал отдавался у меня в ухе. — Мир, брат. Мир!

— Кинан? — Я почувствовал, словно возвращаюсь издалека, или просыпаюсь после кошмара. — Эй, отпусти-ка меня. Поставь обратно.

Он все еще держал меня над землей, но я чувствовал, как его хватка ослабла.

— Все, все, брат, — я постарался успокоить его. — Отпусти меня.

Кинан поставил меня на землю, и мы вместе склонились над Тегидом. Он лежал на земле. Из раны на виске текла кровь.

— Тегид? — позвал я. Его глаза дернулись и остановились на мне. Он застонал. — Тегид, прости меня! Не понимаю, что со мной приключилось, — бормотал я. — Ты можешь встать?

— Надо попробовать, — с сомнением произнес он. — Помоги мне. — Мы с Кинаном подняли его и придерживали, пока он не утвердился на ногах. — Твоя серебряная рука тверже, чем кажется, и быстрее, — сказал он. — В следующий раз я постараюсь это учесть.

— Мне жаль, Тегид. Не знаю, что на меня нашло. Это было… э-э, мне, правда, жаль.

— Идем, — ответил он, отстраняясь от меня. — Давай не будем больше говорить об этом. Но отсюда надо уйти как можно быстрее.

Кинан вручил Тегиду его посох и бросил на меня настороженный взгляд.

— Лошади разбрелись. Я приведу их, — сказал он, но, похоже, уходить опасался.

— Иди, иди, — сказал я. — Я не намерен нападать на Тегида. — Но он все еще колебался. — Правда, Кинан. Идти. Все в порядке.

Лошади не просто разбрелись, я бы сказал, что они разбежались. Я видел их, но довольно далеко. Когда это они успели?.. Я смотрел, как уходит Кинан, и думал, что совершенно не помню последних событий.

Обтерев кровь с лица краем плаща, Тегид покосился на небо и сказал:

— Мы пробыли здесь намного дольше, чем собирались.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я и тоже посмотрел на небо. Утро давно миновало. Над головой собирались густые тучи. Как долго мы там стояли?

— Считай, целый день, — заявил бард. — Скоро стемнеет.

— Не может быть, — не поверил я. — Мы же только что спешились…

Он покачал головой.

— Нет, день прошел. Надо поторопиться, если хотим попасть в лагерь до темноты. — Он окликнул Скату. Но она не шелохнулась. Копье лежало на земле рядом с ней. Я взял оружие и тронул ее за плечо.

— Ската? — Кожа у меня под рукой была холодной и твердой, она больше напоминала камень, чем живую плоть. — Тегид! — в панике закричал я.

Бард подбежал.

— Ската! — громко позвал он ее. — Ската! Услышь меня! — Он продолжал звать ее, но глаза нашей воительницы без всякого выражения смотрели прямо перед собой, как будто ее внимание захватила какая-то очень важная вещь. Она не отвечала. Тегид со стоном уронил посох, схватил ее за плечи и отвернул от камня. Но сколько бы он не тряс ее, она все равно не отвечала.

— Надо забрать ее отсюда, — предложил я. — Может быть…

Бард развернулся и ударил Скату по щеке. Звук пощечины потряс меня, но никак не повлиял на Скату. Он снова ударил ее и сильно встряхнул.

— Ската! Борись с этим, Ската. Сопротивляйся!

Голова Скаты откинулась назад. Я увидел отпечаток ладони на щеке. Тегид потряс ее и приготовился нанести еще один удар.

— Нет! — остановил я его, схватив за запястье. — Хватит. Это не поможет. — Внезапно мне в голову пришла идея. — Давай я ее понесу.

Не дожидаясь согласия Тегида, я подхватил Скату на руки и начал пятиться от камня. Как только я оторвал ее ноги от земли, тело, поначалу окаменевшее, расслабилось, а когда я повернулся спиной к камню и отошел на несколько шагов, Ската тихо застонала и закрыла глаза. Через мгновение по лицу у нее потекли слезы. Я остановился и опустил ее. Она тяжело привалилась ко мне.

— Ската, — позвал я, — ты меня слышишь?

— Ллев… о, Ллев, — едва шевеля губами, выговорила она. — Что происходит?

— Уже ничего. Мы уходим отсюда. Ты сможешь идти?

— Я чувствую себя такой… потерянной, — сказала она. — Было так, словно передо мной разверзлась яма, я стояла на краю и начала падать… но пошевелиться не могла, даже крикнуть не могла... — Она потрогала щеку. — Я слышала, как меня звал кто-то…

— Это место проклято, — сказал Тегид. — Надо уходить.

Поддерживая Скату с двух сторон, мы пошли в сторону Кинана. Он все еще ловил лошадей. Животные были чем-то сильно напуганы и не хотели подпускать его к себе. Мы видели, как он подкрался к одной из них и бросился к поводу, волочившемуся по земле. Лошадь всхрапнула, дернула головой и отбежала подальше. Кинан встал, с досадой топнул ногой, а лошади тем временем отбежали совсем далеко.

— Бесполезно, — пожаловался он, когда мы подошли ближе. — Глупые звери пугаются и бегут. Даже подойти нельзя.

— Немедленно возвращаемся в лагерь, — решительно сказал Тегид и развернулся.

— Эй, а как же лошади? — спросил я. — Мы же не можем…

— Оставь их. Сами придут… или не придут.

— Но там же наше оружие!

Только Ската взяла копье с собой, а мы с Кинаном оставили свои под седлами, когда спешились.

— Я сказал: оставь! — в крайнем раздражении крикнул Бард. Его голос эхом разнесся по равнине. — Поверьте мне, я знаю, что говорю! Этот курган — самое опасное для нас место сейчас, а после наступления темноты и подавно! Единственная защита — круг огня.

Он отвернулся и пошел, слегка покачиваясь. Мы пошли за ним. Тегид опять был прав; здесь, на круглой равнине не было ничего такого, что могло бы принести нам пользу: ни деревьев, ни камней, ни пещер, где можно было бы спрятаться.

Я оглянулся на обломок обелиска позади и увидел, что небо быстро темнеет. Приближалась ночь. «Как странно, — подумал я, — никогда не видел, чтобы дневной свет угасал так быстро».

Как только стемнело, послышался далекий вой, похожий на завывание ветра в горах, только вот никаких гор поблизости не было.

Глава 21. СЛУА

Стоило нам отойти от разбитого каменного столба, как нас настигла тьма. Я не думаю, что даже на лошадях мы успели бы добраться до лагеря до темноты. Обратный путь, естественно, пешком оказался куда длиннее, а странные сумерки надвигались с неестественной скоростью. Даже лошадям их не обогнать. Жуткий вой усиливался, как будто источник звука неуклонно приближался.

Мы спешили. Тегид одним глазом то и дело посматривал на небо. Как только стало ясно, что до ночи нам лагеря не видать, он заявил:

— Идем на склон. Там, по крайней мере, есть дрова для костра.

— Это хорошо, — согласился Кинан. — Но куда идти? Я в этом мраке ничего не вижу.

Тегид говорил верно, склоны густо заросли лесом, так что с дровами проблем не будет. Но как выбрать, в какую сторону идти, если уже в двух шагах ничего не видно?

— Где-то рядом край плато, — сказал Тегид. — Каменный столб стоит в центре, а мы от него уходим…

— Хорошее рассуждение, — согласился Кинан, — если только не кружить вокруг этого проклятого столба.

Тегид сделал вид, что не услышал, и мы поспешили дальше. Но уже через сотню шагов Ската остановилась.

— Слушайте!

Я тоже встал, но продолжал слышать все тот же вой, разве что он стал еще громче.

— Что ты услышала?

— Собаки, — сказала она. — Мне показалось, что я слышу собак.

— Я ничего не слышу, — раздраженно сказал Кинан. — Ты уверена… — Договорить он не успел, поскольку раздался совершенно недвусмысленный собачий лай.

— Сюда! Быстрее! — крикнул Тегид, бросаясь вперед.

Наверное, Бард думал, что мы идем за ним по пятам. Но стоило ему сделать пару шагов, и его силуэт растворился во тьме.

— Тегид, подожди! Где ты? Кинан?

Только приглушенный ответ:

— Сюда… Ко мне…

— Тегид? — Я понапрасну вопил в темноту. — Тегид!

— Куда они делись? — Ската растерянно крутила головой. — Ты видел?

— Нет, — признался я. — Просто исчезли.

Снова залаяла собака… если это была собака.

— Теперь ближе, — напряженно сказала Ската. За первым лаем тут же последовал другой, немного дальше и левее.

— Похоже, она там не одна. — Я попытался всмотреться, но, конечно, ничего не увидел. Тьма уничтожила все ориентиры. — Идем. Не стоит стоять.

— Согласна. Только куда идти?

— Главное — не стоять, — решительно заявил я и взялся за полу плаща Скаты. Она поняла и ухватилась за мой плащ. — Мы должны держаться вместе. Не отпускай плащ и приготовь копье.

Так мы и двигались гуськом. Я не питал ложных надежд относительно того, что нам удастся ускользнуть от зверей. Но я думал, что мы, по крайней мере, найдем какое-нибудь укромное место, если доберемся до склона раньше, чем эти твари доберутся до нас.

Мы старались идти быстро, но в темноте это не очень получалось. Каждый шаг сопровождался сомнениями, а от сомнений до страха рукой подать. Никто из нас не удивился тому, что мы боимся невесть чего. Раньше я такого за собой не замечал. А тут страх рос с каждым шагом.

Если бы не Ската рядом со мной, я бы останавливался через каждые несколько шагов, чтобы набраться храбрости. Но мне не хотелось показаться в ее глазах малодушным, поэтому я приготовился к неизбежному падению с переломом костей — и побежал дальше.

Тем временем собаки приближались. Кажется, их стало больше, во всяком случае я различал пять отдельных голосов, но их точно стало больше, чем вначале.

Я так никогда и не узнал, дошли бы мы до лагеря этим путем. Тегид верно говорил: в темноте на кургане опасно, защитить может лишь огонь. Но мы все-таки добрались до края плато на вершине и, естественно, покатились вниз, когда земля без предупреждения ушла из-под ног.

Я то кувыркался, то скользил по невидимому склону, и в конце концов чувствительно приземлился на бок, сбив дыхание, потому и говорить смог не сразу.

— Ската!

— Здесь, — ответила она, переводя дыхание. — Ты в порядке?

Я попробовал провести ревизию. Болела челюсть, но это от того, что я слишком стиснул зубы, пока падал.

— Кажется, цел.

Прямо над нами, там, откуда мы сверзились, послышался дробный топот лап — по-моему, кто-то кинулся на нас, но промахнулся.

— Быстро! Не задерживаемся!

Падая, перекатываясь, мы продолжали сумасшедший спуск, пока не застряли в колючих зарослях. Я попытался высвободиться, но Ската шепотом скомандовала:

— Тихо! Молчи!

Я перестал дергаться и прислушался. Собак все еще было слышно, но теперь между нами все же было некоторое расстояние. Я был за то, чтобы двигаться дальше, пока у нас есть шанс, но у Скаты были другие мысли.

— Давай-ка побудем здесь. — Она глубже полезла в кусты.

Я пролез вслед за ней и устроился рядом.

— Копье не потеряла?

— Со мной, — коротко ответила она.

— Хорошо. — Я еще раз пожалел, что оставил свое копье под седлом, когда мы спешились. Очень хотелось развести огонь, или раздобыть хотя бы факел, чтобы оглядеться, но ни того, ни другого не было.

И все же, пока мы сидели в чернильной темноте, ожидая невесть чего, я представил, что моя серебряная рука светится. Ну хотя бы совсем немного… Я поднес руку к лицу… действительно, слабое свечение есть. Опустил руку, и свечение пропало.

К моему удивлению, над нами висел бледный глаз луны. Он напоминал восковое пятно, то появляющееся, то пропадавшее, но уж лучше такое, чем ничего.

Лай доносился сверху, совсем близко. Они в любой момент могли вцепиться нам в горло… Ската шевельнулась. Наконечник ее копья блеснул во мраке, когда она приняла более удобную позу для защиты. Я пошарил вокруг себя, мечтая найти палку, которую можно было бы использовать в качестве дубинки, но ничего не нашел.

Тем временем шум преследования приблизился. Нас окружили, лай стал оглушительным. Я глубоко вздохнул. Ну, давайте, подумал я… Они уже рвались через заросли! А потом… потом звуки стали стихать. Взявшись за руки, мы замерли, едва осмеливаясь верить, что нам удалось избежать смертельной опасности. Только когда от погони осталось слабое эхо вдали, мы расслабились.

Лунный свет стал сильнее. Я мог видеть блеск глаз Скаты, когда она пристально смотрела вверх по склону. Она почувствовала мой взгляд, повернулась ко мне и улыбнулась. В тот момент она выглядела точно так же, как Гэвин. Сердце у меня сжалось. Должно быть, она почувствовала мое состояние, потому что спросила:

— Что-то болит?

— Нет, я думал о Гэвин.

— Мы найдем ее, Лью. — Она сказала это с уверенностью и теплотой. Может быть, она и сама сомневалась в том, что наша экспедиция завершится благополучно, но всеми силами старалась этого не показать.

Теперь было достаточно светло, чтобы различить какие-то детали на склоне. Мы ждали, прислушиваясь. Мне стало холодно сидеть на четвереньках.

— Пора двигаться, — сказал я наконец. — А то ведь они могут вернуться.

— Я пойду первой, — сказала Ската и начала выпутываться из шипов кустарника. Мы выползли из чащи и поняли, что стоим на краю леса. В слабом свете луны я едва мог различить плато над нами.

— Погода проясняется. Возможно, мы увидим лагерь, — сказал я, думая, на самом деле, что лучше бы найти Тегида, но на худой конец и лагерь неплохо.

Ската кивнула, и мы медленно поднялись по склону и остановились на краю. Я вгляделся, надеясь увидеть огни лагеря — или хотя бы отражение костров на низких облаках — но ничего не увидел. Хотел позвать Тегида и Кинана, но потом передумал. Нет смысла сообщать собакам, что мы здесь.

— Идем, — сказал я. — Если мы будем держаться близко к краю, то в конце концов доберёмся до лагеря.

— И в лес можем уйти, если понадобится, — заметила Ската.

Мы побежали, стараясь не шуметь. Ската с копьем наизготовку легко бежала впереди, я — за ней, пытаясь отыскать хоть какие-то признаки лагеря или Тегида — я был бы рад найти и то, и другое. Мы пробежали уже приличное расстояние, когда краем глаза я заметил призрачное мерцание. Понадеявшись, что это далекий костер, я остановился… никакого мерцания уже не было.

Ската тоже остановилась.

— Мне показалось что-то вон там, в стороне, — объяснил я. — Теперь пропало. — Стоило мне сделать шаг, как мерцание возникло вновь — на самом краю поля зрения. Я опять остановился.

— Там что-то определенно есть, — сказал я Скате.

— Ничего не вижу, — сердито ответила она.

— Сейчас и я не вижу. Но оно там точно было.

Как только мы двинулись, мерцание вернулось. На этот раз я не стал останавливаться и не посмотрел прямо на него. Я наблюдал краем глаза, пытаясь понять, что вижу.

Однако это немногим помогло — какой-то непостоянный блеск в воздухе — как будто лунный свет сгустился и сплелся в призрачные нити, струившиеся в ночном воздухе, колыхаясь, как морские водоросли на дне.

Каждый раз, когда я поворачивал голову, свечение исчезало. Я решил, что здесь действует та же закономерность, что и с некоторыми звездами, их свет становится различим, когда наблюдатель смотрит в другое место, но полностью исчезает, когда пытаешься взглянуть прямо на звезду.

Мы шли, и вскоре я заметил, что аморфные светящиеся формы не ограничивались равниной; они роились и вверху, и вообще со всех сторон. Куда бы я ни поворачивал голову, на самом краю поля зрения возникали причудливые фигуры. Они плавали вокруг нас.

— Ската, — сказал я тихо. Она остановилась. — Нет, нет, продолжай идти. Не останавливайся. Вокруг нас скапливаются какие-то призрачные фигуры. Сейчас их стало больше, и они везде. Ты их видишь?

— Нет, — сказала она. — Я ничего не вижу, Лью. — Она помолчала, а потом спросила: — Как они выглядят?

«Будь благословенна, Pen-y-Cat, — подумал я, — за то, что не считаешь меня сумасшедшим».

— Они похожи… больше всего они похожи на клочья тумана или на паутину на ветру.

— Движутся?

— Постоянно. Это как дым, они все время меняют форму. Я вижу их только, когда не смотрю прямо на них.

Мы пошли дальше, и через некоторое время я начал различать, что призрачные формы начали обретать более определенные черты, становились толще, плотнее. Они по-прежнему перетекали друг в друга, но, казалось, набирали силу. А тут еще мою серебряную руку начало покалывать от холода — не всю руку, а лишь то место, где металл переходил в плоть.

Сначала я подумал, что просто похолодало, но потом вспомнил, что раньше холодная погода на руке никак не сказывалась. Серебряная рука одинаково реагировала и на холод, и на жару. Кроме того единственного раза, когда я нашел сигнальный штабель дров.

Я думал об этом на ходу. Может ли мой металлический протез обладать свойствами детектора? Учитывая фантастическую природу серебряной руки и то, как она прижилась на мне, это казалось вполне вероятным. Действительно, все в ней предполагало весьма крепкую связь с тайнами и странными силами.

Если моя рука может предупреждать меня о надвигающейся опасности, то чего нам ждать в ближайшее время?

Я так увлекся своими мыслями, что перестал обращать внимание на светящиеся формы. А когда снова обратил на них внимание, то на полушаге. Фантомы затвердели и теперь имели почти одинаковые размеры, хотя никакой определенной формы так и не обрели; они выглядели как огромные тонкие сгустки застывшего тумана, размером примерно с бочку эля. Но в них изменилось и кое-что еще. Именно это меня и остановило. Я вдруг понял, что они не только живые, но и мыслящие. Они выглядели взволнованными и нетерпеливыми.

Я поспешил догнать Скату, и жуткие призраки тут же отреагировали на это — они расстроились, даже пришли в смятение. Так. Стало быть, они не только видят меня, но и реагируют на то, что я делаю.

Морозное покалывание в моей серебряной руке превратилось в настоящий пульсирующий холод. Я шепнул Скате:

— Иди как шла. Призраки знают, что мы здесь. Кажется, они следят за нами.

Впрочем, следят — не то слово. Их тут слишком много — над головой, на земле и вообще со всех сторон. Такое впечатление, что мы идем по враждебному лесу, где каждый лист, каждая ветка желают нам зла.

Не замедляя шага, Ската указала копьем куда-то справа от себя.

— Там зарево. Кажется, от костров.

Действительно, низко над горизонтом просматривалось тускло-желтое сияние.

— Должно быть, лагерь, — сказал я, и вдруг понял. «Ах, вот почему они разволновались, — подумал я. — Призраки не хотят, чтобы мы добрались до лагеря». — Идем скорее! Это не очень далеко.

Едва я успел произнести эти слова, как Ската остановила меня, подняв руку. В то же мгновение я ощутил сладкий гангренозный запах — такой же, какой исходил от мертвых лошадей. Комок подступил к горлу.

Ската тоже узнала этот запах.

— Сиабур, — с отвращением произнесла она.

Я услышал мягкий хлопающий звук и в нескольких шагах впереди на землю выпало из воздуха нечто. Приторно-сладкая вонь усилилась, и у меня на глазах выступили слезы. Круглая сине-черная капля какое-то время подрагивала, а затем собралась, словно вода на раскаленной сковородке. Одновременно она затвердела, перестала дрожать и принялась отращивать ноги из выпирающего живота. Появилась голова с глазами и грубым ртом, похожим на клюв.

Тогда я понял, что передо мной. Тегид называл призрачные существа слуа. Теперь они набрали силу и приняли материальную форму. Сиабур. Тело перед нами обрело форму гротескно раздутого паука. Только таких пауков мне видеть не приходилось: черно-зеленый, как синяк в лунном свете, с волосатым, раздутым брюхом и длинными, тонкими ногами, оканчивающимися единственным когтем вместо ступни. Довольно большой, с ребенка ростом. А еще он был весь покрыт какой-то блестящей слизью. Волоча свое отвратительное тело по траве, сиабур издавал какие-то хнычущие звуки.

— Отвратительно! — выдохнула Ската и в два шага приблизилась к твари, держа копье в боевой позиции. Плавное, но очень быстрое движение вверх, а потом вниз. Копье пронзило существо за гротескной головой, прижав к земле. Сиабур извивался, неестественно повизгивая; лапы дергались, клюв то открывался, то закрывался со щелкающим звуком. Ската повернула копье; хрупкие лапы паука подогнулись, и существо рухнуло неопрятной кучей. Ската еще не закончила. Она выдернула копье и вонзила его в раздутую середину твари. Вырвался фонтанчик ядовитого газа, и паук потерял форму, снова превратившись в сгусток, который просто растворился в воздухе, оставив на траве блестящее вонючее пятно.

Я поймал Скату за руку и оттащил ее, потому что услышал звук падения еще нескольких мягких тел справа и там, где мы стояли минуту назад. Ската стремительно развернулась и присела.

— Оставь! — закричал я. — Бежим к лагерю!

Мы бежали. Ночь вокруг нас сотрясалась от звука отвратительных раздутых тел, шлепающихся на землю. Их были десятки, сотни. Мы словно попали под дождь из каких-то гнилых ошметок. Вонь отравляла воздух. Я старался дышать как можно реже, и все равно воздух обжигал горло и легкие. По щекам текли слезы. Мешала высокая трава, она хватала за ноги. Кругом было полно тварей, старавшихся добраться до нас. Тонкие ноги трясутся, слюнявые клювы щелкают. Стоит остановиться, и они набросятся… Тогда мы станем похожими на лошадей, которых видели утром: обескровленные оболочки с отвратительным запахом.

По прямой бежать не получалось, приходилось лавировать между пауками. Моя серебряная рука обратилась в лед.

Прямо передо мной возник сиабур, и я перепрыгнул через него. Но как только мои ноги оторвались от земли, паук тоже прыгнул. Я почувствовал холодную тяжесть между лопатками. Прикосновение было жестким, словно меня тронул мертвец. Я взмахнул руками, стряхнул с себя тварь и швырнул на землю. Она шлепнулась с глухим звуком, визжа и извиваясь. Ее место тут же заняла другая. Холодная тяжесть сдавила плечо, и я почувствовал ледяной укус в шею. Холод волной прокатился от шеи и плеч вниз по спине и бокам, до ног. Я остановился. Темнота стала тесной, удушающей. Лицо быстро немело; рук и ног я уже не чувствовал. Веки против воли опустились; мне хотелось спать… заснуть и забыться… И я бы заснул, но услышал издалека тихий голос, кажется, кричал я сам…

Услышав крик, Ската обернулась и в прыжке ударом ноги сбила сиабура с моей шеи. Быстрый взмах копья пронзил паука. Злая тварь извивалась, копошась в собственной слизи, а потом растаяла.

Зрение прояснилось, но руки и ноги колотила дрожь. Я почувствовал, как Ската легко подняла меня. Я пытался ей помочь, но ногами все еще не владел.

— Лью, — шепнула Ската, — я тебя понесу. — Она не давала мне упасть, я сделал два неуверенных шага и все-таки упал лицом вниз. Сиабуры тут же бросились вперед — оказывается, они могли двигаться с поразительной скоростью. Я лягнул одного. Он с визгом отскочил, но на меня напали еще два. Их когтистые лапы вцепились в мои штаны.

Первого Ската ударила ножом, стремительно развернулась и распластала второго пополам. Затем балетным движением изменила центр тяжести и пронзила копьем еще двоих, набежавших из темноты. Третий попытался ускользнуть от нее, но она пронзила пузатую тварь, подняла на острие копья и с уханьем отшвырнула подальше.

Ската вздернула меня на ноги и погнала вперед. Шатаясь, как старик, я с трудом сделал несколько шагов, но потом ощутил, что движение помогает. Ноги начали слушаться, и вскоре я уже бежал сам. Мы бросились к лесистым склонам внизу, я надеялся, что там нам будет легче обороняться. Несколько тварей попытались перекрыть нам путь к отступлению, но Ската пару раз взмахнула копьем, и мы достигли склона под хор гневных визгов.

Здесь у нас появилось преимущество, поскольку дышалось намного легче. Зрение прояснилось, нос и легкие перестало жечь. На опушке я оглянулся и увидел кишащую массу сиабуров. Сердце у меня замерло, когда я понял, что их там не десятки, не сотни, а тысячи! Они катились по склону лавиной, визжа на ходу. Их было не остановить. Спасения не было.

Глава 22. ЖЕЛТЫЙ ПЛАЩ

Ужасная волна затопила лесистый склон. Их было слишком много.

Ската хлопнула меня по плечу и сунула в руку увесистую дубину

— Держи, — коротко сказала она. Находчивая Pen-y-Cat мигом подобрала для меня оружие, вполне пригодное для пауков.

Схватив дубину, я оглянулся. Пауки почему-то замедлили наступление. Их движения стали вялыми, и они все чаще неловко сбивались в кучу.

— Смотри! Они скоро остановятся.

— А что ты думаешь? Они тоже устают, — заметила Ската. — Их можно обогнать. Сюда! Бежим! — Ската нырнула в заросли.

Я сделал два шага и вскрикнул от боли в руке.

Ската немедленно оказалась рядом.

— Ты ранен, Лью?

— Моя рука, эта, серебряная… жуткий холод. — Я протянул к ней руку. — Чувствуешь?

Ската сначала осторожно прикоснулась к металлу, затем крепко обхватила руку.

— Совершенно обычная! Теплая, как любая живая рука.

— А для меня — жуткий холод!

Сиабуры на склоне уже не двигались. Они собрались огромной пульсирующей кучей.

Волна вони докатилась до нас. В неярком лунном свете их тела блестели, завязываясь немыслимыми узлами. Они корчились, извивались, и от их кучи долетали звуки, похожие на те, которые издают котята, когда сосут мать.

А затем из копошащейся массы поднялась голова и передние лапы гончей — чудовищной собаки с огромными заостренными ушами и длинной зубастой пастью. Ее шерсть пока представляла собой мокрую путаницу черных колтунов, и глаза… глаза были красными. Голова металась из стороны в сторону, словно пытаясь освободиться из паучьей массы, превратившейся в илистую трясину дрожащих животов и дергающихся ног.

Я с болезненным восхищением наблюдал, как зверь вырывается на свободу, вытаскивая спину и задние лапы из вонючей слизи. Но адская гончая вовсе не стремилась тут же убежать, она ведь родилась от гнусного совокупления сиабуров. Как только до меня дошла эта мысль, рядом с первой головой возникла вторая, потом третья, и уже торчали уши четвертой.

— Бежим! — крикнула Ската.

Первая гончая почти выпросталась из отвратительного чрева, но я продолжал с болезненным интересом наблюдать за родами. Ската дернула меня за руку и рявкнула прямо в ухо:

— Ллев! Очнись!

Со склона послышался топот быстрых ног. Схватив дубинку и не оглядываясь больше, я опустил голову и бросился за Скатой. Как она бежала! Она прыгала, пригибалась, огибала высокие пни. Я едва поспевал за ней, поражаясь грации и скорости, с которой она пробиралась сквозь густые заросли и деревья, словно лесная лань.

Призрачный хрипловатый лай дал нам понять, что погоня началась. К первой гончей присоединились трое остальных. Они злобно подвывали — жестокий, зловещий, безжалостный звук, от которого слабели колени. Я рискнул бросить беглый взгляд назад и увидел смуглые силуэты зверей, скользящих сквозь заросли, их глаза горели, как угли. Нечего было и думать сражаться с ними одним копьем. Значит, надо их обогнать!

Казалось, мы бежим уже целую вечность. Псы-демона ломились сквозь кусты позади. Шум погони приближался. Пришлось оглянуться еще раз только для того, чтобы убедиться — они догоняют! Их стало больше. От их торжествующего воя волосы вставали дыбом на загривке.

Я снова стал смотреть под ноги и тут обнаружил, что Ската исчезла.

— Ската! — взвыл я не хуже демона. Куда она делась? В яму свалилась? — Ската! Где ты?

— Да вот она я, Лью! — ответил ворчливый голос совсем рядом. Но я все равно ее не видел. Вой перерос в рычание, когда передовая адская гончая вырвалась на прогалину.

Я развернулся навстречу зверю, прислонившись спиной к ближайшему дереву и перехватывая дубину поудобнее. Я прикинул, что успею ударить два раза, прежде чем появятся остальные. Что будет потом, я не думал.

Собака двигалась очень быстро. И в это время у меня перед глазами опустилось древко копья.

— Хватайся! — крикнул знакомый голос сверху.

Я бросил дубину, схватился за копье левой рукой и подпрыгнул, уцепившись за нижнюю ветку. Другую я тут же захватил своей металлической рукой. В паре дюймов от моей поджатой ноги страшно клацнули челюсти. Изо всех сил цепляясь за древко копья, я почувствовал, что меня подтягивают выше.

— Отпусти копье, Лью, — посоветовали мне. — Посмотри, рядом с тобой хорошая ветка.

Но как я мог отпустить копье? Я бы тут же свалился, а там, у подножия дерева, их было уже двое. Они бешено скакали, пытаясь добраться до меня.

— Отпускай, Лью. Я больше не могу тебя тащить!

Я все еще болтался в опасной близости от рычащих тварей внизу. Третья гончая запрыгнула на спины двух других и ухватила зубами мой плащ, почти сорвав меня с единственной опоры.

— Я тебя не удержу!

Адская гончая яростно тянула меня, пытаясь стащить с ненадежного насеста. Плащ начал рваться. Второй гончей тоже удалось вцепиться в плащ зубами, и она повисла на мне, оторвав передние лапы от земли. Меня неудержимо тянуло вниз.

— Ллев! Да отпускай же!

Плащ съехал мне на шею, собираясь меня задушить. Мне ничего не оставалось делать, как отпустить копье и попытаться ухватиться за невидимую ветку. Я выпустил копье и протянул руку. Вес двух собак тащил меня вниз, но я уже схватился за толстый сук и не собирался отпускать его.

Ската была рядом со мной. Не представляю, как ей удалось удерживать меня на весу своим копьем.

— Я же подвела тебя к ветке, — с упреком сказала она.

— Не видел я никакой ветки, — ответил я сквозь стиснутые зубы.

Ската перегнулась вперед и резко взмахнула копьем. Бешеное рычание сменилось пронзительным визгом, и плащ уже меньше тянул меня вниз. Еще один быстрый удар, еще один жалобный вопль, и я был свободен. Я повозился с застежкой плаща, расстегнул ее и позволил плащу упасть. Теперь мне стало легче, и я забрался повыше. Внизу собралось не меньше восьми псов — некоторые все еще отчаянно прыгали, стараясь достать меня, другие трепали плащ, а одна попыталась влезть на дерево. Ската подождала, наклонилась и полоснула тварь ножом по горлу. Она с визгом упала на землю, ударилась позвоночником и начала метаться, яростно кусая себя, когда черная кровь хлынула из перерезанного горла. А потом она издохла так же, как пауки — просто растворилась, не оставив после себя ничего, кроме клейкой лужи. Но оставалась еще как минимум дюжина псов. Они все бешено скакали, пытаясь до нас добраться, лязгая зубами и рыча. Когда кто-нибудь из них решал влезть на дерево, кончалось это одинаково: быстрый удар копьем, вопль и исчезновение.

Очевидно, мы попали в западню. Проклятые псы так сходят с ума, что в конце концов доберутся до нас. Кажется, до Скаты тоже начала доходить тщетность борьбы с адскими созданиями. Она все еще удачно отмахивалась копьем, но постепенно черты ее лица потеряли всякое выражение. Наконец она просто повесила голову на грудь.

Я пытался ее взбодрить.

— Здесь они нас не достанут, — сказал я. — Лагерь близко. Люди услышат собак и придут за нами.

— Если и на них тоже не напали, — мрачно ответила она.

— Нас найдут, — сказал я, но мне самому не понравилось сомнение, с каким я это сказал.

— Нам некуда податься с этого дерева, — пробормотала она.

— Нас найдут! — настаивал я. — Главное — продержаться.

Тем не менее, вскоре и мне стало казаться, что Ската права. Кусачие твари не уставали, их стало больше. В конце концов Ската перестала бить их копьем. Вместо этого мы поднялись повыше на дерево и сидели, уставившись пустыми глазами на безумие внизу, постепенно цепенея от холода и рычащей, воющей какофонии внизу.

Я отрешенно наблюдал за тем, как поблескивает лунный свет на зубах и когтях красноглазых тварей, и мыли мои бесцельно блуждали. Скачущие черные тела, казалось, слились в один дикий поток, бушующий водопад ярости. И мне вдруг стало интересно, а что будет, если я стану частью этой ужасной круговерти? В ней нет ничего, кроме стремления к разрушению. Что бы со мной случилось? Я бы умер? Или я просто стану одним из них, свободным и первобытным? Существом, подчиняющимся лишь инстинктам, обладающим дикой и ужасной красотой — каково это — действовать, а не думать, просто быть — за пределами мысли, за пределами разума, за пределами эмоций, живущим лишь ощущениями…

Из мрачной задумчивости меня вырвало внезапное колебание ветви рядом со мной. Ската, не отрывая глаз от суматохи вокруг ствола дерева, раскачивалась на ветви взад и вперед, помахивая руками, чтобы сохранить равновесие. Копье она уронила.

— Ската, — позвал я, — не смотри на них, Ската! — Увещевая, я потихоньку приближался к ее ветке, пока не сел рядом. Стараясь двигаться как можно медленнее, я обнял ее за плечи, чтобы поддержать. — Сядь, Pen-y-Cat, — сказал я. — Она послушно села. — Вот так-то лучше, — пробормотал я. — Ты же могла упасть.

Она посмотрела на меня пустым, невидящим взглядом и равнодушно сказала:

— Я и хотела упасть.

— Ската, послушай меня: эти слуа, они как-то действуют на нас. Я тоже это чувствую. Надо сопротивляться. Нас найдут.

Но Ската снова перевела взгляд на воющую, кипящую массу под нами.

Я не знал, как еще отвлечь ее от гибельного созерцания, мне и самосу хотелось опять смотреть на мельтешение страшных тел внизу. Вместо этого я стал смотреть на лес, надеясь заметить хоть какой-то обнадеживающий знак. И, к своему изумлению, увидел слабый свет факела, движущийся вверх по склону.

— Смотри! Там кто-то идет! Ската, за нами пришли!

Прежде всего мне хотелось отвлечь внимание Скаты, но я и сам ощутил воодушевление. Конечно, маловероятно, что идет помощь, скорее, приближается какой-то новый ужас. Ската повернулась и равнодушно произнесла:

— Нет там никакого факела.

Она была права: свет не походил на факел. То, что я заметил на склоне, только мои надежды могли превратить в огонь, а на деле оно выглядело, как очередной лунный блик среди леса. Но он двигался! И оттуда доносились какие-то звуки, тонущие в рычании адских гончих.

— Прислушайся! Слышишь?

Ската отвлеклась от диких скачков внизу и вслушалась.

— По-моему, там лай… — неуверенно произнесла она.

— Точно. Мы уже слышали такое до появления сиабуров.

Ската посмотрела на меня скептически, заставив вспомнить, как мы в ужасе улепетывали от подобных звуков. С какой стати сейчас возлагать на них надежды? А вот мне они нравились! Я внимательно наблюдал за движением огонька сквозь лес. Все-таки это был факел! И оттуда доносился лай, точно такой же, как тот, что мы слышали раньше.

Мою серебряную руку, давно превратившуюся в кусок льда, начало покалывать. Мгновение спустя я заметил чудные тени, скользящие через подлесок в нашу сторону.

Согревающее покалывание пробежало по моей руке, когда три белых собаки вырвались из зарослей и помчались прямо на кучу гончих под нашим деревом. Белые, как свежий снег, от морды до хвоста, за исключением ярких, красных ушей — они были меньше черных адских гончих, но быстрее и столь же свирепы.

Я думал, что их мгновенно разорвут на части, но, к моему изумлению, адские гончие отреагировали так, будто их ошпарили. Они явно хотели убежать, карабкались друг на друга в отчаянной попытке избежать столкновения с вновь прибывшими. И, как вскоре выяснилось, не без оснований.

Красноухие псы яростно бросились в атаку; они попросту хватали очередную гончую за горло, одним движением разрывая ее на части, и тут же кидались на следующую. Черные жалобно скулили и скорчились, превращаясь в бесформенное желе и исчезая на глазах.

Словно мощный порыв ветра, разгоняющий грозовые тучи, три белых пса громили наших обидчиков, нанося им невероятный урон. Через несколько мгновений после их появления десятки противников были мертвы. Адские гончие пытались бежать, бросаясь друг на друга, ища спасения. Только спасения не было. Вскоре лес звенел от победного лая белых, преследовавших панически отступавших черных.

— Все. Ушли, — сказала Ската, переводя дыхание.

Я открыл было рот, чтобы согласиться с ней, и тут заметил новое действующее лицо: он стоял почти прямо под нами и смотрел в ту сторону, куда бежали собаки. На нем был необычный желтый плащ с рукавами и поясом. Он больше походил на пальто. Именно его я видел, когда следил за движением огонька через лес.

Некоторое время незнакомец стоял неподвижно, затем посмотрел на ветки, где прятались мы со Скатой. Я чуть не упал со своего насеста. На меня смотрел самый уродливый человек, которого я когда-либо видел: большое лицо с грубыми чертами, длинный нос крючком, широкий рот, как у лягушки. Уши, похожие на ручки кувшина, торчали из-под густой копны растрепанных волос, а большие широко расставленные глаза навыкате щурились из-под сросшихся черных бровей. Я понял, что он нас видит. Впрочем, смотрел он недолго, махнул рукой словно на прощание, и исчез в лесу.

Только после его ухода я смог выговорить:

— Я видел это лицо раньше. Когда-то, очень давно… в другом мире.

— Лью? — как-то нерешительно окликнула меня Ската.

— Все кончено, — сказал я ей. — Это его собаки.

— Кого?!

— Ну, этого типа в желтом плаще. Он стоял там, по деревом. Я видел его; он… — Я замолчал. А что толку говорить? Ската его не видела. Почему-то меня это не удивило.

— Теперь можем спускаться, — сказал я ей и сам подал пример.

Я опустился на самую нижнюю ветку и приготовился соскочить на землю. Как только я спрыгнул, Ската крикнула сверху:

— Подожди! Слушай!

Но ее окрик явно запоздал, хотя и отвлек меня. Я неловко приземлился на спину. Но уже падая, я услышал шум приближения чего-то тяжелого, ломящегося через лес. Я вскочил на ноги, лихорадочно ища упавшее копье Скаты и не выпуская из рук своей дубины.

— Ллев! — кричала Ската. — Там… сзади! — Она была права: копье лежало в нескольких шагах позади меня. Я подбежал к нему, поднял и в это время через густой подлесок продрались Бран и Алан Трингад с обнаженными мечами. За ними бежали около двадцати воинов с факелами.

— Ската! — заорал я. — Ската! Это Бран! Мы спасены!

Бран и Алан осторожно двинулись вперед, как будто я мог оказаться привидением.

Я поспешил к ним навстречу. На бегу я кричал:

— Это я! Ската со мной.

— Лью? — как-то неуверенно произнес Главный Ворон, опуская меч. Он взглянул на Алана, и тот пожал плечами:

— Я же говорил, что мы их найдем.

— Мы шли в лагерь и сбились с пути, — быстро объяснил я, а потом вернулся к дереву и позвал Скату.

— Спускайся. Здесь безопасно.

Ската спрыгнула с дерева и, как кошка, приземлилась на ноги.

— Кинан и Тегид с вами? — спросил Алан, вглядываясь в ветки.

— Нет. Мы разошлись, — ответил я. — Понятия не имею, где они.

— В лагерь вчера вечером они не вернулись, — озабоченно сказал Бран.

— А как вы узнали, где нас искать?

— Собак услышали, — объяснил Бран. — Они кружили вокруг лагеря, и Алан увидел кого-то…

— Собаки трижды обежали лагерь, — с нетерпением вставил Алан. — С ними был какой-то парень… Это он махнул нам, чтобы мы шли за ним.

— Я никого не видел, — твердо заявил Бран. — Только собак.

— А этот парень, — спросил я Алана, — во что он был одет?

— На нем была какая-то хламида с широким поясом, — с готовностью ответил Алан.

— Какого цвета?

— Думаешь, я помню? — Алан задумался. — Темно же было. А у него не было факела. Но, по-моему, желтого.

— А собаки?

— Белые… — сказал Бран.

— Красноухие, — добавил Алан. — Их было три. Они привели нас сюда.

— И вы больше ничего не слышали?

— Ничего, господин, — ответил Алан.

— Никакого лая? Здесь, в лесу?

Бран покачал головой.

— Мы слышали только этих собак, — заявил он. — Их было три штуки.

— И еще этот парень, — упрямо добавил Алан.

— Да, мужчина в желтом плаще, — подтвердил я. — Ската его не видела, но я видел.

— Я видела только собак, — с облегчением сказала Ската. — Но мне этого вполне хватило. — Я заметил, что она не упомянула ни адских гончих, ни пауков. Я тоже не стал.

Глава 23. ЛОРД ХРАНИТЕЛЬ

Тегид и Кинан действительно вернулись в лагерь раньше нас. Солнце едва взошло над серым горизонтом, когда мы вступили в еще не погасший круг костров. Я и до этого готов был свалиться от изнеможения, а тут ноги налились свинцовой тяжестью, заболела спина. Я споткнулся и чуть не упал.

Тегид подхватил меня и подвел к костру.

— Садись, — приказал он и позвал ближайшего воина. — Принеси чашу!

Я стоял, покачиваясь, не в силах сделать хотя бы еще одно движение. Кинан, на котором бессонная ночь никак не сказалась, подскочил к Скате и подвел ее к нам.

— Садись, брат, — повторил бард. — Ты едва на ногах стоишь.

Я согнул колени и тут же рухнул на бревно. Ската, бледная от наших ночных похождений, села рядом со мной.

Принесли чашу. Тегид сунул ее мне в руки и придержал, чтобы я не расплескал питье.

— Что с вами случилось? — спросил он, пока я пил.

Эль был холодным и вкусным. Я едва не выхлебал весь, но вовремя вспомнил, что Скату тоже мучает жажда. Я передал ей чашу и ответил:

— Мы потеряли тебя в темноте. Звали, конечно, там было-то не больше десяти шагов. Но ты почему-то не отозвался.

— Мы ничего не слышали, — озадаченно заявил Кинан. — Вообще ни звука.

— Не слышали… — меня это нисколько не удивило. — Ну, вот, мы вас потеряли и тогда пошли к краю плато.

— За нами гнались гончие, — сказала Ската, вздрагивая от свежих воспоминаний. — Они нас на дерево загнали.

— А потом пришли другие собаки и прогнали гончих, — просто сказал я. — А потом пришли Бран с Аланом и привели нас в лагерь.

— Давай-ка поподробнее о собаках, — попросил Тегид.

— Три собаки… длинноногие, худые такие, белые. Они прибежали из леса и прогнали других, злых.

Ската добавила подробности, которыми я пренебрег.

— У собак были красные уши, и с ними был человек. Я его не видела, но Лью видел.

— Так? — спросил бард, подняв брови.

Прежде чем я успел ответить, заговорил Алан:

— Так. Я тоже его видел. Он был в какой-то желтой хламиде. Это его собаки.

Теперь вступил Бран.

— Я видел собак; они трижды обежали вокруг лагеря, а потом вели нас через лес к тому дереву, на котором вы сидели со Скатой.

Тегид слегка покачал головой.

— Так. А теперь про гончих.

Вот о чем мне не хотелось говорить, так это об адских гончих. Я не видел смысла еще больше пугать воинов, у них и так был растерянный вид.

— Ну, — медленно сказал я, — рассказывать особо нечего. Большие уродливые твари. Очень злые. Если бы Бран и Алан не подоспели, нас бы уже съели.

— Раньше все-таки появился человек с собаками, — не смог меня не поправить честный Алан. — Это же он вас спас. Мы потом подошли.

— Мы больше не могли сидеть на дереве, — сказал я.

— Гончие, — настаивал Тегид, — расскажи о них.

— Ну, гончие и гончие… — ответил я.

— Это были слуа, — тихо сказала Ската.

Глаза Тегида сузились. Он не стал расспрашивать, как мы это поняли, просто принял это без комментариев. За это я был ему благодарен.

— Такие же, которые слопали наших лошадей? — уточнил прямодушный Кинан.

— Те же самые, — ответил Тегид. — Слуа меняют тела в зависимости от своей добычи.

— А-а, оборотни! — Кинан покачал головой и присвистнул сквозь зубы. — Clanna na cú! Повезло тебе, Лью Серебряная Рука, что ты еще дышишь в стране живых.

Тегид ничего не сказал; у него было какое-то загадочное выражение лица. Я не мог угадать, о чем он думает.

А вот Кинан очень хотел поговорить.

— После того, как вы со Скатой исчезли в темноте, мы нашли лощинку с травой и решили подождать восхода солнца. Ох, и черная была ночь! Я вообще ничего не видел, словно глаз лишился. Вскоре небо начало светлеть, взошло солнце. Тогда мы пошли в лагерь. Он оказался недалеко, но огней мы не видели. Не было никаких огней!

Тегид резко встал.

— Этот курган проклят. Мы не можем здесь оставаться еще на одну ночь. Отправьте разведчиков — две группы по четыре человека в каждой, одну на восток, а другую на запад, в обход кургана. Если найдут подходяще место для лагеря, пусть двое останутся там, а двое возвращаются сюда. И не стоит с этим медлить. В полдень мы должны выйти.

— Сделаем, — сказал Вождь Воронов и встал.

— Я пошлю Гвейра с одной из групп, — предложил Кинан, — они обернутся быстрее.

Бран и Кинан ушли. Я прилег отдохнуть, мне не спалось, мучили мысли о Гэвин. Где она? Что с ней? Знает ли, что я ее ищу?

Я подумал было развести большой сигнальный костер. Пусть похитители знают, что мы пришли. Но, поразмыслив, я отказался от этой идеи. Если они вдруг не знают, не стоит их удивлять, а если знают, то подавать им знаки бессмысленно.

Около полудня Тегид принес немного еды. Он поставил миску у моих ног и присел на корточки.

— Поешь. Силы понадобятся.

— Я не голоден.

— Нелегко сражаться с демонами натощак, — сказал он мне. — Раз все равно не спишь, можешь и поесть.

Я приподнялась на локте и притянул миску к себе. В ней была густая овсяная каша, приправленная репой и соленым мясом. Я начал есть. Тегид внимательно наблюдал за мной.

— О чем ты думаешь, бард?

— Как ты себя чувствуешь?

— Устал, — ответил я. — Только не спится. Все время думаю о Гэвин.

— Ничего с ней не случится, — неожиданно ответил он.

— С чего бы это ты так уверен?

— Она им не нужна. Им нужен ты. Она — приманка.

Тегид говорил откровенно. Его спокойная манера позволила и мне говорить откровенно.

— Если ты прав, они могли и убить ее. — Мне самому такая мысль показалась чудовищной, но произнеся это вслух, я почувствовал себя лучше. — Мы узнаем это только тогда, когда угодим в их ловушку, но тогда будет уже поздно.

Тегид подумал и покачал головой.

— Нет. Я так не думаю. — Он помолчал, изучающе глядя на меня — как будто я был старым знакомым, недавно вернувшимся, и он пытался определить, сильно ли я изменился.

— Что, бард? Ты так рассматриваешь меня с тех пор, как мы вошли в лагерь.

Он попытался улыбнуться.

— Это правда. Я хочу больше знать об этом человеке с белыми собаками, о человеке в желтой хламиде.

— Я и так рассказал тебе все, что знаю.

— Не все. — Он наклонился ко мне. — По-моему, ты его знаешь.

— Не знаю, — категорически заявил я. Тегид с упреком взглянул на меня. — Ладно. Я видел его раньше, но понятия не имею, кто он.

— Где ты с ним встречался?

Почему-то этот простой вопрос вызвал во мне гнев.

— Да какая разница! Это здесь ни причем. Отвяжись от меня!

Но бард не отставал.

— Рассказывай.

Настойчивость Тегида заставила меня вспомнить жизнь в другом мире, это меня и возмутило. Я сердито посмотрел на него, но подчинился.

— Мы встретились не в этом мире, — пробормотал я. — Давно. Еще когда я был с Саймоном, ну, с Сионом Хай — в другом месте; он тогда вошел в пирамиду из камней, а я ждал, пока он выйдет. Вот тогда я и увидел того человека.

— Опиши мне эту пирамиду из камней, — попросил Тегид, а когда я выполнил его просьбу, спросил: — И белые собаки с ним тоже были?

— Да, я видел собак — белых с красными ушами. Подожди, или собаки были с кем-то другим — кажется, с фермером — ох, это было так давно, что я уже не помню. Во всяком случае, они там были.

Бард долго молчал; наконец задумчиво произнес:

— Он был таким же.

— Кто? — не понял я

— С собаками или без них — это без разницы, — загадочно заявил Тегид. Когда я попросил объяснений, он сказал: — Человека в желтом обычно видят с собаками, это правда. А видел ты его одного или с собаками — неважно.

— Бард, объяснись. Я тебя не понимаю.

— Хром Круах, Туедд Тирру, Крисмел Хен — у него много имен, — тихо сказал он, — но во всех мирах он остается тем, кем был — Лордом-Хранителем Кургана.

Когда Тегид произносил имена, я почувствовал липкую руку на своем горле.

— Не было там никакого кургана, — обиженно сказал я.

— Когда воин видит женщину у Брода, — сказал Тегид, — он знает, что смерть близка.

Слышал я об этом. В легендах воин перед боем подходит к броду и видит женщину — иногда прекрасную, иногда уродливую. Она стирает окровавленную одежду. Если он спросит, чью одежду она стирает, Морриган ответит, что это его собственная одежда. Так она говорит воину, что его гибель близка. Я вспомнил все это, а затем спросил:

— С Человеком в Желтом то же самое?

— Его видят только те, кто представляет для него интерес.

Но я не о том спрашивал.

— Это намек на смерть? — требовательно задал я вопрос.

Он подумал.

— Не всегда.

— А что тогда это должно означать?

— Только то, что Хром Круах признал тебя.

Так себе объяснение, но, похоже, Тегид не собирался вдаваться в объяснения.

— Это связано с тем, что я нарушил какие-то законы? — попробовал я угадать.

— Отдыхай, — сказал Тегид, вставая. — Позже поговорим.

Я доел кашу и попытался уснуть. Но мрачные намеки Тегида и лагерная суета так и не дали мне сомкнуть глаз. Через некоторое время я сдался и пошел к воинам. Мы поговорили о том, о сем, избегая упоминать события прошлой ночи. Кинан попытался организовать борцовские игры, но первая схватка получилась настолько вялой, что игру пришлось прекратить.

Прошло утро. Почти теплое солнце поволокло за собой серые облака, похожие на истлевший саван. Незадолго до полудня вернулась первая группа разведчиков. Они не нашли никаких признаков врага. Люди, ушедшие на восток, не возвращались.

Мы ждали даже дольше, чем говорили все расчеты. Тегид поглядывал на солнце и что-то бормотал себе под нос. Наконец он сказал:

— Мы не можем здесь оставаться. Надо идти.

— Но мы ведь не можем и бросить наших людей, — возразил Кинан. — С ними Гвейр, он мой лучший командир. Я его не оставлю.

Бард нахмурился, а затем предложил:

— Значит, надо идти их искать.

— А что, если это ловушка? — засомневался Бран. — Возможно, именно этого ждет от нас Паладир.

— Вот и хорошо. По крайней мере, встретимся с тем, кого ищем, — рявкнул Тегид. — Лучше встретиться с Паладиром и его отрядом, чем торчать еще одну ночь на этом проклятом холме.

— Верно, — согласился Бран.

— Тогда едем на восток, — решил я.

Мы ехали по равнине по следам наших разведчиков и вскоре достигли восточного края плато. День клонился к закату. Мы стояли, глядя поверх деревьев на землю, лежащую за лесом: коричнево-серую, унылую, под низко висящими облаками.

— Следы кончаются, — тихо сказал Бран.

— Что значит «кончаются»? — Я с недоумением посмотрел на него и впервые заметил, как изменился предводитель Воронов. Такое впечатление, что он сам постепенно превращается в ворона.

Бран показал на утоптанное место в траве: следов копыт было много, но отсутствовали какие бы то ни было следы схватки с кем-то.

Они здесь останавливались, но дальше следов нет. Возможно, они вошли в лес… — задумчиво сказал он.

— Но ты же не велел им ходить в лес.

— Да, не велел…

Что делать? Пришлось и нам спускаться по длинному лесистому склону. В густом лесу двигаться пришлось медленнее. Отъехав сравнительно недалеко, пришлось остановиться и завязать лошадям глаза. Животные решительно отказывались входить в лес. Пришлось вести их в поводу. Но пешком или верхом — особой разницы не было: подлесок был очень густой, временами заросли казались просто непроходимыми.

Бран вел отряд, по сторонам шли Вороны. Они зорко всматривались в землю, надеясь обнаружить следы пропавших разведчиков. Но до сумерек мы так и не увидели ни единого следа, да и троп нам не попалось.

Двигаться приходилось очень медленно, прорубая себе дорогу в зарослях мечами. Несмотря на это, я заметил, что чем дальше мы спускались по склону, тем холоднее становилось. Когда пришло время искать подходящее место для лагеря, все кутались в плащи, а дыхание морозными облачками висело у нас над головами.

Лагерь разбили под огромным корявым дубом, под его искривленными ветвями скрывалась приличная поляна. Собрали хворост и сложили его в три большие кучи для трех хороших костров. Тегид сам зажег каждый, сказав:

— Если один погаснет, останутся два, от которых можно будет разжечь третий.

— Почему ты думаешь, что костер может погаснуть? — поинтересовался я.

— Я просто считаю, что ночью без огня опасно, — был его ответ.

Мы назначили людей следить за кострами всю ночь. Ночь прошла холодно, но спокойно, и мы проснулись не от чего-нибудь зловещего, а всего лишь от унылого дождя. Следующий день не принес никаких изменений, как и те, что шли за ним. Мы пробирались через бесконечную череду колючих зарослей, густых, как живая изгородь, перелезали через поваленные стволы, пробирались сквозь трясину, карабкались по огромным валунам или обходили их. Днем мы шли друг за другом мокрой вереницей; ночью старались высушить одежду. И все время становилось холоднее, так что на пятый день дождь сменился снегом. Лучше не стало, но все-таки какие-то перемены…

Шли молча. Ската, мрачная и угрюмая, ни с кем не разговаривала; да и Тегид особо не рвался поговорить. Кинан и Бран обращались к своим людям только при необходимости.

Мне тоже нечего было сказать, и я шел, такой же немой и несчастный, как и все остальные.

Склон выравнивался так постепенно, что мы не заметили, как покинули курган, пока не дошли до медленного ручья, по берегам которого росли высокие сосны и стройные березы.

— Теперь идти будет легче, — решил Бран.

Слуа больше на нас не нападали; я почувствовал облегчение, оставив курган позади. Я подумал, что, может, и его хищная нежить тоже осталась сзади… Мы отдохнули под соснами и весь следующий день шли вдоль ручья. Деревья здесь были существенно старше, ветви у них начинались высоко; подлесок поредел, идти действительно стало легче. Постепенно ручей расширился и превратился в небольшую говорливую речку, петлявшую между скользкими берегами. Время от времени мы даже видели солнце сквозь просветы в густых ветвях над головой.

Когда дневной свет померк, мы наконец вышли из леса и увидели широкую долину между двумя длинными скалистыми утесами. Землю покрывал снег, но совсем неглубокий. Река еще более оживилась, здесь она текла в каменистом русле.

Дальше деревьев мы почти не видели, так что решили заночевать на опушке леса, там у нас по крайней мере не будет недостатка в дровах. Следующее утро мы посвятили именно дровам, собрав столько, сколько могли унести лошади. Вышли поздно, но к концу дня прошли больше, чем за все время пребывания в Тир Афлан.

Следующие несколько дней солнца мы не видели, оно оставалось скрытым за сплошной пеленой низких облаков. Мы шли вдоль берега реки, останавливаясь только на водопой, еду и сон. Было по-прежнему холодно, но снег шел редко и недолго. Ни зверей, ни птиц мы не видели, как не видели ни одного следа на тонком снежном покрове.

Видимо, мы были единственными людьми, так далеко заходившими в Грязную Землю. Я так считал, пока не увидел руины.

Поначалу мне показалось, что обрыв на левом берегу реки просто стал более неровным, там были навалены груды камней и торчали какие-то вкрапления. Но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось, что это остатки стен.

Даже в виде руин стены вызывали смесь страха и восхищения, как раньше на кургане. Мы уже два дня шли вдоль стены, а она все не кончалась. На шестой день мы увидели мост и башню.

Башня стояла там, где долина сужалась. Остатки двойного ряда разрушенных колонн тянулись по дну долины и реке к другому берегу. Мы подошли к огромным наполовину погруженным в землю каменным дискам. Они торчали, словно спилы исполинских деревьев, и постепенно погружались все глубже под воздействием собственного веса и времени. Здесь мы остановились.

Когда-то давно река, должно быть, представляла собой ревущий поток, через который был переброшен огромный мост — некая титаническая работа, на которую способны лишь гиганты. Вот на одном конце моста и стола мрачная башня. Среди нас не было никого, кто бы не задумался: что за руки воздвигли башню? Что скрывалось за стеной? Любопытство мучило всех. Мы остановились и разбили лагерь среди полуразрушенных колонн. А затем Кинан, Тегид, Вороны и я полезли на обрыв.

Каменная башня состояла из трех секций, этаких ступенчатых ярусов. В стенах зияли странные круглые окна, похожие на пустые глазницы, смотрящие на другую сторону. Единственный вход охраняли ворота с такой дверью, каких мне не приходилось видеть: дверь представляла собой огромное каменное колесо, опоясанное железом по краям. Двигалась она по широким направляющим. Поверхность ворот и дверь покрывали символы, слишком обветшавшие, чтобы можно было разобрать, что они означали. Остатки вымощенной камнем дороги шли от ворот и заканчивались там, где мост когда-то упирался в обрыв. Ширина дороги позволяла ехать рядом четверым всадникам.

Первый ярус башни заканчивался примерно на высоте в три человеческих роста. Единственный вход закрывали круглые ворота, а огромную каменную дверь нечего было и думать сдвинуть с места. Но Алан и Гаранау все же попробовали, и на удивление, им это удалось.

— Эй, она откатывается, — крикнул Алан. — Надо только колею прочистить.

Колея действительно была завалена каменными обломками. Вороны довольно быстро справились с этой задачей, а потом пятеро Воронов налегли на дверь, и ко всеобщему изумлению камень легко откатился в сторону, открывая темный проход.

Осторожно заглянув внутрь, Алан сказал, что там темно, и ничего не видать.

— Нужны факелы, — пробормотал Тегид, и по кивку Брана Эмир и Найл спустились с откоса за факелами. Они вернулись скоро, и Тегид с факелом в руке первым вошел внутрь.

Глава 24. БАШНЯ

Осторожно, как воры, боящиеся разбудить спящих обитателей, мы вошли в темную башню.

Влажно. Пахнет землей и мокрым камнем, как в пещере. Однако постепенно, когда глаза привыкли к мерцающему свету, мы начали различать в темноте отдельные детали.

Мы стояли в большом зале, в два или три раза больше, насколько я мог судить, чем большой зал любого короля. В центре возвышались каменные колонны, поддерживающие верхний этаж. В столбы на разной высоте были вделаны огромные железные кольца.

— Посмотрите-ка! — позвал издалека Дастун.

В дальнем углу лежали бронзовые колесницы с оторванными колесами, погнутыми или сломанными шестами. Во многих местах металл позеленел от времени. Высокие круглые бока колесниц казались плетеными, но на самом деле они были сделаны из треугольных бронзовых прутьев, тонких, но очень прочных. Рядом высилась пирамида из больших дисков, сложенных один на другой. Тут же лежало множество огромных топоров необычной формы: короткое лезвие с одной стороны уравновешивалось тупым набалдашником с другой. Их было несколько сотен, примерно столько же, сколько дисков, при ближайшем рассмотрении диски оказались бронзовыми щитами.

Бран достал один из щитов, вызвав пыльную лавину. Он с натугой поднял диск за край и вытянул перед собой; щит оказался огромным, намного больше тех, что использовали воины Альбиона. Единственным его украшением можно было назвать несколько странных символов в центре вокруг простого изображения толстой змеи.

— Тот, кто держал этот щит, был сильнее меня, — заметил Бран, кладя щит на место и забирая факел.

Мы еще поосматривались, но, кроме аккуратного ряда коротких тяжелых бронзовых копий ничего больше не нашли и решили подняться по каменным ступеням на следующий ярус.

Круглые окна в центре каждой из четырех стен позволяли свету проникать в большую квадратную комнату, пол которой был завален шлемами с высоким гребнем наверху. Мы уже поняли, что всё здесь бронзовое, шлемы не исключение, из украшений только змея с плоской головой. Алан подобрал один и надел на голову, но шлем явно был сделан для человека вдвое крупнее его. На полу лежали сотни таких шлемов с гребнями, но больше в комнате ничего не было.

Этажом выше обнаружился большой каменный стол, на котором стояли огромные чаши из серебра и бронзы, был даже один золотой сосуд. Серебро почернело, а бронза поросла патиной, но золото блестело так же, как в тот день, когда кубок сделали; он тускло светился, ловя отблески факелов. А еще на столе нашлись три кучки серебряных и золотых монет в сгнивших остатках кожаных сумок. Серебряные монеты сильно окислились, но золото сияло ярко.

— Вот их король, — сказал Тегид, держа перед глазами монету. — Только я не могу прочитать его имя.

На монете был изображен воин. В одной руке он держал короткое копье, а в другой — шипастый топор. Голова оставалась непокрытой, длинные волосы до плеч, борода и усы. Грудь обнажена — ни торка, ни других украшений. На нем были полосатые штаны, на ногах — высокие сапоги. Слова, написанные странными буквами, роились вокруг его головы, словно осы, но прочитать, что там написано, было некому.

Каждый из нас взял по пригоршне монет, чтобы показать остальным, а Кинан забрал золотой кубок.

— Для Танвен, когда я ее увижу, — пояснил он.

Рядом со столом на большом железном треножнике стоял огромный бронзовый котел. Под ним виднелся круг из почерневших от огня камней, а внутри котла — твердые, как камень, остатки последней еды. Но мое внимание привлекла внешняя сторона котла. Вся она была покрыта чеканкой: воины на колесницах неслись по дну котла, длинные волосы развевались на ветру; следующий ярус изображал узкоглазых всадников, они размахивали мечами и копьями; выше вышагивали ряды пеших воинов, они шли плечо к плечу, с круглыми щитами и шлемами, какие мы видели в нижнем зале; верхний ярус отображал крылатых людей, у каждого в правой руке змея, а в левой — ветка какого-то незнакомого дерева. Край котла представлял собой чешуйчатую змею, кусающую себя за хвост.

— Люди-Змеи, — сказал Тегид, указывая на воинов.

— Ты знаешь о них?

— Их историю помнят дервидды, но, как и песнь Тир Афлана, никогда не поют. — Я подумал, что он больше ничего не скажет, но Тегид, задумчиво глядя на котел, продолжал: — Говорят, что Змей проснулся и во главе могучего воинства подчинил эти земли. Когда врагов больше не стало, Люди-Змеи начали воевать между собой. Они разрушили все, что построили, и когда умер последний из них, Змей уполз обратно в подземный мир и заснул до поры. Но когда-нибудь он снова проснется.

— И что способно его пробудить?

— Великое зло, — коротко ответил Бард.

В зале было полно самых разных предметов: чашки, миски, множество коротких мечей с костяными рукоятками, навсегда застрявших в ножнах; круглые щиты; коллекция маленьких горшков, фляжек и коробочек из мягкого красноватого камня, — все пустые; несколько длинных изогнутых половников и вилок с длинной ручкой для доставания мяса из котла; топоры; ножи разных размеров; бронзовая маска, изображающая бородатого воина с длинными усами и змеиным шлемом на голове; рот разинут в немом крике; в каждом углу стояло по светильнику с вырезанными из камня масляными лампами.

Под одним из щитов Эмир нашел интересную вещь — венец из маленьких дисков, обвивающих конический рог. Повертев его в руках, он объявил:

— Я думаю, это корона. — Как и большинство других предметов, он был сделан из бронзы, но рассчитан на голову человека гораздо крупнее любого из нас.

— Mo anam! — пробормотал Кинан, примеряя на себя корону, — они что, эти змеелюди, гигантами были?

— Взгляните сюда! — позвал Гаранау, поднося факел к дальней стене.

Мы подошли к нему и увидели картину на стене. Отличную картину, без сомнения, хотя краски давно выцвели. На нас смотрел человек-змей, мясистые губы изогнуты в насмешливой улыбке, бледные глаза рептилии смотрели весело, рот был открыт, виднелся раздвоенный язык. Поток кудрей отчасти скрывал лицо, но все еще прекрасно можно было различить крылатое туловище и поднятую руку с черной змеей.

Мы все еще смотрели на картину, когда Найл обнаружил железную лестницу, приставленную к нише у одной стены. Лестница вела через отверстие в потолке на крышу. Воин быстро вскарабкался наверх и позвал нас. На крыше не было ничего примечательного, но вид оттуда открывался захватывающий.

Далеко внизу, среди упавших колонн виднелся наш лагерь: люди и лошади толпились на берегу. На западе возвышался гигантский холм, вершина которого терялась в низких облаках, а на востоке река текла между скалистыми берегами. На севере, за высокой каменной стеной, лежала бесконечная череда невысоких, заснеженных холмов, похожих на замерзшие белые морские волны.

Размеры и безграничность ландшафта, как и всего того, что мы видели в башне, заставляли нас чувствовать себя маленькими, слабыми и глупыми из-за того, что мы вторглись туда, где нам не место. Я долго вглядывался в холмистую местность в поисках хоть какого-нибудь признака жилья, но не увидел ни дыма, ни тропы, по которой можно было бы идти дальше.

— Что думаешь, бард? — спросил я Тегида, стоявшего рядом со мной.

— Думаю, что лучше нам убраться отсюда побыстрее, — ответил он.

— Я согласен, но куда идти?

— На восток, — ответил он без колебаний.

— Почему на восток? Почему не на юг или на запад?

— Потому что Гэвин мы найдем на востоке.

Это меня заинтриговало.

— Откуда ты знаешь?

— Помнишь, как Мелдрин бросил нас на произвол судьбы?

— Вряд ли я когда-нибудь это забуду.

— Тогда в обмен на глаза мне было дано видение. — Он произнес это так, как будто просто поменял одну пару штанов на другую.

— Помню. Ты пел об этом.

— А само видение помнишь?

— Смутно, — признался я.

— А я запомнил его очень хорошо. — Он закрыл глаза, как будто хотел увидеть это заново, а потом неожиданно начал петь, а я слушал и вспоминал ужасную ночь.

Тегид пел только для меня, тихим голосом. В песне говорилось о долине и крепости на блестящем озере. Он пел о троне из оленьих рогов, покрытом белой бычьей шкурой, стоящем прямо на холме, на траве. Он пел о полированном щите, на ободе которого сидел черный ворон с распростертыми крыльями, поющий свою хриплую песню. Потом там говорилось о сигнальном костре. А еще бард пел о призрачном всаднике на бледно-желтом коне, выезжающем из тумана. Из-под копыт коня летели искры. А дальше он рассказывал о большом военном отряде, смывающем в горном озере кровь с израненных тел; о золотоволосой женщине в залитой солнцем беседке и о Кургане Героя.

Что-то я узнавал: Друим Вран, Динас Дур, мой трон из рога; златовласая женщина в беседке была, конечно, Гэвин в день нашей свадьбы. Но о многом я забыл напрочь.

Песнь кончилась. Бард помолчал и сказал:

— Эта земля тоже была в моем видении. Пока я сюда не пришел, я этого не понимал.

— Подожди. В твоем видении не было никакой башни!

— Не было, — признал он, — но была эта земля. Я узнаю ее по ощущениям, по вкусу, по запаху. — Его глаза блуждали по далеким холмам, силясь проникнуть за их пределы. — Это мирское царство ждет великая работа.

— Пока меня это совершенно н волнует. Моя задача — спасти Гэвин, прежде чем… — Я прикусил язык. Никто к нам особенно не прислушивался, но рядом все же стояли люди.

— Прежде, чем родится ребенок, — закончил за меня Тегид.

— Прежде чем с кем-либо из них что-нибудь случится.

— Мы отправились в путь с надеждой и будем доверять Быстрой Твердой Руке и впредь. Она нас направит.

— Да, небольшое руководство сейчас не помешало бы, — признался я, глядя на холмы и пустое небо. Ни единой дороги я по-прежнему не видел.

— Лью, — сказал он, — нас ведь и до сих пор вели.

Мы спустились с крыши и вышли за ворота. По совету Тегида мы прикрыли за собой каменную дверь. Спустились к реке к ожидавшему нас отряду, показали наши находки, и у многих возникло желание вернуться и забрать остальные монеты, но Тегид не позволил. Поворчали, но согласились. Никому не хотелось возвращаться в башню, уж слишком унылой выглядела эта местность. Кроме того, уже темнело, и никто не хотел оставаться за кругом костров после наступления темноты.

Той ночью мы слушали жалобный посвист ветра в обломках стены высоко над головой. Я спал плохо, в моих снах то и дело возникали крылатые змеи и люди в бронзовых доспехах. Дважды я просыпался и вставал, чтобы посмотреть на башню — черную громаду на фоне еще более черного неба. Казалось, она наблюдала за нами, как хищная птица с высокого насеста, ожидая возможности распахнуть крылья тьмы и напасть на нас. Не только меня тревожили плохие сны; лошади вздрагивали, кто-то из воинов кричал во сне.

На следующий день мы продолжили путь. Единственными звуками, сопровождавшими нас, оставался лишь свист ветра в холмах.

Снег мерно покрывал землю; мы закутались во все теплое, что нашлось, и кое-как прожили этот день. Пейзаж мало менялся, — стоило мне поднять голову, я видел все те же обрывистые берега и темную щербатую стену над головой.

Так продолжалось пять дней: холод, снег и беззвездные ночи, наполненные завывающим ветром и тревожными снами. Мы терпели, то дрожа от холода в седлах, то ведя коней в поводу, просто чтобы размять ноги, а ночами жались к огню в надежде согреться. К исходу шестого дня обрывистые берега стали ниже, река разлилась шире.

Спустя два дня мы дошли до места, где обрыв заканчивался, а стена поворачивала на север через бесконечные холмы. Перед нами щетинился лес. Он показался мне огромным войском, преграждавшим дорогу. Дух мой дрогнул. Тир Афлан — бескрайняя пустошь. И где здесь искать Гэвин? И как искать?

— Послушай, бард, ты уверен, что нам туда? — спросил я у Тегида, когда мы остановились напоить лошадей. Стена осталась позади, впереди была опушка леса, но по-прежнему никакого намека на тропу мы не видели.

Тегид ответил не сразу, да и потом не смотрел на меня.

— Лес перед тобой старше Альбиона, — сказал он, перекатывая посох между ладонями.

— Я не про это спрашивал! Нам действительно надо идти через этот лес?

— До того, как первые люди ступили на прекрасные берега Альбиона, этот лес уже был древним. Ученое Братство считало, что все леса мира — всего лишь дети этих деревьев.

— Это все очень интересно! — взорвался я, — но мне нужен от тебя только один ответ. Ты понимаешь, куда мы идем?

— Мы идем в лес, — ответил он. — Вечный лес даст нам то, что мы ищем, или оно само нас найдет.

Барды! Что с них взять?

Глава 25. ВЕЧНЫЙ ЛЕС

Оставив свой единственный ориентир — реку, мы вошли в лес. Снега под деревьями было совсем немного. Но какие деревья! Здесь можно было найти что угодно: плакучие березы, ивы, заросли бузины, терна, боярышника, орешника и остролиста; а на широких полянах высились огромные дубы, каштаны, грабы, липы, вязы, платаны, ясени, лиственницы и невесть что еще; на местах повыше стояли вечнозеленые пихты, сосны и ели, кедры и тисы. Лишайник и мох густо облепили все, до чего могли дотянуться. Каждый ствол и каждая ветка выглядели так, будто кто-то покрыл их толстой серо-зеленой штукатуркой.

С первого взгляда верилось, что этот лес древен. Под тяжестью наросшего мха ветви сгибались, за многие годы стволы искривились, веками копившаяся плесень покрывала лесную подстилку, сухая трава напоминала пучки неопрятных волос вокруг массивных изогнутых корней. Деревья были не просто старыми, они выглядели вековечными.

А какой он был большой! Река, широкая и глубокая, войдя в лес, казалось, уменьшилась до размеров простого ручья под этими огромными стволами. Некоторые из ветвей тянулись от одного берега до другого, извиваясь над рекой, словно огромные древесные змеи.

Мы попали в мир не наших размеров. И чем дальше мы входили в лес, тем меньше и уязвимее себя чувствовали, умаляясь в собственных глазах. В тени этих древних деревьев мы переставали быть людьми и превратились в насекомых: ничтожных, бессильных и ненужных. Это пугало, но еще больше тревожила тишина, какой никогда не бывает в лесу.

Как только мы вошли в лес, звуки окружающего мира стихли, с каждым шагом их становилось все меньше, пока не наступила полная тишина. Даже ветра мы больше не слышали. Не пели птицы, их здесь не было, не скрипели ветви. Шаги приглушала мягкая подстилка, а река молча текла в своем скользком русле.

Я размышлял, не пожрал ли холод мой слух, когда Кинан крикнул:

— Mo anam, братья! Таким знатным воинам, как нам, нечего бояться в этой чащобе! Ну-ка, споем! А почему бы нам и не спеть, коли пришла охота?

Ему не ответили, и тогда наш рыжий герой запел, немузыкально выкрикивая слова, как будто каждое из них было подковой, которую он гнул руками. Запрокинув голову, он пел:

Хай, вставай! Восстаньте, смелые, бесстрашные друзья! Солнце красное горит на холме Горси, Мой черный пес взял след. Хай, вставай! Восстаньте, смелые, отважные люди! Олени мелькают среди вереска, Мой конь несется по следу. Хай, вставай! Прекрасная черноволосая дама, Подари мне поцелуй, прежде чем я брошусь в погоню, Поцелуй перед охотой… Пожелай удачи!

Отважная попытка. Она меня восхитила. Ему даже удалось на время расшевелить некоторых воинов, но ни у кого не хватило духа поддержать это. Кинан разозлился и некоторое время продолжал свои вокальные упражнения из чистого упрямства. Но в конце концов даже дерзкий дух Кинана сдался перед огромной, всепоглощающей тишиной леса.

Дальше мы уныло ехали молча. Лес забавлялся нашими умами, вызывая одни страхи и сменяя их на другие, но в любом случае делал все, чтобы измотать нас окончательно. Мне, например, казалось, что за нами наблюдают, что в лесу скрываются враги. В ветвях высоко над готовой, в тенях на берегу реки мне чудились холодные глаза и жадные руки. Я представлял множество крылатых змеелюдей, вооруженных короткими бронзовыми копьями и наблюдающих за нами с ледяной злобой рептилий. Они крались следом, скользя в тишине как змеи. Я пытался убедить себя, что мои страхи вымышлены, всего лишь игра воображения, но все-таки с подозрением следил за тенями.

Незаметно ночь накрыла лес, но ничего не изменилось. В этом месте, вечно темном и сверхъестественно тихом, дневной свет воспринимался как слабый и чужеродный. Coed Nos, Лес Ночи, как назвал его Тегид, и он был прав. Солнце могло сколько угодно ублажать обычный дневной мир, но мы вошли в царство Ночи, где солнце бессильно.

Лагерь разбили у реки, развели большие костры. Но огонь не принес утешения. Лес, казалось, впитывал тепло и свет, высасывал из пламени саму жизнь, делая его тусклым. Мы сгрудились у огня, чувствуя лесную тишину за нашими спинами.

Я не мог есть, не мог разговаривать, зато каждые несколько минут озирался по сторонам. Не получалось отделать от ощущения, что за нами наблюдают.

Думаю, другие тоже это почувствовали; никто не разговаривал, как обычно у костра, когда позади долгий переход. Мы не могли преодолеть всепоглощающей тишины и позволили ей накрыть нас с головой.

Ночь прошла ужасно. Никто не спал; мы лежали, глядя на густую путаницу ветвей, слабо освещенную нашими кострами. Каждого из нас посещали странные, тревожные видения.

Глядя пустыми глазами во тьму, я вдруг увидел мерцающую фигуру, которая, приблизившись, превратилась в стройную женщину в белом. Гэвин? Я вскочил.

— Гэвин! — Я побежал к ней. Она дрожала, руки ее были обнажены и холодны, и было видно, что она бродит по лесу уже много дней. Должно быть, она сбежала от похитителей.

— Гэвин! О, Гэвин, все в порядке, мы здесь, — воскликнул я и потянулся, чтобы взять ее за руку, забыв, что от моей металлической руки ей станет еще холоднее. Я коснулся ее, и она слабо вскрикнула.

— Мне холодно, Лью, — пожаловалась она.

— Вот, возьми плащ, — сказал я, сдергивая его с плеч. — Закутайся, садись к огню. Я тебя согрею, — сказал я и сунул серебряную руку в пламя костра.

Подождав, пока металл нагреется, я взял Гэвин за руку. Но я не рассчитал, металл оказался слишком горячим, он обжег ее. Гэвин вскрикнула и отдернула руку, но кожа успела прикипеть к металлу, так что руку она отдернула вместе с клочьями кожи. Да что там кожа! Мое прикосновение прожгло ее до костей.

Гэвин закричала. Мышцы тоже пострадали и теперь не держали кости. Они рассыпались и тут же затерялись в снегу. Гэвин нянчила остаток руки и кричала.

Я растерялся. Очень хотелось как-то утешить ее, но страшно было прикоснуться, как бы не сделать хуже. Подбежал Тегид. Он схватил Гэвин за плечи и начал яростно трясти ее.

— Успокойся! — кричал он. — Успокойся, а то они услышат!

Но она не помнила себя от боли. Она в голос рыдала, держась за руку.

Тегид продолжал кричать, чтобы она замолчала и не навела на нас врагов.

Подскочил Бран. Не говоря ни слова, он вонзил клинок в сердце моей жены. На ее белой одежде начало расплываться алое пятно. Она повернулась и беспомощно вскрикнула.

— Ллев! Спаси меня!

На моих глазах происходило нечто чудовищное, а я не мог пошевелиться. У меня не было сил спасти любимую. Она упала. Кровь из раны все текла. Гэвин перевернулась на спину и протянула ко мне руку.

— Ллев… — выдохнула она и затихла. Мое имя было последним словом, слетевшим с ее уст.

Кровь сочилась из раны, проделав красную дорожку в белом снегу. Снег начал таять. Сквозь него проступила зелень; там, где кровь растопила снег, трава росла на глазах. Я дико озирался. Леса больше не было. Тегид и Бран исчезли, оставив меня на вершине холма над ручьем; на том берегу стояла рощица стройных серебристых берез. Я наблюдал, как снег сходит со склонов холма, как появляются сотни желтых цветов. Облака разошлись, открыв ярко-голубое небо и теплое солнце.

Когда я обернулся, Гэвин уже не было. На том месте, где она упала, остался лишь небольшой холмик. Над ним светилась куртинка белых цветов: там, где лежала Гэвин, пророс тысячелистник.

Со слезами на глазах я, спотыкаясь, спустился с холма к ручью, встал на колени и окунул лицо в чистую холодную воду. Почти сразу я услышал в березовой роще голос, — он легко, по-птичьи, выпевал странную мелодию. Я перепрыгнул речей и вошел в рощу. Вышел на поляну и остановился. В центре поляны, в луже золотого солнечного света, стояла беседка из березовых веток; песня лилась оттуда. Мои чувства разом обострились. Я осторожно вышел из-под деревьев и подошел к беседке. Однако стоило мне подойти, пение прекратилось. В беседке что-то мелькнуло. Я замер.

Появилась женщина в чем-то зеленом и желтом. Нежно-золотистые волосы падали на ее лицо, и мне никак не удавалось узнать ее. Она вышла из беседки и подняла руки к солнцу, купаясь в солнечных лучах, как в воде.

Я не шевелился, даже не дышал. Она повернулась ко мне и сказала:

— Лью, вот ты где. Я ждала тебя. Почему тебя не было так долго? — Легким движением она убрала волосы с лица, и я ахнул. Она рассмеялась и сказала: — Ну, и где мой поцелуй? — Ее голос звучал слаще любой музыки.

— Гэвин?

Она протянула мне руки.

— Я жду, любимый.

— Гэвин, ты умерла. Я видел! Это было у меня на глазах!

— Умерла? — Она произнесла это слово так нежно, как будто бабочка, садящаяся на лепесток. Все еще улыбаясь (ее губы восхитительно изогнулись), она подняла голову с притворным вызовом. — Для меня больше нет смерти, — сказала она. — И где мой поцелуй?

Я схватил ее в объятья и ощутил теплые губы и вкус меда на языке. Я прижал ее к груди, целуя в рот, в щеки, в шею, боясь выпустить из рук.

— Я думал, что потерял тебя, — бормотал я, не в силах сдержать слез радости. Я глубоко вдохнул ее теплый живой аромат, как будто хотел сделать ее частью себя. — Никогда не оставляй меня, Гэвин.

Она тихо рассмеялась.

— Оставить тебя? Как я могу оставить тебя? Теперь ты часть меня, как и я часть тебя.

— Скажи это еще раз. Пожалуйста, скажи мне, что ты никогда не оставишь меня.

— Я никогда не оставлю тебя, душа моя, — прошептала она. — Я люблю тебя навсегда…навсегда…

— Ллев? Что ты делаешь?

Я узнал голос. Тегид. И с раздражением повернулся к нему.

— Ты что, не видишь, что я занят? По-моему, ты тут не нужен. Уходи.

— Лью, вернись к огню. Ты замечтался.

— Что?!

Лицо Тегида потемнело, как будто над головой у него пролетело облако, заслонив солнце.

— Возвращайся в лагерь, — жестко сказал он. — Ты во сне ушел от костра.

Солнечная поляна исчезла. Я очнулся в лесу. Стояла ночь. Никакой беседки не было и в помине, Гэвин исчезла.

После этого я ни с кем не говорил целых два дня. Смущенный и обескураженный, я сторонился товарищей. Если нужно было что-то приказать, то Кинан или Бран прекрасно справлялись без меня.

Мы все глубже уходили в лес. Деревья стали еще больше, их огромные переплетенные ветви практически не пропускали свет, так что мы шли во мраке. Было душно, словно нас зашили в кожаные мешки. Вот уж воистину Coed Nos.

От стволов исходила какое-то томление, впрочем, оно жило и в мягкой земле под ногами. От всего этого накатывала необъяснимая усталость сродни летаргии. Она цеплялась за ноги, на каждом шагу лишая нас части жизненных сил.

Мы ехали друг за другом, понурив головы, опустив плечи. Пешие шли впереди, иначе мы не уследили бы за отставшими. Тегид боялся, что если мы кого-то потеряем, то больше никогда не найдем.

Кинан и Бран по очереди возглавляли отряд. Останавливались только на водопой и для короткого отдыха. Вожаки старались задавать ровный темп и не позволяли людям уходить вперед или отставать.

Несмотря на это, мы, казалось, не столько шли, сколько наблюдали, как тропа медленно проходит под нашими ногами. Мы двигались, но не продвигались; мы будто шли к горизонту, который все становился все дальше по мере нашего к нему приближения. День шел за днем, и мы потеряли им счет. Спали мало, разговаривали еще меньше. Но все-таки ехали вперед.

Еды оставалось мало. Мы надеялись поохотиться в лесу — по крайней мере, встретить хоть какую-нибудь дичь. Ее не было. Не было даже следов.

Сушеное мясо, на которое мы так надеялись, испортилось, и мы питались черствым хлебом и элем, размачивая корки в чашках. Когда закончился эль, стали брать воду из реки. Хлеб заплесневел, но мы все равно его съели. Больше ничего не было. А когда закончился хлеб, варили остатки зерна с корнями и корой, которые находил в лесу Тегид. Лошади без всякого удовольствия ели лишайник, который мы сдирали со стволов ножами и мечами. Конечно, такая пища совсем не подходила для благородных животных, но, по крайней мере, ее было много.

Все обросли длинными бородами. Из-за недостатка солнечного света кожа у людей пожелтела. Но мы регулярно купались в реке — до тех пор, пока к нам не стали цепляться пиявки. После этого мы вообще отказались от купания и довольствовались лишь мытьем.

Кинан все больше нервничал. Он то и дело призывал нас идти быстрее, иначе мы, дескать, никогда не выберемся из этого проклятого леса.

— Успокойся, брат, — советовал Бран. — Не стоит так спешить.

— Мы давно идем, — ворчал Кинан. — Этому лесу нет конца.

— Не падай духом, — сказал я ему. — Конец есть у всего.

Кинан резко повернулся ко мне.

— Мою жену тоже увели! Ты не забыл? Она ничуть не меньше королева, чем твоя драгоценная Гэвин!

— Знаю, брат, — успокоил я его.

— Думаешь, я не забочусь о своей жене? — кипятился он. — Я молчу, но в душе на каждом шагу зову ее!

— Конечно, Кинан. Успокойся. Мы найдем их. — Я положил руку ему на плечо, но он стряхнул ее и отъехал недовольный.

Спустя некоторое время — может, два дня, а может, десять, — я совершенно потерялся в счете времени, — мы вышли на большой луг, ограниченный высокими скалистыми берегами реки. На левом берегу стоял город, разрушенный, пустой. Я называю это городом, хотя при ближайшем рассмотрении вскоре выяснилось, что это единое сооружение: огромный дворец со многими сотнями жилых помещений, залов, стен, колонн, дворов и святилищ, все изваяно из красного камня и теперь лежит беспорядочными обломками.

Мы вышли к нему внезапно и остановились, моргая в свете угасающего дня. Впервые за долгие дни над нами синело открытое небо и теперь, ошеломленные, мы стояли и смотрели, прикрывая руками глаза. А затем, потрясенные солнцем, небом и легким воздухом, осторожно пошли вперед — как будто странный красный дворец был миражом, который мог исчезнуть, как только мы отведем взгляд.

Сооружение было единым целым, от бесчисленных высоких крыш до фундамента. Колонны попадали, крыши провалились; пустые круглые окна-глазницы равнодушно взирали на мир. Но большая часть дворца стояла нетронутой. На фронтонах мы видели только резные изображения животных и птиц, но ни единой человеческой фигуры. Здание смотрело на реку. Единственный круглый вход, похожий на вход в башню, только существенно больше, вел на террасу. Широкая лестница спускалась прямо к темной воде. Каменные стены плавно изгибались без стыков, и от этого возникало тревожное чувство, когда ты понимаешь, что видишь что-то знакомое, но никак не можешь вспомнить, что именно. Однако Кинан сообразил сразу.

— Да вы посмотрите, ну прямо здоровенная красная ящерица, растянувшаяся на берегу реки.

— В самом деле, — согласился Алан Трингад. — Спящая ящерица. Вот и пусть себе спит.

Среди развалин ничего не двигалось, не было слышно ни звука. Красный дворец оказался таким же безжизненным и пустынным, как и башня, которую мы видели раньше. Тем более, что время постройки башни и дворца мы определили как примерно одинаковое. И все же, какая бы сила ни хранила это сооружение, она не покинула его совсем. Дворец по-прежнему властвовал над лесом, иначе красный камень давно бы зарос. Что-то все же не позволяло растительности вторгнуться сюда и оплести заброшенное здание корнями и ветвями.

От дальнего конца террасы начиналась широкая, вымощенная камнем дорога; она вела от города под углом к реке. Тегид долго всматривался в красный дворец, а потом посоветовал идти дальше, сказав:

— Злое место. Ничего кроме страданий оно нам не принесет.

Увы! Нам следовало бы прислушаться к мудрым словам.

Глава 26. КРАСНЫЙ ЗМЕЙ

Мы не так уж долго смотрели на развалины, однако за это время короткий день успел подойти к концу. Ночь наступила быстро, а мы еще не нашли место для лагеря. В любом случае в лесу мы ночевать не хотели ни за что. Хватит! Поэтому мы решили выйти на дорогу и посмотреть, куда она может вести.

На террасу мы поднялись все вместе. Странно было чувствовать твердый камень под ногами, еще страннее слышать глухой стук копыт после удушающей тишины леса. Мы медленно шли по широкой террасе, и каждый наш шаг отражался от стен.

Бран шел впереди. Соответственно, он первым достиг центра террасы — на полпути между ступенями к реке и входом во дворец. Я видел, как он посмотрел на дверь, повернулся и остановился. Поднял руку, давая знак остановиться тем, кто шел за ним.

— Там что-то двигалось, — объяснил он, когда мы с Кинаном подошли к нему.

Я посмотрел на вход — опять круглый, как колесо, но раз в пять выше человеческого роста; за ним было темно, как в яме. Как он что-то там разглядел?

— Войдем, — предложил я, все еще разглядывая дверной проем. В это время мы услышали крик: жалобный вопль потерявшегося и испуганного ребенка.

— Mo anam, — пробормотал Кинан, — там ребенок.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, не зная, что делать.

— Мы же не можем бросить здесь бедняжку, — сказал Кинан. — Это неправильно.

Я бы с удовольствием ему возразил, да только это и в самом деле было неправильно. В результате мы решили быстренько обследовать помещение, а потом уж двигаться дальше.

— Это действительно надо сделать быстро, — предупредил Тегид. — Скоро стемнеет. Мы не можем задерживаться.

Оставив Скату и остальных охранять лошадей, Бран, Эмир, Гаранау, Тегид, Кинан и я приготовили факелы и пошли к красному дворцу. Там было темно и пусто. Но самое главное — тихо. На пороге мы остановились, зажгли факелы и вошли в огромный пустой зал.

Внутри помещение оказалось во много раз больше, чем представлялось снаружи. Причину обнаружил Тегид.

— Это одно помещение, — отметил он.

Сотни окон, располагавшихся в стенах, предполагали множество комнат, а на самом деле освещали единственный гигантский зал. Но света все равно недоставало. Его хватало лишь на то, чтобы понять: мы стоим на площадке лестницы, ведущей куда-то вниз. Мы не видели ни пола внизу, ни крыши наверху, и свет наших факелов почему-то почти не разгонял темноту.

Воздух в зале был сырым и холодным — холоднее, чем снаружи. Мы стояли и слушали, наше дыхание облачками висело вокруг нас. Ничего не услышав, мы начали спускаться по ступенькам плечом к плечу с высоко поднятыми факелами. Каждый шаг вызывал эхо, порхавшее во тьме, словно летучая мышь.

— Унылый дом, — пробормотал Бран, и его голос зазвенел в огромной пустоте.

— Даже если развести большой огонь в очаге, будет холодно, — добавил Эмир.

— Но огонь бы не помешал, — сказал Гаранау. — А то темно совсем.

Спустившись на шесть ступеней, мы вышли на широкую лестничную площадку, еще через шесть степеней нас ждала еще одна, а дальше — пол, покрытый черной глазурованной шестигранной плиткой. Плитка поблескивала от влаги, идти по ней было скользко, но мы шли к середине зала, где должно было находиться место для очага.

— Зря ты надеялся, Гаранау, — заметил Тегид. — Здесь нет очага.

Действительно, мы не увидели ни очага, ни жаровни, как в башне. Здесь вообще не было никакой обстановки. Там, где положено быть очагу, в полу была выложена мозаика из маленьких красных, белых и черных плиток, изображающая того же крылатого змея, которого мы видели в башне. Только здесь изображение не было стилизованным, напротив, оно казалось очень реалистичным: извилистые красные кольца мерцали в свете факелов, ярко сверкали красные глаза, за плоской головой виднелись широкие крылья рептилии. А под изображением было что-то написано. Я подумал, что это имя существа. Пока я рассматривал змея, моя серебряная рука послала отчетливое предупреждение.

Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я понял, что помещение имеет овальную форму, крышу поддерживают ряды сужающихся колонн, вершин наверху не разглядеть. Прямо напротив входа располагалась вторая круглая дверь, почти такого же размера, как первая. Мы осторожно приблизились к этому дверному проему, он вел в глубокую пещеру, искусно отделанную снаружи прекрасным камнем, но внутри оказался простой неровный каменный туннель. Мне пришло в голову, что весь дворец был всего лишь фасадом для этого единственного входа в пещеру.

— Что ж, — сказал Кинан, с сомнением глядя на туннель, — мы так далеко зашли... Не возвращаться же теперь. Надо посмотреть, что там еще найдется.

— Хочешь посмотреть, что там еще? — заговорил Тегид.

— Ну да. Просвети нас, бард, — сказал Кинан. — Мне воображения не хватает.

— Хорошо, я тебя просвещу. Там живет зверь, чье изображение то и дело попадается нам с тех пор, как мы пришли в Грязную Землю.

— Это который там на полу сидит? — уточнил Кинан, указывая на зал позади нас.

— Тот самый, — кивнул Тегид. — Я думаю, дыра ведет в его логово. А имя ему –Yr Gyrem Rua.

— Красный Змей? — пробормотал Кинан, а воины настороженно переглянулись. — Он тебе знаком?

— Если я не ошибаюсь, — ответил бард, — существо внутри — это то, что Ученое Братство называет Красным Змеем Оэта. — Он наморщил лоб. — А некоторые называют его Вирмом.

— Вирм, значит… — пробормотал Бран, оглядываясь через плечо.

Волна страха окатила меня; теперь я понял, почему дворец состоял всего из одной комнаты и почему бронзовые люди высокой башни почитали образ змея: это был их бог; они приносили ему жертвы. А мы сейчас находились в святилище Yr Gyrem Rua.

— Слушайте, лучше бы нам отсюда уйти, пока можем, — проговорил Бран.

Все молча согласились с ним и уже развернулись к выходу, когда до нас снова донесся крик — тонкий, дрожащий всхлип несчастного младенца.

— Туда ребенок забрел, — выдохнул Кинан и снова повернулся к туннелю. Заглянув внутрь, он покричал ребенку, подождал и, не получив ответа, решительно двинулся в туннель.

Я схватил его за плащ и потянул назад.

— Один ты не пойдешь!

— Тогда идем со мной, брат.

Я повернулся к остальным.

— Оставайтесь здесь, — сказал я. — Мы только заглянем внутрь.

Мы с Кинаном двинулись по туннелю, свет факелов мерцал на влажном красном камне. Навстречу нам шел запах, затхлый и несколько сладковатый, но с привкусом плохо приготовленного мяса.

Еще через десяток шагов я заметил нечто странное на полу тоннеля. Моя серебряная рука внезапно похолодела, и я остановился как вкопанный.

— Что это такое? — выдохнул Кинан, поднимая повыше факел.

Я подошел ближе. Желудок сжался, а рот наполнился желчью. На полу перед нами в луже рвоты лежала полупереваренная голова одного из наших пропавших разведчиков. Лица было не разобрать, но я узнал этого человека.

Кинан хотел было обойти меня, но я положил руку ему на грудь.

— Стой, брат. Это… это Гвейр.

Он сунулся вперед; гнев, печаль и недоверие отразились у него на лице. Взглянув через мое плечо, он выругался.

Гвейру мы уже ничем не могли помочь, так что, обойдя его останки, двинулись дальше. Запах усиливался с каждым шагом. Через некоторое время туннель свернул и стал шире, образовав невысокий грот.

Вот здесь вонь ударила меня в полную силу. Я с трудом сдержал рвотный позыв и сделал еще несколько шагов. Кинан быстро вошел за мной.

В центре грота в каменном полу зияла дыра. Неровные края отверстия были отполированы почти до блеска. Нетрудно было догадаться, как грубый камень приобрел такой стеклянный блеск.

На полу были разбросаны части тел наших пропавших воинов вместе с лошадьми: нога в сапоге, изуродованная голова лошади и несколько копыт, зубы лошадиные и человеческие, ободранная грудная клетка и позвоночник лошади. Были здесь и другие более старые останки, черепа и берцовые кости, обглоданные и потемневшие от времени — их обладатели скончались давно.

Я не выдержал и отвернулся. Жуткий детский плач раздался снова, поднимаясь откуда-то из глубины, и я понял, что кричит вовсе не ребенок, а сам Вирм.

Крепче схватив факел, я шагнул к дыре. Руку пронзило холодом. Кинан поймал меня за плечо.

— Отойди, — рявкнул он резким шепотом и оттащил меня от дыры. — Здесь мы ничего не можем сделать.

Мы вернулись в большой зал. Тегид увидел наши мрачные лица и спросил:

— Ну что? Нашли ребенка?

Кинан покачал головой.

— Никакого ребенка нет, — ответил он низким голосом, в котором прорывалось не то рыдание, не то рычание. — Мы нашли Змея… и наших пропавших разведчиков.

Тегид тяжело сглотнул и стоял, склонив голову, пока мы описывали увиденное.

— Зло, спавшее неисчислимые века, пробудилось, — сказал бард, когда мы закончили. — Нам немедленно нужно уходить.

Небо снаружи совсем обесцветилось. Бран, не теряя времени, отправил людей вперед. Мы поспешили к дороге за дворцом. Первые воины уже дошли до дальнего конца террасы и остановились, поджидая остальных. Именно в этот момент Вирм нанес удар.

Все случилось очень быстро и практически бесшумно. Мы услышали только сдавленный крик человека. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как извивающаяся тварь скользит в неверных тенях.

Мгновение спустя все уже бежали к тем, кто остановился на дальнем конце террасы.

— Видели? Это Вирм! Он забрал Селифа! — крикнул я. — Куда он делся?

Вирм пропал бесследно, тени поглотили его.

— Значит, эта дорога не для нас, — заключил Бран, глядя в сторону дороги. — Придется искать другую.

Я огляделся. С одной стороны, река, тихая и смертоносная, как змея; с другой — красный дворец со своим злым обитателем. Позади — лес, он стоял непроницаемой стеной. А мы ведь только недавно вышли из него.

— В лес, — сказал я. — Будем искать другую дорогу.

— Эй, а как же Селиф? — требовательно спросил Кинан. — Мы не можем бросить его!

— Селифа уже нет, — сурово осадил его Бран. — Мы ничем не можем ему помочь.

Кинан помотал головой.

— Он был хороший человек.

— Ты считаешь, что нам надо составить ему компанию в той яме? — спросил Бран. — Сколько еще хороших людей мы должны скормить Вирму?

Я понимал Кинана, но и Бран был прав: нам придется отступить.

— Он прав, брат, — сказал я. — Танвен не на кого надеяться, кроме как на тебя, а Змей может вернуться в любой момент. Надо уходить, пока есть возможность.

Итак, нам пришлось возвращаться в лес. Мы зажгли факелы и потянулись за Браном. Вступили в подлесок в надежде обойти дворец. Чем дальше от реки, тем труднее становилась дорога. Приходилось прорубаться сквозь сплошные заросли. Потом перед нами встала каменная стена.

Бран счистил мечом мох с красного камня.

— Это та скала, в которой высечен дворец, — сказал он.

Подняв факела, мы попытались оценить высоту стены, но до ее вершины оказалось слишком далеко.

— Мы-то еще можем как-то залезть наверх, а вот лошади не смогут, — заметил Кинан.

Держа стену по правую руку, мы пошли дальше, удаляясь от дворца все дальше. Когда догорал один факел, мы меняли его на другой, благо, топлива для них в лесу было достаточно. Мы часто останавливались, надеясь найти какой-нибудь пролом, но стена тянулась и тянулась, не давая ни малейшей возможности преодолеть ее. Взошла луна, но от мрачного света стало только хуже. По временам ее бледный лик мелькал среди ветвей.

— Впереди прогалина, — предупредил Бран.

Наконец-то! Минуло уже полночи, а мы все никак не могли попасть за каменную стену. Я остановил отряд, и мы с Браном пошли осмотреть найденный просвет. Вышли на прогалину… и увидели перед собой красный дворец, а чуть поодаль правее — темную мерцающую реку.

— Мы сделали круг, — сообщил я и без того очевидную вещь. Действительно, мы стояли всего в нескольких шагах от того места, откуда начали свой напрасный путь.

— Как это может быть? — задумался Бран.

— Ничего особенного, просто заплутали в темноте. Надо искать другое направление.

Вернувшись назад, мы сообщили остальным о своем открытии и снова пошли. Мы старались держать каменную стену по правую руку, чтобы не сбиться с пути. Луна начала клониться к горизонту. Мы с трудом продвигались вперед и после очередного долгого перехода достигли еще одной прогалины. Мы с Браном вместе выступили из-под ветвей на открытое пространство: прямо перед нами стоял дворец, а справа — темнела река.

Я позвал Тегида.

— Посмотри, бард, — сказал я, показывая рукой, — куда бы мы не шли, возвращаемся на то же место. Как думаешь, что делать?

Тегид взглянул на ночное небо и сказал:

— Рассвет не за горами. Сейчас лучше отдохнуть и попробовать еще раз, когда станет светло.

Мы собрались на краю прогалины у реки и на скорую руку поставили лагерь. Разожгли костры, установили дежурство и стали дожидаться восхода солнца. Кинан завернулся в плащ и прилег. Я собрался последовать его примеру, но тут Тегид вскочил на ноги и замер, прислушиваясь.

До меня донесся слабый, журчащий звук. Похоже на движение лодки против течения.

— Это от воды, — прошептал я. — Но что…

— Тихо! — оборвал меня бард. — Слушай!

Слабо, словно издалека, донеслось нервное ржанье лошади; тут же заржала еще одна. Кинан вскочил с криком:

— Лошади!

Мы помчались к коновязи. Я отметил укол холода в своей серебряной руке и в тот же миг увидел на фоне мерцающей воды огромную змею. Она плыла, высоко подняв над водой плоскую угловатую голову, раскачиваясь из стороны в сторону. Огромное тело блестело в слабом лунном свете; бронированная голова с роговыми пластинами раскачивалась над огромными кольцами, каждое толщиной с лошадь, а между вторым и третьим кольцом торчал жесткий раздвоенный хвост. Два длинных, загнутых назад гребня выступали из тела.

Стало понятно, что логово сообщается с рекой. Змей стремился к лошадям, надеясь отведать конины. Лошади в ужасе вставали на дыбы, дергая поводья. Некоторым удалось оборвать привязь, и теперь воины пытались их поймать.

Вирм, казалось, был доволен этой суматохой: голова покачивалась в воздухе, глаза блестели в свете костра. О, костры!

— Кинан, помогай! — закричал я. Бросившись вперед, я насадил на копье тюк с лишайником, которым кормили лошадей, и побежал с ним к ближайшему костру. Сунул тюк в пламя, подождал, пока он займется. Огонь с удовольствием лизнул полусухой мох и мгновенно охватил весь тюк. Подняв копье, я подбежал к Змею и сунул горящий тюк прямо в нос твари. Мешок угодил в костную пластину под глазом монстра. Вирм вздрогнул и отпрянул от огня.

Я крикнул тем, кто был рядом:

— Костры! Зажигайте мох! Скорее! Его можно отогнать!

Кинан и двое других воинов раньше всех поняли мой замысел, бросились к заготовленным тюкам, насадили каждый по одному на копья и подожгли их. Кинан с боевым кличем кинулся навстречу Змею.

— Bаs Draig! — проревел он. Воина подхватили крич: — Bаs Draig!

Возвращаясь за очередным тюком, я увидел бегущую ко мне Скату.

— Собирай отряд! — рявкнул я. — Помоги Кинану отогнать змею от лошадей. — Повернувшись к Тегиду, я приказал: — Стой здесь и поджигай тюки!

Из темноты выскочили Бран и Алан. Они видели, что я сделал, и появились уже с горящими тюками. Я присоединился к ним. Мы вместе атаковали Вирма. Ската выстроила отряд на берегу, на полпути между змеем и рекой — как мне показалось, слишком близко от твари. Они пытались отвлечь внимание Змея и увести его от лагеря.

Я кинулся к ним, думая при этом, что, если Змей заинтересуется ими, мы сможем атаковать. Увидев нас, Вороны издали боевой клич, пытаясь отвлечь Змея. Ската и ее люди не упустили шанс и бросились вперед, низко опустив оружие и высоко подняв щиты. Их целью были огромные кольца Змея. Копья легко пробивали мягкую шкуру. Огромная змеиная, мотаясь из стороны в сторону, повернулась к ним.

— За мной! — крикнул я, бросаясь вперед. Моя серебряная рука обжигала ледяным огнем.

Отряд Скаты бесстрашно выполнил задачу, нанеся Вирму множество ран. Раздраженный зверь опустил голову и угрожающее зашипел. Когда он раззявил ужасную пасть, я изо всех сил метнул копье с горящим наконечником. Оно вонзилось куда-то в нижнюю часть пасти, не причинив Змею видимого вреда. Но я уже бежал за следующим.

Бросок Алана оказался таким же неудачным. Но Бран, присмотревшись к нашим броскам, справился лучше. Змей качнулся к Брану, злобно шипя и распахивая пасть.

Копье Брана немедленно взмыло в воздух и проникло намного дальше наших. Вороны приветствовали бросок вождя. Но Змей затряс головой и сумел выплюнуть копье вместе с горящим тюком.

Я думал, что Бран, как и мы с Кинаном, вернётся к Тегиду за следующим тюком, но вместо этого он прыгнул вперед, подхватил мое упавшее копье и приготовился к новому броску.

Возможно, зверь предвидел маневр Брана. Но скорее всего, Yr Gyrem Rua, разгневанный нашей атакой, просто вслепую среагировал на движение. Огромная рогатая голова качнулась вниз и вперед с поразительной быстротой как раз в тот момент, когда Бран замахнулся. Удар Змея пришелся Вождю Воронов в плечо. Он упал и покатился по траве, не выпуская оружия. Он успел встать на колени, когда Вирм нанес второй удар. Бран отразил удар древком копья. Горящий мешок отлетел в одну сторону, сам Бран откатился в другую. Змей отпрянул. Он был готов к новой атаке.

Вороны не сплоховали. Они кинулись вперед, подхватили своего вождя и оттащили в сторону. Алан первым схватил упавшее оружие и метнул в морду Змею.

— Алан! Назад! — кричал Кинан.

Алан упал на землю, перекатился, вскочил и отбежал. Но вместо того, чтобы отступить к кострам вместе с остальными, он задержался, чтобы подобрать копье Брана.

Я успел только крикнуть:

— Нет! Алан!

Глава 27. ВРЕМЯ АВЕНА

Вирм ударил. Алан увернулся, одновременно метнув горящее копье. Бросок попал змею в челюсть. Копье отскочило, а Змей мотнул головой и сбил Алана с ног.

Я выхватил из рук Тегида приготовленное копье, и бросился к Алану. Гаранау и Найл слышали мой крик; они тоже поспешили на помощь. Воины Скаты удвоили усилия. Они бесстрашно подскакивали к Змею, нанося безжалостные удары. Ската, никогда не промахивавшаяся, вонзила копье между двумя чешуями на змеином боку. Я видел, как глубоко древко вошло в тело Змея, и услышал ее торжествующий крик: «Bаs Draig!»

Плюясь от ярости, Красный Змей зашипел, длинная шея напряглась; два гребня по бокам его тела вздулись, а затем сплющились в огромный капюшон, открывая жабры с обеих сторон и две рудиментарные лапы с когтями. Они развернулись, когти сжались, и внезапно из жаберных щелей появились два огромных перепончатых, как у летучей мыши, крыла. Они задрожали, разворачиваясь и медленно расправляясь над Вирмом.

Ската сильнее налегла на копье. Змей дернулся и хотел ударить головой, но Ската со своими людьми уже исчезла в темноте.

Тем временем Гаранау и Найл успели оттащить Алана. Я воспользовался моментом, чтобы подготовить следующий бросок. Ночь осветилась, это Кинан примчался с еще одним копьем с горящим мешком на конце. Змей повернул голову и зашипел.

— Готов? Давай! — крикнул я, и два огненных копья понеслись в пасть монстра. Копье Кинана ударило в нёбо змеиной пасти и упало, мое копье отскочило от одного из клыков в жуткой пасти. Я метнулся назад к костру.

— Еще копье! Скорее!

— Без толку, — начал Тегид, — нужен другой способ…

— Да скорее же! — крикнул я, выхватывая копье у него из рук. Подцепив очередной тюк, я бросил Кинану: — Давай за мной!

Ската поняла, что мы хотим попытаться еще раз, и атаковала Вирма с другой стороны. На этот раз ей и одному из ее воинов опять удалось вонзить копья между чешуями. Еще двое воинов кинулись к Скате и вдвоем налегли на копья, глубже погружая их в тело зверя. Успех Скаты вдохновил Воронов, и они провели свою атаку с другой стороны. Дастун и Гаранау били почти вплотную, так, что промахнуться было невозможно.

Yr Gyrem Rua закричал и захлопал огромными крыльями; его раздвоенный хвост метался из стороны в сторону, как кнут. Мы с Кинаном приготовились. Перехватив копье своей металлической рукой, я низко присел, стараясь унять бешеное сердцебиение. Тюк на конце копья ярко пылал, искры попали на меня и опалили волосы.

— Давай, толстая змея, — прорычал я, — открывай пасть!

Шея Змея выгнулась. Ужасная голова отклонилась назад, готовясь к удару. Я видел отблеск огня в черном сверкающем глазу.

С криком «Сдохни!» Кинан занял свое место чуть позади и слева от меня. Змей издал оглушительный рык; крылья распахнулись во всю ширь, а когтистые лапы колотили по воздуху. Я стиснул зубы, чтобы не прикусить язык.

— Ну, давай, тварь! Бей! — выкрикнул я.

Огромная пасть открылась — яма, усеянная тройным рядом бесчисленных зубов. Иссиня-черная лента языка скручивалась и выпрямлялась с ужасным визгом. Голова пошла вниз. Я почти ощущал, как клыки впиваются в меня.

— Пошел! — крикнул Кинан и метнул копье. Оно пронеслось над моим плечом и кануло в пасти зверя. Сразу вслед за тем я метнул свое.

Копье Кинана глубоко вонзилось в белую плоть. Мое копье благополучно миновало клыки и улетело в горло.

Красный змей отпрянул. Пасть сомкнулась на древке копья Кинана, вонзая его еще глубже в мягкую кожу и не позволяя рту закрыться. А пламя горело и обжигало горло.

Вирм начал яростно метаться из стороны в сторону. Ужасные крылья хлопнули, гоня волну воздуха. Искры посыпались нам на головы. Смертоносный хвост колотил о землю, сотрясая ее.

— Бежим! — крикнул Кинан, оттаскивая меня.

Мы отступили к кострам; Вороны криками приветствовали нашу удачу. Бран лежал на земле; кровь сочилась из раны на голове. Алан сидел рядом, бледный, еще не пришедший в себя. Ему с трудом удавалось держаться в сознании.

Ярость охватила меня. Я видел, как Змей ударил нижней челюстью по земле. Копье Кинана треснуло, огромные челюсти наконец сомкнулись, горло свело судорогой, и Змей выплюнул мое копье со все еще тлеющим тюком на конце.

Крылья застучали чаще, Змей медленно поднял плоскую голову, расслабил кольца тела и нелепо подпрыгивая, заскользил прочь. Наш костёр разразился победными воплями.

— Убегает! — кричал Дастун, подбрасывая копье.

— Мы победили Yr Gyrem Rua! — ликующим голосом орал Эмир.

— Вирм бежит! — крикнул Кинан. Он схватил меня и обнял. Я видел, как шевелятся его губы, но голос превратился в раздражающее жужжание насекомого. Тело Кинана поблескивало в свете костра. Каждая капля пота превратилась в иглу колющего света, звезду в застывшей вселенной ночи. Земля у меня под ногами вздрогнула и вдруг утратила твердость.

Мой дух стремительно расширялся, я уже был листом, оторвавшимся от ветки и летящим с внезапным порывом ветра. В ушах стучало от прилива крови; зрение сузилось: я видел теперь лишь крылатую змею, чья чешуя блестела кроваво-красным в неверном свете нашего костра, нелепые крылья жестко хлопали, поднимая огромное тело в ночное небо. Красный Змей Оэта бежал; все остальное потускнело, отступило, исчезло.

Чья-то рука схватила меня за плечо, а затем еще две. Но боевой авен Оллатира горел во мне, и я не собирался сдерживаться. Сила хлынула из меня могучим потоком. Я стал частью силы, текущей через меня. Земля и небо принадлежали мне. Руки дрожали от сдерживаемой энергии, требующей выхода. Я открыл рот, и из моего горла вырвался звук, подобный реву боевого рога.

Я побежал, нет, полетел, быстрый, как ветер в горах, уверенный, как копье, летящее к цели. Ноги почти не касались земли. Я бежал, и моя серебряная рука сияла холодным, смертоносным светом, выгравированные хитрые рисунки налились белым золотом очищающего огня Быстрой Твердой Руки. Я сжал руку в кулак, и он превратился в яркий луч света.

У себя за спиной я слышал тихие голоса. Но меня нельзя было остановить. Может ли копье вернуться в руку, метнувшую его?

Я стал лучом света. Я стал волной в море. Я стал рекой под горой. Я стал уже произнесенным словом. Во мне пылал авен Пандервидда, и меня невозможно было сдержать.

Тело Змея выросло передо мной, словно изогнутая малиновая стена. Мельком я заметил копье Скаты, торчавшее в боку твари. Я схватился за него серебряной рукой и подтянулся. Пальцы нашли трещину между чешуйками, нога оперлась на древко копья. Один быстрый рывок, и я уже на спине Змея.

Тело подо мной оказалось твердым и в то же время словно текучим, как расплавленная дорога. Красный зверь бежал, хлопая крыльями. Двигаясь с быстротой тени и ловкостью крадущейся кошки, я пронесся по извилистому позвоночнику, по чешуе, большой, как брусчатка. Гребень в центре спины послужил мне хорошей опорой, когда земля провалилась вниз. Тварь взмыла в воздух, но я не обратил на это внимания.

С вдохновением барда я поднялся к голове мерзкого существа и проскользнул между вздымающимися крыльями. Заметил складку кожи у основания черепа Змея, а над ней — небольшое углубление там, где позвоночник переходил в череп. Тело Вирма напряглось и поднялось выше. Взобравшись на выпуклый холмик мускулов между двумя крыльями, я высоко поднял серебряную руку и ударил.

Металл легко прорвал кожу, проскользнул под гребень кости у основания черепа Змея. Моя металлическая рука превратилась в клинок — холодное серебро скользнуло в плоть, как меч в ножны, погружаясь, пронзая, проникая в холодный мозг Красного Змея.

Ночь разорвал порыв ветра, похожий на Солленскую бурю. Крылья опали, они больше не могли держать тело в воздухе.

— Сдохни! — крикнул я, и мой голос громом разнесся над рекой. — Умри!

Я погрузил руку глубже, до локтя, и металлические пальцы сжали толстый жилистый нерв. Я рванул, и из-под моей руки хлынул поток крови. Левое крыло дрогнуло и замерло. Вирма занесло в сторону. Я вцепился в чешую и держался, пока земля неслась ко мне. Удар встряхнул все мои кости, но я остался невредим. Вирм сильно вздрогнул, покатился по земле, развернулся, обнажая бледный живот, и начал колотить себя головой по животу. Отравленные клыки раз за разом погружались в обнаженную плоть. Вид такого саморазрушения позабавил меня. Я засмеялся, и мой смех эхом раскатился в пустых глубинах красного дворца.

Я почувствовал, как сильные руки вздернули меня на ноги. Меня кто-то оттащил с дороги извивающегося Змея. Я видел в темноте лица людей, широко раскрытые от благоговения глаза, раскрытые от удивления рты. Меня унесли от Вирма.

Агония Yr Gyrem Rua была ужасной. Змей кричал, извиваясь, сжимаясь кольцами, когтистые лапы драли мягкое брюхо, переломанные крылья колотили по земле, раздвоенный хвост хлестал, оставляя в земле глубокие борозды.

Вирм из последних сил полз к дворцовому святилищу. Беспорядочные удары хвоста разбивали камень, сбивали колонны. С обветшалого фасада начали падать куски каменной кладки. Змей закрутился узлом, разрушая переднюю часть отвратительного храма, обваливая его на себя, как кости давно лежащего скелета. Змей крушил свое убежище. Красный камень крошился, красная пыль встала кровавым туманом в лунном свете. Однако его безумные рывки начали утихать, жизненная сила покидала мощное тело. Движения стали вялыми; шипящие звуки сменились жалким визгом, а последний крик прозвучал чудовищной пародией на голос ребенка, попавшего в беду.

Постепенно собственный яд начал действовать. Красный Вирм умирал. Вот дернулся еще раз раздвоенный хвост, шевельнулось сломанное крыло. И все.

У меня тоже потемнело в глазах. Руки непроизвольно подергивались. Я стиснул зубы, изо всех сил стараясь не закричать.

— Ллев! — резкий голос вывел меня из полубессознательного состояния и отозвался болью в голове. Меня кто-то держал. Во рту стоял привкус крови. Слова сыпались с моего окровавленного языка. Похоже, я говорил на каком-то неизвестном наречии. Надо мной склонялись лица людей, только я их не узнавал. Все смотрели с беспокойством. В голове пульсировала боль, в глазах расплывалось, окружающие формы не имели четких очертаний. Волны теплой темноты накатывались на меня. Я потерял сознание.

Очнулся я возле костра. Авэн покинул меня, как проходит гроза, оставляя после себя мокрую траву. Я хотел сесть.

— Лежи спокойно, — посоветовал Тегид. Он положил руку мне на грудь, удерживая на бычьей шкуре.

— Встать… помоги мне встать, — попросил я, но очень невнятно. Деревянный язык плохо слушался.

— Все нормально, — успокаивал бард. — Сейчас тебе надо отдыхать.

Сопротивляться сил не было. Я лег на спину.

— Как Бран?

— С Браном все в порядке. Голова болит, но он ходит. Алан отделался царапинами. Скоро пройдет.

— Хорошо.

— Отдыхай. На рассвете мы уйдем отсюда.

Я закрыл глаза и уснул. Когда я снова проснулся, солнце выглядывало из-за деревьев. Лагерь свернули. Люди готовы были выступить, но ждали, когда я проснусь. Я встал. Руки и плечи затекли, а спина не хотела гнуться, но в целом я был в порядке.

Тегид и Ската переминались неподалеку. Я подошел к ним, и они порадовали меня новостями.

— Мы осмотрели дорогу за храмом, — сообщила Ската. — Ею недавно пользовались.

— Когда недавно?

— Трудно сказать… — ответил бард.

— Когда недавно? — настаивал я.

— Не знаю, — сердито ответил он.

— Показывайте.

— Мы так и собирались. Все готовы выходить. — Вид у Скаты был измученный, но она улыбнулась, и лицо разгладилось. — Ждали твоей команды.

— Тогда уходим, — распорядился я. — Это проклятое место. Видеть его больше не хочу.

Мы миновали разрушенный храм и вышли на дорогу. От святилища осталось немногое. Кое-где камни еще стояли друг на друге, но в основном перед нами была груда красных обломков. А среди них валялось изуродованное тело Yr Gyrem Rua. Единственное сломанное крыло развевалось на ветру, как рваный флаг. Яд делал свою работу — тело быстро разлагалось. От вони слезились глаза. Мы поторопились проехать мимо.

До разрушения дворец скрывал большую часть дороги, но теперь она была видна далеко, и вела через лес в сторону от реки. Как сказала Ската, это была настоящая большая дорога, вымощенная плоским камнем, подогнанным так хорошо, что за долгие годы между стыками так и не пробилась трава.

— Ну и почему вы решили, что дорогой недавно пользовались? — спросил я, когда Тегид остановился рядом со мной.

— Сам увидишь, — ответил он. Мы проехали совсем немного, Тегид спешился и повел меня на обочину. Там, в высокой траве, лежал помет трех или четырех лошадей. Чуть дальше, там, где ставили лагерь, трава была примята. Следов костра не было, поэтому и нельзя было сказать, как давно останавливались здесь путники. Но скорее всего прошло несколько дней. Мы вернулись и двинулись по большой дороге с надеждой, впервые после того, как ступили на Грязную Землю.

Глава 28. НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ

Ехали довольно быстро, а могли бы еще быстрее, если бы не потеряли столько лошадей. Пешие за ними не успевали, приходилось останавливаться и ждать. Конечно, мы меняли всадников с теми, кто шел пешком, но темп при этом неизбежно теряли. И все равно прошли прилично. Лагерь решили ставить прямо на дороге, это экономило время на поиски подходящей стоянки, к тому же так мы видели довольно далеко вперед.

На небе высыпали звезды, было холодно, но все-таки теплее, чем в предыдущие ночи. Время шло, погода менялась; Соллен уходил, и до начала Гида оставалось совсем немного. Но меня снедало нетерпение, унять которое мог лишь свет в глазах Гэвин. Я очень хотел увидеть свою возлюбленную. И наш ребенок… Ему уже пора было дать знать о себе.

Как-то раз, когда мы шли пешком и Кинан оказался рядом, я спросил:

— Ты скучаешь по Танвен?

Он низко опустил голову.

— Еще как! У меня сердце болит постоянно от тоски по ней.

— Но ты ведь молчишь всю дорогу, — мягко упрекнул я.

— Это моё. Просто держу при себе.

— Почему? Мы же понимаем тебя, брат.

Кинан резко стукнул копьем по камню.

— Я держу это при себе, — повторил он. — Что толку жаловаться? У тебя своих проблем хватает, Гэвин ведь тоже украли; так зачем тебе еще и мои проблемы?

Больше он ничего не сказал, а я не стал приставать к нему с расспросами. В его терпении была мудрость. То, что Кинан не жаловался, пристыдило меня; тем более, что я почти не думал о его горестях. Стоил ли я такой преданности?

В тот вечер у нас закончилось последнее зерно, и что мы будем есть дальше, никто не знал.

— Лучше бы поскорее выйти из этого проклятого леса, — проворчал Бран Бресал. Мы совещались у костра, пока другие воины подъедали остатки, а мы думали, что делать дальше. — Должен же у него быть конец!

— Конец есть у всего, — заметил я. — Без мяса и еды мы скоро ослабнем. А тогда какие из нас спасатели?

— У нас есть лошади, — напомнила Ската. — Хотя каждая лошадь, которую мы съедим, будет означать, что еще один воин пойдет пешком.

— Никогда не ел конину, — пробормотал Кинан. — И сейчас не собираюсь.

— А вот мне приходилось, — сказал Тегид. — Это мясо. Греет живот и укрепляет мышцы. А они нам понадобятся.

Я помнил время, о котором говорил Тегид: наш поход в Финдаргад в северном Придейне. Тогда, как и сейчас, была зима. Мы шли к крепости Мелдрона Маура, а за нами шли кораниды, демоны лорда Нудда. Мы нещадно мерзли, голодали, и все-таки шаг за шагом приближались к крепости. Сейчас мы не мерзли, но голод нам грозил.

— Да нет ничего хорошего в том, чтобы съесть лошадь, — взорвался Кинан. — Это уж самое последнее дело!

— Возможно, — согласилась Ската, — но бывает и хуже.

Я поднял голову на звук шагов. Подошел встревоженный Эмир. Он обратился к Тегиду.

— Пандервидд, я насчет Алана. Думаю, тебе стоит навестить его.

Не сказав ни слова, Тегид поспешил прочь.

— Что там случилось? — спросил Кинан, вставая. Бран еще раньше готов был идти вместе с Эмиром. Так что мы пошли все. Эмир рассказывал:

— Гаранау нашел его сильно отставшим, — сказал Ворон, указывая на дорогу позади. — Была его очередь идти пешком, но когда мы ставили лагерь, его не оказалось. Гаранау поехал искать его.

Алан сидел, сгорбившись, у костра. Остальные Вороны нерешительно топтались рядом. Никто ничего не говорил, но все подались ближе, когда Тегид опустился на колени перед их раненым собратом по мечу.

— Алан, — тихо проговорил Бард, — говорят, ты решил отдохнуть на дороге?

На лице Алана появилась слабая улыбка, но в глазах таилась боль, а кожа блестела от пота.

— Ну, — ответил он бодрым тоном, — видишь ли, я, наверное, немного недоспал. Вот и остановился…

Ската тоже встала рядом с ним на колени.

— Покажи-ка свою рану, Алан, — проговорила она, кладя руку ему на плечо. Хотя прикосновение было совсем легким, Ворон охнул. Лицо его посерело.

Она осторожно потянулась, чтобы расстегнуть брошь, удерживающую плащ. Алан слегка покачал головой.

— Не надо, пожалуйста.

— Позволь нам помочь тебе, брат, — тихо сказал Тегид.

Алан поколебался, затем закрыл глаза и кивнул. Ската ловко расстегнула плащ. Алан не мешал ей, и вскоре плечо обнажилось. Рваный рубец тянулся от верхней части плеча к лопатке.

— Принеси факел, — скомандовал бард, и мгновением позже Найл уже стоял рядом с факелом.

Тегид взял факел и поднес свет ближе.

— Ох, Алан! — выдохнула Ската. Несколько Воронов что-то забормотали, Бран отвернулся.

— Вы же храбрые воины! — тихонько воскликнул Алан. — Неужели царапин раньше не видели?

На его сиарке была небольшая дырка и почти совсем не видно крови; царапина смотрелась не очень плохо, но тело под ней выглядело опухшим и воспаленным, с ужасным черно-зеленым оттенком.

Тегид внимательно изучил плечо, осторожно ощупывая его кончиками пальцев.

— На ощупь рана горячая, — сказал он. — Это лихорадка.

Ската коснулась ладонью лба Алана и почти сразу отдернула руку.

— Да ты горишь, Алан.

— Наверное, слишком близко к костру сидел, — попробовал он пошутить. — Знобит что-то.

— Врать не буду, брат, — сказал Тегид, передавая мне факел и снова садясь на корточки перед Аланом. — Дела плохие. Рана загноилась. Надо вскрывать и чистить.

Алан закатил глаза, пробуя показать раздражение, но на самом деле он воспринял приговор с облегчением.

— Столько суеты из-за простой царапины?

— Алан, если это царапина, — сказал Кинан, — то мое копье — детская палочка! — Судя по его виду, он просто больше не мог сдерживаться.

— Мне нужна чистая вода и чистая одежда, если она есть, конечно, — нетерпеливо приказал Тегид. Кинан сразу ушел, забрав с собой Найла. — А еще мне нужен нож, — продолжал бард, — и чтобы чистый был.

— Мой подойдет, — сказал Бран, выходя вперед. Он достал клинок из-за пояса и протянул Тегиду.

Бард проверил режущую кромку большим пальцем и вернул его со словами:

— Поточи. Мне нужен действительно острый нож.

— А когда поточишь, прокали его на углях, — приказал я. Бран удивленно поднял брови, но перечить не стал.

— Сделай острым, — сказал Вождь Воронов, передавая нож Дастуну. Тегид повернулся к оставшимся Воронам.

— Соберите мох и постелите бычьи шкуры и шерсть; ну, в общем постель приготовьте.

— Да зачем мне постель? — проворчал Алан.

— Знаешь, когда я закончу с тобой возиться, — ответил Тегид, — нам обоим точно понадобится место, куда уронить голову. Если тебе не нужно, мне пригодится. — Он кивнул Гаранау и Эмиру, которые тут же повернулись и занялись делом.

Мы со Скатой отошли в сторону.

— Не нравится мне, как выглядит его рана, — призналась Ската. — По-моему, там змеиный яд.

— Если бы яд попал в рану, он бы уже умер, — заметил я. — Помоги Тегиду, а потом найди меня, надо поговорить.

Я тоже занялся делом, пока Тегид со Скатой врачевали Алана. Надо было проверить лошадей, последить, чтобы дров хватало; мы с Кинаном расставили дозоры, понаблюдали, как люди укладываются спать, и вернулись к костру. Я задремал, но довольно скоро Кинан меня разбудил.

— Они закончили. Тегид пришел.

Я зевнул и сел.

— Что скажешь, бард?

Тегид тяжело сел. Видно было, что он неимоверно устал. Кинан налил воды и протянул ему.

— Будь у меня глоток эля, — сказал Кинан, — ты бы его тут же получил. Ну, ничего, как только доберемся до эля, первый глоток будет твой.

— Мне и воды пока достаточно, — ответил Тегид, глядя на огонь. Он выпил и, отставив чашу в сторону, зажмурился.

— Так что там с Аланом?

Тегид словно не слышал моего вопроса. Он посидел, приходя в себя, а потом начал рассказывать:

— Рана несерьезная, тут Алан прав. Но он болен, и болезнь уже захватила плечо и руку. Я вскрыл рану, прочистил, вышло много яда. Мы промыли ее и наложили повязку.

— То есть он выздоровеет, — решил Кинан, и было понятно, что он хочет, чтобы было именно так.

— Сейчас он спит. Ската посидит с ним этой ночью. Если что-то изменится, она меня разбудит.

— Почему же он так наплевательски отнесся к этому? — спросил я. — Взрослый же человек, должен понимать.

Тегид потер лицо руками.

— Алан — храбрый воин. Он пренебрег болью прежде всего потому, что не хотел нас задерживать. Он сам понял, насколько ему плохо, только когда потерял сознание на дороге.

Я задал вопрос, который сейчас волновал меня больше всего.

— Завтра он сможет ехать?

— Утром я еще раз осмотрю рану; возможно, при дневном свете больше увижу. Пока пусть поспит. Сон ему нужен. Во сне организму удобней бороться… никто не мешает. — Он снова потер лицо. — Алан сильный, надеюсь, справится. — С этими словами он завернулся в плащ и моментально заснул.

На следующий день мы все-таки отправились дальше. Алан утверждал, что ему стало значительно лучше. Само собой, пешком он больше не шел. Тегид скормил ему снадобья из своих запасов в мешочке на поясе. В целом вид у Алана я бы назвал обнадеживающим, да и в поведении не было заметно никаких признаков хвори.

Мы двигались дальше, правда, с каждым днем у многих из нас все сильнее болели ноги, да и голодно становилось. Но, судя по людям, это лишь добавляло им решимости. Через два дня лес по сторонам дороги поредел, а еще через два дня кончился совсем. Еды от этого не прибавилось, но настроение улучшилось. Все-таки голубое небо над головой можно считать благословением.

Земля за лесом превратилась в голые холмы, а потом пошли торфяные болота — настолько же широкие и пустые, насколько лес перед ними был густым и темным. Когда лес остался позади, воины начали петь. Мы с Тегидом ехали во главе отряда и с удовольствием слушали.

— Наконец-то у них прорезался голос, — заметил я. — Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как в Тир Афлане пели?

Тегид склонил голову и как-то неодобрительно посмотрел на меня.

— Я что-нибудь не то сказал?

Он выпрямился, глубоко вздохнул и повернулся, чтобы посмотреть на дорогу впереди, уходящую в холмы.

— Все здесь случилось благодаря Медному Человеку, — произнес он особым бардовским голосом; — верхом на своем медном коне он творит великое и ужасное зло.

Я узнал строки из пророчества бенфейт. Тут же пришло и острое переживание смерти Гвенллиан. Перед моим внутренним зрением опять мелькнули ее блестящие волосы и чарующие изумрудные глаза; изящная шея и плечи, склонившиеся над арфой, пальцы поглаживали струны, словно доставая из воздуха волшебную мелодию.

— Восстаньте, жители Гвира! — сказал я, продолжая цитату, просто чтобы показать Тегиду: я тоже помню пророчество. — Возьмите оружие! Ополчитесь против лжелюдей среди вас!

— Шум битвы долетит до звезд, и Великий Год придет к своему завершению, — закончил Тегид.

— Я готов к битве.

— Ты? Готов? — недоверчиво спросил бард.

Нас прервал крик.

— Тегид! Лью! Сюда!

К нам бежал Эмир. Я тряхнул поводьями и погнал коня навстречу ему.

— Идите скорее! — еще издали крикнул он. — С Аланом совсем плохо.

Мы быстро добрались до двух лошадей без всадников. На обочине дороги стояли Вороны. Мы протолкались через их небольшую группу и обнаружили Алана на земле. Над ним склонились Бран и Ската, а Кинан приговаривал:

— Лежи, лежи спокойно, Алан. Ты же болен. Ну подумаешь, выпал из седла!

— Я заснул, — слабо оправдывался Алан. — Заснул и упал. Ничего особенного. Помогите встать.

— Алан, — Тегид присел на корточки рядом с ним, — дай-ка я взгляну на твое плечо.

— Да нет там ничего интересного, — без особой убежденности проговорил Алан.

Я подозвал Кинана и приказал:

— Веди людей дальше. Мы вас догоним. Сейчас Тегид осмотрит Алана…

— Точно! — громко сказал Кинан. Он поднялся и начал покрикивать на людей. — Идем дальше. Что толку нам тут стоять, как деревьям, пустившим корни! Дорога не станет короче, если мы тут будем торчать.

Воины неохотно повиновались. Тегид ловко расстегнул брошь и откинул плащ. Сиарк внизу был покрыт засохшей кровью.

— У тебя было кровотечение, Алан, — заметил Тегид ровным голосом.

— Да? А я и не заметил. — Говорить ему было трудно, хотя он и пытался придать голосу беспечность.

Тегид осторожно оторвал присохший сиарк от кожи. Тут же все ощутили запах. Плечо и верхняя часть спины воспалились, тело приобрело уродливый пурпурный цвет с черно-зеленым оттенком. Царапина, с которой работал Тегид, позеленела и покрылась чем-то желтым.

— Ну и как там? — спросил Алан, скосив глаза, чтобы увидеть свою рану.

— Не буду тебя обманывать, Алан, — тон Тегида стал озабоченным. — Мне это не нравится. — Бард прижал пальцы к опухоли. — Больно?

— Вообще никак. Я не чувствую…

— А должен бы чувствовать, — ответил Тегид. Он повернулся к Брану. — Возьми Гаранау и Эмира. Возвращайтесь в лес. Мне нужны шесты. Сделаем волокушу.

Алан выругался и с трудом встал.

— Да ни за что! Чтоб меня тащили на веревке! — прорычал он. — Сам поеду.

Бард нахмурился.

— Хорошо, — согласился он через некоторое время, — мы избавим тебя от этого. Но прежде чем ты сядешь в седло, выпьешь очень невкусное лекарство.

Алан улыбнулся.

— Жестокий ты человек, Тегид Татал. Твёрдый, как кремень.

— Лошадей оставьте нам, — приказал Тегид. — Мы догоним отряд, когда я закончу.

Мы с Браном оставили Тегида и Скату и догнали отряд.

— Тегид обеспокоен, — заметил Бран. — Он не говорит, не хочет, чтобы мы знали, насколько Алан плох. — Он помолчал. — Но я и без него знаю.

— Тегид вечно сомневается, — ответил я, стараясь успокоить Главного Ворона, — у него, наверное, есть причины. Но он знает, что делает.

Мы с Кинаном опять заняли места во главе отряда. Воины запели, но мне это больше не доставляло удовольствия.

День закончился тусклой, унылой моросью. Холодный ветер завывал над скалистыми пустошами, и мы порадовались, что везли с собой сухие дрова из леса. Ветер, хотя и досаждал немало, все-таки был лучше тишины и мертвого воздуха леса. А холод и сырость — куда же от них денешься в походе?

Мы поели жидкой каши, состоявшей в основном из воды и какой-то колючей травы, собранной по обочине. Трава придавала еде хоть какой-то вкус, хотя больше еды от нее не становилось. Воду брали из небольших каменистых заводей, она была лучше той, которую давала река. Воины пытались найти грибы, но тщетно.

Тегид и Ската просидели с Аланом всю ночь. На рассвете я отправился к ним, чтобы расспросить о состоянии пациента. Бард встретил меня на полдороге.

— Ему не стоит ехать сегодня, — угрюмо сказал он.

— Тогда встанем лагерем здесь, — ответил я. — Отдохнем, а лошади могут спокойно попастись. Как он?

— Не очень хорошо, — скупо ответил он.

— Но он же справится? — быстро спросил я.

— Он сильный. И поборется за себя. А мы со Скатой сделаем все возможное, чтобы он пришел в норму. — Он помолчал. — Ему бы помогло мясо, ну и отдых, само собой.

— Можешь не продолжать. Это моя забота.

Я выбрал одну из лошадей поменьше, хотя и не самую молодую, у молодой мясо было бы понежнее. Но я исходил не из кулинарных соображений; мне хотелось сохранить боевых коней как можно дольше. Бран одобрил мой выбор, а Гаранау взялся зарезать бедное животное.

Кинан отнесся к моему решению резко отрицательно. Он заявил, что против убийства лошади, и уж тем более против того, чтобы она пошла в пищу. Он ходил и бормотал:

— Не подобает королю Каледона есть своих верных помощников в бою.

— Вот и не ешь! — вспылил я. — Просто отойди в сторонку, когда запахнет мясом.

Несмотря на холод, мы с Гаранау сняли плащи, сиарки, штаны и сапоги. Отвели животное в сторону, Гаранау примерился и взмахнул мечом. Лошадь упала без крика, перевернулась на бок и испустила дух. Мы быстро разделали ее и растянули шкуру на камнях. Конечно, мы изрядно перемазались в крови, но зато у нас теперь было свежее мясо.

Найл, Эмир и Дастун занялись готовкой. Мы с Гаранау раздали мясо, оставив лучшие куски для Тегида.

Закончив и совершенно закоченев, мы смыли с себя кровь в какой-то торфяной луже, оделись и поспешили отогреваться к кострам, на которых жарилось мясо.

Вскоре ветер разнес давно забытый аромат по всему лагерю. Готовое мясо ни по виду, ни по запаху практически не отличалось от говядины; во всяком случае, воины с удовольствием уписывали его за обе щеки. Я посматривал на Кинана. Он все еще колебался. Спрашивать его я не стал, он бы все равно отказался просто из гордости. Ската поступила мудрее. Она уселась рядом с ним с двойной порцией.

— Я всегда говорила своим мабиноги, — начала она, задумчиво пережевывая мясо, — что главная задача воина — остаться в живых и быть готовым к бою. Любой воин, который пренебрегает собой для достижения этой цели, ничем не сможет помочь своим родичам.

Кинан нахмурился и выпятил подбородок.

— Да, это я помню.

— Я учила тебя находить птичьи яйца, морские водоросли и, — она сделала паузу, чтобы слизать сок со своих длинных пальцев, — и любое другое, что годилось в пищу голодному воину вдали от очага его господина.

Король Каледона пожал плечами, но взгляд его оставался таким же хмурым.

— Вот поэтому я всегда требовала, чтобы мой выводок ел конину, — небрежно закончила Ската.

Рыжая голова медленно повернулась.

— Так ты кормила нас кониной?

— А как же! На вкус она ничем не хуже говядины, а еще она…

Некоторые из тех, кто сидел рядом, слушали ее слова и ухмылялись. Правда, в голос никто не смеялся.

Видно было, что Кинан огорчен, но продолжалось это недолго. Ската взяла второй кусок мяса и предложила ему. Кинан взял, но подозрительно посмотрел на свою наставницу, будто ожидая упрека.

— Никто не скажет, что Кинан Мачэ пренебрегает боевыми навыками. — С этими словами он откусил от своей порции приличный кусок. Мрачный вид его никуда не делся, но больше он к этой теме не возвращался. В ту ночь мы спали лучше, почему-то с полным желудком хорошо спится. Однако задолго до рассвета меня разбудил Тегид. Ветер усилился, сменил направление на северное. Было холодно.

— Тихо! — предупредил он. — Идем со мной.

Мы пришли туда, где они со Скатой устроили Алана между двумя небольшими кострами: один горел у его головы, другой — возле ног. Бран стоял рядом, опираясь на копье и опустив голову.

В руке Ската держала тряпку, а на коленях стояла миска с водой; она обтирала лицо Алана. Глаза у воина были закрыты, и он лежал совершенно неподвижно.

Тегид склонился над ним.

— Алан, — тихо позвал он, — Лью здесь. Я привел его, как ты просил.

Алан открыл глаза и повернул голову. Мерзкое пурпурное пятно гнили достигло основания его горла.

— Лью, — едва слышно прошептал Алан, — я хотел сказать, что мне очень жаль.

— Алан, тебе совершенно не о чем жалеть, — быстро ответил я.

— Я так хотел помочь тебе спасти Гэвин.

— Ты еще поможешь, Алан. Я на тебя рассчитываю.

Он улыбнулся сухой, лихорадочной улыбкой. Его темные глаза смотрели жестко.

— Нет, господин, я уже не встану. Мне жаль, что у тебя теперь на один клинок меньше. — Он помолчал, собираясь с силами. — Мне бы хотелось посмотреть на Паладира, когда вы встретитесь. Такой бой жаль пропускать.

— Не говори так, Алан, — сказал я, тяжело сглотнув. Слова застревали в горле.

— Со мной все в порядке, — сказал Ворон, протягивая ко мне руку. Я взял ее и поразился, насколько она горяча. — Но я хотел сказать тебе, что никогда не служил лучшему лорду и не знал короля, которого любил бы больше. Я очень сожалею, что у меня нет еще одной жизни, я бы и ее с радостью отдал за тебя. — Он с трудом сглотнул, и я увидел, как ему больно. — Я никогда не избегал схватки, но ни разу не поднимал клинка со злым умыслом. Если люди будут вспоминать меня, пусть помнят об этом.

У меня на глазах выступили слезы.

— Отдохни, — сказал я ему дрогнувшим голосом.

— Скоро… Скоро отдохну, — ответил они облизал сухим языком сухие губы. Ската приподняла ему голову влила в рот глоток воды. Алан схватил меня за руку. — Напомни обо мне Гэвин. Скажи, что я очень хотел сразиться с Паладиром ради ее свободы. Она — сокровище Альбиона, Лью, и если бы ты этого не заметил, я бы сам женился на ней.

— Я скажу ей, Алан, — сказал я. Слова давались с трудом. — Когда в следующий раз увижу ее...

Он сглотнул и его пронзил приступ боли. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было былой твердости — он проигрывал бой. Но он улыбнулся. — Вот и хорошо, этого хватит. Хватит… — Он перевел взгляд с меня на Брана. — Теперь я хотел бы повидать моих братьев по мечу.

Бран кивнул и убежал. Алан, все еще сжимавший мою руку, хотя уже не так крепко, собрался с силами.

— Лорд Серебряная Длань, — сказал он, — у меня к тебе есть просьба… последняя.

— Я сделаю для тебя что угодно, — пришлось отвернуться, чтобы смахнуть слезы с глаз. — Что угодно, Алан; только скажи, и я все сделаю.

— Господин, не хорони меня на этой земле, — тихо сказал он. — Тир Афлан — не место для воина.

— Да будет так, — заверил я его.

Но он в отчаянии сжал мою руку.

— Не оставляй меня здесь одного. Умоляю! — а затем добавил более мягко: — Пожалуйста. — Лицо его скривилось от боли. — Когда закончишь здесь с делами, возьми меня с собой. Позволь мне лечь в землю на Друим Вран.

То, что такому благородному воину приходится просить о таких вещах, мучило меня. Слёзы, уже не сдерживаясь, текли у меня по щекам.

— Я сделаю так, брат.

Это его утешило.

— Мое сердце принадлежит Альбиону, — прошептал он. — Если я больше не увижу эту прекрасную землю, мне будет легче умирать, зная, что мои кости вернутся.

— Так и будет, Алан. Клянусь!

Его рука расслабилась, и он откинулся назад. Ската дала ему еще попить. В этот момент вернулся Бран, и с ним остальные Вороны: Гаранау, Эмир, Дастун и Найл. Один за другим они преклонили колени рядом со своим братом по мечу и попрощались. Бран разбудил Кинана. Рыжий подошел к Алану. Все это время Тегид молча стоял и смотрел, низко опустив голову.

Бран подошел последним. Он положил руку на лоб Алана, отнял и коснулся своего лба. Поднявшись, он объявил:

— Ворон улетел.

Глава 29. ЛЕТИ, ВОРОН!

Тегид стоял, закутавшись в свой коричневый плащ и мрачно вглядывался в дальний холм. Здесь все было какого-то неопределенного цвета: белёсые скалы, суровые и отчаянно пустые — ничего, кроме редкого вереска и торфяников; только камни торчат словно голые кости среди пустоши, и так насколько видит глаз. Горбы бесплодных холмов во всех направлениях до горизонта.

Он даже не взглянул в мою сторону, когда я подошел.

— Тебе не следовало обещать Алану везти его тело домой.

— Я поклялся, бард. И клятву выполню.

Его губы сжались в тонкую неодобрительную линию.

— Мы не можем везти его тело, и в Альбион вернуть не можем. Надо похоронить его здесь.

Я еще раз окинул взглядом унылую пустошь.

— Алан заслуживает лучшего, и он это получит.

— Тогда думай, как это сделать.

— Что ты скажешь о том, чтобы сжечь его тело? Я знаю, это не самый благородный путь, но в нем нет ничего недостойного.

Тегид задумался. Я его понимал: сжигали тела врагов, изгоев и преступников.

— Да, в Альбионе так бывало, — признал он наконец. — Иногда это даже необходимо.

— Тебе не кажется, что это как раз такой случай? Мы сами определяем, что и когда необходимо.

— Пожалуй, — смягчился бард, — наши нужды — только наши, и к тому же королевская клятва... Такое время, — вздохнул он. — Только это не простое дело. Огонь нужно поддерживать так, чтобы кости не сгорели. Их нужно будет собрать и сохранить. Я сам этим займусь.

— А когда вернемся в Альбион, — добавил я, — захороним их на Друим Вран.

— Быть по сему.

— Хорошо. Я отправляю людей за дровами для костра.

Я послал восемь человек с лошадьми под командой Брана обратно в лес. Как только я сообщил, что собираюсь делать, Главный Ворон решил отправиться сам.

— Зачем, Бран? Любой другой справится.

— Если ты решил сжечь тело Алана, — сухо ответил он, — я сам отберу дрова. Алан спас меня от Красного Змея; это меньшее, что я могу для него сделать.

Конечно, я разрешил ему идти. Лес остался уже довольно далеко позади, но лошади отдохнули и накормлены; люди должны были вернуться к концу следующего дня. Ушли они рано. Мы проводили их, снабдив той небольшой порцией конины, которая у нас осталась.

Я долго смотрел им вслед, а затем неохотно стал выбирать очередную лошадь для забоя.

Воины, уходившие с Браном, вернулись уже на следующее утро. Стоял влажный туман. Земля хлюпала под ногами, свежий восточный ветер принес с собой дождь, зато потеплело. В свинцово-сером свете болота казались особенно унылыми.

Мы встретили их и отправили греться к костру. Я приказал людям разгрузить лошадей и отпустить их пастись, а затем подсел к Брану у костра. Вождь Воронов коротко отчитался:

— Мертвая земля, — он встряхнул плащ. — Ничего не изменилось.

Я приказал накормить их тушеным мясом, оставшимся со вчерашнего дня. Тем временем мы с Тегидом начали готовить погребальный костер для Алана. Дрова свалили в кучу у дороги, и бард начал разбирать их по признакам, понятным лишь ему. Когда он закончил, мы отнесли отобранные дрова к большой плоской скале неподалеку и начали аккуратно укладывать.

Мы работали вместе, практически не разговаривая между собой. Я быстро понял, что хочет сделать бард. Совместная работа напомнила мне тот день, когда мы с ним начинали строить Динас Дур. Я прекрасно помнил то время, и с удовольствием вспоминал о нем. Когда мы закончили, подготовленный костер на скале напоминал небольшую деревянную крепость. Подходили люди, следили за нашей работой, и оставались, печально глядя на будущий костер. Тегид обернулся к ним и сказал:

— Огонь зажжем после захода солнца.

К вечеру туман рассеялся, небо на западе посветлело, и до сумерек мы даже увидели узкую золотую полоску. Потом стемнело. Начали собираться воины. Они подходили по двое, по трое, и останавливались полукругом. Когда собрались все, Вороны принесли тело Алана, завернутое в бычью шкуру, и бережно возложили на костер. Неподалеку Тегид разжег огонь, приготовил факелы и раздал каждому из оставшихся четырёх Воронов и Брану.

Бард влез на скалу и поднял руки, показав, что будет говорить.

— Друзья и родичи, — громко произнес он, — Алан Трингад мертв; его холодное тело лежит на костре. Пришло время освободить душу нашего брата по мечу, чтобы он отправился в путешествие по Высшим Мирам. Мы сожжем его тело, но прах не оставим в Тир-Афлане. Когда огонь сделает свою работу, я соберу кости, и они вернутся с нами в Альбион. Мы захороним прах нашего друга на Друим Вран.

Затем, накинув на голову капюшон, главный бард поднял посох и закрыл глаза. Через мгновение он тихо запел погребальную песнь:

Когда сомкнутся губы, Когда закроются глаза, Когда дыхание иссякнет, Когда замолчит сердце, Пусть Быстрая Твердая Рука поддержит тебя, И защитит от всякого зла. Пусть направит тебя в пути Пусть поддержит тебя И переведет через узкий, Как клинок меча, мост. Ибо лишь по этому пути Ты покидаешь сей мир. Пусть сохранит Он тебя от бед и напастей, Пусть глаза твои видят лишь свет радости, Ибо ждет тебя Великий Суд, Им правит Истинный Король, Что ценит славу, честь и величие. Пусть истинное Око Станет твоей путеводной звездой. Пусть божественное дыхание Сделает легким и ровным твой путь, Да благословит тебя Великое Сердце! Пусть свет Его разгоняет мрак на пути, Которым ты покидаешь сей мир! Благослови тебя Быстрая Твердая Рука!

Главный Бард замолчал, а потом сделал знак Воронам. Один за другим они выступили вперед — Гаранау, Эмир, Найл и Дастун — каждый воткнул свой факел в основание костра. Последним подошел Бран, постоял и добавил свой факел к остальным. Огонь пометался на ветру, лизнул дрова и радостно набросился на них. Он все выше поднимался к телу Алана, неподвижно простертому на своем последнем ложе.

Вместе со всеми я смотрел, как пламя ласкает холодное тело моего друга. На меня обрушилось понимание, что никогда мне больше не услышать его голос, не увидеть, как он входит в зал, не улыбнуться его похвальбе, больше он не бросит вызов Кинану, не станет наперегонки с ним валить лес и пахать землю, ни с кем не побьется об заклад.

Мир затуманился слезами, и я не стал их стирать. Слезы по ушедшему другу облегчали душу, для того и костер, чтобы вспоминать и оплакивать то, что никогда не вернется.

«Прощай, Алан Трингад, — говорил я себе, пока огонь, шипя и потрескивая, подбирался к телу. — Да будет прям и спокоен твой путь из мира живых в мир мертвых».

Тишину разорвал хриплый от горя голос:

— Лети, Ворон! Пусть несут тебя крылья над новыми полями и лесами; пусть твой громкий голос услышат в неведомых землях. — Бран, благородное лицо которого блестело от слез в свете костра, поднял копье ввысь. Я увидел, как в холодном свете звезд сверкнул наконечник, а затем исчез в темноте — хороший образ освобождения духа воина.

Костер разгорелся; я почувствовал жар на лице. Потрескивание пламени переросло в рев; отблески костра боролись с подступающей темнотой. Через некоторое время костер рухнул внутрь себя, окутав покрытый шкурой труп яростным золотым сиянием. Мы долго смотрели в огонь, пока от костра не остались только угли, светящееся красное пятно на камне.

— Вот и все, — заявил Тегид. — Алан Трингад ушел.

Мы тоже пошли обратно в лагерь, оставив барда собирать кости из пепла. Я шел рядом с Браном.

— Достойное прощание с ушедшим Вороном, — сказал я, вспомнив его слова у костра.

Бран склонил голову набок и посмотрел на меня так, будто я предположил, что луна может спать в море.

— Алан не ушел, — как ни в чем не бывало заметил Бран. — Он просто несколько опередил нас. — Мы прошли еще немного, и Бран объяснил: — Мы, Вороны, дали клятву воссоединиться друг с другом в потустороннем мире. Таким образом, если кто-то из нас падет в бою, в потустороннем мире его встретит собрат по мечу. В этом мире или в следующем, мы все равно останемся Воронами.

Он верил. Просто верил в то, что это именно так, и никак иначе. В его словах я не услышал ни тени сомнения. Я не мог похвастаться такой уверенностью; оставалось лишь удивляться его убежденности.

На следующее утро, на рассвете мы покинули стоянку. Лежал густой туман. Он делал мир размытым и тусклым. Небо висело над головами, как мокрая овчина. Взошло незримое солнце. Ближе к полудню ветер усилился. Он гнал облака над пустошью. Плащи промокли. Было холодно. Лошади шли, опустив головы почти до земли, глухо постукивая копытами по камню дороги.

Я ковылял на онемевших ногах и хотел лишь одного: сесть перед огнем и греться. Поэтому слова Тегида застали меня врасплох.

— Прошлой ночью я видел сигнальный костер.

Я недоверчиво уставился на него, недоумевая, почему он раньше об этом не сказал. А он ехал себе, сгорбившись в седле, щурясь на дождь: промокший и равнодушный. Барды!

— Когда угли остыли, — спокойно продолжал он, — я собрал кости Алана. — Мой взгляд метнулся к аккуратному узелку за его седлом. На узел пошел плащ Алана. — Когда возвращался в лагерь, увидел дальний огонь.

— И что ты хочешь этим сказать?

Мой мудрый бард повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз. Я остановился. Вода стекала по моим волосам и попадала в глаза.

— Ты злишься, — заметил он. — Почему?

Я промерз до костей, несколько дней ел только конину, горевал из-за смерти Алана, и все-таки никак не ожидал, что мой Главный Бард скроет от меня такую важную информацию.

— Не обращай внимания, — сказал я ему, с усилием подавляя гнев. — Как ты думаешь, что это значит?

— Это значит, — ответил он с таким видом, что смысл и так понятен, — что мы приближаемся к концу нашего путешествия.

Ну что ж, это приятная новость. Чем скорее все кончится, тем лучше. Я и в самом деле оживился. Уныние испарилось, сменившись ожиданием. Конец близок: пусть Паладир боится!

Мы все дальше уходили в бесплодные холмы. Торфяные болота уступили место вереску и можжевельнику. День следовал за днем, а дорога оставалась прямой и свободной; от серого рассвета до мертвенно-серых сумерек мы ехали, останавливаясь лишь для того, чтобы напоить лошадей и напиться самим. Ели ночами у костра. Пришлось забить еще одну лошадь. Каждый кусок мяса напоминал о потере; но есть было необходимо. Никто не жаловался.

Дорога постепенно шла вверх. Холмы становились выше, долины глубже, спуски — долгими. Видимо, до гор оставалось немного. Однажды мы поднялись на очередной перевал и увидели вдалеке заснеженные вершины. Впрочем, облака и туман быстро скрыли от нас это зрелище. Когда мы снова увидели горы, они значительно приблизились; мы могли различить отдельные вершины под темными облаками.

Воздух стал чище; и хотя днем туман все еще держался над дорогой, к ночи часто прояснялось, на небе высыпали звезды, острые, как наконечники копий, на черном, как смоль, небе. В одну из таких ночей Тегид разбудил меня.

— Ллев… Пойдем со мной.

— Зачем? Куда?

Он не ответил, а просто отошел от лагеря. Поздняя луна поднялась над горизонтом, едва освещая землю. Мы поднялись на высокий холм, и Тегид указал на восток. Я увидел на дальнем хребте огонь, а где-то за ним — еще один. Пока мы смотрели, совсем уж на пределе зрения замерцал третий огонек.

Мы с бардом ждали. Ветер бродил по голой скале, как лесной зверь, издающий тихие невнятные звуки. Через некоторое время зажегся четвертый огонь, словно звезда опустилась на далекий холм. Я смотрел на сигнальные огни и понимал, что враг рядом.

— В моем видении это было, — тихо произнес Тегид, и я снова услышал, как звучал его голос, когда штормовые волны швырнули нашу лодку на скалы. Ветер зарычал как-то особенно неприятно.

— Алан единственный среди Воронов видел Хром Круаха, — сказал Тегид, тщательно подбирая слова.

Сначала я не понял, о чем он говорит.

— Ну да, а теперь Алан мертв, — ответил я в ответ на незаданный вопрос барда.

— Да.

— Значит, я следующий. Ты это имел в виду?

— Это то, чего я опасаюсь.

— Зря опасаешься, — категорически сказал я. — У тебя же было видение, ты должен знать… Мы оба с Аланом видели человека в Желтом. И мы оба боролись со змеем. Алан умер, да. Но я жив.

Указывая на вереницу сигнальных огней на восточном горизонте, он сказал:

— Там конец нашим странствиям.

— Вот и хорошо.

Небо уже окрасилось в жемчужно-серые тона, когда мы спустились с холма к лагерю. Бран проснулся и ждал нас. Мы рассказали ему о сигнальных кострах, и он спокойно отнесся к этой новости.

— С этого момента будем осторожнее, — сказал он. — Надо высылать разведчиков.

— Ты прав, — согласился я. — Так и сделай.

Бран коснулся лба тыльной стороной ладони и отступил. Некоторое время спустя Эмир и Найл покинули лагерь. Я обратил внимание на то, что едут они не по дороге, а по высокой траве рядом с ней. Не так быстро, зато бесшумно.

«Итак, началось», — подумал я.

Я следил за ними до тех пор, пока всадники не исчезли в блеклом рассвете.

— Быстрая Твердая Рука да пребудет с вами, братья! — напутствовал я их. Я произнес это в полный голос, но эхо почти сразу погасло в зарослях вереска. Но что-то в мире изменилось с моими словами. — Быстрая Твердая Рука да хранит нас всех, — поспешно добавил я и вернулся к насущным заботам нового дня.

Глава 30. МЕРТВЫЕ ГОЛОСА

Холмы неохотно расступались перед каменной страной, заросшей колючим можжевельником. Дождь и ветер изрядно утомили нас; туман держался целыми днями, но дорога оставалась все такой же надежной.

С каждым переходом окутанные облаками горы приближались. Мы наблюдали, как высеченные ветром вершины поднимались, пока не заполнили горизонт со всех сторон — гряда за грядой, вершина за вершиной, исчезая в туманной дали. Задумчивые, свирепые и нездоровые, они угрожающе нависали над нами: белые, как осколки раздробленной кости или зубы, сломанные в бою. Вдоль дороги росло достаточно травы, чтобы прокормить лошадей, а лошади кормили нас. Каждые несколько дней мы теряли по животному, но мясо помогало идти вперед. Мы пили из горных ручьев, заглушая боль голода холодной водой.

Приближался Гид, сезон оттепелей. Он нес с собой дожди. Снег на склонах начал таять, осколки льда заваливали ущелья, овраги и скальные каньоны. День и ночь наш слух терзали звуки воды; она плескалась, булькала, неожиданно переливалась через края каменных чаш, устремляясь в низину, теперь уже далеко позади нас. Из глубоких ущелий вставали туманы, там журчали водопады; облака низко нависли над расщелинами, где катились быстрые потоки, издавая грохот, похожий на шум битвы.

Унылая монотонность обнаженных скал, резкий ветер и шум воды постоянно напоминали, что мы находимся на враждебной земле. Чем выше мы поднимались, тем страшнее нам становилось. Это не ветер вопил среди изглоданных скал; это был страх, простой и грубый. Ночью мы лежали и с содроганием прислушивались к завываниям ветра. К рассвету мы чувствовали себя совсем не отдохнувшими, а скорее вымотанными.

Дважды за день возвращались разведчики — один раз в полдень, а потом в сумерках. Вороны ходили в разведку по очереди, по двое, каждый день уходила новая пара. Однажды Гаранау и Эмир вернулись, когда мы решили остановиться на ночь под высоким нависающим утесом.

— За следующим поворотом есть место получше, — сообщил Эмир. — Это недалеко, там укрытие удобнее, если ночью пойдет дождь.

Мы еще не расседлали коней, поэтому не стали отказываться. Гаранау шел впереди и, когда мы прибыли, сказал:

— Вот, здесь будет удобнее. Это лучшее из того, что могут предложить эти голые кости.

Кинан переспросил, обведя рукой разрушенные скалы:

— Ты имеешь в виду эти обломки? Я уже несколько дней не видел ничего целого, все изломано.

Так мы и назвали эти горы — Tor Esgyrnau, Сломанные Кости. Кинан был прав; после того, как горы получили название, они стали казаться немножко менее пугающими. По крайней мере, мы стали смотреть на них с меньшим опасением.

— Это обычное дело, — сказал Тегид, когда я сказал ему об этом пару дней спустя. — Дервидди учат, что назвать — значит победить.

— Тогда займись делом, бард. Найди имя, с помощью которого можно победить Паладира. А я прокричу его с вершины самой высокой горы.

Позже, когда во тьме уже не видно стало окружающих вершин, я застал барда, вглядывающимся во мрак, поглотивший долину позади. Некоторое время я вместе с ним всматривался в темноту, а затем спросил:

— Ты что-нибудь видишь?

— Мне показалось, что я заметил какое-то движение на дороге, — ответил он, все еще всматриваясь назад.

— Где? — заинтересовался я. — Не видно же ничего. Давай я пошлю Воронов, пусть посмотрят.

Однако Тегид отказался.

— Не стоит. Сейчас уже ничего нет, если даже что-то и было. Возможно, какая-то тень.

Он ушел, а я остался, вглядываясь в сумерки, выискивая в темноте хоть какие-то признаки движения. Мы уже довольно высоко поднялись в горы и, хотя дни стали немного теплее, ночи оставались холодными, с заснеженных вершин дул порывистый ветер. Часто поутру на плащах выпадал иней, а дневная талая вода замерзала ночью, делая дорогу скользкой, пока солнце не прогревало камень.

На дрова мы рубили мечами перекрученные стволы можжевельника. Они горели с неприятным запахом, от них шел едкий маслянистый дым, но угли оставались горячими долго после того, как костер догорал.

Мы прошли перевал в первой цепи гор. Позади осталась тусклая земля; мрачная, безлесая, окутанная туманом пустошь, бесцветная и сырая. Вот уж чего не стоило жалеть! В последнее время, после того как Тегид поделился со мной опасениями, что за нами слежка, я часто оглядывался, и однажды даже сумел убедить себя, будто что-то видел, но что именно, сказать не мог. Просто мимолетное движение, то ли клочья тумана, то ли тень от облаков…

На высотах ветер завывал совсем уж противно, впиваясь в тела людей и лошадей ледяными когтями. Иногда удавалось защититься от него нагромождением камней или утесом, иногда дорога сужалась до ширины тропинки. Теперь уже все шли пешком, потому что лошадям ничего не стоило поскользнуться на коварной тропе.

Раз мы все равно шли пешком, на лошадей навьючили дрова, и на ходу они напоминали кучи валежника. Мне хотелось бы двигаться быстрее, но не получалось, хорошо еще, что оставалась дорога, без нее мы бы вообще не смогли подняться так высоко.

Однако мы шли, замерзая, дрожа на ветру, от которого не спасали плащи. Все похудели, и стали как-то тверже. Голод был нашим постоянным спутником. И дело тут было не в невозможности поесть досыта, а в отчаянном стремлении вернуться в Альбион и позволить его прекрасным холмам и долинам исцелить наши опустошенные сердца. Это была taithchwant, тоска по дому.

Но мой-то дом был так далеко, что до него не дойти. Да я и не хотел. Я скорее готов был отказаться от самой жизни, чем от любимой. Голова моего врага должна украсить мой пояс, прежде чем мы повернем к Друим Вран; моя жена снова должна стоять рядом, прежде чем я повернулся лицом к Динас Дуру. Либо моя королева вернется со мной в Альбион, либо я не вернусь туда вообще.

В сумерках, в первую ночь после перевала, мы ощутили перемену в окружающей земле. Но по-настоящему мы столкнулись с этими переменами лишь углубившись в горную страну. Там, где равнинные пустоши представлялись всего лишь унылыми и мрачными, горы угрожали; там, где лес казался труднопроходимым, горы становились непроходимыми по-настоящему. И это была не просто угроза сорваться с узкой дороги и разбиться о камни внизу. Среди вершин жила настороженная злоба, темная сила, которая сочла нас инородным телом и отреагировала соответствующим образом.

На третью ночь мы наконец поняли природу нашего противника. Дневной переход завершился благополучно; мы хорошо продвинулись и нашли подходящее убежище на ночь в глубокой расщелине между двумя вершинами. Каменные стены возвышались над дорогой, она стала неровной, будто ее прорубали сквозь гору мечом; вершины терялись в облаках над нами. Зато они прикрывали нас от ветра; таким образом, место давало долгожданную передышку и было лучшим укрытием, какое только можно было найти в этих голых скалах.

Мы, как всегда, жались к кострам, но в ту ночь, когда ветер достиг своей обычной силы, мы услышали в его завываниях новую, леденящую ноту. Тегид, всегда внимательный к тонким изменениям и оттенкам света и звука, первым уловил это.

— Слушайте! — велел он.

Тихий разговор у костра, прекратился. Мы прислушались, но ничего не услышали, кроме ледяного ветра, рвущегося с обнаженных вершин Tor Esgyrnau.

Я наклонился к барду.

— Что такое ты услышал?

— Я и сейчас слышу, — сказал Тегид, склонив голову набок. — Вот… опять!

— Я слышу только ветер, — отозвался Бран, — и ничего другого.

— А ты и не услышишь ничего, если будешь продолжать болтать! — раздраженно отозвался Бард.

Мы ждали долго. Но звук не повторялся. Поэтому я спросил:

— На что это было похоже?

— На голос, — сказал он, ссутулив плечи. — Мне показалось, что я слышал голос. Вот и все. — То, как он это сказал — кратко и пренебрежительно, — заставило меня продолжать:

— Чей голос?

Он кончиком посоха подтолкнул угли в костер, но ничего не ответил.

— Чей голос, Тегид?

Кинан, Бран и еще несколько человек, сидевших рядом, смотрели на нас с возрастающим интересом. Тегид огляделся вокруг, а затем отвернулся к огню.

— Идет ураган, — сказал он.

— Ответь мне, бард. Чей голос ты услышал?

Он вздохнул и произнес имя, которое я меньше всего ожидал услышать.

— Оллатира, — тихо ответил он. — Мне показалось, что я услышал Оллатира.

— Оллатир? Он мертв уже много лет.

— Я знаю! Вы спрашиваете, чей голос я слышал, — ответил он сердито, — я вам отвечаю. Мне показалось, что я услышал Оллатира, Главного Барда Альбиона, давно умершего.

Отзвук его слов еще висел в воздухе, когда Бран вскочил на ноги.

— Я тоже слышал! Вот, опять! И сейчас тоже! Но это не Оллатир — это Алан Трингад!

Кинан злобно зыркнул на меня.

— Я тоже чувствую здесь что-то сверхъестественное. — Говорил он настороженным шепотом, словно боясь, что его услышат.

Огонь посвистывал к костре, ветер крепчал. Кинан медленно встал, приложив палец к губам.

— Вот… вот опять! — произнес он едва слышно. — Но я слышу не Алана, это… — на его лице отразилось недоумение, — это Кинфарх... мой отец!

Вскоре весь лагерь погрузился в смятение, поскольку многие стали слышать голоса мертвых друзей или родичей. Все, кроме меня. Я по-прежнему слышал лишь завывание ветра, и это меня изрядно нервировало. Ближе к ночи ветер становился сильнее, он с визгом обрушивался на нас с высот. Люди жались к кострам и зажимали уши руками.

А потом у нас отобрали и костры. Ветер взревел между скал особенно остервенело. Пламя костров сорвало. Они погасли. Погрузившись в холодную тьму, наполненную ветром и криками мертвых друзей и близких, воины потянулись за оружием.

— Тегид! — обратился я к барду, пытаясь перекричать ветер. — Это плохо кончится. Надо что-то делать!

— Точно, — поддержал меня Кинан. — В темноте до беды недалеко.

— Что ты советуешь? — раздраженно спросил Тегид. — Не могу же я остановить ветер!

— Нет, но ты можешь сказать воинам в чем тут дело.

Тегид вскочил на ближайший камень и вздел свой посох.

— Aros! Aros illawr! — повелительно выкрикнул он. — Всем стоять на местах! Это не голоса мертвых! Это морок! Не давайте себя обмануть. Мужайтесь!

— Но они же нас зовут! — крикнул кто-то. — Мертвые пришли за нами! Мы обречены!

— Нет! — Я встал на камень рядом с Тегидом. — Слушайте Мудрого Барда: мы все теряли друзей и близких. Мы помним о них, и нам кажется, что это их голоса звучат у нас в ушах. А на самом деле это буря и ничего больше.

— А ты не слышишь их сам? — спросил другой испуганный голос.

— Нет, не слышу. Это лишь ветер, — убежденно ответил я. — Сильный ветер, только и всего. Все сели! Переждем!

Казалось, мои слова успокоили воинов. Они потянулись друг к другу, расселись на камнях, некоторые с оружием наготове, и стали ждать. Буря действительно скоро стихла, с ней ушло и жуткое нападение.

Костры разожгли снова, постепенно расслабились и заснули, думая, что с бедой покончено. Однако мы выдавали желаемое за действительное. Испытания только начинались.

Глава 31. ПРИЗРАК ПЕРЕВАЛА

Не успели мы отдохнуть звуковой атаки, как жуткие голоса раздались снова. Только на этот раз к голосам прилагались и сами мертвецы.

С ледяных высот опустился туман — странный, вязкий туман, струившийся волнами. Серый, как смерть, и холодный, он скользил по обломкам на обочине дороги, словно нащупывая себе путь длинными щупальцами. Часовые заметили это странное явление первыми и подняли тревогу. Правда, пока явной опасности не было.

— Ничего, все правильно, — сказал я Найлу, который начал извиняться за то, что разбудил меня. — Видно, эта ночь вообще не для сна. Что там еще случилось?

— Поднялся туман, господин, — сказал он, выжидающе глядя на меня. — Только он необычный. У меня плохое предчувствие, господин. А я этого не люблю.

Я встал и огляделся. Очень густой туман клубился за пологом света, образованным нашими кострами. Если бы это было живое существо, я бы сказал, что оно неохотно выползает на свет. Чистого пространства оставалось совсем немного, очевидно, туман сдерживало только пламя наших костров. Но то, как он извивался, то становясь тоньше, то уплотняясь, только усиливало ощущение живого существа, и существа недоброго.

— Оно за нами наблюдает, — прошептал Найл.

Не только он чувствовал подобное. Очень скоро странный туман начал порождать нечеткие фигуры. Они ненадолго выпячивались из сплошной облачной стены и тут же растворялись в ней. Люди вглядывались и вдруг начинали узнавать что-то знакомое: руки, ноги, головы, лица с пустыми глазами.

Даже лошадям этот туман не нравился. Они ржали, рвались с привязей и наконец подняли такой переполох, что я приказал завязать им глаза и подвести поближе к костру. Это им тоже не понравилось, но постепенно они успокоились.

Наши опасения оказались более стойкими. Я приказал людям взять оружие и встать щит к щиту. Привычная тяжесть щитов и копий придавала уверенности, а близость собратьев по мечу позволяла сосредоточиться на более внимательном наблюдении за продолжением призрачного представления.

Бестелесные головы произносили безмолвные слова; отрубленные руки жестикулировали, ноги пытались ходить, а другие части тела объединялись в совершенно фантастических сочетаниях. Цепкие руки тянулись вперед, манили нас, чтобы в следующий миг превратиться в беззубые рты. Я увидел огромный глаз без век, трансформировавшийся в улыбающиеся губы, а затем растворившийся без следа в туманной плотности.

— Clanna na cú! — рыкнул Кинан себе под нос.

Тегид, стоявший рядом, прошептал:

— Оно давно спало, и вот теперь просыпается. Древнее зло этой земли пробудилось, и его приспешники рыщут вокруг.

Кинан повернулся к нам, и стало видно, что, несмотря на холод, он вспотел.

— Что могло его разбудить?

— Может быть, Паладир? — предположил я. — Вдруг он сотворил какую-то мерзость и разбудил эту злую силу, чем бы она ни была?

— Это возможно, — согласился Тегид. — Но мы имеем дело с чем-то куда более мощным, чем Паладир — разве что нужно было только его появление. Не знаю. Но чувствую, как оно пытается пробраться сюда. — Он прижал руки к груди. — Это зло чистое, изначальное. Паладир не способен на такую ненависть и злобу. — Он подумал и добавил: — Это больше похоже на… — продолжать он не решился.

Призрачные формы на миг застыли, словно ждали продолжения, но потом опять принялись перетекать друг в друга. Наблюдая за этим безмолвным, изменчивым танцем жути, я вспомнил войско Демонов лорда Нудда в битве при Дун-на-Порте в Финдаргаде.

— Лорд Нудд, — сказал я вслух. — Принц Уфферна и Аннуна.

— Это ты легенду о Ладде и Нудде вспомнил? — спросил Кинан.

При упоминании имен я начал ощущать почти гипнотический эффект. Какая бы враждебная сила ни вдохновляла туман, она как-то влияла на нас. Меня тянуло туда, в туман, уговаривало, манило. Мой дух хотел присоединиться к этому множеству туманных форм.

Приди ко мне, — казалось, говорил туман. — Обними меня и позволь мне утешить тебя. Твоя борьба окончена; твоя цель достигнута. Конец сладок. О, твое освобождение близко!

Коварство призыва разительно подействовало на усталых измотанных воинов. Они долго шли по враждебной земле, ничего удивительного, что некоторые из них начали слабеть. Пораженный, я смотрел, как молодой воин вдруг бросил свой щит и, шатаясь, сделал несколько шагов вперед. Я приказал его товарищам вернуть одержимого. Они схватили его и потащили обратно. В это время еще один воин, я вспомнил, что его звали Каделл, закричал, бросил оружие и кинулся в туман. Теперь уже и без моей команды те, кто был ближе к нему, схватили его за руки и удержали.

Но Каделл сопротивлялся. Он уперся ногами в камень, стряхнул с себя руки, державшие его, и собрался бежать дальше, прямо в объятия тумана. Но воин, стоявший у него на дороге, ловко сбил его с ног древком копья. Сородичи набросились на него и оттащили обратно, за линию костров. Каделл не унимался. В него словно вселилась неведомая сила, позволившая ему разбросать тех, кто его держал. Он страшно вскрикнул не своим голосом, повернулся и снова побрел к туману.

Я позвал Брана и бросился за Каделлом. Он уже достиг кромки тумана, и тот, казалось, заключил его в объятья, обвивая запястья и ноги. Я положил руку на плечо воина и сам ощутил холодное дыхание, идущее из тумана — это было похоже на прикосновение к влажному камню.

Каделл, почувствовав мое прикосновение, извернулся, выбросив вперед руку. Его локоть очень неудачно попал мне в подбородок, и меня отшвырнуло назад, причем, с такой силой, что я успел подумать, не оторвалась ли у меня голова. Я упал на колени, перед глазами плавали черные звезды.

Помотав головой, мне удалось встать. Каделл снова шагнул в туман. Я не пытался развернуть его, слишком поздно. Я просто стукнул его серебряной рукой по затылку. Воин вскрикнул и упал, как срубленное дерево, ударился о землю и остался лежать неподвижно.

Опасаясь, что убил его, я наклонился над Каделлом и прижал кончики пальцев к его горлу. В тот момент, когда я коснулся тела, оно дернулось и начало дрожать — все, с головы до ног, — словно он танцевал во сне. Глаза распахнулись, а рот широко открылся; когтистые пальцы вцепились мне в горло. Пришлось еще раз ударить его серебряной рукой по голове. Он содрогнулся, и издал странный булькающий хрип. Он резко выдохнул, словно я ударил его под дых, а вместе с дыханием у него изо рта вылетела какая-то тень. Отлетая, она коснулась меня, и я почувствовал тошнотворный, скользкий холод и ноющую, пронзительную пустоту — как будто она несла в себе всё одиночество и все несчастья мира. Мимолетное прикосновение одарило меня бессмысленной мукой существа, способного чувствовать боль, но не понимающего ее причины. Если бы прикосновение длилось дольше, сердце у меня разорвалось бы от великой пустоты.

Меня схватили и вздернули на ноги. Ощущение отчаяния исчезло так же быстро, как и возникло.

— Это я, — успокоил я тех, кто бросился мне на помощь, и посмотрел на тело передо мной. К моему удивлению, Каделл открыл глаза и сел. Воины поспешили отвести нас обоих обратно внутрь круга света от костров. Однако не успел я сесть рядом с Тегидом и Кинаном, как жуткий голос зазвучал во мне снова:

Приди ко мне. О, приди, отбрось заботы. Позволь мне обнять тебя и утешить. Позволь мне освободить тебя от твоей боли. Приди ко мне... приди ко мне...

— Стоять! — закричал я людям. — Не слушайте!

— Оно становится сильнее, — сказал Тегид, оглядываясь по сторонам. — Мы сами питаем его своим страхом и теряем волю к сопротивлению. — Он встал и обратился ко мне: — Может быть, есть способ... Нужна твоя помощь!

— Кинан, Бран, следите за порядком, — приказал я, поспешно следуя за бардом. — Что бы ни случилось, держитесь.

Стволики кустарника не подошли Тегиду, зато древки наших копий изготавливались из ясеня. Я быстро срезал наконечники с трех копий и дал мне держать их, пока он натирал бесполезные шесты пеплом из своего мешочка. Это был пепел науглан, Священной Девятки, как он это называл.

— Вот, — сказал он, закончив. — Теперь посмотрим, выдержат ли они.

Деревянные древки не хотели стоять на мощеной камнем дороге.

— Зачем ты приказал срезать наконечники? — пожаловался я. — Мы бы легко вогнали их в дорогу.

— Этот обряд не терпит металла, — ответил бард. — Даже золота.

Однако в конце концов нам удалось вставить три древка копий в трещины: одно — вертикально, два — наклонно, так, что они образовывали как бы форму наконечника стрелы — gogyrven. Собрав горящие угли на щит, мы сложили по небольшой кучке углей вокруг каждого древка. Полой своего плаща Тегид быстро раздул угли в пламя; оно принялось лизать тонкие шесты.

Держа посох обеими руками над головой, бард начал быстро ходить вокруг горящих остатков копий посолонь. Я слышал, как он что-то бормотал себе под нос на Тайном Наречии.

— Скорее, Тегид!

Завершив третий круг, бард остановился, посмотрел на пылающий gogyrven и звучно произнес:

— Dуlasair! Dуdair! Bladhm dу!

Слова Тайного Языка эхом разносились по всему перевалу. Воздев посох, Тегид начал произносить слова обряда освящения.

Податель жизни! Ты, чье имя живо для тех, кто его слышит, Услышь меня! С Тобой говорю я — Тегид Татал ап Талариант, Главный Бард Альбиона. Я прошел солнечным кругом; Услышь мою мольбу. Земля и небо, скалы и ветер, будьте свидетелями! Сила Быстрой Твердой Руки Дает мне право! Мой враг — Bwgan Bwlch! Надели меня властью огня, Да устрашится он! Надели меня силой грома, Надели меня властью гнева В борьбе с ним! Вооружи меня властью Небес В борьбе с ним! Надели меня властью земли В борьбе с ним! Надели меня властью миров В борьбе с ним! Как лебедь плывет по озеру, Как скачет конь по равнине, Как топает бык по лугу, Как топчет вепрь лесную чащу, Как бегут олени и лани, Как топчет землю все, что способно ходить, Так я топчу и подчиняю его! Оборони меня от его зла! Во имя Тайного, Во имя Живого, Во имя Всеведущего, Во имя Единого Истинного Слова, Останови Bwgan Bwlch! И да пребудет Твое решение вовеки, Покуда живут на земле люди, Покуда дышат Твоим именем.

С этими словами Главный Бард громко стукнул посохом о камни. Потом он повернулся ко мне и устало произнес:

— Ну вот, сделано. Будем надеяться, что этого хватит.

Извивающийся туман разом вздрогнул и начал втягиваться внутрь себя, словно сжимаясь под градом ударов; он напомнил мне зверя, боящегося огня, но не желающего упускать добычу. По его бурлящей пелене во все стороны разбегались волны изменений.

Вернувшись к воинам, я поднял копье и громко воззвал:

— Во имя Тайного, во имя Живого, во имя Всеведущего, во имя Единого Истинного Слова, приказываю Призраку Перевала покинуть это место!

Бран рядом со мной ясным, сильным голосом подхватил приказ. Вскоре к нам присоединились голоса других людей. Они повторяли заклинание, а туман бурлил вокруг нас, словно мерзкая пена. Мы выкрикивали слова, и в тумане рождались странные фигуры. Они появлялись и исчезали так быстро, что я не успевал понять, кем они были.

Мельтешение замедлилось. Прямо перед собой я увидел безглазое свиное рыло с козлиными ушами; видение почти сразу перетекло в пятиголового кота, а затем на его месте возникла огромная пасть. Она открывалась и закрывалась, обнажая на месте языка огромную раздутую жабу. Пара тощих бычьих ног возникла и превратилась в свернувшуюся спиралью змею, а затем распалась на кучу разбегающихся тараканов.

Напоследок, быстро сменяя друг друга, промелькнула лошадиная голова на теле младенца; вытянулась в пару тонких лап, похожих на ноги аиста, перетекших в лапы огромной крысы. Ее брюхо раздулось и треснуло, из него посыпались слепые ящерицы, они успели отложить яйца, но из них вылупились только две ведьминские головы с отвисшими челюстями…

— Громче! — призвал я, воодушевленный тем, что наше пение, похоже, имело какой-то эффект. — Освящайте землю! Громче!

Воины запели громче. Они с радостью возвысили голоса, утомленные долгим унылым молчанием Тир Афлан. Их голоса неслись по отвесным каменным стенам, достигая ледяных высот. И мне уже казалось, что сила наших голосов способна и в самом деле изгнать злого духа этих мест.

С туманной стеной мгновенно произошла ужасная метаморфоза. Причудливые формы слились воедино в фантастическом потоке стремительно меняющихся форм, мелькавших так быстро, что уловить что-то определенное было совершенно невозможно.

Сильный голос Тегида перекрывал остальные. Он пел обряд освящения. Наши голоса звучали фоном для его заклинания, и песнь взлетала вверх, сильная и громкая, и каждый звук заставлял призрак становиться меньше.

Мы пели:

Надели меня властью огня, Да устрашится он! Надели меня силой грома, Надели меня властью гнева В борьбе с ним! Вооружи меня властью Небес В борьбе с ним! Надели меня властью земли В борьбе с ним! Надели меня властью миров В борьбе с ним!

Песнь барда вонзилась в гнусный дух, как удар пылающего копья, сверкающий gogyrven песни. И туман начал исчезать, он рассеивался у нас на глазах.

Как лебедь плывет по озеру, Как скачет конь по равнине, Как топает бык по лугу, Как топчет вепрь лесную чащу, Как бегут олени и лани, Как топчет землю все, что способно ходить, Так я топчу и подчиняю его! Оборони меня от его зла!

В самый последний момент Призрак предстал в виде огромного неповоротливого существа, зверя с огромной волосатой тушей медведицы, задними ногами как у быка, а передними — как у орла. Еще был хвост — длинный, голый, безволосый крысиный хвост, и только голова оставалась пугающе человеческой — с плоскими чертами; большегубая; с огромными висячими ушами; круглыми вытаращенными глазами и толстым высунутым языком.

Во имя Тайного, Во имя Живого, Во имя Всеведущего, Во имя Единого Истинного Слова, Останови Bwgan Bwlch! И да пребудет Твое решение вовеки, Покуда живут на земле люди, Покуда дышат Твоим именем.

Призрак становился все прозрачнее, а потом и вовсе исчез. Горный перевал огласился громкими возгласами воинов, отправивших свою песнь в небо, вдруг засиявшее яркими звездами.

— Мы сделали это! — воскликнул Кинан, радостно хлопая по спине каждого, кто подворачивался ему под руку. — Мы прогнали Призрак Перевала!

— Молодцы, парни! — крикнул Бран. — Отличная работа!

Мы все так увлеклись восхвалением друг друга, что поначалу не услышали тонкий вопль, доносившийся откуда-то с вершин. Но Тегид услышал.

— А ну, тихо! — крикнул он. — Слушайте!

— Замолчите! — поддержал его Кинан. — Слушайте Барда!

Когда ликование стихло, я услышал скорбный визг, похожий на крик огромной хищной птицы. Он пришел издалека и быстро удалялся. Нечистый дух покинул мир людей. Я посмотрел на Тегида.

— Бард?

— Да, это Bwgan Bwlch, Призрак Перевала, — с удовлетворением кивнул Тегид. — Он ищет новый дом среди этих вершин. Если не найдет до восхода солнца, умрет. — Он воздел руки и воскликнул: — В Тир Афлан приходит новый день!

Все головы повернулись единым движением. На востоке всходило солнце. Мы смотрели, как оно медленно поднимается из-за гор, тянулись к нему, как люди, слишком долго лишенные его света. Вскоре солнечный луч коснулся ущелья и затопил его, разгоняя прячущиеся по углам тени. Скалы приобрели золотистый цвет; вершины сияли, словно драгоценные камни.

— Этот злой дух больше не вернется сюда, — сказал Бард. — Теперь эта земля очищена и возвращена людям.

— То есть мы и в самом деле победили! — воскликнул Бран.

Всех радовал приход нового дня, особенно если учесть, что он сильно отличался от предыдущих. Но я чувствовал, что здешняя земля слишком долго пребывала в меланхолическом отчаянии, и оно пока никуда не делось.

Мы смогли очистить один горный перевал, но оставалось множество других. От них в образовавшуюся брешь хлынула волна горя. Простым обрядом освящения здесь не обойдешься. Для искупления Тир Афлана потребуется нечто большее, чем песнь, какой бы силой она не обладала.

Мы свернули лагерь и двинулись дальше. Вскоре темные тучи закрыли солнце. День, так ярко начинавшийся, снова погрузился во мрак — мрак, ставший еще более ощутимым после славного рассвета, свидетелями которого мы были. Я ощущал это — мы все ощущали — как рану в груди, дыру, через которую душа вытекала, как кровь.

Пять дней, две съеденных лошади и три горных перевала спустя мы стояли, кутаясь в рваные плащи, тупо разглядывая странную темную пелену облаков, нависшую над широкой чашей долины.

— Не похоже на облака, — заметил я.

— Это дым, — ответил Тегид. — Дым, пыль и страх.

Глава 32. ВСТРЕЧИ

Я смотрел на долину. Дорога выглядела узким шрамом, вьющимся по склону горы. Дальше она пропадала в дыму и в пыли. Раз дым, значит, человеческое жилье. Видимо, конец нашего путешествия близок. Страха я не чувствовал совсем.

— Почему ты помянул страх? — спросил Кинан у Тегида.

— Посмотри, как он поднимается в облаках дыма и пыли, — ответил бард, протягивая руки. — Посмотри, как он бросает тень на эту несчастную землю. Нас ждет великое горе и великий страх. — Тегид опустил руки и произнес упавшим голосом: — Наши поиски закончились.

— Гэвин здесь?

— А Танвен? — спросил Кинан с жадным нетерпением. — Mo anam, братья! Тогда чего мы ждем? Вперед! Освободим наших женщин. — Он недоуменно посмотрел на нас. — Разве что-то может нам помешать?

Если бы решал Кинан, мы бы тут же издали боевой клич и кинулись на штурм долины. Но с нами был еще и хладнокровный Бран.

— Паладир наверняка нас ждет, — сказал он, вспоминая сигнальные огни на вершинах. — Скорее всего, он знает о наших силах, а вот мы ничего не знаем о нем. Неплохо бы понаблюдать, прежде чем бросаться в битву.

— Идем, — сказал я ему. — Разведаем, что здесь и как.

— Я тоже пойду, — быстро сказал Кинан.

Серебряной рукой я придержал его.

— Постой, брат. Пойдем мы с Браном, а ты готовь отряд и жди нас.

— Мою жену тоже похитили, — прорычал он. — Или ты забыл?

— Нет, не забыл. Но кто-то должен подготовить людей, — ответил я, — и возглавить их на тот случай, если мы не вернемся. — Кинан нахмурился, но я видел, что он уже согласен. — Мы постараемся вернуться быстро, как только разузнаем то, что нам нужно.

Кинан смягчился.

— Ладно. Идите. Когда вернетесь, мы будем готовы.

Бран подвел лошадей, мы сели в седла, но тут Тегид взял за повод мою лошадь.

— Ты спрашивал, что могло пробудить древнее зло Грязной Земли, — сказал он.

— И что, у тебя есть ответ?

— Нет, сейчас нет, — признал он, — ответ там. — Бард указал на затянутую дымом долину.

–Тогда я пойду и наконец выясню, что здесь к чему, — сказал я.

Мы с Браном спускались. Дорогу впервые с тех пор, как мы на нее вступили, заваливали крупные каменные обломки. Мы предполагали добраться до края дымовой завесы, оставить там лошадей, а дальше идти пешком.

Ехали с опаской. Бран держал копье наготове, а я то и дело касался рукояти меча. Но пока тишину нарушал лишь топот копыт наших лошадей. Впереди, как грязная морская зыбь, колыхался дым. Мы шли вниз и вниз, и все ближе подходили к дымному морю. Уже довольно скоро пришлось спешиться, увести лошадей с дороги и привязать за скалой. Низкорослая трава на некоторое время займет их.

Войдя в дым, мы почти ослепли. Глаза жгло, но мы старались не отвлекаться, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы прислушаться. Мы слишком много прошли по Грязным землям, чтобы позволить какой-нибудь оплошности сделать нашу затею напрасной.

Мы перескакивали с камня на камень и то и дело замирали, выжидая. Через некоторое время я начал слышать звуки, похожие на удары большого барабана. Я даже подумал, что с таким звуком может биться сердце этой земли. Ритмичный грохот отдавался в глубине желудка. Бран тоже слышал.

— Что это такое? — спросил он, когда мы в очередной раз остановились.

— Это там, в долине. — Я заметил, что чем ниже мы спускались, тем реже становился дым. — Дойдем до вон того валуна, и посмотрим. Что-нибудь да увидим с него.

Тропа извивалась, но неуклонно вела вниз. Гудение и барабанный бой становились громче. Через некоторое время мы добрались до высокого обломка скалы и решили осмотреться.

Облако дыма плавало над нами словно темный потолок. А внизу нашим глазам предстала картина разрушения: вся чаша широкой долины представляла собой обширный котлован, заполненный кучами разбитых камней. Множество ям в красноватой земле напоминали раны от меча на нездоровом теле.

Клубы зловонного дыма поднимались из множества шахт и дыр, дымили горящие шлаковые отвалы. К зловонному дыму примешивался не менее вонючий запах человеческих экскрементов, с оттенками гниющего мяса и гнилой воды. Едва вдохнув здешние ароматы, мы оба схватились за горло.

Тысячи мужчин и женщин рылись в отвалах, ползали по траншеям, напоминая муравьиную суету большого муравейника. Люди почти утратили человеческий облик, скорее их можно было принять за каких-то упорных насекомых. Полуобнаженные, покрытые пылью, грязью и копотью, несчастные тащили на спинах тяжелые корзины, взбирались по шатким лестницам, цепляясь за веревки. Они тяжко трудились, поднимая кожаные мешки и плетеные корзины с землей, и куда-то оттаскивая их. Убогая долина просто кипела от этого странного труда, и заодно производила ужасный шум.

Мы таращили глаза, не в силах охватить умом масштабов здешнего бедствия. Меня тошнило.

— Личинки, — пробормотал Бран себе под нос, — они питаются гнильем.

Когда-то через центр долины протекал ручей. Теперь его перекрыли плотиной, вода образовала узкое озеро; по поверхности плавала грязная пена. За плотиной торчала огромная труба, извергающая столб коричневого дыма. Именно он и образовывал дымный полог, накрывший долину.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: передо мной карьер. Роль проходческих машин и автопогрузчиков выполняли люди: закопченные, загаженные и перепачканные мужчины, женщины и дети.

— Вот это да! — прошептал я сам себе.

— Как думаешь, они железо добывают? — спросил Бран.

— Наверное. Надо поближе посмотреть.

Мы продолжили путь вниз. Дорога огибала горный отрог. В одном месте слева по каменной стене сочилась вода, она собиралась в желтую лужу и дальше лилась ручьем. Он проделал себе русло, я проследил за ним и только благодаря этому заметил то, что заставило меня замереть на месте.

Бран тут же перехватил копье поудобнее и завертел головой в поисках опасности. Ничего не обнаружив, он вопросительно посмотрел на меня. Я указал на грязную колею у ног. Вождь Воронов долго всматривался, но так и не смог понять, что я имел в виду.

— Не представляю, что могло оставить такие следы… — он развел руками.

— А я представляю. — Кровь пульсировала в висках, у меня кружилась голова и меня подташнивало. — Это колея.

Бран встал на колени и провел пальцами по замысловатому следу в грязи.

— Никогда не видел такой колеи, — растерянно произнес он.

— Это след… — я не успел ничего ему объяснить, потому что услышал странно знакомый рокот.

— Скорее! Уходим с дороги!

Бран тоже услышал звук, но не пошевелился. Он нахмурился, склонив голову набок и слушал, не подозревая об опасности. Схватив Вождя Воронов за руку, я дернул его в сторону.

— Не стой! Нас не должны увидеть!

Мы перебежали дорогу и бросились вниз по склону. Мгновение спустя я увидел желтую полосу и тусклый блеск темного стекла, когда машина стремительно пронеслась прямо над нашими головами. У ручья машина притормозила, поскрежетала переключением передач, двигатель взревел, машина грузно перевалилась через ручей и поехала дальше.

Мы лежали, уткнувшись лицами в землю. Когда звук двигателя затих вдали, Бран поднял голову и вопросительно посмотрел на меня.

— Ну, это такая повозка, — объяснил я. — Она из моего мира. Это от нее колея.

— Это ужасное зло, — решил он.

— Верно. И ему здесь не место, — ответил я, поднимаясь. — Идем. Оно вернется, надо успеть посмотреть.

Мы снова выбрались на дорогу и поспешили дальше. Бран продолжал оглядываться: не видно ли еще каких диковин. Но дорога оставалась пустой, и я не видел внизу никаких движущихся крупных предметов.

Автомобиль меня мало того, что обеспокоил, он меня шокировал. Но времени обдумывать последствия его появления здесь просто не было. Сейчас важно выяснить, какими силами располагает противник. Мы перебегали от одной кучи шлака к другой, и в итоге спустились в долину незамеченными.

Начался дождь. Он оставил на мне черные пятна. Те, кто работал внизу, не обратили на дождь никакого внимания. Красная пыль немедленно превратилась в красную грязь, а вся долина — в огромную трясину. Однако рабочие продолжали делать свое дело.

Мы с Браном спрятались под нависающим выступом и стали наблюдать. Прежде всего меня поразило присутствие чужаков. Их здесь было немало прежде всего среди шахтеров. Труд их иначе как рабским не назовешь. Только вот я не видел никого, кто бы принуждал их работать. Ни надсмотрщиков, ни охраны. На первый взгляд, никто не руководил этими масштабными работами. Люди барахтались в грязи по собственной инициативе. Бедные, невежественные скоты, подумал я и задался вопросом, кто обратил их в рабство.

На дальнем конце долины через болото была переброшена гать из бревен. Я смотрел, как люди выбирались из штолен и брели, спотыкаясь, по гати к плотине. Дальше они скрывались за поворотом, но очевидно, их целью была дымящая труба или что-то возле нее.

Я подумал, что их может никто не заставлять. Ведь может же у них быть некая цель, от которой очень много зависит… Возможно, они сами заинтересованы в том, чтобы в таких нечеловеческих условиях работать вьючными животными. Например, они могут оказаться в плену собственной жадности.

— Над взглянуть, что там за плотиной, — сказал я Брану. Мы начали осторожно обходить шлаковую кучу. Не успели мы пройти и дюжины шагов, как лицом к лицу столкнулись с двумя грязными до удивления людьми, копавшими трясину грубыми деревянными лопатами. Они взглянули на нас тусклыми глазами, и я решил, что сейчас они поднимут крик, но они продолжили свою работу, даже не оглядываясь на нас. Так что мы просто прошли мимо.

Такая же картина ждала нас в других местах. Рабочих было слишком много, не было ни малейшей возможности пробраться среди них незамеченными, но в этом, как оказалось, не было необходимости. На нас никто не обращал внимания, а если и обращали, то, похоже, наш вид их не волновал. Ни страха, ни интереса они не выказывали. Можно сказать, что они с головой ушли в работу.

— Странно, — заключил Бран, качая головой. — Я бы даже с животными не стал так обращаться.

Мы без препятствий дошли до плотины и пошли верхней тропой, чтобы видеть происходящее внизу. Труба, из которой валил дым, относилась к целому комплексу неопрятных сооружений. Оттуда отчетливо слышался непрерывный глухой рокот какой-то тяжелой техники. В главное здание входила бесконечная вереница шахтеров, нагруженных мешками и корзинами; выходили они с другого конца уже пустыми.

Настроение у меня испортилось вконец. До этого еще оставалась какая-то неуверенность, но теперь все сомнения отпали: здесь работала тяжелая техника. Ни следа Паладира, ни следа воинов или какой-то другой охраны, нет зданий, где можно было бы держать заложников. Фабрика для этой цели явно не подходила.

— Здесь нет ни Гэвин, ни Танвен, — сказал я Брану. — Возвращаемся в лагерь. — Я посмотрел на Брана и понял, что он хотел бы получить разъяснения тому, что видел. — Ничего особенного. Пришельцы грабят Тир Афлан. Расскажем остальным, что видели, и подумаем, что делать дальше. Времени терять нельзя.

Мы с Браном направились в обратный путь. Почти на границе дымного моря я услышал ненавистный гул возвращающейся машины. Пришлось переждать за большой скалой, пока эта дрянь проедет.

Шум мотора становился все ближе, водитель переключил передачу на повороте. Шины хлюпали по мокрому камню в нескольких шагах от того места, где мы прятались. Звук постепенно стихал по мере того, как машина въезжала в долину. Для надежности мы дождались, пока она уедет подальше, вышли на дорогу, забрали лошадей и остановились передохнуть. Долина расстилалась под нами, тускло-красная под угрюмым дождем, словно рана, сочащаяся кровью.

Бран сел в седло.

— Оставим эту cwm gwaed, — мрачно сказал Ворон. — Меня от нее тошнит.

— Cwm gwaed, — пробормотал я, — «Кровавая долина». Название подходящее. Быть по сему. — Бран не ответил, он просто повернул лошадь и больше не оглядывался.

Уже возле самого лагеря, нас встретили два встревоженных воина, Оуин и Родри.

— Приближается отряд! — доложил Оуин.

— Кинан и Гаранау пошли им навстречу, — добавил Родри.

Я спрыгнул с седла, осматриваясь.

— Где Тегид?

— Пандервидд наблюдает с дороги, — сказал Оуин. — Он наказал привести тебя, как только ты вернешься. Идем, я провожу.

Родри увел наших лошадей, а Оуин повел нас к смотровой площадке, откуда была видна дорога на перевал. Там были Тегид и Ската. Они наблюдали за группой всадников вдалеке.

Когда мы подошли, Бард повернул голову.

— Кто это? — спросил я. — Ты уже знаешь?

— Сам смотри.

Я вгляделся и смог различить отдельных всадников, двое из них были меньше и тоньше остальных. Сначала мне показалось, что один из них носит белую шляпу или какой-то другой белый головной убор. Но при ближайшем рассмотрении белая шляпа оказалась седой шевелюрой. Мужчина поднял лицо, и солнце сверкнуло в линзах его очков.

— Неттлс! — закричал я и побежал навстречу.

Глава 33. ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРАННИКА

Профессор Нетлтон увидел, что я бегу к нему, и пришпорил лошадь. Судя по лицу, путешествие далось ему нелегко, и меня он встретил с улыбкой облегчения. Я выдернул его из седла и стиснул в объятиях.

— Крапива! Крапива! — восклицал я, не переставая, — как тебя сюда занесло? Откуда ты узнал, где нас искать?

Старик высвободился и с усмешкой похлопал меня по руке.

— Король Калбха отправил со мной трех воинов, а Гвион показывал дорогу.

Я впервые посмотрел на остальных. Рядом с Кинаном и Гаранау шли трое незнакомых воинов, каждый из них вел вьючную лошадь, груженую провизией, а на четвертой лошади ехал мабиноги Тегида, Гвион Бах.

— Как же вы нас нашли? — спросил я, удивлённо качая головой. — Ты здесь! Глазам не верю!

— Тоже мне, задача! — беспечно ответил профессор. — Плыви себе на восток, и все. Оказавшись на берегу, мы пошли по вашим следам… — он махнул рукой в сторону молодого мабиноги. — У этого юноши настоящий дар. Без его помощи мы бы точно потерялись.

— Это правда, Гвион? Ты шел по нашему следу? — обернулся я к парню.

— Так, лорд Лью.

— Так тому и быть! Главное, что вы нас нашли. Остальное потом. Все-таки вы устали в дороге. Отдохните, потом поделитесь новостями. Но я очень хотел бы знать, что привело вас сюда.

Оживленно беседуя, мы вернулись в лагерь. Еще издалека я крикнул:

— Смотрите! Странник вернулся.

Ската и Тегид с удивлением приветствовали путников. Вокруг собрались воины. Они славили прибывших и с вожделением поглядывали на лошадей, груженых провизией.

— Гвион шел по нашим следам, — сказал я Тегиду, обнимая парня.

Мабиноги приосанился, весьма довольный собой.

— Там, где вы шли, — ответил он, — остался световой след. Днем и ночью мы просто следовали за Aryant Ol. Сияющий Путь привел нас к тебе.

— Молодец, парень, — сказал Тегид. — Потом расскажешь поподробнее. — Глядя на остальных, он сказал: — Вы проделали нелегкий путь. Должно быть, вас вела необходимость. Но вот какая?

Гвион и воины посмотрели на Неттлса, и тот ответил:

— Это мое решение, пандервидд. Лорд Калбха сказал, что вы ушли в Тир Афлан. Я боялся опоздать. — Он помолчал, уставив на меня свои блестящие очки. — Все дело в Уэстоне и его людях, — сказал он, облизывая губы. Видимо, он давно хотел поделиться со мной этой вестью. — Им удалось создать настоящие врата из нашего мира сюда. Они даже научились перемещать технику через врата и начали разрабатывать здешние земли — алмазы ищут или еще что-то такое же ценное на их взгляд.

— Нет, никаких алмазов, — поправил я. — Думаю, они добывают какой-то драгоценный металл. — Я быстро рассказал о трубе и оборудовании для выплавления металла из руды. Затем я рассказал, обращаясь в основном к Тегиду и остальным, о том, что мы с Браном видели в долине.

Нетлтон слушал и болезненно морщился. Когда я закончил, он сказал:

— Да, все еще хуже, чем я думал. Я ведь понятия не имел… — Он замолчал, прикидывая масштабы катастрофы.

— Пойдем, — сказал я, думая облегчить ему задачу. — Отдохни, потом поговорим.

Но он взял меня за руку, словно пытаясь удержать.

— Еще кое-что, Лью. Сион Хай жив.

Я недоуменно посмотрел на него.

— Как это может быть?

— Саймон жив, Льюис, — сказал он, подчеркнуто пользуясь прежними именами. — Он работает вместе с Уэстоном. Собственно, они были связаны с самого начала.

Когда он произнес эти слова, у меня словно пелена с глаз спала. Конечно, именно Сион Хай, а не Паладир, стоит за похищением Гэвин. Паладир, возможно, и поучаствовал в этом деле, но главным был Сион Хай. Это его ядовитое предательство действовало в этом мире.

— Лью? — профессор внимательно смотрел на меня. — Ты слышал, что я сказал?

— Слышал, — глухо ответил я. — Сион Хай жив. Что же, это многое объясняет.

— После того, как они познакомились, — продолжил профессор, — Уэстон предоставил Саймону информацию в обмен на финансирование, организованное через отца Саймона. Саймон хотел стать главным королем, он даже хвастался этим. Но ты ему помешал. То есть ты преуспел там, где он потерпел неудачу, — подчеркнул Неттлс. — Не думаю, что он тебе это простит.

— Нет, — задумчиво ответил я. — Не простит.

Я отошел от него и, повысив голос, обратился к воинам.

— Выгружайте провизию и готовьте приветственный пир. А потом займитесь своим оружием. Сегодня мы расслабимся, а завтра встретим врага. — Когда воины разошлись по делам, я призвал Кинана, Брана и Скату и сказал:

— Проведем совет и составим план битвы.

К тому времени, как мы закончили, наступила ночь; звезды сияли в черном небе. Пир наступил и прошел, порадовав воинов хлебом, солониной и пивом. Той ночью, пока отряд спал, я ходил по лагерю, размышляя о том, что сказал профессор.

Саймон, тяжело раненный копьем Брана, выпал через порог, и его спасли люди Уэстона. Доставили в больницу, где он долго выздоравливал.

— Сразу после того, как его выписали, — объяснил Неттлс, когда мы разговаривали, — Саймон исчез. И вскоре после этого развернул здесь серьезную деятельность.

— Как ты узнал?

— Следил за всей операцией. Кроме того, мне помогли. — Он наклонился вперед. — Ты помнишь Сюзанну?

При упоминании этого имени в памяти мелькнуло лицо: молодая женщина, неплохо думающая, смелая, готовая к любому вызову. Да, я помнил ее.

— Сюзанна стала для меня настоящей находкой, — сообщил Неттлс. — Я ей все рассказал. По-другому не получалось. — Он посерьезнел, задумался, а потом сказал: — Именно после того, как Саймон снова исчез, я стал замечать знаки. Я знал, что нужно что-то предпринять. Уж больно велик ущерб.

— Подожди. Какой ущерб?

— Ущерб проявленному миру, нашему миру. — Он взглянул на меня. — Видишь ли, — он не сразу нашел подходящее слово, — можно наблюдать аномалии. Они случаются практически ежедневно. Узел Вечности развязывается. Это отзывается в проявленном мире; есть такой эффект… — Глаза профессора за круглыми очками смотрели на меня умоляюще, он очень хотел, чтобы я понял.

— И тогда ты решил вернуться, — предположил я.

— Да, и когда Калбха рассказал, что Гэвин похитили и увезли в Грязную Землю, я испугался, что опоздал. — Голос профессора Нетлтона стал суровым. — Их нужно остановить, Лью. Они задействовали силы, которых не понимают. Если их деятельность продолжится, они уничтожат буквально все. Ты не можешь представить…

Вот об этом я и думал, вышагивая по безмолвному лагерю среди ночного холода. Конец был близок, я чувствовал, что он приближается, неумолимый, как рассвет. Завтра я встречусь со своим врагом и, если на то будет воля Быстрой Твердой Руки, одолею его. Или умру.

Долина открылась нам в том виде, в котором мы с Браном ее покинули, — красная рана на теле земли. Дым висел над ней, как закопченный потолок, заслоняя слабый солнечный свет. На мгновение я представил, как свет настоящего солнца пробивает этот смог и выжигает всю грязь, порожденную жадностью. Нет, одному только солнечному свету здесь не справиться.

Заполненное нечистотами озеро, смертельно неподвижное под пеленой дыма, напоминало потускневшее зеркало. Вонь от него и от израненной земли резала легкие и щипала глаза. К этому надо привыкнуть, прежде чем подходить ближе.

— Там Dyn Dythri, пришельцы, — сказал я, указывая копьем на плотину и столб дыма над трубой. Кинан, Бран, Ската, Тегид и Крапива стояли рядом со мной; позади ждал отряд. — Не знаю, сколько их здесь, но, возможно, они будут готовы к встрече.

— Хорошо, — проворчал Кинан. — Тогда люди не смогут сказать, что мы победили спящего врага.

Ската наблюдала за долиной, сощурив зеленые глаза.

— Ты хорошо все описал. Вот только идти по этому склону будет сложно. Я думаю, лучше воспользоваться этой тропой, — сказала она, указывая на дорогу на левом берегу озера, по которой пришельцы доставляли свои грузы на территорию за плотиной.

— Рабы нам не помешают, — сказал я. — Они сражаться не будут.

— Я не вижу ни чужаков, ни их рабов, — сказал Бран, и некоторые из стоявших сзади рассмеялись. Но это был нервный смех; настоящего веселья в нем не слышалось и в помине.

Я повернулся к ним со словами, над которыми размышлял всю долгую бессонную ночь.

— Друзья и родичи, мы прошли долгий путь и многое вытерпели, другим людям хватило бы и половины. — По толпе воинов прокатился одобрительный ропот. — Сегодня, — продолжал я, — мы столкнемся с очень коварным врагом. Его оружие — трусость и коварство. Они хитры и злы. Они покажутся вам слабым и недостойным противником, не похожим тех, с кем вы встречались в бою. Их оружие покажется вам никуда не годным, но не обманывайтесь. Они могут убивать на расстоянии, без предупреждения. Будьте осторожны, пусть вас не обманывает, что враг стоит далеко, от этого он не становится менее опасным. — Воины в недоумении переглядывались, но я говорил дальше: — Слушайте меня внимательно. Враг, с которым нам предстоит иметь дело, не устоит против вас. Они отступят, будут прятаться. — Ответом мне были презрительные усмешки. — Да выслушайте же меня! Не ждите ни мастерства, ни чести. Вместо этого ждите трусости и подлости — это и есть оружие врага, понятия не имеющего о доблести и мужестве.

Воины ответили насмешливыми криками.

— Их сила не в численности, а в жадности и жажде разрушения. Враг убивает быстро, без раздумий и угрызений совести. Жалость им неведома, милосердие не остановит их руку. Стыда они не испытывают.

Раздавались презрительные отзывы о таком никчемной враге, но я поднял серебряную руку, призывая к тишине.

— Послушай меня! Сегодня мы сражаемся не ради чести; мы не завоюем здесь славы. Мы сражаемся за то, чтобы наш мир мог жить по своим законам. Нас мало, но именно мы стоим между этим врагом и разрушением нашего мира. Если мы потерпим неудачу, Альбион ждет такое же опустошение, как и Тир Афлан. Сегодня мы боремся не только за освобождение Гэвин и Танвен, но и за всех тех, кто еще не видит всей опасности. Поэтому будем действовать мудро. Нас ждет не открытое поле битвы. Если придется прятаться, или даже отступить, чтобы потом снова сражаться, мы так и сделаем.

Отряду не понравились мои слова. Трусливая тактика их возмущала, но я стоял на своем.

— Будете думать о гордости, погибнете. Будете сохранять достоинство, погибнете. Наша задача не в этом. Мы обязаны выиграть этот бой, иначе Альбион падет. А если падет Альбион, в нашем мире не останется ни гордости, ни достоинства, и некому будет остановить врага.

Вот теперь их, кажется, проняло. Никто не ворчал, никто не ухмылялся. Мои слова наконец нашли цель. Но прежде чем закончить, я надолго замолчал.

— Слушайте, братья. Если я и научился чему-нибудь за время, проведенное среди вас, так это тому, что истинная честь не в умении владеть оружием, а в добродетели. Когда навыки угасают, когда кончаются силы, остается лишь добродетель. Поэтому призываю вас отбросить все ложное. Выберем доблесть добродетели и славу закона.

Я сказал все, что хотел, вот только поняли ли меня? Похоже, я не сумел найти правильные слова.

Воины не поняли. Я не достучался до них. Кажется, я проиграл битву еще до начала.

Во мне росло сомнение, и тут я услышал негромкий щелчок. Я повернул голову на звук и увидел Брана. Он пристально смотрел на меня и постукивал древком копья по краю щита. Щелк, щелк, щелк… Вороны поддержали своего вожака. За ними начали постукивать по своим щитам Ската и Кинан, а потом и весь остальной отряд. Звуки переросли в грохот, а потом в зловещий гром, когда копья начали громко стучать о щиты.

ЩЕЛК! ЩЕЛК! ЩЕЛК!

Звук достиг кульминации, а затем прекратился так резко, что я услышал, как эхо разносит его по долине. А затем мы начали спускаться в Cwm Gwaed, в Кровавый дол.

Глава 34. СТРАТЕГИЯ

Дорога, ведущая в долину, извивалась змеей. Я сходил вниз не впервые, и все равно ощутил шок — словно мне в горло засунули кулак. Стояла раннее утро, но изгвазданные рабочие уже кишели, как личинки, копошась на отвалах шлака и заполняя траншеи. Труба извергала клубы ядовитого дыма, за плотиной глухо рокотали какие-то механизмы.

Отряд ошеломленно смотрел на царящую вокруг нищету. Не в силах постичь бессмысленный пыл трудящихся несчастных, воины смотрели вокруг остекленевшим взглядом и шли дальше.

Отряд мы разделили на три части, у каждой был свой командир. Ската, Кинан и я вели пеших воинов. Стая Воронов под командой Брана сама решала, где и когда они будут нужнее всего. Лошадей мы оставили, толку от них не было, а без них мы могли лучше пользоваться естественными укрытиями — ямами и кучами щебня. Тегид, Гвион и Неттлс остались присматривать за лошадьми.

Как и во время битвы против Мелдрина, Главный Бард решил наблюдать за общим ходом битвы и поддерживать нас по-своему.

Отряд Кинана спустился в долину первым и направился к плотине вдоль берега грязного озера; я повел своих людей по верхней дороге; Ската с воинами шли по тропе на дальнем берегу озера, стараясь не привлекать к себе внимания. Бран скрытно двигался за нами; они так хорошо маскировались, что оглянувшись, я никого не увидел.

Первый выстрел раздался без предупреждения. Я услышал визг пули и сухой стук рикошета на склоне холма под нами. Мгновение спустя раздался еще один выстрел, похожий на треск раскалывающегося ствола дерева. Я жестом приказал воинам лечь на дорогу. Еще несколько выстрелов поразили склон холма.

Не то слишком нервный, не то понятия не имеющий о дисциплине противник не дождался нашего подхода и открыл огонь раньше времени. Зато мы смогли определить его позиции без особого риска для себя.

Дымки выстрелов показали, что стреляют с вершины дамбы. Я осмотрел дальний берег озера и понял, что Ската и Кинан тоже все поняли. Противник заметил нас на дороге, но не догадался посмотреть, нет ли других групп.

— Такую глупость нельзя оставить без внимания, — пробормотал я ближайшему воину.

— Тогда воспользуемся ей, господин, — сухо ответил воин.

Какое-то время пули безвредно ковыряли скалы над нами, а потом стрельба стихла. Я дал знак воинам не вставать в полный рост, и двинулся вперед, туда, где я в последний раз видел дымок выстрела. Хорошо, что охрана сосредоточила все внимание на нас, давая возможность Скате и Кинану подобраться поближе к врагу. Стоило подержать их в напряжении хотя бы еще немножко, это дало бы остальным возможность подойти еще ближе.

Подняв руку, я остановил своих воинов. Мы уже были на дистанции прицельной стрельбы.

— Не высовываться! Ждать моей команды! — приказал я, и встал, подняв копье и щит.

— Трусы! — закричал я как можно громче. — Вылезайте из своих щелей и сражайтесь, как мужчины! — Я нарочно говорил на языке Альбиона. Во-первых, я совсем не нуждался в том, чтобы меня понял противник, а во-вторых, я хотел воодушевить свой отряд. — Чего вы там засели, как тараканы в своих норах? — орал я. — Выходите, сразитесь с нами в открытую!

Эта простая уловка сработала. Противник открыл огонь. Пули ударяли в склон, поднимали пыль, но вреда не причиняли. У них только легкое стрелковое оружие, понял я, — пистолеты и легкие винтовки. Будь у них что-то посерьезнее, нам пришлось бы нелегко.

— Где ваш вождь? — надрывался я, и мой голос долетал до плотины, чего я и добивался. — Давайте сюда вождя! Пусть придет и встретится со мной лицом к лицу!

Это вызвало новую бесполезную пальбу со стороны плотины. Воины у меня за спиной посмеялись. Когда я понял, что пули не долетают до нас, я поднял своих, чтобы и они могли бросить вызов врагу. Выстрелы зачастили, над плотиной повисло облачко белого дыма.

— Сколько ты насчитал? — спросил я ближайшего воина.

— Три пятёрки, — ответил он.

Его подсчеты совпали с моими. Конечно, пятнадцать человек с винтовками вполне могут перестрелять и три десятка человек, а нас было меньше. Но без серьезной боевой подготовки победу им не одержать.

Ската, прекрасный стратег, не замедлила обратить нашу браваду в свою пользу. Двумя быстрыми, скрытными бросками она и ее отряд достигли дамбы, пересекли ее и оказались на другом берегу. Кинан тоже скрылся за плотиной, пока мы изо всех сил отвлекали на себя вражеский огонь.

Несмотря на стрельбу, покрытые грязью рабы продолжали работу, лишь изредка поднимая голову, когда над ними пролетали пули. Неужели они настолько равнодушны к происходящему?

Стрельба прекратилась. Но к этому времени наш стратегический замысел уже сработал.

— Теперь надо как-то выманить их из укрытия, а там уже Ската и Кинан нанесут удар, — подумал я вслух.

— Они хотят убивать из засады, — сказал воин рядом со мной. — Думают, что им ничего не грозит.

— Тогда посмотрим, сделает ли их жажда убийства еще глупее. Строиться! — приказал я. — Щит к щиту! — Воины встали рядом со мной, выстроились в линию плечом к плечу и медленно двинулись по дороге.

— Поднять щиты!

Мы сомкнули перед собой щиты так, чтобы они перекрывали друг друга, и продолжали идти.

К чести боевиков, они не стали стрелять, решив подпустить нас поближе.

— Стой! — Я поднял серебряную руку. Не удалось. Враг не появился на открытом пространстве. Ближе подходить нельзя. Любой меткий выстрел может пробить наши щиты.

— Трусы! — заорал я. Мы уже подошли достаточно близко, чтобы разглядеть неглубокие окопчики, отрытые на плотине. — Какие вы люди! Вы — лжелюди! А мы — люди Гвира! Вылезайте из своих щелей, и мы покажем вам, на что способны настоящие воины!

Воины за моей спиной ритмично били по своим щитам и вовсю издевались над прячущимся врагом. В результате над дорогой уже ничего нельзя было разобрать в грохоте щитов и громких криках. Шум поднялся такой, что нервы у боевиков не выдержали, и они снова открыли огонь. Пули ударяли в камень у наших ног. Я приказал отступить на два шага.

Наше представление наконец сработало. Они выскочили из укрытий, — все пятнадцать человек, — с азартом вопя на ходу.

Первые выстрелы пришлись в камни в нескольких шагах впереди нас. Один воин поскользнулся на мокром камне; пуля попала в щит. Полетели щепки. Пришло время отступить.

— Назад! — приказал я. — Три шага назад.

Воины дружно отступили и остановились; насмешливые возгласы продолжались. Видя, что мы не подходим ближе, боевики бросились в атаку. Тут же из клубящегося дыма позади них возникли Ската и Кинан. Ловушка захлопнулась.

Бандиты запаниковали. Они завертелись, стреляя уже не прицельно. Двое из них пали сразу — жертвы собственной некомпетентности. Один из людей Кинана метнул копье и попал точно в живот злодею. Мужчина упал на землю, корчась и вопя. Этого хватило, чтобы остальные побросали оружие и начали поднимать руки.

— Вперед! — приказал я. — К нашим братьям по мечу!

Мы помчались по дороге к дамбе. Я быстро огляделся. Воронов по-прежнему не было видно. Куда они запропастились?

— Отлично сработано, Pen-y-Cat! Молодец, Кинан! — крикнул я еще издали. Осматривая своих воинов, я с удивлением увидел человека, в которого стреляли. Он стоял в первом ряду. Его щит лишился большого верхнего куска, воин побледнел, кровь струилась у него по плечу. Но глаза оставались ясными, и он презрительно смотрел на врагов. Раненому боевику повезло меньше. Копье не оставило ему шансов. Теперь он молчал и не двигался.

Я поручил отряду собрать вражеское оружие и утопить в озере. Ската и Кинан выстроили в ряд двенадцать оставшихся охранников.

— Где Уэстон? — спросил я по-английски.

Все молчали. Я кивнул Кинану. Он быстро шагнул вперед и ударил ближайшего человека в грудь древком копья. Мужчина рухнул на землю, глаза у него выкатились, он пробовал вздохнуть и не мог.

— Еще раз спрашиваю: где человек по имени Уэстон?

Пленные с тревогой переглянулись, но ничего не ответили. Кинан двинулся вдоль их ряда. Он остановился и снова замахнулся копьем. Выбранный им охранник скорчился.

— Подожди! — приказал я.

Кинан замер с отведенным для удара копьем.

— Говори! — потребовал я.

— Уэстон на фабрике, — пробормотал мужчина, кивая на трубу позади него. — Он фабрику охраняет.

— Сколько с ним людей?

— Думаю, трое или четверо, — ответил мужчина.

— Еще кто-нибудь?

Мужчина мялся. Он не хотел говорить. Кинан пощекотал его копьем.

— Нет! Нет! — быстро залопотал охранник. — Больше никого! Клянусь!

Я посмотрел на здания под плотиной. Уэстон с тремя или четырьмя боевиками скрывается на фабрике. Выковыривать их оттуда долго и хлопотно. Я поднял серебряную руку, подзывая четверых воинов, и приказал:

— Этих связать. Охранять как следует. Чтобы ни в коем случае не сбежали! — А сам подошел к Скате и Кинану и рассказал, что выдал пленный. — Что посоветуете?

Кинан заговорил первым.

— Их жизни не стоят того, чтобы рисковать воинами, — презрительно сказал он.

— Но мы взяли его людей. Что же теперь, позволить их главарю уйти? — Я повернулся к Скате. — Твое мнение?

Ската задумчиво смотрела на дымящую трубу.

— Дым сварил рыбу в озере. Может, он так же сварит наших врагов?

Пролезть в дымоход и заткнуть трубу плащами, не так уж сложно.

— Сделаем.

Вскоре дым повалил из каждой щели грубо сколоченного здания, а мы двинулись вперед, осторожно подходя к фабрике. Хлопнула дверь, послышался рев мотора и мгновение спустя из ворот вырвалась машина и пролетела мимо нас.

Воины ошеломленно смотрели, как желтая машина, из-под колес которой летели пыль и гравий, мчится мимо них. Те, что стояли поближе, успели бросить камни и разбили два боковых окна, но автомобиль выехал на дорогу и помчался прочь из долины совсем не той дорогой, которой мы пришли.

— Пешком их не догнать, — заметил я, наблюдая, как машина исчезает в холмах. Повернувшись к Кинану, я приказал: — Немедленно отправь людей за лошадьми. — Скате я сказал: — Попробуем последовать за ними. Если Неттлс прав, они приведут нас к Сиону Хай и Паладиру.

Мы прошли по следу машины и выяснили, что дорога используется регулярно. Опасаясь засады, я послал вперед разведчиков. Дорога поднималась в горы. На вершине холма, возле небольшого ручья я объявил привал.

— Подождем здесь лошадей, — сказал я людям.

Мы уже готовы были уходить из долины. Я еще раз оглянулся.

— Где же Бран? — удивился я вслух. — Что с ним могло случиться?

— Не беспокойся за Брана, — ответила Ската. — Он будет там, где он нужнее всего.

— Да, ты права, Pen-y-Cat, — согласился я. — Но все-таки хотелось, чтобы мой военачальник был при мне.

Едва я успел произнести эти слова, как мы услышали звук выстрелов на другой стороне холма. Быстро поднявшись на вершину, мы увидели желтый фургон, застрявший в узком ущелье на полпути через мелкий, заваленный камнями ручей. Вокруг кружили Вороны верхом на лошадях, размахивая копьями. Двое мужчин стреляли из разбитых окон автомобиля.

Мы поспешили туда. Я приказал Воронам отойти. Люди в автомобиле не представляли опасности, им некуда деваться, а рисковать Воронами мне совершенно не хотелось. Мы заняли позицию за камнями, там, где нас было не достать выстрелом из винтовки. Впрочем, стрельба скоро стихла.

— Я не видел, чтобы ты уезжал из долины, — сказал я Брану. — Где ты был?

— Паладир напал на лагерь, как только мы ушли, — сообщил мне вождь Воронов. — Мы помогли Тегиду и прогнали врага. Хотели догнать, но потеряли в холмах. А тут эти tuthуg-ar-rhodau (бандиты — валлийский.) убегают. Я решил им помешать.

Двигатель фургона взвыл, послышался пронзительный скрежет шестерен, машина выбралась из ручья и вылетела из долины.

— Отправляйся за ними, — приказал я Брану. — Не упускай из виду, но близко не суйся. Со следами все в порядке, никуда они не денутся. Я отправил людей за лошадьми; мы дождемся их и постараемся вас догнать.

Стая Воронов устремилась в погоню, и когда мы возвращались дожидаться лошадей, я услышал глухой топот копыт, доносившийся с другой стороны холма.

— Тегид привел лошадей, — сказал я Кинану, и мгновением позже первый всадник появился на гребне холма прямо над нами.

Только это оказался не Тегид. Появились еще воины, все при оружии. Чужие. Мы попали в ловушку.

Глава 35. ТРЕФ-ГАН-ХАЙНТ

— Паладир! — крикнул я, остановившись на полпути.

Противник чего-то выжидал. Раздался четкий зов боевого рога, громкий и сильный. А затем чужой отряд обрушился в долину. У нас оставалось время лишь на то, чтобы изготовить оружие.

Ската мгновенно оценила ситуацию.

— Здесь мы не сможем сражаться! — воскликнула она, бросаясь к ручью. — За мной!

Кинан скомандовал своим воинам держаться за ним, и помчался вслед за Скатой. Я не отставал. Мы бежали на другой высокий берег ручья. Боевой рог гремел, топот копыт сотрясал землю. Двоих наших воинов сбили лошадями, а еще один пал от прилетевшего копья. Но наше видимое отступление оказалось не напрасным. Мы заняли высоту до того, как Паладир, надеявшийся на легкую победу, смог нас остановить.

Сражаться пешими против всадников, особенно когда их много, не очень сподручно, зато теперь наша позиция прекрасно подходила для обороны: всадникам придется взбираться в гору по крутой и опасной дороге. Безупречное боевое чутье Скаты не только спасло нас, но и дало некоторое преимущество.

— Им не терпится! — крикнул Кинан, наблюдая, как лошади карабкаются по осыпи. — Пойдем, брат, накормим наших порывистых гостей!

Прикрывшись щитом, он рванул вперед, подсекая ноги ближайшей лошади. Животное закричало, завалилось назад и сбросило всадника на землю. Кинан быстро нанес удар копьем, противник даже еще не успел свалиться со своего бьющегося коня.

Кинан издал дикий боевой клич. Еще два вражеских всадника пали от его быстрого копья, прежде чем успели отвернуть в сторону. Используя прием Кинана, я разделался еще с одним, оглянулся и увидел, что за это время удалось прикончить троих.

Первое столкновение длилось всего несколько ударов сердца. Не получив ничего, Паладир дал сигнал своим людям прекратить атаку. Они отошли на дальний берег ручья, и начали перестраиваться.

— А он не дурак, — заметил Кинан. — По крайней мере, знает, когда отступить.

Посмотрев через ручей, я увидел Паладира, обнаженного до пояса, с лицом и грудью в синей боевой раскраске, с плечами, блестевшими от пота. Он потрясал копьем и орал на своих людей, распекая их за неумение. Сиона Хая с ними не было. Впрочем, это меня не удивило.

— Может, и не дурак, — согласился я, — но импульсивный. Это может плохо для него кончиться.

— А что за люди с ним? — спросил Кинан.

Я постарался рассмотреть отряд Паладира. Зрелище довольно печальное. Довольно грубая толпа, вооруженная древним бронзовым оружием, похожим на то, которое мы видели в разрушенной башне. Щиты маленькие и тяжелые, копья короткие с тупыми нечищенными наконечниками. У некоторых на головах красовались шлемы, большинство обходилось без них. Мечи висели на поясах немногих. Двигаются неуклюже, кажется, к верховой езде непривычны и потому неуверенны в себе. Они надеялись разделаться с нами решительным наскоком, но встретили куда более опытного противника. В общем, мало похоже на обученный военный отряд, скорее, на банду головорезов. А может, наемники, набранные из тех рабочих, что возятся в грязи внизу. Лошадей хватало на всех, вот только зачем они им? Сражаться верхом они не умеют. Их первая неудачная атака это доказала с очевидностью.

— Ллев! — Ската подбежала ко мне, — Ты его видел?

— Нет, — ответил я. — Сиона с ними нет. Но что ты думаешь об остальном?

— Мне кажется, Паладир попытался сшить себе отряд из паршивой ткани, — ответила она.

— Мне тоже так кажется. По-моему, она у него в руках расползается.

— Это что такое? Лью хвастает? — крикнул Кинан, взбираясь обратно на холм. — Брат, ты себя хорошо чувствуешь?

— Никогда лучше не чувствовал, — сердито ответил я.

Рев каринкса возвестил вторую атаку. Враг снова пересек ручей. На этот раз Паладир выстроил своих людей линией, и они двинулись вперед, надеясь рассеять нашу оборону и разделить нас.

Ската смотрела на это иначе. Она собрала то, что оставалось от нашего отряда, в узкий клин. Всадники не могли взлететь на крутой склон горы и нанести удар с флангов, им придется встретить удар острием клина в лоб.

Они пошли в атаку, вопя изо всех сил. Напугать надеялись? Мы стояли себе и как только кто-нибудь из них оказывался на расстоянии удара, он этот удар получал и вылетал из седла. Восемь всадников рухнули прежде, чем успели развернуть лошадей и отступить. Паладир снова был вынужден прервать атаку. Когда враг показал хвост и улепетывал обратно через ручей, я созвал наших вождей.

— Похоже, им чего-то не хватает для продолжения атаки.

— Clamna na cú, очень неудачная попытка, — усмехнулся Кинан, выпятив подбородок. — Я бы постыдился командовать такими воинами.

— Да и Паладир когда-то умел командовать лучше. С ним что-то не так. Не понимаю.

— Они же не хотят драться, — заметил я. — Вот и надеются измотать нас сначала.

— Долго им придется ждать, — сказала Ската, осматривая склон холма. — Если они не придумают чего-нибудь получше, мы тут целый день продержимся.

— Нам вообще не пришлось бы держаться, будь у нас лошади, — сказал Кинан.

— Значит, надо взять их, — предложила Ската. — У нас им будет лучше, чем у этих.

Мы быстро разработали тактику, с помощью которой надеялись освободить побольше лошадей при следующем нападении. Это вполне могло сработать, но события приняли другой оборот. Как только отряд Паладира пересек ручей и направился к склону холма, прибыли Вороны. Стая Воронов с боевым кличем спикировала на врага, и врага не стало. Нападавшие просто разбежались. На этот раз они пересекали ручей намного живее, чем в прошлый раз, а потом скрылись за дальними холмами. Бран хотел начать преследование, но я не разрешил.

— Лучше оставайся с нами, — сказал я ему. — Что ты увидел там, впереди?

Странное выражение промелькнуло на лице Главного Ворона.

— Кое-что видел, господин, — сказал он. — Особенно если учесть, что никогда раньше ничего подобного не видел.

— Опасность? — заинтересованно спросил Кинан. — Опять ловушка?

— Возможно, — пожал плечами Вождь Воронов. — Но я так не думаю.

— Ну и что там такое? — спросила Ската.

— Я покажу тебе. Это не далеко, — предложил Бран.

Подозвав Дастуна и Гаранау, я сказал:

— Тегид с лошадьми должен быть уже здесь. Поезжайте навстречу, лошадей ведите к поселку. Мы будем ждать вас там. — Брану я сказал: — Давай, показывай, что ты там нашел.

— Следуйте за мной, — сказал Бран, развернув лошадь и повел нас вверх по склону горы вдоль хребта. Остальные Вороны образовали арьергард на случай, если Паладир с отрядом вернутся и попытаются напасть. Но враг не вернулся.

Неподалеку от вершины холма тропа свернула и начала спускаться к долине с крутыми склонами. Грязная река медленно текла по ее дну, а на ближнем конце, прижавшись к хребту, стоял кое-как сляпанный поселок. Несколько более крупных и прочных домов выстроены из необработанного дерева, остальные выглядели сложенными из каких-то кусков и подсобных материалов. Неподалёку тускло светилось узкое озеро.

Мы вошли в поселок по единственной улице, представлявшей собой плотно утрамбованную землю. По сторонам улицы стояли ветхие покосившиеся лачуги. Перед одним из больших домов мы остановились. Вдоль улицы, ведущей к зданию, стоял ряд шатких ларьков, а между ними — грязный каменный колодец. Здесь мы решили подождать Тегида.

Мы не видели ни единой живой души и, если бы не мусор и навоз, разбросанные вокруг, я бы подумал, что место давно заброшено. Но уже спустя несколько минут население начало выползать наружу. Сначала нерешительно, потом все смелее. Прихрамывая, едва волоча ноги, они вылезали на площадь. Скоро нас окружила толпа оборванных нищих.

Они стояли с протянутыми руками и открытыми ртами, мяукая, как больные кошки, но нам нечего было им дать. Как и грязные шахтеры, выглядели они уныло, с мертвыми глазами и мятыми лицами. В Альбионе нищих не знали, поэтому воины сначала не поняли, чего от них хочет толпа. Они шарахались от протянутых рук, пытались их оттолкнуть, но без толку.

Кинан и Бран с растущим беспокойством следили за этими недолюдьми, но пока молчали.

— Зря мы здесь остановились, — сказала Ската. — Как бы проблем не возникло.

— Увидят, что у нас ничего нет, и оставят нас в покое, — ответил я.

Но оказался неправ. Нищие нам попались настойчивые. Они чего-то требовали, причем все более агрессивно.

Некоторые женщины с важным видом подходили к воинам и гладили их. Воины реагировали с понятным отвращением. Но шлюхам не привыкать к отказам. Они начали уговаривать воинов и хватить их за руки.

— Лью, — взмолилась Ската, — давай оставим это… этот Треф-ган-Хайнт. Тут хватает заразы.

— Ты права, — согласился я. — Пойдем к озеру, там дождемся лошадей.

Нищие при нашем отъезде начали причитать. Отвергнутые женщины бежали за нами, выкрикивая оскорбления. Одна из них, почти еще девочка, увидела мою серебряную руку и побежала ко мне. Она упала передо мной на колени, схватила мою руку и стала ее целовать.

Я осторожно попытался высвободить руку из ее хватки, но она вцепилась в меня, как клещ.

— У меня для тебя ничего нет, — твердо сказал я ей. — Вставай. Не позорься.

Но она и не подумала отпустить меня. Пришлось оторвать ее силой и просто переступить через нее. Сообразив, что я ухожу, она совершила фантастический прыжок, взмахнув грязными ногтями и целясь мне в лицо. Я отдернул голову, и она упала в грязь, умоляя не оставлять ее. Я перешагнул через тщедушное тельце и пошел дальше. Она корчилась и проклинала меня, ее резкий голос не сразу затих в общем шуме.

Пришлось срочно уводить отряд. Меня хватали за руки, за ноги. Люди скулили и рыдали, но я шагал, не глядя по сторонам. Что я мог им дать? Я даже не понимал, чего они от меня хотели.

Пришлось еще раз пройти по вонючей улице, на этот раз до конца. Кругом дымились свалки непонятного мусора. Здесь тоже были нищие, они тоже копались в грязи, наверное, в поисках съестного.

Тощие, длинноногие собаки что-то вынюхивали. Какой-то мужик валялся посреди дороги, наполовину заваленный гнилью. Он с трудом привстал и непристойно попытался окликнуть нас. На ноги он уже никогда не встанет, потому что вместо ног у него были сплошные трофические язвы. Бродячие собаки слонялись рядом, время от времени делая бросок, чтобы лизнуть раны этого несчастного. Отвернувшись от этого жуткого зрелища, я наткнулся на другое, не менее тошнотворное. Собаки дрались из-за каких-то клочьев гнилой плоти, прилипший к костям. Я вдруг понял, что останки человеческие. В горле застрял комок. Я отвернулся.

Треф-ган-Хайнт, как назвала его Ската, чумной город, скверное место. Больное и умирающее, здесь везде пахнет гниющей раной. Вот такая, подумал я, судьба ожидает рабов, когда они станут ненужными. Они закончат свои дни нищими, сражающимися за каждый клочок дряни. Огорчительная мысль, но что я мог сделать? Тяжело сглотнув, я пошел дальше.

Выйдя из поселка, мы подошли к мелкому озеру, из которого вытекал ручей, чуть более чистый, чем прочая вода, которую мы здесь видели. Никто не пошел за нами из поселка, поэтому мы присели на камни у берега и стали ждать.

Я задремал и мне приснилось, что Гэвин пришла и стоит рядом со мной. Я проснулся, но рядом со мной сидел Бран, а лошади еще не появились. Я встал, и мы с Браном пошли по каменистому берегу. Грязно-желтое солнце опускалось над западными вершинами и вытягивало наши тени на камнях.

— Куда же Тегид подевался? — подумал я вслух, глядя на горный хребет за ним.

— Думаешь, он встретился с Паладиром? Это возможно, но Дастун и Гаранау знают, где нас найти, — заметил Бран. — Если бы возникли проблемы, они бы сообщили.

— Это так, но мне все это не нравится, — сказал я. — Пора бы им добраться до нас.

— Давай я схожу и выясню, что там случилось, — предложил Бран.

— Хорошо. Только возьми с собой Эмира и Найла. Как только узнаешь что-нибудь, отправь одного из них обратно.

Бран отошел к своей лошади, свистнул Воронам, и все трое ускакали. Я проводил их взглядом, а потом позвал Скату и Кинана.

— Бран отправился посмотреть, что случилось с Тегидом и остальными.

— Вечереет, — сказала Ската. — Может, переправимся на другой берег, там убежище получше.

— Ночь нам поможет. В темноте не так опасно. — Я смотрел на гребень холма и думал, что могло случиться с Тегидом и Неттлсом?

Солнце кануло в уродливую коричневую дымку, и на землю пали густые сумерки. Сразу с заходом солнца исчезло и его слабое тепло; горным холодом ощутимо повеяло от камней. Над озером поднялся туман, он поднимался по склонам гор змеящимися ручейками.

Воины собрали дрова на каменистых склонах вокруг озера, немного, и зажгли маленькие костерки. Они скорее тлели, чем горели, и света давали мало. Все были голодны, поскольку не ели с раннего утра. Но с водой проблем не было. На вкус вода из озера отдавала металлом, но была холодной и утоляла жажду.

В долине быстро темнело. Небо едва светилось, а туман над озером и склонами сгущался. Я беспокойно ходил по прибрежным камням, прислушиваясь к любому звуку. Но кроме плеска воды и дальнего лая собак ничего не слышал. Ждал я долго. Красная луна взошла низко над горами, озеро в ее свете выглядело довольно мрачно.

Наконец я вернулся к кострам. От первого долетел тихий разговор. Голоса воинов звучали в тумане неразборчивым бормотанием. Но к ним примешивалось кое-что другое... Я затаил дыхание…

Из темноты послышался стук, низкий и ритмичный, как сердцебиение, — тум… тум… тум. Туман не позволял определить направление. Кинан тоже услышал и встал рядом.

— Что бы это могло быть? — тихо спросил он.

Мы не двигались. Звук постепенно нарастал, приобретал четкость. Тук-тук… тук-тук… тук-тум… Теперь стало понятно: мы слышим одинокую лошадь.

— У нас гость, — сказал я Кинану.

Лошадь приближалась. Сердце почему-то билось быстрее. Серебряная рука отозвалась покалыванием.

— Я принесу факел. — Кинан убежал.

Я прошел еще несколько шагов по берегу навстречу звуку. Металлическая рука уже обжигала ледяным холодом. Всадник оказался ближе, чем я думал. И тут я увидел его: бледный, как сам туман, он возник из призрачных прядей, копыта высекали искры из камня. С головы до пят он был закован в бронзовые доспехи; они тускло блестели в красноватом лунном свете. Рогатый шлем с перьями и высоким гребнем; странная боевая маска закрывает лицо. При нем было длинное копье с бронзовым наконечником; у бедра небольшой круглый бронзовый щит; на ногах окованные бронзой сапоги, на руках — латные рукавицы. Седло высокое с бронзовыми набалдашниками. Лошадь тоже в доспехах; бронзовые нагрудники и поножи украшали и коня, и всадника.

Хотя я никогда раньше не видел всадника, я сразу его узнал. Бенфейт давно предупредила меня, и даже туманной ночью я не усомнился: передо мной был Медный Человек.

Глава 36. ПОБЕДА В НОЧИ

Медный Человек ехал прямо на меня. В последний момент я отскочил в сторону, а он резко натянул поводья. Лошадь встала на дыбы. Человек (да полно, человек ли?) поднял руку, и я приготовился отразить удар. Однако вместо меча он держал завязанный мешок. Он повернулся ко мне. За маской я не видел его глаз, но каким-то образом ощущал силу его ненависти. Она воспринималась как удар. Серебряная рука горела ледяным огнем.

Таинственный всадник крутанул мешок над головой и бросил к моим ногам, после чего с диким криком развернул лошадь и поскакал обратно.

Подбежал Кинан с факелом.

— Кто это был? Паладир?

Я медленно покачал головой.

— Нет. Вряд ли Паладир так выглядит.

— А кто же тогда?

Я смотрел на мешок, лежащий на берегу. Самые дурные опасения роились у меня в голове. Кинан нагнулся и поднял его. В мешке было что-то круглое и не тяжелое. Я развязал узел, открыл мешок и заглянул внутрь, но не сразу понял, что там лежит.

Кинан поднес факел ближе. Я посмотрел еще раз и сразу же пожалел – лучше бы не смотрел. В мешке лежала голова профессора Нетлтона. Очки исчезли, седые волосы были спутаны от запекшейся крови. Я закрыл глаза и отступил на шаг. Кинан забрал у меня мешок. Подошла Ската с мечом в одной руке и факелом в другой. Она хотела что-то спросить, но промолчала.

— Это тот, седовласый, — сказал Кинан. — Друг Лью.

— Мне жаль, Лью, — наконец сказала Ската. Голос у нее был серьезный, но мне показалось, она почувствовала облегчение. В мешке могла бы быть голова ее дочери…

— Что с этим делать? — растерянно спросил Кинан.

— Положи пока вместе с прахом Алана, — сердце у меня болело. — Здесь я его хоронить не буду.

— Прах Алана… Он у Тегида, — напомнила мне Ската.

Я услышал, но ничего не ответил. Множество вопросов кипели у меня в сознании. Зачем это сделано? Что это — вызов? Предупреждение? Кто это сделал? Как и где его нашли? Что это значит? Я смотрел в клубящийся туман, ожидая, что оттуда придут ответы, как пришел Медный всадник. Я снова слышал голос бенфейт, произносящий ужасное пророчество.

Это именно он, Медный Человек на своем медном коне, творит здесь великое и ужасное. «Восстаньте, жители Гвира! Возьмите оружие! Ополчитесь против лжелюдей среди вас! Шум битвы долетит до звезд, и Великий Год придет к своему завершению».

— Лью? — Кинан осторожно тронул меня за руку. — Что с тобой, брат?

Я повернулся к нему.

— Буди воинов. Скорее!

Ската стояла рядом и хмурилась. В мерцающем свете костра она очень походила на Гэвин.

— К оружию, Ската, — сказал я ей. — Сегодня придется драться за свою жизнь.

Кинан будил людей, Эмир гасил костры. В одно мгновение лагерь превратился в хаос людей, разбиравших оружие, готовясь к встрече с врагом. А враг не заставил долго ждать себя. Он уже толпился на берегу. Словно призраки, они возникали из тумана — ряд за рядом, десятки вражеских воинов, облаченных в бронзовые доспехи.

Копье само прыгнуло мне в руку. Щит я не нашел, поэтому схватил головню из костра и побежал к своему месту в первом ряду наших воинов: Ската по правую руку от меня, Кинан — по левую. Мы были готовы к бою.

Они ринулись на нас, как будто хотели первым же натиском сбросить в озеро. Но наши воины видали и не такое, все они участвовали в боях с Бешеным Псом Мелдрином. Больше того, они радовались сражению. Им смертельно надоел Тир Афлан, надоели лишения, они жаждали схватиться с врагом, причинившего им столько страданий.

Как уже бывало прежде, враг, хотя и в доспехах, не очень-то умел сражаться с настоящими воинами. Но теперь их было больше, намного больше.

Выстояв в первом натиске, воины Альбиона сами перешли в атаку. И эта атака принесла плоды. Противник попятился. Эмир протрубил в рог, и воины Альбиона ответили боевым кличем. Он эхом разнесся по каменистому берегу, толкая врагов словно кулаком в спину.

Ската в развевающемся плаще ворвалась во вражеские ряды с мечом в одной руке и головней в другой — Морриган битвы! — каждый ее удар был смертельным. Враги ошалели и разбегались от нее в разные стороны, как от пылающего вихря.

Кинан со своими каледонцами проложил в гуще врагов такую широкую просеку, что можно было проехать на колеснице.

Я сражался рядом с двумя боевыми вождями. Наконечник моего копья краснел в свете факела, а я высматривал среди нападавших наглого всадника. Но моя серебряная рука молчала, и я вскоре понял, что не найду этого ублюдка.

Двое вражеских воинов в рогатых шлемах попытались заступить мне дорогу. Они бестолково размахивали мечами над головами и выкрикивали нечто похожее на боевой клич. Не обращая внимания на их клинки, я со свистом рассек воздух перед их носами, и их прыть поубавилась. Вращая копье, я отбил сначала один меч, затем другой. Затем… два резких удара древком копья сбили оба шлема, и враги повалились, как статуи.

Шаг за шагом мы продвигались по телам убитых. Мы сражались отменно. Как герои. Мы поймали мрачный ритм боя. Битва длилась всю ночь. Иногда мы брали верх, иногда останавливались. Враг перестроился, и нам пришлось отступить. Им даже удалось загнать нас по колено в озеро, слишком уж насели бронированные твари. Но тут Ската, двигаясь сквозь хаос сражения с грацией танцора, с небольшим отрядом воинов ударила в самую середину вражеской линии. Вряд ли кто мог противостоять ей, враг отступил и наступление захлебнулось.

Среди ночи враги приуныли. Они просто устали. В своих тяжелых бронзовых доспехах они двигались все хуже. Руки тряслись, щиты и мечи дрожали; они спотыкались, шатаясь под тяжестью собственных доспехов. В отчаянии они бросились в очередную атаку. Мы выстояли и нанесли ответный удар. Тела раненых и убитых громоздились вокруг нас, как поваленный лес, но они не отступали.

— Их что-то заставляет драться, — заметил Кинан, проведя окровавленной рукой по потному лицу, — и этого «чего-то» они боятся больше нас.

Мы остановились, чтобы отдышаться, и оперлись на копья

— Они боятся своего господина, — сказал я.

— А кто это такой?

— Есть тут один наглец.

— Трус поди, — с презрением прорычал Кинан. — Что-то я его не видел ни разу с самого начала боя.

— Верно. Он пока не появлялся на поле.

— Пока?! Его воинство гибнет. Если он ждет, что мы устанем, зря ждет.

Кинан знал, что говорил; утомленный враг валился, как трава под серпом, от рук наших значительно меньших сил. Темнота играла нам на руку. Мы неуклонно выкашивали их ряды.

Мне пришло в голову, что предводитель им не нужен; план врага состоял в том, чтобы сокрушить нас первым же ударом. Мы сражались против бесхитростного врага, не обладающего ни ловкостью, ни навыками. Их единственная надежда состояла в том, чтобы одолеть нас простой грубой силой.

Медного Человека не заботило, сколько его людей падут в бою, потому что он вообще не думал о своих людях. Они стали кормом для наших жадных клинков. Он посылал их в битву волну за волной, надеясь измотать нас. А вот когда нас останется совсем мало, тут-то он и появится, присвоив победу себе.

Мне уже было жаль его людей. Многие даже не могли поднять оружие. Да и какие из них воины? Слепые, невежественные, сбитые с толку, они спотыкались в темноте, истекая кровью и умирая. И, что самое жестокое, они не знали и никогда не узнают, зачем. Марионетки, пешки в руках безжалостного хозяина. Их смерть не имела смысла. Бойню надо остановить. Я опустил копье и огляделся.

Небо на востоке оставалось серым, но едва заметные красные полосы намекали на скорый восход солнца. Мы сражались всю ночь, но так ничего и не выиграли. Пришло время остановить это безумие. Еще раз оглядев поле боя, я увидел только бронзовых воинов, склонивших головы под тяжестью шлемов. Они уже не могли поднять руки. Я подошел к ним. Они отшатнулись.

— Ллев! — крикнул Кинан, — осторожнее.

Я протянул руку, схватил ближайшее копье и выдернул его из онемевших пальцев врага. Бросил копье на землю и схватил другое. Третий враг попытался ударить меня мечом. Я поймал клинок серебряной рукой и легко вырвал его у несчастного. Так отнимают игрушки у детей.

— Хватит! — закричал я. — Все кончено!

По всему берегу озера вражеские воины останавливались и поворачивались, чтобы поглазеть на меня. Я обезоружил еще двоих, просто вынув оружие из вялых рук. Я взмахнул копьем и повысил голос.

— Люди Тир Афлана! Бросайте оружие, и вам не причинят вреда. — Сражение и в самом деле закончилось, люди тупо смотрели на меня. Десятки врагов покачивались на ногах, не в силах поднять оружие. — Слушайте меня! Битва окончена. Вам нас не победить. Бросайте оружие и сдавайтесь. Вам нечего бояться!

Враги тупо смотрели на меня.

— По-моему, они тебя просто не понимают, — сказал Кинан, подходя ко мне.

— Возможно, так поймут, — ответил я, бросая свое копье на камни. Жестом я приказал Кинану тоже бросить оружие. Он решился не сразу. — Давай, бросай!

— Так они же смотрят!

— Вот и хорошо.

Кинан бросил свое копье поверх моего, и мы стояли вместе, безоружные, в окружении растерянных врагов. Я поднял свою серебряную руку и сказал:

— Слушайте меня! Вы сражались и страдали, многие погибли. Но вам не победить. Война окончена. Бросайте оружие, хватит смертей! — Мой голос разнесся над всем берегом.

Они только смотрели, но никто не ответил.

— Вы сражаетесь, потому что хотите жить, — продолжал я. — Люди Тир Афлана! Сдавайтесь! Бросайте оружие, а я подарю вам ваши жизни. Идите, куда хотите, только оставайтесь свободными людьми.

Наконец мои слова нашли хоть какой-то отклик. Они изумленно раскрыли глаза и начали бормотать: «Правда, что ли?». Другие переспрашивали: «Так бывает?»

Протянув руку к ближайшему воину, я приказал ему подойти.

— Иди сюда, — сказал я ему. — Дарю тебе твою жизнь.

Мужчина неловко оглянулся, поколебался, но все же сделал два шага вперед. Однако ноги подвели его, и он рухнул передо мной. Нагнувшись, я взял его под руки и поднял. Вынув меч у него из руки, я отбросил его в сторону.

— Всё. Тебе ничего не грозит, — сказал я ему. — Никто не причинит тебе вреда.

Рядом я услышал звук падения. Еще один вражеский воин выронил щит, он просто больше не мог его держать. Сразу вслед за этим он и сам упал на колени. Я подошел, поднял его и сказал:

— Ты в безопасности. Становись рядом со своим соотечественником.

Человек встал рядом с первым. Оба стояли и растерянно моргали, еще не веря в свою удачу.

Может, остальные ждали, что я убью изменников? Но видя, что я не их не трогаю, третий тоже решил рискнуть. Я приветствовал его; вышли еще двое и бросили оружие к моим ногам. Я велел им встать к остальным. Вперед вышел еще один, за ним сразу трое.

— Кинан! Ската! — Я позвал их, чтобы помогли. — Готовьтесь, у нас ожидается пополнение!

Оружие и доспехи стучали по камням берега вдоль всего озера; усталость мешала врагам даже снять свою амуницию. Если сначала они еще размышляли, то теперь сдавались быстро и с большим облегчением. Некоторые даже плакали, не в силах поверить в удачу. Для них долгий кошмар закончился; их наконец освободили.

Когда последний противник избавился от своего вооружения, я повернулся к своим воинам, молча стоящим позади меня. Я смотрел на их некогда такие красивые плащи, теперь они были грязными и изодранными; я смотрел на их некогда красивые лица, теперь такие мрачные и усталые, опустошенные нуждой и войной. Они отказались от здоровья и счастья, отказались от жен, детей, родичей и друзей ради меня.

Они поддерживали меня во всем и без колебаний отдали бы жизнь за меня. Многие были ранены, у многих шла кровь, но они стояли с оружием наготове, ожидая моих команд. Вот они-то и были истинными Gwr Gwir, настоящими сынами Альбиона.

Я приложил серебряную руку тыльной стороной ладони ко лбу в молчаливом приветствии. Воины ответили торжествующим криком, и эхо разнесло их ответ над озером и по окрестным холмам.

Я приказал людям отдыхать, и они потянулись к озеру пить и смывать кровь. Какое-то время я стоял, наблюдая, как мои оборванные воины с радостным «ух!» входят в воду.

— Только посмотрите на них, — сказал я, и гордость за своих людей рвалась из меня песней ликования. — С такими людьми любой может стать королем.

Кинан, опираясь на копье, выпятил подбородок:

— Любого они не будут поддерживать. Да и я бы не стал, — сказал он и коснулся лба тыльной стороной ладони.

Озеро стало для нас благословением. Холодная вода остудила наши ноющие руки и ноги, она буквально оживила нас, смывая кровь и пот битвы. Я вспомнил другой случай, когда после первой битвы я купался вот так и чувствовал себя заново рожденным.

Однако все хорошее когда-нибудь кончается. Бран и Вороны не появлялись, а солнце уже стояло высоко над холмами.

— Не нравится мне это, — сказал я Кинану и Скате. — Что-то с ними случилось, иначе они бы давно вернулись.

— Боюсь, ты прав, — согласилась Ската.

— Ну, здесь мы закончили, — сказал Кинан. — Можем вернуться в Кум-Гваед и посмотреть, что там с ними.

Я оглядел бывших противников, бессильно раскинувшихся на берегу.

— Сначала я хотел бы поговорить с ними. — Я кивнул на ближайшую группу. — Возможно, они что-то знают.

— Сомневаюсь, — ответил Кинан. — Но делай так, как считаешь нужным.

Я повернулся к Скате. Теперь, смыв с себя чужую кровь и пот, она перестала походить на Морриган, и больше напоминала Модрона, Утешителя. Она заплела волосы и разгладила сбившийся плащ. Судя по тому, как бывшие враги смотрели на нее, я подумал, что ей легче удастся развязать им языки.

— Поговори с ними, Pen-y-Cat, — обратился я к ней. — Уверен, что с тобой они будут разговорчивее, чем с Кинаном Два Торка.

Мы наблюдали, как она шла мимо бывших противников, время от времени останавливаясь, наклоняясь возле одного или присаживаясь рядом с другим, что-то говорила им, глядя в глаза, когда ей отвечали. Она клала руку им на плечи, как жена или мать, располагая к себе не только голосом, но и прикосновениями.

Через некоторое время Ската вернулась.

— Здесь недалеко каэр. Некоторые из них оттуда. Говорят, Медный Человек держит там пленников.

— Танвен и Гэвин тоже там? — нетерпеливо спросил Кинан.

Ската повернулась к нему с мрачным выражением.

— Этого они не знают. Но известно, что пришельцы часто ходят туда, а оттуда приносят разные вещи.

Транспортные средства и машины, подумал я. Значит, Сион Хай там, а раз он там, то и Гэвин с Танвен тоже должны быть там.

— Скорее всего, Тегид и Вороны тоже там, — решил я.

Ската кивнула.

— Подожди. Есть еще кое-что: говорят, каэр защищен мощными чарами. Их это место приводит в ужас.

После короткого совещания мы двинулись на восток. Холмы расступились. Мы не могли видеть этот проход с озера. Очень скоро перед нами открылась долина — обширное зеленое море, поросшее травой. Ветер гонял волны по этому покрывалу под пестрым серым небом. А на потрескавшейся вершине скалистого утеса стояла полуразрушенная каменная крепость. Она напоминала уже знакомую нам башню, одинокая и заброшенная на голой скале, реликвия забытой эпохи.

— Медный Человек поселился здесь и сделал ее своей крепостью, — сказала Ската.

Мы остановились осмотреться, но если не считать разрушенной крепости и нескольких каменных строений, в которых размещались воины, смотреть было не на что. Сдавшиеся хорошо описали место.

Я шел первым, а Ската и Кинан вели воинов; побежденные враги шли за нами далеко позади. Мне сразу бросились в глаза следы тяжелых машин. Многие rhuodimi прошли этим путем. Где-то здесь должны были находиться ворота, о которых говорил профессор Нетлтон, но я их пока не видел. Над развалинами стонал ветер. Огромные обломки камней глубоко зарылись в мох под некогда высокими зубчатыми стенами. Мы искали хоть какие-то признаки жизни.

«Арианрод спит на мысу, опоясанном морем», — вспомнил я вслух, глядя на остатки ворот, висящие на древних петлях.

Ската тут же ответила:

— «Только целомудренный поцелуй вернет ей законное место».

Кинан проворчал:

— Ну и что? Так и будем стоять весь день?

— Нет, не будем. Но сначала надо убедиться, что здесь только один вход, — сказал я.

— Это мы мигом! — Кинан отдал короткое распоряжение. Оуин с тремя воинами бегом исчезли за ближним углом каменной стены.

Вскоре они снова появились с другой стороны.

— Нет другого входа, — доложил Оуин.

— Ты кого-нибудь видел? — спросила Ската.

— Никого, — ответил галанский воин.

— Тогда мы идем. — Я подал сигнал копьем, и отряд двинулся к воротам.

Уже под самой стеной мы услышали голос.

— Стойте! Не подходите ближе!

Я посмотрел наверх. Медный Всадник в своей бронзовой маске стоял там с копьем в руке.

— Твое войско сдалось! — крикнул я в ответ. — Брось оружие и освободи пленников. Иначе умрешь!

Медный Всадник рассмеялся. Я уже слышал этот ненавистный смех раньше.

— Здесь не твое королевство, — сердито крикнул он. — Мне плевать на твои приказы. Если ты пришел за своей женой, приди и возьми ее. Но приди один. — Он исчез со стены прежде, чем я успел ответить.

— Мне это не нравится, — проворчал Кинан.

— Только выбора у нас нет, — отметил я. — Я пойду один.

— Это глупый риск, — возразила Ската.

— Знаю. Но ради Гэвин я пойду на него.

Она кивнула, сунула руку под плащ и вытащила длинный тонкий нож. Подошла ко мне и засунула нож мне за пояс.

— Однажды я уже давала тебе оружие, сын мой. И даю снова. Спаси мою дочь.

— Я так и сделаю, Pen-y-Cat, — ответил я. Она обняла и поцеловала меня, затем отвернулась, встав во главе отряда.

Я шагнул к воротам.

— Нет уж, подожди! — Кинан подошел и встал рядом со мной. — Один ты не пойдешь, пока Кинан Два Торка дышит, — твердо сказал он. — Моя жена тоже в плену, и я иду с тобой. — Он шагнул к двери. — Ну что, будем спорить или спасать наших женщин?

Отговаривать его было бесполезно, поэтому мы вместе прошли через ворота во двор за ними.

Сухие сорняки пробивались сквозь трещины мощеного двора; они шевелились на ветру, как длинные белые бакенбарды. Двор был завален упавшими камнями. Арочные дверные проемы зияли черными пустыми пространствами. В дальнем конце двора, против ворот, стоял когда-то островерхий дом; сейчас крыша рухнула, и изогнутая черепица усеяла двор, словно чешуя дракона. Несколько каменных степеней вели к узкой деревянной двери. А вот высотой она была в два человеческого роста. По моей серебряной руке пробежал холодок.

— Он рядом, — шепнул я Кинану.

Мы поднялись по ступеням, постояли и рывком распахнули дверь. На нас обрушился запах гниющего мяса пополам с мочой и экскрементами. Дверь вела в темный грязный вестибюль. Отрубленные головы двух несчастных торчали над внутренней дверью. Дверные косяки заливала кровь.

За дверью оказался зал.

— Я тебя ждал, — раздался голос. — Мы все тебя ждали.

Глава 37. ГЕРОЙ

Факелы освещали большой зал, но их света явно не хватало, чтобы преодолеть тьму. В центре комнаты стоял Медный Человек. Свет мерцал на гранях его бронзовой маски, оживляя ее и создавая впечатление, будто черты владельца все время меняются.

За его спиной были две двери, запертые и окованные железом. В маленьком окошке одной двери я заметил лицо Гэвин, а в другой — лицо Танвен. Они стояли молча, держась руками за решетку, и смотрели на нас с испуганным выражением пленников, давно отказавшихся от надежды на освобождение.

Моей первой мыслью было раскидать эту тюрьму голыми руками. Мне хотелось взять Гэвин на руки и унести из этой вонючей дыры. Я шагнул к Медному Человеку.

— Отпусти их, — сказал я.

— Ты пришел не один, — зловещим тоном ответил Медный Человек.

— Моя жена у тебя в плену, — со злобой проговорил Кинан. — Если ты причинил ей вред, я тебя убью. Отпусти ее.

— Твоя жена? — с удивлением спросил одетый в бронзу воин. — Может, она и делила с тобой постель, только женой тебе не была никогда, Кинан Мачэ.

— Кто ты такой? — Кинан требовал ответа, проходя мимо меня в зал. Меч в его руке подрагивал, так сильно он сжимал рукоять.

— Значит, хотите их освободить? — Медный Человек внезапно отступил в сторону. — Ну так освобождайте. — Он показал рукой в латной рукавице на середину пола, окруженную факелами. — Приступайте.

Я посмотрел туда, куда он показал, и увидел два ключа на железном кольце. Они лежали просто так на каменном полу. Короткий взгляд на двери камер дал мне понять, что замки на дверях меняли совсем недавно. Латунь замков еще не успела почернеть.

Переглянувшись с Кинаном, мы осторожно двинулись вперед. Моя серебряная рука пульсировала от холода. Это было больно, но терпимо. Я стиснул зубы и подошел ближе, держа копье наготове. Ключи лежали в центре замысловатого узора, выложенного черным пеплом и кусочками костей — видимо, совсем недавно здесь приносили жертвоприношение, в воздухе еще витал горький дым.

— Что это такое? — тихо спросил Кинан. — Ты знаешь?

Знак представлял собой грубую пародию на Môr Cylch, «Узел Вечности», но словно нарочно начерченный беспорядочными линиями. От красоты истинного знака не осталось и следа.

— Чары, — сказал я Кинану.

— Меня рисунками на полу не испугаешь, — усмехнулся он. Я не успел остановить его. Кинан отодвинул меня плечом, вошел в круг и наклонился за ключами. В этот момент его сковало, он не мог шевельнуться.

— Ллев! — крикнул он сквозь быстро немеющие стиснутые зубы. — Помоги мне!

Я взглянул на Медного Всадника. Его глаза под маской сверкнули черным светом.

— Да, конечно, помоги ему, — шипящим голосом передразнил он Кинана. — Ты же видишь, он нуждается в помощи! — он расхохотался.

Я узнал этот смех. Я слишком часто слышал его раньше, чтобы не узнать сейчас. Он снова рассмеялся, и последние подозрения оставили меня.

— Хватит, Саймон! — закричал я. — Отпусти его.

Человек усталым движением поднял бронзовую маску и снял шлем. Лицо под ней выглядело смертельно бледным, истощенным. Синие вены змеились на горле. Он напоминал приведение, но этот подбородок… эта ненависть в глазах...

— Мое имя Сион Хай, — высокомерно произнес он и шагнул ко мне. Серебряная рука пульсировала, ледяными шипами вонзаясь в мою плоть.

— Вообще-то я делал это для тебя, — сказал Сион, кивая на знак на полу. — Но так даже лучше. Только ты и я. Лицом к лицу.

Он встал передо мной и снял с левой руки кольчужную перчатку, затем медленно жестом барда поднес ее ко лбу ладонью наружу. Я много раз видел, как Тегид делал этот жест, — но когда он повернул руку, я увидел на ладони вырезанное изображение глаза.

Сион произнес несколько слов на незнакомом языке. Почему-то я не мог оторвать глаз от символа, вырезанного у него на ладони. Ладонь была покрыта мозолями, но порезы совсем свежие, из ран даже сочилась кровь.

Он снова заговорил, и мышцы моих рук и ног напряглись. На спину и на плечи словно надели деревянные колодки. Я не мог пошевелиться. Копье с грохотом упало на пол; ноги закостенели. Сион продолжал говорить. Это был какой-то поток звуков, способный подавить любое сопротивление, темная песнь злой силы. Слова текли бесконечной лентой. И вдруг Кинан, неподвижно стоявший рядом со мной, издал сдавленный, хриплый звук.

Кто-то выкрикнул мое имя — кажется, Гэвин. Но я не мог на нее посмотреть. Я не мог отвести взгляд. Глаз на ладони перехватывал любую мысль, подавлял волю, казалось, он уже внедрился в мой мозг. Слова Саймона то носились вокруг меня, то жужжа, как насекомые, то пикировали на меня хищными птицами. Дышать стало труднее, но глаза видели по-прежнему ясно.

Древнее зло Тир Афлана… Сион Хай разбудил его, и теперь использовал в качестве оружия. Но ведь есть сила, гораздо более могущественная, куда мощнее, чем он мог себе представить.

«Благомудрый Многоодаренный, — думал я, — Ты, кто поддерживает всех взывающих к нему. Поддержи меня сейчас!» В тот же миг я почувствовал, как внутри меня оживает священный авен Пандервидда. Дух мой, словно разворачивающийся парус, вырвался из оков. Имя само сложилось у меня на языке, и я произнес его: «Дагда… Самилданак…»

Имя вырвалось у меня из горла, сорвалось с языка и загремело.

— Дагда Самилданак!

Обжигающие стрелы ледяного огня пронеслись из моей серебряной руки к плечу. Каким бы источником силы ни обладал Сион, он не мог погасить холодное пламя огня в моей серебряной руке: гладкая серебряная поверхность вспыхнула; замысловатый лабиринт Танца Жизни засиял огненно-золотым светом.

Голос Сиона гремел в моих ушах; он подошел ближе и теперь выкрикивал слова. Он протянул руку. Наверное, хотел прикоснуться ко мне, чтобы отметить своим ужасным знаком.

— Сила Быстрой Твердой Руки против тебя, — сказал я, поднял свою серебряную руку и прижал ладонь к его ладони.

Он закричал, пытаясь отдернуть руку. Из раны на его руке вырвались клубы дыма. Одновременно я смог вздохнуть и ощутить запах горелой плоти. Сион Хай со стоном отшатнулся назад, прижимая руку к груди. Рана на его ладони исчезла, на месте глаза красовался теперь четкий отпечаток Môr Cylch, Узел Вечности.

Освободившись, я метнулся на помощь Кинану, встал рядом с ним на колени и сильно дунул на пол, сдувая черный пепел, разрушая силу чар. Кинан упал на руки и тут же вскочил.

— Ты молодец, брат!

Я схватил ключи.

— Следи за ним! — приказал я.

— С великой радостью! — Кинан уже прижимал острие меча к горлу нашего общего врага.

Я подбежал к окованным железом дверям, сунул ключ в первый замок и повернул. Замок нехотя поддался. Я рванул дверь; петли завизжали, но дверь все-таки распахнулась.

Гэвин выпала из камеры в мои объятия. Я целовал ее лицо, губы и шею и чувствовал, как она целует меня, без конца повторяя мое имя.

— Ты свободна, любовь моя, — сказал я. — Все кончено.

Я снова жадно привлек ее к себе, но она вскрикнула и отстранилась. Ее руки потянулись к животу, который теперь заметно выдавался под ее грязным плащом. Я приложил руку к округлому холмику, надеясь ощутить жизнь внутри.

— С тобой все в порядке? Он причинил тебе боль? — Я так долго запрещал себе думать о ее страданиях, что теперь меня охватило запоздалое беспокойство.

Гэвин улыбнулась. Она была бледна и осунулась, но глаза светились любовью и счастьем.

— Нет, — сказала она, прижав руку к моему лицу. — Он только говорил мне ужасные вещи. — Слезы неожиданно показались у нее на глазах и потекли по щекам. — Но никакого вреда он мне не причинил. Послушай, надо помочь Танвен. Она тоже в опасности.

Кинан обернулся при упоминании имени своей жены. Меч его дрогнул. Я взглянул через плечо Гэвин, и увидел, как дверь соседней камеры распахнулась. Кинан начал было улыбаться, но тут до него дошло, что означает незапертая камера. Радость на его лице сменилась болезненной гримасой.

— Нас предали! — завопил он.

Дверь камеры Танвен распахнулась, и из ее темных глубин в комнату ворвались вооруженные люди. Кинан уже шел к ним с поднятым мечом. Сион отреагировал с ошеломляющей скоростью: его нога скользнула вперед, и Кинан споткнулся об нее. Он с шумом ударился о каменный пол; клинок вылетел из рук и отлетел в угол.

Мгновение спустя четверо воинов сидели у него на спине, а еще четверо, в том числе Паладир, достались на мою долю. Я оттолкнул Гэвин за спину, прикрывая ее собой, и выхватил нож, который дала мне Ската. Только поздно. Меня схватили. Клинок Паладира ткнулся мне в горло.

Еще двое держали Гэвин за руки. В этот момент из камеры вышла Танвен. Кажется, она была довольна развитием событий.

— Надо быть очень осторожным, когда собираешься на ком-нибудь жениться, — сказал Сион, стоило Танвен подойти к нему.

— Я сделала это в память своего отца и братьев, — с удовлетворением произнесла Танвен. — Они сражались в рядах Мелдрина, а ты их убил. Долг крови погашен.

Сион, все еще прижимая к груди свою заклейменную руку, с жуткой ухмылкой двинулся вперед. Встал передо мной. Лицо у него было чужим, демоническим лицом. Он приказал что-то одному из своих приспешников, и тот исчез в тени позади меня.

— Итак, ты наконец начинаешь прозревать.

— Отпусти остальных, Саймон, — сказал я. — Тебе нужен был именно я. Вот и отпусти остальных.

— Да, ты теперь у меня, друг, — усмехнулся он. — И остальные тоже.

В дальнем углу зала послышался шум. Открылась дверь — я не мог ее видеть, но услышал скрип петель — и ввели Тегида, Гвиона, Брана и Воронов, связанных, с цепями на ногах. За каждым шел персональный охранник. Тегида сильно избили, одежда на нем висела клочьями; Бран и Дастун стояли, скособочившись, а рука Гаранау бесполезно висела вдоль тела. Стая Воронов выглядела жалко. За ними шли Уэстон и еще четверо незнакомцев, выглядевших испуганными и растерянными.

Увидев меня, Бран вскрикнул и рванулся вперед; остальные Вороны закричали и попытались броситься на своих охранников, но избитые древками копий, скорчились на полу.

— Смекаешь? — Сион Хай злорадствовал. — Ты никогда не ценил меня по достоинству, верно? Сегодня ты в последний раз меня недооценил, друг. — Эти слова прозвучали у него как проклятие.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, говоря громко и стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У ворот стоит мой отряд. Тебе с ними не справиться. Если с кем-нибудь из нас что-нибудь случится, ты умрешь. Это факт.

Если Сион меня и услышал, то ничем не показал этого; однако мои слова дошли до некоторых из его воинов.

Паладир опустил меч.

— Это правда, господин, — сказал он. — Нам с ними не справиться.

Сион отмахнулся.

— Да я и не собирался их побеждать, — небрежно ответил он. — Другое дело –Серебряная Длань. Вот настоящая победа!

— Тогда зачем тебе остальные? — воспользовался я паузой. — Как только их освободят, я прикажу отряду обеспечить вам безопасный проход. Без этого живыми вы не уйдете.

— Послушай его, господин, — сказал Паладир; и я с удовольствием отметил нотку неуверенности в его голосе.

— Что тут вообще происходит? — Уэстон вышел вперед. Говорил он по-английски, но мне его слова казались каким-то бессвязным клекотом. — Я хочу знать, что происходит! Ты говорил, что проблем не будет. Ты говорил, что у тебя все под контролем!

— Заткнись! — прорычал Сион тоже по-английски. — Я дал тебе то, что ты хотел. Теперь моя очередь. Помнишь? Мы так договаривались!

— Моих людей убили, — заныл Уэстон. — Что мне теперь делать…

— Молчать! — Сион решительно взмахнул рукой и повернулся ко мне.

— Ладно. Если я освобожу остальных, вы прикажешь пропустить нас, я правильно тебя понял?

— Даю слово, — твердо сказал я. — Но сначала отпусти их.

— Нет, Лью, — тихо взмолилась Гэвин. — Я тебя не оставлю.

Сион усмехнулся.

— О, семейная сцена. Интересно.

— Отряд ждет, — сказал я ему. — И уверяю тебя, долго ждать они не будут.

— Думаешь, меня это волнует? — он явно издевался. — Не хватало еще, чтобы мне приказывал какой-то пленный! — Он близко наклонился ко мне. На шее и лбу выступили вены. Дышал он тяжело. — Твои слова ничего для меня не значат! Ты для меня — никто. С тех пор, как ты тут появился, у меня от тебя одни неприятности. Но скоро я с этим покончу, старый друг.

Он отступил на шаг.

— Делай! — приказал Сион.

— Что мы должны сделать, господин? — растерянно спросил Паладир.

— Убей его, идиот! — истерично выкрикнул Сион.

Паладир колебался.

— А ну, выполняй! — Сион уже визжал.

Паладир пристально посмотрел на Сиона.

— Нет. — Он опустил клинок и отошел в сторону. — Отпусти остальных, иначе они убьют нас.

— Паладир! — негромко позвал Тегид; такое впечатление, что бард ждал именно этого момента, чтобы заговорить. — Услышь меня наконец! Ты потребовал науд, и Ллев дал тебе его, — сказал он, напоминая Паладиру, что он обязан мне жизнью. — Он не солгал тебе тогда; он и сейчас не врёт. Освободите нас всех, и вам не причинят вреда.

— Заставь его молчать! — закричал Сион Хай. Я услышал звук удара, и Тегид рухнул на пол.

— Я подарил тебе жизнь, Паладир, — сказал я.

— Да врет он всё! — неистовствовал Сион. — Убей его!

Паладир медленно покачал головой.

— Нет. Он говорит правду.

— Сион Хай! — сказал я тогда, — тебе довольно меня, так отпусти остальных. — Чтобы убедить его, я взялся за лезвие у него в руке, повернул его и приставил к своей груди.

— А-а, ну что же, так даже лучше, — неожиданно успокоился Сион Хай. Кошачьим движением он полуобернулся, отвел нож и вонзил его мне под ребра. Я даже не почувствовал, как оно вошло.

Гэвин закричала и вырвалась из рук охранников. Она не добежала до меня двух шагов, потому что Паладир схватил ее за руку.

Я посмотрел вниз и увидел клинок, торчащий из моего тела. С восторженным уханьем Сион вонзил нож глубже. Я почувствовал жжение под ребрами, а затем мое легкое опало. Из раны сначала вырвался воздух, а потом кровь. Сион вогнал лезвие еще глубже, а затем отпустил его. Трое воинов, державших меня, отступили.

Ноги внезапно ослабли. Я попытался шагнуть, и пол ударил меня по коленям. Руки сами нашли рукоять ножа, схватили ее и потянули. Возникло такое ощущение, что внутри у меня вспыхнул сигнальный костер, зажегся под грудью и рвется наружу. Я вытащил из себя нож и отбросил в сторону.

Темная и горячая кровь заливала руки. В глазах потемнело, но пока я осознавал все вокруг: Сион смотрит на меня со злобным ликованием; Кинан барахтается, прижатый к полу людьми Сиона; Паладир, мрачный и молчаливый, держит Гэвин за руку.

Запершило в горле. Я хотел откашляться и не смог, дыхание перехватило. Во рту стало сухо, как будто огонь в груди пожирал меня изнутри. Я не мог вдохнуть. Из моего горла вырвался странный, сосущий звук.

Я вытянул руку, чтобы ухватиться хоть за что-нибудь, но колени подогнулись, и я повалился на бок. Гэвин вырвалась из хватки Паладира, подбежала ко мне и схватила за руки.

— Ллев! О, Лью! — Она плакала взахлеб, теплые слезы падали мне на лицо. — Лью, любовь моя…

Я смотрел на любимое лицо. Больше я ничего не видел, да и не хотел видеть. Даже плачущая, она была прекрасна. В голове роились воспоминания… Казалось, все, что я вынес за нашу спасательную экспедицию, обратилось в ничто, главное, что она была рядом. Я так любил ее, что мне очень надо было сказать об этом, но я не мог. Жжение прекратилось, на смену ему пришло онемение в груди. Я попыталась сесть, ноги не слушались. Вместо этого я поднес руку к лицу Гэвин и погладил ее по щеке дрожащими пальцами.

— Гэвин, любимая… — с трудом произнес я сухими губами. — Я тебя люблю… прощай…

Гэвин склонилась ко мне. Ее губы, теплые и живые, дарящие ласку, были последним ощущением, которое я испытал.

А потом была тьма. Глаза у меня оставались открытыми, только я уже ничего не видел за черным туманом, сгустившимся вокруг меня. Я вроде как плыл в нем, и в то же время тонул. Я слышал, как плачет Гэвин, как зовет меня, а затем послышался отдаленный рокот, похожий на шум прибоя.

Звук нарастал, пока не покрыл все другие звуки. Он стал настолько сильным, что у меня мелькнула мысль: не лопнет ли голова от этого шума. На одно мгновение я даже испугался, как бы этот звук не поглотил меня всего, не уничтожил то, что у меня еще осталось. Я сопротивлялся, хотя и не мог сказать, что я для этого делал. Я не мог двигаться, не мог говорить, не мог видеть.

Но когда терпеть стало уже невозможно, звук вдруг резко прекратился, и темный туман рассеялся. Я снова мог видеть и слышать, даже еще яснее, чем прежде. Правда, ракурс, с которого я смотрел, несколько изменился. Я видел, как Гэвин склонилась надо мной, прижимая к себе неподвижное тело, ее плечи вздрагивали, она плакала. Я увидел, как Сион и Танвен смотрят на меня с отвратительным злорадством, раздуваясь от гордости. Я видел Паладира, стоящего немного в стороне, подавленного, с безвольно опущенными руками. Я видел Воронов и Тегида, ошеломленных и потрясенных зрелищем моего убийства. На их лицах явно читалась мысль, что они уже ничем не могут мне помочь. Я видел Кинана на полу, его держали четверо, и он не верил в мою смерть, но сильнее этого гневался на себя, ведь это его жена предала нас всех, обманула нас с самого начала; и бремя этого позора ему нести теперь до конца жизни, хотя он этого вовсе не заслужил. За что ни возьмись, он был мне хорошим другом; жаль, что я не попрощался с ним.

— Мир, брат, — сказал я, но он меня не услышал.

Сион приказал своим людям связать Кинана. Затем он повернулся к Паладиру. — Возьми тело и вынеси вон, — приказал он.

Паладир шагнул вперед, но Гэвин обхватила меня за плечи и закричала:

— Нет! Нет! Не трогайте его!

— Мне жаль, — пробормотал Паладир, наклонившись над ней.

— Да вытащите его! — рявкнул Сион. Двое его приспешников бросились вперед, оторвали Гэвин от меня. Она кричала, колотила их кулаками, но они крепко держали ее и в конце концов оттащили.

Паладир наклонился и поднял мой труп на руки. Я видел, как напряглись его мускулы.

— Держитесь за мной! — бросил Сион Хай, развернулся на каблуках и вышел из зала, прихватив факел из ближайшего кольца в стене. В сенях Сион остановился, пропуская Паладира вперед. — Они ждут своего короля, — ухмыльнулся он. — Так они его получат.

Паладир вынес мое тело из зала, прошел через пустой двор и вышел за ворота к отряду. За ним шли Сион и Танвен, а дальше Кинан и Гэвин, в сопровождении охранников, державших их за руки, хотя Кинан уже не сопротивлялся. А вот Гэвин приходилось поддерживать, сама она идти не могла. Тегид и Вороны, наоборот, шли уверенно, чтобы не ронять достоинства. Уэстон со своими людьми шел явно испуганный.

Процессия вызвала бурное оживление среди уставших ждать воинов, но при виде моего безжизненного тела все замолчали. Ската бросилась к дочери, но Сион крикнул:

— Стоять! Никому не шевелиться! — и приказал Паладиру положить мое тело на землю. Он стоял с факелом надо мной. — Вот вам ваш король! — крикнул он.

— Сион Хай! — гневно обратилась к нему Ската. — За это ты умрешь! Ты и все твои люди.

Но Сион только рассмеялся.

— Хочешь его получить? Забирай!

Ската и двое воинов шагнули вперед. Сион подождал, пока они подойдут, достал из-под брони флягу и вылил на меня ее содержимое. А затем, когда они уже готовы были склониться над телом, тронул факелом лужу вокруг моего трупа.

В воздух рванулся шар жаркого ярко-желтого пламени. Огонь пробежал по всем трещинам, где скопилась жидкость. Сначала сгорела моя одежда, а затем занялась моя плоть.

Гэвин закричала и с неожиданной силой отпихнула своих охранников. Она бы бросилась в огонь, но ее успели схватить и оттащить назад. А Сион с удовлетворением смотрел, как горит мое тело. Он так жаждал мести, что теперь наслаждался моментом. Кинан застыл. Он не смотрел на мой погребальный костер, взгляд его был устремлен на вероломную жену, надменно стоявшую рядом с Сионом.

Мое тело начало обгорать. Кожа на лице и шее морщилась и дымилась, пламя слизывало ее слой за слоем. Огонь потрескивал и шипел. Сгорели волосы, давно сгорел сиарк, а вот ремень горел очень неохотно. Но когда поддался огню и он, стали видны три круглых камешка.

Сион тоже заметил их и всмотрелся. Глаза его странно засветились, когда он узнал камни, которые дал мне Тегид. Конечно, это были Поющие Камни, белые, как маленькие луны в огне. Три Поющих Камня, которые, казалось, так легко взять.

Глава 38. НЕБЕСНЫЙ ОГОНЬ

Сион Хай не мог удержаться. Он сунул руку в огонь и быстро, змеиным движением схватил один из Поющих Камней и с победным криком поднял над головой.

— С этим камнем я непобедим!

Его крик еще звучал в воздухе, когда молочно-белый камень стал прозрачным, как лед, и растаял у него в руке. Сион тупо смотрел, как ставший жидким камень течет у него сквозь пальцы, как вода. Он наклонился и схватил следующий камень. Он уже готов был сжать на нем пальцы, но в этот момент камень потек и загорелся. Пламя охватило руку Сиона и устремилось вверх по расплавленному следу, оставленному предыдущим камнем. Сион отпрянул, все еще сжимая второй камень, и с недоумением поднес пылающую руку к лицу.

Со вспышкой чистого белого света камень в его кулаке разлетелся на тысячу осколков, разбросав повсюду пылающие капли дождем мерцающего белого огня. Каждый из фрагментов вспыхнул и запылал чудесным светом.

Третий камень, все еще лежавший у меня на животе, расплавился вслед за первыми двумя, и начал течь, как серебряный мед, как сияющая вода. Эта странная жидкость покрыла мой горящий труп и быстро растеклась по земле вокруг. Уже в следующий миг из моего тела бил фонтан яркого белого огня. Мерцающими волнами он стремительно ширился. И там, где расплавленный камень касался невзрачных обломков, они тоже начинали гореть тем же чудесным огнем.

Опомнившиеся воины Сиона бежали. Но спасения не нашли. Пламя было не только ярким, но и быстрым. Оно мчалось, опережая людей, набирая все большую скорость по мере того, как огонь разжигал новые костры, оно вздымалось вверх, к небу. Горела трава, земля и камни. Сам воздух, казалось, воспламенился, как бумага. Ничто не ускользнуло от всепожирающего белого пламени.

Оно охватило всех, и друзей, и врагов. Сион, стоявший ближе всех, скончался первым; он осыпался кучкой серого пепла. Тангвен бросилась к нему и пламя прыгнуло ей навстречу, ее плащ и волосы превратились в огненную завесу. Увидев это, стражники побросали оружие и помчались прочь, но огонь бежал быстрее.

Кинан и Гэвин тоже рухнули в огонь. Последнее, что пытался сделать Кинан, это перекатом дотянуться до Гэвин, чтобы защитить ее, но она упала на землю, прежде чем он успел до нее дотронуться, и через мгновение ее не стало.

Не избежали общей участи и Бран с Воронами, Тегид и Гвион. Их ноги были скованы цепями, они не могли бежать, поэтому отважно повернулись лицом к огню. Вражеские воины вели себя иначе. Они спотыкались, отпихивали друг друга, пытаясь убежать. Но огонь пронесся по земле и воспламенил их. Они дружно завыли от страха, но их голоса быстро потонули в грохоте наступающего пламени.

Огонь мчался все вперед, заливая весь Тир Афлан потоком серебристо-белого пламени, пожиравшего все, до чего оно касалось. Горела трава, горели камни. Пожар вздымался все выше, длинными лентами поднимался в небо, поджигая сам воздух, а потом раздался звук, похожий на хрустальный звон. И зазвучала песнь, несравненная Песнь Альбиона:

Слава солнцу! Да воссияют звезды на драгоценных небесах! Священный Свет, Святая земля, Сияющая светлая и благословенная от Многодаренных; Вечный подарок народу Альбиона!

Поднятый высоко на крыльях ветра, очистительный огонь пронесся по небу, сжигая серые облака и мрачные испарения, очищая небеса. Серый и черный цвета сначала превратились в светящийся синий, а затем в белый. Небосвод засиял ярче звезд, стал слепящим, как солнце. Песнь зазвучала в вышине и устремилась дальше:

Богатый водами! В Голубые глубины Спустились пряди небосвода и освятили их, Единый, Всемогущий в силе, Нежный, даруй миру благословение; Пошли чудеса Свои людям Альбиона!

Достигнув берега, огонь не остановился, а перекинулся на море. Прыгая с волны на волну, пламя растекалось по морской зыби. Море начало кипеть, а затем разом вспыхнуло, поменяв цвет с насыщенно-зеленого на нефритовый, а затем стало белым золотом. Теперь по нему катились волны огня, и великое море зазвенело, как Песнь, смешивая глубокий звон с высоким тоном небес. И Песнь понеслась дальше:

Великая чистота зеленых вод! Превосходящая блеск изумруда, Воссияй в самых глубоких расщелинах, Блистай на глади волн; Драгоценный камень, Дар Сынам Альбиона!

С мыса на мыс летел яркий огонь, стена мерцающего пламени проносилась по пустынным долинам Тир Афлана, вспыхивала на пустошах. Заросшее грязью селение взорвалось при первом касании пламени; шахтеры, по уши изгвазданные в грязи, завидев приближающееся пламя и бросились в свои ямы. Но хитрые огненные пальцы легко забирались туда, сжигали их, проносясь по грязи, выжигали землю, превращая каждый валун в Кум-Гваед в огненный столб. А Песнь неслась все дальше:

Снежные вершины, крепость горных хребтов! Темные леса на склонах, Бегущие олени — Восславьте великолепие Альбиона!

Вершины гор вокруг на глазах покрывались коронами серебристо-белого пламени, пылающего, как гигантские маяки. Каждая гора стала похожей на вулкан; камни и снег, мох и лед — все годилось в пищу хищному огню. Волны тепла катились во всех направлениях. Каменная шкура гор стала прозрачной, каменные недра засияли белым. Пламя танцевало среди звезд. А Песнь неслась все дальше:

Быстрые кони на вольных выпасах! Стада на цветущих медоносных лугах, Гром копыт воздает хвалу Добромудрому, Дарует радость сердцу Альбиона! Горы зерна от Великого Дарителя, Щедрость прекрасных садов: Красные бока ярких яблок, Сладость медовых сот, Чудо изобилия для племен Альбиона! Сети влекут сокровища из обильных вод; Пятнистые коровы украсили склоны холмов, Стада Хозяина праздника; Изобилие на столах Альбиона!

Яркое пламя летело по рекам и ручьям, огненные пальцы пробегались по Грязным землям, проникая глубоко в сердце Тир Афлана. Болота начинали дымиться, чтобы затем стать огненными озерами. Травы и камыши, заросли можжевельника и корявые стволы деревьев в лесах покрывались огненными цветами. Голодный огонь наполнил опустошенное сердце страны. А Песнь неслась дальше:

Мудрецы, Барды Истины, Смело заполняющие сердца Живым Словом; Они стремятся к знаниям, К ясному видению, Провозглашают Истину для Истинных Людей Альбиона! Они берут огонь от небесного пламени, Всепоглощающего огня Любви, Зажженный чистейшей страстью, Пылающей в сердце Царя-Создателя. Блаженство озаряет Альбион!

Серебристо-белые столбы огня танцевали высоко-высоко, пылая с силой десяти тысяч солнц, очищая не только землю внизу, но облака, наполняя черную пустоту ночи пылающим светом. А Песнь неслась дальше:

Благородные лорды преклоняют колени как должно, Приносят обеты, нерушимые в вечности, Припадайте к груди милосердия, Вечно почитайте Главу вождей; Жизнь за пределами смерти дарована Детям Альбиона! Царство, созданное Бесконечной Добродетелью, Выковано Быстрой Твердой Рукой; Смелой в праведности, Доблестной в справедливости, Крепко сжимающей Меч чести для защиты кланов Альбиона! Созданный из Девяти Священных Элементов, В ножнах Владыки Любви и Света; Знающий Милость благодати, настоящую Истину, Призванный в День Раздора, Чтобы Истинный Король вечно правил Альбионом!

Ничто не могло устоять перед небесным огнем. Хрупкое человеческое тело истаяло от жара; плоть и кости отдали свои частицы огненному вихрю. Всеохватывающая Песнь неслась вперед и вперед, и все шире расходились от нее кольца очищающего пламени.

Все, чего касался святой огонь, очищалось, распадалось на основные элементы, на мельчайшие частицы. Из них рождались новые элементы бытия. В средоточии сердца огня я увидел, как Быстрая Твердая Рука с немыслимой скоростью снуёт, сгребая праматерию и превращая ее в новые совершенные формы.

Я один видел это, и я видел это глазами Истинного Короля, священного и самоотверженного. Я видел это немигающим оком Вечноживущего, чьё прикосновение способно оживить самую бесчувственную душу, обретающую новую жизнь после смерти. Я видел, как преображается грязная земля Тир Афлана, как меняет она форму и сущность, возрождаясь в огне.

Ничто не ускользнуло от непреодолимой воли огня: все уродство, все несовершенство, любые слабости и изъяны — все стиралось и очищалось. А когда исчез последний шрам, очищающее пламя само собой уменьшилось и угасло. Не знаю, сколько это заняло времени, может быть, вечность, а может быть, миг. Но когда огонь, наконец, утих, от прежнего Тир Афлана не осталось и следа, все его элементы пересобрались в более благородную картину, и новое величие неизмеримо превосходило степень прежней деградации. Его старая одежда сгорела, а новую отличало потрясающее великолепие. С этими землями случилась не перемена, а преображение.

Люди, возившиеся в грязи, шлюхи, рабы и пленники исчезли без следа. На их месте оказались высокие грациозные мужчины и женщины. Пустые поля и леса наполнились жизнью; там бродили и суетились олени и дикие свиньи, медведи, лисы, выдры, барсуки, кролики, белки и мыши; коровы и лошади паслись в лугах и долинах; в озерах и ручьях плескались форель и лосось, щука и окунь; сияющее голубое небо заполнили птицы, и весь лес звенел от птичьих трелей; голые горные склоны, болота и унылые пустоши обрели новую славу, покрывшись полевыми цветами всех оттенков; реки несли кристально чистые воды. Не было больше Тир Афлана, на его месте стоял Тир Гвин.

Первым вернулся к новой жизни Тегид Татал. Он открыл глаза, встал и огляделся. Ската лежала рядом, в малиновом плаще с зеленой и золотой каймой. Гвион лежал у ног Тегида, рядом — Бран, а вокруг Брана — Стая Воронов, какими их помнил Тегид, — только теперь их изодранные плащи стали новыми цвета воронового крыла, и у каждого на шее красовался серебряный торк. Кинан лежал немного поодаль, протянув руку к Гэвин.

И все они, включая самого Тегида, оказались одеты в лучшие одежды — такого материала и работы, такого цвета и качества, каких еще никогда не было. Тегид, Ската, Вороны, все люди Гур Гвира и их пленники — одежды всех поражали искусством работы и великолепными цветами.

Изменилось даже оружие воинов. Оно блестело серебром и золотом, как и весь мир вокруг, и было это словно в первый день творения. Копья, древки, и наконечники, стали золотыми, как и все рукояти мечей. Ободки щитов, выступы и кольца сияли серебристым блеском.

Тегид удивленно оглядел воинов и посмотрел в небо. Оно переливалось живым светом. Грязная Земля стала неописуемо прекрасной, и тогда бард начал понимать, что произошло.

Дрожа всем телом, он опустился на колени рядом с Браном и осторожно коснулся его. Вождь Воронов очнулся, и Тегид помог ему встать. Следующей он разбудил Скату, а затем Кинана; Бран занялся Воронами, а потом, все вместе, принялись приводить в чувство людей Гур Гвира.

Ската с колотящимся сердцем подбежала к дочери и пала рядом с ней на колени. Волосы Гэвин были аккуратно причесаны, тут и там в них были вплетены крошечные белые и желтые цветочки. Незнакомое платье гиацинтово-синего цвета с жемчужно-белой мантильей поверх него и плащ цвета хны, расшитый фиолетовыми фигурками. Приложив руку к щеке Гэвин, Ската осторожно повернула голову дочери. Гэвин глубоко вздохнула и открыла глаза.

— Лью? — Это было первое слово, которое она вымолвила. Затем память вернулась: — Ллев!

Она вскочила на ноги и побежала ко мне. Мое тело лежало на том самом месте, где его бросил Паладир. На мне красовался королевский сиарк, темно-красные штаны, роскошный пояс и алые сапоги. Алый же плащ покрывал меня; в богатый узор серебряной нитью был вплетен «Môr Cylch», «Танец Жизни».

Гэвин поднесла прохладную руку к моему лбу, затем коснулась моего лица. Слезы выступили у нее на глазах, когда она ощутила холодную, безжизненную кожу. Ската подошла к ней, следом потянулись Кинан; Бран и Стая Воронов. Подошел Тегид. Гэвин подняла на него заплаканные глаза.

— Ох, Тегид, я думала… — Она зарыдала.

— Он мертв, Гэвин, — тихо сказал Тегид и встал на колени рядом с ней. Бард положил руку на мою неподвижную грудь. — Он не вернется.

— Посмотри, — тихо сказал Бран, — серебряной руки больше нет.

Они вдвоем с Тегидом подняли мою правую руку, и все увидели, что металл уступил место плоти. Гэвин прижала бесчувственную руку к теплым губам и поцеловала ее, а затем положила мне на сердце.

— Где Сион Хай? — внезапно спросил Кинан. — Где Танвен и Паладир?

До этого момента никто и не думал их искать, а теперь, все-таки начались поиски, но их не смогли найти. Нечестивцы исчезли, но не полностью.

— Тут есть кое-что! — воскликнул Кинан, внимательно оглядывая место, где Сиона видели в последний раз.

К нему подошли остальные.

— Как думаете, что это такое? — спросил он, указывая на небольшую кучку пепла.

Тегид наклонился, внимательно разглядывая находку.

— Это все, что осталось от Сиона Хая, — объявил бард наконец.

То же самое случилось с Паладиром, Уэстоном и всеми приспешниками Сиона. Очистительный огонь сжег всё, не оставив ничего кроме горстки пепла.

Кинан хотел собрать пепел и бросить в море, но Тегид посоветовал иначе.

— Оставь как есть, — посоветовал он. — Отдай ветру, пусть забирает. Тогда они никогда не обретут покой.

— Так что же тут было? — спросил Бран, пытаясь осознать изменения, произошедшие в них и в мире вокруг. Этот вопрос хотели бы задать многие, и в первую очередь те, кто перешел на мою сторону. Они избежали участи своего господина. Измененные, они не в силах были постичь перемену, случившуюся с ними и с миром вокруг. Впрочем, выглядели они счастливыми.

Тегид поднял золотой жезл, в который превратился его старый рябиновый посох. Воздев другую руку над головой, он обратился к изумленным людям:

— «Шум битвы долетит до звезд, и Великий Год придет к своему завершению. Слушайте, о Сыны Альбиона: кровь рождается от крови. Плоть рождается из плоти. Но дух рождается от Духа и с Духом пребывает. Альбион станет единым, когда Герой совершит подвиг и воцарится Серебряная Длань». — Опустив посох, он указал на мое тело. — Так было предрешено, так и сбылось. Великий год окончен, старый мир ушел, и настал черед нового творения. Aird Righ Альбиона мертв. Геройский подвиг, ради которого он был избран, свершен. Он вернул в состав своих владений Тир Афлан. Теперь он король над всеми землями: с этого дня Альбион един. И правит им Серебряная Длань. Пророчество исполнилось.

Назад через обновленные горы, шли прекрасные воины с серебряными торками, казалось, они несут на плечах шар небесный. Белые облака лежали на склонах царственными одеяниями; ручейки, реки и водопады звенели и наполняли высоты радугой. Вместо корявого подобия дороги у них под ногами бежала покрытая мягкой травой тропа, все дальше, и дальше…

Они шли через болота, ставшие лугами, через леса с красивыми деревьями и родниками. Стада оленей и диких овец паслись на обширном травяном пространстве; птицы перепархивали над их головами и пели небу прекрасные песни, а небо, такое голубое, что дух захватывало от его глубины, благосклонно внимало их трелям…

Назад через холмы и долины, через мягкие подъемы и спуски, через величественные гребни гор и одинокие долины. Вокруг они видели все оттенки зеленого, а когда набегали облака, зелень густела и временами казалась темно-золотой…

В обновленных лесах высокими колоннами стояли великолепные стволы деревьев, их раскидистые ветви образовывали высокий полог над головами, они шли в природном святилище, и мягкий рассеянный свет играл на листьях. Днем тропу подсвечивала бесконечная череда лучей солнечного света; ночью луна и звезды украшали каждый лист и каждую ветку волшебными узорами…

Назад вдоль реки, ставшей благородным потоком, в красивых изгибах берегов, в звучной музыке своего величественного течения. Лебеди, гуси, утки гнездились на берегах, окаймленных тростником; рыбы лениво шевелили плавниками на прогретых солнцем мелководьях, а на перекатах резвились и выпрыгивали из воды…

Назад через возрожденный мир: прекрасней самой заветной мечты любящего сердца о красоте, изящней всего, что может измыслить человек, манящий, как надежда. Они пронесли мое тело через Тир-Гвин, туда, где ждали на берегу три быстрых корабля с совершенными обводами. А потом через море поразительного цвета и чистоты.

Так я в последний раз прибыл в Альбион. Мы пробыли в пути немало дней, но ни одно пятнышко тления не коснулось моего тела. Я как будто спал; только дыхание не вздымало грудь, и сердце оставалось неподвижным и холодным.

Меня несли на носилках, сделанных из серебряных щитов, шестами служили золотые древки копий. Укрытый алым плащом, я всегда видел рядом Гэвин: она не оставляла меня ни на мгновение. Во время ночевок она даже спала возле носилок.

Так мы и достигли Альбиона. Теперь процессия следовала знакомыми землями, но даже здесь я видел следы изменений. Альбион стал чудом, наполнявшим душу чистой радостью. Прежний Альбион был лишь блеклым отражением нынешнего, он звучал прекрасней арфы, музыкой изысканной и слышимой многими.

За спиной остался Каледон, мы пересекли равнину и начали подниматься по Друим Вран. За перевалом лежал Динас Дур, там ждали лорд Калбха и мои люди. Вести о моей смерти далеко опережали процессию, народ погрузился в скорбь. Кости Алана Трингада захоронили в дольмене в Кургане Героя у подножия Друим Вран. Там же похоронили останки профессора Нетлтона.

С моим телом поступили иначе: его установили в царском зале в ожидании похорон. Тегид решил, что меня следует похоронить в гробнице, которую еще только предстояло построить. А пока я лежал на тех же носилках в королевском зале, а безутешная Гэвин оставался рядом со мной день и ночь, пока готовился горседд.

Однажды вечером в зал зашел Тегид и опустился на колени рядом с Гэвин. Эту ночь, как и все предыдущие, она провела, сидя на моем троне из рогов.

— Пришло время отпустить его, Гэвин, — сказал бард.

— Отпустить? Не бывать этому, — ответила она почти шепотом.

— Я же не сказал, что ты должна забыть его, — успокоил Тегид. — Но для Лью пришло время — и уже давно — идти дальше. А ты держишь его здесь.

— Я? Держу? — Гэвин задумалась. — Тогда, — сказала она, взяв мою холодную руку, — я ни за что не отпущу его, и он навсегда останется со мной.

— Нет, — мягко возразил Тегид. — Тебе придется отпустить его. Ты же держишь его в тюрьме. Это нехорошо. — Бард обнял мою жену за плечи и заглянул в глаза. — Гэвин, послушай меня. Все идет так, как должно идти. Лью был послан с определенной целью, она достигнута. Пришло время освободить его. Для него это еще не конец пути.

— Я не могу, — промолвила Гэвин сквозь рыдание. — Я же останусь одна!

— Если не отпустить его сейчас, рано или поздно твоя любовь зачахнет, но перед этим она отравит твою жизнь и жизнь ребенка, которого ты носишь, — твердо ответил Тегид.

Гэвин закрыла лицо руками. Слезы просачивались сквозь пальцы.

— Ох, Тегид, как больно! — воскликнула она. — Мне так больно!

— Я знаю, — тихо ответил он. — Эта рана будет болеть еще долго, но, в конце концов, и она затянется.

— Я не знаю, что мне делать, — плакала она.

— Я тебе скажу, — ответил мудрый бард. — Ты родишь ребенка, которого он тебе дал, и будешь любить его и растить с памятью о нем. — Он взял ее за руки. — Идем со мной, Гэвин.

Она встала, бросила на меня последний любящий взгляд и вышла с Тегидом. Ската и Стая Воронов ждали у входа в зал. Как только появились Гэвин с Тегидом, Вороны вошли в зал. Они подняли носилки на плечи и вынесли их наружу; а затем медленно пошли через кранног к лодке, пересекли озеро и причалили там, где ждал Кинан с лошадьми и повозкой. В повозку запряжены три лошади — пристяжные рыжая и белая, и коренник — сильный вороной жеребец. Колеса обернули черной тканью. Рядом с Кинаном, со щитом и копьем стоял Лорд Калбха, а за ними с незажженными факелами в руках толпился народ Динас Дура.

Мое тело положили на повозку, и процессия медленно направилась вдоль берега к священной роще, туда, где по слову Тегида воздвигли Курган Героя. Преодолев длинный склон, мы прошли мимо мельницы, достроенной в мое отсутствие лордом Калбхой и Хуэлем, мастером-строителем. Я благословил мельницу, пусть хорошо работает.

Траурный кортеж вошел в затененную рощу. Посреди рощи возвели Горседд — пустую каменную комнату. Пол покрыли дерном, а вокруг кольцом стояли стройные серебристые березки. Возле каменной пирамиды кто-то поставил щит. Я и раньше слышал карканье. А теперь быстрая тень пронеслась над головой, и огромная черная птица с блестящими перьями спикировала и села на край щита. Я подумал, что это Алан прислал гонца попрощаться.

Носилки поставили у подножия могильного холма. Сзади молча стояли люди. Главный Бард, стоя над моим телом, накинул складку плаща на голову. Воздев надо мной золотой жезл, он звучно произнес:

— Сегодня мы хороним нашего короля. Сегодня вечером мы прощаемся с нашим братом и другом — другом, который сделал для нас то, что мы не смогли сделать для себя. Некоторое время он жил среди нас, но, как и Мелдрон Маур до него, Лью служил Песне Альбиона. Его жизнь была жизнью Песни, и Песня забрала жизнь, которую ненадолго даровала. Король мертв, он убит подлым образом. Он добровольно принял смерть, чтобы жили его жена, его друзья, ради свободы которых он принял столько мук. Пусть никто никогда не скажет, что он жаждал славы; пусть люди помнят, что он смирил себя, нарушил свои заветы, чтобы отправиться в Тир Афлан.

Он не берег свой высокий ранг, и в результате в мир пришло великое добро. Ибо после смерти Лью Песнь Альбиона снова звучит. Слушай, о Альбион! Великий год окончен, начинается новое время. Песнь больше не будет сокрыта; она больше не будет зависеть от Фантархов и королей, ибо теперь Песнь хранится в сердце и душе каждой женщины и каждого мужчины, и все люди будут ее защитниками. — Тегид Татал, Пандервидд Альбиона, опустил руку и сказал: — Пришло время освободить нашего брата и дать ему возможность продолжить свой путь.

Он развел небольшой костерок и зажег от него факел. Потом махнул рукой, предложив людям зажечь свои. Вскоре все факелы засияли, как звезды, в темной вечерней роще. Вороны по его знаку снова подняли носилки. Дастун, Эмир, Найл и Гаранау с Браном во главе медленно понесли мое тело посолонь вокруг кургана. Впереди шел Тегид, следом Гэвин, по правую руку шла Ската, по левую — Кинан. Все пели.

Я был с ними в роще. Я видел, как свет факелов освещает лица и блестит в глазах, омытых слезами; я слышал, как они пели, сначала тихо, потом все громче, выпуская горе наружу. Они спели «Плач королевы», и звуки песни пронзили мое сердце.

Гэвин пела вместе со всеми, высоко подняв голову, не сдерживая слез, текущих по щекам. Я чувствовал тяжесть печали, сковывающую душу моей жены. И я шепнул ей на ухо:

— Гэвин, любимая, ты вечно будешь жить в моей душе, пройдет время и твое горе станет легче.

Тегид провел людей вокруг кургана трижды. Завершив третий круг, люди выстроились в длинную двойную линию, подняв факелы. Они сформировали Aryant Ol, Сияющий Путь, по которому тело короля уходит к вечному покою. А потом меня отнесли к моей могиле.

Вороны, высокие и мрачные, подняли носилки на плечи, и медленным размеренным шагом пошли к могильному кургану по Сияющему Пути. Тегид шел рядом с Гэвин. Позади них Кинаном высоко держал факел, и все трое последовали за Воронами к пирамиде из камней. Они вошли в пирамиду, поставили носилки на низкий каменный постамент в центре зала и подошли попрощаться. Каждый опускался на колени возле тела и касался лба тыльной стороной руки, отдавая последнюю дань памяти.

В конце остались только Кинан, Гэвин и Тегид. Кинан, со слезами на глазах, поднес руки к горлу и снял золотой торк. Он положил украшение мне на грудь и сказал:

— Прощай, брат мой. Пусть ты найдешь все, что ищешь, — и ничего сверх того, — там, куда идешь. — На этих словах его голос дрогнул, и он отвернулся, утирая глаза ладонями.

Гэвин наклонилась и поцеловала меня в лоб.

— Прощай, любимый, — сказала она низким дрожащим голосом. — Ты уходишь, и мое сердце уходит с тобой.

Тегид передал свой факел Кинану и достал из кожаного мешочка на поясе щепотку Науглана, Священной Девятки. Затем провел пальцем с Наугланом вертикальную линию в центре моего лба. Снова окунув палец в Науглан, он нарисовал вторую, а затем третью линии, по обе стороны от первой. Он рисовал gogyrven, Три Луча Истины, пеплом Священных Девяти на моем холодном лбу.

— Прощай, Лью Серебряная Длань. Пусть твоя дорога отсюда будет чиста, — сказал бард. Затем, поставив факел в изголовье носилок, он вывел Гэвин и Кинана из гробницы.

Вороны, ожидавшие снаружи, начали закладывать вход камнями. Я наблюдал, как входной проем становится все меньше. Я смотрел на лица тех, кого любил: Ската, Pen-y-Cat, царственная, храбрая и красивая; Бран Бресал, вождь Воронов, бесстрашный воин; его Стая: Дастун, Эмир, Гаранау и Найл, верные товарищи, люди, которым я доверял во всем; лорд Калбха, щедрый союзник; Кинан, брат по мечу и друг сердца; Гэвин, прекраснейшая из прекрасных, жена и возлюбленная, ставшая навсегда частью меня; и Тегид, мудрый Пандервидд, Главный Бард Альбиона, самый верный друг, чья любовь и за пределами смерти торила мне дорогу.

Я видел, как люди, мой народ, из рук в руки передавали камни для Сияющего Пути, запечатывая мою могилу. А потом я услышал голос Тегида, чистый и сильный, и тут же узнал Святую Песнь. Его арфа дивно пела под чуткими пальцами:

На крутом пути нашей жизни, Радуется или тревожится наше тело, По свету или в темноте, мы идем за Тобой, Трудна или ровна наша дорога, Направляй нас, о Благомудрый, Веди нашего царственного друга, Да не упадет он, и не заблудится. Под сенью этой рощи, Будь ему наставником; Ибо он — Aird Righ, из Двенадцати. Ветер и шторма, Грохот валов в морях, Луч солнечного света, Медведь семи боев, Орел высокой скалы, Кабан лесной, Лосось в реке, Озеро в долине, Цветение верескового холма, Искусство мастера, Слово поэта, Огонь мысли мудрых. Кто поддержит горседд, если не Ты? Кто сочтет возраст мира, если не Ты? Кто правит Небесным Колесом, если не Ты? Кто разжигает огонь жизни плода во чреве, если не Ты? Потому, Добродетельный и Всесильный, К Тебе обращаюсь: Спаси его и защити его Своей Быстрой Твердой Рукой, Веди его с миром до конца его странствия.

Отверстие в пирамиде стало щелью, а потом и эта маленькая дыра закрылась, и я остался один. Голос Тегида, стоящего перед пирамидой, стал последним, что я услышал.

— Умереть в одном мире — значит, родиться в другом, — наставлял он жителей Динас Дура. — Да услышат меня люди и запомнят.

Свет факела трепетал на стенах моей усыпальницы, но недолго, ровно до того, как факел догорел. Пламя погасло, оставив после себя красное зарево, оно держалось некоторое время, но тоже погасло. И на меня пала тьма.

Не знаю, как долго я лежал в безмолвном мраке. Но прошло неопределенное время, и я уловил звук, похожий на тот, с которым проносится ветер меж голых ветвей: щелканье, скрип, шепот. Позади меня возникли смутные очертания проема, а за ним — белый пейзаж, слегка подсвеченный фиолетовым на серо-голубой заре. Бездумно я направился туда, просто чтобы рассмотреть то, что снаружи, получше.

В тот момент, когда я шагнул вперед, я услышал стремительно нараставший звук, и мне показалось, что я не то лечу, не то быстро иду по длинному узкому туннелю. А еще я ощутил огромную волну воздуха, океан воздуха, обтекающий меня. В тот же миг бледно-фиолетовый склон холма передо мной побледнел, а затем и вовсе исчез.

Доверив ногам самим нащупывать тропу подо мной, я подался вперед. Воздух взбурлил, я ощутил пустоту со всех сторон и понял, что подо мной пропасть, а под ногами узкий, не шире лезвия меча, мост. В реве ветра я слышал эхо неведомых сил, сталкивающихся в бесконечных глубинах. И тьма, глубокая тьма, а в ней — гнетущая тишина.

А затем налетел ужасный порыв ветра, он дул ниоткуда, но это не помешало ему ударить меня прямо в лоб. Мне показалось, что с меня медленно сдирают кожу, обнажают кости, и начинают неторопливо перебирать их. Голова пульсировала от боли; я не мог дышать. Пустые легкие болели, а в голове грохотало от домысленного сердцебиения.

Не обращая внимания на боль, я сделал еще шаг. Моя нога встретила пустоту, и я упал. Инстинкт заставил вытянуть вперед руки, но неожиданно ладони коснулись гладкой, твердой поверхности, и я шлепнулся на четвереньки в снег возле пирамиды из камней в разреженном сером рассвете. Последнее, что я услышал, был голос Гэвин:

— Ллев?..

Глава 39. УЗЕЛ ВЕЧНОСТИ

Я закрутил головой, стремясь увидеть ее. Усилие освободило что-то внутри меня, и холодный воздух хлынул в легкие. Воздух был сырым и резким; гортань жгло огнем, но я не мог перестать дышать. Я жадно вдохнул, словно этот вдох был последним. Глаза слезились, руки и ноги тряслись. Сердце колотилось в груди, и голова отзывалась на каждый его удар. Я зажмурился и заставил сердце биться медленнее.

— Лью… — снова позвали меня. Голос был озабоченный. Кто-то коснулся меня, и я смутно разглядел прядь рыжих волос.

Гэвин?.. Нет, не Гэвин, но тогда кто? Ее сестра, бенфейт с Альбиона? Гвенллиан!

— Лью… Льюис?

Глаза фокусировались невыносимо медленно. Но все-таки я различал перед собой лицо…

— Гвенллиан, я…

— Это я, Сюзанна! С тобой все в порядке?

В голове мелькнуло смутное воспоминание.

— Сюзанна?

— Я, я. Позволь, я помогу тебе. — Она обняла меня и помогла встать. — Ты же замерзаешь, — сказала она. — Куда подевалась твоя одежда?

Я перевел взгляд вниз и понял, что стою голым на снегу. Снегу было совсем немного, не больше дюйма. Ветер вздыхал в голых ветвях деревьев. Я стоял у входа в пирамиду из камней, шатаясь от растерянности и отчаяния. Оно накатывало на меня волнами, и я готов был утонуть в нем.

— Надень хоть вот это, — говорила Сюзанна, — а то совсем замерзнешь. — Она накинула мне на плечи свое длинное пальто. — У меня машина тут недалеко, только придется в гору идти. Неттлс не просил меня захватить одежду, но пару одеял я найду. Можешь идти?

Я открыл рот, но сказать ничего не смог. А что тут скажешь? Так что я просто кивнул. Сюзанна, обнимая меня за плечи, повела куда-то прочь от пирамиды. Мы кое-как дошли по заснеженному холму до открытых ворот. На дороге стоял маленький зеленый автомобиль с запотевшими стеклами.

Сюзанна подвела меня к пассажирскому сидению и открыла дверь.

— Просто побудь здесь, — сказала она. — Дай-ка одеяло. — Я стоял, тупо глядя на мир, в который пришел опять, пытаясь понять, что такое со мной произошло, что за горе я пережил, почему так болит на месте пустого сердца?

Постелив одеяло на сиденье, она сняла с меня пальто, накинула другое одеяло, помогла сесть в машину и закрыть дверь. Двигатель сначала начал жаловаться, но потом завелся и принялся старательно урчать. Сюзанна включила обогреватель и вентиляцию, чтобы разморозить стекло.

— Через минуту потеплеет, — пообещала она.

Я кивнул, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через запотевшее лобовое стекло. Помотав головой, я выдавил из себя:

— Где мы? — Слова показались мне неуклюжими, словно язык стал деревянным.

— Бог его знает, — ответила она сквозь жужжание вентилятора. — Где-то в Шотландии. Недалеко от Пиблса.

Вскоре очистился кусок лобового стекла, Сюзанна потерла его рукой, включила передачу и выехала на дорогу.

— Не о чем беспокоиться, — беззаботно сказала она. — Сиди и расслабляйся. Если хочешь есть, у меня вот тут бутерброды, а во фляжке — кофе. Нам повезло, что сейчас праздник, трафик несерьезный.

Ехали долго, пару раз останавливались заправиться. Я смотрел, как проносится мимо сельская местность, и молчал. Сюзанна иногда вопросительно покашливала и поглядывала на меня так, словно боялась, что я внезапно исчезну, — но не давила на меня, за что я был ей благодарен.

До Оксфорда добрались затемно, поездка меня сильно утомила. Я сидел, закутавшись в одеяло, и оцепенело смотрел на городские огни, видные с кольцевой дороги. Внутри было пусто. Что со мной случилось? Что это значит?

Я не знал, куда идти. Но Сюзанна все уладила. Она проехала по практически пустым улицам и наконец остановилась возле какой-то кроличьей норы в центре Оксфорда. Она помогла мне выйти из машины, и я увидел, что мы стоим у низкой двери. Медная табличка гласила: «Д. М. Кэмпбелл, наставник». Сюзанна вытащила из кармана связку ключей и открыла дверь. Войдя, она включила свет. Я вошел в комнату и огляделся, узнавая. Сколько жизней прошло с тех пор, как я последний раз стоял в этой комнате?

— Профессор Нетлтон велел передать тебе, — сказала Сюзанна, вкладывая ключи мне в руки. — Его здесь нет… — начала она, запнулась и добавила, — но, полагаю, ты это знаешь.

— Да, — говорю я. Подозреваю, что Неттлс не вернется никогда. Но почему я вернулся? Почему я? Зачем? Почему здесь?

— В любом случае, — сказала она, всматриваясь в мое лицо в поисках хотя бы намека на интерес, — в кладовке есть еда, а в холодильнике — молоко. Я не знала, на кого и сколько запасать, так что есть всего понемногу. Но если понадобится, я там свой номер оставила у телефона и…

— Спасибо, — перебил я ее. — Этого вполне хватит. — Слова вырвались у меня сами. — Все в порядке.

Она пристально посмотрела на меня, я видел кучу вопросов, роящихся у нее внутри. Но она повернулась к двери.

— Конечно. Да… м-м-м… хорошо. — Она открыла дверь. Подождала на пороге, что я остановлю ее. — Я загляну завтра.

— Пожалуйста, не беспокойся, — сказал я с трудом заставляя себя произносить слова знакомого языка.

— Не проблема, — быстро ответила Сюзанна. — Пока. Она ушла прежде, чем я успел ее остановить.

Не знаю, как долго я простоял, завернувшись в одеяло, как индеец из табачного магазина. Я слушал звуки Оксфорда, грохот, который тяжелая деревянная дверь и толстые каменные стены профессорского дома не могли заглушить совсем. Внутри было холодно и пусто. Я был уверен, что умер и попал в ад.

В какой-то момент я, должно быть, упал в одно из мягких кресел Неттлса и заснул. Заскрипела дверь, я открыл глаза и увидел Сюзанну, нагруженную пакетами. Видимо, она думала, что я сплю. Но застав меня в кресле, начала раскладывать пакеты на столе.

— Ой! Доброе утро, — сказала она. Улыбка мелькнула на губах быстро и весело. Щеки покраснели от холода, и она потерла руки, пытаясь согреться. — Только не говори мне, что так всю ночь и проспал в этом кресле.

— Боюсь, именно так и было, — медленно ответил я. Язык двигался все еще неуверенно.

— Я рано встала, — гордо заявила она. — Пошла и купила тебе одежду.

— Сюзанна, совсем не обязательно было это делать.

— Никаких проблем. — Она пронеслась мимо меня по пути на кухню. — Я займусь завтраком, а потом посмотрим, что я купила. Благодарить не обязательно.

У меня не было сил вылезти из кресла. Да я бы и не успел. Сюзанна явилась через несколько мгновений и начала перекладывать свертки на столе.

— Ладно, — сказала она, вытаскивая из сумки что-то темно-синее, — закрой глаза.

Я уставился на нее. С какой стати она всем этим занималась? Почему бы ей просто не оставить меня в покое? Неужели она не видит, что мне больно?

— В чем дело, Льюис? — спросила она.

— Я не могу.

— Глаза закрыть не можешь?

— Да ничего не могу, Сюзанна! — огрызнулся я. — Ну как ты не понимаешь?!

А как она могла понять? Как мог кто-либо вообще понять хотя бы ничтожную часть того, что я пережил? Я был королем Альбиона! Я сражался, убивал врагов, и меня в свою очередь убили. Только вместо того, чтобы уйти в другой мир, меня вернули в тот, который я покинул. Ничего не изменилось. Как будто вообще ничего не произошло. Все, что я сделал, все, что я испытал, ничего не значило.

— Мне очень жаль, — сказала Сюзанна с искренним сочувствием. — Я только пыталась помочь. — Она закусила губу. Наверное, обиделась.

— Ты не виновата. Ты здесь вообще ни причем.

Она подошла ко мне и опустилась на колени возле кресла.

— Льюис, я хочу понять. Честно. Наверное, это не просто…

Я промолчал. Она подумала и сказала:

— Неттлс пытался объяснить, что происходит. Сначала я ему, конечно, не поверила. Я до сих пор, по-моему, не очень-то верю. Но он предложил мне поискать некоторые вещи — «Знаки Времени», как он их называл, — и если их увижу, надо отправиться вот сюда — он дал мне карту — и ждать там, пока кто-нибудь не появится. — Она задумалась. — Я не знала, что появишься ты.

Теперь молчали мы оба. Она ждала, что я скажу что-нибудь.

— Послушай, — сказал я наконец, — я ценю то, что ты сделала. Но мне нужно… — Я даже вспотел от усилий. — Мне просто нужно время, чтобы во всем разобраться.

Она обиженно посмотрела на меня и встала.

— Не уверена, что я смогу понять, но я хочу помочь. — Она замолчала и посмотрела куда-то в угол. Когда она подняла на меня глаза, то увидела лишь мою несчастную улыбку. — Ладно. Оставлю тебя в покое. Только позвони мне обязательно. Обещаешь?

Я кивнул и упал в кресло, снова погружаясь в свои горе и боль. Она ушла.

Однако на следующее утро вернулась довольно рано. Посмотрела на меня, окинула взглядом комнату и с ней произошла обычная для нее перемена.

— Вставай, Льюис. Пойдешь со мной.

У меня больше не было собственной воли, а ее воли оказалось вполне достаточно на двоих, поэтому я подчинился. Она порылась в нетронутых пакетах на столе.

— Вот, — сказала она, сунув мне в руку трусы. — Для начала оденься.

Я встал, одеяло висело у меня на плечах, как плащ.

— Что ты намерена сделать?

— Главное, вылезай отсюда, — язвительно ответила Сюзанна. — Сегодня воскресенье. Пойдем в церковь.

— Не хочу я никуда идти, — слабо запротестовал я.

Она пожала плечами, достала из пакета новую рубашку и решительно протянула мне.

— Надень это, — приказала она.

Она руководила приготовлениями с безжалостной тщательностью: брюки, носки, туфли и ремень, а в итоге заявила, что довольна результатом.

— Хорошо бы тебе побриться, но можно и потом, — сказала она, нахмурившись. —Готов?

— Я никуда не хочу идти, Сюзанна.

Она неискренне улыбнулась и взяла меня за руку. Руки у нее были теплыми.

— Я не собираюсь оставить тебя здесь на весь день сидеть, нахохлившись, как подыхающий стервятник. После церкви я позволю тебе пригласить меня на обед.

— Я понимаю, что ты хочешь сделать, Сюзанна. Но я не хочу идти.

Церковь оказалась переполнена. За все время, что я жил в Оксфорде, я никогда не видел такого количества людей на службе. Здесь было не меньше тысячи. Все скамьи были заняты, вдоль стен стояли люди, даже не широких подоконниках кто-то сидел. Везде, где только можно, стояли дополнительные стулья. Даже в проходе стояли скамеечки. Но и этого не хватило. Пришлось открыть двери, чтобы люди снаружи могли слышать службу.

— Что тут происходит? — озадаченно спросил я.

— Ничего такого. Обычная служба, — тоже озадаченная моим вопросом, сказала Сюзанна.

Служба прошла мимо меня. Я не мог сосредоточиться. Мой разум — мое сердце, моя душа, моя жизнь! — остались в Альбионе; для этого мира я был мертв без надежды на возвращение. Сюзанна пихнула меня в бок. Я осмотрелся. Все стояли на коленях, а служитель — священник, или кто-то еще — держал хлеб и говорил:

— Сие есть Тело Мое, за вас ломимое…

Слова были знакомые — я слышал их раньше много раз; я вырос, слушая их, и никогда не вспоминал за пределами церкви.

«Сие есть Тело Мое, за вас ломимое...»

Древние слова, звучавшие чуть ли от сотворения мира. Они могли бы объяснить все, что со мной произошло. Подобно звезде, взрывающейся в холодной пустоте космоса, понимание взорвалось у меня в мозгу. Я знал, знал, что это значит!

Голова закружилась. Меня охватил восторг настолько сильный, что я боялся упасть в обморок. Я посмотрел на лица вокруг меня. На них читалась преданность. Да! Да! Они были разными; они изменились. Конечно, они это сделали. Как они могли не измениться?

Альбион же изменился — и этот мир уже не мог остаться прежним. Здесь тоже произошли великие перемены. Может быть, не настолько очевидные… Но я бы разглядел их все равно: они действовали тихо, как дрожжи, но в то же время мягко, мощно, радикально меняя всё. Я знал, понимал так же, как смысл слов Евхаристии, что возрождение Альбиона и обновление этого мира — одно и то же. Подвиг свершен.

Дальше я не слушал. Мой разум рвался вперед; мне не терпелось выйти на улицу, и я выбежал из церкви, как только нас благословили. Сюзанна схватила меня за руку уже за дверями.

— Куда тебя несет? Мог хотя бы сделать вид, что слушаешь!

— Прости, просто я…

— Мне за тебя стыдно! Правда, Льюис, ты…

— Сюзанна! — Мой окрик остановил ее. Я взял ее за плечи и повернул лицом к себе. — Послушай, Сюзанна. Мне нужно с тобой поговорить. Прямо сейчас. Это важно. — Стоило лишь начать, как слова посыпались из меня с головокружительной скоростью. — Раньше я не понимал. А сейчас понимаю. Это невероятно! Я знаю, что произошло. Я знаю, в чем дело.

— Что ты имеешь в виду? — с подозрением спросила она.

— Я был королем Альбиона! — видимо, я не заметил, что кричу. — Ты понимаешь, что это значит, Сюзанна? Хотя бы немного?

Несколько человек повернули головы к нам. Сюзанна посмотрела на меня с легкой тревогой, закусив нижнюю губу.

— Послушай, — сказал я, решив зайти с другой стороны, — ты не будешь против, если мы пошлем этот обед куда подальше? Давай вернемся к Неттлсу, и я попробую тебе все объяснить. Я должен кому-нибудь рассказать. Ты не возражаешь?

Она с облегчением взяла меня за руку.

— Ничуть! Обед я и сама приготовлю. А ты мне все расскажешь.

Мы разговаривали всю дорогу домой и во время обеда. Я что-то ел, но что именно — понятия не имею. Я был твердо убежден, что увидел истину. Такое впечатление, что я проглотил солнце, и теперь оно рвется наружу из каждой поры. Я говорил и говорил, час за часом, но так и не смог описать по-настоящему хотя бы один фрагмент из того, что со мной происходило в Альбионе, что я пережил.

Сюзанна все это выслушала и после обеда предложила прогуляться вдоль реки, во-первых, чтобы не заснуть, а во-вторых, чтобы слушать дальше. Мы ходили до сумерек. Потом небо расцветилось красно-золотыми облаками, они неторопливо плыли над изумрудными холмами и сияющими зелеными полями. Пары и семьи мирно гуляли по набережной, а лебеди бороздили реку, словно пернатые галеоны. Куда бы я ни посмотрел, я видел сплошной покой — настоящий субботний вечер.

— Ты был прав, — сказала она, когда я наконец выдохся. — Это невероятно. — Я ожидал более эмоциональной реакции, но у меня и так болела челюсть и в горле пересохло. — Просто невероятно, — повторила она и прижалась ко мне.

— Да, только ты единственная, кто об этом знает.

Она остановилась и повернулась ко мне.

— Это неправильно. Ты должен рассказать людям, Льюис. Это важно. — Я открыл рот, собираясь возразить, но она отвергла мои возражения. — Я серьезно, Льюис. Такое нельзя держать в себе. Люди должны знать, это твой долг!

Мысль о газетах и репортерах повергла меня в трепет. Папарацци тычут микрофоны и слепят вспышками, телевидение, радио — бесконечная череда скептиков, чудаков и равнодушных неверующих… Ни за что!

— Кто мне поверит? — хрипло спросил я. — Расскажи я об этом кому-нибудь еще, и билет в психушку в один конец мне обеспечен.

— Да, это возможно, — кивнула она. — А зачем тебе вообще что-нибудь говорить? Не проще ли написать? С клавиатурой ты работать умеешь, — заметила Сюзанна, все более воодушевляясь собственной идеей. — Живи себе в квартире Неттлса, пиши, а я тебе помогу. — Она выгнула бровь и улыбнулась озорной улыбкой. — Ну, что скажешь?

Вот так я и оказался за столом Неттлса перед старой пишущей машинкой с пачкой бумаги, а Сюзанна суетилась на кухне, готовя чай и сэндвичи. Я вставил лист бумаги и занес пальцы над клавишами.

И что? С чего начинать?

Оглядев рабочий стол, я заметил маленький листок, на котором был изображен кельтский узор, тот самый, который показывал мне профессор Нетлтон. Я долго смотрел на рисунок, погружаясь в него все глубже: две переплетающиеся линии переходили друг в друга, образуя гармоничный узор. «Узел Вечности».

Слова родились сами. Я начал печатать:

«Все началось с зубров…»

Стивен Лоухед Карта на коже

Книга первая

«Почему Вселенная такая большая?

Потому что мы здесь!»

Джон Уилер, физик

В память о Кэтрин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Старый прямой путь

<emphasis>ГЛАВА 1,</emphasis> в которой возникают призраки прошлого

Если бы Кит знал, что еще до вечера ему откроются скрытые измерения вселенной, он мог бы лучше подготовиться, по крайней мере, взял бы с собой зонт.

Как и большинство лондонцев, Кит каждый день мучительно блуждал по городу, о сложностях передвижения по которому рассказывают анекдоты. Он хорошо знал, чем грозит даже самый обычный выход за дверь. Мир за порогом его жилища тут же становился аналогом боевой операции, и он привык вооружаться, чем только можно. Кит давно изучил свой район, знал, где можно найти самые необходимые для выживания вещи и как до них добраться. Он держал в голове целый путеводитель: карту улиц, перечень автобусных маршрутов и расписания. Он выучил наизусть схемы лондонского метрополитена; знал самую короткую дорогу на работу, а с работы мог запросто попасть в свои любимые пабы, бакалейную лавку, в кино или в парк, где бегал трусцой. Впрочем, последнее случалось нечасто.

Это утро ничем не отличалось от многих других. Всего пару минут назад он закрыл дверь квартиры в Холлоуэе, чтобы поехать к своей девушке и составить ей компанию в давно обещанном походе по магазинам. Даже не подозревая о том, что вышел в путь без возврата, он направился к ближайшей станции метро, привычно хлопнул проездной картой по турникету, сбежал по лестнице и успел заскочить в поезд, уже закрывавший двери. Отметил две первые остановки, внутренне удовлетворенно кивнул, поскольку все шло по плану, но тут перед третьей остановкой ему сообщили по громкой связи, что дальше линия закрыта в связи с ремонтом.

— Поезд дальше не пойдет. Всем пассажирам выйти из вагона, — прохрипел голос из динамиков.

Поворчав с остальными попутчиками, Кит поднялся на поверхность, где обездоленных пассажиров метро ждал специальный автобус, удачно замаскированный на дальней стороне станции Кингс-Кросс. Кит совсем забыл, что сегодня воскресенье, а значит, «Тоттенхэм Хотспур» играет с «Арсеналом», но очередь раздосадованных болельщиков, растянувшаяся на половину Юстон-роуд, тут же напомнила об этом примечательном событии. Не желая тратить время на ожидание, он быстро разработал альтернативный план встречи с Вильгельминой: всего-то и дел, что перейти дорогу и сесть на северную ветку от Кингс-Кросс до Моргейта, потом на поезд до Ливерпуль-стрит, пересадка на центральную ветку и выход на остановке Бетнал Грин; а уж оттуда проще простого добраться на автобусе до Гроув-роуд. Дальше через парк Виктория, и вот он, дом Вильгельмины на Ратленд-роуд. Да запросто, подумал он, ныряя обратно в Подземелье.

Кит снова помахал проездной картой турникету, однако на этот раз вместо зеленой стрелки замигала красная лампочка. Вот это уже в план не вписывалось. Кит растерялся. Сзади подходили все новые пассажиры, и он раздраженно постучал карточкой по сенсору турникета. В ответ на маленьком табло высветилось жуткое сообщение: «Обратитесь за помощью в техническую службу». Потрясающе! Он тяжело вздохнул и начал проталкиваться через скопившуюся очередь, вызвав шквал недовольных выкриков и раздраженного бурчания. Мимоходом он отметил, что большинство из его несостоявшихся попутчиков носили футболки «Арсенала» или «Тотенхэма».

— Извините, — проворчал он, пробиваясь назад, — извините меня. Мне ужасно жаль.

Он кинулся к ближайшей билетной кассе и, сумев как-то не запутаться в барьерах, обнаружил, что за окошком никого нет. Кит перебежал к следующему окну и громко постучав изменницей-картой по стеклу, сумел разбудить дежурного.

— Моя карта! Она не работает, — возмущенно объяснил Кит.

— Наверное, деньги кончились, — меланхолично отреагировал дежурный.

— Да какое там! Я пополнял счет пару дней назад. Вы не могли бы проверить?

Дежурный неохотно взял карту, внимательно осмотрел ее и сунул в щель терминала перед собой. Вытащил, сунул снова и со вздохом вернул карточку Киту.

— Извините, приятель. Компьютер не работает.

— Ладно, неважно, — смирился Кит и начал рыться в карманах. — Так и быть, потрачу пять фунтов.

— Можете заплатить онлайн, — сообщил дежурный.

— Зачем? Я же здесь сам, лично.

— Онлайн дешевле.

— Возможно, — согласился Кит. — Но ехать-то мне нужно сейчас.

— Ну так заплатите в автомате.

— Верно, — кивнул Кит. Снизу, от платформы слышался звук приближающегося поезда. Кит метнулся к ближайшему автомату, однако тот после неоднократных попыток наотрез отказался принимать помятую пятифунтовую купюру, с презрением выплевывая ее обратно. Следующий автомат выдавал билеты только по кредитным картам, а последний из трех и вовсе не работал. Кит побежал обратно к будке.

— Там ваш автомат не хочет брать мои деньги, — сказал он, просовывая пятерку в щель в окошке. — Может, дадите мне монетку? Или просто продайте билет?

Дежурный с сомнением посмотрел на скомканную купюру.

— Извините, — уныло проворчал он.

— За что? — опешил Кит.

— Я же сказал, компьютер не работает.

— Но там же есть деньги, — Кит указал через окно на разменный автомат, заправленный монетами. — Просто протяните руку и возьмите монету!

— Нам не разрешают брать деньги из автомата.

— Господи, да почему?

— Это же автомат, а комп…

— Знаю, знаю, — прервал его Кит, — компьютер не работает.

— Попробуйте другое окно.

— Но там никого нет!

Дежурный пожал плечами.

— Сегодня воскресенье.

— Ну и что?

— В воскресенье сокращенное обслуживание.

— Да вы что, шутите? — воскликнул Кит. — Зачем вы тогда вообще ходите на работу?

Дежурный снова пожал плечами. Глянув на Кита отсутствующим взглядом, он громко произнес: «Следующий!», хотя никакой очереди не наблюдалось.

Смирившись с поражением, Кит вернулся на улицу. Вокруг он видел не один десяток магазинов, где могли бы поменять пятифунтовую купюру, если бы не воскресенье. Народ свято соблюдал режим выходного дня, магазины закрыты.

— А чего еще ждать, — проворчал Кит и решил, что проще и быстрее просто пройти несчастные три мили до Вильгельмины. С этой мыслью он и отправился в путь, стараясь избегать пробок и скопления воскресных утренних пешеходов, искренне веря, что не все потеряно, и до Вильгельмины он доберется вовремя. Он двинулся по Пентонвиль-роуд, прокладывая в уме дальнейший маршрут. Однако уже через пару сотен шагов он ощутил неприятное щемящее чувство — он идет не в ту сторону; нечто подобное случалось с ним и раньше на ничейной земле Кингс-Кросс. Сообразив, что ему надлежит двигаться на северо-запад, он свернул налево на Графтон-стрит, преодолел полосу дорожных работ и быстро добрался до странного переулка под названием Стейн-уэй.

Пока все хорошо, подумал он, торопливо шагая по узкой дорожке, больше похожей на служебный проезд к задам магазинов на параллельных улицах. Через две минуты он начал выискивать глазами перекресток. Прошло еще две минуты... Пора бы уже перекрестку появиться. Но вместо перекрестка пошел дождь.

Когда дождь припустил как следует из низких клубящихся облаков над головой, Кит почти побежал. Он сгорбился, втянул голову в плечи и время от времени тряс головой, стараясь избавиться от влаги, заливавшей глаза. Местность вокруг окончательно перестала быть узнаваемой. Он остановился и достал телефон из кармана. Нет сигнала.

— А, черт! Бесполезно, — пробормотал он.

Мокрый до нитки, он сунул телефон обратно в карман. Хватит, решил он. Миссия, похоже, невыполнима. Кит повернулся и, хлюпая ботинками, направился обратно тем же путем, которым пришел. Надо отметить, что ветер тут же утих, дождь прекратился ненастье промчалось так же быстро, как и пришло.

Кит бежал трусцой, лавируя между луж, и уже почти добрался до переулка на Графтон-стрит, когда услышал, как кто-то окликнул его — во всяком случае, ему показалось, что услышал. С крыш текло по водостокам, шум воды заглушал прочие звуки.

Он притормозил, и через несколько шагов расслышал более отчетливо: «Привет! Подожди!»

Внутренний голос посоветовал не обращать внимания и двигаться дальше. Это был не первый подобный совет, и раньше он не раз помогал Киту отделаться от бродяг, коих в Лондоне развелось немало. Он оглянулся через плечо и увидел седовласого мужчину, спешившего к нему из какой-то подворотни. Откуда он взялся? Скорее всего пьяный, который пережидал дождь в укрытии, а теперь заметил добычу и вышел на охоту. Бывает. Кит изготовился к отпору.

— Простите, приятель, — бросил он через плечо, отворачиваясь. — Я спешу.

— И все-таки прошу подождать!

— Нет, нет, никаких проволочек. Извините. Спешу.

— Я — Козимо, — проговорил незнакомец.

Больше он ничего не сказал, однако это имя заставило Кита остановиться.

Он повернулся и внимательно осмотрел приставалу. Высокий, с копной густых серебристых волос и аккуратно подстриженной бородкой, он был одет с некоторой претензией, хотя вещи носили явный отпечаток секонд-хенда: белая рубашка, темные саржевые брюки — и то, и другое еще вполне годные, но сильно ношенные. Концы брюк заправлены в высокие ботинки, а на плечи накинут старомодный редингот, делавший обладателя похожим на персонаж историй про Шерлока Холмса.

— Послушайте, я вас знаю? — спросил Кит, когда человек приблизился.

— Надеюсь, мой мальчик, — ответил незнакомец.

«Такое впечатление, что он перепутал времена», — подумалось Киту. Он отступил на шаг.

— Прости, что задержался, — продолжал меж тем старик. — Надо было убедиться, что за мной не следят. Думал, это не займет много времени, однако пришлось повозиться. Я уже начал опасаться, что совсем тебя пропущу.

— Простите?

— И все-таки мы встретились. Все хорошо, что хорошо кончается, верно?

— Послушайте, приятель, — запротестовал Кит. — Полагаю, вы просто ошиблись.

— Я рад наконец-то встретиться с тобой, сынок, — ответил старый джентльмен, протягивая руку. — Честное слово, рад! Я даже представить не мог… Козимо Ливингстон. — Он слегка поклонился.

— Хорошо, так в чем тут шутка? — спросил Кит. — И откуда вам известно мое имя?

— Никакая не шутка, — заверил его старик. — Все совершенно серьезно. Я же сказал: я — Козимо Ливингстон. Однако, чего мы стоим? Вперед. А по дороге обсудим наши проблемы.

— Безумие какое-то! Никуда я с вами не пойду.

— Да у тебя просто нет выбора.

— С чего вы взяли? Послушайте, приятель, я не знаю, откуда вы меня знаете, но, думаю, это простое совпадение. Вы меня с кем-то путаете. — Кит надеялся, что говорит довольно спокойно и уверенно. — Не хочу показаться грубым, но идти с вами никуда не собираюсь.

— Понимаю, — кивнул старик. — Ну и как мне тебя убедить?

— Не надо меня убеждать. Я пошел, — сказал Кит, отворачиваясь.

— Тебе нужны доказательства? Ну что же… Имена, даты рождения, семейные связи подойдут?

— Я и слушать не собираюсь!

— Твоего отца звали Джон. Твою мать — Гарриет. Ты родился в Уэстон-сьюпер-Мэр, но вскоре ваша семья переехала в Манчестер, твой отец работал там каким-то менеджером в страховой компании, а мать — школьным администратором. Когда тебе было двенадцать, твоя семья снова перебралась в Лондон…

Кит остановился. Он стоял посреди переулка, стараясь преодолеть тревогу и недоверие. Он медленно обернулся.

— Ну что, удалось? — Старик широко улыбался.

Кит вынужден был признать, что даже в неверном свете фамильное сходство бросалось в глаза: крупный нос, тяжелая челюсть, волосы, волнами падавшие на высокий лоб, широкие губы и темные глаза, совсем как у его отца и деда. Ну, вылитый дядя Леонард. Этот набор черт был свойственен всему семейству на протяжении всей жизни.

— Давай начнем с Манчестера, с университета. Ты изучал средства массовой информации, что бы это не значило, работал потом то тут, то там, но не делал ничего такого, что можно было бы признать за реальную ценность…

— Кто вы? — спросил Кит. — И откуда вам все это известно?

— Но я же назвался, — усмехнулся старый джентльмен. — Я твой прадедушка.

— Да? Тот самый прадедушка, который однажды утром вышел в лавку за хлебом, да так и не вернулся? Который бросил жену и троих детей в Мэрилебоне в 1893 году?

— Боже мой, ты все это помнишь? Ну, да, прискорбно, но верно. Только ходил я не за хлебом, а за молоком и сосисками. — Взгляд старика стал острее. — Лучше скажи мне, зачем ты вышел из дому сегодня утром?

У Кита пересохло во рту.

— Хм? — протянул незнакомец. — Что это было? Банка фасоли? Туалетная бумага? С этого обычно начинается, разве ты не замечал?

— Нет, — растерянно ответил Кит.

— Можно сказать, это семейная особенность. Талант такой. — Старик шагнул ближе. — Идем. Нам пора.

— Во имя всего святого, с какой стати я должен куда-то идти с вами?

— А вот с какой. Мой дорогой мальчик, ты — одинокий двадцатисемилетний холостяк с никчемным образованием, скучной работой, неопределенной личной жизнью и очень сомнительными перспективами по части улучшения твоей печальной участи.

— Да что вы себе позволяете?! Вы же ничего обо мне не знаете! — выкрикнул Кит несколько непоследовательно.

— Да все я о тебе знаю. — Старик сделал еще шаг вперед. — Мне казалось, мы это уже обсудили.

— Ну и что?

Старый джентльмен тяжело вздохнул.

— Ты — усталый трутень на своей никчемной фирме. За последние девять месяцев тебя два раза обходили с повышением. А ты даже не знал, поскольку тебе не удосужились сообщить.

— Не верю!

— Ты слишком много времени проводишь в одиночестве, слишком много смотришь телевизор и слишком мало занимаешься собой. Живешь в убогой квартирке в так называемой пограничной зоне, из которой твои друзья, которых ты, кстати, видишь все реже, давным-давно сбежали в пригород с женами и отпрысками на буксире. Тебе не везет в любви, поскольку ты вбил себе в голову какие-то романтические отношения. Впрочем, ты знаешь, что никакие они не романтические, да и отношениями их толком не назовешь. И на что ты после этого можешь претендовать? Разве что на роль садового гнома.

Кит вынужден был признать, что, если не считать ерунды о его личной жизни, старый чудак оказался удивительно близок к истине.

— Ну что, достаточно?

— Кто вы?

— Я — человек, который пришел спасти тебя от твоей унылой жизни, — старик снова улыбнулся. — Пойдем, мой мальчик. Возьмем по чашечке кофе и обсудим этот вопрос, как джентльмены. Мне стоило немалых усилий отыскать тебя. Понимаю, ты ужасно занят, но все-таки можешь уделить мне несколько минут?

Кит колебался. В конце концов, чашка кофе — это максимум полчаса. Вроде бы ничему не повредит?.. В нем боролись любопытство и опасение. Любопытство победило.

— Ладно, — решился он. — Двадцать минут.

Они зашагали в сторону перекрестка.

— Только мне надо позвонить своей девушке и сказать, что задержусь немного, — смущенно пробормотал Кит, доставая телефон. Он нажал клавишу быстрого набора, однако ничего не произошло. На экране мигало сообщение «Сеть не доступна». Он помахал телефоном, снова посмотрел. Ни одной полосочки сигнала экран не отображал.

— Не работает? — участливо спросил старый джентльмен.

— Должно быть, здания мешают, — пробормотал Кит, махнув рукой в сторону кирпичных стен по бокам переулка. — Сигнал блокируется.

— Ну, конечно.

Они подошли к перекрестку, и Кит завертел головой: откуда этот звук? Похоже на детские крики… Нет, дети тут ни причем. Кричали чайки.

Кит не успел удивиться, откуда бы тут взяться чайкам. Впрочем, ему было не до этого. Перед глазами Кита возникла картина, которой никак не могло быть.

ГЛАВА 2. Пересечение линий

Перед растерянным молодым человеком распахнулся пейзаж, знакомый только по кинофильмам: оживленная пристань с пришвартованной трехмачтовой шхуной, а за ней — простор сверкающей сине-зеленой бухты. В пронизанном солнцем воздухе носились чайки; они орали, бросались за рыбой и отбросами. Рыбаки поднимали плетеные корзины, полные серебряной рыбы, из небольших лодок и передавали женщинам в синих шляпах и серых шалях поверх длинных ситцевых платьев. Между скалистыми мысами, ограничивавшими бухту с обеих сторон, карабкался по склонам аккуратный городок с маленькими белыми домиками. Коренастые мужчины в коротких мешковатых брюках и рубашках навыпуск, с соломенными шляпами на головах толкали ручные тележки и гнали упряжки, запряженные мулами, вдоль берега, перегружая со шхуны какие-то тюки, обернутые мешковиной.

Исчез Кингс-Кросс с высокими офисными зданиями и узкими улицами эпохи Регентства, забитыми автомобилями и двухэтажными автобусами, с бесчисленными кофейнями и едой на вынос, букмекерскими конторами и информационными агентствами, почтой и колледжем. Никаких следов городской застройки Лондона, мегаполиса со скоплениями кварталов и торговых районов, пронизанного улицами с интенсивным движением и четырехполосными автомагистралями.

Все, что знал Кит, исчезло, прихватив с собой уверенность в нерушимости окружающей реальности. Вместо нее — вид на залив, такой очаровательный, что место ему на холсте в Национальной галерее. А потом в ноздри ударила вонь — резкий запах рыбьих потрохов, гниющих овощей и смолы. Накатило головокружение, желудок скрутило. Вот-вот стошнит.

Кит поспешил отвернуться, обратив взгляд к только что оставленному переулку. Он был на месте, прямой, узкий, заполненный странными густыми тенями, словно стремящимися скрыть некую ужасную тайну.

— А где… — с трудом глотая пряный воздух, проговорил он. — Где мы?

— Помолчи, пока в себя не придешь.

Кит опять обратился к причалу. Высокий борт корабля, мускулистые грузчики, рыбаки в фетровых шляпах, рыбачки в деревянных башмаках и косынках — он попытался осмыслить увиденное, не смог и решил, что имеет дело с каким-то немыслимым вывихом пространства.

— Куда подевалась Кингс-Кросс?

— Всему свое время, мой мальчик. Идти можешь? Пожалуй, о кофе придется забыть. Лучше давай выпьем. Не возражаешь?

Кит судорожно сглотнул и кивнул.

— Это недалеко, — пообещал старый джентльмен. — Нам туда.

Кит на ослабевших ногах последовал за проводником. Дощатый настил набережной едва заметно покачивался, а может, ему так казалось.

— Ты отлично справляешься. Когда это со мной случилось, я даже встать не мог.

Они шли мимо крошечных магазинчиков, доков и простых жилищ. У Кита закружилась голова, когда он попытался охватить все сразу. Вдали от зловонного переулка воздух был почище, хотя в нем все еще преобладали запахи моря: рыбы и водорослей, мокрой пеньки, соли и камней.

— Отвечая на твой предыдущий вопрос, — сказал старик, — это место называется Сефтон-он-Си.

Судя по тому, что он видел, поселение могло быть одной из тех забытых прибрежных деревень, которую муниципалитет оставил без изменений в расчете на выгоду от туристов. Сефтон-он-Си смотрелся куда более старомодным и живописным, чем любая деревня Западного побережья из тех, которые видел Кит. Даже если принять во внимание труды реконструкторов, выглядело потрясающе достоверно.

— Пришли, — старик придержал Кита за рукав. — Заходи. Выпьем и познакомимся поближе.

Кит огляделся. Они остановились возле дверей солидного кирпичного дома с раскрашенной деревянной вывеской «СТАРЫЙ КОРАБЛЬ». Он безропотно дал провести себя в дверь и оказался в темном зале с низкими потолками, несколькими столами и скамейками; в дальнем конце зала помещалась барная стойка, крытая жестью. В углублениях стен стояли несколько уютных столиков. За стойкой заправляла широкоплечая молодая женщина в простом льняном чепце и длинным белом фартуке с пятнами эля. Хозяйка приветствовала их улыбкой. В баре было пустынно.

— Две пинты твоего лучшего, Молли, — сказал старик, подводя ошарашенного спутника к табурету в углу. — Садись, мой мальчик. Сейчас принесут эль и тебе сразу станет лучше.

— И часто вы здесь бываете? — спросил Кит, пытаясь придать своему тону легкость.

— Обязательно захожу всякий раз, когда оказываюсь поблизости, так сказать.

— Но где именно это находится? Корнуолл? Пембрукшир?

— Можно и так сказать.

Появилась хозяйка с двумя полными оловянными кружками. Кружки она со стуком водрузила на стол.

— Спасибо, Молли, — кивнул старик. — А поесть что-нибудь найдется? Сыр, например, и немножко хлеба?

— Сыр сейчас принесу, а за хлебом придется сходить в лавку напротив, если очень хочешь.

— Сходи, а? Все лишний пенни с меня. Я тебе буду очень признателен.

Хозяйка отошла, а седой джентльмен ухватил свою кружку со словами:

— Вот тебе сомнительные приключения с кровными родичами!

Кит не понял тоста, но с энтузиазмом поддержал его. Первый же большой глоток немного примирил его с происходящим. Вкус эля оказался успокоительно знакомым, и после еще одного глотка он почувствовал себя лучше.

— Давай начнем сначала, идет? — предложил старик, ставя кружку. Он нарисовал пальцем на столе невидимый квадрат. — Что ты знаешь о Старом Прямом Пути?

— Думаю, я бы его узнал, если бы увидел.

— Хорошо, — ответил прадед. — Возможно, твое образование все-таки чего-то стоило. — Он еще раз обвел пальцем квадрат. — Есть такие тропы, ну, пересечения между мирами, и если знать их…

— Подождите, — остановил его Кит. — Что значит «пересечения между мирами»? Мы говорим о поездах?

— Да при чем тут поезда?! — Старик откинулся назад. — Ничего общего с этими дымными чудовищами!

— А что же тогда?

— Я говорю о Старом Прямом Пути, о древних тропах. Ну, понимаешь, есть такие силовые линии. — Он внимательно наблюдал за выражение лица молодого человека. — Похоже, ты никогда о них не слышал?

— Может, и слыхал когда, — Киту не хотелось признавать свою неосведомленность.

— И что же ты такого слыхал?

— Ну, ничего определенного, — вынужден был признать Кит.

— Господи! — старик сурово посмотрел на него. — И чему вас только учили?!

Кит отпил немного, и почувствовал себя еще лучше.

— И что это за силовые линии?

В невидимом квадрате на столе старик провел прямую диагональную линию.

— Вот, это лей-линия, {Линии лей, чаще – лей-линии (англ. ley lines) – линии, по которым располагаются древние памятники, мегалиты, курганы, священные рощи, природные хребты, водные переправы и другие заметные ориентиры. Лей-линии образуют геометрические формы, складывающиеся в единую сеть — предположительно, силовых линий энергетического поля земного шара. Наличие лей-линий связывают с потоками теллурической энергии в теле земли. (Здесь и далее прим. переводчика.)} — сказал он медленно, как говорят собаке или тупому ребенку, — можно назвать их линиями силового поля, хотя на самом деле это след теллурической энергии. Их сотни, а то и тысячи по всей Британии, они здесь с каменного века. Я думал, ты сталкивался с ними раньше.

Кит покачал головой.

— Древний человек легко находил их, помечал на местности тем, что было под рукой, стоячими камнями, канавами, курганами, священными колодцами и другими подобными вещами. Позже –церквями, базарными площадями и разным таким.

— Эй, подождите, — вмешался Кит. — Я знаю, о чем вы говорите — последователи Нью-Эйдж в Уилтшире в праздничные дни ходят вокруг стоячих камней с рогатками и тамбуринами, славя Богиню Земли и… — он посмотрел на хмурое лицо старика. — Нет? Не то?

— Совсем не то. Этих простофиль, несущих неоязыческую чушь, пожалеть надо. Нет. Речь совсем о другом. — Он решительно покачал головой. — Забудь про Нью Эйдж; мы говорим о науке. «На свете многое, есть друг Горацио…». Ваши философы могут об этом только мечтать. — Глаза старика вспыхнули маниакальным светом. — Наука, мой мальчик, наука!

— Д-допустим, — осторожно сказал Кит. — Вы говорили о пересечении миров…

— Вот именно, — ответил прадед. — Видишь ли, вселенная, в которой мы живем, состоит из миллиардов галактик, но это только одна вселенная.

— А что, есть и другие?

— О, да. Возможно. Мы не уверены.

— Кто это «мы»?

— Квесторы — но пока неважно, я вернусь к этому позже. — Старик нетерпеливо махнул рукой.

— Миллиарды галактик, — проговорил Кит, глядя в свою кружку. Если бы он хотя бы на мгновение допустил, что сидит в уютном пабе и беседует с добродушным стариком, которому, по любым меркам больше 125 лет, да нет, не может такого быть! Однако в душе его нарастала тревога. И дело не только в безумной болтовне старого чудака. По спине побежали мурашки. Несмотря ни на что, у Кита возникло ощущение, что ему поведали секрет, который он и так знал, просто забыл, вернее, отодвинул на задворки сознания — гораздо безопаснее было не присматриваться к этой правде, иначе вся его жизнь могла бы круто измениться.

Ведь прав Козимо: кто он такой, если не трутень в бесполезной фирме, ничего не значащий винтик в унылом механизме третьеразрядной конторы, нелюбимый второстепенный игрок в большой игре и — как выразился старик? — одинокий холостяк вроде садового гнома. Ну и что ему терять?

— Слушайте, без обид, — сказал Кит, очнувшись, — но если вы действительно мой прадедушка, то почему вы не умерли?

— Полагаю, самое простое объяснение состоит в том, что все эти прыжки между мирами забавным образом влияют на механизм старения; перемещения тормозят процесс.

— ?

— Ну что, можем продолжать? — Старик окунул палец в лужицу эля и нарисовал на столе большой круг. — Видимая Вселенная с ее многочисленными галактиками составляет лишь одно измерение общей реальности, но есть и другие — причем, довольно много.

— «Много» — это сколько?

— Не могу сказать. Не знаю. Но в каждом измерении есть свои миры, галактики и так далее. И мы знаем, что эти измерения накладываются друг на друга. Соприкасаются. Взаимопроникают. И в месте соприкосновения, там, где одно измерение соприкасается с другим или проходит через другое, образуется силовая линия. — Козимо поднял взгляд и понял, что Кит далек от понимания. — Ты когда-нибудь играл с мыльными пузырями в ванне?

— Наверное. Не помню.

— Это я к тому, что разные измерения можно представить как скопление мыльных пузырей. Там, где один пузырь касается другого или проходит через другой, образуется линия. В следующий раз обязательно обрати внимание.

— Постараюсь не забыть.

— Так вот. Когда пузыри соприкасаются, возникает возможность перемещаться из одного в другой по линии соприкосновения.

— По лей-линии?

— Вот-вот! — Прадед улыбнулся. — Я знал, что ты поймешь.

— Честно говоря, не уверен, что понял.

— Конкретные методы я тебе объясню. Но именно так мы с тобой и попали сюда. Перешли из одного мира, из одного измерения в другое по силовой линии.

— Стейн Уэй, тот переулок, — предположил Кит, начиная что-то улавливать, — это и есть лей-линия?

— Вот именно! — Старик торжествующе улыбнулся. — Стейн — от древнесаксонского слова «камень» — буквально Каменный Путь. Его так назвали потому, что его ограждал ряд стоячих камней; в прежние времена так обозначали путь. Камней уже нет, но лей-линия на месте.

Кит глотнул из кружки и попытался возразить.

— О’кей. Допустим, некая правда в ваших словах есть. Но как могло такое фундаментальное открытие пройти незамеченным для представителей научного сообщества?

— Почему — незамеченным? — удивился старый джентльмен. — Люди знают об этом с тех пор…

— Да, да, каменный век, вы говорили. Но если с тех пор мало что изменилось, как такое можно хранить в секрете?

— Да не было никакого секрета! Способ путешествия между мирами настолько древний, что человек, увлеченный своим прогрессом, просто забыл о нем. И этот способ из области науки перешел в область суеверия, так что теперь некоторые люди верят в силовые линии, а некоторые нет.

— Думаю, большинство не верит.

— Подожди. — Возле их стола остановилась Молли с деревянной тарелкой. Там лежали ломти черного хлеба и несколько кусков бледно-желтого сыра. — Спасибо, голубушка. — Старик принял тарелку из рук Молли и протянул правнуку. — Вот, поешь. Это пойдет на пользу твоему внутреннему человеку.

Кит взял ломоть хлеба и кусок сыра.

— Так вы говорили…

— Я хотел о пирамидах сказать. Великое достижение — одно из самых впечатляющих архитектурных сооружений в мировой истории. Ты видел? Нет? Надо обязательно посмотреть. Даже будь у них подъемные краны и экскаваторы, ну и всякие другие штуки типа современной гидравлики, и то это был бы подвиг. А представляешь, каково это — смотреть, как египтяне возводят пирамиды с помощью доступных им тогда технологий?

— Да, наверное, — Кит пожал плечами. — И что?

— Ну, как? Пирамиды-то стоят! Хотя никто не помнит, как их строили, а методы строительства считаются утраченными, но сами-то пирамиды стоят! Вот и с силовыми линиями также — о них попросту забыли, а ведь когда-то о них не только знали, ими пользовались. А потом открыли заново в современную эпоху. Хотя, собственно говоря, лей-линии не раз заново открывали. А в последнее время еще много новых открыли. Последним первооткрывателем был Альфред Уоткинс {Альфред Уоткинс (1855-1935) – английский археолог-любитель. В 1921 предположил существование в Англии особых линий, по которым расположены древние памятники, священные места, природные детали ландшафта. Написал книгу "Древние прямые пути".}.

— Кто?

— Старый Альф когда-то был фотографом, довольно приличным. У него глаз был настроен правильно. Он видел пейзаж. Путешествовал верхом на заре фотографии, снимал живописные болота, туманные горы и тому подобное. Его открытие нам очень помогло, — объяснил старик, отламывая кусочек сыра. — Он сделал подробный обзор силовых линий и даже книгу о них написал.

— Ну и ладно. Все это, конечно, очень интересно, только я-то тут причем? — спросил Кит.

– Я как раз к этому и веду, молодой Козимо.

— Слушайте, почему вы все время называете меня этим именем?

— Подожди, — старик обеспокоенно взглянул на него. — Разве тебя не так зовут — Козимо Кристофер Ливингстон?

— Ну да. Только я предпочитаю, чтобы меня звали Кит.

— А-а, понятно, уменьшительное от Кристофера?

— Не знаю, как было в ваши времена, но у нас в школе любой парень с именем Козимо просто напрашивался, чтобы его сунули головой в унитаз.

— Прими мои сожаления, — старый джентльмен фыркнул. — Правда, печально. Видишь ли, имена очень важны.

— Ну да, дело вкуса…

— Да я не о том, — старший Козимо скривился. — Людям дают самые разные имена. Каприз, невежество, внезапное вдохновение — всякое бывает. Но если бы кто-нибудь догадался, насколько это действительно важно, начали бы относиться к делу намного серьезнее. В джунглях Борнео есть племена, которые дают ребенку имя только в четыре года. Они считают, что ребенок должен достаточно развиться, чтобы стали заметны качества, которые будут определять его взрослую жизнь. По этим качествам ребенка и называют. Между прочим, так они усиливают эти самые качества, чтобы они не исчезли из жизни племени.

— Но… Козимо?

— Прекрасное имя. В нем нет ничего плохого. — Он сурово посмотрел на своего молодого родственника. — Хотя, пожалуй, ты прав.

— В каком смысле?

— Нельзя же нас обоих звать Козимо. Отныне нам с тобой придется проводить довольно много времени вместе, может возникнуть путаница. — Он постучал по столу кончиками пальцев. — Ладно. Оставайся уж Китом.

Кит вряд ли смог бы объяснить, с чего это он вдруг почувствовал облегчение, словно в важной игре отыграл очко.

— Но вы так и не сказали, причем здесь я?

— Можно сказать, это семейное дело. Я здесь, — старик подмигнул Киту, наградив его обезоруживающей улыбкой, — и мне нужна твоя помощь. Видишь ли, я уже давно работаю над одним проектом, а ты — вся семья, которая у меня сейчас есть.

Кит обдумал информацию, однако так и не смог поверить в то, что у него сохранились какие-то семейные связи с реликвией, сидящей напротив за столом. Видимо, сомнение отразилось у него на лице, потому что предок наклонился вперед и схватил Кита за руки.

— Послушай, юный Козимо, ох, извини, Кит, конечно, — сказал он хриплым шепотом. — Обещаю, для тебя это будет приключение, какого ты в жизни не знал. Да что там, в жизни! В нескольких жизнях. Оно изменит тебя навсегда. — Старый джентльмен сделал паузу, все еще держа молодого человека за руки и устремив на него безумный взгляд. — Ты нужен мне, мой мальчик, и я приложил немало усилий, чтобы найти тебя. Что скажешь?

— Нет. — Кит решительно покачал головой, словно очнувшись от тяжелого сна. Он высвободил руки, провел ими по волосам и ухватился за свою кружку. — Безумие какое-то. Галлюцинация. Я домой хочу. Верни меня.

Старший Козимо вздохнул.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился он, — верну, если хочешь.

Кит облегченно вздохнул.

— В самом деле?

— Конечно, дорогой мальчик. Я попробую вернуть тебя обратно.

— Ну вот и отлично!

— Только беда в том, что назад пути нет. Ты сам в этом убедишься. Давай, допивай свой эль и пошли.

Кит отодвинул кружку и встал.

— Идем.

Старик тоже вылез из-за стола, бросил хозяйке пару монет и пообещал непременно зайти в следующий раз, когда будет проходить мимо. Они вышли на верфи и вернулись в узкий переулок между двумя складами.

— Вот, пожалуйста. Просто иди себе по улице, и скоро будешь дома. Наверное…

— Спасибо. — Ни секунды не колеблясь, Кит зашагал по переулку.

Уже войдя в тень между двумя зданиями, он услышал позади голос пожилого джентльмена:

— Если вдруг передумаешь, ты знаешь, где меня найти.

Знаю, знаю, подумал Кит, спеша домой. Он покосился через плечо и убедился, что вход в переулок едва виднеется вдали. По переулку пронесся порыв ветра. Тени стали гуще. Над головой повисли тучи и пошел дождь — резкий, жалящий мелкий дождик, — и сквозь шум быстро надвигающейся грозы явственно донесся голос прадеда. Он крикнул:

— Прощай пока, сынок. До скорой встречи!

ГЛАВА 3, в которой Вильгельмина обижается

Кит выскочил из Стейн-Уэй промокшим до нитки и совершенно дезориентированным. Ему казалось, что он только что проехался через автоматическую мойку без машины. Он пошатывался, стряхивая с бровей капли дождя, и чуть не столкнулся с молодой мамашей с коляской. "Извините!" — выпалил он. Женщина шарахнулась от него в сторону. Кит огляделся и с облегчением выдохнул. Вокруг теснились высокие здания, а по улице двигался сплошной поток машин. Он вернулся.

Сработало, подумал он. Я дома!

Внезапный приступ тошноты застал его врасплох. Метнувшись к обочине, он согнулся в три погибели и его вырвало.

— Очень мило, — пробормотала проходившая мимо девочка-подросток. Она и ее подруга обошли Кита по большой дуге и поспешили дальше. — Ну, ты даешь, приятель! — фыркнули обе, обернувшись.

Ладно, ладно, подумал Кит. Он сплюнул и вытер рот рукавом. Похоже на приступ морской болезни… Все еще пошатываясь, он поспешил к дому с целью переодеться. Но на полпути передумал, развернулся и направился в Клэптон, где его ждала Мина; а одежда может и по дороге высохнуть.

Идя по знакомым улицам при трезвом свете дня, нетрудно было убедить себя, что вся эта чертовщина больше походит на временное помрачение рассудка, чем на реальные события. Может, он бредил? Так же бывает, наверное. Говорят, что галлюцинации могут быть очень даже яркими? Вот это с ним и случилось, а причина — в общем подавленном настроении и усталости.

Но ведь когда спишь или видишь то, чего нет, остается сюрреалистическое ощущение… А ничего такого он не чувствовал. Там, в этом невероятном сне, он ощущал под ногами твердую землю, солнце грело, воздух пах морем — все казалось таким же реальным, как и в любое другое время. Все воспринималось таким же железобетонным, как вот эта лондонская улица. Ничего сказочного.

Итак, что же с ним приключилось? Кит читал об альтернативных мирах и тому подобном. Но это все какие-то отвлеченные размышления физиков-теоретиков, у которых слишком много времени и денег. Нельзя же, в самом деле, скакать из одного места в другое, а потом обратно? Нет, больше похоже на какой-то приступ, довольно сильный. Истерика, например. Или гипноз. Может быть, старый Козимо загипнотизировал его, заставил вообразить приморскую деревню и все такое прочее. Пока он обдумывал это, ему на ум пришла другая, более мрачная перспектива: шизофрения.

Всерьез Кит отказывался рассматривать такую возможность, но все же вынужден был признать, что люди, страдающие этим заболеванием, могут видеть то, чего нет, разговаривать с другими, которых тоже нет, и они плохо сознают окружающее. Между прочим, шизофрения — не такое уж редкое явление среди молодых людей его возраста, и приступы случаются без предупреждения и приводят к таким же расстройствам и дезориентации, как испытанное им.

Впрочем, объяснений можно придумать много, но лучше об этом не болтать. Ничего хорошего это не принесет. Это же ясно. Он поклялся самому себе, что даже под пыткой не признается никому в том, что испытал.

Дойдя до ближайшей станции метро, он ткнул карточкой в турникет и снова прочитал ужасный совет «Обратитесь за помощью». Не собираясь повторять прежних ошибок, он послушно купил билет в одном из автоматов и спустился на платформу. Со свистом и шипением подлетел поезд, он вошел в вагон и без происшествий доехал до Клэптона, а там уже до дома Вильгельмины было рукой подать. Все! Забыли обо всех этих странностях, ни слова ни одной живой душе! С этой решимостью он подошел к многоквартирному дому, где обреталась его девушка.

Он позвонил.

Раздался щелчок, дверь распахнулась.

— Ты опоздал!

— Что? Вот так сразу? А поцеловать?

Вильгельмина нахмурилась, но сухо чмокнула его в щеку.

— Ты опоздал.

— Да, извини. Со мной такое случилось… — он резко замолчал. — Ну, понимаешь, карта не работает, пришлось пешком идти.

— Так и шел восемь часов?

— Восемь? — удивленно протянул он. — В самом деле?

Она впустила его в дом. Кит вошел и первым делом снял промокшие туфли. По лондонским меркам квартиру следовало считать просторной, и здесь было чисто, как в кабинете стоматолога, и почти так же холодно. Вильгельмина слыла аккуратисткой с тех времен, когда работала зубным врачом. Правда, с тех пор прошло уже немало времени, и теперь она работала пекарем. Это казалось ей лучше, а то слишком много людей, и слишком много разинутых ртов. Уж лучше совать в эти распахнутые рты свежую выпечку, чем холодные щипцы.

Кит взглянул на нее, на то, как она, привычно ссутулившись, угнездилась в уголке большого дивана, и подумал, что хорошо бы приискать себе какую-нибудь другую подружку. Вильгельмина одевалась преимущественно в черное: черная водолазка, черные брюки, и даже теплые потрепанные тапочки из овчины черные. Ну, точь-в-точь дочь гробовщика. Ну, зачем она так? Ведь пекарь же имеет дело с сахаром и специями? Зачем эти мрачные тона? Некогда, составляя перечень качеств, которые он желал бы видеть в своей партнерше, на первые места он ставил энергичность и жизнелюбие, остроту ума и способность быстро возбуждаться. Однако возбуждения Вильгельмины хватало разве что на лишнюю изюмину в булочке с корицей. Насчет интеллекта — да, но не сразу. Для того, чтобы подметить его, надо было поговорить с ней достаточное время.

Пока она работала в итальянской пекарне Джованни — «Ручная выпечка — наша специальность» — это означало, что ей приходилось вставать каждым утром на рассвете, чтобы оказаться на работе к четырем часам. Разжечь духовки, замесить первое дневное тесто. Рабочий день кончался для нее после часа дня, к шести вечера она была уже никакая, а в восемь крепко спала. Но даже проспав не меньше восьми часов, она всю дорогу зевала. Если бы сон входил в состав олимпийских игр, Вильгельмина Клуг могла бы спать за сборную Великобритании.

Подобно многим высоким девушкам, она сутулилась, и со временем могла бы нажить горб, как у многих вдов. Близкое замужество ей не грозило, так что вдовий горб можно было заменить горбом старой девы. Все в ней было… сутулое. Даже подбородок. Волосы — мышиного цвета, очень тонкие, блестящие и слегка колючие; а стриглась она довольно коротко. Считала, что для пекаря так лучше, только стиль ей не подходил. Большие темные глаза смотрелись бы красиво, если бы не такие же большие темные круги вокруг них.

Как не крути, Вильгельмину трудно было бы счесть желанной добычей для холостяка. Как выразился один из сослуживцев Кита, которому случилось провести вечер с этой парой: «Для тепла и привязанности, приятель, тебе лучше бы завести пару хорьков и грелку».

В душе Кит с ним согласился.

Но пока ничего лучшего не появилось. Так что, несмотря на множество очевидных недостатков, у него еще сохранялось желание добиться некоторого успеха в их свиданиях, и он необъяснимым образом снова и снова оказывался у ее дверей. Ноги словно сами несли его сюда и с удовольствием парковались под ее столом.

— Ну? — холодновато поинтересовалась Вильгельмина.

— Извини? Я что-то пропустил?

— Ты опоздал, придурок. Ты же обещал помочь мне выбрать шторы для ванной сегодня.

— Ну так я и пришел. Ты готова? Тогда — вперед!

— Это ты так шутишь?

— Какие шутки? «В воскресенье утром», верно? Пошли выбирать шторы.

— Ты нарочно? Знаешь же, что они в пять закрываются.

— Ну и чего мы ждем? Постой, что ты сказала?

Она раздраженно надула щеки.

— Нет, правда, который час?

— Четыре тридцать! — Она бросила на него полный негодования взгляд женщины, в последней стадии раздражения. — Идиот.

— Да откуда же полпятого? — воскликнул Кит и достал телефон. На дисплее значилось четыре тридцать три. Он недоверчиво разглядывал экран, а потом быстро сунул телефон обратно в карман.

— На скандал нарываешься? Я тут целый день зря просидела, а ты делаешь вид, что не заметил, как прошло время? Получше оправдания не мог найти?

— Ну да, я как-то упустил время…

— Жалкий лепет. — Она закатила свои большие карие глаза. — Еще что-нибудь можешь придумать?

— Нет, правда, Мина, — сказал Кит, отчаявшись объяснить. — Слушай, со мной что-то случилось…

— Это уж точно! Я упустила шанс пройтись по магазинам в единственный свободный день недели, и все из-за тебя. Где ты вообще болтался, в пабе? Я пыталась до тебя дозвониться, но твой телефон выключен.

— Сходим на следующей неделе, — предложил он.

— Нет уж, спасибо. Я сама как-нибудь справлюсь.

— Послушай, Мина, я пытаюсь сказать тебе правду. — Еще не договорив, Кит почувствовал, как его прежняя решимость испаряется в пылу ее праведного негодования. Он сел на диван рядом с ней. — Со мной и вправду что-то случилось. Я до сих пор не уверен, что это было, но я могу рассказать. Хочешь?

— Это должен быть захватывающий рассказ, — хмуро бросила она. Села, выпрямив спину и скрестив руки на плоской груди, выпятила подбородок и предложила: — Попробуй.

— Ладно. Слушай, — начал он, даже не вспомнив о своей клятве ни словом не обмолвиться о недавнем приключении. Ему очень хотелось, чтобы Мина поверила. — Только никому не рассказывай, хорошо?

— Не буду, — буркнула она.

— Ну, я шел к тебе, но моя карточка отключилась… — Она хотела было вставить что-то резкое, но Кит не дал себя перебить. — Нет, ты просто выслушай. Билетный автомат не работал, мне негде было разменять пятерку. Я решил пройтись пешком. Ну вот, иду я и решил срезать дорогу, свернул в переулок. Тут же началась настоящая буря — ветер, град, молния, все как следует. Я удивился. Согласен, довольно странно, но ты должна мне поверить. А потом я встретил своего прадеда.

— Своего кого? — Голос Мины прозвучал на октаву выше обычного.

— Прадеда. Своего прадеда. Я его встретил…

— Не знала, что твой прадед жив.

— Я тоже не знал. Оказывается, его тоже зовут Козимо, и он привел меня в такой, знаешь, очень старомодный паб в местечке на побережье под названием Сефтон-он-Си, и он…

— Стоп! Как ты туда попал? — спросила Вильгельмина.

— Мы просто пришли туда, — растерянно сказал Кит.

— Что, пешком из Лондона?

— Ну, да. Вроде мы ни на чем не ехали.

Ее глаза сузились.

— По-моему, ты врешь.

Он очень надеялся избежать этой части приключения, справедливо опасаясь, что ему не поверят.

— Видишь ли, я не очень уверен, что все так и было… Что это вообще было.

Ее глаза сузились еще больше.

— Там, в этом переулке, проходят силовые линии, или что-то такое. В общем, мы просто шли, а когда дошли до конца переулка, оказались совсем в другом месте.

— Это в каком же? — Глаза Мины превратились в щелочки. — Парень, ты просто хочешь впарить мне какую-то чушь!

— По-моему, это был Корнуолл, — сказал Кит. — Или Девон. — Он видел, что на лице Мины застыла недоверчивая гримаса, и отвел глаза. — Ну, может, и Пембрукшир. Во всяком случае, там стояла такая очень старомодная рыбацкая деревушка и этот паб.

Мина покачала головой.

— Ты мне не веришь! — воскликнул Кит.

— А с какой стати я должна верить этой куче вранья? Назови мне хоть одну причину. — Она вызывающе посмотрела на него. — Лжец!

Кит разозлился. Надо заставить ее понять! Для него одного этот груз непосилен. Все прочее отступило на второй план; главное — чтобы она выслушала и поняла его! Он и сам не отдавал себе отчета в том, что хочет разделить случившееся с кем-нибудь, и если этот некто выслушает его и поймет, то и для него события сегодняшнего дня станут более реальными.

Захваченный этим желанием, он вскочил на ноги.

— Я лучше сделаю, — заявил он. — Я тебе покажу!

— Давай, давай, — она зевнула. — Потяни за другую веревочку, может, колокольчик звякнет.

— Я правда хочу показать тебе. — Он сорвался с места, подскочил к вешалке и схватил ее зеленый плащ. — Вот, возьми. Когда мы туда придем, там, скорее всего, будет дождь.

— А-а, ладно. День все равно потерян. — Она снова зевнула, вяло встала и потянулась. — Ну, и куда мы идем?

— Увидишь!

Поездка на метро не заняла много времени, и вскоре они уже шагали по Графтон-стрит в поисках того самого переулка.

— Это совсем рядом, — заверил ее Кит.

— Господи, и как тебе удалось уговорить меня, — пожаловалась Мина. — Можно подумать, у меня других дел нет.

— Вот подожди, — Кит чувствовал себя главой важной экспедиции. — Будет весело, обещаю.

— Да хватит. Что-то я пока ничего веселого не вижу.

— Мина, ты только подумай! — уговаривал он. — Я хочу показать тебе дивный пейзаж. Выпьешь чаю со сливками, прогуляешься на свежем воздухе, на море посмотришь. Тебе понравится.

В ответ она нахмурилась и сильно стукнула его по руке.

— Эй, ты чего?

— Я тебя предупреждала, — сказала она, глубоко засовывая руки в карманы плаща. — Я не собиралась ехать на море. Но за предложение спасибо.

— Ты должна все сама увидеть.

— И он там будет?

— Кто?!

— Ну, этот твой чертов предок.

— Ты имеешь в виду моего прадеда?

— А кого еще?

— Вряд ли. — Он покачал головой. — А может, и появится. — Он пожал плечами. — Не знаю.

— Слушай, а если бы я сказала, что верю тебе, ты бы все равно потащил меня сюда? — страдальческим голосом поинтересовалась Мина.

— Ты так говоришь, словно для тебя это испытание. А это же просто интересно! — Заметив опасный блеск в глазах девушки, Кит сбавил тон. — Ну, по крайней мере, познавательно.

Они шли дальше. Через пару сотен ярдов Кит заметил указатель «Стейн-уэй».

— Смотри! Вот здесь все и случилось! — Он свернул в переулок и пошел по длинной, затененной мостовой. — Сюда, и не волнуйся — все не так плохо, как кажется.

Они шли совсем недолго, и Кит отметил, что тени вокруг сгущаются.

— Замечательное место! — саркастически воскликнула Мина, перешагивая через пластиковый пакет, из которого на тротуар высыпались пустые коробки от сэндвичей и упаковки чипсов. — Почему ты раньше не привел меня сюда?

— Иди, просто иди вперед.

— Тебе долго придется искупать свою вину, — предупредила Мина. — Дольше, чем чашка чая с булочкой из микроволновки.

Кит бодро шагал по переулку. Мина тащилась за ним, скорее, от скуки, чем из желания что-нибудь увидеть.

— Не знаю, сработает ли, — забеспокоился Кит. — Я был почти на том конце, когда это случилось.

— А что, собственно, случилось?

— Налетела настоящая буря! Прямо ни с того, ни с сего!

— Что? — спросила она, повысив голос. В переулке неожиданно поднялся довольно сильный ветер.

— Я же сказал, — крикнул он в ответ, — пришла буря…

— Ты это имел в виду? — Мине приходилось орать во се горло, чтобы заглушить неистовые порывы ветра.

Кит остановился. Вот он, шторм! Над ними клубились черные тучи, в просветах между домами завывал дикий ветер, и хлынул дождь.

— Здесь! — торжествующе закричал он. — Ты чувствуешь?

— Что? Что я должна чувствовать? — Похоже, Вильгельмина не на шутку рассердилась. Кит почти не слышал ее, пытаясь перекричать рев бури.

— Держись поближе! — крикнул он. — Ты же не хочешь потеряться.

Он побежал, стремясь укрыться от дождя, и почувствовал, как земля под ним плавно и неуверенно прогибается — как будто он бежал по надувному полу. В то же мгновение его зрение затуманилось, и он почувствовал, что падает: не с высоты, а так, как бывает, когда ступаешь на отсутствующую ступеньку лестницы.

Он протер глаза от дождя и закричал: «Вот! Здесь!»

Ответа не было. Кит резко развернулся и взглянул на переулок позади. Вильгельмины он не увидел.

ГЛАВА 4, в которой Кит привлекает нежелательное внимание

Буря унеслась, оставив Кита мокрым, растерянным и с такой головой, словно она была на два размера больше его собственной. Он вытер лицо промокшим рукавом и стал ждать, вслушиваясь в звуки затихающей бури.

— Мина! — позвал он через некоторое время.

Нет ответа.

Он снова позвал ее и пошел назад, выискивая дверной проем, нишу, любую щель, где она могла бы спрятаться. Он не нашел ничего. Только глухие кирпичные стены по обеим сторонам. Он дошел до самого конца переулка и вынужден был признать, что девушки нигде нет.

Он ко многому был готов, только не к тому, что окажется совсем в другом месте, а Мина так и останется в реальном мире. Он представил, как она, промокшая насквозь, идет домой, в голос проклиная его за дурацкую шутку. Впрочем, теперь-то она должна была поверить, поскольку он исчез у нее на глазах. Наверное, убедилась, что он говорил правду. С другой стороны, он бросил ее в каком-то переулке возле Кингс-Кросс. Это сводило на нет его наполовину удачный эксперимент. Кто же знал? С Вильгельминой никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Но тут ему пришло в голову, что выход-то очевиден: надо просто вернуться.

Глубоко вздохнув, он собрался с духом, поскольку намеревался пробежать переулок как можно быстрее. Но тут его опять кто-то окликнул. Повернувшись, он увидел уже знакомую фигуру старика, утверждавшего, что он его прадед.

— Здравствуй, Кит, — издали крикнул Козимо. Он был одет, как и прежде, в длинное темное пальто и низко сидящую широкополую фетровую шляпу. — Я знал, что ты вернешься, — сказал он, подходя к правнуку. — Я так понимаю, ты передумал? Уладил дела, попрощался, и теперь готов помочь самому важному предприятию, которое никак без тебя не обойдется?

— Ну, не так, чтобы очень… — промямлил Кит.

— Хватит увиливать! Ты готов присоединиться ко мне?

— Да, понимаете, тут есть небольшая проблема. Мина, одна знакомая, ждет меня на той стороне. Я имею в виду, на другом Стейн Уэйне. — Он не знал, как объяснить точнее. — Мы должны были прийти сюда вместе и…

— Что?!

— Ну, я просто собирался показать ей, но она почему-то осталась там.

— Как это «осталась»? — спросил Козимо, хмуро нахмурив брови. — Что ты сделал, Кит?

— Да ничего такого! — запротестовал Кит. — Просто собирался показать ей. Она мне не поверила, поэтому я хотел показать ей силовую линию, понимаете. Все было точно как в прошлый раз, только я оказался здесь, а она осталась там…

— Глупый мальчишка! — взревел Козимо. — Как ты мог совершить подобную глупость?

— А мне показалось, что это как раз хорошая идея, — неуверенно ответил Кит. — В любом случае, что такого страшного? Ничего же не произошло.

— Лучше бы ты и дальше на это надеялся.

— Она просто пойдет домой. Подумаешь! Конечно, она будет злиться, но с ней же ничего не случилось...

— Ты что, ничего не соображаешь? Ты даже не представляешь, насколько это опасно.

— Нет, я… — начал Кит, но замолчал, покрывшись холодным потом. — А насколько опасно?

— Опаснее, чем ты можешь представить.

— Но вы же сказали, что если я передумаю, я должен вернуться, так что…

— Я не ожидал, что ты потащишь с собой свою любовницу. Ты что, рассказал ей все? А почему бы тебе в таком случае не сообщить половине Лондона, раз уж ты за это взялся? Мог бы, например, разместить заметку в «Таймс» или выступить на Би-би-си? — Старый джентльмен сокрушенно покачал головой. — Эх, да что теперь говорить! Остается подсчитать ущерб. Молись, чтобы это не стало полной катастрофой.

Кит нахмурился.

— Ладно, ладно, я понял. Мне жаль. Давайте уйдем отсюда.

— Слушай меня, мой мальчик. Теллурическая энергия — одна из самых тонких, но мощных сил во Вселенной — она почти не изучена и очень плохо предсказуема, — принялся объяснять Козимо. — Ты прошел через то, что некоторые называют низкочастотным окном — то есть переступил через порог, если хочешь, разделяющий разные измерения. Ты оказался здесь, так и должно было быть, а вот куда попала твоя девица, представления не имею!

— Да никуда она не попала, — запротестовал Кит. — Она просто не пошла за мной, осталась с той стороны… — Одного взгляда на лицо старика оказалось достаточно, чтобы уверенность Кита рухнула. Он проговорил севшим голосом: — Разве не так?

— Может, и так, но совсем не обязательно. У тебя нет никакого опыта, нет нужных навыков, чтобы таскать с собой других людей. Со временем, если проживешь достаточно долго, сможешь усовершенствовать свои таланты. Но до тех пор категорически воздерживайся от того, чтобы тащить с собой кого бы то ни было. Даже если тебе это кажется хорошей идеей.

— Но я же не знал, верно? — раздраженно пробормотал Кит.

— Я начинаю думать, что твоей подруге тоже пришлось отправится в путешествие, — задумчиво продолжал Козимо, — но раз ее здесь нет, значит, она отправилась куда-то еще.

— Куда?

— В том-то и беда, что мы не можем этого знать. Возможностей миллион. Она может оказаться где угодно.

— Подождите. Так она могла попасть в другое время?

— Перемещаясь между мирами, из одного измерения в другое, ты неизбежно совершаешь путешествие во времени. По другому никак. Поверь мне, я пытался.

— Ага. Путешествие во времени, конечно... — растерянно повторил Кит. Теперь он понял, почему вернулся в Лондон с восьмичасовым опозданием, а еще понял, что Сефтон-он-Си вовсе не был туристическим аттракционом.

— Стой здесь, — скомандовал старик. — Не двигайся. Можешь ты постоять спокойно хотя бы пару минут?

— Могу, профессор.

— Хорошо, — проворчал Козимо уже на ходу. — Как выглядит эта твоя Мина?

Кит перечислил краткие приметы, включая цвет куртки и брюк.

— Ладно, этого хватит, — старик повернулся и ушел в тень. Сначала его фигура словно скрылась за мутным стеклом, а потом и вовсе пропала с очередным порывом ветра.

Кит стоял и гадал, долго ли ему придется торчать в этом переулке. Не успел он додумать мысль до конца, как снова рванул порыв ветра и старый Козимо выступил из тени.

— Ее там нет.

— Где?

— На Стейн Уэй.

— Может, она домой ушла?

— Нет, я надеялся, она останется на том же месте. Не получилось.

Кит пожал плечами.

— Ну, если вы так говорите…

Козимо потряс головой.

— Ты в самом деле не понимаешь, что здесь происходит, верно ведь?

— Ну, можно и так сказать, — вынужден был согласиться Кит.

— Если твоя подруга отправилась в иное измерение, это очень большая проблема, и к ней нужно отнестись со всей серьезностью. Так что пошли, мой мальчик. — Козимо двинулся к выходу их переулка. — Мы отправимся к моему старому другу. Сегодня вечером он читает лекцию, и я договорился, что после нее мы поужинаем вместе. Объясним ему ситуацию. Он мой коллега и ученый, возможно, сможет помочь.

Они вышли из переулка и пошли вдоль набережной. Здесь было тихо и почти безлюдно. Большая шхуна все еще стояла у причала, но грузчики и рыбаки ушли, лодки укрыты на ночь. На востоке проступали первые звезды, а солнце вот-вот готово было опуститься за мыс. «Если небо красно к вечеру, моряку бояться нечего» — припомнил Кит старую поговорку. Море едва заметно колыхалось и серебрилось в лучах заката.

Вскоре они вышли на изрытую колеями дорогу. Оставив бухту позади, они двинулись вверх по крутому склону, пробираясь между низкими домиками к вершине холма. Кит запыхался и вспотел, пока они добрались до верха, и ему позволили отдышаться. Залив под ними раскинулся сверкающей дугой, бронзовой в свете заходящего солнца.

— Куда мы идем? — спросил Кит, с удовольствием ощущая как свежий воздух гладит потную кожу.

— Видишь вон тот камень? — Козимо указал на торчащий у дороги в паре сотен ярдов от них камень. — Он отмечает очень полезную лей-линию. — Он бросил быстрый взгляд на темнеющее небо. — Нам лучше поспешить.

Они прибавили ходу. Силы старика, казалось, прибывали с каждым шагом, а Киту приходилось почти бежать, чтобы не отстать. Возле камня Кит взмолился:

— Эй! Давайте отдохнем минутку!

Козимо остановился и презрительно бросил:

— Эх, молодежь. Никакой выносливости.

— Зато у нас есть разные другие качества. — Кит согнулся, уперев руки в колени, и пытался отдышаться.

— Давай, шевелись, приятель, — поторопил его прадед. — Нам действительно надо спешить.

И он снова бодро поскакал вперед, теперь уже без дороги направляясь к очередному холму, погруженному в изумрудный сумрак. Кит трусцой последовал за ним.

— Понимаешь, лей-линии меняют свойства во времени, — сообщил ему Козимо. Кит еще не успел осознать сказанное, когда поблизости раздался ужасный рык, от которого кровь стыла в жилах. У звука не было никакого источника, и от этого он казался еще страшнее.

— Что это? — оторопел Кит.

— Мы были неосторожны, — с досадой проговорил Козимо. — Теперь они нас нашли.

— Кто? — в ужасе спросил Кит, лихорадочно озираясь в поисках источника рычания.

— Слушай меня, — сказал Козимо напряженным голосом. — Делай в точности, как я говорю, ни секунды промедления, никаких колебаний.

Что-то или кто-то снова зарычал — злобное гортанное рычание покрыло все прочие звуки и эхом отозвалось в животе Кита.

— Да, да, — торопливо закивал Кит, пытаясь смотреть сразу во все стороны. — А что делать-то?

В том месте, где они сошли с дороги, возникли три темных силуэта. Секунду они стояли неподвижно, а потом, словно взяв след, двинулись к ним, и почти сразу превратились в две смутно напоминающие человеческие фигуры, ведущие какое-то животное, по виду напоминавшее маленькую лошадь или очень большую собаку.

— Смотри! — рявкнул Козимо. — Вон там щель, видишь? — Он указывал на расщелину на гребне холма прямо над ними.

Кит кивнул.

— Вот беги туда и не оглядывайся! — Для убедительности он пнул молодого человека коленом. — Пошел!

Кит бросился к расщелине, карабкаясь, прыгая, оступаясь на неровностях. Снизу доносились какие-то крики, но он старался не обращать на них внимания. Добравшись до расщелины, он остановился и рискнул оглянуться. В сумерках ему показалось, что он увидел огромного кота размером примерно с маленького пони, рыжевато-коричневого цвета с россыпью темных пятен на мускулистых плечах и спине. Зверь рвался с поводка из железной цепи. Поводок держал очень крупный мужчина. Второй человек такого же роста помахивал факелом. Оба носили широкополые зеленые шляпы и длинные зеленые плащи.

Козимо набежал сзади.

— Не стой столбом! Сюда. — Прадед махнул куда-то вперед. — Поторопись!

Кит повернул голову и увидел тропинку в траве. Другого направления все равно не было, и он побежал по тропе.

— Стойте! — крикнул один из мужчин снизу.

— Ты знаешь, чего мы хотим, — подал голос тот, что с факелом.

— Отдай нам сам знаешь что, — предложил хозяин кота. — А сам иди себе. Ты и твой приятель. Мы не причинам вам вреда.

— У меня ее нет, — крикнул Козимо, лихорадочными знаками показывая Киту, чтобы не останавливался. — И вообще, оставь нас в покое. Мы не хотим неприятностей.

— Пора платить по счетам, старик, — крикнул тот, кто сдерживал страшного кота.

— Не заставляйте меня применять силу, — пригрозил Козимо. — Я тебя предупредил.

В ответ раздался смех.

Козимо двинулся дальше по тропе, Кит следовал за ним.

— Вам не уйти! — прокричал человек с котом. — Стой, а то я спущу Бэби, и он оторвет тебе ноги.

— Последний раз говорю, — крикнул человек с факелом. — Отдай карту и уйдешь невредимым.

— Считаю до трех. Потом спущу Бэби, — пообещал его спутник.

— Совершишь большую ошибку, — бросил Козимо через плечо. — У меня нет карты.

— Раз…

— Точно, большую ошибку.

— Два…

— Держи меня за руку, Кит, — приказал Козимо напряженным шепотом. — Что бы ни случилось, не отпускай.

— Три!

Послышался лязг цепи, и приказ: «Корм, детка! Убей их!». Огромный кот присел на задних лапах, издал оглушительный рев и бросился за ними.

Кит схватил старика за руку и подивился той силе, с которой старый Козимо потянул его за собой. Кот, или кто он там был, без усилий втащил своего хозяина на вершину холма и помчался по тропе. Если бы не огромный человек, все еще державший поводок, зверь догнал бы их в одно мгновение. Но гигант придерживал животное, так что беглецы опережали преследователей на несколько шагов. Но тут Кит провалился в какую-то яму, споткнулся и едва не упал, чудом сумев удержаться на ногах. Но руку старика он при этом все-таки выпустил.

Пока Кит восстанавливал равновесие, он мельком заметил горящий злобой золотой глаз и услышал мощный топот мощных когтистых лап по траве. Кит снова поймал руку старика, судорожно вцепился в нее и понесся дальше. Он отметил только, что бегут они против ветра, и ветер становится сильнее с каждым шагом. На лицо упали первые капли дождя. Позади кричали и ругались.

— Не останавливайся! — крикнул старик. — Ни в коем случае не останавливайся!

Голоса преследователей почему-то отдалялись, становясь все тише.

— Приготовься! — подал команду Козимо. — Прыгай!

Дикий вой разъяренного кота был последним, что услышал Кит, летя куда-то в неизвестность.

ГЛАВА 5, в которой Кит посещает лекцию в Королевском обществе по развитию знаний о природе

{Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе (англ. Royal Society of London for Improving Natural Knowledge), Королевское общество (Royal Society) — ведущее научное общество Великобритании, одно из старейших в мире, создано в 1660 году и утверждено королевской хартией в 1662 году.}

Следующее мгновение было наполнено воем ветра и слепящим дождем. Однако длилось это ненастье совсем недолго, и когда Кит снова стал воспринимать окружающее, то обнаружил себя стоящим на четвереньках в очередном темном переулке, провонявшем мочой и помоями. Но никаких признаков бури не осталось.

— Где мы? — выдохнул он.

— Теперь в безопасности, — заверил его Козимо. — Нам удалось ускользнуть от них. Как только ты придешь в себя, можем двигаться дальше.

Кит сплюнул и поднял голову. Они находились в какой-то щели между стенами деревянного здания. Это была именно щель — Кит мог дотронуться до стен вытянутыми руками. И темнота. Он собрался и встал, вытирая о штаны какую-то дрянь, налипшую на руки.

— Кто это был?

— Всему свое время, мой мальчик, — проворчал Козимо, — и место. Так что не здесь и не сейчас. Нам пора идти. — Он снял плащ и сунул его Киту. — Вот, надень.

— Да не надо. Я не такой уж мокрый.

— Я не об этом забочусь. Просто надо прикрыть твою одежду.

— А что не так с моей одеждой?

— Не стоит рисковать, привлекая лишнее внимание.

Кит надел плащ, и Козимо вывел их из переулка на улицу, кое-как освещенную фонарями на шестах. Малая толика света просачивалась из окон. Вокруг стояли деревянные дома: черно-белые, с крутыми скатами крыш, крошечными ромбовидными окнами и глубоко утопленными карнизами. Мимо прогрохотала запряженная лошадьми повозка и растворилась в темноте.

Что-то в атмосфере этого места показалось Киту знакомым.

— Это Лондон?

— Молодец, — похвалил Козимо. Он выудил из внутреннего кармана старомодные часы. — Мы немного опаздываем, поэтому лучше поторопиться. — Прадед быстро зашагал по пустынной улице. — Не отставай и смотри под ноги.

Кит последовал за ним и на первом же шаге его правый ботинок вступил во что-то мягкое, а его нежный желудок мгновенно распознал запах свежего конского навоза. Он слишком поздно понял, что имел в виду его прадед, и энергично зашаркал ногой по камням.

Вскоре они свернули на большую улицу и поспешили по ней, изредка погружаясь в полосы тонкого тумана, пропахшего угольным дымом. Пешеходов было на удивление мало; иногда их обгоняли телеги. Цоканье копыт лошадей сливалось в ритмичную музыку, сопровождавшую их на протяжении всего пути. Кит поразился монументальным фасадам зданий, деревянным, но казавшимся смутно знакомыми под густым налетом копоти. Ширина и пустота улицы изумляла его: не было привычного беспорядка и пробок, свойственных современному перенаселенному городу. Ни единой неоновой рекламы; исчезли яркие витрины и рекламные щиты; исчезло ослепительное сияние уличных фонарей и прожекторов. Над головой не переплетались клубки линий электропередач и телефонных проводов, не торчали телевизионные антенны и спутниковые тарелки, вокруг — ни одного столба с распределительными коробками. Ни одного автобуса, такси, нет и других автомобилей — все это делало город тихим, спокойным, но в то же время гораздо более мрачным.

Навстречу попалась причудливо одетая старая дама. Кит проводил ее взглядом и поинтересовался

— В каком мы году?

— В тысяча шестьсот шестьдесят шестом, — ответил Козимо. — Второго сентября, если быть точным.

— Это что же, через несколько лет после Реставрации {Реставрация Стюартов — восстановление в 1660 году на территории Англии, Шотландии и Ирландии монархии, ранее упразднённой указом английского парламента от 17 марта 1649 года. Новым королём всех трёх государств стал Карл II Стюарт, сын казнённого во время Английской революции короля Карла I.}, — опешил Кит. — Сэмюэл Пипс {Сэмюэл Пипс (1633-1703) — английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода Стюартовской Реставрации.}и все такое?

— В терминах нашего базового мира так и должно быть, — согласился Козимо.

— Что такое «базовый мир»?

— Как бы тебе попроще объяснить? Базовый мир — это тот, в котором мы с тобой родились. Так сказать, реальный мир.

— Но разве это… — Кит ошалело озирался по сторонам, — Я думал…

— Нет, — резко ответил Козимо. — Никаких путешествий во времени! Мы просто перешли в другое место.

— А это место в другом времени?

— Вот именно. Это не какой-то вариант Реставрации, — пояснил прадед. — У этой конкретной Англии своя история, она развивается по своему эволюционному пути. Отправная точка у этой страны и нашей реальности общая, поэтому они похожи, но чем дальше они расходятся, тем больше отличий.

— Альтернативная история, — предложил Кит, — в альтернативном мире.

— Можно и так сказать, — согласился Козимо. — Только в этой Англии нет никакой Реставрации, потому что монархия как действовала, так и действует. Карла Первого никто не свергал и не казнил. А значит, и Гражданской войны не было.

— Серьезно? — удивился Кит. — Ни роялистов, ни круглоголовых? Никакого Оливера Кромвеля {Оливер Кромвель (1599—1658) — английский государственный, политический и военный деятель, полководец, лидер парламентской пуританской коалиции (также известной как «круглоголовые» из-за коротко стриженых волос). Возглавлял Английскую революцию. Официальный титул: «Его высочество милостью Бога и республики, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии».}?

— Да есть у них Кромвель, только здесь он не полководец, а странствующий проповедник. То есть по-прежнему заноза в заднице, но довольно безобидный.

— Поверить не могу!

— Увидишь, здешний политический климат совсем непохож на то, что ты знаешь. — Козимо остановился и, порывшись в кармане плаща, достал связку ключей и открыл дверь. — Пришли, — сказал он. — Заходи.

Кит перешагнул порог и остановился в полнейшем мраке некоего помещения, пока прадед возился со следующим ключом. Наконец раздался щелчок и скрип железных петель. Голос Козимо посоветовал: «Стой там».

От запаха плесени и прогорклого жира дешевых свечей воздух был спертым и тяжелым. Кит ждал, прислушиваясь к шороху мышей, резвившихся где-то в стене. Через несколько мгновений там, где исчез Козимо, начало разгораться слабое красноватое свечение, а затем еще и еще, по мере того как зажигались другие свечи.

— Теперь иди сюда, — позвал Козимо. — И дверь за собой закрывай.

Кит вошел и оглядел скупо обставленную комнату. Стол, стул, кровать и ящик с углем — больше ничего не было. В дальней стене виднелась еще одна дверь. Из нее и вышел Козимо с охапкой одежды.

— Придется переодеться, — сказал он.

— Это ваш дом?

— Не весь. Так, пара комнат — это избавляет от некоторых трудностей — Он бросил одежду на кровать и начал расстегивать рубашку. — Для тебя тут немного, но с чего-то придется начать. — Он сунул в руки Киту сверток.

Кит встряхнул первую тряпку и понял, что держит белую рубашку с длинными рукавами. В ширину одежка оказалась в точности такой же, как и в длину.

— Смеетесь? — обиженно спросил он.

— Извини, старина. Завтра подберем что-нибудь получше. Но сейчас у нас очень мало времени. Давай, шевелись!

Кит повозился с рубашкой, так и не сумел совладать со шнурками на рукавах, и махнул на них рукой.

— Теперь вот это, — прадед выдал ему мешковатые шерстяные штаны.

Кит снял джинсы, сунул ноги в брюки, подтянул их и завязал на поясе; они оказались на размер велики, зато тяжелые и теплые. За штанами последовали темные шерстяные чулки со шнуровкой на коленях.

— Неплохо, — заметил Козимо, критически оглядев правнука. — Хорошо бы, конечно, ботинки поменять… Ну, ничего не поделаешь. А теперь надень это. — Он протянул Киту камзол из тонкого сукна с узким рядом крошечных серебряных пуговиц.

— Ладно, ладно, — проворчал Кит, облачаясь. — Вы бы мне лучше рассказали об этих высоких с котом. Кто они?

— Берлимены, — сухо ответил прадед. — Они часть…

— Здоровенные мужики? — переспросил Кит. — Вы это хотели сказать?

— Б-е-р-л-и, — по слогам проговорил Козимо. — Ну, как тебе сказать? Воры, мошенники, негодяи и разбойники. Служат некоему А. П. Берли, во всем ему подчиняются. — Козимо говорил, надевая темно-красный атласный жилет и застегивая пуговицы.

— А-а, организованная преступность, да? — высказал предположение Кит.

— Можно и так сказать, — кивнул Козимо. — Для них есть один закон — сам Берли, с ними лучше не связываться. Они не боятся ни Бога, ни дьявола, ни человека, они настолько же беспринципны, как их главарь. Беспредел — их главная характеристика, а убийство — вторая натура. — Он накинул короткое пальто, такое же, как дал Киту. — В общем, изверги, которые никому не желают добра — даже лучшие из них без колебаний продадут собственную мать дьяволу за два пенса. Но очень хитрые, очень коварные и совершенно безжалостные. Особенно, если считают, что у тебя есть то, что им нужно.

— Они хотели какую-то карту…

— Хватит разговоров.

Кит подумал.

— А что это за кот был у них? Здоровенный такой…

— Panthera leo spelaea, — объяснил Козимо, ловко затягивая шнурок на подвязке под коленями. — Пещерный лев — жили такие твари в плейстоцене — шестьсот тысяч лет назад или около того.

— Да ну, пещерный лев… он же огромный… — недоверчиво проговорил Кит.

— А этот поменьше, — подтвердил прадед. Он метнулся в другую комнату и вернулся с широким кружевным воротником, который тут же повязал себе на шею.

Мысль о том, что могли сделать с ними когти пещерного льва, вызвала у Кита тревогу. Он сменил тему.

— Вы прямо принц какой-то.

— Разве что среди торговцев, — проворчал Козимо, вручая Киту широкополую фетровую шляпу. — Здешние люди считают меня кем-то вроде магната — ну, там, корабли и все такое. Но я не часто бываю здесь. Пусть считают. Вот с тобой проблема. Надо же как-то объяснить, откуда ты взялся. Знаешь, я попрошу тебя сегодня вечером помалкивать, будешь говорить только тогда, когда тебе зададут прямой вопрос. Да и то старайся отвечать коротко. Меньше потом врать придется. — Козимо надвинул на глаза широкополую шляпу и разгладил спереди свой красный атласный камзол. — Готов?

Кит надел шляпу и, как ему показалось, лихо сдвинул на одну сторону.

— Готов.

Выйдя из дома, они быстро пошли по почти пустынным улицам. Кит пытался сообразить, какое место в том Лондоне, который он знал, соответствует их положению. Но Козимо уже потянул его за рукав.

— Идем.

Кит поднял голову и увидел, что они остановились перед большим зданием из серого камня с широкой лестницей, ведущей к окованным медью дверям; вход освещали два факела. Войдя, они оказались в большом вестибюле, очередная широкая дубовая лестница вела на балкон с балюстрадой. Из вестибюля вели три двери. Козимо выбрал ту, что посередине, и, приложив палец к губам, тихо проскользнул внутрь.

Кит последовал за ним и оказался в задней части красивого старомодного лекционного зала. Ряды кресел заполняли официально одетые мужчины с бакенбардами, у многих на шеях белели простые белые ленты. Зал освещался множеством свечей в больших медных люстрах. На взгляд Кита, здесь собралось не меньше двухсот посетителей. Все внимательно слушали высокого худощавого мужчину в черной шелковой тюбетейке, стоявшего за кафедрой. Из-под аккуратной рыжей бороды извергался настоящий фонтан замысловатых кружев. Большие серебряные пряжки на его черных сапогах с высокими голенищами мерцали в свете свечей, установленных по обе стороны от авансцены. Говорил он зычным драматическим голосом.

— На каком языке он говорит? — прошептал Кит, послушав несколько мгновений и не сумев понять, о чем идет речь. — На немецком?

— Это английский, — прошипел Козимо. — Просто слушай, и все. — Он снова поднес палец к губам и скользнул на ближайшее пустое кресло, потянув Кита за собой. В комнате было тепло и немного туманно от свечного дыма и множества тел.

Кит вслушался. Постепенно он стал различать отдельные слова, а потом и целые фразы. Он сосредоточился и стал разбирать предложения. Насколько он смог уяснить, докладчик излагал какую-то теорию, что-то о происхождении энергии, но уж очень замысловато.

— Вы же понимаете, милорды, что мы видим множество нерешенных вопросов в областях, связанных с естественной механикой и животным магнетизмом. Тонкие энергии нашего земного дома уже сейчас начинают выдавать тайны, которые долго хранились и ревностно охранялись. Наше поколение стоит на пороге славного рассвета, когда мы полностью овладеем этими энергиями, тайные ритуалы уступят место экспериментам, мы научимся воспроизводить большинство эффектов, и в конечном счете это приведет нас к знанию. — Докладчик сделал паузу, пережидая вежливые аплодисменты.

— В заключение я прошу вас снисходительно отнестись к тому, что мне придется кратко повторить основную мысль моего доклада. Она состоит в том, что мы намерены сегодня вечером начать некий эксперимент. Для этого нам необходимо набрать группу численностью не менее пяти и не более восьми членов королевской семьи с хорошей репутацией. Все они будут обеспечены достойными условиями проживания, транспортными средствами и, естественно, получат возможность задавать любые вопросы. А затем я с нетерпением буду ждать возможности снова выступить в этом высоком собрании и доложить результаты вышеупомянутого эксперимента.

Аудитория насторожилась.

Лектор прошелся по сцене и продолжил.

— Друзья мои, уважаемые коллеги, благородные покровители и почетные гости, напоследок я скажу только, что когда в следующий раз вам придется обратить взор на небо, господа, вы будете знать, что оно не только гораздо величественнее, чем в состоянии понять человеческий разум, оно гораздо сложнее устроено. Вся Вселенная заполнена Изначальным Эфиром, представляющим всепроникающее разумное поле энергии, вечное и неисчерпаемое; оно же составляет и нашу землю, основу нашего существования. В прошлые века людям угодно было называть это Богом.

Выступление завершилось довольно благожелательными аплодисментами; мужчина на сцене низко поклонился, принимая похвалу коллег. Вышел еще один человек с кратким объявлением, которого Кит совсем не понял, однако публика вскочила, заполнив проходы и направляясь к дверям.

— За мной! — скомандовал Козимо, пробиваясь сквозь толпу против течения.

— Сэр Генри! — позвал Козимо, махнув рукой. — Сэр Генри!

— О, мистер Ливингстон! — заметил его выступавший. — Добро пожаловать, дорогой друг, — воскликнул он, сжимая руку Козимо. — Я надеялся увидеть вас в добром здравии, и рад, что не ошибся.

— Я тоже рад вас видеть, сэр Генри. Должен сказать, в последний раз мы давненько встречались.

— Ох, давно. Я уже начал опасаться, что вы забыли о нашей встрече, — сказал лектор. — Вижу, что мои опасения оказались совершенно беспочвенными.

— Да ни за что на свете! — воскликнул Козимо. Повернувшись, он довольно напыщенно представил Кита: — Сэр Генри, это мой правнук, Кристофер.

Дворянин с интересом оглядел молодого человека, вогнав его в немалое смущение. Взгляд у него был острый, как бритва. Кит ощутил, что осмотрен не только снаружи, но и изнутри.

— Рад знакомству, сэр! — воскликнул лектор, энергично встряхнув руку молодого человека. — Весьма рад.

— Взаимно, — пробормотал Кит.

— Кит, — сказал Козимо, добавив в голос торжественности, — представляю тебе моего дорогого друга и коллегу сэра Генри Фейта, лорда Каслмейна, человека выдающихся достижений во многих областях — астрономии, химии, геологии и механике, причем это лишь малая часть его интересов. Короче говоря, перед тобой эрудит и первостепенный ученый.

Лорд Каслмейн пристукнул тростью и поклонился.

— Ваша лесть, как всегда, дорогой друг, несколько преувеличена.

— Ничуть! Истина, и ничего больше, — с поклоном ответил Козимо. — Имею честь пригласить вас на ужин. Надеюсь, вы не откажетесь почтись присутствием мой скромный стол, сэр Генри?

— Ни в коем случае, дорогой друг. День выдался довольно напряженным, так что я думал об ужине. Только давайте изберем другую последовательность действий. Это я приглашаю вас на ужин и буду счастлив видеть вас за моим столом. — Козимо открыл было рот, чтобы возразить, но сэр Генри поднял руку. — Нет, сэр! Никаких возражений! Не будем же мы ссориться по пустякам.

— Что тут скажешь? — вздохнул Козимо и почтительно поклонился. — Мы с радостью принимаем ваше приглашение.

— Вот и замечательно! Надеюсь, господа, вы не страдаете отсутствием аппетита.

— Наш голод ненасытим! — вскричал Козимо так громко, что Кит вздрогнул. Но никто, казалось, не обращал на них ни малейшего внимания. — Но не могли бы мы сначала пройти мимо Пудинг-лейн? У меня осталось одно невыполненное поручение, которое мы с вами обсуждали.

— Конечно, сэр. Не будем медлить ни минуты, — сэр Генри воздел трость и ринулся через толпу. — За мной, друзья мои! Моя карета ждет.

Кит шел за двумя мужчинами, и думал, не забрел ли он на съемочную площадку. Ему в общем-то нравилась архаичная манера поведения сэра Генри. Просто он не мог себе представить, что когда-нибудь ему доведется услышать слова «Моя карета ждет», а самое главное — карета действительно ждала.

Надо сказать, она оказалась довольно крупным транспортным средством, с закрытым пассажирским отсеком и большими окнами. По случаю хорошей погоды окна были открыты, и, устроившись напротив старших, Кит с удовольствием поерзал на роскошной кожаной обивке сидения. Дверь закрылась, кучер взмахнул хлыстом, и вскоре они уже мчались по темным улицам Олд-Лондон-Тауна под ритмичный стук копыт пары крупных гнедых кобыл. Довольно приятный способ путешествия, подумал Кит, все больше ощущая себя хоть и мелкой, но все же королевской особой. Вслед за этой мыслью пришла другая: все это ненастоящее. Эта мысль неизбежно привела к третьей: ты упал и стукнулся головой о камень, очнешься в больнице через три недели с трубками в носу и проводами, идущими из головы.

А что? Объяснение куда проще, чем то, которым его потчевал Козимо. Нельзя же в самом деле признать, что все это происходит по-настоящему. Но лошади, честно говоря, хороши.

ГЛАВА 6. Как получить апостольскую ложку

Карета прогрохотала по темным улицам чужого Лондона, колеса с железными ободами подпрыгивали на булыжной мостовой, и, наконец, остановилась возле ветхого домика с соломенной крышей на тесной улочке.

— Джентльмены, прошу немного подождать, — сказал Козимо. — Это минутное дело. — Он вышел и поспешил к грубой дощатой двери, на которой висела табличка с корявой, сделанной от руки надписью: ТОМАС ФАРРИНЕР, ПЕКАРЬ.

Оглядевшись, Козимо постучал. Когда это не дало результата, он подобрал булыжник и стал колотить в дверь так, что она затряслась и заскрипела ржавыми петлями. На этот раз толк был. Из-за двери донеслось недовольное бормотание "Иду, уже иду! Кого там несет?», дверь открылась и на пороге возник заспанный человек.

— Извини, добрый человек, что беспокою в такой поздний час, — сказал Козимо. — Но мне нужен хлеб.

— Закрыто! Не видишь, что ли? Ты же меня разбудил!

— Я искренне извиняюсь и прошу прощения, — невозмутимо отвечал Козимо. — Но, раз уж ты проснулся, могу я купить хлеба? Подойдет любой старый хлеб.

— Э-э, ладно. Подожди немного, — проворчал пекарь Томас. Он прошаркал обратно в дом и вскоре появился с круглым хлебом. — Вот. С тебя полпенни.

— Добавлю за беспокойство, — Козимо порылся в кармане и протянул мужчине пару монет по одному пенни. — Можешь не благодарить.

— Тьфу! — сплюнул пекарь и захлопнул дверь.

Козимо вернулся к карете с хлебом под мышкой.

— Этот годится, — пробормотал он себе под нос, влез в карету и крикнул: — Поехали!

Когда карета тронулась, Кит задумался над смыслом сцены, свидетелем которой он только что оказался. Ничего не придумав, он спросил:

— Что это было? Зачем вам понадобился черствый хлеб? Хотите съесть?

— О, это? — Прадед взглянул на свое приобретение. — Нет, это не для меня.

Он взял хлеб, приоткрыл дверь и бросил кучке бедно одетых женщин, стоявших возле фонаря, крикнув: «Эй! Держите! Даром!». Одна из них поймала подачку и тотчас принялась делить на всех. «Спасибо!» — крикнула она вдогонку, улыбнувшись щербатой улыбкой.

— Стало быть, ты не помнишь ничего из того, чему тебя учили в школе? — иронично поинтересовался Козимо.

— Ну, кое-что помню, — смущенно отозвался Кит.

— Второе сентября… 1666 год… Паддинг-лейн? Ничего не говорит?

— Извини, ничего. Ни даты, ни названия не помню.

— Да ведь это Великий Пожар, дорогой мальчик. Неужто никогда не слышал? Чему только сейчас учат в школах?

— Подождите, — Кит на мгновение задумался. — А-а, речь о Большом Лондонском Пожаре? {Большой пожар в Лондоне начался 2 сентября и закончился 5 сентября, 1666 года. В пожаре сгорело 13 000 домов, 87 приходских больших церквей, включая собор Святого Павла, большая часть правительственных зданий. Считается, что пожар лишил крова 72 тысячи человек, при тогдашнем населении центральной части Лондона в 80 тысяч. Пожар начался в пекарне Томаса Фарринера на улочке Паддинг-лейн, вскоре после полуночи.} Значит, разбудив пекаря, вы предотвратили пожар, так что ли?

— Вот! Сообразил. Возможно, ты не безнадежен.

— Но разве не опасно вмешиваться в исторические события?

— А почему бы и нет?

— Ну как же! Вы же меняете ход истории. Я думал, что такие вещи строго запрещены.

— Запрещены кем? — удивился Козимо. — Кто сказал, что реальность, в которой мы находимся, лучшая из возможных?

— Да, но… — хотел возразить Кит.

— Послушай, если простой акт великодушия, допустим, кусок хлеба для какой-нибудь бедной работницы, способен предотвратить гибель многих людей и большие разрушения, то не совершить такой поступок может только чудовище. Зачем человеку дана сила, если он ей не пользуется?

Мысли о хитросплетениях истории занимали Кита до тех пор, пока они не подъехали к большому ярко освещенному дому с красивой вывеской над дверью. Вывеска гласила: «THE POPE’S NOSE», и на ней было изображено — трудно было разобрать в мерцающем свете факелов — что-то похожее на ощипанный гусиный зад. {The pope’s nose – Папский нос. Речь идет, разумеется, не о носе папы римского. Существует легенда о том, как некий художник, расписывавший некую церковь, не смог сразу получить оплату от священника, и нарисовал одну из птиц в райском саду с задом, очень похожим на нос прижимистого служителя церкви. С тех пор Папским носом в Англии называют птичью гузку.}

— Вот мы и прибыли, господа! — воскликнул сэр Генри, и с тростью наперевес полез из кареты. — Это моя любимая забегаловка. Готовят здесь отлично, однако бывает шумновато. Надеюсь, вы не против.

— Ни в коей мере, — ответил Козимо. — Как обычно, сэр Генри, вы точно предугадали мои желания. Ведите!

Оба пожилых джентльмена рука об руку направились к харчевне, а Кит брел сзади. Возле самого входа он решительно взял Козимо за рукав и сказал:

— Послушайте, я и впрямь голоден, но разве мы не беспокоимся о Вильгельмине? Надо же ее найти.

— Будь уверен, мой мальчик, у меня нет более важной заботы. Именно над этим мы и работаем. Но я не собираюсь морить нас голодом. Надо поддерживать форму, не так ли?

— Наверное, — с сомнением согласился Кит.

— А сэр Генри — именно тот союзник, который поможет нам в наших поисках.

— Ну, если вы так считаете…

— Именно так! — Козимо распахнул перед ним дверь харчевни.

Первый этаж дома занимал большой общий зал. «Чистые» помещения располагались на втором этаже. Их встретил краснолицый мужчина в потертой кожаной куртке с засаленным белым фартуком поверх нее. Бесформенная шляпа на его круглой голове сползла набок, из-за этого хозяин посматривал на посетителей несколько сбоку.

— Добро пожаловать, господа! Входите! Имею честь приветствовать вас. — Он хлопнул в ладоши, и откуда ни возьмись явился парнишка и принял у гостей плащи и шляпы. Поискал глазами шпаги и пистолеты, не нашел и исчез.

Хозяин тем временем разливался соловьем.

— Ваш кабинет готов, сэр Генри. Там горит камин, а на столе — свежая скатерть.

— Спасибо, Уильям, я бы предпочел начать здесь. Меня сегодня тянет начать ужин в компании, а потом уже, с вашего позволения, мы переберемся наверх.

— Как угодно, сэр, — с поклоном ответил хозяин. Он провел их в зал, где и в самом деле было шумновато. Они прошли мимо трех длинных столов, за которыми с азартом насыщались не меньше двадцати человек. Лорд Каслмейн, казалось, знал многих из них, так что им часто приходилось останавливаться, чтобы обменяться приветствиями или просто пожать руки, прежде чем двигаться дальше.

Хозяин усадил их за небольшой столик возле камина. Стол укрывала синяя скатерть не первой свежести, белые салфетки сложены лодочками. Никакой посуды на столе не было. Кит потянулся к ближайшей салфетке, встряхнул ее и постелил перед собой. Как раз в тот момент к их столу подошел неуклюжий подросток в сильно запачканном желтом тюрбане и выставил на стол три больших глиняных кружки с элем. Сэр Генри поднял свою и воскликнул:

— За старых и новых друзей! Пусть они всегда остаются верными друзьями!

— Was hael! {Популярный английский тост, означающий «будь здоров».} — ответил Козимо и выпил.

Эль отдавал орехом и гвоздикой. Пожалуй, неплохо, решил Кит, отхлебывая из своей кружки. Тем временем парень в тюрбане начал расставлять перед ними деревянные тарелки с супом. Сэр Генри принюхался.

— Ах! Улитки! Мой любимый суп. — Он шустро достал из кармана большую серебряную ложку и принялся хлебать суп.

Никаких приборов им не подали, так что Кит с тоской смотрел на свое отражение в желтовато-коричневой жидкости.

— Что такое, друзья, не нравится? — обеспокоился сэр Генри.

— Ну что вы! — воскликнул Козимо. — Но мы так спешили на встречу с вами, что ухитрились выйти из дома без ложек.

— Вот именно, — согласился Кит.

— Это не беда, — утешил их сэр Генри. Он поднял руку и щелкнул пальцами. — Две твоих самых лучших ложки для моих друзей, Уильям, пожалуйста.

— Момент, сэр Генри! — откликнулся хозяин и скрылся. Вернулся он рысью с двумя большими коваными серебряными ложками. — Петр или Павел? — спросил хозяин, вытирая ложки о грязный фартук.

— Простите? — растерялся Кит.

— Какого святого предпочитаете, сэр? Петра? — Он поднял одну ложку. — Или Святого Павла?

— Э-э, м-м, да, — Кит взглянув на прадеда в поисках подсказки, но тот лишь ободряюще кивнул. — Павел… Нет! Пусть будет Петр, — рискнул Кит.

— Мудрый выбор, сэр, — ответил хозяин, протягивая ему одну из ложек. Недоразумение тут же разъяснилось: резная деревянная ручка ложки изображала упомянутого святого.

Кит тут же зачерпнул дымящийся суп. На неискушенный вкус Кита его варили из морских ракушек вместе со старыми носками, а потом приправили мускусом. С некоторым удивлением посматривая на знатного дворянина, явно наслаждавшегося первым блюдом, Кит заставил себя съесть несколько ложек и принялся оглядывать зал. В харчевне наблюдались одни мужчины. Их роднила почти одинаковая шерстяная одежда темных тонов с небольшими вариациями. Все носили кружевные галстуки и роскошные бороды. Абсолютно всем следовало бы посетить брадобрея, но, по-видимому, им предстояло участие в конкурсе на самые диковинные бакенбарды. Судя по всему, здесь собрались финалисты.

За столами сидели мужчины с такими густыми баками, что казалось, их носители выглядывают из кустов; другие обзавелись усами, закрывавшими не только рот, но даже и подбородок; в изобилии была представлена и другая поросль на лицах: бороды толщиной с карандаш, скульптурные бороды, эспаньолки и просто пышные бороды, подражавшие Создателю. Встречались завитые бороды, а один особенно волосатый посетитель щеголял шеей, обросшей настолько, что он зачесывал шерсть вверх, закрывая лицо. Кит украдкой потрогал свою совсем свежую щетину и понял, что на фоне других выглядит жалко.

Тарелки с супом убрали. Им на смену явилось блюдо с дымящимися полуоткрытыми раковинами мидий и моллюсков; по краю блюда лежали устрицы настолько необычного вида, что Кит затруднился с их определением. Сэр Генри и Козимо накинулись на дары моря, и пустые раковины зазвенели, как кастаньеты.

Кит, чье представление о съедобных моллюсках ограничивалось креветочным Vindaloo {Vindaloo – острое блюдо с карри индо-английской кухни, приготовленное либо с мясом, либо с креветками.}, уставился на небольшую горку блестящих моллюсков перед ним и почувствовал, что есть это он не в состоянии. Тем не менее, он поковырял несколько ракушек и пытался сделать вид, что это его развлекает. Когда номер не прошел, он обратил внимание на некие кружочки, разложенные по краям блюда. Выглядели они безобидно, поэтому он попробовал один и решил, что это не только съедобно, но и очень вкусно.

— Мудрый выбор, сэр! — воскликнул сэр Генри, оторвавшись от мидий, чтобы хлебнуть эля. — Копченый угорь! Истинное наслаждение!

Зря он это сказал. Кит призадумался. Однако вкус угря перевесил недоверчивость Кита, и он быстро разделался со всеми кружочками. Когда блюдо унесли, он с тоской проводил его глазами. Оказалось, что все только начинается. Перед Китом возникло блюдо еще большего размера, вернее, просто разделочная доска, на которой лежало нечто, принятое Китом поначалу за свиную тушу. Он присмотрелся и понял, что принесли мясное ассорти: свиные отбивные, бифштексы, фаршированная телятина, холодец, рулька, ребра в ассортименте, оленина и еще какое-то розовое мясо, которое Кит не смог опознать.

Из отдельных кусков торчали ножи. Сэр Генри, не теряя ни минуты, ухватил ближайший нож, насадил на него отбивную и принялся поедать ее прямо с ножа. Кит с опаской повторил его опыт и постарался попробовать всё. Свинина оказалась превосходна — дымная, сочная и еще горячая. За ней следовали баранина и ребрышки, такие же аппетитные, как и фаршированная телятина. Говядину он пропустил — экзотика!— и выбрал один из бледно-розовых кусков незнакомого мяса. К удивлению Кита, оно не только легко жевалось, но обладало тонким, нежным вкусом, не похожим ни на одно другое мясо, которое ему доводилось пробовать.

— Превосходно! — воскликнул сэр Генри, с удовольствием наблюдавший за ним. — Вы сделали отличный выбор, с чем я вас и поздравляю!

— Действительно, здорово, — с энтузиазмом произнес Кит, набив полный рот. — Что бы это могло быть? — Он подцепил ножом последний кусочек и внимательно осмотрел.

— Вы попали в точку, сэр! — заверил сэр Генри. — Это фирменное блюдо заведения — язык оленя. Хорошенько промаринованный, подсоленный и поджаренный на медленном огне. Больше вам такое нигде не подадут.

— Я редко бываю в таких заведениях, — смутился Кит. Он с чувством прожевал кусочек языка, отыскал и съел еще один, а потом решил перейти к оленине. Только теперь он заметил еще две миски на доске. Едоки не обращали на них внимания, а между тем одна миска содержала пюре из репы и пастернака, смешанное со сливками и залитое топленым маслом, а другая — что-то вроде обжаренной зелени. Он, не поскупившись, положил себе из первой миски и вежливо отведал зелени, а затем возобновил работу над ребрами. К тому времени, как Кит отвалился от стола, на нем громоздилась груда костей и хрящей, а со щек и подбородка молодого человека капал жир. Внутри назревал взрыв, давление там давно превысило норму. Вот сейчас лопну, подумал Кит, ну, может оно и к лучшему.

— Молодцы, господа! — воскликнул сэр Генри. Он похвалил их вкусовые предпочтения и удовлетворенно откинулся на спинку стула, блестевшими пальцами стряхивая жир с бороды. Слуги начали убирать остатки пиршества. Тогда знатный джентльмен объявил:

— Полагаю, портвейном и десертом мы насладимся в более спокойной обстановке. — Поднявшись с лавки, он остановился, чтобы вытереть руки о скатерть. — Сюда, пожалуйста.

Кит с трудом поднялся, чтобы последовать за ним. Сэр Генри воздел апостольскую ложку и повернулся к Киту.

— Любой мужчина, разделяющий со мной стол, должен обладать подобной ложкой! — с этими словами он вручил ложку Киту. — Я рад предложить вам этот необходимейший предмет в знак нашей дружбы.

Кит оглянулся на прадеда, ища подсказки. Козимо улыбнулся и ободряюще кивнул ему.

— Для меня честь принять сей предмет, сэр Генри, — сказал он, пытаясь подражать высокопарному стилю. — Я буду дорожить им.

Сэр Генри просиял и повел их вверх по лестнице в малый зал, где, по словам хозяина, был накрыт стол и горел камин. Сэр Генри устроился в одном из больших кожаных кресел и предложил гостям другие. Появился маленький лысый человечек с графином рубиновой жидкости и немедленно начал разливать портвейн в серебряные кубки.

— Спасибо, Варнава. Дальше мы сами справимся. Можешь идти, — небрежно махнул рукой сэр Генри. Слуга вышел. Вельможа поднял свой кубок и сказал: — Ну что ж, теперь можем обсудить наши насущные проблемы.

— С радостью, — ответил Козимо. — Однако сначала я хотел бы услышать поподробнее об этом эксперименте, о котором вы говорили сегодня вечером на заседании.

— Ах, это, — ответил сэр Генри. — Пустяк, просто небольшая уловка — ничего больше.

— Но вы считаете это важным?

— Я считаю разумным пресечь разговоры в зародыше, — несколько раздраженно ответил сэр Генри. — В последнее время многие члены нашего общества стали обсуждать открытие лей-линий, как они это называют. Я считаю полезным не только возглавить этот эксперимент, но и с треском провалить его, а я вам обещаю, что провал будет впечатляющим, и тогда говорить об этом перестанут. Кто же захочет, чтобы его подняли на смех? — Он сделал паузу, подыскивая подходящее слово. — Кто захочет выглядеть посмешищем?

— Теперь понял, — с явным сомнением в голосе ответил Козимо.

— Вы не согласны, сэр?

— Не совсем. — Козимо покачал головой. — Нет, не согласен.

Сэр Генри отпил из кубка и махнул рукой, словно отгонял муху.

— Ерунда! Мы же понимаем, что ни в коем случае нельзя привлекать к эффекту лишнее внимание. Слухи уже распространились, эффект уже вызвал интерес. Следует исключить возможность любого подтверждения. Нельзя, чтобы кто-то, пусть даже и случайно, наткнулся на правду.

— Меня больше беспокоит, как бы кто-нибудь не догадался, что вы намереваетесь специально провалить эксперимент. — Козимо покачал свой кубок, наблюдая за колыханием тяжелого вина.

— Тут вы правы, — признал сэр Генри, — кое-кто может и догадаться. Все прочие ни в коем случае не увидят научной закономерности, даже если она схватит их за задницу. Ну так я же наберу участников только из числа последних.

Кит прислушивался к этому непонятному диалогу и недоумевал, как это сэру Генри удалось так легко перейти со своего архаичного английского на вполне современный вариант. Только на этом основании он предположил, что эти двое давно знакомы. Как бы то ни было, в одном он был уверен: сэр Генри, несмотря на весь свой высокомерный вид, был вполне уравновешенным, заслуживающим доверия благородным человеком. Ну, то есть вполне цивилизованным, решил Кит.

Внезапно ему захотелось остаться здесь, стать частью того, о чем два замечательных джентльмена говорили между собой. Он уже начал прикидывать, как бы это сделать, когда услышал свое имя.

— … и Кит может здесь помочь, — говорил Козимо. Оба мужчины повернулись к нему и, казалось, ожидали от него ответа.

— Я… э-э, — промямлил Кит, — конечно, буду рад помочь, чем смогу. — Он пока не понимал, на что соглашается, но чувствовал, что поступает правильно.

— Прекрасно! — сказал сэр Генри. – Еще Порто? — сказал он, протягивая графин.

— Не возражаю, — Кит улыбнулся, ощущая себя уже слегка пьяным.

Пока Кит смаковал напиток, двое продолжали обсуждать предстоящий эксперимент и варианты его провала. В конце концов план согласовали, и Козимо сказал:

— Тут есть еще одна маленькая проблема, которую я хотел бы с вами обсудить, сэр Генри.

— Рад буду помочь, дорогой друг. Чем я могу быть полезен?

— Дело в том, что мы кое-кого потеряли по пути сюда, — сказал Козимо. — С Китом была молодая подруга, так вот, она пропала. Она собиралась последовать за Китом и не смогла завершить переход.

— Весьма прискорбно, полагаю. — Лорд ученый неодобрительно поцокал языком. — Какого черта ее понесло за вами?

— Прощу прощения, это моя вина, — сказал Кит. — Я хотел показать ей лей-линии… — Он беспомощно пожал плечами. — Наверное, что-то пошло не так.

— Но вы же приняли надлежащие меры предосторожности? — сэр Генри вопросительно посмотрел на Козимо.

— Я толком не успел его обучить, — ответил Козимо. — У него самого неплохо получалось.

Сэр Генри удивленно поднял бровь.

— Это что же получается? Наш молодой человек — вундеркинд? В самом деле?

— Похоже, так.

— Полагаю, это семейное. — Сэр Генри окинул Кита скептическим взглядом. — Такой потенциал… Не хотелось бы потратить его впустую.

— Я буду его учить, — решительно произнес Козимо.

— А как все же насчет молодой леди, о которой шла речь?

— Я ничего о ней не знаю, — сказал Козимо, повернувшись к Киту.

— Честное слово, я же не знал, что делаю что-то неправильно, — Кит прижал руки к груди. — Я только хотел объяснить, что случилось со мной, ну, так получилось. Мы вместе были в том переулке, а потом… Она моя подруга, — беспомощно проговорил он.

Увидев озадаченное выражение лица сэра Генри, Козимо вмешался:

— Это была его возлюбленная.

— Ах, так! — сказал сэр Генри. — Продолжайте, пожалуйста.

— Вильгельмина пропала, наверное, по моей вине, — заключил Кит. — Я сказал, что позабочусь о ней, но вместо этого потерял ее. Надо ее спасти.

— Мы найдем ее, сэр! Ничего не бойтесь, — заверил его сэр Генри. — И как только мы ее найдем, тут же вернем по месту жительства, можете не сомневаться.

Кита его уверенность слегка успокоила.

— Может быть, начнем поиски прямо сейчас?

— Я готов предложить свою посильную помощь.

— Сэр, ваша щедрость как всегда намного превышает наши потребности, — сказал Козимо. — Мы весьма благодарны.

Дворянин отмахнулся от комплимента.

— Не стоит об этом говорить, сэр.

— Я надеялся, что у вас возникнут какие-то идеи о том, с чего начать поиски, — продолжал Козимо.

— Несомненно. Скажите мне, где именно пропала молодая леди?

— На Стейн-уэй, — ответил Козимо.

Сэр Генри на мгновение поджал губы, затем сделал глоток портвейна. После секундного размышления он вздохнул и сказал:

— Да, к сожалению, я так и думал.

— Это плохо? — спросил Кит.

— Скажем так, это весьма усложняет нашу задачу.

— Почему?

— Стейн-уэй — старый и оживленный перекресток, — начал Козимо.

— Да какой там перекресток! Цирк один! — фыркнул сэр Генри. — На той линии как минимум пять крупных пересечений, если не больше. Вот ваша… э-э, подруга на одном из этих пересечений с вами и рассталась. Считайте Стейн-лей коридором с дверями, ведущими в другие комнаты, понимаете? В каждой из этих комнат есть свои двери, и куда они ведут — неведомо. Так что я вас предупреждаю, — строго сказал он, выставив бороду вперед, — это будет довольно опасно. Видите ли, есть силы, которые желают нам зла…

— Как те высокие мужчины? — догадался Кит.

— Мы встретили берлименов возле Сефтона, — пояснил Козимо.

— Вот как? — озаботился сэр Генри. — Значит, враг снова нас вынюхивает.

— Они знают о моей части карты.

— Ах, вот оно что! — воскликнул сэр Генри. — Это многое меняет.

Дворянин задумался. Кит и Козимо обменялись беспокойными взглядами. Сэр Генри кивнул сам себе, а затем сказал:

— Я должен предупредить вас обоих. Берли и его звери — не единственная опасность, с которой мы можем столкнуться. Есть и другие. Кроме того, быстро такие дела не делаются. Наше предприятие потребует терпения.

Кит пригорюнился.

— А побыстрее нельзя? Видите ли, Вильгельмина не очень сильный человек. Она с трудом справляется с нормальной жизнью. Я учувствую себя ужасно из-за того, что вовлек ее, и если с ней что-нибудь случится, вся вина на мне. — Он покачал головой. — Даже не знаю, как она сможет одна выжить.

— В любом случае, бросаться на помощь сломя голову не стоит, — сурово заметил сэр Генри. Alea iacta est.

— Простите, сэр? — не понял Кит.

— Жребий брошен.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Макао Таттау

ГЛАВА 7, в которой Вильгельмина приземляется на ноги

Лил дождь, завывал ветер, а Вильгельмина стояла в грязной луже и задыхалась. Мокрая одежда льнула к телу, по щекам текли слезы. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и огляделась, но тут же снова зажмурилась — вполне понятная реакция, отчаянная попытка рационального ума сохранить представление о реальном перед лицом совершенно нереального факта: Лондон исчез.

На месте многолюдного мегаполиса простиралась сельского вида пустошь — какие-то поля, заросшие неизвестно чем, и над ними — низкое осеннее небо. Краткого мига, когда глаза девушки вобрали в себя эту безрадостную картину, оказалось вполне достаточно, чтобы понять: она вот-вот сойдет с ума. Перед такой перспективой оставалось только одно: завизжать изо всех сил.

Испустив душераздирающий крик, она запрокинула голову и зарыдала, открывая душу небу, изливая ужас на все четыре ветра. Она кричала до тех пор, пока перед глазами не заплясали черные точки, и тогда голос ее сел — откуда-то изнутри рвались горестные всхлипы, похожие на утробное рычание. От них раскраснелось лицо. Когда сил кричать больше не было, она сжала кулаки и затопала ногами, из-под ботинок полетела грязь, а потом последние силы оставили ее и она упала на землю, оплакивая свой исчезнувший мир.

Однако некая часть ее разума отказалась поддаваться безумию и сохранила отрешенность наблюдателя. В конце концов, именно эта часть заявила о себе, сформулировав совет: «Возьми себя в руки, девочка. Это был шок. Хорошо. Теперь пора решать, что с этим делать. Не будешь же ты сидеть весь день в грязи и закатывать истерику, как ребенок? Здесь холодно; ты замерзнешь. Соберитесь и прими эту данность».

Она встала на колени, попыталась отряхнуть руки от воды и грязи и, приложив ладонь к промокшему заду, огляделась. Беглый осмотр подтвердил: она стоит на узкой дорожке посреди унылой сельской местности совершенно одна. "Кит?" — позвала она, но ответила ей только пролетавшая мимо ворона.

«Он что, издевается? — подумала она, неуверенно поднимаясь на ноги. — Порву на мелкие кусочки! Кит!» — закричала она, и тут ее прихватило: из глубины желудка поднялась тяжелая волна тошноты. Ее вырвало один раз, потом второй, но в итоге стало лучше. Она отерла рот рукавом и направилась к каменному столбику, отмечавшему край поля, неподалеку.

Пока шла, она уговаривала себя, что произошло просто нечто странное, но что бы оно там ни было, виноват в этом, конечно, ее бойфренд-неудачник. Утешения мысль не принесла, равно как и представление о том, что она сделает с этим обормотом, когда встретит. Странность случившегося парила над ней, подобно грозовой туче, поглощая все другие заботы.

Люди не могут прыгать с одного места на другое без соответствующего транспортного средства. Так что ничего этого просто нет. Она же видела, Кит что-то замышляет, но она никогда — даже на секунду — не предполагала, что его ахинея может оказаться правдой. Но вот же, она здесь, в глуши, неведомым образом перенесенная из перенаселенного Лондона в какие-то дебри. Как там Кит говорил: Корнуолл или Девон?

Вблизи столбик оказался просто дорожной вехой. Она остановилась. Вокруг простирались до горизонта волнистые холмы — одни поросли лесом, другие — распаханные под пастбища и поля, — они тянулись во всех направлениях. Что она еще могла сделать? Только продолжать идти, пока не попадется какая-нибудь ферма или деревня, где будет телефон. Тогда она вызовет такси. Обхватив себя руками, Вильгельмина побрела дальше, и вскоре ей попался старинный деревянный указатель с пальцами, указывающими в разные стороны. Один из пальцев указывал в сторону дороги, вымощенной камнями.

Она подошла к указателю. Выцветший текст на двух языках ничем ей не помог: она не знали этих языков. Корнуолльский? Или гэльский? Или это одно и то же? В любом случае то, на что указывал палец, находилось в двенадцати… милях, наверное, чего же еще? Или километрах. Лучше бы все-таки это оказались километры.

Полная решимости найти ближайшее человеческое жилье, она зашагала по дороге. Спустя две или три мили… или чего-то еще, она различила позади новый звук: медленной, равномерное скрип-клак-скрип-клак. Обернувшись, она увидела приближающуюся повозку, запряженную лошадьми. Фермер, наверное, подумала Мина. Она развернулась и поспешила навстречу; пусть подвезет, куда бы он там ни направлялся.

Когда повозка подъехала ближе, она поняла, что это не простая телега, как ей сначала показалось, а серьезное средство передвижения: большая, с высокими бортами, с матерчатым верхом, натянутым на изогнутые обручи, настоящий фургон, как в кино. Повозку тянули два длинноухих мула, а на облучке сидел дородный мужчина в шляпе. Вильгельмина подождала, пока фургон не поравнялся с ней и остановился.

— Привет! — поздоровалась она, очень надеясь на то, что ее замызганный вид не отпугнет кучера.

— Guten Tag, — последовал неожиданный ответ, мгновенно напомнивший ей детство и кухню ее немецкой бабушки.

Она никак не ожидала встретить на английской дороге немца, и подобная неожиданность только усугубила и без того немалое замешательство. Лишенная дара речи, она тупо глазела на мужчину.

Тот, скорее всего подумал, что его не поняли, и повторил приветствие.

— Guten Tag, — промямлила Мина. Отчаянно пытаясь вспомнить давно забытый немецкий, она кое-как построила фразу: — Ich freue mich, Sie kennen zu lernen[1]. Слова ей и самой показались какими-то деревянными, а язык не хотел их воспроизводить. — Sprechen Sie Englisch?

— Es tut mir Leid, Fräulein. Nein[2], — ответил мужчина. Он с любопытством разглядывал ее и, конечно, заметил странную одежду и короткие волосы. Он поерзал на своем сиденье и осмотрел дорогу в обе стороны. — Sind Sie alleine hier?[3]

Она не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. Ага, подумала она, наверное, он интересуется одна ли я здесь.

— Ja, — ответила она. — Alleine[4].

Толстяк кивнул, а затем произнес длинную тираду, окончательно вернувшую Вильгельмину к языку, выученному в детстве, от своей бабушки-иммигрантки. Попутно она отметила, что все-таки то, как говорил встреченный ею путник, заметно отличается от хохдойч. Тем не менее, она сообразила, что он предлагает подвезти ее до соседнего городка. Конечно, она согласилась. Путешественник обмотал вожжи вокруг рукоятки на облучке, встал и показал ей на железную ступеньку, выступающую за передним колесом, а потом протянул руку. Она поставила свой грязный ботинок на ступеньку и приняла протянутую руку. Ее без усилий втянули наверх и усадили на деревянное сиденье. Мужчина взмахнул поводьями, крикнул «Hü!», фургон тряхнуло, колеса заскрипели, и мулы снова двинулись по дороге.

Некоторое время они ехали молча. Вильгельмина изредка поглядывала на возницу. Ее спутником оказался хорошо одетый мужчина неопределенного возраста, с мягкими, приятными манерами. Одежда чистая: простой шерстяной пиджак темно-зеленого цвета поверх грубой льняной рубашки и просторные бриджи из тяжелой темной мешковины. Обувь прочная, но поношенная и давно не видевшая щетки. Вид толстяк имел совершенно не примечательный: круглое лицо, гладкое, как у младенца, с ровными чертами, с бледно-голубыми глазами и пухлыми щеками, покрасневшими на свежем осеннем ветерке, густая светлая борода.

Человек смотрел на мир благодушно, словно все вокруг доставляло ему удовольствие. Казалось, он был сама доброжелательность.

Наконец Вильгельмина откашлялась и сказала:

— Ich spreche ein biss-chen Deutsch, ja?[5]

Мужчина посмотрел на нее и улыбнулся.

— Sehr gut, Fräulein. Sehrgut[6].

— Спасибо, что остановились ради меня, — сказала она. — Меня зовут Вильгельмина.

— Хорошее имя, — ответил мужчина с легким акцентом. — У меня тоже есть имя, — гордо заявил он. — Я — Энгелберт Стиффлбим. — Пухлой рукой он приподнял бесформенную шляпу и поклонился.

Этот старомодный жест странно тронул ее и заставил улыбнуться.

— Рада познакомиться с вами, герр Стиффлбим.

— О, пожалуйста, герр Стиффлбим — мой отец. Я просто Этцель.

— О’кей, Эцель.

— Знаешь, — весело признался он, — я думал, стоит ли мне останавливаться.

— Ой?

— Я думал, ты мужчина. — Он указал на ее странную одежду и короткие волосы. Улыбнулся и пожал плечами. — Но потом я сказал себе: подумай, Этцель, может быть, так одеваются в Богемии. Ты же никогда не выезжал из Мюнхена, так откуда тебе знать, как у них там, в Богемии?

Про Богемию Мина поняла и удивилась. Ей пришлось немного подумать, прежде чем сформулировать следующий вопрос по-немецки.

— Если вы не возражаете, я спрошу, как же вы оказались в Корнуолле?

Он одарил ее странным взглядом.

— Благослови меня Господь, фройляйн, но я никогда не бывал в Англии. Ведь Корнуолл — это Англия, не так ли?

— Но мы же сейчас в Корнуолле, — проговорила она уже не так уверенно. — Это Корнуолл.

Он запрокинул голову и добродушно рассмеялся.

— Молодежь иногда так причудливо шутит! Нет, мы не в Англии, фройляйн. Мы в Богемии, как вы, наверное, должны знать, — с веселым прищуром ответил он, а затем пояснил: — Мы едем по дороге, ведущей в Прагу.

— Прага?!

Энгелберт посмотрел на нее с сожалением.

— Ja, я так думаю. — Он медленно кивнул. — По крайней мере, дорожные указатели так говорят. — Он снова некоторое время критически разглядывал ее, а затем сказал: — Может быть, вы заблудились, фройляйн?

— Jawohl, — вздохнула она, откинувшись на спинку сиденья. — Точно. Заблудилась. — Пожалуй, странность ее положения обрела новые черты. Сначала куда-то подевался Лондон, потом – Корнуолл. Что дальше? Слезы навернулись на глаза. Она подумала только: «Господи, да что же это такое со мной происходит?»

— Не волнуйтесь, schnuckel[7], — сказал ее спутник, словно угадав ее мысли. — Этцель о вас позаботится. Бояться нечего. — Он сунул руку за спинку сиденья и достал тяжелое шерстяное одеяло. — Ваша одежда мокрая, а на улице холодает. Накиньте вот это. Согреетесь, Ja?

Взяв одеяло, она вытерла слезы грязными руками. Schnuckel — так всегда называла ее бабушка, та самая бабушка, благодаря которой Мина помнила немецкий язык и чье имя носила. Вильгельмина — это ведь от немецкого «Vielen Dank»[8]. Она невольно фыркнула, подтыкая под себя выданное одеяло. Скоро она стала согреваться и почувствовала себя немного лучше. Особенно помогли заверения спутника в том, что он не оставит ее. Держись, девочка, сказала она себе. Надо сохранять ясную голову. Думай!

А о чем тут думать? Ясно же, что она попала в это нелепое положение из-за этого жалкого Кита. Все эти разговорчики о каких-то линиях или о какой-то другой ерунде, вроде порогов, переступив которые можно попасть в иной мир... Чепуха! Это же… она поискала подходящее слово. Невозможный. Вот! Совершенно невозможно. Ни один здравомыслящий человек в такое не поверит.

Правда, сейчас она здесь… А где это «здесь»?

— Простите, герр Стиффлбим…

— Этцель, — поправил он ее с улыбкой.

— Извините, Этцель, — сказала она, — но где мы находимся?

— Сейчас мы, полагаю, недалеко от села Годынь, — ответил он, прикинув что-то. — В Богемии. Она входит в состав великой Австрийской империи. — Он бросил на нее косой взгляд. — А где, по-вашему, мы можем быть, позвольте вас спросить?

— Ну, я не знаю, — протянула она, отметив, что слова стали даваться легче. Так бывает со старым насосом, давно лежавшим без применения. Если его включить, сначала он будет работать с трудом, но потом разойдется. — Я путешествовала с человеком, а он куда-то запропастился. Буря налетела… и я теперь не знаю…

Энгелберт принял ее объяснения без возражений.

— В путешествии всякое бывает, я считаю. Буря, наверное, была очень сильная, да?

— Еще какая! — Мина энергично кивнула. — Вы даже не представляете.

Дальше ехали молча. Мина смотрела по сторонам, но видела только все ту же унылую сельскую местность, серо-коричневую под темным октябрьским небом — если это все еще октябрь, подумалось ей. Небольшие поля отделяли друг от друга каменные или плетеные заборчики. По обеим сторонам мощеной дороги проплывали лесистые холмы, облаченные в осенние цвета. Кое-где стояли небольшие домики, обветренные, с черепицей, поросшей мхом, другие — под соломенными крышами. Все это выглядело ужасно старомодно…

— А сколько сейчас времени? — вдруг спросила она. — В смысле, какой год на дворе?

— Тридцатый год правления императора Рудольфа, — быстро ответил Этцель. Казалось, он догадывался, что его спутницу беспокоит не только место, но и время. — Год от Рождества Господня 1606.

— Ага… — Вильгельмины опустила голову на грудь. Ну ладно бы еще, когда выяснилось, что Англия затерялась невесть где, а вот со временем — это уже хуже. И что с этим прикажете делать? Не паникуй, сказала она себе. Пока никакого выбора нет. Значит, надо смириться. А потом посмотрим…

— Вы не голодная? — спросил Этцель.

— Есть немного, — призналась Мина.

— А я вот всегда есть хочу, — заявил он так, словно это было его личным выдающимся достижением. — Покопайтесь там, сзади. Где-то должна быть сумка с припасами, ja?

Мина повернулась, раздвинула брезент и увидела бочки, бочонки и большие мешки не то с мукой, не то с сахаром. Среди них она приметила сумку, явно содержавшую какую-то еду.

— Вот! — Она выудила сумку и протянула Этцелю.

В сумке обнаружилась половина толстого темного каравая, завернутый в тряпицу кусок сыра, полкруга колбасы, три маленьких яблока и фляжка с вином.

— Берите, что хотите, — великодушно предложил Этцель. Он протянул руку и отломил кусок хлеба. — Вот так, ja?

Мина последовала его примеру, тоже отломила кусочек и отправила в рот. Хлеб оказался вкусным, с тмином, — точно так же выпекали хлеб ее мать и бабушка.

— А в этих бочках и мешках — что там? — поинтересовалась она с набитым ртом. — Вы кто, коммивояжер?

— Nein, Fräulein, — ответил он, откусывая половину яблока. — Попробуйте сыр, — предложил он. — Честно говоря, раньше мне не приходилось выезжать за пределы Баварии.

— А, так вы — баварец?

— Ja, из Розенхайма. Это такой небольшой городок неподалеку от Мюнхена. Вряд ли вы о нем слышали. — Он доел яблоко. — Как вам хлеб? Понравился?

— Да, вкусно, — ответила она.

— Я сам его пек, — застенчиво признался Этцель. — Я пекарь.

— Правда? — удивилась Вильгельмина. — Надо же, какое совпадение — я тоже пекарь.

Этцель резко повернулся и уставился на нее в изумлении.

— Я не верю в совпадения, фройляйн. Это судьбоносная встреча — торжественным тоном объявил он, — очень удачная встреча.

— Не совпадение? — повторила она. — Судьба, что ли?

— Судьба! — значительно произнес Этцель. — Он сделал паузу, а затем воскликнул: — Провидение! Да, само Провидение свело нас вместе. Видите ли, я пекарь, которому нужен помощник. — Он постучал себя по груди. — А вы тоже пекарь, и вы нуждаетесь в помощи, ja?

Мина вынуждена была признать, что именно так и обстоят дела.

Этцель рассказал ей, зачем он отправился в Прагу.

— В Баварии сейчас тяжелые времена. Да и во всей Германии тоже. В Розенхайме я работал вместе с отцом и братом, но выручки уже недоставало, чтобы прокормить всех нас. У моего брата Альбрехта есть семья, ja, ему нужно больше, чем мне. Я же второй сын, — сказал он грустно, — и у меня нет ни жены, ни детей. — Он помолчал, горестно покивав каким-то своим мыслям. — В прошлом месяце мы сели втроем, взяли много пива и составили план. Так! Меня отправили в Прагу, чтобы посмотреть, смогу ли я начать там свое дело.

— Я надеюсь, у вас все получится.

— Получится что? — Кажется, смысл ускользнул от него. — Думаете, это сработает?

— Я хотела сказать gelang, ну, успех. Вас ждет успех.

Он покивал.

— Знаете, что они говорили?

— Нет, откуда же? — призналась Мина; ей понравилась его мягкая манера. — И что они говорили?

— Говорят, что в Праге улицы вымощены золотом. — Он посмеялся. — Конечно, я в это не верю. Они просто хотят сказать, что сейчас в Праге лучше. Сам я так не говорю. Я только знаю, что хуже, чем в Розенхайме, быть не может. — Он убежденно кивнул. — Да, там должно быть лучше.

— Надеюсь, вы правы, — только и сказала она.

Фургон неторопливо трясся по дороге. Ближе к закату показались несколько домиков, разбросанных по склонам холмов. Так выглядел растрепанное село Годынь.

— Посмотрим, есть ли здесь гостиница, ja?

— Хорошо бы, — с сомнением согласилась Вильгельмина. — Только я должна предупредить: денег у меня нет.

— Не беспокойтесь, — ответил Этцель. — В таком городке жизнь обычно недорогая. У меня есть немного серебра. — Он успокаивающе улыбнулся. — Бог даст, хватит.

ГЛАВА 8, в которой Вильгельмина доказывает свою храбрость

В 1606 году Прага представлялась любому путешественнику сказочным городом с мощными стенами, с высокими башнями на каждом углу, с огромными воротами, обитыми железом, за которыми змеились кривые улочки, тесно уставленные крошечными домиками. Отвесы крутых черепичных крыш домов свисали почти до земли. К замку вел разводной мост. Зеленые и желтые знамена свисали с зубчатых стен, позолоченные ангелы следили за городом с высоких церковных шпилей, а на холме в самом центре города сверкал белоснежным фасадом величественный дворец. Для Вильгельмины это выглядело фоном истории братьев Гримм об избалованном принце и самоотверженном нищем. В детстве Мина очень дорожила этой книгой и неизменно восхищалась легким ужасом, исходившим от этих старинных историй.

— Похоже на сон, — выдохнула она, когда цель их путешествия предстала во всей красе.

Город вырос перед ними без предупреждения. Открытая, холмистая местность слабо намекала на то, что за следующим холмом будет то же самое. Возле дороги располагались несколько ферм, два-три крошечных поселения, — а затем, стоило им подняться на очередную вершину холма, — все разом изменилось: впереди оказались величественные городские стены; флаги полоскались на ветру. Полноводная река охватывала город с юго-востока, пойма была застроена какими-то лачугами. Энгелберту это не понравилось. Он сразу предположил, что по весне пойму будет затапливать.

— Им лучше знать, — фыркнул он. А вот стены и укрепленные городские ворота он одобрил.

— Городу нужны крепкие стены, — с видом знатока заявил он.

Стояла прохладная погода. Кое-где на траве и ветках деревьев поблескивал иней. Путешествуя по сельской местности, большую часть дороги они провели в одиночестве, но чем ближе приближались к воротам, тем оживленнее становилось движение. Энгелберт слез с облучка и повел мулов в поводу, присоединившись к медленно движущемуся потоку повозок, экипажей, запряженных лошадьми, и ручных тележек — их катили лудильщики, сапожники, ткачи, плотники и другой мастеровой люд. Попалась даже одна повозка, запряженная козами. Множество людей тащили на спинах узлы: дрова, солому, какие-то веревки, большие вязанки сена для домашних животных.

Распахнутые ворота без затруднений позволили им войти в город. Вильгельмина жадно впитывала незнакомые звуки — гогот гусей, лай собак и откуда-то, откуда она не могла видеть, жалобное блеяние овец — и запахи! Насколько она поняла, Прага пропахла сыром и, по какой-то страной причине — яблоками. Почему это так, она не могла сказать, но среди резких запахов скисшего молока и гнилых яблок она безошибочно уловила витавший над всем запах выгребной ямы. Последнее ее совсем не удивило, поскольку по сточным канавам мощеных улиц текли сплошные нечистоты, а на тротуарах валялись кучи мусора.

Энгелберт вел фургон к просторной центральной площади, отмеченной четырьмя огромными зданиями: казармами, ратушей, гильдией и громадным готическим собором. Множество других самых разнокалиберных построек теснились между большими зданиями, никакого единого стиля не было — высокие кирпичные дома соседствовали с приземистыми фахверками {Фахверк — каркасная конструкция, типичная для крестьянской архитектуры многих стран Центральной и Северной Европы. Другое название: «прусская стена».}, рядом с тщательно оштукатуренными фасадами могла притулиться жалкая хижина — все это создавало диковинный и слегка безумный пейзаж.

На площади толклось множество людей. Они попали в базарный день: торговцы и покупатели торговались, приценивались, продавцы зазывали народ из-под хлипких навесов; разносчики сновали в толпе, на бегу расхваливая свой товар; собаки азартно облаивали носящихся детей; в толпе то и дело попадались странствующие жонглеры, танцоры и люди на ходулях.

У Вильгельмины захватило дух. А тут еще Этцель объявил:

— Здесь у меня будет пекарня!

— Ну, почему бы и нет? — только и смогла ответить она.

— Ja! — С энтузиазмом воскликнул он и просиял своим херувимским лицом. — Почему бы и нет?

Этцель подвел фургон к углу площади. Там располагались коновязи и каменное корыто с водой. Он привязал мулов и напоил их.

— Приехали! — радостно возвестил он. — Начинаем новую жизнь.

Он так легко и естественно собирался ее начать, что и Вильгельмина невольно согласилась с его утверждением. Впрочем, других вариантов у нее все равно не оставалось.

Она не забывала о странности своего положения, но внутренне уже готовилась принять ситуацию, в которой оказалась. Порой она мысленно одергивала себя, напоминая, что происходящее никак нельзя считать нормальным. Но она всегда легко отвлекалась, и теперь это ей помогло. Как ни странно, она испытывала все большее любопытство к своему потустороннему приключению. Каскад событий ошеломил ее. А старинная Прага просто покорила.

Энгелберт тоже с любопытством озирался по сторонам. Наконец он повернулся к ней.

— Хочу кое о чем попросить вас, фройляйн, — сказал он неожиданно серьезным голосом.

— Давай, — осторожно сказала она.

— Не могли бы вы присмотреть за Гертрудой и Брунгильдой, пока меня не будет?

Мина растерянно оглянулась.

Он указал на мулов.

— Ой! Да, конечно.

— Я далеко не пойду, — попытался он ее успокоить.

— Не волнуйтесь. Я побуду здесь.

Он повернулся и тут же растворился в бурлящем людском водовороте. Мина уселась на его место и продолжила впитывать окружающие звуки и запахи, пытаясь хотя бы приблизительно представить себя в этом месте. Прага, думала она, на тридцатом году правления императора Рудольфа Второго — ведь так Этцель говорил? Что она знает о семнадцатом веке? Маловато. Впрочем, неважно. Кажется, Шекспир жил в 1600-х годах? Или это была королева Елизавета? Она не помнила.

Если бы она хоть раз в жизни мельком подумала о жизни в Богемии семнадцатого века — а она совершенно точно этого не делала, — наверное, ей представился бы мир суеверий и тяжкой жизни, где неприлично богатые и могущественные аристократы угнетают жалкую массу бедняков, где чумазые крестьяне живут довольно неприглядной и короткой жизнью. Но вот же вокруг нее люди: да, чумазые и низкорослые, но на вид вполне довольные. Да и атмосфера на Староместской площади вполне дружелюбная. Многие улыбаются, приветствуют друг друга, обнимаются даже. Похоже, народ все больше состоятельный. Мужчины в плащах, бриджах тускло-коричневых или тускло-зеленых цветов; женщины — в корсажах и пышных юбках, но никто не выглядит несчастным и обездоленным.

Разумеется, Вильгельмину больше интересовали дамы. Она отметила, что здесь в моде длинные волосы. Их укладывают в причудливые прически или заплетают в косы. Почти все в разных головных уборах; встречаются шляпки с кружевной отделкой; изобилуют простые полотняные чепцы и шарфики. Юбки довольно простые, зато шали — каких только нет! С бахромой, с кисточками, вязаные или тканые, но все очень яркие: малиновые, желтые, синие и зеленые, в любых сочетаниях. Причем шали носили и мужчины. Дети, коих бесчисленное количество, одеждой точно воспроизводили взрослых.

От созерцания рыночной толпы ее отвлекли часы на башне ратуши. Они громко пробили два раза. Только тогда Вильгельмина сообразила, что давно уже сидит тут, а Этцеля все нет. Куда он мог подеваться?

Словно в ответ на свои мысли, она услышала, как ее зовут. Этцель, нагруженный кучей пакетов, с трудом прокладывал дорогу среди торговцев и покупателей, а за ним вилась стайка маленьких оборванцев.

— Фройляйн Вильгельмина! — крикнул он, подойдя к фургону. — Нам повезло!

Он начал передавать ей пакеты, девушка принимала их и рассовывала в фургоне за сидением. Дети оглушительно орали на языке, которого Мина совсем не понимала. Господи, на каком же языке говорили в Праге? На чешском? На словацком?

— Здесь на площади только одна маленькая пекарня, — Говорил Этцель. — Посмотри, вот это для тебя.

— Для меня? — Вильгельмина округлила глаза от неожиданности. — А что там?

— Открой и посмотри.

Она развернула сверток и обнаружила несколько маленьких глазированных пирожных с орехами и крошечными семечками.

— О, медовые пирожные! — проворковала она. — Очень мило с твоей стороны.

Он просиял. Похоже, оба не заметили, как перешли на «ты». Взяв еще один сверток, Этцель вручил его ближайшему и самому высокому из окружавших его оборванцев. — Вот, возьми. Поделись со своими братьями и сестрами, — твердо приказал он по-немецки, и дети, похоже, его поняли.

Подросток развернул сверток и раздал маленькие белые галеты своим шумным товарищам, подпрыгивавшим на месте — настолько им не терпелось получить угощение. Очень быстро в свертке ничего не осталось, и Этцель жестом отпустил свою свиту, наказав напоследок, чтобы росли хорошими мальчиками и девочками, посещали мессу, слушались родителей и приходили завтра.

— Вкусные! — воскликнула Мина, стряхивая пыль с еще одного слова своей бабушки. Она протянула ему одно из пирожных.

— Рад, что тебе нравится, — сказал он, откусывая кусочек. — Это хорошее место, — заметил он, задумчиво жуя. — Мне здесь нравится.

— И что мы теперь будем делать?

— Подыщем место для моей пекарни.

— Прямо сейчас?

— Почему нет? Это хороший день.

— Ладно, — согласилась она. — С чего начнем?

— А мы уже начали.

Оставив мулов и фургон под присмотром слуг, Энгелберт и Вильгельмина обошли площадь. Множество лавок образовывали своеобразный торговый центр Праги. Они поговорили со многими владельцами лавок. Да, Старая площадь была лучшей в городе. Да, вести дела в таком престижном месте довольно дорого. Нет, никаких пустых лавок нет, и пустых помещений тоже. «Хозяин дерет за аренду сколько хочет, — жаловался мясник, работавший в лавке размером чуть больше фургона. — Но и при таких ценах свободных мест нет».

Так говорили все, с кем им удалось пообщаться. В конце концов пришлось признать, что даже если бы нашлось подходящее помещение, средств Энгелберта не хватило бы для того, чтобы начать дело.

— Все очень дорого. Я начинаю думать, что совершил ошибку, отправившись сюда, — признал он.

— Даже не думай! — воскликнула Мина. — Город большой, а мы осмотрели только одно место.

— Но это лучшее место. — Он вздохнул. — Все так говорят.

— Ну и что? Найдутся другие, ничуть не хуже. Надо искать.

Энгелберт согласился, и они начали прочесывать окрестные переулки. Лавки здесь были победнее, то, чем они торговали, казалось сомнительного качества, как, впрочем, и люди, посещавшие торговые точки нижнего рынка. Помещения, как правило, выглядели ветхими, фасады нуждались в ремонте; везде лежали горы мусора; слонялись какие-то подозрительные дамы, и время от времени Мина замечала крыс.

Унылые улицы угнетали Энглберта, его надежды таяли с каждым очередным переулком, который они осматривали. Он все чаще тяжело вздыхал. Но здешние улочки предлагали то, чего так не хватало респектабельной процветающей площади: дешевые места, и много. Каждая третья или четвертая лавка оказывалась пустой, возле дверей висели объявления о продаже, а те, которые еще действовали, скорее цеплялись за существование, чем процветали.

— Хватит, — сказал обескураженный пекарь. — Я видел достаточно. Давай возвращаться.

Мине стало жаль своего опечаленного спутника, да и ее собственные перспективы выглядели довольно сумрачно. Она дружески хлопнула его по плечу, и они направились в сторону площади. Пробираясь по переулкам, нашли улицу, которую раньше не заметили. На полпути дорогу им преградила лошадь, запряженная в телегу. В телеге мужчина укладывал жалкие пожитки, воздвигая из них неустойчивую пирамиду. Время от времени в дверях лавки появлялась женщина и передавала мужчине очередной узел. Мужчина хмуро пристраивал его к остальным.

— Похоже, они съезжают, — предположила Мина.

— Я их понимаю, — вздохнул Энгелберт.

Они остановились возле телеги.

— Доброго дня, господин. Здоровья вам! — Энгелберт не мог пройти мимо, не поздоровавшись.

Мужчина оторвался от своего занятия и хмыкнул в ответ. В дверях возникла женщина со свернутым ковриком. Мина обратилась к ней.

— Добрый день, госпожа. Переезжаете?

— А-а, немцы… — Женщина окинула Мину пренебрежительным взглядом и ответила на местном языке. — Ты ослепла, девочка?

Неприязненный ответ заставил Мину отступить на шаг, но в то же время сделал более решительной.

— Просто мы ищем место, чтобы открыть пекарню.

— Можете это забирать, — сказала ей женщина, — только подождите, пока мы уедем. На удачу рассчитываете? Зря.

— Эй, Иванка, не хами, — сказал мужчина в телеге, вытирая лицо грязной тряпкой. — Они же не виноваты. — Женщина презрительно глянула на него, повернулась, и не говоря ни слова, ушла внутрь. Обращаясь к Вильгельмине, он сказал: — Хозяин там, внутри. Поговори с ним, добрая женщина, все узнаешь.

Даже не оглянувшись на Энгелберта, Мина нагнулась и шагнула внутрь помещения. Лавка была почти пуста, если не считать пары ковров и нескольких деревянных ящиков. Бледный человек с аккуратно подстриженной козлиной бородкой стоял у деревянного прилавка и что-то записывал гусиным пером в маленькой книжечке. Как и многие другие виденные ей мужчины, он был одет в длинный черный плащ и белую рубашку со странным накрахмаленным воротничком; голову украшала большая шляпа из зеленого шелка с белым пером.

— Да? — неприязненно спросил он, не поднимая глаз. — Что вы хотите?

Вильгельмина попыталась сформулировать фразу, и подумала, а поймет ли он ее по-немецки?

— Так что? — поторопил ее хозяин (видимо, это был именно он). — Говори, парень. Я очень занят.

— Господин, вы хозяин дома? — спросила Мина

— Разумеется, — он мельком взглянул на нее. — Кем еще мне быть?

— Да почем я знаю? — проворчала Мина. — Эта лавка сдается?

— Ну? А тебе зачем? Снять хочешь?

— Да, — выпалила Мина.

— Шестьдесят гульдинеров.

— Извините?

— Шестьдесят гульдинеров на шесть месяцев. — Он вернулся к своей записной книжке. — Уходи. С отцом вернешься.

— Пятьдесят, — сказала Мина, — за год.

— Я же сказал: уходи. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Убирайся из моей лавки и не возвращайся.

— Вильгельмина, — позвал Энгелберт от двери. — Пойдем. Что ты там делаешь?

С неохотой она присоединилась к баварцу на улице.

— Он хочет шестьдесят гульдинеров, — сказала она ему, — на шесть месяцев.

— Это уж слишком, — сказал Энгелберт. — Для такого места, — он сморщил нос, — это слишком.

— Вот и я так думаю. — Она нахмурилась. — Что такое гульдинер?

Этцель бросил на нее любопытный взгляд.

— А что, там, откуда ты родом, не знают про гульдинеры?

— У нас есть похожие, — сообщила она. — Просто называются по-другому. Так сколько это?

Он задрал полу плаща, покопался и вытащил небольшой кожаный мешочек. Залез пальцами внутрь. Выудил монету.

— Смотри, вот грош. Стоит шесть крейцеров.

— Поняла, — ответила Мина, повторяя про себя формулу: один грош равен шести крейцерам.

— Десять грошей составляют гульденгрошен, или, как мы говорим, гульдинер. — Он снова порылся в мешочке и вытащил большую серебряную монету. — Вот гульдинер — это приличные деньги.

Мина кивнула.

— Десять грошей — один гульдинер. Понятно. А еще какие есть?

— Есть новые монеты, называются — талер. Стоят двадцать четыре гроша. Но их мало.

— Значит, талеры еще лучше, — заметила Мина. Она выхватила серебряный гульдинер из руки Энглберта.

Женщина снова появилась с еще одним свернутым ковриком под мышкой.

— Ну и сколько? — спросила она, проходя мимо. В ответ на озадаченный взгляд Мины она мотнула головой в сторону двери лавки и объяснила: — Этот, там, внутри, сколько он потребовал?

— Шестьдесят гульдинеров, — ответил Этцель.

— У-у, скряга, — усмехнулась женщина, передавая ковер мужу в фургоне. — Мы заплатили ему тридцать за весь год.

— И долго… — Мина задумалась, выстраивая фразу. — Долго вы арендовали эту лавку?

— Четыре года, — ответила женщина, — и за все это время не было ни одного хорошего дня. Пусть дьявол заберет его вместе с его лавкой. Глаза бы мои никогда больше их не видели.

— Перестань, Иванка, — попросил мужчина. — Свое дело терять нелегко.

— И куда же вы сейчас пойдете? — спросил Этцель.

— В Пресбург, — ответил мужчина. — У моей жены там сестра живет. Попробуем купить новую лавку.

— А чем вы торговали? — поинтересовалась Мина.

— Свечами, — ответил мужчина. — Я свечи делаю.

— У нас лучшие свечи в городе, — с гордостью сообщила его жена. — Ну, раз им не нужны свечи, пусть в темноте ковыряются. — Она плюнула на порог.

— Злится, — пояснил мужчина.

Вильгельмина поблагодарила пару за помощь и вернулась в магазин.

— Пятьдесят гульдинеров на год. Больше вам все равно никто не даст, — заявила она.

Человек в зеленой шляпе отложил книгу и встал.

— Я же от тебя избавился? Разве нет?

— Нет, — Мина выпятила подбородок, — я не собираюсь уходить, пока не получу разумный ответ.

— Шестьдесят гульдинеров — разумная цена, — ответил домовладелец.

— Нет, не разумная. Бывшие съемщики платили тридцать в год.

— Времена меняются.

— Согласна, — ответила Мина. — Поэтому мы и предлагаем пятьдесят.

Человек в черном пальто с треском захлопнул свою маленькую книжку.

— Ладно. Пятьдесят. Заметано.

Энгелберт в дверях открыл было рот, собираясь возразить.

— Не так быстро, — сказала Вильгельмина. — Эту комнату нужно будет покрасить — и снаружи тоже.

Хозяин нахмурился. Его глаза сузились.

— Ты, девица, — презрительно прошипел он. — Ты как со мной разговариваешь?

— Пятьдесят гульдинеров, — напомнила Вильгельмина.

— Хорошо. Что еще?

— Да, да, — сказала она, — хорошо, что спросили. Нам понадобится печь.

— Какая еще печь? — Похоже, он не понял, о чем идет речь.

— У нас будет пекарня, — сказала она ему. — Нам нужна печь.

— Большая, — с надеждой вставил Энгелберт, — с четырьмя полками.

Хозяин взъерошил бороду и взялся за голову, словно подозревал, что говорит с сумасшедшими, только еще не до конца уверен.

— Нет, — замотал он головой. — Это уж чересчур.

— Хорошо, — ответила Мина. — Идем, Этцель, там возле площади я видела лавку получше. Ее как раз сдают, и хозяин обрадовался, когда узнал про пекарню. — Ухватив Энгелберта за руку, она направилась к двери.

— Подождите, — окликнул хозяин.

Мина повернулась, внутренне улыбаясь.

— Если делать печь, мне понадобится оплата за год. — Он постучал по раскрытой ладони.

— Да есть у нас деньги, — отмахнулась Вильгельмина, даже не подумав спросить, так ли это на самом деле. — Если, конечно, комнаты наверху пригодны для жилья. Нам же мебель нужна, кровати там, стулья… Ну, всякие простые вещи.

— Есть там все, — хозяин махнул рукой в сторону лестницы в задней части лавки.

Быстрый осмотр четырех комнат на втором этаже убедил Мину в правоте хозяина. В двух комнатах стояли кровати, еще в одной — стол с четырьмя стульями, а в последней — еще два стула и большой сундук.

— Годится, — сказала Мина, вернувшись на первый этаж. — Пара новых ковриков, и все в порядке.

— А за чей счет? — спросил хозяин.

Вильгельмина посмотрела на Энгелберта, и тот вытащил свой кожаный кошель. Повернувшись спиной к остальным, он начал отсчитывать монеты, шевеля губами, а потом протянул деньги хозяину.

— Не так быстро, — Мина перехватила его руку. — Половину мы заплатим вам сейчас, а половину, когда подпишем бумаги.

— Бумаги? — недоумевал хозяин. — Какие еще бумаги?

— Юридические документы, — решительно произнесла Мина. — Аренда, или как вы это называете. Я хочу, чтобы в бумагах было написано, что мы платим за год, и в эту плату входит печь и новая краска — как договаривались. Но в письменном виде.

— Хватит моего слова, — хозяин фыркнул. — Спросите любого, вам скажут, что Якуб Арностови — честный человек. Я никогда не подписывал никаких юридических документов!

— Времена меняются, — ехидно ответила Вильгельмина.

ГЛАВА 9, в которой жестоко разбиваются хрупкие надежды

— Ты чудо, Вильгельмина, — выдохнул Этцель. Его поразила деловая хватка и твердость в переговорах. Большой пухлый мужчина покачал головой. — Как тебе это удалось?

— А что я такого сделала? — спросила она, искренне озадаченная его изумлением.

— Ну, как же! Ты просто подавила герра Арностови своей волей. Никогда не видел ничего подобного. В конце концов, он же владелец.

— А, это, — отмахнулась Мина. — Помнишь, я говорила тебе, что живу в Лондоне. Так что имела дела с домовладельцами почти всю жизнь.

— Я бы ни за что не осмелился так с ним говорить. Это было, — он вздохнул с восхищением, — wunderbar[9].

— А-а, подумаешь! — Однако похвала пришлась ей по сердцу. — Ты бы видел, как я справляюсь с агентом по аренде в Клэптоне.

— У тебя хорошая голова для бизнеса, Мина. — Я думаю, нам будет хорошо вместе.

— Надеюсь, Этцель.

— Давай так. — Он потер пухлые руки. — Ты оставайся здесь и жди возвращения господина Арностови. Я приведу фургон, вот тогда и начнем новую жизнь.

Он поспешил вниз по улице к конюшням, а Вильгельмина постояла на пороге, решая, в какой цвет покрасить стены. Белый, конечно, он всегда годится для пекарни; с белым цветом место будет выглядеть чистым и здоровым, как хлеб. Заодно на улице станет посветлее.

А, может быть, синий? Темно-синий. Такой королевский синий с золотой отделкой. Это будет смотреться шикарно и профессионально. Она окинула улицу взглядом. Нет… белый все-таки лучше, заметнее, а для них сейчас это главное. Хорошая белая эмаль и вывеска — тут у всех лавок есть вывески — а на ней — красивый только что испеченный хлеб.

Только нужно какое-то название. Может, Этцель придумает…

Когда Этцель вернулся, Мина спросила:

— Как называлась лавка твоего отца?

— «Пекарня Стиффлбим и сыновья». По-моему, хорошее название.

— Ну, неплохое, — с сомнением согласилась Мина. — Только здесь люди не знают ни твоего отца, ни тебя. Нужно другое название — такое, которое люди легко запомнят. — Она задумалась на мгновение. — А что у тебя получается лучше всего?

На широком добродушном лице отразилась задумчивость.

— У меня хорошо получаются рождественские кексы, — гордо сообщил он. — Самые лучшие в Мюнхене — так люди говорят.

— Отлично! Когда наступит Рождество, мы позаботимся о том, чтобы все услышали об особых Рождественских кексах от Стиффлбима. Но давай еще подумаем. Это дело серьезное.

Этцель глубоко задумался. После долгой паузы он нерешительно сказал:

— А почему бы не зазвать просто «Пекарня Стиффлбима»?

— Ну, можно, конечно, только… давай все-таки еще подумаем. Надо разгрузить фургон и привести это место в порядок. У меня такое ощущение, что скоро с нами обязательно что-нибудь произойдет.

Остаток дня они потратили на уборку помещений. Вычистили все сверху донизу, пересчитали свои скудные припасы, разобрали вещи Энгелберта, прикинули, где будет печь, где прилавок, полки и дрова для печи. В общем, хлопотали по хозяйству.

По мнению Вильгельмины, место им досталось не очень удобное: ни электричества, ни водопровода; радио нет, телевидения нет, и телефона, конечно, тоже. Для тепла и света только камин, и все нужно делать своими руками и ногами. Что ни говори, по части комфорта Прага на тридцатом году правления императора Рудольфа оставляла желать лучшего.

За что бы она не взялась, куда бы не посмотрела, все напоминало ей о том, что тот мир, который она знала, к которому привыкла, сильно изменился. И потрясение от этих перемен никуда не делись. Внешне она выглядела, как человек, смирившийся с обстоятельствами, и даже некоторым образом этими обстоятельствами довольный, но на самом деле ее не оставляла мысль о том, как бы ей вернутся в свое время, в тот реальный мир, может быть, не самый лучший, но все-таки более удобный и приспособленный для жизни. Мысль эта напоминала шатающийся зуб, который язык никак не может оставить в покое. Но сколько бы она не думала о возвращении, ничего толкового в голову не приходило. Она понятия не имела, с какой стороны браться за это дело.

Зато по части хозяйства Вильгельмина решила извлечь максимум из своего положения, каким бы странным оно ни было. Она провела инвентаризацию личных помещений: деревянная кровать с матрасом и балдахином; сосновый стол — одна ножка слегка шатается; крепкий дубовый стул с прямой спинкой; большой деревянный сундук для одежды; небольшой ящик со свечами разной длины и толщины. Кровать хорошо заправлена; матрац мягкий и комковатый, набитый соломой и конским волосом. Единственное одеяло отчетливо пахло чужим человеком, спать под таким нельзя. Но после того, как она хорошенько выбила его и на день вывесила на солнце, стало намного лучше.

Мина с радостью отметила, что Энгелберт оказался прилежным работником, неизменно сохранявшим оптимизм. Может, пешеходом он был не самым лучшим, зато казался почти неутомимым. В течение следующих нескольких дней лавка стала преображаться. Появились каменщики и плотники, начала вырисовываться печь. Мина уговорила мастеров сделать простой прилавок и несколько полок в обмен на бесплатный хлеб на месяц в перспективе.

Энгелберт посчитал эти атрибуты излишними — во всяком случае, так Мина поняла по его лицу. Но она объяснила, что пекари работают и на богатых или, по крайней мере, зажиточных покровителей, а «Сарафанное радио» — лучшая реклама, и почти ничего не стоит.

— Как только люди услышат о нашем чудесном хлебе, тут на улице будет очередь стоять, — самонадеянно заявила она.

При каждом удобном случае Вильгельмина исследовала город, начав с большой Тынской церкви на площади, куда в воскресенье Энгелберт потащил ее на службу, вырвав из блаженного сна.

— Обязательно следует поблагодарить Господа за нашу удачу и спасение наших душ, — сказал он. Вильгельмина мало что понимала в происходящем, но служба ей понравилась — помпезность и пышность облачений, запахи ладана и колокола, гимны, величественная архитектур и множество священников. Впервые с момента своего перемещения она почувствовала некоторое умиротворение после службы, чем весьма порадовала Энгелберта.

В иные дни она просто бродила по городу, шла, куда хотела. Она заняла немного денег у Энгелберта и прикупила себе хорошую юбку, пару белых льняных халатов с длинными рукавами, кое-что по мелочи из одежды: красивый лиф, фартук, красную шаль, три пары толстых чулок и прочные кожаные туфли с медными пряжками и основательной подошвой. Все вещи, кроме нижнего белья, не новые, но хорошего качества. Яркие платки прекрасно скрывали слишком короткие волосы и помогали не выделяться в толпе. Теперь ее никто не принял бы за мужчину. В новом наряде она исследовала город, отыскивая пекарни на предмет промышленного шпионажа, ориентируясь исключительно по запаху. В результате она узнала много нового и полезного.

Выяснилось, что хлеб в Праге делался в основном тяжелый, плотный и темный. Его изготавливали из ржаной муки, сдобренной тмином. На вкус он был горьковатым. Кроме того, он быстро черствел; хозяйки замачивали его в молоке, иначе было не съесть уже после первого дня хранения. Городские пекари почему-то предпочитали делать огромные караваи, их потом резали на куски разного размера и продавали, как мясо, на вес.

Одна пекарня мало отличалась от другой: один и тот же черный хлеб, одни и те же цены и, как она подозревала, один и тот же скучный рецепт, используемый по всему городу, если не по всей стране. Похоже, всех это устраивало, хотя Мина не могла понять, почему. По ее мнению, хлеб был плохой. Наверное, пражские дворяне отличались долготерпением.

— Мы можем сделать лучше, — втолковывала она Энгелберту после очередной вылазки. — Мы предложим нашим клиентам кое-что новенькое, необычное — то, чего они никогда раньше не видели и не пробовали. Вот увидишь, скоро мы станем самыми успешными пекарями в городе и даже во всей стране. Все в Праге будут говорить об Этцеле Стиффлбиме.

— Ты в самом деле так думаешь? — спросил он, восхищенный ее уверенностью и энтузиазмом.

— Не удивлюсь, если уже через месяц мы станем поставщиками королевского двора.

— Что, для самого императора Рудольфа? — задохнулся Энгелберт. — Это было бы здорово!

Мина действительно задумывалась о королевской грамоте. Это была бы гарантия успеха. Имей они такую грамоту, все здравомыслящие потребители тут же помчатся к дверям пекарни, на вывеске которой будет значиться просто «Etzel’s».

Пекарня открылась ясным бодрым утром через три недели после того, как они прибыли в город. Обоих переполняли самые радужные ожидания. Однако прошла первая неделя, не вызвавшая в городе никакого интереса, за ней вторая, примерно такая же. Заходили любопытные. Самых смелых удавалось уговорить попробовать легкий, мягкий и вкусный хлеб Энгелберта. Эти храбрецы неизменно высказывали свои восторги… и всё.

— Они вернутся, — говорила Вильгельмина Этцелю. — Мы ловим рыбу. Просто нужно закинуть сеть пошире, вот и все.

Этцель растерянно чесал в затылке. Мина не сомневалась: как только станет известно о новом пекаре, пекущем хлеб по новым рецептам, от заказов отбоя не будет.

Но время шло, а хлеба Этцеля оставались нераспроданными. Поскольку третья неделя грозила пойти по пути двух предыдущих, Вильгельмина вынесла несколько хлебов на Староместскую площадь, и там начала бесплатно раздавать прохожим ломти свежеиспеченного продукта. Некоторых удавалось уговорить зайти в лавку и купить такой же хлеб для себя. Это был первый день, который принес хоть и небольшую, но прибыль.

К сожалению, первый день так и остался последним. В кассе за прилавком осталось всего несколько монет.

Вильгельмина задумалась и пришла к выводу, что проблема имеет двоякий характер. Во-первых, они пришлые. И с этим ничего не поделаешь. Пражская публика с недоверием относилась к чужеземцам. Во-вторых, расположение лавки — не самое удачное: улица не внушала доверия; солидные богобоязненные горожане здесь появлялись редко. Возможно, были и другие причины, которых Мина пока не видела, но с какой бы стороны не посмотреть — ситуация катастрофическая, первым делом из-за неудачного места.

Шли дни. Яркая осень потихоньку уступала место тусклой, холодной зиме, и уверенность Вильгельмины угасала. Каждый новый серенький день она встречала со страхом и провожала с облегчением — по крайней мере, день ушел и больше не повторится. Энгелберт старался оставаться жизнерадостным, но и его природный оптимизм таял с каждой новой неудачей. Вильгельмина с замиранием сердца наблюдала, как добрая отзывчивая душа постепенно погружается в мрачное отчаяние, как испеченный с такой любовью хлеб остается непроданным и несъеденным.

Светлые надежды, которые попутным ветром гнали их вперед, привели к столкновению с коварным скалистым берегом горькой реальности. Окончательный крах становился лишь вопросом времени, и тогда их уютная маленькая лавочка, подобно разбитому штормом кораблю, утонет без следа.

ГЛАВА 10, в которой первые впечатления сменяются вторыми

Кит отчаянно зевал после беспокойной ночи на жестком матрасе из конского волоса. Из-за стенки доносились приглушенные голоса. Козимо и сэр Генри вели долгий разговор, который начался со слов: «Ты нас извинишь, Кит? Нам с сэром Генри нужно кое-что обсудить наедине. Не уходи. Это займет не больше минуты. Мы тебя позовем». Случилось это довольно давно, и Киту уже надоело сидеть в вестибюле и считать сучки на половицах. Он решил размять ноги.

Рассчитывая вернуться к тому времени, как его хватятся, он на цыпочках прошел по коридору и там отыскал заднюю лестницу. Высунул нос на улицу. День был пасмурным, вот-вот должен был пойти дождь, так что он позаимствовал один из тяжелых шерстяных плащей сэра Генри, висевший на крючке возле двери, собираясь всего лишь глотнуть свежего воздуха и поглазеть на Старый Лондон. Выйдя за воротца на заднем дворе, он пошел мимо конюшен и оказался на Масгрейв-роуд. Здесь его поразило странное чувство: место было совершенно незнакомым и в то же время вполне узнаваемым. Так бывает, когда вы реально встречаете человека, которого изучили вдоль и поперек, но только по записям в дневнике, а в жизни никогда не видели. Или, например, когда ты в раннем детстве встречаешь человека, которого хорошо знал только став взрослым… Нет, что-то здесь не так, подумал Кит, получается какое-то второе первое впечатление. Вокруг лежала вполне узнаваемая и в то же время совершенно незнакомая местность.

Он двинулся дальше по дороге, мимо домишек, не только неотреставрированных, но, в общем-то, и не нуждавшихся в реставрации. Люди здесь жили простые, и дома у них тоже были простые, совершенно не походившие на сокровища архитектуры. Никаких подвесных корзин с цветами, никаких тебе BMW, припаркованных у обочины; да и бордюров нет. Вместо всего этого домишки смотрели на улицу грязными маленькими оконцами, штукатурка на стенах облезла, солома на крышах заплесневела, трубы почернели от копоти. Ряды таких домов придавали сцене любопытный монохромный вид, как будто он попал в черно-белый мир. Некоторые улицы грубо вымощены булыжником, но чаще попадались разбитые грунтовые дороги; и все вокруг, насколько мог видеть Кит, завалено конским и коровьим навозом. Тут и там паслись коровы, свиньи бродили меж домов, люди гнали овец, гусей и кур по городским переулкам на один из городских скотных рынков или с него. Деревьев мало; зелень попадалась разве что на небольших участках, огороженных от скота.

Кое-что стало ясно лишь на ходу: совершенно другой звуковой ландшафт. Кит даже подумал вначале, что у него что-то приключилось со слухом. Нет, он не оглох, издали доносилось конское ржание, скрип железных ворот, голоса уличных торговцев, но город казался подавленным, словно от мира его отделяла защитная пленка.

Прогулка очень скоро утомила Кита. Он невольно подмечал бесчисленные различия здешнего и привычного миров; непривыкшее к умственному труду сознание потребовало повернуть обратно, к особняку сэра Генри.

Уже подходя к дому со стороны дороги, Кит увидел Козимо и сэра Генри, вышедших из главных ворот и тревожно осматривавших улицу в обоих направлениях. Козимо заметил его первым и поспешил навстречу.

— Ты где был?

— Нигде, — ответил Кит. — Просто гулял.

— Ты говорил с кем-нибудь? — прадед явно был обеспокоен.

— Нет, — Кит приготовился оправдываться. — Ни с кем ни слова не сказал. Вряд ли меня даже кто-нибудь заметил.

— Ну, хорошо. Заходи в дом.

— А что такое? Что я не так сделал?

— Потом объясню. Иди.

Чувствуя себя непослушным школьником, Кит последовал за двумя мужчинами в дом; слуга принял у него плащ, и его буквально втолкнули в заставленный книгами кабинет сэра Генри.

— Полагаю, вы не имеете ни малейшего представления о том хаосе, который могли вызвать? — тон сэра Генри был суровее некуда.

— Нет, но… — начал Кит, однако решил резко сменить курс. — Послушайте, почему я вообще здесь? У вас там какие-то дела, вы их без меня обсуждаете. Ну и ладно. Я просто хочу найти Мину и вернуться домой.

— Ты здесь, потому что ты нам нужен. Мне нужен. — Тон прадеда был не менее суров.

— И зачем я вам понадобился? Вы, по-моему, прекрасно и без меня обходитесь. — Кит засунул руки в карманы, постаравшись сохранить как можно более независимый вид. — Мне никто ничего не говорит.

— Прошу прощения, — сказал Козимо, явно смягчаясь. — Наверное, ты прав.

— Нам и в самом деле не следовало держать вас в неведении, — вступил сэр Генри. — Послушайте, юный Кристофер. У вас есть дар — редкая способность. Но любая способность влечет за собой и определенную ответственность. Ваша способность дает вам определенные преимущества, но, прежде чем вы научитесь ей пользоваться, вы должны понимать хотя бы, о чем идет речь. Тогда сможете использовать свой дар наилучшим образом. То есть вас надо учить.

— Звучит неплохо, — ответил Кит. — Я только за.

— Прекрасно. Тогда начнем прямо сейчас. — Прадед подошел к столу, заваленному книгами и свитками пергамента. — Взгляни.

С этими словами он разложил на столе какую-то довольно сложную на вид схему. Она походила на дерево, лежащее на боку, с коротким стволом, с массой тонких, вьющихся, похожих на усики ветвей. Некоторые крупные ветви были подписаны аккуратным почерком. Рядом лежали перо и чернильница, а пальцы сэра Генри запятнали чернильные разводы.

— И что это такое? — удивился Кит. — Карта?

— Вовсе нет, — сказал Козимо. — Это простая попытка наметить возможные маршруты, по которым могла отправиться твоя Вильгельмина. Как видишь, — он провел рукой по схеме, — мы значительно сузили круг поиска.

Кит тупо смотрел на путаницу ветвящихся и пересекающихся линий.

— А попроще нельзя?

— Вряд ли мы сможем упростить эту схему, — покачал головой Козимо. — Нам придется пройти по каждому из этих путей, чтобы найти твою подругу.

— По всем? — недоверчиво переспросил Кит.

— По всем, — решительно сказал Козимо, — и будем идти, пока мы ее не найдем. — Взглянув на вытянутое лицо Кита, он добавил: — Не грусти, старина. А вдруг мы ее найдем вообще с первой попытки. Целое выглядит довольно сложно, но надо помнить, что каждое отдельное направление ведет только в одно конкретное место.

Кит с сомнением посмотрел на схему.

— Не о чем беспокоиться, — вмешался сэр Генри. — Мы все равно собирались исследовать большинство из этих направлений, не говоря уже о нескольких теориях, которые давно нуждаются в проверке.

— Ну, раз так… — протянул Кит. Он все еще рассматривал схему, силясь в ней разобраться. — И с чего мы начнем?

— Вот! — Козимо резко ткнул пальцем в схему: в этом месте от центрального ствола расходились три меньшие ветви; каждая из них дальше снова ветвилась.

— Начнем с Оксфорд Лей, — сообщил ему сэр Генри.

— Она проходит прямо посередине Хай-стрит, — кивнул Козимо. — Это статичная лей-линия, но если знать, как с ней обращаться…

Кит подумал.

— Это все очень здорово, но почему бы нам не вернуться на Стейн-Уэй? Ведь мы с Миной именно там расстались. Почему бы не начать оттуда?

— Я исследовал Стейн-Уэй и не нашел ее.

— Раз ваша подруга не прибыла с вами к месту назначения, — объяснил сэр Генри, — мы предполагаем, что она попала куда-то еще. Вот мы и хотим отыскать это «куда-то».

— В Оксфорде, — продолжал Козимо, — я храню свою копию карты. Надо взять ее с собой. А отправиться мы можем и оттуда. — Некоторое время он внимательно изучал схему, затем поднял глаза. — Ты бывал в Оксфорде?

— Бывал. Давно.

— Прекрасное место, — сказал сэр Генри. — Вам понравится.

— Речь о той самой карте, за которой охотятся люди Берли, верно? Что на ней такого важного? Клад?

— Можно и так сказать, — ответил Козимо. — Карту составил Артур Флиндерс-Питри {В истории известен сэр Уильям Мэттью Флиндерс Питри (1853—1942) — видный британский археолог, один из основоположников современной систематической египтологии, профессор Лондонского университета в 1892—1933 годах. Музей египетской археологии Питри назван в его честь.}. И для сохранности нанес ее на собственную кожу. Вытатуировал.

— Прямо на себе? — поразился Кит.

— Именно. Карта Флиндерса-Питри нанесена прямо на его тело. Так она не потеряется. Правда, и отделить ее от него невозможно. Когда он умер, кожу сняли…

— Карта на коже! — присвистнул Кит. — Наверное, она сама по себе клад.

— Вы правы, — вставил сэр Генри. — Ее цена не имеет денежного выражения, сэр! Среди квесторов бытуют разные мнения относительно ее стоимости.

— Подождите, не так быстро, — остановил его Кит. — Квесторы… Вы все время их поминаете. Кто это?

— Квесторы... Скажем, это свободная ассоциация людей, принадлежащих к Зететическому обществу.

— У вас есть общество?

— Это весьма тайная организация, — сказал Козимо. — Совсем небольшая и неформальная.

— И сколько же в ней членов?

— Семь или восемь, может быть, девять. Когда как.

— То есть это не точно?

— Всякое бывает, — ответил Козимо. — Люди ведь умирают. Важно другое: мы едины в наших поисках.

— Что-то я не понял. А что вы ищите?

— Это и есть главная цель нашего предприятия, молодой человек, — сэр Генри говорил с ноткой гордости в голосе, — найти и соединить все части карты Флиндерса-Питри, тогда мы поймем, что же именно он открыл. Для этого мы помогаем друг другу и делимся знаниями.

— Со временем тебя тоже примут в общество, — пообещал Козимо, — тогда и познакомишься с остальными членами.

— Ну, хотя бы в общих чертах, что мог открыть мистер Флиндерс?

— Мы с вашим прадедом считаем, — сэр Генри задумчиво посмотрел в окно, — что он, возможно, открыл главный секрет вселенной, а может, даже и что-нибудь поважнее.

Да что же может быть важнее тайны вселенной, подумал Кит. Однако сказать не успел. Его опередил Козимо:

— Мы не узнаем, пока не найдем все части карты…

— Так ее порвали на куски? — Кит покачал головой. — Становится все интереснее…

— К сожалению, она не целая, — вздохнул сэр Генри, — у нас есть только один фрагмент.

— А тут ты появляешься, — Козимо ткнул в него пальцем. — Найти недостающие части трудно, и я бы сказал — довольно опасно. Это занятие для молодых людей, а я уже не молод. Так что вполне вероятно, мне не дожить до конца этого приключения. Но за долгие годы я кое-что приобрел по части знаний и опыта. Надо передать эти знания кому-нибудь помоложе, кто сможет продолжить работу.

— Вы пропустили пару поколений, — заметил Кит. — Почему бы не передать бразды правления собственному сыну?

— Да, хорошо бы, — странным тоном сказал Козимо, и, к удивлению Кита, глаза старика затуманились. — Я бы очень этого хотел, ты уж мне поверь. Но, видишь ли, когда я впервые совершил переход, это произошло по чистой случайности. Мне понадобились годы, чтобы понять, что со мной произошло, и найти дорогу назад. К моему возвращению мой сын успел вырасти, прожил жизнь и умер стариком. Со временем я связался с твоим отцом…

— С отцом? Вы серьезно? — Кит был поражен.

— Но Джон не унаследовал ни должной ловкости, ни склонности к переходам. После первой нашей встречи он больше не захотел меня видеть. Я даже думаю, что именно поэтому ваша семья переехала из Манчестера.

Кит попытался осмыслить все, что услышал. Сразу это не удалось.

— Так на что похожа эта карта?

Ответить ему не успели. Вошел слуга в ливрее и сообщил, что карета готова и ждет.

Козимо начал аккуратно сворачивать схему.

— Давай по дороге договорим, — предложил он.

ГЛАВА 11. Некоторые усилия, повлекшие за собой некоторые последствия

Ехать в карете сэра Генри было, по мнению Кита, приятно, хотя и не совсем удобно. Осенний солнечный свет струился в окна медовым потоком, заливая благородный английский пейзаж янтарным сиянием. Поля и маленькие городки медленно проплывали мимо, разворачиваясь один за другим в размеренном ровном ритме двух гнедых кобыл. Сам сэр Генри в элегантной черной шляпе с серебряной пряжкой, черных кожаных перчатках, с тростью из черного дерева с серебряным набалдашником выглядел воплощением стиля и изящества. Время от времени они обгоняли или встречали другие повозки: фермеров с телегами, запряженными ослами, торговцев с вьючными мулами, телегу с огромным стогом сена, запряженную тяжеловозами; чаще попадались пешие: крестьяне несли корзины с продуктами или толкали нагруженные ручные тележки; реже встречались всадники.

Единственным серьезным недостатком путешествия оставалась дорога; она больше походила на бесконечную череду выбоин, соединенных колеями, чем на ровное покрытие. Время от времени попадались броды или опасные скалистые участки. Тогда пассажиры выходили, а молодой кучер сэра Генри умело проводил карету через препятствия. К тряске, подпрыгиванию и раскачиванию кареты нужно было привыкнуть, но однажды освоившись, Кит перестал обращать внимание на эти неприятности.

Немалую роль в том, что дорожные трудности отходили на второй план, было и то, что говорили Киту спутники. Кит очень старался их понять, но давалось это ему с трудом. Большую часть он просто не понимал, а то, что удавалось понять, звучало настолько фантастично, что верилось плохо. Ему казалось, что сэр Генри и Козимо давным-давно оторвались от реальности и парят где-то в эмпиреях.

Ну и зачем тогда стараться? Помнится, отец говорил: что толку сердиться на комара, если уже съел верблюда вместе с копытами, рогами и хвостом? {Аллюзия на слова Евангелия: «Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие» (Мф. 23;24).}

— Гляди сюда, Кит, — говорил его прадед. — Когда бродишь по мирам, не теряй сосредоточения. Лучшая политика при этом — как можно меньше вмешиваться в дела местных жителей, исключение только для случаев крайней необходимости. Ты спросишь, почему? Потому что каждое взаимодействие способно поменять порядок вещей самым неожиданным образом. Небольшие, незначительные изменения еще кое-как допустимы, а серьезные приводят к глобальным изменениям во Вселенной, лучше этого не допускать.

— Это понятно, — ответил Кит. — Подождите, а как же насчет той ночи? Ну, когда вы разбудили булочника и предотвратили пожар? Разве это не такое вмешательство, о котором вы говорите?

— Вот-вот! — воскликнул сэр Генри. — От такого рода вещей лучше воздерживаться.

— Но как же? — запротестовал Кит. — Если нельзя вмешиваться, то как вы объясните предотвращение Великого лондонского пожара?

— Мы решили вмешаться, — назидательно отвечал прадед, — только после долгих и серьезных совещаний. Мы обсуждали это в течение нескольких лет и пришли к выводу, что никому не выгодно допускать страдания и потрясения такой катастрофы, если ее можно избежать.

— Но ведь после этого город стали застраивать в основном каменными зданиями? — удивился Кит. — Об этом все историки говорят: новый город мирового уровня, восставший из пепла, как феникс.

— Конечно, мы и это учитывали, — кивнул Козимо. — Но в сколько жизней обошлось такое новшество? Как, по-твоему, сколько жизней стоит каменный дом? Ничего такого особенного не возникло из огня, чего нельзя было бы добиться менее разрушительными средствами. Огонь всего лишь ускорил процесс, который и так уже шел. Короче говоря, тысячи невинных горожан могли бы и не страдать. При любом бедствии больше всего проигрывают те, кто меньше всего к нему готов.

— И не забывайте о просвещении, — добавил лорд Каслмейн.

— Сэр? — не понял Кит.

— Я имею в виду Собор Святого Павла, разумеется, — ответил сэр Генри, как будто это было очевидно.

— В соборе располагалось огромное книгохранилище, — объяснил Козимо. — Там были книги по медицине, по естественным наукам, математике, истории — и все это пропало в огне. Наука оказалась бы отброшена на сто лет назад, и это как раз в то время, когда люди приобретали привычку читать.

Кит вынужден был признать, что аргумент звучит вполне разумно.

— Значит, пока не просчитаешь всех последствий вмешательства, лучше не вмешиваться, — понял он.

— Какие-то изменения все равно неизбежны, — признал Козимо. — Одним своим присутствием ты меняешь реальность мира, в котором оказываешься. Просто запомни, что каждое изменение, каким бы незначительным оно тебе не казалось, имеет последствия. Если вселенная получит ощутимый толчок, последствия будут распространяться как волны.

— Что вы имеете в виду под вселенной? — спросил Кит.

— Это все существующее, — ответил прадед. — Здесь и сейчас. Но кто знает, сколько их вообще?

— Множественность вселенных еще предстоит доказать, — сказал сэр Генри. — Но пока достаточно и такого объяснения.

— Думай об этом как о совокупности всего, что есть, было или будет, — посоветовал Козимо. — Вполне может оказаться, что Великая Вселенная содержит неисчислимое количество меньших вселенных, как зерна в гранате.

— Зачем нам так много? — удивился Кит.

— Не знаю, — признался Козимо. — Пока мне кажется, что они все смахивают друг на друга, просто каждое отделено от другого тонкой пленкой.

Кит на мгновение задумался, а затем проговорил:

— Я понимаю, что разные миры могут не находиться в одном часовом поясе, так сказать. Но вы же знаете, где и как проходят силовые линии, и куда они ведут? Тогда зачем вам карта?

— Ты узко мыслишь, — упрекнул Козимо. — Как бы тебе получше объяснить? — Он оперся подбородком на кулак и уставился в окно. — О, знаю! Ты же помнишь схему лондонского метро, да?

— Ну, мне приходится каждый день ездить довольно далеко, — признал Кит.

— Сколько линий в метро?

— Не знаю, может быть, дюжина.

— А сколько остановок? — спросил Козимо. — Сколько станций всего в метро?

— Полагаю, несколько сотен, — Кит пожал плечами.

— Именно, — кивнул Козимо. — Линии метро проходят на разных уровнях. Некоторые выше, некоторые ниже, а некоторые совсем глубоко; они пересекаются в земле в трех измерениях, соединяясь в разных точках.

— Станции пересадок, — догадался Кит. — Значит, можно переходить с одной линии на другую.

— Да, но не каждая линия соединяется с каждой другой — они просто пересекаются в некоторых местах, и трудно угадать, где это происходит. Это гениальная система, но очень сложная. Люди ведь путаются в метро, не так ли?

— Бывает, — согласился Кит; он часто пользовался метро и хорошо знал о таких случаях.

— Лучший способ избежать путаницы — использовать карту — такой схематический рисунок с разными цветами и пересекающимися линиями. — Взгляд Козимо сделался пронзительным. — А что, если тебе нужно добраться из Уайтчепела в Аксбридж без карты? Если бы над каждой дверью не висела схема, если бы на платформах не было никаких знаков, ничего из того, что указывало бы на то, где ты находишься и куда тебе надо? Ты бы заблудился, верно? Ты бы не мог сказать, куда ведет эта линия, или сколько станций тебе надо ехать, ты бы не знал, где линии пересекаются с другими, и сколько линий существует вообще. И вот ты едешь в поезде, понятия не имея, куда он едет. И как ты будешь добираться?

— Ладно, ладно, я понял, — признал Кит. — Карта нужна, чтобы ориентироваться в очень сложной системе.

— Вот именно, — покивал Козимо. — А теперь представь, что перед тобой система линий в миллион раз сложнее, чем метро, а еще есть множество отдельных линий, соединяющих тысячи станций, и просто невообразимое количество поездов…

— Это какая-то очень большая система, — признал Кит.

— А теперь, чтобы было еще интереснее, представь, что нужно учитывать время, иначе ты никогда не будешь знать, когда ты прибыл на ту или иную станцию, какой там год или даже век!

— Не могу, — сознался Кит.

— Между тем, ситуация очень близка к нашей, сынок, — сказал Козимо, откидываясь на спинку скамьи. — Мы с сэром Генри посетили и запомнили несколько линий и несколько станций в нашем районе, так сказать. Но гораздо большая часть этой гигантской системы остается абсолютной загадкой…

— Мы даже пока не знаем, сколько таких систем может быть, — добавил сэр Генри. — Я считаю, что их больше, чем звезд на небе.

— Я тебе скажу, что даже попытка удаляться без карты на несколько линий — довольно опасное занятие. — Козимо потер лоб, что-то припомнив.

— Хорошо, а что делать, если заблудишься?

— Это пусть тебя не беспокоит, все равно ничего нельзя знать заранее, — заявил прадед. — Сам подумай, если ты прыгаешь вслепую, ты же можешь попасть на край действующего вулкана, или оказаться посреди жестокой битвы, а то еще на льдине в бушующем море. — Козимо развел руками и покачал головой. — В общем, все может случиться. Поэтому карта жизненно важна.

— Он верно говорит! — сказал сэр Генри, постукивая палкой. — Мы в большом долгу перед Артуром Флиндерсом-Питри.

Кит почувствовал, что в мозгу все смешалось. Но одно продолжало его беспокоить.

— Хорошо. Вернемся к Вильгельмине, — сказал он. — Мы действительно можем ее найти? Только честно. Или с ней могла случиться какая-то беда?

— Кто может знать? — пожал плечами Козимо. — Она могла стать жертвой нападения, а то еще она могла стать источником огромных неприятностей, причиной множества катастроф, и масштаб их мы представить не можем.

— Невольно, конечно, — поспешил вставить сэр Генри.

— В лучшем случае, она может просто начать новую жизнь в чужой стране, выйти замуж, завести семью и не причинить никакого вреда. Зависит от местных обстоятельств. Ее ведь могли и на костре сжечь, как ведьму. — Козимо неопределенно помахал в воздухе рукой. — Результат представить невозможно.

— Главная проблема в том, что, оказавшись в новом для себя окружении, юная леди может сообщить какие-нибудь сведения, чуждые естественному ходу развития того мира, в который она попала. — Сэр Генри сложил руки на трости и отвернулся к окну кареты. — Это, знаете ли, все очень сложно.

— Но ведь если бы она что-то там изменила, — теперь Кит начал догадываться о последствиях катастрофы, — то изменения могли бы распространиться по всей вселенной.

— Брось камень в пруд и посмотри, как волны расходятся по всему пруду, — предложил Козимо, а потом вдруг продекламировал: — «Нельзя цветка коснуться без того, чтобы звезду не потревожить».

Сэр Генри заинтересованно повернулся к нему.

— Кто это? Никогда не слышал.

— Это из стихотворения Фрэнсиса Томпсона {Фрэнсис Томпсон (Francis Thompson, 1859–1907): английский поэт.} — боюсь, он жил позже вашего времени. Но сказано здорово. А вот еще: «Невинная луна не только светит, но движет всеми волнами в морях». — Он опять повернулся к Киту. — Дело в том, что каким-то невинным на первый взгляд поступком твоя подружка может, как Пандора в старину, открыть шкатулку с такими бедами, что мало не покажется.

— Тогда нам лучше побыстрее ее найти, — сказал Кит. — Я знаю Вильгельмину. Наверняка она уже взбудоражила целое поле цветов.

ГЛАВА 12, в которой появляется значительный персонаж

Макао изнемогал под августовским солнцем. Море было абсолютно спокойным. Высокие корабли в Ойстер-Бэй, несколько тонких облаков в небе, лениво кружащие морские птицы — все это в точности воспроизводилось на морской глади. И ничто из этого не ускользало от полуприкрытых глаз У Ченьху, когда он сидел на низкой табуреточке перед входом в свой маленькую лавку на улице Белого Лотоса, над гаванью.

Маленький, шустрый человечек почтенного возраста, приземистый, закутанный в светло-зеленый шелковый халат, прислонясь к малиновому косяку двери, курил длинную глиняную трубку, отрешенно наблюдая, как ароматные завитки дыма лениво уплывают в небо. Время от времени он переводил взгляд на бухту, чтобы увидеть знакомое летнее зрелище: корабль, неторопливо входящий в гавань на веслах. В пасмурный летний сезон, когда боги спят, а погода совсем тиха, ветра часто не хватает парусам больших кораблей, поэтому их командам приходится грести — иногда много миль — чтобы войти в порт.

Корабль, конечно же, был португальским: пузатый корпус с тремя мачтами и длинным бушпритом. Видно, что он шел тяжело груженым, так что его тащили целых три буксира. Паруса висели на реях безжизненными тряпками. Вскоре доки проснутся и начнут возить товары на берег. Значит, в ближайшие несколько дней у грузчиков будут работа и деньги. И они принесут их Ченьху.

Моряки были основным источником дохода для У Ченьху, именно португальские моряки внесли основной вклад в формирование его скромного состояния.

Со своего высокого наблюдательного пункта на улице Белого Лотоса он наблюдал, как корабль швартуется, как с него спускают трапы. У основания трапов встали часовые. На палубе суетились люди. Прибыли местные чиновники: начальник порта с помощниками, несколько таможенников, главы крупных торговых домов и переводчик. За этим должен последовать обмен подарками, произнесение речей, подписание документов, и только после всего этого первые путешественники смогут ступить на берег.

Служащие императора отлично владели искусством бюрократии. Такие церемонии призваны были заморочить голову гостям, и заодно давали хлеб множеству людей, от магистрата до писарей. Чиновная иерархия соблюдалась неукоснительно. Династия Цин славилась своей бюрократией.

У Ченьху знал о бюрократии все. Как один из немногих частных предпринимателей, которым дозволялось напрямую торговать с иностранными дьяволами, он за долгие годы освоил свое дело до тонкостей. Все, от налоговых инспекторов до строительных чиновников, знали и уважали Дом У. Он следил за тем, чтобы нужные ладони оказывались вовремя смазаны нужным количеством денежной смазки, чтобы его бизнес шел гладко и с минимальным вмешательством.

У потер затылок, сдвинул на глаза соломенную шляпу от солнца, и продолжал наблюдать за кораблем. Скоро — если не сегодня вечером, то уж точно завтра или послезавтра — матросы найдут путь к его дверям. Можно было бы послать парней в порт, чтобы ненавязчиво сообщить матросам о том, где их обслужат по высшему разряду. Нет, лучше послать девушку. Морякам нравились молодые девушки, и они готовы была идти за ними куда угодно.

Нет, рано еще. Надо подождать и понаблюдать. Если посетителей окажется мало, тогда можно и девушку послать.

Чэньху докурил трубку и легонько постучал чубуком о ножку табурета, вытряхивая пепел, затем встал и ушел в лавку. Снял шляпу, достал маленький железный чайник, налил воды, встал на колени у очага и поставил чайник на шесток. Уселся, скрестив ноги, и стал ждать с закрытыми глазами. Услышав звук закипающей воды, отсчитал из мешочка на поясе девять зеленых листьев и бросил их в кипящую воду. Через несколько мгновений лавку наполнил знакомый аромат. У снял чайник с углей. Он как раз наливал свежий напиток в крошечную фарфоровую чашечку, когда в комнате потемнело. В дверном проеме маячил силуэт крупного мужчины.

По неуклюжей позе хозяин лавки сразу узнал гайдзина. Он вздохнул, вылил чай обратно в чайник, встал, спрятав руки в широких рукавах халата, и шаркающей походкой, долженствующей изображать смирение, двинулся к двери.

— Удачи вам, — сказал он на своем лучшем португальском. — Входите, пожалуйста. — Он низко поклонился гостю.

— Пусть удача сопутствует вам во все ваши дни, — произнес посетитель знакомым голосом. Он перешагнул порог и начал снимать обувь.

— О, Маста Атту! Это вы! — воскликнул китаец.

— Да, вот вернулся, — ответил темноволосый джентльмен с почтительным поклоном. Плавно перейдя на английский, он сказал: — Расскажи мне, старый друг, как поживает Дом У?

— Все в порядке, Маста Атту, — ответил Чэньху, раздвинув в улыбке губы, испачканные бетелем. По-английски он говорил почти так же хорошо, как на португальском. За долгие годы он в совершенстве изучил оба языка. — А теперь и вовсе все будет замечательно, раз вы здесь.

— Я тоже рад тебя видеть, Чэньху, — ответил Артур Флиндерс-Питри с широкой улыбкой. — Ты неплохо выглядишь. А как твоя дочь, Сяньли? Надеюсь, с ней все в порядке?

— Все замечательно, Маста Атту. Она порадуется вашему возвращению. Я немедленно пошлю за ней.

— Конечно, я бы с удовольствием повидал ее, только потом, — сказал англичанин. — Есть кое-какие дела.

— Как скажете, — У поклонился.

— Тогда не будем откладывать! — Артур говорил слишком громко для маленькой лавки. — Мне не терпится сделать новый рисунок.

— Сюда, пожалуйста, — хозяин пригласил гостя за ширму. Там возле окна стояла низкая кушетка. — Садитесь, сэр, и позвольте предложить вам чашечку ча {Китайский напиток на основе зеленого чая, содержит множество полезных веществ.}.

— Спасибо, мой друг. — Артур сел на обитую шелком кушетку и расстегнул рубашку. — На улице очень жарко. Мы уже две недели варимся в собственном соку. Представляешь, ни дуновения! Мертвый штиль.

— Да, да, представляю, — ответил Чэньху, наливая гостю бледно-желтый настой. — Сезон Собаки. Везде жарко. Для бизнеса плохо. Никто не продает, никто не покупает. Очень плохо. — Он протянул гостю маленькую фарфоровую чашечку и повернулся, чтобы налить себе.

Артур поднял чашку.

— Будь здоров, Ченьху! — Он осторожно пригубил горячую жидкость. — Ах! Как же я скучал по ча! — Он причмокнул губами. — Спасибо, мой друг.

— На здоровье, — ответил торговец, слегка наклонив голову.

Некоторое время оба молча пили; любые слова казались неуместными, способными помешать наслаждению напитком. Когда чашечки опустели, Артур поблагодарил хозяина и сказал:

— Если у тебя нет неотложных дел, давай приступим.

— Я жду только вашего приказа, сэр.

Артур встал и снял рубашку, явив стройное мускулистое тело, покрытое сотнями аккуратно нанесенных татуировок. Некоторые рисунки были совсем маленькие, другие — побольше, но все очень тщательно проработанные в темно-синем цвете индиго.

— Работа настоящего художника, — заметил Артур, с удовольствием оглядев себя. Он даже погладил некоторые татуировки: –Каждый из них — шедевр в миниатюре.

— Вы слишком добры ко мне, сэр.

Артур шлепнул себя по животу.

— Есть новый рисунок, который потребует всех твоих талантов, Ченьху. Я считаю, что он станет самым важным из всех.

— Для меня они все одинаково важны, сэр.

— Само собой. — Он критически рассматривал свой голый торс. — Самое подходящее место — вот здесь. — Он коснулся нижней части груди. — Так он будет в центре, в окружении всех остальных.

Ченьху наклонился, чтобы внимательно изучить предполагаемое место.

— Большой будет рисунок, сэр?

— Ах да! У меня же есть эскиз. — Он порылся в кармане и вытащил сильно помятый кусочек пергамента. Сел и разгладил лист на колене. — Вот! — сказал Питри, понизив голос. Непонятно, чего он опасался: того ли, что его услышат, или просто говорил тихо из почтения к символу? — Наконец-то я нашел его, друг мой, я верю, что это величайшее сокровище!

Китайский мастер устремил взгляд на сплетение линий, полукругов, точек, треугольников и причудливых геометрических символов. Теребя свои длинные усы, он довольно долго изучал рисунок.

— Говорите, сокровище, сэр? И как это называется?

— Колодец душ, — благоговейно объявил Артур Флиндерс-Питри.

— Колодец… — задумчиво произнес татуировщик, — вот оно что…

Чэньху не понимал значения рисунков, которые наносил на тело своего друга на протяжении многих лет. Этот, новый, выглядел точно так же, как и все остальные: набор абстрактных символов. Да, по-своему элегантный набор, ну, скажем, как шрифт пиньинь {Шрифт, разработанный и принятый для латинизации китайского языка.}, но совершенно лишенный какого-либо смысла.

Все иностранные черти давным-давно сошли с ума. Это всем известно. Но Дом У никогда не сомневался в желаниях своих клиентов.

— Очень хорошо, сэр, — кивнул Чэньху. Он еще раз критически оглядел участок кожи на груди Артура. — Вы позволите…

Европеец передал художнику кусочек пергамента, и тот приложил его к указанному месту. Так. Если немного повернуть, рисунок идеально впишется в общую композицию. Артур немало потрудился над своим рисунком, хотя ему мешали изо всех сил. Пьяные матросы заходили в его каюту в любое время дня и ночи, требуя наколоть им имена возлюбленных, названия кораблей, изображение Богоматери, ангелов или просто якоря, обвитые цепями.

Завершив осмотр, татуировщик удовлетворенно хмыкнул.

— Все нормально? — осведомился Артур.

Чэньху склонил голову.

— Я сейчас возьму инструменты.

— Давай. Я хочу начать как можно скорее. Ты не представляешь, как я переживал из-за этой татуировки! Боялся, а вдруг что-нибудь случится, прежде чем я смогу повидаться с тобой.

— Ну, теперь опасаться нечего. Вы тут. — Торговец медленно поднялся. — Я недолго. Хотите еще ча?

— Да, не отказался бы.

Чэньху налил еще чашечку из дымящегося чайника и ушел, оставив клиента полулежащим на кушетке. Он прошел в крошечную заднюю комнату и начал перебирать инструменты для гравировки — длинные бамбуковые стержни с очень острыми стальными наконечниками. Он отобрал несколько и сложил наконечниками на раскаленные угли. Прокалил и отложил остывать. Достал свои драгоценные чернила. Они готовились по секретному рецепту, и компоненты смешивались только перед употреблением. Татуировки У Ченьху получались ярко-голубыми; он не признавал грязных тонов или расплывчатых рисунков, как у дешевых торговцев с набережной. Качество чернил и мастерство художника ставили его на голову выше всех прочих собратьев по профессии.

Ченьху создавал шедевры, и создавал на века. Он не сомневался, что его работа прослужит владельцу всю жизнь и даже дольше.

Он аккуратно добавил несколько капель густых синих чернил в небольшой каменный сосуд, взял стержни со стальными наконечниками, разложил их на тиковом подносе вместе со стопкой чистых, аккуратно сложенных тряпочек и отнес в рабочую комнату, к кушетке. Подошел к очагу, поджег связку ароматических палочек, дождался, когда их дымки потянулись вверх и вознес молитвы нужным богам, чтобы они направляли его руки.

— Начнем? — спросил он, усаживаясь на табурет перед кушеткой.

— Да, да, не будем медлить, — ответил Артур, взмахнув рукой. — Вверяю себя в твои надежные руки, мой друг. Делай со мной, что хочешь.

Маленький китаец в шелковом халате наклонился и положил пергамент на голую грудь клиента. Какое-то время он изучал рисунок, а затем начал набрасывать контуры будущего изображения синими чернилами, то и дело сверяясь с эскизом. Когда рисунок был готов, он взял небольшой разогретый медный диск и поднес его к еще влажному рисунку, чтобы высушить.

— Отлично! — поощрил его Артур. — Можешь продолжать.

Отложив диск в сторону, Чэньху взял один из тонких стержней, окунул стальной кончик в чернильницу, а затем, натянув бледную кожу клиента большим и указательным пальцами, стал наносить уколы. Удары были такими быстрыми, что, казалось, сливались в один. Процесс пошел и вскоре мастер втянулся в рабочий ритм, перемежаемый лишь короткими паузами, чтобы стереть тряпочкой излишек чернил или еще раз свериться с пергаментом.

Наметив контуры, Чэньху тщательно вытер чернила и кровь, а затем взял еще четыре стержня. Он сложил их вместе, окунул в чернильницу и прижал к коже. Теперь ему понадобился маленький деревянный молоточек, чтобы вогнать в кожу сразу несколько игл. Вскоре жаркий летний воздух загудел от частых щелчков молоточка в руках художника.

Артур Флиндерс-Питри лежал с закрытыми глазами, покорно принимая истязание.

Второй этап работы оказался гораздо более болезненным и продолжительным. Наконец, Ченьху встал, поклонился и отправился выпить чашечку ча, оставив Артура приходить в себя. Многим клиентам Дома У, если они были недостаточно пьяны, чтобы не испытывать боли, требовалось время, чтобы собраться с духом для последнего рывка. Однако Артур не нуждался ни в алкоголе, ни в восстановлении сил; он был настоящим ветераном, у которого за спиной осталось более шестидесяти сеансов, он давно привык к боли. В любом случае, это была небольшая цена за душевное спокойствие, наступавшее после завершения процедуры.

Тем не менее, он с удовольствием принял передышку и расслаблялся с закрытыми глазами. Пожалуй, он даже готов был соскользнуть в неглубокий сон, но в это время тень пробежала по его лицу. Думая, что вернулся Чэньху, он открыл глаза, рассчитывая увидеть круглое лицо татуировщика, однако вместо этого ему предстали угловатые черты темноволосого европейца.

— Ох! — непроизвольно воскликнул Артур, садясь.

— Извините! — тут же сказал мужчина. — Не хотел вас напугать. Прошу простить за вторжение. Я думал, вы спите.

— Почти спал, — ответил Артур и быстро оглядел внушительную фигуру пришельца. Незнакомец был крупным, худощавым мужчиной с темными глазами; узкая, словно слегка сплющенная с боков голова вкупе с широкими чертами лица, смотрелась несколько по-лошадиному. Это впечатление только усиливали кустистые бакенбарды и экстравагантные усы.

— Послушайте, — сказал Артур, заметив, что его изучают не менее внимательно. — Я вас знаю, сэр?

— Едва ли, — сказал мужчина. — Но я вас знаю.

— Сэр?

— Позвольте представиться, — добродушно отвечал темноволосый. — Я лорд Архелей Берли, граф Сазерленд, к вашим услугам. — Человек слегка поклонился и прищелкнул каблуками. — Рад встрече. Очень удачно получилось. Вот уже несколько лет я приезжаю в Макао по делам, но лишь недавно услышал о ваших подвигах.

— Ну что вы! Какие там подвиги? Я и не подозревал, что мои дела стали достоянием общественности. Честно говоря, я вовсе к этому не стремился. Скорее, наоборот.

— О, это понятно, — кивнул Берли. — В противном случае, наши пути пересеклись бы гораздо раньше.

— Я могу что-нибудь сделать для вас? — вежливо спросил Артур, прикидывая, как бы избавиться от нежелательного присутствия.

— Благодарю, — сказал граф. — Но я здесь затем, чтобы предложить всемерную помощь в ваших очень интересных начинаниях.

Тут Артур понял, что мужчина внимательно изучает знаки, вытатуированные на его коже. Он быстро накинул рубашку.

— Прошу простить, — сказал он. — Боюсь, ваше предложение, каким бы щедрым оно не оказалось, мне не пригодится. Я в помощи не нуждаюсь. Тем не менее, благодарю за предложение.

— Не стоит спешить, — ответил лорд. — Давайте вечером вместе поужинаем, и я постараюсь убедить вас в искренности моих намерений. — Он помолчал и внушительно проговорил: — Обещаю, это стоит вашего времени.

В этот момент в комнату вошел Чэньху. Лорд Берли повернулся к нему и застыл, не закончив движения. На лице азиата промелькнуло такое выражение, словно он узнал лорда, однако исчезло оно так стремительно, что едва ли его заметили.

— Пожалуйста, подождите снаружи, — ровным голосом сказал Чэньху и указал на дверной проем. — Мы скоро закончим.

— Конечно, прошу простить мою бесцеремонность, — ответил лорд Берли и направился к выходу. — Вы найдете меня в прибрежной гостинице, сэр, — сказал он Артуру и еще раз поклонился. — Полагаю, до вечера.

Через открытое окно Артур наблюдал, как незнакомец идет по улице.

— Странный человек, — задумчиво произнес он. — Ты когда-нибудь видел его раньше?

— Может быть, один раз, — ответил Чэньху, пожимая плечами. — Или два.

— Что-то мне в нем не нравится. — Он взглянул на Ченьху, но тот равнодушно смотрел в окно. — Интересно, чего он хочет, а?

— Насколько я понял, вечером вы сможете это узнать.

ГЛАВА 13, в которой респектабельность терпит серьезную неудачу

Гостиница на набережной принадлежала португальскому торговому дому «Мартинс». Ее строили в расчете на немногочисленных иностранцев, которым разрешалось пребывание на берегу во время торгового сезона. Несмотря на свое название, «Каса-де-Пас» {Дом мира (порт.)} никак нельзя было счесть мирным домом. Здесь располагалось печально известное казино, здесь можно было заказать любую выпивку, снять женщину или поставить на исход кулачных боев, служивших развлечением для гостей — ничего из этого не привлекало Артура — он старался держаться подальше от этого места, предпочитая роскошным и дорогим номерам гостиницы собственную каюту на корабле всякий раз, когда он посещал Макао.

Однако и его одолевало любопытство, когда на закате он подходил к парадному подъезду «Каса-де-пас». Запах, дошедший с задворок, едва не заставил его повернуть вспять, но тут его окликнули:

— Господин Флиндерс, я как раз ждал вас.

Артур повернулся и увидел в дверях лорда Берли.

— Я заказал кое-что для нас. Вы любите херес?

— А кто его не любит? — суховато ответил Артур.

— Тогда, прошу, присоединяйтесь ко мне, мой друг. — Берли провел гостя внутрь. Артур шел без всякой охоты. В ресторане стоял запах дыма, смешанного с вонью прогорклого жира, кислого пива и прочих вульгарных компонентов, которые человек благородного происхождения не должен одобрять. Под единственным открытым окном стоял стол, уставленный закусками: хлеб, мясо, козий сыр, изящные бокалы и тяжелая черная бутылка португальского хереса.

Возле стола стояли два стула. Один из них лорд Берли предложил своему гостю.

— Должен сказать, что я давно с нетерпением ждал этой встречи, — он широко улыбнулся. — Вас не так-то просто найти.

— А зачем меня искать? Я просто занимаюсь своими делами.

— Конечно, конечно, — покивал лорд Берли, разливая вино. — Отставив бутылку, он протянул бокал гостю. — Предлагаю выпить за дружбу ко взаимной выгоде.

— Не возражаю, — согласился Артур. Он поднес бокал к губам и сделал небольшой глоток. Во рту тут же стало тепло. Некоторое время они дегустировали вино в молчании, и Артур почувствовал, как боль от его новой татуировки сглаживается под воздействием славного напитка. Он допил бокал и отставил в сторону.

— Возможно, стоит начать разговор с объяснений, — предложил он.

— Почему бы и нет? — тут же откликнулся лорд Берли, снова берясь за бутылку. — Что бы вы хотели узнать?

— Для начала мне интересно, чем вызван ваш интерес к моей скромной персоне?

— Нет ничего проще, — легким тоном ответил лорд. — Так случилось, что у нас есть общий друг — Фатерингей Томас. Недавно я помог ему основать Оксфордскую библиотеку. Насколько я понял, он консультирует вас по части экспедиций, верно?

— Действительно, иногда мы с ним обсуждаем разные вопросы. Мы дружим много лет. Это обычные дружеские беседы, не более того. — Артур натянуто улыбнулся. — Но я не помню, чтобы он упоминал вас.

— Ну, что поделаешь! Тем не менее, он рассказал мне о вас и о ваших удивительных подвигах.

— Сомневаюсь, — не очень вежливо возразил Артур, — Зачем бы ему это делать?

— Ну, ну, не скромничайте. Я знаю об этом гораздо больше, чем вы думаете, и я обычно узнаю настоящего исследователя, когда мне приходится встретить такого.

Артур неопределенно пожал плечами и поспешил сменить тему.

— А что, позвольте спросить, привело вас в эту часть мира? На каждых пятерых португальцев в Макао приходится всего один англичанин.

— Я партнер в торговом заведении, которое хочет завести друзей в этой части мира. Я путешествую, занимаюсь своими делами, вкладываю средства то в одно, то в другое. В наши дни, чтобы выехать из Лондона, нужно лишь желание, а я люблю путешествовать. Это не дает засидеться, обостряет разум. На Востоке я уже в третий раз — Китай, Япония, Индия… а что вас привело сюда?

Артур неопределённо махнул рукой.

— Солнце встает на востоке, как говорится. Будущее начинается здесь. У вас в Англии семья? — Ко второму бокалу настроение Артура слегка поднялось.

— Никогда не состоял в браке. Грустно. Я бы хотел, конечно, но до сих пор не нашел никого, кто понял бы мою страсть к путешествиям. А без этого разве возможно близкое общение? Возможно, когда-нибудь потом, когда желание повидать новые миры под новыми небесами, сойдет на нет… возможно. Кто знает? — Он покрутил бокал в ладонях. — Позвольте вернуть ваш вопрос?

Артур подумал немного, но потом все-таки ответил:

— Я вдовец. Моя жена умерла родами несколько лет назад.

— Мои искренние соболезнования.

Артур кивнул и отпил еще вина.

Лорд Берли показал глазами на татуировку, украшавшую руку Артура.

— Это ее имя?

Артур опустил глаза и прикрыл татуировку рукавом.

— Да. Ее звали Петранелла Ливингстон.

— Из Стаффордширских Ливингстонов?

— Из них. Вы с ними знакомы?

— Слышал… Не имел чести познакомиться. Должно быть, эта потеря дорого вам обошлась?

— У меня есть работа. Я постоянно занят. — Артур понимал, что говорит слишком много этому едва знакомому человеку, слишком раскрывается, однако херес уже начал развязывать язык и пробивать бреши в обычной защите.

А лорд Берли все подливал в бокалы.

— Мы с вами светские люди, — уверенно заявил лорд. — Более того, сэр, мы победители. Не сомневаюсь, стоит вам захотеть и любая благородная юная леди… Или вы не хотите?

— Возможно, когда-нибудь, — согласился Артур. — Однако за своими делами я слишком огрубел, да и характер не позволяет питать какие-либо надежды на этот счет. Мне вполне хватает моей работы.

— Вы действительно делаете важное дело.

Даже сквозь винные пары Артур расслышал в словах лорда Берли нечто тревожащее.

— Боюсь, вы поставили меня в невыгодное положение, милорд…

— Берли, просто Берли, пожалуйста. — Он положил на кусочек хлеба ломтик мягкого сыра и поднес ко рту. — Надеюсь, вы уже заметили, что я не из тех, кто важничает.

— Прекрасная черта, — одобрил Артур. — И все же, боюсь, что наш общий знакомый ввел вас в заблуждение. Я не какой-то авантюрист. Просто путешествую для собственного развлечения и ради кое-каких деловых интересов, приносящих мне средства.

— Не стоит преуменьшать свое значение, сэр, — быстро возразил лорд Берли. — Томас прямо-таки настаивал на нашей встрече.

— Вот я и не пойму, с чего бы это? — Артур помотал головой. — Кого могут интересовать мои дела?

— Нет, так не пойдет! — Лорд Берли поднял руку. — Нам предстоят большие дела, в них нет места ложной скромности. К тому же вам это не идет. — Он говорил беспечно, однако по глазам Артур видел, что лорд очень серьезен. Положив руки на стол, он выпрямился на стуле. — Давайте начистоту. Вы — обладатель редкостного дара, мистер Флиндерс-Питри. И не думайте отрицать. Я видел кое-что своими глазами.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — промолвил Артур, несколько отрезвленный резкой переменой в поведении этого человека.

— О ваших путешествиях, как вы их называете. Вы ведь не всегда совершаете их, пользуясь обычным транспортом, верно? — Теперь лорд заговорил жестким тоном. — На самом деле, они вообще происходят в иных землях. Так сказать, имеют потусторонний характер.

— Это уж слишком! — Артур не очень уверенно поднялся со стула. — Никто не давал вам права предполагать…

Лорд Берли отмахнулся.

— Сядьте. Мы еще не закончили.

Вопреки здравому смыслу Артур покорно сел.

Берли добавил хереса в бокалы и подвинул один из них собеседнику.

— Мне стоило немалых усилий организовать эту встречу, и я искренне надеюсь, что вы меня выслушаете. — Лорд одарил его хитрой улыбкой. — Сами посудите: встретились два англичанина далеко от дома. По крайней мере, выслушать друг друга мы можем?

— Хорошо, — сухо согласился Артур. К своему бокалу он больше не притрагивался.

— Итак, — продолжал лорд Сазерленд, — до сих пор вы несли бремя своего дара в одиночку. Вам приходилось ревниво охранять его от посторонних. Это понятно. И за это я вас уважаю. Немногие на вашем месте могли бы устоять перед стремлением к власти, богатству и бог знает чему еще, но вам это удалось. Весьма похвально. — Лорд перегнулся через стол. — Но мне кажется, что вам не помешает партнер.

Артур посмотрел в глаза собеседнику.

— Какого рода партнерство вы имеете в виду?

— Я готов предоставить вам корабль и команду, готовую в любой момент отправиться по вашему приказу в любое место. И так будет до тех пор, пока вам это необходимо. Кроме того, я готов снарядить экспедиционный корпус и также предоставить его в ваше распоряжение. Короче говоря, я предлагаю любую материальную помощь для вашей работы; разумеется, любые ваши личные нужды также будут удовлетворяться. Касательно вспомогательного персонала и расходования ресурсов вас никто не будет ограничивать. — Казалось, он хотел добавить что-то еще, но остановил себя и просто закончил: — Ну, что скажете?

Утомленный хересом и все же довольно болезненным сеансом у Ченьху, Артур чувствовал себя крайне неуютно.

— Ну, сэр, — ответил он через некоторое время, — я даже не знаю, что вам сказать.

— Тогда скажите мне просто «да», и давайте немедленно объединим силы.

— Но вы не сказали мне, что рассчитываете получить взамен вашего щедрого предложения.

— Совсем немного, — с неожиданной скромностью ответил лорд Берли. — Мне нужно только, чтобы вы позволили мне пойти по вашим следам; то есть следовать за вами тенью, не мешая вашим невероятным трудам.

— Понятно, — с сомнением протянул Артур, хотя на самом деле не очень-то понял ответ.

— Я очень богат, — продолжал лорд Берли, больше не пытаясь рядиться в тогу скромности. — И не скрываю этого. Да с какой стати? Мало кто может сравниться со мной по части состояния. Но богатство само по себе не приносит удовлетворения, надеюсь, вы меня понимаете. Пока я здесь, в этом мире, я хотел бы использовать свои материальные средства для расширения возможностей моих друзей — таких, как Томас и его коллеги по библиотеке, — для приобретения новых знаний, для улучшения в конечном счете положения нашей расы. Примерно так.

Артур молча смотрел на своего визави, обдумывая ответ.

— Что ж, — медленно начал он, — я весьма польщен тем, что вы считаете меня достойным объектом ваших благородных стремлений. Однако не могу отделаться от мысли, что вы переоцениваете мои усилия. Вы незаслуженно хвалите меня. Если мои действия когда-нибудь найдут практическое применение, хотя не представляю, когда и как это может произойти, мне будет этого вполне довольно. Мне не нужны корабли, тем более, экспедиционные войска. Я, конечно, не могу сравняться с вами по части состояния, однако для моих личных нужд имеющихся средств мне вполне хватает. Но главное в том, что мои действия лучше совершать в одиночку, так что партнерство, которое вы предлагаете, мне совершенно не нужно. — Он отодвинул стул и встал. — Короче говоря, мне очень жаль, но я вынужден отклонить ваше щедрое предложение. Я в помощи не нуждаюсь. — Отойдя на шаг от стола, он слегка поклонился. — Благодарю за прекрасный херес. Желаю вам доброй ночи и приятного пребывания в Макао.

— Ну что же, — тяжело вздохнул лорд Берли. — нет, так нет. И все же я должен спросить, есть ли хотя бы малейший шанс на то, что вы измените свое мнение?

— Не думаю, — ответил Артур, направляясь к выходу. — Прощайте, милорд.

Лорд Берли встал, словно собираясь пожать руку уходящему гостю, но вместо этого сделал украдкой жест и щелкнул пальцами.

Из тени выступили две мощных фигуры. Один держал короткую увесистую дубину, а другой — длинный нож.

— Взять его! — приказал лорд, указывая на потрясенного Артура Флиндерса-Питри. — Если будет сопротивляться, вы знаете, что делать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Черная Хмарь

ГЛАВА 14, в которой появляются враги бесстрашных путешественников

Дорога в Оксфорд и без того не считалась безлюдной, а на подходах к городу, к Восточным воротам, извозчики с тяжелыми лошадьми и вовсе забили узкую дорогу. В больших фургонах громоздились бочки, сетки с углем, навозом и капустой. Тележки и тачки шныряли среди них, словно маленькие рыбки под защитой акул. Люди тащили плетеные корзины на коромыслах.

Ближе к центру города миновали свежеотделанный фасад Квинс-колледжа, теперь его стены покрывал котсуолдский известняк. Низкое солнце мягко освещало камень, придавая ему медовый оттенок. В осеннем воздухе пахло опавшими листьями. Сэр Генри приказал кучеру ехать к «Золотому кресту», постоялому двору на Корнмаркет-стрит; там он снял номер на ночь. Киту сурово сообщили, что город он будет изучать только в сопровождении сэра Генри или своего прадеда.

В комнате хватало места для двух кроватей и низкой кушетки, стола, двух стульев и высокого платяного шкафа; единственное окно выходило во двор внизу, а в одном углу располагался простой камин. Кит решил, что для троих тут тесновато, но его заверили, что подолгу сидеть в номере никто не собирается.

— Смоем дорожную пыль и отправимся по делам. Следуй за мной, Кит, старина, а то скоро уже козодои заорут {Козодой – ночная птица. Козимо имеет в виду, что время идет к вечеру.}!

Общий зал постоялого двора дал приют многочисленному обществу, но они все же нашли отдельный стол и заказали три кувшина самого лучшего эля. Вместе с элем трактирщик принес миску с жареными и солеными орешками. Сэр Генри первым поднял свою кружку, а вслед за ним и остальные отведали местного эля. Он оказался отменным на вкус.

— Поужинаем и сразу отправимся за картой, — заявил Козимо.

— И что потом? — поинтересовался Кит.

— Потом выберем маршрут из доступных, — ответил Козимо. — Если я все правильно понимаю, направимся к одной из ближайших лей-линий — в Котсуолде их полно, и все в пределах досягаемости.

Некоторое время они сидели, уткнувшись в свои кружки, а потом Кит не выдержал:

— Вы всегда отправляетесь только в прошлое? Ну, интересно, вы когда-нибудь путешествовали в будущее?

— Ты имеешь в виду абсолютное будущее? — Прадед покачал седой головой. — Нет. Никогда. И я не слыхал, чтобы кому-то это удавалось. А в относительное будущее — пожалуйста.

— Что вы имеете в виду? — опешил Кит.

— Послушай, — сказал Козимо, — это просто. Относительное будущее — это если бы сэр Генри посетил Лондон, скажем, 1920 года.

— А-а, понял. Для нас это прошлое, а для него — будущее. Все зависит от точки отсчета.

— Именно, — согласился прадед. — Но никто — ни сэр Генри, ни я, ни ты, да и никто другой — не может выйти за пределы времени Родного Мира. Это абсолютное будущее, и туда дорога закрыта.

— Почему?

Козимо взглянул на сэра Генри. Тот нахмурился.

— Мы не знаем, — признал он. — Мы пытались, но ничего не получилось. И я не знаю, почему. — Он помолчал и затем добавил: — Меня этот вопрос уже много лет беспокоит. Кое-какие предположения у нас есть…

— Самое простое объяснение состоит в том, что будущее еще не наступило, — сказал Козимо, отхлебывая из кружки.

— Так потому оно и будущее, — ехидно вставил Кит.

— Ты мыслишь категориями Родного Мира, — продолжил Козимо, не обращая внимания на реплику Кита. — Родной мир, тот, в котором ты появился на свет — Мир происхождения. Для тебя это центр вселенной. А дальше простирается поле потенциальных возможностей, где каждое твое действие порождает новый вариант развития. До тех пор, пока кто-то не выберет один из этих путей, все они потенциально неопределенные, а это все равно, что их просто не существует во времени.

Пока Кит размышлял над этим объяснением, сэр Генри добавил:

— Если какие-то события не привязали лей-линию к ландшафту, ее все равно что не существует, а значит, нет никакого места, куда она может привести.

— Наверное, я понял, — проговорил Кит. — Вы не можете отправиться куда-то, если дороги еще нет.

— Верно, — кивнул Козимо. — Простой человеческий выбор конкретного пути делает все остальные несуществующими. Можно сказать, что свободная воля человека сводит неопределенные потенциальные возможности к одной конкретной реальности.

Кит действительно старался понять то, что ему говорят.

— Значит, если я проснулся однажды утром и думаю: сходить ли на стадион, посмотреть футбол, или отправиться за покупками в магазин, оба варианта существуют, как потенциальные события, так?

— Да, все твои планы, до тех пор, пока они не реализованы, существуют как потенциальное облако возможностей.

— Но, если я все-таки пойду на стадион, я тем самым разрушу все остальные возможности?

— Естественно. Потому что все, чего ты не сделал, для тебя не существует. Есть только один путь — тот, который ты выбрал. Вот он и будет для тебя реальностью.

— Но что тогда происходит с другими путями? — недоумевал Кит. — Возможностей же было много, что с ними? Они просто исчезают, и все?

— Я не хотел вдаваться в подробности, но раз уж ты настаиваешь… Слушай внимательно и постарайся понять, — Козимо потер лоб. — Есть одна школа мысли, утверждающая, что существуют все возможности для любого действия или решения.

— Ты имеешь в виду… — начал Кит.

Козимо поднял руку, останавливая его.

— В твоем примере у тебя был выбор: пойти на матч или пойти по магазинам. Вот эта школа считает и то, и другое возможным, более того — реально существующим. Допустим, ты решил пройтись по магазинам — это твое сознательное решение, и оно становится реальностью. Но, с точки зрения внешнего наблюдателя, существует мир, в котором ты все-таки отправился на стадион. Просто и то, и другое произошло в разных мирах.

— Вот это да! — выдохнул Кит, пытаясь осознать своими непривычными мозгами грандиозные последствия этой идеи.

— Я же не говорю, что так и есть, но мысль интересная. — Козимо осушил свою кружку, вытер губы рукавом и встал. — Готовы? Тогда вперед! Tempus fugit! {Время не ждет (лат.)}

Из «Золотого Креста» они вышли на Корнмаркет-стрит. Солнце село, однако небо еще хранило закатный свет. Быстро надвигались сумерки и на улицах сгущались тени, делая их еще темнее. На глазах нескольких бродячих собак они дошли до перекрестка, и Кит неожиданно ощутил, как волоски на руках зашевелились и встали дыбом.

— Вот-вот, — одобрительно заметил Козимо, — это перекресток Оксфорд Лейс. Я тоже его чувствую.

— Но я ведь никогда раньше такого не замечал, — удивился Кит.

— Замечал, конечно, — заметил прадед, — просто не понимал, что это значит, потому и не обращал внимания.

— Это хороший знак, мой юный друг, — сказал сэр Генри, постукивая тростью. — Он означает, что ваша чувствительность растет.

Они продолжили путь по Крайст-Черч и вскоре оказались возле полузакрытых ворот. Два факела горели рядом с будкой швейцара.

— Сэр Генри Фейт с гостями желает видеть казначея Кейкбреда, — возвестил Козимо.

Швейцар — коренастый мужчина средних лет, одетый в просторные бриджи до колен и толстые шерстяные чулки, запахнул куртку и поправил на голове черную шляпу в форме перевернутого горшка. Он оглядел всех троих, узнал лорда Каслмейна, и забормотал: «Благослови меня Господь! Конечно, сэр, сию секунду, сэр! Следуйте за мной, пожалуйста».

Он взял один из факелов и повел гостей за угол, во двор с недостроенной крытой галереей. В конце мощеной дорожки стоял маленький домик. Швейцар постучал в дверь, тут же последовало приглашение войти. Появился слуга, уяснил, в чем дело и очень скоро вернулся с казначеем, невысоким мужчиной с седой бородой, но без усов. Лысую голову казначея покрывала мягкая шапочка без полей из красного бархата. Кланяясь гостям, он сдернул ее с головы.

— Добро пожаловать, сэр Генри. Рад видеть вас снова. Чем могу быть полезен в этот прекрасный вечер?

Сэр Генри поблагодарил швейцара, взял факел, передал его Козимо и кивком отпустил служителя.

— Добрый вечер, Симеон. Мы вас не побеспокоим, только сопроводите нас в часовню.

— Никаких проблем, сэр. — Казначей юркнул обратно в комнату и вернулся со связкой ключей. — Сюда, джентльмены, пожалуйста.

Перед часовней Симеон Кейкбред выбрал на кольце большой железный ключ, отпер дверь и повел их вниз по винтовой лестнице. Отпер вторую дверь и почтительно пропустил посетителей. Как только глаза Кита привыкли к полутемному помещению, он увидел, что они оказались в сводчатой комнате с узкой оконной решеткой высоко под потолком. В шестиугольном помещении пахло пылью и старостью, но было сухо. Вдоль стен стояли ряды обитых железом сундуков разных размеров — от обувной коробки до здоровенных, размером с саркофаг. В центре комнаты помещался низкий столик с большой свечой в медном подсвечнике.

— Прикажете зажечь свечу, милорд?

— Спасибо, Симеон, нет необходимости. Мы позаботимся о себе сами, если не возражаете. Мы недолго пробудем.

— Тогда я оставлю вас, сэр Генри. — Он вручил его светлости небольшой ключ и удалился.

— Окажите мне честь, друг мой, — сказал сэр Генри, протягивая ключ Козимо. — В конце концов, это ваша карта.

Козимо передал факел Киту, подошел к одному из сундуков и некоторое время возился с замком. Раздался щелчок, и тяжелая крышка поднялась на тугих петлях. Козимо засунул руку в сундук, покопался там и вытащил сверток из грубой ткани. Вернувшись к столу, он развернул покровы и достал пергаментный свиток, перевязанный черной атласной лентой. Развязав ленту, он осторожно развернул свиток.

Кит подошел ближе и поднял факел над столом.

В мерцающем свете перед ним предстал пергамент странной формы, примерно пяти или шести дюймов в длину и десяти дюймов в ширину. Пергамент был испещрен странными маленькими символами — их были десятки, только они не имели ничего общего ни с буквами, ни с географическими символами. Кит не узнал ни одного.

— Это и есть карта? — спросил он.

— Да, — сказал Козимо. — Я принес ее сюда несколько лет назад. Идею подал сэр Генри. Кейкбред вполне заслуживает доверия и не задает вопросов. Эту подземную часовню редко посещают. Она прекрасно защищена и от стихии, и от лишнего внимания. Здесь карта, скорее всего, не попадет в чужие руки, чего бы мне очень не хотелось.

— И мне тоже, — согласился сэр Генри, проводя кончиком пальца по одному из символов — маленькой спирали с точками вдоль внешнего края и двойной зубчатой линией посередине. — Давненько мне не приходилось видеть эту вещь.

Козимо достал карандаш и блокнот — они явно родились в другом времени и месте, — и склонился над пергаментом. — Кит, придержи уголок. Мне надо скопировать один участок.

Кит положил руку на непослушный угол карты и уставился на бессмысленное скопище странных символов.

— Они могут сказать, куда нам надо идти, да?

— И даже больше, — ответил Козимо, вглядываясь в карту. — Я, конечно, научу тебя читать эти знаки, только не сейчас, потом…. — Он замолчал, склонился над картой и вдруг воскликнул: — Ничего себе!

— Что такое? — обеспокоился Кит. — Привидение увидели?

Козимо повернулся к нему. Вид у него был потрясенный.

— Хуже, — пробормотал Козимо. — Гораздо хуже. — Он схватил пергамент и поднес к глазам. — Посвети мне, — приказал он.

Кит поднес факел поближе.

— Я не ошибся! — воскликнул Козимо и толкнул карту в сторону сэра Генри. — Это не моя карта. Подделка!

— Не может быть, — выдохнул сэр Генри, с изумлением взирая на него. — Вы уверены?

— Ни малейшего сомнения! Посмотрите сюда! Это нарисовано небрежно, участок совершенно неразборчив. Тот, кто это сделал, не имел ни малейшего представления о том, что копирует. — Козимо гневно оттолкнул от себя пергамент. — Это не моя карта. Кто-то украл оригинал и подсунул нам паршивую копию. Кто-то добрался до хранилища!

— Даже здесь! — воскликнул сэр Генри. — Это серьезное нарушение. Кейкбред должен знать, кто и когда приходил сюда. У него все записано. Нам нужно только…

— Подождите, — остановил его Козимо. Он пригладил волосы и несколько раз провел рукой по бороде. — Простите меня, сэр Генри, но ничего этого мы делать не будем. Больше того, никто не должен об этом знать!

— Как же? Это же преступление. Мы должны…

— Ни в коем случае нельзя показать, что мы догадались о подделке, иначе вор насторожится. — Козимо оттолкнул фальшивую карту. — Разве вы не видите? Тот, кто это сделал, должен считать, что его подлость осталась незамеченной.

— Так, так, — сэр Генри начал понимать, — тем скорее он себя раскроет. Мудро, сэр. Ваш превосходный интеллект, как всегда, на высоте.

— Эй, подождите, так что насчет карты? — спросил Кит. — Можно ей пользоваться или нет?

— К сожалению, нет, — ответил Козимо. — Это бесполезно. Кто знает, какие ошибки она теперь содержит? Придется придумать что-нибудь еще. — Он нахмурился, но через некоторое время облегченно воскликнул: — Здесь же неподалеку Черная Хмарь!

— Да, да, — закивал сэр Генри. — Я и забыл. Это будет наилучшим выходом.

— Что такое Черная Хмарь? — тут же влез Кит. — И где она?

— В Котсуолдсе, недалеко отсюда, — небрежно заявил Козимо. Заметив озадаченное выражение Кита, он объяснил: — Ничего, скоро все увидишь своими глазами. — Он аккуратно свернул пергамент, перевязал лентой и снова обернул тканью. Уложил пергамент в сундук и запер. — Вот так. Кейкбреду — ни слова! Да и вообще никому! Договорились?

— Разумеется, — подтвердил сэр Генри. — Никому ни слова.

Друг за другом они начали подниматься по лестнице.

— Зачем столько хлопот, — недоумевал Кит. — Не проще ли взять карту и смыться?

— Пока не знаю, — ответил Козимо. — И не узнаю до тех пор, пока не поймаю того, кто это сделал.

Снаружи стало еще прохладнее. Небо над восходящей луной покрывали тонкие облачка. По двору прошла шумная группа студентов в черных мантиях. Сэр Генри, Козимо и Кит остановились перед домиком казначея, чтобы вернуть ключ.

— Надеюсь, все в порядке, сэр Генри? — спросил Симеон, принимая ключи.

— Все как обычно, — вежливо ответил сэр Генри. — Спокойной вам ночи, Кейкберд. До следующей встречи.

— И вам того же, сэр Генри, — ответил чиновник с поклоном. — Да хранит вас Бог в добром здравии, джентльмены. Доброй ночи.

Когда они покидали колледж, как раз зазвонили колокола в соборе напротив.

— Время молитвы для всех богобоязненных людей, — заметил сэр Генри. — Кто-нибудь из вас составит мне компанию?

— Почему бы и нет? — ответил Козимо. — Прежде чем мы доберемся до конца этого приключения, нам понадобится не одна молитва.

Перспектива вовсе не обрадовала Кита, но он послушно последовал за своими спутниками через дорогу к церкви. Колокола рассекали свежий ночной воздух острым, как нож, звоном. Миновали кладбище, и с последними ударами колокола вошли в храм.

ГЛАВА 15, в которой Кит обзаводится другом

«Золотой Крест» проснулся еще на рассвете и теперь просто клокотал. Всем постояльцам не терпелось заняться делами, и после завтрака из черствого хлеба с кружкой эля народ начал разъезжаться. Сэр Генри, в распоряжении которого была собственная карета, мог не суетиться и ехать попозже. Кит с трудом продрал глаза — он не привык к такому раннему подъему, — и потому задержался с завтраком, с отвращением глядя на эль и мечтая о чашке крепкого кофе и теплом круассане. Однако время кофеен в Оксфорде еще не настало. Была парочка, но для богатой публики и редких интеллектуалов.

Покончив с завтраком, Кит вышел вслед за Козимо и сэром Генри в серое утро и заметил, что землю покрывает густой слой инея. Лошади, выведенные из теплой конюшни, исходили паром, и Кита дрожь пробрала при одном взгляде на них. Он залез в карету и, под пощелкивание кучерского хлыста, очень напоминавшего выстрелы, карета с грохотом выехала со двора на улицу. Ехали быстро и вскоре оказались возле полуразрушенных Северных ворот города; карета миновала кучку скромных домиков, теснившихся к остаткам стен старого города, и выехала в поля.

Кит смотрел, как земля медленно оживает под синим сентябрьским небом. Вскоре потеплело, и Кит сбросил плед, прислушиваясь к разговору своих спутников. Проехали крохотную деревушку, пересекли вброд Черуэлл и остановились только в Банбери, перекусить мясными пирогами, которые изумительно выпекал местный пекарь. Дальше ехали на запад, по долине Виндраш. Мимо Кита проплывал Котсуолдс со своими бесконечными пологими холмами, между которыми ютились маленькие фермы.

Становилось все теплее. Тени уже начали удлиняться, когда Кит обратил внимание на странный холм, заметно отличавшийся от прочих симметричными склонами и плоской, как стол, вершиной. Три высоких дерева, словно три плюмажа на тюрбане султана, украшали холм. Вроде бы света вполне хватало, но от холма распространялся какой-то темный воздух, и чем ближе они подъезжали, тем темнее становилось.

— А, вот оно, — объявил Козимо, выходя из дремотного состояния. Он зевнул и потянулся. — Вот и Черная Хмарь. — Он невольно передернул плечами. — Довольно неприятное место. Не приведи Господь оказаться здесь ночью.

— А что в нем такого? — с недоумением спросил Кит. — Холм как холм.

— Ну да, а бубонная чума — болезнь как болезнь.

Кит пригляделся. Место и впрямь навевало некое уныние.

— И все-таки, чем оно отличается от других мест?

— С ним связано много историй, — серьезно ответил Козимо. — Знаешь, как с воспоминаниями старого служаки — чем больше времени проходит, тем они мрачнее становятся.

Кит какое-то время рассматривал неприятный холм. Пожалуй, и правда, в воздухе ощущалось нечто зловещее — холм покрывала какая-то особо унылая тень.

— В нашем Родном мире задокументирован один случай, — меж тем продолжал Козимо. — Один молодой парень, только что вернувшийся с Первой мировой войны, ухаживал за своей возлюбленной среди троллей — так зовут вон те три дуба на вершине. Как-то раз бедняга заснул, поджидая свою девушку. Наступила ночь… — Козимо замолчал.

— И что? — поторопил его Кит.

— Парня больше никто никогда не видел. Никаких следов борьбы. Только его плащ и шляпа, да, и еще половина ботинка.

— В самом деле?

— Нет, конечно, глупый ты человек! — Козимо рассмеялся. — Парень так и не дождался никого. На следующее утро плотно позавтракал и тут же перенес прицел на хорошенькую трактирщицу из той деревни. Как думаешь, почему? — Козимо вновь рассмеялся, глядя на растерянного Кита. — Что, по-твоему, произошло?

— Да ну вас совсем! — жалобно отмахнулся Кит. — Я-то вам поверил.

— Не стоит принимать все так близко к сердцу, мой мальчик, — беспечно ответил прадед. — Не было ничего такого. По правде говоря, воздействие Черной Хмари гораздо тоньше, хотя местным жителям от этого не легче.

— А что с ними не так? — осторожно спросил Кит.

— Не с ними, а с этим местом. Компас безбожно врет в радиусе полумили от холма, крупный рогатый скот и овцы никогда не заходят на склоны, птицы не садятся на деревья. И со временем здесь происходят непонятные вещи.

— Время-то здесь причем? — удивился Кит.

— В начале тридцатых один преподаватель из Оксфорда экспериментировал здесь с часами, зеркалами, магнитометрами и бог знает с чем еще. Часы, оставленные им на холме, то отставали, то убегали вперед, а то и вовсе останавливались; спектральный анализ отраженных световых лучей показал резкий сдвиг в сторону красного цвета; звуковые волны распространяются медленнее, ну и прочие любопытные аномалии.

— И как это все объясняли?

— А никак. Профессор ничего не придумал, разве что опубликовал результаты исследований. Но до сих пор никто не выдвинул никакой внятной гипотезы, — Козимо развел руками. — Но среди знатоков Черная Хмарь считается порталом или хабом — местом многих потусторонних пересечений, так сказать, перекрестком. В Британии их несколько: Стоунхендж — крупнейший и наиболее активный, я бы тебе советовал держаться подальше от этого портала. Есть еще Кольцо Бродгара — в целом довольно полезный узел, — продолжил Козимо. — Ну и здесь. Это не совсем лей-линии, но для наших целей подходит, действует почти так же.

— Понятно, — Кит покивал, хотя мало что понял. Впрочем, для него важно было одно: они отправились в это место, чтобы спасти Вильгельмину, пребывание которой неизвестно где с каждым днем беспокоило его все больше. — Да уж, довольно странный холм, — неопределенно протянул он.

— Согласен, странный. Но вся его странность в том, что создан он не руками нынешнего человека, — объяснил Козимо. — Полагаю, каменный век, или очень ранний бронзовый век. Точнее трудно сказать. Очень древнее место. Многие племена и расы использовали его на протяжении тысячелетий.

Кит кивнул. Он представил, скольких трудов стоило возведение такого огромного сооружения — ведь землю таскали без всякой техники. Должно быть, потрачены миллионы человеко-часов и все напрасно. Во всяком случае, Кит так считал. О чем и сообщил Козимо.

— Почему же напрасно? — удивился Козимо.

— Да здесь же полно таких холмов, — раздраженно сказал Кит. — Ради всего святого, какой смысл в том, чтобы насыпать еще один?

— Вот именно, — ответил Козимо. — Его возвели ради Неба.

Сэр Генри мирно похрапывал на сиденье рядом с прадедом, но тут проснулся.

— Боже мой, я, должно быть, задремал.

— Все в порядке, — успокоил его Козимо. — Я тоже немного поспал. Вы проснулись как раз вовремя. Что-нибудь случилось?

— Сон мне снился довольно странный, — сказал сэр Генри. — Очень тревожное ощущение. Ничего не могу вспомнить, но предчувствие осталось. — Он повернулся к окну, посмотрел на Черную Хмарь и прищурился. — Ах вот оно что! Я мог бы догадаться.

— Да, мы почти приехали, — подтвердил Козимо. Он достал из жилетного кармана золотые часы и щелкнул крышкой. — Кажется, мы немного поторопились.

— Чудесное изобретение, — заметил сэр Генри, с завистью глядя на часы Козимо. — Я бы от такого не отказался.

— Ну-ну, сэр Генри, — предупредил Козимо, подняв бровь. — Вы же знаете правила. — Он вернул часы в карман. — Придется нам немного подождать.

— Чего ждать? — удивился Кит. — Мы же здесь. Надо поскорее делать то, за чем пришли.

— Как и в большинстве случаев в жизни, время решает все, — назидательно ответил Козимо. — Лей-линии очень чувствительны ко времени, пора тебе знать об этом, а такие порталы, как Черная Хмарь, тем более. Не годится лезть туда очертя голову, ни к чему хорошему это не приведет.

— А когда? — спросил Кит. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке.

— Лучшее время — рассвет или закат. Когда день и ночь находятся, так сказать, в равновесии, порталы наиболее активны, и пути между измерениями проходятся легче. Конечно, есть и другие способы и средства, но без необходимой подготовки и специального оборудования, — он пожал плечами, — лучше просто подождать.

Кит откинулся на спинку сидения, а старшие решили размять ноги и прогуляться вокруг холма. Заодно и подзарядиться неплохо.

— Ты с нами, Кит?

Кит посмотрел на кучера и решил просто вздремнуть.

— Побуду здесь. Прогуляйтесь без меня.

— Мы скоро вернемся, — пообещал Козимо. — Не отходи далеко. Когда придет время, мы должны быть готовы.

Кит натянул плед на лицо, закрыл глаза и вскоре уснул. Разбудил его грачиный ор. Птицы устраивались на окрестных деревьях. Он сел и огляделся. Кучер выпряг лошадей и куда-то ушел, наверное, отправил их пастись. Солнце садилось; кругом залегли глубокие тени, воздух остыл и предвещал морозную ночь.

Кит окинул взглядом крутой склон и заметил две фигуры, поднимающиеся на вершину холма; достигнув ее, они остановились, а затем скрылись из виду за краем.

— Очень на них похоже, — фыркнул Кит. — Забыли меня здесь. — Он выскочил из кареты и начал торопливо взбираться по гладкому склону холма. Трава была длинной и скользила под ногами, идти из-за этого было трудно. Примерно на полпути он услышал низкий звук, словно кто-то коротко протрубил. Кит остановился и подождал. Ничего не происходило, и тогда он продолжил подъем. Вершины он достиг, изрядно запыхавшись. Пришлось согнуться и упереться руками в колени, чтобы отдышаться. Именно тогда до него донеслись громкие, сердитые голоса. Взглянув вперед, он увидел четверых мужчин — сэра Генри и Козимо, а напротив — двух на вид неуклюжих незнакомцев в длинных черных плащах и высоких сапогах для верховой езды. По их позам легко было понять, что ни о каком дружеском разговоре и речи не идет.

— Берлимены, — пробормотал Кит. — Вот черт!

Он пошел вперед. Козимо держал в руках небольшой серебряный предмет, похожий на колокольчик, вряд ли это было оружие. К счастью, берлимены явились без своего пещерного кота. Это порадовало Кита. Все-таки трое против двоих — хороший расклад, есть шанс прогнать громил.

Группу частично скрывали от Кита величественные старые дубы. Стараясь держать корявые мощные стволы между собой и своими спутниками, Кит пробирался по краю плоской вершины холма, стараясь как можно дольше оставаться в тени. Подойдя ближе, он расслышал обрывки спора.

— …мы знаем, что она у вас, — говорил один из незнакомцев.

— Понятия не имею, что вы имеете в виду, — отвечал прадед.

Дубы зашелестели, из-за этого Кит не услышал начала фразы:

— … откажись от этого или последствия тебе не понравятся, — с угрозой произнес другой незнакомец.

— Ну, хорошо. А если мы откажемся? — спокойно поинтересовался сэр Генри.

Им нужна карта, догадался Кит. Они думают, что она у нас с собой.

Не зная, что делать дальше, Кит подумал, что лучше всего отвлечь внимание и позволить действовать Козимо и сэру Генри. Сделав глубокий вдох, он выпрямился во весь рост и выскочил из-за деревьев с ужасным, как ему казалось, криком.

Неожиданность его появления произвела определенный эффект. Оба незнакомца вздрогнули и повернулись единым движением. Козимо отпрыгнул в сторону, дернув за собой сэра Генри.

— Кит! — крикнул Козимо. — У него пистолет!

Именно тогда Кит заметил то, что должен был бы увидеть раньше: один из берлименов держал кремневый пистолет. Без малейшего колебания он вскинул его и прицелился в Кита. Молодой человек бросился на землю. Кремневый боек резко ударил по капсюлю, последовало шипение воспламеняющегося пороха и грохот выстрела. Круглая свинцовая пуля пронеслась в нескольких дюймах над головой Кита. Не дожидаясь продолжения, он вскочил и бросился на ближайшего берлимена. Бандит тоже устремился к нему. Кит применил обычный регбийный прием: увернулся и поймал мужчину за талию, заставив рухнуть на спину. Кит еще решал, что делать дальше, когда локоть противника очень ощутимо саданул его по ребрам. Кит отскочил, держась за бок, а нападавший с некоторым трудом поднялся на ноги.

В это время в бой вступил сэр Генри. Взмахнув тростью, как крикетной битой, он ударил берлимена в лицо, отбрасывая его назад. Козимо атаковал второго врага. Хотя его удар не достиг цели, мужчина отшатнулся и потерял равновесие. Козимо стремительно наступил ему на ногу, заставив человека растянуться на земле.

— Кит! — закричал Козимо. — Не спи!

Кит сморгнул слезы, выступившие от боли в боку, и увидел прадеда, стоящего на квадратном камне с высоко поднятыми руками. Фигуру Козимо окружал конус мерцающего бирюзового тумана. Сэр Генри быстро шагнул в эту дымку и взял Козимо за руку.

Ближайший берлимен ударил Кита сапогом в живот. Кит согнулся пополам, пытаясь вдохнуть.

— Кит, скорее сюда! — закричал Козимо. — Нет времени!

Но берлимен решил разобраться с Китом до конца. Он нагнулся и схватил обломок камня. Шагнул вперед, занес камень над головой и приготовился обрушить его Киту на голову.

— А ну, стоять! Ты! — раздался крик откуда-то сзади. — Стоять!

Краем глаза Кит заметил кучера сэра Генри, летевшего к ним с кнутом. Кит попытался встать на ноги.

Кучер взмахнул кнутом. Берлимен приподнялся на носки, чтобы нанести сокрушительный удар. Кнут с резким щелчком обвился вокруг руки бандита и дернул ее в сторону и вверх. Камень вырвался из рук человека, но очень удачно по пути задел голову нападавшего. Прислужник Берли издал крик ярости и боли и, развернувшись, бросился к мерцающему конусу света. Его компаньон в черном плаще выкрикнул что-то, чего Кит не расслышал, и оба мужчины, сломя голову, бросились в мерцающий свет, стремясь не упустить Козимо и сэра Генри.

Кит мельком увидел четверых мужчин, окутанных мерцающим светом. На мгновение стало очень тихо, а затем фигуры в тумане стали вытягиваться и одновременно уменьшаться. Бирюзовый конус сжался до простой искры и исчез с легким треском статического электричества. Кит, вскочив на ноги, подбежал к каменному постаменту, но там уже не было ни света, ни фигур. Не имея ни малейшего понятия, что делать дальше, Кит сел на землю.

— Вы ранены, сэр? — спросил кучер, подбегая к нему.

— Ребра болят, — ответил Кит, все еще держась за бок. — Как-то мне нехорошо.

— Я прибежал, как только услышал шум, — объяснил кучер. — Жаль, опоздал немного. — Он свернул кнут и огляделся. — Ну, я думаю, сэр Генри и другой джентльмен отправились в одно из своих путешествий. Вот только компания у них неподходящая.

Кит впервые внимательно посмотрел на кучера и был слегка удивлен, обнаружив перед собой молодого человека, скорее всего, ровесника. Парень обладал плотным телосложением, широкими плечами и мощной шеей. Сильные мозолистые руки привычно сжимали кнут. На шее у парня был повязан белый платок.

— Как тебя зовут? — спросил Кит.

— Джайлз Стэндфаст. К вашим услугам, сэр, — он сделал вид, что снимает несуществующую шляпу.

— А как тебя друзья зовут?

Кучер озадаченно посмотрел на него и нерешительно пожал плечами.

— У меня нет друзей, сэр.

— Ну, теперь есть. — Кит протянул парню руку. — Ты мне жизнь спас. Я тебе от всей души благодарен. Зови меня Кит.

Кучер с интересом посмотрел на протянутую руку, принял ее и энергично потряс.

— Рад познакомиться, Джайлз, — сказал Кит, поморщившись от мощной хватки молодого человека.

— И я рад, сэр.

— Выходит, ты знаешь о том, как путешествует твой хозяин? — спросил Кит, растирая руку, пострадавшую от дружеского пожатия.

— Да, сэр, — ответил Джайлз.

— Тогда ты, наверное, знаешь, что нам теперь делать?

— Ничего особенного, сэр. Я должен вернуться домой и дожидаться возвращения сэра Генри, — просто ответил кучер.

— Домой в Лондон?

— Конечно, сэр. Назад в Лондон.

Кит кивнул. Он еще раз осмотрел вершину Черной Хмари. Огромные дубы нависали над головой, вечерние тени уже затопили вершину холма. Наступала мирная ночь.

— Ну и ладно, — сказал Кит, стряхивая пыль с одежды. — Вернемся в Лондон. Иди вперед, Джайлз, я за тобой, друг мой.

ГЛАВА 16, в которой Вильгельмина все-таки меняет историю к лучшему

На сороковой день неуклонного краха пекарни Вильгельмина встала рано и спустилась вниз на кухню, где застала Энгелберта сидящим в кресле и с холодной плитой позади него.

— Что случилось, Этцель? — спросила она, опускаясь перед ним на колени.

— Что толку? — простонал он, уныло глядя на свои пустые руки. — Ты же видишь, нет никого, никто не приходит. Ничего не покупают. Это конец. — Он вздохнул. — Надо закрываться.

Никогда еще она не видела своего партнера таким подавленным. Просто сердце разрывалось…

— Нет, — сказала она про себя, — я этого не допущу.

Она встала и окинула взглядом аккуратную лавку. Прекрасное место, слишком хорошее, чтобы отказываться от него из-за безразличия местных жителей. Нужна какая-то деталь, штрих, который они до сих пор упускали из виду, или надо что-то добавить… только вот что?

— Этцель, — медленно произнесла она. — В Розенхайме пили кофе?

— Ты имеешь в виду Каффи?

— Ну да, кофе, кафе, Каффи, или как там это у вас называлось? Кофе где-нибудь продавали?

— Это напиток такой, да?

— Да, да, горячий напиток. — Вильгельмина начала расхаживать перед ним, сосредоточенно наморщив лоб. — Был он там?

— Не знаю, не думаю… — медленно сказал он, наконец подняв голову. — Может, в Мюнхене и было что-то такое… точно не знаю. Слыхал, в Вене его пьют. — Он пожал плечами. — Сам я никогда не пробовал.

— А Вена далеко? — спросила она, не вслушиваясь в его бормотание. Мысли ее уже мчались по дороге к определенному месту назначения. Она настойчиво переспросила: — Так далеко отсюда до Вены?

Этцель постучал по зубам пухлым пальцем и прищурил глаза, пытаясь сосчитать в уме.

— Я думаю, — сказал он наконец, — по крайней мере миль двести, может, чуть больше. Я никогда там не был, но мой отец в молодости бывал в Вене. Это очень большой город.

— Так. Если я правильно понимаю, там начали первыми в Европе продавать кофе.

Энгелберт недоуменно посмотрел на нее.

— Что ты задумала?

— Думаю, кофе нас спасет, Этцель.

— Но я ничего не знаю об этом Каффи, — скорбно возразил пекарь.

— Об этом не беспокойся, — Мина махнула рукой. — Зато я знаю о кофе всё. Нам просто нужно прикупить где-нибудь бобы.

— Какие бобы? — не понял он.

— Кофейные зерна, Этцель, из них готовят этот напиток. — Она нагнулась, взяла его за руки и подняла со стула. — Бери плащ, шляпу, и идем на конюшню. Нам понадобится повозка и наши мулы.

— Мы куда-то едем?

— Нет, едешь ты. Я остаюсь в лавке. Мне нужно тут кое-что сделать. А ты — в Вену. И поторопись. Мы и так потеряли кучу времени.

Спустя некоторое время Вильгельмина смотрела, как фургон с грохотом катится по пустынным улицам Старой Праги. Она дала партнеру подробное описание товара, и даже сделал небольшой рисунок, наказав купить как можно больше кофейных зерен там, где сможет.

— Если получится, возьми черных, жареных, — наказывала она, когда он садился на облучок фургона. — Если таких не найдешь, возьми сырых зеленых, мы сами поджарим. Это не имеет значения. Просто добудь их.

План состоял в том, чтобы найти кофейный магазин и купить зерна оптом. Таким образом, когда после пяти дней пути Энгелберт прибыл в большой город и начал поиски, он был глубоко разочарован, не обнаружив нигде ни одной кофейни. Полтора дня он ходил по улицам, спрашивая у лавочников, бизнесменов и даже праздных прохожих, где бы ему найти кафе в Вене, но никто из встречных никогда не слышал о таком в городе. Утомленный ходьбой, подавленный тем, что зря проделал столь долгий путь, он просто брел куда глаза глядят. В конце концов, он обнаружил себя на берегу медленно текущего Дуная.

Оглядевшись, он понял, что его занесло в порт. Вдаль тянулись склады и небольшие лавки, работавшие для моряков и докеров. Он пошел вдоль пристани и наткнулся на человека, расхаживавшего перед горой мешков. Два грузчика грузили их на большую телегу. Мужчина, одетый в дорогую шерстяную одежду, белоснежную рубашку с кружевным воротником, размахивал руками и призывал редких прохожих к чему-то, чего Этцель не понял. Он размахивал небольшой табличкой, пытаясь привлечь внимание.

Приблизившись, Этцель разобрал слово Bohnen. С него тут же слетело его удрученное настроение. Он остановился и принялся понаблюдать за мужчиной, который продолжал выкрикивать слово «Бобы!»

Заинтригованный, Энгелберт подошел поближе и, выжав из себя последнюю каплю дружелюбия, обратился к незнакомцу.

— Приветствую вас, господин, — сказал он. — Доброго вам здоровья.

— Я бы и тебе пожелал того же, — ответил человек, — но боюсь, что мои проблемы прицепятся и к тебе.

— Сожалею, — ответил Этцель. — У меня тоже проблемы. Могу я спросить, что такое у вас стряслось?

— Я торговец зерном, ja? — ответил мужчина. — Ячменем торгую, рисом, рожью. Со всего света товар, ja?

— Дай Бог вашим делам удачи, — вежливо сказал Этцель.

— Я неплохо зарабатываю, — признал купец. — То есть зарабатывал до сегодняшнего дня. — Он махнул рукой на кучу мешков на причале. — И что мне теперь делать с этими бобами? — Он помахал своей табличкой прохожему: — Эй! Купи бобы! — Однако парень поспешил мимо, даже не повернув головы, и торговец опять повернулся к Этцелю. — Видишь? Они никому здесь не нужны.

— Извините, господин, а что с ними не так?

— Я их только сегодня получил. Долго ждал, а вот теперь вижу, что ждал на свою погибель. — Он запустил руку в ближайший мешок и вытащил горсть сморщенных зеленых бобов.

— И что это? — спросил Энглберт.

— Ха! Вот именно, приятель! Что оно такое? Кто знает? Я во всяком случае, не имею представления. Зёрна, семечки, ягоды — на кой они мне?! Венецианские купцы — жулики! Я заказывал рис, а они присылают черте что!

— Если не возражаете, господин, я спрошу, — отважился Этцель, чувствуя, как в его груди разгорается огонек надежды, — как они называются?

Торговец подозвал одного из докеров.

— Слушай, ты помнишь, как их назвал капитан?

— Кава, — ответил мужчина, передавая еще один мешок своему спутнику в фургоне.

— Вот! Кава! — пренебрежительно повторил купец. — Ты когда-нибудь про такое слышал? Нет! И я — нет! Я три месяца жду партию риса и ячменя, а что получаю? Несколько мешков ячменя, два мешка пшеницы и целую кучу какой-то кавы.

Затаив дыхание, Энглберт облизал губы и спросил:

— А может, они как-нибудь по-другому называются? — Он умоляюще сложил руки на груди и выдохнул: — Может быть, кофе?

— Может, и кофе, да, — согласился торговец. — Да какая разница? Мне-то рис нужен. А что мне делать с этими проклятыми бобами?

Энглберт посмотрел на кучу мешков — не меньше двадцати.

— А вы не позволите мне посмотреть на них повнимательнее?

— Да сколько хочешь!

Энглберт наклонился к открытому мешку и заглянул внутрь. Он достал рисунок, сделанный для него Миной, и сравнил с зернами в мешке. Вроде бы похожи. Дрожащей рукой он поднял несколько зерен поближе к свету. Сомнений не было: именно то, что надо.

— Сударь, рискну предположить, что мы можем оказаться полезными друг другу. Я хочу купить у вас эти бобы.

— Купить?! В самом деле? — изумился торговец.

— Видите ли, я пекарь, и я знаю, что с ними делать. Только много я не заплачу, дам, сколько смогу.

Однако сделку не удалось завершить прямо на пристани. Торговец, несмотря на все свои жалобы, прекрасно знал, как следует вести себя с покупателем, интересующимся тем или иным товаром. Впрочем, и много времени переговоры не заняли. В ближайшей таверне сопровождали сделку квашеная капуста с сосисками, и продажа состоялась под глухой стук пивных кружек. Уже стемнело, когда Энгелберт погрузил в фургон последний из двадцати трех мешков, расплатился с торговцем и взобрался на облучок. Не дожидаясь, пока что-нибудь омрачит его удачу, он сразу же взял курс на Прагу.

Пока его не было, Вильгельмина тоже не сидела без дела. Она рыскала по лавкам в поисках столов и стульев. Время от времени на нее наваливалась странность положения, в котором она оказалась, и тогда приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. По правде говоря, она не могла думать о своем странном положении иначе, как урывками; сама мысль была настолько невероятна, что если думать ее всерьез, можно совсем сбрендить, так что она думала по кусочку. Так продолжалось несколько дней, но одна мысль никак не хотела уходить: как бы то ни было, она оказалась в исключительном положении, зато теперь она, наконец, чуть ли не впервые ощутила себя на своем месте. Да, это совсем другое место, и другое время, но ей здесь было хорошо: сильная, бодрая, эмоционально уравновешенная девушка, вполне довольная собой. В глубине души поселилась некоторая удовлетворенность, которую она не могла объяснить. В конце концов, она решила не копаться в причинах и смыслах происшедшего, а извлечь максимум из этой ситуации.

Так что делами она занималась в прекрасном настроении. Она пристала к домовладельцу Арностови, чтобы тот нашел несколько маленьких чашечек, вроде тех, что используются в трактирах для глинтвейна и горячего эля зимой, а также набор мисочек и тарелочек. Ее настойчивость произвела на него впечатление, он с неохотой согласился и однажды сам доставил пару ящиков заказанной посуды. При этом он обнаружил, что пекарня стала чище и уютней любой таверны. Большую печь и широкий прилавок заливали потоки света из дочиста отмытых окон.

— Was ist los?[10] — опешил он. — Что с пекарней?

— Не беспокойтесь, — сказала ему Мина и поведала о своем проекте первой кофейни в Праге.

— Кофейня? — недоумевал домовладелец. — Что за кофейня?

Но вместо объяснений Вильгельмина только проворковала:

— Приходите через неделю, и вы у меня будете первым посетителем. Так и быть, обслужу бесплатно.

Ей удалось заинтриговать даже этого прожженного циника. Он обещал зайти.

Вернулся Энгелберт, и не с пустыми руками. К этому времени Вильгельмина превратила заведение в уютный зал со столами и стульями, лампами и свечами, пропитанную запахом выпечки.

— Вот это да! — воскликнул Этцель. — Что ты тут натворила?"

— Это Kaffeehaus, — гордо заявила она ему.

Он с удовольствием озирался.

— Ага, вот так, значит, и выглядит Kaffeehaus?

— Ну, я думаю, так они должны выглядеть в Праге. — Она окинула помещение критическим взглядом. — А что, в Вене они выглядят как-то иначе?

— Вильгельмина, в Вене таких мест вообще нет, — ответил он и рассказал, как он напрасно обошел весь город и уже был готов сдаться, когда встретил торговца зерном, мыкавшегося со своими бобами. — Провидение, — торжественно произнес он, — на нашей стороне. Я верю в это.

— Я тоже, — кивнула Мина. — Итак, у нас будет первая кофейня в Европе! Ну уж в Праге-то точно! — Она подошла к двум большим мешкам, которые Этцель сгрузил у порога. — Так, что у нас тут — жареные или сырые?

— Я купил зеленые, — ответил он и продолжил объяснять, как обрадовался, встретив нужного человека с нужным товаром. — Ведь зеленые тоже пойдут?

— Зеленые даже лучше. Их, конечно, надо пожарить, но у нас же есть духовка. А вот как молоть? Как думаешь, найдем мы хорошую ручную мельницу? Ну, такую, в которой зерна можно молоть?

— Ja, я знаю, о чем ты говоришь.

Вильгельмина обрадовалась, поскольку не была уверена, что сумела донести до него свою идею. — А если не найдем, я сам сделаю, — заявил Этцель. — Это не сложно.

— Тогда это на тебе. — Она начала развязывать ближайший мешок. — Сейчас пожарю, — пообещала девушка, но не совладала с большим мешком.

— Нет, нет! Оставь мне, — сказал Этцель, быстро подходя к ней. Он улыбнулся, и было ужасно приятно видеть, что после стольких дней мрака и отчаяния в его глазах снова появился свет. — Это не для женщины.

Она поблагодарила его, а он с легкостью взвалил мешок на плечо и потащил его на кухню. Поставил и раскрыл мешок. Мина смотрела на груду бледно-зеленых бобов.

— Вы только посмотрите на этих малышек, — пробормотала она. — Теперь попробуем превратить их в черное золото.

ГЛАВА 17, в которой Вильгельмине приходит на помощь торговый флот

Кофейня Этцеля благоухала опьяняющим ароматом кофейных зерен, обжаренных в дровяной печи. Соблазнительный аромат заполнил всю улицу, знаменуя появление в Старой Праге сенсации. Очень скоро горожанам предстоит услышать о последнем писке моды, добравшейся до их города, привыкнуть к горячему, черному, слегка горьковатому вареву, поданному в маленьких оловянных чашечках в чудной лавке на боковой улочке недалеко от площади.

За день до открытия отчаянные предприниматели протестировали оборудование и попробовали собственный продукт. Мина с любовью обжарила зерна, Энгелберт смолол их в мелкий порошок с помощью машинки, которую сам сконструировал из старой ручной ячменной мельницы. Затем Мина поставила на плиту чайник, подогрела две чашки, отмерила нужное количество молотого кофе и положила его в маленькое ситечко, выстланное муслином, медленно налила через сито горячую воду в подогретый глиняный кувшин.

— Придется поискать другой способ, — заметила она, ожидая, пока вода просочится сквозь кофейную гущу. — Это слишком долго, не будем успевать выполнять все заказы… С ног собьемся… — Этцель улыбнулся. Мина заметила его улыбку и спросила: — О чем это ты?

— Да наплевать на наши ноги, — Он пожал плечами. — Я радуюсь тому, что у нас, наконец, будут клиенты.

— Об этом не беспокойся, — заверила она его. — Как только слухи разойдутся, как только люди распробуют, отбоя от клиентов не будет.

Когда кофе был готов, она разлила его по оловянным чашкам и протянула одну Этцелю.

— За наш успех! — объявила она, протягивая свою чашку, чтобы чокнуться.

— За успех! — радостно откликнулся Этцель. — Бог да благословит наши начинания!

— Хорошо бы, — проговорила Мина почти про себя. И что-то в ней шевельнулось при этой мысли.

Они попробовали свежесваренный кофе, и хотя Энглберт скривился, впервые попробовав дымящуюся черную, слегка маслянистую жидкость, Вильгельмина объявила это триумфом.

— Я бы с радостью заплатила за это гульдинер или даже два! — провозгласила она.

— Горький, — с сомнением заметил Этцель.

— Вот и хорошо, что горький, — заверила его Мина. — После горького сладкого захочется, а у нас тут как раз пирожные. Мы же будем подавать их к кофе.

—Ja, — согласился Этцель. — Это будет köstlich[11].

— Вот именно! — В порыве благодушия она наклонилась и впечатала в пухлую щеку пекаря страстный поцелуй. — На удачу, — пояснила она, хохоча над его удивленным выражением.

Следующим утром оба начали хлопотать еще до восхода. Когда все было готово, Мина послала Этцеля, чтобы договориться с глашатаем. Он предупредит горожан об открытии нового заведения, предлагающего новый экзотический напиток. Она даже воспользовалась маркетинговым ходом, рассчитанным на консерватизм горожан, не слишком жалующих все новое. Она вручила Этцелю поднос с чашками и кувшином и отправила на раздачу бесплатного угощения. Каждому желающему попробовать их напиток в лавке вручали деревянный жетон на получение одной чашечки бесплатно.

Это оказалось мудро и обеспечило постоянный приток клиентов в кофейню. Некоторые из первых посетителей и раньше слышали об этом модном напитке и теперь готовы были попробовать его и во второй, и в третий раз по установленной Миной цене в пять грошей за чашку. В тот день было приготовлено семь подносов с образцами, и в лавку зашли тридцать три покупателя. К концу дня Мина продала сорок семь чашек кофе и все булочки с медом, которые успела испечь.

— Вау! Мы это сделали! — воскликнула она, когда усталый Этцель закрыл ставни и запер дверь. — Мы все продали — весь кофе и всю выпечку!

— И сколько мы выручили? — спросил он, без сил опускаясь на стул.

— По моим лучшим оценкам, — ответила она, — мы сработали безубыточно.

Этцель ее не понял. Некоторое время он посидел в задумчивости и спросил:

— И что в этом хорошего?

— Ну как же! Это значит, что наша прибыль почти сравнялась с нашими расходами.

— О, ja! Конечно. — Такая постановка вопроса была ему ближе, он просто не слышал термина «безубыточно». Подумав еще немного, он беспомощно посмотрел на Мину.

— Но так мы не сможем никогда заработать.

— Ну и что? — ответила Вильгельмина. — Сегодня мы и не собирались работать на прибыль.

— Нет? — беспокойство наморщил гладкий лоб Этцель.

Озадаченное выражение его лица так тронуло ее, что она с нежностью откинула назад его мягкие светлые волосы.

— Нет, mien Schatz, — сказала она. — Не сегодня. И не завтра. В первые три дня у нас будут небольшие убытки. Зато мы будем уверены, что молва распространится и привлечет в лавку новых покупателей.

— Довольно странный способ вести дела, — проворчал он.

— Согласна, — кивнула она. — Но такого в Праге никогда еще не было. Подумай об этом!

Мина занялась уборкой, помыла посуду и подготовила лавку к завтрашней торговле. Они поужинали, но прежде чем лечь спать, Мина поставила подходить тесто для сладких булочек. Единственная мысль, заботившая ее перед сном: где бы достать корицы?

Следующий день оказался даже еще более оживленным, чем предыдущий. В лавке было полно народу. Столы заполнялись с утра до полудня, и Мина забегалась, пытаясь побыстрее обслужить посетителей. Но после стольких дней бездействия она с удовольствием наблюдала за людским потоком, смотрела, как ее покупатели делают первый глоток нового напитка. Этцель только относил на площадь новые подносы, раздавал горожанам бесплатные порции и отвозил посуду в лавку. В этот день прибыль составила целых пятнадцать грошей.

Третий день оказался еще прибыльнее. Уже с открытия стали подходить клиенты — большинство из них оказались людьми, которых заманили в первые два дня, и теперь они вернулись, причем некоторые привели с собой друзей, чтобы поделиться пражской новинкой: свежим горячим кофе. Мина ожидала стабильного роста торговли, но недооценила спрос. Сладкие булочки закончились уже к середине утра, а молотого кофе не хватило до закрытия. Когда Этцель, наконец, закрыл ставни и запер дверь, Мина взяла коробку с деньгами и встряхнула ее, с удовольствием послушав тяжелый звон монет. Открыв коробку, она увидела девять грошей, пять гульдинеров и даже один целый талер.

— Этцель, этак мы миллионерами станем, — провозгласила она, показывая большую серебряную монету. — Это только первый из миллиона!

Этцель рассмеялся. Ему нечасто приходилось слышать, а тем более произносить такое число.

— Станем королями Праги с нашей маленькой лавкой?

— Ну почему же с одной только лавкой? — спросила Вильгельмина. — Я не собираюсь останавливаться на достигнутом. Мы откроем как минимум еще шесть Kaffeehausen — и в Мюнхене тоже. А еще лучше — дюжину! Почему бы и нет?

— Да, почему бы и нет? — повторил Энглберт, глядя на нее с выражением, похожим на благоговение.

Следующие несколько дней прошли в приятных, хотя и беспокойных хлопотах. Вильгельмина привыкала к рутине оживленной лавки, а Энгелберту и привыкать нечего было, он и дома без работы не сидел. Партнеры постепенно изучали сильные и слабые стороны друг друга, притирались, и дела пошли на лад. К концу недели они уже имели свою клиентуру, среди которой самым заметным стал их домовладелец Арностови. Он давно жил в Праге, обзавелся связями как в верхних слоях общества, так и в нижних. Именно он завел обычай вести дела прямо из кофейни, приводя клиентов и потенциальных партнеров договариваться за чашечкой черного кофе и выпечкой, которая у Этцеля получалась все лучше. Молва распространялась по городу, как зараза.

Слухи множились, привлекая в лавку все новых клиентов. Новый напиток пришелся горожанам по вкусу. Его не без оснований считали эффективным стимулятором, полезным для работы мозга, хорошим средством для пищеварения и лечения различных желудочных заболеваний. Поговаривали, что горький черный кофе обладает мощными свойствами афродизиака. Все эти слухи обсуждались вполголоса за чашечками с дымящимся напитком.

Мина с удовольствием болтала с клиентами, обслуживая столы, ни в коем случае не опровергая самые дикие предположения, знакомясь с людьми и запоминая их личные вкусы. Она порхала по залу, как добрая фея, поощряя первые опыты нерешительных, время от времени предлагая попробовать то или иное сочетание напитка и выпечки. Люди чувствовали себя весьма непринужденно, наслаждаясь радушием в уютной лавке.

— Нам нужна помощь, — объявила Вильгельмина, когда однажды Этцель запер дверь на ночь.

— Ja, — согласился он, — я как раз об этом думал.

— И бобы кончаются…

Этцель нахмурился.

— Сколько у нас осталось?

— Недели на две, ну, может, еще день-другой протянем. — Она с беспокойством поглядела на партнера. Такого озабоченного Этцеля ей давно видеть не приходилось. — А что не так?

— Надо придумать, где брать товар, — сказал он, напомнив ей, как случайно натолкнулся на торговца. — Думаю, придется ехать в Венецию, а это очень далеко.

— Как далеко?

Он пожал круглыми плечами.

— Может, месяц, может, два. Я никогда там не бывал, поэтому точно сказать не могу.

Теперь нахмурилась Мина.

— Я начинаю понимать, что искать надо было еще тогда, когда мы только открылись. Подвоз товара — это серьезно, —размышляла она вслух. — Нужны стабильные поставки. Значит, должен быть торговый партнер. — Она по давней привычке погрызла ноготь. — Надо бы подумать…

— Арностови, — сказал Энгелберт. — Он всех знает. Может, он знает кого-нибудь, кто поможет достать нам кофейные зерна.

— Ты прав, — энергично кивнула Мина. — Завтра первым делом у него спросим.

Как только домовладелец уселся за свой любимый стол, Вильгельмина тут же подошла к нему с бесплатной чашкой кофе.

— Как идет торговля? — вежливо поинтересовался Арностови.

— Все лучше и лучше, герр Арностови, — ответила Мина и подвинула себе стул, отчего густые брови Арностови приподнялись в легком удивлении. — Пожалуй, даже лучше, чем мы ожидали. Но не без проблем…

— Хорошие у вас проблемы, — заметил хозяин. — Вот бы всем такие.

— И верно, — легко согласилась Мина. — Только их все равно надо решать. Кофе готовится из зерен, а бобы у нас кончаются. Нужен запас, если мы и дальше хотим продвигать наш новый продукт в Праге.

— Само собой, — осторожно согласился Арностови. Опытный деловой человек он не мог не узнать преамбулу к серьезному разговору. — Продолжай.

— Хотела спросить, не знаете ли вы каких-нибудь торговцев, посещающих Венецию, — беззаботно спросила Мина. — Там лучшее место для пополнения наших припасов.

Господин Арностови сделал глоток горячего кофе и задумался, прежде чем ответить.

— Венеция далеко, фройляйн Вильгельмина. Единственный путь, конечно, по морю.

— Вам лучше знать.

— К сожалению, у меня никого нет, кто собирался бы туда в ближайшее время.

— Жаль. — Мина почувствовала, как рушатся ее надежды. — Ну, что поделаешь…

— Но вы натолкнули меня на некоторые мысли, — добавил Арностови. — Я уже подумывал о том, чтобы взять долю в каком-нибудь торговом судне. А если я это все-таки сделаю, тогда можно устроить и рейс в Венецию, если дело того стоит.

Мина закусила губу. Она чувствовала, к чему идет разговор.

— Конечно, — продолжал деловой человек, — мне нужен определенный стимул, финансовый, я имею в виду, чтобы решиться на такое предприятие.

— Это вполне естественно, — согласилась Вильгельмина. — Конечно, при условии, что товар удастся доставить своевременно.

— Как скоро они вам нужны, фройляйн?

— Через пару недель. Примерно… — сказала Мина.

— Но это долгое путешествие!

— Наверное, — согласилась Мина, — но иначе никак.

— Тогда вот что, — сказал домовладелец, когда окончательный план сложился у него в голове. — Я могу нанять корабль и привезу вам зерна — не только в этот раз, но и на будущее. За это вы примете меня партнером в ваше дело с кофейней.

— Партнером на каких условиях? — Мина уже прикидывала, во что им обойдется подобное предложение.

— Пятьдесят на пятьдесят. — Арностови смотрел на нее, поглаживая свою остроконечную бородку. — Ваше слово?

— Семьдесят пять на двадцать пять, — возразила Мина.

— Шестьдесят на сорок. — Арностови еще отхлебнул из чашечки.

— Шестьдесят пять на тридцать пять, — заявила Мина, — и участие в прибыли с рейса.

— Нет, нет, — помотал головой Арностови. — Это никак не получится.

— Жаль, — коротко сказала Мина. — Придется отправлять Энгелберта в Венецию. Это займет больше времени, но…

— Хорошо. Два процента от прибыли, — со вздохом предложил домовладелец.

— Пять, — сурово произнесла Вильгельмина.

— Три, — сказал Арностови, — и больше ни гроша.

— После вычета всех расходов.

— Ну ладно, если вам так хочется.

— Кроме того, — вкрадчиво продолжила Мина, — вы снизите арендную плату за лавку, и чтобы дальше мы сами выбирали места, которые захотим арендовать. Из числа ваших владений.

— Как? Вы собираетесь открыть еще одну лавку? — Брови Арностови полезли вверх.

Вильгельмина спокойно кивнула.

— Ну ладно, — сдался Арностови. — Плату снижу наполовину, хотя вы и сейчас платите маловато, должен сказать.

— Договорились?

— Вы проницательная деловая женщина, фройляйн Вильгельмина, — одобрительно сказал хозяин. — С вами интересно иметь дела. — Он поставил чашку и протянул руку. — Договорились. С этого дня наши интересы сосредоточены на судоходстве.

ГЛАВА 18, в которой Артур встречает ангела-мстителя

Двое громил заломили руки Артуру Флиндерсу-Питри, вывели его из «Дома мира» и повлекли в сторону заброшенного здания на краю площади. Лорд Берли следовал немного позади, отваживая любопытных зевак.

Пленника втащили во двор. Артур огляделся, тщетно пытаясь найти варианты побега. Не нашлось ни одного. Заросший пустырь с трех сторон был огорожен стенами примыкающих к пристани построек — складов, лодочных сараев, рыбацких хижин, ветхих жилищ, — а с четвертой — зиял вход в переулок.

— Что вы от меня хотите? — спросил Артур, переводя взгляд с одного похитителя на другого.

Ответ, как и следовало ожидать, пришел от Берли.

— Я уже говорил вам, Артур. Хочу, чтобы вы поделились своими открытиями. Меня интересуют ваши секреты.

— Вы же не знаете, о чем спрашиваете, — возразил Артур. — Понятия не имеете.

— Возможно, — ответил Берли. — Но сейчас это неважно. Поскольку вы отказались делиться, мне придется просто забрать всё себе.

— Отпустите меня, — взмолился Артур. — Если вы причините мне боль, это ни к чему не приведет. Я ничего не скажу. И заставить меня не получится.

— Да, да, я верю, — равнодушно ответил Берли. — Жаль, конечно. — Он кивнул своим людям.

Конвоир, стоявший слева от Артура, достал неуклюжий железный шар на цепи, прикрепленный к грубой деревянной ручке. Головорез справа вытащил нож и сильно толкнул Артура, повалив его на землю. Пленник перекатился на колени и хотел встать, но в этот момент железный шар со свистом пронесся над его головой. Артур успел ткнуться лицом в землю, но шар все-таки зацепил его плечо. Он вскрикнул. На обратном движении шар ударил его по затылку. Перед глазами Артура вспыхнули алые искры, и он рухнул на землю.

Когда он пришел в себя, Берли стоял над ним.

— Я вас уговаривал, Артур, — тихо сказал он. — Мы могли бы стать друзьями. — Он протянул руку, и подручный вложил в ладонь Берли нож.

— Не надо! — простонал Артур сквозь шум крови в ушах. Он вытянул руки, пытаясь отвести нож, но один из бандитов схватил его за запястья и завернул руку за спину. — Что вы собираетесь делать со мной?

Берли схватил его за ворот рубашки и в два взмаха распорол ее, обнажая торс Артура, покрытый множеством вытатуированных знаков. Глаза Берли сузились, он вчитывался в изображения.

Артур заметил его взгляд и понял, что он означает.

— Нет! — крикнул он. — Вы не посмеете!

— Еще как, сэр, — возразил Берли. — Меня иногда называют «человек с ножом».

— Отпустите меня! — закричал Артур, тщетно пытаясь вырваться из крепкого захвата. Берли провел лезвием ножа линию вдоль ребер Артура. Кровь заструилась по боку жертвы. — Вы сумасшедший!

— Вовсе нет, — спокойно возразил Берли, на этот раз проводя кровавую полосу вдоль ключицы Артура. — Я просто знаю, что мне нужно.

— Помогите! — завопил Артур, пытаясь вырваться.

— Тебе лучше вести себя тихо, — сказал ему Берли. — Я не дам тебе повредить карту.

Он кивнул левому громиле и тот снова ударил Артура своей варварской палицей. Перед тем, как потерять сознание, Артур успел прошептать:

— Это тебе не поможет. Ты не сможешь ее прочитать…

— Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь, — ответил Берли с холодной злобой. На этот раз лезвие вонзилось глубоко. — А остальное я просто выучу.

Артур вскрикнул, когда ледяное жало ножа вонзилось в его плоть. Зрение померкло. Словно во сне он видел, как страшная дубина взмывает в воздух. Он понял, что этот удар будет смертельным.

А потом… Артур ничего не мог сказать наверняка, потому что изо всех сил цеплялся за ускользающее сознание, но ему показалось, что грубое оружие необъяснимым образом дернулось в руке нападавшего и ударило своего владельца в лицо с характерным хрустом сломанной кости. Ему представилось, что дубина обрела собственную жизнь, крутанулась в воздухе и врезала второму бандиту по носу. Продолжая свое смертоносное движение, она неминуемо задела бы Берли, но тот отпрянул и увернулся от удара.

В воздухе что-то сверкнуло. Послышался странный звук, с которым остро отточенный металл входит в плоть, раздался крик боли.

Артур скорее почувствовал, чем увидел какое-то движение. Рука, — а может, это была высоко поднятая нога, — перехватила кинувшегося вперед головореза, раздробив ему кадык. Подручный Берли тяжело рухнул на землю, вцепившись в шею и хватая ртом воздух.

Еще один крик. Артуру казалось, что звук долетает откуда-то с большого расстояния, может быть, сверху, а может, он рождался внутри него. Кто-то словно призывал его встать и сражаться. Артур послушно попытался встать, но голова взорвалась болью. Звук собственной крови стал ревом океанского прибоя. Все поплыло перед глазами, и он опять упал… но перед этим успел увидеть… ангела.

Фигура, окутанная светящимся белым шелком, приняла форму молодой китаянки, высокой и гибкой, с длинными, черными, как смоль, волосами, заплетенными в косы, падающие до самой талии. Ее лицо представляло собой идеал красоты и спокойствия. Артур понял, что никогда в жизни ему не доводилось видеть ничего, более прекрасного. Движения ангельского существа были исполнены спокойной, неторопливой грации, когда изящным взмахом ноги она остановила нападавшего, сломав ему шею. Чарующим пируэтом она повернулась к бледному Берли. Англичанин пятился от нее, отчаянно ругаясь и баюкая безвольную руку, вывернутую совершенно неестественным образом.

Артур, понаблюдав за этим невероятным зрелищем, позволил себе наконец лечь на спину и закрыть глаза. Когда он снова открыл их, ангел в белом склонился над ним, нежно придерживая его несчастную голову у себя на коленях.

— Все в порядке, мой друг, — выдохнул ангел, и ее голос прозвучал сладостной райской музыкой.

— Спасибо, — пробормотал он и попытался коснуться рукой ее лица. Усилие вызвало нестерпимую боль, заставившую его задохнуться.

Ангел приложил маленький палец к его губам, призывая к молчанию, и легким движением убрал волосы с его потного лба.

— Не двигайся. Отдыхай, — сказала она. — Сейчас тебе помогут.

Боль от ран отступила, растворившись в сладких звуках ее шепота. Блаженство охватило его, и он бездумно лежал, глядя вверх, в самые прекрасные темные миндалевидные глаза, какие только мог вообразить. Он мог бы лежать так вечность. Потом, с мыслью о том, что он не умрет, наверное, он ощутил, как его поднимают и куда-то уносят с мерзкого пустыря, едва не ставшего его могилой.

Через некоторое время он очнулся. Его укладывали на постель, застеленную ароматным бельем, в комнате, освещенной свечами. Теперь вокруг него двигались другие фигуры — возможно, они тоже были ангелами? — и одна из них обрабатывала его раны теплой, влажной тканью с запахом камфоры. Было больно, как бы аккуратно очередной ангел не прикладывал ткань. Он вскрикнул. Тогда еще один ангел приложил к его носу другую ткань. Он вдохнул тяжелые, тошнотворно-сладкие пары, и комната с ее небесными существами померкла, растворившись в царстве белого безмолвия.

Когда боль снова привела его в чувство, он осознал себя в полутемной комнате, накрытым тонкой простыней. Его била крупная дрожь. Запах горячих специй и масла, вкупе с близким собачьим лаем, вызвали тошноту, но желудок был пуст, так что рвоты не случилось.

Артур лежал на спине, тяжело дыша и потея; голова, грудь и бок горели, как будто под кожу насыпали раскаленных углей. Передохнув, он огляделся. Комната оказалась маленькой и аккуратной — деревянный пол застилали циновки, такие же висели на стенах, низенький трехногий табурет и кровать — простая, с тюфяком, набитым соломой. Вход в комнату закрывал полог из бамбука, сквозь него виднелся крошечный садик. Он мог видеть сливовое дерево, а под ним большой медный таз с водой. В тени дерева сидел его старый друг, мастер-татуировщик У Ченьху, и бесстрастно смотрел на спокойную поверхность воды в маленьком бассейне, где плавал одинокий сливовый лист.

Артур попытался поднять руку, чтобы приветствовать друга, но даже это небольшое усилие вызвало вспышку боли, от которой он едва не потерял сознание. Некоторое время он дышал, пытаясь успокоить боль, а потом осмотрел свои раны. Ничего не увидел. Только полоски ткани, пропитанные какой-то ароматической жидкостью. Осторожно, стараясь не делать лишних движений, он приподнял край одной из тряпочек и увидел некрасивый, рваный порез, красные, воспаленные края которого сочились сукровицей.

Он опустил тряпочку на место и уже собирался закрыть глаза, когда в дверном проеме наметилось какое-то движение. Он повернулся на подушке. В комнату вошла молодая китаянка с дымящейся миской. Она была одета во все белое, с длинными черными волосами, заплетенными в косы, и он сразу ее узнал.

— Ты — мой ангел, — с трудом выговорил Артур.

Ее идеальные губы изогнулись в улыбке.

— Ты, оказывается, еще живой. Это хорошо.

— Ты меня спасла, — продолжил он едва слышным шепотом. — Мой ангел.

— Что такое айн-джел?

— Сущность, посланная Богом, — ответил Артур. — Ангелы — это защитники и помощники человека.

— Ах, анджо, — сказала она, затем улыбнулась и опустила голову. — Для тебя я рада побыть айн-джелом. — Она придвинула низкий табурет и чопорно уселась. Нежными пальцами она, не дрогнув, сняла ткань, закрывающую его раны, отжала и снова намочила в горячей жидкости в миске.

— Ты хорошо говоришь по-английски, — заметил Артур.

— Отец отдал меня в иезуитскую школу. Там хорошо учат.

Глаза Артура расширились от удивления.

— Так ты — Сяньли?

Молодая женщина улыбнулась и опустила голову.

— Да. А ты — мистер Артур.

— Господи, Сяньли, когда я видел тебя в последний раз… — Он замолчал, пораженный преображением, случившимся с той маленькой девочкой, которую он помнил. — Ты стала красавицей, Сяньли.

— А тебя стукнули по голове, — ответила она, осторожно снимая еще одну полосу ткани. Повязка присохла к коже и стянула рану, заставив Артура вздрогнуть. — Извини, я сделала тебе больно.

— Нет, нет, — заторопился он, — продолжай. Это же мне на пользу.

— К сожалению, я поздно пришла. Надо было раньше.

— Почему поздно? — не понял Артур.

— Тогда бы тебя не ранили, — сказала она. — Отец предвидел беду. Мы пошли за тобой в гостиницу и стали ждать. А ты все не выходил. Отец пошел посмотреть, а тебя там нет. У нас было мало времени, чтобы тебя найти.

— Но вы все-таки нашли, — вздохнул Артур с облегчением. — За это я вечно у тебя в долгу.

Она улыбнулась.

— Я обязан тебе жизнью, — горячо проговорил он. — Не знаю, чем и когда, но я отплачу.

— Тогда ты купишь мне новые туфли, — легко проговорила она и вытянула ноги. Ее голубые шелковые туфельки были забрызганы кровью.

Он улыбнулся.

— Как только я смогу встать, мы пойдем вместе, и купим тебе самые лучшие туфли во всем Макао. Клянусь!

ГЛАВА 19, в которой Кита ошибочно принимают за разбойника

В Лондон они возвращались в мрачном расположении духа. Почему-то после Черной Хмари погода совсем испортилась. Тучи опустились ниже, из болотистых мест вставал туман. Недалеко от Банбери начал накрапывать дождь, и Кит, морщась и хватаясь за больные ребра при каждом толчке, решил, что в этот день они уже достаточно повеселились, и попросил Джайлза остановиться на ближайшем постоялом дворе. Ужинали бараньей рулькой с клецками вместе с другими постояльцами, а посмотрев на комнату, которую им предложили, решили переночевать в карете. Следующим утром к восходу солнца они выехали на Оксфордскую дорогу, остановились позавтракать в «Золотом Кресте» и продолжили путь.

Неподалеку от Хедингтона снова пошел дождь — с неба сыпалась противная мелкая морось. Кит пожалел Джайлза, сидевшего, нахохлившись, на облучке в одиночестве. Кит перебрался наверх, чтобы составить ему компанию, но получилось только хуже. Джайлзу явно не понравилось такое нарушение привычного социального протокола, предписывавшегося разным социальным группам занимать отведенные им места, так что пришлось вернуться на свое место. Обоим стало легче.

В Чеппинг-Уиком они прибыли довольно поздно и остановились на постоялом дворе «Четыре пера». Предыдущая остановка существенно облегчила их карманы, так что пришлось обойтись парой пирогов с мясом и пивом, а ночевать опять в карете. На следующее утро выехали на Лондонскую дорогу и приготовились к еще одному сырому, унылому дню. Путь предстоял долгий, дорога грязная, по сторонам смотреть не хотелось, так что у Кита хватало времени, чтобы неторопливо обдумать последние события. Мысли его, главным образом, сводились к тому, что стоит впереди показаться счастливому повороту, как Госпожа Судьба отвешивает ему очередную оплеуху, и все начинается сначала.

Конечно, подобные размышления не доставляли удовольствия. Кит заметил, что все чаще думает о себе, как о потерпевшем кораблекрушение, выброшенным на отдаленный остров под названием Англия семнадцатого века — место, где, с одной стороны, все казалось знакомым, а с другой — было совершенно чуждым. Как всякий потерпевший кораблекрушение, он прикинул свои ресурсы и понял, что одинок все-таки не совсем, к тому же располагает некоторыми материальными благами. Над головой есть крыша сэра Генри — ну, или скоро будет, — рядом дружественно настроенный Джайлз. А еще повезло в том, что у него с туземцами общий язык, так что можно как-то общаться.

Тут, правда, имелись некоторые трудности. Многие слова звучали непривычно и зачастую обозначали не совсем то, к чему он привык. Знакомые определения не годились. Судя по реакции собеседников, ему плохо удавалось передавать собственные мысли, или они понимали его как-то не так. Тем не менее, языкового барьера не было, и он становился все уверенней в разговоре.

Что до остального: да, Козимо и сэр Генри исчезли, да еще берлимены… Но сейчас с этим ничего поделать нельзя, так что можно отложить пока в сторону. В списке размышлений Кита следующее место занимала возмутительная теория многоэтажной вселенной, которую вкручивал ему прадед. Правда, следствия из этой теории оказались настолько многочисленны и привели к таким важным последствиям, что не Киту с этим разбираться. Он же не ученый. В самом деле, он не знал даже, как к этому подступиться. Может быть, если бы он все же прочитал книгу «Краткая история времени» {«Краткая история времени» (подзаголовок «От Большого взрыва до черных дыр») — научно-популярная книга известного физика Стивена Хокинга. Первое издание в 1988 году. Книга повествует о рождении Вселенной, о природе пространства и времени, чёрных дырах, теории суперструн. Бестселлер. За 20 лет было продано более 10 млн экземпляров.} — она так и осталась лежать нераспечатанной на полке в его квартирке, — он бы хоть как-то ориентировался в происходящем. Как бы то ни было, от самой мысли о бесконечном множестве вселенных у него кружилась голова. Итак, Кит решил пока отложить и это тоже.

В итоге пришлось прийти к выводу, что из-за прискорбного невежества — нет, лучше сказать: из-за отсутствия полезной информации, — остается принять вещи такими, какие они есть, и попытаться делать то, что может.

Следующий день в дороге прошел так же, как и предыдущий; Кит устал от вынужденного одиночества. Он то засыпал, то просыпался, и в очередной раз проснулся как раз вовремя, чтобы заметить: они подъезжают к Лондону, тому самому городу, который он так хорошо знал, во всяком случае, ему казалось, что знает. Дождь усилился, дороги напоминали серый липкий суп, и ужасно замедляли движение прежде всего потому, что оно здесь было куда оживленнее, чем в сельской местности. Фермерские фургоны, кареты, ручные тележки вязли в глине одинаково, их то и дело приходилось вытаскивать. Кит, продрогший до костей, сидел, сгорбившись, в относительном комфорте кареты и наблюдал за толпой оборванных пеших путешественников на дороге. Многие тащили какие-то узлы или коробки, тщетно пытаясь уберечь их от дождя. Промокшие шляпы и драные шали не спасали совсем. Нескольких счастливчиков слуги несли в паланкинах, ступая по колено в грязи.

Неряшливо одетые жители промокшей столицы напоминали Киту стайку жалких черных дроздов: спутанные промокшие перья, несчастный вид… Вдоль дороги толпились торговые прилавки — портные и дубильщики, пивовары и парикмахеры, красильщики и драпировщики, валяльщики и торговцы рыбой — все были забрызганы грязью, а угрюмые лавочники смотрели из глубины лавок на бредущих мимо жителей.

День уже кончался, когда Джайлз, наконец, вывел карету на большой Лондонский мост, откуда начиналась широкая мощеная улица; Кит вздохнул с облегчением, но, увы, рано радовался. Движение даже еще замедлилось, поскольку поток пешеходов, выплеснувшийся на мост, создавал один затор за другим. Кит уже не чаял добраться в Кларимонд-Хаус до темноты и тупо смотрел на мокрый мир за окном. К тому времени, как карета въехала в ворота поместья сэра Генри, на улицах уже зажгли факелы.

Прибыли они с шумом. Прибежал лакей, помог распрячь усталых лошадей и отвел их в сухую конюшню. Джайлз слез с облучка и открыл Киту дверь кареты со словами:

— Проходите в дом, сэр, вам надо согреться.

— Пойдем вместе, Джайлз.

— Мне надо проследить, как поставят карету.

— Потом посмотришь.

— Нет, сэр, нельзя, — последовал ответ.

Кит кивнул и поспешил к дому. В прихожей он долго стряхивал капли дождя со своего плаща, а потом появился высокий слуга в красном камзоле и подал ему чистую льняную тряпку. Кит вытер лицо и влажные волосы, и с благодарностью вернул тряпку. Слуга обратился к нему:

— Вы голодны, сэр?

— Еще как, — ответил Кит. — Теленка бы съел. Мы два дня в дороге.

Слуга кивнул и величественно объявил:

— Я сообщу кухарке.

— Вот и отлично, — согласился Кит.

— Я правильно понимаю, что сэр Генри и мистер Ливингстон отправились в путешествие?

— О, да. Они далеко, — ответил Кит, не зная, что еще сказать. — Мы с Джайлзом вернулись одни.

— Вижу. — Слуга повернулся, но помедлил. — Вам что-нибудь нужно до обеда, сэр?

— Хотелось бы переодеться, если это не слишком сложно, — сказал Кит. — А вещи хорошо бы постирать.

— Конечно, сэр. Я велю принести одежду в вашу комнату. Что-нибудь еще?

— Да, — решительно произнес Кит. — Как вас зовут?

— Сэр?

— Я что-то непонятное сказал?

— Я слуга сэра Генри, сэр. Можете звать меня Вильерс.

— Спасибо, Вильерс.

Слуга загадочно улыбнулся и двинулся прочь.

Кит поднялся по лестнице в свою комнату. Крошечные окошки с толстыми стеклами пропускали мало света, а еще в комнате было холодно. Постучали. Голос слуги произнес:

— Ваша одежда, сэр.

Кит открыл дверь и взял сверток. Он поблагодарил слугу и спросил, не может ли тот зажечь свечи. Пока слуга возился с канделябрами, Кит разложил на кровати одежду. Бриджи кончались под коленями, к огромной рубашке прилагался длинный жилет из синей парчи с пуговицами и с карманами размером с седельные сумки. Ну, такая нынче здесь мода, вздохнул Кит. Он с удовольствием содрал с себя влажную одежду и надел сухую, попутно еще раз удивившись нереальности своего положения. Как рыба на берегу, подумал он, натягивая толстые шерстяные чулки. Он засунул ноги в большие, похожие на лодки туфли. Потом, вспомнив о своей апостольской ложке, достал ее, сунул в карман и побрел вниз по лестнице в поисках места потеплее. В кабинете сэра Генри весело горел огонь. Большое коричневое кожаное кресло с подлокотниками было придвинуто к камину. На маленьком круглом столике рядом с креслом стояли хрустальный графин и маленькая оловянная чашка. В железном подсвечнике горело сразу восемь свечей.

Вот это уже больше похоже на дело, подумал Кит, опускаясь в глубокое кресло. Он вытянул ноги поближе к огню и занялся графином. Пахучая жидкость, по его мнению, могла быть только бренди. Он налил немного в чашку и сделал глоток. Ядовитая субстанция обожгла ему не только горло, но и пищевод, вызвав приступ кашля, от которого разболелись пострадавшие ребра и слезы выступили на глазах.

Перелив остаток обратно в графин, он встал и начал изучать книжные полки по сторонам уютной комнаты. На полках стояли огромные тома в кожаных переплетах. Киту доводилось видеть такие в запертых стеллажах университетской библиотеки. А здесь — пожалуйста. Он взял подсвечник и попытался прочитать названия на корешках. Наверное, латынь… все непонятно: «Principium Agri Cultura»[12], «Модус Мундус»[13], «Commentarius et Sermo Sacerdos»[14] и тому подобное.

Латынь Кит едва знал, но все же смог разобрать несколько названий. Он провел пальцами по некоторым корешкам, прослеживая названия и произнося слова про себя. «Ars Nova Arcana»[15] с трудом прочел он по слогам и понял, что уже не один в комнате.

Почему-то Кит решил, что это Джайлз решил присоединиться к нему, однако, повернувшись, он обнаружил, что его внимательно рассматривает молодая женщина, стоявшая в дверях.

— Ты грабитель? — спросила она, входя в комнату. — Вор? Footpad[16]?

— Э-э, нет… я, м-м…

— Что ты делаешь в кабинете сэра Генри? Почему прячешься? Кто тебе разрешил сюда войти?

— Слишком много вопросов, — не особо обеспокоенный ответил Кит. — Я даже не знаю, на какой из них отвечать первым.

Пожалуй, но выбрал неверный тон. Она еще больше разозлилась.

— Наглец! — воскликнула она. — Я прикажу побить тебя и вышвырнуть вон. — Не сводя с него глаз, она громко крикнула: — Вильерс!

— Подождите, пожалуйста, — вымолвил Кит, — Это недоразумение. Я даже не знаю, что такое footpad.

— Так кто же ты, наконец?! Говори немедленно!

— Ну, можно сказать, что я — гость сэра Генри Фейта…

Она шагнула вперед, выйдя из тени, и Кит понял, что видит перед собой самую красивую женщину, какую ему доводилось видеть в жизни. Изящная фигура в платье из небесно-голубого атласа с мерцающей серебряной вышивкой; ряд крошечных черных ленточек украшал оба атласных рукава, корсаж подчеркивал восхитительные линии тонкой талии. Лебединую шею украшала единственная нитка черного жемчуга. Кита поразили лучистость ее проницательных карих глаз; чувственный рот с полными губами; тонкая линия подбородка; высокий гладкий лоб и длинные темно-рыжие кудри.

Каждая из черт, подмеченных Китом, оказывалась лучше предыдущей. Несомненно, в комнате вместе с ним оказалась богиня, нездешнее создание, с которым он и говорить-то недостоин. Но ситуация как раз требовала говорить. Вернее, требовала красавица.

— Да говори же, наконец! — раздраженно воскликнула она. — Я требую! Невоспитанно заставлять даму ждать.

— Я был с ними, с сэром Генри и господином Козимо, — наконец нашелся Кит. — Ну, они исследуют, как бы это сказать?..— Кит снова заколебался, не зная, как сформулировать мысль.

— Ты имеешь в виду их секретные научные эксперименты?

— Вы знаете о них?

— Я знаю о них все, — небрежно ответила она. Теперь Кит заметил, что дама говорит с легким акцентом, похожим на его собственный, и вообще ее манера говорить выдавала в ней скорее его современницу, чем здешнюю обитательницу. Он бы сразу это заметил, если бы дама не была так разгневана. — А вот тебя я не знаю!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Зеленый дневник

ГЛАВА 20, в которой упоминается незаконная торговля, процветающая в Луксоре

Лорд Берли вытирал лоб носовым платком и пытался понять, с чего он решил, что поездка в Египет — как раз то, что ему нужно. В Египте стояло лето. Если меня не убьет жара, — размышлял он, — то с этим справятся мухи. Небольшое собрание кусачих летучих дьяволов устроилось как раз на его столе. Он взмахнул мухобойкой из конского волоса. Наглые твари!

Отхлебнув из высокого стакана прохладного яблочного чая, Берли расстегнул накрахмаленный ворот второй за день рубашки. Он сидел в гостиной отеля «Зимний дворец» в большом плетеном кресле и наблюдал, как снаружи толпятся европейские бизнесмены в темных костюмах и панамах в сопровождении нарядных дам. Дамы щеголяли в накрахмаленных кремовых платьях, цокая высокими каблуками по мраморному полу; смуглые официанты в белых смокингах разносили на серебряных подносах кальяны или крошечные чашечки чая; сновали посыльные в сандалиях, в коротких атласных штанах и красных тюрбанах; продавцы табака с деревянными подносами приставали к прохожим; мерно проплывали богатые арабы в безупречных белых галабиях.

Никто не торопился. Даже просто бродить по городу в полуденную жару считалось безрассудством, а уж спешка становилась просто самоубийственной.

Над головой поскрипывал вентилятор, ротанговые лопасти перемешивали душный воздух. Берли вытащил часы из кармана жилета и открыл крышку. Ладно. Ждет еще полчаса, а затем отменяет мероприятие. Если добыча не появится, он пойдет в порт и посмотрит, что там у него осталось с прошлого визита. Придется платить… Он достал бумажник из нагрудного кармана легкой куртки, висевшей на спинке стула, открыл, пересчитал. Наличности оставалось около восьмидесяти тысяч египетских фунтов.

Торговля древними артефактами — дело хлопотное. Слишком много народа замешано: мародеры, маклеры, складские работники, судовладельцы, музейные хранители, полиция и, что весьма важно, таможенники. И всем надо платить. Иначе никакая сделка не пройдет. В общем, дорогое удовольствие.

Благодаря упорному труду, бдительности, врожденному вкусу и сверхъестественной способности чуять тенденцию до того, как она разовьется, лорд Берли преуспел в бизнесе, который с каждым днем становился все труднее. Цены на лучшие изделия росли от сезона к сезону, то и дело появлялись невежественные флибустьеры, без нужды взвинчивавшие цены и привлекавшие повышенное внимание властей. Дошло до того, что любая ошибка становилась фатальной, чуть оступишься, и вот уже тело лицом вниз плывет по Нилу.

— Ворам честь неведома, — с сожалением заключил лорд Берли. — Жадные дебилы все могут испортить.

Он допил чай и быстро оглядел вестибюль отеля. Теперь он опустел. Все, кто хоть немного соображал, попрятались от жары.

Поставив стакан на серебряный поднос, он встал, накинул куртку, вышел из гостиной и прошел через вестибюль к стойке регистрации.

— Днем меня не будет, — сообщил он консьержу. — Когда вернусь, приготовьте холодную ванну.

— Конечно, сэр, — ответил мужчина за мраморной столешницей. — Вечером ваша светлость желает ужинать?

— Скорее всего да. Приготовьте стол к восьми часам.

— Очень хорошо, сэр.

— И убедитесь, что Bollinger {Марка шампанского.} холодное. В прошлый раз оказалось теплое.

— Больше такого не повторится, — заверил его служащий.

Лорд Берли вышел на улицу. Солнце ударило его так, словно он получил пощечину. Он покрутил головой и коротко приказал привратнику в белом халате и пробковом шлеме с перьями вызвать повозку. Очень быстро раздался неторопливый стук копыт по мостовой, и к ступеням отеля подъехала двуколка, запряженная мулом. Забравшись как можно глубже в тень, он приказал:

— На набережную. Дальше я покажу.

Кучер кивнул, дернув вожжами и они двинулись по узким улочкам Луксора, города, бывшего уже древним к тому моменту, когда Моисей был еще мальчишкой. Дорога к реке шла мимо довольно неприятных кварталов. Они словно спускались по лестнице респектабельности ступенька за ступенькой. В районе складов лорд Берли назвал кучеру улицу.

— Там остановишься, когда я скажу, — добавил он. Через несколько минут они подъехали к большому довольно ветхому зданию.

— Здесь, — скомандовал Берли. Двуколка остановилась у дверей. — Подожди меня, плата тройная. — Он поднял три пальца, чтобы возница лучше его понял.

— Будет сделано, эфенди, — ответил кучер, коснувшись кончиками пальцев правой руки лба.

Берли подошел к широкой входной двери и несколько раз быстро постучал. Постоял, рассматривая облупившуюся штукатурку, и наконец услышал звяканье отпираемой цепи и скрежет выдвигаемого железного болта. Дверь открылась. За ней стоял худощавый эфиоп в красной феске.

— Лорд Берли, да пребудут с вами обильные благословения Аллаха, — сказал мужчина. — Marhaban {Мое почтение (малайск.)}.

— Ассаляму алейкум, — невнятно буркнул Берли.

— Рад снова видеть вас, сэр.

— Я тоже рад, Бабу.

Слуга низко поклонился и отступил в сторону, пропуская гостя.

— Господин Хаким Расул ждет вас, сэр. Пожалуйста, следуйте за мной.

Берли пошел за своим проводником.

— Как бизнес? Хорошо?

— Аллах щедр, сэр.

Внутри склада было темновато, воздух спертый, пыльный и горячий. Слуга провел посетителя мимо рядов полок, заставленных пыльными предметами: каменными вазами и кувшинами; шкатулками; изваяниями сов, кошек и ястребов из дерева и камня; коробками, сундуками, ящиками и обернутыми тканью предметами всех размеров. Али-Баба, хранитель сокровищ, подумал Берли.

За высокими штабелями в дальнем конце склада скрывалась неприметная дверь в глухой кирпичной стене. Бабу постучал, открыл дверь и поклонился, приглашая гостя войти.

Берли вошел в комнату, которая казалась чем-то средним между бедуинским шатром и конторой бухгалтера. За большой столешницей из полированного красного дерева сидел стройный египтянин с острыми чертами лица, в блестящем шелковом жилете поверх облегающей джеллабы, застегнутой до подбородка. Воздух синел от дыма недавно выкуренной сигары.

— О, лорд Берли! Входите! Мир с вами и благословение Аллаха, мой друг. Рад вас видеть.

— Asalaam’[17]u, Абдель Хаким. Выглядишь прекрасно! Как поживаешь?

— Терпимо — только терпимо. Но зачем искушать Аллаха жалобами? Бабу, бездельник, принеси нам виски!

— Спасибо, Хаким, но не стоит. Для меня слишком рано.

— Рано? — удивился Хаким. — Ну что же. — Он снова обратился к Бабу: — Не надо виски, принеси нам вина и инжира. — Хозяин вышел из-за стола и приобнял Берли за плечи. — Мы давно не виделись, друг мой.

— Всего шесть месяцев, — ответил Берли.

— Неужели? А мне показалось — намного дольше. — Он улыбнулся и указал гостю на резное самшитовое кресло, покрытое шкурой пятнистой козы. — Надеюсь, ваше путешествие было приятным.

— В общем и целом — скорее, да.

— Садитесь. Поведайте мне, что в мире происходит.

— Новости ты лучше меня знаешь, Хаким. Я же только вчера приехал.

— Ах, да, помню, мы получили ваше сообщение. — Торговец древностями откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. — Итак, вы прибыли.

— Прибыл, — вежливо согласился Берли. — Но, должен сказать, путешествия становятся все более утомительными, покупателей искать все сложнее. Я подумываю бросить этот бизнес и поискать другое занятие.

— Да что вы! — возмутился Хаким. — Не надо так говорить. Мы же партнеры, у нас самый успешный бизнес по эту сторону мира. Если вы надумаете уйти, Хакиму с сыновьями придется умирать с голоду. Мы сморщимся, как виноград, оставшийся на лозе под жарким солнцем, и умрем.

— У тебя достаточно других партнеров, Хаким. Думаю, выживешь как-нибудь.

— Разве что как-нибудь, — признал торговец. — Но вы — самый успешный из моих партнеров.

— Пожалуй. Вряд ли кто-нибудь платит тебе столько же, сколько я.

В этот момент вошел Бабу с тиковым подносом. На подносе стояли бутылка вина, два хрустальных бокала и блюдо с фигами в сиропе и сушеными финиками, фаршированными миндалем. Он поставил поднос на стол, разлил вино по бокалам и вышел.

— Ну зачем же так прозаично, мой друг? — удивился Хаким. Взяв свой бокал, он жестом предложил гостю другой. — Давайте выпьем за хорошую торговлю!

— За хорошую торговлю, — согласился Берли, поднимая кубок.

Они пообсуждали вопросы доставки тех вещей, которые лорд оставил на складе во время своего последнего визита; это заняло время, так что заявление Хакима о том, что он проголодался, прозвучало вполне естественно.

— Такое ощущение, что верблюда могу съесть, — заявил он. — Составьте мне компанию, друг мой, поужинайте со мной. На реке есть одно местечко… там готовят такие изысканные блюда, что ангелы с завистью смотрят вниз.

— Не сомневаюсь, — ответил лорд Берли, доставая из кармана часы. — Но мне надо еще кое-какие дела уладить перед отъездом.

— Ну конечно! Дела. Понимаю. Но кухня… — Он поднес пальцы к губам и поцеловал их. — М-м! Очень хорошая кухня! Лучшая в городе. — Хаким протянул руку и достал белый атласный тюрбан и трость из черного дерева. — Человек должен хорошо питаться. Ресторан совсем недалеко. Прогуляемся, аппетит придет сам собой. — Он вскочил и распахнул дверь. — Бабу, собачий сын! Мы выходим. Никого не пускать, пока меня нет.

Он запер дверь, повернулся и подошел к пальме в огромном медном горшке. На стене за пальмой висел богато украшенный молитвенный коврик; Хаким приподнял угол ковра и открылась потайная дверь.

— Сюда, — поманил он гостя. — Так намного ближе.

Абдель Хаким Расул провел своего посетителя по темному коридору, который выходил в полумрак — просто некое пространство между двумя складами, — за ним лежал залитый солнцем переулок, достаточно широкий, чтобы пропустить повозку, запряженную лошадьми или мулами. Торговец египетскими древностями пошел по травянистой обочине. Ветерок доносил запах реки, давая понять, что Нил совсем недалеко. За очередным поворотом открылся большой старый дом на сваях, гарантированно защищавших от сезонных разливов. На лестнице их встретил официант во фраке кофейного цвета.

— Asalaam’u, — произнес официант. — Да благословит вас Аллах.

— Salaam, — небрежно бросил Хаким Расул. — Мой столик, пожалуйста.

Официант провел их к тенистой террасе с видом на реку. Несколько столиков были заняты. Старик на табуретке в углу террасы качал плетеные мехи, направляя поток воздуха на посетителей.

— А-а, — вздохнул Хаким, устраиваясь в кресле, — вот достойное убежище для утомленной, измученной заботами души.

— Тебе бы поэтом быть, — проворчал лорд Берли. — О чем тебе еще заботиться, как не о том, чтобы с толком потратить свое состояние.

— О, мой друг, — Хаким сделал вид, что обиделся. — У вас совсем нет сердца? Посмотрите! Чудесная река! — Он махнул рукой в сторону серо-зеленой медленно струящейся воды. Как раз в этот момент по реке проплывала изящная фелюга с рыжевато-коричневыми парусами, заметная среди лодок и барж, плывущих вниз по течению. Перистые стебли папируса качались на ветерке, согласно поднимая и опуская золотые головки. — Восхитительно, не правда ли?

— Пожалуй, — сдержанно согласился лорд Берли. — Ладно. Выкладывай, что ты мне приготовил? Что мне предстоит увидеть, когда мы вернемся в твое логово?

Подошел официант и налил воду из серебряного кувшина в серебряную миску.

— Мы съедим все, что сегодня приготовил Хаммет, — заявил Хаким. — Можете подавать. И еще пряные оливки, пока мы ждем.

Сделав заказ, он повернулся к своему гостю.

— Что вы увидите? В последнее время дела продвигаются медленно. Торговцы стали упрямые. Но я приготовил для вас очень красивого сфинкса — совершенно целый, из красного гранита с сапфировыми глазками и в золотом головном уборе, размером с домашнюю кошку. Я бы его уже семь раз мог продать, но берег для вас, друг мой. Вы же у меня привилегированный покупатель.

— Хорошо. Звучит заманчиво. Что еще?

— Я же говорю, дела идут не так легко, как прежде. Однако прошлой зимой в одной из долин к западу от Луксора велись раскопки. Так что некоторые замечательные вещи потихоньку выплывают на свет.

— Кто руководит раскопками?

— Человек по имени Картер {Возможно, автор имеет в виду реального человека – Говарда Картера (1874–1939) — английского археолога и египтолога, открывшего в 1922 году в Долине Царей близ Луксора гробницу Тутанхамона. Это стало наиболее значимым событием в египтологии.}. Его финансирует богатый покровитель — какой-то лорд — я забыл, как его зовут… — Он побарабанил пальцами по столу. — По-моему, Кавано.

— Лорд Карнарвон, — поправил Берли.

— Вы его знаете?

— Пока нет. Но до конца недели намерен познакомиться.

Официант вернулся с тарелкой оливок без косточек, начиненных белой субстанцией.

— Вы только попробуйте, — призвал Хаким, — узнаете, какими бывают правильно приготовленные оливки.

Берли взял одну оливку и сунул в рот. Прожевал. Похвалил.

— Они нашли что-нибудь интересное?

— Копают… Не говорят. — Он улыбнулся, потянувшись за оливками. — Но, естественно, у меня есть свои источники.

— Не сомневаюсь.

Хаким наклонился вперед и понизил голос, хотя других посетителей в пределах слышимости не было.

— Ходят слухи, что они на пороге крупной находки — по меньшей мере, гробницы фараона, не меньше.

— Насколько верны слухи? — задумчиво поинтересовался лорд Берли.

— Мне обещали сообщить со дня на день, — с деланным равнодушием сообщил Хаким.

— Кажется, я приехал в нужное время.

— Это верно, — согласился торговец. — Торговля должна вскоре оживиться, Insha’allah! {С Божьей помощью (арабск.)}»

К столу подошли сразу трое официантов и молча принялись расставлять блюда: перепелов в глазури, фаршированных сливами и кедровыми орешками, на подушке из нежного риса с ароматом жасмина, приправленного кориандром. В комплект входили маринованные ломтики нильского окуня и тигровой рыбы с луком и целым перцем, бледно-зеленые ломтики дыни и ягоды инжира в вине.

Хаким Расул причмокнул губами и, заткнув белую льняную салфетку за воротник халата, с упоением принялся за дело, пренебрегая ножом и вилкой. На него было приятно смотреть. Лорд Берли, у которого из-за жары пропал аппетит, понимал, что ему далеко до сотрапезника.

Прошло некоторое время, прежде чем Хаким снова смог говорить.

— Такая еда должна быть на небесах, — объявил он, наконец отодвигая тарелку. — Надеюсь, вам понравилось, друг мой?

— Весьма, — сдержанно согласился Берли.

Принесли кофе, и они закончили трапезу за беседой о международной торговле древностями, а затем вернулись на склад. Когда Берли уходил, вечер давно уже наступил. Двуколка, на которой он приехал, все еще ждала его. Возница спал. Подъехав к гостинице, лорд встряхнулся, расплатился с кучером и вошел в вестибюль. Первым делом он заметил человека, которого ждал с утра. Возле конторки портье стоял высокий, стройный, безукоризненно одетый мужчина, и нетерпеливо постукивал кончиками пальцев по мраморной стойке.

Берли остановился, одернул пиджак, шагнул вперед и деликатно покашлял за спиной мужчины. Тот стремительно обернулся, и тогда Берли осведомился звучным голосом:

— Простите, я вижу лорда Карнарвона?

Мужчина окинул его взглядом и вежливо улыбнулся.

— Да. Как мне к вам обращаться?

— Позвольте представиться. Я Архелей Берли, лорд Сазерленд. Мне сообщили, что вы тоже остановились в этой гостинице. Полагаю, у нас найдутся общие знакомые. Не откажетесь ли выпить со мной?

ГЛАВА 21, в которой потворствуют социальному восхождению

— Прости, Этцель, — сказала Вильгельмина, сжимая для убедительности руки своего партнера. — Надо было сначала с тобой поговорить. Знаю, знаю. Но все происходило так быстро, просто не было времени задуматься. А потом оказалось, что мы уже договорились. — Она искательно смотрела на широкое круглое лицо; но видела только холодные бледно-голубые глаза и сжатые губы.

— Мы партнеры, — сказал он, не поднимая головы.

— Я знаю, — заверила его Мина. — Именно поэтому мне очень не по себе. Ну, понимаешь, я увидела возможность и тут же ею воспользовалась. Конечно, это неправильно с моей стороны. Я сожалею. Прости, пожалуйста.

Она действительно чувствовала себя виноватой, а вид Этцеля добавлял ей чувство вины. В конце концов у нее задрожала нижняя губа, а по щеке скатилась слезинка.

— Пожалуйста, Этцель, скажи хоть что-нибудь. Скажи, что не сердишься. Я больше никогда не буду так делать.

Энгелберт глубоко вздохнул и расправил сутулые плечи.

— Ах, mein Shatz[18], — вздохнул он. — Что я могу сказать? Мы с тобой партнеры. — Он печально посмотрел на нее. — Конечно, я не сержусь на тебя. — Он поднял руку и большим пальцем стер слезинку с ее щек. — Не плачь. Я не сержусь.

— Значит, ты меня прощаешь? — с надеждой спросила Мина.

— Конечно. Я же сказал, — ответил он. — Ну как я могу на тебя сердиться? Мина, если бы не ты, мне пришлось бы возвращаться в Розенхайм, и дальше работать на отца и брата. И никакой Kaffeehaus у меня не было бы. Конечно, я прощаю тебя.

Она порывисто схватила его руку и поцеловала.

— Спасибо, Этцель. Все будет хорошо. Я обещаю.

Он поджал губы, но все-таки кивнул. Через мгновение он сказал:

— Да я и не сомневаюсь: это к лучшему. Иметь дело с господином Арностови — кто бы мог подумать?

— Он обещал снизить нам арендную плату, а еще мы будем выбирать лучшие помещения из тех, которые у него есть, когда они освободятся. О, Этцель, у нас будет лучшая кофейня и лучшая кондитерская во всей Праге — нет, во всей Европе!

Добродушное лицо Этцеля расплылось в херувимской улыбке.

— У нас и так самая лучшая кофейня.

— А новая лавка будет еще лучше. И пекарня будет самой настоящей — с большими печами и хорошей кухней. И мы наймем людей, чтобы помогали. Это будет замечательно. Вот увидишь.

Вот теперь он расхохотался от души, и у Вильгельмины камень свалился с сердца: она очень переживала, что ее партнер обидится.

— Ты хороший человек, Этцель, — сказала она ему и на этот раз поцеловала в круглую щеку, заставив его густо покраснеть.

Через несколько дней Арностови сдержал свое обещание.

— Фройляйн Вильгельмина, идите сюда, мне есть что вам показать, — сказал он, входя в кофейню со своей неизменной черной записной книжкой под мышкой.

— Может быть, сначала кофе, герр Арностови?

— Потом. У нас спешное дело. Пойдемте со мной.

Он повернулся и вышел на улицу, призывно махнув ей рукой.

Мина повернулась и окликнула Энгелберта, который как раз доставал из духовки поднос с пирожными.

— Да, иди, конечно, — ответил он. — Я буду здесь. Иди. Я тебе доверяю.

— Что за спешка? — спросила Мина, через несколько шагов нагнав домовладельца. Он явно торопился, да так, что белый шарф на зеленой шляпе летел за ним по ветру.

— Меня известили возможные покупатели. Они хотят посмотреть на один из моих домов. И, между прочим, весьма не прочь снять его, но мы же с вами договорились…

— Да, да, я помню, — ответила Мина, еще не совсем понимая, о чем он говорит.

Вскоре они вышли к Староместской площади.

— Вон туда смотрите! — призвал Арностови, указывая на северную сторону. Там стояло несколько аккуратных домов, прикрытых общим медным козырьком от дождя. Лавки смотрели на южную сторону большими стеклянными окнами. Прочие здания на площади не могли похвастаться такой роскошью. — Вот этот, — сказал он, кивнув в сторону домов своей остроконечной бородой.

— Который? — не поняла Мина.

— Тот, что ближе к башне с часами.

Глаза Вильгельмины расширились от удивления.

— Этот?!

— Да. — Арностови чуть притормозил и недоуменно взглянул на нее. –Что-то не так? Он вам не нравится?

— Нет, нет, ничего! Но это же… лучшая недвижимость на площади!

— Да, некоторые так и считают. — Он снова заспешил вперед.

— И вы хотите предложить его нам? — спросила она, торопясь за ним.

— Я предлагаю его вам в аренду, как мы и договаривались. — Перейдя площадь, он быстро подошел к двери дома и достал из кожаной сумки на боку большой железный ключ. — Входите. У нас мало времени.

Словно в подтверждение его слов, часы на огромной каменной башне начали отбивать время. Господин Арностови отпер дверь лавки и распахнул ее настежь, пропуская Мину. Она вошла.

В единственной большой комнате не было никакой мебели, но все здесь говорило о роскоши —начищенная медь и хрусталь, белый мрамор на полу, ореховые панели на стенах, ряды дорогой синей плитки вокруг окон и дверей. Трехъярусная люстра свисала с расписного потолка над центром комнаты, а у восточной стены красовалась богато украшенная изразцовая печь с блестящими бело-голубыми изразцами.

— Ну как вам? — спросил Арностови. — Что думаете?

— Роскошно!

— Ну вот и замечательно. Значит, решено?

— Я и думать о таком не могла. Но сколько же это стоит?

Он достал свою записную книжку и начал перелистывать страницы.

— Так, люди, которые сейчас должны приехать, предложили за аренду двадцать пять гульдинеров в месяц. Вам я сдам за тридцать.

— О, герр Арностови, — сказала Мина, — это слишком. Мы никогда не сможем себе этого позволить.

— Да, сегодня, наверное, не сможете, — согласился он. — Но очень скоро — вполне возможно.

— Каким образом?

— На этом месте ваш бизнес резко пойдет в гору. Поднимете цены. Сейчас вы берете слишком мало.

Вильгельмина закусила губу и с сомнением огляделась.

— Энгелберт сказал бы: «Вообразить не могу!»

— Но он же доверяет вам принимать решения, — ответил проницательный деловой человек. — А теперь я прошу вас поверить мне.

— А как насчет кладовых и квартир? — спросила Мина. — А кухня?

— Этажами выше, — ответил Арностови, — там есть все, что вам нужно. Кухня… Я обставлю любую кухню, какую скажете.

Вильгельмина огляделась, сосредоточенно нахмурив лоб. Риск, большой риск…

— Моя дорогая фройляйн, — мягко сказал домовладелец, — прикиньте, что именно я вам предлагаю. Об этом месте будет говорить вся Прага. Здесь будут лучшие люди города. Ваши новые клиенты готовы будут платить любые деньги только за то, чтобы посидеть здесь, на виду у всех. Успех гарантирован. При условии, что вы немедленно дадите свое согласие.

Оглядев пустое пространство, Мина представила, как оно заполняется сверкающими полированными столами, за которыми сядут прекрасные леди и джентльмены, ведя деловые или светские разговоры, пробуя прекрасную выпечку Этцеля. Картина завораживала. Она тряхнула головой.

— Я согласна.

Арностови захлопнул свою книгу.

— Вот и отлично.

Тень заслонила дверной проем.

— А, вот и они, — пробормотал Арностови и громко обратился к Мине. — Вам остается сказать, где будет располагаться кухня. — Он снова понизил голос. — Они будут недовольны, но я с ними разберусь.

Мина кивнула и отошла в дальний конец помещения. Задумалась. А потом начала быстро прикидывать, где удобнее разместить полки и рабочие столы. У входной двери пришедшие обменялись приветствиями с домовладельцем, а потом все стихло. Она позволила себе оглянуться через плечо. Арностови и трое мужчин в плащах и шляпах с перьями так и стояли возле входа.

Один из мужчин сердито пристукнул тростью об пол и что-то произнес недовольным голосом. Господин Арностови развел руками и пожал плечами. Придержав дверь, он вывел посетителей из дома и очень быстро вернулся, улыбаясь и что-то даже напевая себе под нос.

— О чем вы говорили? — не удержалась Мина.

— К сожалению, это здание мне пока не принадлежит. Я бы очень хотел, но мои средства такого еще не позволяют.

— Так чье же оно тогда?

— Это большое здание… — Он огляделся с прищуром. — Сейчас им владеет эрцгерцог Маттиас.

Вильгельмина задумалась. За недолгое время своего пребывания в Праге она с грехом пополам усвоила некоторые придворные обстоятельства.

— Эрцгерцог — вы имеете в виду брата императора?

— Именно, — кивнул Арностови. — Эрцгерцог много чем владеет в городе, ну, и еще, конечно, загородные поместья…

— Конечно, — растерянно согласилась Мина. — Но если… как же тогда?

— Как я могу вам его сдавать? — Арностови заговорщицки ей подмигнул. — Эрцгерцог Маттиас сам не управляет своими владениями. Для этого он нанимает управляющих. Главный из них — герр Вольфганг фон Румпф, он — одна из главных фигур в суде. Как оказалось, фон Румпф — отчаянный игрок. За карточными столами в самых фешенебельных домах города он проводит очень много времени. Так получилось, что я тоже люблю карты.

— Вы меня удивляете, герр Арностови. — Мина развела руками. — Пожалуйста, продолжайте.

— Надеюсь, вы никому не скажете, что я играю, — весело сказал Арностови. — Но я играю лучше, чем фон Румпф. Я потратил месяцы на то, чтобы получить приглашение к его столу. И вот прошлой ночью это случилось. Мы обедали вместе с нашими общими знакомыми. А потом играли. — Его улыбка стала еще шире. — Я выиграл.

Вильгельмина широко раскрыла глаза.

— Вы имеете в виду…

— Нет. Играет он не очень, но сам отнюдь не дурак.

— Так что же вы выиграли?

— Разрешение управлять этим имуществом для него, ну и для эрцгерцога, конечно, за небольшой процент прибыли.

— А-а, кажется, понимаю. — Вильгельмина нахмурилась.

— Нет! Вы не так поняли. Для меня в этом деле важны не деньги. Но мне нужен доступ к судебным делам. Для моих деловых интересов это важно. Кстати, и для ваших тоже.

— А я-то тут причем?

— Вы же собирались в Венецию? А кораблями владеет эрцгерцог.

— Да, вот теперь действительно начинаю понимать.

— Но фон Румпф не стал облегчать мне задачу, — продолжал Арностови, расхаживая по комнате. — Мы условились, что я найду арендатора раньше, чем придут те, кому он намеревался сдать дом в аренду…

— Так вот кто это был…

— Именно. «Сделай это, – сказал фон Румпф, – и станешь управлять этой собственностью».

— Значит, дом едва не достался тем, которые приходили, — заключила Мина. — А ведь вы меня использовали, герр Арностови.

— Да, но к вашему благу, фройляйн. Это только начало, — сказал он ей, раскинув руки, чтобы охватить весь город. — Не скрою, вы мне помогли, и я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы вам не пришлось об этом жалеть. Таким образом наше общее дело будет расти.

— Ладно, — ответила Вильгельмина, уже более критически оглядывая помещение. — Нам понадобятся серьезные средства, если мы хотим обставить это место как надо.

— Об этом не волнуйтесь, — отмахнулся Арностови. — Предоставьте все мне.

Когда, вернувшись в кофейню, Мина пересказала разговор Энгелберту, тот засомневался.

— Это же очень много денег, — заметил он. — Где мы их возьмем?

— Найдем! — уверенно заявила Мина. — Подожди, сам все увидишь, Этцель. О нас будут говорить в городе. Это здорово!

Он недоверчиво кивнул. Мина постаралась его успокоить.

— Сам подумай, Этцель. Этот дом — собственность эрцгерцога. Идеальное место, чтобы люди узнали, какую замечательную выпечку ты творишь. Люди будут издалека приезжать, чтобы увидеть все своими глазами, чтобы посидеть в нашей замечательной кофейне. А уж мы постараемся, чтобы они не ушли без твоего отличного хлеба.

— Это верно, хорошее место очень помогает вести дела, — признал Энгелберт, проникаясь идеей.

— Между прочим, это лучшее место во всем городе. Это даже лучше, чем во дворце.

— Ты очень правильно все устроила, дорогая.

Одно это слово наполнило сердце Мины радостью. Очень давно ей такого не говорили. Весь оставшийся день она улыбалась.

В конце недели они закрыли свою лавку в переулке, сообщив своим постоянным клиентам, что очень скоро вновь откроются в великолепном новом магазине на площади. На следующее утро пришел посыльный от судоходной компании и сообщил, что кофе прибудет в срок. Судно уже выходит из порта. Эту новость Энгелберт с Вильгельминой обсуждали за утренним кофе и строили планы начет своей новой кофейни и пекарни.

— Там будут круглые столы трех размеров, — говорила Вильгельмина, — стулья обязательно надо заказать удобные, и чтобы были угловые диванчики поближе к печи, пусть посетители задерживаются подольше. — Ее понесло. Она уже видела новую посуду, красивую и удобную, а еще она придумала новый вид пирожных, которых в Чехии никогда не пробовали. — Не думай об этом, — успокоила она Этцеля в ответ на его вопрос, где они возьмут рецепты этих самых новых пирожных. — У меня здесь хватит на три-четыре новых магазина, — Мина постучала себя пальцем по виску и добавила задумчиво: — Вот если бы у нас был шоколад... — впрочем, ладно, не бери в голову. Обойдемся миндальной пастой и вишневым сиропом.

— А что насчет помощников на кухне? — спросил он.

— Для начала у нас будет четыре человека, — решила она. — Двое будут работать в зале — накрывать на стол, убирать посуду — и двое на кухне, следить за выпечкой. Оденем их одинаково — зеленые куртки, фартуки, и маленькие белые шапочки.

Энгелберт от этой идеи пришел в восторг.

— Как слуги в хороших домах.

— Точно. Как слуги в богатых домах. Мы же хотим, чтобы наши клиенты чувствовали себя знатными господами и дамами — как будто они прибыли ко двору императора.

— Может быть, даже сам эрцгерцог Маттиас зайдет, ja?

— Знаешь, меня ничуть не удивит, если и сам император Рудольф заглянет купить специальный рождественский кекс от Энгелберта.

Этцель просиял.

— Ты и правда так думаешь?

— Почему бы и нет? — Вильгельмина торжественно кивнула. — Мы поднимемся, Этцель, вот увидишь. Скоро все изменится.

ГЛАВА 22, в которой обмениваются откровениями

— Так что же вы мне сразу не сказали? — возмущенно спросила леди Фейт. — Что еще вы упустили?

— Уверяю вас, миледи, я искренне сожалею, — повинился Кит. — Но вы должны признать, что до этого момента у меня просто не было возможности объясниться. Тем не менее, я, конечно, виноват…

Известие о том, что Кит — внук Козимо Ливингстона, несколько умерило гнев леди Фейт, но она все еще оставалась настороженной.

— Это избавило бы меня от переживаний.

— Взываю к милосердию суда — Честно говоря, Кит не заметил особых переживаний.

— Милосердие суда? — Она вдруг улыбнулась, озарив комнату и сердце Кита светом. — Мне это нравится. Сами придумали?

— Нет, конечно. Там, откуда я родом, это известная поговорка.

Она нахмурилась, и радостное сияние погасло.

— Это такая издёвка?

— Ни в коем случае! Я просто хотел сменить тему. — Кит взглянул на свою суповую тарелку. — Бульон отлично выглядит. — Он достал из кармана жилета свою апостольскую ложку. — Я бы не прочь в него углубиться.

— Как странно вы выражаетесь, — заметила она, беря ложку со стола.

Кит обрадовался минутной передышке. Все-таки разговаривать с дамой на примитивном языке семнадцатого века не так-то просто. Впрочем, и в любое другое время это непростое занятие. Разговор с леди Фейт требовал особого внимания; он был рад возможности передохнуть и настроиться. Над столом повисла тишина, нарушаемая лишь случайными естественными звуками. Когда молчание грозило перейти в неприличие, Кит, собрав всю свою светскость, осведомился:

— Вы в Лондоне живете?

— Боже мой, нет, конечно! — воскликнула она. Отодвинув тарелку, она взяла кусочек подсушенного хлеба, покрошила в остатки супа и продолжила бодро орудовать ложкой. — А вы где обретаетесь?

— Я родился и вырос в Лондоне, — ответил он и быстро поправился: — То есть не совсем в Лондоне, я родился в Уэстон-сьюпер-Мэр[19] {Уэстон-сьюпер-Мэр — приморский курортный город в графстве Сомерсет в Англии.}. Моя семья несколько раз переезжала, но я уже давно живу в Лондоне.

— Уэстон-сьюпер-Мэр? — озадаченно переспросила леди Фейт.

— Ну да, в Сомерсете.

— Ерунда какая-то! — фыркнула она. — У меня дом в Сомерсете. Клариво, поместье нашей семьи. Вы знаете, где это? — Не дожидаясь ответа, она продолжила. — Мой отец — Эдвард, старший брат Генри. У меня был еще один брат Ричард, но он, к сожалению, умер в три года. Я его даже не знала. — Она изящно доела последнюю ложку супа. Свет свечи очень красиво падал на ее шею, казалось, нежная кожа светится. Такое небесное зрелище заставило Кита испытать легкое головокружение.

— А у вас есть семья? — спросила она.

— Ну, я полагаю, Козимо можно считать моей семьей.

— Что вы имеете в виду? Либо он ваш дед, как вы утверждаете, либо нет. Какие тут могут быть еще полагания?

— Конечно, мы родственники, — заверил ее Кит. — Тут никаких сомнений. Но, строго говоря, он мне не дед.

— Как это? — Ложка леди Фейт замерла в воздухе. — А кто же он тогда, скажите на милость?

— Он мой прадед. — Наткнувшись на недоверчивый взгляд, он поспешил добавить: — Понимаю, звучит немножко дико. Я сам с трудом в это поверил. Но это чистая правда. Козимо — мой прадед.

— Ты меня удивляешь.

— Это все связано с их, гм… секретными экспериментами.

— Ну да, он прыгает.

— Простите?

— Он использует лей-линии. Прыгает — вот как я это называю. Когда человек прыгает с одного места на другое. — Она посмотрела на него с высокомерной улыбкой. — Прыгает.

— Да, пожалуй, подходящее слово, — согласился Кит. — Наверное, эти его прыжки, ну, из одного места в другое, мешают естественному процессу старения. Козимо намного старше, чем кажется.

— Вот как! — Она доела суп и решительно отодвинула тарелку. — Я правильно понимаю, что вы прыгали вместе с ним?

— Да, причем несколько раз. А вы разве не прыгали?

— Нет, — ответила она. Появились слуги, убрали посуду и накрыли стол для следующей перемены. — Они уверяют, что это слишком опасно, особенно для женщин. Не понимаю, почему?

— Я пока не очень в этом разбираюсь, — сказал Кит. — Но я согласен, это может быть очень опасно. Я имею в виду, что если вы прыгнете и окажетесь посреди моря, или в джунглях с тиграми, или в жерле вулкан…

— Вот поэтому им так нужна карта.

— Простите?

— Карта. Карта на Коже.

— Вы и об этом знаете? — спросил Кит, а сам подумал: интересно, что еще она знает?

Подали баранину в соусе, а к ней — пюре из репы и моркови. Слуги наполнили бокалы и снова удалились.

— Дядя немногим доверяет свои секреты, — призналась она, потянувшись за чистой ложкой. — Я одна из таких людей. Отец считает это все ерундой. Он терпеть не может разговоров о прыжках и прочих теориях Генри. В результате они годами не разговаривали. Вот так я и стала единственной хранительницей научных исследований сэра Генри.

Кит не видел никаких оснований ей не верить, но что-то в ее словах вызывало раздражение. Он пока не мог сформулировать, что именно.

— Я потому и приехала в Лондон, — продолжала красавица, изящно орудуя ножом. — Большинство его исследований очень сложны, я бы сказала, эзотеричны. Но дядя обещал показать мне свои полевые дневники и рассказать о самых сложных построениях. Может, со временем и я научусь прыгать.

—Дневники… — повторил Кит, оторвавшись от тарелки. — Подождите, вы что, имеете в виду, что он записывает все свои приключения?

— Да, и хранит записи в таких маленьких книжечках. Там все его мысли, все теории и результаты опытов. Сэр Генри очень аккуратен.

— Это здорово, — искренне восхитился Кит, — насчет его дневников. А вы не знаете, где они?

— Как «где»? В кабинете, конечно, где им еще быть?

Кит почувствовал, как отступает чувство беспомощности, преследовавшее его с тех пор, как он покинул Черную Хмарь. Надо только взглянуть на дневники сэра Генри, и все будет хорошо. Во всяком случае, так ему подумалось тогда. Пройдет несколько дней, и он поймет свою ошибку, но к тому времени мысли его примут совершенно неожиданное направление.

Отложив ложку, он положил обе руки на стол.

— Леди Фейт, — сказал он, приняв по возможности официальный вид, — не хочу вас пугать, но с сэром Генри и Козимо, возможно, случилась беда. Надо немедленно найти его записи.

— Вы сказали — «беда»? Что вы имеете в виду? — спросила она, приподняв идеальную бровь. Заметив его колебания, она поторопила его. — Говорите же, сэр! Если мы хотим поладить, лучший способ — это полная откровенность. — Кит заметил, как в глазах леди Фейт вспыхнул неукротимый огонек. — Плюньте на всю эту чушь вроде рыцарского долга защитить слабую женщину! Уверяю вас, я вполне могу постоять за себя.

Следует отметить, что идея защищать этот пламенный дух не приходила Киту в голову от слова «совсем». Но он с удовольствием отметил ее решимость. Раньше он с таким не сталкивался.

— Говорите, сэр! — потребовала она.

Не стоило дальше испытывать ее терпение.

— Согласен с вами, — начал он, — только откровенность. Я и сам хотел это предложить.

— Так, об этом договорились. — Она чопорно промокнула губы краем салфетки и бросила ее на стол. — Начинаем поиски.

Кит с тоской посмотрел на баранину, остывающую на тарелке.

— Может быть, сначала закончим ужин...

— Ну уж нет, сэр! — Она отодвинула стул и встала. — Если вы считаете важным найти его дневники, нечего терять время понапрасну. — С этими словами она решительно вышла из комнаты.

Кит поспешно откусил и прожевал последний кусок и поспешил следом. Она привела его в комнату, где они встретились впервые, то есть в кабинет сэра Генри. Кит догнал ее возле стены с книгами.

— Как они могут выглядеть?.. — задумчиво произнесла леди Фейт?

— Понятия не имею. Я же никогда их не видел.

— Ладно. Начинаем искать. Вы начнете оттуда, — она указал на верхние полки книжного шкафа, — а я — с другого конца. Встретимся посередине.

Кит приступил к поискам. На верхних полках стояли здоровенные тяжелые тома в переплетах из толстой темной кожи. Названия на корешках читались с трудом, да и все равно они были написаны на латыни. Он снимал книги с полки и торопливо пролистывал их; время от времени ему попадались рисунки или гравюры — обычно они изображали какие-то приборы; большинство книг были написаны от руки на пергаменте, довольно мелким почерком; текст занимал всю страницу, оставляя лишь узенькие поля.

Изучив несколько таких томов, Кит начал подозревать, что дневников сэра Генри среди них просто не может быть. Искать следовало среди книг поменьше размером. Таких было немного, и с ними было легче справиться, так что он переключил внимание на эти небольшие книжицы. Дело пошло быстрее, и он приблизился к леди Фейт. Она что-то напевала совсем тихо. Мелодию Кит не узнал, но понял, что она очаровательна.

Еще более очарователен был голос, воспроизводивший мелодию. Уже через минуту Кит перестал обращать внимание на то, что делает, и только слушал. Он застыл с очередной книгой в руке.

— Что у вас там?

Он с недоумением взглянул на небольшой томик в руке. Книга была в зеленой обложке и с кожаным ремешком-застежкой. Никакого названия он не увидел

— Не знаю.

— Ну так откройте ее, — приказала она.

Кит расстегнул ремешок и откинул обложку. Открылась страница, плотно исписанная таким своеобразным почерком, что он не мог разобрать ни слова.

— Что вы там нашли?

— Не знаю, — повторил он, протягивая ей книгу. — Я не могу прочитать.

— Это рука сэра Генри, — взволнованно объявила она. Он смотрел, как двигаются ее губы, пока она пробегала по страницам глазами, и ему хотелось быть страницей этой книги.

Пришлось сделать над собой усилие.

— Что там написано?

— Здесь о проявленной вселенной, — рассеянно ответила она, водя пальцем по строкам. — Или о чем-то, что он называет Вселенной.

— Вселенная! — воскликнул Кит. — Они говорили об этом! Должно быть, это и есть дневник сэра Генри.

— Уверены? — с сомнением спросила она, поднимая глаза. — Надо прочесть хотя бы немного.

— Тогда давайте поближе к свету, — предложил Кит, — а то здесь не видно ничего.

Леди Фейт подошла к подсвечнику и открыла книгу, показывая Киту место на странице. Архаичный почерк оставался по-прежнему непонятным, но слово «Вселенная» он все же разобрал. Кит перелистнул несколько страниц и увидел крошечные схемы, состоявшие из треугольников и прямоугольников, линии некоторых были подписаны какими-то цифрами, возможно, координатами, но это была лишь догадка.

— Уйдет какое-то время на поиски того, что мы ищем, — озадаченно произнес он.

— Кстати, а что мы ищем? — напористо спросила она.

Кит закусил губу.

— Ну, я, честно говоря, не очень представляю, — признался он после минутного раздумья.

Леди Фейт мило нахмурилась.

Он перевернул еще несколько страниц.

— Но я думаю, что узнаю это, когда увижу. — Он протянул руку за книгой. — Вы позволите?

Она резко захлопнула книгу.

— Нет, конечно!

— Но…

— Я не позволю вам рыться в дневнике моего дяди. Если вы собираетесь изучать эти материалы, вам придется убедить меня, что это действительно необходимо.

— Но у вашего дяди проблемы. Эта книга могла бы помочь…

— Это вы уже говорили.

— То есть вы мне не доверяете? — Он озадаченно посмотрел на выдвинутый вперед подбородок.

— Пока нет.

Кит задумчиво постучал себя по губам. Но тут ему в голову пришло очевидное решение.

— Я знаю! Давайте спросим Джайлза — он был там. Он все видел.

— Кто такой Джайлз?

— Кучер! Ну, слуга сэра Генри. Я не знаю, как называется… Он был с нами в Черной Хмари. Он видел, что произошло. Он может рассказать. — Кит направился к двери. — Пошлите за ним, пусть расскажет.

— Он уже спит, — сказала леди Фейт. — С расспросами можно и до завтра подождать.

— Хорошо, — согласился Кит. — Завтра утром первым делом послушаем его.

— Дневник пока останется у меня.

— Как скажете. Просто не выпускайте его из виду. У меня такое чувство, что эта маленькая зеленая книжка бесценна.

ГЛАВА 23, в которой главная роль отводится леди Фейт

Решение вернуться в Черную Хмарь было принято быстро — так быстро, что Кит не успел его осмыслить. Однако леди Фейт хватало уверенности на двоих. Ее очень воодушевляла перспектива сделать самостоятельный прыжок. Как она заявила, это то, о чем она всю жизнь мечтала. Ни о чем другом она и слушать не хотела, так что возражения Кита казались ей грубыми и неинтересными.

— Поверь мне, если бы прыжок не был так опасен… — пытался он внести в решение нотку разумности.

— О да — свирепые вулканы, тигры-людоеды и тому подобное, вы уже достаточно красочно объясняли, — прервала она его.

— Вот именно! Но есть еще кое-что. Я об этом не рассказывал. Там были плохие люди, очень плохие, я бы сказал — убийцы, — они хотят нам зла. Они то и дело появляются. Надо иметь в виду, что мы можем с ними встретиться. Во всяком случае, в Черной Хмари они были. Нам пришлось драться. Сэр Генри и Козимо ушли, но нападавшие ушли вместе с ними.

— Тем больше у нас причин немедленно отправится в путь, — решительно заявила леди Фейт.

— Я, наверное, чего-то не понимаю… — Кит действительно пока не улавливал логики в их решении.

— Если бы нашим выдающимся родственникам не грозила серьезная опасность, — объяснила она, словно малому ребенку, — они не нуждались бы в спасении, и мы бы их не спасали.

— Ну да, — согласился ошеломленный Кит, — но для нас-то опасность остается. Мы же не можем…

— Наберитесь мужества! — отрезала леди Фейт. — Все будет хорошо.

— Ладно. Проехали, — вздохнул Кит. — Действительно, что-то надо делать.

Должно быть, сарказм не был в ходу в семнадцатом веке, очевидно потому все его замечания принимались за чистую монету, и леди Фейт удостоила его одной из своих ослепительных улыбок.

— Я рада за вас. Не будем медлить. Я сообщу Вильерсу о наших планах и прикажу слугам приготовить все необходимое. А вы скажите Джайлзу, чтобы готовил карету.

— Но мы так и не прочитали дневник, — заметил Кит.

— По дороге будет время. Вы же говорили, что мы пробудем в пути три дня, не так ли? — Кит растерянно кивнул. — Вот и отлично! Не стоит терять ни минуты.

Приняв решение, леди Фейт почти выбежала из комнаты, словно уже начала торопиться.

— Подождите, — остановил ее на пороге Кит, — есть еще кое-что. — Он колебался, не зная, как сказать.

— Ну? Что еще?

— Ваша одежда, леди Фейт. Извините, но я сомневаюсь, что вы сможете совершить переход в таком виде, — сказал он, указывая на ее платье.

Она оглядела свое элегантное атласное платье.

— Боже, что не так с моей одеждой?

Ее вызывающее выражение дало Киту понять, что он ступает по очень тонкому льду.

— Это не… э… функционально, — нашелся он.

— Полагаю, вы бы предпочли, чтобы на мне вообще ничего не было!

Хватило единственного намека на ее сногсшибательную фигуру, чтобы Кит поплыл. Пришлось сделать героическое усилие, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Он очень не хотел, чтобы его неверно поняли.

— Миледи, мы же не знаем, куда нас занесет — это может быть пересеченная местность, джунгли, пустыня, все, что угодно. А еще остается вопрос со временем. Мы можем оказаться либо в будущем, либо в глубоком прошлом. Откуда нам знать, что там носят? Чем незаметнее мы будем выглядеть, тем лучше.

— А ведь верно! Несоответствие в одежде может привлечь нежелательное внимание, — задумалась она. — Понимаю. Клянусь верой христовой, ваш совет довольно мудр. Я поищу что-нибудь более подходящее для наших целей. — Она снова собралась уходить, но задержалась. — Кроме того, потребуются деньги и, я полагаю, оружие.

— Да, не помешали бы… — начал Кит, но она уже ушла. Он стоял, глядя на пустой дверной проем, и радостно повторял про себя: я выдал мудрый совет! Это хорошо. Все дурные мысли и опасения разлетелись, как сухие листья под благоухающим ветерком ее доброго мнения. Хотя бы ненадолго…

Опасения вернулись, но к тому времени будущие лей-путешественники уже миновали лондонские окраины. Карета была нагружена припасами на три дня, несколькими сменами одежды, еще при них находился кошель с золотыми соверенами, два слегка ржавых тесака и исправный кремневый пистолет. Кит предложил привлечь к плану Джайлза, и тот охотно согласился. Они выехали, как только снаряжение и провизию уложили в карету, и вскоре уже с грохотом катили через северные пригороды и фермерские хутора, окружающие город.

При дневном свете Кит старался разобрать невнятный почерк сэра Генри. Книжка выглядела образцом переплетного мастерства: плотные страницы из тонкой бумаги, с золотым обрезом, с закладкой из черной шелковой ленточки, переплетом из зеленой козлиной кожи, с замочком, который открывался и закрывался с приятным щелчком. По достоинству оценив мастерство переплетчика, путешественники приступили к изучению содержания. Кит с трудом разбирал написанное, но леди Фейт, похоже, не испытывала особых затруднений. Под ее руководством Кит начал осваивать дневник.

Многое из того, что он почерпнул, было настолько далеко от его обычных представлений, что могло бы с таким же успехом излагаться японскими иероглифами. Язык был загадочным, если не архаичным, обсуждаемые концепции предполагали знания, которых у Кита не было и не могло быть. Однако благодаря настойчивости и терпению леди Фейт он все же смог извлечь кое-какую полезную информацию из теоретических рассуждений сэра Генри о природе лей-путешествия, его целях, механизме и возможном использовании. Часто упоминалась Карта на Коже, упоминания неизменно оказывались связаны с рассуждениями о значении символов. Приводились также подробные схемы силовых линий и указания к их местонахождению, включая карты и наброски.

Изучив записи сэра Генри, Кит понял, что с точки зрения времени есть очень большая разница, когда и как человек переходит порог. Он поделился этим наблюдением с леди Фейт, но она не сразу поняла его.

— По-моему, это означает, — попытался он объяснить, — что мы можем выбирать не только место назначения, но и время. Это похоже на дорогу — вроде той, по которой мы сейчас едем, с дорожными знаками и указателями расстояния, понимаете? — Он указал в окно кареты на бледно-белую веху, с которой они как раз поравнялись. — Ну, допустим, это лей-линия, и каждый из указателей соответствует разному времени в других мирах, с которыми связывает эта конкретная лей-линия.

— Допустим, — не очень уверенно произнесла леди Фейт.

— Теперь предположим, что эта веха, которую мы только что миновали, соответствует шестнадцатому веку в том, другом мире. Значит, следующая будет указывать на семнадцатый век, и так далее, — Кит воодушевился собственным пониманием и говорил, размахивая дневником. — В том мире, куда вы прыгаете, может быть любое время, и это зависит от того, как вы прыгаете. Невероятно!

Леди Фейт покачала головой.

— Пожалуй, для меня это сложновато.

— Возможно, — согласился Кит, не обращая внимания на ее прохладный тон. — В любом случае это означает, что нужны точные расчеты, если мы хотим оказаться там, куда нам нужно. — Он перевернул еще несколько страниц. — Точность — это ключ ко всему. Так что нам тоже нужна та самая карта. — Идеальные губы леди Фейт озадаченно скривились. А Кита несло. — Посмотрите сюда, — он указал на один из странных значков, нарисованном в тетради сэром Генри, — любопытный полукруглый завиток с двумя пересекающими его почти параллельными линиями, одна из которых имела на конце зазубрину, похожую на рыболовный крючок; вдоль внешнего края следовал ряд крошечных точек. — Сэр Генри пишет, — он наклонился поближе к племяннице аристократа, — что этот маленький символ говорит не только о том, где найти конкретную лей-линию, но и о том, куда она ведет, а также о вехах вдоль нее, чтобы ориентироваться во времени. — Он откровенно сиял и от своей догадки, и от близости леди Фейт. — Старый Флиндерс-Питри все предусмотрел.

Леди Фейт довольно холодно отнеслась к его открытию.

— По-вашему, вот эти штучки указывают, куда и когда прыгать?

— Это же очевидно! — воскликнул Кит. — Надо просто уметь читать символы. В этом все дело! Однако у меня такое впечатление, что записи сделаны стенографически…

— Что это значит? — искренне изумилась леди Фейт.

— Ах да, ну, я имел в виду код. Они закодированы. Нужен ключ, чтобы понять эту систему символов.

Леди Фейт критически взглянула на него.

— А там дальше нет ключа?

— Не знаю. Мы же не все прочитали. — Он взвесил книгу на руке. — Тут еще много. Надеюсь, мы его найдем. Так было бы намного проще.

Они вернулись к тому разделу, который описывал систему порталов, вернее, лей-хабов, одним из которых была Черная Хмарь. После долгого разбирательства Кит, в конце концов, решил, что портал открывается в определенное время — соответствующее, как полагал сэр Генри, фазам луны или высоте солнца, или, возможно, и тому, и другому — и некоторое время действует, позволяя переступить порог в другой мир. В отличие от обычных лей-линий, требовавших движения, для лей-хаба достаточно было оказаться в нужном месте в нужное время, переход совершался сам собой. В Черной Хмари место указывал камень, предусмотрительно уложенный кем-то на вершине холма, а лучшим временем следовало считать закат или рассвет в те дни, когда луна висела в небе до восхода солнца. Казалось бы, все просто.

— Слишком просто, — пробормотал Кит, — должно быть что-то еще… Только вот что?

— Запись на этом обрывается, — леди Фейт потыкала в книгу пальцем. — Думаю, что это все. Дальше говорится о том, как «манипулировать материей с помощью гармонических вибраций». О Черной Хмари больше ни слова.

Не стоило сомневаться — сэр Генри знал, конечно, больше, однако и того, что они узнали из дневника, вполне хватало для объяснения виденного Китом на вершине холма. Ничего другого не оставалось, приходилось доверять сведениям, изложенным в зеленой книжице.

В деревне Чеппинг-Викомб сняли комнаты на ночь в придорожной гостинице, а на следующее утро, после спокойной ночи и плотного завтрака, продолжили путь. За день им удалось существенно продвинуться и добраться до Тетсвортского Лебедя {Тетсвортский Лебедь – постоялый двор елизаветинской эпохи в Тетсворте. Построен около 1600 г. н.э. с пристройками 17 и 18 веков. В настоящее время там расположен ресторан и знаменитый антикварный магазин.} задолго до захода солнца. На следующее утро они были в пути, следуя по широкой долине Темзы.

В Оксфорде они остановились на постоялом дворе «Золотой крест» и, пока лошадей кормили, поили и чистили, успели отдохнуть, отведав отличных свиных отбивных с пюре из репы и вареной зелени. Джайлз обедал с другими кучерами во дворе; заодно он разведал дорожную ситуацию и получил советы по поводу ночлега в Банбери. Утро выдалось ясное и наши путешественники решили размять ноги на прогулке, попутно осмотрев достопримечательности университетского городка, наблюдая, как студенты перебегают с места на место в своих долгополых черных мантиях и шапочках с кисточками. Кит чувствовал себя на седьмом небе в сопровождении такой ослепительной дамы, особенно если учесть, что на улицах солидного Оксфорда дамы вообще попадались не часто. Только это обстоятельство не позволило его самомнению взлететь на огромную высоту.

Покинув Оксфорд, они двинулись по дороге в Банбери, где планировали остановиться на ночь. Оттуда до Черной Хмари было уже рукой подать. Как говорилось в дневнике сэра Генри, портал будет открыт на рассвете. В маленький городишко они прибыли уже затемно, в гостинице над трактиром «Лисы и гуси» оставалась лишь одна комната. Леди Фейт заняла ее, предоставив Джайлзу и Киту либо коротать ночь в зале трактира на стульях у огня или в конюшне. Они выбрали конюшню, там было тепло и удобно, хотя и пахло соломой, кожей, лошадьми и навозом. Джайлз разбудил Кита перед рассветом. Они переоделись в дорожную одежду: плотные рубашки со шнуровкой и бриджи, прочные туфли и широкополые фетровые шляпы; леди Фейт тоже красовалась в бриджах, мужской рубашке поверх корсажа, и полусапожках. Все накинули свободные куртки из тонкой кожи.

Леди Фейт жаловалась, что наряд делает ее похожей на мужчину, на что Кит бурно возразил, заявив, что никакие бриджи никогда не сделают ее хоть сколько-нибудь похожей на представителя другого пола. Тот факт, что ее обворожительная фигура в простой одежде представлялась ему еще более привлекательной, он решил оставить при себе. К счастью, дама и сама понимала, что ее шелка и атласы совершенно непригодны для предстоящего приключения.

Полностью экипированные, они продолжили путь, легко преодолев темную и пустынную сельскую местность, и достигли места назначения, когда небо на востоке только окрасилось рассветными тонами.

— Вот он, — сказал Кит, указывая на симметричный холм с плоской вершиной. Этим ранним утром он напоминал черный нос огромного корабля, рассекающего белые волны тумана. Кита передернуло, когда он вспомнил о событиях на его вершине.

Пожалуй, он уже готов был усомниться в решении продолжить этот неприятный эксперимент, когда леди Фейт воскликнула:

— Это и есть ваша ужасная Черная Хмарь? — Судя по ее тону, она явно ожидала от холма большего. — По вашему описанию я представляла себе мрачную пустынную гору, настоящее воплощение зла.

— Не позволяйте внешнему виду обмануть себя, — пробормотал Кит. — Чего, чего, а зла здесь хватает.

— Сэр, ведь это самый обыкновенный холм, — усмехнулась она.

Карета остановилась, и Джайлз сообщил, что лошади дальше не пройдут — колеса кареты и так глубоко погрузились в мягкую землю. Леди Фейт распахнула дверцу кареты и быстро стала подниматься по склону холма; ее длинные волосы развевались на ветру — ну, чисто, экзотическая птица, выпущенная из золоченой клетки и радующаяся долгожданной свободе.

— Леди! Подождите! — крикнул Кит ей вдогонку. — Нам следует держаться вместе. — Выйдя из кареты, он обратился к Джайлзу: — Давай перенесем наверх еду и оружие. У нас мало времени.

— Верно, сэр. — Джайлз развязал веревки, прихватывавшие груз, и начал передавать Киту один сверток за другим. — А этот я сам понесу, сэр, — сказал он, взваливая на плечо самый больший из свертков. Кит сделал пару шагов, но остановился.

— А как насчет кареты и лошадей? — Он еще не настолько вжился в это время, чтобы не пожалеть животных.

— Я уже позаботился о них, сэр, — заверил его Джайлз.

— Когда же ты успел?

— Ночью. Хозяин пошлет мальчика, чтобы забрать их. Карету доставят на постоялый двор, лошадей — в конюшню, там они подождут, пока мы не вернемся. — Заметив выражение лица Кита, он добавил: — Не беспокойтесь, сэр, я не сказал, куда и зачем мы собираемся. Люди будут думать, что мы пошли на охоту.

— Молодец, Джайлз. А то у меня из головы совсем вылетело.

— Вам не стоит об этом думать, сэр. За карету и лошадей я отвечаю.

Они нагнали леди Фейт, уже поднимавшуюся по спиральной тропе к вершине. Оказавшись на вершине холма, Кит увидел, как женщина нетерпеливо притопывает ногой.

Кит опустил свою ношу на землю. Ему надо было отдышаться.

— Ключевой камень вон за теми деревьями, — сказал он. На востоке занималась заря. — Скоро рассветет.

— Значит, надо поторапливаться, — сказала леди Фейт, направляясь к деревьям.

— Подождите, миледи, — сказал Кит, вытаскивая из узла саблю. — Лучше нам с Джайлзом пойти впереди — на случай, если наткнемся на людей Берли. — Он не дал ее светлости возразить, обошел ее и направился к трем троллям, чьи черные силуэты явственно вырисовывались на фоне постепенно светлеющего неба.

Настороженно наблюдая за любым движением, которое могло бы выдать присутствие незваных гостей, он прошел под раскидистыми ветвями огромных старых дубов и направился к месту, где лежал квадратный камень.

Вокруг никого не было. Можно было не опасаться чужих глаз, и когда краешек солнца показался из-за горизонта, Кит нашел квадратный плоский камень.

— Вот он, — крикнул он, махнув рукой остальным. — Идите сюда! Время пришло.

Джайлз и леди Фейт присоединились к нему.

— Встаньте на камень, — приказал он, притягивая их ближе. — И достаньте оружие. Будьте наготове. Не отпускайте друг друга. — Он взял за руку Джайлза, а другой рукой с содроганием коснулся руки леди Фейт. — Повторяю, — воскликнул он, — что бы ни случилось, не отпускайте!

— А зачем же так кричать? — спросила леди Фейт.

— Ветер поднимается! — снова крикнул Кит, и понял, что на самом-то деле ветра нет. Воздух оставался мертвенно спокойным. — Странно, — сказал он. — Раньше дул ветер.

Они долго стояли, поглядывая друг на друга. Небо стало еще светлее. Ничего не происходило.

Кит старался припомнить тот день, когда исчезли Козимо и сэр Генри. В его сознании всплыл образ: прадед стоял на камне с поднятыми над головой руками.

— Гм-м, — протянул он, — я хочу кое-что попробовать.

Он поднял одну руку и мгновенно почувствовал, как волосы на его руках и затылке встают дыбом. В атмосфере было полно электричества. Когда он поднял другую руку, жуткое чувство усилилось. Воздух, казалось, стал свинцовым, тяжелым и трудным для дыхания.

— Держитесь за меня! — закричал он снова, и на этот раз не зря, потому что налетевший ниоткуда ветер взревел, а небо над головой заполонили тучи. Дикий ветер рвал одежду. Их окутало неземное голубоватое сияние. Окружающий мир — вершина холма, тролли, и дальние холмы померкли, став водянистыми и расплывчатыми, словно в густом теплом тумане. Рев превратился в визг.

— Держитесь! — закричал Кит, пытаясь пересилить вой бури. Держать руки поднятыми становилось все труднее. К каждой из них словно привязали по здоровенной гире. Все тело испытывало огромное давление. Мышцы горели, руки начали дрожать. В тот момент, когда он думал, что не выдержит напряжения, леди Фейт обняла его за талию. Он заглянул ей в лицо и не увидел ни страха, ни тревоги, — только чистое стихийное возбуждение; дикий ликующий огонь бился в ее глазах. Она ответила на его взгляд прямо и восторженно.

Этот взгляд придал ему сил. Он вскрикнул и поднялся на цыпочки.

— Прыгаем! — закричал он и почувствовал, как ноги отрываются от земли.

Прыжок был совсем небольшой, но толчок, с которым он встретился с землей, отозвался во всем теле. Однако на этом все кончилось.

Только что вокруг них ревела буря, а теперь стало совершенно тихо. Странная мерцающая дымка исчезла. Воздух издал слабый всхлип и статическое электричество словно вытекло из него. Взглянув вниз, Кит увидел, что все они все еще стоят на указателе. Его сердце упало.

— Думаю, придется попробовать еще раз сегодня вечером, когда… — начал он, но резко оборвал себя. — Ой!

Ногти леди Фейт больно впились ему в бок. В широко распахнутых глазах не было ничего, кроме изумления. Лицо и каштановые волосы озаряло восходящее солнце. А перед ними открывалась длинная, вымощенной камнем аллея, по обе стороны которой застыли изваяния сфинксов.

ГЛАВА 24, в которой наконец достигается взаимопонимание

Воздух застыл в неподвижности; по мере того, как солнце смещалось на запад, дневная жара отступала. Зеркальное море полностью оправдывало свое название, поверхность воды напоминала расплавленное стекло, отражая бледное небо с редкими облачками. Артур Флиндерс-Питри рассеянно смотрел на великолепную перспективу гавани и бухту, раскинувшуюся под ним; однако мысли его наполнял отнюдь не покой, царящий в мире, а на сердце было тяжело. На выздоровление ушло несколько недель, но заботы У Чэньху и его энергичной дочери, Сяньли, оживили его во многих отношениях.

Теперь пора было уходить.

Если бы выбор зависел только от него, он мог бы задержаться, и даже надолго. Но торговый сезон подходил к концу, и по указу китайских властей всем иностранцам надлежало покинуть страну — это происходило каждый год; в этом отношении ничего не изменилось. Все корабли выйдут в океан в ближайшие несколько дней. С одной стороны, он хотел вернуться в Англию как можно быстрее; с другой стороны, у него появилась причина остаться.

— Я буду скучать по тебе, Сяньли, — сказал он с тоской в голосе.

— И я буду скучать по тебе, мой друг, — ответила она, застенчиво касаясь его руки. Она улыбнулась. — Но однажды ты же вернешься.

— Обязательно! И постараюсь поскорее, — пообещал он.

— А у меня останутся эти красивые туфли. Они будут напоминать о тебе. — Она улыбнулась, приподняла подол и выставила блестящие шелковые туфли, расшитые жемчугом. — Еще раз спасибо.

— Что ты, Сяньли, мой долг тебе неоплатен, — сказал Артур, любуясь стройной фигурой, переливами ее красного платья и блеском черных волос. — Я не смогу рассчитаться с тобой до конца жизни.

— Не стоит говорить о долгах, — с легким упреком остановила она его. — Я действовала прежде всего во имя чести своей семьи и… — Она остановилась, скромно опустив голову.

— "И?" — спросил Артур, стремясь преодолеть ее нерешительность.

— И ради твоей дружбы с моим отцом.

— Только поэтому? — Разочарование настолько явственно прозвучало в его голосе, что Сяньли еще ниже опустила голову. Времени оставалось все меньше, но Артур не хотел уходить, не получив важного для него ответа. — Только поэтому? Больше ничего?

Сяньли не подняла головы. Длинные черные волосы завесой скрывали черты ее лица.

— Пожалуйста, Артур, — сказала она наконец. — Не надо меня пытать. Ничего больше не может быть. Не спрашивай меня.

— Не могу, Сяньли, — Артур встал. — Я спрашиваю и буду спрашивать, потому что я тебя люблю.

— Ты навсегда останешься для меня самым дорогим другом, Артур, — ответила она, все еще не поднимая взгляд.

— Мне этого мало, — заявил Артур, наплевав на свою обычную нерешительность. — Я прошу тебя выйти за меня замуж. Стань моей женой.

Она быстро подняла растерянное лицо.

— Нет, Артур… пожалуйста, не надо. Это невозможно.

— Но почему? — Теперь после того, как он осмелился сказать главное, Артур решил идти до конца. — Что нам мешает?

На лице Сяньли отразилась мука.

— Тебе обязательно заставлять меня сказать это?

— Я люблю тебя, Сяньли. Выходи за меня. Мы всегда можем быть вместе. — Он коснулся ее руки. — Ты мне нужна, моя любовь. Я не могу представить себе жизнь без тебя.

Она покачала головой.

— Я — китаянка. Ты англичанин. Это запрещено, — сказала она, но руки не убрала.

— Ничто не может нас разлучить, если мы этого хотим, — страстно заверил он ее.

Он видел любовь и надежду в ее больших сияющих глазах, и с трепетом ждал ответа. — Сяньли, ты знаешь, что я говорю правду. Мы можем быть счастливы вместе, ты и я.

Казалось, она готова была согласиться, но почему-то не решалась сделать последний шаг.

— Они никогда этого не допустят, — сказала она, снова опуская голову.

— Тогда найдем другое место, где никто не будет обращать внимание на наши различия.

Она покачала головой, несколько слезинок упали на пол.

— Ты не понимаешь, Артур. Я не смогу уехать из Китая. Они не допустят. Меня арестуют в гавани, я даже не успею подняться на борт. И нас накажут. А меня — очень строго.

— Сяньли, — мягко сказал он. — Все препятствия преодолимы. Главное — захотеть. Ответь: ты выйдешь за меня?

Она все еще смотрела в пол.

— Я не могу, — сказала она, и ее голос сорвался на рыдание. — Это запрещено.

Она в последний раз сжала его руку, повернулась и порывисто вышла. Он смотрел ей вслед, уверенный, как никогда прежде, что больше всего на свете ему нужен их союз. Это будет, подумал он про себя. Я добьюсь.

Он сидел над заливом, смотрел, как садится солнце, и думал. В небе начали загораться ранние звезды. Артур не шевелился. Через некоторое время он встал и решительно направился к улице Белого Лотоса.

Войдя в дом, он первым делом убедился, что Ченьху дремлет в саду за домом. Именно этого он и хотел. Сяньли он нашел на крошечной кухне в задней части дома. Она посмотрела на него со страдальческой улыбкой.

— Любовь моя, я…

— Молчи! — Она подняла руку и приложила пальцы к его губам. — не надо больше об этом говорить.

Взяв ее за руку, он поцеловал кончики тонких пальцев, снял с огня железный котелок и вывел из комнаты.

— Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

В той самой комнате, где Ченьху демонстрировал свое мастерство, он усадил Сяньли на кушетку и присел перед ней.

— Смотри, — сказал он. Снял рубашку и отбросил в сторону. Затем приложил руку к груди и коснулся замысловатых темно-синих узоров. — Эти татуировки сделал твой отец за последние несколько лет. Ты думаешь, это просто бессмысленные изображения — многие так думают. На самом деле эти знаки — суть моего изобретения, каждый из них таит в себе удивительную тайну.

Сяньли сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях, и внимательно рассматривала узоры на груди Артура.

— Любовь моя, — продолжал он со всей возможной искренностью, — я собираюсь рассказать тебе то, чего не слышал ни один человек. Я открою тебе секрет этих символов.

— Зачем, Артур? — запротестовала она. — Подумай. Может, не стоит?

— Нет. Я должен, — возразил он. — Видишь ли, я открыл способ передвигаться по миру без кораблей или любого другого транспорта. Каждая из этих татуировок, — он коснулся одного из символов цвета индиго, — обозначает места, в которых мне удалось побывать. — Он сделал паузу и подождал, внимательно наблюдая, как Сяньли отнесется к его словам. — Сяньли, я не бизнесмен, как ты, наверное, думаешь. Я исследователь.

Сяньли закусила губу, но ничего не сказала.

— Слушай внимательно, — сказал он, еще больше понизив голос. — Места, о которых я говорю, не в этом мире.

— Артур, нет…

— Это так, — твердо сказал он. — Как бы не было трудно в это поверить, но я говорю тебе правду. Вселенная не только намного больше, чем мы себе представляем, она гораздо более странная. В ней есть измерения, неизвестные всему остальному человечеству. Так вот, я нашел способ путешествовать в миры за пределами нашего собственного. Все места, которые я посетил, находятся в иных планах бытия. — Он коснулся одной из татуировок. — Эти знаки обозначают мои странствия. Это записи не только о том, где расположен иной мир, но и о том, как туда попасть. Это карта, написанная на моей коже, чтобы ее никогда нельзя было потерять, никогда нельзя было отнять у меня. Я делал эти записи для того, чтобы, где бы я ни был, как бы далеко не уходил от дома, я всегда мог бы найти обратную дорогу.

Сяньли смотрела на него, широко распахнув глаза.

— Идем со мной, любовь моя. Я покажу тебе чудеса, о которых ты даже не мечтала. Миров для исследования бесконечно много. И мы будем исследовать их вместе, ты и я. Только скажи «да», и мы начнем.

Он протянул к ней руки. Сяньли встала и сделала один неуверенный шаг к нему. Она протянула руку к его обнаженному торсу, дрожащими пальцами деликатно провела по одной из синих отметин, потом по другой.

— Я снова спрошу и буду спрашивать дальше, — воскликнул он, сжимая ее руку в своей, — ты выйдешь за меня замуж?

— Раньше это было невозможно, — нерешительно начала она. — Сейчас стало тем более невозможно. Я же ничего не знаю о той жизни, о которой ты говоришь.

— Это легко. Ты научишься. Я тебя научу. — Он улыбнулся. — Для тебя это будет самое удивительное приключение. Я не прошу верить мне, Сяньли. Все, о чем я прошу сейчас, это чтобы ты мне доверяла. Ты можешь это сделать?

Она долго смотрела на него, потом кивнула.

— Отлично! Выходи за меня замуж, и давай начнем.

Видно, что его настойчивость поколебала ее неуверенность, и все же она отстранилась.

— Я должна подумать, Артур, — сказала она. — Пожалуйста, дай мне немного времени.

— Если бы это было в моей власти, я дал бы тебе столько времени, сколько тебе нужно, — удрученно сказал он. — Но у нас есть время лишь до завтра, а потом я должен уйти.

— Этого достаточно, — прошептала она.

— Тогда до завтра, — кивнул он. Взял рубашку, надел ее, завязал тесемки и заправил в бриджи. Сяньли отправилась на кухню продолжать готовить еду. Артур вышел в сад и подошел к У Ченьху.

Старый китаец улыбнулся при виде своего друга-клиента, налил ему чашечку рисового вина из маленького кувшинчика.

— Я рад видеть тебя снова сильным, — сказал он, протягивая ему чашку.

— Силой и здоровьем я обязан тебе, Чэньху, и твоей дочери. — Он поднял чашку, кивнул хозяину, сделав глоток и поставил чашку обратно. Сел, прислонился к гладкому стволу сливы.

— Вы скоро покидаете нас.

— Да, завтра, иначе ребята из городской администрации бросят меня в тюрьму.

— Они неумолимы, — посочувствовал Чэньху. — Возможно, в следующем сезоне вы вернетесь, и мы сделаем еще одну тату.

— Конечно, вернусь, — пообещал Артур. — Мои путешествия только начинаются. Есть еще много мест, которые я хочу посетить, — он улыбнулся и похлопал себя по груди, — а здесь еще осталось место для новых татуировок. Конечно, я вернусь.

— Это радостная весть. — Пожилой мужчина сделал глоток вина и вернул чашу гостю. — Вы знаете, у меня есть еще одна дочь…

— Нет, я не знал.

— Да. — Чэньху медленно кивнул. — Она живет в Чжаоцине, в двух днях пути отсюда. У нее муж и два маленьких мальчика. Несколько дней назад я получил известие от подруги, которая была в Чжаоцине, что ее мужа отправляют в Макао — он чиновник на Либу и идет туда, куда ему скажут. Он получил повышение по службе, и зарплата у него теперь побольше.

— Это же хорошо для него, — высказал предположение Артур, — и для твоей дочери тоже.

— И для Ченьху хорошо. Рядом будет родная дочь, будет за мной присматривать, Сяньли станет полегче.

— Да, я как-то не подумал об этом, — проговорил Артур, пытаясь сообразить, с чего бы его старый друг завел этот разговор. Неужели догадался о том, какие чувства он испытывает к его дочери?

У Ченьху выглядел слегка опьяневшим от вина. Он неуверенно наклонился вперед.

— Честно говоря, — признался он, — Хана-ли готовит лучше, чем Сяньли. — Он ухмыльнулся. — Простите, друг мой, но это правда. Я думаю, вам следует знать.

— Ну что же, Чэньху, откровенность за откровенность, — сказал Артур. — Похоже для тебя не секрет, что я преклоняюсь перед твоей дочерью. Она для меня свет и жизнь. И мне как-то нет дела до ее кулинарных талантов.

— Я вас предупредил, — усмехнулся старик. — Вы знаете…

Вот и все. Больше ничего не было сказано, но мужчины поняли друг друга. Оставалось только получить согласие Сяньли.

Правда, оставались сложности с тем, как молодой женщине выехать из страны, но, по его мнению, сложности вполне преодолимые. Было бы желание, а способ найдется — Артур верил в это неколебимо, и, надо сказать, основания у него имелись.

Позже они втроем немного погуляли по рынку; Артур присматривал гостинцы для своих племянников в Англии. Вернувшись домой, они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам. Артур сидел на краю своего тюфяка, снимая обувь, когда дверь бесшумно открылась и вошла Сяньли. Артур взглянул на нее, отложил туфли и встал.

— Отец рассказал, что сестра переедет в Макао. А еще он сказал, что я свободна и могу следовать велениям своего сердца.

— И что же велит тебе твое сердце?

— Я была бы счастлива выйти за тебя замуж, Артур, — сказала она.

Он пересек комнату в три шага и заключил ее в объятия.

— Моя дорогая, — вздохнул он. — Я счастлив буду поделиться с тобой всем, что у меня есть. Нас ждет прекрасная жизнь вместе. — Он наклонился и поцеловал ее; она горячо ответила на его поцелуй. Он прижал ее к груди и почувствовал, как сильные руки обхватили его спину. — Мы будем счастливы, любовь моя, — прошептал он, снова целуя ее. — Обещаю. Мы будем счастливы.

ГЛАВА 25, в которой говорится об алхимическом значении кофе

Открытия большой кофейни на Староместской площади ждали с таким нетерпением, что когда это случилось, очередь из посетителей протянулась через всю площадь. Это привлекло еще большее внимание горожан. Энгелберт, Вильгельмина и четыре нанятых помощника в форме с ног сбились еще до полудня. Пирожные кончились. Кофе подавали до самого вечера. Как только они закрыли ставни, появился герр Арностови с бутылкой вина и предложением отметить открытие.

— Вы должны гордиться собой, друзья мои, — сказал он, наполняя чашки. — В этом городе успешное открытие случается нечасто. Теперь слухи дойдут до высших слоев общества. Вот прямо сейчас о вас говорят в самых богатых домах. Это успех. Нетрудно предсказать, что в Праге вы станете знамениты. Да что там! Вы уже знамениты.

— Все благодаря вам, герр Арностови, — просто сказал Этцель. — Мы ничего не смогли бы сделать без вашей помощи.

— Я заботился лишь о своих интересах, — скромно ответил Арностови.

— Вы сделали гораздо больше, — не согласилась Мина. — Этцель прав; мы бы никогда не зашли так далеко и так быстро без вашего руководства, герр Арностови. Ваша помощь сыграла главную роль.

Домовладелец воспринял похвалу с удовольствием. Он торжественно поклонился, поднял свою чашу и провозгласил:

— Дай Бог вам всяческих успехов!

Энгелберт истово закивал.

— Это правильно — вспомнить о Боге по этому случаю. Без Бога ничего невозможно. — Подняв чашу, он сказал: — Все по воле Нашего Мудрого Учителя, Благодетеля и Друга. А наши усилия — хвала и слава Его имени!

Господин Арностови улыбнулся.

— Хоть я и еврей, но с этим все должны согласиться, и я говорю вам: «Аминь!»

За разговорами они допили бутылку белого вина и отправили помощников замешивать тесто и готовить печь к завтрашней выпечке. Арностови угостил Вильгельмину и Энгелберта прекрасным ужином в ресторане, где сам часто бывал. Так приятно закончился день, а на следующее утро кофейня открыла двери для новой толпы любопытных и восторженных посетителей. Было шумно, но Вильгельмину это радовало. Чуть ли не впервые в жизни ее навыки не только получали достойное вознаграждение, но, главное — она занималась своим делом, причем именно так, как считала нужным. В Лондоне ей о таком и мечтать не приходилось.

Мысли о Лондоне и прежней жизни нагоняли тоску — вовсе не потому, что она по ней скучала, а потому, что она о ней почти не вспоминала в последнее время. Сначала она часто задавалась вопросом, как вообще можно пережить такое невероятное перемещение — да еще застрять в чужом времени, в чужом месте, но постепенно до нее стало доходить, что она не только выжила, но и преуспела сверх всяких разумных ожиданий. Конечно, во многом благодаря Энгелберту, но все равно все сложилось на редкость удачно. Теперь жизнь до перемещения воспринималась как сон, и чем дальше, тем больше. Сегодняшняя реальность совершенно затмила предыдущую. То, что происходило здесь и сейчас, нравилось ей настолько, что она совсем не скучала по Лондону двадцать первого века: ни по знакомым, ни по квартире, ни по семье. Даже Кита она вспоминала все реже. С момента прибытия в Прагу образ ее бойфренда-недотепы тускнел, как и многое другое в ее быстро уходящем прошлом, в ее сердце места для него находилось все меньше. Вот от этой мысли ей и взгрустнулось, хотя она и не могла сказать, почему.

Ее прежняя жизнь не очень-то располагала к сантиментам, это и повергало ее в меланхолию. Но приступ самоанализа длился недолго. Как любой практичный человек, Мина не жаловала такие размышления, считая их непродуктивными, а когда они становились ей поперек дороги, и вовсе безжалостно отталкивала их на обочину. У нее было дело — и какое дело! Она, Этцель и их новые помощники оказались в вихре восторженных отзывов. Достойным пражанам просто не хватало кофе. Когда Энгелберт закрывал вечером ставни, очередь еще оставалась у входа. Горожане хотели кофе, и все тут!

Первая неделя перешла во вторую, первый месяц в следующий, а поток людей не ослабевал. Но потихоньку все входило в свое русло: люди начали выстраивать свой день так, чтобы зайти в кофейню в наиболее удобное время. Они назначали здесь встречи, решали свои дела. Вильгельмина отмечала закономерности в наплывах посетителей и была очарована их деловитостью: бизнесмены, многие из которых торговали на площади, обычно появлялись сразу после открытия, но не задерживались — ели и пили, быстро беседовали, а потом расходились по своим делам. К полудню обычно являлись аристократы, потенциальные аристократы и люди, добившиеся определенного положения в обществе; они никуда не торопились, чинно пили кофе, давая всем полюбоваться одеждой, чином и осанкой. За ними приходили обычные любители кофе и любопытные, в основном просто для того, чтобы обменяться сплетнями и поучаствовать в модном мероприятии. Была еще одна группа, облюбовавшая кофейню Этцеля. Эти состояли из интеллектуалов и интеллигентов — профессоров и лекторов Карлова университета {Карлов университет в Праге (часто упоминается как Пражский университет) — главный университет Чехии, старейший университет Центральной и Восточной Европы и один из старейших классических университетов мира. Основан королём Богемии Карлом IV Люксембургом в 1348 году. Преподавание ведется на чешском и английском языках.}, а также некоторых наиболее знатных докторантов и студентов — они приходили назадолго до закрытия и легко смешивались с поэтами, художниками, музыкантами и прочей яркой молодежью, активная жизнь которой начиналась ближе к вечеру. Последними являлись те, кого Мина считала радикалами: темные и скрытные люди, обсуждавшие опасные идеи, рождавшиеся в их фанатичных и воинственных душах.

Конечно, были и другие, но они приходили и уходили, не составляя определенных фракций: как правило, это были профессионалы — врачи и юристы, которые легко объединялись с любой группой. А еще множество мелких придворных чиновников, среди которых Вильгельмина заметила странных людей, которых ей сходу не удалось классифицировать. Они одевались в подобие академической одежды, включающей шляпы причудливой формы из необычных материалов, длинные палантины и отороченные мехом плащи с капюшонами. Мина пригляделась к ним и выяснила, что одежды сильно изношены, меха побиты молью, шляпы требуют чистки, а на палантинах красуются разнообразные пятна. Эти держались особняком, их компанию окутывала атмосфера отнюдь не враждебной скрытности. Приходили они поздно, разговаривая низкими серьезными голосами, часто заглядывая в книги и пергаменты, которые приносили с собой; и хотя они одевались как нищие чудаки, платили неизменно хорошим новым серебром.

Мина решила непременно выяснить, что это за люди. Однажды вечером после того, как схлынул поток основных посетителей, она подошла к одному из мужчин помоложе, задержавшемуся после ухода его товарищей, и предложила:

— Хотите еще чашечку? — спросила она, покачивая оловянным кувшином. Ей нравилось ходить по залу, заговаривать с клиентами и самой наливать кофе. — За счет заведения, — добавила она, улыбаясь.

— Не откажусь, — сказал мужчина. Темная мантия с воротником из беличьего меха явно была на два размера больше, шляпа, тоже слишком большая, сползала на глаза и вообще сидела на голове, как обмякший лист ревеня. — Благодарю, добрая женщина.

— Ваши друзья ушли, — заметила она, наклоняя кувшин. Тут выяснилось, что он почти пуст и в чашку вылились остатки с кофейной гущей — систему фильтрации еще только предстояло разработать. — О, мне очень жаль, — извинилась она. — Не надо это пить. Я сейчас принесу свежего.

— Не стоит, — попытался остановить ее молодой человек, но она уже упорхнула на кухню.

Когда она вернулась с новой порцией, то застала мужчину за столом, внимательно созерцающим разводы кофейной гущи на дне своей чашки.

— Давайте я поменяю чашку. Вот, я принесла чистую, — сказала она и хотела забрать прежнюю.

— Нет, нет, подождите, — остановил он ее, вцепившись в чашку с упорством, удивившим Мину. — Этот осадок, — он указал на разводы, покрывавшие дно чашки. — Как вы его называете?

Вильгельмина задумалась, пытаясь подобрать правильное немецкое слово.

— Ну, как? Просто остатки. Кофейная гуща, — сказала она, пожав плечами.

— Не сочтите меня нескромным, — проговорил он, — но что вы с ними делаете?

— А что с ними можно делать? — Она озадаченно посмотрела на него и присела за стол. — Почему вы спрашиваете?

— Поверьте, — он прижал руки к груди, — я ничего плохого не имел в виду. И мне понятно ваше стремление защитить это уникальное и чудесное, можно даже сказать экзотическое, творение.

Манера выражения выдавала в собеседнике Мины ученого. Она улыбнулась.

— Не будет преувеличением сказать, что я испытываю величайшее уважение, даже почтение, к вашему трудолюбию, — продолжал гость, — и умению довести столь неожиданное предприятие до очевидных результатов…

— Дело не в этом, — перебила Мина. — Я просто не понимаю, почему вы так заинтересовались моей кофейной гущей.

— Позвольте мне просветить вас, добрая леди, — ответил молодой человек. — Я задал вопрос только из желания продвигать дальше науку.

— Понятно, — ответила Мина, с трудом сдерживая смех.

Но молодой человек заметил веселье в ее глазах.

— Я прекрасно понимаю, что вы не вполне убеждены в моей искренности. — Неожиданно он посмотрел на нее с оттенком надменности. — Тем не менее, если вы позволите мне еще немного побаловать себя, я надеюсь развеять ваше недоверие и любые сомнения.

— Продолжайте, — сказала Мина. Ей стало интересно, чем кончится этот странный разговор, — пожалуйста, продолжайте.

— Милостивая госпожа, — сказал он, выпрямляя спину, — вы говорите с членом двора Его Высочества императора Рудольфа. Мое имя Густав Розенкрейц, и я главный помощник лорда-верховного алхимика. — Он отдал придворный поклон. — К вашим услугам, добрая леди.

— Ваши товарищи, те, которые сидели тут с вами сегодня вечером, тоже алхимики? — рискнула задать вопрос Мина.

— Вы совершено правы. Это члены Магического Круга, как говорят жители этого города, — сухо ответил он. — Но не все из них алхимики. В наше братство входят астрологи, врачи, предсказатели, каббалисты, прорицатели и другие ученые.

Вильгельмина кивнула и сказала:

— Вам всем здесь всегда рады.

— Благодарю вас от имени нашего ученого Братства. — Он взболтал осадок в своей чашке. — И спешу вас заверить, что мой интерес к этому веществу чисто научный. Одна из моих обязанностей — определять свойства различных материалов и исследовать их потенциальную полезность для алхимических целей. Это работа, имеющая большое значение для наших целей.

— Да что вы говорите?! Не могли бы вы объяснить поподробнее?

— Извольте. Мне пришло в голову, что этот эликсир, этот Kaffee — весьма сильнодействующая и особенная смесь. Несомненно, мы стоим на пороге открытия его разнообразных применений. Кроме того, сила этого эликсира должна исходить от первичного тела, то есть из тех зерен, которые вы используете для приготовления напитка. Ведь вы используете зерна?

— Это верно, — согласилась Мина. — Вы очень проницательны, mein Herr.

— Рад, что вы согласны с моей основной догадкой, — продолжал Густав, внимательно наблюдая за ней. — Значит, следует более тщательно исследовать эту первичную сущность. Вы согласны? — Мина кивнула. — Поэтому я хотел бы получить некоторое количество этого осадка для проведения опытов. — Собеседник неправильно истолковал ее колебания и быстро добавил: — Разумеется, я готов предложить хорошее вознаграждение.

— Так вы хотите купить мою кофейную гущу?

— Я понимаю ценность такого редкого товара. — Молодой алхимик, стремясь заручиться ее согласием, попытался зайти с другой стороны: — Ваше сотрудничество будет ценнейшим вкладом в развитие науки и знаний.

— Ну, раз так, я не могу отказать вам, — Мина сделала вид, что приняла важное решение. — Фунта или двух хватит для начала?

Молодой человек, не в силах скрыть своего ликования, вскочил со стула, снял шляпу и низко поклонился.

— Дорогая леди, я приветствую выше щедрое решение! Когда вы могли бы собрать материал?

— Подождите минутку, я сейчас же приготовлю для вас все нужное. Сможете забрать с собой.

Алхимик с удовольствием потер руки и вернулся за стол допивать кофе, а Вильгельмина отправилась на кухню. Вернулась она с приличным свертком.

— Это подарок от Grand Kaffeehaus, — заявила она. — Используйте их, как считаете нужным. Для развития науки...

Молодой человек уставился на пакет.

— Ваша щедрость меня ошеломляет, — проговорил он, переводя взгляд со свертка на Вильгельмину, и облизал губы.

— Не думайте об этом, — сказала она и тихонько добавила себе под нос, — я и сама не очень об этом думаю.

— Ваш дар вернется к вам сторицей, можете не сомневаться, — заверил он. — При дворе все узнают о вашей безграничной щедрости.

— И не забудьте рассказать о прекрасных пирожных Этцеля, — напутствовала его Вильгельмина.

— Непременно! — воскликнул Густав. Он бережно принял пакет двумя руками. — Желаю вам доброго вечера! — с этими словами молодой человек почти бегом поспешил к двери.

— Спокойной ночи, — крикнула ему вслед Мина.

Через некоторое время, когда они уже закрывали кофейню, она рассказала Этцелю о разговоре с молодым алхимиком.

— Ты правильно сделала, — одобрил он. — Клиент доволен, а что еще нужно?

— Доволен? Да он в восторг пришел. Видел бы ты его лицо, когда я дала ему пакет с опивками! Не могла же я ему сказать, что обычно мы их просто выбрасываем, — сказала она.

— Вот! — назидательно заявил Энгелберт. — Одно доброе дело порождает другие. Твой поступок обязательно приведет к чему-нибудь хорошему.

Этцель как в воду глядел. Уже на следующий день, незадолго до закрытия, придворный слуга в ливрее вручил Вильгельмине послание от молодого алхимика. С глубоким поклоном слуга сообщил:

— Мне велено ждать вашего ответа.

Вильгельмина приняла пакет — небольшой свиток пергамента, перевязанный красной лентой и запечатанный воском.

— Интересно, что бы это могло быть? — сказала она, внимательно изучая печать.

— Открой и узнаешь! — посоветовал Энгелберт, весело поблескивая глазками.

Она сломала печать и развернула толстый пергамент, с недоумением глядя на текст.

— Я не могу прочитать, — пожаловалась она, передавая сообщение Этцелю. — Читай ты.

Пекарь взял пергамент и, поднеся его близко к лицу, начал читать вслух, воскликнув вначале:

— Это от лорда-распорядителя королевских аудиенций! — Он быстро просмотрел текст до конца и его глаза стали величиной с блюдце. — Ты не поверишь! Завтра нас вызывают во дворец, чтобы получить благодарность от Верховного Алхимика Императора. Мы удостоены высокой чести.

Мина с удивлением спросила:

— А в чем честь-то?

Этцель еще раз внимательно просмотрел лист.

— Тут не сказано. — Он посмотрел на ожидающего посыльного, затем на Мину. — Как ты полагаешь, что мы должны ответить?

— Скажи, что мы обязательно будем.

Этцель передал ответ гонцу, тот с поклоном сообщил, что карета заедет за ними завтра в это же время и что им следует одеться подобающим образом, поскольку они могут рассчитывать на обед со свитой императора.

— Вот к чему привел твой подарок! — сказал Этцель, когда посланец вышел. — У нас завелись друзья при дворе — в самых высших кругах.

— Ты и правда так думаешь? — Вильгельмина была польщена.

— Ну а что еще это может означать? — торжествуя, ответил Этцель.

ГЛАВА 26, в которой запечатанная гробница раскрывает секреты

До восхода солнца оставалось немало времени, но Берли чувствовал, как ночная прохлада увядает, а дневная жара начинает набирать силу, словно где-то за горизонтом затопили печь. Будет еще один очень жаркий день, но он готов. У него есть костюм из льняного полотна верблюжьего цвета, пробковый шлем и белая куфия, чтобы прикрыть от солнца шею. Теперь, сидя на заднем сиденье машины лорда Карнарвона, он смотрел на иссохшие холмы и задавался вопросом, что сулит этот день. Судя по всему, лорд Карнарвон пребывал в прекрасном настроении.

Местонахождение гробницы держалось в строжайшем секрете. Хотя о том, что ведутся раскопки, знали многие, только четыре человека могли найти конкретное место. Несмотря на это, человеку с такими навыками и силой убеждения, как Берли, не составило большого труда добыть приглашение на финальную часть представления. Несомненно, важную роль сыграли его знания в области египетской истории и ее артефактов. Ему удалось убедить лорда Карнарвона в том, что он искренне заинтересован в поддержке зарождающейся науки археологии; а его обаяние и привлекательная внешность не оставили равнодушной леди Эвелин, дочь Карнарвона. Ужин на террасе отеля закончился приглашением соотечественника, да еще человека одного с ним социального уровня, присутствовать при событии, способном изменить очень многое.

— Вам уже приходилось бывать на раскопках, лорд Берли? — спросила Эвелин. Она была очаровательна в свободной льняной рубашке и брюках; волосы молодой женщины покрывал легкий платок. Она сидела на откидной скамеечке лицом к отцу и его гостю.

— Бывал пару раз, — ответил Берли, не упомянув о том, что эти посещения происходили обычно после полуночи, а подкупленная охрана старательно таращилась куда угодно, только не туда, куда следовало. — Мне это очень интересно, но вот беда, я никогда не оказываюсь в нужном месте в нужное время.

— Сегодняшний день станет исключением, — с уверенностью заявил лорд Карнарвон. — Нас ждут великие дела. Должен вам сказать, что я глаз не сомкнул этой ночью. Волновался. А со мной это очень редко случается.

— Отец похож на капризного ребенка в Рождество, — улыбнулась леди Эвелин. — Он боится, как бы кто-нибудь не пришел раньше него и не украл подарки из-под елки. Сама я спала сегодня, как младенец.

— Считается, что мы нашли гробницу фараона, — сказал Карнарвон. — Это огромная редкость. Но пока не вскроем саркофаг, точно сказать нельзя. Картер убежден — по крайней мере, насколько это возможно на данном этапе раскопок, — что нам попалось нечто особенное. — Он побарабанил пальцами по колену. — Надеюсь, он не ошибся.

— Я должен еще раз поблагодарить вас за то, что вы позволили мне стать свидетелем этого исторического события, — почтительно проговорил Берли. — Это весьма щедрый поступок с вашей стороны.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся лорд Карнарвон, хотя было заметно, что он все же сомневается в целесообразности своего приглашения. — Ваше присутствие очень кстати. Нам же нужны надежные подтверждения подлинности находок, хотя я очень хотел бы сохранить все в секрете до тех пор, пока мы не вскроем гробницу.

— Другими словами, нужна реклама, — добавила леди Эвелин чуть насмешливым тоном. — Отец вовсе не прочь придать своей деятельности некоторую огласку. Он любит острые ощущения. Поэтому и участвовал в гонках.

— Это дело прошлое, не стоит утомлять нашего гостя этими старыми рассказами. — Взглянув на лорда Берли, он все же спросил: — Вам приходилось участвовать в гонках?

— Я люблю лошадей, — легко соврал лорд Берли. — В детстве любил, — поправился он. — Но автомобили? Нет, никогда не приходилось, хотя иногда хотелось попробовать. Впрочем, наверное, мне уже поздно. Годы…

— Да ну, какие ваши годы? — усмехнулась леди Эвелин. — Гонки на автомобилях не имеют возрастного ценза. Отец отказался от участия только после аварии. А то вы и сейчас могли бы найти его в каком-нибудь гараже в Бруклендсе {Бруклендс — первая в мире специально построенная кольцевая гоночная трасса протяженностью 2,767 мили (4,453 км) недалеко от Вейбриджа в графстве Суррей в Англии. Открыта в 1907 году.}. — Носком туфли она толкнула отца в голень. — Признайся, папа, — сказала она, — если бы не авария, нас бы сейчас не было в Египте.

— Моя дочь как обычно преувеличивает, — снисходительно произнес лорд Карнарвон. — Но мне действительно нравились гонки — почти так же, как раскопки. Впрочем, та авария пришлась кстати. Египет увлек меня куда больше, чем гонки. Я теперь немало знаю о его истории и много сил вкладываю в раскопки.

— Мистер Картер не будет возражать, если я буду находиться рядом? — спросил Берли.

— Может, и будет. Только не пойму, какая разница? — ответил лорд Карнарвон. — По счетам плачу я. Значит, могу приглашать кого угодно. Он это понимает. Говард Картер прекрасный специалист. Он вам понравится, как только вы с ним поговорите.

— Я с нетерпением жду встречи с ним, — сказал Берли.

— Ждать недолго. Мы почти приехали, — объявил Карнарвон. Наклонившись вперед, он через спину водителя указал на возвышающуюся впереди вершину холма. — Вон за тем подъемом. Через пару минут будем на месте.

На вершине холма машина затормозила, а затем медленно двинулась вниз по крутому серпантину, проложенному для нескольких автомобилей, обслуживающих раскопки. Они спустились на дно долины и свернули в узкий овраг с крутыми склонами. Здесь было темновато. Водитель включил фары. Они двигались вперед до перекрестка, где два других ущелья соединялись с первым.

Даже в предрассветном сумраке Берли разглядел небольшой лагерь, состоящий из нескольких грубых лачуг, брезентовых и деревянных навесов, натянутых над неглубокими ямами в земле; три большие палатки стояли в ряд сбоку; несколько черных бедуинских шатров с маленькими кострами были разбросаны по периметру.

Машина остановилась, хрустя гравием, и пассажиры вышли. Большие палатки были пусты, люди уже работали, пользуясь относительной прохладой.

— Картер на раскопках, — сказал лорд Карнарвон. — Следуйте за мной, но осторожно, смотрите под ноги! — Он сделал несколько шагов и растаял в сумерках.

— После вас, миледи, — сказал Берли, протягивая руку.

— Надеюсь, мы покончим с этим до полудня, — проворчала леди Эвелин. — Здесь становится ужасно жарко. Я просто расплываюсь.

— До сегодняшнего дня, — признался Берли, — я серьезно сомневался в своем здравом уме из-за того, что собрался летом в Египет. — Он сделал паузу. — Имейте в виду, зима здесь ненамного лучше. Разве что мух меньше.

— Осмелюсь заметить, что вам никогда не стать археологом, мой дорогой лорд. У археологов должна быть шкура, как у носорога, и они должны любить грязь во всех ее проявлениях. Вот мистер Картер родился в пустыне — у него в жилах песок, а выносливостью он может поспорить с верблюдом. По мне, так прошлое Египта лучше всего изучать с восьми до полуночи на террасе гранд-отеля.

— Слова истинной дочери пустыни, — пошутил Берли.

Леди Эвелин тоже хохотнула.

— Археология — папина страсть, а отнюдь не моя. Хотя мне нравятся открытия — вот как сегодня. Есть что-то захватывающее, когда находишь нечто скрытое от мира на протяжении тысячелетий, когда видишь, как слава далекой эпохи выступает на свет. — Внезапно смутившись, она взглянула на высокого мужчину рядом с ней. — Разве вы не согласны?

— Всем сердцем соглашаюсь с вами, — ответил Берли. — А иначе зачем бы мне терпеть жару, мух и скорпионов?

Остаток пути они шли молча, пробираясь между куч щебня, перешагивая через колья и оттяжки навесов, прикрывающих раскоп. Лорд Карнарвон поджидал их возле навеса из грязного холста над зияющей дырой в каменистом грунте.

— Сюда! — позвал он, махнув им рукой. — Я здесь!

Когда они подошли, он стоял у края раскопа и кричал в дыру:

— Картер, ты внизу? Картер?

Из дыры донесся приглушенный голос.

— Я здесь! — Видимо, человек двигался, потому что голос становился более внятным. — Сейчас… лампу принесу. Вот, готово.

Слабый свет заструился из темной дыры раскопа, заливая блеклым сиянием ступени узкой лестницы; с одной стороны тянулась веревка, служившая перилами. Лорд Карнарвон схватился за нее и быстро спустился в широкое отверстие.

— После вас, миледи, — сказал Берли, протягивая руку, чтобы поддержать молодую женщину, приготовившуюся к спуску.

Берли последовал за ней и довольно скоро оказался в подземном помещении приличных размеров, освещенном керосиновыми лампами. Рабочие подняли лампы и осветили каменный дверной проем, украшенный иероглифами. Дверь заложена обточенными камнями. Когда-то она была оштукатурена, но теперь штукатурку ободрали.

— Мы как раз успели к вашему приходу, — говорил Говард Картер Карнарвону. Он резко оборвал себя. — О, а это кто?

— Ах, да, — сказал лорд Карнарвон, повернувшись к гостю. — Позволь представить моего друга, лорда Берли, графа Сазерленда. — Он представил своего нового знакомого археологом-любителем.

Лорд Берли пожал руку человеку среднего роста и вполне заурядной внешности. Картера легче было представить за столом в головной конторе какой-нибудь крупной фирмы, чем кладоискателем, рыщущим по пустыне.

— Рад познакомиться с вами, мистер Картер. Я много слышал о вас. Ваш вклад в расширение нашего понимания древней культуры неоценим.

— Рад, что вы так считаете, — ответил Картер неожиданно тонким гнусавым голосом. — Пресса, как всегда, склонна преувеличивать.

— А вот и нет, — вступила в разговор леди Эвелин. — Вы самый эрудированный и проницательный исследователь, мистер Картер. И скромность тут ни к чему!

Картер застенчиво улыбнулся.

— Мне просто везет, — сказал он.

— Ну, на этот раз повезло так повезло! — заявил лорд Карнарвон. — Итак, приступим? Мы долго этого ждали: первыми увидеть гробницу фараона! Приступайте! Посмотрим, что мы нашли!

Повернувшись к закрытой двери, Картер махнул рукой двоим рабочим с молотом и большим долотом. Они взялись откалывать известку между каменными блоками, и вскоре мертвый неподвижный воздух зала наполнился мелкой пылью. По мере того, как падал очередной кусок камня, в зале нарастало напряжение; рабочие что-то бормотали по-арабски; Карнарвон и его дочь шептались позади; Картер стоял неподвижно, уставившись на стену перед собой, словно помогая разрушать ее силой мысли.

Вскоре выпал один из центральных блоков. Картер поднял руку. «Стойте!», — приказал он. Рабочие перестали стучать молотом. Картер провел рукой по краям пролома. Попробовал заглянуть внутрь, но размер отверстия не позволял.

— Продолжайте, — сказал он, снова отходя в сторону. Рабочие вновь принялись взламывать проход. Картер повернулся к гостям. — Придется ломать, — объяснил он. Несмотря на слой пыли, на лице его можно было заметить изрядное напряжение.

— Это не займет много времени, — заверил их лорд Карнарвон. Он потер руки.

С каждым ударом молота напряжение росло. Сталь ударяла в камень; пыль становилась гуще. Наконец, треснул и выпал очередной блок.

— Стойте! — снова приказал Картер.

Грохот прекратился.

Подойдя к запечатанной двери, Говард Картер вытянул из образовавшейся щели камень и бросил за спину. За ним последовал еще один и еще.

Картер засунул голову в дыру.

— Что там? — спросил лорд Карнарвон.

— Пока непонятно, — проговорил Картер.

Леди Эвелин, не в силах сдержать волнения, прижалась к лорду Берли и поднесла пальцы к губам. «О, пожалуйста!» — тихонько выдохнула она.

— Там темно, — Картер отошел от дыры. — Ничего не разглядеть, пока света не будет. — Он махнул рабочим. — Продолжайте! — И удары по камню возобновились.

Теперь дело пошло живее. В неподвижном воздухе пыль не оседала, продолжая висеть плотным облаком. Несмотря на то, что люди закрывали носы и рты платками, дышать становилось все труднее.

— Стойте! — Картер опять остановил рабочих. Взяв у одного из них лампу, он шагнул к отверстию, просунул туда лампу и сам вжался в проем, насколько возможно.

— Видишь что-нибудь? — лорд Карнарвон только что не подпрыгивал от волнения. — Ну что там? Говори же!

— Золото! — глухо произнес Картер. — Там много золота.

Слово отозвалось в животе лорда Берли приятной истомой.

Картер, все еще стоявший у двери, жестом пригласил лорда Карнарвона присоединиться к нему у пролома. Аристократ втиснулся рядом с ним и сунул лицо в щель.

— Великолепно! — провозгласил он. — Открывайте! Немедленно открывайте!

— Папа! — воскликнула леди Эвелин. — Подожди! Дай и мне посмотреть!

— Минутку, дорогая, — с досадой ответил ей отец, — сейчас мы все увидим. — Он приказал рабочим: — Продолжайте!

— Эгоист, — пробормотала леди Эвелин.

Берли с легким сочувствием коснулся ее руки. Сам он совершенно не испытывал разочарования. Наоборот, его переполняло приятное возбуждение. Наконец-то он оказался на месте вовремя! Рядом за остатками стены ждали предметы, дававшие ему средства к существованию. Их надлежало пустить в оборот. Его изощренный ум уже прикидывал, как он распорядится артефактами из гробницы.

Камни теперь вынимались легче, и вскоре брешь стала достаточной, чтобы протиснуться через нее.

Картер раздал всем лампы.

— Надо ли мне напоминать, — сказал он, — чтобы вы ничего не трогали, пока мы не сфотографируем все, как оно есть? — Дождавшись утвердительных ответов, он улыбнулся. — Сюда, пожалуйста. Постарайтесь идти по моим следам.

Повернувшись боком, он протиснулся в щель и исчез в темных недрах. Лорд Карнарвон пошел за ним, следом прошла его дочь. Берли осторожно перешагнул груду битого камня и щебня, проскользнул в камеру, выдолбленную в сплошном камне.

Тайна и века властно веяли над ними. Все молчали.

Воздух внутри гробницы был сухим и содержал в себе легкий запах каменной пыли и, как ни странно, специй — как будто острая смесь сосновой смолы и ладана за бессчетные века превратилась в призрак былого аромата. Он едва заметно щекотал ноздри. Берли потер нос и углубился в погребальную камеру.

Места было чуть больше, чем в купе поезда. Все пространство было заставлено пыльной мебелью — черное лакированное кресло, крашеные колеса колесницы, кругом стояли шкатулки и сундуки самых разных размеров. На подлокотниках черного кресла были вырезаны головы львов, покрытые сусальным золотом. Берли решил, что Говард Картер принял за золото именно их, потому что другого золота нигде не было видно.

В другом конце камеры виднелись еще две двери. Очевидно, они вели в другие помещения. Картер инстинктивно двинулся к той, что справа, а Карнарвон — к левой. Карнарвон первым нарушил молчание.

— Канопы {Кувшины-канопы древние египтяне применяли для хранения внутренностей усопшего при мумификации. Материал – известняк или глина.}, — объявил лорд, и его голос странно замер в спертом воздухе гробницы. — А у тебя?

— Саркофаг, — заявил Картер. — Он здесь — и цел. Нам повезло. Грабители сюда не заходили.

Пока остальные занимались беглым осмотром каменной гробницы, Берли составил в уме список предметов, которые можно продать, оценил, сколько можно выручить за каждый на рынке древностей. В одном углу он заметил два прекрасных изваяния кошек из красного гранита; рядом стояла маленькая черная сова; среди деревянных ящиков улеглась большая деревянная охотничья собака с украшенным драгоценностями ошейником.

— Чья гробница? Ты понял? — спросил лорд Карнарвон.

Берли присоединился к остальным, столпившимся возле саркофага, установленного в камере с высоким сводом, исписанным клинописью.

— Сейчас. Вот здесь, — сказал Картер. — Да, вот имя…

— Ну! — поторопил лорд Карнарвон своего помощника. От нетерпения его голос звучал пронзительно. — Что там? Кто это?

Берли заметил, что предвкушение быстро уступает место легкому разочарованию. Он уже догадался, почему.

— Мужчина, — говорил Картер, водя пальцами по значкам, как слепой, читающий шрифт Брайля. — Имя — Анен. — Он еще некоторое время изучал надписи. — Жрец, второй голос Амона. Очень высокое положение в храмовой иерархии.

— Значит, не фараон, — заметил лорд Карнарвон, не в силах скрыть разочарования. — Точно не фараон? Жаль.

— Да, не фараон, — подтвердил археолог. — Тем не менее, это важнейшая находка.

— Конечно, — согласился Карнарвон, отворачиваясь. — Очень важная.

— Ну, папа, — с упреком проговорила Эвелин, — не дуйся. Горы золота здесь нет, драгоценностей тоже, зато посмотри, какие чудесные картины!

Она подняла лампу, и Берли увидел то, на что до сих пор не обратил внимания: стены гробницы были тщательно оштукатурены и покрыты изображениями. Каждый квадратный дюйм был ярко и живо украшен. На одной огромной панели был изображен сам обитатель гробницы на колеснице рядом с фараоном, вздымавшим копье. По бокам колесницы мчались собаки, а впереди неслась антилопа; другая картина изображала жреца в ярких одеждах, ведущего церемонию приношения в жертву несколько животных. За процедурой наблюдал огромный бог Амон с бронзовой кожей и высокой короной, украшенной перьями. На третьей панели был опять изображен обитатель гробницы, плывущий в лодочке из папируса среди тростника в окружении журавлей, уток и белых цапель, в небе над его головой летало множество птиц самых разных видов, воды реки под лодкой кишели рыбой, там даже был изображен крокодил... Потолок сиял голубизной, усыпанной крошечными белыми звездами: чудесные, замысловатые, тщательно проработанные картины с яркими красками, такими же свежими, как в тот день, когда художник сложил кисти и вышел из погребальной камеры к свету.

— Это и есть его богатство, — заметил Берли, подходя к леди Эвелин и поднимая лампу. — Он потратил все свое состояние на искусство.

ГЛАВА 27, в которой император ожидает гостей

Король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии, император Священной Римской империи Рудольф {Рудольф II (1552–1612) — король Германии, император Священной Римской империи, король Богемии, король Венгрии, эрцгерцог Австрийский. Сын и преемник Максимилиана II. Интересовался различными «оккультными науками», в частности, пытался найти философский камень. Императора называли германским Гермесом Трисмегистом. Алхимиком был и работавший при его дворе (и умерший в Праге) великий астроном Тихо Браге. Император воевал с турками.} нетерпеливо постукивал длинными пальцами по подлокотникам своего любимого трона. Он ненавидел ждать. Однако приходилось. Вся жизнь императора сводилась к ряду коротких разговоров, перемежаемых длительными промежутками безделья. Он ждал начала аудиенции, ждал, пока его указы будут ратифицированы и исполнены, ждал, пока министры примут меры в соответствии с его решениями, ждал ответов на свои многочисленные послания, ждал, пока огромные колеса правительственного механизма медленно провернутся, чтобы добиться результата, любого результата... и так далее, и — насколько он мог видеть — навсегда.

Лучшее, что можно было придумать, — это организовать свое время так, чтобы отдельные встречи и дела перекрывались; да, возникала некоторая неразбериха, но ждать приходилось меньше. Рудольфу нравилось думать, что так работа идет продуктивнее. Только что, например, он ждал, пока высохнут чернила на ответе в Вену, откуда сообщили, что его очередная любовница благополучно родила сына. Ему даже прислали портрет. Он ожидал визита главного алхимика с результатами последних опытов; потом ждал, пока беременную Катарину отправят в Вену, чтобы она родила там его ребенка. А еще он с нетерпением ждал, когда министры представят состояние его казны, ждал, пока его друг, принц Леопольд Швабский, прибудет на ежегодную охоту, ждал карету, которая отвезет его в оперу. В настоящий момент он ждал по настоянию художника, писавшего его портрет, пока просохнет краска на холсте. Если поменять позу, придется все переписывать. Вот такой насыщенный ожиданиями день!

— Сколько еще? — спросил он, имея в виду краску — эта фраза стала настолько привычной в его устах, что придворные не считали себя обязанными отвечать точно.

— Недолго, Ваше Величество, — ответил художник Арчимбольдо, нежно обмахивая холст полотенцем. — Совсем недолго.

Император Священной Римской империи тяжело вздохнул и продолжил барабанить пальцами. Художник пока смешивал краски на палитре. Прошла вечность, и император уже готов был задать свой сакраментальный вопрос — сколько ему еще ждать, но тут раздался резкий стук в дверь и появился дворецкий, объявив о появлении ожидаемого посетителя.

— Простите за беспокойство, ваше величество, герр доктор Базальгетт просит вашего внимания.

— Давно жду, — проворчал Рудольф. — Зови немедленно.

Придворный поклонился и отступил назад, впуская в комнату Бальтазара Базальгетта, главного алхимика императора: это был дородный мужчина средних лет, обладавший не только челюстями вепря, но и роскошными бровями. Художник глянул и обзавидовался, представив, какие прекрасные кисти получились бы из этих бровей. Лорд-Алхимик слыл человеком огромной эрудиции и не меньшей напыщенности. Однако, если пренебречь последним, любой опознал бы под просторной бархатной мантией человека увлеченного, готового трудиться для достижения цели не меньше религиозного фанатика.

— Базальгетт! — воскликнул Рудольф, довольный тем, что очередной раунд ожидания наконец закончился. — Входи же!

Лорд Верховный Алхимик ворвался в комнату так поспешно, что мантия завивалась вокруг него, а высокая шляпа с меховой оторочкой сдвинулась набекрень.

— Хорошие новости, Ваше Величество! Нам почти удалось произвести Эликсир Мудрости. Мы продолжаем эксперименты.

— Да, это хорошие новости, — согласился Рудольф. Ему нравилось все, что обещало свести к минимуму любое промедление, чем бы оно не маскировалось. — Присаживайся. — Он указал на табурет художника. — А теперь рассказывай по порядку.

— С удовольствием, сир, — сказал алхимик, придвигая табурет поближе к трону. — Как вы помните из нашего последнего разговора, основная трудность производства красной серы заключается в нестабильности ее ингредиентов.

— Да, — подтвердил Рудольф, — мы хорошо помним этот разговор.

— Другая трудность состоит в том, что у нас мало плодородной земли, необходимой для производства черного масла.

— Да, да, — Рудольф кивнул. Алхимия представлялась ему сложным делом. Он неизменно удивлялся, как это людям удается разбираться в такой сложной науке.

— По счастливейшему совпадению, — продолжала Базальгетт с растущим возбуждением, — мой помощник — помните юного Розенкрейца? — был в этой новой кофейне на площади и ловко добыл изрядное количество доселе неизвестного нам вещества — так называемой горькой земли. Ее еще называют землей Каффи.

— Правда? — Император поднял брови в легком изумлении. — Весьма предприимчиво с его стороны.

— Он способный парень, сир, — мимоходом похвалил помощника главный алхимик. — Мы уже начали экспериментировать с этим веществом, Ваше Величество, и хотя полный анализ займет некоторое время, я рад сообщить, что предварительные результаты оказались чрезвычайно многообещающими.

— Мы слышали об этом Каффи, — припомнил император. Повернувшись лицом к двери, он позвал: — Рупрехт!

Дверь отворилась, и появился лорд-главный распорядитель.

— Ваше Величество?

— Мы же слышали об этом Каффи, не так ли?

— Слышали, Ваше Величество.

— Но мы его не пробовали?

— Нет, сир. Пока нет.

— Принеси нам попробовать, — приказал Рудольф и поспешно добавил, — сегодня! И побыстрее!

— Будет исполнено, Ваше Величество, — пообещал распорядитель.

— Если позволите, сир, — осмелился прервать короля алхимик, — я уже взял на себя смелость пригласить владельцев этой кофейни посетить меня при дворе, чтобы обсудить дальнейшие поставки горькой земли для наших опытов. Поскольку их сотрудничество имеет огромную ценность для наших экспериментов, я подумал, что мы могли бы оказать им такую честь, чтобы заручиться их расположением на будущее для продвижения Великой Работы.

Рудольф улыбнулся.

— Хорошая мысль, Базальгетт. — Поскольку Рупрехт замешкался в дверях, прислушиваясь к разговору, император приказал: — Пошли за ними карету в назначенное время и проследи, чтобы они привезли с собой немного этого кофе. Мы желаем его попробовать.

— Будет исполнено, Ваше Величество. — Лорд-распорядитель вышел, а император повернулся к алхимику и заметил: — Мы живем в замечательное время, не так ли? Столько нового…

— В самом деле, сир, — согласился алхимик. — Как раз сегодня утром я получил известие от моего знакомого, который скоро прибудет в Прагу и хотел бы привлечь некоторых членов нашего просвещенного братства к созданию устройства для его астрономических исследований.

Рудольф поморгал, глядя на алхимика.

— А чем он занимается?

— Изучает астрал, сир, — ответил Базальгетт. — Небесные сферы, другими словами. Он ищет средства для путешествий по астральным планам и желает нашей помощи в продвижении своих усилий.

— То есть он разрабатывает способы для путешествий духа? — спросил Рудольф. Сам по себе такой подход казался ему малообещающим и не очень интересным.

— О нет, сир, — быстро возразил алхимик. — Он имеет в виду физическое, сиречь телесное путешествие в других измерениях и планах существования. Полагаю, он мог бы продемонстрировать эту возможность.

— Мы хотели бы это увидеть, — сказал Рудольф. Вот теперь в нем пробудился интерес.

— Несомненно, это можно устроить, — предположил Базальгетт.

— Пригласи его к нам, — распорядился император. — Если он пожелает, мы предоставим ему место у нас во дворце. Хочется посмотреть, на что способен этот астральный путешественник. Возможно, его способ передвижения окажется полезным для человечества, пусть совершенствует.

— Я и сам не мог бы сказать лучше, сир, — согласился алхимик. — Я поговорю с ним, как только он прибудет в город.

— Хорошо. Предупредите Рупрехта. Мы хотели бы встретиться с ним.

— Конечно, Ваше Величество.

— Простите меня, Ваше Величество, — подал голос придворный живописец Арчимбольдо. — Я бы никогда не осмелился перебивать вас, но вы просили сказать, когда портрет будет готов к демонстрации. На сегодня я закончил. Если вы желаете посмотреть, я смиренно предлагаю его для вашего ознакомления.

— Ну что же, Бальтазар, давай глянем, как идут дела с нашим портретом. — Император встал и подошел к мольберту. — Мы хотели бы услышать твое мнение, — сказал он, критически вглядываясь в обширный холст. — Прямо сейчас. Только не надо лишней болтовни.

— Весьма изысканно, Ваше Величество, — тоном знатока заметил главный алхимик. — Видна кисть гения. Обратите внимание на эту дыню и на эти персики! Виноград — изумителен. А спаржа просто потрясающая {Знаменитый «Портрет императора Рудольфа II в образе Вертумна» — картина итальянского художника-маньериста Джузеппе Арчимбольдо, написанная около 1590 года. За этот портрет художник был пожалован почётным титулом пфальцграфа. На портрете император изображен в образе бога времён года и земных плодов Вертумна, весьма почитавшегося в древней Италии. На картине образ императора сложен из разных фруктов и овощей, характерных для всех четырёх времён года. Друг художника, поэт и историк Грегорио Команини так описывал эту картину: «Глаза на лице его — это звёзды Олимпа, его грудь — воздух, его живот — земля, его ноги — бездны. Одежда его — плоды и трава…». В настоящее время портрет экспонируется в замке Скуклостер в Стокгольме.}.

Джузеппе Арчимбольдо сделал себе имя, рисуя фрукты и овощи. В последнее время он пришел к идее портретной живописи как натюрморта, изображая своих покровителей в виде продуктов из овощной лавки. Такая манера живописи считалась революционной, но была надежда, что этот стиль приживется.

— Эта груша, — сказал Рудольф, указывая на большой плод в центре полотна, — что это за сорт?

— Это груша Фиорентина, иначе груша Радужная, Ваше Величество, итальянский сорт.

— Думаете, итальянская груша — подходящий выбор для нашего носа? — с сомнением спросил Рудольф. — У нее такая форма… Нос кажется слегка выпуклым.

— Ни в коем случае, сир. Персики вместо щек и груша вместо носа имеют смысл.

— Может быть, лучше было бы использовать инжир?

— Возможно, турецкий инжир… — высказал предположение алхимик.

— Не говорите нам о турках! — воскликнул император. — Мы сыты по горло всем этим турецким!

— Прошу прощения, Ваше Величество, — быстро сказал Базальгетт.

— К тому же инжир не подходит по цвету, — деликатно сообщил художник. — Видите ли, спелый инжир фиолетовый.

— Пусть останется груша, — приказал Рудольф.

— Мудрое решение, сир. Я смотрю, картина близится к завершению. Уже сейчас кажется, что можно взять этот артишок или почувствовать запах роз, — сказал алхимик, радуясь возможности увести разговор от любого упоминания о ненавистных турках. — И баклажан, о, баклажан — великолепен!

— Да, — согласился король. — Рука мастера. Прекрасно, Арчимбольдо. Вы превзошли самого себя.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — с поклоном ответил художник. — Ваша похвала для меня — лучшие еда и питье.

— Увидимся завтра, — сказал ему Рудольф и быстро пошел по коридору, отделанному зеркалами. Алхимик спешил за ним, отстав на пару шагов. Император бросил через плечо: — Извести нас, когда прибудет этот путешественник. Мы хотим поговорить с ним.

— Не извольте беспокоиться, Ваше Величество, — почтительно поклонился Базальгетт. — Это будет встреча двух великих умов. Я и сам жду ее с нетерпением.

Император легким движением руки отпустил придворного и пошел дальше по коридору, вслед за главным распорядителем и двумя молодыми пажами.

— Ах да, Базальгетт! — окликнул он лорда-алхимика. — О кофе не забудьте. Мы хотим попробовать.

— Не извольте беспокоиться, Ваше Величество, — ответил лорд-верховный алхимик. — Не забуду ни в коем случае.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Человек-карта

ГЛАВА 28, в которой даются невыполнимые обещания

Путешествие тяжело далось Сяньли, и Артур расстраивался. Он поглаживал ее по спине и бормотал что-то ободряющее, пока ее выворачивало наизнанку. Китаянка только третий раз уходила в другой мир. Ей предстояло еще многому научиться. Со временем неприятные эффекты сойдут на нет, и путешествия между измерениями станут боле комфортными.

Артур вспоминал свой первый прыжок в неизвестность и то, в каком состоянии он оказался в странном незнакомом мире. Помнится, он тоже был дезориентирован и лишен сил. Такая беспомощность в незнакомом месте и времени представляла опасность. Он выжил в этих первых путешествиях исключительно благодаря Провидению, присматривавшему за ним тогда, когда он не мог присматривать за собой. За это он был безмерно благодарен.

— Так, так, любовь моя, — ворковал он. — Дыши глубже. Худшее позади. Это недомогание скоро пройдет.

Ее снова вырвало.

— Теперь точно станет лучше, — успокаивал ее Артур.

— Извини, — выдохнула она, вытирая рот мужниным носовым платком.

— Не за что извиняться, дорогая. — Он поддержал ее за локоть. — Теперь лучше? — Она неуверенно кивнула. — Не бойся, так будет не всегда. Со временем навыки придут. И тогда твой организм будет легко выдерживать переход.

— Я надеюсь. Ради тебя. — Сяньли слабо улыбнулась. — Но даже если мне никогда не станет лучше, я все равно пойду за тобой. И не буду обращать внимания на эти неприятности, лишь бы сопровождать тебя в твоих странствиях.

Артур гордился подобной решимостью жены. Она, несомненно, была воином. Достаточно вспомнить короткую стычку с людьми Берли на том пустыре. Она не просто воин, а умелый хладнокровный боец. Это тоже радовало его. Когда рядом с тобой такое чудо, как-то спокойнее.

— Мы перешли? — спросила она, оглядываясь по сторонам. Похоже, они оказались посреди пустыни, куда ни посмотри, всюду только желтые барханы. Кое-где из песка торчали обломки скал. — Я не вижу никакого храма.

— Старый храм находится в городе, а новый еще не построен, — ответил Артур. — Но это случится и довольно скоро. Время восемнадцатой династии, как мы ее называем, примерно двадцатый год правления Аменхотепа Третьего. Точнее не скажу, пока мы не поговорим с моим другом. Он закинул за спину небольшой рюкзак и спросил: — Ты готова? Город прямо за этими барханами.

— Жрец. Да, я помню, — ответила Сяньли, шагая рядом с мужем.

— Он тебе понравится. Это мудрый и мягкий человек, к тому же, как оказалось, занимает очень высокое положение в королевской семье. Его мать была замужем за Юйей, великим визирем Египта, вторым после фараона, а его сестра — великая царственная жена нынешнего фараона.

«То есть он — брат фараона, — подумала Сяньли. — Звучит неплохо».

— Знаешь, полезно иметь друзей в высших эшелонах власти, — легкомысленно ответил Артур. — Сейчас выше Анена никого нет. Я не удивлюсь, если со временем он станет главным жрецом.

На рассвете шагалось легко. Пустыня сменилась такыром — твердой землей, сожженной солнцем до состояния кости: нигде не было видно даже клочка зелени, по дороге им попался единственный высохший куст акации. В воздухе носились стайки воробьев и скворцов, жаворонки высоко-высоко над головой распевали песни.

— Насекомые, — пояснил Артур в ответ на удивленный взгляд жены. — Птицы на них охотятся. А потом, еще до полудня, они исчезнут, и до вечера ты их не увидишь.

— А откуда здесь насекомые? — спросила Сяньли.

— Посмотри вокруг. Ни за что не догадаешься, — сказал Артур, указывая на окружающий их унылый пейзаж, — что прямо за этой линией холмов протекает одна из величайших рек мира. Между прочим, она орошает одну из самых плодородных долин мира.

— Нил, — с гордостью заявила Сяньли.

— Он самый, — подтвердил Артур. — Ты хорошо знаешь географию.

У подножия ближайших холмов они обнаружили овечью тропу, вьющуюся вверх по склону.

— Наша лестница к звездам, — шутливо сказал Артур, указывая на тропу. — После тебя, дорогая.

Они стали подниматься и, достигнув вершины, остановились осмотреться. К северу, у широкого устья долины, уходящей в пустыню, им открылась череда низких каменных зданий, некоторые из которых только строились. К югу, в сиянии раннего солнечного света, лежал город, который египтяне называли Нивет-Амон, Город Амона. Расположенный на краю пустыни между безводными барханами и зелеными полями долины Нила, он сиял, как лунный камень. Они долго стояли, разглядывая беспорядочную застройку, уходящую к величественной реке. Отсюда она представлялась широкой голубой лентой на далеком горизонте. Воздух был ярким и чистым, дул легкий ветерок. Из дворов внизу доносился лай собак.

— Наше прибытие заметили, — сказал Артур. — Собаки всегда первыми узнают путников.

— Они просто чувствуют любые изменения в их мире, — заметила Сяньли. — В Китае старики говорят, что собака может услышать и учуять изменения даже до того, как они произойдут.

Они начали спускаться в долину. Хотя собаки продолжали лаять, людей не было видно до тех пор, пока они не добрались до дороги, проложенной на плотно утрамбованной земле. Только здесь они заметили лица, мелькавшие в маленьких темных окнах и дверях выбеленных глинобитных домов.

— За нами наблюдают, — пробормотал Артур. — Не бойся; просто улыбнись и продолжай идти спокойно.

Оглянувшись, Сяньли заметила двух темнокожих мужчин, стоявших на порогах своих домов, скрестив руки на груди. Собаки и дети жались к их босым ногам. Сяньли порадовалась своему льняному халазирису {Подобие сарафана, обычная женская одежда в Древнем Египте.}, который не сильно отличался от того, что она носила в Китае, но больше подходил к местным условиям. Артуру приходилось сложнее; даже в свободной рубашке до колен, он никак не походил на местного жителя: слишком высокий и светлокожий.

Чем дальше они углублялись в город, тем теснее стояли дома вокруг, тем более запутанными казались улицы и дорожки между ними. Они миновали богатые кварталы с каменными домами, с садами, где росли смоковницы и финиковые пальмы. В кварталах победнее дома строили из кирпича-сырца и гипса, куры и свиньи бродили среди рядов капусты и бобов, а дворы использовались для мелкого производства: гончарного дела, столярных мастерских, ткачества и тому подобного.

Сяньли находила очарование во всем, что видела. То и дело ее глазам представала новая картина: вот молодые девушки в небесно-голубых то ли туниках, то ли сарафанах несут тростниковые корзины с мокрым бельем от реки; мальчишки пасут стада гусей, размахивая ивовыми прутьями, от чего гуси шарахаются в разные стороны; женщины пряли лен, ткали на уличных ткацких станках; обнаженные юноши топтались в красильных ямах, их ноги были живописно раскрашены в ярко-синий, зеленый и желтый цвета; каменотесы обрабатывали точильные камни для ручных мельниц; мясник, разделывал тушу коровы и развешивал окровавленные куски плоти на крюках вдоль фасада собственного дома; гончар и его жена несли на головах свои горшки и кувшины на рынок, балансируя досками, уставленными их изделиями. Перед молодой женщиной раскрывалась вся жизнь большого города.

— Чудесно! — то и дело тихонько восклицала она. — Люди такие… красивые.

Люди и впрямь были стройными и гибкими, с черными волосами и темными глазами, кожа у них напоминала цветом некоторых жителей островов в Южно-Китайском море, — и Сяньли быстро пришла к выводу, что они самые симпатичные из всех людей, которых она когда-либо видела.

— Красивая раса, — кивнул Артур. — В основном, довольно миролюбивая. Но вдобавок к этому ужасные сплетники. День длинный, видят они много, и все примечают.

— Как в Китае.

— Даже хуже, — рассмеялся Артур. — Вот посмотри, все давно нас заметили, но сами предпочитают оставаться незамеченными. Им жутко любопытно, но они притворяются, что ничего необычного не происходит. Они вообще не обращают на нас внимания. Ну, пытаются делать вид.

Чем ближе к центру города, тем больше людей заполняли улицы и переулки. Египтяне сохраняли вежливую дистанцию и безразличный вид, но Артур с Сяньли то и дело ловили на себе внимательные любопытные взгляды исподтишка. Весь центр Нивет-Амона занимал Храм Амона, квадратное здание на низкой платформе с тремя широкими ступенями; перед входом стоял странный конический каменный столб. Трое молодых священников в набедренных повязках умащивали поверхность камня, натирая его маслом.

Артур остановился.

— Вот тот, кто нам нужен, — прошептал он, наблюдая, как жрецы медленно обходят колонну, втирая масло в гладкую поверхность.

— Который? — спросила Сяньли.

— Вон тот, с цветами.

Действительно, чуть поодаль стоял четвертый жрец: высокий и элегантный, в бледно-голубом плиссированном одеянии из хрусткого льна, с нагрудником и поясом из золотых дисков, с чисто выбритой головой, если не считать толстой косы, свисавшей на спину. На вытянутых руках он держал гирлянду из желтых цветов, перехваченную множеством золотых браслетов и шнуров. Он что-то сказал своим собратьям. Те разогнули спины, поклонились и попятились с ладонями, опущенными горизонтально к земле. Жрец в золотом поясе выступил вперед и возложил гирлянду на камень, натертый маслом. Он поднял руки на уровень плеч и громко запел. Обошел колонну, поклонился, повернулся и отправился вслед за другими жрецами в храм.

— Анен! — позвал Артур.

Священник остановился и обернулся, всматриваясь в толпу на площади. Наконец он заметил Артура и Сяньли.

— Артус! — воскликнул он и подошел к ним.

— Артус, — сказал он, беря своего знакомца за руки. Двое мужчин потерлись друг о друга щеками, а затем жрец повернулся к Сяньли. Улыбаясь, он взял за руку и ее. — Iaw, — сказал он, –Jjetj! Jjetj! Nefer hemet..

Хотя она не могла понять его речи, голос мужчины звучал мягко и приятно, а глаза светились доброжелательностью. Женщине сразу стало легко в его присутствии.

— Он говорит, что вам здесь рады, прекрасная леди, — объяснил Артур. — И желает вам мира.

— Ты говоришь по-египетски? — спросила Сяньли, округлив глаза.

— Несколько лет назад я провел здесь много месяцев. Молодому жрецу приказали научить меня местному языку. Времени было немного, но мы с ним справились.

Мужчины коротко переговорили друг с другом, после чего Анен позвал жрецов, которые вместе с ним принимали участие в ритуале. Теперь они были одеты в простые желтые одежды. Жрец быстро распорядился о чем-то, повернулся к гостям и объяснил.

— Он приказал подготовить для нас гостевой дом, — перевел Артур. — Пока мы здесь, будем жить на территории храма. Он надеется, что мы задержимся. Ему есть что нам показать.

Повернувшись к Анену, Артур поблагодарил, после чего жрец сложил руки вместе и призвал путешественников следовать за ним. Он провел их мимо входа в храм к воротам в низкой стене, через проем они вошли внутрь и оказались во дворе, окруженном множеством приземистых зданий. Двор был вымощен белым камнем, но тут и там зеленели островки кустов и цветов, росли небольшие деревца, а деревья покрупнее были высажены вдоль стены храма, создавая тенистые места, где жара не так донимала людей. Заодно они служили естественной оградой, разграничивающей людные пыльные улицы и мирный покой храма. Павлины гордо расхаживали на солнце и устраивались подремать на нижних ветвях. Четверо худых юношей с бритыми головами, обнаженных по пояс, в коротких желтых юбках, подметали двор от листвы и павлиньего помета. Струйка воды падала откуда-то сверху в чашу фонтана, создавая умиротворяющую атмосферу.

— Этот двор напомнил мне сады принца в Нефритовом дворце в Макао, — сказала Сяньли, — здесь очень красиво.

Пока мужчины разговаривали, Сяньли прогуливалась по двору, переходя из света в тень и ощущая кожей чередование жаркого солнца и тенистой прохлады. После холодной и дождливой зимы в Англии солнце казалось ей чудом, и она нежилась в тепле. Но местные красоты не могли отвлечь ее от мыслей, насколько невообразимой стала ее жизнь. Когда Артур раскрыл ей секрет своих татуировок, она поверила ему — так же, как ребенок, ничего не понимающий в мире, верит своим родителям, когда они говорят ему, что деньги — ценная вещь; но, в точности как ребенок, Сяньли даже не думала, какие невероятные перспективы открывает ей рассказ мужа.

Чтобы начать хоть что-то понимать, ей пришлось совершить несколько коротких путешествий с помощью лей-линий, хотя надо признать, что этот опыт принес ей гораздо больше вопросов, чем ответов. Переход в Древний Египет стал третьей вылазкой — первые две проходили в пределах Англии и служили тренировкой перед этой поездкой. Эти первые два перехода настолько потрясли ее, что она, наконец, стала воспринимать слова мужа всерьез. И вот они здесь. Невероятно! Ничто в ее предыдущей жизни не могло подготовить ее к тому, что она узнавала по мере того, как Артур объяснял ей все больше. Никаких слов недоставало, чтобы описать все эти чудеса. Зачарованная, потрясенная, она все сильнее любила человека, открывшего ей эту фантастическую вселенную.

Артур позвал ее.

— Гостевой дом для нас готов, — сказал он. — Можем отдохнуть, если хочешь. Еда будет позже. Обычно здесь едят в полдень, но Анен распорядился приготовить для нас легкие закуски.

— Я не устала, — ответила Сяньли. — И есть совсем не хочу. А вот город посмотрела бы с удовольствием.

— Ну что ж, давай прогуляемся, — рассмеялся Артур. — Кое-что покажу. Анен хочет отвести нас во дворец, познакомить с семьей фараона. Может быть, завтра. Сейчас фараон путешествует вверх по реке, но скоро должен вернуться. Подожди минутку, я скажу Анену, что мы собираемся выйти в город.

Жрец настоял, чтобы гости переоделись сообразно их положению и погоде. Потом он поручил одному из служителей храма сопровождать их в качестве проводника и переводчика, и все трое вышли за ворота. Артур хотел, чтобы жена немного освоилась и узнала кое-что о здешних краях и людях. А потом они отправятся на берег Нила. Там попрохладнее.

Обогнув площадь, они шли по единственной главной улице.

— Здесь живут самые богатые торговцы, — объяснял Артур, показывая на большие каменные дома по обеим сторонам обсаженной пальмами улицы.

— А эти маленькие хижины? — спросила Сяньли. В тени дорогих домов с благоустроенными садами притаились простые лачуги из сырцового кирпича, крытые пальмовыми листьями.

— Это для рабов, — ответил Артур. — Все египтяне из высших каст держат рабов — нубийцев, эфиопов и других. В общем, живут они не так уж плохо. В Египте вообще жить удобно.

— Aha! — неожиданно воскликнул их проводник.

Артур придержал Сяньли.

— Постой, переждем, — сказал он. Они остановились, пропуская длинную вереницу груженых ослов, рядом шли погонщики с кнутами. В узлах, навьюченных на сильные спины зверей, везли свежесрезанный тростник, сырой лен и разную еду — дыни, лук-порей, мешки с редиской, бобы. Замыкали колонну ослы с мешками, из которых торчали пучки мангольда {Мангольд — вид свёклы обыкновенной. Родственен сахарной и кормовой свёкле. Характерен длинными стеблями и листьями (до 30 см), походит на шпинат.}.

— На рынок везут, — пояснил Артур жене. — Наверное, завтра базарный день. Хочешь посмотреть?

— О, да! Я все хочу посмотреть!

— Утром сходим, — пообещал Артур.

Они продолжили прогулку, но она оказалась недолгой — Сяньли, ослепленная разнообразием этой странной и экзотической культуры и подавленная увиденным, устала.

— Прости, муж мой, — призналась она. — Думаю, мне нужно немного отдохнуть.

— Конечно, дорогая. Понимаю тебя — все сразу и так много! Сейчас мы вернемся, отдохнем и перекусим. Завтра будет лучше, вот увидишь. Привыкнешь.

Но обещания завтрашнего дня, какими бы искренними они ни были, — это хрупкие бумажные кораблики, спущенные на воду в бескрайнем и изменчивом море: достаточно легкой ряби или океанского бриза, чтобы они пошли ко дну.

ГЛАВА 29, в которой драконы оказываются не только статуями

Карета прогрохотала по мосту, и Вильгельмина впервые увидела Императорский дворец вблизи. Массивное здание, скорее напоминавшее бункер, чем замок, заставило ее вспомнить Букингемский дворец в Лондоне. Замок императора Рудольфа, начисто лишенный очарования и элегантности, напоминал огромный каменный ящик, без башен, зубчатых стен или каких-либо внешних украшений. Этакое никакое место.

Прямо напротив дворца вздымались шпили собора святого Вита. Жемчужина европейской готики сияла в лучах раннего утра и смотрелась разительным контрастом по сравнению со своим неуклюжим соседом. Избрав для себя самую высокую точку города собор, казалось, готов был взлететь в небеса.

Пока ехали по мосту, дворец ненадолго скрылся из виду. Мина повернулась к своему спутнику.

— Ты улыбаешься, Этцель, — заметила она. — О чем думаешь?

— Думаю о том, что сегодня предстану перед императором и преподнесу ему свою выпечку. — Этцель широко улыбнулся. — Я, я преподнесу, не отец и не брат, а именно я. Этого уже не отнимешь.

За то время, что они работали вместе, Вильгельмина успела понять, каково жилось Энгелберту до того, как они встретились.

— Тяжко тебе там, дома, приходилось, — сочувственно произнесла она.

— Наверное, им тоже было тяжело, — он слегка пожал плечами. — Но я бы очень хотел, чтобы сейчас они оказались здесь и посмотрели на меня. — Он сдержанно посмеялся. — У них бы глаза на лоб вылезли, если бы они увидели, как их Энгелберт преподносит свою выпечку императору.

Мина взглянула на сундучок, в котором Этцель вез свои пирожные, и подумала, все ли они взяли. Ничего не забыли?

Этцель перехватил ее взгляд.

— Это все, дорогая, — успокоил он. — Ты же помнишь, мы составляли список и все складывали в сундук по списку. Ничего мы не забыли.

И все-таки они еще раз проверили все необходимое для приготовления кофе императору и членам его двора.

— Знаешь, Этцель, – сказала Мина, поглядывая на напарника, — сегодня один из самых важных дней в моей жизни. Я хочу сделать все хорошо. От этого зависит наше будущее.

— Нет, — возразил Этцель, — наше будущее в руках Господа Бога. Этого ничто не может изменить. Так что давай просто радоваться сегодняшнему дню и ни о чем не печалиться.

— Пожалуй, я счастлива, Этцель, — сказала она, нагнувшись вперед и пожимая его руку. — Я хочу, чтобы ты знал это. Я счастлива быть с тобой здесь сегодня. Лучше, чем сейчас, уже не будет.

Он хотел было ответить, но не сумел подобрать слов, в замешательстве провел рукой по своим светлым волосам и согласно кивнул круглой головой.

Карета с вензелями пересекла еще один мост — на этот раз отделяющий верхний город от нижнего — и продолжала путь по крутым улицам, поднимаясь к дворцу. Наконец карета подъехала к дворцовым стенам и большой сторожке у входа. Ворота были открыты, и охранники только махнули руками. Мина почувствовала, как бабочки у нее в животе взлетели, когда лошади въехали во двор и остановились. Солдаты с длинными пиками, серебряными шлемами с гребнями и нагрудниками стояли по обе стороны от красных лакированных дверей между толстыми колоннами. Колонны поддерживали фронтон со статуей святого Георгия, у ног которого свернулся потрясающе реалистично изображенный дракон. Святой попирал шею чудища и готовился нанести своим немножко ненастоящим мечом смертельный удар. Дракон — весь в зубах, чешуе и когтях — корчился в предсмертной ярости, а святой Георгий сурово и целеустремленно смотрел на него.

Мина только глянула на статую и вздрогнула от предчувствия. Но стоило отвести взгляд, и ощущение пропало. Лакеи выскочили навстречу, открыли дверцы и откинули ступеньки, чтобы пассажирам легче было выйти. Тем временем из дверей появился человек в богатой королевской ливрее. Несмотря на толстые ноги в красных чулках, двигался он очень шустро.

— Добро пожаловать, подданные, — произнес он голосом, не лишенным оттенка пренебрежения. — Император ждет вас в Большом зале. — Он сделал намек на поклон. — Мне поручено встретить вас и проводить. Следуйте за мной.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и направился обратно во дворец.

— Господин! — крикнул ему вслед Энгелберт. — У нас багаж.

Не останавливаясь, распорядитель что-то приказал лакеям. Энгелберт показал на сундук, и первый лакей легко достал его; второй лакей потянулся к коробке в руках Энгелберта, но пекарь покачал головой.

— Этот я сам понесу.

Все вместе они миновали просторный вестибюль, выкрашенный в красный и белый цвета и заполненный мраморными бюстами предков королевской семьи. Возле следующих дверей стояли на страже два бравых солдата. Королевский швейцар (именно он их встретил) не обратил на них внимания и быстро провел гостей через главный зал: огромное помещение со сводчатыми потолками и восемью четырехъярусными люстрами. Через высокие застекленные окна лился поток солнечного света. За ними видна была вся Прага, крыши домов составляли разноцветное лоскутное одеяло. Здесь их встретил другой придворный: лорд-распорядитель аудиенций, угрюмый импозантный мужчина в длинной мантии из темно-зеленого бархата. Не говоря ни слова, он повел их через зал, цокая каблуками по полированному мозаичному полу; в дальнем конце комнаты толпились люди, ожидая, пока их позовут. Энгелберта и Вильгельмину провели под завистливыми взглядами в кажущийся бесконечным коридор, уставленный зеркалами. Они проходили дверь за дверью, пока не достигли одной, больше других, чья рама была украшена лавровыми листьями и плющом. Здесь распорядитель остановился и, достав из кармана нечто подобное короткой дубинке, постучал и открыл дверь.

Послышались приглушенные голоса. Лорд-распорядитель подвел их прямо к императору Священной Римской империи Рудольфу, сидевшему со скучающим видом на величественном троне из черного дерева, обитого красным атласом. Рядом со свитком пергамента в руках стоял человек в длинной синей мантии и странной конической шляпе. В нескольких шагах в стороне стоял большой мольберт и холст, из-за которого на секунду выглянул художник, и снова скрылся за подрамником.

Император с улыбкой встретил владельцев городской кофейни и хлопнул в ладоши.

— Отлично! — воскликнул он, отмахиваясь от человека со свитком, только собравшегося что-то сказать. — Проходите! Мы рады наконец встретиться с вами.

— Мой король, — провозгласил лорд-распорядитель, — представляю вам Энгелберта Баварского и Вильгельмину Английскую.

При этих словах мужчину в синей мантии повернулся и внимательно посмотрел на молодую женщину. Мина в этот момент как раз делала низкий и изысканный реверанс. Мужчина скомкал в кулаке свою седую бороду.

Рудольф протянул руку подданным, позволив им поцеловать имперское кольцо, и сказал:

— Мы очень надеемся, что вы принесли с собой этот самый кофе, о котором мы столько слышали. Нам не терпится попробовать.

Энгелберт вопросительно взглянул на лорда-распорядителя. Тот прошептал:

— Если император обращается к вам, можете отвечать.

Пекарь сглотнул и откашлялся.

— Ваше Императорское Величество, — произнес он дрожащим голосом. — У нас с собой все, что нужно. Мы готовы сварить для вас кофе.

— Сварить? — недоуменно переспросил император.

— Да, Ваше Величество. Мы приготовим его для вас.

Вильгельмина поняла, в чем смысл недоразумения и попыталась спасти положение:

— Это горячий напиток, Ваше Величество. Его нужно пить свежеприготовленным, и лучше из специальных чашек, пока он не остыл.

— Следи за языком! — прошипел лорд-распорядитель. — Говорить будешь только тогда, когда к тебе обратятся!

— Мы разрешаем, — махнул рукой Рудольф, прощая нарушение протокола. — Можешь идти, Рупрехт. – Человек в синем халате и странной шляпе тоже начал пятиться. — Нет, ты останься, Базальгетт, останься. Мы все вместе попробуем этот напиток.

— Благодарю вас, сир, — ответил мужчина.

— Это герр доктор Базальгетт, — представил император, указывая на придворного. — Он лорд-верховный алхимик королевского двора.

— К вашим услугам, друзья мои, — ответил ученый, снимая шляпу.

— У вас хватит на нас двоих? — спросил Рудольф.

— Даже для десяти хватит, ваше величество, — ответил Этцель, обрадованный перспективой служить столь уважаемым придворным.

— Что вам требуется для приготовления? — спросил придворный алхимик. — Возможно, я смогу помочь вам.

— Только небольшой огонь, — ответила Вильгельмина. — Все прочее у нас есть. Вот в этом сундучке.

— Прикажете, ваше величество? — осведомился Базальгетт.

— Да, и скажи Рупрехту, чтобы разожгли огонь в камине. Пусть немедленно известит гофмейстера. — Император повернулся к посетителям: — Этого довольно?

— Конечно, ваше величество, — отважилась Вильгельмина. — Но, может быть, мне было бы проще и быстрее просто пойти на кухню и приготовить кофе там. Это недолго. Как только будет готово, я принесу.

— Прекрасно! — воскликнул Рудольф. Но, поразмыслив, он изменил решение. — Но нам интересно увидеть, как ты его готовишь.

— В таком случае, — сказала Вильгельмина, — не соблаговолите ли проследовать на королевскую кухню и понаблюдать за процессом?

Король всего христианского мира недоуменно уставился на женщину, потрясенный этой неожиданной идеей. «По-моему, нам еще не доводилось бывать на кухне», — подумал он.

Лорд-алхимик Базальгетт спас императорское достоинство.

— А не отправиться ли нам в мою лабораторию, Ваше Величество? — деликатно предложил он. — Там у меня всегда горит огонь, и это совсем недалеко.

— Да, — с некоторым облегчением согласился Рудольф, — пожалуй, так будет лучше всего. И нам не придется долго ждать, чтобы попробовать этот ваш Kaffee.

После того, как порядок действий был согласован, император поднялся с трона и в сопровождении главного алхимика и гостей направился к двери.

— Ваше Величество? — послышался жалобный голос из дальнего конца зала.

— Ах, да, синьор Арчимбольдо, — Рудольф вспомнил о художнике. — На сегодня мы закончили. Присоединяйтесь к нам, если хотите. Мы собираемся отведать новое зелье. Возможно, оно вдохновит вас на продолжение работы.

— Нижайше благодарю, ваше величество. — Художник отложил палитру и кисти, быстро скинул халат и присоединился к компании, следуя к лестнице, ведущей на другой этаж.

— Вот мы и пришли, ваше величество, — сказал Базальгетт, толкая массивную резную дверь. — Входите, располагайтесь. Я сейчас отдам необходимые распоряжения.

Лаборатория алхимика размером не уступала бальному залу, но каждый квадратный фут пространства был заставлен всевозможным оборудованием: на столах — банки, горшки и кувшины с этикетками, множество пузатых колб, наполненных мутной жидкостью; ступки и пестики разных размеров из фарфора, стекла, мрамора и гранита; тигли, мензурки и плошки из свинца, меди, цинка и бронзы; связки сушеных трав и лапы животных; инструменты самого разного вида. Некоторые ступки и пестики оказались бы впору великану, молотки и щипчики, наоборот, предназначались для самых мелких волшебных работ. По периметру комнаты с трех сторон стояли громадные книжные шкафы, заполненные томами в кожаных переплетах и свитками пергамента.

Вильгельмине казалось, что она попала в пещеру Аладдина, где воры, забыв о золоте и сокровищах, специализировались на алхимических опытах. Взгляд выхватывал то одно, то другое: чучела кошек, птиц, крошечные поросята в рассоле, скелеты ящериц и доисторических насекомых в сверкающих кусках балтийского янтаря.

В дальнем конце лаборатории горел камин. Рядом стояла большая печь с несколькими отдушинами наверху, поодаль располагались горны с мехами. Возле печки стояли двое мужчин, разглядывая при свете огня какую-то сложную схему на пергаменте. Вильгельмина только сейчас заметила их. Один из мужчин был высоким, мускулистым, весьма красивым, и поражал важной осанкой; другим был старший помощник алхимика, с которым она познакомилась в кофейне.

— Господа! — воззвал Базальгетт, — мы имеем честь принимать императора.

Мужчины оторвались от пергамента. Молодой человек низко поклонился; статный незнакомец просто стоял и ждал, пока император приблизится. Базальгетт поспешил представить его.

— Ваше Величество, позвольте представить моего уважаемого гостя, лорда Архелеуса Берли, графа Сазерленда. Он только что прибыл из Англии.

Лорд Берли прищелкнул каблуками и отвесил элегантный поклон.

— Ваш преданный слуга, Ваше Величество, — сказал он полнозвучным голосом.

— Приветствуем вас, милорд, — сказал Рудольф. — Это ваш первый визит в Прагу?

— Да, ваше величество, — ответил Берли на немножко корявом немецком языке. — Но, уверяю вас, отнюдь не последний.

Мина пропустила мимо ушей дальнейшие представления. Она глаз не могла оторвать от красивого лорда. Надо же, какая удача! – думала она. — Соотечественник.

Главный алхимик повернулся к своему помощнику.

— Розенкрейц, расчистите место для наших друзей, — приказал он. — Они собираются прямо сейчас готовить кофе для императора. Принесите стулья.

— Сию секунду, герр доктор, — ответил молодой алхимик, возвращая пергамент со схемой лорду Берли. Молодой человек с улыбкой кивнул Этцелю и Мине и взялся споро передвигать мензурки и другие емкости, освобождая место для простецкого оборудования Энгелберта и Мины. Распаковали коробку. Работая быстро вместе, партнеры поставили воду на огонь, смололи зерна и приготовили котелок и чашки. Каждый этап Энгелберт сопровождал подробными объяснениями.

Пока закипала вода, главный алхимик провел небольшую экскурсию по своей лаборатории, а Вильгельмина присела рядом с лордом Берли. Она привлекла его внимание.

— Guten Tag, mein Herr, — тихо сказала она. — Ich bin Wilhelmina. Но, может быть, мы можем говорить по-английски?

— Рад познакомиться с вами, дорогая, — спокойно ответил лорд, и Вельгельмина заметила, что манера его поведения резко изменилась. Он уже не казался старомодным.

— Когда герр Базальгетт представил вас, я удивилась. В Праге редко встретишь англичан.

— Но вы же здесь, — с улыбкой ответил он. — Хотел бы поинтересоваться, как вас сюда занесло?

— Сюда, во Дворец? Или вообще в Прагу?

— И сюда и туда, — лорд вежливо посмеялся.

Мина не успела ответить, поскольку в этот момент Базальгетт громко воскликнул:

— А вот и наше последнее открытие! — Он поднял большой кувшин из зеленого стекла, наполовину наполненный мутной беловатой жидкостью. — Прошу всех подойти поближе.

— В другой раз договорим, — сказал лорд Берли, направляясь к остальным, собравшимся вокруг стола, заваленного книгами и стеклянными пузырьками.

— Приходите завтра в мою кофейню, — пригласила Вильгельмина, шагая рядом с ним. — Получите чашку кофе за счет заведения, тогда сможем спокойно поговорить.

— Непременно, — ответил дворянин, склонив голову. — Но скажи мне, какой сорт кофе у вас?

— У нас только один и есть.

ГЛАВА 30. Человек-карта

Ветер выл, мир перед глазами вертелся, но Козимо, с умением, порожденным многолетним опытом, не обращал внимания на происки атмосферы, стараясь не терять концентрацию. Вглядываясь в кипящую черную пустоту перед собой, он собрался с силами и, едва почувствовав твердую землю под ногами, ударил обеими руками вцепившегося в него берлимена. Тот явно не ожидал удара и растянулся на земле.

Обернувшись, Козимо мельком увидел разрушенный храм в дальнем конце длинной аллеи сфинксов и понял, что они успешно совершили прыжок из Черной Хмари в Египет. К сожалению, берлимены прыгнули вместе с ними.

Раздался крик. Козимо повернулся и увидел сэра Генри на четвереньках, пытающегося стряхнуть с себя второго берлимена.

Козимо мгновенно оказался рядом, нанес два быстрых удара ногой в пах и по колену бандита и освободил друга.

— Бежим! — крикнул он, вздергивая сэра Генри на ноги. — Сюда!

Не дожидаясь ответа, Козимо помчался к храму. Но далеко уйти ему не удалось. Простая подножка свалила его наземь, заставив чувствительно приложиться подбородком о разбитую дорогу, мощеную камнем. Извернувшись, он перекатился на спину и удачно пнул нападавшего ногой, отбросив берлимена в черном плаще на пару шагов.

Вскочив на ноги, Козимо бросился в бой. Ему удалось провести пару удачных ударов, прежде чем его схватили сзади и оттащили сильные руки. Козимо дернулся, пытаясь вырваться, но держали его крепко. Он скорее почувствовал, чем увидел движение сбоку от себя, и услышал тонкий свистящий звук. Резко пригнувшись, он разминулся с серебряным набалдашником трости сэра Генри Фейта, пронесшимся над ухом, и ударившим державшего Козимо берлимена в лоб. Хватка разжалась, злодей рухнул на колени, держась за голову.

— Стоять! — Крик прозвучал, как выстрел из ружья. — Прекратите сопротивляться!

Козимо оглянулся через плечо и увидел еще троих подручных Берли, стоящих посреди аллеи; один из них, напрягаясь, держал на цепи здоровенную пеструю кошку. Она с недобрым интересом смотрела на Козимо, то и дело проводя красным языком по зубам, больше похожим на кинжалы. Позади них по неровно вымощенной аллее грохотала повозка, запряженная мулами, ей правил четвертый человек Берли с винтовкой на коленях.

— Мэл, Декс — назад! Кон, достань снаряжение из фургона, — командовал главарь. Он был одет в свободную белую рубашку, высокие сапоги и широкополую соломенную шляпу с красным платком, повязанным на шее — ни дать, ни взять простой батрак, а вовсе не тот садист, которым он на самом деле являлся. Лицо под шляпой отсутствием выражения напоминало статуи, стоявшие вокруг.

Главарь шагнул вперед и обратился к пленникам.

— Я Тав, — коротко назвал он себя. — Кто из вас Козимо?

Козимо и сэр Генри молча обменялись взглядами.

— Малыш голоден, — сказал Тав. — Я раздумываю, не покормить ли его. Если не хотите попасть в меню, отвечайте, когда с вами говорят. Итак, еще раз спрашиваю, кто из вас Козимо?

— Я не имею дела с головорезами, сэр, — ответил Козимо.

Движение Тава оказалось таким быстрым, что Козимо даже не успел его заметить. Сильный удар заставил голову мотнуться назад, во рту возник привкус крови.

— Следи за языком, приятель, — предупредил Тав. — Мы тут собрались немного прогуляться, и ты пойдешь с нами, хочешь ты того или нет. Можете облегчить себе задачу, а можете усложнить — мне плевать.

Повозка с грохотом подъехала, и человек по имени Кон поспешил к ней и вернулся с двумя мотками веревки из сыромятной кожи.

— Что тебе от нас нужно? — спросил Козимо, потирая губу.

— Скоро узнаешь, — ответил Тав. Он махнул своей команде, те покидали в фургон плащи и достали тюки с более легкой одеждой. — Хотите переодеться во что-нибудь полегче? — спросил главарь пленников. — Будет жарко.

— Нам и так хорошо, — угрюмо ответил Козимо.

Тав кивнул и позвал своих людей.

— Готовы, ребята? — Отвернувшись от храма, он направился обратно по длинной аллее, по обеим сторонам которой стояли сфинксы. У некоторых отсутствовали головы, у некоторых — лапы; другие и вовсе рассыпались, их черты стерло время, обработав песком и ветром; но многие еще оставались целы и продолжали охранять дорогу к храму. Козимо и сэр Генри с трудом поспевали за ним.

— За мной, джентльмены, поторапливайтесь.

— Я самым решительным образом протестую против такого обращения, сэр. Я никуда с вами не пойду, — заявил сэр Генри.

— Это вы так думаете. Я думаю иначе, — ответил человек Берли. Он кивнул Кону, который вышел вперед с путами. Тот, кого звали Декс, принес из фургона два холщовых мешка. Прежде чем Козимо или сэр Генри успели выразить свое несогласие, их обмотали вокруг пояса веревками, запястья связали, а на головы надели холщовые мешки. Дальше их повели уже в таком виде. Люди Берли с фургоном и жутким котом следовали за ними.

Козимо и сэр Генри шли, осторожно переставляя ноги. Сквозь грубое плетение мешковины просачивался свет, и они могли разглядеть, да и то с трудом, лишь крохотный пятачок земли у себя под ногами. А еще они слышали тяжелые шаги людей, скрип колес фургона и низкое, хриплое урчание зверя, шедшего где-то совсем рядом. Аллея кончилась. Началась пустыня. Кажется, они шли на юг, к гряде невысоких серо-коричневых холмов. Это была безводная местность — пустошь из разрушенных скал, пыли и песка в более или менее равной пропорции —населенная только скорпионами и ящерицами. Земля была шероховатой и неровной, словно шагать приходилось по бесконечному полю из черепков и битого кирпича.

Спустя некоторое время сэр Генри приблизился к Козимо и прошептал:

— Куда они нас ведут?

— Понятия не имею, — едва слышно ответил Козимо. — Я был здесь недолго несколько лет назад, но, насколько я помню, на мили вокруг в любом направлении все пусто.

— Надо разработать план действий.

— Согласен, — прошептал Козимо. — Но хорошо бы понять, что они намерены…

— Эй вы, тихо там! — скомандовал главарь банды. — Поберегите дыхание — оно вам еще понадобится. Мы пока не закончили.

— Будьте начеку и ищите выход, — успел шепнуть Козимо.

— Я сказал, хватит болтать! — Тав зарычал, дернув веревку, связывающую их руки.

Солнце поднялось выше, и жара усилилась. Время от времени пещерный кот издавал обиженное рычание, просто чтобы напомнить о своем присутствии. Скрип колес фургона и легкое похрустывание — других звуков не слышно. Пленники в своей тяжелой одежде изнывали от жары. Солнце жарило сквозь мешковину, и они не раз пожалели, что не переоделись, когда была возможность. Пот капал с волос и бежал по шее. Рубашки хотелось выжать.

Тем не менее они тащились дальше. Прошел еще час, потом другой и третий. В начале четвертого часа сэр Генри остановился с тяжелым вздохом.

— Пошевеливайся, ты! — последовала немедленная команда.

— Нет, — ответил он, наклоняясь, чтобы положить руки на колени. Из-под холщового мешка стекала струйка пота и падала на сухую, как кость, землю. — Вода. Дайте воды. Иначе скоро я потеряю сознание от жары. А значит, идти уже все равно не смогу.

— Мы все хотим пить, приятель, — намного более спокойным тоном ответил Тав. — Но здесь нечего пить. Вода будет только, когда мы доберемся до места.

— Вы что, отправились в путь без воды? — с усмешкой спросил Козимо. — Ну и дураки!

— Заткнись, — прорычал Дев. — Шевелись давай!

— Нет, — сказал сэр Генри и решительно сел на землю. — С места не тронусь!

— Можешь хоть весь день здесь сидеть. Знаешь, чем это кончится? Жара тебя убьет. Мне плевать. – Главарь банды попытался сплюнуть, но у него не получилось, во рту было сухо. — Но мы почти у цели — осталось несколько минут. Чем раньше мы туда доберемся, тем раньше сможем напиться. Соображаешь?

— Идемте, сэр Генри, — тихо сказал Козимо. — Здесь слишком жарко, чтобы спорить. — Он повернулся к Таву. — Веди.

Они тронулись и вскоре достигли подножия невысокого холма. Здесь они немного постояли. С пленников сняли мешки, и они с удовольствием принялись дышать хоть и горячим, но все-таки свежим воздухом. Еще через несколько минут подошли к подножию ближайшего холма, и глазам открылось узкое ущелье, на дне места едва хватало для фургона с мулом. Впереди открылся длинный извилистый проход, оставленный в незапамятные времена отступавшим ледником.

Внутри вади {Вади — арабское название сухих русел рек и эрозионных речных долин в пустынях Аравийского полуострова и Северной Африки. Протяженность вади может составлять сотни километров. Возможно, это реликтовые долины рек, оставшиеся со времен более влажного климата.} оказалось немного прохладнее из-за тени, отбрасываемой отвесными стенами; солнце проникало на дно ущелья лишь на несколько минут в день. В тени Козимо почувствовал себя немного ожившим. По мере того, как они углублялись в ущелье, он начал замечать небольшие ниши, вырезанные в мягком песчанике. Некоторые были квадратными, другие прямоугольными; рядом с несколькими более сложными нишами были вырезаны иероглифы. В глубине виднелись скромные постаменты, будто на них некогда стояли какие-то изваяния. Однако сейчас ниши пустовали.

Дошли до развилки. Тав уверенно свернул в более широкий проход. Здесь ниши в стенах встречались чаще и были тщательнее обработаны. Некоторые из них носили следы варварского вмешательства: иероглифы сбиты, постаменты разломаны.

Ущелье извивалось среди каменных холмов пока не закончилось тупиком: здесь на двести футов поднималась гладкая стена из красноватого песчаника, в основании которой был вырублен дверной проем — черный квадрат, охраняемый с обеих сторон огромными изваяниями. С правой стороны стоял бог солнца Гор с жезлом власти в руках. Тело мощного человека венчала голова ястреба. Слева предостерегающе поднимал руку судья мертвых Тот, бог наук и магии с головой ибиса.

Здесь они остановились.

— Пусть тут посидят, — приказал Тав. Он исчез внутри проема. Фургон завернул за угол и скрылся из виду.

Козимо и сэр Генри устроились на камне в тени, вытерли пот с лиц и сидели, тяжело дыша от напряжения и обезвоживания. Пещерный лев тоже улегся, он часто дышал, вывалив красный язык.

— Я знаю, что такое пустыня, — пробормотал Козимо, расшнуровывая ботинки, чтобы охладить разгоряченные ноги. Он растер одну ступню и лодыжку и уже растирал вторую, когда появился главарь банды с бурдюком воды; за ним шел еще один человек, высокий и смуглый, с лицом, мало чем отличающимся от лица Гора с ястребиной головой с изваяния перед входом. Он был явным европейцем, хотя одевался как египтянин, в длинную свободную черную одежду с черным тюрбаном на голове.

Вновь пришедший коротко приказал:

— Возьмите Бэби и проследите, чтобы ее накормили и напоили. — Люди помогли зверю подняться на ноги и увели. Человек в тюрбане налил воды в чашку и протянул сэру Генри со словами:

— Добро пожаловать, лорд Фейт. Я давно являюсь вашим поклонником.

Дворянин молча принял чашку, протянул ее Козимо, но тот отказался. Затем сэр Генри осушил чашку несколькими глубокими глотками и вернул хозяину. Тот наполнил ее снова и передал Козимо.

— Мистер Ливингстон, я полагаю, — сказал он с улыбкой.

— Забавно, — пробормотал Козимо надтреснутым голосом. — Наконец-то ты вылез из-под своей скалы, Берли.

— Лорд Берли, если не возражаете.

— Как скажешь. — Козимо поднял чашку и сделал большой глоток, вслушиваясь, как живительная влага растекается по пересохшему горлу. — И что ты намерен с нами делать?

— Это зависит от вас и вашего друга, — сказал он, передавая бурдюк главарю Таву. Прежде чем передать воду остальным, он сам выпил три чашки.

— Видите ли, — продолжал лорд Берли, — я верю, что выбор есть всегда. Вот теперь выбор за вами. Перед нами несколько вариантов действий. Можем предпочесть тот, что полегче, или остановимся на трудном, — добродушно промолвил он. — Первый из вариантов на мой взгляд выгоден для всех. Второй — долгий, грязный и болезненный. Если позволите, я бы остановился на первом варианте. Он и в самом деле проще. А то придется разводить костры — в такую-то жару! — а без огня как нагреешь инструменты убеждения?

Он забрал у Декса бурдюк и налил еще одну чашку.

— Желаете еще воды, джентльмены?

Сэр Генри кивнул. Козимо ничего не сказал, но видно было, что и он не прочь попить еще. Они с сэром Генри выпили еще по чашке.

— Закончили? — угрюмо поинтересовался лорд Берли, принимая у них чашку. — Потом недостатка в воде у вас не будет. Просто сейчас, после перехода, я бы не стал жадничать. Слишком много воды — вредно для желудка. — Он бросил чашку Таву. — Ну, а теперь, если вы освежились, прошу за мной. Мне есть что показать вам.

— Вставайте, вставайте, — проворчал Кон. Но пленники не нуждались в приказах. Козимо снова натянул ботинки на опухшие ноги, и мужчины последовали за лордом по изгибу ущелья к дыре в основании каменной стены, над которой кто-то давным-давно соорудил деревянный навес. Здесь лорд Берли остановился и, вытащив ключ из потайного кармана, спустился по деревянной лестнице в дыру. Оттуда послышался звон и скрежет ржавых петель, и из-под земли донесся его голос:

— Лучше спускайтесь по одному, джентльмены, и смотрите под ноги.

Козимо и сэр Генри спустились по деревянной лестнице во тьму, протиснулись внизу через тяжелую железную дверь и очутились в маленьком тесном помещении, выдолбленном в скале. Тав следовал за ними, но лорд Берли отослал его, сказав напоследок:

— Генератор, Тав.

Подручный исчез, и несколько мгновений спустя вдали закашлял двигатель внутреннего сгорания, а прокашлявшись, ровно загудел.

— На это надо смотреть при свете, поверьте мне, — сказал Берли.

Их похититель склонился над черным ящичком на полу. Раздался щелчок переключателя, и комнату наполнило теплое желтое свечение.

— Сюда, господа.

Он провел их в следующее помещение, побольше первого, — здесь не было ничего, кроме потолка, выкрашенного в синий цвет и усеянного белыми пятнами звезд.

— Сюда, — позвал лорд Берли, проходя через дверной проем в следующую комнату.

Козимо испытывал непритворный интерес, он даже на время забыл о своих опасениях. Посреди комнаты стоял большой гранитный саркофаг, освещенный тремя переносными лампами. Они помаргивали; видимо, генератор работал с перебоями.

— Вот мы и на месте, джентльмены, — сказал Берли, быстро проходя к дальнему концу комнаты. Каждый дюйм стен от пола до потолка покрывали невероятно реалистичные и красочные картины жизни Древнего Египта.

Сэр Генри до сих пор не имел дела с электричеством, и поэтому смотрел в первую очередь на мягко горевшие лампочки.

— Позвольте обратить ваше внимание именно на роспись, — тоном лектора проговорил Берли, — я думаю, вы найдете кое-что, представляющее определенный интерес.

Козимо подтолкнул своего спутника.

— Не сейчас, сэр Генри. Я потом объясню. Лучше посмотрите на стены.

Берли стоял рядом с портретом лысого египтянина почти в натуральную величину, одетого в традиционную белую льняную накидку до колен. Его шею украшало тяжелое ожерелье из золота и лазурита. Изображение носило на себе все признаки обычной культовой манеры гробниц, тем не менее, художник явно пытался придать человеку на рисунке черты индивидуальности: его округлое лицо светилось спокойствием и юмором; даже в двухмерном изображении он казался симпатичным, добродушным человеком.

— Позвольте представить: Анен, верховный жрец Амона, рядом с саркофагом которого вы сейчас стоите.

— Верховный жрец, Анен? — удивился сэр Генри. — Кажется, я никогда о нем не слышал, а вы, Козимо?

— О, весьма интересная фигура, как оказалось, — продолжал Берли. — Зять фараона Аменхотепа Третьего, ставший вторым пророком Амона. Очень высокое положение при дворе фараона, надеюсь, вы понимаете...

— О да, впечатляет, — сказал Козимо, — но мы-то здесь причем?

— Терпение, — с улыбкой ответил Берли. — Сейчас объясню. Вглядитесь, — лорд Берли указал на изображение коренастого человека на стене. — А вот снова он. — Берли перешел к следующей панели с изображением все того же человека, только здесь рядом с ним стоял бледнокожий мужчина, одетый в длинную полосатую накидку. На груди наряд слегка распахивался, показывая часть каких-то рисунков, сделанных синим цветом. За спинами изображенных людей шло некое масштабное строительство — храм или дворец; — строительная площадка кишела сотнями полуголых рабочих. — Обратили внимание на второго, того, что в полосатой накидке? — спросил лорд Берли.

— Не может быть… — выдохнул изумленный Козимо.

Берли перешел к третьей панели.

— Дальше все еще интересней. Вот все тот же Анен, только постарел заметно. Но что это у него в руке?

— Господи, — сказал Козимо, подходя ближе к стене и щурясь от света. — Невероятно!

На рисунке жрец стоял в одиночестве в пустыне под ярко-голубым небом. Одна рука была поднята вверх, указательный палец вытянут; другой рукой он держал нечто, напоминавшее обтрепанное знамя странной формы. На нем виднелись те же символы, что и на груди человека в полосатой накидке с предыдущего изображения.

— Джентльмены, представляю вам Карту на Коже! — объявил лорд Берли торжественным тоном.

— Боже мой, а ведь в самом деле, — выдохнул сэр Генри. — Из всех мест на свете меньше всего я ожидал увидеть ее здесь!

— Никаких сомнений — это та самая карта, — лорд Берли явно наслаждался эффектом, — обратите внимание вот на этот картуш. — Он указал на небольшую ромбовидную панель на границе картины.

Козимо наклонился и в слабом электрическом свете принялся разбирать иероглифы. «Так. Это понятно… Тот человек… кто… карта».

— Совершенно верно, — подтвердил Берли. — Человек-Карта — не кто иной, как Артур Флиндерс-Питри.

— Значит, он был здесь, — с удивлением пробормотал Козимо. — Это несомненное доказательство того, что Артур был здесь.

— Более того, карта тоже была здесь, — сказал Берли.

— Откуда вам это известно? — спросил Козимо.

Берли хитро улыбнулся.

— А я был здесь с Картером и Карнарвоном, когда вскрывали эту гробницу. Я держал карту в руках. — С каким-то странным выражением на лице он покачал головой в тюрбане.

— Вы знали Картера? — изумился Козимо.

— О да, — ответил Берли. — Мы были знакомы…можно сказать, в прошлой жизни.

Подойдя к саркофагу, он достал древний деревянный сундучок и протянул его Козимо. Бледно-желтый лак высох и потрескался, но на крышке еще можно было разобрать те же знаки, что и на стенной росписи.

— Карта лежала здесь, — сказал Берли, постукивая пальцем по крышке. — К сожалению, в то время я не знал, какую великую ценность держу в руках.

Козимо осторожно открыл крышку сундучка.

— Здесь лежала карта, — с недоверием сказал он самому себе, всматриваясь в пустоту сундучка. — Господи, как же давно это было!

— Да, — ответил Берли, — но не это важно.

— А что же тогда? — не выдержал сэр Генри. — Может, вы наконец скажете, чего добиваетесь!

— Имейте терпение, — упрекнул его лорд Берли. — Действовать надлежит осторожно, поскольку мы имеем дело с тайной. — Он снова отошел ко второй картине. — Взгляните, что делает на картине наш друг Анен, верховный жрец.

— Как что? Конечно, он держит карту, — заявил Козимо.

— Да, это мы уже установили. Но что он делает другой рукой?

Козимо проследил за поднятой правой рукой жреца, внимательно изучил вытянутый палец.

— Он зачем-то указывает на небо…

— Сдается мне, не просто на небо, а на конкретную звезду, — добавил сэр Генри.

— Истинно! — воскликнул лорд Берли. — Только это не простая звезда. Подумайте, где мы находимся, джентльмены. Египет — это ведь южное небо, да? А какая самая яркая звезда на южном небе?

— Сириус, — ответил сэр Генри. — «Собачья звезда».

— Браво! — лорд Берли мягко поаплодировал, но звук все равно громко прозвучал в пустом помещении. — Итак, Верховный жрец Анен держит Карту на Коже и указывает на Собачью Звезду. — Он обратил горящий взгляд на своих пленников. — А почему так, как вы думаете?

ГЛАВА 31, в которой речь идет о милосердии

Тонкая как бритва полоска дневного света проникла в переднюю часть гробницы жреца. Гробница опустела, все ценные предметы должным образом каталогизированы и отправлены в новый Луксорский музей древностей. Сооружение погрузилось в тишину, нарушаемую лишь утренней незатейливой песенкой пустынной птицы, сидящей на высокой стене вади. Отдельные трели эхом разносились по каньону.

Внутри гробницы на голом каменном полу лежали двое. Они спали, один тяжело дышал.

Птица разбудила сэра Генри Фейта. Он открыл глаза и с минуту полежал, прислушиваясь — к птице, к дыханию человека в нескольких шагах от него. Еще вечером тот дышал намного свободнее. Сэр Генри встал и подошел к своему другу.

— Козимо, — позвал он и потряс спящего за плечо. — Козимо, просыпайтесь! — Ему не удалось разбудить спящего. Он сел и прислонился спиной к массивному каменному саркофагу в центре усыпальницы.

Очень хотелось пить. Вместе с жаждой вернулась и ненависть к Берли. Каким бы врагом он не был, но запирать их здесь без еды и воды бесчеловечно. Сэр Генри не стал бы так жестоко обращаться даже с бешеной собакой, не говоря уже о другом человеке. Среди цивилизованных людей так не принято!

Он поклялся себе, что будет самым решительным образом протестовать, когда представится следующая возможность… — вот именно! а когда она представится? Прошло полтора дня с тех пор, как они в последний раз видели Берли или одного из его приспешников — тридцать шесть часов без еды и воды в темной, душной гробнице Анена, верховного жреца Амона.

Такое окончание приключений казалось сэру Генри насмешкой судьбы. В первые дни их знакомства, когда он и Козимо только начинали исследовать межпространственные дороги и окольные пути вселенной, опасность представлялась небольшой, разве что случалось им оказаться среди враждебно настроенных дикарей. А потом началась эта гонка за картой, появились люди Берли, и все изменилось.

Может быть, подумал он, стоит уступить требованиям Берли, отдать ему то, что он хочет в обмен на свободу. Или, что еще лучше, объединить усилия, объединить знания. Ясно же, что этот тип обладает информацией, которой им не хватало; может, он поделится…

Например, очень любопытно, как это злодеи всегда их находят? Ведь поначалу было не так, сначала от берлименов ускользнуть было проще простого. Однажды встретившись, они не встречались снова на протяжении довольно долгого времени — иногда встречи разделяли годы. Теперь не так. Теперь каждый прыжок привлекает их внимание, и они тут как тут. Как узнают? Как попадают всегда в нужное место и время?

Берли видел карту, он ее знает. А они — нет. Очевидно, он знал, что Флиндерс-Питри когда-то бывал в Египте и что карта когда-то находилась в этой самой гробнице. А что еще он знает? Интересно же…

Пока сэр Генри сидел в размышлениях, свет стал чуть ярче. Снаружи он услышал, как завелся генератор. Это означало, что люди Берли встали и занялись своими гнусными делами. Он подумал о том, чтобы позвать их, попросить воды — всего лишь глоток, чтобы избавиться от металлического привкуса на распухшем языке. Он уже почти решился на этот шаг, когда услышал шаги на каменной лестнице, ведущей в усыпальницу. Тяжело поднявшись на ноги, он привел одежду в порядок, насколько это было возможно, и подошел к железной решетке, перекрывавшей дорогу на волю.

— Вы уже проснулись, сэр Генри? — Берли говорил совсем не громко, но в тишине усыпальницы слова его прозвучали громом. Он подошел к решетке, держа в руках бурдюк с водой и оловянную кружку. — Это прекрасно. Не придется вас будить.

— Нам нужна вода, — ответил сэр Генри, не сводя глаз с бурдюка с водой. — И медицинская помощь. Козимо заболел.

— Весьма сожалею, — сказал лорд Берли с притворным участием. — Правда, я опасался, что так и будет. Здесь что-то есть. Не могу сказать, что это — чумные миазмы, проклятие, или еще что, кто знает? Я подозреваю, что древние египтяне использовали комплексную защиту для своих гробниц.

— Ему действительно нужна помощь, — настаивал сэр Генри.

— Не сомневаюсь. Если не лечить, болезнь смертельна. — Он поднял бурдюк с водой, удерживая его возле прутьев решетки. — Ну что, вы уже готовы сотрудничать?

— Пожалуйста, — взмолился сэр Генри, — помогите нам.

— От вас нужно всего лишь слово, и вам сразу предоставят всю необходимую помощь, — хладнокровно ответил лорд Берли.

Козимо застонал. Сэр Генри оглянулся на тело друга.

— Хорошо. Я согласен. Что я должен делать?

— Сказать, где спрятан ваш кусок карты, — ответил Берли. — Начнем с этого, хорошо?

— И после этого вы нас отпустите?

— Не так быстро, — задумчиво возразил Берли. — Я же должен убедиться, что ваша информация окажется полезной. А после этого я, так и быть, отпущу вас. — Он улыбнулся. — Итак, где ваша карта?

— У нас ее больше нет. Ее украли.

— О, Боже. Ну, дорогой, — протянул Берли, — это совсем никуда не годится. Вторая попытка. — Его голос стал жестким. — Где карта?

— Но ведь это правда, — возразил сэр Генри. — Козимо держал карту под замком в склепе в Крайст-Черч в Оксфорде. Мы отправились туда, чтобы наметить путь, и обнаружили, что на месте карты лежит жалкая подделка. По правде говоря, мы подозревали, что это ваших рук дело.

— Вот в этом-то я не сомневаюсь, — покивал Берли.

— Пожалуйста, дайте воды, — сказал сэр Генри, протягивая руку к бурдюку.

— Ладно. Попробуем еще раз, — бодро предложил Берли. — Что вам известно о Колодце Душ?

— Колодец Душ? — озадаченно повторил лорд Фейт.

— Вы же наверняка слышали о нем?

Видимо, их разговор разбудил Козимо.

— Хватит, Берли, — сказал он, приподнявшись на локте. — Если вы намерены и дальше держать нас здесь, ничего вы не получите.

— Козимо! — воскликнул сэр Генри, быстро подходя к другу. — Позвольте, я вам помогу. — Он с усилием поднял Козимо на ноги и подвел к решетчатой двери.

— Что вы ему сказали? — хрипло спросил Козимо.

— Вы можете присоединяться к разговору, — пригласил Берли, выдавив из себя улыбку. — Я спрашивал о Колодце Душ. В обмен на информацию я готов предложить медицинскую помощь и многое другое. — Он помахал бурдюком. — Так что вы знаете о Колодце Душ?

— Это миф, — сказал Козимо, сжимая голову руками. — Слухи. Рассказы путешественников, не более того.

— И все же, — мягко возразил Берли, — слухи обычно возникают на почве правды, не так ли? Я намерен докопаться до истины, лежащей в основе этого мифа.

Козимо взглянул на сэра Генри, пошевелил потрескавшимися губами и сказал:

— Ладно. Я расскажу все, что знаю, но сначала дайте воды.

— Нет, — твердо заявил Берли. — Сначала рассказ, а потом вода. — Он постучал оловянной кружкой и решетку.

— У меня в горле пересохло. И лихорадка треплет. — Козимо потянулся к бурдюку. — Сначала дайте попить.

— Сначала вы расскажете все, что знаете.

Козимо пошатнулся, подумал и уступил.

— «Колодец душ» — это легенда, причем разная в разных местах, — начал он. — У евреев своя, у арабов, у египтян — у всех есть версии, но они не сходятся относительно природы этого предполагаемого колодца, и уж тем более места, где он расположен.

— Продолжайте, — подбодрил лорд Берли. — Вот видите, ничего сложного.

Козимо с трудом сглотнул.

— Дайте воды.

— Мы теряем время. Я жду.

— В некоторых легендах говорится, что колодец — это некое место на земле, вернее, под землей. Там души умерших ждут Страшного Суда. Другие считают его райским местом, где души тех, кто еще не родился, ждут своего воплощения в этом мире. — Козимо запыхался даже от такого незначительного усилия и наклонился, упираясь руками в колени. — Вот, собственно, и все, что я знаю. Говорил же — миф, и не более того.

— О, я разочарован, — сказал Берли. — Я возлагал на вас большие надежды. А это я и так знал.

— А чего вы ждали? — угрюмо спросил Козимо. — Нет такого места. Эту историю пастухи ночами у костров рассказывают.

— Вы прекрасно знаете, что за этими разговорами кроется нечто большее! — с досадой воскликнул лорд Берли. — Чего я ждал? На кону твоя жизнь, вот я и ждал, что ты скажешь мне правду.

— Я тебе и так все сказал, — прорычал Козимо и тут же закашлялся. Отдышавшись, он слабым голосом проговорил: — Больше я ничего не знаю.

Берли внимательно смотрел на него.

— Интересно, почему это я тебе не верю?

— Если сам знаешь больше, чего добиваешься? — Козимо, тяжело дыша, глотал воздух, как утопающий. — Мне больше нечего добавить.

— Разве вы не видите, в каком состоянии человек? — Вмешался сэр Генри, тряхнув железную решетку. — Ему нужно немедленно помочь. Бога ради, отпустите нас.

— Неужто это такая ценная информация, что ради нее вы готовы умереть? — равнодушно спросил лорд Берли.

— Мы же вам все рассказали. Чего вы еще хотите от нас?

— Всего лишь расположение Колодца Душ, — ответил лорд и тут же поправился: — На самом деле я хочу гораздо больше, но пока обойдусь и этим.

— Но ведь это только легенда! — настаивал Козимо.

— Только? Ты уверен?

— Клянусь.

Лорд Берли некоторое время скептически рассматривал мужчин, медленно покачивая головой.

— Вы только посмотрите на себя — авантюристы, исследователи… Дилетанты! Все еще не понимаете, о чем идет речь, не так ли?

Пленники молчали.

— Бедные заблуждающиеся дураки, — сказал Берли тихо, словно разговаривая сам с собой. — Вы понятия не имеете, что поставлено на карту.

— Карта! — в отчаянии воскликнул сэр Генри. — Но я же говорю: ее украли! А если вы к этому непричастны, значит, я не представляю, кто этот вор и где его искать!

— Жаль. — Берли фыркнул. — Тогда вы мне больше не нужны. — Он развернулся на каблуках и пошел прочь.

— Берли, — закричал Козимо, — ради Бога, выпусти нас!

Лорд Берли остановился на полпути и обернулся.

— Бога нет, — сказал он назидательным тоном. — Есть только хаос, случайность и непреложные законы природы. Мне представлялось, что как люди науки вы это знаете. В этом мире, как и во всех прочих, выживает только сильнейший. То есть я. — Он повернулся и на ходу бросил через плечо. — А вы — нет.

— Ошибаешься, — крикнул ему вслед Козимо. — Это твоя фатальная ошибка!

— Ну, может, и так, — ответил Берли, подходя к двери, — тогда Бог спасет вас.

— Помилосердствуйте, — взмолился сэр Генри. — Оставьте нам воду.

Берли пожал плечами.

— Зачем? Это только отсрочит неизбежное, но… — Он вернулся к камере и поставил бурдюк с водой на пол, так, что его можно было достать из-за решетки. — На ваше усмотрение, — он пожал плечами и вышел.

ГЛАВА 32. В каком случае обман считается честной игрой

Дегустация кофе во дворце стала триумфом, король был поражен экзотическим напитком и превосходной выпечкой Этцеля. После успешной аудиенции к партнерам подошел лорд-распорядитель и предложил деревянную табличку — так называемый ордер — с красивым королевским гербом; ее надлежало повесить над входом в кофейню. Она должна была извещать посетителей о королевском одобрении и покровительстве. Энгелберт и Вильгельмина вернулись домой, пьяные от неожиданного подарка судьбы. Этот вечер они отпраздновали особым ужином и бутылкой прекрасного вина, выставленного господином Арностови. Его агенты при дворе успели доложить о восторге императора, а также о намерении Его Императорского Величества ввести кофе в свой постоянный рацион.

— Успех обеспечен, — сказал им Арностови, вставая из-за стола с кубком в руках. — С королевским ордером вы ни в чем не будете нуждаться в этом городе, друзья мои. Предлагаю поднять кубки за Великую Имперскую Кофейню! — Он выпил и, пошатнувшись, с облегчением опустился на стул.

— Великая Имперская, да? — Вильгельмина рассмеялась. — По-моему, вы перебрали, Арно.

— Возможно, — признал он. — Почему бы и нет? Не каждый день покоряешь такой город, как Прага.

— Ну, мы пока еще его не покорили, — усмехнулась Мина. Но мысль ей понравилась.

— Мы всего лишь пощекотали вкус императора, — с энтузиазмом сказал Этцель. — Он выпил кофе и съел три моих пирожных. Это даже больше того, на что мы надеялись.

— И тем не менее, — сказал домовладелец, — ваши скромные надежды оправдались наилучшим образом. Я рад за вас, друзья! — Он взмахнул кубком, и вино плеснулось через край ему на руку. — И что вы намерены делать со своей славой и богатством? — спросил он, слизывая вино с тыльной стороны ладони.

— Да нет пока никакого богатства, — заметила Мина. — Учитывая арендную плату, транспортные расходы и оплату помощников, я бы пока не говорила об обеспеченном будущем.

— Вопрос времени, — отмахнулся Арностови. — Предлагаю подумать о совместных инвестициях.

— Сейчас я хочу думать только об этом замечательном ужине, — капризно сказала Мина. — Спасибо вам, Арно. — Она потянулась через стол, чтобы похлопать домовладельца по руке. Этцель заметил этот жест, и слегка дернул ртом. Мина помнила, насколько чувствителен ее партнер, так что и его похлопала по руке. — Вот я сижу с двумя моими самыми любимыми людьми во всем свете, — неожиданно даже для себя заявила она. Превосходное вино позволило ей говорить, не таясь. Впрочем, уже произнеся эти слова, она поняла, что сказала правду. — Благодарю вас обоих.

— А меня-то за что? — спросил Энгелберт.

— За то, что ты мой друг, — сказала она ему, еще раз похлопав его по руке. — За помощь, за доверие и, прежде всего, за веру в меня.

— Мина, — голос большого пекаря звучал смущенно и мягко, — это я должен благодарить тебя за все это… и вообще.

— За дружбу! — воскликнул господин Арностови, допивая свой кубок. — Давайте есть, пить и радоваться вашей сегодняшней победе. Но сначала… — Он резко встал из-за стола и сделал два нетвердых шага назад.

— Что вы задумали? — спросила Мина, привставая со стула.

— Во-первых, друзья мои, — сказал домовладелец, — нам нужно больше вина!

Наутро загроможденный стол стоял молчаливым упреком вчерашнему празднеству.

— Кажется, накануне кто-то повеселился, — заметила одна из помощниц на кухне, когда они приступили к работе. Качая головами, работники принялись убирать следы того, что было роскошным, хотя и немного шумным, празднованием.

К моменту открытия кофейни все успели привести в порядок. Вильгельмина, все еще радуясь вчерашнему триумфу, с легким сердцем летала по залу, что-то напевая под нос. Этцель тоже мычал что-то тихонько, глядя как кофейня наполняется посетителями. Таким образом, день прошел в веселых заботах, а к вечеру явились главный младший алхимик Густавус Розенкрейц с приятелем, представленным вчера как лорд Берли. Они заняли столик в углу и заказали кофе и кремовые пирожные Этцеля. Их обслужили, но они так увлеклись беседой, что к тому времени, как Мина подошла к их столу, пирожные все еще лежали нетронутыми.

До нее донесся обрывок разговора.

— … устройство должно быть достаточно маленьким, чтобы его можно было носить с собой, — говорил лорд Берли. — Путешественник не может позволить себе громоздких тяжелых предметов.

— Понимаю, mein Herr, — отвечал молодой алхимик, изучая пергамент, разложенный на столе. — Пожалуй, я мог бы изготовить такой предмет. А размер… это не проблема.

— Вот и отлично! — Берли поднял глаза. — О, фройляйн! Вот мы и снова встретились. — Он встал и галантно поцеловал руку Вильгельмины. — У вас прекрасная кофейня. Я вас поздравляю.

— А как вам кофе? — Мина благодарно кивнула.

— Пожалуй, даже лучше, чем любой, какой мне доводилось пить.

— Ты вы уже пробовали кофе? — спросил Розенкрейц.

— О, раз или два, — небрежно ответил лорд. — Сейчас уже забыл, где это было. Поздравляю вас с королевским ордером. Этим стоит гордиться.

— Да, мы гордимся. — Взглянув на пустые чашки, она сказала: — Могу я принести вам еще кофе, господа? — Оба кивнули, и Мина пошла на кухню, а когда вернулась со свежим напитком, лорд Берли сидел за столом один.

— Мой юный друг вспомнил о каком-то срочном деле, — объяснил он на своем прекрасном английском. — Но это даст нам шанс познакомиться поближе. — Он указал на стул рядом со своим. — Пожалуйста, присядьте.

Мина уселась на предложенное место.

— Простите меня, господин лорд, — начала она, осторожно подбирая слова, — но мне кажется, что вы очень далеко от дома.

— Как и вы, моя дорогая, — ответил Берли.

Ответ был двусмысленным, поэтому Мина решила копнуть глубже.

— Да, конечно, — сказала она. — Когда я приехала сюда, я оставила позади не только Лондон. Мне кажется, что и вы тоже.

Глаза лорда сузились. Но он ничего не сказал.

Она приняла его молчание за подтверждение.

— Ну и откуда же вы тут взялись? Или, лучше сказать, когда?

— Что вы имеете в виду, дорогая леди? — ответил Берли, пристально наблюдая за ней.

— Я имею в виду, — сказала Вильгельмина, понизив голос и наклонившись вперед, — что вы тоже путешествовали во времени, как и я. Вы же не из этого века, и я тоже.

— Что заставляет вас так думать?

— Кое-какие ваши промашки, — сказала она, оглядываясь по сторонам. — Вы сказали, что раз или два пробовали кофе, только не учли, что попробовать его негде. Это пока еще новинка. А вчера вы спросили, которая из кофеен моя.

— А, — задумчиво ответил граф. — Туше.

— А еще ваша одежда, — продолжала Вильгельмина, радуясь, что он не отверг ее доводы. — Она простая, хорошего качества, вполне годная для путешествий, вот только ткань машинного производства. Я столкнулась с той же проблемой, когда приехала. Вещи, которые вы носите, наверное, сделаны в Англии, но, думаю, через несколько сот лет. — Она хитро улыбнулась. — Местных жителей можно обмануть, меня — нет.

— Острый у вас глаз, дорогая моя, — сквозь зубы ответил лорд Берли.

— Спасибо. — Она опять улыбнулась. — Я вообще наблюдательная.

Он взял ее руку, лежавшую на столе, и нежно сжал.

— Тогда я уверен, — сказал он, усиливая нажим, — что вы поймете, если я скажу вам… — Он сдавил ее руку еще сильнее.

— Ой! — Мина попыталась вырвать руку, но Берли держал очень крепко.

— … если я скажу вам, что вы напрасно влезли в мои дела.

— Отпустите, вы мне больно делаете!

— А сделаю еще больнее.

Он придвинулся почти вплотную.

— Если хочешь остаться в живых, — выдохнул он ей в ухо, — держись от меня подальше.

Он отпустил ее руку и встал из-за стола.

— Спасибо за кофе, — сказал он, светски улыбаясь. — Я прощаюсь. Даже не надеюсь снова увидеть вас.

Он быстро подошел к двери и исчез прежде, чем Вильгельмина сообразила позвать Этцеля.

Она все еще сидела, потирая руку и глядя на дверь, за которой исчез коварный лорд, когда вернулся Розенкрейц.

— Фройляйн Вильгельмина? — спросил он, садясь за стол. — Все хорошо?

— Нет, то есть да, конечно, — ответила Вильгельмина, приходя в себя. — Все замечательно. — Она заставила себя улыбнуться.

— А куда подевался лорд Берли? — спросил молодой алхимик.

— Кажется, ему пришлось уйти. Наверное, он с вами позже встретится.

Розенкрейц кивнул.

— Но вот, — сказала Мина, вскакивая, — ваш кофе остыл. Не пейте это. Я принесу свежий.

— Спасибо, но у меня дела…

— Это займет всего минуту, — сказала Вильгельмина, торопясь уйти. — Я хочу с вами кое-что обсудить.

— Что-нибудь случилось? — спросил Этцель, мельком заметив ее озабоченное выражение, когда она вошла на кухню. Он поставил на стол для выпечки поднос со свежеиспеченными булочками.

— Что? А-а, нет, все в порядке. Я просто задумалась. Хм, эти пирожные пахнут божественно. — Наполнив кувшин, она вернулась в зал со второй чашкой и тарелкой с пирожными, которую поставила перед помощником главного алхимика. — Будьте как дома, — предложила она, садясь на свое место.

Молодой человек подождал, пока она нальет ему кофе и потянулся за пирожным.

— Я у вас в долгу, фройляйн, — сказал он, откусывая сразу половину.

— Не стоит, — ответила она. — Но кое в чем мне нужна ваша помощь.

— Для вас — все, что угодно, — он слегка поклонился.

— Мне нужна кое-какие сведения.

— Конечно. Что бы вы хотели узнать?

— Что в Праге делает лорд Берли?

— Это никакой не секрет, — с готовностью ответил Розенкрейц. Подумал немного и добавил: — По крайней мере, я думаю, что не секрет…

— Так что же?

— Он просит помочь в изготовлении устройства, которое поможет ему в путешествиях.

— Устройство, да, — ответила Мина, вспомнив схему, которую увидела в руках графа при входе в алхимическую лабораторию. — Вы говорили об этом, помню… Но хотелось бы поподробнее.

Розенкрейц объяснил, что граф Сазерленд занимается исследованием астральных планов — других измерений, составляющих незримую вселенную, — и ему требуется некое устройство. – Он очень умный человек, — признал алхимик, — и очень смелый.

— Несомненно, — согласилась Мина. — Еще одно пирожное? Продолжайте, пожалуйста.

— Видите ли, считается, что астральные сферы…

— Я об устройстве. Оно меня заинтересовало.

— Довольно хитрое изобретение. Пожалуй, я таких и не видел. — Руками алхимик показал нечто размером с грейпфрут. — Такой своеобразный компас для определения невидимых путей. Именно по ним лорд путешествует. Он утверждает, что эти пути повсюду — просто мы пока не умеем их распознавать.

— Да, понимаю. — Вильгельмина кивнула, принимая решение. — Скажите, герр Розенкрейц, вы бы хотели получить запас горькой земли для ваших экспериментов — бесплатно, вообще бесплатно?

— Разумеется, — тут же согласился алхимик, — но это вовсе не обязательно. Мы вполне можем заплатить.

— Я знаю, — ответила она, — вы щедро платите. Но я хочу обменять горькую землю на вашу помощь.

— Очень хорошо, — согласился Розенкрейц. — Чего же вы хотите?

— Когда вы сделаете это устройство для лорда Берли, — сказала Мина, и тон ее приобрел резкость, которой Розенкрейцу еще не приходилось от нее слышать, — я хочу, чтобы вы сделали второе для меня.

ГЛАВА 33, в которой природа берет свое

Все началось с простого першения в горле. Сяньли кашлянула раз или два, выпила немного воды и продолжила обычные дела. Они с Артуром позавтракали с несколькими жрецами ломтиками сладкой дыни, финиками, инжиром в меду и козьим молоком, приправленным миндалем. Пока Артур и служители Амона болтали за едой, Сяньли сидела тихонько, наслаждаясь солнечным теплом, пригревавшим спину, и позволяя мыслям свободно блуждать.

— Ты ничего не ешь, — заметил Артур в какой-то момент. — Ты не голодна, милая?

— М-м? — Она стряхнула с себя задумчивость и посмотрела на нетронутую миску. — О, я была… — Ее голос дрогнул.

— Надо есть, — упрекнул Артур. — С фараоном плохо встречаться на голодный желудок.

Она кивнула и взяла фигу, но отложила ее, поскольку мысли опять унеслись прочь. Очнулась она только после того, как трапеза закончилась; жрецы в белом вставали, и Артур уже приготовился выходить.

— Сяньли?

— Да? — растерянно ответила она, поднимая глаза.

— Я только что говорил с тобой. Ты меня не слышала?

— Прости, муж, — ответила она, бледно улыбнувшись. — Я плыла по облакам.

Он рассмеялся.

— У нас в Англии говорят: «Шерсть собирает». — Его взгляд стал серьезным. — Ты уверена, что здорова, моя дорогая? Ты что-то побледнела.

— Возможно, немного устала, — сказала она, поднимаясь. В тот же миг мир закружился; земля ушла из-под ног, зрение померкло, и она рухнула обратно на лавку. — Ой!

— Милая? С тобой все в порядке?

Она попыталась его успокоить.

— Наверное, слишком быстро встала…

— Вот, обопрись на меня. — Он взял ее под руку.

Она снова встала, на этот раз медленнее.

— Ничего. Все в порядке.

Они прошли через залитый солнцем храмовый двор к гостевому домику, чтобы закончить приготовления к короткому путешествию на встречу с баржей фараона в Оме. Анен собирался препроводить их туда. Он отправился за повозкой с мулом; сам жрец, как член семьи фараона, путешествовал в колеснице, запряженной лошадьми. Гости должны были отправиться, как только он вернется.

— Это очень большая честь, — сказал Артур, когда они вошли в маленький домик. Сяньли показалось, что муж говорит откуда-то издалека. — Полагаю, это будет похоже на встречу с вашим императором Цин… — Он резко оборвал себя, потому что жена прислонилась к дверному косяку и прижала руку к голове.

— Милая! Ты определенно нездорова.

— Мне жарко, — призналась она. — Может быть, я перегрелась на солнце. — Она погладила его по руке и подошла умыться к тазику на треноге рядом с кроватью. Склонившись над тазом, она с удивлением увидела в неподвижной воде свое отражение, больше походившее на маску. Опустив руки в тазик, она умылась прохладной водой и сразу почувствовала себя лучше.

Она вытерлась чистой тканью, собрала свои длинные черные волосы в пучок и заколола его для путешествия. Нашла льняной шарф, который ей дали для защиты от солнца, и, подготовившись таким образом, села на тюфяк, служивший постелью, ожидая прибытия Анена с повозкой. Артур услышал во дворе цокот копыт и вышел поприветствовать жреца. Когда он вернулся в дом, жена лежали на постели вытянувшись и прикрыв глаза рукой.

— Сяньли, — позвал он, — нам пора идти. — Артур подошел к постели и встал на колени рядом с тюфяком. Она не ответила. Тогда он нежно потряс ее руку. — Сяньли? Просыпайся, дорогая.

Она не сразу пришла в себя.

— О, прости, я, должно быть, задремала. Я… — Она с трудом поднялась, но снова упала на постель.

Артур приложил тыльную сторону ладони к ее лбу.

— Дорогая, да ты горишь! У тебя лихорадка.

— Я слишком долго была на солнце, — не согласилась она, поднимаясь. — Я готова отправиться в путь.

Артур с сомнением нахмурился.

— Думаю, тебе следует остаться здесь и отдохнуть.

Она скупо улыбнулась.

— И что, пропустить встречу с фараоном? Ни за что! Это пройдет. Отдохну в повозке.

Артур помог ей встать. Она покачнулась и ему пришлось поддержать жену.

— Голова кружится?

— Есть немного, — призналась она. — Но вот — уже прошло. Мне лучше. Пойдем и забудем об этом.

Сяньли быстро вышла на залитый солнцем двор, повязывая шарфом голову. Жрец Анен, держа под уздцы коня, впряженного в колесницу, приветствовал ее; рядом стояла маленькая повозка на двоих, запряженная осликом, а также вьючный мул с простой провизией и еще четыре жреца, они должны были сопровождать гостей. Сяньли подошла к Анену и поклонилась, направляясь к повозке.

— Моя жена полна решимости ехать, — объяснил Артур, подходя к своему другу-жрецу.

Двое мужчин смотрели, как темноволосая молодая женщина схватилась за поручни и попыталась забраться в повозку. Но ни руки, ни ноги ее не слушались, так что она едва не упала на вымощенный камнем двор. Стоявший ближе всех жрец вовремя сообразил, чем это кончится, прыгнул вперед и успел поймать падающую женщину.

Артур и Анен бросились к ним.

— Сяньли! — воскликнул Артур, становясь на колени рядом с женой.

Ее веки дрогнули, казалось, она пришла в себя.

— Артур… ой! Что случилось?

— Ты хотела упасть, — сказал Артур. — Должно быть, сознание потеряла.

— Нет, я… — с трудом вымолвила она и замолчала, содрогнувшись всем телом. Попыталась сесть, но ничего не получилось.

— Отдохни минутку, — посоветовал Артур. — Мы отнесем тебя в дом. — Он сделал знак жрецам, чтобы помогли ему. Сяньли подняли и отнесли обратно в гостевой дом, где и положили на тюфяк.

— Я послал Тихэнка за целителем, — сказал Анен, присоединяясь к ним. — Он скоро придет.

Артур поблагодарил его. Анен жестом приказал жрецам подождать снаружи.

— Тебе надо идти, — беспокоился Артур, — иначе ты опоздаешь на встречу с фараоном. Нельзя заставлять его ждать.

— Меня заменят, — возразил Анен. — Фараон поймет.

— Нет, нет, не надо тебе оставаться из-за нас, — запротестовал Артур. — Целитель присмотрит за ней, и мы присоединимся к вам через день или два, когда Сяньли станет получше.

— Вот тогда вместе и поедем, — ответила Анен. — А пока я остаюсь здесь с тобой.

Артур видел, что его уговоры не подействуют. Так что он коротко поблагодарил жреца, принес жене воды, намочил ее красивый шарф и положил ей на лоб. Вскорости пришел целитель — коренастый старший жрец с гладкой лысой головой и мягкими руками. Обученный искусству врачевания с детства, он сохранял невозмутимость в любых ситуациях. На плече у него висела плетеная сума с травами и небольшой трехногий табурет.

— Я Хепри, — представился он. — Что у вас случилось? Кто больной?

Анен коротко ввел его в курс дела. Целитель поставил свой табурет рядом с постелью Сяньли и снял с плеча суму. Мгновение он посидел спокойно, изучая пациента, затем хлопнул в ладоши, поднял лицо, закрыл глаза и вознес молитву Исиде, чтобы она направляла его руки и помогла излечить женщину перед ним. Затем, наклонившись вперед, он положил руку на лоб Сяньли и кивнул самому себе. Потом повернулся к Артуру и спросил, что жена ела в последнее время.

— Почти ничего, — ответил Артур, а затем перечислил те несколько фруктов, которые Сяньли съела у него на глазах. — Вы полагаете, это отравление?

— Это наиболее вероятная причина, — ответил целитель. — Чужестранцы часто страдают, впервые попадая на нашу землю. Не стоит беспокоиться. Это пройдет.

— Это очень хорошо, — с облегчением произнес Артур. Он взглянул на жену, которая так и лежала, прикрывая глаза рукой. — Что мы можем сделать сейчас, чтобы ей было поспокойнее?

— Я дам ей воды, смешанной с медом и сливовым соком, — ответил Хепри. — И приложите влажную ткань ко лбу и к ногам, чтобы унять огонь в крови.

Совет показался Артуру вполне здравым. Анен поговорил с целителем, и тот ушел за нужными вещами. Верховный жрец обратился к Артуру:

— Я оставлю вас ненадолго. Надо предупредить Шошенка, чтобы готовился заменить меня на встрече с фараоном.

— Благодарю за заботу, друг мой, — сказал Артур. — Но ты не обязан этого делать.

— Мы уже все решили, — ответил жрец.

Он ушел, а Хепри вернулся с медовой водой и напоил пациентку. Сяньли выпила, сколько смогла, а потом пожаловалась, что ее клонит в сон. Артур перевел ее слова целителю. Тот кивнул, сказав:

— Это к лучшему. — Он поднялся, взяв свой табурет. — У меня там еще человек со сломанной рукой. Когда закончу с ним, вернусь.

— Да, да, идите, — сказал ему Артур. — Я останусь с ней до вашего возвращения.

Артур уселся рядом с больной женой. Время от времени он мочил тряпицу и клал ей на лоб. Сяньли то засыпала, то просыпалась. Когда она проснулась в очередной раз, Артур подал ей медовой воды, но женщина смогла сделать не более двух глотков.

— Где у тебя болит? — спросил он, принимая из слабых рук чашку.

— Шея болит, — сказала она сухим хриплым голосом. — Изнутри.

— А-а, горло, — догадался Артур.

— Да.

— Вот Хепри вернется и посмотрит.

— Прости меня, муж. — Она слабо улыбнулась. — Я тебя разочаровала.

— Ничего подобного! — запротестовал Артур. — Я люблю тебя, Сяньли. Ты никогда и ничем не сможешь меня разочаровать.

Так прошел остаток утра. Целитель Хепри вернулся в полдень и приготовил новую порцию меда со специями, разбавленную небольшим количеством миндального молока, чтобы облегчить боль в горле. Однако лихорадка не уменьшилась. Не стало Сяньли лучше и к вечеру. Тогда целитель ушел и вернулся со своим отцом, тоже целителем. Они долго советовались. Старший поднял безвольную руку Сяньли, подержал ее некоторое время и осторожно положил на грудь женщине. Они еще немного поговорили, а затем Хепри встал и вышел на улицу, где возле дверей ждали Артур и Анен.

— Дело не в испорченной пище, — озабоченно сообщил целитель.

— А что же это тогда? — спросил Анен.

— Отец уже видел подобное, — ответил Хепри. — Это лихорадка. Обычно она поражает детей.

— Так. И что с ней делать? — спросил Артур.

— К сожалению, лекарства от нее не существует. Мне жаль.

— И что? Пусть все идет своим чередом? — Взорвался Артур. — Так не пойдет!

— Ей не будет больно. А мы будем молиться, чтобы боги послали выздоровление. — Целитель с сочувствием положил Артуру руку на плечо. — Мне жаль.

Анен знаком отпустил целителя и повернулся к Артуру.

— Идем, друг мой. Тебе надо поесть.

— Мне не до еды, — вздохнул Артур. — Лучше побуду здесь.

— Впереди у нас трудная ночь. Ладно. Я прикажу, чтобы еду тебе принесли сюда.

Вскоре Анен вернулся с небольшой группой жрецов. Они принесли миски с едой, споро расставили ее на низком столе и положили на пол циновки для сидения.

— Я распорядился принести жертву в храме за здоровье твоей жены, — сказал Анен. — Обряд свершится на восходе луны.

— Спасибо, — сказал Артур.

Они молча поели вместе, впрочем, Артур скорее перекладывал еду с места на место, чем ел. Он то и дело смотрел на дверь. Темнело. На вечернем небе одна за другой загорались звезды. Когда темнота сгустилась настолько, что уже нельзя было разглядеть хоть что-нибудь, пришли двое молодых жрецов с факелами. Их вставили в железные подставки по обе стороны от двери гостевого дома.

Настала ночь. Изредка из комнаты выходил то один целитель, то другой, просто чтобы размять ноги и попить. Все это время Артур сидел рядом с женой. Она спала беспокойно. Артур отирал лицо Сяньли, шею и ноги холодной водой, но это приносило все меньше облегчения телу, горевшему в лихорадке.

Ближе к полуночи начались провалы в сознании. Сяньли стонала, иногда вскрикивала во сне, но разобрать что-либо было невозможно. Просыпаясь, она старалась встать и, похоже, уже не понимала, где находится. Артур, подавляя все растущий страх, старался успокоить ее.

Врачеватели старались чаще поить больную и менять влажные тряпки. В последний раз, когда она выпила воды с медом, ее вырвало, и больше она уже не пила. Ночь тянулась и тянулась. Сяньли бил озноб. Иногда дрожь становилась настолько сильной, что Хепри приходилось руками сжимать ей челюсти, иначе она могла сломать зубы.

Дрожь становилась все сильнее, и Артур было решил, что это хороший признак, однако Хепри сказал:

— Ее силы иссякают. Внутренний огонь пожирает ее.

Артур беспомощно наблюдал, как дыхание жены становится все более поверхностным и прерывистым. Она перестал потеть. Глубоко вздохнула. Грудь поднялась и опала. Больше Сяньли не дышала.

Артур не сразу понял, что произошло, а потом, когда до него дошло, что Сяньли ушла, никак не мог смириться с окончательностью приговора. Конец наступил быстро и так незаметно, что он все еще полагал, что кризис позади. Он совершенно не был готов к тому, что она может не выжить. Сейчас, ничего не понимая, он просто сидел и смотрел на любимое лицо, расслабившееся и ставшее таким спокойным после смерти.

Оба лекаря склонились над телом и стали разворачивать льняную ткань, чтобы накрыть труп.

— Нет, — пробормотал Артур. — Оставьте ее в покое.

Хепри кивнул отцу, тот в знак понимания поднял ладонь и вышел из комнаты.

— Такова воля богов, — сказал Хепри. — Мы ничего не смогли сделать.

— Что? — Артур очнулся. — Что ты сказал?

— Только то, что мы бессильны перед могущественной волей богов. — Он с грустью взглянул на неподвижное тело. — Если хотите, я распоряжусь о бальзамировании. С этим лучше не тянуть.

— Нет, — сказал Артур, качая головой. — Спасибо, Хепри, но нет. Я сам все устрою.

— Как скажете, господин.

Вошел Анен, мгновенно понял, что произошло, участливо обнял друга. Затем, раскинув руки над телом, он пропел напутствие для мертвых. Артур слушал, ничего не понимая. Закончив, жрец повернулся к Артуру и предложил:

— Если хочешь, я приготовлю тело для путешествия в загробную жизнь.

— Как долго до восхода солнца? — совершенно новым тоном спросил Артур.

— Восход скоро. Ночь почти прошла.

Артур повернулся и бросился во двор. Прикрыв глаза ладонью от света факелов, он быстро оглядел небо. Среди мириадов ярких точек света он быстро нашел нужную: очень яркую звезду, как бы не самую яркую на небе.

— Надо торопиться. Времени мало, — сказал он, возвращаясь в гостевой дом. Склонившись над тюфяком, он обнял еще теплое тело Сяньли.

— Что ты намерен делать? — обеспокоенно спросил жрец.

— Я заберу ее, чтобы вернуть жизнь.

Анен открыл рот, чтобы возразить.

— Молчи. —Артур жестом остановил все возражения, — Мне надо успеть выйти на лей-линию до восхода солнца.

По выражению лица Артура Анен понял, что спорить бесполезно.

— Что тебе понадобится?

— Твоя колесница все еще здесь?

— Сейчас распоряжусь.

Пока жрец ходил за колесницей, Артур завернул жену в льняную ткань, оставленную Хепри. Во дворе послышался топот лошадей. Он поднял тело Сяньли и вышел. Вместе они уложили труп на пол колесницы, и Артур взялся за поручень.

— Тебе приходилось управлять колесницей?

Артур отрицательно покачал головой.

— Тогда позволь мне, — сказал Анен, забирая поводья из рук друга. — Встань позади меня и держись крепче.

Артур занял указанное место в колеснице, и они выкатили на темную улицу. Через несколько минут выехали на дорогу, ведущую из города. К тому времени, как они добрались до места, небо на востоке приобрело жемчужный оттенок. Не теряя ни минуты, они подняли тело Сяньли, и Артур перехватил его так, чтобы удобнее было нести.

С первым лучом солнца Артур шагнул вперёд.

— Куда ты пойдешь? — спросил Анен уже вдогонку.

— За этой звездой, — ответил Артур, указывая на одинокую звезду, все еще видимую в быстро светлеющем небе. — Там есть такое место… Если Сяньли и можно где-нибудь излечить, то лишь там, у Колодца Душ.

ГЛАВА 34, в которой друзья находят проводника

— Есть! — воскликнула леди Фейт. — Мы это сделали!

Закончить она не успела, помешал неожиданный приступ тошноты. Едва успев отвернуться, она наклонилась и ее вырвало. Кит сочувствовал, но больше восхищался ее фигурой. Джайлз тоже страдал; кучер покачнулся, а потом рухнул на колени и вовсе не так деликатно вывалил содержимое желудка в пыль на обочине.

— Не пытайтесь с этим бороться, — тоном ветерана посоветовал Кит. — Просто дышите глубже через нос. Скоро пройдет.

Этот благонамеренный совет встретил весьма холодный прием со стороны леди Фейт.

— Ты мошенник! — пробормотала она, как только снова смогла говорить. Она вытерла рот тыльной стороной ладони. — Ты же прекрасно знал, что нам будет плохо…

— Ну да, к сожалению, знал…

— Мог бы предупредить!

— А разве я не говорил? — неуверенно произнес Кит.

— И не подумал! — возмутилась она. — Я бы запомнила сей важный факт.

— Тогда примите мои искренние извинения, миледи, — сухо ответил Кит. — Тут уж ничего не поделаешь, такова природа прыжка. Наша внутренняя навигационная система вынуждена перестраиваться…

Она со злостью посмотрела на него.

— О чем ты болтаешь?

— Это что-то вроде морской болезни, — объяснил он. — Со временем проходит, и к нему, кажется, можно привыкнуть. Я чувствую себя вполне нормально, понимаете?

— Тогда тебе лучше, — фыркнула она. Отвернувшись от Кита, которого она почему-то считала виновником своих неприятных ощущений, она наконец увидела сфинксов. — Святые Небеса! — выдохнула она. — Где мы?

— Думаю, где-то в Египте, — ответил Кит. Он посмотрел на Джайлза, который все еще стоял на коленях в пыли. — Как ты себя чувствуешь?

Кучер нетвердо поднялся на ноги; кроме несвойственной ему бледности, других проблем, похоже, не было.

— Лучше, — не очень уверенно сказал он.

Кит быстро огляделся. Более пустынного пейзажа он и представить не мог: ни стебелька, ни веточки зелени; ничего, кроме пустого неба над головой и пыльных, бесплодных, покрытых каменной коркой холмов вокруг. Ни людей, ни человеческого жилья, кроме огромного черного прямоугольного проема, высеченного в склоне серовато-коричневого холма в конце уставленной сфинксами аллеи.

— Похоже на храм, или что-то в этом роде, — заметил Кит. — Если бы Козимо и сэр Генри оказались здесь, думаю, они пошли бы туда. Надо попытаться что-нибудь выяснить.

Взвалив на плечи свертки с провизией и оружием, они направились к храму, ступая между лапами присевших сфинксов, чьи каменные лица смотрели на них с невозмутимым достоинством. Пьедесталы изваяний украшали иероглифы, некоторым зверям досталось от песчаных бурь и просто разрушительного действия времени — камень пошел трещинами, кое-где виднелись повреждения на лапах или мордах, — но большинство сохранились неплохо.

Они шагали по разбитой дороге, прислушиваясь к любому звуку, ловя любое движение. Ранний утренний ветерок нес прохладу, но уже намекал на последующую жару. Откуда-то сверху доносился одинокий крик канюка-падальщика. Подойдя ближе, они поняли, что вход в храм расположен на платформе в виде ступеней, ведущих к массивной двери. По обе стороны от нее стояли две огромные статуи — одна изображала человека в высоком головном уборе с перьями, держащего в руке анкх {Анкх — египетский иероглиф, обозначающий «жизнь». Часто встречается в росписях гробниц: египетские боги держат его в руках во время загробного суда.}, другая фигура — человек в полосатом головном уборе и богато украшенной накидке — могла быть только фараоном. Зияющий проем и гигантские стражи пугали. Путники остановились у подножия ступеней.

— Наверное, придется войти, — сказал Кит.

— Наверное, тебе стоит идти первым, — передразнила его леди Фейт.

— Да, да, уже иду… — Он поднялся по ступенькам к дверному проему и попытался заглянуть внутрь. — Эй, привет! — негромко крикнул он. — Есть здесь кто-нибудь?

Никто не ответил. Кит снова покричал в темноту. Его голос эхом разнесся по пустым помещениям и замер в темных нишах высеченного в скале здания.

— Здесь безопасно, — сказал он, жестом приглашая остальных подниматься. — Никого нет. А места достаточно.

Кит вошел в храм. Воздух был сухим и прохладным, свет тусклым. В крыше местами зияли дыры, позволяя лучам солнечного света освещать настоящий лес каменных колонн. В одном из световых бассейнов стоял грубый стол, сложенный из обломков кирпичей и куска старой доски. Рядом со столом грудой навалены пыльные ковры. Основание ближайшей колонны почернело от копоти. Очевидно, здесь жгли костер.

— Кто-то здесь был…

— И даже не один, — добавил Джайлз, указывая на многочисленные следы на полу. — И, кажется, не так давно.

— Здесь разные размеры. — Кит наклонился, чтобы рассмотреть следы поближе. Большинство отпечатков оставила простая обувь без каблуков — скорее всего, сандалии, — а некоторые посетители были и вовсе босиком. Он выпрямился и огляделся. — Сэр Генри и Козимо тоже могли быть здесь, но точно сказать нельзя.

— Да какая разница, были они здесь или нет, — недовольным тоном произнесла леди Фейт. — Сейчас их здесь точно нет. — Она повернулась, оглядывая внутренность храма. — И вообще тут ничего интересного!

— Тогда продолжаем поиски. — Кит повернулся и пошел к выходу. — Может, стоит оставить сумки здесь, а мы пока осмотримся. — Он взглянул на Джайлза, который покачал головой. — Ты считаешь, не стоит?

Кит заметил, куда смотрит кучер, и повернулся в ту сторону. По аллее сфинксов к храму неторопливо приближался караван: восемь верблюдов и довольно много пеших людей. Они вели в поводу ослов.

— О, — сказал Кит. — Похоже, у нас есть компания.

— Настоящий египетский караван! — выпалила леди Фейт. — Как интересно!

Они стояли и смотрели, как идет караван. Шел он к храму, больше здесь идти было некуда. К разочарованию леди Фейт, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это вовсе никакая не экзотика, а группа туристов; проводники-египтяне и несколько нищих. Передний верблюд остановился в нескольких десятках ярдов от входа, погонщики поставили своих животных на колени, чтобы туристы могли спешиться. Сразу стало понятно, что группа состоит из новичков: все они были одеты в пустынные костюмы цвета хаки, в куртки со множеством карманов, и свободные брюки, заправленные в высокие сапоги. Мужчины в пробковых шлемах и с хлыстами для верховой езды, а дамы — в широкополых шляпах, подвязанных тонкими шарфами, и с мухобойками. Египтяне носили простые белые одежды и сандалии с двойными ремешками; у некоторых на головах красовались клетчатые тюрбаны.

— Ух ты! — крикнул один из мужчин, перебрасывая ногу через седло и соскальзывая на землю. — Великолепно! Кто-нибудь, сфотографируйте меня в дверях!

— Туристы, — понимающе кивнул Кит. Заметив удивленный взгляд леди Фейт, он добавил: — Путешественники. Хотят храм осмотреть.

— Кто бы они ни были, — заметила она, — говорят на языке, очень похожем на английский.

— Вы правы, — ответил Кит. — Подождите здесь. Пойду, поговорю с ними. — Он направился к человеку, которого определил как старшего группы. — Привет! — он помахал рукой серьезному мужчине на верблюде. — Позвольте спросить, откуда вы?

Мужчина только теперь заметил троих путешественников.

— Эй, а обещали, что мы тут будем первыми! — воскликнул он. — А вы уже здесь!

— Ну, мы хотели попасть сюда пораньше… пока не слишком жарко, понимаете.

— Да, вполне, — ответил мужчина, щурясь на солнце. — Мы от царицы Хатшепсут. — Увидев озадаченный взгляд Кита, он добавил: — У нас там лодка на Ниле. Прямо за теми холмами. — Мужчина неопределенно махнул рукой за спину. — А вы? Прошлой ночью я не видел других лодок у причала.

— Нет, мы пешком. — Кит смотрел, как вокруг них начинают собираться нищие.

— Как пешком? Откуда? Из Луксора?

— Что-то в этом роде, — признал Кит. — Мы надеялись…

Договорить он не успел. Его окружила банда мальчишек — босых, полуголых детей-нищих, все они старались перекричать друг друга, хватали его за рукава рубашки и вопили:

— Мистер! Господин! Вы англичанин, мистер? Вы англичанин? У вас есть шиллинги, мистер? Шиллинги!

— Извини, приятель, нет у меня шиллингов, — сказал Кит.

— Шиллинги, мистер! У вас есть шиллинги! Дайте, мистер.

— Да нет у меня никаких шиллингов! — Кит старался говорить как можно решительнее. Дюжина маленьких рук вцепилась ему в рукава и штаны; маленькие пальчики лезли в карманы. Он задрал руки и сделал шаг назад. — Нет у меня денег, понимаете? Никаких шиллингов!

— Дайте, мистер, дайте!

— Ничего не получится, — усмехнулся гид. Он догнал группу, направлявшуюся к храму, и обернулся. — Придется дать им что-нибудь, иначе не избавитесь.

— Спасибо за совет, — ответил Кит, все еще пытаясь вырваться из лап назойливых маленьких обирал. Его усилия привлекли внимание ребят постарше — это они ехали на ослах, и теперь цокали языками, колотили своих соперников пальмовыми ветками и пронзительно орали:

— Господин! А вот послушные ослы! Хотите прокатиться?

— Нет! Не хочу! — отказался Кит, пятясь назад.

— Чем это ты тут занят? — спросила леди Фейт, подходя к нему.

— Немного запутался, — ответил он. — Но я работаю над этим.

— Хватит развлекаться. Спроси, видели они Козимо и дядю Генри, — внесла она дельное предложение.

— Я как раз собирался спросить, — Кит отдирал от себя жаждущие руки. — Не думаю, что здесь много событий, так что они могут знать.

— Хорошо, — кивнула она, отмахиваясь от рук, пытавшихся залезть в ее карманы.

— Послушайте! — крикнул Кит. — Прошу прощения! Мы ищем двух англичан. Два англичанина — два больших человека. Кто-нибудь видел англичан?

Он несколько раз повторил вопрос, но никакой реакции от орущей толпы не дождался. Потом один из ребят, погонщиков ослов, раздвинул кучу и вышел вперед.

— Мистер англичанин? — поинтересовался он. — Вы ищите двоих мужчин?

— Да, — ответил Кит, подходя к нему. Шумная свита двигалась вместе с ним. — Два англичанина. Они пришли сюда несколько дней назад. Ты их видел?

Тут к нему пробрался погонщик верблюдов и двумя взмахами верблюжьего хлыста мгновенно разогнал вопящих детей. Они развернулись и помчались догонять туристическую группу, входившую в храм.

— Старые люди, — сказал египтянин, изучающе поглядывая на Кита.

— Да, да, — закивал Кит. — Старые. Двое. Один такой крупный с волнистыми седыми волосами. — Он пошевелил пальцами над головой, чтобы показать прическу сэра Генри. — Другой — рыжий, с острой бородкой, — для наглядности он погладил воображаемую бородку. — Одеты в темное. Плащи. — Он похлопал себя по рубашке и бриджам. — Так ты видел их?

— Да. Видел.

— Куда они направились? Можешь показать, куда они пошли?

— Зачем тебе это знать?

— Они — наши друзья. Мы должны были встретиться здесь.

— Они плохие люди, — сказал погонщик верблюдов и сплюнул.

— Нет, — быстро возразил Кит. — Нет, они хорошие люди. Но они могут быть в беде. Плохие люди шли за ними. Мы пришли помочь.

Египтянин задумался. Его прищуренные глаза изучали Кита и его спутников.

— Я покажу.

Повернувшись к леди Фейт и Джайлзу, Кит крикнул:

— Вот, он говорит, что видел их. Обещает отвести к ним.

— Пятьдесят дирхамов, — равнодушно произнес погонщик.

— Ах, да, конечно, — сказал Кит. — Подожди здесь. — Он вернулся к товарищам и торопливо произнес: — Мне нужно несколько монет, думаю, хватит пары фунтов.

— Этот парень знает, где сэр Генри и господин Козимо? — спросил Джайлз, наклоняясь, чтобы достать сумку. — Он их видел?

— И он отведет нас к ним? — спросила леди Фейт.

— Так он говорит, — ответил Кит. Взяв кошелек из рук Джайлза, он открыл его, высыпал горсть монет, взял две серебряные монеты, остальные ссыпал обратно. — Этого должно хватить.

Он подошел к погонщику верблюдов и показал ему две монеты.

— Одна — за то, чтобы отвезти к нашим друзьям, — сказал Кит, протягивая монету туземцу. — А вторая — после того, как мы их найдем. — Он сунул вторую монету в карман. — Годится?

Египтянин небрежно смахнул монету у него с руки и слегка поклонился.

— Я Юсуф, — сказал он. — Идем прямо сейчас. — Он повернулся и направился к стоящим на коленях верблюдам.

Кит позвал остальных:

— Пошли. Он нас отвезет.

Забросив на плечи мешки, леди Фейт и Джайлз поспешили присоединиться к Киту. Забраться на спины верблюдам оказалось не так-то просто, но они справились. Юсуф реквизировал осла у одного из парнишек и, даже не оглянувшись, они направились по аллее сфинксов в пустыню. Джайлз быстрее других приноровился к странной раскачивающейся походке длинноногих скакунов, леди Фейт вскоре переняла его повадку, и только Кит не мог приспособиться к резким, волнообразным колебаниям и в конце концов смирился с неудобной и очень вонючей поездкой. Верблюды шли по холмам почти бесшумно. Далеко на западе рыжевато-коричневые песчаные дюны колыхались, как морские волны.

Солнце поднималось выше, становилось все жарче. Линия холмов уходила вдаль, растворяясь в серебристом мерцании зноя. Вскоре Кит начал жалеть, что не взял с собой шляпу и фляжку с чем-нибудь прохладительным. Это была неудачная мысль, потому что, как только он подумал об этом, пить захотелось нестерпимо. Ему стало казаться, что рот у него набит ватой, а горло — древесной корой; с глазами тоже что-то происходило, ему казалось, что он смотрит в дешевый бинокль.

— Сэр? — Кит с трудом осознал, что его окликают. Он повернул голову и увидел рядом с собой Джайлза. — Вы в порядке, сэр?

— В порядке. — Кит попытался сглотнуть. — Немного пить хочется, вот и все.

— Сэр, боюсь, мы не взяли воды.

— Да я уже сообразил. Ничего. Нам просто нужно подождать. — Кит наподдал пятками своего верблюда и догнал проводника. — Далеко нам еще? — спросил он.

Египтянин указал на скалы, возникшие между холмами.

— Вон туда, — сказал он. — Недалеко.

Повернувшись в седле, Кит крикнул леди Фейт:

— Он говорит, мы почти приехали.

Леди Фейт мрачно кивнула, прикрывая лицо рукой.

Они проехали еще немного, а потом неожиданно свернули к тем обломкам скал, на которые указывал проводник. Приблизившись к основанию ближайшего холма, они увидели нечто, похожее на узкую лощину, уходящую в пустыню. Юсуф свернул в нее. Ехать теперь приходилось друг за другом между двумя высокими каменными стенами — вади, русло древней реки, в незапамятные времена проложившей себе путь в мягком камне. Здесь было душно, зато высокие стены давали тень и на дне ущелья стало заметно прохладнее. Кит почувствовал, что оживает. Дальше проход сужался. Проводник остановился.

— Дальше — пешком, — сказал он. — Верблюдов оставим здесь.

Кит поспешил слезть со своего неприятного насеста и подошел к проводнику.

— Нам нужно немного воды, — сказал он и зачем-то подкрепил свои слова знаками.

— Здесь есть колодец, — ответил Юсуф. — Я покажу.

Привязав зверей, они взяли снаряжение и двинулись вниз по вади и вскоре достигли места, где у основания одной стены в скале кто-то выдолбил глубокую яму. Сверху яму прикрывала каменная крышка. Под камнем обнаружилась плетеная пеньковая веревка. Юсуф поднял наверх кожаное ведро. С него капала вода, прохладная свежая вода. Люди утолили жажду. Кит пил последним. Вернув ведро проводнику, он спросил:

— Сколько еще идти?

— Немного, — скупо ответил Юсуф. Он отвязал с пояса небольшой пустой бурдюк, наполнил водой и передал Киту. — Идите за мной.

Некоторое время они шли по дну древнего оврага, все дальше уходившего в засушливые холмы. Отвесные стены по обеим сторонам вздымались все выше; иногда их вершины терялись где-то в небе. Они проходили под каменными навесами, следуя многочисленным поворотам вади, пока Юсуф, наконец, не остановился и не сказал тихо:

— Здесь — наверх.

Все трое огляделись; они стояли на своего рода перекрестке, здесь сливались два оврага — побольше и поменьше. Стены выглядели сильно разрушенными. С одной стороны в скале были высечены узкие ступени. Юсуф ступил на первую и жестом предложил остальным следовать за собой.

Подъем вывел их на разбитую козью тропу, идущую по краю вади. Юсуф подвел их к тонкой акации и остановился.

— Они там, внизу, — сказал он, указывая на дно вади. — Я туда не пойду. — Он требовательно протянул руку за второй монетой.

— Спасибо, Юсуф. Если нам понадобятся твои верблюды, я постараюсь тебя найти.

— Ас-саляму 'аляйкуму ва-рахмату, — пробормотал Юсуф, поворачиваясь, чтобы уйти. Однако остановился и, оглянувшись через плечо, добавил: — Будьте осторожны. Там плохие люди.

— Сколько их там, внизу?

Юсуф мгновение подумал и поднял четыре пальца.

— Аллах Всемилостивый да пребудет с вами — сказал он и скрылся за поворотом тропы.

Джайлз огляделся и повернулся к Киту.

— Что нам понадобится, сэр? — спросил он, развязывая узел.

— Надо заглянуть вниз, — решил Кит. — Только осторожно. Не высовываемся и соблюдаем тишину.

— Хватит командовать, — леди Фейт гневно взглянула на него, — мы не дети. Выбирай тон.

— Прошу прощения. — Кит повернулся к краю. — Надо посмотреть.

Они на четвереньках подползли к обрыву. Внизу к своему изумлению они увидели прежде всего две статуи Тота и Гора. Они стояли по обе стороны дверного проема, вырубленного в скале. Здесь русло вади расходилось влево и вправо, а перекресток образовывал широкую треугольную площадку. В стенах виднелись сотни ниш, выбитых в песчанике.

— Там внизу храм или что-то в этом роде, — тихо заметил Кит. Пока он говорил, из одного проема вышел мужчина в длинном белом одеянии. На площадке он остановился и с подозрением огляделся, словно почувствовав на себе взгляды наблюдателей. Однако, не обнаружив ничего необычного, он обернулся, позвал кого-то и пошел дальше.

Наши путешественники еще некоторое время наблюдали, но больше ничего не происходило. Солнце пекло незащищенные головы. Они встали на ноги и вернулись к своим припасам.

— Похоже, расклад будет четверо против двоих… — сказал Кит, и тут же поспешно поправился, — я имею в виду четверо против троих. Лучше подождать до вечера.

— Верно. Пусть уснут, — одобрительно кивнула леди Фейт. — Это предусмотрительно.

— Я много фильмов смотрел, — пробормотал Кит.

— Сэр? — не понял Джайлз. Он и леди Фейт обменялись озадаченными взглядами.

— Неважно, это я так… — сказал Кит, оглядываясь по сторонам. Единственную тень давала отважная акация, неведомо как уцепившаяся за камни. — Здесь становится слишком жарко. Я предлагаю уйти с солнца, чтобы голову не напекло.

— А потом? — спросила леди Фейт.

— Подождем.

ГЛАВА 35. К чему приводят поиски

Жаркий день все не кончался. Позавтракали яблоками и ячменным хлебом. Пока ели, Кит достал дневник сэра Генри. Он уже легче разбирал корявый почерк, и через несколько минут воскликнул: «Это интересно!» — и отложил яблоко в сторону.

Не дождавшись продолжения, леди Фейт спросила:

— Что тебя так заинтересовало?

Кит перевернул страницу.

— Вот, послушайте, сэр Генри пишет: «Я придерживаюсь двух абсолютных заповедей: Вселенная была создана, чтобы позволить Провидению проявить себя, и поэтому ничего не происходит вне Его компетенции». — Он поднял взгляд и увидел, что его аудитория озадачена. — Подождите, это не все. «Вселенная создана на благо каждого: мужчины, женщины, ребенка и животного, вплоть до изгиба каждой волны и полета самого ничтожного насекомого. Ибо если существует такая вещь, как Провидение, то все промыслительно, и каждое действие Провидения есть особое действие». — Он поднял глаза. — Понимаете?

— Довольно любопытное размышление, — признала леди Фейт. — И какое отношение это имеет к нашим задачам? Да и имеет ли вообще?

— Ну, — согласился Кит, — в данный момент, может быть, нет. Но взгляните сюда. — Он повернул дневник к ней. — Что тут на полях?

Леди Фейт склонилась к тексту и прищурилась.

— Если я не ошибаюсь, там написано «Нет случайностей под небесами».

Кит указал на другую пометку.

— А здесь?

— «Провидение, а не случай», — прочитала леди Фейт.

— Это важно, — задумчиво проговорил Кит. — Я думаю, он пытается сказать, что все на свете происходит по воле Провидения. — Он нахмурился и тут же поправился. — Нет, я имею в виду — не происходит ничего такого, что Провидение не могло бы использовать для реализации своего плана.

— Или, — предложил Джайлз, — не происходит ничего такого, что Провидение не могло бы использовать на благо всего сущего.

— Интересная идея, — с сомнением согласилась леди Фейт. — Ты веришь в это?

Кит задумался.

— Не знаю. Но, сэр Генри не стал бы писать зря.

В этот момент из каньона донесся громкий хлопок; за ним последовал грохочущий рык двигателя внутреннего сгорания.

— Что это? — с тревогой спросила леди Фейт, глядя в сторону каньона.

— Это двигатель, скорее всего, генератор, — объяснил Кит, закрывая книгу и засовывая ее обратно в карман.

Они подошли к обрыву и заглянули вниз. Двигатель урчал, звук становился все громче, наполняя воздух грубым рычанием. Через минуту показался старинный бортовой грузовик, который медленно двигался вниз по вади, оставляя за собой густые белые клубы пыли.

— Нам повезло, — заметил Кит. — Они уходят.

— Что это за штука? — спросил Джайлз, указывая на грузовик, уже скрывшийся из виду.

— Думаю, ты бы назвал это безлошадной повозкой, — ответил Кит. — Ее приводит в действие мотор.

— Довольно неприятная вещь, — заметила леди Фейт, сморщив нос, когда до них донеслись пары бензина. — Какая-то противоестественная.

— Вы даже не представляете, насколько, — сказал Кит.

Еще некоторое время они молча смотрели вслед грузовику.

— Думаете, они ушли? — спросил Джайлз.

— Надеюсь, — кивнул Кит. — Есть только один способ узнать. Надо спускаться.

— Тебе приходилось когда-нибудь стрелять из пистолета? — спросила леди Фейт, стряхивая пыль с одежды.

— Нет, — признался Кит.

— Тогда пистолет возьму я, — решительно заявила она. — Вы с Джайлзом лучше управитесь с абордажными саблями — если до дела дойдет.

— Хорошо, — согласился Кит. — Пусть будут сабли.

Джайлз распаковал тюк и раздал оружие. Кит сжал рукоять сабли; длиной с его руку слегка изогнутое сужающееся лезвие оказалось несколько тяжелее, чем он ожидал, но имело отличный баланс и прекрасную заточку. Сделав несколько взмахов, он почувствовал себя вооруженным и опасным.

— Готовы? — Остальные кивнули. — Поменьше шума и будьте начеку.

Они начали спускаться по разломанной каменной лестнице, пробираясь между обломками скал и стараясь не шуметь. Внизу они присели, пытаясь определить, заметили их или нет. Однако все было спокойно.

— Пока все хорошо, — прошептал Кит. — За мной!

Они метнулись ко входу. Внутри, освещенное только светом из дверного проема, их глазам предстало небольшое помещение, выбитое в скале. Только песок, засыпавший углы. Вернувшись ко входу, они посмотрели в обе стороны вдоль вади. Справа у стены каньона виднелся грубый деревянный навес, а рядом — большая палатка; слева не было ничего, кроме ряда ниш, вырубленных в скале: три ниши, каждая в нескольких ярдах от другой.

— И куда нам? — вслух подумал Кит. — Направо или налево?

— Парень, которого мы видели раньше, пошел туда, — вспомнил Джайлз, указывая на палатку справа. — Лучше бы сначала осмотреть другие ниши.

— Так и сделаем, — решил Кит. — Держитесь рядом.

Оставив вход в храм, все трое прокрались вдоль стены к первой нише.

— Подождите здесь, — шепнул Кит. Он подкрался к двери и прислушался, затем нырнул внутрь. Запах выхлопа генератора в тесной комнате заставил его задохнуться. Генератор он рассмотрел, но больше здесь ничего не было.

— Не сюда, — сообщил Кит, выходя. — Посмотрим следующее помещение.

Как и раньше, он оставил спутников по обе стороны от дверного проема, а сам скользнул внутрь; это помещение оказалось немного больше первого и, насколько мог разглядеть Кит, было завалено ящиками, бочонками и коробками.

— Склад, — сообщил он, и жестом позвал остальных следовать за ним к третьему дверному проему. Беглый осмотр показал, что последнее помещение заполнено бочками из-под масла. — Еще одна кладовая, — разочарованно произнес Кит. — С этой стороны всё. — Он с неохотой повернулся к палатке. — Придется туда заглянуть.

— Там дальше еще одна дыра. — Леди Фейт махнула рукой.

Кит посмотрел туда и увидел дыру примерно в тридцати ярдах от них, ее почти скрывал изгиб каменной стены. Проем был меньше остальных, и Кит поначалу принял его за тень. Однако леди Фейт уже шла к этой двери. Кит догнал ее и протиснулся вперед.

— В четвертый раз должно повезти, — сказал он и, оступившись на неожиданной лестнице, рухнул вниз. Сабля вылетела из рук и вместе с ним покатилась вниз по каменным ступеням.

Звук падения разнесся по обширному на этот раз помещению.

— Что случилось? — напряженным шепотом спросила леди Фейт.

— Осторожно! — ответил Кит, и эхо повторило его слова. — Там ступеньки.

— Вы ранены, сэр? — спросил Джайлз. — Мне спуститься?

— Нет, я в порядке. Оставайтесь на месте, — ответил Кит. — Здесь внизу еще одна комната.

Свет от дверного проема наверху скупо освещал небольшой вестибюль и вход в узкий соединительный туннель. Кит сделал шаг и зацепился за абордажную саблю. Отскочив, она загремела по каменному полу. Тут же из темноты впереди прохрипел знакомый голос:

— Это ужасно! Вы должны немедленно освободить меня.

— Сэр Генри, это я!

— Кто?

— Мы пришли вам помочь. — Кит подобрал саблю и направился в туннель. Он только успел поставить ногу на низкую ступеньку, как снаружи раздался крик, за которым последовал выстрел из пистолета.

— Ух ты! — пробормотал Кит, уже мчась к выходу. — Подождите, — крикнул он в темноту. — Я сейчас вернусь.

Кит вылетел наверх и понял, что Джайлз сражается с двумя берлименами. Кит успел удивиться тому, что люди Берли всегда появляются в самый неподходящий момент. Хотя они были одеты в светлую арабскую одежду — сейчас вместо черных плащей на них были белые накидки и куфии — не узнать их было невозможно. У Джайлза пока было все в порядке, поэтому Кит перенес внимание на третьего нападавшего, который изо всех сил пытался удержать разгневанную леди Фейт. Глубоко вздохнув, Кит бросился вперед, занося саблю. В последний момент он передумал и треснул обидчика рукоятью по голове. Злодей вскрикнул и выпустил леди Фейт. Освободившись, она тут развернулась и хлестнула нападавшего по лицу, оставив у того на щеке глубокие царапины от ногтей. Кит ударил берлимена ногой по коленям и свалил на землю. Леди Фейт нанесла ему несколько ударов кулаками.

Кит бросился на помощь Джайлзу. Он рявкнул на ближайшего злодея, державшего Джайлза за руку:

— А ну, стой! Отпусти его!

Берлимен начал поворачиваться, чтобы встретить новую угрозу, и Кит ткнул абордажной саблей в его незащищенную грудь. Клинок вошел совсем неглубоко, едва проткнув кожу, однако бандит неосмотрительно взмахнул рукой и сам себе нанес глубокую рану, поскольку Кит крепко держал рукоять.

— Я сказал — прекрати! — заорал он, вырывая саблю.

— Тав! — крикнул берлимен. — Помоги!

Кит сделал еще один выпад, на этот раз более удачный, и мужчина упал навзничь. В то же мгновение Джайлз ударил свободной рукой в лицо головореза, все еще державшего его. Раздался неприятный хруст сломанной кости. «Ай!» — завопил мужчина, отшатываясь назад, обеими руками зажимая нос. Кровь хлынула ему на грудь.

Леди Фейт вскрикнула. Кит повернулся и увидел, что нападавший, лежа на земле, сумел схватить женщину за лодыжку и собирался опрокинуть ее на землю. Кит отчаянно прыгнул и успел подхватить падающую леди Фейт. Он потерял равновесие и почувствовал, как и его схватили за ногу и дернули. Он тяжело повалился назад, а сверху на него упала леди Фейт. Враг попытался вырвать у Кита из рук саблю, но Кит держал крепко.

— Джайлз! — крикнул он. — Помоги!

Свободной рукой Киту удалось садануть нападавшего в живот. Тот отпустил саблю, но зато взревел и стукнул Кита локтем в глаз.

Глаз тут же начал слезиться. Кит, не выпуская саблю, откатился прочь. Он уже встал на колени, собираясь подняться, но получил сапогом под ребра. Удар был сильный. Кит задохнулся и в это время леди Фейт опять вскрикнула. Кит вслепую отмахнулся саблей, заставив нападавшего отскочить. Но прежде чем он успел снова взмахнуть клинком, раздался оглушительный треск винтовочного выстрела, и кусок скалы над его головой разлетелся вдребезги, осыпав его осколками и пылью. Инстинктивно Кит пригнулся; и услышал дикое рычание очень большого и сердитого кота.

Перед храмом стояли еще двое берлименов в арабских одеждах. Один, высокий и худощавый, в белой куфии, другой коренастый и с непокрытой головой; высокий держал винтовку, а его мускулистый товарищ с трудом удерживал на цепи дикую горную кошку. Зверь напрягся, шерсть у него на загривке встала дыбом, из пасти свешивался красный язык. Он смотрел на пришельцев злющими бледно-желтыми глазами. Джайлз и леди Фейт, испуганные видом зверя не меньше, чем выстрелом из винтовки, замерли.

— Вот и хорошо, — сказал высокий мужчина, шагая к ним. — Всем успокоиться, пока кто-нибудь не пострадал. Малыш сегодня не обедал, поэтому немного нервничает. Ты, — он махнул дулом винтовки в сторону Кита, — брось эту железку, немедленно. А то еще порежешься. А тут на сто миль ни одного врача не сыскать.

— Кто вы? — спросил Кит.

— Я — человек с винтовкой. Делай, как я говорю. Брось саблю. — Кит повиновался. — Правильно.

— Вам это с рук не сойдет. — Кит сплюнул пыль, набившуюся в рот после выстрела.

— Думаешь, не сойдет? — насмешливо проговорил мужчина, подходя к нему.

— Вы негодяй! — вскрикнула леди Фейт. — Низкий преступник.

— О, я гораздо хуже, моя дорогая. — Он махнул рукой. — Кон, Декс — возьмите их.

Люди Берли схватили леди Фейт и Джайлза.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — вырываясь, спросила леди Фейт.

— Это не нам решать, — ответил тот, кого звали Кон. — Вот вернется лорд Берли, тогда и определит.

— Отведи их вниз, — приказал Тав. Он махнул стволом винтовки, приглашая Кита присоединиться к своим товарищам. Несостоявшихся спасателей подвели к низким дверям подземной камеры и столкнули вниз по узким каменным ступеням.

— Ваша светлость, мы тут вам компанию привели, — насмешливо объявил Тав. Его голос громко отдавался под каменными сводами. — Не буду никого представлять. По-моему, вы знакомы. — Он толкнул Кита дулом винтовки. — Топай сюда!

Кит прошел через короткий, похожий на туннель коридор в другое помещение чуть большего размера, конец которого был закрыт тяжелой железной решеткой. Сэр Генри подошел к прутьям решетки.

— Фу! Чем-то ужасным здесь пахнет! — сказал Тав.

— Ты дьявол, — с яростью проговорил дворянин. — Отпусти их. Они к этому не имеют никакого отношения и ничего нужного вам не знают.

— Уважаю ваше мнение, однако не согласен, — возразил Тав и бросил подручному по имени Кон: — Запри их.

Кон достал ключ, отпер решетку и втолкнул Джайлза, Кита и леди Фейт в камеру. В ноздри ударил запах, тошнотворно-сладкий смрад смерти — настолько сильный, что все трое закашлялись. Все убранство камеры составлял большой каменный саркофаг. Стены покрывали яркие картины, изображавшие почти в натуральную величину бритоголового египтянина в накидке с богато украшенной нагрудной пластиной. Художник поработал над каждым дюймом комнаты: даже потолок представлял собой роспись звездного неба.

Сэр Генри раскинул руки, чтобы обнять племянницу.

— Хейвен, ты в порядке? Они плохо обращались с тобой? — Казалось, что даже это незначительное усилие утомило старого лорда. Он отступил назад и согнулся в приступе удушливого кашля.

— Дядя! — воскликнула леди Фейт, бросаясь к нему. — Я сейчас помогу. Ты не говори, молчи. — Она повернулась к Джайлзу: — У нас есть вода? Скорее! Он задыхается.

Сэр Генри поднял дрожащую руку, чтобы погладить племянницу по щеке.

— Тебе не следовало приходить, — сказал он и снова закашлялся. Кит услышал хрипы в его легких.

Джайлз отыскал в углу бурдюк и миску; налил воды и поднес хозяину.

— Выпей, — сказала леди Фейт, поднося миску к губам сэра Генри. Он сделал глоток и прислонился спиной к стене комнаты. — Что здесь произошло?

— Где Козимо? — спросил Кит, уже зная и опасаясь услышать ответ.

Сэр Генри протянул руку и указал на саркофаг в центре камеры. Кит встал и подошел к открытому каменному ящику. Заглянув внутрь, он увидел своего прадеда: губы у старого Козимо были сжаты, глаза закрыты, руки скрещены на неподвижной груди. Кит попытался что-то сказать, но голос не повиновался ему. Джайлз встал рядом и заглянул в саркофаг. Оба мужчины разом отпрянули. От мертвого тела исходил ядовитый запах смерти; у обоих заслезились глаза, оба прижали руки к животам.

— Прошу прощения, — прохрипел сэр Генри. — Он умер ночью. — Слова вызвали новый приступ кашля, еще сильнее прежнего. — Эти негодяи положили его туда… — Он глотнул воздух и с трудом выговорил: — Ужасно. Я вскоре последую за ним.

— Мы уже здесь, дядя, мы поможем тебе.

— Нет, нет. — На лбу сэра Генри выступил пот. — Послушай меня, — сказал он почти шепотом. — Мне многое нужно тебе рассказать.

Кит, совершенно одуревший от зловония, попытался собраться, чтобы услышать сэра Генри.

— Ни в коем случае не оставайтесь здесь, — шептал старый лорд. — Любыми способами уходите. Здесь есть что-то в воздухе… — Он опять закашлялся, и леди Фейт помогла ему сделать еще глоток воды. Когда кашель утих, сэр Генри продолжил. — Там — на стене... — Он указал на противоположную стену. — Незадолго до наступления темноты солнце заглянет в дверной проем. Вы должны… скопировать… — Он задохнулся, сглотнул и заставил себя продолжать: — … должны быть готовы. — Новый приступ кашля заставил его согнуться пополам. Джайлз и леди Фейт уложили его на пол, постаравшись придать максимально удобное положение.

— К чему мы должны быть готовы, сэр Генри? — спросил Кит, стоя рядом с ним на коленях.

— Там … карта…

— Карта? Где?

— Карта на Коже. — Сэр Генри махнул рукой на картину. Кит встал и подошел к стене, чтобы рассмотреть изображение поближе. На картине лысый египтянин в церемониальных одеждах держал в одной руке странный свиток причудливой формы, а другой указывал на небо. Нет, не свиток… Это был скорее папирус, заполненный россыпью иероглифов. Кит наклонился к самой стене и разглядел крошечные завитки и спиральные узоры, пронизанные линиями. — Скопируйте их, — настаивал сэр Генри. — Используйте, чтобы продолжить поиски.

— Мы все сделаем, дядя, — сказала леди Фейт. — Но сейчас тебе надо отдохнуть. Не говори. Побереги силы. — Она снова протянула ему миску с водой.

— Ах, — вздохнул он. — Спасибо, дитя мое. — Казалось, он все дальше уходил в себя. Болезнь убивала его на глазах.

— Символы на карте, сэр Генри, — сказал Кит. — Мы же не сможем их прочитать. Вы научите нас?

— Он умер спокойно, — сказал сэр Генри почти мечтательно, — он знал, что передал эстафету тебе. Он возлагал на тебя большие надежды, Кит. Он был доволен.

— Символы, сэр Генри, — настаивал Кит. — Что они означают? Мы же не знаем, как ими пользоваться.

Но дворянин закрыл глаза.

— Сэр Генри? — Ответа не последовало.

— Он спит. — Леди Фейт погладила дядю по руке и встала. — Надо дать ему отдохнуть.

Кит повернулся к Джайлзу.

— Надо понять, как скопировать символы, — сказал ему Кит. — Потом впишем их в зеленый дневник, но нам даже писать нечем и не на чем.

Они быстро осмотрели камеру, и естественно, ничего полезного не нашли. Оба с неохотой повернулись к саркофагу.

— Как думаете, сэр, у него могло что-нибудь остаться? — спросил Джайлз.

— Возможно, — с сомнением согласился Кит. — Да, посмотреть стоит.

— С вашего позволения, сэр, — сказал Джайлз, подходя к гробу. Кит кивнул, и кучер начал рыться в карманах Козимо. Поиски ничего не дали.

— Больше мы ничего не можем сделать, — вздохнул Кит. Он чувствовал огромную усталость. — Надо же, — пробормотал он, — и всю эту суету я затеял.

— Вы же не знали, сэр, — сочувственно сказал Джайлз.

Наступил вечер, и, как и обещал сэр Генри, луч закатного солнца упал на стену гробницы. Кит, заранее предчувствуя поражение, стоял перед картиной и пытался запомнить хотя бы дюжину символов на карте, чтобы потом попробовать воспроизвести их по памяти. Джайлз и леди Фейт присоединились к нему, каждый взял на себя часть картины; но объем значков был слишком велик, а предзакатное время слишком коротко. Они смогли запомнить совсем немного, прежде чем свет угас и тьма поглотила гробницу Анена.

Сэр Генри все еще спал и тяжело дышал во сне. Кита измотал сегодняшний день. У него болели ребра, пульсировала голова, ныли мышцы шеи и рук, а синяки на теле он перестал считать. Он устроился в углу рядом с леди Фейт.

— Итак, — сказал он, опускаясь на пол, — вас зовут Хейвен. Я не знал.

— Даме не пристало называть свое христианское имя кому попало, — чопорно ответила она.

— Но мы уже не первый день знакомы. — Он не мог решить, обижаться ли и насколько сильно обижаться, но сил на протесты не осталось.

— Ты был хорош сегодня, — примирительно сказала она и вздохнула. — Вел себя довольно галантно.

— Вы и сами прекрасно справлялись, — ответил Кит, с удовольствием ощущая, как по его избитому телу разливается приятное тепло. — Где вы научились драться?

— У меня два старших брата.

— Тогда понятно.

— Мне жаль твоего прадеда, — произнесла она, помолчав. Кит почувствовал ее пальцы на своей руке. — Очень жаль.

— Спасибо, — сказал он. Преодолев гнетущее изнеможение, он зевнул, и от этого движения моментально заболела челюсть. Попытавшись отстраниться от нее, он прошептал: — Спокойной ночи… Хейвен.

— Спокойной ночи, Кит, — прошептала она в ответ. Он закрыл глаза.

Ему казалось, что он только заснул, но его уже разбудили.

— Хм-м? — промычал он сквозь сонную одурь.

— Тсс! — прошипела леди Фейт. — Кто-то идет.

Кит попытался сесть, и в ответ на это усилие тело взорвалось болью.

— Ох…

В камере было темно, но уже не так темно, как раньше. Слабый свет просачивался от входа. Вот он стал ярче, а потом к решетке поднесли фонарь.

— Так, так, так. — Громкий голос разнесся под каменными сводами и полностью разбудил Кита. Он повернулся и посмотрел на леди Фейт. Она стояла на коленях рядом с ним. — Ну что же, все на месте и под присмотром.

Человек, державший фонарь, выглядел довольно привлекательно: широкое лицо с роскошными усами и большими темными глазами; но вот голос звучал совершенно безжалостно, и это портило общее впечатление.

— А-а, лорд Берли, — сказал Кит, поднимаясь на ноги. Джайлз встал рядом с ним.

— Итак, ты знаешь, кто я. А я знаю тебя. Это же замечательно!

— Если вы собираетесь и дальше держать нас в плену, значит, и сами никуда не денетесь.

— Тебя это может удивить, — ответил лорд Берли, — но я склонен с тобой согласиться. Признаться, атмосфера здесь отвратительная! И как ты это выносишь?

— Это ваша вина. Козимо мертв, а сэр Генри очень плох…

— Да, да, — перебил Берли, — все довольно мрачно. Ладно. Не будем тратить время на взаимные обвинения. Я хочу предложить решение проблемы. Самое очевидное для нас — объединить усилия для совместной работы на общее благо. Вы помогаете мне, я помогаю вам. Мне нужна Карта на Коже. Поступайте ко мне на службу, и я вас освобожу.

— Вы что, серьезно?

— Ты сгниешь здесь, как твой прадед, а скоро за ним отправится и сэр Генри. Это же проклятие мумии, или что-то в этом роде, понимаешь? Уносит одного за другим!

— Надо быть сумасшедшими, чтобы присоединиться к вам, — с презрением вымолвил Кит. — Убийца!

— Ну, как скажешь, — лорд Берли пожал плечами и собрался уходить. Затем, повернувшись, он обратился к леди Фейт, которая так и стояла на коленях рядом с дядей. — А вы, Хейвен? Этот неразумный молодой человек говорит и за вас?

Тишина, глубокая, как могила, в которой они стояли, опустилась на них. Никто не шевелился, никто даже не смотрел на другого. Затем леди Фейт медленно поднялась на ноги.

— Хейвен? — сказал Кит, нарушая молчание.

Она подошла к нему и протянула руку.

— Дневник дяди, — сказала она. — Дай.

— Ты не можешь…

— Дай мне книгу! — приказала она. Но Кит даже не шелохнулся. Тогда она сама сунула руку ему в карман и вытащила книгу в зеленом переплете. Кит схватил ее за запястье.

— Он же твой дядя — твоя плоть и кровь! Как ты можешь предать его?

— Отпусти, — сказала она, вырывая руку, и двинулась к двери.

— Подумай, что ты делаешь! — крикнул Кит.

— Я прекрасно знаю, что делаю, — холодно ответила она. В замке звякнул ключ, и Берли распахнул дверь. Она взглянула на Джайлза. — Можешь пойти со мной, если хочешь.

Слуга посмотрел на лежащего на полу сэра Генри и покачал головой.

— Нет, госпожа. Я знаю свое место.

— Я так и думала. — Она прошла в открытую дверь.

— Отлично, дорогая, — проговорил Берли, избавляя ее от книги. — Хорошая работа.

— Хейвен, нет! — Кит бросился за ней. — Подумай! Тут же сэр Генри! Ты же не можешь просто оставить его умирать!

— Дядя почти уже мертв, — ответила она, когда дверь снова начала закрываться. — А моя жизнь только начинается.

— Нет! — крикнул Кит. — Ты не можешь! Ты не должна! — Но люди Берли уже закрыли решетку и снова заперли ее. — Послушайте, Берли, подождите! — воскликнул Кит. — Не оставляйте нас здесь. Вы получили, что хотели! Отпустите нас!

— У тебя был шанс, — ответил голос из темноты. — До свидания, мистер Ливингстон. Впрочем, я не ожидаю, что мы встретимся снова.

ГЛАВА 36. Тьма сгущается перед рассветом

Шаги в коридоре давно стихли, и в гробнице воцарилась тишина. Кит стоял столбом, слепой и онемевший. Чудовищность предательства и та быстрота, с которой оно случилось, захватили его врасплох. Внутри было пусто, словно из него вычерпали внутренности тупой ложкой. Джайлз держал свои чувств при себе. Прошло довольно много времени, прежде чем кто-либо из них смог заговорить, и только тогда Джайлз промолвил:

— Плохой поступок.

Дрожа от гнева и унижения, Кит наконец справился с собой и спросил:

— А ты почему не присоединился к ней, Джайлз? Ведь мог бы уйти…

— Я верен сэру Генри. — Он помолчал и добавил: — И тем, кто верен ему.

— Спасибо, друг, — сказал Кит. — Правда, это вполне может стоить нам жизни. Ты же понимаешь, не так ли?

— Да, сэр, — последовал тихий ответ. — Понимаю.

— Ну что ж, — сказал Кит. Он нащупал в темноте ближайшую стену и сел, прислонившись к ней спиной. Кит слышал, как двигается Джайлз, устраиваясь у другой стены. Кит прислушался. Встал и подошел к тому месту, где лежал сэр Генри.

— Сэр Генри мертв, — подтвердил Джайлз, его голос гулко отдавался в каменной гробнице. — Он, должно быть, скончался ночью. — Мы можем что-нибудь сделать для него?

— Обязательно, — решительно произнес Кит. — Только дождемся рассвета.

Он закрыл глаза, но спать не собирался. Как? — спросил он себя. Как, во имя всего святого, он мог оказаться таким глупым? Как он мог запутаться в такой безрассудной и непродуманной схеме? Как мог отправиться сюда таким неподготовленным, чтобы кого-то спасти? Спасать! Это слово звучало как насмешка. Произошла настоящая катастрофа: Козимо и сэр Генри мертвы, он и Джайлз в плену, а леди Фейт заключила союз с врагом. Молодец, Кит. Можешь медаль себе выдать, гений чертов!

Он — пришелец в чужой стране, человек, затерянный в космосе, без компаса, без проводника, сидит в гробнице в Египте в окружении двух мертвецов, с Джайлзом — ровесником, однако между ними классовая пропасть и четыреста лет разницы во времени! Ни одного решения в голове! Сплошные вопросы! И главный из них: как он мог оказаться таким дураком?

Множество упреков мучили его сильнее жажды. Позор — позор такой грандиозной неудачи — давил на сердце почти невыносимо. Несмотря на все попытки найти хоть какое-то оправдание, слезы стыда хлынули из глаз и покатились по щекам. Он страдал, но страдал бесполезно. Эта неудача стала последней, и теперь ему придется заплатить за все. К сожалению, он вляпался не один, он и других втянул, теперь им тоже придется платить: Джайлзу — своей жизнью, леди Фейт — своей честью, что бы от нее ни осталось. И это было хуже всего! Он доверял ей и потому позволил манипулировать собой. Понимание того, что он попался на удочку очарования красотой, делало его позор еще более нестерпимым.

За этими несчастными размышлениями он промучился до конца ночи. Но наступил неизбежный рассвет. Как только он смог различать очертания каменного саркофага, Кит подошел к нему и опустился на колени.

— Прости, Козимо, — прошептал он, не решаясь взглянуть на холодный, застывший труп своего прадеда. — Я тебя подвел… я всех подвел. Мне жаль. — Он все же заставил себя взглянуть в бледное, безжизненное лицо, стараясь запомнить его. И с удивлением понял, что лицо мертвеца исполнено умиротворения. То, что лежало в саркофаге, не было Козимо. Козимо ушел. — Если мне представится шанс, я все исправлю, — истово пообещал он.

«Он возлагал на тебя надежду» … Это последнее, что сказал ему сэр Генри. Его собственный отец, и дед тоже, никаких надежд на Кита не возлагали. Наверное, не верили в него. А он? Он верит в себя?

В сердце молодого человека с трудом проклевывались слабые ростки решимости. Сначала им нужно освободиться. Кит начал расхаживать по комнате, вытянув руки, растопырив пальцы, просеивая воздух в поисках слабого покалывания лей-поля. Он ничего не чувствовал, но сдаваться не собирался. Он даже пробовал совершить переход в разных местах гробницы, но, конечно, безрезультатно. Правду сказать, он и не ожидал успеха. В конце концов, если бы в гробнице был лей-портал или перекресток, Козимо нашел бы его сразу.

Отказавшись от этой тактики, он подошел к Джайлзу, стоявшему на коленях у тела хозяина. Некоторое время он взирал на труп, пытаясь уловить хотя бы промельк жизни. Нет. Грудь старого джентльмена не шевелилась, на шее не билась ни одна жилка. На всякий случай Кит прикоснулся кончиками пальцев к запястью сэра Генри, а затем приложил их к шее.

— Прости, Джайлз, — сказал он.

— Мы же не можем оставить его так, — сказал кучер. — Надо что-то сделать.

— Можем положить его в саркофаг.

Вдвоем они подняли тело, отнесли к огромному гранитному гробу в центре комнаты и положили рядом с Козимо. Как могли выпрямили руки и ноги дворянина, сложили руки крестом на груди.

— Друзья в жизни, — сказал Кит, — друзья в смерти.

Пока он говорил, с лестницы донесся звук легких шагов. Кто бы там не был, двигался он быстро и почти бесшумно.

Кит бросился к железной решетке.

— Берли! Выпустите нас. Зачем нас убивать? Это же безумие! Выпустите нас. — Он замолчал и прислушался. Шаги затихли, когда новый посетитель вошел в камеру и остановился. Затем послышался быстрый топот ног, человек пересек пустую комнату.

— Берли! Вы меня слышите? — в отчаянии позвал Кит.

— Кит! Ты там?

Голос был мягким и женственным, и, несмотря на все, что произошло с тех пор, как он покинул свой единственный мир в тот день в переулке Графтон-стрит, Кит сразу узнал его.

— Вильгельмина!

Это и вправду была она: загорелая, насмешливая, стоит и смотрит на него через решетку. На девушке был пустынный военный комбинезон на молнии, длинные волосы аккуратно зачесаны наверх и убраны под небесно-голубой шарф на манер египетских женщин. Высокая и стройная, как всегда, темные круги под глазами исчезли, а кожа просто светилась, говоря о недюжинном здоровье. В одной руке она держала небольшой медный предмет овальной формы, а в другой — большой железный ключ. От предмета исходило мягкое бирюзовое сияние.

— Ну что, хватит с тебя гостеприимства Берли? — спросила она с улыбкой.

— Поверить не могу! — выдохнул Кит. — Что ты здесь делаешь? Как ты здесь оказалась?

— Зашла вызволить тебя и твоих друзей. — Она вставила ключ в замок и резко повернула.

— Мина! Мина, я пытался тебя найти. Я никогда не бросал тебя — ты должна мне поверить. Я не знал, где ты и как с тобой связаться. Козимо вернулся за тобой, но тебя там не оказалось, поэтому мы попросили помочь сэра Генри. С этого все и началось! Мы пытались найти тебя!

— Вместо этого я сама тебя нашла, — сказала она, мило улыбаясь. — Нам лучше поторопиться. У нас мало времени.

— Но как?!

Тут из-за угла выглянул Джайлз.

— Сэр?

— О, Джайлз, иди сюда. Это Вильгельмина Клуг, — представил он. — Мина, это Джайлз Стэндфаст.

— Рада познакомиться с вами, Джайлз, — учтиво произнесла Вильгельмина.

— А уж я-то как рад, миледи, — ответил Джайлз.

Вильгельмина второй раз повернула ключ, и замок щелкнул. Тяжелая железная решетка подалась, выпустив двух пленников. Кит вышел из камеры и утонул в объятиях Вильгельмины — надо сказать, довольно неуклюжих, так могли бы обниматься полузнакомые люди. В этот момент Кит понял, что перед ним совсем не та женщина, которую он знал; с ней произошло что-то очень серьезное, вызвавшее фундаментальные изменения.

— Спасибо, Мина, — прошептал он, прижимая ее к себе, пытаясь вернуть что-то из их прежней близости.

— Да пожалуйста, — сказала она, отпуская его. — Нам лучше поторопиться.

— Прости, — сказал он. — Прости за то, что потерял тебя, а потом впутал нас всех во все это … Я виноват.

— Это все потом, — отмахнулась она. — То, что случилось — самое лучшее из всего, что я помню в своей жизни. — Она повернулась и решительно направилась к лестнице. Кит стоял в нерешительности. — В чем дело? — спросила Мина через плечо.

— Козимо и сэр Генри — они мертвы, — растерянно сказал Кит, указывая на саркофаг позади себя. — Мы же не можем бросить их и уйти, как ни в чем не бывало.

— Ох, — она замерла в тусклом свете комнаты, глядя через открытую решетку в гробницу, но не решаясь войти. — Мне очень жаль, Кит, правда, — сказала она наконец. — Но если мы не уйдем сейчас, мы присоединимся к ним. Мы ничего не можем сделать. Надо идти. — Затем она добавила более мягким тоном: — Взгляни на это с другой стороны — что может быть лучше королевской гробницы?

— Она права, сэр, — неожиданно произнес Джайлз. — Джентльмены нам ничем не помогут, и нам не стоит оставаться здесь. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов {От Луки 9:60.}» — ведь так сказано, верно?

— Вроде так, — вынужден был согласиться Кит, однако сомнения не оставили его. — Мне просто кажется, что это неправильно.

— Если мы пойдем немедленно, у нас еще есть шанс все исправить, — непонятно заявила Вильгельмина. — Нужно идти.

Кит отбросил сомнения.

— Веди, Мина.

Она быстро дошла до лестницы и остановилась прислушаться. Снаружи не доносилось ни звука.

— Держись поближе, — сказала она с улыбкой. — Ты же не хочешь опять потеряться?

ЭПИЛОГ

Незнакомец остановился перед домиком привратника и позвонил в колокольчик, прикрепленный к косяку. Из окошка высунулась голова в квадратной шляпе и вопросительно уставилась на посетителя.

— К казначею колледжа, пожалуйста.

— Как вас представить? — спросил портье.

— Флиндерс-Питри.

— О! — воскликнул привратник, — Простите, сэр, не узнал. — Он шустро выскочил из сторожки. — Сюда, сэр, извольте следовать за мной.

Посетителя провели через ворота и по внутреннему двору к канцелярии казначея оксфордского колледжа Иисуса {Колледж Иисуса — один из колледжей Оксфордского университета. Основан в 1571 году королевой Елизаветой I. Расположен в самом центре Оксфорда.}. Привратник постучал в дверь, и голос изнутри произнес:

— Войдите!

Гость поблагодарил привратника, снял шляпу и открыл дверь.

— Вы казначей, сэр?

— Да, сэр. Я. Позвольте спросить, как я должен к вам обращаться, сэр?

— Я Дуглас Флиндерс-Питри, — заявил посетитель. — Надеюсь, вы получили мое письмо?

— Ах! Мистер Флиндерс-Питри! Разумеется! Я спросил просто на всякий случай, чтобы быть уверенным, сэр. Ваше письмо я получил только вчера. Пожалуйста, входите, располагайтесь. — Казначей проводил посетителя в свой уютный кабинет. — Могу я предложить вам шерри?

— Спасибо, нет. Я в Оксфорде совсем ненадолго. У меня есть еще час, но я должен был с вами повидаться.

Казначей сел за стол, заваленный бухгалтерскими книгами и бумагами.

— Чем могу быть полезен, сэр?

— В письме я сообщил вам, что получил значительное наследство и хочу организовать кафедру в вашем колледже и назвать ее в честь моего покойного деда, философа и исследователя Бенедикта Флиндерс-Питри. Вероятно, вы о нем слышали?

— Ну кто же не слышал, сэр! Знаменитый Флиндерс-Питри! Он не раз оказывал помощь нашему колледжу, так что дела его здесь хорошо известны.

Дуглас улыбнулся.

— Вы же понимаете, что мне потребуется помощь знающего человека, связанного с колледжем. Просто для того, чтобы начать деятельность и не прогореть впоследствии. — Он достал из кармана мешочек с монетами и принялся отсчитывать золотые соверены. — Естественно, я готов вознаградить человека, который будет управлять процессом от моего имени.

Казначей с удивлением смотрел на золотые монеты.

— Разумеется, я готов оказать вам любую посильную помощь!

— Вот и прекрасно, — ответил Дуглас. — Весьма рад слышать. — Он выложил на стол аккуратный столбик монет. — Будем считать это всего лишь небольшим проявлением признательности, — проговорил он, придвигая деньги к казначею. — Естественно, как только кафедра начнет работать, мне понадобится помощник. И, уверяю вас, он не останется внакладе.

— Ни слова больше, сэр. Я все понял!

— Отлично! — Дуглас Флиндерс-Питри встал, собираясь уходить. Его долговязая фигура нависла над приземистым казначеем. — Я знал, что могу рассчитывать на вас, мистер Кейкбред, особенно учитывая вашу известную осмотрительность.

— Само собой разумеется, сэр, само собой. — Казначей тоже вылез из-за стола, чтобы проводить гостя. — Что-нибудь еще, сэр?

— Нет, спасибо... — начал Дуглас, но, замолчал, а потом добавил, словно мысль только пришла ему в голову: — Хорошо, что вы напомнили. Наверное, мне понадобится надежное место для хранения разных вещей — важных документов и всяких разрешений в связи с моим намерением занять кресло председателя благотворительного фонда.

— Конечно, сэр. — Казначей с достоинством поклонился. — У меня как раз есть такое место.

— Я мог бы сейчас посмотреть его?

— Конечно, сэр. Вы же должны убедиться! — Казначей Кейкбред несколько суетливо порылся в ящике стола и достал большую связку ключей. — Прошу вас следовать за мной. Это недалеко. В склепе часовни.

Дугласа сопроводили в склеп часовни колледжа. Там в мерцающем свете факела его глазам предстала небольшая сухая комната со столом, окруженным деревянными сундуками и железными ящиками.

Оглядев помещение, Дуглас с удовольствием покивал.

— Да, это вполне подойдет. Найдется сундук, который я мог бы использовать?

— Вот этот пуст, сэр, — ответил казначей. Он возился с большим железным кольцом в поисках ключа.

— Не трудитесь, — сказал Дуглас, отбирая у него кольцо. — Если вы не против подождать меня наверху, я сам разберусь с ключами. — Он улыбнулся и взглядом подтолкнул казначея к дверям. — Это недолго. Я зайду к вам в кабинет.

— Как вам угодно, сэр, — ответил Кейкбред. — Тогда я подожду вас наверху. Пожалуйста, не торопитесь.

Закрыв дверь за казначеем, Дуглас некоторое время прислушивался. Шаги на лестнице замерли. Тогда он решительно направился к сундуку в углу. Недолго повозился с ключами, отпер сундук и откинул крышку. Среди свернутых пергаментов и свитков, он заметил обернутый тканью сверток, перевязанный черной лентой. — Наконец-то, — прошептал он. — Я небо и землю перевернул, чтобы тебя отыскать!

Он достал из сундука сверток и положил его на стол. Подрагивающими от волнения пальцами, он развязал ленту и снял ткань. Глазам его явился длинный, неправильной формы свиток пергамента, такого тонкого, что казался почти прозрачным. Очень осторожно он отвернул край свитка и увидел множество синих символов.

— Как поживаешь, дедушка? — проговорил он. — Рад с тобой познакомиться. А вот ты понятия не имеешь, кто я такой.

Опасливо оглянувшись, он вытащил из внутреннего кармана плаща свиток плотного пергамента и быстро завернул его в ткань, перевязав лентой. Вернув подложный свиток в сундук, он запер вместилище, сунул украденный пергамент во внутренний карман плаща и вышел из комнаты.

Казначей Кейкбред ожидал его у выхода.

— Надеюсь, вы удовлетворены, сэр?

— Вполне, — ответил Дуглас, возвращая ключи казначею. — Мы скоро увидимся снова, а до той поры не стоит обсуждать мое решение и организацию новой кафедры.

— Буду нем, как рыба, сэр.

— Тогда позвольте откланяться. Желаю хорошего дня, господин Кейкбред.

— И вам, сэр, и вам.

Выйдя из колледжа, Флиндерс-Питри направился к Корнмаркет-стрит. Подойдя к Карфаксу {Башня Карфакс (Carfax Tower) — одно из самых старых строений Оксфорда. Это все, что осталось от церкви Святого Мартина, построенной в XII веке. Башня расположена на одноименном перекрестке в том месте, где сходятся четыре улицы — Сент-Олдейтс, Корнмаркет-стрит, Куин-стрит и Хай-стрит. Название башни происходит от латинского «quadrifurcus» что означает «перекресток». Сохранилось и старое имя — башня Святого Мартина.}, он увидел, что на улице собралась толпа вокруг небольшого фаэтона, запряженного одной лошадью. Подойдя ближе, он понял, что произошел несчастный случай: сбили маленького мальчика. У него было разбито лицо, текла кровь, мальчик плакал, а какие-то прохожие пытались его успокоить. Чуть в стороне стоял еще один парнишка, и его примечательная внешность привлекла внимание Дугласа.

У оборванца, одетого в грязные лохмотья, была слишком большая голова, никак не подходящая маленькому крепкому телу. На голове торчали дыбом бледные льняные волосы. Довершали удивительный вид крошечные глазки грифельного цвета. Существо выглядело очень странно. Парень стоял, сердито глядя на раненого мальчишку. Почему-то он испытывал к нему неприязнь. А ведь ему самому на вид было не больше шести-семи лет.

— Что здесь произошло? — поинтересовался Дуглас в пространство.

Один из прохожих ответил:

— Вон тот, — он ткнул пальцем в стоявшего паренька, — толкнул этого прямо под карету, чертенок. Как будто убить его хотел. Повезло, что кучер вовремя сумел остановиться.

— Он серьезно ранен?

— Да вряд ли! Так, ссадина. Удар-то был не сильный.

Пока люди обсуждали ситуацию, странный хулиган подскочил к раненному мальчишке и неожиданно ударил его ногой по голове. Мальчик, сидевший на мостовой, упал, а нападавший снова ударил его ногой — и явно собирался продолжать, если бы его грубо не оттащили.

— Эй ты! — закричал державший его мужчина. — А ну, прекрати! Кто-нибудь, позовите полицейского!

— Не надо, — вмешался Дуглас Флиндерс-Питри, протискиваясь сквозь толпу. — Я разберусь.

Он встал между хулиганом и толпой.

— Послушай, ты, гаденыш, — прошипел он, наклоняясь над ним. — Либо ты идешь со мной, либо идешь в тюрьму. — Схватив парнишку за руку, он собрался увести его.

— Стойте, сэр! — окликнул его мужчина из толпы. — Вы что, знаете этого парня?

— Да, — бросил Дуглас через плечо и потащил мальчика прочь. — Все в порядке.

— Вы его отец? — спросил другой голос.

— Да, — ответил он, а затем пробормотал себе под нос: — По крайней мере, в данный момент.

Стивен Лоухед Костяной дом. Книги 2

«Различие между прошлым, настоящим и будущим — всего лишь иллюзия, хотя и устойчивая».

Альберт Эйнштейн, физик

Для Сьюзи

Важные для дальнейшего повествования персонажи

Анен — друг Артура Флиндерс-Питри, верховный жрец храма Амона в Египте, XVIII династия.

Архелей Берли, граф Сазерленд — злой гений Флиндерс-Питри, Козимо, Кита и всех здравомыслящих людей.

Артур Флиндерс-Питри — также известный как Человек-Карта, патриарх своей линии. Сын – Бенедикт, внук — Чарльз, правнук — Дуглас.

Бальтазар Базальгетт — лорд-верховный алхимик при дворе Рудольфа II в Праге.

Берлимены — Кон, Декс, Мэл и Тав, приспешники лорда Берли. При них доисторический зверь — пещерный лев по кличке Бэби.

Козимо Кристофер Ливингстон Старший, он же Козимо — викторианский джентльмен, стремящийся собрать все фрагменты Карты на Коже и отыскать ключ к будущему.

Козимо Кристофер Ливингстон Младший, он же Кит — правнук Козимо.

Император Рудольф — король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии, также известный как император Священной Римской империи. Несколько не в своем уме.

Энгелберт Стиффлбим — пекарь из Розенхайма в Германии, фигурирующий под именем Этцель.

Джайлз Стэндфаст — кучер сэра Генри Фейта и союзник Кита.

Густав Розенкрейц — главный помощник лорда-верховного алхимика и союзник Вильгельмины.

Леди Хейвен Фейт — упрямая и своенравная племянница сэра Генри.

Сэр Генри Фейт, лорд Каслмейн — член Королевского общества, верный друг и союзник Козимо. Дядя Хейвен.

Якуб Арностови — домовладелец в Праге и деловой партнер Вильгельмины.

Снайп — дикий ребенок и злобный помощник Дугласа Флиндерс-Питри.

Вильгельмина Клуг, она же Мина — в прошлом лондонский пекарь и подруга Кита. В настоящем — совладелица пражской кофейни Grand Imperial Kaffeehaus.

Сяньли — жена Артура Флиндерс-Питри и мать Бенедикта. Дочь татуировщика У Ченьху из Макао.

Краткий пересказ событий первой книги

До сих пор наша история вращалась вокруг немного бестолкового, но в целом приятного молодого человека по имени Козимо Кристофер Ливингстон, который предпочитает называть себя Кит. Он — правнук пожилого джентльмена по имени Козимо, пропавшего более ста лет назад во время случайно совершенного первого путешествия с помощью лей-линий (о них позже).

Появление Козимо было встречено Китом с недоверием. Настойчивость прадеда, потребовавшего, чтобы Кит сопровождал его в очень важном путешествии, была отвергнута, и после демонстрации возможностей лей-путешествия Кит отказался помогать прадеду и отправился к своей подруге, Вильгельмине Клуг. Из-за смещения во времени, связанного с лей-путешествиями, он опоздал на давно обещанный ей поход по магазинам.

Его объяснения не убедили молодую женщину. Тогда Кит попытался показать ей на практике, что такое лей-линии и как с их помощью можно передвигаться по миру и между мирами. Из-за его неопытности демонстрация провалилась, и бедная Вильгельмина пропала. Козимо снова нашел Кита и познакомил его со своим коллегой сэром Генри Фейтом. Вместе они хотели отыскать Вильгельмину и вернуть ее в свое место и время.

Однако поиски завершились провалом. Вильгельмину занесло в Прагу семнадцатого столетия, где она встретила доброго человека по имени Энгелберт Стиффлбим, пекаря из Розенхайма, отправившегося в Богемию за удачей. Вдвоем они открыли пекарню, которая не пользовалась успехом до тех пор, пока Вильгельмине не пришло в голову предложить в столице неслыханный товар: кофе. Это начинание оказалось удачным, и вскоре вся Старая Прага гудела от последней сенсации.

Кофейней заинтересовались члены двора императора Рудольфа II, а именно алхимики, которые по долгу службы занимались тайными исследованиями. Их объединение известно в истории как Магический двор.

Теперь мы подошли к концепции лей-путешествий, или лей-прыжков, как обычно называет это леди Фейт, взбалмошная племянница сэра Генри. Лей-путешествие заключается в умении пользоваться или манипулировать электромагнитными линиями, проходящими в теле земли. Эта методика еще не описана наукой, тем не менее она позволяет совершать переходы не только в иные места нашего мира, но и в сопредельные пространства, и в иные времена. Однако читателю следует иметь в виду, что путешествия по лей-линиям — это вовсе не путешествия во времени. Просто в иных мирах свое время, в него-то и попадает путешественник. Однако перемещения приводят к возникновению хроноклазма, неизбежного побочного эффекта подобного рода путешествий, следствием которого является отставание во времени. Мы хотели бы сказать, что во всех мирах время течет одинаково, и что все реальности синхронизированы друг с другом, однако это не так. По причинам, описанным ниже, каждая отдельная реальность имеет свою собственную историю и свое собственное время. Таким образом, путешествие в другое измерение связано с боковым смещением во времени, а также в пространстве, но это не то же самое, что путешествие назад или вперед по единой временной шкале.

Сколько существует силовых линий и куда они ведут, никто в точности не знает. Неизвестно также, как происходит сам переход. Но один человек знал об этом больше других — это исследователь Артур Флиндерс-Питри, бесстрашный человек, совершивший множество путешествий в другие миры и составивший точную карту своих перемещений. Чтобы он всегда мог найти дорогу домой и не потерять карту, он вытатуировал ее на собственном теле в виде закодированных символов — не самая удачная идея, но весьма действенная. Кроме того, это позволило ему жениться на очаровательной дочери китайского татуировщика Сяньли. Артур поделился со своей новой женой подробностями своих исследований, познакомил ее с тайнами лей-путешествий. Во время одной из таких ранних поездок в Египет случилась трагедия: Сяньли подхватила нильскую лихорадку и умерла.

Некоторое время спустя умер и Артур, и, чтобы его открытия не умерли вместе с ним, с него сняли кожу вместе с картой и бережно хранили; ибо среди многих чудес, с которыми он столкнулся в путешествиях, одно было настолько удивительным, настолько ошеломляющим, что Артур не говорил о нем никому, кроме своих самых близких и дорогих людей. По обстоятельствам, которые еще предстоит объяснить, карту разделили на части и распределили по всему земному шару. Но самой карте, как таковой, это не повредило.

У Флиндерса-Питри есть заклятый враг — лорд Архелей Берли, граф Сазерленд — беспринципный мерзавец, одержимый желанием завладеть картой и всеми ее секретами. Он со своей гнусной командой не собирается останавливаться ни перед чем, чтобы обрести сокровище.

В конце первой книги Кит и Джайлз по вине лорда Берли оказались на волоске от гибели, пребывая в гробнице жреца Анена, в той самой, которая уже унесла жизни старого Козимо и сэра Генри. Вильгельмина, о которой все немного забыли, появилась внезапно, компенсируя странный поступок леди Фейт, перешедшей на сторону врага. Преданность вообще довольно редкий товар, в какой бы реальности человек ни находился.

Итак, напомнив происходящее в первой книге, мы возвращаемся к нашей истории.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Запретные секреты

ГЛАВА 1, в которой выясняется, что некоторые вещи лучше забыть, чем помнить

Из уютного уголка таверны «У музея» Дуглас Флиндерс-Питри наблюдал за входом в Британский музей через дорогу, время от времени обмакивая кусочек хлеба в подливку стейка. В большом здании было темно, оно закрылось уже более трех часов назад. Сотрудники музея разошлись по домам, уборщицы закончили уборку, и сторож запер на ними высокие железные ворота. Двор пустовал, а за воротами на улице сейчас стало меньше людей, чем час назад. Дуглас никуда не спешил, изредка отпивая эль по глотку. Большую часть этого дня он провел в музее, отмечая двери и выходы, слепые зоны, комнаты, где можно укрыться от ночных сторожей. Впрочем, это было не сложно; все огромное здание музея охраняли всего три человека.

Дуглас знал, что каждый вечер в одиннадцать старший сторож уходит в свой кабинет на первом этаже и заваривает чай. Позже к нему присоединятся два его подчиненных охранника, и все трое запишут свои наблюдения в журнал, а затем проведут приятные тридцать минут за чаем, пирогами и сплетнями. Вот пока они этим занимаются, он и нанесет удар.

В пабе было тихо, даже для сырого четвергового вечера в конце ноября. В заведении оставалось всего пять посетителей: трое у ограды и двое за столиками. Лучше бы побольше людей, тогда на него никто бы не обратил внимания, впрочем, неважно. В любом случае, с этим ничего не поделаешь.

— Все в порядке, сэр?

Дуглас отвернулся от окна и поднял глаза. Хозяин от безделья слонялся по залу и заговаривал с гостями.

— Все замечательно, — ответил Дуглас, надеясь холодным тоном отпугнуть приставалу. Однако бармен и не думал уходить.

— Г-н Флиндерс-Питри, не так ли, сэр?

— Вы правы, — мягко улыбнулся Дуглас, пытаясь скрыть раздражение от того, что его узнали именно сегодня. — Боюсь, вы поставили меня в невыгодное положение. Я как-то не ожидал, что мое имя станет достоянием общественности.

Хозяин усмехнулся.

— Нет, все не настолько плохо, — усмехнулся хозяин паба. — Вы меня не узнаёте, сэр?

Дуглас присмотрелся. Было в человеке что-то смутно знакомое, но вот что? Он не мог определить.

— Я Камбербэтч, сэр, — назвался хозяин. — Несколько лет назад я работал у вашего отца. — Он заметил недоверчивое выражение, мелькнувшее на лице Дугласа, и поспешил добавить: — Это давно было, сэр. Я был его лакеем, меня Сайлас зовут.

— О, Сайлас! Конечно, я вас помню, — солгал Дуглас. — Извините меня. Да, конечно, теперь, когда вы напомнили...

— Само собой, тогда я был помоложе, а вы всё учились, сначала в школе, потом в университете и тому подобное. — Хозяин вытер руки о полотенце, повязанное вокруг талии, и расправил складки. — Хорошее время было.

— Да, да, — дружелюбно согласился Дуглас. Он знал, что другие посетители наблюдают за ними, и теперь испытывал облегчение от того, что в заведении было так пустынно. — Действительно, счастливые времена.

— Извините, сэр, я хотел бы выяснить у вас один вопрос, — сказал Камбербэтч, наклоняясь над столом. Он понизил голос. — Если вы не возражаете, я хотел бы спросить…

— С радостью помогу, Сайлас. Если это в моих силах. Спрашивайте.

— Они нашли убийцу вашего отца?

Дуглас сделал глоток эля. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Осторожно поставив бокал на стол, он покачал головой и произнес негромко:

— К сожалению, нет.

— О Боже, Боже, — покачал головой Камбербэтч. — Очень жаль. У них что же, и подозрений никаких не было?

— Подозрения, да, были, — ответил Дуглас, — но не более того. Вердикт коронера во время дознания гласит: «Незаконное убийство неизвестным лицом или лицами». Боюсь, что спустя такое долгое время это происшествие так и останется загадкой.

— Ах, боже мой, — вздохнул Камбербэтч. — Позорище. Ваш отец был очень хорошим человеком, если вам интересно мое мнение. Солидный и честный господин — всегда хорошо со мной обращался, и это факт.

— Спасибо. Но это случилось так давно, что лучше бы, наверное, забыть об этом.

— Конечно, сэр. Как скажете, сэр. — Камбербэтч посветлел лицом. — Но я рад вас видеть, мистер Флиндерс-Питри. Можно я вам еще одну пинту принесу?

— Спасибо, не стоит, я…

— Позвольте, сэр, по старой памяти, так сказать. Мне было бы приятно.

— Тогда несите, Сайлас. Не возражаю…

— Я мигом, сэр.

Хозяин помчался за пивом. Дуглас достал из жилетного кармана часы и откинул крышку. Половина десятого. Через час пора. А до тех пор у него есть теплое местечко, чтобы спокойно ждать и наблюдать. Хозяин вернулся со своей пинтой, сказал пару слов и Дуглас, наконец, остался один.

В половине одиннадцатого он встал и, пообещав обязательно заходить, если будет неподалеку, снял с вешалки свой черный плащ и вышел в туман и моросящий дождь. Для его целей погода подходила прекрасно — скверная ночь означала, что людей, способных его заметить, либо не будет совсем, либо окажется немного. Газовые фонари шипели, огонь в них трепетал, и бледные шары едва просвечивали сквозь туман. Идеально.

Он улыбался про себя, подходя к углу улицы Монтегю, повернул и пошел вдоль стены музея туда, где служебный переулок соединялся с улицей. Там он остановился, в последний раз осмотрел улицу; одинокая двуколка с грохотом уехала в противоположном направлении, а двое мужчин в цилиндрах шли, шатаясь, явно с какого-то позднего празднования. Оба напевали что-то себе под нос, причем, каждый тянул свое, и ни на что не обращали внимания.

Удовлетворенный осмотром, он нырнул в переулок и поспешил в темноте к дому напротив задней части музея. Там, в переулке рядом с домом, лежала деревянная лестница. Дуглас быстро приставил ее к высокой железной ограде, взобрался наверх, втянул лестницу за собой, и спустился на землю. Еще раз огляделся и направился к окну в углу огромного здания. Нижние окна здесь располагались в восьми футах от земли. Приставив лестницу, он взобрался наверх и постучал в стекло, сосчитал до десяти и снова постучал.

Оконная рама бесшумно скользнула вниз, и в проеме возникло бледное лицо, круглое, как маленькая луна.

— Молодец, Снайп, — сказал Дуглас. — Помоги-ка.

Коренастый мальчик сильными руками втащил хозяина в открытое окно.

— Так, — промолвил Дуглас, доставая из кармана жестянку. Открыл крышку, достал спичку и провел головкой по шероховатой поверхности банки. На конце тонкой сосновой палочки с треском вспыхнуло красное пламя. — Фонарь, Снайп.

Мальчишка протянул маленькую керосиновую лампу; Дуглас поднял колпак и коснулся фитиля спичкой, затем опустил колпак на место, затушил спичку, подождал, пока она остынет и аккуратно спрятал в жестянку.

— Пора за дело, — скомандовал он.

При свете фонаря они пробирались мимо темных стеллажей «Эпохи Возрождения» — небольшой, уставленной полками палаты, расположенной рядом с огромным, похожим на пещеру, Читальным залом. Здесь хранились особо ценные тома из библиотек богатых меценатов, которые пожертвовали или завещали свои коллекции национальному архиву. Среди этой постоянно растущей коллекции находился и тот самый том, до которого никак не мог добраться Дуглас Флиндерс-Питри. Именно за ним он и пришел сегодня.

Вход в отдел редких книг разрешался только самым выдающимся ученым и только в сопровождении Хранителя древностей или одного из его помощников, который отпирал цепочку, перегораживающую вход. Дверного проема здесь не предусматривалось, так что посетители могли хотя бы издали рассматривать собрание книг. В зале предписывалось находиться в белых хлопчатобумажных перчатках. Никто не имел права оставаться среди стеллажей без присмотра. Правила несколько утомили Дугласа во время его ознакомительных посещений Библиотеки, так что на этот раз он предпочел наведаться сюда в нерабочее время.

Нужно было еще подобрать место, где Снайп мог бы спрятаться после закрытия: нашелся чулан в комнате 55 на верхнем этаже; во время предыдущего осмотра алебастровых скульптур Ниневии Дуглас оставил своего ушлого слугу в этом чулане в компании с пирогом и яблоком. Снайп должен был дожидаться, пока часы на башне собора Святого Варфоломея не пробьют одиннадцать раз. Как только это случилось, Снайп выбрался из чулана и направился прямиком в зал редких книг, чтобы открыть Дугласу окно.

Пока все шло нормально.

— Иди к двери и наблюдай, — распорядился Дуглас, устанавливая лампу так, чтобы она освещала нужные полки. Слуга отошел, а Дуглас начал осмотр. Книги стояли в хронологическом порядке — в первую очередь они представляли ценность не столько содержанием, сколько своим возрастом. Он определил нужный исторический период и начал просматривать книгу за книгой. Он рассчитывал на несколько минут, но провозиться пришлось намного дольше из-за того, что многие из старых книг не имели названий ни на корешках, ни на обложках; их приходилось вытаскивать, открывать и изучать титульные листы перед тем, как поставить обратно на полку.

Он только пробирался через 1500-е годы, когда услышал свистящее шипение, похожее на шипение газа, выходящего из дырявой трубы. Он затаил дыхание и стал ждать. Звук повторился, а потом еще раз. Дуглас быстро прикрутил фитиль лампы, поставил ее на пол, и поспешил к двери, где за косяком притаился Снайп, вглядываясь в темноту главного зала Библиотеки.

— Кто-то идет? — шепнул Дуглас.

Снайп кивнул и поднял два пальца.

— Верно, двое. — Дуглас повернулся и отступил к стеллажам. — За мной!

Они прокрались в самый дальний угол зала, оставив большую часть стеллажей между собой и дверью.

— Ложись, — прошептал Дуглас.

Оба прижались к полу и стали ждать. Издали донеслись голоса, а затем послышались шаги сторожей, обходящих читальный зал. Тени прыгнули по стенам, когда один из охранников остановился и посветил фонарем в комнату. Привычный взгляд не обнаружил ничего подозрительного. Шаги отдалились, постепенно стихли и голоса. Сторожа ушли.

— Вот так-то лучше, — выдохнул Дуглас. — За работу!

Они вернулись, каждый на свое место. В середине 1500-х годов Дуглас наконец нашел ту книгу, которую искал, — она оказалась именно такой, как он представлял. Один взгляд, брошенный на зашифрованные страницы, дал ему понять, что поиски увенчались успехом.

— Иди сюда, моя хорошая, — прошептал он, осторожно ставя лампу на полку рядом с собой. Пальцы искателя подрагивали, когда он перелистывал страницы, заполненные от руки самыми причудливыми знаками, какие ему случалось видеть. — Ишь ты, какая красотка, — умилялся он, проводя кончиками пальцев по странице. В другое время он бы провел часы, листая древний манускрипт, но не сейчас. Тонкий томик он сунул во внутренний карман плаща, взял лампу и поспешил за Снайпом.

— Нашел. Уходим.

Один за другим они вылезли из окна, тщательно прикрыли его за собой, и продолжили отступление, прихватив лестницу и уложив ее на место на задах городского дома напротив. По переулку вернулись на Монтегю-стрит. Дуглас так погрузился в мысли о книге и древних сокровищах, к которым она приведет его, что не заметил полицейского, стоящего в пятне света под уличным фонарем. Вынырнув из темноты переулка, пара, естественно, привлекла внимание стража порядка. Помахав для внушительности дубинкой, полицейский окликнул их:

— Эй, что это у нас тут?

— Ой! — негромко вскрикнул Дуглас, словно испугался неожиданного окрика. Он повернулся лицом к офицеру. — Добрый вечер, констебль. Вы меня сильно напугали.

— Ну и что дальше? — Констебль подозрительно оглядел пару с головы до ног. — Мне интересно, с чего это вы прятались в темном переулке среди ночи?

Рука Дугласа потянулась к пистолету в кармане.

— Неужели так поздно? — удивился он. — Я и не заметил. Впрочем, вы, конечно, правы. — Он взглянул на Снайпа. Губы мальчишки скривились в свирепой гримасе. — Этот парень, — начал объяснять Дуглас, — он сбежал сегодня вечером, и с тех пор я его ищу. Вот, нашел несколько минут назад.

Констебль, нахмурившись, подошел ближе.

— Это ваш сын?

— Господи, нет, конечно, — ответил Дуглас. — Слуга. Я веду его домой. — Словно подчеркивая этот факт, он прихватил Снайпа за ворот.

Полицейский невольно сделал шаг назад, заметив на бледном лице парня выражение неприкрытой ненависти. В мальчишке действительно было что-то странное, его никак нельзя было принять за чьего-то любимого сына. — Понятно, — заключил полицейский. — И часто он сбегает?

— Нет, раньше такого не было, — поспешно заверил его Дуглас. — А тут с экономкой повздорил и обиделся. Простое недоразумение. Думаю, теперь все будет в порядке.

— Ну, — кивнул полицейский, — бывает. — Он повесил дубинку на крючок на поясе. — Вам лучше вернуться домой. Уважаемым людям давно пора спать.

— Вот и я об этом думаю, констебль. Прямо уже вижу стаканчик какао с печеньем перед сном, и в постель! — Дуглас в кармане выпустил пистолет, но другой рукой продолжал держать мальчика за ворот. — Спокойной ночи, констебль. — Дуглас развернулся, увлекая за собой слегка упиравшегося Снайпа.

— Доброй ночи, сэр. — Полицейский смотрел им в спину. — Вы там поосторожней, — напутствовал он, — тут иногда воры бродят и всякая прочая нечисть. По такой погоде они обычно вылезают из своих нор.

— Вот тут ты не ошибся, приятель, — пробормотал Дуглас себе под нос. — Шагай, Снайп. Сегодня, так и быть, пусть живет.

ГЛАВА 2, в которой выясняется, что блуждание по пустыне полезно для души

Кит глядел на Аллею Сфинксов и чувствовал себя ужасно одиноко. Было еще рано, вокруг пусто. Он полной грудью вдохнул чистый, сухой воздух. Неожиданное, но весьма своевременное вмешательство Вильгельмины спасло его от неминуемой смерти, и все-таки он никак не мог отделаться от удивления переменой, случившейся с ней. Как только они покинули гробницу и выбрались из вади, она весьма чувствительно стукнула его по руке.

— Ой! — вскрикнул не ожидавший удара Кит. — За что?

— За то, что бросил меня в том переулке в Лондоне, — мстительно ответила она. — Помнишь тот темный, вонючий переулок во время ливня?

— Помню, конечно, но я же не виноват!

И тогда она снова стукнула его.

— Знаешь, это было не очень-то приятно.

— Извини! — Кит потер руку.

— Да ладно. Прощаю. — Она улыбнулась и неожиданно ударила его еще раз.

— Господи! А теперь за что?

— Это чтобы ты никогда больше так не делал.

— Хорошо. Понял. Прости, я больше никогда тебя не брошу, обещаю.

— Договорились. А теперь слушай внимательно. У нас есть кое-какое дело, а времени не так много. — Она сжато и точно поведала ему о том, что от него требовалось.

А требовалось следующее. Отправиться в отель «Зимний дворец» в Луксоре, спросить на ресепшене г-на Сулеймана. Ему должны выдать пакет и письмо с дальнейшими инструкциями. Вильгельмина несколько раз повторила, чтобы он нигде не задерживался, не озирался по дороге, а просто как можно быстрее добрался до места и забрал пакет.

— Это очень важно: забрать пакет и следовать инструкциям в письме.

— Почему я не могу пойти с тобой? — спросил Кит.

— Мы должны расстаться. Люди Берли скоро выйдут на наш след. Они пойдут за мной, но они не знают, что ты ушел; будут считать, что мы еще вместе.

— А что насчет Джайлза?

— Он пойдет со мной. Если нас догонят, мне одной от них не отбиться.

— Возьми меня, я помогу, — настаивал Кит. — Честное слово, мне не нравится идея отпускать тебя. Куда ты пойдешь?

— Тебе лучше не знать.

— Но если я…

Она погладила его по щеке.

— Ты мне доверяешь, Кит?

— Конечно, я тебе доверяю, Мина. Просто… я имею в виду, мы только что встретились. Я не понимаю, почему…

— А если доверяешь, то слушайся! — Она ущипнула его за щеку. — Хватит разговоров, времени нет. Лей-линия сейчас активна, и в любую минуту Берли и его головорезы узнают о вашем побеге. К этому времени нам нужно быть как можно дальше отсюда.

— Но Луксор совсем недалеко! Несколько миль, — заметил Кит. — А ты говоришь, я должен ехать в Луксор!

— Если ты в точности будешь делать то, что я сказала, то скоро окажешься в другом часовом поясе, — она опять ущипнула его, на этот раз уже сильнее. — Хватит суетиться! Делай то, что я тебе говорю.

— Ну ладно, ладно. Сделаю. — Он потер щеку. — Мне это не нравится, но я сделаю, как ты говоришь.

— Вот и хорошо. — Она опять погладила его. — Успеем наговориться, как только я от них избавлюсь и сделаю то, что должна. — Она улыбнулась. — Расслабься, все будет хорошо.

Она пошла к Джайлзу, стоявшему на страже в конце Аллеи Сфинксов.

— Просто возьми пакет и делай, что тебе скажут, — крикнула она через плечо. — Если все пойдет хорошо, это займет всего несколько дней. Но все это время ты будешь занят, не волнуйся.

— Несколько дней, — с удивлением повторил Кит. — Ну ладно…

— Не больше недели, в крайнем случае, двух, — отрезала она.

— Как недели? — вскинулся Кит. — Подожди минуту.

— Максимум месяц. — Вильгельмина повернулась и подбежала к Джайлзу. — Мне пора. Увидимся.

Кит наблюдал за тем, как они уходят и чувствовал себя ребенком, забытым на парковке. В конце аллеи она взяла Джайлза под руку. Бывший кучер сэра Генри бросил быстрый взгляд на Кита, поднял руку в прощальном жесте и зашагал рядом с Вильгельминой. Они прошли между двойным рядом статуй. Потом налетел порыв ветра, взвихрилась пыль; обе фигуры стали видны нечетко, словно он смотрел сквозь жаркое марево, а затем и вовсе исчезли.

Кит еще раз вздохнул и задержал дыхание, прислушиваясь, нет ли погони, но услышал лишь трель одинокой птицы. Он немного успокоился и выдохнул. Он еще не отошел от потери Козимо и сэра Генри, да и его жизнь висела на волоске. Так что сейчас он стоял, обдумывая следующий шаг и жалуясь самому себе на то, что все как-то очень быстро происходит. На востоке солнце едва приподнялось из-за неровной линии горизонта. Если не уйти сейчас, придется ждать до вечера, а это, скорее всего, приведет к катастрофе. «Может, оно и к лучшему», — подумалось ему.

Мина велела ему начать переход у пятого сфинкса в конце ряда и быстро двигаться к восьмой статуе с головой барана — там примерно тридцать шагов. Если переход не получится, когда он достигнет восьмого сфинкса, надо замереть, постоять, а потом повторить попытку. Вильгельмина особо подчеркивала это. Прыжок в точном месте на аллее выведет его в определенное время — плюс-минус несколько часов, дней или, возможно, недель. Если даже немного отклониться от инструкций, он может сильно сбиться с временного курса.

Он вернулся к нужному сфинксу в конце аллеи, самому дальнему от храма, и остановился, отыскивая взглядом восьмую статую в длинном ряду. «Будь что будет, но я иду», — сказал он себе и быстро пошел вперед.

Он почувствовал, как воздух вокруг него задрожал, ощутил покалывание на коже. Когда он приблизился к нужной статуе, задул порывистый ветер. Ускорив шаг, он поравнялся с восьмой статуей и приготовился к переходу. Ничего не произошло. Вопреки всем естественным побуждениям, он вспомнил наказ Вильгельмины и замер.

«Вот тебе и раз», подумал Кит, ушел с лей-линии и поспешил к исходной точке. «Второй-то раз точно должно повезти», — пробормотал он. Снова последовало знакомое покалывание на коже, как будто перед ударом молнии воздух напитывался электричеством. Порывистый ветер швырнул в глаза мелкий песок, глаза заслезились, так что он с трудом видел, куда идет. Должно быть, он бессознательно замедлил шаг, потому что дошел до восьмого сфинкса, а прыжка так и не последовало.

— Эй, прыгун! Похоже, ты совсем навыки потерял — пробормотал он. Или он и в самом деле утратил ловкость?

Мысль о том, что он может застрять в Египте 1920-х годов, да еще с людьми Берли на хвосте, была невыносимой, поэтому он бросился обратно к исходной точке и встал наизготовку, прижавшись пальцами ног к воображаемой линии. Опустив голову, как спринтер, ожидающий выстрела, он пробормотал: «В третий раз повезет!» и побежал.

На этот раз с решимостью, отсутствовавшей в первых двух попытках, он заставил себя прыгнуть. Возможно, именно решимость и послужила ключом к успеху, ибо уже на подходе к восьмому сфинксу он почувствовал, как задрожал воздух; дрогнула земля, и мир вокруг стал тусклым и неясным, но лишь на короткое мгновение. Из-за рывка, предшествующего прыжку, он не сразу остановился, но, сделав несколько шагов, все же заставил себя оглядеться.

Он стоял почти там же, где и раньше — в центре аллеи у восьмого сфинкса. Полуразрушенный храм в конце аллеи все так же пустовал, не то холмы, не то барханы имели все такой же пыльный вид, а солнце над головой палило с такой яростью, что у него на глазах выступили слезы. Только вот стояло оно в небе намного выше, чем в момент перехода.

Последствия прыжка на этот раз прошли еще быстрее. Кит с удовлетворением отметил, что с каждым прыжком тошнит его все меньше. Он прекрасно помнил первый переход, легкое сегодняшнее головокружение ни шло ни в какое сравнение с ощущениями первого раза.

Теперь надо добраться до Луксора. Допустим, переход удался, он в другом времени, а дальше надо следовать инструкциям Вильгельмины: добраться до реки, идти вниз по течению до города примерно в десяти милях. Впрочем, это по прямой, как ворона летит, а сколько на самом деле — предстоит выяснить. Затем зайти в отель и забрать посылку. Вроде бы все просто. А дальше письмо Мины подскажет, что делать дальше.

Кит пошел. Однако добраться до реки через холмы оказалось непростой задачей. Козья тропа извивалась по бесплодным склонам, и вскоре Кит начал задыхался. Камни вокруг отражали солнечный свет и жара обжигала кожу даже сквозь одежду. Пот стекал по лицу и шее, капли, падая на землю, поднимали маленькие облачка пыли. Мина дала ему в дорогу бурдюк с водой, но, когда стало нестерпимо жарко, он начал беспокоиться, что запаса может не хватить, поэтому пил экономно, позволяя себе лишь маленькие глотки уже теплой, слегка солоноватой жидкости.

Чтобы отвлечься, он стал думать о том, куда идет и что ждет его впереди. А еще интересно, какой сейчас год и почему он остался на том же месте, если раньше лей-линии всегда приводили в новое место. Наверное, это как-то связано с расстоянием, пройденным вдоль лей-линии, решил он. Лучшего объяснения все равно не было. Может быть, именно поэтому Мина так настаивала, что переход должен произойти именно между пятым и восьмым сфинксами. А если бы он пропустил эту отметку, где бы он сейчас оказался? И как бы искал дорогу назад?

Вот теперь он с некоторым запозданием начал проникаться отвагой Артура Флиндерса-Питри и огромной важностью его Карты. «Не выходи из дома без карты», — вслух размышлял Кит.

И все-таки, в каком он времени? Судить по унылому окружению невозможно — пустыня ничуть не изменилась за несколько тысяч лет. Какая эпоха на дворе? И как это Вильгельмина ухитрилась спасти их с Джайлзом от почти верной смерти? У нее-то карты не было, никакой, даже простой бумажной, даже путеводителя и того не было. Как ей удалось? Когда она успела стать таким специалистом в лей-путешествиях? В последний раз, когда Кит видел свою бывшую подругу, она шла, нахохлившись, по лондонскому переулку, сгибаясь под порывами бури. Потом она исчезла: он ушел в одно место, а она оказалась… кто знает, где? Кит понятия не имел, она же не успела ему рассказать.

Эти и другие вопросы занимали его до такой степени, что он удивился, когда, в очередной раз подняв голову, увидел мерцающий, как мираж, Нил: плавно извивающуюся серебристую широкую полосу между двумя зелеными берегами; а вокруг тянулись все те же холмы и пустынные нагорья. Зрелище было настолько захватывающим, что он постоял и как следует глотнул из бурдюка, прежде чем начать спуск. В тени одной из скал он присел и закрыл глаза, болевшие от солнца.

Ему тут же явились тела его бедного прадеда и сэра Генри Фейта в гробнице верховного жреца Анена. Видение опять потрясло его, к тому же он вспомнил, что ушел совсем недалеко от саркофага. Они же так торопились уйти из гробницы, что он не успел как следует погоревать о них. Да и поверх горя гнездилась кипящая ненависть к Берли, равнодушно убившему двух хороших людей. Лорд и его люди представлялись Киту мерзкими подонками, воплощением зла. В неопределенных фантазиях о мести Кит придумывал для них изощренные пытки.

Пожалуй, это следовало считать первым признаком изменения в характере Кита Ливингстона: в нем просыпалась решимость. В лондонском недотепе твердел некий стержень. Конечно, секреты Карты требовали куда более серьезного подхода, но первый шаг был сделан. Он пообещал самому себе со всей серьезностью взяться за поиски, и это будет лучшей данью памяти Козимо и сэра Генри. Уж это-то они точно заслужили.

А вот такой смерти они не заслуживали: их сгубила зараза из гробницы, какой-то вредоносный микроб. Кстати, не он ли стал причиной гибели Говарда Картера и других археологов, вскрывавших гробницу Тутанхамона? И вот старый Козимо и сэр Генри пали, сраженные той же заразой, а если бы Вильгельмина не появилась вовремя, несомненно, их с Джайлзом ждала бы та же участь. Тут же Кит засомневался, а хватит ли ему сил противостоять всем этим напастям? Да нет, успокоил он себя, поесть и поспать как человек — и все будет в порядке. Вряд ли он требует слишком много.

С этой мыслью Кит встряхнулся и, выпив еще глоток воды, начал спускаться длинной извилистой тропой в широкую долину Нила. Опять навалилась жара. Он подумал, не снять ли ему рубашку и прикрыть голову, но отказался от этой мысли, представив обгоревшие на солнце плечи. Но при первой же возможности надо завести хорошую шляпу.

Он приближался к реке. Воздух в долине становился все более влажным. Да, он надеялся, что будет двигаться быстрее, но уж как получилось. В пустыне расстояния обманчивы и, как бы ему не хотелось, цель оставалась по-прежнему далека.

Солнце все ниже опускалось на западе. Кит смотрел, как удлиняется его тень на камнях пустоши. Зрелище завораживало, так что он удивился, заслышав многоголосый собачий хор, знаменующий его прибытие в маленькую прибрежную деревню.

ГЛАВА 3, в которой предзнаменование оказывается правдой

Турмс Бессмертный открыл глаза, встречая восемь тысяч тридцать первый день своего правления. Поднявшись с позолоченной постели, он омылся в священном бассейне, его губы шевелились в безмолвной молитве, когда он ополаскивал лицо и руки ароматной водой. Закончив омовение, он вытерся чистым полотенцем и надел малиновый халат. Появился слуга с золотым кушаком и высокой парадной шапкой. Турмс позволил слуге подпоясать его, надел шапку и вышел поприветствовать собравшуюся толпу с дарами и подношениями. Они ждали его суда и благословения. Он прошел через отделанные мрамором комнаты к портику, перешагнул порог, миновал священные голубые колонны и быстро спустился по трем чисто выметенным травертиновым ступеням. {Травертин — известковый туф, горная порода, образованная известковыми отложениями углекислых источников. Хорошо поддаётся шлифованию и полированию. В I веке до н. э. травертин называли камнем из Тибура. (Здесь и далее примечания переводчика.)}

На дорожке, точно посередине, он заметил маленький черный камешек: гладкий и круглый, почти идеальный шар. Рядом с камнем лежали три длинные сосновые иголки; всё вместе образовывало аккуратно выложенную стрелу.

Верховный жрец-король Велатри остановился, разглядывая это маленькое чудо. Он знал, что такие камни встречаются только на берегу в нескольких милях отсюда. Возможно, его принесла чайка. Птица специально летела вглубь страны, чтобы бросить камень перед его дверью. А стрелка из зеленых иголок обратила его внимание на запад.

Несомненное предзнаменование, знак из потустороннего мира, значение которого он сразу разгадал, стоило лишь взглянуть на простую красоту гальки, ибо Турмс легко постигал всевозможные предзнаменования. Смысл был таков: скоро ему предстоит принимать гостя — гостя, прибывшего по морю с запада, — значит, иностранца, с которым надлежит подружиться.

Турмс сжал кулак над камнем и поблагодарил богов за то, что они продолжают благословлять его долгое правление. Этот маленький камешек будет добавлен ко всем остальным в кувшине его дней.

Камень отправился в широкий рукав его мантии, а Турмс пошел дальше по длинному склону искусственного холма, на вершине которого стояли королевские палаты. Он неторопливо шагал по обсаженной кипарисами дорожке, наслаждаясь терпким ароматом высоких деревьев. Ранние лучи солнца выкрасили землю в красно-коричневый цвет, красиво контрастировавший с ярко-синим небом. Внизу, у подножия холма, его ждали слуги и помощники: два жреца-ученика и четверо храмовых служителей. Служители держали навес, в тени которого король-жрец принимал своих верных подданных. Завидев короля, обнаженные по пояс слуги растянули навес, и Турмс занял свое место перед небольшой толпой.

Сложив сначала ладони на уровне груди, он потом простер руки над головами людей и молвил:

— Благословения этого дня да пребудут с вами и даруют вам изобилие. Я рад в этот благостный час принять дары от вас. Кто первый? — Он опустил руки и оглядел полные надежды лица своих подданных, заметил девочку-подростка с голубыми васильками в волосах, держащую веточку лавра. — Чего ты хочешь, милая?

Девочка, подталкиваемая отцом, робко приблизилась. Она не осмелилась встретиться взглядом с королем, но склонила голову, стискивая свой лавр дрожащими руками.

— Это для меня? — спросил Турмс, наклоняясь вперед.

Девочка кивнула.

— Благодарю, — сказал он, нежно беря ветку лавра, — и боги благодарны тебе. — Он положил руку ей на голову, ощутив нежное тепло молодого тела. — Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя? — Она не решалась говорить, и он подбодрил ее: — Говори, дитя. Небо готово исполнить твое желание.

— Моя мать… — едва слышно шепнула девочка, опустив голову.

— Так. Говори, что у тебя на сердце?

— Она очень больна.

— Твоя мать больна, и ты хочешь, чтобы она выздоровела, — в этом твое желание?

Девочка кивнула.

Турмс обратился к отцу, стоявшему позади дочери.

— Как давно? — спросил он.

— Два дня, мой господин, — ответил человек.

Турмс кивнул. Он выпрямился, поднял лицо к небу и закрыл глаза руками. Постояв некоторое время в молчании, он опустил руки, улыбнулся и сказал:

— Бояться нечего. — Он нагнулся, взял девочку за подбородок и мягко принудил ее поднять голову. — Твоя мать поправится. Болезнь пройдет. Через три дня силы вернуться к ней.

— Благодарю, мой господин, — страстно произнес мужчина. Лицо его посветлело.

Повернувшись к одному из помощников, Турмс распорядился:

— Пошлите в дом этого человека одного из придворных врачей с сонным снадобьем и средством против лихорадки. — Мужчину и его дочь он напутствовал следующими словами: — Идите с миром. Боги рады удовлетворить вашу просьбу.

Низко поклонившись, мужчина попятился сквозь толпу, увлекая за собой дочь и бормоча благодарности.

— Кто будет следующим? — спросил Турмс.

Человек в короткой тунике и сандалиях поденщика выступил вперед и опустился на колени. Он протянул руки с тяжелой гроздью спелого фиолетового винограда.

— Господин мой король, выслушай меня. Прибегаю к твоей мудрости.

Кивнув помощнику, чтобы принял дар, Турмс спросил:

— Что беспокоит тебя, друг мой?

— Я прошу справедливости, мой король.

— Я слушаю тебя. Говори свободно.

— Мой король, я работал на человека, который обещал платить мне каждый вечер. Я проработал два дня бесплатно, а прошлой ночью он меня уволил. Когда я стал жаловаться, что мне не заплатили, он натравил на меня собак. Они порвали мою одежду. — Он указал на рваную дыру на краю туники. — Я всего лишь хотел бы получить обещанную плату.

Турмс задумчиво смотрел на человека, стоявшего с опущенной головой.

— Почему он уволил тебя?

— Без причины, мой король.

— А почему он не заплатил тебе? Для этого были причины? — мягко спросил король-жрец. — Он подозревал тебя в воровстве, видел пьяным, или ты ленился?

— Мой король, — возмущенно воскликнул жалобщик, — я честный человек и работаю честно. Я честно заработал свою плату, а теперь я голодаю, и мои дети голодают.

— Сколько тебе должны были заплатить?

— Двадцать пять динариев, — мгновенно ответил мужчина. Турмс заглянул ему в глаза, но его подданный бестрепетно выдержал взгляд короля.

— Я убедился в твоей правоте, — заявил король. Повернувшись к одному из служителей, он распорядился: — Дай этому человеку пятьдесят динариев из моей казны. Пошли Мастера Свитков с двумя солдатами, пусть заберут столько же у нанимателя этого человека.

Служитель взял восковую табличку и стилусом из розового дерева сделал пометку на мягком воске. К королю приступили другие просители. Кто-то добивался суда, другие просили назвать благоприятное время для начала того или иного предприятия, третьи умоляли об исцелении от различных недугов. Каждый принес подношение, которое служители принимали и складывали в растущую кучу, но все суждения короля неизменно заносились на таблички.

Ряды просителей начали редеть, и тут сзади послышался шум. Турмс в это время говорил, но заметив волнение, прокатившееся по оставшейся толпе, постарался побыстрее закончить и обратился к своим людям.

— Что там происходит? Чем вызван этот ропот?

— Явился некто, лорд-король, — доложил служитель. — Незнакомец. Он просит о встрече с вами.

— Незнакомец? — удивился Турмс; его пальцы нащупали камешек, спрятанный в рукаве. — Освободите дорогу, пусть подойдет.

По приказу короля собравшиеся расступились, пропуская вновь прибывшего. Турмс всмотрелся. К нему приближался высокий мужчина в странной одежде, делившей его длинное тело пополам — белое сверху, черное снизу, — но лицо королю понравилось, открытое и дружелюбное, оно показалось ему знакомым

— Приветствую тебя, мой иноземный гость! — Король Турмс воздел руки жестом благословения.

Незнакомец опустился на одно колено, затем встал, и тут король, наконец, узнал его.

— Артурос! Это ты?

— Мое сердце радуется и дух мой воспаряет, — отвечал Артур Флиндерс-Питри древним ритуальным приветствием. — Я всеми силами души стремился лицезреть тебя, мой король.

— Народ! — Король воздел руки над толпой. — Перед вами мой друг Артурос. Да будет радостным его пребывание среди нас!

Со всех сторон донеслись приветственные возгласы. Артур повернулся к людям и приложил руку к сердцу.

Турмс повернулся к одному из служителей.

— Проведите моего уважаемого гостя в королевские покои и прикажите домашним слугам принять и угостить его с дороги. — Артуру же он сказал: — На сегодня я почти закончил прием и скоро присоединюсь к тебе.

— Да будет так, — смиренно кивнул Артур. — Я вовсе не хотел прерывать священную церемонию.

Служитель увел королевского гостя вверх по длинному земляному пандусу к дворцу и там объявил о его прибытии.

— Артурос! Ты вернулся! — воскликнул главный распорядитель королевского дома, взбегая на широкое крыльцо. — От имени моего короля и всего народа Велатри я желаю тебе мира и здравия.

— Рад видеть тебя, Паша, — сказал Артур, с трудом подбирая слова давно забытой речи. — Я думал вернуться раньше, но… видишь, как получилось. — Он пожал плечами.

— Жизнь людей на свете — сплошная суета, — с пониманием вздохнул лорд-распорядитель. — Но сейчас, благодарение богам, ты здесь, и я надеюсь, на этот раз погостишь подольше, чтобы Тиррения дала покой твоей душе. — Паша сделал вид, что задумался, и добавил: — А я со своей стороны прописал бы тебе прямо сейчас хороший кубок доброго вина. — Он пригласил гостя присесть на удобный диван с красными подушками. — Устраивайся поудобнее, а я скоро вернусь.

— Ты слишком добр ко мне, Паша, — ответил Артур. — Не беспокойся. Я уж как-нибудь о себе позабочусь.

Лорд-распорядитель повернулся и исчез, громко призывая повара поторопиться и накормить королевского гостя. Артур сел на диван и с удовольствием вытянул ноги. Однако расслабляться ему не хотелось. Скорее, наоборот. После нескольких недель, проведенных на корабле, он бы с удовольствием прогулялся с Турмсом по здешним виноградникам и оливковым рощам.

Путь из Англии выдался непростым. С погодой не заладилось с самого начала, а условия на борту корабля, мягко говоря, никакие. Обычно он предпочитал путешествовать иначе, но сейчас прибегать к услугам лей-линий не следовало. Слишком опасно. То, что он добрался сюда, и то можно считать большой удачей.

— Артурос! Дай-ка я как следует посмотрю на тебя!

Артур поднял глаза и увидел в дверях Турмса: король устал, проводя ритуальную церемонию. На некогда гладком лице проступили морщины. Волосы, седеющие на висках, ниспадали на плечи, лоб выбрит на манер жреческого сословия. Турмс снял свою церемониальную шляпу, расстегнул золотой пояс и шагнул вперед. Артур поднялся на ноги и попал в крепкие дружеские объятия.

— Мое сердце радуется и дух мой воспаряет, — сказал король, целуя его в щеку.

— Да, и мой тоже, — радостно ответил Артур. — Поистине, душа моя поет с тех пор, как сегодня утром я ступил на тирренскую землю. — Разговорные навыки, как перелетные птицы, возвращались к нему. — Сколько же я здесь не был? Лет пять? Шесть?

— Больше двадцати, — Турмс покачал головой. — Долго, слишком долго, мой друг.

— Моя вина, — вздохнул Артур. — Я надеялся вернуться гораздо раньше. Но событий было так много, что я не смог…

— Тем не менее, теперь ты здесь. — Король повернулся и крикнул: — Паша! Вина и сладостей! Мы хотим приветствовать нашего гостя. — Он повернулся и, взяв Артура за руку, подвел к дивану. — Мне сообщили о твоем приезде, — сказал он, садясь рядом с гостем. — Утром я получил предзнаменование. Прибывает иностранец. Я, конечно, не знал, что это будешь ты, понимал только, что до конца дня мне предстоит принять иноземного гостя. — Турмс улыбнулся. — А вот и ты.

— Да, я здесь, и очень рад этому, — сказал Артур.

— На этот раз я поселю тебя в новом доме.

— Старый меня вполне устраивал, — быстро сказал Артур. — Что с ним не так?

— Нет, нет, и слушать не хочу. Тот дом стоит далеко, а я хочу, чтобы ты был рядом, чтобы никакое расстояние не мешало нашим урокам.

— О, король, ты столь же щедр, сколь и мудр. — Артур склонил голову в знак согласия. — Но ты еще можешь передумать, когда я скажу, что на этот раз пришел не один. — Он подался вперед и сказал негромко: — Я приехал с женой.

— Так ты женился!

— Да.

— Но где же она?

— Все еще на корабле…

— Как?! — воскликнул Турмс. — Ты оставил ее там, словно тюк в грузовом трюме вонючего корабля? Ты невнимательный муж!

— Прости, Турмс, у меня и в мыслях не было проявлять неуважение ни к тебе, ни к жене. По правде говоря, я не был уверен, что меня примут.

— Ты не доверяешь мне? — с легкой обидой спросил Турмс. — Мое отношение к тебе ничуть не изменилось.

— Я сомневался не в тебе и не в твоей дружбе, — ответил Артур. — Поверь, и в голову не приходило.

— А что же тогда?

— Просто хотел посмотреть, как здесь дела обстоят.

— А-а, — Турмс одобрительно кивнул. — Что же, это мудро. Да, теперь я припоминаю — как раз когда ты уезжал, латиняне угрожали нашим границам. Так что ты вполне мог вернуться совсем не в то место, из которого уезжал. — Он с уважением посмотрел на Артура. — Ценю твою осторожность.

Вошел Паша, за ним шел слуга с подносом, уставленным мисками с миндалем в меду. В середине стоял тонкий стеклянный кувшин с бледной жидкостью янтарного цвета и пара серебряных кубков. Слуга поставил поднос на трехногий столик и с поклоном удалился, а управляющий разлил вино, попробовал и протянул кубок королю. Затем он проделал ту же процедуру с кубком гостя и тихо вышел.

— Я рад, что твое царство пребывает в мире и благоденствии.

— Сейчас — да. Воинственные латиняне поумерили пыл. Пока они немного обескуражены. Главные зачинщики были пойманы, осуждены, казнены, либо сосланы. Умбры — в целом более разумное племя — заняты своим городом Рума. Тебе нечего опасаться. Ты не окажешься в средоточии битвы враждующих народов. Мир — очень хрупкий цветок, но сейчас он в изобилии цветет на моей земле.

— Ну, раз дела обстоят таким образом, — сказал Артур, вставая, надо сообщить жене. Она будет рада покинуть корабль. — Артур посерьезнел. — Видишь ли, Сяньли, моя жена, беременна…

Турмс внимательно посмотрел на гостя и понял, что отнюдь не все в порядке.

— Вижу, что это радостное событие беспокоит тебя. Что-то не так?

— Сяньли пришлось пережить трудные времена, — ответил Артур. — Я пришел за помощью. Я рассказывал ей об искусстве ваших врачей, и она очень хотела бы повидаться с тобой. Я отправлюсь за ней прямо сейчас.

— Даже не думай, — остановил его король. — Паша отправит за ней носильщиков с паланкином, они принесут ее со всеми удобствами. — Он позвал своего слугу. — Жена нашего друга Артура ждет на борту корабля в гавани. Немедленно отправь за ней мой паланкин, и предупреди носильщиков — пусть будут вдвойне осторожны. Женщина беременна.

— Будет исполнено, мой король. — Паша поклонился и поспешил прочь; вскоре его громогласные распоряжения эхом разнеслись на склонах холма.

Ожидая прибытия Сяньли, они пили вино и неторопливо беседовали, вспоминая давние годы, когда Турмс был всего лишь скромным принцем, третьим в очереди на трон. В то время Артур был его учеником. Король Велнат поручил принцу обучить гостя языку и обычаям тирренского народа. Двое молодых людей быстро сдружились; и, хотя с тех пор прошло немало времени, их дружба ничуть не пострадала.

— Ты почти не изменился, — заметил Турмс, разглядывая Артура.

— Ты тоже, мой король.

Турмс погрозил ему пальцем.

— Поосторожнее. Королю лгать опасно. Впрочем, ради тебя я снял корону. Наедине я для тебя всего лишь Турмс. Давай-ка вспомним былые годы и будем теми же, кем были когда-то.

— Как скажешь, — кивнул Артур. — Ничего другого я и не хочу.

Они вспоминали времена, когда много путешествовали по стране вместе. Отец Турмса увидел в молодом иностранце источник знаний, необходимых принцу. Старый король умер еще до конца лета — его сразил клинок латинского убийцы. Брат Турмса взошел на трон и объявил войну латинянам. Двум молодым людям пришлось тогда вернуться в Велатри, где Турмс по настоянию старшего брата стал жрецом. Страна готовилась к войне как раз тогда, когда Артуру нужно было уезжать. Он обещал вернуться через год или два, когда мир будет восстановлен.

— Теперь ты король, — сказал Артур с улыбкой. То, что его старый друг добился такого высокого положения, не могло его не радовать. — Расскажи, как это произошло. Интересно же.

— Да ничего интересного, — отмахнулся Турмс. Он взял свой кубок и задумчиво спросил: — Ты помнишь то последнее лето, когда мы были вместе?

— Еще бы! Это лучшее лето в моей жизни. Как я могу забыть?

— Да… Две пылкие беззаботные души. Дни в Руме и Реате. — Турмс усмехнулся, качая головой при воспоминании. — А ночи? Мудрецы говорят, что сабинянки лучше всех в мире. И, знаешь, исходя из моего небогатого опыта, я склонен с этим согласиться. Надо было мне жениться на одной из них, когда удача улыбалась.

— Еще не поздно, — заметил Артур.

— Посмотрим. Возможно, ты прав.

ГЛАВА 4, в которой к чаю подают бутерброды

— Джайлз? — Вильгельмина почувствовала, что спутника нет рядом и обернулась. Джайлз стоял на четвереньках и его выворачивало на усыпанную хвоей тропинку. Она подошла и встала на колени рядом с ним. — Сделай глубокий вдох и расслабься. Худшее уже позади. — Она похлопала его по спине. — Вот так, молодец! Медленный, глубокий вдох.

Он послушался. Вильгельмина видела, как его ребра расширяются, когда воздух заполняет легкие.

— Давай, еще раз, — посоветовала она, оглядываясь назад. — Как думаешь, идти сможешь? Надо двигаться. Люди Берли могут взять наш след в любой момент.

Джайлз кивнул и вытер рот рукавом.

— Вот и славно. — Она помогла ему встать на ноги. — Побольше практики, и все будет в порядке. — Она ободряюще улыбнулась. — Но тебе лучше бы подготовиться. Нам предстоят еще два прыжка, вот тогда можно не волноваться. Сейчас надо уходить с этой лей-линии. — Она повернулась и направилась прямо в лес, не отходя далеко от тропы.

Джайлз на ослабевших ногах двинулся за ней.

Они прошли порядочно, прежде чем Вильгельмина остановилась и прислушалась. Звуков погони не услышала и потому дальше пошла уже не так быстро, позволяя спутнику привести организм в порядок.

— Следующая лей-линия в долине вон за тем холмом, — сказала она ему. — До нее примерно час пути. В долине есть ручей, можем попить, прежде чем опять прыгать.

Джайлз снова кивнул.

— Ты, похоже, не из тех, кто балаболит без передыху, верно?

— Леди?

— Я имею в виду, ты неразговорчивый.

— Да, моя госпожа.

— Лучше зови меня просто Мина. — Она улыбнулась и протянула ему руку. — Просто Мина, договорились?

Она шла впереди, он — на полшага позади, так что ей приходилось говорить чуть громче обычного. — Ты же был чем-то вроде камердинера при сэре Генри Фейте, — сказала она. — Это так?

— Я был его слугой. Кучером, точнее говоря, — поправил Джайлз.

— Я так понимаю, тебе не часто приходилось прыгать?

— Леди?

Увидев его недоуменное выражение, она задала вопрос иначе.

— Я правильно поняла, что у тебя мало опыта в лей-путешествиях?

— Верно, леди. Это второй раз.

— Вот как! А тебе кто-нибудь объяснял про сдвиги во времени? Представляешь, что происходит со временем, когда мы прыгаем?

— Нет, моя госпожа. Но я знаю, что сэр Генри совершил много прыжков. Они с мистером Ливингстоном часто путешествовали вместе, и я знаю, что места, которые они посещали, не обязательно относились к нашему времени, если вы понимаете, о чем я.

— Да, я просто хочу тебя предупредить, что когда мы вернемся в Британию, это будет не совсем та страна, из которой ты ушел. — Она быстро взглянула на своего крепкого спутника. — Кстати, в каком году это было?

— Год от Рождества Христова тысяча шестьсот шестьдесят шестой, если я правильно понимаю.

— М-да. Тогда мир для тебя действительно сильно изменится.

— Мы возвращаемся в Лондон?

— Не сразу. Сначала посетим Шотландию, точнее Эдинбург. Ты увидишь, что эпохи меняют далеко не все. Но Британия, в которую мы собираемся, отстоит от твоей примерно на сто пятьдесят лет в будущее. Для тебя — в будущее.

— Это там, где вы живете?

— Нет. — Она улыбнулась. — Мой дом находится — или находился — еще на триста лет дальше. Не волнуйтесь, туда мы пока не собираемся.

— А мы всегда попадаем в другое место?

— Ты имеешь в виду другой мир или другое измерение? — Мина подумала. — Скорее, да. Ну, насколько я знаю. Тем не менее, можно совершить переход и остаться, так сказать, на том же месте… чисто географически. Если Кит в точности будет делать, как я ему сказала, он останется в Египте — только это будет другой Египет в другое время. Я сама не сразу разобралась, но, знаешь, это очень полезно.

Джайлз ничего не сказал. Они поднялись по длинному крутому склону холма к вершине и остановились, глядя вниз, в долину. Если туда и вела какая-то дорога, то отсюда ее разглядеть не удавалось. Осмотревшись, Джайлз спросил:

— Что это за место?

— Не знаю, честно говоря. Я этот мир не исследовала. Он нужен мне просто как ступенька, чтобы перейти с одной лей-линии на другую. Таких миров много — я называю их неизвестными мирами. — Она хихикнула. — Это потому, что я ничего о них не знаю.

— Люди здесь есть поблизости?

— Есть. Немного, — ответила Мина. — Фермеры, наверное. Я видел, как они работали на полях за теми холмами. Пастухов видела. Овец пасли в долине. Но я так и не узнала, что это за страна и на каком языке здесь говорят. Впрочем, мы здесь задерживаться не собираемся, так что нет смысла и выяснять. — Она указала на серебристую полоску воды на дне долины. — Лей-линия находится как раз на другой стороне этого ручья. Доберемся до нее и сразу прыгнем.

Продравшись через папоротник, густо разросшийся на склоне холма, они вышли к берегу ручья и остановились передохнуть и освежиться.

— Вон, видишь? — Вильгельмина указала на грубый камень в форме шляпы, торчавший из зарослей на том берегу. — Это указатель. Там лей-линия начинается. Ты увидишь, когда на нее встанешь. Мы должны двигаться довольно быстро, когда подойдем к камню.

— И эта лей-линия приведет нас в Шотландию?

— К сожалению, нет, Джайлз. Придется сделать еще пару прыжков. — Она достала из кармана небольшой латунный предмет в форме речного камня, повернула стрелку на крошечном циферблате и вытянула руку в сторону камня.

Джайлз наблюдал, но пока ничего не происходило. Мина задрала голову и посмотрела в небо, прикидывая высоту солнца.

— У нас есть пара часов, пока лей-линия не станет активной, — объявила она, засовывая прибор в карман брюк. — Мы могли бы отдохнуть и даже поспать, если получится. Вряд ли нам представится такая возможность, когда доберемся до Эдинбурга.

После короткого отдыха Мина снова достала свое устройство. На этот раз на латунном корпусе мерцал крошечный голубой огонек. Удовлетворенная, она сказала:

— Лей-линия активна, но еще не набрала полной силы. — Она подробно объяснила, что они должны идти точно в ногу и совершить прыжок на девятом шаге от камня. — Это важно, — внушала она Джайлзу. — Если почувствуешь, что не получилось, немедленно остановись. Не делай больше ни шагу. Мы будем держаться за руки, чтобы не потеряться. — Заметив на лице спутника обеспокоенное выражение, она рассмеялась. — Расслабься, Джайлз. Я постараюсь не потерять тебя. — Она протянула руку. — Ну, готов?

— Готов, леди.

— Тогда поехали. — Она двинулась вперед длинными, размеренными шагами; Джайлз старался ступать след в след. Возле камня Вильгельмина принялась вслух считать шаги. Между пятым и шестым свет померк, как будто на солнце нашла туча; на седьмом шаге налетел ветер; между восьмым и девятым раздался пронзительный вой и ниоткуда хлестнул дождь. А потом земля ушла из-под них, и они словно растворились в воздухе. Но только на мгновение. Ступни обоих ощутимо стукнулись о землю и удар отозвался во всем теле. Джайлз пошатнулся, но Мина поддержала его, и дальше они шли под неяркими солнечными лучами осеннего утра. Высокое небо украшали легкие серые облака, отражавшиеся в широкой бухте. Море усеивали белые барашки. Дул западный ветер.

Следующий прыжок привел их в бесплодную пустыню. Здесь продолжала бушевать буря; пронизывающий ветер со свистом проносился над дюнами, взметая песок и красноватую пыль. К счастью, они недолго пробыли в этом негостеприимном месте. Следующая лей-линия располагалась всего в нескольких сотнях метров, и, ориентируясь по своему устройству, Вильгельмина легко нашла ее и смогла сразу использовать.

— Извини, Джайлз, — сказала она, завершив прыжок. — Это был самый короткий путь. Мы сэкономили много времени.

Джайлз прокашлялся и протер глаза.

— Где мы сейчас? — спросил он, осматриваясь. На этот раз вокруг было что-то похожее на ухоженный парк — они стояли на длинной зеленой аллее между рядами больших вязов. Позади возвышался крутой склон холма; остальная часть парка скрывалась за деревьями.

— Добро пожаловать в Эдинбург, — весело сказала Мина. — Или Мидлотиан, {Мидлотиан — один из 32 округов Шотландии. Граничит с городом Эдинбург на западе и областями Ист-Лотиан на востоке и Скоттиш-Бордерс на юге. До 1921 г. носил официальное название графство Эдинбург.}если тебе так больше нравится. Эй, посмотри-ка на себя, — воскликнула она, похлопывая его по руке. — Ты почти в порядке. Этак скоро станешь мастером лей-путешествий.

Джайлз огляделся, оценивая обстановку с настороженным выражением лица.

— Ты когда-нибудь бывал в Шотландии?

— Нет, дальше Котсуолдса мне путешествовать не приходилось, — ответил он. — То есть до того, как пропал мистер Ливингстон. — Он еще раз с опаской огляделся и признался: — Я слыхал, что шотландцы — варвары, они детей едят.

— Это только в горах бывает, — решила она поддразнить кучера, идя по широкой аллее. — В столице люди поспокойнее. Сам увидишь. Если нам повезло, здесь сейчас год 1819. Мы должны повидаться с человеком по имени Томас Юнг {Томас Юнг (1773 — 1829) — английский учёный-энциклопедист: врач, физик (один из создателей волновой теории света), механик, астроном, филолог и востоковед. Владел 13 языками. Учёный секретарь Королевского общества, профессор Королевского института в Лондоне, редактор «Морского альманаха». Один из тех, кто расшифровал древнеегипетские иероглифы. За широту интересов и фундаментальность вклада в науку биограф Эндрю Робинсон охарактеризовал Юнга как «последнего человека, который знал всё».}. Он врач, у него практика в Лондоне, а здесь он с женой Элизой навещает семью жены.

— Доктор, — уважительно проговорил Джайлз, шагая рядом с ней. — Должно быть, важный человек?

— Ну, довольно важный. Он ученый. Причем, не только в медицине. Его даже за границей знают. Говорит на тринадцати языках, пишет обо всем, от геометрии, физики, медицины и механики до философии, цвета и музыки. Короче говоря, он чуть ли не последний человек на земле, который все знает.

— Мы поэтому к нему идем?

— В общем, да. Доктор Юнг — ведущий мировой авторитет во всем, что связано с Египтом. — Они сошли с аллеи и теперь делали вид, что просто прогуливаются среди пышной зелени середины лета. — Доктор не раз бывал в Египте. Он вообще каждую осень туда отправляется. Проводит раскопки, совершенствует свои знания в области археологии и иероглифики. — Вильгельмина взглянула на молчаливого молодого человека рядом с ней. — Ты что-нибудь слышал о Карте на Коже?

Он кивнул.

— И что именно?

— Я знаю, миледи, что сэр Генри придавал этой карте большое значение. И я знаю, что он и мистер Ливингстон были за это убиты.

— Я полагаю, что доктор Юнг поможет Киту найти Карту на Коже.

— Он знает, где она?

— Нет. — Вильгельмина покачала головой. — Но если она в Египте, он обязательно найдет ее.

Парковая дорожка заканчивалась широкой лужайкой перед величественным зданием в средневековом стиле. Это был дом богатого судоходного магната.

— Сюда, — сказала Мина, сворачивая, чтобы обойти дом. — Они тут почему-то обижаются на тех, кто нарушает границы частной собственности. Лучше нам не показываться на глаза. — Она легко перемахнула низкий железный заборчик и пошла по разбитой дороге. — До города несколько миль. Если повезет, поймаем попутную карету.

Однако ни одного экипажа по дороге не попалось, так что пришлось добираться до Эдинбурга через неряшливые пригороды, застроенные убогими домами с грязными от дыма и копоти побеленными стенами. Когда они оказались в центре города, Джайлз только рот раскрыл. Он никак не ожидал увидеть такое большое поселение: кругом вздымались величественные здания из красного камня, по улицам сновали горожане, занятые своими делами. На скале прямо в центре возвышался замок, и Джайлз таращился на него в немом изумлении.

— Что скажешь? — спросила Вильгельмина.

— Красиво… — проговорил Джайлз, оглядываясь по сторонам. — Этот город побольше Лондона, каменных домов много, а уж экипажей сколько!

— Это еще что, — заметила Вильгельмина. Как раз в этот момент часы высоко на башне церкви в дальнем конце улицы начали отбивать часы: три гулких удара. — Нам лучше поторопиться. Не хочу беспокоить людей за чаем.

Молодой человек озадачился.

— Они что, ходят в чайную лавку?

Мина поняла причину его замешательства.

— Чайных лавок тут полно. Но, понимаешь, тут принято пить чай дома. Заодно это у них такой легкий полдник.

Джайлз принял это объяснение с обычным кивком.

— Кстати, о еде — ты голоден? У нас есть время, чтобы перекусить сэндвичем… — Она бросила на спутника быстрый взгляд и поняла, что слово «сэндвич» ничего ему не говорит. — Извини, я забыла, что ты еще не знаешь о них. Не горюй. Тебе понравится.

Они взяли три бутерброда с ветчиной и сыром, две кружки чая с молоком, — бутерброды доедали уже на заднем сиденье кареты. Джайлз действительно был голоден, так что ему полдник очень понравился. Поднявшись по ступеням большого каменного дома на Шарлотт-стрит, Вильгельмина позвонила. Дверь открыла молодая женщина в синей форме служанки. Она бесстрастно посмотрела на посетителей.

— Мы пришли к доктору Томасу Юнгу, — объявила Мина. — Я полагаю, он здесь живет?

— Доктор Юнг проводит время со своей семьей. Сегодня он не принимает пациентов.

— Мы не пациенты, — резко ответила Мина. — Мы — его коллеги-исследователи. Будьте уверены, мы не стали бы беспокоить доктора, если бы наш визит не представлял для него большой важности. Пожалуйста, сообщите господину Юнгу, что мы прибыли из Египта с важной информацией, касающейся его предстоящей экспедиции.

— Пожалуйста, подождите здесь, я ему передам.

Через минуту дверь снова открылась — на этот раз перед ними предстал мужчина с бакенбардами в круглых очках в стальной оправе и в черном сюртуке.

— Добрый день, друзья. Чем я могу быть полезен?

— Добрый день, доктор Юнг. Спасибо, что согласились увидеть нас. Мы постараемся не отнимать у вас слишком много времени.

— Я правильно понял, что у вас есть информация, касающаяся моей экспедиции в Египет?

— Информация, да, — подтвердила Вильгельмина. — И еще некое предложение на ваше рассмотрение.

Пока доктор не сделал попытки впустить их.

— Хм-м, предложение, — повторил он задумчиво, рассматривая ее необычный наряд. — Хотелось бы пояснить природу этого предложения…

— Оно касается гробницы Анена, верховного жреца Амона. Она содержит множество неизвестных артефактов.

Доктор покровительственно улыбнулся.

— Простите, но вы ошибаетесь, миледи. Нет такой гробницы.

— Вынуждена не согласиться, доктор. Гробница существует, но до сих пор не обнаружена. Однако, могу вас заверить, до обнаружения недалеко. — Мина наклонилась вперед и негромко произнесла: — И вы будете тем самым человеком, который это сделает.

Доктор по-прежнему благосклонно смотрел на нее через очки, не похоже было, чтобы сообщение взволновало его. Видимо, он привык иметь дело с людьми, имеющими отклонения в психике.

— Могу я спросить, откуда вам это известно?

— Можете, — ответила Вильгельмина с самой искренней и уверенной улыбкой, — я из вашего будущего.

ГЛАВА 5, в которой чествуют гостя

Кит дошел до жилья: это была небольшая деревушка; несколько домов из кирпича-сырца выстроились вдоль берега медленно текущего Нила. Вокруг раскинулись поля, засаженные бобами и кабачками, луком-пореем, дынями, кунжутом и тому подобным… все это охранялось стаей дворняг довольно добродушного вида. Он отметил, что большинство домов лишены каких-либо украшений, если не считать некоторых стен, окрашенных в синий или зеленый цвета. Ни окон, ни дверей в домах не было, но почти везде на задних дворах стояли небольшие печи в форме ульев. В домах побогаче на плоских крышах были устроены небольшие павильоны под тентами — наверное, туда долетал прохладный ветерок, — но прочие крыши были завалены кучами выгоревшего на солнце мусора. Любая ненужная или пришедшая в негодность вещь заканчивала жизнь именно здесь.

Первая собака попалась ему, когда он проходил мимо третьего дома на краю деревни; к ней тотчас присоединились еще две, а за ними потянулась толпа любопытных детей. И собаки, и дети таращились на него во все глаза. Кит улыбнулся и помахал рукой, отчего младшие бросились искать защиту у старших, вызвав общий гомон по поводу незнакомца, забредшего из пустыни.

Кит с удовлетворением отметил, что его первая попытка общения увенчалась успехом. В какое бы время его не занесло, похоже западные люди не вызывали у местных жителей отрицательных эмоций — никто не доставал оружие и не бежал в укрытие. Наоборот, из собравшейся толпы выступил темнокожий мужчина постарше с копной седых волос и протянул Киту глиняную чашку с водой. Кит принял ее с улыбкой и поблагодарил кивком. Дождавшись, пока чашка опустеет, мужчина спросил:

— Немецкий? Франсе?

— Английский, — ответил Кит, вытирая рот. — Parlez vous English?

— Нет, — помотал головой мужчина. Он отловил ближайшего мальчишку и произнес короткую команду. Парнишка кинулся прочь. Повернувшись к Киту, он опять спросил с надеждой: — Франсэ?

— Нет, — ответил Кит, возвращая пустую чашку.

Мужчина покорно вздохнул, а прочие селяне стояли, глядя на Кита и друг на друга, пока не появился стройный молодой человек в белой куфии.

— Здравствуйте, сэр, — сказал он, проталкиваясь сквозь толпу. — Я Хефри.

— Вы говорите по-английски.

Молодой человек серьезно кивнул.

— Как вас зовут, сэр?

— Меня можно звать Кит, Кит Ливингстон.

— Чем мы можем помочь вам, Кит Ливингстон?

— Я путешественник, — ответил Кит. — Мне надо попасть в Луксор. Вы не подскажете, как мне туда добраться?

— Вы пешком?

— Да.

— Вы шли по пустыне пешком?

— Да, видите ли, я ищу кое-кого.

— Вы кого-то ищите пешком в пустыне? — переспросил Хефри, недоверчиво прищурив большие темные глаза.

— Ну, в общем, да, — Кит понял, что расспросы могут затянуться. — Но сейчас мне надо в Луксор…

— У вас есть деньги? — поинтересовался Хефри.

— Есть немного, — ответил Кит. Вильгельмина дала ему горсть монет. — Да, немного…

— Это мой отец, — представил молодой человек, указывая на пожилого мужчину. Тот кивал и улыбался. — Он староста этой деревни. Можете переночевать у нас, а утром я отвезу вас в Луксор.

— Прекрасно, — сказал Кит. — Я имею в виду, большое спасибо.

— Пребывание у нас и дорога обойдутся вам в шесть динаров. — Хефри обменялся несколькими словами со своим отцом, а затем сказал: — Вас приглашают в дом и надеются, что вы разделите с нами трапезу. Мой отец хотел бы расспросить вас об Англии.

— Я был бы рад, — сказал Кит, вспоминая известные ему примеры самого обходительного общения. — Но я не хотел бы доставлять вам лишних забот.

— Не думайте о заботах, — ответил Хефри. — Гостеприимство — это наш долг. Идемте со мной, я вас провожу.

Темноглазый молодой человек повернулся и протиснулся сквозь толпу зевак. Кит последовал за ним.

— Вы прекрасно говорите по-английски, — сказал Кит в спину своему провожатому. — Где вы учились?

— В миссионерской школе в Аль-Кахире, — ответил туземец. — Там братья хорошо учили меня. Я закончил школу два года назад, а сейчас работаю в Луксоре.

— Кем, если не секрет?

— Проводником. Иногда помогаю двоюродному брату с его лодкой. Он говорит по-французски. Мы помогаем друг другу.

— Понятно, — одобрительно кивнул Кит. — Значит, вы работаете на набережной.

— Мы пришли. Вот наш дом.

Кит поднял глаза и увидел, что они остановились возле самого большого дома в деревне. На крыше горели масляные фонари, освещая вход.

Хефри подвел его к двери.

— Пожалуйста, проходите, — пригласил он, сбрасывая туфли. — Вы — гость.

— Спасибо, — сказал Кит, снимая туфли. — Если не возражаете, я спрошу, какой сейчас год?

Хефри удивленно посмотрел на него.

— Год?

— Ну да, мне хотелось бы уточнить.

— Год двести тридцать пятый, — ответил молодой человек, пожав плечами.

Сердце Кита упало при мысли о том, что он серьезно промахнулся и попал в ранний Египет. Но что-то здесь не вязалось: миссионерская школа, масляные лампы, работа проводником и вообще все прочее.

— По английскому календарю, — продолжал Хефри, — сейчас тысяча восемьсот двадцать второй год.

— Ах, вот как, — протянул Кит, совершенно не уверенный в том, что должно ожидать его в 1822 году. Впрочем, это, конечно, лучше, чем мрачное Средневековье.

— Проходите, пожалуйста.

Внутри дома было темно, а воздух пропах специями с кухни. У Кита рот наполнился слюной, а пустой желудок заурчал. Кит был уверен, что сможет съесть любую еду, которую ему предложат, лишь бы ее было побольше. Он плелся за своим молодым провожатым через нижний этаж, где была всего одна большая комната, разгороженная занавесками. На полу лежали ковры, а по углам — подушки разных размеров; в центре комнаты стоял низкий стол с большой круглой столешницей, покрытой латунью, украшенной чеканкой. Хефри привел его в заднюю часть дома, где две женщины и две молодые девушки возились возле очага, над которым кипел очень большой и очень закопченный котел.

Одна из женщин наносила тонкий слой теста на дно круглого чугунного котла, собираясь выпекать лепешки. Она с тревогой посмотрела на вошедшего Хефри. Он что-то сказал. Женщина успокоилась, взяла только что испеченную лепешку, разломила ее пополам и протянула гостю.

— Это моя мать, — представил Хефри. — Ее зовут Мариам.

Кит принял теплый хлеб и с благодарностью кивнул.

— Не подскажете, как сказать спасибо по-египетски?

— Шукран, — ответил молодой человек. — Просто скажите «Шукран».

Кит повторил это слово, а потом решил украсить фразу именем.

— Шукран, Мариам. — Мать Хефри рассмеялась, затем что-то сказала сыну и вернулась к своему занятию.

— Что она сказала? — поинтересовался Кит.

— Моя мать говорит, что вы очень высокий и даже не слишком страшный, — ответил Хефри. — Она считает, что из вас вышел бы хороший муж для Бет — это моя старшая сестра.

— Пожалуйста, переведи ей, что когда я решу подыскать себе жену, я первым делом наведаюсь сюда.

После перевода его замечание вызвало смешки среди женщин у очага. Две младшие девушки украдкой посмотрели на посетителя и захихикали в кулачки.

Тут подошел отец Хефри. Он приложил руку к груди и гордо произнес:

— Я Рамсес. Рад встрече с вами.

— И я очень рад познакомиться с вами, Рамсес, — ответил Кит, протягивая руку. — У вас имя очень известного фараона.

Старший улыбнулся и кивнул.

— Он совсем не говорит по-английски, — пояснил Хефри. — Это все, что он знает.

— Скажи ему, что Рамсес — очень известный фараон. Все в Англии слышали о нем.

— Он знает. Рамсес — не настоящее его имя, — заметил молодой человек. — По-настоящему его зовут Копт. Довольно старомодно — и сложновато для произношения. Вот все и зовут его Рамсес.

— Копт? — с удивлением переспросил Кит.

— Да, мы копты, — кивнул Хефри. — Христиане.

— Ах, вот как! — Честно говоря, Кит не знал, как к этому отнестись. — Пожалуйста, поблагодари отца за то, что он позволил мне войти в его дом. Я польщен.

Сын перевел, и Рамсес благожелательной улыбнулся. Он что-то сказал сыну и тот перевел:

— Да пребудет с тобой благодать Божья, пока ты странствуешь по нашей земле.

— Шукран, — ответил Кит.

Староста пригласил сына и гостя на крышу, где Киту отвели главное место в маленьком павильоне — простой конструкции из ткани и досок, прикрытой пальмовыми ветками от солнца. Пол устилали коврики, а подушки расставлены так, чтобы можно было полулежать.

Пока Рамсес разжигал уголь в медной чаше, Кит прилег, откинулся назад и стал смотреть на ранние звезды. Через некоторое время, когда угли в чаше начали тлеть, одна из дочерей принесла кальян и небольшой пакетик какого-то неизвестного вещества, которое нужно было курить. Отец приготовил трубку и, сделав несколько затяжек, чтобы раскурить кальян, передал мундштук на длинном шланге Киту, жестами показав, что ему следует затянуться.

Не желая обижать хозяина, Кит сделал затяжку на пробу и задохнулся прохладным дымом с привкусом ментола. Впрочем, хозяин остался удовлетворен.

— Спасибо, — кое-как проговорил Кит. — Это… хорошо.

Хефри тоже сделал затяжку и вернул мундштук отцу. Рамсес с удовольствием принялся попыхивать кальяном, засыпав гостя вопросами. Сын едва успевал переводить. Как здоровье короля? Не думает ли Кит, что король может посетить Египет? Сколько лошадей на конюшне у Кита? Он живет в замке? Правда ли, что в Англии каждый день идет дождь? Доводилось ли ему встречаться с королем?

Кит кое-как отвечал, хотя понимал, что некоторые его ответы слишком расплывчаты. При этом он отчаянно пытался вспомнить, какой король восседал в это время на троне. Судя по тому, что хозяин довольно кивал, не забывая курить кальян, его все устраивало. Тем не менее Кит обрадовался, когда принесли еду в больших медных мисках — острое рагу из баранины и баклажанов с чечевицей, абрикосами и кедровыми орешками. Все это было щедро приправлено желтым кускусом. Есть надлежало руками. Мужчины запускали щепоть в общую тарелку, а женщины и девушки суетились вокруг, наполняя чашки местным пивом — водянистым, кисловатым напитком. Впрочем, пить его было приятно. Порванная лепешка тут же заменялась на новую, а остатки прежней исчезали.

Когда мужчины закончили, женщины из остатков приготовили еду себе. Кит зевал и серьезно подумывал о том, чтобы сложить несколько подушек и завалиться спать, когда началось вечернее развлечение: пришли четверо мужчин, двое с барабанами, один с инструментом, похожим на лютню, и один с трещоткой. Музыкантов пригласили исключительно ради Кита — честь, полагавшаяся гостю старосты деревни, — и началась музыка, прогнавшая мысли о сне из усталой головы Кита. Заглянули несколько соседей, начались танцы. К большому огорчению Кита, его тоже втянули в празднество и заставили топтаться с мужчинами, в то время как женщины прихлопывали в такт музыке и смеялись.

Было поздно — намного позже, чем ему хотелось бы, — когда музыканты наконец отложили свои инструменты. Их угостили пивом, они поблагодарили хозяина и удалились. Рамсес встал и с интонацией, достойной настоящего фараона, пожелал гостю спокойной ночи.

Кит поблагодарил за чудесный вечер.

— Не помню, чтобы я проводил вечер приятнее, — почти искренне признался он.

— Салам, — сказал Рамсес, спускаясь по ступенькам и все еще напевая мелодию, которую играли музыканты.

— Сегодня вы будете спать здесь, — сказал ему Хефри. — Есть одеяло, так что не замерзнете. А завтра с утра я зайду и поедем.

— Буду готов, — заявил Кит. — Спокойной ночи — и, Хефри, спасибо. Спасибо за все. Это было как раз то, что нужно.

— Это и для нас удовольствие, — учтиво ответил молодой египтянин. — Доброй ночи.

Хефри тихо вышел, а Кит подобрал несколько подушек и встряхнул одеяло. В течение одного дня — неужели только одного? — он сидел в гробнице, резонно опасаясь за свою жизнь, затем страдал от жары, жажды и одиночества в пустыне. И вот он здесь, накормленный, ублаженный музыкой и гостеприимством людей, о существовании которых он даже не подозревал до этой ночи.

Стоило ему натянуть на себя одеяло, как вступил хор собак и ослов, каждый из которых старался перекричать другого, пока вся долина Нила не зазвучала какофонией лая и рева.

Сон не шел. Кит лежал на спине, уставившись в небо. Ему показалось, что звезд на здешнем небе куда больше, чем ему доводилось видеть где-нибудь и когда-нибудь. Млечный Путь, который в Лондоне он не видел даже мельком, а в других местах, если и видел, то как слабую звездную пыль, здесь, в Египте, сиял яркой облачной полосой. Он с удивлением наблюдал, как ослепительный поток медленно катится по сияющему небесному куполу, величественно вращаясь вокруг неподвижной яркой точки Небесного Гвоздя. Звездный свет был настолько ярок, что на земле от него образовывались зыбкие тени.

«Как прекрасна эта звездная империя», — размышлял он. Кто-то из поэтов обязательно должен был обратить на это внимание.

Звездные поля раскинулись над ним во все стороны, они были заполнены диковинными созвездиями, которых он никогда раньше не видел, с названиями, которых он не знал. Кое-где глаз улавливал знакомые сочетания звезд, но в общем небосвод представлял для Кита загадку, поскольку поверхностные знания астрономии, полученные в средней школе, давно выветрились из его памяти. А ведь в одиннадцать лет он посещал занятия астрономического клуба! Правда, звездным небом они занимались в основном зимой, на морозе. Зимой небо в Англии самое яркое, хотя ни в какое сравнение со здешним, конечно, не идет. Помнится, он перепрыгивал с одной ноги на другую, пытаясь согреться, дожидаясь своей очереди заглянуть в шестидюймовый телескоп мистера Хендерсона, а звезды… нет, забыл. Кит опять пожалел, что слишком мало внимания уделял занятиям.

Впрочем, подумал он, еще не поздно. Он научится. Найдет кого-нибудь, кто научит его. Ну, или сам справится. Почему-то это казалось Киту важным, причем настолько, словно от этого зависела его жизнь. Если хотя бы часть того, во что верили Козимо и сэр Генри, была правдой, от этого могло зависеть будущее всего мира.

Последнее, что он успел вспомнить, погружаясь в сон, были слова Козимо: вселенная куда более странное место, чем кто бы то ни было в состоянии себе представить.

ГЛАВА 6, в которой обсуждаются проблемы беременности

С одной стороны, Сяньли было ужасно неловко из-за того, что ее, словно императрицу Китая, несут в паланкине, но с другой она оценила внимание носильщиков и их старшего. После нескольких недель на борту корабля, довольно дурно пахнущего, кстати, качка в паланкине ничем не напоминала мерное переваливание корабля с боку на бок. Артур объяснял, что правитель здешней земли на итальянском полуострове некогда был его добрым другом.

— Но это было много лет назад, — говорил он. — Все могло измениться. На всякий случай сойду-ка я на берег один и оценю ситуацию. Если все будет хорошо, вернусь за тобой.

Таким образом, появление паланкина, хотя и неожиданное, следовало считать признаком того, что положение при королевском дворе стало не только не хуже, а даже лучше, чем опасался Артур. Она откинулась на подушки, набитые перьями, с удовольствием поглядывая по сторонам на пологие холмы над серебристой морской гладью. Внутри зрело ощущение, что она возвращается домой. Пока носильщики поднимались из гавани в город, она пребывала в состоянии покоя и умиротворения, того, чего ей не хватало на протяжении многих недель. После первого прыжка Артур настаивал на том, что лей-путешествия слишком опасны для ее состояния. Сяньли в этом сомневалась. Еще один или два прыжка казались ей гораздо более предпочтительными, чем путешествие, которое, как она стала думать, никогда не закончится.

К тому времени, когда носильщики и их низкорослый старший достигли длинной наклонной тропы, ведущей к королевскому дому на холме, Этрурия уже очаровала ее {Этрурия (лат. Etruria, Hetruria) — область на северо-западе древней Италии, на западе омывалась Тирренским, или Тусским, морем — названным, как и сама Этрурия, по наименованию проживавших в том регионе этрусков (древние греки звали их тирренами, а древние римляне — тусками)}. А встреча с королем, мягким и обаятельным, заставила ее забыть тяготы совсем не комфортного путешествия.

— Сяньли, любовь моя, — сказал Артур, представляя ее королю, — поприветствуй Турмса. Он господин и король Велатри и мой давний дорогой друг.

— Я ваша слуга, милорд, — ответила Сяньли, делая реверанс. Движение получилось неуклюжим, в основном из-за поздних сроков ее беременности, она потеряла равновесие и опасно покачнулась.

Король точно рассчитанным жестом протянул руку и поддержал женщину.

— Прошу вас забыть о церемониях на время пребывания у меня в гостях, — сказал он.

— Вы очень добры, — ответила Сяньли, дождавшись перевода Артура.

Турмс, все еще держа под руку, подвел ее к дивану.

— Думаю, здесь вам будет удобнее, — сказал он, помогая сесть. — Хвалю тебя за выбор жены, друг мой, — сказал он Артуру. — Она на редкость красива. Думаю, ты счастливый человек.

На вопросительный взгляд Сяньли Артур сказал:

— Король говорит, что ты очень красивая, а я счастливчик.

— Скажи королю, что я опасаюсь за его зрение. Сама себе я представляюсь этаким раздутым китом.

Турмс рассмеялся, когда услышал это.

— Хорошо бы все киты были такими на вид, — сказал он. — Предлагаю выпить вместе за радость общения у нас впереди. — Король приказал принести вина. — И, Паша, будь добр, принеси нам серебряные кубки.

— Сир? Эти кубки используются только в святые дни, — шепотом напомнил слуга.

— В самом деле! — воскликнул король. — Вот и прекрасно! Что есть на свете более святого, чем общение с давними и новыми друзьями? Это воистину радостное событие, так что будем пить вино и ужинать, пользуясь нашими самыми праздничными предметами. Я, Турмс Бессмертный, объявляю этот день святым праздником.

— Будет исполнено, о великий король. — Паша поклонился и поспешил прочь.

Турмс подмигнул Сяньли.

— Он очень способный домоправитель, но иногда забывает свое место, и ему приходится напоминать. — Он посмеялся. — Другой король давным-давно отправил бы его на кол, но он мне нравится.

Пока подавали вино, поговорили о родине Сяньли. Турмс слушал с большим интересом, особенно когда узнал, что торговцы начали заходить в китайские порты. Но доселе ему не приходилось встречаться ни с одним уроженцем этого далекого царства. Он хотел знать, как ведут себя правители ее страны, как управляют, что носят и едят. Он внимательно слушал перевод Артура, время от времени кивая, явно запоминая новые сведения.

Когда Артур объявил, что хотел бы прогуляться в окрестностях, они продолжили разговор в рощах и виноградниках королевского поместья. Постепенно их разговор перешел к причине визита гостей.

— Артурос сказал мне, что ваше путешествие связано с очень важным делом.

— А что еще сказал мой муж? — спросила Сяньли, с легким неодобрением взглянув на Артура, когда он передал ее слова королю.

— Только то, что время, которое должно было стать для вас временем радости и предвкушения, каким-то образом было испорчено. Он сказал, что пришел ко мне за советом. — Турмс остановился, повернулся к ней и улыбнулся. — Надеюсь, я смогу достойно отплатить ему за доверие.

Сяньли смотрела на Артура, пока тот переводил слова Турмса.

— Говори, — подбодрил ее Артур. — Здесь все свои.

— Все так, как сказал мой муж, — начала Сяньли, облизывая губы. — Действительно, у меня проблемы. Дважды я чудом предотвратила выкидыш. Но потом мне стало казаться, что все идет как надо. Я неплохо себя чувствовала…

— А сейчас? — мягко спросил Турмс.

— Первое движение ребенка я почувствовала около месяца назад, — ответила Сяньли, ее губы слегка подрагивали. — Сейчас я начинаю думать, что с ребенком не все в порядке.

— Ясно. — Турмс дослушал перевод Артура. — Теперь вы хотите знать, есть ли у ребенка шансы родиться, и будет ли он жить.

— Наверное, глупо было полагаться только на нашу дружбу, — проговорил Артур. — Но я больше ничего не смог придумать. Мы взяли курс на твои земли…

Турмс повернулся и пошел между ухоженными лозами. Возле одной он остановился, покачал на ладони тяжелую гроздь и смахнул восковой налет на соседней грозди.

— Мне было бы очень жаль, если у нас… — начал Сяньли.

Артур коснулся ее плеча и показал глазами, что сейчас лучше помолчать.

Наконец Турмс вернулся к встревоженной паре.

— Конечно, я дам вам совет. Мне надо было убедиться, что ваша просьба не выходит за пределы предсказуемого знания. Меня о многом спрашивают, но о таком никогда.

— Вы действительно можете это предвидеть?

— Думаю, да, — ответил Турмс. — В любом случае, в моих силах найти ответ.

Они возобновили прогулку среди виноградников, радуясь теплу и красоте дня. Однако вскоре Сяньли устала, и они вернулись в дом, где гостям были приготовлены комнаты. Затем, когда с размещением было покончено, Турмс оделся официально и спустился в храм у подножия священного холма. Он хотел посоветоваться с некоторыми жрецами относительно предметов, нужных для гадания.

Первосвященник, почтенный старец с небольшим горбом на спине, вошел в комнату как раз в тот момент, когда король собирался уходить.

— Да пребудет мир в твоей земле, мой господин и король, — гулким голосом приветствовал его первосвященник. — Я только что узнал, что ты здесь, иначе поспешил бы прийти раньше.

— Привет тебе, Сетре. Я не хотел мешать твоим размышлениям, — ответил Турмс. — Я пришел только затем, чтобы подготовиться к вечернему гаданию. Все в порядке, не было никакой нужды тебя беспокоить.

— Твое присутствие никогда не будет помехой, о король, — ответил престарелый жрец с безупречным почтением. — А у меня для тебя хорошие новости. Твоя усыпальница почти готова.

— Действительно, новости добрые, — сказал Турмс, одобрительно кивая. Строительство королевской усыпальницы было первой и самой священной обязанностью короля-жреца. Однако этот замысел, довольно скромный по сравнению с планами его немногих предшественников, то и дело натыкался на разные осложнения. Завершение строительства отодвигалось уже много раз.

— Строители уверяют, что усыпальница будет готова к равноденствию, — сказал старый жрец. — Тогда освящение твоего сана может состояться весной.

— Очень хорошо, Сетре. Твой опыт и труды бесценны. — Король ничуть не кривил душой. Старик грамотно руководил строительством и ничего не забывал. Турмс не стал напоминать ему об ошибке на раннем этапе. Сетре неудачно выбрал место на Священном Пути, оно оказалось совершенно непригодным из-за качества туфового камня. К счастью, это выяснилось во время церемонии предсказания задолго до начала строительства.

— Я надеялся, что это известие доставит тебе удовольствие. — Сетре поклонился, собираясь уходить, но задержался и спросил: — Обряд, который ты планируешь на сегодняшний вечер… Хочешь, я помогу?

— Спасибо. Не обязательно, — ответил Турмс. — Обряд связан с рождением ребенка.

— Да, это простое дело. У меня есть голубь, он тебе послужит.

— Не так все просто, как хотелось бы, — сказал король, и рассказал об опасениях матери. — Она боится, что ребенок уже мертв. — Ты когда-нибудь сталкивался с таким гаданием?

— Один раз было, мой король. Много лет назад. — Он приложил палец к губам, вспоминая. — Тогда я использовал барана, если правильно помню. Но сейчас я бы не стал так делать.

— Почему?

— Тут лучше подойдет ягненок, — сказал Сетре. — Новорожденный. Со старым животным ты рискуешь получить слишком много побочных эффектов. Это осложнит гадание. Нет, нужно молодое животное, и чтобы здоровое было.

— Мудрый совет, Сетре. Пожалуй, я так и сделаю, — медленно проговорил Турмс. — Знаешь, я подумал и решил, что твоя помощь будет нелишней. Ты присмотри за тем, чтобы ягненок или козленок оказались подходящими.

— Как пожелаешь, мой король.

Убедившись, что для церемонии все готово, Турмс вернулся во дворец, в свои покои и, наказав Паше никого к нему не пускать, взял сливу из миски, стоявшей на столе. Снял мантию, повесил ее на вешалку у двери, лег на кровать и закрыл глаза. Но он не спал.

Вместо этого он скрупулезно припомнил все события дня, и пришел к выводу о правильности всего сущего. Все, что происходит в жизни, происходит не просто так. Взять, например, его дружбу с Артуросом. Ему вспомнились счастливые годы, проведенные вместе с ним, а затем долгое и трудное восхождение на престол и последовавшие за этим годы напряженной учебы и подготовки — возможно, все это вело именно к этому дню, когда друг обратился к нему в трудную минуту. Турмс в который раз поразился тому, как даже самые, казалось бы, незначительные действия и события могут в нужный момент оказаться столь значимыми.

Не пренебрегайте мелочами… Это изречение он перенял в Александрии у бородатого восточного мудреца — служителя Яхве — бога, который, как утверждалось, царил превыше всех остальных. Ему поклонялись евреи, не обращая внимания на остальных богов.

Турмс Бессмертный думал об этом, и сердце его вновь воспаряло от осознания того, что для мудрых мелочей не бывает.

На закате, когда солнце начало опускаться в море, превратившееся в подобие расплавленной бронзы, король встал, разделся и совершил троекратное омовение в бронзовой купели. Надел малиновую мантию и шляпу провидца и вышел, наказав Паше привести Артуроса с женой в урочное время.

Король неторопливо шел к храму, а тем временем его разум уже просматривал мириады путей возможного будущего своего друга.

ГЛАВА 7, в которой декабрь оказывается самым жестоким месяцем

Две одинокие фигуры, закутанные до самых глаз, с трудом пробирались по заснеженным улицам незнакомого им города Харрогейта. Мать с маленьким сыном только что приехали ночным автобусом из Лондона.

— Стой прямо, — строго наказывала мать сыну, — следи за своими манерами, как я учила. — Она с сомнением взглянула на ребенка. — Ты будешь слушаться? Обещай мне.

Мальчик кивнул, его маленькое личико сморщилось от холода.

— Тебе скоро предстоит стать джентльменом, — добавила она уже помягче. — Не забывай об этом.

— А если он мне не понравится? — Мальчик задал вопрос, который давно его мучил.

— Конечно, он тебе понравится, — убежденно воскликнула мать. — В любом случае, он твой отец. Неважно, нравится он тебе или нет.

— Почему?

— Потому что он твой отец, вот почему, — сказала она ему таким тоном, что мальчик понял — расспрашивать больше не стоит.

Они пошли дальше. На утренних улицах было еще темно. Зимой на севере утро наступает поздно. Под мерцающим уличным фонарем они остановились передохнуть и погреться, притопывая ногами. В нескольких шагах от того места, где они стояли, пекарь отпер дверь, вышел в засыпанном мукой фартуке и принялся снимать ставни, закрывавшие окна лавки. Аромат свежего хлеба разносился по всей улице.

— Я есть хочу, — пискнул мальчик, с вожделением глядя на пекарню.

— Скоро поедим, — обещала мать. — Вот придем, и твой отец даст нам чего-нибудь вкусненького. Думаю, у него много вкусной еды, он — прекрасный джентльмен и живет в большом доме с дворецким, горничными, лакеями, каретой и лошадьми. — Она ухватила сына за маленькую ручонку и потащила мимо пекарни. — Идем, Арчи. Нам лучше двигаться дальше, пока не стало слишком холодно.

Так они брели по заваленным снегом улицам города. Позади осталась долгая бессонная поездка в холодном автобусе, на билеты, кстати, ушли почти все их скудные средства. Даже мелочи на такси или пару горячих булочек не осталось. Чтобы отвлечь сына от голода и холода, мать рассказывала ему истории о его отце и особняке, которым сыну предстоит владеть по праву рождения.

Свернули с Хай-стрит и вышли на широкий проспект с большими домами из красного кирпича. Здесь пришлось снова остановиться, чтобы отдохнуть.

— Я устал, — пожаловался мальчик.

— Еще немного, — уговаривала мать. — Мы почти пришли. — Она указала на большой дом из серого камня в конце улицы; дом был трехэтажный, окруженный высокой железной оградой; он стоял в одиночестве среди обширного сада. — Видишь, Арчи? Вот это и есть его дом. Называется Кеттеринг Хаус. Правда, красивый?

Матери дважды приходилось бывать здесь раньше, так что дорогу она знала. Впервые она появилась здесь незваной на летней вечеринке. Поводом был день рождения второстепенного члена королевской семьи и пэра королевства, и она, недавно приехавшая из Лондона навестить свою лучшую подругу, просто отправилась с ней. «Пойдем, Джем, — уговаривала подруга. — Будет весело. Соберется много людей — никто даже не обратит на тебя внимания, а Вернон Эшмол — самый красивый мужчина, тебе таких видеть не приходилось».

Она поддалась на уговоры, преодолев врожденную деликатность; так две молодые женщины и оказались на вечеринке. И хотя казалось, что здесь собралось полгорода, ее заметили сразу после того, как они вошли в сад, украшенный китайскими фонариками и красными шелковыми гирляндами. Две хорошенькие молодые женщины привлекли не просто внимание, а пристальный интерес сына Его Светлости.

С бокалом вина в руке и проницательной улыбкой на красивом лице, молодой дворянин хищным взглядом рассматривал двух барышень, а потом, залпом допив вино, отшвырнул бокал в сторону и направился к ним.

— Вот забавно, — начал он, глядя только на Джемму, – я всех здесь знаю, а вас что-то не припомню?

— О, Вернон! Я и не заметила, как ты подкрался! — в притворном испуге воскликнула подруга.

— Чепуха, Джулиана, — отмахнулся наследник, не сводя глаз с незнакомки. — Лучше скажи-ка мне, кто это восхитительное создание?

— Это моя самая близкая подруга, Джемма Берли, — представила Джулиана, несколько озадаченная интересом молодого человека к подруге. — Она приехала из Лондона на пару недель в гости. Я попросила ее составить мне компанию, уж больно не хотелось одной идти. Надеюсь, ты не против?

— Ну что ты! Нет, конечно, — запротестовал хозяин. — Хотя это довольно серьезное нарушение строгого Эшмоловского Кодекса социального поведения, мои дорогие. Вы же не можете просто так запросто, без приглашения, вломиться на праздник к лорду Эшмолу. Видите ли, последствия могут быть ужасны.

Джулиана рассмеялась.

— Не обращай внимания, Джем, — сказала она, приблизив свою огненно-рыжую голову к темным кудрям Джеммы. — Он шутит.

— Ничего подобного! С такими вещами не шутят. С вас штраф.

— И каково же будет наказание за столь серьезное нарушение? — рассмеялась Джулиана с наигранной веселостью.

Джемма нервно улыбнулась, не зная, как относиться к словам этого дерзкого джентльмена. Но она не могла не признать правоты подруги: кем бы ни был их хозяин, он был невероятно, просто сказочно красив.

— Вам придется танцевать только со мной, — сказал Вернон, подмигивая. — Это, конечно, несоразмерно преступлению, но пусть будет так. — Он потянул Джемму за руку из-под хлипкой беседки на лужайку, где были накрыты столы с едой и напитками, а на траве настелен деревянный танцпол. Музыканты играли вальс Штрауса, и Джемму моментально затянуло в грациозно кружащийся круг танцоров.

Остаток ночи прошел в головокружительном вихре музыки, вина и смеха. Вернон оказался обаятельным и внимательным компаньоном, и еще до того, как закончился долгий летний вечер, Джемма Берли была по-настоящему влюблена. Расцветавший на ее глазах роман оказался непосилен для Джулианы, во всяком случае их дружба с Джеммой той ночью кончилась. Несмотря на это, четыре года спустя самым дорогим воспоминанием Джеммы оставался тот волшебный вечер, когда сын Его Светлости танцевал только с ней.

Второе посещение Кеттеринг-Хауса она предпочла не вспоминать. Это случилось уже после того, как отец выгнал ее из семейного дома, не простив дочери позора неожиданной беременности. Тогда Вернон привел ее домой, чтобы объявить о супружеских намерениях своему отцу. Последовавшая сцена получилась настолько неприятной, что Джемма категорически не хотела вспоминать о ней, отправив воспоминания во внешнюю тьму вместе с сожалением, взаимными обвинениями и разочарованием дальнейших четырех лет.

Но сегодня… сегодня непременно начнется новое будущее. Страданиям и несчастьям придет конец. Когда Вернон увидит их у своего порога, он тотчас же поймет, какие испытания выпали на их долю; он обнимет их и примет в дом — их дом, — и они займут подобающее им место. Она не сомневалась в том, что Вернон любил ее. Хотя речь об этом никогда не заходила, у нее были письма, целая пачка писем, непреложно свидетельствующие о его чувствах. В письмах он клялся в обожании и преданности. Были и другие письма с обещаниями заключить брак, как только это станет возможным; и всякий раз, когда он приезжал в Лондон по делам, Вернон находил время, чтобы навестить ее — сначала в доме Магдалины, а затем в квартире, которую он снял для них в Бетнал-Грин. А еще он посылал им деньги.

Они бы давно поженились, если бы не гнев отца Вернона, старого лорда Арчибальда Эшмола, яростно возражавшего против брака. Он не придавал значения забавам на стороне своего гуляки-сына, и угрожал лишить Вернона наследства, если тот еще хоть раз взглянет на Джемму. По мнению старого лорда, единственной достойной кандидатурой для сына могла быть только женщина-аристократка из северян, причем ее семья должна была владеть по меньшей мере обширными промышленными активами, скажем, в горнодобывающей промышленности или судоходстве, а вовсе не какая-то неряха с неправильного берега Темзы. Нечего и говорить, что старый лорд не знал ни о письмах, ни о визитах, ни о квартире.

А затем, вопреки ожиданиям, старший Эшмол однажды упал замертво, выметенный с мировой сцены опасным испанским гриппом, поразившего страну в прошлом году. Несколько месяцев ушло на то, чтобы улеглась пыль и Вернон вступил в законное наследство, прочно утвердившись в качестве лорда Эшмола. Более того, теперь он мог жениться по собственному усмотрению. Ничто уже не могло помешать Джемме и ее сыну — их сыну — наконец воссоединиться и создать нормальную семью, как, собственно, и должно было быть.

Она ждала, думала, что в любой день он придет за ними. Прошел месяц, потом другой. Деньги кончились. Джемма писала письма. Он не отвечал. Прошло еще два месяца, и, наконец, на исходе ресурсов она решила сама пойти к нему.

Смело шагнув к двери, она окинула материнским взглядом мальчика рядом с собой, лизнула большой палец и стерла пятнышко с маленького подбородка.

— Вот, так лучше. Встань как следует, спину держи прямо. Будь хорошим мальчиком, — сказала она ему. Затем, глубоко вздохнув, дрожащей рукой Джемма постучала. Подождала немного и снова постучала. Раздался щелчок, и огромная дверь из красного дерева распахнулась. Слуга в черном камзоле сурово смотрел на них.

— Что вам угодно? — спросил он. Голос не предвещал ничего хорошего.

— Пожалуйста, Мелтон, — сказала она. — Это я, Джемма Берли. Я хотела бы повидаться с Верноном.

— Извините, мадам, — произнес слуга. — Не узнал. — Он распахнул дверь. — Извольте подождать здесь, я посмотрю, принимает ли Его Светлость.

— Нас ждут, — искательно произнесла Джемма.

— Конечно, мадам.

Они остались стоять в вестибюле.

— Это мой папа? — спросил мальчик, когда слуга ушел.

— Нет, мой милый, это слуга твоего отца. У него много слуг. Думаю, тебе придется выучить все их имена.

— Я устал, — сказал мальчик. — Я есть хочу.

— Потерпи еще немного, — нервно сказала мать. — Через некоторое время мы все вместе сядем за обед. Представляешь, как хорошо будет?

— Но я есть хочу.

— Очень-очень скоро нам предложат что-нибудь вкусненькое. Обещаю.

Они ждали, маленький мальчик ерзал, а потом раздался звук приближающихся торопливых шагов.

— Вот он, Арчи. Улыбайся, как я тебе говорила.

— Джемма! — вскричал Вернон, почти подбегая к ним. — Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

— Привет, Вернон, — сказала она, стараясь говорить ровным голосом. Теперь, когда она увидела его, ей стало полегче. Наверное, он удивился. Лорд Эшмол был в шелковом халате. Воротник рубашки расстегнут. — Я написала тебе, что мы приедем. Ты же получил мое письмо?

— Нет, дорогая. Ничего не получал.

Она вгляделась в его лицо, и ей не понравилось то, что она там увидела.

— Разве ты не рад нас видеть?

— Нас? — рассеянно переспросил он.

— Нас с Арчи. Мы просто не могли больше ждать.

Темноволосый красавец взглянул на маленькое личико, выглядывающее из-за маминых юбок.

— Как дела? — пискнул Арчи, протягивая маленькую руку.

— Привет, Арчибальд, ты немного подрос, — ответил Вернон, наклоняясь, чтобы пожать ручонку. Впрочем, он быстро выпустил ее. — Тебе не следовало приезжать, — сказал он матери.

— Что ты хочешь сказать?

— Сейчас объясню.

— Но я думала... то есть теперь, когда твой отец скончался, ты же говорил...

— Я знаю, что я говорил, — перебил он. — Я много чего говорил. Мы все говорим всякое… Ладно, не суть. И что теперь с этим делать? — Лорд Эшмол взглянул вниз и сдержанно улыбнулся мальчику. — Надо сообразить, как вам вернуться домой.

— Вернон, — выдохнула Джемма, — что ты говоришь? Мы навсегда покинули Лондон. Мы приехали, чтобы быть с тобой, чтобы жить с тобой.

— Боюсь, это невозможно, — сухо ответил лорд. — Видишь ли, времена изменились. И мои обстоятельства изменились. Я думаю, вам стоит снять номер в отеле у вокзала, а я потом приду и все объясню.

— Какой отель?! — Джемма с трудом сдерживалась, чтобы не кричать. — Что произошло? Ты же говорил, что мы поженимся. Ты обещал.

Лорд Эшмол поморщился.

— А теперь послушай меня. Сними номер. Я приду позже, и мы все обсудим. — Он повернулся и позвал Мелтона. — Дама с сыном уезжают, — сообщил он камердинеру. — Вызови такси, чтобы отвезти их в отель.

— Слушаюсь, сэр.

— Не беспокойтесь, — отрезала Джемма Берли. — Мы как-нибудь сами справимся.

Она развернулась на каблуках и направилась к двери, почти таща маленького мальчика за собой. Снаружи она остановилась, чтобы собраться с мыслями, и Арчи, сбитый с толку и напуганный произошедшей сценой, заплакал. Мать подхватила его на руки, прижала к себе и шепнула:

— Все будет хорошо. Это какая-то ошибка, вот и все. Я уверена, все будет хорошо.

Она все еще стояла на пороге, когда дверь снова открылась. Вернон как был в тапочках вышел из дома, его халатом тут же завладел ветер. Сначала она решила, что сейчас он назовет все ужасным недоразумением, раскается и тут же исправится. Потом она заметила бумажник у него в руке.

— Не могу я смотреть, как ты вот так просто уходишь, — с легким раздражением произнес он. — Вот, возьми. — Он сунул ей бумажник. — Пожалуйста.

— Вернон, — спросила она дрожащим голосом, — но почему?

— Я не могу… Прости, Джем, — ответил он. — Я хотел сказать тебе. Я пытался… Он неловко сунул бумажник ей под локоть. Она так и держала их скулящего ребенка. — Это все, что я могу пока сделать. Возьми.

— Мне не нужны твои деньги.

— А ничего другого у меня для тебя нет. Мне жаль. — Он отступил на шаг.

— Но почему, Вернон? Ты же любил меня когда-то. Мы могли бы быть счастливы. Мы еще можем быть счастливы вместе.

— Все кончено, Джем. Мы из разных миров. — Теперь он говорил уверенно и холодно, как будто репетировал роль до тех пор, пока слова не потеряли всякий смысл. — Отец был прав. У нас ничего бы не вышло. Ты же сама видишь.

Что она могла видеть? Он повернулся и, не говоря больше ни слова, шагнул внутрь дома и закрыл перед ними дверь. Ошеломленная Джемма стояла на морозе, тупо глядя на закрытую дверь. Уже собираясь уходить, она бросила взгляд на окно эркера неподалеку от крыльца и поняла, что видит сквозь чистое стекло комнату. Там, за столом, накрытым для завтрака, сидела молодая леди. Джемма всмотрелась и узнала свою бывшую подругу.

— Джулиана! — выдохнула она, ощущая, как что-то подрагивает в пустом желудке.

У нее на глазах в комнату вошел Вернон, наклонился поцеловать свою невесту, и снова занял место за столом. Джемма почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, мир рушится. Джулиана в шелковом халате, как ни в чем не бывало, намазывала маслом тост.

Вот теперь Джемма видела достаточно. Изо всех сил стараясь держать голову высоко, она пошла по дороге, аккуратно переставляя ноги по скользкой мостовой, как будто это имело какое-нибудь значение теперь, когда жизнь кончилась. Ее разум оцепенел от шока, она остановилась у огромных железных ворот и оглянулась через плечо, чтобы в последний раз увидеть свое несбывшееся будущее.

Через некоторое время она все же пришла в себя. Они были где-то на городской улице, вокруг сновали прохожие.

— Я есть хочу, — опять заныл Арчи, дергая ее за рукав. — Мама, я голоден.

— Сейчас, милый, что-нибудь поедим, — сказала она, прихватывая полу тонкого пальто. Заметила бумажник Вернона и открыла его. Внутри оказались три десятифунтовые купюры. — Тридцать сребреников, — рассеянно сказала она, глядя на деньги.

— Мама?

— Пойдем, мой сладкий. — Она взяла сына за руку. — Давай найдем ту пекарню.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Благоприятные встречи

ГЛАВА 8, в которой прибегают к помощи хорошего доктора

— Держи рот на замке, а глаза открытыми, — посоветовал Дуглас, бросив критический взгляд на своего сообщника. Стрижка «под горшок» в принципе удалась, разве что оказалась немного кривовата — Снайп вертелся под ножницами, — но от этого казалась еще более убедительной. А угрюмые манеры Снайпа вполне подходили для роли ворчливого слуги.

— Я даю тебе нож. Спрячь его. Понял? — Он шлепнул парня по щеке, чтобы обратить его внимание на сказанное. — Смотри мне в глаза и слушай — нож можно использовать только в крайнем случае. Я не хочу повторения прошлого раза, слышишь?

Снайп провел большим пальцем по лезвию и, конечно, порезался. Выступившую каплю крови он слизнул.

— Он острый. Убедился? — продолжил Дуглас. — Постарайся о нем не вспоминать. Только в случае крайней необходимости. Неприятности мне не нужны.

Он отпустил слугу и продолжил подготовку к прыжку. Накинул на плечи грубый плащ, расправил складки, подпоясался простым ремнем. Он специально интересовался одеждой и манерами того времени и места, куда собирался. В конце концов он пришел к выводу, что лучшим будет образ странствующего монаха в сопровождении младшего брата. Такая маскировка не должна вызвать подозрения у местных жителей.

Внутри нарастало сосущее чувство предвкушения прыжка. Дуглас задавался вопросом, все ли Флиндерс-Питри испытывали такое при мыслях о предстоящем лей-путешествии; кажется, отец и дед намекали на это. Для него это было ощущение момента, когда прилив сменяется отливом. События трогались с места и начинали двигаться по направлению к определенной цели. Очередной прыжок должен был перенести его в давно забытое время и место, а именно в Оксфорд 1260 года. Если он правильно рассчитал позиции во время предыдущих ознакомительных прыжков, значит, у него будет месяц или два по обе стороны от октября, в это время в университете жизнь бьет ключом, а следовательно объект его поисков будет легче обнаружить.

Это путешествие важностью превышало все прежние. Подготовка к нему заняла немало времени. Он арендовал дом на Холиуэлл-стрит, готовил Снайпа и собирал материалы, которые могут пригодиться для визита в средневековый университет.

Пришлось подключить театральных портных и художников по костюмам, чтобы они создали необходимую экипировку, якобы для постановки одной из малоизвестных пьес Шекспира, а именно «Цимбелина», и для этого нужна соответствующая одежда, достаточно прочная, чтобы выдержать несколько представлений. А еще она должна содержать несколько потайных карманов в рукавах и широких полах одежды. Он провел несколько занятий с медиевистами из Королевского колледжа в Лондоне, чтобы затвердить основные обычаи и формы обращения того времени. Эти занятия дали ему если и не полное овладение условностями того далекого времени, то по крайней мере, приемлемый уровень жителя страны, отстоящей от него на шестьсот лет в прошлое.

Впрочем, внешний вид был далеко не главным условием адаптации в том давнем Оксфорде. Куда сложнее дело обстояло с общением. Скрыть особенности мышления, свойственные современному человеку, гораздо труднее. Бизнесмен девятнадцатого века не думает и не говорит, как фермер века семнадцатого, тем более как священник тринадцатого века. Дуглас посвятил целых три года, изучая раннесредневековую латынь.

К счастью, сейчас в университете не трудно было найти специалистов по этому предмету, а его собственный неслабый интеллект помог постичь трудности языка.

Какое-то время заняло создание легенды прикрытия, чтобы объяснить любые ошибки, которые обязательно появятся. Учились оба — и он, и Снайп, — и в конце концов они привыкли сохранять контроль даже во сне. Они навещали монахов из Клонферта в Эйре и несколько раз съездили в Оксфорд на консультации с учеными, усваивая тонкости теологических проблем, таких как пресуществление и ангельская иерархия. Деревенские монахи, хотя и сторонились мирских обычаев, в целом были достаточно невежественны в вопросах моды и экономики, поскольку вели уединенную жизнь в условиях относительной финансовой независимости.

С другой стороны, Дуглас надеялся, что средний англичанин того времени достаточно смутно представлял мир за пределами Англии, чтобы любые несоответствия можно было объяснить своим ирландским происхождением.

Слабым звеном в этой цепи оставался, конечно, Снайп. Парень не умел ни читать, ни писать, что уж говорить о латыни, и всегда оставался вопрос, разбирается ли он вообще в основах человеческого общения, или просто не хочет приспосабливаться к любой форме цивилизации. Но другого Снайпа под рукой не было, приходилось работать с тем, что есть. Соответственно, Дуглас исходил из того, что если кто-нибудь случайно услышит их разговоры друг с другом, то просто решит, что говорят они на каком-то варварском диалекте ирландского языка тринадцатого века. Все равно же никто не знает современного английского.

Что касается средств к существованию, Дуглас запасся серебром и золотом в виде крошечных слитков и брусочков, как описано в старых манускриптах, лежавших у него в сумке из козлиной кожи. От обычных священников никто не ожидал особых мирских богатств, так что запасы дорогого металла предназначались на самый крайний случай. А так он полагался на щедрость и доброту Матери-Церкви.

Однако самым главным вопросом оставалось расположение лей-линий, с помощью которых они намеревались совершить переход в средневековый Оксфорд. Поначалу Дуглас, как не старался, не мог отыскать подходящего сочетания тайных путей. В южную или в центральную часть средневековой Англии — пожалуйста, а вот в Оксфорд — нет. В бумагах отца он не нашел ни единого упоминания о нужном пункте назначения.

Конечно, он располагал картой, добытой из сундука сэра Генри в склепе Крайст-Черч. Но карта была зашифрована особым кодом прадеда, и он пока не давался Дугласу. Поэтому, собственно, он и стремился в 1260 год.

Дуглас долго бился над этой проблемой, пока не вспомнил книгу Альфреда Уоткинса «Старый прямой путь». Именно на страницах этой книги он нашел не только ссылку на оксфордскую лей-линию, но и нарисованную от руки карту. Он бы не обратил на нее внимания, поскольку не думал о том, что лей-линии могут соединять одно и то же место в разных измерениях. Зато, когда эта мысль пришла ему в голову, осталось лишь проверить ее на практике. Все, что нужно было сделать, это найти оксфордскую лей-линию и попробовать пройти по ней. И он это сделал.

Однажды утром перед рассветом — до того, как движение на дорогах стало оживленным — Дуглас, вооружившись схемой, скопированной из книги Уоткинса, вышел на Хай-стрит. Пришлось сделать несколько попыток, возвращаться и менять угол вхождения, но в конце концов он узнал покалывание на коже, свидетельствующее о наличии лей-линии. Еще пара попыток — и он совершил-таки переход, причем понял это лишь тогда, когда увидел факела у входа в храм Святого Мартина.

Дуглас поспешил к перекрестку Карфакс, и остановился, пытаясь сообразить, как определить время этой версии Оксфорда. Некоторые здания он узнавал, просто они были помоложе тех, которые он помнил; улицы вымощены не асфальтом, а булыжником; и везде кучи навоза. Прохожих не было, так что по одежде определить время не получалось. Наверное, со временем он решил бы эту задачку, но солнце только-только взошло, и либо он сейчас же вернется обратно, либо придется ждать целый день, а то и больше. Пока он был не готов, поэтому вернулся и перешел обратно в родной мир, хотя и на три дня позже, если верить календарю.

Несколько недель Дуглас отрабатывал методику перехода, выверял шкалу времени иного мира и точные координаты. В конце концов, ему удалось определить эпоху с помощью мемориальной доски со списком викариев на стене церкви Святой Марии.

Вот теперь он сделал все возможное, и можно было начинать экспедицию. Дуглас надел плащ с капюшоном и подошел к зеркалу. Отражение представило здорового, в меру упитанного человека среднего роста, в добротной рясе деревенского священника. Только что выбритая тонзура на голове довершала эффект. Он улыбнулся своему отражению.

— Пойдем, Снайп, — позвал он, направляясь к двери. — Время пришло.

Выйдя из городского дома, они направились к центру Оксфорда. Рассвет еще не наступил, но в современном городе улицы никогда не бывают совсем безлюдными. Они миновали молочника с его мулом, прошли мимо студентов в черных мантиях, засыпающих на ходу. По Брод-стрит ковылял оборванец с тележкой, а на Терл-стрит фонарщик гасил последние огни. Если кто-то и заметил странную пару средневековых монахов, спешащих к центру города, то не выказал ни малейшего удивления. В Оксфорде, где студенты все еще носили средневековые мантии на занятиях, а профессора на собраниях общались на латыни, их вид не выходил за рамки обычного.

Они прошли Терл-стрит до конца и свернули на Хай, встав на лей-линию, ведущую к Карфаксу. Здесь Дуглас остановился.

— Готов, Снайп? — спросил он. — Не бойся и не суетись. Тебе уже приходилось делать это раньше. Помнишь? — Ответа не было. Дуглас легонько шлепнул парня по щеке. — Помнишь?

Угрюмый молодой человек отрицательно покачал головой.

— Ладно. Тогда держись. — Он взял парня за руку и крепко сжал. — Вот так!

Они быстро набрали скорость. Дуглас считал шаги. Перейдя почти на бег, он поискал глазами маркер, который вчера начертил мелом на фундаменте лавки торговца скобяными изделиями в нескольких метрах от угла. Возле самого перекрестка мимо прошла стайка студентов, то ли спешивших на занятия, то ли возвращавшихся с ночной гулянки. Дуглас едва не повернул назад: исчезать на глазах посторонних было глупо. Впрочем, он быстро передумал. Какое ему дело до того, что увидят несколько не совсем трезвых студентов?

Он заметил меловую отметину и ускорил шаг. Раздался звук, словно где-то высоко над ними в облаках завывал баньши. В то же мгновение из ниоткуда задул сильный ветер и принес неожиданный ливень. Улица и дома, автобус с пассажирами, весь мир вокруг сделались туманными и неясными. А затем они начали падать сквозь тьму — однако длилось падение не дольше двух ударов сердца. Ноги ударились о землю.

Снайп при приземлении, конечно, споткнулся и упал на четвереньки; он зашипел проклятие, но не успел договорить — его вывернуло наизнанку. Дуглас тоже почувствовал приступ тошноты. Желчь подступила к горлу, но он сглотнул и этим все кончилось. Он старался не отвести взгляд от шпиля церкви Святого Мартина, возносящегося, как кинжал, устремленный к сердцу небес.

Тошнота прошла.

— Дыши, Снайп, — посоветовал он мальчишке, поднимавшемуся на ноги. — Не надо с этим бороться. Сейчас пройдет.

Он быстро огляделся. Пара прохожих удалялась от них — слишком далеко, чтобы могли заметить, подумал он. Единственным живым существом, наблюдавшим их перемещение, оказалась тощая собака, вздыбившая шерсть на загривке. Дуглас пнул в ее сторону ком земли, и собака метнулась прочь.

Свет был тусклым — непонятно: раннее утро или вечер? Он посмотрел на восток, там было совсем темно, а вот на западе еще тлела полоска зари. Значит, сумерки.

— Давай, Снайп, — приказал он. — Вытри рот. Мы сделали это. Мы здесь.

Они неторопливо двинулись к церкви. Дуглас остановился на перекрестке и огляделся, чтобы сориентироваться. Здешний Оксфорд примерно вписывался в границы Оксфорда современного, так что Дуглас знал, где находится, теперь нужно было узнать, когда. Это важно — установить точную дату и время.

Когда двое путников переходили дорогу, в дверях церкви появился монах с большой свечой. Он зажег факелы по обе стороны от дверей. Повернулся, увидел незнакомцев и окликнул их на языке, который Дуглас определил как местный диалект. Ответ был наготове.

— Pax vobiscum, — произнес он, сложив руки перед собой и отвесив неглубокий поклон. После небольшой паузы он добавил на латыни: — Пусть благодать прибудет с тобой этой ночью, брат.

Монах буркнул «Мир вам, братья» и собрался вернуться в церковь.

— Подожди, брат, — Дуглас быстро двинулся вперед. — Мы только что прибыли и нуждаемся в наставлениях.

Монах послушно задержался.

— Так вы издалека? — Говорил монах на латыни с легким акцентом.

— Ты прав, издалека, — ответил Дуглас. — На меня возложена обязанность найти человека, известного как доктор Мирабилис — насколько я знаю, он наш собрат-священник. Его писания дошли до нас в Эйре.

Монах закатил глаза.

— Господи, это же край света!

— Он ведь живет где-то поблизости? — не дал сбить себя с толку Дуглас.

— Да, — без энтузиазма ответил монах. — Живет в каком-то университетском общежитии, точно не знаю, в каком. — Он повернулся и пошел в церковь.

— Может, подскажешь все-таки, как мне найти его? — Дугласу не хотелось отпускать монаха, не вытянув из него максимум информации.

— Прости, брат, не подскажу, — ответил монах через плечо. — Но если на вас нет особой благодати Божьей, вам не удастся избежать встречи с ним.

ГЛАВА 9, в которой едва не доходит до драки

Громкое рычание пещерного кота возвестило о наступлении нового дня, разбудив спящих. Берлимены проснулись и занялись повседневными делами: один пошел кормить Бэби, другой готовить завтрак, третий присматривать за заключенными. Эта забота досталась Дексу. Итак, сунув ноги в сандалии и надев пустынный комбинезон, он вылез из палатки. Солнце уже взошло, хотя все еще стояло так низко, что его лучи почти не проникали на дно вади. Декс глубоко вдохнул чистый утренний воздух и, зевнув, направился ко входу в гробницу.

Берли приказал не давать пленникам больше ни еды, ни воды, пока они не согласятся сотрудничать. Так что Дексу не было необходимости тащить с собой бурдюк с водой или судки с едой. Генератор он тоже пока не стал включать. Ничего нового в гробнице верховного жреца Анена он не ожидал увидеть.

Держась за стену, он спустился по узким ступеням, постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку, и вошел в первое помещение. Прошел через пустую комнату к двери усыпальницы с гранитным саркофагом, в котором некогда покоился верховный жрец. Теперь вместо двери здесь стояла решетка. За ней было тихо. При его появлении никто не пошевелился, не кашлянул, не зевнул. Декс постоял, прислушиваясь, но ничего не услышал — даже дыхание спящих людей не нарушало тишины. Усыпальница молчала.

— Эй, просыпайтесь! — громко позвал он. — День наступил. Жалко его проспать! — Он улыбнулся своей незамысловатой шутке. Никакого ответа. — Да что вы там, сдохли, что ли? — При этом Декс подумал, что подобное не исключено. Пленники запросто могли последовать за Козимо и сэром Генри.

Ну вот, теперь придется тащиться запускать генератор, включать свет, открывать решетку и разбираться с телами. «Черт возьми», — пробормотал Декс про себя. Но прежде, чем приступить ко всем этим неприятным делам, он решил убедиться, что двое оставшихся пленников не просто спят. Надо просто тряхнуть решетку как следует, от нее шуму столько, что и мертвый проснется. Он так и сделал. Он никак не ожидал, что дверь распахнется от его прикосновения.

Берлимен вошел внутрь. Он смутно видел очертания каменного саркофага в центре усыпальницы, но все остальное помещение оставалось погруженным в темноту. Особенно углы, там тьма была гуще всего. Воздух пропах едким смрадом смерти.

Прикрыв нос рукой, Декс повернулся и выскочил из камеры. Что мы вообще делаем в этом ужасном месте, подумал он. В чем смысл?

Выбравшись по поверхность, он вдохнул чистого воздуха, забежал в соседнюю камеру, запустил генератор и дал свет. Задержался возле кухни, чтобы смочить рукав уксусом, и побежал обратно к усыпальнице. Прикрывая нос, он убедился в самых худших своих подозрениях: пленники исчезли.

Он взбежал вверх по лестнице и с криком «Заключенные сбежали!», бросился к большой палатке.

Кон и Мэл все еще были внутри. Похоже, новость их не впечатлила.

— Чего ты орешь? Потише можно? — пробормотал Мэл, приложив руку к ушам. — Нечего кричать спозаранку.

— Так что ты хотел сказать? — обратился Кон к Дексу.

— Их там нет. Ушли они. Как-то умудрились сбежать.

— Уверен? — Мэл с подозрением посмотрел на напарника.

— Конечно, уверен. Идиот!

— Ладно, ладно, не выпрыгивай из штанов.

— А как насчет двух других? — спросил Кон. — Они все еще там?

— Ты о ком? — опешил Декс.

— Ну, эти, дохлые?

— Да там они, им-то куда деваться?

— И по-прежнему мертвые? — флегматично поинтересовался Мэл.

— Заткнись! — прорычал Декс.

— Они не могли далеко уйти, — сказал Кон. — Найдем.

— Да уж, лучше бы найти, — проворчал Мэл, — и хорошо бы до возвращения Тава. Ему это не понравится.

Втроем они вышли из палатки и осмотрелись.

— Пойду, Бэби позову, — сказал Кон. — Может, она их выследит?

— Сомневаюсь, — сказал Декс. — Оставь ее в покое. Лучше за оружием сходи. Эти охламоны понятия не имеют, как отсюда выбираться, так что поймаем, наверное.

Вооружившись, трое берлименов отправились по главному руслу вади.

— Мэл, проверь малый проход, — приказал Декс. — Кон, а ты со мной. Пойдем по основному руслу.

Мэл вскоре исчез на извилистой тропинке, вилявшей по дну бокового русла. Декс и Кон направились к устью, настороженно реагируя на любой звук. Они осмотрели несколько ниш, оставшихся от древних поселений, в которых могли прятаться беглецы, ничего не нашли и поспешили дальше. Однако пройдя уже довольно значительное расстояние, остановились.

— Знаешь, похоже мы перестарались, — сказал Кон. — Если бы они проходили здесь, мы бы заметили следы.

— Возможно, — согласился Декс. — От Мэла тоже никаких сигналов, значит, и он ничего не нашел. Давай возвращаться. Там у поворота есть обрыв. Надо поняться наверх и посмотреть оттуда.

Они повернули и шли теперь к лагерю. На изгибе вади строители гробниц некогда высекли ступени в крутом склоне. Берлимены вскарабкались по этой полуразрушенной лестнице и, оказавшись на вершине, принялись оглядываться по сторонам. Ничего они не увидели. Кругом простирался безжизненный ландшафт: выжженные солнцем скалы и холмы уходили в дрожащую от зноя даль во всех направлениях. Никаких признаков беглецов не было и в помине. Но они долго вглядывались в пустыню, надеясь различить хоть какие-то признаки движения. Ни один из них ничего не заметил.

— Ну и что теперь? — Кон вытер пот с лица. — Будь они недалеко, мы бы их увидели.

— Возвращаемся в лагерь, — решил Декс. — Скоро Тав вернется. Пусть сам думает.

— Берли не обрадуется, — предположил Кон.

— Это уж точно.

— Но мы-то не виноваты.

Декс пожал плечами.

— Ну правда же, не виноваты, — настаивал Кон.

— Ты ему это скажи. Ты ведь ладишь с ним. Он тебя слушает, верно? Вот и скажи ему, что эти ублюдки сбежали, пока мы спали.

Кон выругался вполголоса.

— Идем назад. — Декс направился к вырубленной в скале лестнице.

— Да что такого важного в этих двоих? — недоумевал Кон, спускаясь. — Что с них толку? Никакой угрозы они не представляли.

Декс снова пожал плечами.

— Это ты с боссом обсуждай. Мне-то что? Я помалкиваю и делаю то, что мне говорят. У босса свои соображения. Я давным-давно перестал об этом задумываться.

В лагере их поджидал Мэл. Его поиски тоже не увенчались успехом, и ему нечего было сообщить.

— Сгинули, — заключил Декс. — Может, их дьявол унес…

— Похоже на то, — согласился Мэл. — Я бы чего-нибудь съел. Просто помираю с голоду.

— Хорошая мысль, — согласился Кон.

Двое направились в сторону кухни. Декс постоял и поплелся за ними.

Тав вернулся после полудня. Мужчины услышали шум грузовика, эхом разносившийся по каньону, задолго до того, как он появился в поле зрения. Они собрались перед своей палаткой, с оружием, и ждали, пока машина подъедет. Раздолбанный грузовик остановился, подняв облако пыли. Дверца открылась, и Тав выбрался из кабины. Бросив взгляд на своих помощников, он сразу заподозрил неладное.

— Что у вас тут случилось? — резко спросил он

— Да вот пленники… — неопределенно протянул Декс.

— Мертвы?

— Нет. Ушли.

— То есть как ушли? — не понял Тав. Под его взглядом подчиненные сделали шаг назад. Предводитель нахмурился.

— Сбежали они.

— Это я понял. Только не понял, как. — Тав прищурился, гневно разглядывая подельников.

— Мы искали, — сказал Кон. — Обыскали все вокруг. Даже наверх поднимались. Никаких следов.

— Как это может быть? Ты везде смотрел? Уверен?

— Везде, — подтвердил Декс. — Клянусь.

— Ну, раз так, ничего уже не поделаешь, — заключил Тав. — Сворачиваем лагерь. Грузите все в машину. Босс приказал. Времени у нас до заката, так что поторопитесь.

— А что мы босу скажем? — спросил Кон.

— Правду, — ответил Тав.

— Ему это не понравится. — Кон обладал сверхъестественной способностью излагать очевидные истины. Видимо, эта прочно укоренилась в его сознании. — Ему это точно не понравится.

— Возражать не буду, — кивнул Тав.

— Тогда может лучше не говорить ему?

— Нет, сказать надо, — не согласился Мэл.

— Почему это? — Кон воинственно взглянул на Мэла.

— Потому что в конце концов он все равно узнает, — высказал предположение Декс.

— Ну и что? Когда узнает, скажем просто, что когда уходили, пленники были еще живы. Должно быть, как-то сумели выбраться потом.

— Это может сработать, — согласился Декс. — Я с Коном согласен. Если мы скажем Берли, что они сбежали, у нас будут большие неприятности, и в любом случае это ничего не изменит.

— А ты, Мэл? Ты тоже так считаешь?

Мэл пожал плечами.

— Наверное.

Тав долго молчал. Посматривал на небо, разглядывал высокие облачка, плывущие в синеве. Тишина становилась нестерпимой, и люди Берли уже готовились принять наказание, когда Тав глубоко вздохнул и решительно произнес:

— Ладно. Боссу не говорим. Если сам узнает, с нас-то какой спрос? В любом случае, здесь мы закончили.

Пока люди обдумывали это решение, эхо разнесло по стенам вади возмущенный рев голодного пещерного кота. Он сообщал, что крайне недоволен происходящим.

— Кон, позаботься о Бэби. А то он будет бросаться на всех по дороге.

— А что с генератором делать? — спросил Мэл.

— Да мне как-то все едино. Просто избавься от него. И чтобы никаких следов нашего пребывания здесь не осталось.

Никто не пошевелился. Тав недовольно глянул на них и резко спросил:

— Что-нибудь непонятно? А ну, шевелитесь!

Словно именно этого приказа они и ждали, люди Берли бросились прочь, каждый в свою сторону. Им не впервой было сворачивать лагерь.

— А куда мы дальше? — спросил Декс.

— Твое какое дело? — рявкнул Тав. — Здесь мы закончили — это все, что тебе нужно знать.

ГЛАВА 10, в которой сообщается об ошибке

Две недели дождя и отвратительной погоды сделали лошадей равнодушными к командам всадников. Они хотели бы нестись по холмам за каким-нибудь оленем, чтобы кровь бурлила, чтобы напомнить им, какими и зачем их создала природа. По крайней мере, так думала леди Фейт, и ее отец в этом соглашался с ней.

— Прекрасно! — воскликнул лорд Фейт, когда ему сообщили о желании дочери отправиться в соседнюю деревню. — Скажите, что я поеду с ней. А чай будем пить, когда вернемся.

— Непременно, милорд, — ответил Чалмерс, дворецкий сэра Эдварда. — Следует ли мне уведомить конюха о намерениях Вашей Светлости?

— Незачем. Сам уведомлю. Сейчас, только закончу с отчетами…

— Как пожелаете, сэр.

После легкого позднего завтрака, к которому подали копченую рыбу и тосты, сэр Эдвард отправился в конюшню. Леди Фейт проверяла упряжь своего скакуна и подтягивала подпругу.

— Здравствуй, моя дорогая. — Отец коснулся ее щеки и тут заметил седло. — Надеюсь, ты не собираешься ехать с этим… на этом… — уголки его рта скривились.

— Здравствуй, отец, — задорно ответила она. — Что тебя не устраивает? — Она критически оглядела седло. — Я что-то не так сделала?

— Честно говоря, Хейвен, если ты собралась ехать, как мужчина, будь готова ко всяким неприятностям со стороны судьбы.

— Да что со мной случится! Разве что новые сапоги грязью забрызгаю, — она изящно приподняла подол своего охотничьего платья, вытянув красивую ногу в сапоге. — Как они тебе?

— Да, очень мило. Но взгляни сюда…

— Нет, это ты посмотри. Ты думаешь, я поеду верхом в ситцевом халате и накидке?

— Ты как-то легкомысленно к этому относишься…

— Уверяю вас, милорд, я отношусь к этому вопросу с той серьезностью, которой он заслуживает.

Отец понял, что ему не удастся взять верх в этом споре, как, впрочем, и во многих других — девушка была на редкость упряма, — и смягчился.

— Будь по-твоему, дорогая. Только не приходи ко мне жаловаться, когда окажешься старой девой лет двадцати пяти, потому что подходящие молодые люди шарахаются от тебя.

— Думаешь, меня ждет такой финал? — Она сделала вид, что задумалась, а затем улыбнулась. — А вот я так не думаю. — Леди Фейт звонко рассмеялась. — Кто знает, что будет? В любом случае, до этого еще далеко, а к тому времени о моих выходках забудут. Ну, если не случится чего-нибудь действительно серьезного. Если мы хотим ехать, то пора. — Дочь взяла отца за руку. — Прокатимся, пока светит солнце, и наше доброе имя с нами. Наведаемся на деревенскую лужайку.

Поездка по открытым холмам и нагорьям западной части обширных земель Клариво доставляла леди Фейт немалое удовольствие. Она и раньше не очень заботилась о своей лошади, а теперь и вовсе так горячила скакуна, что легко обогнала отца. Впрочем, здесь не было ничего удивительного, учитывая годы лорда Фейта. На деревенском лугу она дождалась родителя.

— Ты ездишь безрассудно, — прямо заявил он, подъезжая. — Будет чудом, если ты однажды не свернешь свою хорошенькую шею.

— Спасибо, отец, — ответила она. — Ты по природе своей в чудеса не веришь, а я верю. Впрочем, твой брат дядя Генри достаточно верит за вас обоих — ты же сам так говорил?

— Хм-м! — Лорд Фейт похлопал свою лошадь по шее и огляделся. — Знаешь, я бы не отказался от кружечки эля. Не желаешь ли выпить?

— Нет! И тебе не советую, — резко ответила дочь. — Во-первых, рано, во-вторых, приедем домой, там нас ждет чай.

Лорд Фейт покачал головой и спешился. Леди Фейт подошла к отцу и взяла его за руку.

— Кто-то же должен следить за твоим здоровьем. Что бы ты вообще без меня делал?

— Без тебя — еще полбеды — покряхтел он. — А вот что с тобой делать, ума не приложу. Эти мысли не дают мне спать по ночам.

— Ты же знаешь, в глубине души я только о тебе беспокоюсь. — Она взяла отца за руку и с чувством пожала ее. — Кто за тобой будет присматривать, если меня вдруг не будет?

— Осмелюсь предположить, моя дорогая, я как-нибудь переживу. Надеюсь, и Генри скажет тебе то же самое. Если все будет хорошо, я собираюсь в Лондон на Рождество. — Его Светлость огляделся и заметил на другой стороне луга вывеску деревенской пекарни. — Если мы собираемся пить чай дома, давай хотя бы захватим что-нибудь вкусненькое к чаю.

Они привязали лошадей и направились к пекарне, где лорд Фейт выбрал кое-что к чаю, приказал упаковать и доставить в поместье к послеобеденному чаю. Благодаря своему положению в правлении Ост-Индской торговой компании лорд Фейт, как и его отец раньше, пользовался запасом своего основного товара и считал своим долгом пропагандировать чай всеми возможными способами.

Вернувшись, они увидели, что на лугу рядом с их лошадьми привязана еще одна лошадь. Всадника нигде не было видно.

— Великолепное животное, — одобрительно сказал сэр Эдвард. — Осмелюсь предположить, человек, который ей владеет, в лошадях разбирается.

Леди Фейт окинула равнодушным взглядом прекрасного коня с блестящей черной шерстью, белыми бабками и белой яркой звездой посреди широкого лба. Она не разделяла страсти отца ко всему четвероногому, но хорошую кобылу от плохой могла отличить.

— Прекрасный экземпляр, — согласилась она. — Интересно, чья она?

Словно в ответ на этот вопрос, они услышали, как их окликают и увидели мужчину, выходящего из таверны.

— Привет вам, дамы и господа! — снова крикнул он издалека.

— Ваша лошадь, сэр? — спросил лорд Фейт, дождавшись, пока мужчина подойдет.

— Моя, сэр, — отвечал незнакомец. Леди Фейт окинула оценивающим взглядом высокого мужчину, быстро шагавшего через луг. Шел он уверенно, и его повадка прекрасно сочеталась с весьма приятной внешностью. — Это Аквило, — сказал он, указывая на животное.

Леди Фейт даже не взглянула на кобылу, зато не сводила глаз с человека, наконец, подошедшего к ним. А посмотреть было на что: длинные черные волосы, усы и бакенбарды делали их обладателя тоже немного похожим на породистую лошадь.

— Надеюсь, вы не против поделиться частью луга? — Пришедший отвесил изящный поклон. — Архелей Берли, граф Сазерленд, к вашим услугам. С кем имею честь?

— Я — хозяин этих мест, лорд Эдвард Фейт, а это моя дочь Хейвен, — ответил отец леди Фейт.

Дочь улыбнулась и протянула руку, которую человек, назвавшийся Берли, после короткого колебания поднес к губам. Но смотрел он только на Хейвен.

— Очарован, — сказал он, когда она отняла руку.

— Вы забрались далеко от дома, Сазерленд, — мягко заметил лорд Фейт. — Что привело вас в наши края, осмелюсь поинтересоваться?

— Это долгая история, сэр. Вкратце я подумываю прикупить недвижимость поблизости. На севере холодно и тоскливо. А я в таком возрасте, что уже хочется немного тепла, особенно долгими зимними вечерами.

— И то правда, сэр, — ответил сэр Эдвард с любезной улыбкой. — Не могу не согласиться с вами.

— Если бы не плотность здешнего населения, я бы постоянно жил на юге, — объяснил Берли, словно бы извиняясь. — Но здешние места так густо населены, да еще семь городов и сколько-то деревень… Вообще, должен заметить, Шотландия довольно плотно заселена… — Он сделал паузу. — Простите, шучу. Боюсь, северная привычка. Мне жаль.

— Не о чем говорить, сэр, — величественно взмахнул рукой лорд Фейт. — Я вас понимаю. Тем не менее, это прекрасный уголок мира. — Тут ему на ум пришла некая мысль. — Если вы сегодня вечером свободны, не зайдете ли к нам на ужин? Ничего особенного не обещаю, обычный ужин… Разумеется, будем рады видеть и леди Берли, и вообще любого человека по вашему выбору.

Лорд Берли задумчиво взглянул на леди Фейт. Его Светлость заметил колебания нового знакомого.

— Если у вас дела…

— Нет, нет, ничего подобного, — поторопился заверить его Берли. — Я же прибыл совсем недавно, никаких особых занятий у меня пока нет. А что касается «леди Берли», то я совершенно один. Моя дорогая жена умерла несколько лет назад, и я больше не женился... — Он изобразил задумчивую улыбку. — Так что в настоящее время я ничем не обременен и с радостью принимаю ваше любезное предложение.

— Вот и замечательно! — ответил лорд Фейт, подходя к своей лошади. — Ждем вас около половины седьмого.

— Непременно буду.

Они оставили графа Сазерленда на лугу. Леди Фейт больше не взглянула на него; было в этом человеке нечто, не вызывающее доверия — безжалостность в изгибе губ, холодность в темных глазах… в общем что-то, заставившее ее насторожиться.

Позже, когда они уже спешились возле конюшни и шли к дому, лорд Фейт заметил:

— По-моему, этот Берли хороший человек.

— Думаешь? — Она остановилась. — Значит, ты что-то слышал о нем?

— Помилуй Бог, откуда? Он же сказал, что только приехал с севера. Учти, дорогая, он все-таки граф, значит, чуть повыше нас в иерархии. Прекрасный джентльмен — сразу видно. — Он покосился на дочь. — Ты, я вижу, не согласна?

— Я тоже ничего о нем не знаю. Только мне непонятно, как можно составить мнение о человеке по ничего не значащему разговору.

— Ха! — Отец продолжал шагать по усыпанному гравием двору. — Ты просто не разбираешься в людях, моя дорогая. Происхождение о многом говорит.

Она все еще думала об этих словах отца, когда после простой трапезы из холодной баранины и пюре из репы разговор зашел о семьях и семейных связях вообще. Все трое сидели в кабинете отца, где горел камин; мужчины потягивали бренди, а Хейвен притворялась, что занята вышивкой, над которой она работала уже больше года без заметного результата. Она прислушивалась к разговору и пыталась решить, какое место в ее шкале занимает этот Берли. Обычно это не особо сложное дело для молодой женщины с твердыми убеждениями и быстрыми суждениями. Но по какой-то причине граф отлично уворачивался и не хотел занимать предназначенную для него полку. Каждый раз, когда она решала, что поняла нечто важное, какой-нибудь оборот речи, замечание, даже одно единственное слово, приводили ее в замешательство и сбивали с толку. Женская интуиция пребывала в растерянности.

— Конечно, — говорил Берли, делая маленький глоток бренди, — как человек, изучающий естественные науки, я уверен в увлекательности вашей работы. Рискну предположить, что у нас даже могут быть общие интересы.

— Да какая работа? — Лорд Фейт нахмурился. — Должен признаться, я не увлекаюсь науками, сэр. Эти современные исследователи, — он фыркнул и тоже отпил бренди, — на мой взгляд, гроша ломанного не стоят.

Впервые за этот вечер на лице Берли отразилось замешательство. Впрочем, что бы не означало выражение его лица, Хейвен показалось, что под покровом аристократического безразличия она разглядела настоящего мужчину.

— Возможно, я неправильно вас понял, сэр, — деликатно предположил он дружелюбным тоном.

— А что же тут непонятного? Эта наука нас всех в гроб сведет.

— Отец, — сказала леди Фейт, — мне кажется, наш гость перепутал тебя с сэром Генри.

— Разве? — Лорд Фейт снова повернулся к Берли. — А что, возможно. Даже скорее всего.

— Сэр Генри? — удивленно спросил Берли.

— Мой сумасшедший брат Генри Фейт — он полностью захвачен всей этой естественнонаучной чушью. Пустая трата времени для мужчины, если вам интересно мое мнение.

Прежде чем Берли успел отреагировать на это провокационное высказывание, леди Фейт решила уже не впервые поспорить с отцом.

— Он вовсе не сумасшедший, папа. Дядя Генри — один из самых мудрых людей, которых я знаю. — Она улыбнулась Берли и добавила: — Мой дядя — очаровательный и любезный человек, один из корифеев в современной науке.

— Чудной, как мартовский заяц, — вставил сэр Эдвард. — Всегда таким был. Живет один в Лондоне, как монах в келье. Тоже мне, отшельник! Семьи нет. Говорит, это мешает его научной работе. Хотя чем он там занимается, я в толк взять не могу. Чушь какая-то! И разбираться не хочу в его тарабарщине.

— Отец, — упрекнула Хейвен, — ты создаешь у нашего гостя совершенно неверное впечатление.

— Уверяю, на меня трудно произвести впечатление, — заметил Берли. — Я предпочитаю принимать вещи такими, какими их вижу. Подобная практика неплохо служила мне всю жизнь.

— Весьма достойно, сэр, — подтвердил лорд Фейт. Он потянулся к графину. — Еще бренди, милорд граф?

Разговор зашел о местных делах — в основном о сельском хозяйстве, лошадях и собаках, — леди Фейт считала подобные темы низкими и неинтересными. Она встала и заявила, что намерена покинуть их компанию.

— Я, пожалуй, оставлю вас вдвоем. У меня еще есть дела, — легко сказала она. — Лорд Берли, было приятно познакомиться с вами. Молюсь, чтобы ваше пребывание в южных землях пошло вам на пользу.

— Благодарю вас, миледи, — сказал он. — Должен сказать, что даже за время краткого знакомства местные жители мне очень понравились. Я постараюсь сделать соответствующие выводы. — Он встал с кресла и поцеловал Хейвен руку. — Желаю вам спокойной ночи и приятных снов. — Надеюсь, мы с вами еще встретимся.

— Я сомневаюсь, что у нас будет для этого время, — холодно ответила леди Фейт. — Утром я уезжаю в Лондон и планирую пробыть там какое-то время. Но у вас с отцом найдутся разные интересные темы, так что скучать без меня вы не будете.

ГЛАВА 11, повествующая о том, как училась Вильгельмина

Задолго до того, как оказаться в Египте, Мина дорого заплатила за умение обращаться с лей-линиями. Началось все в одном из переулков Лондона. Отстав от своего ведущего, она совершенно неожиданно переместилась из своего родного двадцать первого века в Богемию века семнадцатого. При этом возле нее не было ни Козимо, ни сэра Генри, способных объяснить ей, что, собственно говоря, произошло. Ей пришлось приобретать знания самостоятельно, методом проб и ошибок. Настоящее обучение началось еще в Grand Imperial Kaffeehaus в Праге в тот день, когда ее знакомый алхимик Густав Розенкрейц сделал для нее, используя чертежи, данные ему лордом Берли, некий любопытный прибор.

Стоя на вершине холма к северу от города, ставшего для нее началом настоящей карьеры, Вильгельмина изучала странное устройство: округлое, как камень, такого же размера, формы и веса. Она вспомнила именно булыжник, выброшенный прибоем, с краями, зализанными бесконечными волнами. Вот только камни никто не делал из полированной латуни, а на поверхность камней никто не наносил кружевные арабески филигранных линий; обкатанные волнами камни не имели ряда крошечных отверстий вдоль одной стороны и рифленого циферблата. Кроме того, у камней, как правило, не бывает отверстия в центре, похожего на прищуренный глаз, из которого к тому же струится мягкий пульсирующий свет цвета индиго — по крайней мере, Мине такие камни не попадались.

Густав говорил так: вещество внутри испускает свет, когда вступает в контакт с определенными слоями эфира. Мина понятия не имела ни о каком эфире, но это не помешало ей сообразить, как использовать устройство.

Сосредоточившись на изучении необычного инструмента, она постаралась собрать скудные факты, бывшие в ее распоряжении, и сделала попытку применить их к поставленной задаче. Как следовало из слов Густава, инструмент был изготовлен по эскизу лорда Берли, он нужен был Берли для того, что алхимики называли астральными исследованиями. Если ее догадка верна, исследования графа каким-то образом связаны с переходами по лей-линиям, один из которых вырвал ее из двадцать первого века и сбросил в семнадцатый. Помнится, Кит что-то говорил… да и ее собственный опыт кое-что значил — лей-переход штука довольно неприятная, а главное, плохо предсказуемая, способная привести к неожиданным результатам. Как бы то ни было, она готова экспериментировать и освоить этот чертов прибор.

У нее вовсе не было желания возвращаться в Лондон, — хотя это и странно, наверное, — нет, но изучить механизмы переноса в другие миры и другие времена ей очень хотелось. Она сделала предположение, что инструмент Берли как-то связан с облегчением передвижения по лей-линиям, с их калибровкой, и не ошиблась. Вот с этого она и начнет.

Разумно предположив, что экспериментировать лучше в одиночестве, чтобы избавиться от вольных или невольных наблюдателей, она сказала Этцелю, что хочет подышать деревенским воздухом и пособирать цветы. В конце концов, именно в сельской местности она оказалась после своего первого и единственного лей-перехода. И вот однажды, взяв фургон, она отправилась в окружающие холмы. День был ясный; не по сезону теплая весна спешила перейти в лето — лучше условий не придумаешь.

Держа устройство в руке, она ломала голову над тем, как его запустить. Насколько она помнила, ее первый прыжок произошел на ходу, она просто шла по переулку. Мина начала мерить шагами вершину холма, держа устройство перед собой, как будто это был фонарик, с помощью которого она пытается отыскать тропу в темноте. Она прошла шагов пятьдесят, повернулась и пошла обратно. Ничего не произошло. Тогда она выбрала другое направление. Тот же результат. Механизм никак не проявлял себя. Она перебралась на новое место и попробовала еще раз.

Результатов по-прежнему не наблюдалось. Мина пребывала в растерянности. Не то чтобы она ожидала легко добиться успеха, но все-таки она прилагала определенные усилия, а толку чуть.

В конце концов она сунула прибор в карман плаща, собрала большой букет полевых цветов и положила в фургон, приготовившись возвращаться в город. На протяжении нескольких следующих недель она повторяла попытки в разных местах на окраинах города. Однако разгадка перемещений не давалась.

Но однажды помог случай. Она шла по берегу Влтавы, реки, разделяющей город. Не просто так шла, а искала пасеки, где можно раздобыть мед для выпечки; ее городские поставщики покупали мед у селян, а потом перепродавали ей. До поры до времени это ее устраивало, однако Энгелберт пробовал новые рецепты, меда требовалось все больше, посетители с удовольствием заказывали сладкое для контраста с естественной горечью кофе. Мед оказался довольно дорогим ингредиентом, и Мина начала подумывать о контрактах с сельскими пчеловодами. Во-первых, мед будет свежим, а во-вторых, удастся сократить расходы и отрегулировать рынок сбыта.

Итак, она шла под голубым небом, мимо полей созревающего ячменя, свеклы, репы и бобов; на лугах паслись небольшие стада крупного рогатого скота, встречались отары овец и гуси. Река справа от нее медленно несла нефритово-зеленые воды. Утки-матери, окруженные флотилией утят, копались в зарослях вдоль берегов, малыши от них не отставали.

Рядом проехал молочник с тележкой, запряженной ослом. Он приветственно приподнял шляпу, направляясь в ближайший переулок. Запахло кисловатым творогом, напомнившим Вильгельмине давно забытые времена на ферме в Кенте. Ей тогда едва исполнилось семь лет. Их класс привезли на ферму, поставлявшую в город молоко. Ребята каждый день пили его из маленьких бутылочек. Фермер показывал, как работают огромные машины, отделяющие сырое молоко от сливок; и резковатый запах созревающего сыра так поразил ее юные чувства, что остался с ней навсегда.

Она ответила на приветствие фермера, и даже приостановилась, вдыхая знакомый запах. Мина все еще вспоминала ту школьной поездку, когда улочка увела ее от излучины реки и ушла в буковую рощу. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь деревья, бросал на тропинку пятнистые тени. Она засмотрелась на эти узоры и случайно сунула руку в карман. В кармане лежал прибор Берли. К ее удивлению, он оказался теплым.

Она скосила глаза вниз и поняла, что он светится. Свет пробивался через ткань плаща.

Мина резко остановилась и дрожащими пальцами вытащила устройство. Сильный синий свет струился через маленькие отверстия и через центральную дырку в виде полумесяца. Что-то пробудило прибор к жизни, но что?

Мина осмотрелась. Деревья, тенистый переулок, широкий изгиб реки и небо в облаках с парящими птицами. Ничего такого, что могло бы вызвать внезапное пробуждение этой штуковины, которая даже сейчас заметно грела руку.

Медленно, не сводя глаз с прибора, она пошла вперед. Переулок изгибался вдоль реки, и постепенно свет в отверстиях померк. Она продолжала идти, пока не погас последний слабый отблеск. Тогда она повернулась и пошла обратно. Как и ожидалось, через несколько шагов свечение вернулось… еще несколько шагов, и оно стало намного ярче.

Она сделала дюжину быстрых шагов по переулку, выходя из-под деревьев. Голубой свет снова медленно померк, и устройство в ее ладони остыло.

Мина остановилась и, уверенная, что стоит на пороге открытия, медленно повернулась и снова вошла в рощицу. Цвет немедленно вернулся, но на этот раз ей показалось, что она слышит тихий писк — словно птенец чирикает. Она поднесла устройство к уху и убедилась, что ей не почудилось. Почти инстинктивно она приложила палец к крошечному выступу на поверхности устройства и повернула его: писк стал громче.

— Ах вот как! — пробормотала она себе под нос. — Стало быть, это ручка громкости.

Она замедлила шаги и увидела, как голубое свечение стало слабеть. Но на этот раз Мина не стала ждать, пока оно исчезнет совсем, развернулась и пошла обратно, все еще держа прибор перед собой. В том месте, где свет был самым ярким, а звук самым громким, она остановилась.

Механизм Берли явно определил это место, только непонятно, что в нем такого? Она стояла и смотрела на маленькую лесную поляну. Что в ней такого необычного? Что пытается сообщить прибор?

Она принялась вспоминать свой первый прыжок. Что-то такое Кит говорил о линиях, обозначенных на ландшафте… Мина глазами пыталась найти что-нибудь, похожее на линию. Вдруг до нее дошло, что она на самом деле смотрит прямо на нее: совершенно прямой путь пересекал буковую рощу, он напоминал звериную тропу, — может, тут лисы бегали? — но поражал удивительной прямотой, уходящей в густую лесную тень.

Вильгельмина сглотнула и поняла, что не только в горле пересохло, но и сердце колотится, как сумасшедшее. «Вот оно, — сказала она себе. — Это одна из тех лей-линий».

Ноги сами собой понесли ее по пути. Чем дальше она углублялась в рощицу, тем сильнее начинал пульсировать свет в приборе. Слабое чириканье не становилось громче, но теперь к нему добавились скрипы; она ускорила шаг, и чириканье зазвучало чаще.

Сначала ветки деревьев шевельнул слабый ветерок, но почти сразу он сменился настоящим вихрем. Резко потемнело, будто она вошла в тень большого дерева. Только не было никакого дерева. Следующие три шага вынесли ее на широкое, залитое солнцем место.

Буковая рощица исчезла. Исчез берег реки вместе с полями и холмами. Она стояла в столбе солнечного света на дне глубокого каньона. Позади тянулся длинный уступ с высеченными ступенями.

— Мина, это не Богемия, — прошептала она самой себе.

Устройство у нее в руке все еще светилось, но больше не звучало. Надо же, какая умная штука, подумала она. И как мне тебя назвать? О, ты будешь лей-лампа! Она попробовала слово на вкус и решила, что оно вполне годится.

Ей стало интересно, куда она, собственно, попала? Вильгельмина осмотрелась, стараясь запомнить ориентиры, сунула лей-лампу в карман и прошла немного вперед по дну каньона. За следующим поворотом известняковые стены расступились. Открылись поля, засеянные кукурузой, и река! Впереди виднелись несколько каменных и деревянных зданий, но людей не было видно.

Когда Мина приблизилась к зданиям, тропа превратилась в двухколейную дорогу, рассекавшую маленькое поселение и уходящую за поворот. Поскольку поблизости по-прежнему никого не было, она остановилась, чтобы заглянуть внутрь одного из зданий; это оказался простой сарай для скота. На полу брошена солома, под квадратной дырой в стене, означающей окно, стояли ясли с остатками зерна. Перед поворотом она взглянула в небо. Там к первому присоединился еще один ястреб, и оба описывали медленные круги.

Сразу за поворотом кто-то соорудил плотину из камней — примитивное сооружение, перегораживающее узкое русло. За этим барьером вода образовывала широкий безмятежный пруд. На уступе скалы прямо над прудом стояло каменное строение, изрядно потрепанное временем. Крыши не было, две из четырех стен превратились в руины, но среди обломков валялись остатки большого деревянного колеса и несколько больших круглых камней.

— Мельница, — предположила Мина. Давно заброшена; вон какие сорняки выросли, а мох покрывал верхние ряды камней и то, что раньше было подоконником. Но кто-то все же приходил сюда: к железному кольцу, вделанному в стену, привязано веревкой деревянное ведро.

Она остановилась, гадая, куда это ее занесло. Впрочем, это напрасные мысли. Она могла оказаться где угодно и когда угодно. Вещи, попадавшиеся на глаза, определенно были старыми, но не более того. Окружающий пейзаж не давал подсказок о ее местонахождении; она здесь точно не бывала. Но что за страна вокруг? Хотя что-то в самом характере построек носило некий европейский характер, во всяком случае, явно не латиноамериканский. И не азиатский.

Ну и что теперь делать? Она подняла глаза к небу. Дело явно шло к закату. В воздухе уже чувствовалась прохлада. Тени стен каньона удлинились. Ей вовсе не улыбалось блуждать в незнакомом месте в темноте, так что она повернулась и поспешила обратно тем же путем, которым пришла.

Достигнув того места, где она сделала первые шаги, Мина достала лей-лампу и, держа ее, как и раньше, начала быстро подниматься по длинной тропе, похожей на пандус. Уже через полдюжины шагов прибор засветился жутковатым индиговым светом… еще несколько шагов, и она услышала знакомое чириканье. Мина продолжала идти. Тропа поднималась между двумя каменными глыбами по обеим сторонам. Вильгельмина прошла через эти грубые ворота и оказалась в тени. На мгновение все погрузилось во тьму, даже воздух исчез. У нее перехватило дыхание, и она, спотыкаясь, шагнула вперед… в маленькую буковую рощицу с узкой лисьей тропинкой.

Она поморгала, привыкая к свету. Воздух был мягким и теплым, солнечные лучи пробивались сквозь листву, усеивая световыми пятнами рощу вокруг нее.

Дома.

На обратном пути она задумалась, в какое время вернулась. Это все еще семнадцатый век и император Рудольф на троне? А кофейня на месте? И ждет ли ее Этцель? Самые разные пугающие мысли роились в ее голове. Глупо она поступила. Она же почти ничего не знает об этих лей-линиях!

Но потом зазвонили церковные колокола. Знакомый звук привел ее в чувство. Неведомым образом она поняла: все в порядке, и поспешила на старую площадь, но улыбнулась облегченно, только завидев красивый зелено-белый фасад «Гранд Империал Каффихаус».

Этцель был на месте в своем посыпанном мукой фартуке, в том же положении, в каком она его оставила. Когда она вошла, его круглое лицо осветилось улыбкой. За столиками сидели еще несколько посетителей, она подошла и поцеловала большого пекаря в гладкую щеку.

— Мина! — воскликнул он, поднося к лицу покрытую мукой ладонь. — Я думал, ты собиралась прогуляться.

— Ну да.

Он странно посмотрел на нее.

— Но ты ушла только минуту назад.

Мина пожала плечами.

— Я, знаешь, передумала. Лучше побуду здесь с тобой.

— Ты и так все время со мной проводишь, — заметил он.

— И это замечательно! — Она снова поцеловала его и пошла наверх в свою комнату. Там, закрыв дверь, она достала из кармана лей-лампу и направилась к большому сундуку, где хранила одежду и несколько ценных вещей, которыми успела обзавестись. Она открыла сундук и завернула прибор в чулок.

Интересно, думала она, засовывая сверток под ночную рубашку на дне сундука, что еще он умеет делать.

ГЛАВА 12, в которой упорство вознаграждается

Как хорош мир, в котором каждый ребенок окружен любовью и заботой родителей, на которой, словно на фундаменте, он может построить прочную и продуктивную взрослую жизнь. Но, к сожалению, наш мир не таков. И уж, конечно, это не тот мир, в котором довелось родиться Арчибальду Берли. История маленького Арчи куда более мрачная и, к сожалению, до боли знакомая. Она стара как мир и ежедневно повторяется во всем мире; так что мы хорошо с ней знакомы. Участь незамужних матерей слишком предсказуема, а переезд Джеммы Берли из чопорного и респектабельного Кенсингтона в плохо пахнущий, многолюдный Бетнал-Грин слишком банален, чтобы описывать его в деталях. Тем не менее, если мы хотим понять дальнейшее, а именно то, что случилось после отказа отца признать сына, придется рассказать и об этом…

— Арчи! — прохрипела Джемма, — Арчи, иди сюда, мой милый, ты мне нужен.

Мальчик с неохотой подошел к двери, опустив плечи, заранее опасаясь просьбы, которую услышит.

— У меня кончилось лекарство. Сбегай, принести мне еще. — Она протянула руку. — Вот немного денег.

— Ой, мама, — плаксивым голосом проговорил ребенок, — может, не надо?

— Посмотри на меня, Арчи!

Он поднял глаза и посмотрел на лицо матери. Грязные и спутанные волосы, грязное платье, без пуговиц, ничего похожего на ту женщину, которую он знал когда-то.

— Я больна, и мне нужно лекарство, — твердо сказала мать. — Возьми деньги и принеси лекарство.

Нога за ногу он подошел к постели. Лицо Джеммы осунулось, темные круги проступили под тусклыми глазами, лоб бледный, на верхней губе выступил пот, а кожа стала серой, цвета грязного воска. Ему уже приходилось видеть такое раньше, и он знал, что ужина сегодня не будет. Он протянул руку и взял деньги.

— Вот. Будь хорошим мальчиком, беги скорее.

Мальчишка, волоча ноги, повернулся и пошел прочь.

— Поторопись, Арчи. Не задерживайся.

— Хорошо. Не буду.

— Вот и славно. И возвращайся поскорее. К чаю у нас есть хлеб и сыр. Чем быстрее ты вернешься, тем быстрее получишь хлеб с сыром — мы его слегка поджарим. Ты ведь любишь так, да, Арчи? Ты любишь поджаренный хлеб с сыром, я знаю. А теперь беги. — Джемма в изнеможении откинулась на грязную подушку. — Хороший мальчик...

Арчи вышел за дверь и побежал по шлаковой дорожке за домом, который они с матерью делили с другими временными жильцами. В кулаке он сжимал два фартинга и шестипенсовик. Сунув руку в карман, он пробежал по переулку, ловко огибая лужи стоячей воды и свежих помоев, выплеснутых из кухонных ведер и ночных горшков. В конце переулка он прибавил ходу — надо спешить, чтобы успеть получить лекарство, завернуть к зеленщику и купить или украсть пару яблок, а потом продать их под мостом до закрытия пекарни. Если удача улыбнется, в пекарне может остаться вчерашний хлеб, его могут отдать бесплатно. А черствый хлеб поджаривается даже лучше.

Добежав до аптеки, он не стал соваться в главный вход, а обежал здание кругом и сильно постучал в заднюю дверь.

— Не кипятись, приятель, — проворчал голос с другой стороны. Дверь приоткрылась и показалось бородатое лицо. — О, — сказал мужчина с нескрываемым разочарованием. — Это опять ты. Что на этот раз? Нет, дай угадаю, тебе опять нужен опиум.

— Пожалуйста, сэр, это не для меня, это для мамы. Она больна.

— Деньги есть?

Мальчик помахал серебряным шестипенсовиком.

— Жди здесь, — коротко распорядился аптекарь.

Дверь закрылась. Арчи стоял на заднем дворе, переминаясь с ноги на ногу, понимая, что солнце садится. Этак он не успеет добраться до моста с яблоком или двумя на продажу. Через мгновение дверь снова открылась.

— Вот, держи, — сказал мужчина, протягивая руку за платой.

Овощной магазин уже закрывался, и перед Арчи встал нелегкий выбор — дождаться, пока лавка закроется, и порыться в куче мусора… или попытаться выклянчить у зеленщика яблок на два оставшихся фартинга. Вечером покупателей на яблоки найти не просто. Если не поторопиться, можно не успеть продать яблоки, да и оставаться ночью на улице не стоило. В свои восемь лет Арчи уже хорошо знал, что ничего хорошего на улицах Бетнал-Грин после наступления темноты не происходит.

Нащупав в кармане два фартинга, он помчался к лавке. Зеленщик как раз закрывал ставни.

— Три яблока, — выдохнул Арчи, задыхаясь.

— Я закрываюсь, парень.

— Пожалуйста, сэр.

— Нет. Завтра приходи.

— Пожалуйста, сэр, это для мамы. Она болеет, — заскулил он, используя многократно проверенный прием. Пришлось научиться с тех пор, как год назад они переехали в этот район. Лесть и жалобный тон — залог успеха любого попрошайки. — Совсем, совсем больная мама, она попросила принести ей яблок, чтобы поправиться.

— Ты же видишь, я закрылся!

— У меня деньги есть — я заплачу…

Лавочник выпрямился, повернулся и с подозрением оглядел мальчика.

— А-а, так это ты, сопляк, таскал у меня фрукты на прошлой неделе?

— Нет, сэр, — солгал Арчи. — Я никогда даже лепешки без спросу не взял.

— Но ты на него похож.

Арчи протянул грязную руку с двумя мелкими монетами.

— Всего три яблока, сэр. — Он изобразил заискивающую улыбку. — Маме… больной, а?

— Господи, помоги нам, — вздохнул зеленщик. — Ни к чему хорошему моя доброта меня не приведет… — Он повернулся к дверям лавки. — Ладно. Жди здесь.

Арчи стоял возле двери, а лавочник шуршал чем-то внутри. Наконец он появился с тремя большими яблоками.

— Вот, забирай, — сказал он. Мальчик протянул руку. — Э-э, нет, сначала деньги.

Арчи вручил свои последние монеты и схватил яблоки. Два из них он засунул в карманы штанов и умчался.

— Эй, а спасибо кто будет говорить? — крикнул ему вслед зеленщик.

— Спасибо! — бросил Арчи через плечо, не сбавляя шага.

Под мостом он занял свое обычное место. Как он и подозревал, поток пешеходов и карет уже изрядно поредел. Тем не менее, кто-то еще стремился из города в пригороды. Арчи натер яблоко до блеска, а потом принялся за работу, подбегая к каждому экипажу с громким криком: «Купите яблоко у сироты! Купите яблоко! Помогите сироте!»

К экипажам с хорошо одетыми дамами и джентльменами он не рисковал приближаться слишком близко, соблюдая дистанцию, так спокойнее. На пешеходов или обладателей ручных тележек он не обращал внимания, от них ничего кроме брани, не дождешься.

Он не пропустил ни одного экипажа, но пассажиры первых двух даже не взглянули на него. Третий и четвертый тоже проехали мимо. Зато на следующей карете ему повезло заработать три пенса — яблоко купил седобородый джентльмен в высоком шелковом цилиндре, и не просто купил, а дал Арчи маленькую коричневую баночку.

— Передай своей маме, что она должна мне еще за прошлый раз, слышишь?

— Конечно, сэр, передам, сэр! — Арчи уже мчался обратно к дому. Баночка лежала в кармане. Мать встала и ждала его у дверей, ругая сына за медлительность. Он сунул ей баночку и снова умчался, прежде чем она успела его задержать. Он услышал, как она что-то кричит ему вслед, но даже головы не повернул и побежал дальше. Оказавшись на улице, он побежал по грунтовой дороге, уворачиваясь от тележек и пешеходов, пока не добрался до богатых магазинов на широком перекрестке.

Ни одного экипажа видно не было. Арчи подождал некоторое время, наблюдая, как вокруг сгущаются тени, и прислушиваясь к шуму реки под мостом. Мимо прошли несколько людей с тележками, потом рабочие, возвращавшиеся со стройки, но экипажей все не было. Он подумал, не стоит ли перебраться к следующему мосту. Может быть, там движение получше, и удастся продать остальные яблоки.

Он уже собрался так и сделать, когда с противоположного конца на мост въехала карета. Арчи еще раз наспех потер яблоко полой рубашки, состроил самую жалостливую гримасу и приготовился. Если повезет, сегодня будет ужин, и даже, может быть, что-нибудь останется на завтрак. Как только лошади поравнялись с ним, мальчик вскочил на подножку кареты с жалобным воплем: «Помоги сироте! Купите яблоко!»

Никакого эффекта. Карета грохотала по камням моста, поэтому он соскочил и побежал рядом, размахивая своим товаром и повторяя свое заклинание. После третьего выкрика он услышал, как кто-то изнутри кареты окликает кучера, приказывая остановиться. Арчи стоял у двери кареты, когда окно опустилось.

— Пожалуйста, сэр, — крикнул он, — купите яблоко. Помогите бедному сироте.

В окне появилось лицо молодого длинноносого человека с копной светлых волос, падающих на высокий лоб; он был при шелковом галстуке, заколотом золотым зажимом.

— Дай-ка я взгляну на твой товар, — изрек молодой джентльмен, протягивая в окно руку в перчатке.

Арчи послушно отдал яблоко со словами:

— Оно хорошее, сэр. Вы останетесь довольны.

— Не тебе судить, — усмехнулся молодой джентльмен. — Сам разберусь. — Он откусил от яблока большой кусок, прожевал его, проглотил и откусил еще. Половина яблока перестала существовать. — Да оно у тебя гнилое! — воскликнул джентльмен с грубым хохотом швыряя огрызок в сточную канаву. — Гнилое, маленький ты ублюдок!

Арчи услышал женский смех изнутри кареты.

— Кучер, трогай! — приказал мужчина.

Кучер тоже засмеялся, дернул поводья, и лошади рванулись прочь.

— Эй! Несправедливо! — закричал Арчи. — Вы же съели мое яблоко! А кто платить будет?

Молодой франт помахал рукой из кареты, сложив пальцы знаком V. Арчи выхватил огрызок яблока из канавы и запустил вдогонку. Огрызок стукнулся о заднюю стенку. В окно попасть не удалось.

— Вор! — заорал Арчи фальцетом. — Вонючий вор!

Дрожа от гнева, он смотрел вслед карете, размышляя, не догнать ли ее и не запрыгнуть на запятки. Старшие мальчишки рассказывали об этом трюке. Они находили богатую карету, цеплялись сзади, доезжали до большого поместья или городского дома, спрыгивали и прятались, а потом дожидались возможности проскользнуть в дом и украсть что-нибудь ценное, в общем, что удастся унести.

В данном случае Арчи считал воровство оправданным: молодой аристократ первый украл у него. Он уже готов был сорваться с места, когда кто-то окликнул его с тротуара: «Они ушли, парень. Никто тебе не возместит ущерб. Поздно.»

Арчи оглянулся и увидел, что за ним наблюдает мужчина в длинном черном пальто и старомодном цилиндре из бобровой шкуры. У мужчины были темные густые усы и небольшая заостренная бородка. На вид он был среднего возраста и стоял, небрежно прислонившись спиной к перилам моста, положив трость на плечо.

Арчи смутился. Еще бы! Его унизили на глазах прохожего, его попытка отомстить тоже не прошла незамеченной. Он покраснел и хотел сбежать. У него еще осталось одно яблоко. Если поторопиться, успеет добраться до следующего моста и снова попытает счастье.

— Эй, подожди! — позвал человек в черном пальто. — Послушай минутку.

Не обращая внимания на его слова, Арчи побежал своей дорогой.

— Да подожди же! — крикнул мужчина. — Вернись. Хочу кое-что сказать тебе.

— Некогда мне, — откликнулся Арчи.

— Обещаю, это стоит пары минут твоего времени.

Арчи не очень понял, что ему предлагают, но сухой, резковатый тон незнакомца выдавал в нем принадлежность к аристократическому слою общества, и это заставило его остановиться — хотя бы для того, чтобы попытаться всучить яблоко без лишней беготни.

— Я все видел, — сказал мужчина. — Хам этот парень. Выпороть бы его публично…

— Не хотите купить яблоко, сэр? — Арчи потер яблоко о свою грязную рубашку и поднял на уровень глаз, предлагая полюбоваться.

— Ты в самом деле сирота?

— Да, сэр. Уже четыре года. — Он подкинул яблоко. — Посмотрите, сэр, это же замечательный фрукт! Вам понравится, сэр.

— Постой, парень. Мне нужна правда. Ты точно сирота? Это важно. — Видя, что мальчик колеблется, мужчина повторил: — Мне нужна правда. Так что?

Арчи покачал головой и смущенно признался:

— Нет, сэр. Я не совсем сирота. У меня мама есть.

— Я так и думал, — ответил мужчина. — Ты пока не уличный мошенник, хотя, без сомнения, им станешь. Держи! — Он сунул руку в жилетный карман, достал монету и кинул ее Арчи. — Это тебе за правду.

В мягком закатном свете монета блеснула золотом. Арчи ловко поймал ее. Он глянул на ладонь и чуть не поперхнулся. Ему только что дали золотой соверен — он иногда видел такие во сне.

Сжав монету, Арчи протянул яблоко.

— Это многовато, сэр, — сказал он. В горле пересохло. По правде говоря, он решил, что странный прохожий ошибся, сейчас он это поймет и заберет деньги обратно, да еще скажет, что Арчи — вор, и тогда его точно побьют, а то еще появится судебный пристав и его упекут в тюрьму. — Возьмите, сэр. — Он протянул яблоко. — И вы ошиблись, сэр. Много дали.

— Никакой ошибки, — сказал мужчина, пристально глядя на него. — Оставь себе.

— Спасибо, сэр! — От полноты чувств Арчи не заметил, что кричит. Но монету тут же убрал в карман, с глаз долой.

Мужчина по-прежнему внимательно разглядывал его. Мальчишке было неуютно под этим взглядом.

— Что ты скажешь, если я предложу тебе работу?

— Не понял, сэр. — Арчи все еще протягивая свое яблоко.

— Работа, парень, работа и приличная зарплата. — Мужчина вдруг улыбнулся. — У тебя появится больше таких соверенов.

Арчи ошеломленно молчал.

— Ну так как? Мне бы пригодился такой находчивый парень, как ты. Согласен?

— Я же ничего не умею делать, — смущенно признался Арчи.

— Это не страшно. Знаешь Мальборо Хаус? Найдешь?

— Нет, сэр. — Арчи покачал головой.

— Ну, спросишь у кого-нибудь. Приходи ко мне завтра с утра, и мы поговорим о твоем будущем. — Он строго посмотрел на мальчика. — Ты слушай, что я говорю, парень. Тебе предстоит принять самое важное решение в жизни. Ты меня понял?

Арчи понял только про соверены, тем не менее кивнул.

— Значит, придешь ко мне в Мальборо-Хаус?

— Приду, сэр.

— Вот и замечательно. Ловлю тебя на слове. Когда придешь, скажи, что тебе назначил встречу Грэнвил Гауэр, — сказал мужчина, и взял наконец яблоко. — Ну что же, до завтра.

ГЛАВА 13, в которой празднуется невозможное рождение

Безмятежность разливалась по Этрурии волна за волной, как ласковый прибой бескрайнего океана блаженного спокойствия. Никогда еще Сяньли не чувствовала себя настолько умиротворенно. Хотя ребенок все еще не подавал признаков жизни, она перестала бояться худшего.

Уверенность Турмса в том, что все будет хорошо, послужила для Сяньли прекрасным укрепляющим средством. Обряд, проведенный королем с целью выяснить вероятную судьбу нерожденного ребенка, разогнал тучи рока и бедствий, которые клубились в ее сознании, и рассеял все сомнения. С той ночи изменилось вообще все; память о странном обряде она хранила как редкий и драгоценный дар.

Они стояли в портике храма перед небольшим каменным алтарем. Короля сопровождал жрец-гаруспик в синей мантии с высокой конической шляпой, похожей на царскую, именно он и должен был сделать предсказание. За церемонией пришли понаблюдать и несколько любопытных.

В последних лучах предзакатного солнца в храм внесли молодого ягненка с ногами, связанными золотым шнурком. Его уложили на жертвенник. После краткой молитвы Турмс, очень величественный в малиновой мантии и высокой шляпе, отороченной золотом, низко наклонился и поблагодарил животное за жизнь, приносимую в жертву. Затем он подозвал Артура и Сяньли к алтарю и велел возложить руки на ягненка. Достал обсидиановый нож и легким движением перерезал горло маленькому существу, почему-то лежавшему на алтаре совершенно неподвижно. Ягненок скончался так же тихо, как и лежал. Пока служители готовили тело жертвенного животного, Турмсу передали золотую чашу с небольшим количеством крови.

Турмс принял чашу, выпил и протянул ее Артуру и Сяньли. Каждый из них сделал по глотку. Турмс указал на живот Сяньли. Она обнажила часть своего округлившегося живота. Король-жрец окунул палец во все еще теплую кровь и начертил на ее животе маленький круг; снова окунул палец и дорисовал внутри круга крест, выдохнув при этом тайное слово.

Гаруспик подошел и, почтительно поклонившись королю, протянул ему золотое блюдо с внутренностями животного. Они обменялись несколькими тихими словами, после чего король объявил:

— Вы видели, животное отошло в мире и без страданий. Это хорошее предзнаменование. Печень и внутренности в прекрасном состоянии — это тоже хороший знак для нашего гадания. Сейчас мы изречем предсказание.

Он передал блюдо гадателю, который отнес его обратно к алтарю и внимательно изучил содержимое. Другие жрецы собрались вокруг и тоже склонились, изучая внутренности и пытаясь определить по ним будущее ребенка.

Стемнело. Зажгли факелы. Артур и Сяньли ждали, пока жрецы невнятно бормотали, обмениваясь соображениями. Продолжалось это гораздо дольше, чем ожидала Сяньли. Она с ужасом наблюдала, как один из жрецов взял обсидиановый нож и начал делить печень на куски, подвергая каждый срез тщательному исследованию.

Первые звезды уже зажглись на востоке, когда провидец в синем, наконец, повернулся и высказал свое мнение. Турмс слушал, склонив голову, время от времени кивал. Потом король поблагодарил его за работу и позвал слугу с кадильницей. Слуга раздул угли и бросил на них щепотку какого-то вещества. Из чаши повалил ароматный дым. Турмс совершил низкий поклон перед кадильницей и несколько раз вдохнул благовонный дым, а потом омыл в нем руки и закрыл лицо ладонями. В этом положении он замер.

Сяньли уже начала думать, что король заснул, когда Турмс открыл глаза и пронзительно посмотрел на нее. В глазах короля отражался блеск восходящей луны. Он промолвил особым голосом:

— Я видел жизненный свет твоего ребенка. Он сияющей серебряной нитью простирается далеко в будущее. Конца этой нити не видно, она уходит в бесформенную неопределенность. — Он улыбнулся. — По моему мнению, это означает долгую и наполненную смыслом жизнь того, кому скоро предстоит явиться в страну живых.

Артур сжал руку жены.

— Значит, с ребенком все в порядке, — полувопросительно выговорил он.

— Его рождение благословлено, и младенец будет процветать, — заверил друга король таким тоном, который не оставлял ни малейшего сомнения. — Я, Турмс Бессмертный, видел это.

— Благодарю тебя, о король, — выдохнула Сяньли. Из глаз женщины потекли слезы, страх, сковывавший ее в последние недели, ослабил хватку. — Спасибо!

— Я видел кое-что еще, — продолжил Турмс. — После рождения ребенка твое чрево закроется. У тебя больше не будет детей.

Артур опасливо бросил взгляд на жену, он не мог предположить, как она примет эту весть, но выражение ее лица не изменилось.

— Я понимаю, — пробормотала она, положив руку на живот. — Тем дороже мне будет этот…

Церемония близилась к завершению, но Сяньли мало что запомнила из того, что последовало за предсказанием. В ту ночь она спала на удивление спокойно, и на следующее утро поднялась совершенно умиротворенная. Дом еще спал. Стараясь никого не разбудить, она пошла по дорожке к храму и там, когда первые лучи солнца коснулись ступеней, преклонила колени и поблагодарила за жизнь своего будущего ребенка.

Теперь, когда начались родовые схватки, Сяньли вспомнила безмятежность того утра. Ее сердце трепетало, и она прижала руку к вздувшемуся животу. Совсем скоро — до того, как наступит еще один день, — она возьмет ребенка на руки. Переждав следующий приступ боли, она положила руку на плечо спящему мужу. Она не стала его трясти, позволив теплу своего тела разбудить его.

— Пора, — сказала она, когда он поднял голову с подушки рядом с ней.

Он резко сел.

— Сейчас?

— Скоро, — она улыбнулась. — Не сейчас. Полежи рядом со мной еще немного. — Он снова опустил голову и закрыл глаза; а она стала вспоминать тот день после церемонии, когда за ужином из жареных перепелов и зелени Турмс объявил:

— Мне было бы приятно, если бы ребенок родился здесь, в королевском дворце. — Прежде чем она или Артур успели ответить, король быстро добавил: — Прошло много времени с тех пор, как мой дом слышал детский плач. Если вы согласитесь, я сочту это за честь.

— После всего, что вы для нас сделали, это будет честь прежде всего для меня, — сказала Сяньли, с трудом подбирая слова на его языке. Король удивился и обрадовался. Жена друга впервые заговорила на этом наречии.

— Она училась, — подсказал Артур.

— Я впечатлен.

— Ты уже так много сделал для нас, — Артур посмотрел на короля. — Мы у тебя в долгу.

— Какие долги могут быть между друзьями?

Таким образом, беременность Сяньли завершалась в лучшем месте, которое она могла себе представить, под теплым ласковым солнцем, среди вкусной еды и приятной компании, в окружении дворцового великолепия. Будь она королевой, с ней и то не обращались бы так бережно. А уверенность в том, что роды пройдут успешно, делало ее и вовсе счастливой. Шли последние дни. Настало время рожать. Ну что же, она готова.

Даже спустя некоторое время, когда схватки стали особенно болезненными, видя вокруг себя опытных этрусских целителей, она знала, что все идет так, как должно быть. Это знание рождалось не умом, а душой, оно базировалось на уверенности, что сама судьба вела ее сюда, именно сюда, и именно сейчас. В Китае ее бабушка любила повторять, что нити жизни легко сплести, но трудно распутать. И Сяньли пребывала в убеждении, что это поистине так, поскольку Артур показал ей, что нити ее жизни сплетены мастерами ткацкого дела.

Артур первым увидел новорожденного.

— Молодец, Сяньли, — сказал он, сияя от гордости. — У нас сын.

— Да, сын, — с трудом прошептала она, борясь с головокружением от усталости. — Посмотри, разве он не самый красивый ребенок? — Сяньли откинула край пеленки и открыла маленькое красное личико с колючими черными волосиками, напоминающими блестящую шкуру медведя. Глаза младенца были плотно закрыты, а крошечные губки крепко сжаты, как будто ребенок намеревался поспать, невзирая на попытки познакомить его с этим странным новым миром.

— Он идеален, — пробормотал отец, наклонился и поцеловал жену. — Спасибо, — сказал он.

Она нашла его руку и сжала ее.

— Как мы назовем его? — спросил он, присев на край кровати и положив руку на крошечный комочек под одеялом.

Они так беспокоились на протяжении беременности — и даже предсказание Турмса не разогнало их страхи до конца, — что совершенно не озаботились выбором имени. Теперь следовало восполнить этот промах.

— Он твой сын, — сказала Сяньли, касаясь губами лба младенца. — Тебе выбирать, муж.

— Ладно, — согласился Артур. — У тебя есть какие-нибудь пожелания?

— Сын англичанина должен носить английское имя. Если тебе понравится, то и мне тоже.

Он смотрел на своего новорожденного сына, призывая вдохновение, но ничего в голову не приходило.

— Не знаю, — сконфуженно признался он. — Имен так много…

— Но ему-то нужно одно-единственное, — рассмеялась она.

— Тут надо подумать, — он потер небритую челюсть.

По обычаю этрусков, новорожденному следует давать имя только по истечении семи дней.

— Ребенок получает имя на восьмой день, — сказал Турмс Артуру. — Это древняя традиция. Восьмой день — самый благоприятный для того, чтобы дать имя, начать новое дело или отправиться в путешествие.

Артуру идея понравилась, так как она давала ему достаточно времени для размышлений. Однако сами размышления от этого легче не стали. Чего он только не делал: вспоминал всех своих предков по мужской линии, вообще всех, кого он мог вспомнить, живых или мертвых, — он старался решить, есть ли в ком-то те качества, которыми он мог бы восхищаться, чьи имена он мог бы позаимствовать и увековечить. Само по себе это упражнение оказалось полезным, однако не приблизило его к окончательному решению.

По прошествии четырех дней Сяньли спросила его, о чем он так глубоко задумался. Артур признался, что он составляет список, однако пока не выбрал. Он рассказал ей о словах Турмса и напомнил, что неделя еще не прошла. Она кивнула, но предупредила:

— Размышляй сколько хочешь, у тебя еще целых четыре дня в запасе.

Но даже четыре дня когда-нибудь кончаются.

— Король просил передать вам, что завтра утром на восходе солнца состоится церемония наречения имени, — сказал ему дворецкий. — Я вас разбужу в назначенное время.

— Да? — удивился Артур, пытаясь понять, куда делись отведенные дни. — Спасибо, Паша. Пожалуйста, передай королю, что мы будем готовы.

Ночь кончалась. Луна опускалась в Тирренское море, когда Артур и Сяньли шли по залитой лунным светом дорожке к маленькому храму у подножия холма. Сяньли несла на руках спящего младенца. Она в первый раз вышла на улицу после родов, движения доставляли удовольствие, как и мягкий ночной воздух, и вообще весь мир вокруг. Турмс несколько раз заходил проведать молодую мать и ребенка, но она хотела еще раз поблагодарить его за заботу.

Однако в храме короля не было. Там вообще никого не было. Их встретил только один молодой жрец и сообщил, что церемония наречения имени будет проходить не в храме.

— Я прошу вас следовать за мной, — сказал он. — Это не далеко. Однако если хотите, могу предложить ослика, он довезет.

— Я хочу пройтись пешком, — сказала Сяньли, когда Артур перевел ей слова жреца.

— Спасибо, мы пойдем пешком, — сказал Артур молодому человеку. — Веди.

Они направились к городу и вскоре подошли к небольшому каменному столбу, стоявшему сбоку от дороги. Послушник остановился и, повернувшись к ним, сказал:

— Вас ждут у царской гробницы. Это на священной дороге. — Указав на маленькую колонну, он смиренно предложил: — Вы должны омыться, прежде чем вступить на священный путь.

Возле колонны было выдолблено неглубокое углубление, заполненное водой. Молодой человек показал им символический жест, которым надлежало завершить омовение. Он был прост: следовало набрать воды, а затем провести руками по голове и по лицу.

— А теперь ребенка, — распорядился он, внимательно пронаблюдав за исполнением обряда.

Сяньли зачерпнула ладонями воды и, откинув непослушную прядь волос, смочила лоб ребенка и его скрюченные ручонки.

Послушник привел их на край небольшого ущелья, по дну которого бежал ручей. Однако Артур сразу заметил, что это не естественное русло, а рукотворное. В мягком туфе склона ущелья были вырублены ступени.

Лестница вела вниз между узкими стенами. Со дна ущелья уже не видно было поверхности, оставшейся позади. Внизу ступени перешли в коридор, достаточно широкий, чтобы по нему могли пройти две лошади рядом. Здесь горели факелы, установленные в кольцах, вделанных в каменные стены.

— Это священный путь, — сообщил послушник.

— Куда он ведет? — спросил Артур.

— Он соединяется с другими священными путями в других местах, — ответил служитель. — Таких много по всей земле.

Дальше они шли по коридору, погруженному во мрак, хотя в небе высоко над головой уже взошло солнце. Миновали замысловатый дверной проем, вырубленный в туфе; резные колонны поддерживали треугольный фронтон, на котором было скульптурное изображение мужчины в длинных одеждах, лежащего на низкой кушетке. На архитраве значилось имя. Каменные двери были запечатаны.

— Что это? — спросил Артур.

— Могила Ларса Вольсины, — ответил юноша, — короля нашего народа. Он правил много лет назад.

Они миновали еще один дверной проем в нише на противоположной стороне дороги, потом еще два; по мере того как они шли дальше, замысловатых ниш становилось все больше. Прошли несколько больших, величественно украшенных портиков со ступенями и колоннами; другие места отмечали простые столбы или арки, образующие каменные входы.

— Это все могилы? — удивился Артур. — Вот эти проемы?

— Да, здесь покоятся короли и знать.

Коридор плавно изгибался. За очередным поворотом они увидели впереди группу людей, стоявших перед вырубленной в скале гробницей; она была побольше остальных и богаче украшена искусной резьбой и каменными ступенями. В железной чаше на треноге горел огонь, а факелы, закрепленные по стенам, придавали туфу теплый красноватый оттенок. Возле ступеней возвышался каменный пьедестал, покрытый оранжевой тканью. Перед ним стоял король Турмс, а по обе стороны от него — женщины в длинных белых льняных платьях. Их волосы свободно падали на плечи. Одна держала золотую чашу, другая — обсидиановый нож.

— Добро пожаловать, друзья, — приветствовал их Турмс. — Этот обряд лучше всего проводить на священном пути в присутствии почтенных предков, — пояснил он. —Самое благоприятное место. — Король заметил скептическое выражение Артура и пояснил: — Тебе кажется странным, что празднование новой жизни происходит среди могил. Тем не менее, это, как и дорога, по которой вы пришли сюда, представляет собой жизненный путь. Все мы странники, и каждый из нас — путник на жизненном пути. Однажды мы расстанемся, как и должно. Усталое тело отдохнет. — Турмс повел рукой. — Но для тех, чей дух жив для целей творения, — продолжал он, — никакого конца нет. Для них смерть — всего лишь пауза, стоянка, где можно собраться с силами для новых и более великих путешествий. Друзья, мы созданы странниками. Я спрошу вас, какой истинный путешественник, прибывая на новое место, не хотел бы исследовать его, а потом пошел бы дальше, открывая все новые чудеса, новые пути, вдыхая воздух новой земли под новым небом.

Турмс Бессмертный, король-жрец Велатри, повернулся и сделал знак женщине с чашей. Она шагнула вперед и поставила чашу на покрытый тканью постамент.

— Тело, которое вы приносите мне в этот благоприятный час, однажды устанет и умрет, однако дух, вошедший в это тело, бессмертен и не умрет никогда. Знайте, друзья мои, мы — все мы — бессмертны. Дайте мне ребенка.

Сяньли, слушавшая слова Турмса в переводе Артура, осторожно передала своего новорожденного сына королю. Турмс поднял младенца над головой и передал его женщине, которая раньше держала чашу. Она споро распеленала младенца и снова отдала, на этот раз уже совершенно голым, королю. Тот некоторое время баюкал малыша на руках.

— На рассвете исчезают ночные звезды. День начинается, когда умирает ночь. Так и должно быть. — Турмс зачерпнул немного воды из чаши и смочил голову младенца. — Привет тебе, маленькая душа, пришедшая к нам в мир. — Голос короля стал мягким, как у матери. Он кивнул женщине с ножом и сказал: — Ты не будешь одинок, малыш. — Он быстро кольнул младенца острием ножа в подошву.

Сяньли подавила вздох, а ребенок удивленно пискнул от внезапной, мимолетной боли. На маленькой пятке выступила капля крови. Турмс стер ее указательным пальцем и поставил отметину на лбу младенца. Он трижды повторил этот жест, сначала пометив лоб Сяньли, затем лоб Артура и, наконец, свой собственный.

— Пусть этот знак напоминает, что ваша жизнь принадлежит не только вам — она общая и для ребенка, и для его родителей, и для тех, кто был до вас, и будет после. А еще она роднит вас с другими людьми, а их — с третьими. Таким образом, мы все являемся частью друг друга.

Младенец, которому стало холодно на утреннем воздухе, начал плакать. Звуки, которые он издавал, напоминали мяуканье котенка или любого другого детеныша. Король улыбнулся и вернул ребенка женщине. Она быстро запеленала младенца в мягкие складки и вернула королю. Турмс положил руку на голову младенца.

— Мы надеемся, что ты вырастешь сильным и добродетельным в духе и поступках, и независимо от того, длинна или коротка будет твоя дорога, она послужит на благо для вас и всех других людей. Учись хорошо, маленькая душа, пусть знания и мудрость, которые ты соберёшь на своем пути, укрепят и поддержат тебя в будущей жизни. — Турмс поднял глаза на Артура. — Под каким именем будет известен этот ребенок?

Артур готовился произнести: «Бенджамен» — это имя как-то отзывалось у него в душе, но вместо этого его губы сами собой выговорили: «Бенедикт».

Король кивнул. Взяв сжатый кулачок младенца в свои руки, он окунул крошечную ручонку в воду, а затем прижал этот маленький кулачок к его груди.

— Нарекаю тебя Бенедиктом.

Сяньли взглянула на мужа и одними губами спросила: «Бенедикт?»

Церемония завершилась, и Турмс вернул ребенка матери. Обе женщины снова взяли чашу и нож.

— Подожди, — сказал Артур. — Я хотел сказать: «Бенджамен».

Улыбка Турмса стала шире, он запрокинул голову и рассмеялся.

— И все же ты этого не сделал.

— Но… — хотел было возразить Артур.

— Нет, друг мой, готово, — сказал король. — И это правильно. Имя было выбрано для него. Все так, как должно быть.

Артур с сожалением пожал плечами. Все вернулись во дворец, где в честь поименованного младенца приготовили праздничную трапезу. Возвращаясь, им пришлось снова проделать путь мимо безмолвных гробниц. Они поднялись по ступеням, и достигли вершины как раз тогда, когда восходящее солнце выглянуло из-за горизонта, на мгновение ослепив их. Артуру казалось, что, проведя ночь в гробнице, он воскрес к новой жизни.

На обратном пути Сяньли прижалась к мужу.

— Почему Бенедикт? — спросила она. — Что это значит?

— Я не совсем уверен, — признался Артур. — Благословляющий или благословенный, ну, что-то в этом роде.

Сяньли улыбнулась и подняла младенца перед собой на вытянутых руках.

— Точно. Он — наше благословение, — решила она, и неловкость от ошибки Артура исчезла. В этот момент все в мире снова встало на свои места.

ГЛАВА 14, в которой говорится о том, что нельзя игнорировать истину

Нищий в компании нескольких тощих котов копошился среди слабо тлеющих куч мусора. Стервятник парил над головой, наматывая ленивые круги, зорко выискивая мертвое или умирающее. Неистовое солнце изо всех сил лупило по наковальне, роль которой в данный момент исполняла голова Кита, покрытая пропотевшим тюрбаном.

— Полцарства за соломенную шляпу, — пробормотал он, стараясь моргать пореже: глазные яблоки пересохли и, казалось, поскрипывали в глазницах.

Перед ним тянулась бесконечная аллея сфинксов с человеческими головами, конец аллеи терялся в мерцающем зное. Где-то в этом зыбком мираже лежали руины одного из древних чудес света: Великого Храма Амона. Кит знал, что где-то здесь, в конце аллеи должен найти человека, для встречи с которым пришел сюда вверх по реке. Прищурив глаза от яркого света, он шагал по аллее. Спустя всего минуту он пожалел, что не согласился на предложение Хефри нанять осла.

— Это же самоубийство какое-то, — пробормотал он себе под нос.

Чтобы отвлечься от жары, он попытался сообразить, зачем Вильгельмине так нужно, чтобы он встретился с этим человеком. Что такое знал этот Юнг, что могло бы им помочь? А еще его беспокоил вопрос, что Вильгельмина успела рассказать этому парню об их поисках, и, следовательно, что он мог рассказать ему. Вот это и надо выяснить в первую очередь, решил Кит.

После неторопливой прогулки на лодке по Нилу и короткой остановки, чтобы поторговаться за тюрбан, Кит и Хефри обменялись рукопожатием и расстались на ступенях отеля «Зимний дворец».

— Шукран, друг мой, — сказал Кит. — Если мне понадобится лодка, я поищу тебя.

— Да пребудет с тобой благословение Божье, Кит Ливингстон, — ответил молодой человек. — Прощай. — Он поспешил обратно к своему кузену, ждавшему в лодке.

Следуя указаниям Вильгельмины, Кит подошел к консьержу на стойке регистрации и попросил посылку, которая, несмотря на все его опасения, спокойно дожидалась его. Консьерж, крепкий египтянин в черном сюртуке и феске, исчез в своем закутке и через мгновение вернулся с пакетом. Он держал его в руке и с сомнением смотрел на Кита.

— Вы эту посылку ждете, сэр?

— Да, наверное.

Парень взвесил пакет на руке, но пока не собирался отдавать его Киту.

— Будьте добры… — Кит протянул руку.

— А вы не хотите мне что-нибудь передать?

— В общем-то, нет, — удивился Кит. — Ничего такого…

— Совсем ничего? — теперь уже удивился консьерж.

— Да нет у меня ничего! Мне ничего не дали…

— Ну, какой-нибудь скромный презент… — Он продолжал задумчиво рассматривать пакет.

— А-а! — догадался Кит. — Да, конечно…

Консьерж улыбнулся.

— Только вот денег у меня нет, — Кит для убедительности вывернул карманы. — Я был в пустыне. Так что прошу прощения.

Парень пожал плечами и передал ему небольшой пакет. Кит отошел от конторки и вскрыл пакет. Нечто размером и толщиной примерно со старую школьную тетрадь, было завернуто в коричневую бумагу и перевязано бечевкой; там, где красовался изящный бантик, торчала записка, адресованная ему. Содержание гласило: «Пакет не вскрывать. Отнести запечатанным и вручить доктору Томасу Юнгу на раскопках Карнакского храма недалеко от Луксора. Он на раскопе с поздней весны до ранней осени. Посылка послужит твоим рекомендательным письмом. Он будет знать, что делать. Запомни: НЕ ВСКРЫВАЙ ПАКЕТ. Совсем!»

Он перевернул пакет. С задней стороны обертка была скреплена сургучной печатью. Рядом с печатью виднелась приписка от руки: «ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ открывать пакет!»

— Да понял я, понял, — пробормотал Кит. — Не стану я открывать этот дурацкий пакет.

Засунув сверток под рубашку, он направился к старому храму. Когда он, наконец, добрался до разрушенных остатков ворот, он успел пропотеть несколько раз, пот почти мгновенно высыхал в сухом воздухе пустыни. Огромные блоки легендарных пилонов валялись на земле, хотя сохранившиеся части стен возвышались на высоту нескольких этажей. На многих фрагментах сохранилась древняя краска, и цвета горели в ярком свете. Через пустые ворота он мог видеть беспорядочные кучи щебня на открытом пространстве, поросшем низкими кустами акации, чахлыми пальмами и жесткой, низкорослой травой. Нищие облюбовали раздолбанные дверные проемы, а в тенях мелькали силуэты диких кошек.

Кит смахнул пот с лица, достал пакет и направился во двор храма, перелезая через груды щебня, бывшего некогда гигантскими колоннами. Некоторые еще стояли, словно подпирая ясное голубое небо. Нищие, конечно, сразу заметили Кита и окружили его почетным кольцом. Со всех сторон он видел беззубые рты и протянутые грязные ладони.

— Да, шукран, — сказал он со всей возможной твердостью и вежливостью.

— Сэр! Сэр! — позвал по-английски один из нищих. — Вам нужен проводник, сэр?

— Нет уж, спасибо. Сам доберусь. — Кит даже не посмотрел в сторону говорившего. Не хотел лишний раз обнадеживать его. — Все равно, спасибо.

— Может, вы кого-то ищите?

Кит все-таки поднял голову. Говорил морщинистый египтянин в очень грязном халате. Он стоял немного поодаль от назойливой стайки своих товарищей в лохмотьях. — Вы кого-то ищете, — повторил мужчина. — Мне так кажется.

— Да, — признал Кит, тут же пожалев о своем промахе. — Я ищу кое-кого, мне нужен один англичанин.

— Возможно, вы ищете доктора Томаса Юнга, — предположил нищий.

— Точно. Его, — подтвердил Кит, останавливаясь. — Ты его знаешь?

— Конечно, знаю, сэр. — Египтянин выкрикнул одно-единственное слово, и остальные нищие разом замолчали и безропотно разошлись. — Он тут, недалеко.

— Спасибо, — сказал Кит с облегчением. — Но я не хочу доставлять тебе хлопот. Просто скажи, где его искать.

Мужчина улыбнулся, сверкнув белыми зубами из спутанной бороды.

— Это не хлопоты. Пожалуйста, следуйте за мной.

Нищий был очень худ, но держался с большим достоинством, пробираясь по руинам, как будто храм был еще цел, легко ступая по камням босыми ногами. Кит плелся за ним, то и дело спотыкаясь о неровности, и думая о сокровищах, погребенных всего в нескольких футах под землей. Он смутно припомнил, что видел фотографии раскопок того, что в его дни называлось — или будет называться — храмовым комплексом Карнака —здания медового цвета, исписанные иероглифами. Рухнувшие остатки некогда великого храма однажды восстановят. Разбитые блоки займут свои места, резьбу подновят, стены и перемычки, обелиски и бесчисленные статуи богов и людей вернут из забытья и сделают доступными для туристов; они заполнят еще не построенные отели, по Нилу будут сновать взад-вперед лодки…

А пока — руины. Правда, в последнее время раскопки превратились в большой бизнес в стране фараонов. И лучше уж лес полуупавших колонн и разрушенных строений, многие из которых все еще сохранили свою первоначальную краску, подумал Кит, чем скопище людей в шортах и бейсболках. Сейчас здесь кроме нищих и бродячих собак никого. Нет ни одного прилавка с футболками, нет вездесущих реклам Coca-Cola. А из туристов — один Кит.

Проводник-нищий провел его по беспорядочному лабиринту разрухи, мимо примитивных стоянок скваттеров и куч мусора — очевидно, наваленных местными жителями — и по упавшим остаткам статуй могучего Рамсеса. Наконец они достигли небольшого квадратного здания, перед которой лежал упавший обелиск. В задней части постройки Кит заметил ветхий навес из дерева и брезента над большой дырой. Несколько человек в грязных синих калазирисах и черных тюрбанах стояли у края ямы, принимая корзины с песком и камнями, подававшиеся снизу.

— Вот человек, которого вы ищете, — сказал проводник.

Кит посмотрел на рабочих и подумал, что это, должно быть, какая-то ошибка, но в это время из дыры раздался голос. «Шукран! Шукран! На этом пока все!»

Из дыры показалась белая соломенная шляпа, а за ней усатое лицо покрасневшего мужчины. Он огляделся, заметил Кита, выбрался из ямы и протянул руку.

— Привет, соотечественник! Я Томас Юнг. Как дела?

Кит подошел и представился:

— Кит Ливингстон, сэр. Я в порядке, спасибо, сэр.

— Что-то вы плоховато выглядите, — заметил доктор Юнг. — Небольшой отдых в тени вам бы не повредил.

Доктор выбрался из ямы и стряхнул пыль со своего бежевого льняного костюма. Выпрямился и, уперев руки в бока, уставился на Кита через круглые очки в стальной оправе. Он производил впечатление сжатой пружины, казалось, энергия вот-вот хлынет из него через край. Под костюмом он носил белую рубашку и жилет из желтого шелка. На ногах тяжелые армейские сапоги. Доктор стоял, глядя на Кита как на призовую лошадь. Киту было неловко настолько, что он с трудом выдавил из себя:

— Если не ошибаюсь, у нас есть общие знакомые.

— Полагаю, да, — дружелюбно согласился Томас Юнг.

— Вильгельмина…

— Очень энергичная девушка, — кивнул доктор Юнг. — Весьма интересная особа. Знаете, такие волевые натуры встречаются не часто.

— Она такая, — неопределенно согласился Кит.

— Пойдемте, сэр, сегодня жарко. Что мы тут стоим, как парочка еху. {См. главу IX «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта. Еху в романе — концентрированный образ природы человека, не облагороженной духовностью.} У меня в палатке есть кувшин с лимонадом. Прекрасно освежает. Составите компанию?

— Да, с радостью, — ответил Кит, с трудом переходя к привычным для девятнадцатого века формам общения. — А то у меня внутри все пересохло.

— Халид! — громко позвал доктор Юнг. — Я пошел в палатку. Пусть рабочие отдохнут. Организуй им еду и что-нибудь попить. Продолжим в обычное время. Сделаешь, и подходи к нам.

Слуга поклонился, а затем, повернувшись, хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Когда рабочие ушли, Кит заметил:

— Вы меня ждали?

— Да, — ответил доктор, направляясь к палатке, стоявшей в скудной тени двух пальм-близнецов. — Каждый день в это время я посылал слугу искать вас. Мне казалось, что если вы появитесь, то непременно утром. А то потом слишком жарко. Сейчас еще рано, а уже жара стоит, как летом. — Он подошел ко входу в палатку и откинул полог. — Этак мне придется останавливать раскопки. А это жаль.

Кит нырнул под полог и оказался в просторном, хорошо проветриваемом помещении. Две стороны были завешены прозрачной тканью; периодически входил слуга и брызгал на занавесы водой, используя оливковую ветвь и деревянное ведро — примитивный, но удивительно эффективный способ кондиционирования воздуха. Спасение от жары и палящего солнца вызвало у Кита облегченный вздох.

Пространство палатки, вернее, большого шатра, было поделено надвое: рабочее место с письменным столом и лампой, тремя раскладными стульями и плетеным диваном и спальное место с раскладушкой под пологом. Посреди стояла ширма, сплетенная из пальмовых листьев. Слегка неровный пол покрывали тяжелые египетские ковры, уложенные один на другой. Кит решил, что это удобное временное пристанище опытного путешественника, хорошо знающего местные условия. Лишним доказательством стало мокрое полотенце, добытое доктором из закрытого таза с водой.

— Повесьте на шею, — сказал он, передавая полотенце Киту. Себе он взял другое и накинул на затылок. Кит последовал его примеру и сразу почувствовал себя лучше.

Рядом со столом на треноге стоял большой медный поднос с расписным глиняным кувшином и несколькими перевернутыми стаканами. Тут же пребывала миска с миндалем, к которой и потянулся Томас Юнг.

— Вот, мой добрый друг, угощайтесь, — сказал он, протягивая миску.

Кит взял несколько сильно соленых миндальных орехов и бросил их в рот; его хозяин сделал то же самое.

— В эту жару организму нужна соль. Предотвращает перегрев. — Вернув миску на поднос, он жестом указал Киту на стул. — Садитесь, мистер Ливингстон. Отдохнем немного и поговорим.

Кит опустился на брезентовый стул и взял стакан бледно-желтой жидкости. Он был прохладным, от него исходил резкий запах лимона. Юнг устроился в кресле за письменным столом и сидел, поглядывая на гостя поверх беспорядочной груды бумаг и рисовальных принадлежностей. Кит пил лимонад. Он решил ждать, пока хозяин начнет разговор.

— Осмелюсь поинтересоваться, нет ли у вас чего-нибудь для меня? — наконец спросил доктор Юнг.

— Есть, конечно, — ответил Кит. Он поставил свой полупустой стакан на поднос, расстегнул рубашку и достал пакет, который забрал из отеля. — Мне было приказано доставить это вам нераспечатанным. Как видите, я выполнил эти инструкции. — Он встал и церемонно положил пакет на стол перед хозяином. — Я рад передать это на ваше попечение.

Томас не сделал даже попытки взять пакет, а просто сидел, сложив руки и вопросительно глядя на него.

— Вы знаете, что там внутри?

— Нет, сэр, не знаю, — признался Кит. — Мне не сказали. А вы знаете?

— Догадываюсь. — Доктор Юнг поднял глаза на Кита, а затем осмотрел пакет. — Если это то, что я думаю… — пробормотал он.

Кит ждал. Археолог по-прежнему не касался пакета. Он просто сидел и смотрел на него.

— Доктор Юнг, что-нибудь не в порядке? — спросил Кит через мгновение.

— Если это то, что мне обещали, история изменится. — Он взглянул на Кита. Его круглые очки мягко блеснули. — Вы ведь не догадываетесь об этом, не так ли? Но мир все равно изменится.

— Наверное, вы правы. — Кит кивнул. Он мог подождать еще немного.

Снаружи взревел осел. Словно пробужденный этим звуком, доктор резко вдохнул и придвинул пакет к себе. Он взял его и покачал на руке, как человек, пытающийся отсрочить поступок, о котором впоследствии придется пожалеть. Кит гадал, что такое Вильгельмина могла положить в пакет?

— Ладно. Что должно быть сделано, то надо сделать, — вздохнул доктор Юнг и дрожащими пальцами развязал бечевку и снял бумажную обертку. Внутри обнаружились страницы, казалось, вырванные из книги — ничего такого, что на взгляд Кита могло бы потрясти мир.

Хозяин рассмотрел монету, выпавшую из пакета, отложил ее в сторону и начал изучать напечатанные страницы. Еще в пакете лежало письмо, написанное рукой Мины и адресованное Кристоферу «Киту» Ливингстону, «при встрече с доктором Томасом Юнгом». Белый конверт был запечатан и проштампован, но марка не погашена. Юнг положил письмо перед собой на стол.

— Одного этого было бы достаточно, — пробормотал он.

— Сэр? — не понял Кит.

— Вот, — сказал доктор Юнг, постукивая пальцем по простой почтовой марке с профилем молодой королевы Виктории достоинством в «один пенни», как значилось внизу — обычная марка, ничем не примечательная с точки зрения Кита.

— Вы имеете в виду марку, да?

— Эту «марку», как вы ее называете, — Юнг коснулся ее пальцем, — не видел ни один человек в мире. Тем более — я.

— Позвольте, — сказал Кит, протянув руку к письму. — Я вижу, оно мне адресовано.

— Конечно, конечно, — кивнул доктор. — Открывайте скорее.

Кит сунул палец под клапан и вытащил лист простой белой бумаги, на котором было написано: «Кит, если ты читаешь это, значит, ты встретил доктора Томаса Юнга — последнего человека в мире, который знает всё. Доверяй ему, даже если речь идет о твоей жизни. Всегда твоя, Мина.» А больше там ничего не было.

Тем временем доктор опять взял монету и вертел ее с недоуменным выражением. Кит подумал, что для него такое выражение несвойственно. Вообще-то, это был самый обычный шиллинг. Доктор предал монету Киту. На аверсе серебряной монеты, как и следовало ожидать, был отчеканен профиль королевы Виктории, а на реверсе — корона с простой надписью «один шиллинг» под ней. Внизу значилась дата: 1835 год.

— Вам когда-нибудь приходилось видеть нечто подобное? — спросил Томас Юнг.

— Разумеется, — ответил Кит, возвращая шиллинг. — Много раз.

Джентльмен просто кивнул и положил монету рядом с письмом. Потом взял вырезку из газеты и опять посмотрел на Кита. — А в Кью-Гарденс вам приходилось бывать? {Королевские ботанические сады в Лондоне. Содержат крупнейшую в мире коллекцию живых растений, собранную на территории огромного и очень красивого парка. Сады занимают территорию в 121 га и входят в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО.}

— Раз или два, — ответил Кит. — Там красиво. Люди ходят туда на пикники и просто чтобы посмотреть на растения.

Доктор отложил вырезку и, положив руку на отпечатанные страницы, вырванные из книги, сказал:

— Ну что же… последнее испытание.

Кит не знал, что сказать на это и промолчал.

— Если я не ошибаюсь, наша общая знакомая предоставила неопровержимые доказательства того, что какими бы невероятными не были ее утверждения, они являются правдой. — Он взял листы и протянул их Киту. — Вас не затруднит прочитать это мне?

Приняв бумаги, Кит быстро осмотрел их с обеих сторон. У него в руках оказался титульный лист, вырванный явно наспех, с названием книги.

— Вы хотите, чтобы я это прочитал? — решил уточнить Кит.

— Пожалуйста, — ответил Томас Юнг, снимая очки и закрывая глаза.

Кит откашлялся и начал читать: «Курс лекций по естественной философии и механическим искусствам Томаса Юнга, доктора медицины. Новое издание со ссылками и примечаниями преподобного П. Келланда, Массачусетс, FRS. Лондон и Эдинбург. Отпечатано для Тейлора и Уолтона, Аппер-Гауэр-стрит. 1845 г.».

Кит встревоженно поглядел на доктора. Тот сидел неподвижно, по-прежнему закрыв глаза. Кит перевернул страницу и продолжил чтение: «Занявшись подготовкой курса лекций по натурфилософии для чтения в театре Королевского института, я подумал, что план книги требует чего-то большего, чем просто компиляция известных к настоящему времени работ, и что я должен собрать в систему все, что касается принципов механических наук, способствующих улучшению искусств и служащих всемерному улучшению жизни».

Он остановился перевести дух и подождал. Доктор Юнг кивнул, и Кит продолжил: «Я также подумал, что при чтении лекций лучше всего записывать, насколько это возможно, все, что требовалось сказать по каждому предмету, и что даже когда нужно провести эксперимент, лучше всего тщательно описать его и повторить описание во время демонстрации. Запись лекций должна быть ясно изложена на языке, максимально приспособленном для пониманию самой широкой аудитории».

Доктор издал странное мычание, и Кит замолчал. Томас Юнг сидел неподвижно, как сфинкс, и внешне был совершенно спокоен. Единственным признаком внутреннего напряжения оставались крепко стиснутые руки с побелевшими костяшками пальцев.

— Мне продолжать? — спросил Кит, и его голос перебил напряженную задумчивость человека за столом. — С вами все нормально?

— Нет, — выдохнул доктор. — Все, наоборот, ненормально. — Он открыл глаза и посмотрел на Кита с каким-то отчаянием. — Вы сейчас читали из моей книги. Это прислала ваша Вильгельмина в доказательство своих слов.

— Ну да, я так понимаю, что она хотела…

— Беда в том, — не обращая внимания на слова Кита, продолжил доктор, — что эта книга еще не издана. На самом деле, она даже не написана.

Вот теперь Кит понял состояние собеседника.

— О, — сказал он, пытаясь голосом выразить сочувствие. — Я понимаю…

Глаза доктора Юнга блеснули.

— Вы? Понимаете? — спросил он. — Да вы и половины не видите, сэр! Это… — Он выхватил страницу из рук Кита. — Этот клочок бумаги приходит ко мне из другого мира, из будущего, причем, будущего даже не моего мира, а того, где все, о чем я думал, уже произошло, где я умер и похоронен, и всё, что я вижу вокруг, всё это уже было где-то и когда-то. — Доктор помотал головой. — Вы еще не поняли? Время вышло из строя, а реальность всего лишь иллюзия. Все, во что я верил в мире, — мираж, химера, фантазия. Моя работа, моя наука… все бесполезно. И как мне теперь жить после всего этого?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Дневные заботы

ГЛАВА 15. Начало ученичества

Сяньли опустила руку в торбу на поясе, набрала полную горсть сухих, треснувших кукурузных зерен, и широким жестом разбросала зерно. Куры бросились к ней со всех ног, громко кудахча, и принялись клевать угощение. Она смотрела, как их головы ходят вниз-вверх. От этой простой работы она получала истинное удовольствие, вспоминая, что и ее мать, и ее бабушка всю жизнь занимались этим делом. Простая работа связывала ее с прошлыми, настоящими и грядущими поколениями, именно это ей нравилось.

— Я так и подумал, что найду тебя здесь, — сказал Артур с легким упреком в голосе.

Она улыбнулась, когда он встал рядом с ней.

— Есть же слуги, чтобы кур кормить. А ты — хозяйка дома, тебе это занятие не подобает.

— Но мне нравится. — Она бросила еще одну горсть курам. — И им тоже нравится.

Он поймал ее запястье, когда она опять полезла в торбу.

— Твои руки, любовь моя, — сказал он, поднимая к глазам ее ладонь. — Они огрубели. Ты слишком много работаешь.

— Я делаю то, что мне нравится, муж, — возразила она. — Ты хочешь лишить меня этого?

Он поцеловал ее ладонь и отпустил.

— Ладно. Завтра начнем, — сказал он через мгновение. Сяньли вздрогнула. — Я больше не могу откладывать.

— Но ему всего шесть лет, — просительно сказала Сяньли. Ее лицо омрачилось, а губы сложились в скорбном выражении.

— Он достаточно взрослый. — Артур ждал, наблюдая, как куры ищут закатившиеся зерна. — Мы всегда знали, что этот день наступит. Ему пора начинать учиться.

— Но он же ребенок, — уже соглашаясь, сказала она.

— Мальчик должен учиться. — Артур говорил непреклонным тоном. — Его надо учить.

Сяньли повернулась и бросила курам последнюю горсть зерна.

— Он же не один пойдет, — примирительно произнес Артур. — Ты же не думаешь, что я позволю ему причинить вред?

Она нахмурилась.

— Сяньли, — мягко сказал Артур. — Время пришло.

Она вздохнула и склонила голову, подчиняясь его решению.

Чтобы успокоить жену, он добавил:

— Кроме того, у него должен быть некоторый опыт к тому времени, когда мы отвезем его в Макао, к твоему отцу и сестре.

— Ты прав, муж. Я слишком беспокоюсь. Но если что-нибудь случится с…

Артур прервал ее прежде, чем она успела закончить мысль.

— Да, да, я знаю.

Вернувшись в Англию, Сяньли взяла на себя управление небольшим хозяйством, принадлежавшим семье Артура больше сотни лет. Здесь, в сельской местности Котсуолда, она смогла полностью посвятила себя семье и сумела обеспечить Артуру и маленькому Бенедикту вполне сносную жизнь вдали от осуждающих взглядов городских краснобаев, считавших ее представителем низшей расы. Для сельских жителей Оксфордшира Сяньли была любопытной экзотической новинкой, чье присутствие разнообразило их унылое существование. Когда соседи узнали ее получше, они спокойно приняли ее за свою, перенеся и на Сяньли уважительное отношение к учености и манерам мужа, особенно если учесть его довольно высокий статус «сквайра», а Бенедикт, которого местные жители тут же переименовали в Бена, стал «молодым сквайром». Мальчик был в семье единственной гордостью и радостью, тем более что и Сяньли, и Артур знали, что другого ребенка у них не будет.

Позже Артур, укладывая маленького Бенедикта в постель, сообщил ему новость.

— Завтра мы отправляемся в путешествие.

Бен взволнованно взглянул на него.

— Мы в город поедем?

— Нет, — покачал головой отец. — Ни в Банбери, ни в Уитни, ни даже в Оксфорд. Мы отправимся далеко-далеко от Англии.

— В Китай! — черноволосый малыш подскочил на постели.

— Нет, пока не в Китай. Это в другой раз. Дорога туда трудна, тебе надо подрасти.

— Куда же тогда мы поедем?

— В Египет.

— Египет?

— Именно. Помнишь, я рассказывал тебе о моем друге Анене, который живет в Египте?

Мальчик кивнул.

— Вот и нанесем ему визит.

— И я с тобой?

— Да, — заверил его отец. — На этот раз ты пойдешь со мной. Тебе предстоит многому научиться, так что пора начинать уроки.

Мальчик снова сел в постели и захлопал в ладоши. Отец уложил его обратно.

— Отправимся на рассвете, ты должен отдохнуть. Теперь помолись и задуй свечу. Утро наступит скоро.

Утром Артур застал сына уже проснувшимся и даже одетым. На нем была рубашка со шнуровкой и туфли с пряжками.

— Ты у меня прямо настоящий путешественник, — сказал Артур. — Ты вообще спал прошлой ночью?

Бен кивнул.

— Нам уже пора?

— Можем отправляться, — ответил отец. — Карета готова. Позавтракаем в дороге. Не беспокойся, Тимоти без нас не уедет. — Он заправил мальчику рубашку и подтянул ремень. — А теперь беги и поцелуй маму на прощание. Потом наденешь плащ. Я буду ждать тебя во дворе.

Бен побежал вниз, Артур последовал за ним, по дороге прихватив плащ и шляпу. Сяньли ждала их во дворе с припасами на дорогу. Артур поцеловал жену и сжал обе ее руки в своих. — Не бойся, я позабочусь о нем.

— Конечно, позаботишься, — сказала она, вымученно улыбаясь.

Еще не рассвело, когда карета отъехала и закачалась на мягких рессорах по холмам и долинам Котсуолдса. Их ферма стояла на окраине деревни Мач-Милфорд, совсем недалеко от главной дороги, соединявшей близлежащие города и деревушки. Управляющий Тимоти выехал на дорогу с глубокими колеями, и перестал понукать лошадей, сосредоточившись на ямах, в которых карета могла легко поломать ось. Артур заглянул в сумку, приготовленную для них Сяньли, и передал сыну кусок ячменного пирога. Себе он взял второй кусок и откинулся на спинку сиденья.

— Папа, — задумчиво проговорил маленький Бенедикт, — мы увидим Бога?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты же сам сказал, что мы прыгнем за облака и звезды в новое место, — сказал сын, откусывая кусок пирога. Он немного пожевал и заметил: — Бог ведь там живет? Значит, мы сможем его увидеть?

Артур вспомнил предыдущий разговор с сыном после возвращения из очередного своего путешествия. Бенедикт, которому тогда было всего четыре года, спросил, где он был, и Артур беззаботно ответил ему, что он был в месте за облаками и звездами. Мальчик вполне по-детски решил, что это еще один способ передвижения людей, когда они собираются отправиться в дальние страны.

— Пусть тебя не удивляет, что Бога нельзя увидеть даже среди звезд, — ответил Артур.

— А почему?

— Потому что он дух, а духи незримы. Никто не может видеть Бога.

— Да, викарий де Гиффтли знает, — важно заметил Бен. — Он все время разговаривает с Богом.

— Знаешь, что-то мне сомнительно, — усмехнулся отец. — Может, и говорит, но глазами точно не видит.

— Викарий говорил, что если вы видите Иисуса, то вы видите Бога, — возразил Бен. — А ведь Иисуса многие видели.

— Верно. Только это давно было. — Артуру нравились неспешные беседы с сыном. Бывало, что в ходе этих разговоров он пересматривал собственные представления о Вселенной и ее весьма странном устройстве. — Вот мы пойдем с тобой по силовым линиям, и увидим людей из других времен. Человек, которого мы собираемся навестить, — Анен, помнишь, я рассказывал о нем? — жил очень давно.

— Так мы его увидим?

— Анена?

— Нет, Иисуса. Мы его увидим?

— Нет, его мы не увидим.

— Почему?

— Хотя бы потому, что Иисус жил совсем в другом месте и в другое время. Туда мы пока не собираемся.

Он смотрел, как его сын размышляет над ответом, и думал о том, что дальше лучше бы промолчать. Он давно задумал отыскать лей-линию, которая могла бы привести его к Святой Земле во времена Христа. Пока не нашел, однако знал, что где-то она обязательно есть. Артур удовлетворился мыслью, что его неустанное картографирование духовного космоса в конце концов позволит ему определить ее местонахождение. Именно поэтому он добросовестно записывал свои пути на собственной коже с помощью татуировок, именно это позволяло ему совершенствовать навыки передвижения в эфирном пространстве-времени. Он смотрел, как его сын ест пирог. В один прекрасный день он поделится с Бенедиктом значением странных рун, покрывающих его тело, и тем, как их читать — секретом, известным только одному человеку на земле, кроме него: его любимой жене Сяньли.

— А мы долго будем ехать?

— В Египет? — рассеянно переспросил Артур. — Нет. Недолго. Как я уже говорил, перемещение происходит мгновенно. А вот дорога к тому месту, откуда можно прыгнуть, может занять немало времени. К счастью, точка, нужная нам для этого путешествия, находится недалеко от нашей фермы.

— Черная Хмарь, — спокойно сказал Бен, запихивая в рот остатки пирога.

— Верно. — Артур внимательно посмотрел на сына. — Откуда ты знаешь?

— Я слышал, как вы с мамой разговаривали, — сказал Бен. — Можно мне еще кусочек пирога?

— Потом. Вот, съешь пока сыр с яйцом. — Артур порылся в сумке и добыл кусок сыра, завернутый в муслиновую тряпочку, и пару крутых яиц. Он предложил одно яйцо сыну и взял себе второе. Постучал по подоконнику кареты и начал чистить, выбрасывая скорлупу в окно.

Они поговорили о том, что увидят в Египте, и о том, как должны вести себя лей-путешественники.

— Главное — с уважением относиться к людям, которых встречаем. Это их мир, а мы гости. Никогда не делай ничего, чтобы привлекать к себе внимание. Мы стараемся быть хорошими гостями. Следим за своими манерами. — Он посмотрел на мальчика. — Обещай мне, что всегда будешь следить за своими манерами, сынок.

— Обещаю, папа.

— Хорошо, — сказал Артур. — Теперь выгляни в окно. Отсюда уже видно Черную Хмарь.

Громадное сооружение каменного века нависало над местностью зловещей тенью. Это было сакральное место для своих создателей. Утренний туман окутывал широкое подножие и клубился над извилистой тропой, ведущей вверх по крутому склону к странно плоской вершине. Три тролля — троица огромных старых дубов, охраняющих вершину, — выделялись на фоне предрассветного неба. Черная Хмарь все еще внушала Артуру неприятные чувства, хотя он прекрасно знал это место. Что за силы заключались в недрах холма? Он подозревал, что прикоснулся лишь к верхнему слою многообразия здешних энергий.

Тимоти остановил карету у западного склона кургана и подождал, пока пассажиры выберутся наружу. Передал Артуру кожаную сумку, без которой тот не отправлялся ни в одно путешествие, и сказал:

— Сэр, я подожду, пока вы не уйдете. Хочу убедиться, что никто вам не помешает, если вы понимаете, о чем я.

— Спасибо, Тимоти, — ответил Артур. Он протянул руку Бенедикту. — Готов, сынок?

Мальчик отдернул руку.

— Нет.

— Нам пора, сынок.

— Я туда не пойду. — Бенедикт скрестил руки на груди, злобно глядя на огромный конус Черной Хмари, возвышающийся перед ними.

— Почему? — опешил Артур. — Мы же именно сюда ехали.

— Не хочу.

— Это вовсе не страшно, — заверил его Артур.

— А я боюсь.

— Но чего?

— Я троллей не люблю.

— Ах, это! — рассмеялся Артур. — Они не тролли. Это деревья, самые обычные деревья. Их просто так называют. А теперь хватит разговоров, пора идти.

— Извините, что прерываю, сэр, — сказал Тимоти и кивнул на восток. — Солнце встает.

— Все, парень, время вышло. Тебе надо собраться, — твердо сказал Артур. — Возьми меня за руку и пойдем. Я буду рядом. Бояться нечего.

Двое пошли по извилистой тропе к вершине. Артур быстро нашел камень, заложенный им несколько лет назад, чтобы отметить местонахождение основного выхода энергии. Поставил сына перед собой, он сказал:

— Положи одну руку мне на пояс. — Мальчик выполнил указание и ухватился за широкий кожаный ремень отца; другой рукой он крепко сжимал руку Артура. — Вот так. Все верно. Теперь, что бы ни случилось, не отпускай. Помнишь, я говорил тебе о ветре и дожде?

— Помню — ветер будет кричать, а дождь больно жалить. И я почувствую удар.

— Да, удар, — удивился Артур. — Кто тебе сказал?

— Мама.

— Да, она правильно говорит. Это похоже на удар, как при небольшом прыжке. Но ты не волнуйся. Не упадешь. Я ж буду с тобой, я тебя поймаю.

— А меня не будет тошнить?

— Да, это может случиться, — кивнул отец, перекидывая сумку через плечо. — Но если будешь делать так, как я тебе говорю, беспокоиться не о чем. Стошнит, зато потом станет легче.

Крепко сжав руку сына, Артур поднял другую руку. Он почувствовал знакомое мерцание силового поля на своей коже; волосы на руках и на затылке встали дыбом. Воздух потрескивал, вокруг них сгустился туман. Ветер взвыл, словно спускаясь с далеких, промытых метелью высот.

— Ждем! — крикнул Артур, стараясь быть громче бурлящего водоворота сил, клубящихся вокруг. Он крепче сжал руку мальчика. — Готов? Вот так!

Вершина холма потускнела, дождь хлестал наотмашь. Артур почувствовал, как его ноги оторвались от камня, но только на мгновение — под ногами снова была твердая земля. Новая земля.

Сделано.

Завывание ветра стихло, дождь внезапно прекратился. Туман рассеялся. Холм исчез, исчезли тролли, серое английское небо сменилось мягким теплом ярко-голубого и золотого пустынного утра. Они стояли в центре аллеи сфинксов. Бенедикт широко раскрытыми глазами смотрел на длинный двойной ряд статуй, на пустыню и голые каменные холмы за ними.

Он вскрикнул от восторга и бросился вперед, но тут же вспомнил слова отца и остановился. Мальчика ничуть не тошнило, наоборот, он явно наслаждался диким, сбивающим с толку прыжком через измерения. Для Артура это было нечто новое. Он тут же подумал, что до определенного возраста путешественнику удается избежать неприятных последствий перехода, а может, он и потом не будет их испытывать. Самому ему потребовалось совершить немало переходов, прежде чем он, наконец, привык настолько, что мелкие неудобства перестали его беспокоить.

— Давай еще! — в восторге закричал Бен, полностью забыв о своих прежних беспокойствах.

— Да, потом обязательно повторим, — пообещал отец. — А сейчас мы собираемся навестить Анена.

— Это правда Египет? Жарко!

— Ты прав. Очень жарко. — Артур порылся в сумке и достал две легкие льняные накидки. Из одной он споро смастерил тюрбан сыну, а из второй — себе. — Вот. Так лучше. — Он протянул руку. — Пойдем. Надо идти, пока не стало слишком жарко. А когда доберемся, Анен даст нам чего-нибудь холодненького попить.

ГЛАВА 16, в которой приглаживаются взъерошенные перья

Энгелберт сложенным краем фартука ухватил горячий противень и достал из духовки свежую партию кексов. Он повернулся и закрыл дверцу духовки пяткой — движение одновременно ловкое и чудное, оно никогда не переставало забавлять Вильгельмину. Пекарь снял мягкую шляпу, вытер лицо тыльной стороной ладони и, взглянув вверх, заметил, что она наблюдает за ним.

Этцель улыбнулся, его пухлое херувимское лицо раскраснелось от жары.

— Вот, дорогая, это пока лучшее, что у меня получилось, — сказал он, ставя противень на стол. — Нашим людям они понравятся. — Он в последнее время избегал слово «клиенты», предпочитая говорить о населении Великой Империи как «о наших людях», словно они приходились ему соотечественниками или членами семьи.

— Пахнет великолепно, — заверила она его. — Ты удивительно быстро освоил новые рецепты.

— Jawhohl! — согласился он, его широкое добродушное лицо просияло. — У тебя такие замечательные идеи, Мина.

Познакомить Прагу семнадцатого века с выпечкой века двадцать первого было идеей Вильгельмины, но противни и реализация ее рецептов оставались исключительно делом рук Энгелберта. С момента открытия кофейни немецкий пекарь становился все искуснее, его уверенность в себе росла, а мастерство заслуженно вознаграждалось успехом. Кофейня приносила стабильную прибыль, вполне достаточную, чтобы нанять восьмерых помощников: три официанта в зеленых ливреях; два помощника пекаря, которые вполне справлялись с обжаркой бобов, замешивали тесто и готовили начинку для выпечки; еще один помощник, следивший за заготовкой топлива, печами и прочими делами; посудомойка и уборщик. С того момента, как ставни открывались на рассвете, и до тех пор, пока они снова не закрывались в сумерках, в Grand Imperial Kaffeehaus кипела работа.

Вильгельмина приняла на себя обязанности главного надзирателя, твердой рукой, но без перегибов, контролируя их совместное предприятие. А еще у нее оставалось время на тайную страсть: исследование лей-линий. После того первого успешного путешествия она предприняла еще три попытки, используя прибор Берли, и в результате обнаружила две новые лей-линии: одна вела в засушливую пустыню со скалами и кактусами, а другая — в унылую степь, продуваемую ветром. Она наведалась в уже разведанное место, найденное в первый заход. Она еще не знала, как оно называется и какое там время, но ее опыт лей-путешественника рос. Она училась работать с отдельными линиями. Карта ее лей-маршрутов состояла пока всего из нескольких пунктов, но она уже думала, как откалибровать свои перемещения, а также о связанных с новой деятельностью проблемах. Например, ее интересовало, что будет, если совершить «двойной крест» — использовать две силовые линии, ведущие в разных направлениях, чтобы попасть в третье? Пока она не знала, но тем не менее с увлечением думала о такой возможности. Как только она освоится, она обязательно попробует.

Изредка она подумывала, не вернуться ли ей домой, в Лондон хотя бы для того, чтобы успокоить знакомых, наверняка взволнованных ее исчезновением, и закончить кое-какие дела. Однако для этого пришлось бы вернуться к той лей-линии, с помощью которой она сюда попала, а это — несколько дней пути от Праги. Ради сталь незначительных результатов не стоило предпринимать такие усилия. Кроме того, она вовсе не была уверена, что сможет вернуться в тот же Лондон, который покинула. Что, если она ошибется со временем? Какие гарантии, что она вернется именно в двадцать первый век?

По правде говоря, она не очень-то горевала о своей прошлой каторжной жизни там — а уж теперь, когда появилась возможность исследовать многомерную вселенную с ее бесконечными мирами, тем более. Чем было по сравнению с такой ослепительной перспективой возвращение в свою квартиру? Ради чего? Чтобы изучить груду бесполезной почты, сваленную на коврике у двери?

Правда, было кое-что, не дававшее Вильгельмине покоя. Шоколад, например.

Вильгельмина всегда помнила, что мысль о кофе пришла ей в голову совершенно случайно. А все прочее — следствие этого счастливого стечения обстоятельств. Сейчас она не только совладелец первой кофейни в Богемии, но и партнер все более успешной судоходной компании, поставлявшей кофейные зерна. В последнее время она начала подумывать об импорте бобов другого сорта: какао. Оставалось только убедить герра Арностови, ее главного партнера, расширить их импортный бизнес, включив в него сахар и какао-бобы, и если это пойдет, ее будущее будет обеспечено. Ведь если у нее будут эти два компонента, она сможет делать шоколад, лакомство, пока не известное в этой Европе. Основная проблема — заполучить сырье, но для этого придется заключать договора с испанской судоходной компанией. Сложно, но попробовать стоит. Когда она думала о плюсах такой сделки, самые скромные оценки давали астрономические суммы. Что там говорить — это был прямой путь к богатству. А если ей больше не придется зарабатывать себе на жизнь, она сможет путешествовать и исследовать разные миры. Если, конечно, у нее будет шоколад.

Эти мысли занимали ее и теперь, когда она перекладывала свежеиспеченные кексы на решетку, чтобы остывали. Она как раз закончила этим заниматься, когда в кофейне появился ее знакомец из императорского дома. Помощник главного алхимика императора был одет в свою обычную зеленую мантию с пурпурной накидкой и отделкой из лисы, а его шляпа формой напоминала свернутый мешок с полями. Он сел за свой излюбленный столик в дальнем углу кофейни и сложил руки перед собой. Почти сразу одна из служанок приняла у него заказ, а Вильгельмина, положив на тарелку новое изделие, отправилась к его столу.

— Приветствую вас, mein Herr, — сказала она, присаживаясь на край стула рядом с ним. — Вот, хочу, чтобы вы сняли пробу. — Она придвинула к нему тарелку. — Это наша новинка, такого в Праге раньше никто не делал.

— Grüss Gott, {Здравствуйте (нем.)} фройляйн Вильгельмина. — Он слабо улыбнулся ей, снял шляпу и склонил голову в вежливом поклоне. — Очень интересно, — сказал он, разглядывая пятнистый кекс. Он колупнул кончиком пальца одно из крошечных черных пятнышек.

— Это мак, — сообщила она ему. — По-моему, неплохо получилось. Вам должно понравиться.

— Не сомневаюсь, что это вкусно, — сказал он, тем не менее с сомнением глядя на тарелку.

— Что-то не так, mein Fruend? Во дворце что-нибудь случилось?

— О, ничего особенного, — быстро ответил он. — Я сейчас довольно занят, и… — Он замялся.

— Ну-ну! — поторопила она. — Мы же друзья. Так в чем там дело?

— Этот человек — англичанин! — выпалил он, словно открывая клапан давления.

Вильгельмине потребовалось мгновение, чтобы сообразить, о ком он говорит.

— Вы имеете в виду графа Берли? — предположила она.

— Английский граф, ja. Он невыносим!

— Согласна, — кивнула Вильгельмина. — Но с какой стати он вас беспокоит?

— Он вернулся!

— Правда?

— Ja! У него теперь новые требования, причем совершенно невыполнимые! Это уже само по себе достаточно плохо, а если учесть его отношение к нам… — Он махнул рукой. — Такое впечатление, что мы его рабы, а он нам приказы отдает. И мы обязаны их выполнять. Он тиран, и плохо воспитан. Упади он в колодец, я и пальцем не шевельну, чтобы бросить ему веревку.

Вильгельмина внимательно смотрела на своего собеседника. Очевидно, он был расстроен и зол. Ему надо выпустить пар, и она бы с удовольствием ему помогла. Любая информация о Берли и его отношениях с императорским двором весьма ее интересовала.

— Попробуйте все же, — воркующим голосом предложила она, пододвигая тарелку поближе. — И скажите, что думаете по этому поводу. Если они придутся по вкусу другим посетителям, мы скоро начнем продавать их у себя.

Густав отломил кусочек веснушчатого желтого кекса, задумчиво пожевал и объявил:

— Замечательно! Сладкий и совсем не сухой. Как оно будет называться?

— Мы еще не решили и принимаем предложения.

Он кивнул и потянулся за вторым. Появилась служанка с кофейником, поставила его на стол и, по кивку Мины, удалилась.

— Вот, — сказала Мина, наливая ему кофе, — пейте и расскажите мне, чем Берли вас так расстроил.

Густав отхлебнул кофе и немного восстановил свое обычно безмятежное состояние.

— Негоже мне так выходить из себя, фройляйн. Вы уж меня извините. Не хочу навязывать вам свои проблемы.

— Чепуха, — сказала она, похлопывая его по руке. — А для чего тогда вообще друзья нужны? Возьмите еще один кекс и расскажите, что вас беспокоит.

Молодой алхимик послушно взял кекс, отпил кофе и начал рассказывать, как однажды ранним утром таинственный граф опять появился во дворце. Он о чем-то долго говорил с лордом-верховным алхимиком, а Густав работал в лаборатории.

— А потом, — продолжал он, — меня вдруг вызывают и говорят, чтобы я бросал свою работу и занимался делами герра Берли. А у меня эксперимент идет, и весьма интересный, между прочим. Я говорю: вот закончу через день-два, и тогда посмотрю, что там за заказ. Так нет! Немедленно бросай все и занимайся этой ерундой! Что там такого важного, что не может пару дней подождать! Никто ведь не говорит, из-за чего такая спешка. — Он раздраженно надул щеки. — Месяцы кропотливейшего труда пошли прахом — пуф! Просто так!

— Да, обидно, — посочувствовала Вильгельмина. — А что им надо?

— Новое устройство, — ответил Густав. — Типа того, какое я раньше сделал, чтобы помочь Его Светлости в астральных исследованиях, ja? Но этот прибор будет побольше, помощнее и сложнее во всех отношениях.

— Да, понимаю. — Вильгельмина изобразила живейший интерес. Это было нетрудно, поскольку ее пульс начал частить от этой новости. Она скормила помощнику главного астролога еще пару кексов и чашку кофе, а затем спросила: — Ну они же объяснили, зачем нужен этот новый прибор?

— В том-то и дело, что нет. — Он пожал плечами, а затем хитро улыбнулся. — Но я слышал, как они говорили об этом, когда думали, что я ушел. А я как раз задержался. — Он обиженно вздохнул. — Они относятся ко мне как к ребенку.

— Да, обидно, — Мина сочувственно покачала головой. — Но вы же знаете, с каким уважением я отношусь к вашему мастерству. Вы — очень опытный маг. — Она сделала паузу, а затем добавила: — Полагаю, они захотят сохранить такую важную работу в секрете.

— Эта штука похожа на первое устройство, — сказал Густав. — Только этот прибор будет использоваться для поиска людей.

— Каких людей? — удивилась Вильгельмина.

— Ну, таких же путешественников, если я правильно понял, тех, кто тоже ходит астральными путями. Граф говорит, что хочет встретиться с теми, кто разделяет его интерес к исследованиям. — Главный помощник алхимика наклонился вперед. — Но я ему не верю. Я думаю, этот Берли вовсе не тот, кем кажется.

— Возможно, вы правы. — Вильгельмина нахмурилась. Она уже не сомневалась: во что бы то ни стало ей надо заполучить дубликат этого прибора, чем бы он ни был. В то же время она подумала, что лучше ей свой интерес не проявлять, во всяком случае, так явственно.

Она еще размышляла, как бы похитрее изложить свою просьбу о втором экземпляре, когда молодой алхимик спросил:

— Хотите, я сделаю для вас такой же инструмент?

— Ну, я не знаю… — начала Вильгельмина, искусно скрывая нетерпение. — Я же понимаю, вы в очень сложном положении. А мне бы ни в коем случае не хотелось подвергать вас риску.

— Сделаю! — Густав решительно хлопнул ладонью по столу. — Я сделаю для вас копию. — Заметив ее колебания, он поторопился предложить: — Вам не придется ничего платить. Это будет подарок.

— Дело совсем не в деньгах, mein Freund, — сказала она ему. — Я же о вас беспокоюсь, Густав. Вы идете на риск. Если граф узнает о наших планах, у вас будут неприятности. А мне бы этого очень не хотелось.

— Не беспокойтесь, фройляйн. Никто не узнает. — Он отхлебнул кофе. — Я ученый. Я много времени потратил на обучение. Овладел своей профессией, и теперь не позволю, чтобы со мной обращались как с конюхом, чтобы мной командовали и заставляли исполнять всякие прихоти. — Он печально улыбнулся. — Извините, я, кажется, забываюсь.

— Ни в коем случае! Вы правы! — заверила его Вильгельмина. — Допивайте свой кофе, я еще принесу. Нам нужно обсудить еще некоторые детали.

ГЛАВА 17, в которой говорится о том, что совместное бремя вдвое легче

Раскопки в Карнаке были приостановлены до конца дня. Доктору Юнгу было не до них. Едва оправившись от шока, вызванного разговором с Китом, доктор впал в особое возбужденное состояние, знакомое многим ученым, стоящим на пороге открытия. Он угостил Кита отменным обедом в новейшем ресторане Луксора при отеле «Золотой козерог». У Кита на глазах зарождалась туристическая индустрия города. Там, не обращая внимания на сытную египетскую еду, доктор занялся исследованиями доселе незнакомой ему области: лей-путешествий. Кит, напротив, предпочел бы отдать должное обеду — он не помнил, когда ел в последний раз, — но вместо этого вынужден был отвечать на многочисленные вопросы доктора-энциклопедиста.

К сожалению, вопросы ученого очень скоро вышли за пределы весьма ограниченного опыта Кита.

— Честно говоря, я бы и рад рассказать вам больше, — наконец признался Кит, с сожалением поглядывавший на остатки еды на тарелках, — но настоящим экспертом был мой прадед Козимо. Это он втянул меня в это дело. Вот он знал об этом практически все. Он мог бы поведать вам гораздо больше, чем я.

— Да, такие люди мне по сердцу, — сказал Томас Юнг. — Я бы хотел с ним познакомиться.

— Увы! — мрачно ответил Кит. — К сожалению, Козимо больше нет с нами.

Доктор поднял брови.

— Правильно ли я вас понял, что он скончался совсем недавно?

Кит, внезапно уставший до того, что ему лень было говорить, просто кивнул.

Томас откинулся на стуле и через стол внимательно поглядел на Кита.

— Простите меня, но я озадачен. Я предполагал…

— Что он должен был умереть много лет назад?

Доктор кивнул.

— Козимо и сэр Генри скончались пару дней назад.

— Дорогой мой, — проговорил доктор Юнг профессиональным тоном врача, — мне по-настоящему жаль. Прошу вас принять мои искренние соболезнования.

Кит опять кивнул и коротко рассказал о безвременной кончине Козимо и сэра Генри. Доктор Юнг слушал печальный рассказ, сложив руки под подбородком. А Кита понесло. Он начал с того момента, когда попал в лапы Берли, и не остановился, пока не дошел до настоящего момента.

— И вот теперь мы — Вильгельмина, я и Джайлз, — должны продолжить работу этих двух замечательных людей.

— Благороднейшее стремление, — одобрил доктор Юнг. — Более того, сэр, я готов всемерно помогать вашему начинанию.

— Спасибо, — с чувством произнес Кит. Он так отвык от разговоров с сочувствующими людьми, что испытывал большое облегчение. — Я рад слышать такое от вас.

Подошел официант в белой куфии и синей чалме, чтобы убрать посуду. Доктор Юнг сказал ему несколько слов по-арабски, а затем встал.

— Предлагаю продолжить наш разговор в саду. Прогулка пойдет нам на пользу.

Они прошли через столовую к дверям, открывавшимся на террасу с балдахином. Галечная дорожка вела в тенистый сад с буйной тропической растительностью. Они прогуливались среди лаймов, папоротников и карликовых инжирных пальм. Кит чувствовал умиротворение. Через минуту он спросил:

— А что вам рассказывала Вильгельмина? Как она все это объясняла?

— Она несла самую возмутительную чушь, которую мне приходилось слышать. Что она, дескать, путешественница, прибыла из другого измерения, и ей нужна моя помощь в поиске очень ценного артефакта, который находится где-то в Египте.

— Вильгельмина… да, она такая…

— Сначала я решил, что она сумасшедшая, — говорил доктор Юнг. — В моей практике мне приходится периодически сталкиваться с людьми, страдающими различными формами безумия. Но только сначала. Я предложил ей успокоиться и постарался, чтобы она продолжала говорить, чтобы уточнить диагноз и понять, какой конкретно формой истерии она больна. — Он вдруг улыбнулся. — Вот тут-то она меня и достала, эта замечательная женщина.

— То есть?

— Она говорила четко, спокойно, умно и с большим чувством, но ни единого признака душевного расстройства я не заметил. Короче говоря, я позволил ей сочинить совершенно фантастическую историю, и меня очаровала ее изобретательность. Я не просто соглашался с ней, — доктор Юнг помахал пальцем, — нет, я возражал ей, задавал вопросы, которые ставили ее в тупик. Но она совсем не собиралась отказываться от своих убеждений. В итоге мы заключили сделку. В обмен на мою помощь она предоставит мне неопровержимые доказательства своей правоты. — Томас Юнг взглянул на Кита, и в его голосе послышалось нечто вроде благоговения. — Я считал ее рассказ великолепной шуткой и ни на миг не допускал, что он может оказаться правдой. Только подумайте — возможность путешествовать по своему желанию сквозь пространство и время! — Его взгляд на мгновение стал мечтательным, видимо, он представлял последствия этого нового открытия. — Вы должны извинить меня, — сказал он. — Я и до сих пор не могу в это поверить.

— Я тоже, — заверил его Кит, — только я сам несколько раз совершал прыжки.

— Вы должны меня научить. Я бы очень хотел.

— Да пожалуйста, — пожал плечами Кит. — Только давайте вернемся к вашей сделке. Я так и не понял, почему вы согласились на нее, если считали, что это просто какое-то психическое заболевание?

— Потому, друг мой, что мисс Вильгельмина взяла с меня слово джентльмена. Я обещал: если ее слова подтвердятся, я помогу вам. — Он усмехнулся про себя. — Она может быть очень убедительной и решительной молодой леди.

— А доказательствами для вас стала монета, газетная вырезка и страницы из книги — это они убедили вас?

— И еще почтовая марка, — добавил Юнг. — Да, они меня убедили. Видите ли, в данный момент на английском троне сидит король Георг. Принцесса Виктория — ребенок, и даже не относится к прямой линии наследования. Но, судя по всему, она стала королевой. Ведь это ее изображение на монете. Невероятно!

Ну а страницы из книги покончили со всеми сомнениями. Я давно задумал ее. Как президент Королевского общества, я собирал материалы и систематизировал их на протяжении последних лет. Но они еще далеко не готовы, и я пока не собирался издавать их. Там еще многое предстоит сделать.

Они дошли до конца тропы, развернулись и пошли обратно. Полдень миновал, и дневная жара понемногу спадала. Пока они шли, Кит уверился, что нашел настоящего джентльмена, человека, которому можно доверять. Он пока не решил, стоит ли рассказывать о Берли и его головорезах, но не потому, что опасался напугать доктора Юнга, а потому, что не хотел вносить в эту историю лишнюю путаницу. Заполучив нового и надежного союзника, он боялся его потерять.

Ближе к вечеру их тени на тропе постепенно удлинялись. Они шли молча, но их взаимосвязь продолжала крепнуть.

Доктор Юнг размышлял над потрясающими перспективами:

— Стоит мне только вообразить, что достиг вершины понимания мира, как на очередном плато мне открываются целые новые горные хребты, высятся горные пики, один выше другого. — Он тихо посмеялся. — Такое чувство владеет мной сейчас…

Кит сочувственно кивнул.

— Точно. А я так все время себя чувствую.

— Время… странная вещь, — размышлял Юнг. Похоже, он просто не обратил внимания на слова Кита. — Время — главная загадка нашего существования. Оно очень влияет на нас. Мы подчиняемся его неумолимому ходу, но почти ничего о нем не знаем. Почему оно течет только в одном направлении? Что оно собой представляет? Какова его природа? Одинаково ли оно для всех? А нельзя ли понять его природу и измерить скорость его течения какими-нибудь еще неоткрытыми нами механизмами?

— Наверное, Альберту Эйнштейну есть что сказать по этому поводу, — вставил Кит.

— Кто это? Я не знаю этого джентльмена.

— Само собой, — спохватился Кит. — Но в моем мире в свое время он произвел изрядный переполох.

— Кстати, расскажите мне о своем мире. Каково оно — это будущее?

— Даже не знаю, с чего начать… — задумался Кит. — Ну, там есть разное…

Доктор Юнг резко остановился.

— Нет! Молчите. Ни слова больше.

— Почему? — не понял Кит.

— Все, что вы можете мне сказать, будет иметь непредставимые последствия. Возможно, даже катастрофические последствия. — Он подергал ус. — Мне надо подумать.

— Хорошо, — согласился Кит. — Как скажете.

— Так. На чем я остановился?

— Вы говорили о тайне времени.

— О да. Иногда я думаю, что если бы мы могли получить представление о времени, мы, наконец, смогли бы кое-что понять в Божественном замысле о человеке.

— Не уверен, — вырвалось у Кита. — Впрочем, я не специалист, — торопливо закончил он.

Юнг какое-то время смотрел на своего спутника, а затем перевел взгляд в ясное синее небо. — Вы знаете, что я делаю здесь, в Луксоре?

— Копаетесь в истории, изучаете прошлое — что-то в этом роде?

— Отчасти, верно, — кивнул доктор Юнг. — Только все эти копания, как вы изволили выразиться, преследуют совершенно другую цель.

— И какую же?

— Я хочу разгадать тайну гробниц.

— Гробниц фараонов?

— Всех гробниц вообще. — Заметив растерянное выражение на лице Кита, он продолжал: — С тех пор, как человеческое существо обзавелось сознанием, мы строим гробницы и могилы для наших умерших. Разве не так?

— Ну да, конечно…

— Вот. Это факт. Во всех концах света, от зари человеческого сознания и до наших дней, от самых примитивных обществ до самых сложноорганизованных, мы строим гробницы для наших мертвых. Вы когда-нибудь задумывались, — зачем? — Доктор выжидающе посмотрел на него. — Зачем заниматься таким дорогостоящим и в конечном счете бессмысленным занятием, если смерть — это окончательный, неопровержимый ответ на все жизненные вопросы?

— Может быть, — предположил Кит, думая о том, что оставил Козимо и сэра Генри непогребенными, — мы делаем это не для них, а для себя.

Доктор энергично кивнул.

— Хорошая мысль. И все же, если мы делаем это только для себя, что мы надеемся получить от наших усилий? Ибо, если после конца жизни нет уже ничего, то и могилы в конечном счете не имеют смысла.

— Верно, — согласился Кит.

— Верно-то верно, — быстро возразил доктор, — но что, если там, после конца физического существования нас ждет нечто большее, такое, о чем знали наши самые примитивные предки, а мы, их наследники, похоже, забыли.

— И что же они такого знали?

— В этом и заключена загадка гробниц, — заявил Юнг. — Именно это я пытаюсь выяснить.

Кит задумался.

— И к чему вы пришли? Вы же давно думаете, наверное, у вас есть какие-то теории?

— О, да, — со смехом заверил его доктор. — В нашей науке теорий хватает. Это единственный товар, который мы производим в изобилии.

— И что говорят эти теории? Зачем нам гробницы?

— Все очень просто, если допустить, что мы бессмертны.

— Я как-то не ощущаю себя бессмертным, — признался Кит, немного встревоженный тем поворотом, который принял разговор.

— Не только вы, но и я тоже! — заявил Юнг. — Все люди уже в силу того, что они родились в этом мире, бессмертны, но наши материальные тела, к сожалению, довольно хрупки, поскольку связаны законами времени и материи. Однако дух подчиняется совсем другим законам.

Доктор Юнг свернул на дорожку и направился обратно к отелю.

— У вас есть, где остановиться? — спросил он.

— Откуда? Я же только пришел.

— Тогда будьте моим гостем. — Он взглянул на Кита. — Если не возражаете, конечно.

— Никаких возражений, — заверил его Кит. — Спасибо. — Он посмотрел на фасад отеля, видимый сквозь пальмы. — У вас тут есть свободные номера?

— Мой дорогой друг, — с легкой горечью произнес Юнг, — я всего лишь простой лондонский врач. И не могу позволить себе остановиться в таком роскошном отеле. Да и работе это помешало бы. Зато у меня есть дахабия {Дахабия — обычно двухмачтовое парусное судно. В Египте на Ниле используется в качестве недорогого жилья. Дахабии существовали еще во времена фараонов: в гробницах древнеегипетских царей и знати сохранились очень похожие рисунки.}.

— Не понял…

Доктор усмехнулся.

— Это такая парусная лодка. Вы должны были видеть их на реке. Скоро стемнеет, лучше не медлить. Если не возражаете, составьте мне компанию.

— Ведите, доктор.

Они поднялись по лестнице и прошли через вестибюль отеля на улицу, где пассажиров поджидали три одиноких экипажа, запряженных мулами. Доктор окликнул одного из возниц, они забрались в повозку с легким тентом и вскоре уже ехали по дороге, ведущей к реке. Низкое солнце окрашивало туманное небо в теплый золотисто-оранжевый оттенок, а Нил казался потоком расплавленной бронзы. Проехали мимо рынка, представлявшего собой скопище маленьких лавчонок размером не больше чулана для мётел; простые навесы из брезента и пальмовых ветвей, и уличных торговцев, расстилавших перед собой в качестве прилавка малюсенький коврик.

Здесь царила суматоха и повозка замедлила ход. Доктор на ходу купил мешочек фиников и немного лука; экипаж даже не останавливался, просто ехал медленнее, практически со скоростью пешехода.

Дахабия доктора Юнга была пришвартована ниже по течению, подальше от шумного центра города. Выбравшись из суеты, экипаж быстро миновал ряд больших, богато украшенных зданий в колониальном стиле. В них располагались правительственные учреждения.

— Да, это не похоже на путешествие во времени, — сказал Кит, вспоминая слова Козимо. — Прадед мне говорил: «Путешествие по лей-линиям — это вовсе не то же самое, что путешествие во времени. Помни об этом».

— Он был прав, — согласился доктор.

— Вы говорили о тех, кто мертв и похоронен… Все-таки захоронение вовсе не бесполезная штука.

— Я так считаю. Извините, я, наверное, говорил очень сбивчиво.

— А вот насчет времени вы правы. Оно вышло из строя. Различные миры каким-то образом пересекаются, и история становится немного скользкой. Вильгельмина обнаружила, что ваша книга в одном из миров уже опубликована, но это же не значит, что в этом мире ее не надо издавать. Никто же не знает, как мы влияем на окружающий мир. — Он пожал плечами. — Мы живем той жизнью, которая нам дана, и мы можем делать с ней все, что угодно, не думая о том, что происходит в любом другом мире или вселенной. Мы просто делаем что-то и переходим к другому. Это я к тому, что ваша работа здесь имеет такую же ценность, как и в том мире, где Мина раздобыла вашу книгу.

— Хорошая мысль, — заметил доктор. — Довольно великодушно с вашей стороны. — После некоторого раздумья он спросил: — Как вы полагаете, если бы я посетил тот мир, где наша Вильгельмина нашла мою книгу, я мог бы встретить себя, пишущего ее?

Кит нахмурился. В самом деле, можно ли встретить себя где-нибудь в другом мире? Он не задавал Козимо подобных вопросов. Да, ему еще учиться и учиться.

— Наверное, могли бы и встретить, — признал он. — Козимо ничего об этом не говорил. Я не знаю.

— Что ж, — согласился доктор, — добавим этот вопрос в список тем, которые надо будет исследовать. Когда найдется время для этого.

Они еще немного поговорили, но вскоре экипаж остановился у большого причала.

— Это причал «Голубой лотос», — сказал Юнг, глядя на вереницу фелюг и больших дахабий, пришвартованных у берега. — Я живу здесь.

Он быстро пошел вдоль берега. Кит поспешил за ним.

— Вы еще не сказали, почему Вильгельмина так хотела, чтобы мы встретились.

— Я думал, вы знаете.

«Она торопилась. Просто времени не было, чтобы рассказать мне обо всем», — подумалось Киту. Вслух же он сказал:

— На самом деле, она мало что мне рассказала.

— Хорошо. Тогда позвольте мне просветить вас.

— Пожалуйста.

— Молодая леди, как я уже сказал, была озабочена поиском некоего артефакта. — Он посмотрел на Кита с надеждой. — Я правильно предполагаю, что вы знаете, о чем идет речь?

— Ну, у меня есть кое-какие идеи на этот счет…

— Так вот. Этот артефакт, как она считала, должен храниться в определенной гробнице, о которой она знала. Она хотела, чтобы я организовал раскопки и нашел упомянутую гробницу, она считала это важным для моей работы. — Он опять взглянул на Кита, ища подтверждения. — Она сказала, что вы сможете стать моим проводником. Я так понял, вы знаете местонахождение гробницы, о которой она говорила?

— Я почти уверен, что смогу найти ее. — Кит почувствовал, как его желудок сжимается от крайне неприятных воспоминаний.

— И вы мне покажете?

Кит кивнул. Мысль о возвращении на место своего недавнего заточения — к разлагающимся трупам Козимо и сэра Генри — наполняла его ужасом, но выбора не было. Замысел Вильгельмины начал проясняться.

Доктор Юнг увидел, что его спутник остановился и тоже притормозил.

— Что-нибудь не так?

— Я — тупой идиот! Я только что понял, что Вильгельмина — гений. — Теперь ее план казался Киту совершенно очевидным. Сколько раз ему приходилось напоминать себе: это вовсе не тот мир, который он оставил. Мина отправила его в другой Египет, где в 1822 году гробницу Анена еще не обнаружили, не говоря уже о раскопках. Мысль спасти карту из гробницы до того, как ее найдет кто-то еще, — отличная мысль! Следовало признать, Мина составила очень хитрый план. — Думаю, вас ждет настоящее открытие, — сказал Кит. — Можем отправиться туда в любой момент.

— Это далеко?

— Не слишком. Если у нас будет транспорт, дорога займет меньше суток.

— Великолепно! — Доктор Юнг потер руки; очки в стальной оправе азартно поблескивали в закатном свете. — Ну что же, вот мы и пришли. — Юнг остановился возле приземистой, широкой лодки с открытой палубой и двумя красными парусами, свернутыми на ночь вокруг мачты. С борта лодки на берег был перекинут трап. Возле него сидели на корточках трое матросов в бледно-голубых куфиях и курили кальян. Мягкий вечерний ветерок относил в сторону пахучий дым.

— Салам! — приветствовал их доктор. Окликнул капитана и поднялся на борт. — Сюда, — пригласил он Кита. — Поднимайтесь. Только осторожно.

Появился слуга, неся поднос с кувшином и стаканами.

— Добро пожаловать на борт, друг мой, — провозгласил доктор, наливая лимонад. — Будьте как дома. Мехмет, покажи гостю его каюту. К сожалению, у меня только одна каюта. Есть и другие, но там все завалено рабочими материалами.

Кит с удовольствием выпил лимонад и отправился за слугой вниз.

— Пожалуйста, отдыхайте, сэр, — сказал Мехмед, проводя Кита внутрь. — К ужину я ударю в гонг.

В каюте Киту понравилось. Там стояли две узкие койки, а в другом конце помещался небольшой туалет. Иллюминатор давал достаточно света, койки разделял ночной столик с двумя свечами. Постели были застелены чистыми простынями, а иллюминатор прикрывала кружевная занавеска. Полы из тикового дерева, на дверях латунные ручки — в общем, аккуратная маленькая каюта.

— Что же, Кит, старина, — проговорил Кит с одобрением, — похоже, на этот раз мы опять приземлились на ноги. — На табуретке стоял таз с пресной водой. Кит умылся, смочил льняное полотенце и, сбросив туфли, завалился на койку с влажной тряпкой на глазах.

— Спасибо, Вильгельмина, — вздохнул он и задумался, припоминая, как она назвала доктора Юнга. «Последний человек в мире, который знает все».

ГЛАВА 18, в которой описан сложный визит в Прагу

Хейвен Фейт села на край кровати и зашнуровала хорошие крепкие сапоги с высокими голенищами. Берли обещал научить ее тонкостям перехода, она по-прежнему для себя называла переход лей-прыжком, и до сих пор Черный граф — как она про себя окрестила его — держал слово. Он брал ее с собой в несколько путешествий по разным мирам, показывал, как распознавать некоторые тонкие элементы силовых линий. Под его несколько бессистемной опекой она начала осваивать кое-какие базовые навыки, необходимые не только для прыжков, но и для того, чтобы ориентироваться в незнакомых новых местах.

Графа нельзя было назвать кладезем мудрости, но, по крайней мере, он показывал ей, как это все работало. Хейвен понимала, что утаивает он намного больше, чем говорит. Например, из долгого общения с дядей она знала, что где-то в иных мирах скрыт бесценный приз, который Берли и его люди стремились найти. Граф никогда об этом не упоминал, и Хейвен сочла за лучшее притвориться, что ничего об этом не знает. Она сообщила, что ей известно только об исследовании других миров, связанных лей-линиями, об открытиях и картографировании.

Знала она и о том, что Берли отчаянно хочет заполучить Карту на Коже, но пока ему даже мельком не удавалось взглянуть на эту бесценную вещь. Это ее удивило, учитывая огромные траты средств, времени и сил. С другой стороны, те, кто владел хотя бы частью карты, теперь лежали в египетской гробнице — убитые Черным графом. И это была причина, по которой она будет вечно ненавидеть его.

А в остальном — пришлось бросить Кита и Джайлза… Что ж, как это ни прискорбно, этого требовала простая целесообразность, ничего тут не поделаешь. В той ужасной ситуации — в плену, рядом с телами Козимо и дяди Генри, — ничего другого просто не оставалось…

Сидеть взаперти и ждать смерти она не хотела. Если она останется жить, она сможет сражаться. Это же так просто. А если ей удастся оставаться в живых достаточно долго, чтобы освоить технику лей-прыжков, и получить необходимые знания, то есть все шансы, что она сможет вернуться в гробницу и спасти друзей. Другого выбора не было. Она не сожалела о том, что сделала, но ненавидела Берли за то, что он создал эту проблему. Подлец и грубиян.

Она притворялась послушной сообщницей — принимала опеку строгого и бдительного надзирателя. Даже изображала дружеское отношение и кокетливую манеру общения, убеждая его, что со временем сможет стать для него чем-то большим, чем ученица, возможно, даже любовницей. Она искусно играла на эгоизме и тщеславии своего мрачно-красивого компаньона, создавая у него впечатление, что он, как старший и мудрый хозяин, достоин ее восхищения. Она использовала свою красоту и прочие женские уловки, чтобы подпитывать его мужскую гордость. А Хейвен Фейт прекрасно знала, что может быть весьма привлекательной.

На этот раз игра стоила свеч, поскольку Берли, вопреки первоначальному решению, все-таки позволил ей сопровождать его в Богемию. Он не первый раз ходил туда, но ходил все время один. Смысла его стремлений Хейвен пока не знала. Но это ее не беспокоило, а вот то, что он собрался идти без нее, только укрепило ее решимость сопровождать его. Она пустила в ход все свое обаяние и добилась нужного результата.

— Это будет не простое путешествие, — говорил он ей, когда они садились в карету тем же утром. — Мы воспользуемся тремя лей-линиями. Первая находится в нескольких милях отсюда, а вот вторая и третья потребуют определенных усилий. Они не близко. Вы уверены, что хотите сопровождать меня? Еще не поздно передумать.

— И не попасть в это чудесное место? О Праге я много слышала, — сказала она, мило улыбаясь и укладывая свой рюкзак в карету.

— Кто вам сказал, что мы едем в Прагу? — насторожился Берли.

— Никто, — отрезала она. — Я сама догадалась. Разве я не права?

— Садитесь, — вместо ответа сказал Берли, открывая дверцу кареты.

— А разве ваши наемники не будут вас сопровождать? — спросила она, усаживаясь на сиденье напротив него.

— Не сейчас. Мы встретим их позже. — Он поднял верх кареты, кучер щелкнул кнутом, и они поехали. Берли с сомнением посматривал на нее. — Я вызываю их только тогда, когда они могут понадобиться. Я все-таки жалею, что дал вам уговорить себя.

— О, — она надула губки, — мне что, одной дома сидеть? Это скучно, когда вас нет. И вы, помнится, обещали научить меня всему, что нужно знать о лей-прыжках. Вы намерены выполнять свое обещание?

— Ладно, — он махнул рукой, — но тогда постарайтесь извлечь пользу из этой поездки. Долго мы там не пробудем.

— А зачем тогда вообще туда идти? — с вызовом спросила она. — Столько хлопот! Ради чего?

— Это очень важно, — раздраженно ответил он. — Я заказал там прибор, совершенно необходимый, и собираюсь его забрать. Так что мы только туда и обратно.

Она не стала развивать тему.

— Мне очень хочется посмотреть на этот сказочный город, — сказала она, одаривая Берли улыбкой. — Одно это наверняка будет стоить всех усилий.

— Посмотрим, — проворчал он, несколько смягчившись. Хейвен поставила себе плюс. Ей удалось в очередной раз обмануть его обаянием и невинной улыбкой. — Возможно, удастся показать вам дворец. К тому же император Рудольф горит энтузиазмом, а от него зависят наши средства. Он достаточно щедрый император, и к тому же полный дурак. Если случай представится, вам понравится встреча с ним. Да, вот еще… На старой площади открылась кофейня. По-моему, первая в Европе.

— В Лондоне тоже есть кафейни, я, правда, в них не бывала. Но с удовольствием посмотрю на это место в Праге, заодно и кофе попробую.

— Поглядим, — согласился он. — Я просил вас захватить сменную одежду. Не бродить же по Праге в таком виде. — Действительно, ее дорожная одежда, состоявшая из простого серого льняного платья и сапог, не очень-то годилась для дворцового приема. — Перед императором не стоит появляться в образе доярки.

— Вы правы, — беспечно согласилась она. — Как вы сказали, я захватила шелка и кружева как раз для такого случая.

Добравшись до первой лей-линии, Берли отослал карету. Первый прыжок получился самым обычным, Хейвен испытала привычную дезориентацию и тошноту, вызванные внезапным перемещением. Они оказались в сельской местности, в лесистой речной долине, лишенной признаков человеческого жилья.

— Где мы? — спросила она, едва вернув себе способность говорить.

— Понятия не имею, — нетерпеливо отозвался Берли. — Вы пришли в себя? Нам предстоит немалый путь.

— Мне искренне жаль, если мое неуместное поведение доставило вам неудобства, милорд, — язвительно ответила она и вытерла рот рукавом. — Но тут уж ничего не поделаешь.

Хотя она все больше привыкала к тому, что называла морской болезнью, сопровождающей прыжки, привести себя в порядок сразу не получалось, а Берли с трудом терпел такие слабости.

— Как только будете готовы, надо отправляться, — раздраженно сказал он и пошел вперед.

— Здесь есть люди?

— Ни одного не видел.

— Довольно странно…

— Да ничуть! Сами подумайте, — он споткнулся и выругался вполголоса, — наш мир не всегда был таким многолюдным, как сейчас. На протяжении долгих эпох обширные области — да что там, целые континенты — были безлюдны. Из этого я делаю вывод, что мы посетили одну из таких девственных территорий. Короче говоря, в этом мире люди могут быть, — я бы удивился, если бы их не было, — но здесь и сейчас их нет.

— И вы никогда не исследовали этот мир?

— Напрасная трата времени, — усмехнулся он, махнув рукой в сторону пустынных равнин. — Ничего интересного здесь нет.

— Ладно. Будем считать, что это просто пересадочная станция.

— Промежуточная станция, да. Таких мест много. Возможно, у них может быть свое предназначение, но для меня они служат просто местом перехода от одной лей-линии к другой. — Он прошел еще немного и продолжил: — Следующая лей-линия находится в нескольких милях, и на пути туда нет ни городов, ни деревень, ни ферм, вообще ничего такого.

— Как вы узнаёте, что попали именно туда, куда хотели?

— Дорогая моя, — сказал он с сардонической усмешкой, — у меня есть кое-какие средства, как вам известно. Я давно занимаюсь этим делом, и те области, которые мне нужны, я знаю очень хорошо.

— Такие, как в Египте?

— Да, — согласился он. — Египет я знаю, по крайней мере, несколько эпох, которые меня интересуют. — Он прошел еще несколько шагов и добавил: — Пока интересуют.

Лорд Берли не пользовался никакими заметками, путешествуя по знакомым местам, но Хейвен составляла свою карту. Пользуясь дневником сэра Генри, она начала описывать места, которые посетила, расположение лей-линий и любые важные особенности, которые она считала нужным отметить. Пока это выглядело довольно многословно, но она работала над тем, чтобы с помощью условных знаков делать записи более компактными и точными.

Это было хорошее умственное занятие, и она была уверена, что в будущем это может пригодиться. По крайней мере, было чем заняться, когда она оставалась одна, что случалось чаще, чем ей хотелось. Берли далеко не всегда брал ее с собой, многие свои путешествия он совершал, вообще ни слова не говоря об их причинах. В свои планы он не собирался посвящать ее категорически. Это только укрепило решимость Хейвен узнать то, что он знал, то, что он скрывает или чем не хочет делиться.

Зачем Берли предложил ей идти с ним, она тоже не знала. До сих пор он не предъявлял ей никаких неуместных требований, не допускал заигрываний; просто позволял их отношениям развиваться естественным образом. Хейвен это вполне устраивало.

Из-под низких серых туч тянуло свежим ветерком. Воздух был чистым, прохладным и с запахом дождя. После опушки леса они поднялись на возвышенность. Перед ними открылась речная долина. Вдалеке неровной линией поднималась гряда невысоких холмов, но на самой равнине не было видно ничего, кроме зеленого океана травы.

Хейвен огляделась и не могла не задать вопрос:

— Как вы найдете здесь лей-линию?

— Есть способы, моя дорогая. — Он начал спускаться в долину.

Наверное, у него все-таки есть карта, подумала Хейвен, хотя он ей не пользуется. Через некоторое время они подошли к узкому V-образному оврагу, похожему на линию разлома. Он шел с запада на восток, пересекая равнину.

— Вон там, — сказал Берли, протягивая руку. — Идемте. Это не займет много времени.

Она взяла его за руку, и они прошли полдюжины шагов. Физический контакт не был так уж необходим, но он повышал точность прыжка. Или, по крайней мере, уменьшал вероятность того, что они могут потерять друг друга. Почему так, ей еще предстояло разобраться.

На первых шагах небо стало тусклее и ниже, трава выше. Порывистый ветер пригибал ее к земле. Пошел дождь, резкий и сильный. Быстро сгущалась темнота.

Она прыгнула и приземлилась с толчком, отозвавшимся в позвоночнике. К горлу подступила тошнота, но поскольку в желудке было пусто, рвоты не последовало. Она только прикрыла рот и тяжело сглотнула. Смахнула капли дождя с волос и огляделась. Темно. На востоке проступили вечерние звезды. Оказалось, что они прибыли на утес над какой-то бухтой. Внизу на берегу стояли лодки, а вдалеке виднелись огни деревни.

— Сегодня время играет против нас, — сказал Берли. — Придется заночевать здесь и встать пораньше утром. Лей-линия в нескольких милях отсюда, по ту сторону мыса.

— У этой деревни есть название? — спросила Хейвен.

— По-моему, Тронхейм.

— Мы в Норвегии?

— Здесь говорят по-датски — или, насколько я могу судить, на каком-то диалекте датского, — но мы не в Норвегии, намного южнее. Наверное, какая-то торговая колония, основанная датскими поселенцами, что-то в этом роде. Рыбацкие лодки заходят сюда за припасами и водой. Есть пара постоялых дворов и несколько таверн. Люди достаточно дружелюбны, если их понимать.

— А что они могут нам сделать?

— Кто знает? Я плачу хорошим серебром, это все, что их интересует.

На постоялом дворе их угостили сытным ужином, включавшим рыбный паштет, черный хлеб, тушеную баранину и зелень. Хозяева отвели им две комнаты наверху, там было достаточно тихо, хотя внизу горланили песни допоздна. Они покинули постоялый двор до восхода и снова двинулись по тропе. Берли привел их к лей-линии, когда утро только занималось, и они переместились в Богемию.

Берли пометил лей-линию маленькими белыми камешками, хотя рядом торчал большой стоячий камень над могильным холмом и, самое главное, виселица на перекрестке. Граф точно рассчитал прыжок — Хейвен слышала, как он тихонько отсчитывал шаги, пока они быстро шли вдоль линии. Опять налетел холодный туман, взвыл ветер, и они шагнули на тихий солнечный склон холма в нескольких милях от Праги. Пришлось прогуляться по сельской местности среди молодых зеленых полей. Зато они подошли к городским воротам как раз в тот момент, когда стражники открывали их.

Вместе с ними в город стремились торговцы и прочий люд, прибывающий по дневным делам; они миновали ворота, прошли по узким улочкам и пересекли широкий красивый мост. Здесь Берли наконец остановился.

— Очень похоже на Лондон, — заметила Хейвен, одобрительно поглядывая по сторонам. — Только поменьше и почище. Но сходство определенно есть.

— Дворец на вершине холма, — сказал Берли, указывая на самую высокую точку города. — А кто сейчас правит здесь?

— Рудольф Второй, — ответила Хейвен. — Это всем известно. Зачем вы спросили?

— Хотел убедиться, что вы сами знаете. — На башне собора зазвонили колокола. Звон подхватили остальные колокольни, созывая верующих на мессу.

— Мы увидим Его Величество? — спросила Хейвен. — Я бы с удовольствием познакомилась с ним.

— Вполне может быть. — Берли задумался. — Если он узнает, что я посетил город, то может назначить аудиенцию. Он вбил себе в голову, что возрождает науку, и любит считать, что держит руку на пульсе всех новых направлений.

— Вы из-за этого выбрали Прагу, когда заказывали свой прибор?

Берли бросил быстрый взгляд на свою спутницу. Сообразительная девчонка. Похоже, под этими рыжими кудрями скрывается довольно гибкий и быстрый ум.

— Отчасти, моя дорогая. Наука здесь в зачаточном состоянии, но здешние мастера вполне годятся для моих целей. Они многое умеют и не задают лишних вопросов. — Он помолчал, а потом добавил: — В отличие от вас.

— Вы мне льстите, сэр, — беззаботно ответила она.

Улица круто поднималась к дворцу, минуя ряды аккуратных домов и магазинов. Люди, идущие по своим делам, казались неплохо одетыми, состоятельными и, главное, чистыми. Ступени домов мыли, окна тоже, даже улицы подметали, а мусор складывали аккуратными кучками. Их потом увозили дворники на тележках.

Хейвен все высматривала кофейню, надеясь уговорить Берли остановиться и выпить чашечку модного напитка. Но ничего похожего на глаза ей так и не попалось. Дошли до дворцовых ворот и свободно вошли внутрь огороженной территории. Однако там их встретили два гвардейца в блестящих серебряных нагрудниках и шлемах. Они скрестили пики, церемонно преграждая путь, внимательно выслушали Берли, на грубом немецком языке перечислившего свои имя, титул и род занятий.

Видимо, стражников это удовлетворило, потому что они подняли пики и позволили посетителям следовать дальше; они прошли под статуей Святого Георгия, расправлявшегося с драконом, и вступили в большой вестибюль дворца. Навстречу вышел один из имперских швейцаров, чьей обязанностью было провожать гостей императора в нужное место.

Берли снова сказал несколько слов, в результате их провели через лабиринт комнат, которые и были имперской резиденцией.

— Вы говорите по-немецки? — спросил Берли, пока они шли по длинной галерее.

— Нет, я совсем не знаю языка, — призналась Хейвен.

— Э-э, вы знаете больше, чем вам кажется, — сообщил ей граф. — Раз вы говорите по-английски, то уже знаете примерно тысячу слов, если не больше. Однако говорить вам не обязательно. Просто слушайте внимательно, и вы сможете уловить большую часть того, о чем пойдет речь. Остальное поймете по жестикуляции и по ситуации. Люди в Богемии довольно предсказуемы.

Возле больших дверей они остановились. Швейцар постучал, и голос изнутри что-то ответил. Швейцар поклонился и отошел, оставив их перед дверями.

— После вас, дорогая, — галантно проговорил Берли.

ГЛАВА 19, в которой предлагается задача трех чашек

Кит проснулся. Впервые за последние несколько недель ему удалось поспать спокойно. Некоторое время он лежал, прислушиваясь к плеску воды о корпус дахабии, — такой безмятежно-мирный звук! Очнувшись, он сел и понял, что лодка движется. В ночной рубашке, выданной доктором, он выполз из своей каюты и поднялся по трапу на верхнюю палубу. Почти рассвело. Лодка шла вверх по реке. Луксор остался позади, впереди — только зеленые берега Нила с финиковыми пальмами и полями цветущего кунжута.

— Доброе утро, мой друг! — раздался голос с возвышения на корме. — Хотите чаю?

— Не возражаю, — согласился Кит. Подойдя к трапу, ведущему на верхнюю палубу, он увидел доктора Юнга в шелковом халате. Доктор сидел в большом плетеном кресле с дымящейся кружкой в руках. На низеньком столике рядом с ним лежало письмо Вильгельмины. Кит придвинул поближе еще одно ротанговое кресло и сел к столу.

— Самое рабочее время, — сообщил доктор. — Прохладно. Очень способствует ясности мысли. — Он снял крышку с расписного керамического чайника, налил кружку и передал ее Киту. — Чай неизменно помогает мне разобраться с очередной проблемой.

— Да, ничто не сравнится с утренней чашкой чая, — согласился Кит. — А молоко здесь есть?

— Вон там, в крынке. Пожалуйста, не стесняйтесь. Правда, это верблюжье молоко.

Кит сделал осторожный глоток на пробу — чай имел сладковатый вкус с ореховым оттенком. Вполне приемлемый. Некоторое время мужчины прихлебывали из чашек, наблюдая, как берег реки медленно скользит под небом цвета розовых лепестков. Наконец доктор промолвил:

— Я полночи не спал. Все думал о вашей проблеме. — Подошел Мехмет со свежим чайником и забрал старый. Доктор разлил чай по чашкам и откинулся на спинку кресла. — Что вы можете сказать о том артефакте, который мы предположительно найдем в гробнице?

Кит задумался.

— Вы, наверное, знаете о лей-путешествиях? Вильгельмина говорила?

— Межпространственный способ передвижения, да. — Очки Юнга азартно сверкнули в свете раннего утра. — Эту область я намерен изучить в первую очередь, но пока того, что я видел, мне достаточно. — Он отпил из чашки. — Продолжайте.

— Видите ли, дело в том, что это явление было обнаружено или, по крайней мере, активно исследовалось человеком по имени Артур Флиндерс-Питри, он находил лей-линии и определял, куда они ведут. По результатам он составил карту.

— Очень благоразумно с его стороны, — одобрил доктор. — Он мне уже нравится.

— Чтобы всегда иметь при себе карту, он вытатуировал ее на собственном теле. — Кит провел рукой по груди и туловищу. — Так она не потерялась бы ни при каких обстоятельствах.

— Отличный ход!

— Те, кто ходит по лей-линиям, называют ее Картой на Коже. Но она содержит нечто вроде символьного кода. Я видел некоторые символы, но пока не знаю, как их читать.

— Так вы видели эту Карту на Коже?

— Не совсем… я имею в виду, видел подделку под нее. Мой прадед, Козимо, хранил часть карты в надежном месте. Но когда мы отправились за ней, выяснилось, что кто-то украл оригинал и заменил его плохой копией. А на что годится копия?

— Но вы сказали, что речь шла о фрагменте? Значит, где-то могут быть и другие части карты?

— Да, — подтвердил Кит. — Козимо думал, что исходную карту разделили как минимум на четыре части. Кто и когда это сделал, не имею понятия. Козимо потратил на поиски годы. Вот ему и удалось найти фрагмент. Он хотел научить меня многому, но не успел. Так что сам я мало знаю.

— Да, это жаль. — Доктор допил чай и потянулся налить еще. — Загадка. Нужна, как минимум, еще одна чашка.

Кит тоже протянул свою чашку.

— Но карта — это только начало.

— Я почему-то так и думал.

— Дело в том, — Кит старался говорить как можно серьезнее, — что Флиндерс-Питри обнаружил нечто, невообразимо ценное — наверное, какое-то сокровище, которое он прятал.

— Еще и сокровище! — воскликнул доктор, внимательно следивший за рассказом. — Как будто секрета лей-путешествий мало!

Кит торжественно кивнул.

— Козимо поклялся найти это сокровище, и в конце концов поиски его убили. Я уже говорил, мы не единственные, кто ищет карту. — Далее он рассказал о лорде Берли, графе Сазерленде, и его людях, сообщив, что они всегда появлялись в самое неподходящее время, как будто заранее знали о том, где будут другие исследователи. Он закончил свой рассказ словами: — Они, конечно, мерзавцы, но они не единственные, кто стремится завладеть картой. Кто-то ведь украл ту часть, которая была у Козимо. И это не Берли.

После долгого молчания доктор произнес:

— Я так понимаю, что в гробнице мы, возможно, найдем карту или ее часть?

— Точно! — подтвердил Кит. — Козимо и сэр Генри отдали за нее свои жизни. Карту нужно найти, и я поклялся продолжать их работу. Вот и все.

— Я ученый, — проговорил доктор после долгого молчания. — И как ученому, мне требуется подтверждение. Как вы полагаете, в этой истории с картой есть что-то такое, что можно было бы доказать?

— Наверное, да, — рискнул Кит. — Вот раскопаем гробницу и будет вам доказательство. Если, конечно, в этой реальности карта существует. Но пока не посмотрим, не узнаем.

На этот раз доктор молчал еще дольше.

— Пожалуйста, поймите меня правильно. Вам я верю безоговорочно. Представленных доказательств вполне достаточно, чтобы заверить многие ваши слова, — он махнул рукой в сторону письма на столе. — Марка, монета, страницы из моей ненаписанной книги — всего этого более чем хватает. — Юнг наклонился вперед. В его голосе прорывалось нешуточное волнение. — Но подумайте сами: если мы действительно доберемся до гробницы и найдем там нечто — это же великое открытие! За ним стоит новое понимание Вселенной.

— Да я-то понимаю, — тихо сказал Кит, но ученый не обратил внимания на его слова.

— Возможно, это величайшее научное открытие всех времен. Мы должны начать систематическое изучение лей-линий, понять механизм их работы. — Он поднял палец вверх и моментально сделался похожим на профессора, читающего лекцию. — Это чрезвычайно важно, в этом ключ к разгадке тайн вселенной — времени, пространства, реальности… — Он улыбнулся, когда ему пришла в голову новая мысль. — Возможно, нам откроется сама природа нашего бытия.

Кит совершенно не возражал против новых научных открытий, но позволил себе слегка нахмуриться.

— Все равно все начинается с карты. Мы должны ее раздобыть.

— Ради этого я готов рискнуть всеми своими активами. Мы найдем гробницу, каталогизируем любые предметы, которые будут представлять интерес для дальнейшего изучения...

— Главное, карту найти, — сказал Кит. — Ничего другого мне не надо.

Появился Мехмет и сказал, что капитану требуются новые указания, чтобы отыскать нужную деревню.

— На западном берегу реки есть пять поселений, — сказал Мехмет. — Капитан желает знать, какое именно мы ищем.

Кит на мгновение задумался.

— Третье, я думаю. Я помню, как проезжал мимо двух, когда мы спускались вниз по реке. Но я узнаю, когда увижу.

— Мы подходим к первому, — доложил слуга.

Кит встал и подошел к фальшборту. Он увидел высокие финиковые пальмы, их тонкие стволы возвышались над группой низких лачуг из сырцового кирпича. Женщины стирали белье на берегу, двое мужчин грузили на осла вязанки зеленого камыша, еще кто-то вел буйвола на пастбище, а собаки лаяли ему вслед.

— Это не то место, — объявил Кит после беглого осмотра.

Мехмет передал его слова капитану, а затем объявил, что вскоре будет подан завтрак. Кит с доктором вернулись на главную палубу, где под полосатым навесом был накрыт стол и расставлены стулья.

— Надеюсь, вы так же голодны, как и я, — сказал Томас. — Призываю вас плотно закусить, если собираемся сегодня в пустыню. До захода солнца будет слишком жарко, не до еды.

Завтрак состоял из фруктов, хлеба, маленьких красных сосисок, приправленных паприкой и луком, йогурта и кофе. Пока они ели, судно подошло к другому прибрежному поселку. Кит решил, что это тоже не та деревня.

— На третий раз должно повезти, — сказал он, возвращаясь к столу.

Они закончили трапезу, когда судно сделало небольшой поворот, следуя изгибу реки, и в поле зрения показалась следующая деревушка. Кит увидел колодец и каменные ступени, ведущие к берегу. А еще он увидел лодку, на которой его везли в Луксор.

— Вот! — воскликнул он. — То самое поселение. — Он указал на самое высокое строение в деревне. — Вон там дом Хефри.

Капитан подвел судно к берегу, команда завела швартовы и спустила трап.

— Ну что, готовы? — спросил Томас, надевая белую соломенную шляпу.

— Еще как готов! — ответил Кит.

— Тогда показывайте дорогу.

Они спустились по сходням, поднялись по берегу и вошли в деревню, где благодаря Хефри и его отцу Рамсесу Кит вел переговоры. К тому времени, когда солнце забралось в зенит, экспедиция обзавелась четырьмя ослами, двумя мулами и шестью рабочими для раскопок. Запаслись продуктами для людей и животных. Хефри занял должность старшего, кроме него некому было переводить рабочим указания англичан. К своей новой роли он отнесся со всей серьезностью, восхитившей доктора Юнга. Пока Кит с доктором стояли в тени финиковой пальмы, молодой египтянин построил импровизированный караван и распределил грузы.

Однако дело шло к закату, и отправляться было уже поздно. Рамсес, активно участвовавший в переговорах, пригласил Кита и доктора на ужин. Ночь они провели в своих каютах на судне, а на рассвете отправились в путь с Хефри во главе. Кит показывал дорогу.

— Я немного знаю, — признался Кит своему новому коллеге через несколько минут после выхода. — Помню только, что гробница находится в вади к западу отсюда — за разрушенным храмом. — Он взглянул на Хефри. — Ты знаешь где это?

— Конечно. Но там много вади, — сказал ему Хефри. — Я же не знаю, какое русло вы имеете в виду.

— Вот этого я и боялся. — Кит задумался. — Вади очень большое и разделяется на две ветви через несколько сотен метров или около того. А всю дорогу в стенах вырезаны небольшие гробницы и погребальные ниши.

— Так бы сразу и сказали, Кит Ливингстон!

— Так ты знаешь это место?

— Конечно! Его все знают.

— Если мы туда попадем, я смогу найти гробницу.

Ночь они провели в пустыне, разбив лагерь возле разрушенного храма. Кит показал своему новому знакомому аллею сфинксов и лей-линию на ней.

— Насколько я понял, лей-линии чувствительны ко времени, — объяснил он, пока они стояли и смотрели на дорогу между лапами присевших сфинксов. — Раннее утро и вечер — самое подходящее время для прыжка. Иногда я чувствую, когда лей-линия активна.

— Невероятно! — Ученый присел на корточки и приложил руку к разбитому тротуару. — Вы и сейчас что-нибудь чувствуете?

— В данный момент нет. — Кит покачал головой и взглянул на небо. Солнце уже село, ночные звезды разгорались на востоке. — Может быть, уже поздно. Но когда мы найдем то, что нам нужно, я покажу, как это действует.

— С нетерпением жду демонстрации.

На следующее утро Хефри привел их к началу вади, и экспедиционная группа двинулась дальше по длинному извилистому ущелью. Дошли до водораздела. Отсюда уже видны были погребальные ниши; остановились на обрыве, где Кит, Джайлз и леди Фейт дожидались возможности спасти Козимо и сэра Генри. Дошли до места, где основное русло разделялось на восточный и западный рукава.

— Здесь, — сказал Кит, оглядываясь по сторонам. — Надо лагерь ставить. — Старое русло вади в форме чаши было почти таким же, каким он его помнил, но все-таки с небольшими изменениями. В этом мире шел 1822 год, так что не было ни палаток, ни людей Берли, ни раскопанной гробницы: только отвесные каменные стены цвета пыли и сухое русло вади, тянувшееся в обе стороны. Полуразрушенный храм был по-прежнему пуст, хотя при внимательном осмотре внутри нашлись следы деятельности падальщиков. Не было никакой гарантии, что жрец Анен вообще жил в этом мире, не говоря уже о его гробнице.

— Вы уверены, что это то самое место? — Доктор промокнул вспотевший лоб носовым платком и с сомнением огляделся. — Я никогда не слышал, чтобы гробницы располагались в таком отдаленном и труднодоступном месте. Мне бы и в голову не пришло проводить здесь раскопки.

— Если гробница есть, то именно в этом вади, — заверил его Кит. Он прошел по восточному рукаву несколько десятков шагов и остановился на изгибе, показавшемся ему знакомым. — Вот где-то здесь. — Он указал на основание скалы. — Здесь должен быть вход… ну, такие ступеньки вниз, к погребальным камерам. — Он с сомнением оглядел стену в поисках хоть какого-нибудь следа, но не увидел ничего, никаких признаков скрытого входа. — По крайней мере, мне так запомнилось… хотя это было в другом мире.

— Ладно. Тогда начнем. — Доктор дал указание Хефри, чтобы люди разгружали животных, распаковывали оборудование и начинали ставить лагерь.

Вскоре местность уже напоминала бедуинскую деревню с низенькими палатками и маленьким костром из веток и сухого навоза. На огне стоял перевернутый горшок, на нем пекли лепешки. Сладковатый дым акации серебристыми нитями завивался в воздухе, и когда солнце начало опускаться за окрестные холмы, над древними захоронениями разлилось полнейшее умиротворение.

Пока готовился ужин, доктор взял длинный железный щуп и принялся исследовать песчаное русло вади в тех местах, где советовал Кит. Он глубоко погружал щуп в песок, надеясь отыскать трещину или следы кладки.

— С этого обычно начинается, — объяснил Юнг. — Вы удивитесь, сколько всего можно узнать, просто копаясь в песке.

Он обошел сравнительно небольшой участок и наметил полдюжины мест, где следовало проложить разведочные траншеи. Кит был уверен, что хотя бы одна из них приведет к запечатанному входу в гробницу.

День закончился. После простой трапезы люди, завернувшись в одеяла, залегли спать, и вскоре лагерь погрузился в тишину. Киту не спалось, а когда сон все-таки сходил на него, ему снилось, что он находит кости Козимо и сэра Генри или, что уже напоминало кошмар, оказывается заперт в гробнице с их гниющими трупами.

После такой ночи он пребывал в отвратительном настроении весь день, но уже следующим утром землекопы обнаружили на дне вади большой замковый камень. Хефри примчался с криком:

–Сэр! Сэр, идите скорее. Доктор Юнг вас зовет.

Кит в это время отлеживался на коврике в тени палатки, поработав вместе с другими на прокладке второй траншеи.

— Что там такое? — с неудовольствием спросил он.

— Вход! Они нашли вход в гробницу. — Хефри бросился прочь. — Поторопитесь!

Кит вскочил на ноги и бросился вслед за египтянином.

— А я что говорил! — пробормотал он. — Вот теперь начинается самое интересное.

ГЛАВА 20, в которой зарождающаяся археология получает мощный толчок

На расчистку входа ушло два дня. Утром на третий день Томас Юнг и Кит, стоя рядом, рассматривали главный зал гробницы верховного жреца Анена.

— По-моему, кто-то очень торопился, — произнес Юнг, глядя на обломки.

— Вы хотите сказать, что гробница разграблена? — с беспокойством спросил Кит.

— Нет, нет, ничего подобного. Я говорю о строителях. — Кит с недоумением посмотрел на него. — Мне кажется, — продолжал доктор, — те, кто работал над созданием гробницы, торопились. Может быть, отчасти поэтому ее и не обнаружили. Взгляните, — он указал на помещение, заваленное обломками, — когда речь идет о захоронении государственного чиновника, в данном случае, как вы говорите, верховного жреца, строители особенно заботятся о неприкосновенности гробницы. Египтяне любили производить впечатление —они старались украсить каждый дюйм поверхности в храме резьбой и надписями.

Кит подумал, что так оно и есть. Искусству в египетских храмах отводилось очень важное место.

— С гробницами то же самое. Обычно помещения от пола до потолка заполнены предметами, которые могут понадобиться умершему для его путешествия сквозь вечность. А уж верховный жрец не мог не позаботиться о том, чтобы у него было все необходимое в загробной жизни.

— А здесь этого нет, — наконец сообразил Кит. — Может быть, у них было мало времени?

— Да, именно об этом я и говорю, — кивнул доктор Юнг. Он указал на большую кучу остатков строительного щебня. — Вот расчистим все помещения, тогда, возможно, узнаем, что заставляло их спешить. Вы же говорили, там еще две камеры?

— Да, да, — Кит показал на дальнюю стену. Он попытался вспомнить камеру такой, какой видел ее в последний раз. — Камера должна быть там. По крайней мере, была там, когда я был здесь в последний раз.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — проговорил доктор Юнг, сверкая очками на Кита, — вы хотите сказать, что никогда не были в этой гробнице.

— Ну да, вы правы. В этой не был. — Гробница, которую помнил Кит, находилась в другом измерении — он все время об этом забывал.

— Сегодня начнем расчищать помещение, — сказал Юнг, потирая в предвкушении руки. — Однако у нас мало рабочих. Думаю, надо послать Хефри за Халидом с его бригадой в Луксор. Вы не возражаете?

— Да что вы! Нет, конечно. Вы же командуете раскопками.

Через три дня Хефри вернулся с новыми рабочими — семью опытными землекопами во главе с Халидом, — а также с тремя ослами и пятью вьючными мулами, нагруженными дополнительными палатками, инструментами, водой и провизией для длительного пребывания в пустыне. Рабочие полдня отдохнули и принялись за работу, что сразу сказалось на скорости расчистки. Кит радовался, что раскопки продвигаются семимильными шагами. К концу второго дня главную камеру удалось полностью очистить от щебня, обнажив заднюю стену с белой штукатуркой и вертикальными строками черно-желтых иероглифов.

— За этой стеной есть проход в малую камеру, — объяснил Кит, стоя у стены. Он провел по ней руками и отряхнул ладони от гипса. — Точно, здесь. — Он повернулся к доктору Юнгу. — Только, вы понимаете, когда я был здесь, этой штукатурки не было. Я ее не видел.

— Гипс мы завтра уберем. А потом попробуем проникнуть дальше.

Рабочих послали просеивать щебень в поисках интересных фрагментов, а доктор взял чертежные инструменты и набросал рисунок стены с иероглифами. Затем доктор Юнг, Кит и Хефри приступили к копированию надписей, покрывающих заложенную дверь. Эта задача заняла их до поздней ночи. Очень помогла способность Хефри изображать древние символы.

С восходом на следующий день работы возобновились. Самым опытным рабочим поручили снять штукатурку со стены, закрывавшей вход в потайную камеру, но сначала доктор Юнг убедился, что они точно скопировали надписи.

— Надо будет расшифровать их потом, — объяснил он, сворачивая последний длинный свиток бумаги. Он кивнул Халиду, и тот приказал рабочим начинать.

— Вы сможете прочесть эти надписи? — с любопытством спросил Кит, наблюдая, как под ударами молота текст осыпается.

— Это очень непросто, — признал Юнг, — но кое-какие шаги мы уже сделали. Каждое новое открытие пополняет наш словарный запас, со временем мы узнаём все больше новых текстов. Правда, здесь я встретил такие символы, которые мне раньше не попадались. Но я верю, что придет день, когда мы сможем читать древние тексты, как ежедневную газету.

— А те, что уже удалось прочесть, о чем там речь? — спросил Кит

— В основном, молитвы, обращенные к разным богам, — призывы к защите гробницы и Ка, то есть души умершего. Есть еще наставления путешественнику в загробном мире. Некоторые тексты, с которыми мне довелось работать, содержат эпизоды из жизни покойного, списки имущества, описания членов семьи, примечательные события и тому подобное. Молитвы повторяются от гробницы к гробнице, так что их мы читаем увереннее всего.

Кит кивнул. Все его знания о Египте исчерпывались школьными посещениями Британского музея.

— Может, они из Книги Мертвых, — предположил он. Большой кусок штукатурки упал и разбился, обнажив каменную кладку.

— О, вы и о Книге Мертвых знаете… — уважительно протянул доктор. — Впрочем, в ваше время… А скажите, египтология — популярная дисциплина там, у вас?

— Очень популярная, — заверил Кит, вспоминая виденные фильмы о мумиях. — Археология — большой бизнес в нашем мире.

— И что же, все загадки иероглифического письма уже решены?

— Ну, я бы не сказал... — начал Кит.

— Впрочем, молчите! Я не должен этого знать. И сам вопрос был ошибкой с моей стороны. — Юнг нервно улыбнулся. — Прошу простить мое нетерпение. Я иногда забываюсь.

— Да ничего, — успокоил его Кит. — Это же простое профессиональное любопытство.

— Так-то оно так, но может привести к весьма печальным последствиям. Одно неосторожное слово, и неизвестно, к чему оно приведет.

— Да я вряд ли смогу сказать что-то серьезное о будущем, — самокритично признал Кит.

— Тем лучше, — заключил доктор. — Давайте не будем рисковать.

— Да, наверное, так будет лучше, — ответил Кит, а сам подумал, сколько всего о будущем он уже наболтал. — Так что там с Книгой Мертвых? — Он довольно неуклюже решил поменять тему.

— На самом деле она называется «Книга наступления дня». Нам еще только предстоит восстановить весь ее текст, но уже сегодня мы располагаем довольно большими фрагментами. — Доктор сделал паузу, собираясь с мыслями, и процитировал по памяти:

Я выпал из тьмы на рассвете под пение птиц,

под шорох деревьев и шелест крыл.

Это утро моего первого рождения, одного из многих.

Прошлое завязано узлом и сокрыто пеленой.

Ветер колышет стяги над храмом.

Земля из тьмы восходит к свету.

Я предчувствую грядущие перемены.

Мысли проносятся передо мной стремительным роем.

Я встречаю день песней.

{Доктор Юнг цитирует «Папирус Ани» из Египетской Книги Мертвых.}

— Замечательно, — одобрил Кит. — Мне понравилось.

— Видите ли, речь идет не о смерти, а о воскресении в жизнь вечную. Для древних смерть была просто выходом из тьмы в славный свет нового и лучшего дня. Они были одержимы бессмертием. Их цивилизация выделяла огромные ресурсы на попытку понимания загробной жизни. А все дело в том, что они рассчитывали победить смерть.

Теперь на пол падали целые куски штукатурки, поднимая облака густой белой пыли. Хефри, с влажной повязкой, закрывавшей рот и нос, остался наблюдать за работами, а Юнг с Китом выбрались наружу, чтобы не дышать пылью.

Яркий утренний свет ударил Кита по глазам. Он стоял, часто моргая, и смотрел в небо, чистое голубое небо высоко над головой, и ему действительно казалось, что он выпал из тьмы в сияние солнечного дня. Выйдя из гробницы, он не мог не задать доктору вопрос:

— Почему древние так любили смерть?

— Кто вам сказал, что они ее любили? — удивился доктор Юнг, вытаскивая из заднего кармана брюк мягкую замшевую салфетку. Он снял очки и принялся протирать запылившиеся стекла.

— Ну, разве они не стремились сохранить тело умершего как можно дольше? Все эти мумии… И они столько сил тратили на возведение гробниц, храмов и всякого такого?

— Наоборот, дорогой друг. Они были влюблены в жизнь! — назидательно сказал доктор, водружая очки на нос. — Именно жизнь во всем ее великолепии. Смерть для них была наказанием. И хотя смерть — неотъемлемый атрибут жизни, они ее не принимали. Смерть рассматривалась как трагическая катастрофа — по крайней мере, несчастный случай на счастливой дороге жизни, и со временем они надеялись научиться избегать ее вообще. Они искали бессмертия именно потому, что хотели, чтобы жизнь продолжалась вечно без конца.

— Ну, наверное, и мы бы хотели…

— А мы не только хотим, мы делаем! — воскликнул доктор. — Ведь мы для этого и созданы. Не знаю, как обстоят дела в вашем времени — возможно, для вас свойственны более просвещенные взгляды, — но в наш механистический век такие мысли все чаще считаются отсталыми и ненаучными. — Он грустно покачал головой. — Слишком многие из моих собратьев-ученых начинают считать религию устаревшей чепухой — детскими сказками времен младенчества человечества, догмами, которые пора бы уже перерасти и отбросить, как несоответствующие научному прогрессу.

— Да, мне это знакомо, — кивнул Кит.

— Но, послушайте, — продолжал доктор, снова сверкнув очками, — чтобы там не думали другие, бессмертие — не сказка, придуманная ради утешения. Скорее, это восприятие, разделяемое почти всеми разумными существами, и заключается оно в том, что наша сознательная жизнь не ограничена этим временем и пространством. Мы не просто комки живой материи. Мы живые духи — мы все чувствуем это от рождения. И в глубине души мы знаем, что итога можно достичь только в союзе с высшей духовной реальностью — реальностью, которая появляется даже в этой земной жизни, чтобы вывести нас за узкие рамки времени.

Кит задумался. Для него мысли доктора оказались совершенно неожиданными, но в них был отзвук… словно весть из дальней страны, некий отголосок истины. Наконец он сказал:

— Так вы думаете, мы живем вечно?

— О, да. Я уверен. Как я уже сказал, все мы бессмертны.

— Да, вы говорили… — Кит повертел эту идею в сознании так и этак, думая о Козимо, сэре Генри, своих родителях и обо всех тех, кто ушел раньше. — А что, хорошая мысль…

— Вижу, я вас не убедил. — Доктор поджал губы и с сомнением посмотрел на Кита. — Похоже, в вашем времени эта концепция не популярна? — Однако, прежде чем Кит успел ответить, он горячо продолжал: — Но подумайте же, мистер Ливингстон. Сознание — это и есть мы, мы взаимодействуем с материальным миром как сознательные существа и никак иначе. Разве не так?

— Так, конечно.

— Следовательно, сознание очевидно существует. Это легко доказать. Разве вы не можете вызвать в памяти образы далеких мест, друзей и родственников, о которых вспоминаете с любовью, или вещей, которые делали вас счастливым в прошлом? Не можете представить добрые или жестокие дела? Разве вы не признаёте истинность чего-либо, когда слышите о нем, разве вы не определяете мгновенно, красивое или уродливое перед вами? — Он посмотрел на Кита, ища подтверждения, а затем заключил: — Все это и многое другое является проявлением сознания, и все это никак не связано ни материей, ни пространством, ни временем. А раз так, то для наших ограниченных человеческих сознаний вполне естественно стремиться к родству с Единым Великим Сознанием, сотворившим нас, — с духовным сознанием Творца. Слияние с этим божественным сознанием — самая естественная форма существования. — Доктор уперся пальцем в грудь Кита. — Посмотрите, ведь мы даже в нашей обычной жизни ощущаем близость с вечным, вечно живущим Творцом, а уж после смерти физического тела этой связи и вовсе ничто не будет мешать! — Доктор Юнг не ждал ответа. Он был ему не нужен. — Естественно, да, — торжествующе заявил он. — Именно потому, что мы можем установить родство с вечным Творцом, бессмертие — больше, чем сказка. Это вполне обоснованная надежда.

В этот момент они услышали голоса из отрытой лестницы, потом наружу появились голова и плечи Халида.

— Идите сюда, господа! — позвал он, махая рукой. — Мы вскрыли заложенную дверь.

Оказавшись внутри, Томас внимательно осмотрел проделанный проход и кивнул бригадиру:

— Отлично, Халид. Уберите щебень, а потом будем двигаться дальше.

Надзиратель-египтянин склонил голову, показывая, что понял, а затем повернулся, чтобы отдать команду своей команде. «Yboud!» {Держитесь подальше (арабский).}— приказал он, и рабочие отошли от проема и принялись сгребать щебень в корзины.

— Сейчас очень важно не торопиться, — объяснил доктор, когда они вернулись наверх. — Всем всегда любопытно, что там, за дверью, какие такие сокровища. В результате поспешность часто приводит к непоправимому ущербу — мне случалось терять таким образом многие артефакты, могильную утварь, а ведь этого легко избежать. Нужны только терпение и осторожность.

— У вас большой опыт, — заметил Кит.

— О да, — уныло согласился Юнг. — К моему несчастью, в нескольких случаях я опаздывал, не успевал остановить рабочих, а у них случался приступ золотой лихорадки. В погоне за сокровищами люди готовы растоптать куда более ценные для науки вещи. Предметы, пролежавшие в земле так долго, становятся очень хрупкими. — Доктор повернулся и внимательно посмотрел на первого рабочего с корзиной на плече. — Надеюсь, у нас на раскопках ничего подобного не случится!

— Хорошо бы, — согласился Кит. — Карта может оказаться очень хрупкой. В конце концов, это всего лишь кусок старой кожи.

— И, если вы правы, мистер Ливингстон, — добавил Юнг, — этот старый кусок кожи представляет собой уникальный и самый ценный из артефактов, которые когда-либо видел мир.

После того, как помещение внизу очистили и тщательно подмели, люди зажгли новые масляные лампы и расставили их по всему участку, где велись раскопки, а потом, под зорким взглядом доктора Юнга стали осторожно, блок за блоком, вынимать камни из проема. По мере того, как дыра становилась больше, сердце Кита билось все сильнее. Наконец дыра стала достаточно большой, чтобы в нее можно было протиснуться. Доктор взял лампу и вытянув вперед руку посветил в брешь.

— Что там? — с замиранием спросил Кит, придвигаясь ближе.

— Там много разного, — ответил Юнг. — В основном, могильные принадлежности. — Он кивнул Халиду. — Убирайте эти камни.

Теперь дело пошло намного быстрее. Вскоре был удален последний камень из тех, что закрывали вход в погребальную камеру. Юнг приказал зажечь еще лампы. Одну из них он вручил Киту, две другие роздал Хефри и Халиду.

— После вас, доктор Юнг, — сказал Кит, махнув лампой на темный дверной проем.

Но археолог стоял в нерешительности.

— Сэр, вы же руководите раскопками, вы же их финансируете. Давайте!

Доктор кивнул, подошел к порогу и, высоко подняв лампу, заглянул в полутемную камеру. Он замер на пороге, и замер надолго.

— Ну что там? Что вы видите? — Кит нетерпеливо сопел за спиной Юнга. Он взглянул на Хефри; египтянин стоял неподвижно, только темные глаза поблескивали в мерцающем свете лампы.

— Невероятно, — выдохнул доктор, делая шаг вперед. Повернувшись, он поманил Кита и Хефри. — Вам лучше самим посмотреть.

В слабом свете единственной лампы Кит увидел беспорядочную кучу каких-то предметов и мебели, ими было забито все свободное пространство от пола до потолка: большие и маленькие коробки; сундуки из кедра, липы и акации; решетчатые экраны; развалившиеся каркасы кроватей; табуреты и треножники; простые и богато украшенные кресла; окованные бронзой колеса колесниц и конская сбруя; множество кувшинов всех форм и размеров; оружие — копья, мечи, кинжалы, метательные палки — и боевое, и церемониальное; коллекция расписных стилусов; маленькие глиняные статуэтки коров, бегемотов, женщин, варивших пиво, мужчин, сажающих ячмень, лысых писцов, полуголых рабов, богинь с красными глазами в облегающих платьях, окруженных таким количеством слуг, что хватило бы заселить деревню средних размеров. Возникало впечатление, что содержимое выставочного зала торговца антиквариатом свалили в кучу на пространстве не больше гостиной в старой квартире Кита, а затем все это заперли на несколько тысячелетий. И все покрывала охристая пыль.

Кит не мог бы сказать, чего он ждал, но то, что открылось глазам, лишило его дара речи. Где-то здесь, посреди этого музея древностей, должно быть, лежала Карта на Коже — возможно, целая. Только эта мысль по-настоящему и занимала его.

Почувствовав разочарование Кита, доктор похлопал его по плечу:

— Найдем мы ваше сокровище, друг мой. Не беспокойтесь. Если оно здесь, скоро мы до него доберемся.

Следующие два дня главная камера методично освобождалась с обязательной нумерацией каждого предмета. Доктор вел большой гроссбух с кратким описанием вещей и их состояния. Чтобы ускорить процесс, Кит убедил доктора выгородить большую ровную площадку на дне вади, установить над ней навес, поставить там кресло, так что теперь доктор Юнг сидел за импровизированным столом и принимал предметы, передававшиеся рабочими из рук в руки. Доктор первым делом сепией наносил номер, потом делал запись и укладывал находку на земляной пол в определенном порядке. Хефри поручили охрану сокровищ до тех пор, пока Томас Юнг не организует их транспортировку в Лондон и, в конечном счете, в Британский музей.

Каждую коробку, сундук и кувшин Кит осматривал лично. В результате он походил на сильно напудренное привидение. При каждом шаге с него сыпалось облачко пыли. С мокрым носовым платком, прикрывавшим рот, он упрямо продолжал работу, каждый миг ожидая, что следующий предмет окажется древним контейнером для карты. Здесь он доверял доктору, заявившему, что рано или поздно путем исключения они найдут сокровище. Кит понимал, что каталогизация и опись необходимы, что это единственный разумный способ действий в интересах науки, однако с трудом удерживал себя, чтобы не зарыться в кучу вещей и раскидывать их, пока не найдет то, что ищет. Из гробницы извлекли множество интересных предметов, но среди них совсем не было золота или других драгоценностей, а главное — не было свитка пергамента, ради которого все это и было затеяно. По крайней мере, Кит так думал.

На пятый день в погребальной камере стало существенно просторнее. Рабочие убрали складные перегородки из резного дерева акации, стоявшие вдоль задней стены гробницы, и открылась великолепная роспись с изображением событий из жизни верховного жреца Анена, удивительно живая и реалистичная.

— Дайте больше света, — потребовал Кит и позвал доктора и Хефри взглянуть на этот шедевр. — Вот картины, о которых я вам говорил, — Кит указал на стену. Трое людей стояли плечом к плечу, любуясь искусным изображением.

— Надо искать художника, — сказал Томас Юнг. — Хотя я сомневаюсь, чтобы копия, даже самая хорошая, смогла передать великолепие оригинала. — Лицо доктора приняло такое выражение, какое можно видеть у ребенка на Рождество перед елкой. — Потрясающие картины!

— А вон тот жрец похож на моего отца, — тихо заметил Хефри. Потом показал пальцем еще на одну фигуру из свиты Анена. — А это точь-в-точь мой кузен Хосни.

— Посмотрите сюда, джентльмены, — пригласил Кит, глядя на панель, где был запечатлен бритоголовый жрец рядом с человеком в яркой полосатой накидке, распахнутой на груди. Из-под ткани виднелось множество маленьких синих символов у него на коже. — Вот человек, который нам нужен!

— Да, да, вы говорили! — выдохнул Юнг. Он пригнулся к самому изображению, чтобы разобрать иероглифы под картиной. Провел пальцем по строке сверху вниз и прочел: «Человек, который есть карта».

— Артур Флиндерс-Питри, — сказал Кит.

— Он был здесь, — неожиданно сказал Хефри. — Верховный жрец Анен знал его.

— Да, так оно и есть. — Кит подошел к последней панели. — А теперь, — голосом экскурсовода произнес он, — pièce de resistance {Главная деталь (франц.)}. Он показал на фигуру бритоголового жреца, постарше и потяжелее, державшего нечто вроде свитка папируса. — Это, — заявил Кит, — Карта на Коже в том виде, в каком она когда-то существовала. Но вот дальше: Анен указывает другой рукой на яркую звезду за спиной. Что бы это могло означать?

— Похоже, это созвездие Большого Пса. — Доктор поднес лампу поближе. — Думаю, это Сириус — звезда, особо почитаемая древними, без сомнения, из-за ее яркости и сезонных изменений.

— Да, примерно так думали Козимо и сэр Генри, — подтвердил Кит. — А то, что держит Анен, — продолжил он, — это и есть карта Флиндерса-Питри — видите маленькие синие символы? И Козимо сказал бы, что тут она вся, целиком.

— Потрясающе! — воскликнул доктор. — Все так, как вы говорили. — Он повернулся к довольному Киту. — Поскольку мы до сих пор так и не нашли ее, значит, она где-то среди немногих оставшихся сундуков.

Кит обвел взглядом помещение. Здесь действительно оставалось несколько ящиков.

— Ну что же, будем надеяться.

Работа возобновилась. Кит вместе с доктором вскрывал последние ящики и сундуки, и с каждым новым его надежды слабели. Наконец Халид достал из-под стола последнюю шкатулку и поставил ее на стол.

— Вот. Больше ничего нет.

Черная лакированная шкатулочка была инкрустирована слоновой костью и лазуритом. С первого взгляда становилось понятно, что это вместилище предназначено для ценностей.

— Открой, — распорядился доктор. Кит дрожащей рукой приподнял крышку… На дне шкатулки лежало ожерелье из лазурита, сердолика и янтаря… несомненно, очень ценное. Под ним нашлись кольцо и брошь, составлявшие гарнитур.

Карты не было.

— Ну вот и все, — пробормотал Кит. — Все напрасно.

— Как это «напрасно»! — возмутился доктор Юнг. — Мы раскопали важнейшую гробницу, совершили невероятные археологические открытия. Одни только иероглифы — бесценная находка. Она двинет археологию вперед семимильными шагами. Можем гордиться!

— Да, наверное, — уныло согласился Кит, — но вы же понимаете, о чем я говорю. Мы пришли сюда за картой. — Он кивнул в сторону склада под навесом возле стены вади. — У нас целый воз сокровищ — все, что угодно, только не то, за чем мы шли.

— Я бы на вашем месте не отчаивался, — доктор снял и тщательно протер очки, — мы еще кое-где не посмотрели.

— Да я же сам тут все перевернул, — в сердцах заорал Кит. — Нет тут ничего!

— А подумать, сэр? — с хитрым прищуром спросил доктор. — Вы же умеете думать? Вот и думайте!

— Я думаю, — пробормотал Кит уже намного тише. — Только я думаю, что мы ловили журавля в небе.

— Мой порывистый друг, — упрекнул Юнг, качая головой, — мы же еще не заглядывали в саркофаг.

«Саркофаг…». В душе Кита мгновенно вспыхнула и разгорелась надежда. Он кинулся к гробнице.

— Свистать всех наверх! Тут понадобятся все рабочие, иначе мы эту плиту не сдвинем.

— Халид, принеси клинья, — приказал доктор. — Хефри, приведи повара, и пусть подготовят упряжку мулов — они могут понадобиться.

Саркофаг из красного гранита стоял в центре камеры. Его пока не трогали. Кит стер пыль какой-то тряпкой; обнажилось гладкое, стилизованное лицо человека с бесстрастными чертами, смотрящего пустыми глазами во тьму вечности. Ниже на каменной крышке были вырезаны несколько рядов иероглифов.

— Она тяжелая, — заметил Кит. — Думаю, тонн двадцать. Как мы справимся?

— Дайте мне рычаг и точку опоры, и я переверну землю! — ответил Томас Юнг. — Архимед сказал. — Он присел на корточки рядом с саркофагом и провел пальцами по месту соединения крышки с основанием. — Клинья и веревки — вот и все, что нам надо.

Рабочие принесли лампы и расставили их вокруг саркофага. Потом с помощью рычагов и деревянных клиньев они приподняли край крышки и держали ее, пока другой рабочий забивал клин. Процесс повторялся снова и снова, последовательно, по всей правой стороне огромной каменной крышки. Клинья поднимали крышку все выше и выше.

После третьего круга им удалось сдвинуть плиту на несколько дюймов. Под крышку подвели веревки, концы подали наверх и привязали к упряжке мулов. С помощью рычагов крышку удалось приподнять настолько, чтобы подсунуть клинья побольше. Мало-помалу плита наклонялась, пока с низким скрежещущим звуком, похожим на раскат далекого грома, не начала соскальзывать. Веревки натянулись, мулы ощутили напряжение и уперлись в землю. Халид дал команду погонщикам мулов. Медленно-медленно, со скрипом веревок и дерева, массивная каменная крышка саркофага наклонилась и начала двигаться. Внезапно одна из веревок оборвалась. Крышка покачнулась и рухнула на пол с глухим стуком, сотрясшим землю.

Пыль все еще висела в воздухе, когда Кит, доктор, Халид и ближайшие рабочие бросились вперед, чтобы заглянуть внутрь. Однако надежда на сокровища, если она и была, рухнула. Внутри стоял второй саркофаг из известняка, богато расписанный так, словно пред ними лежал сам умерший верховный жрец в церемониальных одеждах. Крышка этого второго саркофага была намного легче, и рабочие без особого труда подняли ее, чтобы открыть третий, на этот раз деревянный ящик, тоже украшенный.

Третья крышка вообще не доставила хлопот. Под ней, как и ожидалось, покоилось мумифицированное тело Анена, туго спелёнутое льняными лентами, каким-то образом выдержавшими разрушительное действие многих веков. Собственно, это и был настоящий гроб, но вместо украшений, полагавшихся представителям знатного сословия, на крышке гроба был вырезан только простой анкх из оливкового дерева, вездесущий крест с петлей, символизирующий жизнь. Больше ничего.

Кит склонился над мумией, осмотрел гроб изнутри, но не увидел ни шкатулок, ни свитков. Его пыл первооткрывателя стремительно гас. Волна разочарования накрыла его с головой.

— Ну и что теперь? Перевернуть его? — с сомнением спросил он.

— Нет. Так не делается, — сказал доктор. — Но даже если бы мы его перевернули, сдается мне, ничего нового мы бы не обнаружили. Мне жаль. Боюсь, вас дезинформировали.

— Да, наверное, так. — Подавленный Кит подошел к картине, изображавшей жреца со свитком, указывающего на звезду. — Что этот старик хотел нам сказать?

— Кит Ливингстон! — внезапно окликнул его Хефри. — Посмотри сюда. Видишь подголовник?

Доктор тоже подошел к саркофагу.

— У тебя зоркие глаза, парень, — выдохнул Юнг. — Действительно…

Кит в три прыжка оказался возле гроба. Доктор осторожно пытался приподнять мумию. Наконец он выпрямился, держа в руке нечто, завернутое в полотно, напоминавшее маленькую диванную подушку.

— Вот оно что! Наш друг Анен использовал его как подушку.

— Пойдемте на свет, а то здесь не разглядишь ничего, — предложил Кит и направился к двери.

При дневном свете они тщательно осмотрели пакет и не заметили на нем никакой надписи. Льняные полосы были такими же, как те, что хранили мумию от тления.

— Сначала я занесу эту находку в гроссбух, — сказал доктор, направляясь к своему столу под навесом. — А потом откроем и посмотрим.

Если бы Киту дали волю, он тут же ободрал бы ткань со свертка, но он смирил себя, последовал за доктором к столу и с растущим нетерпением наблюдал, как тот описывает сверток. Затем Юнг достал нож с тонким лезвием, передал пакет Киту и призвал его быть как можно осторожнее, дабы не повредить артефакт внутри. Если он там есть…

Дрожащими руками Кит разрезал верхние ленты и начал разматывать длинные узкие полосы.

Слои снимались один за другим — всего их оказалось семь, — и по мере того, как Кит снимал каждый следующий, напряжение его все росло, он чуть не подпрыгивал на месте. Последние пелены спали и на столе перед ними оказалась пара деревянных дощечек, связанных плетеным шнурком красного цвета. Дощечки из оливкового дерева покрывали письмена на языке, которого Киту не доводилось видеть раньше.

— Вы сможете это прочитать? — спросил он доктора, облизав губы.

Доктор поднял очки на лоб и наклонился, почти касаясь носом дерева.

— Понятия не имею, что это за язык. — Он разочарованно поцокал. — Нет, не могу прочитать.

Шнурок был завязан простым узлом, и доктор потянулся к нему, но остановил движение.

— Думаю, вам следует сделать это самому, — сказал он, придвигая дощечки к Киту. — Это по праву ваша находка.

Кит дернул шнурок, и тот не столько порвался, сколько рассыпался в пыль. Он смахнул остатки и, затаив дыхание, поднял верхнюю деревянную пластинку. Под ней, прикрытый тонким квадратом льняного полотна, как редкий лист в альбоме натуралиста, лежал небольшой пергамент. Время истончило его так, что он просвечивал. Кожу, тонкую, как паутинка, и хрупкую, как крылья жука, покрывала россыпь прекрасно видимых символов темно-синего цвета.

При виде этого пергамента все сомнения Кита исчезли, словно роса под лучами солнца. Кит понял, что перед ним Карта на Коже.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Язык ангелов

ГЛАВА 21, в которой научное исследование приносит странные плоды

Дуглас Флиндерс-Питри стоял под мокрым карнизом, наблюдая за служанками с ведрами молока на коромыслах, спешащих к дверям гостиницы колледжа; за торговцами скобяными товарами, предлагавшими вертела и канделябры; смотрел, как по площади спешат булочники с подносами свежего хлеба на головах; продавцы в ветхих киосках торговали свечами, лентами, тканью, сыром и специями. Мясник, работающий в задней части своего чуланчика, разделывал тушу по требованию клиента; продавец пирогов с ручной тележкой громко расхваливал свой товар; фермер с парой связанных цыплят проталкивался сквозь толпу; ну чисто живой этюд к картине Брейгеля.

Как в такой обстановке студенты могли хоть что-то усвоить из слов профессора, сидящего в двух десятках шагов от него, Дуглас не понимал. Однако лектора суета ничуть не смущала. Высокий и худощавый, он стоял за деревянной кафедрой прямо на улице, и на чистой латыни втолковывал что-то слушателям. Студенты в синих и зеленых мантиях сосредоточенно внимали. Вокруг расположились бездельники, тоже слушавшие профессора, хотя по их лицам видно было, что они не понимали ни слова. Немало горожан тоже стояли полукругом, иногда выкрикивая шутливые ответы на риторические вопросы, заданные прославленным учителем.

Дуглас пришел повидаться именно с этим профессором. Ради этой встречи он совершенствовал свою латынь, тщательно подбирал гардероб, изучал историю, нравы и обычаи, характерные для середины 1200-х годов. Подтянутый мужчина средних лет с серьезным лицом и высоким лбом был не кто иной, как Роджер Бэкон {Роджер Бэкон (1214 — 1292), известен также как Удивительный доктор (лат. Doctor Mirabilis) — английский философ и естествоиспытатель, монах-францисканец, профессор богословия в Оксфорде. Занимался математикой, медициной, алхимией, физикой и др. науками. Получил срок за критику распущенности нравов духовенства. Выступал против схоластики и резко отзывался о тогдашних великих авторитетах (Альберте Великом, Фоме Аквинском и др.)}— доктор, профессор, ученый и теолог — светило науки во многих областях: в анатомии, медицине, алхимии, философии и теологии. Темные волосы коротко пострижены, как и следует священнику его ранга, коричневая ряса францисканца, поношенная, с обтрепанными краями и рукавами, была чистой, а плетеный шнурок, исполняющий роль пояса, был аккуратно завязан.

В какой-то момент несколько молодых людей протиснулись вперед и начали передразнивать профессора. Дуглас сообразил, что горожане, как, собственно, и во все времена, испытывают зависть и настроены враждебно по отношению к представителям научной элиты. Грубые деревенские парни инстинктивно чувствовали, что и власть имущие с недоверием относятся к ученой братии. Что уж говорить о профессоре, чье поведение никак не вписывалось в рамки общепринятого, особенно если учесть некоторые его странные эксперименты. С точки зрения общественного мнения, уважаемый в научных кругах ученый был не то чудаком, а то и вовсе дураком набитым.

Возмутители спокойствия довольно неуклюже попытались прервать лекцию, но тут появились два здоровенных судебных стражника с длинными пиками, и увели смутьянов с собой. Порядок был восстановлен, лекция под открытым небом продолжалась. Дуглас старался внимательно слушать. Латынь монаха была совершенной — беглая и плавная, красноречивая и изящная, отшлифованная годами схоластических диспутов, она изобиловала незнакомыми Дугласу терминами, так что он с трудом улавливал смысл речи Бэкона. Однако студенты его понимали, вернее, понимали язык, а вот понимали ли они суть высказываний, неизвестно. Насколько разобрал Дуглас, монах говорил о природе вселенной и месте разума в формировании человеческих представлений о действительности.

Наверное, он излагал интересные мысли, но недавно приобретенных знаний хватало Дугласу только на то, чтобы понять общую тему лекции; следить за нюансами речи профессора уже не получалось. Впрочем, он не для этого прибыл на встречу. Перед ним стояла куда более важная задача.

— Снайп! А ну-ка прекрати! — прошипел Дуглас. — Брось немедленно! — Его вздорный помощник подобрал в канаве гнилую грушу и с интересом ее рассматривал. — Брось сейчас же!

Парень, продолжая сжимать грушу так, что по рукам струился сок, злобно взглянул на хозяина, но все-таки бросил фрукт. Груша с глухим шлепком упала на землю; Снайп с неожиданной яростью втоптал ее в землю и выпрямился, сердито оглядев толпу вокруг.

— Вот, молодец, — похвалил его Дуглас. — Мы тебе кота найдем, попозже.

Лекция подошла к концу, студенты по двое и по трое начали расходиться, тут же растворяясь в толпе на городской площади. Некоторые задержались, чтобы задать вопросы, и Дуглас переждал, пока закончатся и они. Дождавшись, пока отошел последний студент, он подошел к профессору.

— Pax vobiscum, Magister Bacon{Мир вам, магистр Бэкон (лат.)}, — сказал он, снимая круглую монашескую шапочку и совершая отработанный почтительный поклон. — Deus vobis {Бог с вами (лат.)}.

— Quis est {Кто ты? (лат.)}? — спросил ученый. Бросив взгляд на одежду Дугласа, он произнес: — Бог с тобой, брат.

Дуглас назвался заезжим священником, ищущим ответа на один научный вопрос.

— Не могу ли я проводить вас и по дороге спокойно обсудить мою проблему?

— Я бы с радостью согласился, — ответил мэтр Бэкон, — но, увы, у меня слишком много обязанностей, а я пока не нашел способ растягивать время, чтобы вместить их все. Поэтому с сожалением вынужден отклонить твое предложение сопровождать меня, каким бы заманчивым оно ни было.

— Понимаю, — покивал Дуглас, ожидавший подобного ответа. — Я ни в коем случае не хотел бы множить ваши заботы, Бог свидетель. Однако вдруг вам интересно будет узнать, что родом я из аббатства в Тинтерне. Там мне в руки попала весьма странная рукопись, причем обнаружил я ее тоже довольно странно. — Домашняя заготовка сработала. Он увидел, как в темных глазах профессора вспыхнуло любопытство. — Некоторые из моих братьев считают, что кроме вас никто не сможет ее прочесть.

— А что вы можете о ней рассказать? — спросил Роджер Бэкон, потирая тыльную сторону ладони?

— Очень мало, сэр. Видите ли, она написана на языке, который никто раньше не видел. По крайней мере, никто из наших лучших ученых.

— Ну что же, друг мой, поздравляю, — объявил профессор, склонив голову набок. — Тебе удалось меня заинтриговать, а это, Христос свидетель, в последнее время случается все реже. Заходи сегодня вечером к «Медведю», поужинаем вместе. Он указал на постоялый двор невдалеке. — У меня там стол, и для тебя местечко найдется. — Профессор скептически посмотрел на молодого сопровождающего Дугласа. — И твоему помощнику тоже, конечно. Привет тебе, сын мой. — Однако присмотревшись к юноше повнимательнее, Бэкон перестал улыбаться.

— Он немой и не разговаривает, — сообщил Дуглас, похлопав Снайпа по огромной голове. — Благодарю, мастер Бэкон. Тогда до вечера.

— Бог с тобой, друг, — ответил профессор, отходя.

Дуглас немного подождал, затем пересек площадь и направился к постоялому двору «Звезда», где снял две комнаты. Он поговорил с хозяйкой и попросил принести еды и питья. Вместе со Снайпом он поднялся наверх. Готовясь к вечернему разговору, Дуглас немного позанимался латынью, — больше в него не влезало, — а Снайп отправился спать, готовясь к ночному бдению.

Сразу после захода солнца лей-путешественники надели мантии и отправились на встречу с мастером Бэконом в «Медведь». Они пересекли почти пустынную площадь, где теперь лишь пара старух сгребали мусор, да несколько дворняг что-то вынюхивали в канавах. Не обращая внимания на вопли нищих, Дуглас подошел к постоялому двору и остановился под факелом над дверью, в последний раз предупредив Снайпа, чтобы он вел себя как можно лучше, опустил капюшон на голову и вошел внутрь. Внутри было дымно, там стоял туман, образованный испарениями восковых свечей, освещавших помещение теплым янтарным светом. Он подошел к стойке, выбрал пирог и обернулся, осматривая зал. Столы разных размеров стояли без какой-либо системы. В очаге пылали крупные поленья. Над очагом булькали котлы, жарилось мясо на вертелах; к главному залу примыкали еще три поменьше, в каждом стоял длинный стол со скамьями. В одном из залов обнаружился Роджер Бэкон в окружении группы студентов — желтолицых юнцов с неухоженными бородами и длинными взлохмаченными волосами; некоторые из них одевались в студенческие мантии, другие предпочитали менее формальную одежду. Все держали в руках кружки с элем. Когда подошел Дуглас, они разом встали, приветствуя вновь прибывших.

— Прошу без церемоний, — сказал Дуглас. — Садитесь, пожалуйста. — Выдав Снайпу пирог, он отправил его в конец стола.

— Наш друг прибыл из Тинтерского аббатства, — сообщил профессор своей аудитории. Он налил еще одну кружку и придвинул ее к Дугласу. — Он ищет просветления. Верно ведь?

— Воистину, это и есть цель моего визита, — ответил Дуглас. Он заметил, как переглядывались студенты, пока он говорил. Причина была ясна, и он поспешил рассеять недоверие: — Прежде чем продолжить, я приношу извинения за свою необразованность и грубость речи. Латынь моя не из лучших. Я родился и вырос на острове Мэн. Моими наставниками были очень старые люди, они немногому успели научить меня. — Он оглядел стол и закончил: — Так что прошу извинить меня, братья. Надеюсь на вашу снисходительность.

— Не стоит об этом говорить! — воскликнул Роджер Бэкон. — Все ученые — паломники в одном и том же путешествии. Некоторые вступили на путь раньше и потому успели продвинуться немного дальше. — Он окинул взглядом собравшихся. — Как пилигримы, мы не станем осуждать друг друга, но примем всех единомышленников в нашу компанию как друзей по путешествию.

Студенты, слегка пристыженные, подтвердили это высказывание сердечными возгласами и жадными глотками пива.

— Спасибо, — сказал Дуглас, вытирая рот рукавом, подражая своим товарищам по столу. — Я ваш слуга.

— Что же, мы больше никого не ждем, — сказал мастер, — преломим вместе хлеб и предоставим нашу беседу на суд Всевышнего, да прославят Его наши речи.

— Аминь! — хором откликнулись студенты. — Ужин!

Троих самых младших отправили на кухню за едой. Они шумно удалились и вскоре вернулись с жареным мясом, маленькими хлебами и вареными овощами. Деревянные ложки пошли по кругу, и народ приступил к ужину. Дуглас порадовался, что прихватил собственный нож, поскольку от времени, когда каждому полагались собственные столовые приборы, постоялый двор отделяли века. Здесь гостям предлагались только общие деревянные ложки.

За столом поднялся веселый гул. Председательствовал, конечно, мастер Бэкон. Дуглас наблюдал за манерами сотрапезников. Сразу бросалось в глаза искреннее и глубокое уважение, с каким студенты относились к своему знаменитому профессору. Когда говорил Бэкон, все взоры обращались на него. За ним оставалось последнее слово во всех дискуссиях. Как и следовало ожидать от студентов, разговоры за столом перескакивали с одной темы на другую; обсуждались вопросы химии, механики, математики, астрономии, перемежаясь философскими и теологическими проблемами — далеко не все из того, о чем говорили за столом, было понятно Дугласу. Как бы не был изобретателен мастер Бэкон, его объяснения не всегда доходили до пришельца. Дуглас понимал масштабность мыслей этого человека, хотя и не мог уследить за хитросплетениями его построений. Но гибкость и разносторонность ума Бэкона поражали.

Некоторое время спустя посуду убрали, а кувшины с элем, не раз наполнявшиеся, все же опустели. Студенты разошлись по своим вечерним делам, и учитель наконец повернулся к гостю.

— Теперь, мой друг, можем немного поговорить. Я готов пригласить тебя в мою лабораторию и посмотреть, наконец, что там у тебя припасено.

— Для меня большая честь сопровождать вас, профессор.

Они вышли в ночь, скупо освещенную редкими факелами и жаровнями, расставленными на углах улиц под присмотром городских приставов из местного ополчения. На них возлагались обязанности по охране порядка и соблюдения королевских законов. Сегодня в старом городе было тихо, и двое мужчин — в сопровождении свирепой тени Снайпа —беспрепятственно прошли по широкой улице, ведущей к мосту и внушительной башне. У ее основания Бэкон остановился, достал большой железный ключ и приступил к отпиранию лаборатории, занимавшей весь первый этаж.

Пока профессор возился с ключом, Дуглас повернулся к Снайпу.

— Оставайся здесь и охраняй дверь, — шепнул он ему. — Я не хочу, чтобы нас беспокоили. Понял?

Профессор зажег свечи простым щелчком пальцев. Дуглас сделал вид, что его это совсем не удивило. Как только света стало достаточно, он огляделся и понял, что они стоят в большой квадратной комнате с голыми каменными стенами и голым полом. Два длинных дощатых стола на козлах тянулись вдоль всей комнаты, их столешницы были завалены книгами и пергаментами на одном конце, на другом стояли всевозможные емкости, заполненные непонятными составами. В ближнем углу — большая печь с мехами, нечто вроде маленькой кузницы. Тлеющие угли испускали тонкие струйки дыма, уходящего в дыру в потолке. Множество таинственных инструментов и сосудов из меди, железа, олова и бронзы придавали помещению вид литейного цеха и химической лаборатории.

Рядом с печью стояло большое деревянное кресло, заваленное покрывалами. С одной стороны от него был установлен большой канделябр, а с другой — приспособление, напоминающее чертежный стол. По всему было понятно, что именно здесь профессор работает и пишет.

— Добро пожаловать, друг мой, — сказал мастер Бэкон. — У каждого живого существа есть свой дом. Этот — мой. Здесь у меня есть все, что мне нужно для жизни.

— Здесь просторно, — согласился Дуглас. Указав на коллекцию кувшинов и плошек на столе, он спросил: — Я правильно понимаю, что здесь вы производите алхимические опыты?

— Именно так, — ответил мастер. — Много лет я отдал алхимии. Увы, это оказалось напрасной тратой времени. Вынужден признать, что цели своей я не достиг, хотя на этом пути сделал множество открытий и добился некоторых успехов.

— Ничто не пропадает зря, — сказал Дуглас.

— Истинно. — Роджер Бэкон снисходительно улыбнулся. — Для ученого никакое усилие никогда не бывает напрасным. — Он подошел к концу стола, заваленного рукописями. — Я полагаю, — сказал он, сворачивая один из пергаментов, чтобы освободить место, — вы принесли мне кое-что для изучения. Давайте займемся делом.

— Рад служить. — Дуглас засунул руку во внутренний карман плаща, достал небольшой сверток, обернутый льняной тканью, и аккуратно положил на стол. — Буду весьма признателен, сэр, за ваше высокоученое мнение, поскольку, признаюсь, содержание этого манускрипта для меня загадочно.

— Не сэр, — поправил его Бэкон, — только брат. Мы ведь братья-священники, не так ли?

Дуглас улыбнулся и снял льняное полотно. Роджер Бэкон едва взглянул на книгу и его темные глаза заблестели от азарта.

— Посмотрим, посмотрим, что вы принесли, — пробормотал он, осторожно открывая кожаную обложку. Он долго смотрел на первую страницу, потом перевернул ее, взглянул на другую, а затем еще на три подряд.

— Как это попало к вам? — спросил он дрожащим голосом. Теперь глаза его казались гневными. Он ткнул пальцем в текст. — Этот… эта книга — как она вам досталась?

— Простите, брат, — медленно ответил Дуглас. Он пока не понимал, чем вызван гнев Бэкона, и тянул время, чтобы подыскать ответ.

— Не обижайся ради Бога, — сказал Бэкон. — Но я должен знать. Это имеет для меня огромное значение.

— Насколько я знаю, книга принадлежала предыдущему аббату. Во всяком случае, после его смерти прошлой весной ее нашли среди его вещей, — солгал Дуглас. Он так часто повторял эту историю, что почти сам в нее поверил. — А вот как она попала к этому доброму человеку, мне неизвестно. Нынешний настоятель, без сомнения, мог бы рассказать вам больше, но, поскольку он слишком стар и немощен, чтобы отправиться сюда, задачу поручили мне. — Дуглас улыбнулся, как он надеялся, искренне. — К сожалению, больше мне ничего неизвестно.

— Очень жаль. — Ученый мягко покачал головой. — Не обещаю, что отвечу на все вопросы, по крайней мере, сразу. Однако, приступим.

Роджер Бэкон снова открыл книгу, и Дуглас вздохнул с облегчением, наблюдая, как ученый легко проводит пальцами по непонятным символам, изредка шевеля губами.

— Так вы сможете прочитать это? — спросил Дуглас, пытаясь изобразить обычное научное любопытство.

— Думаю, что смогу, — подтвердил мастер. — Видишь ли, друг мой, это ведь я придумал.

— То есть как? — спросил ошеломленный Дуглас. — Вы хотите сказать, что это вы написали?

— О нет, — ответил Бэкон, быстро покачав головой. — К этой книге я не имею отношения. А вот к языку, на котором она написана, имею самое непосредственное.

— Но что это за язык? Ни я, ни кто-либо из моих знакомых никогда не видел ничего подобного.

Тут мастер-ученый позволил себе снисходительную улыбку.

— Меня это ничуть не удивляет, — мягко сказал он. — Немногим смертным доводилось видеть его. — Он снова опустил взгляд на текст, проводя длинными пальцами по строкам, написанным плавным почерком. — Это язык ангелов {Об «ангельском языке» много писал Джон Ди (1527—1609), английский математик, астролог и эзотерик, имевший контакты с императором Рудольфом, а также, по его словам, располагавший неизвестными рукописями Роджера Бэкона. Имеются данные, связывающие имя Бэкона с «Рукописью Войнича». «Рукопись Войнича» написана неизвестным языком, все попытки расшифровать который до сего дня не увенчались успехом.}.

ГЛАВА 22, в которой говорит кровь

— Теперь внимательнее, Арчибальд, — говорил лорд Гауэр. — Используй свой ум. Думай! — Он повернулся к накрытому простыней столу. — Попробуем пройти этот тест еще раз. Готов?

— Готов, милорд, — Арчи сосредоточенно нахмурил темные брови.

Граф одним движением сдернул ткань со стола.

— А теперь скажи мне, что здесь настоящее, а что подделка? — Он указал на несколько предметов, разложенных на прямоугольнике синего бархата. — Не торопись, — призвал он. — Сосредоточься. Помни, что я тебе говорил.

Молодой человек шагнул ближе к столу и стал рассматривать выставленные предметы: брошь с камеей, окруженную кольцом крошечных сапфиров, кот, вырезанный из черного дерева, серебряную сову с черными глазами, золотое кольцо в форме скарабея со вставкой из перламутра, лазурита и сердолика, алебастровую статую крокодила, сражающегося с бегемотом, и пару серег-подвесок из синих, зеленых, красных и желтых стеклянных бусин. Каждый предмет из обширной коллекции древностей графа Сазерленда представлял собой шедевр.

— Смотри, но в руки не бери, — предупредил граф. — Эксперт должен с первого взгляда определять подлинность.

Арчи Берли неуверенно потянулся пальцем к фигурке кота, но отдернул руку, перешел к кольцу, а затем, попутно осмотрев сову и крокодила, остановился на золотом кольце и серьгах.

— Скарабей и серьги-подвески подлинные, — объявил он.

Лорд Гауэр вопросительно поднял брови.

— Именно скарабей и серьги? Ты уверен?

Арчи коротко кивнул.

— А сова? А брошь? — Его светлость чуть повернул брошь, заставив сапфиры искриться. — Это ценная вещь. — Он указал на алебастровую статуэтку. — А крокодил? Он очень здорово сделан. Красивый.

— Вы спрашивали меня не о том, что красивее или дороже, — заявил Арчи. — Вы спросили, что здесь настоящее, а что поддельное. Я выбираю скарабея и серьги.

— Отлично, Арчибальд! — Граф медленно похлопал в ладоши. — Ты прав. Это настоящий древний египетский антиквариат. У тебя талант, парень. Думаю, тебя ждет удача.

— Спасибо, сэр.

— А теперь скажи мне, — продолжал лорд Гауэр, поднимая брошь, — почему ты не выбрал эту симпатичную безделушку или бегемота с крокодилом?

— Брошь… — Арчи поколебался, затем пожал плечами. — Она слишком блестит. У настоящих камней блеск приглушенный. Думаю, оправа тут настоящая, а камни — имитация. И бегемот такой же.

— Почему же? Объясни.

— Он маленький, слишком похож на свинью. По-моему, его сделал кто-то, кто ни разу не видел настоящего бегемота. А может, мастер просто скопировал другую фигурку. — Он махнул рукой на сову и кота. — Кот отлично сделан, но материал подобран неудачно. Египтянин использовал бы камень. С совой то же самое.

— А что с ней не так?

— Фигура отлита из серебра — опять же, это не тот материал, который мог бы использовать египетский художник классического периода. — Он взглянул на своего наставника. — Я прав?

— Ты совершенно прав. — Гауэр с удовольствием посмотрел на своего ученика. — Мой мальчик, ты хорошо усвоил уроки. Я думаю, теперь мы можем пойти в торговый зал.

— Для меня большая честь, сэр. — Арчи почувствовал дрожь волнения при этой мысли. Хотя внутри у него все бурлило от радости, он сохранял спокойствие и помнил, как учил Его Светлость: хороший торговец никогда не показывает своих истинных эмоций. Неосторожное проявление интереса может легко поднять цену сделки или, что еще хуже, полностью испортить ее. — Я постараюсь не обмануть доверие, которое вы мне оказали.

— За это я спокоен. — Граф начал собирать разложенные по столу ценности, чтобы уложить их в соответствующие ящики в холле. — Завтра, — сказал он, разглядывая брошь, — продолжим обучение в зале аукционного дома Sotheby’s {«Сотбис» (англ. Sotheby's) — один из старейших аукционных домов. Совместно с аукционным домом «Кристис» (Christie's) занимает около 90% мирового рынка аукционных продаж антиквариата, предметов искусств и т. д. Крупнейший в мире аукционный дом.}.

На следующий день они проехали в карете по Стрэнду, вышли в конце Веллингтон-стрит и прошли последние несколько сотен ярдов пешком — граф хотел посмотреть на некоторые из своих лондонских владений. По большому счету их следовало бы назвать скромными, однако они приносили стабильный доход, который Арчибальду казался просто астрономическим, хотя молодому человеку не на что было жаловаться — лорд Гауэр назначил ему еженедельное пособие, а также годовую стипендию, изрядную часть которой Арчи передавал матери.

За время своего пребывания на службе у лорда Гауэра Арчи сумел пройти путь от самого скромного положения слуги через должность простого мальчика на побегушках, помощника посудомойки, конюха, помощника лакея, лакея, второго младшего дворецкого, помощника камердинера и так далее, до роли личного секретаря Его Светлости. Когда граф отправлялся вглубь страны, Арчи сопровождал его; когда граф путешествовал на континент, Арчи помогал со сборами; когда граф со свитой отправлялись в северное поместье, Арчи посылали вперед, чтобы подготовить дом и территорию к прибытию Его Светлости. И теперь, когда графа вызывали в Виндзор или палату лордов, Арчи неизменно сопровождал его.

Все это время молодой человек изучал нравы и обычаи элиты, выжидая, пока сможет самостоятельно начать сколачивать состояние. «У человека должно быть занятие, — сказал ему граф много лет назад. — Интересно, какое ты себе выберешь?»

— А я могу остаться у вас на службе, сэр? — спросил он тогда. В то время Арчи было двенадцать лет, и он не мог представить себе ничего лучше, чем числить себя среди домашнего персонала графа.

— Да оставайся сколько угодно, — ответил лорд Гауэр. — Но, мой дорогой мальчик, я же не буду жить вечно. Как бы я ни сожалел об этом, когда я уйду, мои земли и титулы перейдут к двоюродному брату, которого я не видел лет двадцать. Таков закон. И мне не хотелось бы, чтобы ты остался без возможности зарабатывать на жизнь в этом мире. Слугой вечно быть нельзя, да и не стоит. Ты сделан из более тонкого материала.

— Но я не хочу покидать вас, сэр.

— И мне без тебя было бы тоскливо. Но твоя кровь рано или поздно заговорит в тебе во весь голос, Арчибальд. — Граф улыбнулся и по-отечески положил руку на плечо мальчика. — А кровь в тебе течет аристократическая, этого никак нельзя отрицать.

Граф уже давно знал обстоятельства происхождения Арчи. Более того, благодаря своим связям ему удалось организовать своего рода примирение между лордом Эшмолом и Джеммой Берли, добившись кругленькой суммы для матери Арчи. Тем не менее, глядя в будущее, лорд Гауэр решил приобщить Арчи к занятию на ближайшие годы. И он начал учить подопечного тонкостям бурно развивавшейся торговли антиквариатом и древними артефактами, интерес к которым охватил британскую аристократию. Участие в такой торговле позволило бы неплохо зарабатывать тому, кто знал это дело.

Сам Гауэр слыл прекрасным специалистом. Для человека его ранга интерес к древностям был не более чем увлечением, поскольку деньги его не интересовали. А вот для молодого человека подобное занятие могло стать источником неплохого заработка, особенно если люди будут знать, что юноша — протеже графа. К тому времени, когда Арчи Берли сможет обходиться без его опеки, у него будет достойное занятие.

Теперь, подходя к аукционному дому, лорд Гауэр рассказывал своему ученику, как проводятся аукционы и совершаются торги. В заключение он сказал:

— Сегодня мы просто понаблюдаем, а если появится что-то интересное, я хочу поучаствовать. Твоя задача — наблюдать за теми, кто будет делать ставки. Об их интересах или средствах можно многое узнать, наблюдая за тем, как они себя держат, особенно когда торги достигают верхних пределов. Это весьма поучительно.

Арчи кивнул.

— В ближайшие дни мы выберем что-нибудь для приобретения, и я попрошу тебя сделать ставку. Надо привыкнуть к ощущениям, связанным с игрой, как я ее вижу, и научиться себя контролировать. А для этого у тебя есть хладнокровие и незамутненный разум.

— Я постараюсь, сэр.

— Я знаю, что ты будешь стараться, Арчибальд. — Они остановились перед большим зданием эпохи Регентства, в котором размещался аукционный дом Sotheby’s. — Ну вот мы и пришли. Пойдем?

Граф прошел через выложенные медью двери в вестибюль с красной ковровой дорожкой. Там его встретили одетые в ливреи служащие, и сразу же проводили к управляющему, подобострастно встретившему Его Светлость.

— Большая честь для нас, — несколько раз повторил управляющий. — Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее.

— Добрый день, Мамфри, — небрежно ответил граф. — Не беспокойтесь. Мы зашли из праздного любопытства.

— Могу я предложить вам прекрасный херес? Только что из Португалии. Вы же знаете, сэр, как для нас важно ваше мнение. Мои партнеры подумывают взять партию для продажи на аукционе.

— Ну что же, Мамфри, буду рад, — ответил граф. Управляющий умчался за хересом, и лорд Гауэр обвел взглядом комнату. — Ничего интересного, и никого интересного, — заявил он, хотя возле парадного входа толпилось довольно людей. — Давай-ка посмотрим, что у нас на сегодня.

Они смешались с толпой, образовавшейся вокруг столов для презентаций в вестибюле. Здесь же висели большие объявления с описаниями предметов, которые будут предлагаться в течение дневной сессии.

— Как я и ожидал, — заметил граф после краткого размышления. — Ничего интересного для нас. Впрочем, мы здесь не для того, чтобы приобретать, мы здесь затем, чтобы учиться.

Да, поучиться было чему, хотя, возможно, и не в том смысле, который имел в виду Его Светлость. Ибо во время своего первого посещения, а также многих других, последовавших за ним на протяжении месяцев, Арчи в первую очередь понял одно: насколько велико влияние аристократического титула. Впрочем, как прилежный ученик, он осознал огромную полезность аукционного дома как поставщика товаров.

Наблюдая за приливами и отливами ритуальных танцев на аукционе, молодой человек быстро пришел к выводу, что, хотя приобретение предметов в таких местах, как Sotheby's, для последующей продажи богатым клиентам — это хорошо и удобно, но медленно и неэффективно. Таким способом состояния не собрать. Арчи казалось, что у продавца позиция сильнее, чем у покупателя-посредника. Именно таким посредником и был его благодетель — человек со вкусом, здравым смыслом и чувством рынка, а также склонный к путешествиям, где мог приобретать те же самые товары, что выставлялись на аукцион, непосредственно на месте и по более низким ценам. А потом уже выставлять их на рынок через аукционные дома.

А уж если человек обладал аристократическим титулом, его будущее можно было считать обеспеченным. Арчи видел, как перед графом открывались двери, закрытые для простых смертных, как мужчины уступали ему, как женщины лебезили перед ним — и все из-за титула, шествовавшего впереди него, куда бы он не направлялся. Будь у Арчи титул, и продавцы, и клиенты доверяли бы ему куда больше.

Мало-помалу, по мере того как его понимание торговли антиквариатом росло, его решимость укреплялась; будущее постепенно вырисовывалось в его сознании. А пока он пополнял запас знаний. Он, как губка, впитывал все, что мог предложить лорд Гауэр. Когда пришел день расставания с графом, Арчи уже точно знал, что ему делать, и как это делать.

ГЛАВА 23, в которой терпение и практика окупаются

— Вы уверены, что не пойдете с нами? — спросил Кит. Они снова стояли в конце аллеи сфинксов ранним утром. Томас Юнг и Хефри с опаской поглядывали на длинный ряд статуй, уходящий к храму перед отвесной скалой.

— Я уже все решил, — задумчиво ответил доктор. — Кто-то должен позаботиться о сокровищах из гробницы Анена. — Он положил руку на плечо молодого египтянина. — Теперь, благодаря тебе, нам с моим юным другом работа обеспечена на несколько лет вперед. Мы отлично поработали, но впереди еще больше. Я у тебя в долгу.

— Ничего подобного, — возмутился Кит. — Всё наоборот.

— Ты вернешься? — спросил Хефри. — Когда найдешь то, что ищешь, ты вернешься в Египет?

— Обязательно, — пообещал Кит. — Если у меня все получится, я вернусь даже раньше, чем ты думаешь.

Вильгельмина достала из кармана комбинезона свой прибор. Крошечный голубой огонек был едва виден в утреннем свете. — Нам пора идти, — глядя на странный инструмент, сказала она. Подойдя к доктору Юнгу, она протянула руку, но передумала и обняла его. — Спасибо вам за все, доктор Юнг. Я так и чувствовала, что могу доверять вам. И Кит прав — мы постараемся вернуться как можно скорее.

— А я, пока вас не будет, попробую разобраться с философским аспектом лей-путешествий, — сказал доктор Юнг, осторожно высвобождаясь из ее объятий. Он погладил копию Карты на Коже, которую теперь всюду носил с собой. — А если Бог даст, разберусь с этим шифром.

— Тогда мы уходим, — сказал Кит.

— Вот вернетесь, и я с радостью отправлюсь вместе с вами куда угодно, — с легкой завистью промолвил доктор. — Слово даю.

Мина коснулась руки Кита.

— Пора.

Вильгельмина и Джайлз появились накануне вечером, как раз когда компания праздновала удачное завершение раскопок. Кит отвел их в гробницу и показал настенные росписи.

— Смотрите сюда, — он указал на третью панель. — Раньше все времени не хватало, зато теперь можно спокойно посмотреть на портрет. Перед вами Артур Флиндерс-Питри, тот, что в полосатой мантии. Она нарочно распахнута на груди, чтобы видны были татуировки.

— Очень необычно, — согласилась Вильгельмина. — Наверное, это первый, если не единственный портрет этого человека с его картой.

Джайлз, запомнивший эту камеру по своему заключению, не мог не вспомнить о часах, проведенных рядом с телом своего хозяина, посмотрел на саркофаг, куда они с Китом положили тела сэра Генри и Козимо.

Кит заметил этот взгляд и понял, о чем думает кучер.

— Знаю, Джайлз, — сказал он. — Советую забыть о том эпизоде. Это вовсе не та гробница, где умерли сэр Генри и Козимо. Эта в другом измерении, в другом мире.

Джайлз кивнул, но ничего не ответил.

— А теперь, — сказал Кит, переходя к четвертой панели огромной настенной росписи, — посмотрите сюда. Верховный жрец Анен держит ту самую карту — причем, целую, — и указывает на звезду.

— Но у нас-то пока только часть карты, — с сомнением произнесла Вильгельмина. — Или я чего-то не поняла?

— Да, ты права. Скорее всего, у нас сейчас только четверть карты, а то и вовсе пятая часть, как полагал Козимо, и это как раз та часть, подделку которой я видел в подвале Крайст-Черч.

— Но там же была именно подделка, — заметила Мина.

— Да, — кивнул Кит, — хотя кто-то потрудился сделать ее примерно такого же размера, как оригинал.

— И что вы теперь собираетесь делать с вашей картой? — спросил доктор Юнг. — Теперь, когда вы ее нашли, каковы ваши планы?

— Для начала хорошо бы научиться ее понимать, — Кит похлопал себя по карману с картой, — а потом продолжим дело Козимо и сэра Генри, и постараемся найти сокровище Флиндерс-Питри.

Вильгельмина вплотную подошла к стене и поднесла лампу поближе.

— Как думаешь, это точная карта?

— Не уверен, — с сомнением сказал Кит. — Это же художник рисовал. Он же не знал, насколько важно отрисовать все символы в точности. Может оказаться, что он вообще никогда не видел настоящую карту.

— Дай-ка мне ее. Хочу сравнить, — сказала Вильгельмина.

Кит вопросительно повернулся к доктору. Тот достал из-за пазухи сверток и развернул почти прозрачный кусок человеческого пергамента. В мягком мерцающем свете ламп вытатуированные на коже символы цвета индиго, казалось, начали странно пульсировать.

— Позвольте, доктор, — Вильгельмина протянула руку. Юнг передал ей карту, и она поднесла ее к картине. На картине символы казались простыми закорючками, но, как выяснилось, в основном совпадали с отрисованными на карте. Часть, которую держала Мина, в точности соответствовала верхней правой части нарисованной на стене карты.

— Карту делили очень осторожно, — задумчиво заметила Мина. — Посмотрите, какой неровный край. — Она указала на нижнюю часть карты у себя в руке. — Видите, какая линия?

— Тот, кто делил, старался не задеть другие символы, — ответил Кит. — Поэтому и линия зубчатая.

— Тем лучше, — сказал доктор Юнг. — Когда найдутся другие части, сразу станет понятно, насколько они настоящие. Линия разрыва должна совпасть.

Вильгельмина аккуратно свернула пергамент и отдала доктору. Затем все четверо вернулись в лагерь вади, где Хефри организовал праздничный ужин из жареной козлятины, чтобы отпраздновать успешное завершение раскопок. Они проговорили до поздней ночи, и теперь, когда взошло солнце, пришло время уходить.

Вильгельмина двинулась по аллее к тому месту, где ждал Джайлз. Кит обернулся и поднял руку:

— Прощайте!

— Идите с Богом, друзья мои, — откликнулся доктор. — Да пребудет с вами благодать.

Но его слова затерялись в вое ветра, внезапно пронесшегося над древней мостовой. Мир превратился в туман из смеси пыли и песка, а потом сильный дождь хлестнул Кита по лицу. Рукава и полы одежды бились на ураганном ветру, и на этот раз ветер почему-то не стих после приземления.

— Кажется, мы угодили в ураган! — Кит попытался перекричать рев бури.

— Что? — невнятно донесся голос Вильгельмины, словно она оказалась в миле, а не в нескольких футах от него.

— Видишь, буря! — воскликнул он. — Мы угодили прямо в центр.

— Здесь всегда штормит, — крикнула она, заслоняясь рукой от ветра. — Ветер никогда не стихает.

— А ты бывала здесь раньше?

— Я провела здесь много времени.

Он почувствовал, как Мина сжала его руку.

— Сюда. Иди за мной. — Она повернула голову и крикнула через плечо. — Джайлз! Ты с нами?

— Да, миледи, — раздался ответ откуда-то сзади.

— Возьми-ка меня за руку. Я считаю до трех, а потом мы побежим вперед. Готовы? Вот так. Раз… два… три… Вперед! Бегом!

Кит выполнил команду, вслепую бросившись навстречу буре. На мгновение ему показалось, что ветер вот-вот сорвет его плоть с костей, а затем… темнота и тишина. Он кувыркался в безвоздушном пространстве, в пустоте, настолько полной, что здесь нечем было дышать.

Он почувствовал резкий удар на щеке.

— Дыши, Кит!

Над ним стояла Вильгельмина, готовая нанести новый удар.

— Ха! — выдохнул он, отшатываясь назад. — Хватит! Я в порядке.

Мина тут же повернулась к Джайлзу, который стоял на коленях посреди широкой, усыпанной листьями тропы в нескольких шагах от нее.

— Ты в порядке? — Джайлз проворчал в ответ что-то неразборчивое. Мина облегченно вздохнула и сказала: — Извините, ребята. Идти через тот мир очень неприятно, зато он сэкономил нам еще четыре прыжка и, возможно, два дня пути по суше.

— Что угодно ради дела, — сказал Кит, отряхиваясь. Он еще не совсем пришел в себя. — Я промок до нитки.

— Высохнешь. — Вильгельмина встала. — Карту не потерял?

Кит похлопал себя по животу, где под рубашкой находился сверток.

— Вот и славно. — Она явно готова была идти дальше. — После следующего прыжка вам будет получше. И хорошо бы с ним не тянуть. Готовы?

— Где мы? — Кит растерянно озирался. Они стояли в какой-то сельской местности; воздух был прохладен и сильно пах опавшими листьями. В кустах жужжали насекомые.

— Примерно в трех милях к северу от Праги, — сказала Мина, сходя с тропы. — Там дальше есть еще дорога. Он идет рядом с рекой. По ней мы попадем в город. Если нам повезет, нас кто-нибудь подбросит.

— А что здесь за время? — спросил Кит.

— Осень 1607 года. Времена правления императора Рудольфа. Если мы все делали правильно, здесь начало сентября. — Она подошла к кусту черники рядом с тропой. — Или, может быть, август.

— И зачем мы сюда пришли? — удивился Кит.

— Живу я здесь, — откликнулась она. — Нам нужно безопасное место, чтобы переночевать, изучить карту и решить, что делать дальше. Стой здесь, — сказала она, отступая за куст. — Мне надо переодеться.

— У тебя что, здесь одежда припрятана? — спросил Кит. — Здорово!

— Нельзя же появляться в городе в таком виде. Меня тут слишком многие знают.

Кит посмотрел на себя.

— А насчет нас с Джайлзом как?

— Джайлзу и так хорошо, — донесся ответ из-за куста. — А ты сними свой дурацкий тюрбан и оберни его вокруг пояса. Завяжи как кушак; заодно это прикроет рубашку. Здесь таких не носят.

— А что не так с моей рубашкой? Да и не рубашка это никакая. Это джалабия, чтобы ты знала.

— Ты прав, конечно. С кушаком люди примут твое облачение за рабочий халат. А этого добра здесь хватает.

Кит сделал, как ему велено, не обращая внимания на иронический взгляд Джайлза.

— Слушай, а куда вы с Джайлзом отправились из Египта, ну, когда ты отправила меня к Юнгу?

— В Эдинбург, — донесся ответ из кустов. — Доктор Юнг в то время жил там. Я убедила его воспользоваться твоей помощью для раскопок гробницы.

— Но как же… Ведь он же был со мной в Египте… разве нет?

— Тогда еще нет, — сказала Вильгельмина. — Я думала, это очевидно.

— Только не для меня. Объясни, пожалуйста.

— Да все просто! Время, как мы знаем, зависит от системы отсчета.

— Знаем, — важно согласился Кит, хотя до сих пор эта мысль ему в голову не приходила.

— Ну вот. Мне нужно было связаться с ним до того, как он отправится в Египет с экспедицией.

— Выходит, мы с ним уже раскопали гробницу еще до того, как ты с ним говорила, — помотал головой Кит.

— Именно, — сказала Вильгельмина, появляясь из-за кустов. — Ну, как я выгляжу? — Девушка в камуфляжном комбинезоне, небесно-голубом шарфе и ботинках для пустыни исчезла без следа; на ее месте стояло симпатичное создание в длинной юбке, белой кофточке с пышными рукавами и цветастой шали. В руках она держала небольшой полотняный мешок, который, впрочем, тут же сунула Киту.

— За мной, ребята, — распорядилась она, и вскоре они уже шли по высокой траве, спускаясь со склона холма.

Кит увидел у подножия склона большую реку и, конечно же, дорогу.

— Если не будем медлить, сможем поужинать сегодня вечером в одном из лучших ресторанов города.

Кит остановился и уставился на нее, как будто видел впервые.

— Боже, Мина, ты великолепна. Откуда ты так много знаешь обо всем этом?

— Практика, — небрежно ответила она. — Много-много практики. И много ошибок.

ГЛАВА 24, в которой решается судьба

Конец, как это часто бывает, наступил быстро и неожиданно. Вечером лорд Гауэр пожаловался на плохое самочувствие. Он выпил чай, съел пару подсушенных тостов и удалился к себе. К утру ему не стало лучше. Вызвали врача. В тот же день, в лихорадочном поту и с жалобами на головную боль, он впал в прерывистое забытье, и в себя уже не приходил. Арчи был с ним, когда он умер два дня спустя; стоя у кровати графа, он услышал девятичасовой колокол с башни Святой Марии на Серебряной площади. Именно в этот момент дух его благодетеля покинул смертные пределы. Арчи склонил голову и пролил слезу над человеком, который был его учителем, другом и, как считал Арчи, единственным настоящим отцом.

Следующий день прошел в конторе Бичкрофта и Лехварда, поверенных лорда Гауэра; они занимались организацией похорон в соответствии с завещанием графа и особыми инструкциями. Сами похороны состоялись спустя семь дней в церкви Святой Марии, на них присутствовало около двухсот человек. После заупокойной службы скорбящих угостили чаем с пирожными в лондонском доме лорда Гауэра. Арчи с достоинством, которое граф наверняка одобрил бы, принимал соболезнования. Следующие две недели ушли на инвентаризацию собственности перед неизбежным грядущим вторжением.

Календарь сменил месяц, и однажды утром Джордж Гауэр, двоюродный брат графа, постучал в двери дома в сопровождении своей жены Бранки, судебного пристава Пекхэма и поверенного в цилиндре и черном сюртуке. Арчи принял их в гостиной.

— Передача имущества произойдет безотлагательно, — заявил адвокат. — Мы намерены вступить во владение немедленно. Рекомендую вам собрать личные вещи и освободить помещение как можно скорее.

Арчи, в общем-то готовившийся к этому моменту, тем не менее был ошеломлен резкостью и холодностью демонстративной жадности. Когда к нему вернулся голос, он сказал:

— Если вы не против, я подготовил опись…

— Спасибо, мы проведем собственную инвентаризацию, — фыркнул адвокат. — В любом случае, вам надлежит освободить помещение к трем часам пополудни. Судебный пристав поможет вам собраться. Он будет при вас, чтобы убедиться, что вы случайно не захватите какие-либо предметы, не принадлежащие вам и на которые вы не имеете права.

— Ваша предусмотрительность достойна восхищения. — Арчи мрачно улыбнулся новым жильцам. — Должно быть, вы долго ждали этого дня и молились о его наступлении.

— Silencee a sua lingua! {Прикусил бы язык! (порт.)} — не сдержавшись, рыкнула женщина. Португальский нрав давал себя знать. — Вы не член семьи. Вот и молчите.

— Вы правы, — согласился Арчи. — Уверяю вас, у меня нет никакого желания оставаться в вашем гнусном обществе ни одной лишней минуты.

— Послушайте, вы... — пробормотал Джордж Гауэр. — Болван!

Но Арчи уже вышел, не сказав больше ни слова.

— Вызови Бичкрофта, — сказал он слуге графа. — И соберите свои вещи. На твоем месте я подумал бы о том, как жить дальше, если ты меня понимаешь. — Слуга кивнул. — И передай остальным то же самое.

— Хорошо, сэр.

Пока новые владельцы пересчитывали серебро, Арчи прошел в свои комнаты и принялся паковать вещи. Через несколько минут к нему присоединился судебный пристав — подозрительный грубиян, настоявший на проверке уже сложенных чемоданов. Арчи предложил ему уже подготовленную опись того, что он брал с собой.

— У меня такая работа, — пробормотал мужчина, извиняясь.

Бичкрофт, поверенный графа, прибыл с копией завещания лорда Гауэра как раз в тот момент, когда Арчи вынес чемоданы в фойе. В присутствии наследников и их адвоката Бичкрофт зачитал соответствующую часть последней воли и завещания графа, в которых прямо говорилось, что Арчибальду Берли разрешено выбрать любые пять предметов из обширной коллекции экзотических ценностей графа.

— Любые пять предметов по его желанию, — подчеркнул Уолтер Бичкрофт, — без помех и препятствий.

Вскоре Арчи покинул дом графа с пятью маленькими безделушками, которые по мнению наследников, не представляли никакого интереса. Если бы Джордж и Бранка поняли, что именно унес с собой Арчи, и какова ценность этих «безделушек», их хватил бы удар. Но их невежество позволило им сохранить жизнь. Пять вещей из коллекции графа стоили вполне достаточно, чтобы Арчи мог начать свое дело, то есть заняться торговлей древностями. Но это было, конечно, не всё. По правде говоря, гораздо большая часть значительного теперь состояния Арчи спокойно дожидалась его в шести больших жестянках из-под чая в одном из хранилищ банка Ллойда, а еще кое-что доставили вместе с еще одним чемоданом на вокзал Кингс-Кросс неделей ранее. После выдворения из лондонской резиденции лорда Гауэра Арчи посетил мать и оставил ей чековую книжку Ллойда. Книжка была оформлена на ее имя. Счет составлял пятьсот фунтов. Арчи поцеловал мать, и сел на вечерний пароход, идущий на континент.

Он посетил Париж, Кельн, Вену и Рим, а потом добрался до Праги, Константинополя, Иерусалима и Каира. В каждом из этих городов он приобретал предметы искусства и экзотические артефакты, ставшие основой его легендарной коллекции, предмета зависти всех лондонских коллекционеров.

Единственной весточкой из Англии за это время стало письмо поверенного Бичкрофта, в котором он сообщал, что поместье графа продано сахарному магнату. Джордж и Бранка получили деньги и отбыли в Лиссабон, где, по-видимому, проживут свои дни в комфорте за счет своего покойного родственника.

На вторую годовщину смерти графа Сазерленда в Лондоне появился лихой магнат, отзывавшийся на имя Архелея Берли, графа Сазерленда. Смуглый, знатный молодой лорд снял квартиру в обширном особняке на Кенсингтон-Гарден. Следующие недели и месяцы город гудел от слухов, касавшихся антикварного магазина пришельца. Этот во всех отношениях почтенный джентльмен, изъяснявшийся на прекрасном языке, казался фокусником, достававшим из невидимой шляпы все новые и новые дорогие и очень дорогие предметы. Говорили об обширных связях графа с аристократией Старой Европы и королевскими дворами Ближнего Востока. Они, дескать, и были главными источниками чудесных предметов, которыми он торговал. И стоили эти предметы очень недешево. Прекрасные кольца, браслеты и ожерелья; украшенные драгоценными камнями подвески, статуэтки, кинжалы и диадемы; резные рельефы с античных фронтонов; фигурные красно-черные амфоры, чаши, лампы, урны и все прочее продавалось по умопомрачительным ценам. Но больше таких превосходных экземпляров никто не предлагал.

— Красота мимолетна в этом мире, — обычно замечал лорд Берли. — Я делаю все возможное, чтобы сохранить ее и помочь пережить века.

Подобные высказывания и манеры молодого аристократа производили сильное впечатление на его клиентов, а среди них было немало молодых женщин, недавно вышедших замуж. Слухи о завидном холостяке множились и дошло до того, что он не мог посетить ни одного представления в Ковент-Гарден, не привлекая стайку ухоженных и богато одетых молодых девушек. Как сказал один слегка завистливый наблюдатель:

— Думаю, граф Сазерленд должен очень любить садоводство.

— Что вы имеете в виду, Мортимер?

— Чтобы поддерживать этот восхитительный цветник, ему, наверное, приходится работать на грядках, как рабу на плантациях.

Сам молодой граф, казалось, наслаждался женским вниманием, но держал дистанцию, дразня окружающих своей кажущейся доступностью. Фавориток у него не замечалось, однако каждую ночь его видели на публике с новой красавицей. В конце концов одна из них начала выделяться из стаи: стройная белокурая девица по имени Филиппа Харви-Джонс, дочь и единственная наследница известного промышленника Реджинальда Харви-Джонса, человека, у которого был единственный свет в окошке — рыцарское звание, всем остальным он уже владел. Реджи, как его звали друзья и поклонники, пользовался репутацией жесткого бизнесмена, единственным удовольствием в жизни которого была его дочь.

Само собой, когда ее имя стало ассоциироваться с лихим графом Берли, Реджинальд заинтересовался. Через несколько минут после их первой встречи он сразу же перешел к делу.

— Ваше состояние, сэр. Каково его происхождение?

— Прошу прощения? — Архелей задрал бровь.

— Мы светские люди, — произнес в ответ Редж. — Не стоит скромничать, особенно когда дело касается денег. В лучшем случае они способны определить место человека в этом мире. — Он смотрел прямо в глаза молодому лорду. — Так сколько же у вас есть?

— Трудно сказать, — ответил Берли, легко переходя на конфиденциальный тон. — Северные владения, южные владения, лондонский дом... Конечно, большая часть принадлежит семье. — Арчи давно научился играть на врожденном невежестве лондонцев, мало знавших о Шотландии вообще и ее дворянстве в частности.

— Хорошо. А каковы ваши личные активы? Те, которыми вы можете свободно распоряжаться?

— Думаю, тысяч десять.

— Неплохо.

— Я имею в виду годовой доход, — скромно добавил Берли.

— Я впечатлен. — Харви-Джонс взглянул на собеседника с уважением. — Это в два раза больше моих доходов, а я много работаю, выколачивая свою долю.

— Да, я наслышан, — мягко согласился молодой лорд. — Моя собственная работа мне самому больше напоминает досуг.

— То есть это у вас хобби такое, сэр?

— Ну да, что-то в этом роде. — Молодой джентльмен вздохнул. — Но иногда так хочется заполнить чем-нибудь пустые часы.

— Так женитесь, — предложил промышленник, — у вас появится отличный способ заполнять свободное время.

— Думаю, вы правы…

— Полагаю, скоро у вас будет недоставать свободных часов!

— Папочка, — защебетал теплый женский голос, — ты монополизировал нашего хозяина своей болтовней, — она неодобрительно нахмурилась. — Опять о деньгах? Скажи, наконец, что у вас другая тема разговора.

— Знаешь, дорогая Пиппа, другие темы мне просто в голову не лезут. — Реджи поцеловал свою златовласую дочь в щеку. — Мы тут говорили о хобби и прочих увлечениях. Граф жалуется, что у него слишком много времени. Я сказал ему, что ему нужна жена.

— Ах, папочка! — Филиппа выглядела испуганной и смущенной одновременно. Она взглянула на Берли, чтобы оценить его реакцию. — О, простите, пожалуйста, моего отца. Иногда он может показаться таким грубияном.

— Да, простите меня, — повторил Реджи. — У меня не было такого воспитания, как у моей дочурки. Однако мужчине нужна жена. Это факт. Ну, сэр, что вы скажете?

— Я говорю, — медленно произнес Берли, не сводя глаз с Филиппы, — что счастье, как и богатство, ничего не значит, если их не с кем разделить.

— Вот это романтик, я понимаю! — прогудел Реджи.

— О, папа, веди себя прилично. — Девушка положила руку на безупречный черный рукав смокинга Берли. — Однако, милорд, должна сказать, я согласна с папой.

— Тогда, возможно, вы окажете мне честь посидеть рядом со мной за ужином сегодня вечером, чтобы мы могли обсудить этот вопрос, как он того заслуживает. — Берли снял ее руку с рукава, поднес к губам и поцеловал. — Разумеется, — сказал он, бросив взгляд на промышленника, — если мне удастся убедить вашего отца выпустить вас из поля зрения хотя бы на час.

— Да уж как-нибудь переживу, сэр. — Он махнул рукой. — Идите, развлекайтесь.

— Предлагаю воспользоваться этим мудрым советом. — Берли предложил руку, дама любезно приняла приглашение, и они вдвоем направились через мраморный вестибюль в большой зал. Позже их снова видели в компании друг друга — так что у людей появились законные подозрения. Они стали предметом обсуждений в высших кругах общества, и к ним стали относиться как к будущей паре — и не без основания, — хотя всякий раз, когда кто-нибудь осмеливался задать вопрос о перспективах, его начинали уверять, что имеется в виду только дружба. Однако сами окружающие думали иначе. В сплетнях в аристократических домах все чаще говорили о близкой помолвке.

Увы, те, кто ждал скорого приглашения на торжественную свадьбу, были разочарованы. Лето пришло и ушло, сменилось осенью, и, хотя ухаживания продолжались, никакого объявления о свадьбе не делалось. Люди, близкие к графу, намекали, что расписание поездок молодого джентльмена в настоящее время затрудняет такие приготовления; его деловые контакты требовали возвращения на Ближний Восток, и, возможно, еще дальше. Как бы то ни было, предположения о свадьбе к следующей весне, как только граф вернется в город, звучали все чаще.

Однако молодой джентльмен не вернулся ни следующей весной, ни через год. Поток его писем к любимой Филиппе резко прекратился, а огонь спекуляций начал распространяться в новых направлениях. Время шло и постепенно возобладало мнение о том, что с графом случилось нечто ужасное. Хотя причина его гибели не называлась, воображение ничем не сдерживалось: говорили, что корабль Берли затонул на обратном пути; он попал в лапы пиратам; граф похищен и его удерживают с целью получения выкупа; он ввязался в какие-то местные беспорядки, стал жертвой войны; принял аравийское подданство; томится в иностранной тюрьме по ложному обвинению… каждый старался придумать свое объяснение и подливал воды на мельницу слухов.

Прошло целых три года, прежде чем Архелей Берли вернулся в Англию. Причина его отсутствия и то, что случилось с ним во время его путешествий, так и не стали известны; ни слова, объясняющего его задержку, никогда не было произнесено вслух. Но человек, вернувшийся в Лондон, был совсем не тем человеком, который покинул город почти четыре года назад.

В молодом лорде поселился ненасытный голод. Теперь его привлекали знания, причем, чем более таинственные, тем лучше. Они стали его всепоглощающей страстью. Его видели только с книгой в руках, а когда он не читал, то делал записи в одном из блокнотов, которые держал под замком в своем столе. Бальный зал его просторного особняка выпотрошила армия плотников; вдоль стен выстроились стеллажи, а на них — редкие тома букинистических книг. Эта трансформация подчеркивала тот простой факт, что богатый молодой человек стал прилежным ученым.

Торговля древностями шла своим чередом, но графа Сазерленда теперь чаще можно было увидеть на лекциях Королевского общества, чем на аукционах Sotheby’s или Christie’s. Когда, наконец, Филлипа поняла, что она никак не может повлиять на новую страсть своего избранника, молодая женщина не стала терпеть соперника, в виде ученых штудий, и постепенно исчезла из жизни Архелея Берли, обрекая его на одиночество и холостяцкую жизнь.

ГЛАВА 25, в которой прошлое дает о себе знать

Трое путников неторопливо шли вдоль реки по направлению к городу. Солнце пригревало их спины, мокрая одежда быстро высохла. Кит, привыкший к изнуряющей жаре Египта в разгаре лета, наслаждался ароматным ветерком, тянувшим с реки.

— А все-таки, — сказал он через некоторое время, — откуда ты так много знаешь о лей-линиях? В последний раз, когда я видел тебя… — Он сделал паузу. — Я имею в виду, в позапрошлый раз — когда я потерял тебя в лондонском переулке, помнишь?

— Конечно, помню, — отозвалась Мина. — Это лучшее, что с мной случилось за всю жизнь. Как такое забудешь?

— Ты не могла бы объяснить?

— Подожди немного. — Она улыбнулась. — Скоро сам все увидишь.

— Ладно, — согласился Кит, — тогда расскажи, как ты узнала, где найти лей-линию, которой мы воспользовались.

— У меня есть моя лей-лампа.

— Это та штуковина, которую ты в кармане носишь?

— Это я ее так называю. — Она полезла в карман и достала прибор. — Он может выявлять лей-линии и определять период их наибольшей активности.

Кит с недоверием смотрел на латунный овал у нее на ладони.

— Э-э, ты позволишь?

— Да пожалуйста! — Она передала ему прибор.

Он оказался тяжелее, чем он ожидал, и теплым на ощупь. Маленькие отверстия, ранее заполненные голубым светом, теперь были темными.

— Ты когда-нибудь видел такое? — спросил он, передавая механизм Джайлзу, чтобы тот тоже посмотрел.

— Только у мисс Вильгельмины. — Джайлз вернул устройство.

— Где ты его взяла? — спросил Кит.

— Долгая история, — ответила Мина. — Ему нужен апгрейд. Надеюсь, у меня получится.

Как раз в этот момент Джайлз негромко предупредил:

— Сзади повозка!

Они обернулись и увидели тяжелый фургон, который тащили две лошади.

— Отлично! Нам повезло, — заметила Вильгельмина. — Нас могут подвезти. — Она с сомнением взглянула на Кита. — Как твой немецкий?

— Mein Deutsch ist nicht so gut,{Не очень хороший (нем.)} — сказал он. — А твой?

— Мой лучше. — Она рассмеялась. — Тогда просто улыбайся, а говорить буду я.

Фургон приближался, и Вильгельмина поспешила ему навстречу.

— Добрый день! — окликнула она возницу.

— Черте что! — пробормотал Кит, наблюдая, как Мина разговаривает с фермером. — Никогда бы не поверил, что это тот же самый человек, которого я знал.

— Люди меняются, — неожиданно философски заметил Джайлз.

— Но не так же сильно!

Поездка в Прагу оказалась довольно медленным удовольствием, поскольку фургон неторопливо двигался по грунтовой дороге в тепле ленивого осеннего дня. Но когда они обогнули очередную излучину реки, перед ними открылся старый город с величественными железными воротами и крепкими стенами; над зубчатыми бойницами реяли гордые флаги, и над стенами вздымались вершины шпилей и башен; старые мощеные улочки уводили в лабиринт деревянных домов с красными черепичными крышами и окнами из крошечных ромбовидных стекол. Уютный даже на первый взгляд, он резко контрастировал с безводной египетской пустыней.

Когда гвардейцы, дремлющие в тени арки, махнули фургону на широко открытые городские ворота, Кит взглянул на Джайлза, сидевшего с непроницаемым выражением.

— Что ты об этом думаешь?

Джайлз задумчиво огляделся.

— А что? По-моему, все так и должно быть, — невозмутимо ответил бывший кучер.

На городской площади они высадились. Вильгельмина дала фермеру несколько мелких монет и поблагодарила его. Затем, собрав своих подопечных, тоном экскурсовода сказала:

— Это Старая площадь. Здесь главный рынок города и, на мой взгляд, вообще самое лучшее место для жизни.

— Ты живешь здесь? — удивился Кит. Никакого рынка он не увидел, но широкое вымощенное пространство заполняли люди. Все были заняты, у многих были маленькие тележки. Наверное, с них они и торговали.

— Да, — сказала она, ведя их через площадь. — У нас с партнером тут лавка. — Она неопределенно махнула рукой на ряд красивых зданий у северной стороны площади. — Вон там, видите, зеленый дом с вывеской золотыми буквами. Этот мой.

— Grand Imperial Kaffeehaus, — прочитал Кит надпись на вывеске. — Мина, ты хочешь сказать, что у тебя есть своя кофейня?

— Кофейня и пекарня, — ответила она. — Между прочим, лучшие в городе, точнее, во всей Богемии. Больше нигде таких нет.

— Блин, — пробормотал Кит, недоверчиво качая головой. — Так вот как ты проводила это время, пекарем в кофейне работала?

— Кит, это мой магазин.

— У тебя напарник есть?

— У меня есть деловой партнер, — поправила она, открывая дверь. — Идемте, я вас познакомлю.

Они перешагнули порог и вошли в уютный зал, там стояли столики, накрытые скатертями, клиентов обслуживали официантки в белых фартуках, в зеленых платьях и маленьких зеленых шляпках. Путешественники прошли между столами. Некоторые посетители узнали хозяйку и вежливо поприветствовали ее. Столовую от кухни отделяла стойка, из кухни шел аппетитный запах свежесваренного кофе и теплой выпечки.

— Сюда. — Мина обогнула стойку и провела их во внутреннюю кухню, где стояли печи. — Этцель, ich bin zurlück! {Я вернулась (нем.)}— позвала она, и крупный человек, похожий на большого мягкого медвежонка, в присыпанном мукой фартуке и зеленой шляпе с плюмажем радостно обернулся от духовки.

— Oh! Mein Schatz! {О, моя дорогая (нем.)} — воскликнул он, распахивая объятия. Надо сказать, Вильгельмина в них почти утонула. — Я думал, тебя не будет весь день, разве нет?

— Видишь ли, моя отлучка заняла не так много времени, как я думала, — сказала она. — Со мной друзья. Познакомься.

Он поднял глаза и, кажется, впервые увидел посетителей.

— Das würde mich freuen {Я счастлив (нем.)}, — сказал пекарь, снимая шляпу. Он пухлой рукой пригладил свои светлые волосы, пытаясь придать им презентабельный вид, — застенчивый жест сразу расположил Кита к этому человеку.

— Кит, Джайлз, это мой друг и партнер Энгелберт Стиффлбим, — представила она булочника, а затем добавила, не стесняясь смущения партнера: — лучший человек, которого я знаю.

— Ты мне льстишь, — сказал Этцель, покраснев от комплимента. Он погладил ее с явной нежностью, а она потрепала его по щеке. Пекарь обернулся и протянул руку гостям, те, в свою очередь, уважительно пожали ее. — Добро пожаловать, друзья мои, — сказал он, слегка поклонившись. — Честь имею пригласить вас в дом.

— Рад познакомиться, — пробормотал Кит, и Мина перевела: — Es freut mich, Sie kennenzulernen {Рад знакомству (нем.)}.

— Jawohl! — ответил Этцель. — Надеюсь, ты хорошо прокатилась? — Мина перевела его слова, но, прежде чем кто-либо успел ответить, он воскликнул: — Что я болтаю? Вы, должно быть, голодны. Садитесь, садитесь. Вот тут у меня свежий яблочный штрудель. Надеюсь, вам понравится.

Пока Этцель возился со штруделем, Мина надела хрустящий чистый фартук и начала готовить кофе. Кит наблюдал за этой операцией с интересом, граничащим с восторгом; он никак не мог уложить в сознании трансформацию, произошедшую с Вильгельминой, особенно когда она руководила персоналом и работала на кухне, демонстрируя легкую властность, которой он раньше никогда в ней не замечал. И это еще не все: волосы у Мины отросли и стали как-то пышнее; ее высокая гибкая фигура приобрела изящные очертания, сохранив в то же время подтянутость. Темные круги под глазами, постоянная деталь ее внешности, исчезли без следа; она излучала жизненную силу и энергию, и это тоже было для Кита внове. Пожалуй, эта женщина была в его вкусе. Ему нравилось в ней все, что он видел.

Этцель попросил одного из помощников принести тарелки и пригласил гостей садиться.

— Setzen Sie sich, bitte {Присядьте, пожалуйста (нем.)}.

— Найдите в зале свободный столик, — распорядилась Мина, — а я вам сейчас кофе принесу.

Кит с Джайлзом вернулись в общий зал; близился вечер, но здесь еще оставалось несколько посетителей. Они выбрали столик в дальнем углу, чтобы свободно разговаривать, не мешая остальным. Появился Этцель, напевая что-то себе под нос. На тарелках он нес толстые ломти теплого штруделя и поставил их на стол, изящным жестом выложив рядом с каждой тарелкой маленькую ложку. Окинув стол критическим взглядом и убедившись, что все в порядке, крупный пекарь пожелал: «Mahlzeit! Guten Appetit!» {Приятного аппетита (нем.)}

Кит и Джайлз взяли ложки и одновременно откусили от своих ломтей.

— Sehr gut! — произнес Кит с чудовищным акцентом.

— Отлично, — сказал Джайлз, склоняясь над тарелкой. Он действительно проголодался.

Вежливой сдержанности Кита хватило только еще на два аккуратных кусочка, а затем он тоже принялся усердно работать ложкой, отхлебывая кофе и бормоча то, что он считал выражением признательности. Этцель улыбался им и хихикал, сложив руки на животе.

Вернулась Вильгельмина с подносом, уставленным чашками и кофейником.

— Ты превзошел самого себя, — мимоходом сказала она Этцелю. — Твой штрудель станет всемирно известным.

— Это из-за той специи, что ты добыла, — важно ответил он.

— Корица, — пояснила она Киту и тут же повернулась к пекарю: — Ты так думаешь?

— Ja, разница только в этом, — заверил он. Заметив, что тарелки опустели, он встрепенулся: — Я сейчас еще принесу.

— Я и не подозревал, что так проголодался, — заметил Кит. Джайлз только кивнул.

— Мы поужинаем, когда закроем лавку, — пообещала Вильгельмина, — если, конечно, вы продержитесь до того времени. Она начала наливать кофе, когда входная дверь открылась, пропуская новых посетителей. — М-да, с закрытием, похоже, придется подождать. Сейчас я обслужу этих последних и закрою ставни.

— Не обращай на нас внимания, — сказал Кит, поднимая свою чашку. — Мы вполне довольны, как моллюски в ракушке, — сказал он, с удовольствием пробуя темный горячий напиток. — Джайлз, приятель, похоже, на этот раз мы приземлились на ноги. Кто бы мог подумать, а?

Он взглянул на Джайлза и поразился. Черты лица молодого человека окаменели, в них сквозило нечто среднее между удивлением и ужасом.

— Что случилось? — не понял Кит.

— Что она здесь делает? — прошипел Джайлз.

— Кто? — спросил Кит, собираясь повернуться.

— Не оборачивайся!

Он почувствовал, как кто-то остановился у него за спиной, а потом раздался голос, которого он никак не ожидал услышать:

— Кит? Джайлз? Клянусь душой, это вы!

Кит наконец повернулся и уставился на лицо, которое, как он считал, никогда больше не увидит, — оно было все таким же прекрасным, только теперь выражало крайнюю степень удивления и, пожалуй, страха.

— Привет, Хейвен, — севшим голосом произнес Кит, борясь с приступом отвращения. — Не ожидал тебя здесь встретить.

— Немедленно уходите! — прошипела она, все время поглядывая на вход в лавку. — Быстро! — Она схватила Кита за руку, словно хотела стащить со стула. — Бегите! Нельзя, чтобы он увидел вас. Он же думает, что вы мертвы!

— КТО?

Сидевший лицом к двери Джайлз издал низкое презрительное рычание.

— Берли!

ГЛАВА 26, в которой дважды звучит вопрос о том, что делать, и на него находится ответ

— Какие-то проблемы? — спросила Вильгельмина, появляясь у стола с тарелками и с подозрением глядя на рыжеволосую красавицу рядом с Китом.

— Мина, — торопливо сказал Кит, — познакомься с Хейвен Фейт. Я потом объясню. Берли здесь.

— Вот принесла нелегкая, — пробормотала Вильгельмина, взглянув на людей, входящих в лавку.

— Он не один…

— Прошу вас. Помогите им, — обратилась леди Фейт к Мине. — Они в опасности. Им надо немедленно скрыться.

— Пожалуй, — Вильгельмина задумчиво смотрела на вновь прибывших. — Так. Это Базальгетт… и еще Розенкрейц с ними.

— Кто они? Вы их знаете?

— Придворные алхимики, — объяснила Вильгельмина. — Конечно, я их знаю.

— Пожалуйста, надо спешить, — взмолилась Хейвен.

— Тут есть другой выход? — спросил Кит.

— Не нужно. Иди через кухню. Моя комната наверху. Сидите там и ждите меня, — ответила Вильгельмина, направляясь навстречу посетителям. — А вы — со мной, — бросила она леди Фейт.

— Подождите! — вскакивая, воскликнул Кит. Он схватил Хэвен за руку. — Где зеленый дневник? Книга сэра Генри. Отдай ее!

На лице леди Фейт отразилась нерешительность.

— Берли здесь! Тебе надо немедленно скрыться!

— Я не уйду без дневника, — заявил Кит. — Отдай.

— Ладно, — решилась Хейвен. — Вот, возьми. — Она достала из складок платья книжицу и сунула Киту. — А теперь убирайся!

Вильгельмина увела молодую женщину, бросив на ходу через плечо:

— Вы, оба, поднимайтесь наверх и сидите тихо. И поторопитесь!

Джайлз с Китом проскользнули на кухню. Они слышали за спиной беглый разговор по-немецки. Этцель закрывал печь на ночь. При виде гостей Вильгельмины пекарь заулыбался. Кит жестами показал, что собирается спать и указал на потолок. Он направился к лестнице, ведущей наверх.

— Jahwol, — напутствовал их Этцель. — Schlaft gut {Спокойной ночи (нем.)}.

Комната Вильгельмины располагалась напротив лестничной площадки; они вошли и закрыли дверь. Обстановка тут была спартанская: высокая кровать, кресло, маленький круглый столик, большой богато украшенный резьбой сундук и шкаф в углу.

— Ты что предпочитаешь? Кровать или кресло? — спросил Кит.

Джайлз не успел ответить, потому что в дверь постучали. Вошла молодая женщина в зеленом платье. Кит вспомнил, что так одевался персонал в кофейне. В руках служанка держала неглубокую жаровню с углями.

— Ich habe die Glut {Это для тепла (нем.)}, — сказала она, ставя жаровню на столик.

— Vielen Dank {Большое спасибо (нем.)}, — ответил Кит, усиленно кивая.

Горничная повозилась у камина и разожгла огонь. Она поднялась, сделав красивый реверанс, и вышла, закрыв за собой дверь. Кит зажег свечу на каминной полке от огня камина и поставил ее на стол, а затем улегся на кровать и приготовился ждать. Джайлз сел в кресло.

— Это же подумать только! — сокрушался Кит. — Единственный человек, с которым мы бы не хотели встречаться ни за что на свете — тут как тут! Ну сколько шансов на такую встречу?

Джайлз озадаченно посмотрел на него.

— Сэр?

— Да я говорю, что надо же было Берли появиться здесь, как только мы прибыли! Совпадение! Но какое!

— Сэр Генри всегда говорил, что совпадений не бывает.

— Да, я слышал, — сказал Кит, опускаясь обратно на кровать. — И я начинаю в это верить.

Некоторое время они тихо поговорили, поминая кончину Козимо и сэра Генри, погибших по вине Берли, и даже позволили себе строить планы мести. Потом Кит вспомнил о дневнике. — Ты когда-нибудь видел эту книгу сэра Генри? — спросил он.

— Нет, сэр. Его Светлость не посвящал меня в свои дела.

Кит достал дневник из-за пояса и открыл.

— Твой хозяин изучал лей-линии и записывал результаты исследований сюда. — Он передал книгу в зеленом переплете Джайлзу, и тот с интересом повертел ее перед глазами, открыл и перевернул несколько страниц.

— Ну, что ты об этом скажешь?

Джайлз закрыл дневник и вернул его Киту.

— Весьма интересно, сэр.

— Как-то ты с сомнением говоришь…

— Я читать не умею, сэр.

— А-а… — такого Кит не ожидал.

В комнату ворвалась Вильгельмина.

— Ушли, — сказала она. — Я сказала, что поздно, мы уже закрываемся. Берли и остальные вернулись во дворец. А вас надо теперь как-то вытащить из Праги.

— Мы же только приехали, — пожаловался Кит. — Разве нельзя остаться здесь?

— Нет. Здесь небезопасно. — Она развернулась и, уже выходя в коридор, была остановлена словами Кита:

— Это большой город. Ничего не стоит затаиться здесь.

— Послушай, Берли пока не знает, что я вас знаю. В любом случае, он думает, что ты мертв. Вот пусть так и будет. А теперь давай, шевелись! За мной!

— Миледи права, — сказал Джайлз. — Когда возможно, лучше избегать неприятностей.

Кит засунул дневник сэра Генри обратно за пояс и неохотно слез с кровати.

Они прошли через кухню; там теперь было темно, если не считать слабо тлеющих углей под духовкой. Этцель ушел, столовая была пуста. На тарелке на прилавке оставался кусочек штруделя, и Кит прихватил его.

— Куда мы идем?

— В одно местечко, недалеко отсюда. Вы там спрячетесь, пока Берли не уйдет. Он обычно надолго не задерживается.

Все трое прошли через темную кофейню, пробираясь между столами к входной двери. Вильгельмина открыла ее, выглянула и поманила их за собой. Безлюдную площадь она пересекла так быстро, что Киту и Джайлзу пришлось почти бежать, чтобы догнать ее. За площадью они направились по узкой улочке к городским воротам.

— И где это место? — спросил Кит.

— Недалеко. За городом, — коротко ответила Мина.

Но Кит продолжал приставать к ней. Вильгельмина развернулась, уперев руки в бока, и чуть не столкнулась с тремя мужчинами, идущими навстречу.

— Entschuldigung {Прощу прощения (нем.)}, — буркнула она.

Трое отошли в сторону, пропуская их; Кит и Джайлз торопливо следовали за своей провожатой. Однако не прошли они и нескольких ярдов, как один из встречных мужчин грубо окликнул их:

— Эй! Вы там!

Кит оглянулся через плечо и сразу узнал троих берлименов, замерших в нерешительности.

— Бежим! — завопил Кит.

— Декс! За ними! — крикнул Тав. — Я позову босса. Живо!

Но Кит и Джайлз не стали ждать. Вильгельмина исчезла.

Беглецы неслись по мощеной улице. Они завернули за угол дома, и тут чья-то рука высунулась из тени и схватила Кита за рукав. Мина затащила его в нишу.

— Это люди Берли, — сказал ей Кит, задыхаясь.

— Вы двое, уходите, — распорядилась она. — Я их задержу.

Кит потоптался в нерешительности.

— Ты уверена?

— На все сто. Вот, возьми это. — Она достала из кармана лей-лампу и сунула ему в руки.

Кит в недоумении смотрел на латунную штуковину.

— Я же не умею ей пользоваться.

— Это просто. Он улавливает лей-активность, то есть любую лей-линию, и тогда загорается синий свет. Чем ближе ты к силовой линии, тем ярче свечение. — Она похлопала его по руке с лей-лампой. — Идите к реке, а дальше по дороге на восток от города. Примерно в миле отсюда будет перекресток, там от дороги под прямым углом отходит проселок. Это лей-линия. Я пользовалась ей раньше. Лампа покажет, когда вы там окажетесь. Что бы ни случилось, держитесь вместе.

— А ты?

— Не беспокойся обо мне. Просто прыгните и оставайтесь на месте. Я вас найду.

Кит кивнул, перевел дух и спросил:

— Ты готов, Джайлз?

— Еще одно, — быстро сказала Мина. — Дай-ка мне карту. Со мной ей будет безопаснее.

После секундного размышления Кит выдернул из-под рубашки тонкий сверток и передал ей.

— Поосторожнее с ней.

— Сама знаю. — Она сжала его руку и толкнула на улицу. Джайлз кивнул ей и бросился за Китом.

— Удачи вам двоим, — прошептала Мина, выходя из ниши, чтобы посмотреть им вслед.

Кит бежал по улице, быстро погружающейся в вечернюю тень. У него за спиной Мина кричала по-немецки:

— Halt! Diebe! Halten Sie die Diebe auf! {Стойте! Воры! Держите воров! (нем.)} — Она схватила одного из берлименов и теперь отчаянно жестикулировала, призывавшая прохожих на помощь.

Дальше Кит не видел. Он бежал изо всех сил, громко стуча подошвами по булыжнику, Джайлз не отставал. Они летели к городским воротам, и Кит думал только о том, не успели ли их закрыть. Но ворота пока стояли открытыми.

— Надо успеть, — задыхаясь, проговорил Кит на бегу.

— Стойте, остановитесь немедленно! — кричали сзади по-немецки. Кит оглянулся и увидел, что к ловле воров присоединились несколько горожан. Вильгельмины не видно.

Крики услышал стражник в воротах. Сбитый с толку он с пикой в руке преградил беглецам дорогу.

— Aus dem Weg! Aus dem Weg! {Прочь с дороги! (нем.)} — закричал Кит, попутно подивившись тому, что вспомнил немецкую фразу. — Живо!

Стражник, однако, перегородил своей пикой дорогу, видимо, он еще не решил, кого именно надо хватать. Набегавший Кит ударил по оружию, наклонив его вниз, и одним плавным движением перемахнул через длинное древко, в то время как Джайлз поднырнул под другой конец пики, поднятый вверх. Стражник вскрикнул от неожиданности, но оба были уже далеко.

Они вылетели за ворота. Стражник кричал им, чтобы они остановились. Сзади теперь было много криков, поскольку горожане уже добежали до сторожки. Быстро сгущались сумерки. Невдалеке Кит заметил мерцание воды.

— Там река! — крикнул он Джайлзу. — Постараемся оторваться.

Не успел он закончить фразу, как за спиной послышался ритмичный стук подков по каменной мостовой. Он оглянулся. Одного взгляда на всадника хватило, чтобы понять: за ними скакал Берли; заметно подросшая толпа горожан бросалась из-под копыт лошади в разные стороны.

Дорога впереди делала плавный поворот, следуя изгибу русла реки. Теперь городские стены оставались у них справа, а слева за дорогой текла река. Спрятаться было совершенно негде, а до лей-линии, по словам Мины, оставалось не меньше мили.

— Он на лошади! — сообщил Кит. — Нам не успеть.

— Бегите, бегите, — прикрикнул Джайлз. — Если доберемся до поворота, сможем уйти.

Стиснув зубы, Кит помчался дальше. Однако до поворота оказалось дальше, чем он предполагал. Толпа сзади сильно отстала, а вот Берли быстро приближался. Кит прибавил ходу, хотя легким уже не хватало воздуха, а сердце колотилось, как ненормальное.

Джайлз оглянулся, оценивая расстояние между ними и приближающимся всадником.

— Надо его спешить.

— Надо. Только как?

— Я знаю лошадей. — Копыта за спиной стучали все ближе. — Разные есть способы сбросить всадника.

Кит понял, каково быть лисой, отчаянно пытающейся избежать лающих гончих.

— Так что ты говорил насчет способов?

— Если у нас будет лошадь, мы точно сбежим.

— Согласен. План хороший, — согласился Кит, поскольку ничего лучшего ему в голову не приходило. — Что надо делать?

— Вон там, — Джайлз махнул рукой в сторону густых кустов бузины. — Спрячьтесь там, но будьте готовы выскочить на дорогу, как только я сниму всадника.

— Ты уверен, что справишься один?

Джайлз кивнул.

Бросив последний взгляд назад, Кит бросился в кусты, а Джайлз выдрал из куста длинную ветку и отошел к обочине. Ветку он убрал за спину и стал спокойно ждать, пока лошадь приблизится.

Берли что-то прокричал. Киту в своем ненадежном укрытии показалось, что он ощущает дрожь земли под налетающей лошадью.

Джайлз, словно превратившийся в каменное изваяние, ждал. Копыта грохотали все ближе и ближе.

Берли направил лошадь прямо на беззащитного Джайлза, видимо, намереваясь сбить его. Но Джайлз слегка подался в сторону и взмахнул большой веткой прямо перед мордой животного. Для лошади она стала деревом, невесть откуда возникшим на дороге. Она всхрапнула и попыталась затормозить, уперевшись в землю всеми четырьмя ногами. Джайлз не шелохнулся, продолжая держать ветку перед мордой лошади.

Лошадь присела и встала. Берли совершенно не ожидал такой экстренной остановки. Он вылетел из седла, перелетел через голову лошади и тяжело грохнулся на дорогу. Джайлз мгновенно оказался рядом.

Кит выдрался из кустов и помчался на помощь Джайлзу. Однако тот справился и сам. Он ударил всего два раз, зато от души, и человек на дороге замер.

— Лошадь! — крикнул Джайлз.

Кит помчался за лошадью. Лошадь помчалась от него. Но через некоторое время ему все же удалось ухватить болтающиеся поводья.

— Ага, попалась! — торжествующе крикнул он. Джайлз уже бежал к нему.

Гром выстрела прозвучал совершенно неожиданно. Кит воспринял его как пощечину, Джайлз покатился по земле. Лошадь сильно вздрогнула и вырвала поводья из рук Кита.

За спиной лежащего Джайлза сверкнуло и прогремел еще один выстрел. Он заметил блеск стали в руке Берли и предупреждающе крикнул:

— Ложись! У него пистолет!

Третий выстрел поднял фонтан земли у его ног, и Кит остановился.

— Да беги же ты! — воскликнул Джайлз, сопровождая крик яростным жестом.

Берли уже встал на ноги и двинулся вперед, вытягивая руку.

Кит не мог решить, что ему делать. Он хотел бежать, но надо было помочь Джайлзу.

— Мина позаботится обо мне, — крикнул Джайлз. — Беги!

Четвертый выстрел покончил с нерешительностью Кита. Пуля просвистела у него над головой, и очередной грохот разорвал воздух, Кит развернулся и бросился в придорожные кусты. Он бежал вслепую, и думал лишь о том, чтобы не потерять направление. Сзади что-то кричал Берли, но он бежал, сосредоточившись только на том, чтобы уберечь глаза от веток.

Через некоторое время ему все же пришлось остановиться, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. За спиной была река. Перед ним раскинулось ячменное поле. Он подумал было нырнуть в колосья, но перспектива бежать на четвереньках по ячменю как-то не привлекала. Затаив дыхание, он прислушался. С дороги доносились голоса. Видимо, к месту встречи подоспели горожане. Значит, скоро погоня возобновится.

Кит прикинул расстояние и понял, что до перекрестка, от которого начиналась лей-линия, еще примерно столько же. Держа дорогу справа от себя, он двинулся через лес в сторону перекрестка. Позади он слышал голоса. Там люди продирались через подлесок в поисках его следов. Некоторые оставались на дороге. Впрочем, скоро и они присоединились к преследователям.

Мрачный и решительный Кит продвигался вперед, уворачиваясь от стволов и ветвей деревьев, стараясь шуметь как можно меньше. Внезапно позади раздался громкий крик, настолько уверенный, что у Кита не осталось сомнений — его след обнаружили.

Борясь с желанием броситься вслепую сквозь быстро темнеющий лес, он ускорил шаги. Однако голоса за спиной постепенно становились громче. Когда в следующий раз он остановился, чтобы отдышаться, он оглянулся и увидел отсветы между деревьями: кто-то зажег факелы.

Понимая, что у него в запасе всего несколько минут, а потом его увидят и схватят, он сунул руку в карман и достал прибор, который дала ему Вильгельмина. Ряд маленьких отверстий наверху оставался темным. Продолжая бежать вперед, он держал приспособление перед собой, мысленно заклиная устройство: работай, черт тебя возьми! Работай!

К его изумлению, отверстия, словно в ответ на его призыв, начали светиться прерывистым мерцанием. Но чем дальше, тем ярче разгорались огоньки в диковинном устройстве, пока не стали ровно светиться голубым огнем. Сжимая лей-лампу, Кит бежал дальше, уворачиваясь от веток.

Погоня приближалась. Кажется, они уже слышали его. Лес наполнился эхом азартных криков горожан. Голос Берли покрывал прочие голоса, призывая погоню поторопиться.

Кит поглядывал на устройство и замечал, что свечение становится все интенсивнее. Лей-линия где-то рядом, сказал себе Кит. Совсем близко.

Позади раздался громкий треск. Кит оглянулся и увидел, как Берли, снова в седле, вырывается из просвета в деревьях примерно в сотне шагов от него. В тот же миг граф тоже увидел его и быстрым, уверенным движением выхватил из-за пояса пистолет. Держа поводья одной рукой, он прицелился. Кит не стал ждать, пока он нажмет на курок, а резко вильнул в сторону. Выстрел сбил несколько листьев над головой Кита.

Низко пригнувшись, он помчался дальше. Лей-лампа Вильгельмины нагрелась в его ладони достаточно сильно, чтобы понять: ему не показалось, прибор работает. Перед ним открылась узкая звериная тропа, прямая, как полет стрелы, тянувшаяся в обе стороны.

Прогремел еще один выстрел. Пуля ударила в ближайшую ветку. Кит бежал по тропе. Следующий выстрел взрыл землю всего в шаге от него. Кит остановился, повернулся и двинулся в обратном направлении. Но окружающий лес уже растворился в сумрачных глубинах стремительно надвинувшейся тьмы.

Кит успел сделать еще только один шаг, и головой вперед вылетел из одного мира в другой.

ГЛАВА 27, в которой происходящее становится немного яснее

— Язык ангелов не приспособлен для смертных, — объяснил брат Бэкон. — На нем нельзя говорить. — Он торжественно покачал стриженной головой. — Но это не означает, что его нельзя понять. При определенным усилиях и с помощью логики смыл становится ясен.

— И о чем тут речь? — спросил Дуглас. Шел третий день с тех пор, как Роджер забрал манускрипт для исследований, и Дуглас больше не мог терпеть.

— Всему свое время, друг мой. — Знаменитый ученый снова уткнулся в пергамент на столе. — Сначала следует подготовить почву, чтобы правильно посеять наши стремления, тогда можно надеяться на урожай понимания.

— Да, да, — пробормотал Дуглас. — Прости меня, брат, если я кажусь слишком нетерпеливым.

Монах отмахнулся от извинений.

— Я уже говорил, — продолжал он, — что любая письменность — это просто набор символов. И это так в любом языке. А символы придуманы, чтобы отображать элементарные звуки человеческой речи. Однако в этой книге символы не имеют никакого звукового выражения.

Роджер Бэкон взглянул на слушателя, чтобы увериться, понимают ли его.

— Интересно, — пробормотал Дуглас. — Продолжай, очень прошу.

— Вот посмотри, — сказал Бэкон, беря один из листов. — Обрати внимание, как расположены символы — этот вправо, этот влево, некоторые вверх, некоторые вниз — каждая конкретная линия содержит смысл, как и маленькие линии, отходящие от основной, а также те, которые пересекают основную. Именно пересечения и помогают понять смысл. — Он постучал по пергаменту концом пальца. — Это самый сложный известный мне шифр.

— Вот уж действительно, — ответил Дуглас. Его ошеломила перспектива расшифровки нового языка, на котором написана книга, украденная из Британской библиотеки. — Но сколько же здесь символов?

— Сотни, — просто ответил Роджер Бэкон. — Так и должно быть.

— Да, да, — покивал Дуглас, размышляя, какой объем работы предстоит совершить, чтобы прочесть то, что лежит на столе. Затем он вспомнил то, что сказал ученый.

— Подожди, но когда я дал тебе книгу, ты же сказал, что это ты придумал. Что ты имел в виду? Разве не ты придумал символы, которыми это написано?

— Только отчасти, — признал Бэкон. — Для своих целей я выбрал шифр, основанный на таком символизме, который намного старше любого другого. Я приспособил его для себя, но я не создавал его.

Дуглас пытался вникнуть в слова монаха.

— Я так понял, что ты написал эту книгу?

— Ты незаслуженно льстишь мне, брат. — Бэкон благоговейно положил руку на томик, принесенный Дугласом.

— Прости мне мое невежество, но твое имя встречается в тексте...

— Простая формальность, — ответил ученый монах с улыбкой. — Брат Люцифер, кем бы он ни был на самом деле, просто упоминает о своем долге перед автором шифра, которым написана его книга. Больше ничего.

— Мне редкостно повезло, — вздохнул Дуглас. — Я нашел в Англии единственного человека, который может это прочитать.

— Да, и чтобы мы могли извлечь из этого пользу, я взялся сделать перевод. — Он кивнул с удовлетворением. — И я рад сообщить, что моя работа завершена.

— Три дня, — задумчиво произнес Дуглас. — Мой настоятель непременно вознаградит тебя за это. Ты должен позволить нам выразить нашу признательность.

— Изучение само по себе является наградой, — ответил брат Бэкон.

— Но ты же записал перевод?

— Только наиболее интересные места. Остальные — так, фрагментами. Возможно, когда будет время, я сделаю это полностью.

— Могу я взглянуть?

— Думаю, да, — задумчиво ответил Бэкон. — Однако сначала я должен получить определенные гарантии. — Прежде чем Дуглас успел спросить, о каких гарантиях речь, ученый встал и подошел к большому железному ящику в углу комнаты. — Видишь ли, я не могу допустить, чтобы по городу пошли гулять слухи. В эти трудные времена образованным людям приходится быть осторожными. Иначе мы не дождемся более просвещенного века. — Он выжидающе поглядел через плечо.

Внезапно Дуглас понял, о чем говорит Бэкон.

— Я готов дать любые гарантии, которые ты сочтешь уместными — материальные или любые другие, — твердо произнес Дуглас. — Я знаю, как легко некоторые аспекты нашей работы может превратно истолковать необразованная и неблагодарная публика.

— Увы, — согласился Роджер Бэкон, — не только публика не в состоянии оценить природу наиболее сложных исследований — многим из наших ведущих церковных деятелей подчас тоже недостает проницательности. Ведомые проклятием нетерпимости и невежества, они слишком часто осуждают то, перед чем должны благоговеть. Они очерняют то, что следует защищать. Они осуждают то, что следует хвалить.

Дуглас прекрасно понимал, что выдающийся ученый говорит на основании собственного болезненного опыта, ведь ему самому пришлось пережить церковные гонения за некоторые свои наиболее смелые идеи.

— Умоляю принять мой торжественный и священный обет, что секреты, которым я стану свидетелем в этой лаборатории, останутся в тайне.

Ученый улыбнулся.

— Я так и знал, что ты такой же паломник в страну знаний. — Он наклонился над железным сундуком, отпер замок, откинул крышку и достал пачку листов пергамента, перевязанную красной лентой. — Пойдем, посидим у огня, там посветлее. И почитаем вместе.

Он подвел гостя к очагу.

— Тут у меня самое ценное научное оборудование из когда-либо изобретенных, — заявил Бэкон, указывая на стул у огня. — Стулья я разработал сам. Садись. Ты сразу поймешь, как это способствует умственной деятельности.

Дуглас уселся в низкое кресло, покрытое овечьей шкурой. К его удивлению, кресло оказалось действительно очень удобным, так что перспектива провести в нем значительное время в рассуждениях о содержании «Книги запретных знаний», как назвал ее Бэкон, уже не пугала.

— Личность автора скрыта. Понятно же, что имя Брат Люцифер, или Денница — самый настоящий псевдоним. Тем не менее, его интеллект угадывается безошибочно. Видение, которое привело к созданию этого уникального документа, столь же уникально, сколь и революционно.

— И поэтому со стороны не столь образованных людей автор не добьется ничего, кроме осуждения, — заметил Дуглас.

Бэкон кивнул.

— Отсюда и название «Запретные знания», которое, я подозреваю, является всего лишь аллюзией на весьма известное произведение — «Тайная тайных» {«Secretum Secretorum» («Тайная тайных») — псевдо-аристотелевский компендиум, собрание житейских наставлений по различным вопросам — от политики до алхимии, которые Аристотель будто бы преподавал своему ученику Александру Македонскому. Памятник получил широкое распространение во всей средневековой Европе. В древней славянской литературе встречается название «Аристотелевы врата».}. Во всяком случае, автор не хотел, чтобы его произведение кто-то правил, потому и выбрал мой шифр, чтобы сохранить содержание в первоначальном виде. — Он положил руку с длинными пальцами на свернутый пергамент. — Тема этого фолианта не настолько широка, во всяком случае по сравнению с другой известной работой — отсюда и название «Opus Minus Alchemaie» {Малые алхимические опыты (лат.)}.

Название напомнило Дугласу одно из произведений Бэкона: Opus Majus {«Большое сочинение» — самое важное произведение Роджера Бэкона. Написано на средневековой латыни в ответ на просьбу Папы Климента IV объяснить труды Бэкона. 878-страничный трактат охватывает все аспекты естествознания, от грамматики и логики до математики, физики и философии.}. Так не был ли Брат Люцифер самим Бэконом, укрывшимся под псевдонимом?

— Собственно, предмет исследований автора — алхимия, — продолжал профессор, — но он позволяет себе краткие экскурсы в темы, представляющие эзотерический интерес.

— Например? — спросил Дуглас.

— Например, бессмертие, — спокойно ответил Бэкон, — путешествие духа, использование земной энергии, сила человеческой воли — и прочие подобные рассуждения. Но это всего лишь отступления, как я уже сказал.

— Но это же очень интересно для ума, жаждущего знаний!

Ученый снисходительно улыбнулся.

— Меня и самого тянет именно к этому. Речь идет о путешествиях духа. Но содержит ли книга что-нибудь полезное с практической точки зрения? Пока не уверен. Брат Люцифер очень заинтересовался этим способом перемещения и его последствиями для понимания того, что он называет, — философ сделал паузу, заглянув на страницу перед собой, — да, вот оно, «самым целебный механизмом, открывающим невероятную широту творения и более глубокое понимание Замысла Божьего». И, знаешь ли, в этом он прав, это я могу тебе засвидетельствовать лично.

— В самом деле? — Дуглас сделал вид, что немало удивлен. После своих углубленных исследований он знал, что Роджеру Бэкону приписывали способность появляться и исчезать по собственному желанию и даже находиться в двух местах одновременно — и то, и другое легко достижимо с помощью лей-перемещений.

— Вот именно. Я экспериментировал, и мои опыты показали, во-первых, воспроизводимость эффекта, а во-вторых, несмотря на то, что мы не понимаем механизма этих перемещений, любой может воспользоваться этим способом, если он обучен манипуляциям с тонкими энергиями.

— И что же, в книге рассказано, что для этого нужно делать?

Бэкон кивнул.

— Более того. Брат Люцифер дает практические рекомендации, а также приводит сопутствующие философские рассуждения, такие как определение сути движения, благодаря которому осуществляется духовное перемещение, механизма, если угодно, перемещения, и его благотворного воздействия на физическое тело.

— Невероятно интересно! — Дугласа посмотрел на листы пергамента. — И ты все это перевел?

— Я намерен продолжать эксперименты. — Бэкон помолчал, а затем добавил: — Надеюсь, ваш аббат не будет возражать. Однако перевод принадлежит мне, и я не собираюсь с ним расставаться.

Они проговорили далеко за полночь, прерываясь лишь для того, чтобы взять кусок хлеба и налить себе еще вина. Наконец известный ученый признался, что устал и нуждается в небольшом отдыхе. Дуглас встал и с почтительным поклоном поблагодарил хозяина за его неустанное усердие и служение науке.

— Я поговорю с нашим аббатом, и он, несомненно, захочет вознаградить твой талант и заслуги перед наукой. Ты так много сделал…

— Надеюсь, ты передашь своему аббату мои наилучшие пожелания. — Бэкон взял красную ленту и аккуратно перевязал листы и запер расшифровку в железный сундук. — Мы еще увидимся, брат? — спросил он, пряча ключ под мантией. — Нам еще многое нужно обсудить.

— Увы, мое пребывание в Оксфорде подошло к концу, — ответил Дуглас. — Мои обязанности в аббатстве… — Он виновато улыбнулся.

— Да, да, я понимаю.

— Но, если Бог попустит, меня могут отправить к тебе за дальнейшими наставлениями. Если это случится, я буду рад такой возможности. В самом деле, я… — Он сделал паузу, разыгрывая смущение.

— Что такое, говори, не сомневайся, — произнес профессор. — Тебя что-то беспокоит?

— Я и так должен тебе бесконечно много, — сказал Дуглас. — Но у меня остался еще один вопрос… Он и тебе может показаться интересен. А наши братья в аббатстве и вовсе изнывали от любопытства. Этот вопрос весьма важен для тех исследований, которые веду я сам. — Он достал из-под мантии копию Карты на Коже, добытую из сундука сэра Генри в склепе Крайст-Черч. — Может быть, ты посмотришь?..

— Обязательно, — кивнул Бэкон и украдкой прижал тыльную сторону ладони ко рту, подавляя зевоту.

— Меня уверили, что это карта. Я подумал о ней из-за сходства символов на этой так называемой карте с теми символами, которыми написана Книга Запретных Тайн.

Брат Бэкон требовательно протянул руку.

— Если ты позволишь… — Он развернул карту и поднес к свету. — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты можешь сказать, что означают эти символы?

— Карта, говоришь?

— Ну, я полагаю…

— Да-а-а… — медленно протянул ученый. — Превосходно!

Дуглас закусил губу.

— Я понимаю, что ты имел в виду, — подтвердил Бэкон. — Только это не карта.

Дуглас почувствовал, как силы покидают его. Он даже покачнулся, настолько силен оказался удар. Неужели все его старания напрасны? Призрак разочарования встал перед ним во весь рост.

— Это не карта в обычном смысле этого слова, — продолжал Бэкон, — хотя мне понятно, почему другие могли принять ее за карту. — Он поднес пергамент поближе к глазам, чтобы рассмотреть повнимательнее. — Да. Здесь записаны координаты. — Он постучал пальцем по одному из тщательно скопированных символов. — Думаю, будь у меня ключ, я смог бы расшифровать это для тебя.

— Ключ? — растерянно повторил Дуглас.

— Нужен ключ к разгадке тайны чисел, — сказал профессор. — Нужна привязка к какой-нибудь точке, без этого мы не узнаем, чему соответствуют координаты, а значит, информация останется бессмысленной. — Он вернул пергамент Дугласу. — У тебя есть такой ключ?

— Честно говоря, нет. Но ты не мог бы дать мне образец того, как должен выглядеть ключ? Я подумаю над ним у себя в аббатстве. И наши братья будут в восторге даже за эту малость.

— Ну что же, пожалуйста, — ответил мастер Бэкон. Он подошел к рабочему столу, взял перо, обмакнул его в чернильницу и начал быстро писать на пергаменте. Закончив, он передал еще не высохшую запись Дугласу. Теперь рядом с дюжиной маленьких символов стояли ряды чисел, в которых Дуглас без труда опознал обозначения долгот и широт.

— Меня потрясает твоя эрудиция, — честно сказал Дуглас и поклонился. Он сердечно поблагодарил Бэкона и ушел.

— Передай привет вашему аббату, — напутствовал его Роджер Бэкон от дверей башни. — Мы обязательно еще поговорим, когда ты в следующий раз приедешь в город.

Оказавшись снаружи, Дуглас задержался, чтобы разбудить спящего Снайпа. Тот свернулся калачиком, укрывшись плащом у подножия лестницы.

— Просыпайся, — прошептал он. — Для тебя есть работа.

Мальчик проснулся мгновенно.

— Слушай внимательно. В углу комнаты стоит железный сундук… — он подробно описал сейф и высказал предположение, где может храниться ключ. — Внутри документ, перевязанный красной лентой. — Снайп молча кивнул. — Достань его и принеси мне.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Дом из костей

ГЛАВА 28, в которой говорится о том, что иногда мало чувствовать себя сильным

Кит рухнул на землю с такой силой, что все кости его скелета встряхнуло от лодыжек до черепа. Он лежал на дорожке, усыпанной ольховыми листьями и сосновыми иголками. Сердце колотилось, кровь стучала в висках, легкие с трудом вбирали воздух. Он ждал приступа тошноты, но ощутил только легкую рябь в животе, впрочем, и она сразу затихла. Не так уж и плохо, подумал он. Может, я начинаю привыкать?

Некоторое время он полежал, прислушиваясь. Где-то рядом бежал ручей. Слышался приятный тихий звук, с которым вода перекатывалась по камням. Пели птицы. Их голоса сразу успокоили Кита. Никаких признаков погони. Значит, ему удалось ускользнуть от Берли с его громилами.

Кит поднял голову и огляделся. Лесная тропинка лежала прямо перед ним, спускаясь под довольно крутым углом. Прямо напротив стояла серо-белая скала, поросшая мхом и какими-то кустами, — отвесная стена известнякового ущелья, уходившего вперед на сотни ярдов. Наверное, то самое место, о котором рассказывала Вильгельмина, решил он с облегчением.

Воздух был свежим и прохладным, солнце прямо над головой пробивалось сквозь серебристую дымку, затянувшую небо. По запаху прелых листьев и довольно резкому ветру Кит определил, что в этом мире стоит осень, скорее, октябрь, его любимый месяц. Он встал на ноги. Надо поискать подходящее место и подождать Мину, подумалось ему. Судя по тому, как быстро и просто девушка обращалась со временем, он решил, что долго ждать не придется.

Оглядевшись, он заметил выступ скалы, торчащий из стены рядом с тропой; сухое и плоское, это место казалось ничем не хуже любого другого. Он подошел, стряхнул опавшие листья и сел. Лей-лампа, все еще хранившая тепло в его руке, теперь была темной, и быстро остывала. Интригующее устройство из полированной латуни, с рядом маленьких огоньков вдоль одной слегка изогнутой стороны, размером и формой напоминало среднюю картофелину. Гладкая металлическая поверхность была изрезана витиеватыми линиями, расходящимися веером от ручки размером с пуговицу под чуть большим круглым отверстием, закрытым хрустальной линзой. С трудом справившись с желанием покрутить ручку и посмотреть, что будет, Кит сунул устройство в карман и поудобнее устроился на каменной скамье. Мысленно он вернулся к погоне, от которой только что спасся: Берли на лошади, лошадь, вставшая на дыбы, выстрелы, упавший Джайлз и его наказ уходить немедленно, рывок через темный лес вдоль реки… все произошло так быстро, что он не успевал осмыслить собственные действия.

Теперь, когда появилось время подумать, он понял, что ему, вероятно, очень повезло остаться в живых. Он надеялся, что Джайлз тоже выжил, и что рана его не так уж серьезна. Он задавался вопросом, как Вильгельмина справится с тем, что ее план пошел прахом. Несомненно, она что-нибудь придумает… или даже уже придумала.

День был теплый, успокаивающе гудели пчелы, тщательно обрабатывавшие цветы мака и шиповника вдоль склона. Кит понял, что задремывает, и решил пройтись до верха тропы, немного осмотреться. Главное — не спать. Надо посмотреть. Сможет ли он что-нибудь сказать о том мире, в который его занесло. Вряд ли это так уж важно, он ведь не собирается оставаться здесь надолго.

Подъем к вершине оказался довольно крутым, и он вспотел, добираясь до конца тропы. Здесь ему открылась широкая равнина с низкими холмами. Везде, куда ни кинь взгляд, виделись лишь лесистые волны. Ни дорог, ни городов, ни полей, нигде и намека на человеческое жилье — только золото осеннего леса во всех направлениях, насколько видел глаз.

Тропинка среди высокой травы вскоре соединилась с тропой, ведущей вниз, в весьма солидный каньон. Он прошел несколько десятков ярдов до того места, где тропа разделялась на несколько других — одна вела налево, другая — направо, третья уходила в лес впереди. Он выбрал именно ее и вскоре оказался в приятной роще: ясень, лиственница, береза и ольха с несколькими буками и грецким орехом. Воздух сильно пах прелыми листьями и влажной землей, но различался и резкий звериный запах. Если поблизости и были какие-нибудь существа, они не показывались.

Тропа снова разделилась, он свернул направо и продолжил путь через лес. Время от времени ему встречались поляны или небольшие луговины. Ни следа человеческой деятельности он не заметил. Сообразив, что так можно бродить часами, Кит решил завершить прогулку и вернуться к тропе, ведущей вниз, в ущелье.

Миновав место, где он приземлился, Кит достал лей-лампу. Прибор был холоден, ни единого огонька на нем не горело. Он пожал плечами и сунул лампу в карман. Наверное, подумал он, некоторые лей-линии чувствительнее других ко времени. Впрочем, проверкой этого предположения можно заняться и позже.

После прогулки он вспотел. Хотелось пить. Он спустился вниз к ручью на дне ущелья. В нескольких десятках ярдов от лей-линии тропа расширялась, теряя стреловидность, и далее следовала естественным изгибам ущелья, выходя в долину. В стенах ущелья чередовались известняковые и сланцевые слои, выложенные лентами за бесчисленные тысячелетия. По мере того, как окружающие его каменные стены поднимались все выше, у Кита возникло ощущение, будто он спускается на эскалаторе через последовательные геологические эпохи, каждый слой — эон или около того.

Тропа привела его к мелководью, образованному ленивым изгибом небольшой речки, пробиравшейся среди валунов размером с автомобиль. Оба берега представляли собой тростниковые заросли, среди которых торчали редкие деревья. Здесь, на дне долины, воздух был теплее и влажнее.

Перепрыгивая с одного большого камня на другой, он пробирался вдоль берега реки, пока не нашел небольшой бассейн; вода в нем напоминала стекло. Встав на колени, он напился сладкой свежей воды и сел, окунувшись в бледный солнечный свет. Через некоторое время он задремал.

Проснулся он от панической мысли, что Вильгельмина его не найдет. Он встал и поспешно вернулся на то место, где приземлился. Однако в нем уже поселилось беспокойство. К тому же запах, с которым он столкнулся в лесистых холмах, снова появился и даже несколько окреп. Кит остановился, принюхиваясь. Пахло мехом и потом, кровью и мускусом, примерно так, как, по представлениям Кита, могло пахнуть в конюшне или свинарнике. Несмотря на эти ассоциации, запах нельзя было назвать неприятным. Будь он гончей, он вообразил бы, что его нос дрожит, а шерсть вздыбливается на загривке. А не его ли это запах?

Кит двинулся дальше, на этот раз быстрее, часто оглядываясь назад. Он ничего не видел и не слышал, но не мог отделаться от ощущения, что за его спиной кто-то есть.

Так. Надо немедленно успокоиться. И не давать волю воображению. Он остановился и глубоко вздохнул. Вот, так лучше.

Он еще не успел додумать мысль до конца, как неподалеку послышался шорох сухих листьев. Краем глаза Кит заметил промельк серой фигуры, исчезнувшей в густой зелени у стены ущелья — намек на движение, которое было слишком мимолетным, чтобы разобраться, что же такое он видел. Через мгновение он даже не был уверен, что видел что-то вообще. Он отмахнулся от происшествия и пошел дальше, стараясь двигаться как можно тише. Но ощущение, что за ним следят, осталось.

Через каждые несколько шагов через случайные промежутки времени он внезапно оглядывался назад. Ничего там не было, но тишина в ущелье стала давить на него, как будто вся долина затаила дыхание в ожидании чего-то ужасного.

Ладно, это просто глупо. Там ничего нет.

Но стоило ему сделать шаг, как сзади отчетливо хрустнула ветка. Стремительно обернувшись, он опять успел заметить некое движение — просто мелькнувшую тень не пойми чего. Но что-то там определенно было, что-то большое… И на этот раз сомнений не осталось — он видел.

Накатил тошнотворный страх: его преследуют. В сознании тут же возник образ измученного бегущего человека, а за ним — стая воющих волков. Вот человек падает, и волки рвут его в кровавые клочья.

Не успело его воспаленное воображение показать ему еще что-нибудь такое же ужасное, а Кит уже сорвался с места и помчался вдоль реки. Он решил придерживаться открытых мест, а не соваться в лес, где у преследователя будет несомненное преимущество по части маскировки. Это решение устраивало его до тех пор, пока он не заметил на другом берегу реки еще одну призрачную фигуру, бегущую наравне с ним.

Вот теперь Кит припустил изо всех сил, мало заботясь о незаметности. Бежал он довольно неуклюже, да и бежать было неудобно — под ногами сплошные камни. Но главное — оторваться от погони!

Он промчался мимо поворота к той силовой линии, которая перенесла его сюда. Как бы он не был взволнован, все же до него постепенно дошло, что он уже где-то не там, где был. Ущелье вроде бы оставалось прежним, но все-таки немного изменилось. Отчаянно оглядевшись, он понял, что стены ущелья стали намного шире; река тоже раздалась вширь и стала намного мельче прежней: так, неглубокая водичка, танцующая по каменистому руслу, глубиной всего в несколько дюймов.

— Где же мои следы? — пробормотал он.

Однако возвращаться назад решительно не хотелось. Наоборот, он пошел дальше в поисках места, где можно было бы спрятаться, и обрадовался, увидев, что деревья здесь крупнее, а окружающий лес гуще. Река сделала еще один крутой поворот, и Кит решил держаться поближе к деревьям. Почти сразу он вышел на широкую полосу голой земли; она огибала стволы самых мощных дубов и лиственниц. Идти стало легче, а значит, появилась возможность оторваться от преследователей. Он ускорил шаг, а потом и вовсе побежал… к свободе, как ему казалось.

При каждом шаге он твердил себе: «Я чувствую себя хорошо. Я сильный. Я чувствую себя хорошо. Я сильный».

Пожалуй, он и в самом деле чувствовал себя неплохо, во всяком случае до того момента, как угодил в ловушку.

Следующего шага просто не получилось. Земля под ногой прогнулась, и он полетел куда-то в пустоту. Киту казалось, что время растянулось, все стало невыносимо отчетливым: золотые пылинки, плывущие в лучах солнечного света, резкие, словно гравированные листья папоротника, желтая бабочка, парящая над белым цветком, взлетающий с ветки над головой черный дрозд… Весь мир, казалось, замер на долгом вдохе.

Сначала он подумал, что он каким-то образом совершил лей-прыжок. Но уже в следующий момент он рухнул на дно ловчей ямы и на голову ему сыпались обломанные ветки и листья, маскировавшие ловушку.

О дно ямы он треснулся с такой силой, что воздух вылетел из легких. Он лежал, мучительно пытаясь вздохнуть, и не мог. С глазами тоже что-то стряслось. Все вокруг предстало тусклым и туманным. Затем, когда казалось, что он вот-вот взорвется из-за нехватки кислорода, дыхание вернулось, и он лежал, хрипя, как сломанный мех.

Лежа на спине, Кит глядел на идеально ровный квадрат голубого неба, обрамленный грязными стенами ямы, в которой оказался. Первым делом он провел мысленную инвентаризацию организма. Если не считать мощного удара о землю, ничего более страшного с ним не случилось. Хороший знак, подумал Кит. Он ощупал себя и убедился, что даже не потерял ничего: лей-лампа Мины и зеленый дневник сэра Генри оставались при нем. Он поднял одну руку, затем другую и пошевелил обеими. Подрыгал ногами. Все части тела оказались в рабочем состоянии. Никаких сломанных костей. Уже хорошо.

Свет на дне ямы потускнел. Кит задрал голову и увидел лицо. При первом взгляде на него он застыл — но не от страха, а от изумления. Кит никогда не видел это существо с большой головой, покрытой тяжелой шапкой волос, таких густых и спутанных, что они походили на мех яка. А черты лица показались ему совершенно карикатурными. Если бы те же черты вырубить топором, результат не изменился бы. Вот разве что глаза… большие темные глаза, быстрые, умные и выразительные, такие могли принадлежать только человеку разумному.

Существо удивилось не меньше Кита. А Кит не испытывал никакого страха. Он просто забыл, что надо бояться.

ГЛАВА 29, описывающая довольно затруднительное положение

Время текло медленно, как ручеек. Лежа на дне ямы, Кит понял, что у него проблемы. Он в яме, в специальной ловушке, ему уготована участь отбивной, и с этим ничего нельзя поделать. Но растерянности он почему-то не ощущал. Инстинкт требовал, чтобы он застыл от ужаса, но сознание отказывалось ужасаться. Скорее, наоборот, после того как прошло первое изумление, он испытал облегчение.

Наверху зашевелились. Лицо исчезло, а вместо него в яму спустился обработанный ствол тонкого дерева. Выглядел он в точности как древко чего-то, охотничьего, копья, например. Сначала он не хотел его трогать. Закругленный конец копья (если это было копье) ткнул его сначала в плечо, потом в живот. Тычки были аккуратными. Кит отмахнулся, но тупой деревянный шест продолжал тыкать его все настойчивее, пока Кит не сообразил, что существо на другом конце шеста просто хочет ему помочь. Тогда он ухватился за гладкое дерево и встал на ноги.

До верха ямы было не меньше двух футов, но после того, как Кит понял, чего от него хотят, его мигом вытащили наверх, и он оказался лицом к лицу с двумя существами, место которым было где-нибудь в антропологическом музее, в диараме, посвященной происхождению человека. Двое. Крупные, лохматые и, похоже, довольно любознательные существа, они с любопытством рассматривали Кита. Один был существенно крупнее другого и намного старше, оба были одеты в шкуры, скрепленные кожаными ленточками из высушенных кишок. Крепкие загорелые тела, выгоревшие на солнце волосы… Старший носил устрашающую бороду, у младшего лицо было голым. Оба босые, ступни с широкими растопыренными пальцами и толстыми мозолистыми подошвами. Оба вооружены копьями с кремневыми наконечниками.

Не выше самого Кита, они, тем не менее, казались почти гигантами, хотя впечатление создавалось за счет солидной внешности и какой-то особенной мускулистости. Широкоплечие, с бочкообразной грудью, с большими квадратными головами на коротких жилистых шеях и мощными предплечьями, ногами и бедрами; почти без талии, у Кита они вызывали впечатление квадратного шкафа. Он отметил, что тела прекрасно сложены: ни грамма жира, только крепкие мышцы, зато очень много и в самых неожиданных местах.

Они долго рассматривали Кита, потом начали переглядываться, и в глазах охотников (Кит не сомневался, что это именно охотники) читалось чистое удивление при виде столь странного существа, попавшего в ловушку. После минутного размышления младший вытянул толстый грязный указательный палец и ткнул Кита в грудь, словно проверяя его на прочность. Кит проверки не выдержал. Несмотря на то, что жест был самым обычным, колени у него подкосились. Он покачнулся и отступил назад, после чего старший стремительно протянул руку и неожиданно поддержал его за плечо. Кит чуть в обморок не упал от прикосновения. Впрочем, его больше взволновала мысль, что он несомненно попал к пещерным людям.

Мысль принесла с собой слабость и головокружение. Он растерялся и только тупо повторял внутри себя совершенно бесполезный вопрос: и что теперь? Что, ради всего святого, теперь?

Так и не издав ни единого звука, старший охотник резко повернулся и пошел прочь. Уже отойдя на пару шагов, он остановился и поманил Кита за собой таким же естественным жестом, как ребенок махнул бы товарищу по играм, приглашая следовать за ним. Опасаясь последствий, Кит подчинился. Молодой охотник шел за ним. Так они и двинулись по тропе гуськом. Для крупных существ двигались они с грацией диких зверей, бесшумно, как тени; Кит слышал только свои шаги — у него под ногами шуршала трава, трещали ветки, разлетались сухие листья.

Время от времени старший охотник останавливался и по-собачьи нюхал воздух, раздувая широкие плоские ноздри; казалось, он не только нюхает, но и пробует воздух на вкус, после каждой такой проверки он оглядывался на Кита, словно говоря: «Все в порядке», и они шли дальше.

Шли долго. До заката. Деревья стали крупнее, тени гуще и темнее. Ветви смыкались над головой, образуя сплошной навес, а река стала медленным ручьем. Деревья и скалы обросли мхом и лишайником, сильно пахло грибами. Они остановились возле ручья напиться, причем пока пил младший охотник, старший зорко поглядывал вокруг, потом к воде припал старший, а младший охранял. Кит просто попил из сложенных ладоней без особых церемоний. Пошли дальше, то и дело останавливаясь, чтобы понюхать воздух. Кит использовал эти маленькие остановки не только для отдыха, он тайком посматривал на лей-лампу, нет ли поблизости какой-нибудь лей-линии. Однако прибор не показывал никаких признаков активности.

После четвертой остановки старший охотник хрипло фыркнул и пошел быстрее. Младший охотник подтолкнул Кита сзади, чуть не сбив его с ног, и Киту пришлось ускорить шаги. Оказалось, что этого недостаточно, и вскоре ему пришлось перейти на рысь, чтобы не отставать.

Когда, наконец, они снова притормозили, Кит вспотел, задыхался и чуть не падал. По его смутным оценкам, от силовой линии, которая привела его в этот мир, их теперь отделяли несколько миль. Если Вильгельмина будет искать его там, не найдет. Он уверял себя, что сбежит при первой возможности, вернется к лей-линии и будет ждать там, где было сказано. Конечно, Кит жалел, что пошел искать приключений, но кто же мог предположить, что его похитят пещерные люди?

Кита мучила жажда, ноги болели. Во время следующей остановки Кит наплевал на своих похитителей, пал на колени перед ручейком и стал пить. Младший охотник почему-то заволновался и несколько раз ткнул Кита копьем, пока старший не рыкнул на него и не остановил. Кит напился досыта и встал; Большой Охотник тоже попил — всего несколько глотков, словно из вежливости.

Они снова шли вдоль реки по холмистой долине. Когда свет совсем начал меркнуть, Кит почувствовал едкую вонь: так, по его представлениям, могло бы пахнуть волчье логово после долгой, суровой зимы.

Все трое продрались через заросли, и внезапно Кит оказался на поляне среди множества грубых шалашей, сделанных из веток. Прибыли. Четверо встали от костра, чтобы поприветствовать возвращающихся охотников; их взгляды метнулись к Киту и сразу послышался возбужденный вопль. Словно из ниоткуда возникло еще пять существ, все женского пола, одни выбирались из шалашей, другие выходили из-под деревьев, и все одновременно забормотали. Киту их речь показалась гортанным лаем.

Двое посмелее протиснулись вперед и принялись похлопывать и пощипывать Кита. Они трогали одежду и волосы пришельца. Тем временем женщины образовали вокруг него гомонящий круг. Тычки и похлопывание продолжались еще какое-то время, болтовня то нарастала, то спадала, пока какой-то подросток, оскалившись жуткой улыбкой, не ткнул довольно сильно Кита в ногу большой палкой.

— Ой! — вскрикнул Кит не столько от боли, сколько от неожиданности.

Ответ воодушевил юнца, он снова ударил Кита, теперь уже сильнее, издавая звуки, которые Кит принял за смех. На этот раз Кит сдержался, но тем самым спровоцировал третью атаку, а затем и четвертую. Подошел еще один дикарь и стукнул Кита по ребрам, громко сообщив окружающим о своем подвиге. В этот момент старший охотник, оказавшийся, по-видимому, вождем, издал низкий, рокочущий рык, который даже Кит понял как приказ.

Мгновенно тыкание, подталкивание и болтовня прекратились. Тишина охватила поляну. Старший охотник раздвинул соплеменников и положил Киту на голову тяжелую руку. Без всяких слов было понятно, что он заявляет свои права на Кита. Для ясности он стукнул себя кулаком в грудь. Похоже, остальные прекрасно его поняли. Отношение к Киту стремительно изменилось от пренебрежительного к почтительному.

Этот простой акт в миг установил на поляне новые правила, понятные даже Киту. Минуту назад он был странной зверюшкой, которую привели охотники для забавы, а в следующий момент он превратился в гостя, к тому же личного гостя вождя. Новый статус, новые границы дозволенного. Тыкать палкой нельзя, щипать нельзя, бить нельзя ни в коем случае, можно только тявкать, смотреть и ухмыляться.

Не обращая внимания на своих собратьев, старший охотник взял Кита за руку и поманил за собой. Кита повели через поляну к самому большому шалашу. У его входа лежало бревно, а перед ним в кольце крупных речных камней тлели угли. Киту все это напомнило стоянку бойскаутов в походе.

На поляне было почти темно, хотя клочки неба, мелькавшие сквозь кроны деревьев, все еще розовели. Киту предложили посидеть на бревне, пока на угли подбрасывали сухих веток. Почти сразу на поляне стало светло. Пламя разгоралось, а в костер подбрасывали всё новое топливо. Дикари постарше занимались какими-то своими делами, а молодежь собралась вокруг и глазела на Кита, смотревшего в огонь.

Принесли длинную свежую палку, нанизали на нее куски мяса. От какого животного его отрезали, Кит не понял, зато оно было свежим. К одному импровизированному вертелу прибавилось еще несколько, их установили над костром, и вскоре все небольшое племя сидело возле огня, поджаривая мясо на тонких шампурах. От запаха шипящего жира и жарящегося мяса рот Кита наполнился слюной. Кит явно сидел на почетном месте, но никто не обращал на него внимания. Очевидно, когда дело касалось таких важных вопросов, как приготовление пищи, церемонии могли подождать.

Когда первый шампур был готов, вождь снял его с огня и откусил здоровенный кусок. Остальные завороженно смотрели, как он жевал. Вождь проглотил мясо и вздернул подбородок. Видимо, это послужило сигналом к началу ужина. Народ похватал шампуры и принялся за еду. Вождь подошел к Киту и протянул ему самый маленький шампур. Кит, кивая и улыбаясь, снял с обугленной палки кусок жареного мяса и сунул его в рот, к большому удовольствию остальных.

Старший охотник издал громыхающий звук, взял два шампура с сырым мясом, один отдал Киту, а другой оставил себе. Он уселся на бревно рядом с гостем, и жестами, сопровождаемыми ворчанием, обучил Кита искусству приготовления мяса на палке. Кит показал себя способным учеником. И дикарям это понравилось. Они перешептывались, пихали друга локтями и бросали на Кита взгляды исподтишка.

Конечно, он испытывал благодарность за еду и возможность просто так посидеть у огня. Но о свободе забывать не следовало. Правда, прямо сейчас, на глазах у всех, о побеге нечего было и думать. Придется подождать, пока стойбище отойдет ко сну. А там посмотрим.

Кит собирался вернуться к лей-линии и найти место, где можно подождать появления Вильгельмины — если она еще не там. Если бы он сделал так с самого начала, то не попал бы в эту дурацкую ситуацию. Мысль о том, как Мина, конечно, искала его, бормоча проклятия в его адрес, — надо признать, вполне заслуженные, — заставляла его отправиться в путь как можно быстрее.

Он тут же подумал: а не соскучился ли он по ней? А вдруг она примчалась туда, как и обещала, увидела, что его нет, и отправилась дальше на поиски? Что тогда?

Об этом он старался не думать, но эта мрачная мысль не хотела уходить, приводя его в раздражение. Трапеза продолжалась довольно долго и весьма неторопливо. А Кит считал, что время поджимает. Наконец младшие дикари начали задремывать, старшие подбирали их и разносили по шалашам. Еда кончилась, большинство отправилось спать, но несколько молодых дикарей предпочли улечься прямо на земле поблизости от костра. Вождь заполз в свой шалаш за бревном и жестом пригласил Кита составить ему компанию. Кит решил, что отказ вызовет подозрения у его хозяина, и как бы он не сделал чего-нибудь такого, после чего побег станет еще сложнее.

Поэтому Кит заполз в шалаш, решив подождать. В шалаше оказалось гораздо удобнее, чем он ожидал. Землю здесь покрывали чередующиеся слои мха и листьев, сверху шел толстый слой сухой травы; в изголовье имелись даже подушки — набитые травой и душистой лавандой кожаные мешки. Долгий день, наполненный событиями, а потом марш через лес изрядно утомили Кита. Так что он почти моментально заснул, и ему приснились ягнята, резвящиеся на залитых солнцем лугах.

Разбудил его козодой на соседнем дереве. Стойбище еще спало, до рассвета оставалось некоторое время. Старший охотник крепко спал, во сне он дышал ровно и глубоко. Кит собрался с духом и выполз из шалаша. Он не стал пересекать поляну, а сразу свернул в лес.

Стараясь не шуметь, он отбежал на несколько шагов и остановился. Луна стояла низко, но света хватало, чтобы идти, не спотыкаясь. Он прислушался, уловил плеск воды и шел на этот звук, пока не достиг каменистого берега. Округлые камни казались большими грибами, серыми в мягком лунном свете, на воде лежали серебряные блики.

Кит почему-то решил, что легко повторит маршрут в обратном порядке и доберется до ущелья, откуда так неосмотрительно вышел. Время у него есть и, хотя расстояние приличное, если не прохлаждаться, за день он его одолеет.

Он решительно начал путь, шел быстро и размеренно. Сытый и отдохнувший, в хорошем настроении, он двигался вперед, изредка останавливаясь послушать, нет ли погони. После каждой такой остановки он все больше убеждался, что ушел незаметно, и если так пойдет дальше, то скоро он окажется на условленном месте встречи. Киту казалось, что он ни в коем случае не пропустит нужный поворот, когда окажется поближе к ущелью.

Будем надеяться, что ему предстоит прожить по крайней мере еще один день.

ГЛАВА 30, в которой Кит начинает понимать, что такое каменный век

Неведение часто бывает благом, но все же остается неведением. Кит довольно быстро двигался по темной долине, не имея ни малейшего представления об опасности, поджидающей его впереди. Надо отдать ему должное, Кит все же заметил три черных горба у реки, но принял их за камни — один большой, два поменьше: валуны среди других валунов, разбросанных в речной долине. Только когда невидимый четвертый камень справа от него встал на задние лапы, он понял свою ошибку. К сожалению, точка невозврата была пройдена {Точка невозврата — устоявшийся фразеологизм, означающий критическую точку, переход которой означает невозможность возвращения к исходному состоянию.}.

Это был медведь, черный, как чернильное пятно, маленькие глазки-бусинки блестели в тусклом свете угасающей луны, когда он поворачивал башку из стороны в сторону, пытаясь понять, что за запах разбудил его после плотного ужина раками и моллюсками. Кит понял, что перед ним медвежья семья — мать и трое пестунов. Кит не подозревал, что совершает элементарную ошибку, от которой предостерегают каждого школьника, отправляющегося на экскурсию в дикую природу: никогда не вставать между матерью и ее детенышами.

Медведь почуял его и тут же тревожно взревел и застыл неподвижно. Всего в нескольких десятках шагов медведица резко подняла голову. Огромная темная морда безошибочно уставилась на Кита, раздувая ноздри. Зверь встал на задние лапы, широко раскинув передние, разинул зубастую пасть и заревел так, что содрогнулись звезды на небе. Дикий рык разъяренного хищника плохо подействовал на кишечник Кита, мгновенно прибавив к и без того соблазнительному запаху новый аромат.

Огромный зверь косолапо двинулся вперед — это движение Кит пропустил, потому что лихорадочно искал дерево, на которое можно было бы залезть. К сожалению, деревья, способные дать укрытие, были за спиной медведицы, уже приготовившейся к атаке. Когда животное снова зарычало, Кит уже несся к безопасному, по его мнению, лесу позади себя — слишком далеко позади. Но другого варианта он не видел.

Кит летел стремглав, перескакивая камни поменьше, взбираясь на большие валуны, спотыкаясь, падая, ушибаясь коленями и ступнями, поднимаясь и карабкаясь по осыпям. У медведя таких трудностей не было. Он мчался вперед с плавной грацией грузового состава, набирая скорость с каждым шагом. Медведи поменьше с азартом присоединились к погоне.

В нескольких сотнях шагов, мерцая в лунном свете, стоял ряд стройных белых берез. Если бы он смог добраться до рощи, подумал Кит, зверям пришлось бы притормозить, и ему хватило бы времени забраться на дерево. Уже задыхаясь, он все же прибавил скорость. Ему даже показалось, что он бежит немного быстрее медведей.

Увы, преимущество оказалось воображаемым. Оно исчезло, как только Кит поскользнулся на камне, обросшем мхом, и упал, ударившись подбородком. А тут подоспела и Мать-Медведица. Перевернувшись на спину, Кит увидел ее прямо над собой. Он брыкался и вопил, но зверя это совершенно не смущало.

Медведица встала на дыбы, разинув пасть и выпустив когти, и взмахнула лапой. Кит понял, что ему грозит и перекатился на бок, едва избежав разящего удара в живот. Он истошно заорал и пнул ногой вслепую. Носок его ботинка угодил по ноге зверя, твердой, как дерево.

Удивительно, но этот удар, казалось, сбил медведя с толку. Он остановился на замахе и покачал лохматой башкой. Ободренный неожиданным успехом, Кит снова лягнул медведицу. Удар сопровождался громким, мясистым звуком. Медведь отпрянул.

Кит занес ногу, но в это время послышался еще один удар, а потом еще и еще. Медведь заревел. На него сыпались камни размером с кулак. Они безошибочно били в самые разные части огромного туловища и отскакивали с глухим стуком. Медведица в замешательстве отступила, и Кит услышал внезапный громкий крик позади; он повернул голову и увидел, как из березовой рощи выбегают три дикаря с камнями. Они удивительно точно метали свои снаряды, ни один не пролетел мимо.

Свирепый зверь как-то сдулся под этим натиском. Получив несколько ударов по голове и груди, он повернулся, опустился на все четыре лапы и поспешно отступил, громко призывая детенышей следовать за собой. Молодежь не стала ждать, когда и им достанется камнями. Они помчались за матерью, обиженно хныча.

Сильные руки подняли Кита на ноги. Два других дикаря продолжали швырять камни вслед медведям, а Большой Охотник похлопывал Кита по телу, словно желая убедиться в том, что пленник цел.

— Я в порядке, — сказал ему Кит, прекрасно понимая, что его не поймут. — Все нормально. — Он с благодарностью пожал тяжелую руку. — Я в порядке.

Большой Охотник перестал его оглаживать.

— Гангор, — произнес он четко и ясно. Это было первое слово, если это было действительно слово, которое Кит понял. Охотник повторил и указал на медведей.

— Ган-гор, — сказал Кит, пытаясь как можно точнее повторить интонацию.

Глаза вождя распахнулись от изумления. Он окликнул своих сородичей, и когда те подошли, повторил, глядя на Кита с таким выражением, словно ждал повторения редкого фокуса.

— Гангор, — сказал Кит, не желая разочаровывать собеседника.

Последовал эффект, подобный электрическому разряду. Все трое дикарей принялись бормотать и гладить его — гладить, как собаку, которая только что научилась новому трюку. Кит выдержал эти выражения восторга.

— Нет, правда. Ничего, — сказал он им. Повернулся к вождю и с чувством пожал ему руку. — Спасибо. — Оглядел бородатые лица вокруг себя и очень искренне повторил: — Спасибо вам за то, что спасли меня.

На том праздник и закончился. Дикари взяли курс на свое селение, жестами дав понять Киту, чтобы он сопровождал их. Но у Кита была идея получше.

— Эй, подождите! — призвал он, не трогаясь с места. Потом быстро шагнул за ближайший куст, снял испачканное белье и с некоторым сожалением бросил его тут же. Умылся в мелком ручье, вышел из кустов и присоединился к отряду. Махнув рукой в сторону ущелья, он сказал:

— Мне кое-что нужно проверить. — Он прекрасно понимал, что понимания не добьется, но говорил с довольствием и громко — точно как британские туристы за границей, не знающие ни слова на местном наречии и потому просто говорящие по-английски громче обычного. — Там наверху. Мне надо туда. Это недолго. — Кит широким приглашающим жестом обвел своих спутников. — Вы можете пойти со мной. Мне бы очень хотелось, чтобы вы пошли со мной. — Он повернулся и сделал вид, что собирается сделать шаг. — Ну, пошли! — Он опять взмахнул рукой. — Давайте, парни!

Он отошел на полдюжины шагов и, оглянувшись, увидел, что они все еще стоят и наблюдают за ним. Кит сделал жест, который подсмотрел у вождя — согнул руку и указал вперед. Вождь что-то коротко сказал своим людям и двинулся за Китом. Остальные двое послушно пошли следом. Начало светлеть. Кит радовался, что помнит этот район. Он шел целенаправленно, подгоняя своих новых друзей.

Солнце взошло, когда они добрались до места, откуда начиналась лей-линия, ведущая вниз в долину.

— Вот! — воскликнул он, указывая на длинный, покатый склон. — То самое место! — Он и в самом деле волновался, так что дикари перешептывались между собой, сбитые с толку его странным поведением. — Подождите здесь, — сказал он им, поднимая руки. — Просто подождите здесь. – С этими словами он повернулся и пошел по тропе. Свита последовала за ним, поэтому Киту пришлось повторить: — Стойте там, — как поступают с собакой, решившей следовать за своим хозяином в школу. Отвернувшись, он достал из кармана лей-лампу и быстро осмотрел местность. Но прибор был мертв. Ни тепла, ни огоньков. Лей-линия была неактивна.

Сначала он подумал, что прибор мог пострадать при падении, сунул его в карман и пробежал несколько шагов по тропе. Никаких мурашек на коже он не ощутил. Однако продолжал подниматься по тропе в полной уверенности, что на этот раз перенос произойдет.

Напрасные ожидания. Кит закрыл глаза и попытался еще раз. Открыв глаза, он обнаружил, что стоит в том же мире, в том же месте и в том же времени. Разве что продвинулся на пару шагов. В отчаянии он предпринял еще три попытки, но наконец вынужден был признать поражение. Лей-линия не работала.

Он сдался и пошел обратно к ожидавшим его дикарям. Надо сказать, они наблюдали за ним с беспокойством, отчетливо читавшимся на широких волосатых лицах.

— Извините, что заставил вас ждать, — сказал он. — Попробую позже.

В последующие дни он и в самом деле попытался снова — четыре раза, дважды утром и дважды вечером — каждый раз совершая нелегкий переход от места, которое он назвал для себя Речным Городом. Четыре раза — с тем же результатом, что и раньше. Он пока не допускал мысли, что оказался в ловушке, но вынужден был признать: что-то пошло не так. От расстройства он погрузился в наблюдение за бытом племени, стараясь вспомнить все, что знал о каменном веке.

Как и большинство людей, знал он немного, да и то в основном по фильмам категории B. В мультфильмах дикари были такими? Деспотичными тупицами, охотившимися на мастодонтов, гигантских ленивцев и прочих придуманных тварей? Людоеды из мира динозавров и извергающихся вулканов? Волосатые примитивные троглодиты, живущие в норах? Или они были кем-то другим?

К удивлению Кита, он больше не мог думать о них как о дикарях или неких существах. С той ночи, когда они рисковали собой, спасая его от медведей, они стали для него людьми, хотя и принадлежащими к другой расе. Кит долго пытался определить родственные отношения и иерархию среди членов племени Речного Города. Большой Охотник действительно был вождем, хотя были люди и постарше; например, две женщины, явно самые старшие члены группы из шестнадцати особей, возраст которых варьировался от трех-четырех лет до, ну, в общем, до какого-то пожилого возраста — шестьдесят, семьдесят? Но так ли это? Все-таки жизнь у них была нелегкой, так что старость могла наступать и раньше.

Племя состояло из семи мужчин и девяти женщин. По внешнему виду, если не считать первичных половых признаков, таких как борода, грудь и тому подобное, оба пола мало отличались друг от друга: и те, и другие были коренастыми, мускулистыми, крепко сложенными; и те, и другие примерно одинакового роста, ну, может, мужчины на пару дюймов выше; женщины и сложением и движениями были поизящней; одевались все в одни и те же шкуры — одни женщины прикрывали верхнюю часть груди, другие — нет; и те, и другие имели копну волос, некоторые заплетали их в толстые, похожие на веревки, косы, либо перевязывали кожаными лентами, в которые втыкали перья или другие найденные предметы.

Шли дни и недели; Кит все лучше понимал привычки и способы выживания. Мир для племени был неисчерпаемой кладовой, они ели все, что попадалось под руку, таща в рот даже такое, что Кит не то, что съесть, а и потрогать не решался, включая насекомых, червей и личинок. По большей части ели руками, но мясо жарили на палочках. Самым лакомым блюдом считался костный мозг из костей крупных животных.

Однажды охотники вернулись не то с антилопой, не то с большой овцой — Кит не мог с уверенностью определить принадлежность этого животного к тому или иному виду, потому что ее успели освежевать, унеся внутренности подальше от лагеря, чтобы запах не привлекал хищников. Тушу грубо разделали на четыре части кремневыми топорами, а затем разрезали на более мелкие куски, которые удобно было насаживать на тростниковые шампуры. Пока готовилось мясо, принесли специальный камень для раскалывания костей, и достали желеобразный вкусный мозг. Кит наблюдал, как распределяли еду — сначала долю вождю, а затем остальным по очереди. Хотя один или два куска могли быть крупнее других, никто не жаловался. Киту тоже предложили кусок.

Он поднес обломок кости к губам и пососал, подражая другим людям. Застывшее вещество имело привкус крови и мяса. Отвращения не вызывало, было, без всякого сомнения, весьма полезным, но Кит попробовал лакомство без всякого энтузиазма. Он съел немного из вежливости, но больше не просил.

Мясо дополняли коренья, ягоды и различная зелень, большую часть которых он ел с удовольствием, хотя приправ, особенно соли, явно не хватало. Он сделал мысленную пометку исправить эту ситуацию при первой же возможности. Но в целом они питались неплохо — в некоторые дни лучше, в другие хуже, в зависимости от удачи на охоте, — и Кит посчитал, что если он не растолстеет на такой примитивной диете, то и голодать не будет.

Кита удивляло, насколько тихими были люди племени. Они могли говорить, но только в возбужденном состоянии. Кит отметил день, когда никто не произнес ни слова. Он долго думал об этом и пришел к выводу, что молчаливость способствовала выживанию, не стоило лишними звуками привлекать внимание хищников. Несмотря на врожденную сдержанность, они использовали обширный репертуар мимики, настолько выразительной, что им позавидовал бы иной профессиональный мим. К мимике добавлялся ряд не менее выразительных жестов. С помощью того и другого людям удавалось передавать порой весьма сложные сообщения.

Но и это еще не все. В первые несколько дней Кит заметил, что всему племени свойственно развитое чувство эмпатии, оно безошибочно подсказывало людям, что думают или ощущают другие люди. Сначала он подумал, что причина в скученности обитания, но со временем понял, что это было нечто гораздо более тонкое и конкретное, больше похожее на телепатию. И тогда стало ясно, что люди мало говорят друг с другом просто потому, что в этом нет необходимости, каждый и так прекрасно знал, о чем думают остальные.

Убедил его в этом один из вечеров. В сумерках несколько женщин разделывали бедро дикой свиньи, собираясь готовить ее на ужин; несколько мужчин кололи кремень на заготовки для скребков или топоров. Все были заняты, тихо работали, когда вдруг один из мужчин выронил кремень и встал. Мгновенно рядом с ним оказались три женщины. Не издав ни единого звука, все четверо исчезли в лесу. Оставшиеся у костра стали готовить подстилку из свежего камыша.

Заинтригованный, Кит наблюдал, как они укладывали тростник слой за слоем и покрывали его шкурами; затем подбросили дров в костер явно в ожидании какого-то события. Всего через несколько минут группа, ушедшая в лес, вернулась с одним из молодых мужчин, окровавленным и явно раненым. Его уложили на тростниковую подстилку и всю ночь ухаживали за ним.

За все время никто не произнес ни слова. Чем больше Кит думал об этом случае, тем больше убеждался, что все сразу поняли, что человек попал в беду и тут же отправились на выручку. Они просто знали.

А еще на Кита произвело сильное впечатление то, с какой нежностью они относились друг к другу. Он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь впал в гнев или начал вести себя агрессивно. Людям доставляло удовольствие быть вместе. Старшие души не чаяли в младших — по крайней мере, в лагере, потому что самым маленьким из племени не разрешалось отходить далеко в лес без сопровождения взрослых.

Конечно, Кит еще многого не понимал, но он был доволен тем, что обучение шло таким естественным образом. Он старался не беспокоить хозяев и не досаждать им своим присутствием. И племя относилось к нему так же. Они внимательно следили за каждым движением Кита, начиная с того, как он мыл руки и чистил зубы веточками орешника, и кончая тем, как он снимал ботинки перед сном. Каждое его действие по первому разу вызывало немалое волнение у людей.

Младшие члены племени пытались подражать ему, старшие просто наблюдали, не подходя близко. Настоящий фурор вызвала его попытка постирать одежду.

А началось с того, что однажды утром Кит заметил, что его рубашка и брюки стали довольно грязными, да и сам он не мылся довольно давно. Кит решил, что пришло время сделать решительный шаг — в буквальном смысле, — и отправился на реку. Он нашел, как ему показалось, довольно уединенное местечко, нырнул, немного поплавал, чтобы хорошенько намочить одежду, а затем выбрался на берег и разделся.

Его водные процедуры вызвали большой интерес. На берегу собралась толпа. Конечно, они понимали, что его одежда отличается от их собственной, но все-таки функцию выполняла ту же самую. Когда он разделся, младшие реагировали с той же смесью восхищения и отвращения, которую мог бы испытать он сам, увидев бизнесмена, сбрасывающего кожу, как змея. Они взволнованно обсуждали его белую лишенную шерсти кожу, во всяком случае Кит предпочитал думать именно так, вынося за скобки свое не очень-то выразительное телосложение.

Поначалу Кит сомневался, стоит ли ему дефилировать голым перед людьми, но потом перестал об этом думать — слишком уж они были разными. Так что он просто занялся оттиранием пятен, а потом как следует прополоскал рубашку и штаны, разложив их сушиться на плоских речных камнях.

В любом случае, его усилия не пропали даром; после сушки на солнце одежда посвежела и стала почище. Лежа на солнышке на берегу реки, он ощущал в воздухе прохладу, понимая, что наслаждается последними деньками великолепной осени. Дни становились короче, ночи — холоднее. По утрам воздух пах близким снегом, а небо хмурилось чаще и чаще. Киту было любопытно, что племя собирается делать зимой, куда откочует? Хорошее место летом зимой станет очень неуютным. Он оказался прав.

ГЛАВА 31, в которой предлагается разумный способ действий

Почему, ну почему, ради всего святого, этот несносный тип не может хоть раз сделать то, что ему велено? Вильгельмина мрачно смотрела на пустую тропу. Никого. А ведь он должен быть здесь. Она же ясно сказала: оставайся на месте. Не уходи. Жди меня. Неужто это такая уж большая просьба?

Ранение Джайлза нарушило ее планы. Не говоря о том, что его лечение потребовало определенных усилий, ее инкогнито дало сильную трещину. Да, она задержалась, но это никоим образом не оправдывало Кита. Ведь сказано же было: не уходить! Господи, даже с этим он не справился.

Она решила ждать еще пятнадцать минут, а если Кит не появится, придется возвращаться и пробовать что-то другое. Эту лей-линию, ведущую в долину, Мина считала одной из самых надежных. Во всех своих экспериментах, во время изучения лей-линий, отработки техники, составления самой примитивной карты мест, куда они вели, да просто в попытках разобраться, как ей удавалось переходить из одного мира в другой, она пришла к выводу, что лей-линия Большой долины, как она называла ее для себя, была самой надежной. Да, у нее имелись жесткие ограничения по времени, зато не было никаких ответвлений, ведущих в другие места, — простая, прямая тропа. Про себя она назвала ее дорогой М4 {Трасса М4 соединяет графство Глостершир (Юго-Западная Англия) с графством Монмутшир (Южный Уэльс). На трассе расположен мост Second Severn Bridge, по которому проходит граница между Юго-Западной Англией и Южным Уэльсом.}.

Итак, если Кит в результате погони оказался здесь, где его, черт возьми, носит? Значит, сошел с тропы и убрел куда-то в долину. И где его искать? Нет, сейчас она не готова. Она бросила взгляд на прибор — новую лей-лампу, которую сделал для нее Розенкрейц. По размеру она не сильно отличалась от старой, хотя мастер-алхимик внес в конструкцию несколько существенных улучшений. Главным отличием новой модели был дополнительный ряд огоньков, позволявших отыскать конкретного человека. Ей объяснили механизм действия, но у нее не было особого времени и желания вникать в объяснения.

Джайлза она перевязала и спрятала, Берли пока не догадывался о ее связи с беглецами. Помогла леди Фейт, хотя и невольно. Если бы Хейвен знала степень вовлеченности Вильгельмины в происходящие события, она, возможно, не стала бы ей помогать. Тогда пришлось бы и Мине бежать вместе с Китом и Джайлзом. Но юная леди не растерялась и полностью поддержала рискованную игру Вильгельмины.

Мина бросила на тропу еще один раздраженный взгляд и, закатив глаза, пошла по тропе в долину. Позвала Кита, послушала, позвала погромче, двинулась дальше и в конце концов подошла к маленькой полупустой деревне.

Их было несколько, таких деревень, жители обрабатывали поля по берегам реки. Река снабжала водой мельницу, утиные пруды и небольшой рыбный промысел. Она встречалась с некоторыми селянами, а они, в свою очередь, привыкли видеть ее время от времени, и не удивлялись. Это были сплошь простые миролюбивые люди, они предпочитали держаться особняком, собственно, из-за этого Мина и отправила Кита сюда. С местными проблем не ожидалось.

Она шла вдоль реки и время от времени звала Кита. Ответа не было. Пройдя милю или полторы в одном направлении, она вернулась и прошла столько же в другую сторону. Темнело. Она вернулась к лей-линии и покричала последний раз. Подождала. По-прежнему, никакого ответа. Мина развернулась и в четыре быстрых шага покинула долину.

К тому времени, как она вернулась в Прагу, начался новый день. У городских ворот она влилась в толпу фермеров с тачками и повозками, запряженными ослами. Они везли продукты в город на рынок. Она шла по старому городу, где торговцы расставляли свои прилавки на площади; здоровалась с теми, кого знала, обещая заглянуть попозже и что-нибудь купить. Этцель как раз открывал «Гранд-империал-кафехаус», снимал ставни и опускал зеленый навес, который спроектировала Мина, а герр Арностови нашел рабочих, которые его изготовили и установили.

— Доброе утро, mein Schatz, — она быстро чмокнула его в щеку.

— Ах! Вильгельмина, ты здесь! — Круглое лицо пекаря выразило облегчение. — Я не видел, как ты вернулась прошлой ночью — вся эта неразбериха — я боялся, вдруг с тобой что-нибудь случилось.

Она улыбнулась и ободряюще похлопала его по руке.

— Со мной ничего не случится. Помнишь, что я тебе говорила?

— Если я обернусь и увижу, что тебя нет, — сказал он, повторяя ее слова как примерный ученик, — мне не стоит беспокоиться. Ты всегда вернешься.

— Я всегда вернусь, — повторила она. Затем еще раз поцеловала его в щеку. Он непонимающе уставился на нее, моргая от лучей раннего солнца. — Это святая правда, Этцель. Я всегда буду возвращаться.

— Ja, верю, — сказал он, застенчиво опустив голову. — Просто я иногда думаю, что мог бы помочь тебе… ну, с тем делом, которым ты занята.

— Я знаю, liebling {Милый (нем.)}, — ответила она, кладя руку на теплое плечо. — Может, когда-нибудь так и будет. Но я пока еще сама многого не понимаю, мне еще нужно учиться и учиться…

— А я не могу помочь?

Она улыбнулась.

— Ты мне и так помогаешь. Даже больше, чем можешь себе представить. Это так замечательно, возвращаться, зная, что ты здесь.

— Но, может быть…

— Это правда, Этцель. Мне нужно, чтобы ты был здесь, чтобы был моим якорем. Однажды я расскажу тебе все. Но пока оставим это. — Она смотрела ему в глаза, надеясь, что он поймет. — Все нормально?

— Конечно, meine Liebste. — Он улыбнулся, словно извиняясь. — Если ты так хочешь, пусть так и будет. Ты же знаешь, я не могу тебе ни в чем отказать.

Она похлопала его по руке.

— А я постараюсь никогда не просить у тебя ничего, чего бы ты не дал сам по своей воле. — Мина подошла к двери лавки. — Знаешь, я проголодалась. Кажется, могу лошадь съесть вместе с головой и хвостом.

— Есть свежий хлеб и хорошая колбаса, — сказал ей Энгелберт, продолжая расправлять матерчатый навес. — Я составлю тебе компанию, когда здесь закончу.

Мина прошла через кофейню и остановилась на кухне. Поздоровалась с персоналом, похвалила за работу и поднялась наверх, переодеться и проверить своего раненого. Благодаря ее быстрому вмешательству и помощи леди Фейт, Джайлз не только остался жив, но и пребывал теперь в относительной безопасности на попечении Вильгельмины. Останься он на попечении Берли, выращивать бы ему маргаритки на собственной могиле.

— Вы правда хотите, чтобы городская стража совала нос в ваши дела? — спросила она тогда на дороге.

— А тебе-то что? — спросил Берли, ощетинившись.

Прекрасно понимая, что идет по очень тонкому льду, она пожала плечами.

— Да ничего. Я его знать не знаю. А вот городскую стражу знаю очень хорошо. Вам будут задавать вопросы. Если вы хотели его смерти, надо было убить сразу. А сейчас уже поздно.

— Она права, — вмешалась леди Фейт.

Повернувшись к Вильгельмине, он спросил:

— Не могла бы ты позаботиться о нем?

— Я? — Она изобразила удивление. — Я мирная горожанка. С какой стати мне в этом участвовать?

Берли смотрел на нее так пристально, что она подумала, не придумал ли он какую-нибудь пакость. Но лорд отвел ее в сторонку и приглушенным голосом произнес:

— Я хочу, чтобы он исчез и больше не попадался мне под ноги. Не могла бы ты взять это на себя?

— С какой стати? Я к этому не имею никакого отношения.

— У тебя есть друзья в здешних верхах. Интересно, что они скажут, если узнают правду о тебе? — Он бросил на нее хитрый взгляд. — Что тогда станет с твоей мирной жизнью?

— И что же вы им расскажете?

— О, я могу придумать что угодно. — Его глаза опасно сузились. — Ты, наверное, слышала, что здесь делают с ведьмами?

Вильгельмина закусила губу.

Леди Фейт, наблюдавшая за этим разговором, вмешалась:

— Джайлз был кучером моего дяди. Он ничего не знает. Пожалуйста, Архелей, оставь его.

— Ладно, — смягчился Черный Граф. Вильгельмине он сказал: — Мне все равно, как ты это сделаешь, но я хочу, чтобы он исчез.

— Да поняла я, поняла, — раздраженно ответила Вильгельмина. — Мне это не нравится, но я сделаю, как вы просите.

Они ушли, оставив раненого на ее попечение. Находящегося без сознания Джайлза отнесли в спальню наверху, и Вильгельмина осмотрела его рану. Пуля прошла навылет через верхнюю часть плеча, слегка задев грудную мышцу, но выше легких и важных сосудов. Поскольку ранение было сквозное, Мина не беспокоилась об отравлении свинцом. Однако сепсис ему грозил определенно. Она залила рану хорошим шнапсом Энгелберта и напоила настойкой опиума, чтобы унять боль, а затем, когда раненый заснул, вышла за Китом. Однако и с ним получилось неудачно.

Вильгельмина подошла к кровати, приложила руку ко лбу и с облегчением поняла, что лихорадки еще нет. Пациент пошевелился от ее прикосновения, открыл глаза и попытался вскочить, однако боль вернула его на кровать.

— Эй, полегче, — одернула его Вильгельмина. — Ты в безопасности. Сделай глубокий вдох. — Она подождала, пока он оправится от болевого шока. — Я дала тебе немного опиума, и ты заснул. Ты помнишь, что произошло?

Он кивнул.

— Мистер Ливингстон… ему удалось бежать?

— Кит ушел. Некоторые горожане посчитали, что он прыгнул в реку. Берли думает, что Кит переплыл на другой берег. Там его поискали, но не нашли.

Джайлз облизал пересохшие губы.

— Ты хочешь пить. Я принесу воды. Сильно болит?

— Нет, моя госпожа. — Он с трудом покачал головой.

— Врешь. Ладно. Дам тебе еще опиума. Он вгоняет в сон, зато боль снимет. — Она снова пощупала ему лоб. — Не беспокойся. Ты справишься.

Он наклонил голову, пытаясь разглядеть свою рану. Когда это не удалось, он потрогал себя за плечо и вздрогнул от боли.

— Я, конечно, не врач, — сказала Мина, — но вряд ли ты так уж сильно пострадал. Ключица сломана, это да, зато это самое худшее. Ко мне в кофейню каждый день заходит один из лучших врачей города, я попрошу, чтобы он посмотрел тебя.

— Берли здесь?

— Не думай о нем. Он гоняется за Китом и не вернется в ближайшее время.

— А мистер Ливингстон? Он придет?

— Скоро, — сказала она ему. — А может, и нет. Я ходила за ним, но его там не оказалось. Пока я не понимаю, что могло случиться. Может, просто заблудился. Я схожу туда еще раз, когда смогу. Она повернулась к двери. — А сейчас принесу тебе опиум и воды. Тебе надо отдыхать.

Он кивнул и едва слышно прошептал ей вслед:

— Спасибо, мисс Вильгельмина.

— Ты пока еще далеко не в порядке, так что рано меня благодарить. И до безопасности тоже далеко. Вот подлечим тебя, тогда и отправишься в путь.

— Куда?

— Домой.

ГЛАВА 32, в которой делятся секретами

— Я не собиралась их предавать, — горячилась леди Фейт. — Поверь мне, прошу тебя.

Вильгельмина смотрела на нее с сомнением. В этой молодой женщине было слишком много того, что вызывало восхищение — ее поразительная красота, быстрый ум, сила воли, — но многое вызывало недоверие.

Мина никак не показала своих чувств, и леди Фейт продолжила.

— Наши обстоятельства были отчаянными, и даже хуже. Бедняга Козимо и мой дорогой дядя Генри уже умерли — для них ничего нельзя было сделать, — а мы медленно умирали от жажды. Черный граф снизошел и предложил остаться в живых. Грамерси, я просто воспользовалась случаем. – Она в искреннем порыве сжала руку Вильгельмины, всеми силами стремясь убедить собеседницу в том, что она говорит правду. — Времени объяснять не было, мне пришлось принимать решение немедленно. — Она нахмурилась, вспоминая тот ужасный день. — От Кита с Джайлзом толку не было — они считали, что предложение графа бесчестно, так что говорить с ними было не о чем.

— Вот в это я верю, — кивнула Вильгельмина. — Но почему Берли выбрал тебя? Почему ты, а не Кит?

— У нас были общие знакомые, — ответила Хейвен, а затем продолжила объяснять, как она познакомилась с графом, когда он приезжал в Клариво. — Так получилось, что мой отец пригласил его на ужин, и я была с ними за столом. — Она помолчала, на лице отражались мучительные раздумья. — Сейчас-то задним числом я вижу, что граф просто старался вовлечь дядю в свои гнусные замыслы, но тогда я этого совсем не понимала. Даже скорее наоборот.

— Значит, так. Берли появляется в Египте и делает вам предложение, от которого вы не можете отказаться, не так ли?

— А разве нет? — леди Фейт все еще старалась ее убедить. — Какой смысл умирать в этой камере? Выбрав жизнь, я же понимала, что могу вернуться, чтобы спасти остальных. Это и заставило меня согласиться, неужели ты не видишь?

— То есть ты собиралась вернуться и освободить их? — с сомнением произнесла Вильгельмина. Они сидели в кофейне «Гранд Империал» за столиком в дальней части зала. Было послеполуденное время; персонал расслабился в ожидании посетителей, а Этцель дремал наверху.

— Конечно! Я планировала вернуться в гробницу, как только смогу вырваться из лап Черного графа.

— Ну и почему ты так не сделала? Почему ждала так долго?

— Люди Берли, — с готовностью ответил Хейвен. — Мы покинули гробницу, а на следующий день в Карнак прибыли его громилы и сообщили о смерти двух молодых джентльменов. По их словам, их унесла фараонова болезнь. Я была в отчаянии.

— Это понятно.

— Я понятия не имела, что все было не так до тех пор, пока не увидела Кита здесь, в кофейне. — Она смотрела через стол на Вильгельмину, олицетворение раскаяния и откровенности. — И я могу поручиться, что лорд Берли тоже не подозревал о каком-либо ином исходе до тех пор, пока его наемники не встретили их на улице.

Вильгельмина задумалась. Звучало правдоподобно и согласовывалось с большей частью того, что она уже знала. Похоже, леди Фейт говорила правду, по крайней мере в той части, которая касалась Кита и Джайлза. Но вот что до ее отношений с Берли… тут Мина пока сомневалась.

— Черный граф был очень недоволен своими людьми, — продолжила Хейвен. — Он отправил их во тьму внешнюю с плачем и зубовным скрежетом — пусть искупают свою вину в глазах Его Светлости.

— Тогда, я полагаю, мы все в долгу перед вами, миледи, — прервала ее Вильгельмина.

— Да какой тут долг?! — воскликнула молодая дама. — Кит погиб, а бедняга Джайлз ранен — вряд ли тут есть за что благодарить!

— Могло быть намного хуже, — пробормотала Вильгельмина. — Ты нас предупредила. Им удалось уйти. Ладно. Скажи, пожалуйста, а что за пакет ты дала Киту перед тем, как он сбежал из кофейни?

— Пакет? — удивилась леди Фейт.

— Ну, маленький такой… — Мина показала руками. — Что это было?

— Книга.

— Книга? И все?

— О, нет, не просто книга, — Хейвен понизила голос. — Это личный дневник дяди Генри, где он записывал свои исследования о лей-линиях.

— Ты имеешь в виду перемещения?

Хейвен кивнула.

— Мне кажется, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я?

— А разве ты сама не прыгала?

— Ну да, иногда…

— Вот! Я же знала!

Леди Фейт сделала глоток кофе и продолжила свои признания.

— Черный Граф знает о дневнике. Даже читал его. — Она хитро улыбнулась. — Те фрагменты, которые я разрешила прочесть. Некоторые страницы дневника я сочла за лучшее оставить при себе. — Она допила кофе и отодвинула чашку в сторону. — Ты хоть представляешь, куда делся Кит?

— Переплыл реку, — уклончиво ответила Мина. — Так все говорят. Думаю, появится, когда Берли уйдет.

— Да уж, лучше ему не попадаться на глаза графу. Третий раз Черный Граф не позволит ему сбежать.

— Как считаешь, что теперь предпримет Берли?

— Карту будет искать, — ответила Хейвен. — А что ему еще делать? Он выяснил, что ни у Козимо, ни у дяди Генри карты нет; и Киту ее не передавали. Куда делась та часть, которая принадлежала Козимо, неизвестно.

Молодая женщина встала и разгладила платье.

— Мне надо идти. Его светлость обязательно поинтересуется, где я была. — Она мило улыбнулась. — Спасибо за кофе и за доверие. Когда знаешь, что у тебя есть союзники, бороться проще. — Она взяла Вильгельмину за руку. — Могу я считать тебя своим другом?

Вопрос слегка озадачил Вильгельмину.

— Конечно.

— Отлично! У меня до сих пор не было никого, кому я могла бы доверять. — Не отпуская руку Вильгельмины, она добавила: — Теперь искать будем мы вместе. И что бы там не было в конце, мы найдем!

Леди Фейт попрощалась, и Вильгельмина проводила ее до дверей кофейни.

— Что бы там не было… — задумчиво повторила Вильгельмина, наблюдая, как ее новый союзник переходит рыночную площадь. — Знаешь, подруга, мы в этом деле по уши. Будешь верна мне, и я буду любить тебя, как сестру, — сказала она себе под нос. — Предашь, и пожалеешь, что на свет родилась.

ГЛАВА 33. Новые знакомства

Деревья вдоль реки окрасились в яркие оттенки красного, оранжевого и желтого, и однажды утром Кит проснулся и увидел, как листья несутся по ветру золотой лавиной. На следующий день в долине шел дождь. Прохладный северный ветер срывал с деревьев последнюю листву. Племя собирало оружие и инструменты — копья и топоры, скребки и дубинки, короткие ножи с каменными лезвиями, — увязывало шкуры и мотки веревки из плетеного волокна, готовясь двинуться в путь.

Никакие обсуждения этому не предшествовали, или Кит их не заметил. Все просто поняли, что настал день переселения, и начали собираться. Кит тоже свернул шкуру, на которой спал, и начал собирать копья. Он узнал, что все его хлопоты по хозяйству неизменно подмечались племенем. Похоже, его все больше начинали считать экзотическим и в меру полезным домашним животным.

Когда сборы завершились, вождь повел их через долину. Они спустились вниз по течению реки, и благодаря почти голым деревьям и кустам Кит мог теперь лучше видеть размеры и форму большого ущелья, в котором они провели лето. Местами серые каменные стены возвышались над ними на сотни футов, местами сходились так близко, что узкая щель пребывала в вечной тени, иногда стены расходились так широко, что почти терялись в туманной дымке над лесом. В узких местах река быстро бежала по неровному руслу из заглаженных камней; когда стены отступали, вода разливалась шире, превращаясь в настоящую реку, неторопливо несущую воды через лес.

Шли все утро и остановились на привал только около полудня в роще на краю просторного луга с высокой уже посохшей травой. Пособирали и поели немного поздней ежевики, понежились на солнышке. Кит нашел плоский камень, растянулся на нем и дремал, пока не пришло время снова двигаться дальше. Они не останавливались до захода, нашли лощину у реки и разбили простой лагерь.

Огня в ту ночь не зажигали, и Кит понял, насколько неподходящей стала его одежда. Он завернулся в свою спальную шкуру, но, тем не менее, большую часть ночи провел без сна, стараясь дрожать поменьше. Он понимал, что когда-нибудь ему придется пополнить свой гардероб мехами, такими же, как у всех в племени, но думал, что еще успеет экипироваться.

На следующее утро они отправились дальше вдоль реки, становившейся все глубже. Перешли тропу, от которой начиналась лей-линия. Кит достал лей-лампу, но не увидел отклика. Впрочем, он и не особенно ожидал каких-то перемен, но идти дальше почему-то стало тяжелее. Остановились только один раз, попили и отдохнули. А потом, уже после заката, пришли на место. Их новый дом располагался на мощном известняковом уступе, торчавшем в пятидесяти или шестидесяти футах над дном долины и с видом на широкое русло реки. Кит понял, почему вождь выбрал это место для зимовки: уступ смотрел на юг, здесь было много солнца, а скальный навес защищал от ветра и всегда оставался сухим. Неподалеку вода выдолбила в камне два больших бассейна. Если не считать необходимости таскать дрова из леса внизу, место было замечательным.

По прикидкам Кита, они прошли от первого лагеря миль двадцать, а значит, находились примерно в пятнадцати милях от лей-линии, — слишком далеко, чтобы время от времени просто заглядывать туда для проверки. Но вскоре дел стало так много, что вспоминать о возвращении стало просто некогда. Переезд на зимние квартиры означал создание припасов на зиму.

На охоту в племени ходили и мужчины, и женщины, но если в прежнем стойбище такие выходы случались каждый третий или даже четвертый день, то теперь это была ежедневная работа от восхода и до полудня. Охота стала серьезной целью, к созданию запасов на зиму племя подходило со всей ответственностью.

Старики и женщины, остававшиеся в стойбище, занимались своими делами: заготавливали коренья, ягоды и орехи, плели веревки, выделывали шкуры и делали множество других вещей, без которых зиму не пережить. Постепенно голый выступ скалы превращался в некое подобие цыганского табора.

Сначала Кит оставался в стойбище и присматривал за малышней, пока старшие охотились или занимались собирательством. Кит пока не разобрался в родственных связях внутри племени, да, честно говоря, и не видел в этом необходимости, поскольку к детям все относились одинаково, внимательно и бережно. Роль няньки не очень тяготила Кита, она давала время на то, чтобы поразбираться в дневнике сэра Генри. Собственно, он не оставлял этих усилий с тех пор, как попал в племя. Пока он читал, дети играли у его ног. Самые мелкие принимали Кита за естественную деталь их мира и реагировали на него, как на любого другого взрослого. Дети постарше понимали, что с ним что-то не так и старались держаться от него подальше. Но все разом изменилось, как только Кит начал учить их язык.

Однажды взрослые ушли. Кит заметил, как некоторые дети постарше поют младшим, по многу раз повторяя одни и те же слова. Прошло совсем немного времени, и малышня уже вовсю повторяла звуки. Кит присоединился к игре и вскоре был зачислен в первый языковой класс. Племя решило, что это замечательная игра и наперегонки принялось за его обучение. Когда он освоил азы, один из старших детей притащил камень и вложил ему в руку.

— Что? — не понял Кит.

К его изумлению, ребенок очень четко ответил: «Ток».

— Ага, ток, — сказал Кит. Он отложил камень, взял другой и положил на ладонь.

— Ток. — Парнишка постучал по камешку, повторяя слово.

Для проверки, правильно ли он понял, Кит бросил камень и похлопал по гладкой каменной поверхности известнякового уступа, на котором они сидели.

— Что?

Опять прозвучало то же слово: ток. А Кит фактически удвоил свой словарный запас. Теперь он знал слово «камень» и добавил его в свой мысленный словарь рядом со словом «медведь». Затем они попробовали воду, которая оказалась просто «неа».

— Неа? — переспросил Кит, подняв брови. Он вылил воду из тыквы обратно в реку, набрал воды в ладони и вопросительно посмотрел на учителя. — Неа? — Он стряхнул воду с пальцев.

— Нет, — помотал головой его наставник. Указал на заводь, сунул руку в воду, зачерпнул немного и отхлебнул.

— Э-на.

Урок продолжался до тех пор, пока не начали возвращаться старшие, и к этому времени у Кита набралось с десяток новых слов. Он немножко поупражнялся, оттачивая произношение, чтобы похвастаться перед старшими вечером, но ему не дали шанса. Как только появились первые взрослые, его маленький учитель на глазах у всех взял камень и преподнес его Киту с выражением острого восторженного ожидания. Кит не удержался от смеха.

— Ток, — громко заявил он.

Эффект получился ошеломляющий — как будто он зажег римскую свечу или вытащил кролика из шляпы. Все собрались вокруг, и, прежде чем он успел это осознать, все стали совать ему камни только для того, чтобы послушать, как он произнесет слово. Он пошел дальше и продемонстрировал свое мастерство на воде, дереве, огне, руке, ноге и присовокупил еще несколько выученных слов. Затем, сполна завладев их вниманием, он положил ладонь себе на грудь и представился:

— Кит.

Однако этот жест вызвал озадаченное молчание. Он повторил его снова и еще раз назвал свое имя. Члены племени смотрели на него с недоумением, их тяжелые брови были нахмурены, широкие лица сморщились. Кит начал колотить себя в грудь и произносить свое имя медленно и четко. Он очень хотел, чтобы они поняли. Его попытки не дали никакого результата, пока вождь не выступил вперед и, честно подражая Киту, положил руку себе на грудь и голосом, который, казалось, исходил откуда-то из глубин организма, не сказал: «Дар-док».

Кит повторил слово про себя, затем указал на Большого Охотника и сказал: «Дар-док». Потом тем же жестом указал на себя и еще раз назвал свое имя.

Большой Охотник выпрямился и с гордостью произнес:

— Кит.

Получилось у него больше похоже на «Гидт», но Кит оставил это без внимания, поскольку успех Дардока вызвал восторженное ворчание вокруг. Остальные члены племени принялись скандировать его имя. Кит радовался, что успешно преодолел коммуникативную пропасть; он мог учить их, а также учиться.

Это было только начало. Молодая женщина протолкалась вперед, ткнула его в грудь и повторила его имя. Затем, положив руку на себя, произнесла с замечательным произношением:

— Не-эк.

Кит легко усвоил имя и тут же к нему бросилось все племя, наперебой представляясь и требуя, чтобы он повторил странные звуки. В последующие дни, наряду с изучением зеленой книги, часть дня Кит отводил на заучивание новых слов или повторение тех, которые он уже знал. Постепенно его рабочий словарный запас пополнялся, а вместе с ним приходило и понимание того, как племя Речного Города видело мир.

Между собой люди говорили совсем немного. Но рядом с Китом их словно прорывало, они болтали без умолку. Кит недоумевал, пока ему не пришло в голову очевидное объяснение: им незачем было говорить друг с другом, поскольку все они были прекрасными эмпатами, или даже владели телепатией. Между собой они прекрасно обходились без слов. Но Киту говорить приходилось, иначе его не понимали.

Убедительным подтверждением этого факта явился приезд гостей, случившийся через несколько дней.

Погода становилась все холоднее, дни короче. По утрам выпадал иней. Однако, на выступе, избранном людьми для зимовки, было немного теплее, а главное, суше. Кит шил себе новый красивый меховой костюм, в котором преобладали шкуры оленя и кролика. Он терпеливо орудовал кремневым ножом, костяной иглой и конопляной нитью, — всем этим снабдили его женщины племени. Он уже делал последние стежки, пришивая объемистый внутренний карман для лей-лампы Мины и дневника сэра Генри, и очень этим гордился — такого кармана ни у кого не было. Племя занималось своими делами, когда Дардок вдруг вскочил на ноги и уставился в туманные верхушки деревьев на берегу.

Мгновенно рядом с ним встали еще четверо и тоже принялись всматриваться в долину. Остальные люди побросали свои дела и притихли. Над стойбищем нависло беспокойство. Никто по-прежнему не обменивался не только словами, но и жестами, но все были настороже, напряжение витало в воздухе змеиными кольцами. Кит тоже встал и, стараясь не шуметь, подошел к краю уступа. Ему было любопытно, что так встревожило остальных. Прошла пара минут, а потом он услышал знакомый звук: по каменистой тропе, ведущей к уступу, кто-то шел.

Кит внутренне ощетинился. Кто это? Враги? Он огляделся в поисках оружия. И в этот момент племя расслабилось. Сразу. Всё. Дардок продолжал стоять, глядя вниз, в долину, но ощущение опасности просто растаяло. Что-то изменилось. Но что?

Только Кит не успел перестроиться, он по-прежнему беспокойно озирался по сторонам. На тропинке, ведущей к уступу, наметилось движение, а вскоре показались и гости: группа из пятнадцати человек — семь женщин, пять мужчин и мелочь разного возраста и размера. Им оказали восторженный прием, и Кит понял, что люди хорошо знакомы его племени. Кит подумал, что прибывшие могли оказаться просто частью большого племени долины, как-то связанной с приютившей его группой.

Тут гости заметили Кита, и он сразу оказался в центре внимания: его трогали, поглаживали, особенно интересовались его неухоженной бородой. Их просто очаровал цвет и фактура его кожи, а также тонкие вьющиеся волосы; не менее привлекательными оказались худощавая фигура, короткие руки, узкие плечи и прямая спина чудного пришельца.

Не успели уняться восторги первых визитеров, как появились следующие — четверо крепких мужчин несли на носилках пятого. Такого старого человека Киту видеть еще не приходилось: совершенно седой, с длиннющей бородой и таким древним и морщинистым лицом, что походил на мумию в мехах. Мужчины осторожно опустили носилки на землю, и несколько ближайших людей помогли старику встать на ноги. Впрочем, как только он принял относительно вертикальное положение, он отмахнулся от помощников и нетвердыми шагами направился прямо к Киту.

Его приближение для Кита сопровождалось легким покалыванием в основании черепа. Казалось, время замедлилось и сгустилось вокруг них. Кит вспомнил свои чувства, когда в детстве ему показали самое старое дерево в Англии — корявый дуб с переплетенными корнями, торчавшими из земли, по прозванию Дуб Мартон {Дуб Мартон — древний дуб в деревне Мартон, Чешир. Обхват 14,02 метра (46,0 футов) на высоте 1,5 метров. Самое большое дерево в Великобритании. Дереву больше 1200 лет. Много веков назад дерево раскололось на части, но корневая система у нескольких стволов общая.}. Кит вспомнил, как стоял под сумеречным пологом его раскидистых ветвей среди корней, таких же больших, как он сам, и чувствовал сверхъестественную силу, исходившую от дерева. Ему казалось тогда, что он стоит рядом с мирным исполином духа, живущим на ином плане бытия. А он, Кит — просто букашка, ползающая у подножия дуба.

Кит опять почувствовал себя стоящим рядом с существом, не только неизмеримо старше и мудрее себя, но и гораздо более могущественным, чем любой известный ему человек. И, как тот древний дуб, старик имел царственный вид: ну прямо король, сошедший с трона. Кит вмиг стал юнцом в тени существа, прекрасно осознающего его малость и незначительность.

Но вот что удивительно: страха не было. От старца волнами распространялось безмятежное всеприятие, и Кит понимал, что, несмотря на зияющую пропасть между ними, бояться нечего.

Древний медленно осмотрел Кита с ног до головы, а Кит обратил внимание на то, что один глаз старика был ярким и пронзительно острым, а другой скрывала какая-то непрозрачная пленка. Завершив осмотр, престарелый вождь поднял голову и требовательно посмотрел Киту в глаза. Кит понял, что с ним пытаются говорить без слов, и ему ничего не оставалось делать, как полностью открыться перед великим вождем. Результат получился ошеломляющим.

«Что ты за существо?» — вопрос ударил Кита, как кулак. Кит даже отшатнулся, чтобы не потерять равновесие. Прошла секунда, прежде чем Кит понял, что вопрос задан без слов.

— Я человек, — выпалил Кит, хотя знал, что его вряд ли поймут. Однако, он ошибся.

«Че-ло-век», эхом повторил бестелесный голос в его голове.

Внутренний голос слышался совершенно отчетливо, у него был иной тембр, отличающий его от мыслей Кита, иная текстура и интонация. Началось самое необычное интервью из всех, о которых мог помыслить Кит.

Че-ло-век… Это слово в беззвучном произношении старика имело множество оттенков, среди которых главными были быть, существовать. Затем Киту пришло на ум понятие роста, действия, дыхания, изменения… жизни вообще… жизни, неразрывно переплетенной с неким аморфным животворящим огнем, скрытым у него внутри… с душой.

Следующий вопрос, который Кит услышал у себя в голове, был таков: ты человек с живой душой?

— Да, конечно! В самом деле... Я… у меня есть душа, — заверил его Кит, говоря вслух. Он уже сообразил, что это, наверное, лишнее, но ему так легче было проговаривать собственные мысли.

Доброта… ощущение полноты и правоты… Кит ясно ощутил удовлетворение, исходившее от Древнего, наряду с осознанием уникальной ценности и места души в мире. Этот длинный ассоциативный ряд Кит для себя обозначил просто: душа — это хорошо. Существа с душой встречаются редко.

Старик удовлетворенно хмыкнул. Следующая мысль, возникшая в сознании Кита, заключалась в осознании долгого и разнообразного опыта в сочетании с удивлением по поводу поразительных отличий Кита от других людей. Кит понял это так: мы видели многое, но таких, как ты, нам видеть не приходилось.

— Я тоже не видел таких, как ты, — брякнул Кит.

Затем Киту официально представились. В его разум хлынуло сложное и запутанное понятие: чистая животная сила и отвага в сочетании с величественным господством —может быть, имелся в виду лев? — и это сочеталось с ощущением долголетия — как гора или старое дерево — и, наконец, понятие безмятежности глубокого озера огромных размеров и немереной глубины. Все это как-то совмещалось с понятием индивидуальности существа, стоящего перед ним. Оно и на самом деле было Древним.

Затем деликатным жестом старый вождь приложил руку к сердцу и громко сказал:

— Эн-Ул.

Сомневаться не приходилось — прозвучало имя Древнего, и Кит тут же повторил его, сказав: «Я рад познакомиться с тобой, Эн-Ул». Он склонил голову в легком поклоне — это у него получилось автоматически, — хотя никто этого не понял. В ответ он получил удовлетворенное ворчание. Следующий вопрос, прозвучавший в уме Кита, переводился однозначно:

«Где твой дом?»

«Мой дом далеко отсюда», — ответил Кит на этот раз уже мысленно.

Один за другим последовали еще два вопроса: почему ты один? Тебя изгнали из племени?

— Нет, нет, ничего такого, — поспешил заверить Кит. — «Я один, потому что я… ну, потерялся. Я путешествовал и заблудился». Он не был уверен, что правильно передал смысл слова «путешествовать». «Мое племя… мои люди не знают, что я здесь».

Печаль и сочувствие волнами нахлынули на Кита — истинное сочувствие, смешанное с ощущением неправильности такого состояния, которые Кит понял так: «Это плохо. Тебя… ищут твои собратья, твой народ беспокоится… тебя нет… они тебя оплакивают…»

— Ну да, — кивнул Кит, — во всяком случае, некоторые из них.

Древний еще раз удовлетворенно хмыкнул, а затем, заглянув Киту, казалось, в самое нутро, послал эмоцию великодушного покровительства и всеобъемлющего братства. Кит подумал и сформулировал для себя это так: привет потерявшемуся, добро пожаловать в племя. Его приняли. У Кита возникло ощущение, что он возвращается домой.

Прямо передаваемые сильные эмоции заставили Кита задохнуться. Он не мог говорить из-за внезапного пробуждения давно сдерживаемых чувств. Из глаз полились слезы. В них было все сразу: чувство его непохожести на других, сожаление по поводу его слабости и никчемности, его ограниченного ума и зависимости от обстоятельств.

Однако со слезами пришло и утешение, подобное сильной ласковой руке, протянутой, чтобы поддержать падающего ребенка. Его страдания поняли, им посочувствовали. Во внутреннем голосе не содержалось даже намека на превосходство или осуждение. Главное — его приняли!

Когда Кит снова обрел голос, он смог только вымолвить:

— Спасибо!

ГЛАВА 34. Прозрения

Племя Речного Города осталось в стойбище на каменном уступе на зиму. Через несколько дней после прихода гостей Кит заметил, что каждое утро на рассвете молодые мужчины покидали теплые норы и пропадали в лесу. Возвращались они примерно за час до заката. Как он не старался, ему так и не объяснили, что они там делают.

Они не охотились. На охоту уходили Дардок с двумя женщинами. Они же собирали в лесу разные коренья и прочие припасы. А вот что делала в лесу молодежь, так и оставалось неизвестным. Во всяком случае, заготовками они не занимались. Любопытство допекло Кита, и он отправился за разъяснениями к Эн-Улу, который с момента своего появления почти все время проводил на дальнем конце уступа, кутаясь в меха и глядя на затянутую туманом реку.

— Простите за беспокойство, Эн-Ул, — еще издалека произнес Кит и вежливо покашлял. В разговорах с людьми племени он научился строить самые простые предложения, однако со стариком в этом не было необходимости.

Древний шевельнулся и сверкнул глазом на Кита.

«Добро пожаловать, Гидт», — проявилась в сознании Кита мысль.

Кит удивился. К тому, что он слышал голос у себя в голове, он кое-как привык, но он же не называл старцу своего имени! И не слышал, чтобы кто-нибудь в племени говорил его старику. Должно быть, старец выудил его из общего мыслеобмена.

— Я хотел спросить, — сказал Кит, усаживаясь рядом со старым вождем. — Молодые люди, — продолжил он, представив себе тех, кого он имел в виду. — Куда они ходят? Что они делают целыми днями?

Пришло обратное представление о молодых мужчинах вместе с чувством… самоотверженного труда. То есть они делают что-то важное и нужное, и оно как-то связано с Эн-Улом.

Обдумав образы, Кит дал свою интерпретацию:

— Они готовят тебе подарок?

Ответом ему был стандартный набор ворчания и удовлетворения. Его предположение одобрили. Старец спокойно выдержал взгляд Кита и медленным, неторопливым движением положил ладонь на его лоб. Прикосновение было тяжелым, но теплым. Мгновенно в сознании Кита возник образ странного дома, пожалуй, самого необычного дома, дома из костей.

— Они строят костяной дом? — поразился Кит. — Для тебя?

Снова удовлетворенное ворчание. Эн-Ул убрал руку.

Некоторое время они посидели в тишине, затем у Кита возникло ощущение, что его спрашивают: хочет ли он увидеть этот дом?

— Хочу ли я это увидеть? — произнес он вслух. — Да, — быстро решил он. — Хочу!

— Э-ли, — сказал старик низким, как раскат грома, голосом, и в сознании Кита возник образ встающего на горизонте солнца, но к нему прилагалось нечто незримое, но все же существующее, а еще ожидание, граничащее с уверенностью… в чем? В будущем?

Кит задумался, но потом просиял:

— Завтра? Ты говоришь о завтрашнем дне?

— Угу, — проворчал Эн-Ул так, словно камни перекатывались по дну реки. — День, который скоро настанет.

— Можно мне завтра пойти с молодежью? — спросил Кит, представляя, как уходит вместе с молодыми людьми на рассвете.

— Угу, — снова проворчал старый вождь.

На следующее утро, когда молодые встали и собрались уходить, облачившись в шкуры и укутав ноги от холода, Кит присоединился к ним. Теперь их стало пятеро. Кита приветствовали фырканьем и кивками, а их главный — крупный мужчина, которого Кит окрестил про себя Тагом, поскольку тот походил походкой и повадками на известного мультяшного персонажа, {Таг — персонаж американского анимационного полнометражного фильма 2003 года «Братец медвежонок», мудрый старый медведь-гризли, предводитель медведей, охотников на лосося.}— погладил его по голове жестом, которым часто пользовались взрослые в отношениях с детьми. Как только Кит был готов, мужчины разобрали свои копья с каменными наконечниками и отправились в путь.

Тропа, по которой они спускались в долину, оказалась хорошо утоптанной, снег скрипел под ногами. Кит снова поразился грации крупных людей, шедших впереди. Тропа вела к реке; лед по краям блестел в свете восходящего солнца. Еще несколько дней такого холода, подумал Кит, и река встанет.

Они остановились, чтобы как следует принюхаться. Кит сначала удивился, ведь они прошли совсем немного, но потом понял, что это обычная предосторожность: они хотели убедиться, что поблизости нет крупных зверей, пещерных львов или волков. Все было спокойно, и они пошли дальше.

Через некоторое время узкая тропа потянулась вверх, и вскоре они уже шли вдоль отвесной известняковой стены. Кит шагал с удовольствием. Было приятно напрягать ноги, вдыхать холодный воздух и вообще шевелиться после долгого сидения в стойбище. Люди шли практически беззвучно, только снег поскрипывал под ногами.

Тропа становилась уже и круче. Вскоре они выбрались из долины на поросшее густым лесом плоскогорье. Таг остановился на краю ущелья, чтобы понюхать воздух и прислушаться. Перед ними лежал лес, укутанный тяжелым снежным покрывалом. Тишину нарушал только пронзительный крик охотящегося ястреба и мягкое шлепанье снега, падающего с ветвей.

Убедившись, что опасности нет, группа продолжила путь по протоптанной тропинке в лес. Кое-где Кит замечал на снегу следы животных: маленькие точки мышей и кроликов и более крупные следы хорьков, сурков и мелких животных, похожих на антилопу. Попался и один след крупного хищника, — то ли льва, то ли волка, он не мог сказать, но его товарищи тоже видели следы и не обратили на них внимания.

Если бы не тропа, Кит обязательно сбился бы с пути; лес был темен и покрыт инеем. Неожиданно для Кита перед ними открылся небольшой каньон, проложенный притоком реки. Группа не стала задерживаться на краю обрыва, а продолжила путь, пока не подошла к ущелью, представлявшему собой высохшее русло ручья. Ущелье изгибалось и возвращалось к утесу.

А там, прямо под обрывом, лежала огромная груда костей. Мяса на них давно не осталось, теперь это была просто белая куча на дне бывшего русла. Кит понял. Перед ним был грубый, но весьма эффективный способ охоты: зверей загоняли на обрыв, они падали вниз и разбивались, а тех, кто не хотел прыгать, приканчивали охотники. Судя по количеству костей, племя Речного Города пользовалась этим местом для охоты довольно давно.

Кит в изумлении глазел на останки: некоторые вполне могли принадлежать динозаврам, хотя Кит не слышал, чтобы они водились поблизости. Тогда кто же это? Мамонты что ли? Или эти, как их, мастодонты? Другие кости принадлежали лосям, антилопам, оленям и быкам, короче, какому-то рогатому скоту.

Не говоря ни слова, мужчины начали вытаскивать из кучи самые крупные кости и откладывать в сторону. Кит не понимал, почему они бракуют одни кости и берут другие. Вскоре они собрали несколько довольно крупных кучек и связали веревками. Затем эти неудобные связки взвалили им плечи и потащили наверх.

Кит выбрал связку поменьше (он сам же ее и сделал) и поплелся в лес вслед за товарищами на круглую поляну, явно рукотворных очертаний. Непонятно, как удалось добиться такого идеального круга примерно шестидесяти футов в диаметре, располагая только каменными топорами. Сосны и лиственницы здесь не загораживали небо. А в центре поляны стоял Костяной Дом.

Кит сразу узнал образ, переданный Эн-Улом, — простой куполообразный дом, разве что построенный из диковинного материала — костей и хребтов всевозможных животных. Окон не было, вместо двери внутрь уводил низкий туннель, над которым нависал череп гигантского лося с рогами величиной с пальмовые ветви. Роль дверного косяка выполняли бивни мамонта. Другие бивни образовывали фундамент дома, а каркас состоял из невероятного нагромождения фрагментов скелетов: таза, позвоночника, костей ног, позвонков и ребер; там были черепа дюжины различных существ — оленей нескольких видов, бизонов, туров и лошадей, овец и антилоп, волков и даже один череп носорога. Этих Кит с грехом пополам узнал, а вот другие относились к очень уж экзотическим видам.

В целом причудливое сооружение обладало отчетливо чужеродной атмосферой. Пришедшие молодые люди начали споро вязать узлы и расставлять принесенные кости по местам. Кит старался не отставать. Работали целеустремленно и молча. Когда тот или другой хотел пить, он выходил к краю поляны, чтобы бросить в рот пригоршню снега, а затем возвращался и продолжал работу. Когда последняя кость из принесенных вязанок нашла свое место, они вернулись на кладбище животных за очередной порцией.

До конца работы они еще трижды наведывались за строительным материалом. Короткий зимний день близился к концу, рабочие за это время не съели ни крошки, Кит начинал страдать от голода и думал, каково приходится людям племени, ведь им нужно еды почти вдвое больше, чем ему. Он уже начинал с вожделением приглядываться к веткам ближайших деревьев, прикидывая, какие из них можно поглодать.

Наконец Таг отступил назад и принялся решительно сворачивать свою пеньковую веревку, критически поглядывая на Костяной Дом. Он наклонял голову то вправо, то влево, точно плотник, оценивающий свою работу. Поза у него была настолько классическая, что Кит хихикнул. Таг удовлетворенно хмыкнул и отвернулся. Остальные тоже синхронно хрюкнули и развернулись в сторону дома. Обратный путь через лес показался Киту короче. Вернувшиеся строители сытно поели и залегли спать. Кит тоже задремал; но день для него выдался не самый спокойный.

Незадолго до восхода солнца его разбудили. Он открыл глаза и увидел Эн-Ула, присевшего рядом. В сознании Кита ясно прозвучал приказ: «Идем со мной».

Старый вождь отвернулся, и Кит, стараясь не шуметь, последовал за ним через спящее стойбище. Ночной костер почти прогорел, звезды на небе сверкали, как ледяные кристаллы. Они спустились с уступа и встали на тропу, ведущую из долины. Вскоре Кит понял, что они направляются к Костяному Дому. Кит недоумевал: вроде бы Эн-Ула принесли в стойбище на носилках, а тут он довольно бодро топал по тропе. Они сделали только две коротких остановки для отдыха — один раз на полпути и один раз на вершине ущелья. Когда пришли на поляну, солнце уже встало над деревьями.

В свете зимнего утра странное сооружение бледно светилось — белое на белоснежном поле, — приобретая призрачный вид, словно построенное не из костей, а из духов погибших животных. У Кита в душе зашевелилось предчувствие — этот дом строили не просто так, и сейчас они пришли сюда со стариком тоже не просто так.

Эн-Ул повернулся и, глядя Киту в глаза, призвал его к сосредоточению. Кит мигом усвоил огромную важность постройки, сложнейших последствий ее возведения. У него сложилось впечатление, что в этом месте сходились целые миры. Словами этого не передать, но сила идеи поразила его.

Кит старался охватить грандиозность замысла, но ему недоставало знаний.

— Зачем мы пришли сюда? — спросил он вслух.

Старец запрокинул голову и долго смотрел в блеклое небо. Затем повернулся к Киту и влил в его сознание вереницу образов самых разных живых существ. Это был мощный поток, Киту показалось, что он плывет по реке против сильного течения, а иначе выжить просто не получится.

Животные, чьи кости пошли на постройку Костяного Дома, были как-то связаны с задачей выживания не только их самих, но и всего мира, по крайней мере так понял Кит, а почему это так, он даже не стал задумываться, поскольку безгранично верил Эн-Улу.

Как только Кит подумал обо всем этом, древний вождь повернулся и направился ко входу в Костяной Дом. Постоял у низкой двери, затем поднял руку и положил ладонь на череп гигантского лося, склонив голову таким движением, которого Кит никогда раньше не замечал ни у кого из племени. Затем, низко наклонившись, старец вошел в Костяной Дом, поманив Кита за собой.

Внутри кости образовывали куполообразную комнату, освещенную только водянистым зимним светом, пробившимся сквозь щели и переплетения костей. Снег здесь был утоптан, а поверх снега были брошены сосновые ветки, шкуры и меха. Кит увидел и небольшой запас еды — вяленое мясо и ягоды.

Эн-Ул сел посреди комнаты, скрестив ноги. Он огляделся и удовлетворенно хмыкнул, словно одобряя результаты трудов строителей. Затем, когда Кит уселся напротив него, он явно приготовился к пространным объяснениям.

Подражая старику, Кит скрестил ноги и подоткнул под себя мех. Почти тут же в его сознании возник образ самого себя спящего — возможно, кто-то из племени увидел его в таком виде, но видение сменило странное ощущение полета, словно у него отросли крылья, и он парил высоко в небе. Что это было? Сновидение?

В ответ на эту мысль старец удовлетворенно заворчал, и тотчас же Кит ощутил неимоверный океан дальнейших событий… Что ему хотели передать? Ход времени?

— Сновидение, — неожиданно для самого себя произнес Кит и подумал, что в этих словах нет никакого смысла.

Ментальный контакт исчез. Эн-Ул закрыл глаза. Его дыхание изменилось, тело расслабилось, и вскоре Кит понял, что старик спит.

Он ждал. А что ему оставалось делать?

Однако ничего не происходило. Кит выполз из Костяного Дома и отошел к краю поляны справить нужду. Резкий северный ветер шумел в кронах высоких сосен. Бледное небо потемнело от тяжелых, снежных туч. Скоро придет буря; он чувствовал металлический привкус в воздухе. Придется возвращаться, но он не хотел тревожить сон Древнего. Кит не знал, что делать, но одно было ясно: оставаться в лесу одному не хотелось. К тому же небезопасно.

Кит вернулся в Костяной Дом. Эн-Ул и не думал просыпаться. Кит сел в сторонке и принялся ждать, но почему-то долгое вслушивание в размеренное дыхание спящего вождя взволновало его, он больше не мог откладывать уход. Он взял несколько кусков меха, завернул тело Эн-Ула. Пожелал своему спящему спутнику всего наилучшего и ушел.

Двигаясь трусцой, кое-где барахтаясь в снегу, Кит вернулся в безопасное стойбище как раз тогда, когда последний луч света погас в сумеречном тумане. Племя приветствовало его возвращение одобрительным ворчанием. Никто и не подумал интересоваться, где он пропадал. Кит разыскал Дардока, рассчитывая от него получить объяснения событиям дня. Представив себе Костяной Дом, он сказал:

— Эн-Ул спит там. — Наверное, его поняли. Во всяком случае, вождь фыркнул, подтверждая. — Он сказал, что сновидит будущее, — продолжал Кит. — Это в самом деле так?

Дардок помрачнел и недовольно заворчал. Дальше разговор не сложился. У прочих людей не нашлось способностей Эн-Ула, а Киту не хватало слов, чтобы объяснить причину его тревоги.

Позже Кит поел и, необъяснимо уставший от своих усилий, уполз спать на свое обычное место. Но сон не шел. Он долго лежал, размышляя о возможном значении понятия «сновидение». Что это может означать? Может, речь идет о прозрении?

Закутавшись в меха, Кит смотрел в бездонное море тьмы над костром, как в пугающее будущее. Его подсознание, в котором теснились странности и чудеса Костяного Дома, принесло видение.

Киту виделась полная луна над продуваемой всеми ветрами равниной, серебристый свет падал на реку. Звездный свод медленно поворачивался над головой. Вот уже и луна скрылась на горизонте на западе. Потемнело… но лишь на мгновение. Прежде чем Кит успел моргнуть, луна взошла снова, на этот раз она намного быстрее проплыла над рекой. Этот процесс повторился множество раз и с каждым разом движение луны ускорялось, пока восходы и закаты ночного светила не слились в сияющую дугу в бескрайнем звездном поле. Она становилась все шире, становясь бледной радугой от края до края.

Вдали над равниной возносилась белая призрачная гора. Гора двигалась, следуя за изгибами реки! Пошел снег, покрывая землю, скалы и деревья. Казалось, неистощимые закрома зимы открылись и теперь вываливали свой нескончаемый запас на мир внизу.

Гора приближалась. Стало ясно, что она представляет собой гигантский край ледника, и он гонит перед собой все: деревья, скалы, валуны, целые холмы. Он неотвратимо наступал, в воздухе стоял гул от его движения, он уничтожал все, что попадало под движущуюся стену, он вгрызался в землю, его колоссальный вес создавал по обеим сторонам высокие холмы, формируя совершенно новый пейзаж.

Ледяная гора простиралось теперь от горизонта до горизонта, дыша холодом, осушая реки, стирая моря, высасывая влагу из всего, к чему прикасалась, из самой атмосферы, пока воздух не становился сухим и ломким, и все росла, мерцая страшным величием под вечно мчащейся луной: целый ледяной континент надвигался на мир, срезая как ножом горы, прорезая в теле земли глубокие каньоны и, казалось, земле непосильно держать на себе эту неимоверную тяжесть.

Перед немигающим взором Кита пронеслись новые образы: вереница огромных мохнатых мамонтов, идущих по равнине, заваленной снегом, огонь, падающий с неба раскаленными огромными валунами… океан, бессильно бьющийся о горные вершины, костлявые тела изголодавшихся существ на берегу замерзшего болота… медведь на задних лапах грызет кору дерева… мужчина, женщина и двое младенцев, навсегда сомкнувших объятия… высокий горный перевал, ведущий вниз к еще зеленым землям, не испытавшим пока смертельного холода… и многое другое, все быстрее и быстрее, пока картины не стали накладываться друг на друга и сливаться в неразличимое полотно.

Грандиозность увиденного заставила Кита крепко зажмуриться, но и с закрытыми глазами он продолжал видеть туманное грозное движение, мерцающую в сознании ледяную стену величиной с мир, только теперь уже без деталей, просто светящийся туман, уходящий вверх и растворяющийся в Млечном Пути, теряющийся в просторах галактики. Туман медленно рассеивался, пока наконец его не поглотила вечная тьма пустого пространства.

ГЛАВА 35, в которой содержится намек на защиту

Ошеломленный Кит ждал рассвета, чтобы вернуться в Костяной Дом. Если где и искать ответы на вопросы, связанные с его ночным бредом, так только там. Кит дождался, пока слегка развиднеется, встал, осторожно перешагнул через спящие тела рядом с ним и поспешил по узкой тропе, ведущей в долину.

Ночью выпал свежий снег, и ему пришлось пробираться по сугробам. Однако видения беспокойной ночи гнали его вперед. Он добрался до леса на плоскогорье и пошел к поляне, думая о затаившихся хищниках. Дорога показалась ему длиннее, чем он помнил, и от нетерпения он спешил как можно скорее добраться до круга деревьев. Взмыленный, он выскочил на поляну и увидел в центре призрачный Костяной Дом. Новый взгляд на это необычное сооружение из слоновых бивней, рогов и костей заставил Кита замереть. Он остановился, отдышался и теперь уже медленно подошел, обогнул Костяной Дом и оказался перед входом, прикрытым снегом.

Кит пал на колени и заполз внутрь. Эн-Ул оставался почти в том же положении, в котором Кит оставил его накануне. Уж не умер ли он? Кит вслушался, затаив дыхание. Наконец ему удалось различить протяжный низкий вздох спящего, он расслабился и уселся на свое место. В мерцающем свете, пробивавшемся сквозь переплетение костей, он заметил, что часть еды исчезла, как и две маленькие кучки снега. Значит, Эн-Ул хотя бы раз поел и попил. Киту стало поспокойнее. Чем бы ни занимался старый вождь, голодная смерть ему не грозила. Он пожалел, что не захватил с собой какой-нибудь еды, чтобы покормить старца, но тут же подумал, что это было бы нарушением неизвестных ему запретов.

Он подоткнул под себя меха и устроился поудобнее. Теперь, когда он оказался здесь, нельзя было не удивиться: зачем он так спешил? Он ждал. Сколько? Кит не знал. В присутствии сновидящего Эн-Ула время вело себя как-то иначе, чем обычно. С того момента, когда он вошел в Костяной Дом, внутренние часы Кита перестали работать. Если бы у него спросили, как давно он сидит здесь, он не смог бы ответить. Может быть, несколько часов, а может, и несколько дней. Голова кружилась от голода. Он сгреб горсть снега и набил рот, довольствуясь этой небольшой порцией растаявшей воды. Потянулся за следующей горстью, но тут почувствовал, как возле сердца потеплело.

Сунув руку в карман, он достал латунный прибор, сиявший ярко-синим светом, и от неожиданности уронил. Поднял, отряхнул снег и уставился на лей-лампу. Огоньки на боковой стороне прибора наполняли полумрак Костяного Дома ярким индиговым сиянием, они горели даже ярче, чем когда-либо прежде, их сияние пульсировало ритмично и устойчиво — напоминая медленное сердцебиение.

Только теперь он обратил внимание на то, что кожу покалывает, что служило признаком близости активной лей-линии. Волосы на затылке Кита встали дыбом. Воздух внутри Костяного Дома потрескивал от избытка энергии, как перед ударом молнии. Держа перед собой лей-лампу, Кит поднялся.

Он хотел перешагнуть через Эн-Ула, все еще пребывающего в трансе, но стоило его ноге коснуться земли, как он провалился сквозь пол Костяного Дома. Снег под ним просто внезапно исчез, и Кит полетел сквозь пространство. Инстинктивно он свернулся в клубок, сгруппировался перед падением. Но ожидаемого удара не последовало, падение продолжалось.

Тусклый свет Костяного Дома быстро стал бледной точкой далеко вверху, мигнул и пропал, тьма сомкнулась над ним и вокруг него. Остался только свет лей-лампы, но затем исчез и он, оставив Кита в полной темноте. Воздух сгустился, стало трудно дышать. Как ни странно, Кит не боялся. Страх вспыхнул и прошел, оставив лишь воспоминание о себе. Казалось, он уже не падает, а летит.

Ориентиров не было, поэтому Кит не мог сказать, куда и с какой скоростью он движется. Но ощущение движения его не покидало. Время снова сжалось; Кит вообразил, что на самом деле чувствует, как секунды отлетают одна за другой. Он не знал, сколько продолжалось падение. Масштаб времени он тоже утратил. Это могли быть часы, дни, вся жизнь, целый эон, вечность?..

Прошлое и будущее слились, перемешались, стали единым целым, и это целое называлось настоящий момент. Насколько он понимал, он мог существовать сколь угодно долго в этой безвременной пустоте — бесконечном настоящем.

Кит каким-то образом знал, что хотя пустота лишена времени, она полна возможностями. Могло произойти все, что угодно; все, о чем он мог помыслить, могло внезапно принять форму, обрести существование только благодаря силе его мысли. Это было подобно прозрению: малейшая его прихоть могла сотворить целый мир, полный живых существ, вызванных к жизни одной-единственной неосторожной мыслью. Кит содрогнулся от бремени этой ответственности, постарался изгнать все мысли вообще и сосредоточиться только на своем невероятном путешествии.

Кит знал, что преодолевает огромные расстояния и, хотя казалось, что это может продолжаться бесконечно, у него было ощущение, что цель впереди все же есть. Опять же, не успела эта мысль сформироваться, как Кит почувствовал, что он к этой самой цели приближается. Тьма начала истончаться, становясь все более прозрачной. Перед глазами замельтешили цветные пятна, крошечные точки света. Внезапно они оказались повсюду — мерцали, сверкали, вспыхивали и исчезали, как искры фейерверка. Они волнами прокатывались по пустоте вокруг него, некоторые проходили сквозь него. Их становилось все больше.

Кит услышал звук — плеск океанского прибоя, набегающего на берег. И внезапно оказался там. Только что, в предыдущий момент он летел сквозь пространство, а в следующий уже стоял на четвереньках на песке. Позади — вода, впереди — полоса зелени. Одежда мокрая — неужели он вышел из моря? Но он не помнил, что плыл. Ощущение стремительного движения вниз еще не отпускало, больше того — вытесняло все остальное; он закрыл глаза и стал глубоко размеренно дышать. Тревожное ощущение падения прекратилось.

Теперь он мог осмотреться. В обе стороны тянулся идеальный пляж, омываемый водами бирюзового океана. Солнце грело спину, в воздухе разлито благоухание; с моря тянет легкий ветерок. Перед ним феерически яркая изумрудная зелень тропиков с пятнами ярко-желтого цвета. Он присмотрелся и понял, что это какие-то экзотические цветы в огромном количестве. Гигантские папоротники и пальмы торчали над зеленью, тянулись в небо, такое голубое, что на него больно смотреть. Это рай, подумал он. Или, по крайней мере, чье-то представление о рае.

Кит встал и без особой цели пошел к лесу. Когда он ступил с песка на мягкую траву, он понял, что стоит на хорошо протоптанной тропе. Она вилась через джунгли. Чем дальше он шел, тем роскошнее становилась листва — вся разная, вся радующая глаз. Листья деревьев походили то на бледно-салатовые звезды, то на рыжие веера или золотые перья; цветы, похожие на россыпи драгоценных камней, на разноцветные облака, на мозаику, на брызги буйной кисти художника. На деревьях и кустах висели плоды — шарами, гроздьями и пучками — очень много. Все, на что падал взгляд, поражало какой-то избыточной реальностью, казалось, оно пульсировало силой жизни, настолько мощной, что она насыщала воздух, которым он дышал. Лес звучал совершенно необычно, за гранью слуха, словно он вошел в концертный зал сразу после того, как музыка смолкла, но ее отголоски еще висят в воздухе. И музыка эта была величественной и благородной.

Чем дальше он шел, тем выше становились деревья. На тропе лежали солнечные пятна. Деревья поредели. Он вышел на широкую поляну перед озером. Водная поверхность выглядела как… стекло? Кристалл?

Нет, не похоже ни на стекло, ни на кристалл. Заинтригованный, Кит подошел ближе и наклонился к воде. Полупрозрачная, мерцающая текучая субстанция, испускающая слабое молочное сияние: озеро света. Наверное, в другом месте и в другое время Кит посчитал бы это невозможным, только не здесь и не сейчас.

Кит протянул руку, чтобы коснуться этого мерцания, и, когда его пальцы уже почти достигли поверхности, он услышал шорох в близких ветвях. Отдернув руку, он отпрянул от края озера и оглянулся. Листва вздрогнула, ветви древовидного папоротника разошлись, и на поляну вышел человек среднего роста и плотного телосложения, с темными волосами и глазами, с небольшой бородой; свободная белая рубашка, темные брюки, сапоги и ремень составляли его одежду. Все это Кит заметил мимоходом, потому что его внимание было полностью поглощено ношей мужчины: на руках у него лежало безжизненное тело молодой женщины с длинными черными волосами, овальным лицом и миндалевидным разрезом глаз.

Сначала Кит подумал, что женщина спит. На ней было длинное платье из тонкой белой материи, сильно измятое, с пятнами на шее и под мышками от высохшего пота. Затем в глаза бросился ужасный оттенок кожи: пепельно-восковая бледность, свойственная трупу. У живого человека такой кожи не бывает. Кит понял, что она мертва.

Мужчина с решительным выражением на лице крепко сжимал тело в руках — словно собирая силы для сверхчеловеческого усилия — затем, сделав глубокий вдох, направился к берегу озера жидкого света. Он бестрепетно вступил в то, что казалось водой. Она дошла ему до колен. Вокруг взвихрилась опалесцирующая жидкость, густая и клейкая, как мед, сияние волнами разбегалось по поверхности. Темноволосый пошел дальше, на глубину. Теперь он был скрыт по плечи, а труп женщины и вовсе полностью погрузился в воду.

Еще шаг, и мужчина со своей ужасной ношей бесшумно ушел под воду. Кит, вытаращив глаза, смотрел на то место, где они исчезли. Оттуда расходились кольца мерцающего света, похожие на легкие волны. Вот они дошли до берега и едва слышно плеснули у ног Кита. Но его занимало не это: там, где погрузился неизвестный, теперь вспыхнуло розово-золотистое свечение. Оно росло и ширилось, пока все озеро не стало напоминать цветом расплавленную бронзу.

Кит зачарованно смотрел, как на том месте вздулся большой купол света, выросший из поверхности. Потом в центре купола появились голова и плечи человека, он снова поднимался. Тело женщины он по-прежнему прижимал к груди, но если прежде она лежала у него на руках безвольной ношей, то теперь она прильнула к нему, обхватив шею мужчины руками. Он так и вынес ее из озера; теперь кожа женщины сияла так же, как субстанция озера. Никакого намека на прежнее мертвое состояние не было и в помине.

Кит хотел досмотреть сцену до конца, но та нежность, с которой мужчина встал на колени, бережно укладывая свою даму на траву, дала Киту понять, что он здесь лишний. Он попятился от берега озера и уже хотел уходить. Бросив последний взгляд на берег, он увидел, как мужчина снял рубашку, собираясь сделать из нее подушку для молодой женщины. Весь торс мужчины покрывали татуировки из крошечных синих символов — их были десятки. Но Кит видел такие раньше!

— Человек-Карта, — выдохнул он. — А это — Колодец Душ.

ЭПИЛОГ

Он подождал, пока стемнеет, а затем убедился, что за ним никто не следит. Чарльз Флиндерс-Питри приблизился к Священному Пути, только когда решил, что достаточно успокоился. Последний переход был очень опасен, и он боялся насторожить своих врагов. Однако, кажется, ему хотя бы ненадолго удалось ускользнуть от их внимания. А большего ему и не нужно. Еще несколько переходов, и все будет кончено: карта исчезнет навсегда.

Тогда могут делать все, что хотят. Ничто не заставит его говорить. Он просто умрет. Мысль о том, что вместе с ним в могилу уйдут и его секреты, заставила его улыбнуться.

А теперь к делу! За этим он и прибыл в Этрурию. Он с детства знал имя Турмса, но это было задолго до того, как тот стал королем Велатри. Чарльз страстно желал встретить царственного мудреца и провидца. Разумеется, сейчас это уже не удастся, но Чарльз все равно был рад побывать здесь. Похороны короля заняли большую часть дня, и он подоспел как раз вовремя, чтобы стать свидетелем процессии и встать рядом с благоговейно склонившимися подданными. Он считался членом королевской семьи и не мог не посетить похорон давнего друга своего отца и деда. Чарльз мысленно поздравил себя с точной навигацией и калибровкой времени прибытия. Он умел обращаться с лей-линиями. Правда, было бы лучше добраться до места назначения, пока Турмс был еще жив, но в сложившихся обстоятельствах даже такой переход можно было считать победой. Гробницу не запечатывали. Такой она будет стоять еще семь дней, чтобы скорбящие могли принести дары и попрощаться с ушедшим в погребальной камере. Одетый так, как одевались местные сельчане, Чарльз не думал, что воины, охраняющие гробницу, преградят ему путь. Для них он был просто еще одним крестьянином, пришедшим засвидетельствовать почтение усопшему правителю. Его ничем не примечательный рост и вполне обычные черты лица вкупе с обычным поведением позволяли ему незаметно перемещаться по самым разным мирам. Кроме того, он знал, что очень немногие властители вообще обращали внимание на тех, кого считали ниже себя по положению. А для того, чтобы подчеркнуть свою обычность, он коротко подстригся и не брился несколько дней, придав себе более деревенский вид.

Если удача не отвернется от него сегодня вечером, он снова останется незамеченным. Чарльз надеялся, что ему не придется уговаривать стражников или, того хуже, подкупать их, чтобы попасть в гробницу.

С гроздью винограда в одной руке и узелком с посмертным подарком в другой, Чарльз спустился по длинной лестнице, ведущей к священной дороге, глубоко вырубленной в туфе. Он шел, переходя от одного факела к другому, пока не добрался до места, где возле искусно вырезанного дверного проема стояла железная жаровня. Гробницу недавно побелили и выкрасили в красный, зеленый и золотой цвета, обозначая царское захоронение. Дверной проем украшали гирлянды белых цветов, а маленькие красные вымпелы были развешаны по верхушкам высоких туфовых выступов на вершине Священного Пути.

Двое стражников по обе стороны двери зевали, опираясь на длинные копья, еще трое сидели на походных стульях по другую сторону. На столе — остатки поминальной трапезы, а также подарки в виде еды и вина, уложенные в корзины. Они стояли вдоль стен и на ступенях, ведущих в гробницу. Стражники держали в руках чаши, не отказывая себе в вине, хлебе и сладостях. Почему нет? Ни воров, ни расхитителей могил. Турмс Бессмертный был справедливым и почитаемым королем, народ его любил; король и в самом деле жил очень долго, пережил чуму, засуху и войну — проклятия всех правителей во все века. Он прожил достаточно долго, чтобы насладиться редчайшим из эликсиров: обожанием преданных подданных. Даже среди врагов, воинственных латинян, Турмс Бессмертный прославился как мудрец и провидец необычайной силы. Так что любой вор, достаточно глупый, чтобы вознамериться украсть что-то из этой гробницы, будет растерзан толпой, настолько высоко был почитаем покойный король. Так что наличие стражников было простой формальностью.

Опустив голову и ссутулив плечи, Чарльз изобразил легкую хромоту, подобострастно улыбаясь по мере приближения к двери. Стражники у двери бросили на него лишь беглый взгляд. А он, как и надлежало, отдал три поклона и шагнул ко входу в гробницу. Поднимаясь по ступенькам, он услышал, как один из охранников за его спиной что-то скомандовал. Что именно, он не понял, но на всякий случай остановился.

Стражник встал с табурета и нетвердыми шагами двинулся к нему. Чарльз повернулся и, когда стражник подошел, поднес руку к уху и легонько коснулся его пальцем, как мог бы сделать глухой. Солдат заговорил, и Чарльз, все еще улыбаясь, покачал головой. Один из стоявших стражников что-то сказал своему товарищу и махнул копьем, давая знак посетителю войти. Чарльз шагнул к порогу, но другой солдат положил ему на плечо тяжелую руку и, словно утверждая свою власть, забрал у него виноградную гроздь. Затем, вздернув подбородок, он разрешающе махнул рукой.

Чарльз вошел и остановился посреди погребальной камеры, давая глазам привыкнуть к темноте. Свет от факелов снаружи едва проникал сюда. Хотя все инстинкты призывали Чарльза поторопиться, он заставил себя подождать и осмотреть груду даров, сложенную на каменном саркофаге короля Турмса и рядом с ним. Сам мраморный саркофаг выглядел довольно просто: большой каменный сундук со слегка выпуклой крышкой, по сторонам которой были выбиты имя и титул обитателя саркофага, а также овальный ромб с рельефом, изображающим человека на троне в сопровождении крылатых фигур в развевающихся одеждах. И все. Ничего лишнего.

Над саркофагом висели гирлянды цветов, от их запаха казалось, что дело происходит в саду. Могильный инвентарь заполнил углы: тарелки, керамические и серебряные чаши, запечатанные амфоры с вином и пивом, искусно выпеченные караваи хлеба, корзины с зерном, оливковое дерево в горшке, вяленое мясо, инжир, пряный мед в кувшинах и другие деликатесы, которые могут пригодиться душе, если ей вдруг случится оголодать.

Чарльз подошел к большому белому каменному гробу, снял с пояса короткий железный стержень. Со сноровкой, порожденной практикой, он поддел концом инструмента крышку и слегка приподнял ее. Прислушался к разговору нетрезвых стражников, убедился, что они говорят о чем-то своем, навалился всем весом на железный стержень и сумел поднять тяжелую каменную крышку настолько, чтобы просунуть в щель второй клин. Напрягая все силы, приподнял крышку гроба и сунул внутрь пергамент, заложенный между двумя плоскими брусками оливкового дерева.

Он предпочел бы более удобные инструменты и побольше времени, чтобы как следует спрятать пергамент, но в данных обстоятельствах сойдет и так. Он послушал, как его дар стукнул о дно гроба, и со вздохом облегчения осторожно опустил крышку и вынул клинья — один он спрятал под мешком с ячменем, а другой в корзине с хурмой. Затем, почтительно поклонившись умершему правителю, вышел из гробницы.

На выходе один из стражников небрежно обыскал его, хотя и так было понятно, что ничего он под тонкую тунику не сунул. Стражник кивком отпустил его. Чарльз поклонился и поспешил прочь.

«Трое внизу, — сказал себе Чарльз, тенью пробегая по Священному Пути. — Еще двое впереди».

Всего двое. Ему нужно совсем немного времени, чтобы завершить свою миссию. А тогда пусть враги делают, что хотят. Чарльз смело смотрел в будущее.

Стивен Лоухед Колодец душ

Книга третья

«Прошлое и настоящее — наши средства; только будущее — наш конец».

Блез Паскаль

В память о Тиффани

Персонажи, упомянутые в первых двух книгах

Анен — друг Артура Флиндерса-Питри, верховный жрец храма Амона в Египте, XVIII династия.

Архелей Берли, граф Сазерленд — враг Флиндерса-Питри, Козимо, Кита и всех здравомыслящих людей.

Артур Флиндерс-Питри — также известный как Человек-Карта, патриарх рода Флиндерс-Питри. Отец Бенедикта, дед Чарльза, прадед Дугласа.

Брат Роджер Бэкон — философ, ученый и богослов; преподавал сначала в Париже, а затем в Оксфорде примерно с 1240 по 1290 год; за свои труды удостоился звания «Доктор Мирабилис» («Чудесный доктор»).

Бальтазар Базальгетт — главный алхимик при дворе императора Рудольфа II в Праге, друг и доверенное лицо Вильгельмины.

Бенедикт Флиндерс-Питри — сын Артура и Сяньли и отец Чарльза.

Берлимены — Кон, Декс, Мэл и Тав. Приспешники лорда Берли. С ними пещерный лев по кличке Бэби.

Чарльз Флиндерс-Питри — сын Бенедикта и отец Дугласа, внук Артура.

Козимо Кристофер Ливингстон-Старший, он же Козимо — викторианский джентльмен, стремящийся собрать все части Карты на Коже и найти ключ к будущему.

Козимо Кристофер Ливингстон-Младший, он же Кит — правнук Козимо.

Дардок — вождь племени Речного Города, с которым Кит знакомится в каменном веке; также известный как Большой Охотник.

Дуглас Флиндерс-Питри — сын Чарльза и правнук Артура; продолжает поиски Карты на Коже. Одна из частей карты у него уже есть.

Император Рудольф II — король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии, также известен как император Священной Римской империи. Немного не в своем уме.

Энглберт Штиффлбим — пекарь из Розенхайма в Германии, известный под именем Этцель.

Эн-Ул — древний провидец племени Речного Города.

Джайлз Стэндфаст — кучер сэра Генри Фейта и друг Кита.

Густав Розенкройц — первый помощник главного алхимика при дворе Рудольфа II и союзник Вильгельмины.

Леди Хейвен Фейт — своевольная и энергичная племянница сэра Генри.

Сэр Генри Фэйт, лорд Каслмейн — член Королевского общества, верный друг и союзник Козимо. Дядя Хейвен.

Снайп — жестокий подросток и злобный помощник Дугласа Флиндерса-Питри.

Турмс — король Этрурии, один из Бессмертных и друг Артура; он помогает рождению Бенедикта Флиндерса-Питри, когда у Сяньли возникают проблемы с беременностью.

Вильгельмина Клюг, она же Мина — в другой жизни лондонский пекарь и подруга Кита. В этой жизни вместе с Этцелем владеет пражской кофейней «Grand Imperial Kaffeehaus».

Доктор Томас Юнг — врач, учёный, энциклопедист, проявляющий большой интерес к археологии Древнего Египта. За удивительную широту и глубину знаний получил прозвище «Последнего человека в мире, знающего всё».

Сяньли — жена Артура Флиндерса-Петри и мать Бенедикта; дочь татуировщика У Ченху из Макао.

Краткий пересказ содержания книги «Костяной Дом»

Лей-линии и связанные с ними возможности перемещения между мирами Мультивселенной иногда приводят к ошибкам, поскольку их использование — далеко не точная наука. В лучшем случае это искусство, совершенствованию которого служит лишь длительное обучение, и самые опытные исследователи прекрасно это понимают. Сбиться с пути, как в случае Кита Ливингстона, ничего не стоит. Используя силовую линию, обнаруженную Вильгельминой, его бывшей девушкой, Кит сумел избежать роковой для себя встречи с лордом Архелеем Берли, безжалостным и жестоким человеком, решившим завладеть легендарной Картой на Коже любой ценой.

Однако в отчаянной попытке Кита вырваться из лап Берли что-то пошло не так; ибо, хотя он и оказался в нужном месте, но в другом времени. По крайней мере, эпоха, в которой оказался Кит, определенно не та, которую указала ему Вильгельмина. Достаточно сказать, что на данный момент, а возможно и в обозримом будущем, Кит, похоже, застрял в каменном веке. Оказавшись в столь затруднительном положении, Кит, тем не менее, совершает открытие, весьма важное для дальнейшего изложения. Сам того не желая, он обнаружил легендарный Колодец Душ.

Тем временем в Праге семнадцатого столетия предприятия Вильгельмины набирают силу; ее Grand Imperial Kaffeehaus пользуется ошеломляющим успехом на радость горожанам. Энглберт (Этцель) Стиффлбим, деловой партнер Мины и пекарь по профессии, предлагает вкусную выпечку и бодрящий кофе благодарной публике, а также решительно поддерживает Вильгельмину во всех ее начинаниях. Таким образом, ее материальное благополучие гарантировано, и у Мины теперь есть время и деньги, которые можно потратить на поиски частей Карты на Коже. С этой целью она заключила не очень надежный союз с леди Фэйт против Черного Графа, лорда Берли с его бандой головорезов, берлименов. Но вопрос о том, можно ли доверять леди Фейт и до какой степени, остается открытым.

Напомним, что Джайлс Стэндфаст, кучер покойного сэра Генри Фейта, был ранен Берли в ночь исчезновения Кита. Его доставили в кофейню Мины и оказали медицинскую помощь. Затем мистера Стэндфаста вернули в его дом в Англии для выздоровления. Что ждет Джайлза, еще неизвестно, но предполагается, что он полностью выздоровеет.

На другом конце мира, в Египте, доктор Томас Юнг и его новый помощник египтянин Хефри поглощены работой. На них лежит каталогизация настоящей сокровищницы, нетронутой гробницы верховного жреца Амона и зятя фараона Аменхотепа III Анена. В этой гробнице, в частности, хранилась и часть Карты на Коже. Напомним, что доктор Юнг снял копию с Карты и с помощью Хефри пытается расшифровать ее уникальную символику. Мы желаем им всего наилучшего и надеемся, что они и дальше будут работать на пользу повествования.

Есть еще один искатель-конкурент — Дуглас Флиндерс-Питри. Для тех, кто неуверенно чувствует себя в родословной Флиндерс-Питри, есть простое мнемоническое правило. Имя основателя начинается с буквы A (Артур), за ней следует буква B (Бенедикт), далее буква C, обозначающая Чарльза, и D, обозначающая Дугласа. Последний в очереди, Дуглас, правнук бесстрашного Артура, владеет частью украденной им карты и стремится научиться ее читать. С этой целью ему удалось отыскать помощника в лице монаха Роджера Бэкона, знаменитого ученого, философа и теолога тринадцатого века. Внимательный читатель может вспомнить дерзкое ограбление Британского музея, совершенное Дугласом в компании с угрюмым Снайпом. Они похитили из отдела редких книг почтенного учреждения некую рукопись и благополучно скрылись.

Придется сделать небольшое отступление и сообщить, что данная книга долгое время хранилась в семейной библиотеке мелкого южного аристократа, а затем, по его завещанию попала в музей вместе с коллекцией римского стекла и тюдоровского серебра. Считалось, что книга написана в конце 1500-х годов. Рукопись представляла собой аккуратный том в кожаном переплете, озаглавленный «Inconssensus Arcanus», или «Запретные тайны».

Историческая ценность книги была минимальной, ценность сведений, содержащихся в ней, и того меньше, особенно если учесть невозможность ее прочтения, но на ее страницах упоминалось имя Роджера Бэкона (только его и удалось расшифровать), который был знаменитым профессором Оксфордского университета в раннем средневековье. Священник и ученый, знаменитый «Доктор Мирабилис», был автором многих научных томов, в том числе легендарного «Opus Minus Alchemaie» («Малая книга алхимии»).

Каждая страница Книги Запретных Тайн, как известно, заполнена странными пиктограммами, напоминающими буквы неизвестного алфавита, о котором никто на земле никогда не слышал. Что это? Секретный код? Оккультный язык? Дуглас Флиндерс-Питри был уверен, что это не язык и не код. По его мнению, знаки рукописи, изобретенные, как выяснилось, монахом Бэконом где-то около 1250 года, вдохновили его собственного прадеда Артура Флиндерса-Питри на создание Карты на Коже.

С помощью Бэкона Дуглас начал считать, что архаичная рукопись представляет собой каталог координат лей-линий и пунктов, куда они вели. Эрго, Роджер Бэкон, помимо других своих более высоко оцененных достижений, открыл также и лей-путешествия.

Об этих вещах можно было бы сказать и больше, но кажется, что пока этого вполне достаточно, чтобы идти дальше. Итак, усвоив приведенное выше, мы возвращаемся к нашему повествованию и расскажем о том, как Пятница становится праздником.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Призрачная дорога

ГЛАВА 1. Пятница уходит в отпуск

Кассандра Кларк зарабатывала на жизнь тем, что выкапывала кости. Каждое лето она проводила, сидя на корточках в траншеях разной глубины с мастерком в одной руке и метелочкой в другой, раскапывая останки давно умерших существ, многие из которых были известны только науке, а о некоторых даже наука не знала. Хотя раскопки достались ей по наследству (ее матерью была Элисон Бретт Кларк, палеонтолог, одна из тех, кому удалось обнаружить кости известного «мальчика из Турканы» {В 1984 году антропологическая экспедиция обнаружила в Кении, в галечных отложениях высохшего русла реки Нариокотоме, примерно в 5 км к западу от озера Туркана, небольшой фрагмент лобной кости черепа, по всей видимости, принадлежащий гоминиду. Последующие раскопки позволили обнаружить недостающие кости. Собранные воедино, они представили более чем наполовину сохранившийся скелет человекообразного существа — судя по размерам, подростка. Находка получила известность под именем «Мальчик из Турканы». (Здесь и далее примечания переводчика.)}), Кассандра не планировала провести всю свою жизнь в очках из плексигласа, с пылью в волосах и влажной повязкой на носу. Ее амбиции простирались гораздо дальше, чем просто собрать окаменелости в ящики, тщательно их каталогизировать, а затем запереть в каком-нибудь затхлом музейном подвале.

Ее отец, астрофизик Дж. Энтони Кларк III, чья теория происхождения Вселенной посредством квантовых флуктуаций в плазменном поле, позволившая ему номинироваться на Нобелевскую премию, любил рассказывать людям, что его не по годам развитая дочь родилась с ногами в земле и головой среди звезд. Те, кому довелось слышать эту шутку, предполагали, что имеется в виду страсть его любимой Касси копаться в земле. Отчасти это правда, но был здесь и намек на его собственные увлечения в области астрофизики.

В детстве Кассандра создала театральную труппу в палатке на заднем дворе дома; два лета подряд она уговаривала детей из соседских кварталов от 8-й авеню до 15-й улицы играть в череде драм, которые она писала, продюсировала и ставила. Обычно в пьесах фигурировали красивые принцессы, которым угрожали либо динозавры, либо инопланетяне, а иногда и то, и другое. Позже она начала писать стихи и рассказы для школьной газеты, а в средней школе получила приз за стихотворение о меланхоличном полевом цветке, растущем на парковке.

Несмотря на свои художественные наклонности, она испытывала непонятную тягу к науке. Одаренная терпеливой настойчивостью матери и аналитическими способностями отца, она преуспела в учебе, получила степень бакалавра и решила последовать примеру своей матери в охоте за ископаемыми, проводя лето в раскопках от Китая до Мексики. Теперь, став доктором, она получила назначение на должность помощника руководителя крупных раскопок в Аризоне. Здесь намечался серьезный карьерный рост.

Однако в последнее время рутина начала приедаться. Копролиты и юрские улитки утратили прежнее очарование, а непрекращающиеся дрязги, свойственные академическим кругам высшего эшелона — которые она всегда принимала за часть научного ландшафта — становились все более утомительным развлечением. Чем дальше она исследовала сумрачные территории научных равнин, тем больше окаменелые останки вымерших существ теряли свою привлекательность. Кассандра стала задумываться, а так ли уж важно, что ел на обед последний мегазавр шестьдесят миллионов лет назад? В плохие дни, которые в последнее время случались все чаще, собственные занятия казались ей и вовсе бессмысленными.

Все чаще и чаще она ловила себя на том, что, наблюдая великолепные закаты Седоны {Седона — город, расположенный по обе стороны границы между округами Коконино и Явапаи в северной части долины Верде штата Аризона.}, она тоскует по чистому холсту и кистям, или видит отдельные кактусы как сюрреалистические скульптуры, или внутренне восхищается причудливыми скалами каньонов. Что-то влекло ее за пределы собственной специальности и вообще науки. Тем не менее, пока ей не хотелось бросать мастерок. Впереди ждала пропасть работы, и она почти в буквальном смысле увязла в окаменелостях, ожидающих классификации.

Используя зубочистку, Касс освободила из земли изгиб очередной окаменелости. Он удобно лег ей в руку и оказался черным листовидным обломком камня, таким гладким, словно его специально полировали: ага, зуб молодого тарбозавра, теропода, который скакал по земле в меловой период. Однако до сих пор такие обнаруживались только в пустыне Гоби. Касс подробно изучила этих существ и теперь могла доказать, что ареал их обитания был намного обширнее, чем считалось до сих пор. Было время, когда, заполучив подобный экземпляр, она прошлась бы колесом по лагерю. Однако сегодня она просто бросила окаменелость в пластиковое ведро с другими такими же сокровищами, и выпрямилась. Держась за ноющую спину, она вздохнула, вытерла пот и, прикрывая глаза от беспощадного полуденного солнца, пробормотала: «Ну и где этот Пятница?»

Осмотрелась. Перед ней лежал все тот же унылый пейзаж, ничуть не изменившийся за тысячелетия, не говоря уж о двадцати одном дне с начала раскопок: кроваво-красные, выжженные солнцем скалы, корявые и увядшие кусты креозота, многорукий сагуаро {Карнегия гигантская (сагуаро) — один из крупных представителей семейства Кактусовых, символ пустынных земель, знакомый по многим фильмам о Диком западе.}, тощая юкка, чойя и прочее кактусовое ассорти. Пятницы — индейца явапай, выполнявшего функции мальчика на побегушках и разведчика в бригаде палеонтологов, нигде не было видно. Но вот на западе над дымкой пурпурного шалфея мелькнула выцветшая красная бандана, парень, похоже, собрался исследовать соседний каньон.

Она взглянула на часы. Оставался еще добрый час до того времени, как придется собирать инструменты и отправляться обратно в город.

— Ну и как у нас дела?

Касс повернулась. Голос принадлежал Джо Гринофу, ее коллеге, руководителю группы и главному специалисту по связям с общественностью полевой команды университета. Приветливый парень лет тридцати с небольшим, Джо подошел, засунув руки в карманы. — Есть что-нибудь интересное? — Он заглянул в траншею.

— Да все одно и то же. — Она протянула руку. — Помогите даме вылезти.

— Всегда! — Он поспешно протянул руку, но пока не делал попытки достать ее из траншеи.

— Нет, всегда — не обязательно, но вот сейчас было бы в самый раз.

Он помог ей выбраться из ямы.

— Я слышал про одно новое изобретение, лестница называется, — сказал он, наблюдая, как она отряхивает землю с джинсов. — Отлично подходит для подобных случаев. Если когда-нибудь будете в городе, обязательно стоит приобрести.

— Вы меня знаете, — сказала она, собираясь уходить. — Для моих окаменелых костей все эти новомодные приспособления не годятся.

— И куда это вы направляетесь?

— Поищу Пятницу и вернусь.

— Я хотел с вами поговорить… И без свидетелей. Касс, послушайте. — Он нерешительно пошел за ней. — Подождите минутку. Это важно.

— Тогда догоняйте. — Она не спускала глаз с быстро двигавшейся фигуры индейца. Коренные жители удивительно быстро ходили, и казалось, им это не стоило ни малейших усилий. — Мне нужен Пятница. А он того и гляди улизнет.

— Я хотел поговорить о раскопках… — Джо сделал паузу, словно не мог подобрать нужных слов.

— Да что это с тобой? — Кассандра покосилась на собеседника и заметила, как на его улыбчивое лицо набежала тень. — Черт возьми, должно быть и в самом деле что-то важное, если даже вы не знаете, как сказать.

Он вздохнул.

— По-хорошему об этом не скажешь.

— Тогда скажите по-плохому. Ну, говорите же!

— Тут такая беда приключилась…

Прежде чем он успел ответить, она продолжила.

— Что, департамент снова урезал наши грантовые деньги? — Она остановилась и повернулась к нему. — Не поверю! После всего, что я сделала, чтобы убедить…

— Нет, нет, — быстро сказал он. — Грант ни причем. Комитет вполне доволен результатами.

— Тогда ладно. — Она пожала плечами и пошла дальше.

— Индейцы! — выпалил он.

— Вы имеете в виду коренных американцев?

— Они вышли на тропу войны.

— С чего бы это? Вы им что-то не то сказали? — Она обогнула большую опунцию и переступила через упавшую ветку сагуаро. Несмотря на заверения и добрые намерения университета, Совет коренных американцев Аризоны скептически относился к любой археологической деятельности в регионе. До сих пор директорам проекта удавалось успокоить Совет, нанимая местных жителей для помощи в раскопках и консультаций по культуре коренных народов, что в некоторой степени выходило за рамки палеонтологического проекта, но помогало сохранить мир.

— Я тут ни причем, — быстро возразил Джо. — Судя по всему, на носу какой-то большой праздник — святой день или что-то в этом роде. Старейшины племени заявляют, что вся долина является местом особой культурной значимости — священным местом.

— Ну и что?

— Пока ничего. — Джо пожал плечами. — Но их поддерживает сенатор штата. У него скоро перевыборы, вот он и суетится. Сенатор Родригес сказал в недавнем интервью, что мы все — куча холодных, бессердечных ученых, разрушающих местность и оскверняющих индейские захоронения.

— Нет здесь никаких захоронений, — отрезала Касс. — И долину мы не трогаем. А копаем только в паре мест. Так мы здесь уже два года копаем. Вы им говорили?

Джо жалобно посмотрел на нее.

— Думаете, тут годятся логика и разум? Это политическое дело, и сейчас оно становится опасным.

— Ну, надо же! — фыркнула она. — Мало нам проблем с Туристическим бюро Седоны и нью-эйджерами! Так еще и это!

— Вот-вот! Об этом и надо говорить. Я договорился на завтра с редактором «Седоны обсервер». У вас бы хорошо получилось разложить все по полочкам.

— Забудь, — сказала она и снова двинулась в путь, надеясь отыскать своенравного Пятницу, скрывшегося за огромным валуном поодаль.

— Надо прекратить копать, пока все не уляжется, — крикнул он ей вслед. — Скажите Пятнице и его команде, чтобы паковали вещи и накрыли траншею брезентом.

— Не слышу… — проворчала Кассандра.

Обойдя кактус размером с тыкву, она поспешила дальше, оставив Гринофа позади. Посматривая по сторонам, нет ли поблизости гремучих змей, очень мешающих раскопкам, она шла, ловко уклоняясь от колючек местной флоры, которые, казалось, созданы только для того, чтобы колоть, резать, рвать и так или иначе препятствовать прогрессу. Странно, подумала она, как-то стихло все…

Едва эта мысль пришла ей в голову, как она услышала редчайший в пустыне звук: гром. Отдаленный раскатистый грохот заставил ее остановиться.

Она взглянула вверх. Небо над высокими красными скалами и каньонами долины Верде потемнело от тяжелых, злобных облаков. Не обращая внимания на странное метеорологическое явление, Кассандра шла дальше. Ветер усилился, в воздухе запахло дождем. Не сказать, чтобы гроза в пустыне была чем-то совсем уж неслыханным, но случалась она действительно редко и сопровождалась замечательными запахами. Чистый промытый воздух с явным привкусом озона не походил ни на что другое. Но Кассандру не очень привлекала мысль попасть под грозу. Она прибавила шаг и громко позвала: «Пятница!»

Ее крик отразился от стен каньона. Прямо впереди торчала высокая скала — обычный для Седоны красноватый песчаник.

— Ага, вот ты где! — пробормотала она, уверенная, что ее добыча скрылась именно за этим произведением ветрового искусства. Она поспешила дальше. Небо продолжало опускаться; ворчание грома становилось все настойчивее. Свежий ветер гнал пыльные вихри по зарослям полыни и мескитовых деревьев.

Обогнув основание скалы, Кассандра увидела за ней один из многочисленных каньонов целой системы, которую местные называли Тайным каньоном. Ей показалось, что она заметила фигуру, мелькающую в тени ущелья впереди. Она снова крикнула, но не получила ответа; и пошла дальше, углубляясь в огромную расщелину.

Ее коллега из племени явапаи во многом был обычным краснокожим: застенчивым, молчаливым, высокомерным, скрытным, склонным к странным переменам настроениям. Обычно он одевался в выцветшие джинсы с отворотами, заправленные в потертые ковбойские сапоги, прямые черные волосы заплетал в косу, падающую на выбеленную солнцем синюю рубашку, конец косы он перевязывал кожаным ремешком с перепелиным пером. И в одежде, и в поведении он представлял собой настолько обычный образ краснокожего, что Касс казалось, что этот образ создан намеренно, и над его сохранением пришлось долго работать. Случайно столько черт, присущих дешевым романам, вместе объединиться не могли.

Кассандра считала, что Пятница очень хотел, чтобы его принимали за типичного индейца, настолько хотел, что по выходным стоял возле аптеки на Мейн-стрит, в жилете из оленьей шкуры с бахромой и мокасинах, расшитых бисером, с двумя орлиными перьями в волосах, позируя фотографам и туристам за чаевые. Не хватало только сигары.

Зачем он это делал, она понятия не имела. Зачем играть такую недостойную роль? Зачем повторять унизительные клише, рассчитанные на плохо просвещенную публику? Что это за мазохизм такой? Или, наоборот, тщательно продуманная шутка? Касс не знала.

— Пятница! — снова крикнула она, продолжая идти вперед. — Да подожди же ты! Я знаю, что ты здесь. — Она помолчала, а затем добавила: — Хватит прятаться. Я просто хочу поговорить с тобой.

Каменные стены, покрытые чередующимися цветными полосами, отвесно поднимались над дном оврага, который при ближайшем рассмотрении оказался неестественно прямым: любопытное свойство, отметила Кассандра, но порой каменные русла принимают еще более причудливые формы. Внезапный порыв ветра сбросил с высоты каменную пыль, а вместе с ней прилетели первые капли дождя.

— Пятница!

Звук ее голоса далеко разносился по каньону, но из сгущающихся теней впереди так и не прозвучало никакого ответа. Небо потемнело и разозлилось, там клубились низкие облака. В воздухе скапливалась энергия; он казался живым, как бывает перед ударом молнии.

Прикрыв рукой голову от сыпавшихся сверху мелких камней, Кассандра побежала, благо прямой каньон позволял не думать о препятствиях. Ветер завыл, дождь хлынул вовсю, мешая смотреть.

Ветер дул навстречу. Ослепленная дождем, она попыталась протереть глаза и найти укрытие. Однако очередной порыв ледяного ветра обрушился на нее с силой реактивного двигателя, и понес ее по дну каньона. Она вытянула руки, чтобы предотвратить падение, и стиснула зубы, но ожидаемого толчка не случилось. Вместо этого земля под ногами просела, и она начала падать.

Кассандра словно зависла в воздухе, погружаясь в пустоту. Приземление было резким, но вовсе не тем сокрушительным ударом, которого она опасалась. Земля, на которую она приземлилась, была подобием губчатой резины, чего она никак не ожидала.

Первая мысль, пришедшая ей в голову: кива, она провалилась сквозь крышу кива — одного из подземных ритуальных домов туземцев, построенных в незапамятные времена. Их часто скрывали, и не зря — под ногами неосторожных туристов крыши проваливались. Но кто-нибудь слышал о киве на дне каньона?

Вторая мысль и вовсе была абсурдной: торнадо подхватил ее и перебросил на многие мили. Она же летела? А как еще объяснить то, что она видела перед собой? Обширная засушливая равнина из вулканического гравия, без единого кактуса или мескитового дерева. Высокие красные скалы Седоны исчезли, и вдалеке полоса черных холмов окаймляла горизонт. И всё. Куда, к черту, подевалась Аризона?

Касс смотрела на этот инопланетный пейзаж, словно танцовщица, необъяснимым образом потерявшая партнера прямо посреди танца. Внутри нарастала паника. Две мысли перебивали друг друга: что случилось? где я?

Касс прижала тыльную сторону ладони ко рту, чтобы подавить рвущийся изнутри крик, она героически пыталась понять смысл столь странного поворота событий, и вот-вот готова была рухнуть на землю и свернуться в тугой комок, когда грубый раздраженный голос накрыл ее.

— Что ты здесь делаешь?

Забыв о панике, Кассандра обернулась.

— Пятница! — Какое-то тошнотворное облегчение прокатилось по всему ее существу. — Слава Богу, это ты. Разве ты не слышал, как я тебя звала?

— Нет. — Индеец в один шаг приблизился к ней и властно положил руку на плечо. — Ты должна вернуться.

Она огляделась вокруг и поняла, что странностей только прибавляется.

— Где мы? Что произошло?

— Тебе здесь не место! — Он сделал попытку потащить Кассандру за собой.

Она вырвалась из его хватки.

— Никуда я не пойду, пока ты не объяснишь, что произошло, — выкрикнула она. Посмотрела на него и резко снизила тон: — Хорошо?

Смесь досады с оттенком улыбки скользнула по морщинистому от солнца лицу индейца.

— Это Цегихи, — сказал он и повторил: — Тебе здесь не место.

Кассандра нахмурилась. Она слышала это слово впервые. Иначе бы обязательно заполнила.

— Я не понимаю.

— Ты перешла мост Койотов на Дороге Призраков.

— Не было там никакого моста и дороги не было!

— Ты прошла по каньону. — Он снова хотел схватить ее за руку, но Касс отпрянула. — Надо возвращаться, пока не поздно.

— Да почему?! — Она еще раз оглядела пустой пейзаж. — Что такого может случиться?

— Много всего. Плохого.

Кассандра позволила индейцу взять ее за руку. Они развернулись и двинулись по тропинке среди кусков пемзы, покрывавших равнину толстым слоем. Тропа тянулась абсолютно прямой линией, насколько она могла видеть.

— Это, что ли, твоя Дорога Призраков? Как я попала… — начала она, но уже следующие слова смахнул в губ ветер, вырвавшийся ниоткуда. К тому же ноги Кассандры между одним шагом и другим оторвались от земли.

ГЛАВА 2. Тайный каньон

Она снова была в Тайном каньоне, мокрая насквозь. Голова болела так сильно, что глаза ни на что не смотрели. Уперев руки в бедра, низко согнувшись, она боролась с тошнотой.

Пятница, хмурясь, стоял рядом.

— Мог бы предупредить меня, — с трудом выговорила Кассандра.

— Ты слабая, — равнодушно сказал Пятница, глядя в небо. Клубящиеся черные тучи рассеялись, гроза унеслась.

— А ты осел, — возразила она, вытирая лицо обеими руками.

— Вернемся на раскоп, — предложил он и пошел в сторону траншей. Кассандра и не думала идти за ним.

— Ни шагу не сделаю, пока не получу ответы, мистер.

— Пожалуйста, — он пожал плечами. — Можешь оставаться здесь. — Он снова пошел вперед.

Касс посмотрела на спину уходящего человека, и по положению плеч поняла, что во второй раз он не остановится. Тогда она двинулась за ним вслед.

— Послушай, — догоняя его, произнесла она, — я хочу объяснений. Ну хоть что-то ты должен объяснить…

— Это ты пошла за мной, так что я тебе ничего не должен.

— То место, где мы только что были, где оно расположено? Как мы туда попали? Это было как-то связано с бурей?

— Слишком много вопросов.

— Ничего подобного со мной никогда не происходило…

— И больше не произойдет.

— Но я хочу знать, что происходит. Я хочу понять…

— Не получится.

— Но ты же даже не пытаешься…

— А ты не понимаешь, о чем спрашиваешь.

— Ну так объясни! И постарайся сделать это попроще, чтобы я поняла.

— Не стоит об этом говорить. Люди решат, что ты с ума сошла.

— Ну и что?

Пятница повернулся к ней со снисходительной улыбкой.

— Тебя не волнует, если люди будут считать тебя сумасшедшей?

— Волнует, волнует. Мы не о том говорим. Что там произошло?

— Я уже все тебе сказал.

— Ты сказал, что это было… Зай-ги-хи?

— Цегихи, — кивнул он. — Правильно говорить так.

— А что это значит?

— Тебе по-английски?

— Если можно.

Пятница подумал, пришел к какому-то выводу и кивнул сам себе.

— Можно сказать, что ты была в Духовном мире.

— Да при чем здесь духовный мир!? Там все было вполне реально.

— Я же говорил: ты не поверишь. — Он пошел дальше.

— Хорошо, ладно, пусть будет духовный мир. — Касс почти бежала за ним. — Продолжай, пожалуйста. Как мы там оказались?

— Я уже говорил.

— Да, помню. Мост Койотов и Дорога Призраков.

Он молчал.

— Но это всего лишь… как вы это называете? — миф, или метафора, или что-то в этом роде.

— Ну, если ты так считаешь…

— Ладно. Я не об этом. Что такое Дорога Призраков?

— Это дорога, по которой люди-маги переходят из этого мира в мир духов.

— Ты имеешь в виду — физически переходят?

— Да.

— Но это же невозможно.

— Ты так говоришь…

Они почти дошли до устья каньона. За ним виднелась пустыня, и, судя по длинным теням, отбрасываемым кустами сагуаро и мескитового дерева, день клонился к вечеру.

— Среди моего народа есть те, кто отправляется в мир духов, чтобы выполнять священные обязанности. — Он сделал паузу, а затем добавил: — Но это не я.

— А ты тогда кто? Турист?

— Может быть, и так. — Слабая улыбка тронула его губы.

— Турист, — хмыкнула она. — Я тебе не верю.

— Как скажешь.

— Ладно. Извини. Итак, ты турист в Мире Духов.

— Мы по-разному называем тех, кто путешествует по призрачным дорогам.

— Хорошо. И как ты это делаешь? Как ты ходишь в этот мир? Ты меня научишь?

— Нет.

— Почему?

— Это не для тебя.

Она просила, уговаривала, даже пыталась запугивать его, но Пятница больше ничего не сказал. В конце концов, она сдалась и побрела обратно к траншеям, чтобы проследить за их безопасностью.

На обратном пути в город Кассандра казалась коллегам по фургону слишком ушедшей в собственные мысли.

— Что-то вы какая-то тихая сегодня, — заявила Анита, бойкая студентка, которой на раскопе поручали только самую простую работу.

— Я? — рассеянно отозвалась Касс. — Да, наверное. Извини.

— Что-нибудь случилось?

— Просто устала.

— Эй, ну давайте поговорим. А то Мак заставил нас весь день таскать мешки с костями.

Кассандра задумчиво смотрела в окно фургона. В раннем вечернем свете пейзаж по сторонам дороги красиво окрашивался в сумеречные цвета.

— Красиво… — неопределенно произнесла она.

Анита недоуменно посмотрела на нее.

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Да, да. Все нормально.

— Гриноф сказал, что раскопки придется остановить?

— Да, я слышала… — Она вернулась к виду из окна.

Спустя некоторое время фургон въехал на стоянку мотеля.

— Касс, вы собираетесь с нами в Ред-Рокс? — спросила Анита, когда палеонтологи вылезли и шли через парковку. В Red Rocks подавали дешевое тако {Тако — традиционное блюдо мексиканской кухни: блинчики из кукурузной или пшеничной муки c разнообразной начинкой — говядиной, свининой, курятиной, морепродуктами, бобами, овощами, тушёным кактусом. В качестве приправы подают сыр, кинзу, лук, соус. Тако едят, складывая блинчик с начинкой пополам. Заведения, специализирующиеся на подаче тако, называются такериями.} и местное пиво; землекопы там отпаивались после жаркого дня.

— Да, наверное, зайду попозже, — ответила Кассандра. — Вы, ребята, меня не ждите.

Она взяла на ресепшн ключ и направилась в свою комнату. Мотель «Кингс-Армс» представлял собой старое обшарпанное заведение, зато по меркам Седоны считался недорогим. Членов экспедиции он вполне устраивал. В вестибюле почему-то пахло псиной и запах дезодоранта не в состоянии был с этим справиться. «Отстой, — раздраженно подумала Кассандра уже не в первый раз. — Терпеть не могу эту роль бедного ученого среди богатых туристов!» Все вокруг исподволь напоминало, что есть места и получше для тех, кто может заплатить побольше.

Оказавшись в комнате, она упала на провисшую кровать и уставилась в потолок. Мысли кружились в унисон со скрипучим потолочным вентилятором. Кассандра полежала, сходила в душ и переоделась, все очень неспешно. К тому времени, когда она вошла в Ред-Рокс, вечеринка была в самом разгаре. Трудяги-палеонтологи радовались тому, что получили два, а то и целых три дня отдыха от раскопок. Джо Гриноф не захотел ссориться с сенатором Родригесом и объявил, что приостанавливает работы до выходных. Запив пивом горстку начос {Начос — закуска мексиканской кухни, чипсы из кукурузной муки с различными добавками.}, Кассандра извинилась и ушла. Внешне она выглядела спокойной, но внутри бушевали самые дикие мысли и предположения.

Оказавшись в комнате, она набрала номер и долго ждала ответа. На том конце трубку так никто и не снял. Машинально Касс включила телевизор и просидела на постели около часа, глядя на экран и ничего не видя. Снова взялась за телефон.

На этот раз ей ответили на четвертом гудке.

— Привет, это Тони, говорите.

— Папа?

— Касс? Это ты? Что случилось?

— Да ничего. Неужели дочь не может позвонить отцу просто так?

— Нет, нет, что ты, милая, — быстро ответил он. — Просто… ты представляешь, который час?

— А что, уже так поздно? Извини, я забыла, что мы в разных часовых поясах.

— Это неважно, дорогая. Я рад, что ты позвонила. Как дела?

— Все в порядке. — Кассандра вздохнула. — Иди спать. Я как-нибудь потом позвоню.

— Кассандра, — тон отца изменился на деловой. — Что-то происходит? Я могу помочь?

Она еще раз глубоко вздохнула.

— Папа, а у тебя когда-нибудь был такой день, когда весь мир перевернулся с ног на голову?

— Конечно, дорогая. Например, в прошлый четверг.

Касс слышала, как отец прошел через комнату и уселся в свое большое кожаное кресло.

— Давай, рассказывай, дочь. Что такое случилось с твоим миром?

— Речь не обо мне. Вернее, не только обо мне. Это каждого касается. По-моему, во вселенной что-то разладилось, или отключилось… не знаю. Но это довольно странно и совершенно необъяснимо.

— Что ж, — отец издал короткий знакомый смешок, — давай разбираться. Тебе придется рассказать немножко побольше.

— Я совершенно не представляю, как это объяснить.

— Сейчас это не так важно. — По голосу Кассандра поняла, что теперь говорит с ученым.

— Не надо пока ничего анализировать, просто расскажи все с самого начала. И постарайся ничего не пропускать. Итак, с чем мы имеем дело на этот раз? — Помолчав, он добавил: — Не думай, просто говори. Что это было? Животное, растение или камень?

— Ты слышал про вихри Седоны {Вихри Седоны — довольно известный феномен, заключающийся в ощущаемом человеком резонансе с неопределенным видом энергии (предположительно, теллурической энергии), иногда возникающий в окрестностях Седоны. Таких вихрей насчитывается четыре. Два наиболее мощных находятся возле деревни Оук-Крик. Седона издавна известна как центр духовной силы. Здесь возникло сообщество Нью Эйдж, унаследовавшее (по мнение его членов) духовные практики коренных американцев и альтернативные методы лечения.}?

— Знакомый термин… Но я думал, что это простой рекламный трюк для привлечения туристов.

Отец был прав. Седонские Вихри, как и другую подобную чушь, Кассандра считала порождением Нью-Эйдж {Нью-эйдж (англ. New Age, буквально «новая эра»), так называемая религия «нового века» — общее название совокупности мистических течений и движений оккультного, эзотерического и синкретического характера. В основе лежит представление о новом периоде в развитии человеческой цивилизации, известном как «Эра Водолея» и «Новый век». В частности, предметом интереса Нью-Эйдж являются мегалиты, такие, как Стоунхендж, например. Движение достигло наибольшего расцвета на Западе в 1970-х годах, однако у него множество сторонников и по сей день.}. Какой бы ни была научная ценность этой концепции (если в ней содержалась хоть капля фактов), сейчас она превратилось в хобби стареющих хиппи, приверженцев богини земли, мистиков и разных чудаков, шарлатанов и мошенников. Независимо от того, существуют они в действительности или нет, вихри сыграли большую роль в экономике Седоны: все, от поездок на джипах «Вихрь» и туров на вертолете «Вихрь» до «Вихревых психических чтений» и «Вихревых энергетических украшений», шло у туристов по хорошей цене.

— Ты это имела в виду? — спросил отец.

— Да, но сегодня я сама стала свидетелем довольно странного происшествия. Ты бы назвал его природным явлением, но раньше мне с такими сталкиваться не приходилось.

— Замечательно! — Она не успела сказать ни слова, а отец продолжал: — Давай, рассказывай. Где это случилось? Что ты в это время делала?

Ей пришлось изложить свой распорядок дня, рассказать о месте раскопок, о том, в чем состоит ее задача, и как она попала в каньон. А вот дальше… дальше она не знала, что сказать.

— Да, да, продолжай, — поторопил отец. — Не думай, просто рассказывай.

— Помнится, твои приятели частенько упоминали другие измерения…

— Речь шла о математических моделях, да.

— А если они не только математические? — Она набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в воду, и наконец призналась: — Папа, мне кажется, я побывала в другом измерении.

Ее слова встретили озадаченное молчание на другом конце провода.

— Папа? Ты еще здесь?

— Ты имеешь в виду… — начал он, затем сделал паузу и решил построить фразу иначе: — Что конкретно ты имеешь в виду?

— Я была в каньоне, шел дождь, дул очень сильный ветер, а в следующую секунду я уже стояла на аллювиальной равнине, засыпанной вулканическим шлаком — ни каньона, ни кактусов, ничего — только линии, тянущиеся к горизонту во всех направлениях.

— Попробуй описать эти линии, — через мгновение предложил отец.

— Ну, линии и линии. Словно кто-то взял лопату и выкопал неглубокую колею среди шлака, но не наугад. Линии были абсолютно прямыми и тянулись на многие мили.

Ненадолго воцарилась тишина. Наконец отец произнес:

— Сегодня было жарко? В смысле, жарче, чем обычно? Ты пьешь достаточно воды?

— Папа, — сказала Кассандра с раздражением, — я профессионал, у меня не бывает солнечных ударов. Полагаешь, это галлюцинации? — Она не заметила, как повысила голос. — Так вот. Это не было галлюцинацией, это не было последствием пищевого отравления или приступа малярии. И месячных у меня нет. Все было совершенно реально. И все это произошло на самом деле.

— Касс, я на твоей стороне. Но мы должны исключить все другие возможности.

— Ты прав, — вздохнула она. — Ладно. Мне жаль. Просто чем больше я об этом думаю, тем больше оно меня бесит. Тогда это было достаточно странно, а сейчас…

— Так. Стоп. Ты сказала, что с тобой был Пятница. Ты же за ним шла? И он тоже был в этом другом измерении? А потом?

— Он сказал, что меня там не должно быть, и вернул меня обратно.

— Как именно?

Она задумалась.

— Мы просто пошли обратно. Опять поднялся ветер… пыль летела в глаза… я плохо видела, туманное всё какое-то. А потом хлынул дождь. Я протерла глаза… и мы снова были в каньоне.

— В том же самом?

— Ну, конечно. Местные называют его Тайным каньоном, — сказала она и замолчала. — Вот и все. Больше ничего такого не было.

— А какие-нибудь ощущения? Что, вообще ничего?

— Меня слегка укачало: тошнота, головокружение и ужасная головная боль. Но очень быстро прошло. Еще ветер и дождь…

— Пятница был с тобой?

— Да, это он вернул меня обратно, я же говорила. Я добивалась от него, чтобы он объяснил, что это было, но он не хотел говорить. Только твердил, что это не для меня, я так поняла его, что это вообще не для белых людей, а не только не для меня конкретно. И он называл то, что было вокруг, по-местному. Говорил, что я прошла по Дороге Призраков и по Мосту Койота, ну и тому подобное. Он сказал, что мы были в мире духов.

— Ну и ну!

— Но ты же мне веришь, папа?

— Конечно, Касс, я тебе верю. — Судя по интонации, действительно верил. — Более того, я считаю, что это требует тщательного расследования. Думаю, мне лучше приехать…

— Папа, ты правда не…

— Мы должны посмотреть, что там и как. Я захвачу с собой кое-какие приборы. — Он сделал паузу. — Эх, хотел бы я, чтобы твоя мать была здесь… Ты сможешь найти это место?

— Конечно, без проблем. Но, слушай, я думала, что…

— Хорошо. Ничего не делай, пока я не приеду. Ничего. Я вылетаю завтра днем. У тебя там найдется комната?

— Да, но… Папа, я не уверена, что тебе стоит срываться с места…

— Все, все, мы уже решили. Скоро увидимся, моя сладкая. И вот еще что: не говори никому. Ладно? Ты ведь не говорила?

— Нет, только тебе.

— Я подумал, что нам совсем ни к чему всякие любители и психи. Толку от них никакого, а сложностей они доставляют, хоть отбавляй. Судя по твоим словам, в Седоне их хватает.

— Ты, правда, думаешь?..

— До свидания, Касси. Мне нужно сделать несколько телефонных звонков. Ничего не предпринимай, пока я не приеду. Люблю тебя!

В трубке послышались гудки.

— Я тоже тебя люблю, папа. — Она некоторое время покачала телефон на руке, а потом положила на прикроватный столик.

— Вот так, — пробормотала она. — Дура, а чего ты хотела? Чтобы тебя воспринимали всерьез? Вот и получай.

ГЛАВА 3. Кит видит чудо

Холод пробирал Кита до костей, крупная дрожь пробегала по всему телу. Кит лежал на снегу. Сколько он лежал? Несколько дней или несколько минут? Шевелись, сказал он себе, только с этого места не уходи.

Кит медленно перевернулся на бок и огляделся. Голова болела, мышцы окоченели, но он снова был на лесной поляне, в доисторическом прошлом, в разгар зимы. Небо хмурилось; тихий снег падал из низких облаков, смягчая угловатый Костяной Дом. В постройке использовали кости самых разных животных: бивни мамонта; лосиные рога, кости буйволов, антилоп и вепрей; по крайней мере, один череп носорога; бесчисленные ребра и кости существ поменьше; и кто знает, что еще? — все переплеталось в сумасшедший узор-головоломку, образуя странное жилище, неведомым образом ставшее чем-то большим, чем нагромождение костей.

Постройка, возведенная в центре круглой лесной поляны, обладала неоспоримой силой — не то магнетизмом, не то гравитацией, — Кит не мог ее назвать, — но силу ощущал очень хорошо. Стоило ему взглянуть на всю конструкцию, как он тотчас вспомнил Колодец Душ, и понял, что отныне его жизнь изменилась.

Он закрыл глаза, чтобы привести воспоминания в порядок. Сначала он был внутри Костяного Дома, держал в руках лей-лампу и с удивлением чувствовал, как она греется; потом на ней засветились голубые огоньки, отчетливо видимые в полумраке Костяного Дома. А потом он необъяснимым образом провалился сквозь снежный пол в царство ослепительного света и тепла, пронзительной ясности восприятия, туда, где даже самые маленькие предметы были окружены сиянием. Это был мир невероятной красоты и гармонии, они поселили в сердце Кита тоску по невозможности остаться здесь навсегда. Он помнил, как пошел по тропинке, среди удивительно пропорциональных деревьев и другой зелени, настолько яркой, что от нее болели глаза. Каждый листочек, казалось, дышал жизненной силой, каждая травинка излучала энергию неугасимой жизни. Кит шел по этому лесному саду в состоянии восторженного удивления и, в конце концов, вышел на берег озера, непохожего ни на одно из виденных им раньше: перед ним простиралось пространство светящейся жидкости, точно не воды, скорее оливкового масла или сиропа. От нее исходило слабое молочное сияние, а вместо волн по ее поверхности пробегали сполохи живого света.

Он помнил, как хотел коснуться этого чудесного вещества… а потом… что-то случилось потом. Но что?

Скрипнула ветка, нагруженная снегом. Этот звук вернул его в реальность льда, холода и лесных хищников. Стряхивая снег со своей меховой одежды, он встал и, шаркая ногами, подошел ко входу в Костяной Дом. Опустился на четвереньки перед туннелем и заполз внутрь. Внутри царила темнота, но не полный мрак. Здесь было теплее, чем на поляне, видимо, из-за того, что посреди Дома спал Эн-Ул. Древний был теплым на ощупь и едва заметно пошевелился, когда Кит потрогал его. Он все еще грезил.

Кит решил использовать именно это слово для обозначения мистической медитации или прозрения сквозь время, в общем, для того состояния, в котором пребывал древний.

Кит сел рядом с Эн-Улом и еще раз попытался восстановить цепь событий. Провалившись сквозь пол Костяного Дома и совершив явный переход, он пошел по тропе, освещенной солнцем, через райский мир, похожий на сад, и в конце концов обнаружил Колодец Душ. Там что-то произошло. Вот! Он видел Артура Флиндерса-Питри и… случилось что-то настолько невероятное, что даже сейчас оно, казалось, озаряло его волшебным сиянием — если бы он только мог вспомнить, что это было.

Сосредоточься, приказал он себе, соберись! Что такое ты видел?

Прижав холодные руки к голове, он зажмурился, и в сознании его возник образ собственных ног на той тропе… Ноги двигались быстро, почти бегом— прочь от озера света, назад, по своим следам… а потом он почувствовал, что падает, нога зацепилась за что-то на тропе — может быть, за виноградную лозу или за корень дерева… Он упал и сильно ударился головой…

Кит потянулся к затылку и нащупал там солидную шишку. Да! Он упал и ударился головой. Именно! Значит, ему не снилось, вот же она, шишка! Он был там; он стал свидетелем чуда. Он видел воскрешение!

Мгновенно память снова обрела остроту; сознание переполнилось ясными и точными образами. Он снова увидел чудесное озеро, а потом почувствовал движение и укрылся в листве. На берег озера вышел Артур Флиндерс-Питри с телом мертвой женщины. И воды озера вернули ее к жизни! Артур Флиндерс-Питри вошел в озеро со своей страшной ношей на руках, и мгновение спустя появился, но теперь женщина оказалась живой! Кит видел это своими глазами, и пришел в отчаяние от мысли, что этот прекрасный мир потерян.

Воспоминание о чуде наполнило его тоской такой силы, что у него перехватило дыхание. Кит схватился за голову и начал раскачиваться, но уже спустя мгновение вдруг понял: то, что он нашел однажды, можно ведь найти снова. Да почему нет? Первый раз это произошло случайно; он даже не собирался искать Колодец Душ. Но теперь… Теперь он приложит все силы, чтобы найти чудесное озеро, он войдет в эту благодатную воду!

С этой мыслью Кит достал лей-лампу. Надо же, какая любопытная штуковина! Сейчас она была совсем темной, не светилось ни единого огонька. Активность невесть откуда взявшейся лей-линии на нуле. На всякий случай он помахал устройством. Лампа молчала. Кита захлестнуло чувство потери. Он не может вернуться прямо сейчас на берег дивного озера. Придется ждать, пока лей-линия оживет. Он сунул прибор обратно в карман; позже он еще посмотрит. А пока… Кит прислушался к ритмичному дыханию спящего Эн-Ула, и не заметил, как сам задремал.

В полусне Кит отпустил сознание на волю… мысли его обратились к Вильгельмине. Интересно, что она сейчас делает. Все еще ищет его? Беспокоится, не случилось ли с ним чего? А чего бояться? Он нашел свое место среди жителей Речного Города. Да, с удобствами здесь не очень, но ведь Кит не просто выживает, он живет полной жизнью. Да, наверное, он был бы не прочь вернуться домой, но не сейчас. Сейчас его место здесь. Видимо, так и было задумано…

Мысли о Вильгельмине, ищущей его, пробудили у Кита желание как-то сообщить ей, что у него все в порядке, он готов ждать сколько угодно.

— Со мной все в порядке, Мина, — пробормотал он. — Не волнуйся. Не торопись. Я буду ждать тебя.

Теперь уже Кит спал по-настоящему. Когда он снова открыл глаза, в Костяном Доме стало темнее. Он зевнул, потянулся, огляделся и понял, что за ним наблюдают.

— А-а, Эн-Ул, ты проснулся, — сказал он вслух, формируя в уме образ просыпающегося человека.

Древний издал обычное удовлетворенное хмыканье, которое Кит давно определил как согласие, и перед мысленным взором Кита предстало племя, сидящее у костра и поедающее мясо… сразу вслед за этим ему явился образ широко открытого рта.

— Ты проголодался? — спросил Кит, потирая живот жестом, по его мнению, выражающим голод. — Вернёмся в лагерь? — Он пальцами изобразил идущего человека и мотнул головой в сторону ущелья.

Снова раздалось одобрительное ворчание, и старый вождь собрался вставать. Кит помог ему сесть.

— Можем не торопиться, — передал он мыслеобраз. — Куда нам спешить?

Некоторое время они еще посидели молча, а затем Эн-Ул начал выбираться из дома. Кит последовал за ним. Снаружи стояли ранние сумерки. В лесу царила тишина. Только иногда слышался мягкий шлепок —снег падал с ветвей. Пахло сосной. Эн-Ул постоял, оглядываясь вокруг, прислушался и направился домой, к скальному уступу, где ждало племя.

Ночь застала их в пути. Они как раз спустились в долину. Еще немного, и Кит увидел свет факелов, пробивающийся сквозь деревья, а вскоре их приветствовали люди, вышедшие им навстречу. Кит еще раз поудивлялся шестому чувству этих людей, для себя он называл его мысленным радио, которое позволяло им связываться друг с другом даже на приличном расстоянии. Может быть, речь их и не была красива, но с точки зрения телепатии они были волшебниками.

Внешний вид людей племени тоже был весьма обманчив. Случайный наблюдатель имел все основания предположить, что типичный представитель племени лохмат, неуклюж, медлителен и неповоротлив, короче говоря, никак не мог считаться утонченным. Но на самом деле люди племени, приютившие Кита, были сплошь проворными и гибкими, обладая при этом особой грацией. По лесу они ходили совершенно бесшумно, да и увидеть их было непросто; они безошибочно находили любую пищу, бегающую, летающую или скрывающуюся в земле; они обладали неистощимым терпением. Конечно, их коренастые, мускулистые тела не годились для бальных танцев, но их выносливости позавидовал бы верблюд. Да, они выглядели лохматыми, но за те несколько месяцев, что Кит прожил с ними, он тоже изрядно оброс и понял, что во многих отношениях проще обходиться без ножниц и бритвы.

После долгих похлопываний и одобрительного ворчания все вместе направились в сторону скального выступа. Кит с удовольствием подумал, что возвращается домой, что у него есть здесь свое место, но в то же время не забывал о Колодце Душ. В свете этого нового для него знания даже родилась мысль о том, что, наверное, неслучайно он попал в рай именно из Костяного Дома. Так, может, у его пребывания здесь есть какая-то особая цель? Впрочем, мысль скользнула по краю сознания и исчезла, но после нее осталось нечто неосязаемое, изменившее его взгляд на окружающее. Он вспомнил слова сэра Генри: случайностей не бывает. Значит, ему нужно быть именно здесь и именно сейчас. Знать бы еще, зачем и почему.

Теперь они все вместе с удовольствием топали по тропе, поскрипывая снегом под ногами. Прошли вдоль берега реки и, наконец, подошли к скальному уступу, давшему приют племени. Кит замерз. На краю уступа днем и ночью горел большой костер. Вокруг него располагались спальные места: лежаки из сухой травы, накрытые шкурами. В глубине уступа размещались кладовые для еды и воды, так что все было под рукой.

Кит протолкался поближе к огню и теперь отогревался. На палочках шипели полоски оленины, наполняя воздух ароматом жареного мяса; их передавали из рук в руки. После ужина племя стало устраиваться на ночлег. Кит долго сидел у костра, глядя в огонь и думая о пережитом в Костяном Доме. Но усталость давала о себе знать; он нашел место среди других тел и заснул под шипение тлеющих углей.

Всю ночь шел снег. Он не прекратился и утром, когда Эн-Ул собрал все племя. Кит сразу понял, что происходит нечто необычное. Все молчали, ожидая, что будет делать Древний. Эн-Ул обвел взглядом собравшихся и хмыкнул. В сознании Кита тотчас возник образ тускло мерцающего света и руки. Рука была красной, по ней струилась кровь... или краска? Затем он увидел животных — целые стада оленей и антилоп, а также огромных медлительных мастодонтов — они шли и шли по огромной равнине, покрытой высокой травой.

Изображение померкло, и, к удивлению Кита, охотники клана все как один начали раскачиваться взад и вперед, одобрительно покряхтывая. Кит сосредоточился, он ждал продолжения, однако на этом все и кончилось. Вождь Дардок поднялся и взял копье. Он воздел его над собой и издал низкий, рокочущий звук, словно рев лося или буйвола. Остальные охотники повторили за ним и жест и звук. Потом они, не говоря ни слова, спустились по узкому проходу в долину. Дардок шел последним. Перед тем как скрыться за поворотом, он обернулся. Эн-Ул издал странный щелкающий звук. Дардок задумался, между ними произошел неслышный обмен мнениями, и Кит понял, что говорили о нем. Дардок крякнул в знак согласия, а Эн-Ул протянул руку и положил ее на голову Кита.

Волна тепла прокатилась по всему его телу, и мысленным взором Кит увидел себя идущим с охотниками. Дардок выжидающе посмотрел на него. Кит понял, что ему предстоит сопровождать охотников в экспедиции. Дардок нагнулся, сгреб угли из костра и высыпал в сосуд, выдолбленный из дерева. Присыпал угли золой, чтобы сохранить их, поднял копье и покинул уступ скалы.

Кит последовал за вождем по тропинке к замерзшей реке, в день, белый, как кость.

ГЛАВА 4. О пользе исповеди

Вильгельмина пришла к выводу, что Киту все же удалось ускользнуть из когтей Берли, но во время перехода что-то пошло не так. В результате в условленном месте его не оказалось. Стало быть, Кит затерялся где-то в пространстве и времени. К счастью, она догадалась забрать у него Карту на Коже, иначе все старания пошли бы насмарку. Киту с Юнгом удалось найти этот почти истлевший фрагмент человеческой кожи в гробнице Анена, верховного жреца храма Амона во времена Восемнадцатой династии. Осмотрев его (и ничего не сумев понять в символах на нем), Мина завернула фрагмент в кусок чистого полотна и спрятала в железный ящик на комоде в своей комнате.

— Черт! Надо было и Кита сюда засунуть! — мрачно подумала она. Его исчезновение очень беспокоило Вильгельмину, из-за этого она плохо спала. Что с ним случилось? Она же дала ему четкие инструкции — куда идти, что делать — и лей-линия была проверенной. Она знала это, потому что сама была здесь много раз и считала место надежным и даже скучным. Никогда не возникало никаких трудностей при переходе по этой лей-линии. Вдобавок ко всему, линия вела в очень стабильную часть мира — место, которое она называла просто Мельничной Деревней, — там неподалеку стояла старая мельница. Мирное, простое место, которое, насколько могла судить Мина, населяли добрые люди; они пасли стада овец и занимались только своими делами. Что могло пойти не так?

Конечно, зная Кита, могло случиться что угодно. Она понятия не имела, что именно. Правда, он бежал из Праги, преследуемый Берли и его бандой. Без сомнения, это несколько осложняло ситуацию, но она со своей стороны прикрывала его отход и позаботилась об организации надежного укрытия. Вот и доверяй после этого Киту Ливингстону!

Даже учитывая сложность поиска, она предприняла несколько попыток, и до сих пор еще пыталась найти его всякий раз, когда выпадало свободное время. Все было напрасно. Если бы Кит был ранен или, что еще хуже, убит, она, несомненно, нашла бы его тело на тропе, когда обыскивала лей-линию и окрестности. Конечно, тело могли утащить дикие звери, но остались бы следы, а ей не удалось обнаружить совсем ничего. У нее были только свидетельства очевидца Джайлза. Он говорил, что Киту удалось скрыться, и в этом она не сомневалась, тем более что она знала: все попытки Берли найти Кита живым или мертвым, ни к чему не привели. Общее мнение, что Кит прыгнул в реку и перебрался на другой берег, было всего лишь слухом, пущенным самой Миной. Можно, конечно, предположить, что Кит запаниковал и действительно прыгнул в воду и утонул, тогда его труп снесло бы вниз по течению. На всякий случай она навела справки у местных чиновников в окрестностях. Никто не находил даже мокрого ботинка.

Итак, теперь, несколько недель спустя, разочарованная и встревоженная, Вильгельмина исчерпала все варианты. Что еще оставалось? Она занялась изучением своей новой лей-лампы. Эту модель сделал для нее Густав Розенкрейц, молодой императорский алхимик. Рудольф II содержал немало дворцовых алхимиков, ожидая от них раскрытия тайн вселенной, но прежде всего загадки бессмертия и способов его достижения. Эту работу возглавлял герр доктор Базальгетт, один из фаворитов императора, а Густав был его личным помощником, которого незаслуженно обижали.

Естественно, решение такой серьезной проблемы требовало регулярной подзарядки в «Гранд Империал»; так что несколько человек в странных плащах и шляпах постоянно сидели в Kaffeehaus, и Вильгельмина следила за тем, чтобы у них всегда был хороший стол и лучшая выпечка Этцеля. Через Густава она снабжала алхимиков «горькой землей» — отработанной кофейной гущей, — которую они считали необходимой для своих тайных экспериментов. Густав считал себя в долгу перед хозяйкой кофейни, а может, надеялся таким образом отомстить начальству, но так или иначе, он сделал для Вильгельмины копию прибора, который заказывал Берли. Если бы его светлость знал, что у Мины во дворце был свой человек — тот самый, которому он поручил создание нового прибора, — Вильгельмине пришлось бы не сладко. Иногда она с содроганием думала, что сделает граф Сазерленд, если когда-нибудь догадается, что не он один пользуется хитрыми приборами. Она не сомневалась, что месть с его стороны будет крайне неприятной.

В один погожий день в начале зимы, примерно через месяц после исчезновения Кита, Вильгельмина надела плащ, накинула сверху шаль и отправилась в пригород, чтобы поэкспериментировать с новой лей-лампой. Но, как она не пыталась, ей так и не удалось понять, чем новая лей-лампа отличалась от прежней. Она не сомневалась в словах Розенкрейца, уверявшего, что Берли потратил на новое устройство значительные средства. Все, начиная от редких элементов, которые питали прибор, включая золото, платину и другие драгоценные металлы, а также такие экзотические материалы, как радий, литий, фосфор и другие, — некоторые из них придворные алхимики в глаза не видели, — стоили больших денег. Берли считал, что затраты оправданы. Только вот Мина не знала, как обращаться с прибором.

Подъехав к началу лей-линии, она направила мула по узкой тропе между двумя рядами буковых деревьев. Тропа была на удивление прямой, ее конец терялся где-то вдали. Она привязала мула, задала ему корм. Затем, плотнее завязав шаль на груди, она достала из кармана новую лей-лампу. Размерами она почти не отличалась от прежней, той, что она отдала Киту. Латунный полированный корпус украшала филигрань линий, соединяющих крошечные отверстия. Прибор походил на обычный речной окатыш, и достаточно удобно помещался в ладони, только был все же потяжелее камня. Новая версия содержала больше отверстий и ряд небольших выступов. Для чего они нужны, Вильгельмина не могла сказать.

Она медленно шла по тропе, держа лампу перед собой. Уже через несколько шагов, как и ожидалось, боковые отверстия начали светиться характерным индиговым светом. Прибор обнаружил лей-линию. Да Мина и сама чувствовала покалывание в затылке. Прыгать она не собиралась и просто остановилась на тропинке.

Ожидая, пока энергия рассеется, она поймала себя на том, что думает об Этцеле и о том, каким терпеливым и понимающим человеком оказался ее партнер — случайная мысль без видимой причины оживила лей-лампу. Несколько новых отверстий озарились бледно-желтым сиянием. Мина присмотрелась. Ряд отверстий в латунном корпусе проходил по всему периметру инструмента. Свет был слабым, на ярком солнце почти незаметным, но здесь, под деревьями, виден был достаточно хорошо.

Едва мысль унеслась, смытая любопытством, как маленькие желтые огоньки погасли.

Она смотрела на прибор, борясь с желанием встряхнуть его как следует. Постояла и пошла, глядя на крошечные окошки. Она и раньше знала, что движение — необходимое условие перехода. Она шла быстро, шла медленно, шла даже спиной вперед. Эксперименты не дали никакого результата; отверстия в корпусе лей-лампы оставались темными.

Разочарованная сверх меры, она пошла туда, где оставила мула.

— Гас, — пробормотала она вслух, — что ты мне всучил?

При упоминании имени алхимика желтые огни опять засветились. Эффект был настолько очевидным, что Мина не могла не уловить связь. Она остановилась и глубоко вздохнула, очищая сознание от всех мыслей. Затем старательно воссоздала в памяти образ Кита и сосредоточилась на нем.

Бледно-желтое свечение померкло, и крошечные отверстия потемнели.

— Черт его побери! Может, оно на звук реагирует! — воскликнула Вильгельмина. Она поднесла прибор к губам и четко произнесла: «Кит». Никакого свечения!

— Стоп. Не волнуйся, — проворчала она. — В прошлый раз я подумала…

Она вернулась к образу Этцеля — как он стоит на кухне и наблюдает за плитой. Ряд огоньков послушно загорелся.

Вильгельмина в изумлении уставилась на прибор.

— Ага, не звук, а мысль, — прошептала она. Все еще удерживая перед мысленным взором круглое лицо Этцеля, она повернулась в сторону города, и огоньки засияли ярче, а те, что были со стороны города, и вовсе приобрели более глубокий и теплый оттенок. Для проверки она снова подумала о Ките, и огоньки тут же погасли.

— С ума сойти! — пробормотала Мина. Она подняла лей-лампу и прижала ее к губам. — Неужто ты такая умная маленькая штучка?

Она повторила эксперимент еще несколько раз, и каждый раз свет мигал, когда она думала об Этцеле, который, как она знала, был в Праге, и гас в тот момент, когда она переключала внимание на Кита. Мина решила усложнить условия и подумала о Томасе Юнге, археологе, которого она нашла, чтобы помочь Киту раскопать гробницу, хранившую Карту на Коже. Огоньки загорелись, но едва-едва, причем более яркая область теперь указывала на юго-восток. Так… она может и направление определять, подумала Мина. Свечение погасло.

— Ну и что это мне дает? — Она уставилась на прибор. На этот раз она самым тщательным образом воссоздала в памяти образ доктора Юнга; свет послушно зажегся. Она переключилась с образа Юнга на образ Джайлза. И снова маленькие огоньки слегка померцали, затем засветились, но теперь их кольцо сдвинулось и указывало другое направление. — Это же надо! — пробормотала Вильгельмина, удивленно покачивая головой.

Для уверенности она проделала еще несколько манипуляций, представляя себе разных людей. Получалось, что когда она думала о ком-то, кого знала, будь то в здешнем измерении или нет, устройство реагировало. Но как только мысленная связь с объектом разрывалась, свет мерк — как будто выключали линию.

Голова кружилась от осознания этого открытия, она стояла под деревьями, не видя ничего вокруг. Крики грачей вернули ее к реальности. В воздухе отчетливо пахло дымом. В ближних домах фермеров разжигали очаги. Короткий день угасал; наступал вечер. Опустив прибор в карман, Вильгельмина поспешила к мулу и вернулась в город. Мысли роились в сознании, но пока она не могла оценить всю значимость своего открытия, не говоря уже о понимании, возможностей нового прибора и того, что из этого следует.

Впрочем, с этим можно и подождать. Кое-что нужно сделать в первую очередь. Сразу. Прежде чем она сделает еще одну вещь.

Мина гнала фургон обратно в город. В воротах уже зажигали факелы на ночь. Она проехала по длинной улице, ведущей к Староместской площади, и поставила фургон возле кофейни. Внутри было тепло, воздух благоухал ароматами выпечки. Мина глубоко вздохнула. Несколько посетителей сидели за кофе и штруделем. Тихо, спокойно. Запах кофе мешался с запахом теста. «Я люблю это место, — подумала она. — Может ли быть вообще где-нибудь лучше?»

Она беззаботно поприветствовала посетителей и персонал, быстро прошла через зал и направилась прямо на кухню, где Этцель наставлял двух молодых помощников относительно завтрашнего дня.

— Завтра будем печь плетеный хлеб с изюмом, — говорил он. — Перед уходом вычистите противни для выпечки. — Он обернулся, когда Вильгельмина вошла в комнату. — Ach, mein Schatz, — проговорил пекарь, расплываясь в улыбке. — Ты пришла. Хильда тебя искала.

— Я с ней потом поговорю. — Она быстро чмокнула его в щеку, а затем повернулась к одному из помощников. — Ганс, фургон снаружи. Отгони его в конюшню, пожалуйста, и присмотри, чтобы ведро у мула было полным. Ну и зерна задай.

— Яволь, фройляйн Мина, — бойко ответил молодой пекарь.

— Бартхелм, — обратилась она ко второму, — ты тоже сходи с ним. Мне надо поговорить с герром Стиффлбимом наедине. — Помощники вышли. — Пойдем, Этцель, — сказала она, взяла его за руку и подвела к рабочему столу. — Я хочу, чтобы ты сел.

— Мина, что такое? Что-то не так?

— Все в порядке, — заверила она его. — Но я должна тебе кое-что сказать.

Она вытащила из-под стола табуретку и усадила его, затем помолчала, думая, с чего начать. На его добродушном лице отразились беспокойство и любопытство. Вильгельмина улыбнулась.

— Господи, Этцель, — вздохнула она, — что я буду без тебя делать?

— Тебе без меня не обойтись, — убежденно проговорил он.

— Надо кое-что тебе сказать. — Она взяла его руку и, сжав ее обеими своими, поднесла к губам. — Возможно, мне придется уехать на некоторое время, и я хочу, чтобы ты знал причину и не волновался.

— Ты собираешься уезжать? — У него на лице появилось озадаченное выражение. — Куда? Зачем?

— Я не в первый раз уезжаю, — тяжело вздохнув, сказала она.

— Ну да, я знаю, ты в деревню ездила. С пчеловодами договаривалась.

— Да, ездила. И в другие места тоже. Таких мест было много.

Он в растерянности смотрел на нее.

— Этцель, — тихо вымолвила она, — пора тебе узнать всю правду. Некоторые места, где я бываю, не в нашем мире.

Он продолжал смотреть на нее, пока, наконец, не понял что-то свое и просиял. Важно кивнув, он ответил:

— Ach, mein Schatz, мы все не принадлежим этому миру.

ГЛАВА 5. К чему привела прогулка графа Берли

Арчибальд Берли шел, как обычно, бодрой пружинистой походкой. Жизнь во всем своем уникальном и безусловном великолепии раскинулась перед ним сверкающими перспективами счастья, успеха и безграничного процветания. Лорд Архелей Берли, граф Сазерленд, благодаря умению находить и поставлять элитным лондонским коллекционерам уникальные артефакты, не имел себе равных. Как главный поставщик предметов антиквариата для представителей высшего общества, Берли сам устанавливал цены на свои товары, и цены эти были очень немаленькими. Благодаря этому граф был богат, очень богат.

Дела шли отлично. Личная жизнь тоже. Пожалуй, граф находился на пике благополучия. После безвременной кончины своего опекуна, наставника и благодетеля, лорда Гауэра, Арчи мог, наконец, жить так, как ему хотелось. И он вовсю наслаждался свободой. При этом он не совершил обычной ошибки уличного мальчишки, волею судьбы занесенного на вершину богатства — он не тратил понапрасну ни шиллинга.

Помимо растущего состояния, у Арчи была и другая причина наслаждаться жизнью: он был влюблен. Объектом привязанности он выбрал красавицу Филлипу Харви-Джонс, дочь пресловутого строителя финансовой империи Реджинальда Харви-Джонса. Список промышленных завоеваний ее отца был не короче списка его врагов, то есть очень длинным. По правде говоря, Харви-Джонс нипочем не выбрал бы графа Сазерленда своим зятем. Будучи проницательным и расчетливым бизнесменом, Редж считал молодого Берли зарвавшимся северянином с сомнительным титулом. Но почему-то его ненаглядная дочь любила именно этого темноволосого лорда, так что, ничего не поделаешь, надо запасать шампанское и готовиться к свадьбе.

Однако свадьбы все не было, и вовсе не потому, что Пиппа к ней не стремилась. Наоборот, она всячески подталкивала и уговаривала своего любовника, как любая горничная уговаривает кавалера, но всегда находилось какое-то оправдание, почему следует отложить это радостное событие. Последним препятствием стал срочный отъезд в Италию, там надо было забрать некие предметы, обещанные влиятельному клиенту.

— Вернусь, и мы непременно поженимся, — заявил Берли и погладил Пиппу по руке, чтобы подкрепить обещание.

— Ты и в прошлый раз так говорил, — надула она губы.

— На этот раз все совсем по-другому, — веско проговорил он. — Если я сумею угодить лорду и леди Кольридж, наше место в обществе обеспечено. Клиенты станут занимать очередь у моей двери. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

— Да ничего мне не нужно, кроме тебя, — раздраженно ответила она.

— И ты меня получишь, милая. — Он коснулся губами ее руки. — Еще одна поездка, и я навсегда в твоем распоряжении.

— Надолго на этот раз?

— Туда и обратно. Я вернусь на том же корабле.

— Зачем тебе самому тащиться в такую даль? Неужели нельзя послать кого-нибудь за этими безделушками?

— Исключено, — вздохнул молодой лорд. — Только сам. Такими вещами нельзя рисковать. — Он успокаивающе похлопал ее по руке. — Когда я вернусь, мы сразу поженимся, обещаю.

— Ладно, поезжай, если так уж надо. А я пока займусь своим приданым. Надо же подобрать платье…

— И все остальное — фарфор, хрусталь, столовое серебро — все. Выбирай все, что тебе нравится, любовь моя, потому что если нравится тебе, то и мне обязательно понравится.

Они еще поговорили о том, где провести медовый месяц, и потом не раз возвращались к этой теме, однако пришел черед отплытия. Берли заглянул попрощаться. Они поцеловались, и он ушел. Никто, кроме кучера, не видел, как он поднялся на борт корабля. Потом его долго не видели в Лондоне.

Для самого Берли эта поездка началась совершенно обыденно. Корабль — хороший пароход приличных размеров, носивший название «Джипси», — заходил в порты французского, испанского и итальянского побережий; капитан был способным и добросовестным моряком, служившим в Королевском флоте. Пароход собирал почту, развозил грузы и пассажиров. Когда позже капитана спросили, он сумел вспомнить, что обедал с молодым графом во время путешествия. Помощник капитана даже вспомнил, как Берли уезжал в наемной карете из Ливорно. Этот факт запомнился ему потому, что граф просил забронировать для него ту же каюту на обратный путь через десять дней.

Но молодой лорд так и не явился. «Джипси» вернулась в Англию без него.

Берли действительно отправился во Флоренцию, где приобрел небольшую картину из коллекции герцога Монтефельтро, две камеи времен императора Траяна и мраморный бюст Цицерона. Оттуда он отправился в столицу, где у него были кое-какие деловые интересы. Где-то между Флоренцией и Римом, насколько удалось выяснить, произошел досадный инцидент. Примерно в миле от Витебро одна из лошадей потеряла подкову. Пришлось остановиться и ждать кузнеца.

Берли и единственный его попутчик — разговорчивый итальянский адвокат по имени Лоренцо де Понте — вышли размять ноги. День был приятный, и сельская местность напоминала средневековую картину.

— Вам доводилось видеть старые этрусские дороги? — спросил адвокат.

— Не припоминаю, — ответил Берли.

— Ничего удивительного. За границей о них мало знают. Хотите взглянуть?

Молодой лорд скептически посмотрел на мощеную дорогу, по которой они ехали.

— Это одна из них? — Он указал на плохо выложенную камнями неровную дорогу.

— Ну что вы, друг мой, — Лоренцо усмехнулся. — Ни в коем случае. Это римская дорога. Этрусские дороги гораздо старше. А кроме того, их невозможно увидеть. — Заметив недоверчивое выражение лица Берли, он снова засмеялся и пояснил: — Видите ли, они проходят под землей.

Итальянский Берли был не так хорош, как его французский, поэтому он переспросил:

— Под землей? Внизу, вы имеете в виду? Это туннели такие?

— Нет, нет, не туннели. — Адвокат махнул рукой и предложил: — Хотите, покажу?

По дороге попутчик объяснял Берли:

— Я вырос в Тарквинии, недалеко отсюда. Когда-то эти места назывались Этрурией, а сейчас на древних землях располагается Тоскана. Этруски сильно опережали других людей по развитию. Они изобрели множество замечательных вещей. Это был загадочный народ, и загадок после себя они оставили немало. — Они свернули с дороги, перебрались через неглубокую канаву, и Лоренцо повел их в сторону неглубокого оврага. — Они строили каменные дома с черепичными крышами и водопроводом. После них осталось много замечательных храмов и еще больше гробниц. Никто и нигде не строил столько гробниц. А еще у них были дороги двух видов. Обычные дороги для путешествий, и тайные дороги для тайных целей.

— Звучит странно, — заметил Берли, заинтересовавшись. Упоминание о гробницах и дворцах навело его на мысли о древностях. Об этрусском искусстве было известно немногое, значит, на этой ниве можно поживиться. — Весьма интересно. Рассказывайте дальше.

— Тайные дороги этрусков пробиты в мягком туфе, это такая вулканическая порода. И протяженность дорог составляет многие мили. — Он махнул рукой в сторону невысоких холмов. — Иногда они соединяли древние города и деревни, но чаще шли от одного странного места до другого. И, — он поднял палец, чтобы слушатель осознал важность сказанного, — возле таких дорог всегда есть гробницы, высеченные в камне.

— Невероятно, — сказал Берли. — А эти… гробницы… их когда-нибудь исследовали?

— Конечно. Они всегда привлекали внимание.

— И что же, находили какие-нибудь предметы? Артефакты?

— Естественно. Замечательные вещи находили. Этруски были хорошими мастерами и делали прекрасную керамику и маленькие фигурки из железа. Их находили довольно часто.

— Удивительно. Хотелось бы на них посмотреть.

— Это несложно, — заверил его Лоренцо. — Во Флоренции у меня есть друг, который может с этим помочь. — Он остановился. — Но сейчас речь о другом. Вот!

Берли огляделся, но ничего не увидел. Они подошли к краю оврага, граф заглянул вниз и понял, что это вовсе не овраг, а высеченная в туфе траншея глубиной футов двадцать и не более десяти футов шириной.

— Местные жители называют их Дорогами Духов или Дорогами Призраков. — Лоренцо тоже заглянул в траншею. — Эти дороги считались священными, но как ими пользовались, никто не знает. Это одна из этрусских загадок.

— Можно туда спуститься?

— Спуститься-то можно… — Лоренцо колебался. — А вот подняться… С этим могут возникнуть проблемы. — Он посмотрел на Священную дорогу. — Возможно, придется пройти много миль, прежде чем вы снова найдете место, где можно выбраться. Я бы не советовал. — Он отступил от края. — Возможно, как-нибудь в другой раз…

— Объясните подробнее, — раздался голос откуда-то снизу.

Адвокат повернулся. Берли рядом не было. Лоренцо подошел к краю траншеи и увидел внизу улыбающееся лицо молодого графа.

— Извините, — проговорил тот. — Не сдержался. — Он осмотрелся. — Ваш рассказ довольно необычен. Я подумал: раз уж я здесь, стоит познакомиться с этой дорогой поближе.

— Надо ли? — с сомнением произнес адвокат. — Если появится кузнец, мы можем задержать карету.

— Да, вы правы. Об этом я не подумал, — небрежно сознался Берли. — Я просто пройдусь немного вперед и посмотрю, нет ли там места, где можно выбраться.

— Ну что же, давайте. — Лоренцо посмотрел вдоль пустой дороги. — Тогда, если не возражаете, я вернусь к карете. Пока кузнеца нет, но он может появиться в любую минуту.

— Да, да, — согласился Берли. — Не стоит задерживать экипаж.

— Если понадобится помощь, покричите, я помогу вам выбраться.

— Спасибо. Думаю, я и сам справлюсь, — сказал Берли. — По-моему, вон там, впереди, есть удобный подъем. Не беспокойтесь. Ступайте, караульте кузнеца. Я скоро к вам присоединюсь.

Лоренцо вернулся к карете и поглядывал назад, ожидая графа. Как он и опасался, кузнец появился раньше, вскоре лошадь была в порядке, а графа все не было. Кучер нетерпеливо поглядывал на пассажира.

— Синьор де Понте, — наконец не выдержал он, — куда подевался второй пассажир?

— Скоро придет, — ответил адвокат и объяснил, что сеньор граф заинтересовался древней этрусской дорогой и решил ее осмотреть. — Подожди минуту, я сейчас приведу его.

— Да, — кивнул кучер. — Но прошу вас, поторопитесь, иначе мы будем во Флоренции слишком поздно.

— Не волнуйся. Я быстро.

Лоренцо поспешил к траншее, на ходу выкрикивая имя графа. Никто ему не ответил. Тогда он прошел немного в другую сторону, призывая Берли через каждые несколько ярдов. Однако его попутчика нигде не было видно.

— Боюсь, не приключилось ли с ним какой-то беды, — сказал он кучеру, возвращаясь к карете. — Я его звал, но он не отвечает. Мог ведь упасть и головой удариться. Наверное, надо спуститься и поискать его.

Так они и сделали. Кучер с помощником спустились на дно траншеи, один пошел на север, другой на юг по древней тропе. В итоге они обыскали траншею на расстоянии в две мили, но не обнаружили ни единого следа.

Пришлось сообщить местным фермерам о пропаже молодого человека. Больше сделать ничего было нельзя, и Лоренцо неохотно согласился с кучером, что надо ехать дальше. По приезде во Флоренцию он немедленно сообщил властям об исчезновении попутчика. Разумеется, начали официальное расследование. Уже на следующее утро власти организовали поисковую группу, древнюю этрусскую дорогу прочесали из конца в конец, ничего не нашли, изготовили и расклеили листовки на случай, если кто-нибудь встретит потерявшегося или раненого иностранца. Но и это ни к чему не привело. И хотя дело официально оставалось открытым, новых фактов не появлялось, значит, оставалось только проинформировать британское посольство. Власти это сделали, хотя и не очень торопились. Полиции, карабинерам и Лоренцо де Понте оставалось только ожидать дальнейших событий. Новостей не было. Никто из участников этого любопытного дела так и не узнал, что случилось с графом Сазерлендом.

ГЛАВА 6. Случай на охоте

Кит шел с небольшой группой охотников вдоль замерзшей реки. Всего их было восемь человек: семь членов племени во главе с Дардоком и Кит. Днем они шли под низким, тяжелым небом, в спину дул легкий ветер, казалось, подгонявший их вперед. По берегам лежал лед, только в середине оставался небольшой канал чистой воды. Вниз по течению плыли куски снега и какой-то мусор.

Пар от дыхания людей замерзал и окутывал группу небольшим туманным облачком. Иногда они останавливались, чтобы осмотреться и принюхаться — не пахнет ли хищниками. Все это время шел снег — маленькие, твердые хлопья сыпались с неба, как замерзший песок, и скрипели под ногами. Мороз жалил любые открытые места на теле, но ходьба хорошо согревала, а после ночевки у костра двигаться было даже приятно. Кит опять поражался природной выносливости первобытных людей — такого среди представителей своего племени ему видеть не приходилось. Он только беспокоился, как бы ему не отстать от своих товарищей.

В одном месте им пришлось карабкаться по крутому склону. На плато задыхавшийся от тяжелого подъема Кит присоединился к охотникам. Все глядели вниз на ущелье. Кит подумал, что они смотрят на реку, но, проследив за направлением взгляда Дардока, заметил стадо лохматых длиннорогих бизонов. Звери медленно двигались по глубокому снежному покрову. Кит уловил что-то вроде инстинктивного стремления группы добыть хорошую еду.

Некоторое время они наблюдали за бизонами. Дардок повернул голову, принюхался и тихо засопел. Остальные тоже уловили запах, но Кит ничего не чувствовал. Он вопросительно посмотрел на вождя, и Дардок, вытянув палец, указал на каменный выступ на другой стороне ущелья, немного выше по течению. Прищурившись, Кит разглядел фигуру зверя, припавшего на передние лапы. Сомнений не было: он видел пещерного волка: грозного и очень опасного хищника.

Волк тоже следил за бизонами, пересекавшими долину, и, без сомнения, воспринимал их, как ходячие куски мяса. Дардок снова указал пальцем, и Кит увидел еще одного волка, чуть поменьше, на каменном выступе под ними. Хищники выслеживали бизонов и ждали возможности напасть.

Охотники бесшумно отошли от смотровой площадки и двинулись дальше. Долина реки, до этого загибавшаяся на запад, теперь начала отклоняться к югу. Лес вокруг сомкнулся, превратившись в труднопроходимую чащу. Движение замедлилось. Группа выстроилась гуськом, и Кит, отставая все дальше, начал опасаться, как бы не потерять товарищей из вида. Но в это время Дардок остановился. Охотники быстро собрались вокруг него, и Кит заспешил, чтобы посмотреть, чем они заинтересовались. Когда он подошел, охотники сидели на корточках и разглядывали следы.

Здесь недавно прошел какой-то тяжелый зверь.

— Медведь? — машинально спросил Кит и только потом вспомнил нужное слово для обозначения животного. — Ган-гор? — поправился он, стараясь держать в уме образ большого черного медведя.

Дардок отрицательно фыркнул. Большой Охотник растопырил пальцы и приложил их к одному из отпечатков. Затем поднял руку и изобразил когтистую лапу.

— Кар-ка, — сказал он вслух.

Кит никогда раньше не слышал такого слова.

— Карка, — повторил он.

Дардок удовлетворенно крякнул и указал на следы, далеко отстоявшие друг от друга. Затем концом копья Большой Охотник указал на длинную полосу между двумя следами и очень выразительно помахал ладонью. Нельзя было не понять: зверь шел, подметая снег хвостом.

Дардок снова указал на следы. «Кар-ка».

Почти сразу в сознании Кита возник образ большого лохматого животного размером с корову, но с огромной головой на толстой шее и мускулистыми плечами. Короткая грива охватывала челюсти и спускалась по спине, на которой колючий темный мех образовывал нечто вроде гребня. Кит узнал существо, он видел такое раньше, но совсем в другом месте и в другое время. Это был пещерный лев, старший брат того зверя, которого берлимены звали «Бэби».

— Карка, — выдохнул Кит.

Дардок махнул рукой и образ зверя исчез. Вскоре они подошли к месту, где речное ущелье сильно изгибалось, забирая на север. Долина внизу стала шире, а плато, по которому они шли, постепенно понижалось, приближаясь к берегу реки. Каким-то образом Дардок вышел на тропу и повел группу вниз, в долину; там он остановился, принюхался и направился к массивной стене из бледного известняка. Здесь он снова остановился и долго нюхал воздух, а затем осторожно двинулся к стене, вздымавшейся над долиной.

Только теперь Кит разглядел дыру — овал радиусом в несколько метров — очевидный вход в пещеру. Возле дыры была навалена груда камней. Перед ней Дардок остановился. Кит ощутил мысленную рябь, группа напряглась. Кит завертел головой и наконец увидел то, на что смотрели охотники. Возле дыры было полно следов, таких же, которые они видели на плато. Вот теперь и до него дошел запах — резкий запах зверя. В голове возник образ: огромный темный зверь со впалыми боками, мощными лапами и бугристыми бедрами: кар-ка.

Дардок сунул Киту деревянный сосуд с углями, а сам повернулся к остальным. В голове Кита зачесалось, он не мог понять, о чем думали охотники, но в этом уже не было необходимости. Перед дырой стоял большой пещерный лев; он наблюдал за охотниками. Желтые глаза сузились, уши прижаты к голове.

Инстинктивно Кит подался назад.

Дальше все происходило мгновенно. Лев прыгнул, выставив огромные когти, больше похожие на ятаганы. Охотники порскнули во все стороны.

Кит тоже хотел бежать, но на первом же шаге поскользнулся и упал, выпустив из рук сосуд с угольями. Лев приземлился на камни под дырой и повел головой, выбирая жертву. Кит барахтался в снегу. Лев прищурился и присел, готовясь к броску. Голова опустилась, огромное тело подобралось, мускулы напряглись. Кит брыкался, пытаясь отыскать опору.

Пещерный лев прыгнул. В тот же миг Дардок метнулся вперед. С грацией, рожденной бесконечными тренировками, Большой Охотник взмахнул рукой, и копье взлетело навстречу льву. Дардок вложил в бросок всю мощь плеч. Грубое оружие со свистом пронеслось по короткой дуге и угодило точно в цель.

Острый как бритва кремневый наконечник копья вошел льву под ребра, сразу за передними лапами. Зверь взревел от боли и ярости, развернулся к обидчику. Но второе копье было уже в воздухе и не замедлило вонзиться ему в шею.

Лев махнул лапой и вывернул из себя копье вместе с большим куском тела. Он хотел прыгнуть на Дардока, но вождь крикнул, и охотники разом метнули копья, а потом разбежались в разные стороны. Разъяренный лев заметался, не понимая, кого преследовать в первую очередь.

Дардок извернулся и одним быстрым движением вздернул Кита на ноги. Оттолкнув его, вождь с могучим рыком метнулся прямо к зверю. Лев размахивал лапами, пытаясь достать охотников. Из нескольких ран текла кровь. Большой Охотник резко изменил направление и выхватил из бока зверя свое копье.

Рыча и плюясь, огромная кошка крутнулась, попытавшись сцапать вождя. Дардок увернулся и с маху ударил зверя в бок копьем. Лев взревел и развернулся, видимо, собираясь отступить. В это время один из охотников прыгнул вперед, чтобы забрать свое копье. Огромная лапа карки встретила его в прыжке и полоснула по животу, порвав меха и оставив четыре глубоких красных полосы на теле.

Неловкий охотник пошатнулся от удара и с недоумением посмотрел вниз, на клочья меховой одежды. А потом красные полосы на его теле набухли, разошлись, из раны хлынула кровь и порванные кишки. Мужчина сложился пополам, словно сделанный из бумаги.

Дардок яростно закричал и ударил льва прямо в шею. Кремневый наконечник копья вошел глубоко, Дардок успел другой рукой взмахнуть каменным ножом и снова отпрыгнуть. Остальные охотники отвлекали зверя, угрожая ему копьями и стараясь не попасть под удары мощных лап. Каждый новый удар наносил льву новые раны и окрашивал снег кровью. Зверь метался, пытаясь достать своих мучителей.

Дардок подбежал к раненому охотнику и схватил его за руку. Кит помог ему оттащить охотника в сторону. Лицо человека стало совсем белым, а губы синими и дрожащими; его трясло. Кит наклонился и взял его за руку. Охотник, широко раскрыв глаза, глубоко вздохнул и как-то разом обмяк. Кит держал руку мертвеца.

Позади них пещерный лев завыл. Зверь встал на задние лапы, бесцельно размахивая передними, а потом повернулся, собираясь бежать.

Охотники ждали этого. Лев хотел спрятаться в пещере, но ближайший охотник сделал выпад, вонзив копье глубоко в бок зверя, прямо за передними лапами. Лев взревел от боли и присел. Охотник налег на копье, глубже всаживая его в бок. Лев ударил лапой по копью, но вырвать его из раны не смог. С другой стороны к нему бросился второй охотник. За ним последовал третий, и они втроем удерживали зверя, пока четвертый охотник, прицелившись, не вонзил копье в грудь льва.

Этот удар оказался смертельным. Лапы зверя подкосились, огромное тело перекатилось на бок, и с долгим булькающим вздохом затихло. Даже мертвым лев показался Киту грозным и страшным. Дардок подошел, выдернул из туши свое копье и обтер каменный наконечник о шкуру. Затем он опустился на колени и положил руку на голову льва. Другие охотники последовали его примеру. В этой позе они оставались довольно долго, а затем встали и, разобрав свои копья, пошли прочь, ни разу н обернувшись. Кит растерялся. «А как же насчет их мертвого товарища? — подумал он. — Ко льву они проявили уважение, а к своему мертвому соплеменнику?.»

— Подождите! — закричал он. Конечно, его не поняли, но люди остановились. Подойдя к искалеченному трупу охотника, Кит, с трудом поборов тошноту при виде ужасающей раны, опустился на колени и начал расправлять конечности человека и вытирать кровь с его лица.

Остальные подошли и молча наблюдали за ним. Придав телу некое подобие порядка, Кит встал, набрал камней и выложил их вокруг трупа, а потом начал складывать камни поверх него. Дардок первым понял, что и зачем он делает. Он стал помогать Киту насыпать курган. Остальные, еще не понимая, стали подражать вождю; вскоре все таскали камни, и тело охотника скрылось под каменной насыпью.

Кит встал и понял, что надо сказать или сделать что-нибудь, чтобы как-то завершить похоронный ритуал. Он протянул руку над могилой и после недолгого размышления произнес:

— Творец всего сущего, предаем в руки Твои одно из Твоих творений. В этом мире у него отняли жизнь, но, прошу Тебя, даруй ему жизнь вечную в мире Своем.

Эта импровизированная молитва потрясла Кита не меньше, чем его товарищей. Что они из этого поняли, он, конечно, не мог догадаться. Просто то, что он чувствовал, само собой облеклось в слова, их он и сказал. Но теперь, когда они уже прозвучали, он понял, что в них была доля правды; слова оказались вполне уместны. Он поднял голову и удовлетворенно поворчал, как делали все в племени. Его поняли. Кит взял копье погибшего охотника и отошел от насыпи. Он сделал всего несколько шагов, когда Дардок взял его за плечо и остановил. Несколько мгновений они постояли, ничего не было сказано, но Кит понял. Между участниками импровизированного погребального обряда возникла некая связь. Случилось новое; люди поразмыслили и приняли это новое. А большего и не требовалось.

ГЛАВА 7. Заговор

Леди Хейвен Фейт привыкла ходить по тонкому льду, когда дело касалось ее отношений с подлым лордом Берли. Но в последнее время под ногами стали возникать трещины сомнений, и ей приходилось прилагать все больше усилий, чтобы развеять их. Пути Хейвен и Берли расходились все дальше. Она надеялась узнать от него побольше о прыжках — по крайней мере, определить глубину его познаний в этой области. Но время теперь играло против нее, и лучшее, на что она могла надеяться, — это убедиться, что неизбежная разлука произойдет на ее условиях.

То, что Черный Граф отвлекся на поиски Кита, дает ей прекрасную возможность для побега. Граф, уверенный в том, что Кит — вместе с Козимо, сэром Генри и Джайлсом — встретил свой последний час в гробнице Первого жреца Анена, приехал в Прагу за последней версией прибора для работы с лей-линиями. Хитрый маленький прибор был сделан из латуни, размером и формой напоминал булыжник, но это было все, что Хейвен о нем знала; она видела его лишь единожды, да и то мельком, потому что его светлость вовсе не стремился афишировать свои инструменты. Хейвен с трудом сдержала смех, вспомнив лицо Берли, которому сообщили, что предположительно умерший Кит Ливингстон... сюрприз! — жив-здоров и бродит по улицам Праги.

В результате погони Берли удалось всего лишь ранить кучера Джайлза, а Кит сбежал. Разумеется, граф во всем обвинил своих людей. Последние четыре дня они прочесывали окрестности в поисках Кита. Сначала они облазили все деревни поблизости, не пропуская и сараев, потом стали просматривать активные лей-линии в пределах досягаемости убегающего человека. Одна располагалась недалеко от тех мест, где закончилась погоня, но на другой стороне не нашлось никаких следов.

День шел за днем, о беглеце не было ни слуху, ни духу, настроение его светлости все ухудшалось. Он злился на всех и вся: на то, что ему лгали (хотя его люди яростно это отрицали), злился на отсутствие результатов, злился на то, что его планы осложнились из-за этого простофили Кита, злился на то, что ему никак не удавалось заполучить хоть кусочек проклятой Карты на Коже. Более того, у него не было ни малейших предположений, где ее искать. Хейвен тут была ни причем, о чем она ему и сообщала не один раз. Она всеми силами старалась показать свою непричастность к последним событиям, надеясь переждать нарастающий гнев его светлости.

— Что-то здесь не так, — проворчал однажды Берли, вернувшись в отель. — Что-то я упускаю. — Настроение у него было хуже некуда. — Ясно же, что Ливингстону помогали. Это единственное объяснение. Другого я не вижу.

В преддверии зимы погода испортилась; леди Фейт пришивала новые пуговицы к купленному на рынке пальто, заменяя деревянные пуговицы на серебряные. Лорд Берли опустился в кресло у камина и позвал слугу, чтобы он снял с него грязные ботинки.

— Почисти. Когда закончишь, принеси обратно, — распорядился он на плохом немецком. — И скажи хозяину, пусть принесет глинтвейна. Давай, поторапливайся!

Парень поспешил прочь. Местный обслуживающий персонал давно понял, что с графом лучше не спорить.

— Вы говорили, что Кит — необразованный остолоп, — рискнула Хейвен. — Скорее всего, вы правы. Но если так, то какая разница, сбежал он или нет?

— Потому что он как заноза, — прорычал Берли. — Я ищу карту, а он все время путается у меня под ногами. Я не потерплю рядом с собой соперников!

Хейвен не поднимала глаз от работы.

— Да какой он вам соперник?

— Ты сомневаешься?

— Сомневаюсь, сэр, — ответила она. — Если он и впрямь таков, каким вы его обрисовали, то он никто и звать его никак. Единственное его достоинство в том, что он правнук Козимо. Но теперь их связь разорвана, и Кит понятия не имеет, что делать и куда идти. За то короткое время, что я была с ним рядом, он не продемонстрировал ни малейшего представления о том, что понимает, насколько важно предприятие, в котором он участвует; он ни разу не проявил ни силы воли, ни изобретательности.

— У меня тоже такое впечатление, — проворчал Берли. — Согласен с тобой.

— Ну так и чего мучаться? Выбросьте его из головы. Кит Ливингстон не имеет никакого значения. Что бы он там себе не думал, вашим планам он не помеха.

— Но почему он оказался в Праге?

— Совпадение, — предположила она, попуская иглу через отверстие пуговицы плавным движением. — В конце концов, каждый должен где-то быть.

— Но почему именно здесь? — прорычал Берли, дико поглядывая на нее. — Должна же быть причина, и я хочу знать, какая? Сдается мне, что хозяйка кофейни в этом замешана.

— Кто? — леди Хейвен приподняла бровь. — Одна из служанок?

— Да причем здесь служанка! Я о другой говорю.

Хейвен непонимающе смотрела на него.

— Убей бог, не понимаю, о ком вы толкуете.

— Высокая! Говорю же — хозяйка, — рявкнул граф. — Английская управляющая, или владелица, или кто она там! Говорю же, она знает больше, чем делает вид.

— Вы же по натуре не людоед, — миролюбиво заметила леди Фейт, возвращаясь к своей работе. — Что вам от нее проку? Мы могли бы продолжать искать карту, а вместо этого охотимся за мистером Ливингстоном.

— Она бывает во дворце. Там я и встретил ее в первый раз, когда приехал сюда. Этакая вся из себя занятая.

Хейвен протянула иглу через пуговицу.

— Мы опять говорим о женщине из кофейни?

— Между прочим, она намекнула, что догадывается о моих путешествиях или что-то в этом роде, — вспомнил граф. — Я ее предупредил, чтобы не совала нос в мои дела.

— Полагаю, она послушалась доброго совета, — проворковала Хейвен. — Откуда ей знать обо всем этом? Здесь в Праге, да еще владея кофейней, вряд ли можно натолкнуться на что-нибудь ценное для нашего дела.

— Возможно, стоит с ней поговорить, — задумался граф. — Узнать, что ей известно.

Хейвен опустила вышивку на колени и бросила на расстроенного графа оценивающий взгляд.

— Женщина вряд ли будет сотрудничать с вами после того, как вы ее отчитали. Даже если ей что-нибудь известно, вы будете последним человеком, которому она скажет хоть слово.

Берли нахмурился. Потом видимо ему в голову пришла спасительная мысль.

— А ты не могла бы к ней сходить?

— Я? — Леди Фейт изобразила удивление. — Какая в том польза? Что я ей скажу?

— Ты могла бы поговорить с ней, ну, как женщина с женщиной, как-нибудь расположить к себе.

— Вы в самом деле думаете, что от этого будет какой-нибудь толк? — спросила Хейвен, все еще качая головой.

— С тобой она будет говорить, — настаивал Берли. — Особенно если будет доверять тебе.

— Управляющая? — Хейвен скривилась. — Да что она может знать такого важного для успеха нашего предприятия?

— Вот ты и выяснишь, — решительно заявил Берли. Он еще немного подумал: — Нет, давай сделаем так… — медленно сказал он. — Пригласишь ее на ужин. Главное, заманить ее сюда, обо всем остальном я позабочусь. Так мы быстрее выясним, что ей известно.

Леди Фейт с видимой неохотой взялась выполнить это задание. На следующий день она отправилась в «Гранд Империал». Пришлось подождать, пока Вильгельмина не вернется после очередной неудачной попытки найти Кита. Они обменялись понимающими взглядами, и Вильгельмина, залив в кофейник свежего кофе, уселась за столик со своей союзницей. Ей хотелось выяснить, в какой стадии находится их игра.

— Я не понимаю, с чего Черный Граф так прицепился к Киту, — размышляла леди Фейт. — С одной стороны, он считает, что Кит не знает ничего полезного для нашей задачи. С другой стороны, он решительно не хочет оставить его в покое. Мы и так пробыли в Праге гораздо дольше, чем рассчитывали, и пока уезжать не собираемся.

— Берли не говорит всей правды, — заметила Мина. — Конечно, он никак не ожидал встретить Кита здесь. Он же был уверен, что Кит умер в Египте. Так что для него вполне логично предположить, что кто-то ему помог выбраться из гробницы. — Она задумалась. — Он что-нибудь говорил по этому поводу?

— Ничего определенного. Но его наемники дорого заплатили за то, что упустили пленников. — Она улыбнулась. — Но они, сами того не желая, очень нам помогли. Они же убедили графа, что пленники так и оставались в вади, когда они оттуда уезжали. А признайся они сразу, для них было бы еще хуже.

— Бедняжки, — пренебрежительно произнесла Вильгельмина. Едва ли она сочувствовала берлименам.

— Так что сегодня граф просто одержим идеей найти Кита. Я не удивлюсь, что он отложит все другие дела до того, как поймает его. А теперь он заинтересовался тобой. Хочет выяснить, что тебе известно. — Леди Фейт пила кофе и ждала ответа Вильгельмины.

Мина восприняла эту информацию спокойно.

— За соломинку хватается, — прокомментировала она. — И как ты думаешь, в какой форме будет проходить допрос?

— Для начала он предложил мне втереться к тебе в доверие. А еще он приглашает тебя на ужин. Хочет заманить в свои апартаменты, а потом будет чем-то угрожать, наверное. Он полон решимости выведать твои секреты.

Вильгельмина обеспокоенно посмотрела на нее.

— Конечно, — быстро продолжила Хейвен, — мы сами должны решить, какую информацию ему скормить.

— Это следует тщательно обдумать, — проговорила Вильгельмина. Она потянулась за кофейником. — Еще кофе, леди Фейт?

Однако Хейвен и не подумала подставить свою чашку.

— Все достаточно серьезно, — сказала она. — Мне кажется, граф знает, что ты тоже путешествовала по лей-линиям. Не сомневаюсь, он пойдет на все, чтобы выведать у тебя подробности. Ты в опасности.

Вильгельмина пристально посмотрела на нее.

— Сначала пусть меня поймает.

— Я считаю, что не следует игнорировать угрозу. Берли способен на любую гнусность, и мы обе это знаем. — Леди Фейт подумала. — Так что даже и не думай являться к нему завтра на ужин.

— Но если я откажусь, — возразила Мина, — он может что-то заподозрить?

— Да, это возможно. — Хейвен задумчиво поджала свои идеальные губы и посмотрела в окно. Там какой-то селянин тащил тяжелую плетеную корзину. — Слушай, почему бы тебе не уехать на несколько дней? Куда угодно, лишь бы подальше от него.

— Ты предлагаешь сбежать?

— Почему бы и нет? Это же всего на несколько дней. Его светлость скоро устанет ждать и покинет Прагу. Если бы не Кит, мы бы уже давно уехали.

Вильгельмина задумалась.

— Да, я могла бы… уйти, — согласилась она. — Я уже давно собиралась…

— Не говорите мне, — быстро предупредила Хейвен. — Для нас обоих будет лучше, если я не буду знать о твоих планах. Но уходить надо как можно скорее. Я бы сказала — немедленно.

Вильгельмина долго смотрела на Хейвен, не в силах определить, честную ли игру ведет ее собеседница.

— Пожалуйста, — попросила леди Фейт. Она даже взяла Вильгельмину за руку и пожала ее для убедительности. — Я тебя прошу, уходи.

— Ладно, — решилась Вильгельмина. Она встала и отодвинула стул. — Ты меня извини, мне нужно собрать кое-что.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Гора

ГЛАВА 8, в которой прославляется новый Бог

— В Черной Земле воцарился хаос, брат мой, — заявил Анен, Второй жрец Амона, сокрушенно покачав головой. — Фараон избрал опасный курс. Он слушает только своих пришлых советников-хабиру и совсем не желает знать, о чем думает его народ. Он поднял налоги, чтобы собрать деньги на строительство нового города в пустыне. — Он сделал паузу и добавил: — Поговаривают даже о закрытии многих храмов Амона.

Артур Флиндерс-Питри сочувственно покачал головой.

— Мне жаль это слышать.

— Многие полагают, что, если его не остановить, Эхнатон разрушит страну.

Бенедикт, сидевший за столом рядом с отцом, откашлялся. Он наклонился к уху Артура и прошептал:

— Что он говорит?

— Прости меня, Анен. — Артур наклонился к сыну и ответил: — Он говорит, что в Египте беда — новый фараон ведет страну безрассудным курсом.

— Ты имеешь в виду Аменхотепа?

Артур кивнул.

— Он принял имя Эхнатон и строит новый город в пустыне в честь нового бога. Люди недовольны.

— Может, нам лучше уйти? — спросил Бенедикт. — Если вдруг что-то случиться…

— Может, ты и прав. — Артур повернулся к своему другу. — Я надеялся, что мой сын сможет побыть здесь некоторое время, поучить язык, позаниматься со жрецами в храмовой школе, как и я много лет назад. Но, похоже, мы явились в неподходящее время. У тебя своих забот полно. Лучше нам не путаться у тебя под ногами.

— Даже не думай, — ответил Анен, кладя на золотую тарелку пригоршню фиников. — Я всегда радуюсь, когда ты приходишь. А увидеть тебя с сыном — лучшее лекарство для старика. Проблемы, о которых я говорю, — всего лишь клубы дыма на ветру времени. — Он сделал широкий жест рукой. — Настоящая дружба высечена из камня. Она длится вечно.

— Действительно, друг мой, — согласился Артур. Он обмакнул кусок хлеба в оливковое масло, а затем в соль, положил в рот и задумчиво жевал. — Я дорожу нашей дружбой.

Анен поднял палец, и храмовый раб молча подошел к столу с кувшином вина. Бенедикт проглотил то, что оставалось у него на тарелке, и жестом попросил еще. Разговор взрослых его не интересовал, а вот множество экзотических достопримечательностей интересовали очень. Они пробыли в Египте меньше двух дней, а мальчик уже начал забывать другую жизнь. Эта, здешняя, казалось, текла так же легко и непринужденно, как великая река Нил, на берегу которой стоял дворец верховного жреца.

Бенедикт потрогал синего скарабея из ляписа, подарок Анена, и оглядел уютный зал — малый зал дворца, — восхищаясь росписью стен, изящными статуями и резьбой, величественными колоннами и царственными сфинксами, высокими темнокожими слугами в расшитых белых одеждах, ароматом сандалового дерева, роскошными блюдами на низком столе перед ним. Все это — от бесконечных мраморных коридоров до золотых цепочек на шее жреца — казалось фантастическим и сильно превосходящим то, что он представлял себе из рассказов отца. И все же он был здесь, возлежал за столом в присутствии египетской знати. В понимании Бенедикта Анен как Второй Пророк был на ступень ниже Верховного жреца, но зато пользовался привилегиями члена королевской семьи из-за его родственных отношений с фараоном.

Впервые Бенедикт посетил Древний Египет в шестилетнем возрасте; отец познакомил его с Аненом. Но тогда ему было очень плохо после перехода, а во все остальное время — очень жарко, и он мало что запомнил. На этот раз он решил набраться впечатлений, тем более что из разговора он понял, что они могут уйти отсюда раньше времени.

Он слушал свистящую речь старших и задавался вопросом, как вообще можно выучить этот язык. А ведь они именно для этого и приехали: чтобы позволить Бенедикту продолжать образование, выучив язык — примерно так же, как они сделали пару лет назад, когда он проводил время в Китае с сестрой своей матери и ее семьей. С другой стороны, если проблемы, которые только что обсуждали его отец и Анен, станут еще серьезнее, придется уходить.

— … Хабиру — трудолюбивые мирные люди, хоть и держатся особняком. Фараон наделил их землей в Гесене, там они и живут. У нас с ними нет никаких сложностей. Но, — он покачал тщательно выбритой головой, — проблема в том, что Эхнатон заинтересовался их любопытной доктриной. Они считают, что их бог, бесформенный дух, которого они называют Эль, единственный бог, достойный чести и поклонения. Вот скажи мне, почему это должно быть именно так? — потребовал Анен. — В этом же нет никакого смысла. Мы же не говорим, что следует поклоняться только Амону, или только Гору, или только Анубису. Здесь хватит места для всех. Если хотите, можете поклоняться Секмету или Ра, а я волен поклоняться Птаху, Хатхор или Исиде, это уж мне решать. В Египте найдется место для каждого, и каждый волен следовать велениям своего сердца. — Жрец грустно улыбнулся. — А с Хабиру все не так. У их бога Эль есть множество требований, и одно из них состоит в том, чтобы не было никаких других богов, которых чтили бы те, кто призывает его имя. Я думаю, это потому, что хабиру не понимают, что все боги являются лишь выражениями Единого, Абсолютного Бога.

— Я слышал об этом, — заметил Артур. Как и любой английский джентльмен, Артур никогда не спорил с хозяевами о религии; какой бы мир или эпоху он ни посетил, свои взгляды он держал при себе. Это было одно из непреложных правил лей-путешественника.

— У этих хабиру даже простые вещи получаются сложными — жертвоприношения и подношения — там так много правил, — продолжал Анен. — Я этого не понимаю. К сожалению, фараон увлекся идеями Хабиру и отвернулся от богов своего народа. Он избегает определенных продуктов и не стрижёт волосы — всё для того, чтобы умилостивить нового бога, которого он называет Атоном. Губы жреца неодобрительно исказились. — Но это все тот же Эль под другим именем. Вот в этом и заключаются наши основные проблемы.

— Да, я понимаю, — кивнул Артур. — И что ты собираешься предпринять?

— Через два дня Храм Амона отправит жрецов в новый город Атон, чтобы поговорить с фараоном и посмотреть, как можно разрешить эту нынешнюю трудность. Хочешь поехать с ними?

Анен взглянул на Бенедикта, голова которого уже лежала на подушке. — Кажется, мы утомили нашего юного путешественника своими разговорами. — Он поднял руку, и один из слуг подошел и опустился на колени рядом с ним. Священник произнес несколько слов, а слуга подошел к спящему юноше и слегка толкнул его.

Бенедикт вздрогнул и проснулся.

— Ой! — Он покраснел. — Прости, отец.

— Ничего страшного, — успокоил его Артур. — Ты устал. Итара доставит тебя домой. Я тоже скоро приду.

Бенедикт встал и, почтительно поклонившись хозяину, поблагодарил:

— Спасибо за чудесный ужин. Мне все очень понравилось. — Затем он пожелал старшим спокойной ночи и вслед за слугой вышел из комнаты.

— Ты, наверное, гордишься им, — заметил Анен, когда Артур перевел слова сына. — Он — прекрасный молодой человек. Очень вырос с тех пор, как я видел его в последний раз.

— Да, — кивнул Артур. — Мне тогда очень повезло.

— Хорошо иметь сына, который продолжит дело отца.

— Да, друг мой, я надеюсь, что однажды сын станет моим преемником.

— Будем считать, что до этого еще далеко. — Анен поднялся, и тут же вперед шагнул слуга. Жрец отмахнулся от него и сказал: — Идем, прогуляемся вокруг бассейна, а потом — спать.

Они вышли в сад. Воздух благоухал цветущим жасмином и гибискусом. Ярко горели фонари со свечами, установленные вдоль дорожек по краю священного водоема. В воде отражалась растущая луна и яркие брызги звезд.

Сад, звездное небо и сам Анен напомнили Артуру ту судьбоносную ночь много лет назад, когда, лихорадка едва не забрала у него любимую жену. Да что там, забрала. Прекрасная Сяньли скончалась от болезни. Анен, судя по всему, тоже вспомнил ту давнюю ночь, потому что спросил своего спутника:

— Ты когда-нибудь вспоминаешь о том, что произошло?

— Всякий раз, когда смотрю на Сяньли, — с улыбкой ответил Артур. Они прошли еще немного. — Я говорил тебе, что для нее роды Бенедикта оказались очень тяжелыми?

— Да, припоминаю, — ответил Анен. — Ты же отвез ее в Этрурию, к тамошним врачам. У тебя в стране врачи не обещали благополучного рождения ребенка. — Он на мгновение задумался и добавил: — По-моему, ты говорил, что в Этрурии королем стал верховный жрец. Так?

— Да, верно, — подтвердил Артур. — Однажды ты тоже станешь верховным жрецом. А происходи все в Этрурии, кто знает, как бы оно сложилось дальше.

Анен тихо рассмеялся.

— Я бы не хотел стать королем — слишком много войн, слишком много сражений. Для души это вредно.

— Пожалуй. Но страна Турмса процветает, и его люди счастливы.

— Так ты посещал Колодец Душ? — неожиданно спросил Анен.

— Колодец Душ? — Артур задумался. — Два или три раза. Это место хранит тайну, в которую мне еще предстоит проникнуть.

— Тайну живительного источника? — спросил жрец. — Я помню: ты обещал однажды показать мне это чудо.

— Я не забыл, — заверил его Артур. — Однажды я разгадаю эту тайну, но до тех пор пусть останется тайной, известной лишь немногим. И чем меньше их будет, тем лучше.

— Я понимаю.

Спустя два дня жрецы отправились в священный город Атон, расположенный к северу от Высокого храма в Нивет-Амоне. Пять барок неторопливо плыли по реке: две для жрецов и три поменьше для слуг и прочей обслуги. Бенедикт сидел на широком фальшборту, свесив ноги. Он часами наблюдал, как жизнь разворачивается перед ним по берегам величайшей реки мира. Медленное движение лодок завораживало; мир реки, казалось, скользил легко, открывая чудеса за каждым поворотом: крошечные острова, усиженные белоснежными птицами; греющиеся крокодилы нефритового цвета; темнокожие мальчишки мыли буйволов; ленивые серые бегемоты трясли ушами и зевали; высокие пальмы с золотыми ветвями, увешанными блестящими черными финиками… и так без конца.

Летом течение на реке было слабым, так что широким плоскодонным лодкам потребовалось три дня, чтобы добраться до нового города фараона. Слуги сошли на берег первыми, чтобы подготовить место для высадки; за ними следовали жрецы строго по рангу. Верховный жрец, сморщенный старик по имени Птамос, походивший в глазах Бенедикта на сморщенную высохшую мумию, шел последним. Ему помогал Второй жрец Анен.

В простых белых накрахмаленных одеждах с широкими золотыми воротниками, символизирующими их должности и ранги, они шли по аллее, вдоль которой стояли слуги с хоругвями и трубами. Некоторые держали на головах покрытые тканью корзины. Когда процессия приблизилась к низким, выбеленным стенам города, слуги затрубили, возвещая о прибытии своих хозяев.

Артур с Бенедиктом, как гости Анена, шли позади. Крестьяне на полях за городскими стенами с интересом смотрели на проходящую процессию. У ворот жрецы остановились и ждали, пока стража открывала огромные деревянные ворота. Чтобы открыть каждую из двух створок, окованных железом и выкрашенных в красный цвет, требовалось пять человек.

Как только ворота открылись, шествие возобновилось. В новом городе широкие улицы были вымощены камнем. По сторонам стояли низкие здания. Жители останавливались, чтобы посмотреть на редкое зрелище. Вскоре улицы заполнились любопытными.

Чем дальше продвигалась процессия, тем яснее становилось, что город недостроен: большинство домов даже не были выкрашены. Лишь несколько храмов можно было считать завершенными. Даже дворец фараона ожидал побелки.

Работы продолжались. На строительных площадках под надзором бригадиров трудились сотни людей. Обнаженные до пояса смуглые коренастые рабочие штукатурили, таскали кирпичи, красили, работали с камнем. Большинство носили тюрбаны — это была их единственная защита от безжалостного солнца. По внешнему виду они сильно отличались от высоких изящных египтян; Бенедикт догадался, что это, наверное, и есть те хабиру, которых упоминал Анен.

Они и в самом деле были искусными каменщиками и ремесленниками, это сразу бросалось в глаза при виде изящных рельефов и статуй, то и дело встречавшихся на улицах нового города. Куда бы Бенедикт ни посмотрел, везде на глаза первым делом попадался фараон: Эхнатон с женой, прекрасной Нефертири; Эхнатон со своими детьми; Эхнатон, принимающий живительные лучи солнца; Эхнатон — посредник между богами и народом Египта. Некоторые статуи выглядели гротескными — Эхнатон изображался с большими пухлыми губами, круглым животом и тонкими кривыми ногами — абсурдные карикатуры на официальные портреты.

— Посмотри сюда, — Бенедикт осторожно подтолкнул отца локтем. — Фараон похож на верблюда. Они нарочно так сделали?

— Судя по всему, — прошептал Артур в ответ. — Раньше я такого не видел.

— Он что, заболел?

— Возможно, но думаю, мы скоро узнаем. — Он кивком показал на быстро едущую колесницу, за которой рысью бежала фаланга воинов с копьями. Колесницу влекли две белые лошади в головных уборах из страусиных перьев, вся она ярко сверкала золотом на солнце.

При виде колесницы процессия остановилась. Колеса, окованные железом, грохотали по камням. Возница как будто нарочно разогнал лошадей; его длинные черные волосы развевались на ветру.

Когда колесница подлетела к ним, передняя шеренга жрецов подалась в стороны. Слуги закричали и, побросав хоругви, бросились врассыпную. Только что выглядевшая очень внушительно процессия превратилась в беспорядочную кучу суетящихся людей. Артур и Бенедикт быстро отошли и наблюдали за возникшим хаосом. Подняв столб пыли, колесница остановилась. Жрецы, возмущенные такой встречей, принялись было проклинать лихача-возницу, а тот, запрокинув голову, от души хохотал, сверкая ослепительно белыми зубами из-под густой черной заплетенной бороды.

Появились воины; их тяжелые сандалии громко щелкали по камням. Командир, внушительного вида воин в шлеме с плюмажем из блестящей бронзы и нагруднике из перекрывающихся бронзовых чешуек, отдал приказ, и воины мгновенно выстроились, ударив копьями по мостовой.

— Безобразие! — начал кричать один из старших жрецов, протолкавшись вперед. Одежда на нем пришла в полный беспорядок и была перепачкана в пыли. — Проклятье на твой дом!

Возница смотрел вниз, ухмыляясь в бороду. Бенедикт подошел поближе. Колесницей правил прекрасно сложенный мужчина в расцвете сил, с ясными глазами, сильно загорелый — как будто он хотел подчеркнуть символ бога, которому служил. Лицо запоминающееся: высокий лоб, сильная челюсть, прекрасные белые зубы и черная борода.

Вид возничего еще больше разозлил жреца. Сплюнув от досады, он потряс кулаками в воздухе и пообещал:

— Твое безрассудное поведение не останется безнаказанными! Фараон услышит об этом!

Возничий снова расхохотался, передал поводья командиру воинов и сошел с колесницы. Подойдя к разгневанным жрецам, он поднял руку и показал жезл из золота и лазурита. При виде этого знаменитого атрибута власти жрецы ахнули, а тот, который ругался, рухнул на колени и вытянул руки умоляющим жестом.

— Я думаю, фараон уже услышал твою жалобу, — сказал веселый возничий.

— О Могущественный Царь, прости невоздержанность твоего слуги. — Жрец склонился к самой земле. — Прости меня, великий фараон. Я не узнал тебя.

— Не узнал своего фараона? — уточнил возница. — Как же так? Разве мой образ не запечатлен у тебя в сердце?

— Великий фараон, это же так давно было, — попытался оправдаться растерянный жрец. — Ты изменился, великий фараон. Я не узнал…

Глаза Бенедикта округлились.

— Это и есть Эхнатон? — выдохнул он едва слышно.

— Выходит, так, — прошептал Артур.

— О чем они говорят?

— Подожди, я слушаю. Ничего особенного.

Вперед выступил Верховный Жрец, ведомый под руку Аненом. Жрецы расступились. Жрец встал перед фараоном и после небольшой паузы поклонился.

— Могущественный Правитель Двух Домов, Верховный Сын Гора, Небесный Воин, Податель Жизни Народов — Первый Пророк Амона приветствует вас, — произнес он тонким, пронзительным голосом.

При этих словах улыбка исчезла с лица Эхнатона, оно закаменело.

— Я знаю, кто ты, старик. — Он перевел взгляд на Анена. — А это кто?

— Великий Славный, я Анен, Второй Пророк Амона, — с достоинством представился Анен.

— Целых два пророка, — заметил фараон, губы его ехидно скривились. — Это мне сегодня двойное счастье привалило. — Он указал на остальных членов процессии. — А эти тоже пророки вашего бога?

— О Чудо видимого мира, да здравствуешь ты вечно… — начал Верховный жрец.

Фараон остановил его, слегка стукнув по руке своим жезлом.

— Отвечай, зачем ты здесь? — потребовал он.

— Могучий фараон, — сказал Анен, — мы принесли тебе дары. — Он подал знак слугам, несущим корзины. Они подошли и хотели продемонстрировать их содержимое, но фараон жестом остановил их.

— Вы всерьез полагаете, что фараон нуждается в чем-нибудь от вас? — насмешливо поинтересовался он. — Думаешь, я один из ваших богов, которых можно умаслить безделушками и сластями?

— Мы так не думаем, Мудрость Осириса, — спокойно отвечал Анен. — Мы лишь показываем, сколь щедра наша земля при твоем просвещенном правлении.

Эхнатон с усмешкой вернулся к своей колеснице.

— Жрецы ложных идолов, услышьте меня! — громко воззвал фараон. — Это место посвящено богу Атону, Единственному Мудрому Высшему Создателю и Правителю Небесных Царств. Если вы пришли с намерением отказаться от поклонения прочим богам, можете остаться. Если же у вас какая-то другая цель, вам здесь больше не рады.

— Если наше присутствие оскорбляет тебя, Великий, позволь нам лишь слово молвить, и мы уйдем с миром.

— Вон! — взревел фараон, беря в руки поводья. Он устремил холодный взор на Верховного Жреца, который так и стоял с открытым ртом после требования фараона. — Уберите этих людей с глаз моих!

Командир воинов поднял копье и выкрикнул приказ. Воины единым жестом выставили копья перед собой и двинулись на жрецов. Наконечники копий ярко блестели на солнце.

Жрецы, а вслед за ними и слуги, подались назад. Ворча и недовольно бормоча, они повернулись и поплелись к городским воротам.

— Идем, Бенедикт, — сказал Артур и потянул сына за руку. — Держись поближе ко мне и будь начеку. А если что случится, беги к лодке.

Кипя от разочарования и унижения, священники отступили. Воины шли по пятам. Многие из них выкрикивали оскорбления и насмешки. Они явно хотели спровоцировать ответную реакцию. К ним присоединились горожане, выстроившиеся вдоль улиц, с каждым шагом жрецов их голоса становились все более злобными. Хотя Бенедикт не понимал слов, но прекрасно осознавал провал их мирной миссии. Не глядя по сторонам, он быстро шел за отцом.

Возле ворот путь им преградила большая толпа рабочих хабиру. Волей-неволей процессии пришлось замедлить ход, а потом и вовсе остановиться. Жрецы потребовали, чтобы им дали пройти. Рабочие не двинулись с места. Некоторые угрожающе размахивали кулаками, а те, у кого в руках были инструменты, принялись стучать по земле.

Из рядов зрителей вылетел камень. Он попал в жреца, стоявшего во главе процессии. Жрец вскрикнул, схватился за плечо и попытался найти глазами того, кто бросил камень. Прочие жрецы потребовали наказать виновного.

Артур подошел к Бенедикту.

— Стой, замри, — приказал он. — Что бы ни случилось, держись за меня.

Пока он говорил, еще один камень угодил в ближайшего жреца. На этот раз удар пришелся в голову, и жрец рухнул на землю. Тут же с одной из строительных площадок прилетел кирпич. Он разбился о тротуар, во все стороны полетели осколки. Толпа одобрительно заворчала, новые камни и кирпичи вылетали из-за спин рабочих.

Анен протолкался в передний ряд; он поднял руки над головой, призывая хабиру прекратить безобразие и пропустить их. Его не послушались. Тогда жрец обратился к командиру воинов с требованием обеспечить порядок и позволить им уйти с миром. Но и командир не внял его словам. Толпу воодушевляло равнодушие воинов, те просто наблюдали за развитием событий. Полетели новые камни, теперь их стало больше.

— Нам придется бежать, — быстро сказал Артур сыну. — Ни в коем случае не отпускай мою руку.

Следующий удар принял Анен, камень вскользь задел его голову. На гладко выбритом черепе выступила кровь. Толпа восторженно отреагировала на это. Жрецы, сбитые с толку, бросились на рабочих, преграждавших путь. Толпа и в самом деле раздалась в стороны, пропуская жрецов, но только для того, чтобы пнуть проходивших мимо. Их толкали, пинали ногами, размахивая молотками и кулаками.

Отступление превратилось в бегство. Жрецы бежали к воротам и лодкам, оставленным на пристани.

— За мной! — крикнул Артур, таща за собой Бенедикта.

Им удалось проскочить через толпу. Вслед беглецам опять летели камни. Оторваться получилось, только выскочив за ворота. За городскими стенами жрецы остановились, чтобы дождаться Анена с Верховным жрецом. Но тех все не было.

Артур схватил Бенедикта за шиворот и притянул к себе.

— Возвращайся на лодку, поднимись на борт, — приказал он. — Я скоро буду там.

— Я не пойду без тебя.

— Делай, как я говорю! Иди!

Артур толкнул сына в сторону набережной. Он повернулся, собираясь вернуться, в это время со стороны ворот прилетел кирпич и ударил его в левый висок. Артур рухнул, очевидно лишившись сознания.

— Отец! –Бенедикт упал рядом с ним. Он положил голову Артура на колени. Крови было мало. Кирпич едва прорвал кожу, на месте удара уже наливался некрасивый красно-синий рубец.

— Отец, очнись! — звал юноша, прижимая к себе раненую голову. — Слышишь, отец? Очнись!

Мимо бежали жрецы. Бенедикт крикнул им: «Помогите!» Один остановился.

— Отец ранен! — выкрикнул Бенедикт. — Помоги мне!

Жрец мгновенно понял, что произошло; он схватил за плечо одного из своих собратьев. Вместе с помощью Бенедикта они подняли не приходящего в сознание Артура, дотащили до лодки и осторожно уложили на палубу.

Последующие события навсегда остались для Бенедикта каким-то бредом. Он помнил, как откуда-то появился Анен. Он скомандовал немедленно отчаливать, а раненого отнести под навес в середине лодки и уложить там на мягкую циновку. Когда Бенедикт огляделся, лодка уже шла под парусами, а новый город фараона быстро удалялся.

ГЛАВА 9, в которой Вильгельмина поднимается на вершину горы

Получив предупреждение от леди Фейт, Вильгельмина быстро решила, что ей делать. Она хотела испытать новую модель лей-лампы, и разобраться, на что она годится, так что отъезд из Праги на несколько дней был просто необходим. Она поведала о своих планах Этцелю, испытав немалое облегчение из-за того, что теперь можно не мучиться совестью и не скрывать свои отлучки от партнера и друга.

Действительно, Энгелберт не мог бы лучше защищать ее, даже будь он на коне и в доспехах. До сих пор в ее жизни не было человека, с такой самоотверженностью поддерживавшего все ее авантюры, и неизменно ставившего ее интересы на первое место.

У Этцеля все это получалось вполне естественно и без лишних напряжений. Мина не сомневалась, что, когда поиски Карты на Коже завершатся, она с радостью останется с ним в кофейне на площади, лишь бы никуда больше не пришлось отлучаться. Чем больше она об этом думала, тем больше убеждалась, что больше ей ничего и не нужно.

Однако сейчас Этцель ничем не мог ей помочь. Для начала надо скрыться от Берли. На свободе она сможет полностью заняться Китом. Благодаря своевременному предупреждению Хейвен, первая задача не представляла труда. А вот со второй ей понадобится помощь. Собственных знаний явно не хватает, значит, придется опять обращаться за помощью к брату Лазарю. Однажды он уже помог отыскать Кита.

Если повезет, она все еще будет опережать банду Берли на шаг или даже два. Главной проблемой среди других был риск обнаружения. У Берли есть это новое устройство, так что она окажется довольно уязвимой во время лей-перемещений. Если Черный Граф однажды заинтересуется именно ей, результат может оказаться катастрофическим.

Приняв решение, Вильгельмина не стала терять времени. Она попрощалась с Этцелем, пообещав вернуться как можно быстрее, и отправилась в путь. Нужная лей-линия располагалась в полудне пути от Праги, и по предыдущему опыту Мина знала, что она особенно чувствительна ко времени, то есть имеет очень узкий интервал активности: несколько минут дважды в день на восходе и на закате. Если не попасть в эти рамки, придется ждать следующего раза. В общем-то, это обычное свойство многих силовых линий, но какие-то были более снисходительными к путешественнику, какие-то менее. Почему? Вильгельмина понятия не имела.

У городских ворот она договорилась, что карета отвезет ее к месту назначения: большому незасеянному полю примерно в километре к северу от маленькой деревни Подбрды. Ее план состоял в том, чтобы высадиться за пределами деревни и по возможности добраться до лей-линии незамеченной. Следующие два прыжка приведут ее в южные Пиренеи, а там уже до места рукой подать. Обычно, оказавшись там, Мина принимала облик монахини и уже в нем продолжала искать своего наставника. В свое время он заставил ее поклясться на переписанной от руки Библии никому, никогда не говорить о нем и месте его пребывания, и она исполняла обещание. Никто не знал о ее контактах с братом Лазарем, никто вообще не знал о его существовании. Осторожный монах оставался ее секретным оружием. Достигнутые договоренности устраивали их обоих.

Большую часть пути до деревни Вильгельмина дремала, нужно было отдохнуть перед следующими прыжками. Но она опоздала, лей-линия была неактивна, пришлось ждать до восхода солнца. Она попросилась на ночлег к крестьянину. Он пустил ее на сеновал. В общем-то, было вполне удобно, вот только соседство с двумя коровами, четырьмя утками и пятнистой свиньей делало воздух немного… слишком духовитым.

Незадолго до восхода солнца Мина вышла к началу лей-линии, благополучно прыгнула, а потом прыгнула еще дважды. Перед последним прыжком она задержалась в небольшом кафе на Виа Бассомондо, пыльной дороге, ведущей к аббатству Сант-Антимо. По ее расчетам, на дворе стоял 1929 год. Точнее она сказать не могла. Итальянским она почти не владела, но это не помешало ей заказать кофе и съесть пирожное. У них в кофейне и то, и другое лучше. Расплатилась она из небольшого запаса монет, собранного в разных путешествиях, а затем направилась к следующей лей-линии. Дорога пролегала через долину неподалеку от аббатства. Она любила бывать здесь и часто останавливалась посмотреть на красивую долину, поросшую оливковыми рощами и кипарисами. История утверждала, что император Карл Великий в прежние времена покровительствовал монастырю и частенько останавливался в нем на пути из Рима в Аахен.

Церковь аббатства выглядела очень красиво; строение из грубого белого известняка снаружи и внутри украшала затейливая резьба. Это место считалось святым задолго до того, как здесь задумали строить монастырь. Со временем он стал популярным среди паломников, и это играло на руку Вильгельмине, потому что монахи привыкли к незнакомцам и принимали всех одинаково. Вильгельмина ничем не выделялась на общем фоне, и потому ее появления и исчезновения оставались незамеченными. Именно здесь она впервые услышала о человеке, которому во многом была обязана своими навыками лей-путешественника.

Эксперименты Вильгельмины с первым прибором Берли дали ей возможность находить активные лей-линии или определять направления к ним. Первые прыжки дались ей с трудом, в основном потому, что она сильно робела. Однако по мере накопления опыта росла и уверенность. Сначала она решалась только на одиночные прыжки, потом стала отваживаться на двойные, и даже тройные. Каждый раз она отмечала место и время лей-активности и запоминала пункты назначения. Во время одного из первых тройных прыжков она оказалась в красивой итальянской долине недалеко от Монтальчино, на узкой грунтовой дороге, проходящей мимо величественной старой церкви и монастыря. В этом мире на календаре значилось 27 мая 1972 года.

Вокруг раскинулись кипарисовые рощи, ухоженные поля и небольшие пастбища для овец; это место, казалось, говорило с ней; ее тянуло сюда, и она решила поддаться этому чувству и хотя бы осмотреть достопримечательности. Пройдя через красивую резную арку, она вошла в храм; прохладный воздух пах ладаном. Где-то над алтарем прозвенел небольшой колокол. В церкви было несколько верующих или просто посетителей, Вильгельмина в одежде монахини растворилась среди них. Совершая свой первый обход церкви, она наткнулась на большую нарисованную от руки схему. Она остановилась почитать объяснения, благо они были сразу на трех языках: английском, французском и итальянском. В результате она поняла, что согласно исследованиям, проведенным несколько лет назад, церковь стоит на пересечении семи отдельных потоков энергии, а точка их пересечения приходится на место расположения алтаря. Эти силовые линии не были похожи на знакомые ей лей-линии; во всяком случае, раньше Вильгельмина с такими не сталкивалась. Они заканчивались в одной конкретной точке, с обычными лей-линиями так не бывает. Кстати, сам термин «лей-линии» упоминался в английском тексте на схеме. Значит, тот, кто проводил исследования, знал о них? Так что же это за силовые линии? Похожи они на лей-линии, или представляют собой нечто совсем другое?

Мина решила узнать как можно больше об этих загадочных потоках теллурической энергии, проходивших под церковью. Она окликнула одного из монахов, занимавшегося своими делами.

— Scusi, padre. Parla Inglese? {Извините, брат. Вы говорите на английском? (итал.)}

— Sì, синьора, немного говорю.

Указывая на схему с изображением любопытных линий, она сказала:

— Это же составил священник? — она постучала пальцем по аккуратному картушу с именем внизу схемы. — Фра Джамбаттиста Бекарриа?

— Фра Джамбаттиста, Sì, — согласился монах.

— Я не могла бы поговорить с ним? Это важно.

— Увы, синьора, это невозможно. Фра Джамбаттиста больше нет с нами.

Мина нахмурилась.

— Вы хотите сказать, что он умер?

— Sì, синьора. Уже много лет назад.

— Могу я увидеть его могилу?

— Видимо, да, синьора. В Аббазии ди Монсеррат.

— Это далеко?

— В Испании, синьора.

Вильгельмина поблагодарила монаха за информацию и продолжила исследование Сант-Антимо. Подходя к алтарю, она уже твердо была убеждена в том, что знания, к которым она так стремилась, ждут ее именно в Испании, хотя еще полчаса назад она даже не подозревала о существовании такого места. Более того, убеждение овладело ей настолько сильно, что она не могла больше сделать ни шагу. Пришлось опуститься на скамью рядом с алтарем. Свет широким потоком лился через окно с витражом, необычайно реалистично изображавшим сцену распятия, а в голове ее настойчиво стучала мысль о том, что надо как можно быстрее добраться до аббатства Монсеррат.

В Испании ей бывать пока не приходилось, а прыгать наобум решительно не следовало. Но ведь есть и другие пути. Поезд, например. Проще всего доехать туда на поезде и представиться немецкой монахиней. В Монтальчино она купила простую юбку и блузку, в сувенирном магазине приобрела крест из оливкового дерева и подходящий голубовато-серый платок. Сойдет. Вид вполне сносный, этакая современная монахиня из Европы.

В Барселоне она нашла монастырь и договорилась присоединиться к группе французских монахинь, совершавших паломничество в Абадия-де-Санта-Мария, аббатство, расположенное высоко в горах к северо-востоку от города. Предполагался трехдневный пеший поход, но Вильгельмину такая перспектива только радовала: свежий воздух, компания монахинь, которые пели на ходу и останавливались в каждой деревенской часовне и храме по пути, чтобы помолиться и подготовиться к посещению аббатства.

Ближе к вечеру третьего дня небольшая группа прибыла к месту назначения. Аббатство старательно втиснули в узкое ущелье вместе с различными сопутствующими постройками. Горы высились во всех сторон, кроме одной, с этой стороны открывался потрясающий вид на пологие предгорья, тянувшиеся до самого побережья. Пока монахини восхищались великолепием аббатства и его расположением, прозвенел колокол к вечерне, и они вместе с другими прихожанами поднялись вверх по склону к церкви.

На вершину аллеи вели ступени, заканчивавшиеся у ворот храма. За ними находился красивый атриум со статуями апостолов и святых, вымощенный разноцветным мрамором. Он образовывал рисунок из пересекающихся линий, в центре которого находилась круглая мозаика, изображающая четыре реки, текущие из Эдема. Во дворе оказалось полно посетителей, ведущих себя довольно странно. Они образовывали длинную очередь, терпеливо ожидая, пока первые шагали вперед и вставали в центр мозаики. Многие молились в классической позе со сложенными руками и склоненной головой, но были и такие, которые вступали в круг с раскинутыми руками, задрав голову к небу. У этих людей на лицах читалось выражение экстатического восторга.

Попавшие в круг недолго занимали место, выходили и шли в храм, освобождая место для следующих. Это любопытное поведение не прошло мимо внимания Вильгельмины. «Довольно странно, — подумала она. — Очевидно, в кругу с людьми что-то происходит. Не зря она сюда приехала».

Дождавшись своей очереди, она тоже вступила в круг и тут же ощутила едва уловимую, но безошибочную дрожь рвущейся наружу энергии, которую она всегда чувствовала рядом с активной лей-линией. Она была здесь, отмеченная камнем посреди атриума. Сотни и тысячи паломников тоже, видимо, каким-то образом ощущали энергию места.

В храме она выстояла службу, размышляя под неземные голоса хора, как со всем этим разобраться. Однако, когда служба кончилась, на Мину снизошло такое ощущение покоя и умиротворения, что она поняла: приехала не напрасно.

После легкого ужина в монастырской трапезной с сестрами из дюжины разных стран Мина получила койку в общежитии. Она прекрасно выспалась и проснулась с ударом колокола, чтобы помолиться вместе с ними. Как только служба закончилась, она отправилась на поиски могилы фра Джамбаттисты {Фра — «брат», обращение к католическому монаху в романоязычных странах.} и, если удастся, узнать о нем побольше. Она подождала, пока большая часть прихожан выйдет из храма, а затем подошла к одному из монахов.

— Por Favor, habla ingles? {Прошу прощения, вы говорите по-английски? (исп.)}

— Lo siento, hermana, no {Простите, сестра, нет (исп.)}, — сказал он, покачав головой. Он указал на монаха в черной рясе, складывающего богослужебные книги.

— Извини, брат, — сказала она, подойдя к нему. — Мне сказали, что ты говоришь по-английски.

Монах выпрямился, повернулся и улыбнулся.

— Да, немного говорю. Могу я чем-нибудь помочь?

— Я ищу могилу Джамбаттиста Беккариа, — ответила Вильгельмина и объяснила, что ее направили именно сюда, чтобы найти ее. Она следила за лицом монаха. Он впал в задумчивость.

— Сожалею, сестра, — наконец ответил он. — Я никогда не слышал этого имени. Вы уверены, что он похоронен здесь?

— Так мне сказали. Он был ученый, астроном или что-то в этом роде.

— А-а, тогда вам нужен брат Лазарь. Он у нас астроном. Если кто-нибудь знает об этом монахе, то именно он.

Вильгельмина поблагодарила его за помощь и спросила, где она может найти этого брата. Монах, продолживший складывать книги, пожал плечами.

— В обсерватории, где же еще.

Она попрощалась, нашла схему обширной территории аббатства. На ней была обозначена и обсерватория. Судя по схеме, располагалась она на одной из вершин, возвышавшихся над аббатством; туда вела извилистая тропа. Поднявшись, Мина обнаружила наверху небольшую башню с куполом. Железные перила опоясывали здание, а канатные перила помогали подняться по крутой узкой лестнице, ведущей к двери.

Вокруг никого не было видно, но, поднимаясь по лестнице, она услышала низкое не очень мелодичное пение. Мина пока не видела, кто поет, но, поднявшись на верхнюю ступеньку и обогнув основание башни, обнаружила монаха-бенедектинца. Он стоял на коленях, окруженный садовыми инструментами — рядом лежали совочек, грабли, секатор, несколько глиняных горшков и связка черенков. Руки садовника были в земле. Это он напевал за работой. Пока она смотрела, он аккуратно вложил в горшок черенок герани, насыпал земли и плотно утрамбовал ее ладонями. Здесь же стоял раскрытый холщовый мешок с землей.

Вильгельмина прочистила горло.

— Прошу меня извинить, — хрипловато проговорила она. — Мир вам! — Монах вздрогнул; Вильгельмине стало стыдно за то, что она его напугала. — Простите, я не хотела пугать вас.

Рука садовника описала странный жест вокруг головы, и он что-то спрятал в складках рясы. Затем, успокоившись, он встал и повернулся навстречу посетительнице.

— Buenos días, Hermana. Что вы хотите? — Он отряхнул землю с рук.

— Sorry, no habla español, — ответила она. Затем, скорее по привычке, добавила: — Sprechen Sie Deutsch?

— Ja, tu ich. — Его улыбка стала шире. Только теперь Вильгельмина смогла рассмотреть его как следует. Перед ней стоял невысокий мужчина с короткими седыми волосами и быстрыми темными глазами. Лицо покрыто загаром, крепкие руки выдавали привычку к работе с землей. В целом он напомнил Вильгельмине одного из семи гномов. — Guten Morgen, Schwester {Доброе утро, сестра (нем.)}, — произнес он сочным, почти оперным баритоном — голос показался Мине гораздо значительнее его владельца.

— Доброе утро, брат, — ответила она на хорошем немецком языке Старой Праги и поклонилась, как делали другие монахини, обращаясь к члену ордена. — Я ищу брата Лазаря.

— Тогда Бог благоволит тебе, сестра. — Он наклонился и отряхнул землю с рясы. Когда он снова выпрямился, Мина поняла, что макушкой он доходит ей только до плеча. — Ты нашла его.

— Вы — брат Лазарь? — спросила она, не в силах сдержать нотку недоверия в голосе. — Здешний астроном?

Он рассмеялся, и Вильгельмина покраснела от смущения.

— Что, не верится? — спросил он.

— Ой, мне очень жаль, — быстро проговорила Мина. — Я приняла вас за садовника, — она взглядом указала на садовые инструменты и горшки.

Он тоже посмотрел на инструменты.

— Что ж, — монах слегка пожал плечами, — это хорошая подготовка для наблюдения за звездами. — Он протянул мускулистую руку и осторожно тронул Мину за рукав. — Астроном занимается своим ремеслом по ночам. А что ему делать в оставшееся время?

— Прости меня, брат. Я не хотела тебя обидеть.

Он нетерпеливо отмахнулся.

— Ладно. Вот ты нашла брата Лазаря, и что ты от него хочешь?

— Я ищу могилу одного из твоих коллег, монаха того же ордена. Мне сказали, что когда-то он был здесь астрономом, и что его могила находится где-то неподалеку. Ты не мог бы мне сказать, где именно?

— Может быть, — неопределенно ответил он, возвращаясь к своему занятию. — Назови его имя, и я смогу сказать, похоронен ли он в аббатстве.

— Его зовут фра Джамбаттиста.

При этом имени монах замер.

— Фра Джамбаттиста Беккариа? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, он самый.

— Мне очень жаль, сестра, — сказал он, снова склоняясь к своим инструментам. — Твои поиски ни к чему не привели. Его могилы, если она вообще существует, на территории нашего аббатства нет. — Он взял очередной черенок. — Хорошего дня, сестра. Господь с тобою.

Вильгельмине не понравилась столь быстрая перемена в поведении монаха. Она только имя успела назвать, а перед ней словно дверь захлопнули.

— И тебе хорошего дня, — тихо сказала она. — Прости, что побеспокоила. — Она сделала шаг назад, собираясь уйти, но победила ее всегдашняя решимость настоять на своем, что бы ни происходило. Уж раз она зашла так далеко, обидно возвращаться с пустыми руками.

Монах, стоя на коленях, посмотрел на нее через плечо.

— Ты еще здесь?

— Как видишь.

— И чего ты ждешь?

— Наверное, объяснения получше, чем то, которое услышала.

— Тогда смирись с очень долгим ожиданием. Другого объяснения нет.

— А вот я считаю, что есть.

— О да, — быстро ответил монах. Теперь голос его звучал весьма холодно. — Раз ты так считаешь, зачем было меня спрашивать? — Мина не нашлась с ответом. — Что, сказать нечего? Тогда прощай.

Риск. Но Мина в последнее время привыкла рисковать.

— Могилы нет, — размеренно проговорила она, — потому что… — и отбросив всякую осторожность, закончила: — Потому что ты и есть Джамбаттиста Беккариа.

ГЛАВА 10, в которой срываются личины

— Ведь ты — это он и есть, не так ли? — продолжала Вильгельмина, с каждым моментом становясь все более уверенной. — Ты — фра Джамбаттиста.

— Не говори глупостей, сестра, — усмехнулся он. — Это же нелепость. — Он делано рассмеялся. — Чушь какая!

Вильгельмина промолчала. Слишком неубедительно прозвучал его протест, а его замечательный сладкозвучный голос вдруг сделался сдавленным и напряженным.

— Абсурд! — Он потряс головой.

— И что же именно кажется тебе абсурдным?

— Брат Беккариа много лет назад жил в Италии. Сегодня ему было бы… — он прикинул в уме, — нет, никак невозможно. — Монах пренебрежительно махнул рукой и фыркнул, попытавшись изобразить веселый смешок. — Нелепость. Молодые люди бывают такими доверчивыми...

— Однако я что-то не услышала отрицания, — заметила она. — Интересно, почему бы это?

— Знаешь, сестра, лучше бы тебе убраться отсюда, пока мы не наговорили друг другу того, в чем придется потом каяться.

— Моя совесть чиста, — сказала ему Вильгельмина. — А вот тебе, похоже, есть в чем покаяться?

Монах замер, затем медленно поднялся на ноги и повернулся к ней. Он внимательно изучил женщину перед собой.

— Кто ты? — наконец сурово спросил он.

— Меня зовут Вильгельмина Клюг.

— Ну что же, фройляйн Клюг… Несмотря на твою внешность, я сомневаюсь, что ты монахиня. Я даже думаю, что ты никогда ей и не была — заметил он. — Ну что, я прав?

— А по-моему, мы оба не те, кем кажемся.

— Будь любезна, ответь. Ты состоишь в ордене?

— Нет, — сказала ему Мина. — Я… путешественница.

— Путешественница, — с сомнением повторил он и поморщился. — Лукавишь. — Он сделал рукой такое движение, словно хотел немедленно отослать ее вниз. Однако вместо этого он спросил: — Откуда тебе известно о фра Джамбаттисте?

— Я была в аббатстве Сант-Антимо в Тоскане, — ответила она. — Там на стене висит схема. Она подписана. Один из братьев рассказал мне, что автора схемы назначили сюда астрономом и что он здесь похоронен. Скорее всего… — Она оценивающе оглядела монаха. — Но это неправда. Могилы нет, потому что он никогда не умирал. Значит, он стоит здесь, передо мной.

Странное выражение появилось на лице монаха. В нем читались одновременно ужас и облегчение.

— Но как это может быть? — тихо спросил он.

— Как может быть, что ты такой старый? — Или ты имеешь в виду, откуда мне это знать?

— И то, и другое, — едва слышно пробормотал он.

— Это возможно, — ответила она, делая шаг вперед, — если ты тоже путешественник, как и я. И, как и мои, твои путешествия не ограничиваются только этим миром.

— Madre di Dio! {Матерь Божья! (исп.)} — воскликнул он, перекрестился и поцеловал сложенные щепотью пальцы. Не говоря больше ни слова, он бросился к двери обсерватории и распахнул ее. Вильгельмина подумала, что он собирается спастись от нее бегством, но монах, стоя в дверях, поманил ее за собой.

Поднявшись по ступенькам, она вошла в крошечный вестибюль; узкий коридор вел отсюда к двум дверям, а лестница — наверх. Брат Лазарь открыл левую дверь. Вильгельмина последовала за ним и оказалась в маленькой аккуратной кухне с простой дровяной печью, квадратным деревянным столом и четырьмя стульями. Окно выходило на окружающие горные пики и долину за ними. На столе в глиняной кружке с отбитой ручкой стояли цветы, а на тряпичном коврике, лежащем на полу, не было ни соринки.

Монах, явно пребывавший в растерянности, подошел к буфету, достал стеклянный стакан, глиняную чашку и кувшин с вином. Поставил на стол. Указал на один из стульев и предложил:

— Садись.

Вильгельмина повиновалась, и ей налили вина в стакан. Монах сел напротив нее, обхватил чашку обеими руками и одним глотком выпил. Он посмотрел на Вильгельмину. Та протянула ему свой стакан, и он отлил из него половину.

— Так! Меня, наконец, обнаружили. — Он медленно покачал головой. — И что теперь будет?

— Я не знаю, — мягко ответила Мина. — Я вовсе не собиралась пугать тебя или вредить тебе. Честно.

— А тогда зачем ты пришла?

Она не знала, с чего начать. Слишком много всего накопилось. Ей хотелось узнать, как действуют лей-линии, что их пробуждает, почему одни ведут в одно место, а другие — в другое, но самое главное, ей хотелось понять, как найти Кита, как с ним связаться, чтобы он перестал беспокоиться, и как его вытащить, а потом еще вся эта история с Картой на Коже и с берлименами… Ладно, это потом. В результате она сказала просто:

— Я пришла сюда в поисках знаний.

— Знания… — повторил монах. — И что же ты хочешь узнать?

Вильгельмина посмотрела на вино в своем стакане.

— Очень много всего. Даже не знаю, с чего начать. У меня много вопросов.

— Ну, выбери какой-нибудь один, — посоветовал брат Джамбаттиста. Возможно, на него подействовал тихий голос Вильгельмины, а может, вино, но по крайней мере теперь он не выглядел растерянным. — Неважно, с чего начинать; значение имеет только то, к чему человек приходит в итоге.

Мысли у нее в голове кружились и орали, как стая чаек. Она поймала одну из них.

— Для итальянца, живущего в Испании, ты здорово говоришь по-немецки.

Он рассмеялся, к нему на глазах возвращалось хорошее настроение.

— Ты для этого пришла? Чтобы выяснить, откуда взялся мой немецкий? Я думал, речь пойдет о Святом Граале.

— Святой Грааль? Это что-то из короля Артура?

— Да другого, как будто, и не было.

На этот раз рассмеялась она.

— А почему я должна об этом спрашивать?

— Ну как же! Это всех интересует в первую очередь! — воскликнул он. — Знаешь, сколько народу ищет Грааль? Братья всегда присылают таких ко мне. Легенда гласит, что легендарная чаша скрыта где-то здесь, на Монсеррате.

— Что? В самом деле? — у Вильгельмины от удивления глаза стали круглыми.

— Понятия не имею! — Брат Джамбаттиста рассмеялся и стал прежним. — А что тебе в моем немецком?

— Ты же сам сказал: с чего-то начинать нужно. — Мина отпила вина. — Кто знает, куда нас занесет?

— Это верно. Ну, слушай. Лучшая физика в мире на сегодняшний день — немецкая, — заявил он. — Вот я и выучил язык, чтобы без помех общаться с коллегами в Бонне и Берлине, Гамбурге и Вене… — Он пожал плечами. — Язык науки надо знать.

— Тут я полностью согласна. А как ты открыл для себя лей-путешествие?

— Лей-путешествие? — задумчиво повторил он. — Вот как ты это называешь…

— Как мне сказали, так и называю, — ответила она. — Я, можно сказать, случайно во все это вляпалась.

— Милая фройляйн, — с улыбкой произнес монах, — случайностей не бывает. — Он сделал еще глоток вина и подлил себе из кувшина. — Но я понимаю, о чем ты спрашиваешь. Думаю, что я пришел к этому примерно таким же путем. Мои эксперименты подсказали мне, что под Сант-Антимо проходят силовые линии. Я стал наносить их на схему для дальнейшего изучения, попал в настоящий шторм, и необъяснимым образом оказался… — Он замолчал, вспоминая.

— Где? — жадно спросила Мина.

— Здесь! В Монтсеррате.

— Ты хочешь сказать, что два этих места связаны?

— Именно. Поначалу я думал, что схожу с ума, — усмехнулся он. — Годы потребовались на то, чтобы понять случившееся, и еще больше, чтобы научиться пользоваться свойствами силовых линий в своих целях — настолько, насколько кто-нибудь вообще способен пользоваться такой стихийной силой для своих целей. — Он снова покачал головой. — Это было очень давно, но я все помню, как будто это вчера случилось.

Они долго говорили, делясь опытом и наблюдениями. И чем больше они говорили, тем больше Вильгельмина убеждалась, что наконец нашла человека, который может не только дать ей информацию. В лице брата Джамбаттисты она нашла наставника, человека широчайших знаний, способного умело направлять ее поиски.

— Почему ты сменил имя? — спросила Вильгельмина. Они уже давно перебрались в сад. Здесь их мог видеть каждый, кто хотел. Разговоры о том, что монахиня втайне посещает монаха им были совершенно не нужны.

— Ну, милая фройляйн, — ответил он со смехом, — люди обычно так долго не живут. Видишь ли, путешествия между мирами влияют на процесс старения. Я пережил всех своих современников, и люди начали на меня косо поглядывать.

— Да, наверное, со временем это может стать проблемой.

Он кивнул.

— Однажды — после похорон нашего старого ризничего, аббат Сант-Антимо заметил при всех: «Брат Джамбаттиста, у вас должно быть больше жизней, чем у Лазаря!» Все смеялись, но я намек понял. — Монах развел руками. — Что я мог сделать?

— И что же ты сделал? — зачарованно спросила Вильгельмина, подперев подбородок.

— Разве непонятно? Брату Беккариа пора было уходить. Весной я получил у настоятеля разрешение совершить паломничество в Монсеррат, а по прибытии туда остаться и работать в их обсерватории. Конечно, я бывал здесь раньше, но никто из братьев в Сант-Антимо об этом не знал. Прибыв сюда, я немедленно заболел, о чем сообщил в свою обитель. Позже я отправил сообщение, что бедный брат Джамбаттиста скончался и отправился получать своё небесное воздаяние.

— Брат Джамбаттиста умер, — заключила Мина, — и родился брат Лазарь.

— Мне пришлось пойти на обман. Признаю. Но я поведал о том на исповеди, и Бог меня простит, ибо сердце мое чисто, а дело, которым я занят, я делаю во имя Господа. — Он покивал сам себе, соглашаясь с такой формулировкой. — После этого я много путешествовал по Германии, изучал язык и физику, общался со своими коллегами и учился, все время учился. — Он без нужды отряхнул свою рясу. — Когда я узнал достаточно, я вернулся сюда.

— Как астроном?

— Нет. К тому времени все мои современники уже умерли, как я предполагал. Собственно, я на это и рассчитывал. Брата Джамбаттиста, конечно, помнили. А брата Лазаря никто не знал. Сначала я работал в саду и помогал в обсерватории. Со временем занял место помощника астронома и слегка поднялся по служебной лестнице. — Он положил грубую ладонь на руку Вильгельмины и признался: — Терпение всегда было моей добродетелью.

Вильгельмина пробыла в обители больше двух недель. Примерно раз в два дня она встречалась с братом Лазарем в монастырском саду, чтобы обсудить некоторые конкретные вопросы лей-путешествий, особенности использования лей-линий, а также сопутствующие проблемы и последствия. Монах-астроном оказался хорошим наставником; он прекрасно знал астрономию, физику, космологию, философию и, конечно, теологию. Его терпению могли бы позавидовать все учителя. Правда, надо отдать должное, и Вильгельмина показала себя энергичной и старательной ученицей. Она буквально смотрела в рот своему учителю, хотя понимала, что его энтузиазм объясняется тем фактом, что раньше ему просто не с кем было поделиться своими величайшими открытиями и прозрениями. Теперь перед ним был человек, который не только понимал происходящее, но и сам довольно уверенно обращался с лей-линиями. Конечно, опыт Вильгельмины носил несколько хаотичный характер, но все же был довольно обширен. Вильгельмина могла помочь брату Лазарю в его дальнейших исследованиях. А еще она нравилась монаху, он этого не скрывал, и им было хорошо вместе.

Две недели пролетели как один день. Вильгельмина с удовольствием задержалась бы и подольше, но это могло бы вызвать нежелательные подозрения. Они подумали и решили, что ей лучше уйти, а весной вернуться и продолжить обучение. Пока Мина все-таки знала недостаточно, чтобы активно помогать брату Лазарю в составлении карты миров духовного космоса.

— Многие совершают ежегодные паломничества, — говорил брат Лазарь, — так что твое появление никого не удивит. А если кто-нибудь начнет задавать вопросы, скажешь, что исполняешь обет.

— В конце концов, это же правда, — решила про себя Вильгельмина.

Настал день отъезда, и она ушла, но сначала выяснила, где находится ближайшая лей-линия и как она связана с Сант-Антимо.

— Да, а что насчет мозаичного круга в атриуме? — вспомнила она. — Это лей-порог?

— Там выход силы, очень мощной. Я измерял ее уровень, но не пользовался. Поток нестабилен, результаты непредсказуемы. Мне с ним еще работать и работать. Но там всегда полно людей, они мешают, — сказал монах. — Здесь в горах очень много линий силы, ну, или того, что ты называешь лей-линиями. Та, что ближе всего к обсерватории, — помнишь, я тебе показывал? — ведет прямо к Сант-Антимо.

— Ты с ее помощью и попал сюда в первый раз?

— Верно. — Он предупреждающе поднял палец. — Но пользоваться этим путем нужно осторожно. Сначала убедись, что поблизости нет досужих наблюдателей.

Вильгельмина поблагодарила его за заботу и ушла, вернувшись следующей весной, а затем еще раз следующей осенью. В конце концов, она так примелькалась на территории монастыря, что на нее перестали обращать внимание. Новые знакомые были рады ее визитам, и она сама постепенно привязалась к этому месту.

— Ты знаешь Томаса Юнга? — спросил брат Лазарь Мину еще во время первого визита. — Врач в Лондоне? Ты с ним вообще когда-нибудь пересекалась?

— Не знаю. Если бы знала, помнила бы. Ты встречал его в других мирах?

— Нет, но если бы встретил, не удивился бы. Его эксперименты 1807 года заложили фундамент, на котором построено все здание современной квантовой физики. — Брат Лазарь с большим уважением рассказал ей о человеке, открывшем принцип дуализма — двойственную природу света как частицы и как волны. — А если этого мало, то вот еще один его подвиг. В 1814 году он сделал наукой археологию, когда расшифровал египетскую иероглифическую письменность.

— Звучит внушительно, — согласилась Вильгельмина. — Говоришь, он в Лондоне живет?

— Жил некоторое время назад, — кивнул монах. — Один из самых знающих людей нашего времени.

Так Вильгельмина впервые услышала о докторе Юнге. Но далеко не в последний раз.

ГЛАВА 11. Побег

— Согласна. Но скорее всего, это простое совпадение, — рассудительно произнесла леди Фейт. — Почему бы этой булочнице не отправиться куда-нибудь?

— Подозрительно, — не согласился Берли. — Только мы решили пригласить ее на ужин, как она сбежала из города. Думаешь, совпадение? Мне так не кажется.

— Может, она и не сбежала вовсе, — возразил Хейвен. — Пекарь сказал, что у нее дела в Вене. А что странного, если хозяйка кофейни отправилась по делам? Не вижу связи между приглашением и ее отъездом.

— Почему ты всегда мне перечишь? — окрысился Берли.

Хейвен вздохнула и закатила свои прекрасные карие глаза.

— Я не собиралась вам перечить, мой осторожный лорд. Я просто стараюсь показать вам, насколько безосновательны ваши построения. Вы готовы рассматривать даже самое невинное событие как часть какого-то обширного заговора, имеющего целью разрушить ваши планы.

— Следи за языком, девочка, — прорычал Берли. Он пристально посмотрел на нее. — Мне надоело препираться с тобой из-за каждого моего шага.

Хейвен поняла, что зашла слишком далеко. Пришло время исправлять ситуацию.

— О боже, я вас разозлила, — сказала она. — Мне жаль. Обидеть вас — это последнее, чего бы мне хотелось. — Она опустила голову в знак покорности.

— Все, свободна! — раздраженно воскликнул граф. — Я не могу думать, пока ты тут жеманничаешь. Иди к себе в комнату и сиди там, пока я тебя не позову. Я сам решу, что делать.

Не говоря больше ни слова, она повернулась и направилась к двери, радуясь, что ей удалось вывернуться.

— Не воображай, что я забуду твою дерзость, — крикнул ей вслед Черный Граф.

— Да, милорд, — ответила она, закрывая за собой дверь, а про себя добавила: «Думаю, скоро у тебя появится повод вспомнить свои слова».

Кипя от гнева, она шла по коридору. Ее бесил Берли, обстоятельства эти чертовы, заставившие ее вести себя как развратная девица, вина, которую она чувствовала за то, что бросила своего дядюшку и остальных умирать в гробнице, — и что она получила взамен? Унижение на каждом шагу? Плохо, что из нее сделали заговорщицу и интриганку — что ж, это была цена за участие в поисках Карты, пусть будет так — но почему она должна путешествовать с этим животным? Все будут относиться к ней, как к его любовнице. Один звук его голоса, его высокомерность, даже его черты лица, которыми любой другой восхищался бы, вызывали у нее тошноту.

Она устала от притворного послушания. Она ненавидела этого человека, его звериную сущность, и теперь в его присутствии с трудом сдерживала язык. Берли тоже чувствовал, что с ней все не так, скоро, если не прямо сейчас, он решит разорвать их партнерство, и она станет еще одной жертвой, принесенной на алтарь его ненасытных амбиций.

Она же хотела не только выжить, но поучиться у него, вызнать его методы, планы и конечные цели. Но кроме того, что Берли одержим поисками Карты, узнать удалось очень мало. Чего он хотел, почему всюду ездил сам, что надеялся получить, безжалостно эксплуатируя всех, кто попадался ему на пути, она так и не узнала. Но прекрасно чувствовала, что больше он ей ничего не скажет. Теперь, в темном коридоре, перед дверью своей комнаты в этой зловонной, кишащей насекомыми гостинице, она поняла, что больше терпеть не может.

Гостиница, самая дорогая гостиница Праги, была невыносима; вонь, шум, убогая обстановка совершенно не подходили даме ее положения. Она решительно не хочет провести еще одну ночь, слушая, как кошки роются в мусоре на улице под ее окном, как пьяные и спящие храпят по обе стороны от нее, не желает больше дышать запахом помоев, сливаемых в желоба.

Закрыв за собой дверь, она переоделась в дорожную одежду и, взяв только плащ, вышла из комнаты. Коридор она проскользнула как дух, по лестнице спустилась на цыпочках, прошла через холл гостиницы, не рискуя даже заглядывать в гостиную, опасаясь увидеть Берли, все еще размышлявшего над недопитой рюмкой. Она прокралась к входу и, бросив последний взгляд по сторонам, вышла на улицу. Спустилась с дворцового холма в старый город к городским стенам. Солнце уже село, но небо еще оставалось светлым. Она надеялась покинуть город без свидетелей, которых могли бы допросить позже. Это, а также тот факт, что ее немецкий язык был недостаточно хорош, чтобы состряпать правдоподобную историю для любознательных стражников, определило способ действий. В тени ворот она собиралась дождаться выезжающей кареты, и под ее прикрытием выскользнуть за ворота и затеряться в полях.

Подойдя поближе к воротам, она замедлила шаг, наблюдая за происходящим и пытаясь сообразить, где могут быть стражники. К воротам подходил узкий переулочек, в нем она и устроилась на перевернутом ящике рядом с бочкой для дождевой воды. Вскоре послышался стук копыт по булыжнику. Она встала и подошла к концу переулка. По обеим сторонам больших деревянных ворот горели факелы, одна створка была открыта. Повозка, нагруженная бочками, как раз дожидалась, пока возница уговаривал стражников открыть вторую створку ворот, чтобы пропустить повозку. Набравшись смелости, Хейвен выскользнула из своего укрытия и двинулась рядом со здоровенной повозкой именно в тот момент, когда возница щелкнул поводьями и прикрикнул на лошадей.

Хейвен и повозка одновременно вышли через ворота на дорогу. Кажется, ее так никто и не заметил. Оглянувшись, она убедилась, что сзади никого нет, и поспешила к началу лей-линии, с помощью которой Берли добрался до Праги. Она хорошо помнила это место и надеялась без труда найти его снова.

Было довольно прохладно. Хейвен быстро миновала последние постройки предместий и вскоре добралась до укромного местечка в холмах к северу от города. Там, среди посадок свеклы и репы, пролегала неестественно прямая неглубокая канава, разделявшая два поля. Еще со слов дяди она знала, что подобные складки местности куда старше всех этих ферм и полей. Сэр Генри называл их Древними дорогами, «старыми, как сами холмы».

При воспоминании о дяде Хейвен в очередной раз подумала, как она его подвела.

— Мне действительно очень жаль, дядя, — пробормотала она, а затем сосредоточилась на своей задаче. Отныне ее действиями будет руководить месть. Она отомстит за смерть дяди и накажет Черного Графа за жестокость и унижение, которое ей довелось испытать по его вине.

Когда Хейвен подошла к началу лей-линии, на востоке уже загорались первые звезды. Не теряя ни минуты, она поспешила через перепаханное поле к Древней дороге, спустилась в канаву и, встав точно на ее ось, двинулась вперед. Уже на четвертом шаге она почувствовала знакомое покалывание на коже. Ветер пронесся над полем и закрутил винтом ее длинную юбку. Три следующих шага привели ее к камню, отмечавшему начало перехода. Вокруг резко потемнело, и она почувствовала, как тропа уходит из-под ног. На мгновение взвыла пустота, хлынул ливень. Опыт, приобретенный в переходах, позволил ей не упасть, снова ощутив землю под ногами, хотя теперь тропа проходила выше, чем прежде. Сделав по инерции еще пару шагов, она остановилась и осмотрелась.

Окружающий мир изменился. Пологие холмы и вспаханные поля Богемии исчезли, их место заняла холодная туманная пустошь с широкими долинами и безлесными высотами — что-то вроде Йоркшира, подумала она. Но это был не Йоркшир — по крайней мере, не тот, который она знала. Берли утверждал, что этот, как и многие другие миры, служит лишь промежуточной станцией между одним измерением многомерной вселенной и другим. Еще два прыжка должны вернуть ее в Англию.

Хейвен не сомневалась, что сможет добраться до Лондона, но рассчитывать прыжок так, чтобы попасть в нужное время, она не умела. Без помощи прибора Черного Графа ей придется полагаться на собственные силы. И все-таки она была счастлива, что сумела сбежать и наконец осталась одна.

Следующая лей-линия находилась довольно далеко, она лежала на возвышенности в полудне пути отсюда. Туда только пешком. И она двинулась в путь, решив пройти, сколько сможет до заката. Надо спешить, иначе придется заночевать в этой пустынной местности.

По пути она прикидывала, что будет делать, когда доберется до Лондона, и как продолжать поиски Карты. В одиночку ей явно не справиться. Эх, надо было договориться с Вильгельминой о встрече в Лондоне. Сейчас это казалось идеальным решением. Но, спеша покинуть Прагу, никто из них об этом не подумал.

Когда она добралась до лей-линии — тропы, проходившей по гребню водораздела двух долин, разделенных серой рекой, было уже поздно. Она села на камень возле тропы, наблюдая за солнцем, садящимся за бесплодными холмами. Холодный влажный воздух заставил ее дрожать, но она утешала себя мыслью о том, что скоро снова будет дома, в тепле и сухости.

Дождавшись, когда вечерние тени залегли в долине, а над рекой поднялся туман, она встала и приготовилась к прыжку. Наверное, она привыкает. Эта мысль обрадовала ее и наполнила уверенностью, когда проливной дождь возвестил о прибытии в Англию, на вершину холма где-то в южных землях.

Осмотревшись, она разглядела Лондонскую дорогу в окружении ячменных полей, фермерских домов с соломенными крышами и почтовую карету, с грохотом преодолевающую меловые холмы. Сердце Хейвен подпрыгнуло от радости: она сделала это! Она вернулась домой сама!

В этом мире стояло раннее утро; солнце скрывали неплотные облака, воздух казался мягким и ароматным. Хейвен отдышалась, пережидая обычный приступ тошноты. На дороге внизу шли люди, двигались фургоны. Придя в себя, она поспешила вниз по склону, уверенная в том, что какой-нибудь фермер, а еще лучше — карета, подвезут ее в город.

Кареты не случилось. Пришлось выбирать между телегой с сеном и фургоном пивовара, запряженным парой тяжеловозов. В результате в Лондон она попала только к ночи, и сразу направилась в Кларимонд-хаус, лондонский дом сэра Генри Фейта. По улицам, скупо освещенным светом факелов, она двигалась как привидение, предпочитая держаться в тени. Молодая женщина, одна на улицах города после наступления темноты, напрашивалась на неприятности — а Хейвен Фейт зашла так далеко вовсе не для того, чтобы получить нож под ребра от какого-нибудь ночного разбойника.

Перебегая от одного дома к другому, иногда даже задевая двери локтем, она вышла к широкому бульвару. Отсюда уже виден был вожделенный особняк из красного кирпича. Несколько последних шагов, в том числе через приоткрытые ворота, и вот она уже в безопасности на знакомой территории. Хейвен взбежала по ступенькам и резко постучала в дверь. Дверь медленно открылась. Слуга, одетый в черное, с неодобрением смотрел на нее.

— Его светлость не принимает, — сообщил он тоном, который не должен был оставить у назойливого посетителя сомнений в том, что ему здесь не рады. Он приготовился закрыть дверь.

— Вы меня не узнаете, Вильерс? — спросила она, положив руку на створку двери.

— Леди? — Дверь открылась пошире, и слуга поднял свечу. — Ох, леди Фейт, — выдохнул он, — что же вы не сообщили о своем прибытии?

— И что теперь? Мне придется ночевать на пороге?

— Простите, миледи. — Он с поклоном отошел в сторону, впустил ее и тщательно закрыл за ней дверь. — Понимаете, мы же никого не ждали. Если бы вы известили, я отправил бы за вами карету.

— Не было времени, — сказала она ему. — Я ужасно проголодалась. Ужин готов?

— Кук как раз этим занят, — ответил Вильерс. — Вам подадут в столовую. — Он всмотрелся ей в лицо. — Похоже, путешествие утомило вас. Я пришлю вам в комнаты горячей воды и полотенца. И сообщу домашним, что вы дома.

— Спасибо, Вильерс. Делай, как знаешь. Но сначала мне нужно повидать Джайлза. Он здесь?

— Конечно, миледи. Мистер Стэндфаст выздоравливает. У него огнестрельное ранение.

— Да, знаю. Очень жаль, что так получилось. — Она повернулась к лестнице. — Он там?

— Доктор прописал постельный режим и покой.

— Я его не слишком обеспокою, — ответила она, быстро поднимаясь наверх. — Где вы его положили?

— В сливовой комнате, миледи. Позвольте, я вас провожу.

— Незачем. Встретимся за ужином. Я скажу, когда буду готова. — Наплевав на приличия, Хейвен взяла свечу, быстро поднялась по лестнице и вышла на площадку, которой пользовались слуги. Остановилась у третьей двери, перевела дыхание и постучала.

— Входите, — послышался знакомый голос.

Она повернула медную ручку и толкнула дверь.

Джайлз лежал в постели, всю верхнюю левую часть его туловища перетягивали белые бинты. На прикроватной тумбочке стояла зажженная лампа, а рядом — чашка. Из-под кровати выглядывал ночной горшок. Он посмотрел в сторону двери и привстал.

— Мисс Вильгельмина? Вы?.. — начал он.

Хейвен переступил порог и вышла на свет.

— Привет, Джайлз, — сказала она.

Он откинулся на подушки.

— Ох, леди Фейт... Вот уж не думал… — Что-то сообразив про себя, он сделал попытку встать. — Берли здесь? — спросил он совершенно другим тоном. Движение заставило его поморщиться, но он все же попытался вылезти из постели.

— Успокойся, Джайлз, — мягко сказала Хейвен. — Все нормально. Я одна. Я тоже сбежала от него.

Размеренным движением больного человека он откинулся на спину.

— Что же вас привело сюда? — довольно неприветливо поинтересовался он. — Вы же знаете, мне сказать нечего.

— Зато мне есть что сказать. — Оно поправила одеяло, прикрыв ему плечи.

Он с обидой и недоверием смотрел на нее; видимо, так и не простил того, что считал предательством. Однако любопытство взяло верх над подозрениями.

— Я слушаю.

— Во-первых, — сказала она, — я зашла узнать, достаточно ли ты поправился, чтобы путешествовать?

ГЛАВА 12, в которой Кит учится работать с черепом сурка

Пещера внутри оказалась сухой и теплой. Такого Кит не ожидал. Он последовал за охотниками, осторожно пробираясь через груду камней на полу пещеры. Воздух здесь был застоявшийся и пах сухими листьями с небольшой примесью пещерного льва. Чем дальше они продвигались, тем теплее становилось. Вспотевший после битвы Кит даже захотел снять рубашку — только вот рубашки не было, были меха, а с ними возиться не хотелось. Сейчас он заботился только о том, как бы не потерять огонек впереди.

После схватки охотники забрались в дыру в стене ущелья. Дардок пошарил возле входа и достал из трещины в скале три маленьких черепа сурка. Собственно, от них осталась только черепная коробка в виде неглубокой чаши. Кит понял, что черепа служили лампами, их оставили те же охотники во время предыдущего посещения пещеры. Дардок достал угольки из деревянного сосуда и зажег лампы. Фитилями служили сплетенные из шерсти и пропитанные жиром веревочки. Света они давали мало, изрядно попахивали, но во тьме глубоких подземных переходов оказались весьма эффективны.

Трое охотников взяли лампы, и все пошли за ними. Из-за узких стен идти приходилось гуськом, так что шеренга растянулась. Кит плелся сзади. Первый и второй светильники он уже не видел и очень не хотел потерять последний. Отряд все глубже уходил под землю. Иногда проход становился шире, иногда сужался так, что приходилось протискиваться. На камнях висели капли воды, видимо она просачивалась откуда-то сверху. Там, где вода струилась со свода тоненькими ручейками, наросли сталактиты, под ними, словно большие зубы окаменевшей челюсти, поднимались сталагмиты. И те и другие приходилось обходить.

Попадались лужи стоячей воды. Кит прикладывал усилия, чтобы не наступить в такую лужу, промокнуть не хотелось. В один из моментов он поскользнулся на валуне, а когда поднял голову, понял, что они вышли в большой грот. Стены разбежались, свод пещеры взлетел ввысь и терялся в темноте. Впереди светильник Дардока замер неподвижно и теперь спокойно отражался в луже. Кит решил, что Большой Охотник ждет, пока все подтянутся. Так и случилось. Они дошли до стены зала и нырнули в узкий штрек. Через несколько десятков шагов он разделился. Вождь выбрал правый коридор. Здесь было узко. Кит мог достать руками стены. Неожиданно они остановились.

Дардок поднес светильник к стене, и Кит увидел грубый рисунок большого длиннорогого зубра. Зверь был изображен охристыми цветами, с черными ушами и глазами; пасть распахнута, а передние ноги согнуты, как будто он бежит. Большой Охотник подвигал светильник взад-вперед и, к изумлению Кита, рисунок словно ожил. Слабый свет скользил по неровной поверхности камня, создавая иллюзию движения.

Игра света оказалась настолько неожиданной, что Кит громко рассмеялся, вызвав недоуменные взгляды товарищей. Дардок хрипло фыркнул и сделал шаг вдоль стены. Теперь открылось изображение лося с огромными рогами. Охотник со вторым светильником отошел к другой стене, и Кит увидел стадо лошадей земляного цвета — шесть крупных зверей с короткой гривой и толстой шеей — все в профиль, у каждой голова немного повернута от зрителя. Они бежали, их передние ноги застыли в одинаковом положении.

Рисунков было множество: бизон с детенышем, пара прыгающих антилоп, пещерный лев с открытой пастью, обнаживший клыки, медведь на задних лапах, бык, еще медведь, толстая корова с тощим теленком, сосущим вымя, и даже голова и плечи мамонта с высокой куполообразной башкой и рыжей лохматой шкурой. Картины поражали изысканным мастерством, художник работал в стиле примитивизма, но ему прекрасно удавалось передать контуры всего несколькими линиями — здесь открытый рот, там легкая штриховка подчеркивала сильные мышцы животных — все говорило о том, что мастер долго наблюдал за жизнью животных. Но в изображениях присутствовал некий элемент игры: художник придал всем своим изображениями легкость, казалось, звери танцуют.

Углубившись в первобытную галерею, Кит обнаружил, что, помимо рисунков разных зверей там были изображения, состоящие сплошь из символов — спиралей и волнистых линий, точек и кругов разных размеров, фигур, похожих на яйца, и множество отпечатков ладоней. Они были сделаны как в детском саду, когда дети прикладывают руку к листу бумаги и обводят контур карандашом; но здесь вместо карандаша использовался какой-то распылитель: на стене пещеры оставался теневой отпечаток, а там, где раньше была рука художника, не было ничего. Может, это была подпись? Или просто способ заявить о своем присутствии — вроде граффити «Здесь был Билл», которых множество в лондонском метро?

А потом Кит увидел то, что заставило его сердце забиться быстрее. На стене напротив него виднелись фигурки поменьше. Кит подошел, чтобы рассмотреть поближе узор из завитков и спиралей, закорючек и точек — очень похоже на символы незнакомого алфавита. Несмотря на то, что для их изготовления использовались грубые инструменты, каждое изображение прорисовывалось очень тщательно, и ни одно не было похоже на другое. Наклонившись поближе, Кит обмер: он видел такие символы раньше: точно такие же покрывали Карту на Коже.

Кит в потрясении смотрел на знаки. Как это могло здесь появиться?? Как это возможно? Он глубоко вздохнул и заставил себя успокоиться. Ладно, подумай! Что это может значить? Сразу пришло на ум: Артур Флиндерс-Питри побывал здесь, либо кто-то другой, видевший его Карту — при ближайшем рассмотрении Кит заметил, что техника этого художника сильно отличалась от той руки, которая рисовала животных. Каждая пиктограмма была нарисована четко, без помарок и размытых линий. Очевидно, человек, наносивший символы на стену, точно знал, что делает.

Стоя во мраке пещеры, Кит снова услышал слова сэра Генри Фейта: «Совпадений под небесами не бывает».

— Совпадений не бывает, — прошептал Кит, касаясь камня дрожащим кончиком пальца. Это правда.

Освещение резко изменилось, Кит оглянулся и увидел, что охотники пошли дальше.

— Подождите! — инстинктивно крикнул он, и его голос глухо разнесся по стенам галереи. Последний охотник оглянулся, но не остановился, и вскоре Кита окутала кромешная тьма. Кит со стоном оторвался от загадочных символов и поспешил за светом, решив вернуться как можно скорее, чтобы еще раз изучить символы и попытаться запомнить их.

Дардок вел их все глубже и глубже в пещеру, пока, наконец, они не подошли к участку стены, где почти не было рисунков. Поставив лампу-череп на плоский камень, Большой Охотник чем-то занялся в тени; Кит подошел и увидел, что Дардок зажигает еще несколько ламп от своей. Как только они разгорелись, он раздал их остальным, не обойдя и Кита.

Помимо ламп в гроте имелся запас ракушек речных моллюсков, веток и комьев земли. Взяв гладкие речные камни из небольшой кучки рядом с местом, где Дардок зажигал лампы, охотники начали разминать землю. Киту занятие показалось бессмысленным; но тут люди подняли раковины, насыпали в них истолченной земли, а затем добавили воды, подставив под капающий сталактит. В раковинах получилась жидкая грязь.

«Это мастерская, — понял Кит. — Они делают краску».

Землю размешивали на половине раковины пальцами, причем каждый охотник делал краску по-своему. Дардок достал и раздал каждому ореховые палочки. Их сунули в рот и принялись тщательно жевать, чтобы получились примитивные кисти. Время от времени тот или другой вынимали их изо рта и внимательно осматривали. Когда состояние кистей устроило всех, последовал оживленный обмен мнениями, суть которого Кит понял лишь частично. Он ощущал мысли, носившиеся от одного к другому, и мог определить, кто именно «говорит», но связных картин не возникало, как тогда, когда Эн-Ул обращался к нему напрямую. Спустя несколько мгновений группа разделилась, каждый занял свое место у стены, и люди, парами или поодиночке, приступили к работе.

Кит нашел удобное место на невысоком камне и откинулся, как на спинку, на другой камень, наблюдая, как охотники, вдруг ставшие художниками, делают эскизы. Каждый, учитывая изгибы поверхности скалы, сначала набрасывал контур быка, оленя или медведя, а потом, работая кистями, наносил краску. Они работали быстро, добавляя тени и цвета к создаваемым формам. Постепенно Кит услышал странный звук — низкое гудение, почти на пороге слышимости. Звук то поднимался, то опускался, словно волны, омывающие далекий берег, то усиливался, то ослабевал: это люди напевали во время работы, вернее, просто мурлыкали что-то себе под нос. При этом звук исходил не из горла, а из груди; стоило импровизированному пению начаться, и оно уже не смолкало.

Кит наблюдал за работой, а сам думал, что если бы у него было немного краски, он смог бы скопировать те символы, перерисовать их хотя бы на себя, и стать подобием Артура Флиндерса-Питри; он мог создать свою Карту на Коже, а потом, выйдя из пещеры, заняться ее изучением. Он взял ракушку, зачерпнул земли, смешал с водой и направился обратно в коридор, из которого они вышли. Проходя мимо Дардока, он остановился и прошептал: «Хочу пить». Он сделал жест, как будто набирал воду в ладони. Дардок оглянулся на него и крякнул в знак согласия, а потом возобновил работу.

Кит взял светильник и пошел туда, где он видел символы, похожие на значки Карты. Дошел до развилки и остановился. Он не помнил этого перекрестка. Наверное, идя с другой стороны, его трудно было заметить. Он выбрал более широкий штрек и продолжил путь. Через несколько шагов он услышал стук как от капель воды, эхом доносившийся по каменному коридору откуда-то спереди.

Кит кивнул сам себе и пошел дальше. Но вот странно: звенящий звук, казалось, двигался вместе с ним, оставаясь все время немного впереди. Иногда он слышался ближе, а иногда отдалялся, но всегда звучал впереди. Невольно Кит пошел быстрее, стараясь нагнать источник звука. Он почувствовал дуновение воздуха на своем лице — не более чем ощущение вздоха на щеке. Он остановился. Ветерок стих. Должно быть, показалось, подумал Кит, идя дальше. Он сделал четыре или пять шагов, когда снова почувствовал, будто легкое перышко коснулось кожи.

Его светильник давал мало света, и все же Киту показалось, что он заметил движение в темноте, там, куда не доставал свет лампы. Звон с металлическим оттенком продолжался, но теперь он звучал немного громче, чем раньше.

Изменился воздух: он стал свежим, не таким затхлым, как был только что в пещере. Кит заволновался: не свернул ли он куда-то не туда? Он постоял в нерешительности. Может, стоит вернуться, или пойти дальше? Он почувствовал дуновение на лице и решил идти вперед. По крайней мере, рассуждал он, ток свежего воздуха выведет его из пещеры. Он пошел быстрее. Впереди опять что-то мелькнуло. Нога зацепилась за камень на полу пещеры. Он потерял равновесие и упал. Лампа выпала из рук и, ударившись о каменный пол, погасла.

Абсолютная тьма сомкнулась вокруг. Ему казалось, будто на него обрушились тонны земли. Темнота была настолько гнетущей, что дыхание прервалось.

Расслабься, сказал он себе. Сделай вдох. Свет погас, только и всего. Темнота тебя не задушит.

Так он утешался, лежа на боку и стараясь понять, не повредил ли он себе что-нибудь. Если не считать отказавшего по естественным причинам зрения, остальное вроде бы было в порядке. Наверное, надо вставать и продолжать движение навстречу свежему воздуху, а потом, у выхода из пещеры, дождаться Дардока и остальных, да они его и сами найдут. Встав на четвереньки, он неуверенно поднялся на ноги и услышал все тот же звенящий звук, эхом отражавшийся от камней. Повернув голову в ту сторону, он заметил впереди призрачное сияние, настолько слабое, что ему могло и показаться. Кит закрыл глаза, досчитал до десяти и снова открыл. Свет остался.

Кит шагнул вперед, одной рукой придерживаясь за стену рядом с собой и, спотыкаясь, побрел в сторону непонятного свечения. По мере продвижения, свет становился ярче, но источник его оставался невидимым. Кажется, и звук двигался в том же направлении. Впрочем, учитывая акустику пещеры, сказать определеннее не получалось. Он просто шел, стараясь удерживать свечение в центре поля зрения. Еще несколько шагов, и Кит понял, что видит солнечный свет, отражающийся от каменной стены впереди.

Здесь штрек резко поворачивал вправо. Кит завернул за угол, и свет стал ярче. Теперь он пробирался по неровному полу, карабкаясь по камням и щебню. Проход снова повернул. Звук прекратился.

Повернув в очередной раз, он увидел вход в пещеру. Яркая белизна врывалась сквозь неправильное отверстие. Для долго пребывавшего в темноте Кита свет казался пылающей печью или солнцем. Он зажмурился, даже закрыл лицо руками, впуская в себя свет понемногу, пока глаза привыкали к новому освещению. Он посмотрел сквозь пальцы. Отверстие было на месте, и в этом теплом солнечном свете прекрасно была видна фигура пещерного льва; больше всего напоминавшего домашнего кота-переростка; кот сидел на задних лапах и вылизывал переднюю, размером с суповую тарелку.

Кит не смог вовремя остановиться. Он зацепил камень, камень покатился, загремев по полу. Звук напугал зверя, и он повернул голову. Теперь Кит сообразил, что этот зверь поменьше того, которого убили охотники, а может, просто помоложе, но все же достаточно велик, чтобы растерзать Кита одним ударом когтистой лапы. Кит не видел его глаз, но понимал, что лев смотрит прямо на него. Кит застыл, лихорадочно соображая, с подветренной или с наветренной стороны от льва оказался. Пещерный лев некоторое время смотрел на него, а затем встал во весь рост, и оказался вовсе не маленьким.

Медленно-медленно Кит наклонился и нащупал на полу камень. Пот выступил на лбу и стекал по шее. Он крепче сжал камень. По крайней мере, без боя он не сдастся.

Лев шагнул к нему, Кит всхрапнул и неожиданно для себя кинулся вперед и заорал. Большой кот подскочил, поджал хвост и умчался. Когда он выпрыгивал из пещеры, Кит обмер: на шее льва болталась железная цепь. Конец ее ударился о камни — вот что производило таинственный звук!

Время сделалось медленным-медленным. Как долго он пробыл в Речном Городе? Как давно он не видел человека, говорящего на обычном языке, обычно одетого? Сознание Кита металось. Он знал этого кота, видел его в другой жизни, это знание относилось совсем к другому времени и месту. Этот чертов пещерный лев был ручным зверем берлименов! Его звали Бэби. И в последний раз, когда он с ним виделся, цепь держал в руках человек по имени Мэл.

Кит поспешил к выходу из пещеры и выглянул наружу. Ущелье исчезло, исчез снег, а вместе с ним и зима. Вместо этого он смотрел на поросший кустарником зеленый склон холма. Склон круто обрывался, и далеко внизу он заметил удиравшего пещерного льва. Он бежал к широкой реке, а сразу за рекой лежало двухполосное шоссе с асфальтовым покрытием.

ГЛАВА 13. Кассандра попадает не туда

Восход солнца для Кассандры был любимым временем в Седоне. Воздух свеж и прохладен, небо бледно-розовое, восходящее солнце все еще скрывается из виду за высокими красными скалами. Кассандра вставила ключ в замок зажигания одного из маленьких белых фургонов, завела двигатель и выехала со стоянки мотеля «Кингс Армс». Машин на дороге было немного, и она быстро доехала до раскопа. Припарковалась за кучей мешков с мусором, чтобы фургон был меньше заметен с шоссе.

Надела шляпу, темные очки, повесила через плечо фотоаппарат, спрятала ключи под резиновый коврик автомобиля, открыла окна и оставила фургон в тени под небольшим брезентовым навесом. Закинула на плечо рюкзак и направилась мимо траншей к откосу, с которого начинался Тайный каньон. Касс вдохнула утренний воздух, пахнущий полынью, и перешла на легкий ритмичный шаг, наслаждаясь хрустом осыпи под толстыми подошвами. Сегодня она оделась для похода: привычные ботинки, рубашка с длинными рукавами, легкие брюки-карго и большой хлопковый шарф, прикрывавший шею от солнца. В рюкзаке два литра воды; банка из-под маргарина с изюмом, арахисом, M&M и сушеной клюквой; тюбик солнцезащитного крема; складной нож; аптечка первой помощи со шприцем от змеиных укусов; походный бинокль — короче, все, что нужно для работы в пустыне. Если бы то, что случилось вчера, происходило сегодня, она была бы более готова. В любом случае надо обязательно сделать несколько снимков и вообще как-то задокументировать явление. Приедет отец, они сядут вместе и подумают, как вести расследование дальше. Но сначала Касс хотела проверить свою теорию, суть которой заключалась в том, что Мост Койота на самом деле — пространственно-временная аномалия, связанная с ландшафтом или встроенная в него.

Поговорив с отцом, Касс легла спать, но сон не шел, так что она просидела почти всю ночь в интернете, читая о шаманских полетах, астральных путешествиях и прочую ерунду. Большая часть того, что она читала, сидя в постели, сгорбившись над ноутбуком, представляла собой бессвязную болтовню — смесь нью-эйджевской чуши и отчаянных фантазий, — но нашлось и кое-что, говорившее о том, что испытанное ей накануне — не сон, не видение или галлюцинация. Налетевшая ниоткуда кратковременная буря, странное головокружение, внезапное перемещение в незнакомое место — подобное встречалось во многих культурах и временах. Некоторые исследователи придавали этому опыту мистическое значение, другие искали будничных объяснений.

Более того, среди множества диковинных заявлений и объяснений людей с очень разными жизненными ориентациями (некоторые из них демонстрировали довольно слабый контроль над собственной психикой и реальностью), Касс выделила несколько общих идей: вера в другие измерения или параллельные реальности и в возможность перехода в них оказалась свойственна многим культурам в разные эпохи, иногда речь шла о практиках, которые можно изучать и осваивать. Автор одной интригующей статьи — женщина с длинными седыми волосами по имени Звездный Орел — писала, что для шаманского полета важны не только определенные формы ландшафта, но и время суток; больший успех сопутствовал тому, кто пробовал переход на восходе или закате. По ее словам, рассвет и сумерки — наиболее подходящее время для путешествий.

Будучи ученым, Касс, разумеется, отнеслась бы к этому соответственно. Если бы не ее собственный опыт, полученный накануне, она отправила бы «астральных путешественников» в психушку вместе с поклоняющимися радуге, кругами на полях и зелеными человечками. Однако вчера с ней произошло нечто такое, от чего она не могла просто отмахнуться. Как опытный непредвзятый исследователь, она решила проверить и задокументировать свое открытие, каким бы противоречащим фундаментальным истинам оно ни было. Кроме того, ей хотелось иметь что-то вещественное — хотя бы несколько фотографий — чтобы показать отцу.

Она шла по пустыне, легко лавируя среди кактусов и креозотовых кустов, и чувствовала себя маленькой девочкой в канун Рождества, предвкушающей чудесные подарки. Достигнув странно прямого оврага, она сделала несколько снимков входа в Тайный каньон, все еще лежавший в глубокой тени. Оттуда шел поток холодного ночного воздуха, он обтекал ее и рассеивался в пустыне. Устье оврага темнело, словно вход в пещеру. Касс помедлила и сделала еще несколько снимков. Наконец восходящее солнце очертило неровную линию холмов на востоке, заливая долину светом; тогда Кассандра прошептала простенькую молитву: «Боже, не дай мне сломать себе шею» и вступила в каньон, добавив: «И еще, пожалуйста, не дай мне заблудиться».

Скальные стены поднялись вокруг. Она шла медленно, ступая с преувеличенной осторожностью, словно измеряя расстояние, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Однако все ощущения сводились к мерному звуку ее собственных шагов, порождавших слабое эхо в высоких стенах песчаника. Она уже добралась до прямой тропы, когда ей пришло в голову, что вчера она шла, почти бежала за Пятницей. Касс решила идти побыстрее. Прохладный ветерок тянул от каменных стен. Она еще ускорила шаг.

Где-то высоко над ней, на краю каньона родился звук, похожий на крик ястреба — пронзительный, похожий на вой свист — и в тот же момент она ощутила на руке капли дождя. Она подняла глаза и еще одна капля ударила ее в лоб. Низкое облако тумана повисло между узкими каменными стенами. Она продолжала идти, отмечая внезапную перемену погоды, когда порывистый ветер хлестнул ее по лицу, взвихрив рыхлый песок и сухие листья юкки на тропе впереди. Туман опустился, скользя по лицу влажной тряпкой. Касс внезапно затошнило, она запнулась, как если бы тропа под ногами вдруг стала на полметра ниже. Сквозь туман пробивались солнечные лучи, и она пошла на свет, вдруг оказавшись посреди обширной равнины, простиравшейся до горизонта и черных холмов. Она была в Мире Призраков.

Она не поняла, что ее укачало, но тошнота подступила внезапно, хотя она не двигалась, пораженно глядя на открывшийся простор. Дурнота заставила ее согнуться пополам, Касс вырвало в пыль под ногами; уперев руки в колени, она постояла так, дыша через нос, и дождалась конца головокружения. Промокнула губы, прополоскала рот водой из бутылки, радуясь тому, что на этот раз отчаянной головной боли не случилось. Она еще попила, а затем, подняв камеру, начала фотографировать мрачный однотонный пейзаж, стараясь охватить как можно более полно плоскую, как лист железа, вулканическую равнину. Солнце стояло низко на западе, почти касаясь вершин далеких холмов, освещая линии, покрывавшие шлаковую равнину, прямые, как стрела, — вокруг ни единого кактуса, даже крупных камней нет, вообще ничего в любом направлении, насколько видел глаз… только загадочные линии. Некоторые были прямыми; другие завивались огромными спиралями.

Касс присела на корточки, чтобы сделать несколько снимков тропы, на которой стояла, затем опустила руку и потрогала пемзу под ногами. Нижний слой по цвету отличался от верхнего, он был светлее.

«Ну да, окисление, — объяснила она самой себе. — Так и должно быть».

Она вспомнила фотографии рисунков, виденные на лекциях по доисторической антропологии в университете. Древние люди, создавая петроглифы на склонах холмов, просто снимали верхний слой почвы, обнажая более светлый слой под поверхностью — самый простой метод, не требующий сложных инструментов, разве что большого количества рабочих рук. Теперь она видела, как это работает.

Касс сошла с линии и сфотографировала тропу с другого ракурса. Освещение тускнело; солнце опускалось за холмы. Касс решила, что пора возвращаться, пока Мост Койота между мирами еще открыт. Она снова встала на тропу и двинулась обратно тем же путем, каким пришла, быстрым шагом.

Почти сразу поднялся ветер. Он взвыл вокруг нее кружащимися пылевыми смерчами, поднимая облака мелкой вулканической пыли. Касс крепко зажмурилась, защищаясь от летящего песка, и через мгновение почувствовала влагу на лице. Она сделала еще несколько шагов, и ветер утих, испустив последний пронзительный вопль; она вернулась в каньон, в тенистую прохладу раннего утра, с высокими каменными стенами, отвесно поднимавшимися по обе стороны.

Ей удалось сделать еще несколько шагов, прежде чем ее настигла дурнота. Она оперлась на ближайшую скалу, глубоко дыша через нос, дождалась, пока тошнота не прошла, сменившись бурной радостью от того, что она прошла по Мосту Койота между мирами без каких-либо усилий и без проводника. То-то отец удивится, когда узнает! Он будет просто поражен. Вытерев рот рукавом, она пошла дальше.

Приподнятое настроение мгновенно улетучилось, когда она вышла из устья каньона и оказалась на краю широкой зеленой долины, по которой текла плавными дугами широкая река. Небо над головой покрывали маленькие пухлые облачка. Величественные тополя вздымались над недавно вспаханными полями по обеим сторонам реки. Сцена носила явный пасторальный характер, но сердце в груди Касс сжалось от растерянности.

Куда ее занесло? Это точно не Аризона. В сознании крутилась единственная мысль: «Что теперь? Что теперь? Что теперь?»

Касс захотелось немедленно сесть, прижать колени к груди, закрыть глаза и не видеть этого кошмарного зрелища, может, оно исчезнет? На смену панике пришла вторая мысль: надо успокоиться и тщательно проанализировать возможные варианты. Но вместо этого Касс повернулась и бросилась обратно, к устью каньона. Она бежала вдоль стен из песчаника, отчаянно желая, чтобы Мост Койота действовал.

Не успела она сделать и дюжины шагов, как зрение затуманилось, ветер обрушился на нее, толкая в спину. Земля провалилась, и она полетела головой вперед. Камера стукнула ее по лбу, из глаз брызнули слезы; коленям и локтям досталось сильнее всего, но она приземлилась, подняв облако пыли.

Как и раньше, тусклый свет проникал сверху, прохладный воздух охладил кожу, и она вздохнула с облегчением при виде знакомых стен Тайного каньона. Но уже в следующий момент, как только глаза привыкли к скудному освещению, она поняла, что стены побелены, а тропа превратилась в мощеный камнем переулок. Прямо впереди за низкой узкой аркой светило яркое солнце.

— О, здорово, — пробормотала она сквозь стиснутые зубы, — а теперь мы где?

Паниковать опять не имело смысла. Следовало подойти к этой неудаче спокойно, рационально и научно. Касс с трудом встала на ноги, отряхнулась и пошла к арке. На границе света и тени она сделала глубокий вдох и шагнула вперед. Белое солнце сияло в безоблачном ярко-голубом небе, заливая аллею с разрушенными колоннами; по сторонам стояли маленькие лавки с яркими полосатыми тентами, а прямо перед ней лежала мощеная улица, прямая, словно прочерченная по линейке. На улице было полно торговцев, они наперебой предлагали какие-то товары с телег и ручных тележек.

Она стояла у выхода из переулка и смотрела. Толпы людей лавировали среди прилавков, рассматривая товары, торгуясь, что-то покупая. Одежды причудливые: длинные балахоны в черную, коричневую или сине-белую полоску для женщин; а для мужчин — мешковатые полосатые брюки, больше похожие на шаровары, мягкие белые рубашки и короткие жилетки желтого, зеленого или синего цветов. Головы у всех покрыты: женщины носили шарфы или кружевные накидки; мужчины — фески кирпичных или красных тонов.

Касс пригляделась и пришла к выводу, что ее занесло в Турцию — может быть, в Стамбул? В любом случае, раньше она здесь не бывала, да и сейчас не очень-то хотела оказаться. Быстро оглядевшись, она убедилась, что на нее никто не обращает внимания и нырнула в переулок, из которого только что вышла. Быстро пошла назад. По обе стороны открывались какие-то проходы, но она продолжала идти прямо, пока не уперлась в глухую стену. Этого не могло быть. Она же помнила арку! Но теперь проход был заложен кирпичом.

Она развернулась и направилась в противоположную сторону теми же быстрыми шагами, однако, на этот раз воздух оставался неподвижным, зрение не затуманивалось, не было ни внезапного порыва ветра, ни дождя, соответственно, не произошло никакого перехода. Она остановилась, глубоко вздохнула и повторила попытку… с тем же результатом.

По спине пробежала струйка холодного пота.

— Нет, — прошептала она. — Бояться без толку. Повернись, и попробуй еще раз.

После еще одной попытки Касс пришла к выводу, что застряла — по крайней мере, до заката или, если не получится, до следующего утра. А пока надо бы где-нибудь спрятаться и подождать наступления темноты. Это позволит избежать неприятностей. Оглядевшись, она решила притаиться в одном из маленьких проходов, отходивших от переулка; там было прохладно и, хотя туда выходили какие-то двери, людей она не видела. Скинув рюкзак, она села прямо на землю и приготовилась ждать.

Прошел час или около того, ей стало скучно, и она уже начала разрабатывать в уме новую стратегию, когда в переулок забрела стая собак. Увидев Касс, они подняли лай. Касс собак не жаловала, и терпеть не могла, когда на нее лаяли. Она пыталась утихомирить животных, махала руками, пытаясь прогнать их. Кончилось тем, что открылась одна из дверей, из нее высунулся мужчина посмотреть, что так возбудило собак. Он увидел Касс и направился к ней, крича что-то на незнакомом языке, и Касс, чтобы избежать объяснений, закинула на плечо рюкзак, приветливо помахала мужчине и поспешила прочь в сопровождении собачьей свиты.

Снова выйдя на улицу, она решила, что стоит извлечь из своего промаха максимум пользы и хотя бы изучить это место, пока она здесь. Ей удалось пройти всего несколько шагов, когда послышался предостерегающий крик, и она шарахнулась в сторону, попуская мужчину на мотороллере. На руле у него был закреплен поднос с гранатами. Мотороллер промчался мимо, мужчина продолжал орать, едва не зацепил повозку с ослами, нагруженную ящиками с живыми цыплятами. Ящики образовывали высокую неустойчивую башню. Собаки увязались за повозкой, облаивая осла, а Касс продолжила путь по улице, вертя головой в надежде найти подсказку и определить, где же она находится.

Вывески над магазинами и в витринах, уличные растяжки были сплошь на арабском языке, как на зло, Касс располагала крайне скудными сведениями о Турции. Обрывки разговоров, долетавшие до нее, крики уличных торговцев тоже звучали как-то по-арабски, хотя ей не часто доводилось слышать арабскую речь. В любом случае, она где-то на Ближнем Востоке. Впечатление еще более усилилось, когда из переулка вышли женщины в паранджах, каждая несла на голове мешок с фруктами или поднос с лепешками.

Одна из женщин при виде Касс толкнула соседку и указала пальцем. Все женщины остановились и принялись глазеть на нее.

Касс поняла, что дело в ее одежде. Она почувствовала себя слишком заметной и уязвимой. Первым ее побуждением было немедленно что-то купить у одного из уличных торговцев, но она вспомнила, что в карманах если и есть какая-то мелочь, то все равно в иностранной валюте. Тогда она торопливо укрылась за одной из мраморных колонн и попыталась привести свой наряд в соответствие с местной модой, то есть застегнула доверху рубашку, вытянула ее полы из-под ремня, превратив в короткую тунику. С брюками она ничего не могла поделать, разве что отвернуть манжеты и натянуть их на сапоги. К счастью, у нее был шарф. Им можно было прикрыть волосы, примерно так же, как делали другие женщины. Она понимала, что маскировка так себе, и она все равно будет привлекать внимание, но ничего другого не оставалось.

Снова оказавшись на виду у людей, она старалась придерживаться теневой стороны улицы. Рюкзак она сунула под мышку, изобразив некий сверток, и неторопливо пошла вперед, время от времени останавливаясь, чтобы тайком сфотографировать это место — потом пригодится. Ее внимание привлекали двери и дверные проемы — они и даже некоторые стены окружающих зданий были из характерного черно-белого камня с широкими чередующимися полосами. Черный цвет — базальт, решила Касс, а белый — светлый известняк или мрамор.

Бросалось в глаза смешение разных архитектурных стилей, каждый из которых что-то говорил о своем времени: встречались образцы греческого и римского периодов, перемежающиеся византийскими и арабскими мотивами. Касс не была экспертом в этой области, однако все же пришла к выводу, что вокруг Османская империя. Она прошла под разрушенной римской аркой с характерными колоннами, утонувшей в зарослях акации. В нескольких ярдах дальше высилась совершенно другая арка, характерной арабской формы, она обрамляла явно византийскую бронзовую дверь.

В конце концов, Касс дошла до городской стены с огромными тройными воротами: за ними тянулся широкий бульвар из пальм, по нему сновали машины. Но движение, к удивлению Касс, не выглядело слишком оживленным, да и сами машины словно выехали из музея старинных автомобилей: низкая посадка, маленькие окна и толстые шины под широкими закругленными крыльями, переходящими в подножки, эти автомобили и небольшие грузовики определенно принадлежали другой эпохе. У Кассандры было такое ощущение, будто она забрела на съемочную площадку фильма о 1930-х годах.

Итак, она перемещалась не только в пространстве, но и во времени. Ученый в ней вопил: «Невозможно!» Но тут же другой голос спросил: «А попадать в разные другие места возможно?» Впору вспомнить «Подними меня, Скотти»! {«Подними меня, Скотти» — крылатая фраза, проникшая в массовую культуру из научно-фантастического телесериала «Звездный путь». Ее обычно произносит капитан Кирк, обращаясь к своему главному инженеру Монтгомери «Скотти» Скотту, когда требуется попасть обратно на борт звездолета «Энтерпрайз». Со временем цитата стала самостоятельной фразой. Ее используют, когда хотят оказаться где-то в другом месте, имея в виду, например, телепортацию. Она также стала сленговой для обозначения некоторых наркотиков.}

Раньше ей просто не приходила в голову сама возможность перемещения во времени. Понадобилось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Она означала радикальный сдвиг научной парадигмы. Все, что она знала до этого о пространстве-времени, оказалось неверным. Для объяснения новых фактов нужна новая теория. Касс повернулась и посмотрела на улицу. Ничто из увиденного ею не противоречило идее перемещения во времени, правда, ничто ее и не подтверждало. Ну, архаичная архитектура, и что? Она для этого региона вполне обычна. Люди одеты довольно просто, но так здесь одевались в последние двести-триста лет. Неубедительно. Машины вот только… Если бы одна-две, еще можно как-то объяснить, но чтобы все? Так не бывает. Всё вместе однозначно говорит о том, что время здесь другое.

Не желая отходить далеко от единственной знакомой улицы, Касс пошла назад, внимательно поглядывая по сторонам. Она миновала церковь за фигурными железными воротами. Через дорогу стояла мечеть с зеленым куполом, увенчанным медным полумесяцем. Она опять прошла через римскую арку и заметила на другой стороне улицы арку из полосатых камней. За огромными деревянными воротами открывался крытый рынок. Женщины в чадрах и хиджабах толпились у входа и болтали друг с другом; на Касс косились, но впрямую не пялились. И то хорошо. По обе стороны прохода тянулись прилавки с овощами и тканями. Она двинулась ко входу, сторонясь толпы. Приблизившись к стене, Касс заметила листок оранжевой бумаги с крупной надписью по-английски. Он был просто наклеен на стену. Она машинально остановилась и прочитала:

«Потерялись? Не знаете, чему верить? Мы поможем.

Информация: Дамаск 88-66-44.

Или приходите по адресу: улица Ханания, 22, номер 2. Бейт Ханания.

Зететическое общество». {Вселенское зететическое общество (англ. Universal Zetetic Society) — организация, основанная в Англии и позднее возрождённая в США. Позже оно стало называться Обществом плоской Земли (англ. Flat Earth Society). У истоков Общества стоял английский изобретатель Сэмюэл Роуботэм (1816—1884), который в XIX веке доказывал плоскую форму Земли. Вселенское зететическое общество основано его последователями.}

Касс перечитала объявление. Тут же родилось ощущение, что каким-то необъяснимым, совершенно невероятным образом послание предназначалось ей. Оранжевый листок трепетал на стене, словно пламя костра. Касс поняла, что немедленно должна пойти по указанному адресу. Тогда, если ей повезет найти это «Зететическое общество», все ее проблемы удастся решить.

На один вопрос ответ уже получен: она не в Турции, а в Сирии. Что еще могло подсказать это загадочное общество?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прямая улица

ГЛАВА 14, в которой говорится о вещах, которых не может быть

Лодки, везущие жрецов Амона обратно в Нивет-Амон, почти не образовывали ряби на поверхности неторопливого Нила. В высоком египетском небе ярко светило солнце; жизнь по берегам великой реки оставалась все такой же безмятежной, а вот маленький мир Бенедикта ранение отца потрясло до самого основания. Он смотрел на бесшумно скользящие мимо пышные зеленые берега, и видел только безысходность. Он перебирал в уме, момент за моментом, бунт в Святом городе Эхнатона; слышал гневные крики и видел камни, летящие в жрецов, летящие в отца.

Он не отходил от постели, в которой лежал отец, страдал, смотрел, не видя, как входили и выходили жрецы.

— Не буду тебя обманывать, — сказал ему Анен. — Ранение твоего отца очень серьезное. — Бенедикт непонимающе взглянул на жреца. — Но знай, — продолжал Анен, — наши навыки велики, и для его лечения мы используем все возможное. Пусть это придаст тебе мужества. — Он успокаивающе положил руку на плечо молодого человека. — Клянусь Амоном, так и будет.

Бенедикт не понимал языка, поэтому разговор его не утешил. Но в голосе жреца он расслышал надежду и ухватился за нее. Он молился, причем молился так, как никогда раньше прежде, твердя единственную молитву, которую знал, повторял ее снова и снова, пока от нее остались только начальные слова: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… Аминь».

За те два дня, которые потребовались лодкам на путь до Священного города Амона, Артуру стало немного лучше. Он смог поесть и выпил воды. Жрецы ограничивали его в еде, разрешили только присоленную лепешку. Но даже это Бенедикт воспринял как хороший знак.

Прибыли в Нивет-Амон. Слуги перенесли тюфяк с Артуром с пристани в Дом Исцеления, большое квадратное сооружение, занимавшее восточную четверть храмового комплекса. Там раненого уложили на низкую кровать в прохладной темной комнате, и днем и ночью следили за его состоянием. Храмовые лекари тщательно обследовали рану и опухоль вдоль левой стороны головы Артура. Больной терпел нежные прикосновения, стонал, иногда скрипел зубами.

— С тобой все будет в порядке, — заверял его Бенедикт.

Консилиум завершился. Артур погрузился в глубокий сон и не просыпался до самого заката.

— Воды, — хрипло попросил он, очнувшись.

Говорил он по-английски, так что жрецы его не поняли. Бенедикт повторил просьбу и показал, будто пьет из чаши. Один из молодых лекарей налил в неглубокую миску воду, настоянную на меду и травах.

— Вот, выпей, — сказал Бенедикт, наклоняясь к отцу. — Как ты себя чувствуешь?

— Больно, — прошептал Артур. — Внутри… все болит. — Он попытался повернуть голову, но не смог. — Где мы?

— В храме. Здесь врачи. Они заботятся о тебе, — сказал ему Бенедикт. — Они тебя вылечат.

— Хорошо. — Артур едва заметно кивнул. — Молодец, сынок.

Молодой лекарь разрешил Артуру еще немного попить. Сделав несколько глотков, больной попытался сесть, но снова откинулся на подушки, морщась от боли.

— Просто отдыхай, — попросил Бенедикт. — Они позаботятся о тебе.

Артур заснул и проснулся ночью, жалуясь на шум в ушах. Бенедикт пытался донести смысл его слов до дежурившего жреца, тянул себя за уши и издавал звук, похожий на пчелиное жужжание. Жрец кивнул, выбежал прочь и вскоре вернулся с двумя лекарями. Показал на Бенедикта и жестом предложил ему повторить свою пантомиму. Лекари внимательно смотрели, кивнули, один из них приблизился к пациенту и щелкнул пальцами. Артур не отреагировал. Тогда лекарь хлопнул в ладоши — сначала перед лицом, а затем возле уха.

Веки Артура дрогнули, и он открыл глаза.

— Ты слышал звук? — спросил Бенедикт. Отец не ответил, и он переспросил уже громче.

— Да… слышал. — Артур открыл рот и трудно сглотнул. — ... Во рту все пересохло.

Бенедикт взял чашку с медовой водой и, осторожно приподняв отца, напоил его. Артур закрыл глаза и снова заснул. В следующий раз, проснувшись, он слабым голосом позвал Бенедикта, спавшего рядом на стуле.

— Я здесь, отец.

Артур поднял дрожащую руку и пощупал воздух.

— Я тебя не вижу, — выдохнул он. — Я вообще не вижу.

Бенедикт взял его за руку.

— Глаза… Не вижу.

Молодой лекарь, услышав голоса, тут же вошел, и Бенедикт, как мог, объяснил слова отца. Лекарь привел двух старших, они осмотрели Артура, осторожно приподняв его голову, ощупывая крупную опухоль, и долго осматривали левый глаз раненого с помощью свечи и диска из полированной бронзы.

Обменявшись несколькими словами, они куда-то послали младшего. Через некоторое время он вернулся с Аненом, и все трое долго совещались. Наконец Анен кивнул и повернулся к Бенедикту.

— Что-то не так? — спросил молодой человек.

— Мне очень жаль, — сказал Анен, положив руку на плечо молодого человека. — В голове внутреннее кровотечение. Там отек. Кровь давит на мозг.

Бенедикт не понял ни слова из того, что ему говорили, но среагировал на серьезный тон жреца.

— Он поправится, ведь правда?

— Надо вскрыть череп, выпустить кровь и снизить давление.

— Что? — Бенедикт был в отчаянии от того, что не понимает ни слова.

Анен кивнул молодому лекарю. Тот подошел и подставил свою голову для демонстрации. Анен начал показывать, что они собираются делать. Он нарисовал на обритой голове лекаря небольшой круг, сделал жест, словно открывает череп, и начал какие-то манипуляции с мозгом.

— Вы собираетесь вскрыть череп отца? — ошеломленно спросил Бенедикт.

Анен понял его недоверие и попытался успокоить юношу.

— Это и в самом деле опасно. Все подобные операции рискованны. Однако мы не в первый раз это делаем, у наших лекарей есть опыт. — Он внимательно посмотрел на Бенедикта. — И медлить нельзя.

Бенедикт мог только беспомощно кивнуть. Он посмотрел на неподвижную фигуру отца.

— Делайте то, что считаете нужным.

Анен подвел юношу к постели и легким прикосновением разбудил больного.

— Друг мой, мы собираемся лечить тебя особым образом. Я уверен, что у нас все получится, но если ты хочешь что-то сказать своему сыну, лучше говори сейчас.

Артур понял. Он протянул руку к сыну и крепко сжал ее.

— Я не боюсь, — прошептал он. — И ты не бойся.

— Они же знают, что делают, — чуть не плача, проговорил Бенедикт, крепко сжимая руку отца. — Они сделают операцию, и ты опять будешь здоров.

— Я люблю тебя, сынок, — ответил Артур. — Позаботьтесь о матери. Скажи ей, что я… В общем, я жалею, что так получилось.

Анен взял Бенедикта за руку и вывел из комнаты.

— Мы должны начинать немедленно, если хотим спасти его.

Старший жрец хлопнул в ладоши, и вошли четверо целителей в белых одеждах и маленьких белых шапочках. Каждый нес поднос с инструментами и флаконами. За ними вошли храмовые слуги с треногами для подносов; другие слуги принесли факелы и расставили их вокруг кровати. Третьи принесли тазы с водой и кипу сложенных тканей.

Они сразу принялись за работу. Пока один из врачей-жрецов брил Артуру левую часть головы, другой дал ему настойку трав, смешанную с опиумом, а третий разрезал рубашку ножницами, обнажил торс, украшенный синими татуировками — непонятными символами, явно сделанными одной и той же рукой. Когда сняли последние лоскуты рубашки, жрец расстелил ткань под головой и плечами Артура, вымыл ему шею, плечи и грудь. Четвертый жрец приготовил инструменты, прополоскав их в смеси из дистиллированного уксуса.

Когда приготовления были закончены, Анен кивнул одному из слуг. Тот подошел к Бенедикту, с поклоном взял его за руку и отвел в дальний угол комнаты. Оттуда юноша мог наблюдать, но никому не мешал. Затем по знаку Анена началась операция.

Главный из лекарей-жрецов опустился на колени возле кровати и взял небольшой нож с обсидиановым лезвием; он щелкнул пальцами перед глазами Артура, затем слегка постучал его по щеке и убедился, что больной не реагирует. Затем быстрыми и решительными движениями он надрезал кожу вокруг обесцвеченной шишки. Кровь свободно потекла из глубокого пореза. Тотчас же были наложены влажные тряпки, смоченные каким-то вяжущим раствором, поток крови почти сразу иссяк. Целитель сделал еще один быстрый разрез, а затем откинул часть скальпа, обнажив черную загустевшую кровь и белую кость под ней. По комнате разнесся приторный, сладкий запах.

Пока первый целитель удерживал кожу маленьким бронзовым зажимом, второй золотым пинцетом начал быстро доставать кусочки сгустков крови и мертвой плоти. Очистив небольшую площадку, он начал извлекать фрагменты раздробленной кости, бросая их в небольшую серебряную миску.

Анен стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал за ходом операции. Когда жрец закончил удалять осколки кости, Анен сделал знак третьему жрецу — невысокому, коренастому мужчине с бритой головой и круглым ангельским лицом. Он подошел к постели с бронзовым инструментом, напомнившим Бенедикту столярный бурав. Пока первый жрец осторожно придерживал освобожденный лоскут скальпа, бурав приложили к очищенной кости.

Подошел четвертый жрец и крепкими руками взялся за голову пациента. Раздался такой звук, с которым жернов перемалывает кукурузные зерна. Не в силах смотреть, Бенедикт отвернулся. Ужасный звук все продолжался и продолжался, а когда стих, Бенедикт увидел в черепе отца аккуратную круглую дыру. Точно под ней виден был жуткий сгусток крови красно-черного ядовитого цвета. Анен повернулся и ободряюще улыбнулся Бенедикту, давая знак, что пока все идет нормально.

Место коренастого целителя занял другой. Маленьким золотым ножом он начал осторожно скоблить сгусток, мало-помалу удаляя его и промокая кровь из свежей раны. Он сбрасывал соскобы в миску и часто промывал лезвие в растворе уксуса. Вскоре рана была вычищена, золотым пинцетом удалены совсем маленькие остатки разбитой кости. Показалась серовато-розовая плоть.

Анен шагнул вперед; остальные отступили, давая ему возможность осмотреть работу. Он наклонился и нежным прикосновением ощупал аккуратный разрез и гладкие края кости, внимательно осмотрел рану и перемолвился несколькими словами с целителями. Анен кивнул и подошел к Бенедикту.

— Под костью было сильное кровотечение, — сказал жрец. — Мы его остановили. Давление в норме. Остается наблюдать и ждать.

Бенедикт уловил только интонацию и пробормотал «Спасибо».

Анен сжал плечо молодого человека, а затем вернулся, чтобы проследить за перевязкой. Небольшой золотой диск промыли раствором уксуса, а затем приложили к черепу. Работая ловко и эффективно, жрецы закрыли рану, приладив скальп на место и зашив края. Голову Артура забинтовали, получился почти тюрбан. Все четверо целителей отступили назад, поклонились пациенту и Анену, собрали подносы и инструменты и ушли, оставив Второго жреца наблюдать за пациентом. Анен разрешил Бенедикту подойти.

Несмотря на только что перенесенное испытание, отец, казалось, мирно отдыхал. Дыхание ровное, хотя и неглубокое. Бенедикт посчитал это хорошим знаком. Он сел на табурет возле постели и всем своим видом показал, что будет дежурить.

Незадолго до утра во дворе храма началось какое-то волнение. Бенедикт, дремавший на своем табурете, проснулся от громких криков и топота ног. Оглядевшись, он увидел, что жрец, стоявший у входа, исчез. Он подошел к дверям и выглянул наружу. По двору бежали жрецы с факелами; они поспешно запирали ворота. Вскоре снова стало тихо.

Бенедикт вернулся к отцу. Изменения казались очевидными: отец успокоился, морщины на его лице разгладились, лицо выглядело собранным и волевым. Бенедикт повернулся, чтобы заменить свечу в подсвечнике, и услышал слабый звук. Оглянувшись, он увидел, как шевельнулись губы отца. Он наклонился ближе.

— Я здесь, отец. Ты что-то сказал?

Сухие губы снова шевельнулись, и Бенедикт едва расслышал шорох, похожий на слова.

— Я не понял, отец. Повтори.

Теперь он разобрал хриплый шепот:

— Колодец Душ… Иди… — Артур вздохнул и, казалось, стал более плоским на постели.

— Что? Отец, скажи еще раз! — Бенедикт в отчаянии смотрел на отца, леденящий страх скручивал узлом его внутренности.

Артур молчал. Бенедикт наклонился ближе.

— Отец, я тебя не понял. — Он слегка потряс отца за плечо. — Пожалуйста, повтори, что ты сказал?

— Колодец Душ… — Слова прозвучали как стон. Из последних сил Артур прижал руку к груди. Бенедикт заметил место, где остановилась рука. — У меня есть… место, здесь, — выдохнул Артур и замолчал.

Бенедикт всмотрелся в символы, вытатуированные на теле отца — в знакомую толчею значков, в которых он только начинал учиться ориентироваться. Он снова потряс отца за плечо.

Ответа не последовало.

— Отец! — закричал Бенедикт, — Пожалуйста! Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

Он подбежал к двери и позвал на помощь. Оставленный дежурить жрец появился почти сразу же. Он поклонился Бенедикту, протиснулся мимо него, быстро подошел к постели и упал на колени. Сначала он положил руку Артуру на грудь, затем поднес ухо к носу и рту пациента и замер, прислушиваясь.

— Он же просто… — начал Бенедикт.

Жрец резко поднял ладонь, требуя тишины, а затем приложил кончики пальцев к шее Артура. Подождал, встал, взял с подноса с инструментами небольшой прямоугольник из полированной бронзы и поднес его к носу больного.

Бенедикт знал, что это значит. Боясь того, что увидит, но не в силах отвести взгляд, он с растущим опасением смотрел, как целитель повернул к нему маленький бронзовый прямоугольник. Полированная поверхность осталась совершенно чистой. Отец больше не дышал.

Целитель покачал головой, встал и, подняв ладони на уровень плеч, начал напевать тихим, гудящим голосом.

Бенедикт прижался спиной к стене, не сводя глаз с тела отца. «Нет. Этого не может быть, — пробормотал он, стуча кулаком по стене и не замечая этого. — Он только что разговаривал со мной. Он не мог уме… — Мальчик не мог заставить себя произнести это слово.

Он кинулся к постели отца, упал на его тело. Не почувствовал никакого сопротивления, никакого отклика. Он сжал лицо отца в ладонях и с удивлением почувствовал, что оно еще теплое.

— Не оставляй меня! — Его голос надломился. — Пожалуйста… не оставляй меня!

Сильные руки подхватили его и отнесли на пару шагов. Голова Артура безвольно повернулась набок. Бенедикт вырвался.

— Он без сознания, — выкрикнул он. — Надо его разбудить.

Жрец что-то произнес, покачал головой и снова запел.

Во дворе послышался мощный глухой удар — что-то ударило в ворота храма. Бенедикт повернулся на звук. В комнату ворвался слуга, взглянул на молящегося жреца и снова исчез. Бенедикт, почти утонувший под тяжестью огромной волны горя, сложил руки и тоже начал молиться, молиться так, как никогда в жизни до этого.

Следующее, что он увидел — Анен, стоявший перед ним с мрачным выражением лица. Второй жрец печально смотрел на юношу. Он указал на тело своего друга и сказал что-то, чего Бенедикт не понял. Он помотал головой, тогда Анен взял его за руку и подвел к постели. Он приложил руку молодого человека к телу его отца и держал ее там. Тело остывало.

Анен снова заговорил.

— Мы хотели ему помочь, но не смогли. Его душа вошла в Дом Мертвых и теперь путешествует в загробных мирах. — Он указал на тело на постели и, казалось, ждал ответа.

Бенедикт смотрел на фигуру, застывшую с рукой на груди. Преобразование началось; тело больше не проявляло признаков жизни. От него осталась только оболочка, унылая, сломанная оболочка. Человек, которого он знал и любил, ушел из жизни.

ГЛАВА 15, в которой вновь возникают старые призраки

Вильгельмине нравилось посещать аббатство в Монсеррате, и она с нетерпением ждала следующего визита туда. Ничего и никогда она не ждала с таким нетерпением и замиранием сердца. В некотором смысле это напоминало чувство, испытанное ей еще в школе, накануне ежегодной экскурсии в Британский музей; она любила это место, любила подготовку к поездке, наверное, похожие чувства испытывает паломник, вступающий на путь, ведущий к святому месту. Возможно, она и сама была таким паломником.

Одна только мысль о работе с братом Лазарем, о долгих беседах за кухонным столом в обсерватории высоко в горах, под кисловатое вино и разговоры об астрономии, космологии и физике, о попытках проникнуть в тайну путешествий между мирами, заставляла сердце Вильгельмины биться чаще. Она нашла его — или, как он предпочитал говорить, ее направили к нему — чтобы продолжить обучение, чтобы выполнить свое предназначение. Там она ощущала себя собранной и готовой к любым неожиданностям, а он для нее был мудрым наставником, дядей, родным человеком, которого в прежней жизни у нее не было.

Во время одного из первых визитов они решили, что для проверки теории брата Лазаря о способе калибровки времени между разными измерениями Вильгельмина должна вернуться в Лондон, чтобы найти Кита и, как она выразилась, уладить кое-какие дела. Она собиралась объяснить Киту, что с ней произошло во время того первого необдуманного прыжка, хотела успокоить, сказать, чтобы он не беспокоился о ней, что она нашла свое счастье в кофейне в Праге, и в семнадцатом веке строит себе жизнь лучшую, чем та, которая была у нее в веке двадцать первом, и, между прочим, объяснить, что любая романтическая связь между ними теперь уж точно завершилась. Шло время, происходили разные события, каждый из них стал другим человеком. Так что она милостиво освобождала его от всяких проблем, действительных или воображаемых, которые он себе напридумывал. В этой последней части будущего разговора она пробовала разные сценарии, и все они заканчивались слезливыми сожалениями Кита, прощающегося с ней, особенно когда она уходила, гордо расправив плечи и высоко подняв голову — уходила навсегда из его жизни.

В их разрыве не было ни мстительности, ни обиды; она не питала к нему злобы, скорее, наоборот. Она была очень благодарна ему за то, что он познакомил ее с чудесами путешествий по силовым линиям, пусть случайно, но негодование или горечь, которые она поначалу чувствовала (а этого хватало в те первые дни), давно растаяли в перспективах светлого будущего, куда более светлого, чем она могла себе когда-то нафантазировать, а тем более спроектировать самостоятельно. А что до того, что «будущее» на самом деле лежит в прошлом, в средневековой Праге, так это даже лучше. «Наверное, в душе я просто старомодная девчонка», — думала она.

Теперь, когда она освоила лей-переходы в самом общем смысле, Вильгельмина стремилась освоить особенности этого типа перемещений. Так что она с радостью предоставила себя для экспериментов брата Лазаря.

Важнейший вопрос, сказал он во время одного из разговоров, это настройка временного интервала. Без этого ты с твоим приятелем увидеться не сможешь.

— Это вообще важно для любой другой цели, — согласилась Мина.

— Тут нужно быть уверенным в результате, — монах хлопнул ладонью по столу. — Ну что, хочешь попробовать?

— Хочу. А что мы теряем? — Она пожала плечами. — Я же знаю, как сюда вернуться. Если что-то пойдет не так, я вернусь. А даже если что и случится, надо же знать, как оно бывает.

— Да, без практической проверки мы вперед не продвинемся, — монах подался вперед, опершись руками на стол, в позе лектора, наставляющего ученика. — Если мы с этим справимся, опыта у нас существенно прибавится. Ладно. Слушай внимательно. Томас Юнг жил в Лондоне между 1799 и 1829 годами. Он был президентом и членом Королевского общества, поэтому ты сможешь связаться с ним через секретаря общества — при условии, если ты, конечно, вообще попадешь в Лондон. Лей-линия, которая привела тебя в Прагу, по идее должна привести и обратно в Лондон, хотя сомнения у меня все-таки остаются.

Мина покивала, но заметила:

— Мне просто хотелось бы поточнее откалибровать временные интервалы.

— Вот! Этим мы и займемся, — сказал он с улыбкой. — Если моя теория верна, каждая физическая точка на любой конкретной линии соответствует определенной временной привязке. Если это так… — Он опять улыбнулся и покачал головой. — Тебе просто нужно прыгнуть пару раз и посмотреть, в каком времени ты окажешься. Получив две точки на временной оси, мы сможем интерполировать результаты. Но это если ты сумеешь попасть в Лондон.

— У меня же есть лей-лампа.

— Да, очень необычный инструмент, — брата Лазаря работа пражских алхимиков неизменно приводила в восторг. — Я бы многое отдал, что узнать, как она работает. — Он посмотрел на нее через стол. — Так ты уверена, что хочешь попробовать? Знаешь, возвращение домой может оказаться не самым приятным.

— Я родилась и выросла в Лондоне. Со мной все будет в порядке.

— Ладно. Когда ты будешь готова?

— Да прямо сейчас, — ответила Мина. — Самое лучшее время — это настоящее.

Дело происходило на закате. Брат Лазарь вышел проводить ее.

— Vaya con Dios! {Иди с Богом! (исп.)} — напутствовал он Вильгельмину перед отправкой в путешествие, которое она так долго откладывала.

Для этой попытки она решила использовать лей-линию, которую назвала для себя Богемской. Она уже пользовалась ей для первого неудачного прыжка. Синие огоньки на лампе подтверждали наличие активной лей-линии, но первый прыжок получился не лучшим. Она оказалась неподалеку от города где-то в Средней Англии. На первый взгляд пейзаж показался знакомым; но когда она постояла на утесе с видом на широкую долину с несколькими домиками под соломенными крышами, прежде всего заметила отсутствие хороших дорог. Даже если Лондон был недалеко, век двигателей внутреннего сгорания здесь еще не наступил. Не желая дожидаться рассвета, она немедленно вернулась, иначе лей-линия закрылась бы.

Потребовались два дня и не менее семи прыжков, прежде чем она поняла, что каждый метр, пройденный вдоль лей-линии, соответствует примерно четыремстам годам. Она выяснила, что если тщательно высчитывать шаги, можно довольно точно попасть в столицу Англии в определенное время. Седьмой прыжок привел ее в нужное место-время.

Едва стихло завывание ветра, сопровождающее переход, на смену ему пришла сирена скорой помощи, ее звук отразился от кирпичных стен Стейн-Уэй. Она узнала переулок и воодушевилась. Оставалось неизвестным, в каком она времени, но и эту загадку удалось решить, как только она вышла на Графтон-стрит. Мимо прошел автобус с рекламой телефонов Virgin Mobile, за ним быстро последовал фургон British Telecom, рекламирующий скоростной интернет за 16 фунтов в месяц.

— Есть! Получилось! — воскликнула Вильгельмина. А потом на нее напал страх перед возвращением к прежней жизни. Она постояла и направилась по Графтон-стрит. Вскоре успех перемещения поблек под воздействием окружающего. Город был все таким же ярким, резкие звуки пугали, она успела отвыкнуть. Все вокруг ревело, кричало, пыталось обратить на себя внимание. После относительного спокойствия старой Праги или тишины аббатства темп современного мира оказался неожиданно быстрым, громким и грубым. У нее возникло ощущение, что она бежит через полосу препятствий, наполненную совершенно лишними заботами.

Куда бы она ни посмотрела, отовсюду грозили неожиданности. Мимо проехала низкая черная машина с тонированными стеклами, внутри орала магнитола, издавая тревожные басовые звуки. В противоположном направлении промчался мотоцикл, жужжа, как огромный шершень; тротуар заполняли студенты с одинаковыми оранжевыми рюкзаками, болтавшие между собой по-французски. Толпы людей перемещались, словно многоголовые амебы; многоэтажка, находившаяся на реконструкции, вносила свою лепту в общую какофонию грохотом отбойных молотков и дизельных генераторов. Воздух был откровенно грязным; вывески в витринах кричали неоновыми фразами: «Распродажа! Мега-скидки! Покупайте сейчас!»

Тем не менее, улицы, забитые транспортом, ощетинившиеся рекламой и заполненные равнодушными пешеходами, глубоко погруженными в собственные проблемы, были точно такими же, какими она их помнила. Мрачные громады многоквартирных домов, унылое небо, испещренное следами реактивных лайнеров, мусор в сточных канавах, шум и толчея оживленной столичной улицы — все это было точно таким же, как и всегда. Забавно, она никогда раньше не замечала в этом особой грубости. Теперь заметила, и это ей не понравилось.

Удар по всем чувствам несколько ошеломил ее. Мину слегка подташнивало. При первой же возможности она свернула в переулок и села на ступеньку таунхауса, чтобы собраться с мыслями. «Ты здесь больше не живешь, Мина, — сказала она себе. — Просто позволь этому быть». Через несколько минут она достаточно пришла в себя, чтобы продолжить путь к бывшему дому.

У Вильгельмины было достаточно времени подумать, что она будет делать, если ей удастся вернуться в Лондон. Для начала стоит избегать пекарни Джованни — слишком много воспоминаний, слишком много объяснений, — но теперь, оказавшись на знакомых улицах, она передумала. Следовало покончить с прежней жизнью окончательно, завершить как можно больше оставленных дел. По крайней мере, следовало получить зарплату, тогда она может перестать думать, как передвигаться по городу.

Только сначала надо выяснить точную дату, чтобы знать, сколько времени прошло с момента ее первого рокового путешествия. Она зашла в магазин WH Smiths и направилась к полке с журналами и газетами. Беглый просмотр «Таймс» заставил ее задуматься; взгляд на дату «Гардиан» стал искомым доказательством. Обе газеты утверждали, что сейчас идет как раз тот месяц и год, когда она ушла из этого мира, но вот день… А какой был день тогда? Воскресенье — да, конечно, воскресенье — они же с Китом планировали пройтись по магазинам в выходной. «Таймс» у нее в руках утверждал, что сегодня понедельник.

Мина вышла на улицу слегка ошарашенная. Теперь она понятия не имела, как к ней отнесутся на старом месте работы. Она остановилась напротив пекарни и какое-то время наблюдала. Казалось, ничего не изменилось: тент в зелено-белую полоску на месте, и вывеска на окне с надписью «Наш фирменный хлеб — хлеб ручной работы» была точно такой же, как в последний раз. Решившись, она перешла улицу и толкнула дверь. Входной колокольчик звякнул, извещая о ее прибытии, и девушка за стойкой подняла глаза.

— Мина! — завизжала кассирша Татьяна. — Ты здесь!

— Я, э-э…

— Боже, что это на тебе?

Вильгельмина оглядела себя.

— Ерунда, просто надела, что под руку попалось. Не спрашивай.

— Ты не вышла с утра, — обличительным тоном заявила Татьяна. — Что с тобой стряслось? — Мина только собралась ответить, но кассирша и не думала умолкать. — Мы тебе звонили! Мы волновались. Просто какое-то безумное утро!

— Извините, — только и смогла сказать Вильгельмина.

В этот момент из кухни вышел владелец пекарни Джон с подносом заготовок для булочек.

— Что еще стряслось? — проворчал он, огляделся и увидел исчезнувшего пекаря.

— Мина! Что случилось? Ты не открыла пекарню сегодня утром.

Вид ее работодателя, магазина, теплый дрожжевой запах выпечки вызвали у Мины такую волну эмоций, какой она от себя никак не ожидала.

— Кажется, я съела что-то нехорошее, — пробормотала она. — Извините. А телефон у меня барахлил, я с ним не справилась.

— Шутишь? Я тебе все утро названивал. — Джон поставил поднос и внимательно посмотрел на нее. — Ты как-то не так выглядишь. Ты вообще в порядке?

— Вообще-то я хотела взять больничный, — храбро ответила она. — Как думаешь?

— Ну, ладно, — согласился Джон. — Если нужно, возьми пару дней. Я выйду за тебя завтра.

— Спасибо. Ценю. — Она поколебалась, а затем спросила: — А зарплату не дашь?

— Так она же на карточку приходит

— Да, — сказала Мина, — я не подумала.

Зарплата переводилась на ее счет в электронном виде. За деньгами надо идти в банк, а у нее больше не было банковской карточки.

— Ладно, я бы с удовольствием поболтал с тобой, — проговорил Джон, — но у меня там еще один поднос. Увидимся позже. — Он убежал на кухню. — Повидайся с Рэйчел, — бросил он через плечо, — спроси, закончила она квартальный отчет?

Вильгельмина попрощалась. В магазин вошли две покупательницы, а за ними мама с коляской. Стало тесно.

— Надеюсь, Мина, тебе лучше, — произнесла Татьяна уже деловым тоном, поворачиваясь к покупателям. — Здравствуйте, чем могу помочь?

Вильгельмина попятилась к двери. Почему-то теперь, когда она увидела своих сослуживцев, она не могла заставить себя сказать: «Прощайте». Все, что ей удалось выдавить из себя, это фальшивое: «Увидимся».

Она все-таки заглянула к жене Джона, ведущей бухгалтерию, и убедилась, что да, зарплата естественно будет у нее на карточке.

— А что, Мина, что-нибудь не так? — спросила Рэйчел.

— Ну, не то чтобы совсем не так, — протянула Мина. — Похоже, я карточку потеряла. Понимаю, это мои проблемы. — Она вздохнула. — Ладно. Пойду.

— Я могу выдать тебе за прошлую неделю, — предложила Рэйчел, — если это тебе поможет. Я еще не отправляла данные.

— О, а ты, правда, можешь? Это бы мне здорово помогло. — Она подождала, пока бухгалтер достала ключ, открыла нижний ящик стола и достала металлическую коробку.

— Только ты тогда мне распишись вот тут, — сказала Рэйчел. Она отсчитала несколько купюр. — У тебя действительно все в порядке?

— Более или менее. А почему ты спрашиваешь?

— Да как-то ты по-другому выглядишь. А может, мне кажется… — Она протянула Вильгельмине деньги. — Вот. Тут шестьсот.

— Спасибо. — Вильгельмина сунула деньги в карман и расписалась на корешке квитанции. — Большое спасибо. Увидимся.

Через минуту она снова оказалась на улице. Следующий пункт — квартира Кита.

Пока она шла до его дома, в голове роились планы. Надо же придумать, что сказать? Придется объяснить, что некоторое время они не будут видеться, если вообще увидятся когда-нибудь. Да уж, тут думай-не думай, проще с собой покончить. Сделав глубокий вдох, она громко постучала, подождала, и снова постучала. Никто не открыл. Значит, Кита нет дома. Вот вечно с ним так, когда надо, никогда не застанешь, подумала она. Можно написать записку, но вот беда — писать не на чем. Ладно. Отложим сцену расставания до другого раза.

Вернувшись на улицу, Мина взбодрилась. С тех пор, как она в последний раз была в Лондоне, прошел всего один день. Ноги сами понесли ее к своей старой квартире. Почему не зайти? По крайней мере, посмотрит, не надо ли захватить что-нибудь полезное. И домовладельцу стоит сообщить, что ее некоторое время не будет.

Десять минут спустя Мина свернула на свою улицу и скоро уже поднималась по ступенькам. Зашла к старушке, жившей в квартире внизу, и забрала запасной ключ.

— Только запереть не забудь, — посоветовала миссис Паркер, передавая ключ.

— Обязательно, — ответила Вильгельмина. — Когда буду уходить, положу в ваш почтовый ящик.

— Да, да, не забудь.

— Спасибо, миссис Паркер. — Мина поднялась в свою квартиру. Открыла дверь и вошла. Один взгляд на ее уютное гнездышко окатил ее волной меланхолии. Ноги ослабели. На коврике лежала почта, она собрала ее и бросила на стол в холле. Вошла в гостиную, увидела свой диван и подушки, флисовое одеяло, и книгу, которую читала — это было почти невыносимо. Она пошла на кухню и, взглянув на еще свежие цветы в вазе на подоконнике, разрыдалась.

Если бы кто-то спросил ее, почему она плачет, она бы не смогла дать вразумительного ответа. Слезы текли сами по себе. Она уговаривала себя, что уже выросла, чтобы так реветь, и что ее нынешняя жизнь гораздо счастливее прошлой, она ни на что ее не променяет. А слезы все текли и текли…

Успокоившись, она прошла в спальню, вылила воду из стакана рядом с кроватью, поправила пуховое одеяло, а затем начала осматриваться: не прихватить ли что-нибудь с собой для ее нового дома и новой жизни. Покопавшись в гардеробе, достала легкий черный джемпер и пару ботинок со шнурками, она надевала их всего один раз. А без остального можно и обойтись. Закрывая дверь гардероба, она заметила банку со старыми монетами — шиллингами, полупенсовиками и тому подобным. Зачем она ее держала? Банку она отнесла на кухню и сунула в пластиковый пакет. Потом заглянула в ванную.

Одного взгляда на блестящую белую плитку оказалось достаточно, чтобы подумать о душе. Она открыла воду, быстро разделась и намылилась. О, какая роскошь! Прошло так много времени с тех пор, как она принимала душ, что восхитительные ощущения почти забылись. Она вымыла голову, а затем просто стояла под душем, пока ванная не наполнилась паром. Со вздохом сожаления она выключила воду и вытерлась пушистым полотенцем. Потом почистила зубы, щетку и зубную посту взяла с собой. Сходила в туалет на дорожку и выключила свет. Ладно, не все так плохо, подумала она, возвращаясь в спальню; хотя, конечно, кое-какие удобства Праге не помешали бы.

Она немножко повалялась и решила, что пора все же заняться делами. Сложила вещи в тот же пакет, куда высыпала мелочь, и в последний раз осмотрелась. Запирая дверь, она подумала, что никто же не заставляет ее бросать все прямо сейчас. Квартира в Лондоне не помешает. Теперь она знает, как сюда попасть, и хорошо, что в этом мире у нее будет дом. Вернется, когда захочет. Да и вообще, убежище может пригодиться, если ей когда-нибудь понадобится убежище.

Эти утешительные мысли ей понравились. В приподнятом настроении она решила заняться шопингом. Это значило, что надо посетить большой магазин Marks & Spencer на Оксфорд-стрит. В женском отделе она не торопилась. Выбрала длинную юбку с цветочным узором, три футболки хорошего качества, две из них с длинными рукавами, кожаный ремень, кое-что из нижнего белья, нарядную белую блузку. Дополнили набор короткая куртка темно-синего цвета, две пары толстых колгот и упаковка хлопчатобумажных носков. Она переоделась в примерочной, а затем направилась в магазин «Селфриджс» неподалеку, и с удовольствием купила прекрасную кашемировую шаль небесно-голубого цвета.

В шикарном бутике Sweaty Betty она нашла легкую замшевую сумку с множеством карманов, сложила в нее свои покупки и пакет. Очень довольная собой, она заглянула в ближайший Pret A Manger, взяла багет с курицей «Цезарь и бекон» с салатом, виноград, пакет чипсов и бутылку гранатового сока. До конца дня еще оставалось время, так что она зашла в парк, нашла тенистую скамейку и неторопливо пообедала, рассеянно наблюдая за происходящим и ожидая, когда станет активной лей-линия на Стейн-Уэй.

Зашла в кафе, выпила кофе с песочным печеньем. Здесь она не просто бездельничала, а внимательно наблюдала за работой кофейни, отмечая недостатки в обслуживании клиентов и наслаждаясь горячим кофе. Потом прошла мимо книжного магазина «Уотерстоунз», вернулась, поднялась на четвертый этаж, где выбрала для брата Лазаря три новых издания: «Новая физика: Путеводитель по жизни, Вселенной и всему остальному»; «Квантовая физика для чайников» и «Продвинутая космология — понимание космоса».

Мина прогулялась по Оксфорд-стрит, рассматривая витрины. Когда до заката осталось немного, Вильгельмина попрощалась с городом и направилась к Стэйн-Уэй, готовясь ко второму этапу плана: встрече с доктором Томасом Юнгом. Она вовсе не думала, что легко отыщет человека, который в нынешнем мире умер почти двести лет назад, но все же не предполагала, насколько сложными окажутся ее поиски.

ГЛАВА 16, в которой подают давно обещанный чай

Синий свет лей-лампы новой модели указывал на активизацию лей-линии. Пора идти. Вильгельмина покрепче зашнуровала новые ботинки, сунула лампу в карман новой куртки и пошла по узкому переулку. Внезапно налетел ветер, несколько капель дождя ударили в щеку. Мир померк, как будто она погрузилась в глубокую тень. Еще несколько шагов, и она вышла из темноты в переулок, похожий на старый Стейн-Уэй… но другой. Вокруг не было даже признаков кирпичных стен, вместо них стояли деревянные глухие заборы, а дорожку вместо асфальта покрывала брусчатка.

Она быстро двинулась к выходу из переулка и вскоре увидела приморскую деревню. Неподалеку у пристани стояла шхуна с высокими мачтами, а на рейде — еще одна. Рыбацкие лодки покачивались на легкой зыби, орали чайки, а воздух пах солью.

Первая мысль — прыжок не удался. Она-то ждала Богемскую лей-линию, а тут… Вытащив из кармана лей-лампу, она уловила лишь слабый отблеск света — признак того, что активность лей-линии стремительно слабеет. Солнце стояло высоко над головой, до вечера она все равно не сможет ничего сделать; а пока надо хоть выяснить, куда это ее занесло. И записать на будущее. Выйдя на улицу, она двинулась вдоль набережной, стараясь выглядеть незаметной, что было не так-то просто в ее обновках. Она внимательно смотрела по сторонам, надеясь определиться в месте-времени.

Вдоль пристани тянулись склады. Там кипела работа: что-то грузили, что-то разгружали; бочки, тюки, ящики громоздились кучами. Сновали грузчики в коротких брюках и длинных рубахах. Все носили либо шляпы, либо бесформенные вязаные шапки, либо сложные фетровые конструкции с круглыми тульями и широкими полями. Немногие женщины щеголяли в шляпках; шали или шарфы они оборачивали вокруг плеч или бедер, и все носили длинные юбки и блузки с овальными вырезами и короткими рукавами. Вильгельмина достала из сумки синюю шаль. Вот если бы M&S озаботилась новой линейкой шляп, я была бы готова, размышляла она, накинув шаль на голову и плечи. Она быстро шла вдоль берега и вскоре поняла, что наслаждается свежим воздухом и непринужденной и мирной атмосферой маленькой рыбацкой деревушки — большое облегчение после современного Лондона.

Ей казалось, что она знает это место. Нет, она никогда здесь не бывала, но что-то смутно-знакомое колыхалось на дне памяти. Что же это было?

— Ты из Индии?

Голос вывел ее из задумчивости. Она обернулась и увидела чумазую девочку лет десяти, с любопытством наблюдающую за ней.

— Извини, что ты сказала?

— Ты из Индии, да?

— О, ты говоришь по-английски, — обрадовалась Вильгельмина.

— Да, — кивнула девчушка. — Как и ты. У вас там в Индии тоже по-английски говорят?

— А почему ты решила, что я из Индии? — поинтересовалась Вильгельмина.

— А вот, эти твои тряпки… — Девочка подняла грязную руку и ткнула тонким пальцем в шаль и блузку Вильгельмины. Собственную одежду она извозила так старательно, что уже не понять, какова она была раньше. Прямые каштановые волосы если и знали когда-нибудь щетку, то очень давно. — У нас такого не носят.

— Наверное, ты права, — согласилась Вильгельмина. Она сделала широкий жест и спросила: — Где я? Что это за место?

— Это Сефтон, — ответил проходивший мимо юноша.

Ах, вот оно что! Сефтон! Кит рассказывал. То место, куда он хотел отвести ее в тот, первый раз. Она оглядела набережную, взглянув на гавань и деревню новыми глазами. Итак, это был тот маленький приморский городок, который Кит хотел показать ей. Все было примерно так, как он описал — по крайней мере, то немногое, что она помнила из его слов. В тот роковой день Кит пообещал пригласить ее на чай на море, чтобы доказать свой безумный рассказ о силовых линиях и альтернативных измерениях.

— Сефтон, значит…

— Да, — подтвердила девочка. — А я Мэгги.

— Меня зовут Мина. Я рада с тобой познакомиться, Мэгги. — Вильгельмина протянула руку девочке, та после некоторого колебания взяла ее и нерешительно встряхнула. — А ты можешь мне сказать, какой сейчас год?

— А ты сама не знаешь?

— Нет, — Вильгельмина решительно покачала головой. — Я долго путешествовала.

Личико девчушки сморщилось в задумчивости. Она пожевала губами и провозгласила:

— Год от Рождества нашего Господа и короля Вильгельма I8 и I8!

Вильгельмина улыбнулась. Без сомнения, ее новая знакомая просто повторила то, что слышала от взрослых, но этого было достаточно. Вильгельмина поблагодарила ее и спросила, не хочет ли она перекусить. Девочка задумалась.

— Я не отказалась бы от чая с булочкой. Не составишь мне компанию? — пригласила Мина.

Мэгги свела бровки к переносице и решительно ответила:

— Нет, миледи. — С ней произошла разительная перемена, она вдруг стала вежливой и застенчивой. — Мне не разрешают.

— Ну, может быть, тогда стакан молока? — предложила Мина. — Деньги у меня есть, а вот поговорить решительно не с кем. Ты не подскажешь какое-нибудь место, где мы могли бы спокойно поговорить и чего-нибудь съесть?

Девочка подумала.

— Вон «Старый Корабль», — она показала грязным пальцем на неприметное здание дальше по улице.

Вильгельмина оглянулась. Дом с белыми стенами и черной дверью. На вывеске над входом изображение корабля под всеми парусами в бурном море.

— Спасибо, — сказала Мина, — я наведаюсь туда. Надеюсь, и ты со мной?

Она направилась к трактиру. Мэгги какое-то время смотрела ей в спину, а затем пошла за ней, отстав на несколько шагов. Дверь паба открылась легко, и Вильгельмина вошла в темноватый зал с низким потолком. Пахло несвежим пивом и угольным дымом.

За мощной дубовой стойкой стояла полная молодая женщина и полотенцем протирала толстые стеклянные стаканы.

— Добрый день, миледи, — весело поздоровалась она. — Чем могу быть полезна?

— Добрый день, — ответила Мина. — Я бы не отказалась от чашечки чая. У вас такое водится?

— Конечно, — ответила барменша. Ее взгляд метнулся к девочке, вошедшей следом за Вильгельминой. — Опять ты! Я же тебе говорила, что сюда нельзя! Давай, поворачивай.

— Извините, — быстро сказала Вильгельмина, — она со мной. Я попросила ее составить мне компанию.

— Может быть, миледи. Но детям в пабе делать нечего. И она это прекрасно знает.

— Да, вы правы, наверное. Я не подумала.

— Итак, вы издалека, миледи, — определила женщина за стойкой.

— Нет, я…

— Значит, только что с корабля?

— О, да, я путешествую. — Вильгельмина очень хотела бы сменить тему. — Так что насчет чашечки чая? И чего-нибудь к нему?

— Я только вынула из духовки овсяные лепешки. С джемом они очень даже ничего.

— А можно я попью чаю на улице? — спросила Мина. — Там сейчас хорошо. Принесите мне, пожалуйста, чашку чая с молоком. Я подожду снаружи.

Вильгельмина вернулась на улицу и вместе с Мэгги устроилась на скамейке рядом с пабом. Солнце грело спину, и она смотрела на тихую маленькую гавань, на море, поблескивающее голубым и серебристым под безоблачным небом. Вскоре принесли чай — его подали в коричневом горшочке с двумя массивными чашками, в одной из которых было молоко, и с тарелкой маленьких круглых овсяных лепешек. К ним полагалась маленькое блюдечко с джемом.

— Что-нибудь еще, миледи? — спросила барменша.

— Нет, спасибо. Все замечательно, — сказала Мина.

— Захватите с собой поднос потом. — Она опять с сомнением посмотрела на Мэгги и вернулась к себе.

Вильгельмина налила себе чаю.

— Сефтон — довольно приятное место, — заметила она, передавая чашку молока своей новой знакомой. — Ты давно здесь живешь?

— Всю жизнь, — ответила Мэгги. — А вы всегда жили в Индии?

— Нет, — ответила Мина. — Раньше я жила в Лондоне.

— Лондон, — повторила девочка. В ее устах название столицы Англии прозвучало как название далекой страны, Китая, например. Но, с другой стороны, рассуждала Вильгельмина, Сефтон — глубоководный порт, тут, наверное, бывают и иностранцы. А вот столичные жители вряд ли часто сюда выбираются.

Некоторое время они с Мэгги разговаривали, а потом колокол на церковной колокольне где-то в городе прозвонил три часа. Мэгги вскочила, неловко изобразив реверанс, и собралась уходить, сказав напоследок:

— Скоро папа вернется домой с уловом.

— Тогда тебе лучше бежать, — согласилась Вильгельмина. — Не хочу, чтобы у тебя из-за меня были проблемы. До свидания. — Девочка поспешила прочь, а Вильгельмина задумчиво проговорила: — Может, когда-нибудь снова увидимся.

Она еще посидела, лениво перебирая события длинного дня, и размышляя о том, какую странную жизнь она с некоторых пор ведет. Посещение Лондона только убедило ее, что ничего такого особенного она там не оставила. Она не скучала по прежней жизни и больше не собиралась туда возвращаться.

Часы на церковной колокольне пробили четыре. Мина прихватила поднос и отнесла его в паб. Расплатилась за чай и лепешки, достав из банки несколько монет и предложив барменше самой выбрать нужные. Затем она вернулась в переулок и проверила активность лей-линии. Бросив быстрый взгляд вокруг, никого не обнаружив, она вытащила из кармана лей-лампу. Огоньки не горели. Лей-линия спала. Мина положила лампу в карман и направилась к выходу из переулка. Случайно взгляд ее упал на стену и зацепился за нижнюю планку забора. Там было нацарапано единственное слово, заставившее Мину замереть на месте.

Она моргнула. Надпись осталась на месте. Черным карандашом на планке было написано «Вильгельмина». Далее короткое сообщение гласило: «Забрать письмо от Молли в таверне «Старый корабль» — Козимо».

Что за черт? — пробормотала Мина. Козимо! Этот тот человек, которого Кит встретил в переулке, его прадед — тот самый, о котором Кит пытался рассказать ей в тот день…

Вильгельмина быстро вернулась в паб. Круглолицая девица все еще стояла за стойкой.

— Вам что-то еще? — спросила она.

— Да. Вы — Молли?

— Так меня зовут.

— А я — Вильгельмина. Я забыла раньше спросить: Козимо не оставлял мне письмо?

Барменша сходила в заднюю комнату и вернулась с толстым желтым конвертом. — Значит, вы друг Козимо?

— Полагаю, что да.

— Извините, а как ваше полное имя?

— Вильгельмина Клюг, — ответила Мина, и еще раз произнесла свою фамилию по буквам, чтобы не оставить сомнений.

Молли взглянула на конверт и передала его Мине. Кивнув, Вильгельмина вышла на улицу. Она уселась на ту же скамью и осторожно вскрыла конверт. Внутри лежал лист бумаги, исписанный карандашом. Развернув лист, она обнаружила пригоршню шиллингов, две гинеи и большую серебряную пятифунтовую монету. Она сунула деньги в карман и быстро прочитала записку.

«Моя дорогая Вильгельмина, я прекрасно представляю, как вы, должно быть, сбиты с толку и напуганы. Ничего страшного. Мы вас ищем. Оставайтесь здесь. Снимите комнату в «Старом Корабле» за мой счет и сидите в Сефтоне, пока мы за вами не придем. Кит со мной, и передает вам привет.

Ваш слуга,

Козимо Ливингстон».

Еще раз перечитав записку, она перевернула лист и обнаружила наспех нацарапанный список из шести названий: Мэнселл Гамедж, Сефтон-он-Си, Верн Деррис, Мач Маркл Кроссс, Черная Хмарь и Кэпел-и-Фин. Явно географические названия, но на звук какие-то старые. Ни одного из них Вильгельмина никогда раньше не слышала. Первые три названия были зачеркнуты — очевидно, их проверили и не сочли нужным рассматривать дальше. Но почему? Пока она обдумывала этот вопрос, ей пришло в голову, что, если Кит и его прадед искали ее и, очевидно, оставляли ей сообщения в подходящих местах, то как раз в этих, вычеркнутых. Но решающим стало сообщение именно в Сефтоне. Значит, там они уже побывали и ничего не нашли. Стало быть, продолжили поиски в трех других местах?

Мысль о том, что о ней беспокоятся, ее ищут, вызвала улыбку. «Господи, благослови их», — подумала она. Но они же не могли знать, чем она занималась с тех пор, как они с Китом расстались. Ситуация изменилась, и теперь она, конечно, не нуждалась в спасении.

Мина еще раз вернулась к списку и заметила одну деталь: рядом с тремя географическими названиями стоял крошечный знак равенства, простой «=», как в математических уравнениях; знак был поставлен небрежно, словно пишущий думал о чем-то и отобразил свои мысли. Так что список надо было читать так: Мэнселл Гамедж = China… Верн Деррис = Ирландия… Черная Хмарь = Египет…

— Очень интересно, — пробормотала она, убирая записку. Встав со скамейки, она вернулась в «Старый корабль» и спросила Молли, нельзя ли здесь нанять карету до Лондона.

— Почтовый дилижанс придет в шесть, — ответила барменша. — Он следует в Лондон из Плимута. Обычно кучер останавливается у нас промочить горло. Так что к утру будете в Лондоне.

— Отлично, — сказала Вильгельмина. — Я подожду снаружи.

— Как хотите, миледи, — Молли продолжила готовить паб к вечернему наплыву посетителей.

Мина вернулась на ту же скамейку и стала ждать дилижанс, решая, как распорядиться новой информацией. К тому времени, когда прибыла почтовая карета, у нее в голове сложился план.

— Извините, Козимо, — сказала она, глядя как карета грохочет по улице, — но у меня есть идея получше.

ГЛАВА 17, в которой возникает нежелательное партнерство

Люди по-разному восприняли возвращение Берли в Лондон после его исчезновения в Италии. Для молодой светской львицы Филлипы Харви-Джонс, его многострадальной невесты, это кончилось плохо: лорд в конце концов отменил свадьбу; его клиенты пришли в восторг — граф привез множество драгоценных произведений искусства, одно чудеснее другого; менеджер его банка радовался, глядя как растет состояние графа, а значит, увеличиваются отчисления в казну и его собственные доходы. Берли, случайно открывший секрет лей-переходов, воспользовался этим замечательным шансом для добычи драгоценных артефактов. Действительно, что может быть лучше для торговца антиквариатом, чем приобретать этот самый антиквариат там и тогда, когда к нему относились как к рядовым вещам? Ранние эксперименты его светлости с лей-переходами быстро уступили место всепоглощающей одержимости; на Филиппу времени совсем не оставалось. Конечно, он задавался вопросом, а что еще можно извлечь из иных миров, кроме дорогих безделушек на продажу в Лондоне конца девятнадцатого века? Теперь лорд Архелей Берли, граф Сазерленд, пытался это выяснить.

— Лорд Берли, простите за беспокойство, — степенно произнес камердинер его светлости.

— Да, что там, Свэн?

— Письмо от Сотбис. — Слуга протянул небольшой серебряный поднос с кремовым конвертом, адресованным графу Сазерленду. Штампа не было; видимо, его доставили не по почте. — Мне кажется, я должен был доложить, сэр….

— Да, да, все в порядке. — Берли взял конверт, вскрыл его и быстро прочитал несколько строк. Вернув письмо в конверт, он встал. — Скажи Докину, чтобы готовил карету. Я выезжаю.

— Слушаюсь, сэр.

Через час Берли уже сидел в офисе Джеральда Кэтчмола, главного агента аукционного дома «Сотбис». Ему предложили виски и сигару, но он предпочел чай. В ожидании чая они неторопливо беседовали, обсуждая низкое качество товаров, поступающих в последнее время из Леванта.

— Конечно, мы их продадим, — фыркал Кэтчмол, — но это же противно!

— Средний участник торгов не заметит разницу, — небрежно сказал Берли. — Так что ваши комиссионные никуда не денутся.

— Но вам-то разница очевидна, — Кэтчмол говорил несколько заискивающим тоном. — Именно поэтому, как только мы это получили, я сразу вас известил. — В дверь постучали, и вошла женщина средних лет с подносом с чайными принадлежностями. — Спасибо, миссис Радд, — кивнул Кэтчмол, — налейте нам и можете быть свободны. Поднос оставьте.

Женщина разлила чай и удалилась. Кэтчмол отхлебнул из чашки и отставил ее в сторону.

— Я решил, что лучше сначала показать вам, — сказал он, доставая из стола деревянную коробку из-под сигар. — Взгляните, — предложил он Берли.

Лорд взял коробку и открыл крышку. Внутри, завернутые в папиросную бумагу, лежали три небольших предмета: египетский скарабей, маленькая статуя женщины в длинной юбке, держащая двух извивающихся змей, и резная камея мужчины с лавровым венком. Нечто подобное сейчас входило в моду. Подделки затопили антикварный рынок всей Европы.

Берли вопросительно взглянул на агента.

— Присмотритесь, — с улыбкой произнес Кэтчмол.

Поставив коробку на колени, граф взял статуэтку. Она была примерно шести дюймов в высоту. Роспись удивительная: глаза женщины широко открыты, темные волосы уложены в сложную прическу, а змеи у нее в руках, казалось, шипели. Основной цвет зеленый, только юбка женщины с высокой талией раскрашена сине-зелеными квадратами. Все изделие покрывала отличная качественная глазурь.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — тихо произнес Берли. — Шестнадцатый век до нашей эры — вотивная фигура минойской богини {Вотивные приношения — различные вещи, приносимые в дар божеству по обету ради исцеления или исполнения другой просьбы. Форма жертвоприношения. Традиция известна начиная со времен пещерного человека до наших дней. Автор описывает самую известную статуэтку, найденную на Крите и датируемую 1600 годом до нашей эры.}. Сохранность удивительная. Выглядит так, как будто вчера сделана. — Он вопросительно посмотрел на агента. Но тот только указал глазами на следующий предмет.

Берли взял скарабея. Жук был сделан из цельного куска лазурита насыщенного синего цвета, изысканная резьба покрывала тело насекомого, иероглифы выглядели четкими; в картуше было вписано имя Небмаатра {Небмаатра Менес Аменхотеп III Гехеммут — фараон Древнего Египта. Правил во времена Восемнадцатой династии (14 век до н. э.) Его преемником был фараон Эхнатон.}. На нижней стороне значилась подпись мастера: крошечный глаз, стержень и цеп. Граф нахмурился.

«Неб-Маат-Ра», — размышлял он вслух, пытаясь что-то припомнить. Он в растерянности взглянул на Кэтчмола, с интересом наблюдавшего за ним. — Но ведь это же из мастерской Аменхотепа — работа его личного мастера!

— Я так и знал, что он произведет на вас впечатление, — усмехнулся Кэтчмол. — Если кто и сможет отличить истинное золото от блестящей побрякушки, так это вы, лорд Берли.

— Откуда это у вас? — требовательно спросил Берли. Он осмотрел коробку. Обычная деревянная коробка для весьма средних сигар — это же надо было придумать, хранить такое сокровище в таком неподобающем виде.

— Вы еще не все посмотрели, — вкрадчиво напомнил Кэтчмол.

Берли достал из коробки маленькую камею. Это был отлично обработанный сердолик темно-красного цвета. На камее был изображен мужчина в венке из лавровых листьев, как подобало римскому императору. Не могло возникнуть сомнений в том, что когда-то хозяином камеи был древний римлянин, очень богатый и наделенный немалым вкусом. На обратной стороне была выгравирована надпись: «G.J.C.A.»

Берли долго рассматривал украшение.

— Поверить не могу, — выдохнул он. — Цезарь Август?

— Именно он, по крайней мере, так мне сказал Сирл-Уилсон. Наш консультант уверяет, что в мире таких осталось не больше дюжины.

— Думаю, даже меньше. — Граф поднес камею к свету. Из нее могло бы получиться великолепное кольцо или золотая брошь. — Где вы это взяли? — снова спросил он.

— Будем считать, что вы действительно заинтересовались, — довольно сказал Кэтчмол.

— Это подлинные вещи высочайшего качества! Конечно, мне интересно. Но я должен знать, как они у вас появились.

— Пока не могу сказать, — ответил агент, убирая коробку в стол. — Меня уполномочили выставить их на аукцион. — Он опасливо посмотрел на дверь, словно опасаясь, не подслушивают ли их. Понизив голос, он все же произнес: — Я хотел поинтересоваться у вас, можем ли мы прийти к личному соглашению?

— Конечно, я их возьму, — Берли встал. — Обязательно. Только при одном условии: вы скажете, откуда они взялись.

Кэтчмол колебался.

— Я дал слово, что сделка останется в строжайшей тайне.

— Так и будет, — небрежно возразил Берли. — В сделке всегда участвуют три человека — продавец, посредник и покупатель — кроме них никто ничего не узнает.

Аукционист с тоской посмотрел на шкатулку.

— Не хотелось, знаете ли, подводить клиента…

— Никого вы не подведете! Просто скажите мне, откуда взялись эти вещи, и я немедленно переведу деньги на ваш счет.

— Один молодой человека из Оксфорда принес, — ответил Кэтчмол, все еще не выпуская коробку из рук. — Студент. Я не знаю, как они к нему попали. У нас такие вопросы не задают.

— Это ваши проблемы. Если мы хотим договориться о цене, я должен знать о происхождении этих артефактов, — надменно заявил Берли. — В конце концов, их ведь могли украсть из частной коллекции.

— Ни в коем случае, сэр! — агент даже привстал от возмущения. — Если бы стало известно, что я причастен…

— Ну, такое бывало, — предположил граф, вынимая бумажник. — Я настаиваю на том, чтобы вы назвали мне имя этого парня. — Он вытащил две пятифунтовые банкноты и положил их на стол.

— Чарльз, — вздохнул агент, сдаваясь. — Чарльз Флиндерс-Питри.

— Где я могу его найти? — спросил Берли, добавляя к двум предыдущим еще пару банкнот.

— Кажется, он студент Крайст-Черча. — Агент подвинул коробку из-под сигар к графу и собрал деньги. — Сказал, что это реликвии из семейной коллекции.

— Ну что же, скорее всего, так и есть. — Берли взял коробку и небрежно сунул ее под мышку. Уже на пороге комнаты он обернулся:

— У вас все сложится хорошо, Кэтчмол. Я сам об этом позабочусь.

— Рад быть полезным вашей милости, сэр.

— Хорошего дня. — Берли вышел из кабинета. — Мне понравилась наша встреча…

— Всегда к вашим услугам, — ответил агент, убирая деньги в карман.

К тому времени, как граф добрался до своего таунхауса в Белгравии, он уже разработал план действий.

— Не ставь карету, Докин. Через час она понадобится. — Он быстро поднялся по ступеням и уже от парадной двери позвал слугу:

— Свен, иди сюда немедленно! Ты мне нужен.

Слуга материализовался, словно из воздуха. Он ничем не проявил удивления, только одна бровь поднялась чуть выше другой.

— Что вам угодно, сэр?

— Ближайшим поездом я еду в Оксфорд. Сложи чемодан. Смену одежды и все необходимое на одну ночь. Иди! — Берли остановил уже повернувшегося Свена. — Нет, лучше рассчитывай на два-три дня. Вдруг возникнут трудности.

— Слушаюсь, сэр.

Еще до того, как часы в холле отбили положенный час, дорожный чемодан его светлости был готов, и граф отбыл на вокзал Паддингтон, чтобы успеть на ближайший поезд в Оксфорд. В вагоне он с удовольствием поглядывал в окно, и к вечеру оказался уже в университетском городе. Отправив чемодан в отель «Рэндольф», передав с посыльным инструкции относительно заказа номера, он направился к центру города, любуясь теплым мягким сиянием котсуолдского камня, из которого были возведены самые большие городские здания. Он прибыл в Крайст-Черч и остановился перед домиком привратника.

— Добрый день, — обратился он к нему, — я приехал навестить племянника.

— Да, сэр, — ответил швейцар, доставая книгу посещений. — Кого именно?

— Флиндерса-Питри, — ответил Берли. — Чарльза Флиндерса-Питри.

Привратник просмотрел записи.

— Он никого не ждет, сэр.

— Неожиданный визит. — Граф достал из бумажника визитную карточку и передал ее привратнику. Увидев на карточке титул и имя, привратник разительно изменился. — Вы могли бы подсказать мне, как его найти?

— Конечно, милорд. — Привратник приосанился, надел шляпу и вышел из сторожки. — Я провожу Вашу Светлость. Сюда, сэр. Тут недалеко.

Он провел графа через обширный двор, мимо сада, и подвел к узкой каменной лестнице.

— Сюда, сэр. Прямо вверх по этой лестнице. — Привратник хотел вернуться к своей сторожке, но граф остановил его.

— Минуту, добрый человек, — сказал Берли. Он вытащил из кармана пригоршню монет. — У меня к вам пара вопросов.

— Конечно, сэр, — ответил привратник, косясь на серебро в руке посетителя. — Если я могу чем-то помочь…

— Я обещал отцу Чарльза представить отчет по возвращении. Уже поздно, и мне не особенно хочется тратить время на поиск преподавателей… — Он задумчиво покачал серебро на ладони. — Я надеялся, что вы меня просветите.

— Что ж, сэр, могу сказать, что он неплохой парень. Жизнерадостный. Всегда улыбается, шутит…

— Я приму это к сведению, — Берли сухим тоном дал понять, что ждет более развернутого ответа. — А как насчет учебы?

— О том не мне знать, сэр. Это придется спрашивать у его наставников.

— А как в городе относятся к Чарльзу? — Заметив колебания привратника, граф добавил в голос металла. — Мне желательно знать правду. Вам это ничем не грозит, не беспокойтесь.

— Я не люблю плохо говорить о людях…

— Принято к сведению, — поторопил его Берли. — Но?

— Да, сэр, бывало, мне приходилось забирать вашего племянника из всяких… злачных мест, — он в задумчивости почесал нос. — Если вы понимаете, о чем я…

— Догадываюсь. Еще что-нибудь?

— В последнее время к нему приходили разные люди, требовали отдать долг…

— Какой долг? За еду, питье, одежду, или?..

— Он играет, сэр. Ну, всякие азартные игры…

— Вот как? Вы уверены?

— Боюсь, да, сэр. В городе есть несколько клубов, где играют. Молодых джентльменов иногда трудно удержать…

— И большие долги?

— Откуда же мне знать, сэр? Видите ли, я же не пускаю их за ворота, а они отказываются передавать сообщения.

— Ну, — хмыкнул Берли. — Думаю, мы еще обсудим этот вопрос.

— О, наверное, не стоит слишком строго относиться к нему, сэр, — извиняющимся тоном произнес привратник. — Молодой джентльмен… все они сеют свой овес... {Так в Англии говорят о человеке, который плохо себя контролирует.} Так мир устроен.

— Видимо, вы правы. — Берли продолжал требовательно смотреть на привратника. — Что-нибудь еще? Послушайте, если я хочу как-то повлиять на него, мне надо знать как можно больше.

— Я же не смотрел отчеты, сэр.

— Не понял…

— Отчеты, сэр, — повторил привратник. — Казначей может сообщить вам все необходимые подробности, но я слышал, что молодой джентльмен задолжал за выпивку и тому подобное, сэр.

— А, вот оно что!

— Хотите, я провожу вас к казначею?

— Спасибо, этого достаточно. — Берли улыбнулся и сгрузил серебро в угодливо протянутую руку. — Давайте устроим племяннику сюрприз, а?

— Конечно, сэр, как скажете, сэр. — Привратник сунул деньги в карман. — Первая комната справа наверху. Пожалуйста, поднимайтесь, он скоро должен появиться.

— Доброго вечера. —Берли потерял интерес к собеседнику.

Однако привратник не хотел уходить.

— Я хочу сказать, сэр, что он, возможно, сейчас в зале, ужинает… ну, то есть решил поесть пораньше. Большинство молодых людей так и делают. Если хотите, я могу послать за джентльменом.

— Не стоит. Я подожду, — сказал Берли, нетерпеливо взмахнув рукой. — Если Чарльза нет дома, я дождусь, пока он вернется. — Он начал подниматься по лестнице. — Еще раз спасибо, добрый человек. Вы мне очень помогли.

Привратник ушел. Берли поднялся по лестнице. Наверху он обнаружил две двери. На одной из них в аккуратной латунной рамочке торчала карточка, свидетельствующая, что здесь действительно обитает некий Чарльз Флиндерс-Питри. Берли тихо постучал; ответа не последовало. Тогда он толкнул дверь и обнаружил, что она не заперта. Граф вошел в большую квадратную комнату с окном, выходившим на луг Крайст-Черч, за ним виднелся заросший ивами участок реки Айсис. На лугу паслись коровы, пастух с посохом и собакой собирался загонять их в хлев на ночь.

Берли постоял, изучая интерьер комнаты. Два больших кожаных кресла стояли по обе стороны от камина, а между ними — небольшой круглый столик с серебряным подносом. На подносе графин и четыре стакана. На стене литография с каким-то деревенским пейзажем, возле распахнутого шкафа валялась одежда. На вешалке рядом висели черная студенческая мантия, атласный жилет, длинное пальто и две шляпы — одна из черного бобра, другая фетровая. Еще имелись несколько полосатых шарфов, но ни один из них не носил символики Крайст-Черч. Большой книжный шкаф только до половины заполнен книгами; на нижних полках хранилась обувь, потертая соломенная шляпа, крикетная бита, мяч и перчатки. Граф подошел ближе и внимательно изучил корешки книг; в основном, здесь были собраны труды по истории. Книги покрывала пыль.

Еще имела место заправленная, но смятая кровать; рядом на полу лежали брюки, рубашка, жилет и черный галстук. На столике у окна стояла грязная тарелка с засохшим ломтем сыра и крошками хлеба, пустая кружка с пятнами чая и надкушенное яблоко. Пустая бутылка из-под вина стояла на полу под столом. На крючке у двери висела кожаная сумка.

Первый вывод, сделанный графом, сводился к тому, что обитатель не относится к усидчивым студентам. В общем, обычный молодой оболтус. Берли еще раз осмотрел обстановку и уселся в одно из потертых кресел у камина.

Наступал вечер. В комнату прокрался холод, и Берли уже подумывал, не разжечь ли камин, когда не лестнице послышались голоса. Щелкнула дверная ручка, дверь открылась, и вошел рыжеволосый юноша с курткой, перекинутой через плечо. Высокий, но не долговязый; стройный, но не худой; черты лица правильные, выдающие породу. Парень мог бы считаться совершенно обычным, если бы не глаза, овальной формы и слегка раскосые, придававшие лицу несколько восточный вид.

Юноша бросил куртку на кровать и начал расстегивать рубашку.

— Привет, Чарльз, — произнес Берли.

Молодой человек подпрыгнул и развернулся.

— Господи! Кто ты такой, черт возьми?

— Не хотел тебя пугать, — сказал гость, медленно поднимаясь во весь свой внушительный рост. — Я лорд Берли, граф Сазерленд. Полагаю, у нас найдутся общие интересы.

— Это еще какие такие интересы? — осторожно спросил Чарльз. Он стоял неподвижно.

— Например, интерес к древностям.

— Ах, это! — пренебрежительно фыркнул Чарльз.

— Да, именно это, — подтвердил его гость. — А ты о чем подумал?

— Не знаю, ну, там, медвежья охота или собачьи бои. Азартные игры, к примеру?..

— Ничего такого захватывающего. — Берли плеснул в два стакана портвейн из хрустального графина на столе. — Давай-ка поговорим немного. Об артефактах. Древних артефактах.

— Ну, тогда вы выбрали не того собеседника, — ответил Чарльз. Он протянул руку за предложенным стаканом. — Я в этом ничего не смыслю. — Он уронил себя в кресло. — Не мой профиль, понимаете?

— Зато мой, — сказал Берли, снова садясь. — Я торгую такими вещами.

— Ну, это не повод ко мне вламываться. — Чарльз поднял свой стакан. — Yum sen! {Стандартный китайский тост «До дна!». Кантонский диалект.}

Берли сделал вид, что отпил глоток и отставил стакан.

— Мне нужно было поговорить с тобой по важному делу. — Берли достал из кармана черный бархатный мешочек и извлек лазуритового скарабея, шумерскую богиню и камею с ликом Августа. Поставил их на столе перед собой.

Чарльз взглянул на предметы и сделал вид, что они его не интересуют.

— Замечательные штучки, — сказал он. — Но если вы собираетесь всучить мне эти безделушки, сразу предупреждаю — бесполезно. — Он сделал еще глоток портвейна. — Понимаете, у меня нет бабок. Были, но… Я гол как сокол.

Берли пристально посмотрел на молодого человека: он вел себя не так, как ожидал граф; парень во что-то играл.

— Лукавишь, — заметил Берли. — Хочешь сказать, что я не догадываюсь о происхождении этих предметов?

Будущий учёный откинул голову и холодно рассмеялся.

— Происхождение, сэр? Да почем мне знать? Я никогда в жизни не видел этих безделушек.

— Мы оба знаем, что это ложь, — хладнокровно возразил Берли.

— Да что вы себе позволяете?! — Чарльз попробовал завестись, но уверенности не хватило. — Так вот! Хочу, чтобы вы знали…

— Заткнись! — резко оборвал его граф. — Я имею дело с древностями дольше, чем ты живешь на свете. — Берли взял фигурку богини-змеи и поднес ее к свету. — Это подлинные вещи. Более того, они в идеальном состоянии — их не тронуло ни время, ни могила. Их не выкапывали в пустынях Египта или Вавилона и не извлекли из какой-нибудь гробницы. — Он пристально посмотрел на молодого человека. — Так вот я и спрашиваю: как они у тебя оказались?

Чарльз допил свой стакан и налил себе еще. Он ссутулился в своем кресле и с напускной небрежностью сказал:

— Это не ваше дело.

— Я же сказал, что это именно мое дело. — Голос Берли, хотя и оставался спокойным, приобрел холодность металла. — Нет смысла притворяться. Пустая трата времени.

Молодой человек пристально посмотрел на посетителя, но промолчал.

— Давай начнем заново. — Берли поставил фигурку на место и взял скарабея. — Я могу щедро заплатить за это произведение, за другие тоже. Намного больше, чем можно получить на аукционе.

Чарльз оживился.

— Щедро — это как?

Берли кисло улыбнулся.

— Достаточно щедро, чтобы прийти сюда сегодня вечером с интересным предложением — и очень выгодным, могу добавить.

— И что?

— Я готов купить все предметы из твоей коллекции по отдельности или партией — после проверки, конечно, — по справедливой рыночной цене плюс пятнадцать процентов. Нет… — он подумал, — пусть лучше будет двадцать процентов. Аукционный дом берет за комиссию как минимум столько же. Зачем терять деньги?

— На двадцать процентов выше рыночной стоимости? — скептически спросил Чарльз. — А кто, позвольте спросить, определяет рыночную стоимость? Вы, я полагаю?

— Не обязательно, — холодно ответил Берли. — Но если вам интересно мое мнение, Sotheby’s обычно не ошибается. Я, во всяком случае, им доверяю.

Молодой человек нахмурился, обдумывая предложение.

— Но есть одно условие, — продолжал Берли. — Ты расскажешь мне, как к тебе попали эти предметы, и любые другие, которые я у тебя приобрету. А еще ты должен пообещать, что больше никому не станешь продавать нечто подобное.

— Ну, это уже наглость!

— Нет. Условие. Отныне я твой единственный партнер в торговле антиквариатом. — Берли холодно улыбнулся. — Справедливая цена плюс двадцать процентов, и у тебя не болит голова. А то ведь публика капризна, вкусы меняются…

— А не многовато ли вы хотите? — усмехнулся Чарльз. — Еще что-нибудь?

— Только то, что ты никому ни слова не скажешь о нашей договоренности.

Чарльз допил стакан. Затем, изобразив на лице гордое выражение, он напыщенно произнес:

— Не буду я этого делать. Я отказываюсь.

С грацией нападающего кота Берли вскочил со стула, схватил молодого ученого за горло и поднял на ноги.

— Послушай меня, ты, жалкий педант. Я вижу, что ты задумал. Я знаю о твоих азартных играх, выпивке и проститутках. Я знаю места, где ты бываешь, и твою компанию.

— Отпустите меня, негодяй, — задушенным голосом пискнул испуганный Чарльз.

Берли только усилил хватку, пресекая дальнейшие протесты.

— Ты должен всему городу, за тобой охотятся люди, они хотят взыскать с тебя долги. Так что это лишь вопрос времени: когда тебя найдут в канаве с проломленной головой или с ножом в спине. — Чарльз пытался вырваться, но Берли держал крепко. — Слушай меня внимательно. Ты согласишься на мои условия и будешь держать рот на замке. Кивни, если понял.

Чарльз почти задыхался. Он слабо кивнул.

Берли выпустил его и швырнул обратно в кресло. Молодой человек держался за шею, хватая ртом воздух. Спустя некоторое время он отдышался.

— Нечего на меня так смотреть. Ты в порядке, — сказал Берли, стоя над ним. — А теперь расскажи, как это у тебя оказалось.

— Это частная коллекция, — пробормотал Чарльз, все еще растирая шею. — Она хранилась у нас в семье долгие годы.

— Кто ее собирал?

— Мой дед; там целый сундук этого барахла.

— А он где взял?

— Нигде, — хотел огрызнуться Чарльз, но посмотрев, как Берли разминает руки, быстро поправился. — Он много путешествовал — большую часть времени проводил на кораблях, облазил весь свет. Ну и собирал всякую фигню. — Он выпятил подбородок. — Ну что, довольны? Или опять будете меня душить?

— Имя? Твой дед… как его звали?

— Артур, — ответил молодой негодник. — Артур Флиндерс-Питри.

— Где я могу его найти?

— Его уже никто не найдет. — Чарльз покачал головой. — Он умер еще до моего рождения. Подхватил лихорадку или что-то в этом роде во время одного из своих путешествий. Это все, что я знаю.

— А твой отец? Его как зовут? И что он скажет, когда узнает, что ты торгуешь семейными реликвиями?

— Отец в прошлом году умер. Вряд ли он бы это одобрил. Но он много чего не одобрял, мой отец, по крайней мере, в том, что касалось меня. Его звали Бенедикт. Что еще?

— Артур и Бенедикт Флиндерс-Питри, — задумчиво проговорил Берли. — Нет. На данный момент это все. — Он направился к двери. — Я свяжусь с тобой, когда мне понадобится что-то еще.

— Эй, а как насчет денег?

— Получишь ты свои деньги. Sotheby’s переведут на твой счет. Осталось о цене договориться. Я скажу, а они сделают все остальное. Агенту платят за молчание. Сколько у тебя игровых долгов?

Чарльз нахмурился.

— Пятьдесят фунтов, примерно…

— А твои постельные похождения?

— Возможно, еще двадцать.

— Общим счетом — сотня, — сказал Берли. — И не смотри так. Это больше, чем зарабатывает любой порядочный рабочий за год, и больше, чем ты можешь получить на аукционе. Видишь? Я избавил тебя от многих неприятностей.

Молодой человек нахмурился.

— И это все?

— Не унывай. Подумай о том, что теперь у тебя есть новый и очень влиятельный партнер в бизнесе, так что твои проблемы с деньгами позади. — Он направился к двери. — Но все-таки я бы на твоем месте перестал делать долги в городе. Возможно, в следующий раз я буду не таким щедрым.

— А на кой мне вообще партнер?

Вопрос остался без ответа. Берли рассмеялся.

— Прощай, Чарльз. — Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. — До следующей встречи.

— А как с вами связаться? — спросил Чарльз, провожая графа к лестнице.

— Если мне понадобится, я сам тебя найду.

— Ну, если я решу еще что-нибудь продать? — жалобно спросил Чарльз, — как мне все-таки с вами связаться?

— Если захочешь продать еще что-нибудь, — Берли уже спускался по ступенькам, — иди к Кэтчмолу. Остальное он сделает.

— Но зачем вам все это? — Чарльз явно пытался удержать своего посетителя.

— Я уже говорил, — ответил Берли, спускаясь. — Это мой бизнес.

— Просто бизнес? И ничего больше?

Берли коротко хохотнул и исчез в тени.

— Ты даже не представляешь, как далеко простираются мои деловые интересы, — пробормотал он.

ГЛАВА 18. Кит заблудился

Кит поморгал, потер руками глаза, но перед ним оставалось все то же шоссе, асфальт мерцал под ярким солнцем знойного летнего дня. Это было настолько невероятно, что он даже отступил на шаг. Вид банального шоссе, самой обычной вещи в его родном мире, потряс его и пронзил, как разряд молнии. Он никак не мог прийти в себя, и только мычал изумленно:

— Как?.. Как это может быть?

Под выходом из пещеры проходила силовая линия! Он пошел по ней и незаметно совершил переход. И где он теперь? Шоссе выглядит вполне современным. Этот мир настолько же далек от каменного века, как Марилебон от Марса. {Марилебон — престижный квартал на севере Вестминстера, названный по приходской церкви Девы Марии. Один из самых известных кварталов Лондона.} Кит смотрел на асфальтовую ленту, плавно изгибающуюся вдоль берега реки, и пытался справиться с отчаянием. Почему сейчас?!

Еще совсем недавно он помчался бы вперед, не чуя ног, готов был пасть на колени и целовать асфальт, как символ этого мира, но то время прошло. Теперь ему хотелось развернуться и бежать обратно в пещеру, к своим соплеменникам! Там его люди, его племя! Он жил там, был частью их нехитрого миропорядка, изучал их особые возможности… это была его жизнь, и он еще не готов отказаться от нее, оставить людей, ставших ему близкими, и даже не сказать им хотя бы «Прощайте, увидимся».

— Нет, — пробормотал он, решительно покачав головой. — Не сейчас. И не так. — Он посмотрел в ту сторону, где исчез пещерный лев. — Пока, Бэби. Ступай своей дорогой, а я пойду своей. — С этими словами он развернулся и пошел обратно в пещеру. Спиной к свету, лицом к темноте.

Шел он медленно, но довольно уверенно. Когда погас последний лучик света, вытянул руку, нащупал стену и пошел дальше, пока не почувствовал, что штрек выпрямляется, а значит, он стоит у конца лей-линии.

Приготовившись к прыжку, он двинулся дальше. Идти в полной темноте, держась за стену одной рукой, а другой непрерывно проверяя пространство перед собой, оказалась труднее, чем можно было предположить. Однако вскоре он обвыкся. Но прыжок пока не получался.

Он спотыкался и очень хотел, чтобы у него получилось, но прямой участок кончился. Тогда он повернул и пошел обратно, все еще надеясь совершить переход. После двух неудачных попыток он вспомнил о лей-лампе Вильгельмины. Он достал прибор и помахал им. Маленькие голубые огоньки вспыхнули… и почти тут же погасли. И сколько он не ходил взад-вперед, лампа оставалась темной. Волей-неволей Кит вынужден был признать, что силовая активность лей-линии в это время суток на нуле.

Ворча, Кит развернулся и направился обратно к выходу из пещеры, дожидаться, пока линия активизируется. Снаружи стоял жаркий летний день. Привыкнуть к теплу и яркому солнечному свету удалось не сразу. Вскоре он вспотел в своих мехах и решил снять часть одежды. Тяжелую меховую парку он снял, свернул и положил под камень у входа в пещеру; потом можно забрать.

Выйдя на склон холма, он решил осмотреться. На северо-западе тянулись невысокие серые горы, долина внизу поросла деревьями, издали похожими на оливы. Горы выглядели смутно знакомыми, но он так и не смог вспомнить, где и когда их видел. Нельзя сказать, чтобы он так уж хотел определиться, ведь он не собирался задерживаться здесь, но его раздражало то, что он попал в это место случайно, не по своей воле. А вот обратно его не пускали. Но раз уж неизвестная лей-линия заснула, надо посмотреть, что здесь и как.

Кит уселся в тени нависающей скалы и стал ждать захода солнца. Но даже в тени ему было жарко. Видимо, виноват был контраст — все-таки он попал из разгара зимы в лето. Организм не приспособился. Он закрыл глаза и вскоре задремал. Через некоторое время какой-то далекий звук разбудил его. Он открыл глаза и осмотрелся; все было по-прежнему, но теперь он хотел пить.

Ну и что? Река-то вон, рядом. Что толку сидеть здесь и страдать? Он начал спускаться по склону холма. Дошел до берега, огляделся, не притаился ли где пещерный лев, и поискал, где бы ему спуститься к воде Пробравшись через густой кустарник, он вышел на ровный галечный пляжик, наклонился к воде и зачерпнул ладонями отличную пресную воду. Она еще несла в себе прохладу горных источников.

Он напился досыта и уже собирался встать, когда услышал позади шум. Опасаясь, что Бэби найдет его, Кит подхватил большой камень и изготовился к бою. Однако вместо льва из кустов выскочили две большие гончие — тощие, длинноногие звери; один серый, другой коричневый — и оба они крайне удивились, увидев его. Собаки резко остановились, прижали уши и ощетинились.

— Полегче, ребята, — сказал Кит, демонстрируя пустую руку. — Стойте, где стоите. — При звуках его голоса коричневая собака подняла морду и призывно тявкнула. Второй пес продолжал поедать Кита взглядом, тихонько рыча.

В лесу зашуршало, и на поляну вышел человек в красной рубахе и кожаном охотничьем жилете. На голове у него красовался черный берет, а на плече висело двуствольное ружье. Он взглянул на Кита и выдохнул:

— Madre de Dios! {Матерь Божья! (исп.)}

Кит, все еще сжимая камень, успокоительно проговорил:

— Ладно, ладно, не стоит волноваться. Все в порядке.

Однако мужчина в черном берете поднял дробовик и прицелился в грудь Кита.

— Qué? {Ты кто? (исп.)}

— А по-английски нельзя? — сварливо спросил Кит.

Охотник явно его не понимал. Он продолжал целиться в грудь Кита, и настроен был решительно. Довольно долго они переглядывались, а затем мужчина махнул дулом ружья, явно предлагая Киту бросить камень. Кит без колебаний подчинился.

— Не стреляй, ладно? — сказал он, медленно поднимая руки. — Я тут путешествую. Да опусти ты ружье. Я же не собираюсь нападать! Видишь?

Мужчина жестом приказал Киту отойти от берега, что он и сделал, а затем показал, чтобы Кит шагал вперед. Сразу за кустами начиналось поле. Оказавшись на открытом месте, мужчина свистнул. Ему ответили. Вскоре из кустов появился второй охотник. Одет он был так же, только штаны у него оказались кожаные, а через плечо перекинут ягдташ для дичи.

Второй охотник увидел Кита и пробормотал:

— Santa María!

Первый охотник истово закивал.

Кита обошли кругом.

— Dónde consiguió usted eso? {Где ты такое добыл? (исп.)}

— Эй, давайте все-таки по-английски — предложил Кит, начал формулировать следующий вопрос и понял, что сам забыл родной язык. Он долго прожил в Речном Городе, так что даже простая фраза вызывала у него определенные затруднения.

Мужчины переглянулись и опять уставились на Кита. Второй охотник пожал плечами и предложил:

— Padre Tadeo.

— Si, — согласился первый. — Padre Tadeo lo sabrá {Падре Тадео разберется (исп.)}.

Первый охотник махнул дробовиком, и Кита повели куда-то под конвоем двоих с оружием и пары собак. Они прошли вдоль берега реки и дошли до моста, соединяющего грунтовку с шоссе. На обочине было припарковано маленькое трехколесное транспортное средство грязно-зеленого цвета с кабиной для водителя и открытым кузовом для перевозки грузов. Один из мужчин занял водительское сиденье, а другой жестом указал Киту на кузов. Сам он вместе с собаками залез туда же, двигатель чихнул, и они тронулись.

До деревни оказалось недалеко. Деревня была большая, с единственной главной улицей, несколькими магазинами и водопоем для скота. Еще имелось почтовое отделение. Все вывески были на испанском. Главная улица выходила на площадь. С одной стороны возвышалась каменная церковь, а напротив нее — нелепое здание с белыми колоннами и черными дверями. Городскую площадь украшал неработающий фонтан.

Трехколесный грузовичок подъехал к церкви, и водитель нажал на клаксон. Из церкви вышел священник в длинной черной рясе. Водитель выскочил, подбежал к священнику; они обменялись несколькими словами, и священнослужитель степенно двинулся к пикапу, в кузове которого под охраной сидел Кит.

При ближайшем рассмотрении священник оказался невысоким мужчиной с густыми темными бровями и глубоко посаженными черными глазами. Подойдя, он перекрестился.

— Привет, — поздоровался Кит, решив сохранять спокойствие и не тревожить людей без необходимости. — Вы говорите по-английски?

Брови священника полезли вверх. Он взглянул на двоих с дробовиками, а затем сказал:

— Да, я говорю по-английски.

— Хорошо, — сказал Кит. Он хотел спуститься на землю, но, взглянув на охотников, решил пока остаться на месте.

Священник, казалось, не знал, с чего начать. Первый охотник что-то сказал.

— Это Эль Брук, сеньор, — представил его священник. — А вы кто?

— Меня зовут Кристофер. — Он уже совсем было решил спросить, в каком времени он оказался, но передумал. Эти вопросы могли подождать. Сначала хорошо бы получше узнать, что здесь за люди живут. — Можете звать меня просто Кит. — Он улыбнулся, как он надеялся, приветливо. — А вы?

— Я отец Тадео. — Священник выразительно оглядел меховую одежду Кита и проговорил: — De dónde… э-э… откуда вы взялись?

— Ну как откуда? — ответил Кит. Он сделал паузу, думая, как бы половчее ответить. — Из Англии. Я, хм, допустим, исследователь.

— Explorar? — повторил священнослужитель. Он повернулся к остальным и пояснил: — Es un exploredor {Он исследователь (исп.)}.

Охотники закивали.

— Explorador, — проговорил первый, а второй разразился длинной фразой.

Священник выслушал его и перевел для Кита:

— Рикардо спрашивает, почему на вас такая странная одежда.

Кит оглядел свои меховые штаны ручной работы. Честно говоря, выглядели они неважно, а ботинки, которые он сшил своими руками, все в грязи. М-да… и запах. Волосы спутаны, борода почти скрывала лицо. Внезапно Кит почувствовал себя очень глупо в этом нелепом наряде.

— Ну, нет у меня другой одежды. Потерял.

Священник перевел его ответ охотникам; один из них что-то сказал, и все трое засмеялись. Отец Тадео заметил:

— Думается, вы не только одежду потеряли, сеньор Кристофер.

— Да, — согласился Кит, огладив рукой бороду. — Возможно, вы правы.

Небольшое скопление людей возле церкви недолго оставалось незамеченным. Из большого здания с колоннами вышел дородный мужчина в коричневом костюме и белой рубашке. Подойдя, он требовательно обратился к отцу Тадео:

— Что тут у вас происходит? — по-испански спросил он.

Священник дал краткие объяснения. Мужчина скомандовал одному из охотников:

— Иди и приведи Диего. Скажи ему, что у нас проблема.

Охотник поспешно удалился, а отец Тадео объяснил Киту:

— Это сеньор Бенито. Алькальд, мэр этого города.

— Передайте, пожалуйста, что я весьма рад знакомству с ним. — Язык Кита теперь работал гораздо лучше. Он просто давно им не пользовался.

Мужчина в костюме коротко кивнул и снова заговорил, внимательно наблюдая за Китом. Отец Тадео переводил Киту.

— Алькальде Бенито хочет знать, все ли у вас в порядке с рассудком?

— Пожалуйста, объясните ему, что, насколько мне известно, я в своем уме.

Священник и мэр обсудили его слова. Мэр покачал головой и нахмурился. Сложив руки на животе, он со всех сторон рассматривал Кита. Скоро вернулся охотник, и не один. С ним пришел полицейский в синей форме с нашивкой «Гвардия» на погоне. На нем был белый ремень с патронташем, на ремне висела кобура с большим револьвером. Он поприветствовал мэра и священника, и все трое кратко посовещались по-испански. Кит сидел и смотрел.

— Рамон и Рикардо нашли этого человека у реки под пещерой, — говорил отец Тадео.

— Верно, верно, — закивал Рамон. — Мы охотились на кроликов, и я его нашел.

— Мы думаем, может, он сумасшедший? — предположил мэр.

— С ним какие-то проблемы? — спросил полицейский.

— Пока ничего такого, — сказал Рамон. — Но он говорит только по-английски.

Полицейский кивнул, а затем задал Киту вопрос. Отец Тадео перевел:

— Сеньор Диего интересуется, зачем вы живете в пещере.

— Ах, это… — протянул Кит, пытаясь сохранить спокойствие несмотря на то, что ставки росли с каждой минутой. — Передайте сеньору Диего, что я не живу в пещере. Я исследовал пещеру. — Он пожал плечами и добавил: — Я заблудился.

Его объяснение оживленно обсудили все пятеро, включая горожан, собравшихся возле трехколесного автомобиля. Кит так и восседал в кузове и, если бы не его неухоженный вид, напоминал чиновника, проводящего прием граждан на свежем воздухе.

— У вас есть документы? — спросил священник. Кит отрицательно покачал головой.

Оживленная дискуссия вскоре иссякла. Народ чесал в затылках.

— И что нам с ним делать? — спросил отец Тадео.

— Законов он пока не нарушал, — в сомнении произнес Диего. — Вряд ли стоит арестовывать человека за то, что он заблудился в пещере.

— А зачем его арестовывать? — встрепенулся мэр. — Пусть лучше идет отсюда. Вы только посмотрите на него! Это же варвар!

— Вообще-то он англичанин, — уточнил Рикардо.

— Он просто исследовал наши края и заблудился, — добавил Рамон. Повернулся к священнику и сказал: — Может, стоит дать ему помыться и накормить его?

— А я-то здесь причем? Madre de Dios! Это вообще не мое дело. — Отец Тадео поднял руки. — Делайте с ним, что хотите, меня это не касается.

— Но вы же у нас священник, — заявил мэр Бенито.

— И что? — неприязненно спросил отец Тадео.

— А то, что долг гостеприимства лежит на вас, — сказал мэр.

— С какой стати? Вы — мэр, вот и гостеприимствуйте на здоровье.

— Эй, надо что-то придумать, — настаивал Рамон. — Он же не может жить у меня в кузове. Мне домой пора, у меня скот не кормлен.

— У него нет документов, — обличительно сказал мэр.

— А они ему нужны? — флегматично поинтересовался полицейский.

— У всех порядочных людей должны быть документы, — предположил мэр. — А раз у него их нет, нечего ему тут делать.

— А куда он пойдет? — спросил Рикардо. — Он же заблудился.

— У меня идея! — воздев палец вверх, сказал отец Тадео. — Отвезите его в аббатство. У них там всегда полно паломников отовсюду. Они сообразят, что с ним делать.

— Он не паломник, — не согласился Рамон. — Он говорит, что он исследователь.

— Да какая разница?! Это одно и то же. — Мэр принял решение. — Падре, вы отвезете его в аббатство, там с ним разберутся.

— Я? Почему я? — Отец Тадео поднял руки. — Во-первых, у меня нет машины. Во-вторых, мне нужно писать проповедь.

Все взгляды обратились на полицейского.

— Диего, друг мой, — сказал мэр, положив руку на плечо полицейского, — это официальное дело. Отвезите его на своей машине. — Он взглянул на Кита и добавил: — Можете включить сирену.

В результате Кита перевели из кузова трехколесного грузовика в настоящий полицейский автомобиль — помятую бело-голубую консервную банку, мотор которой грохотал, как трактор, и вдобавок извергал едкий черный дым. Полицейский настороженно посматривал на своего пассажира. Кит старался улыбаться как можно чаще и вообще не создавать проблем.

Они проехали через несколько деревень. Шоссе свернуло и теперь вело в горы. Дорога стала серпантином, забираясь все выше и выше к вершинам. Полицейская машина с трудом преодолевала крутой подъем, но все же доехала до высоких железных ворот с большой вывеской, гласившей: «Abadia de Montserrat».

ГЛАВА 19, в которой описывается некое общество

Дамасское солнце ощутимо грело спину. Кассандра стояла перед блестящей черной дверью, на которую привинтили небольшую медную табличку с гравированной надписью: «Зететическое общество». Дверная ручка, как и табличка, сияли. Место было выбрано удачное: тенистая улочка, неподалеку от дома человека, известного в западном мире как святой Анания {Святой апостол Анания, епископ города Дамаска, входит в число семидесяти апостолов. По велению Божию, он крестил обратившегося гонителя христиан Савла, будущего великого апостола и проповедника Павла (Деян. 9, 10-19).}. Табличка на стене возле храма его имени сообщала на трех языках, как будто она еще сама не догадалась, что находится в древнем христианском квартале города.

Дверь перед ней, как и многие другие двери в городе, окаймляла каменная кладка с черно-белыми полосами. Маленькое и очень пыльное окно, закрытое толстыми железными решетками, показывало внутри убогий книжный магазинчик.

Касс смутно видела неопрятные полки и стол, заваленный книгами и брошюрами. И это книжный магазин? Неужто больше ничего и не нужно, кроме одиозных брошюрок довольно странного культа, пытающегося навязать ничего не подозревающим лохам свои оккультные верования? Она разочарованно скривилась. «Да как они смеют, — думала она, — расклеивать всякие объявления с обещанием помощи! Заманивают доверчивых путешественников! Им должно быть стыдно за себя. Эти и другие мысли крутились у нее в голове, когда, кипя от возмущения, в основном на себя из-за доверчивости к простому клочку бумаги, она повернулась, чтобы уйти.

Без сомнения, все эти скачки между мирами, измерениями — или как они там называются? — изрядно выбили ее из колеи. Так не пойдет. Надо собраться. Ученый она, или кто?

Бросив последний презрительный взгляд на магазин, она развернулась и пошла по улице, когда позади послышался щелчок, и блестящая черная дверь открылась. В проеме появилась полная пожилая женщина с белыми, коротко подстриженными волосами.

— О! — воскликнула она при виде Кассандры. — К нам посетитель! — она смотрела через маленькие очки в проволочной оправе и улыбалась, как добрая тетушка из шотландской школы. Этакая мисс Джин Броди {Главная героиня британской мелодрамы "Расцвет мисс Джин Броди" (1968).}, которая терпеть не может беспорядок в классе. — Я же слышу, кто-то топчется на ступеньках. — Женщина распахнула дверь. — Вы должны войти, дорогая.

— Вы говорите по-английски, — с некоторым облегчением произнесла Кассандра. — Я имею в виду… то есть я искала Зететическое общество.

— И вы его нашли! — Дама отошла в сторону. — Прошу, сюда.

— Нет, я… наверное, ошиблась.

— Если вы прошли этим путем, — сказала женщина, — и Касс отметила прекрасное произношение, — то причем здесь ошибка?

Она сказала это с такой простой убежденностью, что Касс предпочла дать себя уговорить.

— Хорошо, зайду на минутку, — решила она.

Кассандра переступила порог и вошла в помещение, которое приняла сначала за книжный магазин. Свет проникал из единственного окна, того самого, и не мыли его от сотворения. Но сам магазинчик оказался неожиданно чистым, а мягкая мебель — диван и удобные стулья, — создавала впечатление старомодного читального зала или частной библиотеки. Женщина закрыла дверь и посмотрела на Касс поверх очков. Касс уловила запах лавандовой воды.

— Позволю себе поинтересоваться, что вас привело сюда?

— В Дамаск?

— В Общество, — поправила женщина, подчеркнув слово интонацией. Касс не успела ответить, как из соседней комнаты послышался пронзительный свист. — А вот и чайник вскипел. Не выпьете чашечку? — Касс колебалась. — Я быстро, — пообещала хозяйка.

Она вышла, оставив Кассандру осматриваться. Помимо книжных полок вдоль стен, здесь стоял круглый латунный стол, очень популярный на Ближнем Востоке, состоящий из металлической столешницы на резной подставке из оливкового дерева. По обе стороны стола стояли два больших мягких кресла, а между ними торшер с фиолетовым шелковым абажуром. Не было ни прилавка, ни кассового аппарата, — довольно странно для книжного магазина, — ни каких-либо других признаков коммерческого предприятия.

Касс подошла к полке и просмотрела несколько книг. Там стояли «История Ассирийской империи», «Прогулки по Старому Вавилону», «Жизнь на Древнем Ближнем Востоке», «Утерянная сокровищница Навуходоносора» и другие исторические труды. Кожаные корешки книг потрескались от времени. Рядом располагался отдел религиозной литературы: «Хабиру Палестины», «Собрание сочинений Иосифа Флавия», «Отцы пустынники», «Пребывание в Карпатах», «Шумерская культура», «Кем были хетты?», «Гробницы Чатал-Хуюка»... и тому подобное.

Хозяйка вернулась с деревянным подносом. На нем стояли медный чайник, изящные стеклянные стаканы, наполовину наполненные свежими зелеными листьями, и тарелка крошечных миндальных печений. Она поставила поднос на стол и пригласила Касс присоединяться.

— Надеюсь, вам понравится с мятой, — сказала она, заливая листья кипятком. — Это местный обычай, мне очень нравится. — Она передала гостье стакан, откинулась в кресле, отпила и вздохнула: — Вот, так лучше.

— Вкусно, — заметила Касс после пробного глотка.

— Если хотите, есть сахар. — Женщина придвинула маленькую фарфоровую сахарницу. — Я — миссис Пилстик.

— Меня зовут Кассандра.

— Какое замечательное имя! Я рада познакомиться с вами, Кассандра. Мне показалось, или нет, но по-моему, вы не ответили на мой вопрос: что привело вас сюда сегодня. — Она подула на чай, ожидая ответа.

— Думаю, простое любопытно.

Женщина кивнула.

— «Любопытство толкает паломников в путь не меньше, чем преданность» {Строка из стихотворения Абрахама Каули (англ. Abraham Cowley, 1618-1667) — английского поэта, одного из самых образованных людей своего времени. Каули — один из основателей «Royal Society» — Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе, иначе просто Королевского общества — старейшего в мире (основано в 1660 году и утверждено королевской хартией в 1662 году). Каули занимался медициной и естественными науками. Полное собрание сочинений издано в 1881 году.}.

— Простите?

— Это из одного старого стихотворения. — Она помешивала чай, зеленые листья в стакане образовывали водоворот. — Все мы, в конце концов, паломники, не так ли? Берите печенье.

Касс взяла маленькое круглое печеньице. Она испытывала большое облегчение. Приятно было просто посидеть за чаем— если считать, что это и в самом деле просто — пить мятный чай с англичанкой посреди Дамаска.

— Спасибо.

Некоторое время они молча пили чай. Где-то в соседней комнате часы пробили час.

— Надеюсь, я вас ни от чего не отвлекаю? — светски спросила Касс. — Меня заинтересовало ваше общество... — Хозяйка не ответила, поэтому Касс, заполняя тишину, продолжила: «Зететик» — странное слово. Вряд ли мне приходилось слышать его раньше. Что оно означает?

— От греческого zetetikos — искать. Общество Зететик — это общество искателей.

— И что же они ищут?

— Ах, вот что вас интересует… — Пожилая женщина улыбнулась и отпила чай. Кассандра решила, что она так и не ответит, но женщина поставила свою чашку и сказала: — Можно, конечно, произнести что-нибудь помпезное и вычурное. Был бы здесь Брендан, он бы обязательно сказал что-нибудь вроде «Мы ищем не сокровища знаний, а саму сокровищницу!» — Она подумала еще немного. — Проще всего сказать так: мы, члены общества, ищем ответы на самые серьезные жизненные вопросы.

— Какие вопросы? — удивилась Касс.

— Да самые обычные. Почему мы здесь? Куда мы идем? — Женщина замолчала, наклонилась вперед и, многозначительно взглянув на Касс, добавила: — Какова истинная природа реальности?

— Хотела бы я знать… — вздохнула Касс про себя. От пристального взгляда женщины ей стало не по себе. Хозяйка, казалось, ждала, что Касс скажет что-нибудь, но Касс сказала совсем не то, чего от нее ожидали:

— Эти книги продаются?

— Нет, что вы, дорогая, — ответила женщина, вновь поднимая чашку. — Это наши ресурсы…

— А еще какая-нибудь литература у вас есть? Что-нибудь о самом обществе?

— Ну, вы, по-моему, слишком серьезно относитесь к нашему обществу. В ваших устах это звучит как-то очень важно. Но мы же всего лишь небольшая группа чудаков, посвятивших себя поискам. У нас нет никаких формальных требований к членам. — Она смерила Касс прямым, оценивающим взглядом. — Вообще никаких формальных требований. Надо лишь найти дорогу к нашей двери.

— И всё? То есть потенциальному члену общества нужно только найти дорогу в этот магазин?

— А почему вы решили, что это магазин? — спросила ее собеседница, берясь за медный чайник. — Еще, дорогая?

Касс протянула свой стакан.

— Спасибо.

— Я уже сказала: никаких требований к членству нет, поскольку настоящие вопросы могут задавать только те, кто хочет стать нашим членом.

— То есть вы сами решаете, кого принимать, — задумалась Касс. — Тогда у вас должно быть очень большое общество.

— А вот и нет. Истинные искатели встречаются очень редко. А тех, кто готов заплатить определенную цену за поиски, еще меньше. — Она покачала головой. — Нет, нас совсем немного. Люди либо решают присоединиться к нам, либо нет. В большинстве случаев они этого не делают.

— Ну и зря, — пошутила Касс. — По крайней мере, они получили бы чашку хорошего мятного чая.

Кассандра допила стакан, поставила на поднос и встала.

— Спасибо за беседу и за чай. Вы очень любезны, но мне, правда, пора идти. Я не собиралась так надолго вас задерживать.

— Позвольте поинтересоваться, — женщина смотрела ей прямо в глаза. — А зачем же тогда вы пришли?

— Да я просто увидела объявление, — объяснила Касс. — Ну, такой листочек оранжевый, у входа на базар. Оно меня заинтересовало, вот я и пришла.

Хозяйка поставила чашку на поднос и посмотрела на посетительницу каким-то новым взглядом. Через мгновение она сказала:

— Вы очень удивитесь, если я скажу, что увидеть этот листок может далеко не каждый?

— Вы имеете в виду, потому что написано по-английски?

— Я не говорила, что могут возникнуть трудности с чтением, — суховато ответила миссис Пилстик. –Я сказала, что не все его видят. Наше маленькое рекламное объявление невидимо для всех, кто не готов и не желает его увидеть. А вы, моя дорогая, оказались готовы, иначе вас здесь не было бы.

Касс почувствовала, что ее начинает подташнивать в предчувствии чего-то очень важного.

— Не уверена, что поняла вас… — растерянно протянула она.

— Я уже сказала все, что надо было сказать. — Женщина больше не улыбалась. — Вы думаете, я не знаю, кто вы и что вы?

Касс заторопилась.

— Мне, правда, пора идти. — Она встала и направилась к двери. — Было приятно с вами познакомиться.

— Взаимно. — Миссис Пилстик тоже встала. — Но у меня есть подозрение, что очень скоро мы снова увидимся.

Кассандра кивнула. Быстро подойдя к двери, она повозилась с дверной ручкой, повернула ее и вышла наружу.

Женщина провожала ее до порога.

— Примерно в ста шагах отсюда есть монастырь. Им управляют сестры святой Фёклы. Они дают ночлег и кормят паломников всех вероисповеданий. — Она неопределенно махнула рукой. — Если вам негде остановиться, рекомендую обратиться к ним.

— Спасибо, — сказала Касс. — До свидания.

— Господь с вами.

Касс быстро пошла по узкой улице, понимая, что женщина смотрит ей вслед. Вскоре она действительно увидела небольшую красно-белую вывеску перед коваными железными воротами. На вывеске было написано «Le couvent des soeurs de Sainte Tekla» {Монастырь сестер Святой Фёклы (франц.)}. Там же был изображен крест в форме заглавной буквы «Т» со скрещенными пальмовыми ветвями под ним. Маленькими буквами внизу было написано «Обитель третья». На другой табличке на арабском языке были те же скрещенные ветви и заглавная буква «Т». Еще подходя к воротам, Касс услышала детский смех, доносившийся изнутри монастыря. Касс не собиралась просить о ночлеге, но остановилась и заглянула в ворота.

За ними находился простой мощеный дворик, белая церковь с витражными окнами и широкими дверями. В одном углу несколько девочек играли в какую-то игру с женщиной постарше, одетой в просторное синее платье и с белым платком на голове. Видимо, одна из сестер, решила Касс. Две другие монахини подметали и без того чистый двор метлами из зеленых веток. Сцена выглядела такой мирной и домашней, что Касс задержалась, хотя и не собиралась останавливаться.

— Puis-je vous aider? {Я могу вам чем-нибудь помочь? (франц.)}

Голос и лицо женщины, внезапно появившейся у ворот, напугали Касс. Она сделала шаг назад.

— Извините! Я просто мимо проходила.

Женщина была одета как монахиня. На лице выделялись большие темные глаза.

— Parlez-vous l’anglais? {Вы говорите по-английски?} — спросила она. Голос зазвучал мягче.

— Да, да, — почему-то заторопилась Касс. — Мой французский… В общем, лучше по-английски.

Монахиня беспечно улыбнулась.

— Прекрасно. Будем говорить по-английски, — заявила она с сильным французским акцентом. — Вы к нам? Входите.

Приглашение было сделано так сердечно, что Касс как-то автоматически вошла во двор. С одной стороны церкви росла пальма; фиговое дерево с широкими зелеными листьями затеняло простую деревянную скамью, на которой сидела монахиня, лущившая горох в большую медную миску.

— Добро пожаловать в церковь Святой Фёклы, — сказала монахиня, закрывая ворота. — Я сестра Теодолина.

— Рада познакомиться с вами, сестра, — ответила Кассандра. — Зовите меня, пожалуйста, Касс. — Она оглядела аккуратный двор. — Простите, а что за церковь вы представляете?

— Мы — не только церковь, — ответила сестра. — У нас тут монастырь, орден монахинь и сестер-мирянок. А вообще-то мы принадлежим к сирийской католической церкви. Очень старой. Не хотите перекусить со мной?

— Спасибо, нет, — с сожалением отказалась Касс. — Я пила чай в Зететическом обществе. — Она поняла, что следует как-то объясниться. — На самом деле я здесь проездом. Не могу задерживаться.

— Жаль. В Дамаске есть много замечательных мест, которые стоит посетить, в том числе церковь Святой Фёклы. Хотите, я вам покажу?

Касс провела приятные полчаса, осматривая церковь с ее живописными иконами, аккуратную маленькую школу и общежитие.

— У нас есть приют для девочек, — объяснила сестра Теодолина. — Восстания, болезни… Много детей остались без родителей. В нашем приюте двадцать семь девочек и еще тридцать три в Маалуле {Маалула — небольшой город в Сирии, населенный христианами и мусульманами. Там говорят на одном из арамейских языков. Расположен примерно в 55 километрах к северо-востоку от Дамаска.}, мы считаемся их филиалом.

— Понятно, — ответила Касс. — По-моему, им здесь нравится. Я уверена, вы делаете очень нужное дело.

— Дай Бог, чтобы так оно и было, — согласилась монахиня. — Но забота о сиротах — это не главное. Основная наша задача — оказывать всяческую помощь паломникам на пути к святым местам и обратно, здесь, в Дамаске и за его пределами. — Она вздохнула. — В наши дни мало паломников, времена такие. Если вам некуда идти, мы будем рады, если вы останетесь здесь, с нами, на время вашего пребывания в Дамаске. — Она посмотрела на Касс с надеждой. — Просто ваше присутствие поддержало бы нашу миссию.

Касс поблагодарила ее и все-таки сказала:

— Я не планировала задерживаться в Сирии.

— О, мне показалось, вы сказали, что посещали Зететическое общество, n’est-ce pas? {Разве не так? (франц.)}

— Да, я была у них, но… — Она задумалась и решила сменить тактику. — Простите, а почему вы спрашиваете?

— Видите ли, время от времени мы оказывали гостеприимство членам общества. Они прекрасные люди. Я подумала, что вы тоже из них, это было бы замечательно; вот я и предложила вам остаться у нас.

— Ну, я не знаю… — растерялась Касс. — На самом деле я не от них, то есть я не член общества.

— Ох, тогда простите мою поспешность. — Монахиня снова улыбалась. — Но вы все равно можете остаться у нас, если захотите, и неважно, сколько продлится ваш визит.

— Спасибо, — поблагодарила Касс. Учитывая, что ей больше некуда идти и денег нет, она, удивляясь самой себе, сказала: — Думаю, я воспользуюсь вашим предложением.

Молодая монахиня обрадовалась и сразу предложила показать ей комнату — маленькую, чистую, похожую на келью квартирку со столом, стулом и ярким персидским ковром на полу возле кровати. На одной стене висел простой деревянный крест, а на другой — картина, изображавшая женщину в развевающемся одеянии с нимбом вокруг головы. Касс взглянула на картину и почувствовала, как у нее свело желудок. Женщина на картине шла между двумя высокими каменными стенами — несомненно, по какому-то каньону.

Это было так похоже на собственные воспоминания Касс, что она почувствовала мгновенную связь с этой женщиной и подошла ближе, чтобы рассмотреть картину подробнее.

Сестра Теодолина, как раз рассказывавшая о том, где лежат мыло и чистые полотенца, заметила ее интерес и подошла к ней.

— Это и есть Святая Фёкла, — объяснила она. — Вы знаете ее историю?

Касс отрицательно покачала головой.

— О, история интересная, — монахиня с воодушевлением начала рассказывать легенду о сирийской святой, которая в молодости стала христианкой и была крещена самим святым Павлом. Однажды ее преследовали — возможно, некий жених, восхищенный ее редкостной красотой, а может быть, стражники императора из-за ее отказа от веры предков, — точная причина неизвестна. Фёкла бежала в горы, и в какой-то момент путь ей преградила скала. — Тогда Фёкла вознесла молитву, и чудесным образом сквозь камень открылся путь — проход. Вы знаете это слово?

Касс покачала головой.

— Ну, это такая тропа, прямая, расщелина, другими словами.

— Понятно, — пробормотала Касс, завороженная картиной. — Путь сквозь скалы.

— Да, да, — закивала монахиня. — Фёкла пошла по этому пути и исчезла. Преследователи так и не нашли ее. Позже она вернулась и основала одну из первых церквей в Сирии. И она стоит до сих пор, — заключила Теодолина. — Это в Маалуле.

— Там же, где и приют?

— Да, там же. Это наша материнская церковь.

— Очень интересная история. — Касс лихорадочно просчитывала вероятности того, что с ней, и со святой Фёклой случилось примерно одно и то же. Позже, после сна и прогулки по городу, а затем простого ужина, состоящего из супа, хлеба, оливок и хумуса, за которым последовала вечерняя молитва монахинь и их юных подопечных, Касс отправилась к себе в комнату. Она сидела на кровати и смотрела на картину, изображающую молодую христианку, бегущую по каменному каньону. Спать она легла с отчетливой мыслью, что знает, как случилось чудо Фёклы. Святая-неофитка нашла свой Тайный Каньон и, как и сама Касс, прошла по Священной Дороге, чтобы стать Странницей по Мирам.

ГЛАВА 20, в которой говорится о том, как трудно найти хорошего врача

К Лондону 1818 года надо было привыкнуть, но, к счастью, главные дороги мало изменились с тех пор, как римляне замостили тропинки кельтов вдоль берега реки. Когда-то она звалась Тамесас, что в переводе с кельтского означало «темная». Вильгельмина не знала этого древнего названия, но кое-кто еще помнил его. Пока карета пересекала чудо инженерной мысли — Лондонский мост, Мина разглядывала скопление водных видов транспорта внизу. Лодки всех размеров и видов стояли так плотно, что не всегда была видна серая вода реки: паромы, пароходы, баржи с грузами; парусники — от океанских шхун с экипажем в сотню человек до маленьких кечей; броненосные военные корабли, ощетинившиеся орудиями; прогулочные катера с полосатыми навесами; буксиры, водные такси, ищущие пассажиров… так много лодок, что Мине казалось, что можно переправиться на другой берег, перескакивая с одной палубы на другую.

На улицах полно людей. К тому же тут, как на реке, наблюдалось столпотворение самых разных транспортных средств. Всем надо было пересечь мост одновременно… Множество карет и экипажей, а еще много повозок; Вильгельмина насчитала сорок девять ручных тележек, семнадцать повозок с ослами, девять повозок с мулами, восемь повозок с козами, пять с лошадьми и примерно дюжину повозок, запряженных собаками. От пешеходов не протолкнуться, и Мина подумала, как это они умудряются не попасть под колеса карет или тачек.

Вильгельмина доехала и с радостью вылезла из кареты. Некоторые черты городского ландшафта оказались знакомы, по крайней мере, она узнала мост Блэкфрайерс и Лондонский Тауэр; так что ориентироваться в городе не составляло труда. Правда, она пока не знала, где искать Томаса Юнга. Член Королевского общества… не так уж много, но и не мало. Найти это общество, решила она, глядишь, там дадут нужную информацию.

Благодаря своим разумным покупкам, она не слишком выделялась в толпе. Виктория-стрит вела ее в сторону Уайтхолла. Подойдя к Вестминстерскому дворцу, она попала в толпу уличных торговцев. Здесь торговали всем: от черепаховых гребней до засахаренного миндаля; продавцы стояли у своих тележек и хватали прохожих за руки, расхваливая свой товар. Тот, который оказался поближе к ней, торговал лентами и кружевами; лицо его не сильно отличалось от прочих: густые бакенбарды и висячие усы.

— Добрый день, сэр, — вежливо обратилась она к нему. — Мне бы немного вот этой красной… — она указала на блестящую катушку с лентой из малинового атласа.

— Сию секунду, мисс. — Он достал из кармана фартука ножницы. — Сколько вам отрезать?

— Ну, примерно вот столько, — она показала руками, сколько ей нужно. — И во что это обойдется?

— Красный атлас дорогой, его из Китая привозят. — Он занес ножницы над лентой. — Это будет стоить три пенса.

Мина кивнула. Она порылась в своем мешке с монетами, нашла трехпенсовик и еще раз мысленно поблагодарила Козимо за предусмотрительность. Он заготовил некоторое количество разных монет. Продавец аккуратно отрезал и скатал ленту. — С такой лентой под дождем не походишь, мисс.

— Спасибо, — она расплатилась и сунула ленту в карман. — А вы мне не подскажете, как найти Королевское общество?

— Хм-м, Королевское общество… А оно вам надо?

— Пожалуйста, — она захлопала ресницами. — Я была бы вам очень признательна…

— Делов-то! — Торговец оглядел ее с ног до головы. — Если бы мне вдруг понадобилось это самое Королевское общество, я бы прошел прямо, вон в ту сторону, дошел бы до Уайтхолла, а там спросил бы местных, как добраться до Сомерсет-Хауса. И все дела.

— Сомерсет-Хаус, — повторила Вильгельмина.

— Да, там они его и держат, моя дорогая.

— Благодарю, сэр. Вы мне очень помогли.

Комплимент заставил парня улыбнуться; он снял перед ней шляпу и галантно помахал ей, чем привел в восторг своего соседа.

Вильгельмина послала торговцу воздушный поцелуй, и отправилась туда, куда ей показали. Вскоре она стояла перед каменным фасадом большого здания Сомерсет-Хауса на самом берегу Темзы. Там даже был сделан причал для лодок. Здешние масштабы ее несколько озадачили. На улицу выходила не одна дверь, а несколько. Она толкнула первую попавшуюся и очутилась в большом саду. Дальше, через двор, перед входом в здание стояла арка. Возле нее Вильгельмину встретил привратник и осведомился, с какой целью она явилась.

— Я ищу доктора Томаса Юнга, — просто ответила она.

Швейцар скептически поглядел на нее.

— Женщинам вход воспрещен, — сухо произнес он.

— Да мне и не надо в общество, — резко ответила Мина. — Я просто хочу поговорить с доктором Юнгом. Из достоверных источников мне известно, что он является членом общества.

— Это так, мадам, — подтвердил привратник. — Доктор Юнг — нынешний президент Королевского общества, — он склонил голову и посмотрел на Вильгельмину по-птичьи, сбоку. — И по моему разумению, он не хотел бы, чтобы его беспокоили.

— Ваше мнение для меня ценно, — сладко пропела Мина. — Но я верю, что доктор лучше знает, с кем ему встречаться, а с кем нет. Особенно если речь идет о том, кто принесет ему ценную научную информацию. — Она пока не думала, как будет излагать доктору эту самую «ценную информацию», но была уверена, что как-нибудь выкрутится. — А теперь, если вы будете так любезны и скажете мне, где я могу его найти, мы проверим насколько верно ваше разумение, — она одарила мужчину улыбкой. — Итак?

Возможно, швейцар просто не привык иметь дело с такими упрямыми женщинами, так что быстро пошел на попятный.

— Сожалею, мадам, но доктора Юнга сейчас нет. Но если бы мне очень нужно было его найти, я бы наведался на Харли-стрит, там у него медицинская практика.

— Ну вот видите, ничего страшного, — ободрила его Вильгельмина. Поблагодарив швейцара, она отправилась на Харли-стрит, там обычно располагались всякие медицинские учреждения. Кабинет доктора Юнга она нашла, просто прочитав таблички на дверях. Однако, когда она вошла и задала вопрос, ей вежливо сообщили, что доктор Юнг уехал в одну из своих научных экспедиций.

— В это время года он обычно находится в Египте, — пояснила женщина. — Раньше осени вряд ли вернется.

Вот и все. Вильгельмине пришлось возвращаться на улицу. Она нашла небольшую аккуратную закусочную на соседнем перекрестке, взяла пирог со свининой и чай, и стала обдумывать следующий шаг. У нее в плане стояло посещение Черной Хмари. Именно она упоминалась на обороте записки, оставленной ей Козимо в пабе в Сефтон-он-Си. Она подумала, что вдруг найдет там еще одну записку или какую-нибудь другую подсказку. Хотя, где искать эту Черную Хмарь она понятия не имела, но надеялась на посещение Британской библиотеки и тамошние карты и справочники.

И Британская библиотека ее не разочаровала. Недавно опубликованный «Артиллерийский вестник» содержал точные координаты указанного объекта в Оксфордшире. Вильгельмина перерисовала небольшую схему местности. Когда она вышла из библиотеки, день уже клонился к закату. Сгущались тучи. Чтобы сэкономить время и зря не трепать ботинки, она наняла извозчика и наказала отвезти ее на ближайший вокзал.

Пока кэб пробирался по мощеным улицам, Вильгельмину вновь поразило разнообразие уличной жизни. Довикторианский Лондон наводняли люди со всего мира, а уж всяческих карет и повозок было не счесть. В Праге она привыкла к намного более спокойному ритму жизни, и это ей нравилось. Тем не менее, множество разнообразных звуков и запахов, среди которых преобладал аромат конского навоза, разнообразили поездку.

Во дворе конюшни гостиницы «Джордж Стрит Инн» она отыскала служащего в короткой зеленой куртке и длинном коричневом фартуке. Он посоветовал ей ехать в Оксфорд, а оттуда добраться омнибусом до Банбери. Там местные жители подскажут ей, как действовать дальше.

— До Оксфорда идет дневной омнибус, — говорил клерк. — Отходит на рассвете. Можете подождать здесь, но если у вас есть немного денег, вон в той гостинице найдется удобная комната.

Мина купила билет и сняла комнату в гостинице. Пришлось выдержать довольно шумный ужин в общем зале и провести бессонную ночь в постели в компании многочисленных блох. Утром она умылась и позавтракала, а потом кучер стал созывать пассажиров. Их было пятеро, все мужчины. В дороге Вильгельмина немного поспала и поговорила с попутчиками. Карета прибыла в Хай-Уикомб ближе к вечеру, так что понадобилась еще одна ночь в гостинице. Наутро их ждал последний отрезок пути до Оксфорда.

После третьей ночи на постоялом дворе (этот был куда лучше предыдущих, и располагался в центре города), она наняла карету до Банбери, а там уже, в пабе «Фокс и гуси», ее снабдили массой интересных деталей по части дальнейшего пути. Хозяин паба настоятельно советовал ей не соваться в такое «дурное» место после захода.

— Это, знаете ли, не безопасно для порядочных людей, мисс.

— А что там такое? — озабоченно спросила Вильгельмина.

— Да всякое… Там наверху иногда случаются странные события, — он нахмурился, потер нос и добавил: — Больше я, пожалуй, ничего не скажу.

Мина поблагодарила за совет, заказала легкий ужин и легла спать пораньше. Утром нанять карету ей так и не удалось. После долгих безуспешных переговоров пришлось отправляться пешком. Трактирщик выдал ей на дорогу удобно упакованный ланч. Мина еще раз изучила свою схему и без труда нашла нужную дорогу.

Но когда она впервые увидела холм, его странный угрожающий вид заставил ее остановиться. Отсюда, с проселочной дороги, Черная Хмарь выглядела злобным привидением. Что-то в неестественно ровных гранях холма с идеально плоской вершиной, увенчанной тремя старыми корявыми дубами, наводило на мысли о зловещих обрядах и всяких темных магических ритуалах. Вроде бы вокруг стояло ясное солнечное утро, но сам холм казался погруженным в вечную тень, мрачным и зловещим.

Мина достала свою лей-лампу и подняла ее, как будто собиралась осветить тьму Черной Хмари. Прибор не подавал признаков жизни, так что пришлось его убрать. Она поискала и нашла сухое местечко под деревом, чтобы присесть и дать ногам отдохнуть. Неизвестно, что там будет на вершине, лучше отдохнуть, пока есть возможность. Она взяла сверток, данный трактирщиком, критически осмотрела и принялась за черный хлеб с толстым ломтем светлого сыра. Затем настала очередь вареного яйца и кусочка пирога со свининой. Про запас остались бутылка пива и яблоко. Она не торопилась, а день постепенно угасал. Доев, она продолжила восхождение на холм.

Почти сразу ей попалась узкая тропинка, уходящая по спирали к вершине. Подъем был тяжелым, зато с плато на вершине открывался замечательный вид на местность вокруг. Вильгельмина обошла всю макушку холма и никого не встретила. «Тем лучше», — подумала она. Для экспериментов с силовыми линиями публика совсем не нужна.

Прибор оставался темен; в ожидании Мина внимательно осмотрела все вокруг. Впрочем, кроме трех старых дубов, и смотреть-то было не на что. Вот разве что камень почти в центре вершины. Но и в нем не было ничего примечательного, кроме сходства с плиткой из чьего-нибудь сада. До сумерек оставалось время; она села и решила понаблюдать. Вдруг что-то произойдет?

Пожалуй, долгая прогулка ее утомила, ничего удивительного, что Мина задремала. Ей даже что-то снилось, какие-то фрагменты снов, бессвязные и тревожные. Она проснулась от хриплого грая. Солнце зашло, а в небе над головой кружилась целая туча грачей, они ее и разбудили. Мина встала и тут же ощутила тепло лей-лампы. Взглянув на прибор, они увидела маленькие голубые огоньки.

Довольно странно, подумала Мина, ведь при первом осмотре она не обнаружила никаких признаков лей-линии. Да и негде ей было тут быть. Но синие огни светились все ярче. Держа лампу перед собой, она прошлась вперед, потом назад, внимательно наблюдая за огнями. Возле центра холма, отмеченного камнем, свечение становилось заметно ярче. По мере удаления оно тускнело. Ярче всего огоньки светились, когда она стояла на плоском камне.

— Ладно, это мы выяснили, — пробормотала она. — А дальше-то что? Как можно воспользоваться лей-линией, если она не линия, а точка?

Размышляя об этом, она краем глаза уловила какое-то движение и, приглядевшись, различила две темные фигуры. К ней кто-то бежал, но из-за деревьев она не могла понять, кто это. Зато было совершенно понятно, что они явились по ее душу.

Убрав лей-лампу, она развернулась навстречу неожиданным визитерам.

— Эй! — крикнул ближайший. — Стой, где стоишь, не двигайся!

Вильгельмина почувствовала, как вокруг взбурлила энергия. Волосы на руках и на затылке встали дыбом. Кожу покалывало, а вокруг потрескивал воздух, в нем скопилось слишком много электричества.

Мужчины бежали к ней. Оба в длинных темных плащах, оба в широкополых шляпах, они быстро приближались. Один достал пистолет.

— А ну, руки вверх, девчонка, — приказал он.

Его спутник схватил его за руку.

— Сдурел? Нельзя! Она же уйдет!

Поздно. При виде пистолета Вильгельмина инстинктивно подняла руки. Ее пальцы покалывало от силы, плещущей вокруг нее. Она подняла руки выше, воздух затуманился, и она увидела растерянность на лицах преследователей. Один из них что-то крикнул, но его слова заглушил внезапно поднявшийся ветер.

Мир стал туманным, Мину окутал мерцающий, светящийся ореол — этакое северное сияние на земле. Стремительно нарастало давление, казалось, последний воздух выходит из легких. Двое головорезов Берли бросились к ней. Она узнала их только теперь. Мина легко подпрыгнула, и мир погас с шипящим хлопком, похожим на звук взлетающей петарды.

Когда она снова открыла глаза, с неба палило солнце, в обе стороны тянулась вымощенная камнем дорога, по обеим сторонам которой стояли статуи, сотни статуй, изображавших львов с человечьими головами — аллея сфинксов. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять — она в Египте.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Точка Омега

ГЛАВА 21. Как измерить жизнь былых империй

Говорят же, что утро вечера мудренее, вот и Касс к утру пришла к решению: вместо того, чтобы пытаться самостоятельно найти дорогу домой, она, пожалуй, вернется в Общество Зететиков. В конце концов, они предлагали помощь, как раз помощь-то ей сейчас и нужна. Вдруг они смогут объяснить ей, что происходит и как это работает — ради этого стоит задержаться еще на денек. Нет, она не собиралась становиться членом общества, ее не интересовали их таинственные махинации, просто неплохо бы получить ответ на несколько вопросов, например: как лучше и быстрее добраться домой, а что, уже неплохо.

Приняв решение, Кассандра позавтракала с монахинями и сиротами монастыря Святой Фёклы, помогла убрать посуду. Впереди был совершенно свободный день, самое время навестить зететиков. У ворот монастыря к ней подошла одна из сестер и протянула тонкое хлопчатобумажное платье тусклого зеленого цвета.

— Pour vous, mon amie {Это для вас, мой друг (франц.)}, — сказала она, протягивая одежду.

— Мне? — удивилась Касс. — Но…

— S’il vous plait, — настаивала монахиня. — C’est mieux, ma soeur {Так лучше, сестра (франц.)}. — Она указала на одежду Касс и опять протянула ей платье. Касс вспомнила, что в таких же платьях-халатах шли на рынок женщины. Не совсем паранджа, но более закрытое, чем домашнее платье, например. Вполне подошло бы, чтобы прикрыть ту одежду, в которой она разгуливала по городу. Видимо, сестры поняли, что это не безопасно, и хотели избавить ее от лишних сложностей.

— Мерси, — сказала Касс, принимая платье. — Замечательно, сестра! Мерси.

Монахиня с улыбкой протянула руку и в два движения превратила хлопковый шарф Касс в головной платок, а затем открыла перед ней ворота. «Доброго пути!».

Касс пожелала ей хорошего дня и вышла за ворота. Довольно быстро она дошла до знакомой черной лакированной двери. Постучала один раз, подождала, затем постучала снова. Когда ответа не последовало, она постучала в третий раз и еще немного подождала. Наверное, слишком рано, подумала она. Вернусь потом. Она повернулась, собираясь все-таки посмотреть Дамаск как следует, дошла до конца переулка и, завернув за угол, налетела на высокого худощавого мужчину в льняном костюме и белой панаме.

Касс совершенно не ожидала столкновения, и если бы мужчина не поддержал ее, упала бы.

— Осторожно! — Он помог ей утвердиться на ногах, отступил на шаг и заботливо осмотрел. — С вами все в порядке, мисс?

— Да… нормально, — сказала она смущенно. — Извините. Я задумалась. Надо было смотреть, куда иду.

Он посмотрел ей за спину.

— Вы заходили в общество.

— Да, хотела кое-что выяснить. Но там никого нет. — Она хотела продолжить путь.

— Розмари сказала, что вчера кто-то заходил. Не вы, случайно? — Он говорил с легким ирландским акцентом.

— Думаю, речь шла обо мне, — признала она. — Вы тоже из них?

— А что? — Он усмехнулся. — У нас не так уж плохо. — Касс еще не перевела дух, а он уже представился: — Брендан Ханно к вашим услугам, — его легкая ирландская картавость стремительно уменьшалась. Касс робко пожала протянутую руку. Он вопросительно смотрел на нее.

— Меня зовут Кассандра.

— Я почему-то так и думал, — с ироничным поклоном ответил он. — Я как раз направлялся в общество. Не составите компанию? Можем выпить по чашечке чая и посмотреть, не найдутся ли ответы на ваши вопросы. — Он сделал легкий приглашающий жест.

Касс пошла рядом с ним.

— Почему вы думаете, что у меня есть вопросы?

— Видите ли, у каждого, кто к нам приходит, есть вопросы, — небрежно заметил он. — У меня самого были вопросы, например, меня очень интересовал Дамаск.

— Да, — неуверенно кивнула Касс. — Я никогда раньше здесь не бывала. Хотя я только вчера приехала, и вообще видела совсем немного.

— О, это обязательно надо исправить. Знать Сирию — значит любить Сирию.

Они подошли ко входу в общество, и Брендан открыл дверь своим ключом. Он пригласил Касс войти и сам пошел вперед, на ходу зажигая свет. Откуда-то из глубины дома послышалось жужжание.

— Это миссис Пилстик. Она заварит нам чай. Мы тут все большие любители чая. Присаживайтесь, я скажу ей, что мы здесь.

Касс села на мягкий стул и еще раз оглядела комнату: полки с книгами, старомодную мебель, пыльные зарешеченные окна.

Очень скоро Брендан заглянул в комнату и объявил, что они будут пить чай в саду.

— Сюда, пожалуйста. На воздухе гораздо приятнее.

Он провел ее по коридору с высоким потолком к двери. Оказалось, что она выходит в просторный закрытый двор, выложенный все тем камнем с черно-белыми полосами. Половину двора прикрывал полосатый брезентовый навес. Воздух был прохладным, рядом журчал небольшой восьмиугольный фонтан; чашу фонтана покрывали лепестки красных роз. В углу в большом терракотовом горшке росла пальма, в другом углу стоял круглый тиковый стол.

— В это время дня намного приятнее на воздухе, — заметил Брендан, жестом приглашая Касс сесть. Вскоре появилась вчерашняя женщина с подносом с чайными принадлежностями. — Полагаю, вы знакомы с миссис Пилстик, — предположил Брендан.

— Да, доброе утро, миссис Пилстик, — поздоровалась Касс.

— Пожалуйста, зовите меня Розмари.

— Да, Розмари. Прошу прощения, если вчера я показалась вам несколько… растерянной. У меня были для этого основания.

— Понятно, дорогая, — ответила женщина. — Не думайте об этом.

— Розмари в обществе с момента его основания, — объяснил Брендан с непонятной улыбкой.

— Да ну вас! — женщина махнула на него рукой. — Скажете тоже. — Она занялась чайной церемонией, разливая черный чай по чашкам с обязательными листьями свежей мяты. Передавая чашку Касс, она сказала: — Вы среди друзей, дорогая. Я надеюсь, вскоре мы действительно станем друзьями.

— Другими словами, — продолжил Брендан, — предлагаю говорить откровенно.

— Ну что же, давайте попробуем, — ответила Касс, отпивая из чашки. — Я всегда за откровенность.

Солнце пригревало, пальма нежно шелестела листьями. Маленькие белые бабочки порхали среди жасмина, растущего вдоль забора. Касс почувствовала, как ее оставляет тревога, жившая в ней все это время. Каким-то образом ей вдруг показалось, что все правильно, все так, как надо, хотя ничего ведь, по сути, не менялось.

Они неторопливо пили чай под рассказы ирландца о здании, занимаемом обществом, и о том, как они стали его владельцами. Он описывал жизнь в Дамаске, где время, по словам Марка Твена, измерялось не часами, днями или даже годами, а империями. Они рождались, процветали и, в конце концов, обращались в прах…

Как-то незаметно разговор перешел на появление в Дамаске Кассандры.

— Мы знаем, что вы путешественница, — сказала миссис Пилстик, — причем из тех, для которых время и пространство не помеха. Иначе вас здесь просто не было бы. Это факт. Следующий факт состоит в том, что для такого рода путешествий есть два способа: либо инициация другим путешественником, либо вы с рождения обладаете способностями. Обычно такие вещи передаются генетически. Первый путь — довольно обычный; второй встречается сравнительно редко.

— Ни один из способов не лучше другого, — добавил Брендан, — хотя те, кто от рождения способен прыгать из одной реальности в другую, обычно более чувствительны к силовым характеристикам местности. — Он вопросительно посмотрел на нее: — Вы из каких, Кассандра?

— Насколько я знаю, — задумчиво ответила она, — никто у нас в роду не обладал такими способностями. Думаю, если бы что-то такое было, я бы знала. Так что скорее все-таки меня инициировали.

— А кто, позвольте спросить? Кто вас посвящал?

— Коренной американец. Мы зовем его Пятницей.

— Вы хорошо его знали, не так ли?

— Нет, откуда же? Мы работали вместе, вот и все. Он участвовал в раскопках вместе со мной, в Аризоне. — Она немного подумала. — Нет, я бы вообще не называла это инициацией. Просто однажды я увязалась за ним в каньон… ну, так получилось.

— Должно быть, для вас это стало шоком, — предположил Брендан.

— Так и было, — согласилась Касс. — Для меня это и до сих пор шок. Я понятия не имею, как здесь оказалась.

— Значит, одно из двух: либо у вас дар, либо вам его подарили, — убежденно произнесла Розмари. — Да это и не важно. В любом случае, вы теперь астральный путешественник.

— Мне больше нравится термин «исследователь межпространственных измерений», — заметил Брендан. — Так не чувствуется злосчастного оккультного подтекста. Вы просто не представляете, сколько болтовни и чепухи нагромоздили вокруг этой темы за долгие годы.

— Чего только не болтают люди, которые совсем в этом не разбираются, — вздохнула миссис Пилстик, предлагая Касс тарелку с крошечным круглым печеньем с кунжутом и фисташками. — Попробуйте; это вкусно.

— Большая часть этой чепухи, в общем-то, полезна, — заметил Брендан, — поскольку напускает туману и защищает нашу работу.

— От чего ее защищать? — удивилась Касс. — Почему ваша работа нуждается в защите?

— Не хочу наводить тень на плетень, — проговорил Брендан. — Наша работа важна, поскольку служит великой цели. Можно сказать, будущее человечества зависит от нашей деятельности. Мы работаем на проект, успех которого напрямую связан с существованием Вселенной.

— Господи! — вырвалось у Касс; она не хотела, чтобы стал заметен сарказм, но слово было сказано.

Брендан помолчал, наблюдая за ее реакцией.

— Понимаю, звучит выспренно, — признал он, — но, тем не менее, это правда. Короче, Общество Зететик создано для того, чтобы предложить помощь и поддержку всем тем, кто принимает участие в нашем весьма специфическом проекте. А цель наша — не что иное, как постижение Божественного замысла и смысла Его творения.

— Это разве цель? — Касс надеялась, что ее ответ не оскорбит этих добрых и гостеприимных, но, кажется, слегка спятивших людей.

Отвечать взялась миссис Пилстик.

— Я бы сказала так: мы исследуем объективное проявление высших ценностей добра, красоты и истины, основываясь на бесконечной любви и доброте Создателя. — Она говорила таким тоном, словно это совершенно очевидная вещь.

— Люди отнюдь не тривиальный побочный продукт Вселенной, — продолжил Брендан. — Скорее, мы — вы, я, все человечество — это и есть причина рождения космоса.

— Я знакома с антропным принципом, — ответила Касс. Это была любимая тема ее отца. — Те, кто его исповедает, считают, что Вселенная существует не только для нас, но и благодаря нам.

— То есть вы знакомы с космологией, — кивнул Брендан.

— Мой отец — астрофизик. — Касс пожала плечами. — Я вполне ориентируюсь в космологических идеях.

— Тогда идем дальше, — сказала миссис Пилстик. — Мы расширяем этот принцип, утверждая, что Вселенная была задумана и создана как место для роста и совершенствования независимых сознательных агентов, и приспособлена для их вечного существования.

— Под «независимыми сознательными агентами» вы имеете в виду людей? — поинтересовалась Касс.

— Да, дорогая, именно людей.

— Естественно задать вопрос: какова цель столь сложной схемы? — вставил Брендан.

— Конечно, — кивнула Касс, — отсюда все споры и начинаются.

— Верно, — согласился Брендан. — Мы считаем, что цель процесса создания этих «независимых сознательных агентов» в том, чтобы способствовать созданию гармоничных сообществ людей, способных познать Создателя и вместе с ним заниматься со-творчеством в продолжающемся творении космоса. — Он развел руками. — Вот как-то так, если коротко.

Касс закусила губу. Подобные разговоры всегда вызывали у нее беспокойство: грандиозные претензии мечтателей, шарлатанов и безумцев казались ей схожими. Этого добра хватало в Седоне, а еще к отцу то и дело заходили разные чудаки… Ей надоели квазинаучные и иррациональные бредни.

— Я смотрю, вас что-то смущает, — заметил Брендан. — Возможно, нам стоит попробовать заново. — Он задумался, склонив голову и опершись на сложенные руки подбородком. Затем, внезапно просветлев, он спросил: — Вы когда-нибудь слышали о Точке Омега? {Термин, введенный священником-философом Тейяром де Шарденом для обозначения состояния наиболее организованной сложности и одновременно наивысшего сознания, к которому, по мнению Шардена, эволюционирует Вселенная.}

— Кажется, не приходилось, — вынуждена была ответить Касс. Она порылась в памяти и покачала головой. — Нет.

— Точка Омега символизирует конец времени и начало вечности, в этой точке окончательно и полностью реализуется цель Вселенной. По мере достижения точки Омега все больше людей будут стремиться к гармонии и реализации замысла Создателя. Тогда сегодняшнее равновесие будет нарушено, и космос перейдет к Точке Омега, то есть к своему окончательному завершению. Вселенная превратится в нетленную, вечную реальность высшего добра.

— Другими словами, в рай, — заключила Касс.

— Да, но в другом смысле, — поправила миссис Пилстик. — Новое Небо и Новая Земля. Это будет место вечного торжества Божьей любви и доброты. Мы будем жить и работать, чтобы полностью реализовать потенциал, ради которого и было создано человечество.

— И в чем же заключается этот потенциал? — Касс уже не заботилась о том, чтобы скрыть сарказм.

Миссис Пилстик ответила удивленным взглядом, как бы говоря: «Разве вы не понимаете?»

— Я не занудствую, — попыталась оправдаться Касс. — Мне в самом деле хотелось бы услышать вашу теорию.

— Предназначение человека в том, чтобы овладеть космосом, обрести опыт добра, красоты и истины.

— А еще, — быстро добавил Брендан, — в том, чтобы распространять эти несомненные ценности на всю вселенную в целом. Видите ли, Вселенная в том виде, в каком она существует сейчас, — это всего лишь Первая Фаза, можно сказать, — именно здесь рождаются живые человеческие души и учатся сознательной жизни и независимости. Однако окончательное воплощение всех этих жизней мы увидим только в следующей фазе творения — нам предстоит трансформация, которую мы едва ли можем пока себе представить.

Касс покачала головой. Их рассуждения… но какое отношение все это имеет к межпространственным путешествиям или, если уж на то пошло, к ней самой?

— Наши поиски Карты на Коже — это только начало, — сказала г-жа Пилстик. — Это далеко не все.

— Карты на Коже? — удивилась Касс.

— Вам никто о ней не говорил? — в свою очередь удивился Брендан.

Касс покачала головой.

— Ни слова.

— Тогда позвольте я расскажу, ладно? Много лет назад жил человек по имени Артур Флиндерс-Питри…

Миссис Пилстик подняла руку.

— Пожалуйста, пощадите меня.

— Миссис Пилстик уже слышала эту историю неоднократно, — пояснил Брендан.

— Да, и мне незачем слушать все это снова. — Она светло улыбнулась им. — Надеюсь, вы меня извините, но мне надо наведаться в бакалейную лавку. День сегодня хорош, что дома сидеть? Между прочим, Кассандра не видела Дамаск. Почему бы не показать ей Старый квартал, Брендан?

— Хорошая мысль, Розмари. Я так и сделаю.

— Ну, тогда я пошла. Не утомляй ее разговорами, Брендан, я-то знаю, на что ты способен. И постарайтесь не опаздывать. К вашему возвращению я приготовлю ужин.

ГЛАВА 22. Отчаяние рождает дерзость

Необходимость посещения Черной Хмари всегда вызывала у Чарльза Флиндерса-Питри опасения. Вроде бы пологие холмы Котсуолда не должны внушать подобных чувств, если бы не Черная Хмарь. Сегодня он даже смотреть не мог на огромный холм из окна кареты. Но вот он, стоит и ждет его. Холод пробирал от этой мысли.

Прошло почти пятьдесят лет с тех пор, как его отец, Бенедикт, привел его к этому кургану, и он до сих пор помнил мрачное впечатление, которое произвел на него вид холма. Насыпь неисчислимого возраста, работа древних землекопов, у которых не было ничего другого, кроме кирки из оленьего рога и тростниковой корзины. Ну зачем им вздумалось создавать еще один рукотворный холм среди других таких же природных? Загадка. «То-то их тянуло строить памятные сооружения», — пробормотал про себя Чарльз. Насколько он мог судить, та эпоха была просто переполнена всевозможными тайнами.

Карета накренилась на повороте, оставив позади деревню Банбери, и Чарльз опять пожалел о своем решении ехать в это Богом забытое место. Но пришлось. Его последний разговор с Дугласом не оставлял других возможностей.

Мальчик всегда отличался упрямством; с самого раннего детства он рос своенравным и несговорчивым. Чарльз, потерявший жену, умершую во время родов, отчаялся справиться с мятежным характером мальчишки и отправил его в школу-интернат в надежде, что суровое учреждение сможет научить его дисциплине, сам он никак не мог этого сделать. Школа Стоуникрофт, конечно, сделала парня более воспитанным; но одновременно и более хитрым. В сочетании с самоуверенностью, граничащей с безрассудной смелостью, Дуглас вырос грозным противником для всех, кто захотел бы перейти ему дорогу. Короче говоря, из эгоистичного, трудно выносимого юноши Дуглас быстро превращался в хитрого, непримиримого и опасного молодого человека.

— Не понимаю я, в чем смысл этого листа бумаги, — жаловался он во время очередного напряженного разговора с отцом. — В любом случае, он мой по праву рождения. — Дуглас с вызовом взглянул на отца. — Или ты мне и в этом откажешь, как и во всем остальном?

Чарльз взорвался.

— Вот же ты неблагодарная скотина! Как у тебя вообще язык поворачивается? Я ни в чем тебе не отказывал. — Вскочив со стула, он начал расхаживать по гостиной. — Я прошу у тебя только одного — чтобы ты получил хоть какие-то знания, занялся учебой и доказал, что можешь достичь хоть чего-то своими собственными силами. — Он посмотрел на угрюмое лицо Дугласа и увидел, что его слова не доходят до сознания сына. Тогда он попробовал другой вариант. — Ты же не дурак, Дуглас. Во многих отношениях ты — один из самых умных людей, которых я знаю. Если бы ты воспользовался хотя бы малой толикой своих природных талантов, ты мог бы достичь замечательных результатов.

Я пристроил тебя в Крайст-Черч, с этим все в порядке, — продолжал Чарльз. — Три года — это ерунда: зато ты будешь занят, заведешь новых друзей и создашь такой задел, который будет служить тебе всю жизнь. Надо всего лишь приложить некоторое количество усилий. — Чарльз щелкнул пальцами. — Вот сдашь выпускные экзамены, и в тот же день я сам передам тебе карту.

— И почему я должен тебе верить? — проворчал Дуглас. — Откуда мне знать, что ты сдержишь слово?

— Сынок, это уж слишком. Да, было, я продал дедушкину коллекцию и проиграл деньги. Тут справедливостью и не пахнет! Я тоже совершал ошибки, и мне пришлось расплачиваться за них всю жизнь. — Он умоляюще протянул руки. — Дуглас, пожалуйста, постарайся понять. Да, я скрывал от тебя карту, признаю, но я не хотел видеть, как ты наступаешь на те же грабли, что и я в твоем возрасте.

— Значит, ты потерпел неудачу, а я теперь должен это исправлять? Ты это хочешь сказать?

— Я хочу всего лишь, чтобы ты был готов. Чтобы смог справиться с заданием лучше меня. — Он сделал паузу. — Да, я потерпел неудачу. Но у тебя может получиться. Для этого надо знать историю и языки. Оксфорд может все это дать тебе.

— А если я не хочу? Что тогда?

— Пойми, я же не прошу невозможного, — Чарльз исчерпал все аргументы. — В конце концов, это для твоего же блага.

— С каких пор ты знаешь, что для меня лучше, а что хуже, отец? — Вопрос прозвучал как пощечина.

— Дуглас, нет причин для…

— Да всё я понимаю, — усмехнулся сын. — Тебя с позором спустили с лестницы, а мне теперь идти, восстанавливать честь семьи. Ты попробовал и у тебя не получилось. И теперь ты, стало быть, хочешь, чтобы я не повторял твоих ошибок?

— Да, сын, я пытаюсь. Вижу, что мне не удалось тебя убедить. — Чарльз тяжело навалился на стол. — Я рассказал тебе, чего от тебя жду, и что ты должен сделать, чтобы получить наследство. Либо ты продолжаешь учиться, либо сам отвечаешь за свои дела.

Дуглас встал со стула, сжимая кулаки.

— Мне наплевать на твои угрозы! — Он повернулся и выбежал из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжала лампа на каминной полке.

— Дуглас! — позвал Чарльз. — Вернись!

В коридоре хлопнула еще одна дверь, и в доме воцарилась тишина.

— Ну вот почему так всегда? — вздохнул Чарльз, печально качая головой.

Их спор длился уже два года, и каждый раз кончался одинаково. Дуглас занял его место в Крайст-Черч, но, судя по всему, сын редко посещал лекции и никогда не заглядывал ни в одну из университетских библиотек. Для преподавателей Дуглас мало отличался от тени отца Гамлета, они его редко видели. Затем начали поступать иски от городских купцов и казначея, Чарльз писал, просил одуматься, письма оставались без ответа.

А потом случилась та самая соломинка, переломившая хребет многострадального верблюда: срочное сообщение от капеллана колледжа. Дуглас вместе с двумя другими студентами арестован за то, что в пьяном виде нарушил порядок и затеял драку в публичном месте. Преподобный Филпотт писал, что молодого хулигана могут отпустить под залог в пятьдесят фунтов; в противном случае он будет сидеть в тюрьме до тех пор, пока дело не будет передано в суд.

Чарльз был в отчаянии. Но решение он принял, еще не успев дочитать письмо до конца. Дуглас останется в тюрьме и предстанет перед судьей. Пусть не рассчитывает на этот раз, что отец кинется спасать его никчемную шкуру; ему только на пользу пойдет, если придется самому отвечать за свои действия. Но тюрьма — это временное решение, корня проблемы оно не затрагивает, а решение найти необходимо. Если Чарльз хочет обрести мир в душе, ему придется быть смелым и безжалостным — тут нужна такая смелость, какую ему еще не приходилось проявлять в жизни.

Три дня и три ночи он провел в тягостных размышлениях, перебирая самые разные варианты действий, пока не наткнулся на решение, показавшееся ему идеальным. К сожалению, это решение, порожденное отчаянием, сильно помешало бы будущим наследникам.

Карета покачивалась на разбитой дороге. Когда Чарльз в очередной раз выглянул в окно, темная неестественно ровная тень холма уже возвышалась над ним. Даже на таком расстоянии он почувствовал, как затылок покалывает от предчувствия. Черная Хмарь — это всего лишь портал, сказал он себе. Он же пользовался им раньше, бояться нечего.

Чарльз глубоко вздохнул и нервно переложил деревянный ящичек, стоявший рядом с ним на сиденье. Положил руку на полированную крышку. Ох, как нужна ему была сейчас уверенность в правильности своих действий!

— Боже, помоги мне, — прошептал он. — Дай знак.

Он перевел взгляд на вершину холма, на Трех Троллей — древние дубы, растущие там от века. Как раз в этот момент с нижних ветвей снялись три вороны, по одной с каждого дерева. Был ли это тот самый знак, о котором он просил? Чарльз пожал плечами. Так тому и быть.

ГЛАВА 23, в которой все складывается на удивление удачно

— Говорите, все ушли? — спросил аббат Сиснерос. Он оторвал глаза от бумаг на столе и поправил очки на носу.

— Да, Ваше Высокопреосвященство, все ушли, — ответил брат Антолин, секретарь настоятеля.

— Куда же они подевались? — Аббат отложил перо и подул на еще влажные чернила на листе перед ним.

— На экуменическую конференцию, Ваше Высокопреосвященство, — ответил секретарь. — Ту, которую созвал кардинал Бернетти.

— А, Люцернскую конференцию, да, да, я помню. — Настоятель задумчиво погрыз кончик ручки. — И что же, совсем никого нет?

— Кажется, нет, Ваше Святейшество.

Настоятель бросил ручку на стол.

— Не могу поверить, что во всем аббатстве больше никто не говорит по-английски. Возможно, кто-то из наших иностранных гостей?..

— Конечно, мы об этом подумали, — ответил брат Антолин. — Однако сочли неразумным привлекать посторонних к такому деликатному вопросу.

— Хм-м… — Настоятель снова взялся за ручку. — Возможно, ты прав. Лучше сначала попытаться разобраться самим. — Он подумал и встрепенулся. — А в епархию запрос посылали?

— Да, Ваше Высокопреосвященство, еще до того, как вам доложить. Но, похоже, все, владеющие английским, на конференции.

— Вот досада! — Настоятель что-то дописал на бумаге.

Секретарь сложил руки и ждал решения начальства.

Вскоре аббат Монсеррата закончил работу и поинтересовался:

— Вы сами видели этого парня?

— Да, Ваше Высокопреосвященство. Выглядит вполне обычным, хотя и одет довольно странно.

— О нас некоторые сказали бы то же самое, — заметил аббат Сиснерос.

— Вы правы, Ваше Высокопреосвященство.

— Значит, местная полиция просто высадила его у ворот, так?

Брат Антолин кивнул.

— Это все, что я знаю.

— И мы не можем найти человека, способного расспросить его?

— Говорят, у брата Лазаря есть помощница, кажется, немецкая монахиня, она знает английский.

— Вот! — Настоятель торжествующе воздел ручку. — Вызовите сестру и действуйте соответственно. — Он вернулся к своей работе. — И вот еще что, брат, пусть этим делом дальше занимается приор Донато. Сообщите ему все подробности, относящиеся к делу.

— Но брат Томас сейчас тоже на конференции в Люцерне, Ваше Высокопреосвященство.

— Ах, да. Ну ладно, как-нибудь решите. — Настоятель махнул на секретаря рукой. — Потом мне доложите. Не сомневаюсь, что вы с этим справитесь.

— Хорошо, Ваше Высокопреосвященство. — Секретарь вышел из кабинета, и вернулся к своему столу, где его ждал молодой послушник. Брат Антолин сказал монаху: — Аббат Сиснерос поручил это дело мне. Передай брату Лазарю, пусть возьмет свою помощницу, немецкую монахиню, и ждет меня в зале для приемов. Она поработает переводчиком.

Полицейский высадил Кита у ворот и оставил на попечение привратника, коренастого испанца с пухлыми руками и лицом херувима. Следующие несколько часов Кит провел в его домике в качестве то ли пленника, то ли гостя: его не запирали, но выйти он не мог; стоило ему встать, как тут же подбегал привратник и начинал ругаться по-испански. Киту дали понять, что нужно ждать, пока кто-то — он не понял, кто именно, — не решит его судьбу. Дали воды с лимоном и немного сухих галет. Звонили церковные колокола, однажды пришел священник, посмотрел на него, обменялся парой слов с привратником и ушел. Кит так и пребывал в неведении.

Он решил, что никакого смысла ссориться с привратником нет, да и как с ним поссоришься, не владея испанским? Значит, оставалось притвориться покладистым и ждать, что будет. Ожидание затянулось до вечера. Колокол ударил уже в третий раз, когда снаружи послышались шаги, распахнулась дверь, и Киту предложили выходить. За порогом стояли два здоровенных рабочих в пыльных, потертых одеждах и тот священник, который заглядывал к нему раньше.

— Gracias, — сказал Кит, используя свой небольшой запас испанского. Священник улыбнулся, похлопал его по плечу и жестом пригласил следовать за собой. Кит с удовольствием покинул изрядно надоевшую ему сторожку и вышел на очень красивый предзакатный двор аббатства. Зубчатые серые вершины краснели в свете заходящего солнца, они словно парили в воздухе, накрыв тенями территорию аббатства. Ближе к вечеру стало отчетливо прохладнее.

Маленькая процессия поднялась по длинной извилистой аллее в следующий огороженный двор. Одной стороной он выходил на огромную церковь аббатства, которая казалась высеченной из скалы; с другой стороны располагалось величественное каменное здание с фасадом в стиле барокко. Кита провели внутрь; выложенный плиткой вестибюль сменился длинным, обшитым панелями коридором, пахнущим пчелиным воском и лаком для дерева. Его привели в зал, где не было ничего, кроме деревянных стульев, выстроенных вдоль стен.

— Siéntense, por favor {Присаживайтесь, пожалуйста (исп.)}, — произнес священник.

Кит вошел в комнату, и дверь за ним закрылась.

— Надо же, фигня какая, — пробормотал он.

Большую часть дня он просидел — сначала в полицейской машине, потом на стуле в сторожке, — так что теперь решил размять ноги и попытаться понять, что с ним собираются делать. Почему бы просто не отпустить его? И каковы шансы получить нормальную рубашку и брюки? Он неловко чувствовал себя в своей такой удобной в Речном Городе, но такой нелепой здесь одежде из шкур животных.

Он уже раз пять обошел зал, когда услышал голоса снаружи. Он стоял у двери как раз в тот момент, когда в нее входили пожилой седой монах в черной рясе в сопровождении молодой женщины в сером платье монахини.

— Мио Дио! {Боже мой! (итал.)} — воскликнул монах, не ожидавший встречи с первобытным человеком. Он даже слегка подпрыгнул и невольно толкнул женщину, шедшую за ним. Она придержала монаха за локоть и, обойдя его, вошла в зал. Увидев перед собой обросшее чудо в мехах, монахиня открыла рот и широко раскрыла глаза.

— Вильгельмина! — выдохнул Кит.

Она наклонилась вперед, изучая его лицо.

— Кит, слушай, это в самом деле ты? Тебя под твоей прической и не разглядишь!

— Я, Мина, я. — Он ринулся вперед, протягивая руки, чтобы обнять ее. — Я безумно рад тебя видеть!

Мина отшатнулась. Кит опешил.

— В чем это ты одет? — сморщившись, спросила она. — Что это за запах?

— А, долго рассказывать, — отмахнулся Кит. — Вот ты что здесь делаешь? И где мы вообще?

— Разве ты не знаешь?

— Никто мне ничего не говорит, — он сокрушенно покачал головой.

Седовласый священник шагнул вперед.

— Вильгельмина, — сказал он по-немецки, — ты его знаешь? Кто этот мужчина?

Мина повернулась. На лице у нее все еще сохранялось выражение радостного недоверия.

— Позвольте представить моего старого друга. Кит Ливингстон.

Священник изумленно вздохнул. Он осмотрел Кита с головы до пят и обратно.

— Unglaublich! {Невероятно! (нем.)} — выдохнул он, удивленно качая головой.

— Я тоже не ожидала, — согласилась Вильгельмина, наблюдая за Китом так, словно он мог внезапно исчезнуть прямо у нее на глазах. — Согласна, невероятно, но вот же он! Мы его ищем-ищем, а он — вот он! Вуаля! Он сам нас нашел. Действительно, невероятно!

Она резко повернулась и крепко схватила Кита за руку.

— Ну и где ты все это время шлялся, мой дорогой обросший грязнуля?

Кит наконец поцеловал ее в щеку, а затем ткнулся лицом в ямку на ее шее.

— О, Мина, — вздохнул он, испытывая невероятное облегчение, — как же я рад тебя видеть!

— Да, да, — сказала она, отталкивая его. — Надо выбираться отсюда. — Она оглянулась через плечо и быстро заговорила с монахом по-немецки. Тот подумал и коротко ответил, а потом протянул Киту руку. — Это брат Лазарь, — представила Мина. — Местный астроном. Сейчас мы поднимемся к нему. Там можно спокойно поговорить.

Она сказала что-то еще по-немецки, и монах ответил кивком.

— Брат Лазарь уладит дела со своим начальством и примет необходимые меры. Ты пока погостишь у него.

— Хорошо, — согласился Кит, — только хорошо бы чего-нибудь съесть. Я даже не помню, когда ел в последний раз.

— Конечно, я тебя покормлю, — сказала Мина. — Но сначала тебя надо попытаться отмыть и постричь. Я пока попробую найти тебе одежду. — Она посмотрела на меховые штаны Кита и рассмеялась. — Как тебе монашеская одежда?

Они вышли в коридор; там уже стопилась братия, желавшая поглядеть на необычного гостя. Брат Лазарь провел с ними короткое совещание, а Вильгельмина тем временем увела Кита.

— Не волнуйся, — шепнула она. — Он со всем справится. Его здесь любят и полностью ему доверяют. Он и тебе понравится.

Кит кивнул. Они прошли вестибюль и вышли в благоуханный вечер. На небе только начинали разгораться звезды. Воздух наполняли благостные звуки — хор пел вечерний псалом. Дорожка повернула. Теперь их не могли видеть. Кит схватил Вильгельмину под руку и притянул к себе.

— Ты и правда подалась в монахини?

Вильгельмина рассмеялась. Звук ее голоса казался Киту восхитительным в вечерних сумерках.

— Не говори ерунды! Это моя роль, когда я сюда прихожу. Привыкла уже. — Она сжала его руку. — Так объяснять ничего не надо.

— А что, тебе идет.

Кит совсем не кривил душой. Мина действительно выглядела весьма привлекательно. Это касалось и лица, и фигуры. Она немного поправилась, и теперь на месте прежних углов были плавные изгибы. Темные глаза светились здоровьем и благополучием.

— Вы отлично выглядишь!

— Думаешь? — Она улыбнулась комплименту. — Ладно, о моей монастырской жизни потом поговорим. А что насчет тебя? Что на тебе за одежда?

— А, это! Там, откуда я пришел, это последний писк моды.

Она опять рассмеялась.

— Да ты только посмотри на себя! Оброс так, что стал похож на большого пушистого медведя. Что, там, где ты был, не было машинок для стрижки или бритвы?

— Не поверишь, но там действительно ничего этого нет, — сказал Кит, запуская пальцы в спутанную бороду.

— А мышцы-то как накачал! — ахнула она, поглаживая его бицепсы. — Ты такой мускулистый стал, — одобрительно проговорила она. — Уж не знаю, чем тебя кормили, но пошло на пользу.

— Да, наверное, — он посмотрел на свой живот. Под слоем грязи перекатывались мышцы, словно живот был сложен из кубиков. Руки у него тоже сильно изменились. Теперь, когда она упомянула об этом, он заметил, что в некоторых местах похудел, а в некоторых наоборот поправился.

— О, Кит, как же я рада, что ты вернулся живым и невредимым. Я беспокоилась. Где ты вообще был?

— Да ты не поверишь, — со вздохом ответил Кит. — Я и сам не очень-то верю… — Он замолчал, пытаясь сообразить, с чего начать рассказ о своих приключениях.

— Ну и что? Долго ты собираешься томить девушку? — Мина нетерпеливо подергала его за руку.

— Нет-нет, я не хотел, просто… не знаю, с чего начать.

— Ладно, помогу, — сказала она. — Когда мы с тобой виделись в последний раз, ты улепетывал от Берли. Вы с Джайлзом бежали из города к реке. — Она быстро описала события так, как она их помнила. — Кстати, с Джайлзом все в порядке. Ранение не слишком серьезное. Я отвезла его домой. Думаю, сейчас он уже как новенький.

— Отлично! Я рад, что с ним все в порядке, — Кит облегченно вздохнул и поведал, как в него самого стреляли, как он нашел лей-линию и прыгнул. Вроде бы он оказался именно там, где и говорила Мина, но что-то пошло не так, и вокруг, как выяснилось, был каменный век.

— Ах вот откуда у тебя такие роскошные меха!

— Меня нашли, а потом меня… ну, усыновило что ли племя из Речного Города, это я их так назвал. Они живут в огромном ущелье…

— Так я тебя туда и отправила, — с недоумением произнесла Мина.

— Да, туда, только совсем в другое время. Но люди они замечательные! Говорят мало, и не только потому, что словарный запас невелик. Они прекрасно владеют телепатией, ну, что-то вроде такого мысленного радио.

Вильгельмина недоверчиво посмотрела на него.

— Правда, правда, — настаивал он. — Я сам с трудом поверил, когда убедился. Но потом один из них, очень старый вождь, — Эн-Ул его звали, — он в этом мастер, и он научил меня, как…

Он остановился так резко, что Вильгельмина по инерции прошла еще два шага. Кит взялся за голову и выпалил:

— Мина, я видел Колодец Душ!

— Что видел?

— Колодец Душ, — повторил Кит довольно громко. — Я был там, Мина, я знаю, как его найти.

ГЛАВА 24. Завершение путешествия в Египет

Смерть Артура Флиндерса-Питри не могла случиться в менее подходящее время. Египетская Земля пребывала в смятении по вине фараона. Если в ближайшее время положение не изменится, государство ждет гражданская война.

— Ты выбрал очень неудачное время, друг мой, — вздохнул Анен и печально улыбнулся. Глупость сказал. Для молодых и здоровых смерть всегда приходит в неудачное время, разве нет?

Как Второй старший жрец Храма Амона, он управлял множеством жрецов рангом пониже, но всю подготовку к похоронам давнего друга взял на себя. Он не сомневался, что с бальзамированием тела все будет в порядке. Это длительный процесс — от ритуального омовения трупа водой из Нила до селитряных ванн и окончательного помазания маслами и обёртывания льняной тканью проходит обычно семьдесят дней. Но вот построить за такое время гробницу невозможно; поэтому Анен решил похоронить друга в собственной гробнице, соорудив деревянный саркофаг для земных останков Артура Флиндерса-Питри.

Юный Бенедикт сможет вернуться в свой родной мир и сообщить матери печальную весть о смерти отца. Если захотят, они смогут вернуться вдвоем, чтобы присутствовать на торжественной церемонии и наблюдать за погребением. Теперь главой семьи Флиндерс-Питри становился Бенедикт, на нем лежала обязанность устраивать поминки. Ритуал не менялся с незапамятных времен. Именно определенный порядок, включавший проверенные временем обряды бальзамирования и погребения, упорядочивал людские дела, а значит, и дела во Вселенной.

Продумав и представив себе всю процедуру, Анен позвал Бенедикта и знаками объяснил все, что надлежало сделать в предстоящие дни. Бенедикт, кажется, понял, после чего Анен приказал дать ему легкий снотворный травяной настой и проводить убитого горем юношу отдыхать. Затем он занялся подготовкой тела Артура к передаче в Пер-Нефер, Дом Бальзамирования, чтобы начать готовить его к жизни вечной. Однако, когда тело уже закрепляли для перевозки, во дворе началось волнение, его сопровождали возбужденные голоса за стеной.

Анен вышел из Дома Исцеления; луна стояла высоко, заливая светом священное сооружение. Жрец хорошо видел воинов храма у ворот. Он окликнул одного из слуг, спешившего мимо.

— Что там за шум? — спросил он. — Опять толпа?

— Да, господин. Храмовая стража отогнала их к реке.

— И что дальше?

— Они вернулись, — слуга воздел руки.

Легким движением Анен отпустил слугу и направился к воротам.

— Где Тутмос? — требовательно спросил он, отыскивая взглядом командира храмовой стражи. — Пусть немедленно разберется и восстановит порядок!

— Командир Тутмос там, — объяснил ближайший жрец. Он обернулся и только тут увидел, кто к нему обращается. Жрец низко поклонился. — Мой господин, я не знал…

— Он вышел за ворота? — спросил Анен, не желая выслушивать извинения подчиненного.

— Да, он вышел поговорить с ними, — сказал жрец. — Необходимо выяснить, кто их послал, и потребовать, чтобы они оставили нас в покое.

Анен склонил голову набок, прислушиваясь к голосам из-за стены.

— Передайте Тутмосу, что я хочу его увидеть сразу, как только он вернется. Я буду у себя в покоях.

Жрец низко поклонился, и Анен вернулся к себе в роскошный Дом Пророка. Он принял ванну, оделся в чистое и лег на кровать. Не успел он закрыть глаза, как в коридоре послышались быстрые шаги. Мгновением позже в комнату заглянул слуга и сказал:

— Как бы мне не хотелось беспокоить вас, хозяин, но командующий Тутмос вернулся с известием о восстании.

— Пригласи его сюда. — Анен встал и приготовился принять начальника стражи.

— Мудрость Великого Амона да пребудет с тобой, господин, — сказал Тутмос, входя вслед за слугой. Он поклонился и замер, ожидая повеления говорить.

— Какие новости? — нетерпеливо спросил Анен. — Докладывай.

— За воротами толпа рабочих из города Эхнатона, — сказал Тутмос. — Они требуют закрыть храм.

— Они что, сумасшедшие? — недоуменно спросил Анен

— Возможно, — не стал отрицать Тутмос. — Но они утверждают, что у них есть указ самого фараона.

— Как это может быть? Я бы знал…

— Я не сказал, что это правда, — извиняющимся тоном ответил Тутмос, — я только говорю, что они это утверждают.

Анен заметил, что по лицу начальника стражи течет струйка крови. Из раны на бедре тоже сочилась кровь.

— Ты же ранен! — воскликнул он. — Это их работа?

— Они отказались показывать указ кому-либо, кроме тебя, господин. А еще они требуют, чтобы собрали всех жрецов.

— «Требуют»» — насмешливо повторил Анен. — Хорошо, я буду говорить с ними. Гор не допустит никаких бунтов на священной земле. Передай им: «Анен, Второй Пророк Амона, требует: пусть изберут четверых. Они будут говорить от лица всех. Только этим четверым позволено будет войти во двор храма после утренней молитвы. Мы с Первым жрецом обсудим с ними их требования, как цивилизованные люди. Таково мое решение.

— Да будет так, господин. — Тутмос поклонился и отправился передавать слова Анена.

Вскоре он вернулся и сообщил, что собравшиеся отказываются входить на землю храма, поскольку считают ее нечистым местом.

— Они хотят, чтобы ты вышел к ним, — добавил Тутмос.

Это была неслыханная дерзость. Анен недоверчиво посмотрел на командира стражи. Он вспомнил недавнюю стычку в Ахетатоне и решил, что сегодняшние события произошли не сами по себе. Это агрессивный шаг. Но зачем же посылать простых рабочих? В этом нет смысла. У фараона в подчинении армия. Ему стоит сказать слово, и она придет в движение. Значит, либо толпа лжет насчет указа, либо — и это казалось Анену более вероятным — у них есть какая-то другая цель, пока непонятная.

— Повелитель, какова будет твоя воля? — спросил Тутмос.

— Нельзя допускать бунта. Я выйду и поговорю с ними.

— Храмовая стража готова сопровождать тебя, — Тутмос склонил голову.

— Нет, я выйду один. Не буду их провоцировать. Возвращайся к войскам. Пусть они видят, что воины готовы, и стоят сразу за воротами. А если со мной что-нибудь случится, ты знаешь, что делать. Иди.

Анен переоделся. Теперь на нем был простой шендит — обычная набедренная повязка, и пояс простого жреца. Младшие жрецы, стоявшие у ворот, низко поклонились.

— Открывайте! — приказал Анен.

Створки тяжеленных ворот медленно распахнулись. Анен шагнул вперед и тут же оказался лицом к лицу с толпой смуглых мужчин. Люди тут же начали потрясать кулаками и выкрикивать оскорбления. Жрец поднял руки, призывая к спокойствию, и стал ждать, пока его смогут услышать. Не сразу, но постепенно в толпе воцарилось недовольное молчание. Тогда Анен звучно произнес:

— Кто будет говорить от вашего имени? Среди вас есть главный?

Через толпу протолкался длинноволосый человек с длинной бородой по обычаю хабиру, загорелый, с мускулистыми руками, которые он немедленно сложил на груди. В одной из них он держал молоток.

— Я буду говорить от имени моего народа. Я пришел передать тебе, что этот храм должен быть снесен, жрецы распущены, а камни пойдут на строительство Ахетатона.

Анен с сомнением разглядывал оратора. Потом он оглядел собравшихся и отметил, что настроены они решительно.

— Если твои слова верны, почему я до сих пор ничего об этом не слышал?

— Я принес указ фараона, — громко заявил предводитель. Его люди начали выкрикивать что-то одобрительное.

— Могу я увидеть этот указ?

Мужчина кивнул одному из тех, кто стоял позади него. Свиток папируса передали жрецу.

Анен спокойно развернул папирус и прочитал. Кровь бросилась ему в голову. Все было именно так, как сказал хабиру: по указу Эхнатона храм надлежало разобрать, а камни использовать для строительства в Ахетатоне, новом городе фараона. Анен глубоко вздохнул и заставил себя спокойно ответить:

— Я должен убедиться в подлинности свитка. Я возьму его и назначу расследование.

Воинственный предводитель выхватил свиток у него из рук.

— Хватит! Мы здесь за тем, чтобы снести этот храм.

— Ты слишком торопишься, — ровным голосом произнес Анен. — Никто ничего не будет сносить, пока мы не получим подтверждения распоряжения от самого фараона. — Он помолчал и будничным тоном добавил: — Сдается мне, это фальшивый указ. Подделка.

— Клянусь Богом Живым! — заорал рабочий. Его товарищи роптали. — Ты нас обвиняешь?

— Я никого не обвиняю, — холодно ответил Анен. — Я говорю лишь о фактах. Раз я не видел и не слышал, как фараон отдал это распоряжение, значит, не могу быть уверен, что оно отражает его волю.

Спор мог продолжаться долго, но толпа начала кричать и требовать снести храм немедленно. Из задних рядов вылетел камень. Он ударил Второго Жреца в грудь и порвал кожу под ключицей. Выступила кровь. Жрец пошатнулся. Разгневанная толпа подалась вперед.

Командир стражи посчитал, что увидел достаточно. Он выхватил меч и бросился к Анену. Прикрыв его щитом, он толкнул своего хозяина себе за спину и попятился, когда из толпы полетели новые камни.

— Закрыть ворота! — скомандовал Тутмос. Створки ворот захлопнулись, задвинулись тяжелые засовы, и теперь камни стучали о массивные бревна.

— Что прикажешь делать, господин? — спросил Тутмос.

— Если кто-то попытается проникнуть на территорию храма, — сказала Анен, — разрешаю применять силу. — Анена поспешно перевязали. Он пошел через двор к своим покоям, но на полпути остановился и направился к гостевому домику.

Бенедикт спал чутко, и проснулся, когда Анен вошел к нему.

— В храм пришла беда, — объявил Анен, зная, что юноша его не поймет. Он жестом предложил Бенедикту встать и следовать за ним; на улице он приложил руку к уху и предложил: «Послушай».

Молодой человек услышал за воротами возбужденные выкрики и стук камней по воротам.

— Ты должен уйти, — сказал жрец; он указал на Бенедикта и изобразил руками улетающую птицу.

Со второго раза Бенедикт его понял и ответил:

— Я понимаю. Мне лучше уйти. — Он повторил жест жреца, кивнул и указал на себя. — Я готов.

Анен подозвал одного из своих старших помощников.

— Выведешь нашего гостя через потайной выход. Сопровождай его до Священной дороги и убедись, что он ушел безопасно.

— Как прикажешь, господин мой, так и будет, — ответил жрец. Он повернулся к молодому человеку, поклонился и жестом пригласил следовать за собой.

Бенедикт поблагодарил Анена за заботу. Жрец положил руку юноше на грудь, над сердцем, а затем прижал ее к своему сердцу. Бенедикт повторил его жест.

— Прощай, Анен, — сказал уже не мальчик, а мужчина, принявший на себя тяжесть долга. — Прощай до новой встречи.

Жрец, назначенный Аненом в провожатые, нетерпеливо взял Бенедикта за руку. Он указал на Тутмоса, готового вывести их из храма, но Бенедикт уперся.

— Подождите! — сказал он, делая отрицательные движения руками. — Я должен кое-что сделать. — Он повернулся и окликнул Анена. — Извините, но я не могу уйти, не скопировав карту моего отца.

Анен недоуменно смотрел на юношу.

— Карта, карта отца. — Бенедикт расстегнул рубашку и начал пальцем рисовать символы на груди, подражая многочисленным татуировкам Артура. Затем он сделал вид, что переносит их на папирус. — Понимаете? Я должен скопировать карту.

Казалось, Анен понял его.

— Тебе нужна кожа, — сказал он, погладив себя по груди.

— Да, да, карта. — Бенедикт был уверен, что его поняли.

— Это потребует некоторого времени… — Анен погладил подбородок и нахмурился. — А тебя надо увести прямо сейчас. Скоро здесь будет слишком жарко. — Он повернулся к жрецу, которому поручил Бенедикта. — Новый приказ — отведи его в схрон у реки. Ступай к Хетапу и скажи ему, чтобы присмотрел за нашим гостем, пока я за ним не пришлю. Получит награду.

Старый жрец поклонился и поманил Бенедикта. Но юноша все еще пребывал в нерешительности.

— Вы сделаете мне копию карты? — спросил он, рисуя у себя на груди воображаемые символы.

Анен улыбнулся, затем сделал движение руками, словно складывает ткань и протягивает Бенедикту.

— Спасибо, Анен, — проговорил Бенедикт. — Я у тебя в долгу.

В дальнем конце храма, в стене была маленькая дверь — там могла пройти коза, собака или человек на четвереньках. Через нее и вывели Бенедикта уже в ночь, на темные улицы Нивет-Амуна. Вдали от храма все было спокойно, люди спали в своих домах, ни о чем не догадываясь. Бенедикт с провожатым миновали район богатой знати, и теперь шли мимо скромных домов, пока вдоль реки не выстроилось скопище глинобитных хижин. Здесь люди не то еще, не то уже работали: мотыжили или поливали сады, пасли кур, сидели за ткацкими станками, чинили инструменты — то есть трудились для себя, прежде чем отправиться служить в дома своих хозяев.

Они остановились у дома с ухоженным садиком. У входной двери сидел тучный старик. Старый жрец поклонился ему, что-то сказал, указывая на Бенедикта. Человек встал, поклонился в ответ и произнес длинную тираду, после чего еще раз поклонился. Жрец знаками дал понять, что Бенедикт должен остаться с этим человеком. Затем он ушел, а старик обратился к своему гостю.

— Хетап, — сказал он, приложив кончики пальцев к пухлой груди.

Бенедикт повторил имя, затем назвал свое, после чего старый храмовый служитель взял его за руку и повел в дом, чтобы познакомить с женой, полной седовласой женщиной с ямочками на щеках. Бенедикту предоставили единственный стул в доме, а на восходе накормили инжиром, кусочками сладкой дыни и лепешками, обжаренными в пальмовом масле с медом. Затем ему показали место, где он мог лечь спать.

Общение шло легко с помощью простого языка жестов и доброй воли. Бенедикт поблагодарил хозяев и выразил надежду, что их старания будут щедро вознаграждены, ведь он был иноземец, даже не знающий языка.

Бенедикт лег, но уснуть не мог. Он постоянно возвращался в мыслях к последним минутам жизни отца. Смириться с тем, что он умер, никак не получалось. Он думал, как сообщит об этом матери. Что она будет делать, когда узнает, что муж, с которым она прожила столько лет, никогда не вернется к ней? Как она это выдержит?

Бенедикт промучился всю ночь, но так и не уснул. Он то и дело вставал, подходил к окну и смотрел, не идет ли посланец Анена с копией карты. Никто не приходил. К концу дня на реке показалась большая лодка с воинами. Наверное, подумал он, властям стало известно о проблемах в храме, и они приняли меры.

День отошел. Бенедикт лег спать в твердой уверенности, что уж завтра-то карту принесут, а значит, он сможет отправиться домой.

Однако прошел и второй день и, хотя Бенедикт не спускал глаз с дороги, из храма никто не пришел. Третий день отличался от первых двух лишь тем, что в городе начались волнения. Жители деревни тоже начали беспокоиться, и многие выглядели напуганными; соседи без конца обсуждали положение дел, и все были насторожены.

Страдая от нетерпения, молодой человек решил, что если никто так и не придет, он сам отправится в храм и своими глазами посмотрит, что там происходит. Ясно же — что-то пошло не так. Ну сколько времени уйдет на то, чтобы скопировать татуировки на груди отца? Бенедикт ругал себя за то, что ушел, не дождавшись копии, и вообще, надо было самому ее сделать. Он провел беспокойную ночь и на следующее утро встал с первыми лучами солнца, чтобы отправиться в путь; Хетап и его жена пытались отговорить его, но он остался непреклонен. Поблагодарил хозяев за заботу и ушел.

Он уже почти прошел через деревню, когда увидел приближающуюся колесницу. Он отошел к обочине и подождал. Колесница приблизилась, и он узнал Тутмоса. Начальник стражи явно побывал в сражении; правая рука и левая нога чуть выше колена были забинтованы, а глаз почернел от сильного удара.

Тутмос остановил лошадей и сошел с колесницы. Извлек из сумки сверток, завернутый в папирус и перевязанный льняной лентой красного цвета. Командир поздоровался с Бенедиктом и решительно протянул ему сверток.

Бенедикт поблагодарил. Плоский сверток, украшенный рядом черных иероглифов вдоль одной стороны, был настолько легким, что почти ничего не весил.

Бенедикт потянул за красную ленту, чтобы развязать сверток, но Тутмос остановил его и показал, чтобы он немедленно поднимался на колесницу. Бенедикт не стал спорить, и лошади с грохотом помчались по деревне, а потом мимо полей, засеянных бобами и ячменем, вверх, через холмы, в сторону пустыни.

Бенедикт с трудом приноровился к незнакомой повозке, и только сообразил, за что и как удобнее держаться, как показалась аллея сфинксов. Минута и они остановились в начале Священного пути, ведущего к храму. Тутмос жестом предложил Бенедикту выйти, развернул колесницу, поднял руку на прощание и умчался, оставив Бенедикта один на один с безмолвными статуями.

Было еще рано. Солнце только показалось над холмами на востоке. Бенедикт вспомнил, возле какого по счету сфинкса надо прыгать — отец хорошо его обучил. Но сначала он хотел посмотреть на карту. Опустившись на колени у начала каменной мостовой, он осторожно развязал красную льняную ленту и развернул папирус.

Увидев содержимое свертка, он в ужасе вскочил на ноги. Изумление и отвращение волнами прокатывались по нему, заставляя задыхаться.

Перед ним лежала не просто копия карты, сделанная храмовыми писцами, а сама карта: кожа его отца, аккуратно снятая и превращенная в пергамент. Его неспособность объяснить, что ему нужно, привела к чудовищному недоразумению. Никто не делал копию. Бальзамировщики сохранили оригинал. От ужаса Бенедикта вырвало в дорожную пыль.

Когда спазмы утихли, он постоял, размышляя, что ему делать с этой ужасной вещью. Взять? Невозможно! Оставить? Тем более невозможно. Полупрозрачный фрагмент кожи, покрытый синими символами, нанесенными при жизни его владельца, взывал к решению. Солнце вставало над холмами. Скоро лей-линия утратит активность и придется ждать еще целые сутки в этом ненавистном месте.

Бенедикт понял, что на самом деле у него есть только один вариант. Он встал на колени, как мог аккуратно сложил пергамент, обернул папирусом и снова обвязал красной лентой. Сунул сверток за пояс и шагнул на Аллею Сфинксов. Подошел к пятому сфинксу с конца, остановился, бросил последний взгляд на пустыню и ровным, размеренным шагом, которому научил его отец, начал путь домой.

ГЛАВА 25, в которой излагается интересная теория

Брендан оказался замечательным гидом. Он отлично знал город, и начал экскурсию с Великой мечети Омейядов с ее золотыми куполами и с храма Иоанна Крестителя; далее они осмотрели караван-сарай Хана Асад-паши с фонтанами в тени пальм, церковь Святого Павла на том самом месте, где он среди ночи спустился с городской стены в корзине {2 Кор: 11: 32-32.}; Баб Фарадис — Врата Рая; Большой базар Аль-Хамидия со множеством магазинчиков; Прямую улицу с мраморными колоннами и римскими арками. За осмотром достопримечательностей Касс как-то ненавязчиво объяснили природу лей-путешествий, а также философскую направленность работы общества, основателем которого считался Артур Флиндерс-Питри.

— Это был удивительный человек — любознательный, находчивый, бесстрашный, настоящий исследователь, — вдохновенно вещал Брендан за крохотным столиком под навесом. Перед ними стояли стаканы с чаем-каркаде. Чай был очень вкусным, стаканы в серебряных подстаканниках очень красивыми, и вообще жизнь, по мнению Касс, налаживалась. — Вам доводилось раньше слышать это имя? — спросил Брендан.

— Нет, никогда, — покачала головой Касс.

— Жаль. Но я не удивлен. Он не внесен в анналы человеческих свершений, но лишь потому, что работал втайне и занимался почти исключительно исследованиями потоков теллурической энергии — другими словами, лей-линий. Уже и этого хватило бы, чтобы основать наше общество, но это далеко не все. — Брендан замолчал и внимательно посмотрел на нее, словно оценивая готовность услышать дальнейшее.

Касс почему-то заволновалась.

— Артур кое-что обнаружил, — сказал Брендан, понизив голос. — В одном из своих путешествий он обнаружил нечто настолько невообразимое, что это изменило ход его жизни. Он продолжал путешествовать, но об этом своем открытии не говорил никому.

— Что же такое он нашел?

Брендан откинулся назад и нахмурился.

— К великому нашему сожалению, мы не знаем.

— Как?! — против воли воскликнула Касс. — У нас с вами откровенный разговор, и могу вам сказать, что я рассчитывала на большее.

— Я бы и рад рассказать вам больше. Члены нашего общества много лет искали ответа на вопрос, что именно нашел Артур и почему он не поделился своим открытием с остальным миром. Мы дали клятву, что положим все силы на решение этой задачи, и некоторые погибли, пытаясь найти ответ. Но я думаю, что их жизни отданы не напрасно.

Касс откинулась на спинку стула и уставилась на джентльмена напротив, борясь с разочарованием.

— Но вы же должны иметь представление о предмете ваших поисков?

— У нас много предположений, идей и тому подобного, — печально усмехнувшись, ответил Брендан. — Пожалуй, даже слишком много. Но главное заключается в том, — и это не я придумал, так считают многие, — что Артур Флиндерс-Питри обнаружил не что иное, как способ изменения реальности.

— Прошу прощения? — Касс не смогла скрыть недоверия. Научный стаж и врожденный скептицизм, отточенный годами в академических кругах, заставляли ее опасаться всего, что носило хотя бы привкус странного. — Что это вообще означает — «изменение реальности»?

— Я понимаю ваши сомнения, — Брендан кивнул. — Мне и самому понадобились годы, чтобы понять подобное. Даже сейчас я не уверен, что полностью осознаю все последствия его открытия, но, похоже, это связано с тайной времени. Возможно, Артур нашел способ управлять временем.

— Согласна. Это было бы величайшим открытием в истории человечества, — сухо заметила Касс. — Ваш Флиндерс-Питри, должно быть, был на редкость удачливым первооткрывателем.

— Не сомневайтесь, — согласился Брендан. — Мы, к сожалению, не знаем наверняка, но больше у нас пока ничего нет. Однако, подумайте, — он взглянул Касс в глаза, — что если у вас будет способ изменить прошлое?..

— Если бы я могла изменить прошлое, — довольно ядовито произнесла Касс, — то вместо доктора философии, вынужденного ковыряться в грязи, я жила бы на райском тропическом острове в довольстве и богатстве, а не вела с вами этот странный разговор.

— М-да, боюсь, я слишком много сразу на вас вывалил, — сокрушенно проговорил Брендан. Он глубоко вздохнул и посмотрел на небо, которое с наступлением вечера меняло цвет с золотого на фиолетовый. — Нам пора возвращаться. Розмари будет беспокоиться, не случилось ли с нами чего.

Он положил на стол несколько монет, и они продолжили прогулку по лабиринту улиц Старого квартала. Некоторое время спустя он сказал:

— Здесь, в Сирии, вокруг нас великое прошлое — от доисторических времен до ассирийского, вавилонского, персидского, римского, византийского периодов — каждая эпоха оставила следы. Здесь легко представить путешествие в прошлое, потому что прошлое всегда рядом.

— Вы все-таки говорите с палеонтологом, — заметила Касс. — Я немало времени провожу, размышляя о прошлом.

— Но тогда вы должны хорошо представлять тайну, лежащую в основе времени. Мы живем во времени, движемся во времени, но толком ничего о нем не знаем. Вот вам простой пример: время течет в одном направлении — из прошлого в настоящее. Мы можем заглянуть в прошлое, по крайней мере, опосредованно, через фотографии, литературу, наши воспоминания, найденные вами окаменелости и тому подобное. Прошлое всегда с нами; мы носим его с собой в виде памяти, мы живем в мире, полностью сформированном им, и оно постоянно влияет на настоящее, ведь так? Выбор, который вы сделали вчера, повлияет на то, что произойдет с вами сегодня, а выбор, который вы сделаете сегодня, повлияет на ваши завтрашние действия. Мы движемся в будущее с одинаковой скоростью, и нам приходится жить с тем, что мы обнаружим, когда доберемся туда.

— Согласна. Так происходит из-за выбора, который мы делаем каждую минуту, — сказала Касс. — Мы формируем нашу реальность посредством намерений, посредством нашей свободной воли, во всяком случае, так обстоят дела у разумных существ.

— Правильно, — согласился Брендан. — Однако существуют лей-путешествия, и наше восприятие времени и реальности оказывается несколько размытым.

— Да, я заметила.

— С помощью лей-путешествий мы оказываемся в той или иной версии прошлого, причем такого, где многое остается таким же, которое мы помним, но что-то обязательно будет другим. Люди, события и, в некоторых случаях, даже местность будут отличаться от тех, которые мы знаем на основании личного опыта. — Он остановился и посмотрел ей прямо в глаза. — Но что, если прошлое на самом деле пластично, и содержит в себе множество вариантов будущего?

— Тогда, изменив прошлое, мы сможем улучшить будущее, — предположила Касс.

— Да, именно поэтому вы сможете стать сказочно богатой и жить на своем острове в тропиках — благодаря тем изменениям, которые вы совершили в прошлом. — Брендан иронически взглянул на Касс. — Короче говоря, изменяя прошлое, вы также создаете будущее, которого могло бы не быть, если бы все оставалось так, как было.

— Если бы…— вздохнула Касс. — Беда в том, что никогда точно не знаешь, каким будет результат того или иного изменения. Все переплетено со всем, даже небольшое изменение в одной крошечной области может привести к катастрофическим последствиям где-то еще — теория хаоса в двух словах.

— А вдруг есть другой путь? — предложил Брендан. — Одна из гипотез, связанных с природой времени, основывается на том, что будущее существует как облако возможностей — ничего определенного, только потенциальные возможности. Представьте, что мы проникаем в это облако возможностей — в этот туман всех возможных результатов любого действия — и находим там конкретный результат, которого добивались?

— Выбирать будущее… — размышляла Касс. — Такая возможность способна изменить всю нынешнюю реальность, но тогда, по логике вещей, изменилось бы и прошлое?

— В этом и заключается, по моему мнению, открытие Артура Флиндерса-Питри, — заявил Брендан.

Дальше они шли в молчании; Касс напряженно размышляла до самой штаб-квартиры общества, где миссис Пилстик приветствовала их словами:

— Вы вовремя. Ужин почти готов. Я подам через несколько минут.

— Спасибо, Розмари. Ты — золото, — сказал ей Брендан. Подойдя к лестнице, он окликнул Касс: — Идемте, я хочу кое-что показать вам.

Касс поднялась за ним на следующий этаж. Достав из кармана ключ, ирландец отпер тяжелую дверь и повернул выключатель на стене. Зажегся свет и осветил огромное помещение с высоким потолком и маленькими ромбовидными окнами. Собственно, помещение занимало весь этаж. Куда ни кинь взгляд, везде громоздились книги, свитки, рукописи и даже папирусы всех видов. На стеллажах от пола до потолка, выстроившихся вдоль длинных стен, стояли книги, они же лежали в деревянных коробах на полу, составляя шаткие башни; книги валялись беспорядочными кучами по углам, торчали из-под накрывавших их холстов, высыпались из разваливающихся коробок. Три больших библиотечных стола изнывали под тяжестью огромных томов, а еще один стол был завален свитками пергамента и связками рукописей, перевязанными лентами и простыми веревками. Запах бумажной пыли с легким оттенком плесени пропитывал застоявшийся воздух.

— Заходите, — пригласил Брендан, отходя в сторону.

В глаза Касс бросился прежде всего беспорядок, царящий в этой странной библиотеке.

— Напоминает читальный зал для аспирантов в библиотеке университета, — сказала она.

— О, это не библиотека, — возразил Брендан. — И тем более не читальный зал. Это гениза.

— Гениза, — повторила Касс незнакомое слово.

— Древние евреи считали грехом выбросить книгу, а уж если она содержала тетраграмматон — четыре буквы, составляющие имя Бога, тогда это вообще был смертный грех. Поэтому, когда их священные тексты или другие писания приходили в негодность, их отправляли в генизу, где они ожидали захоронения на святой земле. — Он обвел широким жестом помещение. — Так вот, это наша гениза, но книги мы больше не хороним. Они слишком ценные.

— Понимаю. Ваше сокровище — книги. — Касс подошла к ближайшему столу. Тома, лежавшие там, были очень старые и потрепанные, и большинство не на английском языке. — Откуда это все взялось?

— Члены нашего общества собирают их во время своих путешествий и приносят сюда. То, что заслуживает внимания, мы сохраняем. Нечто, написанное на одной из этих бесчисленных страниц, какое-нибудь наблюдение, слово, имя, ссылка на забытый источник однажды может оказаться жемчужиной истины, предельно важной для наших дальнейших исследований. Тогда книга, так сказать, воскреснет, чтобы исполнить свое предназначение.

Он подошел к столику поменьше в конце комнаты.

— Я хочу показать вам один из таких драгоценных камней. — Он взял большую, но тонкую книгу в красном кожаном переплете. На обложке золотом была выдавлена надпись «Карты фей». Брендан открыл книгу. — Эти материалы составлены неким шотландским эксцентричным писателем, скрывавшимся под именем Фортингалл Шихаллион. Но, разумеется, это не настоящее имя.

— Почему вы так думаете? — скептически спросила Касс.

— Потому что настоящее его имя — Роберт Хередом. В самом конце восемнадцатого века он опубликовал трактат по картографии того, что он назвал Царством Фейри. — Брендан перевернул несколько страниц. Они были заполнены прекрасными рисунками странных пейзажей с незнакомыми названиями.

На пожелтевших страницах Касс увидела зачарованные леса причудливо искривленных деревьев, волшебные фонтаны, реки, стеклянные острова и долины, которыми управляют бессмертные короли, — рисунки были сделаны рукой искусного художника.

— Хередом обладал мощным воображением. — Брендан обратил внимание Кассандры на странную карту, не похожую ни на одну из тех, которые ей доводилось видеть. — Посмотрите на эту карту. Она другая.

Он повернул книгу так, чтобы она могла получше рассмотреть изображение. Рисунок, выполненный сепией, изображал фрагмент пергамента. Кожа была очень тонкой выделки. Пергамент с неровными краями, неожиданными складками, с несколькими крошечными отверстиями и множеством трещин и надрывов — все должно было создавать впечатление, что художник копировал какой-то реальный предмет. Поверхность пергамента содержала множество причудливых рисунков: спиралей и завитков с точками, пересекающимися линиями и перекрывающимися кругами, загадочными символами, похожими на примитивные петроглифы, иногда встречающиеся на камнях в пустынях, или на буквы несуществующего алфавита, или на стилизованные монограммы имен на неизвестных языках.

— Как странно, — пробормотала Касс. — Карта воображаемых мест.

— Это не совсем карта, — Брендан легко провел кончиками пальцев по изображению, — вернее, карта, но другая. Это зашифрованная запись одного из самых замечательных открытий в истории человечества.

Кассандра всмотрелась в рисунок повнимательнее, сосредоточившись на загадочных иероглифах. Пожалуй, ей доводилось видеть подобные знаки раньше, нацарапанные или нарисованные на камнях давно ушедшими племенами в самых разных частях мира. Но эти символы для нее ничего не значили.

— Это же пергамент, правда?

— Да, — подтвердил ирландец, — но очень редкий пергамент. Вы видите копию карты, на которую Артур Флиндерс-Питри наносил наиболее значительные из своих открытий, а наносил он их прямо на собственную кожу.

— То есть эти рисунки вытатуированы, — заключила Касс.

— Именно так. Когда Артур умер, с него сняли кожу и превратили в пергамент, чтобы сохранить карту и не потерять перечень его открытий. Мы называем это Картой на Коже, и она имеет первостепенное значение для работы нашего общества. За этими символами кроются чудеса. Например, где-то здесь изображен Колодец Душ. — Брендан пытливо взглянул на Касс. — Я вижу, вы не знакомы с этой легендой?

— Пожалуй, нет, — призналась Касс.

— Колодец Душ — это миф, оставивший следы во многих культурах. Одним из наиболее распространенных является арабское поверье, связанное с Куполом Скалы в Иерусалиме; Колодец Душ — место, где души умерших ждут Судного Дня или, может быть, чтобы получить второе рождение. Но это уже более поздняя версия. На самом деле сведения о Колодце Душ так же стары, как и само человечество. Практически в каждой культуре есть похожая история — о Фонтане молодости, об Эликсире вечной жизни, о Философском камне. Можно сказать, все это — вариации мифа о Колодце Душ. Многие считают, что Колодец первоначально находился в Эдеме.

В сознании Кассандры что-то щелкнуло.

— Значит, вы верите, что Артур нашел этот Колодец Душ, и что это как-то связано с манипулированием временем, выбором будущего, изменением прошлого, в общем, со всем тем, о чем вы говорили?

— Доказательств у нас нет, — смущенно признался Брендан. — Но некоторые из наших членов полагают, что Артур действительно обнаружил его и нанес местоположение находки на свою карту.

— А это, — Касс пренебрежительно махнула рукой на раскрытые страницы книги, — значит, и есть копия с той карты?

— Да, да, именно так. — Брендан поджал губы и нахмурился. — Увы, мы понимаем, что это все не оригинал, а изображение, основанное на описании карты — возможно, кто-то из тех, кто ее видел, рассказал о ней Хередому, который сделал рисунок по рассказу. К сожалению, сам Хередом об этом не говорит. Но точен рисунок или весьма приблизителен, он, тем не менее, служит подтверждением существования карты.

— Вы меня извините, Брендан, — Касс отвернулась от карты и посмотрела в окно, — но кто вам сказал, что художник не отобразил на рисунке свои фантазии, как и многое другое в этой книге. Разве не может быть и такого объяснения?

Ирландец улыбнулся.

— С вами будет интересно работать, Кассандра. Ваш научный подход очень пригодится.

Касс пока не думала о том, что они могут работать вместе. Более того, сама мысль об этом не внушала ей оптимизма.

— Ищите самое простое объяснение, — холодно проговорила она. — Именно оно, обычно, оказывается правдой. В нашем случае самое простое объяснение состоит в том, что фантазер Шихаллион просто выдумал эту карту — точно так же, как выдумал все остальное.

— Без сомнения, вы были бы правы, если бы у нас не было доказательств существования карты. Могу вас заверить, на подлинной карте все именно так, как изображено здесь. — Он в последний раз взглянул на картинку, закрыл книгу и вернул ее на место. — Я видел карту своими глазами.

— И что же, у вас есть подлинная карта?

— Была. — Он нахмурился. — К сожалению, ее украли. Мы хотим вернуть ее.

Недостающие доказательства — это вообще не доказательства, — подумала Касс и снова почувствовала, как в животе зашевелился червь сомнения. Правда, оставался один неудобный факт — она здесь, в Дамаске, и как она сюда попала — неизвестно, во всяком случае, рациональных способов объяснения она пока не нашла.

— А чего-нибудь более серьезного у вас нет?

— Такого, что могло бы убедить вас? Вы ведь это имели в виду?

— Ну, вы же хотите меня убедить?

— Я мог бы сказать, что ваш собственный опыт служит достаточным доказательством. — Брендан кивнул на дверь. — После вас, сударыня.

Касс почувствовала в его словах легкое разочарование.

— А вы сами путешествуете, Брендан?

— К сожалению, нет. Это не для меня. — Брендан вышел вслед за ней и запер дверь комнаты. — Но, хотите вы того или нет, сами-то вы совершили переход. Прошли через скрытые измерения Вселенной, гораздо более обширной и разнообразной, чем думает современная наука, хотя некоторые наиболее продвинутые мыслители, такие как Эйнштейн или Нильс Бор, например, догадываются о ее многообразии. Их мысли поразительно близки к нашим построениям. — Брендан помолчал, словно вслушиваясь в себя, а затем решительно сказал: — Мы на пороге открытия огромной важности. Я чувствую. — Он остановился на площадке и повернулся к ней. — Не сомневаюсь, что вместе мы совершим великие дела.

— При том условии, что я соглашусь присоединиться к вам, — категорически заявила Касс. — По-моему, у меня еще есть выбор.

— О, конечно, выбор есть. Как посчитаете нужным. Но я верю, что в конечном итоге вы обнаружите, что все сводится к выбору: принять свою судьбу или вечно увиливать. Какой бы путь вы не выбрали, вам все равно придется идти вперед. Потому что, видите ли, пути назад нет.

ГЛАВА 26 Астральные перемещения

— Убери немедленно эту жабу, — крикнул Дуглас Флиндерс-Питри. — Слышишь?

Странного вида юноша приостановил свои эксперименты, оглянулся на хозяина, быстро идущего через двор, и убрал окровавленный нож.

— Прекрати мучить это существо и иди сюда. Ты мне нужен.

Снайп с неохотой отпустил искалеченную жабу и встал. Вытер лезвие ножа о брюки. Подождал, пока хозяин повернется спиной, и наступил на дергающуюся тварь.

— Поторопись! — прикрикнул Дуглас. — У нас есть работа.

Слуга пошел за хозяином, бурча бессвязные проклятия и сжимая кулаки.

— Тебя нужно подстричь, помыть и одеть, — сказал ему Дуглас. — И до захода солнца надо успеть к лей-линии, если мы хотим сегодня вечером встретиться с братом Бэконом.

Под личиной приезжего монаха-ученого из Ирландии Дуглас теперь мог свободно появляться на улицах средневекового Оксфорда. За последние шесть месяцев он дважды консультировался с профессором по поводу расшифровки загадочного текста книги, украденной им из Британского музея, — книги, написанной на неизвестном языке, который профессор-монах называл Языком Ангелов.

Брат Бэкон так и не признался в авторстве этого текста, однако сказал, что переписал его из некоего другого документа. Дуглас подозревал, что ученый лукавит, чтобы защититься от слишком пристального внимания со стороны церковных властей. В его времена эти самые власти готовы были увидеть еретика под каждым кустом. Книга, написанная от руки на тонком пергаменте, носила интригующее название Inconssensus Arcanus, что переводится примерно как «Запретные тайны». Разумеется, попади она в руки церкви, у автора возникли бы серьезные неприятности. Страницы книги были заполнены мелким почерком, там подробно описывались всевозможные секреты, и сумей кто-то прочитать все это, автора немедленно привязали бы к столбу на базарной площади с ногами, обернутыми пропитанными смолой щепками. Но прочитать книгу не мог никто.

Дуглас знал, что Роджер Бэкон не еретик, но магия и наука в представлении обывателей тринадцатого века тесно соседствовали, поэтому он не стал допытываться у профессора, о каком таком документе идет речь. Его интересовали исключительно практические результаты, а вовсе не метафизические споры с церковными властями.

Шесть месяцев упорного труда принесли плоды, и Дуглас завершил работу по расшифровке. Без ключа, украденного Снайпом во время их первого визита в лабораторию ученого, это было бы невозможно. Теперь он хотел проверить, насколько точен его перевод. С этой целью он запланировал сегодняшнее путешествие. Оно должно было подтвердить все, что он узнал о символах Карты на Коже.

Дуглас готов был поспорить, что Бэкон знает о межпространственных путешествиях больше, чем говорит. В книге нашлась масса ссылок на них, и Дуглас, уже неплохо разбиравшийся в предмете, конечно, их заметил. Большая часть текста содержала сложные философские рассуждения, которых Дуглас так и не понял, но общая мысль была совершенно ясна. Автор использовал термин astralis dislocationem — астральное перемещение. Огромную ценность представляла таблица в книге, описывающая символику шифра, своего рода ключ, объясняющий, как следует интерпретировать символы, поскольку они связаны с этим так называемым астральным перемещением.

Дуглас надел монашеское одеяние и капюшон и критически оглядел Снайпа, который теперь был одет как брат-мирянин — правда, облик имел все равно очень далекий от благочестивого. Во всяком случае, основатели Цистерцианского Ордена шарахнулись бы от него в испуге. Но, подстриженный и вымытый, он кое-как мог сойти за существо не самого демонического облика, если не знать о его природных склонностях.

— Пояс подтяни, — приказал Дуглас. — И сандалии завяжи.

Снайп заворчал, но повиновался. Дуглас запер комнату и направился к лей-линии. Сырой осенней ночью на улицах должно быть темно и пустынно, так что свидетелей прыжка можно не опасаться. Монахи, внезапно появлявшиеся или исчезавшие, почему-то приводили горожан в замешательство; непосвященные были склонны придавать подобным инцидентам слишком большое значение даже в таком городе, как Оксфорд девятнадцатого века. Чем меньше внимания будут привлекать появления и исчезновения Дугласа, тем лучше.

Они вышли на Квин-стрит и растворились в ночи.

— Ищи метку, — приказал Дуглас. Его взгляд скользнул по тротуару в поисках меловой отметины, сделанной накануне. — Вот она! Давай руку, Снайп. — Угрюмый слуга нехотя взял хозяина за руку. — Готов? На счет «три» прыгаем! — Дуглас начал считать шаги: один, два... На счете «три» его ноги оторвались от земли, последовало короткое ощущение невесомости, а за ним довольно жесткое приземление. Туман рассеялся, и прямо перед собой он увидел ту же самую улицу, только на этот раз вымощенную булыжником, а вместо светофоров на перекрестках стояли железные жаровни с горящими дровами.

Улицы средневекового Оксфорда патрулировали вооруженные пиками стражники, назначенные судом, они могли бы доставить массу неприятностей незнакомцам, но сейчас Дуглас никого не видел поблизости. Зато услышал звук рвоты и, обернувшись, увидел Снайпа, согнувшегося и с руками на коленях.

— Когда будешь готов, скажи, — досадливо вздохнул он.

Прозвонили колокола на башне Сен-Мартена.

— Должно быть, к вечерне, — вслух подумал Дуглас. — Давай, Снайп, поторапливайся. Рот вытри.

Он направился к перекрестку и свернул на Эббингдон-роуд, ведущую к реке и мосту, на котором стояла старая сторожевая башня, ныне известная как «Обитель монаха Бэкона», а для людей погрубее «Башня сумасшедшего Бэкона». Сандалии шлепали по влажным камням. Дуглас не отказался бы узнать, какой сегодня день или даже какой месяц; он полагал, что попал куда-то в конец осени или самое начало зимы.

Свет факелов на перекрестке померк, и до самого моста они шли в полной темноте. Там у входа в башню стояла жаровня и торчал факел. Дуглас обошел освещенное место и поднялся по ступеням, ведущим к мощной деревянной двери. Здесь его ждала неожиданность: дверь была заперта и заколочена крест-накрест нестругаными досками.

— Что за черт… — пробормотал Дуглас. Он надеялся застать ученого за работой в своем кабинете, как обычно и бывало каждую ночь.

Снайп увидел заколоченный вход и расхохотался, хотя звук был больше похож на карканье.

— Не смешно, — прорычал Дуглас. — Теперь придется возвращаться и узнавать, что тут случилось.

Они поплелись обратно, и на этот раз на перекрестке наткнулись на стражника.

— Pax vobiscum, — проговорил Дуглас в знак приветствия и осенил неуклюжего воина, а на самом деле, обычного горожанина, крестным знамением. Разглядев жест и одеяние монаха, тот поднял пику, пропуская их. — Benedicimus te, filius meus {Благословение с тобой, сын мой (лат.)}, — произнес Дуглас, следя за произношением.

— Salve, frater {Привет тебе, брат (лат.)}, — ответил стражник на грубой латыни.

Дуглас кивнул и пошел дальше. Опять зазвонили колокола и навели Дугласа на мысль зайти в церковь Святого Мартина и расспросить кого-нибудь из священнослужителей. Предупредив Снайпа, чтобы вел себя тихо, они вошли в церковь и пристроились в закутке в задней части святилища. Группа священников в белых одеждах стояла перед алтарем. Они читали последнюю на сегодня молитву.

Дуглас дождался, пока они закончат, высмотрел одного полузнакомого по предыдущим визитам священника, вышел из тени и обратился к нему:

— Прошу прощения, что отвлекаю, брат. — Латынь до сих пор казалась ему странной, но голову он склонить не забыл, показывая, что признает старшинство священника. — Брат Томас, верно? Я хотел бы поговорить.

Священник отстал от своих собратьев и повернулся к Дугласу.

— Я тебя знаю, брат?

— Я брат Дуглас, — смиренно представился он, — из Тиндирна.

— Ах, да, вспомнил. Чем могу быть полезен, брат?

— Прошу простить мою грубую речь, — начал Дуглас. Священник снисходительно кивнул. — Возможно, ты помнишь, в прошлый раз я приходил за наставлением к брату Бэкону по поводу переводов.

— И что?

— Вот, я опять пришел и надеялся застать его за работой в башне на мосту, но…

Брат Томас закончил за него:

— Но обнаружил, что башня мастера Бэкона заколочена.

— Именно так, брат. Я надеялся, что ты назовешь мне причину этого?

Священник поджал губы, думая, как бы получше объяснить пришлому монаху события.

— Брат Бэкон арестован. Он пребывает под домашним арестом.

Дуглас удивленно поднял брови.

— Какова же причина ареста?

— Позволь, дай вспомнить… — Священник задумчиво прижал пальцы к губам. — А, вот. Нашему брату предъявлено обвинение в попытке развратить учеников, находящихся под его опекой, и ему надлежит пребывать в заключении до получения результатов разбора его учений.

— Это серьезное обвинение, — рассудительно признал Дуглас. Он знал, что мастера Бэкона однажды помещали под домашний арест по надуманным обвинениям в ереси. Считалось, что на него донесли завистники, недовольные покровительством Папы Климента IV. Однако он не знал, когда именно это произошло. Ну что же, теперь знает. — Его разрешено посещать?

Монах покачал головой.

— Увы, нет. Пока обвинения не будут рассмотрены и так или иначе доказаны, брат Бэкон не может ни с кем видеться или разговаривать, дабы не распространять заразу своих пагубных учений.

— Да, конечно. — Дуглас почувствовал скрытую враждебность в словах собеседника. — Несомненно, так и должно быть.

— Воистину так. — Священник нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Если у тебя больше нет вопросов, пожелаю тебе доброй ночи. — Он поднял руку в прощальном благословении. — Господи, пошли брату спокойный сон.

— И тебе того же, брат, — сказал Дуглас, отступая в сторону. Священник догнал своих товарищей, дожидавшихся окончания разговора у дверей церкви. Они ушли. Дуглас отвел Снайпа в сторону.

— Подождем, пока все не улягутся, — шепнул он. — Ты тоже спи. Я разбужу, когда придет время.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Пять гладких камней

ГЛАВА 27. Собеседование

В Дамаске наступал вечер. Кассандра с двумя сопровождающими прогуливалась по тихим улицам Старого Города, прислушиваясь к далекому перезвону церковных колоколов. За сегодняшний день было сказано так много, что Касс пребывала в тихом задумчивом настроении. С минарета муэдзин призывал верующих к молитве. Его голос эхом разносился по почти пустым улицам. Лиловые сумерки, звон колоколов и завывания муэдзина прекрасно подходили к ее настрою.

— Я пока так и не поняла, зачем вам нужно, чтобы я присоединилась к вашему обществу, — сказала она наконец. — У меня практически нет опыта, я очень мало знаю о силовых линиях. Мне просто нечего вам предложить.

— Моя дорогая, — проникновенно произнесла миссис Пилстик, — вы обладаете тем, в чем мы больше всего нуждаемся, молодостью. Всему остальному можно научиться.

— Общество Зететик действует уже очень давно, — поддержал ее Брендан, — и, к сожалению, наши члены постарели, — отметил Брендан. — Те, кто ходит по мирам, стареют медленнее других людей, но все-таки стареют. Печальная истина состоит в том, что большинство из нас живет слишком давно, их больше не манят приключения.

— Да, это так, — задумчиво согласилась миссис Пилстик. — Мы все стареем.

— Таким образом, сегодня очень важно искать и находить новых членов, оказывать всяческую поддержку активным путешественникам, — продолжал Брендан. — Нам нужна молодая кровь, а где ее взять? Например, прямо сейчас некоторые наши члены пытаются передать эстафету ученикам, но это не всегда удается. Я уже не говорю о трудностях самих перемещений. — Повернувшись к миссис Пилстик, он добавил: — Я думаю о Козимо и Ките.

Пожилая женщина понимающе кивнула.

— Я все время о них думаю.

— Рано сдаваться, Розмари. Пока мы не узнаем точно, что произошло, мы не должны думать о плохом.

— Ты прав, Брендан. — Она грустно улыбнулась. — Пока… — она не договорила. В разговоре появилась тревожная пауза.

Касс вопросительно посмотрела на Брендана, но тот шел, глубоко задумавшись, и не заметил взгляда. Тогда она просто спросила:

— Извините, но кто такие Козимо и Кит?

— Ах, да. — Брендан пришел в себя. — Козимо Ливингстон — один из наших мастеров. Он собирался привлечь своего правнука — молодого человека по имени Кристофер — примерно вашего ровесника, как мне кажется. До этого Козимо безуспешно пытался говорить со своим сыном и внуком, но только Кит мог бы продолжить дело его жизни.

— Знаете, это непросто, передавать знания от одного поколения к другому, — заметила г-жа Пилстик.

— Козимо возлагал на Кита большие надежды, — продолжал Брендан, — и готовил молодого человека к тому, чтобы он принял полноценное и активное участие в жизни общества. Они должны были присутствовать на нашем последнем собрании.

И снова тень скользнула по лицам двух членов общества. Они обменялись тревожными взглядами.

— Мы с нетерпением ждали встречи с молодым человеком, — продолжила миссис Пилстик. — Но мы больше не можем связаться с Козимо. Есть опасения, что их могли похитить.

— Пока мы считаем, что он пропал без вести, — поправил Брендан. — Из последнего нашего общения с Козимо следует, что он и наш дорогой друг сэр Генри Фейт находились на задании, и Кит, предположительно, был с ними. Это вызывает беспокойство, поскольку они являются опорой общества. Что с ними стало, еще предстоит выяснить.

У Касс возникло дурное предчувствие.

— Вы сказали «похитить»? Что это значит?

— Это лишь мое предположение.

Брендан огляделся. Небо потускнело до чернильно-голубого цвета, тени на улице стали темнее. Оказалось, что они остановились у ворот маленькой церквушки. Вывеска на английском языке гласила: «Халдейская христианская церковь».

— Давайте зайдем, — предложил Брендан. — Лучше вам все объяснить, а выслушивать это лучше сидя. — Они вошли, пересекли двор и вошли внутрь церкви.

Внутри было темно и тихо, пахло ладаном. На подставках под некоторыми иконами горели свечи. Касс подумала, что это похоже на пещеру. В дальнем конце стоял алтарь с простым золотым крестом и двумя огромными восковыми свечами. Ни священников, ни молящихся не было видно.

— Иногда я прихожу сюда подумать, — объяснил Брендан. — Здесь нас никто не потревожит. Садитесь. — Он проводил Касс к скамье.

Миссис Пилстик прошла вперед. Она преклонила колени перед алтарем, а затем подошла к небольшому столику, взяла свечу из связки, зажгла ее от одной из горящих свечей и поставила рядом с остальными. Склонила голову, постояла так, перекрестилась и вернулась туда, где сидели Касс и Брендан.

Касс молчала, позволяя мирному настрою успокоить сознание. Через мгновение миссис Пилстик сказала:

— Продолжай, Брендан.

— Я даже не знаю, с чего начать… — Он нахмурился и сцепил руки.

— Глупости! — фыркнула миссис Пилстик. — Не надо пугать бедную девочку театральными эффектами. Говори прямо, а если не хочешь, я скажу. — Брендан кивнул. — Понимаете, есть силы, не заинтересованные в успехе наших поисков. Они играют против нас и мешают, как только могут. Это вполне реальная угроза, больше того, это опасно. Вот, я все сказала, — Закончила она с мрачной улыбкой. — Уж как получилось…

Касс задумалась.

— Вы сказали «силы». Это люди?

— Агенты-люди, да, — ответил Брендан, снова придя в себя. — Но они не только люди, они — агенты тех сил, о которых не стоит забывать. Как сказал Святой Павел: «… потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной {Послание к Ефесянам, 6:12.}».

— Ну зачем ты ее пугаешь! — упрекнула миссис Пилстик.

— Так мне говорить честно или обходить острые углы? — раздраженно ответил Брендан. Он опять повернулся к Касс. — На человеческом уровне у нас есть серьезный противник. Его зовут Архелей Берли. У него в подчинении несколько головорезов, не способных сравниться со своим вожаком в хитрости и коварстве. Берли — умный и находчивый враг.

— И совершенно безжалостный притом, — добавила миссис Пилстик. — Я почти уверена: именно он стоит за исчезновением Козимо и сэра Генри.

— Но вы упомянули и духовные силы?

Миссис Пилстик смутилась.

— Да здесь все то же самое. Дьявол всегда стремится посеять хаос среди людей и препятствует благим целям Бога в мире, — ответила она тихим голосом, как будто стесняясь произносить это вслух.

— Враг древен, — задумчиво проговорил Брендан, — но это не повод недооценивать его. Он не слабеет от старости. А в нашей сфере интересов он особенно активен. — Он заметил скептическое выражение на лице Касс. — Сомневаетесь?

— Нет, я не об этом. Мне просто интересно, с какой стати эти духовные силы, о которых вы упомянули, проявляют особый интерес к вашим делам?

Брендан огляделся.

— Мы выбрали хорошее место для разговора, — сказал он, понизив голос. — Церковь — единственное место, где не могут, так сказать, подслушать наши мысли, планы и намерения. Не забывайте об этом; однажды может пригодиться.

— Да, так вот, о том, почему они проявляют к нам особый интерес, — сказала г-жа Пилстик. — Мы считаем, что стоим на пороге великого духовного прорыва, так что сроки темных сил подходят к концу.

— Вы имеете в виду трансформацию Вселенной, о которой вы говорили раньше?

— Да. — Брендан потер лоб, ему сложно было подобрать слова. — Какую бы форму не приняла эта трансформация, факт остается фактом: в последнее время сопротивление нашим усилиям возросло непропорционально тому, что мы делаем. Против нас задействован огромный потенциал. Это позволяет нам думать, что наши поиски подходят к некоей критической точке.

— Точка Омега, о которой вы говорили? — спросила Касс.

Брендан кивнул.

— А если вы потерпите неудачу?

Брендан развел руками.

— Мир в очередной раз погрузится в хаос. Да что говорить? Вы же видите, в мире и так творится черте что: войны и подготовки к войнам, нация идет против нации, брат против брата, экономическая нестабильность, богатые богатеют, а бедные… впрочем, бедные как были бедными, так и остаются. И все эти тенденции только усиливаются. Все приходит в упадок…

— Из ваших слов можно сделать вывод, — Касс заговорила привычным для себя тоном, — что Всемогущий Бог в одиночку не способен осуществить Свой замысел для вселенной. Он нуждается в вашей помощи, иначе все труды напрасны. Вы ведь именно это говорите?

— Я знаю, что в научном мире цинизм — необходимый инструмент, — улыбнулся Брендан.

— Цинизм здесь не причем, — возразила Касс. — Может быть, я пока скептически настроена, но поверьте мне, действительно хотела бы понять. У меня был необычный опыт, совсем недавно, пары дней не прошло, как я попала сюда прямо из Аризоны и… все вот это, — она махнула рукой на город. — Не стоит обвинять меня в цинизме.

Брендан спокойно посмотрел на нее. Миссис Пилстик наклонилась поближе и сказала:

— Конечно, общество наше маленькое и слабое, особенно перед лицом мощной оппозиции. Но вы знаете, Бог предпочитает действовать через малое, незначительное, почти бессильное — кажется, это какой-то закон вселенной.

Если вы задумаетесь на минутку, — продолжала пожилая женщина, — то заметите, что так всегда было. Снова и снова мы видим в истории, что когда кто-то охотно отдает Ему все, что у него есть, — хотя бы пять гладких камней, собранных в пересохшем ручье {1 Царств, 17:40.}, или пять маленьких хлебов и две сушеных рыбки {Ин, 6:8-9.}, — вот тогда-то великий замысел Божий и осуществляется. Именно через маленьких и незначительных! Но наступает решительный день, и все зависит от этих пяти камней — они помогли Давиду сразить Голиафа и спасти свой народ.

— Пятью хлебами удалось накормить пять тысяч голодных людей, — задумчиво произнесла Касс, вспоминая библейскую историю.

Посмотрев в сторону алтаря с деревянным крестом, миссис Пилстик заключила:

— И один бедный, странствующий проповедник — бездомный, без гроша в кармане, всеми презираемый, кроме горстки нищих рыбаков и пары женщин — настолько полно отдал себя Богу, что вся мощь Римской империи не смогла его остановить.

— По-моему, они убили его, — пробормотала Касс, глядя на пустой алтарь. — Вот что из этого вышло.

— Да, — мягко согласилась миссис Пилстик, — убили. И вот что из этого вышло.

ГЛАВА 28. Решительный момент

Касс смотрела на простой деревянный крест, размышляя о священных таинствах. Пять гладких камней, собранных в русле ручья, изменили ход истории; народ был спасен. Мальчик взял пять маленьких хлебов и пару сушеных рыбок и отправился слушать проповедь странствующего проповедника. Еще до полудня его приношение стало основой величайшего чуда. В руках Учителя его хлеба накормили тысячи. Думал ли мальчик, что так будет? Нет, конечно. Ему просто предложили выбрать, на чьей он стороне. И о том же сейчас спрашивали Касс.

— Что же вы решите, Кассандра? — спросил наконец Брендан. — Мы рассказали вам о нашей работе и о том, как вы могли бы нам помочь. Пришло время принимать решение. Вы присоединитесь к нам?

Несмотря на все диковинные утверждения и необоснованные предположения, запутанные и эксцентричные высказывания, которых она наслушалась за этот день, Касс в глубине души тянуло примкнуть к их поискам. Что-то подсказывало ей, что все услышанное — правда. Но решение не приходило. Стать членом общества означало оставить все, что она когда-либо знала — свою жизнь, работу, место в мире… не говоря уже об отце. Мысль об отце, ожидающем ее возвращения в Аризоне, наверняка беспокоившегося сверх меры, вернула ее к реальности.

— Я не могу, — вздохнула она. — Не могу принимать участие в том, чего не понимаю. Кроме того, у меня есть обязательства… Мой отец — он, должно быть, вне себя от беспокойства и недоумевает, что со мной случилось.

— Ладно. А если я скажу, что вы можете вернуться в то же место, откуда перешли сюда, скажем, на следующий день после вашего ухода? — предложил Брендан, — Это повлияло бы на вас? — Он заметил колебания Касс и немного усилил давление. — Я не шучу. Вы, наверное, слышали истории о путешественниках, годы проживших вдали от дома, чтобы вернуться через несколько дней или даже часов после отъезда?

— Ну, я…

— Вы могли бы не заставлять вашего отца волноваться. Возможно, если…

— Не приставай к бедной девочке, — прервала его миссис Пилстик. — Она сама разберется, и сама примет решение. — Повернувшись к Касс, она сказала: — Что бы вы не решили, дорогая, мы в любом случае поможем вам вернуться домой.

— Спасибо, — пробормотала Касс. — Вы очень добры…

Миссис Пилстик закрыла глаза и глубоко вдохнула пропитанный ладаном воздух.

— Хорошо здесь, правда? Так спокойно. Истинное убежище от штормов, бушующих в мире.

Некоторое время они еще посидели, наслаждаясь покоем древней церкви, затем Брендан встал и направился к выходу. Миссис Пилстик последовала за ним, но сначала подошла к алтарю, преклонила колени, а потом подождала Касс. Брендан ждал снаружи. Касс проводили до монастыря. Ворота были закрыты, но не заперты. Касс пожелала своим спутникам спокойной ночи и вошла во двор. На полпути к странноприимному дому она вздрогнула от внезапного озноба, остановилась и оглядела двор — тихий и пустой, как и прежде. В дальнем углу верещали сверчки, в ночном воздухе разносился аромат жасмина. Все казалось спокойным.

Подрагивая от холода, она поспешила дальше, открыла дверь и плотно закрыла ее за собой. В коридоре горела единственная свеча в красной стеклянной банке, как раз на столике перед ее комнатой. Она подошла к двери и проскользнула внутрь, прихватив свечу с собой.

Кассандра быстро разделась и юркнула в постель, но заснуть сразу не удалось. Она долго вертелась, пытаясь устроиться поудобнее. В конце концов сон пришел, но его наполняли странные, бессвязные видения. Под утро Касс приснилось, что она — маленькая девочка, стоит на выступе из красного песчаника, характерного для Седоны, и смотрит на ту самую пустошь. Только во сне она видела еще и бескрайние небеса, наполненные звездами и множеством галактик, вращающихся в гармоничном ритме. От великолепного зрелища захватило дух. Кажется, отец был рядом; она повернулась и увидела его, в черном костюме, приникшим к окуляру огромного телескопа. «Я хочу посмотреть», — сказала она и услышала ответ отца: «Это не для тебя».

Она обиженно отвернулась и на самом краю космического горизонта, далеко за спиральным рукавом Млечного Пути разглядела темную стену. Каким-то образом она сумела отличить естественную тьму глубокого космоса от этой искусственной тьмы, надвигающейся из глубин вселенной. Широко распахнутыми глазами Касс наблюдала, как эта чужеродная мерзость поглощала ближайшие звезды и галактики. Расширяясь, она набирала скорость, и по мере расширения росло ощущение злобы — как будто движущей силой стены была жгучая ненависть, столь же огромная и безграничная, как галактические масштабы самой стены. Исполинский вал приближался, пожирая все на своем пути, впитывая и растворяя в себе каждое пятнышко света.

Детское чувство обиды, испытанное Касс всего несколько минут назад, мгновенно оказалось стерто слепой ледяной паникой. Небесные огни тускнели и гасли один за другим, уничтожаемые ненасытной тьмой. Вал приближался, быстрее и быстрее, набирая силу и скорость, заглатывая целые звездные системы. Вскоре все поле зрения заполнила тьма. Ближайших звезд уже не было. Само Солнце затуманилось, словно покрылось пеленой, свет его быстро тускнел, пока не исчез совсем, оставив только луну. Потом и луна потускнела и исчезла. Не осталось ничего, кроме тьмы.

Касс всматривалась в Ничто, и ее сердце сжималось в груди. Она услышала вой — бестелесный сокрушительный вопль триумфа — когда тьма налетела, чтобы поглотить Землю со всеми живыми существами. Смерть, вымирание, уничтожение биосферы случились с ошеломляющей быстротой. Касс почувствовала бездонный холод, когда последний свет жизни исчез в беспощадной бездне.

Она проснулась, дрожа под одеялом. Сердце бухало в ушах. Она в ужасе оглядела комнату, у нее перехватило дыхание. Никогда еще ей не случалось так пугаться.

Собрав остатки храбрости, Касс поднялась, оделась и помчалась через монастырский двор к часовне. Вбежала внутрь, быстро прошла к алтарю, зажгла свечу на маленькой подставке, а затем села на переднюю скамью и долго, впервые в жизни, молилась — о мире, о защите, неизвестно чего и от чего, — пока на улице не рассвело. Тогда она вышла из церкви, проскользнула в щель приоткрытых ворот и по пустой улице побежала к дверям Зететического общества.

Она нажала кнопку дверного звонка, подождала десять секунд и снова нажала. Небо нежно розовело; солнце пока не встало и на улицах города царила тишина. Где-то пропел петух. Касс уже хотела позвонить еще раз, когда услышала за дверью шаги; раздался щелчок, дверь открылась, и на пороге появилась миссис Пилстик в халате лавандового цвета.

— Вам хочется поскорее вернуться домой?

— Я не хочу домой, — выпалила Касс. — Я остаюсь.

Пожилая женщина некоторое время внимательно изучала ее лицо.

— Вижу, что-то случилось… Что-то повлияло на вас, дорогая?

Касс собралась ответить, но миссис Пилстик подняла руку.

— Нет, не говорите мне. Сначала выпьем чаю. Потом приедет Брендан, сядем все вместе и поговорим. — Она провела Касс в дом, закрыла и заперла дверь. — Мы сегодня не ждем гостей. Пойдемте на кухню. — Она пошла впереди, шлепая домашними тапочками, и Касс с облегчением поспешила за ней.

ГЛАВА 29. Долги отдают свечами

Дуглас проснулся от звона колоколов к заутрене. После ночных похождений он задремал в тесноте исповедальни; потянулся и выглянул из-за занавески. В церкви пока было пусто. Он быстро разбудил Снайпа, и оба вышли на улицу. Небо светлело, но улицы Оксфорда все еще были погружены в тень. На перекрестке на посту дремал стражник; Дуглас все равно обошел его стороной. Миновав перекресток, оба направились по Корнмаркет-стрит к рыночной площади — пустой, если не считать скамейки перед мясным ларьком; на ней спал мужчина, закутанный в плащ со шляпой на лице. Здесь, на верхнем этаже большого дома в одном из переулков, ведущих от площади, жил Роджер Бэкон, монах и профессор. Дуглас отметил это место во время предыдущих визитов, и теперь предполагал, что именно здесь церковные власти держат профессора под домашним арестом. Оставалось понять, как с ним связаться.

Через незапертые двери Дуглас и Снайп проскользнули в крошечный вестибюль и поднялись по деревянной лестнице, скрипевшей при каждом шаге. Единственная дверь в конце коридора вела в единственную комнату наверху. Удивительно, но на двери не было ни замка, ни цепей, только доски, прибитые к косяку. Они не мешали приоткрывать дверь, чтобы передавать еду, напитки или другие предметы первой необходимости. Решительному пленнику ничего не стоило сбежать, но знаменитый «Доктор Мирабилис» был честным человеком, и слово держало его надежнее железа.

Дуглас попробовал потянуть на себя одну из досок и понял, что без инструментов здесь не справиться. Вот только шума не избежать, а люди на рассвете спят чутко.

— Пойдем, Снайп, — прошептал он. — Я увидел все, что мне нужно.

Снаружи они нашли сухое местечко, где можно было спокойно переждать. Когда город начал шевелиться, они вылезли из своего укрытия и присоединились к ранним прохожим. Дуглас купил у булочника пару пирогов, а у хозяйки пивоварни разжился двумя кувшинами пива, так что они ели пироги, пили эль и смотрели, как медленно оживает городская площадь.

Послышались шипение и гогот. На улице появились мужчина и две молодые девушки — они гнали стадо длинношеих гусей. Мужчина опирался на посох, а девушки гибкими ивовыми ветками умело направляли стадо. На площади они начали устанавливать хлипкий загон из прутьев. Другой птичник ставил неподалеку свой загончик.

Потом прибыли фермер с женой. На шесте они несли дюжину живых цыплят. Хозяйка достала корзину с яйцами и уселась на табуретку, поджидая клиентов. Площадь быстро заполнялась. Стало шумно. Куры, утки, голуби, люди с мешками перьев, все это гомонило, устраивалось и пахло.

— Птичий рынок, — проворчал Дуглас, допивая пиво. — Пойдем-ка, Снайп, а то я вот-вот чихать начну.

Дуглас встал, вернул кувшины хозяйке, и затем вернулся в дом, где томился в заключении мастер Бэкон. Как и прежде, вокруг никого не было, поэтому Дуглас просто постучал в дверь. Спустя минуту ее открыли. Выглянуло длинное небритое лицо великого ученого.

Дуглас был ошеломлен переменой во внешности мастера: сутулый, в грязном одеянии, с дряблой кожей, глаза, обычно столь острые, светившиеся неугасимым интеллектом, теперь потускнели и слезились; и вообще вся фигура ученого выражала усталость и озабоченность.

— Да? — скрипучим голосом отозвался он из-за двери. — Что вам надо?

— Мастер Бэкон… — несколько неуверенно начал Дуглас.

— Я тебя знаю?

— Знаете, сэр. Я — брат Дуглас из аббатства в Тиндирне. — Реакции не последовало, и он добавил: — Мы говорили о вашей работе, о конкретной рукописи, интересующей нас.

Последние слова принесли результат. По лицу Бэкона скользнул отсвет узнавания, но сразу же погас.

— Да, да, припоминаю, — неопределенно ответил мастер. — Бог с тобою, брат. Надеюсь, этот день не принесет тебе ничего плохого.

— А уж я-то как надеюсь, — негромко проговорил Дуглас, а затем спросил: — Вам разрешено принимать посетителей?

Слабая улыбка тронула губы ученого.

— Строго говоря, нет. Но, — он заглянул за плечо гостя в узкий коридор, — как видишь, посетители не особо ко мне рвутся. Небольшое исключение не повредит.

— Мне бы не хотелось доставлять вам лишние неприятности, мастер.

— Боюсь, все худшее уже случилось. — Самый умный человек Оксфорда слегка покачал головой. — Краткий визит не помешает, уверяю тебя. Ну, зашел гость, и что? Ты, главное, говори или молись, мне хочется услышать чужой голос.

— Как скажете, мастер, — ответил Дуглас. Повернувшись к Снайпу, он шепотом отдал команду, и его дикий подручный убрался.

— Эй, подожди немного, — крикнул ему вслед брат Бэкон. Он отошел куда-то вглубь комнаты, оставив дверь приоткрытой, но через мгновение появился снова с большой бадьей с деревянной крышкой. — Окажи любезность, — проговорил он извиняющимся тоном, — мой ночной горшок — его надо опорожнить, а я терпеть не могу выбрасывать из окна на улицу. Это варварская практика. — Он протянул бадью через доски, загораживавшие дверь. — Прошу прощения, но…

— Не о чем говорить. — Дуглас взял бадью и передал Снайпу. — Выплеснешь снаружи, — сказал он, — а сам подожди под лестницей. Свистнешь, если кто появится.

Снайп недовольно заворчал, но бадью взял и начал спускаться по лестнице. Внизу хлопнула дверь, и все снова затихло.

— Я в долгу перед тобой, — сказал Роджер Бэкон.

— Наоборот, мастер. Это я в долгу перед вами и намерен отдать долг, как только смогу.

— Ты слишком добр, брат, слишком добр. — Бэкон улыбнулся бледной улыбкой. — Уже несколько месяцев ко мне никто не приходит. Я почти забыл, как люди разговаривают. Я бы тебя чем-нибудь угостил, но у меня ничего нет. Только то, что мне проносят на каждый день. Но приносят мало. Так что у тебя за дело, ты говоришь?

— Речь о рукописи, — ответил Дуглас. Он достал из-под плаща небольшой свиток пергамента и протянул его через деревянную решетку.

Брат Бэкон развернул свиток, поднеся его к лицу.

— В последнее время у меня проблемы с глазами, — пожаловался он, читая. — Здесь так темно, а мне всегда не хватает свечей. — Он всмотрелся в свиток. — Да! Вспомнил! — скороговоркой произнес он. — Ты ученый из Тиндирна. Это ты написал? — Он потряс пергаментом. — Кажется, я однажды уже видел такое.

— Да, мастер, видели, — подтвердил Дуглас.

— Я не помню, что там с этой рукописью было?

— Мы обсуждали происхождение текста, и вы великодушно сделали перевод, — быстро сказал Дуглас, стараясь не напомнить профессору пропажу записей, украденных Снайпом. Он должен был сам расшифровать текст. — Я пришел попросить вас проверить, правильно ли я перевел некоторые места.

— Ах, это! — Бэкон вернулся к просмотру пергамента. Он читал, иногда шевеля губами и кивая самому себе. — Ну-ну, — сказал он, наконец взглянув на Дугласа. — Думаю, теперь ты тоже можешь называться профессором.

— Да ладно, — потупился Дуглас. — Главное, скажите, я верно перевел?

— В основном, верно. Есть несколько мелких ошибок, — к мастеру Бэкону стремительно возвращалась роль наставника. — Однако, учитывая трудности, с которыми ты столкнулся, твои труды заслуживают похвалы. Тебя можно поздравить, брат.

— Спасибо, — скромно ответил Дуглас. С души камень свалился. Он не ожидал, что Бэкон его похвалит. — Пожалуйста, мастер, подскажите, где я допустил ошибки?

— Сейчас. — Профессор пристроил свиток так, чтобы видно было обоим. — Посмотри. Вот этот символ с левым изгибом. Что означает закручивающаяся влево спираль?

— Ретроградный интервал, интервал, на протяжении которого возможен обратный переход, — ответил Дуглас.

— А четыре маленькие точки по всей длине?

— Это физические отметки для калибровки времени.

— Вот именно, — Бэкон предостерегающе поднял палец. — Когда такие находятся над линией или на внешней стороне кривой, они и в самом деле представляют собой направления. Но смысл меняется, когда они стоят ниже линии или на внутренней стороне кривой. — Ученый монах улыбнулся. — Что у нас здесь? — Он постучал по соответствующему символу длинным пальцем.

— Три точки на внутренней кривой, — ответил Дуглас.

— И что означает такое сочетание?

Дуглас смотрел на маленький символ, пытаясь вспомнить.

— Перекрестки?

— Мне больше нравится слово «порталы», оно точнее передает смысл пересечения нескольких путей — связующее звено, если хочешь.

— Порталы, — повторил Дуглас. — Конечно.

— В остальном все более или менее правильно. — Он свернул свиток и вернул владельцу. — Но окончательное мнение я тебе скажу только тогда, когда доберусь до своих записей в башне. Но пока можно считать, что ты отлично справился с расшифровкой. Это тонкое искусство, но ты постиг глубокий смысл этой тайны. Мои поздравления, брат.

— Ваша похвала для меня неоценима, мастер.

— Надеюсь, не стоит напоминать, чтобы ты не болтал. Широкой публике это пока не нужно. — Он со значением посмотрел на Дугласа. — Как видишь, — он глазами указал на деревянную решетку, — власти почему-то не любят все, что выходит за пределы их собственного довольно ограниченного понимания. Проблемы будут у каждого, кто зайдет в своих исследованиях дальше разрешенного. — Он помолчал. — Я ясно выражаюсь?

— Вполне, — заверил его Дуглас. — Уверяю вас, мастер, о наших исследованиях никто не узнает. Я намерен самым тщательным образом хранить тайну. Все рабочие записи и заметки я уже уничтожил.

Роджер Бэкон грустно улыбнулся.

— Что ж, это к лучшему, хотя и жаль. Возможно, однажды в мире такие знания станут необходимыми.

На лестнице внизу послышался шум, и мгновением позже из тени возникло бледное лицо Снайпа. Он поставил ночной горшок на лестничную площадку и сделал характерный жест.

— Кто-то идет, — сказал Дуглас. Он взял горшок и передал мастеру. — Я вас оставлю.

— Да, да, тебе пора, — покивал Бэкон. — Думаю, мне несут хлеб и воду. Лучше, если они не застанут тебя здесь.

— К сожалению, вечером мне придется возвращаться в аббатство. Вам что-нибудь нужно? Я мог бы перед отъездом…

Бэкон покачал головой.

— Мои потребности минимальны, так что они вполне удовлетворяются. Хотя постой… — добавил он, вспомнив о чем-то, — хорошо бы ты принес мне немного пергамента.

— Понял, — ответил Дуглас, отходя от зарешеченной двери. — Перед уходом я обязательно принесу вам несколько листов.

— А чернила?

— Само собой. И свечи тоже.

— Спасибо, друг. Ты просто святой.

— К сожалению, нет, — вздохнул Дуглас, спускаясь по лестнице. — Это я должен вас благодарить. Прощайте, доктор Бэкон, до новой встречи.

— Ступай с Богом, друг мой, — напутствовал его Бэкон, закрывая дверь.

На лестнице Дуглас встретил поднимавшегося церковного чиновника в мантии, за ним шел коренастый парень с ведром в одной руке и пикой в другой. Разойтись незаметно было невозможно, так что Дуглас поклонился и пожелал обоим хорошего дня. Внизу он подхватил Снайпа, отиравшегося у входа с видом грозового облака, и поспешил через рыночную площадь. Перед уходом пришлось посетить свечную лавку и купить дюжину длинных толстых свечей, затем настал черед пергамента, флакона с чернилами, нескольких перьев и нового перочинного ножа. Все это он поручил доставить на квартиру мастера Бэкона, когда церковные колокола прозвонят в первый раз.

— Идем, Снайп, — сказал он. — Лучше, чтобы нас поменьше видели. — Они пошли по улице, выискивая постоялый двор, где можно подождать, пока активизируется Оксфордская лей-линия, а потом уже начнется серьезная охота за Картой на Коже.

ГЛАВА 30. Новые планы

Каким бы невероятным не казалось неожиданное появление Кита, история, которую он рассказал монаху и его помощнице, оказалась еще более невероятной. На крошечной кухне обсерватории на вершине горы Кит поражал слушателей. Он ухитрялся одновременно справляться с большой тарелкой спагетти путтанеска {Спагетти путтанеска — итальянское блюдо, популярная паста с томатами, оливковым маслом, анчоусами, оливками, каперсами и чесноком.}, выданной братом Лазарем, здоровенным ломтем хлеба и крепким красным вином, производимым в аббатстве, не уставая живописать жизнь каменного века, какой он ее знал. Он рассказывал о Речном Городе и о том, как там организована жизнь, о флоре и фауне, о его обитателях, о том, как они заботятся друг о друге, и как общаются, не прибегая к вербальным методам.

Вильгельмина, опершись на локти и подперев подбородок, непрерывно переводила его рассказ для монаха. Тот в изумлении только головой качал. Сейчас, лишенный своих спутанных лохм и чисто выбритый, Кит больше не напоминал дикаря из цирка. Напротив, в чистой черной сутане он вполне мог сойти за одного из монахов аббатства, но вот то, что он описывал, ни один монах не смог бы даже вообразить. Каждая новая история оказывалась поразительнее предыдущей. Время от времени брат Лазарь что-то помечал на листе бумаги, видимо, рассчитывая уточнить детали позже. Ни он, ни Мина не хотели перебивать Кита, опасаясь пропустить нечто еще более удивительное.

Они проговорили всю ночь, прихватив начало утра. Возник вопрос об организации экспедиции для исследования пещеры и копировании символов со стен. Брат Лазарь отправился переговорить с начальством, а Кит с Вильгельминой уселись возле башни обсерватории на деревянную скамью, щурясь на яркое утреннее солнышко.

— Я нашла примечание в церкви Сант-Антимо в Италии и пошла по этому следу, — рассказывала Мина, — он привел меня сюда, к брату Лазарю. Его настоящее имя — Джамбаттиста Беккариа, и он такой же путешественник, как и мы. — Ее голос посерьезнел. — Имей в виду, этот секрет ты унесешь с собой в могилу — никто не должен ничего заподозрить, так будет лучше и для нас, и для него. — Она улыбнулась. — Ты можешь доверять ему, Кит. Он один из нас. На самом деле, именно с его помощью я нашла тебя в прошлый раз.

— Мне жутко интересно, как тебе это удалось.

— Тут все довольно сложно.

— Я и не думал по-другому. Рассказывай! — Он вытянул ноги перед собой, прислонился головой к спинке скамьи и подставил лицо солнцу, наслаждаясь теплом. — Давай, давай.

— Ладно, попробую, — согласилась она, глядя на долину, окутанную утренним туманом. — Не знаю, как у тебя, но моя жизнь совершенно перепуталась. Кажется, я и здесь, и там, и везде. Время для меня стало размытым понятием.

— Ты права, я это тоже начал ощущать, — подтвердил Кит хриплым голосом. Он осип, потому что за последние двенадцать часов говорил больше, чем за предыдущий год. — Продолжай.

— Я приезжаю в Монтсеррат уже несколько лет. Во время одного из первых приездов я поняла, что вернулась до того, как побывала здесь перед этим! С точки зрения брата Лазаря, визита как бы еще не было. — Она невесело рассмеялась. — Вот это для нас было потрясение! Пришлось мне вернуться, иначе мы бы совсем запутались.

Кит промычал, подражая Эн-Улу.

— Зато я научилась не строить никаких планов, молчать, наблюдать за тем, что происходит вокруг, и стараться не выделяться, чтобы никого не беспокоить. А еще я училась точно настраивать прыжки. Теперь я могу уйти прямо сейчас, вернуться в Прагу на пару месяцев, а потом вернуться обратно еще до твоего появления.

— Ничего себе, — пробормотал Кит. — Но ты бы тогда знала, что я появлюсь, верно?

— Может быть, знала, а может, и нет. — Она потерла ладонями друг о друга. — Видишь ли, я не всегда помню, что было в прошлом прыжке. Вот ты только что сказал, как я нашла тебя в Египте.

— Ну? Ты ведь и сама помнишь?

— Кит, я вообще ничего об этом не знаю. Для меня, Мины, с которой ты сейчас говоришь, ничего этого еще не произошло.

Он вытаращил глаза.

— Ну и ну! Мина, ты появилась в Египте удивительно вовремя, чтобы вызволить нас с Джайлзом из гробницы. На тебе было что-то вроде армейской формы, а волосы повязаны шарфом, таким светло-голубым шарфом. Ты вытащила нас из жуткого склепа. Берли запер нас там и оставил умирать. Ты хочешь сказать, что ничего из этого не помнишь?

— Такой шарф у меня действительно есть. Но вот все остальное? — Она пожала плечами. — Извини. Ничего не помню. Для меня этого, скорее всего, еще не было.

— Хорошо, а что ты помнишь про Египет вообще?

— Помню, как ездила в Египет, чтобы встретиться с Томасом Юнгом и забрать тебя, Джайлза и карту, — медленно проговорила она. — Потом мы все вместе вернулись в Прагу и столкнулись с Берли. Я отправила тебя в ущелье, отвезла Джайлза домой и приехала сюда. Всё.

— Ну, хорошо. А перед этим — неужто ты не помнишь, как в первый раз появилась в Египте и вызволила нас из гробницы?

— Извини.

Кит обхватил голову руками и начал тереть виски большими пальцами. Опасаясь, как бы он не получил слишком много информации, Мина успокаивающе положила руку ему на шею и помассировала ее.

— Но ведь это было, — тихо сказал он.

— Только не для меня, — ответила она.

Кит кивнул, пытаясь справиться с этими новыми сведениями.

— Послушай, когда мы вместе, мы находимся в одном и том же времени, значит, последовательность событий для нас будет одинаковой, — рассуждала Мина. — А вот когда мы по отдельности, мы попадаем в разные времена, так? Значит, если мы опять встретимся где-нибудь, мы вряд ли будем знать, что было на этой нашей встрече. Возможно, мы догоним друг друга во времени, неважно, до или после случится наша встреча. Выстроится новая последовательность событий. — Она успокаивающе похлопала Кита по плечу. — Ну что, так годится?

— Наверное, — неуверенно кивнул Кит. — Может быть.

Они долго молчали.

— Козимо предупреждал, что это совсем не путешествие во времени, — заметил наконец Кит. — Он это часто повторял, а я никак не понимал, что это значит. Он говорил: «Помни, Кит, это не путешествие во времени». Я тогда подумал еще: если это все так просто, зачем говорить очевидные вещи? — Он посмотрел на Вильгельмину и как-то неуверенно улыбнулся. — Думаю, до меня начинает потихоньку доходить. Ну, что это вовсе не похоже на путешествие во времени. Да, когда мы прыгаем, время сдвигается, то есть вроде как мы путешествуем и по времени, но ведь это не всё.

— Ты прав. Мы уходим из одной реальности и входим в другую, пребывающую в другом временном потоке, — словно пересаживаемся с одной карусели на другую. Может быть, эта новая карусель еще не успела сделать столько же оборотов, как другая, а все прочее там примерно то же самое.

— Однажды я спросил Козимо, — задумчиво проговорил Кит, — можно ли встретить в другом мире себя самого? Предположим, ты приехала в Лондон, пришла к себе домой, постучала в дверь и… дверь тебе открывает другая ты. Так же может быть?

— А что тебе ответил Козимо?

— Он сказал, что не знает, может ли так быть, но почему-то с ним этого никогда не происходило, — ответил Кит. — Должно быть, один и тот же человек не может занимать одну и ту же реальность в двух разных телах — ну, что-то в этом роде.

— Я возвращалась в Лондон, заходила в свою пекарню и в свою квартиру. Я даже к тебе зашла, но тебя там не было. Странно, но мне и в голову не пришло, могу ли я там тебя встретить. — Мина задумалась. — А если бы я пошла туда, где точно была бы еще одна Вильгельмина, то я бы… что? –Она вопросительно посмотрела на Кита.

— Почем я знаю! Наверное, как только мы начинаем прыгать, наша жизнь перестает быть линейной, но остается нашей жизнью.

— Брат Лазарь убежден, что все дело в сознании, — сказала Мина. — Если это так, то, возможно, у нас только одно сознание, и оно не может находиться в двух местах одновременно.

— Ты часто приходишь сюда к Лазарю?

— Он самый лучший, — убежденно сказала Мина. — Он астроном, прекрасно знающий космологию и физику — это его огромный плюс. А еще он опытный лей-путешественник.

— Здорово! — вздохнул Кит. — Интересно, когда мы догоним друг друга, нам же нужно как-то синхронизироваться, а?

— Поживем, увидим. — Взгляд ее стал сочувствующим. — Ты пережил столько всяких трудностей. Я понятия не имела, что так может быть, иначе ни за что не стала бы отправлять тебя туда.

— Да ладно! Все в порядке.

— Знаешь, сколько я тебя искала? Недели потратила! Почему ты просто не остался на месте, как я тебе сказала?

— Но я так и сделал, — попытался оправдаться Кит. — Я ждал, ждал, еще немного, и корни бы пустил там. И потом… я старался вернуться каждый день, пока мы не откочевали в другое место. Лей-линия так и не стала активной. Я махал твоей лампой до посинения, но так и не смог подать сигнал.

— А я-то думала, что ты просто заскучал и убрел куда-то. — Мина посмотрела на него с сочувствием. — Мне правда жаль, что так получилось.

— Забей!

— Но я же за тебя отвечала!

— Мина, ты что, меня не услышала? Я отлично провел время с племенем. Я многому научился. Я бы с удовольствием вернулся туда. — Он мечтательно улыбнулся. — А кроме того, если бы ничего этого не случилось, я бы никогда не увидел Колодца Душ.

— Если это и правда Колодец Душ.

— А чем еще это может быть? Совпадений не бывает, помнишь? — Он перевел взгляд на горы. — Раньше я думал, что это просто слова сэра Генри и Козимо — ну, вроде девиза какого-то.

— А сейчас что думаешь?

— Я не думаю. Я знаю. — Казалось, он больше не видит горный пейзаж, его взгляд обратился внутрь. — Ничто не случайно. И не надо меня убеждать. Я в это верю.

Кит замолчал, погрузившись в свои мысли.

— Расскажи-ка еще раз, как ты нашел Колодец Душ, — предложила наконец Мина.

Кит кивнул, обдумывая, как бы лучше объяснить.

— Я ведь говорил тебе про Дом Костей, помнишь?

— Да, конечно, — кивнула она. — Но мне трудно представить, как он выглядит, и для чего нужен.

— Просто дом, только построенный из костей всяких доисторических животных— ну, такая огромная куча костей! Люди племени натаскали их из каньона на лесную поляну — зима была. Потом Эн-Ул — я тебе о нем говорил, помнишь?.. Так вот, Костяной Дом построили для него — чтобы он мог спать в нем. Он назвал это «временем прозрений»…

— Он там мечтал, — тихо проговорила Вильгельмина.

— Нет, — Кит досадливо махнул рукой. — Не мечтал, а прозревал.

Мины недоуменно посмотрела на него.

— А в чем разница?

— Ну, я не очень уверен… Эн-Ул засыпал там, чтобы заглянуть в будущее, он видел время.

— Предсказания?

— Возможно, — согласился Кит, пожав плечами. — Я понял так, что он каким-то образом умудрялся входить в поток времени и даже управлять им, или создавать другое время. Возможно, он видел будущее и мог как-то на него воздействовать. Не знаю. Он-то мои мысли читал, как открытую книгу, я же так не умею. А меня он взял с собой, чтобы я с ним посидел, пока он занимается своими делами. Ну вот, и пока я там сидел, открылся портал. И твоя лампа его показала. Я провалился в этот портал и оказался в самом потрясающем месте, которое я когда-либо видел. Там было так красиво, как в этом мире не бывает.

— Подожди, ты с читаешь, что портал возник прямо в Доме Костей?

— Либо так, либо люди племени построили дом именно на этом месте, потому что почувствовали — там открывается портал.

— Да… вот и строители Черной Хмари насыпали курган на особом месте, — сказала Мина. — Они знали, что оно там.

— Точно! — согласился Кит. — Похоже, первобытные люди вообще были гораздо чувствительнее к энергиям земли, чем мы.

— И потому так уверенно их помечали… — Вильгельмина думала о всех этих стоячих камнях, колодцах, дольменах, курганах, крестах, пирамидах из камней и о множестве других знаков, разбросанных по всему миру. — Ладно, — она помотала головой, — значит, ты провалился в портал и оказался в этом удивительном месте. И что потом?

— Я там прогулялся немного и вышел к озеру света — это я не аллегориями говорю, — там действительно было озеро, только вместо воды — такой текучий свет. На память сразу приходит мёд, только светлее, или… — он не мог подобрать слов и просто пожал плечами. — Это нужно видеть, описать не получится. Я стоял и смотрел, и тут на тропе послышался шум. — Кит мечтательно смотрел вдаль. Перед глазами у него опять встало чудо озера света.

— Так. И что потом? — поторопила Мина.

— Потом появился мужчина. Он нес женщину. — Голос Кита зазвучал приглушенно, как у человека, рассказывающего хороший сон. — Она была вся в белом, волосы черные, а кожа совсем серая, ну, точно, как у мертвой. Да она и была мертвой. Он подошел к берегу озера и ни на секунду не задержавшись, вместе с женщиной на руках вошел в этот световой поток. И шел до тех пор, пока жидкий свет не покрыл их с головой. — Кит благоговейно замолчал. — Я не знаю, как долго они пробыли в глубине, наверное, очень недолго… просто, знаешь, в такие минуты совсем не следишь за временем. А потом он снова появился на поверхности, только женщина у него на руках была уже живой…

Вильгельмина скептически посмотрела на него.

— А ты точно видел, что она была мертвой? И вообще, как это можно определить издали?

— Мина, говорю тебе, она была мертва, как камень. Тебя там не было. Ты ее не видела. Но поверьте мне, у Артура на руках был труп.

— А почему ты решил, что это именно Флиндерс-Питри?

— Потому! — воскликнул Кит — Когда он с ней вышел из озера, он положил ее на траву и снял рубашку, чтобы подложить ей под голову. Я увидел его тело, оно было сплошь покрыто татуировками. Это точно был он, тот человек-карта, которого мы видели на стене гробницы. Карта на Коже! Он сам был Картой!

— Ну, и почему ты решил, что это Колодец Душ?

— Не знаю, но почему-то сразу так подумал. Я как увидел у него на груди эти символы, так сразу и подумал: Артур Флиндерс-Питри пришел к Колодцу Душ. — Он помолчал. — Ну, я просто знаю.

Вильгельмина что-то напряженно обдумывала.

— Ты мне не веришь? — обеспокоенно спросил Кит. — Думаешь, я все выдумал?

— Нет, нет, — поспешила успокоить его Мина. — Мы же не знаем точно, как выглядит Колодец Душ, вот я и подумала, что нельзя с уверенностью утверждать, что это именно он.

Кит решительно встал.

— Пошли. Я тебя туда отведу и покажу.

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет? Я найду дорогу обратно. — Он смотрел на нее с такой решительностью, какой Мина в нем никогда раньше не замечала. — Чего ждать? Если я прав, мы подошли совсем близко к разгадке тайны Карты на Коже.

— Хорошо, хорошо, — сказала она, — дай подумать минутку. Если мы возвращаемся в твой каменный век, нам понадобится снаряжение. Меня как-то не привлекает мысль шарахаться по пещере в полной темноте. По крайней мере, у нас должны быть факелы, веревки, и… ну, не знаю, какое-то оружие на случай, если что-то пойдет не так?

— Ладно. Найдем, — небрежно согласился Кит. — Тогда ты пойдешь со мной?

— Да, и брата Лазаря возьмем.

— Хорошо.

— Как только он вернется, начнем собираться. Пока все закажем, пока снаряжение доставят, время пройдет. Но мы должны как следует подготовиться.

Киту пришлось признать, что она права, так что спорить он не собирался, поэтому просто не обратил на ее слова внимания.

— Да, я кое-что тебе не сказал, — сказал он, снова садясь на место. — Я видел Бэби, ну, того пещерного льва. В пещере. На самом деле, это меня несколько выбило из колеи.

— Как ты его встретил? — с подозрением спросила Мина.

— Я не знал, что это лев, — признался Кит. — Я остался без света, услышал звон цепи и пошел на звук.

— Ты уверен, что это был Бэби?

— Конечно. На нем цепь была.

— Значит, я права. Надо взять с собой оружие, — заключила Мина. Она подумала, а затем спросила: — Эти наскальные рисунки… ты сможешь их найти?

— Ну, наверное, смогу. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мы можем скопировать их со стен и сравнить с символами на нашем фрагменте карты.

— А зачем нам карта? — самоуверенно спросил Кит. — Я и так найду Колодец Душ.

— Да я не сомневаюсь, — сказала Мина. — Но, видишь ли, Колодец Душ — это великое сокровище, которое искали Козимо и сэр Генри. А вдруг это что-то другое, допустим, что-то еще более важное? Так что потратить несколько минут на то, чтобы скопировать символы, не вредно.

— Остановимся по дороге и сделаем копию. Без проблем.

Вильгельмина кивнула.

— Думаешь, Артур Флиндерс-Питри действительно был там?

— А как еще эти рисунки могли туда попасть? — удивился Кит. — Вариантов только два: либо Артур был там и сам их нарисовал, либо кто-то работал с фрагментом карты.

— Мы же до сих пор не знаем, как их читать, — отметила Вильгельмина.

— Верно, — согласился Кит. — Но, может, они больше и не понадобятся.

Они поговорили еще немного, а затем Вильгельмина пошла готовить кофе. Она как раз наливала первые чашки, когда брат Лазарь вернулся с известием, что ему разрешили вместе с Вильгельминой и Китом исследовать пещеру.

— Отлично. И когда мы пойдем? — спросила Мина.

— Как только соберем припасы и снаряжение, — ответил монах.

Вильгельмина перевела его ответ Киту, и тот поморщился:

— Зачем тащить с собой что-то лишнее? Возьмем несколько факелов, веревку, бумагу и карандаши. — Он подумал. — Спроси, а не может ли брат Лазарь достать какую-нибудь камеру? Со вспышкой?

Мина и Лазарь обменялись несколькими словами.

— Он говорит, что у брата Майкла в библиотеке есть фотоаппарат, надо у него попросить. Остальное снаряжение соберем быстро. Какое оружие нам понадобится?

Кит обдумал вопрос.

— Да ничего особенного. Какое-нибудь охотничье ружье, и хватит.

Мина переговорила с братом Лазарем, а затем сказала:

— В монастыре нет оружия.

— Ну и что? Добудем в городе, — отмахнулся Кит. Он потянулся и встал.

— Сейчас уже почти одиннадцать, — озабоченно сказала Мина. — Через час время молитвы, а потом надо приготовить богослужебные книги для вечерни.

Кит непонимающе посмотрел на нее.

— Что ты несешь, Вильгельмина? Ты что, правда в монахини подалась?

— Нет, — усмехнулась она. — Но пока я здесь, у меня есть определенные обязанности. — Она тоже встала. — А вечерняя служба — важное дело. Пропускать нельзя.

— Хорошо, но…

— Послушай, давай пока соберем то снаряжение, которое сможем, а завтра, после заутрени и завтрака, отправимся? Как тебе такое предложение?

— Ну, если ты считаешь, что так правильно…

— Да и тебе стоит передохнуть. — Она улыбнулась. — Заодно получше познакомишься с братом Лазарем.

— Идет, — согласился Кит, глядя на улыбающегося монаха. — Правда, мой испанский, и итальянский тоже ничуть не лучше моего немецкого. Но как-нибудь справимся.

ГЛАВА 31, в которой проясняются семейные связи

Путешествие в Китай оказалось настоящим испытанием. Даже на относительно удобном корабле… Хотя когда это корабли были удобными? А еще они были очень медлительными. Даже самому быстрому из новых клиперов потребовалось больше шести месяцев, чтобы добраться из Портсмута до Гонконга. Быстрее никак не получалось. Или Чарльз Флиндерс-Питри не нашел более быстрого способа. Возможно, дедушка Артур и знал лей-линию, соединяющую Великобританию с Китаем, но секрет никому не открыл. Неудобства долгого морского путешествия много лет останавливали Чарльза от поездки в Китай, а единственная причина, по которой он все же решился на него, заключалась в настоятельной необходимости покинуть на время свой любимый лондонский садик.

Теперь, когда горбатая спина острова Гонконг показалась под низкими облаками, нависшими над гаванью, Чарльзу оставалось только не прыгнуть в море, чтобы добраться вплавь до берега, покинув ненавистное судно. Корабль прибыл в порт, и к полудню Чарльз уже медленно поднимался по пыльным крутым улицам в поисках дома сестры Сяньли. В гавани он с трудом отбился от навязчивых рикш ради удовольствия ощутить твердую землю под ногами после стольких недель на борту корабля, и теперь шагал с удовольствием, хотя улочки города могли бы быть более пологими.

На вершине холма он остановился и огляделся. Дома по соседству выглядели странно — беспорядочные деревянные бунгало в английском стиле с крутыми крышами, глубокими карнизами и большими верандами. Их строили для европейских бизнесменов и бюрократов с семьями. Большинство были выкрашены в белый цвет с красной окантовкой, а ради климата и приличий веранды и окна закрывали бамбуковые шторы. Он никогда не видел Хану-Ли, но знал номер ее дома, к тому же вдову известного государственного чиновника должны были знать.

Отдышавшись, он продолжил путь, выйдя на широкий, обсаженный деревьями бульвар, где стояли дома побольше. Между ними располагались зеленые лужайки с цветочными клумбами и декоративным кустарником, который обхаживали босоногие садовники в широких соломенных шляпах. Наконец он подошел к железному столбу в конце извилистой дороги. На столбе висела табличка с цифрой сорок три, нарисованной золотом. Он постоял перед довольно бестолковым, на его взгляд, домом, размышляя о том, как его встретят здесь. Впрочем, был лишь один способ это выяснить.

Чарльз прошел по дорожке и поднялся на крыльцо. Рядом с дверью был звонок. Он позвонил и стал ждать. За дверью послышался быстрый топот сандалий, дверь распахнулась, и перед Чарльзом предстала молодая китаянка с длинными черными волосами, одетая в простую белую рубашку. На ногах у нее были тапочки, сплетенные из водорослей.

— Добрый день, — Чарльз улыбнулся как можно приветливее. — Я хотел бы видеть Хану-Ли. Она дома?

Если его слова и произвели впечатление на девушку, она этого никак не показала.

— Вы говорите по-английски? — вынужден был спросить Чарльз.

Девушка нахмурилась, резко повернулась и ушла, оставив дверь открытой. Чарльз остался на пороге, глядя в полутьму прихожей, заставленной глиняными синими и зелеными горшками. Он проверил сверток под рубашкой и стал ждать.

Скоро на смену девушке явилась старушка. Седые волосы собраны в пучок, круглое, морщинистое, как грецкий орех, лицо выражало легкое любопытство. Чарльз отметил поношенное и выцветшее платье. В руке старушка держала тряпку. Наверное, экономка, решил Чарльз. Он прокашлялся и проговорил:

— Я пришел навестить Хану-Ли. Дама дома?

— Она дома, — ответила женщина на колониальном английском, слегка шепелявя. — Кто вы?

— Меня зовут Чарльз Флиндерс-Питри, — представился он. — Я внучатый племянник благородной дамы.

— Племянник? — старушка с сомнением пожевала губами.

Чарльз решил еще раз улыбнуться.

— Моя бабушка Сяньли ее сестра, — объяснил он. — То есть она моя двоюродная бабушка.

Женщина подумала. Ее быстрые темные глаза несколько раз обежали фигуру незнакомца-гайдзина.

Чарльзу стало не по себе от ее пристального внимания.

— Так Хана-Ли живет здесь? — спросил он наконец. — Могу я ее увидеть?

Приняв некое решение, старуха распахнула дверь пошире и отступила в сторону.

— Входите, пожалуйста.

— Спасибо. — Чарльз вступил в прихожую. Красный ковер покрывал пол, а у двери в гостиную стояли две пальмы в горшках.

Старуха пригласила: «Садитесь, пожалуйста».

Чарльз выбрал ротанговое кресло с низким сидением и красной шелковой подушкой. Старуха осталась стоять в дверях, наблюдая, как Чарльз усаживается.

— Вы любите чай?

— О, да! — воскликнул Чарльз. — Я бы не отказался от чашечки хорошего чая.

Пожилая экономка кивнула и исчезла в доме. Оставшись в одиночестве, Чарльз оглядел комнату. Здесь было светло и просторно, хотя полно всяких безделушек, больших и маленьких — несомненно, копившихся на протяжении жизни. Чарльз не знал, какую должность занимал муж Ханы-Ли, что-то связанное с Британской торговой палатой. Он подумал, а почему после смерти мужа его двоюродная бабушка не вернулась в Макао?

Вскоре старуха вернулась с фарфоровым чайником, двумя неглубокими чашками и тарелкой засахаренного миндаля на тиковом подносе.

— Вы забрались далеко от дома, — сказала она.

— Да, знаете, пришлось проделать долгий путь, ради того, чтобы увидеться с госпожой Ханой-Ли, — ответил он. — Как вы думаете, она скоро придет?

Женщина сморщила и без того морщинистые щеки.

— Думаю, очень скоро. — Она поставила поднос на стол и начала наливать чашки. Одну она протянула Чарльзу, а потом предложила тарелку с миндалем.

— Спасибо, — сказал Чарльз и взял несколько орешков.

— Я сестра Сяньли, — неожиданно объявила женщина, усаживаясь в кресло напротив. — Меня зовут Хана-Ли. — Она широко улыбнулась, явно получая удовольствие от своей маленькой шутки. — Здравствуй, внучатый племянник.

Чарльз выпрямился в кресле и чуть не пролил чай.

— Ох, прошу прощения! — выпалил он. — А я было принял вас за экономку.

Она смеялась.

— Я поняла. Наша экономка — маленькая Там-Линг.

— Прошу меня извинить.

Она отмахнулась от извинений.

— Ты оказываешь мне честь своим визитом, племянник.

Чарльз слегка поклонился.

— Это для меня честь, дорогая тетушка.

— Ты знал мою сестру?

— Да, конечно, — ответил Чарльз, вспоминая. — Когда я был маленьким, мы вместе с ней кормили цыплят на ферме. Она была очень обходительной женщиной.

Хана-Ли кивнула.

— Как у нее сложилась жизнь? Она была счастлива?

— Жизнь сложилась довольно тихая, но, без сомнения, счастливая. Все, кто с ней общался, были очень довольны.

Хана-Ли рассмеялась.

— Кто бы мог подумать! В молодости она хватала меня за волосы и орала, как бабуин. Но только когда мы ссорились. Правда, ссорились мы всегда.

— Я привез вам кое-что, — сказал Чарльз, вставая. Из кармана куртки он достал небольшой сверток, завернутый в синюю бумагу. — Я думал, вам может понравиться.

Старуха взяла подарок, развернула его и открыла коробку. Там лежала нефритовая брошь, искусно вырезанная в форме цветка лотоса.

— Ой! — воскликнула Хана-Ли. На глазах у нее выступили слезы.

— Вам нравится?

Она с трудом перевела дух.

— Вы знаете, что это?

— Сяньли часто носила эту брошь. Думаю, это было ее любимое украшение.

— Наша мать тоже очень его любила, — объяснила Хана-Ли, промокая глаза. — Когда она умерла, нам было совсем немного лет. И жили мы в бедности. У нас от нее почти ничего не осталось, кроме этой броши и еще пары мелочей. Отец подарил брошь Сяньли, когда она вышла замуж.

— Тогда я рад, что смог вернуть ее вам.

— У вас есть дети?

— Сын. Уже вырос. А дочерей не было.

Хана-Ли протянула коробку назад.

— Отдай ему. Пусть отдаст дочери, когда настанет время.

Чарльз покачал головой.

— Хорошая мысль. Только мне думается, для вас она значит куда больше, чем для него. Я привез ее вам.

— Спасибо, — вздохнула она. — Вот уж не думала, что на старости лет получу такой роскошный подарок.

— У меня есть для вас еще кое-что, — сказал он. — Одну минуту. — Он отвернулся, расстегнул три верхние пуговицы рубашки и достал сверток размером не больше ладони. Он был обернут тонкой замшевой кожей и перевязан кожаным ремешком из того же материала. Он застегнул рубашку и повернулся, протягивая сверток своей пожилой родственнице. — Это тоже немалая ценность, но совсем по другой причине, — сказал он.

Хана-Ли взяла сверток и с любопытством его осмотрела.

— Разверните, — сказал он, — а потом я объясню.

Старуха закрыла коробочку с брошью и поставила ее на стол. Ее морщинистые пальцы быстро справились со шнурком. На свет явился плотно свернутый свиток полупрозрачного пергамента. Она осторожно развернула его, расправила на коленях, и ее глаза впились в россыпь тонких голубых завитков, линий и крошечных точек. Она подняла тонкий, похожий на бумагу материал и поднесла его к свету из окна, чтобы получше разглядеть узоры.

— Вам доводилось когда-нибудь видеть нечто подобное? — спросил Чарльз.

— Это татуировки, — сказала она. — Я их видела много раз. Вы же, наверное, знаете, что наш отец был мастером-татуировщиком.

Чарльз кивнул.

— А еще я знаю, что он делал много татуировок моему деду, Артуру.

Старуха поглаживала пергамент.

— Да, так. Он много раз приходил и заказывал все новые татуировки. Но я сама видела твоего деда только один раз, когда он приезжал брать Сяньли в жены. После этого мы больше не виделись.

— У вас в руках кожа Артура, — объяснил Чарльз. Рот старухи изумленно раскрылся. — Символы нанесены вашим отцом. Эта карта много лет хранилась у нас в семье.

Чарльз вздохнул и рассказал, как его отец, Бенедикт, тогда еще подросток, хотел получить копию карты на теле отца. Артур неожиданно умер во время одного из их совместных путешествий. Жрецы его не поняли и из лучших побуждений сняли с Артура кожу, чтобы сохранить карту.

— Вот с тех пор она и хранится у нас в семье, — заключил Чарльз. — Это очень ценная вещь.

Старуха кивнула, не зная, как еще отреагировать на подобное откровение.

— Зачем вы привезли это сюда?

— У вас в руках только небольшой кусочек всей карты. Я разделил ее на части и привез одну часть вам на хранение.

— Почему мне?

— Потому что вы — единственный член семьи моей бабушки, — ответил Чарльз. — А еще потому, что никому в голову не придет искать его здесь. — Он улыбнулся. — Никто же не знает о вас, Хана-Ли, кроме меня.

Она свернула пергамент, снова упаковала и вернула Чарльзу.

— Я подумаю…

— Вот и хорошо, — кивнул он, не сделав даже попытки взять у нее карту. — Пусть пока остается у вас.

— Вы будете жить в моем доме. Я скажу кухарке, что сегодня вечером мы празднуем ваше прибытие, —сказала она. — Мы поужинаем вместе, и вы расскажете о том, как жила моя сестра в Англии.

— Буду рад.

Старуха встала, взяла со стола крошечный медный колокольчик и позвонила. Появилась Там-Линг, и они коротко переговорили.

— Она покажет вам гостевую комнату. Там вы сможете отдохнуть после такого путешествия. Я прикажу принести горячей воды.

— Спасибо, тетя, — с чувством произнес Чарльз. — Я знал, что не напрасно сюда ехал.

Они вместе поужинали, и пока Там-Линг меняла блюда, Чарльз делился семейными воспоминаниями: рассказами о путешествиях Артура; о манерах бабушки, о жизни в сельском Оксфордшире; и многом другом. Хана-Ли внимательно слушала и время от времени хлопала в ладоши, когда та или иная история вдруг оборачивалась неожиданным финалом; впрочем, она и сама немало рассказывала о своем детстве, проведенном вместе с сестрой в Макао. В ту ночь улеглись поздно, вполне довольные друг другом.

Чарльза разбудил дождь, монотонно стучавший по черепичной крыше. Он встал, оделся, спустился вниз и обнаружил в гостиной двоюродную бабушку. На коленях она держала памятный сверток. Чарльз поздоровался и стал ждать, что скажет престарелая родственница.

— Я тут подумала, — сказала она, все еще разглядывая на сверток у себя на коленях. — Я старая женщина и жить мне осталось совсем немного.

— Вы — само воплощение здоровья… — начал Чарльз, но она прервала его.

— Это так. Поэтому я не готова принять на себя такую ответственность. Однако я понимаю ваше желание сохранить эту… — некоторое время она подыскивала слово, — реликвию. — Вот теперь она подняла глаза на гостя. — У меня есть к вам предложение.

— Я готов выслушать вас.

— Отвезите меня в Макао, — сказала она. — Я много лет не была дома, хочу на него посмотреть до того, как умру. В нашем народе место, где захоронены прах отца и матери — святое место. Мы посетим их могилы, и вы найдете место для хранения вашей святыни. Там она будет в полной безопасности. — Она опустила глаза на сверток у себя на коленях.

Чарльз подумал.

— Отличная идея, тетя. Думаю, вы нашли идеальное решение. — Он вдруг вспомнил, что захоронение частей карты в гробницах и святилищах казалось не только уместным, но и традиционным. Он наклонился и поцеловал морщинистую щеку тети. — Я с удовольствием сопровожу вас в Макао. Мы вместе посетим семейную святыню. Если хотите, посмотрим на старый салон вашего отца-татуировщика. Мне бы тоже хотелось на него взглянуть.

— Ну что же, тогда я буду собираться, — решила Хана-Ли. Она взяла сверток и потянула его Чарльзу. — Пусть пока побудет у вас. Приедем в храм, и вы поместите его на хранение.

Чарльз с поклоном принял свиток. Держа его на ладони, он сказал:

— Это будет самое подходящее место для упокоения фрагмента нашей семейной истории.

ГЛАВА 32. Чествование нового члена

Стулья расставили аккуратным полукругом, чтобы вместить всех собравшихся. Центр большого помещения освободили для особого случая. Кассандру Кларк принимали в Общество Зететиков. Она становилась самым молодым его членом. Фактически, первым новым членом за более чем сто двадцати пятилетнюю историю общества. Кассандру эта деталь поразила, пожалуй, она до сих пор еще не совсем с ней свыклась.

Члены общества собирались в Дамаск пять дней; последней явилась синеволосая, похожая на птицу старушка по имени Тесс; проворная, как ягненок весной, и дерзкая, как терьер, она без промедления сообщила Касс, что ей восемьдесят четыре года в одном мире и сто двадцать девять в ее родном мире.

— А тебе сколько лет? — прямо спросила она с едва заметным французским акцентом.

— Двадцать пять, — призналась Касс.

Серые глаза маленькой женщины пронзительно смотрели на нее.

— Потрясающе, — произнесла она. — Обычно в этом возрасте так и бывает, понимаешь?

— Простите, что бывает? — спросила Касс.

— Ну как же! — Тэсс заметила озадаченное выражение на лице Касс, наклонилась поближе и тихо сказала: — Просветление, моя дорогая. Ну, истинное понимание того, как мир устроен, понимание природы реальности. — Взгляд серых глаз, казалось, проникал в глубь существа Касс. — Многие религиозные деятели достигали просветления в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. То есть как раз тогда, когда человек полностью осознает себя и обретает определенную тонкость духовного восприятия. Не знаю, почему этот процесс длится так долго, но он хорошо известен и надежно задокументирован. Можешь при случае посмотреть.

— Обязательно, — согласилась Касс. — При первой же возможности.

— Люди начинают осознавать тайные процессы во вселенной, духовные основы всего сущего. — Она подмигнула. — Правда, для большинства это так и остается тайной. Бедняжки. По мне, так это самый интересный момент в жизни человека, ведь так?

— Кажется, я начинаю это понимать.

Тесс схватила ее за руку и сжала. Ладошка маленькой женщины была костлявой.

— У тебя впереди лучшее время жизни, ma chérie. Больше не придется с сожалением оглядываться назад. — Она смеялась.

Одиннадцать других членов общества — семь дам и пять джентльменов — выглядели как люди в самом расцвете сил, хотя по возрасту им следовало бы пребывать в инвалидных колясках. Энергия, жизненная сила была из них фонтаном. Похоже, лей-путешествия не только продлевали жизнь. Впрочем, ничего удивительного: долгая жизнь говорит прежде всего об отменном здоровье и повышенном жизненном тонусе. Миссис Пилстик поочередно представляла Касс другим членам общества по мере их прибытия. Далее предполагался праздничный ужин в честь нового избранника.

Выпили чаю во дворике, и Брендан предложил перейти собственно к церемонии посвящения. Старшие заняли места, сам Брендан в кремово-белом костюме занял особое место за столом, на котором стояла незажженная свеча и лежала Библия. Он приветствовал собравшихся и постучал молотком по столу, призывая собрание к порядку.

— Прежде чем мы перейдем к официальной части, я должен спросить, нет ли у нас каких-нибудь неотложных дел для обсуждения.

Один из джентльменов, которого Касс представили как Партона, поднял руку.

— У меня вопрос о финансах, — сказал он.

— Ох, Дикки, — упрекнула женщина, назвавшаяся Мод, — у тебя всегда возникают вопросы, связанные с финансами.

— Дорогая Мод, финансовое здоровье общества очень важно.

— Согласна, поэтому и передала все свои финансовые дела в надежные руки Брендана. — Мод мило улыбнулась. — У меня денег больше, чем у Бога, во всяком случае, больше, чем мне может понадобиться когда-нибудь. Их ведь можно использовать на благо общества.

Собравшиеся одобрительно загудели. «Слушайте, слушайте!» и «Вот так и должна выглядеть щедрость!» и «Молодец!»

— Полный отчет я смогу предоставить, как только оценю стоимость портфеля Мод, — сказал Брендан, — тогда мы и сможем выразить нашу официальную благодарность.

Мод отмахнулась от его слов, как от назойливой мухи.

— Ерунда! И что я буду делать с этой благодарностью? Не нужна она мне, не официальная, и никакая другая. Я рада сделать то, что могу сделать. Я в Обществе полжизни, и это наименьшее, что я могу сделать для организации, давшей мне так много и так много для меня значащей.

Снова послышались голоса: «Совершенно верно», и «Мод, ты сокровище». Касс была тронута таким очевидным проявлением простых человеческих чувств.

Женщина обвела взглядом собравшихся.

— Ладно, ладно. Я не полезу на кафедру и не стану произносить торжественных речей. Хватит. Давайте вернемся к тому, ради чего мы собрались.

— Хорошо. Если других дел больше нет, — Брендан сделал паузу и оглядел зал, затем ударил молотком, — готово! Продолжаем процедуру принятия нового члена в общество.

Он вытянул руку и попросил Касс выйти вперед. Когда она встала рядом с ним, он улыбнулся и отечески положил ей руку на плечо.

— Уважаемые члены общества, мне доставляет огромное удовольствие представить вам миссис Кассандру Кларк, пришедшую к нам из Седоны, штат Аризона, Соединенные Штаты Америки. Миссис Кассандра палеонтолог по профессии, очень надеюсь, что ее ум академического ученого очень пригодится в нашей деятельности. Она стремится к пониманию Вселенной во всем многообразии ее великолепия. Научный подход в сочетании со здоровым скептицизмом послужат на пользу поиску истины.

Брендан сказал все верно, но Касс не могла не ощутить некоторую неловкость, слушая председательствующего. Она нервно разгладила несуществующие складки на элегантном синем платье, которое они с миссис Пилстик купили специально ради такого случая, и тут же поймала себя на том, что суетится напрасно. Тогда она просто сложила руки на животе.

— Кассандра, — продолжил Брендан, взяв в руки Библию, — положите правую руку на Святую Библию и повторяйте за мной... — Затем последовали формулы торжественных обещаний продвигать интересы, цели и задачи общества; способствовать поиску знаний посредством изучения и исследования; использовать дары, данные от рождения и благоприобретенные на благо человечества; быть готовой оказать немедленную помощь любому из коллег; предоставлять консультации и способствовать материальному благополучию общества и его членов; сохранять в тайне все сведения, доверенные ей; и, наконец, доблестно бороться со злом во всех его формах и проявлениях во славу Создателя, чья любящая забота постоянно поддерживает Вселенную и все, что живет, движется и существует в ней.

Положив ладонь на Библию, Касс повторила все эти фразы, мысленно соглашаясь с каждой, и в заключение произнесла:

— Я, Кассандра Кларк, приношу эту клятву с чистой совестью и по своей собственной воле, обещая приложить все силы и здоровье для решения задач общества. И да поможет мне Бог.

Когда она произнесла эти последние слова, ей действительно показалось, что она приобрела какое-то новое качество собственной личности, вернее, души. Она лишь уверилась в этом чувстве, когда Брендан вручил ей незажженную свечу и попросил зажечь ее от большой свечи на столе. Когда она подносила свечу к огню, он сказал:

— Пусть этот свет станет символом Великого Света, на который вы можете положиться, идя сквозь тьму невежества, зла и смерти к бесконечному свету вечности.

Кассандра зажгла свечу и повернулась к собравшимся.

— Дамы и господа, уважаемые члены Зететического общества, — объявил Брендан, — прошу приветствовать нашего нового члена, Кассандру Кларк. — Под аплодисменты он пожал ей руку, а затем каждый из остальных участников обменялся с ней рукопожатием.

На этом простая церемония завершилась. Касс действительно чувствовала себя так, словно присоединилась к группе друзей, на которых могла положиться. Затем последовал прекрасный ужин, включавший сирийские деликатесы — лепешки с хумусом, баба гануш, жареную баранину с рисом, фасоль с помидорами и мятой, фатуш и куриные кебабы, не впечатлившие Касс в отличие от соседей по столу. Каждый из присутствующих подходил к ней и произносил напутствия в будущих лей-путешествиях. Среди них попадались действительно полезные советы: носить свободную одежду и всегда иметь при себе смену нижнего белья; запастись золотом — несколькими соверенами или крюгерандами, поскольку золото во все времена и во всех мирах считалось универсальным платежным средством; не расставаться со швейцарским армейским ножом с обязательным штопором, не забывать, что простой хлопковый шарф может творить чудеса; всегда иметь в виду прочную кожаную обувь с высоким голенищем, а также широкополую шляпу… и так далее.

Каждый комментарий сопровождался наилучшими пожеланиями и обещанием помощи новому члену общества всеми возможными способами. Касс не успевала благодарить всех за добрые советы.

Позже, когда они пили кофе во дворе под звездами, Тесс присела рядом с ней.

— Понюхай, как жасмин пахнет, — сказала она, вдыхая сладкий, пьянящий аромат. — Небесный аромат!

— Да, один из моих любимых запахов, — искренне ответила Касс, вдыхая благоухающий ночной воздух. — Еще с тех пор, как я была маленькой девочкой.

— Ты выглядишь немного расстроенной, — заметила Тесс. — Кто-то сказал что-то неприятное?

— Ну что вы, совсем нет. Наоборот, — быстро ответила Касс. — Это просто… — Она подумала и решила сказать, как есть: — Я, наверное, немного напугана, вот и все. Слишком много всего. И в такое короткое время! А я еще так мало знаю обо всем этом. Такое ощущение, что я стою у подножья, а впереди высоченная гора, и мне предстоит на нее подняться.

Старушка как-то странно взглянула на нее и вдруг объявила:

— Знаешь, дорогая, если ты не против, я бы хотела удочерить тебя.

— Я не против, но почему вы решили меня удочерять? Я так выгляжу?

— Вовсе нет, — ответила Тесс. — Это я исключительно из эгоистических соображений. Понимаешь, я слишком стара, чтобы продолжать поиск, но я все еще кое-что могу. Например, молиться за тебя.

— Молитва — наше величайшее и самое эффективное оружие в нашей вечной битве, — вставил человек по имени Шектер, подсаживаясь к ним со своей чашкой кофе. — Молитва, как и гравитация, одна из стихийных сил, движущих миром. Мы часто недооцениваем ее.

— Оставь свои проповеди при себе, Роберт, — посоветовала ему Тесс. — Я ее первая заприметила. — Она взяла Касс за руку. — Пойдем-ка, найдем местечко, где можно поговорить спокойно и без свидетелей.

— Эй, она не твоя собственность, — шутливо сказал Роберт, когда Касс отвели от него. — Мы все надеемся познакомиться с ней поближе.

Они отошли и сели в дальнем уголке двора.

— Роберт, конечно, прав, но ему придется это доказать, — сказала Тесс. Она наклонилась ближе к Касс. — Ты верующая? — прямо спросила она.

— Вы имеете в виду молитву? — с сомнением спросила Касс.

— Нет, я имею в виду Бога, Творца и Хранителя Вселенной.

— Ну да, но с тех пор прошло много лет. Когда я была маленькой, я считала себя верующей. — Касс растерянно посмотрела на старейшего члена общества. Как-то трудно было поверить, что ее собеседнице так много лет; жизненная сила, исходящая от нее, была почти ощутимой. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что это означает, что тебе меньше придется учиться. — Она откинулась назад, и улыбка осветила ее морщинистое лицо. — Ты не представляешь! Я была отвратительным атеистом, ты таких даже не видела. В мои молодые годы мне даже нравилось играть в кота среди голубей с моими богобоязненными знакомыми. Прекрасное развлечение: слушать их рассуждения, указывать на несоответствия и высмеивать их слабенькое мышление. Ты же понимаешь, большинство религиозных догм служит только для укрепления власти и одурачивания масс, разве они не заслуживают высмеивания? Ты то и дело слышишь, как сторонники жизни после смерти болтают о рае и аде и многом другом. И что, кто-нибудь из них хотя бы отдаленно представляет, о чем они говорят? Они утверждают, что знают, чего хочет и чего требует Бог… Какая чушь! — Она потрепала Касс по руке. — Как только кто-нибудь начинает вещать, что ему ведом замысел Божий, сразу становится понятно: он собрался тебе что-нибудь впарить. Уж лучше тащи свои деньги в банк. — Она заметила озадаченное выражение лица Касс и откинулась на спинку кресла. — Боже мой, кажется, я увлеклась. Я вообще не об этом хотела поговорить. Я хочу обсудить с тобой твое задание. Брендан уже говорил тебе что-нибудь?

— Ни слова… Речь вообще не шла ни о каком задании.

— Вот как! В мое время у каждого нового члена было свое задание, нечто такое, что имело вполне материальную ценность для Общества.

— Он ничего подобного не говорил. А если и говорил, значит, я его не поняла.

— Эх, все меняется… — вздохнула старушка. — Понимаешь, среди нас очень давно не появлялись новые люди. Возможно, традициями решили пожертвовать. — Она обвела взглядом двор. — Интересно, что стало с Козимо? Вас обязательно нужно познакомить. Еще не было случая, чтобы он пропустил церемонию приема нового члена, а тем более — ужин. Он всегда был душой компании… — Она замолчала.

— Козимо Ливингстон? — осторожно поинтересовалась Касс.

— Ты его знаешь?

— Брендан рассказывал.

— Да. Тебе надо с ним познакомиться. Я вас обязательно познакомлю.

— Вы с ним хорошие друзья?

— Друзья, да… как бы не больше. — Голос ее стал задумчив. — Видишь ли, когда-то мы с ним были помолвлены.

Касс подняла брови.

— О, конечно, ничего бы из этого не получилось, — со вздохом произнесла Тесс. — Мы тогда только что вместе отправились в довольно сложное путешествие — исследовали одну из лей-линий на карте Козимо. Там мы очень сблизились — знаешь, опасность часто сближает… — Голос Тесс слегка дрожал. — Козимо и я строили грандиозные планы, а потом…

— И что случилось потом? — спросил Касс.

— Потом мы вернулись! — Тесс рассмеялась; у нее опять изменилось настроение. — Да, вернулись и поняли, что это была такая сиюминутная страсть, типа корабельного романа. Этого не должно было случиться.

— Как жаль, — сочувственно произнесла Касс. — Сама я никогда не влюблялась, но могу себе представить.

— Да, мы любили друг друга и любим до сих пор. Но у меня была своя жизнь, а у него своя, вот и все. В конце концов, брак сделал бы нас обоих несчастными. И потом… мне пришлось бы отказаться от прыжков, а я совсем не собиралась этого делать.

— Но в конце концов все-таки пришлось отказаться, — подумала Касс. — Вы скучаете без перемещений?

— Иногда, — вздохнула Тесс. — Но человек, знаешь ли, стареет. — Она грустно улыбнулась. — Но у меня есть что вспомнить, и я все равно иногда путешествую — вот, приехала же на мероприятие. Но теперь время молодых. Но я пока жива, а раз так, то могу помочь. Вот я и хочу помочь тебе. — Она потянулась к руке Касс. — Я хочу, чтобы ты знала: я использую все свои ресурсы, чтобы помочь тебе в поисках. Все, что угодно — деньги, совет, удобные места для перемещений, опыт, накопленный за всю жизнь, проведенную в поисках, — все это твое. Не стесняйся. Спрашивай.

— Спасибо, Тесс. Это лучшее предложение, которое я получила за последнее время. — Касс на мгновение задумалась. — Вы сказали, что у Козимо был фрагмент карты, — продолжила она. — Значит, вы его видели?

Тесс медленно кивнула.

— Не только видела, но и в руках держала, и не один раз.

— Брендан сказал, что часть карты, хранившаяся у Козимо, пропала.

— Да? Это интересно. Я об этом не слышала. — Она поджала морщинистые губы. — Интересно, Козимо здесь нет потому, что он ищет свою часть Карты на Коже?

— Не думаю, — мягко возразила Касс. — Кажется, Козимо исчез.

— Как? — ахнула старая женщина. — Исчез, говоришь?

— Ну, мне так сказали, — кивнула Касс. — Брендан говорил, что с ним был сэр Генри, а также некто по имени Кит, его правнук, кажется.

Тэсс скривилась.

— Что-то мне это не нравится. Совсем не нравится. С этим надо что-то делать. — Она наклонилась и взяла Касс за руку. — Найти их — это задача первостепенной важности. — Старуха наклонилась еще ближе. — О, теперь я поняла, почему ты здесь!

— Извините, — сказала Касс, — кажется, я потеряла нить.

— Дорогая моя, время потребовало, и вот ты здесь. Нужен кто-то, чтобы найти Козимо и Кита, и вот этот кто-то уже есть.

— Я?

Тесс торжественно кивнула и отпустила руку Касс.

— Совпадений не бывает. Все, что с нами происходит, происходит по какой-то причине.

— Я бы рада помочь, но я почти ничего не знаю о Козимо — да и обо всем остальном тоже, если уж на то пошло.

— Это поправимо, — уверенно заявила Тесс. — У Козимо нет какого-то определенного пристанища, но есть квартира в Лондоне — такое убежище своего рода. У него там кровать, смена одежды и еще кое-что по мелочи. Он проводит много времени с сэром Генри Фейтом в Кларимонд-Хаусе. Я бы для начала побывала там. Брендан может дать тебе координаты. — Она резко встала. — Куда подевался Брендан? Ах, вот он! — заявила Тесс, быстро идя через двор. — Идем, времени дорого.

Вот так Кассандра Кларк, новый член Зететического общества, оказалась в холмах к северу от Дамаска, идя по удивительно прямой тропе между двумя камнями, делая первые шаги в поисках Козимо Ливингстона.

ГЛАВА 33, в которой спешка приводит к ужасным последствиям

Застекленные двери кабинета Чарльза Флиндерса-Питри были открыты в сад, шторы раздвинуты, чтобы проветрить комнату, простоявшую закрытой всю зиму, пока ее хозяин отсутствовал. Из Китая Чарльз вернулся в Лондон в самый разгар весны и теперь радовался прекрасному дню. Из сада доносилось ритмичное пощелкивание — садовник Камбербэтч ровнял живую изгородь.

Легкий ритм совершенно не мешал думать, особенно если учесть, что Чарльз размышлял сейчас не над загадками мироздания, а всего лишь над некоторыми проблемами усадьбы. Ничего критичного, но за время его долгого отсутствия скопилось множество упущений, которые предстояло исправить. Если бы он знал, что путешествие затянется, подготовился бы получше. Зато он все сделал так, как намеревался, и это стоило возни со счетами и неотвеченными письмами. Теперь можно отдохнуть и позволить делам идти своим чередом.

Драпировка шевельнулась, но Чарльз, поглощенный возней со счетами, не обратил на это внимания. Но когда скрипнули половицы, он поднял голову.

— Дуглас! — Ахнул он. — Боже, сын, ты меня напугал.

— Извини, отец, — ответил молодой человек. — Я не хотел.

Чарльз закрыл амбарную книгу и встал.

— Что ты вообще здесь делаешь? Посреди семестра?

— С Оксфордом я закончил, отец, — сказал Дуглас. Он подошел к кожаному креслу с откидной спинкой и с удовольствием уселся. — Или Оксфорд закончил со мной.

— Ох, Дуглас, — Чарльз вместе со своим рабочим креслом повернулся к сыну, — только не говори, что тебя отчислили!

Молодой человек скривился.

— Никто меня не отчислял. Я сам ушел.

— Но мы ведь с тобой говорили об этом! Тебе необходимо закончить учебу.

— В самом деле необходимо, отец? — он усмехнулся. — А почему, собственно? Ты же, насколько мне известно, так никогда в Оксфорде и не был.

— Но Дуглас…

— Нет! Выслушай меня! — Дуглас вскочил на ноги и принялся расхаживать перед столом. — Я и так всю жизнь подчиняюсь твоим требованиям. Мне надоело. В Оксфорд я больше не вернусь. И мне наплевать, кто и что скажет по этому поводу.

— Тише, тише, Дуглас.

— Все эти мелкие клерки, сидящие в своих крохотных кабинетах — полные идиоты несмотря на то, что Оксфорд они когда-то закончили.

— Ты несправедлив!

— Это пустая чертова трата времени.

— Следи за языком в этом доме! — Чарльз смотрел на своенравного сына, изо всех сил пытаясь сдержать гнев. — Что ты натворил на этот раз, мальчик?

— Нечего затыкать мне рот! — Дуглас теперь метался по кабинету, словно ощетинившийся зверь. — Больше я не намерен терпеть твои назидания!

— Ну и что? Будешь гостить у меня до скончания века? У тебя должна быть работа. Что ты собираешься делать?

— Искать! — надменно ответил сын. — В конце концов, дело Флиндерс-Питри должно приносить доход.

— Ох, Дуглас, — вздохнул отец. — Мы уже обсуждали с тобой это раньше. Договорились, что сначала ты закончишь учебу. Если ты этого не сделаешь, не будешь готов к тем проблемам, с которыми тебе предстоит столкнуться.

— Ну вот, считай, что я готов.

Чарльз внимательно смотрел на сына.

— Нет. Не готов. Я вижу…

— Да почему?! Что ты такое видишь?

— Честное слово, не стоит затевать все это по второму кругу, — сказал Чарльз. — Ты и так знаешь, что я скажу.

Молодой человек стоял перед отцом, уперев руки в бока, напряженный, как сжатая пружина.

— Я пришел за картой.

— Нет. Это исключено.

— Я не уйду без нее.

— От карты тебе никакой пользы. Ты же не сможешь ей пользоваться.

— Как-нибудь справлюсь.

Чарльз невесело рассмеялся.

— Очень сомневаюсь. Это все-таки не обычная топографическая карта. Нужно знать ключ к шифру.

— Вот и дай его мне.

— С удовольствием. В тот день, когда закончишь учебу. — Отец махнул рукой. — Возвращайся в Оксфорд. Найди себе применение. Покажи, что ты хоть раз в жизни можешь закончить то, что начал.

— Я покажу, — сказал Дуглас, шагнув к столу. Он схватил бронзовую этрусскую маску, служившую отцу пресс-папье. — Я покажу, на что я способен, — зловеще протянул он. — Дай ключ!

— Ступай, Дуглас. Разговор закончен.

— Дай мне ключ, я сказал! — Дуглас занес над отцом тяжелую маску.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

— Дай! Ключ! От сейфа! — прорычал сын. — Мне нужна карта. Думаешь, я не знаю, где она лежит?

— Не горячись, Дуглас. Карта тебе не поможет. Сядь. Давай поговорим спокойно.

— Ты только и делал, что болтал всю жизнь. Я тебе все сказал. Мне нужен ключ от сейфа. — Дуглас выкатил на отца глаза, налитые кровью, и замахнулся.

— Положи маску! — прикрикнул на него Чарльз.

— Я предупреждал тебя, отец, — прохрипел Дуглас. На гладком лбу заметно пульсировала вена, похожая на раздвоенную молнию. Рука с маской взлетела вверх.

— Дуглас! — Чарльз поднял руки, чтобы защитить голову. — Нет!

Тяжелый кусок бронзы ударил пожилого человека в голову. Из раны тут же хлынула кровь.

— Нет, Дуглас, — простонал Чарльз. Он держался за голову. — Думай… что делаешь. Я не могу…

Дуглас ударил точно в висок. Чарльз, шатаясь, встал из кресла. Он умолял сына остановиться.

Дуглас уже не сознавал себя. Он ударил снова. Череп не выдержал, кость треснула. Чарльз рухнул на колени, его глаза закатились. Он застонал и медленно завалился на бок. По телу прошла судорога, и он замер.

— Кончено, отец, — пробормотал Дуглас, роняя пресс-папье на пол рядом с телом.

Он быстро подошел к столу, выдвинул широкий центральный ящик и достал связку ключей. Она всегда там лежала. Затем он бросился к книжному шкафу, выбросил с полки несколько томов. Открылся сейф. Казалось, что он стоит на полке, хотя на самом деле был вмурован в стену. Первый ключ не подошел, второй оказался слишком большим, зато третий щелкнул в замке. Тяжелая крышка распахнулась.

В сейфе лежала кожаная папка с позолоченным краем, перевязанная зеленой лентой. Дуглас схватил ее и вернулся к столу. Пока его пальцы рвали ленту, кто-то постучал в дверь.

Дуглас метнул взгляд на тело на полу, мысли заметались. Что можно увидеть из дверного проема? Его могут найти рядом с телом. Где спрятаться?

Стук раздался снова, а затем послышался голос:

— Мистер Флиндерс-Питри, сэр? Тут какой-то грубиян пришел. У вас есть что-нибудь для него?

Сайлас Камбербэтч, садовник.

— Отошлите его, — Дуглас пытался подражать голосу отца. — Я занят.

— Хорошо, сэр, так и сделаю, сэр.

Дуглас прислушался к удаляющимся шагам. Затем, не желая больше рисковать, сунул папку под плащ и выскочил через раздвижные двери. Вышел в сад, быстро огляделся по сторонам, убедился, что его не заметили, бросился через лужайку к изгороди. Там он в детстве перелезал через садовую стену. Оказавшись в переулке, выбежал на дорогу, поймал такси и приказал ехать на вокзал Паддингтон.

Здесь он купил билет и поспешил на платформу, где уже стоял поезд, нашел пустое купе, вошел и закрыл дверь. Только после того, как поезд покинул станцию, миновал Илинг и направился к Слау, Дуглас достал кожаную папку.

Положив ее на колени, он развязал зеленую ленту и откинул крышку. Внутри обнаружился листок бумаги с короткой запиской.

«Прости меня, Дуглас. Так будет лучше.

Твой любящий Отец».

Карта на Коже исчезла.

ЭПИЛОГ

Трое покинули аббатство Монсеррат на грузовике, заезжавшим в монастырь каждый день. Возле деревни Эль-Брук у подножия горы они вспомнили о том, что неплохо бы раздобыть какое-нибудь оружие. Однако, все, что им удалось найти в маленьком универмаге на деревенской площади, был охотничий нож в ножнах.

— Ладно. Лучше, чем ничего, — решил Кит. — Не будем терять время.

Он повесил нож на пояс и повел спутников по обочине шоссе, вдоль реки. Через пару миль они оказались там, где охотники нашли Кита. К счастью, в это время никого поблизости не оказалось, так что они без помех пересекли небольшой каменный мост и направились вверх по склону к скалам. Пока они шли, Кит пытался подготовить своих спутников.

— Представьте себе настоящий каменный век. Все примитивное. Никаких зданий, никаких машин, никакого металла, стекла или пластика. Одежда — сплошные шкуры. — Он погладил свою куртку. — Природа в первозданном виде, и человек один на один со стихией. Сейчас там середина зимы. По крайней мере, когда я уходил, стояла зима, а значит, вокруг полно голодных хищников, так что нам придется побыстрее найти моих соплеменников, если мы не хотим быть съеденными.

— Может, нам стоило взять что-нибудь потеплее? — вслух подумала Вильгельмина.

— Лишние вещи только помешают. Я думаю, у нас все будет в порядке, — ответил Кит. — Как только мы найдем племя, у нас будут и меха, и шкуры, и все остальное. Нечего тратить время на болтовню! Доберемся до Дома Костей и прыгнем к Колодцу Душ.

Брат Лазарь что-то сказал по-немецки, и Мина перевела Киту:

— Брат Лазарь беспокоится, как бы мы не напугали твоих первобытных людей. Они ведь могут и напасть на нас.

Кит остановился и повернулся к своим спутникам.

— Послушайте, я, конечно, ничего не могу гарантировать, но меня они приняли спокойно. Никакого насилия. Ко мне сразу отнеслись, как к своему, и это удивительно, если подумать. Да, они немного пугливы, но меня-то помнят. Племя меня усыновило, а вы со мной. Думаю, проблем не будет, просто будьте осторожны и делайте, как я говорю, хорошо? — Он с превосходством посмотрел на спутников.

Через несколько минут тяжелого подъема они достигли входа в пещеру.

— Вот это место, — объявил Кит. Он взглянул на солнце, полдень миновал. — Наверное, придется немножко подождать, пока портал станет активным.

Они сняли рюкзаки, и Вильгельмина сверилась со своей лей-лампой. Как и ожидалось, синие индикаторы не горели.

— Ничего, — объявила она. — Но еще рано. Я послежу за этим. А пока покажи нам эту свою пещеру.

Брат Лазарь открыл рюкзак и раздал фонари. Кит проверил свой.

— Готовы? — спросил он, когда Мина и брат Лазарус снова надели рюкзаки. — Идите за мной.

Войдя в пещеру, он включил фонарь. Воздух внутри был тих и прохладен, пахло плесенью и грибами. Возле входа Кит нашел свою меховую рубашку там, где он оставил ее несколько дней назад.

— Ты это носил? — усмехнулась Вильгельмина.

— Это последний писк моды, — гордо ответил Кит. — Я сам ее сшил.

— Да уж. Повезло, что охотники тебя не застрелили, когда увидели, — сказала она.

Кит свернул рубашку и засунул в рюкзак.

— Сюда, — он повел их во тьму. Они прошли по штреку вглубь горы, отсветы фонарей метались по шершавым стенам. Брат Лазарь с живым интересом осматривал горные породы, иногда останавливаясь, чтобы изучить ту или иную особенность.

Они дошли до того места, где извилистый проход становился прямым, как стрела. Здесь Кит остановился и посветил фонарем вдоль прохода, который он считал лей-линией. Раньше он не видел его при свете, теперь все выглядело иначе, чем он помнил. Воображение рисовало ему пещеру как сочетание прямых линий и углов. Оказалось, что пол туннеля достаточно ровный, хотя из стен торчали камни. Конец туннеля терялся во тьме где-то впереди.

— Это то самое место? — спросила Мина. Свет ее фонаря добавился к фонарю Кита.

— Думаю, да, — ответил Кит. Он достал свою лей-лампу. Устройство не испускало ни малейшего проблеска света. — Твоя тоже молчит?

Вильгельмина взглянула на свой прибор.

— Ничего, — сказала она. — Что ты собираешься делать?

— Подожди, дай подумать, — отозвался Кит.

Подошел монах и с интересом принялся изучать большую кристаллическую жилу на стене.

— Надо подождать, — сказала Мина по-немецки. — Лей-линия пока не активна.

— Разве? — спросил монах, глядя на прибор у нее в руке.

Мина тоже взглянула вниз. Крошечные отверстия едва заметно светились синим. Она хотела сказать об этом Киту, но слабый свет в приборе потускнел и померк. Она уставилась на лей-лампу, страстно желая, чтобы она ожила.

— Ну, давай, — поторопила она. — Светись!

— Что ты там делаешь? — обеспокоился Кит.

— Тихо! Смотри!

Ряд огоньков ожил. Кит достал свою лампу. Его устройство оставалось темным.

— Определенно что-то есть, — пробормотала Мина.

Индиговый блеск стал глубже, и он усиливался с каждой секундой. Лей-лампа Кита осталась темной. Просто холодный кусок металла. Лей-лампа Мины засветилась ярче.

— Как ты это делаешь? — спросил Кит.

— Ничего я не делаю! — огрызнулась она. — Просто моя лампа мощнее твоей. Апгрейд, дорогой мой.

Монах передвинул руку Кита поближе к Мине, так, чтобы оба устройства оказались рядом. Постепенно лей-лампа Кита тоже начала светиться — колеблющийся свет усиливался, пока не сравнялся с яркостью прибора Мины.

— Надо же, как интересно, — проговорил Кит. Он мельком взглянул на лицо Мины, освещенное холодным голубым сиянием.

Брат Лазарь потер лоб указательным пальцем.

— Sehr interessant.

— Он говорит, что да, очень интересно, — автоматически перевела Мина.

— Да, да, я понял, — сказал Кит. — Тогда прыгаем? — Он посветил вперед.

— Подожди, давай попробуем на этот раз остаться вместе, — Вильгельмина протянула ему руку.

— Хорошая идея. — Кит взял ее за руку, а брат Лазарь положил руку на рюкзак Мины и кивнул Киту.

— О’кей, — сказал Кит. — Тогда вперед!

Он пошел вперед медленным шагом, потом, когда уверился, что другие идут в ногу, немного ускорился. Уже через несколько метров он ощутил трепет в воздухе, легкое дуновение ветерка побежало по коже, словно подуло из невидимого вентиляционного отверстия. Лей-лампа в руке нагрелась, и огоньки ярко сияли. Он сунул прибор в карман и приготовился к прыжку.

На этот раз прыжок прошел почти незаметно. Только качнулся пол пещеры под ногами, а воздух вздрогнул, как будто кто-то закрыл дверь в другую комнату. А потом Кит понял, что стоит в гораздо большем помещении, чем только что. Прыжок совершился.

Кит остановился, чтобы осмотреться. Он посветил фонарем на серые каменные стены. Впереди, всего в нескольких метрах, был виден выход. Он шагнул к широкому отверстию и оказался в большой галерее. Свет фонаря не доставал до стен.

— Все в порядке? — напряженно спросил он.

— Все замечательно, — ответила Мина. — Теперь можешь отпустить мою руку.

— Брат Лазарь? Вы в порядке?

— Molto bene {Все замечательно (итал.)}, — последовал ответ. Монах от волнения перешел на родной итальянский. Он ошеломленно оглядывал помещение; луч фонаря высветил группу бледных сталактитов, с которых капала вода, как с сосулек с крыши. — Fantastico!

— Тогда идем дальше, — сказал Кит. — Где-то здесь боковой проход, ведущий к рисункам.

Кит повел свою небольшую команду по галерее, держась поближе к стене. Дошли до щели, дальше туннель ответвлялся; отверстие оказалось меньше, чем он помнил.

— По-моему, это то самое место, — неуверенно сказал он. — Тут тесно, но дальше будет просторнее.

— После тебя, — решительно произнесла Вильгельмина.

Кит протиснулся в расщелину и оказался в следующем проходе. Он действительно расширялся, и скоро они шли, не задевая стен. Вышли к небольшому залу. Кит остановился.

— Я помню это место. Здесь я услышал вроде как звон. Сначала подумал, что вода где-то капает, но оказалось, что звенит цепь Бэби.

Пока Мина переводила брату Лазарю, Кит осматривал стены. Луч скользил по неровному камню, в свете фонаря углубления и выпуклости казались более рельефными.

— Помнится, рисунки располагались где-то внизу на стене, — проговорил он, продвигаясь вдоль стены.

Мина и брат Лазарь тоже включились в поиски, шаря по стенам фонарями. Брат Лазарь перешел на другую сторону и склонился к самому полу.

— Achtung! Sie sind hier! {Внимание! Смотрите сюда! (нем.)} — позвал он, махнув им рукой.

— Он нашел, — сказала Мина, торопливо подходя к монаху, стоявшему на коленях.

Кит подбежал, глянул и подтвердил, что это они и есть — скопление загадочных символов, тех же самых, что он видел в первый раз.

— Ну что, я прав? — с гордостью спросил он.

— Сейчас проверим. — Вильгельмина сняла рюкзак, достала короткий картонный тубус, а из него — свернутый небольшой рулон бумаги. Сразу выяснилось, что хотя некоторые символы и совпадали, остальные оказались совершенно непохожи.

— Ну, — нетерпеливо проговорил Кит, — что скажешь?

— Скажу, что тебе, похоже, наконец повезло, — заявила Вильгельмина. — Интересно, откуда они здесь?

— Может быть, это рука самого Артура? Откуда мне знать?

— Хорошо, хорошо, — бормотал брат Лазарь, доставая из рюкзака дорогую «Лейку». Он осторожно снял крышку с объектива, надел бленду. Попросил Мину посветить на ближайшие символы, установил диафрагму, прицелился и нажал спуск. Раздался щелчок, вспышка озарила зал ярким белым светом, оставившим после себя разноцветные пятна в глазах зрителей. — Момент… — он перевел кадр и сделал еще один снимок.

Они самым тщательным образом отсняли каждый участок стены с рисунками и убрали камеру. Стены следующего зала украшали рисунки животных.

— Вот! Вы в зале, посвященном вымершим животным, — плохо подражая экскурсоводу, провозгласил Кит, освещая фонарем ряд скачущих лошадей на стене. Ниже красовался недовольный носорог, а еще ниже — бизон с загнутыми вперед рогами, детеныш бизона под защитой материнского брюха; пара изящных антилоп и медведь на задних лапах, выпустивший здоровенные когти.

— Ух ты! — восторженно воскликнула Вильгельмина.

— Magnifico! Straordinario! {Великолепно! Необыкновенно! (итал.)} — воскликнул брат Лазарь, хлопнув в ладоши.

— Да, довольно необычно, — покровительственно согласился Кит. — Я видел, как они работали над этими изображениями. — Он посветил фонарем на рисунок шерстистого мамонта. Теперь зверь был прорисован гораздо более подробно, чем тогда, когда он видел его в последний раз.

В этот момент свет его фонаря начал тускнеть.

— Ой! — воскликнул он, встряхнув фонарь. — Нам лучше поторопиться. Мы еще вернемся сюда.

Мина и брат Лазарь выключили фонари, чтобы поберечь батарейки, и все трое поспешили дальше. Кит провел их к главному штреку, а оттуда ко входу в пещеру.

— Ну вот, мы здесь, — сказал он, моргая от яркого дневного света, бьющего сквозь неровный пролом. — Там суровая природа. С этого момента обходимся без излишеств, — сказал он им. — Вы по-прежнему хотите познакомиться с первобытными людьми?

Вильгельмина перевела монаху, и тот кивнул головой.

— Вообще-то, мы для этого и пришли — ответила Мина.

— Хорошо, давай так и сделаем. — Кит шагнул к выходу из пещеры и вышел на свет. — Будьте начеку! И если что, бегите! — сказал он через плечо.

Кит шел первым, за ним Вильгельмина, за ней — монах. Теперь они все втроем стояли на откосе, прикрывая глаза от солнечного света, и рассматривали яркую зеленую долину, по сторонам которой вздымались скалы из белого известняка. Деревья и кусты покрывала листва, в теплом воздухе сновали насекомые.

— Здесь зима была, — растерянно произнес Кит. — Всего же пару дней назад зима была.

— Это для тебя пара дней, — деловито напомнила Мина. — У нас нет откалиброванных временных рамок для этого перехода. — Заметив разочарование на его лице, она весело добавила: — Так даже лучше. Не придется мерзнуть. А если повезет, мы, наверное, не так уж далеки от цели.

— Надеюсь, ты права, — вздохнул он. — В любом случае, скоро узнаем. — Он начал спускаться, скользя по рыхлой осыпи. Оглядевшись и не заметив притаившихся хищников, Кит направился к медленной реке, которая теперь, летом, превратилась в мутный ручей. Они шли, держась поближе к стене ущелья, то выходя на яркий свет, то погружаясь в тень.

Время от времени Кит останавливался, чтобы сориентироваться по изгибам речного берега. Солнце уже садилось за скалы, когда они достигли места, где, как помнил Кит, располагалось зимнее стойбище людей Речного Города. Сердце у него забилось быстрее, он побежал по узкой тропе, ведущей к каменному уступу, где он в последний раз видел Эн-Ула и остальных. Теперь уступ был пуст, и даже признаки стойбища полностью исчезли.

— Они ушли, — с тяжелым вздохом сказал он.

Брат Лазарь огляделся вокруг, затем повернулся и сказал:

— Sie kommen im Winter hierher, richtig? {Вы здесь зимуете, да? Зимой они сюда вернутся? (нем.)}

— Да, да, — кивнула Мина, — они приходят сюда только зимой. — Она повернулась к Киту. — Ты ведь это имел в виду, да?

— Сейчас они, скорее всего, в Речном Городе, — растерянно произнес он. — Это не так уж далеко отсюда, но по свету не дойти. Мне, конечно, хотелось бы повидаться с ними, но это может и подождать. Сначала нам надо в Дом Костей.

— Как скажешь, командир, — ответила Вильгельмина.

Пришлось вернуться в долину. Кит нашел тропу наверх, к выходу из ущелья.

— Вот, — Кит показал рукой. — Дом Костей стоит на плато, посреди леса, сразу за краем каньона.

Не теряя времени, он направился туда, где еще недавно помогал людям строить дом из костей животных. Место он нашел без труда. Расщелина, где они брали кости, осталась на месте, как и широкая круглая поляна в лесу.

Только самого Костяного Дома уже не было. На том месте, где высилась несуразная постройка, рос огромный тис с коричневой корой и короткими иглами ярко-зеленого цвета. Дерево было громадным. Чтобы обхватить его ствол, понадобилось бы не меньше трех-четырех человек.

— Разумеется, раньше здесь этого не было. — Кит выглядел несчастным. — Ты только посмотри на эти ветки! — он ткнул рукой. Огромные раскидистые ветви темнели в сумеречном лесу. — Да ему тысяча лет!

Мина и брат Лазарь смотрели то на дерево, то на небо над головой. Свет быстро угасал.

— Dies ist der Ort, sind Sie sicher? — спросил монах.

— Он спрашивает, ты уверен, что это именно то место, — перевела Мина. Она обходила дерево, внимательно осматривая ствол.

— Да… точно, — ответил Кит. Он оглядел почти идеальный круг поляны. — Костяной Дом стоял здесь. Я не мог заблудиться… или мог? Лучше вернуться и попробовать еще раз.

— Нет, возвращаться не придется, — сказала Мина.

— Что ты имеешь в виду?

— Проверь свою лампу, Кит.

Он вытащил прибор и увидел, что окошечки горят ярким синим светом.

— Вот! Я же знал! Лей-линия здесь, все в порядке. Силовые потоки не изменились.

Мина завершила обход дерева и остановилась рядом с Китом. В руке она держала свою лампу. Синие огни бросали отсветы на их лица.

— Sehr Gut, — пробормотал брат Лазарь, становясь рядом с ними.

— Хороший знак, — кивнула Мина. — Лей-линия активна.

Судя по свечению приборов, сила лей-линии продолжала нарастать. Такой яркости свечения они еще не видели. Индиговый огонь словно рвался из устройства наружу, кольцо желтых огней на лей-лампе Вильгельмины мигало и вспыхивало, словно в такт бурным всплескам силы, бушующей вокруг них.

— Ой! — вскрикнула Мина, роняя лампу.

— Что случилось? — спросил Кит и тут же заорал от боли. Прибор у него в руке раскалился.

Мина протянула руку. Ладонь покраснела от ожога.

— Ну, знаешь, такого еще не бывало!

Пока она говорила, послышался слабый шипящий звук. Из маленьких отверстий в латунном корпусе лей-лампы Мины вырвался белый дымок, после чего последовал мягкий хлопок, похожий на звук пробки, вылетевшей из бутылки. Лампа мгновенно погасла.

Секундой позже погасла и лампа Кита, а в воздухе отчетливо запахло озоном.

Брат Лазарь взял Мину за руку и осмотрел ожог.

— Ладно. Мы убедились, что лей-линия на месте, — сказал Кит, рассматривая огромный тис. Он сам напоминал дом, выросший прямо посреди лей-линии. — Теперь надо придумать, как быть с этим деревом.

Стивен Лоухед Теневая лампа

Книга четвертая

«Совпадение — это слово, которое мы используем, когда не видим механизма явления».

Эмма Булл

Для Маргарет, моей любимой тёщи

Важные для целей повествования персонажи

Анен — друг Артура Флиндерса-Питри, первосвященник храма Амона в Египте Восемнадцатой династии.

Архелей Берли, граф Сазерленд — враг Флиндерса-Питри, Козимо, Кита и всех здравомыслящих людей.

Артур Флиндерс-Питри — также известный как Человек-Карта, патриарх линии Питри. Отец Бенедикта, дед Чарльза, прадед Дугласа.

Брат Роджер Бэкон — монах, ученый и богослов Оксфорда середины 1200-х годов; за обширные знания и идеи получил прозвище «Чудесный Доктор».

Бальтазар Базальгетт — лорд-верховный алхимик при дворе Рудольфа II в Праге, знакомый Вильгельмины.

Бенедикт Флиндерс-Питри — сын Артура и Сяньли, отец Чарльза.

Брендан Ханно — сотрудник Зететического общества в Дамаске, советник лей-путешественников.

Команда Берли — Кон, Декс, Мэл и Тав. При них пещерный лев по кличке Бэби.

Кассандра Кларк — палеонтолог, случайно оказавшаяся втянутой в поиски Карты на Коже.

Чарльз Флиндерс-Питри — сын Бенедикта и отец Дугласа, внук Артура.

Козимо Кристофер Ливингстон-Старший, он же Козимо — викторианский джентльмен и член-основатель Зететического общества, которое стремится воссоединить части Карты на Коже и разгадать ее секреты.

Козимо Кристофер Ливингстон-Младший, он же Кит — правнук Козимо.

Дуглас Флиндерс-Питри — сын Чарльза и правнук Артура; продолжает поиски Карты на Коже; владеет одной частью Карты.

Император Рудольф II — король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии, также известен как император Священной Римской империи; слегка не в своем уме.

Энгелберт Стиффлбим — пекарь из Розенхайма в Германии, известный как Этцель.

Эн-Ул — древний вождь племени Речного Города; каменный век.

Джамбаттиста Бекарриа, Фра Бекарриа, он же Брат Лазарь — священник-астроном из обсерватории аббатства Монсеррат; наставник Мины. Он же Джанни.

Джайлз Стэндфаст — кучер сэра Генри Фейта, друг Кита и бывший слуга леди Фейт.

Густав Розенкрейц — главный помощник лорда-главного алхимика и союзник Вильгельмины.

Леди Хейвен Фейт — своевольная и энергичная племянница сэра Генри.

Сэр Генри Фейт, лорд Каслмейн — член Королевского общества, верный друг и союзник Козимо; дядя Хейвен.

Якуб Арностови — богатый домовладелец и деловой партнер Вильгельмины.

Дж. Энтони Кларк III, он же Тони — известный астрофизик; номинант на Нобелевскую премию, заботливый отец Кассандры.

Розмари Пилстик — хозяйка Зететического Общества, коллега Брендана Ханно.

Снайп — дикий подросток и злобный помощник Дугласа Флиндерса-Питри.

Турмс — король Этрурии, один из Бессмертных и друг Артура; помогал с родами Бенедикта Флиндерса-Питри, когда во время беременности у Сяньли возникли проблемы.

Вильгельмина Клуг, она же Мина. В прошлом лондонский пекарь и подруга Кита, теперь вместе с Этцелем владелица пражского кафе Grand Imperial Kaffeehaus.

Сяньли — жена Артура Флиндерса-Питри и мать Бенедикта. Дочь татуировщика У Ченху из Макао.

Доктор Томас Юнг — врач, ученый, эрудит, проявляющий большой интерес к Древнему Египту. Его также называли «последним человеком в мире, который знает всё».

Ранее

Число людей, пытающихся разгадать смысл рисунков на пергаменте, известном как Карта на Коже, растет: Кассандра, новый член поисковой группы, с головой погружается в водоворот новых идей, опыта и тревожных открытий, после того, как она случайно получает опыт лей-путешествий — плохо предсказуемый межпространственный способ перемещения, использующий геомагнитные линии, пронизывающие тело планеты и даже выходящие за ее пределы. Эти линии называют лей-линиями. Академическая жизнь не готовила Кассандру к путешествиям по многомерной вселенной, тем не менее, Касс в достаточной степени упряма и целеустремлена, так что новая жизнь в качестве квестора (так называют себя те, кто перемещается по мирам) ей подходит. Касс вступила в контакт с тайной организацией, известной как Общество Зететик, там ее обучили навыкам лей-путешественника, но не избавили от трудностей.

Внимательные читатели помнят, что это же самое общество было упомянуто Козимо Ливингстоном и сэром Генри в первой книге. Оба они являлись уважаемыми и активными членами Зететического Общества, штаб-квартира которого находится в Дамаске. Задача Общества – оказывать поддержку активным участникам поисков Карты; в настоящее время Общество возглавляют Брендан Ханно и миссис Пилстик. Они приняли Касс в свои ряды и поручили ей выяснить, что случилось с Козимо и сэром Генри, чьи судьбы пока остаются загадкой.

Следует отметить, что сэр Генри Фейт был одним из основателей Зететического общества и, не имея прямого наследника, надеялся однажды передать эстафету членства своей племяннице Хейвен. Леди Фейт, вступившая в сложные отношения с гнусным лордом Архелеем Берли, порвала с ним и теперь преследует собственные интересы. У нее сложилось подобие дружбы с Вильгельминой; обе они решили помешать планам Берли, по крайней мере, не позволили Мине попасть в руки человека, которого Хейвен называет Черным Графом, отъявленного негодяя.

К сожалению, граф и его люди (берлимены) — не единственные, кто ищет Карту. Еще один искатель — Дуглас Флиндерс-Питри, сын Чарльза и правнук Артура Флиндерса-Питри, владеет частью оригинальной Карты на Коже, которая, как мы все уже знаем, содержит каталог пунктов назначения различных силовых порталов, разбросанных по всему миру. Дуглас показал себя столь же безжалостным, сколь и находчивым, и заручился помощью широко известного средневекового ученого — почтенного монаха Роджера Бэкона, оксфордского эрудита тринадцатого века. Бэкон (известный как Чудесный Доктор) подробно описывает лей-путешествия в книге под названием «Запретные тайны» — весьма опасной по тем временам книге, написанной тем же шифром, что и Карта на Коже. Дуглас, с помощью своего неуравновешенного помощника Снайпа, уже приближается к раскрытию тайны Карты и сокровищ, не имеющих денежного выражения.

Что касается Кита и Вильгельмины, то мы рады сообщить, что их воссоединение произошло в аббатстве Абадия-де-Санта-Мария в Монсеррате, в испанских Пиренеях. Аббатство, как и многие другие места религиозного значения, является частью священного ландшафта, вполне подходящего для монаха-естествоиспытателя, такого как Джамбаттиста Бекаррия, ученого, занимающегося астрономией и физикой. Фра Беккариа живет в аббатстве Монсеррат, чтобы избежать интереса к его долгожительству, побочному эффекту лей-перемещений; Вильгельмина отыскала его и буквально вынудила монаха стать ее наставником в перемещениях по мирам. Но со временем в лице брата Лазаря Вильгельмина обрела не только наставника, но и настоящего друга.

Прежде чем вернуться к нашей истории, следует все же упомянуть опыт, полученный Китом во время пребывания в каменном веке, опыт, который сделал его не только более выносливым, но и более решительным, готовым довести поиски Карты до конца. Так что Кит в каменном веке — вовсе не бессмысленный тупик на пути к великим свершениям, в дальнейшем станет ясно, для чего это необходимо. К тому же именно там Кит постиг значение Костяного Дома и стал единственным из искателей, кому удалось посетить Колодец Душ. Постепенно становится понятно, что Колодец Душ и в самом деле способен кардинально изменить судьбу не только отдельных персонажей, но и вселенной. Ибо, как мы неоднократно видели на предыдущих страницах, даже самые незначительные события могут иметь огромные последствия.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ. Возвращение к Призрачной дороге

ГЛАВА 1. Дальнейшие шаги

Кит в растерянности смотрел на перегоревшую лей-лампу, все еще шипящую у его ног. Жар от металлического корпуса опалил сухую траву, и крошечные струйки белого дыма поднимались вверх, ударяя в ноздри резким металлическим запахом. Оба хитрых устройства просто не справились с гигантским потоком энергии, протекавшей вокруг огромного дерева перед ними, и сгорели, полыхнув напоследок синим светом.

Брат Лазарь склонился над рукой Мины, осматривая ожог.

— Ну вот, теперь мы точно знаем, что лей-линия проходит здесь, — сказал Кит, глядя на гигантский ствол тиса, твердый, как железо, и большой, как дом, растущий прямо посередине лей-линии. — Хорошо бы теперь понять, что делать с этим деревом.

— Видимо, придется задержаться, — сказала Вильгельмина, потряхивая рукой. Она кивнула на небо над поляной; там клубились облака довольно мрачного вида. — Темнеет. Что делать будем?

— Можем остаться здесь и разбить лагерь, — предложил Кит, — а утром поищем народ из Речного Города. — Он заметил, что идея не вызвала одобрения у Мины, и быстро добавил: — Или что-нибудь другое придумаем.

— У меня другая идея, — сказала Мина. — Хочу проверить, активна ли та лей-линия, по которой я тебя отправила, и если да, то лучше вернуться в Прагу.

— А как же Берли? Я думал, нам лучше держаться от него подальше.

— Вряд ли он еще там. Наверное, давно уехал.

— А если все еще ждет?

— Согласна, план рискованный. Но это лучше, чем стоять и пялиться на этого исполина, — она кивнула на дерево. — В любом случае, эта штука никуда не денется.

Брат Лазарь прохаживался вокруг дерева. Он посмотрел на молодежь и что-то сказал по-немецки. Кит, естественно, ничего не понял, но уловил волнение в тоне монаха. А тот снова отправился вокруг дерева.

— Чем это он занят? — спросил Кит, наблюдая, как монах отсчитывает шаги.

— Он говорит, что ты был прав — судя по размеру дерева и диаметру ствола, с тех пор как ты был здесь в последний раз, прошло по меньшей мере тысяча лет — плюс-минус два-три столетия. Боюсь, твои приятели из каменного века давно стали историей. — Она сочувственно похлопала Кита по плечу. — Ну, что поделать. — Она снова взглянула вверх. — На самом деле нет смысла оставаться здесь. Давайте вернемся в Прагу, и я обещаю вам хороший ужин — шницель и пиво, причем такое, какого вы еще не пробовали. Поспим на чистых простынях, а завтра решим, как действовать дальше.

— Ну и ладно. — Кит в последний раз оглядел поляну. Он наклонился и осторожно потрогал корпус лей-лампы. Убедившись, что он достаточно остыл, подобрал оба прибора с земли. — Нечего им здесь валяться, — проворчал он. — Никогда не знаешь, кто может о них споткнуться.

Кит снял рюкзак, убрал сломанные устройства, завернув их в свою меховую рубашку, добытую возле устья пещеры. Он сам выкроил ее и сшил грубой костяной иглой. Не бог весть какое сокровище; он бы давно выбросил ее, если бы не зеленая книга сэра Генри во внутреннем кармане. И так удивительно, что он не потерял дневник во всех передрягах, тем более он не собирался терять его теперь. Снова закинув рюкзак на плечи, он разгладил взятую напрокат рясу, одернул широкие рукава и сказал:

— Ладно. Давай посмотрим, сможем ли мы вернуться в Прагу до того, как пройдет еще тысяча лет. Ты уверена, что сможешь найти лей-линию?

Мина поглядела на белые известняковые утесы, едва видневшиеся за лесом на юге.

— Наверное, смогу, — она решительно тряхнула головой. — В любом случае, если мы отсюда не уберемся, рано или поздно нас съедят.

— Тогда пошли. — Кит повел маленький отряд к краю ущелья и длинной тропе, ведущей вниз. В сумерках они спустились в долину. Слева вздымалась в небо высокая скала, справа — непролазная чаща кустарника и вершины деревьев, растущих ниже по склону.

— Знаешь, мне никак не удавалось застать лей-линию активной, — сказал он Мине, когда они начали спускаться. — Я часто приходил сюда, но все без толку, а потом сдался. У меня же оставалась твоя лампа, и я решил, что если наткнусь когда-нибудь на другую лей-линию, лампа мне подскажет.

— Это она тебе подсказала насчет Колодца Душ?

— Нет, для меня это оказалось полной неожиданностью, — признался Кит. — Ну, никак я этого не ожидал. Скорее всего, дело в Костяном Доме. Знаешь, мне очень интересно, чем на самом деле занимался Эн-Ул.

— У тебя есть хоть какие-нибудь идеи на этот счет?

— Такое впечатление… Я же тебе говорил, что люди из племени почти не используют язык, они общаются иначе — передают друг другу впечатления и образы. Сначала надо представить, что ты имеешь в виду, и держать это в голове. Странно, конечно, но это работает. — Кит помолчал. — В общем, самое близкое к тому, что я смог понять: Эн-Ул каким-то образом видел во сне время.

— Постой, ты же говорил, что он вроде как сам создавал разные времена?

— Может, так, а может — нет. Древний видел, что принесет время, и каким-то образом взаимодействовал с тем, что видел. А тонкостей я не уловил. Знаю только, что это были такие особые сновидения, перемешанные со временем, творением и… я не знаю… существованием, что ли.

Кит остановился.

— Ты чего встал? — спросила Мина.

Кит протянул руку и указал на камень, выступающий из скалы.

— Посмотри, вон там я сидел, когда первый раз здесь оказался.

Мина кивнула.

— Да, я знаю это место. Я ведь здесь бывала. Только я всегда оказывалась дальше на тропе. Возможно, именно в этом все дело.

— Неважно, — сказал Кит. Он взглянул на небо и тени, сгущающиеся в ущелье. — В это время лей-линия должна быть активной, если она вообще собирается работать.

— Не надо так говорить, — упрекнула Вильгельмина, — а то сглазишь.

Брат Лазарь сказал что-то, Вильгельмина ответила. Монах шагнул вперед и протянул руку, широко расставив пальцы. Он сделал еще три шага, а затем повернулся и снова заговорил.

— Он говорит, что лей-линия сейчас активна — не в полную силу, но вполне достаточно, — объяснила она.

— Он что, на ощупь это определяет?

— Ты не забыл, что он годами оттачивал свое мастерство? Это опыт, мой дорогой. — Она остановилась рядом с монахом на тропе. — Ты же чувствуешь, когда вступаешь в контакт с лей-линией?

— Еще бы! Дурно становится, — ответил Кит. — Такое впечатление, что тебя укачивает, рвота, головокружение, дезориентация — ну, всякое такое. Конечно, чувствую.

— Да нет, это все последствия, дурачок. А вот перед самым прыжком ты разве ничего не чувствуешь?

— Да, есть немного, — признал Кит. — Такое покалывание… волосы дыбом встают на загривке. Не всегда, но довольно часто.

— У меня то же самое.

Они продолжили путь. Через мгновение Кит действительно почувствовал вокруг себя водоворот энергии; статическое электричество, казалось, танцевало по его коже, вызывая легкое покалывание. Брат Лазарь остановился и протянул руку Вильгельмине, а та потянулась к Киту.

— Идем?

Кит в последний раз огляделся вокруг, словно стараясь запомнить это место. Вильгельмина взяла его за руку и сказала: «Auf Schritt zählt sieben» и повторила специально для Кита: «На седьмом шагу. Готов?»

— Подожди, — сказал Кит. — Я не готов.

— В чем дело?

— Да я вот думаю: а вдруг мы ошибаемся насчет дерева и всего остального? Может, мое племя все еще здесь? — Он оглянулся на тропинку, словно надеясь увидеть кого-то из Речного Города. — Ну не могу я уйти, не убедившись, здесь они или нет.

— Но это же время, — с недоумением ответила Мина. — Лей-линия перестанет быть активной и…

Кит прервал ее.

— Ну и что? Завтра отправимся. Послушай, мы прошли весь этот путь, и мне важно выяснить...

Вильгельмина поняла, что Кит твердо решил стоять на своем, поэтому постаралась сдать позиции как можно более изящно. Она объяснила брату Лазарю желание Кита, а затем сказала:

— Ладно, в конце концов, почему бы и нет? Пойдем к твоим друзьям.

Кит поблагодарил обоих за понимание и пошел вперед.

Они двигались по тропе, стараясь притормаживать на каждом третьем или четвертом шаге, пока тропа не сделала поворот и не вышла за пределы зоны активности лей-линии. Как только они достигли дна долины, Кит повел их вдоль берега медленной реки.

— Речной Город стоит примерно в шести милях отсюда, — сказал он им. — В это время года они точно будут там. Если, конечно, они вообще не откочевали куда-то. Нас покормят, а вы на них посмотрите. Такого вы точно не видели. Это как... — Кит понял, что вряд ли сможет объяснить, что такое жизнь в каменном веке, у него просто слов не хватит. — В общем, сами увидите.

Брат Лазарь, внимательно прислушивавшийся к их разговору, быстро оглянулся и спросил что-то по-немецки. Мина тоже принялась озираться. Кит заметил тревожное выражение, появившееся у нее на лице.

— Что такое? — спросил он.

— Брат Лазарь спрашивает, насколько здесь безопасно?

Кит кривовато улыбнулся.

— Безопасно, как везде, — сказал он. — Держись меня, и с тобой все будет в порядке.

— Мы все-таки не очень-то готовы к первобытной жизни. Мы же, по сути, беззащитны.

— Это мы-то? — Кит рассмеялся. — Мы не беззащитны.

— Это почему?

Кит покачал головой.

— Ну, мы же нашли меня!

— Да, это серьезно. — Мина закатила глаза.

— Конечно, серьезно. — Кит закивал. — Ну, здесь есть медведи, львы и тому подобное, это правда. Но они, как правило, держатся подальше от людей, если им не угрожают. Бывает, правда, что они больны или голодны.

— То есть ты считаешь, что с нами все будет в порядке, пока мы не встретим больного или голодного льва? Ладно, Тарзан, спасибо. Ты меня успокоил.

— Можешь на меня рассчитывать, — рассмеялся Кит, и Вильгельмине пришло в голову, что она очень давно не слышала от него ничего подобного. У нее возникло ощущение, что Кит и правда в своей стихии в каменном веке. Она улыбнулась этой мысли. Кто бы мог подумать?

Однако разговор о львах и медведях немало омрачил настроение, и дальше они старались двигаться осторожно и тихо. Солнце давно опустилось за скалы наверху, погрузив ущелье в тень. Через некоторое время они остановились, напились из реки и немного передохнули. Тени сгустились, и вскоре прямо над головой в небе появились звезды. Где-то кричали какие-то звери, возвращаясь на верхние ветви деревьев; нижние заросли наполнились шорохом мелких существ, устраивающих гнезда на ночь. Кроме этих звуков был слышен плеск воды, скользящей по камням, выстилающим русло реки.

— Далеко еще? — спросила Мина. — Темно. Я едва вижу собственную руку. Может, стоит остановиться?

— Мы почти у цели, — заверил ее Кит. — Стойбище прямо за следующим поворотом.

Через несколько десятков шагов они достигли места, где река сделала широкий поворот, огибая небольшой полуостров. Кит прекрасно помнил его. Это и было стойбище, которое он окрестил Речным Городом. Он остановился, всматриваясь во мрак, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки жилья. Принюхался, как делали его соплеменники, но учуял только речные запахи.

— Там довольно тихо, — прошептала Мина; она взглянула на брата Лазаря. Он пожал плечами. — По-моему, здесь никого нет.

— А ты бы их и не увидела, если бы они не захотели, — ответил Кит. — Сейчас посмотрим.

Он повел их к середине стойбища. Продравшись через кустарник и молодые березовые заросли, они вышли на дальний конец полуострова. Кит остановился.

— Вот здесь мы и жили летом, — сказал он, осматривая небольшую полянку. — Если бы племя никуда не делось, они были бы здесь.

Мина уловила уныние в его голосе.

— Мне жаль, Кит. — Она положила руку ему на плечо. — Но все-таки это было очень давно.

— Да, — вздохнул он. — Понимаешь, я надеялся найти хоть что-нибудь.

— Потом вернешься. Может, в следующий раз тебе больше повезет.

— Да, может быть…

— И что нам теперь делать?

— Заночуем здесь, — сказал он. — Лучшего места для лагеря все равно нет. Утром вернемся к лей-линии.

— И обратно в Прагу? Шницель и пиво?

— Да. И к волшебному штруделю Энгелберта.

Кит показал им, как члены клана строят хижины из согнутых веток, и в темноте изо всех сил старался воспроизвести это умение. Брат Лазарь нашел ежевику и собрал по паре горстей для каждого из них. Они провели спокойную ночь — правда, без еды и огня, и проснулись задолго до рассвета, чтобы успеть добраться до лей-линии.

Когда они подошли к тропе, ведущей вверх из ущелья, Кит остановился.

— Спасибо, что пошли со мной, — сказал он. — Вам обоим спасибо. Для меня это было важно.

— Да не за что нас благодарить, — возразила Вильгельмина и перевела слова Кита брату Лазарю. Монах решительно кивнул.

— Для вас это важно, — сказал он. — Это главное.

Когда солнце коснулось высокого края ущелья, окрашивая розовым белый известняк, Кит повернулся лицом к тропе.

— Ну и что будем делать?

— Вперед и вверх, — решительно ответила Мина, встав между ними и протянув руки. — Живее, господа. Нас ждет завтрак в «Гранд Империал», и не знаю, как вам, а мне бы прямо сейчас не помешала чашечка крепкого кофе.

ГЛАВА 2, в которой беспокойство сменяется действием

— Послушай, — Тони Кларк повысил голос, — моя дочь пропала три дня назад! Никаких следов! А ты был последним, кто ее видел…

— Не я, — меланхолично ответил Пятница. — Друзья видели ее.

— Верно, — признал Тони, стараясь сдержать гнев. — Действительно, друзья видели ее в кафе Red Rocks. Позже в тот же вечер мы с ней говорили по телефону, и она сказала, что была с тобой в пустыне.

— Была.

— Она рассказала мне, что случилось нечто необычное. — Тони наблюдал за долговязым уроженцем Аризоны, стараясь уловить хоть какие-то признаки эмоций или заинтересованности. — Она сказала, что прошла за тобой по Дороге Призраков, как она выразилась. Что вы посетили другой мир или, по крайней мере, другое место в этом мире.

— Ваша дочь много говорит.

— Да, бывает, когда волнуется. А она была сильно взволнована, я бы сказал, даже напугана, а вот это для нее совсем уж редкость. Она говорила, что ты показал ей нечто, выходящее за рамки обычного человеческого опыта, невозможное с научной точки зрения. Она просила меня приехать и помочь ей разобраться. — Сказать по правде, это было не совсем так. Он сам решил приехать в Седону, чтобы понять, о чем говорила Кассандра, но ведь он бы не собрался сюда тащиться, если бы не ее звонок. — Вот поэтому я здесь.

— Ты сказал, что пришел найти свою дочь.

Тони не обратил внимания на слова мужчины. Он старался сосредоточиться на главной задаче.

— Касс сказала мне, что открыла нечто невероятное, способное в корне изменить жизнь.

— Ничего такого она не делала.

Тони уставился на упрямого индейца. Пятница пытается его спровоцировать?

— Тогда что она имела в виду? Что такого случилось там, в пустыне, что заставило ее говорить о чем-то, настолько для нее новом, что она не может даже описать увиденное?

— Явапаи всегда знали о Дороге Призраков. Ваша дочь не открыла ничего нового.

— Ты прав. Кассандра нашла эту Призрачную дорогу и не могла понять, что она такое. Ничего подобного она раньше не видела. И что это было? Куда ты ее отвел?

— Я вообще никуда ее не водил, — возразил Пятница. — Это она увязалась за мной.

Тони постепенно начинал понимать этого парня. Неважно, что у него перо в длинной черной косе, неважно, что он носит вытертые джинсы и платок на шее, как ковбой с Юго-Запада, важно то, что этот коренной американец запросто может носить лабораторный халат педанта-буквалиста, вполне знакомого Тони по годам работы физиком-исследователем. Как и его академические коллеги, Пятница просто настаивал на точном значении слов, не прилагая ни малейших усилий, чтобы наладить общение с северянином.

— Хорошо. Ты прав. Она последовала за тобой, — согласился Тони. — Касс рассказала о месте под названием Тайный Каньон. Он есть на карте. И там есть Дорога Призраков?

— Да.

— Я хочу взглянуть на нее. Отвезешь меня туда?

— Нет.

— Почему нет?

— Это не для тебя.

— Да какая разница, для кого! Моя дочь пропала, и я хочу ее найти. Тайный каньон – хорошее место для начала поисков. — Он воззрился на равнодушного индейца взглядом отца, которому, как он считал, нельзя отказать. — И ты, мой друг, мне это покажешь.

Лицо Пятницы не изменилось. Казалось, оно вырезано из дуба.

— Нет.

— Хорошо, давай посмотрим на это с другой стороны, — предложил Тони, выбрав более спокойный тон. — Ты можешь показать мне именно то, что ты показывал Кассандре в последний день, когда ее видели в Седоне, или тебе придется показывать это полиции после того, как я расскажу, как ты взял Кассандру на прогулку по пустыне.

Это произвело впечатление. Тони увидел блеск беспокойства в прикрытых черных глазах.

— Да, — продолжил Тони, кивая. — Ты правильно понял. Я предлагаю тебе сделку. Либо ты возьмешь меня посмотреть Дорогу Призраков, либо я иду в полицию с этой информацией. До сих пор они старались быть полезными, но исчерпали свои возможности. Представь, как они возбудятся, когда я расскажу им о тебе и о том, что ты сделал с моей дочерью.

— Я ничего не делал с твоей дочерью.

Тони удалось зацепить индейца, он слышал это по голосу Пятницы. Он решил развить это маленькое преимущество.

— Тебе придется многое им объяснять. Наверное, ты сможешь это сделать. Но, уверяю тебя, их тоже заинтересует рассказ о Дороге Призраков, и они захотят узнать о ней побольше.

Пятница надолго задумался, а когда поднял голову, сказал:

— Я покажу тебе.

— Вот и отлично. — Настроение Тони поднялось после этой маленькой победы. — Не будем зря тратить время. Идем.

У Тони Кларка был арендованная машина. Они проехали через Седону, направляясь к месту раскопок. Археологические работы временно приостановили до окончания расследования исчезновения Касс. Примерно в пятидесяти ярдах от въезда на территорию Тони съехал с дороги.

— Дальше пешком пойдем, — сказал он. — А то полиция скажет, что мы им портим следы.

Пятница ничего не ответил. Вышел, хлопнул дверцей и пошел по шоссе.

Тони запер машину и поспешил за ушедшим вперед парнем.

— Рассказал бы ты немного об этой Дороге Призраков.

— Что ты хочешь знать?

— Ну, для начала — что это такое? Как оно работает?

— Не знаю.

— Послушай, мне показалось, мы договорились, ты хочешь помочь?

— Договорились. Я не знаю, как это работает. Я знаю только, что она есть, и что мой народ пользуется ей уже много сотен лет.

— Как пользуется? Для чего пользуется?

— Шаман идет по Дороге Призраков, чтобы пересечь Мост Койота.

Тони вздохнул. Да, тянуть из него информацию, все равно что рвать самому себе зуб. Но за этой мыслью последовала другая: он имел дело с описанием подлинного чуда, свойственного местной культуре. Естественно, они говорили об этом словами, которые что-то значили для Пятницы и его народа. Вероятно, другого словарного запаса или даже другого способа мышления у них не было. Пока то, что слышал Тони, совпадало с тем, что говорила Кассандра во время того ночного телефонного звонка, из-за которого он прилетел в Аризону.

Он забеспокоился, уже сойдя с трапа самолета: Касс не отвечала на звонки. Ее сотовый был выключен, в мотеле тоже никто не брал трубку. Он взял напрокат машину и поехал в Седону, ненадолго остановился в мотеле, приехал на место раскопок, убедился, что работы прекращены по каким-то местным политическим соображениям. Вернувшись в мотель, он связался с коллегами Касс, которые сказали ему, что видели его дочь в Ред-Роксе накануне вечером. С тех пор ее больше никто не видел.

Понадобилось несколько часов, чтобы выяснить: со стоянки пропал один из белых фургонов палеонтологов. Поскольку раскопки не велись, никто не заметил отсутствие машины. Но ее быстро нашли за кучей мешков с мусором; Машина стояла незапертой, ключи лежали под ковриком. Не нужно было быть талантливым следователем, чтобы сложить два и два: Касс рано утром уехала в фургоне, припарковала его в тени и отправилась исследовать Дорогу Призраков.

Он немедленно сообщил в полицию об исчезновении дочери и о том, что в разговоре она упоминала Тайный каньон. После некоторых бюрократических проволочек на следующий день каньон тщательно обыскали смотрители национального парка и два полицейских с собаками. Собаки взяли след от фургона, дошли до ущелья, где след пропал.

Двое мужчин прошли по обочине шоссе, пересекли заросший сорняками ров — за ним начиналась пустыня. Тони шел, прислушиваясь к хрусту гравия под ногами, и думал о словах Касс. Как она сказала? «Папа, мне кажется, я попала в другое измерение. Секунду назад я была в каньоне, а в следующую оказалась на аллювиальной равнине — ни каньона, ни кактусов, ничего — только линии, тянущиеся к горизонту во всех направлениях».

Он попросил рассказать поподробнее, и она сказала: «Эти линии, знаешь, выглядели так, будто кто-то лопатой снял верхний вулканический слой, но не как-нибудь, а по какой-то системе. Линии абсолютно прямые и тянутся на многие мили».

Описание напомнило ему древние изображения в пустыне Наска на юге Перу. Он покопался в справочниках и убедился, что тамошние следы, которые можно было заметить с земли, выглядели также, как описывала дочь.

Тони Кларк, отец, считал, что Касс пережила сильный шок, в результате которого ее рациональный взгляд на мир дал трещину. Дж. Энтони Кларк, ученый, выдвинул предположение, что она пережила опыт измененного сознания, вызванный, возможно, уникальными физическими свойствами Аризонской пустыни.

Он почитал о теллурических потоках, известных как вихри Седоны, и о том, что они могут вызывать необычные эффекты. Он бегло просмотрел отчеты об экспериментах, в которых добровольцы подвергались воздействию интенсивных магнитных полей, влиявших на состояние их сознания. Может быть, с Кассандрой случилось нечто подобное?

Конечно, психическое расстройство — это одно, а физическое исчезновение — совсем другое. Учёный, Дж. Энтони Кларк отказывался строить какие бы то ни было предположения до тех пор, пока не получит новых фактов. Именно для этого он разыскал Пятницу.

— Ладно, допустим, ты не знаешь, как работает Дорога Призраков, — признал Тони. — Но ты знаешь, как ей пользоваться. Куда она ведет? Поделись со мной всем, что ты знаешь.

Слабая улыбка тронула губы Пятницы.

— Ты такой же, как твоя дочь.

— Хорошо. Итак?

Пятница кратко поведал о том, как его соотечественники пользуются Дорогой Призраков. Тропы духов, как он назвал, активны только в определенное время, на восходе и на закате, и того, кто может по ним ходить, должен посвятить другой странник. Он упомянул, что с помощью этих троп можно попадать из одного места в другое, и что шаманы, ходящие по этим дорогам, стареют очень медленно, если вообще стареют. Умение передвигаться по тропам духов делает человека мудрым.

Тони понял, что ему преподают ускоренный курс межпространственных перемещений , и его быстрый тренированный ум установил связь между тем, что ему говорили, и наукой, которой он занимался всю жизнь.

За разговорами они быстро дошли до красноватых каменные утесов, выглядевших суровыми в ярком утреннем свете. Солнце еще не успело выглянуть из-за высоких скал на востоке, а они уже стояли перед входом в ущелье, известное как Тайный каньон.

Бросив последний взгляд на небо, Пятница сказал:

— Мы успели.

Тони огляделся. Крутые стены из темно-красного песчаника образовывали проход, дно которого было на удивление ровным и гладким. В ущелье было пока темно.

— И что дальше? — спросил он своего проводника.

— Надо идти.

— Веди. Я за тобой.

Пятница кивнул и направился вглубь каньона; Тони следовал за ним на шаг позади. Вскоре глаза привыкли к скудному освещению. В воздухе ощущался привкус камня, воды и почему-то озона, возможно, запах заносил сухой ветер пустыни, пролетающий над каньоном. Двое шли друг за другом, пока не достигли места, где тропа становилась прямой, как стрела. Пятница ускорил шаги.

Тони внимательно наблюдал за ним и старался как можно точнее подражать его действиям. Через мгновение он почувствовал легкое дуновение свежего ветерка и удивился, откуда бы ему взяться. Еще через несколько шагов потемнело. Взглянув вверх, он увидел, что над краем каньона сгустился туман непонятного происхождения. Еще пара шагов — и на лицо упали первые капли дождя.

Ветер посвежел, теперь он посвистывал среди скал, шевеля галькой на дне каньона.

— Держись рядом и иди точно по моим следам, — приказал Пятница.

— Это часть ритуала? — спросил Тони.

— Да.

Пятница и до этого шел быстро, а теперь почти бежал. Он не глядя протянул руку назад, Тони схватил ее и тут же чуть не упал под порывом сильного ветра. В тот же момент дно каньона резко просело, всего на пару десятков сантиметров, но вполне достаточно, чтобы сбить ученого с ног. Он потерял равновесие и упал бы, если бы Пятница не держал его крепко за руку.

Сознание помутилось. Клочья тумана скользнули по лицу Тони. Затем туман пропал, и ученый оказался среди пустыни. Сначала он подумал, что они вышли из каньона. Тони оглянулся, рассчитывая увидеть позади красные скалы. Их не было. То, что видели его глаза вместо них, заставило его разум замереть в растерянности.

Нигде не было видно ни скал Седоны, ни сагуаро, юкки или других кактусов. Вместо них о самого горизонта тянулась унылая пустыня, и только на самом ее краю едва виднелись холмы. Он стоял в неглубокой траншее, проложенной в рыхлой вулканической пемзе, покрывавшей равнину; траншея простиралась впереди и позади, прямая, как геодезическая линия, насколько он мог видеть.

Пятница остановился и отпустил руку Тони.

— Мы здесь.

— Где? — машинально спросил Тони, удивленно оглядываясь вокруг. Все было примерно так, как Кассандра описывала в разговоре по телефону. — Что это за место?

— Цегихи, — ответил Пятница. — Ты бы сказал: «Мир духов».

— Может, это и мир духов, но он сильно смахивает на Перу.

— Ты так говоришь.

Тони еще раз огляделся, чувствуя, как солнце припекает спину и голову.

— Значит, сюда ты привел Касс… — начал он, но сильный приступ тошноты заставил его замолчать.

— Так бывает, — равнодушно заметил Пятница.

Тони поднял голову и мрачно посмотрел на своего проводника.

— Мог бы предупредить, — сказал он, вытирая рот рукавом. Он глубоко вздохнул и приступ морской болезни медленно отступил. Он выпрямился.

— И что ты здесь делаешь?

Пятница ответил холодным взглядом, но промолчал.

— Хорошо. Спрошу по-другому: что делала Касс, попав сюда?

— Ничего, — ответил Пятница. — Она посмотрела на Цегихи, а потом я отвел ее домой.

— Все?

— Все. — Он перевел взгляд на далекие холмы, глубоко вздохнул, выдохнул и сказал: — А теперь я отведу тебя домой.

— Не так быстро, друг мой. Если Касс пришла сюда одна на следующий день, возможно, остались какие-то следы. Давай поищем.

Пятница не ответил. Тони повернулся и осмотрел равнину, на которой они стояли. Насколько хватало глаз, ни в одном направлении не он не заметил ни единого живого существа. Если бы здесь хоть что-то двигалось, оно бы сразу привлекло внимание. Допустим, Касс оказалась примерно на том же месте, что и они, и что она стала бы делать?

— Здесь есть другие тропы? — спросил Тони.

— Много.

— Ты знаешь, куда они ведут?

— Нет. Они ведут куда угодно. Только опасно отправляться неизвестно куда.

Тони обдумал это высказывание.

— Если бы она просто продолжала идти, она попала бы в какой-нибудь город или деревню?

Пятница коротко покачал головой.

— Тогда она скорее всего пыталась вернуться домой, — заключил Тони. — Я все-таки ее знаю. Именно так она и сделала бы. — Он еще раз поглядел на линии, словно нарисованные на равнине. — Так ты хочешь сказать, что все линии — это разные духовные тропы?

Пятница без всякого интереса посмотрел на равнину.

— Может быть. Некоторые.

— Она ведь тоже не знала, какие из них активны, а какие нет. Значит, она просто пошла по своим следам назад. Я прав?

Пятница ничего не сказал.

— Допустим, мое предположение верно. — Тони кивнул на тропу, по которой они пришли. — Эта тропа приведет нас обратно в Тайный Каньон?

— Нет.

Тони задумался. Он оглядел неглубокую траншею и задумчиво кивнул.

— Хорошо. А куда она ведет?

Его проводник некоторое время размышлял, а затем признался:

— Не знаю.

— Что ж, Пятница, друг мой, это надо выяснить.

ГЛАВА 3. Касс совершает прыжок

Усталая, с больными ногами, чувствуя себя старой пробитой шиной, Кассандра остановилась перед огромными коваными воротами, охранявшими вход в величественный дом в конце городской улицы. Здесь не было ни одного уличного фонаря, ближайшие дома стояли далеко, так что единственный свет — быстро гаснущий свет заката.

Указания Брендана были предельно точны; однако его описание Англии семнадцатого века оставляло желать лучшего. Правда, вряд ли что-нибудь из того, что он мог бы сказать Касс, приготовило бы ее к тому, что пришлось пережить за последние дни. А сколько их было? Два? Казалось, что прошла целая жизнь. Да и какие описания могли бы ей помочь?

Перед ней возвышался внушительный краснокирпичный особняк английского аристократа со множеством дымоходов, каждый из которых имел свой особый дизайн; дорогие окна с крошечными ромбовидными стеклами; богатая железная ограда, а за ней величественные платаны. Позади Касс пастух с длинным ивовым прутом вел четырех коров; на углу стоял какой-то мужчина, звонил в колокольчик и орал во всю глотку; женщины в длинных юбках с плетеными корзинами на головах весело болтали, проходя мимо.

В общем атмосфера совершенно сказочная. Если бы на пороге дома появился Уильям Шекспир и спросил, что ей здесь нужно, она не удивилась бы. Люди, которых она встречала на пути сюда, точно представлялись персонажами шекспировских пьес. А вот сами они прекрасно себя чувствовали в мире «Виндзорских насмешниц». И разговаривали все, как персонажи Шекспира — и об этом Брендан мог бы предупредить ее посерьезней: язык, если не следить за смыслом внимательнейшим образом, был почти непонятен. Так что самые простые разговоры Касс старалась свести к минимуму. «Это же английский, — уговаривала она сама себя, — но какой-то не такой, к которому мы привыкли».

Проблемы с языком вкупе с другими потрясениями и тревогами перемещения в Лондон 1660-х годов, довели Кассандру до изнеможения. Ей уже ничего не хотелось, только свернуться калачиком под теплым пледом, отдохнуть и собраться с силами. К сожалению, об этом приходилось только мечтать. Сейчас она стояла на пороге своего самого большого испытания.

Войдя в ворота, она пошла по извилистой дорожке к входной двери и остановилась, чтобы собраться с мыслями. Затаив дыхание, она положила руку на большой медный дверной молоток. «Ничего такого особенного», — пробормотала она и трижды уверенно постучала в дверь.

Пришлось ждать. Усталость, казалось, просачивалась из-под земли, пропитывая ее насквозь.

День начался задолго до восхода кратким наставлением по части лей-путешествий. Обучение проводил председатель Общества, Брендан Ханно — Главный наставник и проводник в этом дивном новом мире удивительных исследований.

— Вам следует помнить несколько основных общих правил, — говорил он ей в машине на пустынной сирийской дороге, ведущей к засушливым холмам к северу от Дамаска. — Чем ближе человек к началу лей-линии, тем он ближе по времени к тому моменту, когда она начинает действовать в ином мире. Это надо иметь в виду, но слишком доверять этому правилу не стоит. Слишком много исключений.

— Исключения — это понятно; где их нет? — Касс на ходу завтракала вкусной сладкой булочкой. — Но откуда вообще берутся лей-линии? Что их создает?

— Если бы мы знали, — невесело усмехнулся Брендан. — Тогда нам удалось бы завершить нашу миссию давным-давно. Возникновение лей-линий — одна из многих загадок нашей вселенной.

— Может, и ее удастся разгадать с вашей помощью, — предположила миссис Пилстик с заднего сиденья. — Еще рулет, дорогая? А то еще груши есть. Вкусные.

— Мы почти приехали, — объявил Брендан, притормаживая. — Остановимся на обочине, и я провожу вас к началу лей-линии. Надеюсь, поблизости никого не случится, но кто знает? Надо соблюдать осторожность.

Они достигли перекрестка, отмеченного старым каменным указателем. В нескольких сотнях метров к западу стояла небольшая ферма в окружении оливковых деревьев. Место выглядело пустынным. Брендан остановил машину, поставил на ручной тормоз и выключил двигатель; Касс вышла из машины в прохладное свежее утро. Небо на востоке светилось слабым розовым светом.

Миссис Пилстик открыла заднюю дверь и тоже вылезла.

— Я буду молиться за вашу безопасность, Кассандра, — сказала она. — Ну, ступайте с Богом.

Касс коротко обняла ее и пошла в ногу с Бренданом.

— Видите этот указатель? — спросил он, указывая на столб у дороги. — Это еще римляне ставили. Если приглядеться, то можно разобрать расстояние.

— До чего?

— До Рима, конечно, — весело ответил Брендан. — Вы же помните, все дороги ведут в Рим. Нужная нам лей-линия недалеко отсюда. — Он направился вверх по холму навстречу восходящему солнцу. — Я зову ее «Старой Надёжной».

— Она никогда не подводит? — Касс, одетая в прочные дорожные туфли, длинную крестьянскую юбку, блузку и шаль в синюю клетку, подумала, что отважная попытка миссис Пилстик угадать старую английскую моду, может оказаться и неудачной. Ей пришлось приподнять подол, пробираясь среди больших камней, усеивающих землю.

— Она стабильна, — ответил Брендан. — А стабильность — признак очень старой лей-линии. Если вам попадется лей-линия, отмеченная каким-нибудь древним образом: мегалитами, курганами, священными колодцами, церквями — можете быть уверены, что имеете дело с очень старой и стабильной лей-линией.

— Что вы имеете в виду под стабильностью? — спросила Касс.

— Только то, что она вряд ли заведет вас в кастрюлю с супом.

— То есть чем старше лей-линия, тем надежнее она приводит в один и тот же пункт назначения.

— Примерно так. Но бывают исключения.

Касс покачала головой.

— Ну как же без них?

Они шли по каменистой земле, среди зарослей чахлого кустарника, которые в Сирии считаются пышными пастбищами. Небо разгоралось, рассыпая красное золото рассвета вдоль восточного горизонта. Воздух был свеж и прохладен, но в нем уже содержался намек на дневную жару. Но к тому времени, напомнила себе Касс, она будет за тридевять земель.

— Расскажите еще что-нибудь о Лондоне семнадцатого века, — попросила она.

— Это конечный пункт вашего назначения, — Брендан стал серьезен. Его длинные ноги уверенно мерили землю. — Отсюда до него три прыжка, но если все пойдет по плану, вы сможете уложиться за день. Вы окажетесь между 1663 и 1665 годами, но, может быть, и 1667 год.

— Вы можете настолько точно рассчитывать прыжки?

Брендан рассмеялся, и его голос отчетливо разнесся в утреннем воздухе.

— Если бы! Разве это точность? — Он искоса взглянул на нее. — Надо же вас чем-то поразить! На самом деле у меня нет опыта. Все, что можно сказать, это то, что в это время в Лондоне уже есть дом сэра Генри Фейта. Козимо Ливингстон, кстати, тоже из Лондона. Сэр Генри и Козимо, члены Общества, за прошедшие годы не раз ходили туда и обратно, так что путь хорошо известен. — Он ободряюще улыбнулся. — Вы просто пройдете по их стопам.

Заметки, которые я вам дал, взяты из указаний, которые Козимо Ливингстон оставил в Обществе. Вы найдете Кларимонд-хаус — дом сэра Генри в Лондоне. Следуйте заметкам в точности, и вам не придется блуждать невесть где. — Он покосился на нее. — Я бы пошел с вами, но дела Общества не отпускают. Не волнуйтесь. Скоро вы сами будете преподавать лей-путешествия.

— Будем надеяться. — Рассеянно проговорила Касс, думая о своем. — Но каков же механизм перемещения? Что позволяет нам путешествовать?

— Вопрос на миллион долларов, — усмехнулся Брендан. — Коротко: мы до сих пор не знаем. Но есть гипотезы. Много гипотез.

— Например?

— Лучшая из нынешних идей заключается в том, что там, где два разных измерения многомерной вселенной соприкасаются друг с другом, образуется силовая линия, отображающаяся в ландшафте.

— Да, я знаю. Теллурические энергетические потоки.

— Ну вот, вы знаете о теллурической энергии — уже хорошо. Для нас, землян, лей-линия представляется в виде прямой линии, но есть основания считать, что на самом деле ничего прямого здесь нет. Если бы мы могли отобразить лей-поле в его реальном многомерном представлении, оно, скорее всего, выглядело бы совсем иначе. — Брендан взглянул на Касс. — Вам случалось наблюдать северное сияние?

— Только в кино, — сказала Касс.

— При северном сиянии мы видим огромные вихри высокоэнергетических частиц; их несет через верхние слои атмосферы солнечный ветер. Наблюдателям на земле они представляются огромной мерцающей завесой призрачного света, развевающейся на слабом ветерке. — Он взглянул на Касс и заключил: — Если бы мы могли увидеть лей-линию такой, какая она есть на самом деле во времени и пространстве, я думаю, она бы выглядела именно так.

— Я думаю, что именно это хаотичное движение делает их такими непредсказуемыми, — высказала предположение Касс. Брендан кивнул. — Но, — быстро возразила она, — путешественники не испытывают ничего подобного, когда совершают прыжок. По крайней мере, для меня это больше похоже на моргание: вот вы находитесь в одном месте, а в следующий момент вы уже где-то в другом месте, и промежуток между этими двумя местами ничем не заполнен. То есть такое впечатление, что вы вообще никуда не двигаетесь.

— Примерно так, — согласился Брендан. — Большинство людей, когда слышат о «квантовом скачке», представляют огромный прыжок, но на самом деле ничего подобного не происходит.

— Да, на самом деле все как раз наоборот, — кивнула Касс. — Электрон перескакивает с одного уровня на другой, то есть меняет орбиту, вращаясь вокруг ядра атома, он просто оказывается на другой орбите, не пересекая даже это малое пространство между ними.

— Вот, вот! В этой аналогии мы — электроны. Когда мы взаимодействуем с лей-линией, мы переходим из одной мерности в другую, не преодолевая расстояние между ними — хотя я подозреваю, что с точки зрения пространства-времени реально пройденное расстояние может быть огромным — протяженностью с галактику или даже вселенную. — Некоторое время он молчал, а потом рассмеялся. — А может, и нет. Возможно, мы этого так никогда и не узнаем. — Он показал на еще один каменный знак впереди. — Здесь начало лей-линии.

Касс посмотрела туда, куда он указывал, и увидела здоровенный обломок камня, похожий на обломок колонны, стоявший на сильно разрушенном основании. От камня тянулся неглубокий ров, всего лишь небольшое углубление в земле; если специально не искать, нипочем не заметишь. Еще один камень стоял метрах в ста поодаль, а за ним из земли выпирал гладкий круглый земляной холм, похожий на язык. Они остановились у столба и посмотрели вниз, вдоль прямой, как стрела, лей-линии. Касс встала на узкую тропинку и решительно кивнула.

— Вопросов нет? — спросил Брендан. Она покачала головой. — Тогда ступайте.

— Если все пойдет нормально, я вернусь раньше, чем вы об этом узнаете. — Касс сделала первый шаг по тропе. — А сейчас — до свидания.

— Храни вас Бог, Кассандра, — сказал Брендан ей в спину.

Она помахала рукой и подошла к исходной точке. Здесь она остановилась, готовясь к неприятному ощущению тошноты, ожидающему на другой стороне. Эта мимолетная тошнота была ничем по сравнению с психологическим шоком, вызванным скачком из 1930-х годов в 1660-е.

Последующее было подробно описано на двух рукописных карточках с простыми для понимания шагами. Они последовательно провели ее через два разных мира, из которых она почти ничего не запомнила — к самым окраинам той версии Лондона, которую Сэмюэл Пепис легко узнал бы, если бы в данный момент жил именно здесь {Сэмюэл Пипс, Пепис (1633 — 1703) — английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода Реставрации (здесь и далее примечания переводчика).}.

Теперь, дрожа от усталости, физической и эмоциональной, Касс стояла перед дверью и ждала продолжения своих приключений. Она постучала еще раз и уже собиралась присесть на порог, потому что ноги не держали, когда за дверью услышала звук шагов. Послышался щелчок засова, и дверь открылась.

Перед ней стоял мужчина в долгополом сюртуке, в белой рубашке с мягким воротником, и белых чулках под короткими брюками до колен

— Что вам угодно? — сухо спросил он, без всякого выражения глядя на Касс.

— Добрый вечер, Вильерс, — сказала Касс, используя имя, которое назвал Брендан.

Слуга поднял лампу и поднес ее ближе к лицу посетительницы.

— Боюсь, я в невыгодном положении, мисс?..

— Меня зовут Кассандра Кларк, — ответила она. — Я проделала очень долгий путь, чтобы поговорить с сэром Генри Фейтом. Он дома?

Прежде чем ответить, камердинер внимательно осмотрел ее одежду, пришедшую за время путешествия в некоторый беспорядок.

— Его светлости нет дома, — ответил он наконец и собрался закрыть дверь. — Спокойной ночи.

— Вильерс? — раздался голос откуда-то изнутри. — Кто там пришел? Мне показалось, я слышала стук.

В глубине прихожей возникла некая фигура, и на этот раз перед Касс оказалась ослепительно красивая молодая женщина. Она была в длинном платье из блестящего синего атласа с кремовыми кружевами на шее, запястьях и подоле, ее длинные рыжие волосы рассыпались по стройным плечам. Незнакомка выглядела явно заинтересованной.

— Какая-то нищенка ищет сэра Генри, миледи, — сухо произнес слуга, все еще держа руку на двери. — Я сообщил ей, что его светлости нет дома. Она сейчас уходит.

Молодая женщина всмотрелась в Касс и сказала:

— Дяди действительно нет дома. Возможно, я смогу чем-то помочь? Тебе нужна еда? Или работа? — Она мило улыбнулась. — Простите мою прямоту. Я леди Фейт.

ГЛАВА 4, в которой речь идет о разумной благотворительности

Две молодые женщины смотрели друг на друга, и в глазах обоих читалась активная работа мысли: каждая увидела в другой нечто такое, что мог с первого взгляда определить лей-путешественник. Для леди Фейт дело было не в потертых туфлях и пыльной одежде молодой женщины, стоявшей на пороге, и не в ее любопытной манере говорить с той же неуклюжей интонацией, с какой говорили Кит и Вильгельмина, — это было скорее некое качество, отдававшее тайной. Казалось, что само совершённое перемещение как-то меняло ауру человека, и это могли ощутить другие путешественники.

Хейвен сразу поняла, что довольно неряшливое существо перед ней — ее коллега по прыжкам. Тем не менее, она пока не была готова оказать гостеприимство незнакомке.

— Прошу прощения за бестактность, но все же спрошу: откуда вы знаете моего дядю?

— Имя сэра Генри назвал мне мистер Брендан Ханно. Возможно, вы его знаете?

— Увы, я не имела чести быть представленной этому джентльмену, — ответила леди Фейт. — Я так понимаю, что мистер Ханно — друг сэра Генри?

— Насколько мне известно, они действительно хорошие друзья, — проговорила Касс, пытаясь приноровиться к более архаичному стилю речи. — Они оба являются членами Зететического общества. Я представляю это Общество, и у меня весьма важный вопрос.

— В самом деле? — Женщина еще раз оглядела Касс с ног до головы и что-то решила для себя. Во всяком случае она отстранила Вильерса и открыла дверь пошире. — Я Хейвен Фейт, племянница сэра Генри. Так сказать, хранительница дома в его отсутствие.

Касс едва держалась на ногах, и с последними словами Хейвен покачнулась, схватившись за дверь, чтобы не упасть.

— О, моя дорогая! — воскликнула Хейвен. — Я веду себя по-варварски. Я вижу, что вы долго пробыли в пути. Вы совершенно измотаны.

Касс кивнула.

— Вы очень любезны. Я действительно долго была в пути…

— Ну что же мы тогда стоим на пороге и болтаем, как торговки, — беспечно произнесла леди Фейт. — Входите и позвольте предложить вам помощь. — Повернувшись к Вильерсу, молча стоявшему рядом, она скомандовала: — К ужину накройте еще на одного человека, а сейчас принесите в библиотеку вино и сыр. — Забрав у Вильерса лампу, леди Фейт повернулась к своей гостье. — Прошу следовать за мной, Кассандра. Вам необходим отдых.

Леди Фейт провела Касс по коридору, погруженному в вечернюю тень, открыла дверь и пропустила Касс в комнату, уставленную книжными стеллажами от пола до потолка. Зажгла свечи на двух боковых столиках.

— Пожалуйста, садитесь, — сказала она, ставя лампу на большой стол неподалеку. Касс с благодарностью рухнула в большое кожаное кресло возле темного камина.

Леди Фейт проговорила с капризной ноткой в голосе:

— Здесь прохладно. Я вас оставлю на минуту и распоряжусь насчет камина.

Она исчезла, оставив Касс одну. Кресло оказалось удивительно удобным, оно словно приняло тело Касс в нежные объятия. Ничего удивительного, что она почти сразу уснула. Разбудила ее девочка-подросток с кастрюлей раскаленных углей. Она пришла разжечь камин. Касс задремала опять. На этот раз ее разбудили хозяйка и молодой человек.

— Не хотелось вас будить, — тихо сказал Хейвен, — но вам лучше выпить. Это восстановит ваши силы. Джайлз, ты как?

Молодой человек подошел к столику, на котором стоял серебряный поднос с графином и хрустальными бокалами. Он налил три бокала и предложил дамам.

— Представляю вам Джайлза Стэндфаста. — Леди Фейт церемонно кивнула.

Молодой человек низко поклонился.

— Джайлз, это Кассандра Кларк, знакомая сэра Генри. У них есть общий друг. — Обращаясь к Касс, она сказала: — Джайлз кучер и личный слуга сэра Генри.

— Да, миледи, — сказал Джайлз, кивнув. — Очень неприятное дело, вне всякого сомнения.

— Простите? — Касс решила, что начались языковые сложности. — Не уверена, что поняла вас.

— Она же не знает, Джайлз, — сказала Хейвен, касаясь руки кучера, как будто удерживая его от дальнейших слов.

Джайлз опустил голову.

— Прошу прощения, миледи. Я поспешил. Я думал… — Он замолчал.

Хейвен сказала:

— Вы не могли бы объяснить свой интерес к сэру Генри?

— Мы ждали, что ваш дядя и мистер Ливингстон примут участие в недавнем собрании Зететического общества. Они не явились, и мы не можем установить контакт с ними. Члены Общества обеспокоены, не случилось ли с ними что-то нехорошее.

— Да, вы правы. — Леди Фейт погрустнела, а в голосе появились мрачные ноты. Она сделала паузу, затем вздохнула и сказала: — Я бы хотела найти какой-нибудь более приемлемый способ сообщить вам новости… — Она поколебалась, но все же решилась: — Мне очень грустно сообщить, что сэр Генри мертв и Козимо тоже. Оба пали от рук гнусного злодея во время путешествия в Египет. — Она опустила голову. — Это ужасный конец двух поистине благородных людей.

Леди Фейт выглядела олицетворением печали, но Касс почему-то почувствовала, что молодая женщина, стоящая перед ней, не совсем откровенна, создавалось такое впечатление, будто она старательно играет роль из какой-то пьесы. «Как тебе не стыдно, Касс, — сказала она себе. — Веди себя прилично».

— Я сожалею о вашей утрате, — проговорила она.

Хейвен подняла бокал.

— Давайте выпьем за их память.

Касс отпила; вино было очень резким и кислым, но возбуждало. Все трое какое-то время молча отдавали дань памяти. Джайлз передал Касс тарелку с сыром. Еда и питье действительно привели ее в чувство, и в следующий миг она была уже готова к дальнейшему.

— Не могли бы вы рассказать подробнее о том, что произошло? Я уверена, что общество захочет узнать все, что я могу от вас услышать.

Леди Фейт приступила к объяснению того, что произошло в Египте, но делала это как-то очень поверхностно, не вдаваясь в подробности. Она рассказала, как вместе с Китом и Джайлзом они прошли по следам Козимо и сэра Генри до вади, нашли место гробницы Верховного Жреца Анена, как сражались с людьми Берли, но проиграли, как их заключили в тюрьму вместе с Козимо и сэром Генри, которые к тому времени уже были тяжело больны.

— Должно быть, в воздухе гробницы содержались зловонные миазмы, и оба они надышались этой гадостью. Мы бы тоже заразились, но мы пробыли там намного меньше, чем они, — заключила Хейвен. — Собственно, при кончине сэра Генри присутствовал Джайлз, он с радостью ответит на любые ваши вопросы касательно трагических обстоятельств. — Она наклонила голову набок. — Что еще вы хотите знать?

Касс подумала.

— Леди Фейт, вы упомянули молодого человека — правнука Козимо Ливингстона, Кита? Но вы не сказали, что с ним случилось. Возможно, Джайлз расскажет, что с ним сталось.

— Да, миледи, — ответил Джайлз после небольшого колебания. Он посмотрел на леди Фейт, словно спрашивая ее разрешения. Касс уверилась, что между ними что-то произошло. — Мы были все вместе, когда нас взяли в плен, — просто сказал он. — Мистер Кит и я сумели сбежать.

— Он сейчас с вами? — спросила Касс. — Я бы хотела повидаться с ним.

Джайлз снова взглянул на леди Фейт, та кивнула, разрешая ему говорить. Губы кучера искривила гримаса.

— Те, кто убил сэра Генри и Козимо, снова нашли нас. Была погоня. Лорд Берли был верхом, и у него был пистолет. — Он помахал перевязанной рукой. — Он меня ранил, а мистер Кит сумел сбежать.

— Там была суматоха, — вставила Хейвен, — и Кит потерялся. Никто так и не узнал, куда он делся — по крайней мере, в настоящее время мы этого не знаем.

Брендан и миссис Пилстик предупреждали Касс о темных силах и таинственном лорде Берли, но сейчас она впервые убедилась, что это были не досужие разговоры.

— Этот лорд Берли и его люди, те, что преследовали вас, — вы уверены, что это были те же самые люди, которые убили сэра Генри и Козимо?

— Да, миледи. — Джайлз резко кивнул; теперь он говорил довольно раздраженно. — Они скрываются, и нападают на каждого, кто встает у них на пути. Они не боятся ни человека, ни Бога, не останавливаются ни перед чем, чтобы творить злую волю. Они убили сэра Генри и Козимо совершенно сознательно, это не ошибка.

В комнате воцарилось молчание.

— И что же теперь будет? — машинально спросила Касс, сделав очередной глоток из бокала.

— Мы что-нибудь решим, — ответила Хейвен. Она опять склонила голову набок и откровенно разглядывала Касс. — Могу я спросить, как вы сюда попали? — Заметив, что Касс решает, как ответить, она добавила: — Это обычный вопрос. Как вы добирались до нашего дома?

— В основном, пешком, — неопределенно ответила Касс.

Хейвен фыркнула.

— И откуда же вы шли?

— Из Дамаска. В Дамаске штаб-квартира Общества.

Тонкая улыбка тронула уголки губ Хейвена.

— А как вы познакомились с лордом Берли?

Касс нахмурилась.

— Я совсем его не знаю. Имя услышала от вас только что.

— И долго вы шли?

Касс снова задумалась. Ее что, допрашивают?

— Послушайте, — сказала она наконец, — я думаю, мы все знаем, как я сюда попала. Я путешествовала по Дорогам Призраков, как их называют, то есть по энергетическим тропам, по лей-линиям. Так их называл Брендан.

Леди Фейт и Джайлз переглянулись, и Джайлз кивнул.

— Конечно, она прыгала, — твердо сказал он.

— Согласна, — кивнула Хейвен. Касс же она сказала: — Прошу прощения за мой прямой вопрос. Но вы вполне можете служить Черному Графу, и вас послали сюда, чтобы заманить нас в ловушку.

— А Черный Граф… это кто? — спросила Касс, отставляя бокал.

— Все тот же лорд Берли, — ответила Хейвен. — Он носит титул графа Сазерленда, и он беззастенчивый махинатор. Его жадность превосходит только его высокомерие, а последнее очень велико. И, как верно сказал Джайлз, он ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего, даже если для этого придется убить любого, кого он посчитает соперником.

Касс задумалась.

— Да, учитывая, черезо что вам пришлось пройти, ваше недоверие понятно. Я бы рада успокоить вас, но… — она развела руками, — вам придется придумать, как мне доказать свою невиновность.

— Ваше поведение говорит само за себя, — с ноткой высокомерия произнесла леди Фейт. — Но я бы хотела больше узнать об Обществе, которое вы упомянули. Давайте начнем с этого. — Она взглянула на Джайлза, который все еще стоял у стола. — Садись, послушай. Возможно, нам здесь придется задержаться, а я не хочу, чтобы ты напрасно утомлялся.

— Да, миледи, — ответил кучер. Он сказал это с поклоном, и Касс подумала, что перед ней образец классового неравенства, свойственный этому времени. — Но я лучше постою, с вашего позволения.

— Нет уж, — быстро возразила Хейвен. Она похлопала по подушке кресла рядом с собой. — Мы с тобой партнеры, мы не должны допускать, чтобы различия в нашем положении мешали нашим делам. Ты был ранен, тебе нужно восстанавливаться. Никому никакой пользы, если ты не будешь так же здоров, как раньше. — Садись. Ничего не хочу слушать!

Джайлз неохотно кивнул и сел. Этот маленький инцидент убедил Касс, что леди Фейт — женщина, привыкшая поступать по-своему, и ее видимый демократизм — обычное притворство, простое подтверждение главенства. Дождавшись, когда Джайлз сядет, она повернулась к Касс.

— Так я вас слушаю. Вы хотели рассказать о вашем Обществе…

— Ну что же, можно и с этого начать. — Касс рассказала о встрече с миссис Пилстик и Бренданом в Дамаске, в штаб-квартире Зететического общества, упомянула библиотеку, содержащую старые книги и малоизвестные рукописи, рассказала и о других членах, с которыми встречалась, и в общих чертах объяснила работу общества, как она ее понимала.

Хейвен и Джайлз внимательно слушали, время от времени кивая и обмениваясь взглядами. Хотя, наверное, рассказ Касс мог бы быть более последовательным, во всяком случае, можно было обойтись без лишних деталей: описания двора в Дамаске; книги Фортингалла Шихаллиона «Карты фейри»; рынка и привычки миссис Пилстик добавлять в чай листья мяты.

В завершение Касс еще раз посетовала на отсутствие сэра Генри и Козимо. Именно для выяснения их судьбы ее и отправили в Англию.

— Полагаю, свою задачу я выполнила, — заключила она. — Узнала то, за чем пришла.

Леди Фейт о чем-то глубоко задумалась, а потом вдруг встала.

— Прошу прощения, — сказала она и отозвала Джайлза. Они отошли в угол комнаты и, повернувшись спиной к Касс, провели короткие переговоры, в финале которых Джайлз решительно кивнул.

Хейвен вернулась на свое место, разгладила ладонями платье и сказала:

— Мы вас выслушали и считаем и вас, и ваш рассказ заслуживающим доверия. То есть мы убедились, что вы — та, за кого себя выдаете, и зла нам не желаете. — Она улыбнулась. — Вы уж простите нас за осторожность — имея дело с Черным Графом, лучше переоценить опасность, чем недооценить.

— Понимаю, — кивнула Касс; она и не особенно беспокоилась по этому поводу, но все равно было приятно знать, что ее приняли.

— Теперь, когда ваша миссия выполнена, что вы намерены делать? — спросил Джайлз, обращаясь напрямую к Касс.

— Вернусь и передам остальным то, что услышала, — ответила она. — Уверена, они с нетерпением ждут новостей. Ну а дальше будут планировать свою деятельность исходя из моей информации.

— Ты мог бы пойти туда и сам все рассказать, — предложила Хейвен. — А можете и вы пойти с нами. — Леди Фейт взглянула на Джайлза и сказала: — Мы со Стэндфастом хотели вернуться в Прагу. Там проще всего взять след, если мы хотим продолжать поиски.

— Там Кита видели в последний раз, — пояснил Джайлз. — И там есть люди, которые, возможно, помогут его найти.

— Право, не знаю, — проговорила Касс, чувствуя, что ее внимание скользит по словам леди Фейт, не проникая вглубь. Она слишком устала и голодна, чтобы принимать какие-то решения вообще. — Наверное, найти Кита важно, но в Обществе ждут от меня известий.

—Тогда я предлагаю отложить обсуждение на утро, — начала Хейвен, — а сейчас ужин. Думаю, он уже готов. Потом вам надо отдохнуть, а потом вернемся к этим вопросам. — Она тепло улыбнулась. — Одобряете такой план действий?

— Очень одобряю, миледи, — ответила Касс. Она не была уверена, что обратилась к племяннице сэра Генри правильно, и в смущении закусила губу.

Однако Хейвен, не моргнув глазом, протянула Касс руку.

— Идемте, надо подобрать для вас более подходящую одежду. Примите ванну, по-моему, она вам необходима после столь долгого путешествия.

— Спасибо, — сказала Касс, опираясь на руку хозяйки и опять сомневаясь, не нарушает ли она тем самым каких-то здешних установлений. — Ванна — это прекрасно!

Хейвен вывела ее из комнаты.

— Лей-прыжок — это всегда приключение, вы не находите, дорогая?

— У меня мало опыта, — призналась Касс. — Я начала свое путешествие всего несколько дней назад, да и то случайно. А кажется, прошло уже много лет.

— Вот именно! Начинаешь прыгать, и время перестает идти обычным путем, — ответила Хейвен. — Все тут же начинает путаться, верно, Джайлз?

— Совершенно верно, миледи, — сказал он. Погасив свечи, он закрыл дверь в кабинет и последовал за женщинами в коридор, добавив про себя: — Это изрядно сбивает с толку.

ГЛАВА 5, в которой Кит возвращается на место преступления

На седьмом шаге земля ушла из-под ног Кита. Инстинктивно он попытался нащупать пальцами ног опору, и нащупал ее. В тот же момент сильный ветер поднял песок с тропы. Кит закрыл глаза, а когда снова открыл их, то обнаружил себя на дороге между двумя полями — той самой, обсаженной деревьями тропы, по которой Вильгельмина направила его в ночь побега от Берли.

— Мы вернулись, — сказал он, найдя глазами Мину и брата Лазаря. — Все в порядке?

— Лучше некуда, — проворчала Вильгельмина, вытряхивая листья из волос. Брат Лазарь, стоявший прямо за ней, отряхнул рясу, улыбнулся и сказал: «Es war Gut Sprung» {Хороший получился прыжок (нем.)}.

— Да уж! — согласилась Мина. Она огляделась. — Так. Река позади. Еще рано, можем поймать какого-нибудь фермера, едущего в город. — Она пошла по дороге, больше похожей на аллею. — Интересно, какой сегодня день?

— Да ладно — день, какой год?

— Знаешь, — ответила Мина, — когда я прыгаю на седьмом шаге от камня, обозначающего лей-линию Большой долины, я редко промахиваюсь больше чем на день-другой. Ты не поверишь, чего мне стоило научиться попадать так точно.

— А с другими местами у тебя так получается?

— М-м. — Она думала. — Примерно. — Повернулась к брату Лазару и что-то сказала по-немецки. Они переговорили, причем брат Лазарь иногда переходил на итальянский.

«Да, с этим придется что-то делать», — размышлял Кит, слушая их разговор, из которого он уловил лишь пару полузнакомых слов. — И что он сказал? — спросил он, когда Мина замолчала.

— Он говорит, что в самом общем смысле место прибытия можно рассчитать тем способом, о котором я сказала, но надо учитывать длину шага, относительную скорость и еще кое-какие параметры. Но не стоит путать технику прыжка с вероятностью самой лей-линии.

— Верно. — Кит задумчиво кивнул. — Правило — оно и есть правило, но никак не универсальный закон. Постараюсь иметь это в виду.

Забросив на плечи рюкзаки, трое путников пошли по тропе и вскоре вышли на дорогу. Невдалеке сквозь деревья серебрилась Молдау. Стоял погожий осенний день. По дороге ползла телега с сеном, как раз в сторону города.

— Вот и наша карета, — воскликнула Мина, направляясь к телеге, запряженной лошадьми. — По-моему, я этого фермера знаю, он нас довезет до моей входной двери.

— Ух ты, Мина, у тебя здесь все схвачено!

Вильгельмина поспешила к телеге, предоставив Киту и брату Лазарю догонять.

— Добрый день! — крикнула она еще издалека.

Возница притормозил.

— Нам повезло, — объяснила она подошедшим мужчинам. — Он в город едет. Эй, помогите даме влезть.

Итак, все трое устроились на соломе и теперь слушали мерный топот лошадей, а телега тем временем грохотала мимо недавно убранных полей с одной стороны и медленной рекой с другой. Двое пассажиров оживленно болтали с фермером по-немецки, так что Киту оставалось любоваться пейзажем. Что-то в воздухе, или в свете, или в самой атмосфере этого места повергло Кита в глубокую задумчивость, и вскоре он поймал себя на мысли, что уже некоторое время вспоминает подробности побега в ту ночь, когда был ранен Джайлз. Вот как раз на этой дороге, ну, или где-то рядом, и находилось место преступления. Они бежали, а Берли скакал на лошади, к тому же у него был пистолет. Они пытались оторваться, потом даже спешили графа, но Джайлз получил пулю в руку, позволив Киту скрыться в суматохе.

Впрочем, воспоминания занимали его недолго. Оказавшись в каменном веке, он испытал столько всяких опасностей, что Берли с его ужасными планами явно отступал на второй план. Но вот теперь, здесь, он не мог не думать о них. Приспешники графа могли таиться в любом темном переулке. И вообще, чего они от него хотели? Более того, с какой стати они старались его убить? Конечно, он им мешал, но вдруг за этим крылось что-то более серьезное?

Из-за этих мыслей Кит пребывал в меланхолии до самых городских ворот. Однако, как только телега их миновала, Кит стал думать об ужине, обещанном Миной. От мыслей о шницеле и кувшине пенистого пива у него потекли слюнки, и он начисто забыл и о Берли, и о его людях, и вообще о полуночных погонях.

Телега катила вверх по узкой улочке, ведущей от ворот к рыночной площади старого города. Там Вильгельмина велела вознице остановиться, подождала, пока они разберут рюкзаки и слезут, потом пригласила фермера, когда он закончит свои дела, в кофейню и пообещала бесплатно чашку горячего кофе и свежий штрудель. Фермер поблагодарил, тряхнул поводьями и уехал.

Идя через площадь к кофейне, Кит задал Мине вопрос:

— Как думаешь, сколько дней назад ты была здесь в последний раз? — Вспомнив их прошлый разговор, он добавил: — Или, может быть, мне лучше спросить, ты уже успела отправиться в Испанию?

Вильгельмина рассмеялась.

— В Праге такого пока не случалось. Но если попытаться угадать, я бы сказала, что с моего отъезда прошло дня два-три, не больше. В самом крайнем случае, четыре. — Она пожала плечами. — Скоро выясним.

Распахнув дверь кофейни, Мина почти вбежала внутрь. Кит и брат Лазарь вошли следом за ней и обнаружили зал, битком забитый посетителями, балующими себя утренним кофе; работники шустро сновали по залу, разнося кофейники и тарелки с выпечкой. Пахло свежеиспеченным хлебом, воздух гудел от разговоров. Здесь царило легкое настроение, и Кит снова подумал, как Вильгельмина с Энгелбертом смогли добиться такого успеха.

Мина с восторгом наблюдая за происходящим.

— Чувствуйте себя как дома, — бросила она через плечо, сняла рюкзак и направилась прямо в кухню. — Этцель! — позвала она. — Ich bin zurück, mein Schatz!

Из кухни выглянул здоровяк-пекарь. Из-под мягкой зеленой шляпы выбивались светлые кудри, а круглое лицо раскраснелось от жара духовки.

— О, голубушка! — воскликнул он, широко разведя руки. Мина целиком потонула в его медвежьих объятиях, ее подняли с пола и утащили на кухню.

«Думаю, он рад ее видеть», — размышлял Кит. Они с братом Лазарем обменялись понимающими взглядами и осмотрелись. Их прибытие не осталось незамеченным, кое-кто благожелательно поулыбался им, некоторые кивнули. Кит решил было удивиться, но потом вспомнил, что глазам посетителей предстали два незнакомых священника в рясах и с рюкзаками. Кит пихнул локтем брата Лазаря, и тот поднял руку в общем благословении. Посетители тут же вернулись к разговорам и кофе.

Появилась Мина, таща Этцеля на буксире.

— Энгелберт, это мой друг Джамбаттиста Беккариа.

Этцель сдернул с головы бесформенную шляпу и поклонился священнику; брат Лазарь ответил поклоном и пожал пекарю руку.

Повернувшись к Киту, она сказала:

— Кит, я уверена, ты помнишь Энгелберта.

— Конечно! — Кит, в свою очередь, протянул руку. — День добрый, Энгелберт. Рад встретить вас снова.

— Здравствуйте, герр Ливингстон! И я весьма рад! — Он нежно похлопал Кита по плечу. Руки у пекаря были испачканы мукой и ладонь оставила большой отпечаток на черной рясе Кита.

— Так, — сказала Мина, входя в роль хозяйки заведения, — можете занять свободную комнату наверху. Кровати там хорошие, есть шкаф для всякой мелочи. Я прикажу служанке принести еще одеял, — она повторила то же самое для брата Лазаря. — Поднимайтесь и располагайтесь. Вам принесут воды умыться и привести себя в порядок, а вечером приглашаю нас всех на ужин. Отпразднуем наше благополучное возвращение. — Она заметила кислое выражение на лице Кита и поинтересовалась: — Что-то не так?

— Ну, одежда… — начал он. — Может быть, у тебя найдется что-то менее религиозное?

— Тебе так быстро надоело быть священником?

— Ну, мне все равно, что, — просительно произнес Кит. — Годится что угодно.

— Ладно, пошлю кого-нибудь, пусть подыщут что-нибудь подходящее. — Взяв Энгелберта за руку, она увела его, плавно перейдя на немецкий: — Пойдем, Этцель. Расскажешь, что тут без меня было. Мне же надо знать…

— Спасибо, я твой должник, — сказал Кит, но пара уже исчезла в кухне. — Ладно. Увидимся позже, Энгелберт, — проворчал он.

Он оглядел зал и довольных клиентов. Ноздри щекотал запах свежей выпечки.

— Пойдем, брат Лазарь, — вздохнул он, махнув рукой в сторону лестницы. — Конечно, это не «Ритц», но еда хорошая, и нам обещали настоящую перину.

ГЛАВА 6, в которой обеты легко даются и так же легко нарушаются

На следующее утро Кит проснулся и поклялся, что никогда больше не будет есть, но его искренняя решимость продлилась до тех пор, пока он — умытый и одетый в новые мешковатые брюки и тонкую льняную рубашку, — не забрел на кухню к Этцелю как раз в тот момент, когда пекарь доставал из духовки новую партию медово-ореховых пирожных. Божественный аромат не просто поколебал его решимость, Кит сдался без боя, подвинул стул к рабочему столу, а большой пекарь, сразу заулыбавшись, положил перед ним на чистую тарелку свежую горячую булочку.

— Этцель, ты гений, — восторгался Кит. Говорил он невнятно, поскольку рот был занят очень вкусным лакомством. — Настоящий художник!

Этцель при звуках чужого языка изобразил непонимание.

— Да! Зер гут! — ответил Кит, практически исчерпав свой небольшой запас немецкого. Пекарь вернулся к духовке, что-то напевая под нос.

Накануне вечером Кита потряс шницель, поданный в лучшем ресторане города. Вильгельмина договорилась со своим деловым партнером, герром Якубом Арностови, отвезти их к «Святому Хуберту», в самый модный ресторан Праги — проницательный деловой человек был только рад выполнить ее просьбу. Там, в отважной попытке сравниться с опытным Энгелбертом, Кит превзошел самого себя, сражаясь с куском телятины, не умещавшимся на тарелке. При этом он не забывал огромную кружку прекрасного пива. Здесь и коренилась его утренняя решимость поститься в ближайшую неделю.

Пока Кит допивал кофе, в комнату влетела Вильгельмина.

— Добрый день, — сказала она, остановившись и критически оглядывая своего бывшего бойфренда. — Ну что, ожил?

— Привет, — ответил Кит. — Сейчас рано или поздно?

— Да какая разница! — отмахнулась Мина. — Как тебе выпечка?

— Замечательно! Твой Этцель — просто ангел в зеленой шляпе. — Кит допил кофе. — Кроме меня никто не пострадал? Я не видел брата Лазаря — он здесь?

— Был и ушел, — ответила Мина, перемешивая кофе в маленьком кофейнике, прежде чем разлить через ситечко по фирменным чашкам Grand Imperial. Она принюхалась, совсем как недавние соплеменники Кита, отпила маленький глоток и покатала его на языке, как делают сомелье, открывая новую бутылку вина. — Он сказал, что у него дела.

— Да какие дела могут быть так далеко от дома? — Кит не удержался и потянулся за второй булочкой. Он и в самом деле плохо представлял, какие дела бывают у священников. — Ты давно его знаешь?

— Достаточно давно, чтобы доверить ему свою жизнь. Не волнуйся, он вернется, когда закончит, что бы он ни делал.

Однако брат Лазарь отсутствовал целых три дня, а наутро четвертого вернулся в таком виде, что Кит с трудом узнал в нем добродушного монаха. Никакой сутаны на нем не было и в помине; он был одет в отлично скроенный черный костюм, черную рубашку и белый воротничок, положенный пастору. На смену прочным сандалиям пришли начищенные черные ботинки. Волосы подстрижены очень коротко, борода выглядит стильно, а старые очки в стальной оправе сменили новые того же дизайна, только оправа золотая. В ансамбль входила изящная кожаная сумка на тонком ремешке и трость из черного дерева с серебряным набалдашником.

— Buongiorno! Buongiorno, everyone! {Доброе утро! Доброе утро всем! (итал.)} — входя в общий зал поздоровался он. Постоял, осматривая столы.

Кит в ожидании Мины, отошедшей по делам, бездельничал за второй чашкой кофе. Никаких дел у него не было, хотелось просто потрепаться с хозяйкой заведения и заодно подумать, что делать с пропавшим монахом. Услышав знакомый голос, он поднял глаза и тут же их выпучил.

— Что за?.. Брат Лазарь? — Он резко встал, едва не опрокинув стул.

Пастор направился прямо к его столу.

— Ну вот. Все поручения выполнил, — объявил брат Лазарь ошеломленному Киту, — и вернулся в новом облике.

В это время из кухни появилась Мина, заметила монаха и подбежала к нему.

— Я уже начала волноваться… — Она внезапно остановилась, только теперь обратив внимание на его новую внешность. — Что, черт возьми, вы задумали?

— Ах, синьора Мина. — Он поклонился, поцеловал ей руку, и больше уже не отпускал. — Я чудесно провел время. Был в Риме и посещал языковую школу.

— Заодно и английский выучил, как я вижу.

— Certamente {Конечно (итал.)}, — сказал он. — Иезуитская школа не имеет равных. Я закончил языковой факультет. — Его улыбка выражала сплошное удовольствие. — Между прочим, я был там первым учеником.

— Легко поверить. — Мина покачала головой. — А еще вы были у портного.

— Ну, я решил дать себе небольшую поблажку. — Он приосанился и медленно повернулся кругом. — И как вам?

— Отлично! — Мина не скрывала одобрения. — Очень здорово выглядите!

— Вот и хорошо.

— И что, все это за три дня? — Кит потряс головой. — Феноменально!

— Нет-нет, мистер Кит, — сказал пастор, помахав у него перед носом пальцем. — Это у вас тут прошло три дня, а моя поездка заняла четыре года.

«Черт бы побрал все эти парадоксы! — Кит едва не плюнул на пол. — Говорила же Мина, что все зависит от настройки. Лей-путешественник вполне может вернуться через пару дней после отбытия, независимо от того, сколько он пробыл в другой реальности. Где она этому научилась? Разве что в Сотисе?»

— Если мы собираемся работать вместе, — продолжил пастор, — то лучше все же говорить на одном языке. Так что вполне логично было выучить современный вам английский. У нас впереди много дел.

— Вы голодны? — спросила Мина.

— Еще как!

— Садитесь. Сейчас я попрошу принести еды, и вы все нам расскажете. — Она поспешила на кухню.

— Восхитительная леди, не правда ли? — сказал брат Лазарь, глядя в сторону кухни.

— Да вы и сами не промах, — покачал головой Кит. Он сел на место. — Даже не верится, что я говорю с тем же человеком, с которым познакомился в аббатстве. Признаюсь, я вас недооценивал, брат Лазарь.

— Пожалуйста, зовите меня Джанни, — ответил пастор. — Отныне только Джанни.

— Новая одежда, новый язык, новое имя, — заметил Кит. — В этом есть смысл.

Вскоре вернулась Вильгельмина, за ней следовала служанка в зеленом платье с подносом: кофе, тарелка маленьких бутербродов с колбасой и сыром.

— Вот, пока это, — сказала она, садясь за стол. — Хочу предлагать посетителям закуски во второй половине дня. Попробуйте и скажите, что думаете. — Она отпустила официантку. — А теперь, брат Лазарь, я хочу послушать о ваших приключениях в Риме.

— Теперь он просит звать его Джанни, — сказал ей Кит.

— С чего бы это?

— Пожалуйста, моей матери очень нравилось это имя, — объяснил монах с улыбкой. — Меня и друзья так звали, когда я был мальчишкой.

— Джанни, да, хорошо, — согласилась Мина. — Мне тоже нравится, но к чему все эти перемены? Почему именно сейчас?

Монах отмахнулся.

— Ах, оставьте! Брат Лазарь состарился. Свою задачу он выполнил, пусть отправляется на заслуженный отдых. — Джанни помолчал. — Вы оба, дорогие мои, пробудили во мне жажду приключений. Я вспомнил о своем призвании.

— По-моему, вы были священником… — Кит не понял, как им с Миной удалось повлиять на брата Лазаря.

— Я был священником и останусь священником — это мое предназначение. А мое призвание — исследовать то, что некоторые называют скрытыми механизмами Вселенной. Я верю, что так и было предначертано Богом. Я сидел у себя на вершине горы и, надо сказать, вовсе не напрасно, но за это время в мире многое изменилось. Я словно бы спал, но теперь проснулся — и, по-моему, для этого самое время.

— Джанни, старина, вы потрясающий чувак, — искренне воскликнул Кит.

— Нет, друг мой, — возразил священник, внезапно посерьезнев, — я всего лишь тот, кому многое дано. Видите ли, предстоит важная работа, и ничто не должно нам мешать. Мы должны во что бы то ни стало вернуться к Колодцу Душ. Я пока не знаю, почему это так важно именно сейчас, но чувствую, что это самая главная задача.

— Точно! — Кит пристукнул рукой по столу. — Вот и давайте этим займемся. Для начала нужно найти дорогу в Костяной Дом.

— Легче сказать, чем сделать, — заметила Мина. — Если ты помнишь, на том месте растет не маленький тис. А с ним что прикажешь делать?

— Была бы воля, синьорина, а способ найдется, это я знаю. — Джанни приподнял чашку с кофе. — Будьте здоровы, друзья, давно я не чувствовал в себе такого подъема.

— Подождите, вот увидите Колодец Душ, — сказал ему Кит, — тогда будет настоящий подъем.

— Хорошо, — нетерпеливо кивнула Вильгельмина, — но я хотела бы понять, как нам все это сделать.

— По-моему, для начала хорошо бы попасть в то время, когда мое племя строило Костяной Дом, а никакого тиса еще не было. Это же, наверное, не очень сложно, — предположил Кит. — Та лей-линия, что ведет в ущелье… с ней что-то не так.

— У меня с ней никогда проблем не возникало, — заметила Мина.

— Это у тебя. А вот я вообще не мог заставить ее работать. За все время, пока я там был, ни малейшего признака активности. — Он задумчиво отхлебнул кофе. — Я запросто попал в долину, а вернуться никак не получалось. Пока я не нашел эту силовую линию внутри пещеры, я практически застрял в каменном веке.

— Друзья мои! — воскликнул Джанни. — Помнится, я же фотографировал там, в пещере? — Он открыл клапан на боку своей сумки, достал самый обычный пакет, из которого извлек несколько глянцевых черно-белых фотографий. — В Риме я проявил пленку. — Он начал раскладывать фотографии на столе. — Это то, что я наснимал. Достаточно четкие фотографии.

— Потрясающе! Сработало! — Кит склонился над снимками. Символы на стене в черно-белом изображении смотрелись даже ярче, чем в цвете. — Фантастика! Все отлично видно.

— Вот и хорошо. Подожди. — Вильгельмина поспешно вышла из комнаты и очень скоро вернулась с плоским, завернутым в льняную ткань свертком, перевязанным алой лентой. — Давайте сравним, а? — Она передала сверток Джанни и сказала: — У вас лучше получится.

Монах развернул сверток, а затем осторожно, сгиб за сгибом, расправил пергамент, ставший от времени почти прозрачным. Всю поверхность покрывала россыпь ярко-синих пиктограмм — закорючек, линий, спиралей и точек — каждая размером с перепелиное яйцо или грецкий орех.

— Madre di Dio! — воскликнул Джанни, вскакивая. Наклонившись вперед, он впился глазами в часть Карты на Коже. Схватил фотографию, сверил с оригиналом, отбросил фото, быстро взял еще одну, а затем еще, сверяя каждую с пергаментом. На четвертой фотографии он замер.

— Voilà!

Кит и Мина наклонились над столом.

— Здорово! — промолвил Кит севшим голосом. — Одно и то же! Символы одинаковые!

Действительно, символы на стенах пещеры не просто повторяли изображения на пергаменте, они были в точности одного размера с ними. Совпадение было полным и несомненным.

— Ну что же, — заключила Вильгельмина, — теперь мы знаем: тот, кто сделал эти рисунки в пещере, видел оригинал и скопировал все точно.

— Но ведь есть и другая возможность, — предположил Джанни. — Я вполне допускаю, что рисунки в пещере сделаны хозяином Карты.

— Вы имеете в виду Артура Флиндерса-Питри? — Кит переводил взгляд с фотографий на пергамент и обратно. — Думаете, он там был?

— А какие еще могут быть объяснения?

— У меня идея, — сказал Кит. — Надо сверить эти рисунки с теми, что в зеленой книге сэра Генри. Она в сундуке, я сейчас схожу.

Он взбежал вверх по лестнице и через несколько минут вернулся с маленькой рукописной книгой в зеленом кожаном переплете. Тонкий томик содержал различные заметки и размышления сэра Генри Фейта, о природе и значении силовых путешествий. Большую часть написанного Кит так и н понял, но на полях и на нескольких страницах сэр Генри рисовал символы, не имевшие для Кита никакого смысла до тех пор, пока он не увидел фрагмент Карты на Коже.

Он быстро пролистал книгу, нашел нужную страницу и положил дневник на стол, чтобы все могли посмотреть. Крошечный рисунок на полях очень напоминал один из символов на фотографиях.

— Почти, но не совсем, — сказал Кит.

Они просмотрели еще несколько страниц, но больше совпадений среди разрозненных заметок сэра Генри не оказалось.

— Может быть, рисунки в дневнике относятся к другой части карты? — предположила Вильгельмина. — Той, которой у нас еще нет?

— А может быть, речь совсем о другом, — задумчиво произнес Джанни. — Тут есть с чем поработать.

— Ладно. Кто бы не нарисовал символы на стене пещеры, либо это сам Флиндерс-Питри, либо человек, хорошо знакомый с картой, — заявила Мина. — Готова поставить про заклад свою кофейню, этот человек побывал в той долине и жил среди этих людей.

— Предлагаю провести эксперимент, — сказал Джанни. — Насколько это возможно, воссоздаем условия того первого лей-путешествия — проходим ваш маршрут шаг за шагом максимально точно. Возможно, так мы поймем, что случилось в тот первый раз.

— А ну как все пойдет, как в первый раз и мы не сможем вернуться? — высказал опасение Кит.

— Тогда воспользуемся силовой линией в пещере, — ответила Мина. — Той, которая ведет в Испанию. — Она положила руки на стол. — Как бы оно не сложилось, в аббатство мы сможем вернуться. Или ты сомневаешься?

Киту на решение не потребовалось много времени.

— Хороший план, — согласился он. — Когда начинаем?

Они начали обсуждать, как подготовиться к возвращению в каменный век: что взять с собой и чего ожидать, когда они окажутся там. Кит подробнейшим образом описал жизнь племени Речного Города, и продолжал бы говорить дальше, но заметил, что Вильгельмина его не слушает.

— Я слишком много болтаю? — смущенно спросил он.

— Да? Извини, что ты говоришь?

— Да я смотрю, ты где-то далеко сейчас. В чем дело?

— Да так, пустяки. Я только что вспомнила, что у нас больше нет наших ламп. А без них отправляться в такой путь…

— Подумаешь, проблема! — уверенно заявил Кит, но тут же опасливо взглянул на Джанни. — Ну, я имею в виду, что мы же знаем расположение соответствующих силовых линий. Так что все должно быть в порядке.

— Еще бы! — Она одарила его саркастической улыбкой. — Как в прошлый раз, например?

— Да ладно, все будет нормально, — уже не так уверенно настаивал Кит. — И еще, слушай, а почему ты вообще называешь их теневыми лампами?

— Из-за тени, разумеется.

— Подожди, что-то я не улавливаю… Какая еще тень?

— В новой модели лей-лампы, которой я пользовалась, есть несколько существенных улучшений по сравнению с твоей, и кое-какие отличия, — объяснила Мина. — Во-первых, при обнаружении активной лей-линии вокруг немного темнеет. А перед самым прыжком становится еще темнее — словно солнце зашло за тучу или ты сам зашел в тень. Все становится таким мрачноватым.

— А потом?

— Потом снова светлеет и — вуаля! Ты здесь. — Вильгельмина нахмурилась. — Не хотелось говорить, но мне как-то не по себе отправляться в Каменный век или искать Колодец Душ без лампы.

— Ты всерьез думаешь, что это так важно?

Она кивнула, и тогда заговорил Джанни.

— Я доверяю ощущениям синьорины Вильгельмины. Если бы мы могли получить новую лампу, это если и задержит нас, то ненадолго, зато потом может избавить от многих проблем.

Теперь нахмурился Кит. Не любил он любых проволочек.

— Лучше все-таки с лампой, — проговорила Мина. — Джанни прав, это задержит нас ненадолго, зато потом может очень пригодиться. А то как бы беды не случилось.

— Хорошо, — согласился Кит. Он очень хотел вернуться к людям Речного Города как можно быстрее, но понимал, что практичная Мина права: их ждет неведомое, и неизвестно, как оно может сложиться. — Не будем бросаться на рожон, сломя голову. Постарайся достать новую лампу, только постарайся побыстрее, ладно?

— Я не собираюсь медлить. Передам Густаву, что хотела бы его видеть, как можно скорее.

— А нам что пока делать?

— Расслабься, — посоветовала Мина. — Отдохните перед путешествием и отведайте штруделя от Этцеля.

— Ну, со штруделем я скучать не буду, — сказал Кит, слегка приободрившись.

ГЛАВА 7, в которой открываются казенные двери

Их было девять: все — преступники, приговоренные к отправке на каторгу на Землю Ван Димена {Земля Ван-Димена (англ. Van Diemen's Land) — первоначальное название, использовавшееся европейскими исследователями и поселенцами для определения острова Тасмания, расположенного к югу от Австралии. В 1803 году на острове появилась британское каторжное поселение. В 1824 году Земля Ван-Димена стала отдельной колонией, в 1856 году, когда был образован первый парламент, она, как и остров, была переименована в Тасманию.}. Уголовный Кодекс 1776 года определял их как «жестоких и дерзких преступников» и поэтому приговаривал к более «строгому и эффективному наказанию», чем предусматривалось правовой системой Его Величества. Независимо от того, отправятся ли они в Тасманию или будут заключены в исправительную тюрьму, этим девяти отчаянным людям предстояло провести много времени в трюме грязного, вонючего корабля.

Берли несколько месяцев просматривал протоколы судебных заседаний, известных как «Процессы Олд-Бейли», в поисках именно тех дел, которые могли бы предоставить ему подходящих кандидатов. {Олд-Бейли (англ. Old Bailey) — традиционное название центрального уголовного суда в Лондонском Сити, между Холборном и собором св. Павла. Ввиду своего расположения, не входит в систему британских королевских судебных инстанций и не подчиняется королевским властям. Функция председателя суда закреплена за Лорд-мэром Лондона. Он обладает правом проведения допроса свидетелей и других участников судопроизводства, судебных прений и заслушивания доводов сторон и вынесения окончательного решения по всем делам, разбирающимся в Олд-Бейли. Олд-Бейли разбирает уголовные дела по тяжким и другим преступлениям, вызвавшим широкий общественный резонанс. Для судей Олд-Бейли было нормальной практикой выносить смертные приговоры в состоянии подпития. Когда суд посещали персоны высшего сословия, чтобы лично посмотреть на пойманного преступника или поприсутствовать на вынесении приговора, они приглашались на обед, проводившийся между слушаниями по делу.} Как только он находил интересного для себя подозреваемого, он начинал внимательно изучать его дело. В конце концов он отобрал девятерых, с которыми намеревался побеседовать лично.

Разумеется, подобное рассмотрение дел выглядело довольно необычно, но требовало наименьших затрат усилий, хотя и стоило весьма дорого. Но серебра, золота, бриллиантов или других конвертируемых средств у Берли хватало с избытком. Граф-самозванец не переставал поражаться тому, что даже самые «невозможные» вещи легко осуществимы с помощью небольшого подкупа. Чем щедрее вклад в неофициальную казну, тем шире распахивались официальные двери. А что касается тюремной системы, то ее агенты и сотрудники, похоже, привыкли считать скрытые выплаты обычным дополнением к своей скудной зарплате.

В поисках полезных людей его светлость задумался о том, насколько тонка грань, отделяющая тюремщика от заключенного, да что там тонка, порой она просто неразличима. Если бы не тот факт, что один человек стоит в цепях, которые держит в руках другой, случайный наблюдатель и разницы не заметил бы. С удручающей регулярностью Берли отмечал, что несчастный, отправленный в австралийскую исправительную колонию, был осужден за преступление, гораздо менее серьезное, чем то, которое полагалось бы чиновнику, берущему взятку.

Берли неизменно морщился, когда читал о людях, чьи дела разбирались в Олд-Бейли, — ведь эти люди, как и он сам, происходили из родных для него трущобных районов Лондона, всем им недоставало образования, навыков, социальных связей и мало мальских перспектив. Читая об их преступлениях, он легко мог поставить на их место себя. Если бы не Грэнвилл Гауэр, граф Сазерленд, молодой Арчи Берли был бы обречен на короткую жизнь, полную тяжелого труда, на самом дне лондонского общества.

Конечно, людей, которыми интересовался Берли, никто не назвал бы святыми. На дела мелких серийных преступников и просто неудачников, попавших в беду из-за плохой работы полиции или отсутствия адвоката, он даже не смотрел. Они ему не годились. Просматривая выпуск за выпуском протоколы Олд-Бейли, граф искал настоящих разбойников. Его светлости нужны были злоумышленники и негодяи, закоренелые нарушители спокойствия, настоящие профи. Только им, по его мнению, можно было доверять действительно серьезные дела.

Сейчас он шел по одному из нижних коридоров Дома правосудия, где содержались заключенные в ожидании окончательного вынесения приговора. Встречные легко могли принять Берли за самого Князя Тьмы или за одного из его старших помощников: в черном плаще для верховой езды на малиновой атласной подкладке, в высоких черных ботинках и в черной фетровой шляпе, низко надвинутой на глаза, с короткой острой бородкой выглядел он соответствующе, особенно в мрачных коридорах тюрьмы. В кармане плаща его светлости лежали тщательно составленные бумаги, по конверту на каждого из выбранных. Все они знали о судьбе, ожидающей их в самом скором времени; никто не питал никаких иллюзий, и ни у одного не было ни малейшей причины надеяться на лучшее. Впереди шел надзиратель с фонарем, за ним шел лорд Берли, дыша через носовой платок с запахом лаванды.

— У вас есть список имен, который я вам отправил? — спросил Берли.

— Да, сэр, конечно, сэр, — пробормотал смотритель Джекс, перебирая ключи на большом железном кольце.

— Вы собрали всех?

— Всех, кроме одного, сэр. Его уже не соберешь никак, уж вы меня извините. Тут к бабке не ходи.

— Кого вы имеете в виду?

— Лопуха, — ответил надзиратель. — Сегодня утром его нашли мертвым с заточкой в шее, так что пришлось вычеркнуть из списка.

— Не повезло парню, — заметил Берли. — Ладно. Одним меньше. Осталось восемь.

Надзиратель отпер камеру.

— Стол и два стула — как приказано, сэр, — сказал он. — Вы тут располагайтесь, а я приведу первого. У вас будут пожелания, с кого начать?

— На ваше усмотрение, надзиратель, — ответил Берли, входя в камеру.

— Как скажете, сэр.

Берли сел за стол. В двух дешевых жестяных подсвечниках горели свечи. В камере было душно. Сняв перчатки и сложив носовой платок, Берли отодвинул их на край стола, достал бумаги, аккуратно разложил перед собой и принялся ждать. Вскоре дверь открылась. Появились надзиратель Джекс с первым заключенным.

— Сиди здесь и даже ногой не шевели, — предупредил Джекс. — Я за тобой присматриваю.

Заключенный уселся напротив Берли и настороженно посмотрел на него. Он уже понял, что перед ним человек, от которого зависит его дальнейшая судьба.

— Имя? — хмуро сказал Берли.

— Томпсон, — ответил мужчина. — Томас Томпсон.

Берли просмотрел бумаги на столе и достал единственный лист. Поднес его к свету свечи. — Убийство, верно, Томпсон?

— Вранье! Никого я не убивал. Меня в то время даже в пабе не было.

— Точно? — Берли заглянул в бумаги. Эта досадная неточность скорее всего и была причиной того, что Томпсон не попал на виселицу. Берли поднял глаза и посмотрел на заключенного, сидящего напротив. — Назови мне хотя бы одну причину, по которой я должен тебе верить.

— У меня жена и трое малышей, понимаете? Я их единственная опора. Попаду в тюрьму, и они помрут с голода. Они и сейчас уже на улице. Даже не знаю, где.

Берли взглянул на надзирателя. Тот покачал головой.

— Да не слушайте вы его, — скулил Томпсон. — Он же ни черта не знает. — Он наклонился вперед, подняв скованные руки. — Вы должны мне помочь. У меня есть обязательства, понимаете? Мне нужно отсюда выбраться. Семье надо помогать!

Берли кивнул, еще раз взглянул на страницу и поднес ее к пламени свечи. — С этим я закончил, — сказал он надзирателю, когда бумага догорела. — Давайте следующего. — Он уронил пепел на пол.

— Вставай, — сказал Джекс, положив руку на плечо осужденного. — Топай.

Томпсона увели. По дороге он все еще доказывал свою невиновность. Его голос прервал стук двери, и вскоре надзиратель доставил другого заключенного. Этот был смуглым, стройным и намного моложе, чем ожидал Берли.

— Имя? — спросил он.

— Маркус Тавернер, — ответил мужчина.

— За что сидишь? — Берли перебрал бумаги и извлек один-единственный лист.

— Ограбление с отягчающими последствиями.

— Ты грабил?

— Я.

— Почему?

— Коув мне деньги должен… был. Я сделал для него работу, а он платить отказался.

— И ты решил сам взять?

— Ну да, босс. Пусть в следующий раз подумает. — Легкая улыбка тронула губы молодого злодея. — Я просто взыскал проценты по моим вложениям.

— Куда тебя отправляют?

— На Ганимед, — коротко ответил Тавернер.

— Не понял? — Берли удивленно взглянул на собеседника. — Ты сказал Ганимед?

— HMS «Ганимед», — объяснил из-за спины Джекс. — Семидесятичетырехпушечный фрегат сэр. У французов отбили, сэр. Теперь эту громадину превратили в тюрьму. На якорях стоит в Чатем-Саунде, сэр.

— Что скажешь о своем приговоре, Тавернер? — спросил Берли.

— Вроде бы немного дали, — он пожал плечами. — Думаю, как-нибудь переживу этот шторм.

Берли сделал пометку карандашом на странице и, не поднимая глаз, сказал:

— С этим все. Ведите следующего.

Надзиратель увел заключенного и довольно скоро вернулся с другим заключенным в наручниках. Этого, как и других, отправили обратно после нескольких вопросов, и его место занял четвертый преступник, за которым быстро последовали номера с пятого по восьмой. Берли коротко поговорил с каждым, делаю на листах небольшие пометки.

— Этот последний, сэр, — объявил надзиратель Джекс. — Больше нету. Хотите поговорить с кем-нибудь еще раз, сэр?

— Нет необходимости, Джекс, спасибо. — Берли взял листок, на котором писал, сложил и передал надзирателю. — Вот люди, которых я выбрал. Их надо перевести на корабль-тюрьму HMS «Дискавери».

Джекс просмотрел список, поднеся его поближе к лицу.

— «Дискавери» стоит в Дептфорде, сэр.

— Верно. И что? — Берли отодвинул стул и встал. — Их должны перевести сегодня вечером.

— Но… взгляните сюда, сэр…

Берли сунул бумаги в карман и обошел стол.

— Проблемы, Джекс? Или… ты предпочитаешь, что деньги, о которых мы говорили, я отдал кому-то другому?

— Времени мало, сэр, если вы понимаете, о чем я говорю… сэр.

— Точно, Джекс, времени мало. Но ты умный и находчивый парень. Я не сомневаюсь, что ты успеешь. — Он постучал по бумаге в руке надзирателя. — Они должны быть на борту сегодня не позднее полуночи.

— Если вам все равно, сэр, какая разница…

— Мне, конечно, все равно, Джекс. Так ты намерен соблюдать условия нашего соглашения, или мне поискать кого-нибудь другого?

— Простите, сэр. Заключенные будут там к полуночи.

Берли вышел из Дома Правосудия, сел в свою карету и приказал ехать на Собачий остров в доках. Карета с грохотом понеслась по улицам, каждая из которых была грязнее и мрачнее предыдущей. В доках Миллуолла кучера отправили в паб под названием «Черное пятно». Берли небрежно бросил ему вслед:

— Лошадей покорми, и сам чего-нибудь пожуй. Вот, возьми. — Он дал кучеру несколько серебряных шиллингов. — Возвращайся сюда и жди. Я не знаю, как долго я пробуду.

После полудня человек, о встрече с которым Берли условился, вошел в «Черное пятно». Часы на здании церкви Чапел-Хаус только что пробили три. Моряк остановился на пороге, в пабе было темновато, и Берли сразу его заметил. Слугу послали к нему и провели в отдельный кабинет, где устроился его светлость. Берли приказал принести пива и еды.

— Присаживайтесь, лоцман Саггс. Я надеюсь, вам удалось найти подходящее для наших целей судно?

— А вы не из тех, кто будет ходить вокруг да около, не так ли, сэр? — усмехнулся моряк. — Это мне нравится. — Он оглядел почти пустой зал, убедился, что подслушивать тут некому, и сказал: — Прежде чем ответить на ваш вопрос, сэр, замечу: как бы мне тут не помереть от жажды.

— Я уже сделал заказ, — ответил Берли, не обращая внимания на дерзость моряка. — Сейчас принесут. Так о чем вы говорили?

— Я нашел корабль, который отвечает вашим требованиям. Одномачтовое судно по имени «Роза из Шира»…

— Меня не интересуют подробности, — прервал его Берли. — Если судно вас устраивает, а вы выбирали его, руководствуясь нашими договоренностями, то больше мне ничего не нужно.

Глаза моряка сузились, и он громко фыркнул.

— Да я просто из вежливости, сэр, прошу прощения.

Подошел половой с тарелкой хлеба и колбасы; за ним хозяин принес кувшин и две кружки. Берли поблагодарил трактирщика, выдал ему пару пенни, и махнул рукой. Когда они снова остались одни, он сказал:

— Мы должны сняться с якоря не позднее полуночи. — Он придвинул тарелку с едой ближе к моряку. — Идет?

— Приливное течение... — Саггс кивнул. — Как договаривались. — Он откусил приличный кусок колбасы, задумчиво прожевал и запил элем. — И плата монетой, как условились?

— Не беспокойтесь. — Берли отпил из своей кружки и полез во внутренний карман плаща. Он достал небольшой кожаный кошель, взвесил его на руке, словно решая, что с ним делать. Подумал и перебросил кошель моряку. — Вот. Серебро. Плачу вперед.

Саггс взглянул на кошель, но не предпринял ни малейшей попытки взять его.

— Что мне мешает просто взять деньги и оставить вас на берегу?

Теперь уже улыбнулся Берли.

— Смотрю, вы тоже не из тех, кто ходит вокруг да около, лоцман?

Саггс откусил еще кусок колбасы.

— Отвечу, раз вы спрашиваете, — сказал Берли, делая еще один глоток. — Если выполните остальную часть сделки, получите вдвое больше. Но для этого я должен получить обещанное. — Штурман сгреб серебро со стола. — Назначаю премию за выполненную работу. Можете поделиться со своими людьми, это уж ваше дело.

— Буду на месте до полуночи. Получите вы ваш груз.

— Я и не сомневался. — Берли встал. — Весьма рад, что мы пришли к соглашению. Обедайте спокойно. Я буду на борту «Першерона» с наступлением темноты. Не заставляйте меня ждать дольше, чем нужно.

— Не беспокойтесь, сэр, — ответил довольный моряк. — Можете положиться на Смоллета Саггса.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Неудачные возвращения

ГЛАВА 8, в которой приходится справляться с сильным искушением

Сяньли стояла во дворе со своей любимой синей миской в окружении пестрых кур. Она как раз начала бросать им сухие хлебные корки и яблочную кожуру, когда вдруг непроизвольно вздрогнула от внутреннего озноба. День был яркий и ветреный, волосы она убрала под красный шарф. Сяньли посматривала на свою тень. Тень шевелила концами шарфа и казалась живой.

Солнце ощутимо грело ей плечи, но через минуту она опять почувствовала волну холода, прокатившуюся по всему телу, и вздрогнула от плохого предчувствия, опустив миску. Она обернулась посмотреть, кто смотрит ей в спину. Но двор был пуст, слуги не выходили из дома.

Оторопь прошла, и Сяньли продолжила кормить кур. Когда миска опустела, она пошла в дом. Возле задней двери она обернулась и увидела стоявшего в воротах Бенедикта, ее драгоценного сына. Он был без плаща, без шляпы, руки безвольно висели по бокам, а на лице застыло выражение такого полного отчаяния, что Сяньли выронила миску.

— Бени! — она бросилась к нему и обняла. — О, Бени! Ты вернулся. — Она отодвинула сына на расстояние вытянутой руки, чтобы видеть его лицо. Что-то в его облике изменилось; он казался старше своих тринадцати лет. — Что случилось? — Обмирая, спросила она и оглянулась в поисках Артура. — Где отец?

— Мама, я… — Бенедикт замолчал, не в силах договорить. Сяньли увидела, что ему больно.

— Ты ранен? — Она быстро осмотрела его и ничего не заметила. — Что произошло?

Бенедикт глубоко вздохнул и сказал:

— Он не придет.

— Почему? Артур задерживается?

— Отец не вернется, — проговорил Бенедикт дрожащим голосом. — Он больше никогда не вернется…

Лицо Сяньли стало пепельного цвета.

— Я не понимаю. Он ранен? — Она отпрянула, словно готовясь бежать на помощь мужу. — Надо его найти!

— Мама, подожди! — Бенедикт схватил ее за руку. — Отец не ранен. Он мертв.

Она замерла, словно пораженная молнией.

— Отец умер, — повторил сын. — Он не ранен. Он мертв и похоронен в могиле, мама, он никогда не вернется домой.

В этот момент силы покинули ее, и Сяньли рухнула, словно жизнь разом выплеснулась из ее тела. Она лежала на земле, как брошенная за ненадобностью тряпка.

Бенедикт не двигался. Он просто не знал, какое нужно совершить движение, чтобы преодолеть ужасную пропасть, открывшуюся перед ними. Наконец он шагнул вперед, опустился на колени и, взяв ее за руку, помог матери встать. Они так и стояли, держась друг за друга.

Неизвестно, сколько прошло времени. Время остановилось. Когда Сяньли подняла голову и открыла глаза, она увидела, что мир вокруг полностью изменился. Никогда больше он ничем уже не порадует ее, никогда не будет того, что она знала и любила. Она смотрела на дом. Чужой дом. Как это могло быть? Мужчина, которого она любила, который был ее жизнью, ушел.

Она плакала и не замечала, что плачет. Ее увели в дом, но дальше кухни она не ушла, упала на стул за столом на кухне. Повар и экономка суетились вокруг, пытаясь хоть как-то утешить хозяйку. Сяньли не сопротивлялась, она принимала их усилия с равнодушием осужденного, который только что понял, что жизнь быстротечна, и значение имеет только вечное.

Экономка суетилась без толку, потом достала из шкафа бутыль и плеснула в чашку сидра.

— Примите, хозяйка, легче станет, — посоветовала она.

Сяньли машинально поднесла чашку к губам. Крепкий сидр ударил ей в нос, вызвал кашель, но помог привести чувства в порядок. Она огляделась вокруг, словно очнувшись ото сна, увидела Бенедикта, схватила его руку и сильно сжала, как бы убеждая себя, что он, по крайней мере, еще жив.

— Мне тоже очень жаль, мама. Они сделали все, что могли. Никто не смог бы сделать больше. — Он опустился на колени возле ее стула, и слезы, которые он так долго сдерживал, теперь лились свободно. — Я тоже сделал все, что мог.

Сяньли обняла его и не отпускала. Да, сын подрос, но все-таки еще не стал достаточно взрослым, чтобы отказаться от материнских объятий, а слезы все текли и текли. Она жестом попросила экономку принести еще сидра, а затем усадила Бенедикта на стул рядом с собой.

— Рассказывай. Я хочу знать все, что произошло, — сказала она хриплым голосом. — Все.

— Его ударили по голове — там было такое… и его ударили… — начал он.

— Молчи! — Мать приложила пальцы к губам сына, протянула ему чашку с сидром. — Сначала выпей. И начинай сначала. Не спеши. Торопиться уже некуда.

Бенедикт сделал большой глоток пряного напитка, и мысленно вернулся к началу трагедии.

— Мы пришли в храм, поужинали с Аненом, — начал он, и по мере того, как он говорил, голос его становился все тверже. — Анен сказал, что случилась какая-то беда, люди волнуются, а мы решали, остаться или вернуться домой. Я хотел вернуться… но… — Он виновато посмотрел в глаза матери.

— Ты не мог знать, — твердо сказала Сяньли. — Продолжай.

— Жрецы собирались посетить новый город фараона, они хотели поговорить с ним, хотели как-то уладить дела. Мы отправились вместе с ними. Фараон встретил нас, но отказался слушать, а когда мы уже уходили, вспыхнул бунт. Люди фараона почему-то очень разозлились, они напали на жрецов, бросали камни, толкались, кричали. Все побежали. Мы тоже пошли к реке через ворота, но отец хотел вернуться, чтобы помочь Анену и верховному жрецу. — Бенедикт поднял на мать полные слез глаза. — Из толпы прилетел камень и попал отцу в голову. Он упал.

— Его убили? — спросила его мать низким голосом.

Бенедикт покачал головой.

— Нет. Он был ранен, но жив. Мы побежали к лодкам. Некоторых жрецов тоже ранили, но нам удалось спастись. На лодке целители первосвященника ухаживали за отцом, и я думал, ему станет лучше. — Мальчик сделал паузу, допил сидр, облизнул губы и продолжал: — Но к тому времени, когда мы вернулись в храм, ему лучше не стало. Анен решил сделать операцию. Они вскрыли отцу голову, достали обломки кости и очистили рану.

Сяньли кивнула.

— Да, я знаю. Они умеют. Они очень опытные.

— Я не смотрел, но отец не спал, и я разговаривал с ним еще до начала операции. Он попрощался и велел мне позаботиться о тебе. Его последние мысли были о тебе, мама. Потом, уже после, отец проснулся в последний раз и позвал меня… — Бенедикт запнулся, не в силах продолжать.

— Пожалуйста, Бени, — твердо сказала Сяньли. — Я должна все услышать.

— Он хотел, чтобы я отвел его к Колодцу Душ, — проговорил Бенедикт, закрыв лицо руками.

Сяньли долго молчала.

— Твой отец сделал это для меня, — ответила она наконец. — Ты не знал? Разве он не говорил тебе, что я умерла от лихорадки там, в Египте, — это было еще до твоего рождения. Отец не рассказывал?

Бенедикт мрачно покачал головой.

— Он сказал, что однажды поведает мне некий секрет. Я спросил, что он имеет в виду, и он сказал, что это… — Он замолчал, стараясь вспомнить точные слова Артура. — Он сказал, что это слишком чудесно, чтобы рассказывать.

Грустная улыбка тронула губы Сяньли.

— Да, он так говорил.

— Я тогда спросил, почему о чудесном нельзя рассказывать? Но он ответил, что мне придется немного подрасти и тогда… — Бенедикт посмотрел на мать. — Как ты думаешь. Что он имел в виду?

— Он говорил о Колодце Душ и о том, что там происходит. — Ее взгляд обернулся к дверному проему, где столпились слуги. Не обращая на них внимания, она потребовала: — Расскажи, что произошло после того, как ты говорил с отцом в последний раз.

— Он сказал, чтобы я отвез его туда — в Колодец Душ — но я же не знал, что это такое и где его искать. — Бенедикт смотрел себе на руки. — Он пытался показать на одну из своих татуировок, но… — Его голос дрогнул. — К тому времени было уже слишком поздно — он просто закрыл глаза и умер.

— Он страдал? — спросила мать.

Бенедикт покачал головой.

— Нет. Боли он не чувствовал. Жрецы сделали, что могли, но там была слишком большая травма. — Он виновато посмотрел на мать. — Анен приказал забальзамировать тело и похоронить, но начались беспорядки, и я уже не видел отца после той ночи. — Он сокрушенно покачал головой. — Я бы обязательно сделал, как он сказал, сделал бы все, что угодно. Ты же мне веришь?

— Конечно, Бени, дорогой мой. Я не сомневаюсь, что если целители храма не смогли его вылечить, то больше ничего нельзя было сделать.

— Но зачем он хотел пойти к этому Колодцу Душ? Что это такое?

— Это место великого исцеления — и даже больше, — благоговейно ответила Сяньли. — Туда принес меня твой отец, когда я умирала… умерла от лихорадки.

— Значит, я мог бы его спасти? Если бы я знал, где это место, я мог бы спасти его? — Страдание с новой силой захлестнуло Бенедикта. — Мама! Если бы ты была там, мы бы его спасли?

— Не следует так думать, — твердым голосом ответила Сяньли. — Даже если бы я была там, вряд ли мы смогли бы помочь. Я ничего не помню из того, что там было, я ведь к тому времени уже умерла. Я помню только, как отец переходил из мира в мир. Все, что я знаю о Колодце Душ, мне рассказал он. — Она потянулась к руке сына и сжала ее. — Как бы там ни было, случилось то, что случилось. Теперь уже никто не может помочь.

— Почему? — с болью спросил Бенедикт.

— Потому что твоего отца больше нет, сын мой. Все, что он знал — миры, которые он посетил, места, которые он любил… — Она грустно покачала головой. — Все кончено. Он ушел.

— Ничего не кончено, мама. — Бенедикт встал со стула и сказал: — Подожди минутку.

Он скрылся в соседней комнате и вскоре вернулся со свертком, обернутым льняной тканью и перевязанным плетеным шнурком. Он внес его на обоих ладонях и положил на колени матери, словно священное подношение. Она вопросительно посмотрела на сына.

— Открой, — попросил он.

Сяньли развязала шнурок и сняла ткань, обнажив свиток тонкого пергамента. Она положила его на стол перед собой и развернула. Всего один взгляд… Сяньли вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Это?.. — невнятно произнесла она.

Бенедикт кивнул.

— Но как?

— Так получилось. Моей вины тут нет, — сказал он и объяснил, что попросил сделать копию с татуировок отца, но его просьбу неправильно поняли, он же не знал языка…

— В общем вместо копии они принесли мне это.

— Это же его кожа… — проговорила Сяньли, недоверчиво качая головой. — Как они умудрились это сделать?

— Не знаю. Но что сделано, то сделано. — Сын опустился на колени рядом с матерью. — Ты понимаешь, что это значит?

Сяньли протянула руку и осторожно разгладила кончиками пальцев тонкий лист с неровными краями.

— Мама, это значит, что ничего не потеряно. У нас еще есть надежда.

Мать сидела неподвижно, глядя на пергамент на столе. Такая странная, неестественная вещь, вызывающая в равной мере восхищение и отвращение.

— Мама? — окликнул Бенедикт, все еще стоя на коленях рядом с ней.

— Нет, — сказала она со вздохом. — Нет, сын мой. Это часть Артура, и ей нужно позволить умереть вместе с ним.

— Но почему? Я не понимаю.

Сяньли ничего не ответила, продолжая смотреть на то, что осталось от ее мужа.

— Объясни мне, — настаивал Бенедикт. — Почему ты хочешь отказаться от этого? Нам суждено хранить это и использовать. Отец наверняка хотел бы, чтобы мы сохранили его карту и могли продолжать его работу.

Сяньли задумалась. Слова сына звучали странно и то, что он предлагал, как-то неестественно, но вот же оно, лежит перед ней. Чьи-то мысли, намерения и желания не в счет, перед ней запись обо всей работе Артура, бережно сохраненная и пришедшая к ней через время и пространство.

— О, Бени, это опасно, а ты так молод, — наконец проговорила она, и горе снова обрушилось на нее со всей тяжестью. — Это неправильно, это искушение, и мы должны ему противиться. Разве ты не видишь? Результаты его работы представляют опасность для любого, кто ими владеет. Ничего, кроме боли и горя, это не приносит. Ты же видел, что может случиться. — Она тронула сына за щеку и заставила повернуться в себе. — Ты знаешь, это правда.

Бенедикт, не отошедший от потери отца и от обстоятельств его смерти, услышал слова матери, но сдаваться не хотел.

— Да, знаю, но не согласен с тобой. Отец так много перенес и так многому научился, неужели все его труды напрасны? — Он подбородком показал на бледный лист пергамента. — Нет. Он заслуживает большего.

Сяньли долго молчала, глядя на сына.

— Возможно, ты прав, — признала она. — Возможно, мы можем добиться большего. Я хочу попрощаться с мужем так, как принято у моего народа. Я хочу увидеть его могилу, знать, где он похоронен, хочу исполнить долг жены по отношению к мужу.

— Ты хочешь вернуться в Египет?

— Мы оба вернемся в Египет, — решила Сяньли, — и пергамент возьмем с собой. Мы вернем его Артуру. Вот как надлежит поступить. — Она обняла Бенедикта, и какое-то время они держались друг за друга, находя утешение в живом тепле друг друга. — Ты должен мне обещать, Бени, — прошептал Сяньли.

— Конечно, мама.

— Никому никогда не раскрывай секрет работы отца, даже самым близким родным людям.

Сын не отвечал, и тогда она настойчиво повторила:

— Обещай мне, сын мой, — Сяньли отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я хочу услышать твои слова.

— Жизнью клянусь, — торжественно произнес Бенедикт, — не раскрывать тайну работы отца ни одной живой душе.

Она подняла руку и прикоснулась ладонью к его щеке.

— Решено. Мы вернем Артуру то, что ему принадлежит, и когда мы сделаем это, будем считать, что все закончено.

ГЛАВА 9. Совещание в кофейне

Чтобы вернуться в Костяной Дом, надо найти дорогу в каменный век, и Кит был полон решимости на этот раз лучше подготовиться к путешествию. Разумеется, он хорошо представлял условия жизни в Речном Городе, и поэтому первыми в списке снаряжения значились прочные ботинки. Он представлял себе нечто надежное, с высоким голенищем и тяжелой подошвой. Пражские сапожники рады были бы ему помочь, однако готовых вариантов не существовало, так что выполнение заказа, да еще не самого простого, заняло бы несколько дней.

В конце концов он выбрал мастера, споро измерившего его босую ногу, и кое-как объяснил, какую подошву хотел бы иметь. Выполнив эту задачу, Кит как раз шел через площадь, когда его окликнули самым невозможным образом:

— Подождите, Кит! Кит Ливингстон!

Он узнал голос. Оглянулся и увидел Хейвен Фейт, каким бы невозможным не считал ее появление в Праге XVII века.

— Вот так сюрприз! — воскликнула она, и голос напомнил Киту сладкое мурлыканье. — Весьма приятный сюрприз!

— Хейвен… — проговорил Кит. — Откуда вы взялись?

— Господи, Кит, разве так приветствуют друзей?

— Как только замечу хоть одного, тут же вам сообщу, — пробормотал он, лихорадочно озирая площадь в поисках берлименов. — Что вы здесь делаете?

— Мы только что прибыли.

— «Мы»? Значит, вы с Берли? — Кит шарил глазами по углам площади, готовый вот-вот увидеть знакомую темную фигуру. — Где он?

— Честно говоря, понятия не имею, Кит. Мы с Черным Графом расстались сразу после твоего исчезновения. — Она окинула его быстрым взглядом с ног до головы. — Но посмотри на себя, мой дорогой друг. Что-то ты совсем побледнел!

— Это благодаря вашему другу графу.

— О, Кристофер, — она говорила, как мать, упрекающая непослушного ребенка, — неужели ты веришь, что я желаю тебе зла? Когда я узнала о том, что лорд Берли ищет тебя, я всеми силами постаралась помешать ему. Можешь Вильгельмину спросить; она прекрасно знает, как нам удалось расстроить его планы. А хочешь, — она кивнула себе за спину, — спроси Джайлза. Он подтвердит мои слова.

— Джайлз! — Кит обогнул Хейвен и бросился к верному другу. — Джайлз, ты здесь! — Он схватил его за руку. — Как ты? Как твоя рука? Ты здоров?

— Вполне, сэр, — ответил Джайлз, морщась от боли от неосторожного прикосновения Кита. Как и Хейвен, он с одобрением оглядел Кита, отметив весьма положительные изменения в его фигуре. — Вот о вас, сэр, мы действительно беспокоились. Но я вижу, что и с вами все в порядке.

— Свежий воздух, здоровый образ жизни и все такое, — ответил Кит. — Я расскажу… потом. — Наконец Кит заметил, что в их компании присутствует еще одна женщина, и с недоумением повернулся к незнакомке.

На пару дюймов ниже Хейвен, лицо наполовину скрыто широкополой шляпой, она смотрела на него большими темными глазами, в которых читался неподдельный интерес.

— Вы Кит Ливингстон?

— Точно, он самый. Мы знакомы?

— Нет, — быстро сказала она. — Просто мы пришли сюда в надежде найти вас, и вот, вы — первый человек, которого мы встречаем.

— Позволь представить тебе мисс Кассандру Кларк. Уверена, вы двое отлично поладите, — проговорила Хейвен. — Кассандра, это Кристофер Ливингстон, который предпочитает, чтобы его звали Кит, бог знает почему.

— Рада познакомиться, Кит, — сказала Касс, протягивая руку.

— Здорово! — ответил Кит, пожимая ей руку. — Из какого штата вы родом?

— А что, так заметно?

— Извините, дело в привычке. Англичанка подставила бы щеку, — сказал он ей, затем наклонился и быстро чмокнул ее. — Очень рад познакомиться с вами, Кассандра.

В отличие от гибкой леди Фейт — и судя только по тому, что он мог заметить под ее длинным шерстяным пальто — вновь прибывшая производила впечатление более солидной дамы по сравнению с английской леди. Возможно, дело было в спортивном тренированном теле, или в стрижке средней длины, или в выразительных темных глазах, намекающих на бездонную глубину; ни одно из этих качеств не было примечательным само по себе, но в совокупности черты складывались в весьма приятное целое.

Кит поймал себя на том, что слишком пристально смотрит на Кассандру, и выпалил:

— Итак, как же вас угораздило прибиться к этим двоим?

Прежде чем Касс успела ответить, вступила Хейвен.

— Мы тебе все расскажем, но сейчас, по-моему, стоит поискать для разговоров более скромное место. — Она оглядела площадь. — Как ты думаешь, найдется здесь такое? Мы все-таки проделали немалый путь, добираясь сюда.

— Конечно. Идем к Мине, она обязательно захочет повидаться с вами, — сказал Кит.

— Я надеялась на более радушный прием, — сказала Хейвен, взяв его под руку.

— Можете и дальше надеяться, — ответил Кит, убирая ее руку.

Леди Фейт хотела что-то сказать, но передумала, позволив Киту вести их к кофейне.

— После вас, — Кит придержал дверь на входе. Джайлз шел последним, и Кит наклонился к его уху и шепнул:

— Что на уме у Хейвен?

— Сэр? — недоуменно посмотрел на него Джайлз.

— Она правда рассталась с Берли?

— Точно, сэр. Насколько мне известно, она сбежала, как и вы, сэр. Миледи вернулась в Лондон и очень обо мне заботилась.

— Думаешь, ей можно доверять?

— Да как-то нет повода сомневаться, — ответил Джайлз.

— Ладно. — Кит кивнул. — Но давай оба будем присматривать за ней, на всякий случай.

— Понимаю, сэр, — кивнул Джайлз. — Вы опасаетесь после всего, что было, но я не думаю, что есть повод для беспокойства.

— Все равно, — упрямо сказал Кит. — После того случая в Египте мне что-то не хочется рисковать. Просто присматривай за ней, ладно?

— Обязательно, — заверил его Джайлз.

Они вошли в кофейню, где Вильгельмина уже обнималась с вновь прибывшими. После того, как с представлениями было покончено, быстро накрыли стол. Появились кофе и бутерброды с сыром. Все было готово для обсуждения дальнейших планов.

— Поскольку мы вместе собрались впервые, — объявила Вильгельмина, — я предлагаю начать совет. В ходе обсуждений у каждого будет возможность лучше познакомиться с остальными. Тут кое-что выяснилось, и лучше, чтобы все это знали. И давайте поговорим вечером, после закрытия.

— Саммит в кофейне, — сказал Кит. — Мне нравится.

Остальные его поддержали.

— Я поговорю с Энгелбертом, — продолжала Мина, — но думаю, что мы можем закрыться сегодня пораньше, чтобы хватило времени для разговора. Я позабочусь о еде, и мы устроим вечеринку. Идет?

Возражений не последовало.

— На том и порешим, — сказал Кит. — Мне интересно, чем занимались некоторые из вас, пока мы тут прохлаждались. — Он пристально посмотрел на леди Фейт.

Вильгельмина занялась размещением. Гостиницу на площади отвергли сразу, учитывая склонность Берли останавливаться там во время визитов в Прагу.

— Последнее, чего бы я хотел, это спотыкаться о берлименов, пока мы здесь, — решительно заявил Кит.

— В городе есть и другие места, — сказала Мина. — Предоставь это мне.

Вечером двери и окна закрыли, шторы задернули, обслуживающий персонал разошёлся по домам, Этцель с помощниками занимались кухней, а Кит и Джанни подготовили место в дальнем конце зала. Они придвинули сюда самый большой из круглых столов и расставили стулья для всех. Вильгельмина на правах хозяйки взяла на себя функцию председателя.

— Собрание объявляю открытым, — начала она, как только все расселись. — Для начала скажу, что вам всем здесь рады. У нас ночь впереди, чтобы спокойно все обсудить. Если никто не возражает, я буду вести собрание и поддерживать порядок. — Мина обвела взглядом стол. — Нет возражений? Хорошо. — Протянув руку к Касс, она сказала: — Я вижу, большинство собравшихся знакомы друг с другом, но некоторые лучше знают одних, а другие, вероятно, вообще почти никого не знают.

— Попробуй произнести это десять раз подряд очень быстро, — прошептал Кит Джайлзу и получил неодобрительный взгляд Мины. — Не обращай на меня внимания, — сказал он ей. — У тебя хорошо получается.

— Поскольку к нам добавились новые участники, я думаю, что мы сэкономим время, если представимся. Поскольку Киту, кажется, есть что сказать, начнем с него. — Она довольно холодно улыбнулась ему. — Расскажи, как ты здесь оказался.

— Раз ты так считаешь… — Он кивнул, подумал немного, затем назвал свое полное имя и коротко рассказал о своем первом знакомстве с давно забытым прадедом в лондонском переулке и о том, как Козимо познакомил его с лей-линиями, а еще рассказал ему о Карте на Коже и о ее поисках.

Следующей взяла слово леди Фейт, точно и откровенно рассказав о своем опыте под руководством сэра Генри Фейта; за ней последовал Джайлз. Он явно чувствовал себя неловко, поэтому очень коротко, схематично поведал о своем опыте лей-путешествий.

Пришел черед Кассандры. Она рассказала о своей работе в пустыне Аризоны, о том, как заблудилась и, благодаря этому, установила контакт с Зететическим обществом. Упоминание Общества вызвало всеобщее любопытство, последовало много вопросов, но Мина не дала увести обсуждение в сторону.

— Я понимаю, что все хотят услышать об этом больше — и мы обязательно вернемся к этому, только позже. А пока есть другие дела.

Взгляды обратились к Джанни.

Сложив руки на столе, он слегка наклонился вперед и начал.

— Меня зовут Джамбаттиста Беккариа, Джанни, если хотите, и для меня большая честь составить вам компанию, — с присущей итальянцам теплотой поведал он. — Я священник Бенедектинского Ордена, сначала в Сант-Антимо в Италии, а затем в Абадия-де-Монтсеррат в Испании. Моим призванием была астрономия, священный сан — это второе. — Он улыбнулся, блеснув очками. — Так что можно считать меня человеком с головой на небесах.

Кит чувствовал, как все, собравшиеся за столом, подпадают под чары человека, излучавшего доброжелательность и смирение, подчеркнутые правильной речью профессионального священника. Для него это было лишним доказательством, как верно Мина выбрала для себя наставника.

— Однажды, много лет назад, я обнаружил то, что вы называете лей-путешествием. В то время я не знал, что именно открыл, но, обладая научным складом ума, я много времени потратил на изучение этого феномена, и в конечном итоге научился пользоваться своим открытием. Проводя исследования, я и не предполагал, что это может послужить какой-то великой цели. Здесь синьорина Вильгельмина буквально открыла мне глаза, именно от нее я услышал о Карте на Коже, как о бесценном сокровище. И теперь, друзья мои, я верю, что мы очень близки к постижению глубин этой великой и священной тайны. Ибо, если наши предположения верны, то цель наших поисков близка.

Это заявление вызвало бурную реакцию среди тех, кто еще не слышал об этом. Хейвен первой подала голос.

— Простите меня, брат Джанни, но я так понимаю, что Карта на Коже найдена?

— Сама Карта на Коже, нет, синьорина, — ответил священник. — Пока она для нас недоступна. Я говорил о Колодце Душ и о своей вере в то, что это тайна, связанная с Картой.

— И как же мы отыщем Колодец Душ без Карты?

— Благодаря мистеру Ливингстону. Именно он открыл путь — или, возможно, один из путей, который ведет в это чудесное место.

— Клянусь верой! Кит, это правда? — Хейвен скептически посмотрела на него. — Я правильно поняла, что ты нашел Колодец Душ?

— Да, нашел. — Кит рассудительно кивнул. — А что такого? По крайней мере, я так думаю. Даже если это не Колодец Душ, я все равно обнаружил нечто столь же удивительное. Надо вернуться туда, исследовать мою находку, тогда можно говорить с уверенностью.

— Это, без сомнения, лучшая новость, которую я слышала, — с энтузиазмом заявила леди Фейт. — Я не понимаю, что нам мешает отправиться туда прямо сейчас. — Похоже, она была готова вскочить со стула и помчаться смотреть на Колодец Душ. Тут она поняла, что остальные не разделяют ее восторга и добавила: — Хотя, наверное, что-то все же мешает. — И посмотрела на Кита с Вильгельминой. — Умоляю, скажите, что же нам может мешать?

— Проблема в том, — медленно ответил Кит, — каким образом я нашел это место.

— А в чем проблема? — требовательно спросила Хейвен. — Ну, говорите же, сэр!

— Проблема с порталом, или чем-то еще, — раздраженно ответил Кит. — Костяной Дом исчез.

— Костяной Дом? — Хейвен откинулась на спинку стула. — И что это еще за штука?

— Это дом, ну, такое убежище, сделанное из костей, и оно…

— Дом из костей? — Она насмешливо вскинула голову и надменно произнесла: — Ты в самом деле считаешь, что кто-нибудь поверит в эту беззастенчивую чушь? Или это у тебя такой способ отговорить нас от похода к Колодцу Душ?

— Послушай меня, — отрезал Кит. — Я не выдумываю. Дом реален. Он существует. Существовал, по крайней мере. Если ты мне не веришь… — Он взглянул на Мину и брата Джанни, ожидая подтверждения. — Скажите ей.

— Хейвен, Кит говорит правду, — сказала Вильгельмина.

— Друзья мои, — вмешался Джанни, — если позволите, я объясню. — Он повернулся к Хейвен. — Леди Фейт, похоже, наш друг нашел портал, ведущий прямо в мир, содержащий явление, которое он с полным основанием идентифицировал как Колодец Душ. Этот портал знали древние жители региона, и отметили его не дольменами или холмом, а зданием, построенным из костей умерших существ. Отсюда и Костяной Дом.

Хейвен в растерянности взглянула на Кита.

— Ты именно это хотел сказать?

— Более или менее, — проворчал он.

— Так, мы теперь все на одной волне? — спросила Мина, оглядывая стол.

— В будущем хотелось бы большей лингвистической точности, — невозмутимо ответила Хейвен. — В любом случае, мне кажется самым разумным немедленно отправиться к тому, что, по вашему мнению, является Колодцем Душ, и проверить эти ваши догадки. Если это то, что вы предполагаете, то чего ждать?

— Именно это мы и обсуждаем, — раздраженно ответил Кит. — И если бы ты дала мне возможность договорить до конца…

— Не забудь, что мы столкнулись с серьезным препятствием, — прервала Вильгельмина, пытаясь удержать разговор в нужном русле. — Как объяснил Кит, прямого доступа к порталу больше не существует. Таким образом, попасть туда теперь намного сложнее. Нам нужно найти путь к Колодцу Душ, не используя Костяной Дом. — Она выдохнула и села, добавив: — Что-то мне подсказывает, что это будет непросто.

— Хорошее редко случается, — заметила про себя Кассандра.

ГЛАВА 10, в которой заключается священная сделка

— Значит, ваш отец — астрофизик? — сказал Кит. — И как с таким отцом живется?

— Он полностью поглощен делами этого мира, — ответила Касс. — По крайней мере, так я говорила, когда мне задавали подобные вопросы. — Кит одобрительно улыбнулся. — Для меня он просто обычный отец.

— Он знает, где вы?

— Ох, не спрашивайте, — вздохнула Касс. — Боюсь, он уже поднял на ноги Национальную гвардию. В последний раз, когда я разговаривала с ним, он собирался лететь мне на помощь, чтобы исследовать странный феномен, который, как мне казалось, я обнаружила.

— Прыжки с помощью лей-линий?

— Человек, который показывал мне, как это работает, говорил по-другому: «пройти по мосту Койотов».

— Такого я еще не слышал.

— Он из племени явапай. Помогал нам в раскопках. — Касс рассказала о том, как с помощью Пятницы нашла Дорогу Призраков в Тайном каньоне недалеко от Седоны. — Вы бывали в Америке?

— Нет, но всегда хотел, — признался Кит. — Может быть, еще попаду как-нибудь. Хочу посмотреть Голливуд и Нью-Йорк.

— Все так говорят, — рассмеялась Касс, и Кит решил, что ее смех звучит довольно приятно. — От Англии не больше трех тысяч миль, — сказала она. — Так почему бы и нет? Где еще вы хотели бы побывать?

— Ну, в Диснейленде. — Он поднял ладони, словно взвешивая варианты. — Как получится.

— Диснейленд обязательно стоит посетить, — кивнула она. — Вы бы неплохо смотрелись на фоне мышиных ушей.

Стремясь держаться подальше от Хейвен, Кит решил прогуляться и пригласил Касс составить ему компанию. Держалась Касс просто, без этого классового превосходства, от которого никак не могла, да и не хотела, избавиться леди Фейт. А еще ей определенно шли длинная юбка с корсажем с высокой шнуровкой и белоснежная блузка из гардероба Вильгельмины. Теперь они прогуливались по берегу реки за городскими стенами, вполне довольные друг другом.

— Вы же палеонтолог, да? — спросил он. — Старые кости и все такое? Окаменелости?

— Этого добра хватает.

— А что скажете о Праге? По мне, так очень старомодный город.

— Мне нравится. Вам не кажется, что мы в сказку попали? — Она рассказала, как ее отправили в Лондон на поиски сэра Генри. — Довольно увлекательно, но вовсе не так приятно, как здесь.

— Значит, вы побывали в Кларимонд-Хаус?

Она кивнула.

— Там мы повстречались с Хейвен и Джайлзом. Они собирались сюда, ну и я с ними. Однако теперь мне нужно возвращаться в Дамаск с отчетом. Вам приходилось бывать в Зететическом обществе?

— Не довелось. Прадед как-то упоминал о них, но вскользь. Собирался взять меня на одну из встреч или что-то в этом роде, но не успел.

— Потому что умер?

— Да. И сэр Генри вместе с ним. Мы с Джайлзом были с ними до конца.

— Мне жаль. — Она сочувственно тронула его за руку. — Извините, но я должна была спросить. Отчасти за этим меня и послали.

— Расскажите, что причиной их гибели был Берли со своими головорезами. Это они их убили. Да и во всем прочем из того, что здесь происходит, они виноваты.

— Хейвен назвала это «сражен гнусными врагами».

— Здесь она права, только не верьте всему, что она говорит, — предупредил Кит. — Ей нельзя доверять.

— Но почему?

— Скажем так, Хейвен Фейт в первую очередь заботится о своих интересах, да и во вторую тоже. Да, она тоже там была, и на этот раз говорит правду. — Кит еще раз более подробно описал события в Египте, закончившиеся пленом у Берли. В заключение он сказал: — А вы что же, ничего не слышали о Берли и его людях?

– Хейвен рассказывала, но в то время я решила, что речь идет о каких-нибудь расхитителях гробниц или о простых разбойниках. Я не совсем понимаю, зачем им нужна Карта на Коже, и почему они так хотят ее заполучить.

— Они — холодные убийцы! — Горячо воскликнул Кит. — И они всегда появляются в самый неподходящий момент. Раньше мне было интересно, как это у них получается, но теперь, мне кажется, я знаю. — Он остановился и решительно посмотрел на свою собеседницу. — Они используют устройство — теневую лампу. Вам кто-нибудь об этом уже говорил?

— Что это такое?

— Прибор такой. Он способен обнаруживать силовые линии, порталы и тому подобное. — Киту пришлось рассказать, как Вильгельмине удалось раздобыть прибор. — Мина называет его теневой лампой. Перед самым прыжком случается такое затемнение…

— Прибор есть только у Мины? Мне хотелось бы на него взглянуть.

— Ну, у меня тоже был. Мина дала. Старая модель, у нее новая модификация. Только наши приборы сгорели, когда мы стояли перед тем порталом, о котором рассказывали на совещании. Там совершенно невероятный уровень энергии. Наши гаджеты с ним не справились. Перегрелись и сгорели. Мы же не знали, что так бывает.

— А починить их нельзя? Нам всем не помешали бы такие устройства, — предположила Касс. — Если мы собираемся работать вместе, было бы неплохо всем иметь одинаковые инструменты.

— Не мы же их делаем. Мине дал ее знакомый при дворе, а он выполнял заказ Берли. Это большой секрет. Но я думаю, и вправду было бы неплохо всем обзавестись теневыми лампами. — Он остановился, глядя на реку, бесшумно несущую воды между травянистыми берегами. — Отличный денек для прогулки, можно идти и идти, но нам лучше бы вернуться, пока они не послали за нами собак.

Кассандра глубоко вдохнула чистый деревенский воздух.

— Мне здесь нравится, очень хотелось пройтись. Я со своей работой не привыкла сидеть взаперти. — Она благодарно улыбнулась Киту. — Спасибо, что вытащили меня на прогулку.

Они повернули и направились обратно в город. В теплом осеннем воздухе уже чувствовался холодок, солнце клонилось к горизонту. Кит расспрашивал о жизни и работе в Аризоне, и она рассказывала о раскопках, о том, как нашла кости редкого тарбозавра, и что это открытие перевернет все представления об ареале их обитания.

— Вы скучаете по работе? — спросил Кит. — Я имею в виду, по прежней жизни?

— Честно? Нет. Я особо об этом не думала. С тех пор, как начались все эти приключения, у меня просто времени не было, настолько ошеломляющим для меня был этот новый опыт. А вы? Скучаете по прежней жизни в Лондоне?

— Да по чему там скучать? — ответил Кит. — У меня была скучная жизнь, скучная работа и всё. Козимо оказал мне огромную услугу, вовлек в семейный бизнес, как он это называл. — Кит невесело посмеялся. — А тут такие дела! Я застрял в каменном веке на три года, а может, и больше. Я не считал.

— Так займитесь этим всерьез!

— Я так и собираюсь сделать. Костяной Дом где-то там, в самой середине каменного века. Мина нашла лей-линию, ведущую к невероятному ущелью — отвесные скалы из белого известняка, а внизу река течет. Берли за мной гнался, и я хотел сбежать, воспользовавшись линией Долины, как ее называет Мина, но что-то пошло не так. Я попал в каменный век, меня приняло племя первобытных людей. Должен вам сказать, что это было самое удивительное, самое полезное событие из всех, которые со мной случались в жизни. Мне не терпится вернуться туда.

Кит замолчал. Воспоминания затопили его с головой.

— Эй, Кит, вы в порядке?

— Это трудно описать, — вздохнул он. — Я там – это больше, чем я здесь. Такое впечатление, что общение с первобытными людьми сделало меня лучше, чем я был. — Он пожал плечами. — А теперь у меня такое чувство, что я брата потерял, или что-то в этом роде. Мне нравилось то, кем я был там, если это вообще имеет какой-то смысл. Вот почему я хочу вернуться… должен вернуться.

— Мне важна каждая деталь, я же специалист. — Касс остановилась и просительно посмотрела на него.

— Да я лучше покажу вам, — беспечно предложил Кит. — Я ведь говорил, что искать Колодец Душ надо оттуда. Думал, вы тоже примете участие. Но раз вам надо возвращаться в Дамаск… — Ему не хотелось, чтобы она возвращалась. — А вам так уж обязательно надо возвращаться? — То, как она смотрела на него, почему-то волновало Кита, поэтому он продолжил с энтузиазмом: — Я бы познакомил вас с племенем, живого мамонта показал, это же лучше, чем кости от него! А если повезет, посмотрите на охоту на пещерного льва с копьями!

— Договорились! — Касс сплюнула в ладонь и протянула руку. — Плюньте и не думайте о моих проблемах. — Кит сделал, как ему сказали, и они пожали друг другу руки. — Вот, — сказала она, — так у нас заключают сделки. Теперь вам не отвертеться!

— Да я и не собирался, — смущенно ответил Кит.

Момент, пожалуй, слишком затянулся, обоим стало неловко и дальнейший путь они проделали в молчании. Кит не выдержал.

— Расскажите мне побольше о Седоне.

Касс пожала плечами.

— Седона — вполне приличное место. Я люблю красные скалы и каньоны. Но, по правде говоря, Дамаск меня зацепил сильно, что-то там… хотя, возможно, дело в людях.

Они поговорили об отличиях своей новой жизни от старой, о невероятных поворотах, случающихся в жизни лей-путешественника. За разговором они вошли в городские ворота, поднялись по крутой улочке, теперь уже погруженной в тень. На Старой площади они опять вышли на свет и направились к кофейне.

На площади Касс остановилась, с интересом глядя на огромное готическое здание.

— Что это такое? — спросила она, указывая глазами на мощные стены.

— Это Ратуша, — объяснил Кит. — Что-то вроде общественного центра. Администрация, местное самоуправление, городские учреждения — всё, даже тюрьма.

— Похоже на логово Дракулы. Немного жутковато.

— Точно! Вы правы. — Кит улыбнулся. Ему очень нравилось общество Касс, гораздо больше, чем он предполагал, приглашая ее на прогулку. Но теперь прогулка заканчивалась, и он размышлял, как бы исхитриться пригласить ее за город еще раз.

— Спасибо, Кит. Отлично прогулялись. Может, как-нибудь повторим?

— Без проблем! — Однако проблемы, наверное, все-таки были. Об этом сообщило ему странное чувство, шевельнувшееся внутри.

Она положила руку ему на плечо, и он ощутил тепло там, где ее ладонь коснулась его.

Кит уже размышлял над вопросом, не будет ли уместным братский поцелуй в щеку, но тут дверь открылась и на пороге возникла Вильгельмина с каким-то пакетом.

— О, вы уже явились? — прощебетала она. — Я не помешала?

— Мы гуляли, — сказал Кит. — Что это ты несешь?

— Кофейная гуща, — ответила Мина, помахивая пакетом.

— Подарок для одного из твоих многочисленных поклонников?

— В общем, да. В обмен на этот редкий и важный товар я получаю кое-какие услуги от своих друзей-алхимиков.

— Здорово! — Кит одобрительно кивнул.

— А что, здесь действительно водятся алхимики? — удивилась Касс.

— Полно! — ответила Мина. — Они мне очень помогли, особенно один. Вот я собрала для него посылочку и приложила записку с просьбой о встрече. Но он освободится только после шести.

— А потом он в сову превращается? — поинтересовался Кит.

Мина закатила глаза.

— Когда часы на башне бьют шесть, происходит смена дневного караула. После этого во дворец могут попасть только те, кто там постоянно обитает.

— А зачем им кофейная гуща? — спросила Касс.

— Почем я знаю? Они проводят с ней какие-то опыты. Это же ценный материал, кроме как у меня, такого нигде не достанешь. А я не особо расположена раскрывать свои каналы поставок как раз потому, что время от времени мне от них тоже кое-что нужно.

— А, теневые лампы, — догадался Кит.

— Именно, — подтвердила Вильгельмина. — Итак, если вы меня извините…

— Мина, — торопливо произнес Кит, — мы с Касс как раз об этом говорили. Как думаешь, сможем мы обзавестись такой лампой на каждого?

— Вот уж не знаю, — Мина задумалась. — Но идея хорошая. Я спрошу Густава. Посмотрим, что он ответит.

ГЛАВА 11, в которой проясняется линия преемственности

Дуглас Флиндерс-Питри протер глаза и схватился за колено. Тропа оказалась намного более неровной, чем он ожидал и, ослепленный дождем перед прыжком, он упал. Расцарапал левую ладонь и порвал штаны на колене.

— Хорошее приземление, — пробормотал он. — Учусь.

Сзади раздалось характерное хрюканье. Снайп стоял в двух шагах позади со злой ухмылкой на нелепом лице.

— Не смешно, — прорычал Дуглас.

Потирая колено, он выпрямился и огляделся. Похоже, они находились в траншее, высеченной в толстом слое камня. Более внимательное изучение показало, что это был туф — мягкая пористая вулканическая порода, покрывающая большую часть центральной Италии. Гладкие стены терракотового цвета со следами обработки, поднимались на высоту двух-трех метров с каждой стороны, образуя Священную дорогу.

По своим исследованиям Дуглас знал, что эти скрытые пути пронизывают весь регион, но он не думал, что они будут такими большими и глубокими. В нескольких десятках шагов впереди он заметил нишу, вырезанную в стене траншеи, украшенную свежими цветами; на пороге стоял глиняный черно-красный кувшин.

— Сработало, — радостно выдохнул он про себя. — Отлично сработало! Мы здесь. — Повернувшись к Снайпу, он позвал: — Идем.

Они пошли по траншее, задержавшись возле ниши. Это была гробница, как и многие укромные уголки, которых хватало на Священной дороге. Цветы говорили о том, что внутри поселился умерший и что похороны состоялись недавно. Дверь, перекрывавшая нишу, тоже из туфа, ярко-синего цвета, принятый у этрусков цвет смерти и вечности.

Дуглас, наклонившись, поднял кувшин. Он был опечатан, но он сломал печать и поднес ко рту.

— За бессмертие, — сказал он и сделал большой глоток. Вино было сладким и теплым. Он выпил еще и передал кувшин Снайпу. — Пойдем посмотрим, кого мы тут найдем.

Они дошли до Т-образного перекрестка. Здесь в стене были вырезаны ступени. Наверху путникам открылся типичный тосканский пейзаж с пологими холмами, стройными темными кипарисами, похожими на восклицательные знаки. Простая грунтовая насыпь вела в сторону от Священной дороги. На западе лежали пшеничные поля, зеленеющие под ярким, подернутым облачками небом; на востоке дубовый и сосновый лес напоминал колючее зеленое одеяло.

Пока он стоял, осматриваясь, на тропе появилась пара местных крестьян. Они вели молодого бычка. Приблизившись, они остановились, разглядывая незнакомцев, судя по всему, удивленные их необычной одеждой. Крестьяне, видимо, отец и сын — носили бледно-красные туники до колен, сандалии и широкополые соломенные шляпы. Дуглас был одет в черные брюки и свободную белую рубашку. Все равно, что человек в деловом костюме на пляже.

Отличия в манере одеваться скрыть было невозможно, и Дуглас смирился с этим. Подняв руку в знак приветствия, он громко произнес:

— Здравствуйте! Мы путешественники. — Деревенские жители обменялись озадаченными взглядами. Прекрасно зная, что его не поймут, Дуглас тем не менее смело двинулся вперед. — Что это за земля?

Старший из двух туземцев сказал что-то на языке, непохожем ни на что, слышанное Дугласом раньше; уж точно не латынь, на которую он надеялся, и не итальянский. Крестьяне осмотрели его с ног до головы, затем посмотрели на Снайпа, который в этот момент отрывал ноги кузнечику. Обменявшись напоследок понимающими взглядами, они отправились дальше.

Радость Дугласа от того, что ему удалось верно расшифровать и использовать один из символов его фрагмента Карты на Коже, как-то пригасла, пока он смотрел вслед крестьянам. Прочитать символы — это только полдела. Из детских рассказов Дуглас знал, что его прадед Артур несколько лет жил в старой Этрурии; он знал о Священной дороге и погребальных обычаях этрусков. А еще он помнил историю о том, как Турмс Бессмертный помог его прабабушке разрешиться его дедом Бенедиктом. Поэтому он догадался о том, куда они попали… на этот раз. В следующий раз может не повезти. Уж если он задумал найти и объединить части карты, не стоило полагаться на догадки, какими бы удачными они не были. Он должен знать и уметь больше, гораздо больше. Значит, нужен ключ, какой-нибудь способ вычислять место назначения, прежде чем отправляться в путь. Что это за ключ, он понятия не имел. На том фрагменте карты, который он украл, было семнадцать значков. Посещать все места, на которые они указывали, слишком долго, нужно терпение и настойчивость.

Таким образом, мрачно заключил Дуглас, если он не найдет ключ, позволяющий идентифицировать символы и места назначения, ему предстоит чрезвычайно долгий и утомительный период проб и ошибок.

— Брось ты этого кузнечика, Снайп, — раздраженно проворчал он и пошел по тропе. — Надо выяснить всё, что можно, прежде чем возвращаться.

Дуглас выложил небольшую пирамидку из камней, чтобы обозначить местонахождение силовой линии, и пошел дальше. Больше они никого не встретили. Солнце стояло уже высоко над головой, когда они остановились возле брода через небольшую речушку. Только собравшись попить, Дуглас услышал голоса и ниже по течению увидел трех женщин, занятых стиркой. Некоторое время он понаблюдал, прислушиваясь к их речи; уловил некий знакомый ритм и решил, что язык напоминает архаичную латынь. Он уже был готов рискнуть и заговорить с женщинами, когда раздался громкий всплеск. Его окатило брызгами.

— Снайп, ты идиот! — прошипел он. Юный мизантроп тем временем поднял еще один большой камень и бросил в ручей. — Прекрати!

Снайп послушался, но камень уже тяжело рухнул в воду. Женщины, конечно, услышали плеск и обратили внимание на двух странно одетых мужчин неподалеку. Дуглас улыбнулся и поднял руки, жестом пытаясь показать, что он не имел в виду ничего плохого, но было поздно. Женщины вскочили, одна из них с криком умчалась куда-то в кусты на берегу. Остальные начали подбирать камни. Дуглас, все еще улыбаясь и махая рукой, попятился от брода, увлекая за собой Снайпа. Как только они скрылись из поля зрения женщин, он повернулся и побежал обратно той же дорогой, какой они пришли.

Вскоре позади послышались крики. Быстрый взгляд через плечо подтвердил, что за ними бежит несколько местных жителей, вооруженных дубинами. Дуглас припустил шибче, ища место, где можно было бы укрыться. Однако по обе стороны тропы лежали поля. Единственный выход — прыгнуть на дно Священной дороги и оторваться от преследователей — надежда слабая, но никакой другой мысли ему в голову не пришло.

Они бежали дальше, а погоня приближалась. Сзади на дорогу начали падать первые камни. Дуглас остановился. Толкнув Снайпа за спину, он повернулся лицом к селянам, высоко подняв пустые руки.

— Amabo! Ego nullam iniuriam! {Я не опасен. Вы ошибаетесь! (лат.)} — крикнул он, надеясь, что латынь сможет хотя бы остановить крестьян.

Прием сработал. Мужчины (их было около дюжины) остановились и начали обсуждать, как догадался Дуглас, что делать с незваными гостями после того, когда они их догнали. Все лучше, чем кидаться камнями. Поспорили, а потом один из мужчин вышел вперед. Он явно обращался к Дугласу и надеялся получить ответ.

— Amabo, — как попугай твердил Дуглас. — Мы никому не желаем причинить вреда.

Этруск сделал характерный жест, не оставивший у Дугласа сомнений в том, что им со Снайпом придется пойти с крестьянами во избежание неприятных последствий. Дугласу пришлось изобразить согласие. Взяв Снайпа под руку — больше для пользы туземцев, чем для Снайпа — он позволил вести себя к неизвестной цели.

Впрочем, цель оказалась близка. Их привели к подножию холма; там грунтовая дорога пересекалась с длинной прямой тропой, ведущей к внушительному, официально выглядящему строению — должно быть, храм, решил Дуглас, или дворец, судя по крыше из терракотовой черепицы, просторному открытому портику с величественными колоннами, выкрашенными в синий цвет; и тяжелой медной двери. Подходы к зданию затенял двойной ряд кипарисов; склоны холма щетинились оливковыми деревьями среди желтых полевых цветов и кроваво-красных маков.

У подножия холма люди остановились. Возвышение слишком уж симметричное, отметил Дуглас, чтобы быть естественным; здание идеально вписывалось в пейзаж. А значит, место, скорее всего, имело ритуальное значение. «Должно быть, это то самое место», — пробормотал он про себя. Снайп наклонился и выхватил из травы очередного кузнечика.

Они ждали. Предводитель поднялся на холм. Навстречу ему вышел дородный человек в желтой мантии. Между ними последовала короткая беседа, после чего предводитель спустился с холма и встал среди своих собратьев-этрусков.

Вскоре на ступенях храма появились несколько жрецов (если они были жрецами), а потом к ним присоединился еще один важный мужчина в длинном малиновом одеянии. Они начали неторопливо спускаться к подножию холма.

— Спокойно, Снайп, — выдохнул Дуглас. — Брось своего кузнечика, нам и так хватает проблем.

Дородный священнослужитель — наверное, старший жрец, как предположил Дуглас — приказал всем отойти на несколько шагов. Крестьяне повиновались, оставив двух незнакомцев перед человеком в малиновой мантии. Человек внимательно оглядел пленников и принял какое-то решение. Обратившись к своим людям, он произнес несколько слов спокойным тоном и получил почтительный, даже угодливый ответ с кивками и множеством поклонов. Затем, обратившись к жрецам в желтых одеждах, он отдал какую-то команду и пошел обратно к храму.

Его помощники заняли позиции по обе стороны от Дугласа, и один из них дал понять, что они со Снайпом должны следовать за ними.

Поднявшись по крутой тропе, они прошли между длинными рядами молодых растений, по виду — виноградных лоз — и оказались перед портиком храма. Здесь путникам предложили снять обувь и пустили внутрь. Дуглас сообразил, что здание было не столько храмом, сколько жилым домом. По стенам, выкрашенным в бледно-зеленые тона, вилась широкая лента с изображениями сцен охоты. Вокруг большого низкого стола из темного полированного дерева стояли железные треножники. Они держали подносы с керамическими кувшинами красного и черного цветов. Еще тут было множество подушек, разбросанных в строго продуманном порядке. Откуда-то, словно бегущая вода, доносилась мелодия, исполняемая на флейте.

Прибежали двое слуг в коротких зеленых туниках с большим походным стулом, который они развернули и застелили подушками. Мужчина в малиновой мантии опустился в кресло с видом восточного властителя, вступающего на трон. Тем временем слуга (или жрец?) в желтой мантии велел посетителям встать на колени перед хозяином, который изучал незнакомцев с напряженным интересом. Дугласу пришло на ум, что примерно также коллекционер может изучать жука неизвестного вида. Пауза затягивалась. Человек в красной мантии по-прежнему молчал, соответственно, молчало и его окружение. Через некоторое время вернулся толстый старший жрец, на этот раз в сопровождении двоих помощников — одного постарше и лысого, другого гораздо моложе; оба были одеты в длинные белые туники с широкими плетеными поясами из золотого шнура. Они тоже включились в изучение незнакомцев, причем делали это с таким же интересом, как их хозяин в красной мантии.

Вернулись слуги — один нес поднос с кувшином, почти таким же, как тот, из которого Дуглас пил возле гробницы; на подносе стояли три неглубокие чаши и блюдо с миндалем. Старший жрец приказал слугам разлить вино. Они исполнили приказание и безмолвно удалились. Жрец в желтой мантии передал чашу хозяину, затем наделил чашами Дугласа и Снайпа. Снайп одним глотком выпил и попросил еще. Слуга внимательно посмотрел на него, затем, ища совета, взглянул на хозяина. Хозяин кивнул. Чашу Снайпа наполнили, а Дуглас прошипел: «Хватить надираться!».

Снайп мрачно взглянул на него и опустил голову.

Мужчина в кресле поднял чашу, словно салютуя богам, затем что-то сказал и выпил. Дуглас воспринял это как приглашение выпить свою долю. Он сделал глоток горько-сладкого вина, отдававшего смолой. Мужчина в кресле одобрительно кивнул ему и повернулся к одному из служителей в белых одеждах. Тот поклонился, а затем, обратившись Дугласу, произнес несколько слов и замолчал, выжидающе глядя на пришельца. Дуглас вынужден был отрицательно покачать головой, после чего человек в белом заговорил на другом языке, очень похожем на греческий. Дуглас еще раз покачал головой и сказал:

— Ego… Narro latin nonnullus. {Я… Немного говорю по-латыни (лат.)}

Это вызвало немедленную реакцию. Мужчина произнес длинную фразу. Слова звучали для Дугласа знакомо, хотя и сильно отличались от латинского. Дуглас убедился, что не понял смысла сказанного. Он улыбнулся и покачал головой.

— Латынь, — сказал он.

— Latica, — человек утвердительно кивнул головой.

–Latica нет, — отказался Дуглас. — Non narro Latica.

Человек растерянно обратился к хозяину, употребив слово, которое живо заинтересовало Дугласа:

— Турмс, — повторил он вслед за толмачом.

В ответ мужчина в красной мантии приложил руку к груди и повторил это слово, вселяя в Дугласа пылкую надежду, что он, возможно, находится в присутствии того человека, которого он и надеялся встретить в этом путешествии, а именно Турмса Бессмертного, Короля-жреца Велатри.

— Турмс, — сказал Дуглас, официально поклонился и добавил на латыни:

— Приветствую тебя, Турмс Велатри.

Король снисходительно кивнул и явно чего-то ждал. Дуглас положил руку на голову своего спутника и представил: «Снайп». Затем он положил руку себе на грудь, подражая хозяину, и назвался: «Дуглас». Похлопал себя по груди и сказал: «Дуглас Флиндерс-Питри».

Настала очередь короля удивляться. Указывая на Дугласа, он произнес несколько слов, среди которых Дуглас смог разобрать только «Артурос».

Не сразу, но Дуглас все же сообразил, что ему назвали имя, под которым здесь знали его прадеда. Дуглас кивнул и повторил: «Артур Флиндерс-Питри». Затем он разыграл простую пантомиму, описывая ступеньки или уровни, каждый из которых был немного выше предыдущего. «Артур», — сказал он, указывая рукой на самый нижний уровень, «Бенедикт». Его рука перешла на уровень выше. Следующим последовал «Чарльз», а затем, положив руку себе на голову, сказал: «Дуглас».

Турмс встал и двумя быстрыми шагами преодолел расстояние между ними. Подняв обе руки, он положил их на плечи Дугласу и заглянул в глаза, задержав взгляд дольше, чем принято при знакомстве. Дуглас сразу ощутил, что перед ним находится мудрая и щедрая душа, обладающая огромной силой и интеллектом. Он ответил на взгляд так твердо, как только мог.

Великий король слегка встряхнул Дугласа и контакт прервался. Турмс повернул голову и отдал несколько приказаний своему старшему помощнику. Тот поклонился, подошел к Дугласу, взял его за руку, собираясь увести. Дуглас поклонился и выразил благодарность, хотя и не знал пока, за что.

Королевский распорядитель подвел их к боковой двери в другой портик, где на деревянных табуретах сидели два стражника в легких доспехах с дротиками на коленях. Они вскочили, вытянулись по стойке смирно при появлении распорядителя, который кратко изложил им распоряжения короля; затем Дугласа и Снайпа свели вниз по небольшой лестнице и через оливковую рощу отконвоировали к небольшому домику в нескольких десятках метров от резиденции короля. Скудно обставленный дом состоял из двух комнат: первая общая сочетала в себе гостиную и столовую, вторая, поменьше, содержала несколько табуретов, лампу и толстые циновками с подушками.

Насколько понял Дуглас, дом поступал в его распоряжение, и он это оценил. Однако присутствие вооруженной охраны несколько омрачало прием. Не успел он об этом пожалеть, как лысый управитель, махнув рукой на спальную комнату, повернулся к Дугласу и сказал: «Latica Etruii».

Затем слуга приложил кончики пальцев к губам, повторил слова еще раз, а затем коснулся губ Дугласа.

— Latica Etruii, — сказал Дуглас, кивая. Похоже, его призывали изучить язык? Приложив ладонь к груди, он произнес свое имя, затем указал на управителя и вопросительно поднял брови.

— Как ваше имя?

Управитель улыбнулся от удовольствия, постучал себя по груди и произнес: «Паша».

— Спасибо, Паша, — сказал ему Дуглас на латыни.

Перед уходом управитель оставил одного из стражей у дверей гостевого домика.

— Не нравится мне это, Снайп, — пробормотал Дуглас, наблюдая, как дородный Паша с другим стражем исчезают в оливковой роще. Дуглас подождал, пока они уйдут, а затем решил провести простую проверку. Он решительно вышел из дома на узкое крыльцо. Страж просто наблюдал за ним. Но как только Дуглас собрался сойти с крыльца на дорожку, страж активно запротестовал; он произнес какое-то слово и жестом посоветовал Дугласу вернуться. Дуглас не подчинился. Тогда охранник покинул свой пост, взял своего подопечного под локоток и вернул его обратно в портик.

— Stati! — скомандовал страж, будто общался с собакой.

Дуглас кивнул и вернулся в дом.

— По крайней мере, кое-что стало понятно, — объявил он. Снайп, занятый чем-то в углу комнаты, не удостоился даже головы поднять. Дуглас выдвинул стул из-за стола и сел.

«Не вижу повода волноваться», — подумал он. — Ситуация довольно неудобная, но вполне терпимая. Судя по всему, их собирались обучить языку Этрурии. А до тех пор им предписано оставаться гостями короля.

ГЛАВА 12, в которой обсуждается неожиданная гипотеза

Для Дж. Энтони Кларка, всемирно известного астрофизика, межпространственное путешествие стало ошеломляющим открытием, наравне с открытием частицы Бога, жизни на Марсе, суперструн и Лохнесского чудовища. Все в нем трепетало от осознания того, что он испытал совершенно невероятный феномен. Но восторг восторгом, научные интересы научными интересами, а главная задача у него была другой. Для Тони Кларка, встревоженного отца пропавшей дочери, этот опыт стал лишь подтверждением того, что он на правильном пути.

Прыжок между разными измерениями — или как его назвала Касс? Призрачная дорога? — радикальный сдвиг как в месте, так и во времени был интересной проблемой. Работы над ней хватило бы ему до конца жизни. Физик в нем уже прикидывал пути и методы количественной оценки определенных аспектов явления, которые могли бы привести к проверяемой гипотезе. Каким бы шокирующим это ни было для научного истеблишмента — каким бы шокирующим, умопомрачительным и меняющим сознание оно ни было для него самого, — исследование этого феномена станет величайшим делом его жизни.

Но сначала нужно найти дочь.

Для этого Тони пришлось воспользоваться услугам своего гида Пятницы. Каким бы необщительным человеком не был индеец явапаи, слово он держал. Он согласился помочь, и до сих пор именно это и делал.

Из пустыни Наска они вдвоем совершили прыжок в мир или, по крайней мере, район небольших ферм и деревень, соединенных грунтовыми дорогами, — отдаленно напоминающий Восточную Европу, хотя наверняка Тони сказать не мог. В любом случае, не Антарктида и не Перу. На первый взгляд место показалось многообещающим, поскольку Кассандра могла здесь побывать. Но после долгих безрезультатных блужданий Тони пришел к выводу, что дочь вряд ли нашла здесь что-то полезное или хотя бы интересное.

— Думаю, она вернулась тем же путем, которым пришла, — сказал Тони, хотя и менее уверенно, чем раньше, поскольку его обуревали сомнения.

— Я бы так и сделал, — согласился Пятница.

— Тогда возвращаемся, — решил Тони, и в его обычно жизнерадостном тоне прозвучала нотка уныния. — А по дороге ты можешь рассказать мне, по каким признакам можно узнать Призрачную дорогу.

Пятница повел их обратно вдоль реки туда, где тропа, ведущая от скалистых обрывов, соединялась с дорогой, вьющейся вдоль берега. Когда они поднялись по склону холма к расщелине в скалах, через которую вышли в этот пасторальный неинтересный мир, солнце клонилось к закату, воздух стал ощутимо прохладнее. Пока они шли, Тони размышлял о том, что будет, если он так и не найдет Касс. Он понятия не имел.

— Рано, — объявил Пятница. — Еще не время.

Тони огляделся и обнаружил, что они действительно вернулись в ущелье, через которое вошли в этот мир. Он посмотрел на раскинувшуюся под ними речную долину — неужели они действительно так быстро поднялись по ней? Погруженный в свои мысли, он совершенно не обращал внимания на то, как они шли. Он взглянул на узкую щель в скалистом откосе перед ними, затем посмотрел на небо, оценивая время суток.

— Откуда ты знаешь? Как ты вообще определяешь, когда Дорога Призраков…э-э, активна? А когда она станет активной, как определить, куда она приведет? То есть, куда приведет Мост Койота?

— Слишком много вопросов.

— Работа у меня такая…

Пока они ждали начала активности Дороги Призраков, Пятница обучал своего ученика тонкостям того, что Тони теперь называл «Дорогой Призраков» и навигацией по Мосту Койота. Наконец Пятница поднял глаза к небу. Солнце скрылось за вершинами холмов, отбрасывая тень на скалистое ущелье. Воздух стал прохладным, а луна взошла на востоке. Пятница кивнул.

— Можем идти.

— Что ж, — ответил Тони, глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, — идем.

Пятница развернулся и шагнул в узкую щель между сплошными стенами из выветренного камня. Тони следовал за ним, внимательно наблюдая за каждым движением своего гида, запоминая последовательность действий: сначала немного пройти по тропе до активной зоны моста; затем шаг в силовое поле или через него, — свидетельство –атмосферное возмущение: дождь, ветер, туман или всё сразу — в большей или меньшей степени. Если все сделано правильно, следует мгновенное перемещение в новую реальность или в другое измерение Вселенной — настоящий квантовый скачок. Перемещение оставляет после себя ощущение укачивания. Но тошнота быстро проходит; более того, Тони заметил, что его тело привыкает к прыжкам, и неприятные ощущения постепенно уменьшаются. Он тут же сделал вывод о том, что со временем они и вовсе пройдут. Пятницу, например, вообще не тошнит.

Тони, как ученый, наблюдал за признаками прыжка: вот вокруг сомкнулись облака, вот он потерял из виду Пятницу, хотя тот шел всего в двух шагах впереди. В лицо ударил холодный дождь, взвыл ветер, затем ощущение полета и… тишина.

Он приземлился на пятки, и толчок отозвался во всем позвоночнике, особенно ударив по колену. Невольно он сделал шаг вперед, но колено подвело, и он упал на мощеную дорогу. А потом накатила дурнота. По пустому желудку прокатился спазм, и его вырвало ничем.

Держась за ближайшую стену, он кое-как поднялся, огляделся и обнаружил, что стоит в переулке между двумя побеленными стенами. Очень узкий переулок: Тони легко дотягивался вытянутыми руками до его стен. Воздух был влажным и жарким, а над переулком нависали ветви платана. Из-за соседней стены лаяли собаки. В одном конце дорожка упиралась в глухую стену; с другой стороны, за каменной аркой раскинулось залитое солнцем пространство, а дальше Тони ничего не видел. И никаких признаков Пятницы.

Он подождал некоторое время, пытаясь сообразить, что делать в такой ситуации. Пятница не появился. Тони пришло в голову, что, возможно, его молчаливый спутник прибыл раньше и ждет где-то поблизости. В любом случае, осмотреться не мешает. Он подошел к концу узкого переулка и выглянул за арку. Перед ним лежала улица, которую он видел только в старых черно-белых кинохрониках. Только здесь в глаза бросались как раз яркие цвета. Возможно, его прадед не удивился бы этой улице, доведись ему когда-либо выезжать за пределы семейной фермы в Пенсильвании.

По улице шли люди, одетые в длинные одежды кофейно-бежевых тонов. Ткань была легкой, из-за этого фигуры людей обретали воздушность. Женщины носили платки с яркими узорами; мужчин сплошь в полосатых штанах, широких белых рубашках, в жилетах и красных фесках. Транспорт представляли выбеленные солнцем автомобили с формами, характерными для 1930-х годов. Вдоль улицы располагались магазинчики и палатки под выцветшими навесами в бордово-белую полоску.

На Тони, казалось, не обращали внимание и он осмелел. Отойдя на несколько шагов от входа в переулок, он вглядывался в толпу, надеясь увидеть Пятницу. Вместо Пятницы в глаза лезли прилавки, заваленные фруктами, изделиями из кожи, тканями, специями — и, конечно, покупатели, в основном женщины с сетчатыми сумками. Впереди, чуть подальше, он увидел классическую античную арку из белого мрамора, а за ней еще одну — на этот раз с черно-белыми полосами. Он понял, что это вход на один из рынков, которых полно в странах Ближнего Востока. Судя по количеству посетителей, рынок пользовался популярностью.

Тони ощутил на себе чье-то пристальное внимание. Его дернули за рукав. Посмотрев вниз, он встретил взгляд пары ярко-карих глаз на круглом, улыбчивом лице мальчишки с жесткими черными волосами — лет этак восьми-девяти, одетого в грязные штаны, слишком короткие и рваные на коленях и в просторную накидку из того же материала, тоже сильно потрепанную.

— Привет, — сказал Тони. — Говоришь по-английски?

Мальчик оглянулся, и Тони увидел за его спиной маленькую девчонку лет пяти, не больше, в простом платьишке в пятнах, но руки и лицо были чистыми, волосы аккуратно причесаны и убраны под ярко-синий шарф. Понимая, что имеет дело с попрошайками, Тони пошарил в карманах в поисках мелочи.

— Знаешь, боюсь, у меня нет с собой денег, — начал он, но тут понял, что мальчишка протягивает ему листок бумаги. — Что это?

Однако мальчишка, не говоря ни слова, сунул ему листок и продолжал стоять, явно в ожидании чего-то. Тони подержал лист в руке, перевернул его на другую строну и увидел английский текст:

«Потерялись? Не знаете, чему верить? Мы поможем.

Информация: Дамаск 88-66-44.

Или приходите по адресу: улица Ханания, 22, номер 2. Бейт Ханания.

Зететическое общество».

Тони еще раз прочитал написанное. Реклама? Он протянул листок обратно мальчику, но тот лишь покачал головой.

— Нет? Ты хочешь, чтобы это осталось у меня? Но что это значит?

— Пойдем с нами, мистер, — сказала девчушка, делая шаг вперед.

— О, ты говоришь по-английски? — с надеждой спросил Тони. — Как я здесь оказался? Это Дамаск?

— Пойдем с нами, — повторил ребенок, отошел, остановился и жестом предложил Тони следовать за собой.

Понимая, что он, скорее всего, попал в какую-то местную аферу, специально рассчитанную на иностранцев, Тони пока не видел, что хотели впарить ему дети. К тому же текст записки его заинтриговал.

— О’кей, я иду, — сказал он. — Но на большее не рассчитывайте.

Мальчик шагал рядом с ним, а девчушка семенила через невообразимую путаницу крошечных улиц, тропинок и переулков, через целые кварталы прилавков и маленьких мастерских, похожих на крохотные фабрики по производству деревянных мисок, ложек и стульев; вот гончар, делающий кувшины и чашки; вот некто плетет циновки из травы; а чуть дальше женщина с непостижимой скоростью обшивала кружевные скатерти и покрывала. Прохожие не обращали на Тони и его небольшую свиту никакого внимания; у него вообще сложилось впечатление, что он стал невидимым. Очевидно, иностранцы здесь настолько привычное явление, что никого не удивляют.

Улица сменялась улицей, с каждым новым поворотом Тони чувствовал себя все более глупо из-за того, что согласился пойти с детьми, и все более уверялся в том, что все это добром не кончится. Наконец, когда они вышли на тихую улицу, застроенную серьезными зданиями с черно-белыми каменными дверными проемами, он решил, что поход затянулся. Остановившись, он холодным тоном заявил:

— Все. Хватит. Дальше я не пойду.

Девчушка остановилась посреди улицы и обернулась.

— А и не надо. Вы пришли.

— Нет. — Тони помотал головой. День перевалил за середину, было очень жарко, небо над головой напоминало выцветшую джинсовую ткань, он устал, хотел пить и надеялся только на то, что не появятся местные злодеи и не начнут его грабить. — С меня довольно. Дальше не хочу.

— Иди сюда, — позвала девчонка. Она повернулась и подошла к ближайшей двери. — Вот здесь.

— Извини. Нет. — Тони медленно покачал головой.

Тогда мальчишка потянул его за рукав и указал на дверь, где ждала девочка.

— Нет, нет. Я возвращаюсь, — сказал Тони, оглядываясь через плечо. — Если, конечно, смогу выбраться.

Девчушка, все еще наблюдая за ним, поднялась на цыпочки и медным молотком постучала в дверь. Потом снова посмотрела на Тони и поманила его. Он решительно отказался. Они продолжали разыгрывать эту нелепую пантомиму, когда дверь открылась, и выглянула пожилая женщина, щурясь на яркий свет из-под очков в проволочной оправе.

— О, здравствуй, Афифа, ты привела ко мне гостя? — спросила она с шотландским акцентом.

— Вот, — ответила девочка, указывая на Тони, все еще стоящего на улице.

Женщина переступила порог.

— Привет, Фади. — Она помахала мальчику. — Кого ты мне привёл?

Мальчик потянул Тони за рукав и указал на женщину, призывая его пойти к ней.

— Идите сюда, — позвала женщина. — Я не кусаюсь.

Тони решил, что глупо бояться седовласой пожилой женщины и подошел.

— Здравствуйте, — сказал он. — Возможно, произошла ошибка.

— Вам придется подойти поближе. Я не люблю кричать на всю улицу.

Он подошел к двери.

— Так что вы говорили?

— Моя дочь, — не раздумывая, выпалил Тони. — Я ищу свою дочь. Она потерялась, и я пытаюсь ее найти.

Он вовсе не собирался начинать серьезный разговор столь нелепым образом, но день обрушил на него слишком много странностей, так что ему уже трудно было контролировать ход переговоров. Он внутренне махнул рукой и решил: пусть все идет, как идет.

— Я приехал из Соединенных Штатов.

— О, Боже, — воскликнула женщина с мягким акцентом. — Вы забрались так далеко… Думаю, вам лучше войти. — Она отступила, пошире открыв черную внушительную дверь. Только теперь Тони заметил полированную медную табличку с выгравированными словами «Зететическое общество».

ГЛАВА 13, в которой люди сухопутья выходят в море

«Першерон» был надежным небольшим кораблем, спасенным от списания судовым агентом, нанятым лордом Берли. Двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением начинало жизнь как двадцатичетырехпушечная французская бригантина, захваченная во время короткой стычки в Бискайском заливе. Из-за широкого корпуса и просторного трюма корабль переоборудовали под грузовоз и следующие несколько лет он провел, перевозя припасы для более крупных судов британского флота, могучих линейных кораблей. Осенний шторм у Лендс-Энда изрядно потрепал судно, адмиралтейство признало ремонт невыгодным и определило «Першерон» на слом. Берли вмешался, купил поврежденный корабль и перегнал его на частную верфь в Саутгемптоне.

Реконструкция обошлась в приличную сумму, впрочем, гораздо меньшую, чем стоил бы новый корабль. Поскольку его светлость планировал провести на борту длительное время, при ремонте он настаивал на комфорте, безопасности и мореходных качествах. А еще Берли посчитал нужным изрядно вооружить корабль. Он не ограничивал корабелов в средствах, и в результате получился корабль одновременно весьма маневренный и крепкий. Недостаток скорости с лихвой компенсировался комфортом на борту, не говоря уже о большой грузоподъемности. Полностью снаряженный, «Першерон» мог провести в море пару лет, что соответствовало замыслу Берли.

Теперь, когда его светлость шел по палубе, ощущая влажный ночной воздух на лице, вдыхал слабый неприятный запах реки, ему не терпелось сняться с якоря. Он провел рукой по недавно отполированному фальшборту, повернулся и пошел обратно к ходовой рубке.

— И чего мы ждем, мистер Фаррелл? Когда выйдем в море? — Это был ненужный вопрос, но Берли не мог не задать его.

— На церковной башне пробили девять склянок, — ответил капитан, держа во рту трубку с длинным мундштуком. — Дождемся прилива, сэр. Не беспокойтесь.

— А экипаж?

— В каютах, сэр. — Капитан все еще изучал нового работодателя. — Очень опытные люди, милорд. Двенадцать лучших — как вы просили. И корабль у вас замечательный, пожалуй, лучший из тех, которыми мне приходилось командовать. Все у нас будет хорошо.

— Люди, которых я жду сегодня вечером, капитан, — продолжил Берли, — не обучены морскому делу. Честно говоря, у них нет никакой подготовки.

— Вы уже говорили, сэр. — Мистер Фаррелл выбил трубку о штурвал. — Не о чем беспокоиться. Мне приходилось иметь дело со щенками. Три месяца со мной и моей командой, и они превратятся в морских волков, понимающих толк в морской соли.

— На это я и рассчитываю, капитан.

— И правильно делаете, — подтвердил Фаррелл. — Будь это самые распоследние шпаки, обещаю, через год их возьмут на любой корабль флота Его Величества. — Он сунул в зубы пустую трубку. — Можете на меня положиться.

— Я оставлю вас, капитан. — Берли вернулся на корму и приготовился ждать.

— Один небольшой вопрос, ваша светлость, — крикнул ему вслед Фаррелл. — Не могли бы вы сказать мне, куда мы направляемся?

— Я сообщу вам об этом, как только мы выйдем в море.

— Я спросил только для того, чтобы получше продумать курс, прежде чем мы отправимся в Гринвич.

— Вот после Гринвича и продумаете.

Квартердек только недавно заново обшили, здесь все еще пахло стружкой и дубом. Берли устроился в кресле под балюстрадой (еще одна из особенностей конструкции, на которой он настоял), запахнул плащ и, вытянув длинные ноги, откинулся назад. Невольно он начал размышлять о том, как хорошо звуки слышны над водой, особенно ночью. Он слышал разговоры рыбаков, когда они проходили мимо на своих лодках, плеск весел, а также звуки, доносившиеся с берега — крики, стук двери, лай собак, хриплое пение из ближайшего паба, драка, разбитая бутылка, плач ребенка, внезапный взрыв смеха, шелест речных волн, набегающих на топкий берег: вся звуковая гамма, характерная для жизни доков.

Вскоре церковный колокол отбил десять раз; чистый мелодичный звук все еще разносился по воде, когда к нему примешались четыре быстрых удара рынды, за которыми последовал окрик. Граф быстро прошел на нос. Там трое матросов спускали штормтрап для подошедшей шлюпки. Заглянув через фальшборт, он увидел несколько человек, сгрудившихся на центральных скамьях вельбота.

При появлении Берли члены экипажа прекратили дела и вытянулись по стойке «смирно».

— Продолжайте, — скомандовал он.

— Разрешите подняться на борт, — крикнул мужчина с кормы вельбота.

Берли узнал Саггса и махнул ему рукой.

— Ну вот мы и здесь, — объявил лоцман, перекидывая ногу через борт.

— Были проблемы? — спросил Берли.

— Все перья на месте, — ответил лоцман, подходя к Берли. — Я выложил на стол ваши бумажки, легавые даже не пикнули. А когда я слегка припудрил их серебром, как вы наказали, ребята ушли просто счастливыми.

— Никто не задавал лишних вопросов?

— Нет, сэр. — Лоцман покачал лохматой головой. — Ночь на дворе. Не тащиться же им в Дептфорд. Они спать хотели.

— Отлично, Саггс. Вы заслужили премию. — Повернувшись к стоящим рядом членам экипажа, он скомандовал: — Поднимайте заключенных!

Саггс перегнулся через фальшборт и крикнул своим людям:

— Развязывайте! И пусть поднимаются, только по одному.

Берли наблюдал, как первого заключенного освободили от кандалов и позволили ступить на штормтрап.

— Когда все соберутся, отведите их на корму. Там я поговорю с ними. — Повернувшись к Саггсу, он передал ему кошель с монетами и сказал: — Возможно, вы мне еще понадобитесь в ближайшие дни.

— Всегда к услугам вашим вашей милости, — ответил лоцман, приподнимая шляпу. — С моим удовольствием.

Берли отпустил его и вернулся на место в кресле. Вскоре послышался стук тяжелых ботинок по доскам, и он встал, скрестив руки на груди. Четверо новичков, растерянные от неожиданного поворота судьбы, в нерешительности топтались под взглядом его светлости. Сейчас Берли напоминал генерала, осматривающего зеленых новобранцев.

— Меня зовут Архелей Берли, — резко сказал он. — Я граф Сазерленд, и это мой корабль. Сегодня вечером вы здесь, потому что я вас спас. Вы избежали виселицы или каторги, потому что вы нужны мне для особой задачи. — Он осмотрел каждого по очереди, а затем заявил: — Теперь пришло время выбирать. Поклянитесь мне в верности, и со временем получите свободу. Служите мне хорошо, и станете такими богатыми, как вам и не снилось…

— А что будет, если мы откажемся присягать вам на верность? — спросил Тавернер.

— Это будет твой выбор. Я отнесусь к нему с уважением. Тебя отвезут обратно в Дом Правосудия, и ты отправишься отбывать срок, ну, может накинут лет двадцать за попытку побега.

— Так себе выбор, — проворчал другой заключенный.

— Может, да, а может и нет, — отреагировал Берли. — Согласен, перспективы у вас паршивые, так что вы все должны спросить себя, хотите ли вы получить более выгодное предложение в ближайшем будущем. Потому что, видите ли, начинается прилив, а с приливом мы уйдем в море. Я достаточно ясно выражаюсь?

Заключенные переглянулись, и того, кто задавал вопрос, поочередно пихнули локтем в бок его товарищи.

— Ясно, как божий день, милорд.

— Это хорошо, — продолжал Берли, — итак, перед вами путь к богатству и свободе после того, как вы поклянетесь служить мне, или путь обратно. — Он встал перед первым заключенным. — Что скажешь, Тавернер?

— Да я бы с дьяволом сделку заключил, если бы он пообещал вытащить меня из этой чумной ямы.

— Тогда добро пожаловать на борт, — ответил Берли и перешел к следующему мужчине. — А как насчет тебя? Ты ведь Декстер, верно? Что скажешь?

— Да сэр. Можете на меня рассчитывать.

Берли кивнул и перешел к следующему заключенному.

— Твоя очередь решать, Конни Уилкс. Ты со мной?

— Да, сэр, — ответил мужчина. — Долг платежом красен, как моя матушка говорила.

Берли повернулся к последнему.

— Ну что, Малкольм Доус? Пора принимать решение.

Посмотрев на своих товарищей, Малкольм пожал плечами и сказал:

— Если они в деле, то и я в деле.

— С формальностями покончено, — проговорил Берли, кивнув последнему члену своей новой банды. — Выходим в море. Первое задание для вас — помогать команде капитана Фаррелла. Обучение для вас начнется завтра.

— И чему нас будут учить? — спросил Тавернер. — Прошу прощения, сэр.

— Те, кто служит мне, должны знать, как на самом деле устроен этот мир, — ответил граф. — Вот я и собираюсь научить вас тому, как искать в этом мире путь к богатству и свободе. — Прозвонил корабельный колокол. Берли подумал и закончил: — Снимаемся с якоря. Помогайте команде. Мистер Фаррелл — капитан этого корабля, и вы будете выполнять все его приказы. Без вопросов. В ближайшие дни он научит вас ходить под парусом. Вечером вам покажут ваши каюты. Завтра поговорим. А пока — за работу!

Недавние осужденные неуверенно переглянулись, затем Тавернер сказал:

— Слышали босса? Займемся делом. Чем скорее поднимем якорь, тем дальше успеем уйти от Оле Блайти. Не знаю, как вам, а по мне — так это сейчас самое главное.

Малькольм повернулся к нему.

— Послушай, голубчик, ты здесь не главный пес в стае. Я не собираюсь выполнять твои приказы.

— Я что-то слышал? — усмехнулся Тавернер. — Как будто крыса пропищала?

Берли наблюдал за перебранкой, но не предпринимал никаких попыток вмешаться в борьбу за власть между своими новыми подчиненными.

— А ну, заглохните, вы двое, — прорычал Декстер, вставая между ними. — Он прав, Мэл. Чем скорее мы выйдем в море, тем лучше для нас всех. Ты же не хочешь, чтобы вокруг тебя роились копы, верно?

— Само собой, — удовлетворенно кивнул Тавернер. — Давайте, ребята. — Он повернулся и пошел к кабестану; остальные не слишком бодро побрели за ним.

Берли улыбнулся в усы. Они были совсем сырыми. Но он и не думал, что легко вышколит их для своих целей. Однако первый шаг был сделан, первая схватка за лидерство в стае окончилась мирно.

Он перешел на корму и спустился вниз, в свои апартаменты, поражавшие роскошью отделки. Юнга зажег канделябр и приготовил постель. Берли достал из буфета графин, налил бокал превосходного портвейна и сел в кресло, намереваясь выпить за успешно прошедший день. В бокале еще оставался глоток, когда в дверь постучали. В ответ на разрешение в каюту просунулась голова члена экипажа.

— Прошу прощения, милорд, — заговорил матрос, — капитан желает, чтобы господин граф указал курс.

— Ах, да. — Берли поболтал напиток в бокале и поднес его к свету свечи, любуясь глубоким бархатистым цветом. — Передайте мистеру Фарреллу: курс на Гибралтар и Тирренское море.

ГЛАВА 14. Алхимические проблемы

— Никогда не слышали о Магическом Дворе? {Магическим двором иногда называют теннисный корт Уимблдона.} — спросил Кит. — В самом деле?

— Я не особо увлекаюсь теннисом. Лучше баскетбол, — ответила Кассандра. — И вообще у меня нет интереса к профессиональному спорту.

— Аналогично, — ухмыльнулся Кит. — Только ничего общего с теннисом магический двор не имеет.

— Да и магией я тоже не увлекаюсь.

Вильгельмина и Джанни, сидевшие напротив них в карете, увлеченно беседовали, и Кит взял на себя роль экскурсовода. — А вы что-нибудь слышали о Безумном Рудольфе?

Касс покачала головой.

— В американских школах хромает образование.

— Соглашусь, — усмехнулась она. — И что же такого важного в этом волшебном дворе, профессор Ливингстон?

— Начнем с того, — ответил Кит тоном преподавателя, — что Магический Двор вообще не занимается магией. Император Рудольф ищет Философский камень…

— А-а, как же, помню, — сказал Касс. — Алхимия, да? Превращение свинца в золото.

— Отчасти и это тоже, — признал Кит. — Только здешние алхимики не занимаются золотом, они ищут формулу бессмертия. Император Рудольф собрал при дворе лучшие научные умы своего времени, он хочет разобраться с этим вопросом. — Заметив скептическое выражение на лице Касс, он рассмеялся, наслаждаясь тем редким случаем, когда действительно мог сообщить нечто полезное. — Я серьезно. Они все здесь суетятся ради этого, а император Рудольф оплачивает счета.

— Настоящие, живые алхимики, — размышляла Касс вслух, слегка покачивая головой. — Прямо как в сказке.

— Точно, — согласился Кит. — Только на дворе ведь сейчас как раз век сказок. Братья Гримм живут за ближайшим углом.

— В самом деле? — вытаращила глаза Касс, но тут же спохватилась. — Врете!

Карета проехала по мосту, отделявшему имперский квартал от нижнего города, и перед ней предстал дворец, показавшийся ей довольно скучным. Она ожидала увидеть грандиозное сооружение с зубцами, башнями, парапетами и арками, а увидела серое прямоугольное здание, на добрых триста лет предвосхитившее шедевры послевоенной брутальной архитектуры. Дворец императора Рудольфа и в самом деле представлял собой весьма унылое зрелище, лишенное даже привлекательности деревенского амбара.

Внутренний двор размером с соборную площадь и с прекрасным собором словно упал с какой-то более утонченной планеты с единственной целью — подчеркнуть недостатки уродливого здания напротив. От дворца веяло мрачным унынием, в то время как собор парил и сверкал, его тонкие, изящные шпили и медный купол отражали свет, падавший со всех сторон, и превращали его в золотой огонь, намекая на преобразование земной материи в небесную субстанцию.

Не успела Касс вникнуть в смысл этой наглядной притчи, как карета миновала ворота и остановилась; слуга в красной королевской ливрее распахнул дверь. Касс пропустила Мину и Джанни, вышла и обнаружила, что стоит перед фронтоном с изображением очень реалистичной скульптуры, изображающей Святого Георгия с драконом. Рыцарь попирал ногой шею чудовища, палаш занесен для удара, дракон когтил воздух и скрежетал зубами, признавая свое поражение от праведного Святого Георгия.

— Господи, — пробормотала она.

— Да, да, — скороговоркой заметила Мина. — Со мной было то же самое, когда я впервые это увидела.

— Мы собираемся встретиться с императором? — поинтересовалась Касс. — Или с кем-нибудь из членов королевской семьи?

— Не думаю, — ответила Мина. — Но все может быть. Рудольф, он всегда тут как тут, этакий призрак, бродящий по коридорам. Но с ним особо не пообщаешься.

— А вам приходилось?

— Один раз. Он кажется приятным парнем — немного эксцентричным, но и вполовину не таким сумасшедшим, как думают люди. А вот доктора Базальгетта вполне можем встретить. Он — Верховный лорд-алхимик и, как вы понимаете, очень серьезно относится к своему положению. Если встретим, следует поклониться и сделать реверанс. А главное — не упоминать турков. Да, и обращаться к нему следует «герр Доктор». Он это любит.

Касс посмотрела на Кита, словно говоря: «Ущипни меня, я во сне», а Кит ответил взглядом, в котором легко читалось: «Это еще что! Тут и не такое увидишь!».

Из дворца вышел мужчина в плаще и бриджах из зеленого атласа, белых чулках и блестящих черных туфлях.

— Ich heisse Sie alle willkommen zu Ihnen alle, {Приветствую вас (нем.)} — сказал он с небрежным поклоном. — Kann ich Ihre Vorladung sehen? {Могу я взглянуть на ваше приглашение?}

Вильгельмина предъявила красивую бумагу, и ее сразу же провели через огромный вестибюль в Большой королевский зал. Они пересекли пространство, которое вполне могло бы служить муниципальным катком, а в дальнем конце зала их встретил еще один слуга. Мажордом что-то сказал лакею, и тот повел гостей вверх по широкой лестнице, затем еще по одной, через коридоры и длинные переходы, к заднему крылу дворца.

— Здесь тусуются алхимики, — объяснила Мина остальным.

Они остановились у двери с медными заклепками и кожаной обивкой. Лакей услужливо постучал в дверной косяк, в ответ изнутри послышался приглушенный голос:

— Einen Moment, bitte! {Момент. Пожалуйста! (нем.)}

Лакей ушел, дверь открылась и явила стройного молодого человека, одетого так, будто он присутствовал на костюмированной вечеринке в костюме Ученика Чародея, — на нем был отороченный мехом плащ темно-фиолетового цвета и бархатная шляпа в форме блина. Он широко распахнул дверь.

— Kommen Sie herein {Входите (нем.)}.

— Надеюсь, вы не возражаете, — сказала Мина по-английски. — Я тут привела с собой несколько человек. — Она быстро представила пришедших.

— Добро пожаловать в мою лабораторию, meine Freunde, — отвечает алхимик. — Простите мой плохой английский, я Густав Розенкрейц. К вашим услугам.

Вильгельмина объяснила:

— Герр Розенкрейц — главный помощник лорда-алхимика. — Она дружески похлопала алхимика по плечу. — Во дворце он второй после доктора Базальгетта, но сам по себе он — обычный гений.

Светловолосый молодой человек скромно склонил голову.

— Вы слишком добры. — Он улыбнулся и снял шляпу. — Begrüssen Sie, alle! {Добро пожаловать! (нем.)}

С этими словами он провел гостей в лабораторию. Касс вошла первой. От вида лаборатории и запаха, стоявшего там, у нее перехватило дыхание. В массивном камине в дальнем конце комнаты стоял на огне огромный черный котел; в кипящей жидкости варилась рогатая голова быка, ядовитые сернистые пары поражали обоняние сильным запахом тухлых яиц.

Сама комната напоминала кладовую Музея странностей. На полках стояли банки, коробки, кувшины и клетки, набитые самыми разнообразными предметами — от страусиных яиц до коконов тутового шелкопряда, сушеных ящериц и кусков угля. Были здесь и инструменты загадочной конструкции, назначение которых антрополог не угадывала даже отдаленно, а также мензурки и горшки, ступки и пестики, щипцы, зажимы, ножи и ложки всех размеров.

— Прошу, пройдите сюда, — предложил Густав, — здесь мы сможем поговорить относительно спокойно.

Он повел посетителей через лабораторию в заставленную книгами комнату. Если лаборатория была филиалом «Лавки древностей» {Лавка древностей (англ. Ye Olde Curiosity Shop — «магазин старых диковинок») — антикварный магазин в районе Центральной набережной в городе Сиэтл (штат Вашингтон). Основан в 1899 году. Название является архаизированной формой названия романа Чарльза Диккенса «Лавка древностей» (1841).}, то кабинет был хранилищем редких книг. Стеллажи от пола до потолка были битком набиты томами в кожаных переплетах всех размеров; в центре комнаты стоял стол, заваленный книгами, бумагами и свитками. У стола стояли три стула и скамья. Густав усадил на стулья Вильгельмину и Джанни; сам занял третий стул, предложив Киту и Касс устраиваться на скамье.

— Густав, благодарю, что согласились нас принять. Мы постараемся не отнять у вас слишком много времени, — начала Мина.

— Пожалуйста, фройляйн Вильгельмина, все мое время в вашем распоряжении.

— Тогда к делу, — ответила она. — Вы помните те приборы, которые вы сделали для меня? Теневые лампы?

— Ну, конечно, — ответил молодой алхимик. Он наклонился ближе и с лукавой улыбкой прошептал: — Это ведь наша тайна, я никому не говорил.

— Боюсь, мне придется и дальше злоупотреблять вашим расположением, — сказала Мина. — Нам нужно еще несколько таких же.

— Точнее, шесть, — добавил Кит.

Густав с сомнением посмотрел на них.

— Зачем так много?

— У нас было приключение, — без тени смущения произнесла Мина. — Нечто необычное. — Далее она рассказала, что произошло, когда она, Кит и Джанни столкнулись с чрезвычайно мощным полем теллурической энергии. Настолько мощным, что лампы просто не выдержали. — Они стали настолько горячими, что почти расплавились у нас в руках.

Информация, судя по всему, заинтересовала алхимика.

— Как вы говорите? Нагрелись?

— Это бы еще ладно, — вставил Кит, — энергия исходила от огромного дерева. Лампы не выдержали. Они просто перегорели. Вот!

— Приборы сгорели? — не поверил алхимик.

— Насовсем. Теперь они мертвые, как камень, — заверил Кит. В доказательство своих слов он достал свою лампу и передал алхимику.

— Оба сгорели, — сказала Мина. — Окончательно.

Густав внимательно осмотрел устройство. Медный корпус теперь потускнел и деформировался от жара.

— Очень, очень интересно, — пробормотал он.

Касс с трудом подавила улыбку, очень уж забавный английский был у Густава.

— Я понятия не имела, что с ними может такое произойти, — призналась Мина.

— С вашей лампой случилось то же самое?

— У меня была другая версия, если вы помните, — сказала она, протягивая свою теневую лампу Густаву. — Но, как видите, она тоже не выдержала.

Густав повертел испорченное устройство, понюхал, встряхнул и прислушался, как внутри что-то перекатывается.

— Итак, теперь вы хотите, чтобы я делал больше таких устройств. — Он поднял глаза и спросил: — Вам нужно шесть, вы сказали?

— Шесть, — подтвердил Кит. — Я знаю, это много, но мы действительно могли бы… — Он замолчал, сообразив, что сам не располагает вообще никакими средствами.

Алхимик нахмурился.

— Что-то не так? — обеспокоилась Вильгельмина.

— Es tut mir leid {Мне жаль (нем.)}, — ответил Густав, кладя перед собой испорченный прибор. — Но я не могу. Мне не хватает материалов.

— Мы оплатим материалы, — быстро предложила Мина. — Любые, какие понадобятся.

— Нет. У меня всего хватает, — сказал Густав, — но нет самого главного. Того, что оживляет механизм.

— Что это за вещество? — спросил Джанни. — Возможно, мы сможем достать это для вас.

— Я не знаю, — грустно ответил алхимик, покачав головой. — В этом-то и проблема.

Путешественники переглянулись. Заговорил Кит:

— Значит, вы говорите, что нет самого важного компонента, и мы не знаем, что это такое и где его взять. Это проблема, конечно.

— Герр Берли всегда приносит специальные материалы с собой, — объяснил Густав. — Я использую то, что он приносит, изготавливаю ему устройства, а затем делаю копию из того, что удалось сэкономить. — Он слегка покраснел и признался: — Ну, я просто не говорю ему, сколько нужно, чтобы сделать такую лампу.

— У вас что-нибудь осталось от тех ламп, что вы сделали? — спросила Мина.

— Есть немного. — Густав встал и направился к двери. — Идемте, я вам покажу.

Он повел их обратно в лабораторию, достал деревянный контейнер размером с коробку для сигар и поставил на ближайший стол. Открыв коробку, он достал небольшую стеклянную бутылочку, содержащую зернистую серую субстанцию, похожую на тусклый металлический песок.

— Это уже после подготовки, — пояснил он. Достав вторую бутылку, немного большего размера, он сказал: — А вот в таком виде оно ко мне попало. — Внутри были маленькие шарики, похожие на грязно-коричневый мел. — Это необходимо нагреть и обработать химикатами. Только после этого можно использовать.

— Позвольте? — Кит взял банку с серым порошком, вытащил пробку и поднес ее к носу. — Пахнет, как… Ну, не знаю, как камни?

Он передал бутылку Касс, которая встряхнула ее и понюхала.

— Там есть тальк и, возможно, окисленный алюминий. — Она передала сосуд Джанни, который тоже внимательно принюхался.

— Запах определенно металлический, — заключил он, передавая бутылочку Мине.

Вильгельмина пожала плечами.

— Обычный минеральный запах. — Она вернула сосуд Густаву и спросила: — Как вы думаете, что это может быть?

— Понятия не имею, — признался алхимик. — Я с таким материалом дела не имел. Его всегда приносил граф вместе с чертежами. Но мои копии работают.

— Хорошо, — сказал Кит. — Значит, для начала нам нужно выяснить, что это за особый ингредиент. Если будем знать, поймем, где его взять. — Он посмотрел на остальных. — Есть идеи?

— Я знаю основные методы химического анализа, — сказала Касс. — Могу провести несколько опытов и посмотреть, что получится. — Она слегка постучала по бутылке. — Вдруг нам повезет?

— Я мог бы помочь, если хотите, — предложил Джанни.

— Или спросим самого Берли, — неожиданно предложила Вильгельмина.

Кит скептически взглянул на нее.

— Может, ты и могла бы его спросить, — язвительно начал он, — но, когда мы виделись в последний раз, его высочество предпочитал разговаривать с помощью пистолета.

— Я и не говорила, что это легко сделать, — пробормотала Мина.

Кит еще раз взглянул на нее и повернулся к алхимику в поисках более рационального союзника.

— И вообще, сколько этого добра нам нужно, Гас? Сколько этого порошка нужно для одной лампы?

— Двадцать драхм, — ответил алхимик, подумав немного. Он что-то подсчитал в уме. — Да, двадцать драхм — этого хватит.

— Около тридцати граммов, — перевела Мина. — Значит, всего 180 грамм.

— Если будет больше, тоже не беда, — решил Кит. Повернувшись к Касс и Джанни, он спросил: — Так как вы намерены проверять эту дрянь?

— Надо подумать, — ответила Касс, а Джанни добавил:

— Составим список нужного оборудования.

— Тогда решено, — заключила Вильгельмина. — Густав, если вы позволите взять образец материала, мы попробуем его определить. А если сможем определить, что это такое, наверное, сообразим, где это взять.

Алхимик быстро согласился.

— Я помогу вам, чем смогу. — Он почтительно поклонился, а затем добавил: — Однако, у меня есть одно э-э… Bedingung…

— Условие, — перевела Вильгельмина.

Густав кивнул.

— Да, я ставлю одно условие. Если мы справимся, я буду сопровождать вас в астральной экспедиции.

— Хотите прыгнуть вместе с нами?

— Да. — Алхимик с надеждой посмотрел на всех поочередно. — Это мое самое заветное желание.

— Что ж, — сказала Мина, — учитывая вашу прошлую помощь и нынешнее участие, я считаю это разумным. — Она взглянула на Кита, ища поддержки. — Да и как после всего, что вы для нас сделали, мы можем вам отказать?

— Ладно. Сделка, — сказал Кит. — С чего начнем?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прятки

ГЛАВА 15, в которой случается наводнение

— Опять тебе говорю, Джайлз, я не украла дневник, — настаивала леди Фейт. — Он мой. Он принадлежал дяде Генри, и поэтому после его смерти по праву должен был перейти ко мне. А ты все сомневаешься! — Она строго посмотрела на него. — В любом случае, мы вернемся в Прагу до того, как люди заметят наше отсутствие вообще.

Джайлз, все еще хмурясь, недоверчиво окинул взглядом пейзаж: пустынную равнину с невысокими холмами — такой вид простирался во все стороны, насколько хватало глаз. Порывистый северный ветерок гонял волны травы над этой прерией.

— Миледи, вы уверены, что наше передвижение можно так точно рассчитать?

— Конечно, Джайлз. Я же делала это раньше. — Она решительно двинулась в сторону тускло-белого солнца, тепло которого едва ощущалось сквозь тяжелые серые облака.

— И где мы сейчас?

— Ты имеешь в виду, что это за место? Почем мне знать? Это всего лишь промежуточный пункт, такая пересадка. — Она оглянулась через плечо с легким раздражением. — У тебя есть еще вопросы?

Джайлз знал, что лучше не перечить вздорной племяннице хозяина.

— Нет, миледи.

— Вот и хорошо. — Леди Фейт ускорила шаги. — Идем. Тут недалеко следующая лей-линия, но надо поспеть к ней до захода солнца. Я совсем не хочу ночевать здесь, в этой, — она обвела рукой безлесную холмистую местность, — в этой богом забытой пустыне.

Некоторое время они шли молча, прислушиваясь к посвистыванию ветра над холмами и шороху травы под ногами; изредка с неба доносился крик высоко парящего ястреба. Утро прошло, но день ничем не отличался от него — все та же череда невысоких холмов, похожих друг на друга. На вершине каждого холма они останавливались, чтобы окинуть взглядом ландшафт, в надежде заметить торчащие камни, отмечающие лей-линию, нужную Хейвен. Однако видели лишь все ту же бесконечную безлесную степь, да зеленую океанскую зыбь безбрежного моря травы.

— Миледи, — сказал Джайлз после одной такой паузы, — мне пришло в голову, что мы…

— Стой! Слышишь? — Хейвен склонила голову набок.

— Ничего не слышу…

Она снова шикнула на него. Теперь к легкому посвисту ветра действительно примешивался какой-то посторонний звук.

— Что это такое?

— Гром?

Странный звук стал громче. Оба инстинктивно посмотрели в небо и увидели небольшой темный объект, проносившийся сквозь низкую облачность, оставляя за собой серый дымный след. Объект падал, причем с ошеломляющей скоростью, и в конце концов врезался в склон холма перед ними. Только что степь лежала в покое, и вот уже — взрыв, в небо взметнулся огонь, комья земли и горящие обломки.

Джайлз и Хейвен невольно переглянулись. Затем Джайлз повернулся и побежал к вершине холма.

— Скорее! — крикнул он.

— Джайлз, нет!

Но кучер был уже далеко. Хейвен пришлось последовать за ним. К тому времени, как она достигла вершины того самого холма, где упало с неба нечто, Джайлз стоял, низко наклонившись, положив руки на колени, и смотрел вниз, в неглубокую долину внизу со множеством похожих на палатки жилищ, протянувшихся вдоль берега небольшого ручья. Люди и лошади разбегались от кратера, образованного ударом загадочного летающего объекта, взорвавшегося прямо посреди их селения.

— Что, во имя всего…

— Пригнитесь! — прохрипел Джайлз, притягивая Хейвен к земле. — Они вас увидят.

— Кто? — воскликнула она.

В этот момент раскат далекого грома опять сотряс воздух, и с неба упал еще один снаряд. Они успели заметить характерный дымный хвост, когда он пронесся к земле и рванул недалеко от все еще дымящегося кратера, оставленного первым. И снова прошло мгновение, прежде чем те, кто находился ближе всего к взрыву, бросились на землю, а на месте падения взлетел вверх смертоносный фонтан огня, дыма и осколков.

— Что это за небесные молнии? — растерянно спросила Хейвен. — Ты когда-нибудь видел что-нибудь похожее? — Хейвен не отрывала глаз от селения, подвергшегося странной атаке: там кто-то пытался бежать, кто-то скакал на лошади, все кричали и бежали от эпицентра взрыва — большинство пешком, другие на лошадях — все они спасались бегством.

— Нам нельзя оставаться здесь, — Джайлз тревожно посмотрел направо. — Это не наша война. Вы знаете, куда идти?

На лоб Хейвен набежали морщины. Она думала.

— По-моему, нам сюда… Мне так кажется. — Она махнула рукой на северо-восток. — Честно говоря, Джайлз, точно я не могу сказать.

Джайлз огляделся.

— Если мы пойдем по хребту, — сказал он, указывая туда, где склон холма переходил в равнину, — это примерно в том же направлении, в каком мы шли.

Но они даже двинуться не успели, когда новый свистящий звук разорвал воздух и вслед за ним раздался очередной взрыв, разрушивший три жилища и выбросивший вверх кучу обломков. Среди дыма и искр сверху сыпались комья земли. Люди разбегались от взрыва, причитая на бегу.

— Надо идти. — Джайлз уже уходил. — Нельзя медлить!

Они побежали вниз, закрываясь холмом от страшных небесных посланцев. Позади раздались еще два взрыва, один за другим, но они даже не оглянулись. Когда через некоторое время все стихло, Джайлз замедлил шаг, давая им передышку.

— Бедные люди, — задыхаясь, воскликнула Хейвен, прижимая руку к боку. — Это же ужасно! Что это было?

— Не знаю, миледи. Но здесь у них свои проблемы. Нам лучше как можно быстрее добраться до лей-линии и прыгнуть, а то как бы еще чего не случилось.

Хейвен кивнула, и они двинулись дальше более размеренным темпом, стараясь оставлять между собой и местом непонятной трагедии большой холм. Они шли быстро, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться, но больше не слышали ни грома в небе, ни взрывов. Все было тихо — как будто хаос и разрушения, виденные ими в последние минуты, случились на другом краю земли. Джайлз решил подняться на очередную вершину и, низко пригнувшись, внимательно осмотрелся.

Перед ним холм постепенно переходил в долину, превращаясь сначала в два холма поменьше, образуя как бы развилку двух узких долин: одна вела на север, а другая — на юго-восток.

— Если лей-линия там, — Джайлз указал на юго-восток, — то, наверное, она где-нибудь за этим холмом.

Хейвен в это время только подходила к нему и не ответила.

— Вы меня услышали, миледи? Я сказал… — Джайлз взглянул на меловую бледность ее кожи, взял ее за руку и поразился, какой липкой и горячей оказалась ее кожа. — Вам нужно присесть и отдышаться…

В этот момент глаза леди Фейт закатились, она судорожно вздохнула и упала в обморок. Джайлз успел подхватить ее, опустил на землю и сам встал рядом с ней на колени. Он позвал ее:

— Леди Фейт! Очнитесь!

Молодая женщина открыла глаза и увидела склонившегося над ней Джайлза на фоне неба.

— Джайлз Стэндфаст! Что это ты делаешь? — слабым голосом, но требовательно произнесла она. — Помоги мне встать!

Она попыталась подняться сама, но сильное головокружение заставило ее снова опуститься на землю.

— Лежите спокойно, миледи. — Джайлз растирал ей руки.

— Что случилось? — спросила она все еще с закрытыми глазами.

— Обморок, миледи. Вы потеряли сознание. Полежите немного и придите в себя.

— Я вдруг почувствовала слабость… в общем, довольно странное чувство. — Она открыла глаза и слабо улыбнулась. — Ты молодец. Если бы ты меня не подхватил, я бы упала и могла что-нибудь себе повредить.

— Это все, конечно, хорошо, — угрюмо ответил Джайлз, — но, по правде говоря, будь я повнимательнее, мог бы заметить, что вы ничего не ели и не пили за весь день.

Хейвен медленно села, держась за голову.

— Твоя правда. По-моему, я проголодалась.

— Надо найти воду. — Джайлз встал и огляделся вокруг, словно надеясь увидеть поблизости ручеек или озеро. — И пока мы воду не найдем, дальше идти нельзя. А тем более, прыгать.

— Да, наверное, ты прав. — Она протянула руку, и он помог ей подняться на ноги. — Вообще-то, мы давно должны были найти лей-линию… — Она с беспокойством взглянула на солнце, уже опускающееся к горизонту. — Не пойму, где я могла промахнуться. — Она повернулась к нему. — Ох, Джайлз, боюсь, я сбилась с дороги. Моя вина, мне жаль.

— Сначала вода, — он отмахнулся от ее извинений. — А потом будем думать, что дальше делать.

— Ты прав. Делай так, как считаешь нужным.

— Вон там, за ближайшим холмом есть холм повыше. — Он указал на север, где неподалеку за вершинами холмов открывалась широкая равнина. — Может быть, оттуда мы больше увидим.

Он шел впереди, а Хейвен тащилась за ним. Они достигли дна неглубокой долины, но в самом начале подъема Хейвен испустила длинный вздох.

Джайлз развернулся как раз вовремя, чтобы снова поймать ее. На этот раз он не стал опускать ее на землю, а взял на руки и понес на вершину холма, а вот там уже положил на траву.

Здесь она пошевелилась и снова пришла в себя.

— Ох, — вздохнула она. – Это крайне неприятно, и я приношу свои извинения. Весьма благодарна за твою заботу.

— Вам нужна вода, вот и все, миледи. Вы попьете и придете в себя.

— Если бы я могла немного отдохнуть… — Она замолчала, с испугом глядя на Джайлза. Он смотрел на северо-запад. — Что там такое? Ты что-нибудь увидел? — Она приподнялась на локтях. Джайлз смотрел на долину, которую они только что покинули; такого сурового лица леди Фейт у него еще не видела.

Шестеро всадников на лошадях размером чуть больше пони, неслись галопом по долине к ним. Уже можно было услышать глухой стук копыт по мягкой земле, и через пару минут они уже смотрели в глаза шести суровым мужчинам в мохнатых шапках, из-под которых выбивались длинные косы и висячие усы; все были вооружены короткими изогнутыми мечами, копьями, а на груди каждого висел длинный нож в ножнах. Казалось, воины удивились не меньше путешественников.

— Кто это? — прошептала Хейвен. Ее била нервная дрожь.

Джайлз не ответил, но взял Хейвен за руку и потянул ее за собой. Они шли прямо на всадников, остановившихся у подножия холма. Трое из отряда носили за спиной небольшие луки, сделанные из рога, колчаны со стрелами торчали возле седел; на всех были тяжелые кожаные крутки, обшитые железными пластинами. Из-за этого всадники казались затянутыми в рыбью чешую. Темнолицые воины то ли действительно обладали темной кожей, то ли настолько загорели. Из-под шапок настороженно смотрели черные миндалевидные глаза над высокими скулами.

Воины так и сидели на лошадях, глядя на незнакомцев с каким-то настороженным удивлением. Слышался только посвист ветра в траве да тяжелое дыхание лошадей. Напряженное молчание продолжалось до тех пор, пока Джайлз не поднял руку в простом приветственном жесте.

— Мы путешественники, — громко объявил он. — От нас никакого вреда. Давайте разойдемся с миром.

Всадники переглянулись, и один из них — смуглый парень со щитом, перекинутым через плечо, — что-то скомандовал. Один из воинов развернул коня и поскакал обратно по долине. Затем предводитель со щитом опустил пику и упер ее в грудь Джайлза. Голосом, больше похожим на лай, он отдал какую-то команду. А потом махнул пикой. Путешественники не двинулись с места. Тогда воин снова махнул пикой, уже настойчивее. Двое его всадников двинулись и встали по обеим сторонам от Джайлза и Хейвен. Теперь уже не оставалось сомнений: их взяли в плен. Воин-предводитель повернул коня и начал подниматься на холм; всадники с обеих сторон такали пальцами, показывая, что пленники должны следовать за ним.

— Я никуда с ними не пойду, — истерично заявила Хейвен.

Однако Джайлз не обращал на нее внимания.

— Нам нужна вода, — заявил он. Понимая, что воины его не поймут, он все же повторил свое требование. Ближайший всадник толкнул его обратным концом пики и явно приказал шевелиться. Но Джайлз отказался сдвинуться с места. Вместо этого он указал на бурдюк, висевший на седле всадника, и показал, что пьет. — Вода, — повторил он. — Мы хотим пить. Нам надо напиться.

Смуглый понял его жесты; он отцепил бурдюк и передал его Джайлзу.

— Спасибо, — поблагодарил Джайлз и под взглядами всадников сделал из бурдюка три больших глотка.

На лице Хейвен, пожалуй, впервые за долгий срок читалось уважение.

— Простите, миледи, — сказал Джайлз, передавая ей бурдюк. — Я подумал, что лучше сначала попробовать. Вода теплая, но вполне пригодная.

Хейвен больше не слушала. Она схватила бурдюк и начала пить так быстро, что чуть не подавилась. Дальше она пила уже медленнее и закончила тем, что вытерла рот тыльной стороной ладони, а затем провела влажной ладонью по цекам, чтобы остудить горевшее лицо.

— Спасибо, — пробормотала она, сделала еще пару глотков и неохотно вернула бурдюк владельцу. Воин прицепил бурдюк к седлу и повторил команду, однозначно означавшую, что пленникам следует двигаться.

— Это был очень смелый поступок, Джайлз, — шепнула Хейвен, когда отряд двинулся вверх по склону. Она сжала его руку. — Я бы умерла, если бы не твоя смелость.

— По крайней мере, выяснили, что сразу нас убивать не будут, — ответил Джайлз. — Мы напились, а дальше — посмотрим. — Он с сомнением посмотрел на нее. — Вы можете идти?

— А куда деваться? — ответила Хейвен.

Один холм сменял другой, за ним следовал еще один, и так, казалось, без конца. Спускаться по крутым склонам было утомительно, но на то, чтобы карабкаться вверх, сил уходило втрое больше. Хейвен неимоверно устала. Пришло время, когда она больше не могла идти. Тогда один из воинов посадил ее за собой на круп коня. Остальные всадники двинулись вперед, оставив позади двоих охранников. Джайлз с мрачной решимостью шагал рядом с конем, на котором везли его хозяйку. День постепенно растворялся в серебристой дымке, темневшей с приближением сумерек.

На вершине одного из холмов Джайлз придержал Хейвен, чтобы она не упала с лошади, и молвил:

— На это стоит посмотреть.

Хейвен проследила за его взглядом, и у нее перехватило дыхание.

Склон холма открывал вид на огромную неглубокую долину. Внизу текла широкая река; вода издали напоминала ртуть. Леди Фейт по-прежнему хотелось пить, но сейчас ее внимание привлекла не река, а сама долина, заполненная огромной толпой людей и животных: мужчины, женщины, дети, лошади, собаки, какой-то крупный рогатый скот — такое впечатление, что целый народ снялся с места и направляется на запад, вслед за уходящим солнцем.

— Господи! — ахнула Хейвен. — Что это? Кто это? — Она замолчала, не в силах подобрать нужные слова. — Что же нам теперь делать?

Воины, похитившие их, смешались с толпой. Хейвен и Джайлз в сопровождении охранников держались немного в стороне от скопления людей, но не могли не отметить, что все это скопище состоит из представителей одной расы, приземистой, черноволосой, с черными миндалевидными глазами на круглых лицах, плоских, как тарелки. Все они были жилистыми, мускулистыми, и, судя по тому, что различал взгляд под тяжелой войлочной одеждой, не очень-то гибкими, но явно выносливыми. Вместо обуви ноги защищали кожаные ремни, двигались они практически бесшумно. Вообще над огромным потоком людей стояла неестественная тишина: никто не разговаривал, не лаяли собаки, не плакали дети, не ржали лошади — вся эта масса людей и скота текла по земле так же тихо, как река рядом с ними.

Большая часть людей пока не замечала чужаков, но время от времени Джайлз и Хейвен перехватывали любопытные взгляды в основном от тех, кто оказался неподалеку от высоких бледных людей. Их безусловно заметили, но никто не прокомментировал их появление хотя бы словом. Люди шли по равнине, опустив головы и глядя только себе под ноги в полной тишине. И вскоре стало понятно, почему все молчат.

Толпа своим передним краем достигла излучины реки и начала заворачивать. В это время в темнеющем небе вновь послышался ужасающий звук небесной стрелы. Джайлз и Хейвен, как и все вокруг, остановились, подняли глаза к небу и увидели несущийся огненный шар. Он стремительно приближался, и чем ближе он оказывался, тем громче становился свистящий звук. Он пролетел над головами людей и врезался в берег реки. Последовал взрыв. Шквал огня и дыма взметнул вверх тучу осколков и комьев земли.

Еще до взрыва люди бросились врассыпную. Следом за первым прилетели еще два огненных шара, оставляя за собой белый дым и пламя и наполняя воздух злобным воем. На этот раз взрывы прогремели ближе, закричали люди. Судя по всему, раненых было много. Убитые молчали.

Вожак отряда, захватившего Джайлза и Хейвен, опомнился первым. Он выкрикнул несколько команд. Воин, на чьей лошади ехала Хейвен, попросту столкнул ее на руки Джайлзу. Всадники бросили пленников и ускакали вслед за товарищами вверх по склону холма. Любой понял бы, что здесь идет война, и враг в очередной раз нашел скопление людей и ударил.

Адские ракеты продолжали сыпаться с неба. Джайлз схватил Хейвен за руку, бросил на землю и навалился сверху, пытаясь защитить от осколков.

— Я стараюсь защитить вас, — прокричал он.

— Лучше молитесь, чтобы этот ужас прекратился, — отвечала Хейвен, но ее слова заглушил взрыв.

В одно мгновение человеческая река вокруг них превратилась в стремительный поток. Она вот-вот грозила затопить путешественников. Их легко растоптали бы, не оттащи Джайлз леди Фейт подальше от стремнины. Крепко держась за руки, они отдались на волю толпы.

ГЛАВА 16. Язвительность не помогает

— Вы говорите по-английски? — не то спросил, не то попытался убедить сам себя Тони Кларк. Пожилая женщина в дверях иронично посмотрела на него.

— Те из нас, кто рос за стеной, обладают определенной способностью к языкам, — ответила она; ее мягкий шотландский акцент превратился в приятное мурлыканье.

— За какой стеной? — не понял ученый.

— Я имела в виду стену Адриана, дорогой мой, — сказала она. — Ну что, мы и дальше будем обсуждать древнюю историю, или вас интересуют какие-то другие темы?

— Ох, да, извините, я так удивился, что здесь можно хоть с кем-то поговорить на родном языке, что забыл про манеры. Вы не поверите, насколько насыщенный выдался у меня денек!

— Ну что же, это бывает, — признала женщина. — Заходите, пожалуйста, а то на улице без шляпы недолго и солнечный удар получить.

Когда Тони шагнул к двери, женщина вынула из кармана пригоршню монет и отдала юной проводнице Тони, тихо стоявшей все это время рядом.

— Спасибо, Афифа. Вот, возьми, пожалуйста.

Девочка приняла монеты и поблагодарила женщину.

— На сегодня всё, я надеюсь. А теперь бегите домой. Завтра увидимся.

Дети бросились прочь, и женщина поулыбалась им вслед.

— Мы привлекаем их для наблюдения за путешественниками, — объяснила она Тони. — Так вы идете?

— Да, спасибо. — Тони вошел в скромный книжный магазин со стеллажами вдоль трех стен. Из мебели присутствовали несколько мягких кресел, небольшой круглый латунный столик и лампа для чтения. — Мне неловко вас беспокоить…

— Какое может быть беспокойство? Я для того здесь и сижу.

Тони не обратил внимания на лукавый блеск в глазах старушки, потому что споткнулся как раз в это время.

— Не обращайте на меня внимания, дорогой, — беспечно ответила старая женщина. — У меня так мало развлечений. Вас привела сюда наша маленькая комиссия по встрече. Добро пожаловать в Общество Зететик. Я миссис Пилстик. Не хотите чашечку чая?

— Рад познакомиться, — ответил Тони, протягивая руку. — Я Тони… Тони Кларк.

— О, вот как! — миссис Пилстик пристально всмотрелась в него. — Неужто и вправду Кларк? Выглядите намного моложе, чем я представляла. Впрочем, в наши дни все выглядят моложе… — Она улыбнулась, но глаза за очками оставались серьезными. — Я думаю, вы зашли насчет Кассандры.

— Да! — Он с удивлением воззрился на нее. — Откуда вы знаете? — Прежде чем она успела ответить, он спросил: — С ней все в порядке?

— На какой вопрос отвечать сначала? — Миссис Пилстик рассмеялась. — Ваша девочка — просто воплощение идеального здоровья, во всяком случае, была такой, когда я видела ее в последний раз. Я знаю, кто вы, потому что Кассандра предупредила, что вы будете ее искать. Мы ожидали, что сможем увидеть вас в ближайшее время. Она пребывала в хорошем настроении и в прекрасной форме — вообще очень милая женщина.

— Слава Богу! — Он вздохнул и почувствовал, как бремя беспокойства наконец оставляет его. В теле поселилась неведомая доселе легкость, и он даже покачнулся слегка.

— О, Боже! — воскликнула миссис Пилстик. — Вам бы лучше присесть. — Она подвела его к одному из удобных кресел. — Посидите, а я сейчас чай принесу. — Тони с удовольствием сел, а женщина вышла со словами: — Это быстро. Соскучиться не успеете.

— Спасибо, я… — начал говорить Кларк, но в комнате уже никого не было. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, расслабляясь. Любимая дочь жива и здорова. Все остальное — пустяки. Он услышал, как на кухне зазвенело стекла и донеслось тихое мелодичное жужжание.

Он все еще сидел с закрытыми глазами, когда вернулась миссис Пилстик с подносом с заварочным чайником, стаканами и тарелкой местной выпечки.

— Вот и я, — объявила она, ставя поднос на маленький медный столик. В стаканах, как заметил Тони, лежали свежие зеленые листья. Хозяйка залила их горячим черным чаем. — У нас здесь привыкли подавать чай с мятой, — сказала она ему. — Думаю, вы не против. Если нужен сахар, то вот.

— Значит, Касси нашла вас? О, мятный чай с печеньем! Ее вы тоже угощали?

— Печенье с кунжутом и фисташками — очень вкусно, попробуйте. — Она помешала листья в стакане и протянула гостю. — Да, мы с Кассандрой выпили по стаканчику чая в тот первый день, когда она зашла. Для нас это что-то вроде ритуала.

— Она здесь жила?

— Нет, она жила в монастыре неподалеку. Ей так удобнее было.

— То есть ее сейчас здесь нет?

— Сейчас нет. — Миссис Пилстик положила сахар в чай и с благосклонным интересом посмотрела на гостя. — Я бы сказала, что она выполняет миссию для общества.

— Я не понимаю. Почему она ушла? Где она?

— Вы ведь не путешественник, мистер Кларк? — Она внимательно следила за выражением лица Тони. — Нет, вижу, что нет — по крайней мере, не были путешественником до сегодняшнего дня. Не так ли? — Тони не знал, что сказать. — В таком случае, пейте чай. Отдохните.

— Сожалею, но так не пойдет. — Тони отодвинул свой стакан. — Да, вы правы, я путешествовал — Бог знает как — через разные измерения, или миры, или что-то еще, чтобы найти дочь. Мне нужны ответы.

— Да ответим мы на ваши вопросы, не беспокойтесь.

— Мы?

— Мой коллега, господин Ханно, возглавляет общество. Я уверена, он будет рад встретиться с вами и сможет вам все объяснить. Сейчас у него дела, но он скоро вернется. А пока, почему бы вам просто не расслабиться и не выпить чая?

Старая женщина улыбалась, но Тони ощущал под благодушным видом холодную сталь. Он взял стакан, подул на горячий напиток и отпил глоток, выиграв немного времени, чтобы перевести дух и восстановить самообладание.

— О’кей, — согласился он уже более спокойным тоном, — может быть, вы хотя бы расскажете мне об этом господине Ханно, кто бы он ни был.

— Брендан Ханно — избранный глава Общества Зететик и его операционный директор.

— Он здесь живет?

— В Дамаске? Да. Но не в этом доме.

— Вы назвали его операционным директором. И что же это за операции?

— У общества много дел… — Седовласая старушка с железной волей хитро улыбнулась. — Я не могу говорить об этих делах прямо сейчас. Возможно, когда…

— Да, да, знаю, — сказал Тони. — Вот приедет Брендан и все расскажет.

— Именно так, дорогой мой. — Она приподняла чайник. — Еще чая?

— Да, пожалуйста. — Он протянул свой стакан. — Тогда не могли бы вы рассказать мне о вашем обществе? Это можно, надеюсь?

— Не стоит язвить, мистер Кларк, — упрекнула хозяйка. — Я действую исключительно в интересах наших членов. В конце концов, пока у меня нет подтверждения, что вы и в самом деле отец Кассандры. Вы ведь можете быть кем угодно. Например, вы можете преследовать Кассандру? Или еще что-нибудь в этом роде. Почем мне знать! Нам тут не хватает только охотника за головами, бродящего между мирами.

Тони пришла в голову мысль, что женщина не говорит прямо, стараясь защитить его дочь.

— Да, вы правы, конечно. Приношу свои извинения. Простите меня за то, что я… э-э… сорвался

Г-жа Пилстик кивнула и далее, в течение нескольких минут знакомила гостя с обширной коллекцией ближневосточной литературы, объяснила происхождение названия общества и немного его истории.

— Вы же, наверное, знаете, что «зететик» означает «искатель»?

Тони Кларк вежливо слушал, давно заметив, что миссис Пилстик просто тянет время.

— Интересно, — кивнул он. — Так вы говорите, что Касс присоединилась к вашему обществу?

— В последнее время у нас наблюдается некоторый прирост членов, — сказала г-жа Пилстик. Послышался звук открываемого замка. Она взглянула на дверь и сказала: — Если не ошибаюсь, пришел Брендан.

В комнату вошел высокий худощавый мужчина в кремовом льняном костюме и широкополой шляпе. Он остановился на пороге, быстро обвел глазами невеликое общество за столом, и подошел.

— Вы, должно быть, Энтони Кларк, — сказал он, протягивая руку. — Я Брендан Ханно.

— Рад познакомиться, — сказал Тони, пожимая руку операционному директору. — Откуда вы меня знаете? Мы встречались?

— Я видел на улице маленькую Афифу и ее братца. Она сказала, что кто-то пришел, и я подумал, что это можете быть вы. — Он жестом предложил Тони вернуться в кресло. — Но если у меня и было какое-то сомнение, то ваше сходство с дочерью его развеяло. Так что узнать вас было легко.

— В самом деле? А вот миссис Пилстик не очень во мне уверена.

Очки в стальной оправе сверкнули.

— Пожалуй, не стоит начинать все сначала…

— Да, я не сдержанный. Знаю. Прошу извинить.

— Да вы садитесь. Хотите еще чаю? — Брендан обменялся взглядами с миссис Пилстик, но Тони не понял, что они хотели друг другу сказать. — Я понимаю, вам сегодня досталось. Может, хотите чего-нибудь покрепче? У нас найдется неплохой односолодовый виски. И давайте выйдем на воздух. У нас в саду довольно уютно.

— Ну что же, вы тут побеседуйте, — сказала миссис Пилстик, — а я позабочусь об ужине. Только предупреждаю, Брендан, у мистера Кларка миллион вопросов, и он хочет задать их все сразу.

— А кто-то еще упрекал меня в язвительности, — с улыбкой произнес Тони.

Брендан не обратил внимания на намеки. Он указал на дверь напротив, и пригласил:

— Уверяю, нам есть о чем поговорить. Идемте в сад.

— Прежде всего, о моей дочери, — решительно сказал Тони, идя за высоким мужчиной. Его провели по короткому коридору, и они вышли в просторный сад с пальмами в горшках и фонтаном.

— Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, — сказал Брендан и отошел к бару.

Стол, окруженный плетеными креслами, стоял в тени большого зонта. Вдоль одной стены сада тянулась клумба с рядами канн персикового цвета, другую стену заплели виноградные лозы, затеняя половину мощеного дворика. Тони здесь сразу понравилось. Он заглянул в фонтан и обнаружил, что поверхность воды покрыта лепестками желтых роз; от воды шел тонкий аромат.

— Я уже здесь! — объявил Брендан, появившись с подносом. Тони последовал за ним к столу. — Скоро мы приведем ваш мир в порядок.

Брендан взял хрустальный графин и налил в два маленьких хрустальных стакана бледно-янтарную жидкость, разбавив несколькими каплями воды.

— Попробуйте, — предложил он, протягивая стакан гостю. — Slainte! {Slainte — «здоровье» как на ирландском, так и на шотландском гэльском языках. Слово обычно используют в качестве тоста в Ирландии, Шотландии и на острове Мэн. Аналог русского «Будьте здоровы!»} — Он поднял свой стакан.

— Ваше здоровье! — ответил Тони. Оба сделали по глотку мягкого огня, и Тони ощутил легкий привкус дыма.

— Я весьма рад, что вы до нас добрались, — сказал Брендан, усаживаясь в кресло. — Очень точно выбрали время. У вас талант.

Тони пока не понимал, о каком таланте речь, ведь еще утром он понятия не имел, где будет через пару часов, и будет ли где-нибудь вообще. Что касается Пятницы, оставалось только догадываться, что с ним случилось. Но тут уж от Тони мало что зависело, так что можно просто посмотреть, как будет развиваться беседа

— Да, да, я тоже рад, — ответил он, потягивая виски. — Теперь о моей дочери…

— Кассандра — очень яркая искра, — сказал Брендан. — Когда мы виделись с ней в последний раз — думаю, дней семь назад — она была в добром здравии и приподнятом настроении, и ей не терпелось приступить к поискам. Она переживала, что не может связаться с вами и сообщить, что она в безопасности и весьма довольна, но теперь, когда вы здесь, я надеюсь, вы не сомневаетесь в ее благополучии.

— Не хочу показаться язвительным, как сказала миссис Пилстик, а если вдруг покажусь, спишем это на родительское беспокойство и усталость, вызванную э-э… некоторой дезориентацией и сменой научной парадигмы. Но как я могу быть уверен, что вы не спрятали Касс где-нибудь на чердаке или в подвале?

Брендан улыбнулся.

— Каков отец, такова и дочь. Вы оба скроены из одной и той же скептической ткани. — Он покачал головой, будто удивляясь этому. — Заверяю вас, что Кассандра не заперта ни на чердаке, ни в подвале, ни в темнице. Поставьте себя на наше место. Если бы мы питали злые намерения в отношении вашей дочери, не проще ли было притвориться, что мы не знаем о ее существовании? «Извините, приятель, никогда о таком не слышали», и вам пришлось бы двигаться дальше, причем совершенно неизвестно, куда. Да мы бы вообще не стали приводить вас сюда.

— Приводить? Сюда? Так это ваша работа с детьми, раздающими приглашения?

— Мы не особо хотим светиться, когда возможно.

Тони подумал. Эти люди могли быть сумасшедшими самого высокого уровня, тем не менее, он чувствовал, что склонен скорее доверять Брендану. Да и в любом случае его протест ничем не поможет. Но он решил не выходить из роли.

— Я все же хотел бы знать…

— Конечно. И со временем вы получите доказательства, поверьте мне. Но прямо сейчас я прошу вас просто принять мои уверения в том, что мы заботимся только об интересах всех членов нашего Общества.

— Да, миссис Пилстик говорила нечто подобное. Должен ли я понимать, что моя дочь стала членом Зететического общества — искателем, так сказать?

— Несомненно. Кассандра вошла в состав Общества, и я надеюсь, со временем станет очень заметным его членом. Мы многого ожидаем от нее.

— Опять загадки! — Тони с досадой поморщился. — О чем вы говорите?

— Да все, как обычно, — весело ответил Брендан. — Сокровища ищем.

— Но больше вы сказать не можете, поскольку я не являюсь членом вашего Общества, — заключил Тони.

— Очень верно сказано.

— Хорошо. Вернемся к этому позже. — Тони сделал еще глоток прекрасного виски и проследил, как жидкое золото скользнуло по пищеводу. — Вы сказали, что хотели поговорить со мной — и я так понимаю, речь шла не о Касси, но о чем тогда? — Он выжидающе поднял бровь и сделал еще глоток. — Кстати, виски превосходен.

— Сорокадвухлетний Спейсайд {В регионе Спейсайд работает несколько винокурен. Виски Спейсайда отличает солодовый характер с цветочными, фруктовыми и пряными нотами в аромате.}. Брендан взял графин и добавил в оба стакана еще немного. Аккуратно закрыл хрустальную пробку. — Итак, доктор Кларк, — сказал он совершенно другим, деловым тоном, — что вы можете сказать о расширении Вселенной?

ГЛАВА 17. Последняя дань

Бенедикт понимал, что возвращение в Египет далось его матери тяжелее, чем она старалась показать. Путешествие и впрямь было утомительным — она не совершала лей-прыжков уже много лет, а переход через портал из Черной Хмари был не простым, — но эмоциональное состояние важнее. Возвращение туда, где все пропитано дурными ассоциациями и, в то же время, неразрывно связанно с судьбой семьи, стало бы испытанием и для более закаленной души; оно, несомненно, трудно далось Сяньли. Впрочем, и Бенедикта не обошли стороной те же потрясения. Оказавшись на Аллее Сфинксов, бросив взгляд на охристую пустыню, Бенедикт услышал, как мать ахнула; у него самого перехватило горло, и руки стали потными.

Сяньли остановилась на аллее и схватила Бенедикта за руку.

— Ты в порядке, мама? — обеспокоенно спросил он. — Может, не пойдем дальше? Можем вернуться.

Закрыв глаза, Сяньли покачала головой.

— Нет. Я хочу увидеть конец этой истории. — Она открыла глаза и с печалью посмотрела на сына. — У всякой истории должен быть конец.

Бенедикт кивнул, поправил на плече ремень кожаной сумки и повел их дальше, не останавливаясь, пока с очередного бархана они не увидели широкую зеленую полосу плодородной долины по обе стороны великой реки. Там, освещенный ослепительным солнцем, стоял Нивет-Амон, Город Амона.

— Уже недалеко, — сказал Бенедикт с некоторым облегчением. Он промолчал о своих опасениях. Ведь города могло уже и не быть. Его предыдущее посещение кончилось тем, что каменщики Хабиру напали на храм и угрожали снести его. Бенедикт опасался, что они придут к руинам, и не смогут найти друга Анена. Жрец вполне мог стать жертвой нападения.

Но город стоял на месте. Красные знамена развевались на шестах перед воротами, стены выглядели целыми, а колонны стояли на своих местах. Никаких столбов дыма над горящими руинами, никаких опаленных пальм и тамариндов, никаких опустошенных полей, — по сути, ничего из того, чего Бенедикт опасался. Храм и окружающий его город казались сонно-безмятежными в спокойной мерцающей дымке влажного речного воздуха. Спокойствие лежало над Землей Детей Исиды.

— Все в порядке? — спросила Сяньли, прикрывая руками глаза. — Кажется, все достаточно мирно.

— Наверное, это хорошо. Интересно, что мы увидим в храме?

Они двинулись дальше, спустившись по узкой извилистой тропе через скалистые холмы в зеленую долину. Подошли к окраине Нивет-Амуна, где поля кунжута уступили место меньшим участкам репы, фасоли и дынь, а также огородам перед глинобитными жилищами. Единственная дорога сначала шла вдоль берега реки, а потом поворачивала к центру города, сердцем которого был храм. Когда они подходили к храмовой площади, их уже сопровождала толпа любопытных детей, собак и нескольких седовласых стариков. Бенедикт произнес приветствие, которому научил его отец, но получил в ответ только взгляды или молчаливые кивки.

Двери храма были открыты, и люди входили и выходили из храма; входящие несли вязанки или корзины с приношениями — капустой, инжиром, луком-пореем и другими овощами, пару клеток с голубями или небольшими певчими птицами; у выходящих из храма на лбу поблескивала полоска святого елея.

Путешественники прошли через ворота под удивленными взглядами храмовых стражников с длинными копьями и уже вступили на территорию комплекса, когда один из солдат, выкрикнув что-то, преградил им путь.

Сдержанно улыбаясь, Сяньли повернулась к воину со словами приветствия, чем безмерно удивила его. Он позвал своих товарищей, и вскоре Бенедикт и его мать были окружены множеством людей.

— Мир тебе, женщина! Да не угаснет никогда твоя тень! — раздался голос из быстро собирающейся толпы.

Бенедикт обернулся и увидел высокого бородатого мужчину в красном головном уборе. Он проталкивался к пришедшим. Хотя волосы и борода у него поседели, и стал он несколько грузнее, Бенедикт сразу узнал его.

— Тутмос! — воскликнул он. — Тутмос, это я… — Он похлопал себя по груди и по складам произнес: — Бенедикт.

Сяньли взглянула на сына.

— Ты его знаешь?

— Это командир гвардии… ну, или был им в прошлый мой приезд.

— Мир тебе небесный воин! — Сяньли говорила на кемете, языке долины Нила. — Мир дому твоему.

Бенедикт с удивлением уставился на мать, а та пояснила:

— Я когда-то жила здесь, Бени.

Бывший командир гвардии что-то воскликнул, а потом взял ее руку, поднес ко лбу и низко поклонился

— Добро пожаловать, друзья мои. — Обращаясь к Бенедикту, он произнес: — Мое сердце радуется! Я не чаял встретить тебя еще раз.

Бенедикт выслушал перевод матери и тут же сказал:

— Спроси его, здесь ли еще Анен.

Сяньли степенно проговорила:

— Тутмос, мой сын хотел бы знать, найдем ли мы в храме Анена?

Улыбка бородатого воина превратилась в ухмылку.

— Где же еще искать первого жреца, как не в храме? — Тутмос что-то сказал стражам и те с неохотой начали расходиться. — Пойдем, я отведу вас к нему. Я знаю, он будет рад вас видеть.

— Мало того, что Анен здесь, — сказала Сяньли сыну, — так он теперь еще и первый жрец. Думается мне, в этом мире прошло несколько лет с тех пор, как ты ушел отсюда.

Их провели к одному из самых больших зданий комплекса — невысокому квадратному строению с красными колоннами и большой статуей человека в набедренной повязке, с царским воротником и короной с двумя гигантскими перьями. Повязка была настоящей, как и воротник, только из золота. Когда они подошли ко входу в здание, навстречу вышли два жреца в белых одеждах, и с ними небольшая группа мальчиков с бритыми головами. Они вытаращились на незнакомцев, но жрецы даже не взглянули в их сторону. Из дома выбежал еще один жрец и жестами разогнал людей.

При виде пришедших он радостно вскрикнул, распахнул объятия и кинулся им навстречу. При этом он что-то кричал на кеметском наречии, со временем ставшем коптским языком, но Бенедикт узнал его только после того, как жрец назвал свое имя. Он выглядел намного старше, поседел, раздался вширь — но это был именно Анен, сам первый жрец.

Оказалось, мать была права. Для Бенедикта прошел лишь год после его бегства из Египта. Время ушло на то, чтобы уладить дела с поместьем после смерти отца и подготовиться к новому путешествию, но для самих египтян прошло немало лет. Конечно, отец, будь он жив, сумел бы точно настроиться на нужное время, тогда они могли бы прибыть сюда через несколько дней после трагических событий. К сожалению, Бенедикту не хватило знаний, отчасти, видимо, виновата была его клятва отказаться от лей-путешествий навсегда после этого последнего перемещения. И теперь он уже никогда не узнает, как надо действовать, чтобы попадать точно в то время и в то место, куда надлежит.

— Мне сказали, что приехали жена и сын моего дорогого друга Артура, и я возрадовался, — заявил Анен. — Сяньли! Бенедикт! Пусть мир этого дома успокоит ваши души, пусть ваше пребывание на этой земле принесет много пользы.

Бенедикт понял только собственное имя; остальное мать перевела для него, а затем ответила:

— Да благословит Господь твою душу, а мудрость Его утешит тебя… — дальше она сказать не успела, потому что Анен крепко обнял ее. Затем настала очередь Бенедикта, и, прежде чем он успел понять, что происходит, их провели в резиденцию первого жреца.

— Анен, мой друг, я очень рада видеть тебя снова. Годы пошли тебе на пользу, — говорила Сяньли уже в зале для приемов. Как и многие комнаты в египетских дворцах, эта была открыта с одной стороны, позволяя воздуху свободно проникать сквозь тонкие, как марля, занавеси, свисающие полосками синего и белого цветов. Бассейн снаружи охлаждал воздух, а финиковые пальмы и ароматные ветви жасмина затеняли личный дворик первого жреца. Храмовые служители в зеленых набедренных повязках принесли подносы с сушеным инжиром, финиками и ломтями дыни и раздали всем крошечные чашечки с водой, настоянной на анисе и меде. Бенедикт сделал первый глоток и отныне исполнял роль зрителя и слушателя, досадуя на себя, но ни слова не понимая из оживленного разговора Анена с матерью. Однако он был доволен, что мама на время забыла тревогу и смятение, связанные с возвращением в Египет.

Разговор зашел о цели их визита, и здесь мать начала переводить для сына, легко переключаясь между языками — так легко, что Бенедикт только диву давался: сколько же лет его родители прожили в Египте? Мама свободно говорила на местном языке, и благодаря ее комментариям он мог следить за разговором.

— Смерть Артура стала для меня большим горем, — говорила она Анену. — Наверное, я до сих пор вполне не осознала эту потерю — во всяком случае, время идет, а легче мне не становится. Я скорблю, но учусь жить со своим горем. В моем мире прошел всего лишь год.

Анен грустно кивнул.

— И меня огорчает смерть моего друга, хотя у нас здесь это случилось больше десяти лет назад.

Они поговорили о странностях времени, вызывающих такую разницу между мирами; Анен, казалось, понимал, почему это происходит. Судя по некоторым его обмолвкам, Бенедикт решил, что и сам первый жрец не раз путешествовал через миры, как и его отец.

— Я должна поблагодарить тебя за заботу об Артуре после ранения, — сказала Сяньли. — Я же понимаю, что больше бы никто не мог сделать. — Она грустно улыбнулась. — А еще ты позаботился о Бенедикте и сумел отправить его обратно. Мы тебе очень многим обязаны, Анен.

Первый жрец грустно улыбнулся.

— Обязательства ни причем, это слово к друзьям не имеет отношения. Будь у меня сила Осириса, я вернул бы твоего мужа, воскресил бы отца Бенедикта и вырвал бы моего друга у смерти. — Он покачал головой. — Увы, даже первый жрец не имеет такой власти. Мы встретимся, но уже в следующей жизни. А пока, — вздохнул он, — мы должны научиться жить с нашим горем, как ты сказала.

Они начали вспоминать прошлые визиты, а потом Анен спросил:

— Ты, наверное, хотела бы увидеть его могилу?

— Да, — твердо ответила Сяньли. — Обязательно. Мы для этого и пришли.

— Да будет так. — Он почти незаметно кивнул. Тут же появился слуга и замер, ожидая распоряжений. Анен что-то коротко сказал ему, и слуга вышел. Первый жрец сказал: — Можем ехать, когда пожелаешь, но Город Мертвых не близко, и скоро наступит дневная жара. Может быть, отправимся в путь на рассвете? Тогда путешествие доставит удовольствие. Ночная прохлада не сразу уходит с холмов.

Бенедикт прокашлялся, чтобы на него обратили внимание.

Сяньли тут же объяснила:

— Анен предлагает отвезти нас к гробнице, где покоится тело Артура. Мы поплывем. Думаю, гробница на другом берегу реки.

— Конечно, мы с радостью принимаем твой мудрый совет, — обратилась Сяньли к жрецу. — Но ты — Первый жрец, у тебя, наверное, много дел. Ты сможешь оторваться и отправиться с нами?

— Моя собственная гробница почти готова. Я как раз собирался осмотреть работу. А потом, мне будет только в радость показать вам свой вечный дом. Я часто там бываю, поскольку там все напоминает о тех благословениях, которые я получил за эти годы. — Он произнес это с гордостью человека, довольного прожитой жизнью и своими свершениями.

— Спасибо, Анен, — проникновенно ответила Сяньли. — Ты очень добр.

Бенедикт тоже поблагодарил по-своему, выслушав перевод матери.

— А сейчас, друзья мои, хочу предложить вам немного освежиться. — Степенно сказал Анен. — Пообедаем, а потом я покажу вам достопримечательности Нивет-Амуна. С тех пор, как вы были здесь в последний раз, мы много построили в городе. Я думаю, вам понравится.

Обед состоял из фруктов, ароматного хлеба и миндальной пасты на меду. После обеда их провезли на колесницах по городу, делая остановки у статуй, монументов, святилищ и рынков. На каждой остановке собирались люди — во-первых, посмотреть на Первого жреца, а во-вторых, на его иностранных гостей. Очевидно, народ с уважением относился к Анену, а значит, и его гости были вполне достойны внимания.

Они провели приятный вечер и спокойную ночь, встали перед восходом и начали путь к гробнице Первого жреца. Лодка оказалась уменьшенной копией царской лодки; ее обслуживало множество рабов. На берегу они оставили весла и стали носильщиками.

Бенедикт никогда раньше не передвигался в паланкине (хотя их все еще можно иногда увидеть в Англии; в основном, их используют пожилые вельможи). Поначалу мерное покачивание его слегка смущало. Однако вскоре он втянулся в ритм, и путешествие ему даже понравилось. Каждое кресло несли четыре раба; за ними следовали четыре пеших жреца, а потом еще шесть рабов с корзинами, наполненными едой и питьем на весь день.

Они неторопливо двигались от реки вверх к холмам пустыни, начинающимся сразу за зеленой полосой орошаемых полей. Уже в пустыне повернули на юг, огибая подножье скал, и вошли в каньон, он же вади. Чем дальше они продвигались, тем уже становилось ущелье — временами паланкин даже задевал стены, но потом стало пошире. Здесь каньон разделялся на два рукава.

Процессия остановилась. Неподалеку стоял большой шатер и несколько хижин поменьше; другие жилища располагались там, где ущелье расширялось. Это тоже были шатры, но другие: деревянные рамы, обтянутые грубой тканью и крытые сухими пальмовыми листьями. Там жили рабочие, художники и каменщики, занятые на строительстве гробницы Первого жреца. Вход в саму гробницу представлял собой простое прямоугольное отверстие, высеченное в известняковой стене ущелья.

— У царей и цариц есть свои священные долины, — весело объяснил Анен. — Здесь мои владения. — Он властно махнул рукой вдоль каньона. — Здесь будет жить моя Ка до тех пор, пока не закончится само время и на земле не воцарится рай.

— А что потом? — Бенедикт задал вопрос, выслушав перевод.

— Прости за дерзость, Анен, но мой сын хочет знать, что будет потом? — спросила Сяньли.

Первосвященник рассмеялся.

— Потом? Потом мы будем жить в раю! — Указав на дверь гробницы, он сказал: — Хотите посмотреть?

ГЛАВА 18. Искушения больше нет

Анен, верховный жрец Амона, стоял, прикрывая глаза от солнца, и смотрел на сверкающие вершины скал, на орла, кружащего высоко в небе. Тень птицы мелькнула на стене вади.

— Гробница будет запечатана до конца времен, — заявил он, — а после я выйду и займу свое место среди бессмертных.

Сяньли перевела ответ сыну. Бенедикт кивнул и спросил:

— Нам можно войти внутрь?

— Так мы для этого и приехали! — со смехом ответил Анен. Он дал знак одному из слуг принести лампы и послал вперед освещать путь. Затем, осторожно перешагнув приподнятый порог, он провел своих гостей через дверной проем и вниз по крутой лестнице на нижний уровень, в небольшую, похожую на чулан прихожую. Из нее отходил короткий коридор; он вел в большую прямоугольную комнату с высоким потолком. Помещение высекли в мягком известняке; стены отшлифовали и оштукатурили, а белую стену украсили сценами из жизни на берегу реки: мальчики ловят рыбу, мужчина моет рогатого буйвола, девушки пасут гусей, женщины пекут хлеб и варят пиво, рабы собирают и молотят зерно. Сюжетов было много. Куда бы они ни посмотрели, повсюду были картины. Если где-то оставалось пустое место, его заполняли иероглифами.

— Чудесно! — воскликнула Сяньли.

— Это потребовало большого времени, — жрец обвел рукой помещение, — и очень больших расходов. Но мне будет приятно проводить свои дни среди обычных работящих людей.

Дверной проем вел в другое помещение. Бенедикт спросил:

— А что там?

Сяньли перевела вопрос, и Анен торжественно проговорил:

— О, это особое место! Пойдем, я тебе покажу.

Они перешли из главного помещения в гораздо меньший по размеру отсек; здесь все стены также были заполнены картинами, но уже совершенно иными по сюжетам. Некоторые росписи были закончены, но другие все еще находились в работе: четыре художника работали под руководством мастера, переходившего от одного к другому, исправляя рисунок — здесь он придавал немного другое выражение морде теленка, там поправлял изгиб лошадиной шеи. Художники работали при свете больших масляных ламп; здесь же рабочие заглаживали стены, смешивали краски или готовили кисти. В неподвижном воздухе пахло пальмовым маслом и стоял металлический привкус штукатурки и тесаного камня.

В стороне стоял простой саркофаг; без украшений, высеченный не из гранита, а из белого известняка, он казался почти незаметным среди суеты живописцев и их творений.

При внезапном появлении Верховного жреца мастер-художник дал команду, и все рабочие отложили инструменты и преклонили колени перед своим знатным заказчиком. Анен поднял обе ладони высоко над плечами и произнес несколько слов; художники встали, поклонились и возобновили работу. И какую работу!

Потолок комнаты был окрашен в темно-синий цвет и усеян звездами; стены, поделенные на секции, содержали сцены из жизни Анена. На одной жрец был изображен в виде молодого широкоплечего человека; стоя в лодке, он ловил желтобрюхого окуня с помощью зазубренного гарпуна, а ленивые зеленые крокодилы и серо-голубые гиппопотамы наблюдали за ним с песчаной отмели. Другая сцена изображала его стоящим в храме перед Амоном, вручавшим жрецу анх бессмертия.

Эти изображения потрясали мастерством, но внимание Бенедикта привлекла третья панель. На этом изображении Анен был стоял в компании спутника — бледнокожего мужчины в брюках и куртке. Художникам трудно далась никогда не виданная доселе одежда, они придали ей стилизованную форму. Несмотря на это, изображенный мужчина имел несомненное сходство с отцом Бенедикта.

Он толкнул мать и указал на стену. Сяньли повернулась, увидела картину и схватилась за горло. Здесь Верховный жрец держал в руках нечто подобное свитку папируса, но с неровными краями. Весь папирус был зарисован синими символами, придуманными Артуром: эти татуировки он носил при жизни на своем теле, они в зашифрованном виде содержали отчет о его путешествиях. Но было на картине и кое-что еще. Анен указывал одной рукой на яркую звезду, восходящую в восточном небе.

— Вот здесь и будет стоять мой саркофаг, — говорил меж тем жрец. Только теперь он заметил, что его не слушают, а внимание гостей поглощено изображением на стене. Анен кивнул сам себе и пояснил:

— Здесь изображены главные события моей жизни — те, которые обязательно следует запомнить. Встреча с моим другом Артуром для меня очень важна.

— Но почему? — спросила Сяньли, указывая на третью панель.

— О, сестра, — торжественно ответил жрец, — это должно напомнить мне о пути в мир грядущий — мир, каким он был когда-то, давным-давно, и будет снова. Мир, откуда изгнано зло и где больше нет ни времени, ни старости, ни немощи. — Голос Анена звучал хрипло; на глазах блестели слезы. — Друзья мои, истинно говорю вам: там не будет невзгод и болезней. Смерть перестанет являться в наши сны, мы перестанем думать о ней. Будет много здоровья, жизни и радости, не таких, как здесь, но совершенных, и так будет вовеки.

— Небеса, — тихо проговорила Сяньли. — Рай. Ты описываешь рай.

Анен обдумал новое для себя слово.

— Ну что же, тоже хорошее название. Дети Исиды и Осириса говорят: Аару. — Он вздохнул и сказал: — Увы, нынче немногие верят в рай. Как Верховный жрец я делал все возможное, пытаясь объяснить людям, что это правда. Хотя вы вправе спросить, откуда я это знаю? — Его улыбка стала шире. — Знаю, потому что видел своими глазами. Артур мне показал. — Обратившись еще раз к картине, он указал на звезду, изображенную в виде диска с исходящими от него лучами. — Аару там — в царстве Собачьей Звезды. Вот где я видел рай. Я был там — ты не знала? Я был там! — В его глазах возникло напряжение. — Сестра моя, я думаю, ты тоже это видела.

Сяньли кивнула.

— Артур называл это Колодцем Душ, — тихо проговорила она.

Бенедикт не понимал ни слова из того, о чем они говорили, и потому вмешался. Указывая на простой белый саркофаг, он попросил:

— Мама, спроси его, останки отца здесь?

— Ты прав, — подтвердил Анен, выслушав перевод. — Для меня большая честь отдыхать рядом с другом.

Бенедикт подошел к саркофагу, больше всего похожему на сундук, указал на крышку, где было вырезано всего несколько иероглифов.

— Что здесь написано? — спросил он.

— Это имя на могиле Артура, — объяснил Анен, а затем произнес слово, которое для Бенедикта прозвучало как «Сай-Нети-Ап-Уату».

— Человек-Карта, — перевела Сяньли и грустно улыбнулась. — Артуру бы это понравилось. — Она провела пальцами по вырезанным иероглифам, а затем положила руку на саркофаг. Бенедикту она сказала: — Время, сын.

Сняв сумку, Бенедикт открыл клапан и достал тонкий сверток, все еще завернутый в льняную ткань и перевязанный алой нитью.

— Что это? — спросил Анен. — Погребальное приношение?

— Да. Мы хотим положить это в гроб вместе с Артуром. — Она опять провела пальцами по каменной крышке. — Можно?

— Будет так, как ты скажешь, сестра. — Он повернулся, кивнул мастеру-художнику и произнес команду. Рабочие тут же оставили инструменты и подошли к саркофагу. Встав по двое с обеих сторон, они с трудом приподняли тяжелую крышку на пару дюймов и сдвинули ее в сторону, открывая переплетенную в льняную ткань мумию Артура Флиндерса-Питри.

Тонкий запах мирры исходил от закутанного в льняное полотно тела. Сяньли закашлялась и прижала тыльную сторону ладони ко рту, а другую руку положила на грудь тела мужа.

Бенедикт ожидал от себя сильных эмоций, однако увиденное оказалось настолько далеко от памяти об отце, что он вообще ничего не почувствовал. Но со свертком расставаться не хотел. Сяньли пришлось крепко взять его за руку.

— Время пришло, сын. Помни свою клятву.

Однако Бенедикт пока не решался.

— Послушай меня. — Голос Сяньли звучал решительно. — Если мы хотим когда-нибудь познать мир, этого искушения не должно быть.

После ее слов молодой человек осторожно опустил сверток на грудь мумии. Однако сверток не удержался и соскользнул вниз. Выпуклость, образовавшаяся из-за скрепленных на груди рук, не позволяла пергаменту лежать ровно. Бенедикт попробовал еще раз, и у него опять не получилось. Тогда Анен положил ему руку на плечо и сказал:

— Позволь мне…

Сяньли кивнула, и Бенедикт передал сверток жрецу. Анен что-то коротко приказал, и двое рабочих слегка приподняли мумию, позволяя Верховному жрецу подсунуть сверток под голову мумии, как маленькую плоскую подушечку. Он повернулся к молодому человеку и его матери, взглядом спрашивая, согласны ли они.

Бенедикт удовлетворенно кивнул; Сяньли закрыла глаза и склонила голову в молитве. Потом она бросила последний взгляд на мумию мужа и вышла из гробницы. Бенедикт поспешил за ней. Анен приказал закрыть саркофаг, а затем, осмотрев чудесные картины в месте своего будущего упокоения, похвалил мастера и велел продолжать работу.

— Спасибо, мой друг, — сказала Сяньли, когда жрец присоединился к ним снаружи. — Ты столько для нас сделал…

— Я хотел бы сделать больше, — задумчиво проговорил Анен. Похоже, ему в голову пришла идея. — Ты позволишь отвезти тебя на встречу с фараоном? До Фив всего два дня пути на лодке, и я постараюсь сделать это путешествие очень приятным. Новый летний дворец фараона просто великолепен. — Он заметил потрясение на лице Бенедикта, пока мать переводила приглашение. — Нет! Нет! Поймите меня правильно, — быстро сказал он и объяснил. — Сейчас правит новый фараон — Тут-Анх-Амон. Старый, тот, которого ты помнишь, — Эхнатон, причинивший столько неприятностей, — ушел уже много лет назад — он, его царица, дети и беспокойный народ Хабиру ушли с ним. Не волнуйся, на этот раз беспорядков не будет, обещаю.

Бенедикта быстро убедили, что проблемы действительно позади.

— Мама, — решил он. — Ты же понимаешь, это наше последнее путешествие. Мне бы хотелось, чтобы у нас остались о нем хорошие воспоминания. Если можно, конечно…

Обращаясь к Верховному жрецу, Сяньли ответила с улыбкой:

— Это щедрое предложение. Мы с радостью будем сопровождать тебя во дворец.

— Так тому и быть. — Анен повел их обратно туда, где в тени навеса ждали рабы и паланкины. — Вернемся на лодку, а я сообщу фараону, что мы намерены посетить его летний дворец дня через три. — Он поднял руки ладонями наружу, жест, означающий официальное решение. — Друзья мои, это будет путешествие, которое вы никогда не забудете.

ГЛАВА 19. Эффект наблюдателя

— Расширение вселенной… — Тони Кларк озадаченно посмотрел на Брендана, не донеся стакан до рта. — Весьма странный вопрос...

Действительно, в этом спокойном дворике, с хорошим виски, под шелест струй фонтана, посреди Дамаска 1930-х годов вопрос казался особенно неуместным. Тони потребовалось время, чтобы мысленно переключить передачу.

— Может, и странный, — легко согласился Брендан. — Но зететики уже некоторое время с большим интересом наблюдают за этим процессом. Я бы не спрашивал, если бы это не имело отношения к нашей беседе.

Тони отпил из стакана.

— Ну, раз вы спрашиваете, то, наверное, знаете, что многие ученые там, откуда я родом, признают, что Вселенная действительно расширяется, причем с огромной скоростью. — Брендан кивнул. — И по некоторым расчетам скорость расширения может сравниться со скоростью света. — Он улыбнулся.

— Припоминаю. Вы же, кажется, что-то писали на эту тему.

— А вы хитрец, — рассмеялся Кларк. — Вы ведь с самого начала знали, что это один из главных моих научных интересов. Да, есть у меня несколько статей на тему расширения Вселенной. Но вам тогда должно быть известно, что это область серьезных дискуссий. Существует множество моделей, но в настоящее время никто не имеет ни малейшего представления о том, чем вызвано расширение, то есть о силе, которая его вызывает.

— Если я правильно помню, говорят о Тёмной энергии, и на сегодняшний день это лучшее предположение, — Брендан меланхолично покачивал свой стакан с виски.

— Правильно помните. Я так понимаю, что вы ученый, причем довольно широкого профиля?

— Да какой там ученый! Так, собираю по кусочку отовсюду. Так что вы хотели сказать?

— Темная энергия действительно может быть движущей силой, или темная материя, если хотите, что бы под этим не имелось в виду. На мой взгляд, проблема в том, что ее придумали в первую очередь для объяснения космологического расширения. Пытаясь построить модель, об этом часто забывают.

Дело в том, что мы не только не знаем, что заставляет Вселенную расширяться с такой невероятной скоростью, но у нас есть веские основания полагать, что расширение на самом деле ускоряется. — Тони отпил из стакана. — Но мы и здесь не знаем, почему. Сегодня поиски этой загадочной темной материи или темной энергии продолжаются, поскольку самые разные модели основаны на ее наличии.

— Но пока найти следов темной материи не удалось.

— Да. Но если бы удалось, тогда наши представления о том, что и как происходит во Вселенной, стали бы намного конкретнее. Я имею в виду, что тогда мы бы поняли, или начали понимать, как она образовалась, а отсюда один шаг до понимания природы самой реальности. — Он покатал виски во рту и добавил: — Конечно, всё это предположения. Этакий научный эквивалент мыслей вслух. У нас нет вообще никаких доказательств, нет ни одной проверяемой гипотезы. Только предположения. — Он улыбнулся. — Так что любой волен спекулировать на этой теме.

— Ну что же, тогда позвольте и мне немного порассуждать. — Брендан допил свой стакан и отставил его в сторону. — Для начала признаем, что Вселенная действительно расширяется с большой скоростью. Но вот дальше мне хотелось бы поискать причину этого расширения не в экзотической темной материи невесть где, а в чем-то поближе к дому. Другими словами, возможно, источник этой загадочной темной энергии находится прямо здесь, на Земле.

— Интересно, — сказал Тони. Он тоже допил свой стакан и поставил его на стол рядом со стаканом Брендана. — И в чем суть вашей гипотезы?

— Предположим, что темная энергия и в самом деле управляет расширением Вселенной. Не может ли это быть связано с человеческим сознанием?

Последовала долгая пауза. Брендан наблюдал за своим гостем, чтобы посмотреть, как выдающийся ученый воспримет его предложение. Журчал фонтан, аромат жасмина наполнял воздух; заходящее солнце погружало двор в благословенную тень. Брендан не спешил нарушить тишину, давая гостю поразмыслить.

— Ну что же, довольно неожиданное предположение, но вовсе не такое возмутительное, как могло бы показаться сначала, — заключил Тони. — Учитывая, что квантовые силы на определенном уровне управляют событиями как в макро, так и в микромире, вполне может существовать какая-то до сих пор не обнаруженная связь. — Он задумчиво покивал каким-то своим мыслям. — Хорошо. Признаем, что человеческое сознание каким-то образом замешано в этом процессе. К чему это нас приведет? Продолжайте.

— Давайте предположим, что возможность лей-путешествия, как мы это называем, есть одно из ощутимых проявлений взаимодействия человеческого сознания и ускоренного роста Вселенной.

— Предположим… — согласился Кларк весьма скептическим тоном. — И что из этого следует?

Брендан поднялся из-за стола.

— Мне лучше думается, когда я двигаюсь. Не возражаете, если мы немного прогуляемся?

— Я бы не стал возражать, даже если бы мы жонглировали яйцами, стоя на голове. Вы меня заинтересовали. Готов следовать за вами.

Покинув штаб-квартиру общества, они направились по запутанным улицам Старого квартала, выбирая теневые стороны тихих переулков с нависшими виноградными лозами и ветвями фиговых деревьев. Через некоторое время Брендан сказал:

— Вы же физик, значит, знакомы со Шрёдингером и его знаменитым котом.

— Несчастное животное, которое одновременно и мертво, и живо — живет в подвешенном состоянии, ожидая своей участи, то есть того, кто заглянет в коробку.

— Вот-вот, о нем и речь.

— Полагаю, вы в курсе, что герр Шредингер предложил эту мыслительную задачу, чтобы высмеять основные теории квантовой механики? — заметил Кларк. — Ему очень не нравился принцип неопределенности, и он просто хотел показать, насколько все это абсурдно.

— Да, но как и многие другие нелепые идеи, его предположение ближе к описанию того, что есть на самом деле, чем построения многих его серьезных конкурентов. Бедный кот попал в черную дыру квантовой теории и с тех пор так и сидит там.

Тони хихикнул.

— Черная дыра. Это мне нравится.

Они прошли мимо крохотных магазинчиков, торгующих хлебом, и других, торгующих специями, оливками, мылом и овощами. Домохозяйки в ярких шарфах и серых халатах до щиколоток несли сумки с желтым перцем, гранатами или зеленью; несколько с занятыми руками несли на головах стопки лепешек. Аромат тмина и орегано налетал с прилавков перед магазинами торговцев специями.

— Для нашей гипотезы предположим, что Шредингер был прав в отношении эффекта наблюдателя — что люди каким-то образом влияют на результат определенных взаимодействий просто своим участием — только масштаб этого участия куда серьезнее.

— Так, космический масштаб, значит, — кивнул Кларк. Его изощренный ум строил и разрушал модели. — Итак, вы предполагаете, что в определенных обстоятельствах люди создают реальность, которую наблюдают? Есть такая идея. Правда, пока только в качестве философского предположения.

— Я предлагаю пойти немного дальше. Что, если своим участием мы не только создаем реальность, которую наблюдаем? А если мы также создаем альтернативную реальность, которую не наблюдаем?

— И это уже было. На занятиях по физике для студентов об этом говорят. Идея мультивселенной: любое событие, исход которого известен, создает одну из множества вероятностей, но при этом могут существовать и все остальные варианты. Например, если мы бросаем монету: в одной вселенной выпадет орел, в другой — решка. То есть вероятно и то, и другое. Заглянем в ящик герра Шрёдингера; в одной вероятности кот дохлый, а в другой прекрасно себя чувствует. Может быть и так, и этак. — Тони остановился, задумавшись.

— То есть существуют два разных мира — оба могут быть схожи во многом, но все-таки кое в чем отличаются, поэтому в одном бедолага кот мертв, а в другом мурлычет и умывается, — подхватил Брендан.

— Думаю, я понимаю, к чему вы ведете.

— Уверен, что понимаете, — Брендан пошел дальше. — Теперь расширим модель, включив в нее каждого человека на планете, где каждое решение, соответственно, каждый возможный результат этого решения приводит к возникновению нового мира, или измерения, или даже новой вселенной…

— Получаем экспоненциальное расширение, — закончил мысль Кларк. — С созданием каждого нового измерения Вселенная должна расширяться, чтобы вместить его.

— Чем больше на Земле сознательных человеческих агентов, чем больше решений принимается, тем быстрее расширяется Вселенная. Но это еще не все: в каждом из этих новых измерений люди будут принимать новые решения, которые приведут к появлению новых измерений, новых миров, новых вселенных, — он описал рукой неопределенный круг, — и так далее.

— По нарастающей, — заключил Кларк. — Стало быть, по-вашему, именно в этом причина ускорения расширения наблюдаемой Вселенной?

— Человеческое сознание и есть та темная энергия, которая обеспечивает расширение.

Кларк покивал.

— Ну что же, мне нравится. В интеллектуальном отношении идея ничуть не хуже любой другой. В качестве гипотезы могла бы найти сторонников. Но чтобы стать настоящей теорией, надо иметь какие-то параметры, которые можно проверить. — Он лукаво взглянул на Брендана. Тот улыбнулся в ответ.

— Вы очень похожи на свою дочь.

— Наверное, все-таки наоборот. В любом случае, воспринимаю это как комплимент.

— Я имел в виду одинаковость ваших подходов. Конечно, вы правы. Чтобы из рассуждений родилась теория, она должна стать проверяемой, то есть нужны воспроизводимые результаты. — Они миновали кофейню, где мужчины с трубками сидели за маленькими чашечками горького черного кофе. — Внимание! Здесь уже действует лей-линия.

— Но я все еще тут, — немедленно отреагировал Кларк. Он обратил внимание на то, как участился его пульс. — Говорите, я слушаю.

— Раз уж мы так далеко зашли в наших предположениях, давайте сделаем еще шаг. Допустим, альтернативные измерения, созданные взаимодействием человеческого сознания с материей, находятся повсюду — разбросаны по всему пространству и времени.

— Допустим, — согласился ученый.

— Некоторые из этих измерений — возможно, самые ранние или просто самые близкие к нам — проходят через наш мир. Там, где пересекаются два измерения, они образуют силовую линию. Ее можно проследить в ландшафте. Вот эти линии мы и называем лей-линиями. Их можно обнаружить с помощью приборов, а люди, чувствительные к ним, могут их и так почувствовать. А некоторым даже удается манипулировать ими.

— То есть использовать для перемещений из одного мира в другой. — Тони тихонько присвистнул. — Ну что же, Брендан, должен сказать, вы своего добились. Я уже готов был занести вас в разряд фантазеров, но вам удалось вырулить в реальность. Браво!

— Ну и что думаете? Годится в качестве гипотезы?

— Дерзко, причудливо — вот что сразу приходит на ум. — Кларк покачал головой. — В целом не более странно и диковинно, чем многие другие гипотезы, которые в настоящее время приняты в научном сообществе. Пожалуй, у вашей даже побольше преимуществ, чем у других.

— Надеюсь, — усмехнулся Брендан. — Лучше объяснения того, как вы оказались в Дамаске, у меня нет.

Кларк обдумывал то, что услышал. Может ли это быть правдой? Если бы все было так, можно было бы объяснить и принцип действия лей-линий… и еще многое другое. — Учитывая то, что я знаю из своего собственного опыта лей-перемещений — а я, между прочим, до сих пор пытаюсь его осмыслить, — глаза Кларка сузились, как бывало всегда, когда он всерьез задумывался.

— Вынужден заключить, что у вашей гипотезы есть то, что мы, физики, называем ногами.

— Вы имеете в виду то, что она объясняет некоторые наблюдаемые эффекты?

— Даже больше. Она имеет определенные преимущества перед рядом других гипотез, — Тони еще подумал. — Более того, она объясняет факты более простым и элегантным способом — если что-то во всем этом можно вообще назвать простым.

Брендан усмехнулся.

— Рад слышать это от вас.

— Ваша теория мне нравится, — заявил Кларк. — Более того, я хотел бы с ней поработать. — Он смущенно улыбнулся. — Вы отлично провели беседу, профессор Ханно. Здесь есть мясо, чтобы получился хороший обед.

— Спасибо, доктор Кларк, — ответил Брендан, коснувшись полей своей шляпы. — Но я затронул эту тему не только для того, чтобы развлечь вас. Есть и более серьезная причина.

— Да? И что же это?

— Мы ведь говорили о расширении видимой Вселенной, но что, если я скажу вам, что Вселенная больше не расширяется?

— И вы можете это доказать?

— Совсем недавно я получил свидетельства того, что темпы роста в целом замедлились, а в некоторых районах даже пошли вспять.

— Да что вы! — удивился Кларк.

Брендан серьезно кивнул.

— Позвольте спросить, где вы получили эти доказательства? И как? Я обязательно проверю, но мне интересно, почему никто об этом не говорит?

— Вы же знаете, модернизация телескопа Карла Янского в системе VLA завершена. {Телескоп Карла Г. Янского — один из телескопов, входящих в систему VLA (Very Large Array) — Очень Большая Антенная Решётка, Сверхбольшая Антенная Решётка). Система состоит из 27 радиотелескопов в штате Нью-Мексико (США), работающих как единая многовибраторная сложная антенна — антенная решётка.} Ее долго откладывали. У меня есть контакты в Нью-Мексико, и мне сообщили оттуда о некоторых наблюдениях, полученных в процессе калибровки. Поначалу их попросту отвергли, посчитали ошибкой, каким-то внешним воздействием. Но сейчас оказалось, что эти первоначальные данные вовсе не являются ошибкой, что в самых дальних уголках Вселенной происходит что-то очень странное…

— Расширение замедляется… — Кларк задумался. — И что они говорят? — Он провел рукой по волосам. — Я знаю кое-кого из VLA. Могу позвонить и проверить все, что вы сказали. Мы можем получить самые свежие данные.

— Наверное, можем. Но если предположить, что их расчеты верны, как вы тогда отнесетесь к моим словам?

Тони некоторое время смотрел на него, прежде чем ответить.

— Если то, что вы говорите, правда, — наконец ответил он, — тогда я бы сказал, что у нас проблема. Очень большая проблема.

ГЛАВА 20. «Першерон» привлекает нежелательное внимание

— Пол лиги! Он явно идет на сближение, капитан, — крикнул первый помощник Гарланд откуда-то сверху.

Лорд Берли прикрыл глаза ладонью и посмотрел в слишком яркое небо. Он едва видел силуэт человека высоко над готовой в головокружительном переплетении канатов, паутиной расходившихся от топа мачты. Пузатую парусину надувал попутный ветер; он нес их к маленькому темному пятнышку земли на горизонте. Они взяли курс на Гибралтарский пролив и надеялись проскочить его до начала вечернего прилива.

Многие корабли не рисковали входить в пролив ночью, предпочитали переждать на просторах Атлантики, лишь бы не встретиться с пиратами, облюбовавшими это место для своих разбойных дел. Именно это заставляло сейчас капитана Фаррелла и его команду бормотать в усы проклятия.

«Першерон» был крепким кораблем, но не быстрым. Тяжелый ход и недостаток парусности — слишком мало, чтобы устраивать гонки в море. Корабль был хорошей рабочей лошадкой, по-своему красивой, но отнюдь не быстроногой.

— Тревожно мне, сэр, — сказал Фаррелл лорду Берли, когда хозяин вошел в рубку. — Я беспокоюсь, сэр.

— Из-за чего, капитан? — спросил Берли.

— Та шхуна по корме идет за нами явно со злым умыслом. Вот я и беспокоюсь.

— Ну идет себе и идет. Тоже торопится проскочить пролив до наступления темноты. Так ведь и мы хотим того же.

— Я бы тоже так считал, — признал Фаррелл. Он постучал трубкой по штурвалу, а затем сунул ее обратно в рот. — Действительно, сэр, с виду — обычное дело. И если бы мы шли в более спокойных водах, я бы выбросил ее из головы.

— Так в чем проблема? — Берли выглянул из рубки и посмотрел назад.

— Лучше нам быть настороже, сэр. Больше пока сказать нечего, сэр.

— Я принял к сведению ваши опасения, мистер Фаррелл. — Граф еще раз посмотрел через плечо на белое пятнышко, ту самую шхуну, шедшую в кильватере. — Если я вам сейчас не нужен, пойду к себе в каюту. Вызывайте меня, если ситуация изменится.

Моряк коснулся виска в традиционном морском приветствии. Берли спустился по кормовому трапу к себе в каюту, снял ботинки, растянулся на кровати и вскоре заснул. Проснувшись через пару часов, он вернулся на квартердек и увидел, что солнце уже погрузилось в море, а пятно по левому борту значительно подросло. Берли уловил слабый запах земли.

— Как наши дела, капитан?

— А я уже хотел посылать за вами, сэр.

— Я вижу, этот корабль стал намного ближе.

— Так оно и есть, сэр, — кивнул моряк. — У нас хороший ход, но эта шхуна — быстрая, как чайка. И заметьте, сэр, по оперению ее не определишь.

Берли понемногу усваивал морской сленг. Капитан имел в виду флаги. Без флагов корабль невозможно опознать, а это всегда плохой знак. Его светлость вгляделся в землю впереди, потом посмотрел на корабль позади, оценивая оба расстояния. «Першерон», казалось, находился где-то посередине между ними.

— Ближайший порт — мыс Трафальгар, — продолжал Фаррелл, указывая на побережье, проступающее на горизонте. — Будь у нас побольше парусов, давно бы там были. Сейчас начинается настоящая гонка. Они же видят, что мы идем на Трафальгар, одного этого может хватить, чтобы держаться на расстоянии. — Он зажал пустую трубку в зубах. — Там же береговые орудия.

— Надеюсь на вас, капитан, — сказал ему Берли. Он подошел к кормовому поручню и некоторое время наблюдал за шхуной. Она несла вдвое больше парусов, чем «Першерон». Острый нос незнакомого корабля не столько рассекал воду, сколько прыгал, перескакивая с волны на волну.

Берли долго стоял на корме, постукивая кулаком по фальшборту. Внутри нарастало чувство беспомощности. Он вернулся в каюту, выпил, но нисколько не успокоился, и вернулся в рубку

— Скоро они нас догонят?

— Скоро, — ответил Фаррелл. — Часа полтора. Но о том, что у них на уме, мы раньше узнаем.

— Что вы имеете в виду?

Капитан махнул рукой на песочные часы, закрепленные рядом со штурвалом.

— Они подойдут на дальность выстрела раньше, чем песок наверху кончится.

— Недолго…

— Но и не быстро, сэр. — Моряк кивнул на шхуну и сказал: — Вот когда видишь рожи у фальшборта, тогда время волноваться. А до тех пор чего зря суетиться?

— И что же нам делать? Руки ломать?

— Почему бы и нет, сэр? Если до этого дойдет, — ответил Фаррелл. — Мои ребята знают, что делать. Мистер Гарланд прикажет экипажу занять места по боевому расписанию.

— Вы не возражаете, если я поговорю со своими людьми? Возможно, они пригодятся.

— Хорошо, сэр. Если начнется заваруха, каждая пара рук будет на счету.

Берли собрал своих головорезов и отвел в оружейную комнату.

— Не будем тратить время на стоны, — начал он. — В этих водах водятся пираты, и, похоже, они нами заинтересовались. — Он помолчал, давая своим людям возможность осознать последствия. — Капитан Фаррелл ведет корабль на полной скорости к ближайшему порту, но пираты попытаются перехватить нас до того, как мы окажемся в зоне действия береговых орудий. Если им это удастся — что вполне вероятно — возможен абордаж, и каждому из вас придется внести свой вклад.

Злодеи переглянулись. Тав спросил:

— И чего вы от нас хотите, босс?

— Делать то, что вам говорят. У Фаррелла люди опытные. Просто делайте, что они вам говорят, немедленно и беспрекословно. Это понятно?

Все четверо кивнули.

— Если дойдет до дела, будем защищаться всеми возможными способами — пистолеты, ножи, сабли, да хоть голые руки и зубы.

— Рассчитывайте на нас, босс, — проговорил Мэл. — Хорошая драка мне нравится.

— У вас будет оружие. Я жду от вас, что каждый при случае дорого продаст свою шкуру.

— Да, босс, мы с вами, — сказал Тав каким-то новым голосом. — Пусть подходят. Мы их на куски порвем! — Он повернулся к остальным. — Верно, ребята?

— Правильно! — ответили ему вразнобой.

— Ничего, босс. Мы их перережем или умрем, но в любом случае они дорого заплатят.

— Меньшего я от вас и не ждал, — заключил Берли. — Будете вести себя хорошо, в порту я для вас кое-что придумаю.

Расставив своих людей на назначенные места, Берли вернулся на квартердек, чтобы оценить положение дел. Шхуна теперь была намного ближе и быстро сокращала расстояние.

— Им очень хочется нас догнать, — заметил Берли, входя в рубку.

— Да, теперь это ясно, как Божий день, — подтвердил капитан. — Хотели бы, давно бы отстали, но они этого не сделали. Собираются нас перехватить.

— Нас так просто не взять, — зловеще произнес Берли. — Мои люди готовы.

— Не будем торопиться, сэр, — предупредил Фаррелл. — Я подам сигнал флажками и посмотрю, что они скажут в ответ — это справедливо. Возможно, они просто направляются в порт, как и мы. — Он вызвал первого помощника и поручил ему поднять сигнал с требованием незнакомому кораблю идентифицировать себя и объявить цель настойчивого преследования. Моряк козырнул и поспешил исполнить команду капитана. — Вот сейчас и узнаем, чего они хотят, — проворчал Фаррелл.

Берли отошел к корме и через несколько мгновений увидел, как на мачту поползла вереница вымпелов. Берли повернулся и стал ждать ответа от шхуны.

— Скоро они ответят? — спросил он проходившего мимо члена экипажа.

— Скоро, милорд, — ответил матрос, — если там кто-нибудь смыслит в морском деле.

Берли, не отрываясь, смотрел на приближающийся корабль, и действительно, через минуту или две на фок-мачте шхуны затрепетали ответные флажки. На таком расстоянии он не мог разглядеть, и тем более, прочитать ответ, но тут подошел первый помощник с подзорной трубой.

— Они уверяют, что идут в порт и нам не угрожают, — медленно произнес он, передавая трубу Берли. Граф немедленно прижал ее к глазу и теперь легко различил четыре флажка разного цвета, поднятых на мачте. Однако это ничего ему не сказало.

— Сдается мне, вы им не поверили, мистер Гарланд, — сказал Берли, опуская подзорную трубу.

— Нет, милорд, не поверил. — Помощник капитана ткнул пальцем в сторону шхуны. — Я просил их назвать себя, но они этого не сделали. Да и поведение их достаточно говорит о намерениях.

— Считаете, они недоброе замышляют?

— Именно так, милорд. — Первый помощник сплюнул за борт. — Если не обращать внимания на их ответ, думаю, эти негодяи хотят взять нас на абордаж.

— Вы сообщили капитану? — спросил Берли.

— Он уже знает, сэр.

ГЛАВА 21, в которой выясняются намерения

— Ребята, вы мне доверяете? — спросил капитан Фаррелл. — Я должен точно знать, потому что, когда вступим в бой, я буду командовать, и не дай вам Бог усомниться хотя бы в одном моем слове!

— Да, капитан, — ответил первый помощник, а вслед за ним и команда.

Фаррелл повернулся к людям Берли, стоявшим наособицу.

— Слышали, салаги?

— Да, шеф капитан, — Тав говорил за всех. — Мы с вами. Без вариантов.

— Тогда идите на орудийную палубу, — приказал Фаррелл. Повернулся к своей команде и крикнул: — По местам, ребята! Приготовиться к маневру.

Моряки разбежались, оставив Берли с капитаном возле борта. Шхуна стала значительно ближе. Берли поднял подзорную трубу и осмотрел чужую палубу.

— Там не заметно никаких приготовлений. Они заняты своими делами, на палубе всего несколько человек. Восемь орудийных портов, но пока они закрыты.

— Они будут закрыты до последнего момента, — ответил Фаррелл. — Их капитан хочет уверить нас в своих мирных намерениях. Подождите, вот подойдут поближе, тогда все и выяснится. Но я приготовил для него маленький сюрприз.

— Вы об этом маневре говорили? — спросил Берли. — Что вы задумали?

— Стоит им поменять курс, я «потеряю ветер», как у нас говорят, — заложу поворот и заставлю нашу девушку качнуть кормой.

— А в чем смысл?

— Для опытного моряка это будет выглядеть так, будто мы пытались уйти в открытое море и не рассчитали поворот. Они на такой скорости не смогут провернуть тот же финт, им придется разворачиваться.

— А мы? Будем сидеть, как утка на болоте? — усомнился Берли.

— Именно. Пока они будут разворачиваться, пока приготовятся к абордажу, они будут у нас как на ладони. — Фаррелл лукаво улыбнулся. — Мы откроем наши орудийные порты и начнем стрелять. На таком близком расстоянии мои канониры не промахиваются.

— А если они успеют выстрелить первыми?

— Что ж, сэр, может и так случиться. Тогда поглядим, кто храбрее. Но шанс у нас будет, верно? А дальше я полагаюсь на жадность пиратов, она сыграет на нашей стороне.

— Ну да, — вслух размышлял Берли, — им же нужен корабль и груз, и лучше не в разбитом состоянии.

— Я о том и говорю. Мы выглядим легким призом, но стоим дорого.

— Вперед, мистер Фаррелл. — Берли подал капитану руку. — Удачи. Если у вас нет для меня каких-нибудь особых поручений, спущусь вниз и приготовлю шпагу и пистолеты.

Он шел к кормовому трапу, когда услышал выстрел. Берли поднял голову и успел заметить, как впереди по курсу взметнулся фонтан воды, примерно в кабельтове от носа «Першерона». Он бегом вернулся в рубку.

— Они начали стрелять! — воскликнул он.

— О, это простой рекламный трюк, — философски заметил Фаррелл. — Они сделали предупреждающий выстрел, означили свои намерения, не более того. Надеются, что мы обычные купцы, подумаем о наших женах и семьях и сдадимся без боя.

— И что, это часто срабатывает

— Бывает. Есть смысл потратить время. — Капитан выглянул в открытую дверь рубки. Шхуна быстро приближалась. Вскоре корабли окажутся рядом. — Только не сегодня. С Бартоломью Фаррелом это не сработает. — Он повернулся к команде, ожидающей приказаний. — Приготовиться поднять грот! — Потом капитан повернулся к Берли. — Вам лучше спуститься вниз, сэр, и приготовить оружие. Скоро я прикажу Гарланду открыть пушечные порты. Тут важно не пропустить время!

Его люди на палубе, естественно, тоже слышали выстрел вражеского орудия и приготовились. Берли на ходу объяснил им задумку капитана.

— Стойте возле орудий и ждите команды.

Берлимены отошли к пушкам. Там были сложены пирамидки из пушечных ядер и пороховых картузов. Разобрали банники и замерли, ожидая команды пушкарей. Берли расположился рядом с трапом, отсюда он точно будет слышать команды капитана.

Кратковременное затишье было прервано очередным пушечным выстрелом. На этот раз ядро упало в воду намного ближе.

— Спокойно, — произнес Берли. — Они хотят напугать нас и заставить сдаться.

Едва он успел проговорить эти слова, как послышалась команда: «Поднять грот!»

Фаррел заложил штурвал. Корабль тяжело вздохнул. По его крепкому корпусу прошла дрожь. На мгновение «Першерон», казалось, привстал над водой, затем палуба резко накренилась. Волна ударила в корпус. На орудийной палубе возник первый помощник и заорал:

— А ну, шевелись, кривоногие! Пушки зарядить!

Моряки бросились к орудиям. Наводчики хватали картуши с порохом, закладывали в стволы, банили.

— Готово, мистер Гарланд! — крикнули они один за другим, берясь за троса пушечных портов.

— Молодцы! — рявкнул первый помощник. — Всем держаться! Сейчас заложим поворот!

Берлимены тоже выполнили команду. Каждый ухватился за петлю, свисавшую с потолка. Качка успокоилась, корабль выправился и лег в дрейф. Наверху было так тихо, что хорошо слышались крики чаек за кормой.

Среди их воплей можно было различить отдаленный человеческий голос, говоривший на чужом языке.

— Что он сказал, мистер Гарланд? — спросил один из матросов.

— Я что, на француза похож? — отрезал первый помощник.

— Он приказал нам сдаться, — ответил Берли от подножия трапа.

— Готовьтесь, ребята, — сказал первый помощник. — Первый выстрел вслепую, но мы, скорее всего, успеем сделать еще один, прежде чем они поймут, что в них попало. На большее не рассчитывайте.

Со шхуны что-то опять приказали по-французски. Капитана Фаррелл ответил.

— Спокойно, ребята! — скомандовал мистер Гарланд. — Они все-таки хотят открыть огонь, похоже, их не волнует, что корабль и груз могут пострадать.

«Першерон» еще раз дрогнул, и палуба слегка накренилась влево.

— На счет «три», — тихо произнес Гарланд.

В тишине, наставшей вслед за этим, отчетливо прозвучали слова капитана:

— На счет «три» открыть пушечные порты и стрелять!

— Эй, на канатах, слушать! — сказал первый помощник.

— Один, два… три! Открыть порты!

По левому борту одновременно открылись пушечные порты, и Берли увидел совсем рядом чужой черно-белый корпус. Пушкари даже не стали выталкивать пушки, а сразу приложили фитили к запальникам. Орудия взревели. Воздух наполнился едким запахом горящей серы. Звук залпа ударил Берли в грудь не слабее лошадиного копыта. Он отшатнулся.

В наступившей тишине отчетливо слышались стоны раненых.

Граф бросился к ближайшему пушечному порту, выглянул и увидел на гладком борту шхуны огромные зияющие дыры. Из них рвались дым и огонь. Маневр Фаррела позволил вывести из строя шесть из восьми орудий по правому борту шхуны.

— Огонь по готовности! — крикнул первый помощник. — Пустим на дно это корыто!

Однако прежде, чем удалось перезарядить орудия, две оставшиеся пушки шхуны выстрелили одна за другой. Первое ядро попало в корму под углом, срикошетило, заставив «Першерон» вздрогнуть. Второй выстрел пробил корпус. Ядро, вызвав метель деревянных осколков, с огнем и дымом пронеслось через орудийную палубу.

— Пушкарям! Уничтожить пушку! — закричал Гарланд. — Немедленно!

Ошеломленный и оглушенный, Берли стряхнул с плаща мелкие щепки. Его рука в верхней части бедра наткнулась на что-то постороннее, и он почувствовал боль. Опустив глаза. Берли заметил острую дубовую щепку, торчащую из его ноги. Недолго думая, он ухватился за нее и потянул, но тут же пожалел о поспешном решении. Боль пронзила его с такой силой, что перехватило дыхание. Он пошатнулся и упал на нижнюю ступеньку трапа. Закружилась голова.

Ему казалось, что матросы на орудийной палубе двигаются медленно, как в воде. Артиллерист развернул лафет пушки, а Декс сунул картуш с порохом в ствол и забанил его. Наводчик тянул рычаг, поднимая ствол орудия, и тут же сунул горящий факел к затравочной щели. Пушка подпрыгнула, выплюнув ядро. Из ствола повалил дым, клубами завиваясь по палубе. Ядро пробило борт вражеского корабля, а к Берли вернулись нормальные ощущения. Вместе с ними вернулась и боль. Перед глазами заплясали черные точки. У него болели уши, болела голова от макушки до нижней челюсти. Он не сразу понял, что слишком сильно сжал зубы.

Первый помощник Гарланд бросился к ближайшему артиллерийскому порту; сунул голову в отверстие и оценил урон, нанесенный противнику последним выстрелом.

— Отлично, ребята! — крикнул он. — Лягушатники задумались. — Схватив за плечо матроса, он оттащил его от орудия. — Томс! — приказал он, — Поднимайся с Хендерсоном наверх, займитесь палубными орудиями! Огонь по готовности. Остальные — за мной!

Томс и Хендерсон подбежали к трапу и увидели Берли, лежащего на ступенях. Он держался за голову.

— Мистер Гарланд! — крикнул Томс. — Здесь милорд! Он упал, сэр!

Гарланд поспешил к трапу.

— Вы ранены, сэр?

— Нога, — прорычал Берли сквозь зубы. Кровь сочилась у него из-под пальцев, зажимавших рану.

Первый помощник наклонился, осмотрел ногу и приказал матросам:

— Быстро наверх и открывайте огонь! Бегом! — Наклонившись к Берли, он проговорил: — Сейчас, сэр. Мы отнесем вас в каюту. Декс, Мэл, помогите его светлости…

— Черт возьми! — прорычал Берли. — Поднимите меня. — Ему помогли; он выпрямился и крикнул: — Нечего стоять здесь и глазеть! Марш в оружейную! Хватайте пистолеты и клинки. Встретимся на палубе.

Люди бросились прочь, а Берли с трудом поднялся по трапу на квартердек, с каждым шагом восстанавливая силы и энергию. Боль, хоть и сильная, была терпимой, и он, хромая, вышел на палубу. Здесь все было в дыму. Со шхуны перебросили два абордажных крюка — один на носу, другой в районе миделя, — и вражеские моряки тянули канаты, пытаясь приблизить «Першерон» и взять его на абордаж. Берли направился к носу, где Томс возился с шестнадцатифунтовой пушкой, установленную на вертлюге.

— Цель в борт! — крикнул Берли, направляясь к нему.

— Есть, сэр! — ответил Томс. Он установил пушку и выстрелил. Из тонкого ствола вырвались огонь и дым, борт шхуны взорвался градом осколков. Матросы противника скрылись из глаз, а ядро полетело дальше, врезавшись в люк у основания мачты.

— Стреляй! — крикнул Берли. — Не останавливайся!

— Ваша светлость! — позвал Гарланд.

Граф обернулся. К нему подбегал первый помощник с парой пистолетов в одной руке и двумя абордажными саблями в другой.

— Возьмите пистолет, сэр, — сказал Гарланд, сунув оружие в руку Берли.

С кормы раздался отчаянный крик, и Гарланд умчался.

— Ну что ж, — пробормотал Берли, взводя курок. — А ну-ка, покажитесь. Сейчас приготовим обед для стервятников!

С кормы прозвучал выстрел. Берли оглянулся и увидел кормовое орудие в дыму и кусок фальшборта шхуны, парящий в воздухе. Как и его товарищ по носовому орудию, Хендерсон целил в моряков, тянущих канат на миделе корабля.

Из дыма возник капитан Фаррелл с абордажной саблей в руке. Он принялся рубить канат абордажного крюка. Вокруг него грохотали выстрелы, пуля впилась в борт рядом с капитаном. Берли поднял голову и увидел трех пиратов на мачте; двое из них перезаряжали оружие, а третий целился в Фаррелла.

Берли спокойно поднял свой пистолет, прицелился и нажал на спусковой крючок. Пистолет подбросило. Матрос на снастях выронил оружие и тщетно попытался ухватиться за ванты; на груди у него расплывалось кровавое пятно. Еще раз взмахнув руками, он рухнул вниз. Двое его товарищей спрятались за мачту. Берли не стал смотреть, что дальше стало с его противником; он уже бежал на помощь Фарреллу, не обращая внимания на боль в ноге.

— Что вы здесь делаете? — крикнул капитан. — Вернитесь на орудийную палубу!

— Вам нужна помощь, — ответил Берли и начал бить абордажной саблей по толстому канату. Плетеная пенька плохо поддавалась первым ударам, но затем острое лезвие врубилось глубже, и стало ясно, что канат продержится недолго. Нити лопались одна за другой, но тут из люка шхуны выскочили сразу пять матросов, размахивая абордажными тесаками. Берли еще раз ударил по канату и переключился на нападавших. Первый из них уже готовился перескочить на борт «Першерона».

Француз оттолкнулся и перелетел пропасть, разделяющую два корабля. Оказавшись на палубе, он замахнулся саблей, не столько целясь в кого-то, сколько пытаясь отогнать Фаррелла и Берли от абордажного каната. Берли перехватил выпад широкого клинка, увел его вниз и резко дернул вверх. Оружие вылетело из рук нападавшего, однако его место тут же заняли двое других. Каждый тянулся своим клинком, пытаясь достать Берли или капитана.

— Назад, капитан! — прокричал Хендерсон с кормы.

— Вниз! — рявкнул Фаррелл и оттащил Берли от борта. — Прикрой голову!

Граф едва успел прикрыть свободной рукой голову, как кормовое орудие выстрелило. Сверху полетели куски дерева и дымящиеся обрывки каната. Фаррелл вскочил на ноги. Нападавшие моряки исчезли, исчез и крюк.

— Отцепились! — крикнул капитан.

Берли встал на четвереньки и с некоторым трудом поджал здоровую ногу. Капитан, уже бросившийся к люку, оглянулся и, увидев, что граф пытается встать. Подскочил к нему, поднял на ноги.

— Вы ранены!

— Ничего особенного. Идите! Я позабочусь о себе.

Как только они достигли носовой части, с палубы шхуны захлопали выстрелы, пираты стреляли в Фаррелла и Берли. Им пришлось укрыться за планширем. Томс из носового орудия прикрыл их огнем.

Пираты после выстрела разбежались, а Томс перезарядил пушку. Берли и капитан бросились к абордажному крюку, впившемуся в борт на носу, и принялись рубить канат. Опять началась стрельба. Пришлось снова укрыться за планширем, дожидаясь, когда стрелки начнут перезаряжать оружие.

Томс тоже пригнулся к палубе, но пока пригибался, поймал шальную пулю.

— В меня попали! — крикнул он, падая.

Фаррелл пополз к раненому матросу. Томс держался за бок и корчился от боли.

— А ну-ка, дай я посмотрю. — Капитан отвел окровавленные руки моряка и поднял его рубашку. — Э-э, тебя сильно зацепило, мистер Томс, — объявил он. — Тебя надо отнести вниз. — Развернувшись, он крикнул Берли: — Позаботьтесь о канате, сэр! Я вас прикрою.

Капитан начал заряжать пушку, а Берли продолжил рубить канат. Он поддавался с трудом, но пираты, опасаясь пушки, не очень ему мешали.

Берли ощутил себя лесорубом, но в конце концов канат лопнул. К этому времени мышцы графа горели огнем.

— Сделано! — крикнул он.

— Отлично! — ответил Фаррелл. — Беритесь за пистолет!

Берли подполз к нему, и капитан крикнул команде:

— Мне нужна помощь!

— Я же здесь, — сказал Берли.

— Знаете, как обращаться с пушкой?

— Видел, — ответил Берли, хромая к вращающемуся основанию, на котором стояло орудие.

— Сначала вот это, — капитан кивнул на пороховые заряды. — Затем ядро. Цельтесь выше, а то оно быстро теряет высоту. — Он махнул рукой в сторону паруса. — Хочу парус поднять. Посмотрим, сможем ли мы отойти от них.

Фаррелл бросился прочь, и в это время прогремел взрыв. «Першерон» подпрыгнул, и Берли чуть не свалился. Он ухватился за поручень. Все застилал дым. Неизвестно, что произошло, но он слышал крики раненых.

Дым стал гуще, он валил из люков шхуны. Крики стали громче. На палубу шхуны из люка полезли пираты. Там внутри что-то горело. У одного матроса загорелась штанина, и он в панике завыл. Один из товарищей сбил его с ног и забросал пламя песком из брезентового ведра. Остальные, размахивая абордажными тесаками и крича на бегу, устремились к носу корабля. Двое из них вскарабкались на борт и попытались перепрыгнуть через пропасть, разделяющую корабли.

Берли выстрелил из носовой пушки. В людей не попал, но удачно сбил клубок канатов и несколько блоков. Он развернул пушку и принялся перезаряжать.

— Грот поднять! — приказал капитан Фаррелл из рубки. Двое матросов подбежали к лебедке и начали тянуть канат; парус подхватил ветер, и «Першерон» медленно тронулся вперед.

К тому времени, как граф перезарядил орудие, пропасть, разделяющая корабли, составляла уже дюжину метров. Парус надулся, капитан развернул корабль. Расстояние между «Першероном» и шхуной продолжало расти, и вскоре стало ясно, что они оторвались. Со шхуны все еще стреляли. Берли прицелился и сделал еще один выстрел. Он видел, как ядро ударилось о палубу, отскочило и врезалось в груду бочек. Полетели щепки.

«Першерон» набирал скорость. Дым метался тонкими клочьями над палубой и снастями пиратского корабля, а сами пираты столпились у поручней, бессильно наблюдая, как уходит их приз. Берли погрозил им кулаком, бросил пистолет и повернулся, чтобы помочь раненому Томсу. Матрос переполз палубу и сидел, прислонившись к носовому люку, бледный, как парус у него над головой.

Граф хотел окликнуть его, но сам в изнеможении упал на палубу. Нога пульсировала от боли.

В гавань на мысе Трафальгар они вошли уже затемно. Капитан Фаррелл подал сигнал бедствия, чтобы пройти рейд побыстрее. Берли, Томс и О'Брайен — еще один моряк, раненный шрапнелью, нуждались в помощи. Берли никогда еще так не радовался земле, как в этот раз. Моряки разразились приветственными криками, когда увидели катер, посланный капитаном порта. Катер забрал раненых и доставил в портовый лазарет.

Берли прочистили и перевязали рану. Он отказался покидать корабль до тех пор, пока не поговорит с начальником порта.

— Отличная работа, мистер Фаррелл, — сказал Берли, наблюдая, как раненых матросов спускают по сходням. — Я намерен представить властям полный отчет о событиях дня. Ваша храбрость и храбрость вашей команды являют собой образец поведения на море, они не останутся без награды.

— Обычный рабочий день, сэр, — ответил капитан. — Как сказал один мудрый человек: все хорошо, что хорошо кончается. Но нам придется задержаться здесь на некоторое время. «Першерону» нужен ремонт. Это замечательный порт и хороший город. Мы, конечно, могли бы добраться до Тарквинии, но я думаю, что лучше подлатать корабль здесь и дать раненым время встать на ноги.

— Как скажете, мистер Фаррелл. Вы же капитан. Простоим сколько нужно. — Берли посмотрел на приятную гавань и город, раскинувшийся на холмах над заливом, и добавил: — Кстати, должен вам сказать: мы не собираемся в Тарквинию или Остию.

— Разве, сэр? — Брови капитана удивленно приподнялись. — А куда же тогда?

— В Китай. Мы идем в Китай, мистер Фаррелл, — сказал ему Берли. — Значит, надо как следует подготовиться к длительному плаванию. А потом — в Южно-Китайское море.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Мучительная

ГЛАВА 22, в которой говорится о взрывающихся звездах

— Да что там говорить? — воскликнул Кит. — И так понятно, что случилось: Хейвен украла дневник и смоталась.

— А Джайлз? — вслух подумала Мина. — Как насчет него?

— С собой взяла, — безапелляционно заявил Кит. — Мы же не знаем, что она ему наврала. Для нее главное — прихватить помощника и сохранить это в тайне.

— Да откуда ей знать, где искать?

— Ясно же, она обыскивала комнату. — Он ткнул пальцем в открытый сундук, стоявший в изножье его кровати. Немногочисленные предметы его одежды были выброшены и измяты, как будто сундук перерыли, а потом небрежно запихали все обратно. — Чего тут сложного? Вещей-то здесь — кот наплакал.

Они стояли в дверях комнаты, которую Кит с Джанни делили в «Гранд Империал». Кит вернулся с прогулки по рыночной площади и обнаружил выпотрошенным сундук, в котором хранились его немногочисленные вещи. Он взглянул на Джанни, стоящего в дверях, а затем на Вильгельмину рядом с ним, удивляясь, что они не верят тому, что видят своими глазами.

— Дневник был, а теперь его нет. Хейвен была, а теперь ее нет. Совпадение, скажете? Я так не думаю.

— Может, ты и прав, — признала Мина. — Я просто не хочу делать поспешных выводов. Надо подождать и посмотреть.

— Да как угодно! Главное, что дневника нет. И что делать будем?

— А что тут сделаешь?

— Вы говорите о дневнике, — прервал их Джанни. — Это же та зеленая книга, которую вы нам показывали, да? Вы считаете, что там есть ключ к карте. Но мне хотелось бы знать, откуда у вас эта книга?

— Это личный дневник сэра Генри Фейта, — вздохнул Кит. — Он записывал свои мысли, предположения и открытия, касающиеся лей-линий и лей-путешествий. Мы с Хейвен нашли дневник у него в кабинете после того, как они с Козимо пропали. Я пытался его читать, но, честно говоря, мало что понял. Но теперь думаю, что там должно быть что-то насчет карты. Я надеялся, что если у нас будет дневник и карта, мы сможем… — Кит замолчал. Ему в голову пришла неожиданная мысль. Он повернулся к Вильгельмине. — Эй, но карта, надеюсь, у нас?

— Не волнуйся.

— Надо убедиться, — настаивал Кит. — Хейвен — коварная двуличная интриганка, и если она вцепилась когтями в эту карту…

— Кит, уверяю тебя, тут не о чем волноваться. Расслабься.

— Иди проверь.

— Карта под замком.

— Нет. Хочу посмотреть на нее! Прямо сейчас.

— О, черт! — поморщилась Мина, — ладно, лишь бы ты заткнулся.

— Пойдем вместе. Где она у тебя?

— Так я тебе и сказала! Это тогда уже не секрет, — возразила она. — Подождите, я сейчас вернусь.

Вильгельмина вышла, а Кит вернулся к осмотру того, что он считал местом преступления.

— Я уверен, что это Хейвен взяла зеленую книгу, — упорствовал Кит. — Во-первых, она возмущалась, что она у меня.

— Но зачем ей красть дневник? — спросил Джанни. — Почему бы просто не попросить вас?

— Ее светлость сама себе закон, — ответил Кит с горечью. — Она поступает так, как считает нужным, а на всех остальных ей плевать!

— Да, в мире много таких людей, — Джанни сочувственно кивнул.

Вернулась Мина. И карта, и копия были на месте.

— Все в порядке, — успокоила она Кита. — Мне пора открывать кофейню, вы уж тут найдите, чем занять себя. А потом сядем и все спокойно обсудим. Тогда и решим, что с этим делать.

— Хочешь от нас избавиться? — воинственно спросил Кит.

— Типа того. — Мина уже выходила.

— Ага. Чуть что, и я уже не нужен, — пробормотал Кит. — Ладно, Джанни. Пойдем выпьем кофе и подумаем о нашей экспедиции в каменный век и о том, что делать с этим деревом, когда мы туда попадем.

— Да я бы с удовольствием, — монах развел руками. — Только мне надо проведать гончара, пока рынок не закрылся.

Кит и так разозленный дальше некуда, закатил глаза.

— Да что, мне больше всех нужно? Похоже, я единственный, кто хочет вернуться к поискам?

— Весьма сожалею, — вздохнул Джанни. — Но сегодня единственный день, когда гончар бывает на рынке. Мы договорились о встрече.

Кит махнул рукой.

— Тогда увидимся позже.

Монах вышел, а Кит принялся заталкивать вещи обратно в сундук. Затем он спустился вниз, в главный обеденный зал кофейни. На скамейках у задней стены сидели несколько бородатых деловых людей в черных плащах; они тихо обсуждали какие-то свои проблемы, попивая кофе из личных кружек, выделенных специально для них Вильгельминой. Три статные дамы с искусно завитыми волосами и в атласных платьях зеленого и синего цвета сидели за столиком под окном, — там было много света, а значит, прохожие могли их подробно рассмотреть.

Дневного наплыва посетителей не предполагалось, а многочисленная вечерняя публика еще не пожаловала, поэтому в кофейне было относительно тихо, если не считать грохота кастрюль и подносов с кухни; там трудились Этцель с помощниками, восполняя запасы выпечки. Кит не хотел кофе. Вместо этого он решил проведать Касс и посмотреть, как продвигаются ее исследования.

Покинув «Гранд Империал», он направился через рыночную площадь. Здесь мельтешили торговцы и покупатели. Вильгельмина устроила Касс в арендованной комнате над Аптекой. Кит вошел и поздоровался с Анной, солидной вдовой, заправлявшей аптекой после смерти мужа.

— Добрый день! — поздоровался он и указал пальцем на потолок. Аптекарша кивнула, и он отправился наверх.

Касс устроила импровизированную лабораторию на большом столе, переставленном поближе к окну. Она работала, что-то напевая себе под нос. Кит остановился в дверном проеме, с удовольствием наблюдая за ловкими движениями рук Касс и вслушиваясь в немудрящую мелодию.

— Привет! — окликнул он с порога. — Как дела?

— О, привет, Кит, — ответила она, быстро оглянувшись через плечо, и вернулась к работе. — Заходите, сами посмотрите.

Чтобы определить загадочный материал, оживлявший теневые лампы, Кассандре пришлось разобрать устройство Кита.

— Можно многое сказать по остаткам, даже если что-то сгорело, — объяснила она. — Пепел — это своеобразная химическая подпись.

Кит значительно покивал.

— Ну и что же здесь написано? — спросил он, заглядывая через плечо Касс в латунную раковину-раскладушку.

— Пока ничего утешительного. Оборудование слабовато.

Касс расстелила на столе белый носовой платок, на нем хорошо был виден неожиданно простой механизм вышедшей из строя лей-лампы. Внутренности устройства, казалось, почти полностью состояли из одной большой камеры, содержащей активирующее вещество, от камеры отходили каналы меньшего размера к отверстиям в корпусе; там возникал свет, когда лампа попадала в область действия активной лей-линии. Были еще два или три отсека, гораздо меньших размеров (они сильно оплавились), а также остатки механизма, содержащего пружину, какие-то перегородки и каналы и что-то вроде крошечной диафрагмы.

— Вы не могли бы еще раз описать обстоятельства, при которых прибор сгорел, — попросила Касс. С помощью большой изогнутой иглы с расплющенным концом она осторожно выгребла из главного отсека каплю застывшего материала и соскребла обугленные черные остатки в аккуратную небольшую кучку.

— Ну, это случилось там, в каменном веке, — начал Кит. — Я хотел показать Мине и брату Лазарю Костяной Дом, но вместо этого…

— Костяной Дом, — пробормотала Касс, пытаясь представить, на что это может быть похоже. — Итак, палеолит. Расскажите подробнее.

— Ну, значит, середина зимы. Молодежь из племени Речного Города позвали меня с ними в лес; там они строили этот чудной дом, — что-то вроде иглу, но полностью из костей бизонов, носорогов, мамонтов, лосей и все такое. Кости лежали навалом под скалой…

— Зона поражения, — пробормотала Касс. — Некоторые племена загоняли животных на обрыв. Довольно эффективный способ охоты.

Кит кивнул.

— Мы вытаскивали из кучи разные кости, рога, черепа и тому подобное и тащили на поляну в лесу. Тогда я этого не знал, но они строили дом прямо на портале. Старик, я рассказывал, ну, вождь племени, его звали Эн-Ул, дождался, когда закончат строительство, залез в дом и впал в какой-то транс, или в глубокую медитацию, или я не знаю, во что. «Время предвидений», он сказал.

— Да, транс… — Касс вспомнила благоговение, с которым Кит говорил об этом моменте. — Я хочу посмотреть на это место. Вы обещали, помните?

— Конечно, но тут есть одна маленькая деталь, — смущенно сказал Кит. — Когда я привел туда Мину и Джанни, никакого Костяного Дома и в помине не было. На его месте вырос огромный тис, ему тысяча лет, а может и больше. Проблема именно в нем.

— Тис, да? — Касс продолжила ковырять иглой черный пепел.

— Да, огромный такой тис, — сказал Кит. — Интересно, почему бы это?

— Знаете, тисовые деревья в древности ассоциировались с бессмертием и вечностью, об этом говорят все исследователи. — Она взглянула на Кита. — Вы не знали? Многие древние культуры считают тис священным деревом — возможно, потому, что он фантастически долговечен. Люди вообще считали, что тисовые деревья живут вечно, поэтому называли их символами вечной жизни. Вот почему их так часто сажают на кладбищах. — Она слегка пожала плечами. — По-моему, интересное совпадение, вот и все.

— Кассандра, моя дорогая, — сказал Кит, пытаясь подражать старомодному, возвышенному тону своего прадеда, — мы все уже усвоили, что никаких совпадений не бывает.

Касс посмотрела на него с недоумением.

— Так всегда говорили Козимо и сэр Генри, — объяснил он. — Ладно. Вернемся к дереву. Итак, мы стоим в лесу, смотрим на него и думаем, что делать, и тут внезапно наши лампы выходят из строя. Мы просто хотели проверить, есть ли тут силовой портал, и вдруг они с ума посходили, ну, теневые лампы, я имею в виду. Эти глупые штуки стали быстро нагреваться.

— Только нагреваться? — спросила Касс, глядя на детали перед собой. — А еще что-нибудь было?

Кит задумался.

— Огоньки… они мигали, нет, не мигали, скорее пульсировали. И такие яркие, как никогда раньше. Корпуса стали горячими, держать невозможно. Мина свою выронила, а потом и я. Эти штуковины издали такой забавный хлопок, а потом из них дым пошел, белый, фззз! И все.

— Хм. — Касс отложила иглу и взяла пинцет, извлекая кусок обугленного материала и отправляя в стеклянную миску, которую одолжила в кофейне. — И что дальше?

— Да все на этом. Мы вернулись сюда, а потом появились вы, Хейвен и Джайлз. Остальное вы знаете.

Взяв еще два образца, Касс добавила к одному воды, к другому немного уксуса, а потом капнула в миску чего-то бледно-желтого, пахнущего тухлыми яйцами.

— Грубый эксперимент, — проворчала она, — но мы могли бы посмотреть на реакцию. — Если там есть чему реагировать. — Она помешала образцы кончиком стеклянной ручки и сосредоточенно нахмурилась.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил Кит.

— Пока ничего. — Она выдвинула фитиль настольной лампы и поднесла одну из чашек к огню. — Иногда небольшое нагревание может ускорить реакцию. — Опять помешала содержимое чашки, наклонила ее над пламенем, подождала и перешла к следующей. Ни один из образцов не показал каких-либо заметных изменений. — Возможно, наши старания напрасны. Но мы хотя бы попробовали. Будь у меня настоящее оборудование и побольше химикатов, может, что и получилось бы. — Она вернулась к своим экспериментам. — Я попробую кое-что еще и посмотрю, вдруг что получится. Если нет, использую образцы, которые дал Густав. Но, честно говоря, я не большой специалист в химии.

— Да ладно. Продолжайте, — сказал Кит. — Пойду, поищу Джанни.

— Как найдете, тащите его сюда.

Кит помчался на поиски итальянца, и после долгих блужданий по рынку в конце концов нашел его на дальнем конце площади, где обычно располагались ремесленники. Монах стоял возле гончарного прилавка. Джанни втолковывал гончару, чего он от него хочет. Они оживленно спорили, но Кит не мог уследить за дискуссией. Он понял только, что стороны пришли к какому-то положительному решению, да и то только потому, что гончар и монах пожали друг другу руки.

— На следующей неделе, если Бог даст, я надеюсь приступить к работе в саду, — объявил монах.

— А что вы тут ему изображали? — спросил Кит, тыча в рисунок.

Джанни вздохнул.

— Вы не поверите, но у них тут этого нет.

— Это цветочные горшки? — спросил Кит, просматривая эскизы. — Вы об этом хотели переговорить с гончаром?

— Да, простые терракотовые горшки. Он мне пытался втолковать, что миски лучше. Но мне нужны именно горшки, чтобы выращивать зелень и овощи.

— Вам виднее. — Кит вернул рисунок и сказал: — Мы с Касс хотели спросить, не могли бы вы помочь с ее экспериментами? Она уперлась, сомневается, что может двигаться дальше.

Джанни выдал гончару небольшую предоплату и отправился вместе с Китом в верхнюю комнату над аптекой.

— Никакой реакции ни на один из моих реагентов, — объяснила Касс. — Я проверила то, что осталось от приборов, и то, что дал Густав. Никакой реакции.

— Ничего удивительного. Тут нужны более сложные инструменты и набор химикатов. Только здесь их взять негде. И в ближайшие двести лет они вряд ли появятся. — Джанни пододвинул стул и сел рядом с ней. — Так что придется посмотреть, что можно сделать здесь и сейчас. Только сначала я хотел бы понять, как работают эти маленькие лампочки, какова их функция?

Оба повернулись к Киту.

— Вы ведь видели их в работе?

— Да что я там видел? Мигают, и все. К тому же мигают неправильно, ну перед тем, как сгореть.

— Когда в приборе возникла неисправность, — сама себе сказала Касс.

— Там все просто, — говорил Кит. — Когда лампа оказывается рядом с лей-линией, с активной лей-линией, вот эти маленькие дырочки светятся. Синий свет такой…

— Дело не в этом, — досадливо поморщился монах-физик. — Пожалуйста, опишите, что происходит — с самого начала. Расскажите все, что сможете вспомнить, — даже самые незначительные на ваш взгляд детали могут оказаться важными.

Кит задумчиво кивнул, а затем приступил к обстоятельному рассказу о том, как работает лей-лампа, как ей пользуются, в общем, обо всем, что мог вспомнить, вплоть до цвета огней и запаха, возникающего, когда лампа гаснет. В заключение он сказал:

— Мина, наверное, может больше рассказать. Она эксперт. Кроме того, ее лампа поновее и помощнее, там больше наворотов.

Джанни поблагодарил его, а затем повернулся к коллеге в соседнем кресле.

— Есть идеи, Кассандра?

— Видимо, какие-то редкоземельные элементы, — сказала она. — Я с самого начала о них думала. Может быть, тербий… или гадолиний.

— Да, возможно. — Джанни погладил себя по подбородку. — Гадолиний или один из его изотопов. — Он задумчиво постучал себя по зубам. И тут глаза его загорелись. — О! Я знаю! Это европий!

— Почему европий? — озадаченно спросила Касс. — Я о таком даже не слышала. Впрочем, не удивительно. Это слишком далеко от моей области.

— Обязательно стоит присмотреться к европию, — заявил Джанни. — Но проверить также гадолиний и тербий, а еще неодим.

— Что это за штуки? — с подозрением спросил Кит. — Вы их не выдумали?

— Это редкоземельные элементы, — пояснила Касс. — Вполне реальные, только очень редкие.

— Понятно… — протянул Кит.

— Они родственны семейству лантаноидов — тяжелых элементов, образующихся в результате нуклеосинтеза сверхновых. — Заметив, что глаза Кита начинают тускнеть, она поспешно добавила: — Они образуются в результате термоядерных взрывов звезд.

— Взрывающиеся звезды, — пробормотал Кит. — Ну да, само собой…

— Их можно использовать в самых разных целях, — продолжала Касс. — Палеонтологи пользуются ими для датировки окаменелостей. Они применяются во всех высокотехнологичных устройствах, в лазерах, рентгеновских аппаратах, МРТ-системах, в ядерных батареях…

— Вот слава творения! Даже у взрывающихся звезд есть своя цель, — заявил Джанни. Видимо, он вспомнил, что когда-то был проповедником. — И эта цель может быть использована человечеством.

— Лантаноиды больше других годятся для этих теневых ламп, — говорила Касс, — поскольку многие из них чувствительны ко всем видам электромагнитной энергии — часто возбуждаются и начинают выделять фотоны на более коротких длинах волн. — Увидев озадаченное выражение лица Кита, она добавила: — Они светиться начинают.

— Да, это подходит, — заключил Кит. Он указал на плошку с ничем не примечательными серыми гранулами. — Густав говорил, что Берли принес ему материал, верно? А откуда Берли мог взять эту штуку, если она такая редкая?

— Это мы узнаем, когда определим, с чем имеем дело. — Касс повернулась к Джанни. — Я думаю, из Китая.

— Да, это первое, что приходит в голову, — согласился минах.

— Да почему именно Китай? — чуть не закричал Кит. Он чувствовал себя все более не в своей тарелке среди этих ученых людей.

— Да потому, что большая часть мировых поставок редкоземельных элементов идет из Китая, — объяснила Касс. — Точнее, из Южного Китая. Там богатые месторождения.

Джанни взял стеклянный флакон с небольшим количеством сырья, которое выдал им Густав. — Если бы мы точно определили принадлежность наших элементов, мы построили бы схему эксперимента. Некоторые из этих элементов реагируют с галогенидами — некоторые из них образуют стабильные соединения с халькогенидами.

Дискуссия быстро погрузилась в такие глубины, где Кит совсем не ориентировался. Он решил выйти, подышать воздухом, размять ноги, а технические разговоры предоставить экспертам.

— Вы тут поговорите, а я выйду ненадолго, — сказал он. Выйдя на улицу, он пошел через площадь. Некоторые торговцы уже закрывали свои прилавки и собирались отправляться по домам, но вокруг еще хватало покупателей и продавцов, все что-то продавали, что-то меняли. Завернув за угол, он увидел Энгелберта, тот как раз уходил в переулок с сумкой на плече; он напомнил Киту Санта-Клауса, совершающего обход. Кит окликнул его и даже рукой помахал, но пекарь уже ушел.

Кит лениво рассматривал товары на прилавках и думал о том, каким важным достижением человеческой мысли явилось простое долото. В племени Речного Города даже простая пила была бы чудом техники. Взять пилу, мешок с гвоздями и пару молотков, и смотаться обратно в Речной Город… там его чудотворцем сочтут, волшебником первой категории. А если добавить пачку иголок и ножницы, его вообще королем провозгласят, если не богом.

Мысли о племени повергли Кита в меланхолическое настроение. Он скучал по своим друзьям, своему народу, людям самой примитивной эпохи. А еще ему недоставало того человека, каким он сам там был. Ему не хватало откровенной простоты, врожденного сострадания и безграничной заботы людей племени друг о друге. Он скучал по Дардоку и другим людям, по молодым охотникам, по женщинам и малышам; а больше всего — по вождю Эн-Улу.

Древний таинственным образом мог читать мысли Кита почти так же ясно, как речь. Что ж, заключил Кит, если мысли можно читать сквозь время и пространство, тогда прочти мои, Эн-Ул: я вернусь.

ГЛАВА 23, которая предшествует ограблению гробницы

Жар пустыни обрушился на Чарльза Флиндерса-Питри с такой силой, что, казалось, загорелись подошвы его ботинок, или, что еще хуже, палящие лучи раскаленного добела солнца поджигают волосы и опаляют голову. Случись ему войти в доменную печь, и то подумал бы, где жарче. Остановившись лишь для того, чтобы отдышаться и оглядеть окрестности, он отряхнул одежду от пыли. Над далекими холмами плыло марево, возникали и исчезали миражи, и это было единственное движение на многие мили в любом направлении. Прямо перед ним тянулась к разрушенному храму аллея сфинксов с бараньими головами. Пустынно, жарко… Зато он здесь один, значит можно расслабиться. Он достал из сумки на боку кусок льняной ткани и сделал тюрбан. В рюкзаке, таком же, который использовал его отец во время последнего похода в Египет, было все, что, по его мнению, могло понадобиться в этом авантюрном путешествии. Он помнил, что новым лей-путешествием обязан исключительно лорду Берли. Если бы не настойчивость графа много лет назад, он, вероятно, никогда бы не подумал о карте своего деда.

Забросив рюкзак на плечи, он направился в холмы, оставив позади двойной ряд молчаливых статуй. Никаких других ориентиров кроме рассказов отца у него не было. Вообще-то, Бенедикт мог бы записать несколько приемов из арсенала семейного ремесла. Без указаний точно рассчитать прыжок невозможно. Артуру это удавалось легко, а вот Чарльзу потребовалось больше пяти лет и несколько десятков попыток, прежде чем он нашел грубый метод калибровки. Он давал возможность прыгать с точностью плюс-минус год, а то и вообще поколение. Дальнейшая работа могла бы помочь усовершенствовать технику прыжков, но для этого уже нужна была карта. Она и стала причиной его нынешнего визита.

В Египте он был только в самом раннем детстве, но отец и бабушка часто рассказывали разные истории, связанные с ним, так что место казалось почти знакомым, во всяком случае, он здесь кое-как ориентировался. Нил течет там, за холмами, а где-то на берегу реки должна быть деревня или город. За рекой лежит вади, где, если повезет, он рассчитывал найти могилу Анена, друга его деда и верховного жреца XVIII династии. Теперь ее так называли.

В деревне он хотел найти людей себе в помощь. Он понимал, что для археологии разграбление гробницы — серьезное преступление, но как еще добыть карту, не представлял. Разумеется, после того, как он найдет карту, помощники не оставят от гробницы живого места, начнется грабеж. В официальных документах времен фараона Хеопса говорилось о «расхитителях гробниц» — особой заботе богатых; египтологи считали их представителями организованной преступной группы. Конечно, они такими не были. Просто бедные местные крестьяне, для которых любая ценность — а вон их сколько валяется в погребальных камерах, давно забытых и занесенных песком, — представляла возможность хоть немного скрасить свою жизнь. В гробнице верховного жреца, без сомнения, найдется много интересного, если какие-нибудь средневековые наемники не вычистили ее раньше.

Но сначала нужно добраться до реки и найти деревню. А это оказалось не просто. К тому времени, когда Чарльз вошел в холмы, из него вылилось столько пота, что он и не подозревал, что в теле столько жидкости. В сухом воздухе пустыни пот мгновенно высыхал, оставляя после себя лишь пятна на тонкой льняной рубашке. Он доковылял до скалы, дающей хоть какую-то тень, и уселся спиной к камню. Достал бурдюк и позволил себе приличный глоток. Потом закрыл глаза и, стараясь думать о чем-нибудь прохладном и освежающем, стал ждать заката. Идти дальше по такой жаре было решительно невозможно.

Отдыхая, он старался в мельчайших подробностях вспомнить все разговоры в семье, связанные с Египтом. Он знал, что Артур, его дедушка, прожил там несколько лет, выучил язык, подружился с молодым жрецом по имени Анен. Именно Анен присматривал за отцом Чарльза, за Бенедиктом, когда случилась трагедия и Артура убили во время восстания; знал, что Анен похоронил Артура в своей гробнице по местному обычаю, мумифицировав тело. Он помнил, как бабушка Сяньли с Бенедиктом вернулись через некоторое время, чтобы вернуть Карту на Коже ее истинному владельцу.

Этот жуткий предмет, появившийся на свет благодаря простой лингвистической ошибке, занимал важное место в семейных преданиях. Чарльз не помнил времени, когда бы не слышал о легендарной карте своего деда: кожа Артура, вернее, татуировки на ней, хранили наиболее важные точки, в которых дед побывал, и что где-то там, среди бессмысленных на взгляд Чарльза закорючек, скрывалась великая тайна. Отец отказался от путешествий через миры ради интересов семьи. Ну что же, семья выжила и жила, в общем, неплохо. Клятва отца никогда больше не пользоваться лей-линиями для перемещений не мешала ему рассказывать истории о подвигах и приключениях Артура. Еще до пресловутой клятвы Бенедикту довелось вместе с отцом совершить несколько путешествий во времени и пространстве, изучая секреты лей-линий, так сказать, из первых рук. Вот во время одной из таких поездок и случилось восстание, стоившее жизни Артуру; так что юный Бенедикт видел не одного, а целых двух фараонов. Именно он посетил гробницу Верховного жреца и положил карту в саркофаг отца, тем самым положив конец семейному занятию, которое Чарльз намеревался возродить.

Тень от скалы протянулась по песку. Чарльз встал и пошел дальше к берегу Нила. К тому времени, когда он увидел великую реку, до полной темноты оставалось совсем немного. Неожиданно далеко Чарльз заметил маленькое тусклое пятно на берегу — то самое селение, которое он искал. Из-за жары и отдыха ему потребовалось больше времени, чем он предполагал; теперь он сомневался, сможет ли добраться до места назначения до темноты, и справедливо полагал, что странный путешественник, пришедший ночью, вряд может рассчитывать на радушный прием. Однако он был готов и к этому. В рюкзаке у него было немного еды и легкое одеяло — в предрассветные часы в пустыне становится холодно.

Предстоящая ночь нисколько не беспокоила Чарльза. Во время учебы в университете он привык спать, где придется: просто под забором, на церковных лавках, на рыночных прилавках. По сравнению с этим ночевку под звездами можно считать роскошной. Правда, он стал старше, но не настолько же, чтобы не суметь выспаться под бриллиантовыми звездами Млечного Пути.

Когда солнце над западными холмами растеклось по горизонту расплавленной бронзой, Чарльз нашел на краю кунжутного поля финиковую пальму и разбил лагерь. Выдрав сухие кусты, чтобы обезопасить себя от змей и скорпионов, он сложил несколько сухих пальмовых ветвей, постелил поверх размотанный тюрбан, сел, прислонившись спиной к стволу пальмы, и отдохнул, выпив воды и прислушиваясь к цикадам, сверчкам и крикам ночных птиц. Жара спадала, Чарльз расслабился. Он открыл рюкзак и достал то, чем собирался поужинать — орехи и сухофрукты, немного галет, вяленой говядины и яблоко. После тяжелого дня простая еда удовлетворила бы самый утонченный вкус, и Чарльз наслаждался каждым кусочком пищи.

Ночь накатила с востока, погасив последние проблески дня, залила низины прохладной синей тенью. Чарльз лег, пристроил рюкзак вместо подушки, начал было считать звезды и заснул. Спал крепко, но проснулся незадолго до восхода солнца от лая собак. Идти в деревню на берегу реки слишком рано тоже не стоило. Он не торопился и даже потратил немного драгоценной воды на умывание. Причесался, почистил одежду и как мог привел себя в порядок. В ожидании восхода съел еще горсть орехов и фруктов.

Собрался и пошел в серебристую дымку безоблачного дня. Уже возле деревни он почувствовал влажный запах великой реки. На окраине селения его с энтузиазмом встретила стая собак, сообщивших хозяевам о приходе чужака. К тому времени, как Чарльз достиг центра поселения, его тявкающая свита предупредила всех в пределах слышимости о присутствии среди них незнакомца. Прекрасно понимая, что его давно заметили, он подошел к деревенскому колодцу, напился и наполнил бурдюк водой, ожидая, пока появится местный староста или старейшина.

Они не заставили себя ждать. Любопытные деревенские жители очень хотели прояснить тайну незнакомца. Седовласый мужчина в выцветшем синем кафтане подошел и остановился, опираясь на палку.

— Салам алейкум, — сказал Чарльз, протягивая руку.

— Алейкум салам, — ответил старейшина, но руки не принял, подняв свою в знак приветствия.

Если арабский язык Чарльза был скудным, то его египетский был просто ничтожным. Тем не менее, благодаря многократному повторению и большому количеству жестов, ему удалось объясниться.

— Мне нужны люди, которые помогут мне, — сказал он старику на своем убогом арабском. — Деньги у меня есть. — Он сделал вид, что пересчитывает на ладони воображаемые монеты. — Готов заплатить.

К сожалению, смысл разыгранной им пантомимы не дошел до старика. Тогда Чарльз попробовал свой школьный французский.

— L’argent, — сказал он. — Je paie. {Деньги. Я плачу (франц.)}

— Ага, вы платите, — повторил староста, кивая про себя. Он развернулся и, поманив Чарльза, повел его к своему дому неподалеку. За ними последовала большая часть собравшихся жителей деревни. Чарльза угостили чаем из гибискуса, и после долгих переговоров соглашение было достигнуто: староста выделил пять человек с инструментами, трех ослов для доставки необходимой на шесть дней провизии туда, куда укажет Чарльз, то есть на западный берег реки. Половину денег сейчас, остальную половину после возвращения. Деньги только через старосту, он будет в роли кассира для всех, кто поставляет продовольствие, транспорт или рабочую силу. Была согласована окончательная сумма. Чарльз пообещал премию, если экспедиция пройдет без происшествий.

Сделку скрепили чашкой молодого местного вина, и седовласый старейшина спросил, когда Чарльз желает сесть в лодку.

— Как только люди будут готовы и собраны припасы, — ответил он. — Если возможно, хорошо бы прямо сегодня.

Староста покачал головой.

— Завтра. — Он махнул рукой. — Оставайся здесь. Будешь моим гостем.

Чарльз пожалел, что пропадет целый день, но предложение принял с удовольствием, а время использовал на составление простой карты нужного места на западном берегу. Благодаря рассказам Бенедикта он примерно знал, где искать саркофаг, надо только найти вади. Он понимал, что это самая слабая часть его плана, но решил довериться местным, они сами найдут нужное место.

На следующее утро колеса экспедиции начали вращаться, но очень медленно и с гораздо большим количеством остановок, чем Чарльз мог себе представить. Хотя жители деревни казались очень заинтересованными его проектом, их рвение никак не повлияло на скорость подготовки. Более того, казалось, что никаким способом до них невозможно донести необходимую с точки зрения Чарльза поспешность. Темпы сбора необходимого оборудования и продовольствия казались невероятно медленными.

На четвертый день Чарльз отказался от попыток ускорить процесс и просто сел под финиковой пальмой на берегу, жевал сушеные тыквенные семечки и обреченно смотрел, как мимо неторопливо несет воды широкий зеленый Нил. Это оказалось наиболее разумной политикой, поскольку любое вмешательство с его стороны лишь еще больше замедляло ход событий. На шестой день староста навестил Чарльза под пальмой и объявил, что завтра приготовления будут завершены.

— Прекрасно! — воскликнул Чарльз, вскакивая. — Выступаем утром.

— Нет. На следующий день, — ответил староста, качая головой. — Я должен связаться с племянником.

Наконец, спустя восемь дней после его прибытия в деревню, все было готово, экспедиция начала грузиться в лодки. У кромки воды старейшина деревни положил руку на плечо молодого человека и сказал, что назначает его старшиной экспедиции.

— Мой племянник, — коротко пояснил он. — Твой гид.

— Шукран, — ответил Чарльз и спросил юношу, как его зовут.

— Он не понимает по-французски. Только арабский и египетский, — сообщил ему староста. — Зови его Шакир.

— Что ж, Шакир, — сказал Чарльз, — едем.

— Хорошо, sekrey! — Шакир хлопнул в ладоши и поторопил рабочих погрузить остатки провизии в ожидающие лодки.

— Что значит «sekrey»? — спросил Чарльз, оценив рвение молодого человека.

— «Начальник», — ответил старейшина деревни. — Лодка, караван или люди — для всего годится. — Он поклонился. — Салам.

Шакир проследил, как последнюю корзину перенесли на борт и сам поднялся на головную лодку. Он бросил сходни для Чарльза, дождался, когда тот устроится на куче веревок в носовой части, и лодка отчалила. Нил в этом месте был широким, вода глубокая, плоскодонные лодки сильно сносило, так что на противоположном берегу они оказались довольно далеко от того места, куда целился Чарльз. Пришлось тянуть лодки бечевой к месту разгрузки. К выходу приготовились далеко за полдень — как раз время отдыха в самую жаркую часть дня.

Чарльза раздражало безделье, но приходилось терпеть вынужденный отдых. Наконец солнце начало ослаблять свою палящую хватку. Караван двинулся в путь, миновав на закате дальнюю кромку возделанных полей. Ночь под звездами в лагере оказалась гораздо лучше той, которую он провел в пустыне один. На рассвете лагерь свернули и отправились в путь, оставив позади зеленую полосу плодородной земли.

На запад, в пустыню вела только одна дорога. Она шла параллельно скалистым холмам и плато, простиравшимся до самой Сахары. Местами дорога огибала известняковые останцы, выступавшие над равниной. Чарльз вел караван, опираясь на грубую карту, составленную им на основе рассказов отца, а также на книгу из Британской библиотеки, в которой подробно описывались геологические изыскания военных инженеров императора Наполеона.

Чарльз крутил головой, высматривая две вещи: высокую треугольную вершину, которая, если смотреть под определенным углом, напоминала пирамиду; и узкую расщелину, ведущую на дно долины и примыкающую к пирамиде. Он искал вади, проход вглубь холмов.

День, и без того жаркий, становился все жарче по мере удаления от орошаемых полей. Чарльз намочил тюрбан и расстегнул рубашку, это принесло мимолетное облегчение. Через несколько минут он почувствовал себя зверем, питающимся собственными соками; теперь он от души сочувствовал свинье, жарящейся на вертеле, не хватало только яблока во рту, тогда сходство стало бы полным.

В этой проклятой пустоши нет ни единой веточки, не говоря уже о деревьях, способных дать хоть какую-то тень. Везде взор встречал один и тот же монохромный пейзаж — мир, лишенный красок, вся палитра состояла из мертвенно-белого цвета. Даже небо над головой выцвело до ужасного оттенка цвета старой кости.

В горячем неподвижном воздухе было тяжело двигаться. Даже дыхание воспринималось как трудная работа, не приносящая никакого вознаграждения за потраченные усилия. По мнению Чарльза, проще было бы перестать дышать и задохнуться. Но высшая цель заставляла его идти дальше.

Возле очередной скалы они остановились передохнуть и подождать, пока жара хоть немного спадет. Пауза затянулась и естественным образом перешла в ночлег, так как ни сил, ни желания продолжать путь ни у кого не было. Установили шатры, начали готовить еду. Чарльза охватил философский настрой. В конце концов, решил он, спешка в пустыне могла привести только к солнечному удару, а то и еще к чему-нибудь похуже.

Этот настрой он сохранял до утра, точнее до тех пор, когда отправился на поиски пирамидальной скалы, означавшей вход в русло вади. Он бодро шагал по пыльной дороге, не замечая, что сильно обогнал своих сопровождающих. Ему кричали. Он оглянулся и увидел, что караван сильно отстал. Пришлось ждать.

Чарльз достал свою импровизированную карту и начал сравнивать ее с окружающим ландшафтом. Его отвлекла тень, упавшая на бумагу. Он поднял глаза. Рядом стоял молодой Шакир, и всматривался в набросок. Чарльз передал ему бумагу и указал на линию высоких обрывов, уходящих вдаль; затем ткнул в набросок.

Черные глаза Шакира сузились, темная бровь сосредоточенно опустилась. Чарльз показал на бумаге пирамиду; затем — склон холма, за которым располагалось скрытое ущелье, ведущее к искомому месту.

Молодой человек повертел карту в руках, а потом вдруг побежал по тропе. Чарльз кричал ему вслед. Шакир остановился, обыскал глазами холмы, а затем побежал в другую сторону, мимо Чарльза, на юг.

— Хорошо, sekrey! — объявил он, вернувшись через несколько минут. Обливаясь потом, Шакир торжествующе потыкал пальцем в бумагу, вытянул руку и указал на скалы, нависавшие над тропой.

Чарльз кивнул и предложил Шакиру вести караван. Примерно через четверть мили они достигли места, найденного Шакиром. Здесь у подножия очередного холма крылась брешь, больше похожая на складку неряшливой занавеси. Она совсем не походила на то, что искал Чарльз, но за ней открывался широкий проход в вади.

Причудливые камни, выточенные водой и ветром, образовывали узкое ущелье. Оно лежало в тени и уже одним этим привлекло Чарльза. Он вздохнул, вытер пот с лица и вошел в ущелье. С каждым шагом становилось прохладнее, поскольку солнце не заглядывало на дно ущелья. Впереди проход расширялся. Чарльз прислонился к скале, выдохнул и соскользнул по камню на землю. Он спасся от палящего солнца, но важнее была убежденность, что он нашел вади Анена.

Карта на Коже была почти у него в руках. Еще день-другой, и тайна, которую Артур Флиндерс-Питри давным-давно унес с собой в могилу, выплывет наружу. И будет принадлежать Чарльзу, и только Чарльзу.

ГЛАВА 24, в которой упускается из виду весьма важное событие

Если бы Кит мог знать, что теневая лампа и Карта на Коже связаны теснейшим образом, он бы мог считать этот день самым значительным в своей жизни. Но человеческое сознание непостоянно, мысли мелькают и исчезают, а на важные факты люди чаще всего не обращают внимание, так что жизненно важная информация остается незамеченной. А детали важны, очень важны. Вот и Кит, подобно многим, не заметил важнейшей вещи, находившейся прямо у него перед глазами. В результате поиски не продвинулись ни на шаг. А могли бы… Но случилось следующее.

День уходил. Солнце скрылось за городскими постройками, окружавшими площадь. Кит, уставший от бесцельных блужданий, вернулся в комнату наверху, где оставил Джанни и Кассандру обсуждать элементы, возникающие во внутренностях звезд перед взрывом. Он постучал и получил в ответ: «Входите, открыто».

— Это опять я, — объявил он, открывая дверь. Джанни уже ушел, а Касс лежала на кровати, глядя в потолок. — Ой, извините, — сказал он. — Я не знал, что вы спите.

— Да не сплю я. Думаю, — сказала она. — Заходите и чувствуйте себя как дома.

Кит взял стул и развернул его лицом к себе, пока она выбиралась из перины.

— Хорошо, так что вы решили? — спросил он. — Я про редкоземельные элементы. Есть идеи?

— Нет. С тем оборудованием, которым мы располагаем, ничего определенного сказать нельзя. Тратить ту малость, которая у нас есть, нельзя, — сказала Касс. — Если хотим получить точный результат, нужно совсем другое оборудование.

— Вот как? И почему это меня не удивляет?

— К счастью, Джанни знает место, где можно провести хороший анализ.

— Здесь?

— Здесь не получится. Он хочет ехать в Рим. — Увидев недоуменно поднятые брови Кита, она рассмеялась и добавила: — В Ватикан.

— У Папы есть микроскоп?

— Сомневаюсь, что у Папы большой опыт работы с экзотическими материалами — если да, то широкой публике об этом неизвестно. Но в Ватикане ультрасовременная лаборатория, и у Джанни есть подходы к ней в двадцать первом веке. Это важно.

— Надо же! Оказывается, иногда полезно быть монахом.

— Он может получить доступ в эту лабораторию быстрее и проще, чем где-либо еще, а главное — там не будут задавать лишних вопросов, — кивнула Касс. — Так что нам пора идти.

— Ну и Джанни! — Кит восхищенно покачал головой. — Пипец, какой крутой!

Касс рассмеялась.

— Вы мне нравитесь, Кит.

— Вы мне тоже нравитесь. — К сожалению, больше он не придумал, что сказать. — Итак, хм… не хотите пойти в кофейню и посмотреть, чем остальные заняты?

Касс спустила ноги с кровати и изящно влезла в туфли.

— Это лучше взять с собой, — сказал Кит, потянувшись за стеклянным флаконом с остатками редкоземельного металла на столе. Видимо, на него произвели слишком сильное впечатление стройные ноги молодой леди, потому что до пузырька он не дотянулся, опрокинув вместо этого корпус теневой лампы, в котором еще оставались остатки сгоревшего материала. Черная пыль рассыпалась по носовому платку, который Касс расстелила на рабочем месте.

— Упс! Извините. Надеюсь, большой беды нет, — он начал сметать зернистый пепел обратно в раскрытый корпус лампы. Собрав сколько смог, он стряхнул остатки порошка с белой ткани.

Вот в этот-то момент Кит и мог увидеть нечто необычное. Если бы он не думал о ногах Касс, то, скорее всего, заметил бы, что серое пятно, оставшееся на платке, образовало весьма характерный узор: спиральный завиток с необъяснимо прямой линией, проходящей прямо через центр, и тремя отдельными точками по внешнему краю.

Рисунок пятна был четким и слишком точным, чтобы оказаться результатом простой случайности. Тем не менее, в угасающем дневном свете, узор, точно повторявший рисунок на стене пещеры, и другой, на стене гробницы Анена, и третий на коже Артура Флиндерса-Питри у Колодца Душ, остался незамеченным и неузнанным.

Кит просто встряхнул носовой платок и протянул его Касс, а она сунула его за манжету блузки. Затем, совершенно не подозревая о явленном им секрете, Кит спрятал в карман испорченную теневую лампу и пузырек с редкоземельными элементами, и оба вышли из аптеки. Увы. Открытия величайшей важности не случилось.

Рыночная площадь быстро пустела. На город спускались сумерки, в окнах зажигались свечи и камины. Серебристый дым шел из труб, во множестве торчавших на крышах. Пахло осенью. На полпути к кофейне они встретили Вильгельмину.

— О, а я как раз вами.

— Ты видела Джанни?

— Да, он сказал, что пока не понял, с чем имеет дело.

— Он хочет отвезти образец в Рим для исследований, — сказал ей Кит.

— Ну что же, неплохая идея. — В это время зазвонили церковные колокола. Мина остановилась послушать.

— Что это за церковь? — спросила Касс, глядя на темный фасад внушительной готической церкви, выходящей на площадь.

— Тынская церковь, — ответила Мина. — Вечерня только начинается. Вообще-то я шла на службу. Хотите со мной?

— Я бы с удовольствием, — сказала Касс.

— Ну так идемте. — Вильгельмина решительно направилась через площадь; Касс пошла рядом с ней, и Киту пришлось последовать за ними. — После напряженного дня я люблю ходить на службу. Этцель тоже старается не пропускать. Думаю, он уже там.

— Вы об Этцеле? Я видел его сегодня. — Кит рассказал, как встретил на площади пекаря с сумкой на плече.

— Наверное, отправился помогать людям. Ходит по задворкам, ищет нуждающихся и помогает. Говорит, так у него Seele arbeitet. {Душа действует (нем.)}

— Что значит «душа действует»? — спросила Касс.

— Вы знаете немецкий?

— Не то, чтобы знаю, но время от времени сталкиваюсь с коллегами-немцами. Приходится.

— Здорово! Ставите химические опыты и читаете по латыни. — Кит слегка приуныл. — А есть что-нибудь такое, чего вы не умеете?

— Готовить. Совсем не умею. — Она улыбнулась Киту.

Тынская церковь встала перед ними из тени, ее двойные башни со шпилями тянулись к небу, каждый шпиль увенчан крестом, сверкающим в последних лучах уходящего дня как звезда. Нижние окна огромного центрального нефа вытянутой готической формы повторяли пламя свечей внутри, а факелы по обе стороны от внушительных черных дверей с железными заклепками рассеивали свет вокруг входа. Кит приоткрыл дверь в этих воротах, и все трое вошли в старую церковь.

На службе оказалось много людей.

— Остались только стоячие места, — пошутил Кит, а затем понял, что люди стоят, потому что скамеек нет — только несколько стульев для пожилых членов общины. Мина бросила на него строгий взгляд.

— Извини, — буркнул он. — Я буду вести себя хорошо.

Они протиснулись через последние ряды. Священники слаженно пели гимн. Служба велась отчасти на латыни, отчасти на немецком языке, и Кит, совсем не разбиравшийся в религиозных обрядах, отметил, что она не только не раздражает его, но даже доставляет удовольствие. Один взгляд на Мину, чье лицо в свете свечей выражало благость, дал Киту понять, что его бывшая подруга полностью погружена в ход литургии и пение. Он вспомнил, что в аббатстве Монсеррат она представлялась монахиней, и решил, что это неспроста.

С Кассандрой же происходило следующее. Псалмы и гимны рождали причудливое эхо в огромном сводчатом помещении, а благовония клубились перед алтарем благоухающими облаками. Касс сначала просто стояла молча, потом задумалась и, наконец, совсем притихла — голова как будто сама собой склонилась и глаза не столько закрылись, сколько зажмурились. Наконец, когда в воздухе прозвучали последние ноты огромного органа, Кит наклонился и прошептал:

— С вами все в порядке?

Касс кивнула, но головы не подняла; ее руки оставались крепко сжатыми на груди. Прихожане начали расходиться, а она не двинулась с места.

Вильгельмина обняла ее за плечи.

— Что случилось, Кассандра?

Она не ответила. Тогда Кит, как всегда немного прямолинейно произнес:

— Уж нам-то можете сказать? Тоска по дому обуяла?

— Нет, — наконец вздохнула Касс. — Ничего подобного. — Она подняла голову, и Кит увидел, что она плакала. — По-моему, я никому не рассказывала, что случилось со мной в Дамаске?

Кит и Мина переглянулись.

— Ну и не обязательно говорить, если не хочешь, — сказала ей Вильгельмина. — Все нормально.

— Со мной приключилось там такое, что у меня просто не осталось выбора. И вот я здесь, — сказала Касс, стирая следы слез со щек. — У меня было видение, и оно меня так напугало, что я побежала в ближайшее убежище, в часовню сестер Феклы.

— А что вы такого увидели? — заинтересованно спросил Кит. Мина бросила на него предостерегающий взгляд, и он быстро добавил: — Ну, то есть если не хотите рассказывать, не надо…

— Нет, нет, все в порядке. Я могу рассказать. — Кассандра глубоко вздохнула. — Мне кажется, я видела конец вселенной. Другими словами не скажешь. — Далее она пересказала подробности того ужасающего видения — ненасытную, всепоглощающую тьму, неизмеримую и бессмысленную ненависть к свету и его многообразным проявлениям, безжалостное уничтожение всех, в ком теплилась искра жизни, опустошительное стремление к забвению — это вырвало ее из сна и бросило в объятия Зететического общества. В конце она сказала: — В часовне я сидела и молилась, пока на улице не стало достаточно светло, а потом вышла и побежала, именно побежала, к дому Общества. А потом стала его членом. — Она подняла глаза и печально посмотрела на них. — Вот с тех пор и бегаю. А сегодня у меня впервые выдалась возможность остановиться и задуматься о том, что произошло. Служба была прекрасной, она вернула мне все это. К сожалению, я ничего в этом не понимаю.

— Неважно. — Мина обняла Касс за плечи. — Происходит много такого, чего никто из нас не понимает, но вот они мы, вместе.

— Один за всех, и все за одного, — бодро добавил Кит. — Мы не допустим, чтобы с вами что-нибудь случилось. — Сказано было смело, но глупо — абсолютно пустое обещание, — и Кит понял это в тот момент, когда слова сорвались с его губ. Козимо был прав: лей-путешествия — весьма опасное дело, сопряженное с огромным личным риском, и ни он, ни кто-либо другой ничего не может здесь поделать.

Касс, казалось, поняла, но все равно услышала в его словах утешение.

— Спасибо, — вздохнула она. — Вы оба очень добрые. — Она смущенно рассмеялась. — Обычно я не такой уж занудный человек, честное слово.

Вместе с последними прихожанами они вышли из церкви и направились к кофейне «Гранд Империал», благо идти было совсем недалеко. Если не считать расходившихся верующих, рыночная площадь почти опустела; последние торговцы увязывали фургоны. Яркие звезды высыпали на небе.

— Как вы себя чувствуете сейчас? — заботливо спросил Кит.

— Немного лучше, — ответила Касс. – Но еще не совсем отошла…

— Наверное, это был кошмар из кошмаров, раз он вас так напугал, — заметил Кит.

— Ну… это было довольно неприятно. — Касс вздрогнула от воспоминаний.

— Наверное, стоило бы поговорить об этом обстоятельно, — предложила Вильгельмина, — я бы послушала. То есть… — Она замолчала, заметив, что Кит застыл, как вкопанный. Обе женщины недоуменно смотрели на него, а он смотрел куда-то вдаль, как будто только что увидел привидение.

— Кит, да что с тобой стряслось? — обеспокоенно спросила Мина. — Ради всего святого, что ты увидел?

— Берли вернулся, — выговорил он низким шепотом. — Мина, я только что видел берлимена.

ГЛАВА 25, в которой сборщики трупов бьют тревогу

Мирная долина превратилась в поле смерти, когда над головами людей понеслись огненные стрелы. Они падали, взрывались, собирая обильную кровавую дань. Лошади, скот, люди — все ослепли от ужаса и обратились в бегство. Джайлз крепко сжал руку Хейвен и потянул ее за собой.

В небесах то и дело звучали пронзительные вопли, огненные залпы прочерчивали сумерки и падали на землю смертоносным дождем. Люди метались в слепой панике, топча тех, кто бежал медленнее других.

С самых первых шагов Джайлз знал, что ставка в этом забеге — жизнь. Им приходилось карабкаться по крутому склону холма, и Джайлз старался держаться на краю толпы, чтобы не попасть под ноги бегущим. Хейвен то и дело падала, но всякий раз Джайлз оказывался рядом, что помочь ей подняться.

Вокруг продолжали падать огненные стрелы. Каждый взрыв взметал в воздух тела и части тел. Те, кому удалось избежать гибели от взрывов, все равно умирали, задохнувшись в тяжелом дыму. Земля содрогалась от взрывов, извергая пламя и накаляя воздух.

Джайлз и Хейвен бежали сквозь клубы горького дыма, дышать было больно, и ничего не видно впереди. Они старались дышать реже, и все равно чувствовали жжение в легких. Кашляя, со слезящимися глазами, они старались выбраться из этого ада.

Впереди один из снарядов угодил в склон холма; взрыв уничтожил множество бегущих смертоносным дождем расплавленных обломков. На месте падения образовался кратер. Джайлз слишком поздно заметил дыру и рухнул в нее, потянув за собой Хейвен. В яме тлели куски раскаленного металла среди горячей грязи. В воздухе пахло палеными волосами и обугленным мясом. Джайлз прокатился по горячей шрапнели, прожигая дыры в рубашке и штанах. Он зашипел от боли и принялся лихорадочно стряхивать с себя угли. Хейвен тяжело приземлилась на бок и почувствовала сквозь одежду жар выжженной земли.

Она с трудом встала на колени и попыталась подняться. Из дыма возник убегающий всадник. Заметив дыру, он приготовился прыгнуть. Встающая Хейвен напугала лошадь, она шарахнулась, попытавшись свернуть. Перепуганное животное запуталось в ногах и рухнуло на землю, сбросив всадника. Видимо при падении оно наткнулось на какой-то острый осколок, вскрикнуло пару раз, перебрало ногами и затихло. Воин дико взглянул на несчастное животное и помчался куда-то в дым.

Хейвен снова попыталась встать, но Джайлз дернул ее за руку.

— Остаемся здесь. Здесь безопаснее. — Тело мертвой лошади, словно большой камень в ручье, заставляло толпу огибать препятствие. Лежа на дне ямы, они по крайней мере могли не опасаться быть затоптанными.

Через некоторое время бомбардировка прекратилась, но отчаянное бегство продолжалось. Люди бежали, возникая из дыма и пропадая в надвигающейся ночи. Джайлз и Хейвен иногда выглядывали, чтобы оценить обстановку, но вскоре усталость одолела их, и они заснули.

Джайлза разбудил рассвет. Однако вместе с первыми лучами солнца появились передовые дозоры нападавших: воины на лошадях быстро проскакали по берегу реки и исчезли в тумане над водой. За ними следовал небольшой отряд падальщиков — стариков и женщин; они искали оружие и ценности на трупах. Некоторые тащили по земле кожаные мешки; другие, по двое и по трое, несли плетеные корзины, а третьи тянули маленькие ручные тележки.

В мешки, корзины и тележки бросали в основном доспехи. Мертвым они были уже без надобности. В результате некоторые трупы обирали догола, другие лишались только шапок или поясов. С некоторых не брали вообще ничего, но внимательно осматривали всех.

Падальщики работали эффективно, без излишней спешки переходя от тела к телу среди трупов, разбросанных по широкой долине на обоих берегах реки. Джайлз и Хейвен наблюдали за их мрачной работой, но поиски методично приближалось к их убежищу.

— Боюсь, нам придется двигаться, миледи, — заметил Джайлз. — Лучше бы нас здесь не нашли.

— Согласна, — хрипло ответила Хейвен. — Но куда идти?

— Надо подняться на холм, они туда не скоро доберутся. А мы осмотримся. — Он бросил взгляд на реку. — Мне не хотелось бы уходить далеко от реки.

— Да, ты прав, — ответила Хейвен. — Веди, Джайлз. Я за тобой.

Падальщики были еще далеко, так что путники без проблемы выбрались из ямы и со всей возможной поспешностью поднялись на вершину холма. Однако их заметили. Сзади послышались крики, несколько стариков кричали и тыкали в их сторону руками.

— Нас заметили, — крикнул Джайлз. — Бежим!

Они преодолели несколько ярдов до вершины, перевалили через гребень и помчались вниз, не опасаясь чужих глаз. Внизу они упали в траву, надеясь, что их не будут преследовать. Немного отдышавшись, Джайлз перевернулся на живот и пополз обратно к вершине.

— Джайлз! Не надо. Тебя увидят!

— Я должен посмотреть, что там происходит. Возможно, опасность еще не миновала.

Он поднялся к верхушке холма и теперь всматривался в долину. Крики падальщиков привлекли внимание всадников, и теперь трое из них скакали по следам беглецов.

Джайлз скатился с холма. Хейвен с нетерпением ждали известий.

— Всадники. — Джайлз смахнул пот со лба. — Нас видели. Идут за нами.

— Сколько?

— Трое. Вооружены.

Хейвен закусила губу.

— Джайлз, мы ведь не сможем убежать от них.

— Вместе — нет. Но я их отвлеку, они погонятся за мной, а вы бегите в другую сторону. Возможно, найдете место, где спрятаться.

— А с тобой что будет?

— Постараюсь убежать.

— Далеко не убежишь, — мрачно сказала она.

— Мне много не нужно. Главное, отвлечь их, чтобы вы могли скрыться.

— Тебя поймают.

— Это неважно.

— А для меня важно! — воскликнула Хейвен. Она схватила его за руки и крепко сжала. — Я не брошу тебя на произвол судьбы.

— Тогда наша общая судьба незавидна. Послушайте меня, миледи. Так лучше.

— Да мне наплевать, лучше или хуже, — ответила она и грустно усмехнулась: — Идем. Нет времени спорить.

Джайлз посмотрел на женщину. Что-то в ее поведении изменилось в последнее время. Увы, слишком поздно. Он поднес ее руку к губам.

— Мне очень жаль, миледи. — Вскочил на ноги и побежал по склону холма. — Бог с вами.

— Джайлз! — Она бросилась было за ним, но тут же остановилась. Его уже не догнать. Джайлз бежал очень быстро.

Первый всадник взобрался на холм, огляделся, увидел Джайлза и помчался за ним, криками подбадривая лошадь. Двое других появились мгновением позже и, увидев, что их товарищ преследует человека, помчались следом. Хейвен подождала еще мгновение, убедилась, что ее не заметили и побежала в противоположном направлении со всей возможной быстротой. Высокая трава хлестала по ногам, затрудняя движение.

На бегу она выискивала хоть какое-то убежище. Однако среди безлесных холмов это оказалось не так-то просто. Она рискнула оглянуться: Джайлз и всадники уже скрылись из вида. Она осталась на склоне холма одна, но, как выяснилось, ненадолго.

Из-за гребня холма вылетел очередной всадник. Хейвен бросилась на землю, молясь, чтобы ее не заметили.

Молитву не услышали. Она поняла это по крику всадника, вскочила и бросилась прочь вниз по склону. Вниз бежать было быстрее.

Однако лошадь опередить не удалось. Она услышала за спиной приближающийся стук копыт и, решив, что момент настал, остановилась и повернулась, встав на пути животного. Чтобы сделать это, понадобились все душевные силы и все знания о лошадях, которыми она обладала. В последний момент она ловко увернулась от налетающего всадника, схватила лошадь за уздечку и попыталась удержать.

Рывок был такой силы, что чуть не оторвал ей руку, но она все-таки удержала узду. Голова лошади начала заворачиваться вниз и в сторону. Тело последовало за головой. Ноги спутались. Лошадь упала. Всадника выбросило из седла.

Хейвен, не выпуская поводьев из рук, ухватилась за луку седла, закинула ногу на спину лошади и рывком заставила зверя подняться на ноги. Животное с неохотой повиновалось, поднимая себя и Хейвен. Она сильно ударила лошадь по бокам, и натянула поводья.

Лошадь встала на дыбы, но сбросить всадницу не смогла, и помчалась вниз по склону холма. Ошеломленный всадник увидел, что лошадь увели буквально у него из-под ног. Он встал на колени и пронзительно свистнул.

Лошадь, услышав свист хозяина, затормозила всеми четырьмя ногами и развернулась. Воин снова свистнул, и хорошо обученное животное поскакало обратно. Возле хозяина она опустила голову и, как ни в чем ни бывало, принялась щипать траву, пока Хейвен вытаскивали из седла.

К тому времени, как женщина снова оказалась на земле, подскакали еще трое всадников. Вновь прибывшие, должно быть, видели трюк, который ей удалось проделать, потому что все трое уставились на нее, как на Богиню Охоты, сошедшую на землю.

Один из конных что-то приказал своему товарищу, сидящему на земле, развернул своего коня и направился той же дорогой, какой появился.

Хейвен ожидала, что ее сейчас потащат по траве, но вместо этого ее усадили на коня. Воин, у которого она ненадолго позаимствовала средство передвижения, сел позади нее и поскакал за своими товарищами.

К тому времени, как они достигли берега реки, первая волна армии вторжения только появлялась из утреннего тумана. Во главе двойной шеренгой шли самые невероятные существа, которых Хейвен никак не ожидала встретить.

ГЛАВА 26, в которой находит применение даже небольшое знание латыни

Огромные, как дома, серые звери двигались с величественной грацией, так не вязавшейся с их пропорциями. Было в них что-то очень милое. Огромные до абсурда, они двигались сквозь речной туман бесшумно, как призраки, — словно обладая каким-то неземным спокойствием и достоинством, соответствующим их размерам.

Хейвен узнала их по альбому, по любимой книжке, над которой она просиживала дождливые дни в библиотеке отца, хотя живые звери имели совершенно иной, можно сказать, возмутительный вид: огромные, как опахала, уши на колоссальном, высоком куполе головы, из которой росли огромные кабаньи клыки, только размером с мощную ветку дерева; отвратительная серая, вся в складках, кожа; гигантские колонны вместо ног, лишенных ступней. Лапы заканчивались плоскими круглыми подушечками, широкими, как фальшборт корабля. Особенно поражали морды зверей — вместо того, чтобы сужаться как у всех прочих животных, они имели нелепо длинный придаток, больше всего похожий на толстую змею, живущую своей, отдельной жизнью. Горбатая спина заканчивалась смехотворным хвостиком, больше похожим на жалкий обрубок, украшенный пучком щетинок.

Хейвен не могла оторвать глаз от невероятных созданий. Чем дольше она смотрела, как они неторопливо движутся медленной, покачивающейся походкой, тем больше их вид завораживал. Через несколько минут отвращение превратилось в восхищение. К тому времени, когда они подошли достаточно близко, чтобы она могла видеть их большие, умные глаза с бахромой темных ресниц, она подумала, что они на редкость милые создания. Пока она изумлялась, она не думала о своей судьбе пленницы.

Надо же, слоны! Кто бы мог подумать?

Говорили, что король Генрих III во время своего правления держал одного в лондонском Тауэре, а кто-то при дворе Елизаветы обмолвился, что видел живого слона в Португалии. Но вот сейчас, когда они величественно шли мимо, Хейвен смотрела на них во все глаза, очарованная этим зрелищем.

Однако реальность вскоре напомнила о себе. Слоны прошли, а за ними вырос целый лес копий и кроваво-красных знамен. Армия двигалась медленно и неумолимо, заливая долину грязным пятном.

Похитители Хейвен наблюдали со склона холма, чтобы не мешать продвижению войск. Они спешились и позволили Хейвен слезть с коня, а когда пустили фляжку по кругу, то предложили и ей.

Хейвен прекрасно могла рассмотреть марширующих воинов, поражаясь их количеству. Большинство составляли пехотинцы, но среди них попадались и конные подразделения, и все это двигалось вперед с суровой неумолимостью машины.

Хотя захватчики во многом напоминали местных, отличий хватало, чтобы выделить их в отдельную расу. В целом мужчины были шире в плечах и груди, но невысоки ростом. Хейвен была выше всех, кого она видела. Но благодаря особой кряжистости они напоминали старые пни или камни оснований домов. Кожа светло-желтая, много рыжих, хотя немало и шатенов. В отличие от черноволосых круглолицых врагов, лица захватчиков были широкими и открытыми; дополняли описание большие круглые глаза и полные губы. Почти все одевались в кожу, либо в тяжелую ткань; а еще поражало количество оружия: мечи, копья, пики с длинными древками, кинжалы и широкие тесаки. У каждого за спиной висел круглый щит, обтянутый кожей, у некоторых на груди — луки и колчаны со стрелами.

Утро подошло к полудню, а они все шли и шли. За последними шеренгами появился обоз: легкие плетеные фургоны с большими деревянными колесами, запряженные мулами. Каждый фургон завален мешками и узлами. За караваном с припасами шли женщины с детьми. «Наверное, жены и дети солдат», — решила Хейвен. Среди женщин попадались и мужчины, они правили повозками, доверху нагруженными мешками и бочками разных видов — возможно, купцы? Хейвен не знала.

Солнце стояло в зените, когда появилась последняя волна: гнали отары овец, коз, гусей и небольшое стадо лохматых коров. В воздухе запахло свежим навозом. Пастухи подгоняли животных, позволяя им иногда пощипать травы или попить из реки, а потом щелкали длинными кнутами.

Голова Хейвен отяжелела. Они не спала и долго просидела на солнце. Она задремала. Во сне она услышала знакомый голос, упрекающий ее: «Кто спит в полдень? Это на вас не похоже, миледи».

Голос разбудил ее. Она быстро оглянулась, но увидела только пасущихся лошадей и всадников, все еще лежащих там, где они сидели все утро. Вокруг больше никого не было. Решив, что ей, должно быть, приснился знакомый голос, она снова закрыла глаза. Но почти сразу ее разбудила новая группа всадников. Новоприбывшие шумно приветствовали товарищей и, как показалось Хейвен, пребывали в прекрасном расположении духа.

Она сразу определила причину веселья: у одного из воинов под глазом наливался синяк, лицо в крови. Похоже, ему досталось в кулачном бою. И, судя по нахмуренному лицу парня, он не очень-то оценил подшучивание товарищей.

Ворча, побитый парень соскользнул с седла и подергал веревку, связывавшую его пленника.

— Джайлз! — воскликнула Хейвен, вскакивая на ноги. Прежде чем кто-либо успел остановить ее, она побежала к нему.

— Моя леди, — устало вздохнул он.

— Ты жив! — Она принялась возиться с узлом, связывавшим его руки. — Ты в порядке? Ранен?

Воин оттолкнул ее в сторону и сам принялся развязывать пленника; затем, свернув веревку, он подтолкнул их обоих обратно на холм и заставил сесть вместе, дав им понять, что так будет спокойнее всем. А потом, не обращая внимания на добычу, отошел к своим товарищам.

— У него синяк под глазом и кровь на лице, — тихо проговорила Хейвен, дождавшись пока парень отойдет. — Твоя работа?

— Моя, — признался Джайлз. — Я думал, они меня на месте убьют. Он все-таки с оружием, а у меня ничего нет. Сейчас-то я вижу, что он ничего плохого не хотел.

— Но ты же не знал, — возразила она. — Я рада, что ты живой. Благодарение небу, что с нами не случилось чего похуже.

— Я думаю, они разведчики, — предположил Джайлз. Он оглянулся на воинов, разлегшихся на земле. — Вы давно здесь?

— С самого утра. — Она рассказала ему о прохождении армии. И о слонах, конечно. — Самые необычные существа, которых я когда-либо видела.

— Знаю, — уныло вздохнул Джайлз, — я тоже их видел. — После короткого колебания он признался: — Хотя я понятия не имел, что это за твари.

За долгий день они успели обсудить ночное происшествие, и кто такие захватчики. Когда последние остатки армии прошли, разведчики поднялись на ноги. Они разобрали бурдюки с водой, один дали пленникам, и снова сели в седла. Джайлзу и Хейвен связали руки, а веревки закрепили на седлах.

Пленники тащились за отрядом вдоль реки. Казалось, разведчики не торопились, и если бы не связанные руки, прогулку можно было бы даже счесть приятной. Но только до тех пор, пока на закате отряд не прибыл в лагерь армии.

После марша армия вторжения разбила лагерь. Люди суетились: возводили навесы, загоняли скот, носили воду из реки, разжигали костры. Вечерний воздух наполнился гомоном, лаем собак, мычанием скота, болтовней детей. Речь захватчиков напоминала свист и шелест, похожий на звук ветра в траве, для наших путешественников она состояла из звуков, слова не угадывались.

Всадники с пленниками прошли мимо шатров вглубь лагеря. Окружающие сразу заметили двух высоких, странно одетых незнакомцев, и по лагерю поползли слухи. Хейвен и Джайлз почувствовали, как по людям прокатилась волна любопытства. Заинтересованные зрители бросали дела и шли с отрядом; их количество возрастало, превращаясь в процессию.

Пленников провели по улице, образованной шатрами уже более сложной конструкции, с высокими стенами и крышами на центральном столбе. На некоторых столбах развевались желтые и красные знамена.

В конце этой импровизированной улицы стоял самый большой шатер, возле входа горели факелы в железных шандалах. Возле шатра всадники спешились, командир подбежал ко входу и дернул за шнур возле тяжелого полотнища, служившего дверью. Раздался легкий звон колокольчика, вышел человек в желтом атласном халате, посмотрел на толпу и нырнул обратно внутрь. Немного погодя из шатра вышел здоровенный воин. Мускулистый, широкоплечий, с телом борца, закованным в доспехи из вываренной кожи, он разительно отличался от своих низкорослых соотечественников. Смотрел он грозно.

Под его зловещим взглядом все замолчали, а когда все стихло, Голиаф откинул дверную полу. Человек в желтом одеянии вывел новое лицо — элегантную фигуру в малиновых с синим одеждах, переливавшихся в свете факелов. Этот человек был почти такого же роста, как его огромный телохранитель, имел такую же светлую кожу, как и все вокруг, но его волосы свисали по сторонам длинными локонами, напоминавшими золотое шитье. На голове начальника сидела шапка без полей с высокой тульей из того же материала, что и его мантия. Разведчик, ожидавший у двери, немедленно распластался на земле, а все остальные низко поклонились.

Тяжелые руки заставили Джайлза и Хейвен пригнуться к земле. Стало понятно, что перед ними очень большой начальник, которому следует оказывать почтение. Они не сопротивлялись и распрямились лишь тогда, когда к ним подошел воин в малиновой мантии. Он долго рассматривал пленников. Завершив осмотр, он медленно поднял руку и громким, ясным голосом обратился к пленникам на языке степей.

Ответа не последовало. Тогда он произнес длинную фразу на другом языке — таком же непонятном для Хейвен и Джайлза. Они продолжали стоять с озадаченными лицами. Знатный воин нахмурился и, казалось, собирался отвернуться, но к нему подскочил человек в желтой мантии и что-то прошептал на ухо.

Вельможа кивнул и ясным, похожим на звон колокольчика голосом произнес: «Pax vobiscum».

Знакомые слова, прозвучавшие в этом месте, оказались настолько неожиданными, что Хейвен не сразу сообразила, что к ним обратились на латыни. «Pax vobiscum», — повторила она.

Вельможа ухмыльнулся и жестом предложив своему помощнику продолжать, вернулся в шатер. Джайлз искоса взглянул на Хейвен.

— Моя леди? — тихо спросил он.

— Это латынь, — ответила она шепотом. — Я немного знаю этот язык от дяди Генри, а потом я же много раз слушала мессу.

Одетый в малиновое дворянин остановился у входа в свой шатер. Его огромный телохранитель сделал знак командиру разведчиков, тот подбежал к пленникам и стал тыкать рукой в сторону шатра. Их приглашали внутрь. Жилище военачальника представляло собой настоящий полотняный дворец, украшенный дорогими шелковыми настенными покрытиями, толстыми коврами на полу, креслами из тисненой кожи и маленькими восьмиугольными столиками из палисандра, инкрустированными слоновой костью. Роскошный интерьер пропитывал тяжелый запах ладана. Свет десятков свечей приглушался дымом благовоний. Трое молодых слуг в белых туниках и просторных белых штанах встречали своего господина и его гостей; один придвинул кресло, а другой стоял с золотой чашей.

Как только дворянин сел в кресло, ему тут же подали чашу. Он отпил из нее, а затем передал слуге в желтом одеянии. Слуга кивнул Джайлзу, давая понять, что тот должен выпить. Джайлз, конечно, попытался сначала передать чашу Хейвен, но желтый покачал головой и погрозил пальцем. Джайлз выпил. Слуга предложил чашу леди Фейт.

Она с благодарностью взяла чашу и сделала большой глоток. Там оказался какой-то сладкий напиток со сливовым привкусом. Вернув чашу слуге, она сказала: «Аква, ораре».

Вельможа удивленно взглянул на нее, но щелкнул пальцами и отдал приказ. Юноша поклонился и исчез за перегородкой. Джайлз взглянул на Хейвен, ожидая объяснений.

— Я попросила чистой воды, — сказала она, а затем добавила: — Надеюсь, что ничего не перепутала.

Юноша вернулся с двумя серебряными чашами с водой, и подал Джайлзу и Хейвен. Они с удовольствием напились под внимательным взглядом хозяина. Хейвен опустила чашу, улыбнулась и сказала: «Meus gratis, dominus» {Я освободила чашу, господин (лат.)}. Потом, указав на себя и Джайлза, она добавила: «Sitis moribundus» {Мы умирали от жажды (лат.)}.

Вельможа хлопнул в ладоши. Он что-то спросил командира разведчиков, тот коротко ответил, поклонился и выскочил из шатра. Слуги в белых одеждах поставили позади гостей простые табуреты, а сами встали по бокам. Военачальник в малиновом вытянул руку и звучно произнес:

— Я — царь Симеон. Добро пожаловать в мой дом.

Хейвен поняла (или думала, что поняла) почти все, кроме слова «царь». Она повторила это слово вслух с вопросительной интонацией.

— Ах! — поморщился вельможа. — Царь — это Рекс.

— Приветствую вас, король Симеон, — почтительно проговорила Хейвен, опустив голову. Итак, они находились перед местным царем. Вельможа выжидающе смотрел на нее.

— Меня зовут леди Фейт, — ответила она, — а это… — Она поколебалась, а затем, взглянув на Джайлза, сказала: — Мой друг и защитник Джайлз Стэндфаст.

Говорила она медленно, обдумывая каждое слово.

— Мы — peregrinatori, путешественники — сказала она.

— Peregrinatori? — удивленно переспросил Симеон. — Без лошадей, шатров и припасов… — Он указал на чаши в их руках. — Даже без воды?

Хейвен выдержала его взгляд и кивнула.

— Все так, великий царь. Мы сбились с пути.

Хан запрокинул голову и рассмеялся.

— Похоже, ты и вправду заблудилась.

— Именно так, милорд, — кивнула Хейвен, не понимая, что его рассмешило. Наверное, она ляпнула что-то не то.

— Разведчик сказал мне, что нашел тебя среди трупов Желтой Орды.

— Да, милорд. — Хейвен попыталась на ходу придумать правдоподобную версию случившегося с ними — Мы были… — Она поколебалась, а затем все-таки решилась: — Captivus.

— Captivus, — повторил король, кивая.

— Нас взяли в плен и заставили бежать вместе с ними. Потом случилось нападение, и мы спрятались.

Симеон задумчиво кивнул.

— Полагаю, все путешественники откуда-то приехали. Где твой дом?

Хейвен не сразу поняла, о чем ее спрашивают.

— Чего он хочет? — прошептал Джайлз.

— Подожди, дай подумать. — После долгой паузы она все же сказала: — Мы из Англии... — начала Хейвен, но спохватилась: — Наша земля зовется Британия.

— В самом деле? — удивился царь. — Я слышал об этой Пританнии, но никогда не видел ни одного путешественника оттуда.

— Это очень далеко, — сказала Хейвен. Она передала сбитому с толку Джайлзу короткий разговор. Затем, повернувшись к царю, спросила: — Господин царь, позвольте мне спросить, откуда вы знаете мою землю?

— В детстве я учился в Константинополе, — ответил Симеон. — В городе было много галлов. Правда ли, что ваша Пританния — земля бесконечной воды?

— Правда, — сказала Хейвен. — Это остров, окруженный морем. Там часто идут дожди.

— Должно быть, вашим овцам и крупному рогатому скоту это на пользу.

— Да, милорд, скот у нас тучный.

— Что он говорит? — забеспокоился Джайлз.

— Говорит, что в Британии овцы должны быть жирные.

Удивленный Джайлз покачал головой.

— Вы бывали в Константинополе? — спросил Симеон.

— Нет, господин хан. Мы не были, — ответила Хейвен. Почувствовав, что требуется нечто большее, она добавила: — Даст Бог, надеемся однажды побывать там.

Не то, чтобы она действительно стремилась в Константинополь, но понадеялась, что такой ответ устроит царя.

Наверное, она угадала, потому что тот воскликнул:

— На все воля Божья! — Затем он хлопнул в ладоши, показывая, что аудиенция подходит к концу. — Думаю, ваше желание скоро исполнится. Даже сейчас мы на пути в Константинополь.

Царь встал, и его слуги тут же достали шелковые туфли вместо очень красивых кожаных полусапожек.

— Поедете с нами, — распорядился Симеон, надевая шелковые туфли. Он посмотрел на гостей пустым взглядом и добавил: — Я сказал.

С этими словами он вышел из комнаты в сопровождении своего молчаливого телохранителя и двух слуг, оставив Джайлза и Хейвен на попечение человека в желтой одежде. Он вывел их из шатра.

— Леди? — спросил Джайлз, когда они подошли к входу. — Что это было?

— Кажется, царь собирается везти нас в Константинополь.

ГЛАВА 27, в которой назначается свидание

— Он тебя видел? — спросила Мина, украдкой осматривая почти пустую площадь.

— Не оборачивайтесь, — предупредил Кит. — Держите головы наклоненными.

— Кто это был?

— Не знаю. По-моему, самый умный — Тав. В кофейню нельзя. Там они будут искать в первую очередь.

— Верно, — согласилась Вильгельмина. — А как насчет дома Касс?

— Хорошо. Медленно поворачиваемся и идем дальше.

— Надо известить Джанни, пусть идет туда же.

— Давайте я схожу, — вызвалась Касс. — Берлимены же меня не знают.

— Не стоит, — засомневался Кит. — Нам лучше не разлучаться. Можем послать кого-нибудь с запиской. — Он украдкой осмотрелся. — Так будет безопаснее.

Мина и Касс с тревогой наблюдали за его выражением.

— Вы заметили кого-то еще? — спросила Касс.

— Нет. Он один. Но где один, там и все остальные.

— Что он делает? — обеспокоенно спросила Мина. — Он нас заметил?

— Пока нет. Мне кажется, он наблюдает за кофейней. — Кит отвернулся и опустил голову. — Нам пора двигаться, но только не бегите. Мы же не хотим привлечь его внимание. — Кит взглянул на Касс и успокаивающе положил руку ей на плечо. — Все будет хорошо. Идемте. Что бы ни случилось, просто продолжайте двигаться.

Кофейня выходила на ту же сторону площади, что и церковь, поэтому все трое изменили курс, дошли до церкви, а затем неторопливо двинулись вдоль ряда зданий к Аптеке. Стараясь не шуметь, вошли, поднялись наверх в комнату Касс, и закрыли дверь.

— Я зажгу свечу, — предложила Касс.

— Подождите, — остановил ее Кит. — Не стоит показывать, что мы тут, близко.

— Слишком близко, — вздохнула Вильгельмина. — Терпеть не могу этих типов. Наверное, и Берли где-нибудь поблизости.

— Нельзя здесь оставаться, — заявил Кит, подходя к единственному окну; он тихо закрыл ставни и снова отошел. — Нужно выбираться из города — чем скорее, тем лучше.

— Эти люди Берли в самом деле так опасны? — спросила Касс.

— Более чем.

— Кит прав. Надо убираться отсюда, — сказала Мина.

— Но куда нам идти? — Касс перевела взгляд с Мины на бледного Кита.

— Хороший вопрос, — Кит отошел от окна. — Если мы хотим разобраться с лампами, может, стоит наведаться в Рим? Там мы, по крайней мере, сможем воспользоваться контактами Джанни. — Он взглянул на остальных. — Как считаете?

— Меня устраивает, — согласилась Касс. — Только перед этим мне обязательно нужно заглянуть в Зететическое общество — они ждут, пока я доложу о результатах своего похода. — Она кое-что вспомнила. — А еще у них есть все эти книги и рукописи — кто знает? Возможно, они помогут нам понять, что делать с символами на фотографиях.

— Верно, — поддержала ее Мина. — Тебе обязательно стоит отправиться туда.

— Разделяться… — Кит поджал губы и нахмурился. — Ну, не знаю.

— Так нас сложнее будет отследить. — Похоже, Мина уже все решила. — Касс — в Дамаск, я с Джанни — в Рим. Определим, что это за вещество, а когда закончим, встретимся с тобой в Дамаске.

— Согласна, — кивнула Касс.

— Ну вот, и Рим, и Дамаск, — проворчал Кит. — Вы уверены, что сможете найти дорогу обратно?

Касс вопрос не смутил.

— Брендан подробно меня проинструктировал. Вот только… — Она неуверенно пожала плечами. — Боюсь, придется ехать через Лондон — другого пути я не знаю. Но если вы сможете проводить нас туда…

— Без проблем, — махнул рукой Кит. — Уж куда-куда, а в Лондон я доберусь. Именно там все и начиналось.

— Хорошо, — сказала Мина. — Вы двое оставайтесь здесь. Я извещу Джанни. — Уже выходя из комнаты, она вспомнила: — Ах да, нам понадобятся деньги и еще кое-что…

Они остались одни. Кит неуверенно произнес:

— Не беспокойтесь. Раз Мина решила, все будет хорошо.

— Да я и не беспокоюсь особенно. Просто все еще привыкаю к нашим безумным возможностям. — Согласитесь, они немного ошеломляют.

— Да, я хотел бы поговорить с вами об этом. — Он подошел к окну и приложил глаз к щели в ставнях.

— И что там?

— Да ничего. Ребенок стоит, собака сидит.

В дверь тихо постучали. Вернулась Вильгельмина.

— Я послала маленького Ганса в кофейню с запиской для Джанни. Попросила через десять минут после ухода Ганса передать Этцелю, что нам срочно пришлось уехать на несколько дней. И чтобы сам Джанни шел к Ратуше. Мы тоже там будем.

— Рискованно, — усомнился Кит. У него в памяти мгновенно возникли воспоминания о предыдущей встрече с Берли. — По-моему, один из них вполне может следить за площадью. И за воротами тоже.

— Возьмем фургон, — возразила Мина. — Там нас не увидят. Попросим Этцеля отвезти нас за город.

— За Этцелем тоже могут следить. У тебя нет кого-нибудь еще на примете?

Мина задумалась.

— А, знаю. Фургон стоит в конюшне. Попрошу конюха Альберта нас отвезти.

Кит нахмурился, оценивая жизнеспособность этого наспех придуманного плана. — Хорошо, а что насчет Джанни?

— Альберт остановится и подберет Джанни — как будто он просил его подвезти, — ответила Мина. — Это должно сработать.

Через несколько минут они спустились вниз, там стоял Ганс, мальчик подручный аптекарши, с жестяной коробкой в руках. Вильгельмина взяла коробку и сказала пару слов; открыла коробку, достала блестящую монету и дала ему.

— Спасибо, — поблагодарила она мальчика, а затем повернулась к остальным. — О’кей. Сообщение доставлено. Деньги тоже есть. — Она погремела монетами в коробке. — Можем идти.

В задней части лавки Вильгельмина позвала аптекаршу. Они коротко переговорили, обнялись, и Мина повернулась к остальным.

— Если кто-нибудь заявится сюда и начнет вынюхивать, ничего не узнает. Анна об этом позаботится.

Они вышли через заднюю дверь и поспешили по темному переулку, заваленному мусором: пустыми ящиками и коробками, брошенной мебелью, кучами гниющих отходов и битого стекла. Они шли друг за другом, огибая препятствия, и таким образом добрались до площади. Изучили обстановку, убедились, что берлименов поблизости не видно и перешли в другой переулок. Конюшня располагалась в дальнем конце улицы, на краю Староместской площади.

Двери конюшни были заперты, в маленьком дворике было темно и тихо. Дом конюха стоял в глубине двора; единственное окно не светилось, но Вильгельмина подошла к двери, постучала и продолжала стучать, пока ей не ответили.

— Es tu mir leid, Альберт. Sie zu wecken, — сказала она. — Wir brauchen die Wagen—und Sie. {Извините, Альберт, но нам нужен фургон. И вы к нему впридачу. (нем.)}

— Jetzt? Es ist Nacht! {Сейчас? Ночь на дворе! (нем.)}

Кит вопросительно посмотрел на Касс, и та шепнула:

— Я не совсем уверена, но думаю, она извиняется за то, что разбудила, и говорит, что ей нужен фургон вместе с ним. — Она выслушала последующие фразы и добавила: — Мина говорит ему, что оплата тройная… и еще что-то. Но остальное я не поняла.

Кончилось тем, что Альберт пошел переодеваться и готовить фургон и лошадей.

— Он все сделает, — сообщила Мина, возвращаясь к Киту и Касс. — И он не из тех, кто задает вопросы.

Вскоре конюх вывел фургон Энгелберта — большой, квадратный, с высокими бортами, запряг двух мощных кобыл, хотя в этом на первый взгляд не было нужды. Вильгельмина объяснила:

— Стражники знают Альберта, и фургон знают. А если мы спрячемся впереди, а сзади набросаем соломы, они решат, что внутри пусто. Если вообще кто-то сунется проверять.

Они забросили в фургон свежей соломы. Кит прикрыл Вильгельмину и Касс, а сам притаился в другом углу. Фургон с грохотом выехал со двора на пустую улицу. Возле Ратхауса их уже ждал Джанни. Они послушали переговоры монаха с конюхом, после паузы поводья щелкнули и фургон покатил дальше.

Кит затаил дыхание, когда они встали возле ворот.

— Сидеть тихо, — предупредила Мина шепотом. Однако после обмена короткими фразами со стражником, они беспрепятственно выехали из города. Через некоторое время Кит рискнул выглянуть, но единственное, что открылось его глазам — городская стена, утесом возвышавшаяся с одной стороны. Дорога была пуста.

— Джанни, — тихо позвал он. — Не оборачивайся. Просто скажи, если увидишь кого-нибудь на дороге.

— Никого нет, друг мой, — последовал ответ. — Думаю, вам можно вылезать.

Все трое выбрались из своих укрытий, стряхивая солому с волос и одежды. Вильгельмина быстро огляделась, слежки не заметила и поблагодарила Альберта за то, что он благополучно вывез их из города, а затем обратилась к Джанни по-английски.

— Надеюсь, мы вас не напугали этой запиской. Так уж получилось. Я потом объясню.

— Все в порядке, — успокоил ее монах. — Мы хорошо знаем друг друга — если вы считаете, что стало опасно и надо спешить, я подчинюсь.

— Это по-королевски, Джанни, — сказала она ему и чмокнула в щеку.

Пассажиры устроились поудобнее, что в раскачивающемся фургоне оказалось не так просто. Спать никто не хотел. Взошла луна, озарив мир тонким водянистым светом. Вокруг лежали тихие поля. Путники немного поговорили, обдумывая стратегию и настороженно поглядывая по сторонам. Но никто из людей Берли не бежал к ним с холма, никто не мчался на лошади, чтобы перехватить их. К тому времени, как Альберт остановил лошадей, они уже были в нескольких милях от города.

Вильгельмина расплатилась с конюхом, предупредив его, чтобы не болтал о ночной поездке, подождала, пока он развернет фургон и тронет лошадей.

— Лей-линия за этим холмом, — сказала она. — Я нашла ее совсем недавно, она самая удобная на пути в Англию. Дорога до Лондона займет у вас не больше суток, если я не напутала с калибровкой.

В лунном свете четверо путников поднялись на холм и начали спускаться к пастбищам. Ночь была тихой и светлой, воздух прохладным, идти было легко. По словам Мины лей-линия находилась в лощине между двумя холмами и тянулась с востока на запад. Старый каменный колодец отмечал один ее конец, а другой располагался примерно в километре от него.

— Здесь? — спросил Кит.

— Здесь, — подтвердила Вильгельмина.

— Такое впечатление, — заметил Джанни, — что земля будто специально имеет здесь такую форму, чтобы вместить линию. — Он отошел на несколько шагов и встал на колени, уперев руки в землю. — А может, здесь не обошлось без людских рук. — Он прошел немного вперед, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Ладно. Мы здесь. И что дальше? — Кит посмотрел вдоль предполагаемой линии. — Показывай дорогу.

— Все просто. Начинай от колодца, отсчитай пятьдесят шагов и прыгай, — проинструктировала Мина. — Окажешься на лесной тропинке где-то на юге польской границы — в зависимости от того, какой год там будет. Но если правильно рассчитать время, значит, будет точно Польша. Затем идешь на юг, там будет равнина с фермами и небольшими домишками. К деревне Подбрды ведет дорога. Лей-линия проходит за деревней на западе — дорога некоторое время следует по ней. Не пропустишь. Лучшее время для прыжка — раннее утро, хотя и вечер тоже сгодится. Прыгать на тридцать третьем шаге. Окажешься как раз на Стейн-Уэй. — Она посмотрела на Кита и Касс. — Вопросы будут?

— А как ты нашла эту польскую линию? — ревниво спросил Кит.

— Да вот так и нашла, — она похлопала его по щеке, — именно там я оказалась, когда ты в первый раз пытался показать мне лей-прыжок. — Она улыбнулась коварной улыбкой. — Не забыл тот маленький инцидент?

— Забудешь тут… — проворчал Кит.

— А вы, куда вы направитесь? — спросила Касс.

— Мы прыгнем с другого конца лей-линии. Окажемся в южных Альпах. Оттуда наймем карету до Италии и доберемся до Рима.

Вильгельмина открыла жестяную коробку и разделила деньги, кладя монеты в протянутые руки.

— Вот, — сказала она, с щелчком закрывая крышку. — Не тратьте все сразу.

Кит позвенел мелочью и убедился, что у него в руке не такая уж мелочь: среди серебряных монет разных размеров попадалось немало золотых.

— Чувствую себя школьником, которому только что выдали деньги на обед…

— Тут хватит на много обедов, — сказала Мина. — На эти деньги можно объехать весь свет и вернуться обратно не с пустыми руками.

— Спасибо, Мина, — поблагодарила Касс, пряча свою долю в карман.

— Пустяки! — Мина спрятала коробку под камнем. — Теперь говори, как нам добраться до Дамаска. — Она повернулась и позвала: — Джанни, ты тоже послушай. Это важно.

Подошел монах, и все трое обсудили полученные указания.

— Хорошо, поняла, — сказала Вильгельмина. — Встретимся в Дамаске.

— Даст Бог, — добавил Джанни.

Вильгельмина заметила беспокойство на лице Касс.

— Не волнуйся. Если возникнут трудности, с тобой будет Кит. — Она приобняла Кассандру. — Все будет нормально. — Затем, повернувшись к Джанни, она сказала: — Нам пора. Отправная точка примерно в миле дальше по линии. — Она помахала Киту и Касс и, взяв Джанни за руку, пошла по расщелине между холмами.

— Увидимся, — сказал Кит им вдогонку. — На обратном пути захвати мешочек волшебной пыльцы пикси. {Пыльца Пикси, иначе Пыль фей, материал, остающийся на месте активности Пикси. Считается ценным алхимическим ингредиентом.}

— Удачи вам двоим.

— Vaya con Dios! — добавил Джанни. {Ступайте с Богом! (итал.)}

Кит и Касс смотрели, как в лунном свете две фигуры исчезают в ночи, а затем повернулись друг к другу.

— Надо поискать местечко поудобнее, — сказал Кит. — У нас еще несколько часов впереди.

— Вы как-то узнаете, когда лей-линия активна? — спросила Касс, потирая руки.

— Да, обычно я это чувствую — ну, такое покалывание на коже. Вам холодно? — Он подошел к камню и сел, похлопав ладонью по земле рядом с собой. — Садитесь, будем греть друг друга как в каменном веке.

Касс села рядом с ним. Кит обнял ее и притянул к себе.

— Если хотите, можете поспать. Я посторожу и разбужу вас, когда придет время.

— Я бы не уснула, даже если бы мне заплатили, — сказала она, прижимаясь к Киту. — Расскажите мне о людях каменного века. Я очень хотела бы повидаться с ними, когда… когда все это закончится. Вы обещали взять меня с собой. Помните?

— Ну, еще бы! Мы же заключили торжественную священную сделку.

— Священную торжественную сделку, — поправила она.

Сидя у основания колодца, они разговаривали, пока звезды не начали тускнеть. Когда восточный горизонт наконец окрасился в розовый цвет, Кит решил, что время наступило.

— Это недолго, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Я отсчитаю шаги и отмечу точку, чтобы прыжок вышел поточнее. Мина сказала, что права на ошибку у нас нет.

Касс шла за Китом, считавшим шаги. На указанном месте она положила приметный камень, затем огляделась в поисках других камней. Ей почему-то захотелось сложить маленькую пирамидку.

Вернувшись к колодцу, она спросила:

— Вы что-нибудь ощущаете?

— Голод. Кажется, мы вчера пропустили ужин. Я бы не отказался позавтракать. А вы?

— Теперь, когда вы вспомнили о еде, мне тоже есть захотелось.

— Доберемся до Лондона, найдем что-нибудь. Я знаю одно замечательное местечко… Хотя нет, в это время там еще закрыто.

— В шесть утра?

— Ну, там 1666 год. Возможно, придется подождать три-четыре сотни лет.

Касс нахмурилась.

— Я столько не вытерплю.

— Ладно. Перехватим что-нибудь на улице. А потом доберемся до Кларимонд-хауса. Попросим Вильерса, чтобы повар приготовил полный английский завтрак — яйца, бекон, колбаса, грибы, тосты — и все. — У колодца Кит повернулся и протянул руку. — Лучше держитесь за меня. Однажды маленькая ошибка стоила мне моей девушки; я не хочу потерять еще одну.

Касс приняла протянутую руку.

— Надо ли понимать это так, что теперь вы назначаете меня очередной вашей девушкой?

Улыбаясь, Кит двинулся по лей-линии.

— Именно!

ГЛАВА 28, в которой доверие подвергается жестоким испытаниям

Архелей Берли стоял возле Императорской кофейни и пытался разглядеть через запотевшие стекла, что происходит внутри. Но внутри все было тихо, лишь несколько посетителей задержались над чашками кофе. Служанки в бело-зеленой форме таскали на кухню подносы с чашками, тарелками и кофейниками. Поздним вечером дела в кофейне затихали.

Простая кофейня с вкусной выпечкой. Что может быть безобиднее? Но в том-то и гениальность решения, подумал граф. За безобидным внешним видом кроется настоящий рассадник лжи. Заговоры, уловки, видимость — чего только не усматривал там теперь лорд Берли.

Слоняясь по площади, Берли имел возможность осмотреться. Он будет скучать по Праге. Несмотря на языковые ограничения и скромные манеры местных жителей, он полюбил этот старый город. Но больше ему здесь делать нечего, пора двигаться дальше.

Удастся ли еще вернуться? Возможно, решил он, но маловероятно. Город и так дал ему много; его контакты с местными алхимиками оказались бесценными. Но слишком многое его раздражало здесь, ему не терпелось сконцентрироваться на поисках Карты на Коже. Однако перед отъездом из Праги у него оставалось еще одно дело.

На площади лаяла собака, люди расходились по домам. На башне часы отбили четверть часа. Берли вдохнул прохладный вечерний воздух с запахом древесного дыма. Да, он будет скучать по этому городу. Однако, как только он решит свою задачу, все изменится. Возможно, он вернется и прикупит дворец — например, сделает его одной из своих летних резиденций, а то и вовсе возродит старую империю. А что? Император Архелей I. Эта мысль заставила его улыбнуться.

Он все еще продолжал улыбаться, когда из кофейни вышли трое последних посетителей. Тут же в дверях появился Тав; он поднял руку и постучал по носу указательным пальцем.

Берли направился к дверям, Кон и Мэл, наблюдавшие за происходящим из другого угла площади, бежали к нему.

— Я понял, босс, — сказал Кон.

— Хорошо. Наблюдайте за дверью и за задним входом. Я не хочу, чтобы кто-то опять сбежал.

Берлимен кивнул и растворился в тени.

— Мэл, присматривай за входной дверью. И не пускай никого.

— А если кто-нибудь все-таки зайдет? — спросил Мэл.

— Просто скажи: «Kaffeehaus geschlossen», понял? {Кофейня закрыта (нем.)}

— Да, начальник.

У дверей Берли поманил Тава и тихо сказал:

— Пойдешь со мной — на случай, если нашего друга придется уговаривать.

Берли вошел в кофейню. Воздух здесь был теплым и тяжелым, наполненным ароматом свежевыпеченного хлеба и кофе. Лорд быстро осмотрелся. Как и предполагалось, зал был пуст… почти пуст. В дальнем углу двое мужчин еще сидели и беседовали за чашками кофе. Граф неодобрительно посмотрел на Тава.

— Извините, босс, я думал, они ушли. — Взглянув на двух бездельников — по виду бизнесменов средней руки, — он сказал: — Хотите, я их выпровожу?

— Поздно. Раньше надо было. Просто присмотри за ними. — Берли подошел к стойке, отделяющей главный зал от кухни. Он быстро обошел стойку и направился в рабочую зону. У печи стоял пекарь, он ворошил угли и складывал их на ночь. Берли молча кивнул Таву. Тот поменял позицию и тоже вошел в кухню.

— Entschuldigen Sie mich, — сказал он тихо. — Ein Wort, bitte. {Извините меня. Можно вас на пару слов, пожалуйста (нем.)}

Энгелберт повернулся, его приятное круглое лицо покраснело от жара духовки.

— Привет, — ответил он с улыбкой. — Wie kann ich Ihnen helfen? {Чем могу помочь? (нем.)}

— Sprechen Sie English?

— Nein, — ответил булочник. Он улыбнулся и пожал плечами. — Es tu mir leid. {Мне жаль. (нем.)}

Берли кивнул. Он не любил старонемецкий и пользовался им только в крайних случаях, вот как сейчас.

— Неважно, — сказал он, мысленно настраиваясь на чужой язык. — У меня только один вопрос.

— Пожалуйста, — сказал пекарь; он закрыл дверцу духовки и повернулся к своему гостю. — Меня зовут Энгелберт. Чем могу помочь?

— Ваша партнерша — Вильгельмина, ведь так ее зовут? Я бы хотел с ней поговорить.

— Сожалею, но ее здесь нет.

— Разве? А мне показалось, я видел ее сегодня вечером. — На самом деле, это Тав думал, что видел ее, но потерял в толпе, идущей из церкви.

— Да, она была здесь. Но ей пришлось уехать, — объяснил Энгелберт.

— Довольно неожиданно, — заметил Берли. — И куда же она отправилась?

— Она вернется через пару дней. Тогда можете с ней поговорить.

— Я не про то. — Берли подошел на шаг ближе. — Мне необходимо знать, куда она направилась.

Пекарь долго смотрел на странного посетителя, а затем твердо сказал:

— Она отправилась по своим делам.

— Это я понял. Но вот куда?

— А с чего бы вам об этом беспокоиться?

— У меня есть для нее некоторые сведения, — солгал Берли. — Поэтому мне хотелось бы найти ее. — Он похлопал по нагрудному карману плаща, как будто там могло лежать что-то ценное. — Это для ее же пользы. Пожалуйста, скажите мне, где она?

— Возможно, если вы сообщите мне то, что хотите передать, я смогу вам помочь, — предложил пекарь.

— Я задал простой вопрос. Почему вы не хотите мне сказать?

— Говорю вам, она уехала по делам. Она иногда так делает. Что еще я могу сказать?

Улыбка Берли померкла, а глаза сузились.

— Так не пойдет, друг мой, — сказал он, и его голос стал злым. — Вам придется сказать больше. — Он подошел еще на шаг и понизил голос. — Ваша напарница вмешалась в мои дела, и я хочу знать, почему. Очень хочу.

Пекарь удивленно поднял бровь.

— Я вас не понимаю.

— Возможно, мой немецкий не так хорош, как следовало бы. — Берли подошел еще ближе. — Хорошо. Попробую объяснить. Фройляйн вмешивается в мои дела. Я хочу знать, почему.

— Мне кажется, вам лучше уйти, — ответил Энгелберт, складывая руки на мощной груди. — Больше мне нечего вам сказать.

— Мы еще не закончили, — зловеще произнес Берли. Он махнул рукой Таву, стоявшему в дверях. — Он не хочет говорить. Помоги ему развязать язык.

— Сделаем, босс. — Двигаясь с неуловимой быстротой, Тав возник перед Этцелем. Выбросив руку вперед, он схватил пекаря за горло. — Послушай, ты, придурок, — сказал он резким шепотом в ухе жертве. — Мой босс задал вопрос. Лучше тебе рассказать все, что тебе известно. А то пожалеешь.

— Он не понимает английского, — заметил Берли, садясь на стул.

— Да он и так понял, — ответил Тав, ослабляя хватку.

Энгелберт отступил на шаг, потирая шею.

— Я вам ничего не скажу, — сказал он. — Уходите сейчас же.

Он еще не успел договорить, а кулак Тава врезался ему в челюсть, заставив отшатнуться.

— Я уже объяснил, — проговорил Берли расслабленным тоном, — вы расскажете мне все, что я хочу знать.

Пекарь, угрюмо глядя на нежелательных гостей, потер челюсть и покачал головой.

— Я вам ничего не скажу.

— Посмотрим. — Берли кивнул Таву. Тот достал из кармана кастет и демонстративно надел на руку.

— Думаешь, если сделаешь мне больно, я тебе скажу что-нибудь? Ошибаешься.

— Последний шанс, — сказал Берли.

Тав ударил кастетом по деревянной столешнице рядом с собой. Треск ломающегося дерева прозвучал так, будто сломалась кость.

— Как вам не совестно, — сказал Энглберт, вызывающе вскинув подбородок. — Я не стану с тобой говорить.

Тав ударил здоровяка в живот. Энгелберт отшатнулся, стукнулся спиной о духовку и рухнул на четвереньки. Берлимен ударил его ногой в живот.

Этцель всхрапнул от боли. Он глотнул воздуха и схватился за живот. Но произнес хотя и напряженным, но уверенным голосом:

— Да, ты можешь сделать мне больно, но я тебе все равно ничего не скажу.

— Мы только начали, — сообщил ему Тав. Следующий удар пришелся булочнику по лицу. Над глазом появилась рана. Кровь хлынула из рассечения и залила ангельское лицо пекаря.

Энгелберт, задыхаясь от боли, помотал головой, чтобы стряхнуть кровь с глаз.

— Вставай, — прорычал Берли. — На ноги!

— Можешь избивать меня, пока я не смогу встать, — сказал Этцель, поднимаясь на ноги. — Только все равно ничего от меня не получишь.

Тав ударил в подбородок. Из нового рассечения кровь полилась на белую рубашку и фартук.

— Говори! — потребовал Тав.

Вызывающе глядя на обидчиков, Этцель заявил:

— Как Вильгельмина доверилась мне, так и я доверяюсь Богу. — Он потрогал челюсть. — Бог — мое прибежище и моя сила.

— Бог? — прорычал Берли. Ярость захлестнула его с головой. — Ты еще смеешь болтать о Боге? Слепой дурак! Бога нет!

Пекарь посмотрел на него с жалостью.

— Ты меня слышал? — рявкнул Берли. — Нет никакого Бога!

Тав снова ударил, попал в челюсть, выбил пару зубов.

Энгелберт застонал и снова упал на колени.

— Ну, и где твой бог? — Берли жестко усмехнулся и остановил Тава, готового к новому удару. — Где твое прибежище?

В зале послушался какой-то звук, похоже, там отодвинули стул. Мгновение спустя перед стойкой появился мужчина с худым лицом, острой бородкой и в зеленой шляпе.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил он.

— Не твое дело, — отрезал Берли, даже не оглянувшись. — У нас тут к пекарю вопросы.

— Этцель? — окликнул мужчина. — О чем он говорит? — Только тут спрашивающий заметил Энгелберта на полу, увидел окровавленное лицо булочника и ахнул. — Этцель! Что с тобой?

— Пошел вон! — прорычал Берли, поворачиваясь к мужчине. — Тебе сказали, не лезь не в свое дело!

— Теперь это мое дело, — возразил мужчина, обогнув стойку и заходя в кухню. — Я — господин Арностови, мне принадлежит это здание. — Он быстро подошел к Энгелберту и повернулся к Берли. — А ты — преступник.

— Мне надо знать то, что мне надо знать, — рявкнул Берли, не обращая внимания на домовладельца. — Или мне скажут, и я оставлю вас в покое, или…

— Молчи, Этцель, — сказал домовладелец. — Теперь они будут иметь дело со мной, Якубом Арностови.

— Не суй сюда свой большой нос, жид! — Берли был уже вне себя. Тав поправил кастет и был готов продолжать. — Говори, чертов пекарь, или на этот раз мы проломим тебе череп.

Арностови крикнул в столовую.

— Рупрехт! Тут преступление! Беги за вахтмейстером!

— Jawohl! — пришел ответ. Дверь кофейни хлопнула.

— Вот теперь мы посмотрим, кто кому что скажет, — усмехнулся Арностови. Он покровительственно положил руку Энгелберту на плечо и дал ему большой льняной носовой платок. — Вытри лицо, останови кровь. Как только Рупрехт вернется, отправлю его за доктором. – Повернувшись к Берли он сказал: — У меня найдутся здесь влиятельные друзья. Тебя арестуют.

— Убери их, — приказал Берли.

Тав шагнул вперед. В этот момент хлопнула входная дверь, и из столовой раздался истошный крик:

— Босс! Надо сматываться! — Кричал Мэл. — Они вызвали стражу!

Хотя он говорил по-английски, в его голосе отчетливо звучала паника. Арностови улыбнулся.

— Ну вот, видишь… Ты проведешь ночь в кандалах.

Берли скрежетнул зубами, но все же отступил. Тав последовал за ним. На ходу он схватил полотенце с сервировочного подноса; вытер кровь с кастета и сунул его в карман.

С грозным рыком он швырнул окровавленное полотенце в Этцеля и выскочил за дверь.

У входа Берли допрашивал Мэла.

— Где Бэби?

— В клетке за конюшней, — ответил Мэл.

— Возьми ее и жди нас у ворот. — Берли толкнул своего приспешника. — Иди, живо! — Он посмотрел через площадь на бегущих вооруженных людей и приказал Таву: — Найди Кона и Декса, только сделай так, чтобы на вас не обращали внимания. Идите к воротам и ждите меня за стенами. Я соберу вещи и встречусь с вами там.

— Что происходит, босс?

Уже скрываясь в тени, Берли коротко ответил:

— Мы уходим.

Низко опустив голову, он разминулся с тремя гвардейцами, бегущими к кофейне. Двое солдат были в стальных шлемах и вооружены короткими пиками с крюками на лезвиях. Берли усмехнулся и растворился во тьме пустой городской площади.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Конец всего

ГЛАВА 29. Дыма без огня не бывает

Трудно было понять, сколько прошло времени. Каждый день был похож на предыдущий, они незаметно перетекали друг в друга. Начиналось с умывания и простого завтрака, состоящего из подсушенного хлеба, разбавленного вина и фруктов; потом появлялся царский писец, преподававший язык. Следующие несколько часов Дуглас пытался овладеть ошеломляюще сложным этрусским языком, смесью протолатинского и фригийского, а может быть, персидского, или чего-то столь же экзотичного. Для Дугласа, неплохо знавшего средневековую латынь, он был все равно что венерианский. Язык Этрурии был скользким и не укладывался ни в какие логические нормы. Для некоторых это стало бы дополнительным стимулом, но Дугласа повергало в отчаяние.

Снайп не участвовал в обучении. После одного особенно мучительного занятия их королевский наставник посчитал, что учить мальчика бесполезно, и предоставил его самому себе. Дугласу так не повезло.

После каждого урока приходил слуга, приносил еду. Дуглас и Снайп ели, а затем на некоторое время их оставляли в покое. Иногда они гуляли по окрестным виноградникам — в сопровождении одного-двух незаметных охранников, — а иногда, как все добрые этруски, устраивали сиесту. Вечером приходил Паша, королевский камергер, он подводил итоги прошедшего дня. Время от времени Паша хвалил Дугласа; однако чаще уходил, неодобрительно покачивая головой.

Обучение проходило очень сложно, однако настал момент, когда Дугласу удалось связать несколько простых слов и придать им нужный смысл. Хотя он продолжал чувствовать себя косноязычным заикой, по элементарным вопросам он уже кое-как мог объясниться. Приходилось прилагать значительные усилия, иногда кончавшиеся депрессией. Он отказался от попыток уберечь Снайпа от неприятностей. Просто предоставил охранникам разбираться со своенравным ребенком; так от них была хоть какая-то польза.

Этим утром Дуглас проснулся внезапно и мгновенно понял: что-то изменилось. Он лежал на тюфяке, пытаясь в тусклом утреннем свете разглядеть, что же так внезапно разбудило его. Он прислушался, но ничего не услышал. Возможно, именно тишина и прервала его сон. Некая гнетущая сила тяжко давила на него, превращая каждый вздох в трудную работу. Что-то явно происходило.

Отбросив тонкое покрывало, он встал и быстро огляделся. Снайп спал, свернувшись клубочком, как кот, в своем углу; почему этот странный парень предпочитает спать именно так, Дуглас до сих пор не понимал. Он вышел в залу гостевого дома — там тоже все было в порядке, — подошел к двери, открыл ее и вышел на увитый виноградной лозой портик.

Воздух, хоть и прохладный, был влажным и неподвижным; солнце еще не взошло, хотя небо на востоке светилось тусклым зловещим светом, напоминавшим тухлую устрицу. Виноградники молчали, листья блестели от росы. Как ни странно, собаки и петухи, непременно приветствовавшие каждое утро, молчали. Охранников тоже не видно. И это было совсем странным, потому как они были такими же обязательными, как ежедневный восход солнца. Дуглас не помнил, чтобы они опаздывали. Эта странность его озадачила, впрочем, гости короля и не должны помышлять о побеге. Они до сих пор оставались здесь не потому, что возможности сбежать не предоставлялось, а исключительно из-за маниакального желания Дугласа проникнуть в тайну карты. Ради этого он готов был согласиться и на более строгий домашний арест.

Он стоял, окутанный голубым утренним туманом, смотрел на виноградные лозы и пологие холмы, а потом уловил в воздухе запах дыма: другой, новый, к тому, что жители готовили на углях, используя старые оливковые дрова и засохшие черенки виноградной лозы, он давно привык. Новый запах был другим, он тревожил, как подпись врага на листе с ультиматумом.

Через некоторое время солнце все же выглянуло из-за восточных холмов, но вид у него был, как у опухшего красного глаза. А стража так и не явилась. Дуглас поежился — на нем была только тонкая ночная туника. Покинув портик, он прошелся по тропе, никого не встретив. Неестественная неподвижность воздуха и земли таила в себе угрозу.

Должно быть, буря надвигается, решил Дуглас и вернулся в дом. Он поднялся по ступенькам портика и уже протянул руку к двери, когда до него донесся далекий крик — короткий, резкий, бессловесный крик, отчетливо прозвучавший в тишине. Инстинктивно он повернулся на звук и остановился, вслушиваясь. Крик не повторился, но когда он открыл дверь домика, кто-то закричал уже гораздо ближе.

Дуглас развернулся и быстро пошел по тропе. На этот раз он дошел до самой королевской резиденции и снова никого не встретил. Тогда он направился по длинной аллее к главной дороге у подножия холма. Отсюда был виден участок дороги, обсаженной кипарисами. Вдали мелькнула чья-то фигура, но сразу исчезла.

Уже в следующий момент он увидел еще двоих людей. Не глядя по сторонам, они сосредоточенно бежали на запад, к морю. Чем ближе Дуглас подходил к дороге, тем сильнее пахло дымом.

Он посмотрел туда, куда бежали люди. Они готовы были скрыться за поворотом. Повернувшись в другую сторону, Дуглас с изумлением увидел целую толпу. Она состояла из мужчин, женщин и детей, и все спешили, очень спешили. Позади в небе расплывалось грязное, серо-коричневое облако.

Дугласу потребовалось некоторое время, чтобы понять: это не облако, это дым. Запах горящей смолы развеял все оставшиеся сомнения. Он окликнул людей на дороге.

— Что происходит? — даже такую простую фразу он построил с трудом. Неудивительно, что ему не ответили.

Показалась еще одна группа бегущих людей.

Дуглас повторил вопрос, указывая на облако дыма.

— Там что-то горит? Это огонь?

— Да, огонь! — ответил ему какой-то старик. — Латиняне!

Прежде чем Дуглас смог понять смысл ответа, старик уже убежал, оставив Дугласа размышлять о значении слов. Латиняне… что? Потом до него дошло, и он проклял свою медлительность. Римляне напали!

Еще одна группа беженцев подтвердила его подозрения. Дуглас помчался обратно к гостевому дому. Возле дворца на вершине холма по-прежнему не видно никаких признаков жизни. Влетев в гостевой дом, он разбудил Снайпа.

— Вставай! — Он грубо тряхнул парня за плечо. — Снайп, вставай!

Мальчик проснулся с недовольным ворчанием.

— Прекрати ворчать! — прикрикнул Дуглас. — Одевайся. Мы уходим. Враги напали. Идем отсюда.

Пока угрюмый Снайп надевал тунику, брюки и ботинки, Дуглас быстро оделся сам и в последний раз оглядел их комнаты. Кроме лингвистических заметок и двух небольших диковинок, которые, по его мнению, стоило бы продать на аукционе, брать было нечего. Сунув в карман железные фигурки, он прихватил свои заметки и крикнул:

— Все, Снайп! Идем!

Через минуту они уже мчались по длинной аллее через двойной ряд кипарисов. На дороге прибавилось беженцев, все они спешили на запад, к побережью. Однако Дугласу нужно было совсем не туда. Священная дорога, высеченная в туфе, располагалась на востоке. Пришлось бежать навстречу толпе: они продирались через нее, уворачиваясь, огибая препятствия из людей и скарба; сильно мешал домашний скот, которого люди гнали с собой. Скорость движения замедлилась. Отчаяние усиливалось по мере того, как пробиваться вперед становилось все труднее. «Все сельские поселения, должно быть, стронулись с места, — решил Дуглас, — и все идут не туда».

Теперь они двигались рывками. Кое-как удалось переправиться через реку и уже на другой стороне их догнал крик. Люди бросались в воду, выбирались на крутой берег и разбегались во все стороны.

Дуглас остановился. Понаблюдав за людским хаосом, он принял решение.

— Сюда, Снайп! — крикнул он, ныряя в толпу. — Снайп! Поторопись!

Однако Снайпа он не увидел. Снова позвал и не услышал ответа.

Перепуганные люди неслись мимо него, сталкивались с ним, отбрасывали его на шаг или два, преграждали путь. Разозленный Дуглас схватил за руку какого-то спотыкающегося человека. «Дурак! Пошел вон с дороги…» — заорал он, но спохватился. У мужчины текла кровь из сильного пореза на лбу; кровь заливала глаза, так что он просто не мог видеть ничего вокруг. Отпустив его, Дуглас рванулся вперед, люди перед ним расступались.

На этот раз дорогу ему преградил всадник. Сначала Дуглас решил, что это очередной беженец, но приглядевшись, понял, что ошибся. Конный мужчина, обнаженный до пояса, с лицом, исполосованным желтыми пятнами на щеках и лбу, держал копье со зловещего вида лезвием. За ним скакал еще один.

Латиняне!

Едва у него мелькнула эта мысль, как к первым двум прибавился третий. Лицо в боевой раскраске, и копье в руке. В отличие от остальных, он, не задумываясь, выставил копье и попер на Дугласа, стоявшего посреди дороги.

— Нет! — закричал Дуглас. Подняв руки, он воскликнул: — Я не этруск! Я англичанин!

Это сообщение оставило воина равнодушным. Он даже пришпорил коня.

Дуглас опять закричал. В последний момент лошадь свернула, чтобы всаднику удобнее было нанести удар. И он его нанес. Дуглас ощутил боль в боку, его отбросило назад.

Падая, он мельком заметил длинное лезвие, пронзившее его тело чуть ниже ребер с левой стороны. А затем земля ударила его в спину, выбивая дыхание из легких. Короткий миг он лежал пришпиленным копьем к земле. На лице латинянина застыло выражение слепой ненависти. Рука воина напряглась при попытке вытащить копье и нанести новый удар.

Однако он не успел. Лошадь всхрапнула, шарахнулась прочь и унесла всадника от жертвы. Дуглас остался на земле в клубах пыли от копыт лошади. Задыхаясь, он перевалился на колени и зажал бок рукой. Кровь лилась сквозь его пальцы багровым ручьем.

Зажав рану, он попытался подняться. Боль была такая, словно его огрели дубиной по черепу. Хорошо, что желудок пуст, иначе его вырвало бы. В ноздри ударил запах крови, желчи и еще чего-то неприятного. Дуглас рухнул, едва успев подставить другую руку, чтобы смягчить удар о землю. Боль мешала смотреть. Он кое-как снова поднялся на колени и огляделся в поисках Снайпа.

Мимо проскакал еще один захватчик. Он попытался достать Дугласа копьем, но промахнулся. Удар лишь слегка задел Дугласа по голове. Не настолько, чтобы причинить ему боль, но вполне достаточно, чтобы опять сбить с ног.

Сил встать уже не было. Дуглас перекатился на спину. Он взглянул в дымное небо и объявил всем, кто мог его слушать:

— Это неправильно. Так не должно быть.

Время, казалось, замедлилось. Вокруг кричали. Рана отзывалась болью в каком-то своем ритме, но это его уже не беспокоило. Прояснившееся зрение сузилось до размеров маленького четкого круга света на фоне подступающей тьмы.

Последнее, что он увидел, было лунообразное лицо Снайпа, улыбающегося ему сверху.

ГЛАВА 30, в которой рассматриваются разные варианты будущего

— Допустим, — предположил Брендан, — что расширение Вселенной — а это факт независимо от причины расширения — на самом деле замедляется. Как думаете, каким будет эффект разворота процесса?

— Тут и думать не о чем, — ответил Тони. — Я точно знаю, что произойдет.

Днем они гуляли в прохладном саду, а теперь над Старым кварталом сгущался вечер, и Дамаск готовился к мирной ночи. Двое мужчин остановились посреди мощеной улочки под раскидистыми ветвями огромного кедра, давшего приют голубям. Воркотня птиц, нежные сумерки, мягкий вечерний воздух, музыка из соседней чайной — все создавало атмосферу спокойствия.

Но для Тони Кларка их разговор только что принял тревожное направление, и он чувствовал себя далеко не спокойно. Он размышлял об ужасе, который до недавнего времени носил сугубо абстрактный характер, и вдруг стал опасной реальностью.

Брендан ждал ответа.

— И что же тогда?

— Да просто конец всему.

— Вы не могли бы пояснить, что имеется в виду под «концом всего»?

— Это называется сейчас «Теория E&E, или Конец всего», {Имеется в виду книга доктора Кэти Мак "The End of Everything" ("Конец всего". Разговоры об астрофизике") посвященная самым передовым теориям астрофизики. В ней сформулирована теория конца света (теория Е&Е). Речь идет о том, как будет выглядеть гибель Вселенной. Дата первой публикации 4 августа 2020 г.} — то есть систематическое уничтожение всего сущего, — ответил Кларк по возможности спокойно. — В двух словах примерно так.

— «Все во вселенной, известное и неизвестное, будет полностью уничтожено», — процитировал Брендан, кивая в знак согласия. — Да, я помню.

Тони невесело улыбнулся.

— По-моему, вам не хватает масштабности мышления.

— А как вы это видите? — Они медленно возобновили прогулку, направляясь к штаб-квартире Зететического общества.

— Когда учёные говорят о E&E, они имеют в виду нечто гораздо большее, чем простое разрушение, — объяснил Кларк. — Разрушение подразумевает повреждение, снос, обломки, в общем всякие остатки, а также энергию, свет, тепло, звук и тому подобное. В этом кроется возможность восстановления или перестройки — как, например, после землетрясения или торнадо. Но после E&E не остается ничего. Вся материя — каждая молекула и атом, а также энергия, свет, тепло и все прочее — все, что когда-либо существовало, будет уничтожено в некоем конечном катаклизме.

— Включая время? — спросил Брендан.

— Время и пространство. Каким бы ни было будущее, оно исчезает, настоящее останавливается, а прошлое рассеивается, как туман на ветру. — Он сделал неопределенный жест руками. — Есть разные теории о том, как катаклизм может повлиять на время, — продолжил он через мгновение. — Некоторые полагают, что время повернет вспять, как река, внезапно меняющая русло, и мы все начнем жить вспять, к моменту Большого взрыва. Другие думают, что время просто испарится, как капля воды на раскаленной сковороде. Никто на самом деле не знает, какую форму это примет, но большинство согласны с тем, что все время — прошлое, настоящее и будущее — прекратится… вместе со всем остальным, возникшим в первый момент творения.

Подумайте обо всех галактиках и звездных системах; света не станет, тепло превращается в неописуемый холод; весь спектр энергии просто перестает быть; каждый фотон начинает мерцать; все атомные частицы — даже те, что в вакууме — исчезают одна за другой со все возрастающей скоростью; камни, деревья, океаны и земля под нашими ногами растворяются, все разлетается на составные молекулы — то же самое происходит с нашими телами — а потом эти молекулы просто растворяются в небытии… всё возвращается к первозданной пустоте, из которой возникло в момент творения. Хуже того, живые, дышащие, мыслящие существа будут наблюдать за происходящим и страдать от ужаса. — Тони покачал головой, представив масштабы катастрофы. — Выходит, мы живем только доя того, чтобы стать свидетелями нашего собственного уничтожения.

Брендан глубоко вздохнул.

— Если так, — сказал он, — катаклизм можно описать и короче.

— Может быть, — согласился Тони. — К счастью, на сегодняшний день нет убедительных доказательств того, что расширение Вселенной замедляется.

Брендан промолчал. Кларк искоса взглянул на своего долговязого спутника. Тот смотрел куда-то в пространство, словно видел там, вдали, очень тревожную перспективу.

Тони забеспокоился:

— Лучшие научные данные, которые у нас есть после тщательных и постоянных наблюдений, показывают, что расширение Вселенной идет полным ходом — несмотря на слухи.

— Процесс будет продолжаться, — мрачно заметил Брендан, — пока что-нибудь не нарушит или не остановит его.

— Да, наверное… — нерешительно подтвердил Тони. — Но если упомянутые вами данные JVLA подтвердятся… ну, это определенно помешало бы процессу.

— Не поймите меня неправильно, — сказал Брендан. — Серьезных доказательств у меня нет. Для меня это скорее предчувствие, ощущение надвигающейся гибели, которое я не могу объяснить, зато я твердо уверен, что оно связано с работой нашего общества. Почти с самого начала многие ломали голову над одной из самых неприятных загадок лей-путешествий.

— Только над одной? — иронично спросил Тони. — Я вот до сих пор не могу уложить в голове многомерность пространства с разным ходом времени — вообще всю эту чертовщину. Так над чем вы размышляете?

— Почему никто никогда не путешествует в будущее?

— О боже, — вздохнул Тони. — Вы же имеете в виду абсолютное будущее, а не относительное. Ясно же, что некоторые путешественники вполне могли оказаться в местах, где времена опережают их исходное время. Но абсолютное будущее в космическом смысле здесь ни причем.

— Конечно, — подтвердил Брендан. — Сэр Генри Фейт, например, бывал здесь много раз. Для него, человека 1620 года рождения, это будущее, но не для меня. Я родился в 1958 году. Для меня — как и для вас — это, — Брендан обвел рукой город вокруг себя, — это прошлое. Но почему я не могу отправиться в будущее моего собственного мира?

Тони на мгновение задумался, а затем предположил:

— Может быть, потому что это будущее еще не наступило? Его нет.

Брендан задумчиво посмотрело себе под ноги.

— Да, примерно так мы себе это и объясняли, — медленно произнес он. — Нельзя попасть на поезде туда, где нет рельс. Но чего-то здесь не хватает, и многие из наших членов пытались найти лучшее объяснение. Пока не нашли.

— Отсутствие лучшего объяснения может быть связано с ошибочностью гипотезы, — заметил Кларк. — Это известное проклятие в науке.

— То есть, если мы скорректируем наши предположения о будущем, можем найти ответ?

— Корректировка нужна вашим представлениям о самом времени. Например, вы предполагаете, что время течет — то есть движется из прошлого через настоящее в будущее, так оно выглядит и ощущается нами в нашем обычном повседневном опыте. Но что, если время на самом деле движется в другую сторону? Что, если оно перейдет из очень изменчивого будущего в гораздо менее податливое настоящее, прежде чем превратиться в твердое прошлое? — Кларк взглянул на своего спутника, чтобы проверить, следит ли тот за ходом его мысли, и увидел улыбку на его лице. Он остановился. — Я что-то не то сказал? Почему вы улыбаетесь?

— Радуюсь, что вы сами предложили эту альтернативную точку зрения, и облегчили мне задачу, — сказал ему Брендан. — Я должен кое-что вам сказать.

— Давайте. Мы, физики, умеем держать удар.

— Допустим, время течет из будущего в прошлое, — заговорил Брендан. Он свернул на другую улицу; Тони шел рядом с ним. — Если так, из этого следует, что всё — я повторяю: всё — что угрожает будущему, неизбежно подвергает опасности и настоящее, а настоящее — это то место, где идет та жизнь, какой мы ее знаем.

— Разумеется, — ответил Кларк. — Однако я пока не понимаю, какое отношение это имеет к лей-линиям и другим измерениям, о которых мы говорили.

— Я убежден, что будущее даже сейчас под угрозой, — заявил Брендан. — Если эта угроза будет продолжать действовать, это приведет к тому, что расширение Вселенной сначала замедлится, а потом повернет вспять.

— То есть начнется цепная реакция, в результате которой погибнет жизнь во вселенной, сама вселенная и все вместе с ней, — заключил Кларк, опять ощущая холодок дурного предчувствия. Он взглянул на Брендана, молча шагавшего рядом. — Вы понимаете, что говорите?

— Сколько времени до конца? — спросил Брендан. — Сколько времени у нас будет, прежде чем нас наступит финальный катаклизм?

Кларк взглянул в чистое небо. Там загорались первые звезды, тусклые точки в безграничном пространстве. Ему казалось, что он реально видит черное пятно, распространяющееся по небу. Он сделал в уме грубый расчет, проверил, и, наконец, объявил:

— В зависимости от того, когда начнется разворот, речь идет о месяцах. В течение года, максимум двух, все будет кончено.

— Так быстро? — Брендан тоже посмотрел в небо. — Учитывая, что Вселенной потребовалось несколько миллиардов лет, чтобы достичь нынешних размеров, я бы предположил, что обратный процесс…

— Займет столько же времени? — закончил за него Кларк. — Нет. Вы, кажется, не учитываете возросшую массу и ее влияние на импульс. Видите ли, мегавселенная теперь стала намного больше. И как только вся эта масса начнет двигаться, так сказать, вспять, скорость этого разворота начнет возрастать в геометрической прогрессии — то есть намного, намного быстрее, чем первоначальное ускорение. Действительно, все кончится очень быстро. Как я и сказал, потребуются месяцы, а не годы. Чтобы сказать точнее, мне нужен компьютер, и довольно быстрый.

Брендан мрачно улыбнулся.

— Я знал, что вы поймете.

Они свернули на другую улицу. Огни маленького кафе лежали на асфальте брызгами жидкого золота. Мужчины, собравшиеся вокруг радиоприемника в углу, слушали что-то, изрядно их веселившее.

Кларк ничего этого не видел. В его уме лихорадочно шли расчеты разных вариантов, но все они были неутешительными.

— Ну что же, давайте признаем в порядке эксперимента, что угроза реальна, — продолжил он. — С чем вы ее связываете? Какую форму она принимает? Где расположен источник? Можем ли мы это проверить? Можем ли мы это доказать?

— Я убежден — или, если хотите, моя гипотеза — состоит в том, что Великий Разворот каким-то образом связан с механизмами, которые мы обсуждали.

— Вы говорите о сознании и его взаимодействии с электромагнитными силами?

— Да. Я считаю, что нечто уже произошло или происходит сейчас, оно делает это взаимодействие нестабильным. Именно нестабильность представляет угрозу продолжающемуся функционированию Вселенной.

Тони задумчиво кивнул.

— Есть идеи, что могло вызвать нестабильность системы?

— Ничего конкретного. Домыслы, спекуляции…

— Когда нет ничего другого, годятся и они, — сказал Кларк. — Излагайте ваши домыслы.

— Мне кажется, что это связано с картой, — ответил Брендан, сворачивая в совсем уж темный переулок. — То есть, как только мы поймем, в чем секрет карты, нам лучше удастся сформулировать источник угрозы и понять ее природу.

— Вот это да! Стоп. О какой карте речь?

Брендан огляделся вокруг.

— О Карте на Коже.

Кларк недоуменно посмотрел на него.

— Прошу прощения, мне казалось, вы в курсе. — Брендан задумался, а потом объяснил: — Карта на Коже — это карта маршрутов и пунктов назначения различных лей-линий, разбросанных по всему космосу. Она принадлежала исследователю по имени Артур Флиндерс-Питри.

Брендан рассказал о карте, о том, как и где она была сделана, и что, как предполагалось, она содержит. В его рассказе карта представлялась неоценимым сокровищем. — Честно говоря, у нас нет твердых сведений, что нашел старый Артур, но все признают, что это нечто бесконечно ценное.

— И каковы догадки?

— Кое-кто из нас верит, что Флиндерс-Питри нашел легендарный Колодец Душ.

— По крайней мере, об этом я слышал, — сказал Кларк. — Насколько я помню со школьных времен, это распространенный ближневосточный миф. — Он взглянул на Брендана, чтобы оценить его реакцию. — Вы что же, хотите сказать, что Колодец Душ — реальное место?

— Да, у нас есть веские основания полагать, что он существует. В нашей генизе чего только нет! После ужина, если вам интересно…

— Считайте, мне уже интересно, — сказал Кларк. — А нельзя и мне взглянуть на эту карту?

— Так ведь в этом-то и загвоздка, — вздохнул Брендан. — Карты у нас нет. Когда-то в прошлом ее разделили на четыре или пять частей. Части хранятся в разных местах, не только в пространстве, но и во времени. Двести лет наше общество пытается найти недостающие части и собрать их вместе. Все, что у нас есть, — это неважная копия, сделанная художником, не понимавшим истинного значения карты. Он считал, что это карта Царства Фейри.

Они оказались перед дверями Зететического общества. Брендан достал ключи, а Кларк опять взглянул на ночное небо с россыпью звезд, ставших значительно ярче.

— Благодарю за прогулку, Брендан, — сказал он. — Это было довольно… катастрофично.

Брендан сочувственно рассмеялся; открыл дверь и впустил гостя.

— Возможно, если вы не слишком расстроены, не откажетесь продолжить нашу беседу после ужина? Разговоры помогают мне выстраивать мысли.

Кларк вошел в уютную, уставленную книгами гостиную, расположенную, как ему теперь представлялось, в световых годах от обреченной на гибель мультивселенной. Он даже не вдруг понял, что миссис Пилстик здесь и приветствует двух вновь прибывших посетителей — молодую пару, стоявшую спиной к физику.

— А, вот и вы! — воскликнула она, увидев на пороге вернувшихся мужчин. — Мы только что говорили о вас, доктор Кларк.

— Обо мне? Ну, я… — Он замолчал, стоило людям повернуться к нему. — Касси!

— Привет, папа, — сказала она, собираясь его обнять. — Как-то немного странно встретить тебя здесь.

ГЛАВА 31, в которой речь идет о справедливой расплате

Берли вышел из кофейни как раз в то время, как трое гвардейцев бежали ему навстречу через площадь. Один из солдат взглянул на него, но пробежал мимо. Ускорив шаг, граф направился к гостинице, быстро переоделся в высокие сапоги и дорожный плащ. Пришлось задержаться, чтобы собрать чертежи новых детекторов, которые он собирался заказать дворцовым алхимикам. К сожалению, придется отложить до следующего визита. Остановился сделать глоток бренди из графина на столе, схватил шляпу и в последний раз оглядел комнату. Бесшумный, как тень, он проскользнул в коридор, спустился по лестнице и вышел из здания. Его никто не видел.

С видом человека, спешащего по делам, граф по темным улицам взял курс на городские ворота. Опять пересекать площадь открыто он не решился, потеря времени была небольшой, а свидание с гвардейцами, вооруженными пиками, не входило в его планы.

Несмотря на неоднократные визиты, Берли плохо знал город, так что его и без того запутанный маршрут еще больше запутался после одного неправильного поворота; ошибку он осознал только тогда, когда очередной переулок вывел его на маленькую площадь перед церковью. Обратный путь занял некоторое время, и он почувствовал облегчение, когда наконец в поле зрения показались городские ворота. Факелы горели по обе стороны от входа, как маяки, указывая путь за город. Одну из внушительных окованных створок ворот уже закрыли на ночь, но другая все еще была открыта для запоздавших путников. Он лишь слегка замедлил шаг, приближаясь к этой створке, оглядываясь в поисках своих людей. Да где же они!? Тав и Декс должны были ждать здесь. А вот где Кон с Мэлом? Может, возятся с Бэби? Чем взрослее становился пещерный лев, тем труднее с ним справляться. Может, они уже вышли из города и ждут его за стенами?

«Этот чертов кот все больше становится бесполезной обузой, — подумал он, входя в колеблющийся круг света факелов. — Возможно, пришло время избавиться от него».

Берли миновал сторожку и краем глаза уловил какое-то движение. В дверях появились двое стражников в касках и нагрудниках. Один из них окликнул его.

— Halten, Sie! {Стой! Ты! (нем.)}

Берли сделал вид, что не услышал, и продолжал идти к воротам. Стражник поднял руку и снова крикнул, чуть громче:

— Sie da! Halt! {Эй, ты, а ну, стой! (нем.)}

Берли замедлил шаг, но не остановился.

— Проблемы? — спросил он, вынуждая себя улыбнуться.

— Стой! — Двое стражников спешили к нему, на ходу доставая из ножен мечи с короткими лезвиями. — Имя?

— Мое имя? — повторил он по-немецки. — Я лорд Берли, граф Сазерленд и друг королевского двора.

Первый стражник и ухом не повел.

— Пойдешь с нами! — приказал он.

— Не понял, — ответил Берли все еще улыбаясь. Он продолжал приближаться к воротам. — У вас какие-то трудности? Мне некогда. Сегодня вечером у меня важные дела в другом месте.

— Это он! — раздался голос из сторожки, и оттуда выскочил Якуб Арностови. Он ткнул пальцем в Берли. — Этот человек напал на герра Стиффлбима. Взять его!

— Ты арестован. — Стражник приставил меч к груди Берли. Его спутник поудобнее перехватил пику. — Пойдешь с нами.

— Вы допускаете ошибку, — возразил Берли, прикидывая расстояние до ворот. Если удастся выскочить за ворота, Тав с Дексом могут спустить кота. Бэби займет стражников, а они тем временем уйдут. — Я не понимаю… Он сделал еще шаг в сторону ворот. — Я знаком с вашим судьей. В конце концов, Прага — свободный город!

— Кончилась твоя свобода, негодяй, — вскричал Арностови. Он обратился к стражникам: — Держите его! Смотрите, чтобы не сбежал!

Стражники шагнули вперед. Берли поднял руку, чтобы остановить их, и крикнул через плечо:

— Тав! Декс! Сюда!

За воротами наметилось какое-то движение. Берли сделал еще шаг к воротам.

— Спускайте кота! — крикнул он, но слова застряли у него в горле, когда на свет выступили четверо вооруженных стражников, толкавших перед собой Тава и Декса. Мэл и Кон, сильно побитые и несчастные, тащились следом. Кота с ними не было.

— Простите, босс, — мрачно пробормотал Тав. — Нас повинтили.

— Отлично, капитан, — воскликнул Арностови, пританцовывая от удовольствия. — Городской совет обязательно узнает о вашей храбрости.

Берли повернулся к своим обвинителям.

— Это невыносимо! Я желаю поговорить с императором!

— Заткнись, — сурово молвил капитан городской стражи. — У тебя будет шанс выступить перед судьей. Вот ему все и расскажешь.

Ближайший охранник грубо схватил Берли за плечо и толкнул его.

— Шагай!

— За то, что ты сделал с Энгелбертом, тебя высекут на площади, — усмехнулся Арностови.

— Ты, мелкая тварь, — прорычал Берли, проходя мимо, его лицо исказилось от ярости и разочарования. — Думаешь, сможешь меня остановить? Никто не заступит дорогу Архелею Берли. Ад за меня рассчитается!

— Посмотрим, кто за что рассчитается, — ответил Арностови. Он взмахнул рукой. — Уведите их.

Кипящего от негодования лорда Берли и его людей увели. Поскольку ночью все мировые судьи уже спали, их доставили прямо в тюрьму и заперли до предъявления официальных обвинений и передачи дела в суд. А до тех пор им предстояло провести время в подвалах Ратуши.

ГЛАВА 32, в которой время имеет решающее значение

— Уважаемые члены Зететического общества, добро пожаловать на Семьдесят второе Открытое заседание, — объявила г-жа Пилстик, занимая место на импровизированной кафедре. — Я буду вести заседание, и для начала хочу поблагодарить всех вас за то, что вы так оперативно откликнулись на наш призыв. Мы бы не стали настаивать на срочности, если бы не настоятельная необходимость.

В ее тоне, смягченном шотландским акцентом, не было и следа волнения или спешки, собравшей восемнадцать почтенных членов общества, вырвав их из разных мест и времен, в обще сложности из пятнадцати мировых сфер или измерений. Кит никак не мог уложить это у себя в сознании, обводя взглядом публику, собравшуюся в зале; к общему собранию здесь прибрались, центр залы очистили от книг и рукописей, а вокруг восьмиугольного стола поставили двойное кольцо кресел; на столе перед кафедрой стояли четыре незажженные свечи, лежала Библия и деревянный молоток ведущего. Кит прикинул, что за накал страстей должен бушевать здесь, чтобы ведущему потребовался молоток для наведения порядка.

Они с Касс пробыли в Дамаске пять дней, за это время он познакомился с Бренданом, миссис Пилстик и Тони Кларком. Два дня назад к ним присоединились Джанни и Вильгельмина, прибывшие из Рима после завершения исследований. Кит заметил перемену в поведении обычно оптимистично настроенного монаха.

— Как съездили? — спросил он Вильгельмину, когда после первых приветствий Джанни извинился и направился к Тони Кларку.

— Не впустую, — сообщила Мина. — Лаборатория Ватикана нам очень помогла, кое-что мы узнали, то есть Джанни узнал, но окончательного анализа редкоземельных элементов у нас пока нет. Мы до сих пор не знаем, что питает теневые лампы.

— А что с ним вообще? — обеспокоился Кит. — Парень выглядит так, будто на нем вся тяжесть мира.

— Я не уверена. Он говорил со своими знакомыми из обсерватории. Я еще не видела его таким расстроенным.

Представление Джанни и Тони — словно пламя, встретившееся с запалом — положило начало серии тревожных дискуссий за закрытыми дверями. Неизвестно, о чем там шла речь, но общая нервозность заставила Брендана созвать экстренное собрание общества — «для уточнения позиций», как он выразился.

— Мы не можем решить это сами, — говорил Брендан. — Нужно одобрение всех членов.

На следующее утро начали прибывать зететики. Как их вызывали, Кит так и не узнал, но в течение следующих двух дней все члены Общества прибыли в Дамаск. Встречая их одного за другим, Кит поразился тому, насколько одинаковым темпераментом все обладали, сколько энергии накопили, сколько отваги было в их действиях. Они показались ему мудрыми, хотя и немного раздражительными: в сущности, очень похожими на прадедушку Козимо.

Известие о смерти Козимо и сэра Генри было встречено с тревогой и искренним сочувствием. Одна участница — пожилая смутьянка по имени Тесс — взяла на себя задачу организовать поминальную службу. И, не откладывая, организовала поминовение во время вечерни в соседней часовне монастыря Св. Феклы, где остановилось большинство зететиков. Служба была простой и искренней, и во время молитв Кит почувствовал, что его связывала с Козимо не только привязанность. Когда Брендан начал произносить слова заключительной молитвы, откуда-то из глубин существа Кита поднялась волна горя и накрыла его с головой. Он с удивлением заметил, что слезы капают на сложенные руки. А ведь он не так уж долго общался с Козимо, но кровная связь — не пустяк, и впервые после безвременной кончины его прадеда — точнее, убийства, — Кит позволил себе оплакивать прадеда; давно сдерживаемые чувства пробились сквозь его защиту, и слезы принесли облегчение.

Если бы я был более осторожным и побольше думал, сокрушался Кит, я, наверное, мог бы что-нибудь сделать, чтобы не позволить Берли убить его. Козимо остался бы жив, и сэр Генри тоже.

Служба в маленькой монастырской часовне, скудно обставленной, но из-за этого особенно трогательной, стала достойной данью памяти двум хорошим людям, принявшим столь мучительный конец. После службы последовал легкий поминальный ужин, а затем –заседание общества, в котором приняли участие все его члены.

— Прежде чем я официально открою наше собрание, — говорила миссис Пилстик, — в соответствии с уставом и протоколом общества нам нужно провести прием новых членов. Брат Джанни Бекарриа, Кристофер Ливингстон, Вильгельмина Клюг, доктор Энтони Кларк, не могли бы вы подойти сюда?

Кит и Вильгельмина обменялись мимолетными взглядами, и Кит не мог отделаться от мысли, что хозяйка пражской кофейни пребывает в своей стихии: она светилась от удовольствия и предвкушения, занимая место между ним и Джанни. Монах был бы здесь совсем на месте, если бы не озабоченный вид, такой же, как у Кларка. Оба казались слишком нервными.

— Прошу директора Ханно занять председательствующее место. — Миссис Пилстик сошла с кафедры, и ее место занял Брендан.

— Соратники, друзья, — начал он, жестом показав, что готов обнять всех, — многие из вас считают этот момент ответом на нашу молитву о новой крови, которая должна обогатить и укрепить наше общество. — Он указал на незажженные свечи на столе. — Сегодня вечером мы рады зажечь не одну, а целых четыре свечи в честь новых членов нашего общества.

Он представил каждого из новичков, дав краткую оценку навыков и полезных для общества особенностей, а затем перешел к краткой церемонии, одновременно глубокой и содержательной. К тому времени, когда Брендан дошел до той части клятвы, где он предписывал кандидатам «отважно бороться со злом во всех его коварных формах во славу Создателя, который создал и — постоянной любящей заботой — постоянно поддерживает Вселенную и все, что живет, движется и находится внутри нее», — Кит второй раз за день почувствовал себя глубоко тронутым. Он ощутил не только дух ритуала, но и дух самого общества, и когда Брендан пожал ему руку в знак официального посвящения, у Кита действительно опять на глаза навернулись слезы.

Он вернулся на свое место, вздохнул и шепнул сидевшей рядом Вильгельмине:

— Знаешь, я как-то не готов был к такому. — Она не ответила, а продолжала сидеть с закрытыми глазами, опущенной головой и руками, сложенными на коленях.

— Благодарю, Брендан, — проговорила миссис Пилстик, возвращаясь на кафедру. — Я уверена, мы все хотели бы оказать нашим новым членам более достойный прием, но с этим придется подождать. Мы созвали вас для решения вопроса первостепенной важности. — Она изложила тревожные новости. — Руководству стало известно, что мир, каким мы его знаем, балансирует на грани катастрофы непредставимого масштаба.

Заявление естественно вызвало волну тревоги среди слушателей. Послышались голоса, требовавшие разъяснений, другие просили назвать источники информации. Вместо всего этого миссис Пилстик ударила молотком по кафедре.

— Информация надежная, известие крайне опасно, но с ума сходить никто не собирается, — на этот раз шотландский акцент стал заметнее. — И мы тут не для того собрались, чтобы блеять, как курдючные овцы. — Она окинула собравшихся строгим взглядом. Люди притихли. Она продолжила: — Сначала я попрошу брата Джанни рассказать о природе угрозы. Затем мы обсудим, как лучше действовать. — Все еще держа молоток, она протянула руку в сторону итальянского монаха. — Брат Джанни, прошу вас.

В прекрасном черном костюме, недавно от парикмахера, брат Джанни напоминал любимого родственника, если бы он вдруг оказался итальянским священником. Он поблагодарил миссис Пилстик и Брендана за то, что ему позволили выступить перед Обществом, и попросил слушателей о снисходительности к его английскому языку. Затем он заговорил, начав рассказ с сотворения мира.

— Все эти годы работы священником и ученым я руководствовался двумя принципами, — говорил брат Джанни. — Во-первых, Вселенная создавалась с определенной целью. Во-вторых, цель, ради которой она создана, определена любящим Создателем, и он желал, чтобы поставленная им цель была достигнута. — Он потряс в воздухе двумя пальцами, словно подтверждая, что имеет в виду именно эти два принципа. — Именно эти две основополагающие причины и питают все сущее на Земле, и на Небе.

— Они же дают нам возможность постичь хотя бы частично смысл Творения. Первое, что мы видим: творение — это не событие, случившееся однажды в начале времен, а каждый момент времени, связанный с вечной реальностью Творца, постоянно питающего и поддерживающего Свое творение. Ибо Он хочет реализации поставленной цели.

Следовательно, мы можем констатировать постоянное активное участие мудрого и великодушного Творца, суть которого в приведении каждой части Его творения в соответствие с Божественной целью.

Спросим себя: какова же цель Творения? Другими словами, в каком направлении идет развитие Вселенной? — Джанни медленно оглядел комнату, круглые оправы его очков поблескивали в свете свечей. Задав вопрос, он сам же на него ответил: — Мы верим, что вселенная была создана для того, чтобы в ней возникли разумные существа, способные постичь Божественную доброту, являющуюся природой Бога; Божественную красоту, которая есть радость Бога; и Божественную истину, которая есть мудрость Божия. Кроме того, мы верим, что цель Вселенной состоит в окончательном единении всего творения с Божественной Жизнью.

Джанни медленно прохаживался вдоль первого ряда стульев, напоминая Киту профессора, читающего лекцию. А еще Кит понял, что слова монаха настолько наполнены смыслом, что для понимания выводов из сказанного ему может не хватить ума.

— Из этого следует, что люди играют главную роль в функционировании Вселенной. Как объекты Божественного намерения, мы с самого начала связаны с космосом. Наши тела состоят из элементов, рожденных в недрах звезд, живших и умиравших в далеких галактиках миллиарды лет назад. Мы в буквальном смысле звездная пыль. Все шло к тому, чтобы мы появились на свет. Мы не случайности, несчастные аномалии или тривиальные паразиты, которые возникли только для того, чтобы отправиться в небытие после исчерпания жизненных ресурсов.

Скорее, мы — бенефициары сложных процессов, зародившихся еще до Большого взрыва — назовем его Точкой Альфа, — процессов, которые были запущены именно для создания активных и независимых сознательных единиц, способных ответить Создателю любовью. Отсюда следует, что мы, именно мы – причина существования Творения. Следовательно, судьба космоса и судьба человечества тесно связаны с самого начала, с Точки Альфа. – Джанни дошел до конца зала, развернулся и пошел назад, по национальной привычке плавно жестикулируя. — Итак, раз было начало, значит, будет и конец. При этом мы верим, что Создатель желает, чтобы время шло своим чередом, а не просто заканчивалось в какой-то произвольной точке до окончательного завершения Творения, каким Он его видит, то есть до Точки Омега, представляющей собой совершенное, гармоничное и радостное единство всего Творения с Ним, а значит, в постоянной творческой деятельности искупленной и преобразованной вселенной — навсегда. — Джанни поднял палец классическим жестом учителя, произносящего важную цитату. — Ибо, как дошло до автора Послания к Ефесянам: «открыв нам тайну Своей воли по Своему благоволению, которое Он прежде положил в Нем, в устроении полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом». {Послание к Ефесянам, 1:9-10} Это и есть Точка Омега.

Вернувшись за кафедру, он собрался с мыслями и продолжил.

— Устроение полноты времен… — повторил он древние слова. — Давайте подумаем, что это значит, ведь время, в конце концов, является важнейшей составляющей нашего существования. С общепринятой человеческой точки зрения время — это линейная прогрессия, состоящая из удаляющегося прошлого, которое невозможно ни изменить, ни восстановить; постоянно движущегося настоящего, состоящего из момента, который невозможно полностью уловить и удержать; и неопределенного будущего, которое состоит из многих возможных результатов любого действия или события, причем осуществляется только один результат. Мы ведь так себе это представляем?

Люди, собравшиеся в зале, кивнули.

— Но с Божественной точки зрения время может быть совсем иным. Для Создателя прошлое не потеряно, его всегда можно вернуть, вплетая в более широкий узор абсолютного добра, чтобы даже самые ужасные жизненные катастрофы сыграли значительную роль в достижении намеченной цели Творения. Таким образом, прошлое можно искупить.

С Божественной точки зрения, — продолжал священник, — настоящее — не мимолетный момент, длившийся мгновение и ушедший безвозвратно. Для Создателя настоящее — это податливая субстанция, которую можно лелеять и направлять для реализации ее полного потенциала как средства выражения добра, красоты и истины и, следовательно, отражения Божественного.

Наконец, будущее, — Джанни сделал паузу, подчеркивая важность этого понятия, — будущее — самое чудесное творение. Ибо в нем заключена вся тайна первичного потенциала — безграничного резервуара всего, что могло бы быть — сформированного в результате взаимодействий сознательных человеческих существ с их окружением, с другими людьми, обстоятельствами и условиями. Здесь я прошу вас спросить себя: контролирует ли Создатель эти процессы взаимодействия? Направляет ли наш Мудрый и Доброжелательный Хранитель эти взаимодействия, которые и создают ткань реальности, во всяком случае того, что мы знаем как реальность?

Священник-физик обвел взглядом комнату; многие нахмурились, размышляя.

— Кажется, ясно: Он этого НЕ делает. Контролировать взаимодействие людей означало бы свести на нет цель, ради которой эти люди созданы. Если нужны доказательства этого утверждения, достаточно посмотреть на себя, потому что каждый из нас в этом зале испытал не только чудо и красоту лей-путешествий, но и связанные с ними странные ограничения.

В ходе лей-перемещений мы попадаем в разные места, в разные измерения, активно действуя в чужих временах. В каждом месте и времени мы оказываемся вовлечены в жизнь и события этого конкретного мира — не так ли? — Многие в зале согласно закивали. — Мы приходим туда с нашим интеллектуальным багажом, с нашим пониманием происходящего — это естественно, — но мы не парим над реальностью этого альтернативного существования и не выходим за его пределы. Действительно, куда бы мы не путешествовали, мы вовлекаемся в жизнь этого мира, точно так же, как и те, для кого эта реальность является единственной. Мы живем с ними, подчиняясь тем же базовым основам жизни, каким подчиняются и они, независимо от нашего предыдущего опыта в нашем собственном мире. Другими словами, мы живем с ними общей жизнью и — как нам напомнили сегодня вечером на панихиде по Козимо и сэру Генри — мы можем умереть той смертью, которая характерна для посещаемого мира.

Ничто в нашей способности перемещаться по измерениям нашей вселенной не изолирует нас ни от жизни и смерти, ни от реальности мест, которые мы посещаем, и это, как вы понимаете, рождает изменения в нашем мире. Несмотря на весь наш опыт в использовании силовых линий, мы не можем отделить себя от участия в реальности Мультивселенной. Каждый из нас размышлял над тайной нашего бессилия достичь будущего, а тем более повлиять на него.

Все наши путешествия и опыт ничуть не приблизили нас к объяснению того, почему это так. — Он развел руками, предлагая каждому участнику подумать над загадкой. — Итак, я спрашиваю: управляет ли наш Мудрый Создатель будущим?

Он облокотился на кафедру и оглядел зал.

— Нет. — Джанни медленно покачал головой. — Я убежден, что будущее никак не контролируется. Контроль над будущим предопределил бы настоящее, разрушив принцип свободы, вмешавшись в независимость свободно взаимодействующих существ, созданных им, и сводя на нет саму цель, ради которой было создано будущее и даже само время!

Джанни говорил легко и уверенно, его речь была совершенно гладкой, так что зря он извинялся вначале. Киту казалось, что речь монаха набирает силу по мере того, как он излагает свою концепцию. Второй раз в жизни Кит ощутил, что ему говорят правду, которую он всегда знал инстинктивно, но которая всегда оставалась за пределами его возможностей понимания. Услышав это от человека, преданного своему делу, у него возникло ощущение, что он стоит слишком близко к открытому огню — к источнику священного знания, и это чувство полностью поглотило его.

— Мы должны помнить, — говорил священник, — о хранилище чистого потенциала; о том месте, где хранятся бесчисленные возможности каждого действия, где генерируются бесконечные результаты нашего участия в творении. Будущее существует для того, чтобы позволить сотворенному порядку достичь высшего выражения добра, красоты и истины в гармоничном и радостном единении с Творцом. И хотя Создатель желает нашего свободного и добровольного участия в постоянной реализации Его желаний и помогает нам в достижении Его целей, Он не контролирует результаты нашего участия. Мы знаем это, потому что результат, которого желает Творец, то есть активное создание новых и высших форм и выражений добра, красоты и истины, в первую очередь является одной из основных причин нашего существования.

Из этого следует, что если будущее должно стать тем царством, где возможность становится реальностью, любое вмешательство в него или изменение будущего приведет к катастрофическим результатам для всего созданного порядка. Аномалии будут проникать в творение, несоответствия будут множиться, начнут возникать ошибки, они разрушат естественный ход событий — все это приведет к нарастающим противоречиям, которые пронесутся по космосу, подобно цунами, и оно будет набирать силу, вызывая невообразимые последствия. Это волна, она все растет, пока не докатится до берега и не разобьется о скалы. Любое вмешательство в будущее приведет к неисчислимым разрушениям на каждом уровне творения.

Джанни оперся руками о кафедру и наклонился вперед с видом человека, раскрывающего страшную тайну.

— Друзья мои, я обязан сообщить, что будущее — наше будущее, будущее космоса и даже самого времени — находится под угрозой. Бесспорно, это величайшая угроза, с которой когда-либо сталкивалось человечество... — Он помолчал, словно не желая произнести следующие слова. Все в зале затаили дыхание, ожидая этих слов, и они прозвучали: — Мы стоим перед тотальным коллапсом Вселенной.

Ответом ему стали озадаченные лица. Кит тоже не понял то, что услышал. Но прежде, чем он успел подумать об этом, Джанни продолжил:

— Мы с доктором Кларком обсудили предварительные данные, полученные в обсерватории Ватикана. Они указывают на то, что расширение Вселенной замедляется. Это открытие сейчас проверяется с помощью радиотелескопов в Нью-Мексико, и, согласно нашим предварительным расчетам, если замедление подтвердится, расширение в конечном итоге остановится и начнется разворот или сжатие.

Судя по хмурым бровям и бормотанию, было понятно, что лишь немногие из слушателей понимают последствия этого необычного открытия. Поднялись сразу несколько рук.

— Не могли бы вы рассказать нам, какие данные получены с помощью телескопов? Что они увидели такого, что заставило ученых предположить, что Вселенная сжимается?

Джанни задумался, подыскивая нужные слова.

— В наши дни измерения расширения Вселенной — это довольно рутинная процедура. Датчики измеряют частоты высоких энергий, поступающих из различных секторов, и, сравнивая недавние измерения с данными, полученными несколько недель назад, астрономы JVLA обнаружили небольшое, но существенное изменение в так называемой скорости космологического красного смещения — скорости, с которой далекие галактики удаляются от нас. Впервые с начала этих измерений скорость красного смещения замедлилась. Разумеется, подтверждение этих результатов потребует времени, но первые признаки свидетельствуют о том, что расширение действительно замедляется. Подобно резиновой ленте, растянутой до предела, как только расширение прекратится, начнется сжатие.

Он помолчал, стараясь определить по реакции на его слова, что люди понимают смысл его сообщения.

— Понятно, что это открытие вызывает большую тревогу, и в ближайшие недели и месяцы необходимо будет собрать больше данных, но первые результаты указывают на то, что мы можем стать свидетелями беспрецедентного явления. Другими словами, постоянно ускоряющееся расширение Вселенной, которое мы измеряем последние пятнадцать лет, но которое существовало последние пятнадцать миллиардов лет, может, наконец, замедлиться.

— Если этот процесс не остановится, начнется разворот, который называют «Большим сжатием» — на мой взгляд, неудачный термин для обозначения полного уничтожения Вселенной и всего созданного порядка. Все, что существует или когда-либо существовало, будет уничтожено. — После короткого молчания он добавил: — Прекратится само существование… Это будет полный и окончательный конец.

Больше сказать брату Джанни было нечего.

ГЛАВА 33, посвященная семейным преданиям

Вади во многом оказался таким, каким его себе представлял Чарльз: сухой канал, прорезанный в известняке водными потоками, стекавшими с окружающих холмов. Только гораздо глубже, чем он ожидал. Волнистые стены поднимались с обеих сторон больше чем на двадцать метров; полосатый камень напоминал гигантский занавес. Однако в некоторых местах стены возвышались над дном и на тридцать метров. Ширина тоже менялась; иногда русло оказывалось настолько узким, что людям и груженым ослам приходилось идти гуськом; потом проход расширялся так, что по нему могла бы маршировать армия колоннами по десять человек. Узкие места всегда оставались в тени, в широких местах солнце достигало дна ущелья, там стояла удушающая жара. Воздух в вади оставался почти неподвижным.

Из семейных рассказов Чарльз помнил, как Карту на Коже вернули в Египет и положили «в гробницу там, где вади расходится на три ветви». Больше ничего. Ведя свою небольшую экспедицию по извилистому руслу, он отчаянно надеялся, что этого хватит.

Глубже в ущелье начали попадаться прямоугольные ниши, высеченные в мягком камне. На некоторых из них были вырезаны надписи на неизвестном Чарльзу языке; другие были украшены странными изображениями крылатых зверей и людей, головами с огромными глазами, цветами или бессмысленными абстрактными узорами в виде молний или волнистых линий. Чем дальше они продвигались по этой бесконечной галерее, тем богаче становились украшения ниш — на рисунках чаще возникали человеческие фигуры в тогах или ниспадающих одеждах. Здесь большинство надписей были на латыни, из чего Чарльз заключил, что это могилы аристократов времен римской оккупации.

Остановились в полдень, чтобы поесть и отдохнуть в тени, образованной нависающей скалой. Двинулись дальше и вскоре достигли места, которое более или менее соответствовало описанию, полученному Чарльзом от отца много лет назад. Чарльз вздрогнул, когда увидел картину, хранившуюся в памяти.

Уже давно впереди маячила стена. Подойдя ближе, они увидели в стене искусно вырезанный дверной проем большой гробницы, возможно, целого погребального храма. Только сейчас Чарльз заметил, что руины лежат в своеобразной чаше, образовавшейся на месте впадения второго большого русла. Все вместе образовывало Y-образный перекресток приличных размеров… то есть здесь как раз расходились три ветви.

— Здесь будет ночевка, — сказал Чарльз Шакиру на своем условно-арабском языке. — Разбивайте лагерь.

Предоставив молодому помощнику обустройство лагеря, Чарльз отправился изучать местность. К сожалению, смотреть тут было не на что. Если он и надеялся обнаружить какие-нибудь знаки, указывающие на вход в гробницу, то это были тщетные надежды. Если не считать нескольких неглубоких погребальных ниш, высеченных в мягком камне, и впадины разрушенного храма, похожей на пещеру, в стенах не было заметно ни единой трещины.

Чарльз обследовал все три русла вади, но не увидел ничего, что, по его мнению, могло бы указывать на наличие гробницы. Конечно, это раздражало, но он был готов к подобному результату. В конце концов, он собирался вести раскопки. Той ночью он заснул под усыпанным звездами небом, уверенный, что завтра обязательно отыщет место последнего упокоения Анена. Даже утром эта уверенность не покинула его. Пришлось взяться за более систематические поиски. Он ходил по руслу вади и простукивал стены и дно ущелья длинным железным прутом. Прислушивался к тону звука, но ничто не выдавало ни впадины, ни изменения структуры камня.

Рабочие кончили завтракать и теперь сидели, с интересом наблюдая за Чарльзом, бродившим как вор по дому в поисках тайной ниши. Впрочем, именно этим он и занимался.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы его лучи проникали на дно вади. Шакир принес миску каши из чернослива с кедровыми орехами, и чашку воды. Он просил своего работодателя поесть и немного отдохнуть. Обескураженный отсутствием результатов, Чарльз неохотно согласился и присел в тени одной из палаток, поставленных вдоль восточной стены. Он меланхолично жевал кашу, запивая водой, и смотрел на плоское дно вади, выстланное галькой и песком. Ему пришло в голову, что за четыре тысячи лет время и погода запросто могли изменить рельеф настолько, чтобы скрыть здешние сокровища. Надо менять тактику.

Он закончил завтрак и позвал Шакира, а сам отошел к западной стене. Молодой египтянин наблюдал, как Чарльз, используя свой железный стержень в качестве огромного стилуса, нарисовал на дне оврага две линии — одну покороче, перпендикулярно стене, а другую подлиннее, отметив некую область. Указав на нее, он сделал вид, что копает, и сказал: «Здесь надо расчистить». Для наглядности он собрал пригоршню обломков и отбросил их в сторону. «Видишь? Вот так. Я хочу выкопать яму».

Шакир нагреб в ладонь сухого песка и тоже бросил его за пределы линий, показав, что он все понял. Вернувшись к отряду, он отдал рабочим команду. Они разобрали лопаты и кирки и начали копать. Чарльз, навертев на голову нечто, напоминавшее тюрбан, стоял рядом, наблюдая, как углубляется траншея. На глубине около метра землекопы достигли коренных пород или, по крайней мере, каменистого дна ущелья.

— Отлично! Теперь копайте дальше, — воскликнул Чарльз и удлинил отметку. Траншея увеличилась. Чарльз прочертил новую границу. Работа продолжалась, и постепенно траншея приобрела форму. Он провел еще несколько линий в противоположном направлении, после чего рабочие вдруг побросали лопаты и вернулись в палатки.

— Эй, вернитесь! — воскликнул обескураженный Чарльз. — Надо дальше копать!

— Нет, нет, начальник! — Шакир, хмурясь, указал на небо, прикрыл глаза рукой, а затем вытер пот с лица, все время повторяя: «Нет».

— Ладно, ладно, — смягчился Чарльз, махнув рукой. — Понимаю. Отдыхаем и едим. — Он изобразил, как ест, затем указал на солнце, стоящее прямо над головой, и провел дугу в сторону запада. — Позже еще покопаем.

Египтянин поспешил прочь и распорядился готовить обед. Пока остальные были заняты, Чарльз спустился в траншею и прошелся по ней, простукивая прутом каждые несколько дюймов. Ничего не обнаружил, сдался и присоединиться к своим людям, чтобы поесть и поспать, пережидая самую жаркую часть дня. Когда он проснулся, вади уже окутала тень; он разбудил людей и приказал им расширить траншею еще на несколько метров — больше в этот день сделать не удалось.

Следующий день в точности повторил предыдущий, и следующий тоже. Траншея выросла, но темпы продвижения Чарльз считал слишком медленными. Это сводило с ума, но быстрее не получалось, он это видел. По жаре можно было работать не больше шести часов: три утром и три вечером до захода солнца. И если в Англии приятные, продолжительные сумерки как-то компенсировали послеобеденное безделье, то в Египте после заката сразу становилось темно, словно задергивали занавес.

Через пять дней после начала раскопок у Чарльза была красивая траншея и ничего больше, а припасы подходили к концу. Он вызвал Шакира в палатку повара.

— Нам нужно больше еды и воды, — сказал он, указывая на мешки и шкуры, сваленные в углу. — И людей хорошо бы побольше.

Юноша кивнул.

— Хорошо, начальник.

Чарльз вышел на улицу и указал на мулов.

— Возьмешь быков и одного человека, — сказал он, напрягая свой арабский до предела. — Привезешь еды и воды. — Он поднял ладонь, растопырив пальцы. — Пять человек рабочих. Пять. — Затем Чарльз сделал вид, что отсчитывает монеты. — Я даю тебе деньги. Хорошо?

— Хорошо. Уже иду.

Шакир с одним из рабочих ушел после полудня, забрав с собой животных. Он вернулся через пять дней с припасами и прочими необходимыми вещами. С ним пришли пятеро рабочих, правда, двое из них выглядели сущими подростками. Но Чарльз был рад и им. Он отправил молодежь на кухню и поручил им прочую незамысловатую работу, освободив тем самым троих сильных людей, что не могло не сказаться на ходе работ.

Жизнь в лагере наладилась. Каждые две недели Шакир с одним из рабочих отправлялся за новыми припасами, и все начиналось сначала. Случались, конечно, мелкие непредвиденные события. Однажды тяжелый камень упал на босую ногу рабочего; у другого рука опухла от укуса скорпиона; кто-то отравился пересоленной рыбой; а сам Чарльза получил солнечный ожог, сняв по глупости рубашку, чтобы постирать.

Траншея выросла. На другой стороне вади заложили новую. Но с каждым днем надежда найти гробницу таяла. Но однажды, почти через два месяца после начала раскопок, когда оптимизм и средства приближались к концу, Чарльза вытащили из палатки настойчивые крики.

— Начальник! Начальник! — кричал один из рабочих, и его крики подхватили другие. Чарльз выбрался из палатки и увидел жестикулирующих людей; они звали его на место раскопа.

Он поспешил туда, где землекопы расчищали узкую расщелину, размером чуть больше трещины в камне, но эта трещина шла перпендикулярно стене и была прямой, словно проложенной по линейке: такое мог сделать только человек.

— Отлично! — воскликнул Чарльз. — Расчистите здесь! — Он обозначил место, где нужно копать. — Уберите мусор!

Рабочие принялись расширять раскоп вдоль линии в камне. Из траншеи летела пыль и повисала в мертвом, неподвижном воздухе. Постепенно, по мере того как лопаты и мотыги обнажали основание, росла уверенность в том, что они нашли блоки, закрывавшие какой-то проем.

Когда пыль рассеялась, стали видны размеры кирпичной кладки; По оценкам Чарльза, они оказались перед отверстием шириной примерно два метра и высотой около трех метров.

— Это оно! — вскричал он, чуть не подпрыгивая от волнения. — То самое место. Мы нашли!

Трудно было пережить послеполуденный перерыв, раскопки возобновились, когда на дно ущелья пала тень, и прекратились только с наступлением полной темноты. Когда последний землекоп вылез из траншеи, Чарльз посветил факелом и понял, что им удалось вытащить большую часть замковых камней и обнажить степени лестницы.

— Молодец, Шакир, — сказал он. — Все молодцы. Утром продолжим.

Голодные измученные рабочие потащились в палатки, чтобы поужинать и отдохнуть. В ту ночь все спали крепко, а когда проснулись на следующее утро, жара стала еще больше. Иссохшее белое небо ощутимо давило на плечи, воздух совсем замер — даже пыль от корзин с мусором почти не поднималась. И все же к середине утра вход был вскрыт: узкий дверной проем, заделанный камнем. Чарльз большую часть утра провел в траншее, и теперь отнял кирку у рабочего и попытался расколоть блоки.

С каждым ударом каменная кладка слегка поддавалась и осыпалась после нескольких взмахов кирки. Кирпичи с грохотом рухнули. Это произошло так неожиданно, что Чарльз некоторое время стоял, прислушиваясь к эху и вглядываясь в зияющую перед ним тьму.

— Свет! — крикнул он Шакиру, ожидавшему наверху. — Принесите факелы. Мне нужен свет.

Он все еще что-то говорил, когда послышался новый грохот, похожий на предыдущий. Чарльз вгляделся в темноту, ожидая увидеть, как рушится дверной проем. Но камни оставались на месте. Он снова посмотрел на Шакира. Молодой человек и несколько рабочих задрали головы и смотрели в небо.

— Что это было? — крикнул он снизу. — Шакир! Что за звук?

Пока он говорил, небо озарилось вспышкой молнии; несколько секунд спустя низкий грохот эхом разнесся по ущелью. Гром. Надвигалась буря. Редкое событие в одном из самых засушливых регионов мира, тем не менее, это происходило, и именно сейчас.

— Факелы! — снова крикнул Чарльз. — Тащите факелы. Нельзя терять времени!

Он вошел в гробницу. Глаза медленно привыкали к темноте. Он начал различать неясные очертания предметов, все-таки немного света проникало снаружи. Он уже готов был снова кричать, когда в проеме появился Шакир и протянул ему факел.

В его трепещущем свете стал виден какой-то хлам, сваленный небрежными кучами. Все покрывал толстый слой пыли. Подобный беспорядок Чарльз уже наблюдал на собственном чердаке. Но если на чердаке Чарльза стояли чайные ящики, полные старой одежды, книг, устаревшей мебели, сезонных постельных принадлежностей и тому подобного, здесь стояли кресла, кровати и высокие подсвечники, тонкие колеса нескольких разобранных колесниц и сами колесницы, копья и луки с колчанами стрел, расписные ширмы, сундуки из камня и дерева и множество небольших статуэток. И везде баночки, сосуды всех форм и размеров, от крошечных изящных алебастровых горшочков для мазей с головами богинь на крышках до огромных терракотовых кувшинов для зерна. Чтобы вытащить их, потребовалось бы несколько человек.

На стенах картины — тщательно продуманные сцены из нильской жизни, с любовью прописанные мельчайшие детали, отражающие время и культуру, отстоявшие по крайней мере на три тысячи лет от сегодняшнего дня, но все еще яркие, словно краска на них не успела просохнуть. Цвета и мастерство художника захватывали дух.

Чарльз в восторженном изумлении наблюдал все это великолепие. Столько замечательных вещей! Сокровища поражали видом и количеством. Он вырос под рассказы о богатстве древних, но никогда не мог себе представить, что оно лежит кучами и ждет, пока кто-нибудь придет и заберет его. Ясно же: гробница нетронута с того дня, как заложили вход.

Чарльз вступил в сокровищницу, его факел открывал все больше и больше чудесных вещей — многие из них блестели теплым золотом. Но чем больше он видел, тем больше беспокоился. С замиранием сердца он понял, что не видит того единственного предмета, который рассчитывал найти. Здесь не было саркофага!

Его тревога росла. Где же огромная погребальная камера с земными останками главного жреца Анена? А точнее, где гроб его деда Артура?

Он как раз ломал над этим голову, когда снаружи кто-то закричал. Шакир выбежал. Не обращая внимания на суматоху, Чарльз двинулся дальше в гробницу и еще раз тщательно осмотрел все углы.

Ни саркофага, ни гроба!

Какими бы не были погребальные камеры, их невозможно ни с чем спутать. Здесь могилы Артура Флиндерса-Питри просто не было.

ГЛАВА 34, в которой взгляд в прошлое кое-что проясняет

— Начальник! Начальник! — Сначала — крик, но почти сразу вслед за ним Шакир просунул голову в дверной проем гробницы. — Начальник! — снова вскричал он, указывая на что-то снаружи. — Ты приходи сейчас.

Чарльз поднял по лестнице и обнаружил, что встревоженные рабочие сбились в кучки. Ослы орут и рвутся с привязей. Тускло-белое небо теперь напоминало цветом синяк — иссиня-черное и опухшее от низких зловещих облаков. Воздух стал намного прохладнее. В нем ощущался запах дождя и озона. Пока он смотрел, разветвленная молния разорвала небо ослепительной вспышкой. Последовавший за ней раскат грома сотряс землю и отозвался глубоко в организме Чарльза.

— Начальник! — надрывался Шакир, указывая на ущелье, по которому змеилось что-то темное. — Сель!

Чарльз некоторое время смотрел, не понимая, и только потом сообразил, что видит невысокий вал грязной воды, катящийся по ущелью.

— Ты! — Чарльз ткнул пальцем в ближайшего рабочего. — Ты и ты! За мной! — приказал он, возвращаясь к гробнице. — Тащите инструменты!

Вернувшись в погребальную камеру, он подошел к дальней стене и, близко поднеся факел, нашел участок кирпичной кладки. Сверху ее покрывал слой штукатурки, но под ней хорошо различались кирпичи. Указав на стену, он скомандовал рабочим: «Снесите ее».

Рабочие смотрели на него, не понимая. Тогда он выхватил у одного из них кирку и ударил по стене, раз, и еще раз. Штукатурка осыпалась, обнажив заложенный проход. — Снесите это! — повторил он.

Рабочие принялись за дело, и вскоре воздух гробницы побелел от пыли, а древняя фреска на стене рассыпалась мелким мусором, обнажив дверной проем. Сердце Чарльза забилось быстрее. Не медля, он приказал рабочим пробиваться дальше.

Отбежав к лестнице, он крикнул наверх:

— Шакир! Нужно больше факелов! — а сам тут же вернулся к запечатанной двери. Несколько удачных ударов вскрыли кладку. Перед Чарльзом открылся вход в потайную комнату.

Появился Шакир с факелами и начал что-то взволнованно объяснять Чарльзу на арабском. Разумеется, Чарльз его не понял. Он отмахнулся от молодого человека и протиснулся во внутреннюю камеру. Она оказалась меньше предыдущей, собственно места здесь хватало только для саркофага. Но не одного саркофага, а двух! Лишь несколько плетеных корзин стояли вдоль стен — но каких стен! Все четыре грани и потолок покрывала чудесная роспись, более красочная, детальная и реалистичная, чем в первой камере. Но Чарльза привлекло только одно изображение: дородный лысый мужчина — жрец Анен? — стоял, одной рукой указывая на звезду в небе, а в другой держа раскрытый свиток, испещренный крошечными синими символами. Чарльзом смотрел на Карту на Коже.

— Начальник, — жалобно позвал Шакир. — Идем наверх.

Не обращая на него внимания, Чарльз подошел к первому саркофагу из красного гранита. По бокам саркофаг был богато украшен стилизованными изображениями своего обитателя. Каждый свободный дюйм покрывали изображения или иероглифы. Меньший саркофаг изваяли из белого известняка. По крышке вилась единственная полоса иероглифов.

— Открывайте, — приказал Чарльз.

— Начальник! — Шакир уже не кричал, а вопил пронзительно. — Надо уходить!

— Открывайте! — повторил Чарльз.

Рабочие с неохотой подчинились. Используя кирки и лопаты, они сдвинули тяжелую крышку на дюйм в сторону.

— Да открывайте же! — поторопил Чарльз.

Его слова потонули во внезапном реве ветра и раскатах грома снаружи. Шакир выскочил в другую камеру, но Чарльз остался у саркофага.

— Да отрывайте же! — заорал он на рабочих, указывая на каменную усыпальницу.

Рабочие переглянулись и неохотно взялись за инструменты. Им удалось сдвинуть крышку еще на несколько дюймов, и в этот момент Чарльз почувствовал, что у него мокрые ноги. Он с недоумением взглянул вниз. Из двери вытекала вода. Оно уже залила весь пол и продолжала прибывать. Чарльз с досадой отвернулся.

— Открывайте немедленно! — крикнул он.

Но рабочие тоже увидели воду. Они побросали инструменты и выбежали из гробницы.

Сунув факел в железное кольцо на стене, Чарльз схватил ближайшую кирку и попробовал сбросить крышку саркофага. Довольно скоро ему удалось подобрать правильную точку опоры, и он отвоевал еще пару дюймов. А вода поднималась. Орудуя рычагом из кирки и лопаты, Чарльз расширил щель так, чтобы можно было почти просунуть внутрь руку. Вода быстро поднималась и теперь доходила ему до лодыжек. Напрягая все силы, он еще немного сумел сдвинуть крышку саркофага.

Вода заливала его высокие ботинки.

Чарльз по плечо засунул руку в саркофаг и стал шарить там. Факел помогал плохо. Чарльз нащупал мумию, завернутую в льняное полотно. Он ощупал грудь и голову — ничего. Извиваясь и обдирая кожу, он добрался до головы мумии и под ней нащупал плоский сверток. Он попытался достать его, но выронил факел. Он зашипел и погас. Мгновенно настала полная тьма.

Сверток оказался у него в руках, но теперь Чарльз не видел, куда идти. Как слепой, размахивая перед собой руками, он добрался до пробитого отверстия в стене и вздохнул с облегчением, когда его пальцы зацепились за края пролома. Он перешагнул порог, не удержал равновесие на обломках и упал в соседнюю камеру, прямо в воду, едва не выпустив вожделенный сверток из рук.

Мокрый и грязный, Чарльз поднялся на ноги и увидел смутные очертания внешнего дверного проема; он начал пробираться к нему, опрокидывая кувшины и могильную утварь, расталкивая ногами бесценные предметы. Кое-как он достиг лестницы — по ней катился водопад. Преодолевая поток воды, он взобрался по ступенькам и вылез в тусклый, зловещий свет грозового дня.

Небо было винного цвета, злобное и угрожающее; ветер проносился по ущелью, завывая в камнях. Люди и животные исчезли. Чарльз направился через лагерь к своей палатке, чтобы забрать свою кожаную сумку, но его перехватил Шакир, схватил за руку и потащил прочь, указывая на главное русло вади, где только что исчез последний из рабочих.

— Идти! Скорее, начальник! — твердил он.

— Сумка! Мне нужна моя сумка! — отмахивался Чарльз.

Но Шакир не ослаблял хватки.

— Нет, начальник! Нет! — Он тыкал рукой в меньшее русло Y-образного перекрестка, где поток воды, несущийся по дну ущелья, сталкивался с другим, из противоположного русла. Там, где они встречались, крутился водоворот, вливаясь в основное русло. Уровень воды быстро поднимался, его подпитывали множество ручейков и ручьев с окрестных холмов. Только тут Чарльз обеспокоился быстро набиравшей силу рекой, засунул драгоценный сверток под рубашку и, расплескивая воду, последовал за Шакиром. Скоро они уже бежали, спасаясь от половодья.

Очень мешали бежать вода и мусор под ногами. Чарльз то и дело спотыкался и падал. Шакир, напротив, летел, как птица. Казалось, он скользит по поверхности, едва касаясь земли. Чарльз сильно отстал.

Стало холодно. Дождь барабанил по плечам каплями, величиной с виноградину. И он становился все сильнее. Порывистый ветер дул с севера, неся струи дождя с такой силой, что огромные капли отскакивали от каменистой, обожженной земли. Чарльз, промокший до нитки, непрерывно смахивал воду с глаз, несясь по каньону. Шакир исчез за поворотом, и Чарльз бежал один. Тем временем разгневанная вода позади него продолжала набирать силу. Она уже напоминала стену из бурлящей массы навоза, мертвых веток акации и каких-то кустов, сорванных с верхних склонов далеких холмов, и все это приближалось с грохотом и скрежетом огромного жернова, катящегося по мощеной дороге.

Передний язык потока настиг Чарльза и, прежде чем он успел это осознать, вода плескалась выше колен. Еще несколько шагов, и вода дошла до бедер. Он упрямо продолжал проталкивать тело вперед. Сквозь рев воды он услышал пронзительный вой: шум дикого ветра, проносившегося по пустынным высотам. Оглянувшись через плечо, он увидел за спиной ужасную стену, в три раза превышающую его собственный рост.

Стена воды толкала перед собой стену воздуха, она налетела и швырнула Чарльза головой в воду. Мгновение спустя сверху обрушилась волна, захлестнула и придавила к каменистому руслу.

Свирепое течение закрутило Чарльза, как пробку. Кувыркаясь, ударяясь о дно вади, он то и дело натыкался на скалы. Пробиться на поверхность не получалось. Тот глоток воздуха, который он сделал перед тем, как волна захлестнула его, кончился. Легкие горели. Он открыл глаза в воде, но ничего не увидел. В тщетной надежде коснуться хоть чего-нибудь твердого и определенного, он брыкался, изворачивался, но безуспешно.

Сознание начало ускользать. Как только он выпустил остатки воздуха, грудь ударилась о дно вади. Подобрав под себя ноги, он толкнулся изо всех сил и рванулся вверх. И вовремя. Еще бы пара секунд, и он захлебнулся бы.

Вода все равно попала в горло, и он подавился. Но теперь голова была над поверхностью, и он изо всех сил старался удержаться на гребне волны. Со всех сторон его кололи ветки, колотили камни — Чарльз перестал обращать на это внимание, тратя все силы на то, чтобы удержаться на поверхности.

Эти усилия дорого обошлись ему. Вода, проносясь по извилистому руслу, обрушивалась сначала на одну, а затем на другую сторону. С каждым поворотом поток подтаскивал его все ближе к скалам. Столкновения избежать не удалось.

Чарльз врезался в камень, и от удара у него перехватило дыхание. Он сглотнул, поперхнулся, изрядно хлебнув воды, но все-таки дышал! Когда поток понес его на следующую преграду, он попытался подготовиться: вытянул руки, собираясь оттолкнуться от стены, но его несло под слишком острым углом, скала возникла неожиданно. Левая рука задела край выступающей плиты, и его швырнуло в стену, причем правая рука приняла на себя всю силу удара, не выдержала и сломалась, как спичка.

Боль пронзила его, и он ушел под воду. Стиснув зубы, Чарльз снова вырвался на поверхность, но без правой руки он мог лишь с трудом удерживать голову над хаосом волн. Боль грызла его так, что он ничего не видел. И думать не мог. Ошеломленный и сбитый с толку, он чувствовал, как на него накатывает волна отупляющего оцепенения.

После очередного взмаха здоровой рукой он наткнулся на что-то податливое и волосатое. Недолго думая, он ухватился, подтянулся и понял, что держится за тушу мертвого осла.

Чарльз обвил руками шею несчастного существа и некоторое время держался за него. Теперь их несло вместе, но сколько это будет продолжаться, он не знал.

За очередным поворотом Чарльз было потерял тушу осла, но тут же нашел ее вновь. Тело животного врезалось в стену, ослабив удар для Чарльза. Он чувствовал, что сознание затапливает тьма, и скоро он уже не сможет двигаться.

— Начальник!

Крик был едва слышен среди шума воды. Чарльз думал, что ему это показалось — но крик повторился.

– Секрей!

Чарльз едва расслышал крик, но почти сразу вслед за тем увидел руку, тянущуюся к нему из стены ущелья, и лицо Шакира над ней. Юноша держался враспор в какой-то щели и пытался перехватить его.

Выпустив осла, Чарльз метнулся к Шакиру. Их руки соприкоснулись, египтянин вцепился в него, пытаясь подтащить к себе, преодолевая течение. Но у него не хватило сил. Их руки расцепились. Чарльз еще успел заметить выражение ужаса на лице помощника, но тут его отнесло от расщелины.

Чарльз перестал бороться. Теперь поток нес его по собственной прихоти. Под руку снова попалась туша осла, он обвил здоровой рукой шею мертвого существа, расслабился и отдался на волю злой воды.

Довольно скоро уровень воды начал падать. Теперь он напоминал опрокинутую банку, из которой быстро вытекает содержимое. Чарльз нащупал ногами дно вади. Вскоре он смог встать, сопротивляясь быстро терявшему силу потоку.

Через несколько десятков ярдов Чарльза выволокло в пустыню. Вода прорезала в песке сеть быстро мелевших каналов. Буря унеслась дальше. Чарльз выбрался на одну из маленьких песчаных отмелей и рухнул, прижимая к себе сломанную руку. «Слава Богу, — шептал он в такт ударам пульса в жилах. Он ощутил сверток под рубашкой. — Слава Богу!»

Нашел его Шакир, помог встать на ноги. Вдвоем они отправились в долгий путь к реке. Но успели уйти недалеко. Трое рабочих бежали им навстречу; еще четверо стояли с оставшимися ослами.

Двое мужчин пропали без вести. У Чарльза было достаточно времени, чтобы поразмыслить о том, что произошло, и о своей роли в этой трагедии; с каждым шагом его вина и стыд становились сильнее. Двое мужчин погибли из-за его упрямства. Раскаяние мучило его не меньше боли в сломанной руке.

Три дня спустя, с рукой на перевязи, он сидел на берегу реки и ждал лодку. Он обрел сокровище — вода не повредила карту — и все-таки потерпел неудачу. Теперь, оглядываясь назад, он хорошо понимал свою вину: высокомерие, глупость, гордость, невежество — все сыграло свою гнусную роль в этой катастрофе. Но главным виновником, несомненно, была гордость. Чарльз Великий отправился в Египет, ожидая, что туземцы прибегут к нему, будут выполнять любую его прихоть, гнуть спины ради него, и в конце концов он получит свою награду. Но единственный язык, на котором он общался с ними, был язык маммоны, и он понятия не имел ни о какой культуре Египта, кроме рыночной. Он гордо заявлял: «Я — Флиндерс-Питри!» Прочее его не интересовало.

Стыд собственного нелепого поведения жег лицо, но краска на щеках ни шла ни в какое сравнение с огнем, бушевавшим у него в душе. Он был напыщенным и надменным дураком; грубым, упрямым, безмозглым дураком; самовлюбленным, самоуверенным, эгоистичным придурком — сломанная рука и сломленный дух только убеждали его в этом. В сложившихся обстоятельствах, решил Чарльз, ему повезло, что он отделался простой травмой, какой бы болезненной она ни была. Кости заживут. А вот лекарства от высокомерия, от слепой гордыни люди пока не придумали.

Погружаясь все глубже в пучину стыда, он вдруг подумал: возможно, чудо спасения даровано ему Всеблагим Провидением, чтобы предоставить второй шанс, исправить положение, измениться. Ну что же, очень хорошо. Он смирится и научится тому, что необходимо знать. Язык и культура народа? География суши? Климат? Потребуется время, чтобы усвоить все это. И неважно, сколько он заплатит за знания, обновленный Чарльз того стоит.

В течение следующих нескольких дней, посещая семьи погибших мужчин и предлагая деньги вдовам (с обещаниями еще большего), Чарльзе не только убеждался, что сможет изменить свою жизнь, он видел, что перемены уже начались. Ему нужно новое сердце, новая совесть. Но начало положено. Он готов посвятить всего себя благому делу. Неизвестно, какую форму примет его последующая жизнь: может быть, он станет лидером повстанческого движения. И оправдает звание «Начальника». Но в любом случае, в следующий раз, когда он отправится в экспедицию, куда бы не позвала его Карта на Коже, он будет действовать совершенно иначе.

ГЛАВА 35. Признание, полезное для поиска

— Проблема, как я ее вижу, заключается в восстановлении баланса. — Брендан Ханно сделал паузу, чтобы оценить настроение собравшихся слушателей. С ввалившимися глазами, измученные, с напряженными выражениями на лицах, они встретили его заявление без малейшего энтузиазма. День прошел не очень хорошо, все устали и были не в духе. — Это довольно просто, — добавил он, сразу же пожалев о сказанном.

Тони Кларк отреагировал первым.

— Если все так просто, что мы здесь делаем?

— Может, и не очень просто, — устало ответил Брендан. — Я не говорил, что будет легко. Видит Бог, будет нелегко.

— Друзья мои, вы выражаетесь непозволительно кратко, — высказался Джанни. — Следующий шаг очевиден. Мы должны понять, что вызвало дисбаланс. Как только мы это поймем, можем подумать, как исправить ситуацию.

— Пустая трата драгоценного времени, — от раздражения голос Кларка прозвучал слишком резко. — Зачем искать причину, к тому же, она может оказаться совершенно несущественной. Лучше искать лекарство от болезни, чем думать, что ее вызвало.

— Вы предлагаете лечить симптомы, не понимая характера болезни, это порочный метод, — заметил один из старейших зететиков.

— Уж кому как не тебе об этом знать, Ричард, — произнес другой. Его комментарий был встречен усмешками других участников.

— Господа, господа! — призвала миссис Пилстик, — не забывайте о манерах. Мы все здесь друзья. Мы все изо всех сил пытаемся осознать очень сложную информацию и делаем все, что можем. Но лучше делать это вежливо.

Собрание погрузилось в напряженную тишину.

Кит, сгорбившись в кресле, тоже чувствовал напряжение, повисшее в душном зале, и знал, что его вызвало. Блестящее изложение братом Джанни природы кризиса, вызвало почти головокружительное чувство сообщества, товарищества отважных воинов, объединившихся для отражения атаки смертельного врага. То вдохновляя, то пугая, священник-астроном прочитал краткую лекцию о природе времени и славной цели Творения, а также об угрозе, с которой они теперь столкнулись. Он объяснил, что и обсерватория Ватикана в Кастель-Гондольфо, и Янский радиотелескоп в Нью-Мексико сообщают об аномалиях, указывающих на замедление расширения Вселенной. Он обрисовал скрытую связь между сжатием Вселенной и распадом материи, космологическим катаклизмом, который он назвал Концом Всего.

Воодушевленный ясным и настоятельным призывом к оружию, Семьдесят второй созыв Зететического общества принял вызов; они будут отстаивать свои идеалы и спасут вселенную и все, что в ней, от полного уничтожения или погибнут, пытаясь это сделать. Адреналин бурлил, и каждый поклялся неустанно, добросовестно и героически работать над восстановлением порядка в космосе. Речь Джанни подожгла запал, но там, где требовался ослепительный фейерверк, в результате получился отсыревший пиропатрон. Как и остальные, Кит лег спать перевозбужденным. Однако радость быстро улетучилась, а ее место занял липкий, ошеломляющий страх.

Все спали плохо. Завтрак прошел мрачно. Утреннее заседание потонуло в бесполезном заламывании рук, дневное собрание готово было отправиться тем же курсом. Казалось, никому не хотелось с головой окунаться в очередной раунд мрака и разрушения, а решение не приходило. Правда, и проблема была, пожалуй, самой серьезной из всех, с которыми приходилось сталкиваться человечеству. Кит чувствовал, как под относительно спокойной поверхностью бурлит разочарование, прорывающееся наружу мелкими спорами.

Брендан, явно обескураженный, стукнул молотком и предложил:

— Так мы ни к чему не придем. Предлагаю сделать перерыв и немного остыть.

Кларк поднял руку.

— Позвольте мне сделать предложение. Иногда, сталкиваясь в работе нашего комитета с трудной проблемой, мы разбиваемся на мелкие рабочие группы исключительно для того, чтобы посмотреть на проблему с разных точек зрения. Бывает, это приносит хорошие результаты.

— Согласна, — одобрила Тесс. — Стоит попробовать. Иначе мы ничего не добьемся.

Брендан обвел взглядом недовольные лица.

— Все согласны? — Не встретив возражений, он постучал по столешнице ладонью. — Хорошо, давайте попробуем.

В итоге были сформированы четыре группы — каждой отвели отдельное помещение, перед каждой поставили одну и ту же задачу: что могло вызвать надвигающееся бедствие, и что можно сделать.

— Соберемся после ужина, и каждая группа доложит о ходе обсуждения. — Брендан стукнул молотком. — В общем заседании объявляется перерыв. Займемся делом.

Группы разошлись по своим местам. Брат Джанни вывел свою группу из четырех человек во двор. Миссис Пилстик остановилась на пороге и сказала: — Продолжайте пока без меня. Я приготовлю чай. Это займет совсем немного времени.

— Я помогу, — сказала Мина. — Мне бы тоже не помешал перерыв.

Они исчезли на кухне; Кит и Джанни остались во дворе одни. Окруженный высокими стенами, затененный полосатым холщовым навесом и пальмой в кадке, простой огороженный садик казался настоящим раем: здесь трудно было помыслить об ужасе, коснувшемся всех совсем недавно. Джанни направился к столу под зонтиком в углу, но Кит взял его за рукав.

— Я хотел у вас кое-что спросить… — он явно пребывал в нерешительности. Потом тряхнул головой и добавил: — Как у священника.

— Конечно, мой друг. Вас что-то мучит?

— Что-то вроде того.

— Сюда. — Джанни указал на столик. — Можем там поговорить.

Кит последовал за священником и оказался в тени пальмы.

— Вы верите в вечную жизнь? — Прежде чем Джанни успел ответить, Кит поправился: — Конечно, верите. Вы же священник. Я имею в виду, как вы думаете, возможно ли вернуть к жизни погибших?

Джанни улыбнулся.

— Наш Господь Иисус воскрешал людей, Лазаря, например. Он показал, что это возможно.

— Да, да, — закивал Кит. — Но я имею в виду обычных людей — можно ли вернуть мертвого человека к жизни?

Священник посмотрел на Кита с любопытством.

— Я полагаю, — задумчиво начал священник, — это во многом будет зависеть от конкретных обстоятельств. Вы ведь имеете в виду конкретные обстоятельства?

Кит кивнул.

— Вот вы вчера говорили о времени, ну, о том, как оно течет, и о том, что будущее содержит потенциальные возможности, и все такое — ну, вот я и стал думать о гибели Козимо.

— О да. Это из-за поминальной службы?

— Видите ли, я был там, когда умер Козимо. — Кит кратко описал, как Берли поймал их и запер в гробнице в пустыне, где уже сидели Козимо и сэр Генри, они умирали. — Если бы Мина не спасла нас с Джайлзом, мы бы тоже там погибли. Но я с тех пор задаюсь вопросом, мог ли я что-то сделать. А вдруг была какая-то возможность? Помню, я тогда спросил Мину, и она, кажется, думала, что можно каким-то образом обратить вспять то, что произошло, — используя лей-линии, Колодец Душ и все такое. То есть возможно их еще можно спасти, то есть вернуть к жизни… — Кит смешался и закончил, с надеждой посмотрев на священника: — Так что вы думаете?

Джанни изучал свои сложенные руки.

— Я думаю, — сказал он после некоторого размышления, — что это было бы крайне опасно. — Он поднял взгляд и заметил удивленное выражение на лице Кита. — Вы ждали чего-то другого?

— Если честно, то совсем другого.

— Тут дело в моей вере. Бог независим в принятии тех или иных решений. Он ведет постоянную работу по доведению Творения до конечного результата, то есть до единения с Ним.

— Да, Точка Омега, я помню, — сказал Кит.

— Все, что с нами случается, происходит по какой-то причине, — продолжал Джанни. — Нет, это, пожалуй, слишком просто — как бы точнее сказать? — ну, как формула.

— Формула, — растерянно повторил Кит. — Вы считаете, это просто?

— Скажем, так. Все происходящее каким-то образом вплетено в окончательный замысел Божий. Даже случайные или оборванные нити могут быть использованы — или, возможно, именно случайные и свободные нити могут потребоваться для определенной цели, которую из-за нашего ограниченного человеческого взгляда и понимания мы не можем видеть или знать. — Он обнадеживающе улыбнулся Киту. — Согласны?

— Наверное, — согласился Кит. Однако тон его говорил об обратном.

— Стало быть, сомневаетесь, — заметил священник. — Я вполне понимаю ваше желание положить конец злу и исправить ситуацию. Но обращение вспять или попытка вернуть то, что произошло, то есть идти против потока событий, может иметь серьезные последствия в отдаленном будущем, а может, и в ближайшем, о которых мы понятия не имеем.

Кит озадаченно нахмурился.

— Это вроде как тянуть нитку из джемпера, потянешь, а оно возьмет, и всё распустится. Так, да?

— Да, гобелен действительности может распасться, — согласился Джанни. — Удаление даже небольшого фрагмента рисунка создает пробелы и дыры, они увеличиваются, распространяются, затрагивая все большую площадь. Возможно, это одна из причин, почему время для людей движется только в одном направлении.

— Вы хотите сказать, что даже будь у меня возможность вернуть к жизни Козимо и сэра Генри, лучше бы этого не делать, — заключил Кит.

— Только в том смысле, что это может создать еще большие проблемы — возможно, даже привести к катастрофе… например, где-то в другом месте, — подтвердил Джанни. — Если бы даже была такая возможность, я бы не советовал ей пользоваться.

— А как же насчет Иисуса? Он же вернулся к жизни. Умер, а Бог сделал так, что он оказался жив?

— Ну что же, — Джанни улыбнулся. — Как говорят у меня на родине, это l’esclusione, исключение, подтверждающее правило.

— Да, да, хорошо. Но если именно возвращение Иисуса к жизни нарушило миропорядок и вызвало каскад катастроф для всех времен и всего… — Кит замолчал. До него начало доходить. — Ну конечно, раз этого хочет Бог…

— Вне всякого сомнения! Бог не мог задумать катастрофу, он задумал переворот сотворенного порядка ради высшего блага всего творения. — Джанни заметил, как в глазах Кита промелькнуло понимание. — Да, вы же теперь понимаете? От Воскресения Иисуса разошлись волны о всему космосу, это событие повлияло на прошлое, настоящее и будущее. Благодаря Воскресению всё изменилось. Всё! Ничто уже не может быть прежним. Это была спасательная миссия космического масштаба.

— Поскольку мы не Бог, мы не можем знать или предполагать, какие изменения мы можем вызвать, если попробуем то же самое.

— Это, несомненно, правильно.

— Тогда я думаю, что Артур Флиндерс-Питри был неправ, воспользовавшись Колодцем Душ, чтобы вернуть к жизни ту женщину, — заключил Кит.

Джанни остолбенел. Лицо застыло, глаза расширились от ужаса.

— Я что-то не то сказал? — испугался Кит.

— Вы сказали... — Джанни открывал и закрывал рот, обдумывая только что услышанное — вы сказали, что Артур использовал Колодец Душ... — Джанни схватил Кита за руку. — Что вы имели в виду?

— Ну, я… я не уверен, что знаю, что… — Кит совсем потерялся, с недоумением следя за сменой выражений на лице священника.

— Расскажите мне, что вы видели! — Хватка Джанни усилилась. — Пожалуйста, это предельно важно. Малейшие детали, я должен услышать всё о том, что случилось там, у Колодца Душ.

Кит ничего такого не имел в виду, его смутила и напугала реакция священника.

— Ладно, — проговорил он. — Я постараюсь вспомнить как можно точнее…

Он собрался с духом и начал.

— Это случилось в то время, когда я был с племенем Речного Города. Однажды зимой они построили Дом из костей — я им помогал — и когда он был закончен, Эн-Ул, вождь клана, взял меня с собой. Не знаю, почему именно меня. — Кит пожал плечами. — Может, просто чтобы присматривать за ним, пока он медитирует, а может, чтобы просто кто-то был рядом, если что-нибудь случится.

Мы долго были там — во всяком случае несколько часов — а потом что-то произошло. Моя теневая лампа проснулась. Я ее в мешочке держал, на боку, вместе с зеленой книгой сэра Генри. Я вдруг почувствовал, как лампа нагревается. Достал ее, а там огоньки светятся как сумасшедшие. Я не знал, что с этим делать — ведь она очень долго молчала. Ну, удивился, встал, начал перешагивать через Эн-Ула и провалился сквозь пол Костяного Дома. — Кит с опаской взглянул на священника. Тот сидел, закрыв глаза и склонив голову. — Эй, вы в порядке?

— Со мной все хорошо, — ровным голосом проговорил Джанни. — Продолжайте, пожалуйста.

— Ну, я сделал шаг, и… полетел. Вот. Это был настоящий полет, не как в обычном прыжке, — сказал Кит. — Как будто такой затяжной прыжок… Он все никак не кончался. И когда я подумал, что он никогда не кончится, я вдруг приземлился на пляже — белый песок, голубая вода, океанский бриз и все такое. Я оказался в самом невероятном месте, которое мне когда-нибудь приходилось видеть. Оно было неописуемо прекрасным: растения, цвета, даже свет и воздух были какими-то более яркими что ли. Ну просто Рай — вот что я подумал. Это точно был Рай.

— Дальше?

— Я пошел вглубь этой земли, нашел тропу и пошел по ней, понятия не имея, куда она меня заведет. Я просто шел себе и шел через эти удивительные джунгли и в конце концов вышел к озеру. — Кит замолчал, вспоминая. — Я других слов не подберу. Ну, озеро и озеро, только не с водой, а со светом.

— Свет?

Кит кивнул.

— Ну да. Жидкий свет — как будто собрали весь солнечный свет, сгустили и наполнили озеро, вот как это выглядело. — Взгляд Кита слегка расфокусировался, когда он вспомнил свой необыкновенный опыт.

— Что было дальше? — мягко поинтересовался Джанни.

— Я просто стоял там, смотрел на озеро и услышал звук — кто-то шел. Не знаю почему, но я решил спрятаться. Нырнул в какие-то папоротники и вижу, как через подлесок пробирается человек. Он шел к озеру и нес на руках тело женщины.

— Что значит «тело»?

— А вот именно тело, — запальчиво ответил Кит. — Она мертвая была, как тряпичная кукла. Этот парень нес на руках труп. — Кит махнул рукой, подчеркивая слои слова. — Он остановился на берегу, а потом вошел в эту воду, ну, не воду, он вошел в свет! Сначала ему было по колено, потом глубже, и наконец он вместе с мертвым телом совсем скрылся под поверхностью. Сколько его не было видно, я не знаю, наверное, недолго, но цвет озера поменялся — был золотисто-желтый, а стал светиться красно-оранжевым. Посреди озера вздулся огромный пузырь, и он рос, пока не лопнул. Тогда снова появился тот человек, и у него на руках все еще была женщина. Только теперь она была жива!

Джанни пристально смотрел на Кита.

— Вы уверены? — спросил наконец тихо-тихо. — Никаких сомнений?

— Да какие там сомнения! — Кит отчаянно затряс головой. — Никаких сомнений. Я до сих пор вижу это так, как будто это вчера случилось. Я видел: она двигалась, ну, шевелилась. Мужчина вынес ее и положил на траву. Именно тогда я и понял, кто это.

— Каким образом?

— Он снял рубашку, хотел подложить женщине под голову. А на груди — татуировки! Ярко-синие. На нем были точно такие же символы, как на карте. Это Артур.

— Уверены?

— Точно — Артур! Синие татуировки и все такое. Я не знаю, кто эта женщина, но она была на сто процентов мертвая, когда он вошел с ней в озеро, и на сто процентов живая, когда он ее вынес! В общем, это был Артур, точно вам говорю!

Джанни, опустив голову, молчал, сложив руки под подбородком.

Кит какое-то время нетерпеливо смотрел на него, но прервать размышления монаха не решился.

— А вот и чай, господа! — сказала Вильгельмина с порога.

Кит и Джанни как-то вяло подошли к столу. Мина поставила на середину миску с листьями мяты и тарелки с мандаринами и абрикосами. За ней вышла Касс с блюдом миндальных, кунжутных и фисташковых конфет.

Джанни не дошел до стола. На полпути он застыл, хлопнул себя по лбу, выкрикнул: «Идиот!» и выскочил за дверь. На пороге он обернулся и жестом приказал Киту и Мине оставаться на месте. «Uno momento!» — крикнул он, бросаясь прочь.

— Что это с ним? — спросила Мина, озадаченно глядя на дверь, за которой исчез священник.

— Ну, мы разговаривали… а потом он… о чем-то вспомнил, наверное.

— И что, напряженный был разговор? Я его никогда таким не видела. Что, черт возьми, ты ему ляпнул?

— Да ничего такого! Просто еще раз рассказал, что видел у Колодца Душ. Похоже, он решил, что это важно.

В этот момент появилась миссис Пилстик с подносом, на котором было все необходимое для чая — чайник, стаканы и тарелка кунжутного печенья.

— Что важно, дорогой?

Кит колебался.

— Давай, Кит, говори, — подтолкнула Вильгельмина. — Расскажи миссис Пилстик то же самое, что рассказывал Джанни.

— Да ладно, сколько можно, — проворчал Кит, однако послушно обратился к миссис Пилстик: — Я рассказывал брату Джанни, что видел, как Артур Флиндерс-Питри вернул к жизни мертвую женщину в Колодце Душ.

Сначала она как будто не услышала его. Но не доходя до стола остановилась.

— О, Господи! — ахнула она.

Казалось, время остановилось. Мгновения стали долгими, позволявшими произойти множеству событий. Кит видел, как краска медленно сходит с лица миссис Пилстик, румяные щеки бледностью сравнились со старым пергаментом. Глаза округлились, а поднос в ее руках задрожал и накренился.

Стаканы на подносе закачались, большой чайник с цветами заскользил к краю, опрокинулся и покатился, сшибая стаканы. Стаканы тоже покатились, достигли края подноса, отскочили от него и, подгоняемые чайником, полетели на пол, сначала один, потом другой. Падая, они медленно переворачивались в воздухе.

Следующим в полет отправился чайник. Миссис Пилстик уже не в состоянии была контролировать вес. Поднос резко повернулся, запустив чайник по странной траектории. Крышка слетела, свежезаваренный чай выплеснулся горячей короной. Из носика тоже вылилось несколько капель, каждая из которых приняла форму идеальной коричневой сферы, некоторое время провисевшей в воздухе и все-таки упавшей на пол. А чайник все еще падал, лениво вращаясь вокруг невидимой оси, и каждый оборот выбрасывал в воздух еще больше чая.

Первый стакан достиг каменного пола, ударился и отскочил. По всему его хрупкому прозрачному телу разбежались трещины. Он встретил в воздухе следующий стакан, и оба они разлетелись осколками. Прочие стаканы осыпались вокруг.

Кит с отстраненным удивлением наблюдал, как шар чайника завершил третий оборот и достиг пола. Он ударился о каменную плитку боком, и Кит не успел заметить, что с ним стало, потому что сверху продолжали валиться другие предметы. Как и в случае со стаканами, на керамическом боку чайника образовалась сеть трещин, они быстро выросли и разделили чайник на фрагменты. Каждый из них снова взлетел в воздух. Горячий чай, внезапно вырвавшийся на свободу, хлынул наружу струями, похожими на пальцы. Все это вращалось в воздухе, создавая блестящую карусель.

Чай, стакан, керамика, остатки чайных листьев — все это на одно великолепное, идеальное мгновение казалось, зависло в воздухе, остановленное между взлетом и падением, каждая капелька, осколочек и пятнышко застыли в покое. Затем гравитация снова взяла свое, неизбежное падение возобновилось, в уши Киту дарила какофония организованного разрушения.

Все происходило как во сне. И в тот долгий, неторопливый миг, когда осколки и брызги вращались и сталкивались в воздухе и на полу, Киту приоткрылась тонкая, неуловимая природа реальности, переплетенное единство Творения, результат работы физических и иных незримых сил…

Кит увидел и понял, каково это — стать свидетелем Конца Всего.

Справа от себя Кит уловил движение. Рядом оказалась Касс. Еще до того, как разбитые фрагменты закончили свой хаотичный танец, ее рука появилась у него в поле зрения, доставая носовой платок. Склонившись к полу, она собиралась вытереть брызги горячего чая.

С той же заторможенной ясностью видения Кит наблюдал, как белый квадрат в ее руке легко разворачивается, и он вспомнил, что в последний раз она тоже воспользовалась платком, чтобы собрать порошок сгоревших теневых ламп. Когда это воспоминание мелькнуло у него в сознании, он словно наяву увидел бледно-серое пятно, оставшееся от редкоземельного металла. Точно то же самое! Касс расстелила ткань и положила ее поверх коричневой жидкости на мраморном полу. Она уже собиралась протереть пол, когда Кит схватил ее за запястье.

Он выпрямился, заставив выпрямиться и Касс. Все еще держа ее за руку, он осторожно отобрал у нее носовой платок и поднес к свету, чтобы оба могли посмотреть на то, что грозило исчезнуть в следующую секунду: спиральный завиток с прямой линией, направленной прямо через центр и три отдельные круглые точки, равномерно расположенные вдоль внешнего края изгиба спирали.

Они смотрели на странный символ, и у обоих родилась одна и та же мысль, словно у них было одно сознание на двоих: никаких случайностей, никаких совпадений не бывает. От самого последнего атома в песчинке на дне самого глубокого моря до самой большой галактики, вся Вселенная, весь сотворенный космос, представляют собой одно целое, единое и переплетенное целое.

ЭПИЛОГ

По осклизлым стенам сочилась вода. Она капала из крошечной железной решетки в потолке подземной тюрьмы. В воздухе не осталось ничего, кроме смеси запахов человеческих экскрементов, гниющей соломы и крысиного помета. Щель в стене, служившая одновременно окном и вентиляционной шахтой, пропускала так мало света, что мрак в подземелье от этого становился только глубже. Камера представляла собой большую квадратную комнату, вечно холодную из-за воды, каменные стены со временем приобрели болезненно-зеленый оттенок.

Архелею Берли случалось находиться в заключении, но очень недолго. Во Флоренции имел место инцидент, в результате которого карманник наткнулся на острый конец трости его светлости. Флорентийская полиция пришла к неожиданному выводу о чрезмерности насилия, впрочем, по тамошним законам это следовало признать всего лишь незначительным нарушением правил поведения. Итальянский судья маялся животом, и графа приговорили к шестидесяти дням тюремного заключения. Однако отсидел он не больше трех дней, поскольку Кон и Декс вовремя явились, чтобы выручить из застенка своего шефа.

И все же тюрьма во Флоренции была роскошным помещением по сравнению со зловонным подвалом Ратхауса, где пражские власти держали злодеев. И на этот раз Берли вряд ли стоило ждать быстрого спасения, потому что все четверо его людей сидели тут же. После пяти дней заключения перед узниками замаячил призрак голодной смерти, поскольку заключенным, ожидающим суда, приходилось покупать еду, одежду и предметы первой необходимости самостоятельно или просить родственников. Большинство заключенных составляли местные жители, на свободе у них осталось множество друзей и родственников, на которых можно было рассчитывать; но у Берли-то никого здесь не было. То есть никого, кроме алхимика Базальгетта и, возможно, самого императора Рудольфа, которые оба с таким же успехом могли бы жить на Луне, так как никакой возможности передать им сообщение не предвиделось. Оставался единственный выход — надзиратель, неохотно снабжавший Берли и его компанию минимальным количеством довольно низкокачественных продуктов, за которые он получал щедрую мзду от Берли.

Пока у них был каравай черствого хлеба, три сморщенных яблока, несколько горстей прогорклых грецких орехов и два куска плесневелого сыра — остаток после банкета в одном из лучших ресторанов Праги. Правда, еду выдали два дня назад, и эти жалкие объедки только распалили их голод. Берли всячески торопил рассмотрение его дела в суде. Но все его просьбы оставались без внимания. В Праге, похоже, никто не мог заставить магистрат, судью или кого-нибудь еще рассматривать дело, которое рассматривать не очень-то хотелось. Прошло пять дней, и надежда на скорейший суд рассеялась.

— Мы сгнием в этой вонючей дыре, — проворчал Декс, — если сначала не сдохнем от чумы.

— Надо туннель копать, — предложил Кон. — Это, как по мне, единственный способ выбраться на свободу.

— Ну ты голова! — насмешливо заметил Мэл. — Собираешься камень копать? У тебя, наверное, волшебная лопата припрятана?

— Все лучше, чем сидеть здесь, в грязи и вони, — с вызовом проговорил Кон.

— Вот не было бы тебя здесь, может, поменьше воняло бы, — ответил Мэл.

— Заткнитесь! — прорычал Тав. — Оба заткнитесь! Босс пытается нас вызволить. У него же всегда есть план. Посмотрим, что на этот раз.

Однако, по правде говоря, у лорда Берли не было плана. Их арест был настолько стремительным и неожиданным, а вероятность этого была настолько мала, что его просто застигли врасплох. Ни плана, ни выхода! Отсутствие возможности передать весточку на волю, привлечь внимание кого-то, кто мог бы повлиять и дать делу ход… Так что как бы не выглядело предложение Кона копать туннель, на сегодняшний день это казалось самой реальной надеждой на побег.

— Точно, босс? Есть план? — спросил Кон. — Тогда расскажите нам.

— Мы уже просидели здесь достаточно долго, — проворчал Мэл.

— Нас бы здесь вообще не было, если бы ты… — начал Тав.

— Хватит! — прикрикнул на них Берли. — Слушайте!

Во внезапно наступившей тишине послышался характерный стук башмаков тюремщика по каменному полу. Шаги затихли возле двери их камеры, в замке повернулся ключ, последовал громкий щелчок, а затем пронзительный скрип, когда железная дверь медленно распахнулась. Свет хлынул в камеру, ослепляя заключенных. Они заморгали, прикрывая глаза руками и с трудом различая высоченную фигуру, вступившую в камеру.

Берлимены почему-то решили, что пришел палач, и забились по углам. Гигант осмотрелся. Надзиратель стоял у него за спиной. Когда глаза заключенных пообвыклись к новому освещению, они поняли, что их посетил вовсе не палач, а тот самый большой пекарь из кофейни. На круглой голове косо сидела зеленая шляпа, а за спиной болтался объемистый матерчатый мешок; широкую грудь покрывал зеленый фартук, запятнанный мукой. Он ничего не сказал — просто стоял на пороге, вглядываясь в сырую камеру, что же до выражения лица, то его невозможно было определить, поскольку оно выглядело так, словно на нем топталось стадо лошадей. Было оно опухшим и воспаленным, покрытым рубцами печеночного цвета; один глаз приобрел вид фиолетовой щели, а другой окаймляла черная широкая полоса; губы раздулись; нос опух… Так он и стоял в полной тишине, источая теплый, домашний аромат пекарни. А как еще, если он только что оттуда пришел? Заключенные уловили запах, их пустые желудки заурчали.

Лорд Берли вышел из своего угла.

— Ты, — холодно и неприязненно сказал он, — пришел позлорадствовать, да? — Он выпрямился во весь свой немалый рост. — Пришел посмотреть, как я тут маюсь? – Он плюнул под ноги пекаря. — Не дождешься!

Трудно сказать, понял ли его Этцель. Он просто кивнул и прошел в камеру, скинул мешок с плеча, положил между ног на пол, открыл… На свет явились несколько свежих хлебов, мягкий сыр, десять зеленых груш, пучок моркови и два круга колбасы. Повернувшись, он указал на тюремщика, стоявшего в дверях, тот достал из-за спины кувшин темного эля и ведро пресной воды.

Берли, не понимая, смотрел на еду и напитки, затем поднял глаза на Энгелберта.

— Что это? — спросил он по-немецки.

— К сожалению, больше пока нет, — ответил Этцель, медленно шевеля распухшими губами.

«У него же должна быть сломана челюсть, — подумал Берли. — Откуда он вообще взялся?», и снова спросил: — Что это?

— Господин Арностови только сегодня утром сообщил мне, что вы здесь.

— Вы только гляньте! — вымолвил Кон, подбираясь к пище. — Это же жратва!

— Пошел вон! — рявкнул Тав. — Пока босс не скажет, что все в порядке, есть не будем. Здесь какой-то подвох — я чую. Верно, босс? Это же понарошку, правда?

Берли спросил Этцеля:

— В чем твоя игра, пекарь? — Он ткнул пальцем в мешок с едой. — Что это значит?

— Это для вас, — просто ответил булочник. — Zum Essen… Есть.

Берли посмотрел на пухлое разбитое лицо.

— Я вижу, что еда, — проговорил Берли. — Что тебе… проклятье! — Он лихорадочно искал немецкие слова. — Was woollen Sie? {Чего ты хочешь? (нем.)}

— Я? — удивился Этцель, подумал и сказал. — Я ничего не хочу.

Люди Берли стояли возле мешка с едой и пожирали его глазами. Они не понимали, о чем идет разговор, но были очень заинтересованы в его благополучном исходе. Кон, не в силах ждать, потянулся за хлебом. Тав оттолкнул его руку и грозно взглянул на подельника.

— Ха! Ничего ты от меня не получишь! — выкрикнул Берли. — Слышишь, ты, булочник? Nichts!

Энгелберт покачал головой и попятился к двери.

— Завтра воскресенье, — пробормотал он, — через пару дней принесу еще.

С этими словами он ушел. Тюремщик запер дверь. Их шаги почти сразу затихли. Только тогда Берли пошевелился. Он подошел к куче еды и поворошил ее ногой. Однако еда ничуть не изменилась: свежий хлеб, фрукты, сыр, колбаса и немного овощей.

Берли постоял, созерцая это неожиданное великолепие, посмотрел на дверь и вернулся в свой самый сухой угол.

Тав обеспокоенно спросил:

— Босс? — Ответа не последовало, поэтому он попробовал еще раз. — Босс, что с этой жратвой делать?

Берли опять не ответил. Теперь счастья попытал Кон:

— Тут еда, босс, что прикажете с ней делать?

— Разделите, — пробормотал наконец Берли. — Разделите честно и справедливо: пусть каждый сам отвечает за свои запасы.

Тав с готовностью принялся за дело, остальные столпились вокруг, бдительно следя за старшим. Берли хмуро наблюдал за ними. Он все еще пытался понять, что за игру затеял пекарь, какую выгоду надеялся получить в результате.

В том, что это обман, Берли не сомневался. Сам будучи мастером по этой части, он видел обман везде. Однако с такой аферой ему сталкиваться еще не доводилось. Чтобы понять, в чем хитрость, следовало подумать, как следует. О да, в конечном счете он, конечно, разберется, что здесь к чему, а потом… любое знание — это оружие, и он им воспользуется.

За раздачей еды Декс выразил вслух то, о чем думали остальные.

— С какой стати он приволок нам еду? — Он взглянул в угол Берли. — Босс? Я не понимаю. Чего он хочет, этот большой придурок?

Берли поднял голову и рассмеялся каркающим смехом.

— Пока не знаю, но узнаю наверняка, — ответил он. — Запомните крепко накрепко: я узнаю. — Его голос зловеще прозвучал в камере. — И уж тогда эта дубина-пекарь проклянет небеса за то, что вообще появился на свет.

Стивен Лоухеж Роковое дерево

<emphasis>Книга пятая</emphasis>

Все началось с этих маленьких книжечек.

О, ты, живущий при водах великих, (Иеремия 51:13)

Податель всех творческих сил;

Всеведущая Сила! Вечный! Невыразимый!

Творящая сущность и таинственный разум:

Как нам назвать Тебя?

Как сказать о Твоей мощи?

Как обращаться к Твоему непредставимому величию?

На земле мы видим следы Твоих шагов

Сквозь Светлые Империи безграничного космоса…

(«Ахиллеада». Уильям Джон Томас, 1830 г.) {Поэма в 12 книгах по мотивам «Илиады» и «Энеиды» Вергилия.}

Моей матери Лоис

Значимые для изложения персонажи

Анен — друг Артура Флиндерса-Питри, первосвященник храма Амона в Египте XVIII династии.

Архелей Берли, граф Сазерленд — враг Флиндерс-Питри, Козимо, Кита и всех здравомыслящих людей.

Артур Флиндерс-Питри — также известный как Человек-Карта, патриарх своей линии. Отец Бенедикта, дед Чарльза, прадед Дугласа.

Бальтазар Базальгетт — лорд-верховный алхимик при дворе императора Рудольфа II в Праге.

Бенедикт Флиндерс-Питри — сын Артура и Сяньли и отец Чарльза.

Брендан Ханно — сотрудник Зететического общества в Дамаске, советник лей-путешественников.

Берлимены — члены банды Берли — Кон, Декс, Мэл и Тав. При них пещерный лев по кличке Бэби.

Кассандра Кларк — палеонтолог, случайно втянутая в поиски Карты на Коже.

Чарльз Флиндерс-Питри — сын Бенедикта и отец Дугласа, внук Артура.

Козимо Кристофер Ливингстон Старший, он же Козимо — викторианский джентльмен и член-основатель Зететического общества, которое стремится воссоединить части Карты на Коже и научиться ее читать.

Козимо Кристофер Ливингстон Младший, он же Кит — правнук Козимо.

Дуглас Флиндерс-Питри — сын Чарльза и правнук Артура; владелец одной из частей Карты на Коже. Продолжает поиски остальных частей.

Император Рудольф II — король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии, известен как император Священной Римской империи. Не совсем в своем уме.

Энгелберт Стиффлбим — пекарь из Розенхайма в Германии, известный под именем Этцель.

Эн-Ул — древний вождь племени Речного Города.

Джамбаттиста Бекарриа, Фра Бекарриа, он же Брат Лазарь — священник-астроном, физик из обсерватории аббатства на Монтсеррате и наставник Мины, выбравший себе имя Джанни.

Джайлз Стэндфаст — кучер сэра Генри Фейта, друг Кита и бывший слуга леди Фейт.

Густав Розенкрейц — главный помощник лорда-высшего алхимика и союзник Вильгельмины.

Леди Хейвен Фейт — своевольная и энергичная племянница сэра Генри.

Сэр Генри Фейт, лорд Каслмейн — член Королевского общества, верный друг и союзник Козимо и дядя Хейвен.

Якуб Арностови — богатый и влиятельный домовладелец и деловой партнер Вильгельмины.

Дж. Энтони Кларк, он же Тони — известный астрофизик и номинант на Нобелевскую премию, отец Кассандры.

Розмари Пилстик — хозяйка Зететического общества, коллега Брендана Ханно.

Снайп — дикий ребенок и злобный помощник Дугласа Флиндерса-Питри.

Турмс — король Этрурии, один из Бессмертных и друг Артура; помог рождению Бенедикта Флиндерса-Питри, когда возникли проблемы с беременностью Сяньли.

Вильгельмина Клуг, она же Мина. В прошлом лондонский пекарь и подруга Кита, потом вместе с Этцелем — владелица пражской кофейни Grand Imperial Kaffeehaus.

Сяньли — жена Артура Флиндерса-Питри и мать Бенедикта. Дочь татуировщика У Ченху из Макао.

Доктор Томас Юнг — врач, ученый, эрудит, проявляющий большой интерес к Древнему Египту. Современники называли его последним человеком в мире, который знает всё.

Ранее

Мы оставили наших героев в Дамаске 1930-х годов на улице Ханания в Старом городе. Следует напомнить, что общество является единым центром для всех людей доброй воли, стремящихся постичь феномен лей-путешествий, использующих лей-линии для перемещений между мирами и временами. На общем собрании Зететического общества было сообщено, что грядут события космического масштаба, способные привести ко всеобщему уничтожению, известному как Конец Всего. Новости обсуждались зететиками, однако обсуждения ни к чему не привели до тех пор, пока не произошло несколько важных событий, изменивших всё.

Началось с того, что Кит Ливингстон в очередной раз рассказал, что однажды, во время пребывания в Костяном Доме с древним Эн-Улом, он не угодил в портал, где встретил покойного великого Артура Флиндерса-Питри на берегу Колодца Душ. Как он узнал, что это Флиндерс-Питри? Ошибиться в личности этого человека невозможно, поскольку его тело покрыто татуировками, в зашифрованном виде обозначающими его многочисленные и разнообразные путешествия во времени и пространстве. Кит видел, как Артур входит в Колодец Душ с безжизненным телом своей жены Сяньли. Колодец Душ вернул ее в мир живых.

Это сообщение выслушала миссис Розмари Пилстик, которая раньше сама была путешественницей, а затем стала хозяйкой штаб-квартиры Зететического общества. Она сразу поняла значение поступка Артура. Ее потрясение оказалось настолько велико, что она потеряла контроль над чайным подносом и уронила его на каменный пол. Кассандра Кларк попыталась помочь и достала носовой платок, чтобы вытереть пролитый чай.

Внимательные читатели помнят, что, хотя этот конкретный носовой платок представлял собой не что иное, как обычный квадрат белой хлопчатобумажной ткани, который Касс использовала совсем недавно в ходе работы с останками теневой лампы. Эти умные устройства помогали нашим искателям проходить через лабиринт порталов и путей, образованных сетью силовых линий.

Во время ее исследований часть редкоземельных элементов, содержащихся в теневой лампе, высыпалась на поверхность носового платка и образовала определенный рисунок. Прежде чем она успела вытереть пол от пролитого чая, Кит заметил на ткани знакомое изображение: спиральный завиток с прямой линией, проходящей прямо через центр, и тремя отдельными точками, равномерно расположенными вдоль внешнего края спиральной кривой. И он, и Касс поняли, что все вещи в мире взаимосвязаны, а поскольку случайностей не бывает, на ткани отображается один из рисунков, которые Кит видел на груди Артура Флиндерса-Питри.

Тем временем с другими действующими лицами происходили другие события. Леди Хейвен Фейт и ее верный слуга Джайлз Стэндфаст совершили неудачный прыжок, в результате которого они оказались в степях во времена императора Льва Мудрого. Их попытки найти лей-линию или портал, который мог бы вывести их из сложившихся обстоятельств, потерпели неудачу и, не имея возможности сориентироваться или защитить себя, они попали в плен к воинам царя Симеона, направлявшимся из Центральной Азии в Константинополь. Для этих двоих лей-путешествия закончились.

Но другие персонажи — Вильгельмина Клуг, фра Джанни Бекарриа, известный астрофизик Тони Кларк, его дочь Кассандра Кларк — продолжают действовать. Преступник Архелей Берли со своими людьми томится в тюрьме под Ратхаусом в Праге по обвинению в нападении на пекаря Энгелберта Стиффлбима, делового партнера Вильгельмины.

По мере продвижения нашего повествования мы неожиданно оказываемся в мире, в котором начинают происходить невозможные события.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Растворение

ГЛАВА 1, в которой мир делает странный поворот

Астронавт Гордон Зейфертс выглянул в окно оперативного модуля Небесной базы Альфа. Он моргнул и посмотрел еще раз, потому что увидел то, чего здесь не должно было быть: Луну.

Капитан Зейфертс ежедневно проводил измерения радиационного фона и делал тепловые снимки Земли, но сегодня голубой планеты в поле его зрения не было. Он повернул камеру на 230 градусов и только тогда нашел Землю, но все показатели были искажены. Опасаясь, что космическая станция каким-то образом сошла с орбиты, он поспешил в командный модуль, но там его ждала новая загадка.

Вместо своих коллег-ученых, которые последние три месяца работали и делили с ним жилплощадь — он обнаружил экипаж крайне изумленных российских космонавтов. Зайфертс не говорил по-русски, а космонавты не говорили по-английски, поэтому потребовалось некоторое время, чтобы выяснить, что Зайфертс находился не на борту Skybase Alpha, как он предполагал, а на станции «Мир-2», занятой картографированием Луны. После того, как это выяснилось, Зейфертс настолько возбудился, что ему пришлось вколоть успокоительное и привязать к гамаку на время миссии.

Недалеко от Такомы, штат Вашингтон, четырнадцать автомобилей уезали в залив Пьюджет-Саунд, когда под ними исчез шоссейный мост. Тридцать два человека погибли. Местные рыбаки, шедшие через залив к морю, достали из воды троих весьма растерянных выживших, ни один из которых не смог дать уверенного описания произошедшего.

Опытный моряк Майк Тейлор с борта Orca IV говорил корреспонденту газеты Tacoma Times: «Это был бред какой-то! Эти машины появились из ниоткуда — они как будто просто упали с неба. Я до сих пор не могу понять, что произошло. Бедные люди…». Авария произошла в районе недавно построенного моста Такома-Нарроуз. Это дало основание администрации порта Пьюджет усомниться: «Очевидно, что подобная катастрофа является трагичной для ее участников. Но каким бы не было объяснение, оно поднимает серьезные вопросы о том, на месте ли построен мост?»

В конце концов, случившееся списали на погодную аномалию, вызвавшую ужасный торнадо. Такие экстремальные погодные условия, хотя и редки, но не являются чем-то необычным. Известно, что на Среднем Западе торнадо вырывают предметы из земли и переносят их на многие мили, оставляя в самых неожиданных местах.

Говард Смит заснул в своей постели в Кэрол Стрим, штат Иллинойс, и проснулся на плавучем сельскохозяйственном острове на берегу озера Тексакоко в Мексике.

Поцеловав на ночь Джули, свою тридцатипятилетнюю жену, он закрыл глаза в спальне своего дома в пригороде Чикаго, крепко заснул и, проснувшись на следующее утро, обнаружил, что его окружают настороженные мексиканские фермеры, обсуждающие загадочное появление среди них загадочного бледнокожего чужестранца. Было высказано мнение, что он — бог неба, и, несмотря на его решительные протесты, произнесенные на языке, которого фермеры все равно не понимали, Говарда отвели его к жрецу, который надел на него золотой ошейник и поместил в храме в Теночтитлане.

В районе Лакшми Нагар в Мумбаи, Индия, Сирина Шах приготовила завтрак для своих троих детей, которые собирались в школу. Она накормила их и отправила за дверь, снабдив коробками с обедом, но, вернувшись на кухню, обнаружила, что они все еще сдят за столом. Хозяйка решила, что дети издеваются, и отругала их, но тут на сцене появился ее муж, желавший завтракать. Она бы с радостью накормила его, если бы не тот факт, что он позавтракал и ушел в контору минут сорок тому назад; его грязная посуда все еще стояла в мойке.

Команда разработчиков Arcosoft Games из Купертино, Калифорния, исчезла в полном составе во время телефонной конференции с руководителями Gyrotek, маркетинговой фирмы в Сан-Франциско. Когда неоднократные попытки восстановить контакт не увенчались успехом, посланный в зал заседаний секретарь сообщил, что команда, очевидно, устроила забастовку в знак протеста, и покинула здание.

Однако, с точки зрения членов команды, зал заседаний просто исчез, и его мгновенно заменило поле боя, занятое двумя противоборствующими силами во время сражения, позже названного Балаклавской битвой на втором месяце Крымской войны. Все восемь мужчин и пять женщин из команды Arcosoft были убиты во время кавалерийской атаки, поскольку британские войска не приняли их за мирных жителей.

В Дамаске Розмари Пилстик стояла перед зеленщиком с апельсинами в сумке. Что я здесь делаю, задавалась она вопросом. Она посмотрела на сетчатую сумку, но не вспомнила, как покупала апельсины. Бакалейщик улыбнулся постоянной покупательнице; она смущенно помахала ему рукой и пошла домой. Возраст, наверное, подумала она. Позже, уже дома, она шла в генизу, намереваясь присоединиться к дискуссии, свернула в коридор и оказалась в гостиной… Пришлось снова задать себе вопрос, почему она здесь оказалась.

Потом, разговаривая с Тесс Тильди, она внезапно поняла, как произносит те же слова что и в разговоре, состоявшемся примерно час назад. Она сообщила об этом Тесс, и та призналась, что у нее случаются такие же провалы в памяти. «Мы стареем, дорогая, это естественно, не о чем беспокоиться».

Во дворе миссис Пилстик заметила Джанни Бекарриа. Он беседовал с Бренданом Ханно, а затем, не прошло и трех секунд, обернулась и увидела, что священник сидит в гостиной и читает книгу. Вот тут она и подумала, что беспокоиться все-таки есть о чем. Вид итальянца, листающего страницы «Истории Османской империи», заставил ее выскочить во двор, чтобы убедиться: Джанни и Брендан все еще разговаривали. Она перехватила проходившую мимо Кассандру Кларк и спросила, что она видит во дворе.

— Джанни и Брендан обсуждают какую-то физическую проблему, — с удивлением сказала Касс. — А что здесь такого?

— Я так и думала, — произнесла миссис Пилстик. — А теперь пойдите, загляните в гостиную. Встретимся на кухне. Только никому ни слова. Пока не поговорите со мной.

Касс с любопытством посмотрел на нее.

— Что-то вы сильно побледнели, миссис Пилстик. Что-то случилось?

— Просто сделайте, как я прошу, пожалуйста.

Касс прошла коридором и сунула голову в гостиную. Там сидел Джанни и читал книгу. Касс помчалась на кухню и застала там миссис Пилстик.

— Я видела, — заявила она. — Что происходит?

— Говорите тише, — предупредила миссис Пилстик. — Значит, вы тоже видели их?

— Да, я видела двух Джанни, — подтвердила Касс резким шепотом. — Но как это может быть?

— Кажется, у нас проблемы, — подумав, ответила хозяйка.

— Это очень странно. — Касс с опаской посмотрела в сторону коридора. А вдруг войдет еще один Джанни? — Надо же сказать кому-нибудь.

Срочно был созван кухонный саммит, на который Джанни приглашать не стали. Миссис Пилстик сообщила некоторым членам Общества о своих наблюдениях.

— Не хочу сеять панику, — сказала она, — но ситуация сложилась сложная.

Быстро выяснилось, что не только она заметила ряд довольно серьезных аномалий. Тесс подытожила:

— Странные маленькие трещинки в реальности. — Когда эти трещинки начали размножаться, пришлось сделать вывод, что реальность, в которой они сейчас обитали, теряет стабильность.

— И эта нестабильность будет только нарастать, — сообщил им Тони Кларк, — по мере того, как структура реальности будет становиться все более многофакторной. Если аномалий станет слишком много, наше измерение рухнет.

— Вы имеете в виду уничтожение нашей реальности? — зачем-то переспросил Брендан.

— Это не уничтожение. Реальность погаснет, как будто ее никогда не существовало.

— А с нами-то что будет? — спросила Вильгельмина.

— Вы, я да и всё остальное население этой пространственной реальности просто перестанут существовать.

Казалось, температура в комнате резко упала. Кит Ливингстон оглядел своих товарищей-квесторов.

— И все? — несколько не к месту спросил он в пространство. — Это и есть конец всему?

— Я бы сказал, что это всего лишь первая волна, — ответил Кларк. — Ближе к концу разрушения станут более серьезными.

Не успели отзвучать его слова, когда первый из трех взрывов тряхнул здание. Стекла вылетели, мебель подпрыгнула, с потолка посыпалась штукатурка. Кусок свалился Киту на голову.

— Что за… — пробормотал он, стряхивая мусор.

— Кит! — окликнула его Касс, но тут от второго взрыва дверцы шкафов распахнулись и наружу посыпалась посуда.

— Держитесь подальше от стен! — убегая, прокричал Кит. — Мне тут кое-что проверить надо!

Он влетел в гостиную. Джанни ушел. Остановившись у выхода, Кит прислушался и выглянул наружу. В щелочку ничего необычного видно не было. Тогда он распахнул дверь и вышел на задымленную улицу. Упряжка лошадей тянула пушку. Солдаты в высоких черных шапках, синих шинелях и белых брюках сопровождали орудие; при них были мушкеты со штыками. Офицер с красной кокардой на шляпе наблюдал за продвижением из седла. Командовал он по-французски и, судя по всему, солдаты его прекрасно понимали. Они переходили от дома к дому и вытаскивали обитателей на улицу. В воздухе разносились вопли испуганных горожан, и выкрики солдат.

Кит посчитал, что увидел довольно. Он повернулся и едва не столкнулся с Касс.

— Не ходи туда! — крикнул он, захлопывая дверь.

— Но почему? Да что там такое?

— Кажется, Наполеон вторгся в Сирию.

Она посмотрела на него с недоумением, открыла дверь и некоторое время наблюдала.

— Назад, в кухню, — Кит попытался утащить ее за собой.

До кухни было всего ничего. Здесь столпились зететики — среди них Ричард, Роберт и Мюриэл. Тесс сидела в кресле, а миссис Пилстик обрабатывала ссадину на голове старухи. Вильгельмина собирала осколки посуды; Кларк и Брендан прикидывали ущерб.

— Ну и что вы узнали? — спросил Ричард, завидев входящих Кита и Касс. — Кто на нас напал?

— Да, да, мы слушаем, — сказала миссис Пилстик.

— На нас и вправду напали, — сказал Кит. — Только довольно странно напали…

— В чем странность? — поторопила Мина. — Рассказывай уже.

— Французы. Наполеон, я думаю. — Он махнул рукой в сторону улицы. — Там пехотинцы и люди на лошадях, а в конце улицы стоит пушка. Они ходят по домам и собирают местных жителей».

— Наполеон? — недовольно спросил Роберт. — При чем здесь Наполеон? Это какая-то шутка?

— Я похож на шутника? — язвительно поинтересовался Кит.

— Он прав, — поддержала его Касс. — Я тоже их видела.

— А почему ты думаешь, что они французы? — спросила Мина.

— Да форма на них такая! — воскликнул Кит. — Не в этом дело. Важно то, что они будут здесь с минуты на минуту.

— Значит, оставаться здесь нельзя, — подвел итог Брендан. — Надо выбираться отсюда. Пока есть возможность.

— А как же миссия? — спросил Кларк. — Мы же не можем взять ее с собой.

— Не беда. Продолжим в другом месте, — махнул рукой Брендан.

Они быстро разработали план, распределили задачи, согласовали время и место встречи.

— Пойду, сообщу остальным членам общества, — сказала миссис Пилстик. — Переедем в более безопасные места. Те, кто работает в поле, могут не беспокоиться, они без поддержки не останутся. Это на мне. Я провожу гостей.

— Не беспокойся о нас, — сказала Тесс. — Мы как-нибудь о себе сами позаботимся.

— Вот и все, — сказал Брендан. — Используйте лей-линию в переулке. Она ближе всего. — Он оглядел встревоженные лица. — Просто делайте все возможное и молитесь, чтобы не оказалось слишком поздно.

— Послушай себя, — проворчала Тесс, выбираясь из кресла. — Что значит «слишком поздно»? Ни на секунду не поверю! — Она вызывающе поглядела на квесторов. — Кто-нибудь здесь сомневается, что если бы не катастрофа, нас здесь не было бы? — Все промолчали, и она продолжила: — Мы для того и созданы, для того и направлены сюда. Это сражение для нас, и мы должны доверять Тому, Кто привел нас сюда и поведет дальше.

Квесторы один за другим покидали Дамаск.

ГЛАВА 2, в которой трудно усваиваются уроки

Кит Ливингстон и Кассандра Кларк обеспокоенно смотрели друг на друга через стол.

— Пора бы ей быть здесь, — пробормотал Кит. — Боюсь, не случилось ли с ней чего плохого.

— Вы же не можете знать наверняка, — возразила Касс.

— А то вы сами не чувствуете, что все не в порядке!

— Вы же сами говорили, что среди нас Мина — самый опытный прыгун. Она справится.

Они сидели в углу Grand Imperial Kaffeehaus, ели пончики и пили кофе. Зал постепенно наполнялся ранними посетителями.

— Я сейчас о другом думаю, — проговорила Касс, отпивая кофе.

Кит засунул в рот остатки пончика и какое-то время задумчиво жевал. Они втроем договорились встретиться в Праге и вместе отправиться в Большую Долину, чтобы еще раз посмотреть, нет ли другой дороги к Колодцу Душ. Собственно, никакой проблемы не было бы, кабы не огромный тис, выросший прямо посреди портала. Значит, надо искать способ обойти это затруднение.

— Самому тошно, но другого пути я не вижу, — сказал наконец Кит, — придется обойтись без нее. Здесь-то мы точно ничего не высидим.

— Тогда надо идти. — Касс отставила чашку. — Мине напишем записку и оставим Этцелю. Если появится, догонит нас у дерева.

— Если появится… — мрачно повторил Кит.

— Прекратите, ладно? — Касс строго посмотрела на него. — Без позитивного настроя можем вообще никуда не ходить. Лучше сразу сдаться. Только вот сдаться мы не можем.

— Верно, — вздохнул Кит. — Вечером лей-линия станет активной, тогда и пойдем. — Он отодвинул стул и встал. — Пойду, соберу снаряжение. Надо на всякий случай быть готовыми к тому, что проторчим там несколько дней.

— Время есть. Закончим с завтраком. И еще по чашке кофе, а там можно и отправляться. Другого случая поесть сегодня может и не представиться.

После завтрака они собрали кое-что необходимое по мнению Кита: огниво, топор, емкости для воды, крючки и леску, моток пеньковой веревки, пару ножей, фунт миндаля и сушеные фрукты. Все это уместилось в два рюкзака. Кит предпочитал путешествовать налегке, все-таки они не планировали задерживаться в прошлом надолго.

Днем они вздремнули и, когда тени начали растекаться по Староместской площади, Кит поблагодарил Этцеля за заботу, оставил записку для Мины и попрощался. Затем они с Касс покинули город и неторопливо направились по речной дороге к лей-линии, ведущей в Большую Долину. Прыжок прошел без происшествий, но приземление получилось жестким — в лица ударил сильный ветер и мокрый снег. Касс вырвало. Удивительно, но и Кит впервые за долгое время почувствовал тошноту и дезориентацию. Обоим потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. В Долине наступал вечер. Солнце вот-вот готово было скрыться за краем каньона на западе.

Лей-линия вывела путников на тропу, ведущую к реке. На первый взгляд, все было именно так, как Кит помнил, без каких-либо признаков пространственно-временной нестабильности, поразившей Дамаск. Касс спросила:

— Ну? Что скажете?

— Пока все хорошо, — ответил Кит. — Но это пока. А там видно будет. — Он оглянулся. — Стоит поторопиться, если хотим вернуться в ущелье до наступления темноты.

На краю каньона он остановился, чтобы сориентироваться. Перед ними лежала равнина, поросшая травой по пояс. Неподалеку начинался лес.

— Вот так. Держитесь рядом и смотрите, нет ли хищников поблизости, ладно?

— Каких таких хищников? — забеспокоилась Касс.

— Ну, всяких, — неопределенно ответил Кит. — Львы, медведи, волки, гиены, тигры — тут всех хватает.

Примерно через час они подошли к зарослям бузины.

— Почти пришли, — объявил Кит. — Сейчас будет поляна…

Касс шла за ним по пятам и действительно скоро ступила на поляну, укрытую ветвями самого величественного тиса, который она когда-либо видела.

Колоссальный ствол поднимался из переплетения корней, образуя настоящую крепость, круглую деревянную башню, плотную и тяжелую, как железо, с которой свисали широкие, раскидистые ветви в шапках темной листвы — зелено-черные листья с характерными для этого вида кроваво-красными ядовитыми ягодами. Огромные тяжелые ветви поднимались ряд за рядом на поразительную высоту, и где-то там, в вышине, формировали слегка закругленную крону, больше похожую на горную вершину, чем на верхушку дерева. Среди ветвей залегли темные тени. Свет проникал сквозь листву не больше чем на несколько дюймов. Листья-иголки устилали землю под деревом таким густым ковром, что ни о каком подлеске и речи не могло быть. Титаническое дерево гордилось своим одиночеством — абсолютный монарх, король-тиран, которому нет равных.

— Невероятно! — ахнула Касс, пытаясь охватить взглядом возвышающуюся перед ней громадину. — Какой же он… огромный!

— Ага. Сейчас он кажется мне даже больше, чем тогда, когда я видел его в последний раз, — заметил Кит. — Не иначе, как нас отнесло еще не несколько сотен лет. У него было время подрасти, это точно. — Он запрокинул голову и рассматривал границу между темной листвой и бледно-голубым небом. Ему казалось, будто он пытается проникнуть взглядом в непроницаемую, как само время, тайну.

Перед закатом небеса окрасились в золотые тона. Лес вокруг звенел от птичьих голосов; на каждой ветке обязательно кто-то сидел и громко заявлял права на свою ночную территорию, призывая мир держаться подальше.

Одно из молодых деревьев на краю поляны присмотрел для себя дрозд. Люди следили за птицей со странным интересом. Дрозд попрыгал по ветке, чем-то она ему не понравилась, и он перелетел на большую ветвь тиса. Приосанился, повертел головой, собрался запеть, но вместо этого вздрогнул всем телом, растопырил крылья, разинул клюв и свалился вниз. Ясно было, что птица умерла, еще не коснувшись земли.

— Вот это да! — потрясенно произнесла Касс. — Вы это видели?

— Видел. Но хочу убедиться…

Они прошли краем поляны, стараясь не задевать тисовых ветвей, и опустились на колени перед пернатым трупиком. Незаметно было ни малейшей причины, способной вызвать такой неожиданный конец.

— Птица только села на ветку, — заметила Касс, склонившись над крохотным тельцем, — и тут же умерла. Вы видели такое раньше?

— Я и так знал, что дерево мощное, — проговорил Кит. — С нашими лей-лампами он расправился мигом. — Указывая на мертвую птицу, он сказал: — Вот. Узнали нечто новенькое. Посмотрим, может, еще что-нибудь найдется.

Они обошли ствол дерева, рассматривая его со всех сторон, а затем некоторое время просто сидели на корточках и наблюдали. Судя по поведению птичьего племени, устраивавшегося на ночь, хищников поблизости не наблюдалось. Кит на всякий случай еще раз прислушался и на том решил завершить первый сеанс исследований. Если не считать птиц, собравшихся на ночлег, в лесу вокруг было тихо, что, по мнению Кита, указывало на отсутствие опасных представителей фауны поблизости. Помимо этого больше ничего не произошло и, кажется, происходить не собиралось, поэтому он решил завершить их первый сеанс наблюдения. Он поднялся на ноги и обнаружил, что правая нога занемела. Он сделал шаг и упал на четвереньки, ахнув от неожиданности.

— В чем дело? — спросила Касс, наклоняясь рядом с ним.

— Нога затекла. — Он попытался встать и поморщился.

— Давайте помогу, — предложила Касс, протягивая руку. Кит потянулся в ответ, и в момент, когда их руки соприкоснулись, ослепительная вспышка, сопровождаемая шипящим треском, озарила поляну ярко-голубым светом. Кита оторвало от земли, приподняло и снова швырнуло на спину. Сознание поискало аналогий и нашло в давнем матче по регби — тогда его жестко сбили с ног. Это совсем не напоминало встречу с оголенным проводом под напряжением. Его именно треснули очень большим кулаком. За этим ударом не последовало ничего — ни искр, ни дыма.

Кит попытался понять, что произошло. Он потянулся к руке Касс, а в следующее мгновение уже валялся на спине, глядя в небо и задаваясь вопросом, почему это он не может вдохнуть. Кит повернулся набок и посмотрел на Касс, безвольно лежащую футах в десяти от него. На четвереньках он подполз к ней.

— Касс? Вы в порядке?

Женщина приподнялась на локтях и с удивлением осмотрела себя.

— Переломы, ожоги, еще что-нибудь?

— Да вроде бы все в порядке. Ничего не сломано, — сообщила она. — Но в голове шумит. Такое впечатление, что я оглохла на одно ухо. А вы как?

— Нет, шума особого нет. Но ощущение как у жука, с разгона влетевшего в стекло. Вот это удар был!

— Считаете — удар?

Кит на мгновение задумался.

— Дерево растет прямо на портале, — объяснил он. — Наверное, тут какая-то особая силовая линия…

— Насчет портала я уже все поняла, — с досадой остановила она его. — Я другое имела в виду. Вы знали, что так может случиться?

— Нет, конечно. Откуда? Кроме этого я знаю только один портал, в Черной Хмари, в Англии. Он активируется, когда вы поднимаете руку вверх. — Он с опаской посмотрел на дерево. — Наверное, этот действует примерно так же.

— Черт! Все равно стоило бы предупредить, — проворчала Касс. Она отряхнулась, будто избавляясь от плохих воспоминаний, и насмешливо фыркнула. — А запах чувствуете?

Кит поднял голову и принюхался.

— Да, электричеством пахнет.

— Озоном, — машинально поправила Касс. — Озон образуется, когда высокие энергии нарушают атомную структуру кислорода в воздухе. Чаще всего речь идет об электрических разрядах, поэтому запах озона возникает после грозы. — Она заставила себя встать на ноги. — Думаю, нам следует двигаться дальше, а то как бы снова не попасть под удар.

— Идет, — согласился Кит. Он потряс руками на пробу, покачал головой из стороны в сторону и забросил рюкзак на плечи. — Значит, так. Запоминаем на будущее: напрасно размахивать руками не стоит.

— Принято, — согласилась Касс.

— Вперед! — призвал Кит. — Мы же не хотим оказаться в лесу после наступления темноты. Завтра вернемся… если получится. Может, к тому времени и Мина объявится. — Он протиснулся через молодые деревца, образующих живую изгородь по краю поляны. — Поищем укрытие, пока медведи на прогулку не вышли.

ГЛАВА 3, в которой ярость порождает мечты

Ведро с помоями стояло полное, и запах в подземелье казался липким и отвратительным. Удивительно то, что Берли уже привык, хотя время от времени и морщился от отвращения. Еще тревожнее было то, что его люди перестали жаловаться на судьбу и приставать к Берли с просьбами придумать что-нибудь для их освобождения. И почему-то они перестали грызться между собой, как в первые недели заключения.

Нет, они тихо сидели по своим углам или прохаживались вдоль задней стены камеры. Говорили мало. Ничего нового и полезного никому в голову не приходило. Нечем было подогнать неторопливое колесо правосудия.

Разумеется, визит пекаря Энгелберта оставался единственным светлым пятном в их серых буднях. Берли особенно раздражало то, что единственный человек в мире, которого, похоже, волновало, выживут они или умрут, был причиной их заключения.

Будь он в другом положении, возможно, признал бы, что несколько ошибся в оценке ситуации, но признание вины подходило Берли не лучше, чем корове седло. И все же, по мере того как день проходил за днем, Архелей Берли постепенно приходил к выводу, что явно перестарался, пытаясь разузнать побольше о своих соперниках в поисках Карты на Коже.

Графу-самозванцу стыд был неведом. Стремление завладеть Картой заставляло его сметать все на своем пути. Он игнорировал намеки на то, что Карта может оказаться вовсе не путеводителем за сокровищами, а чем-то более важным. Берли не оглядывался назад, никогда не подвергал сомнению свою философию, согласно которой его цели оправдывали любые средства.

Как бы там ни было, период вынужденного покоя в унылой темнице тяготил его сильнее, чем Берли мог себе представить. Он поразмыслил и пришел к выводу, что его судьба по недоразумению оказалась в руках какого-то безликого бюрократа, и повлиять на исход дела он никак не может. Для человека, привыкшего поступать только по-своему, ситуация представлялась весьма прискорбной.

Из размышлений его вывел некий звук. Он всмотрелся и заметил крысу, тащившую какую-то корку, уж где она там ее нашла, неизвестно. Почему-то крыса вывела Берли из себя. Он схватил деревянную плошку для питья и швырнул в серого воришку. Крыса даже не обернулась, она просто исчезла во влажной, гниющей стене.

— Грязная тварь, — пробормотал он.

— Босс?

Берли оглянулся. Тав смотрел на него вымученным взглядом.

— Он возвращается, босс. — Тав посмотрел на дверь камеры. За ней слышались шаги. — Вы приказали разбудить вас, когда он вернется.

Берли приподнялся на локте.

— Я не спал.

Вскоре послышался уже знакомый ржавый скрип, замок глухо щелкнул. Первым вошел надзиратель, бегло осмотрел камеру, увидел переполненное помойное ведро и переставил его к двери. Только потом жестом пригласил в камеру посетителя, закрыл дверь и запер ее. Энгелберт с простодушной улыбкой воскликнул:

— Guten Tag, meine Herren. Добрый день! Ich habe Essen für Sie.

Берлимены нехотя поднялись на ноги, когда их улыбчивый посетитель вышел на центр камеры и снял с плеча большой матерчатый мешок.

— Hier ist Brot, — Этцель, доставая большую круглую буханку темно-коричневого хлеба. — Gut und Frisch.

Пекарь сунул хлеб в руки ближайшему к нему Кону. Остальные по очереди получили свои порции; пекарь покопался в мешке и достал круги колбасы и свежий сыр. Берли со стороны наблюдал, как его люди кланялись и благодарили неуклюжего болвана немца. Смотреть на это было противно.

— Für Sie, — сказал Этцель, протягивая Берли буханку ароматного хлеба.

Берли посмотрел на него, затем на руку, сжимавшую хлеб, потом опять на дружелюбного пекаря. Следы побоев почти исчезли, раны подживали.

Берли тщательно всматривался в его лицо и не мог понять, как это может быть: булочник, похоже, не питал никакой неприязни к своим обидчикам. Стиффлбим принес им вполне достаточно еды и питья для поддержания жизни — и очень вовремя, поскольку собственные ресурсы Берли иссякли уже пару недель назад. Первый визит застал его врасплох. Но когда Энгелберт через несколько дней вернулся, Берли заподозрил нехорошее: еда будет испорчена, возможно, даже отравлена, и всем станет плохо. Берли даже призывал своих людей держаться подальше от всего, что принес пекарь, но люди хотели есть. В результате никто не заболел и не умер, и к этому разу все уже убедились, что вреда от еды не будет.

— Warum? — спросил он на своем ужасном немецком. — Почему?

— Bitte? — переспросил Этцель.

— Зачем ты это делаешь? — прорычал граф, с трудом справляясь с чужим языком. — Каждую неделю ты таскаешь нам еду. Почему?

Этцель задумчиво оглядел его с ног до головы и пожал плечами.

— А кто же еще принесет, если не я?

— Нет, — поморщился граф. — Я имею в виду, почему… то есть как, — он пытался найти нужное немецкое слово. — Zweck… Смысл какой?

— Смысл… — протянул слегка сбитый с толку Энгелберт. — Ну как же! Если я не принесу тебе еды, ты умрешь с голоду.

Берли впился взглядом в лицо своего непонятного врага. Ни малейшего следа издевки он в этом лице не заметил и нахмурился. Может быть, его немецкий не годился для передачи таких тонких материй? Тогда он зашел с другой стороны.

— Умру. И что? Какое тебе дело?

Пекарь посмотрел на него и покачал головой.

— Не понимаю.

Берли потерял терпение.

— Ты — для нас — таскаешь еду — зачем? Я хочу знать, почему ты так поступаешь?

Казалось, Энгелберт понял, о чем его спрашивали. Широкая улыбка расцвела на его все еще немного перекошенном лице.

— Так поступил бы мой Господь Иисус, — ответил он. — Как я могу делать меньше?

ГЛАВА 4, в которой решается одна из проблем

Турмс Бессмертный открыл глаза и встретил 9265-й день своего правления. Он поднялся с позолоченной кровати и теперь внимательно разглядывал кроваво-красный рассвет. Таких он еще не видел. Хотя в долгой истории его народа случались периоды войн и беспорядков, при его правлении земля Этрурии знала только мир и спокойствие. Последнее жестокое нападение латинян длилось совсем недолго, но кровь, связанная с ним, запомнится живущим надолго.

Нападение началось на рассвете и закончилось уже около полудня, — но ущерб нападавшие нанесли серьезный. Северяне-варвары разграбили и сожгли две деревни. Почти триста человек лишились своих домов; восемьдесят этрусков увели в рабство. Нападавшие бежали, но след набега протянулся широкой полосой пепла и смерти.

Среди раненых оказался и Дуглас, правнук его старого друга Артуроса и гость королевского двора. Весьма прискорбно. Останься он дома, ничего плохого с ним не случилось бы. Этрусские воины успели прибыть раньше, чем пришельцы вторглись на земли царя. Как только появились регулярные части, рейдеры стремительно отступили и убрались восвояси.

Дугласа нашли на дороге истекающим кровью. Рана оказалась серьезной. Его отнесли в гостевой дом, уложили на стол в главной комнате, а там уже за него взялись королевский врач и целители. Рану прочистили, однако кровь остановить не удалось. Пришлось прижигать. Едкий дым и запах горелого мяса наполнили комнату, но кровотечение прекратилось.

Целители уже заканчивали работу, когда снаружи поднялся шум; хлопнула дверь. В комнату ворвался спутник Дугласа — бледный юноша с большой головой и пустыми глазами. При виде обнаженного тела своего благодетеля в луже крови, парень разинул рот и издал такой звук, которого никто из присутствующих никогда не слышал от человека — звериный вопль ярости. Затем, так же быстро, как и вошел, Снайп выскочил за дверь.

Главный царский врач Ларис с некоторым облегчением вернулся к работе. По его приказу рану обильно умастили оливковым маслом, нардом и чесноком, перевязали чистыми льняными бинтами, смоченными вином и медом. Как раз когда накладывали последнюю повязку, прибыл король. Ларис знаком руки отпустил своих помощников и обратился к королю.

— Превосходнейший, для вашего гостя мы сделали все, что можно было сделать. Дальнейшее в руках Создателя.

— Такова судьба тех, кто ходит по этому миру, — заметил Термс.

— Я посижу с ним и посмотрю, как будут развиваться события, — предложил Ларис.

Термс поблагодарил врача и сказал:

— У тебя хватает другой работы. Многие ранены, присмотри лучше за ними.

Врач поклонился и поспешно вышел. Многие и вправду нуждались в его помощи. Термс стоял у стола, внимательно глядя на тело — раненый дышал спокойно. Приставив слугу наблюдать за Дугласом, король отправился в обход своих земель, чтобы оценить ущерб, нанесенный его королевству. Начал он с тех деревень, которые пострадали больше других. Он выслушал жителей, пообещал поддержку в восстановлении жилищ. Король-жрец Велатри осмотрел разоренные поля и лес, подожженный латинянами без всякого смысла. В голове короля звучал единственный вопрос: почему?

Латиняне были беспокойным, воинственным народом; такая репутация сложилась за ними на протяжении поколений. Но оба королевства уже много лет пребывали в мире, нападению ничего не предшествовало. Для ближайшего будущего это плохой знак. Необходимо уже сейчас что-то предпринять с целью предотвратить дальнейшие набеги. Значит, надо созывать совет, приносить соответствующие жертвы, и только после этого переходить к решительным действиям.

В разъездах прошел весь день. Только под вечер Турмс вернулся во дворец и ему сразу доложили, что раненый скончался.

— Умер незадолго до вашего возвращения, господин, — сообщил слуга.

Термс задумчиво кивнул.

— Он страдал перед смертью?

— Нет, господин. Он отошел в жизнь вечную с миром.

— А что насчет странного мальчика, который был с ним?

— Не могу сказать, господин мой король. Не знаю. Я видел его единственный раз, когда он вбежал в комнату. Он посмотрел на тело, закричал и убежал. Не знаю, куда. Возможно, он еще вернется.

— Посмотрим.

Термс отпустил слугу, поставил рядом с телом табурет, сел и попытался проследить повороты жизненного пути своего гостя. У короля были самые лучшие намерения в отношении правнука его друга, однако судьба предопределила иной исход для этой печальной души. Как король, он и должен был удержать Дугласа с его подручным, но как жрец не мог не задаваться вопросом, правильный ли он выбрал путь. Неужели он не выполнил свой долг перед другом? А выполнил ли он свой долг перед будущим своего народа и благополучием мира?

— Мне жаль, Артурос, — пробормотал он через некоторое время. — Наверное, я мог бы лучше позаботиться о твоем потомке. На мне долг мой, и я найду способ его погасить. — Подумав немного, он поднялся с табурета и крикнул: — Паша! Паша, иди сюда. Выслушай мои повеления!

Паша просунул в комнату свою круглую бритую голову.

— Готов служить, милорд.

— Я решил, что делать.

— Это хорошо, господин.

— Из уважения к моему дорогому другу Артуросу я похороню его родственника в собственной гробнице. Таким образом я смогу почтить память друга, а также исправлю те ошибки, которые я мог совершить в этом прискорбном деле.

— Но ваша собственная гробница, господин?.. — Обычно спокойное лицо Паши омрачилось. — Господин?..

Термс услышал явное сомнение в голосе слуги.

— Полагаешь, это поспешное решение?

— Нет, господин, как можно! Но все же… — Он опасливо указал на мертвеца. — Быть похороненным в королевской гробнице… Насколько мне известно, он даже дворянином не был.

Король помолчал, обдумывая ситуацию, затем заявил:

— Гробница будет местом моего упокоения. Новая гробница. Свой саркофаг я отдам Дугласу. А у меня будет другой, еще лучше. — Турмс улыбнулся, вполне удовлетворенный своим планом. — Будет так, как я решил.

Паша вызвал бальзамировщиков, они забрали труп и приступили к работе. Приготовленное тело отнесли на носилках к подножию царского холма. Вместе с несколькими жрецами, группой воинов и небольшой толпой любопытных король в своей алой мантии с золотым кушаком и в высокой церемониальной шапке босиком спустился по тропе. В одной руке он держал оливковую ветвь, а в другой — изогнутый нож с золотым лезвием и рукоятью из черного оникса.

Жрец в желтом принес серебряную чашу с водой, смешанной с вином, и занял место возле носилок. Турмс окунув оливковую ветвь в чашу и трижды окропил тело. Оливковую ветвь он положил на грудь трупа.

Завершив на этом ритуал Последнего Омовения, Турмс надел сандалии и занял место во главе небольшой процессии. Жрецы подняли тело и вынесли на Священную дорогу — узкий коридор, высеченный глубоко в туфе. По ней они дошли до королевской гробницы. Король золотым ножом взломал перемычку из красного раствора, закрывавшую дверь в гробницу. Использовав причудливо изогнутый инструмент, король откинул внутреннюю защелку на двери и вошел в почти пустое помещение. Здесь стоял только саркофаг из цветного алебастра, украшенный фамильными символами: лебеди, дельфины и львы. Турмс обмакнул церемониальный нож в серебряную чашу и окропил святой водой дверные косяки и перемычку, затем вошел в гробницу и повторил процедуру с каждым углом квадратной камеры. Он приказал трем воинам открыть алебастровый ящик.

Запеленатый труп уложили внутрь и снова закрыли крышку. Подняв руки на высоту плеч, Турмс произнес краткую молитву за душу усопшего.

— О Великий Господин Небес, Творец Жизни, Твои дети приходят в жизнь; самые мудрые из них поклоняются Тебе. О Бог Творения, Ты даешь жизнь низкому и высокому, и те, кто понимает Твои благодеяния, радуются Твоему присутствию. Только Ты, Господи, даешь свет и тепло обитающим в Доме Жизни.

— Сегодня мы победили врага с Твоим именем. Колесница латинян сломана, копья затупились, мечи так и остались в ножнах. Захватчики уничтожены, а те, кто уцелел, бежали.

Славься, Великий Могущественный, Хранитель Народа, даруй нам божественную защиту, ибо мы — Твои последователи, мы молимся в Твоих храмах.

Слава тебе, Премудрый, Вселенский ваятель, творящий жизнь. Славься, Верховный и Вечный, Создатель Времени, Правитель всего, что есть и что еще будет. Мы склоняемся пред Тобой и просим благословения. А еще просим принять Тебя душу Дугласа. Вот он стоит перед Тобой и ждет твоего решения.

Царь Истины, Творец Вечности, Князь вечной славы и Повелитель всех богов, Ты даешь жизнь и отбираешь ее. Благословенно имя Твое во веки веков. Так говорит Турмс Бессмертный, оправданный и вечный, по Твоей воле правитель Велатри и Верховный Жрец Народа.

Церемония завершилась, король со свитой покинули гробницу, но дверь закрывать не стали. Дверные косяки выкрасили в синий цвет, а вход в погребальную камеру украсили гирляндами. По традиции теперь гробница останется открытой на протяжении трех дней, чтобы скорбящие могли оставить подарки — еду и питье для умершего и его семьи.

Выполнив свои обязательства, Турмс во главе группа жрецов, придворных и наемных скорбящих ушли, оставив двоих молодых воинов охранять могилу. Выйдя на дорогу к дворцу, король отправил остальных вперед, чтобы подумать наедине. Его мысли обратились к долгой дружбе с Артуросом и странным событиям, связанным с прибытием и смертью его правнука. Ему виделась здесь тайна, в которой он пока не разобрался. Не хватало знака или слова, способных осветить тьму, стоявшую за спиной Дугласа.

У его друга Артуроса был сын Бенедикт, которого Турмс хорошо знал — он ведь способствовал рождению этого ребенка, когда другие врачи отказались спасти мать и младенца. И Артурос, и его сын были хорошими, честными людьми; Дуглас был совсем не таков. Этот алчный человек не унаследовал ни одной добродетели своих предков. Турмс принял его при дворе из уважения к старому другу, и чтобы почтить память о тех годах. У него не было никаких обязательств перед покойным.

С этими мыслями Турмс Бессмертный готов был повернуть к своему дворцу на вершине холма. Он уже почти пошел в ту строну, но остановился, заметив нечто необычное в тени кипариса в начале тропы. Всегда чуткий к предзнаменованиям и обладающий острым зрением истинного провидца, Турмс так и не сделал первого шага.

Положив руки на колени, король наклонился и разглядел крошечного птенца — лысого, еще мокрого. Видно, он только что выпал из гнезда где-то на верхних ветвях. Кое-где к коже прилипли остатки скорлупы. Термс какое-то время рассматривал несчастное существо, затем поднял глаза к небу и вздохнул с благодарностью за то, что ему был дарован знак, который он искал. Теперь оставалось понять его смысл.

Птица вылупилась не вовремя; на дворе конец лета, прочие птицы давно оперились и встали на крыло. Крошечное создание опоздало родиться. Уже одно это облекало его на смерть. Оно так и не успело сделать хотя бы один вдох. Природа постановила, что он не должен жить. Такое случалось иногда, Турмс не мог этого не знать. Если у пернатых родителей не задалось с первым выводком, они будут пытаться воспитать второй, но птенцы почти всегда рождаются слишком поздно и не успевают вырасти достаточно сильными, чтобы пережить предстоящую зиму. В таких случаях смерть — это милосердие. Выпавшее из гнезда существо лежало в самом начале королевской дороги, той, что вела к дому Турмса. Следовательно, знак касался и самого короля. Это была еще одна смерть, которую следовало принять.

Король кивнул своим мыслям, отнес маленький трупик на обочину дороги и острым камнем выкопал неглубокую могилу. Поместил птенца в ямку, засыпал землей и положил на крошечный холмик камень. Он распрямил спину и уже готов был продолжать путь к дворцу, когда перед ним открылось полное значение явленного знака.

Это было предзнаменование, данное в ответ на тайну, раскрытую Артуросом и Дугласом. Теперь он видел совершенно отчетливо — перед его внутренним взором выстроились на дороге времени все участники событий, включая его самого. Он снова увидел прибытие Артуроса, вспомнил тяжелую беременность Сяньли, и то, как он помог спасти жизни матери и ребенка. Целители отказались от них. Он вспомнил первый вздох Бенедикта, услышал, как ребенок впервые заплакал.

Вот! В точности как крошечный птенец, выпавший из гнезда. Бенедикт не должен был появляться на свет.

Теперь Термс это понимал. Он привык к тому, что любое вмешательство в ход вещей ради спасения жизни оправдано, но тогда его действия дали начало череде событий, которые не должны были случиться вообще. Небеса в своей бесконечной мудрости постановили, что данная конкретная жизнь, и все, что с ней произойдет в дальнейшем, просто не должно существовать. Турмс, король-жрец Велатри, не разумея причин и следствий, решил иначе.

И тогда Небеса вмешались, чтобы восстановить порядок. Для этого потребовалась смерть Дугласа. От внимания Турмса не ускользнуло и то, что все закончилось там, где начиналось. Он со смирением принял урок. Ему еще раз напомнили, насколько неисповедимы пути Божии.

Турмс покачал головой, удивляясь замысловатому устройству Небес. Человеку не понять. В лучшем случае он мог проследить одну-две нити гобелена, на котором выткана вся картина космоса.

Глубина событий настолько велика, что Турмсу еще предстоит раскрывать их смысл в ближайшие дни. А ведь это не единственные события, в которых принял участие его друг Артурос. Эти события не должны были произойти.

Но это была уже сфера ответственности других людей. У Турмса хватало своих забот, и все они так или иначе связаны с похоронами. Во всей Этрурии начался сезон печали, траура и глубоких раздумий.

ГЛАВА 5. Пункт назначения

Леди Хейвен Фейт, конечно, слышала о Константинополе. Ни один студент, изучающий латынь или историю, не миновал упоминаний о легендарном городе на берегах Босфора. Вот и образование Хейвен, хотя и бессистемное, все же содержало пару фрагментов об истоках большей части западной истории. Однако даже в самых смелых полётах фантазии она не представляла, что побывает в этом великом городе, и лично не увидит сияющие золотом в свете раннего утра огромные купола собора Святой Софии. Однако жизнь складывается причудливее, чем может представить любой мечтатель, и вот вам, пожалуйста: великий храм императора Юстиниана, поэма в камне, величественный хвалебный псалом, который будет звучать веками, гордо возвышаясь на холме, над сверкающими серебром просторами голубого Мраморного моря.

Хейвен не могла насмотреться, волны благодарности судьбе прокатывались по ее обнаженным нервам. Вся она была устремлена вовне и только вовне.

— О, Джайлз, — сказала она, слегка запыхавшись, — ты когда-нибудь видел что-нибудь столь прекрасное?

— Никогда, — Джайлз помотал головой. — Очень большой город. Размером, должно быть, с три Лондона.

— Мог бы быть и поменьше, — капризно вздохнула Хейвен.

Для нее путь из степей в Константинополь запомнился сочетанием усталости, отупляющей скуки — то есть всего того, что никак не способно доставить путешественнику удовольствия. Монотонность скрашивали разве что наблюдения за чужой культурой, текущей рядом с ней и оседавшей в ней.

Оказавшись между враждующими армиями, она и Джайлз попали в плен и привлекли внимание правителя нападавших. Эти воины называли себя булгарами. Правитель решил — это, скорее всего, был его каприз, — что двое иностранцев будут сопровождать его — в качестве рабов, домашних питомцев, военнопленных? Кто знал? Но в любом случае, по мнению Хейвен, к королевской собственности могли бы относиться и с большим уважением. По крайней мере, царь или король, пленивший их, оказался образованным христианином, а не жестоким степным хамом.

Сами булгары представлялись ей во многих отношениях расой противоречивой. Способные на проявления героизма, не лишенные доброты и щедрости, они в то же время могли проявлять кровожадность и жестокость даже по отношению к близким. Они любили бахвалиться честностью, но сплошь и рядом оказывались ненадежными партнерами. Воин мог клясться собственной кровью и костями, уверяя в преданности своим товарищам, но бежать с поля боя, как только битва начнет оборачиваться неприятной стороной. И наоборот, они могли сражаться до последнего вздоха, хотя никакой надежды на победу уже не оставалось.

В целом это были умные, но не хвастливые, легкого нрава люди, весьма непритязательные по части удовольствий и вкусов; нетребовательные и способные обходиться малым. Им нравились разговоры о богатствах, они гордились своей племенной общностью. Не отличающиеся высоким ростом, они обладали большой физической силой, и, возможно, от этого считали, что лучше прочих разбираются в любых обстоятельствах. Хейвен представлялось, что других таких настолько противоречивых людей ей видеть не приходилось.

Приглядевшись к ним поближе, Хейвен обнаружила, что их пленители — люди глубоко верующие, христиане, послушные сыновья и дочери Матери-Церкви, способные ставить вопросы веры во главу угла, во всяком случае выше мелких личных интересов. А еще они демонстрировали подобострастную привязанность своему предводителю. Царь Симеон отличался от своих людей большей утонченностью, к счастью, это проявлялось в его обращении со своими гостями. Царь предоставил им место в своей свите, поручил личному камердинеру присматривать за их нуждами; подарил новую одежду — длинные мантии, к которым прилагался кушак-пояс, и мягкие кожаные сапоги; он приказал обеспечить их едой и предметами первой необходимости, не забыл и наставника, обучавшего пришельцев языку и культуре народа.

Царь интересовался их благополучием. По манерам Симеон был истинным дворянином. Кроме того, как быстро поняла Хейвен, он был небесталанным политиком, ведущим сложную игру. Уже одно то, что он привел свой народ к самым воротам Константинополя, говорило о многом. Теперь он готовился предложить императору условия мирного договора.

Все это и многое другое Хейвен почерпнула во время долгого пути от пустынных областей Истрии до Константинополя. Подобно сборщику шерсти, собирающему то, что овцы оставили, продираясь через заросли ежевики, Хейвен собирала любые крохи информации по пути. Основным источником сведений стал для нее царский камергер Георгий, питавший слабость к лагерным сплетням. Но самым надежным источником был главный советник царя, лысый человек по имени Петар, говоривший на латыни и греческом, а также на булгарском и, по-видимому, знавший еще несколько языков. При царе Симеоне состояло также несколько священников, суровых людей с длинными черными бородами и в тяжелых черных одеждах. Может, они были бы и непрочь поучаствовать в ее образовании, да толку от них не было, поскольку говорили они только по-гречески, а Хейвен едва владела базовыми навыками в латыни.

Ее наставники были очень разными людьми. Из Георгия бил постоянный фонтан, из Петара приходилось тащить информацию клещами. Георгий не нуждался в слушателях, Петар ценил каждое слово так, будто слова являлись его собственностью, и расставаться с ними было не легче, чем с деньгами. Каждый крохотный кусочек информации перед выдачей взвешивался и анализировался, как золотая монета — ровно столько и не больше, — и Хейвен вскоре поняла, что лучше довольствоваться тем, что дают.

С Джайлзом она непременно делилась полученными сведениями. Время обсудить происходящее у них было, армия двигалась неторопливо. Хейвен начала преподавать Джайлзу основы латыни — в пределах собственных знаний, разумеется. Джайлз смастерил ей широкополую шляпу от солнца из камышовых листьев, раздобыл бурдюк для воды, и каждое утро наполнял его заново.

Их обоих очень занимало положение, в котором они оказались. В разговорах то и дело возникала тема возвращения домой, однако без карты или какого-нибудь другого руководства к действию сделать они ничего не могли. За все время пути ни разу никто из них не испытал признаков близкой лей-линии — легкого покалывания на коже.

Однако знания об обстановке постепенно накапливались. Они узнали, что булгары находились в состоянии войны с народом ромеев. Хейвен долго пыталась сообразить, кто бы это мог быть, и в конце концов решила, что речь идет о византийцах. Конфликт между двумя народами тлел на протяжении поколений, время от времени перерастая в жестокие стычки. Видимо, император, или басилевс, неосмотрительно подтолкнул хищных гуннов к набегу на булгарские земли. Впрочем, гуннам подсказки и не требовались, они сами искали новые торговые пути. Так что безрассудное вторжение состоялось, царь Симеон не только разгромил нападавших, но и довел свои войска до стен Константинополя. Здесь они и расположились.

Уже на памяти Хейвен и Джайлза в Восточной империи произошло несколько переворотов; кончилось тем, что император Лев капитулировал еще когда Симеон только приближался к городу. Чтобы свести к минимуму грабежи, Лев послал почетный конвой, чтобы сопроводить Симеона в столицу. Так что бои даже не начались; боевых слонов отправили домой вместе с большой частью конных лучников, и последние сто миль до городских стен армия шла в компании византийских солдат. Теперь, стоя на вершине холма к северу от города, они вместе с другими ждали встречи с личной гвардией императора.

— Думаете, нам позволят войти в город? — вслух подумал Джайлз.

— Надеюсь, — ответила Хейвен, не отрывая глаз от великолепного зрелища перед ней. Город манил ее к себе, как манит оазис путника в пустыне, и Хейвен знала, что не успокоится, пока не напьется досыта.

— Вот они, — сказал Джайлз. Хейвен посмотрела туда, куда он показывал. Внизу, по мощеной дороге, двигался отряд блестящих воинов. Вскоре они услышали ритмичный топот марширующих людей. Двое всадников сопровождали передовой отряд. Они поскакали вперед, чтобы доложить о своем прибытии.

Задачей передового отряда было провести царя Симеона к месту переговоров. Император Лев со своими советниками должен был выслушать условия и добиться мирной сдачи города.

— А потом что? — спросила Хейвен у Петара, пока они смотрели за четкими перестроениями телохранителей царя Симеона перед последним походом во дворец.

— Император согласится на условия нашего благословенного царя, — ответил главный советник.

— Вы так в этом уверены?

— Завтра взойдет солнце. В этом я уверен. А император согласится на наши условия. В этом я тоже уверен. — Советник развернулся и начал спускать с холма.

Джайлз подождал, пока Петар не отойдет подальше, и жадно спросил:

— Что он сказал?

— Сказал, что император примет условия Симеона.

— А потом?

— Он сказал, что завтра взойдет солнце.

Джайлз нахмурился.

— Что он имел в виду?

— Подождем. Увидим.

Ждать пришлось три дня. Три дня и три ночи булгарское воинство стояло в пределах видимости городских стен. Сначала Хейвен радовалась: после долгого безостановочного пути стоять на месте казалось роскошью. Они с Джайлзом сидели у себя в палатке, бродили по лагерю, помогая с мелкими домашними делами. Немедленно вокруг собиралась стайка булгарских детей, привлеченных рыжими волосам и бледной кожей Хейвен. Внушительный рост Джайлза вызывал громкий смех. Однако эти простые удовольствия скоро приелись. Как-то обидно было стоять совсем рядом с великолепным городом, не входя в него. Время от времени появлялся всадник с посланием от короля, тут же возникали самые нелепые слухи. Впрочем, в отсутствии новой информации слухи умирали так же быстро, как и возникали. На четвертый день около полудня городские ворота открылись, и появилась процессия. Впереди, в окружении священников и музыкантов, на троне восседал царь. Трон несли на плечах нубийские рабы. Сопровождали царя воины императора.

Отовсюду сбегался народ. Все хотели услышать слова царя. Люди толкались, пытаясь занять местечко получше. Взревела труба. Люди затихли. Симеон встал, поднял руки и внятно крикнул:

— Бог и Святые Угодники даровали нам победу, к которой мы так стремились. Император Византии признал право наших народов жить в мире на своих землях.

Царь подождал, пока его слова переведут на разные диалекты его народа, поскольку на латыни говорили далеко не все его подданные. Хейвен перевела слова царя Джайлзу. Тот одобрительно кивнул.

— Значит, Петар прав, — заметил он. — Царь получил все, что хотел.

Симеон заговорил снова.

— Завтра в честь подписания договора состоится праздник. Сегодняшний день проведем в молитве и подготовке к завтрашним увеселениям. — Он сделал паузу и, позволив себе широкую улыбку, заявил: — Это великий день в истории нашего народа. Я приглашаю всех принять участие в нашем триумфе, который вы заслужили вашей кровью и вашими жертвами.

После этого вождь говорил что-то еще — о подготовке к празднованию, — но Джайлзу хотелось поскорее услышать, о чем шла речь.

— Будет праздник в честь победы, — сказала Хейвен. — У нас есть день на подготовку.

— Да я и так готов, — сказал Джайлз. — Истина в том, миледи, что мне страсть как хочется войти в город. Издали я уже насмотрелся за эти четыре дня.

— Терпение, мистер Стэндфаст, твои мучения завтра закончатся.

Через пару часов из города начали прибывать первые повозки — длинная вереница запряженных мулами телег, каждая из которых была доверху набита товарами и припасами: громоздкие вязанки дров и корзины с углем, огромные котлы, железные треножники, вертелы и другие кухонные принадлежности; мешки с мукой и корзины с продуктами для праздника, их сопровождали бригады поваров, пекарей и помощников. В центре лагеря расчистили место для большого навеса, служившего импровизированной кухней. Разложили множество костров. Потом пошли телеги с пивом в деревянных бочках и вином в огромных амфорах; подъезжали все новые фургоны с длинными, похожими на корыта емкостями со свежей водой. Вода предназначалась не для питья, а для купания — чтобы каждый мог помыться и привести себя в надлежащий вид к празднику. Наконец, в загоны на окраине лагеря пригнали волов, коз и овец — мясо к празднику.

Императорские повара и пекари тотчас же принялись за работу. Булгарские дети, как зачарованные, следили за тем, как строили печи, копали ямы для костров, устанавливали треножники и вертела для жарки мяса. Царские священники бродили по лагерю, звонили в колокола, призывая людей к благодарственной службе. Хейвен и Джайлз вместе с остальными потянулись на поле сразу за последним рядом палаток. Там воздвигли походный алтарь.

Для армии на марше церковные службы на открытом воздухе были обычным делом. Хейвен быстро к ним привыкла. Она многого не понимала — служба велась на греческом языке — но пение от этого не становилось менее проникновенным. Голоса поющих поднимались и опускались в такт, переплетаясь и смешиваясь, и ее сердце взлетало и падало вместе с ними, иногда заставляя почти задыхаться от непонятной тоски. Она старалась постичь то, что ее мучает, но ей не удавалось, зато сами попытки понимания приносили удовлетворение, как будто какое-то вознаграждение они все же давали.

Но сегодня на закате в дыму от костров служба не захватила ее. Когда, наконец, все закончилось, они с Джайлзом вернулись в центр лагеря и остановились понаблюдать за поварами.

— Они замечательно работают, — сказал Джайлз. — Да только с чего бы им тут стараться? Видно, пир решили устроить здесь, а не в городе.

— Да. Наверное, так, — согласилась Хейвен, наблюдая за слаженной деятельностью поваров. — Бедный Джайлз, если бы от меня зависело…

— Да ладно, — пробормотал он разочарованным тоном. — Что я, других городов не видел?

Они направились к своим палаткам и тут их перехватил один из слуг хана в желтой одежде.

— Идите за мной, — коротко распорядился он.

Хейвен знала, что в таких случаях лучше ни о чем не спрашивать, поэтому просто пошла за слугой к королевскому шатру.

— Ждите здесь, — сказал он, исчезая внутри шатра. Впрочем, совсем ненадолго. Очень скоро он появился с двумя свертками ткани: белым и красным. — Ваша праздничная одежда, — сказал он, передавая Джайлзу белый сверток, а Хейвен — красный. — Надеть на праздник.

Хейвен поблагодарила и спросила:

— Мы будем вместе с ханом?

— Вы будете в его свите. — Слуга критически оглядел их с ног до головы, а затем сказал: — Советую помыться. Потом одевайтесь и возвращайтесь сюда.

Джайлз вопросительно посмотрел на Хейвен.

— Он сказал, чтобы мы помылись и переоделись, — пояснила она, указывая на свертки. — Почему-то это надо сделать сейчас.

Они разошлись по своим палаткам, помылись и надели выданную одежду. Джайлзу достался халат из тонкого льна, конечно, лучше, чем тот шерстяной, который он носил до этого; Хейвен получила шелковое прекрасно сшитое платье. К обоим предметам одежды полагались богато вышитые пояса, а также новые туфли из войлока, расшитые бисером. В таком виде они и вернулись к царскому шатру. Хейвен пока не понимала, какова будет их роль.

Возле шатра их уже поджидал главный советник царя с кислым выражением лица. Он быстро осмотрел их, поправил пояса и объявил, что они готовы.

— А к чему готовы, Петар?

— К пиру, — ответил он. — Ждите здесь.

— Но пир назначен на завтра, — удивилась Хейвен, — нам что, целый день здесь стоять?

— Завтра пир для всех остальных, — ответил Петар. В этот момент полог шатра откинулся, и наружу вылез огромный телохранитель царя, облаченный в заново отполированную кольчугу и с длинную пикой, перевязанной вымпелами. Воин посмотрел на Петара, покряхтел и отошел в сторону. Из шатра вышел сам царь Симеон.

Полуденное солнце с радостью разбежалось по шелкам и атласам царских одежд. Хотя одет царь был как раз довольно просто: простая туника и штаны — обычный наряд булгарского всадника, — безупречного пурпурного цвета, подпоясанные красивым поясом из золотой парчи. Поверх туники царь накинул плащ без рукавов, сотканный сплошь из золотых нитей. Плащ блестел и переливался, словно по нему непрерывно бежала вода. На голове царя был укреплен обруч, украшенный рубинами и жемчугом, на ногах — сапоги из мягкой черной кожи, усыпанные черным жемчугом и крошечными золотыми бусинами. В руке царь держал тонкий жезл, увенчанный кованым орлом с распростертыми крыльями. За ним важно выступали телохранители в ярко-оранжевых туниках и высоких фетровых шляпах. Слуги заняли позиции возле балдахина из голубого шелка. Шестами служили длинные копья, украшенные вымпелами.

Как только балдахин подняли, царь Симеон ударил жезлом о землю, и процессия тронулась. По жесту Петара Хейвен и Джайлз зашагали рядом с главным советником. Они прошли через весь лагерь; люди выбегали посмотреть на предводителя, заключившего очередной удачный договор. На окраине лагеря ждали конные воины, построенные в шеренгу, в арьергарде обосновались барабанщики. Их музыка легко перекрывала все прочие звуки, так что казалось, будто король входит в город под раскаты грома.

— Кажется, нам все-таки повезет увидеть город, — предположил Джайлз, наклоняясь поближе, чтобы его было расслышать за грохотом барабанов.

Хейвен пожала ему руку.

— Я не удивлюсь, если мы даже увидим самого императора!

ГЛАВА 6, в которой скрипят колеса правосудия

Рудольф, король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии и император Священной Римской империи, нетерпеливо постукивал длинными пальцами по подлокотникам своего любимого трона. Он ждал начала дневного сражения. Наступающие войска дневных забот двинули вперед пока только министра внутренних дел, осторожно ступавшего по натертому полу зала для аудиенций. Министр был бледнее собственной тени и обладал настолько скромными манерами, что обычно его просто не замечали.

— Что у нас сегодня, Кноблаух? А? Что это за бумаги ты притащил? — Рудольф нахмурился, придав лицу выражение царственного неудовольствия. Он и так прождал целых пять минут лишних! При таких темпах они и до полудня не закончат с делами. — Говорите, министр! Умоляю. И побыстрее!

— Ваше величество, — степенно ответил герр Кноблаух, низко кланяясь, — до нашего сведения дошло, что в тюрьме пребывает человек, утверждающий, что является другом двора.

— Что, в самом деле? — император состроил капризную гримасу. — По мне, так половину этого самого двора давно надо бы посадить в тюрьму!

— Вы, безусловно правы, мой король, — плавно произнес министр. — Так вот, этот человек требует, чтобы его освободили вашим именем.

— Экая наглость! — поморщился Рудольф. — И кто же этот смельчак?

Министр взглянул на свои записи.

— Судя по всему, он иностранец, сир, — некий английский джентльмен по имени Берли, лорд Архелей Берли, граф Сазерленд или что-то вроде того.

— Гм, дворянин?

— По крайней мере, он так утверждает. Вы его знаете, Ваше Величество?

— Берли? Берли? — Рудольф рылся в памяти. — Нет, не помню такого негодяя.

Скромный министр еще раз сверился с записями и сказал:

— Там еще упоминалось имя лорда-верховного алхимика Базальгетта.

— А-а! — воскликнул Рудольф, — Базальгетт — это другое дело. И чего мы ждем? Немедленно вызовите Базальгетта, и покончим, наконец, с этим делом, а то весь день прокопаемся!

— Сию минуту, Ваше Величество. — Министр Кноблаух поклонился и вылетел за дверь.

Императору пришлось опять ждать, пока главного алхимика добудут из его святилища и доставят в зал для аудиенций. Впрочем, ждал он недолго. Облаченная в темно-зеленый бархат фигура буквально ворвалась в зал, высокая синяя шляпа лорда-алхимика была сдвинута набок, а золоченый пояс завязывали явно в спешке. У подножия трона он остановился и поклонился, стараясь отдышаться.

— Мой король! Простите, что заставил вас ждать.

— Да, да. — Рудольф отмахнулся от извинений. — К делу! Что вам известно о человеке по имени Берли, судя по всему, иностранце, которого наш мировой судья упек в тюрьму?

— Впервые слышу об этом, сир, — ответил Базальгетт. — Но имя человека мне известно. Так в чем суть вопроса?

Император ткнул пальцем в своего министра, скромно стоявшего у дверей.

— Скажи ему, Кноблаух.

— Человек по имени Берли арестован и заключен в тюрьму Ратхаус, — ответил министр. — Требует освобождения именем императора.

Базальгетт взъерошил и без того кустистые брови.

— А в чем суть его преступления, господин Кноблаух?

— Драка и причинение тяжких телесных повреждений, — министр искоса заглянул в свои записи, — путем нападения и избиения.

— Обвинение серьезное, — вздохнул алхимик.

— Так вам известен этот злодей? — спросил император.

— Да, Ваше Величество. С вашего позволения, государь, осмелюсь предположить, что он известен и Вашему Величеству. Вы встречались с ним раз или два, когда он приезжал в Прагу по делам.

Глаза Рудольфа подозрительно сузились.

— По каким таким делам?

Базальгетт невозмутимо смотрел на своего покровителя.

— Он заказывал такие маленькие устройства, сир. — Алхимик неопределенно пошевелил испачканными чернилами пальцами. — Латунный корпус… размером примерно с лебединое яйцо… — Император нахмурился, и алхимик замолчал, а потом тихо добавил: — По-моему, для астральных путешествий?

— Как для астральных путешествий? — вскричал король. — А мы ничего об этом не знаем? — Он перевел взгляд на своего министра внутренних дел. — Или знаем, Кноблаух?

— Нет, сир, — заверил министр. — Мы ничего об этом не знаем.

— Н-но, сир, — пробормотал Базальгетт, — ведь именно с вашего одобрения мы изготовили эти устройства для экспериментов лорда Берли. Теневые лампы, кажется, их называют — по крайней мере, мне так сказали.

— Теневые лампы, — фыркнул Рудольф. — Смешное название.

— Верно, Ваше Величество. Мы были уверены, что этот проект пользуется высочайшей поддержкой Вашего Величества.

— Да? И кто это вам сказал?

Базальгетт понял, что пошел не тем путем.

— Граф заверил меня, что Ваше Величество желает сохранить это предприятие в секрете, чтобы другие, так сказать, нас не обогнали. — Базальгетт протянул руку вперед умоляющим жестом. — Мы были уверены в вашей полной поддержке в этом вопросе.

— Он солгал тебе, Базальгетт. Он врал! — голос императора разнесся по всему залу. — Негодяй солгал!

Лорд Верховный Алхимик покаянно склонил голову.

— Да, сир, сейчас я это понял. Подлый злодей самым бессердечным образом использовал нас. — Он вскинулся и развернулся к министру внутренних дел. — Так ты говоришь, он сидит? За нападение и избиение?

— Драка, — напомнил Кноблаух. — Не забудьте о драке.

— Не забуду, не беспокойтесь. И на кого напал этот Берли? Кого избил?

Министр сверился с бумагой, его губы бесшумно шевелились.

— Жертвой жестокого и злобного нападения стал достойный гражданин по имени Энгелберт Стиффлбим.

— Мы же не знаем этого человека, не так ли? — неуверенно спросил Рудольф.

— Прошу прощения у Вашего Величества, — смиренно проговорил Базальгетт, — но вам этот человек известен, даже хорошо известен. Он пекарь, владелец кафе «Гранд Империал» на Старой площади. Вы предоставили ему королевский ордер на поставку штруделя к королевскому столу.

— А-а, пекарь, божественно выпекающий штрудель! — воскликнул Рудольф. — Чего вы все говорите загадками?! Конечно! Мы знаем герра Стиффлбима, отлично знаем его штрудель и очень ценим его кофе. Этот человек — настоящий ангел духовки.

— Это так, сир, — потеплевшим голосом согласился Базальгетт.

— Господин Кноблаух, нам необходимо как можно скорее получить немного Великого Имперского штруделя от Стиффлбима! Позаботьтесь об этом.

Министр низко поклонился.

— Будет сделано, сир.

— Так он пострадал, Ваше Величество? Я имею в виду пекаря — он сильно пострадал во время нападения? — спросил Базальгетт. — Было бы очень обидно, если бы побои помешали ему выполнять свои обязанности.

Рудольф II посмотрел на своего министра. Министр явно ожидал вопроса.

— Тяжесть травм герра Стиффлбима не уточняется, сир. — Он заглянул в свои записи. — Могу сказать только, что герр Арностови, пользующийся некоторой известностью и хорошей репутацией в городе — застал этого Берли на месте преступления и вызвал стражу. — Он еще раз заглянул в записи и добавил: — — Графа и его людей задержали у нижних ворот, они пытались бежать из города, чтобы избежать наказания за свои преступления.

— Люди? — переспросил император. — Так с ним были люди?

— Так, сир. С Берли было четверо мужчин.

— Это уже банда, — пробормотал император. Он подумал и гневно выпрямился на троне. — Мы не будем терпеть такого безобразия! Нас обманули, наша добрая воля подверглась издевательствам…

— Наше доверие обмануто, — подсказал Базальгетт.

— Именно! Наше императорское доверие попрано злым и лживым преступником, — голос Рудольфа набирал силу. — Отвратительное преступление совершено против ценного и уважаемого члена нашего сообщества и друга двора. Этот варварский акт не останется без внимания. — Он поднял длинный палец. — Преступление будет наказано.

— Мудрое решение, сир, — подтвердил Базальгетт, довольный тем, что о его участии как-то забылось.

Его императорское величество откинулся на троне. В общем, утренняя работа прошла удачно. Пожалуй, до конца дня со служебными обязанностями покончено. Заметив, что больше к этому вопросу обращаться не собираются, лорд Верховный Алхимик попросил разрешения вернуться к своим экспериментам.

— Да, да, можете идти. Мы вам благодарны, — сказал ему Рудольф, затем оглянулся на своего министра. — Что еще, Кноблаух?

Министр помахал в воздухе документом, с которым пришел.

— Каково будет решение Вашего Величества?

— Решение? Какое еще решение? — Рудольф поднялся с трона и направился к двери.

— Ну как же, Ваше Величество? Мировой судья Рихтер требует ответа. Что мне ему передать?

— Передайте мировому судье Рихтеру, что негодяй Берли может оставаться в тюрьме, пока не сгниет.

ГЛАВА 7. Тупик только кажется тупиком

Вильгельмина быстро сошла с ухабистой дороги в тень. Она отметила место, где начинался длинный подъем. Не поднимаясь, она двинулась вперед, перепрыгнула заполненную водой канаву, продралась через живую изгородь из ежевики и боярышника к ячменному полю на другой стороне.

С каждой пройденной милей росло ощущение, что за ней следят с тех самых пор, как утром она покинула таверну «Лиса и гуси». Здесь, на виду Черной Хмари, это впечатление усилилось настолько, что не обращать на него внимания было уже нельзя. Пристроившись в нише живой изгороди, она решила понаблюдать за дорогой, чтобы выяснить, наконец, кого она так интересует.

День был сухой, немного ветреный, и у нее оставалось достаточно времени до активизации лей-линии — портал на вершине холма заработает не раньше заката. А до этого момента лучше переждать в укрытии, посидеть и подумать. Нестабильность лей-линий — это сущий кошмар! Обычная реальность становилась непредсказуемой, да и самим поверенным линиям уже нельзя доверять. С каждой неудачной попыткой надежда на встречу с Китом и Касс уменьшалась.

После того как она покинула Дамаск, простой прыжок в Прагу неожиданно превратился в серию случайных перемещений. И каждый прыжок вел в неизвестность. К Праге она так и не приблизилась, но по крайней мере это место она знала. Только этот факт и удерживал ее от отчаяния.

Насколько проще было бы с теневой лампой, — подумала она. — А теперь как в старые добрые времена. Забавно, как быстро она привыкла к маленькому прибору. Без лампы попасть туда, куда нужно, все равно что стрелять по движущейся мишени и попасть прямо в яблочко… с завязанными глазами.

Она все еще горевала об утрате такой нужной штуковины, когда на дороге послышались голоса. Мина осторожно выглянула. Трое шли к подножию холма. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы узнать людей: длинные черные плащи и угрожающий вид троицы не оставляли сомнений. А даже если бы она и сомневалась, здоровенный первобытный кот при них рассеял все сомнения.

— Берлимены! — пробормотала про себя Вильгельмина. — До чего же некстати!

И что теперь? Бегать от них — пустая затея. Идти при них на холм — еще глупее. Верхняя часть Черной Хмари плоская как стол. Кроме трех дубов укрыться негде. Стоит ей обнаружить себя, и она — труп. Бэби не промахнется.

Она отползла в тень и затаилась, ожидая, когда берлимены пройдут. Уж лучше пусть она наблюдает за ними, чем они за ней, по крайней мере, не придется то и дело озираться. Их было только трое. Голоса становились громче. Мина вжалась в землю. Люди на дороге тоже остановились. В чем дело? Пещерный кот уловил ее запах? По голосам было понятно, что берлимены спорят, но о чем? После некоторой паузы троица вместе со львом двинулась дальше. Голоса затихали. Когда они затихли совсем, Мина прокралась обратно к краю дороги.

Только два берлимена… и лев. А где третий? Она повернулась и краем глаза успела заметить черный плащ, исчезающий за вершиной холма. Похоже, он старался отрезать ей дорогу и не дать вернуться в город.

— М-да… Становится всё интереснее, — фыркнула Мина. — А то мне больше беспокоиться не о чем. — Она временно отбросила эту мысль и пошла вдоль живой изгороди, надеясь обойти холм и подойти, так сказать, к задней двери. Проселочная дорога вела мимо южной стороны земляного вала; она подойдет с северо-запада, оставаясь незамеченной.

Пробираясь вдоль живой изгороди, она достигла древнего кургана как раз, когда солнце коснулось линии деревьев на западе. На берегу одного из чистых ручейков Мина сняла рюкзак, съела горсть орехов, немного сушеной говядины и напилась. Затем, сняв ботинки и носки, она опустила ноги в воду и откинулась на руки, наблюдая за темным холмом, возвышавшимся перед ней.

Воздух вокруг Черной Хмари казался таким же старым, как дубы на вершине. Посреди буколической сельской местности холм казался инородным телом, всплывшим со дна времен. Неудивительно, что местные жители относились к нему с суеверным трепетом, а необычная коническая форма кургана породила множество странных историй: о часах, спешащих или отстающих, о животных, категорически отказывающихся пастись на склонах холма, о тревожных снах, возникающих ни с того, ни с сего бурях, о людях, исчезающих на холме.

Впрочем, последнее как раз было правдой, так действительно случалось. Более того, Вильгельмина как раз и рассчитывала на повторение этого эффекта. И компания ей была совсем не нужна. Лей-путешествие и без того непростая вещь, а тут еще берлимены… Ей нужно в Прагу, там ждут Кит и Касс. Как бы не была сложна задача, она должна попасть туда. От этого зависела судьба всего того, что ей дорого.

Об этом она и размышляла, пока солнце не начало опускаться за горизонт. В полях блеяли овцы, лаяла собака. Фермер сгонял стадо, чтобы увести животных на ночлег. Время пришло. Натянув носки и ботинки, Мина отправилась на холм.

Она старалась двигаться как можно более незаметно. На полпути ей попалась тропа, спиралью обвивавшая холм. Она пересекла тропу и пошла напрямик, но уже возле вершины остановилась, легла в траву и остаток пути проделала ползком. В очередной раз подняв голову, она убедилась, что перед ней только плоская вершина. Ловили последние лучи заходящего солнца корявые, узловатые Тролли. Она долго смотрела на древние дубы, но не заметила никаких признаков движения ни вокруг стволов, ни среди спутанных корней. Она даже вгляделась в густые ветви, но если там и были люди Берли, то они хорошо спрятались.

«А ведь могли и уйти, — подумала она. — И скатертью дорога». — Но уверенности не было, они ведь могут сидеть за краем холма и ждать. Вот! Она права. С первыми звездами появился первый берлимен. Он вышел из-за ствола Тролля и побрел через вершину. Почти сразу Мина ощутила знакомое покалывание на коже, — лей-линия пробудилась. Портал открылся, и люди Берли были готовы им воспользоваться.

Она наблюдала, как бандит подошел к центру кургана, на мгновение остановился, затем продолжил движение по внешнему краю плато. Сначала она не могла понять, что он делает, но, понаблюдав еще немного, поняла: он ищет ее!

Берлимены, очевидно, ожидали ее появления в любой момент и проверяли периметр. «Вот повезло мне», — мрачно подумала она. Она прикинула время и решила, что ему понадобится несколько минут, чтобы добраться до ее укрытия. Бежать особо некуда. Если она направится к подножию холма, он ее увидит. А вот до спиральной тропы она вполне может добраться незамеченной. Там, где тропа перерезала склон холма, есть несколько впадинок, там можно спрятаться. Темнеет быстро, вряд ли он ее увидит в тусклом сумеречном свете.

Пожалуй, это единственный шанс. Она еще раз взглянула на берлимена и обмерла. Разбойник остановился, развернулся, и теперь направлялся прямо к ней.

Думать! — приказала она себе. Времени на то, чтобы спуститься с холма, нет. Да вообще ни на что нет. Он увидит ее, как только подойдет к краю.

Мина прикинула расстояние до берлимена, а затем изо всех сил вжалась в землю, задержала дыхание и считала шаги в уме. Топот тяжелых ботинок был хорошо слышен в высокой траве.

Шаги стихли. Человек стоял прямо над ней.

Плавным движением Мина сунулась вперед и схватила мужчину за лодыжку. Уже теряя равновесие, бандит качнулся вперед. Он еще не успел опомниться, а она уже схватила его за ремень и вложила в рывок все силы. И не напрасно! Ей удалось оторвать его от земли и придать нужное ускорение.

Она видела, как он взмахнул руками, когда его тело пролетело над ней и покатилось вниз по крутому склону. Его испуганный вопль оборвался, когда он ударился о землю где-то внизу и, не в силах предотвратить падение, покатился дальше.

Мина не стала ждать завершения его полета. Ни секунды не колеблясь, она помчалась к центру кургана, отмеченному единственным плоским камнем, и с разбегу прыгнула на него. Выпрямилась, она подняла кулак в воздух, словно провозглашая завоевание Черной Хмари. Послышался крик. Из-за ствола правого Тролля появился второй берлимен. В одной руке он сжимал пистолет, а другой держал на цепи Бэби.

— А ну стой, ты, там! Опусти руки!

Вильгельмина и не подумала выполнить приказ.

— Прекрати! — крикнул он, размахивая пистолетом. — Предупреждаю: буду стрелять!

Вокруг Мины сгустился воздух. От статического электричества волоски на ее руках и шее встали дыбом. «Давай, давай, давай…» — пробормотала она сквозь стиснутые зубы.

Шипящий звук наполнил уши Мины, из ниоткуда подул прохладный ветерок. Разбойник подбежал ближе, пещерный лев натянул стальную цепь.

— Леди, опустите руки! Стреляю!

Мина не шелохнулась. Голубое мерцание образовалось в воздухе над ее головой. Ветер усилился, несясь с невиданной высоты. Берлимен подбежал ближе и поднял пистолет.

Вильгельмина по-прежнему не шевелилась.

Злодей вытянул руку со старинным кремневым пистолетом и прицелился.

Мина зажмурилась.

Ветер взвыл, воздух вокруг нее шипел. Она услышала металлический щелчок, когда берлимен нажал на спусковой крючок, но порох не вспыхнул. Он опустил пистолет, чтобы снова взвести курок, но для этого потребовались обе руки. Бэби вырвался и бросился на нее.

Вильгельмина закричала, но ветер сорвал слова прямо с ее губ. Ноги стали тяжелыми, как будто мышцы и кости внезапно превратились в свинец. Стоять было трудно.

Берлимен наконец справился с пистолетом и снова прицелился. Пещерный лев был уже в воздухе. Его гибкое, мускулистое тело легко оторвалось от земли. К Мине несся сплошной клубок клыков и когтей. Пистолет выстрелил. Она увидела дым и огонь, вылетающие из дула, и услышала звук выстрела.

Все стало туманным и неясным. Берлимен странно растягивался и одновременно уменьшался. Свет почти ослепил ее, а затем все исчезло с шипящим хлопком.

Вильгельмина падала; она попыталась вдохнуть, но воздуха не было. Она начала задыхаться. Земля сначала вылетела из-под ее ног, а потом больно ударила по пяткам. Толчок отозвался во всем теле. Зрение и слух вернулись одновременно.

Ветер ревел, обжигая ее обнаженное тело. Кожа покрылась ледяными крупинками. Мина закрыла лицо руками, пережидая налетевшую бурю. Однако ледяной ветер не собирался стихать. Мина выглянула из-под пальцев и поняла, что очутилась в совершенно незнакомом месте.

Вокруг простирался безликий пейзаж: чистая белая пустыня из снега и льда. Никаких признаков растительности, ни малейшего намека на жилье. Вдалеке высились зубчатые вершины гор. Больше всего они походили на старое зазубренное лезвие. Свирепый ветер гонял снежные вихри по ледяной равнине.

Ей было очень холодно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Преступление и наказание

ГЛАВА 8, в которой ко сну относятся слишком серьезно

В Хасимото, в Японии, пропали три школьных автобуса. Школьники направлялись на экскурсию в природный заповедник Кодзуки. Автобусы принадлежали компании школьных перевозок префектуры Вакаяма. Они отправились от школы в 9:30 утра. Их видели автомобилисты на дороге № 24 сразу после выезда из школы. Больше их не видел никто.

Дорога длиной в девять километров занимает не больше двадцати минут. Однако, в назначенное время школьники не появились. Смотрители парка позвонили в школу, чтобы узнать, не изменилось ли расписание; им сообщили, что дети уехали, как и планировалось. Вызвали полицию. Когда автобусы не нашлись, подключили вертолеты и дополнительные патрульные машины, а также кинологов. Район тщательно прочесали. В префектурах Вакаяма и Годзё были подняты по тревоге все силы.

Однако никаких следов автобусов не обнаружили. Школьники не выходили на контакт, родители ничего не знали. Странное исчезновение вызывало тревогу, тем более что, как отметил директор Камито Киянака, «все учителя имели при себе мобильные телефоны, и большинство учеников тоже. Если бы возникли какие-либо трудности, кому-то обязательно позвонили бы или отправили сообщение. Но никаких сообщений никто не получал».

Автобусы нашлись. Они застряли посреди рисового поля недалеко от Нара-Кена. Их вместе со школьниками нашли рано утром полевые рабочие. Люди в автобусах пребывали в состоянии, близком к истерике. Официальные лица так и не смогли объяснить сути произошедшего.

Никто не мог точно объяснить, как большие синие автобусы оказались на рисовом поле, поскольку ближайшая дорога — обычная грунтовая тропа — проходила на некотором расстоянии к северу. Для автобусов она была практически непроходима. Серьезным осложнением оказалось то, что пассажиры автобусов хотя и выглядели как японцы, местные их не понимали. И не только местные. Эксперты-лингвисты утверждали, что все пассажиры автобусов говорят на неизвестном диалекте Сикоку.

Врачи, медсестры и администраторы Джорджтаунской больницы попросту обалдели, когда увидели, что их современное двухэтажное медицинское учреждение на 450 коек преобразилось в одноэтажное здание, обшитое вагонкой. Проведенное расследование показало, что на каждой из 150 коек находится раненый военный; большинство из них служили либо в ВВС, либо в ВМФ США. Пациенты, многие из которых были офицерами, утверждали, что получили ранения во время боевых действий на Северо-Тихоокеанском театре военных действий, каковые военные действия к данному моменту, естественно, не велись. Следствие продолжается. Средства массовой информации внимательно следили за ходом расследования, однако никаких объяснений пока никто не предложил.

Не менее странный инцидент произошел с пятью торпедоносцами-бомбардировщиками, приземлившимися на аэродроме Ап-Парк Кэмп недалеко от Кингстона, Ямайка. Самолеты с экипажами покинули авиабазу ВМС в Форт-Лодердейле, штат Флорида, для тренировочных упражнений по бомбометанию на малых высотах. Пилоты и их инструкторы поддерживали радиосвязь с диспетчерской вышкой, жалуясь на плохую видимость и полную дезориентацию, хотя погодные условия оценивались как средние для этого сезона. Связь прервалась в 16:00, и больше о самолетах никто не слышал. Поиски, в которых участвовали надводные корабли и самолеты, не обнаружили ни обломков, ни тел погибших. Официальное заключение гласило, что самолеты погибли из-за неблагоприятных погодных условий в Карибском море, хотя ни о каких штормах в этой районе не сообщалось.

Внезапное появление самолетов и членов экипажа после семидесятилетнего отсутствия составляет одну из загадок XXI века. Добавляет необычности тот факт, что пилоты, судя по всему, не постарели ни на один день, и все они в один голос утверждали, что на дворе стоит 5 декабря 1945 года.

В пятидесяти милях к западу от Сокорро, штат Нью-Мексико, двое посетителей ждали в небольшом вестибюле командного центра большого радиотелескопа. Одним из мужчин был Джанни Бекарриа, вторым — Тони Кларк, решивший после второго лей-прыжка, совершенного вместе, что его спутник — человек исключительный.

— Брат Бекарриа, — сказал он почтительным тоном, — вы настоящее чудо. Я даже представить не могу, каково это для вас.

Озадаченный Джанни нахмурился.

— Scusami? {Прошу прощения? (итал.)}

— Меня, собственно, что потрясает… — Кларк указал на антенны радиотелескопа — двадцать семь огромных белых спутниковых тарелок, расположенных Y-образно на равнине пустыни Нью-Мексико. — Для вас ведь это будущее. Как к этому должен относиться человек, родившийся более двухсот лет назад?

— Я был здесь на прошлой неделе, — пожал плечами Джанни.

— Это понятно. Но как к такому можно привыкнуть?

На этот раз итальянский священник понял вопрос.

— Мы все путешественники во времени, не так ли? — Он улыбнулся. — Некоторые путешествуют быстрее, но однажды мы все окажемся в будущем.

— Разумеется. — Тони снова перевел взгляд на знойную пустыню под голубым безоблачным небом. — Похоже, у вас какой-то встроенный детектор будущего. Я бы никогда не поверил, что мы сможем вернуться сюда меньше, чем через неделю после нашего первого визита. — Кларк покачал головой с восхищением. — Да вы просто гений перемещений.

— Да, за эти годы я научился нескольким фокусам, — признал священник. Он махнул рукой в сторону компьютера на стойке администратора и добавил: — Но, признаюсь, эти устройства по-прежнему меня озадачивают.

Кларк усмехнулся. Во время их первого визита Джанни почти час беседовал с одним из техников. Тот любезно провел для священника-астронома ускоренный курс по информационным технологиям. К чести техника надо сказать, что его совершенно не смутило невежество Джанни в отношении электронных вычислительных возможностей двадцать первого века. Если подумать, заключил Кларк, то помог сан священника: молодой техник Кайл принадлежал к поколению, которое не ждет многого от представителей духовенства.

Впрочем, и без всяких компьютерных технологий вычислительные способности Джанни оказались чрезвычайно точными. Даже учитывая поездку из Седоны, им после последнего визита удалось добраться обратно за шесть дней и семь часов. Тогда они приезжали, чтобы посмотреть расчеты того, что Кларк назвал аномалией. Если расчеты окажутся верны, значит расширение вселенной действительно тормозится. Теперь, когда они стояли у большого панорамного окна в вестибюле комплекса радиотелескопов в ожидании гостевого пропуска для Джанни, Кларк в очередной раз поразился тому, насколько относительным становится время для лей-путешественников.

— Прекрасные механизмы, — сказал Кларк, наблюдая, как все двадцать семь гигантских белых тарелок синхронно поворачиваются в соответствие с новым направлением исследований.

— Как полагаете, у них хватило времени проверить расчёты со времени нашего последнего визита? — спросил Джанни.

— Даже если они еще не закончили, у них достаточно данных, чтобы убедить сильных мира сего бросить все силы на новое направление исследований. — Услышав за спиной голоса, Кларк развернулся к стойке регистрации.

В вестибюль вошел молодой человек с круглым лицом, обрамленным не столько бородой, сколько бахромой на подбородке, в зеленой футболке «Гравити отстой» и брюках-карго; он поспешил им навстречу.

— Доктор Кларк? — Он протянул руку. — Простите, что заставил вас ждать. Мы только что узнали, что вы здесь. Доктор Сеглер послал меня за вами.

— Простите. А вы?..

— Ох, извините! Я Джейсон, ассистент. Я в восторге от ваших работ!

— Рад познакомиться, Джейсон, — сказал Кларк, принимая протянутую руку. — А это фра Бекарриа. Мы очень хотели бы повидать доктора Сеглера. Вы не проводите нас к нему?

— Без проблем, — ответил Джейсон, делая шаг назад. У стойки регистрации он остановился. — О, чуть не забыл… — Он вручил Джанни синий бейджик, на котором красными буквами было написано «Посетитель». Подняв барьерную перекладину, Джейсон вывел своих подопечных в коридор со словами: — Понятия не имею, зачем им столько времени на простой пропуск. На камне они его высекают, что ли?

— У вас бывают туристы из Розуэлла? — спросил Кларк.

— Время от времени, — ответил Джейсон. — Ну, когда в городе не случается какая-нибудь конференция.

— Астрономы? — поинтересовался Джанни.

— Нет, на этот раз съезд фанатов НЛО. Вам не случалось бывать на таких? Сумасшедший дом. Здесь у нас просто Мекка для всех, кто верит, что инопланетяне регулярно наведываются сюда. — Он посмотрел на Джанни. — Наверное, у вас в Италии тоже хватает этого добра?

— Возможно, — уклончиво ответил Джанни. — Италия — вообще популярное туристическое направление.

Джейсон не сразу сообразил, шутит Джанни или нет.

— Круто. — Они поднялись на третий этаж, Джейсон постучал в дверь и толкнул ее, не дожидаясь ответа. — Вот они, — объявил он. — Доставил в целости и сохранности.

Проводник отступил в сторону, пропуская Кларка и Джанни. Из-за стола поднялся мужчина в белой рубашке с короткими рукавами.

— Тони! Вы вернулись. — Он пошел навстречу посетителям. — Рад вас видеть, Джанни. Добро пожаловать. — Он жестом предложил гостям садиться. — Не стойте. Сейчас я введу вас в курс дела. Вы были здесь недавно, однако с тех пор многое произошло. — Он повернулся к Джейсону, так и стоявшему у двери. — Спасибо, Джаз, принеси гостям кофе, пожалуйста. И мне тоже.

— Конечно, шеф. Я мигом.

Джейсон исчез, а хозяин кабинета поворошил бумаги и графики на столе, выбрал один лист, откашлялся и сказал:

— Должен вам сказать, Кларк, вы превратил мою спокойную жизнь в кошмар.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся Кларк. — А для чего еще нужны друзья?

— Я серьезно. Не помню, чтобы я спал нормально с тех пор, как вы запустили свою бомбу, и вообще, ни минуты покоя. У нас и так люди работают сверхурочно, а я вообще в три смены. Проблема серьезная, слишком серьезная. Надеюсь, вы планируете остаться? Мне бы очень не помешала помощь.

— Что-нибудь начинает проясняться?

— Проясняться! Сейчас покажу… — Он протянул найденный лист Кларку. — Только взгляните на это!

Кларк бегло просмотрел графики.

— Очень интересно, — сказал он и передал лист Джанни. Тот внимательно изучил его.

— Интересно, да? Шутите? — воскликнул Сеглер. Он потыкал пальцем в лист, который держал в руке Джанни. — Все пространство вибрирует отсюда до Токио. Белый дом требует держать их в курсе, АНБ не отстает. Десять минут назад мне сообщили, что завтра прибудет комиссия НАСА, и мне почему-то кажется, что не с ознакомительной экскурсией.

— Хорошо. Как вы сами интерпретируете эти данные? — спросил Кларк, постукивая по странице пальцем.

— Только как очевидный факт. Это результаты вчерашнего сканирования, того самого, которое мы провели по вашему настоянию, между прочим.

— Факт, значит… — задумчиво повторил Кларк и посмотрел на Джанни, все еще изучавшего документ.

— И это называется правильным миром?! — Сеглер отобрал у Джанни лист и швырнул его в общую кучу. — Мы проверили первоначальные данные…

— То есть ту аномалию, на которую мы указали, — уточнил Кларк.

— Да. И убедились, что радиационный фон в секторе B240-22N значительно изменился с момента начала тщательного мониторинга.

— То есть это никак не системный сбой?

Сеглер покачал головой.

— Не сбой, не неисправность оборудования, не математическая ошибка — ничего подобного. Там определенно что-то происходит.

— Извините, доктор Сеглер, — вступил Джанни. — И как, по-вашему, о чем говорят эти наблюдения?

— Сейчас еще рано судить, — устало ответил Сеглер. — Я только хотел сказать, что наши результаты верны и что аномалию, на которую вы обратили наше внимание, теперь можно считать подтвержденной. Как выразился наш Дэйв: «Это не какая-то чертова вспышка».

— Значит, наше предположение, по сути, верно, — заключил Кларк. — Оборудование тут ни причем.

Сеглер покачал головой.

— Нет, проблемы оборудования можно смело исключать. Три отдельных телескопа на трех разных континентах не могут страдать одной и той же неисправностью.

Вернулся Джейсон с пластиковым подносом, на котором стояли три пластиковых стаканчика.

— Молока я добавил во все, — сообщил он, раздавая кофе. — Надеюсь, не ошибся.

— Спасибо, Джаз. Можешь идти. — Директор отпил кофе и снова принялся листать бумаги. — Так, на чем мы остановились?..

Джейсон спросил от двери:

— Что-нибудь еще?

— Да, узнай у Долорес, когда прибудут представители правительства, и скажи Миранде, чтобы она оформляла гостевые пропуска сейчас, не стоит им стоять полдня в вестибюле.

— Без проблем, шеф. Все сделаю. — Он вышел, прикрыв за собой дверь.

— Хорошо, — сказал Сеглер, выкапывая еще один лист бумаги из большой кучи перед собой. — Вот график исследований на следующие сорок восемь часов. У нашего проекта высший приоритет. Официально это проект номер JA-60922. — Он передал Кларку лист. — Я освободил место для стольких сеансов, сколько потребуется.

Кларк изучил страницу.

— Сколько времени занимает каждый проход?

— От двух до десяти часов, не считая калибровки, — ответил Сеглер. — Сейчас, как вы видите, мы в середине девятого сеанса. Люди работают в три смены, простои минимизированы. На погоду обращать внимание не стоит, так что большую часть времени будем работать на всю катушку.

Кларк кивнул.

— Замечательно, Сэм. Кажется, вы все предусмотрели. Кто отвечает за координацию и анализ данных?

— Кое-что делаем мы, остальное обрабатывается в Калифорнийском технологическом институте, но мне звонили из Иллинойса и из Юты. Они готовы подключиться. Утром я говорил с Пуэрто-Рико, Англией и Австралией, просил поддержать нас и предложил включить в график их собственные проекты. Чем больше голов, тем лучше.

— Думаете, стоит на этом этапе привлекать так много посторонних? — Кларк поднял брови.

— Мне просто нужно подтверждение из нескольких независимых источников, — категорически заявил Сеглер. — Мы не бездельничаем. Кроме того, если мы правы, это все равно долго в тайне не удержишь. Кто-нибудь другой сам к этому придет. Слухи разлетаются очень быстро. — Директор отхлебнул кофе и встал. — Ладно, хватит разговоров. Пойдем смотреть на Пустынных Крыс?

— Я уж думал, вы никогда не предложите, — сказал Кларк, поднимаясь на ноги.

Они спустились на лифте в подвальный этаж и оказались перед стеклянным тамбуром, отделявшей большую комнату, заставленную от пола до потолка компьютерами всех размеров — многие из них соединялись между собой, образуя крупные блоки. По всему периметру комнаты из стен выступала большая полка, заставленная клавиатурами и бесчисленными черными ящиками с мириадами светодиодов синего, красного, желтого и зеленого цветов, которые мигали, как рождественская гирлянда.

Вывеска на двери, написанная от руки, сообщала посетителям, что они вступают во владения «Пустынных Крыс»: восемь мужчин, шесть женщин и четырнадцать техников составляли эту команду.

Сеглер толкнул дверь. Температура за ней оказалась на десять градусов ниже.

— Тут прохладно. Для серых клеток то, что нужно, — объяснил директор.

К ним повернулись, а те, кто был поближе к двери, встали, чтобы поприветствовать посетителей. Большинство присутствующих знали Тони Кларка и поспешили пожать ему руку.

— Добро пожаловать, доктор Кларк, приятно познакомиться, — сказал молодой, но уже седой человек.

— Доктор Лео Дворжак, — представил Сеглер. — Технический директор и разработчик программных протоколов, которыми мы пользуемся при сканировании. Он еще и начальник цеха, бригадир и представитель профсоюза.

— Да, я делаю крыс счастливыми. Без работы они чахнут. Хотите, чтобы я вам что-нибудь показал?

— Вот Джанни жаждет познакомиться с вашим хозяйством, — с улыбкой сказал Кларк.

Глаза Дворжака загорелись.

— Тогда вам сюда, Джанни. — Технический директор провел краткую экскурсию, представляя своих сотрудников и объясняя, кто за что отвечает. Джанни с восхищением смотрел на светящиеся экраны. На них графики сменяли друг друга, формируя данные в электронные таблицы; священник качал головой и время от времени бормотал себе под нос на латыни «Господи Боже».

Впрочем, Кларк тоже был впечатлен.

— Какими мощностями вы пользуетесь? — спросил он местного директора.

— У нас тут два Cray Zeus-10, подключенных к серверу IBM Power8+ — ответил Дворжак с таким выражением, словно был родителем вундеркинда. — Из этого помещения можно управлять работой на всем Северном полушарии. То есть у нас есть все необходимое для этой работы.

— Следующий сеанс в одиннадцать, — сказал доктор Сеглер. — Мы еще в графике, Лео?

Дворжак спросил одного из членов своей команды, тот назвал несколько цифр. Технический директор быстро подсчитал что-то в уме и посмотрел на часы. — Да, успеваем. Этот сеанс продлится еще шесть часов. Потом проведем повторную калибровку и сразу перейдем к номеру десять. Вот тогда будут какие-то результаты.

— Почему тогда? — спросил Кларк. — Чем отличается десятый скан?

— Мы будем сканировать сектор B240-22N, — объяснил Сеглер. — Этот регион дает интересные результаты, и мне не терпится посмотреть, подтверждается ли общая тенденция. Если да, этот конкретный регион станет нашей канарейкой в угольной шахте. — Заметив озадаченное выражение на лице Джанни, он объяснил: — Это будет у нас система раннего предупреждения.

— Минутку, пожалуйста, — сказал Джанни. — Вы полагаете, что событие, которое вы исследуете, распределяется по космическому горизонту неравномерно?

— Похоже, нет, — ответил Лео. — Если судить по предварительным результатам, то сектора отличаются друг от друга.

— То есть вы видите отдельные сгущения?

— Раньше ничего подобного не наблюдалось…

— Спасибо, Лео, — перебил Сеглер. — Занимайся своими делами. Не будем мешать. — Он вывел посетителей через стеклянные двери и довел до своего кабинета. Джанни поблагодарил его за возможность осмотреть центр обработки данных. А вот Кларка заинтересовало то, что их визит был прерван на самом интересном месте.

— У меня такое ощущение, что нас выгнали взашей, — сказал он. — Почему бы это, Сэм?

Сеглер опустил глаза.

— Извините, ребята. Просто у Лео есть такая черта: хватать мяч и бежать, сломя голову, не очень-то задумываясь, куда следует бежать.

— Но если он прав… — начал говорить Кларк.

— Если он прав, мы все скоро это узнаем. Если нет, то зачем попусту расстраивать людей, не так ли? В любом случае, мы еще не скоро поймем, с чем столкнулись.

— Думаю, именно это мы и хотим выяснить, — ответил Кларк.

— Мы можем помочь? — спросил Джанни. — Мы в вашем полном распоряжении, доктор Сеглер.

— Очень хорошо, — кивнул директор — Но надо дождаться завершения сессии. У нас есть несколько часов, поэтому предлагаю пойти пообедать и немного отдохнуть. К вечеру вернемся. Вы уже где-то поселились?

— Пока нет, — ответил Кларк. — Найдем какой-нибудь мотель в Сокорро.

— Ни в коем случае! — замотал головой Сеглер. — Вы мне нужны здесь. Линда будет рада вас видеть. Сегодня вечером она готовит говядину на гриле, конечно, ей хотелось бы, чтобы кто-то оценил ее труды. Главное — не заснуть раньше. Это и к вам относится.

— Необходимость сна временами склонны переоценивать.

— Это, конечно, так, — Сеглер рассмеялся. — Но лучше поговорим об этом на следующей неделе.

ГЛАВА 9, в которой презрение порождает конфронтацию

Берли услышал уже знакомый металлический звон из подземного коридора, и застонал. Должно быть, сегодня среда, подумал он. Базарный день: день, когда этот чертов немецкий булочник закупает на площади еду и тащит им. Глупость сплошная! Его действия не имеют никакого смысла, если только у проклятого пекаря нет какого-то тайного коварного замысла (а Берли упорно придерживался этой точки зрения). Доказать он ничего не мог, поскольку ни разу не уловил даже малейшего намека на лукавство со стороны Стиффлбима. Впрочем, это неважно. Он презирал булочника, а никаких других доказательств ему и не требовалось.

Через мгновение он услышал шарканье кожаных ботинок по влажному камню за дверью и, понял, что почему-то задержал дыхание в ожидании клацанья замка. Он выдохнул и откинулся на заплесневелую каменную стену темницы. Закрыл глаза и стал ждать, когда опять начнется унижение.

Месть, расправа, возмездие — эти мотивы граф мог понять. Булочник решил отомстить за жестокое избиение, это вполне естественно. Берли так и поступил бы на его месте. Иногда берлимены заговаривали о том, что поступки Энгелберта могут объясняться тем, что он верующий человек, и считает, что его Иисус поступил бы также. Однако сам этот Иисус, в которого так верил пекарь, умер, проповедуя любовь ко всем, включая своих врагов. Любовь к врагам, по мнению Берли, это явное приглашением стать жертвой всех и каждого, и не в последнюю очередь тех же самых врагов. Разве Иисус не был казнен именно за то, что вещал такую чушь? Нет уж, лучше верить, как это делал Берли, что люди всегда ведут себя так, чтобы удовлетворить какое-то свое основное желание, будь то власть, удовольствие или личная выгода. Следовательно, Энгелберт-пекарь преследовал какую-то свою гнусную цель. Именно для этого он и таскал еду своим мучителям; Берли не сомневался, что его целью было какое-то злодейство, замысленное им против обидчиков. Таков был Берли. И таков был мир.

За дверью камеры послышались голоса, через мгновение щелкнул замок, и дверь со скрипом распахнулась. Неуклюжий придурок постоял в дверях, давая глазам привыкнуть к полумраку камеры. Берли поднял глаза на незваного гостя.

— Опять ты, — произнес он по-немецки. — Всегда ты.

— Да, всегда я, — ответил Энгелберт, входя в камеру. Тюремщик, давно переставший интересоваться этими странными посещениями, вышел и закрыл за собой дверь. — Сегодня у меня для вас кое-что особенное. Фермеры продают на рынке новую колбасу. Я принес по одному кругу на каждого из вас. — Он снял сумку с плеча, открыл ее и начал копаться внутри. При этом ненависть Берли вспыхнула с новой силой. Чувство было настолько сильным, что Берли подумал, как бы его не вырвало.

— Меня тошнит от твоего присутствия, — сказал Берли хриплым сдавленным голосом. — Меня тошнит от одного твоего вида.

— Может, и так, — равнодушно согласился Энгелберт, — но если меня не будет, вам будет еще хуже. Я думаю, так.

Тав, единственный из людей Берли, который хоть немного говорил по-немецки, ухмыльнулся. Берли резко обернулся к нему.

— Думаешь, это смешно?

— Нет, босс, — ответил Тав, сразу посерьезнев. — Но зачем на него наезжать? Хочешь его прогнать?

— Точно, босс, — согласился Кон. — Если бы не булочник, мы бы уже сдохли тут от голода. Этот здоровенный болван — единственная причина, по которой мы до сих пор живы.

— Это жизнь, по-твоему! — рявкнул Берли.

— Полегче, босс, — сказал Кон, поднимая руки. — Я не имел в виду ничего такого.

Берли пристально оглядел своих приспешников. В другом конце камеры Декс и Мэл выбрались из своих гнезд; эти двое ничего не сказали, но по выражениям их лиц было ясно, что они разделяют чувства своих товарищей.

Тем временем Этцель вытащил из сумки колбасу и начал ее раздавать.

— Это тебе, — сказал он, передавая Кону продолговатый сверток. — А это — вам, — вручил каждому его долю провизии.

Берли отказался принять сверток. Подержав колбасу некоторое время на весу, булочник слегка пожал плечами и положил сверток к ногам Его Светлости.

— Думаю, позже ты передумаешь. — Он отвернулся и продолжил разгружать мешок с едой. Свежий хлеб, приплюснутые шарики сыра, несколько пучков моркови и сельдерея, кувшинчики пива, кусочки масла и твердое печенье из кладовой «Гранд Империал». Все это он сложил аккуратной кучкой, а затем объявил: — Лето в этом году выдалось хорошее. Урожай хороший. Скоро у нас будут яблоки и груши, ежевика, овощи и новый сыр. Как смогу, принесу.

— Нет, — сказал ему Берли, выходя вперед. — Больше не приходи. Не хочу я твоей еды… и всяких твоих добрых дел. Слышишь? Вообще ничего от тебя не хочу!

Заслышав возбужденные голоса, ленивый тюремщик приоткрыл дверь и сунул голову в камеру.

— Что тут у вас происходит?

— Пошел вон! — заорал Берли. — Уходи, и чтоб я тебя больше не видел!

Тюремщик шагнул в камеру.

— Этцель, с тобой все в порядке?

— Все нормально, — заверил его Энгелберт. — Я уже ухожу.

Когда он уже подошел к двери, к нему приблизился Тав.

— Не обращайте на него внимания, сэр. Босс есть… как это? Болен, да. Он не то имел в виду.

— Тав! — прикрикнул на него Берли. — Да как ты смеешь извиняться за меня! — Берли шагнул вперед. — Я твой хозяин, собака. Заткни свой поганый рот и отойди от него!

— Босс, он же не виноват. Парень просто пытается нам помочь. — Тав отступил, поднимая руки.

— Полегче, босс. — Кон встал между Берли и Энгелбертом. — Он же ничего такого не имел в виду.

— А ну, на место! — взревел Берли. Он сжал кулак и ударил Кона по голове. Кон отшатнулся. — Ты еще смеешь меня успокаивать?

Ослепленный яростью Берли отбросил с дороги Кона и попытался добраться до Тава. Тюремщик, войдя, грубо отпихнул его в сторону и выпроводил Энгелберта из камеры, а потом быстро захлопнул дверь перед носом Берли.

— Никогда не возвращайся! — неистовствовал Берли. — Слышишь, ты! Никогда!

Шаги удалились по коридору, и Берли, у которого вдруг кончились силы, привалился к двери и сполз на пол. Тав хотел помочь ему встать.

— Отойди от меня, предатель! — прорычал Берли. — Оставь меня в покое. Вы все! Просто оставьте меня в покое!

Позже в тот же день его желание исполнилось. Его людей, его собственных людей перевели в другую часть подземелья. Он услышал, как удаляются их шаги, затем последовал скрип двери и все стихло. Он больше не увидит их.

В последующие дни беспричинная ярость Берли утихла, и в уединенной тишине своей камеры у него было время поразмыслить. Он пришел к выводу, что его гнев оправдан. Это просто реакция на нынешнюю ситуацию. Он долго размышлял об этом, но так и не смог объяснить себе таинственное чувство несправедливости, испытанное им. Это неважно, что было конкретным источником его вспышки, важно общее ощущение несправедливости. Наверное, его обычная терпимость достигла предела, вот он и набросился на несчастного пекаря.

Он удовлетворился этим объяснением и теперь, по крайней мере, мог спокойно спать по ночам. Однако, объяснение оказалось недостаточно надежным, а главное — недолгим. Раздражение утихло, зато на смену ему пришел голод. Он долго сопротивлялся искушению, но в конце концов все-таки пришлось воспользоваться едой, принесенной Этцелем. Пока он грыз хлеб и колбасу, ему пришла в голову мысль, что одной несправедливости маловато для его гнева. Конечно, с ним обошлись несправедливо, но основная причина гнева лежала гораздо глубже.

Обычно его мысли носили злобный характер, их подстегивало возмущение равнодушием, проявленным толпой тупых лакеев на службе правовой системы. Это именно их равнодушие допускало такое обращение с задержанными. Он начал размышлять о природе справедливости вообще, и о том, почему именно он испытывает эту несправедливость в нынешних обстоятельствах. Он же человек, поставивший себя за пределы праведности, за пределы общепринятых норм честной игры, да и вообще морали. Но где-то в глубине души он ощущал собственную неправоту. И от этого было больно. Вот это-то двойственное чувство и вызывало ярость и стремление прекратить жизнь в этих недостойных условиях, хотя, наверное, другой жизни он и не заслужил.

А чего еще ждать от безжалостной безразличной и бессердечной вселенной? Разумеется, он злился, но за этой злостью маячили воспоминания о его собственном безразличии к бедственному положению его жертв. А теперь вот и он в таком положении. Позволил себе разгневаться и пострадал.

Конечно, Этцель пострадал по его вине. Это несомненно. Но разве это причина, чтобы и ему мучаться? Это же не кто-нибудь, а он! Ему положено. Если бы не эта дурацкая вселенная, управляемая случайностью!

ГЛАВА 10, в которой паника откладывается

Продуваемая насквозь ледяным ветром, ослепленная мокрым снегом, Вильгельмина обхватила руками грудь и попыталась понять, что пошло не так. Портал, вероятно, спас ей жизнь, но отправил ее в какое-то гиблое место, а к этому она не была готова. Дикий ветер ободрал с нее одежду; у нее оставалось несколько минут, чтобы придумать план выживания, а потом холод ее прикончит.

Сзади раздалось приглушенное рычание. Она осторожно повернулась. Бэби совершил прыжок вместе с ней. Ее желудок сжался при виде пещерного льва, присевшего в снегу позади нее и готового прыгнуть.

Убежать от него нереально, бороться с ним глупо: огромная кошка весила в четыре раза больше ее. Сплошные мышцы, а все остальное — зубы и когти. Оружия нет. И что теперь? Дрожа, она смотрела на пещерного льва, а тот смотрел в ответ злющими желтыми глазами. Однако что-то в позе молодого льва — то, как он переминался с ноги на ногу, как вжимал голову в плечи, — вселило в Вильгельмину проблеск надежды.

— О, зверюга, — сказала она, понизив голос. — Похоже, тебе тоже холодно?

Лев продолжал смотреть на нее, но что-то в его взгляде изменилось.

— Мне тоже холодно. — Мина медленно шагнула к присевшему льву. — Может, согреем друг друга? — Она сделала еще шаг и протянула открытую руку. — Что думаешь? Будем греться?

Уши льва прижались к голове, и он зашипел, как обычный кот в минуту опасности.

— Ну, ну, не надо ссориться. Все будет хорошо. — Кот опять зашипел, развернулся на месте и отпрыгнул. — А может, и не будет, — вздохнула Вильгельмина.

Она смотрела, как зверь уносится прочь, а его цепь волочится за ним по снегу, звеня на ходу. Вскоре лев затерялся в метели. Без него Мина почувствовала себя одиноко. Визг ветра, проносившегося сквозь ледяную пустыню, казался издевательским смехом над положением, в котором она оказалась. Слезы навернулись на глаза и застыли на щеках.

— Возьми себя в руки, Мина, — прикрикнула она на себя просто для того, чтобы услышать звук своего собственного голоса. — В панику впадать можно и попозже, а сейчас у тебя есть работа.

Она огляделась. Горы вдалеке выглядели как-то странно знакомо; у нее возникло отчетливое впечатление, что она уже видела их раньше… хотя, тогда, кажется, метели не было. Впрочем, сейчас размышлять об этом не было времени, она замерзнет раньше, чем вспомнит. Она занялась исследованием ледника в поисках признаков лей-активности. Кругом был лед, темно-синий с вкраплениями зеленого и серого. Снег несло беспокойными полотнищами, ему не за что было зацепиться.

Мина заметила многообещающую расщелину, но это оказалась просто трещина во льду, которая к тому же скоро кончилась. Она шла по расширяющейся спирали, но пока признаков активности не наблюдалось.

Время истекало. Она уже не чувствовала пальцев рук и ног, волосы и ресницы заиндевели, ее колотила дрожь. Даже будь поблизости лей-линия, мрачно заключила она, ее невозможно заметить.

Хотя видеть же ее необязательно, можно почувствовать. Быстро вернувшись к началу поисков, она протянула руки. Они настолько онемели и так сильно тряслись, что она отчаялась вообще что-либо почувствовать, а уж тем более легкое покалывание энергии.

— О, пожалуйста, — выдохнула она, — Боже, не дай мне умереть вот так. Боже, пожалуйста.

С этой молитвой она пересекла место, где приземлилась, и увидела небольшую лужу в круглой проталине. Учитывая явно минусовую температуру, это представлялось странным. «Господи, пожалуйста, пусть это будет то самое место», — подумала она.

Протянула замерзшую руку над грязной водой и не почувствовала ничего, что указывало бы на силовую активность. Слабую надежду погасил очередной порыв ветра. Она смотрела на тусклую воду и думала, будет ли это последнее, увиденное ей в этой жизни. Согнувшись в три погибели в тщетной попытке сохранить хоть немного тепла, она уставилась на странный бассейн. Что-то не давало воде замерзнуть.

Мина с трудом распрямилась и шагнула в лужу. Вода была очень холодной, но все-таки не такой, какой должна бы быть. «Идиотка! — подумала она. — Мало застрять на леднике, так теперь ты еще и мокрая!»

Она улыбнулась этой мысли, откинула голову и рассмеялась в голос. Никакой радости в ее смехе не было, скорее, она теряла сознание от холода. Где-то она про такое читала… в каком-то журнале? Или в книге? Казалось очень важным вспомнить источник. «Что я делаю?»

Стоя в ледяной воде, Вильгельмина подняла трясущийся кулак верх. Сначала ничего не происходило, но, поскольку лучшего плана у нее не было, она решила, что будет стоять так до последнего вздоха. Наверное, это недолго…

Дрожа от холода, расползающегося по всему телу, со смёрзшимися веками, Вильгельмина тратила все силы на то, чтобы держаться прямо. Серо-белый мир вокруг нее стал туманным и неясным. Онемение быстро поднималось вверх от ступней к бедрам. Сознание ускользало, но каким-то чудом она все еще стояла. Мир вокруг померк, и она все глубже погружалась в ледяную воду.

Ее удивило то, что движение вниз не прекратилось. Она продолжала погружаться сквозь лед, глубже и глубже. В замешательстве Вильгельмина представила, что под ней открылась расщелина, поглотила ее и теперь несет в ледяную пещеру, которая и станет ее могилой.

Ледяные стены скользили мимо, подталкивая ее, но почти не задевая сознания. И только когда ее бесчувственные ноги коснулись дна, на краткий миг вокруг резко потемнело, а затем она упала, ударившись так сильно, что пришла в себя.

Она приземлилась на камни и некоторое время лежала там, где упала. Любопытно, но здесь казалось теплее, и свет был ярче. Наверное, каждый замерзающий перед тем как впасть в окончательное беспамятство представлял себе тепло и свет… Но и то, и другое не исчезали, так что она просто полежала, отогреваясь. Лишь минуту спустя она сообразила, что солнечный свет, обжигающий кожу, не был галлюцинацией, вызванной умирающим мозгом.

Тогда она открыла глаза. Перед ней тянулся знакомый двойной ряд сфинксов, стоявших вдоль аллеи с выщербленным каменным покрытием: Египет.

Шок быстро сменился волной облегчения. Она перевернулась на спину, посмотрела в яркое, пустое голубое небо и произнесла про себя: «я у Тебя в долгу. Не забуду».

Мина лежала до тех пор, пока, наконец, не почувствовала себя в силах встать и подумать, что делать дальше. До Нила было еще довольно далеко, между ними лежала пустыня. Однако, если повезет, она сможет добраться до деревушки на берегу реки уже к сумеркам. Она встала и, спотыкаясь, пошла по аллее. Когда она проходила мимо очередного присевшего на пьедестале сфинкса, ей в голову пришла идея: раз уж она в Египте, возможно, удастся найти Томаса Юнга. Он уже помогал ей раньше, а некоторая помощь ей сейчас очень не помешала бы.

Мысль о встрече с добрым доктором привела Вильгельмину в хорошее настроение — у нее не было такого со времени ухода из Дамаска. С этим настроением она начала подниматься на первый бархан. Тут же подступила жажда, но вид Нила вдалеке обещал сколько угодно воды. Действительно, вскоре после наступления сумерек, она выбралась на тропу, ведущую в деревню. Почти сразу она услышала позади свист и, обернувшись, увидела мужчину на тележке, запряженной ослами. Она улыбнулась и помахала рукой, но осталась стоять посреди дорожки.

— Салаам алейкум, — поприветствовала она человека, все еще улыбаясь.

Возница не ответил, окинул ее быстрым взглядом и хлестнул осла плеткой. Осел ускорил шаг, и повозка со скрипом проехала мимо, не останавливаясь. Вильгельмина вздохнула и продолжила идти, уже помедленнее. До деревни она добралась почти в темноте, последний свет на западе давно померк, а во рту у нее пересохло так, что даже сплюнуть было нечем. Она направилась прямо к колодцу на деревенской площади, сняла крышку с колодца и наполнила тыкву, привязанную к краю. К ней подошли трое мужчин, а большая часть деревенских собак и детей и так была здесь. Она произнесла слова приветствия и, поднеся тыкву к губам, наконец-то напилась. Пришлось выпить и вторую тыкву. Мужчины наблюдали за ней, негромко переговариваясь между собой, а дети, воодушевленные присутствием старших, придвинулись поближе, чтобы потрогать пришелицу. Утолив жажду, она вылила воду из ведра обратно в колодец и накрыла кожаной крышкой, потом сложила руки, поклонилась мужчинам и сказала: «Шукран».

Затем в сопровождении четырех или пяти драных деревенских собак направилась к реке. Голод и усталость заставили ее некоторое время посидеть на берегу, а потом она все же решила отправиться на поиски еды. Каменные ступени вели к самой воде. Сняв ботинки, она села на нижнюю ступеньку и опустила ноги в воду. Сумерки сгущались, глубокое египетское небо стало совсем темным. Появились летучие мыши, они носились над самой водой и ловили насекомых. Ветерок доносил аромат жасмина и запах специй — кориандра, тмина и чеснока. Чувство глубокой благодарности и удовлетворения снизошло на нее, наверняка оно исходило от вечной реки.

Из задумчивости Вильгельмину вывели звуки музыки.

— Радио? — подумала она, и только потом вспомнила, что в деревне нет электричества, а значит, нет и радио. А что тогда? Патефон? Маловероятно. Однако музыка становилась все громче. Мина осмотрелась в поисках источника звука. Как ни странно, в окнах некоторых домов на площади горел свет — и не тот тусклый, мерцающий свет масляных ламп, свечей и фонарей, к которым она привыкла в этом месте.

Решив разобраться в этой загадке, она надела ботинки, встала и, обернувшись, увидела огни на реке — много больших огней. Более того, музыка неслась именно с реки. Когда огни приблизились, она поняла, что идет большая лодка, а музыка звучит у нее на борту.

Лодка приближалась медленно, пока не заполнила всю реку. Вильгельмина, открыв рот, смотрела, как мимо величественно проплывает огромный речной круизный лайнер размером с небольшой отель. У поручней стояли люди в вечерних костюмах, некоторые с коктейлями в руках; проплывая мимо, они махали ей руками.

«Мина, это не тот Египет», — сказала она себе, прочитав надпись на борту судна: «Suntours Nile Cruises». Надежды найти Томаса Юнга рушились. «Девочка, тебе придется возвращаться и все начинать сначала».

ГЛАВА 11, в которой Вильгельмина замыкает космическую петлю

Смахнув пыль, поднятую ветром ее прибытия, Вильгельмина посмотрела вдоль Аллеи Сфинксов. Она устала, но перспектива провести ночь в одиночестве в пустыне ее вполне устраивала. Если не будет шакалов, ничего с ней не случится. Она повесила на плечо простую холщовую сумку и направилась к уже знакомым холмам.

— Опять в ущелье, — вздохнула она и глотнула воды из бурдюка, висевшего на ремне через плечо.

Для того, чтобы вернуться в Египет, надо было опять пройти через Черную Хмарь. Заодно Вильгельмина запаслась провизией. По крайней мере, на этот раз у нее на хвосте не было берлименов, изрядно осложнявших жизнь.

Солнце уже село, когда она достигла начала тропы. Еще издали она заметила укромную лощинку и решила утроиться в ней на ночлег. Закат сменился прозрачными пустынными сумерками. Мина добралась до расщелины, поворошила камни, разгоняя возможных скорпионов, сняла рюкзак, из свертка с едой отделила малую часть на ужин. В рюкзаке лежала синяя пашмина {Пашмина — тонкая, мягкая, тёплая ткань из пуха кашмирских горных коз, или как их ещё называют «кашемировых» коз. Это 100 % кашемир высшего качества (кашемиром его называют в европейских странах, в азиатских — пашмина).}, которая служила ей одеялом; ночь в пустыне, как обычно, предполагалась прохладной, но ее каменный уголок долго будет держать тепло, а на рассвете она снова отправится в путь. Расстелив пашмину, она улеглась и устроилась на ночь.

Некоторое время она просто лежала и смотрела, как гаснут последние лучи света, как тьма поглощает пустыню к западу от Нила. Первые звезды на небе сияли необыкновенно ярко, и вскоре все небо горело большими и малыми огоньками. Казалось, Земля на ночь натерлась успокаивающим бальзамом; резкие углы и гребни барханов смягчились в нежном звездном свете. После суеты последних дней тишина особенно благотворно действовала на беспокойный дух Вильгельмины. Лежа на спине и наблюдая за медленным вращением небесной сферы, она чувствовала, как покой вечной земли окутывает ее душу. «Так всегда было, — подумала она и, глядя на горящие небеса, и задалась вопросом: — Разве такое может закончиться?»

Если Кларк и Джанни правы, эти небесные светильники вскоре начнут мерцать, и гаснуть один за другим, знаменуя величайшую катастрофу в истории этого, да и любого другого мира. Где-то там, за пределами понимания, замедлялось расширение Вселенной. В скором времени его сменит сжатие. Конечным результатом станет всепоглощающая тьма, ненасытная пустота, пожирающая пространство и время, уничтожающая свет, любую энергию и материю, и вообще весь с таким тщанием созданный миропорядок. Конец Всего.

Что может с этим поделать она или кто-то другой?

Настала ночь. Вильгельмина поела и выпила воды. Усталость навалилась с неодолимой силой и, подтянув пашмину под подбородок, она ушла в сон, довольно странный сон, населенный множеством людей из прошлого и какими-то лишними хлопотами. В одном из эпизодов сна она все еще работала в итальянской пекарне Джованни; только что открыла кухню и просматривала заказы на день. В первом заказе значился луковый крем-суп. Наверное, кто-то ошибся, подумала она во сне, и перешла к следующему блюду: там значились две коробки скумбрии и ящик омаров. Следующий заказ содержал десять надгробных венков. Тут вошел ее начальник и спросил, почему она ничего не делает?

— Заказы нужно выполнить, — сказал он. — И вообще пора за работу!

— Не могу, — пожаловалась она. — Как можно выполнить эти заказы?

Во сне сменилась сцена: теперь она убегала по пляжу из стеклянных шариков от стаи больших черных собак. Рядом — штормовое море; она в старомодном купальном костюме с короткой юбочкой с оборками, ветер бросает в лицо пену с вершин больших волн так, что она не видит, куда бежит. Собаки все ближе, а затем она почувствовала острую боль в ногах. Посмотрев вниз, она увидела, что стеклянные шарики превратились в осколки, а ее босые ноги изранены. Но останавливаться нельзя, собаки разорвут ее.

Сон снова сменился; на этот раз она спала в постели в своей лондонской квартире, но кто-то говорил в комнате и мешал спать. Она не могла разобрать слов, но понимала, что говорят о ней. Голоса принадлежали как минимум трем людям, стоявшим рядом. Мина понимала, что нужно встать и бежать, но боялась пошевелиться, иначе люди узнают, что она проснулась. Она притворялась спящей в надежде, что они уйдут…

Но они не уходили. Вильгельмина открыла глаза и поняла, что на этот раз видит не сон. Она лежала посреди египетской пустыни, и люди были настоящие. Только голоса звучали не рядом, а откуда-то сверху, со склона холма. Вглядевшись, она поняла, что мимо идет караван. Верблюды и ослы отчетливо виделись в бледном лунном свете. Она решила, что это либо крестьяне, собравшиеся на рынок, либо бедуины, предпочитающие ночное путешествующие, чтобы избежать дневной жары. Если не шевелиться, ее не должны заметить. Так и случилось. Караван прошел, она закрыла глаза и спокойно проспала до утра.

Разбудило ее солнце — огромный диск грязно-красного цвета, взбирающийся в туманное восточное небо. Мина выпила воды, съела пригоршню орехов и кураги, собралась и направилась через холмы в маленькую прибрежную деревню. Немного беспокоили мысли о том, что она будет делать, когда придет. Что ждет ее в деревне? Будут ли вокруг дома с современными удобствами и Нилом, по которому снуют лодки с туристами? Из-за все возрастающей сложности лей-навигации перспектива опять встретить корабль с туристами представлялась Вильгельмине ужасной. «Пожалуйста, не в этот раз», — взмолилась она.

Похоже, ее молитву услышали. Деревня встретила ее обычной стайкой детей и собак — ни туристов, ни электроприборов не видно. Она остановилась напиться у колодца и наполнить бурдюк водой. Предстояло подумать о переправе через реку в какой-нибудь рыбацкой лодке. С этим проблем не возникло. Уже ближе к полудню она миновала обвалившуюся скалу у подножия холма и оказалась в тени, на дне вади. Высокие каменные стены нависали над ней, но тропа по дну вади оставалась ровной, идти было легко.

Глубже в ущелье неподвижный воздух пах камнем и немного мокрым песком. Единственный звук — легкий шорох ее ботинок по гравию. Солнце начало склоняться к закату, тени сгущались. Освещение менялось, придавая четкость отдельным перемежающимся полосам красного, оранжевого и серого камня. Время от времени сверху доносился крик невидимой птицы; в остальном она была здесь совершенно одна.

Во всяком случае так было до того, как тишину не нарушил шум старого автомобиля на газу, движущегося по тому же извилистому коридору. Она остановилась. Машина приближалась. Кто бы это не был, встречаться с ним Мина не желала. Она огляделась. В нескольких десятках ярдов впереди в гладких каменных стенах виднелась узкая расщелина.

Она забралась в нее как раз тогда, когда из-за поворота появился дряхлый грузовик. Он неуклонно приближался. Вильгельмина вжалась в расщелину и даже задержала дыхание, молясь, чтобы ее не заметили. Мгновение спустя грузовик проехал мимо. Она успела заметить водителя и пассажира на переднем сиденье. И этот пассажир был ей хорошо знаком: Архелей Берли.

Ей хватило одного взгляда. Сердце замерло. Мина еще глубже втиснулась в расщелину, закрыла глаза и стояла, не шевелясь, пока звук мотора не затих вдали. Только тогда она рискнула выглянуть. В воздухе висела пыль, поднятая машиной.

Мина вздохнула с облегчением и снова двинулась по дну вади. Но не сделав и четырех шагов, остановилась. Если Берли здесь, рассуждала она, то, очевидно, ей снова не удалось уложиться в запланированное время. Если бы не стены по бокам, она упала бы в пыль и заплакала от бесполезности своих усилий. А так только несколько слезинок навернулись на глаза. Господи, ну зачем все так сложно?

Сухой воздух пустыни моментально высушил следы слез. Она устало развернулась и двинулась обратно. Придется возвращаться в деревню, потом на Аллею Сфинксов и все начинать сначала. Затем ей в голову пришла мысль, которая ее остановила: этот ублюдок Берли что-то задумал. Его присутствие в том же месте, которое она искала, не могло быть совпадением. Мина решила, что ей необходимо знать, что он и его банда там делают. Значит, рандеву с Китом и Касс опять откладывается.

Она снова двинулась по извилистому ущелью и вскоре подошла к первой из серии ниш, высеченных в стенах каньона. Часовни, подумала она; слишком маленькие, чтобы служить гробницами или захоронениями. Некоторые из них отличались от других более сложной конструкцией: там были постаменты с пьедесталами, украшенными виноградными лозами или цветами, вырезанными в камне; на многих высечены слова, но разобрать их уже нельзя — время и ветер сделали надписи нечитаемыми, а те, которые еще можно было разобрать, написаны на языке, которого она не знала. Все ниши были пусты — то ли разграблены, то ли просто стояли в ожидании следующего подношения.

Ниши поменьше уступили место более крупным, а затем прямо впереди она увидела огромный фасад, как бывает в храмах, высеченный в красноватом камне. Пройдя еще немного, Вильгельмина вышла к широкому естественному перекрестку, образованную соединением двух меньших каналов. Место было до жути знакомым; и дело не только в том, что Кит много об этом рассказывал. Было что-то еще неуловимое, что-то почти сказочное. Вильгельмина глянула вдоль русла вади и не увидела ничего, кроме каменных стен и щебня. Но в более широком канале присутствовали следы недавней деятельности: следы колес на гравии, брошенная канистра из-под воды, пустые банки, какие-то обрывки — явно остатки пребывания Берли и его команды.

— Привет? — негромко окликнула она и услышала, как в ответ только эхо от каменных стен. — Есть здесь кто-нибудь?

Она подошла к внушительному входу из красного камня и заглянула внутрь. Там было темно, прохладно и пусто. Песок, наметенный ветром на порог, не сохранил никаких следов. Она снова окликнула:

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Тишина.

Отступив от входа в храм, она заметила еще один вход у основания стены, немного дальше по руслу вади. Подойдя, она обнаружила прямоугольную дыру. Стертые ступени вели куда-то вниз, в темноту.

— Так, — пробормотала она, — что тут у нас такое?

Недолго думая, она спустилась вниз и добралась до небольшого помещения, через которое вел проход в другое, побольше. Мина прошла через высеченную арку, и ее охватило сверхъестественное чувство дежавю — более сильное и более яркое, чем она когда-либо испытывала. От него закружилась голова, и ей пришлось опереться на стену, чтобы переждать головокружение. Под руку попалось что-то холодное: большой стальной ключ висел на стене, на гвозде, вбитом в камень. Сама не зная зачем, она сняла ключ и остановилась, пережидая, пока пройдет подкатившая тошнота. Она была почти уверена, что бывала здесь раньше. Или Кит рассказывал… Они тогда сидели на обсерватории Джанни, наслаждаясь солнцем и обсуждая разные случаи, связанные с лей-прыжками. Кит говорил, как она спасла их — а она совершенно этого не помнила. Но вот сейчас она здесь, с ключом в руке…

Мина вошла во второе помещение, большое, но здесь было совершенно темно, только свет из-за спины слабо высвечивал стены, изукрашенные сценами из египетской жизни. Комната, насколько она могла судить, была пуста. Она двинулась дальше, уверенная, что там должна располагаться железная решетка, закрывающая следующую камеру… и вот оно!

Не доходя нескольких шагов до решетки, она услышала голос:

— Берли! Выпустите нас. Нети смысла нас убивать. Это безумие! Выпустите нас.

Мина остановилась. Голос принадлежал Киту, ошибиться она не могла. И все-таки она колебалась. Это тот Кит, или какой-то другой?

— Нет. Так не пойдет, — решила она. Сейчас лучше сыграть эту драму до конца. Она подошла ближе к решетке.

— Берли! — снова крикнул Кит. — Ты меня слышишь?

— Кит! Ты там?

Тишина.

— Кит! Отзовись.

— Вильгельмина!

Она подошла ближе к решетке.

— По-моему, тебе уже надоело гостеприимство Берли?

— Мина, поверить не могу! — Кит задыхаясь от волнения. — Как ты здесь оказалась?

— Пришла тебя вызволять.

Она вставила ключ в замок. Слова давались легко, будто она произносила выученный текст из какой-то немыслимой пьесы.

— Мина! Послушай, Мина, я пытался тебя найти. Я тебя не бросал, верь мне. Я понятия не имел, как с тобой связаться. Козимо вернулся за тобой, но тебя не нашел, мы попросили сэра Генри помочь. Вот в чем все дело — мы пытались тебя найти!

— А я взяла и нашла тебя, — сказала она. В словах Кита было эхо давнего разговора; она знала, что он собирается сказать и каким должен быть ее ответ. — Нам лучше поторопиться. У нас мало времени.

— Но как?

Из угла выглянул Джайлз.

— Сэр?

— О, Джайлз, иди сюда. Это моя дорогая подруга Вильгельмина Клюг, — сказал он. — Мина, это Джайлз Стэндфаст.

— Рада познакомиться с тобой, Джайлз, — сказала Вильгельмина, не уверенная, встречала ли она раньше этого крепкого молодого человека с серьезным лицом.

— Не ожидал, миледи, но очень рад знакомству, — ответил Джайлз.

Вильгельмина повернула ключ в замке. Он громко щелкнул. Она потянула решетку на себя, и дверь распахнулась, освобождая пленников. Кит выскочил в камеру, схватил Вильгельмину на руки, но тут же отступил назад, словно получив пощечину. Ему было неловко. Что-то произошло между ними, такое, что навсегда изменило их отношения. Она пока не могла назвать это новое ощущение.

— Спасибо, Мина, — сказал он и крепко сжал ее руку.

— Да пожалуйста! — сказала она, все еще пытаясь понять, что случилось пару секунд назад. — Думаю, нам лучше поторопиться.

— Я сожалею… — бормотал Кит. — Я не собирался терять тебя, и вообще впутывать во все это … Мне очень жаль.

Кит — этот Кит — казалось, понятия не имел, что им пришлось испытать вместе.

— Хватит извиняться! Честно говоря, это лучшее из того, что я испытала в жизни. — Говорила ли она это раньше? Она направилась к каменной лестнице. Кит почему-то топтался на месте. — Чего ты ждешь?

— Ну… Видишь ли, Козимо и сэр Генри — они мертвы, — ответил Кит; он, кажется, собрался вернуться в свою тюрьму. — Мы же не можем просто так бросить их — уйти, как ни в чем не бывало.

Мина стояла, глядя через открытую решетку на темную гробницу за ней.

— Я знаю. — Она шагнула вперед и схватила его за руку. — Мне очень жаль, Кит, правда. Но я боюсь, что если мы не уйдем сейчас, вполне можем присоединиться к ним. — Она кивнула в сторону черной пустоты за решеткой. — Вряд ли мы можем что-нибудь для них сделать. Нам надо идти.

Кит растерянно смотрел на нее.

— Посмотри на это с другой стороны, — продолжала она. — Что может быть лучше, чем быть похороненным в королевской гробнице?

Джайлз подошел к Киту и положил руку ему на плечо.

— Ваша подруга права, сэр. Джентльмены нам не помогут, и оставаться здесь бесполезно. «Предоставьте мертвым хоронить мертвых» — так ведь написано, правда?

— Да, наверное, — признал Кит. — Но мне кажется, это неправильно.

— Конечно, неправильно! — воскликнула Мина. — Мы с тобой многого никогда не поймем, но если мы уйдем сейчас, у нас, может быть, появится шанс вернуться и все исправить. — Она замолчала. Откуда взялись эти слова? И что они значили?

Но на Кита ее доводы подействовали.

— Хорошо, Мина, — кивнул он. — Веди.

— «Постараюсь», — подумала Вильгельмина и вывела их из гробницы. Они поднялись по лестнице и окунулись в утреннюю жару и свет вади. К этому времени она уже знала, что будет делать. Нельзя позволять вовлекать себя в развитие событий в каком бы альтернативном времени или измерении ни жили эти Кит и Джайлз. Кто знает, к чему это приведет? Она выведет их, дальше пусть сами, а она все-таки поищет Томаса Юнга.

ГЛАВА 12, в которой речь пойдет о совпадении

Они продрались сквозь заросли ежевики на берегу реки к началу тропы и двинулись в сторону лей-линии Большой долины. Кит шел впереди, Касс старалась ступать за ним след в след. Они провели тяжелую ночь в каменном гроте над рекой, рано встали и теперь шли к лей-линии, надеясь встретиться с Вильгельминой. Утренний туман цеплялся за скалы и стекал на тропу; вода капала с торчащих камней наверху, уходя в густой мох. Они шли, а небо светлело, воздух становился теплее по мере того, как солнце набирало силу и высоту. Достигнув груды камней, отмечавшей место, где начиналась лей-линия, Кит вытянул руку перед собой.

Касс смотрела на узкую тропу, с сомнением поджав губы.

— Что-нибудь чувствуете?

Кит покачал головой.

— Пока нет. Но мы вовремя.

Касс собирала ежевику на лист кувшинки. Она села и начала завтракать ягодами.

— А что мы будем делать, если Мина не явится?

Кит сел рядом с ней и потянулся к листу.

— Я думал, — рассеянно сказал он, отправляя в рот несколько спелых ягод. — Можем вернуться в Прагу и подождать ее там. Так и сделаем, если она не появится в ближайшее время — но я бы предпочел подождать здесь еще хотя бы один день. — Кит потер щетину на щеке. — Вернемся к тису и посмотрим. Честно говоря, я все равно не могу придумать, что с ним делать. Вообще вся эта затея, похоже, лишена смысла.

Достав из рюкзаков еду, они основательно закусили, а потом сидели, разговаривали. Над краем каньона взошло солнце. Время от времени Кит проверял, активна ли силовая линия, пока наконец не сообщил, что чувствует покалывание на коже. Мина не появлялась. Активность лей-линии быстро пошла на спад и затихла. Кит встал и сказал:

— Что ж, свою часть договоренности мы выполнили. Попробуем еще раз вечером. Вернемся к дереву.

— У меня есть идея получше. Я хотела бы посмотреть на ту пещеру.

— Какую пещеру? — не понял Кит.

— Ту, с картинами. Мне бы очень хотелось взглянуть на них.

— Ладно. Почему бы и нет? — Кит немного подумал. — Дерево же не убежит. Сходим к нему позже. — Он пошел обратно по тропе. — Носовой платок еще у вас?

— Тот, с пятном? Разумеется, он при мне. А зачем?

— В пещере скажу.

Они молча спустились по тропе. Лес вокруг полнился звуками. Достигнув дна ущелья, Кит пошел по каменистому берегу. По дороге Касс собирала ягоды, а Кит настороженно посматривал по сторонам, нет ли поблизости шакалов, волков или медведей. Навыки, полученные в племени, быстро возвращались. Он подумал, что это похоже на езду на велосипеде. Однажды научившись ездить, уже не разучишься. Немного практики, и он снова в форме.

— Присматривайтесь к ракушкам на берегу, — сказал он Касс. — Медведи и прочие звери едят моллюсков, после них остаются пустые раковины. Они бы нам очень пригодились.

— Зачем?

— Факелы, — ответил Кит. — Галерея вымерших животных на приличном расстоянии от входа. Нужен будет свет.

— А ракушки тут причем?

— В них можно набрать смолы.

— Смола — из сосен? Это нетрудно. Сосен здесь полно.

Они продолжали идти вдоль берега, время от времени останавливаясь и подбирая пару раковин. В одном месте им попался целый холмик из раковин.

— Выдры, — сказал Кит, рассматривая обломки. Многие ракушки оказались разбиты, но несколько вполне годились для дальнейшего использования. Они смыли с них песок и двинулись дальше вдоль реки, огибавшей подножье высокого известкового утеса. Повернув за угол, они встретили небольшое стадо бизонов — семь взрослых и пять молодых — животные пили на мелководье.

— Бизон bonasus giganticus! — с ходу определила Касс. — Потрясающе! Я видела раньше их кости. Они родственники современным зубрам. — Бизоны настороженно косились в их сторону. — Кажется, они не очень агрессивны.

— Если не соваться между матерью и теленком. Я этот урок усвоил на собственном опыте. — Обойдя по большой дуге стадо, они продолжили путь по берегу.

— Вон там поднимемся наверх, — Кит указал на огромные сосны в нескольких сотнях ярдов впереди. — Там должно быть подходящее место.

Оказавшись в сосновом бору, Кит осмотрел деревья, ища отломанные ветви, из-под которых текла смола. Такие нашлись. На одном дереве он заметил глубокую рану на стволе. Лось, или какое-то другое животное использовало сосну как когтеточку; смола местами успела свернуться, а местами все еще текла из тела дерева.

— То, что надо, — удовлетворенно сказал Кит. — Делаем вот так. — Взяв раковину, он начал острым краем соскребать смолу, обламывая затвердевшие куски. Раковина быстро наполнилась до половины.

Тем временем Касс отошла чуть в сторону и крикнула оттуда:

— Эй! Думаю, я тут на жилу напала. — Она показывала на верхние ветви. — Посмотрите, там обломилась большая ветка, и смолы собралось много.

Действительно, примерно на двухметровой высоте гроза обломила мощный сук, и из раны все еще вытекала смола. Она образовала липкий комок размером с большой грейпфрут.

— Отлично, — похвалил Кит. — Только вот как до него добраться? — Он измерил обхват дерева. — Я не достану, — сказал он, — а ствол слишком велик, чтобы залезть на него.

— Подсадите меня, — решительно сказала Касс. Она взяла раковину, а Кит сложил руки так, чтобы она могла встать на них. — Замечательно, — оценила Касс, ставя вторую ногу ему на плечо. — Теперь просто держите меня. — Она принялась соскребать смолу, складывая куски в раковину. — С вами там все в порядке? — спросила она.

— Не торопитесь, — сказал Кит, чуть слышно покряхтывая от напряжения. — Я мог бы так целый день стоять.

— Очень по-рыцарски.

— Это мое второе имя.

Она рассмеялась и почувствовала, как напряжение последних дней отпускает ее.

— Все. Хватит.

Когда Касс снова оказалась на земле, Кит разложил раковины у корней дерева, собрал кучу сухих веточек и сосновой коры. Затем он сложил все это в определенном порядке, достал из рюкзака кресало и начал разжигать огонь. Довольно быстро ему удалось развести небольшой костерок. Он начал плавить куски смолы, а Касс отправил за тростником для факелов. Вернувшись, Касс поморщилась:

— Да, такой аромат не каждый день унюхаешь.

К тому времени, как факелы были готовы, Кит изрядно перемазался.

— Ну, вот, все готово. Идем в пещеру.

Он повел их дальше вниз по реке до каменной стены, вздымавшейся над долиной.

— Вон там, видите? — он указал на овальное отверстие в нескольких метрах от основания утеса. — Там вход в пещеру. Идите первой. Я зажгу факел и подам вам.

Кит помог Касс подняться по скале. Цепляясь за мелкие трещины, она дотянулась до входа в пещеру. Он протянул ей два незажженных факела и зажег свой. Как только смола загорелась, он, взглянув на солнце, перевалившее за полдень, и вошел в пещеру.

Подняв факел, он повел их узкими переходами, иногда настолько тесными, что протиснуться удавалось только боком. Впрочем, попадались и вполне просторные проходы, достаточно широкие, чтобы в них поместился двухэтажный автобус. Кит, помня о том, что импровизированные факела горят недолго, спешил. Когда они достигли длинной, относительно прямоугольной залы, он резко остановился и объявил:

— Вот! Дарю вам Зал Вымерших Зверей.

Подойдя к ближайшей стене, Кит поднял факел и осветил примитивное, но очень эспрессивное изображение носорога, выполненное красной и коричневой охрой. Рядом черный горбатый бизон защищал испуганного теленка, а на противоположной стене две рыжие антилопы дразнили большого медведя, раскинувшего лапы со смертоносными когтями. Обе стены заполняли изображения животных: маленькие лошадки с колючими гривами, зубр, преследуемый волками, внушительный лось с великолепными рогами, образующими корону, еще лошади, лохматый рыжий мамонт с длинным хоботом, быки и даже стадо курчавых овец.

— Невероятно! — выдохнула Касс благоговейным шепотом.

— Сюда посмотрите, — предложил Кит, медленно водя факелом перед гладкой стеной пещеры. Изменялось освещение и нарисованные существа, казалось, двигались; трепетный свет оживлял застывшие фигуры.

— Интересно, кто это рисовал?

— Кое-кого я знаю. — Кит указал на изображение медведя. — Я был здесь, когда люди расписывали стену… — Его голос дрогнул от воспоминаний. С тех пор он не видел своих друзей.

Касс придвинулась к стене почти вплотную.

— Даже не верится… Неужто вы и впрямь видели этих удивительных художников?

— Большинство изображений уже были здесь, когда я пришел, — пояснил он. — Охотники пришли, чтобы рисовать дальше, а может, чтобы закончить начатое ранее. Но я видел, как они смешивали краски, как делали кисти. Они начали рисовать при мне.

— Невероятно, — повторила Касс.

— Это еще не все, — гордо сказал Кит. — Идите сюда… где-то здесь… — Он двинулся дальше по галерее и подошел к стене, где изображения животных сменялись абстрактными символами. Напротив красовались очень четкие и очень знакомые рисунки.

— Вы ведь видели такое раньше?

Касс открыла рот, подошла поближе и присела, рассматривая загадочные спирали и завитки с пересекающимися линиями и точками.

— Они точно такие же, как на фотографиях Джанни.

— Просто те же самые, — кивнул Кит. Он поднес факел поближе к стене и присмотрелся. — Только вот...

— Вас что-то смущает?

— Рисунков стало больше. — Он взмахнул факелом. — Слушайте, их точно прибавилось.

— Что это означает? — спросила Касс. — Думаете, кто-то добавил рисунки с тех пор, как вы были здесь?

— Вполне может быть… — прежде чем Кит успел договорить, факел у него в руке зашипел и начал гаснуть. — Быстро! Давайте следующий! — Взяв протянутый Касс факел, он поднес покрытый смолой конец к угасающему пламени. — Ну, давай же… — уговаривал он. Последний огонек не успел погаснуть, новый факел ожил.

— Чуть было не остались в темноте, — сказала Касс.

— Не то слово. — Он протянул руку. — Доставайте ваш носовой платок.

Касс вытащила платок и осторожно развернула его, прежде чем передать Киту. Он приложил ткань к стене и начал двигать ее вверх-вниз, пока не нашел рисунок, повторяющий узор на ткани.

— Вот! — воскликнул он, передавая факел Касс. Разгладив ткань, он приложил ее к стене рядом с символом.

— Идеальное совпадение, — озадаченно произнесла Касс.

— Это даже не совпадение, это просто одно и то же, — заметил Кит.

— Вы знали, что здесь будет этот рисунок?

— Догадался. Это же символы Карты на Коже. Они тут везде. — Он указал на маленькую пунктирную спираль на стене. — И этот тоже.

— Но как он здесь оказался?

— Здесь-то — ладно! Вот как он на платок попал?

Касс переводила взгляд с рисунка на стене на изображение на ткани. Кит наблюдал; он почти мог видеть, как несутся мысли у нее в голове. Блеснув глазами в свете костра, она повернулась к нему и спросила:

— Вы что-нибудь знаете о квантовой запутанности?

— Лучше сделать вид, что нет.

— Коротко, там такая история. Любой атом, который когда-либо взаимодействовал с другим атомом, становится запутанным или связанным. Учёные уже много лет знают это. На квантовом уровне это задокументировано, и теперь они способны отслеживать запутанность даже в более крупных объектах, а не только в частицах и атомах.

— Ужасные вещи вы рассказываете, Касс.

— Это папина специальность, не моя. Но я выросла на этом. В любом случае, дело в том, что все, что когда-либо контактировало, связано, — продолжала Касс. — А это, если подумать, практически все, что когда-либо существовало. Если вы хотите проследить взаимосвязи достаточно далеко, скажем, вплоть до Большого взрыва и всего, что за ним последовало, всю материю во Вселенной следует считать запутанной.

Перед Китом вновь встало видение разбивающегося чайника.

— Все связано, — пробормотал он. — Наверное, так. Но что это значит?

— Я могу высказать предположение — всего лишь предположение — атомы редкоземельных элементов в теневых лампах вступили в жесткое взаимодействие с энергией тиса, не так ли? А когда ваши лампы перегорели, редкоземельные частицы скопировали этот шаблон.

— Если все это правда, — сказал Кит, начиная понимать цепочку событий, — как вообще этот символ попал на ткань? Я не понимаю.

Касс внимательно посмотрела на платок.

— Видели, как птица врезается в оконное стекло? В одной из лабораторий, где я работала, была раздвижная стеклянная дверь, в нее то и дело врезались голуби. Когда так происходит, птица оставляет на стекле слабый пыльный отпечаток. Иногда даже отдельные перья видны. Это двухмерное изображение птицы, запечатленное на стекле.

— Значит, то, что мы видим на ткани, является записью взаимодействия лампы и дерева?

— Правильно, — сказала она. — Если бы папа был здесь, он бы сказал, что изображение на ткани — это двумерное представление создавшего его электромагнитного силового поля.

— Как очертания птицы, остановленной в полете. Хорошо, но дело в том, что редкоземельные элементы Густава никогда не были рядом с тисовым деревом.

— Но вы-то были, — возразила Касс. — Вы держали теневую лампу, когда она перестала работать. Не забудьте, перегоревшая лампа находилась в прямом контакте с тканью, пока я с ней работала. Вероятно, именно так и возникла связь. — Кончиком пальца она нарисовала символ на каменной стене. — Я предполагаю, что любое событие, достаточно сильное, чтобы перегорели ваши теневые лампы, создает спутанность как тогда, так и впоследствии. Вы были там, этого достаточно.

— Считаете, я запутался?

Касс улыбнулась.

— Да мы все запутались. Избежать этого нельзя. Все связаны со всем, от колыбели до могилы — и дальше. — Так лучше? Спокойнее?

— Не знаю, — ответил Кит. — Правда, не знаю.

— Я тоже не знаю, но тут есть над чем подумать.

В этот момент зашипел второй факел.

— Давайте новый, быстро, — сказал Кит. Он зажег последний факел от гаснущего пламени предыдущего и сказал: — Лучше нам выбираться отсюда, пока есть хоть какой-то свет.

Едва он успел произнести эти слова, как только что зажженный факел фыркнул, зашипел и погас, выпустив клуб дыма. Кит взмахнул им в тщетной попытке разжечь пламя. На глазах Касс маленькое красное пятнышко начало сжиматься, поморгало и погасло.

— О-о-о! Нет! — простонала она. Паника скрутила внутренности, когда плотная тьма навалилась со всех сторон, как каменная гора. Она рухнула так быстро и тяжело, что, казалось, высосала весь воздух из легких.

— Что теперь делать? — Ее голос подскочил на целый регистр. — Кит? Что мы будем делать? Мы в ловушке!

— Для паники нет оснований, — успокоил он. — Я привел нас сюда, я и выведу. Вы уж мне поверьте.

— Но как же мы без света? Что, если…

— Возьмите себя в руки, Касс. Это же не провал в реальности. Всего лишь погасший факел. — Он протянул руку в ее сторону. — Эй, где вы там? — Ее пальцы нащупали, схватили и лихорадочно сжали его руку. — Так. Сделайте глубокий вдох. Мы никуда не торопимся, — твердо сказал он. — Если будем торопиться, можем покалечиться, а если идти медленно, ничего с нами не случится. Хорошо? Ноги переставляем поочередно и аккуратно. Это все, что от нас требуется.

Медленно, как слепые сиамские близнецы, они пробирались обратно сквозь непроглядную тьму. Каждый шаг приходилось обсуждать; каждый пройденный метр воспринимался, как маленькая победа. Кит старался поддерживать хорошее настроение, рассказывая истории о годах, проведенных в племени Речного Города. Рассказал, как Дардок поймал его в ловушку для зверей и как клан принял его; описал, как люди племени спасли его от медведя, отогнав его камнями; описал встречу с Эн-Улом и то, как Древний научил его общаться, используя шестое чувство, которым обладали члены племени; рассказал о том, как вместе с молодыми охотниками строил Костяной Дом, как ему предложили присматривать за Древним, пока он спал… или не спал, а грезил.

Кита хватило бы надолго, но впереди он заметил слабый отсвет на камне стен, и уже очень скоро они стояли на пороге пещеры, глядя на предвечернее небо. После удушающей темноты пещеры бледно-желтое небо казалось ослепительным.

— Аллилуйя! — выдохнула Касс. Голос дрожал от облегчения. Болели зубы, и она не сразу поняла, что остаток пути проделала, стиснув челюсти. Она закрыла глаза и тихо пробормотала: — Спасибо Тебе, Боже, — затем повернулась к Киту и крепко обняла его. — Молодец, Кит. Вы это сделали.

— Мы оба это сделали. — Он глубоко вдохнул свежий воздух. — Не так уж и далеко пришлось идти.

Река внизу и все ущелье постепенно погружались в тень.

— И что дальше? — спросила Касс.

— Идем к силовой линии — и будем надеяться, что Вильгельмина нас ждёт.

ГЛАВА 13. Хурма, оказывается, горький фрукт

Император Лев стоял под небесно-голубым балдахином, ожидая прибытия гостей. Рядом с ним стояла его молодая жена, императрица Зоя, — на голове у нее сверкала золотая диадема, лицо хмурое, от такого взгляда молоко сворачивается. Брови насуплены, глаза сощурены так, что превратились в злобные щелки; короче — образ женщины, которую вынуждают делать что-то, чего она очень не хочет, и всем своим видом показывает неудовольствие. Вокруг королевской четы стоит толпа придворных чиновников, священников и дворян; площадь заняла фаланга в посеребренных доспехах, блестящих на солнце; их оружие, сегодня церемониальное, тем не менее наточено и вполне пригодно для дела.

Царь-завоеватель со своей свитой вступили на узкую улочку, ведущую к Бронзовым воротам. Барабанщики во главе процессии ускорили темп. Грохочущий звук эхом отражался от стен, эхо множилось, пока не показалось, будто город захватила десятитысячная армия. Византийцы стояли вдоль улицы, свешивались из верхних окон и с балконов — всем было интересно посмотреть на проходящую процессию. Никаких приветственных криков, дождя из розовой воды и лепестков цветов, праздничных гирлянд или аплодисментов. Никто не размахивает руками. Темноглазые жители столицы угрюмо наблюдали за пришельцами.

— Не очень-то они доверяют царю, — заметила Хейвен Джайлзу, наклонившись поближе, чтобы он мог расслышать ее сквозь грохот барабанов.

— А с чего бы им ему доверять? — пожал плечами Джайлз. — Никто не любит проигрывать войну.

Завоеватели двинулись ко входу во дворец, в толпе зазвучали смешки — сначала несколько гневных выкриков, потом просто недовольный гул, заглушенный грохотом барабанов. Пришельцы не реагировали. Кто-то бросил тухлое яйцо, за ним на пришельцев посыпались гнилые фрукты. Оскорбительные подношения иногда попадали в приезжих. Царь Симеон и ухом не повел; его царственный облик, разумеется, был выше мелких беспорядков, а вот его солдаты зорко примечали нарушителей спокойствия.

Этим все и закончилось бы, однако церемонии суждено было другое развитие.

Возле самых Бронзовых ворот из подворотни выскочила группа молодых отнюдь не восторженно настроенных горожан и начала забрасывать царя и его отряд всяким гнильем. Здесь расстояние было уже поменьше, и промахнуться было сложно.

Перезрелая хурма ударила царя в лицо, взорвавшись алыми брызгами. Царь остановился, обернулся, посмотрел вслед убегающим хулиганам и возобновил свое триумфальное шествие. Он так и предстал перед императором с лицом, перепачканным соком хурмы, на одежде виднелись следы плохо пахнувших остатков.

Император Лев, не ожидавший такого развития событий, очень опасался, как бы инцидент не повлиял на результаты переговоров. Он кивнул капитану охраны, и шестеро солдат выскочили из строя и погнались за смутьянами. Повернувшись к царю, он склонил голову перед завоевателем. Императрица только что не дрожала от ярости. Вся площадь, казалось, затаила дыхание.

Вернулись гвардейцы. Они тащили двоих упиравшихся возмутителей спокойствия. Даже издалека Хейвен разглядела, что молодежь одета в лохмотья. Босые, растрепанные и грязные, они явно принадлежали к тому сброду, который не восторженно относился к захватчикам. Этих двоих — судя по виду — братьев — выволокли на площадь и бросили к ногам императора. Рядом с каждым встали по двое солдат.

— Они же совсем мальчишки, — прошептала Хейвен.

— Да, молодые, — согласился Джайлз, — но безмозглые.

Император Лев указал на двух мальчишек, лежащих в пыли и о чем-то спросил Симеона. Симеон кивнул, а затем поманил своего гиганта-телохранителя. Из рядов царской охраны выступил солдат с боевым топором. По кивку императора солдат передал оружие телохранителю Симеона. Тот принял топор, пару раз взмахнул им, проверяя баланс, а затем рявкнул на охранников, державшим смутьянов.

Первого мальчишку вытащили вперед, и бросили на колени. Один солдат вывернул ему руки за спиной, другой схватил за волосы и потянул вперед. Юноша рыдал, умоляя сохранить ему жизнь. Телохранитель царя сделал шаг назад и поднял топор.

— О, мой Бог! — выдохнула Хейвен. — Они же сейчас убьют его! — Она схватила Джайлза за руку и подтолкнула вперед. — Мы же не можем просто стоять и смотреть на это. Надо что-то сделать!

Хейвен решительно начала проталкиваться вперед сквозь шеренгу царских придворных. Им никто не успел помешать. Хейвен бросилась к бьющемуся в истерике мальчишке, а Джайлз встал между ним и палачом с топором.

— Desisto! Desisto! {Прекратите! Прекратите это! (лат.)}— кричала и плакала Хейвен. — Ради Бога, пожалуйста, прекратите.

Император от удивления отступил назад, а царь, нахмурившись, грубо взял ее за руку.

— Подождите, подождите, милорд, — просила Хейвен.

— Чего я должен ждать? — требовательно спросил Симеон. — Возвращайтесь на место, пока вас не наказали.

Двое телохранителей схватили Джайлза и хотели оттащить. Джайлз сопротивлялся, держась за парня.

— Минуту, милорд. Послушайте меня, умоляю вас!

Царь Симеон взглянул на императора, стоявшего в стороне в ожидании, чем кончится этот конфликт. Он не хотел вмешиваться. Симеон отпустил Хейвен и выпрямился.

— Говори! — повелел он.

— Вы хотите запятнать блеск этого дня кровью несчастного? Если вы не можете пощадить жизнь этого разгильдяя, то подумайте о своем величии и чести, милорд.

Латынь Хейвен была бедной, но ее слова подействовали на Симеона. Он подумал и махнул рукой солдатам, которым удалось оторвать Джайлза от приговоренного.

— Отпустите его, — приказал он. Солдаты беспрекословно исполнили приказ, и Джайлз тут же снова занял свою позицию над мальчишкой.

— Милорд, любой негодяй может отобрать жизнь, но только по-настоящему могущественный повелитель может ее сохранить, — продолжала Хейвен. — Разве ваша мощь может сравниться с этим уличным хулиганом в лохмотьях? Вы должны быть выше тех, кто хочет вас унизить. Пусть ваша сила сравнится с вашим милосердием, чтобы ваша слава сияла ярче солнца.

Царь Симеон понял то, что пыталась косноязычно донести до него Хейвен, и задумался. На площадь пала тишина; и византийцы, и булгары стояли, затаив дыхание, ожидая решения царя. Симеон склонил голову, видимо, он что-то решил. Он шагнул вперед и одним движением поднял мальчишку на ноги.

— Ваш пояс! — отрывисто сказал он, протягивая руку. Императрица Зоя сняла свой пояс — кусок очень дорогой парчи, расшитый изумрудно-зелеными и лазурными цветами; она передала его хану, а тот протянул его мальчишке.

Затем, преклонив колени перед дрожащим нарушителем, Великий Царь просто сказал:

— Очисти меня.

Парень, трясясь и всхлипывая, попытался стереть пятно со щеки и плеча коленопреклоненного монарха. Но у него так тряслись руки, что он никак не мог справиться. Великий Царь Булгар терпеливо взял руку юноши в свою и вытер грязь.

Когда чистота царского лика и мантии оказались восстановленными, Симеон встал, и, взяв парчовую ткань, аккуратно сложил ее вдоль и, наклонившись, обвязал вокруг талии юноши поверх его заляпанного ветхого хитона. Повернувшись ко второму мальчишке, король призвал ему встать рядом с первым. Они стояли все еще напуганные, но глаза уже горели надеждой. Симеон положил руки им на плечи, строго посмотрел на них.

— А теперь идите и подумайте о том, что видели здесь сегодня. Думайте о том, что своими жизнями вы уже готовы были расплатиться за свои поступки, но вот эта женщина, — он указал на Хейвен, стоявшую в стороне, — просила за вас и взывала к высшему закону. Радуйтесь, что спаслись сегодня, и вспоминайте, когда в следующий раз у вас появится искушение согрешить.

Он приказал телохранителям вывести их из дворца. Затем он поклонился императору и поблагодарил Льва за то, что он предоставил ему право решить эту досадную неприятность.

— Что ж, ваш поступок благороден, — сказал ему Лев. — Пусть это будет символом для наших двух домов. Я не забуду, что путь сострадания и милосердия всегда перед нами. Нам остается только избрать его. Всем следует помнить об этом всегда.

Единственным человеком, недовольным завершением происшествия, была императрица Зоя, лишившаяся ценной детали своего гардероба. Но царь, догадавшись о причине ее кислого выражения, галантно снял свой золотой пояс и преподнес его императрице взамен утраченного. Учитывая стоимость пояса хана, императрица осталась в выигрыше, и в немалом.

По мнению Хейвен, отношения между двумя монархами-врагами с этого момента стали гораздо лучше. Она и Джайлз заняли свои места в свите, и казалось, что об этом происшествии скоро забудут. Оба властителя двинулась во дворец. Торжества должны были пройти в Аккубите, большом зале Девятнадцати Диванов. Однако, когда гости уже сели за стол и готовились приступить к трапезе, состоявшей примерно из двадцати блюд, император Лев, чувствуя все растущее расположение по отношению к своему бывшему противнику, наклонился к нему и спросил:

— Эта женщина из вашей свиты, та, которая с такой страстью говорила об этих уличных хулиганах, — кто она?

Царь Симеон взглянул на нижние столы, за которыми собралась его свита.

— Эта? — переспросил Симеон, хотя во всем зале вопрос мог относиться лишь к одной женщине. — Она иностранка, этакая своенравная путешественница, она и ее верный спутник.

— Так они не из вашего народа? — изумился Лев, протягивая слуге чашу, чтобы тот наполнил ее. В подвалах императора лучше вина не было, и он не скупился.

— Нет, она чужая в этих землях, — ответил Симеон. Он уже успел опрокинуть две-три чаши сладкого темного греческого вина, и в данный момент пребывал в благодушном настроении. — Они блуждали по южным равнинам, когда мы наткнулись на них. С собой у них не было ни воды, ни еды, что довольно странно.

— В ней живет высокий дух воина, — заметил Лев. — И мужчина с ней, похоже, того же сорта.

— Они сказали мне, что принадлежат к саксонской расе с острова Пританния, — объяснил Симеон. — Вам доводилось слышать о таком месте?

— Да, я слышал о нем. — Лев внимательно посмотрел на Хейвен с высоты своего высокого стола. — Поразительный экземпляр! Интересно, все ли ее соотечественники таковы?

Уловив намек, скрытый в словах императора, Симеон заметил:

— У нас впереди еще много вопросов обмена движимым имуществом и заложниками. Разберемся и с этим. Позвольте в знак доброй воли предложить Вашему Величеству принять выходцев из саксонских земель в качестве подарка, залога мира и будущей гармонии в отношениях двух наших народов.

ГЛАВА 14, в которой справедливость торжествует

В дверь постучали, и в комнату сунулся секретарь магистрата.

— Простите, что беспокою вас, господин Рихтер.

— Что такое, Павел? — спросил судья, не отрываясь от бумаг.

— Этот человек снова здесь.

— Кого ты имеешь в виду, Павел? В твоей должности надлежит быть конкретнее.

— Пекарь, — ответил секретарь. — Тот, что из кофейни на площади.

Главный судья без всякого энтузиазма воспринял это известие.

— Ах, этот… — Он поднял голову и посмотрел на секретаря. — И с чем теперь? Сколько раз он у нас был? Шесть? Семь?

— Девять, герр Рихтер. Это девятый раз, когда он просит вас о встрече.

— Ну так отправь его. Ты же видишь, я занят. Скажи ему, чтобы уходил.

— Слушаюсь, господин главный судья, — ответил Павел. — Так и сделаю.

Судья вернулся к чтению, но его секретарь остался стоять в дверях. Единственный день недели, когда приемная судьи открыта для подачи просьб и жалоб, всегда доставлял неудобства. Сегодня, казалось, ситуация повторяется.

— Да, Павел? — вздохнул судья Рихтер. — Что-то еще?

— Просто я подумал… — замялся секретарь. — ради Бога, не подумайте, что я указываю главному судье, как вести дела…

— Да ладно уж, говори, — потребовал Рихтер. — Что еще стряслось?

Секретарь сделал шаг в кабинет, отделанный дубовыми панелями, с полками, заполненными делами, книгами и свитками, перевязанными красной лентой. — Мне просто пришло в голову, что если бы вы один раз согласились его принять, то проще было бы уговорить его больше не приходить.

— Это ты придумал только что? — спросил судья.

— В самом деле, герр Рихтер. Просто один раз его принять… и всё.

Главный судья тяжело вздохнул и решительно отодвинул бумаги.

— Хорошо, Павел. Я приму его. Но пусть ждет своей очереди. Кто там следующий?

Секретарь помялся.

— Никого, герр Рихтер.

— Как никого?

— Пекарь сегодня единственный проситель.

Рихтер надул щеки.

— А-а, черт с ним! Давай покончим с этим раз и навсегда.

— Мудрое решение, господин главный судья. Так я позову его?

Герр Рихтер подрезал фитиль на свече и придал лицу самый суровый вид. Открылась дверь, впустив настойчивого посетителя — крупного парня с копной светлых, непослушных волос и розовым лицом, вполне подходящим для человека помоложе. В больших руках была зажата бесформенная зеленая шляпа; он вошел, принеся с собой запах свежего хлеба.

— Входите, э-э… — Рихтер поискал в бумагах имя.

— Стиффлбим, — подсказал посетитель. — Я пекарь и меня зовут Энгелберт Стиффлбим.

Судья недовольно нахмурился.

— Будьте любезны, Стиффлбим, объяснить, почему вы считаете возможным приставать к официальным государственным органам со своими мелкими заботами? Что такого важного привело вас в суд?

— Простите меня, господин главный судья, я вовсе не собирался приставать к государственным органам.

— Вы же видите, у меня много дел, — проворчал герр Рихтер. — Излагайте свою просьбу и выметайтесь.

Энгелберт подошел к столу и положил перед судьей небольшой сверток.

— Это что? Взятка? — грозно вопросил судья.

— Нет, господин судья, это пирожное. Все должны есть. — Он улыбнулся. — Я сам его сделал. Для вас.

— А, ну ладно, понимаю. — Герр Рихтер отодвинул сверток в сторону. — Итак, ваше дело…

— Да, да, вы правы. Я пекарь.

— Нет, нет, я имею в виду, зачем вы здесь? Зачем пришли в суд?

Энгелберт вздохнул и постарался вспомнить заготовленную речь.

— Господин судья, я предстал перед вами, чтобы защитить интересы людей, которые сегодня томятся в тюрьме. Мое глубочайшее желание, чтобы…

— Эти люди, чьи интересы вы защищаете, — прервал судья. — Что есть против них?

— Нападение и избиение, — быстро ответил Энгелберт.

— Ваши друзья? Родственники?

— Они мне не друзья, господин судья. И никак не связаны со мной родственными узами.

— Тогда я не понимаю, в чем ваш интерес? Они что, денег вам задолжали? Должна же быть причина, по которой вы о них беспокоитесь. — Судья направил палец в грудь просителя — Отвечайте правдиво и не тяните.

— Нет, господин судья, они мне ничего не должны.

Главный судья Рихтер кивнул и, прищурившись, постарался посмотреть на посетителя как можно более проницательно. — Преступление, в котором их обвиняют… Полагаю, они невиновны?

— Нет, они действительно совершили преступление, — заверил судью Энгелберт.

— Откуда вы можете это знать?

— Так они же напали на меня — в моей собственной пекарне. Я был жертвой.

— Когда это случилось?

— Довольно давно. Двенадцать недель назад.

— А почему вы ждали до сих пор, чтобы прийти сюда?

— Прошу прощения, герр магистрат, но я не ждал. Я каждую неделю сюда прихожу. Но мне только сегодня разрешили поговорить с вами.

— Ладно. Это неважно, — фыркнул судья, — так вы считаете, что их посадили в тюрьму по ошибке, а?

— Об этом не мне судить.

— А кто должен судить? Э? — Герр Рихтер лукаво улыбнулся, как будто изобличив преступника, пытающегося сбить его со следственной логики.

— Вы, господин судья. Насколько я понимаю, именно вам предстоит слушать дело и решить, какова справедливость наказания.

И без того строгое выражение лица судьи стало еще строже.

— Предупреждаю вас, пекарь, в суде не терпят легкомысленного отношения. А вы морочите мне голову!

Энгелберт кивнул и попытался зайти с другой стороны.

— Прошу прощения, господин судья. Мне только хотелось бы видеть этих людей на свободе.

Рихтер обшарил взглядом добродушные черты лица человека перед ним.

— Почему? — только и смог спросить он.

— Почему? — повторил вопрос Энгелберт. — Наверное, потому, что это правильно.

— Но вы же сами подтвердили предъявленные им обвинения и признали их виновными. Сами их осуждаете. Тогда зачем вам печься об их освобождении?

— Я тот, с кем поступили несправедливо, но я простил им грехи передо мной.

— Закон есть закон, — веско произнес Рихтер. — Справедливость должна восторжествовать, и люди должны это видеть.

— При всем уважении, господин судья, я считаю, что эти люди достаточно пострадали и что держать их дальше в тюрьме как раз и будет несправедливым, и никакой общественной пользы не принесет. — Он помедлил, хотел сказать что-то еще, но передумал.

— Да? — резко подстегнул его судья Рихтер. — Что еще?

— Я просто хотел добавить, что об их нуждах некому позаботиться, они уже давно потратили те небольшие деньги, которые у них были, на еду и воду, которыми снабжал их тюремщик.

— Хм! — судья пренебрежительно махнул рукой. — Им следовало подумать об этом, прежде чем нападать и избивать солидных, порядочных граждан Праги, таких как вы.

— Вы без сомнения правы, — согласился булочник. — Но они уже давно в тюрьме. Вот я и зашел спросить, нельзя ли это время, уже проведенное в тюрьме, расценить как справедливое наказание за их преступление. Справедливость восторжествует. Тогда, может быть, их отпустят?

Мировой судья Рихтер потянулся за медным колокольчиком, стоявшим на краю стола, позвонил и, когда появился его секретарь, спросил:

— Нападение и избиение. Преступники в тюрьме. Мы знаем об этом, Павел?

— Знаем, господин главный судья. Помните, именно этим делом интересовался императорский двор.

— Это тот же самый случай?

Секретарь торжественно кивнул.

Мировой судья встал с самым мрачным видом и огласил заключение.

— Ваша петиция отклонена. Злоумышленники останутся под стражей до тех пор, пока не будут рассмотрены все предъявленные им обвинения.

— Прошу прощения, господин судья, — произнес Энгелберт, — но когда состоится слушание?

Мировой судья Рихтер не привык, чтобы каждое его высказывание вызывало новые вопросы. Он выпрямился во весь свой начальственный рост.

— Обвинения будут предъявлены тогда, когда я решу, что пришло время их предъявить.

Энгелберт покивал и улыбнулся.

— Хорошо. Увидимся на следующей неделе.

— Вы не поняли. Преступники должны ответить за свои преступления. Обвинения будут рассмотрены в должное время. И кстати, дело не в нашем ведении. Так что занимайтесь своими делами, а мне позвольте заняться своими.

— Хорошо, господин судья. Но, видите ли, я должен объяснить: будущее этих бедолаг касается меня напрямую. Я не могу с чистой совестью забыть об этом и ждать решения.

Судья потянулся к колокольчику, стоявшему в углу стола.

— Желаю вам хорошего дня, господин Стиффлбим. — Он звякнул колокольчиком и сказал секретарю: — Аудиенция окончена. Пожалуйста, проводите господина пекаря.

— Сюда, сударь, — отозвался Павел. — Я вас провожу.

Энгелберт последовал за секретарем в приемную. Однако у двери остановился и спросил:

— Вы сказали, что император проявлял интерес к этому делу?

— Было такое, — кивнул клерк. — Редкий случай, конечно. Но иногда случается. Естественно, мы должны во всем уважать пожелания Его Величества.

— Разумеется, — с улыбкой согласился Энгелберт. — Спасибо, что подсказали. В следующий раз я вам тоже пирожное принесу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Роковое дерево

ГЛАВА 15, в которой речь идет о жизни и смерти

Финал Кубка Испании между «Реалом» и «Атлетико» Бильбао в рамках чемпионата Испании превратился в хаос с трагическими последствиями. Семь быков вырвались на поле. Игроки обеих команд бросились к боковым линиям, когда разъяренные животные выскочили из туннеля для игроков на последних минутах первого тайма на стадионе Сантьяго Бернабеу.

Нападающий Фернандо Сола, которого инцидент застал у ворот «Мадрида», успешно ускользнул от двух животных, но был растоптан третьим на глазах у более чем восьмидесяти тысяч вопящих болельщиков. Попытка спасти раненого футболиста обернулась кровавой бойней, когда зрители высыпали на поле. Один комментатор назвал это «забегом быков и зрителей».

Молодые испанцы, разогретые сангрией, перепрыгивали через барьеры. По оценкам одного из свидетелей, более сотни молодых людей сорвали с себя рубашки и бросились на поле — большинство стремилось продемонстрировать свое мастерство матадоров, а другие — помочь раненым товарищам. В последовавшей затем бойне погибли восемь человек. Еще пятеро были затоптаны толпой, пытавшейся покинуть стадион, когда возникли слухи о взрыве, а еще трое пострадали от ран, нанесенных быками, и позже скончались в больнице.

Полиция на месте убила четырех животных, остальных троих удалось загнать в боксы. Их увезли скотоводы, нашедшиеся среди зрителей. Этих быков надлежало исследовать на предмет выяснения их происхождения. Официальная версия гласила, что быков угнали по пути на корриду на юг Мадрида, но эта версия так и осталось ничем не подкрепленной.

В заявлении Министерства внутренних дел говорилось, что к инциденту причастны боевики ЭТА, баскского сепаратистского движения. Им было не по нраву национальное развлечение испанцев. Министр внутренних дел Хуан Карлос Наварро заявил, что правительство будет преследовать виновных по всей строгости закона и что террористы не уйдут от ответственности.

Однако представитель Национальной полиции заявил, что, хотя расследование продолжается, у полиции очень мало вещественных доказательств, которые можно было бы расследовать. Записи камер видеонаблюдения внутри и снаружи стадиона не выявили какой-либо подозрительной активности в часы, предшествовавшие нападению. «Откуда взялись быки, остается загадкой, — сказал он. — Они будто появились из воздуха».

Обе крупнейшие национальные газеты Испании, El Pais и El Mundo, объявили вознаграждение в размере 500 000 евро за информацию о преступниках. Газеты завалили кипами самых фантастических предположений, но следствие так и не смогло сдвинуться с места.

Вильгельмина оглядела плоскую вершину Черной Хмари, обманчиво спокойную ранним вечером. Глубоко вздохнув, она приготовилась к следующей попытке. В шестой раз должно повезти, подумала она и подняла кулак в воздух.

Почти сразу она почувствовала покалывание электричества на коже и ощутила вихрь энергии вокруг себя. Портал был активным и мощным. Секунду спустя воздух помутнел и приобрел бледно-голубоватый оттенок, а ветер из ниоткуда погнал волны по зеленой траве, покрывавшей вершину древнего холма. Она почувствовала напряжение в мышцах, рука дрожала, но она старалась держать ее прямо над головой. Ветер взвыл, и все вокруг стало расплывчатым, словно она смотрела на мир через стекло, обработанное пескоструйкой. Вокруг шипело статическое электричество; Вильгельмина приготовилась к прыжку, сосредоточившись на объекте поисков, Томасе Юнге. Его лицо в очках мелькнуло перед ее мысленным взором. Раздался шипящий хлопок, и предыдущий мир пропал.

Она моргнула, открыла глаза и обнаружила себя опять стоящей в конце Аллеи Сфинксов. Она резко выдохнула и огляделась, наблюдая, как пыльные смерчики мчатся меж двойным рядом безмолвных статуй. Быстрый взгляд на небо — ага, раннее утро, и это хорошо. Она отряхнула одежду, поправила рюкзак и снова отправилась в деревню на берегу реки. Там она надеялась взять лодку и переправиться на другой берег Нила. Она уже столько раз ходила по этому пути, что нашла бы дорогу с закрытыми глазами. Впрочем, сейчас не время думать об этом. Лучше просто идти и надеяться на лучшее.

Она продолжала надеяться на лучшее, когда на следующий день, в полдень, снова стояла у входа в скрытое ущелье и смотрела на высокие стены вади, встающие по обе стороны. Судя по тому, что она видела в деревне, а также по относительно пустынной реке, на этот раз ей, кажется, удалось прыгнуть в более раннее время, туда, куда и целилась.

— Пожалуйста, будьте там, Томас, — пробормотала она, входя в вади. В тенистом каньоне было немного прохладнее, и она поспешила к Т-образному перекрестку.

По пути она думала, как идут дела у других квесторов; у Кита, у Джайлза, которых она спасла во время своего последнего визита в гробницу, и задавалась вопросом, к чему приведет ее вмешательство, в какой бы реальности они ни жили. Это же не путешествие во времени. Возможно, этим спасением она создала для них какую-нибудь космическую петлю; а может, не для них, а для себя?

Она пыталась разобраться с возможными последствиями, когда, обогнув последний поворот там, где сходились три русла вади, увидела арабский шатер. Она прижалась к стене оврага, вздохнула и осторожно выглянула из-за угла. Группа смуглых мужчин в синих кафтанах трудилась среди разбросанных ящиков: одни несли предметы для упаковки, другие заколачивали крышки.

«Не похожи на грабителей гробниц. Уж слишком у них тут все организовано», — подумала она и продолжила внимательно наблюдать. Она как раз решала, стоит ли обнаруживать себя, когда из тени входа в разрушенный храм появился мужчина в сильно помятой широкополой шляпе. Не сразу, но она все же поняла, что видит того, к кому шла. Он похудел и выглядел неряшливее, чем при последней их встрече — бакенбарды отросли, а льняная накидка и штаны покрывал такой слой пыли, что казалось, будто он купался в ней… и все-таки перед ней был тот самый доктор Юнг, с которым она разговаривала в Лондоне. Он вынес большой кувшин, который бережно передал одному из рабочих, а затем подошел к небольшому походному столику возле входа в храм.

— Джекпот! — она вздохнула с облегчением и вышла на открытое пространство. В нескольких ярдах ниже по правому руслу лежала груда обломков и зияла дыра, ведущая к гробнице Анена. Несколько рабочих видели, как она появилась; они остановились, но никто ее не окликнул и не попытался остановить.

Бегом, словно опасаясь, как бы объект ее поисков не растворился в воздухе у нее на глазах, она направилась прямо к мужчине за столом.

— Доктор Юнг?

Он отчетливо вздрогнул и откинулся на спинку походного стула.

— Великие небеса!

Он бросил взгляд ей за спину, словно желая убедиться, что Мина явилась одна. Никого не увидев, он внимательно вгляделся в лицо Мины

— Мисс Клюг? Это вы!? — Известный египтолог медленно поднялся со стула, как будто перед ним материализовалось приведение. — Девочка моя, это действительно вы?

— Я, я. — Вильгельмина рассмеялась, радуясь и тому, что нашла, что искала, и тому, что ее узнали. Подняв глаза к небу, она произнесла: «Спасибо» и протянула руку. — Вы не представляете, как я рада вас видеть, доктор Юнг.

Он улыбнулся, удивленно покачав головой.

— Но откуда вы взялись? — спросил он, тепло пожав ей руку. — Как вы меня нашли?

Прежде чем она успела ответить, один из мужчин, выходивший из дыры в скале, окликнул доктора. Рабочий нес большую амфору, за ними вылез человек в белом.

— Хефри! — позвал доктор Юнг, — иди сюда! У нас гости!

Рабочий подошел и Вильгельмина засмотрелась в глубокие карие глаза стройного молодого египтянина с короткими черными волосами и озадаченным выражением на загорелом лице. Он что-то спросил доктора на местном языке, и тот объяснил:

— Хефри, познакомься с мисс Вильгельминой Клюг. Это моя коллега.

— Ну, это скорее преувеличение, — возразила Вильгельмина. — Здравствуйте, Хефри. Рада вас видеть.

— Привет тебе, женщина, — сказал он, склонив голову в легком поклоне и тоже огляделся, надеясь увидеть сопровождавших Мину. — Ты одна, женщина? В пустыне?

— Да, я одна, — ответила она. — Мне очень нужен доктор Юнг, и я так рада, что отыскала его!

— А уж я-то как рад! Но позвольте спросить вас, каким ветром вас сюда занесло?

— Я должна обсудить с вами один очень важный вопрос, — сказала она и почувствовала, как улыбка исчезла с лица, пока она говорила. — Это вопрос жизни и смерти. Тут надо действовать быстро.

— В самом деле? — беспечно спросил доктор. — Звучит серьезно. — Он поморгал и стал протирать очки. — О чьей жизни идет речь, и заодно, о чьей смерти?

Борясь с дурным предчувствием, Вильгельмина решительно ответила:

— Речь идет о жизни всех.

ГЛАВА 16, в которой ненависть ищет свой настоящий источник

Берли сидел один. Не было больше рядом людей, отвлекавших его своими ссорами, спорами и довольно неприятными привычками, граф наконец обрел покой. Только нельзя сказать, чтобы покой очень его радовал. Да, в камере стало спокойнее, но дни теперь казались очень длинными. Без своей банды, наполнявшей зловонный воздух праздной болтовней и непрекращающимися ссорами, Берли нечем было заполнить долгие часы заключения.

Для человека, привыкшего к жизни, полной ничем не ограниченных действий, это состояние оказалось новым и неудобным. Снова и снова Берли возвращался к мыслям, которые никогда прежде всерьез не занимали его. А думал он о своем благодетеле, пекаре.

Он никак не мог понять, почему Этцель вел себя таким образом. Граф то сидел, сгорбившись, в углу камеры, то скрипел зубами, размышляя над тем или иным поступком пекаря. У его проблем было имя, их звали Энгелберт. Даже само звучание этого имени казалось оскорбительным. Что это за имя вообще? Подходит для клоуна, шута, но не для мужчины. Интересно, а как оно будет выглядеть, если его записать по-английски? Опираясь на свой скудный запас немецкого, Берли смог представить английскую версию имени. Получалось что-то вроде «Светлого ангела». Какой родитель в здравом уме назовет своего сына Светлым ангелом?

Ну ладно — имя, подумаешь, диковинка. Главное в другом. Что такого было в человеке, которому удалось довести Берли до такого градуса бешенства? Чем больше он думал об этом, тем больше приходил к выводу, что под поверхностью видимых действий должно скрываться нечто существенное. На первый взгляд, обычный благонамеренный парень. Довольно жизнерадостный. Но почему даже то, как он придурковато хлопает глазами, вызывало у Берли прилив желчи? Его неизменно благожелательная манера поведения, то, как он встречает с улыбкой все злодейства, с которыми ему приходится сталкиваться в жизни? Ненависть графа вызывала именно глупая приветливость большого булочника, его идиотские благодеяния. Но на что же именно так болезненно реагировал Берли?

Нет, его физиономия точно не могла вызывать отвращение. Конечно, особо привлекательным его не назовешь, но черты лица правильные... Дело в том, решил Берли, что Энгелберт излучал некое естественное тепло и, за неимением лучшего слова, доброту. Натура Энгелберта просвечивала сквозь довольно заурядную внешность, придавая всему его облику весьма привлекательный и приятный вид.

Ну, а чему тут радоваться? Жизнь трудная, временами смертельно опасная. Убить или быть убитым, съесть или быть съеденным — таков был Закон Природы, единственный закон для этого мира. Берли усвоил этот жестокий урок, выжив на улице, и с тех пор у него не было причин усомниться в действии этого закона. Любой, кто не осознавал его, заслуживал того, что получал, включая Энгелберта Стиффлбима.

Однажды, примерно через неделю после того, как Тава, Кона, Мэла и Декса увели, Этцель опять появился со своей обычной продуктовой котомкой. Берли, чтобы не доставлять отвратительному пекарю удовольствия, сделал вид, что вообще не заметил его. Берлимены не могли испортить впечатление своими униженными благодарностями и елейными восклицаниями по поводу неоправданной щедрости Энгелберта, а граф молчал на своей циновке, отвернувшись лицом к стене, несмотря на все попытки пекаря обратить на себя внимание.

Позже, когда Энгелберт ушел, Берли повернулся на спину, чтобы посмотреть, что принес его враг на этот раз. Света не хватало, но даже при скудном освещении он заметил идеальные бело-коричневые буханки, изготовленные в пекарне Этцеля; купленную на рынке пухлую колбасу; желтые яблоки; кувшин молодого вина — все аккуратно разложено, словно на столе для натюрморта. В этот момент Берли еще раз убедился, что здесь заключено нечто большее, чем простое благочестие. У пекаря была какая-то цель, но вот какая?

Через некоторое время голод дал о себе знать; граф встал и, склонившись над провизией, начал распределять ее на предстоящую неделю. Взяв один из хлебов, он преломил его и съел. Затем, все еще стоя на коленях, отпил вина. Простая еда утолила голод и насытила; это было хорошо, это было правильно.

Пока он жевал и глотал, до Берли дошла важная мысль. Проблема была вовсе не в Энгелберте Стиффлбиме, а в его Иисусе. Но почему? — задумался Берли. Какая разница, во что верит этот большой придурок?

Пекарь императорской кофейни мог верить во что угодно, хоть в зеленых человечков. Граф знал, что люди верят во множество нелепых вещей, вплоть до русалок, единорогов и огнедышащих драконов. Но эти убеждения не вызывали у него такого же внутреннего отвращения. Как и воображаемые единороги, обитавшие в лощинах и на тайных полянах фольклора, Иисус был чепухой. Жестокое безразличие мира доказывало это несомненно; Иисус, пресловутый Сын Божий, был призраком, вымыслом, мифом. На самом деле, все религии, насколько мог судить Берли, представляли собой смесь суеверий и притворства: массовую глупость, придуманную свихнувшимися людьми, распространяемую шарлатанами и заглатываемую невежественными массами.

Берли всегда считал, что религия — это коллективное безумие для слабых; она делает их существование более сносным, дает крупицу утешения перед лицом суровой реальности, иначе их жизнь была бы бессмысленной, а так они уповают на доброго, мудрого, всезнающего Бога, присматривающего за ними. Правда для графа заключалась в том, что существование не имеет никакого значения, оно представляет собой случайное действие бессмысленных сил, создавших эфемерные сгустки разумной материи. Сегодня они есть, а завтра их уже нет. Жизнь большинства людей имела такой же смысл, как пламя свечи, горящее некоторое время, а затем гаснущее, и больше его никто не видит.

Настоящие мужчины, сильные мужчины, разумные люди не нуждаются в таких детских фантазиях, они бестрепетно смотрят в темную бездну холодной, неумолимой реальности. Однако большинство людей предпочитает веселый вымысел горькой, но бодрящей правде: нет ни Бога, ни цели, ни смысла в жизни и ничего не ждет человека за гробом.

Берли с удовольствием прожевал еще один кусок хлеба, и тут ему в голову пришла мысль: «Если Бога нет, то все можно».

Откуда взялась эта формулировка, он понятия не имел, но она его вполне устраивала. В качестве афоризма он мог бы и сам так сказать, а если бы с ним не согласились, у него нашлись бы аргументы.

«Бога нет, — мысленно произнес Берли, — а значит каждый волен поступать так, как считает правильным».

В дальнем углу камеры возникла темная фигура, такая же неясная, как и тени, в которых она обитала. И мысли ее были под стать теням.

— Каждый делает то, что считает правильным, — услужливо произнес Голос.

«Именно, — ответил Берли, кивнув в знак согласия. — Каждый волен делать все, что ему нравится, каждый волен действовать любыми средствами, которые лучше всего служат его целям.

— Если Бога нет, нет и никакого морального стандарта. Никто не может сказать, что правильно, а что нет. Все, что делает человек, никто не может ни одобрить, ни осудить. Есть как есть.

— Верно, — согласился Берли. — Если нет никакого стандарта, способного оценивать действия, то не может быть правильного или неправильного.

— Точно так же, — продолжал Голос уже настойчивее, — что бы ни случилось с человеком, нельзя считать это приемлемым или неприемлемым. Во вселенной, где нет смысла и цели, все, что происходит, нельзя считать хорошим или плохим; это просто то, что происходит, событие, о котором можно сказать лишь то, что оно произошло.

Берли снова согласился, хотя уже и не так уверенно. Он чувствовал, что поток мыслей несет его куда-то не туда.

— Тогда отчего ты так злишься на свое тяжелое положение? — спросил Голос. — Что-то происходит, в этом нет ни смысла, ни цели, просто случайная комбинация событий.

— Человек должен, по крайней мере, иметь возможность обратиться к правосудию. — Раздраженно пробормотал Берли. — Обвиняемый должен предстать перед обвинителями и ответить на обвинения.

— Должен? Это с какой стати?

— Это же элементарная справедливость, — настаивал Берли, но уже не так горячо, как раньше.

— Желаешь порассуждать о справедливости? Я думал, мы с этим покончили. Зачем снова начинать?

Берли не нашелся с ответом. Ему было больно, и боль была настоящей — возможно, этого было достаточно, чтобы жаловаться.

Голос поспешил за это ухватиться.

— Тебе больно, поэтому ты приписываешь боль несправедливости? Ты думаешь, кого-то интересует твоя жалоба?

— Мне просто больно! — Берли готов был завестись. — И мне плевать, знает об этом кто-нибудь или нет!

— Твоя боль — фантазия, вымысел, призрак. Там, где нет закона, никто не может причинить никому никакого вреда. Каждый волен делать то, что ему нравится. Судье нравится держать тебя взаперти. И где тут вред?

— Но мне не нравится, что ему это нравится! Ему не должно такое нравится! — огрызнулся Берли, теряя терпение.

— Опять ты о том, что должно быть, а чего не должно! — упрекнул Голос, снова растворяясь в тени, становясь просто пятном плесени на стене. Но из пятна прозвучало напоследок: — Похоже, брат, ты по-настоящему не веришь в свою собственную философию.

— Это какая-то паршивая философия! — прорычал Берли. — Черт возьми, я хочу уйти отсюда!

В сырой камере под Ратхаусом прошла еще неделя — еще одна неделя страданий ее некогда гордого обитателя. Воистину, Архелей Берли, граф Сазерленд, уже не гордый. Он несчастен и сознает это. Он даже стал думать, что оказался еще хуже, чем полагал.

С каждым днем он чувствовал себя все более хрупким, например, выеденным яйцом, которое потом для забавы склеили со всеми трещинами и недостатком некоторых частей. Он беспокойно метался по камере, стараясь не думать, потому что размышления приносили только новые страдания.

Он как раз пребывал в очередном приступе болезненного самоанализа, когда скрип двери напугал его. Он настолько запутался в своих мыслях, что не слышал ни шагов в коридоре, ни даже ключа в замке. Он повернулся, приготовившись увидеть знакомую фигуру пекаря в дверном проеме. Вот уж точно Светлый Ангел, размышлял Берли. Пришел снова меня мучить.

Тюремщик что-то пробормотал, и в камеру вошел Энгелберт со своим мешком, набитым провизией, и широкой улыбкой на лице.

— У меня для вас новости, — радостно объявил он, направляясь прямо в центр камеры.

Берли ничего не сказал, только смотрел — наполовину зачарованный, наполовину опасаясь услышать, что скажет его добродушный враг дальше.

— Ваших друзей скоро освободят!

Подняв голову, Берли сердито посмотрел на булочника, открывавшего мешок. Друзья, подумал граф. Какие еще друзья? Придворные алхимики, которым он скормил немало денег… где они сейчас? За долгие месяцы его заключения ни один не пришел ему на помощь, ни один не заступился за него, все о нем забыли.

— У меня нет друзей, — ответил Берли тихим хриплым голосом.

— Ну как же! Мужчины, которые были с вами, они же ваши друзья, не так ли? — сказал Этцель.

— Это наемники, — фыркнул граф. — Работали на меня. Ничего больше.

— Ну я-то ваш друг, — весело заявил Этцель. Он вынул свежий ржаной хлеб и осторожно положил его на сложенную тряпочку, служившую графу столом.

— Ты! — усмехнулся Берли, чувствуя, как где-то внутри разгорается застарелый гнев. — Ты — причина, по которой я здесь сижу.

Энгелберт пожал плечами, достал кусок сыра, завернутый в муслиновую ткань, положил его рядом с буханкой и выудил из мешка глиняный кувшин с пивом.

— Я думаю, вы знаете причину, по которой сидите здесь. — Он вытащил пригоршню абрикосов и аккуратно сложил их на тряпочку. — Из города отправляется тюремная карета. Ваших друзей отвезут в Пльзень, и там отпустят на границе. Но они должны пообещать никогда больше не возвращаться в Прагу.

Берли какое-то время молчал, а затем спросил:

— Я их увижу? Моих людей? Я смогу их увидеть, прежде чем их увезут?

— Вряд ли, — поразмыслив, ответил Энгелберт. — Но я спрошу.

— Но кто… — Берли с трудом подыскивал слова, — как это может быть? Кто смог такое сделать?

Этцель покивал.

— Я уже давно хожу к судье. Я ему настолько надоел, что он согласился освободить ваших людей.

— Так! — фыркнул Берли. — Они, значит, уйдут, а я буду тут сидеть.

— Мировой судья сказал, что совершено преступление и кто-то должен за него ответить. Ответственность, понимаете? — Пекарь достал из сумки что-то новое — целую жареную курицу — и добавил ее к остальной еде. — Я сказал судье, что ответственность может нести только один человек. А держать в тюрьме пятерых за преступление одного не имело смысла.

— Ты так ему сказал? — спросил граф.

— Я ему много чего говорил. В конце концов, к чему-то он прислушался. — Энгелберт нахмурился. — Но господин Рихтер — чиновник империи. Для мирового судьи мнение императора куда важнее, чем мое. — Этцель склонил голову набок. — Так уж у нас заведено.

— Так выходит, я буду сидеть здесь, пока не сдохну?

— Не дай Бог! — быстро ответил Энгелберт. — Я говорил с Его Величеством от вашего лица и просил императора освободить вас, но он тоже говорил о справедливости. Но это неважно, я снова пойду к нему, а в следующий раз принесу штрудель.

— Ты говорил от моего имени с императором? — Берли помотал головой. — Но почему?! Почему тебя волнует, что со мной будет? Я причинил тебе боль. Я хотел причинить тебе боль. Я же не заботился о тебе, так почему ты заботишься обо мне?

Пекарь встал и подошел к графу.

— Я уже говорил вам об этом. — Этцель положил руку на плечо Берли и сжал его. — Будьте здоровы. Господь с вами.

Берли посмотрел на него и покачал головой.

— Хотелось бы мне в это поверить.

— А вот это не имеет значения, — заверил его Этцель. Он повернулся и наклонился, чтобы взять пустой мешок. — Моей веры хватит на двоих.

С этими словами он ушел, оставив после себя только едва уловимый странный аромат — нечто похожее на запах полевых цветов, запах широкого поля и прогретого солнцем воздуха. Запах удивительно долго держался в камере, заставив Берли задуматься, не посетил ли его и в самом деле светлый ангел.

Сама мысль была настолько абсурдной, что Берли не мог даже оспорить ее; он просто стоял и смотрел на еду, так тщательно — можно сказать, с любовью — разложенную на тряпочке. Почему-то ему на глаза навернулись слезы; не то чтобы он чувствовал грусть, нет, просто немного смутился. Но в этот момент что-то глубоко внутри него перевернулось, вот этот переворот и вызвал одну единственную слезу. Граф досадливо смахнул ее.

— Большой чертов дурак, — пробормотал он вслух. — Ты меня с ума сведешь.

В последовавшие за этим часы Берли поймал себя на том, что думает не столько о своем плачевном состоянии и колоссальной несправедливости, которая держала его в вонючей темнице, сколько о причине — а почему, собственно, он гниет в тюрьме? С этого момента его мысли приняли неожиданное направление: он вспоминал о том, как напал на Энгелберта, и о той жестокости, которую он тогда испытывал. Никогда раньше с ним такого не было.

Постепенно круг его мыслей расширился. Теперь он думал не только об Энгелберте, но и о других людях, которым причинял страдания на протяжении всей своей жизни: Козимо Ливингстон и сэр Генри Фейт; милая, доверчивая Филиппа, его бывшая невеста; внук Артура Флиндерса-Питри Чарльз; его берлимены; леди Хейвен Фейт — вот эта была женщиной, которую он мог бы полюбить — что с ней сталось? Были и другие… много других — и всех этих людей он использовал в своих корыстных целях только для того, чтобы безжалостно отвергнуть, когда ему это было выгодно. Пожалуй, он заслужил свое заточение десятикратно, стократно, и он заслужил самое суровое наказание, какое только могли предписать закон и небеса, не меньше.

Вспоминая о своем ужасном поведении, он испытал смешанное чувство вины, стыда и печали. Подумав, он решил, что это и есть раскаяние. Наверное, это необычное чувство со временем ушло бы также, как и пришло, если бы не пример Энгелберта. Именно добродетель пекаря позволила ему понять причины собственного несчастья. Простая, незамысловатая доброта Этцеля горела, как маяк на далеком берегу. Берли достаточно было взглянуть на сияющий огонь, чтобы увидеть, насколько темна и убога его маленькая долина.

Все чаще Берли ловил себя на том, что смотрит на этот свет и мечтает подойти к нему поближе. Как ни странно, это чувство не вызывало того отвращения, которое непременно вызвало бы еще сравнительно недавно; скорее, признав свою вину и взяв на себя ответственность за свои действия, граф почувствовал некоторое удовлетворение — как будто компас, долгое время показывавший неверное направление, теперь исправили, и стрелка опять показывает на истинный север.

Но это было еще не все. В тех случаях, когда граф сосредоточивал свое внимание на примере большого пекаря, он обнаруживал, что может получить небольшую передышку от своих назойливых мыслей. Имея перед глазами добрый пример Этцеля, он неожиданно обрел покой.

ГЛАВА 17, в которой за мир приходится платить

В третий и последний день праздник в честь заключения договора между булгарами и византийцами завершился молебном и благодарением за то, что трудности войны остались позади, и пришел блаженный мир. Ему радовалась вся империя. Солнце только что село в Мраморном море, когда на башне зазвонил колокол. Император с несколькими высокопоставленными чиновниками покинули пир, и дальнейшее празднование продолжалось в соборе Святой Софии, расположенном сразу за стенами императорского дворца.

Путь в святилище великой церкви лежал через огромный двор без колонн или арок. Под куполом храма хватало места для колокольни. Мозаики украшали верхние части стен, а скаты многокупольного потолка занимали колоссальные фигуры святых, ангелов и крылатых серафимов с огненными мечами. В этом интерьере меркла гордость любого самого заносчивого прихожанина. Входящий терялся перед величием Царя царей и Господа господ, все человеческие существа, включая земных императоров и властителей, невольно склоняли головы.

Огромное пространство поглощало звук, оставалась лишь тишина вечного, нескончаемого покоя, прерываемая то и дело перезвоном колоколов или жалобами хора. Пол и внешние колонны были отделаны разноцветным мрамором; главный алтарь покрыт золотой тканью, а по бокам стояли две свечи размером в полтора человеческих роста. Блестел полированный камень, блестело золото… Свечи наполняли воздух ароматом и освещали неф, мягко мерцая сквозь легкое облако ладана, отражаясь в каждой полированной поверхности.

Императорская свита во главе с императором расположилась перед главным алтарем. Хейвен быстро нашла главного советника царя Петара, стоявшего позади Симеона I, и они с Джайлзом встали рядом. Петар скосил глаза и чуть заметно кивнул, показав, что они заняли верные места. Как только царственные особы расположились и разобрались со свитами, из комнат по бокам нефа вышли десять служителей, одетых во все черное; за ними появились младшие священнослужители, уже в белом, каждый нес серебряный крест.

Священники встали вокруг алтаря, за ними следовали церковные иерархи в красных одеждах. Их было двое, и они встали по обе стороны от алтаря; остальные выстроились в ряд позади них. Трижды громко прозвенел колокол, после чего в храм вошел патриарх со своей свитой. Возглавляли ее два епископа с крестами, украшенными золотом и жемчугами; прямо за архиереями шел император Лев в мантии из алого шелка — святом саккосе, украшенном вставками с вышитыми сценами из жизни Христа. Голову императора прикрывала митра, увенчанная четырехгранным крестом, на руках — особые рукавицы, украшенные жемчугом, рубинами и янтарем.

Следом за императором с трудом двигался очень старый человек. С ног до головы его укрывали пурпурные шелка, камилавка сверкала драгоценными камнями. На его грудь спадала длинная белая борода, на шее висел тяжелый крест на золотой цепи.

— Объясни, что происходит? — прошептала Хейвен. — Кто этот старик?

Петар закатил глаза, но ответил:

— Константинопольский Патриарх. Первосвященник Святой церкви, которому нет равных на земле, кроме императора, конечно.

Служба началась почти так же, как мессы, знакомые Хейвен. К тому же она не раз видела, как священники царя Симеона служили в лагере. Но атрибуты — великолепие золота, серебра и драгоценностей, множество свечей и облако благовоний, великолепие священников не имели себе равных на Западе. Все, от невероятно богато украшенных одежд до ароматных благовоний, казалось, было создано для того, чтобы удивлять, восхищать и, в конечном счете, вызывать трепет. В довершение к этому неземное пение хора приводило любого прихожанина в неизменный восторг.

Хотя Хейвен старалась следить за ходом службы, ей это не всегда удалось; ее качало на волнах звука, света и чистых эмоций. Прежде чем она успела это осознать, служба завершилась. Собравшиеся вышли на улицу, где на площади перед входом в собор царь Симеон прощался с императором Львом и городом своего триумфа. Два правителя, держа друг друга за руки, обменялись поцелуем мира и попрощались; служители начали расходиться. Хейвен и Джайлз направились было за свитой царя Симеона, но тут к ним подошел худой, длиннолицый мужчина с лысой головой и большими грустными глазами.

— По приказу императора вам обоим надлежит следовать за мной, — сообщил им мужчина на высокой латыни. Его сопровождали два вооруженных солдата из гвардии императора. Это придавало особый вес его словам.

— Извините, это, наверное, какая-то ошибка. Царь Симеон уходит. А мы должны сопровождать его.

— Нет, — коротко ответил придворный. — Вы должны быть при базилевсе. Следуйте за мной. — С этими словами он повернулся и пошел прочь, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, следуют ли иностранцы за ним.

Хейвен спросила, куда их ведут, однако объяснений не получила. Воины многозначительно положили руки на рукояти своих коротких мечей, давая понять, что сейчас не время для расспросов.

— Джайлз, думаю, нам придется пойти с ним.

— А у нас и выбора нет, — ответил ее спутник. Взяв Хейвен за руку, он пошел за служителем. Двое солдат не то конвоировали их, не то составляли при них почетный караул. — Возможно, Его Величество просто хочет поговорить с нами.

Хейвен обеспокоенно посмотрела на воинов.

— Возможно, ты прав, — без всякой уверенности ответила она.

Их провели во дворец, в зал для аудиенций, обставленный множеством низких кушеток, к которым византийцы проявляли явное пристрастие. Тяжелая занавеска на единственном большом окне была сдвинута, позволяя сумеркам разливаться по полу из полированного коричневого мрамора.

— Ждите здесь, — распорядился придворный.

— Нам можно присесть? — спросила Хейвен.

Провожатый небрежно махнул рукой в сторону одного из диванов и удалился; воины закрыли за ним двери и встали по обеим сторонам от входа. Хейвен подошла к ближайшему дивану и села; Джайлз выглянул в окно, а потом сел рядом с Хейвен. Они поговорили по-английски, понизив голос; охрана бесстрастно наблюдала за ними.

Через некоторое время дверь открылась и вошли четверо мужчин. Один из них — тот, что привел их во дворец; трое других в длинных серых одеждах с белыми поясами через плечо, встали перед посетителями и произнесли по несколько слов, поглядывая на них вопросительно.

— Что они говорят? — прошептал Джайлз.

— Ни слова не могу понять, — так же тихо ответила Хейвен. — По-моему, это греческий.

Один из незнакомцев жестом предложил посетителям встать. Дверь снова открылась, впустив еще двоих мужчин — одним из них оказался император Лев. Придворные низко поклонились, и посетители последовали их примеру. Император остановился перед ними. Теперь он был одет просто: исчезли великолепные церковные одежды, золотая цепь и изысканный головной убор; вместо этого он набросил на себя простую тунику из кремового атласа до пола, с широким черным поясом и накидкой через плечо, скрепленной на плече огромной красной брошью из сердолика в форме льва.

Лев обратился к ним по-гречески, а когда ему не ответили, свободно перешел на латынь.

— Вы знаете, кто я?

— Да, Ваше Величество, — ответила Хейвен. — Вы Лев, римский император. Дай Бог вам спокойствия и долгих лет жизни, государь. — Последние слова она добавила, вспомнив о том, что так иногда обращался Петар к царю Симеону.

Ее ответ понравился императору. Он хлопнул в ладоши.

— Отлично! Я вижу, вы получили хорошее образование. — Он повернулся к Джайлзу. — А ты, друг, так же образован?

Джайлз понял общий смысл вопроса и ответил уклончиво:

— Я такой, каким вы меня видите, государь, слуга, не более того.

— Ха! — Лев рассмеялся, снова хлопнув в ладоши, и повернулся к сопровождающим. — Отличный ответ, не находите?

— Истинно так, повелитель, — ответил долговязый служитель, приведший их сюда. — Ваша мудрость, как всегда, безупречна.

Лев повернулся к своим гостям и поднял руки.

— Отныне вы — члены королевского дома, — официальным тоном заявил он. — Вы получите жилье на территории дворца и содержание, которым можете распоряжаться по своему усмотрению. В обмен на это будете исполнять обязанности, соответствующие вашим способностям.

— Смиренно прошу прощения, Ваше Величество, но мое знание латыни ограничено, — сказала Хейвен. — Я правильно понимаю, что мы останемся здесь?

— Ваше понимание превосходит только ваша красота, мадам, — ответил Лев. — Какое имя вы предпочитаете?

— Меня зовут Хейвен.

— Вот и замечательно! — воскликнул Лев. Повернувшись к Джайлзу, он спросил: — А тебя как зовут на родине, мой друг?

— Джайлз, сир.

Произнесенное имя вызвало немедленную реакцию императора и его приближенных. Они оживленно начал переговариваться.

— Они говорят обо мне? — прошептал Джайлз, но озадаченная Хейвен только покачала головой.

Впрочем, совещание быстро закончилось, и Лев снова повернулся к Джайлзу.

— В моем дворце и в моем присутствии тебя будут звать Гай, — заявил он. — Тебе знакомо это имя?

Джайлз вопросительно посмотрел на Хейвен.

— Мне кажется, что имя Джайлз звучит для них очень непривычно. Они считают, что удобнее звать тебя Гаем.

— Гай? — недоуменно произнес бывший кучер.

— Это благородное имя, — объяснил Лев. — Имя, достойное императоров, многие из которых носили его с гордостью. Отныне и тебя будут звать так.

Джайлз не очень его понял, но решил, что спорить себе дороже.

— Благодарю, сир, — просто сказал он. — Я ваш должник.

Лев еще раз хлопнул в ладоши, давая понять, что аудиенция подошла к концу.

— Вас отведут в ваши покои, и завтра подумаем, как лучше разместить вас во дворце. — Император улыбнулся, довольный своим решением, и добавил: — Приятной ночи.

Хейвен хотела было ответить, но наткнулась на неодобрительный взгляд сановника с грустными глазами. Император со спутниками покинули комнату так же быстро, как и вошли, оставив Хейвен и Джайлза размышлять об очередном странном повороте судьбы.

— Что ж, — заключила Хейвен, — довольно неожиданно, но не сказать, чтобы неприятно.

— Мы теперь будем жить в королевском доме? Во дворце? — вслух удивился Джайлз.

— Если я правильно поняла…

— А что скажет царь?

— Ох, Джайлз, — вздохнула Хейвен. — Я так понимаю, что мы стали частью мирного договора, подарком императору в честь заключения мира. Ну, или что-то в этом роде. Царь подарил нас императору, а уж он сделает с нами, что сочтет нужным. — Только тут до нее дошел трагизм ситуации. Нижняя губа девушки задрожала, а глаза наполнились слезами. — Боюсь, дома нам уже никогда не увидеть!

Повинуясь естественному порыву, немыслимому еще пару месяцев назад, Джайлз крепко обнял ее. Это было утешение, и Хейвен прижалась головой к его груди.

— И что нам теперь делать?

Джайлз ответил не сразу.

— Думаю, могло быть и хуже. Его императорство могло отправить нас на кухню или и вовсе на плантации. — Он помолчал и добавил: — Я как-то плохо представляю вас в поле с мотыгой или с корзиной репы на голове.

Хейвен напряглась и резко оттолкнула его, чтобы посмотреть в глаза.

— Нашел время шутить!

— Это не самый плохой дом, который я знаю. — Он улыбнулся.

— Даже слышать не желаю твоих глупых шуток! — возмутилась Хейвен, однако рук с его плеч не снимала.

— Возможно, шутки — так себе, — согласился он, снова привлекая ее к себе. — Но подумайте теперь, мы — члены свиты императора и будем жить во дворце. Это лучше, чем весь день смотреть на спину лошади в вонючем шатре.

Хейвен некоторое время молчала, а затем ехидно произнесла:

— Я хорошо представляю тебя, Гай, на кухне, с красным лицом и по локоть в гусином жире и перьях.

— Все лучше, чем стоять по колено в навозе в свинарнике.

Она невесело улыбнулась и вытерла глаза.

— Из нас получилась бы красивая пара, как считаешь?

В этот момент открылась дверь, и слуга повел их через лабиринт коридоров в то крыло дворца, где жили высокопоставленные чиновники суда и прочие приближенные вассалы. Слуга остановился у двери в конце длинного узкого коридора.

— Для вас все приготовлено, — торжественно произнес он. За открытой дверью их ждала анфилада комнат, в одной из которых стояла кровать, а в двух других, по обе стороны от большой комнаты, стояли простой стол, несколько стульев и три низких дивана. Маленькое окошко закрывала деревянная решетка; окно выходило в один из многочисленных садов дворца, обнесенных стеной. Внутренняя дверь в прямо в сад.

Слуга небрежно оглядел комнаты, убедился, что все в порядке и ушел, сказав напоследок:

— Вы будете жить здесь. Если вдруг чего-то будет не хватать, обращайтесь к помощнику камергера.

Не услышав ничего в ответ, слуга оставил их наедине. Хейвен оглядела апартаменты. Комнаты были достаточно большими и приятными, не загромождёнными мебелью; спальня выглядела просторной и в изобилии обеспеченной подушками и мягким тюфяком.

— Похоже, они думают, — сказала она, закусив нижнюю губу, — что мы женаты.

— Хорошая мысль, — одобрил Джайлз.

— Хорошая?! — Она отпрянула назад. — Вы забываетесь, мистер Стэндфаст. Надо же — хорошая!

— Не стоит с порога отказываться, — быстро сказал Джайлз. — Подумайте немного. Если бы мы действительно были женаты, нам обоим было бы легче, пока мы здесь.

— Или сложнее, — возразила Хейвен. Она нахмурилась и покачала головой. — Нет, об этом не может быть и речи, — твердо заключила она. — Не желаю ничего такого слышать!

— Миледи, я…

Она подняла руку, прекращая дальнейшее обсуждение.

— Больше мы об этом говорить не будем.

ГЛАВА 18, в которой исправляется некая оплошность

Время для разговора совсем неподходящее: обед стал всего лишь смутным воспоминанием, а ужин — далеким обещанием. Несмотря на это, император Рудольф, король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии и римский император, пытался сосредоточиться на лежащем перед ним путанном астрологическом тексте. Однако быстро заметил, что думает об ужине: что там нафантазирует его кухня? Он уже готов был позвать камергера, чтобы тот послал за главным поваром императорской кухни, и уже с ним обсудить этот важный вопрос, но в это время в дверь библиотеки постучали, и распорядитель королевских аудиенций тихо вошел в святая святых императора — хранилище мудрости.

— Простите за вторжение, Ваше Величество, — произнес чиновник, — но герр Стиффлбим просит аудиенции. Вы его примите?

— У нас одно желание — чтобы нас оставили в покое и дали дочитать этот важный документ, — проворчал император. Он поднял голову от непроходимого, но зато очень аккуратно написанного текста и грозно посмотрел на придворного. — Таково наше желание.

— Конечно, Ваше Величество. Я отошлю его.

— Сделай милость и проследи, чтобы нас больше не тревожили. — Император лизнул палец, перевернул страницу и вдруг замер. — Как ты сказал? Стиффлбим? Энгелберт Стиффлбим, пекарь?

— Именно он, Ваше Величество, — подтвердил распорядитель аудиенций.

— Так что же ты сразу не сказал? — Император развернулся в кресле. — Почему мы всегда сами должны догадываться?

— Смиренно прошу прощения, Ваше Величество. Я так и думал, что этот человек вам известен.

— Ты думал? Ты что, с ума сошел? Конечно, он нам известен! И еще как известен! Не заставляй его ждать. Пригласи его немедленно!

— Куда, Ваше Величество?

— Что «куда»? — не понял император

— Возможно, вы примите его в одном из помещений для королевских аудиенций?

— Нет. Здесь — в библиотеке. Сейчас. Мы хотим увидеть его немедленно, и мы не хотим ради этого бегать через полдворца. Приведи его сюда и поторопись.

Распорядитель аудиенций удалился, оставив императора в блаженном одиночестве по крайней мере на десять минут, после чего вернулся с гостем императора. Он деликатно постучался в библиотеку, распахнул дверь и торжественно объявил:

— Герр Энгелберт Стиффлбим, владелец Императорской Кофейни.

Император Рудольф встал, чтобы поприветствовать гостя. Он успел заметить, что в руках пекарь держит небольшую коробочку, перевязанную атласной лентой. Рудольф отлично знал, что в таких коробках держат вкусные вещи.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать, герр Стиффлбим, — сказал он, идя навстречу пекарю. — Мы от души рады вас видеть. Заходите. Хорошо ли идут дела? В добром ли здравии вы пребываете?

Энгелберт низко поклонился и любезно приветствовал Его Императорское Величество, а затем ответил:

— Я вполне здоров, и дела идут прекрасно. Я действительно счастлив, Ваше Величество.

— Великолепно! — Император вернулся на свое место. — Ваш визит как нельзя более кстати. Как раз сегодня мы с большой любовью вспоминали вашу бесценную выпечку, особенно ваш необыкновенный штрудель! Ах, штрудель!

— Ваше Величество очень любезны, — просто ответил Энглберт. — Возможно, вы с благосклонностью отнесетесь к моему скромному подарку. — Он протянул Рудольфу сверток. — Это для вас, Ваше Величество.

— Ой! Что это у нас здесь? — Рудольф схватил подарок, положил на библиотечный стол и принялся его разворачивать. — Wunderbar! {Замечательно! (нем.)}— воскликнул он, сняв крышку и заглянув внутрь.

— Я сделал это специально для вас, — сказал ему Энгелберт. — Это новый рецепт, сир, сливы с изюмом. — Понизив голос, он добавил: — Сливы пропитаны ромом. — Он снова поклонился. — Очень надеюсь, что вам это понравится, Ваше Величество.

— Мы должны немедленно это попробовать! — воскликнул император. Повернувшись к двери, он крикнул: — Тарелки! Ложки! Нож! — В дверях появился молодой паж. — Несите посуду немедленно. Тут у нас штрудель, который мы желаем попробовать прямо сейчас!

Пажа словно ветром сдуло. Император с вожделением разглядывал изысканное лакомство с золотой корочкой, посыпанное сахарной пудрой.

— Шедевр, господин Стиффлбим, — провозгласил император, вынимая выпечку из коробки и торжественно ставя на стол.

— Мои клиенты слишком щедры на похвалы, Ваше Величество. По моему разумению, это должен быть праздничный штрудель — К Рождеству, или к Пасхе, например.

— Достойная мысль, — согласился Рудольф. — Но, знаете, существует множество деликатесов, посвященных этим праздничным временам. Может быть, стоит выбрать какой-нибудь другой святой день?

— Конечно, Ваше Величество. Я не подумал. Возможно, у Вашего Величества найдется, что предложить?

Император сделал вид, что задумался, но потом просиял:

— Рассмотрев этот вопрос со всем тщанием, мы пришли к выводу, что именины императора ничем таким не отмечены. Нам это всегда казалось прискорбным упущением.

— Ваше Величество, для меня было бы особой честью, если бы мой штрудель сочли достойным восполнить этот недостаток. — Энгелберт слегка поклонился и предложил: — Но прежде, чем выносить такое суждение, возможно, Ваше Величество решит попробовать и оценить мой скромный труд, а потом уже вынесет свое просвещенное мнение.

— Отличное предложение! — воскликнул Рудольф. — Обязательно попробуем. — Он гневно посмотрел на дверь. — Как только этот негодник вернется с тарелкой, мы обязательно попробуем.

Вернулся паж и с ним мальчик-поваренок с тарелками, ножами и ложками для императора и его гостя. Энгелберт порезал штрудель и почтительно подал самый большой кусок Рудольфу. Сидя за библиотечным столом с ложкой наготове, император Священной Римской империи откусил первый кусочек. Некоторое время он сидел, закатив глаза, а затем выдохнул:

— Ах, божественно! — и торопливо взял на ложку еще кусок. — Герр Стиффлбим, это, без сомнения, лучший штрудель, когда-либо подававшийся к королевскому столу. Вас можно поздравить. Отныне вас будут именовать Мастер-пекарь.

— Вы оказываете своему слуге большую честь, Ваше Величество.

Рудольф доел кусок праздничного сливового штруделя и снова вздохнул, на этот раз несколько задумчиво. Энгелберт обеспокоился:

— Что-то не так, Ваше Величество?

— Если что-то и может сделать наше удовольствие полным, то мы бы подумали о чашечке вашего чудесного кофе.

Энгелберт почтительно склонил голову и ответил:

— Простите меня, Ваше Величество, но нет нужды сожалеть о том, что можно просто приказать. Если позволите, Ваше Величество… — Он вышел в коридор и через мгновение вернулся с мальчиком, несущим поднос, накрытый тяжелой тканью. Поставив поднос на стол, парнишка снял покров, под которым обнаружились две фарфоровые чашки, горшочек со сливками и медный кувшин на подушке из тлеющих углей. По знаку Энгелберта мальчик обернул тканью ручку кувшина, налил кофе в чашку, добавил немного сливок и поставил перед императором.

— Какая предусмотрительность, какая продуманность, — провозгласил император. — Ах, если бы все наши подданные обладали таким чувством момента! Он взял еще кусок штруделя, откусил и сделал большой глоток кофе, после чего заявил, что вполне доволен своим новым именинным кондитерским изделием. — Мастер Стиффлбим, вы заслужили благодарность нашего Императорского Величества, — сказал он. — Если мы можем что-то сделать для вас, только скажите, и мы тотчас прикажем выполнить ваше пожелание.

Энгелберт низко поклонился, принимая похвалу монарха. Затем он встал и сказал:

— Есть одна вещь, которая меня очень беспокоит.

— Ну, смелее, говорите, — махнул рукой Рудольф и положил на тарелку еще один кусочек штруделя. — Обещаю, если это в нашей власти, мы избавим вас от беспокойства. Так о чем вы хотите попросить? Получить королевский ордер на пекарню? Рыцарское достоинство? Просите, и у вас все будет.

— Ваш Величество, я премного благодарен, но для себя мне ничего н нужно. В тюрьме Праги томится человек за преступление против меня. Я давно простил его и прошу его освободить.

— Вот как! Отмечаем ваше смирение и сострадание, герр Стиффлбим. — Император задумчиво покивал. — Имя этого несчастного?

— Это дворянин по имени Берли, Ваше Величество. Вам он известен как лорд Берли.

— Берли? — Император священной римской империи нахмурился. — Берли? Не напоминайте мне об этом мошеннике.

— Прошу снисхождения, сир, но вы сами просили меня изложить просьбу.

Императора сурово сдвинул брови.

— Этот человек — низкий преступник, — заявил он. — Помимо преступления против вас лично, он повинен и в других проступках. Да. Теперь я вспомнил. Возможно, вы хотите для него достойного наказания, а? Кнут? Или даже веревка? Повесить мерзавца, и то слишком мало для него. Сделаем так, Стиффлбим?

— О нет, сир! Напротив. Я хочу, чтобы его освободили. Он в тюрьме уже много месяцев, Ваше Величество. Я думаю, пришло время помиловать его и освободить.

Император долго рассматривал своего просителя, обдумывая решение.

— Нам хотелось бы, что у вас было какое-нибудь другое желание, — проворчал он. — Этот граф — гнусный человек. Он не только сильно затруднил важную работу моего двора, но и злоупотребил королевским доверием, доброй волей самого императора. Подобное не может оставаться безнаказанным. Мы не позволим смеяться над правосудием. Мы сожалеем, но не можем дать вам то, что вы хотите. — Он с сочувствием посмотрел на Энгелберта. — Мы надеемся, что вы понимаете. Может быть, вам придет в голову другое желание?

Энгелберт немного подумал, а затем сказал:

— Прошу меня извинить, Ваше Величество, но если лорда Берли нельзя помиловать, можно ли его хотя бы судить? Можно ли поручить магистрату рассмотреть дело без дальнейшего промедления? Это само по себе было бы милосердием.

Император взвесил последствия этой просьбы и сказал:

— Ваше предложение заслуживает внимания, Мастер Стиффлбим. Более того, нас вдохновляет ваше сострадание, каким бы ошибочным оно ни было. — Он постучал пальцами по столу, посмотрел на сливовый штрудель и принял решение. Вызвал министра внутренних дел и, пока ждал, доел праздничный штрудель и допил кофе.

Рудольф как раз смахивал с губ последние крошки, когда в дверь постучали, и министр тихо проскользнул в комнату.

— Вот ты где, Кноблаух. Где ты прятался?

— Ваш слуга ожидал вызова Вашего Величества. — Министр низко поклонился и с подозрением взглянул на пекаря.

— В тюрьме сидит человек, ожидающий суда, — начал император. — Нас убеждают рассмотреть его дело без промедления. Позаботьтесь об этом.

— Ваш приказ немедленно будет передан по соответствующим каналам, сир, — ответил министр. — Скажите, Ваше Величество, о каком человеке идет речь?

— Да вы же знаете, о ком мы говорим, — раздраженно ответил Рудольф. — Ну, тот граф, Берли. Тот, кто предал наше доверие.

— Да, сир, я помню. Я немедленно отдам распоряжение Главному судье Рихтеру.

— Ну вот и славно, — подытожил император, когда министр вышел. — Дело будет рассмотрено, и мы убеждены, что справедливость восторжествует. — Он перевел властный взгляд на пустую тарелку. — Тем не менее, есть одна оплошность, которую необходимо исправить.

— Какая, Ваше Величество?

— Мы пренебрегаем вашим чудесным штруделем! Он неизменно приводит нас в доброе расположение духа. Но это лекарство следует принять немедленно.

— Позвольте мне предложить вам еще кусочек, Ваше Величество, — с поклоном произнес Энгелберт. — Как мне кажется, в кофейнике еще осталось немного кофе.

ГЛАВА 19, в которой упоминается Бытие

Прыжки давались все труднее. В этом не оставалось сомнений. По прикидкам Вильгельмины, переходы между измерениями стали не только менее предсказуемыми, но и неудобными. Она давно привыкла к тошноте и дезориентации, но теперь ощущения вернулись с новой силой. Каждый прыжок обходился дорого. Жалко доктора Юнга. Она обещала ему непредставимые чудеса, но пока на его долю выпадали только рвота, головокружение и мигрень. Досадно. Во многих других отношениях египтолог был идеальным кандидатом в лей-путешественники. Он отличался крепким телосложением и неиссякаемым научным энтузиазмом, а также энциклопедическими знаниями древних и современных культур и языков. Томас Юнг был опытным исследователем — качество, которое, как оказалось, очень ему пригодилось, поскольку путешествие до гробницы в вади прошло не совсем гладко.

Их первый совместный прыжок едва не закончился катастрофой, когда лей-линия вместо холмов под Прагой привела их на охотничью тропу как раз между убегающим оленем и конными охотниками со стаей гончих. К счастью, Вильгельмина сообразила нырнуть в подлесок сбоку от тропы и не попасть под копыта лошадей. Понадобились еще два прыжка, чтобы достичь Праги и знакомой реки.

Она подождала, пока зрение пришло в норму, и осмотрелась. Похоже, на этот раз они оказались в том самом ущелье, которое она назвала ущельем Большой Долины. Ну что же, место подходящее, но вот какое время вокруг? И как доктор Юнг?

Она держала его за руку во время прыжка, но при ударе о землю выпустила. Повернувшись на звук, она обнаружила доктора на тропинке позади себя, на четвереньках, задыхающимся от сухих рвотных позывов. Она шагнула к нему и положила руку на спину.

— Доктор! С вами все в порядке?

Он поднял голову, очки в стальной оправе перекосились.

— Смею предположить, что на этот раз выживу. — Он поправил очки и вытер рот сложенным носовым платком.

— Мне жаль. — Она протянула руку, чтобы помочь ему встать. — Пожалуй, это худшее приземление из всех.

Юнг кивнул, отказался от предложенной руки, предпочитая пока оставаться на четвереньках. На нем все еще была пустынная одежда — льняные брюки, накидка и мягкая панама — выглядел он, как незадачливый исследователь джунглей. Мина впервые задумалась, стоило ли подвергать ученого риску лей-путешествия.

— Привет! — раздался голос с тропы внизу.

Мина повернулась и увидела Кита и Касс, выходящих из утреннего тумана им навстречу.

— Мы уже отчаялись тебя дождаться. Почему так долго?

— Не спрашивай, — мрачно ответила Мина таким тоном, что у Кита отпало всякое желание продолжать расспросы.

— Ну и ладно. Главное — ты пришла. — Кит быстро поцеловал ее в щеку, а затем повернулся к незнакомцу. — Ты не одна? — Он присмотрелся и узнал доктора.

— О! Господин Юнг! — Он подбежал к доктору, все еще стоящему на тропе на четвереньках. — Это я, Кит Ливингстон. Приятно видеть вас снова. Вот уж не ожидал вас встретить. — Кит помог ученому подняться на ноги. — Похоже, вам нелегко пришлось?

Ученый, слегка покачнувшись, ответил:

— Как-то раз мне пришлось пересекать Северное море при восьмибальном шторме, но даже тогда ощущения были не такими яркими. — Он вытер руку о накидку и протянул Киту. — Но все хорошо, что хорошо кончается.

— Вот… вам обязательно надо познакомиться, — сказал Кит, представляя Касс. Пока они разговаривали, он отвел Вильгельмину в сторону. — Зачем ты привела его сюда?

— Не задавай вопросов, ладно? — предупредила она. — Я вообще очень долго до вас добиралась. Застряла в Египте, и подумала, что нам может понадобиться помощь.

— Да я же не говорю, что ты неправа…

— Замолкни! Я не в настроении, — оборвала его Мина. — По-твоему, это измерение стабильно?

— До сих пор было стабильным. — Он взглянул на ученого, который явно приходил в себя. — Может, поднимемся к дереву?

— А для чего еще мы здесь? — огрызнулась она. — Показывай дорогу.

Поднявшись по крутой тропе к краю каньона, они прошли через поросшую травой равнину к лесистым холмам. Устроили привал, немножко попили, прежде чем войти в лес. Вскоре Кит привел их в рощу небольших буковых деревьев.

— Вот, мы почти на месте, — сказал он через плечо и продрался сквозь густой подлесок. Путешественники оказались на круглой поляне с громадным тисом посредине.

Дерево возвышалось над всеми прочими, цепляясь гигантскими корнями за землю. Ствол походил на внешнюю стену замка, пропадая в массивных ветвях, покрытых мохнатой корой, с тонкими, похожими на иглы листьями. Среди длинных изумрудных шипов светились красные ягоды. Широкие ветви очерчивали вокруг ствола своеобразную мертвую зону, усыпанную увядшей хвоей. Дерево напоминало одинокий собор на холме.

— Невероятно, — выдохнул Юнг, окинув дерево взглядом. — Ему должно быть тысяча лет.

— Это в прошлый раз… — задумчиво произнес Кит. Он посмотрел на сплетение ветвей. — Здесь мощная энергетика. Лучше ничего не трогать. Даже долго сидеть под ним не стоит.

— Слушай, мне кажется, или это на самом деле? — спросила Мина. — Сейчас оно даже больше, чем в прошлый раз, когда я его видела.

— О, ты тоже заметила? — закивал Кит. — А вы прислушайтесь.

Вильгельмина и Юнг склонили головы набок и прислушались. На поляне царила глубокая тишина.

— Слышите? — его голос звучал как-то неуместно в этой тишине.

— Ничего не слышу, — сказала Мина сердито.

— Вот именно! Такое ощущение, что дерево поглощает все вокруг себя, даже звуки.

Юнг, стоя в стороне, воздел руку и объявил:

— «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла». {Быт. 2:9}. И из многих деревьев в саду эти два были самыми красивыми».

Блеснув очками, он запрокинул голову, чтобы увидеть верхние ветви огромного тиса, и продолжил: «И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его. И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». {Быт. 2:15-17} — Юнг постарался окинуть взглядом всё дерево. — Оно напоминает мне о том первом роковом дереве.

— Бытие, глава вторая, — проговорила Касс, а затем добавила: — «Только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть». Это из третьей главы Книги Бытия. Кит с удивлением воззрился на нее, а она пожала плечами. — Я ходила в воскресную школу.

— Друзья мои, мы стоим перед великой тайной, — заявил Юнг. — Перед нами древняя история и, подобно тому дереву в Эдеме, корни ее уходят глубоко в память человеческую. Символ дерева трактовали по-разному и, хотя мудрые люди могут с этим не согласиться, я считаю, что история об Адаме и Роковом Древе хочет поведать нам о нашем происхождении, да, о нашем месте как мыслящих существ в мире, о соучастниках Творца в продолжающейся работе творения.

Библейская история говорит о познании, или об осознании самого нашего существования. Но кроме осознания нами жизни, как таковой, она говорит еще и о смерти…

— О смерти, — растерянно повторил Кит.

Касс согласно покивала.

— Роковое оно потому, что самосознание принесло нам знание о смерти.

В тишине поляны размеренный голос Юнга приобрел пророческую силу.

— Бедный ветхий Адам вкусил от плодов Рокового Древа, и Вселенная никогда уже не будет прежней.

Все замолчали. Солнце скрылось за тучей, погрузив поляну в ранние сумерки, придав ей спокойствие храмового святилища; но теперь тишина уже не давила на сознание.

После недолгого молчания Вильгельмина сказала:

— Итак, доктор Юнг, все дело в том, что нам нужно найти способ обойти это дерево, если мы надеемся отыскать Колодец Душ.

— Я не припомню, чтобы кто-нибудь упоминал Колодец Душ, — с недоумением произнес ученый. — Или я неверно уловил цель нашей миссии?

Кит кратко рассказал о Доме Костей и о том, как он встретил Артура Флиндерс-Питри и решил, что видит Колодец Душ.

— Дерево стоит на том самом месте, где стоял Дом Костей, — заключил он. — Я знаю, как устроен Дом костей, но понятия не имею, как работает дерево. Думаю, оно здесь по какой-то причине, и если бы мы могли понять эту причину, то могли бы найти способ обойти дерево.

Они поговорили о разных вариантах, включающий бензопилы и динамит, но идеи скоро закончились.

— А вы что думаете, доктор? — Кит огляделся вокруг. — Эй, куда он подевался?

— Наверное, пошел прогуляться, — предположила Мина. — Пойду, гляну с другой стороны.

Обойдя огромный ствол, она быстро скрылась из виду. Мгновение спустя они услышали ее крик: «Он здесь».

Кит открыл было рот, чтобы предупредить… он пока не знал, о чем, но тут Вильгельмина закричала:

— Подождите! Доктор Юнг, не делайте этого!

Ноги Кита сами собой понесли его вперед еще раньше, чем растаял крик Мины. Поднырнув под нижними ветвями, он обогнул ствол тиса и увидел, как Вильгельмина идет к Томасу Юнгу, а тот стоит с поднятыми руками и странной улыбкой на лице.

— Я чувствую энергию! — торжествующе крикнул он. — Очень необычное ощущение!

— Доктор Юнг, немедленно опустите руки! — крикнул Кит. Но пока он говорил, волна энергии с громом встряхнула воздух, словно молния, ударившая в ствол. В тот же миг мерцающее голубое сияние окутало доктора и Вильгельмину.

— Мина, осторожно! — закричала Касс. — Держитесь подальше!

Доктор, лицо которого светилось восхищением открытия, потянулся и ухватился за ближайшую ветку. Ослепительная бело-голубая вспышка озарила поляну. Доктора отбросило назад. Он упал в нескольких метрах от дерева. Вильгельмину, стоявшую рядом с ним, отбросило в другую сторону. Она неловко упала на бок, подвернув руку. В воздухе пахло озоном и палеными волосами.

Кит подбежал к ней, а Касс бросилась к доктору.

— Мина! — заорал Кит. — Мина, ты в порядке?

Веки девушки дрогнули, мелькнули белки глаз. Она застонала.

— Не шевелись, — уговаривал Кит. — Все, все, все, только лежи тихо. — Он попытался повернуть ее на спину и освободить зажатую руку. Мина закричала от боли. — Извини, — бормотал Кит! Дай я посмотрю.

Но и так было понятно, что рука сломана. Любое движение причиняло боль, на глаза наворачивались слезы.

— М-да, — сказал ей Кит. — Рука сломана. Сделаем тебе перевязь. Только успокойся, ладно?

Когда боль немного отпустила, Мина открыла глаза и прошептала:

— Доктор… Где доктор?

Кит повернулся туда, где Касс стояла на коленях рядом с доктором.

— Касс, как там доктор Юнг?

Касс подняла голову. Лицо ее было бледным, а руки заметно дрожали.

— Юнг? — произнесла она тихим приглушенным голосом. — Я думаю, доктор Юнг мертв.

ГЛАВА 20, в которой опять возникает исполинская стена

Десятый сеанс наблюдений на радиотелескопе Jansky Very Large Array дал тревожные результаты по двум разным причинам. Первичный анализ данных показал, что возмущение в секторе B240-22N растет. Область, где впервые было замечено несоответствие, разрослась за относительно короткое время, прошедшее с момента предыдущего сканирования. Две другие обсерватории, которые доктор Сеглер привлек к проекту, подтвердили результат. А полный контроль над программой вот-вот готов был перейти к другому ведомству.

— Они хотят захватить операцию «Сумерки!» — ревел Дворжак. — Они хотят заморозить финансирование. Но это наша программа! — Он стукнул кулаком по столу. — Скажите, пусть засунут свой контроль… сказать, куда, или сами знаете?

— Ладно, Лео, успокойся, — проговорил Сеглер. — Никто ничего не захватывает. Мне звонили из COCC {COCC — финансовая технологическая компания, обслуживающая учреждения на северо-востоке США.}. Я разберусь. Потерпите немного. — Он с изумлением посмотрел на своего технического директора. — Операция «Сумерки», да? Они так это называют?

— Если бы не мы, в НАСА понятия не имели бы об этом явлении! — не успокаивался Дворжак. — Они не могут просто перехватить исследования, они же не умеют эксплуатировать наше оборудование! Значит, исследования неизбежно затормозятся. Вы должны отвадить их. Пусть собирают вещички и сматываются!

Дворжак вылетел из кабинета, сильно хлопнув дверью.

— Вашу точку зрения я тоже принял к сведению, — вздохнул Сеглер, снова опускаясь в кресло. — И нечего тут дверями хлопать.

Кларк наблюдал за происходящим из другого конца комнаты.

— Сочувствую, Сэм.

Сеглер невесело рассмеялся.

— Кому? Ему или мне?

— Вам обоим. Конечно, неправильно, если НАСА возьмет контроль над исследованиями. Пользы от этого никому не будет. Во-первых, это плохо сказывается на моральном духе ученых. Вам понадобятся очень сильные спонсоры, чтобы продолжать исследования. За свою карьеру я несколько раз побывал директором проектов и, поверьте, знаю, как сложно уладить межгрупповые противоречия и дать возможность проекту развиваться дальше.

— Сейчас это главное, — заметил Сеглер, опираясь локтями на стол и обхватив голову руками. — Сохранять все в тайне долго не получится. Данные проверяются и анализируются независимыми центрами в разных местах, что-то скоро обязательно дойдет до CNN. И тогда рванет!

— Да, секрет долго не продержится. Он слишком большой и скоро вылезет наружу. Поэтому так важно выяснять, что там на самом деле происходит. — Кларк кивнул на бледное небо пустыни. — Можете не соглашаться, но главная цель на данный момент — остаться в игре. Во всяком случае, я так считаю. Нам нужна информация, и надо приложить все силы, чтобы продолжать ее получать независимо от того, кто всем заправляет.

Сэм Сеглер кивнул и бледно улыбнулся старому другу.

— Спасибо. Вы меня воодушевили. — Заметив, что Кларк не согласен, он быстро поднял руку. — Нет, я вполне серьезно. Время от времени мне нужно напоминать, что главное — это данные. Я пойду на сделку с НАСА. Это по крайней мере позволит нам сохранить место за столом переговоров.

— Ну, если в этом смысле, то, пожалуй, я и хотел вас воодушевить. — Кларк удивленно оглядел комнату. — А куда делся Джанни?

— Думаю, сидит в командном центре. Хотите, я позвоню ему?

— Нет, спасибо, — ответил Кларк, вставая. Он потянулся и направился к двери. — Сам пройдусь, посмотрю, как там в войсках с моральным духом. Я вам нужен?

— Нет, идите, — ответил Сеглер, уже просматривая информацию на мониторе. — Только что пришло письмо… Через десять минут у меня, оказывается, селекторная конференция с НАСА и COCC.

— А, ну тогда удачи.

Кларк закрыл дверь и направился к логову «Пустынных крыс». Джанни действительно был там и сидел за рабочим столом. Весь персонал столпился вокруг итальянского астронома и внимательно смотрел в монитор.

— Привет, земляне, — сказал Кларк, подходя к собравшимся. — Как дела?

Аспирант Джейсон поднял голову.

— Юта-Остин только что прислали обновленную таблицу данных, — сказал он, кивнув в сторону невидимого экрана.

— И? — спросил Кларк.

— У них там что-то определенно не в порядке.

— Да? А можно и мне взглянуть? — спросил Кларк.

Джейсон уступил ему место. Склонившись через плечо Джанни, Тони на экране поверх зеленой разметочной сетки увидел красную ниспадающую зубчатую линию уходящую ниже зеленой ограничительной внизу. Он сверился с координатами на графике и задумчиво спросил:

— Я в самом деле это вижу?

Один из астрономов повернулся к Тони и кивнул.

— Какой-то космический утес. По-другому не скажешь.

Обычное сканирование значений красного смещения объектов вблизи космического горизонта показывало возмущение — ту самую аномалию, которая и дала жизнь проекту. Нарушение подтвердили последующие сканирования других секторов, проведенные разными обсерваториями. Астрофизики из Техасского центра сравнили данные последних пяти сканирований с трех отдельных радиотелескопов, чтобы как-то привязать процесс к временной шкале. Другими словами, если бы расчетные траектории продолжались так, как наблюдалось, конечный результат на графике должен быть похож на поперечное сечение склона горы, начинавшееся плавным подъемом, а потом резко падающее, как Гранд-Каньон.

— Что по оси времени? Годы или месяцы? — спросил Кларк.

Джанни покачал головой.

— Недели, — ответил он, не отрывая глаз от монитора. — Всего несколько недель.

Один из астрономов ткнул пальцем в экран там, где красная линия пересекалась и опускалась за границу графика.

— Вот здесь заканчивается расширение и начинается коллапс.

— Начало конца, — прошептала женщина-астрофизик. Она подняла голову и влажными глазами посмотрела на своих коллег-астрономов. — Боже, помоги нам всем.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Точка невозврата

ГЛАВА 21, в которой оказывается достаточно неглубокой могилы

Кит стоял над телом Томаса Юнга. Крошечные струйки дыма вырывались из-под воротника и манжет льняного халата доктора; левая нога ученого оказалась босой: энергетический выплеск сбил с него и ботинок вместе с носком. Пахло паленой плотью.

— Кит, — позвала Касс, стоя на коленях рядом с телом, — что теперь делать?

Кит опустился на колени рядом с еще теплым телом. Дыхания не было, стальная оправа очков перекошена, линзы треснули. Он взял руку Юнга и осторожно положил ее на неподвижную грудь; другую руку трогать не решился, она была страшно обожжена.

— Мне страшно, Кит, — пробормотала Касс дрожащим голосом. — Очень страшно…

Кит обнял ее за плечи и некоторое время прижимал к себе, ожидая, пока пройдет первая волна отчаяния. Он чувствовал, что должен был как-то помешать случившемуся. Ему опять не хватило бдительности, осторожности… Так не должно быть. Он же понимал, что такое может произойти. Ему следует…

— Надо же что-то делать, — всхлипнула Касс, ее голос внезапно стал резким, почти истеричным. — Что мы будем делать?

— Не знаю. — Кит сбросил рюкзак и вытащил кожаную флягу с водой. — Вот, отнесите Мине. Пусть попьет. — Касс не пошевелилась, тогда он сунул фляжку ей в руки. — Идите!

Кит отошел и обдумал ситуацию. Вильгельмина ранена, а доктор Томас Юнг — врач-эрудит, лингвист, египтолог, гуманист и один из величайших ученых, когда-либо живших на свете, наставник Мины, его друг, последний человек в мире, знающий всё — мертв. Убит Роковым Деревом. Имя, данное тису самим Юнгом, теперь словно насмехалось над ним. Глядя на Мину, Кит почувствовал, как его желудок скрутило от горя и раскаяния. Во рту появился привкус желчи, и он несколько раз сглотнул. Обхватив голову руками, он закрыл глаза и позволил течь жгучим слезам. Как он мог допустить такое?

В следующее мгновение он почувствовал прохладную руку на шее.

— Вы не виноваты, — прошептала Касс.

— Нет. Это моя вина. Я должен был предупредить его, заставить понять. Я должен был присматривать за ним.

— Да, — согласилась Касс. — Мы оба должны были это сделать. Но сейчас мы нужны Мине.

Кит вытер слезы и глубоко вздохнул.

— Надо выкопать могилу.

— Хорошо, — начала Касс, — но, может быть, сначала…

— Нет, сейчас, — упрямо произнес Кит. — Мине нужно помочь, но доктора нельзя оставлять так. — Он отвел руку Касс. — Позаботьтесь о Мине. Посмотрите, из чего можно сделать перевязь для руки — шарф какой-нибудь или что-то в этом роде. А я займусь могилой. — Он встал, взял рюкзак и подошел к телу доктора.

Кит вытащил из рюкзака небольшой топор и, очертив на земле овальный контур, принялся копать. Подрубив участок дерна, он выгреб землю руками.

Касс присоединилась к нему через несколько минут и тоже стала копать.

— Мина считает, что сможет идти. Я дала ей воды, она в курсе того, что случилось.

— Как она это восприняла?

— А как вы думаете? — огрызнулась Касс, но тут же смягчилась. — Извините. Я не это имела в виду. Мина плохо выглядит. Думаю, ей очень больно.

Кит кивнул, продолжая копать.

— Закончим здесь и направимся в Долину. Подождем, пока лей-линия не станет активной.

Вместе работалось быстрее, и скоро они вырыли неглубокую могилу. Кит посчитал, что глубина достаточна и осторожно закатил в яму тело доктора. Кит как мог расправил руки и ноги, поправил одежду и очки, стараясь придать погибшему наиболее достойное положение. Сел на пятки и критически осмотрел свою работу. Касс стояла радом:

— Надо заканчивать.

Кит кивнул и начал нагребать рыхлую землю на тело знаменитого Томаса Юнга. Лучше бы насыпать курган из камней, но поблизости он не заметил ни одного, а отправляться на поиски не захотел. Он припомнил другое захоронение, когда он вместе с Дардоком хоронил охотника, погибшего в схватке с пещерным львом. Подошла Вильгельмина и здоровой рукой добавила на могильный холмик пригоршню земли.

— Мало, — сказала она. — У такого человека должна быть настоящая гробница. — Она печально посмотрела на скромную могилу и опустила голову. — Ему и целого мавзолея мало.

— Ты права, конечно. Но пока это все, что мы можем для него сделать. — Кит отряхнул землю с рук и коленей.

Некоторое время все трое постояли, глядя на могилу и прощаясь, каждый по-своему. Затем Кит взял свой рюкзак и закинул на плечи.

— Пора идти.

Касс наклонилась, положила руку на холмик и сказала:

— Vaya con Dios, доктор Юнг.

Кит подошел к Мине и осмотрел перевязь, которую Касс соорудила из синего кашемирового платка.

— Сможешь добраться до долины? — спросил он.

— Обо мне не беспокойся. Доберусь, куда надо.

— Ладно, пойдем медленно. Ни в коем случае не разделяемся и все время смотрим по сторонам. — Бросив последний взгляд на могилу Томаса Юнга, он решительно повернулся и вломился в подлесок. Касс, придерживая Мину за плечи, последовала за ним. В этом порядке они и проделали обратный путь через лес и травянистую равнину.

Небольшое стадо газелей ушло, им на смену явились крупные жвачные, которых Касс определила как Bos primigenius, зубров, — больших, неуклюжих существ, напоминающих огромных коров, но с высоким горбом и мощными рогами. Животные лениво разглядывали людей и продолжали пастись. Кит посчитал это добрым знаком и решил, что других хищников поблизости нет. Они вышли к началу тропы, на краю каньона решили передохнуть, а затем начали спускаться по длинному склону к лей-линии.

— У нас полно времени, — сказал Кит. — Успеем отдохнуть и поесть, пока ждем.

Они устроили Вильгельмину поудобнее. Есть никому не хотелось, но они все же достали провизию из рюкзаков и немного пожевали, а затем устроились подремать и подождать, пока лей-линия не активизируется. Прождали долго, но напрасно. Несмотря на все усилия Кита и несколько тщетных попыток, никто из путешественников так и не ощутил знакомых признаков теллурической энергии — ни покалывания на коже, ни щекотки в затылке. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, когда Кит наконец прекратил бесполезные усилия.

— Плохо, — сказал он. — Так уже бывало раньше.

— Раньше, — повторила Вильгельмина. — Ты имеешь в виду… когда ты застрял здесь раньше?

— Можем задержаться здесь надолго… — начал Кит.

— Не говорите так, — резко оборвала его Касс. — Даже не думайте об этом.

— Да я просто хотел… — Кит не договорил и посмотрел на небо, чтобы прикинуть время. — Ладно. Завтра попробуем еще раз. А сейчас нам лучше позаботиться о ночлеге. Пошли.

На тропе, ведущей вниз в ущелье, стемнело; они шли гуськом вдоль каменной стены. Достигнув дна долины, Кит остановился, чтобы дать Вильгельмине передышку, но она упрямо шла дальше.

— Мне лучше не останавливаться, — проговорила она сквозь стиснутые зубы.

Тогда они продолжили путь по тропе вверх по течению реки. Кит шел впереди; Касс и Мина с мрачной решимостью следовали за ним.

Звериную тропу с обеих сторон окружали заросли ежевики, крапивы и шиповника — днем это не составляло проблема, а вот ночью кусты и колючки постоянно цеплялись за одежду. Воздух на дне ущелья был тяжелым и влажным, значительно теплее, чем наверху. Отмахиваясь от комаров и мошки, все трое осторожно продвигались вперед, с тревогой наблюдая, как гаснет последний свет в бледном небе над головой.

Мина шла с трудом, и когда на небе зажглись первые звезды, Кит наконец заметил кромку знакомого обрыва. Он остановился, вытер пот и объявил женщинам:

— Вижу. Мы почти пришли.

— Слава Богу, — вздохнула Касс. Мине она сказала: — Еще немного пройдем, и ты сможешь отдохнуть.

Мина, закусив губу, просто кивнула.

Тропа стала пошире, зато превратилась в голый камень. Путь вел к округлому известняковому утесу и пещере наверху. В небе еще хватало света, а далеко на востоке над краем каньона поднимался узкий месяц. Кит остановился.

— Мы пришли, — сказал он, указывая на вход в пещеру, смотревшийся отсюда темным пятном на скале. — Слушай, Мина, там, за уступом, вход. Подъем здесь небольшой, ты сможешь. Мы тебе поможем. Посиди немного, пока я не разберусь со всем, ладно?

Кит исчез в расщелине между двумя валунами и стал подниматься по знакомой лестнице, образованной обвалившимися камнями. Сверху он помахал Касс.

— Все нормально. Можно подниматься!

Вильгельмина проследила глазами путь Кита.

— Я не смогу, — сказала она, глядя на слишком узкую щель, ведущую ко входу. — Рука… — Она растерянно огляделась. — Давайте я здесь останусь.

— Ты справишься, — уверенно произнесла Касс. — Кит поможет сверху, а я подсажу снизу. Расслабься и дай нам помочь тебе. Немножко поработаем, ладно?

Мина закрыла глаза и плотно сжала губы, а потом кивнула.

Касс провела ее через щель, и они остановились перед каменными ступенями. Здесь она обхватила Вильгельмину и приподняла; Мина здоровой рукой опиралась на скалу. Кит, лежа на животе, перегнулся через выступ, подхватил Мину и потащил вверх. Вместе с Касс они медленно поднимали девушку. Мина закусила губу от боли, но все же поднялась на уступ и сразу легла на землю.

— Ну вот мы и на месте, — заявил Кит. — Отлично! Ты сделала это!

Следом поднялась Касс.

— Молодец, Мина, — сказала она, вытирая пот. Она подвела Мину к стене и постаралась усадить ее поудобнее; положила рюкзак и встала рядом с Китом у входа, глядя на долину внизу и медленную реку, огибавшую подножие обрыва. Вода сверху казалась шелковистой в мягком вечернем свете, воздух дрожал от цикад и криков птиц, устраивающихся на ночлег. Она тяжело вздохнула. Ей ничего не хотелось, только лечь и забыться хотя бы на несколько часов. Но она расправила плечи и спросила:

— Теперь что?

— К ночи похолодает, — ответил Кит. — Я схожу за дровами, пока совсем не стемнело. — Он подошел к краю уступа и начал спускаться к реке. — Присмотри за Миной, пока я не вернусь.

Вильгельмина достаточно пришла в себя, чтобы сказать:

— Делай, что должен. На какое-то время меня хватит.

— Уверена? — спросила сказала Касс.

— На сто процентов.

Касс окликнула Кита:

— Надо помочь?

— Можете набрать воды во фляги и нарезать камыша, чтобы Мине было удобней.

Кит и Касс работали до тех пор, можно было разглядеть руки перед собой. Потом они собрались в своем каменном убежище. Пока Кит таскал валежник, Касс приготовила для Мины более-менее удобное ложе. Кит развел костер, они поели. Свет и тепло, к сожалению, были единственными элементами комфорта, оставшимися у них. Они сидели и хмуро смотрели в огонь, думая о событиях последних нескольких часов. Вот тут-то на них по-настоящему и навалилось ощущение беды и вины.

Спать все-таки надо было, но и здесь их поджидали свои трудности. То будил крик какого-то животного, то Мина стонала во сне. Касс в конце концов уснула, а Киту не спалось. Он дремал, то просыпаясь, то снова засыпая, и каждый раз, приходя в себя, вспоминал, что доктор Юнг мертв. Он никак не мог забыть неглубокую могилу и последние минуты жизни замечательного человека. А еще он думал о том, что гиены легко могут разрыть захоронение и устроить ночное пиршество.

Перед рассветом он сосредоточился на мысли, что Вильгельмину обязательно надо вернуть в цивилизованный мир, поскольку настоящую помощь ей могут оказать только там. На восходе лей-линия активизируется, так что пришлось будить женщин.

— Извините, дамы, но я думаю, нам пора.

Касс проснулась сразу, и пока Кит разводил огонь, подошла к Мине и положила ладонь ей на лоб. Реакции не было. Она слегка потрясла ее за плечо, но опять ничего не добилась. Тогда она наклонилась ближе и стала на ухо нашептывать уговоры. Ей удалось вывести Мину из тяжелого сна, больше похожего на кому.

— Как ты себя чувствуешь?

— Пить хочу, — хриплым голосом проговорила Мина.

— Сейчас я дам воды. Болит?

— Рука, — прошептала Мина. — И вообще вся эта сторона. Жестко.

Касс сходила за флягой, приподняла голову Мины и помогла напиться.

— Тебе нужно в госпиталь. Дойдешь до лей-линии?

Вильгельмина неопределенно покачала головой, опять улеглась и закрыла глаза.

— Она проснулась? — спросил Кит, подходя. — Нам нужно поторопиться, если мы застать лей-линию активной.

— По-моему, она не готова идти прямо сейчас. Еще бы немного времени…

— Нет. Ей нужен врач. Чем скорее, тем лучше.

— А как вы собираетесь доставить ее к лей-линии?

— Понесу.

— Кит, ну подумайте сами! Это неразумно.

— Я уже подумал! — с горячностью ответил он. — Я только об этом и думаю, как вывести нас отсюда целыми.

— Я знаю, Кит, — ответила она, стараясь тоном успокоить его. — И я вам очень благодарна, но нести ее — не вариант. С такой рукой — и мы еще не знаем, какие у нее внутренние повреждения — она же не сможет прыгнуть.

— И что вы посоветуете? — Кит уставился на нее.

— Лучше бы вы сходили один и привели кого-нибудь.

— А если я не смогу вернуться вовремя? А если я заблужусь, что тогда? — с вызовом спросил он. — В последнее время прыжки стали не очень-то предсказуемыми. Вы заметили?

Касс закусила губу. Здесь он был прав.

Кит видел ее нерешительность.

— По-другому не получится. Это должно сработать. Как только окажемся на другой стороне, вы сможете присмотреть за Миной, а я найду помощь. Но лучше, если мы будем вместе.

Касс с сомнением посмотрела на спящую Вильгельмину.

— Хорошо. Но надо дать ей отдохнуть и подготовиться. Мы же можем попробовать уйти сегодня вечером.

— Кто бы знал… — Кит провел рукой по волосам.

— Вы же видите, она не может идти. А мы ее не дотащим.

— Хорошо. Я услышал, — сказал он, наконец смягчаясь. — Надо как-то привести ее хотя бы в относительный порядок. Есть идеи?

— Ей нужно тепло и еда. А потом, если здесь есть ива, можно попробовать кору. — Увидев удивление на лице Кита, она пояснила: — Это тот же аспирин, только в естественном виде. Коренные американцы используют кору ивы как противовоспалительное и болеутоляющее средство.

— Ладно. Я поищу. Еще что-нибудь?

— Просто несколько молодых веток, чтобы можно было снять кору. Я попробую приготовить отвар и уговорю ее выпить. Это должно помочь.

Кит кивнул, радуясь, что перспективы определились.

— Хоть какой-то план. Сидите здесь, пока я не вернусь.

ГЛАВА 22, в которой колеса правосудия начинают вращаться

Шарканье тяжелых башмаков тюремщика по каменным плитам коридора вывело Берли из угрюмого оцепенения. Он услышал, как поворачивается железный ключ в замке, а потом скрип открывающейся двери. Граф, свернувшись в своем углу, не поднял головы, но его окликнули по имени и велели встать.

— Давай, давай, поднимайся, — заворчал надзиратель, входя в камеру. — Тебя наверху ждут.

Берли приподнялся на локте.

— Извините?

— Вставай и умойся.

— Зачем? Куда ты меня тащишь?

— Скоро узнаешь. — Надзиратель наклонился и тряхнул его за плечо. — Шевелись! Я не могу с тобой целый день возиться.

Что для Берли был какой-то день? Однако он подчинился — хоть что-то новенькое. Подошел к бочке с водой, окунул руки, плеснул в лицо, пригладил, как мог, свою дикую, отросшую шевелюру, безропотно позволил надеть кандалы и вывести из камеры. Они прошли по коридору, поднялись на три лестничных пролета. Берли запыхался, у него ослабели колени, и он плохо ориентировался в пространстве.

— Стой здесь, — приказал тюремщик, толкая его в дверь наверху лестницы. Заключенный переступил порог и оказался на свету, льющемся из двух больших окон, выходивших на площадь.

Берли стоял, ошеломленно моргая, прикрывая глаза руками, чтобы хоть как-то привыкнуть к яркому свету. В комнате из мебели была только низкая деревянная скамья у стены напротив высокого окна, здесь же стоял большой деревянный стол. За ним сидел мужчина и что-то деловито писал в большой бухгалтерской книге в кожаном переплете.

— Что там еще? — раздраженно спросил мужчина, не отрываясь от работы.

— Привел заключенного, как вы распорядились, — подобострастно ответил тюремщик.

— Туда. — Мужчина ткнул пером в сторону скамьи. Его ноздри зашевелились от вони, когда Берли прошел мимо стола. — Садись и жди, пока тебя не позовут.

Тюремщик отступил назад и занял место сбоку от двери, предотвращая возможную попытку побега. Они стали ждать. Берли, после стольких месяцев, проведенных в темной камере Ратхауса, был счастлив просто сидеть, позволяя солнечному свету нежно поглаживать его кожу. Дверь открылась, и вошел тощий юноша со свитком, перевязанным красной лентой.

Секретарь суда протянул руку, взял документ и жестом отослал молодого человека. Снял ленту, развернул бумагу и некоторое время читал. Затем, видимо, убедившись, что все в порядке, он встал, прошел во вторую дверь и очень быстро вышел обратно.

— Идем, — сказал он Берли. — Судья сейчас тебя примет.

Берли с трудом встал. С него сняли кандалы и втолкнули в кабинет. Он оказался в большой, заставленной книгами комнате, перед огромным письменным столом с затянутой в кожу столешницей. За этим монументальным сооружением сидел мужчина с острыми чертами лица в парике и жестко накрахмаленном белом воротничке. Казалось, мужчина даже не заметил посетителя.

— Герр магистрат, — через мгновение произнес нараспев секретарь. — Доставлен заключенный, о котором вы говорили.

— Имя, — угрюмо буркнул судья, не отрывая глаз от разложенных перед ним бумаг. Берли не успел ответить так быстро, как от него ждали, и судья поднял на заключенного водянистые глаза. — Назовите имя. Таков протокол.

— Берли, — произнес граф хриплым голосом. — Лорд Архелей Берли, граф Сазерленд. — Полный свой титул в данных обстоятельствах показался смешным ему самому. Мировой судья резко поднял глаза и окинул его критическим взглядом, как бы удостоверяясь в истинности прозвучавших слов, едва заметно пожал плечами и, обмакнув перо, черкнул что-то на бумаге.

Главный судья Рихтер махнул узкой рукой в угол комнаты.

— Этот человек напал на вас?

Берли оглянулся и увидел стоящего позади Энгелберта Стиффлбима. Он не заметил, как тот появился.

— Да, это тот человек, ваша честь, — ответил Этцель.

Герр Рихтер кивнул и вернулся к бумагам. Через мгновение он спросил:

— И вы намерены добиться того, чтобы обвинения, выдвинутые против этого заключенного, были сняты?

— Таково мое намерение, — ровным голосом ответил Этцель. — Я хочу, чтобы его освободили.

— Вы делаете это заявление по собственному желанию и по собственной воле?

— Именно так, господин главный судья.

— Вам никто не платил за это, не обещал ничего материального и не угрожал вам каким-либо образом, чтобы убедить вас обратиться с подобной просьбой?

— Нет, господин мировой судья, мне никто ничего не предлагал и не угрожал. Я делаю это, потому что Иисус повелел нам всем прощать тех, кто согрешил против нас.

Судья фыркнул, то ли в знак согласия, то ли в раздражении, Берли не мог сказать. Герр Рихтер, главный магистрат Праги, снова обмакнул перо и сделал пометку на бумаге. Затем, повертев ручку в руках, он посмотрел в лицо заключенному.

— Эти обвинения нуждались в наказании. Срок отбывания наказания в тюрьме считается справедливым и достаточным наказанием за названные преступления. Таким образом, решением судебного ведомства заключенного надлежит освободить из тюрьмы в ожидании дальнейших обвинений, связанных с подрывом власти и вмешательством в законную работу суда Его Величества.

Берли услышал только слова «освободить из тюрьмы», и сердце его заколотилось. Чиновник меж тем указал на Берли ручкой и продолжал:

— Настоящим решением вы освобождаетесь при условии, что не покинете город до завершения всех судебных разбирательств.

— Меня освободят? — переспросил граф, не в силах поверить в то, что он услышал. — Но где же я буду жить?

— Это не моя забота, — строго ответил судья. — Главное — в пределах городских стен, а там идите, куда хотите.

— У меня все отобрали, когда посадили в тюрьму. Верните хотя бы деньги, куда же я без них?

— Всякая собственность, которой вы обладали на момент ареста, конфискуется в пользу короны до тех пор, пока не будут вынесены решения по всем делам против вас, — безучастно произнес судья. — Таков закон. — Он пристально посмотрел на Берли. — Если у вас нет денег, вас могут объявить нищим и предъявить обвинение в бродяжничестве.

— Если у меня отобрали все деньги, я даже за еду не смогу заплатить!

— Суд это не интересует.

Берли оторопело посмотрел на судью.

— Так куда же мне тогда?

— Если хотите, можем вернуть вас в тюрьму до окончания всех судебных разбирательств. Вы этого хотите?

— Он может жить у меня. — Энгелберт подошел и встал рядом с графом. — Извините, — сказал он Берли, — надо было раньше сказать. — Обернувшись к судье, он произнес: — Если позволите, ваша честь, он будет работать в моей кофейне, и тем зарабатывать на жизнь. Бродягой он не станет.

— Хорошо. Присмотрите, чтобы с ним этого не случилось, — кивнул господин Рихтер. — Суд согласен передать его под вашу опеку при условии, что вы станете его поручителем до вынесения приговора. Вы несете ответственность за его содержание и должны следить за тем, чтобы он выполнял все свои обязательства. Его долги и преступления становятся вашими долгами и преступлениями, понятно?

Этцель посмотрел на Берли, словно прикидывая стоимость мешка муки.

— Да, я понимаю, господин главный судья.

Герр Рихтер потянулся к маленькому медному колокольчику, стоявшему на углу огромного стола, и тряхнул им. Мгновенно появился секретарь Павел и занял свое место рядом с судьей. Судья встал.

— Эти люди согласились с условиями и постановлениями суда; следует проследить, чтобы они подписали соответствующие документы.

Повернувшись к бывшему арестанту, мировой судья слегка покачал головой — как будто все еще не мог решить, что обо всем этом думать, — затем вздохнул и зачитал предварительный приговор.

— При установленных судом и согласованных условиях, — сказал высокопоставленный чиновник, — настоящим разрешается освободить и передать под опеку господина Энгелберта Стиффлбима, пекаря, проживающего в этом городе, до момента, когда суд вызовет Архелея Берли для окончательного решения по всем обвинениям против него.

Берли, еще не веря в происходящее, беспомощно посмотрел на открытую дверь за спиной.

— Значит, я могу идти?

— Вы свободны, — подтвердил судья, ткнув пальцем в документ в руках секретаря, — при условии, что вы будете подчиняться согласованным положениям и условиям.

— Я могу идти прямо сейчас?

Герр Рихтер кивнул и сказал:

— Только сначала подпишите бумаги. Секретарь вас проводит.

Через полчаса граф вышел из дверей Ратхауса на свет великолепного летнего дня. Он остановился, вдыхая чистый воздух и ощущая тепло солнечных лучей на бледной коже. Было такое ощущение, будто крошечные пальцы танцуют по всему его телу. Граф закрыл глаза, наслаждаясь этим ощущением и подумал, что никогда в жизни не чувствовал ничего столь чудесного.

ГЛАВА 23, в которой река остается единственным путем

Первый день свободы после стольких месяцев заточения в мерзкой камере опьянил Берли настолько, что он бродил по улицам города, совершенно не обращая внимания на взгляды прохожих. У них были все основания удивляться. Выглядел граф настолько бледным и растрепанным, что добропорядочные горожане приходили в ужас. Мысли Берли пребывали в таком же хаосе, как и его внешний вид. Солнце давно село, и тени заполонили город, когда он, наконец, направился к Староместской площади, где стояла кофейня, и увидел, как Энглберт закрывает на ставни на ночь.

— Guten Abend, {Добрый вечер! (нем.)}— окликнул Этцель, увидев подходящего Берли. — Хорошо прогулялись?

Берли непонимающе посмотрел на пекаря и пробормотал:

— Завтра обязательно опять пойду.

Этцель улыбнулся и кивнул.

— Я бы также сделал. Только, я думаю, завтра надо купить вам новую одежду и подстричься. — Он провел рукой по своей круглой голове. — Да, я так думаю.

Берли только теперь посмотрел на свою рваную одежду и сгнившие туфли, и понял, что вид имеет довольно нелепый. Он запрокинул голову и засмеялся, его смех разнесся по быстро пустующей площади. Немногие прохожие, заслышав этот смех, с тревогой посмотрели в сторону графа и поспешили дальше.

— Ты прав, — признал Берли и, все еще смеясь, вошел внутрь и поднялся в комнату, которую приготовил для него Энгелберт.

В тот вечер они вместе ужинали на кухне кофейни; им прислуживали молодые служащие. Потом они присоединились к ним за столом. Простая еда состояла из сосисок, капусты, свежего хлеба с маслом и пива; Берли ел, пережевывая пищу с мрачной решимостью стоика, подвергающегося пыткам. После трапезы, утомленный сменой обстановки, граф взял со стола свечу и ушел спать. Закрыв за собой дверь, он некоторое время стоял, тупо разглядывая комнату: массивную дубовую кровать с чистым белым бельем и пуховой подушкой, столик и тазик с водой, стул у изножья кровати и ковер на полу.

— Ты знал, что меня освободят? — спросил он Этцеля, когда тот впервые показал ему комнату. — Ты не сомневался?

— Мировой судья — разумный человек, — рассудительно ответил Энглберт. — А разумным людям трудно подолгу оставаться неразумными.

Эти слова эхом все повторялись в голове графа. Он пересек комнату и поставил свечу на стол. Затем снял одежду, вымылся в тазу и надел ночную рубашку, приготовленную Этцелем. Стоило ему улечься на свежие простыни, как он сразу уснул. День был долгий, смена обстановки сильно утомила Берли, возможно поэтому простые слова пекаря не оставляли его и во сне. Возможно, именно они запустили процесс преобразования в душе графа. Хотя первые часы ночи спящий провел в блаженном покое, перед рассветом сон его стал беспокоен, а потом он проснулся. И сразу испытал сильную паническую атаку. Ему не лежалось. Берли откинул одеяло, встал и начал расхаживать по дощатому полу в бледном, лунном свете, просачивающемся сквозь ставни.

В голове его все смешалось. Там кипели мысли, слова, какие-то неоформленные идеи и еще бог весть что — все это перемешивалось и ускользало, возникало и исчезало только для того, чтобы явиться снова, порождая какие-то новые диковинные смыслы. Казалось, ни одна мысль не задерживалась дольше одной-двух секунд, ее тут же сменяли другие — в общем, какой-то подсознательный мусор. Возможно, дело было в темноте или в том, что его опять заперли в комнате после стольких месяцев в камере, но какова бы ни была причина, Берли не мог больше оставаться на месте. Натянув потрепанное пальто и сунув босые ноги в туфли, он потянулся к дверной ручке и, помедлив, повернул ее и распахнул дверь, почти ожидая, что за ней будет стоять тюремщик. Однако там никого не было. Берли вышел на площадку и остановился, прислушиваясь. Дом спал; мир пребывал в покое.

Скрытно, как тень, Берли прокрался в соседнюю комнату и открыл дверь. Лунный свет из полуоткрытой ставни омывал фигуру Энгелберта, спящего на кровати под одеялом из гагачьего пуха, положив голову на сгиб руки. Граф уставился на спящего человека словно на привидение или на видение святого, ангела, обретшего плоть: перед ним был невинный, доверчивый человек, отрешившийся от забот грубого мира. Вид добродетельного Энгелберта вызвал в Берли мгновенную и бурную реакцию. Нельзя допустить, чтобы такая святая и безупречная добродетель жила в этом мире наравне со всеми; его необходимо искоренить, уничтожить.

Эта не была мысль, пришедшая в голову, это была инстинктивная реакция, грубая эмоция, не поддающаяся никаким разумным объяснениям. Берли видел Энгелберта на кровати, мягкий серебристый лунный свет омывал доброе лицо пекаря, и ярость клокотала в Берли, сметая последние остатки мышления.

В два бесшумных шага он пересек комнату. Еще шаг, и он стоит у кровати, нависая над спящим, таким беззащитным, никому не причиняющим вреда, погруженным в безмятежный сон праведника с улыбкой на широком лице. Желание разбить это лицо, раздробить череп, унизить эти добродушные черты охватило его с неистовой силой, и Берли почувствовал, как дрожь удовольствия от самой возможности расправиться с пекарем пробежала по его спине до макушки. Это и будет вознаграждением за перенесенные страдания; сладкая, приносящая удовлетворение месть.

Берли сжал кулаки, губы его исказила гримаса первобытной ярости. Он занес руку, наслаждаясь этим моментом, и… прошел момент, потом еще один, а он все еще не бил. Он очень хотел изничтожить это ангелоподобное лицо, — но подождите! Это уже было!

Однажды, много месяцев назад, не сдерживаемый никакой волей, кроме своей собственной, он полностью поддался этому побуждению и нанес удар; он превратил это доброжелательное лицо в мокрое окровавленное месиво, и что дальше? Что это было на самом деле? То же самое лицо, обаятельное, еще более приятное, чем тогда, а что сталось с ним за это время? Где его собственные некогда красивые черты? Он стал изможденным, поседевшим, просидевшим в тюрьме целую, пусть короткую, но вечностью! И это еще не самое худшее из того, что с ним приключилось!

Вспышка озарения показала Берли бесплодность его существования; пустое сердце, которое нечем заполнить. Один лишь вид Энгелберта мгновенно выявил всю его пустую сущность. В этот миг он понял, что скудость его собственной жизни не может вынести той богатой полноты, которой обладает такой простой человек, как Энгелберт. Они не могли существовать в одном мире: кто-то из них должен исчезнуть. А поскольку он не мог заставить себя покончить с Энгелбертом — теперь он это знал, — значит, надо уничтожить самого себя.

Берли открылось это со всей ясностью, и открытие стало чудесным. Словно он шел по жизни с завязанными глазами, а теперь повязку сорвали. Он понял, что чувствует ослепший, когда врач снимает бинты, и в его темный мир внезапно проливается великолепный свет. Он был слеп!

— А теперь я вижу! — пробормотал он, и у него перехватило дыхание. — Я понял.

Из бездонной ямы нахлынул поток отвращения к порочной, ядовитой злобе всей его жизни, отвращения к самому своему существованию. Всю жизнь он посвятил амбициям, всю жизнь в безудержной жадности гнался за богатством, отвергал всякую доброту, а каждое встреченное добро превращал во зло. Он лгал, не чурался подлости, — даже имя его было обманом! Вся его жизнь была сплошным мошенничеством.

Берли впервые посмотрел на себя, как на бедное, раздражительное, жалкое существо с крошечной черной душонкой, больше похожей на кучку пепла. В ослепительной вспышке прозрения на него обрушилась вина за все преступления, совершенные им; тяжелый, как надгробие, камень пал ему на плечи, он пошатнулся под бременем собственной вины.

Возле ложа своего ангела-спасителя, чье лицо так безмятежно сияло в лунном свете, Берли встал на колени и ощутил безграничный позор существа, несчастного, потерянного и обреченного, заслуживающего только гибели. С сухими глазами — при таких-то неисчислимых грехах и винах, — какая польза от нескольких слез? Лицо его горело от стыда.

Стыд был опустошительным, более мучительным, чем все, что он пережил в тюрьме, даже большим, чем вина, которая согнула его в три погибели, большим, чем он мог вынести.

— Боже! — застонал он. — Боже, пожалуйста!

Он не сразу понял, что сказал. Чего он ждет от Бога?

Слова вернулись, обратились против него, насмехаясь над ним. Его собственные слова, обращенные к другой непорочной душе, которую он еще недавно хотел уничтожить! Не его слова! Ведь только пару недель назад он твердо знал, что Бога нет! Есть только хаос, случайность и непреложные законы природы. В этом мире, как и во всех других, выживает сильнейший.

Высокомерие этого утверждения ужаснуло его. Осознанное невыносимое тщеславие вышибло воздух у него из груди, он задыхался. Глупость этого убеждения добила его окончательно. Как он мог быть настолько бездумным? Как он мог так ошибаться? Скакал вокруг, как дурак с колокольчиком, извергая бессвязную чепуху, выдавая ее за неоспоримую истину! Как такое могло произойти с ним? Как можно было так заблуждаться?

Берли не знал ответа; вместо него он обрел лишь жалкое унижение от осознания того, что многое из того, что раньше он полагал истиной, оказалось кучей вонючего мусора. Только сейчас он понял, насколько сильно ошибался, и это знание пронзило его тяжким ударом, унизило и сломало. Подобно насекомому, сначала ослепленному пламенем, а затем уничтоженному им, Берли почувствовал обжигающий жар саморазрушения. Но точка невозврата пройдена.

Он спустился по лестнице и зашел на кухню — он даже не помнил, как вышел из комнаты Этцеля. Двое молодых слуг спали на полу возле большой духовки; во всей остальной кофейне не осталось никого. Движущейся тенью, некогда бывшей живым существом, граф вышел из кофейни в ночь. Он думал — если это можно было назвать мыслью, поскольку было скорее принуждением, — что положит конец той буре, что бушевала у него в душе. Вот сейчас он дойдет до реки, бросится в воду и избавит мир от своего бессмысленного существования.

Староместская площадь была пуста; стояла глухая ночь, народ спал. Берли остался наедине со своим стыдом; он пробирался по залитым лунным светом улицам, спеша к городским воротам и к реке, где ждал его конец страданий. Он не знал, как выйдет за ворота. Не было ни плана, ни мысли — только твердая убежденность в том, что без него мир станет лучше.

ГЛАВА 24, в которой задается уместный вопрос

Вильгельмина молчала на протяжении всего дня, хотя настой Касс из коры ивы, казалось, несколько облегчил боль. Было очевидно, что сегодня она не в состоянии никуда идти. Кит и Касс решили дать ей отдохнуть еще одну ночь. Но следующим утром, как бы там ни было, они обязательно уйдут.

Кит разбудил их до восхода солнца, и вместе с Касс перенес Мину на уступ скалы. Это было не просто, но после того, как Мина отдышалась, она стала чувствовать себя бодрее. Сказался прохладный утренний воздух — она даже заявила, что пойдет сама, главное, не торопиться.

На берегу реки они ненадолго остановились, а затем пошли вдоль берега. Кит продирался через папоротник-орляк и ежевику; Касс и Мина следовали за ними. Касс шла рядом с Миной. Все молчали.

Они неплохо шли, но когда начали подниматься по тропе, ведущей из ущелья, Вильгельмине стало плохо. Они дважды останавливались, чтобы дать ей отдышаться. Утренний туман рассеивался по мере подъема. Наконец Кит объявил:

— Вот указатель. Мы были здесь. — Он посмотрел на Мину, на ее серое лицо, и бодро добавил: — Прекрасный результат. У нас есть несколько минут. Можем немного отдохнуть.

Мина кивнула и осела на землю. Касс поддержала ее. Небо продолжало светлеть и уже приобрело бледно-розовый оттенок. Вскоре Кит встал и принялся расхаживать по тропе.

— Она ожила, — сказал он. — Можем идти. — Он подошел к Вильгельмине и наклонился, чтобы помочь ей встать. — Готова?

— Готова как никогда. — Она хотела, чтобы голос звучал бодро, но получилось жалко. Она приняла руку Кита и неуверенно поднялась на ноги; Касс поддерживала ее с другой стороны. Они подошли к тому месту, которое Кит отметил, как начало лей-линии.

— Мина, тебе придется идти быстрее. Мы с Касс будем держаться за тебя и прыгнем вместе, хорошо? Начинаем на счет «три», а прыгаем на седьмой шаге. Только все вместе. Ладно, поехали… один… два… три.

Они успели приладиться друг к другу, и к четвертому шагу шли почти синхронно. Кит отсчитывал шаги. На седьмом шаге они прыгнули… но ничего не произошло, если не считать того, что Мина взвизгнула от боли.

Вернулись к исходной точке, отсчитали шаги, попытались прыгнуть… и опять остались на той же тропе.

— Проклятье! — зарычал Кит.

— Прекратите, — осадила его Касс.

— Как в прошлый раз…

— Нет! — прикрикнула Касс. — Не так. Попробуем еще раз.

Кит посмотрел в сторону восходящего солнца и кивнул.

— Мина, готова еще раз попробовать?

— Мне нужно домой, — сжав зубы, ответила она. — И мне все равно, что для этого потребуется.

— Хорошо, пробуем еще раз. — Сжав руку Вильгельмины, он шагнул вперед. — Мне кажется…

Как и прежде, Кит отсчитывал шаги и где-то между пятым и шестым шагами почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Кожу начало покалывать статическое электричество, а порыв ветра прошел по кронам деревьев.

— Готово… Прыгаем!

Ноги оторвались от земли и не сразу нащупали опору. Мир расплывался, словно его закрывало матовое окно скоростного поезда. Ветер рванул одежду, крупинки мокрого снега лупили по лицу, а дождь поливал их с головы до ног. Порыв ветра заставил Кита закрыть глаза, а когда он снова открыл их, то увидел, что стоит на узкой тропинке, обсаженной буковыми деревьями. Полоса дождя унеслась вперед и рассеялась. Мгновение спустя показалось солнце, оставив на идеально прямой дороге пятнистые тени. Кит узнал лей-линию недалеко от Праги. Ну что же, подходящее место. «Пока все идет нормально», — подумал он. А вот какое время на дворе? Был только один быстрый способ это выяснить.

— Стойте здесь, — скомандовал он своему отряду. — Я скоро вернусь.

Пробежав по тропе, он выскочил на грунтовую дорогу, идущую вдоль реки. Дорога не мощеная — это хороший признак. Вдалеке двигалась повозка, запряженная лошадьми, — повозка, а не автомобиль — еще один добрый знак. Он подождал, пока повозка приблизится. Телегой управлял человек в бесформенной шляпе, домотканой поддевке и в штанах до колен. На ногах — деревянные сабо, — все казалось знакомым и указывало на то, что они попали в нужное время. Фермер с удивлением рассматривал одежду Кита — темные шерстяные брюки, просторную белую рубашку и коричневый жилет, — в этом он отправлялся из Дамаска, — дружелюбное выражение на лице фермера сменилось на подозрительное и настороженные. Кит, внезапно смутившись, помахал рукой и сделал вид, что ему нужно идти дальше по дороге. Фермер потерял к нему интерес и поехал по своим делам. Кит развернулся и побежал обратно в рощу, где оставил Касс и Мину.

— Почему так долго? — накинулась на него Касс. — Мине нужна помощь…

— Время более или менее подходящее, — сказал Кит. — Нам повезло. Кажется, мы справились. — Он посмотрел на Мину; она сидела с закрытыми глазами, сжав губы в тонкую бескровную линию. Он взял ее за здоровую руку, закинул себе на шею и сказал: — Положитесь на меня, сударыня. Сейчас мы доставим тебя домой.

Они вышли из тенистой рощи в яркое осеннее утро и весьма неторопливо отправились по берегу реки. Солнце быстро просушило вымоченную дождем одежду, и уже скоро их догнали еще два фермера, направлявшиеся на рынок. Первый фермер неприязненно оглядел одежду троих и, отвернувшись, проехал мимо. Зато второй узнал в Вильгельмине даму, которая иногда покупала у его жены мед и яйца; он окликнул ее и остановился, предложив подвезти до города. Мина собралась с силами, обменялась с ним приветствиями, залезла на телегу, и вскоре они уже ехали по разбитой дороге в Прагу.

В городе они первым делом направились к Старой площади, на рынок. Фермер высадил их в дальнем конце площади, и они немножко постояли, глядя на широкое пространство, заставленное киосками, ларьками и ручными тележками. Здесь шла оживленная торговля. Горожане бродили среди продавцов, торгуясь, пробуя товар и обмениваясь сплетнями, среди них носились дети, впрочем, их больше привлекали жонглеры и музыканты. Справа возносились в небо шпили собора, а слева — громоздилось здание Ратуши; прямо впереди, высоко и далеко, на холме, стоял императорский дворец.

Вильгельмина видела все это множество раз, но теперь воспринимала окрестности как тогда, когда она впервые, уставшая и страдающая от неуверенности, въехала в город с немецким пекарем, направлявшимся завоевывать Прагу. Сердце ее затрепетало, и внезапно ей очень захотелось увидеть милое лицо булочника.

Вдали, на дальнем конце оживленной рыночной площади, над бело-зеленым навесом красовалась вывеска «Имперской кофейни». У нее перехватило дыхание. Не обращая внимания на боль в руке, она выскользнула из-под руки Кита.

— Отпусти меня. Дальше я сама.

— Да брось, — ответил Кит. — Уж раз мы так далеко зашли, проводим тебя до самой двери.

Но Касс похлопала Кита по плечу и покачала головой.

— Отпусти ее.

Кит послушался, и Мина побрела к дверям своей кофейни. Она на мгновение остановилась, провела рукой по волосам, толкнула дверь и вошла в теплое душноватое помещение, благоухающее кофе, корицей, жареным миндалем и горячим молоком. Здесь было многолюдно. Служанки в зеленых фартуках носились взад-вперед с подносами, заставленными чашками, кастрюлями и тарелками с выпечкой. У маленькой стойки перед кухней толпились покупатели. Одна из девушек уставилась на нее, затем неуверенно поздоровалась, но Вильгельмина не обратила внимания. Сердце колотилось от предвкушения, она протолкалась сквозь добродушную толпу на кухню. Обогнув людей у стойки, она быстро подошла к огромной плите. Возле нее склонилась какая-то полузнакомая фигура. Вильгельмина даже не обратила внимания на то, что человек у плиты отличается от Этцеля комплекцией.

— Этцель, я дома! — позвала она. — Я скучала по тебе.

Человек у плиты вздрогнул, выпрямился и повернулся.

— Привет, мисс Клюг, — сказал он. — Извините, но Энгелберта здесь нет.

Вильгельмина отшатнулась.

— Берли! — выдохнула она. Глаза ее метались по кухне в поисках оружия — или выхода. Не увидев ни того, ни другого, она снова сосредоточилась на фигуре ненавистного человека. — Где Этцель? Что вы сделали с Этцелем?

Темноволосый человек странно улыбнулся.

— Вопрос, скорее, в том, — он закрыл дверцу духовки, повернулся и шагнул к ней, — что Этцель сделал со мной?

ГЛАВА 25, в которой ученые думают, что делать

— Какова вероятность того, что данные не повреждены? — спросил Карл Байер. Он был главным астрофизиком команды, занимавшейся исследованием аномалии Янского, как НАСА назвало происходящее. Он помахал листом с графиком, полученным командой JVLA.

— Не уверен, босс, — пробормотал один из его младших сотрудников.

— Говори, Питерс. В чем именно ты не уверен?

— Ну, я имею в виду, что это возможно — где-то могла произойти ошибка, — признал Питерс, отрывая глаза от копии, которую держал в руках. — Я просмотрел уравнения, там вроде бы все в порядке. Вам нужна вероятность ошибки? От нуля до пяти процентов, примерно так. А потом, то, что у вас есть, это ведь не всё. Многое еще может измениться.

— Ты проверял их алгоритмы? Их калибровочные записи?

Питерс болезненно поморщился.

— Конечно. Первым делом. Но внимательно я их программы не просматривал. Может быть ошибка в базе данных. Я выборочно проверил записи последовательностей и сопоставил их с результатами сканирования других обсерваторий.

— И каков результат?

— Да все подтверждается, — ответил молодой человек. — Мы должны признать, что они там говорят правду. Нас ждет нечто вроде апокалипсиса.

— Если они говорят правду, — возразил Байер, — «апокалипсис» — слишком слабое слово. — Уполномоченный НАСА провел рукой по редеющим волосам. — Хорошо. Где Чандра? И где Митчелл и Родригес?

— Там. Сидят в Крысином Гнезде, во всяком случае, были там, когда я последний раз туда заглядывал.

— Зови их сюда. Конференц-зал на втором этаже, начинаем через пятнадцать минут.

— А как насчет доктора Кларка и директора Сеглера? Их тоже звать?

Байер с удивлением взглянул на сотрудника.

— Зачем?

— Ну, это вроде бы их шоу. Возможно, им есть что сказать.

— Обойдемся без них, — решил руководитель группы. — Или пригласим позже. И позвоните директору Гилрою — пусть он подключится к конференц-залу. Пусть послушает.

— Пятнадцать минут? Ок, босс, но это…

— Чего ты тут торчишь? Иди!

Петерс выбежал из комнаты, а Байер вернулся к своему столу и оперся на него обеими руками. Он смотрел на график так, словно это недавняя фотография Мрачного Жнеца {«Мрачный Жнец» (англ. Reaper Man) — юмористическое фэнтези известного английского писателя Терри Пратчетта. Написано в 1991 году. Одиннадцатая книга из цикла «Плоский мир», вторая книга подцикла о Смерти и его внучке Сьюзан.}. Аккуратная сетка, аккуратные ряды цифр и восходящая красная линия предвещали катастрофу, не поддающуюся осмыслению. Предвестник события, еще небывалого в человеческой истории — ну и что он должен об этом думать? И еще более важный вопрос — что со всем этим делать?

Ответов не было. Ну и пусть этим вопросом задается кто-нибудь рангом повыше и с более высокой зарплатой. Он должен высказать свое ученое мнение. У него за плечами опыт и способности оценивать информацию. Как и все хорошие механизмы в гигантской машине, он делал свою часть работы, а об остальном пусть позаботятся другие.

Конференц-зал на втором этаже был пуст. Он включил свет, закрыл дверь, подошел к столу и сел в одно из больших неудобных кожаных кресел. Через несколько минут решение шестерых ученых, собравшихся в этом зале, столкнет лавину. Важно не ошибиться в том, как это сделать. Байер сел, закрыл глаза, успокоился и стал ждать.

Доктор Чандра, первая из команды, сформированной под его руководством, несмотря на седые волосы, просто фонтанировала энергией.

— Вы уже посмотрели Карту Судьбы? — спросила она, входя в зал.

Байер открыл глаза и поднял голову.

— Значит, они так это называют?

— Да какая разница, как назвать. Что вы об этом думаете?

— Думаю, нам следует подождать остальных, а потом уже обмениваться мнениями.

Впрочем, остальные члены его команды собрались быстро. Следующими появились Родригес и Митчелл; обоим было за тридцать, у обоих были молодые жены. На лицах застыло глуповатое выражение людей, изо всех сил старающихся замаскировать страх бравадой.

— Как дела, шеф? Говорят, вы без нас скучали?

— Присаживайтесь, ребята. С нами на связи будет директор. Я хочу проинформировать его о происходящем, пусть послушает, чтобы потом не повторяться.

Родригес и Митчелл уселись напротив Чандры, а она поинтересовалась:

— А кофе дадут?

Прежде чем Байер успел ответить, в дверь постучали, и появился Питерс, ведя лохматого молодого человека с черным телефоном.

— Подключить эту штуку? — спросил молодой айтишник

— Да, пожалуйста, — сказал директор. — Нам надо звонить.

— Сейчас подключу и звоните, — ответил техник. Он наклонился над столом и воткнул шнур в розетку, спрятанную за небольшой заслонкой в центре стола. На телефоне загорелся синий светодиод.

— Ну вот, все в порядке. Я могу идти? Что-нибудь еще нужно?

— Нет, все нормально. Только закройте дверь, — ответил директор. Обращаясь к Питерсу, он сказал: — Присаживайся, Роб.

Как только дверь за техником закрылась, Байер выложил перед собой лист бумаги и посмотрел на него с некоторой опаской.

— Все мы видели данные. Что мы об этом думаем?

Некоторое время команда переглядывалась, а потом заговорил Митчелл:

— Придется провести еще несколько сканирований. Следует выделить область наибольшей активности, провести несколько быстрых мини-сканирований и посмотреть, что происходит.

— У нас уже есть данные почти дюжины сканирований, — заметил Родригес. — Сколько еще нам нужно, прежде чем мы сможем увидеть то, что смотрит прямо на нас?

— Но мы не уверены ни в одном из этих сканирований, — уперся Митчелл. — Нас здесь не было, когда их проводили. Я только хочу сказать, что они показали, где искать; теперь мы посмотрим, что там на самом деле происходит.

— Ты думаешь, это что-нибудь изменит? — с вызовом спросил Родригес. — Если ты и впрямь так считаешь, зачем нам останавливаться на двенадцати сканированиях? Давайте сделаем двадцать или тридцать. А еще лучше, давайте сделаем пятьдесят, просто для уверенности.

— Да что ты завелся? Я только сказал…

— Мальчики! Мальчики! — вмешалась Чандра. — Не заводитесь. — Она повернулась к Байеру и сказала: — Очевидно, новости неприятные…

— Да уж куда хуже, — сказал Родригес. — Если загорелось…

— Верно. У нас пожар. И незачем тратить время на склоки. Предлагаю обсудить последствия.

— То есть вы считаете, что все это правда? — спросил Митчелл.

— Давно уже ясно, — проворчал Родригес. — только ты никак не можешь вбить в свою тупую башку…

— Итак, — заговорила доктор Чандра, не обращая внимания на перебранку, — будем исходить из предположения, что данные верны.

— Именно это я и имел в виду, Адира. Спасибо, — кивнул Байер. — Конечно, мы можем получить больше цифр. Но пока мы будем их получать, от нас ждут какого-то сценария и способов реагирования.

Мрачная тишина повисла в зале.

— Каковы будут предложения? — спросил Байер у сотрудников.

Ответом на его вопрос стал нетерпеливый стук в дверь. Вошел директор JVLA Сеглер; он не собирался ждать, пока его позовут.

— Всем привет. Простите, но Дункан сказал, что вы тут задумали конференцию. Я не собирался мешать вашей вечеринке, но вдруг вы решите, что мы могли бы помочь?

— Мы? — Байер нахмурился. — Вас много?

— Только я и доктор Кларк, — ответил Сеглер, впуская Тони. — Но я в любой момент приглашу кого угодно, если будет нужда.

— Это закрытая встреча, — угрюмо сообщил Родригес. — У нас на связи ожидается директор НАСА.

Сеглер проигнорировал слова астрофизика.

Байер вздохнул.

— Проходите, пожалуйста, господа. Садитесь. На самом деле, мы еще не начинали. Ждем звонка с минуты на минуту. — Он подождал, пока двое вновь пришедших уселись, и сказал: — Думаю, мне нет необходимости говорить вам, что то, что здесь обсуждается, должно оставаться строго конфиденциальным и не покидать пределов этой комнаты.

— Само собой, доктор Байер, — кивнул Сеглер. — В нашу задачу не входит усложнять ситуацию. Она и без того достаточно сложная. Мы просто хотели предложить наши услуги, любые, какие могут понадобиться.

Байер коротко кивнул.

— Посмотрим.

Кларк подвигал своим креслом.

— Мы не хуже вас понимаем деликатный характер проблемы, с которой столкнулись, и вовсе не стремимся нарушать конфиденциальность.

— Спасибо за уточнение, доктор Кларк, — произнес Байер. — Теперь, если не случится еще чего-нибудь неожиданного, предлагаю заняться нашей проблемой.

— Полагаю, у вас есть обновленные данные, — сказал Сеглер.

— Давайте посмотрим. — Байер придвинул к себе свой листок и прочитал: — 04:00. У вас есть что-нибудь поновее?

— Есть, — сказал Кларк. — 05:15. Калифорнийский технологический институт прислал данные австралийского сканирования.

— И?

— Они совпадают с предыдущей моделью.

— Никаких отклонений?

— Незначительные, — ответил Тони. — Крысы внизу еще сравнивают данные, но по моему мнению последнее сканирование подтверждает все предыдущие. Кроме того, я подумал, что было бы неплохо сверить базовую линию ICRS с переменными цефеид для опорных галактик LG…

— Для системы раннего предупреждения? — спросил Митчелл.

— Просто чтобы посмотреть, нет ли какого-нибудь аномального движения в нашем контрольном сегменте. Возможно, еще слишком рано, но нужно же с чего-то начинать.

— Хотелось бы взглянуть на эти данные, — сказал Родригес, — и побыстрее.

Чандра бросила на коллегу неодобрительный взгляд и добавила:

— Действительно, доктор Кларк, это было бы очень полезно.

— Как только отчет будет готов, вы получите копии.

— Эти проблемы можем обсудить позже, — сказал Байер, — а сейчас предлагаю принять за основу то, что у нас есть. Мы видим сбой в расширении космического горизонта. Если данные верны, конечно…

— А что с ними будет? — заметил Родригес. — Проще говоря, космический горизонт сужается. Вселенная рушится. Имеем Большой кризис. — Он воинственно огляделся. — Я прав?

— Прав, прав, — пробормотал Митчелл. — И что, позволь тебя спросить, ты собираешься делать со своей правотой? Что вообще можно с этим сделать?

— Для начала, — ответил ему Сеглер, — мне нужно обрисовать ситуацию простыми словами для тех, кто будет думать о защите.

— Учитывая сроки — а мы здесь говорим о неделях — я не вижу, чтобы у нас было время на разработку защиты.

— Это при условии, что защита вообще возможна, — добавил Питерс. — В Гнезде страх такой, что его можно резать ножницами. А что будет, когда это дойдет до общественности? Как вы думаете, что произойдет, когда Fox News начнет показывать это своем канале? — Его лицо неожиданно исказила скорбная гримаса, а плечи затряслись. Сидящим в зале понадобилось некоторое время, чтобы понять, что он смеется. — Как сейчас вижу: «Срочные новости: конец света через шесть дней!» Он хихикнул. — Вот это будет зрелище! Доходы от рекламы запросто перекроют Суперкубок.

— Успокойся, сынок, — строго сказал Байер. — Никто ничего подобного не предлагает.

— Однако он прав, — задумчиво протянул Митчелл. — Как только это станет известно, начнется хаос.

–Не уверена, — сказала Чандра. — Помните, как люди отреагировали на угрозу глобального потепления несколько лет назад. Некоторые были обеспокоены, даже впадали в панику, но большинство жили себе как жили. И таких было большинство.

Митчелл отмахнулся от ее аргументов.

— Это совсем другое. Когда люди увидят, что звезды начинают меркнуть, а планеты сталкиваются, они поймут: что-то не так. Бунты, грабежи, убийства — ад кромешный. Начнутся пожары…

— Ничего этого не будет, — взял слово Кларк. — К тому времени, когда люди увидят меркнущие звезды, у них уже не останется времени паниковать. Все закончится через несколько секунд. — Он щелкнул пальцами. — Никто не успеет даже шнурки на ботинках завязать, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь поджечь.

— Это утешает, — проворчал Родригес.

— Люди! — взмолился Байер. — Мы здесь для того, чтобы проверить данные и оценить ситуацию. Что с ней делать — это не наша задача. О последствиях будут беспокоиться власти. Сейчас будет звонить директор Гилрой, и нам нужно сообщить ему что-то полезное. И что же мы скажем?

В зале снова воцарилось молчание. Секунды тянулись медленно-медленно. Все переглядывались, время от времени переводя взгляды на безмолвный конференц-телефон, как будто в центре стола внезапно появилась черная дыра.

— Боюсь, Карл, — сказал директор Сеглер, — что в конечном итоге определение кризиса — это хорошо, и я согласен, даже необходимо, но говорить об этом внешнему миру рискованно. Как бы не стать причиной катаклизмов. Если мы не сможем найти хоть какое-то решение проблемы, незачем тревожить людей.

— Ты хочешь сказать, что если врач не может придумать лекарство, лучше не говорить пациенту о том, что у него смертельное заболевание. Так?

— Если бы все было так просто, — возразил Сеглер. — Я бы сказал, что это больше похоже на человека, устраивающего пикник в центре атомного полигона, в то время как бомба уже вышла из люка. Остановить ее в воздухе невозможно, и вернуть обратно в люк тоже невозможно. И какой вариант действий тогда предпочтительнее? Можете сообщить участникам пикника, что жить им осталось всего несколько секунд, и тем самым погрузить его в ужас и отчаяние. А можете сделать так, что несколько оставшихся мгновений они проведут так, как собирались, в хорошем настроении и в комфорте.

Митчелл пристально посмотрел на Сеглера.

— Поверить не могу, что слышу это от вас. — Он повернулся к остальным участникам заседания. — Кто-нибудь еще так думает? — Ему никто не ответил. — Но это же форменное безумие!

— Директор Сеглер прав, — высказалась Чандра. — Если за оглашением информации последуют хаос, поджоги и убийства, благоразумней минимизировать боль.

— Ух ты! — воскликнул Митчелл, в смятении качая головой. — Вы люди или роботы?

— Я просто реалист, — сказал Сеглер. — Наверное, могут быть и другие мнения, но, как отметил доктор Байер, рассматривать их — не наша задача.

— А чья? — выкрикнул Митчелл. — Люди имеют право знать, что скоро встретятся с Создателем, вы хотите их этого лишить!

— Прекратите! — чуть не зарычал Байер. — Требую снизить напряженность дискуссии на пару порядков. Глубоко вдохнули, все. А ты, Митчелл, не забывай, с кем говоришь, и разнообразия ради постарайся вести себя как взрослый.

— Всё, всё, успокоились, — сказал Сеглер. — Мы все немного нервничаем. Знание — вообще нелегкая ноша.

— Вот потому-то нам и платят большие деньги, — усмехнулся Родригес.

Постепенно напряжение в зале снизилось. Обсуждение возобновилось. Но прошел уже час, а телефон так и не зазвонил. К этому времени собравшиеся пришли к выводу как можно более сдержанно описать результаты наблюдений, имеющиеся на данный момент. Байер закрыл совещание со словами:

— Мы уже по кругу ходим, так что лучше закончить. Подождем отчета доктора Кларка, надеюсь, он подскажет какой-нибудь выход. — Он посмотрел на астрофизика. — Тони, отправьте мне материалы, а я раздам остальным. — Кларк кивнул. — Байер помолчал и продолжил: — Я блокирую связь на объекте. Вся информация, поступающая на обсерваторию, а также исходящая из нее, все частные сообщения — всё будет идти по официальному протоколу защиты АНБ. Это означает, что любое сообщение потребует официального разрешения на пересылку. — Он сделал паузу, подумал и добавил: — Я подготовлю соответствующее решение в течение часа и отправлю его всем заинтересованным сторонам. Есть вопросы? — Он не стал ждать ответа, просто встал и сказал: — Всем спасибо. Предлагаю вернуться к работе.

Доктор Сеглер задержался. Он хотел что-то обсудить с Байером. Кларк вышел из зала и поспешил к «Пустынным крысам». Брата Бекарриа он нашел там же, где оставил пару часов назад: монах сидел перед монитором, стол завален бумагами с какими-то расчетами.

— Джанни, хорошо, что ты здесь, — сказал Кларк. — Надо поговорить.

Священник взглянул на обеспокоенное лицо друга.

— Что произошло?

— Байер блокирует всю связь. Он как раз сейчас договаривается об этом с сильными мира сего. В течение часа он известит об этом всех. Понимаешь, это полная изоляция. Все контакты с внешним миром будут идти только через АНБ, никто не сможет покинуть территорию. Но мы должны ввести остальных в курс дела, во всяком случае, я так считаю.

— Вы имеете в виду Дамаск? — Джанни снял очки и потер глаза.

— Не только Дамаск. Касс, Кит и Вильгельмина — возможно, вы найдете их в Праге. Я бы тоже пошел, но вместе нам исчезать не стоит. Я останусь здесь и постараюсь помочь чем могу здешним сотрудникам.

— Capisco {Понимаю (итал.)}, — сказал Джанни. — Больше ни слова. — Он уже стоял. — Конечно, я пойду.

— И лучше сделать это немедленно. После введения особого режима никого отсюда не выпустят. Как думаешь, сможешь справиться в одиночку?

Священник усмехнулся.

— Я совершал лей-путешествия еще до твоего рождения, mio amico. — Он потер очки о рукав и надел. — Я готов. Пойду прямо сейчас. — Он повернулся к двери. — Что решили там, наверху?

— Ничего интересного, — ответил Кларк. — Конструктивных идей нет. Они ждали телефонного звонка, но даже этого не случилось.

— И то хорошо. Никаких неожиданностей, — вздохнул Джанни. — К сожалению, — он указал на исписанные страницы, — здесь тоже ничего нового.

— То есть все плохо именно так, как мы думали, — заключил Кларк. — Недели, а не месяцы.

— Видимо, да. — Джанни поднял глаза к небу. — Поводов для оптимизма я не вижу.

— Я тоже. Займусь цефеидами — хоть что-то полезное. — Он посмотрел на своего нового друга так, словно видел его в последний раз, и добавил: — Увидимся.

Они вышли из подвального помещения, поднялись на лифте на первый этаж. Двери лифта открылись. Кларк сказал:

— Мне придется оставить тебя здесь. Лучше, чтобы нас не видели вместе, а то потом слишком много объяснять придется.

— Я понимаю. — Джанни быстро обнял друга. — Бог с тобой, Энтони. До встречи!

— Да, до встречи, — ответил Кларк. — Еще кое-что… Увидишь Кассандру, скажи, что я люблю ее и мои последние мысли… — его голос дрогнул, но он собрался, — скажи ей, что мои последние мысли будут о ней.

Джанни кивнул и вышел из лифта. Подошел к стойке регистрации, помахал своим пластиковым удостоверением личности молодой женщине и провел им по валидатору. Загорелся зеленый огонек, и Джанни вышел из обсерватории. Никто, кроме администратора, не обратил на него внимания. Через пятнадцать минут поступил приказ наглухо закрыть объект и перенаправить все коммуникации через представителя АНБ. Главные ворота закрылись, а охрану перевели в состояние повышенной готовности.

К тому времени Джанни мчался в машине на запад через пустыню Нью-Мексико в сторону Седоны.

ГЛАВА 26, в которой прошлое не отпускает

— Берли! — заорал Кит, влетая в кухню. — Убери от нее руки, ублюдок!

С разгона он врезался в мужчину, склонившегося над Вильгельминой, лежавшей на полу.

Кит ударил Берли в живот. Граф согнулся пополам, налетел на духовку и рухнул на каменную плитку. Кит набросился на него и начал молотить кулаками, норовя попасть по лицу и голове. Унялся он лишь тогда, когда понял, что Берли не сопротивляется, а сам он продолжает кричать во все горло. Сильные руки оторвали его от жертвы, и над собой он увидел большое дружелюбное лицо Энгелберта, с тревогой смотревшего на него. Вильгельмина, стоя на коленях, кричала:

— Прекрати, Кит! Хватит!

Кит еще не пришел в себя, настолько его поразил вид Берли, стоящего над телом Вильгельмины.

— Мина? Ты в порядке? Что он тебе сделал? — Он попытался вырваться из хватки Этцеля, но булочник держал его крепко.

— Я в порядке, Кит. Ты не то подумал. Берли на меня не нападал. Голова закружилась, вот и все, — сказала Мина. — Со мной все в порядке, правда.

Кит воззрился на графа, все еще лежащего на полу, привалившись к духовке. Глаза Берли были закрыты, и он не шевелился.

— Что он вообще здесь делает? — Кит возмущенно потыкал пальцем в лежащего и повернулся к Этцелю.

Энгелберт обменялся с Миной несколькими короткими фразами. Ответила Мина:

— Этцель говорит, что Берли сидел в тюрьме…

— И поделом! — кровожадно усмехнулся Кит.

— И что против него все еще есть обвинения, еще будет мировой суд…

— Так ему и надо. А что еще?

— Кит, лучше бы ты заткнулся и дал мне договорить…

— Ладно, ладно, — фыркнул Кит, глядя на врага. — Говори. Что там?

— Этцель говорит, что до тех пор, пока граф не предстанет перед судом, он живет здесь и помогает на кухне.

— Он что?! — Кит наконец освободился от хватки Энгелберта и повернулся к нему. — Вы что, с ума посходили? — Спохватился и сказал Мине: — Спроси Этцеля, он что, с ума сошел, чтобы брать на работу этого убийцу!

— Нет, Кит. — Мина взяла его за рукав. — Ты не понял. Для начала успокойся.

— Ага, успокойся! Этот подонок убил Козимо и сэра Генри, стрелял в Джайлза и пытался меня убить, — Кит опять сорвался на крик. — А ты говоришь: «успокойся»!

Касс, наблюдавшая за происходящим из дверного проема, подошла к Киту.

— Иди сюда, Кит. Пойдем со мной. — Взяв его за руку, она с силой оттащила его в сторону. — Они пытаются сказать тебе что-то важное, а ты ничего слушать не желаешь. — Она посмотрела ему в глаза. — Нет, не смотри на него. Посмотри на меня. Ты слышал, что я сказала?

Кит наконец дал себя уговорить. Касс попросила одну из служанок принести ему чашку сладкого кофе, заставила сесть и выпить немного. По мере того, как его чашка пустела, ярость тоже оставляла его, и под конец он кивнул Касс, показывая, что постарается себя контролировать.

— Отлично, — сказала она, — а теперь давай просто сядем и выясним, в чем дело. Ты в состоянии?

Кит снова кивнул и грозно посмотрел на Берли, который как раз в этот момент приподнялся на локте. Энгелберт навис над ним с мокрой тряпкой, пытаясь стереть кровь с разбитой губы и ссадины над глазом.

Оставив Кита за столом, Касс вытащила стул из угла комнаты и усадила Мину.

— Sie braucht einen Arzt {Ей нужен врач (нем.)}, — сказала она Энгелберту на немецком. — Вы можете вызвать для нее врача?

— Sind Sie krank? {Ты больна? (нем.)} — спросил он, наклонившись к Мине.

Вильгельмина покачала головой.

— Nein, ich bin verletzt {Нет, мне просто больно (нем.)}. — Она указала на импровизированную перевязь. — Моя рука…

Энгелберт бросился в зал и позвал одну из официанток. Он произнес короткую команду, девушка выскочила из кофейни.

— Danke, mein Schatz {Спасибо, мой милый (нем.)}, — сказала ему Мина, а затем попросила рассказать, как Берли оказался в «Гранд Империал».

Этцель кивнул и ответил:

— Понимаешь, ему больше некуда было идти, он плохо знает язык. Наш христианский долг — помогать нуждающимся.

— Язык? При чем здесь язык? Я, кажется, немного не въехала, — сказала она по-немецки. — Начни с начала. — Она потрепала Этцеля по руке. — Только медленно. А я переведу остальным.

Кит и Касс молча наблюдали за происходящим. Энгелберт поведал, как Берли оказался под его опекой. Мина переводила по ходу дела, и история получилась весьма примечательной. Берли, все еще прижимая к лицу влажную тряпицу, так и сидел на полу, бесстрастно слушая рассказ о своих злоключениях. Он не возражал и не поправлял Энгелберта. А вот Кит несколько раз прерывал его, задавая какие-то вопросы, но Вильгельмина отмахивалась от него.

— Спасибо, Этцель, — Берли заговорил впервые с начала сцены. Остальным он сказал: — Постарайтесь понять. Я несколько месяцев провел в тюрьме без надежды на освобождение. Я копил в себе гнев. Я хотел отомстить за боль и несправедливость тем, по чьей воле меня заставили страдать. Кто-то же должен был за это заплатить! — Берли уселся поудобнее, но встать даже не попытался. — Прежде всего я хотел разделаться с Этцелем, но постепенно понял, что платить должен прежде всего я сам.

— И что было дальше? — спросила Вильгельмина, изо всех сил стараясь сохранить самообладание в присутствии человека, которому никто здесь не доверял, и не без оснований.

— Дальше? — повторил граф. — Дальше со мной что-то произошло. Я помню, как зашел в комнату Энгелберта. Он спал. Я хотел его гибели. Во мне клокотала ненависть. Я стоял возле постели моего доброго и верного друга, и в свете его добродетели увидел себя тем, кем я был, — гнусным скопищем пороков, достойным только уничтожения. — Он оглядел слушателей, стремясь донести до них свою боль, затем посмотрел на Энгелберта, стоявшего рядом. — Я увидел его лицо в лунном свете и понял, что нет такой силы, которая может заставить меня причинить ему вред, а я — просто раб мирского зла. У меня созрело решение пойти и немедленно утопиться, — заключил Берли. — Я должен был покончить с тем злом, которое жило во мне, избавить мир от своего мерзкого присутствия. Я принял решение и хотел действовать немедленно, пока не передумал.

— Правда, что ли? — ошеломленно спросил Кит. Он не мог поверить в то, что слышал. Человек, который причинил стольким людям столько зла, сознавался в своих преступлениях — сознавался добровольно, причем голосом, полным неподдельного раскаяния. — Ну и что? Вы собирались покончить с собой?

Берли утвердительно кивнул и продолжил:

— Я не помню, как вышел из кофейни, как пересекал площадь, вообще ничего не помню. Мной владела одна-единственная мысль — я должен умереть. Только это двигало мной. Я словно стал безмозглым автоматом — ничего не видел, ничего не слышал, ничего не чувствовал. Я хотел только одного — прекратить свое существование.

— Я вижу, вам удалось справиться с этим желанием, — насмешливо фыркнул Кит — и заслужил укоризненный взгляд Энгелберта.

Берли только кивнул.

— Я пришел в себя у городских ворот. Они были закрыты. Стоял самый темный час ночи. Ночной стражи нигде не было видно. Должно быть, я простоял там некоторое время, глядя на засов и тяжелую балку, запиравшую дверь. Как открыть ворота? Между мной и рекой оставались только они, и я не мог понять, что мне делать. — Берли поднял глаза на слушателей. Слеза скатилась по его седой щетине. — И тут меня настигло последнее откровение. Я был никем, ничем не обладал, ничего не мог изменить. Мне не хватило даже сил покончить с собой! Я стоял перед этими воротами, и вся моя твердость просто растаяла. Я упал на землю и плакал. Я оплакивал тщетность и ничтожность своей жалкой жизни. Я плакал оттого, что стал таким мерзким существом без надежды на искупление. Нет слов, чтобы описать мое отчаяние. Я лежал на камнях, как куча мусора, как грязь… — Берли замолчал, вспомнив этот момент — всего несколько дней назад, но уже целую жизнь назад.

Когда он снова поднял голову, Касс спросила:

— Там вас и отыскал Этцель?

Граф посмотрел на нее, грустно улыбнулся и покачал головой.

— Нет, он нашел меня в церкви.

— В церкви? — поразилась Мина. — В нашей церкви?

— Я не знаю, как долго я пролежал на улице. Помню только звон церковного колокола. Я даже не знал, что ночью тоже звонят.

— За ночь колокол звонит только два раза, — подтвердила Мина, — последний раз перед рассветом.

Берли опять кивнул.

— В любом случае, я услышал колокол, встал и пошел в церковь. Не знаю почему, может, мне хотелось спрятаться там? Я стоял у двери и тут вспомнил слышанные где-то слова: «Стучите». Я посмотрел на дверь и вспомнил дальше: «Стучите, и откроется вам». Откуда взялись эти слова, не могу сказать. Но я поднял руку и постучал. Дверь открылась, и я вошел — по крайней мере, эта дверь для меня не была заперта.

В церкви было темно. На подставке перед иконой горело всего несколько свечей, и я рухнул на скамью. Не знаю, чего я ждал… — Берли закрыл глаза, вновь переживая воспоминание. — Я так и сидел, пока не пришел Энгелберт.

— Конечно, он всегда ходит к заутрене, — сказала Вильгельмина, глядя на Этцеля, стоявшего рядом со своим подопечным. — Иногда он ходит на раннюю мессу перед открытием кофейни. Что он сказал, когда нашел вас там?

— Ничего. — Берли выдавил из себя слабую улыбку. — Он ничего не сказал. Просто сел рядом со мной и стал ждать начала службы. — Он с благодарностью взглянул на своего благодетеля. — Он даже не подумал, что меня привело в церковь вовсе не желание посетить мессу.

— Ну, ну, — поторопил Кит, — и что было дальше?

Берли собрался ответить, но тут одновременно случились две вещи: во-первых, появился врач, чтобы осмотреть Вильгельмину, так что пришлось отложить дальнейший рассказ. Доктор только начал осмотр, когда в кухне появилось еще одно лицо и раздался голос:

— Вы все здесь! Хвала Всевышнему, я не опоздал.

— Джанни! — Кит первый увидел монаха.

Священник обошел стойку. Кажется, при этом он пошатнулся, но тут же обрел равновесие. Кит заметил грязную одежду Джанни и его очень бледные щеки. Метнувшись к нему, он подхватил монаха под руку.

— Все, все! Я тебе помогу. — Он жестом показал Касс, чтобы она принесла еще один стул. — Этцель, воды. Быстро! Он едва на ногах стоит.

Мина быстро передала просьбу Этцелю, а Джанни тяжело опустился на принесенный стул. Врач, осматривавший Вильгельмину, коротко взглянул на Джанни и скомандовал Энгелберту:

— Шнапс! Немедленно!

Этцель тут же исчез в кладовой.

— Ах, дорогие мои, тысяча благодарностей. — Джанни закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— Ты выглядишь так, будто долго пробирался по крысиной норе, — проговорил Кит. И верно. Элегантный черный костюм итальянца был не только испачкан в земле, но и порван в нескольких местах, один рукав висел на нитках. — Что с тобой стряслось?

Возник Энгелберт с бутылкой на вид совершенно чистой жидкости; он вытащил пробку и налил в чашку.

— Trinken — das ist Gut für Sie {Это полезно (нем.)}. — Он вложил чашку в руку Джанни. Священник сделал глоток и поморщился, сделал еще один и закашлялся.

— Ни разу в жизни не сталкивался с такими трудностями. Хорошо, что вовремя вспомнил: «Наши проблемы только начинаются». — Джанни глотнул еще шнапса.

Кит, Касс и Вильгельмина обменялись обеспокоенными взглядами.

— Что в Дамаске? — спросила Касс.

Джанни допил шнапс, еще раз поморщившись, и поставил чашку на стол. Он пристально посмотрел на палеонтолога, прежде чем снова заговорить. — Синьорина, я как раз для этого и пришел. — Он оглядел встревоженные лица.

— Mio amici, нам нужно поговорить.

ГЛАВА 27, в которой тюремщик распевает песни

— Ситуация в Праге выглядит стабильной. Мы не заметили здесь никаких странностей, — говорила Вильгельмина. — А вот в других отношениях нам пришлось довольно тяжко.

Джанни принял ванну и переоделся в чистую одежду — старомодную и великоватую для него. Поужинали фасолью, окороком и луком. Как только посуду убрали, начались обсуждения. Берли нигде не было видно; и Энгелберт, который встал спозаранок, чтобы испечь утреннюю порцию штруделя, ушел спать, оставив гостей за разговором. Теперь они сидели за кухонным столом при свете свечей, делясь новостями и соображениями.

Джанни посмотрел на Кита и сказал:

— Этого следовало ожидать. Некоторые измерения стабильнее других. Они просто дальше от горизонта событий. Это как с луком… — Увидев озадаченные взгляды, он объяснил: — Когда лук начинает портиться, гниль поражает одни слои больше, чем другие, не так ли?

— Но со временем распространяется по всем слоям, — закончила мысль Касс. — В конце портится весь лук.

— Именно так, — кивнул Джанни.

— И как скоро это случится? — спросил Кит.

Священник покачал головой.

— Какие тут прогнозы? Бесполезно даже предполагать.

— И все-таки? — настаивал Кит.

— Несколько недель. Может, больше. Может, меньше.

— Значит, все еще хуже, чем мы думали, — мрачно заключила Вильгельмина.

— Вам удалось вернуться к тису, — сказал Джанни через мгновение. — Что нового вы узнали?

— В общем-то, ничего. Ничего такого, чего мы еще не знали раньше, — ответил Кит. — Дерево опасно и непредсказуемо. Он управляет огромным количеством энергии. — Он сделал паузу, справляясь с волной горя, и продолжал. — Доктор Юнг выяснил это на собственной шкуре.

На вопросительный взгляд Джанни Вильгельмина ответила:

— Юнг погиб, когда полез к дереву. — Она указала глазами на свою перевязанную руку. — А я была рядом.

— Ах, mio cara, мне очень жаль, — тихо сказал Джанни и перекрестился. Он помолчал, а затем сказал: — Да упокоит Господь его душу.

За столом воцарилась тишина, такая плотная, что отчетливо было слышно шипение свечей в подсвечниках. Кит оглядел мрачные лица собравшихся, они словно парили над столешницей. На каждом лице отображалась безнадежность. Ему вспомнились слова Тесс.

В последние минуты, как раз перед тем, как зететики покинули Дамаск, старая леди напутствовала их. Он словно воочию увидел ее птичью фигурку, когда она стояла в дверном проеме. Ее голос слегка дрожал, но слова были наполнены силой. «Для этого мы были созданы, для этого нас всех направили сюда. Это битва, к которой мы призваны. Доверимся Тому, Кто привел нас сюда, и поведет дальше».

В тишине пустой комнаты Кит услышал отзвуки этих слов и сказал:

— Мы знали, что это произойдет. Помните, что сказала Тесс? Именно поэтому мы здесь. — Он оглядел стол. — И что мы будем с этим делать?

— Нет ли какого способа обойти дерево? — подала голос Касс. — Или использовать его как-нибудь.

— Без этого мы не сможем добраться до Колодца Душ, — проговорила Вильгельмина. — Но зачем мы так стремимся туда попасть?

— Не знаю. Знаю только, что сначала надо найти способ попасть туда, — ответил Кит. — А мы не можем этого сделать, пока проклятое дерево стоит на своем месте.

— Есть же способы убрать его, — предположила Касс. — Ну, взорвать, например.

— Возможно, — задумчиво промолвил Джанни, — но мы рискуем сделать ситуацию еще более неприятной. Мы не можем просчитать результаты подобных действий, а без этого я бы не советовал прибегать к крайним мерам.

— А что если вернуться в то время, когда Рокового Дерева там еще не было? — задумалась Касс.

— А, я уже думал об этом — с досадой ответил Кит. — Вот знать бы еще, как это сделать? Тогда и говорить было бы не о чем.

— Подождите, давайте сосредоточимся, — призвала Мина. — Может быть, есть другой способ добраться до Колодца Душ? Лей-линии часто ветвятся. Какая-нибудь из них может привести нас туда.

— Лей-линия, о которой никто не знает? — с сомнением произнес Кит. — Вряд ли.

— Но ведь возможно? — сказала Касс.

— На мой взгляд, нет, — заявил Кит. — Может, такая линия и есть, но сколько мы будем ее искать? А время у нас ограничено.

— Можно было бы попробовать, будь у нас теневые лампы, — сказала Мина.

— Только у нас их нет, — язвительно произнес Кит.

— Нет, — согласилась Мина. — Но я знаю человека, который умеет их делать.

Остальные трое посмотрели на Кита, оценивая его реакцию.

— Да ни за что! — прорычал он, мгновенно рассердившись. — Я против того, чтобы вовлекать в это дело Берли. По мне, так лучше бы он и дальше сидел в тюрьме. А еще лучше, чтобы сдох в той гробнице вместо Козимо.

В тишине, последовавшей за этой вспышкой, от дверей в задней части комнаты послышался голос.

— Я не виню тебя за то, что ты чувствуешь… Скорее, я с тобой согласен.

— Берли! — вскрикнул Кит, вскакивая на ноги и опрокидывая стул. — Шел бы отсюда!

— Не могу. Куда бы я не пошел, грехи прошлого пойдут со мной и будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь. — Граф подошел к столу, вступив в круг света. Он проговорил с сокрушенным выражением: — Я обидел тебя и многих других. Умоляю дать мне шанс искупить вину.

— Да врешь ты все! — воскликнул Кит. — Убирайся к черту!

Джанни схватил Кита за руку.

— Успокойся. Мир. Надо его выслушать.

Кит, ощетинившись, стряхнул его руку.

Священник обратился к Берли:

— Мы выслушаем вас. Говорите.

— Я ничего не знаю о катастрофе, о которой вы говорите, — начал граф. — Но я…

— Так ты еще и подслушивал! — снова взорвался Кит. Повернувшись к остальным, он с возмущением проговорил: — И чего мы его слушаем?

— А того, — просто ответил Берли, — что я могу помочь.

Мое настоящее имя вовсе не Архелей Берли. Излишне говорить, что я не граф и у меня нет дворянского достоинства. Я Арчи Берли и родился в трущобах лондонского Ист-Энда, в семье матери без мужа. Мой отец — богатый человек, живет на севере Англии, но он отказался признать меня или жениться на моей матери. Она умерла в нищете. — Он замолчал, вспоминая свое суровое и безрадостное детство.

Никто не обратил внимания на возмущение Кита. Графу придвинули стул к столу, и теперь все, кроме Кита, внимательно слушали рассказ человека, которого они знали как графа Берли, о его жизни, о тех окольных путях, которыми он шел по жизни, чтобы добраться до сего дня. Кит по-прежнему смотрел на своего врага волком.

— Ваш отец был лордом? — спросила Вильгельмина.

Берли покачал головой.

— Нет. Впрочем, может быть. Я ничего о нем не знаю. Грэнвилл Гауэр, граф Сазерленд, стал моим благодетелем, а я — его подопечным. Когда он умер, я присвоил себе титул. Именно через лорда Гауэра я узнал многое о моей профессии. А потом я открыл перемещение по лей-линиям. Это произошло совершенно случайно. Через некоторое время я встретился с Чарльзом Флиндерсом-Питри, хотя к тому времени я уже был глубоко поглощен изучением силовых путешествий и сам ходил таким образом.

— Извините, — прервал его Джанни. — Мы очень мало знаем о родственниках Артура. Я правильно вас понял, что Чарльз был сыном Артура?

— Внуком, — поправил Берли. — Сына Артура звали Бенедикт. Я никогда не встречался с ним. У Бенедикта был сын, Чарльз. Оставил ли он потомство, я так и не узнал.

— Вы говорили о Чарльзе, — напомнила Касс. Кит сердито посмотрел на нее. Ему не нравилось, что она снизошла до разговора с человеком, которого он считал монстром. Касс проигнорировала этот взгляд. — Чарльз рассказывал вам о Карте на Коже?

— Он и сам знал немного, — ответил Берли с печальной улыбкой. — Но я могу быть очень убедительным, когда захочу, а Чарльза в молодости было очень легко убедить.

— То есть управлять им? — поправила Мина.

— Управлять, манипулировать, шантажировать… К моему стыду, этот список очень длинный, — признал Берли. — Так или иначе, я узнал о карте и, естественно, перевернул небо и землю в поисках. Я прожил несколько жизней, так или иначе разыскивая ее. Сначала я учился, потом… потом были разные приключения. — Он поднял глаза на Мину. — Вы же видели?

— Я видела только часть, — ответила Вильгельмина. Несмотря на очевидное раскаяние, она все еще опасалась полностью доверять этому человеку. В его затравленном облике было что-то такое, что не располагало к честности.

— А вы сами видели когда-нибудь карту? — спросил Джанни.

— Один раз, — вздохнул Берли. — Я видел человека, которого все называют Человеком-Картой. Мы встретились с ним.

— Вы встречались с Артуром Флиндерсом-Питри? — ахнула Вильгельмина. — В Египте?

— В Китае. — Берли кивнул сам себе, вспоминая ту роковую встречу. — Когда я бросил заниматься коммерцией и отправился в путь, я уже был очень богатым человеком. Я приобрел и оборудовал корабль, нанял команду и отправился в экспедицию. Я потратил годы, выслеживая свою жертву — в основном по подсказкам, которые получил от его внука.

— Объединив лей-путешествие с традиционными методами перемещения, я, ценой больших затрат и трудностей, догнал Артура в Макао. Именно здесь он делал все свои татуировки — вы знали? В любом случае, я планировал пригласить великого искателя приключений стать моим партнером в славном предприятии. Я думал, мы вместе будем продолжать наши исследования. Я думал, если мы станем партнерами, то я со временем узнаю все его секреты. — Берли развел руками. — Этого не случилось. Артур с самого начала был настроен против меня. Скорее всего, я был недостаточно убедителен. Мне слишком хотелось поскорее заключить соглашение. Торопливость часто меня подводила. Когда я понял, что он не горит желанием сотрудничать, я решил забрать карту силой.

— Ты имеешь в виду, содрать с него шкуру! — процедил Кит сквозь стиснутые зубы.

Берли просто пожал плечами.

— Понимаю, это шокирует. По правде говоря, я не чуждался жесткой тактики. Я понимал, что другого шанса у меня может не случиться. В то время мне это казалось самым простым решением.

— Но у вас не получилось? — предположил Джанни.

— Я попытался, но попытка не удалась. Артур сбежал, сохранив свою богато иллюстрированную кожу. — Он печально улыбнулся. — Ирония в том, что в конце концов кожу с него все-таки сняли, но к тому времени я потерял его следы. Больше мы не встречались.

Вильгельмина взвесила услышанное и решила, что в его истории есть доля правды.

— Но вы продолжали искать карту, — сказала она.

— То, что я был в одном шаге к успеху, придало мне ещё больше смелости, ещё больше наглости и, в конце концов, довело до полного беззакония. Сказать, что я удвоил усилия, значит сказать слишком мало. Обретение карты стало моей навязчивой идеей. Ради этого я совершил множество предосудительных поступков.

Меня сжигало желание заполучить карту, и это пламя в конце концов все уничтожило. Мне нужен был этот кусок кожи. — Берли посмотрел через стол на Кита. — Я сожалею, что из-за этого погибли Козимо, сэр Генри и многие другие, с которыми пересекались мои пути.

Откровенное признание Берли было встречено молчанием. Первым заговорил Джанни.

— Вы предложили свою помощь. Не скажете, что вы имели в виду?

— Скажу, конечно, — ответил граф. — Я слышал, вы упомянули устройство, которое назвали теневой лампой. Любопытное название… — Он посмотрел на Вильгельмину. — Это тот же инструмент, который я называю лей-локатором?

— Думаю, да, — призналась Мина. — Я убедила Густава сделать мне копию.

— Весьма предприимчиво с вашей стороны, — признал Берли. — Я сразу понял, что вы — достойный противник.

— Сомнительный комплимент, — проворчала Мина.

— Откуда вы взяли те редкоземельные элементы, которые питают устройство? — спросила Касс.

— Редкоземельные? — Берли приподнял бровь. — Нет там ничего редкого. Этот материал — я называю его активированной землей, — простая садовая почва, на которую воздействовал силовой портал. Алхимики сумели усилить воздействие.

— Вы имеете в виду портал типа Черной Хмари? — предложила Вильгельмина.

— Да, Черная Хмарь — как раз один из таких порталов, — подтвердил Берли. — Но есть и другие, Сант-Антимо в Италии, Силбери-Хилл в Уилтшире, Монтикуло-дель-Дьябло в Испании.

— Седона в Аризоне, — добавила Касс, заслужив еще один неодобрительный взгляд Кита. — Там их называют вихрями.

— Еще один расположен возле аббатства в Монсеррате, — добавил Джанни.

— Я знаю, по крайней мере, об одном, находящемся под водой у берегов Бермудских островов в Саргассовом море. А есть еще и другие… — Берли задумчиво посмотрел в окно.

— Потрясающе, — проворчал Кит. — Только все эти разговоры ни к чему нас не приводят.

Вильгельмина неодобрительно нахмурилась, а Касс толкнула его локтем.

— Да что? — возмутился Кит. Он ткнул в Берли пальцем. — Он же говорит, что может помочь! А я все жду от него хоть чего-нибудь полезного. А часы тикают. Мы тратим время на болтовню! Как будто нам принадлежит все время мира.

И без того насупленный взгляд Вильгельмины стал еще холоднее.

— Ты уже закончил?

Кит скрестил руки на груди.

— На данный момент закончил. Возможно, позже я еще выскажусь.

Мина повернулась к Берли, который бесстрастно смотрел на Кита с отсутствующим выражением лица.

— Извините моего несдержанного друга.

— Нечего за меня извиняться! — вспылил Кит.

— Пожалуйста, не стоит, — прервал его Берли. — Мистер Ливингстон прав. Это я должен сожалеть, и уверяю вас, мне очень жаль. И это правда, у нас впереди важные дела. Исповедь полезна для души, но она не помогает в решении проблем. — Он сложил руки на столе жестом, означающим полную покорность. — Я ваш слуга.

— Любая помощь, которую вы можете нам оказать, будет оценена по достоинству. Но пока вы понятия не имеете о масштабах проблемы, с которой мы столкнулись.

— Не говори ему ничего, — вмешался Кит. — Он сам предложил помощь. Вот и давай посмотрим…

— Ну что ж… Вам нужны лей-локаторы. Я могу их получить, — сказал Берли деловым тоном. — Правда, сейчас я при дворе персона нон грата, но, как мы знаем, Базальгетт не страдает угрызениями совести. Надавив на него совсем немного, я смогу заказать теневые лампы — столько, сколько вам нужно. Однако, — продолжил он, — я думаю, что на карту поставлено нечто большее, чем просто поиск Карты на Коже, не так ли?

— Вы действительно не догадываетесь, с чем мы столкнулись? — спросила Касс. — Вы не слышали эту часть разговора?

Берли покачал головой.

— Если я хочу принести больше пользы вашему предприятию, я предлагаю вам рассказать мне все.

— Не делай этого, — сказал Кит. — Я серьезно. Нам нужны теневые лампы, а он предлагает достать их. И хватит. Остальное его не касается.

— Заткнись, Кит, — сказала Мина. — Отдохни немножко. — Она повернулась к Берли и сказала:

— Детали обсудим позже, но сейчас надо сказать лишь то, что угроза, с которой мы столкнулись, — это полное и окончательное разрушение Вселенной, а также всех и всего в ней. Навсегда.

На лице Берли не отразилось ни тревоги, ни изумления, только скромный интерес. Он взглянул на Джанни. Тот кивнул, подтверждая слова Мины.

— Это в самом деле так. Конец всему — это и есть проблема, которую мы пытаемся решить.

— В таком случае, — предположил Берли, — вам понадобятся теневые лампы помощнее.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Светлые Империи

ГЛАВА 28, в которой спасатели обсуждают эффективность обращения

— Это я-то веду себя неразумно?! — Кит почти кричал. Он понимал, что его голос звучит визгливо, но ничего не мог с собой поделать. — Этот… этот психопат выглядит раскаявшимся. Только сейчас он жалеет, что прозрел и занял сторону ангелов. И вы доверяете ему все исправить?

— Никто ничего подобного не говорит, — возразила Вильгельмина. Она придерживала свою раненую руку, чтобы перевязь так не давила на шею.

— Этот человек — хладнокровный убийца. А тот, кто убил один раз, убьет и в следующий. Его расстрелять нужно!

— Давай потише, — осадила его Вильгельмина. — Остальным надо поспать.

— Спать! Да как можно спать под одной крышей с убийцей! Он же может перерезать нас всех спящими, если ему понадобится.

Вильгельмина устало покачала головой. Рука болела. Непрерывная череда событий этого дня немного помогала хотя бы на время забыть о боли. Сейчас они стояли в полутемной кухне. Было поздно, все остальные уже отправились спать. Несмотря на громкие протесты Кита, они согласились принять помощь Берли. Вильгельмина задержалась. Ей хотелось успокоить Кита, но спор затягивался, Кит начал повторяться.

— Ну и ладно. Если хотите идти у него на поводу, идите. Только без меня! — Кит пнул стул, на котором сидел. — Черт возьми, Мина, ты с ума сошла?

— Я вовсе не требую, чтобы тебе все нравилось, — сказала она, попробовав зайти с другой стороны. — Но у Берли есть то, в чем мы все отчаянно нуждаемся, а он согласен помочь. Если ты не заметил, на кону стоит кое-что побольше, чем твои обиды.

— Мои обиды? — чуть не взвыл Кит. — Вот здорово! Выходит, я должен ему все простить и постараться забыть, так что ли?

— Было бы неплохо для начала.

— Нет уж! Не дождетесь!

— Послушай, — Мина старалась говорить помягче, — мне идея принять в компанию Берли нравится не больше, чем тебе. — Кит открыл было рот, чтобы возразить, но она прервала его. — Однако, чтобы мы там не думали, сейчас надо играть на его стороне. Берли — подлый змей, а то и хуже. Мы все это знаем. И, возможно, однажды его призовут к ответу за все его преступления. Я честно надеюсь, что так и будет. — Прежде чем продолжить, она сурово посмотрела на Кита. — Только ничего этого не будет, если завтра наступит конец света, верно? Ты можешь сколько угодно цепляться за свое оскорбленное чувство справедливости и настаивать на собственной правоте — да, да, ты прав, и мы это знаем, — но ты действительно готов ради справедливости упустить шанс спасти целую вселенную? — Она с вызовом взглянула на бывшего приятеля. — Так что, ты и дальше собираешься пожертвовать всем ради своих убеждений?

Она помолчала, надеясь, что до него дойдет смысл сказанного, а затем добавила:

— Если через неделю конец света, и если это случиться из-за твоего упрямства, можешь утешаться этим в последнюю минуту: зато будешь знать, что вселенной настал конец из-за того, что Кит Ливингстон до конца придерживался своих принципов.

Кит как-то странно поглядел на нее и отвернулся. В дверях кухни стояла Касс.

— Мина права, Кит. — Она обогнула стол и встала рядом с Китом. — Неважно, что нам нравится или не нравится, но это наша единственная надежда. Слишком многое брошено на весы.

— Да? И долго вы там стояли?

— Достаточно долго, — сказала она. — все равно спать невозможно, когда вы так орете. Слушай Мину. Мы должны подняться над нашей болью, над нашими представлениями о справедливости. Помни об общей картине.

— Значит, Берли останется безнаказанным, а я останусь плохим парнем, так?

Касс покачала головой.

— На свете есть такая вещь, как покаяние, Кит. — Она подошла к нему поближе. — Однажды Берли придется ответить перед Всевышним за все свои грехи. Ему придется предстать перед Богом, как и всем нам. Но сейчас не суд, и не нам его судить.

Кит тупо смотрел на нее, не в силах придумать подходящий ответ. Мина решила, что его молчание означает осознание и добавила:

— Ты прекрасно знаешь, что опыт Берли в лей-путешествиях больше, чем у кого бы то ни было. Его опыт просто бесценен. Если есть хоть малейший шанс, что он сможет помочь, мы должны им воспользоваться. Надеюсь, ты это понимаешь.

Губы Кита скривились в усмешке.

— Если ты веришь, что у него есть какой-то новый неслыханный метод взаимодействия с лей-линиями, то ты просто чертова дура, Мина.

— А ты слепой идиот, Кит. Мы многого не знаем о работе с лей-линиями, но это не значит, что неизвестных нам способов работы с ними нет. Мы понятия не имели о теневых лампах, пока я случайно не узнала, чего хочет Берли от здешних алхимиков. — Мина заметила, что ее слова не доходят до Кита, и попробовала другой путь. — Я не вижу, что мы теряем, если позволим ему продемонстрировать знания, которых у нас нет. Если все это окажется простым бахвальством, это немедленно выплывет наружу. А если сработает… что ж, это меняет правила игры.

Возможность как-то управлять лей-линиями удивила всех. И хотя Берли упомянул об этом вскользь, для всех собравшихся это была сенсация. Берли предложил не только помочь в изготовлении новых теневых ламп для всех, но пообещал рассказать, как ими грамотно пользоваться. «Название «лей-локатор» не отражает всей полноты вопроса», — сказал он им сразу после того, как заявил о возможности создания более мощного устройства. «Этот инструмент способен на большее. В новой модели заложен поиск не только лей-линий, но и людей, которые ими пользуются.

— Да, я это тоже обнаружила, — сказала тогда Вильгельмина. — На этом мне удалось сэкономить недели, а то и месяцы проб и ошибок.

— Для нас сейчас это было бы очень полезным, — согласился Джанни. — Времени катастрофически мало, и нельзя терять его на поиски.

— А что еще могут теневые лампы? — спросила Касс. Из всех квесторов ее меньше всего беспокоило криминальное прошлое графа; и от этого Кит впадал в еще большую ярость.

Берли повернулся к ней, его темные глаза странно сверкнули.

— Если они используются совместно, возникает возможность управлять силовыми линиями.

Заявление прозвучало очень весомо, но объяснений не последовало. Проверить его сразу не было возможности, так что все услышали, но вынуждены были принять слова графа на веру.

— Ага, болтаете, сами не знаете, что! — выкрикнул Кит, явно пытаясь обвинить Берли во лжи.

Граф воспринял обвинение спокойно, но продолжать отказался.

— Вы сказали, что вам нужна помощь. Это то, что я могу предложить. Можете верить или не верить, это ваше дело. — Он встал из-за стола. — Подумайте об этом. — Повернувшись, он пошел к двери.

Вильгельмина раздраженно смотрела на Кита.

— Ну вот зачем ты это сделал? — пробормотала она себе под нос и окликнула Берли: — Но вы поможете нам сделать теневые лампы?

— Я же сказал, что сделаю, и выполню обещание. — Он не остановился и не оглянулся. — Спокойной ночи.

После его ухода дискуссия как-то сошла на нет. Джанни напомнил, что день был долгий и трудный, и хороший ночной сон всем пойдет на пользу. Утром можно продолжить обсуждение. Это было больше часа назад.

Кит устало покачал головой, потер лицо обеими руками, словно пытаясь смыть пятно. Его позиции были самыми слабыми, и он это знал. В лучшем случае он мог только договориться о перемирии.

— Наверное, вы обе правы, — признал он. — Но, честное слово, все это плохо пахнет. Даже до небес доходит, мне кажется.

— Вот и пусть на небесах с этим разбираются, — примирительно сказала Касс. — Как говорится, Богу — Божие.

ГЛАВА 29, в которой Вильгельмина требует вернуть долг

Получить партию новых теневых ламп оказалось сложнее, чем ожидалось. Алхимики Магического Двора Императора Рудольфа не захотели браться за заказ — без сомнения, из-за того, что «графу больше не рады при дворе», — как сказал Густав, когда Вильгельмина обратилась к нему с просьбой изготовить новые устройства. — «Кроме того, Базальгетт категорически запретил подобные действия».

— То есть работа над проектами для сторонних лиц, — сказала она. — Вы же это имели в виду?

— Это из-за вашего приятеля графа. Когда император узнал об этом, он обвинил Лорда Верховного Алхимика, а Базальгетт обвинил меня.

— Похоже, Артур не единственный, отравивший колодец {Отсылка к своду текстов о короле Артуре, конкретно о саксах, отравивших воду в единственном колодце, из которого пил король Утер. Позже в его смерти обвиняли короля Артура.}, — вздохнула Мина.

— Извините, не понял…

— Это я так… Мысли вслух, — ответила Вильгельмина. — Значит, вы нам не поможете?

Молодой алхимик пожал плечами.

— Я ничего не могу сделать.

— Даже после всего того, что я сделала для вас? Горькая земля для экспериментов — откуда она? А бесплатный кофе? А выпечка?

— Мы у вас в долгу, — сокрушенно склонил голову Густав.

— То-то и оно! А теперь пришло время отдавать долги. — Она смотрела в глаза молодому алхимику, пока он не отвел взгляд.

— Пожалуйста, фройляйн Вильгельмина, — смущенно сказал он. — Император на нас обозлился. Это его решение. Если меня застанут работающим на вас без разрешения, меня посадят в тюрьму. А Базальгетт при нынешних обстоятельствах мне такого разрешения не даст.

Мина не собиралась опускать руки.

— Но ведь у вас есть свободное время, не так ли?

Густав осторожно кивнул.

— Так почему бы вам не заняться моим заказом в свободное время?

— Вы не понимаете», — жалобно произнес алхимик. — вам же надо несколько приборов. — Он покачал головой. — Кто-нибудь обязательно заметит. Даже если я буду работать в свободное время, как вы говорите, мне все равно придется пользоваться оборудованием и материалами. Достаточно взглянуть, и сразу станет понятно, что я делаю. Дворец — это ведь улей. От чужих глаз не укроешься.

— Так не надо во дворце, — легко возразила Вильгельмина. — Можете работать здесь, в кофейне. — Она махнула рукой в сторону зала, полного посетителей. — Люди все равно видят, что вы часто сюда заходите. Никто не станет обращать внимания.

Густав нахмурился.

— Можем устроить небольшую мастерскую в одной из спален наверху.

Густав закусил губу.

— Но мне нужны инструменты и материалы.

— Дайте мне список всего, что вам нужно, и я вам это предоставлю — рабочий стол, инструменты, металл — да что угодно. Просто напишите, и у вас оно будет.

Молодой алхимик покачал головой.

— Базальгетт все равно узнает. Я потеряю должность, меня могут даже посадить в Ратушу.

— Нет, — сказала ему Мина. — Я не допущу. — Она взяла его за руку здоровой рукой. — Ну, что скажете, Густав?

Но молодой человек все еще колебался. Вильгельмина видела, как он балансирует на грани принятия решения. Надо было как-то подтолкнуть его.

— Я не могу объяснить вам, насколько важно, чтобы у нас были эти приборы. Просто поверьте, что речь идет о жизни и смерти. — Она сильнее сжала его руку. — Пожалуйста, Густав, кроме вас нам помочь некому. Вы нам очень нужны.

Он вздохнул.

— Хорошо. Я сделаю это. Но при одном условии. — Он поднял палец вверх.

— Я уже согласна. Все, что угодно!

— Пообещайте научить меня астральным путешествиям.

— Астральным… чему? — Она посмотрела на него, но тут до нее дошло. — Вы хотите научиться прыгать с помощью лей-линий? Замечательно. Если таково ваше условие — я вам открою секрет перемещений. Но только после того, как мы испытаем теневые лампы.

Молодой алхимик снял мягкую шляпу и низко поклонился.

— Большего я не прошу.

— Со своей стороны обещаю, что у вас по-прежнему будет здесь бесплатный кофе и выпечка. А теперь допивайте свой кофе. Я принесу бумагу, и мы займемся списком.

— Да, — согласился Густав, — начнем, не откладывая.

К работе над списком привлекли всех, но даже при этом на приобретение всех нужных инструментов и материалов ушли два полных дня. Берли должен был собрать достаточное количество активной земли для шести ламп — по одной для квесторов и для самого Берли, плюс еще одну на случай, если какая-то вдруг откажет. Как сказал Кит: «Последние просто в пепел превратились».

С помощью Касс Мина превратила комнату Берли, в мастерскую; она попросила Кита и Джанни отодвинуть кровать и сундук в один угол, затем принесла прочный стол и скамейку и собрала необходимые инструменты, оборудование и материалы. Что касается тепла, то оно будет обеспечиваться кухонными печами. Тем временем Берли забрал некоторое количество активированной земли из тайника в городе; в результате они получили несколько фунтов активированной земли, весьма похожей на то, чем она и была: на мелкую пыль. Густав мог начинать.

Благодаря Берли, который помогал ему и контролировал процесс, работа продвигалась довольно успешно. Кит и Джанни помогали в изготовлении корпусов ламп. Ради экономии времени использовались готовые фляжки — круглые оловянные карманные сосуды, в которых охотники и егеря брали с собой в лес шнапс. Фляги разрезали пополам, просверливали маленькие отверстия, вставляли разноцветные сигнальные стекла. Добровольные помощники монтировали крепления для сложных внутренних конструкций, созданных Густавом. Работа кропотливая, утомительная из-за повторения, — все-таки нужно было сделать шесть устройств, — но, по крайней мере, это отвлекало Кита от его неприязни к Берли.

Шесть дней спустя первые из новых приборов были готовы к испытаниям. Квесторы вывезли их к началу лей-линии, указанной Вильгельминой. Она располагалась в нескольких милях к северу от города. Берли, наплевав на запрет покидать город, сопровождал их до неглубокого рва, проходившего по вершине холма.

— Здесь я училась пользоваться своей первой теневой лампой, — сказала Мина, когда наемный фургон остановился. — Я давно здесь не была, но линия всегда казалась мне очень надежной.

Те, кто вырыл ров, давно уже присоединились к строителям дольменов и кромлехов и другим зодчим эпохи неолита. Вокруг выросли деревья, и теперь линия проходила через редкий лес. Джанни раздал три готовые Теневые лампы — по одной Киту, Берли и Вильгельмине. Себе и Касс он отвел роль наблюдателей. Граф изложил свои способы работы с лей-линией. Берли, держа в руках одно из устройств новой модели, собрал вокруг себя группу исследователей и объяснил, что и как делать.

Кит слушал вполуха и думал, что разговоры, конечно, интересны, но лучше бы показать все на практике. По словам Берли, работа с лей-линией делилась на два направления: физическое и психологическое. Физическая сторона заключалась во взаимодействии теневой лампы и лей-линии; ментальная сторона, как понял Кит, заключалась в настрое лей-путешественника.

— Я так и думала! — воскликнула Вильгельмина, выслушав объяснение. — Я понимала, что тут заложено нечто большее, чем простой прыжок!

Кит с сомнением посмотрел на нее. Наверное, она права, но он не собирался показывать Берли, что верит ему.

— Все всегда проходило гладко, когда я отчетливо представляла себе, куда мне нужно попасть и кого там встретить.

Джанни подтвердил это своим опытом.

— Известно, что человеческая воля — а именно намерение в сочетании с представлением о цели, — влияет даже на внутриатомные связи. Я давно считал, что это очень важный фактор при перемещении, но оценить, насколько важный, не мог.

— Это пока меня не было, — сказал ему Берли.

— Ну так покажите, — сказал Кит.

Он положил устройство на ладонь правой руки. От первой версии оно отличалось большим весом и неказистостью, вполне объяснимой в условиях спешки. Некоторое время они подождали, и когда Кит уже решил, что ничего не получится, маленькие окошечки по внешнему краю бывшей фляги начали светиться — свет имел бирюзовый оттенок просто потому, что синего стекла не нашлось, и пришлось использовать зеленое от разбитой бутылки.

— Похоже, работает, — сдержанно порадовалась Мина. — Что теперь?

— Теперь — внимание! — призвал Берли. — Входим на лей-линию все вместе. Лучше сохранять небольшую дистанцию — между нами должно быть два-три ярда. Но, войдя, не двигайтесь. Стойте на месте и ждите команды.

Берли шагнул на середину рва, Мина с Китом последовали за ним. Берли повернулся к ним лицом и протянул теневую лампу. Огоньки теперь светились ярче, они ведь стояли на лей-линии.

— Держите устройство перед глазами. — Он подождал, пока они найдут удобное положение. — Куда ведет эта лей-линия?

— Ничего интересного, — ответила Вильгельмина. — Там сплошной шторм: дождь со снегом и очень сильный ветер. Метет так, что руки не видно. Я обычно там не задерживалась, не могу сказать, что это и где. Но это самый короткий путь до Лондона и обратно.

— Неважно. Нам сейчас нужно просто потренироваться. Итак, я прошу вас предельно сконцентрироваться на попадании в этот неуютный мир.

— Что, и всё? — разочарованно проговорил Кит. — Это всё, что нужно?

Берли раздраженно взглянул на него.

— Ребенок сначала учится ходить, мистер Ливингстон, и только потом начинает бегать, — холодно произнес он. — На данный момент от вас с фройляйн Вильгельминой требуется всего лишь сосредоточиться на пункте назначения. Просто держите его образ в сознании.

— И что это даст? — скептически спросил Кит.

— Увидите, — ответил Берли.

— Прекрати, Кит, — прикрикнула на него Мина. — Просто делай, как тебе говорят.

— Запомните, в момент перемещения стойте неподвижно, как статуи. Не шевелитесь.

— Понятно, — кивнула Мина. — Ки-ит? — многозначительно протянула она.

— Да всё понятно. Стою, как статуя.

Удовлетворенный ответом, Берли поднял лампу немного выше.

— Готовы? Считаю до трех.

Граф начал считать. Кит посмотрел на лампу. Он честно попытался представить себе место назначения — серый мир, продуваемый ветрами и мокрый. Прошли секунды. Ничего не происходило. Он слушал, как ветер шуршит в деревьях, видел Касс и Джанни, внимательно наблюдавших за ним. Он начал испытывать раздражение из-за того, что всерьез отнесся ко всей этой чепухе. Он посмотрел вверх.

Берли заметил его движение и сказал:

— Стоп. Мистер Ливингстон, вы теряете концентрацию.

— Кит! — с упреком бросила Вильгельмина, — неужели тебе трудно постоять хотя бы тридцать секунд спокойно? Ты в состоянии это сделать?

— Попробуем еще раз, — распорядился Берли. — Возможно, на этот раз вы вспомните это место таким, каким видели в последний раз. Держите образ в сознании.

Берли снова сосчитал до трех, и Кит попытался сосредоточиться на лей-лампе в руке. Он закрыл глаза и вернулся мыслями к тому времени, когда они с Миной совершили прыжок в то, что он называл миром ураганов. Он вспомнил, как дождь хлестал по нему, пронизывая одежду. Он вспомнил заунывный вой никогда не стихавшего ветра. Он услышал, как Вильгельмина прошептала: «О, Господи!»

Кит настолько глубоко погрузился в воспоминания, что ему потребовалось время, чтобы понять — это не игра воображения. Мина действительно что-то говорила. Он открыл глаза и увидел переливы света вдоль рва, обозначающую лей-линию.

— Ты видел? — с восторгом спросила она. — Удивительно!

— Наверное, я что-то пропустил, — смущенно сказал Кит. — Я видел только вспышку.

— Очень впечатляюще, — проговорила Касс. Она и Джанни улыбались. — А можно еще раз?

Кит, слегка разочарованный тем, что пропустил самое интересное, спросил:

— И как это выглядело?

— Затрудняюсь сказать. Напоминало световой туннель по всей длине лей-линии. По стенам бежала световая рябь, как в масляной луже под дождем, когда на нее падает свет.

— Очень похожее описание, — кивнул Джанни. — Оно исчезло, когда ты шевельнулся.

— Это, — сообщил Берли, — визуальное проявление лей-энергии. Оно возникает потому, что три наших сознания сосредоточились на одной и той же цели — в данном случае на пункте назначения.

— А почему все так быстро закончилось?

— Потому что вы оба отвлеклись, — объяснил Берли. — Этого следовало ожидать. Но для первого раза достаточно. Со временем мы сможем поддерживать единую концентрацию дольше.

— Я хотела бы попробовать еще раз, — сказала Мина. — Только на этот раз, Кит, не закрывай глаза. Тогда и ты сможешь увидеть.

В ожидании следующей попытки Кит честно старался держать глаза открытыми. Киту пришло в голову, что метод обучения весьма походит на то, чему учил его Эн-Ул в племени Речного Города: очистить голову от посторонних или навязчивых деталей, сконцентрироваться на простом объекте, действии или желании, и держать это в уме в виде образа. Он постарался в этот раз использовать ту же технику, и на этот раз магия — феномен, который Берли назвал визуальным проявлением лей-линии, — возникла быстрее, и они смогли продержать ее действие достаточно долго, чтобы Кит мог хорошенько все рассмотреть. Ничего подобного Кит никогда раньше не видел.

ГЛАВА 30, в которой некоторые вещи начинают обретать смысл

Касс назвала это световым туннелем, и Кит понял, почему она выбрала именно эти слова: открывшийся перед ним коридор был длинным и полым, с закругляющимися стенами. На этом сходство заканчивалось. Если смотреть с позиции Кита, то, что он видел, больше напоминало бесконечную череду колец — каждое накладывалось на другое, перетекая в него, уходя в бесконечность. Были и переливы света, о которых упоминала Касс, но Киту они казались случайными узорами на стенах туннеля, текучими и изменчивыми — красный и золотой, зелёный и синий, они образовывали радугу. Изменчивость сбивала с толку: не понять было, движутся ли световые кольца, или это Кит проносится через них; а может быть, движется и то, и другое, но все остается на месте.

Возник старый эффект укачивания. Желчь подступила к горлу, он едва не поперхнулся и сглотнул. Этого рефлексивного движения оказалось достаточно, чтобы разорвать его связь с лей-линией. Световой канал исчез.

— Ух ты, — выдохнул Кит, прикрывая рот рукавом. — Это было сильно.

— Теперь я хочу, — сказала Касс, быстро подходя к Киту. — Джанни, идите сюда, давайте вместе попробуем.

— Да пожалуйста, — Кит протянул ей свою теневую лампу и предупредил: — Может немного затошнить. Это незаметно начинается.

Мина передала свою лей-лампу Джанни, и эксперимент был повторен с новыми участниками. Теперь Кит и Мина наблюдали со стороны, как три неподвижные фигуры пытаются вызвать к жизни живую радугу. После двух фальстартов им удалось не только добиться желаемого результата, но и удерживать его почти минуту, после чего у Касс закружилась голова, подкатил приступ тошноты и ей пришлось сесть на землю.

— Как вы это обнаружили? — спросил Джанни. — Это же сингулярность.

— Случайно, — ответил Берли, — как это обычно бывает с исследователями любого рода. Мы с моими людьми готовились к обычному прыжку и случайно шли друг за другом вдоль линии. У каждого в руках был лей-локатор, а потом, — он поднял руку к месту, где всего несколько минут назад были видны разноцветные дуги, — вы видели, что произошло.

— Впечатляет, — сказала Мина.

— Я так не считаю, — возразил Берли. — Вы видите конечный результат бесчисленных испытаний на протяжении многих месяцев, а потом прошло еще очень много времени, прежде чем я смог достичь хотя бы элементарного понимания эффекта. Мои первые попытки управлять лей-линиями закончились неудачей и разочарованием. Однако время и усилия более чем оправдали вложения.

— Ладно, вы заплатили, — пренебрежительно сказал Кит. — Но вы опять сказали «манипулировать». Что это значит?

— Да. — Берли повернулся к нему. — Теперь, когда вы это увидели, вы лучше поймете то, что я хочу сказать.

— Да говорите уже, — проворчал Кит и получил предупреждающий взгляд Вильгельмины.

Берли не обратил внимания на его тон. Он просто перестал обращать внимание на Кита. Повернувшись к остальным, он сказал:

— Лей-линии чувствительны ко времени, вы наверняка это знаете.

— То есть время, в котором ты окажешься, зависит от времени отправной точки. Вы это имеете в виду? — спросила Касс.

— Правильно. — Граф кивнул. — Несомненно, вы пришли к этому методом проб и ошибок, верно?

— У нас было много проб и много ошибок, — согласилась Вильгельмина. — Продолжайте, пожалуйста.

— Так получилось, что взаимодействие между более мощным лей-локатором и лей-линией делает видимыми эти чувствительные ко времени места. Вы, наверное, заметили, что световой туннель, как вы его называете, имел ребристую структуру…

— Это выглядело как серия арок, — уточнила Касс.

— Или как ореолы, — добавил Кит.

— Каждая из этих арок, — Берли смотрел только на Касс, — соответствует определенной временной бифуркации.

— Временной чего? — невольно вырвалось у Мины.

— Речь идет о вариантах времени, — пояснил Джанни. — Bellisimo! Я понял. Каждая арка соответствует времени, где в реальности произошли раздвоения или расколы. Это маркеры.

— Это когда одна реальность отслаивается от основной линии? — сказал Кит, пытаясь осознать услышанное. Он смутно припомнил, что видел диаграмму лей-линии, которую нарисовал Козимо, когда Вильгельмина потерялась после того рокового прыжка. Тогда Козимо и сэр Генри Фейт вместе с Китом отправились на ее поиски, и двое старших квесторов рисовали своего рода карту, похожую на перевернутое дерево со множеством ветвей, отходящих от основного ствола. Блин! Вот оно что! А тогда мне казалось, что все это сплошная бессмыслица.

— Esatto! {Точно! (итал.)}. — Джанни потер подбородок и сказал: — Представьте себе проезжающий поезд. Поезда ходят по разным путям параллельно друг другу, да? Вы покупаете билет на определенный поезд, в определенный вагон. Но, обладая определенной смелостью или навыком, можно попробовать перескочить из своего вагона в вагон встречного поезда.

— Я видел, как это делается, — задумчиво проговорил Кит.

— В самом деле? — удивилась Касс. — Вам приходилось видеть, как кто-то перепрыгнул из одного движущегося поезда в другой?

— В кино видел, — ответил Кит. Джанни он сказал: — Значит, пересчитав проходящие мимо вагоны, можно выбрать нужный и перепрыгнуть в него?

Джанни пожал плечами и посмотрел на Берли. Граф признал справедливость приведенной аналогии.

— Трудность, как всегда, в том, чтобы знать, в какой вагон запрыгнуть. Вот здесь и начинается главная роль лей-локатора. — Он покачал на ладони прибор. — При правильной активации позволяет выбрать ту временную реальность, которая вам нужна.

Кит восхищенно воззрился на графа. Он все еще ненавидел этого человека, но, по крайней мере, мог оценить результаты его исследований лей-путешествий. Правда, пока он с трудом улавливал смысл происходящего.

— Как? Как вы выбираете реальность, которая вам нужна?

Вместо ответа Берли протянул ему свою теневую лампу.

— Вот индикаторы, — он показал на маленькие окошечки в корпусе лампы. — Они действуют как указатели времени и направления. Например, если вы ищите кого-то конкретного, свет становится ярче по мере приближения к той пространственной реальности, в которой находится искомый объект.

— Ах вот оно что! — воскликнула Мина. — Я подозревала, что происходит нечто подобное.

— Но вы должны научиться, — продолжал Берли, — ясно представлять себе образ этого человека. Нужна определенная практика.

— Вот почему вы всегда знали, где нас искать, — сказал Кит. — Вы могли найти нас, когда захотите.

— Не всегда, — ответил Берли, сдерживая улыбку. — Но это в самом деле облегчает отслеживание людей.

— Невероятно! — Джанни восхищенно покрутил головой. — Ментальная энергия в сочетании с теллурической энергией! Гениально!

— Именно поэтому я назвал устройство локатором, — сказал ему Берли. — Поначалу я думал, что это единственная его функция. Но и до сих пор это свойство оказывается очень полезным.

— Значит, так, — подвела итог Мина, — люди, места, периоды времени — при наличии достаточной информации теневая лампа может определять их местонахождение.

— Я бы сказал, что это устройство значительно облегчает поиски, — поправился граф. — Конечно, успех во многом зависит от вклада оператора.

— То есть от его ментальных возможностей? — уточнила Касс.

— Не только. Воля оператора тоже играет большую роль, то, что мы называем силой намерения. Или силой воли, если хотите. Поэтому я и предложил нам троим объединить усилия.

— Сила воли возрастает и повышает вероятность успеха, — заключил Кит. Чем больше он слышал, тем больше объяснения Берли приобретали для него смысл, особенно если дело касалось вещей, которые его всегда интересовали.

— А что мы теряем? Давайте попробуем! — предложила Вильгельмина. — Говорите, что нужно делать.

Следующий час или около того они провели, пытаясь применить на практике то, чему научились, пока окно активности лей-линии не закрылось.

— Ну вот, думаю, на сегодня всё, — сказал Кит. — Жаль, мы ведь уже немного освоились.

— Можем еще потренироваться сегодня вечером. Что нам мешает? — спросила Касс по дороге к ожидавшему фургону.

— Точно! — поддержала Мина. — Если повезет, у Густава будет достаточно активированной земли, он сделает еще пару ламп. Тогда попробуем вместе. Очень хочется совершить настоящий прыжок, находясь внутри светового туннеля.

Они обсуждали возможности на протяжении всего обратного пути в город. Видимо, у Берли было свое мнение. Он говорил мало и отвечал только тогда, когда кто-то из остальных задавал ему прямой вопрос. Они вернули лошадь и фургон конюху в нижнем конце площади, а затем направились вдоль витрин к кофейне.

— Эй, Кит, вы идете? — позвала Касс. Кит стоял и смотрел вслед фургону.

— Не доверяю я этой змее, — мрачно бормотал он. — Берли что-то замышляет. Уверен.

— У меня нет такого ощущения. — Касс пыталась сдвинуть Кита с места. — Да, на обратном пути он вел себя тише воды, ниже травы. Но день был непростой, все устали. — Она взяла Кита под руку и потащила его к дверям кофейни. — Да идите же! Надо поесть. Мы не позавтракали, и я умираю с голоду.

Они поспешили через тень высокой Ратуши. Берли шел в нескольких шагах за ними. Войдя в тень ненавистного здания, он опустил голову и отвел глаза. Вильгельмина к этому времени уже вышла из тени, и вдруг резко остановилась. Остальные тоже встали.

— Что ты там увидела? — спросил Кит, проследив за ее взглядом. Ничего особенного не заметил — только обычное утреннее движение горожан, и город, занятый своими делами. — Ну и что?

— Цвет неправильный, — сообщила Мина, разворачиваясь к остальным. — Ты что, не видишь?

— А на что тут смотреть? — удивился Кит. — Джанни, ты видишь что-нибудь необычное?

Священник еще не успел ответить, а Вильгельмина уже вскричала:

— Он желтый!

— Кто желтый? — Кит уставился на нее. — Мина, о чем ты говоришь?

Касс оттолкнула его в сторону.

— Мина, объясни, что случилось.

— Навес над кофейней. — Она указала на площадь. — Он зеленый и желтый.

— Да, — согласилась Касс. — Вижу. И что с ним не так?

— Он не был зеленым и желтым, — потрясенно сказала Мина. — Мы не хотели этих цветов. У нас он был зеленым и белым. Всегда зеленым и белым.

Касс закусила губу и растерянно взглянула на Кита.

— А я-то тут причем? Понятия не имею, какого он был цвета.

— Это не все, — сказал Берли, подходя к ним сзади. — Стражники у ворот в синей форме. А на стенах нет знамен.

— И что тут важного? — опять не понял Кит.

— У стражников форма всегда была красно-черной, — ответил граф. — А на стенах, когда мы уезжали сегодня утром, развевались флаги.

— Как с Дамаске, — проговорила Касс. Увидев озадаченный взгляд Берли, она добавила: — Нынешняя реальность теряет стабильность.

— Да с чего вы взяли? — неуверенно спросил Кит. До него все еще не дошла важность случившегося. Он снова с недоумением посмотрел на кофейню. — Пойдем проверим.

Они продолжили путь к дверям «Гранд Империал».

— Хочешь, я первым пойду? — предложил Кит.

Вильгельмина покачала головой.

— Нет уж. Первой пойду я. — Она положила руку на дверь, постояла так и вошла. Внутри все выглядело вполне нормальным. Аромат свежей выпечки. Все места заняты людьми, пьющими кофе. Служанки в зелено-желтых фартуках таскают туда-сюда подносы. Энгелберт за кухонной стойкой кладет на тарелку свежеиспеченные булочки.

— Не так уж и плохо, — заметил Кит. — Может быть…

Вильгельмина схватила его за руку, больно вонзив ногти в ладонь.

— Боже мой, — выдохнула Касс.

С губ Мины сорвался странный звук.

Теперь увидел и Кит. У него на глазах из кухни вышла вторая Вильгельмина в зелено-желтом фартуке и такой же шляпке. В одной руке у нее была тарелка со штруделем, а в другой —поднос с кофейником и чашками.

— Einen Moment, bitte, — весело сказала она кому-то и продолжила путь через зал, едва взглянув на новых посетителей.

— Господи, меня стошнит сейчас, — простонала Мина с пепельным лицом.

— Держи себя в руках, девочка, — шепнула Касс ей на ухо.

— Касс права. Опять как в Дамаске. — Кит оглянулся и боковым зрением заметил, как исчезла Староместская площадь, а на ее месте возник луг. Коровы неторопливо жевали траву. Он моргнул, а когда посмотрел снова, площадь вернулась на место. — Что-то определенно происходит.

— Но что? — спросил Берли, обеспокоенно глядя, как двойник Вильгельмины исчезает в кухне.

Касс спокойно ответила:

— Пространственная реальность, в которой мы сейчас находимся, рушится. Она больше не стабильна.

— Alterazioni {Изменения (итал.)}, — добавил Джанни. — Ошибки накапливаются. Скоро вся реальность станет неустойчивой.

— А потом? Что будет потом? — спросил Берли.

— Мы не знаем, — машинально ответил Кит. — Мы думаем, что мироздание может просто рухнуть. Если это произойдет, то…

— Все измерения исчезнут, — заключил Берли. — И мы вместе с ними.

— Вот именно, — сказал Кит. — Нам здесь делать нечего. Пошли. — Он коснулся руки Мины; она оказалась холодной и жесткой, как мрамор. — Прости, Мина.

— Куда же нам идти? — растерянно спросила Касс.

— Есть идея, — решительно сказал Кит. — Джанни, бери Вильгельмину. Идите в собор. Мы с Касс купим еды и встретимся там. Я потом все объясню.

— А мне куда? — неожиданно жалобно спросил Берли.

— А мне по фигу, — бросил Кит и обратился к Джанни: — Отправляйтесь сразу, пока кто-нибудь не увидел их вместе.

Выйдя из кофейни, Джанни в сопровождении потерянной Вильгельмины двинулся к собору на дальнем конце площади; Берли шел за ними, держась рядом, но в стороне. Кит и Касс быстро накупили провизии у торговцев на площади, а затем поспешили присоединиться к остальным.

— Так каков план? — спросила Касс еще по пути в церковь. — Куда нам теперь?

— На самом деле есть только одно место, — ответил Кит.

— Роковое дерево, — заключила Касс. — Думаешь, на этот раз все будет иначе?

— На этот раз с нами теневые лампы, и мы знаем, как ими пользоваться.

— Три лампы, — со значением напомнила Касс. — Может, подождать, пока Густав закончит остальные?

— Некогда ждать, — Кит замотал головой. — Видите же, все вокруг и так рушится. А учитывая местные изменения, я не поручусь, что здешний Густав все еще работает над нашими лампами, и вообще что он здесь есть.

— Три лампы — мало, — снова заметила Касс.

— Хватит и трех.

После торопливого совещания на паперти собора квесторы покинули город и направились к лей-линии у реки. В буковой роще они оказались задолго да заката и остановились у начала тропы поесть, отдохнуть и дождаться активации. День прошел в обсуждении различных вариантов борьбы с Роковым Древом. Во время одной из пауз в разговор вступил Берли, молчавший всю дорогу от города.

— Думаю, вам лучше бы рассказать мне, что происходит, — промолвил он.

— Да знаете вы, что происходит», — с досадой ответил Кит. — Мы же вам говорили: Вселенная рушится, и мы пытаемся найти способ предотвратить этот конец.

— Да, кое-что вы рассказали, но кое-что скрываете, — сказал граф. — Не время ли выложить на стол все секреты?

— Нет никакого секрета, — грустно сказала Вильгельмина. — Кит правду сказал.

— Я слышал, но не поверил. — упрямо проговорил Берли.

— Это потому, что вы всю жизнь обманывали и предавали! И теперь, услышав правду, считаете ее ложью, — Кит почти рычал.

Бровь Берли опасно опустилась. Джанни поспешил вмешаться.

— У нас нет никаких секретов. Я расскажу вам все, что вы хотите знать. — Кит, кажется, собирался возразить, но Джанни остановил его. — Мой друг, — тихо произнес священник, — он имеет право спрашивать. Его судьба связана с нашей, а наша — с его — нравится нам это или нет. — Берли он сказал: — Спрашивайте. Что вы хотели узнать?

— Тогда начнем с начала. Что вы называете Роковым Древом? Вы несколько раз упоминали его.

Джанни очень коротко и точно рассказал о тисе и о том, что он охраняет портал, отличающийся от всех остальных. Вмешалась Вильгельмина и сказала:

— Это чертово дерево не то застряло в портале, не то запуталось в нем.

— Оно обладает такой силой, что к нему даже подойти нельзя, — добавила Касс. — Малейшее прикосновение к нему может убить.

— Наш друг коснулся ветки и его убило, — сказала Мина. — Мне тоже досталось, но все-таки полегче, — она кивнула на свою руку на перевязи.

Берли подумал и спросил:

— Вы думаете как-то с ним справиться? — Касс и Мина кивнули, Кит ничего не сказал. — Но почему вы так думаете? — задал вопрос Берли. — Что такого особенного в этом портале?

Ответил Джанни:

— Мы считаем, что этот портал ведет к Колодцу Душ — к тому месту, которое Артур Флиндерс-Питри обнаружил и хранил сведения о нем до конца жизни.

— Колодец Душ, — задумался Берли и покачал головой. — Это название мне ничего не говорит.

— Артур, видимо, верил, что нашел легендарный Колодец Душ, — предположила Мина. — Он считал его источником бессмертия — или что-такое.

— Ах вот оно что! — облегченно вздохнул Берли. — Я подозревал, но и надеяться не смел. — Он посмотрел на Вильгельмину. — Откуда у вас эта информация?

— От меня, — ответил Кит. — Я его видел. Я видел Артура Флиндерса-Питри возле Колодца Душ, и видел, что он там делал.

— Вы встречались с Артуром?

— Нет, — Кит отрицательно покачал головой. — Я этого не говорил. Он не видел меня, но я видел его.

— Я так понял, — начал Берли, — что все дело в том, что именно делал Флиндерс-Питри у Колодца Душ. Потому что его поступок как-то связан с надвигающимся катаклизмом, который вы называете Концом Всего? — Его быстрый ум выстраивал информацию в определенном порядке. Он оглядел группу в угасающем полуденном свете. — Так… Вижу, что я прав. Осталось узнать, что же такое сделал Артур?

После секундного колебания Кит ответил:

— На моих глазах он вернул к жизни погибшую женщину.

— Колодец душ, — задумчиво проговорил Берли. — Да, похоже… Это и была его великая тайна. Вот теперь я вижу смысл во всей этой истории.

— Вы знали об этом?

— В лучшем случае, подозревал. Ничего кроме догадок у меня не было.

— Вы знаете, кто была та женщина? — спросила Касс.

— Сяньли, жена Артура. Других вариантов нет. Она была дочерью У Ченху, художника, делавшего татуировки для Артура. Я уже вижу ваш вопрос. Нет, я не убивал ее. Я ничего не знаю о том, как она умерла, но я давно догадался, что она, видимо, получила какую-то травму, от последствий которой Артур неведомым мне образом ее избавил. Хотя в каком-то смысле я причастен к их союзу.

— Как это? — спросила Мина.

— Я говорил вам, что пытался забрать карту силой, — объяснил Берли, — но Артур бежал. Ему помогла Сяньли.

— А, значит, вы все-таки виноваты, — проворчал Кит. — И почему я не удивлен? — Не обращая внимания на предостерегающий взгляд Вильгельмины, он продолжил: — Если бы вы не напали на Артура в тот день, они бы никогда не встретились, значит, не поженились бы, и Артуру незачем было бы ее спасать. — Рукой Кит изобразил в воздухе несколько петель, иллюстрируя последовательность событий, последовавших за нападением Берли на Артура.

— Вы напрасно считаете, что ответственность лежит на господине Берли, — вступил в разговор Джанни. — Цепочка причинно-следственных связей действительно длинная, но на самом деле она намного длиннее. Кто может сказать, что могло бы произойти, если бы то или иное событие изменилось?

— Благодарю, что вы пытаетесь меня защитить, — искренне сказал Берли. — Только в данном случае он прав. Если бы не я, они бы могли и не встретиться. И за то, что последовало после этой встречи, тоже отвечаю я, хотя бы частично. Я виноват, и я сделаю все возможное, чтобы искупить свою вину. Чего бы мне это не стоило!

— Поздновато вы спохватились, — проворчал Кит и заслужил шлепок по руке.

— У Зететиков есть поговорка, — вмешался Джанни. — Совпадений не бывает. Ваши действия в тот день, возможно, положили начало череде событий, которые толкнули Артура на путь, ведущий к уничтожению вселенной. Но сейчас вы здесь, и даете нам шанс спасти мироздание.

— Поэтому и мы здесь, — сказала Касс. Она подняла свою теневую лампу и показала остальным, что маленькие зеленые огоньки засветились. Она встала и отряхнула брюки. — Ну что же, посмотрим, сможем ли мы в самом деле спасти вселенную.

ГЛАВА 31, в которой прошлое оказывается прелюдией

— Все в порядке? — Кит стряхнул воду с глаз и огляделся. Касс стояла на четвереньках посреди узкой тропы, ведущей к скале, а Мина лежала на земле рядом с ней и тихо постанывала. Джанни и Берли тоже стояли на коленях в нескольких шагах позади. Прыжок оказался трудным, а встретивший их ураган с дикими порывами ветра и проливным дождем был сильнее любого другого, с которым им приходилось сталкиваться. Все насквозь промокли, но по крайней мере благополучно добрались до цели.

— О-о-о, Господи, — сказала Касс. — Надеюсь, я никогда больше…

Но прежде, чем она успела закончить мысль, ее вырвало. Это словно запустило цепную реакцию. Вильгельмину и Кита рвало по очереди, Берли с мрачным лицом корчился от сухих рвотных позывов. Джанни избежал приступа лей-болезни, но и он выглядел не слишком бодрым. Мокрые волосы прилипли к голове, лицо побледнело, он напоминал жертву кораблекрушения, выброшенную на берег.

— Пожалуй, это был мой худший переход, — пробормотал он, вытирая лицо мокрым носовым платком.

— Каждый новый прыжок становится жестче предыдущего, — согласился Кит, вытирая рот рукавом. Он подошел к Вильгельмине и помог ей подняться на ноги. — Как рука?

— Жить буду, — сказала она, но глаза говорили, что ей очень больно.

— Можем передохнуть немного, — предложил Кит. — Отсюда до дерева не близко.

Мина откинула с лица мокрые волосы.

— Давайте просто пойдем, — попросила она и сжала губы.

— Уверена? — участливо спросила Касс.

Мина покачнулась, одной рукой кое-как привела себя в порядок и откупорила маленькую бутылочку с красновато-коричневой жидкостью. Глотнула, поморщилась от горького вкуса лауданума, заткнула бутылочку и сунула в карман, а затем коротко кивнула.

— Я готова.

— Ладно. — Кит посмотрел вперед, прикидывая направление. — Тогда пошли.

Подъем по тропе к краю ущелья дался труднее. С момента последнего их посещения тропа пришла в упадок. Ее размыло дождями, местами край тропы шел вдоль обрыва, заставляя путешественников прижиматься к стене. Достигнув вершины, Кит остановился, чтобы дать всем перевести дыхание, и повторил предупреждение о хищниках, водившихся в лесу и на равнине.

Однако кроме грациозных существ, похожих на газелей, и стаи испуганных куропаток другого зверья на пути не попалось. Свежий воздух и теплый солнечный свет взбодрили идущих, и к опушке леса они подошли в лучшем настроении. После еще одного привала подошли к чаще молодых деревьев, окружавших Роковое Дерево.

— Ну вот мы и на месте, — Кит повернулся к остальным. — Не прикасайтесь к дереву, даже к маленьким веточкам. Это смертельно.

— Можно было бы и не напоминать, — пробормотала Касс.

— Нельзя, — серьезно ответил Кит. — Мы же не хотим, чтобы было как в прошлый раз. — Он посмотрел на Берли. — Мы с удовольствием выслушаем ваши советы, но лучше бы вы помалкивали.

— К вашим услугам, — любезно ответил Берли.

— Ладно. Готовы? — Кит по очереди посмотрел в глаза каждому и, удовлетворенный тем, что все посерьезнели, сказал: — Вперед! — и первым начал продираться через густую поросль молодых деревьев, словно охранявших подходы к могучему тису.

Тишина на круглой поляне показалась людям оглушительной; воздух был мертв. Квесторы смотрели на тяжелые зеленые ветви над ними, и чувствовали, как холодный страх входит от земли в их плоть и кровь. В нескольких шагах возвышался могильный холм Томаса Юнга — нетронутый, все еще свежий, такой же, каким они его оставили.

Джанни подошел к могиле, постоял немного; затем, сложив руки, склонил голову и начал молиться на латыни:

— Domine Iesu, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne loweri, perduc in caelum omnes animas, praesertim eas, quae misericordiae tuae maxime indigent {Господи Иисусе, остави нам долги наши, упаси нас от горящего огня, возведи на небеса все души, особенно те, которые больше всего нуждаются в Твоей милости (лат.).}.

Остальные стояли молча, не понимая слов, вслушиваясь в ритм и ощущая в душе благоговение. Священник закончил молитву словами:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Кит тоже пробормотал «Аминь», а затем вернулся к поставленной задаче. Он несколько грубовато спросил Берли:

— И что мы должны знать об управлении порталами? Скажите, что мы должны делать, только помните, что наши теневые лампы перегорели, когда мы пытались ими пользоваться здесь.

Берли оглядел ветви гигантского дерева и задумчиво проговорил:

— С такими порталами я еще не сталкивался. Я не могу сказать, что произойдет, но могу рассказать, как это работало в других местах. — Он сделал несколько шагов, прикидывая охват дерева, а затем вернулся и сказал: — Первое, что необходимо сделать, это сверить локаторы. В прошлый раз устройства перегорели, скорее всего, потому что не были настроены.

— Это вполне возможно, — сказал Джанни.

— Теперь что касается портала… — начал Берли — Здесь нет прямой дороги, как у обычных лей-линий. Нам надо расположиться на равном расстоянии друг от друга по периметру. Учитывая ваш прошлый опыт, я бы посоветовал сверять устройства по собственным ощущениям до тех пор, пока вам не покажется, что вы готовы.

— Отлично, — сказал Кит. — Просто скажи нам, где встать.

Берли обошел дерево, а потом начал размечать позиции каждого обладателя лампы. Кит, Касс и Мина встали на назначенные места.

— Дальше что? — спросила Мина, переминаясь на своем месте. Теперь они стояли по вершинам равностороннего треугольника, охватывающего огромное дерево. Берли разметил места так, что каждый видел каждого.

— А теперь, как и в случае с лей-линией, — заговорил Берли, повышая голос, чтобы его услышали в отупляющей атмосфере поляны, — постарайтесь синхронизировать мысли, отчетливо представив место назначения. Как только ваши сознания сонастроятся, посмотрим, как можно управлять порталом.

— Ладно, мы услышали, — проворчал Кит. — Ну что, готовы? На счет «три» вынимаем лампы. — Он досчитал до трех и достал из кармана свой прибор. Маленькие бирюзовые огоньки ярко горели, оловянный корпус отчетливо нагрелся. Он уже приготовился к запаху горелого металла. Однако, ничего подобного не случилось. Обрадованный Кит воскликнул: — Отлично! Кажется, это работает. Я опять буду считать до трех, и на счет «три» сосредоточиваемся на Колодце Душ.

Он снова начал счет и, держа лампу на ладони, обратился мыслями к Колодцу Душ, стараясь как можно отчетливее представить себе странное озеро жидкого золотого света. Ничего не происходило. Кит скомандовал: — Перерыв. Только не двигайтесь. Сейчас попробуем еще раз.

Они попытались еще раз, потом еще с тем же результатом; разве что им удалось вызвать несколько вспышек искрящегося света, но они сразу гасли. Только с четвертой попытки слабый мерцающий свет не погас, а наоборот усилился, наполняя поляну разноцветным сиянием.

— Получается! — воскликнул Кит — Продолжаем… — В это время его внимание привлекла яркая вспышка справа. Отвернувшись от дерева, он в нескольких шагах от себя увидел Берли с теневой лампой в руке. — Берли! — вскрикнул он. — Что вы делаете?

— Помогаю, — ответил граф.

— Где вы взяли лампу?

— В надежном месте. — Устройство в руках графа было похоже на старые лампы, но немного больше и, насколько мог видеть Кит, имело дополнительный ряд окошечек, а еще три циферблата наверху. — У меня более совершенная модель, а не те жалкие поделки, которые вам сделали. — Берли улыбнулся. — Вам нравится?

— Выходит вы нас использовали — в гневе воскликнул Кит.

— Ну, вы же не ожидали, что я упущу шанс посмотреть на Колодец Душ? После всего, что выпало на мою долю? — Теперь уже злая ухмылка расплылась по всему лицу Берли. — Нельзя быть такими наивными.

— Предатель! Я знал это! А мы — дураки, что тебе поверили!

Берли спокойно смотрел на него.

— Делайте, как я говорю, и у нас все получится. — Он вернулся к Роковому Дереву, поднял свою лампу и коснулся одного из циферблатов. Яркий бирюзовый свет струился из отверстий по краю устройства, словно веер лазерных лучей.

— Кит? — окликнула Мина. — Что происходит?

— Ты же видишь, у Берли есть теневая лампа. Он нас за дураков держит.

— А ну, замолчали, вы, все! — крикнул Берли. — Это самый сложный этап. Требуется полное сосредоточение. — Он коснулся другого циферблата лампы, и луч света вырвался из устройства, соединяя друг с другом три точки. — Внимание!

Кит почувствовал, как его лампа завибрировала, и даже услышал слабый гул — низкий и приглушенный, — словно идущий из-под земли. Гул начал нарастать, меняя тон на более высокий, в нем появились новые ноты, заставляя воздух звучать странными руладами. Волосы на его руках и голове встали дыбом. Звук стал пронзительным, все выше и выше, как бывает в ненастроенном радиоприемнике.

— Почти приехали, — крикнул Берли, пытаясь перекричать дикий вой. — Переход в любой момент… держитесь…

Лампа в руке Кита быстро нагревалась — пока не жгла, но уже близко к тому. Вибрация усилилась, в воздухе появился металлический запах.

Луч расширился, одев дерево сиянием. Каждая ветка приобрела блестящий, неземной вид — как будто их окунули в светящийся в темноте мед, — а зеленые игольчатые листья превратились в шипы, из которых били маленькие молнии. Звук все повышался и наконец вышел за пределы, воспринимаемые человеческим ухом. Непрекращающийся пронзительный вой постепенно растворился в тишине — по мере его затухания яркость сияния, окутывающего дерево, нарастала. Последовала настолько яркая вспышка, что Киту прикрыл глаза рукой и отвернулся.

— Всё! — воскликнул Берли. — Портал открыт!

Кит открыл глаза и увидел, что на месте огромного тиса в небо бьет столб ярко-синего пульсирующего света — такого же яркого, как огонь электросварки. Световая колонна медленно вращалась, мерцая, когда от нее отрывались световые точки и уносились ввысь.

Пораженный переменой, Кит чуть не выронил лампу; он прищурился и снова взглянул на дерево. Оказалось, что оно на месте, только теперь целиком состоит из полупрозрачной плазмы. От него исходил гул, а чистое голубое сияние даже на вид казалось наполненным безграничной энергией. Крошечные нити струились из каждой ветви полупрозрачного дерева — теллурическая энергия истекала в воздух, образуя сети живого света. Все тело покалывало. С волос, пальцев, ушей тоже стекали ручейки энергии.

Кит чувствовал себя одновременно невесомым и в то же время приобрел тяжесть бетона, как будто его растягивали между двумя противоборствующими силами…. Но ни боли, ни других негативных ощущений не было. Мир вокруг него померк, истончился и побледнел. Земля вокруг тиса теперь выглядела засыпанной снегом. Кит видел Касс и Вильгельмину на своих местах; они стояли с широко распахнутыми глазами, бирюзовые лучи струились из крошечных отверстий их ламп. Изображение колебалось как в мареве; или как когда смотришь сквозь выдутое вручную молочное стекло, которое поворачивает стеклодув.

— Боже Праведный! — воскликнул Джанни. Его лицо озаряло неземное сияние.

— Кит! Джанни! — позвала Касс. — Вы видите?

— Видим! — ответил Кит, но его никто не услышал, поскольку в этот момент раздался оглушительный рёв, сопровождавший такую яркую вспышку света, что он на несколько секунд ослеп. Его теневая лампа зашипела, заискрилась и раскалилась. Он выронил ее, и в тот же миг оказался сбитым с ног мощной ударной волной. Он упал на спину.

Как ни странно, тепла не ощущалось — только звук, свет и давление… а потом нежное прикосновение снега к ресницам. Кит перевернулся на бок и посмотрел вверх, но вместо Рокового Дерева увидел перед собой Костяной Дом.

Живую изгородь из молодых буков заменила стена тонких сосенок, их ветви гнулись под толстым слоем снега, а посреди поляны стояла невообразимая конструкция из фантастического набора костей: тазовых костей, каких-то шипов, костей ног, позвонков, бедренных костей, ребер и многого другого. На постройку пошли кости множества самых разных существ, в том числе бивни мамонта, тяжелый череп носорога и растопыренные рога гигантского лося — все они давно вымерли.

Голова пульсировала, в ушах гудело, почему-то болели все суставы. Кит встал на четвереньки и оглядел поляну. Касс и Мина что-то кричали. Кит мог видеть, как шевелятся их губы, но голоса доносились до него бессвязным бормотанием, словно из-под воды. Их заглушал гул и грохот энергетических разрядов, перенесших их в другое измерение. Кит мимолетно подумал, что на самом деле неведомая сила сняла два-три слоя реальности, чтобы показать находящееся внизу.

Он крикнул остальным, но его голос звучал так же приглушенно.

— Оставайтесь на месте, все. Я иду к вам. — Он, шатаясь, поднялся на ноги и начал обходить Дом Костей. Почти сразу он наткнулся на Джанни, лежавшего на спине в нескольких футах. Кит побрел к нему. Священник, запорошенный снегом, в разбитых очках выглядел довольно комично, но похоже почти не пострадал. Кит помог ему встать, и они оба пошли к тому месту, где теперь стояли Вильгельмина и Касс, стряхивая друг с друга снег. Здесь же в снегу лежали две теневые лампы; одна обожженная и обесцвеченная жаром, другая казалась неповрежденной, но светилась и довольно страшно гудела.

— Все в порядке? — спросил Кит намного громче обычного, но при этом он себя едва слышал.

— Ты знаешь это место? — спросила Мина. — Это тот самый Дом Костей, да?

Ей пришлось повторить вопрос, прежде чем Кит понял, о чем она спрашивает.

— Он самый. И все примерно так, как я помню.

— Невероятно… — пробормотал Джанни, пытаясь смотреть через разбитые очки. — Никогда не видел ничего подобного.

А Кит смотрел на Костяной Дом и в его голове всплывали воспоминания о том, что там произошло.

— Мы же замерзнем здесь насмерть, — стуча зубами, проговорила Касс. Она показала на хижину в форме иглу. — Можем войти внутрь?

Кит оглядел заснеженную поляну.

— Где Берли?

— Перед взрывом он стоял вон там, — показала Вильгельмина. Они обыскали поляну и даже окружающий лес, покричали, но Берли и след простыл.

— Видимо, его занесло куда-то в другое место, — предположила Касс.

— Ну и черт с ним, — махнул рукой Кит. — Не будем больше тратить время на его поиски.

— Мы замерзаем, — жалобно напомнила Касс. — Надо что-то делать.

Кит в последний раз оглядел поляну, поднял неповрежденную теневую лампу и пошел вокруг Дома Костей.

— Есть у меня одна идейка, — сказал он. — Идите за мной.

ГЛАВА 32, в которой Костяной Дом раскрывает свои тайны

Всем поместиться в Костяном Доме удалось с трудом, да и не был он рассчитан на такое количество людей. Солнечный свет просачивался сквозь щели в костяной крыше, заливая внутренний объем тусклым полумраком, — ни день, ни ночь. Утоптанный снег на полу устилали сосновые ветви, шкуры оленей и буйволов. Касс и Вильгельмина, как только вошли, сразу накинули на себя по шкуре; Джанни последовал их примеру. Когда все уселись, Кит сказал:

— Наверное, для вас это место дикое и неожиданное, а я сидел здесь с Эн-Улом, пока он… — Кит помедлил, подыскивая слово для описания того, чем занимался вождь племени. — Ну, я не знаю, мечтал, что ли…

— Да, вы раньше говорили, — припомнил Джанни. — А не можете рассказать поподробнее? Мне этот момент сразу показался очень интересным.

— Ладно. Попробую, — Кит поскреб в затылке. — Тут дело в том, что люди племени Речного Города обладали довольно скудным языком. А зачем? Они общались посредством ментального радио — это я его так назвал. — Это несложно. Вы настраиваетесь друг на друга и передаете собеседнику мысленные образы.

— Да, я помню, ты говорил, — Мина вытащила бутылку с лауданумом, сделала глоток и с трудом сглотнула, — образы, впечатления — что-то в этом роде, да?

— Но вы говорили, что старый человек не спал, вернее, не совсем спал. А нельзя ли поточнее определить, чем он был занят?

— Он не использовал слова. У членов племени вообще слов было мало, я же говорил. Это я потом подбирал слова… А тогда я понял, что он занят невероятно важным делом, важным буквально для жизни и смерти всех людей племени.

— В каком смысле? — не поняла Касс.

— Да я тоже не очень понял, честно говоря. Точный смысл мне уловить не удалось, так… размытые образы. Но кое-что я все же понял. Эн-Ул пытался объяснить. Но я понял только, что здесь, в Костяном Доме он может взаимодействовать со временем.

— Создавать время? Менять? — быстро спросил Джанни.

— Нет, я бы сказал, он видел, что принесет время, и каким-то образом мог воздействовать на то, что видел. — Кит потряс головой. — Точнее я не могу сказать.

Касс, с профессиональным интересом изучавшая интерьер Костяного Дома, воскликнула:

— Теперь я поняла! — Все, естественно, посмотрели на нее. Она так и сидела, закутавшись в шкуру. — Это же так символично, что же здесь непонятного?

— Что символично? — удивилась сидевшая рядом Мина.

— Это место — Дом Костей — это же символ. Понимаете? — Но все остальные продолжали удивленно смотреть на нее. Пришлось объяснять. — Моя мать была антропологом. Однажды она рассказывала мне, что древние скандинавские поэты пользовались особым приемом. Они называли его кеннингом. Это был способ косвенно выразить что-то, ссылаясь на что-то другое — например, они говорили «боевой пот», имея в виду кровь, «лебединой дорогой» называли море — это такой метафорический способ речи, основанный на символике. Пользуясь кеннингом, Костяной Дом будет означать… — она задумалась, подбирая наиболее точное значение метафоры.

— Я бы сказала, что это тело, тело, в котором живет дух, — предложила Мина.

— Возможно, — признала Касс.

— Череп, — внезапно произнес Джанни. Он выглядел так, словно сам удивился собственным словам. — Это же очевидно! Череп — это костяной купол, в котором находится мозг. Сознание живет, так сказать, внутри черепа…

— Внутри Дома из Костей, — уточнил Кит.

— Годится, — сказала Касс. — Кит, я думаю, ваш друг Эн-Ул рассказал вам больше, чем вы думаете! Все это символично — только вместо того, чтобы попытаться вам это объяснить, он это разыграл. Он показывал вам, как все работает. Разве вы не видите? — Касс даже начала раскачиваться от волнения. — Сновидениями в Костяном Доме он демонстрировал свое главное понимание мира и своего места в нем.

— Как ты думаешь, ему пришлось бывать возле Колодца Душ, чтобы делать то, что он делал? — спросила Мина.

— Вполне возможно, — согласился Кит. — Не случайно же Костяной Дом расположен на портале, напрямую соединенном с Колодцем Душ.

Джанни прочистил горло.

— До того, как нас отвлекли, — сказал он, — вы сказали, что у вас есть идея.

— Мы сейчас прямо над порталом, — ответил Кит. — Он не работает, мы не можем добраться до Колодца Душ, но мне кажется, я знаю, как его включить. — Кит объяснил, как он часами наблюдал за Эн-Улом, пока Древний спал, и как после трех лет бездействия его теневая лампа вдруг ожила. — В волнении я встал и провалился сквозь пол…

— Как в Черной Хмари, — подсказала Вильгельмина.

— Точно, как в Черной Хмари, — кивнул Кит. — Только оказался я не в Египте, а возле Колодца Душ. Я думаю, это Эн-Ул открыл портал и дал мне пройти.

Джанни, задумчиво кивнув, сказал:

— Насколько я понял, вы полагаете, что портал был инициирован сознательным умственным усилием обитателя Костяного Дома. — Он оглядел отряд через разбитые стекла очков и заключил: — Это подтверждает предположение Касс, а самое главное — это легко проверить.

— То есть сделать то, что сделал Эн-Ул, — проговорила Касс. — Вы ведь это имели в виду?

— Точно! — с энтузиазмом воскликнул Кит. — Что бы там ни делал Эн-Ул, он делал это во сне или, по крайней мере, в очень расслабленном состоянии, с закрытыми глазами, в медитации. Что-то в этом роде.

— Ну так давайте попробуем, — буднично предложил Джанни. Мине он сказал: — Ваша теневая лампа покажет, удастся ли нам активировать портал.

— На какой предмет мы должны медитировать? — спросила Мина.

— Думайте о будущем, — предложил Джанни.

— Как Эн-Ул, — кивнул Кит. — Представьте себя в будущем и представьте то, что там должно произойти.

После небольшого обсуждения путешественники расселись в Костяном Доме и принялись обдумывать разные варианты будущего. Люди закрыли глаза, сосредоточились. Несколько последних часов выдались тяжелыми, теперь все успокоились. Казалось, само это странное место и тишина в лесу помогают отыскать такие варианты будущего, которые устраивали бы каждого.

Первое, что пришло на ум Вильгельмине, — ее кофейня. Она увидела себя на кухне «Гранд Империал», рядом с Энгелбертом, счастливую, успешную; увидела их двоих вместе и поняла, насколько хорошо они дополняют друг друга — Этцель с его тихой силой и удивительным характером, а она сама — с ее творческими способностями и деловой хваткой. Кухню кофейни смыло мерцающей завесой, и теперь она видела белый аккуратный дом с красной черепичной крышей в одном из уголков старой Праги. Маленький фруктовый садик, на грядках цветы и овощи. Вокруг, как бабочки, порхали две маленькие светловолосые девочки. Этцель собирал яблоки, а она с гроссбухом на коленях подбивала еженедельный баланс. Мысль о себе и Этцеле казалась правильной и приятной и наполняла ее теплом удовольствия.

Касс видела совершенно иное. Возможно, дело было в обстановке — неолитическая конструкция Костяного Дома направляла ее мысли, — но перед Касс неспешно катила воды река, на берегу которой они ждали Вильгельмину. Только на этот раз ее ничто не беспокоило. Река, белые скалы вокруг; она слышала ленивое жужжание насекомых и крики дроздов в камыше вдоль берега. В блокноте она делала зарисовки, наблюдая за давно вымершими животными в естественной среде обитания, потом видела, как вместе с людьми из племени Речного Города исследует пещеры. Она увидела себя и Кита вместе и представила, как они строят дом — старомодный глинобитный дом. Кит, стоя на самодельной лестнице, укладывал на крышу вязанки камыша, собранного на берегу; она стояла рядом, держа очередную вязанку… Она представила их вместе в уютном жилище. Кит держал над огнем вертел с кусочками лука и мяса… Она увидела, как они плавают в реке при свете восходящей луны… Смотрела, как они целуются, держась за руки, сидя на каменном выступе и наблюдая, как в небе разгораются звезды… Она подумала, как было бы хорошо жить вместе, наслаждаясь жизнью, полной приключений и открытий...

Первой мыслью Джанни была JVLA и замечательная важная работа, которой он занят. Рядом был его друг, Энтони Кларк, он с другими учеными пытался понять суть грядущего катаклизма… А потом он увидел себя и Тони в своей старой обсерватории в Монсеррате. Оба были чем-то взволнованы. Вид сменился. Теперь он был в большом зале, на сцене, где им вручали премию за революционное открытие, связанное с использованием теллурической энергии; оба были во фраках, публика аплодировала. Может, он видит вручение Нобелевской премии? Чувство выполненного долга наполнило его гордостью; это удивляло и смущало одновременно.

Киту потребовалось чуть больше времени, чем другим, чтобы войти в состояние полусна, полуяви, зато когда он все-таки погрузился в него, плоды не заставили себя долго ждать. Перед ним проплывали лица людей, встреченных на странных дорогах, в том числе и тех, кого он потерял. Он позволял образам свободно приходить и уходить в произвольном порядке. Он видел Брэндона, миссис Пилстик и остальных зететиков, увлеченных работой, разбирающих генизу, помогающих лей-путешественникам, ищущих новые знания о путях творения. Он увидел Тесс и вдруг представил, как седовласый восьмидесятилетний мужчина возлагает венок к только что воздвигнутому мемориалу. Надпись на простой гранитной плите гласила:

КОЗИМО КРИСТОФЕР ЛИВИНГСТОН, СТАРШИЙ

ПУТЕШЕСТВЕННИК, ИССЛЕДОВАТЕЛЬ, ИСКАТЕЛЬ

ХОРОШИЙ И ВЕРНЫЙ ДРУГ

Дат не было, но это не имело значения. Козимо помнили, его кончину отмечали ежегодно и уважали, и этого было достаточно. Рядом с его плитой стояла такая же, посвященная сэру Генри Фейту. То, что двое друзей должны лежать вместе, казалось Киту правильным и уместным. «Будь здорова, Тесс», — подумал он, а затем напомнил себе, что ему это снится… Но почему-то эта мысль не сделала менее реальным то, что ему привиделось.

Перед ним представали другие лица: Хейвен и Джайлз… интересно, что с ними случилось? Он представлял их вместе — почему-то, в великом городе, где сияли бы красота и дух Хейвен, поскольку ей свойственна утонченность, чтобы быть по-настоящему счастливой. Что касается верного и отважного Джайлза, Кит представлял, что он преуспел и достиг заслуженного положения — возможно, в качестве уважаемого вассала в благородном доме, где его преданность и надежность можно будет одновременно оценить и вознаградить. Это казалось Киту правильным: Хейвен нужен Джайлз, чья твердая рука умеряла бы ее взбалмошный характер. Ему казалось, что так было бы правильно.

Он ясно увидел костер, яркие блики метались по стенам каменного убежища племени Речного Города… Там были и Эн-Ул, и Дардок, и другие люди племени. Он видел летнее обиталище людей Речного Города, защищенное высокими каменными стенами возле медленно текущей реки; он видел, как дети плещутся в реке, а их матери рядом собирают ежевику, бдительно приглядывая за ними. Он увидел Эн-Ула, сидящего под деревом, мудрого Эн-Ула, заботливо направляющего свой народ… и Дардока с маленьким сыном. Кит знал, что племя выжило, — более того, он видел, что все здоровы и бестрепетно смотрят навстречу суровым и беспощадным временам, ждущим их в будущем. Он видел, как знакомит племя с Кассандрой, как они принимают ее так же, как приняли его.

А затем, как только он увидел себя и Касс на камне у реки, наблюдающих за восходом луны, видение подернулось дымкой, зарябило и потемнело. Кит ощутил движение.

В этот момент четыре отдельных разума, каждый со своими мыслями и представлениями о будущем, слились в единое сознание; они стали целым и падали, падали в пылающую бесцветную пустоту.

Падали все быстрее, и вот они уже летят с огромной, невероятной скоростью, преодолевая неисчислимые расстояния, со скоростью, превышающей скорость света; им казалось, что они перемещаются с быстротой мысли. Словно в огненной капсуле, они неслись вперед и не знали, закончится ли когда-нибудь их путь. Между одним вздохом и другим проходила целая вечность, а они все мчались вперед.

Когда стало казаться, что они так навсегда и останутся в полете — всего лишь пылинка в космическом леднике времени, — вдалеке показалась неясная фигура. Сначала всего лишь тень, но постепенно фигура обретала форму и сущность; узоры света и тьмы распространились по светлому горизонту, неуклонно разрастаясь, заполняя пустоту далекой надеждой на пункт назначения.

Но свет, не успев как следует разгореться, начал меркнуть, таять во тьме глубокого космоса, усеянной брызгами звездного света. Где-то на краю зрения возник синий шар далекого нового мира. Планета неслась навстречу так быстро, что они не успели приготовиться, а уже падали в безоблачное небо, а их единое сознание вновь начало распадаться на составные части.

Некоторое время Кит свободно падал в небесах новой планеты, а в следующий миг он уже лежал лицом вниз на пляже с безупречно белым песком, в мокрой одежде, словно он только что вышел из воды. Он не помнил, чтобы нырял в воду, но был мокрым, а за спиной тихо шуршали морские волны. Он поднял голову и огляделся, вдыхая сладкий воздух и наслаждаясь солнечным теплом, и в этот миг понял, что уже был здесь. Позади него бирюзовое море простиралось до самого горизонта. Перед ним возвышалась зеленая стена растительности, именно такой, какой он ее помнил. За этой пышной зеленой стеной, на уединенной поляне в джунглях, лежал Колодец Душ.

ГЛАВА 33. Назад пути нет

— В этом мире всё живое? — подумал Кит. Возможно, гравитация этой планеты немного отличалась от земной, и от этого все казалось ярче, чем там; от цветов, похожих на драгоценные камни, до невероятно голубого неба и безупречных белых облаков — все казалось свежее, новее, насыщеннее. Удар по всем чувствам был силен. Да, как только он вышел из теплой морской воды, чистая красота этого места сразу ошеломила его. Ничто из того, что он помнил и знал в своей жизни, не могло сравниться с блеском и великолепием представшей перед ним реальности.

Он встал и пошел вверх по пляжу к джунглям, и едва его ноги коснулись травы на краю пляжа, как позади что-то плеснуло. Оглянувшись, он увидел Касс, стоявшую по колено в прибое. Он позвал ее и помахал рукой, пошел навстречу; он был на полпути к кромке воды, когда материализовалась Вильгельмина. Словно призрак, обретший плоть, она просто возникла — стоя по бедра в волнах. Через несколько секунд прибыл Джанни. Как и Мина, он сначала явился в виде расплывчатого туманного контура, который, впрочем, быстро обретал плоть.

Кит с радостью приветствовал ошеломленных и дезориентированных новичков.

— Мы сделали это! — завопил он. — А то я уж начал думать, что опять придется бродить здесь одному. — Он подбежал помочь Мине выбраться из воды. — Ты в порядке? — Она рассеянно кивнула, протянула здоровую руку и вышла из воды.

— Здесь хорошо, но на суше лучше, — пробормотала она.

— Где мы? — первым делом спросила Касс. — Это и есть Колодец Душ?

— Нет, нет, — поспешил заверить ее Кит. — Я понятия не имею, как это место называется, но Колодец Душ вон там, в джунглях. Отсюда совсем близко. — Он повернулся туда, где стоял Джанни, оглядываясь вокруг со странным выражением. — Ты в порядке, Джанни?

Священник вздрогнул и пришел в себя.

— È così bella, — вздохнул он. — Здесь так красиво!

— Да ты еще толком ничего не видел, — отмахнулся Кит. — Пойдем! Я покажу.

Они пересекли пляж и вскоре оказались на тропе, ведущей в райские джунгли. Вокруг росли странные, экзотические кусты и деревья: растения с листвой, напоминавшей кружевные веера, или волнистые облака крошечных зеленых звезд, или длинные, сужающиеся перья, словно сплетенные из золота. Множество цветов и фруктов свисали с ветвей пучками и гроздьями, кистями и сугробами, как облака: розовые фламинго, фиолетовые, шафрановые, ультрамариновые и другие, таких цветов, которым нет названия в человеческом языке. Куда бы ни падал взгляд, всюду являлись новые удивительные формы, не поддающиеся описанию, и вся эта радужная живность как будто радовалась первому часу своего существования. От изящной элегантности деревьев и кустарников до вычурных контуров и узоров их листьев, от первозданной элегантности цветов — все это было настолько захватывающим, что путешественники постоянно отвлекались, разглядывая все эти диковины.

Идя мимо этих зарослей, они постепенно стали слышать странную мелодию, наполнявшую воздух. Это было похоже на финальные аккорды симфонии: оркестр уже замолчал, но мелодия еще висит в зале.

— Слушайте, — прошептал Джанни, останавливаясь. — Это музыка совершенства — чистая гармония.

Дальше тропа расширялась.

— Мы уже близко, — возвестил Кит, и через несколько шагов путешественники вышли на широкую поляну в форме чаши. В центре поляны лежало озеро полупрозрачной мерцающей жидкости. Спокойная, зеркальная поверхность отражала небо и нависающие ветви окружающих деревьев, будто намекая на бездонность.

Джанни подошел к краю и опустился на колени, рассматривая озеро.

— И это всё? — спросила Вильгельмина, недовольно нахмурившись. — Это и есть твой Колодец Душ?

— Да. — Кит заметил ее выражение. — Ты разочарована?

— Я думала, будет как-то иначе, — Мина склонила голову набок. — А это просто пруд в парке. Симпатично, но, знаешь ли…

— Симпатично? — повторил Кит. — Главное не в том, как это выглядит, а в том, что оно может.

— Ладно. Ну вот мы здесь, и что дальше? — спросила Мина.

— Я надеялся… — начал Кит, но был прерван толчком под ребра.

— Мы не одни, — сказала Касс, указывая на противоположный берег. Из окружающей листвы вышел человек.

— Ад и кости! — вскричал Кит. — Это же Берли. Как вы сюда попали?

— Я тоже рад вас видеть, — невозмутимо ответил Берли и помахал теневой лампой. — Инструмент, конечно, превосходный, но без вас мне бы сюда не добраться. Отличная работа. — Он сунул лей-лампу в карман и сосредоточил внимание на бассейне. — А теперь, извините, у меня дела. Кажется, мне предстоит встреча с судьбой.

— Он входит в воду, — прошептала Мина.

— Ему нельзя! — в панике прошептал Кит. — Надо ему помешать! — Он побежал вокруг озера.

Берли, стоявший на самом краю, предупреждающе поднял руку.

— Держись подальше! — предупредил он. — Не подходи.

— Послушайте меня, — взмолился Кит. — Вы не знаете, что делаете!

— Я, в отличие от тебя, точно знаю, где нахожусь и что делаю, — возразил Берли, поворачиваясь к краю озера. — У меня в жизни не было иной цели. Я жил ради этого. Это сокровище Артура, его наследство. Я хочу исправить все ошибки, совершенные мной на протяжении жизни. С того момента, как я впервые узнал об этом месте, я стремился к нему всей душой — я хотел всё исправить. — Его голос смягчился. — И теперь — вот он шанс!

— Нет! — в ужасе воскликнул Кит. — Вы не понимаете! Артур ошибался. Нельзя отменить то, что было сделано. Вы не можете изменить прошлое.

— Это ты так считаешь. Артур смог, и я тоже смогу.

— Кит говорит правду, — сказала Касс. — Артур совершил серьезнейшую ошибку, вернув Сяньли к жизни. То, что вы хотите сделать, только усугубит ситуацию.

Берли покачал головой.

— Нет. Наоборот, я могу сделать ситуацию лучше. Неужели вы не понимаете? Одним волевым усилием я могу всё изменить — сделать всё таким, каким надо. Мне не обязательно быть внебрачным сыном матери, умершей в нищете с бутылкой джина в руке… — Голос Берли сорвался и ему понадобилось время, чтобы вернуть себе способность говорить. Продолжал он еще мягче прежнего. — Мне не обязательно быть уличным оборванцем, вечно голодным, без школы, без друзей, без достоинства, без сострадания со стороны моих собратьев. Знаешь, каково это — вырасти таким? Знаешь, что это делает с молодым сердцем? Здесь, — он махнул рукой в сторону озера, — здесь все может измениться. Мне не обязательно быть нелюбимым сыном, не обязательно быть мужчиной, которому пришлось отказаться от любви хорошей женщины. — Он закрыл глаза и прерывисто вздохнул, а затем сказал: — Я стану человеком, которого моя Филиппа любила и за которого с радостью вышла бы замуж. — Берли помолчал и сглотнул. На его глазах выступили слезы. — В водах этого колодца я смогу стать другим. Я могу стать лучше.

Джанни подошел к Киту и Касс.

— Сын мой, я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал он обычным для священника тоном. — Твоя судьба незавидна, лучше, чтобы этого ни с кем не происходило. И все же это произошло. К сожалению, это произошло.

Всем нам знакомы сожаления, mio amico. Все проходят через испытания, и переносить их надлежит мужественно и стойко. Я готов взять на себя бремя и идти вперед с надеждой и верой в будущее, которое предназначил Бог. — Он протянул руку к озеру у ног Берли. — Но это место, этот Колодец Душ не для того, чтобы менять прошлое. Он для будущего. Что бы вы ни взяли из него, вы крадете из будущего. Это воровство, которого Творение не может допустить.

— Мы говорили вам об апокалипсисе, — выходя вперед, заговорила Вильгельмина, — это смерть всего творения. Она началась давно, в тот момент, когда Артур украл из будущего жизнь своей жены. Он хотел изменить прошлое. Он совершил ошибку, и то, что он сделал, отравило колодец.

— Вы не можете этого знать, — рассеянно сказал Берли. Он был предельно сосредоточен, и уже не обращал внимание на окружающее. Он шагнул в озеро.

— Нет! — истошно заорал Кит, бросаясь к нему. — Стой!

— Теперь пути назад нет, — ответил Берли. — Я сделаю то, ради чего пришел.

— Берли, ради Бога, остановитесь, — крикнула Вильгельмина. — Пожалуйста, остановитесь!

Берли сделал еще шаг, входя глубже. Неожиданно поднялся ветер. Он взметнул ветви деревьев, и с них в озеро посыпались листья. Плоды разом пожухли и стали падать на землю. Трава, подступавшая к самому берегу, начала увядать и умирать на глазах.

— Надо как-то вытащить его оттуда, — сказала Мина. — Кит, мы должны что-то сделать.

— Берли! — позвал Кит. — Посмотрите, что происходит! Послушайте меня, вылезайте оттуда. Реальность теряет стабильность.

Берли сделал еще один шаг; медленная рябь света рассеивалась по бассейну. Теперь он стоял по колено в Колодце Душ. Листья и лепестки цветов падали, как снег, некоторые из них попадали в бассейн, взрываясь крошечными импульсами света при соприкосновении с поверхностью озера. Ветер, до этого порывистый, стих, и на поляне воцарилась жутковатая тишина.

Касс, стоявшая рядом с Китом, вскрикнула.

— Господи, поверить не могу, — сказала она дрожащим голосом. — Кит, посмотри. — Она указала на лес позади них. — Что происходит?

Кит увидел, как из леса выходит вторая Касс. На ней была та же одежда, в которой он встретил ее в первый раз — странное сочетание длинной крестьянской юбки, пышной блузки, синей клетчатой шали и ботинок с высоким голенищем — она озадаченно оглядывалась вокруг, увидела остальных, но не сделала никакой попытки подойти.

— Это же я, — сказала Касс. — Я так была одета, когда впервые встретила Хейвен и Джайлза.

— Успокойся, — сказала ей Мина и сама вздрогнула при воспоминании о встрече со своим двойником в Праге. — Думаю, она напугана больше тебя. Просто отвернись и не смотри на нее.

Кит повернулся к Берли, который уходил в озеро все глубже.

— Видите!? Это вы виноваты. Убирайтесь оттуда.

Берли мельком взглянул на двойника Кассандры. К этому моменту возле Колодца Душ появился еще один двойник.

— О нет, — ахнула Вильгельмина, глядя на второго Джанни. На этом была ряса. — Это же брат Лазарь.

Джанни внимательно осмотрел двойника: длинную черную рясу, тонзуру и совиные очки в круглой оправе — он был таким, когда жил в обсерватории Монсеррат. Как и остальные, этот вновь прибывший выглядел растерянным, но тут заметил Джанни и узнал его. После секундного колебания он осторожно поднял руку. Джанни помахал рукой в ответ и предупредил двойников, чтобы они не подходили ближе. Киту же он сказал:

— Надо вытащить Берли из озера, причем немедленно! Прежде чем произойдет что-то еще.

— Попробую.

— Это опасно, — тут же предупредила Мина. — Как бы хуже не стало.

— Так выбора-то все равно нет. — С этими словами он двинулся к кромке озера. Он еще не успел ступит в него, а Касс закричала:

— Кит, подожди! — и ткнула пальцем в завесу листвы на краю леса.

Кит повернулся и ошеломленно смотрел, как из джунглей, спотыкаясь, вышел мужчина с телом мертвой жены на руках: Артур Флиндерс-Питри, каким Кит видел его во время первой встречи у Колодца Душ. Изможденный, отчаянно уставший, Артур в изумлении разинул рот, глядя на незнакомцев, столпившихся на противоположном берегу. Он не сразу обрел голос, а когда справился с собой, хрипло спросил:

— Кто вы?

— Остановитесь! — Кит поднял обе руки, пытаясь подать Артур знак не приближаться. — Заклиная вас, держитесь подальше!

Артур увидел в озере Берли.

— Опять ты! — закричал он и отступил на шаг. Потом гневно огляделся и снова спросил: — Вы! Все! Что вы здесь делаете? Что происходит?

Берли, казалось, не слышал; он посмотрел на карман, сквозь ткань которого разгорались огоньки его теневой лампы. Он достал лампу. Она сияла ярким, пульсирующим зеленоватым светом. Из маленьких отверстий по внешнему краю лампы летели искры. Прибор издавал явственный гул, похожий на гудение осиного гнезда. Берли уставился на теневую лампу, зачарованный зрелищем.

— Это все слишком странно, — проговорила Мина.

— А стало еще страннее, — отозвалась Касс, не в силах унять дрожь, когда вторая Вильгельмина присоединилась к двойникам на краю озера. У этой Вильгельмины был бледный, унылый вид; волосы висели вяло, а под глазами нарисовались темные круги. Она была в узких черных брюках и черной водолазке, на шее — потрепанный фиолетовый шарф ручной вязки, а на ногах — мягкие домашние сапожки из овчины. За ней следовала еще одна Вильгельмина — на этот раз в походном снаряжении, с синей пашминой на плечах. Касс наклонилась к Мине.

— Это правда ты?

Мина недоверчиво покачала головой.

— Не припомню такого, — призналась она и повернулась к Киту. — Кит! Все плохо. У нас тут…

Неизвестно, что она хотела сказать, потому что в это время из леса появилась еще одна фигура. Этот человек был стар, нет, он был древен. Остатки тончайших волос закрывали лицо паутиной, морщинистая кожа потемнела от солнца и ветра. Он выглядел иссохшим, как мумия, но в глубоко запавших глазах светился быстрый ум. Он был одет в свободные брюки и то, что некогда было белой рубашкой. Теперь брюки были рваные и в пятнах; рубашка свисала обрывками, позволяя стоявшим на берегу видеть, что грудь его украшают десятки символов: линий, полукругов, точек, спиралей, треугольников и других не то геометрических фигур, не то иероглифов.

Киту достаточно было одного взгляда, чтобы сообразить, кого он видит. Они встречались раньше. Только там и тогда, где и когда этот человек пребывал в расцвете сил, теперь же он выглядел стариком; а татуировки, рассыпанные по его телу, выцвели и обвисли вместе с кожей.

— Это он! — выдохнула Касс. — Артур Флиндерс-Питри… только старый.

Старый Артур смотрел слезящимися глазами на незнакомцев, стоявших на берегу озера.

— Вас не должно здесь быть, — сказал он хриплым голосом. — Это место не для вас.

— Пятница говорил мне то же самое, — пробормотала Касс. — Его точные слова.

Резкий и холодный ветер срывал с деревьев последние листья. Над головой нависли тяжелые тучи.

— Опять Дамаск, — проговорила Вильгельмина.

Молодой Артур с телом жены в руках двинулся вперед.

— Отойдите в сторону, сэр. Меня нельзя задерживать.

Однако Кит не сдвинулся с места.

— То, что вы собираетесь сделать, неправильно. Я вам не позволю.

— Попробуй остановить меня. — Артур сделал шаг вперед, но Кит уперся руками ему в грудь и задержал.

— Джанни! Помоги мне!

Но вместо Джанни ответил старый Артур. Он быстро встал за спиной себя молодого и с неожиданной силой закричал:

— Ты! Повернись и посмотри на меня!

Молодой Артур оглянулся через плечо. Он смертельно побледнел.

— Держись от меня подальше, — предупредил он. — Кто бы ты ни был, держись подальше.

— И не подумаю, — ответил старый Артур. — Я всю жизнь тебя ищу. И уж теперь точно не уйду. Я должен помешать тебе совершить самую большую ошибку в твоей жизни.

— Это какой-то фокус, — жалобно сказал молодой Артур. — Я вас не знаю, сэр.

— Ты знаешь меня, Артур, так же как я знаю тебя. — Старик придвинулся еще ближе к своему молодому прототипу. Кит и остальные завороженно смотрели. — Я знаю, зачем ты пришел. Но ты не должен этого делать. — Он указал на тело Сяньли. — Она мертва, и должна остаться такой. Ты не представляешь, что повлечет за собой твое эгоистичное желание.

Артур закрыл глаза и помотал головой.

— Нет, нет, нет, — пробормотал он. — все это ложь. Прочь с дороги!

Старый Артур подошел еще ближе.

— Да послушай же меня, идиот! Твое проклятое упрямство может погубить весь мир. Ты украдешь несколько лет счастья, зато принесешь неисчислимые беды множеству еще не родившихся людей. Неужели это тебя не остановит?

Молодой Артур отвернулся, словно призывая остальных вмешаться.

— Нет! Смотри на меня! — Старый Артур протянул руки, будто хотел забрать тело Сяньли. — Она умерла, Артур. Ее смерть уже вплетена в ткань вселенной. Так должно быть. Ты полагаешь, у тебя достаточно мудрости, чтобы знать, кому жить, а кому умереть? Разве ты теперь Господь Бог Вседержитель, чтобы даровать жизнь или отнимать ее?

Берли не слушал. Он лишь увидел, что теперь никто ему не мешает, поскольку все заняты перебранкой между Артурами, и шагнул еще глубже в озеро. Ветер выл в обнаженных ветвях, вдалеке гремел гром. Джанни заметил эти изменения и бросился к Киту.

— Берли уходит! Торопись!

Кит обернулся.

— Держите Артура, — крикнул он и кинулся в озеро. В три шага он добрался до Берли, схватил его за воротник куртки и потащил назад. Берли извернулся и нанес резкий удар кулаком. Он пришелся Киту в голову, но Кит устоял на ногах. Следующий удар не достиг цели, и Кит оттащил Берли еще на шаг.

Берли пытался вырваться, но Кит держал крепко. Он выиграл еще шаг. Теневая лампа, рассыпала искры. Из нее вылетали лучи света. Коснувшись поверхности озера, они шипели и взрывались. Берли, у которого никак не получалось нанести серьезный удар, попытался высвободиться из куртки. Ему удалось освободить одно плечо, но Кит тем временем оттащил его еще на шаг. Джанни и Касс бросились к краю, готовые помочь, но до Кита и Берли оставалась еще пара шагов.

— Брось, Берли! — крикнул Кит. — Все кончено.

— Никогда! — взревел Берли. Ему удалось освободить другое плечо и вытащить одну руку из рукава.

Кит почувствовал, как куртка соскальзывает, и сделал отчаянный рывок, когда Берли попытался переложить теневую лампу в свободную руку. Но толчок Кита заставил его взмахнуть руками, лампа вылетела у него из рук и упала в озеро в нескольких футах от него. Она ненадолго задержалась на поверхности, а затем погрузилась в глубины Колодца Душ. Берли развернулся и ударил Кита в голову. Кит вовремя отшатнулся, так что удар пришелся вскользь, и рывком вытянул Берли еще на шаг. Джанни схватил упиравшегося графа, а Касс ухватилась за Кита, и вдвоем им удалось вытянуть обоих мужчин на берег.

— Все назад! — крикнула Мина. — Там что-то происходит!

На месте, где утонула теневая лампа, возник мрачный свет. Поверхность озера дрожала, как будто внизу возилось что-то большое и сердитое. Субстанция, заполнявшая озеро, не столько пузырилась, сколько вздымалась и бурлила.

Пока они смотрели, сияние разлилось по их рукам. С пальцев начали срываться миниатюрные молнии. Они ударяли в воду или в то, что наполняло озеро, и исчезали в бездонных глубинах. Свечение породило множество необычных форм: кольца, спирали, полумесяцы с линиями, завитками и зигзагообразными разрезами… они выучили эти формы наизусть; они видели их начертанными на Карте, нарисованными на стенах египетских гробниц и пещер каменного века. Только эти сверкающие глифы перестали быть двумерными, а еще они обрели подвижность: трансформировались, сливались, переходили один в другой, создавая новые более сложные сочетания, потом опять распадались на фрагменты, чтобы соединиться с другими. В результате возникали трехмерные объекты — например, миниатюрные фигурки из прозрачных нитей света.

Объекты множились, каждый порождал новые, а те распадались, образуя еще больше фигур. Поверхность озера дрожала и вздувалась; выпуклость ширилась, светясь зловещим фиолетовым светом.

— Это плохо кончится, — пробормотала Касс.

— Пора уходить, — сказала Вильгельмина. — Скорее! Не стойте!

— Бежим! — крикнул Кит. Он схватил Касс за руку и потащил ее прочь.

Джанни и Вильгельмина бросились за ними к джунглям. Но они успели сделать всего несколько шагов, прежде чем их настигла ударная волна ужасающего взрыва. Звук, подобный началу извержения вулкана, сотряс землю под их ногами, и мир погас в сиянии яркого, всепоглощающего огня.

ГЛАВА 34, в которой цифры не лгут

Директор Сеглер развалился в мягком кресле на втором этаже штаб-квартиры JVLA. Ночь выдалась долгой и изнурительной — третьей по счету, — поспать удалось всего ничего, в перерывах между встречами, важными телефонными звонками и виртуальными конференциями с коллегами от Иллинойса до Австралии. Закрыв глаза, он слышал гул далеких машин, обрабатывающих последние данные, полученные на его радиотелескопе, и шорох кондиционеров, вечно перегоняющих один и тот же воздух. А еще он слышал мягкие шаги, приближающиеся к нему.

— Что там еще? — он зевнул.

— Простите, что разбудил, шеф, — тихо произнес Леонард Дворжак.

— Я не сплю, просто даю глазам отдохнуть. — Сеглер поднял голову и увидел своего технического директора. На лице у него была написана растерянность. — Что у тебя?

— Даже не знаю… — Дворжак посмотрел на бумаги у себя в руках. — Но я подумал, что вам в любом случае стоит взглянуть.

Сеглер провел рукой по лицу и сел. «Если так дальше пойдет, поспать нормально вообще не удастся», — подумал он. Впрочем, если само время закончится уже через несколько дней, сном можно и пренебречь. Он протянул руку и взял протянутые бумаги.

— Что это? — спросил он, просматривая первую страницу. Там были сплошные уравнения и ни слова пояснений. — Объясни толком.

— В текущем сканировании я заметил небольшую разницу с предыдущим, и немножко поиграл с числами. Запустил программу прогнозирования, и вот что получилось. — Технический директор немного растерянно смотрел на своего босса. — Я подумал, что вам стоит на это взглянуть.

— Хорошо. — Сеглер снова зевнул. — Взглянул. И что?

— Вам ничего не показалось странным?

Сеглер вздохнул.

— Странным, Лео? Ко мне вломилась НАСА, я не могу выйти из собственного офиса. Я не спал, по крайней мере, лежа, не знаю сколько времени, а ел в последний раз из торгового автомата, который принимает только четвертаки. Я неделю не видел жену, а при сложившихся обстоятельствах, наверное, никогда уже не увижу. Fox News, CNN, NBC, BBC, New York Times и все остальная свора с камерами и микрофонами рыщет по окрестностям. Они ведь как шакалы, чуют кровь, и осталось несколько часов до момента, как эта история станет вирусной и спровоцирует глобальную панику, за которой последует крах общества. А чтобы мало не показалось, президент Соединенных Штатов звонит мне каждый час, чтобы узнать, что я делаю для спасения планеты. — Сеглер выпятил подбородок. — И ты еще спрашиваешь меня, не странно ли все это? Извини, у меня хватает забот и без твоих загадок.

— Простите, шеф.

— Ладно. Забудь. Просто скажи мне, в чем там дело? Ты же можешь сделать это для меня, Лео?

Дворжак посмотрел на босса, сглотнул и сказал:

— Цифры говорят, что наша аномалия изменилась.

— Естественно, изменилась. И что?

— Скорость синего смещения замедляется. Мало того, в разных секторах замедление идет по-разному, — Дворжак сделал паузу, чтобы подобрать подходящее слово, — там на графике сплошные бугры.

— Бугры?

— Да, вы знаете… такое впечатление, что процесс схлопывается.

До Сеглера наконец дошло. Он схватил бумаги и еще раз внимательно проглядел уравнения. — Ты уверен? — он поднял на Дворжака растерянный взгляд.

— Не на сто процентов, — признался технический директор. — Полной уверенности нет, но цифры не врут, шеф. — Он кивнул на листы в руке начальника. — Синее смещение замедляется. Процесс возвращается в красную зону. И довольно быстро.

— Что значит «довольно быстро»? Как быстро?

Лео нахмурился.

— Пока не могу сказать. Сканирование не завершено, но если тенденция сохранится, мы не сможем так быстро перестраиваться, чтобы следить за несколькими секторами.

Сеглер вскочил на ноги, забыв об усталости.

— Ты кому-то еще показывал? Кто об этом знает?

— Никто. Я же сказал, я просто играл с цифрами. Но как только сканирование завершится, другие тоже заметят. Данные одни и те же.

— Когда закончится сканирование?

— Еще часа четыре.

Сеглер кивнул.

— Хорошо. Вот как мы сделаем. Во-первых, держи это под шляпой. Никому ни слова. Я распоряжусь прекратить текущее сканирование и сразу же начать новое. Настройка за тобой. Узкий фокус, сосредоточьтесь на той области, где заметна наибольшая бугристость. Получите координаты и будьте готовы нажать кнопку по моему приказу.

— А как же ребята из НАСА? Если вы прекратите сканирование, они поймут, что порядок нарушен.

— Не бери в голову. С ними я сам разберусь. — Сеглер направился к одному из мониторов. — Иди вниз и почисти отчеты, попроси Патрика помочь делать расчеты прямо по мере поступления новых данных. Мне нужна вторая пара глаз. Если получите подтверждение, я попрошу Эрнандеса в Арисебо бросить все и заняться нашими секторами.

— А потом?

— Давай решать проблемы по мере поступления. Через несколько часов мы лучше будем знать, что там происходит. До тех пор соблюдаем режим секретности. — Сеглер отпустил технического директора, но уже возле лестницы окликнул его. — Кстати, ты не видел доктора Кларка? Он в берлоге?

— Последний раз я его видел примерно час назад.

— Если он все еще там, скажи ему, что он мне немедленно нужен.

— Вы же можете его вызвать?

— Могу. Но не хочу. Лучше передай ему мою просьбу с глазу на глаз, ладно? Незачем зря волновать людей, если вдруг тревога ложная. — Подошел лифт и открыл дверь. — Все. Иди.

Директор вернулся в кабинет, сел в кресло и поморщился, глядя на телефон. Он очень надеялся, что никто не станет звонить до того, как он сможет подтвердить или опровергнуть открытие Дворжака. Он не сомневался в техническом директоре, но ставки были очень высоки, и прежде, чем официально заявить о каких-либо ошеломляющих открытиях, он хотел быть абсолютно уверенным. Он все еще планировал ближайшее будущее, когда в дверь заглянул Тони Кларк.

— Звали меня, Сэм?

— Как вы быстро…

— Я так и так хотел навестить вас, а тут встретил доктора Дворжака. Что нового? — Он вошел в комнату и закрыл дверь.

— Вы в самом деле собирались зайти? — спросил директор.

— Хотел спросить, не могу ли пойти домой, — грустно сказал Кларк. — Тут от меня толку мало. Хотел повидаться с дочерью до того… ну, в общем ты понимаешь.

— Если бы это от меня зависело, мы бы все сейчас храпели по своим кроватям, Тони. Ты же понимаешь. — Он сочувственно покачал головой. Последние несколько дней состарили его друга на несколько лет; он выглядел изможденным, словно его грызла какая-то болезнь. Тони еще не успел ответить, а Сеглер продолжал: — Подожди. Мы тут кое-что задумали. Возможно, скоро и впрямь разойдемся по домам.

— Я слушаю. — Кларк подошел к столу и устроился в одном из кресел для посетителей. — Что у вас стряслось?

— Кое-что меняется, — осторожно проговорил Сеглер. — Только что здесь был Лео. Возможно, он получил доказательства того, что Вселенная перестала сжиматься. Он получил новые цифры синего смещения. Похоже, темпы схлопывания замедляются. Он считает, что красное смещение восстанавливается.

— Но последнее сканирование еще не закончено…

— Я знаю. — Директор придвинул другу через стол бумаги, оставленные Дворжаком. — Взгляните. Что скажете?

Тони придвинул к себе страницу и быстро проглядел ее. Дойдя до середины уравнений, он остановился, вернулся к началу и начал снова, а затем прочитал все еще раз, чтобы убедиться, что ничего не пропустил.

— Дворжак эти цифры не из воздуха взял? — спросил Кларк, ведя пальцем по соответствующей строке.

— Уравнения его, — подтвердил Сеглер, — а числа из текущего сканирования. Думаю, он заметил несоответствия, которых не ожидал, и запустил прогностическую программу.

— Тут написано, что схлопывание в секторе B240-22N значительно замедлилось, — заметил Кларк.

— Лео думает, что речь идет о чем-то большем. Он считает, что аномалия, возможно, распадается.

— Разве это может быть? — Кларк оторвал взгляд от расчетов. — Знаешь, схлопывание Вселенной не может вдруг рассеяться, как туман на ветру.

— Вот для этого вы мне и нужны. — Сеглер протянул руку за расчетами. — Мы пока молчим. Ждем результатов. Надо понять, что на самом деле происходит там, — он неопределенно указал на потолок, — в великом запредельном мире.

— Хороший план, — согласился Кларк, возвращая листы. — Каков следующий ход?

Директор Сеглер изложил свой план, а Кларк слушал, время от времени кивая в знак согласия. В заключение Сеглер сказал:

— Вы бы очень нам помогли, поработав с Лео. Я советовал ему попросить Патрика помочь с расчетами, но пусть Патрик лучше твёрдо держит штурвал, понимаете… — Он пожал плечами. — Лучше не позволять кораблю сбиваться с курса.

— Я вас услышал. Конечно, я согласен. Надо все тщательно проработать, прежде чем отдавать результаты Байеру и его команде.

— Мне не хочется брать на себя роль ребенка, который кричит «Ложная тревога!», когда Рим уже горит.

— Только на этот раз, если Рим действительно загорится, никто не будет волноваться.

Сеглер поморщился, и Кларк встал.

— Я иду вниз, если у вас нет еще какой-нибудь бомбы.

— Нет. На этом всё. Идите, конечно. Я буду здесь, надо же кому-то развлекать НАСА. Пожалуйста, никому не говорите о красном смещении — по крайней мере, пока мы не получим подтверждение. И молитесь, чтобы этот кошмар действительно закончился.

Кларк пошел к двери, и на этот раз шаг его был заметно легче, а спина прямее. На пороге он остановился и обернулся.

— Знаете, кажется, мы зря забываем, что мы не одни.

Сеглер кивнул.

Тони вошел в «Крысиное гнездо» и в дальнем углу нашел Леонарда Дворжака и Кита Патрика, нависших над рядом мониторов.

— Обратный процесс идет по-прежнему, — буркнул Дворжак, когда Кларк подошел к ним.

Тони бросил взгляд на монитор, а затем посмотрел на часы — стрелки показывали половину четвертого. Как ни странно, усталости он больше не ощущал. «Вот завтра проснемся и зададимся вопросом, из-за чего был весь этот шум», — подумал он.

ГЛАВА 35. Следы остаются

Огонь, стоявший в глазах Кита после взрыва, мог сравниться только с воющим визгом в его ушах. Он не мог сказать наверняка, жив он или мертв, но постепенно склонялся ко второму варианту. А что еще оставалось делать, если он парил в безвременье вечности? Он не испытывал никакого физического дискомфорта, если не считать яростного воя в ушах, и бесформенной белизны, что вполне понятно: это последствия взрыва, убившего его.

Взрыв! Да, был взрыв, да еще какой! Странно, он помнил о взрыве, но чем он может помнить? Когда вернулись осколки сознания, свет в глазах стал понемногу тускнеть. Медленно-медленно всепроникающее сияние собралось в сферу, сфера начала сжиматься и, в конце концов, погасла, оставив его во мраке. Но незадолго до того, как погас свет, Кит почувствовал изменение своего состояния: он больше не плавал в неизвестности, теперь он падал, примерно так же, как во время прыжка, в миг между отправлением и прибытием. Он отметил, что движется, а в следующую секунду понял, что не просто движется, а стремительно несется сквозь черную зону, область, лишенную формы и свойств.

По мере того, как он мчался куда-то все дальше, бархатный покров тьмы вокруг начал истончаться. В нем стали появляться крошечные точки света, словно светлячки, мерцающие в ночи. К этим первым пятнышкам постепенно присоединялись все новые и новые, пока Кит не отметил, что летит сквозь шипящие светящиеся брызги, огромные массивы светящихся частиц, набегающих волнами. Фотоны вспыхивали вокруг него, проносились сквозь него, сливаясь в струящиеся лучи; из ничего родился звук, похожий на звук прибоя, омывающего далекий берег. А он все мчался, а потоки частиц сливались в реки, смешивались, переплетались, соединялись друг с другом. Это все больше становилось похоже на островки света среди океана бесконечной ночи.

Потом эти светочи начали медленно сливаться друг с другом, образуя целые континенты. Кит пролетал мимо одного из таких световых сгущений как раз в тот момент, когда оно полыхнуло ослепляющей вспышкой. Кит ненадолго ослеп, а когда вернул себе способность видеть, перед ним медленно заворачивался диск новорожденной галактики.

И везде, там, где недавно ничего не было, происходили те же процессы слияния, рождения нового, а темных углов бесконечной ночи становилось все меньше. Вскоре даже самые пустынные области космоса засияли тысячами солнц, сверкающие острова на его глазах становились галактиками, вращающимися с изящной элегантностью, — каждая из них представляла собой светлую империю, содержащую бесчисленные царства и миры.

Кит попытался окинуть взглядом усыпанную блестками бездну и понял: каждый мир создан по изначальному шаблону, по мере развития все дальше и дальше уходя от первоначального замысла, и происходит это для того, чтобы Вселенная могла прорабатывать мириады возможных вариантов решений, принимаемых бесчисленными душами, населяющими эти миры. Эти светлые империи будут цвести до тех пор, пока не будет прослежен путь каждого изменения, пока каждый потенциал не будет реализован. Тогда и только тогда придет черед Точки Омега — это великое и славное празднование вечного существования, превращающее Вселенную в рай, обетованный с начала времен.

Раскинувшийся перед ним сверкающий массив ошеломил Кита. Он впитывал величественное зрелище, наслаждался им, вбирал в себя потрясающую творческую энергию, наполняющую все вокруг. А оно все ширилось, и конца этому процессу не было. Кит озирал все Творение, и знал, что он тесно связан с ним, навсегда вплетен в его узор. Глядя на бесконечный небосвод, он ощущал жизненную силу, пронизывающую Мультивселенную. Творящее космос начало воспринималось им не просто как безликая энергия, сила несла в себе явный отпечаток творчества; даже за пределами видимой Киту вселенной эта сила не ослабевала, она заключалась во всем, что он видел, она питала все это и мягко направляла к некоей цели.

Самым странным из того, что чувствовал Кит, было осознание: эта непостижимая бесформенная сила знает его, принимает его и лелеет его. У силы имелся характер, воля, желания и способности, в принципе не отличающиеся от его собственных, но неизмеримо превосходящие пределы понимания, отпущенные ему, Киту. Сила ни на минуту не прекращала работы над достижением своих целей и замыслов.

Пролетая, как комета, сквозь бурлящее жизнью пространство, Кит настолько поразился великолепием, что уже не заботился о понимании. Да и можно ли было понять невыразимое, осмыслить хотя бы малую часть целого? Достаточно было того, что ему позволили мимолетно заглянуть в самое сердце тайны, большей, чем сама жизнь.

Нескончаемое изумление довело Кита до изнеможения. Пределы восприятия он перешел давно, и потому просто закрыл глаза, давая им отдых. Оказалось, что это ничего не меняет; даже с закрытыми глазами он все еще мог видеть видение Творения, каким оно навсегда отпечаталось в его сознании. Некоторое время спустя — день, год, или несколько секунд? — Кит почувствовал, что полет замедляется. Конец наступил внезапно, как будто он свалился с высокой лестницы. Он упал на землю.

В голове пульсировала кровь, уши закладывало, болели все конечности и суставы, он лежал на боку и оценивал свое состояние. Если не считать шока, он, похоже, не пострадал. Он открыл глаза. Тонкий водянистый свет падал сквозь прорехи в кровле, составленной из скелетов множества животных. Его первой связной мыслью было узнавание: Костяной Дом.

Подняв голову, он огляделся вокруг. Рядом никого не было. Где остальные? Выжили? Нет?

Он поднялся на четвереньки и дополз до входа. На улице был солнечный холодный день. Свежий нетронутый снег лежал повсюду, блестя так ярко, что щипало глаза. Он глубоко вздохнул, ощущая вкус воздуха, словно холодного электричества. Кит встал и тут услышал голоса. Первый сказал что-то, чего он не смог разобрать, зато второй голос явственно ответил: «Я посмотрю внутри…».

Кит собрался обогнуть Костяной Дом; он даже успел сделать пару шагов, прежде чем ноги отказались ему служить, и он с кряхтением упал лицом в снег. Мгновение спустя рядом мелькнула тень. Он стряхнул снег с ресниц и увидел, что сверху на него смотрит очень озабоченная Вильгельмина.

— Кит, ты в порядке? — Она позвала кого-то невидимого. — Нашла! Он здесь!

Кит с трудом встал и оказался лицом к лицу с Касс. Она порывисто обняла его.

— Слава Богу! Мы не знали, где тебя искать.

— Мы? А кто еще здесь?

— Все. Джанни, Берли, Мина, я. Все вернулись.

— И двойники?

— Только мы. — Она покачала головой.

Кит внимательно осмотрел ее, пытаясь понять, та же перед ним женщина, которую он помнил. Он очень надеялся, что именно та, потому что знал, что никогда не сможет описать, а тем более объяснить все, чему он стал свидетелем.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросила она.

— В отменном, — Кит улыбнулся. — Потом поговорим. — Он принялся озираться. — Где они?

— Все здесь. — Она взяла его за руку и обошла Костяной Дом. Там стояла Вильгельмина, Джанни присел на корточки рядом с Берли, сидевшим на земле. — Он немного расстроен, — объяснила Касс.

— … по воле Его, — говорил Джанни, когда они подошли. — Не думаете ли вы, что это с самого начала было Его целью, capito {Понимаете? (итал.)}? — Он взглянул на появившихся Кита и Касс. — Кит! — воскликнул он. — Слава Богу, ты вернулся.

Берли тоже поднял глаза, мрачно кивнул и снова опустил голову.

— Это вы не понимаете, — с грустью сказал он. — Для меня это была единственная надежда на искупление. Неужели непонятно? Я мог бы быть лучше.

— Но вы и так стали лучше, — возразил Джанни.

— Нет… Какое там!

— Именно стали, — заверил его Джанни. — Возможно, вы пока не так хороши, как вам бы хотелось, но в любом случае лучше, чем были.

Кита это зрелище неожиданно тронуло. Берли действительно был искренне расстроен тем, что ему не удалось изменить себя в Колодце Душ. Видимо, он и правда стремился к искуплению.

— Если бы вы знали, как тяжело! — простонал Берли, обхватив голову руками. Его плечи вздрагивали. Следующие слова трудно было разобрать из-за рыданий, сотрясавших его. — Очень, очень тяжело.

— Так всегда было, — Джанни вздохнул. — Путь искупления труден и узок, это так. Но по нему прошло бесчисленное множество людей до нас. А тут еще и прекрасные новости! Нам не обязательно идти по этому пути в одиночку. Ведь с нами Бог, и он благословил нас всех, так что мы с друзьями готовы к путешествию.

— Друзья! — Голова Берли дернулась вверх, а на лице появилась горькая улыбка. — Возможно, у вас есть друзья. У меня нет.

— Значит, тут есть, над чем поработать! — воскликнул Джанни, кладя руку на плечо графа. — Не откажитесь поработать над этим вместе со мной?

Берли фыркнул и вытер лицо ладонями.

— Да что это такое? — Пробормотал он. — Рыдаю тут, как ребенок. Что со мной случилось?

— Я бы сказал, что вы меняетесь, — проговорил Кит. Берли недоверчиво взглянул на него, а затем, смущенный, отвернулся.

Оставив их разговаривать, Кит отвел Касс и Мину в сторону.

— Не только Берли изменился, — сказал он им.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Вильгельмина.

— Ну как же! Мы сделали это! — Кит рассмеялся. — Именно это я и имел в виду. Подумайте: мы не пустили Артура в озеро. Мы не позволили ему использовать Колодец Душ, чтобы изменить судьбу для себя, а заодно уничтожить всю вселенную.

— Да, наверное, — согласилась Касс. — И ты помешал этому, — она кивнула в сторону Берли, — сделать то же самое.

Мина прищурилась и склонила голову набок.

— Считаешь, катастрофы удалось избежать? Всё вернулось на круги своя?

— По крайней мере, для нас. И это добрый знак. Хорошо бы, конечно, поговорить с Кларком и Брендоном, посмотреть, что они скажут.

Вильгельмина вздрогнула и погладила раненую руку.

— Слушайте, может нам перенести обсуждение куда-нибудь в более теплое место? Если мы еще побудем здесь, боюсь, мы замерзнем.

— Точно. Пора идти, — согласился Кит. — Если повезет, доберемся до Большой долины к тому времени, как лей-линия проснется.

— Жалко, — сказала Касс. — Я бы хотела посмотреть, не найдем ли мы твоих друзей из Речного Города, и не сможем ли побыть с ними немножко.

— Это можно устроить, — ответил Кит. — Ты и вправду хотела бы?

— Ну что ты спрашиваешь? Как будто сам не знаешь!

— Эй, я домой хочу, — сказала Вильгельмина, — надо посмотреть, чем там Этцель занят. — Она повернулась. — Я приведу Джанни и Берли. А вы, двое, идите. Мы вас догоним.

Путешественники пробирались через лес в сторону широкой равнины. Снег здесь был глубже, идти приходилось медленно, зато утомительная ходьба неплохо согревала. Но на душе и них было легко. Все понимали: что бы ни принесло будущее, в нем не исчезнет любовь и общение с теми, кого Джанни назвал друзьями по путешествию.

Солнце садилось в белую дымку на западе, когда они достигли края ущелья Большой долины и начали спуск к тропе. Ее только немного припорошило снегом, и под ногами хлюпало. Дыхание людей повисало облачками. Синие тени сгущались в долине. В нескольких шагах от начала лей-линии Кит вытащил из кармана единственную уцелевшую теневую лампу. Маленькие бирюзовые огоньки на ее боках сияли.

— Похоже, мы вовремя, — заметила Касс.

— Ты же знаешь, совпадений не бывает, — легко ответил Кит. — Верно?

— Еще бы! — ответила Касс. — Идем домой.

ЭПИЛОГ

Если бы раньше кто-нибудь сказал леди Фейт, что она будет вполне довольна ролью гувернантки при двух юных принцессах, она рассмеялась бы такому человеку в лицо и заявила, что он просто глупый болтун. Но проходили недели и месяцы, и вот однажды утром она проснулась с мыслью, что на самом деле очень довольна своей ролью при дворе. Работой по дому ее не обременяли, обязанности соответствовали тому статусу, к которому она привыкла. В конце концов, стать членом императорского дома — немалая заслуга. А что еще нужно для полного удовлетворения? Две маленькие девочки — ее подопечные, доставляли только удовольствие.

Принцессы Анна и Евдокия считали свою наставницу прекрасным, экзотическим существом, которое в их юных глазах не имело ничего общего ни с каким земным злом. После того, как прошла первая застенчивость, две девчушки стали приставать к Хейвен, просили рассказывать истории о ее путешествиях, о жизни в других местах, и настаивали на том, чтобы она сопровождала их во всех прогулках и на любых дворцовых мероприятиях, на которых они сами должны были присутствовать — короче, везде, где семья появлялась, публично или даже приватно. Под бдительным присмотром Хейвен территория императорского дворца превратилась в детскую игровую площадку, и не было ни единого уголка, где бы в тот или иной момент не звенел детский смех или музыка, сопровождавшая их шуточные шествия.

Вопреки всем ожиданиям, Хейвен нашла свое настоящее призвание, и впервые за всю жизнь обнаружила, что довольна. Император тоже считал, что поступил правильно, решив сделать Хейвен няней для своих дочерей. Он оказался настолько доволен работой Хейвен, что даже присвоил ей титул прокуратрисы. После этого присутствие при дворе бедной иностранки стало восприниматься окружающими вполне естественно, особенно после того, как был введен запрет на обращение к ней не иначе как в соответствие с титулом.

Не обошли вниманием и Джайлза. После того, как император выяснил, что Джайлз прекрасно управляется с лошадьми, он отправил его в императорские конюшни. На этом скромном месте Джайлз продемонстрировал такие навыки, включая отличное знание методов разведения животных, неизвестных византийцам, что его назначили главным конюхом императора. Джайлз понимал толк в дрессировке лошадей и проявил немалое мастерство в обращении с ними. Новая должность несла с собой новые обязанности. Джайлз должен был обучать юного принца Константина верховой езде. В этом качестве ему приходилось довольно часто общаться с высшей знатью дворца и с самим императором. Лев заметил в этом человеке изрядный природный ум и несомненную честность, то есть те самые свойства, которые он всячески поощрял в своем окружении.

Император Лев склонен был со вниманием относиться даже к незначительным событиям. Другими словами, он ко всему относился слишком серьезно. Возможно, императору просто недоставало чувства юмора. Таким образом, в тех редких случаях, когда что-то, сказанное или сделанное Джайлзом, вызывало у императора улыбку, Джайлзу напоминали о тяжком бремени государственного служащего, и он уходил с чувством хорошо сделанной работы. Вот и в тот день, когда Джайлз пригласил Льва в манеж, чтобы император лично дал заключение о состоянии молодого жеребца, предназначенного для принца, Лев, в конце концов, пришел в такой восторг от вышколенной лошади, что Джайлз понял: он приобрел покровителя на всю жизнь.

Да, их положение при дворе вполне можно было назвать весьма благополучным, но лей-путешественники не могли не думать о том, что ждет их впереди. С одной стороны, положение прекрасно защищало их от многочисленных дворцовых бед и интриг, с другой стороны, они понятия не имели, что следует предпринять для возвращения.

— Мы когда-нибудь вернемся домой? — спросила Хейвен однажды вечером, когда они остались одни в своих апартаментах.

— А мы вообще когда-нибудь вернемся? — задумчиво произнес Джайлз. Разговор возникал не впервые, в разных формах он повторялся часто, когда они оставались наедине. Однако сегодняшняя ночь чем-то отличалась от предыдущих. Джайлза слегка удивило то, что он уже знает ответ. — Боюсь, что нет, — мягко сказал он. — Я не вижу ни способа, ни смысла покидать Константинополь.

Хейвен резко подняла голову. Такая прямота собеседника застала ее врасплох. Она просто думала вслух, не особо ожидая ответа.

— Что это с тобой сегодня, мистер Стэндфаст? Что на тебя нашло?

— Просто я так считаю. А сегодня вечером я особенно ясно вижу, как глупо цепляться за несбыточные надежды.

— С какой стати они вдруг стали несбыточными, сэр?! Уж ты-то знаешь, что у нас есть дневник сэра Генри. Он годится в качестве руководства. Нам остается только… — Она замолчала, увидев, как Джайлз отрицательно покачивает головой. — Почему ты качаешь головой?

— Хейвен, подумайте. Да, у нас есть дневник, но почему вы думаете, что там найдутся инструкции, полезные для нас в нынешней ситуации? Будь они там, мы бы давно ими воспользовались. Правда в том, что во всем дневнике нет ни единого намека на то. Что могло бы позволить нам уйти отсюда. — Он подошел к ее креслу. — Эта дорога подошла к концу. Наши поиски Карты окончены.

Хейвен гордо выпрямилась, словно сопротивляясь безжалостно логичным выводам Джайлза. При этом в глубине души она понимала, что он прав. Уход из дворца представлялся неразрешимой проблемой. Кстати, далеко не последнее место занимал тот факт, что они понятия не имели, где искать ближайшую силовую линию и, даже если бы она нашлась, куда она может привести. За все время пребывания в Константинополе ни один из них ни разу не ощутил даже малейшего трепета силовой энергии ни внутри города, ни за его пределами. Ну хорошо, предположим они каким-то образом найдут лей-линию, ведущую бог весть куда… и что? Где бы они не оказались, там их никто не ждет, а здесь у них есть все, и даже больше. Провидение милостиво предоставило им это время и это место.

— Вы спрашиваете, попадем ли мы когда-нибудь домой? — Джайлз сделал еще несколько шагов и встал прямо перед ней. — Миледи, я думаю, мы уже дома.

Хейвен посмотрела в его ясные темные глаза и увидела в них только убежденность.

— Я не говорю, что ты не прав, — нерешительно ответила она. — Но хорошо бы сообщить нашим друзьям, где мы и что с нами стало.

— Да, это было бы неплохо, — признал Джайлз. — Хотя, если бы для этого пришлось порушить все, что мы тут с таким трудом выстроили, меня бы это не слишком утешило. По правде говоря, дорогая леди, я чувствую, что нам суждено быть здесь. Можем ли мы найти место получше? Возможно. И все же в нашем положении есть определенная правильность, я ее чувствую, когда иду по улице, когда стою посреди корта. Здесь я больше, чем конюх и лакей. А вы… я ведь видел, как вы сияете, вернувшись после дня, проведенного с этими маленькими девочками. Прошу прощения, я не хочу вас обидеть, но считаю, что это поможет вам стать лучше, чем вы были раньше.

Хейвен опустила голову.

— Я совсем не обижаюсь, Джайлз. Это правда. Мне нравится мое положение, я даже не могу представить себе расставания с моими принцессами, не могу представить такую боль и то чувство вины, которую непременно испытаю. Ну как я без них? Кем я тогда буду? Самым жалким существом на свете.

— Тогда не будем больше говорить о том, что нашу жизнь, ставшую для нас такой дорогой и необходимой, надо оставить. Ради чего? Раз мы попали сюда, раз судьба обошлась с нами так милостиво, значит, это наше место, оно создано для нашего блага, — твердо сказал Джайлз. Он положил руки ей на плечи, словно пытаясь удержать в кресле. — Подумайте теперь: найдем ли мы где-нибудь то, чего нет у нас сейчас? — Он на мгновение замолчал, чтобы дать ей возможность подумать. — Я говорю — нет. Надо признать, что наше прошлое действительно осталось в прошлом, а наше единственное будущее здесь. Оно будет выглядеть так, как мы его построим.

Хейвен долго молчала, а затем кивнула.

— Хорошо, — согласилась она наконец слабым голосом. — Я верю, что ты прав: мое сердце подсказывает мне, что ты прав. Но это горькая правда, ее тяжело осознавать. — Она отвернулась, сдерживая слезы, навернувшиеся на глаза.

Джайлз почувствовал, как дрожь пробежала по ее стройному телу. И тогда он сделал странное: опустился перед ней на колени и обнял ее. — Может быть, — совсем другим тоном произнес он, — я могу как-то скрасить эту горечь? — Он пальцами приподнял ее подбородок. — Моя госпожа, не окажете ли вы мне честь стать моей женой? — Прежде чем она успела ответить, он добавил: — Выходи за меня замуж, Хейвен Фейт, и давай жить здесь вместе, что бы ни случилось.

Хейвен грустно улыбнулась.

— А ты уверен, мистер Стэндфаст, что тебе вообще нужна жена? Придворные дамы с вожделением смотрят на твою мужественную фигуру, когда полагают, что их не замечают. Ты мог бы выбрать любую из них.

— Дорогая леди, я давно сделал свой выбор. Я выбрал вас, именно к вам я иду каждый вечер, как домой. Меня очень достает то, что мы с вами живем как брат с сестрой. Я хочу быть вашим мужем. — Он пристально смотрел ей в глаза. — Я еще раз спрашиваю, вы выйдете за меня замуж?

— Выйду, Джайлз, — с облегчением ответила она. Голова закружилась. — Да! Я выйду за тебя замуж, дорогой мой мужчина. Ты всегда был мне верным другом. И я буду твоей — обещаю. Я буду женой, которую ты заслуживаешь.

Джайлз быстро поцеловал ее, словно опасаясь, что она передумает. Но она совсем не возражала, и тогда он поцеловал ее еще раз, на этот раз намного дольше и нежнее, а затем крепко обнял.

Некоторое время они так и стояли, держась за руки, а затем Хейвен внезапно высвободилась.

— Подожди! Как же это может быть? Император и весь двор думают, что мы уже давно женаты. Объявлять сейчас о свадьбе было бы некрасиво, больше того — двор осудит подобную ложь. Как бы в качестве свадебного подарка не получить наказание, да такое, что мало не покажется.

— Это возможно, — согласился Джайлз. — но я бы не стал предлагать вам замужество, не учитывая последствий. Есть способ сделать так, чтобы никто ничего не узнал. — Он взял ее за руку и подвел к низкому дивану рядом со столом, где они обедали. — За пределами дворца есть маленькая церковь, недалеко от Форума Феодосия {Форум Феодосия — один из форумов Константинополя византийской эпохи. Построенный при Константине Великом, он изначально назывался Бычий форум.}. Она посвящена Святому Георгию. Церковь почти заброшена. Священник старый и полуслепой, но у него добрая душа.

— Он сможет нас обвенчать? Ты говорил с ним?

— Он обещал, — Джайлз кивнул. — За небольшое пожертвование он не только проведет обряд, но и свадебный пир устроит. Ему очень нужны деньги на ремонт крыши храма.

Хейвен схватила его за руки.

— Не медли, любовь моя, — воскликнула она. — Положим конец обману, наша честность и порочность не пострадают. — Она пылко поцеловала его. — Давай обвенчаемся как можно скорее.

Примерно через неделю королевская семья отплыла в свою летнюю резиденцию на Принцевых островах в Мраморном море недалеко от южного побережья города. Джайлз оказался свободен, а через неделю Хейвен собиралась присоединиться к нему. Время наступило, и они не стали терять ни минуты. Джайлз предупредил священника, а затем поспешил обратно, чтобы встретить по дороге Хейвен.

День был теплым и ярким. Хейвен одела белое шелковое платье, которое недавно подарила ей императрица. Супруге Льва не понравилось, как оно сидит. Она вплела в прическу маленькие дикие маргаритки и мирт, и теперь выглядела настоящей невестой. Джайлз встретил ее у входа на форум и провел лабиринтом узких улочек к церкви — простому каменному зданию, окруженному обнесенным стеной садом с оливковыми деревьями. Там у ворот их ждали священник и его жена. Маленькая пухленькая женщина держала кружевную вуаль, она настояла на том, чтобы Хейвен надела ее, а священник, подслеповато щурясь, оглядел парадную одежду Джайлза и пришел к выводу, что жених выглядит должным образом.

Он подвел их ко входу в церковь, где и была совершена первая часть церемонии. Джайлз уже неплохо говорил по-гречески, но многого в древнем обряде не понял; Хейвен пришлось ему объяснять и подсказывать. Затем они вошли в крохотную церковь и преклонили колени перед алтарем; священник накинул атласный палантин на их соединенные руки, что должно было символизировать их связь, произнес длинную молитву за их здравие и процветание, и на этом все закончилось.

Жена священника радостно захлопала в ладоши и расцеловала новобрачных. Священник проводил их в дом, там в крошечном дворике намечалось свадебное пиршество. Он пригласил некоторых своих прихожан и бедняков из окрестностей.

— Какая же свадьба без торжества? — говорил он. — Правда, у многих из этих добрых людей нет ничего, чтобы даже Пасху отпраздновать.

— Зовите их всех, — сказала Хейвен, положив руку ему на плечо. — Должен же кто-то приветствовать нас на нашем свадебном пиру.

— Вы очень любезны, госпожа, — ответил священник с поклоном. Он усадил их в плетеные кресла под голубым балдахином и объявил:

— Будем пить вино и вкушать хлеб в память о нашем Спасителе. И зажарим ягненка, чтобы этот день запомнился надолго.

Старенький священник с женой отправились заканчивать приготовления и звать гостей. Джайлз с Хейвен ненадолго остались одни. Джайлз, очень гордый своей невестой, обеспокоился, заметив у нее на глазах слезы

— Почему ты грустишь, любовь моя?

— Это не грусть, муж, — ответила Хейвен, промокая глаза уголком рукава. — Я просто подумала, что мы уже никогда не увидимся с нашими близкими.

— Моя дорогая жена, — ответил Джайлз, — поскольку этого действительно скорее всего не случится, нам остается только создать собственную семью. — Он с чувством поцеловал ее руку. — Сдается мне, что это будет прекрасная и счастливая семья.

Айзек Азимов Дэвид Старр, космический рейнджер

Isaac Asimov

David Starr, Space Ranger

Isaac Asimov writing as Paul French.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Уолтеру Брэдбери,

без которого эта книга не была бы написана

От автора

Эта книга была впервые опубликована в 1952 году, и описание поверхности и атмосферы Марса соответствует астрономическим представлениям того времени.

Однако с 1952 года знания астрономов о Солнечной системе необыкновенно расширились благодаря использованию радаров и ракет.

28 ноября 1964 года космический аппарат, известный как «Маринер IV», вылетел в направлении Марса. 15 июля 1965 года «Маринер IV» обогнул Марс на расстоянии немного менее 6000 миль, записал данные и сделал фотографии, которые были по радио отправлены на Землю.

Оказалось, что плотность марсианской атмосферы равна лишь одной десятой того, что считали раньше. Вдобавок фотографии показали, что поверхность Марса усеяна кратерами, похожими на лунные. С другой стороны, не было обнаружено никаких признаков каналов.

Последующие космические аппараты, направленные в сторону Марса, показали, что на Марсе меньше воды, чем думали раньше, и что его ледяные шапки, видимые с Земли, состоят из замерзшей двуокиси углерода, а не из воды.

Это значит, что жизнь в любой форме гораздо менее вероятна на Марсе, чем считали астрономы в 1952 году.

Надеюсь, что читателям тем не менее книга понравится, но я не хотел бы, чтобы их ввел в заблуждение материал, считавшийся «точным» в 1952 году, но с тех пор устаревший.

АЙЗЕК АЗИМОВ

Ноябрь 1970 г.

Глава 1 Сливы с Марса

Дэвид Старр в тот момент как раз смотрел на этого человека и поэтому видел, как все произошло. Он видел, как этот человек умер.

Дэвид терпеливо дожидался доктора Хенри, наслаждаясь при этом атмосферой новейшего ресторана Интернационального Города. Наконец-то он мог по-настоящему отпраздновать свой диплом и статус полноправного члена Совета Науки.

Ожидание не вызывало у него раздражения. Кафе «Верховное» все еще блестело от свежей хромосиликоновой краски. Приглушенный свет, ровно разливавшийся по всему залу, не имел видимого источника. На столе Дэвида, у стены, стоял маленький блестящий куб, в котором виднелась крошечная трехмерная копия оркестра, чья негромкая музыка доносилась из глубины зала. Палочка дирижера представляла собой полудюймовую движущуюся вспышку. Поверхность стола была самой современной модификацией силового поля и, если бы не специальное мерцание, оставалась бы совершенно невидимой.

Спокойные карие глаза Дэвида внимательно изучали соседние столики, полускрытые в нишах; Дэвид занимался этим не со скуки, а потому, что люди интересовали его гораздо больше новейших технологических побрякушек, которые были собраны в кафе «Верховное». Трехмерное телевидение и силовые поля были чудом десять лет назад, но с тех пор к ним привыкли. Люди же не меняются, и даже теперь, через десять тысяч лет после постройки пирамид и пять тысяч лет после взрыва первой атомной бомбы, в них кроется неразрешимая загадка и нечто удивительное.

Девушка в красивом платье негромко смеялась, глядя на сидевшего напротив нее мужчину; человек средних лет в неудобном выходном костюме набирал номера меню робота-официанта, а его жена и двое детей внимательно следили за ним; два бизнесмена оживленно разговаривали за десертом.

Именно тогда, когда взгляд Дэвида упал на бизнесменов, это и произошло. Один из них, с налитым кровью лицом, конвульсивно дернулся и попытался встать. Второй, слабо вскрикнув, протянул к нему руку в тщетной попытке помочь, но первый уже упал в кресло и начал медленно сползать под стол.

Дэвид вскочил и в три шага преодолел расстояние между столиками. Прикосновением пальца к сенсору рядом с телевизором он опустил фиолетовый занавес с флюоресцирующим рисунком на открытую сторону ниши: теперь сцена не привлечет внимания. Многие посетители вообще предпочитали такое уединение.

Второй бизнесмен, потрясенный всем происшедшим, наконец обрел голос. Он сказал:

– С Мэннингом что-то случилось. Какой-то припадок. Вы врач?

Голос Дэвида был спокойным и ровным. В нем звучала уверенность:

– Сидите спокойно и не шумите. Сейчас здесь будет управляющий, и все, что возможно, будет сделано.

Он поднял упавшего, как куклу, хотя тот был плотного телосложения. Потом отодвинул как можно дальше стол; пальцы его при этом сверхъестественным образом задержались в дюйме над поверхностью силового поля стола. Затем он положил человека в кресло, расстегнул магнитный зажим его куртки и начал делать искусственное дыхание.

У Дэвида не было иллюзий. Он знал эти симптомы: неожиданный прилив крови к лицу, утрата голоса и дыхания, несколько минут борьбы за жизнь – и конец.

Занавес отлетел в сторону. Управляющий удивительно быстро отозвался на сигнал тревоги, который Дэвид нажал перед тем, как покинул свой столик. Управляющий был низенький, полный, в черном тесном костюме консервативного кроя. Он явно был взволнован.

– Здесь что-то… – Он, казалось, съежился при виде неподвижно лежащего человека.

Оставшийся в живых посетитель говорил с истерической поспешностью:

– Мы обедали, когда у моего друга произошел приступ. А кто этот человек, я не знаю.

Дэвид оставил свои тщетные попытки. Отбросив густые каштановые волосы со лба, он спросил:

– Вы управляющий?

– Я Оливер Гаспер, управляющий кафе «Верховное», – с удивлением ответил толстяк. – Кто-то со столика 87 подал сигнал тревоги, но столик пуст. Мне сказали, что молодой человек только что вбежал в нишу столика 94, и вот я здесь. – Он повернулся. – Пойду за врачом.

Дэвид сказал:

– Не торопитесь. Бесполезно. Этот человек мертв.

– Что?! – воскликнул второй и бросился к приятелю с криком: – Мэннинг!

Дэвид удержал его, прижав к столу.

– Спокойней. Помочь ему нельзя, а шуметь не нужно.

– Да, да! – быстро согласился Гаспер. – Нельзя расстраивать других посетителей. Но послушайте, сэр, все же врач должен осмотреть этого беднягу, чтобы установить причину смерти. Я не могу допустить нарушений закона в своем ресторане.

– Мне жаль, мистер Гаспер, но в данный момент я запрещаю осмотр этого человека кем бы то ни было.

– О чем это вы говорите? Если человек умер от сердечного приступа…

– Давайте не устраивать бесполезных дискуссий. Как вас зовут, сэр?

Оставшийся в живых посетитель покорно ответил:

– Эжен Форестер.

– Ну что ж, мистер Форестер, мне нужно точно знать, что ели вы и ваш спутник.

– Сэр! – Маленький управляющий смотрел на Дэвида выпученными глазами. – Вы полагаете, что причина в пище?

– Я ничего не полагаю. Я задаю вопросы.

– У вас нет права расспрашивать. Кто вы такой? Я требую, чтобы этого беднягу осмотрел врач.

– Мистер Гаспер, это дело Совета Науки.

Дэвид обнажил внутреннюю поверхность запястья, загнув гибкий металлитовый рукав. В первое мгновение была видна только кожа, потом она потемнела и появился черный овал, внутри которого блеснули и заплясали желтые огоньки, образуя знакомый рисунок Большой Медведицы и Ориона.

Губы управляющего задрожали. Совет Науки – не официальный правительственный орган, но его члены зачастую значили больше, чем правительство.

Он сказал:

– Простите, сэр.

– Не нужно извиняться. Мистер Форестер, ответьте, пожалуйста, на мой первый вопрос.

Форестер пробормотал:

– Мы заказали обед номер три.

– Оба?

– Да.

– Были ли какие-нибудь замены?

Дэвид углубился в лежащее на столике меню. Кафе «Верховное» предлагало внеземные деликатесы, но обед номер три был одним из наиболее обычных на Земле: овощной суп, телячьи отбивные, жареный картофель, горошек, мороженое и кофе.

– Да, замена была. – Форестер нахмурился. – Мэннинг заказал на десерт марсливы.

– А вы нет?

– Нет.

– А где эти марсливы сейчас? – Дэвид когда-то пробовал их. Сливы, растущие в обширных теплицах Марса, сочные и бескосточковые, со слабым ароматом корицы, дополняющим фруктовый вкус.

Форестер сказал:

– Он их съел. А что, вы считаете?..

– За какое время до приступа?

– Примерно за пять минут, мне кажется. Мы даже не закончили кофе. – Он болезненно побледнел. – Они отравлены?

Дэвид не ответил. Он повернулся к управляющему:

– Что вы скажете о марсливах?

– В них не было ничего ненормального. Ничего. – Гаспер в волнении схватил занавес и лихорадочно скомкал, но при этом продолжал бормотать еле слышным шепотом: – Свежая поставка с Марса, проверенная и одобренная правительством. Только за последние три вечера мы продали несколько сотен порций. Ничего подобного не случалось.

– Все равно, прикажите исключить марсливы из меню, пока мы не проверим их вторично. А теперь, на случай, если дело не в них, пожалуйста, принесите какой-нибудь пакет, чтобы мы смогли забрать остатки обеда для проверки.

– Сейчас. Сейчас.

– И, конечно, никому об этом не рассказывайте.

Управляющий вернулся через несколько секунд, вытирая вспотевший лоб носовым платком. Он сказал:

– Никак не могу этого понять. Никак не могу.

Дэвид сложил в пакет пластиковые тарелки с остатками пищи, добавил то, что осталось от поджаренных булочек, закрыл вощеные чашки, в которых подавали кофе, и отставил их в сторону. Гаспер перестал непрерывно потирать руки и потянулся к контакту на краю стола.

Но Дэвид опередил его, и, вздрогнув от неожиданности, управляющий обнаружил, что его запястье крепко стиснуто сильными пальцами.

– Сэр, но крошки!

– Я их тоже заберу.

С помощью карманного ножа Дэвид собрал все крошки, острое лезвие легко скользило по невидимой поверхности силового поля. Самому Дэвиду не нравились подобные столешницы. Их абсолютная прозрачность вовсе не способствовала расслаблению. Обедающие, видя висящие в пустоте тарелки и чашки, испытывали напряжение. Приходилось слегка выводить поле из фазы, что вызывало непрерывное мерцание и создавало впечатление твердой поверхности.

В ресторанах же такие столы пользовались популярностью, поскольку нужно было лишь слегка, на долю дюйма, приподнять поле, чтобы уничтожить все прилипшие крошки и капли. Только закончив собирать остатки пищи, Дэвид позволил Гасперу проделать эту операцию, вначале отключив предохранитель, а затем используя специальный ключ. Поверхность стола в момент стала совершенно чистой.

– Еще минутку. – Дэвид взглянул на циферблат своих часов, потом слегка отогнул занавес. – Доктор Хенри! – позвал он негромко.

Долговязый мужчина средних лет, сидевший за тем самым столом, за которым пятнадцать минут назад сидел Дэвид, вздрогнул и удивленно оглянулся.

Дэвид улыбнулся.

– Я здесь! – И прижал палец к губам.

Доктор Хенри встал. Костюм висел на нем, редеющие седые волосы были тщательно зачесаны на лысину.

– Мой дорогой Дэвид, ты уже здесь? – спросил он, подходя к нише. – А я думал, что ты опаздываешь. Но что случилось?

Улыбка исчезла с лица Дэвида. Он ответил:

– Еще один.

Доктор Хенри зашел за занавес, взглянул на мертвого и пробормотал:

– Надо же!

– Никак не ожидал увидеть такое прямо здесь, – заметил Дэвид.

– Я думаю, – доктор Хенри снял очки и прочистил их слабым силовым полем своего карманного очистителя, – я думаю, лучше закрыть ресторан.

Гаспер беззвучно, как рыба, глотнул воздух и сдавленно произнес:

– Закрыть ресторан?! Он открыт всего неделю. Это катастрофа. Настоящая катастрофа!

– Всего лишь на час или около того. Нужно убрать тело и осмотреть вашу кухню. Вы ведь хотите, чтобы мы раскрыли загадку пищевого отравления, и для вас будет гораздо менее удобно, если мы будем заниматься всем этим в присутствии обедающих.

– Очень хорошо. Ресторан будет в вашем распоряжении, но мне нужен час, чтобы все посетители кончили обедать. Надеюсь, огласки не будет.

– Никакой, уверяю вас. – Морщинистое лицо доктора Хенри было очень серьезно. – Дэвид, позвони в Зал Совета и попроси Конвея. У нас для таких случаев разработана процедура. Он знает, что нужно делать.

– А я должен оставаться? – неожиданно вмешался Форестер. – Я плохо себя чувствую…

– Кто это, Дэвид? – спросил доктор Хенри.

– Он обедал вместе с умершим. Его зовут Форестер.

– Ага. Боюсь, мистер Форестер, вам придется поболеть здесь.

В ресторане было холодно, и он производил неприятное впечатление своей пустотой. Пришли и ушли молчаливые оперативники. Они тщательно, атом за атомом, проверили кухню.

Теперь в зале остались только доктор Хенри и Дэвид. Они сидели в пустой нише. Света не было, а кубики трехмерного телевидения на каждом столе ничем не отличались от простых стекол.

Доктор Хенри покачал головой.

– Мы ничего не выясним. Я это знаю по опыту. Прости, Дэвид. Не так мы хотели отметить твой выпуск.

– Для этого еще будет время. Вы в своих письмах упоминали случаи пищевого отравления, так что я был подготовлен. И все же я не думал, что нужна такая абсолютная секретность. Если бы я об этом знал, постарался бы быть осторожнее.

– Бесполезно. Нельзя вечно скрывать это дело. Мало-помалу информация просачивается. Люди видят, как человек умирает за едой, потом слышат об аналогичных случаях. И всегда за едой. Плохо дело, а будет еще хуже. Ну, поговорим об этом подробнее завтра, когда будешь у Конвея.

– Подождите! – Дэвид пристально посмотрел в глаза старшему собеседнику. – Что-то беспокоит вас больше, чем смерть одного человека или даже смерть тысячи. Что-то, чего я не знаю. Что это?

Доктор Хенри вздохнул.

– Боюсь, Дэвид, что Земля в большой опасности. Большинство Совета в это не верит, Конвей убежден лишь наполовину, но я уверен, что эти преднамеренные пищевые отравления есть хитрая и жестокая попытка захватить контроль над экономической жизнью Земли и над парламентом. И до сих пор, Дэвид, совершенно неизвестно, кто за этим стоит и как это осуществляется. Совет Науки совершенно беспомощен!

Глава 2 Житница в небе

Гектор Конвей, глава Совета Науки, стоял у окна своего кабинета на последнем этаже Башни Науки, стройного сооружения, возвышающегося над северными пригородами Интернационального Города. Город сверкал в ранних сумерках. Скоро вспыхнут белые огни вдоль оживленных пешеходных дорог. Как жемчуга, будут переливаться здания, когда оживут окна. Центральное место в пейзаже, открывающемся из окна, занимали отдаленные купола Залов Конгресса и среди них здание Исполнительной Власти.

Он был один, никто не мог его потревожить, кроме доктора Хенри, – автоматический замок кабинета был настроен на его отпечатки пальцев. Конвей чувствовал, что его напряжение начало спадать. Скоро здесь будет Дэвид Старр, неожиданно и чудесным образом выросший и готовый к исполнению своего первого поручения в качестве члена Совета. Конвей ждал его, будто собственного сына. Впрочем, в некотором смысле так оно и было. Дэвид Старр – его сын: его и Августаса Хенри.

Вначале их было трое: он сам, Гус Хенри и Лоуренс Старр. Они вместе учились, вместе поступили в Совет Науки и вместе проводили первые расследования; а затем Лоуренс Старр получил повышение. Этого следовало ожидать: из них троих он был самым талантливым.

Он получил должность на Венере, и впервые за все время они взялись за новую работу не вместе. Лоуренс улетел с женой и сыном. Жену звали Барбара. Прекрасная Барбара Старр! Ни Хенри, ни сам Конвей так и не женились: ни одна девушка не могла сравниться с Барбарой в их памяти. Когда родился Дэвид, они стали дядей Гусом и дядей Гектором, так что ребенок в конце концов стал путаться и называть отца дядей Лоуренсом.

А потом на корабль, в котором семья Лоуренса летела на Венеру, напали пираты. Это было массовое убийство. Пираты не берут в космосе пленных, и через два часа свыше ста человек были мертвы. Среди них – Лоуренс и Барбара.

Конвей помнил день, помнил даже минуту, когда эта новость достигла Башни Науки. Патрульные корабли ринулись в космос, выслеживая пиратов; они атаковали пиратские логова в астероидах с беспрецедентной яростью. Поймали ли они того самого пирата, который взорвал идущий на Венеру корабль, так и осталось неизвестным, но с этого года силы пиратов были значительно подорваны.

Патрульные корабли обнаружили кое-что еще: крошечную спасательную шлюпку, летящую по опасной орбите между Венерой и Землей и издающую по радио холодные автоматические призывы о помощи. Внутри нашли ребенка, испуганного четырехлетнего мальчика, который много часов отказывался говорить, повторяя только:

– Мама сказала, чтобы я не плакал.

Это был Дэвид Старр. События, рассказанные им, были увидены детскими глазами, но представить случившееся было нетрудно. Конвей и по сей день ясно видел эти последние минуты на погибающем корабле: Лоуренс Старр умирает в контрольной рубке, куда врываются пираты; Барбара с бластером в руке с отчаянной торопливостью усаживает Дэвида в шлюпку, стараясь как можно лучше настроить приборы, и выпускает шлюпку в космос. А потом?

У нее в руках было оружие. До последнего мгновения она использовала его против врагов, а когда это стало невозможно, – против себя.

Конвею было больно думать об этом. Больно было и тогда, и он хотел сопровождать патрульные корабли, чтобы своими руками превращать пиратские пещеры в пылающие океаны атомного уничтожения. Но члены Совета Науки, сказали ему, слишком ценны, чтобы рисковать ими в полицейских акциях, – поэтому он остался дома и читал бюллетени новостей, едва они появлялись на ленте телепроектора.

Вместе с Августасом Хенри они усыновили Дэвида и посвятили свои жизни тому, чтобы стереть ужасные воспоминания из его памяти. Они стали для Дэвида отцом и матерью, лично присматривали за его воспитанием, растили его с одной мыслью: сделать его таким, каким был Лоуренс Старр.

Он превзошел их ожидания. Ростом с Лоуренса, шести футов в высоту, длинноногий, жесткий, с холодными нервами и мышцами атлета, с четким, точным умом первоклассного ученого.

И кроме того, в его каштановых, чуть волнистых волосах, в ясных, широко расставленных карих глазах, в ямочке на подбородке, которая исчезала, когда он улыбался, – во всем этом было что-то, неуловимо напоминавшее Барбару.

Он пронесся сквозь годы обучения, оставляя за собой след искр и пепла от прежних рекордов как на игровых полях, так и в аудиториях.

Конвей был обеспокоен.

– Это неестественно, Гус. Он превосходит отца.

А Хенри, который не верил в праздные речи, попыхивал трубкой и гордо улыбался.

– Мне не хочется этого говорить, – продолжал Конвей, – потому что ты будешь надо мной смеяться, но есть в этом что-то не вполне нормальное. Вспомни, ребенок двое суток находился в космосе, от солнечной радиации его защищал лишь тонкий корпус шлюпки. Он находился всего лишь в семидесяти миллионах миль от Солнца в период максимальной активности.

– По-твоему, Дэвид должен был сгореть? – спрашивал Хенри.

– Не знаю, – пробормотал Конвей. – Воздействие радиации на живую ткань, на человеческую живую ткань имеет свои загадки.

– Естественно. Это не та область, в которой можно проводить эксперименты.

Дэвид окончил колледж с высочайшими баллами. На дипломной работе он умудрился выполнить оригинальную работу по биофизике. Затем, несмотря на молодость, стал полноправным членом Совета Науки.

Четыре года назад Конвея избрали главой Совета. За подобную честь он отдал бы жизнь, но он хорошо понимал, что, если бы Лоуренс Старр жил, избран был бы более достойный.

После этого его контакты с Дэвидом стали редкими и случайными, потому что быть главой Совета Науки означает посвятить себя проблемам всей Галактики. Даже на выпускных экзаменах Конвей видел Дэвида лишь мельком. За последние четыре года они и разговаривали-то едва ли четыре раза.

Поэтому его сердце так забилось, когда он услышал, как открывается дверь. Он повернулся и быстро пошел навстречу вошедшим.

– Гус, старина, – Конвей протянул руку. – Дэвид, мальчик!

Прошел час. Была уже ночь, когда они смогли перестать говорить о себе и обратились к делам Вселенной.

Начал Дэвид. Он сказал:

– Я сегодня впервые был свидетелем смерти от отравления, дядя Гектор. Я знал достаточно, чтобы предотвратить панику. Но хотел бы знать больше, чтобы помешать самому отравлению.

Конвей мрачно кивнул.

– Столько не знает никто. Я полагаю, Гус, это был опять марсианский продукт?

– Не могу отрицать это, Гектор. В деле фигурируют марсианские сливы.

– Было бы хорошо, – опять заговорил Дэвид Старр, – если бы вы рассказали мне все, что мне дозволено знать.

– Все очень просто, – горько усмехнулся Конвей. – Ужасно просто. За последние четыре месяца около двухсот человек умерло сразу после употребления в пищу выращенных на Марсе продуктов. Яд неизвестен, и симптомы не указывают ни на какую болезнь. Быстрый полный паралич нервов, контролирующих работу диафрагмы и мышц груди. Вследствие этого паралич легких и смерть через пять минут.

Дело даже хуже. В нескольких случаях жертвы были обнаружены вовремя, к ним применяли искусственное дыхание, как сделал и ты, и даже искусственные легкие. Все равно смерть через пять минут. Останавливается сердце. Вскрытие же не показывает ничего, кроме невероятно быстро развивающегося поражения нервов.

– А сама отравленная пища? – спросил Дэвид.

– Тупик, – ответил Конвей. – Отравленный кусок или порция полностью усваиваются. Другие образцы того же сорта на столе и в кухне абсолютно безвредны. Мы скармливали их животным и даже добровольцам. Исследование содержимого желудка мертвых не дает никаких результатов.

– Откуда же вы тогда знаете, что пища отравлена?

– Потому что смерть во всех случаях наступает после приема в пищу марсианских продуктов – это не просто совпадение.

– И, по-видимому, болезнь не заразна, – задумчиво сказал Дэвид.

– Нет. Хвала звездам за это. Но и без того положение тяжелое. Пока нам удается сохранять все в полной тайне, спасибо Планетарной полиции. Двести смертельных случаев за четыре месяца для населения Земли – все еще ничтожное число, но оно может увеличиться. И если люди Земли будут считать, что любой кусок марсианской пищи может оказаться их последним, – последствия будут ужасны. Даже если будет умирать по-прежнему пятьдесят человек в месяц из пяти миллиардов жителей Земли, каждый сочтет, что он может оказаться в числе этих пятидесяти.

– Да, – согласился Дэвид, – а это значит, что рынок марсианской пищи перестанет существовать. Огромные убытки для марсианских фермерских синдикатов.

– Это еще что! – Конвей пожал плечами, отбрасывая проблему фермерских синдикатов, как нечто незначительное. – А больше ты ничего не видишь?

– Вижу, что сельское хозяйство Земли не сможет прокормить пять миллиардов человек.

– Точно. Мы не можем прожить без продуктов с колониальных планет. Через шесть недель на Земле начнут умирать с голода. И если люди будут бояться марсианской пищи, предотвратить голод не удастся. Я не знаю, сколько мы еще продержимся. Каждая новая смерть – это новый кризис. Разнесут ли об этом последнем случае теленовости по всему свету? Всплывет ли правда? И к тому же существует еще теория Гуса.

Доктор Хенри откинулся, утрамбовывая табак в трубке.

– Я уверен, Дэвид, что эпидемия пищевых отравлений – не естественный феномен. Он слишком широко распространен. Сегодня в Бенгалии, на следующий день в Нью-Йорке, потом на Занзибаре. За этим кроется чей-то разум.

– Говорю тебе… – начал Конвей.

– Если какая-то группа пытается захватить контроль над Землей, что может быть лучше, чем ударить по нашему слабейшему месту – запасам продовольствия? Земля – наиболее населенная планета Галактики. Это естественно, поскольку она родина человечества. Но именно это делает нас слабыми, так как мы не можем прокормить себя. Наша житница в небе: на Марсе, на Ганимеде, на Европе. Если прекратить импорт любым способом – пиратскими нападениями или гораздо более тонко, как сейчас, – мы быстро станем беспомощны. Вот и все.

– Но если это так, не должна ли такая группа связаться с правительством, хотя бы для того, чтобы предъявить ультиматум? – спросил Дэвид.

– Пожалуй, так, но, возможно, они ждут своего часа, ждут, чтобы мы созрели. Или они напрямую связаны с фермерами Марса. Колонисты себе на уме, они не доверяют Земле и, в сущности, если поймут, что их благополучие под угрозой, могут присоединиться к преступникам. Может быть, даже, – он яростно запыхтел трубкой, – они сами… Но я никого не обвиняю.

– А моя роль? Что, по-вашему, должен делать я? – спросил Дэвид.

– Позволь мне ему объяснить, – сказал Конвей. – Дэвид, мы хотим, чтобы ты отправился в Центральную лабораторию на Луне. Ты будешь членом группы, занимающейся расследованием этой проблемы. В настоящий момент там получают образцы всех продуктов, доставляемых с Марса. Мы обязаны найти там отравленную пищу. Половина всех образцов скармливается крысам, остальные исследуются всеми доступными нам способами.

– Понимаю. И если дядя Гус прав, у вас, вероятно, есть еще одна команда на Марсе?

– Очень опытные люди. Ну а ты готов отправиться на Луну сегодня же?

– Конечно. В таком случае могу ли я уйти, чтобы подготовиться?

– Разумеется.

– Не будет ли возражений против того, чтобы я летел в своем корабле?

– Вовсе нет.

Оставшись одни в пустом кабинете, двое ученых долго молчали, глядя на сказочные огни города.

Наконец Конвей сказал:

– Как он похож на Лоуренса! Но ведь он так молод. Дело опасное.

Хенри спросил:

– Ты на самом деле считаешь, что это сработает?

– Несомненно, – Конвей рассмеялся. – Ты слышал его последний вопрос о Марсе. Он не собирается отправляться на Луну. Я хорошо его знаю. Это лучший способ защитить его. Официальные записи будут утверждать, что он на Луне; Центральной лаборатории приказано доложить о его прибытии. Когда он на самом деле окажется на Марсе, твои заговорщики, если они существуют, не заподозрят, что он член Совета, а он, конечно, сохранит инкогнито, думая, что дурачит нас. – И, помолчав, добавил: – Он умен. Он может сделать то, чего не можем мы. К счастью, он еще молод и им можно управлять. Через несколько лет это будет невозможно. Он будет видеть нас насквозь.

Негромко звякнул коммуникатор. Конвей включил его.

– В чем дело?

– Личное сообщение для вас, сэр.

– Для меня? Передавайте, – он удивленно посмотрел на Хенри. – Может, заговорщики, о которых ты болтаешь?

– Открой, тогда и увидим, – предложил Хенри.

Конвей вскрыл конверт. В несколько мгновений он просмотрел послание, потом рассмеялся, бросил его Хенри и откинулся в кресле.

Хенри подобрал листок. На нем было лишь две строчки: «Пусть будет по-вашему. Лечу на Марс». И подпись: «Дэвид».

Хенри расхохотался.

– Все в порядке, тебе пока удается управлять им.

И Конвей не мог не присоединиться к нему.

Глава 3 Работники для марсианских ферм

Для прирожденного землянина Земля – это третья планета звезды, известной жителям всей Галактики как Солнце. Но в официальной географии понятие «Земля» включает нечто гораздо большее: Землей являются все тела Солнечной системы. Марс – такая же Земля, как сама Земля, и мужчины и женщины Марса – тоже земляне, хотя живут на другой планете. Во всяком случае по закону. Они принимают участие в голосовании за Всепланетный Конгресс и за Планетарного Президента.

Но это лишь постольку поскольку. Земляне Марса считают себя особой и лучшей породой, и новичку предстоит пройти долгий путь, прежде чем марсианские фермеры перестанут видеть в нем просто туриста, ничего из себя не представляющего.

Дэвид Старр почувствовал это почти сразу, как только вошел в здание Бюро набора работников на фермы. Вслед за ним вошел маленький человек. Настоящий малыш, не больше пяти футов двух дюймов. Если бы их с Дэвидом поставили лицом к лицу, то нос этого человечка как раз уперся бы Дэвиду в грудь. У вошедшего были светло-рыжие прямые волосы, зачесанные назад, и широкий рот. Одет он был в типичный для Марса двубортный комбинезон с открытым воротом и ярко раскрашенные, доходящие до щиколоток сапоги, столь популярные среди марсианских фермеров.

Дэвид направился к окну, над которым горела надпись «Наем на фермы». За ним послышались шаги, и высокий голос окликнул его:

– Погоди. Замедли шаги, приятель.

Маленький человек смотрел на него.

Дэвид спросил:

– Я могу быть вам полезен?

Окинув его взглядом с ног до головы, человечек протянул руку и небрежно уперся в талию землянина.

– Как давно со старых сходней?

– С каких сходней?

– Ты довольно массивен для землянина. Там у вас тесно?

– Да, я с Земли.

Руки коротышки одна за другой опустились вниз, ловко щелкнув о голенища его сапог. Это был фермерский жест самоуверенности.

– В таком случае, – сказал он, – может, ты подождешь и позволишь местному уроженцу заняться делом?

– Пожалуйста, – ответил Дэвид.

– А если у тебя есть возражения, можем разобраться с ними, когда тебе будет удобно. Меня зовут Верзила. Я Джон Верзила Джонс, но можешь любого в городе просто спросить о Верзиле. – Он помолчал, потом добавил: – Это мое прозвище, землянин. Возражений нет?

Дэвид серьезно ответил:

– Вовсе нет.

Верзила сказал:

– Хорошо, – и направился к окну, а Дэвид, чье лицо расплылось в улыбке, как только Верзила повернулся к нему спиной, сел и стал ждать.

Он всего двенадцать часов на Марсе. За это время Дэвид успел только зарегистрировать под вымышленным именем корабль в большом подземном гараже за пределами города, снять на ночь номер в одном из отелей и часа два побродить по городу под куполом.

На Марсе только три таких города, и это неудивительно, так как содержание огромных куполов и создание непрерывного потока энергии, поддерживающего в городах земную температуру и силу тяжести, обходятся очень дорого. Этот, Винград-сити, названный так в честь Роберта Кларка Винграда, первого человека, достигшего Марса, – самый большой.

Он почти не отличается от любого земного города, как кусочек Земли, вырезанный и пересаженный на другую планету; как будто жители Марса, в самой ближайшей точке орбиты отстоящие от родины на тридцать пять миллионов миль, пытались скрыть этот факт от самих себя. В центре города, где эллипсоидальный купол достигает четверти мили в высоту, есть даже двадцатиэтажные здания.

Не хватает только одного. Нет солнца и голубого неба. Купол прозрачен, и, когда светит солнце, его свет равномерно рассеивается на всех десяти квадратных милях. Но интенсивность света в любом месте купола невысока, и небо кажется бледно-бледно-желтым. Создается впечатление облачного дня на Земле.

Когда наступает ночь, купол постепенно бледнеет и растворяется в абсолютной беззвездной черноте. Но тут вспыхивают уличные огни, и Винград-сити становится еще больше похож на земные города. В зданиях искусственный свет используется круглосуточно.

Дэвид Старр поднял голову при громких звуках голосов, донесшихся со стороны окна.

– Говорю вам: это черный список! Клянусь Юпитером, меня занесли в черный список! – кричал Верзила.

Человек за окном, казалось, заволновался. У него были пушистые баки, которые он нервно перебирал пальцами.

– У нас нет никакого черного списка, мистер Джонс… – попытался он урезонить разошедшегося малыша.

– Меня зовут Верзила! В чем дело? Ты боишься быть дружелюбным? Несколько дней назад ты меня называл Верзилой.

– У нас нет черных списков, Верзила. На фермах просто не нужны работники.

– О чем это ты болтаешь? Тим Дженкинс позавчера получил работу в две минуты.

– У Тима Дженкинса опыт в управлении ракетами.

– Я не хуже Тима могу управлять ракетой.

– Да, но ты здесь обозначен как сеятель.

– И очень хороший. Что, сеятели не нужны?

– Послушай, Верзила, – уговаривал человек за окном. – Я внесу тебя в список. Это все, что я могу сделать. Как только что-нибудь подвернется, я дам тебе знать. – Он отвернулся и уставился в книгу записей, с деланой сосредоточенностью читая ее страницы.

Верзила отошел от окна, но потом через плечо бросил:

– Ну ладно, но я буду сидеть здесь, и, как только ты получишь запрос на работника, я туда отправлюсь. Если меня не захотят принять, я хочу, чтобы они сами мне об этом объявили. Мне, ты понял? Мне, Дж. Верзиле Дж., лично!

Человек в окне ничего не ответил. Что-то бормоча себе под нос, Верзила сел. Дэвид Старр встал и подошел к окну: в здании никто не появился, и оспаривать его очередь было некому.

Он сказал:

– Мне нужна работа.

Человек поднял голову, взял бланк занятости и ручной принтер.

– Какая работа?

– Любая работа на ферме.

– Вы родились на Марсе? – спросил клерк, отложив принтер.

– Нет, сэр. Я с Земли.

– Извините. Никакой работы.

– Послушайте. Я могу работать и нуждаюсь в работе. Великая Галактика, здесь что, действует закон против приема на работу землян? – воскликнул Дэвид.

– Нет, но вряд ли вы сможете работать на ферме, не имея никакого опыта.

– Но мне все равно нужна работа.

– Легко найти работу в городе. Следующее окошко.

– Я не могу работать в городе.

Человек за окном задумчиво посмотрел на Дэвида, и тот без труда разгадал значение его взгляда. Люди прилетали на Марс по многим причинам, и одна из них – Земля для некоторых становилась слишком неудобным местом жительства. Когда объявлялся розыск беглеца, города Марса тщательно прочесывали (в конце концов, они ведь часть Земли), но никто и никогда не находил разыскиваемого на марсианских фермах. Для фермерских синдикатов лучший фермер – тот, кому больше некуда деться. О таких беглецах заботились и защищали их от земных властей, признаваемых только наполовину и еще больше презираемых.

– Имя? – сказал клерк, снова придвинув к себе бланк.

– Билл Уильямс, – ответил Дэвид, указав имя, под которым зарегистрировал корабль.

Клерк не спросил никакого удостоверения.

– Где я смогу вас отыскать?

– Отель «Лендис», номер 212.

– Есть опыт работы в условиях низкой гравитации?

Вопросы следовали один за другим, но большая часть граф в бланке осталась пустой. Клерк вздохнул, сунул бланк в щель для автоматического микрофильмирования, подшил его и добавил к постоянным документам бюро.

Он сказал:

– Я дам вам знать, – но голос его звучал не очень обнадеживающе.

Дэвид отвернулся. Он почти ничего не ждал от этого визита, но теперь, по крайней мере, у него есть законный статус искателя работы. Следующий шаг…

Он резко повернулся. В помещение входили три человека. Малыш Верзила гневно вскочил со своего места. Теперь он стоял лицом к вошедшим, руки его свободно свисали, но оружия в них не было.

Вошедшие остановились, и тот, что стоял позади, рассмеялся и сказал:

– Похоже, здесь могучий щенок Верзила. Может, работу ищет, босс?

У говорившего были широкие плечи и приплюснутый нос. Во рту – изжеванная сигара с зеленым марсианским табаком. Ему не мешало бы побриться.

– Тише, Гризволд, – остановил передний.

Это был полный, не очень высокий человек, кожа на щеках и затылке – гладкая и ровная. Одет он был в типичный марсианский комбинезон, но из гораздо более хорошего материала, чем у остальных фермеров. Высокие сапоги были украшены розовой спиралью.

Во время своих путешествий по Марсу Дэвид Старр ни разу не встречал сапог с одинаковым рисунком, и все были кричаще яркими. Это был признак индивидуальности среди фермеров.

Верзила приблизился к вошедшим, его маленькая грудь раздувалась, лицо гневно исказилось. Он сказал:

– Мне нужны мои документы, Хеннес. Я имею право их получить.

Хеннесом оказался полный человек впереди. Он спокойно ответил:

– Ты не заслуживаешь никаких документов, Верзила.

– Но я не могу получить никакую работу без приличных бумаг. Я работал на вас два года и выполнял свое дело.

– Ты делал больше, чем просто выполнял свое дело. Прочь с дороги! – Хеннес протопал мимо Верзилы, подошел к окну и сказал: – Мне нужен опытный сеятель, хороший работник. И достаточно высокий, чтобы сменить этого малыша, от которого я избавился.

Верзила услышал это.

– Клянусь космосом, – завопил он, – ты прав, я делал больше, чем мне полагалось. Я замечал то, что не должен был замечать, вот что ты хочешь сказать. Я видел, как ты уезжаешь в пустыню ночью, а на следующее утро делаешь вид, что нигде не был. Вот меня и вышвырнули без всяких документов…

Хеннес раздраженно оглянулся через плечо.

– Гризволд, – приказал он, – убери этого придурка.

Верзила не отступил, хотя из Гризволда можно было бы сделать двух таких, как он.

– Ну, хорошо. Подходите по одному, – сказал он высоким голосом.

Но обманчиво медленной, ровной походкой к нему подошел только Дэвид Старр.

Гризволд сказал:

– Приятель, ты стоишь у меня на дороге. Мне нужно выбросить отсюда кое-какой мусор.

– Все в порядке, землянин. Пропусти его ко мне, – выкрикнул, высунувшись из-за Дэвида, Верзила.

Дэвид не обратил на это внимания. Гризволду он сказал:

– Ведь это общественное место, приятель. Мы все имеем право находиться здесь.

– Давай не спорить, приятель, – ответил Гризволд и грубо положил руку на плечо Дэвиду, намереваясь отбросить его в сторону.

Но левая рука Дэвида перехватила запястье Гризволда, а правая устремилась к плечу противника. Гризволд, вращаясь, отлетел назад и ударился о пластиковую перегородку, разделявшую помещение.

– Уж лучше я поспорю, приятель, – сказал Дэвид.

Клерк с криком вскочил из-за стола. Другие чиновники высунулись из своих окошек, но не пытались вмешаться. Верзила со смехом хлопнул Дэвида по спине:

– Неплохо для землянина.

На мгновение Хеннес, казалось, застыл. У третьего фермера, низкорослого и бородатого, с бледным лицом человека, явно проводящего слишком много времени под неярким солнцем Марса и слишком мало под искусственным освещением города, нелепо отвисла нижняя челюсть.

К Гризволду медленно возвращалось дыхание. Он потряс головой. Пнул упавшую на пол сигару. Потом поднял голову – в глазах его была ярость. Он оттолкнулся от стены, и в руке его сверкнула сталь.

Но Дэвид сделал шаг в сторону и поднял руку. Маленький изогнутый цилиндр, который обычно удобно лежал у него под правой рукой, выдвинулся из рукава в ладонь.

– Осторожнее, Гризволд. У него бластер, – крикнул Хеннес.

Дэвид приказал:

– Брось лезвие.

Гризволд выругался, но металл звякнул о пол. Верзила бросился вперед и подобрал его, усмехаясь Гризволду в лицо.

Дэвид протянул руку за лезвием и бросил на него быстрый взгляд.

– Хорошая игрушка для фермера, – сказал он. – Разве на Марсе не действует закон о силовых полях?

Это было самое отвратительное оружие в Галактике. Внешне обычное лезвие из нержавеющей стали, чуть толще обычного ножа, удобно ложащееся в руку. Внутри находился крошечный генератор, создававший невидимое силовое поле, острое, как бритва, длиной не более девяти дюймов, способное разрезать любую материю. Броня против такого поля бесполезна, и, поскольку оно с одинаковой легкостью разрезает и мышцы, и кость, его удар почти неизбежно смертелен.

Хеннес встал между ними.

– А где твое разрешение на бластер, землянин? Убери его, и будем квиты. Пошли отсюда, Гризволд.

– Минутку, – сказал Дэвид, когда Хеннес повернулся. – Вы ищете работника?

Хеннес снова повернулся к нему, брови его удивленно поднялись.

– Я ищу работника. Да.

– Отлично. А я ищу работу.

– Мне нужен опытный сеятель. У тебя есть опыт?

– Пожалуй, нет.

– Когда-нибудь убирал урожай? Пескоходом сможешь управлять? Короче, как я могу судить по твоему костюму, – он сделал шаг назад, чтобы получше разглядеть Дэвида, – ты землянин, который случайно неплохо обращается с бластером. Мне ты не нужен.

– Даже в том случае, – голос Дэвида опустился до шепота, – если я скажу, что интересуюсь пищевыми отравлениями?

Лицо Хеннеса не изменилось, и он, не моргнув глазом, произнес:

– Не понимаю тебя.

– Подумайте получше. – Дэвид слегка улыбался, но в его улыбке не было веселья.

– Работать на марсианской ферме нелегко, – сказал Хеннес.

– Я привык к нелегкой работе.

Фермер взглянул на крепкую фигуру Дэвида.

– Может, ты и прав. Ладно, мы тебя будем кормить, дадим три смены одежды и пару сапог. Пятьдесят долларов за первый год, выплата в конце года. Если весь год не проработаешь, никакой оплаты.

– Согласен. А что за работа?

– Единственная, на какую ты способен. Будешь помощником в столовой. Если хватит мозгов, сможешь продвинуться; если нет, там и проведешь весь год.

– Договорились. А как насчет Верзилы?

Верзила, во время разговора переводивший взгляд с одного на другого, пронзительно воскликнул:

– Нет, сэр, я на этот набитый песком мешок не работаю! И вам не советую.

Дэвид через плечо бросил:

– А небольшая работа в обмен на документы?

– Ну, разве что с месяц, – протянул Верзила.

– Он твой друг? – спросил Хеннес.

Дэвид кивнул.

– Да, я без него не поеду.

– Беру его тоже. Один месяц, и пусть он держит рот закрытым. Никакой платы, только документы. Пошли отсюда. Мой пескоход снаружи.

Впятером они вышли, Верзила и Дэвид шли сзади.

– Я у тебя в долгу, приятель, – сказал Верзила. – Если буду нужен – только свистни.

Пескоход был открытым, но Дэвид видел щели под боками, откуда выдвигались панели, и тогда машина служила хорошим укрытием от песчаных бурь Марса. Колеса широкие, чтобы не тонули в песке. Минимум стекла, да и то сливается с металлом, как будто они родились вместе.

Кругом было полно народу, но никто не обращал внимания на самое обычное зрелище – пескоход с фермерами.

Хеннес сказал:

– Мы сядем впереди. Ты с приятелем садись сзади, землянин.

Говоря это, он занял место водителя. Приборы управления располагались перед ним на щите, выше – ветровое стекло. Гризволд сел справа от Хеннеса.

Верзила устроился сзади. Дэвид собирался последовать за ним, когда Верзила неожиданно воскликнул:

– Берегись!

Кто-то подбирался сзади. Дэвид успел полуобернуться. У дверцы стоял второй спутник Хеннеса, с бледным бородатым лицом. Дэвид действовал быстро, но было уже поздно.

Последнее, что он увидел, – блеск оружия в руке этого человека, потом послышался какой-то мягкий звук. Чувства боли не было, далекий голос произнес:

– Хорошо, Зукис. Садись сзади и присматривай за ними.

Голос, казалось, доносился с конца длинного туннеля. Потом какое-то движение – и абсолютная пустота.

Дэвид Старр упал на сиденье без признаков жизни.

Глава 4 Чужая жизнь

Рваные полосы света проплывали мимо. Дэвид Старр ощутил сильное покалывание во всем теле и давление на спину. Последнее объяснялось тем, что он лежал лицом вверх на жестком матраце. А покалывание, как он знал, было последствием действия станнера, оружия, которое парализовало нервные окончания у основания мозга.

Прежде чем полосы света приобрели смысл, прежде чем он полностью осознал происходящее, Дэвид почувствовал, что его трясут за плечи и шлепают по щекам. Свет устремился в его открытые глаза, и он поднял ноющую руку, чтобы предотвратить следующий шлепок.

Над ним склонился Верзила, его маленькое кроличье личико с круглым вздернутым носом придвинулось совсем близко.

– Клянусь Ганимедом, я уже думал, что тебя прикончили, – сказал он.

Дэвид приподнялся на онемевшем локте.

– Я так себя чувствую, будто это почти правда. Где мы?

– В фермерской тюрьме. Бесполезно пытаться выбраться: двери закрыты, окна зарешечены. – Голос его звучал угнетенно.

Дэвид пощупал под рукой. Бластера не было. Естественно! Этого можно было ожидать.

– Тебе тоже досталось станнера, Верзила? – спросил он.

Верзила покачал головой.

– Зукис уложил меня рукоятью пистолета. – Малыш с отвращением осторожно потрогал голову. Потом выпалил: – Но я перед этим чуть не сломал ему руку.

За дверью послышались шаги. Дэвид сел. Вошел Хеннес, с ним пожилой человек с вытянутым усталым лицом. Его бледно-голубые глаза под густыми седыми бровями, казалось, постоянно щурились. На нем был городской костюм, вполне земного типа. Даже марсианских сапог на нем не было.

Хеннес заговорил сначала с Верзилой.

– Убирайся в столовую и, если только выйдешь без разрешения, будешь разорван надвое.

Верзила скорчил рожу, махнул Дэвиду:

– Пока, землянин, – и вышел с громким топотом.

Хеннес, проводив его взглядом, закрыл дверь. Потом повернулся к человеку с седыми бровями.

– Это он, мистер Макиан. Называет себя Уильямсом.

– Вы рисковали, Хеннес. Если бы он умер, вместе с ним исчезла бы ценная нить.

Хеннес пожал плечами.

– Он был вооружен. Мы не могли иначе. Во всяком случае, он перед вами, сэр.

Дэвид отметил, что они говорят о нем так, будто его здесь нет или он – неодушевленная часть кровати.

Макиан повернулся к нему, взгляд его был жестким.

– Я хозяин этого ранчо. Свыше ста миль в любом направлении – все это владения Макиана. Я указываю, кого освободить, а кого заключить в тюрьму. Я говорю, кто работает, а кто голодает, даже кто живет и кто умирает. Ты меня понял?

– Да, – ответил Дэвид.

– Тогда отвечай откровенно, и тебе нечего бояться. Но, если попытаешься что-нибудь скрыть, мы все равно узнаем. И тогда придется тебя убить. Ты по-прежнему меня понимаешь?

– Понимаю.

– Тебя зовут Уильямс?

– Таково мое имя на Марсе.

– Ладно. Что ты знаешь о пищевых отравлениях?

Дэвид спустил ноги с кровати и начал рассказывать:

– Моя сестра умерла, когда поела хлеба с джемом. Ей было всего двенадцать лет, и она лежала мертвая, а на губах джем. Мы вызвали врача. Он сказал, что это пищевое отравление, и велел ничего не есть в доме, пока он не вернется со специальными инструментами. Но он так и не вернулся. Вместо него пришли другие. Пришел большой начальник. С ним сыщики. Начальник велел нам описать все происшедшее. И сказал, что это был сердечный приступ. Мы пытались спорить с ним. Это нелепо: у сестры было здоровое сердце. Но он нас не слушал. Сказал, что, если будем распространять глупые сплетни о пищевом отравлении, у нас будут неприятности. Банку джема он забрал с собой. Даже рассердился на нас за то, что мы вытерли джем с губ сестры. Я попытался связаться с врачом, но медсестра уверяла, что его нет. Я ворвался в кабинет – врач был там. Он сказал, что его диагноз неверен. Он, похоже, боялся разговаривать со мной. Я пошел в полицию, но там меня не стали слушать. Джем из банки, которую забрал тот человек, был единственным, чего в этот день не ели остальные. Банку только что открыли, ее привезли с Марса. Мы люди старомодные и предпочитаем обычную пищу. Джем был единственным марсианским продуктом в доме. Я рылся в газетах, пытаясь выяснить, были ли еще случаи пищевых отравлений. Все это казалось мне очень подозрительным. Я даже поехал в Интернациональный Город. Ушел с работы и решил так или иначе выяснить, кто убил мою сестру, кто за это отвечает. Но всюду натыкался на глухую стену, а потом появились полицейские с ордером на мой арест. Я почти ожидал этого и опередил их на шаг. Сюда, на Марс, я явился по двум причинам. Во-первых, это единственная возможность не попасть в тюрьму (хотя сейчас мне так уже не кажется), во-вторых, потому что кое-что я все-таки узнал. В ресторанах Интернационального Города было несколько случаев подозрительных смертей, и во всех этих случаях к столу подавали марсианские деликатесы. Поэтому я решил, что найду ответ на Марсе.

Макиан тер пальцем подбородок. Он сказал:

– Звучит правдоподобно. Как вы считаете, Хеннес?

– Нужно взять у него имена и даты и все проверить. Мы ведь не знаем, кто он на самом деле.

Голос Макиана звучал почти жалобно:

– Вы ведь понимаете, что мы не можем этого сделать. Я не хочу, чтобы поползли слухи. Это поставит под угрозу синдикат. – Он повернулся к Дэвиду. – С тобой поговорит Бенсон, наш агроном. – Потом снова повернулся к Хеннесу: – Оставайтесь здесь до прихода Бенсона.

Примерно через полчаса пришел Бенсон. Все это время Дэвид лежал на кровати, не обращая никакого внимания на Хеннеса, тот отвечал ему тем же.

Открылась дверь, и послышался голос:

– Я Бенсон.

Мягкий неуверенный голос принадлежал круглолицему человеку лет сорока, с редеющими волосами песочного цвета и в очках без оправы. Его маленький рот растянулся в улыбке, и он произнес:

– А вы, вероятно, Уильямс?

– Верно, – ответил Дэвид Старр.

Бенсон внимательно оглядел молодого землянина, как бы исследуя его взглядом. Потом спросил:

– Вы расположены к насилию?

– Я безоружен, – ответил Дэвид, – и нахожусь на ферме, полной людей, готовых убить меня, если я что-то сделаю не так.

– Верно. Не оставите ли нас, Хеннес?

Хеннес вскочил на ноги.

– Это опасно, Бенсон.

– Пожалуйста, Хеннес. – Бенсон кротким взглядом посмотрел сквозь очки.

Хеннес что-то проворчал, раздраженно шлепнул рукой по голенищу сапога и вышел. Бенсон закрыл за ним дверь.

– Видите ли, Уильямс, за последние полгода я стал тут важной шишкой. Даже Хеннес меня слушается. Но я все еще не привык к этому. – Он опять улыбнулся. – Скажите. Мистер Макиан говорит, что вы были свидетелем смерти в результате пищевого отравления.

– Умерла моя сестра.

– О! – Бенсон покраснел. – Извините. Я понимаю, это для вас болезненная тема, но не расскажете ли подробности? Это очень важно.

Дэвид повторил то, что рассказывал раньше Макиану.

Бенсон спросил:

– И все произошло быстро?

– От пяти до десяти минут после еды.

– Ужасно. Ужасно. Вы даже не понимаете, как это ужасно. – Он нервно потирал руки. – Во всяком случае, я хочу кое-что объяснить вам, Уильямс. И хотя о многом вы догадались сами, я чувствую вину за смерть вашей сестры. Все мы на Марсе виноваты, пока не раскроем загадку. Видите ли, эти отравления продолжаются уже несколько месяцев. Кое-кто из нас начинает понимать суть происходящего.

Мы проследили путь всей отравленной пищи и уверены, что ее нет ни на одной ферме. Но кое-что выяснилось: вся отравленная пища отправляется из Винград-сити; остальные два города ни при чем. Это, несомненно, указывает на источник инфекции в самом городе, и Хеннес занимается этим направлением. Он по ночам ездит в город в собственные разведывательные экспедиции, но пока ему ничего не удалось выяснить.

– Понятно. Это объясняет замечание Верзилы, – сказал Дэвид.

– Что? – Лицо Бенсона удивленно дернулось, потом прояснилось. – А, вы имеете в виду того малыша, который все время кричит. Да, он однажды заметил отъезд Хеннеса, и Хеннес вышвырнул его с фермы. Хеннес очень вспыльчивый человек. Я думаю, он был не прав… Нет никакого сомнения, что весь яд проходит через Винград-сити. Это порт целого полушария.

Сам мистер Макиан считает, что инфекция сознательно распространяется какими-то людьми. Он и некоторые другие члены синдиката получили предложения продать фермы по смехотворно низким ценам. Но есть ли связь между предложением и этой ужасной историей?..

Дэвид внимательно слушал. Потом спросил:

– А кто сделал эти предложения?

– Откуда нам знать? Я видел письма. Там говорится, что, если предложения будут приняты, синдикат получит закодированное послание на определенной волне. В письмах также говорится, что с каждым месяцем цена будет понижаться на десять процентов.

– А нельзя проследить, откуда эти письма?

– Боюсь, что нет. Они пришли обычной почтой с пометкой «Астероиды». Можно ли отыскать кого-нибудь в астероидах?

– Поставили ли в известность Планетарную полицию?

Бенсон негромко рассмеялся.

– Думаете, мистер Макиан или любой другой член синдиката обратится по такому поводу в полицию? Для них это объявление войны. Вы не понимаете марсианский менталитет, мистер Уильямс. Здесь не обращаются к закону, если уверены, что справятся самостоятельно. Ни один фермер так не поступит. Я предложил, чтобы информацию довели до сведения Совета Науки, но мистер Макиан не согласился даже на это. Он сказал, что Совет и так этим занимается – без всякого успеха, и он постарается обойтись без него. И тут на сцене появляюсь я.

– Вы тоже этим занимаетесь?

– Да. Я ведь местный агроном.

– Так назвал вас мистер Макиан.

– Угу. Строго говоря, агроном должен заниматься сельскохозяйственной наукой. Меня учили поддерживать плодородность почвы, правильный севооборот и прочее. Агрономов немного, и тут можно выдвинуться, хотя фермеры иногда теряют терпение и считают нас, выпускников колледжей, слабоумными резонерами без всякого практического опыта. Но я прошел дополнительную подготовку в области ботаники и бактериологии, поэтому мистер Макиан назначил меня старшим во всей программе по расследованию пищевых отравлений на Марсе. Остальные члены синдиката с этим согласились.

– И что же вы обнаружили, мистер Бенсон?

– Не больше, чем Совет Науки. Это неудивительно, учитывая, насколько меньше у меня оборудования и научной помощи сравнительно с Советом. Но я разработал некоторые теории. Отравление происходит слишком быстро и может вызываться только бактериальным ядом. Во всяком случае, об этом говорит поражение нервов и все остальные симптомы. Я подозреваю сугубо марсианские бактерии.

– Что?

– На Марсе есть жизнь, знаете ли. Когда на нем впервые появились земляне, здесь уже были простейшие формы жизни. Огромные водоросли, чей сине-зеленый цвет был замечен в телескопы еще до начала космических путешествий. На водорослях были обнаружены бактериеподобные формы и даже маленькие насекомоподобные существа, которые свободно передвигались, но питались, как растения.

– Они по-прежнему существуют?

– Конечно. Мы очистили от них большие площади поверхности, прежде чем превратить их в фермы, и заселили почвы земными бактериями, необходимыми для растений. Но на неосвоенных землях марсианская жизнь по-прежнему процветает.

– Но как она может поражать наши растения?

– Хороший вопрос. Видите ли, марсианские фермы не похожи на земные, к которым вы привыкли. На Марсе фермы не открыты Солнцу и воздуху. Марсианское солнце не дает достаточно тепла для земных растений, и тут нет дождей. Но зато есть хорошая плодородная почва и достаточно двуокиси углерода, которой в основном питаются растения. Поэтому растения на Марсе живут под огромными стеклянными плитами. Их высаживают, за ними ухаживают, их убирают почти полностью автоматически, так что наши фермеры – это прежде всего механизаторы. Фермы искусственно орошаются системой, берущей начало у ледяных шапок и охватывающей всю планету.

Я вам все это рассказываю, чтобы вы поняли: трудно обычным путем заразить растения. Поля закрыты и охраняются со всех сторон, но только не снизу.

– А это что значит? – спросил Дэвид.

– Это значит, что внизу находятся марсианские пещеры, а в них могут жить разумные марсиане.

– Люди?

– Нет, не люди. Но разумные существа. У меня есть основания считать, что на Марсе живут разумные существа, заинтересованные в том, чтобы стереть землян с лица своей планеты.

Глава 5 Обед

– Какие у вас есть основания?.. – начал Дэвид.

Бенсон выглядел смущенным. Он медленно провел рукой по голове, приглаживая редкие волосы, почти не закрывающие лысину. Сказал:

– Не такие, чтобы я смог убедить Совет Науки. Не такие, которые смогли бы убедить мистера Макиана. Но я считаю, что я прав.

– Хотите поговорить об этом?

– Не знаю. Откровенно говоря, я давно не разговаривал ни с кем, кроме фермеров. А вы, очевидно, окончили колледж. По какому предмету вы специализировались?

– По истории, – быстро ответил Дэвид. – Моя тема – международная политика в раннеатомный период.

– Ага. – Бенсон выглядел разочарованным. – А были у вас какие-нибудь естественно-научные курсы?

– Несколько химических, один зоологический.

– Понятно. Мне пришло в голову, что я мог бы убедить мистера Макиана позволить вам помогать мне в лаборатории. Работы немного, учитывая, что у вас нет специальной подготовки, но это лучше того, что вам предложит Хеннес.

– Благодарю вас, мистер Бенсон. Но что же марсиане?

– А, да. Все очень просто. Вы, должно быть, не знаете, но под поверхностью Марса, в нескольких милях под поверхностью, есть огромные пещеры. Это установлено наблюдениями за землетрясениями, вернее, за марсотрясениями. Некоторые исследователи считают, что пещеры появились естественным путем в результате действия воды, когда на Марсе еще существовали океаны. Но недавно уловили излучение, идущее снизу. Источник его может быть только разумным. Сигналы слишком упорядоченны.

Если подумать, все станет ясным. На молодом Марсе было достаточно воды и кислорода для поддержания жизни, но сила тяжести здесь только две пятых земной, поэтому и вода, и кислород медленно улетучивались в космос. Если на планете существовала разумная жизнь, она должна была предвидеть это. Марсиане построили гигантские пещеры под поверхностью своей планеты и переселились туда с достаточным запасом воды и воздуха, чтобы жить бесконечно долго, если сохранять одинаковый уровень населения. Теперь предположим, что эти марсиане обнаруживают на поверхности своей планеты новый разум – жизнь с другой планеты. Предположим, они отвергают нас или боятся нашего неизбежного вмешательства. То, что мы называем пищевыми отравлениями, может быть бактериологической войной.

Дэвид задумчиво произнес:

– Да, я вас понимаю.

– Но поймет ли синдикат? Или Совет Науки? Ну, неважно. Вскоре вы будете работать со мной, и, может, вместе нам удастся убедить их.

Бенсон улыбнулся и протянул маленькую руку, которая потонула в большой руке Дэвида.

– Наверно, теперь вас выпустят, – сказал он.

Его действительно выпустили, и впервые за все время Дэвид смог наблюдать жизнь марсианской фермы. Она, разумеется, была укрыта куполом, как и город. Дэвида это не удивило. На Марсе иначе нельзя: только купол дает возможность свободно дышать и чувствовать привычную силу тяжести.

Естественно, купол был гораздо меньше городского. В самом высоком месте он едва достигал ста футов, его прозрачная поверхность видна была во всех подробностях. Полоски белого флюоресцирующего света перекрывали слабый свет солнца. Закрытая территория занимала около половины квадратной мили.

Впрочем, за исключением первого вечера, у Дэвида было мало времени для наблюдений. Ферма полна людей, и всех их нужно кормить трижды в день. По вечерам, когда работа заканчивалась, людям, казалось, не было конца. Дэвид стойко держался за раздаточным столом, а мимо него проходили фермеры с пластиковыми тарелками. Дэвид со временем узнал, что такие тарелки изготовляются специально для Марса. От тепла человеческой руки они размягчаются, их можно согнуть и запаковать пищу, если необходимо нести ее в пустыню. Так они сохраняют тепло и не дают проникнуть песку. В куполе они снова распрямляются и используются как обычные тарелки.

Фермеры обращали на Дэвида мало внимания. Только Верзила изредка махал ему рукой. Его маленькая фигурка скользила среди столов, где он заменял бутылочки и баночки с соусами и пряностями. Для малыша это было значительное понижение в социальном статусе, но он отнесся к нему философски.

– Всего лишь на месяц, – объяснил он как-то, когда они на кухне готовились к обеду, а повар вышел по каким-то делам, – и большинство парней знают, в чем дело, и не пристают ко мне. Конечно, есть Гризволд, Зукис и вся их банда: крысы, которые лижут сапоги Хеннеса. Но во имя космоса, какое мне дело? Я здесь на несколько недель.

В другой раз он сказал:

– Не беспокойся, что парни не ладят с тобой. Они знают, что ты землянин, но не знают, что для землянина ты слишком хорош, как я это знаю. Хеннес постоянно за мной подглядывает, и Гризволд тоже; не хотят, чтобы я разговаривал с парнями, а то бы я им все объяснил. Но они поймут.

Однако шло время, а для Дэвида все оставалось по-прежнему: порция тушеной картошки, черпак гороха, маленький кусочек мяса (продуктов животноводства на фермах мало, их привозят с Земли). Затем фермер сам брал немного печенья и чашку кофе. За ним другой фермер с тарелкой – еще порция тушеной картошки, еще черпак гороха и так далее. Для всех, похоже, Дэвид Старр был всего лишь землянином с черпаком в одной руке и большой вилкой в другой. У него не было даже лица, только черпак и вилка.

Повар просунул голову в дверь, его свиные глазки смотрели поверх свисавших щек.

– Эй, Уильямс, бери ноги в руки и тащи еду в особую столовую.

Макиан, Бенсон, Хеннес и некоторые другие, занимавшие более высокое положение или долго прослужившие, обедали в отдельной комнате. Они сидели за столами, и пищу им приносили. Дэвиду уже приходилось их обслуживать. Он поставил подходящую для этого случая посуду на сервировочный столик и покатил его в столовую.

Начав со столика, за которым сидели Макиан, Хеннес и еще двое, Дэвид ловко скользил между обедающими. Возле Бенсона он задержался. Агроном с улыбкой взял тарелку, сказал «Здравствуйте» и начал с аппетитом есть. Дэвид с добросовестным видом наклонился над его столиком, чтобы стряхнуть невидимые крошки. Губы его оказались возле уха Бенсона, и он едва слышно прошептал:

– Кто-нибудь здесь, на ферме, отравился?

Бенсон вздрогнул, услышав это, и удивленно взглянул на Дэвида. И тут же отвел глаза, стараясь выглядеть равнодушным. Он отрицательно покачал головой.

– А овощи ведь марсианские, – прошептал Дэвид.

Громкий голос прозвучал в комнате. Грубый крик с дальнего столика:

– Клянусь космосом, долго ли этот земной осел будет идти ко мне?

Это был Гризволд. Его лицо было так же покрыто щетиной, как и в день их знакомства. Вероятно, он все же иногда бреется, подумал Дэвид, потому что щетина не становится длиннее, но и короче тоже не становится.

Гризволд сидел за последним столиком. Он продолжал что-то бормотать, кипя от гнева.

Рот его скривился.

– Тащи тарелку, жокей с подносом. Быстрее, быстрее.

Дэвид продолжал неторопливо двигаться, и, когда он наконец добрался до стола Гризволда, тот в бешенстве замахнулся на него вилкой. Но Дэвид реагировал быстро, и вилка ударилась о поднос.

Держа поднос в левой руке, правой Дэвид перехватил запястье Гризволда. Сжал. Трое приятелей задиры вскочили из-за столика, оттолкнув стулья.

Прозвучал голос Дэвида, негромкий, ледяной, смертельно ровный:

– Опусти вилку и попроси прилично, не то получишь все сразу.

Гризволд вырывался, но Дэвид продолжал держать его. Коленом он прижимал стул Гризволда, не давая тому откинуть его.

– Проси прилично, – повторил Дэвид. Улыбка его была обманчиво мягкой. – Как воспитанный человек.

Гризволд тяжело дышал. Вилка выпала из его онемевших пальцев. Он проворчал:

– Дай мне поднос.

– И все?

– Пожалуйста. – Он выплюнул это слово.

Дэвид поставил поднос на стол и выпустил побледневший кулак Гризволда, из которого отхлынула вся кровь. Растерев бесчувственную руку, Гризволд поднял вилку и в ярости оглядел столовую, но на лицах присутствующих было только равнодушие или насмешка. Фермеры Марса – суровые люди: каждый должен уметь постоять за себя.

Макиан встал.

– Уильямс, – позвал он.

Дэвид подошел.

– Да, сэр.

Макиан ничего не сказал о происшествии, только внимательно оглядел Дэвида, как будто увидел его впервые. Потом спросил:

– Хотите участвовать в завтрашней проверке?

– В проверке, сэр? А что это такое? – Дэвид незаметно осмотрел столик. Бифштекс Макиана исчез, но горох оставался, картошка тоже почти не тронута. Очевидно, у Макиана не было аппетита Хеннеса: у того тарелка уже опустела.

– Проверка – это ежемесячный объезд фермы. Это старый фермерский обычай. Мы исследуем растительность, ищем случайные поломки, проверяем состояние и работу ирригационного оборудования и механизмов, выявляем случаи браконьерства. В проверке должно участвовать как можно больше людей.

– С радостью, сэр.

– Хорошо! Я думаю, вы справитесь. – Макиан повернулся к Хеннесу, который внимательно слушал с холодным, лишенным выражения взглядом. – Мне нравится этот парень, Хеннес. Может, из него выйдет толк. Да, Хеннес… – тут Макиан понизил голос, и Дэвид, отходя, не мог уловить ни слова, но по быстрому взгляду, который владелец фермы бросил в сторону столика Гризволда, он понял, что это было не слишком лестное замечание в адрес фермера.

Дэвид Старр сквозь сон услышал шаги и насторожился еще до того, как проснулся. Он мгновенно соскользнул с кровати и забрался под нее. В свете тусклых флюоресцентных ламп появились чьи-то голые ноги. Во время сна лампы приглушались, но продолжали гореть, иначе было бы совершенно темно.

Дэвид выжидал. Он слышал, как шуршат простыни, потом голос:

– Землянин, землянин, где, во имя космоса…

Дэвид коснулся одной из ног и был вознагражден: кто-то резко отпрыгнул и затаил дыхание.

Пауза, затем перед ним вырисовалась бесформенная в полутьме голова.

– Землянин, ты здесь?

– А где мне еще спать, Верзила? Под кроватью лучше всего.

Малыш раздраженно и сварливо ответил:

– Я мог бы закричать и оказался бы по уши в дерьме. Мне нужно с тобой поговорить.

– Давай. – Дэвид неслышно рассмеялся и забрался обратно в кровать.

Верзила начал:

– Ты слишком подозрителен для землянина.

– Еще бы, – ответил Дэвид. – Я намерен долго прожить.

– Не проживешь, если не будешь осторожен.

– Нет?

– Нет. Я дурак, что пришел сюда. Если меня застукают, пропали мои бумаги. Но ты мне помог, и теперь моя очередь. Что ты сделал этой гниде Гризволду?

– Небольшая потасовка в столовой.

– Потасовка? Он вне себя от ярости. Хеннес с трудом его сдерживает.

– Ты мне это хотел сказать, Верзила?

– Отчасти. Я видел их за гаражом перед самым сном. Они не знали, что я там, а я помалкивал. Хеннес вынимал из Гризволда всю начинку: сначала за то, что тот начал ссору в присутствии Старика, потом за то, что не сумел кончить то, что начал. Гризволд ничего не желал слушать. Говорил только, что прикончит тебя. Хеннес сказал… – Верзила внезапно замолчал. – Ты разве не говорил, что, по-твоему, Хеннес чист?

– Похоже, так.

– А эти ночные поездки?

– Ты застукал его только раз.

– Этого достаточно. Если все законно, почему не говорить об этом открыто?

– Не мне это объяснять, но мне кажется, что все по закону.

– В таком случае что он имеет против тебя? Почему не отзовет своих псов?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, когда Гризволд кончил говорить, Хеннес велел ему держаться поодаль. Он сказал, что ты будешь завтра на проверке, вот тогда настанет время. Поэтому я и решил предупредить тебя, землянин. Лучше воздержись от проверки.

Дэвид был по-прежнему спокоен.

– Для чего настанет время, Хеннес сказал?

– Я больше ничего не слышал. Они отошли, а я не мог за ними пойти, они бы меня увидели. Но мне все кажется ясным.

– Может быть. Но лучше попробуем узнать, что они на самом деле имели в виду.

Верзила придвинулся, как будто хотел в полутьме получше разглядеть лицо Дэвида.

– Как это?

– А как ты думаешь? Поеду на проверку и дам им возможность попробовать, – ответил Дэвид.

– Не делай этого! – выдохнул Верзила. – Ты на проверке с ними не справишься. Ты ведь ничего не знаешь о Марсе, землянин.

– Тогда считай, что это самоубийство, – флегматично отозвался Дэвид. – Подождем и увидим. – Он потрепал Верзилу по плечу, повернулся и снова уснул.

Глава 6 «В пески!»

Предпроверочная суматоха под куполом фермы началась, как только включили основное освещение. Стоял страшный шум и дикая суета. Пескоходы строились в колонны, каждый фермер занимался своей машиной.

Макиан мелькал тут и там, нигде надолго не задерживаясь. Хеннес своим ровным энергичным голосом распределял задания и назначал маршруты по обширным просторам фермы. Проходя мимо Дэвида, он остановился.

– Уильямс, вы по-прежнему намерены участвовать в проверке?

– Не хотел бы пропустить ее.

– Ладно. Поскольку своей машины у вас нет, даю вам из наших запасов. Это теперь ваш пескоход, и вы должны содержать его в рабочем состоянии. Любые поломки и повреждения, которых, как мы сочтем, можно было бы избежать, за ваш счет. Понятно?

– Согласен.

– Я назначаю вас в отряд Гризволда. Я знаю, что вы с ним не ладите, но он наш лучший полевой работник, а вы землянин без всякого опыта. Поэтому вам нужен хороший руководитель. Пескоход сможете вести?

– Думаю, что после небольшой практики смогу вести любую машину.

– Да? Дадим вам возможность доказать это. – Он уже собрался уходить, когда кто-то заметил: – А ты куда это собрался?

В помещение сбора только что вошел Верзила. На нем были новый комбинезон и сапоги, начищенные до зеркального блеска. Волосы тщательно прилизаны, а розовое лицо гладко выскоблено. Он протянул:

– На проверку, Хеннес… мистер Хеннес. Я не в заключении, и, как у всякого фермера с лицензией, у меня есть свои права, хоть вы и приставили меня к обедам. Это значит, что я могу участвовать в проверках. Это также значит, что у меня есть право на свою машину и на свой старый отряд.

Хеннес пожал плечами.

– Ты, наверно, начитался книг про всякие права, и я даже верю, там все это есть. Но еще неделя, Верзила, еще одна неделя. Если после этого ты хоть раз покажешь нос на территории мистера Макиана, я попрошу настоящего человека наступить на тебя и раздавить.

Верзила угрожающе шагнул к Хеннесу, но тот уже отвернулся, и Верзила обратился к Дэвиду:

– Когда-нибудь надевал маску, землянин?

– Нет, никогда. Но, конечно, я о них слышал.

– Слышать – не значит пользоваться. Я проверил одну для тебя. Сейчас покажу тебе, как это делается. Нет, нет, убери пальцы отсюда. Смотри, как я держу. Вот так. Теперь на голову и проверь, чтоб постромки сзади не перепутались, не то получишь головную боль. Можешь что-нибудь видеть?

Лицо Дэвида превратилось в чудовищную пластиковую морду, а два шланга, идущих к цилиндрам с кислородом, еще более увеличивали нечеловеческую уродливость его облика.

– Трудно дышать? – спросил Верзила.

Дэвид тщетно пытался вдохнуть воздух, но ему пришлось сорвать маску.

– Как ты ее включаешь? Тут нет никакого клапана.

Верзила рассмеялся.

– Это тебе за то, что ты меня напугал прошлой ночью. Клапан не нужен. Цилиндры включаются автоматически под действием тепла твоего лица и испарений; и автоматически отключаются, как только снимаешь маску.

– Значит, в ней что-то не в порядке. Я…

– Все в порядке. Она действует при давлении в одну пятую нормального, и, конечно, ты не можешь вдохнуть, когда находишься под куполом. Снаружи все будет в порядке: хоть и одна пятая нормы, зато чистый кислород. У тебя будет столько же кислорода, сколько ты получаешь всегда. Помни только одно: вдыхать нужно через нос, а выдыхать через рот, иначе очки затуманятся, а это плохо.

Верзила с важным видом обошел высокую стройную фигуру Дэвида и покачал головой.

– Не знаю, как быть с твоими сапогами. Черное и белое! Ни один марсианин такого не наденет.

И он с удовольствием посмотрел на собственные желто-зеленые сапоги.

– Ничего. Лучше иди к своему пескоходу. Кажется, все готово к выезду, – посоветовал Дэвид.

– Ты прав. Ну ладно. Следи за изменением тяготения. Если не привык, это перенести труднее всего. И, землянин…

– Да?

– Держи глаза открытыми. Ты знаешь, о чем я.

– Спасибо. Постараюсь.

Пескоходы выстроились по девять в ряд. Всего было больше ста машин, в каждой сидел фермер и смотрел вперед. Пескоходы были исписаны граффити – образцами местного юмора. Пескоход, переданный Дэвиду, пестрел подобными остротами, оставшимися от полудюжины предшествующих владельцев, начиная с «Берегитесь, девушки!» на пулеобразном носу машины до «Это не песчаная буря, это я» на заднем бампере.

Дэвид забрался в машину и закрыл дверцу. Она прилегала очень плотно. Не было ни малейшей щели. Прямо над головой помещался вентилятор, очищающий воздух и уравновешивающий давление внутри и вне машины. Лобовое стекло было не совсем прозрачным. Его покрывал легкий налет – свидетельство множества песчаных бурь, выдержанных пескоходом.

Мимо прошел, яростно жестикулируя, Гризволд. Дэвид открыл дверцу.

Гризволд крикнул:

– Опусти передний щиток, придурок. Никакой бури нет.

Дэвид поискал нужную кнопку и нашел ее на ручке рулевого управления. Ветровые щиты, которые, казалось, были сплавлены с металлом, скользнули вниз, в специальные щели. Видимость улучшилась. «Конечно, – подумал Дэвид, – в марсианской атмосфере вряд ли нас ждет беспокоящий ветер. Сейчас лето. Не должно быть холодно».

Его окликнули:

– Эй, землянин!

Он оглянулся. Ему махал Верзила. Он тоже был в группе Гризволда. Дэвид помахал ему в ответ.

Начала подниматься секция купола. Девять машин неуклюже двинулись вперед. Секция закрылась за ними. Прошло несколько минут, она снова открылась, за ней было пусто. Туда въехало еще девять машин.

Неожиданно и громко прозвучал в ушах голос Гризволда. Дэвид повернулся и увидел маленький передатчик. Зарешеченное окошко над рулем оказалось микрофоном.

– Восьмой отряд, готовы?

Последовательно зазвучали голоса:

– Номер один готов; номер два готов; номер три готов.

После номера шесть наступила пауза. Всего на несколько секунд. Потом Дэвид отозвался:

– Номер семь готов.

Последовало:

– Номер восемь готов.

И последним откликнулся Верзила:

– Номер девять готов.

Секция купола снова поднялась, и машины рядом с Дэвидом двинулись. Он осторожно нажал на реостат, управляющий током, идущим через двигатель. Его пескоход дернулся, едва не уткнувшись в бампер передней машины.

Дэвид отпустил реостат, чувствуя, как машина дрожит. Еще осторожнее он повел ее. Секция закрылась за ними, как некий туннель.

Дэвид услышал резкий свист: из секции выкачивали воздух, должно быть, под основной купол. Он почувствовал, как ускоренно бьется сердце, но руки его еще крепче сжали руль.

Одежда его раздулась, и воздух начал выходить сквозь щель между сапогами и бедром. В руках и на подбородке закололо, он почувствовал, как его распирает изнутри. Несколько раз Дэвид сглотнул, чтобы уменьшить боль в ушах. Через пять минут он почувствовал, что дышит с трудом: не хватало кислорода.

Другие надевали маски. Он сделал то же самое, и на этот раз кислород ровно потек в легкие. Дэвид глубоко дышал, выдыхая через рот. Руки и ноги у него по-прежнему покалывало, но уже меньше.

Теперь секция открылась прямо перед ним, и впереди блеснули в слабом свете солнца красноватые пески Марса. Из восьми глоток послышался единодушный крик:

– В пески!

И первая машина двинулась.

Традиционный фермерский клич высоко звучал в разреженной атмосфере Марса.

Дэвид отпустил реостат, и его пескоход медленно пополз к границе между металлом купола и песками Марса.

И тут его ударило!

Неожиданное изменение силы тяжести было подобно падению с тысячефутовой высоты. Сто двадцать фунтов веса Дэвида из двухсот исчезли, когда он пересек границу, и он почувствовал, будто его ударили в живот. Он крепче сжал руль, а ощущение падения, падения, падения продолжалось. Пескоход резко вильнул.

Послышался голос Гризволда. В нем сохранилась грубая хрипота, хотя разреженный воздух слабее передавал звуки:

– Номер семь! Назад в линию!

Дэвид боролся с рулем, боролся с собственными чувствами, пытался ясно видеть. Он лихорадочно вдыхал кислород. Постепенно становилось лучше.

Он видел, как Верзила беспокойно посматривает в его сторону. Снял руку с руля, чтобы помахать, потом опять сосредоточился на дороге.

Марсианская пустыня почти плоская; плоская и голая. Здесь нет ни кустика. В частности, этот район был мертв уже неизвестно сколько миллионов лет. Но тут Дэвиду пришло в голову, что, возможно, он ошибается.

Возможно, пески еще недавно были покрыты сине-зелеными микроорганизмами, пока не пришли земляне и не выжгли их, чтобы получить место для фермы.

Передние машины поднимали столбы пыли, которая тихо, как в замедленной съемке, вздымалась и так же тихо падала.

Машина Дэвида двигалась с трудом. Он добавлял и добавлял скорости, но что-то было не в порядке. Другие пескоходы тяжело ползли по пустыне, а он прыгал, как заяц. При малейшей неровности поверхности, на каждом незначительном скальном выступе его машина взлетала. Она медленно поднималась в воздух на несколько дюймов, продолжая вертеть колесами в пустоте, и так же медленно опускалась, сильно дергаясь, когда колеса касались поверхности.

Дэвид отстал, а когда попытался прибавить скорость, прыжки стали еще выше. Конечно, это результат уменьшившейся силы тяжести, но почему на других она не действует?

Становилось холодно. Даже летом температура на Марсе едва выше точки замерзания. Дэвид мог прямо смотреть на солнце. Карликовое солнце на бледном небе светило так слабо, что были видны три-четыре звезды. Атмосфера Марса слишком разреженная, чтобы они потерялись в рассеянном свете, как это происходит в голубом небе Земли.

Снова зазвучал голос Гризволда:

– Машины номер один, четыре и семь – налево. Машины номер два, пять и девять – направо. Машины два и три – старшие в своих подсекциях.

Машина Гризволда – номер один – начала поворачивать налево, и Дэвид, следя за ней взглядом, заметил темную линию на горизонте. Номер четыре следовал за первым, и Дэвид резко повернул руль налево, чтобы не отстать.

То, что произошло вслед за этим, захватило его врасплох. Его машину резко занесло, и он едва успел это понять. Отчаянно повернув руль в направлении поворота, Дэвид включил энергию на полную мощность, чувствуя, как колеса цепляются за почву. Пустыня вокруг закружилась, так что видна была сплошная краснота.

Высокий голос Верзилы прозвучал в передатчике:

– Нажми срочное торможение! Справа от реостата.

Дэвид отчаянно искал срочное торможение, что бы оно ни значило, и не находил. Темная линия снова появилась перед глазами и исчезла. На этот раз она была резче и шире. Даже при быстром вращении Дэвиду стала ужасающе ясна ее природа. Это была одна из трещин Марса, длинная и прямая щель, подобная гораздо более многочисленным лунным трещинам. Такие расселины в поверхности планеты возникли много миллионов лет назад, когда планета ссыхалась. В ширину они достигали нескольких сотен футов, а глубину не испытывал ни один человек.

– Розовая плоская кнопка, – кричал Верзила. – Нажимай ногами повсюду!

Дэвид так и поступил, и что-то под его ногой поддалось. Раздался резкий скрежет, и быстрое вращение прекратилось. Поднялись облака пыли, Дэвид задыхался и ничего не видел.

Склонившись над рулем, он ждал. Машина определенно двигалась медленнее. И наконец остановилась.

Дэвид откинулся в кресле, чтобы перевести дух. Потом снял маску и стал протирать ее внутреннюю поверхность. Холодный воздух жег нос и глаза. Снова надев маску, Дэвид огляделся. Одежда его стала красновато-серой от пыли, на подбородке застыла грязь. На губах он чувствовал пыль, все внутри машины было покрыто грязью.

Две остальные машины из его подсекции остановились рядом. Из одной выбирался Гризволд, лицо его под маской было чудовищным. Он сказал:

– Землянин, ремонт машины за твой счет. Хеннес тебя предупреждал.

Дэвид открыл дверцу и выбрался. Снаружи машина выглядела еще хуже. Шины порваны, сквозь них торчат большие зубья – очевидно, это и есть экстренное торможение.

– Ни одного цента из моей платы. С машиной что-то не в порядке, – ответил Дэвид.

– Это точно. Водитель. Тупой, неповоротливый водитель – вот что неладно у этой машины.

Со скрежетом подошел еще один пескоход, и Гризволд повернулся к нему.

Щетина его взъерошилась.

– Убирайся отсюда, подпружная вошь! Берись за работу!

Из кабины выпрыгнул Верзила.

– Сначала взгляну на машину землянина.

Верзила весил на Марсе меньше пятидесяти фунтов. Один легкий прыжок – и он оказался рядом с Дэвидом. На мгновение склонился рядом с его пескоходом, потом выпрямился.

– А где прутья балласта, Гризволд?

– Что за прутья балласта, Верзила? – спросил Дэвид.

Коротышка быстро заговорил:

– Когда выводят эти машины в низкое тяготение, надевают по обе стороны оси тяжелые брусья. В высоком тяготении их снимают. Прости, приятель, но я и подумать не мог…

Дэвид остановил его. Губы его сжались. Теперь понятно, почему его машина прыгала, когда остальные спокойно двигались по поверхности. Он повернулся к Гризволду.

– Ты знал, что их нет?

Гризволд выругался.

– Каждый сам отвечает за свою машину. Если ты не заметил, что их нет, это твоя вина.

Постепенно подъехали все машины. Вокруг спорящих образовался кружок заросших мужчин, они спокойно и внимательно слушали и не вмешивались.

Верзила бушевал.

– Ты кусок кварца, а этот парень новичок. Он не мог знать…

– Тише, Верзила, – прервал его Дэвид. – Это мое дело. Вторично спрашиваю, Гризволд. Ты знал об этом заранее?

– А я тебе говорил, землянин. В пустыне каждый заботится о себе сам. Я тебе не мамочка.

– Ладно. В таком случае проявлю заботу прямо сейчас. – Дэвид осмотрелся. Они находились на самом краю пропасти. Еще десять футов, и он был бы мертв. – Однако ты тоже позаботься о себе, потому что я беру твою машину. Можешь отвести мою назад на ферму или оставаться здесь – мне все равно.

– Клянусь Марсом! – Рука Гризволда метнулась к бедру.

Из кружка зрителей послышался хриплый крик:

– Честная схватка! Честная схватка!

Законы марсианской пустыни суровы, но они не допускают, чтобы у одного из противников было преимущество. Все понимают необходимость этого, и все следят за соблюдением правил. Только такая взаимная договоренность спасает от внезапных ударов ножом в спину или выстрелов из бластера в живот.

Окинув взглядом жесткие лица окружающих, Гризволд сказал:

– Под куполом. За работу, парни.

Дэвид возразил:

– Встретимся и под куполом, если захочешь. А пока посторонись.

Он не спеша пошел вперед, и Гризволд отступил.

– Ты, тупой новичок! Честная схватка в масках невозможна. У тебя есть что-нибудь в голове?

– Тогда снимай маску, – предложил Дэвид, – а я сниму свою. Останови меня в честной схватке, если сможешь.

– Честная схватка! – одобрительно зашумели в толпе, а Верзила крикнул:

– Снимай маску или отступи, Гризволд!

Он прыгнул вперед и сорвал с бедра Гризволда бластер.

Дэвид поднял руку к своей маске.

– Готов?

Верзила скомандовал:

– Считаю до трех.

Фермеры возбужденно кричали. В остром предвкушении они ждали поединка. Гризволд затравленно оглянулся.

– Один… – начал счет Верзила.

При счете «три» Дэвид спокойно снял свою маску и отбросил ее вместе с цилиндрами в сторону. Он стоял, беззащитный, сдерживая дыхание в непригодной для человека атмосфере Марса.

Глава 7 Верзила совершает открытие

Гризволд не шевельнулся, его маска оставалась на месте. Со стороны зрителей послышался угрожающий рев.

Дэвид, быстро как мог, рассчитывая каждый прыжок в слабом тяготении, неуклюже подскочил к нему (казалось, будто он движется в воде, с трудом преодолевая ее сопротивление) и схватил за плечо. Увернувшись от колена фермера, одной рукой он молниеносно схватил Гризволда за подбородок, а другой сорвал с него маску и отшвырнул в сторону.

Гризволд, пронзительно крича, метнулся было за ней, но вовремя остановился и плотно закрыл рот, чтобы не терять воздух. Он вырвался, слегка пошатываясь, и начал кружить вокруг Дэвида.

Прошла уже почти минута с того момента, как Дэвид сделал последний вдох. Легкие его были напряжены. Гризволд с налитыми кровью глазами продолжал кружить. Ноги его пружинили, движения были грациозны. Он привык к низкому тяготению и хорошо контролировал свое тело. Дэвид мрачно подумал, что сам он на это не может рассчитывать. Одно неосторожное движение – и он растянется.

Сдерживать дыхание становилось все трудней. Дэвид старался держаться на расстоянии. Он видел, как болезненно исказилось лицо Гризволда. У Дэвида легкие спортсмена. А Гризволд слишком много ел и пил, чтобы быть в хорошей форме. Тут взгляд Дэвида упал на трещину. Она находилась всего в четырех футах за ним – отвесная, вертикальная, крутая пропасть. Именно к ней Гризволд старался его оттеснить.

Дэвид перестал отступать. Через десять секунд Гризволд нападет. Должен напасть.

И Гризволд напал.

Дэвид увернулся и поймал его на плечо. Развернувшись от толчка, он ударил Гризволда в подбородок, добавив к силе кулака всю инерцию движения противника.

Гризволд слепо зашатался. Одним громким выдохом он выпустил весь воздух и набрал полные легкие смеси аргона, неона и двуокиси углерода. Медленно, ужасающе медленно он начал падать. Из последних сил Гризволд попытался подняться, почти встал, но снова начал падать, шагнул вперед, пытаясь сохранить равновесие…

Дэвид услышал крики. На дрожащих ногах, слепой и глухой ко всему, кроме своей маски, он прошел к машине. Заставляя свое измученное, жаждущее кислорода тело двигаться медленно и с достоинством, он надел цилиндры, а потом маску. Наконец он сделал гигантский вдох, и кислород полился в его легкие, как холодная вода в иссушенный желудок.

Целую минуту он мог только дышать, широкая грудь поднималась и опадала в быстрых и частых движениях. Наконец он открыл глаза.

– Где Гризволд?

Все собрались вокруг него, впереди стоял Верзила, который удивленно посмотрел на него.

– Ты разве не видел?

– Я сбил его с ног. – Дэвид осмотрелся. Гризволда нигде не было видно.

Верзила сделал ныряющий жест рукой.

– В трещине.

– Что? – Дэвид нахмурился под маской. – Дурацкая шутка.

– Вовсе нет.

– Через край, как прыгун в воду.

– Клянусь космосом, он сам виноват.

– Чистая самозащита с твоей стороны, землянин.

Фермеры говорили одновременно.

Дэвид остановил их:

– Подождите, что случилось? Я сбросил его туда?

– Нет, землянин, – звенел Верзила. – Это не ты. Ты его ударил, и этот червь упал. Потом попытался встать. Снова начал падать и тогда, чтобы сохранить равновесие, шагнул вперед, не видя, что перед ним. Мы пытались удержать его, но было уже поздно – он упал вниз. Если бы он не пытался прижать тебя к краю пропасти, чтобы сбросить, этого бы не случилось.

Дэвид оглядел окружающих. Они смотрели на него.

Наконец один из фермеров протянул жесткую руку:

– Отличное шоу, фермер.

Слова прозвучали спокойно, но это означало признание. Всеобщее напряжение спало.

Верзила торжествующе закричал, подпрыгнул на шесть футов и медленно опустился, выделывая ногами такие па, какие не доступны ни одному танцору на Земле. Остальные еще более сгрудились вокруг Дэвида. Люди, которые раньше называли его только «землянин» и «ты», теперь хлопали его по спине и говорили, что им может гордиться Марс.

Верзила закричал:

– Парни, продолжим осмотр. Разве нам нужен для этого Гризволд?

Все заревели:

– Нет!

– Ну так как? – Верзила запрыгнул в свой пескоход. – Пошли, фермер, – позвал он Дэвида, и тот занял место в машине, пятнадцать минут назад принадлежавшей Гризволду.

Снова над марсианской пустыней прокатился клич:

– В пески!

Новость быстро распространилась по всем уголкам фермы. Пока Дэвид маневрировал между стеклянными стенами, известие о конце Гризволда стало известно повсеместно. Вернувшись, Дэвид понял, что стал знаменитым.

Обычного ужина в этот день не было. Все поели в пустыне перед возвращением, поэтому через полчаса после возвращения фермеры собрались в умирающем свете марсианского дня перед главной конторой.

Несомненно, к этому времени Хеннес и сам Старик знали о происшествии. Среди собравшихся было немало из «банды Хеннеса» – людей, появившихся после того, как Хеннес стал управляющим. Их интересы были тесно связаны с его интересами, и уж они-то все доложили начальству. Толпа гудела в предвкушении интересного шоу.

Дело было даже не в том, что многие ненавидели Хеннеса. Он был энергичен и не груб. Но его не любили. Он был холоден и всегда держался на расстоянии, у него не было умения легко сходиться с людьми, как у предыдущего управляющего. На Марсе, с его минимальными социальными различиями, это серьезный недостаток. Таких людей недолюбливают. Да и сам Гризволд был кем угодно, только не любимцем фермы.

Стояло такое оживление, какого ферма Макиана не видела за последние три марсианских года, а марсианский год лишь чуть-чуть короче двух земных.

Когда появился Дэвид, его встретили приветственными возгласами. Лишь небольшая группа в стороне выглядела мрачно и враждебно.

В конторе, должно быть, услышали приветственные возгласы, потому что Макиан, Хеннес, Бенсон и еще несколько человек тут же вышли оттуда. Дэвид подошел к основанию высокого крыльца конторы, на верхней ступеньке которого остановился Хеннес. Так они стояли с минуту, глядя друг на друга.

Дэвид сказал:

– Сэр, я пришел объяснить сегодняшний инцидент.

Голос Хеннеса звучал спокойно:

– Ценный работник фермы Макиана погиб сегодня в результате вашей с ним ссоры. Твое объяснение изменит этот факт?

– Нет, сэр, но Гризволд был побежден в честной схватке.

Из толпы послышался голос:

– Гризволд хотел убить парня. Он забыл надеть на оси его машины прутья для балласта – случайно.

Саркастический тон последнего слова был поддержан сдержанным смешком.

Хеннес побледнел. Кулаки его сжались.

– Кто это сказал?

Наступило молчание, потом из глубины толпы послышался негромкий покорный голос:

– Учитель, это не я.

Там стоял Верзила, сцепив перед собой руки и скромно глядя под ноги.

Снова послышался смех, на этот раз громкий.

С видимым усилием подавив ярость, Хеннес обратился к Дэвиду:

– Вы утверждаете, что на вашу жизнь покушались?

– Нет, сэр, – ответил Дэвид. – Я утверждаю, что была честная схватка в присутствии семи свидетелей. Человек, участвующий в честной схватке, должен рассчитывать только на свои силы. Или вы хотите установить новые правила?

Из толпы послышались одобрительные возгласы. Бросив взгляд на фермеров, Хеннес закричал:

– Жаль, что вас втягивают в дело, о котором вы потом пожалеете. Вы заблуждаетесь. А теперь возвращайтесь к работе, вы все, и будьте уверены, что ваше поведение сегодня вечером не будет забыто. Что касается вас, Уильямс, то мы еще обдумаем ваш случай. Это не конец.

Он с грохотом захлопнул за собой дверь в контору, и после некоторого колебания за ним последовали остальные.

…В тот же день Дэвида вызвали к Бенсону. Праздничный вечер, традиционно последовавший за инспекцией, затянулся, и Дэвид был вынужден присутствовать на нем. Не было никакой возможности уйти к себе.

Вечер был утомителен, к тому же за сегодняшний день Дэвид очень устал. Поэтому, входя в кабинет Бенсона и наклоняясь, чтобы не задеть притолоку, он громко зевнул.

– Входите, Уильямс, – пригласил Бенсон. На нем был белый халат, и в лаборатории стоял резкий запах животных, доносившийся от клеток с крысами и хомяками. – Вы выглядите сонным. Садитесь.

– Спасибо, – ответил Дэвид. – Я на самом деле хочу спать. Чем могу быть вам полезен?

– Это я могу быть вам полезен, Уильямс. Вы в опасности и можете оказаться в еще большей опасности. Боюсь, что вы не очень хорошо представляете себе марсианские традиции. У мистера Макиана есть полное право расстрелять вас, так как смерть Гризволда можно считать убийством.

– Без суда?

– Нет, но Хеннес всегда найдет двенадцать фермеров, которые засвидетельствуют все, что он захочет.

– Но с остальными фермерами у него будут неприятности, если он попытается это сделать.

– Знаю. Я снова и снова повторял это ему весь сегодняшний вечер. Не думайте, что мы с Хеннесом так уж ладим. Для меня он слишком авторитарен, слишком склонен, кстати, к своим собственным идеям, таким, как его деятельность частного детектива, о которой я вам рассказывал. И мистер Макиан полностью со мной согласен. Он предоставил Хеннесу все прямые контакты с людьми, поэтому и не вмешался, но потом он прямо в лицо сказал Хеннесу, что не будет сидеть и смотреть сложа руки, как ферма погибает из-за какого-нибудь мошенника типа Гризволда. Хеннес пообещал дать вареву остыть, но все равно он этого не забудет. А Хеннес – не лучший из врагов здесь.

– Придется рискнуть.

– Мы можем свести риск к минимуму. Я попросил у Макиана вас в качестве помощника. Даже без специальной подготовки вы будете мне очень полезны. Будете кормить животных, чистить клетки. Я научу вас анестезировать и делать инъекции. Немного, но это удержит вас от встреч с Хеннесом и успокоит нравы на ферме. Мы не можем допустить конфликта, понимаете? Согласны?

С полной серьезностью Дэвид ответил:

– Это будет падением моего социального статуса: меня сегодня признали настоящим фермером.

Ученый нахмурился.

– Оставьте, Уильямс. Не воспринимайте серьезно, что вам говорят эти глупцы. Фермер! Ха! Просто название для полуобученного сельскохозяйственного рабочего, больше ничего! Вы будете глупцом, если станете всерьез воспринимать местные представления о социальном статусе. Послушайте, работая со мной, вы поможете раскрыть загадку пищевых отравлений, поможете отомстить за свою сестру. Ведь вы за этим прилетели на Марс, не так ли?

– Я буду работать с вами, – сказал Дэвид.

– Хорошо. – Круглое лицо Бенсона осветилось довольной улыбкой.

Верзила осторожно заглянул в дверь и прошептал:

– Эй!

Дэвид закрыл дверцу клетки и повернулся к нему.

– Привет, Верзила.

– Бенсон здесь?

– Нет. Уехал на весь день.

– Хорошо. – Верзила вошел, ступая осторожно, как будто боялся даже случайно коснуться чего-нибудь в лаборатории.

– Не говори мне ничего против Бенсона.

– Кто, я? Он просто… ну, ты понимаешь, – Верзила повертел пальцем у виска. – Какой взрослый мужчина явится на Марс, чтобы возиться со зверьками? И он всегда объясняет нам, как выращивать растения, как убирать урожай. А что он знает? Нельзя этому научиться в земном колледже. Он думает, что он умнее нас, настоящих фермеров. Знаешь, к чему это приводит? Иногда приходится его шлепнуть. – Он мрачно посмотрел на Дэвида. – А теперь взгляни на себя. В ночной рубашке играешь няньку для крыс. Зачем тебе это?

– Это ненадолго, – сказал Дэвид.

– Ладно, – Верзила на минуту задумался, потом неуклюже протянул руку. – Я пришел попрощаться.

Дэвид пожал ее.

– Попрощаться?

– Мой месяц кончился. Теперь у меня есть документы, и я могу получить работу в другом месте. Я рад, что встретился с тобой, землянин. Может, еще увидимся. Ты недолго будешь оставаться под началом Хеннеса.

– Подожди. – Дэвид не отпускал руку малыша. – Ты ведь будешь в Винград-сити?

– Пока не найду работу. Да.

– Хорошо. Я уже с неделю жду такого случая. Сам я не могу оставить ферму, Верзила, поэтому не выполнишь ли ты мое поручение?

– Конечно. Ты только скажи.

– Дело немного рискованное. И тебе придется вернуться.

– Ладно. Хеннеса я не боюсь. К тому же есть возможность встретиться так, что он даже знать не будет. Я на ферме Макиана гораздо дольше его.

Дэвид силой усадил Верзилу. Присел рядом и перешел на шепот.

– На углу улиц Канала и Фобоса в Винград-сити есть библиотека. Получи там для меня несколько книгофильмов и проектор. Какие именно книги – вот в этом запечатанном…

Внезапно Верзила схватил Дэвида за руку и задержал ее ладонью наружу.

– Эй, что ты делаешь?

– Хочу кое-что увидеть, – от волнения Верзила тяжело дышал. Он загнул рукав, обнажил запястье Дэвида и внимательно изучал его.

Дэвид не пытался освободиться. Он спокойно смотрел на собственное запястье.

– Что за идея?

– Неправильная, – пробормотал Верзила.

– На самом деле? – Дэвид без усилий отнял руку и обнажил второе запястье. – Чего же ты ищешь?

– Ты знаешь, что я ищу. Твое лицо с самого начала показалось мне знакомым. Но я не мог вспомнить… Кто из землян сможет явиться сюда и за месяц доказать, что он – прирожденный фермер? Мне пришлось ждать, чтобы ты послал меня в библиотеку Совета, чтобы утвердиться в своих догадках.

– Я тебя по-прежнему не понимаю, Верзила.

– А я думаю, понимаешь, Дэвид Старр. – Торжествуя, он чуть не выкрикнул это имя.

Глава 8 Ночная встреча

– Потише, приятель! – остановил его Дэвид.

Верзила перешел на шепот:

– Я часто видел тебя на видеолентах. Но почему нет знака на твоем запястье? Я слышал, все члены Совета так помечены.

– Где ты об этом слышал? И кто тебе сказал, что библиотека на углу Канала и Фобоса принадлежит Совету?

Верзила вспыхнул:

– Не смотрите на фермера свысока, мистер. Я жил в городе. Я даже учился в школе.

– Прошу прощения. Я не хотел тебя обидеть. Ты мне поможешь?

– После того, как пойму, что у тебя с запястьем.

– Это нетрудно. Бесцветная татуировка становится видна, только когда я захочу.

– Как это?

– Дело в эмоциях. Каждая человеческая эмоция сопровождается особыми гормональными изменениями, влияющими на состав крови. Под действием одной и только одной эмоции изменения в крови активируют татуировку. Я знаю, какие чувства в себе вызвать, чтобы это произошло.

Внешне Дэвид оставался спокойным, но на его правом запястье появилось и медленно потемнело пятно. На мгновение блеснули золотые точки Большой Медведицы и Ориона и тут же погасли.

Лицо Верзилы сияло, руки его автоматически начали опускаться для щелчка по голенищам – жеста одобрения у фермеров Марса, но Дэвид резко схватил его за руки.

– Эй! – сказал Верзила.

– Пожалуйста, никакого шума. Ты со мной?

– Конечно, я с тобой. Вернусь сегодня вечером с тем, что тебе требуется. А сейчас объясню, где мы встретимся. Снаружи есть место, возле Второй Секции… – И он шепотом пустился в объяснения.

Дэвид кивнул.

– Хорошо. Вот конверт.

Верзила взял конверт, сунул за голенище и сказал:

– В сапогах самого высокого качества внутри есть специальный карман, мистер Старр. Знаешь об этом?

– Знаю. Не смотрите свысока на фермера и вы. Кстати, Верзила, меня все еще зовут Уильямс. И последнее. Только работники библиотеки сумеют безопасно для себя вскрыть конверт. Если попробует кто-то другой, будет ранен.

Верзила выпрямился.

– Никто его не откроет. Есть люди выше меня. Может, ты думаешь, что я этого не понимаю, но я понимаю. Но все равно, выше или нет, никто, повторяю, никто не отберет у меня конверт, предварительно не убив меня. Больше того, я и сам не буду его открывать, если ты подумал об этом.

– Подумал, – согласился Дэвид. – Я стараюсь просчитывать все варианты, так что на всякий случай подумал и об этом.

Верзила улыбнулся, шутливо погрозил Дэвиду кулаком и исчез.

Бенсон вернулся перед самым обедом. Выглядел он удрученным, его полные щеки обвисли.

Он равнодушно поздоровался.

Дэвид мыл руки. Это была особая процедура. Сначала руки погружали в специальный раствор, который использовался повсюду на Марсе для этой цели. Затем их сушили под потоком горячего воздуха, а вода между тем утекала обратно в резервуары, где подвергалась очистке, чтобы вернуться в общее пользование. Вода на Марсе дорога, и там, где можно, ее использовали неоднократно.

– Вы выглядите уставшим, мистер Бенсон, – обратился к нему Дэвид.

Бенсон тщательно закрыл за собой дверь и выпалил:

– Шесть человек умерли вчера от пищевого отравления. Самое большое число жертв для одного дня. Положение становится все хуже, а мы ничего не можем сделать. – Он сверкнул стеклами очков в сторону клеток. – Все животные живы, вероятно.

– Все живы, – подтвердил Дэвид.

– Что же мне делать? Ежедневно Макиан спрашивает, не обнаружил ли я что-нибудь. Он думает, что я могу найти ответ утром у себя под подушкой? Я сегодня был в хлебных амбарах, Уильямс. Океан пшеницы, тысячи и тысячи тонн, подготовлены к отправке на Землю. Взял сотни образцов. Пятьдесят зерен здесь, пятьдесят там. Проверил все углы в каждом амбаре. Брал образцы на глубине в двадцать футов. Но что с этого? При нынешних обстоятельствах было бы преувеличением считать, что заражено одно зерно на миллиард. – Он подтолкнул к нему чемоданчик, который принес с собой. – Думаете, среди пятидесяти тысяч зерен здесь есть одно из миллиарда? Один шанс из двадцати тысяч!

Дэвид сказал:

– Мистер Бенсон, вы говорили мне, что на ферме никто не умер, хотя едят здесь почти исключительно марсианскую пищу.

– Да.

– А на всем Марсе?

Бенсон нахмурился.

– Не знаю. Вероятно, смертей не было, иначе я бы знал об этом. Конечно, жизнь не так жестко контролируется на Марсе, как на Земле. Фермер умирает, и его обычно хоронят без всяких формальностей. И вопросов не задают. – Потом резко спросил: – Почему вы спрашиваете?

– Просто думаю, что, если это марсианская бактерия, люди на Марсе могли к ней привыкнуть. У них иммунитет.

– Гм. Неплохая идея для неспециалиста. Очень неплохая. Я подумаю над этим. – Он потянулся и потрепал Дэвида за плечо. – Идите поешьте. Новые образцы начнем испытывать завтра.

Когда Дэвид уходил, Бенсон осторожно доставал из чемоданчика тщательно упакованные и надписанные маленькие пакетики, в одном из которых могло находиться отравленное зернышко. К утру все зерна будут смолоты, каждая порция тщательно разделена на двадцать частей – одни пойдут на корм, другие – для испытаний.

К утру. Дэвид про себя улыбнулся. Где он будет к утру? И будет ли он вообще жив к утру?

Ферма под куполом спала, как гигантское доисторическое чудовище, свернувшееся на поверхности Марса. Бледно мерцала остаточная флюоресценция. В тишине стало слышно обычно незаметное низкое гудение атмосферных аппаратов: они сгущали марсианский воздух до нормального земного уровня и добавляли необходимое количество кислорода, который поступал из обширных теплиц.

Дэвид быстро перебегал от тени до тени с осторожностью, в которой не было особой необходимости. Никто не следил за ним. Когда он достиг выхода номер семнадцать, жесткая поверхность купола, находившаяся невысоко над ним, еще более снизилась. Он задел ее головой.

Дверь открылась, и Дэвид вошел внутрь. Карманный фонарик осветил стены, контрольное табло. Никаких надписей на приборах не было, но объяснения Верзилы были достаточно точными. Дэвид нажал желтую кнопку. Слабый щелчок, пауза, затем шипение, гораздо более громкое, чем тогда, когда они выбирались на машинах. Поскольку выход был маленьким, рассчитанным на трех-четырех человек, а не на несколько машин, воздух уходил гораздо быстрее.

Дэвид надел маску и подождал, пока шипение совсем стихнет. Это означало, что давление снаружи и внутри уравновесилось. Тогда он нажал красную кнопку. Внешняя секция стены поднялась, и он вышел наружу.

На этот раз ему не нужно было управлять машиной. Он лег на жесткий холодный песок и подождал, пока выворачивающее наизнанку ощущение пройдет и он привыкнет к изменению силы тяжести. На это потребовалось около двух минут. «Еще несколько переходов, – мрачно подумал Дэвид, – и у меня будет то, что фермеры называют „гравитационными ногами“».

Он встал, чтобы осмотреться, и невольно застыл в восхищении.

Впервые видел он ночное небо Марса. Звезды те же, что видны и с Земли, и очертания созвездий привычны. Расстояние от Земли до Марса, само по себе очень большое, тем не менее совершенно незначительно по сравнению с расстояниями до ближайших звезд. Но если положение звезд и не изменилось, сильно изменилась их яркость.

Разреженная атмосфера Марса не затемняла их, они сверкали жестко и алмазно-ярко. Луны, конечно, не было, во всяком случае такой, как на Земле. Дэвид поискал глазами крошечные спутники Марса – Фобос и Деймос, пяти и десяти миль в диаметре – две огромных горы, летящие в космосе. Они настолько малы, что, несмотря на близость к планете, гораздо ближе к Марсу, чем Луна к Земле, – Фобос и Деймос видны не как диски, а как две ярких звезды, незнакомые земному небу. Дэвид думал, что сможет узнать их, но… вероятно, они находились по другую сторону планеты.

Низко на западном горизонте он заметил еще кое-что и медленно повернулся в ту сторону. Это, безусловно, была самая яркая звезда в ночном небе, ее сине-зеленое свечение было невыразимо прекрасно. Рядом находилась еще одна звездочка, желтоватая, яркая, но гораздо меньшая, чем ее соседка.

Дэвиду не нужны были звездные карты, чтобы узнать Землю и Луну – двойную «вечернюю звезду» Марса.

Он оторвал взгляд от небосвода, повернулся к невысокому скальному выступу, видневшемуся в свете фонарика, и пошел. Верзила велел ему использовать этот выступ как ориентир. Марсианская ночь была холодна, и Дэвид с сожалением подумал о тепле марсианского солнца, находившегося в ста тридцати миллионах миль.

Пескоход в слабом свете звезд был почти невидим, и Дэвид услышал негромкий гул двигателя раньше, чем увидел машину.

Он позвал:

– Верзила! – И тот выглянул.

– Великий космос! – сказал Верзила. – Я уже думал, ты заблудился.

– Почему двигатель работает?

– Легко объяснить. Как иначе мне не замерзнуть? Но его не услышат. Я знаю это место.

– Получил фильмы?

– Получил ли я? Не знаю, что было в твоей записке, но пять-шесть ученых кружили вокруг меня, как спутники. «Мистер Джонс то» и «Мистер Джонс это». Я говорю: «Меня зовут Верзила». Тогда: «Мистер Верзила, пожалуйста». Во всяком случае, – Верзила щелкнул пальцами, – до конца дня мне выдали четыре фильма, два проектора и ящик с меня размером, который я не открывал, а также дали на время (или в подарок, я не знаю) пескоход, чтобы отвезти все это.

Дэвид улыбнулся, но не ответил. Он вошел в приятную теплоту машины и быстро, торопясь обогнать приближающееся утро, установил проекторы и вставил в каждый из них фильм. Прямой просмотр, конечно, быстрее и удобнее, но даже в теплой кабине все-таки нужна маска, и выпуклые прозрачные очки делали прямой просмотр невозможным.

Пескоход медленно двигался в ночи, почти точно повторяя маршрут колонны Гризволда в день проверки.

– Не понимаю, – сказал Верзила. В течение пятнадцати минут он что-то бормотал про себя, и теперь ему пришлось повторить дважды, прежде чем Дэвид ответил.

– Что не понимаешь?

– Что ты делаешь. Куда идешь. Думаю, это мое дело, потому что отныне я с тобой. Я сегодня весь день думаю, Ст… Уильямс. У мистера Макиана всего лишь несколько месяцев назад испортился характер, а до того он был совсем неплохим парнем. Появился Хеннес – новая метла. И Зубрила Бенсон вдруг оказался наверху. До того как все это началось, он был никем, а сейчас он всегда среди шишек. Ко всему прочему ты здесь, и Совет Науки делает все, что тебе нужно. Если происходит что-то важное, я должен знать, что именно.

– Ты видел карты, которые я просматривал? – спросил Дэвид.

– Конечно. Просто старые карты Марса. Я видел их миллион раз.

– А ту, с заштрихованными участками? Знаешь, что они означают?

– Любой фермер тебе скажет. Там должны быть внизу пещеры, хотя я в это не верю. Вот мои доказательства. Как, во имя космоса, можно сказать, что лежит под нами в двух милях, если никто никогда там не был? Ответь мне.

Дэвид не стал описывать Верзиле успехи сейсмографии. Он спросил:

– А о марсианах слышал?

Верзила начал:

– Конечно. Что за вопрос… – Тут пескоход накренился и заскрежетал, рука малыша судорожно вцепилась в руль. – Ты имеешь в виду настоящих марсиан? Марсианских марсиан, не людей-марсиан вроде нас? Марсиан, которые жили до прихода людей?

Его тонкий смех резко прозвучал в машине, а когда он восстановил дыхание (смеяться и дышать одновременно в маске невозможно), он сказал:

– Ты говоришь совсем как этот парень Бенсон.

Дэвид оставался серьезным.

– Почему ты так говоришь?

– Однажды мы поймали его за чтением книги об этом и высмеяли. Летящие астероиды, как он рассердился! Называл нас невежественными крестьянами, я тогда посмотрел в словарь и объяснил парням, что это значит. Поговаривали даже о том, чтобы поколотить его, время от времени его случайно толкали после этого. Больше он никогда при нас не упоминал марсиан. Но, вероятно, решил, что ты как землянин поддашься этому кометному газу.

– Ты уверен, что это кометный газ?

– Конечно. А что еще? Люди живут на Марсе сотни и сотни лет и никогда не видели ни одного марсианина.

– А если они в пещерах на глубине в две мили?

– И пещер никто не видел. К тому же как марсиане туда попали? Люди были на Марсе повсюду, но нигде нет лестницы, ведущей вниз. Или лифта.

– Ты уверен? А я видел.

– Что? – Верзила оглянулся через плечо. – Разыгрываешь?

– Пусть не лестницу, но вход. И он не менее двух миль глубиной.

– А, ты имеешь в виду трещину. Это ничего не значит. Марс полон трещинами.

– Точно, Верзила. И у меня подробная карта этих трещин. Вот здесь. Есть одно интересное обстоятельство, которое, как мне кажется, никто не заметил. Ни одна трещина не пересекает пещеры.

– А что это доказывает?

– Это имеет смысл. Если ты строишь герметически закрытую пещеру, нужна ли тебе дыра в крыше? Все трещины подходят близко к пещерам, но нигде не касаются их, как будто марсиане использовали их для входа при строительстве.

Пескоход неожиданно остановился. В тусклом свете проекторов, все еще установленных для просмотра карт на белом экране, лицо Верзилы показалось хмурым.

Он сказал:

– Минутку. Всего одну минутку. Куда мы едем?

– К трещине, Верзила. Примерно в двух милях от того места, где нашел свой конец Гризволд. Это ближайший подход к пещерам в районе фермы Макиана.

– А потом?

– Как только доберемся, я спущусь в нее, – спокойно ответил Дэвид.

Глава 9 В трещине

– Ты серьезно? – спросил Верзила. – Ты хочешь сказать, – он попытался улыбнуться, – что есть настоящие марсиане?

– А ты поверил бы мне, если бы я сказал, что они есть?

– Нет. – Верзила пришел к внезапному решению. – Но это неважно. Я сказал, что участвую в этом деле и назад не подамся. – Машина снова двинулась.

Слабый марсианский рассвет осветил окрестности, когда пескоход приблизился к трещине. Последние полчаса он шел медленно, разрезая тьму мощными фарами, иначе, как сказал Верзила, они могли бы найти трещину слишком быстро.

Дэвид выбрался из машины и приблизился к гигантскому разлому. Внутрь свет еще не проник. Черная зловещая дыра тянулась в обоих направлениях сколько охватывал глаз, а противоположный ее край казался неопределенным серым выступом. Дэвид посветил фонариком вниз, луч растаял в пустоте.

Сзади подошел Верзила.

– Ты уверен, что это то самое место?

Дэвид осмотрелся.

– Согласно картам, тут ближайший подход к пещерам. Далеко ли мы от фермы?

– Около двух миль.

Землянин кивнул. Маловероятно, чтобы тут появились фермеры, особенно сразу после проверки.

Он сказал:

– Не будем откладывать.

– А как ты собираешься это сделать? – спросил Верзила.

Дэвид уже извлек из машины ящик, который Верзила привез из Винград-сити. Он открыл его и достал содержимое.

– Когда-нибудь видел такое? – спросил он.

Верзила покачал головой. Рукой в перчатке потрогал две длинные шелковистые веревки, соединенные поперечинами на интервалах в двенадцать дюймов.

– Веревочная лестница?

– Да, лестница, но не веревочная. Это крученый кремний, легче магния, прочнее стали, и температура Марса ему не страшна. Используется обычно на Луне, где сила тяжести низкая, а горы высокие. На Марсе для него особого применения нет – слишком плоская планета. Мне повезло, что Совет нашел одну штуку в городе.

– А что она тебе даст? – Верзила оглядел лестницу до конца, на котором оказался металлический шар.

– Осторожнее, – предупредил Дэвид. – Если предохранитель отключен, можешь пораниться.

Осторожно взяв шар в свои сильные руки, он что-то повернул в нем. Послышался резкий щелчок, но шар, казалось, не изменился.

– Теперь смотри. – Почва Марса становилась все тоньше и совсем исчезала у трещины, обнажая голую скальную поверхность. Дэвид наклонился и слегка прижал шар к скале, красноватой в утреннем свете. Отнял руку, и шар остался на месте, держась под непривычным углом.

– Подними.

Верзила взглянул на Дэвида, наклонился и попробовал поднять. Малыш выглядел очень удивленным, потому что шар остался на месте. Верзила дернул его изо всех сил, но тот даже не сдвинулся.

Верзила сердито спросил:

– Что ты сделал?

Дэвид улыбнулся.

– Когда предохранитель спущен, нажатие на шар высвобождает тонкое силовое поле длиной примерно в двенадцать дюймов, которое врезается в скалу. Конец поля расширяется в двух направлениях, образуя букву Т. Концы поля не острые, а тупые, так что, дергая в разные стороны, шар не высвободишь. Единственный способ – оторвать его вместе со скалой.

– А как его снять?

Дэвид пропустил в руках стофутовую лестницу, на противоположном конце оказался такой же шар. Он повернул его, прижал к скале. Шар остался на месте, а примерно через пятнадцать секунд первый шар отпал.

– Если активируешь один шар, второй автоматически отключается. Конечно, если включить предохранитель на активированном шаре, он тоже отключится, – Дэвид наклонился, проделал это и поднял шар, – а другой останется действующим.

Верзила присел на корточки. На месте шаров виднелась узкая щель примерно в четыре дюйма длиной. Он не мог бы вставить в нее даже ноготь.

А Дэвид Старр продолжал:

– У меня воды и пищи на неделю. Боюсь, кислорода хватит не больше чем на два дня. Но ты все равно жди неделю. Если не вернусь, вот письмо, доставишь его в Совет.

– Подожди. Ты ведь не думаешь всерьез, что эти сказочные марсиане…

– Я думаю о многом. Я могу сорваться. Может подвести лестница. Могу случайно укрепить ее в слабом месте. Все, что угодно. Могу я на тебя рассчитывать?

Верзила выглядел разочарованным.

– Забавно. Я буду сидеть здесь, пока ты рискуешь.

– Так действует команда, Верзила. Тебе это должно быть известно.

Дэвид встал на самый край трещины. Перед ним на горизонте поднималось солнце, небо бледнело и из черного становилось фиолетовым. Трещина, однако, оставалась непроглядно темной бездной. Разреженная атмосфера Марса плохо рассеивает свет, и, только когда солнце будет в зените, вечная тьма в ее глубине просветлеет. Дэвид аккуратно опустил лестницу в трещину. Она не издала ни звука, касаясь стены; шар прочно удерживал ее на краю скалы. В ста футах внизу послышалось, как один или два раза ударился второй шар.

Дэвид дернул лестницу, чтобы проверить ее прочность, затем, сжимая в руках верхнюю поперечину, опустился в бездну. Конечно, на Марсе человек испытывает чувство полета, но не в этот раз: собственный вес Дэвида, включая два цилиндра с кислородом, самых больших, какие нашлись на ферме, был почти равен нормальному земному.

Голова его в последний раз показалась над поверхностью. Верзила смотрел на землянина широко раскрытыми глазами. Дэвид сказал:

– Теперь уходи и уведи с собой машину. Верни в Совет фильмы и проекторы, а здесь оставь скутер.

– Ладно, – кивнул Верзила. На всех пескоходах есть четырехколесные платформы, которые могут передвигаться со скоростью пятьдесят миль в час. Они неудобны и не дают никакой защиты ни от холода, ни от песчаных бурь. Но когда пескоход выходит из строя в нескольких милях от дома, скутер лучше, чем ожидание, пока тебя найдут.

Дэвид Старр посмотрел вниз. Было слишком темно, чтобы видеть другой конец лестницы; она просто уходила во тьму. Свободно свесив ноги, он начал спускаться на руках, считая при этом перекладины. При счете восемьдесят он протянул руку, поймал свободный конец лестницы и принялся раскачивать его, предварительно закрепив ноги и освободив обе руки.

Дотянувшись до второго шара, он прижал его к скале справа от себя. Тот остался на месте. Дэвид дернул, шар не поддался. Дэвид быстро переместился, захватив перекладину, так чтобы лестница снова могла свисать. Одной рукой он придерживал ее, ожидая, когда она поддастся. Когда это произошло, он оттолкнул ее от себя, чтобы шар сверху не задел его.

Он ощутил слабый маятниковый эффект, когда шар, тридцать секунд назад находившийся наверху, теперь раскачивался в ста восьмидесяти футах под поверхностью Марса. Дэвид посмотрел вверх. Видна была широкая полоса фиолетового неба, но он знал, что по мере его спуска она будет все более сужаться.

Он спускался все ниже, через каждые восемьдесят перекладин устанавливая новый якорь, вначале справа от себя, затем слева, но сохраняя общее вертикальное направление.

Прошло шесть часов, Дэвид вновь остановился, немного поел и глотнул воды из фляжки. Все, что он мог сделать для отдыха, – зацепиться ногами и немного расслабить ноющие руки. Ни разу во время спуска не встретился горизонтальный уступ, достаточно широкий, чтобы на нем можно было перевести дыхание. Такого уступа не было видно на всем пространстве, освещенном фонариком.

Это было плохо и в другом отношении. Дорога наверх, если, конечно, она состоится, будет еще более сложной. Придется каждый раз переставлять шар, насколько сможет дотянуться рука. Конечно, это можно сделать, и это делалось не раз – но на Луне. На Марсе тяготение в два раза сильнее, и подъем будет ужасно медленным, гораздо медленнее спуска. Да и спуск, мрачно подумал Дэвид, достаточно медленный. Он спустился не более чем на милю.

Внизу только чернота. Вверху сузившаяся полоска неба посветлела. Дэвид решил подождать. Его часы показывали половину одиннадцатого по земному времени. На Марсе сутки лишь на полчаса больше земных. Скоро солнце будет над головой.

Он трезво размышлял, что карты марсианских пещер могут быть лишь приблизительными, так как составлены на основании отражения волн. При малейшей ошибке он может оказаться в нескольких милях от истинного входа в пещеры.

Да входа и вообще может не быть. Пещеры могут быть природным образованием, как Карлсбадская пещера на Земле. Правда, эти марсианские пещеры достигают сотен миль в длину.

Он почти сонно ждал, вися на лестнице в темноте и тишине. Сгибал и разгибал онемевшие пальцы. Даже в перчатках ощущался марсианский холод. Пока он спускался, движение давало тепло; но стоило на минуту остановиться, и сразу охватывал холод.

Он уже почти решил возобновить спуск, чтобы не замерзнуть, когда заметил тусклые проблески. Подняв голову, он увидел медленно опускающуюся полоску солнечного света. Солнце пришло в трещину. Потребовалось десять минут, чтобы свет достиг максимума и стал виден весь солнечный диск. Хотя и маленькое, на земной взгляд, солнце занимало четверть ширины трещины, Дэвид знал, что светло будет примерно с полчаса, а потом на двадцать четыре часа вернется тьма.

Раскачиваясь, он быстро огляделся. Стена трещины оставалась ровной. Шершавая, но тем не менее вертикальная. Как будто кто-то прорезал поверхность плохо заточенным ножом. Противоположная стена теперь была значительно ближе, чем на поверхности, но Дэвид решил, что понадобится спуститься еще на милю, прежде чем он сможет ее коснуться.

И пока он еще ничего не обнаружил. Ничего!

И тут Дэвид увидел темное пятно. Дыхание со свистом вырывалось из его груди. В одном месте стена была значительно темнее. То ли особый выступ, то ли тень. Дело не в этом. А в том, что пятно прямоугольное. У него совершенно правильные прямые углы. Оно должно быть искусственным. Похоже на дверь в скале.

Дэвид быстро перехватил нижний шар лестницы, потянулся как можно дальше в направлении пятна, закрепил шар, потом второй в том же направлении, но дальше. Умоляя солнце продержаться еще немного, он торопливо переставлял шары в надежде, что пятно – не оптическая иллюзия.

Солнце пересекло пропасть и коснулось ее противоположного края. Желто-красная скала, лицом к которой он висел, снова становилась серой. Но противоположная стена пока была освещена, и он все еще мог видеть пятно. Теперь Дэвид находился от него в ста футах, и каждая перестановка шара приближала его еще на ярд к цели.

Сверкая, солнечный свет скользил по противоположной стене, и, когда Дэвид достиг края пятна, трещина снова погрузилась во тьму. Пальцы в перчатках нащупали края углубления. Гладкая, безупречно ровная линия. Такое может создать только разум.

Солнечный свет ему больше не нужен. Достаточно фонарика. Он просунул лестницу в углубление и услышал, как сухо стукнул внизу шар. Горизонтальная поверхность!

Он быстро спустился и через несколько минут стоял на скале. Впервые более чем за шесть часов у него под ногами была прочная опора. Он подтянул лестницу, поставил шар на предохранитель и дезактивировал его. Оба конца лестницы были свободны.

Обмотав лестницу вокруг пояса и руки, Дэвид осмотрелся. Углубление в скале имело примерно десять футов в высоту и шесть в ширину. Освещая дорогу фонариком, он прошел вглубь и оказался лицом к лицу с гладкой стеной, преграждавшей путь.

Это тоже работа разума. Иначе не может быть. Но все же это прочный барьер, и дальше ему не пройти.

Вдруг Дэвид ощутил резкую боль в ушах и повернулся. Возможно только одно объяснение. Каким-то образом давление воздуха увеличивается. Вернувшись назад, Дэвид не удивился, обнаружив, что отверстия, через которое он прошел, больше нет, его закрыла сплошная скала.

Сердце его забилось быстрее. Очевидно, он в чем-то вроде воздушного шлюза. Осторожно сняв маску, Дэвид вдохнул. Легким было приятно, и воздух не обжигал холодом.

Он подошел к внутренней стене и стал уверенно ждать, пока она не отодвинется.

Она поднялась, но за минуту до этого Дэвид почувствовал, что его руки плотно прижаты к телу, как будто на него набросили и затянули лассо. Он удивленно вскрикнул, но и ноги оказались в таком же положении.

И вот, когда внутренняя стена поднялась и открылся вход в пещеру, Дэвид не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Глава 10 Рождение Космического Рейнджера

Дэвид ждал. Не было смысла говорить в пустоту. Очевидно, существа, соорудившие пещеру и так сверхъестественно лишившие его способности двигаться, могут не только это.

Он почувствовал, как какая-то сила приподнимает его и медленно наклоняет назад. Его тело повисло параллельно полу. Он попытался выгнуть шею и посмотреть в глубь пещеры, но обнаружил, что сделать это почти невозможно. Правда, голову держали не так прочно, как руки и ноги. Создавалось впечатление, что голову обхватывает прокладка из упругой мягкой резины, которая поддавалась под натиском, но лишь немного.

Его плавно понесло через шлюз. Похоже, что плывешь в теплой ароматной воде, в которой можно дышать. Когда его голова – последняя часть тела – покинула шлюз, Дэвид провалился в глубокий и спокойный сон без сновидений.

Дэвид Старр открыл глаза. Он не мог определить, сколько прошло времени, но, придя в себя, сразу ощутил рядом с собой присутствие чужой жизни. Только вот откуда это чувство?

Было очень жарко, как в летний солнечный день на Земле. Тусклый красноватый свет окружал его, но едва ли был способен помочь что-либо увидеть. Поворачивая голову, Дэвид с трудом разглядел стены небольшой комнаты. Никакого движения, никаких видимых признаков жизни.

И все-таки где-то рядом действовал мощный разум. Дэвид чувствовал это, но почему, объяснить не мог.

Он осторожно попробовал шевельнуть рукой, она поднялась без всяких помех. Удивленный, он сел и обнаружил, что сидит на мягкой поверхности, которая слегка пружинила под ним, но природу которой он в полутьме не мог определить.

Неожиданно послышался голос:

– Существо осознает свое окружение…

Последняя часть высказывания была мешаниной бессмысленных звуков. Дэвид не смог определить направление, откуда доносился голос. Казалось, он идет отовсюду и ниоткуда.

Вновь раздался голос, но уже другой. Отличие было слабым. Второй голос был чуть мягче, ровнее, может быть, женственнее:

– Как ты себя чувствуешь, существо?

Дэвид сказал:

– Я вас не вижу.

Снова зазвучал первый голос (Дэвид думал о нем как о мужском):

– Как я и утверждал… – Опять бессмысленные звуки. – Ты не можешь видеть разум.

Последняя фраза была не вполне понятной.

– Я могу видеть материю, – ответил Дэвид, – но тут не хватает света.

Наступило молчание, будто эти двое совещались. Затем какой-то предмет мягко ткнулся в руку Дэвида. Его фонарик.

– Это имеет значение для твоего восприятия света? – спросил мужской голос.

– Конечно. Разве вы не видите?

Он зажег фонарик и осветил все вокруг. Комната была пуста, и в ней не было ничего живого. Поверхность, на которой он сидел, была прозрачна для света и находилась примерно в четырех футах над полом.

– Как я и говорила, – возбужденно зазвенел женский голос. – Зрение существа активируется коротковолновым излучением.

– Но большая часть излучения этого инструмента в инфракрасной области. Я судил по этому, – возразил ее собеседник.

Свет становился ярче. Вначале он был оранжевым, затем желтым и наконец стал белым.

Дэвид попросил:

– А нельзя ли сделать прохладнее?

– Температура помещения точно соответствует температуре твоего тела.

– Все равно я предпочитаю прохладу.

Они сделали так, как он просил. Это уже хорошо. Прохладный ветер освежил Дэвида. Подождав, пока температура упадет до двадцати градусов, он остановил их.

– Я думаю, вы общаетесь прямо с моим мозгом. Почему же я слышу, как вы говорите на интернациональном английском? – мысленно обратился к своим невидимым собеседникам Дэвид.

Мужской голос ответил:

– Последняя фраза бессмысленна, но, конечно, мы общаемся. А как иначе это можно делать?

Дэвид кивнул самому себе. Это объясняло перерывы в восприятии. Когда использовалось слово, которому в сознании Дэвида не было эквивалента, он слышал бессмысленный шум. Умственные помехи.

Женский голос произнес:

– Существуют легенды, что в ранней истории нашей расы наш мозг был закрыт друг для друга и мы общались символами при помощи зрения и слуха. Из твоего вопроса я заключаю, что у вас и сейчас так, существо.

– Это так. Как давно я в пещере? – отозвался Дэвид.

Мужской голос:

– Меньше одного обращения планеты. Приносим извинения за те неудобства, что мы тебе причинили, но для нас это первая возможность исследовать живым одно из новых существ с поверхности. До этого к нам попадало несколько, одно совсем недавно, но все они не функционировали, и количество информации, полученной при их изучении, естественно, было ограниченно.

Дэвид подумал, не Гризволд ли был недавно полученным трупом, и осторожно спросил:

– Вы закончили меня осматривать?

Быстро ответил женский голос:

– Ты боишься вреда. В твоем мозгу есть отчетливая мысль, что мы можем быть настолько жестоки, что вмешаемся в функционирование твоего тела, чтобы получить информацию. Как ужасно!

– Простите, если я вас оскорбил. Просто я незнаком с вашими методами.

Мужской голос:

– Мы знаем все необходимое. Мы вполне можем молекулу за молекулой рассмотреть твое тело вообще без физического контакта. Сведений, которые дают наши психомеханизмы, вполне достаточно.

– А что это за психомеханизмы?

– Ты знаком с трансформацией материи в разум?

– Боюсь, что нет.

Последовала пауза, затем мужской голос коротко:

– Я исследовал твой мозг. Боюсь, судя по его строению, ты не в состоянии понять мои объяснения.

Дэвид почувствовал, что его поставили на место.

– Прошу прощения, – извинился он.

Снова мужской голос:

– Я задам тебе несколько вопросов.

– Пожалуйста, сэр.

– Что означает последняя часть твоего утверждения?

– Просто манера почтительного обращения.

Пауза.

– А, понятно. Вы усложняете свои коммуникационные символы в соответствии с лицом, с которым общаетесь. Странный обычай. Но не будем отвлекаться. Скажи мне, существо, ты излучаешь много тепла. Ты болеешь или это нормально?

– Вполне нормально. Мертвые тела, которые вы осматривали, имели температуру окружающей среды. Но пока мы живы, наши тела поддерживают нужную постоянную температуру.

– Значит, вы не аборигены этой планеты?

– Прежде чем ответить, могу ли я узнать, каким будет ваше отношение к такому существу, как я, если оно с другой планеты? – спросил Дэвид.

– Уверяю тебя, что ты и все другие такие же существа для нас совершенно безразличны, за исключением того, что удовлетворяет наше любопытство. Я вижу в твоем мозгу беспокойство по поводу наших мотивов. Ты боишься нашей враждебности? Отбрось эти мысли.

– А разве вы не можете прочесть в моем мозгу ответы на все вопросы? Зачем вы меня расспрашиваете?

– Без прямой коммуникации я могу прочесть только эмоции и общее отношение. Но ты существо и не поймешь. Для точной информации общение должно включать волевое усилие. Если это тебе поможет, я сообщу, что у нас есть все основания считать, что твоя раса происходит с другой планеты. Во-первых, структура ваших тканей совершенно отличается от структуры тел живых существ, когда бы то ни было существовавших на этой планете. Во-вторых, температура твоего тела показывает, что ты с другой, более теплой планеты.

– Вы правы. Мы с Земли.

– Последнего слова я не понимаю.

– С планеты, более близкой к Солнцу.

– Вот как! Очень интересно. Когда наша раса переселилась в пещеры, примерно полмиллиона оборотов планеты назад, мы знали, что на вашей планете есть жизнь, хотя и неразумная, вероятно. Была ли ваша раса тогда разумной?

– Вряд ли, – ответил Дэвид.

Значит, миллион лет прошел с тех пор, как марсиане оставили поверхность своей планеты.

– Очень интересно. Я должен сообщить эту информацию непосредственно Центральному Разуму. Идем, ****.

– Позволь мне остаться, ****. Я хотела бы еще пообщаться с этим существом.

– Как хочешь.

Женский голос:

– Расскажи мне о твоем мире.

Дэвид свободно заговорил. Он чувствовал приятную расслабленность. Все подозрения улетучились, и не было никаких причин, почему он не может отвечать правдиво и полностью. Эти существа добры и настроены дружески. Он выплескивал информацию.

А потом она освободила его мозг, и он внезапно замолк. Дэвид гневно спросил:

– Что я говорил?

– Ничего плохого, – заверил его женский голос. – Я просто сняла запреты с твоего мозга. Я не осмелилась бы на это, если бы **** был здесь. Но ты ведь только существо, а мне так интересно. Я знала, что твоя подозрительность слишком глубока, что ты не будешь говорить свободно без маленькой помощи с моей стороны. Твои подозрения совершенно безосновательны. Мы никогда не будем вредить вам, существа, пока вы не вторгнетесь к нам.

– Но ведь мы уже вторглись, – возразил Дэвид. – Мы заняли всю вашу планету.

– Ты по-прежнему испытываешь меня. Ты мне не веришь. Поверхность планеты не представляет для нас никакого интереса. Здесь наш дом. И все же, – женский голос звучал почти взволнованно, – есть что-то возбуждающее в путешествиях с планеты на планету. Мы хорошо знаем, что существует множество планет и множество звезд. Подумать, что существа, подобные тебе, наследуют все это… Это так интересно, что я снова и снова благодарю за то, что мы вовремя почувствовали твои неуклюжие попытки добраться до нас и успели сделать отверстие.

– Что! – Дэвид не мог сдержать возгласа, хотя и знал, что звуковые волны, созданные его голосовыми связками, останутся незамеченными и только его мысли будут услышаны. – Вы сделали отверстие?

– Не я одна. **** помог. Поэтому нам и дали возможность исследовать тебя.

– Но как вы его сделали?

– Ну, пожелали.

– Не понимаю.

– Но это просто. Разве ты не видишь мой разум? Но я забыла. Ты существо. Видишь ли, уходя в пещеры, мы должны были уничтожить многие тысячи кубических миль материи, чтобы расчистить место для себя под поверхностью. Материю некуда было девать, и мы превратили ее в энергию и ** ** ** ** **.

– Нет, нет, я не понимаю.

– Не понимаешь? В таком случае я могу только сказать, что энергия запасалась таким образом, что ее можно извлечь усилием воли.

– Но если вся материя, из которой состояли огромные пещеры, превратилась в энергию…

– Ее будет очень много. Конечно. Мы жили этой энергией полмиллиона вращений, и рассчитано, что ее хватит еще на двадцать миллионов вращений. Еще до того, как мы ушли в пещеры, мы начали изучать соотношения разума и материи, а с тех пор мы так продвинулись в этой области, что совершенно оставили материю в том, что касается наших личных потребностей. Мы состоим из чистого разума и энергии, мы никогда не умираем и никогда не рождаемся. Я здесь с тобой, но так как ты не видишь разум, ты не можешь меня воспринимать иначе, как только своим мозгом.

– Но такие, как вы, могут овладеть всей Вселенной.

– Ты боишься, что мы будем соперничать во Вселенной с такими материальными существами, как ты сам? Что мы будем сражаться за место под звездами? Глупо. С нами здесь вся Вселенная. Нам достаточно нас самих.

Дэвид молчал. Потом медленно поднял руки к голове, ощутив нежнейшее прикосновение каких-то невидимых пальцев к своему мозгу. Он впервые почувствовал это и отшатнулся.

– Опять прошу прощения, – зазвучал ее голос, – но ты такое интересное существо. Твой мозг сообщил мне, что другие существа в большой опасности и ты подозреваешь, что мы можем быть ее причиной. Уверяю тебя, существо, это не так.

Слова прозвучали очень просто, но Дэвид поверил.

Он спросил:

– Ваш товарищ говорил, что химия моих тканей совершенно отлична от любой жизненной формы на Марсе. Как это?

– Твои ткани состоят из азотного материала.

– Это белок! – воскликнул Дэвид.

– Я не понимаю этого слова.

– А из чего состояли ваши ткани?

– Из ** ** ** **. Это совершенно другое дело. В них практически не было азота.

– Значит, вы не можете предложить мне пищи?

– Боюсь, что нет. **** говорит, что любая органическая материя с нашей планеты для тебя ядовита. Мы можем составить только простейшие соединения для твоего пропитания, но сложных азотистых соединений без специального изучения – не можем. Ты голодно, существо? – В голосе ее безошибочно распознавалось сочувствие и забота (Дэвид предпочитал об этих мыслях по-прежнему думать как о голосе).

– Пока у меня еще есть своя пища, – ответил он.

Женский голос сказал:

– Мне неприятно думать о тебе просто как о существе. Как тебя зовут? – Потом, будто боясь, что он не понял, добавила: – Как другие существа опознают тебя?

– Меня зовут Дэвид Старр.

– Не понимаю. Есть отдаленная связь со Вселенной и звездами. Тебя зовут так, потому что ты путешествуешь в космосе?

– Нет. Многие путешествуют в космосе. «Старр» не имеет особого значения. Это просто звук, чтобы отличить меня от других, как ваши имена тоже просто звуки. По крайней мере мне они такими кажутся, я их не понимаю.

– Жаль. У тебя должно быть имя, которое означало бы, что ты путешествуешь в космосе, летишь от одного мира к другому. Если бы я была таким существом, как ты, мне хотелось бы, чтобы меня называли Космическим Рейнджером.

Так из уст живого существа, которого он не видел и никогда не смог бы увидеть, Дэвид Старр впервые услышал имя, под которым буквально вся Галактика будет его знать.

Глава 11 Буря

Более глубокий и размеренный голос сформировался в мозгу Дэвида. Он серьезно произнес:

– Приветствую тебя, существо. **** дала тебе хорошее имя.

– Уступаю тебе место, ****, – попрощался женский голос.

И по тому, что мягкое прикосновение к его мозгу прекратилось, Дэвид безошибочно понял, что обладательница этого голоса больше не находится с ним в мысленном контакте. Он осторожно повернулся, все еще руководствуясь иллюзией, что у этих голосов есть направление, и обнаружил, что его земное сознание по-прежнему пытается в привычных образах представить то, с чем никогда раньше не сталкивалось. Голос, конечно, не имел направления. Он находился внутри его мозга.

Существо с глубоким голосом оценило его затруднения. Оно сказало:

– Ты встревожен тем, что твои чувства не дают тебе возможности воспринимать меня, а я не хочу, чтобы ты был обеспокоен. Я могу принять на себя некоторую физическую внешность, но это будет лишь плохой и неадекватный двойник. Тебе это поможет?

Тут же Дэвид Старр увидел в воздухе перед собой свечение. Полоса мягкого сине-зеленого света примерно в семь футов высотой и в фут шириной.

– Вполне достаточно, – удовлетворенно ответил он.

Глубокий голос продолжил:

– Хорошо! А теперь позволь объяснить, кто я такой. Я администратор ***** ***. Ко мне пришло сообщение о появлении живого образца новой поверхностной жизни. Я осмотрю твой мозг.

Название должности нового голоса для Дэвида было набором бессмысленных звуков, но он безошибочно уловил чувство достоинства и ответственности, сопровождавшие эту должность. Тем не менее он твердо сказал:

– Я предпочел бы, чтобы вы оставались вне моего мозга.

– Твоя скромность вполне понятна и достойна похвалы, – сказал глубокий голос. – Объясню, что я буду придерживаться только самой внешней поверхности. Я буду добросовестно избегать вторжения в твой внутренний мир.

Дэвид бесполезно напряг мышцы. Долгие минуты он ничего не ощущал, даже иллюзорного легкого прикосновения к мозгу, которое появлялось, когда в его мозг проникала обладательница женского голоса, на этот раз не было – им занимался более опытный исследователь. И все же Дэвид знал, не понимая, как это можно знать, что участки его мозга один за другим осторожно раскрываются, потом закрываются, без боли и беспокойства.

Глубокий голос сказал:

– Благодарю тебя. Вскоре тебя отпустят и вернут на поверхность.

Дэвид вызывающе спросил:

– Что вы нашли в моем мозгу?

– Достаточно, чтобы пожалеть вас, существа. Мы, представители Внутренней Жизни, были когда-то подобны вам, поэтому можем понять вас. Вы лишены равновесия со Вселенной. У вас ищущий мозг, который стремится понять то, что смутно чувствует, но он не обладает истинными, более глубокими чувствами, которые одни могут открыть вам реальность. В тщетных попытках отыскать в потемках истину вы устремляетесь к краям Галактики. Я уже сказал, **** назвала тебя правильно. Ваша раса – раса космических рейнджеров.

Но какая в этом польза? Истинная победа внутри. Чтобы понять материальную вселенную, вы сначала должны развестись с ней. Мы отвернулись от звезд, обратившись внутрь самих себя. Мы отступили в пещеры своего единственного мира и оставили свои тела. У нас больше нет смерти, за исключением случаев, когда мозг отдыхает; нет рождения, кроме случаев, когда ушедший отдыхать мозг должен быть заменен.

Дэвид возразил:

– Но вам не хватает самих себя для полноты ощущений. Некоторые из вас испытывают любопытство. Существо, говорившее со мною, хотело знать о Земле.

– **** недавно родилась. Ее дни едва равны ста обращениям этой планеты вокруг Солнца. Ее контроль над мыслями несовершенен. Мы, достигшие зрелости, можем легко постигнуть все разнообразие путей, по которым могла бы развиваться ваша земная история. Из них лишь немногие доступны для вашего понимания, и не хватило бы бесконечности, чтобы исчерпать разумом все мыслимые модели возможного развития одного вашего мира, и каждая была бы не менее захватывающа, чем та, что соответствует реальности. Со временем **** узнает, что это так.

– Но вы сами побеспокоились осмотреть мой мозг.

– Чтобы удостовериться в том, что уже подозревал. Ваша раса имеет возможности для роста. При благоприятном стечении обстоятельств через миллион обращений вашей планеты вокруг Солнца она может достигнуть уровня Внутренней Жизни. Это было бы хорошо. У моей расы появится в вечности товарищ, и это товарищество будет взаимовыгодно.

– Вы говорите, мы можем достигнуть этого? – взволнованно спросил Дэвид.

– У вашей расы есть тенденции, которых никогда не было у нашей. Из твоего мозга я ясно вижу, что есть тенденции, направленные против блага всех.

– Если вы говорите о таких вещах, как преступление и война, то из моего мозга вы могли увидеть, что большинство человечества борется с антисоциальными тенденциями и что хотя прогресс медленный, но несомненный.

– Я вижу это. Я вижу больше. Я вижу, что ты сам хочешь блага для всех. У тебя здоровый сильный мозг, и его сущность я не прочь бы видеть среди нас. Я хотел бы помочь тебе в твоих стараниях.

– Как? – спросил Дэвид.

– Твой мозг опять полон подозрений. Расслабься. Моя помощь не подразумевает вмешательство в вашу жизнь, уверяю тебя. Такое вмешательство неприемлемо для вас и недостойно меня. Позволь мне вначале указать на два наиболее значительных ваших несоответствия.

Во-первых, поскольку вы состоите из нестабильных ингредиентов, вы краткоживущие существа. Ты сам распадешься и перестанешь существовать через несколько вращений вашей планеты. А если ты испытаешь хоть сколько-нибудь значительное давление – одно из тысячи возможных, – ты умрешь еще раньше. Во-вторых, ты считаешь, что должен работать в тайне, однако недавно подобный тебе отгадал твою истинную сущность, хотя ты скрывал ее. Правильно ли я говорю?

Дэвид ответил:

– Правильно. Но что с этим можно сделать?

– Это уже сделано и находится у тебя в руке, – послышалось в ответ.

Пальцы Дэвида ощутили что-то мягкое. Он едва не уронил его. Почти невесомый кусок… чего?

Глубокий голос спокойно предупредил его невысказанную мысль:

– Это не кисея, не волокно, не пластмасса, не металл. Это не материя вообще в том смысле, в каком вы понимаете материю. Это *****. Надень ее на глаза.

Дэвид послушался, и ткань отделилась от его руки, будто обладала собственной примитивной жизнью, мягко и тепло обернулась вокруг каждой выпуклости его лба, глаз, носа; но она не мешала ему дышать и смотреть.

– А что это дает? – спросил он.

Еще до того, как прозвучали его слова, перед ним возникло зеркало – так же тихо и быстро, как возникает мысль. В нем он мог смутно разглядеть себя. Его фермерский костюм от сапог до широкого воротника казался слегка не в фокусе, за постоянно колеблющейся пеленой, как будто тонкий дым висел в воздухе и не исчезал. От верхней губы и выше все терялось в сиянии, которое не ослепляло, но сквозь которое ничего не было видно. Тут же зеркало исчезло, вернувшись в обширный склад энергии, откуда было извлечено.

Дэвид удивленно спросил:

– Таким меня увидят другие?

– Да, если у них такой же сенсорный аппарат, как у тебя.

– Но я прекрасно вижу. Значит, лучи света проходят сквозь экран. Почему же тогда они не выходят, открывая мое лицо?

– Они выходят, как ты говоришь, но при этом меняются и позволяют видеть только то, что увидел ты. Чтобы объяснить полнее, мне нужны концепции, недоступные твоему восприятию.

– А остальное? – Дэвид медленно провел руками над окружившей его дымкой. Он ничего не почувствовал.

Глубокий голос снова ответил на его невысказанную мысль:

– Ты ничего не чувствуешь. Но то, что кажется тебе дымкой, на самом деле барьер, который ослабляет коротковолновое излучение и непроницаем для любых материальных объектов размера молекулы и больше.

– Вы хотите сказать, что это персональное защитное поле?

– В грубом приближении да.

Дэвид воскликнул:

– Великая Галактика, это невозможно! Определенно доказано, что ни один механизм, который под силу унести человеку, не может создать маленькое силовое поле, способное отразить излучение и материальные объекты.

– Так и есть в той науке, которую вы, существа, способны развивать. Но маска, которая на тебе, не источник энергии. Наоборот, это запас энергии, который пополняется, например, от нескольких секунд пребывания на солнце, таком, как на нашей планете. Далее, это механизм, освобождающий энергию по мысленному приказу. Поскольку твой мозг не способен контролировать этот механизм, он сам улавливает сигналы твоего мозга и действует автоматически. Теперь сними маску.

Дэвид поднес руку к глазам, и опять, отвечая на его мысленный приказ, маска снялась и в руках его оказался кусочек кисеи.

Глубокий голос послышался в последний раз:

– А теперь ты должен оставить нас, Космический Рейнджер.

И мягко, как только можно себе представить, сознание покинуло Дэвида Старра.

Никакого переходного периода не было и при возвращении сознания. Оно вернулось сразу и полностью. Не было даже мгновенной неуверенности в местонахождении, никакого «Где это я?».

Дэвид точно знал, что его ноги стоят на поверхности Марса; что на нем опять обычная маска и он дышит через нее; что он точно на том месте, с которого начал спуск в трещину; что слева от него, полускрытый скалами, находится скутер, оставленный Верзилой.

Он даже знал, каким образом его вернули на поверхность. Но это была не память – информация, сознательно помещенная в мозг, вероятно, чтобы еще раз показать удивительные возможности переходов материи-энергии. Марсиане проделали для него туннель. Подняли его вопреки тяготению и пронесли с почти реактивной скоростью, превращая сплошную скалу перед ним в энергию и возвращая энергию в состояние материи за ним, пока он снова не встал на поверхность.

А еще в его мозгу звучали слова, которых он реально никогда не слышал. Они звучали женским голосом, знакомым по пещере, их значение было просто: «Не бойся, Космический Рейнджер!»

Дэвид сделал шаг и понял, что теплого, земноподобного окружения, которое поддерживали для него марсиане, больше не существует. Холод по контрасту ощущался еще болезненнее, а ветер был сильнее, чем когда-либо. Солнце стояло низко на востоке, как и тогда, когда он начинал спуск. Но сколько рассветов минуло с тех пор? Он не знал, сколько времени прошло, пока он был без сознания, но чувствовал, что его спуск происходил не более двух суток назад.

Небо изменилось, казалось, оно стало более голубым, а солнце покраснело. На мгновение задумавшись, Дэвид нахмурился, потом пожал плечами. Просто он привыкает к марсианскому ландшафту, вот и все. Окружающее становится более знакомым, и по привычке он все подгоняет под земные образцы.

Но пора возвращаться в купол. Скутер, конечно, не так быстр и удобен, как пескоход. Чем меньше времени он в нем проведет, тем лучше.

Дэвид осмотрел скальные образования и почувствовал себя старым жителем Марса. У местных фермеров в песках есть множество ориентиров. Надо двигаться к скале, похожей на «арбуз со шляпой», продолжать путь в этом направлении, пока не поравняешься с «космическим кораблем с двумя сбитыми двигателями», пройти между ним и скалой, «похожей на ящик без крышки»… Грубый метод, но он не требует специальных приборов, а только хорошей памяти и живого воображения, чего у фермеров всегда было в изобилии.

Дэвид двигался по курсу, который рекомендовал ему Верзила: так он скорее вернется к куполу и не заблудится среди бесконечных скал. Скутер продвигался вперед, подпрыгивая на неровностях и поднимая тучи пыли. Ноги Дэвида прочно стояли в специальных углублениях, а руки крепко сжимали руль. Он не уменьшал скорость. Даже если скутер перевернется, вряд ли он сильно пострадает при низком марсианском тяготении.

Но было обстоятельство, которое заставило его остановиться: странный привкус во рту и жжение на подбородке и вдоль позвоночника. На зубах поскрипывало. Дэвид с отвращением посмотрел на хвост пыли, который тянулся за ним, как ракетный выхлоп. Странно, что пыль обогнала его, окружила, проникла вперед и попала в рот.

Впереди и вокруг! Великая Галактика! От внезапной догадки что-то холодное сдавило его сердце и горло.

Он замедлил скорость скутера и направился к ближайшему скальному выступу, где машина не могла поднимать пыль. Тут он остановился и подождал, пока воздух прочистится. Но он не прочистился. Ощупав языком полость рта, Дэвид ужаснулся, обнаружив там огромные пыльные наросты. Он взглянул на покрасневшее солнце и голубое небо с новым пониманием. Увеличение количества пыли в воздухе вызвало рассеивание света, отняв синеву у солнца и добавив ее к цвету неба. Губы Дэвида пересохли, тело все сильнее зудело.

Сомнений больше не было. С мрачной решимостью он забрался в скутер и устремился на максимальной скорости по скалам, гравию и пыли.

Пыль!

Даже на Земле были хорошо известны пылевые бури Марса, которые только по названию напоминали песчаные бури земных пустынь. Это были самые смертоносные бури во всей Солнечной системе. Ни один человек в истории Марса, застигнутый, как Дэвид Старр, в милях от дома без защиты пескохода, еще не перенес пылевую бурю. Люди в страшных муках умирали в пятидесяти футах от купола, а находившиеся внутри не осмеливались на вылазку без пескохода.

Дэвид Старр знал, что лишь минуты отделяют его от мучительной смерти. Пыль уже безжалостно набивалась в щели его маски. Он чувствовал, как от нее слезятся и слепнут его глаза.

Глава 12 Недостающее звено

Природа марсианских песчаных бурь известна недостаточно хорошо. Подобно Луне, поверхность Марса в основном покрыта тонкой пылью. Но, в отличие от Луны, Марс обладает атмосферой, способной приводить эту пыль в движение. Обычно это не причиняет неудобств. Марсианская атмосфера разрежена, и в ней не бывает сильных ветров.

Но иногда, по непонятным причинам, хотя возможна связь с электронной бомбардировкой из космоса, пыль становится электрически заряженной, и каждая пылинка начинает отталкиваться от соседних. Даже без ветра пылинки стремятся взлететь. Каждый шаг поднимает облако пыли, которая не оседает, но остается взвешенной в воздухе.

Когда к этому добавляется ветер, есть все условия для настоящей пыльной бури. Пыль никогда не бывает такой густой, чтобы препятствовать зрению; опасность не в этом. Убивает всепроницаемость пыли.

Частицы пыли так малы, что проникают повсюду. Одежда их не задерживает; укрытие в скалах от них не спасает; даже маска, плотно прилегающая к лицу, не может помешать отдельным пылинкам проникнуть внутрь.

В разгар бури достаточно двух минут, чтобы появился невыносимый зуд, пять минут буквально ослепляют человека, а пятнадцать убивают его. Даже небольшая буря, которую человек просто не заметит, способна вызвать покраснение кожи, которое называется «пылевым ожогом».

Дэвид Старр знал все это и многое другое. Он чувствовал, что его кожа уже начала краснеть. Он непрерывно кашлял, но это не помогало ему прочистить горло. Он пытался держать рот плотно закрытым, выдыхая через самое маленькое отверстие, какое только мог создать, но пыль продолжала ползти внутрь, минуя губы. Скутер дергался, пыль подобралась и к его двигателю.

Глаза Дэвида вспухли и почти не открывались. Слезы собрались внутри маски и затуманили очки, впрочем, он все равно не мог ничего видеть.

Ничто не могло остановить крошечные пылинки, кроме герметического купола или корпуса пескохода. Ничто.

Ничто?

Испытывая сводящий с ума зуд, разрываясь от кашля, Дэвид напряженно думал о марсианах. Знали ли они о приближающейся буре? Могли ли знать? Отправили бы они его на поверхность, если бы знали? Из его мозга они должны были извлечь информацию, что для возвращения назад у него есть только скутер. Они могли бы с легкостью перенести его к куполу, даже внутрь купола.

Они знали, что приближается буря. Дэвид вспомнил, как марсианин с глубоким голосом неожиданно принял решение вернуть его на поверхность, как будто торопился, чтобы буря застала Дэвида.

И все же последние слова… Слова, произнесенные женским голосом, которые он не слышал и которые, следовательно, специально были закреплены в его сознании, пока его выносило сквозь скалу на поверхность, – эти слова были: «Не бойся, Космический Рейнджер».

Только подумав об этом, Дэвид уже знал ответ. Одной рукой роясь в кармане, другой он ухватился за маску. Как только он приподнял ее, частично защищенные до тех пор нос и глаза получили свежую порцию обжигающей и раздражающей пыли.

Появилось непреодолимое желание чихнуть, но Дэвид подавил его. Невольный вдох наполнит легкие пылью. Само по себе это может быть смертельным.

Он достал из кармана полоску кисеи и, позволив ей обернуться вокруг его глаз и носа, снова надел маску.

Только теперь он чихнул. Это означало, что он вдохнул огромное количество бесполезных газов марсианской атмосферы, но пыль с ними не прошла. Часто и глубоко вдыхая, Дэвид старался захватить как можно больше кислорода, при выдохе выбрасывая изо рта пыль; время от времени он сознательно вдыхал через рот, чтобы предотвратить кислородное отравление.

Постепенно слезы вымыли пыль из глаз, новая не поступала, и Дэвид обнаружил, что может смотреть. Его тело было затянуто дымкой силового поля, и он знал, что верхняя часть его головы невидима в сиянии.

Молекулы воздуха свободно проходят через щит, но пылинки, как бы ни были они малы, все же для щита велики и задерживаются им. Дэвид видел этот процесс невооруженным глазом. Пылинка, достигнув щита, останавливалась, а энергия ее движения конвертировалась в свет, поэтому в каждом месте такого соприкосновения возникала крошечная вспышка. Все тело Дэвида было окружено фейерверком таких вспышек, тем более ярких, что пробивавшееся сквозь пыль красное и дымное солнце Марса оставляло поверхность в полутьме.

Дэвид хлопками очистил от пыли одежду. Пыль поднималась клубами; она была слишком тонка, чтобы ее можно было увидеть, хотя щит не препятствовал этому. Пыль свободно уходила, а вернуться не могла. Постепенно Дэвид почти очистился. Он с сомнением взглянул на скутер и попытался завести его. В ответ послышался лишь краткий скрежещущий звук, затем тишина. Этого и следовало ожидать. В отличие от пескоходов, у скутеров двигатели не закрыты герметически.

Придется идти. Но эта мысль его уже не пугала. Купол фермы всего лишь в двух милях, а кислорода у него в изобилии. Об этом позаботились марсиане перед его возвращением.

Ему показалось, что теперь он понимает их. Они знали, что приближается буря. Может, даже сами ее вызвали. Было бы странно, если бы они, хорошо изучившие марсианскую атмосферу, обладающие столь развитой наукой, не постигли бы причин и механизмов пыльных бурь. Но, посылая его в самый центр бури, они снабдили его совершеннейшей защитой. Его не предупредили о предстоящем испытании и не рассказали, как пользоваться вуалью. Если он заслуживает их дара – силового защитного экрана, он сам позаботится о себе. Если же нет, он недостоин подарка.

Дэвид мрачно усмехнулся, морщась при этом от боли. Боль вызывал каждый шаг, когда одежда соприкасалась с воспаленными участками кожи. Марсиане холодно и без всяких эмоций рисковали его жизнью, но он почти согласился с ними. Он сообразил достаточно быстро, чтобы спастись, но он этим нисколько не гордился. Следовало бы вспомнить об их подарке гораздо раньше.

Силовое поле, окружавшее его, делало передвижение более легким. Он заметил, что поле покрывает и подошвы его сапог, так что они не соприкасались с марсианской поверхностью, а останавливались примерно в четверти дюйма над нею. Отталкивание от поверхности становилось эластичным, как будто он передвигался на множестве мелких стальных пружин. Это вместе с низкой силой тяжести позволяло ему преодолевать расстояние, отделявшее его от купола, гигантскими прыжками.

Он торопился. Больше всего в эти минуты он мечтал о горячей ванне.

К тому времени, как Дэвид добрался до входа в купол, буря уже кончалась и огненные вспышки, окружавшие его, превратились в отдельные искорки. Теперь можно было без опасения снять маску с глаз.

Когда Дэвида впустили, вначале все смотрели на него молча, затем послышались возгласы: все находившиеся на дежурстве фермеры окружили его.

– Летящий Юпитер, это Уильямс!

– Где ты был, парень?

– Что случилось?

Смешанные возгласы и одновременные вопросы заглушил резкий крик:

– Как ты прошел сквозь пыльную бурю?

Вопрос услышали все, наступило молчание.

Кто-то сказал:

– Посмотрите на его лицо. Оно похоже на очищенный помидор.

Конечно, это было преувеличением, но с достаточной долей правды, чтобы произвести впечатление на всех собравшихся. Дэвиду расстегнули воротник, плотно обхватывавший шею, чтобы предохранить от марсианского холода. Его усадили и вызвали Хеннеса.

Хеннес явился через десять минут, он соскочил со скутера и подошел с видом одновременно раздраженным и сердитым. Никакого облегчения при виде благополучно вернувшегося работника у него не было.

Он выпалил:

– Что все это значит, Уильямс?

Дэвид поднял глаза и холодно ответил:

– Я заблудился.

– Ты так это называешь? Исчез на два дня и просто заблудился? Как тебе это удалось?

– Я подумал, что немного пройдусь, но забрел слишком далеко.

– Ты решил глотнуть воздуха и две ночи бродил по Марсу? И хочешь, чтобы я этому поверил?

– Разве хоть один пескоход пропал?

Хеннес еще больше покраснел, и один из фермеров торопливо вмешался:

– Он не в себе, мистер Хеннес. Он был в пыльной буре.

Хеннес ответил:

– Не будь дураком. Если бы он был в пыльной буре, то не сидел бы здесь живым.

– Я знаю, – ответил фермер, – но посмотрите на него.

Хеннес посмотрел внимательней. Краснота обожженной кожи была так очевидна, что он не мог с этим не считаться.

– Ты был в буре?

– Боюсь, что так.

– Как тебе удалось выжить?

– Мне встретился человек, – ответил Дэвид. – Человек в дыме и свете. Пыль ему не мешала. Он называл себя Космическим Рейнджером.

Все придвинулись еще ближе. Хеннес яростно обернулся.

– Во имя космоса, убирайтесь отсюда! – взревел он. – За работу! А ты, Джоннитель, выведи пескоход.

Прошел почти час, прежде чем Дэвид добрался до горячей ванны. Хеннес никому не позволял приблизиться к нему. Снова и снова, шагая по своему кабинету, он неожиданно останавливался, яростно поворачивался и спрашивал:

– Что это за Космический Рейнджер? Где ты с ним встретился? Что он говорил? Что он делал? Что это за дым и свет?

На все это Дэвид лишь слегка качал головой и отвечал:

– Я решил пройтись. Заблудился. Человек, называющий себя Космическим Рейнджером, привел меня назад.

Наконец Хеннес сдался. Появился врач. Дэвид получил свою горячую ванну. Тело его смазали кремами, сделали инъекцию нужных гормонов. Он не мог избежать и укола сопорита. И уснул, прежде чем извлекли иглу.

Дэвид проснулся в лазарете на чистых прохладных простынях. Покраснение кожи заметно сошло. Он знал, что от него не отвяжутся, но теперь ждать оставалось уже недолго.

Он был уверен, что знает тайну пищевых отравлений, знает почти все. Недоставало только одного-двух звеньев и, конечно, улик.

Дэвид услышал у изголовья легкие шаги и еле заметно напрягся. Неужели все опять начинается? Так быстро? Но это оказался всего лишь Бенсон. С поджатыми пухлыми губами, с всклокоченными волосами, с обеспокоенным лицом, он стоял над кроватью, держа в руках что-то похожее на старомодное ружье.

– Уильямс, вы не спите?

– Вы же видите, что нет.

Бенсон провел ладонью по вспотевшему лбу.

– Никто не знает, что я здесь. Мне не следует тут быть.

– Почему?

– Хеннес убежден, что вы связаны с пищевыми отравлениями. Он кричит об этом Макиану и мне. Утверждает, что вы были где-то и ничего не объясняете, выдумывая нелепые истории. Что бы я ни сделал, боюсь, вы в опасности.

– Что бы вы ни сделали? Вы не верите в мою виновность?

Бенсон наклонился, и Дэвид ощутил на своем лице его влажное дыхание:

– Не верю. Потому что считаю ваш рассказ правдой. Поэтому я и пришел сюда. Я должен расспросить вас об этом покрытом светом и дымом существе. Вы уверены, что это была не галлюцинация, Уильямс?

– Я видел его.

– А откуда вы знаете, что он человек? Он говорил по-английски?

– Он вообще не говорил, а по фигуре похож на человека. Вы думаете, это марсианин?

– Ах, – губы Бенсона дернулись в судорожной усмешке, – вы помните мою теорию. Да, я считаю, это был марсианин. Думайте, думайте! Они выходят на поверхность, и любая информация теперь чрезвычайно ценна. У нас так мало времени.

– Почему? – Дэвид приподнялся на локте.

– Конечно, вы не знаете, что произошло после вашего ухода, но, откровенно говоря, Уильямс, мы все в отчаянии. – Он протянул похожий на ружье предмет и спросил: – Вы знаете, что это такое?

– Я видел его у вас раньше.

– Это мой гарпун для забора образцов, мое собственное изобретение. Я беру его с собой, отправляясь в продовольственные склады города. Он выбрасывает маленькую пустую пульку на проволоке в, скажем, амбар с зерном. Через некоторое время после выстрела в передней части пульки открывается отверстие и полость заполняется зерном. После этого отверстие закрывается. Я вытаскиваю пульку и забираю образец. Изменяя время открывания отверстия, я могу брать образцы с любой глубины.

Дэвид сказал:

– Очень изобретательно, но зачем вы его принесли с собой?

– Потому что думаю, не выбросить ли его в мусор, после того как уйду от вас. Это мое единственное оружие против отравителей. И ничего хорошего оно мне не дало и определенно не даст в будущем.

– Что случилось? – Дэвид схватил Бенсона за плечо и крепко сжал. – Расскажите.

Бенсон поморщился от боли и начал говорить:

– Все члены фермерских синдикатов получили новые письма. Несомненно, что письма и отравления исходят от одних и тех же людей, вернее, существ. В письмах это признается.

– И что же в этих письмах?

Бенсон пожал плечами.

– Зачем вам подробности? Главное: от нас требуется полная капитуляция, иначе пищевые отравления возрастут тысячекратно. Я верю, что это может быть и будет сделано. В таком случае Землю, и Марс, и вообще всю Систему охватит паника. – Он встал. – Я говорил Хеннесу и Макиану, что верю вам, что Космический Рейнджер – ключ ко всему делу, но они не слушают меня. Хеннес, мне кажется, даже подозревает, что я с вами.

Казалось, что он полностью поглощен своими несчастьями.

Дэвид спросил:

– Сколько у нас времени, Бенсон?

– Два дня. Нет, это было вчера. У нас тридцать шесть часов.

Тридцать шесть часов!

Придется действовать быстро. Очень быстро. Но, может, он успеет. Сам не зная того, Бенсон дал Дэвиду недостающее звено для разгадки.

Глава 13 В дело вступает Совет

Бенсон ушел минут через десять. Ничто из сказанного Дэвидом относительно его теорий о марсианах и отравлениях не удовлетворило агронома, и его обеспокоенность росла.

Внезапно он засобирался:

– Не хочу, чтобы меня застал Хеннес. Мы… немного повздорили.

– А как же Макиан? Он ведь на нашей стороне?

– Не знаю. Через два дня он будет разорен. Думаю, что он не сможет противостоять Хеннесу. Мне лучше уйти. Если придумаете что-нибудь – что угодно, – дайте мне знать.

Он протянул руку. Дэвид быстро пожал ее, и Бенсон исчез.

Дэвид сел в постели. С самого утра его тоже не отпускало, возрастая с каждой минутой, чувство острого беспокойства. Одежда его была брошена на стул в другом конце комнаты. Сапоги стояли у кровати. Он не решился осматривать их в присутствии Бенсона, не осмелился даже взглянуть на них.

«Может быть, – без всякой надежды подумал он, – их не стали обыскивать». Сапоги фермера священны. Украсть у фермера сапоги, как и украсть пескоход в пустыне, – непростительное преступление. Когда фермер умирал, сапоги погребали вместе с ним, и их содержимое не трогали.

Дэвид порылся во внутренних карманах каждого сапога по очереди, но пальцы его встретили пустоту. В одном из карманов перед уходом был носовой платок, в другом – несколько мелких монет; они исчезли. Несомненно, его одежду тоже обыскали; этого он ожидал. Но, может, шов на сапогах не стали проверять? С замиранием сердца Дэвид сунул пальцы в открывшуюся щель одного из сапог. Мягкая кожа достигла подмышки и смялась, когда Дэвид просунул руку до самого носка. Какое огромное облегчение испытал он, когда ощутил мягкое прикосновение кисеи марсианской маски!

Вчера он не предвидел укол сопорита, но на всякий случай перед ванной спрятал маску туда. Редкая удача, что его сапоги не осмотрели более тщательно. Придется впоследствии быть осторожнее.

Он сунул маску в боковой карман сапога и застегнул его. Сапоги были начищены во время его сна, это хорошо само по себе и показывает то почти инстинктивное уважение, которое оказывают фермеры сапогам, кому бы они ни принадлежали.

Его одежда также была вычищена. Ее блестящий пластик блестел, как новый. Карманы, конечно, были пусты, но все их содержимое было свалено беспорядочной кучкой на стуле под одеждой. Дэвид разобрал эту кучку. Кажется, ничего не пропало. Даже носовой платок и монеты из карманов сапог здесь. Он надел белье, носки, комбинезон и наконец сапоги. Он уже застегивал пояс, когда в комнату вошел рыжебородый фермер.

Дэвид поднял голову и холодно спросил:

– Что тебе нужно, Зукис?

– Куда это ты собрался, землянин? – бросил рыжебородый.

Его маленькие глаза злобно горели, и Дэвиду показалось, что выражение лица фермера было таким же, как в день их первой встречи. Дэвид вспомнил пескоход Хеннеса возле бюро, вспомнил, как садился в него, вспомнил бородатое сердитое лицо и оружие, выстрелившее прежде, чем он смог защититься.

– Туда, куда не требуется твое разрешение, – ответил Дэвид.

– Неужели? Ошибаешься, мистер, придется тебе остаться здесь. Приказ Хеннеса. – Зукис своим телом преграждал выход. Два бластера нарочито заметно свисали с его пояса по бокам.

Зукис ждал. Затем его неопрятная борода разделилась надвое, он улыбнулся, обнажив желтые зубы, и сказал:

– Подумай, может, изменишь свое решение?

– Может, – ответил Дэвид. И добавил: – Кое-кто заходил ко мне только что. Как это случилось? Разве ты не сторожил?

– Заткнись, – рявкнул Зукис.

– Или тебе заплатили, чтобы ты немного отвлекся? Хеннесу это не понравится.

Зукис плюнул, но промахнулся, на полдюйма не достав сапог Дэвида.

Дэвид спросил:

– Хочешь снять бластеры и попробовать снова?

– Следи за собой, если хочешь жить, – ответил Зукис и вышел, закрыв за собой дверь. Через несколько минут послышался звон металла и дверь снова открылась. Зукис принес поднос. На нем была желтая каша и что-то зеленое, растительное.

– Овощной салат, – сказал Зукис. – С тебя хватит.

Грязный большой палец придерживал край подноса. Другой край подноса помещался на тыльной стороне ладони, так что рука фермера не была видна.

Дэвид выпрямился, отпрыгнул в сторону и упал на матрац. Зукис, застигнутый врасплох, в тревоге обернулся, и Дэвид, используя пружины матраца как дополнительный ускоритель, прыгнул на него.

Они тяжело столкнулись, одной рукой Дэвид вырвал у противника поднос, а другой схватил его за бороду.

Зукис упал и хрипло заорал. Сапог Дэвида опустился ему на руку, ту самую, что скрывалась под подносом. Крик перешел в вопль боли, пальцы разжались, выпустив взведенный бластер.

Отпустив бороду, Дэвид успел перехватить другую руку фермера, устремившуюся ко второму бластеру. Дэвид резко дернул ее, повернул и прижал к груди Зукиса. Потом потянул.

– Тише, – сказал он, – иначе я вырву тебе руку.

Зукис подчинился. Глаза его выкатились из орбит, влажное дыхание вырывалось с шумом.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

– Зачем ты прятал бластер под подносом?

– Чтобы защищаться. На тот случай, если ты набросишься на меня, а мои руки будут заняты.

– Почему же ты не попросил кого-нибудь войти с тобой и прикрыть тебя?

– Я об этом не подумал, – взвыл Зукис.

Дэвид чуть сильнее прижал его руку, и рот Зукиса скривился от боли.

– А не расскажешь ли правду, Зукис?

– Я… я должен был убить тебя.

– А что ты сказал бы Макиану?

– Что ты… пытался сбежать.

– Твоя собственная идея?

– Нет, Хеннеса. Это дело Хеннеса. Я только выполнял приказ.

Дэвид отпустил его руку, поднял с пола один бластер, второй достал из кобуры.

– Вставай.

Зукис перевалился на бок, застонал, прижав к груди руку, которую Дэвид чуть не вырвал из плеча.

– Что ты будешь делать? Ты ведь не станешь стрелять в невооруженного человека?

– А ты не стал бы?

Неожиданно раздался новый голос.

– Опустите оружие, Уильямс, – произнес он.

Дэвид быстро обернулся. В дверях стоял Хеннес, направив на него бластер. За ним Макиан, с бледным напряженным лицом. Глаза Хеннеса ясно показывали его намерения, бластер не дрожал.

Дэвид отбросил бластеры, которые только что отобрал у Зукиса.

– Подтолкните их ко мне.

Дэвид повиновался.

– Хорошо. Что случилось?

Дэвид ответил:

– Вы знаете, что случилось. Зукис пытался убить меня по вашему приказу, но я при этом не сидел спокойно.

Зукис затараторил:

– Нет, сэр, мистер Хеннес. Нет, сэр. Ничего подобного. Я принес ему еду, когда он прыгнул на меня. Мои руки были заняты подносом, я не мог защититься.

– Замолчи, – презрительно оборвал Хеннес. – Тобой мы займемся позже. Убирайся отсюда и через секунду возвращайся с наручниками.

Зукис поднялся.

– А зачем наручники? – спросил Макиан.

– Этот человек – опасный обманщик, мистер Макиан. Помните, я привел его, потому что он как будто знал о пищевых отравлениях?

– Да. Да, конечно.

– Он рассказал о своей младшей сестре, отравившейся марсианским джемом, помните? Я проверил его рассказ. Не слишком много людей умерло пока таким образом. Чуть меньше двухсот пятидесяти. Легко было проверить всех, и я это сделал. Среди них не было двенадцатилетней девочки, у которой был бы брат в возрасте Уильямса и которая умерла бы, поев марсианского джема.

Макиан удивился.

– И давно вы об этом знаете, Хеннес?

– Знал почти сразу после его появления. Но пока ничего не предпринимал. Хотел узнать, зачем он явился. Я приставил к нему Гризволда, чтобы тот за ним следил…

– Чтобы он меня убил, – прервал Дэвид.

– Да, вы будете так утверждать, потому что сами убили Гризволда, заподозрив его. – Хеннес повернулся к Макиану. – Потом он умудрился втереться в доверие к этому мягкоголовому простофиле Бенсону, чтобы следить за нашим продвижением в расследовании отравлений. И вот последнее. Три дня назад он исчез из купола и не объясняет зачем. Хотите знать зачем? Он докладывал нанявшим его людям – тем, что стоят за всем этим. Не может быть простым совпадением, что ультиматум пришел как раз тогда, когда его не было.

– А где были вы? – вдруг спросил Дэвид. – Перестали следить за мной после смерти Гризволда? Если знали, чем я занят, почему не послали на поиски отряд?

Макиан удивился и начал:

– Ну…

Но Дэвид прервал его:

– Позвольте мне закончить, мистер Макиан. Я думаю, Хеннеса тоже не было в куполе в ту ночь, когда я ушел, и два последующих дня тоже. Где вы были, Хеннес?

Хеннес шагнул вперед, рот его дергался. Дэвид поднес к лицу сжатую в руке маску. Он не верил, что Хеннес выстрелит, но готов был использовать ее.

Макиан положил руку на плечо Хеннеса.

– Передадим его Совету.

Дэвид быстро спросил:

– При чем тут Совет?

– Не ваше дело! – рявкнул Хеннес.

Зукис вернулся с наручниками. Это были пластмассовые прутья, которые легко гнулись в любом направлении, а приняв нужную форму, застывали. Они были бесконечно прочнее веревок или даже обычных металлических наручников.

– Вытяните руки, – приказал Хеннес.

Дэвид молча повиновался. Наручники дважды обернули вокруг его рук. Зукис с усмешкой сильно затянул их, потом выдернул стержень, что вызывало мгновенную перегруппировку молекул и затвердение прутьев. При этом выделялось немало энергии, наручники нагрелись. Еще один прут стянул ноги Дэвида.

Дэвид спокойно сел на кровать. В одной руке он по-прежнему сжимал свою маску. Замечание Макиана о Совете показало Дэвиду, что он недолго будет оставаться в заключении. А пока пусть события развиваются.

Он снова спросил:

– Так при чем тут Совет?

Но можно было и не спрашивать. Снаружи послышался шум, и в комнату с воплем стремительно влетел человек:

– Где Уильямс?

Это был сам Верзила, большой, как жизнь, которая, впрочем, не так уж и велика. Он не обратил внимания ни на кого, кроме сидящего Дэвида. Заговорил быстро, прерывисто:

– Я ничего не знал о пыльной буре, пока не оказался в куполе. Кипящий Церес, тебя должно было поджарить! Как ты выкарабкался? Я… я… – И тут вдруг он заметил положение Дэвида и в ярости обернулся: – Кто это, во имя космоса, его связал?

К этому моменту Хеннес пришел в себя. Он схватил Верзилу за воротник комбинезона и грубо дернул, так что чуть не поднял его маленькое тело:

– Я говорил тебе, слизняк, что случится, если снова поймаю тебя здесь!

Верзила закричал:

– Отпусти, мягкоротый подонок! Я имею право находиться здесь. Даю тебе полторы секунды, или будешь отвечать перед Советом Науки.

– Ради Марса, Хеннес, отпустите его, – попросил Макиан.

Хеннес выпустил воротник:

– Убирайся отсюда!

– Ни за что в жизни. Я уполномоченный представитель Совета. Прибыл вместе с доктором Сильверсом. Спросите его.

И он указал на высокого худого человека, показавшегося в двери. Имя подходило ему[27] – волосы его были серебристо-белыми и усы – того же цвета.

– Если позволите, – сказал доктор Сильверс, – я принимаю на себя руководство. Правительство в Интернациональном Городе объявило чрезвычайное положение, и с этого момента все фермы находятся под контролем Совета Науки. Я сам буду контролировать ферму Макиана.

– Я ожидал чего-нибудь подобного, – с несчастным видом пробормотал Макиан.

– Снимите наручники с этого человека, – приказал доктор Сильверс.

– Он опасен, – возразил Хеннес.

– Ответственность беру на себя.

Верзила подскочил и щелкнул каблуками.

– С дороги, Хеннес.

Хеннес побледнел от гнева, но не сказал ни слова.

Спустя три часа доктор Сильверс снова встретился с Макианом и Хеннесом в личных помещениях Макиана. Он сказал:

– Мне нужны данные о продукции фермы за шесть последних месяцев. Я хочу встретиться с вашим доктором Бенсоном в связи с его попытками раскрыть тайну пищевых отравлений. У нас шесть недель для решения проблемы. Не больше.

– Шесть недель? – взорвался Хеннес. – Вы хотите сказать «один день».

– Нет, сэр. Если до окончания срока ультиматума у нас не будет ответа, весь экспорт продовольствия с Марса прекращается. Мы не сдадимся, пока остается хоть один шанс.

– Клянусь космосом! – сказал Хеннес. – Земля умрет с голода.

– Не за шесть недель, – ответил доктор Сильверс. – На это время с введением регулирования запасов хватит.

– Будет паника, бунты, – сказал Хеннес.

– Верно, – мрачно согласился доктор Сильверс. – Это будет не совсем приятно.

– Вы уничтожите фермерские синдикаты, – простонал Макиан.

– Они в любом случае будут уничтожены. Доктора Бенсона я хочу увидеть сегодня вечером. Завтра в полдень у нас будет четырехстороннее совещание. Завтра в полночь, если к тому времени на Марсе и в Центральной лаборатории на Луне ничего не будет найдено, эмбарго вступает в силу, и начнутся приготовления к всемарсианской конференции представителей синдикатов.

– А это зачем? – спросил Хеннес.

– У нас есть основания полагать, что тот, кто скрывается за этим безумным преступлением, тесно связан с фермами, – ответил доктор Сильверс. – Преступники слишком много знают о фермах.

– А как насчет Уильямса?

– Я допросил его. Он подтверждает свой рассказ. Согласен, достаточно странный. Я отправил его в город, там его будут допрашивать подробнее; если необходимо, под гипнозом.

Прозвучал входной сигнал.

– Откройте дверь, мистер Макиан, – сказал доктор Сильверс.

Макиан повиновался, как будто не был владельцем крупнейшей фермы на Марсе и тем самым одним из самых богатых и влиятельных людей Солнечной системы.

Вошел Верзила. Он вызывающе посмотрел на Хеннеса. Потом доложил:

– Уильямс в пескоходе под охраной направляется в город.

– Хорошо, – ответил доктор Сильверс, поджав тонкие губы.

В миле от купола фермы пескоход остановился. Дэвид Старр, в обычной маске, вышел из него. Помахал водителю, который высунулся и сказал:

– Помните! Выход номер семь! Там вас впустят.

Дэвид улыбнулся и кивнул. Он посмотрел вслед пескоходу, направляющемуся в город, и повернул обратно на ферму.

Конечно, люди Совета здорово помогли ему. Они помогли ему в маскировке: он открыто уехал и тайком возвращается, но никто, даже доктор Сильверс, не знает, зачем ему это нужно.

Все звенья загадки на месте, но нужны еще доказательства.

Глава 14 «Я Космический Рейнджер!»

Усталый и злой, Хеннес вошел в свою спальню. Усталость объяснялась просто: было уже три часа ночи. За последние двое суток он почти не спал, а последние шесть месяцев жил в постоянном напряжении. Но он считал необходимым присутствовать на встрече этого доктора Сильверса из Совета с Бенсоном.

Доктору Сильверсу это не понравилось. А вот и причина гнева, который охватил Хеннеса. Доктор Сильверс! Самоуверенный старик явился из города и считает, что за сутки доберется до истины, тогда как наука всей Земли и всего Марса месяцами безрезультатно бьется над нею. Хеннес сердился и на Макиана, который размяк, как хорошо смазанные сапоги, и превратился в лакея этого белоголового дурака. Макиан! Два десятилетия он был легендой и самым жестким владельцем крупнейшей фермы Марса.

А тут еще Бенсон с его вмешательством! Хеннес так хорошо придумал, как устранить этого новичка Уильямса самым быстрым и легким способом. Плюс Гризволд и Зукис, слишком тупые, чтобы выполнить все необходимое и преодолеть мягкость Макиана и сентиментальность Бенсона.

Хеннес ненадолго задумался, не принять ли таблетку сопорита. Ему нужно выспаться, чтобы быть в форме на следующий день, а гнев может не дать ему уснуть.

Он покачал головой. Нет. Он не может рисковать: самые главные события могут произойти ночью, а он будет в одурманенном состоянии.

В качестве компромисса он защелкнул магнитный замок. И даже толкнул дверь, чтобы убедиться, что он действует. В мужской и неформальной атмосфере марсианских ферм двери почти никогда не запирались, и бывало, что изоляция протиралась и замки выходили из строя, но никто годами этого не замечал. Его собственная дверь, насколько он помнил, не запиралась ни разу с того времени, как он приступил к работе.

Замок в порядке. Дверь даже не дрогнула, когда он потянул ее. С этим все.

Он тяжело вздохнул, сел на кровать и снял сапоги, сначала один, потом другой. Устало потер ноги, снова вздохнул и застыл от неожиданности, но тут же сунул руку под подушку, даже не осознавая своего движения.

На лице его застыло изумление. Не может быть. Не может быть! Значит, глупый рассказ Уильямса – правда? Значит, нелепые теории Бенсона о марсианах в конце концов не совсем…

Нет, он отказывается верить. Скорее кто-то решил подшутить над ним.

Но темнота комнаты была освещена холодным голубовато-белым сиянием без всякого блеска. В этом свете стали видны кровать, стены, кресло, шкаф и даже сапоги, которые он только что снял. И еще – похожее на человека существо, голова которого была озарена свечением, скрывавшим черты лица; можно было различить лишь нечто вроде дымчатого облачка.

Хеннес почувствовал, что прижимается спиной к стене. Он и не заметил, что так отодвинулся.

Послышался глухой и гулкий голос:

– Я Космический Рейнджер!

Хеннес выпрямился. Преодолев оцепенение, он заставил себя успокоиться и спросил твердым голосом:

– Что тебе нужно?

Космический Рейнджер ничего не ответил и даже не пошевелился, а Хеннес не мог оторвать от него глаз.

Управляющий ждал, грудь его вздымалась, но существо из дыма и света было неподвижно. Вероятно, это робот, запрограммированный только на одну фразу. На мгновение Хеннес задумался над этой мыслью и тут же ее отбросил. Он стоял рядом с ящиком бюро и, несмотря на свое состояние, не забыл об этом. Рука его медленно потянулась к ящику.

Его движения были хорошо различимы в свете, исходившем от призрака, но тот не обратил на него внимания. Рука Хеннеса в якобы невинном жесте опустилась на поверхность бюро. Робот, марсианин, человек, кто бы он ни был, не знает секрета бюро. Он спрятался в его комнате, но комнату не обыскивал. А если и сделал это, то чрезвычайно искусно, потому что взгляд Хеннеса не обнаружил в комнате ничего необычного; все стоит на своих местах и нет ничего лишнего, кроме самого Космического Рейнджера.

Пальцы Хеннеса коснулись незаметного углубления в крышке бюро. Механизм самый обычный, и мало у кого из управляющих на Марсе его нет. Старомодный, как старомодно и само деревянное бюро – эта традиция восходит к далеким дням беззакония первых поселенцев Марса, но традиции умирают с трудом. Углубление чуть сдвинулось, и в стенке бюро открылся тайник. Хеннес был готов к этому, рука его метнулась к бластеру, лежащему в тайнике.

Теперь бластер был нацелен на существо, которое за все это время так и не шевельнулось. Его руки, или то, что должно было ими служить, свисали неподвижно.

Хеннес чувствовал, как к нему возвращается уверенность. Робот, марсианин, человек – противостоять бластеру он не сможет. Оружие маленькое, и выбрасываемый им снаряд ничтожен по размеру. Металлические пули старых «ружей» по сравнению с ним настоящие скалы. Но выстрел из бластера гораздо смертоноснее. Как только его снаряд запущен, любое препятствие детонирует крохотный атомный взрыватель, который превращает часть его массы в энергию, и в этом превращении препятствие – скала, металл, человеческая плоть – исчезает в сопровождении негромкого звука, как будто потерли пальцем о резину.

Хеннес тоном, в котором звучала угроза, не меньшая, чем в его грозном оружии, спросил:

– Кто ты? Что тебе нужно?

Привидение медленно повторило:

– Я Космический Рейнджер!

Губы Хеннеса изогнулись в жестокой ярости, и он выстрелил.

Снаряд покинул ствол, понесся к привидению, достиг его и был остановлен. Был остановлен мгновенно, не дойдя четверти дюйма до тела. Даже сотрясение от этого удара не прошло через барьер силового поля, которое поглотило всю энергию движения, превратив ее в свет.

Но этот свет не был заметен. Его затмило яркое свечение взорвавшегося снаряда. Снаряд превратился в энергию, но так как при остановке не встретился с материальным препятствием, которое могло бы поглотить вспышку, на кратчайшую долю секунды в комнате как будто вспыхнуло солнце размером с булавочную головку.

Хеннес с громким криком закрыл глаза руками, будто пытался защитить их от физического удара. Но было слишком поздно. Несколько минут спустя, когда он решился отвести руки, его горящие, воспаленные глаза ничего не увидели. Он открывал и закрывал их, но перед ним плыла лишь чернота с мерцающими красными пятнами. Он не видел, как Космический Рейнджер мгновенно метнулся к его сапогам, обыскал их внутренние карманы, открыл магнитный замок двери и исчез за несколько секунд до того, как собралась неизбежная толпа и послышались тревожные возгласы.

Хеннес услышал голоса. Все еще закрывая рукой глаза, он закричал:

– Хватайте его! Хватайте! Он в комнате. Задержите его, проклятые марсианские трусы!

– В комнате никого нет, – отозвалось с полдюжины голосов, а кто-то добавил: – Пахнет выстрелом из бластера.

Твердый, более властный голос произнес:

– Что случилось, Хеннес?

Это был доктор Сильверс.

– Вторжение, – ответил Хеннес, дрожа от гнева и раздражения. – Никто его не видел? Что это с вами? Вы… – но не смог произнести больше ни слова. Мигающие глаза его слезились, смутный свет снова начал поступать в них. Он чуть не сказал: «Вы что, ослепли?»

Сильверс опять спросил:

– Кто вторгся? Можете его описать?

Но Хеннес лишь беспомощно покачал головой. Как он может объяснить? Рассказать о кошмаре из дыма, который говорил и которому бластер не причинил никакого вреда, а ослепил выстрелившего человека?

Доктор Сильверс вернулся в свою комнату в унылом настроении. Тревога, прогнавшая его из комнаты во время подготовки ко сну, бесцельная беготня людей, отсутствие объяснений со стороны Хеннеса – все это лишь булавочные уколы. Он с беспокойством думал о завтрашнем дне.

Он не верил в победу, в эффективность эмбарго. Снабжение продовольствием прекратится. На Земле кое-кто узнает или, что еще хуже, придумает для этого причину, и результаты будут ужаснее самого массового отравления.

Дэвид Старр полон уверенности, но пока его действия ничего не дали. Рассказ о Космическом Рейнджере – плохая выдумка, способная лишь возбудить подозрение таких людей, как Хеннес; она чуть не привела его к смерти. Молодому человеку повезло, что он, Сильверс, прибыл вовремя. Дэвид не потрудился объяснить, зачем ему понадобилась эта выдумка. Он только сказал, что должен уехать в город и тайно вернуться. Когда доктор Сильверс получил первое послание Старра – его доставил этот малыш, зовущий себя, вопреки очевидному, Верзилой, – он связался со штаб-квартирой Совета на Земле. И ему приказали выполнять все распоряжения Дэвида Старра.

Но как такой молодой человек…

Доктор Сильверс остановился. Странно! Дверь в его комнату, которую он в спешке оставил открытой, открыта по-прежнему, но внутри не горит свет. Однако он его не выключил уходя. Он хорошо помнит, что свет оставался гореть, когда он торопливо устремился по коридору к лестнице.

Неужели кто-то выключил свет в странном порыве экономии? Вряд ли.

Внутри тихо. Сильверс извлек бластер, распахнул шире дверь и твердо направился к тому месту, где находился выключатель.

Чья-то рука зажала ему рот.

Он попытался вырваться, но рука была большой и мускулистой, а голос показался ему знакомым.

– Все в порядке, доктор Сильверс. Я просто не хотел, чтобы вы от удивления вскрикнули.

Руку отняли. Доктор Сильверс спросил:

– Старр?

– Да. Закройте дверь. Ваша комната будет для меня лучшим укрытием, пока идут поиски. Во всяком случае, я должен поговорить с вами. Хеннес рассказал, что случилось?

– В сущности, нет. Вы с этим связаны?

Улыбка Дэвида в темноте была не видна.

– Некоторым образом, доктор Сильверс. Хеннеса навестил Космический Рейнджер, и в суматохе я сумел незаметно пробраться в вашу комнату.

Вопреки самому себе старый ученый повысил голос:

– О чем это вы говорите? Я не в настроении шутить.

– Я не шучу. Космический Рейнджер существует.

– Этого не может быть. Ваш рассказ не произвел впечатления на Хеннеса, а я заслуживаю правды.

– Теперь, я уверен, на Хеннеса он подействовал, а завтра и вы узнаете истину. Тем временем послушайте. Космический Рейнджер, как я сказал, существует, и на него наша надежда. Мы участвуем в рискованной игре, и, хотя я знаю, кто стоит за отравлениями, это знание может оказаться бесполезным. Нам противостоят не один-два преступника, намеренных при помощи шантажа заработать несколько миллионов, а организованная группа, стремящаяся к захвату власти во всей Солнечной системе. Даже если мы арестуем лидеров, я уверен, деятельность группы будет продолжаться, если только мы не узнаем о ней все подробности.

– Укажите мне лидера, – мрачно сказал доктор Сильверс, – и Совет узнает все подробности.

– Не будем торопиться, – так же мрачно ответил Дэвид. – Мы должны получить ответ, окончательный ответ за двадцать четыре часа. После этого срока, даже если мы победим, победа не остановит смерти миллионов на Земле.

Доктор Сильверс спросил:

– Что в таком случае вы намерены делать?

– Теоретически, – ответил Дэвид, – я знаю отравителя и способ, которым производились отравления. Но для того, чтобы у преступника не было возможности отрицать свою вину, я должен иметь вещественные доказательства. Мы их получим до наступления вечера. Но даже тогда, чтобы получить от него полную информацию, мы должны совершенно сломить противника морально. Здесь мы используем Космического Рейнджера. Да, собственно, он уже начал действовать.

– Опять этот Космический Рейнджер. Вы околдованы им. Если он существует, если это не ваша выдумка, жертвой которой должен стать и я, кто он или что он? Откуда вы знаете, что он вас не обманет?

– Не могу объяснить подробностей. Знаю только, что он на стороне человечества. Верю ему, как самому себе, и принимаю на себя всю ответственность за него. Вы должны действовать в соответствии с моими указаниями, доктор Сильверс, иначе, вынужден сообщить, мы обойдемся без вас. Игра настолько важна, что даже вы не можете встать на моем пути.

Невозможно было ошибиться в его твердой решимости. Доктор Сильверс в темноте не видел выражения лица Дэвида, но ему этого и не было нужно.

– Что я должен сделать?

– Завтра в полдень вы встречаетесь с Макианом, Хеннесом и Бенсоном. В качестве личного телохранителя возьмите с собой Верзилу. Он мал ростом, но быстр и бесстрашен. Пусть центральное здание охраняют люди Совета, они должны быть вооружены магазинными бластерами и газовыми пулями – на всякий случай. Теперь запомните: между пятнадцатью минутами первого и половиной уберите охрану и наблюдение с заднего входа в здание. Я гарантирую безопасность. И не удивляйтесь, что бы потом ни произошло.

– Вы там будете?

– Нет. В моем присутствии нет необходимости.

– И что же?

– Вас посетит Космический Рейнджер. Он знает все, что знаю я, а его обвинения для преступников прозвучат убедительнее.

Вопреки себе, доктор Сильверс почувствовал прилив надежды.

– Вы думаете, нам удастся?

Наступила длинная пауза. Потом Дэвид Старр сказал:

– Откуда мне знать? Я только надеюсь.

Еще одна пауза. Доктор Сильверс почувствовал сквознячок: открылась дверь. Он повернул выключатель. Комнату залил свет, но Дэвида в ней уже не было.

Глава 15 В дело вступает Космический Рейнджер

Дэвид Старр действовал как мог быстро. От ночи осталось совсем немного. Напряжение и возбуждение отходили, и он начинал чувствовать усталость, которую отказывался признавать часами.

Его маленький карманный фонарик светил тут и там. Дэвид от всей души надеялся, что то, что он ищет, не находится под дополнительными запорами. Если же дело обстоит именно так, то он вынужден будет использовать силу, а ему не хотелось привлекать к себе внимания. Сейфа не видно, и ничего, что могло бы выполнять его роль, – тоже. Это и хорошо и плохо. Предмет его поисков должен быть легко досягаем, но в то же время его может совсем и не быть в комнате.

Жаль, особенно после того, как он с таким трудом раздобыл ключи от этой комнаты. Хеннес не скоро оправится после выстрела в Космического Рейнджера.

Дэвид улыбнулся. Вначале он удивился почти так же, как Хеннес. Слова «Я Космический Рейнджер» были первыми словами, которые он произнес сквозь силовой барьер со времени возвращения из марсианских пещер. Он не помнил, как там звучал его голос. Возможно, он вообще и не слышал его. Возможно, под влиянием марсиан он просто воспринимал свои мысли, как и их мысли.

Здесь, на поверхности, звук собственного голоса поразил его. Он совершенно не ожидал такой пустоты и гулкой глубины. Конечно, он тут же пришел в себя и все понял. Хотя его щит пропускал молекулы воздуха, вероятно, он снижал скорость их движения. И это вмешательство, естественно, отражалось на звуковых волнах.

Дэвид не сожалел об этом. Голос тоже помогал ему.

Щит хорошо сработал против бластера. Вспышка не была поглощена полностью: он ясно ее видел. Но эффект по отношению к нему был ничтожен, если сравнить с Хеннесом. Методично, продолжая размышлять обо всех этих вещах, он осматривал полки и ящики.

Свет фонаря застыл. Дэвид отодвинул все лишнее и извлек небольшой металлический предмет. Он поворачивал его, рассматривая в слабом свете. Нажимал небольшую кнопку, которая приводила объект в разные положения, и смотрел, что получается.

Сердце его билось учащенно.

Вот последнее доказательство. Доказательство правоты всех его рассуждений – рассуждений, которые казались такими основательными и полными, но под которыми не было ничего, кроме логики. Но теперь логику подтверждало нечто сделанное из молекул, нечто такое, что можно потрогать.

Он положил находку в карман сапога, рядом с марсианской маской и ключами, взятыми у Хеннеса. Закрыл за собой дверь и вышел. Купол над головой начал заметно сереть. Скоро вспыхнет главное освещение, и день официально начнется. Последний день – либо для отравителей, либо для всей земной цивилизации.

А пока у него есть возможность немного поспать.

Ферма Макиана застыла в морозном спокойствии. Мало кто из фермеров даже догадывался о разворачивающихся событиях. Было ясно, что происходит нечто серьезное, но более ничего угадать было невозможно. Некоторые шептали, что Макиан был уличен в серьезных финансовых злоупотреблениях, но никто в это не верил.

Зачем было бы по такому поводу посылать армию?

Сжимая в руках магазинные бластеры, жестколицые люди в мундирах окружили центральное здание фермы. На крыше установили два артиллерийских орудия. И все вокруг здания опустело. Все фермеры, кроме тех, кто должен был поддерживать функционирование жизнеобеспечивающего оборудования, были удалены в казармы. Немногим оставшимся было строго приказано заниматься только своей работой.

Ровно в 12.15 два человека, охранявшие задний вход в здание, разделились, разошлись в разные стороны и исчезли, оставив вход без охраны. В 12.30 они вернулись и заняли свои посты. Один из артиллеристов впоследствии утверждал, что видел, как в этот интервал кто-то входил в здание. Он признавал, что видел входящего только мгновение, да и вообще его рассказ не имел смысла, так как он утверждал, что это был человек, охваченный огнем.

Ему никто не поверил.

Доктор Сильверс ни в чем не был уверен. Вообще ни в чем. Он не знал, с чего начать встречу. Взглянул на остальных четырех сидевших за столом.

Макиан. Выглядит так, будто не спал целую неделю. Вероятно, так оно и есть. Пока что он не произнес ни слова. Сильверс засомневался, полностью ли Макиан осознает окружающее.

Хеннес. В темных очках. На мгновение он их снял, и глаза его оказались воспаленными и злыми. Теперь он сидит, что-то бормоча про себя.

Бенсон. Тихий и удрученный. Накануне доктор Сильверс провел с ним несколько часов и не сомневался, что неудача в исследованиях для Бенсона – большое горе. Он рассуждал о марсианах, природных марсианах, как о причине отравлений, но Сильверс не воспринимал этого всерьез.

Верзила. Единственный человек, чувствующий себя вполне счастливым. Разумеется, он понимает суть кризиса лишь частично. Вот он откинулся в кресле, очевидно польщенный, что находится рядом с такими значительными лицами, и наслаждается своей ролью.

И еще одно кресло поставил к столу Сильверс. Оно стояло пустое и ожидающее. Никто ничего не сказал по этому поводу.

Доктор Сильверс кое-как поддерживал разговор, делая какие-то незначительные замечания. Как и пустое кресло, он ждал.

В 12.16 Сильверс поднял голову и медленно встал не в состоянии произнести ни слова. Верзила оттолкнул свой стул назад и присел, как бы собираясь прыгнуть. Голова Хеннеса резко дернулась, побелевшие пальцы судорожно сжали край стола. Бенсон огляделся и всхлипнул. Но Макиан, казалось, вовсе не был потрясен. Он поднял голову и, очевидно, принял увиденное за еще один странный элемент мира, который он вдруг перестал понимать.

Фигура у входа произнесла:

– Я Космический Рейнджер.

Яркий свет в комнате частично приглушил окружавшее его сияние, дым, окружающий его голову, стал более заметным, чем ночью, когда его видел Хеннес.

Космический Рейнджер вошел. Почти автоматически все отодвинулись, так что пустое кресло оказалось в одиночестве. Космический Рейнджер сел, лицо его было невидимо, руки он вытянул вперед и положил на стол, но они на него не легли. Между столом и руками сохранялось с четверть дюйма пустоты.

Космический Рейнджер сказал:

– Я пришел поговорить с преступниками.

Последующее гнетущее молчание нарушил Хеннес. Его голос был полон яда:

– Вы имеете в виду воров?

Он поднял руку к темным очкам, но не снял их. Пальцы его заметно дрожали.

Ответ Космического Рейнджера прозвучал медленно и глухо.

– Да, я вор. Вот ключи, которые я взял из ваших сапог. Мне они больше не нужны.

Металлические ключи ударились о стол рядом с Хеннесом. Тот не взял их.

Космический Рейнджер продолжал:

– Но воровство должно было предотвратить гораздо большее преступление. Например, преступление доверенного управляющего, который проводил ночи в Винград-сити в поисках отравителей.

Лицо Верзилы радостно осветилось.

– Эй, Хеннес, – воскликнул он, – похоже, вас сопровождали!

Но Хеннес слышал и видел только привидение через стол от себя.

– В чем же здесь преступление? – спросил он.

– Преступление, – сказал Космический Рейнджер, – в быстром полете в сторону астероидов.

– Почему? Зачем?

– Разве не из астероидов пришел ультиматум отравителей?

– Вы обвиняете меня в том, что я стою за отравлениями? Я отрицаю это. Где ваши доказательства? Если, конечно, вы считаете, что нужны доказательства. Может, вы думаете, что ваш маскарад заставит меня согласиться на ложь?

– Где вы были двое суток до поступления ультиматума?

– Не буду отвечать. Я отрицаю ваше право допрашивать меня.

– Тогда я отвечу за вас. Механизм отравления находится в астероидах, на старой пиратской базе. А мозг всей организации здесь, на ферме Макиана.

Тут Макиан с трудом встал, рот его кривился.

Космический Рейнджер взмахом дымной руки усадил его и продолжал:

– Вы, Хеннес, связник.

Теперь Хеннес снял очки. Его пухлое гладкое лицо с воспаленными глазами застыло.

Он сказал:

– Вы мне наскучили, Космический Рейнджер, или как еще вы себя называете. Это совещание, как я понимаю, было созвано, чтобы найти меры борьбы с отравителями. А теперь оно превратилось в глупое судилище с бездарным актером, и я ухожу.

Доктор Сильверс потянулся мимо Верзилы и схватил Хеннеса за руку:

– Пожалуйста, останьтесь, Хеннес, я хочу услышать больше. Никто не обвинит вас без доказательств.

Хеннес отбросил руку Сильверса и встал. Верзила спокойно произнес:

– Мне приятно будет видеть, как вас пристрелят, Хеннес. Именно это и произойдет, если вы выйдете за дверь.

– Верзила прав, – подтвердил Сильверс. – Снаружи вооруженные люди, которым приказано никого не выпускать без моего разрешения.

Хеннес в бессильной ярости сжимал и разжимал кулаки. Наконец выдавил:

– Больше ни словом не участвую в этой незаконной процедуре. Вы все свидетели, что меня удержали силой.

Он сел и сложил руки на груди.

Снова заговорил Космический Рейнджер:

– И все же Хеннес только связник. Он слишком большой злодей, чтобы быть истинным злодеем.

Бенсон слабым голосом прошептал:

– Вы говорите противоречиями.

– Только внешне. Подумайте о преступлении. Можно многое сказать о преступнике по тому преступлению, что он совершает. Во-первых, пока умерло сравнительно мало людей. По-видимому, преступники могли добиться своего гораздо быстрее, если бы начали широкомасштабное отравление, вместо того чтобы просто угрожать в течение шести месяцев, все время рискуя быть пойманными и ничего не получая взамен. Что это означает? Кажется, их предводитель не решается убивать. Это не похоже на Хеннеса. Большую часть информации я получил от Уильямса, которого сейчас здесь нет и от которого я знаю, что после его появления на ферме Хеннес несколько раз пытался организовать его убийство.

Хеннес, забыв свое решение, закричал:

– Ложь!

Космический Рейнджер, не обращая на это внимания, продолжал:

– Итак, у Хеннеса убийство не вызывает никаких угрызений совести. Придется поискать кого-то с более мягким характером. Но что может заставить, по всей видимости, мягкого человека убивать людей, которых он никогда не видел, которые не причинили ему никакого вреда? В конце концов, хотя отравлению подверглась ничтожная доля процента населения Земли, отравленных несколько сотен. Из них пятьдесят детей. Очевидно, за этим стоит сильнейшее стремление к богатству и власти, побеждающее мягкость. А что за этим стремлением? Возможно, жизнь, полная раздражения, рождающая болезненную ненависть ко всему человечеству, желание показать всем, кто презирает его, какой он на самом деле великий человек. Мы ищем человека, обладающего сильным комплексом неполноценности. И где мы его находим?

Теперь все напряженно следили за Космическим Рейнджером. Даже к Макиану вернулась отчасти его прежняя острота восприятия. Бенсон нахмурился в размышлении, а Верзила перестал улыбаться.

Космический Рейнджер продолжал:

– Самый главный ключ к разгадке в том, что последовало за прибытием Уильямса на ферму. Его сразу заподозрили в том, что он шпион. Легко было доказано, что его рассказ об отравлении сестры – ложь. Хеннес, как я сказал, был осужден за убийство. Предводитель, с его более чувствительной совестью, избрал другой метод. Он постарался нейтрализовать опасного Уильямса, вступив с ним в дружеские отношения и изображая враждебные отношения с Хеннесом.

Подведем итоги. Что мы знаем о предводителе преступников? Он совестливый человек, который кажется дружелюбным по отношению к Уильямсу и враждебным к Хеннесу. Человек с сильным комплексом неполноценности, развившимся вследствие жизни, полной унижений, потому что он отличен от других, меньше…

Последовало резкое движение. Стул оттолкнули от стола, маленькая фигурка с бластером в руке быстро попятилась.

Бенсон вскочил и закричал:

– Великий космос, Верзила!

Доктор Сильверс хрипло воскликнул:

– Но… но я привел его с собою как телохранителя! Он вооружен.

Мгновение Верзила стоял с поднятым бластером, глядя на всех блестящими маленькими глазками.

Глава 16 Решение

Верзила сказал высоким твердым голосом:

– Не торопитесь с выводами. Может показаться, что Космический Рейнджер описывает меня, но он еще не назвал имени.

Все смотрели на него и молчали.

Верзила неожиданно подбросил бластер, поймал его за ствол и бросил на стол, по которому оружие шумно проехалось в направлении Космического Рейнджера.

– Я говорю, что этот человек не я, и вот мое оружие в доказательство.

Затянутая дымом фигура потянулась за бластером.

– Я тоже говорю, что это не тот человек, – сказал Рейнджер, и бластер отправился обратно к Верзиле.

Верзила поймал его, сунул в кобуру и снова сел.

– А теперь продолжайте, Космический Рейнджер.

Космический Рейнджер сказал:

– Это мог бы быть Верзила, но слишком многое указывает, что это не он. Во-первых, вражда между Хеннесом и Верзилой началась задолго до появления Уильямса.

Доктор Сильверс возразил:

– Но послушайте. Если предводитель изображал враждебные отношения с Хеннесом, то это могло быть сделано не ради Уильямса. Просто часть заранее разработанного плана.

Космический Рейнджер ответил:

– Вы верно рассуждаете, доктор Сильверс. Предводитель, кем бы он ни был, должен сохранять полный контроль над деятельностью банды. Он должен суметь навязать собственное мнение относительно убийств группе наиболее отчаянных преступников в системе. Есть только одна возможность для этого: так организовать дело, чтобы без него они не могли продолжать. Как? Контролируя запасы яда и способ отравления. Разумеется, Верзила ни на то, ни на другое не способен.

– Откуда вы знаете? – спросил доктор Сильверс.

– У Верзилы нет подготовки, он не может придумать и изготовить яд, наиболее смертоносный из всех известных. У него нет ни лаборатории, ни ботанических и бактериологических знаний. У него нет доступа к продовольственным складам Винград-сити. Но все это, однако, подходит к Бенсону.

Агроном, сильно вспотевший, слабо запротестовал:

– Что вы пытаетесь делать? Проверить меня, как проверили только что Верзилу?

– Я не проверял Верзилу, – ответил Космический Рейнджер. – Я никогда и не обвинял его. Я обвиняю вас, Бенсон. Вы мозг и предводитель заговора отравителей.

– Нет. Вы сошли с ума.

– Вовсе нет. Я в своем уме. Первым вас заподозрил Уильямс и передал мне свои подозрения.

– У него не было для этого причин. Я был откровенен с ним.

– Слишком откровенны. Вы допустили ошибку, сказав ему, что, по вашему мнению, источник яда – марсианская бактерия, питающаяся растительностью ферм. Как агроном, вы должны знать, что это невозможно. Марсианская жизнь не протеиновая в своей основе и может питаться земной растительностью не больше, чем мы скалами. Итак, вы сознательно солгали, и это сразу поставило вас под подозрение. Уильямс даже считает, что вы сами приготовили экстракт из марсианских бактерий. Этот экстракт – сильнейший яд. Как вы считаете?

Бенсон отчаянно воскликнул:

– Но как я могу распространять яд? Это бессмыслица.

– У вас есть доступ к подготовленному к отправке продовольствию. После первых отравлений вы получили доступ ко всем складам города. Вы рассказывали Уильямсу, что берете образцы из разных амбаров, с разных уровней одного и того же амбара. Вы рассказали ему, что используете изобретенный вами гарпун.

– Но что в этом плохого?

– Очень много. Прошлой ночью я забрал у Хеннеса ключи и открыл ими единственное помещение на ферме, которое постоянно закрывают, – вашу лабораторию. И там я нашел вот это. – Он показал маленький металлический предмет.

Доктор Сильверс спросил:

– Что это, Космический Рейнджер?

– Приспособление Бенсона для забора образцов. Оно крепится к концу его гарпуна. Смотрите, как оно действует.

Космический Рейнджер нажал кнопку на одном конце.

– Выстрел гарпуна, – сказал он, – взводит этот предохранитель. Вот так! Теперь смотрите.

Послышалось слабое жужжание. Оно кончилось через пять секунд, на переднем конце заборника появилось отверстие, которое через секунду закрылось.

– Так он и должен работать! – воскликнул Бенсон. – Я не скрывал этого.

– Да, не скрывали, – строго ответил Космический Рейнджер. – Вы с Хеннесом целыми днями спорили об Уильямсе. У вас не хватало духу убить его. Наконец вы захватили с собой гарпун и принесли его к постели Уильямса, чтобы проверить, удивится ли он и, может, чем-нибудь себя выдаст. Ничего не получилось. А Хеннес не соглашался ждать еще. Так был послан для убийства Зукис.

– Но что плохого с заборником? – спросил Бенсон.

– Позвольте еще раз продемонстрировать его действие. На этот раз, доктор Сильверс, следите за обращенной к вам стороной.

Доктор Сильверс склонился к столу, внимательно наблюдая. Верзила, опять обнаживший бластер, следил одновременно за Бенсоном и Хеннесом. Макиан встал, щеки его пылали. Снова был взведен предохранитель, снова открылось отверстие на конце, но на этот раз все увидели, как отошел в сторону металлический щиток на нейтральной стороне заборника и за ним масляно блеснуло углубление.

– Теперь вы знаете, как все происходило, – сказал Космический Рейнджер. – Всякий раз, как Бенсон брал образцы: несколько зерен пшеницы, фрукт или лист салата – продукт смазывался бесцветным резинообразным экстрактом марсианских бактерий. Яд, несомненно, простой, он не разлагается в ходе приготовления пищи, неизбежно оказываясь в куске хлеба, банке джема, в детских консервах. Хитрый дьявольский трюк.

Бенсон колотил по столу:

– Это ложь, гнусная ложь!

– Верзила, – попросил Космический Рейнджер, – заткните ему рот. Стойте рядом с ним и не давайте ему двигаться.

– Послушайте, – запротестовал доктор Сильверс, – вы предъявили обвинение, но надо дать ему возможность оправдаться.

– На это нет времени, – ответил Космический Рейнджер, – и вы скоро получите доказательство, которое удовлетворит и вас.

В качестве кляпа Верзила использовал носовой платок. Бенсон сопротивлялся, но после того, как Верзила стукнул его рукоятью бластера, сидел неподвижно.

– В следующий раз, – сказал Верзила, – ударю так, что у вас будет сотрясение мозга.

Космический Рейнджер встал.

– Вы все заподозрили или сделали вид, что подозреваете Верзилу, когда я говорил о комплексе неполноценности у человека, который мал. Но маленьким можно быть не только ростом. Верзила компенсирует недостаток роста воинственностью и громогласным выражением собственного мнения. И его за это уважают. Бенсон же, живя на Марсе среди людей действия, обнаружил, что его презирают как «фермера из колледжа», на него смотрят сверху вниз те, кого он считает гораздо ниже себя. Компенсировать это наиболее трусливым видом убийства – еще одно проявление малости.

Но Бенсон – человек неуравновешенный. Вырвать у него признание трудно, если вообще возможно. Однако Хеннес не худший источник информации относительно замыслов отравителей. Он может сказать, где именно в астероидах располагается их база. Он расскажет, где хранится яд, который предполагалось начать использовать завтра. Он может рассказать многое.

Хеннес фыркнул.

– Я ничего не могу вам сказать и ничего не скажу. Если застрелите меня и Бенсона на месте, все будет и без нас продолжаться точно так же. Поступайте как хотите.

– Будете ли вы говорить, – спросил Космический Рейнджер, – если я гарантирую вам личную безопасность?

– Кто поверит вашим гарантиям? Я по-прежнему утверждаю, что невиновен. Убив нас, вы ничего не добьетесь.

– Вы понимаете, что, если не будете говорить, могут умереть миллионы мужчин, женщин и детей?

Хеннес пожал плечами.

– Хорошо, – сказал Космический Рейнджер. – Я уже говорил о действии марсианского яда, изобретенного Бенсоном. Оказавшись в желудке, он быстро усваивается; парализуются мышцы груди; жертва не может дышать. Мучительная смерть от удушья затягивается на пять минут. Конечно, это происходит, когда яд попадает сразу в желудок.

Говоря это, Космический Рейнджер достал из кармана небольшую стеклянную пулю. Он открыл боковое углубление заборника и налил оттуда в пулю прозрачную вязкую жидкость.

– Теперь, – продолжил он, – если мы поместим яд в рот, дело пойдет несколько по-другому. Яд будет поглощаться гораздо медленнее и действовать более постепенно. Макиан, – неожиданно окликнул он, – вот человек, который предал вас, использовал вашу ферму, чтобы организовать отравления и уничтожить фермерский синдикат. Свяжите ему руки.

И Космический Рейнджер бросил на стол наручники.

Макиан с криком долго сдерживаемого гнева бросился на Хеннеса. На мгновение гнев вернул ему утраченную юношескую силу, и сопротивление Хеннеса было тщетным.

Когда Макиан сделал шаг назад, Хеннес был привязан к стулу, руки его сведены сзади и закреплены наручниками.

Тяжело дыша, Макиан сказал:

– После разговора я с удовольствием разорву вас на куски собственными руками.

Космический Рейнджер обошел стол и медленно приблизился к Хеннесу, держа перед собой в двух пальцах стеклянную пулю. Хеннес отпрянул. На другом конце стола отчаянно забился Бенсон, и Верзила пинком заставил его успокоиться.

Космический Рейнджер захватил нижнюю губу Хеннеса и оттянул ее, обнажив зубы. Хеннес старался отвести голову, но Космический Рейнджер чуть сдавил пальцы, и Хеннес испустил сдавленный крик.

Космический Рейнджер опустил пульку в пространство между губой и зубами.

– Я думаю, пройдет не менее десяти минут, прежде чем через полость рта вы усвоите достаточно яда, чтобы он начал действовать, – сказал он. – Если вы до того времени согласитесь говорить, я уберу яд, и вы сможете промыть рот. В противном случае яд начнет медленно действовать. Постепенно вам станет все труднее и труднее дышать, и наконец, примерно через час, вы умрете от удушья. Но своей смертью вы ничего не добьетесь, потому что демонстрация будет очень наглядна для Бенсона, и мы получим от него всю правду.

На висках Хеннеса выступили капли пота. Он закашлялся.

Космический Рейнджер терпеливо ждал.

Хеннес закричал:

– Я буду говорить! Буду! Уберите его! Уберите!

Слова звучали неразборчиво, но его намерения и отчаянный ужас, исказивший лицо, были достаточно ясны.

– Хорошо! Вам лучше делать записи, доктор Сильверс.

Прошло три дня, прежде чем доктор Сильверс вновь увиделся с Дэвидом Старром. Он мало спал в эти дни и очень устал, но это не помешало ему с радостью приветствовать Дэвида. Верзила, все это время не оставлявший доктора Сильверса, был также обрадован.

– Сработало, – сказал доктор Сильверс. – Вы, конечно, слышали об этом. Сработало удивительно хорошо.

– Знаю, – с улыбкой ответил Дэвид. – Космический Рейнджер мне все рассказал.

– Значит, вы снова виделись с ним?

– Очень ненадолго.

– Он почти сразу исчез. Я упомянул о нем в своем докладе: мне пришлось это сделать. Но чувствую я себя дураком, хотя у меня есть свидетели: Верзила и старый Макиан.

– И я, – добавил Дэвид.

– Да, конечно. Ну, с этим покончено. Мы отыскали запасы яда и очистили астероиды. Не менее двух дюжин человек получат пожизненное заключение, и Бенсон в конце концов станет трудиться на общее благо. Его эксперименты над марсианской жизнью были в своем роде революционными. Может быть, результатом его открытия, при помощи которого он хотел захватить контроль над Землей, станет целая серия новых антибиотиков. Если бы несчастный глупец добивался научного признания, он был бы великим человеком. Хорошо, что признание Хеннеса остановило его.

Дэвид сказал:

– Это признание было заранее тщательно рассчитано. Космический Рейнджер всю предшествующую ночь работал над этим.

– Ну, я сомневаюсь, чтобы какой-нибудь человек смог противостоять угрозе отравления, которая встала перед Хеннесом. Что бы случилось, если бы на самом деле Хеннес был не виноват? Космический Рейнджер сильно рисковал.

– Вовсе нет. Никакого яда не было. Бенсон это знал. Думаете, Бенсон бы оставил в своей лаборатории образец яда, как очевидное доказательство против себя? Думаете, мы могли бы случайно отыскать этот яд?

– Но яд в пульке?

– …простой бесцветный желатин. Бенсон догадался об этом. Поэтому Космический Рейнджер и не пытался вырвать у него признание. Поэтому он приказал заткнуть ему рот, чтобы Бенсон не смог говорить. Хеннес тоже мог бы догадаться, если бы не страх.

– Ну пусть меня выбросят в космос! – пораженно воскликнул доктор Сильверс.

Он еще долго потирал подбородок, даже когда наконец попрощался и отправился спать.

Дэвид повернулся к Верзиле.

– А что ты теперь будешь делать, Верзила?

Верзила ответил:

– Доктор Сильверс предложил мне постоянную работу в Совете. Но не думаю, что соглашусь на это.

– Почему?

– По правде говоря, мистер Старр, я предпочел бы отправиться туда же, куда и ты.

– Я отправляюсь на Землю, – сказал Дэвид.

Они были одни, но Верзила осторожно оглянулся, прежде чем заговорил.

– Мне кажется, что ты еще побываешь во многих местах… Космический Рейнджер.

– Что?

– Конечно. Я узнал тебя в первое же мгновение, как только ты вошел в дыме и огне. Поэтому я и не воспринял серьезно обвинение в отравлении. – Лицо его расплылось в широкой улыбке.

– Ты понимаешь, о чем говоришь?

– Конечно. Лица твоего я не видел, не видел деталей костюма, но на Рейнджере были твои сапоги, и совпадали рост и телосложение.

– Совпадение.

– Может быть. Подробностей я не видел, но цвет сапог различил ясно. Ты единственный из известных мне фермеров, который согласился носить черно-белые сапоги.

Дэвид Старр откинулся и захохотал.

– Ты выиграл. Ты на самом деле хочешь присоединиться ко мне?

– Сделал бы это с гордостью, – ответил Верзила.

Дэвид протянул руку, и они обменялись рукопожатием.

– Значит, отныне мы вместе, – сказал Дэвид.

Айзек Азимов Лакки Старр и пираты астероидов

* * *

Фредерику Полу, логической несообразности — милому агенту

Глава 1. Обреченный корабль

Пятнадцать минут до старта. «Атлас» застыл в ожидании. Гладкие полированные борта космического корабля блестели в ярком земном свете, заполнившем небо Луны. Тупой нос глядел вверх, в пустое пространство. Вакуум окружал его, а под ним простиралась мертвая пемза лунной поверхности. Количество экипажа — ноль. На борту нет ни одного человека.

Доктор Гектор Конвей, глава Совета Науки, спросил:

— Который час, Гус?

Он чувствовал себя неудобно в помещении Совета на Луне. Ему было бы уютнее, находись он на Земле, на вершине иглы из камня и стали, которую называют Башней Науки. В окне открывался бы вид на Интернациональный Город. Конечно, на Луне пытались создать видимость комфорта. В помещениях — фальшивые окна, а за ними ярко освещенные картины земной жизни, естественно освещенные. Свет за окном в течение дня менялся, соответствуя утру, полудню и вечеру. А в периоды сна за окном все темнело, и свет становился темно-синим. Но для землянина типа Конвея этого было недостаточно. Он знал, что, если разбить стекло, за ним окажутся только раскрашенные миниатюры, а дальше — другое помещение или, может быть, скальные породы Луны.

Доктор Августас Хенри, к которому обратился Конвей, взглянул на часы. Попыхивая трубкой, он проговорил:

— Еще пятнадцать минут. Не о чем беспокоиться. «Атлас» в прекрасной форме. Я сам вчера проверил.

— Знаю. — У Конвея абсолютно седые волосы, и выглядит он старше худощавого Хенри, хотя они ровесники. Он сказал:

— Я беспокоюсь о Счастливчике.

— Счастливчике?

Конвей застенчиво улыбнулся.

— Боюсь, я перенял привычку. Я говорю о Дэвиде Старре. Сейчас все его так зовут. Ты разве не слышал?

— Счастливчик Старр? Счастливчик? Прозвище ему подходит. Но где он сам? В конце концов, это его идея.

— Совершенно верно. Такие идеи могут возникать только у него. Думаю, в следующий раз он возьмется за сирианский консулат на Луне.

— Хорошо бы.

— Не шути. Иногда мне кажется, что ты одобряешь его стремление все делать в одиночку. Я потому и прилетел на Луну: присмотреть за ним, а не за кораблем.

— Если ты прилетел за этим, Гектор, ты отлыниваешь от работы.

— Ну не могу же я всюду ходить за ним, как курица за цыпленком. С ним Верзила. Я сказал малышу, что сниму с него кожу живьем, если Счастливчик решит в одиночку вторгнуться в сирианский консулат. — Хенри рассмеялся. — Говорю тебе, он это сделает, — проворчал Конвей. — И что всего хуже, выйдет, разумеется, сухим из воды.

— Ну и что?

— Это еще больше подбодрит его, и однажды он чрезмерно рискнет, а он для нас слишком ценен, мы не должны его потерять!

Джон Верзила Джонс, покачиваясь, шел по утоптанной глиняной поверхности и с величайшей осторожностью нес свою кружку пива. Псевдогравитация не распространялась за пределы города, поэтому в районе космопорта приходилось самому справляться с полем тяготения Луны. К счастью, Джон Верзила Джонс родился и вырос на Марсе, где тяготение составляет две пятых земного, так что ему не было особенно трудно. На Марсе он весил бы пятьдесят фунтов, а на Земле сто двадцать. Он подошел к часовому, который, забавляясь, следил за ним. Часовой был в мундире Национальной лунной гвардии и привык к местному тяготению. Джон Верзила Джонс сказал:

— Эй! Не стой так мрачно. Я принес тебе пиво. Выпей!

Часовой удивился, потом с сожалением отказался:

— Не могу. На посту нельзя.

— Ну ладно. Справлюсь сам. Я Джон Верзила Джонс. Зови меня Верзила.

Он доходил часовому только до подбородка, а тот не был особенно высок, но когда Верзила протянул руку, он это делал как бы сверху вниз.

— Меня зовут Берт Уилсон. Ты с Марса? — Часовой взглянул на красно-зеленые полусапожки Верзилы. Только фермер с Марса может оказаться в таких сапогах в космосе.

Верзила с гордостью посмотрел на них.

— А как же. Сижу здесь уже неделю. Великий космос, что за скала эта Луна! Вы, парни, так и сидите, не выходя на поверхность?

— Иногда выходим. По делу. Там не на что смотреть.

— Хотел бы я выйти. Не люблю сидеть в курятнике.

— Вон там выход на поверхность.

Верзила взглянул туда, куда указывал палец сержанта. Коридор, тускло освещенный на удалении от Луна-сити, сужался и переходил в расщелину в стене. Верзила сказал:

— У меня нет костюма.

— Даже если бы захотел, ты не смог бы выйти. Без специального пропуска никому не разрешен выход — на время.

— А почему?

Уилсон зевнул.

— Там готовится к старту корабль. — Он взглянул на часы. — Минут через двенадцать. Может, после этого строгости отменят. Я не знаю, в чем дело.

Покачиваясь на пятках, часовой смотрел, как остатки пива исчезают в глотке Верзилы.

— А где брал пиво? В портовом баре Пэтси? Там много народу?

— Пусто. Слушай, что я тебе скажу. Тебе нужно пятнадцать секунд, чтобы туда добраться. Я постою за тебя и присмотрю, чтобы ничего не случилось.

Уилсон вожделенно посмотрел в направлении бара.

— Лучше не надо.

— Как хочешь.

Никто из них, похоже, не заметил фигуры, прокравшейся мимо по коридору и исчезнувшей в расщелине, которая вела к прочной двери — выходу на поверхность. Ноги Уилсона сами пронесли его несколько шагов к бару. Потом он сказал:

— Нет! Не стоит!

Десять минут до старта. Это была идея Счастливчика Старра. Он находился в кабинете Конвея, когда пришло сообщение, что корабль земного регистра «Уолтхем Захари» был вскрыт пиратами, груз исчез, офицеры превратились в замороженные трупы, а большинство экипажа оказалось в плену. Сам корабль был слишком поврежден, чтобы пираты его захватили. Но все, что можно было с него снять, они сняли, даже инструменты и двигатели. Дэвид сказал:

— Наш враг — пояс астероидов. Сто тысяч скал.

— Больше. — Конвей выплюнул сигарету. — Но что мы можем сделать? Даже когда Земная империя была полна сил, мы не смогли справиться с поясом астероидов. Десять раз отправлялись туда и очищали осиные гнезда, но оставляли достаточно, чтобы они возрождались и причиняли новые беды. Двадцать пять лет назад, когда…

Седовласый ученый замолчал. Двадцать пять лет назад родители Дэвида были убиты в космосе, а сам он, маленький мальчик, в одиночестве блуждал в пространстве. В спокойных карих глазах Счастливчика не отразилось никакого чувства.

— Беда в том, что мы даже не знаем, сколько астероидов и где они.

— Естественно. Нужно сто кораблей и сто лет, чтобы пометить все астероиды приличного размера. И даже тогда тяготение Юпитера не перестанет изменять их орбиты.

— Можно попробовать. Пусть до пиратов дойдет слух о картографической экспедиции. Если мы пошлем один корабль, они не будут знать, что это немыслимая работа, и, побоявшись последствий картографирования, атакуют его.

— И что тогда?

— Допустим, мы пошлем автоматический корабль, полностью оборудованный, но без экипажа.

— Дорогое удовольствие.

— Оно может оправдаться. Корабль снабдим шлюпками, которые автоматически стартуют, когда приборы корабля зарегистрируют характерные колебания приближающегося гиператомного двигателя. Что сделают пираты?

— Расстреляют шлюпки, возьмут корабль на абордаж и отведут на свою базу.

— На одну из своих баз. Верно. Увидев шлюпки, они не удивятся, не найдя на борту экипажа. Ведь, в конце концов, это безоружный исследовательский корабль. От такого корабля не стоит ждать сопротивления.

— К чему ты ведешь?

— Предположим дальше, что корабль должен взорваться, если температура его корпуса поднимется выше двадцати градусов от абсолютного нуля, а так и будет, если его приведут в ангар на астероиде.

— Ты предлагаешь мину-ловушку?

— Огромную. Она расколет астероид на части и уничтожит десятки пиратских кораблей. Больше того, обсерватории на Церере, Весте, Юноне или Палладе зарегистрируют вспышку. Тогда мы сможем отыскать уцелевших пиратов и извлечь из них ценную информацию.

— Понятно.

Так началась работа над «Атласом».

Молчаливая фигура в расщелине, ведущей на поверхность, работала с уверенной быстротой. Запечатанные приборы, контролирующие доступ к шлюзу, подались под действием игольного теплового луча. Защитный металлический диск скользнул в сторону. Пальцы в черных перчатках стремительно работали несколько мгновений. Затем диск вернулся на свое место.

Дверь в шлюз раскрылась. Сигнал тревоги на этот раз не прозвучал, проводка за диском была выведена из строя. Фигура вошла в шлюз, дверь за нею закрылась. Перед тем как открыть дверь, ведущую из шлюза в вакуум, человек развернул принесенный с собой гибкий пластик. Он забрался в него. Материал полностью покрыл его тело, только перед глазами осталась прозрачная силиконовая пластина. К поясу был прикреплен маленький цилиндр с жидким кислородом, шланг от него шел к капюшону. Это был полукосмический костюм, предназначенный для краткого пребывания в безвоздушном пространстве; он гарантировал безопасность только на полчаса.

Берт Уилсон, удивленный, покачал головой.

— Ты слышал?

Верзила раскрыл рот.

— Я ничего не слышал.

— Готов поклясться, что закрылась дверь шлюза. Но сигнала тревоги нет.

— А он должен быть?

— Конечно. Всегда следует знать, когда дверь открывается. Сигнал колоколом, когда есть воздух, и светом, когда его нет. Иначе кто-нибудь может оставить дверь открытой и весь воздух из корабля или коридора уйдет.

— Ну хорошо. Но ведь тревоги нет, значит, не о чем и беспокоиться.

— Не уверен.

Низкими прыжками, каждый из которых покрывал двадцать футов в слабом лунном тяготении, часовой по коридору добрался до входа в шлюз. Остановившись на пути у стенной панели, он активировал три ряда флюоресцентных ламп, и все вокруг залил дневной свет. Верзила следовал за ним более неуклюже, рискуя при каждом прыжке приземлиться носом.

Уилсон извлек бластер, осмотрел дверь, потом взглянул вдоль коридора.

— Ты уверен, что ничего не слышал?

— Ничего, — ответил Верзила. — Конечно, я не прислушивался.

Пять минут до нуля. Пемза разлеталась из-под ног человека в полукосмическом костюме, двигающегося к «Атласу». Космический корабль блестел в земном свете, но в безвоздушном пространстве Луны свет ни на миллиметр не проникал в тень хребта, частично скрывавшую корму. Тремя длинными прыжками фигура миновала освещенную часть и скрылась в тени корабля.

Человек на руках поднялся по лестнице, перелетая сразу через десять ступенек. Он добрался до корабельного шлюза. Через мгновение шлюз открылся. На «Атласе» появился пассажир. Один-единственный.

Часовой стоял перед шлюзом и с сомнением смотрел на него. Верзила продолжал болтать.

— Я здесь уже неделю. Должен ходить следом за приятелем и следить, чтобы он не попал в неприятности. Каково это для такого космического бродяги, как я? Даже возможности увильнуть не было…

Измученный часовой сказал:

— Отдохни, друг. Послушай, ты хороший малыш и все такое, но давай в другой раз.

Еще несколько мгновений он смотрел на приборы шлюза.

— Забавно.

Верзила начал зловеще потеть. Его лицо покраснело. Он схватил часового за локоть и развернул его, чуть не уронив при этом.

— Эй, приятель, ты кого это назвал малышом?

— Послушай, уходи!

— Минутку. Давай кое-что выясним. Не думай, что я позволю всякому насмехаться над собой только потому, что я не такой высокий, как сосед. Давай. Попробуем. Поднимай кулаки, иначе я расквашу тебе нос. — Он подпрыгивал и уворачивался.

Уилсон удивленно смотрел на него.

— Что в тебя вселилось? Перестань говорить глупости.

— Испугался?

— Я не могу драться на посту. К тому же я не хотел обидеть тебя. Я занят делом, и мне некогда с тобой возиться.

Верзила опустил кулаки.

— Эй, похоже, корабль стартует.

Звука, разумеется, не было: звук в вакууме не распространяется, но поверхность под их ногами слегка качнулась в ответ на удары ракетных выхлопов, поднимавших корабль.

— Все в порядке. — Уилсон сморщил лоб. — Наверно, не стоит сообщать в рапорте. Во всяком случае, уже слишком поздно. — И он забыл о приборах шлюза.

Старт! Люк выложенной керамическими плитами стартовой шахты раскрылся над «Атласом», и главные двигатели выбросили в шахту свои газы. Медленно и величественно корабль начал подниматься. Скорость его росла. Он прорезал черное небо и превратился в звезду среди множества звезд, а потом исчез совсем.

Доктор Хенри в пятый раз взглянул на часы и сказал:

— Ну, корабль ушел. Должен был уже уйти. — И черенком трубки указал на циферблат.

Конвей предложил:

— Свяжемся с администрацией порта.

Пять секунд спустя они на экране увидели опустевший порт. Стартовая шахта все еще была открыта. Даже в страшном морозе лунной ночи она дымилась. Конвей покачал головой.

— Какой прекрасный был корабль.

— Он все еще прекрасен.

— Я думаю о нем в прошедшем времени. Через несколько дней он превратится в поток расплавленного металла. Это обреченный корабль.

— Будем надеяться, что база пиратов тоже обречена.

Хенри печально кивнул. Они оба повернулись на звук открывшейся двери. Но это был всего лишь Верзила. Он улыбался.

— О ребята, как хорошо в Луна-сити. С каждым шагом чувствуешь, как к тебе возвращается твой вес. — Он топнул и два или три раза подпрыгнул. — Попробуйте сами, — предложил он, — только не ударьтесь о потолок, глупо будете выглядеть.

Конвей нахмурился.

— Ты не знаешь, где Счастливчик?

— Да, знаю. Скажите, «Атлас» взлетел?

— Да, — ответил Конвей. — А где же все-таки Счастливчик?

— На «Атласе», конечно. Где же ему еще быть?

Глава 2. Паразиты космоса

Доктор Хенри уронил трубку, она подпрыгнула на линолитовом покрытии пола, но он не обратил на это внимания.

— Что?

Конвей покраснел, и его лицо резко контрастировало с белоснежными волосами.

— Это шутка?

— Нет. Он забрался туда за пять минут до старта. Я разговаривал с часовым, парнем по имени Уилсон, и не дал ему вмешаться. Я уже готов был подраться с этим парнем и показал бы ему пару приемов, — он проделал в воздухе один-два резких удара, — но тот струсил.

— Вы позволили ему? И не предупредили нас?

— Как я мог? Я во всем должен подчиняться Счастливчику. Он сказал, что должен сесть в последнюю минуту и так, чтобы никто не знал, иначе вы и доктор Хенри помешаете ему.

Конвей простонал:

— Он это сделал. Клянусь космосом, Гус, я должен был не доверять этому марсианину размером с пинту. Верзила, вы глупец! Вы знаете, что корабль — ловушка?

— Конечно. Счастливчик тоже знает. Он велел не посылать за ним корабль, иначе все пойдет насмарку.

— Пойдет насмарку? Через час мы его догоним.

Хенри схватил своего друга за рукав.

— Может, не стоит, Гектор. Мы не знаем его планов, но можно доверять его способности выбираться из любого положения. Давай не вмешиваться.

Конвей откинулся, содрогаясь от гнева и беспокойства.

Верзила продолжал:

— Он добавил, что мы встретимся с ним на Церере, и еще, доктор Конвей, он просил передать, чтобы вы не давали волю своему характеру.

— Вы… — начал Конвей, и Верзила торопливо покинул комнату.

Орбита Марса осталась позади, и солнце заметно уменьшилось. Дэвид Старр любил тишину космоса. После того как он окончил колледж и начал работать в Совете Науки, не поверхность планет, а скорее космос был его домом. «Атлас» — комфортабельный корабль. Он снабжен продовольствием в расчете на полный экипаж, запас был не полон, но это должно было объясняться потреблением по дороге к астероидам. Во всех отношениях корабль должен выглядеть так, будто до самого появления пиратов имел полный экипаж. Счастливчик съел синтобифштекс с дрожжевых полей Венеры, марсианское печенье и бескостного цыпленка с Земли.

«Растолстею», — подумал он, наблюдая за небом. Он находился уже достаточно близко, чтобы рассмотреть крупные астероиды. Видна была Церера, самый большой из них, почти пятисот миль в диаметре. Веста находилась по другую сторону от Солнца, но Юнона и Паллада тоже были видны. С помощью корабельного телескопа он нашел бы их больше — тысячи, может быть, десятки тысяч. Им нет числа.

Некогда считалось, что между орбитами Марса и Юпитера существовала планета, которая очень давно разорвалась на осколки, но на самом деле этого не было. Злодеем оказался Юпитер. Когда формировалась Солнечная система, гигантское гравитационное поле Юпитера искажало пространство на сотни миллионов миль. Под влиянием тяготения Юпитера космические частицы за орбитой Марса не смогли собраться в единую массу. Вместо этого образовались мириады малых миров. Из них четыре наибольших имеют свыше ста миль в диаметре. Полторы тысячи — от десяти до ста миль. Тысячи (никто точно не знает, сколько) — с диаметром от мили до десяти миль и десятки тысяч — менее мили; впрочем, эти малые астероиды все равно гораздо больше великой пирамиды. Их так много, что астрономы прозвали их «паразитами космоса».

Астероиды разбросаны по всему району между Марсом и Юпитером, каждый движется по своей орбите. Ни одна известная человеку планетная система в Галактике не обладает подобным поясом. В некотором смысле это хорошо. Астероиды послужили промежуточными пунктами для достижения больших планет. Но в чем-то это и плохо. Любой преступник, оказавшийся в поясе астероидов, мог не опасаться быть пойманным, разве что по редчайшей случайности. Никакая полиция не смогла бы обыскать все эти летающие горы. Самые маленькие астероиды не принадлежали никому. На больших располагались обсерватории, самая известная из них — на Церере. На Палладе — бериллиевые шахты, а Юнона и Веста стали главными заправочными станциями. Но, помимо них, оставалось свыше пятидесяти тысяч астероидов значительных размеров, над которыми у Земной империи не было абсолютно никакого контроля. На некоторых из них мог размещаться целый флот, на других — один-единственный крейсер, и еще оставалось место для запаса питания, воды и топлива на полгода. И их невозможно нанести на карту. Даже в древние доатомные времена, до космических полетов, когда было известно всего полторы тысячи астероидов, этого сделать не удавалось. Их орбиты тщательно рассчитывали при помощи астрономических наблюдений, но все равно астероиды «терялись». Потом их находили вновь, но уже в другом месте.

Дэвид очнулся от раздумий. Чувствительный эргометр воспринимал пульсации космоса. Он находился на контрольном пульте корабля. Прибор был изолирован от устойчивого потока солнечной энергии, прямой или отраженной от планет. То, что он принимал сейчас, было характерной чередующейся пульсацией гиператомного двигателя. Старр включил эргограф, и приток энергии отразился в ряде линий. Счастливчик рассматривал полоску разграфленной бумаги, и его челюсти сжимались.

Существовала возможность встречи с обычным торговым или пассажирским кораблем, но характер излучения был совсем иной. У приближающегося корабля — двигатели высокого класса, и притом непохожие на земные. Прошло пять минут, прежде чем накопилось достаточно данных для расчета направления движения и расстояния до источника энергии. Старр отрегулировал экран для наблюдений через телескоп, и все его поле заполнилось звездами. Он старательно рассматривал бесконечно молчаливые, бесконечно далекие, бесконечно неподвижные звезды, пока его глаз не уловил движение, а данные различных линий эргометра не слились в сплошной нуль. Это пират. Несомненно! Он видел очертания той его половины, что блестела на солнце. Стройный грациозный корабль, скоростной и маневренный. И к тому же чужой на вид.

«Сирианская конструкция», — подумал Счастливчик. Он следил за медленно выраставшим на экране кораблем. Не за таким ли кораблем следили его отец и мать в последний день их жизни?

Дэвид Старр едва помнил отца и мать, но видел их фотографии и слышал бесконечные рассказы о Лоуренсе и Барбаре Старр от Хенри и Конвея. Они были неразлучными друзьями: высокий серьезный Гус Хенри, холерический упрямый Гектор Конвей и быстрый смешливый Ларри Старр. Они вместе учились в школе, одновременно окончили колледж, поступили в Совет и все назначения выполняли вместе. А потом Лоуренс Старр получил повышение и должен был по делам лететь на Венеру. Так он, его жена и четырехлетний сын оказались на корабле, на который напали пираты. Многие годы Дэвида преследовали мысли о том, каким был последний час на умирающем корабле. Вначале повреждение главного двигателя на корме корабля, пока пираты и их жертва были разделены в пространстве. Затем взрыв шлюзов и абордаж. Команда и пассажиры в скафандрах, чтобы не погибнуть, когда вскроют люки. Экипаж вооружен и ждет. Пассажиры прячутся внутри судна без всякой надежды. Женщины плачут. Дети кричат. Его отец не был среди прячущихся. Он был членом Совета. Он был вооружен и сражался. Дэвид уверен в этом. Одно короткое воспоминание сохранилось в его памяти. Его отец, высокий сильный человек, стоит с бластером в руке, и на лице редкое для него выражение гнева. Дверь контрольной рубки с грохотом падает, врывается облако черного дыма. И мать, с заплаканным и грязным лицом, которое ясно видно сквозь прозрачный шлем, усаживает его, Дэвида, в шлюпку. «Не плачь, маленький, все будет хорошо…»

Это единственные слова матери, которые он помнит. Затем грохот, и его прижимает к спинке кресла.

Шлюпку нашли через два дня, когда поймали автоматически подаваемый сигнал запроса помощи. Вслед за этим правительство организовало грандиозную кампанию против пиратов астероидов, и Совет вложил в нее все свои силы. Пираты поняли, что убийство одного из членов Совета оборачивается большой бедой. Обнаруженные на астероидах базы были уничтожены, а угроза нападений пиратов сведена к минимуму на двадцать лет. Но Счастливчик часто гадал, нашли ли тот самый пиратский корабль, на котором находились люди, убившие его родителей? Определить это было невозможно.

А теперь угроза возродилась в менее красочном, но гораздо более опасном виде. Пиратство больше не было уделом одиночек. Оно все более походило на организованную борьбу с земной торговлей. Больше того, по манере ведения военных действий Дэвид чувствовал, что за всем этим стоит один мозг, одно стратегическое решение. Он знал, что должен отыскать этот мозг.

Он еще раз взглянул на эргометр. Регистрируемый поток энергии усилился. Встречный корабль находился на расстоянии, на котором космическая вежливость требует обмена обычными посланиями и взаимной идентификации. Кстати, расстояние позволяло пиратам начать враждебные действия. Пол под Старром дрогнул. Это не залп бластеров другого корабля, а отдача отходящих шлюпок. Поток энергии стал достаточно силен, чтобы активировать автоматический контроль шлюпок. Еще толчок. Еще. Пять подряд.

Дэвид внимательно следил за приближающимся кораблем. Пираты часто расстреливают такие шлюпки, отчасти из извращенного желания позабавиться, отчасти чтобы помешать беглецам описать их корабль, если они еще не сделали этого по субэфиру. На этот раз, однако, корабль не обратил на шлюпки никакого внимания. Он приблизился. Выскочили магнитные зажимы и закрепились на корпусе «Атласа»; два корабля оказались прочно скрепленными, их движения в космосе уравнялись. Счастливчик ждал.

Он слышал, как вначале открылся, потом закрылся шлюз. Он слышал звон шагов и звуки снимаемых шлемов, потом голоса. Он не двигался. В дверях появился человек. Шлем и перчатки он снял, но вся его фигура была одета в покрытый льдом космический костюм. Когда костюм из космоса, где почти абсолютный ноль, попадает в теплую и влажную атмосферу корабля, он обычно покрывается льдом. Лед начал таять. Только сделав два шага в рубку, пират заметил Дэвида. Он остановился, на его лице застыло почти комическое выражение удивления. Счастливчик успел заметить редкие черные волосы, длинный нос и белый шрам от носа к губам, который делил верхнюю губу на две неравных части.

Дэвид спокойно выдержал удивленный взгляд пирата. Он не боялся, что его узнают. Активно действующие члены Совета работают тайно, они понимают, что слишком хорошее знакомство с их внешностью заметно уменьшает шансы на успех. Лицо его отца появилось в субэфире только после смерти. С чувством горечи Счастливчик подумал, что, возможно, большая известность предотвратила бы нападение пиратов. Но он знал, что это глупо. К тому времени, когда пираты увидели Лоуренса Старра, было уже слишком поздно останавливать нападение. Дэвид сказал:

— У меня бластер. Использую его, если ты возьмешься за свой. Не двигайся.

Пират открыл рот. Снова закрыл.

Дэвид продолжал:

— Если хочешь позвать остальных, давай.

Пират подозрительно посмотрел на него, потом, не отрывая взгляда от бластера Старра, крикнул:

— Тут парень с пистолем!

Послышался смех, затем кто-то приказал:

— Тихо!

Еще один человек вошел в рубку.

— Отойди, Динго, — сказал он.

Космический костюм он снял и представлял собой совершенно неуместное на корабле зрелище. Одежда его могла быть сшита в самой модной мастерской Интернационального Города и больше подходила для торжественного обеда на Земле. Рубашка выглядела шелковистой, как бывает только у лучших сортов пластекса. Ее радужный цвет, не кричащий, а скорее приглушенный, сливался с цветом брюк, которые плотно облегали ноги, так что если бы не расшитый пояс, они казались бы одним целым с рубашкой. На руке была повязка, соответствующая поясу, на шее — мягкий голубой платок. Кудрявые каштановые волосы завиты и хорошо ухожены. Он был на полголовы ниже Дэвида, но по его поведению молодой советник видел, что любое предположение о мягкости характера, сделанное на основании пижонского костюма, будет неверным. Новоприбывший заговорил приятным голосом:

— Меня зовут Антон. Не опустите ли вы ваш бластер?

Старр спросил:

— И буду застрелен?

— Возможно, через некоторое время, но не сейчас. Я вначале хотел бы вас расспросить.

Дэвид не опустил оружие. Антон добавил:

— Я держу свое слово. — На его щеках появились красные пятна. — Это моя единственная добродетель среди тех, что люди считают добродетелями, но ее я держусь крепко.

Счастливчик отдал бластер, и Антон передал его другому пирату.

— Возьми, Динго, и убирайся отсюда. — Он повернулся к Старру. — Другие пассажиры улетели в шлюпках? Верно?

Дэвид сказал:

— Это ловушка, Антон…

— Капитан Антон, пожалуйста. — Он улыбнулся, но ноздри его раздулись.

— Это ловушка, капитан Антон. Очевидно, вы знаете, что на борту не было ни экипажа, ни пассажиров. Вы знали это, еще не ступив на борт.

— На самом деле? Откуда вы это взяли?

— Вы приблизились к кораблю без сигналов и предупреждающих выстрелов. Вы не ускорялись. Вы игнорировали стартовавшие шлюпки. Ваши люди вошли в корабль спокойно, как будто не ожидали сопротивления. У человека, который первым вошел сюда, бластер был в кобуре. Выводы очевидны.

— Хорошо. А вы что делаете на корабле без экипажа и пассажиров?

Старр решительно ответил:

— Я прибыл сюда, чтобы увидеться с вами, капитан Антон.

Глава 3. Дуэль на словах

Выражение лица Антона не изменилось.

— Ну вот вы и встретились со мной.

— Но не один на один, капитан. — Счастливчик медленно растянул губы в улыбке.

Антон быстро оглянулся. Свыше десяти его людей, в космических костюмах на разной стадии их снятия, набились в рубку и слушали с интересом. Капитан слегка покраснел. Он повысил голос:

— А ну, подонки, займитесь своими делами. Мне нужен полный отчет о состоянии корабля. И держите оружие наготове. На борту могут быть еще люди, и, если кого-нибудь из вас поймают, как Динго, я вышвырну его в шлюз.

Началось медленное сдержанное передвижение наружу.

Голос Антона перешел в крик:

— Быстро! Быстро! — Одно движение, и в руке его оказался бластер. — Стреляю при счете три. Один… два…

Никого не осталось. Антон снова взглянул на Дэвида. Глаза его блестели, и воздух порывисто вырывался изо рта.

— Дисциплина — великое дело, — выдохнул он. — Они должны бояться меня. Бояться больше, чем пленения Земным флотом. Тогда у корабля один мозг и одна рука. Мой мозг и моя рука.

«Да, — подумал Счастливчик, — один мозг и одна рука. Но чьи? Твои?»

На лицо Антона вернулась улыбка, мальчишеская, дружеская и открытая.

— Теперь говорите, что вы хотели.

Дэвид пальцем указал на бластер капитана, все еще обнаженный и готовый к действию, и улыбнулся так же.

— Имеете желание пристрелить меня? Давайте, и покончим с этим.

Антон был потрясен.

— Великий космос! Вы хладнокровный человек. Я стреляю, когда хочу. Так мне больше нравится. Как ваше имя?

Бластер по-прежнему был нацелен на Счастливчика.

— Уильямс, капитан.

— Вы высокий человек, Уильямс. И кажетесь сильным. Но стоит мне нажать пальцем, — и вы мертвы. Я считаю это очень поучительным. Два человека и один бластер — в этом весь секрет власти. Вы когда-нибудь думали о власти, Уильямс?

— Иногда.

— Вам не кажется, что в ней единственный смысл жизни?

— Может быть.

— Я вижу, вам не терпится перейти к делу. Начнем. Почему вы здесь?

— Я слышал о пиратах.

— Мы люди астероидов, Уильямс. Никаких других названий.

— Это мне подходит. Я прилетел, чтобы присоединиться к людям астероидов.

— Вы мне льстите, но мой палец по-прежнему на курке бластера. Почему вы хотите присоединиться к нам?

— Все возможности на Земле закрыты, капитан. Человек, подобный мне, не может быть бухгалтером или инженером. Я мог бы даже управлять фабрикой или возглавлять собрания держателей акций. Не имеет значения. Все это рутина. Я знал бы свою жизнь с начала до конца. Ни приключений, ни неопределенности.

— Вы философ, Уильямс. Продолжайте.

— Есть, конечно, колонии, но меня не привлекает жизнь фермера на Марсе или смотрителя чанов на Венере. Меня привлекает жизнь на астероидах. Вы живете трудно и опасно. Тут человек может добиться власти, как вы. Вы сами сказали, что власть — единственный смысл жизни.

— И вы спрятались на пустом корабле?

— Я не знал, что он пустой. Мне нужно было где-то спрятаться. Законное космическое путешествие стоит дорого, а билеты в пояс астероидов в наши дни не продают. Я знал, что этот корабль — часть картографической экспедиции. Дошли слухи, что он направляется к астероидам. Поэтому я ждал почти до старта. Когда все готовились к взлету, а люки еще были открыты, мой приятель отвлек внимание часового. Я думал, что мы остановимся на Церере: она должна быть главной базой астероидной экспедиции. Мне казалось, что оттуда я доберусь до места без труда. Экипаж составят астрономы и математики. Забери у них очки — и они ослепнут. Направь на них бластер — и они умрут или испугаются. На Церере я мог бы связаться с пи… с людьми астероидов. Очень просто.

— Но на борту вас ждал сюрприз. Верно? — спросил Антон.

— Еще бы. Никого на борту, и, прежде чем я это понял, корабль взлетел.

— А к чему бы это, Уильямс? Как вы считаете?

— Не знаю. Не могу понять.

— Ну что ж, посмотрим, не найдем ли разгадку вместе. — Он указал бластером на выход и резко сказал: — Пошли!

Глава пиратов вышел из рубки в длинный центральный коридор корабля. Из двери впереди вышло несколько человек. Они обменивались негромкими замечаниями, но все замолчали при виде Антона. Антон приказал:

— Подойдите.

Все приблизились. Один из них тыльной стороной руки вытер седые усы и сказал:

— Никого на борту, капитан.

— Хорошо. Что вы о нем думаете?

Пиратов было четверо. Но постепенно их количество росло, присоединялись все новые. Голос Антона стал резким.

— Что вы думаете о корабле?

Вперед протиснулся Динго. Он снял костюм, и теперь Дэвид мог разглядеть его. Широкий, тяжелый, руки слегка согнуты и свисают с мускулистых плеч. На пальцах пучки черных волос, шрам на верхней губе дергается. Он, не отрывая взгляда от Старра, ответил:

— Мне не нравится.

— Тебе не нравится корабль? — резко спросил Антон.

Динго колебался. Он расправил плечи, выпрямил руки.

— Воняет.

— Как это? Что ты хочешь сказать?

— Я мог бы разобрать его консервным ножом. Спросите остальных, они согласятся. Эта клетка скреплена зубочистками. Продержится не больше трех месяцев.

Послышался одобрительный ропот. Человек с седыми усами добавил:

— Прошу прощения, капитан, но проводка местами держится только на изоляции. Плохая работа. Изоляция кое-где прогорела.

— Вся сварка сделана в спешке, — заметил другой. — Вот такие щели, — он показал толстый грязный палец.

— Как насчет ремонта? — поинтересовался Антон.

Динго ответил:

— Потребуется целый год и еще воскресенье. Не стоит труда. Да мы и не можем это сделать здесь. Придется брать на одну из скал.

Антон повернулся к Дэвиду и вежливо объяснил:

— Мы всегда называем астероиды скалами, понимаете?

Счастливчик кивнул.

Антон продолжал:

— По-видимому, мои люди считают, что им не летать в этом корабле. И как вы думаете, зачем Земное правительство отправило пустой корабль, к тому же так плохо собранный? Как добычу для пиратов?

— Я недоумеваю все больше и больше, — сказал Дэвид.

— Продолжим обследование.

Антон пошел первым, Счастливчик за ним. Остальные молча двигались сзади. Старр ощущал мурашки на затылке. Антон шел прямо и бесстрашно, как будто не ожидал нападения Счастливчика. Конечно, он не ожидает. За Счастливчиком достаточно вооруженных людей.

Они осмотрели маленькие помещения, сконструированные с величайшей экономией: компьютерное помещение, маленькая обсерватория, фотолаборатория, камбуз и каюты. Потом перешли на нижний уровень по узкой изогнутой трубе, которую в поле псевдогравитации можно было настраивать как ведущую и «вверх» и «вниз». Дэвиду велели спускаться первым, Антон последовал за ним так близко, что Старр едва успел увернуться (его ноги слегка подгибались от неожиданно вернувшейся тяжести) от сапог капитана. Жесткие тяжелые космические сапоги миновали его лицо на расстоянии дюйма. Сохранив равновесие, Старр гневно повернулся, но Антон приятно улыбался, его бластер был нацелен прямо в сердце Дэвида.

— Тысяча извинений, — сказал он. — К счастью, вы весьма проворны.

— Да уж, — пробормотал Счастливчик.

На нижнем уровне располагались двигатели и энергоустановки. Тут же были пустые ангары шлюпок, запасы пищи, воды, топлива, освежители воздуха, атомная экранировка. Антон негромко спросил:

— Ну, и что вы об этом думаете? Может быть, все низкосортное, но ничего необычного я не вижу.

— Трудно сказать, — ответил Старр.

— Но вы прожили на корабле несколько дней.

— Конечно, но я не разглядывал его. Просто ждал, пока он придет куда-нибудь.

— Понятно. Ну что ж, вернемся на верхний уровень.

Дэвид опять путешествовал по трубе первым. На этот раз он легко приземлился и с грацией кошки отпрыгнул на шесть футов. Прошли секунды, прежде чем из трубы появился Антон.

— Нервничаете? — спросил он.

Счастливчик вспыхнул.

Один за другим появлялись пираты. Антон не стал дожидаться всех, а пошел по коридору.

— Знаете, — сказал он, — можно подумать, что мы осмотрели весь корабль. Большинство людей сказало бы так. А вы?

— Нет, — спокойно ответил Дэвид, — мы еще не были в душевой.

Антон нахмурился, приятное выражение покинуло его лицо, место его занял гнев, но тут же исчез. Антон поправил прическу и с интересом взглянул на свою руку.

— Что ж, заглянем и туда.

Пираты свистнули или удивленно воскликнули, когда открылась соответствующая дверь.

— Прекрасно, — пробормотал Антон. — Прекрасно. Роскошно, я бы сказал.

Действительно! Сомнений в этом не было. Три душа, приспособленных для мытья (теплая вода) и закаливания (горячая и ледяная); с полдюжины раковин для умывания, хромированных, с углублением для шампуня; установки для сушки волос; игольные стимуляторы кожи. Не было упущено ничего из необходимого.

— Тут нет ничего второсортного, — отметил Антон. — Как шоу в субэфире, а, Уильямс? Что вы на это скажете?

— Я в затруднении.

Улыбка Антона исчезла, как космический корабль, пролетевший по экрану.

— А я нет. Динго, подойди сюда.

Глава пиратов обратился к Старру:

— Простая проблема. Мы имеем корабль, сляпанный на скорую руку. На нем никого. Все делалось в спешке. А ванная по последнему слову. Почему? Просто для того, чтобы здесь было как можно больше труб. А это для чего? Чтобы мы не заподозрили, что одна или две из них поддельные… Динго, которая из них?

Динго пнул одну.

— Не пинайся, ублюдок! Разбери ее.

Вспыхнуло микротепловое ружье. Динго отвел проводку.

— Что это, Уильямс? — спросил Антон.

— Провода, — кратко ответил Дэвид.

— Я вижу, болван. — Капитан неожиданно разъярился. — Что еще? Я вам скажу, что еще. Проводка должна взорвать весь атомит на борту корабля, как только мы приведем его на базу.

Счастливчик отпрянул.

— Откуда вы знаете?

— Удивлены? Вы не знали, что это большая мина? Не знали, что мы должны были бы отвести корабль на ремонт? Не знали, что вместе с базой должны были превратиться в огненную пыль? Вы здесь наживка, чтобы мы были по-настоящему одурачены. Только я не дурак!

Его люди придвинулись ближе. Динго облизал губы.

Антон резко поднял бластер, и в глазах его не было и тени милосердия.

— Подождите! Великая Галактика, подождите! Я об этом ничего не знаю. Вы не имеете права расстреливать меня без причины. — Он напрягся для последнего прыжка, для предсмертной схватки.

— Не имеем права? — Антон неожиданно опустил бластер. — Как вы смеете так говорить? На борту у меня все права.

— Вы не должны убивать полезного человека. Людям астероидов такие нужны. Не выбрасывайте одного из них.

Некоторые пираты одобрительно зашумели. Послышался голос:

— У него хорошая начинка, капитан. Мы смогли бы…

Голос замер, как только Антон повернулся.

Антон вернулся к Старру.

— А что делает вас полезным человеком, Уильямс? Отвечайте, и я подумаю.

— Я сражусь с любым из вас. На кулаках или на любом оружии.

— Да? — Антон оскалил зубы. — Вы это слышали, ребята? — Послышался подтверждающий рев. — Вы бросаете нам вызов, Уильямс. Любое оружие, а? Хорошо. Выберетесь живым, и вас не расстреляют. Я подумаю, не сделать ли вас членом моего экипажа.

— Ваше слово, капитан?

— Мое слово. Я его никогда не нарушаю. Экипаж слышал меня. Если выйдете живым.

— С кем я буду сражаться?

— С Динго. Он хороший человек. Всякий, кто его победит, очень хороший человек.

Счастливчик взглядом измерил огромную глыбу хрящей и мускулов, стоящую перед ним, и уныло согласился с капитаном. Глаза Динго блестели от предвкушения. Дэвид спросил:

— Какое-либо оружие? Или на кулаках?

— Оружие! Точнее — толчковые пистолеты. Толчковые пистолеты в открытом космосе.

На мгновение Старру трудно было сохранить спокойствие. Антон улыбнулся:

— Вы боитесь, что испытание недостойно вас? Не бойтесь. Динго лучше всех управляется с толчковым пистолетом во всем флоте.

Сердце Счастливчика упало. Дуэль на толчковых пистолетах требует искусства. Очень большого! Когда он занимался этим в колледже, это был спорт. Когда схватываются профессионалы, это смертельно. А он не профессионал!

Глава 4. Дуэль на деле

Пираты столпились на наружной поверхности «Атласа» и своего собственного корабля сирианской постройки. Некоторых удерживали магнитные подошвы башмаков. Другие, чтобы лучше видеть, повисли в пространстве, прикрепленные к корпусу магнитными кабелями. В пятидесяти милях друг от друга находились два шара-гола из металлической фольги. На борту фольга в свернутом виде занимала не больше трех квадратных футов, а в пространстве раскрывалась в стофутовые тончайшие поверхности из бериллиево-магнезиумного сплава. Не затененные в великой пустоте космоса, шары вращались, и отражение солнца от их поверхности видно было на многие мили.

— Правила вы знаете, — громко послышался в наушниках Старра, очевидно и Динго тоже, голос Антона.

Дэвид видел одетую в скафандр фигуру противника как солнечную точку в миле от него. Шлюпка, привезшая их, двигалась назад, к пиратскому кораблю.

— Вы знаете правила, — доносился голос Антона. — Тот, кого вытолкнули за пределы его площадки, проиграл. Если никого не вытолкнут, проигрывает тот, у кого раньше истощится заряд толчкового пистолета. Никаких ограничений во времени. Нет положения вне игры. У вас пять минут для подготовки. Использовать толчковые пистолеты только после моей команды.

«Нет положения вне игры», — подумал Счастливчик. Он выдал свою цель. Толчковые дуэли как легальный спорт обычно проводятся на расстоянии не более ста миль от астероида по крайней мере пятидесяти миль в диаметре. В таком случае игроки испытывают пусть слабое, но определенное тяготение. Его недостаточно, чтобы помешать подвижности. Но его вполне достаточно, чтобы отыскать дуэлянта с истощенным зарядом пистолета в космосе. Даже если его не подберет спасательная шлюпка, ему нужно только потерпеть несколько часов, от силы один-два дня, и тяготение приведет его на поверхность астероида.

Здесь же поблизости на сотни тысяч миль нет ни одного астероида. Толчок будет продолжаться бесконечно. И скорее всего закончится в Солнце, много времени спустя после того, как неудачливый дуэлянт погибнет от отсутствия кислорода. В таких условиях обычно, когда один из соперников выходит за определенные пространственные границы, объявляется положение вне игры и противников возвращают на место. Сказать «нет положения вне игры» — все равно что сказать «дуэль до смерти».

Голос Антона четко и ясно слышался через мили пространства, разделяющие его и приемник в шлеме Старра. Он произнес:

— Две минуты до начала. Включите световые сигналы.

Дэвид опустил руку и нажал кнопку на груди. Цветная металлическая фольга, ранее намагниченная, сейчас развернулась над его шлемом. Это был миниатюрный гол. Фигура Динго, которая раньше казалась лишь светлой точкой, превратилась в большой красный сигнал. Его собственный сигнал, Счастливчик это знал, ослепительно зеленый. А большие голы белые. Даже в эти мгновения частью мозга Дэвид продолжал обдумывать ситуацию. С самого начала он попытался возразить:

— Послушайте, я согласен, понимаете? Но пока мы будем забавляться, могут подойти правительственные корабли…

Антон презрительно рявкнул:

— Забудьте о них. Ни один патрульный корабль не зайдет так далеко в скалы. У нас в пределах вызова сто кораблей и тысяча скал, где мы можем укрыться. Надевайте костюм.

Сотня кораблей! Тысяча скал! Если это правда, пираты ни разу не показывали полностью свою силу. Что происходит?

— Осталась минута! — донесся через пространство голос Антона. Старр решительно извлек два своих толчковых пистолета. Это были предметы L-образной формы, присоединенные пружинистой гибкой трубкой к похожему на пончик цилиндру с газом (жидкой двуокисью углерода под большим давлением). Цилиндр был прикреплен к его поясу. Когда-то соединительная трубка делалась из металла. Металл крепче, но и массивнее, поэтому он добавлял инерционную массу. А в толчковых дуэлях очень важно целиться и стрелять быстро. Когда изобрели силикон, способный сохранять гибкость при космических температурах и не делаться липким под прямыми лучами солнца, повсеместно стали использовать этот более легкий материал.

— Можно стрелять! — выкрикнул Антон.

Мгновенно выстрелил один из пистолетов Динго. Жидкая двуокись углерода вырвалась из иглоподобного отверстия и превратилась в газ. В шести дюймах от жерла газ застывал линией крошечных кристаллов, и линия эта растягивалась на мили. Кристаллы летели в одну сторону, Динго — в противоположную, как космический корабль на ракетных двигателях в миниатюре. Трижды вспыхивала кристаллическая линия и таяла, удаляясь. Она была направлена в космос прямо от Счастливчика. Динго набирал скорость, приближаясь к нему. Видимое положение обманчиво. Видно было только, как ярче стал сигнал Динго, но Старр знал, что расстояние между ними быстро сокращается. Чего ожидать и какую защитную стратегию выбрать, он не знал. Ему нужно было, чтобы намерения противника стали яснее.

Динго был уже достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть человеческую фигуру с головой и четырьмя конечностями. Он двигался мимо и не делал попыток изменить свой курс. Казалось, он намерен оставаться слева от Дэвида. Тот продолжал ждать. Крики, звучавшие в микрофонах, стихли. Хотя соперники были далеко, наблюдатели видели их световые сигналы и вспышки линий. «Они чего-то ждут», — подумал Счастливчик. Все произошло неожиданно.

Вспышка двуокиси углерода, еще одна справа от Динго, и линия его полета резко сместилась в сторону молодого советника. Дэвид приготовил свой пистолет, чтобы выстрелить вниз и избежать сближения. «Это самая безопасная стратегия, — подумал он, — двигаться как можно меньше и сберегать двуокись углерода». Но Динго не продолжил свой полет к противнику. Он выстрелил прямо перед собой и начал уменьшаться. Старр следил за ним и слишком поздно уловил блеск струи. Линия двуокиси углерода двигалась прямо вперед, а Счастливчик — налево, и в определенный момент они встретились. Он почувствовал сильный удар в плечо.

Кристаллы двуокиси крошечные, но они растягиваются на мили и двигаются с большой скоростью. В мгновение они все ударились о костюм Дэвида. Костюм задрожал, послышались возбужденные крики.

— Попал, Динго!

— Что за выстрел!

— Прямо к голу! Вы только поглядите!

— Прекрасно! Прекрасно!

— Смотрите, как вертится этот шут гороховый!

Были и другие возгласы, более сдержанные. Счастливчик вращался, вернее, ему казалось, что небо и звезды вращаются вокруг него. Мимо прозрачной лицевой пластины его шлема звезды проносились белыми полосками, как будто они сами были кристалликами двуокиси углерода. Он не видел ничего, кроме этих многочисленных полосок. Казалось, что удар на несколько мгновений отнял у него способность думать.

Удар в солнечное сплетение и другой — в спину послали его еще дальше по траектории в пустое пространство. Он должен что-то предпринять, иначе Динго будет гонять его, как футбольный мяч, по всей Солнечной системе. Прежде всего остановить вращение и сориентироваться. Он вращался по диагонали, через левое плечо и правое бедро. Нацелив толчковый пистолет в направлении, противоположном вращению, Дэвид выпустил струю двуокиси углерода. Звезды замедлили свой полет и превратились в сверкающие точки. Небо вновь стало знакомым небом космоса.

Одна звезда оставалась слишком яркой. Дэвид знал, что это его гол. Почти напротив виднелся гневно-красный сигнал Динго. Старр не мог позволить вытеснить себя за пределы гола, иначе дуэль будет окончена и он погибнет. Миля за гол — таково стандартное правило прекращения дуэли. Но, с другой стороны, он не должен и сближаться с противником. Он поднял пистолет прямо над головой, нажал кнопку и держал так. Отсчитал минуту, прежде чем разжал палец, и все шестьдесят секунд чувствовал давление на шлем. Он стремительно двигался вниз. Отчаянный маневр. В одну минуту он выбросил почти половину своего запаса двуокиси углерода.

Динго хрипло крикнул:

— Грязный трус! Желтокожий кривляка!

Крики аудитории взвились до неба.

— Как он улепетывает!

— Он прошел мимо Динго. Динго, покажи ему!

— Эй, Уильямс, не увиливай!

Счастливчик снова увидел красное пятно — сигнал своего врага. Он должен продолжать двигаться. Больше ничего не остается. Динго — профессионал, он попадет в пролетающий мимо дюймовый метеорит. А он сам, печально подумал Дэвид, на расстоянии мили не попадет и в Цереру. Попеременно используя свои пистолеты, Счастливчик стрелял налево, направо, затем быстро направо, налево и снова направо.

Никакого результата. Как будто Динго предвидел его действия, он двигался следом неотвязно, срезая углы. Дэвид почувствовал пот на лбу и вдруг понял, что больше не слышит криков. Он не помнил точно, когда они прекратились, но как будто оборвали нить. Одно мгновение слышались крики и смех пиратов, а в следующее — мертвая тишина космоса. Он вылетел за пределы досягаемости радиосвязи? Невозможно! Радиопередатчики космических костюмов, даже простейшего типа, передадут его голос на тысячи миль в космосе. Он перевел рычаг громкости до максимума.

— Капитан Антон!

Но ответил грубый голос Динго:

— Не кричи. Я тебя слышу.

Счастливчик сказал:

— Перерыв. У меня что-то с радио.

Динго был достаточно близко, чтобы рассмотреть очертания человеческой фигуры. Вспышка, и он еще ближе. Дэвид отодвинулся, но пират последовал за ним.

— Все в порядке, — сказал Динго. — Просто повреждение в радио. Я ждал. Ждал. Давно мог выбить тебя за гол. Но ждал, пока перестанет работать радио. Транзистор маленький. Я повредил его перед тем, как ты надел костюм. Можешь по-прежнему говорить со мной. Действует на одну-две мили. Вернее, пока можешь говорить со мной. — И он громко рассмеялся своей шутке.

Счастливчик сказал:

— Не понимаю.

Голос Динго стал резким и грубым.

— Ты застал меня на корабле с бластером в кобуре. Захватил меня врасплох. Сделал из меня дурака. Никто не может захватить меня врасплох, выставить дураком перед капитаном и долго жить после этого. Я не хочу, чтобы ты проиграл и кто-то другой тебя прикончил. Я сам прикончу тебя. Сам!

Динго был совсем близко. Старр почти видел его лицо за пластиной шлема.

Дэвид перестал увертываться. Его постоянно переигрывают. Он подумал, не полететь ли прямо на самой большой скорости, какую сможет развить. А что потом? И удовлетворит ли его такая смерть, в бегстве?

Надо сражаться. Он прицелился. Но когда линия кристаллов пролетела там, где мгновение до этого находился Динго, его уже не было. Счастливчик попытался еще и еще, но Динго ускользал, как летающий демон. Вдруг Дэвид почувствовал удар пистолета противника и снова закружился. Он отчаянно пытался остановить вращение, но прежде чем смог это сделать, тело противника ударилось о его тело. Динго крепко обхватил его.

Шлем к шлему. Пластина к пластине. Счастливчик смотрел на белый шрам, разрезающий верхнюю губу пирата. Шрам растянулся: Динго улыбался.

— Привет, приятель, — сказал он. — Рад с тобой встретиться.

На мгновение Динго, казалось, отделился, развел руки, но ноги его продолжали крепко удерживать противника, лишая его подвижности. Стальные мускулы Старра напряглись, он попытался освободиться — безуспешно. Частичное отступление освободило Динго руки. Он высоко поднял одну, держа пистолет рукоятью вниз, и опустил прямо на лицевую пластину Дэвида. Голова Старра дернулась от неожиданного удара. Безжалостная рука взметнулась снова, а вторая обхватила Дэвида за шею.

— Не двигай головой, — фыркнул пират. — Я сейчас кончу.

Старр знал, что это случится, если только он не будет действовать быстро. Глассит прочен и крепок, но ударов металла он долго не выдержит. Дэвид протянул руку, выпрямил ее и постарался оттолкнуть голову Динго. Динго высвободился от руки Дэвида и снова ударил его. Выпустив оба своих пистолета, которые повисли на соединительных трубках, Счастливчик перехватил соединительные трубки оружия Динго и сжал их в пальцах металлических перчаток. Мускулы на его руках напряглись в болезненном усилии, челюсти сжались, кровь стучала в висках… Динго, охваченный радостным предчувствием, не обращал ни на что внимания, смотрел только на лицо своего противника, искаженное, как он думал, страхом. Еще раз опустилась рукоять пистолета. На пластине появилась зловещая трещина в форме звезды.

Но тут вселенная, казалось, сошла с ума. Вначале одна и сразу вслед за этим другая соединительные трубки пистолетов Динго разорвались, и неуправляемый поток двуокиси углерода рванулся из обоих отверстий. Трубки извивались, как сумасшедшие змеи, Дэвида понесло сначала в одну сторону, потом в другую в безумном и неуправляемом ускорении.

Динго закричал от удивления, и его хватка ослабла. Они почти разъединились, но Счастливчик продолжал держаться за ноги пирата. Поток двуокиси углерода ослаб, и Старр стал подниматься по телу своего противника, перехватываясь руками. Теперь казалось, что противники неподвижны. Случайное направление потоков оставило их без видимого вращения. Пистолеты Динго, теперь мертвые и обвисшие, находились в том же положении, в каком были при последнем толчке. Все казалось спокойным, как смерть. Но это была иллюзия. Счастливчик знал, что они летят с огромной скоростью в направлении, которое придал им последний толчок. Они вдвоем затеряны в космосе.

Глава 5. Отшельник на скале

Счастливчик теперь был за спиной Динго и крепко держал его ногами. Он заговорил негромко и решительно:

— Ты меня слышишь, Динго? Не знаю, где мы и куда направляемся, но и ты не знаешь. Значит, мы нужны друг другу, Динго. Ты готов заключить сделку? Ты можешь установить наше местонахождение, можешь связаться по радио с кораблем, но не можешь вернуться без двуокиси углерода. У меня ее хватит на обоих, но мне нужно знать, куда направляться.

— Иди в космос, шлюха! — заревел Динго. — Покончив с тобой, я получу твои пистолеты.

— Не думаю, — холодно ответил Счастливчик.

— Думаешь и их использовать до конца? Давай! Давай, потрошитель! Что это тебе даст? Капитан пришлет за мной, а ты будешь плавать с разбитым шлемом и замерзшей кровью на лице.

— Не совсем так, мой друг. Тут кое-что у тебя на спине, знаешь ли. Может, ты не чувствуешь сквозь металл, но уверяю тебя, оно тут.

— Толчковый пистолет. Ну и что? Он ничего не значит, пока мы вместе. — Но он прекратил попытки освободиться от Дэвида.

— Я не часто сражаюсь на толчковых пистолетах, — звучал оживленный голос Счастливчика. — Но о самих пистолетах знаю больше тебя. Выстрелами из них обмениваются на расстоянии в мили. Тут нет сопротивления воздуха, чтобы замедлить поток или перемешать его, но есть внутреннее сопротивление. В самом потоке есть внутренние движения. Кристаллы ударяются друг о друга и замедляются. Линия газа расширяется. Если промахнешься, она уйдет в космос и исчезнет, но если попадешь, даже после миль полета ударяет, как лягающийся мул.

— О чем, во имя космоса, ты болтаешь? К чему ведешь? — Пират изворачивался с бычьей силой, и Старр с трудом удерживал его.

Дэвид сказал:

— Вот к чему. А что, как ты думаешь, случится, если двуокись углерода ударит на расстоянии двух дюймов, прежде чем внутренние возмущения уменьшат ее скорость и расширят поток? Не гадай. Я тебе скажу. Она пройдет сквозь твой костюм, как пламя паяльной лампы, и сквозь тело тоже.

— Ты спятил! Говоришь как сумасшедший!

Динго яростно бранился, но тело его застыло.

— Попробуй, — предложил Старр. — Двигайся! Мой пистолет прижат к твоему костюму, и я держу палец на кнопке. Попробуй.

— Ты меня дурачишь, — огрызнулся Динго. — Это не чистая победа.

— У меня на плите трещина, — ответил Счастливчик. — Все увидят, кто нарушил правила. Даю тебе полминуты на решение.

В молчании проходили секунды. Старр уловил движение руки Динго. Он сказал:

— Прощай, Динго!

Динго хрипло закричал:

— Подожди! Подожди! Я увеличиваю дальность радио, — и позвал: — Капитан Антон… Капитан Антон…

Потребовалось полтора часа, чтобы их вернули на корабль.

«Атлас» двигался сквозь пространство вслед за пиратским кораблем. Автоматическое управление заменили ручным, и на «Атласе» оставили экипаж из трех человек. Как и раньше, на корабле находился только один пассажир — Счастливчик. Его закрыли в каюте, и людей он видел только тогда, когда ему приносили пищу. «Продукты с «Атласа», — подумал Дэвид. — То, что от них осталось». Большую часть продуктов и то оборудование, без которого можно было обойтись при управлении кораблем, переместили на пиратское судно. Первый раз пищу принесли все трое. Это были худощавые люди, коричневые от ничем не смягченных в космосе солнечных лучей.

Они молча дали ему поднос, осторожно осмотрели каюту, подождали, пока он вскроет банки и согреет их содержимое, затем унесли оставшееся. Старр предложил:

— Садитесь, приятели. Не нужно стоять, пока я ем.

Они не ответили. Один, самый худой из них, с некогда разбитым носом, свернутым на сторону, и с резко выступающим кадыком, посмотрел на остальных, как будто был склонен принять приглашение. Но не встретил ответа. В следующий раз еду принес один Сломанный Нос. Он поставил поднос, вернулся к двери, которую оставил открытой. Выглянув в коридор, он закрыл дверь и сказал:

— Я Мартин Манью.

Счастливчик улыбнулся.

— А я Билл Уильямс. Остальные двое не хотят разговаривать со мной?

— Они друзья Динго. А я нет. Может, ты и служишь правительству, как считает капитан, а может, и нет. Не знаю. Но что касается меня, всякий, кто поступил с этим ублюдком Динго, как ты, хороший парень. Динго умник и всегда играет жестоко. Когда я был новичком, он втянул меня в толчковую дуэль. Чуть не разбил меня об астероид. Без всякой причины. Потом заявил, что это была ошибка, но он не допускает ошибок с пистолетом. Когда ты притащил эту гиену за штаны, у тебя появилось немало друзей.

— Рад слышать.

— Но следи за ним. Он никогда не забудет. И не оставайся с ним наедине даже через двадцать лет. Говорю тебе. Дело не только в том, что ты его победил. Еще эта история с потоком двуокиси углерода, который мог бы пробить металлический костюм. Все смеются над ним, а он бесится. Парень, как он бесится! Лучше этого ничего нет. Надеюсь, приятель, босс даст тебе разрешение.

— Босс? Капитан Антон?

— Нет, босс. Главный мужик. А хорошая пища на вашем корабле. Особенно мясо, — пират смачно облизнулся. — Устаешь от всех этих дрожжевых болтанок, особенно когда сам следишь за чанами.

Дэвид подбирал остатки пищи.

— А кто этот парень?

— Какой?

— Босс.

Манью пожал плечами.

— Великий космос! Не знаю. Такие, как я, с ним не встречаются. Просто ребята говорят. Кто-то ведь должен быть боссом.

— Очень сложная организация.

— Парень, ты и не узнаешь, пока не присоединишься к нам. Послушай, я пришел сюда разбитым. Не знал, за что приняться. Думал, если захватим несколько кораблей, я получу свой и все будет в порядке. Но, знаешь, лучше бы я умер с голоду.

— Не получилось, как ты хотел?

— Нет. Ни разу не участвовал в рейдах. Да и никто из нас не участвует. Только немногие, вроде Динго. Он все время в деле. Ублюдок, ему это нравится. Мы иногда получаем женщин, — пират улыбнулся. — У меня была жена и ребенок. Не поверишь теперь, верно? У нас собственное производство. Свои дрожжевые чаны. Иногда я выполняю поручения в космосе, как сейчас, например. Впрочем, хорошая жизнь. И тебе понравится, если присоединишься. Такой, как ты, быстро получит жену и устроится. Или тебе нравятся приключения?

— Да, Мартин. Надеюсь, босс даст мне разрешение.

Счастливчик проводил его до двери.

— Кстати, куда мы направляемся? На одну из баз?

— Просто на одну из скал. Я думаю, на ближайшую. Останешься там, пока не получишь разрешения. Так мы обычно делаем.

Закрывая дверь, он добавил:

— Не говори никому, что я с тобой разговаривал. Ладно, приятель?

— Конечно.

Оставшись один, Старр медленно ударил кулаком по ладони. Босс. Просто разговоры? Слухи? Или за этим есть что-то? А остальная часть беседы? Придется ждать. Галактика! Если бы только у Хенри и Конвея хватило ума не вмешиваться.

У Дэвида не было возможности разглядеть «скалу» при приближении «Атласа». Он не видел ее до тех пор, пока в сопровождении Мартина Манью и другого пирата не вышел из шлюза и она не предстала перед ним в ста ярдах внизу. Астероид был самым типичным. Счастливчик решил, что он около двух миль в длину. Угловатый и покрытый утесами, как будто великан оторвал вершину скалы и швырнул в космос. Солнечная сторона серо-коричневого цвета. Астероид заметно поворачивался, тени на его поверхности перемещались.

Старр оттолкнулся от корабельного корпуса. Навстречу ему медленно поднимались утесы. Когда руки его коснулись скалы, инерция движения потянула вниз все тело, и он медленно начал падать, пока не ухватился за выступ и не обрел равновесия.

Он встал. Окружающий ландшафт можно было бы принять за планетарный, но за ближайшим утесом не было ничего, кроме пустоты космоса. Звезды, заметно передвигавшиеся по небу с движением астероида, блестели ярко и жестко. Корабль, занявший круговую орбиту, неподвижно висел над головой. Пираты провели Дэвида около пятидесяти футов по поверхности скалы. Они проделали этот путь двумя длинными прыжками. Часть скалы скользнула в сторону, и из отверстия показалась одетая в скафандр фигура.

— Ладно, Шельн, — грубовато сказал старший. — Он здесь. Теперь ты за него отвечаешь.

Голос отвечавшего прозвучал мягко и устало:

— И сколько он пробудет со мной, джентльмены?

— Пока мы не вернемся. И не задавай вопросов.

Пираты повернулись и прыгнули вверх. Тяготение астероида не могло их остановить. Они постепенно уменьшались, и через несколько минут Старр увидел блеск струи кристаллов: один из них корректировал направление с помощью толчкового пистолета. Маленький пистолет, используемый для таких целей, входил в стандартное оборудование космического костюма. В нем находился встроенный патрон с двуокисью углерода. Еще несколько минут, и корма корабля засветилась. Корабль тоже начал уменьшаться.

Дэвид знал, что без знания собственного положения в пространстве бесполезно следить за направлением улетающего корабля. А он ничего не знал, кроме того, что находится где-то в поясе астероидов. Он так глубоко погрузился в размышления, что вздрогнул, услышав мягкий голос другого человека:

— Как здесь прекрасно! Я выхожу редко и иногда забываю об этом. Только взгляните!

Счастливчик повернулся налево. Маленькое Солнце начало выходить из-за неровного края астероида. Через мгновение оно стало таким ярким, что на него невозможно было смотреть. Это была сверкающая двадцатикредитная золотая монета. Но небо оставалось таким же черным, и звезды светили так же ярко. Так всегда бывает на лишенных атмосферы небесных телах, где газообразная оболочка не рассеивает солнечный свет и не окрашивает небо в голубой цвет. Человек с астероида продолжал:

— Через двадцать пять минут оно будет заходить. Иногда, когда Юпитер близко, можно его разглядеть. Он похож на стеклянный шарик, а его четыре спутника, как искры, выстраиваются в военный строй. Но это случается раз в три с половиной года. Не сейчас.

Дэвид резко прервал:

— Эти люди зовут вас Шельн. Это ваше имя? Вы один из них?

— Вы хотите спросить, не пират ли я? Нет. Но признаю, что меня можно обвинить в пособничестве. Меня зовут не Шельн. Просто так называют всех отшельников. Сэр, меня зовут Джозеф Патрик Хансен, и, поскольку мы проведем с вами в близком соседстве неопределенный период, надеюсь, мы станем друзьями.

Он протянул руку в металлической перчатке, и Счастливчик пожал ее.

— Я Билл Уильямс, — сказал он. — Вы говорите, что вы отшельник. Значит ли это, что вы живете тут постоянно?

— Совершенно верно.

Дэвид посмотрел на гранитно-слюдяную поверхность и нахмурился.

— Выглядит не очень приятно.

— Тем не менее я постараюсь, чтобы вам было удобно.

Отшельник коснулся скалы, из которой вышел, и часть ее снова отошла в сторону. Старр заметил, что края отверстия скошены и отделаны ластиумом или каким-то аналогичным материалом, по-видимому, чтобы не допустить утечки воздуха.

— Заходите, мистер Уильямс, — пригласил отшельник.

Счастливчик вошел. Скала за ним закрылась. Тут же вспыхнула лампа и осветила помещение. Это оказался маленький шлюз, способный вместить не более двух человек. Зажегся красный сигнал, и отшельник предложил:

— Можете открыть лицевую пластину. У нас есть воздух.

Сам он уже проделывал это.

Дэвид открыл шлем и набрал полные легкие чистого свежего воздуха. Неплохо. Лучше, чем корабельный воздух. Определенно. Но когда внутренняя дверь шлюза открылась, Счастливчик удивленно выдохнул.

Глава 6. Что знал отшельник

Даже на Земле Старр нечасто видел такие роскошные комнаты. Эта достигала тридцати футов в длину, двадцати в ширину и тридцати в высоту. Вдоль стен антресоль, а под ней и над ней стены уставлены книгофильмами. На пьедестале — проектор, на другом — модель Галактики из материала, похожего на жемчуг. Освещение скрытое. Войдя в комнату, Дэвид почувствовал тяготение псевдогравитационных установок. Оно не было установлено на земную норму. Старр определил силу тяготения как среднюю между земной и марсианской: достаточно для сохранения полной мышечной координации и вместе с тем остается определенное ощущение легкости. Отшельник снял костюм и подвесил его над белым пластиковым корытом, чтобы в него падали капли: когда они вступили в теплую влажную атмосферу комнаты, на скафандрах сразу образовался слой льда.

Отшельник был высокий стройный человек, с розовым гладким лицом, но волосы у него были седые, густые брови тоже, а вены четко выделялись на тыльной стороне рук. Он вежливо сказал:

— Разрешите вам помочь.

Счастливчик пришел в себя.

— Все в порядке. — Он быстро снял костюм. — У вас тут необычное место.

— Вам нравится? — Хансен улыбнулся. — Потребовалось немало лет, чтобы оно так выглядело. Но это еще не все, что есть в моем маленьком доме. — Он был полон спокойной гордости.

— Представляю себе, — ответил Дэвид. — Должна быть энергетическая установка для тепла и света, не говоря уже о псевдогравитационном поле. Нужны очистители воздуха, запасы воды, пищи, многое другое.

— Совершенно верно.

— Жизнь отшельника не так плоха.

Отшельник был одновременно горд и польщен.

— Она и не должна быть плохой, — сказал он. — Садитесь, Уильямс, садитесь. Хотите выпить?

— Нет, благодарю вас. — Счастливчик опустился в кресло. Внешне обычное сиденье и спинка маскировали диамагнитное поле, которое подалось лишь настолько, чтобы достигнуть равновесия со всеми изгибами его тела. — Разве что отыщете чашечку кофе?

— Запросто. — Старик прошел в альков. Через несколько секунд он появился, неся чашку с ароматным дымящимся кофе. Потом принес другую для себя.

Хансен слегка коснулся носком ноги кресла Дэвида, и ручка кресла развернулась в небольшой столик. Отшельник поставил чашку в специальное углубление. При этом он пристально взглянул на молодого человека.

— В чем дело? — спросил Старр.

Хансен покачал головой:

— Ничего. Ничего.

Они смотрели друг на друга. Свет в других частях комнаты ослаб, и ярко освещалась только та часть, где они сидели.

— А теперь извините любопытство старого человека, — сказал отшельник. — Я бы хотел спросить, почему вы пришли сюда.

— Я не пришел. Меня привели, — ответил Счастливчик.

— Вы хотите сказать, что вы не из…

— Нет, я не пират. Пока, по крайней мере.

Хансен поставил свою чашку и обеспокоенно посмотрел на молодого человека.

«Не понимаю, — подумал тот. — Может, я говорил то, чего не должен был».

— Не беспокойтесь. Скоро я буду одним из них.

Старр допил кофе и, тщательно выбирая слова, начал рассказ с посадки на «Атлас» на Луне и до настоящего времени. Хансен внимательно слушал.

— А теперь, когда вы кое-что увидели, молодой человек, вы уверены, что именно этого хотите?

— Уверен.

— Почему, во имя Земли?

— Точно. Из-за Земли и того, что она со мной сделала. Там не место для жизни. А вы почему пришли сюда?

— Боюсь, это долгая история. Не тревожьтесь, я не стану ее рассказывать. Давным-давно я купил этот астероид как место отдыха, и он мне понравился. Я все увеличивал помещения, привез с Земли мебель, привозил книгофильмы. Постепенно здесь оказалось все, что мне необходимо. И тогда я подумал, а почему бы мне не поселиться тут постоянно. И я поселился.

— Конечно. Почему бы и нет? Вы умны. Там, на Земле, беспорядок. Слишком много людей. Слишком много рутинной работы. Почти невозможно добраться до планет, а когда доберешься, твой удел — физическая работа. У человека нет никаких перспектив, если только не попадешь в астероиды. Я не так стар, чтобы осесть на месте. А для молодых здесь — свободная жизнь, полная приключений. Можно стать боссом.

— Те, что уже стали боссами, не любят молодых людей с такими мыслями. Антон, например. Я его видел и знаю.

— Может быть, но до сих пор он держал свое слово, — сказал Дэвид. — Обещал, что, если я выиграю у Динго, у меня будет шанс присоединиться к людям астероидов. Похоже, что такой шанс у меня есть.

— Похоже, что вы здесь, только и всего. Что, если он вернется с доказательством — или с тем, что он зовет доказательством, — что вы человек правительства?

— Этого не будет.

— А если будет? Просто чтобы избавиться от вас?

Лицо Счастливчика потемнело, и снова Хансен с любопытством взглянул на него, слегка нахмурившись при этом. Старр повторил:

— Не будет. Он понимает ценность полезных людей. И почему вы поучаете меня? Вы здесь с ними заодно.

Хансен опустил глаза.

— Это правда. Мне не следовало вмешиваться. Просто я очень долго был один, и мне хочется говорить и слышать звук другого голоса. Послушайте, уже время обеда. Если хотите, поедим молча. Или будем говорить на любую избранную вами тему.

— Спасибо, мистер Хансен. Не обижайтесь.

— Хорошо.

Дэвид вслед за Хансеном прошел в небольшую кладовую, заполненную консервами и концентратами всех видов. Фабричные марки были ему незнакомы. Содержимое указывалось яркой гравировкой, которая была неотъемлемой частью металла банки. Хансен сказал:

— У меня в специальном холодильнике обычно хранилось свежее мясо. На астероиде сохранять нужную температуру — не проблема, но вот уже два года мяса нет.

Он выбрал с полок полдюжины банок плюс контейнер с концентрированным молоком. По его просьбе молодой человек взял запечатанную емкость с водой с нижней полки. Отшельник быстро накрыл стол. Банки были с самоподогревом, они раскрывались в тарелки, а внутри уже находились ножи и вилки. Хансен с улыбкой сказал, указывая на банки:

— У меня целая долина, полная этих банок. Пустых, конечно. Собрались за двадцать лет.

Пища была вкусная, но необычная, сделанная на основе дрожжей — такую производят только в Земной империи. Нигде в Галактике перенаселение не достигает такого размера, нигде нет таких бесчисленных миллиардов, поэтому и потребовалось изобретение дрожжевой пищи. На Венере, где производится большая часть дрожжевых продуктов, умеют делать почти любые имитации: бифштексы, орехи, масло, конфеты. Они не менее питательны, чем настоящие. Но для Дэвида вкус был не совсем венерианским. С каким-то острым оттенком.

— Простите за любопытство, — спросил он, — но ведь все это требует денег?

— О да, и они у меня есть. На Земле у меня недвижимость. Очень значительная. К моим чекам всегда относятся с уважением, вернее, относились еще два года назад.

— А что случилось тогда?

— Перестали приходить корабли с припасами. Слишком рискованно из-за пиратов. Это был тяжелый удар. У меня были большие запасы, но могу представить себе, каково пришлось остальным.

— Остальным?

— Другим отшельникам. Нас здесь сотни. Не все такие удачливые, как я. Очень немногие могут позволить себе такие удобства, но самое необходимое у них есть. Обычно это старики вроде меня; жены их умерли, дети выросли, мир кажется им чужим и враждебным. Если у них есть деньги, они могут освоить маленький астероид. Правительство не взимает налогов. Любой астероид менее пяти миль в диаметре к вашим услугам. Если хотите, вам установят субэфирный приемник, и вы будете поддерживать связь со вселенной. Если нет, можете ограничиться книгофильмами, раз в год корабль привезет вам новости, а в остальном будете есть, отдыхать, спать и ждать смерти. Иногда мне хотелось бы познакомиться с некоторыми из них.

— Почему же вы не познакомились?

— С ними не так-то легко познакомиться. В конце концов они хотят быть одни. И я тоже.

— Что же вы сделали, когда перестали приходить корабли с припасами?

— Вначале ничего. Я решил, что правительство вмешается и поправит положение, а моих припасов хватит на месяцы. В сущности, я продержался бы и год. Но потом появились корабли пиратов.

— И вы примкнули к ним?

Отшельник пожал плечами. Лицо его приобрело беспокойное выражение, и они закончили обед в молчании. Потом он собрал тарелки из банок, вилки и ножи и положил в контейнер в нише, ведущей к кладовой. Старр услышал быстро удаляющийся металлический звук. Хансен сказал:

— Псевдогравитация не распространяется на мусоропровод. Толчок воздуха — и все отправляется в долину, о которой я вам говорил. Она на расстоянии в милю от нас.

— Мне кажется, — заметил Счастливчик, — что если бы вы дунули посильнее, то избавились бы от банок навсегда.

— Конечно. Большинство отшельников так и поступают. Может быть, даже все. Но мне это не нравится. Напрасная трата воздуха, да и металла. Когда-нибудь эти банки могут понадобиться. Кто знает? К тому же хоть большинство банок улетит, я уверен, что некоторые будут кружить вокруг астероида, как маленькие луны. Мне не нравится мысль о том, что меня будут сопровождать собственные отбросы. Хотите закурить? Нет? Не возражаете, если я закурю?

Он закурил сигару и с довольным вздохом продолжал:

— Люди астероидов не могут снабжать меня табаком регулярно, поэтому здесь курение — редкое удовольствие.

Дэвид спросил:

— Они поставляют вам все остальное?

— Да. Воду, запасные части, элементы энергоустановки.

— А вы что для них делаете?

Отшельник рассматривал горящий кончик сигары.

— Немного. Они используют мой астероид. Сюда прилетают корабли, а я о них не сообщаю. Ко мне они не заходят, а что они на остальной части скалы делают, не мое дело. Не хочу знать. Так безопасней. Иногда оставляют людей, вот как вас, потом их забирают. Думаю, иногда они тут производят мелкий ремонт. В обмен мне привозят припасы.

— А других отшельников они тоже снабжают?

— Не знаю. Возможно.

— Для этого нужно очень много припасов. Где они их берут?

— Захватывают корабли.

— Этого не хватит, чтобы снабжать сотни отшельников и их самих. Я хочу сказать, для этого нужно множество кораблей.

— Не знаю.

— И вас это не интересует? Вы ведете спокойную жизнь, но, может, ваша пища с корабля, чей экипаж превратился в замороженные трупы, кружащиеся вокруг какого-нибудь астероида, как человеческие отбросы. Вы когда-нибудь думали об этом?

Отшельник болезненно покраснел.

— Вы мстите за то, что я вас поучал. Вы правы, но что я могу сделать? Я не покинул и не предал правительство. Это оно покинуло и предало меня. На Земле я плачу налоги. Почему же меня не защищают? Я зарегистрировал свой астероид в Земном бюро внешних миров. Он — часть Земной империи. Я имею право ожидать защиты от пиратов, но ее нет. Если мои поставщики продовольствия холодно сообщают, что больше не могут меня снабжать ни за какие деньги, что мне делать? Вы можете сказать: возвращайся на Землю. Но как оставить все это? Здесь мой собственный мир. Мои книгофильмы, великая классика, которую я люблю. У меня есть даже экземпляр Шекспира — пересняты настоящие страницы древней печатной книги. У меня есть пища, вода, уединение: такого мне не найти нигде во Вселенной.

Не думайте, что выбор был легким. У меня есть субэфирный передатчик. Я могу связаться с Землей. Есть маленький корабль, на котором я могу улететь на Цереру. Люди астероидов знают об этом, но они верят мне. Они знают, что теперь у меня нет выбора. Как я вам говорил, когда мы только встретились, в некотором смысле я их пособник. Я помогал им. По закону я теперь пират. Если я вернусь, меня ждет тюрьма, может быть, казнь. Даже если нет, если я в обмен на информацию буду прощен, люди астероидов никогда об этом не забудут. Они отыщут меня, где бы я ни скрывался, разве что правительство будет меня охранять до конца жизни.

— Похоже, вы в трудном положении.

— Вы так думаете? — спросил отшельник. — Может, я и получу охрану за соответствующую помощь.

Теперь была очередь Счастливчика сказать:

— Не знаю.

— Вы мне поможете.

— Не понимаю вас.

— Послушайте, я вас кое о чем предупрежу, а вы поможете мне.

— Я ничего не могу сделать. О чем предупредите?

— Убирайтесь с астероида раньше, чем вернется Антон со своими людьми.

— Ни за что. Я пришел, чтобы присоединиться к ним, а не возвращаться домой.

— Если останетесь, останетесь навсегда. Останетесь мертвецом. Они не возьмут вас в экипаж. Вы не подойдете.

Лицо Старра исказило гневное выражение.

— О чем это, во имя космоса, вы толкуете, старик?

— Вот опять. Когда вы сердитесь, я ясно вижу это. Вы не Билл Уильямс, молодой человек. Какое отношение вы имеете к члену Совета Лоуренсу Старру? Вы его сын?

Глава 7. На Цереру

Глаза Дэвида сузились. Он чувствовал, как напряглись мышцы его правой руки, как рука сама потянулась к бедру, где не висел бластер. Но он не двинулся. Голос его оставался спокойным:

— Чей сын? О чем это вы?

— Я уверен, — отшельник наклонился вперед, в искреннем порыве схватив Дэвида за руку. — Я хорошо знал Лоуренса Старра. Он был моим другом. Помог мне однажды, когда я нуждался в помощи. А вы его копия. Я не мог ошибиться.

Счастливчик отнял руку.

— Это бессмыслица.

— Послушайте, молодой человек, вам важно не выдавать вашего настоящего имени. Может, вы не доверяете мне. Я не прошу вас об этом. Я признал, что сотрудничал с пиратами. Но все равно послушайте. У людей астероидов хорошая организация. Потребуются недели, но, если Антон заподозрил вас, они не остановятся, пока все не проверят. Их не обманешь. Они узнают правду, узнают, кто вы на самом деле. Будьте уверены в этом. Они установят ваше настоящее имя. Улетайте, говорю вам. Улетайте!

Дэвид сказал:

— Если я тот самый парень, о котором вы говорите, старик, то вы навлекаете на себя неприятности. Я так понимаю, что вы отдаете мне свой корабль.

— Да.

— А что вы будете делать, когда пираты вернутся?

— Меня здесь не будет. Вы не поняли? Я хочу улететь с вами.

— И оставить все здесь?

Старик колебался.

— Да, это трудно. Но другой такой возможности у меня не будет. У вас есть влияние, должно быть. Может быть, вы сами член Совета. Вы здесь на секретной работе. Вам верят. Вы сможете защитить меня, поручиться за меня. Вы предотвратите наказание, проследите, чтобы меня не нашли пираты. Совет за это многое получит, молодой человек. Я расскажу все, что знаю о пиратах. Буду помогать чем только смогу.

Дэвид спросил:

— Где ваш корабль?

— Значит, договорились?

Корабль действительно оказался маленьким. Им пришлось идти к нему гуськом по длинному коридору, снова облачившись в защитные костюмы.

Старр спросил:

— Достаточно ли близко Церера, чтобы увидеть ее в корабельный телескоп?

— Да.

— Вы узнаете ее?

— Несомненно.

— Тогда пошли на борт.

Передняя часть безвоздушной пещеры, где был спрятан корабль, открылась, как только пришли в действие его двигатели.

— Управляется по радио, — объяснил Хансен.

Корабль был заправлен и снабжен провизией. Все механизмы работали нормально, корабль легко поднялся и устремился в пространство со свободой, возможной лишь там, где почти полностью отсутствуют гравитационные поля. Впервые Счастливчик увидел астероид Хансена из космоса. Он заметил долину с выброшенными банками, она была ярче окружающих скал.

Хансен сказал:

— Теперь расскажите мне. Вы ведь сын Лоуренса Старра?

Дэвид, нашедший на борту заряженный бластер, пристегивал к поясу кобуру.

— Меня зовут Дэвид Старр. Друзья называют меня Счастливчик.

Церера — великан среди астероидов. Она достигает пятисот миль в диаметре. Обычный человек, стоя на ней, весит два фунта. У нее сферическая форма, и, находясь близко к ее поверхности, можно подумать, что это приличного размера планета. Но если бы Земля была полой, туда пришлось бы бросить четыре тысячи таких тел, как Церера, чтобы заполнить ее.

Верзила стоял на поверхности Цереры в раздувшемся костюме, обшитом дополнительным свинцом для веса; сапоги его были на толстой свинцовой подошве. Это была его собственная идея, но она оказалась бесполезной. Он все еще весил меньше четырех фунтов, и любое движение грозило унести его в космос. Он уже два дня находился на Церере после быстрого перелета с Луны вместе с Конвеем и Хенри. Они ждали радиосигнала Старра, сообщения о том, что он возвращается. Гус Хенри и Гектор Конвей нервничали. Они боялись за Дэвида, опасаясь, что его могли убить. Но он, Верзила, знал его лучше. Счастливчик выйдет из любого положения. Он им говорил об этом. А когда наконец пришел сигнал Дэвида, он снова сказал им об этом. И все же, стоя на замерзшей поверхности Цереры, ничем не отделенный от звезд, он сознался себе самому, что испытывает облегчение.

С того места, где он стоял, виднелся купол Обсерватории, нижние ее этажи скрывались за близким горизонтом. По вполне понятным причинам это была самая большая в Солнечной системе обсерватория. В той части Солнечной системы, что находится внутри орбиты Юпитера, у Венеры, Земли и Марса есть атмосферы, и уже этот факт делает их неподходящими для астрономических наблюдений. Атмосфера, даже разреженная, как на Марсе, скрывает детали. Звезды дрожат и мерцают, наблюдать невозможно. Самое большое тело без атмосферы внутри орбиты Юпитера — Меркурий, но он так близок к Солнцу, что обсерватория, расположенная в его сумеречной зоне, специализируется в наблюдениях над светилом. Для этого достаточно сравнительно небольшого телескопа.

Второе большое безвоздушное тело — Луна. И здесь обстоятельства продиктовали специализацию. Например, прогноз погоды благодаря лунным наблюдениям стал очень точным и долговременным, поскольку вся земная атмосфера хорошо видна с расстояния в четверть миллиона миль. А третье лишенное атмосферы тело — Церера, и она подошла лучше всего. Почти полное отсутствие тяготения позволило создать огромные линзы и зеркала без опасности их повреждения; не возникал даже вопрос о провисании, так как на Церере у них нет собственного веса. Сооружение телескопа не потребовало больших усилий. Церера в три раза дальше от Солнца, чем Луна, и солнечный свет там слабее в восемь раз. Быстрое вращение поддерживает на Церере постоянную температуру. Короче, Церера — идеальное место для наблюдений за звездами и внешними планетами. Только накануне Верзила смотрел на Сатурн через тысячедюймовый отражательный телескоп; шлифовка его зеркала потребовала двадцати лет постоянного напряженного труда.

— С какого это спутника? — спросил он.

Над ним посмеялись.

— Ни с какого, — был ответ.

Над приборами трудились трое, они действовали согласованно. Тусклое красное освещение еще более померкло, и в черной пустоте, куда он смотрел, появилось светлое пятно. Прикосновение к приборам увеличило резкость. Верзила удивленно свистнул. Это был Сатурн!

Сатурн, трех футов шириной, точно такой, каким он несколько раз видел его из космоса. Ярко выделялось тройное кольцо, и можно было разглядеть три похожих на шарики спутника. Сзади — многочисленные пылинки звезд. Верзила хотел посмотреть с другой точки, но картина не изменилась, когда он переместился.

— Это ведь только изображение, — сказали ему, — иллюзия. Она одинакова с любой точки.

Теперь, с поверхности астероида, Верзила мог разглядеть Сатурн невооруженным глазом. Светлая точка, но ярче точек звезд. Отсюда Сатурн кажется вдвое ярче, чем с Земли, так как он на двести миллионов миль ближе. Земля находилась по другую сторону Солнца и представляла не очень впечатляющее зрелище, особенно рядом со светилом, которое само было размером с горошину. Шлем Верзилы неожиданно зазвенел от громкого звука, донесшегося из микрофона.

— Эй, коротышка, шевелись. Подходит корабль.

Верзила подпрыгнул. Нелепо размахивая руками, он закричал:

— Кто назвал меня коротышкой?

Но в ответ послышался смех.

— Сколько берешь за обучение полетам, малыш?

— Я тебе покажу малыша! — яростно закричал Верзила. Он достиг вершины своей параболы и медленно начал опускаться. — Как тебя зовут, умник? Скажи свое имя, и я сверну тебе шею, как только вернусь и сниму костюм.

— Дотянешься до моей шеи? — послышался насмешливый ответ, и Верзила взорвался бы и разлетелся на мелкие куски, но тут он увидел снижающийся корабль.

Он поскакал гигантскими неуклюжими прыжками по выровненной поверхности, которая служила посадочным полем, стараясь точно угадать место, где сядет корабль. Корабль опустился в дымящуюся шахту с легкостью перышка. Когда открылся шлюз и показалась высокая фигура Дэвида, Верзила закричал от радости, высоко подпрыгнул, и они обнялись. Конвей и Хенри были менее экспансивны, но обрадовались не меньше. Каждый схватил Старра за руку, как бы желая убедиться, что он действительно перед ними.

Счастливчик рассмеялся.

— Что с вами? Дайте передохнуть. В чем дело? Вы думали, я не вернусь?

— Послушай, — сказал Конвей, — в следующий раз лучше посвящай нас в свои сумасбродные планы.

— Но если план покажется вам сумасбродным, вы меня не отпустите.

— Оставим это. За то, что ты сделал, я могу навсегда оставить тебя на Земле. Могу прямо сейчас арестовать тебя, отстранить от работы и выбросить из Совета, — сказал Конвей.

— И что же из этого вы собираетесь сделать?

— Ничего, ты, проклятый переросший тупица. Но в будущем я тебе покажу!

Счастливчик повернулся к Августасу Хенри.

— Вы ведь не позволите ему?

— Откровенно говоря, я ему помогу.

— Тогда сдаюсь заранее. Послушайте, я хочу познакомить вас с одним джентльменом.

До сих пор Хансен держался сзади и, по-видимому, забавлялся этим обменом любезностями. Двое старших членов Совета были так заняты Дэвидом, что даже не заметили присутствия постороннего.

— Доктор Конвей, — сказал Старр, — доктор Хенри. Это мистер Джозеф Хансен. На его корабле я вернулся. Он мне очень помог.

Старик отшельник обменялся рукопожатиями с двумя учеными.

— Вы, наверно, не знакомы с доктором Конвеем и доктором Хенри? — спросил Счастливчик.

Отшельник покачал головой.

— Они важные фигуры в Совете Науки, — продолжал Старр. — Когда поедите и передохнете, они поговорят с вами и, я уверен, помогут вам.

Час спустя двое старших членов Совета серьезно смотрели на Счастливчика. Доктор Хенри мизинцем утрамбовал табак в своей трубке и спокойно закурил, слушая рассказ его о приключениях среди пиратов.

— Ты рассказал об этом Верзиле? — спросил он.

— Только что разговаривал с ним, — ответил Старр.

— И он не побил тебя за то, что ты его не взял с собой?

— Он был недоволен, — признал Счастливчик.

Но Конвей был настроен более серьезно.

— Корабль сирианской постройки? — пробормотал он.

— Несомненно, — ответил Старр. — По крайней мере у нас есть эта информация.

— Она не стоила такого риска, — сухо отозвался Конвей. — Меня очень беспокоит другая часть информации. Очевидно, сирианцы проникли в сам Совет Науки.

Хенри серьезно кивнул.

— Да, я тоже заметил это. Очень плохо.

Дэвид спросил:

— А как вы это установили?

— Галактика, мальчик, это очевидно! — взревел Конвей. — Конечно, над подготовкой корабля работала большая группа, и при всех предосторожностях информация могла утечь. Но ведь замысел ловушки и само исполнение этого замысла были известны только членам Совета, и то далеко не всем. Где-то в этой маленькой группе есть шпион, но я готов поручиться за любого. — Он покачал головой. — Но как иначе объяснить?

— Не нужно объяснять, — сказал Счастливчик.

— Не нужно? А почему?

— Потому что связь с сирианцами была временной. Сирианское посольство получило информацию от меня.

Глава 8. Верзила берет верх

— Конечно, не прямо, через одного из известных шпионов, — подчеркнул Дэвид, пока двое старших ошеломленно смотрели на него.

— Я тебя не понимаю, — негромко сказал Хенри. Конвей, по-видимому, вообще лишился дара речи.

— Это было необходимо. Я не должен был вызвать у пиратов подозрений. Если бы они нашли меня на корабле, который считали бы картографическим, меня без разговоров застрелили бы. С другой стороны, если меня находят на корабле-ловушке, тайна которого им стала известна, как они считают, случайно, они поверят, что я заяц. Разве вы не понимаете? На картографическом корабле я всего лишь член экипажа, который не сумел уйти вовремя. На корабле-ловушке я тупица, который и не подозревает, во что ввязался.

— Все равно тебя могли застрелить. Могли разгадать твою двойную игру и посчитать тебя шпионом. В сущности, так и произошло.

— Это правда, — согласился Счастливчик.

Конвей наконец взорвался.

— А как насчет первоначального плана? Мы должны были взорвать одну из их баз или нет? Когда подумаю о месяцах, потраченных на подготовку «Атласа», о вложенных в это средствах…

— Что бы нам дал взрыв одной из их баз? Мы говорили о большом пиратском ангаре, но это только пожелания. Организация, базирующаяся в астероидах, должна быть децентрализованной. Пираты, вероятно, держат в одном месте не больше трех-четырех кораблей. Для большего просто нет места. Взрыв трех-четырех кораблей — ничто по сравнению с тем, чего бы мы достигли, если бы я проник в их организацию.

— Но ты не проник, — сказал Конвей. — Несмотря на весь риск, ты потерпел неудачу.

— К несчастью, пираты, захватившие «Атлас», оказались слишком подозрительны, а может, слишком умны. Постараюсь в дальнейшем не недооценивать их. Но не все потеряно. Мы теперь знаем, что за ними Сириус. И еще — у нас мой друг отшельник.

— Он нам не поможет, — заметил Конвей. — По твоему рассказу выходит, что он старался иметь как можно меньше дел с пиратами. Что он может знать?

— Может быть, он скажет нам больше, чем сам считает возможным, — холодно возразил Дэвид. — Например, он уже сообщил нам кое-что, позволяющее продолжить попытки проникнуть внутрь организации.

— Ты не пойдешь снова, — торопливо заявил Конвей.

— Я и не собираюсь, — сказал Старр.

Глаза Конвея сузились.

— А где Верзила?

— На Церере. Не волнуйтесь. Вообще-то, — тень беспокойства промелькнула на лице молодого человека, — он должен был бы быть здесь. Его задержка начинает меня беспокоить.

Джон Верзила Джонс при помощи особого пропуска миновал охрану контрольной башни. Бормоча что-то, он чуть не бежал по коридору. Его курносое лицо раскраснелось так, что почти исчезли веснушки, короткие рыжеватые волосы торчали, как проволочная изгородь. Счастливчик часто говорил Верзиле, что тот носит вертикальную стрижку, чтобы казаться выше, но Верзила всегда яростно это отрицал. Он пересек фотоэлектрический луч, и дверь перед ним раскрылась. Войдя внутрь, Верзила огляделся.

Дежурных было трое. Один с наушниками сидел у субэфирного приемника, другой — у компьютера, третий — у выпуклого экрана. Верзила спросил:

— Кто из вас, полоумных, назвал меня коротышкой?

Все трое одновременно повернулись к нему с удивленными лицами. Человек с наушниками снял один из них с левого уха.

— Кто, во имя космоса, ты такой? Как ты сюда попал?

Верзила выпрямился и расправил свою маленькую грудь.

— Меня зовут Джон Верзила Джонс. Друзья зовут меня Верзилой. Никто не зовет меня коротышкой, оставаясь при этом невредимым. Я хочу знать, кто из вас сделал такую ошибку.

Человек с наушниками сказал:

— Меня зовут Лем Фиск, можешь называть меня как угодно, только уходи отсюда. Уходи, или я спущусь, возьму тебя за ногу и вышвырну.

Сидевший у компьютера заметил:

— Эй, Лем, это тот самый чокнутый, что бродил по порту недавно. Не трать на него время. Вызови охрану, пусть его выведут.

— Глупости, — заявил Лем Фиск, — нам для него не нужна охрана.

Он совсем снял наушники и поставил субэфирный приемник на автоматический прием. Потом сказал:

— Ну что ж, сынок, ты пришел сюда и очень приятным образом задал приятный вопрос. Я тебе отвечу не менее приятно. Коротышкой тебя назвал я, но погоди, не выходи из себя. У меня была причина. Ведь ты на самом деле такой высокий парень. Такой большой глоток воды. У тебя такие огромные карманы. Мои друзья смеялись, когда я назвал тебя коротышкой.

Он достал из кармана пачку сигарет. Улыбка на его лице стала ласковой.

— Спускайся сюда! — взревел Верзила. — Спускайся и подкрепи свое чувство юмора кулаками.

— Характер, характер, — сказал Фиск и прищелкнул языком. — Эй, малыш, хочешь сигарету? Королевского размера. Почти такая же длинная, как ты. Но как подумаешь, может возникнуть затруднение. Трудно будет решить, ты ли куришь сигарету или она тебя.

Остальные двое громко рассмеялись.

Лицо Верзилы стало совершенно красным. Слова хрипло вырывались из его горла.

— Ты будешь драться?

— Я лучше покурю. Жаль, что ты не хочешь присоединиться ко мне. — Фиск откинулся назад, выбрал сигарету и держал ее перед собой, как бы восхищаясь ее стройной белизной. — В конце концов, не могу же я драться с ребенком.

Он улыбнулся, поднес сигарету к губам и обнаружил, что в руке ничего нет.

Его большой и указательный пальцы по-прежнему находились на расстоянии трех четвертей дюйма друг от друга, как будто что-то держали. Но сигареты в них не было.

— Осторожней, Лем! — воскликнул человек у экрана. — У него игольное ружье.

— Никакого игольного ружья, — фыркнул Верзила. — Всего лишь жужжалка.

Разница значительная. Снаряды жужжалки — так называли тренировочный пистолет — тоже в форме иглы, но они хрупки и не разрываются. Их используют для тренировок и игр. Попав в человека, такая игла не причиняет серьезного вреда, но при этом бывает очень больно. Улыбка исчезла с лица Фиска. Он закричал:

— Осторожней, сумасшедший! Я мог бы ослепнуть.

Сжатый кулак Верзилы оставался на уровне глаза. Из него высовывался тонкий ствол жужжалки. Верзила сказал:

— Я тебя не ослеплю. Но могу попасть так, что ты не сможешь сидеть целый месяц. Как видишь, я метко стреляю. А ты, — бросил он через плечо сидевшему у компьютера, — двинешься еще на дюйм к сигналу тревоги, и игла жужжалки будет у тебя в руке.

Фиск спросил:

— Чего ты хочешь?

— Спускайся и дерись.

— Против жужжалки?

— Я ее уберу. На кулаках. Честный бой. Твои приятели последят за этим.

— Я не могу бить такого маленького, как ты.

— Тогда не нужно его и оскорблять. — Верзила поднял жужжалку. — И я не меньше тебя. Может, снаружи так кажется, но внутри я такой же большой, как ты. Может, даже больше. Считаю до трех.

Он прицелился.

— Галактика! — выругался Фиск. — Спускаюсь. Друзья, будьте свидетелями, что он меня вынудил. Постараюсь не слишком покалечить этого придурка.

Он спрыгнул с навеса. Человек, сидевший у компьютера, занял его место у приемника. Фиск был ростом в пять футов десять дюймов, на восемь дюймов выше Верзилы. Маленькая фигура его противника походила скорее на мальчишескую. Но мышцы Верзилы находились под стальным контролем. Он без всякого выражения на лице ждал приближения Фиска. Тот не побеспокоился о защите. Просто вытянул правую руку, как будто хотел схватить Верзилу за воротник и вышвырнуть за дверь.

Верзила нырнул под его руку и быстро нанес несколько ударов левой — правой в солнечное сплетение. В то же мгновение Верзила отпрыгнул. Фиск позеленел и сел, со стоном держась за живот.

— Вставай, великан, — сказал Верзила. — Я тебя жду.

Остальные двое застыли от неожиданности.

Фиск медленно поднялся. Лицо его исказилось от гнева, но на этот раз он приближался медленно. Верзила отскочил. Фиск бросился вперед, но промахнулся на два дюйма. Он нанес удар правой, и рука его на дюйм не достала до челюсти Верзилы. Верзила прыгал, как пробка на волнующейся поверхности воды. И отражал все удары.

Фиск, нечленораздельно крича, слепо бросился на малыша, надоедливого, как москит. Но тот отскочил в сторону и резко ударил открытой ладонью по гладко выбритой щеке противника. Раздался громкий щелчок, как от метеорита, пробивающего атмосферу планеты. На лице Фиска отчетливо проступили следы четырех пальцев. Мгновение он стоял ошеломленный. Как нападающая змея, Верзила подскочил снова, его кулаки ударили в челюсть Фиска. Тот полусогнулся и упал. И тут Верзила услышал сигнал тревоги.

Не колеблясь, он повернулся и бросился к двери. Пробежав мимо троих удивленных охранников, он исчез.

— А почему мы ждем Верзилу? — спросил Конвей.

Дэвид ответил:

— Вот как я вижу сложившуюся ситуацию. Нет ничего, что было бы нам нужнее, чем информация о пиратах. Я имею в виду информацию изнутри. Я попытался ее добыть, но не получилось. Теперь я меченый человек. Меня знают. Но Верзилу они не знают. У него нет официальных связей с Советом. Моя идея заключается в том, что мы выдвинем против него обвинение в уголовном преступлении — для правдоподобия, и он улетит с Цереры в корабле отшельника…

— О космос! — простонал Конвей.

— Послушайте! Он вернется на астероид отшельника. Если пираты там, хорошо! Если их нет, он оставит корабль на виду и будет ждать. Там ждать очень удобно.

— А когда они появятся, — сказал Хенри, — его расстреляют.

— Нет. Для этого он и берет корабль отшельника. Они захотят узнать, где Хансен, не говоря уже обо мне, откуда явился Верзила, как он получил корабль. Им нужно это знать. Поэтому они будут разговаривать.

— А как он нашел астероид отшельника среди всех этих скал? Это трудно объяснить.

— Вовсе нет. Корабль отшельника на Церере. Я устроил так, что он не охраняется. Верзила найдет координаты астероида в корабельном журнале. Для него это будет просто астероид недалеко от Цереры, не хуже других, и Верзила кратчайшим путем направится к нему, чтобы выждать, пока уляжется переполох на Церере.

— Рискованно, — проворчал Конвей.

— Верзила это знает. Я вам говорю: придется идти на риск. Земля недооценивает угрозу пиратов и поэтому…

Он замолчал, так как ожил коммуникатор, последовало чередование вспышек света.

Конвей нетерпеливым движением руки включил дешифратор и выпрямился. Он сказал:

— Передача на волне Совета и, клянусь Церерой, шифр Совета.

На маленьком экране над коммуникатором сменялись вспышки света и тьмы. Конвей достал из бумажника металлическую пластинку и вложил ее в узкую щель коммуникатора. Это был кристаллический дешифратор — главная часть устройства, состоящего из кристаллов тунгстена, вплавленных в алюминиевую матрицу. Прибор особым образом фильтровал сигналы субэфира. Конвей медленно настраивал дешифратор, все глубже вдвигая пластинку, пока она не совпала с такой же пластинкой на другом конце связи. В момент полного совпадения картинка на экране прояснилась.

Старр привстал.

— Верзила! — воскликнул он. — Где ты, во имя космоса?

Маленькое лицо Верзилы проказливо улыбалось.

— Конечно, в космосе. В ста тысячах миль от Цереры. Я в корабле отшельника.

Конвей яростно прошептал:

— Еще один твой трюк? Ты говорил, он на Церере.

— Я так считал, — ответил Счастливчик. Потом: — Что случилось, Верзила?

— Ты сказал, что нужно действовать быстро, поэтому я сам все устроил. Меня задел один из умников в башне. Ну, я немного поколотил его и сбежал, — он рассмеялся. — Проверьте в охране, не ищут ли они похожего на меня парня по обвинению в нападении и избиении.

— Это не самый разумный твой поступок, — серьезно сказал Старр. — Тебе трудно будет убедить людей астероидов, что ты на кого-то напал. Не хочу тебя обидеть, но ты кажешься неподходящим для такой работы.

— Поколочу парочку, — возразил Верзила, — поверят. Но я вас вызвал не поэтому.

— А почему?

— Как мне добраться до астероида этого парня?

Старр нахмурился.

— Ты смотрел в бортовой журнал?

— Великая Галактика! Везде смотрел. Даже под матрацем. Никаких записей и никаких координат.

Беспокойство Дэвида росло.

— Странно. Более чем странно. Послушай, Верзила, — заговорил он быстро и настойчиво, — уравняй свою скорость со скоростью Цереры. Отметь свои координаты относительно Цереры и сохраняй их, пока я тебя не вызову. Ты теперь близко к Церере, и пираты не будут тебя беспокоить, но если отлетишь подальше, можешь попасть в трудное положение. Слышишь меня?

— Понял. Сейчас рассчитаю координаты.

Счастливчик записал их и прервал связь. Он сказал:

— Великий космос, когда я научусь не строить предположений?

Хенри спросил:

— Не лучше ли Верзиле вернуться? Предприятие вообще безрассудное, а так как у тебя нет координат, лучше вообще от него отказаться.

— Отказаться? Отказаться от единственного астероида, который мы знаем как базу пиратов? А вы знаете другие? Хотя бы один? Надо найти этот астероид. Это единственный ключ к развязке всего узла.

Конвей сказал:

— Он прав, Гус. Это база.

Старр решительно нажал кнопку интеркома и ждал. Послышался сонный и удивленный голос Хансена:

— Алло! Алло!

Дэвид резко сказал:

— Говорит Старр, мистер Хансен. Простите за беспокойство, но мне хотелось бы, чтобы вы немедленно пришли к доктору Конвею.

После небольшой паузы отшельник ответил:

— Конечно, но я не знаю, как туда добраться.

— Охранник у двери вас проводит. Я свяжусь с ним. Можете прийти через две минуты?

— Две с половиной, — добродушно ответил тот. Теперь он казался вполне проснувшимся. — Хорошо!

Хансен держал слово. Счастливчик ждал его. Он молчал, придерживая дверь, потом спросил у охранника:

— Не было ли тревоги на базе сегодня вечером? Может быть, драка?

Охранник удивился.

— Да, сэр. Но пострадавший отказался подавать жалобу. Сказал, что это была честная драка.

Дэвид закрыл за ним дверь.

— Как и следовало ожидать. Ни один нормальный человек не захочет признаться, что его побил Верзила. Но нужно будет все равно занести в документы обвинение… На всякий случай… Мистер Хансен.

— Да, мистер Старр?

— У меня вопрос, который я не хотел задавать по внутренней связи. Скажите, каковы координаты вашего астероида. Стандартные и временные, конечно.

Хансен смотрел на него округлившимися глазами.

— Может, вы мне не поверите, но я не могу вам сказать.

Глава 9. Астероид, которого не было

Дэвид спокойно встретил его взгляд.

— В это трудно поверить, мистер Хансен. Я считал, что вы знаете свои координаты, как жилец дома знает свой адрес.

Отшельник взглянул в пол и мягко ответил:

— Наверно, вы правы. Это действительно мой домашний адрес. Но я его не знаю.

Конвей начал:

— Если этот человек сознательно…

Счастливчик прервал его:

— Подождите. Проявим терпение. У мистера Хансена должно быть объяснение.

Они ждали, что скажет отшельник. Координаты многочисленных тел в Галактике — это жизнь космических полетов. Они выполняют те же функции, что и линии долготы и широты на двухмерной поверхности планеты. Но поскольку в космосе три измерения, а тела движутся относительно друг друга во всех направлениях, необходимые координаты гораздо сложнее. Вначале устанавливается точка отсчета. В Солнечной системе ею обычно служит Солнце. Далее необходимы три числа. Первое — расстояние от тела до Солнца или его позиция относительно светила. Второе и третье — угловые измерения, характеризующие положение тела относительно линии, соединяющей Солнце с центром Галактики. Если известны эти данные для трех разных точек орбиты, достаточно далеко отстоящих друг от друга, орбита движущегося тела может быть рассчитана, и его положение относительно Солнца будет известно в любой момент. Корабли рассчитывают собственные координаты относительно Солнца или, если так удобнее, относительно ближайшего крупного тела. На лунных линиях для кораблей, курсирующих между Землей и Луной, такой точкой отсчета обычно берется Земля. Собственные координаты Солнца рассчитывают относительно центра Галактики и начального галактического меридиана, но это необходимо только при межзвездных путешествиях.

Должно быть, такие мысли приходили в голову отшельнику, пока он молча сидел, а три члена Совета внимательно смотрели на него. Трудно сказать. Неожиданно Хансен заговорил:

— Да, я могу объяснить.

— Мы ждем, — ответил Старр.

— Мне ни разу за пятнадцать лет не приходилось пользоваться координатами. Последние два года я вообще не покидал астероид, а до этого делал короткие перелеты раз-два в году на Цереру или Весту за разными припасами. Использовал пространственные координаты, которые рассчитывал всякий раз заново. Таблицу я никогда не делал, она мне не нужна. Отсутствовал я один-два дня, в крайнем случае три, и моя скала за это время не улетала далеко. Она движется внутри потока чуть медленнее Цереры и Весты, когда находится далеко от Солнца, и чуть быстрее, когда близко. Когда я возвращаюсь к рассчитанной позиции, моя скала может улететь на десять или даже на сто тысяч миль, но ее всегда можно увидеть в телескоп. После этого я уточняю курс на глаз. Я никогда не использовал солнечные координаты, они мне не нужны.

— Вы хотите сказать, что не можете вернуться на свой астероид, — заметил Дэвид. — Или вы рассчитали перед вылетом пространственные координаты?

— Нет, — печально ответил отшельник. — Я и не думал об этом, пока вы не спросили.

Вмешался доктор Хенри:

— Подождите. Подождите. — Он заново набил трубку и теперь яростно раскуривал ее. — Может, я ошибаюсь, мистер Хансен, но, когда вы приобрели этот астероид, вы должны были зарегистрироваться в Земном бюро внешних миров. Так?

— Да, — ответил Хансен, — но ведь это только формальность.

— Возможно. Я не спорю. Но координаты вашего астероида должны быть зарегистрированы.

Хансен немного подумал, потом покачал головой.

— Боюсь, что нет, доктор Хенри. Записали только стандартные координаты на первое января того года. Просто чтобы обозначить астероид. Как бы присвоить ему кодовое обозначение, если кто-нибудь вздумает оспаривать право собственности. Их больше ничего не интересовало, а по таким данным нельзя рассчитать орбиту.

— Но у вас у самого должны быть данные орбиты. Счастливчик говорил, что вначале вы использовали астероид для ежегодного отдыха. Вам нужно было находить его из года в год.

— Это было пятнадцать лет назад, доктор Хенри. Да, у меня были эти данные. И они есть где-то в записях на моей скале, но не в памяти.

Глаза Старра потемнели.

— На данный момент больше ничего, мистер Хансен. Охранник проводит вас в вашу комнату, и мы дадим вам знать, когда вы будете нужны. И, мистер Хансен, — добавил он, когда отшельник встал, — если вы случайно вспомните координаты, дайте нам знать.

— Даю слово, мистер Старр, — серьезно ответил Хансен.

Трое вновь остались одни. Дэвид включил связь.

— Настройте на передачу, — попросил он.

Послышался голос дежурного по центру связи:

— Предыдущее сообщение было адресовано вам, сэр? Я не мог его расшифровать и подумал…

— Вы поступили правильно. Давайте связь.

Счастливчик отладил дешифратор и использовал координаты Верзилы для направленного луча.

— Верзила, — сказал он, когда лицо того появилось на экране, — раскрой снова корабельный журнал.

— У тебя есть координаты, Счастливчик?

— Еще нет. Открыл?

— Да.

— Там должен быть листок бумаги, покрытый вычислениями.

— Погоди. Да. Вот он.

— Держи его перед передатчиком. Я хочу на него взглянуть.

Дэвид положил перед собой листок и переписал числа.

— Хорошо, Верзила, можешь убрать. Теперь слушай. Не выключай связь. Что бы ни случилось, оставайся включенным, пока не услышишь меня. Отключаюсь.

Он повернулся к старшим членам Совета.

— Я привел корабль отшельника на Цереру на глаз. Но три или четыре раза приходилось приспосабливать курс, используя корабельный телескоп и измерительные инструменты. Вот мои расчеты.

Конвей кивнул:

— Теперь ты хочешь проделать вычисления в обратном порядке и по ним найти координаты астероида.

— Это нетрудно сделать, особенно если использовать Обсерваторию Цереры.

Конвей тяжело встал.

— Думаю, ты придаешь этому слишком большое значение, но последую за твоим инстинктом. Идемте в Обсерваторию.

Коридоры и лифты привели их ближе к поверхности Цереры, на полмили выше помещений Совета на астероиде. Здесь было холодно, так как Обсерватория пытается поддерживать постоянную температуру, настолько близкую к поверхностной, насколько в состоянии выдержать человек. Медленно и осторожно молодой техник разбирал расчеты Старра и заносил их в память компьютера. Доктор Хенри, сидя в не слишком удобном кресле, согнул свое худое тело чуть не вдвое и, казалось, пытался извлечь дополнительное тепло из трубки; его руки с большими плоскими пальцами плотно обхватили ее головку. Он сказал:

— Надеюсь, это нам что-нибудь даст.

Счастливчик ответил:

— Должно. — Он откинулся, глаза его обеспокоенно смотрели на противоположную стену. — Послушайте, дядя Гектор, вы упомянули мой инстинкт. Это не инстинкт. Пиратство в наши дни совсем не то, что двадцать пять лет назад.

— Их труднее поймать, ты это хочешь сказать?

— Да, но разве не странно, что вся их деятельность сосредоточена в поясе астероидов? Только тут торговля оказалась нарушенной.

— Они осторожны. Двадцать пять лет назад, когда их корабли действовали до самой Венеры, мы были вынуждены организовать нападение и раздавить их. Теперь они держатся астероидов, и правительство не решается принять строгие меры.

— Пока все хорошо, — сказал Дэвид, — но как они поддерживают себя? Всегда считалось, что пираты действуют не просто из любви к нападениям, они захватывают корабли, пищу, воду и другие припасы. Теперь всего этого им нужно еще больше. Капитан Антон хвастал о сотнях кораблей и тысячах скал. Может, он и лгал, чтобы произвести на меня впечатление, но он определенно устроил толчковую дуэль в открытом космосе, где корабль свободно висит часами, не опасаясь никаких правительственных судов. Больше того, Хансен утверждает, что многочисленные миры отшельников используются пиратами как посадочные пункты. А их сотни. Если пираты имеют дело со всеми ними или даже с большей частью, это тоже означает большую организацию. А где они берут пищу для такой большой организации? Ведь рейдов у них теперь меньше, чем двадцать пять лет назад. Пират по имени Мартин Манью говорил о женах и семьях. Он сам присматривает за чанами. Очевидно, выращивает дрожжи. У Хансена на астероиде дрожжевая пища, но не с Венеры. Я знаю вкус венерианских блюд.

Сложите все это вместе. Они выращивают собственную дрожжевую пищу на маленьких фермах, рассеянных по пещерам астероидов. Извлекают двуокись углерода непосредственно из известняка, а воду и кислород — со спутников Юпитера. Механизмы и энергетические установки доставляют, вероятно, с Сириуса или захватывают в редких рейдах. Рейды дают им также пополнение — мужчин и женщин. Получается, что Сириус готовит независимое правительство. Он использует недовольных, и они создают общество, которое нам не разрушить, если мы будем ждать слишком долго. Их предводители, капитаны Антоны, стремятся прежде всего к власти и охотно отдадут половину Земной империи Сириусу, лишь бы владеть другой половиной.

Конвей покачал головой.

— Из немногих фактов ты делаешь слишком обширные выводы. Сомневаюсь, чтобы мы смогли убедить в этом правительство. Совет Науки может действовать и самостоятельно, как ты знаешь. Но, к несчастью, у нас нет своего флота.

— Знаю. Тем более нам нужна информация. Если, пока не поздно, мы отыщем их главные базы, захватим предводителей, обнародуем их связь с сирианцами…

— Что тогда?

— Я считаю, с ними будет покончено. Я убежден, что средний «человек астероидов», если пользоваться их собственными словами, не подозревает, что он марионетка сирианцев. Он, вероятно, обижен Землей. Думает, что с ним несправедливо обошлись, он не смог найти работу, не смог продвинуться, что он заслуживает большего. Его привлекло то, что он считал интересной жизнью. Все это так, может быть. Но это вовсе не значит, что он готов принять сторону злейшего врага Земли. Если он поймет, куда его вели предводители пиратов, с пиратской угрозой будет покончено.

Старр прервал свой горячий шепот, так как приблизился техник, держа прозрачную пластину с компьютерным шифром на ней.

— Вы уверены, что ваши вычисления верны?

— Конечно. А что?

Техник покачал головой:

— Что-то не так. Координаты вашей скалы внутри запретной зоны, если учитывать ее собственное движение. Этого, конечно, не может быть.

Дэвид резко поднял брови. Насчет запретных зон этот человек не мог ошибиться. Никакой астероид не может там находиться. Эти зоны представляют те части пояса астероидов, в которых скалы, если бы они там существовали, имели бы время обращения вокруг Солнца, кратное двенадцатилетнему периоду обращения Юпитера. А это значило бы, что Юпитер и астероид постоянно сближаются раз в несколько лет в одной и той же точке пространства. Повторяющееся гравитационное воздействие Юпитера выбивает астероиды из таких зон. За два миллиарда лет, прошедших после образования планет, Юпитер очистил все запретные зоны от астероидов.

— Вы уверены, что ваши расчеты верны? — повторил Счастливчик.

Техник пожал плечами, как бы говоря: «Я знаю свое дело». Но вслух сказал:

— Можем проверить с помощью телескопа. Тысячедюймовый занят, но он и не подходит для близких наблюдений. Используем один из меньших. Прошу вас — идите за мной.

Сама обсерватория напоминала храм, где многочисленные телескопы — алтари. Люди, занятые работой, не оторвались, чтобы взглянуть на вошедших техника и троих членов Совета. Техник провел их в одно из крыльев огромного пещероподобного помещения.

— Чарли, — обратился он к преждевременно лысеющему молодому человеку, — можешь запустить Берту?

— Зачем? — Чарли поднял голову от усеянных звездами фотографий, над которыми он склонился.

— Хочу посмотреть место, представленное определенными координатами. — Он протянул листок с данными.

Чарли взглянул на него и нахмурился.

— А зачем? Ведь это запретная зона.

— Все равно направь телескоп. Дело Совета Науки.

— О! Слушаюсь, сэр. — Чарли стал гораздо приветливее. — Это не потребует много времени.

Он нажал кнопку, гибкая диафрагма втянулась внутрь шахты стодвадцатидюймового телескопа и поднялась вверх. Диафрагма плотно закрыла шахту, и Старр услышал сверху звуки открывающегося отверстия. Большой глаз Берты поднялся, диафрагма не давала выйти воздуху, можно было смотреть в небо. Чарли тем временем объяснял:

— Обычно мы используем Берту для фоторабот. У Цереры слишком быстрое вращение для постоянных визуальных наблюдений. Пункт, который вас интересует, к счастью, находится над горизонтом.

Он занял сиденье у объектива и поднялся по стволу, как по жесткому хоботу гигантского слона. Телескоп наклонился, и молодой астроном поднялся еще выше. Он тщательно установил фокус. Потом слез со своего сиденья и по кольцам стенной лестницы спустился вниз. По движению его пальца перегородка непосредственно под телескопом скользнула в сторону, обнажив абсолютно черную яму. Здесь при помощи зеркал и линз фокусировалось и увеличивалось изображение, полученное на телескопе. Видна была только чернота.

Чарли сказал:

— Вот оно. — Он использовал метровую линейку как указку. — Вот эта искорка — Метис, достаточно большая скала. Двадцать пять миль в диаметре, но он далеко — миллионы миль от того места, которым вы интересуетесь, по другую сторону от запретной зоны. Звезды затемнены при помощи фазовой поляризации, иначе ничего нельзя было бы рассмотреть.

— Спасибо, — поблагодарил Счастливчик. Голос его звучал ошеломленно.

— Рад помочь в любое время.

Они направлялись в лифте вниз, когда Старр заговорил. Он сказал:

— Не может быть.

— А почему? — спросил Хенри. — Твои вычисления неверны?

— Этого не может быть. Я ведь добрался до Цереры.

— Ты намеревался записать одно число, а записал по ошибке другое, потом на глаз поправил курс, а в вычисления внести поправку забыл.

Счастливчик покачал головой.

— Не может быть. Я не… Подождите. Великая Галактика!

Его глаза сверкнули.

— Что случилось?

— Получается! Великий космос, все совпадает! Послушайте, я ошибался. Начинать игру не рано; наоборот, поздно. Может быть, слишком поздно. Я опять недооценил их.

Лифт остановился на нужном этаже. Дверь открылась, и Дэвид быстрыми шагами вышел. Конвей побежал за ним, схватил за руку, развернул.

— О чем ты говоришь?

— Я отправляюсь туда. Даже не думайте меня останавливать. И если я не вернусь, ради Земли, заставьте правительство готовиться к худшему. Иначе через год пираты захватят контроль над всей Системой. Может, и раньше.

— Почему? — яростно спросил Конвей. — Потому что ты не нашел астероид?

— Совершенно верно, — ответил Счастливчик.

Глава 10. Астероид, который был

Верзила привез Конвея и Хенри на Цереру в собственном корабле Старра — «Метеоре», и Счастливчик был благодарен ему за это. Это означало, что он может выйти в космос на нем, ощущать под ногами его палубу, держать в руках его приборы.

«Метеор» — двухместный крейсер, построенный год назад, после приключений Дэвида на Марсе. Внешность его обманчива, насколько этого могла достичь современная наука. Своими грациозными линиями он походил на космическую яхту, а длиной едва ли вдвое превышал лодку Хансена. Любой космический путешественник, встретив «Метеор», принял бы его за игрушку богача, может быть, скоростную, но тонкокожую и неспособную выдержать даже слабый удар. И, конечно, никто не подумал бы, что такой корабль может появиться в опасном поясе астероидов.

Впрочем, более внимательное изучение корабля изменило бы это мнение. Сверкающие гиператомные двигатели по мощности равнялись двигателям вооруженного крейсера в десять раз больше «Метеора». Энергетические запасы были огромны, а щит мог остановить любой снаряд, кроме выстрелов главного калибра дредноута. Ограниченная масса не позволяла считать его первоклассным наступательным кораблем, но по отношению массы к развиваемой мощности он поспорил бы с любым.

Неудивительно, что Верзила прыгал от радости, взойдя на «Метеор» и сбросив космический костюм.

— Великий космос, — воскликнул он, — как хорошо, что я избавился от той лоханки! Что мы сделаем с нею?

— Я попросил послать за нею корабль с Цереры.

Церера находилась за ними в ста тысячах миль. Внешне она равнялась половине Луны, видимой с Земли. Верзила с любопытством спросил:

— Почему бы тебе не ввести меня в курс дела, Счастливчик? Почему вдруг изменились планы? Я должен был лететь один.

— У нас нет координат астероида, — ответил Дэвид. Он кратко пересказал события предшествовавших нескольких часов.

Верзила свистнул.

— Куда же мы направляемся?

— Точно не знаю, — ответил Счастливчик, — но начнем мы с того места, где должен был бы находиться астероид отшельника.

Он взглянул на приборы и добавил:

— И двигаться будем быстро.

Он знал, что такое быстро. Ускорение росло, с ним росла и скорость «Метеора». Старр и Верзила лежали в диамагнитных креслах, откинувшись, и растущее давление равномерно распределялось по поверхности их тел. Концентрация кислорода в каюте повысилась, ею управлял чувствительный прибор; таким образом, дыхание людей стало менее глубоким без недостатка кислорода. На обоих были g-каркасы, легкие и не мешавшие движениям; под давлением растущей скорости они становились жесткими и защищали кости, особенно позвоночник, от повреждений. А нилотексовый пояс предохранял внутренние органы. Все эти приспособления были разработаны специалистами Совета Науки и позволяли «Метеору» развивать ускорение, на двадцать — тридцать процентов большее, чем у новейших кораблей флота. В данном случае ускорение, хотя и очень большое, было вдвое меньше того, что мог позволить корабль.

Когда скорость выровнялась, «Метеор» находился в пяти миллионах миль от Цереры, и если бы Дэвид и Верзила захотели взглянуть на нее, то обнаружили бы, что Церера превратилась в светлое пятнышко, менее яркое, чем многие звезды. Верзила сказал:

— Послушай, Счастливчик, я давно хочу тебя спросить. С тобой ли твой сверкающий щит?

Старр кивнул, и лицо Верзилы стало грустным.

— Почему же тогда ты, глупый бык, не брал его с собой, когда отправился на охоту за пиратами?

— Он и тогда был со мной, — спокойно ответил Старр. — Я не расставался с ним с того дня, как мне его дали марсиане.

Счастливчик и Верзила знали (впрочем, никто в Галактике, кроме них, этого не знал), что марсиане, о которых упомянул Дэвид, — это не фермеры и скотоводы Марса. Это раса нематериальных существ, прямых потомков древнего разума, обитавшего на Марсе задолго до того, как он потерял почти весь свой кислород и воду. Выкопав огромные пещеры под поверхностью планеты, марсиане конвертировали выбранные кубические мили в энергию и запасли эту энергию на будущее, и теперь жили в полной изоляции. Они оставили свои материальные тела и воплотились в чистую энергию, и человечество не подозревало об их существовании. Только Счастливчик Старр проник в их крепости и в качестве сувенира получил то, что Верзила назвал сверкающим щитом. Раздражение Верзилы увеличивалось.

— Но если он был у тебя с собой, почему ты его не использовал? Что случилось?

— Ты неправильно представляешь действие щита, Верзила. Он не всемогущ. Он не может накормить меня и вытереть мне губы, когда я наемся.

— Я видел, что он может. Он многое может.

— Да, может. Он поглощает энергию любого типа.

— Например, энергию выстрела из бластера. Ты ведь не станешь этого отрицать?

— Нет, признаю, что бластеров я не боюсь. Щит поглотит и потенциальную энергию, если тело не слишком велико или мало. Например, нож или обычная пуля не пройдут сквозь него, хотя пуля свалит меня с ног. Но хорошая кувалда пройдет через щит, и даже если не пройдет, ее инерция раздавит меня. Более того, молекулы воздуха проходят сквозь щит, как будто его нет, потому что они слишком малы. Я тебе это говорю, чтобы ты понял: если бы на мне был щит и Динго сломал бы мою лицевую пластину, когда мы болтались в космосе, я бы умер. Щит не помешал бы воздуху улетучиться в долю секунды.

— Если бы с самого начала использовал его, у тебя не было бы никаких проблем, Счастливчик. Помнишь, как было на Марсе? — Верзила усмехнулся при этом воспоминании. — Он сверкал вокруг тебя, будто из дыма, только прозрачного, так что ты был виден в тумане. Было видно все, кроме лица. Вместо него — полоска белого пламени.

— Да, — сухо отозвался Дэвид, — я испугал бы их. Они стреляли бы в меня из бластеров, а я оставался невредим. Тогда они все ушли бы из «Атласа», отвели бы его на десять миль и взорвали. И я был бы мертв, как камень. Не забудь, что щит — это только щит. Он не наступательное оружие.

— Ты не будешь больше его использовать? — спросил Верзила.

— Когда будет необходимо. Но только тогда. Если я буду использовать его слишком часто, эффект будет потерян. Станут известны его слабости, и я буду более уязвим, чем без него.

Старр изучил показания приборов и спокойно сказал:

— Готовься к новому ускорению.

— Эй… — начал Верзила. Но тут его толкнуло назад, на спинку кресла, перехватило дыхание, и он не мог говорить. В глазах стоял красный туман, кожа оттягивалась назад, как будто хотела обнажить кости. На этот раз «Метеор» шел на полном ускорении.

Оно продолжалось пятнадцать минут. К концу их Верзила едва не потерял сознание. Потом напряжение спало, и он начал возвращаться к жизни. Дэвид тряс головой и переводил дыхание. Верзила заговорил:

— Эй, это вовсе не забавно.

— Знаю, — ответил Счастливчик.

— Но в чем дело? Разве нам не хватало скорости?

— Не совсем. Но теперь все в порядке. Мы от них оторвались.

— От кого?

— От тех, кто за нами следовал. За нами следовали с той самой минуты, Верзила, как ты ступил на борт «Метеора». Взгляни на эргометр.

Верзила посмотрел. Эргометр напоминал тот, что был на «Атласе», только по названию. На «Атласе» находилась примитивная модель, предназначенная для того, чтобы уловить пульсацию гиператомных двигателей и запустить шлюпки. Эргометр на «Метеоре» мог уловить пульсацию двигателя маленькой шлюпки на расстоянии в два миллиона миль. Даже теперь линия на разграфленной бумаге вздрагивала еле заметно, но периодически.

— Это ничего не значит, — возразил Верзила.

— Но значило. Посмотри сам. — Старр развернул цилиндр бумаги, прошедшей иглу указателя. Колебания стали глубже, характернее. — Видишь, Верзила?

— Может быть любой корабль. Церерский фрахтер.

— Нет. С самого начала он следовал за нами, и точно следовал, а это значит, что на нем тоже хороший эргометр. К тому же ты когда-нибудь видел такой рисунок?

— Точно такой — нет.

— А я видел — у корабля, взявшего на абордаж «Атлас». Этот эргометр гораздо четче улавливает рисунок, но сходство несомненное. Двигатель корабля, следовавшего за нами, сирианской постройки.

— Корабль Антона?

— Или похожий. Неважно. Они нас потеряли. В данный момент, — объяснил Дэвид, — мы находимся точно в том месте, где должен быть астероид отшельника, плюс-минус, скажем, сто тысяч миль.

— Но тут ничего нет, — удивился Верзила.

— Верно. Гравиметр показывает, что поблизости нет значительных масс. Мы находимся в пространстве, которое астрономы называют запретной зоной.

— Ага, — с умным видом сказал Верзила. — Понимаю.

Счастливчик улыбнулся. Ничего не было видно. Запретная зона внешне ничем не отличается от других участков пояса, густо усеянных астероидами, по крайней мере, для невооруженного глаза. Если только астероид случайно не окажется на расстоянии в сто миль, картина будет та же самая. Звезды и объекты, похожие на звезды, покрывают небо. Если некоторые из них не звезды, а астероиды, отличить все равно невозможно; нужно несколько часов внимательно смотреть в телескоп, чтобы обнаружить, что одна из «звезд» изменила свое расположение относительно других. Верзила спросил:

— Что же мы будем делать?

— Обследовать окрестности. Может потребоваться несколько дней.

Траектория «Метеора» стала блуждающей. Он направился от Солнца из запретной зоны к ближайшему рою астероидов. Гравиметр отмечал далекие массы. Один за другим крошечные миры скользили по экрану, оставались на нем, пока не делали полный оборот и уходили. Скорость «Метеора» упала, он полз, конечно, относительно, но мили по-прежнему мелькали сотнями и тысячами и переходили в миллионы. Проходили часы. Осмотрели свыше десяти астероидов.

— Поешь, — сказал Верзила.

Но Дэвид довольствовался сандвичами и сном урывками, и они по очереди с Верзилой следили за экраном, гравиметром и эргометром. При виде очередного астероида Старр сказал напряженным голосом:

— Я спускаюсь.

Верзилу эти слова застали врасплох.

— Это тот астероид? — Он взглянул на него внимательнее. — Ты его узнал?

— Кажется, да, Верзила. Во всяком случае, нужно проверить.

С полчаса они маневрировали, чтобы привести корабль в тень астероида.

— Держись здесь, — сказал Счастливчик. — Кто-то должен оставаться на борту, и этот кто-то — ты. Не забудь. Корабль могут обнаружить, но, если ты останешься в тени, не станешь пользоваться радио, включать двигатели, это очень трудно сделать. Эргометр показывает, что поблизости никаких кораблей нет. Верно?

— Верно!

— Запомни: ни в коем случае не спускайся за мной. Закончив, я вернусь сам. Если не вернусь через двенадцать часов и не вызову тебя, возвращайся на Цереру и передай сообщение, предварительно сфотографировав астероид под всеми углами.

Лицо Верзилы приняло упрямое выражение.

— Нет.

— Вот сообщение, — спокойно продолжал Дэвид. Он достал из внутреннего кармана персональную капсулу. — Капсула настроена на доктора Конвея. Только он может открыть ее. Он должен получить информацию, что бы со мной ни случилось. Понял?

— Что это? — спросил Верзила, не пытаясь взять капсулу.

— Боюсь, только теории. Я никому о них не говорил, потому что собирался здесь найти доказательства. Если не смогу, теории по крайней мере должны дойти. Конвей поверит и убедит правительство действовать на их основе.

— Нет, — сказал Верзила. — Я тебя не оставлю.

— Верзила, если я не смогу доверять тебе дела, независимо от моей и твоей участи, в будущем ты мне не понадобишься, если я выйду из этого живым.

Верзила протянул руку. В нее опустилась персональная капсула.

— Ладно, — сказал он.

Старр опускался на поверхность астероида, ускоряя спуск при помощи толчкового пистолета. Астероид примерно такого размера. Примерно такой по форме. Достаточно утесистый, и освещенные солнцем места того же цвета. И все же таким может быть любой астероид. Но есть и другие признаки. А они так часто не повторяются. Дэвид снял с пояса небольшой инструмент, похожий на компас. На самом деле это была карманная радарная установка. В ней находился источник коротковолнового излучения. Некоторые части излучения частично отражались скалами, другие распространялись на значительное расстояние. Отражение от скалы приводило в движение стрелку на циферблате. Если же под скалой находилась пещера или пустота, часть излучения отражалась, а часть проходила в пустоту и отражалась от более далекой стены. В таком случае появлялось двойное отражение, один компонент которого слабее другого. И в соответствии с этим стрелка вздрагивала дважды. Перепрыгивая с вершины на вершину, Счастливчик следил за инструментом. Стрелка вздрогнула, движение было двойным. Сердце Дэвида забилось сильнее. Астероид полый. Надо найти, где двойное движение сильнее всего. Там пустота близка к поверхности. Там шлюз.

Несколько мгновений Старр следил только за стрелкой. Он не видел магнитного кабеля, извивавшегося по направлению к нему из-за близкого горизонта. Он не замечал опасности, пока кабель не сомкнулся, кольцо за кольцом, сдернув почти невесомое тело советника с астероида и затем вниз, на скалы, где тот остался лежать, совершенно беспомощный.

Глава 11. На близком расстоянии

Три огня показались из-за горизонта и направились к распростертому Старру. В темноте астероидной ночи он не видел приближающиеся фигуры. Потом послышался в наушниках голос, и этот хриплый голос был ему хорошо знаком — пират, Динго. Голос произнес:

— Не зови своего приятеля там, наверху. У меня тут глушитель, твоя волна не пройдет. Попробуй только, и я вскрою бластером твой костюм, стукач.

Дэвид молчал. В тот момент, как он почувствовал прикосновение магнитного кабеля, он понял, что попал в ловушку. Позвать Верзилу раньше, чем он поймет, что это за ловушка, означало подвергнуть опасности «Метеор» и при этом не помочь себе.

Динго встал над ним, расставив по обе стороны ноги. В свете одного из фонарей Счастливчик увидел лицевую пластину Динго и за ней похожие на обрубки очки. Инфракрасные очки, способные обычное тепловое излучение перевести в видимый свет. Даже без фонарей в темной астероидной ночи они могут следить за ним по нагревателям его костюма. Динго спросил:

— Ну что, стукач? Испугался?

Он поднял тяжелую ногу, одетую в раздутый металл, и резко опустил ее на лицевую пластину Старра. Тот быстро повернул голову, чтобы удар пришелся в металлическую часть шлема, но Динго на полпути остановил ногу. Он громко рассмеялся:

— Так легко не уйдешь, стукач.

Голос его изменился, когда он заговорил с остальными двумя:

— Прыгайте через скалу и откройте шлюз.

Они колебались. Один из них сказал:

— Динго, капитан сказал, чтобы ты…

— Двигайтесь, или я начну с него, а кончу вами.

Перед такой угрозой они отступили. Динго сообщил Счастливчику:

— Теперь доставим тебя к шлюзу.

Он держал рукоять магнитного кабеля. Нажав на кнопку, он выключил ток и тем самым размагнитил его. Отступил в сторону и резко дернул к себе. Дэвида потащило по поверхности астероида, подбросило вверх, кабель частично развернулся. Но Динго опять коснулся кнопки, и кольца снова сжали молодого человека. Пират поднял хлыст вверх, и вслед за ним — Дэвида. Динго искусно маневрировал кабелем, сохраняя равновесие. Пленник висел в пространстве, а Динго тащил его, как ребенок тащит воздушный шарик.

Через пять минут показались огни остальных двоих. Они светили в темное пространство, правильные очертания которого свидетельствовали, что это вход в шлюз. Динго позвал:

— Внимание. Принимайте груз.

Он размагнитил кабель, щелчком направив его вниз, при этом сам приподнялся на шесть дюймов над поверхностью. Старр быстро завертелся, кабель полностью размотался. Динго подпрыгнул и поймал пленника. С искусством человека, привыкшего к невесомости, он прекратил попытки Счастливчика вывернуться и швырнул его в направлении шлюза. Свое обратное движение Динго прервал двумя короткими выстрелами из толчкового пистолета и выпрямился как раз вовремя, чтобы увидеть, как Старр точно влетает в шлюз. Дальнейшее было ясно видно в свете фонарей пиратов. Пойманный псевдогравитацией шлюза, молодой человек неожиданно полетел вниз и ударился об пол со звоном и с силой, перебившей ему дыхание. Лающий хохот Динго заполнил его шлем.

Внешняя дверь закрылась, внутренняя открылась. Счастливчик встал, благодарный нормальному тяготению.

— Входи, стукач. — Динго держал в руке бластер.

Старр помедлил у входа внутрь астероида. Глаза его переходили от одного предмета к другому, а лед застывал по краям лицевой пластины. Он увидел не мягко освещенную библиотеку отшельника Хансена, а необыкновенно длинный коридор, потолок которого поддерживал ряд столбов. Другого конца коридора он не видел. По стенам коридора на равных расстояниях были видны входы в другие помещения. Взад и вперед сновали люди, в воздухе стоял запах озона и машинного масла. В отдалении слышалось характерное биение гигантского гиператомного двигателя. Совершенно очевидно, что это не келья отшельника, а большое индустриальное предприятие.

Дэвид задумчиво прикусил губу и отвлеченно подумал, не умрет ли с ним вся эта информация. Динго сказал:

— Сюда, стукач. Заходи.

Он указал на кладовую. Ее полки и бункеры были полны, но людей, кроме них, не было.

— Послушай, Динго, — нервно заговорил один из пиратов. — Зачем мы ему все это показываем? Я не думаю…

— Ну и молчи, — ответил Динго и рассмеялся: — Не волнуйся, он никому не расскажет об увиденном. Я это гарантирую. А пока мне нужно кое-что закончить. Снимите с него костюм.

Говоря, он сам раздевался. Чудовищно громоздкий, он выбрался из костюма. Одна рука медленно потирала волосатую тыльную часть другой. Он наслаждался моментом.

Счастливчик твердо сказал:

— Капитан Антон не давал тебе приказа убить меня. Ты хочешь закончить личный спор и тем самым всем принесешь неприятности. Я ценный человек, и капитан это знает.

Динго сел на край бункера с маленькими металлическими предметами, он улыбался.

— Послушать тебя, стукач, так ты кругом прав. Но ты не обманул нас. Ни на минуту. Когда мы оставили тебя на астероиде с отшельником, как ты думаешь, что мы делали? Мы следили. Капитан Антон не дурак. Он послал меня. Он сказал: «Следи за этой скалой и сообщай». Я видел, как улетела шлюпка отшельника. Мог бы взорвать вас в космосе, но приказ был следить. Полтора дня я был у Цереры и видел, как снова взлетела шлюпка отшельника. Я продолжал ждать. Потом увидел другой корабль, идущий на встречу со шлюпкой. Человек из шлюпки пересел на корабль, и я последовал за кораблем.

Счастливчик не мог сдержать улыбки.

— Пытался следовать, хочешь ты сказать.

Лицо Динго покраснело. Он процедил:

— Ладно. Ты быстрее. Такие, как ты, быстро бегают. Что с того? Я не гнался за тобой. Просто прилетел сюда и ждал. Я знал, куда ты направляешься. И взял тебя, верно?

Дэвид ответил:

— Хорошо, но что это доказывает? Я был безоружен на скале отшельника. У меня не было никакого оружия, а у отшельника бластер. Пришлось слушаться его. Он хотел на Цереру и заставил меня сопровождать: на случай, если его перехватят люди астероидов, он будет утверждать, что я его похитил. Ты ведь признаешь, что я улетел с Цереры, как только смог, и постарался вернуться сюда.

— В прекрасном сверкающем правительственном корабле?

— Я его украл. И что? Просто у вас одним кораблем больше. И неплохим.

Динго посмотрел на других пиратов.

— Как вам его вранье? Настоящая кометная пыль.

Старр сказал:

— Снова предупреждаю тебя. Капитан спросит с тебя за все, что случится со мной.

— Нет, не спросит, — фыркнул Динго, — потому что он знает, кто ты. И я знаю, мистер Дэвид «Счастливчик» Старр. Давай, выходи на середину комнаты.

Динго встал. Своим товарищам он приказал:

— Уберите эти бункеры. Сдвиньте их в сторону.

Они взглянули на его налившееся кровью лицо и выполнили приказ. Плотное тело Динго, похожее на луковицу, слегка склонилось вперед, голова вжалась в широкие плечи, толстые кривые ноги твердо встали на полу. Шрам на верхней губе выделялся ярко-белой полосой. Он сказал:

— Есть быстрые и приятные способы покончить с тобой. Я не люблю стукачей и особенно таких, которые одурачивают меня в толчковой дуэли. Поэтому, прежде чем покончить с тобой, я разорву тебя на кусочки.

Счастливчик, высокий, но тщедушный по сравнению с противником, ответил:

— Ты мужчина, Динго, и справишься один или позовешь приятелей на помощь?

— Мне не нужна помощь, чистюля, — он отвратительно рассмеялся. — Но если попытаешься убежать, они тебя остановят, а если будешь продолжать, нейронный хлыст остановит тебя навсегда. — Он повысил голос: — Используйте хлыст, вы, двое, если понадобится.

Старр ждал нападения. Он знал, что самое опасное — дать Динго приблизиться. Если пират обхватит его своими огромными руками, почти несомненно он сломает ему ребра.

Динго, опустив правый кулак, ринулся вперед. Дэвид стоял сколько смог, потом резко отступил вправо, схватил противника за вытянутую левую руку и потянул назад, используя инерцию его бега. Одновременно он поставил на его пути ногу. Динго полетел вперед и тяжело упал. Но тут же поднялся, одна его щека была оцарапана, в глазах сверкали огоньки безумия. Он затопал к противнику, и тот отступил к одному из бункеров у стены.

Ухватившись за конец бункера, Дэвид поднял ноги и выбросил их вперед. Они попали Динго в грудь и на мгновение остановили его. Старр увернулся и снова был свободен в центре комнаты. Один из пиратов крикнул:

— Эй, Динго, хватит дурить!

Динго тяжело дышал.

— Я его убью, я его убью!

Но он стал осторожнее. Маленькие глазки почти потонули в окружавшем их жире и хрящах. Он двигался вперед, внимательно следя за Дэвидом, выжидая момента для удара. Счастливчик сказал:

— В чем дело, Динго? Испугался? Слишком быстро пугаешься для такого большого болтуна.

Как и ожидал Дэвид, Динго нечленораздельно взревел и устремился прямо на него. Счастливчик легко увернулся. Ребром ладони он резко и быстро ударил Динго по шее. Старр видел немало людей, терявших после такого удара сознание, и не один при этом был убит. Но Динго только пошатнулся. Встряхнувшись, он с рычанием повернулся и решительно бросился к пританцовывающему Дэвиду. Старр выбросил кулак и попал Динго по поврежденной щеке. Полилась кровь, но Динго не попытался отразить удар и даже не мигнул. Опять увернувшись, молодой человек дважды ударил пирата. Динго не обратил на это внимания. Он шел вперед, только вперед.

Вдруг, совершенно неожиданно, он пошатнулся, как человек, теряющий равновесие. Падая, он выбросил вперед руки, и одна из них сомкнулась на правой лодыжке Счастливчика. Тот тоже упал.

— Теперь я до тебя добрался, — прошептал Динго.

Он потянулся, чтобы ухватить Дэвида за талию, и через мгновение они катились по полу. Старр чувствовал, как усиливается давление, ощущал нарастающую боль. Зловонное дыхание Динго коснулось его лица. Правая рука Дэвида была свободна, левая прижата страшным объятием к груди. Собрав убывающие силы, Счастливчик резко ударил снизу вверх. Кулак пролетел не больше четырех дюймов и попал в то место, где подбородок соединяется с шеей. При этом Дэвид почувствовал сильную боль в руке. Хватка Динго на мгновение ослабла, и молодой человек, извиваясь, освободился от смертоносного объятия и вскочил на ноги.

Динго встал медленнее. Глаза его остекленели, кровь текла из угла рта. Он хрипло пробормотал:

— Хлыст! Хлыст!

Неожиданно повернувшись к одному из пиратов, который стоял, как окаменевший, Динго выхватил у него из руки хлыст и щелкнул им. Дэвиду удалось увернуться, но нейронный хлыст взметнулся снова. На этот раз он попал в правый бок и, стимулировав все нервные окончания в этом районе, вызвал приступ страшной боли. Тело Старра напряглось и полетело на пол. Он ожидал смерти, не ощущая ничего, кроме смятения. До него смутно донесся голос одного из пиратов:

— Послушай, Динго, капитан велел, чтобы походило на несчастный случай. Этот человек — член Совета Науки и…

Больше Дэвид ничего не слышал.

Придя в сознание, ощущая мучительную боль во всем теле, он обнаружил, что опять одет в космический костюм. На него собирались надевать шлем. Динго, с распухшими губами, с окровавленной щекой и разбитой челюстью, злобно смотрел на него. У дверей послышался голос. Торопливо вошел человек, продолжая говорить. Счастливчик слышал, как он сказал:

— …для поста 247. Получается, что я не могу проследить за всеми требованиями. Не могу даже нашу собственную орбиту корректировать правильно…

Голос смолк. Старр с трудом повернул голову и увидел маленького человека в очках, с седыми волосами. Он стоял в двери со смешанным выражением удивления и недоверия на лице.

— Убирайся! — взревел Динго.

— Но у меня требования…

— Позже!

Маленький человек убежал, и на голову Дэвида надели шлем. Его выволокли через шлюз на поверхность, которую теперь можно было рассмотреть при свете далекого Солнца. На относительно плоском участке скалы ждала катапульта. Ее функции не были загадкой для Старра. Автоматическая лебедка все дальше оттягивала большой металлический рычаг, пока он не принял горизонтальное положение. К нему были приделаны ремни. Их закрепили на теле Счастливчика.

— Лежи спокойно, — сказал Динго. Голос его глухо звучал в ушах Дэвида. Что-то неладно с радио, понял тот. — Ты тратишь зря кислород. Чтобы ты чувствовал себя лучше, мы посылаем корабли. Они взорвут твоего друга, прежде чем он наберет скорость, если захочет убежать.

Мгновение спустя Старр почувствовал резкую вибрацию — рычаг освободили. Он со страшной силой распрямился. Пряжки на теле Счастливчика расстегнулись, и его выбросило со скоростью в милю в минуту или еще больше, и никакое тяготение его не сдерживало. На краткий миг он увидел астероид и глядящих на него снизу пиратов. Астероид на глазах уменьшался. Дэвид осмотрел свой костюм. То, что радио повреждено, он уже знал. Конечно, отсутствует управление громкостью. Значит, его голос проникнет не далее чем на несколько миль. Они оставили ему толчковый пистолет. Он попытался выстрелить, но ничего не вышло. Пистолет разряжен. Он беспомощен. Между ним и медленной мучительной смертью только содержимое цилиндра с кислородом.

Глава 12. Корабль против корабля

Испытывая неприятное чувство тяжести в груди, Старр обдумывал положение. Ему казалось, что он догадывается о планах пиратов. С одной стороны, они хотели избавиться от него, так как он, очевидно, слишком много знает. С другой — его должны найти мертвым, и притом — таким образом, чтобы Совет Науки не мог бы убедительно доказать, что его убили пираты.

Некогда пираты допустили ошибку, убив агента Совета, и ответный удар был сокрушительным. Они должны быть осторожнее на этот раз.

Он думал: «Они захватят «Метеор», заглушив призывы Верзилы о помощи. Потом взорвут его корпус. Это будет имитация столкновения с метеоритом. Их инженеры на борту предварительно выведут из строя активаторы щита. Будет похоже на то, что повреждение механизма не позволило щиту отразить метеорит».

Счастливчик знал, что его собственный курс в космосе им известен. Ничто не может изменить первоначальное направление и скорость его движения. Позже, когда он будет мертв, они подберут его и пошлют кружить вокруг разбитого «Метеора». Спасатели (может, сам пиратский корабль отправит анонимное сообщение о находке) придут к очевидному заключению. Верзила погиб на посту, за управлением, осуществляя последний маневр. Дэвид, в космическом костюме, с поврежденным в спешке управлением радио, так и не смог позвать на помощь. Он потратил весь заряд толчкового пистолета в отчаянных и тщетных попытках найти безопасное место. И умер.

Не сработает. Ни Конвей, ни Хенри не поверят, что Старр думал только о собственной безопасности, в то время как Верзила оставался у руля. Но для мертвого Дэвида провал плана пиратов будет слабым утешением. Хуже того, умрет не только он, но и вся информация, теперь заключенная в его голове.

На мгновение он рассердился на себя, что не выложил свои подозрения Конвею и Хенри до отлета, что только на борту «Метеора» записал для них персональную капсулу. Потом вернулся самоконтроль. Никто не поверил бы ему без доказательств. Именно поэтому он должен вернуться. Должен!

Но как? Что хорошего в этом «должен», когда болтаешься одинокий и беспомощный в космосе и у тебя с собой ничего, кроме кислорода на несколько часов. Кислород! Дэвид думал: «У меня есть кислород». Любой, кроме Динго, оставил бы в цилиндре лишь несколько глотков, чтобы ускорить смерть. Но, насколько он знает Динго, пират должен был послать его в космос с полным запасом кислорода, чтобы продлить мучения. Хорошо! Он использует кислород по-другому. И если потерпит поражение, смерть придет быстро, чего бы не хотел Динго.

Но он не должен проиграть. Периодически при его вращении в космосе в поле зрения оказывался астероид. Вначале как уменьшающаяся скала, чьи освещенные Солнцем острые пики выделялись в черноте космоса. Затем как яркая звезда. Но яркость ее быстро убывала. Когда астероид померкнет настолько, что превратится в одну из бесчисленных звезд, все будет кончено. До этого осталось не так уж много минут. Неуклюжие, покрытые металлом руки уже держали гибкую трубку, ведущую от клапана для подачи кислорода, как раз под лицевой пластиной, к цилиндру с кислородом на спине. Счастливчик с силой поворачивал болт, крепивший трубу к костюму.

Болт подался. Старр подождал, пока шлем и костюм заполнятся кислородом. Обычно кислород поступает в шлем медленно, в соответствии с потреблением его легкими. Образующиеся в результате дыхания двуокись углерода и вода поглощаются химикалиями, которые содержатся в небольших канистрах с клапанами. Эти канистры прикрепляются изнутри к грудной части костюма. Кислород держат под давлением в одну пятую земной атмосферы. И это правильно, так как на четыре пятых атмосфера Земли состоит из азота, который непригоден для дыхания. Дэвид позволил кислороду свободно течь в шлем. Проделав это, он плотно закрыл клапан под лицевой пластиной и снял цилиндр.

Цилиндр сам по себе тоже толчковый пистолет. Для человека, затерянного в космосе, тратить драгоценный кислород — единственное, что отделяет его от смерти, — как двигательную силу, означает отчаяние. Или — твердую решимость. Старр сломал соединительный клапан, и из трубки вырвался поток кислорода. На этот раз линии кристаллов не было. Кислород, в отличие от двуокиси углерода, замерзает при очень низкой температуре. Не успев достаточно охладиться — до температуры окружающего пространства, — он рассеивается в нем. Но твердый он или газообразный, третий закон Ньютона действует. Газ устремился в одном направлении, Счастливчик — в противоположном. Его вращение замедлилось. Он позволил астероиду появиться прямо перед собой, прежде чем окончательно остановить вращение.

Старр все еще удалялся от скалы. Она теперь была немногим ярче окружающих звезд. Возможно, он ошибся в выборе цели, но не разрешал себе думать даже о возможности этого. Устремив глаза к тому пятнышку, которое он считал астероидом, он направил поток кислорода в противоположном направлении. Хватит ли его для полета назад? Сказать невозможно. Ему придется сберечь немного газа. Придется маневрировать возле астероида, попасть на ночную сторону, найти Верзилу и корабль, если только…

Если только корабль уже не захвачен пиратами или не уничтожен. Дэвиду казалось, что вибрация его рук, вызванная вырывающимся кислородом, слабеет. Значит ли это, что кончается газ или просто падает его температура? Он держит цилиндр на удалении от костюма, поэтому тепло тела ему больше не передается. Именно тепло тела держало кислород в цилиндре газообразным и позволяло дышать им; точно так же и двуокись углерода оставалась газообразной, пока толчковый пистолет был рядом с человеком. В пустоте космоса температура цилиндра медленно падает. Старр прижал цилиндр к груди и ждал.

Казалось, прошли часы. На самом деле — только пятнадцать минут. Дэвиду показалось, что пятно астероида стало ярче. Приближается ли он к скале? Или это игра воображения? Еще пятнадцать минут. Астероид явно ближе. Счастливчик почувствовал глубокую благодарность случаю, который позволил ему остаться на освещенной Солнцем стороне скалы, — благодаря этому он ясно видит свою цель. Стало труднее дышать. Опасности задохнуться от двуокиси углерода нет. Этот газ удаляется по мере образования. Но каждый вдох требует небольшой порции драгоценного кислорода. Он постарался дышать мельче, закрыл глаза, расслабился. В конце концов, он ничего не может делать, пока не доберется до астероида и не пролетит мимо него. На противоположной, ночной, стороне, может быть, еще ждет Верзила. Если он доберется достаточно близко, если сумеет вызвать Верзилу по своему поврежденному радио, прежде чем потеряет сознание, тогда еще есть шанс.

Часы для Верзилы тянулись медленно и мучительно. Он жаждал спуститься, но не смел. Он говорил себе: если враг существует, он уже показался бы. Потом приходил к выводу, что сама неподвижность и молчание космоса — ловушка, в которую попал Счастливчик. Он положил перед собой персональную капсулу Дэвида и принялся разгадывать ее содержимое. Если бы он мог вскрыть ее и прочитать заключенный внутри микрофильм! Тогда он вызвал бы по радио Цереру, передал содержимое и был бы свободен действовать. Он перебил бы там всех и вырвал бы друга из любой опасности. Нет! Он ни в коем случае не должен пользоваться субэфиром. Конечно, пираты не смогут разгадать код, но они засекут направленную волну, а ему приказано не выдавать положение корабля.

К тому же какой смысл взламывать персональную капсулу? Ее можно уничтожить, но ничто не может ее открыть и оставить послание нетронутым, кроме прикосновения того человека, которому она адресована. Вот и все. Прошло больше половины двенадцатичасового периода, когда гравиметр дал первое предупреждение. Верзила очнулся от своих мыслей и удивленно посмотрел на эргометр. Линия на бумаге говорила о пульсации двигателей нескольких кораблей. Щит «Метеора», который слегка светился, чтобы предотвратить случайное столкновение с «отбросами» (обычное название для небольших метеоритов), включился максимально. Мягкое гудение энергетических установок стало громче. Верзила один за другим включал экраны. Его мысли спутались. Корабли поднимаются с астероида, больше им взяться неоткуда. Значит, Счастливчик пойман; может быть, он уже мертв. Неважно, сколько перед ним кораблей. Он справится со всеми и с каждым.

Верзила взял себя в руки. Первые лучи Солнца отразились от чего-то на одном из экранов. Он навел туда перекрестие. Затем нажал нечто похожее на клавишу пианино. Охваченный невидимым всплеском энергии, пиратский корабль засветился. Светился не корпус, а защитный экран противника, поглощавший энергию. Он светился все ярче и ярче. Потом свечение померкло: враг повернулся и стал удаляться. Показались второй и третий корабли. К «Метеору» двигался снаряд. В пустоте космоса не было ни вспышки, ни звука, но Солнце отразилось в чем-то маленькой светлой точкой. Снаряд появился в виде кружка на экране, кружок стал больше, потом передвинулся к краю экрана. Верзила мог бы увернуться, увести «Метеор», но он подумал: «Пусть ударит». Он хотел показать им, с чем они имеют дело. «Метеор» похож на игрушку богача, но его не выведешь из строя выстрелом из рогатки.

Снаряд ударил и остановился, захваченный щитом «Метеора». Верзила знал, что при этом щит ярко вспыхнул. Корабль слегка качнулся, поглощая энергию движения, проникшую через щит.

— Ответим им, — пробормотал Верзила.

На «Метеоре» не было снарядов, но его энергетические проекторы были разнообразными и мощными. Верзила уже протянул руку к управлению мощным бластером, когда увидел на экране то, что вызвало гримасу на его маленьком решительном лице, — он увидел фигуру человека в скафандре. Странно, но космический корабль более уязвим для человека в скафандре, чем для любого оружия другого корабля. Вражеский корабль легко обнаружить на расстоянии в тысячи миль при помощи эргометра. А человека в костюме не обнаружишь и на расстоянии в сто ярдов. Щит работает тем эффективней, чем больше скорость снаряда. Он останавливает мгновенно огромные слитки металла, летящие со скоростью мили в секунду. Но один человек, делающий не больше десяти миль в час, даже не заметит присутствия щита, разве что его костюм слегка нагреется. Пусть к кораблю одновременно подбираются десять человек — только большое искусство может их обезвредить. Если двое-трое прорвутся, вскроют входной шлюз — корабль в серьезной опасности.

И вот Верзила заметил человека. Это может быть только передовой участник такого нападения. Верзила настроил один из защитных механизмов. Фигура человека оказалась на перекрестии прибора, и Верзила готов был выстрелить, когда ожило его радио. Несколько мгновений он сидел ошеломленный. Пираты нападают без предупреждения, они не стараются связаться, чтобы обсудить условия сдачи. Что же теперь? Он колебался, а тем временем в шуме стали слышны слова, все время повторялось:

— Верзила… Верзила… Верзила…

Верзила подпрыгнул, забыв о человеке в скафандре, о битве, обо всем.

— Дэвид! Это ты?

— Я возле корабля… В космическом костюме… Воздух… почти кончился.

— Великая Галактика! — Побледневший Верзила подвел «Метеор» к человеку, которого он чуть не уничтожил.

Верзила смотрел на друга, который, сняв шлем, жадно глотал воздух.

— Лучше передохни, Счастливчик.

— Потом, — ответил тот. — Они уже напали?

Верзила кивнул.

— Неважно. Зубы сломают о старину «Метеора».

— У них есть зубы и посильнее, их они еще не показывали. Мы уходим, и быстро. Они приведут свой тяжелый корабль, и даже нашей энергии может не хватить.

— Где они возьмут тяжелый корабль?

— Это большая база внизу. Может быть, их главная база.

— Ты хочешь сказать, что это не скала отшельника?

— Я хочу сказать, что пора убираться.

Все еще бледный, он сел за управление. Впервые за все время астероид на экране переместился. Даже во время нападения Верзила выполнял приказ Старра оставаться на месте двенадцать часов. Скала увеличивалась. Верзила запротестовал:

— Если нужно уходить, почему же мы садимся?

— Мы не садимся.

Дэвид внимательно смотрел на экран, одна его рука лежала на рукояти тяжелого корабельного бластера. Он сознательно расширил луч так, чтобы тот покрывал большой район, но энергия луча при этом не уменьшалась. Он ждал — Верзила не понимал, чего он ждет, — потом выстрелил. На астероиде появилось сверкающее пятно, покрасневшее, а потом почерневшее.

— Теперь уходим, — сказал Счастливчик, и в тот момент, когда с астероида поднялись новые корабли, включил ускорение.

Полчаса спустя, когда и астероид, и преследующие корабли остались далеко позади, он сказал:

— Вызови Цереру, мне нужно поговорить с Конвеем.

— Ладно, Счастливчик. Кстати, я записал координаты астероида. Передать их? Можно послать туда флот и…

— Это ничего не даст, — ответил Старр, — да и не нужно.

Глаза Верзилы расширились.

— Ты хочешь сказать, что уничтожил астероид выстрелом из бластера?

— Конечно, нет. Я едва притронулся к нему. Вызвал Цереру?

— Пока не могу, — обидчиво ответил Верзила. Он видел, что Дэвид в таком настроении, когда он мало говорит и ничего не объясняет. — Погоди, вот она, но… Эй! Там сигнал общей тревоги!

Объявлять это не было необходимости. Призыв шел громко и открытым текстом:

— Вызываются все корабли флота, находящиеся за Марсом. Цереру атакуют враждебные силы, предположительно пираты… Вызываются все корабли…

Верзила воскликнул:

— Великая Галактика!

Старр напряженно сказал:

— Что бы мы ни делали, они на шаг опережают нас. Возвращаемся! Быстро!

Глава 13. Рейд!

Корабли роем вынырнули из космоса и действовали согласованно. Целое крыло ударило непосредственно по Обсерватории. В ответ защитники Цереры, естественно, сосредоточили тут свои основные силы.

Но нападение не было слишком опасным. Один за другим вражеские корабли пикировали и наносили энергетические удары, но щит оставался неуязвимым. Пираты не пытались взорвать подземные энергетические установки, расположение которых им должно было быть известно. В космос поднялись правительственные корабли, открыли огонь наземные батареи. Два пиратских корабля погибли, когда отказала их защита: они превратились в облака сверкающего газа. Еще один корабль, потратив всю энергию, чуть не был захвачен преследователями. В последний момент он был взорван, по-видимому самим экипажем.

Уже во время нападения кое-кто из защитников заподозрил, что это отвлекающий маневр. Позже, разумеется, это было установлено точно. Пока Обсерватория оборонялась, три чужих корабля сели на противоположном конце астероида, в сотнях миль от битвы. Пираты высадились с ручным оружием и переносными бластерами и с низко летающих «космических саней» атаковали шлюзы.

Двери были взорваны, и одетые в скафандры пираты ворвались в коридоры, из которых улетучился воздух. На верхних этажах располагались фабрики и конторы, обитатели которых были эвакуированы при первых же сигналах тревоги. Место их заняли одетые в космические костюмы бойцы местной милиции. Они сражались храбро, но не могли справиться с профессионалами пиратского флота. И вот на нижних этажах, в жилых помещениях Цереры, прозвучали звуки битвы. Потребовалось подкрепление. И тут, так же неожиданно, как напали, пираты отступили. После их ухода защитники Цереры стали подсчитывать потери. Пятнадцать человек погибли, многие ранены. Пираты потеряли пятерых. Очень пострадало оборудование.

— И один человек, — взволнованно рассказывал Конвей вернувшемуся Счастливчику, — пропал. Но он не постоянный житель Цереры, поэтому мы сумели скрыть его исчезновение от репортеров.

Теперь, когда атака была отбита, Церера представляла собой хаотическое зрелище. Уже много десятков лет ни одно земное поселение не испытывало нападения противника. Дэвиду пришлось выдержать три проверки, прежде чем ему разрешили приземлиться. Теперь он сидел в помещении Совета вместе с Конвеем и Хенри и горько говорил:

— Итак, Хансен исчез. К этому все сводится.

— Храбрый старик, — сказал Хенри. — Когда пираты прорвались, он потребовал свой костюм, схватил бластер и отправился с милицией.

— Милиции у нас достаточно, — заметил Старр. — Если бы он оставался внизу, было бы гораздо лучше. Почему вы его не остановили? Разве при таких обстоятельствах можно было позволять ему? — В ровном голосе молодого человека звучал сдержанный гнев.

Конвей терпеливо ответил:

— Мы не были с ним. Охранник, приставленный к нему, обязан был явиться на пост сбора милиции. Хансен настоял на том, чтобы пойти с ним, и охранник решил, что будет выполнять две задачи сразу: сражаться с пиратами и охранять отшельника.

— Но он не сохранил отшельника.

— В таких обстоятельствах его едва ли можно винить. Он видел Хансена в последний раз, когда тот устремился на пиратов. А потом он оказался один, а пираты отступили. Тело Хансена не нашли. Должно быть, его захватили пираты, живым или мертвым.

— Конечно, — отозвался Старр. — Теперь позвольте мне кое-что сказать. Позвольте объяснить, какую ошибку вы допустили. Я уверен, что все нападение на Цереру было организовано с единственной целью — захватить Хансена.

Хенри потянулся за трубкой.

— Знаешь, Гектор, — сказал он Конвею, — я склонен согласиться в этом с Дэвидом. Жалкое нападение на Обсерваторию — явно отвлекающий маневр, чтобы обмануть защиту. Единственное, чего они добились, — захватили Хансена.

Конвей фыркнул.

— Утечка информации, связанная с ним, не стоит риска для тридцати кораблей.

— В том-то и дело, — ядовито возразил Счастливчик. — Пока это, может быть, и так. Но представьте себе, что астероид отшельника — индустриальная установка. Представьте себе, что пираты готовы к большому нападению. И Хансен знает его точную дату. И знает, как оно будет осуществлено.

— Почему же он не сказал нам об этом? — спросил Конвей.

— Может быть, ждал, чтобы с помощью этих сведений купить собственную безопасность? — предположил Хенри. — Мы ведь по-настоящему так и не поговорили с ним. Согласись, Гектор, что, если у него была важная информация, можно было рискнуть любым количеством кораблей. И Дэвид, вероятно, прав: они готовы к сильному удару.

Счастливчик перевел взгляд с одного на другого.

— Почему вы так говорите, дядя Гус? Что случилось?

— Расскажи ему, Гектор, — сказал Хенри.

— Зачем? — спросил Конвей. — Я устал от его действий в одиночку. Он тут же отправится к Ганимеду.

— А что на Ганимеде? — холодно поинтересовался молодой человек. Насколько он знал, на Ганимеде мало что могло заинтересовать хоть кого-нибудь. Это самый большой спутник Юпитера, но его близость к Юпитеру делает трудными маневры кораблей, поэтому движение там сведено к минимуму.

— Расскажи ему, — повторил Хенри.

— Послушай, — начал Конвей. — Вот в чем дело. Мы знали, что Хансен для нас важен. Причина того, что мы не охраняли его тщательно и сами не находились с ним, в том, что за два часа до нападения пиратов пришло сообщение Совета: сирианцы высадились на Ганимеде.

— Каковы доказательства?

— Перехвачена направленная субэфирная передача. Долго рассказывать, но скорее благодаря удаче код смогли частично расшифровать. Эксперты говорят, что код сирианский и что на Ганимеде нет ничего, что могло бы послать сигнал такой силы. Мы с Гусом собирались взять Хансена и лететь на Землю, когда напали пираты. Мы по-прежнему намерены вернуться на Землю. Если на сцене появился Сириус, в любую минуту может начаться война.

Старр сказал:

— Понятно. Но прежде чем возвращаться на Землю, я хотел бы кое-что проверить. У нас есть запись пиратского нападения? Защита Цереры, надеюсь, не была настолько расстроена, чтобы не записывать происходящее?

— Записи есть. Но чем они тебе помогут?

— Расскажу, когда увижу их.

Люди во флотской форме, со знаками различия, свидетельствующими о высоких рангах, продемонстрировали совершенно секретную запись, которая позже стала известна как «Церерский рейд».

— На Обсерваторию напало двадцать семь кораблей. Верно? — спросил Старр.

— Верно, — ответил командир. — Не больше и не меньше.

— Хорошо. Рассмотрим остальные данные. Два корабля погибли в схватке, третий взорвался во время преследования. Оставшиеся двадцать четыре ушли, но все они сняты на пленку.

Командир улыбнулся:

— Если вы намекаете, что какой-нибудь из них приземлился на Церере и прячется здесь, вы ошибаетесь.

— Возможно, и так, пока это касается двадцати семи кораблей. Но три других корабля приземлялись на Церере, а их экипажи атаковали шлюз Месси. Где видеозаписи этих кораблей?

— К несчастью, их немного, — неохотно признал командир. — Они застали нас врасплох. Но мы сняли их отступление, и вы это видели.

— Да, видел, но там только два корабля. А очевидцы свидетельствуют, что приземлялись три.

Командир сдержанно ответил:

— Очевидцы утверждают, что взлетели тоже три. Вот их свидетельства.

— Но на записи только два?

— Да.

— Благодарю вас.

В кабинете Конвей спросил:

— К чему это все, Дэвид?

— Я подумал, корабль капитана Антона должен находиться в интересном месте. Записи подтвердили это.

— Где же он был?

— Нигде. Это самое интересное. Это единственный пиратский корабль, который я смог бы опознать, но даже похожий на него корабль не участвовал в рейде. Странно, потому что Антон — один из их лучших людей, иначе его не послали бы на перехват «Атласа». Не было бы странно, если бы напали тридцать кораблей, а ушли двадцать девять. Недостающий корабль — корабль Антона.

— Понимаю, — сказал Конвей. — А что дальше?

— Нападение на Обсерваторию было фальшивым. Это сейчас признают даже защитники. Главное — три корабля, напавшие на шлюзы. Ими командовал Антон. Два из этих кораблей присоединились к остальным в отступлении — это отвлекающий маневр внутри другого отвлекающего маневра. Третий корабль, корабль Антона, единственный, которого мы не видели, продолжал выполнять главную задачу. Он полетел по совершенно другой траектории. Его видели с Цереры, но он свернул настолько резко, что его даже не смогли снять.

Конвей удрученно произнес:

— Ты хочешь сказать, что он направился на Ганимед.

— Разве это не ясно? Пираты, как бы хорошо они ни были организованы, сами по себе не могут напасть на Землю. Но они вполне могут провести отвлекающий маневр. Земные корабли будут караулить бесконечные просторы пояса астероидов, а сирианцы тем временем расправятся с оставшимися. С другой стороны, Сириус не может успешно вести войну в восьми световых годах от своих планет, если ему не помогут с астероидов. В конце концов, восемь световых лет — это сорок пять триллионов миль. Корабль Антона спешит к Ганимеду, чтобы заверить их, что помощь будет оказана и пора начинать войну. Конечно, без предупреждения.

— Если бы только мы раньше обнаружили их базу на Ганимеде, — пробормотал Конвей.

— Даже зная это, мы не оценили бы всей серьезности положения без двух полетов Дэвида к астероидам, — сказал Хенри.

— Знаю. Извини, Счастливчик. У нас сейчас так мало времени. Надо немедленно ударить в самое сердце. Эскадру кораблей отправим к астероиду, на котором ты побывал…

— Нет, — прервал Старр. — Это ничего не даст.

— Почему?

— Мы не хотим войны, даже начатой с победы, а вот они ее хотят. Послушайте, дядя Гектор, этот пират, Динго, мог бы убить меня на месте, прямо на астероиде. Но он получил приказ поместить меня в космос. Вначале я думал, это для того, чтобы мою смерть сочли случайной. Теперь я понимаю, что это было сделано намеренно, чтобы спровоцировать Комитет. Пираты оповестили бы всех, что убили члена Совета, не стали бы это скрывать и вызвали бы преждевременное нападение. Добавочной провокацией послужил бы рейд на Цереру.

— А если мы начнем войну с победы?

— По эту сторону Солнца? И оставим Землю по другую сторону, без основных сил флота? А сирианские корабли ждут на Ганимеде, тоже по другую сторону от Солнца. Я предсказываю, что такая победа дорого нам будет стоить. Лучше не начинать войну, а предотвратить ее.

— Как?

— Ничего не произойдет, пока корабль Антона не доберется до Ганимеда. А если мы перехватим его и сорвем встречу?

— Очень трудно, — с сомнением ответил Конвей.

— Нет, если отправлюсь я. «Метеор» быстрее любого корабля во флоте и снабжен лучшими эргометрами.

— Ты? — воскликнул Конвей.

— Но посылать военные корабли — безумие. Сирианцы подумают, что это нападение на них. Они предпримут ответные действия, и начнется та самая война, которую мы хотим предотвратить. А «Метеор» покажется им неопасным. Всего один корабль. Они останутся на месте.

Хенри сказал:

— Ты слишком нетерпелив, Дэвид. У Антона двенадцать часов форы. Даже «Метеор» не сможет догнать его.

— Ошибаетесь. Сможет. А как только я перехвачу его, дядя Гус, я думаю, что сумею заставить астероиды сдаться. А без них Сириус не нападет, и войны не будет.

Они смотрели на него.

Старр серьезно добавил:

— Отправлюсь немедленно.

— Каждый раз будто чудо, — пробормотал Конвей.

— Раньше я не знал, о чем говорю. Искал дорогу ощупью. Теперь знаю. Знаю точно. Послушайте, я разогрею «Метеор» и получу необходимые данные с Обсерватории. А вы тем временем свяжитесь по субэфиру с Землей. Поговорите с Координатором…

Конвей прервал его:

— Я займусь этим, сынок. Я имел дело с правительством еще до того, как ты родился. И, Счастливчик, береги себя.

— А я всегда берегу себя. Разве не так, дядя Гектор? Дядя Гус?

Он тепло попрощался с ними и ускользнул.

Верзила презрительно отряхивал пыль Цереры. Он сказал:

— Я приготовил костюм. И все остальное.

— Ты не летишь, Верзила, — остановил его Дэвид. — Прости.

— Почему это?

— Я пойду к Ганимеду напрямик.

— Ну и что?

Старр напряженно улыбнулся.

— Прямо сквозь Солнце.

Он пошел по полю к «Метеору», а Верзила остался стоять с раскрытым ртом.

Глава 14. К Ганимеду через Солнце

Трехмерная модель Солнечной системы была бы похожа на плоскую тарелку. В центре — Солнце, главный член системы. На самом деле главный, так как сосредоточивает в себе 99,8 % всей ее материи. Другими словами, оно весит в пять тысяч раз больше, чем все остальное в Солнечной системе, вместе взятое.

Вокруг Солнца вращаются планеты. Все почти в одной и той же плоскости, которая называется эклиптикой.

Космические корабли на своем пути от планеты к планете обычно следуют эклиптике. Таким образом они остаются в пределах распространения субэфирной межпланетной коммуникации и могут делать удобные остановки на пути к цели назначения. Иногда, если кораблю нужна скорость или он хочет избежать обнаружения, он уходит с эклиптики, особенно если ему нужно обогнуть Солнце.

Вероятно, думал Дэвид, так поступил и корабль Антона. Он поднялся с «тарелки», по гигантской дуге пролетает сейчас над Солнцем и опустится по другую сторону в окрестностях Ганимеда. Конечно, Антон должен был уходить в том направлении, иначе защитники Цереры засняли бы его. Почти второй натурой человека стало сначала производить наблюдения в плоскости эклиптики. К тому времени, когда обратили внимание на другие направления, Антон был уже далеко.

Но, продолжал рассуждать Счастливчик, существует вероятность, что Антон покинул плоскость эклиптики ненадолго. Он мог подняться над ней вначале, а потом вернуться. У такого решения много преимуществ. Пояс астероидов распространяется вокруг Солнца по всей окружности, в некотором смысле астероиды распространены по нему равномерно. Оставаясь внутри пояса, Антон будет среди своих, пока до Ганимеда останется не больше ста миллионов миль. Это даст ему безопасность. Земное правительство буквально отреклось от своей власти над астероидами, и, кроме полетов к самым крупным объектам, земные корабли здесь не появляются. Более того, если они и появятся, Антон всегда может вызвать подкрепление с ближайшей астероидной базы.

Да, думал Старр, Антон останется в поясе. Частично поэтому, частично из-за своих собственных планов Дэвид поднял «Метеор» над эклиптикой на невысокую орбиту-арку.

Ключ ко всему — Солнце. Оно ключ ко всей Системе. Оно преграда на пути, и любой построенный человеком корабль должен огибать его. Путешествуя с одного края Системы на другой, приходится далеко обходить пылающее светило. Ни один пассажирский корабль не приближался к нему ближе чем на шестьдесят миллионов миль — расстояние от Венеры до Солнца. Даже здесь необходимы мощные охладительные системы для удобства пассажиров.

Были сконструированы технические корабли, которые совершали полеты на Меркурий; расстояние от него до Солнца варьируется от сорока восьми миллионов миль в одних частях орбиты до двадцати восьми миллионов в других. Такие корабли садились на Меркурий на самых дальних участках его орбиты. При приближении к Солнцу более чем на тридцать миллионов миль многие металлы начинают плавиться.

Иногда строились еще более специализированные корабли для наблюдений за Солнцем. Их корпуса пропитывались сильным электрическим полем особой природы, которое вызывало так называемый эффект «псевдожидкости» во внешнем молекулярном слое корпуса. От такого слоя тепло отражалось почти полностью, так что внутрь проникала лишь ничтожная часть. Снаружи такой корабль казался совершенно зеркальным. Но даже при таких условиях проникающее в корабль тепло поднимало внутреннюю температуру выше точки кипения воды на расстоянии в пять миллионов миль — это рекорд приближения к Солнцу. Даже если бы человек смог выдержать такую температуру, он не перенес бы коротковолнового излучения Солнца. Это излучение в секунды убило бы любое живое существо.

Церера находилась по одну сторону от Солнца, Юпитер — почти напротив. Если оставаться в поясе астероидов, расстояние от Цереры до Ганимеда — около миллиарда миль. Если бы можно было пройти по прямой, не обращая внимания на Солнце, расстояние составило бы шестьсот миллионов миль, то есть меньше на сорок процентов.

Именно это, в меру возможностей, собирался сделать Старр. Он немилосердно гнал «Метеор», буквально живя в своем g-каркасе, в котором спал и ел, и испытывал постоянное давление ускорения. Каждый час он давал себе только пятнадцать минут отдыха. «Метеор» прошел высоко над орбитами Марса и Земли; впрочем, там ничего не было видно, даже в корабельный телескоп. Земля находилась по другую сторону Солнца, а Марс — приблизительно под прямым углом к позиции «Метеора». Солнце уже приобрело размер, видимый с Земли, и смотреть на него можно было только сквозь поляризованный экран. Еще немного, и придется использовать стробоскопические приспособления.

Начали пощелкивать индикаторы радиоактивности. Внутри земной орбиты плотность коротковолнового излучения заметно усилилась. Внутри орбиты Венеры обычно приходится принимать специальные меры предосторожности, например, надевать свинцовые полукосмические костюмы. «У меня есть кое-что получше свинца», — думал Дэвид. На том расстоянии, на которое он намерен подойти к Солнцу, свинец не поможет. И ничто материальное тоже. Впервые со времени своих приключений на Марсе в прошлом году Старр извлек из специального кармана, прикрепленного к поясу, хрупкий полупрозрачный предмет, полученный от энергетических существ Марса. Он уже давно отказался от попыток разгадать принципы его действия. Этот предмет был результатом достижений науки, развивавшейся на миллион лет дольше, чем человеческая, и совсем по иным направлениям. Для землянина он был так же непостижим, как космический корабль для пещерного человека, и его также невозможно было повторить. Но он действовал! А это и было важно! Счастливчик надел его на голову. Предмет слился с черепом, как будто жил собственной жизнью, и как только он это сделал, вокруг Дэвида появилось сияние. Как будто одновременно засветился миллиард светлячков; именно поэтому Верзила назвал его сверкающим щитом. Лицо и голову Дэвида покрыл блеск, который, однако, не мешал свету проникать к глазам.

Это был энергетический щит, созданный древними марсианами специально для него. Он был непроницаем для всех форм энергии, кроме тех, которые необходимы человеческому телу, например, видимый свет и определенное количество тепла. Газы проходили свободно, так что Счастливчик мог дышать, а нагретые газы, проходя, теряли свое тепло и становились холодными. Когда на своем пути к Солнцу «Метеор» миновал орбиту Венеры, Дэвид стал носить щит постоянно. В это время он не мог ни есть, ни пить, но вынужденный пост должен был продлиться недолго, не более одного дня. Теперь корабль шел на огромной скорости, подобной которой Дэвид никогда не испытывал. Вдобавок к постоянному ускорению мощных гиператомных двигателей действовало все усиливающееся притяжение Солнца. «Метеор» делал в час миллионы миль. Счастливчик активировал электрическое поле, приведшее верхний слой корпуса в псевдожидкое состояние, и был доволен, что оправдалась его настойчивость, когда он потребовал установить это поле при постройке корабля. Термопары, регистрировавшие температуру свыше пятидесяти градусов, показали ее снижение. Экраны потемнели, их прикрыли толстые металлические щиты, чтобы толстый глассит не размяк от солнечного жара. К орбите Меркурия счетчики радиации буквально сошли с ума. Их треск не прерывался. Старр прикрыл сверкающей рукой окошко прибора — треск прекратился. Даже самые жесткие гамма-лучи, пронизывавшие корабль, не проникали сквозь нематериальную ауру, окружившую его тело.

Термопары снова регистрировали повышение температуры. Несмотря на зеркальную оболочку «Метеора», температура перевалила за восемьдесят градусов и продолжала повышаться. Гравиметры показывали, что до Солнца десять миллионов миль. Дэвид с полчаса назад поставил на стол тарелку с водой. От воды шел пар, сейчас же она кипела. Термопара показала температуру кипения воды — сто градусов. «Метеор», огибая Солнце, находился теперь в пяти миллионах миль от него. Больше приближаться он не будет. В сущности, он уже летел сквозь самые разреженные участки солнечной атмосферы — ее корону. Поскольку Солнце газообразно (хотя для существования такого газа нельзя создать условия в самых совершенных земных лабораториях), оно не имеет поверхности и его «атмосфера» — часть тела Солнца. Проходя через корону, Счастливчик в определенном смысле проходил через само Солнце, как он и сказал Верзиле. Его мучило любопытство. Человек никогда не был так близко от Солнца. И, возможно, никогда не будет. И никто не сможет отсюда посмотреть на светило незащищенным глазом. На таком расстоянии даже мгновенный взгляд на Солнце означает немедленную смерть.

Но ведь на нем марсианский энергетический щит. Сдержит ли он солнечную радиацию на расстоянии в пять миллионов миль? Дэвид понимал, что не должен рисковать, но любопытство не отступало. Главный экран корабля был снабжен специальным стробоскопическим приспособлением: это приспособление открывало шестьдесят четыре отверстия, одно за другим, каждое — на миллионную долю секунды, и таким образом все отверстия открывались каждые четыре секунды. Для глаза (или камеры) экспозиция кажется непрерывной, на самом деле проникает лишь одна четырехмиллионная часть солнечной радиации. Но даже при этом нужны специально созданные, почти непрозрачные линзы. Пальцы Дэвида двигались как будто сами по себе. Он не мог вынести мысли, что упускает единственную возможность. Старр использовал показания гравиметра, чтобы нацелить экран точно на Солнце. Потом повернул голову в сторону и нажал кнопку. Прошла секунда, две. Он представлял себе, как на его шею обрушивается радиация, он почти ожидал смерти от нее. Но ничего не происходило. Он медленно повернулся.

Картина, которую он увидел, останется с ним до конца жизни. Яркая поверхность, неровная, сморщенная, заполнила экран. Это была часть Солнца. Всего Солнца он не видел, но знал, что с такого расстояния оно в двадцать раз шире, чем кажется с Земли, а его видимая площадь больше в четыреста раз. На экране виднелось несколько солнечных пятен, черных на ярком фоне. В них спускались вьющиеся светлые полосы и исчезали. Активные районы медленно, но заметно для глаза перемещались по экрану. Это был результат не собственного вращения Солнца, которое даже на экваторе не достигает четырнадцати сотен миль в час, а огромной скорости «Метеора». И тут прямо ему навстречу взметнулись клубы красного пламенного газа, которые постепенно темнели на ярком фоне и, удаляясь от Солнца и охлаждаясь, становились черными.

Счастливчик изменил направление экрана, захватив край светила; и тут пылающий газ (это были протуберанцы, огромные облака раскаленного водорода) резко выделился на черном фоне неба. Он медленно удалялся от Солнца, становясь все тоньше и принимая самые фантастические формы. Дэвид знал, что каждый из таких выбросов легко поглотит десяток планет размера Земли и что саму Землю можно бросить в солнечное пятно и при этом даже большого всплеска не получится. Он резким движением закрыл стробоскоп. Даже оставаясь физически в безопасности, человек не может смотреть с такого расстояния на Солнце: слишком угнетает незначительность Земли и всего земного.

«Метеор» обогнул Солнце и теперь быстро удалялся за орбиты Меркурия и Венеры. Скорость его падала. Он летел кормой вперед, а мощные двигатели работали в тормозном режиме. Миновав орбиту Венеры, Счастливчик снял щит и спрятал его. Охладительные системы корабля работали с напряжением, стараясь привести температуру к норме. Вода была по-прежнему горячей, а банки с консервами вздулись: содержимое их кипело и раздувало оболочку. Солнце уменьшалось. Дэвид смотрел на него. Теперь это был гладкий светящийся шар. Неправильности, движущиеся пятна, вздымающиеся облака газа — ничего этого не было видно. Лишь корона, которую с Земли видно только во время затмений, простиралась во все стороны на миллионы миль. Молодой человек невольно вздрогнул, подумав, что прошел сквозь нее. Землю он миновал на расстоянии в пятнадцать миллионов миль; в телескоп видны были сквозь облака знакомые очертания континентов. Он почувствовал приступ ностальгии, а потом новую решимость удержать войну подальше от миллиардов людей, населяющих планету, — родину человечества, которая теперь распространилась далеко по Галактике.

Потом и Земля осталась позади. Мимо Марса, сквозь пояс астероидов — Старр стремился к Юпитеру, к этой миниатюрной солнечной системе внутри большой. Ее центром был Юпитер, больший, чем все остальные планеты, вместе взятые. Вокруг него четыре гигантских спутника; три из них — Ио, Европа и Каллисто — размером примерно с Луну, четвертый — Ганимед — гораздо больше. В сущности, Ганимед больше Меркурия, он почти так же велик, как Марс. Вдобавок десятки спутников — от нескольких сотен миль в диаметре до небольших скал. В корабельный телескоп Юпитер представлял собой растущий желтый шар, покрытый оранжевыми полосами, одна из которых некогда была известна как Большое Красное пятно. Три главных спутника, включая Ганимед, находились по одну сторону, четвертый — по другую.

Большую часть дня Счастливчик поддерживал шифрованное общение с работниками Совета на Марсе. Его эргометры непрерывно прощупывали пространство. Пролетало множество кораблей, но ему нужен был только один, с двигателем сирианской постройки; он узнал бы его немедленно. И он не ошибся. На расстоянии в двадцать миллионов миль показания прибора вызвали его первое подозрение. Старр свернул в том направлении, и характерный рисунок на эргометре стал заметней. На расстоянии в сто тысяч миль в телескоп стало можно разглядеть светлую точку. За десять тысяч миль она приняла форму корабля. Это был корабль Антона.

На расстоянии в тысячу миль (Ганимед находился от обоих кораблей на удалении в пятьдесят миллионов миль) Дэвид послал первое сообщение. Он потребовал, чтобы корабль Антона повернул к Земле. На расстоянии в сто миль он получил ответ — энергетический удар, от которого защитные генераторы взвыли и который потряс «Метеор», как будто тот столкнулся с другим кораблем. Осунувшееся лицо Счастливчика вытянулось.

Корабль Антона был вооружен лучше, чем он ожидал.

Глава 15. Часть ответа

Около часа корабли маневрировали, никто не получил преимущества. Корабль Старра быстрее, у Антона экипаж. Каждый из его людей специализировался на чем-то одном. Один нацеливал оружие, другой стрелял, третий контролировал реактор, а сам Антон руководил всеми операциями. Дэвиду же приходилось заниматься всем; он решил воздействовать словами.

— Вам не добраться до Ганимеда, Антон, а ваши друзья там не станут действовать, пока не выяснят, в чем дело… С вами покончено, Антон, мы знаем ваши планы… Бесполезно посылать сообщение на Ганимед; мы глушим ваш субэфир с Юпитера. Ничего не прорвется… Приближаются правительственные корабли, Антон. Счет идет на минуты. Их немного у вас осталось… Сдавайтесь, Антон. Сдавайтесь.

Все это время «Метеор» увертывался от такого концентрированного огня, какого раньше никогда не испытывал. И не все залпы удавалось отклонить. Энергия «Метеора» истощалась. Дэвиду хотелось думать, что корабль Антона в таком же положении, но сам он стрелял гораздо реже и не попал ни разу.

Он не смел оторвать взгляд от экрана. До прибытия земных кораблей остается много часов. Если запасы энергии «Метеора» истощатся, Антон оторвется и полетит к Ганимеду, а хромающий «Метеор» сможет только преследовать, но захватить его не сможет… Или если вдруг на экране появятся корабли пиратского флота… Счастливчик не решался загадывать дальше. Возможно, он ошибся, не доверив это дело с самого начала правительственным кораблям. Нет, сказал он себе, только «Метеор» мог перехватить Антона на расстоянии в пятьдесят миллионов миль от Ганимеда; только скорость «Метеора»; что еще важнее, только эргометры «Метеора». На таком расстоянии от Ганимеда можно призывать флот на помощь. Ближе — и такая помощь станет опасной. Неожиданно ожил приемник Старра, который все время был включен. На экране появилось беззаботное улыбающееся лицо Антона.

— Я вижу, вы опять ушли от Динго.

— Опять. Вы признаете, что во время толчковой дуэли Динго действовал по приказу?

Встречный луч энергии внезапно приобрел могучую силу, Счастливчик с трудом увернулся, ускорение вдавило его в кресло. Антон рассмеялся:

— Не смотрите на меня слишком внимательно. Значит, тогда вы почти поверили. Конечно, Динго действовал по приказу. Мы знали, что делаем. Динго не знал, кто вы на самом деле, а я знал. Почти с самого начала.

— Но это знание вам не помогло, — сказал Дэвид.

— Это Динго оно не помогло. Вам будет интересно узнать, что он… скажем, наказан. Нехорошо делать ошибки. Но не будем говорить об этом. Хочу только сказать, что до сих пор было забавно, но теперь уже нет.

— Вам некуда уходить.

— Попробую на Ганимед.

— Вас остановят.

— Правительственные корабли? Я их не вижу. А больше никто не может перехватить меня.

— Я могу.

— Вы меня перехватили. Но что вы со мной можете сделать? Судя по вашим действиям, вы на корабле один. Если бы я это знал с самого начала, я бы так долго не возился с вами. Нельзя воевать против целого экипажа.

Старр ответил негромким напряженным голосом:

— Я протараню вас. Уничтожу ваш корабль.

— И себя самого. Помните это.

— Неважно.

— Пожалуйста. Вы говорите как космический скаут. Скоро начнете читать вступительную клятву скаутов.

Дэвид повысил голос:

— Люди на корабле, слушайте! Если ваш капитан попробует оторваться в направлении Ганимеда, я протараню ваш корабль. Это верная смерть для всех вас. Сдавайтесь. Обещаю вам справедливый суд. Обещаю снисхождение, если вы будете помогать мне. Не позволяйте Антону рисковать вашей жизнью ради его сирианских друзей.

— Говори, правительственный мальчик, говори, — ухмыльнулся Антон. — Пусть слушают. Они знают, какого суда им ждать, знают о вашем снисхождении. Инъекция энзимного яда. — Он быстро щелкнул пальцами, как будто всаживал иглу шприца в чью-то руку. — Вот что они получат. Они тебя не боятся. Прощай, правительственный мальчик.

Указатель гравиметра Старра дрогнул, корабль Антона набрал скорость и устремился прочь. Дэвид следил за ним на экране. Где правительственные суда? Разрази весь космос, где правительственные суда? Он увеличил ускорение. Игла гравиметра снова двинулась. Расстояние между кораблями уменьшилось. Корабль Антона прибавил скорости, «Метеор» тоже. Но ускорительные возможности «Метеора» выше. Улыбка не покидала лица Антона.

— Между нами пятьдесят миль, — сказал он.

— Сорок пять.

Еще пауза.

— Сорок. Ты помолился, правительственный мальчик?

Старр не отвечал. Для него выхода не было. Придется таранить. Не дать Антону уйти, не позволить войне прийти на Землю. Придется остановить пиратов самоубийством, если другого пути не будет. Корабли медленно сближались друг с другом по длинной касательной.

— Тридцать, — лениво заметил Антон. — Вы никого не испугаете. В конце концов, вы выглядите глупцом. Отворачивайте и летите домой, Старр.

— Двадцать пять, — упрямо возразил Дэвид. — У вас пятнадцать минут на решение — сдаться или погибнуть. — Он подумал, что у него самого тоже пятнадцать минут — победить или умереть.

На экране за Антоном появилось чье-то лицо. Палец был прижат к тонким бледным губам. Должно быть, взгляд Счастливчика дрогнул. Он попытался скрыть это, отведя глаза. Оба корабля шли с максимальным ускорением.

— В чем дело, Старр? — спросил Антон. — Испугались? Сердце слишком бьется? — Глаза его искрились, губы разошлись в улыбке.

Неожиданно Дэвид понял, что Антон наслаждается, что он считает все происходящее захватывающей игрой, что для него это только средство продемонстрировать свою власть. Старр понял, что Антон никогда не сдастся, что он скорее позволит протаранить свой корабль, чем отступит. И понял, что ему не избежать смерти.

— Пятнадцать миль, — сказал Старр.

За Антоном лицо Хансена. Отшельника! И он что-то держит в руке.

— Десять миль, — сказал Дэвид. Потом: — Шесть миль. Я протараню вас. Клянусь космосом, протараню.

Бластер! Хансен держит бластер.

Счастливчик дышал с трудом. Если Антон повернется… Но Антон ни на секунду не выпускал лицо противника из виду. Он ждал появления страха. Дэвид хорошо понимал мысли пирата. Даже если бы звук был громче, чем прицеливание из бластера, Антон бы не обернулся. Заряд попал в спину. Смерть наступила так неожиданно, что, хоть улыбка и исчезла с лица Антона, выражение жестокой радости — нет. Антон упал на экран, и лицо его на мгновение прижалось к нему, оно стало большим и мертвыми глазами продолжало смотреть на Старра. Тот услышал крик Хансена:

— Все назад! Хотите умереть? Мы сдаемся. Берите нас, Старр!

Дэвид повернул корабль на два градуса. Достаточно, чтобы разойтись.

Его эргометр показывал, что правительственные корабли близко. Наконец-то они пришли. Экраны корабля Антона светились белым цветом — как бы в знак сдачи.

Общеизвестно, что флот всегда недоволен, когда Совет Науки вмешивается в то, что военные считают своим делом. Особенно если вмешательство успешно. Дэвид Старр знал это хорошо. Он был вполне подготовлен к плохо скрываемому разочарованию адмирала.

Адмирал сказал:

— Доктор Конвей объяснил мне ситуацию, Старр, и мы одобряем ваши действия. Однако вы должны знать, что флот осознавал сирианскую опасность и тщательно подготовился к ней. Независимые действия Совета могли принести большой вред. Скажите об этом доктору Конвею. Координатор просил меня сотрудничать с Советом в дальнейших действиях против пиратов, но, — адмирал добавил упрямо, — я не могу согласиться с вашим предложением отложить нападение на Ганимед. Я считаю, что в делах, связанных со сражением и победой, флот может принимать собственные решения.

Адмиралу было за пятьдесят, он не привык на равных обсуждать подобные дела с кем бы то ни было, а тем более с молодым человеком, вдвое моложе его. Квадратное лицо с колючими седыми усами ясно показывало это.

Счастливчик устал. Сказывалось длительное напряжение — только теперь, после того как корабль Антона был захвачен, а его экипаж оказался в заключении. Тем не менее он оставался невозмутимым.

— Я думаю, если мы вначале очистим астероиды, сирианцы и Ганимед автоматически перестанут быть проблемой.

— Добрая Галактика, молодой человек, что вы хотите сказать вашим «очистим»? Мы безуспешно пытались сделать это в течение двадцати пяти лет. Очищать астероиды — все равно что гнаться за перьями. А что касается базы сирианцев, мы знаем, где она, и хорошо представляем себе ее силу. — Он слегка улыбнулся. — Совету, возможно, трудно в это поверить, но мы не меньше его готовились к действиям. Может быть, даже больше. Например, я знаю, что в моем распоряжении достаточно сил, чтобы сломить сопротивление на Ганимеде. Мы готовы к битве.

— Я не сомневаюсь, что вы готовы и что вы разобьете сирианцев. Но те, что на Ганимеде, — это еще не весь Сириус. Вы можете быть готовы к битве, но готовы ли вы к долгой и дорогостоящей войне?

Адмирал покраснел.

— Меня просили сотрудничать, но я не могу рисковать безопасностью Земли. Я не могу при нынешних условиях поддержать план, по которому наш флот рассредоточивается среди астероидов, а сирианская экспедиция находится в Солнечной системе.

— Не дадите ли вы мне час? — прервал его Старр. — Один час, чтобы поговорить с Хансеном, пленником, которого приняли на борт этого корабля как раз перед вашим прибытием, сэр?

— А чем это поможет?

— Через час увидите.

Адмирал сжал губы.

— Час может быть очень ценен. Он может быть бесценным… Ну хорошо, начинайте, но побыстрее. Посмотрим, что это даст.

— Хансен! — позвал Дэвид, не отрывая взгляда от адмирала.

Появился отшельник. Он выглядел усталым, но улыбнулся Счастливчику. Очевидно, пребывание на пиратском корабле не отразилось на его настроении. Он сказал:

— Восхищаюсь вашим кораблем, мистер Старр. Прекрасная работа.

— Послушайте, — прервал адмирал. — Давайте не будем. Кончайте с этим, Старр. Ваш корабль тут ни при чем.

Дэвид начал:

— Ситуация такова, мистер Хансен. Мы остановили Антона — с вашей бесценной помощью, за что я вас благодарю. Это значит, что враждебные действия со стороны сирианцев откладываются. Но нам нужна не просто отсрочка. Мы должны полностью устранить опасность, и, как уже сказал адмирал, времени у нас мало.

— Как я могу помочь? — спросил Хансен.

— Отвечая на мои вопросы.

— С радостью, но я рассказал все, что знал. Мне жаль, что этого оказалось мало.

— Но пираты считали вас опасным человеком. Они сильно рисковали, отнимая вас у нас.

— Этого я не могу объяснить.

— Возможно, вы что-то знаете и сами об этом не подозреваете. Что-то очень опасное для них.

— Не понимаю что.

— Они вам верили. Вы сами мне сказали, что богаты, у вас недвижимость на Земле. Вы гораздо богаче, чем обычный отшельник. Тем не менее пираты хорошо обращались с вами. Или по крайней мере не обращались плохо. Они вас не грабили. Они оставили ваш роскошный дом в целости и сохранности.

— Вспомните, мистер Старр, что я тоже им помогал.

— Не очень много. Вы говорили, что позволяли им садиться на вашу скалу, иногда оставлять людей, и это, по существу, все. Если бы они просто застрелили вас, у них было бы все это и ваша квартира в придачу. Вдобавок им не пришлось бы бояться предательства. Вы ведь предали их.

Хансен мигнул.

— Тем не менее это так. Я сказал вам правду.

— Да, то, что вы говорили мне, правда. Но не вся правда. У пиратов должна была быть причина доверять вам. Они должны были знать, что для вас связываться с правительством означает смерть.

— Я говорил вам об этом.

— Вы говорили, что стали их пособником, но они поверили вам раньше, до того, как вы стали им помогать. Иначе они начали бы с того, что сожгли бы вас из бластера. Позвольте высказать догадку. До того, как стать отшельником, вы сами были пиратом, Хансен, и Антон и его люди об этом знали. Что скажете?

Хансен побледнел. Дэвид повторил:

— Что скажете, Хансен?

Хансен очень тихо ответил:

— Вы правы, мистер Старр. Некогда я был членом экипажа пиратского корабля. Это было давно. Я старался забыть об этом. Поселился на астероиде и не думал о Земле. Когда появились новые пираты и встретились со мной, у меня не было выхода. Когда появились вы, у меня впервые возникла возможность рискнуть и встретиться с законом. Ведь прошло двадцать пять лет. И в мою пользу будет тот факт, что я рисковал жизнью, спасая жизнь члена Совета. Поэтому я так стремился сразиться с пиратами на Церере. Хотел, чтобы были еще факты в мою пользу. Я убил Антона, вторично спасая вашу жизнь. Вы говорите, что я дал Земле возможность избежать войны. Я был пиратом, мистер Старр, но это миновало, и я думаю, счет у нас равный.

— Хорошо, — сказал Дэвид. — Пока все хорошо. Итак, есть ли у вас информация, которую вы ранее скрывали?

Хансен покачал головой. Старр заметил:

— Вы скрыли, что были пиратом.

— Но это не имеет значения. И вы сами узнали это. Я не пытался отрицать.

— Хорошо, посмотрим, не найдем ли еще что-нибудь, что вы не станете отрицать. Вы ведь сказали не всю правду.

Хансен удивился.

— А что я не сказал?

— Что вы никогда не переставали быть пиратом. Что вы тот человек, о котором упомянули при мне лишь однажды, после моей дуэли с Динго. Что вы и есть так называемый босс. Да, мистер Хансен, вы глава всех пиратов астероидов.

Глава 16. Весь ответ

Хансен вскочил со стула и остался стоять. Дыхание со свистом вырывалось из его рта. Адмирал, не менее удивленный, воскликнул:

— Великая Галактика! Молодой человек! О чем это вы? Вы серьезно?

Счастливчик продолжил:

— Садитесь, Хансен, и попробуем взглянуть на это дело со стороны. Обсудим его. Если я не прав, возникнет противоречие. Все началось с капитана Антона, появившегося на «Атласе». Антон был умным и способным человеком, хоть и не совсем нормальным. Он не поверил мне, не поверил в мой рассказ. Он сделал объемные фотографии. Это сделать было нетрудно, я даже не заметил. Он послал их боссу. Босс решил, что он меня узнал. Несомненно, Хансен, если босс вы, то все подтверждается: увидев меня позже, вы на самом деле узнали меня. Босс отправил приказ убить меня. Антону показалось забавным, если он выполнит приказ путем толчковой дуэли с Динго. Динго получил точное указание убить меня. Антон признал это в нашем последнем разговоре. Когда я вернулся, а Антон предварительно дал слово, что у меня будет возможность присоединиться к пиратам, вам пришлось выступить самому. Меня отправили на вашу скалу.

Хансен взорвался.

— Это безумие! Я не причинил вам никакого вреда. Я спас вас. Привез вас на Цереру.

— Да, и прилетели вместе со мной. Это была моя идея — проникнуть в пиратскую организацию, узнать о ее деятельности изнутри. У вас появилась аналогичная идея, и вы осуществили ее успешнее. Вы привезли меня на Цереру и явились сами. Вы узнали, насколько мы не подготовлены, насколько недооцениваем пиратов. Это означало, что вы можете действовать.

Теперь становится понятен смысл рейда на Цереру. Я думаю, что вы каким-то образом связались с Антоном. Существуют ведь карманные субэфирные передатчики, и можно разработать очень хитрые коды. Вы отправились вверх по коридорам не сражаться с пиратами, а присоединиться к ним. Они не убили вас, а «захватили». Очень странно. Если ваш рассказ правдив, вы для них очень опасны. Они должны были убить вас, как только вы появились. Вместо этого они не причинили вам никакого вреда. Вместо этого они посадили вас на корабль Антона, флагманский корабль пиратов, и повезли на Ганимед. Вас даже не связали, не приставили надзирателей. Вы могли тихонько встать за Антоном и застрелить его.

Хансен воскликнул:

— Но я ведь застрелил его! Зачем, во имя Земли, мне стрелять в него, если я тот, за кого вы меня принимаете?

— Потому что он был безумцем. Он готов был скорее подвергнуться тарану, чем отступить и потерять лицо. У вас большие планы, вы не хотели умирать, чтобы удовлетворить его тщеславие. Вы знали, что, если даже мы остановим Антона, это означает только задержку. Напав вслед за этим на Ганимед, мы все равно развяжем войну. А вы, продолжая играть роль отшельника, найдете возможность улизнуть и снова стать самим собой. Что такое смерть Антона и утрата корабля по сравнению с этим?

Хансен сказал:

— А какие у вас доказательства? Все одни догадки. Где доказательства?

Адмирал, который все время переводил взгляд от одного к другому, зашевелился.

— Послушайте, Старр, это мой человек. Мы добудем у него правду.

— Не торопитесь, адмирал. Мой час еще не закончился… Догадки, Хансен? Продолжим. Я пытался вернуться на вашу скалу, но у вас не было координат. Это странно, несмотря на ваши старательные объяснения. Я рассчитал координаты по траектории нашего полета на Цереру; оказалось, что они соответствуют запретной зоне, где не может находиться ни один астероид, если он обычный, конечно. Поскольку я знал, что мои расчеты верны, я понял, что ваш астероид находится там вопреки законам природы.

— Что? — спросил адмирал.

— Я хочу сказать, что астероиду, если он маленький, не обязательно крутиться на орбите. Он может быть снабжен гиператомными двигателями и передвигаться как космический корабль. Как иначе объяснить присутствие астероида в запретной зоне?

Хансен громко запротестовал:

— Говорить — еще не значит делать. Я не знаю, почему вы так поступаете со мной, Старр. Вы меня испытываете? Это хитрость?

— Никакой хитрости, мистер Хансен, — ответил Дэвид. — Я вернулся на вашу скалу. Я не думал, что вы передвинете ее далеко. Астероид, который может передвигаться, имеет определенные преимущества. Как бы часто его ни наблюдали, отмечали координаты и рассчитывали орбиту, наблюдателей и преследователей всегда можно поставить в тупик, передвинув астероид. В то же время передвижение астероида означает определенный риск. Астроном, оказавшийся в этот момент у телескопа, может удивиться, почему это астероид выходит из плоскости эклиптики или движется по запретной зоне. Или, если он достаточно близко, может заметить выхлопы реактора с одной стороны.

Я думаю, что вы уже двигали астероид навстречу кораблю Антона, чтобы я смог на нем высадиться. Я был уверен, что вновь вы двинете его не скоро и не далеко. Может быть, в ближайший рой, чтобы спрятать его там. Поэтому я вернулся и принялся искать среди ближайших астероидов такой, который подойдет по форме и размеру. И нашел. Нашел астероид, который одновременно является базой, фабрикой, кладовой, и на нем услышал звук гигантского гиператомного двигателя, вполне способного передвинуть его в пространстве. Вероятно, он привезен с Сириуса.

Хансен возразил:

— Но ведь это не была моя скала?

— Неужели? На ней меня ждал Динго. Он похвастал, что ему и не нужно было следовать за мной: он знал, куда я направляюсь. Единственное место, о котором он знал, что я туда могу направиться, — это ваша скала. Отсюда я заключаю, что на одном конце скалы находится ваша жилая квартира, а на другом — пиратская база.

— Нет, нет! — закричал Хансен. — Пусть рассудит адмирал. Есть тысячи астероидов, похожих по форме и размеру на мой, и я не отвечаю за случайные слова пирата.

— Есть и еще доказательства, которые покажутся вам убедительнее. На пиратской базе оказалась долина между двумя утесами; она полна использованных консервных банок.

— Консервные банки! — закричал адмирал. — Что, во имя Галактики, это значит, Старр?

— Хансен на своей скале бросал использованные банки в такую долину. Он сказал, что не хочет, чтобы его скалу сопровождали отбросы. На самом деле он, наверно, не хотел, чтобы они выдали его. Когда мы покидали скалу, я видел эту долину. И увидел снова, когда мы приближались к базе пиратов. Именно поэтому я обследовал этот астероид первым. Посмотрите на этого человека, адмирал, и ответьте, сомневаетесь ли вы в том, что я говорю правду.

Лицо Хансена было искажено яростью. Это был уже совсем другой человек. Все следы добродушия исчезли.

— Ладно. Что с того? Чего вы хотите?

— Хочу, чтобы вы вызвали Ганимед. Я уверен, что вы уже вели переговоры. Они вас знают. Скажите им, что астероиды сдались Земле и выступят вместе с ней против Сириуса, если понадобится.

Хансен рассмеялся:

— Зачем мне это? Вы взяли меня, но не взяли астероиды. И не сможете очистить их.

— Сможем, если захватим вашу скалу. На ней ведь все необходимые данные, не так ли?

— Попробуйте найти их, — хрипло ответил Хансен. — Попробуйте отыскать скалу среди тысяч других. Вы сами сказали, что она может двигаться.

— Найти ее будет легко, — ответил Счастливчик. — Поможет ваша долина с банками.

— Давайте. Осматривайте каждый астероид, пока не отыщете долину с банками. Вам потребуется миллион лет.

— Нет. День или около того. Покидая пиратскую базу, я ненадолго задержался и прожег долину тепловым лучом. Растопил банки, а потом они застыли большим сверкающим металлическим горбом. Атмосферы там нет, ржаветь металл не будет, поэтому он останется сверкающим, как гол из фольги в толчковой дуэли. Отражение Солнца от него далеко видно. Церерской Обсерватории нужно разделить небо на участки и поискать астероид, который в десять раз ярче, чем должен быть по размеру. Я попросил начать поиски незадолго до того, как отправился на свидание с Антоном.

— Это ложь.

— Неужели? Задолго до того, как я достиг Солнца, пришло субэфирное сообщение с фотографиями. Вот они. — Старр достал фотографии из-под бумаги на столе. — Стрелка указывает на яркое пятнышко. Это ваша скала.

— Думаете, вы меня напугали?

— Хотел бы. На скале высадились корабли Совета.

— Что? — взревел адмирал.

— Нельзя было терять времени, сэр, — сказал Дэвид. — Мы нашли жилые помещения Хансена на другом конце и соединительный туннель между ними и пиратской базой. Вот здесь полученные по субэфиру документы, в которых координаты ваших основных баз, Хансен, и фотографии самих баз. Это доказательство, Хансен?

Хансен упал на стул. Рот его исказился в бессильных рыданиях. Старр добавил:

— Я проделал все это, чтобы убедить вас, Хансен, что вы проиграли. Проиграли полностью и окончательно. У вас ничего не осталось, кроме жизни. Не даю никаких обещаний, но если вы сделаете то, что мне нужно, то сохраните по крайней мере жизнь. Вызовите Ганимед.

Хансен беспомощно смотрел на свои пальцы.

Адмирал со сдержанным гневом сказал:

— Совет очистил астероиды? Зачем он взялся за это дело? Почему не поставил в известность Армию?

Счастливчик спросил:

— Ну как, Хансен?

— Какая теперь разница? — ответил тот. — Сделаю.

Конвей, Хенри и Верзила встречали Дэвида в космопорту, когда он вернулся на Землю. Они пообедали вместе в Стеклянной комнате на самом верху Планетарного ресторана. Округлые стены комнаты были сделаны из стекла, прозрачного только изнутри; сквозь стены виднелись теплые огни города, терявшиеся в окружающих равнинах. Хенри сказал:

— Хорошо, что Совет нашел базы пиратов до того, как этим занялся флот. Военные действия не решили бы проблемы.

Конвей кивнул.

— Ты прав. На опустевших астероидах могли бы появиться новые поколения пиратов. Большинство их людей и не подозревало, что они действуют на стороне Сириуса. Это обычные люди, которые ищут лучшей жизни. Я думаю, мы убедим правительство амнистировать тех, кто не участвовал в пиратских рейдах, а таких там большинство.

— Кстати, — заметил Старр, — помогая им развивать астероиды, финансируя и увеличивая их дрожжевые фермы, поставляя им воду, воздух, энергию, мы обеспечиваем безопасность на будущее. Лучшая защита от преступников в астероидах — это мирное и процветающее сообщество там, на месте. В этом основа устойчивого мира.

Верзила воинственно возразил:

— Не морочь себе голову. Мир до тех пор, пока Сириус не решится попробовать снова.

Дэвид положил руку на голову нахмурившегося маленького человека и шутливо оттолкнул его.

— Верзила, мне кажется, ты жалеешь, что лишился маленькой войны. Что с тобой? Не можешь хоть немного отдохнуть?

Конвей сказал:

— Знаешь, Счастливчик, ты должен был нам больше рассказать с самого начала.

— Я сам хотел бы, — ответил молодой человек, — но мне нужно было одному иметь дело с Хансеном. Тут есть важные личные причины.

— Но когда ты впервые заподозрил его? Что его выдало? — спросил Конвей. — То, что астероид оказался в запретной зоне?

— Это было последним звеном, — сказал Старр. — Я понял, что он не просто отшельник, через час после первой встречи. С этого времени я знал, что для меня он важнее всех в Галактике.

— А как насчет объяснения? — Конвей насадил на вилку последний кусок бифштекса и принялся сосредоточенно жевать.

Дэвид продолжал:

— Хансен узнал во мне сына Лоуренса Старра. Сказал, что встречался с отцом, и сказал правду. Ведь члены Совета мало кому известны, и, чтобы объяснить, как он увидел сходство, нужно признать личную встречу. Но в этом признании было два странных момента. Он сказал, что сходство особенно сильно, когда я сержусь. Так он сказал. Но вы рассказывали, дядя Гектор и дядя Гус, что отец редко сердился. «Смеющийся» — вот обычное определение, которое вы использовали, говоря об отце. Далее, прибыв на Цереру, Хансен ни одного из вас не узнал. Даже ваши имена ничего ему не сказали.

— А в этом что странного? — спросил Хенри.

— Вы двое были неразлучны с отцом. Как мог Хансен встречаться с отцом и не знать вас? Встретиться с отцом в таких обстоятельствах, когда он был в гневе, и запомнить его лицо на всю жизнь, так чтобы суметь узнать его во мне через двадцать пять лет? Есть лишь одно объяснение. Отец не был с вами только во время своего последнего полета на Венеру, и Хансен присутствовал при его убийстве. И он не был рядовым пиратом. Рядовой пират не становится настолько богат, чтобы построить себе на астероиде роскошное жилище и провести двадцать пять лет, создавая новую пиратскую организацию вместо разгромленной с самого начала. Должно быть, он был капитаном напавшего пиратского корабля. Тогда ему было тридцать лет: подходящий возраст для капитана.

— Великий космос! — ошеломленно воскликнул Конвей.

Верзила негодующе завопил:

— И ты не застрелил его?

— Зачем? У меня были более важные дела, чем личная месть. Да, он убил моего отца и мать, но мне все равно приходилось быть с ним вежливым. По крайней мере на время.

Счастливчик поднес к губам чашку кофе и остановился, чтобы взглянуть на город.

Он сказал:

— Хансен проведет остаток жизни в тюрьме на Меркурии, это большее наказание, чем быстрая легкая смерть. Сирианцы оставили Ганимед, значит, будет мир. Это для меня в десять раз лучшая награда, чем его смерть; и лучшая дань памяти моим родителям.

Айзек Азимов Лакки Старр и океаны Венеры

От автора

Эта книга была впервые опубликована в 1954 году, и описание Венеры соответствует представлениям того времени. Однако с тех пор знания астрономов о внутренних планетах Солнечной системы значительно выросли.

В конце 50-х годов радиоволны, отраженные от Венеры, заставили предположить, что ее поверхность нагрета значительно больше, чем считалось ранее. 27 августа 1962 года космическая станция «Маринер-2» вылетела в направлении Венеры и 14 декабря 1962 года прошла мимо нее на расстоянии в 21 тысячу миль. Проведенные ею измерения показали, что поверхностная температура действительно значительно выше точки кипения воды.

Это означает, что Венера не только не имеет покрывающего всю поверхность океана, как описано в этой книге, — она вообще не имеет океанов. Вся вода Венеры находится в парообразном состоянии в виде облаков, а поверхность чрезвычайно горяча и суха. Атмосфера Венеры плотнее, чем считалось раньше, и состоит почти исключительно из двуокиси углерода.

В 1954 году не был также известен период обращения Венеры вокруг своей оси. В 1964 году лучи радара, отраженные от поверхности Венеры, показали, что она совершает один оборот за 243 дня (на 18 дней дольше ее года) и вращается в «неправильном» направлении сравнительно с другими планетами.

Я надеюсь, читателям книга понравится, хотя не хотел бы, чтобы они серьезно воспринимали то, что считалось «точным» в 1954 году, а сейчас совершенно устарело.

Айзек Азимов

Ноябрь 1970 г.

Глава 1. Сквозь облака Венеры

Дэвид Старр и Джон Верзила Джонс оттолкнулись от космической станции № 2 и поплыли к планетарному каботажному судну, ждавшему их с открытым шлюзом. Двигались они с легкостью, которую дает только долгая привычка к невесомости, хотя их тела казались громоздкими и неуклюжими в космических костюмах.

Верзила изогнул спину, двигаясь вверх, и повернул голову, чтобы еще раз взглянуть на Венеру. Голос его громко прозвучал в наушниках Старра.

— Великий космос! Ну и скала!

Каждый дюйм пятифутового тела Верзилы напрягся от этого зрелища.

Верзила родился и вырос на Марсе и никогда в жизни не был так близок к Венере. Он привык к красноватой планете и скалистым астероидам. А однажды он посетил зелено-голубую Землю. Но здесь перед ним было нечто серо-белое.

Венера заполняла половину неба. Она находилась всего в двух тысячах миль от космической станции. Другая космическая станция располагалась на противоположной стороне планеты. Они действовали как приемные пункты для всех космических кораблей, направлявшихся к Венере; вращались вокруг планеты с периодом в три часа, гоняясь друг за другом, как щенок гоняется за своим хвостом.

Впрочем, с космической станции, как ни близка она была к Венере, на поверхности планеты ничего нельзя было рассмотреть. Не видны были ни континенты, ни океаны, ни пустыни или горы, ни зеленые долины. Белизна, только яркая белизна, перемежающаяся движущимися серыми полосами.

Турбулентный облачный слой покрывал почти всю поверхность Венеры, а серые полосы означали края, где сталкивались облачные массы. На этих границах пар устремлялся вниз, и под серыми линиями на невидимой поверхности Венеры шел дождь.

Старр сказал:

— Не стоит смотреть на Венеру, Верзила. Скоро насмотришься вдоволь. Лучше попрощайся с Солнцем.

Верзила фыркнул. Для его привыкших к условиям Марса глаз даже земное Солнце казалось разбухшим и слишком ярким. Солнце, видимое с орбиты Венеры, — это раздувшееся чудовище. Оно в два с четвертью раза ярче земного, в четыре раза ярче знакомого Верзиле Солнца Марса. Лично он был рад, что облака на Венере всегда скрывают Солнце. И что на космической станции солнечный свет всегда затеняется.

Старр сказал:

— Ну, сумасшедший марсианин, ты входишь?

Верзила остановился у края шлюза, задержав свое тело одним движением руки. Он все еще смотрел на Венеру. Видимая половина ярко освещалась Солнцем, но на восточную сторону наползала ночная тень, она двигалась быстро вслед за стремительным полетом станции по орбите.

Счастливчик, продолжая подниматься, в свою очередь ухватился за край шлюза и шлепнул одетой в перчатку рукой Верзилу пониже спины. В невесомости маленькое тело Верзилы, поворачиваясь, медленно влетело внутрь, а фигура Старра повисла снаружи.

Мышцы на руке Дэвида сжались, и он легким, плавным движением вплыл вверх и внутрь. У него не было в этот момент причин веселиться, но он не мог сдержать усмешки при виде распростертого в воздухе Верзилы. Внешний люк закрылся, и Старр продвинулся внутрь.

Верзила сказал:

— Слушай, ты, вошь, однажды я наступлю на тебя, и сможешь тогда…

Воздух со свистом ворвался в помещение, и внутренний люк открылся. Быстро вплыли два человека, уворачиваясь от болтающихся ног Верзилы. Передний, коренастый парень с удивительно большими усами, спросил:

— Что-нибудь случилось, джентльмены?

Второй, светловолосый, более высокий и худой, но с такими же длинными усами, сказал:

— Чем вам помочь?

Верзила высокомерно ответил:

— Поможете, если отойдете, чтобы мы могли снять скафандры.

Говоря это, он опустился на пол и начал раздеваться. Дэвид уже снял свой костюм.

Все прошли через внутренний люк, который закрылся за ними. Костюмы, поверхность которых была космически холодна, начали покрываться изморозью в теплом влажном воздухе. Верзила бросил их на покрытые кафелем стойки, где с них стечет вода.

Темноволосый сказал:

— Посмотрим. Вы двое — Уильям Уильямс и Джон Джонс. Верно?

Старр ответил:

— Я Уильямс.

Использовать псевдоним даже в обычных условиях стало для него второй натурой. Члены Совета Науки всегда избегали гласности. Теперь, когда положение на Венере очень сложно и неопределенно, это было особенно важно.

Дэвид продолжал:

— Я думаю, наши документы в порядке и багаж на борту.

— Все в порядке, — ответил темноволосый. — Я Джордж Ривал, пилот, а это мой помощник Тор Джонсон. Отправляемся через несколько минут. Если вам что-нибудь понадобится, скажите нам.

Пассажирам показали их маленькую каюту, и Счастливчик про себя вздохнул. В космосе он себя хорошо чувствовал только в собственном скоростном крейсере «Метеор», который теперь отдыхал в ангаре космической станции.

Тор Джонсон глубоким голосом сказал:

— Кстати, позвольте вас предупредить, что, когда мы отойдем от станции, состояние невесомости кончится. Начнет увеличиваться тяготение. Если начнется космическая болезнь…

Верзила заорал:

— Космическая болезнь! Ты, тупица с внутренних планет, я мог еще ребенком переносить такие перегрузки, какие тебе и теперь не снятся! — Он ткнул пальцем в стену, сделал медленное сальто, снова коснулся стены и повис в полуфуте от пола. — Попробуй что-нибудь подобное, когда почувствуешь себя мужчиной.

Помощник пилота улыбнулся:

— Да, в эту полупинту немало хлама напихано, а?

Верзила мгновенно вспыхнул.

— В полупинту! Слушай, приятель… — закричал он, но Дэвид сжал его плечо, и маленький марсианин проглотил остаток предложения. — Поговорим на Венере, — мрачно закончил он.

Продолжая улыбаться, Тор вслед за пилотом отправился в рубку в носу корабля.

Верзила, чей гнев немедленно угас, с любопытством спросил у Дэвида:

— Послушай, что за усы! Никогда таких больших не видел!

Счастливчик ответил:

— Венерианский обычай, Верзила. На Венере их отращивают практически все.

— Неужели? — Верзила пальцем погладил губу. — Интересно, как я с ними смотрелся бы?

— С такими большими? — Счастливчик улыбнулся. — Они закрыли бы тебе все лицо.

Он увернулся от кулака Верзилы, и в этот момент пол дрогнул под их ногами и «Чудо Венеры» оторвалось от космической станции. Судно пошло по сокращающейся спирали, которая приведет их вниз, на Венеру.

Судно набирало скорость, и Старр ощутил, как спадает долго державшееся напряжение. Его карие глаза приобрели задумчивое выражение, а лицо расслабилось. Он был высок и выглядел хрупким, но под обманчивой тщедушностью скрывались стальные мускулы.

Жизнь уже дала Дэвиду в избытке и хорошего, и плохого. Еще ребенком он потерял родителей во время пиратского нападения вблизи Венеры, к которой сейчас приближался. Его вырастили ближайшие друзья отца, Гектор Конвей, нынешний глава Совета Науки, и Августас Хенри, возглавляющий секцию в той же организации.

Старр воспитывался и учился с единственным намерением: когда-нибудь стать членом Совета Науки, функции которого и влияние делали его наиболее известной организацией в Галактике.

Всего лишь год назад, после окончания академии, он стал полноправным членом этой организации и посвятил себя целиком усовершенствованию человека и защите его от врагов цивилизации. Он стал самым молодым членом Совета и, вероятно, останется таковым еще долго.

Но он уже выиграл свои первые сражения. В пустынях Марса и среди тускло освещенных скал пояса астероидов он встретился с преступниками и победил их.

Но война с преступностью и злом — не мимолетный конфликт, и теперь на Венере начали происходить неприятности, вызывавшие особое беспокойство, потому что их причина была совершенно неясна.

Глава Совета Гектор Конвей ущипнул себя за губу и сказал:

— Я не знаю, заговор ли это сирианцев против Солнечной Конфедерации или просто бандитизм. Наши тамошние люди считают дело серьезным.

Дэвид спросил:

— Послали туда кого-нибудь из наших уполномоченных по улаживанию конфликтов? — Он недавно вернулся из пояса астероидов и слушал с беспокойством.

Конвей ответил:

— Да. Эванса.

— Лу Эванса? — переспросил Счастливчик, и его темные глаза осветились радостью. — В академии мы жили в одной комнате. Он хорош.

— Да? Венерианское представительство Совета потребовало его отзыва и расследования по обвинению во взяточничестве.

— Что? — Старр в ужасе вскочил на ноги. — Дядя Гектор, это невозможно.

— Хочешь полететь туда и взглянуть сам?

— Я?! Мы с Верзилой вылетим, как только будет готов «Метеор»!

И вот теперь Дэвид задумчиво наблюдал в иллюминатор последнюю стадию полета. Ночная тень накрыла Венеру, и уже в течение часа видна была только чернота. Огромное тело Венеры закрыло все звезды.

Но вот они вновь на солнечной стороне, и в иллюминатор видно только серое. Теперь они слишком близки к планете, чтобы видеть ее целиком. Они даже слишком близки, чтобы разглядеть облака. В сущности, они уже внутри облачного слоя.

Верзила, только что прикончивший большой сандвич с цыпленком и салатом, вытер губы и сказал:

— Великий космос, не хотел бы я вести корабль через эту грязь.

Крылья корабля выдвинулись, чтобы использовать атмосферу, и в результате характер движения изменился. Чувствовались удары ветра, корабль слегка опускался и поднимался под их порывами.

Космические корабли не могут двигаться в плотной атмосфере. Поэтому планеты типа Земли или Венеры, окруженные густой атмосферой, требуют космических станций. К ним причаливают корабли из глубокого космоса. От этих станций каботажные суда с выдвигающимися крыльями переносят пассажиров через предательскую атмосферу на поверхность.

Верзила, который с закрытыми глазами мог провести корабль от Плутона до Меркурия, потерялся бы при первых признаках атмосферы. Даже Дэвид, который во время обучения в академии пилотировал каботажные суда, не взялся бы за это дело в плотных, все закрывающих облаках.

— До того как первые исследователи высадились на поверхности Венеры, земные наблюдатели видели только ее облака. О самой планете они тогда ничего не знали.

Верзила не ответил. Он заглядывал в целлофлексовый контейнер, проверяя, не завалялся ли там еще один сандвич.

Счастливчик продолжал:

— Они даже не могли определить, с какой скоростью вращается Венера и вращается ли вообще. Не знали состав венерианской атмосферы. Знали, что в ней есть двуокись углерода, но до конца второго тысячелетия астрономы считали, что в ней нет воды. Когда стали высаживаться с кораблей, человечество обнаружило, что это совсем не так.

Он замолчал. Вопреки собственному решению, мозг Старра вновь и вновь обращался к зашифрованной космограмме, которую они получили во время полета, когда Земля осталась в десяти миллионах миль позади. Космограмма была от Лу Эванса, которому он сообщил, что направляется к нему.

Ответ был короткий, резкий и ясный. Он гласил: «Держись подальше!»

И все! Не похоже на Эванса. Для Дэвида это послание означало неприятности, большие неприятности, так что он не стал «держаться подальше». Напротив, он увеличил ускорение корабля до предела.

Верзила говорил:

— Странно подумать, что когда-то люди все теснились на Земле. Не могли с нее улететь, как бы ни старались. Ничего не знали ни о Марсе, ни о Луне, ни о чем. У меня от этого мурашки по коже.

Именно в этот момент они пересекли облачный барьер, и даже мрачные мысли Старра рассеялись при виде открывшегося зрелища.

Оно было неожиданным. Только что они были окружены непроницаемым молочным туманом; в следующее мгновение вокруг был только прозрачный воздух. Внизу все купалось в ясном, жемчужном свете. Наверху колыхалась серая масса облачного слоя.

Верзила сказал:

— Эй, Счастливчик, смотри!

Внизу на многие мили во всех направлениях тянулась сплошная сине-зеленая растительность. Никаких подъемов или спусков. Поверхность абсолютно ровная, как будто срезана гигантским атомным ножом.

Не видно ничего, что было бы нормальным для земных просторов. Ни дорог или домов, ни городов или рек. Только сине-зеленая, неизменная, насколько можно видеть, ровная поверхность.

Дэвид сказал:

— Это все из-за двуокиси углерода. Ею питается растительность. На Земле ее в воздухе только три сотых процента, а здесь почти десять процентов.

Верзила, проживший всю жизнь на марсианских фермах, знал о двуокиси углерода. Он сказал:

— Но почему так светло, несмотря на облака?

Счастливчик улыбнулся.

— Ты забыл, Верзила. Солнце здесь вдвое ярче, чем на Земле.

Но тут он взглянул в иллюминатор, и улыбка его исчезла.

— Странно! — пробормотал он.

Неожиданно он отвернулся от окна.

— Верзила, — сказал он, — пошли в пилотскую рубку.

Двумя шагами он вылетел из каюты. Еще два шага — и он у рубки. Дверь не закрыта. Он распахнул ее. Оба пилота, Джордж Ривал и Тор Джонсон, на своих местах, не отрываются от приборов. Они не повернулись.

Старр сказал:

— Парни…

Никакого ответа.

Он коснулся плеча Джонсона, и рука помощника пилота раздраженно дернулась, сбрасывая его руку.

Молодой советник схватил Джонсона за плечи и закричал:

— Хватай второго, Верзила!

Маленький человечек уже занимался этим без лишних вопросов, действуя с сумасшедшей энергией.

Старр отбросил от себя Джонсона. Тот пошатнулся, выпрямился и устремился к нему. Счастливчик увернулся от удара и выбросил руку вперед, к челюсти противника. Джонсон упал без чувств. В тот же момент тренированным движением Верзила завернул руку Джорджа Ривала, бросил его на пол и сильным ударом лишил сознания.

Верзила вытащил обоих пилотов из рубки и закрыл дверь. Он вернулся и обнаружил, что Счастливчик лихорадочно работает у приборов.

Только тут он спросил:

— Что случилось?

— Мы не выравнивали траекторию, — мрачно ответил Дэвид. — Я смотрел на поверхность: она приближалась слишком быстро. И все еще продолжает.

Он отчаянно пытался найти ручку, которая управляет элеронами, этими лопастями, контролирующими угол полета. Синяя поверхность Венеры стала гораздо ближе. Она летела им навстречу.

Глаза Старра устремились к показателю давления. Этот прибор измерял вес окружающего воздуха. Чем больше его показания, тем ближе они к поверхности. Теперь стрелка двигалась медленнее. Кулак Счастливчика опустился на рычаг. Должно быть, этот! Дэвид не решался слишком быстро поворачивать ручку, иначе элероны просто снесет ревущим ветром. Но до нулевой отметки оставалось не более пятисот футов.

Ноздри его раздувались, рельефно выступили жилы на шее. Он повернул элероны против ветра.

— Мы выравниваемся, — выдохнул Верзила. — Выравниваемся…

Но времени уже не было. Сине-зеленая поверхность заполнила весь иллюминатор. Затем, со слишком большой скоростью и под слишком большим углом, «Чудо Венеры», несущее на себе Счастливчика Старра и Верзилу Джонса, ударилось о поверхность планеты.

Глава 2. Под морским куполом

Если бы поверхность Венеры была тем, чем казалась с первого взгляда, «Чудо Венеры» разбилось бы на куски и сгорело. И карьера Дэвида Старра оборвалась бы.

К счастью, растительность, которая казалась глазу столь плотной, не была ни травой, ни кустарниками. Это были водоросли. И плоская поверхность была не почвой, не скалой, а водой, поверхностью океана, который окружал и покрывал всю Венеру.

Но даже и об эту поверхность «Чудо Венеры» ударилось с громом, прорвав слой водорослей и погрузившись в глубину. Счастливчика и Верзилу бросило на стену.

Обычное судно погибло бы, но «Чудо Венеры» было создано для вхождения в воду на высокой скорости. Оно было необычайно прочно и имело обтекаемую форму. Крылья, которые Старр не успел, да и не сумел бы убрать, были оторваны, корпус застонал от удара, но не дал течи.

Вниз, вниз опускалось судно в зелено-черной мгле венерианского океана. Плотная растительность почти полностью поглотила рассеянный облаками свет сверху. Искусственное освещение на корабле не работало — по-видимому, вышло из строя при ударе.

Голова у Дэвида кружилась.

— Верзила! — позвал он.

Ответа не было. Старр вытянул руки, ощупывая окружающее. Рука его коснулась лица Верзилы.

— Верзила! — снова окликнул он. Потрогал грудь маленького марсианина: сердце билось ровно. Дэвид почувствовал облегчение.

Он не знал, что произошло с кораблем. Знал только, что не сможет управлять им в окружавшей его полной тьме. Он лишь надеялся, что сопротивление воды замедлит корабль, прежде чем он ударится о дно.

Он отыскал в кармане рубашки фонарик — маленький пластиковый стержень около шести дюймов длиной. Нажал пальцем: вспыхнул яркий луч, расширяющийся, но при этом не утрачивающий яркости.

Старр снова нащупал тело Верзилы и осторожно осмотрел его. На виске у марсианина была шишка, но, насколько можно судить, кости целы.

Веки Верзилы дрогнули. Он застонал.

Дэвид прошептал:

— Спокойно, Верзила. Все будет в порядке.

Сам он, выходя в коридор, был далеко не уверен в этом. Чтобы кораблю суждено было снова увидеть свой порт, пилоты должны жить и действовать.

Когда он вошел в каюту, они сидели и мигали при свете фонарика.

— Что случилось? — простонал Джонсон. — Я только что был у приборов, а потом… — В его глазах не было враждебности, только боль и смятение.

«Чудо Венеры» осталось частично управляемым. Корабль сильно пострадал, но огни впереди и сзади удалось зажечь, а запасные батареи давали энергию, необходимую для жизнеобеспечения. Слабо слышался шум винтов, и судно начало выполнять свою третью функцию. Этот корабль мог передвигаться не только в космосе и в воздухе, но и под водой.

В рубку вошел Джордж Ривал. Он был подавлен и явно смущен. На щеке у него виднелась царапина, которую Дэвид промыл, продезинфицировал и залил коагулянтом.

Ривал сказал:

— Есть несколько небольших течей, но я их заделал. Крыльев нет, основные батареи разбиты. Потребуется капитальный ремонт, но я считаю, что мы легко отделались. Вы хорошо поработали, мистер Уильямс.

Старр коротко кивнул.

— Расскажите, что случилось.

Ривал вспыхнул.

— Не знаю. Стыдно сказать, но я не знаю.

— А вы? — спросил Старр, обращаясь к помощнику.

Тор Джонсон, пытавшийся вернуть к жизни передатчик, покачал головой.

Ривал сказал:

— Последнее, что я помню: мы еще были в облачном слое. После этого ничего не помню. Пришел в себя, глядя на ваш фонарик.

Счастливчик спросил:

— Вы или Джонсон употребляете какие-нибудь наркотики?

Джонсон гневно взглянул на него:

— Нет. Никогда.

— Тогда почему вы потеряли сознание, причем одновременно?

Ривал ответил:

— Хотел бы я знать. Послушайте, мистер Уильямс, мы не дилетанты. У нас отличная репутация. — Он застонал. — Вернее, мы считались первоклассными пилотами. Вероятно, теперь нам больше не летать.

— Посмотрим, — сказал Дэвид.

— Слушайте, — вмешался Верзила, — что толку говорить о том, что уже произошло? Где мы сейчас? Вот что я хотел бы знать. Куда мы движемся?

Тор Джонсон ответил:

— Мы в стороне от маршрута. Могу сказать только это. Потребуется пять-шесть часов, чтобы добраться до Афродиты.

— Клянусь толстым Юпитером и его спутниками! — сказал Верзила, с отвращением глядя в темный иллюминатор. — Пять-шесть часов этой темноты?

Афродита — самый большой город Венеры, его население достигает четверти миллиона.

«Чудо Венеры» находилось еще в миле от города, но море вокруг уже было залито зеленым светом. В зеленом призрачном свечении ясно виднелись корпуса спасательных судов, вышедших им навстречу после того, как им удалось связаться с городом по радио. Они молчаливо двигались рядом.

Счастливчик и Верзила впервые увидели подводный город под куполом. Они почти забыли перенесенные неприятности, захваченные удивительным зрелищем.

С расстояния город казался огромным изумрудно-зеленым волшебным пузырем, дрожащим и раскачивающимся из-за движения воды. Смутно виднелись здания и легкие лучеобразные конструкции, которые удерживали купол под огромной массой воды.

По мере приближения город становился все больше и ярче. Толща воды, разделявшая их, уменьшалась, и город сверкал все сильнее. Афродита стала менее волшебной, более реальной, но еще более захватывающей.

Наконец они скользнули в огромный шлюз, способный вместить небольшой торговый флот или большой военный крейсер, и подождали, пока не выкачают воду. Когда это произошло, «Чудо Венеры» вплыло в город на подъемном поле.

Счастливчик и Верзила проследили за отправкой своего багажа, пожали руки Ривалу и Джонсону и на скиммере отправились в отель «Бельвью-Афродита».

Верзила смотрел в выпуклое окно скиммера, который легко двигался среди городских лучей над крышами зданий.

Он сказал:

— Значит, это Венера. Не думаю, что стоило добираться сюда. Да еще с такими приключениями. Никогда не забуду, как на нас устремился океан.

Дэвид ответил:

— Боюсь, это только начало.

Верзила беспокойно посмотрел на своего рослого товарища.

— Ты на самом деле так думаешь?

Старр пожал плечами.

— Зависит от многого. Посмотрим, что расскажет нам Эванс.

«Зеленый зал»[28] отеля «Бельвью-Афродита» был и в самом деле зеленым. Количество и способ освещения создавали впечатление, что столики и сидящие за ними посетители погружены в глубины океана. Потолок представлял собой внутреннюю поверхность чаши, под ним медленно вращался большой шарообразный аквариум, поддерживаемый искусно размещенными подъемными лучами. В воде росли венерианские водоросли, а между ними мелькали «морские ленты» — одна из красивейших форм животной жизни на этой планете.

Верзила вошел первым, решив ни на что, кроме обеда, не обращать внимания. Он был раздражен отсутствием кнопочного меню, обеспокоен присутствием настоящих живых официантов и негодовал из-за того, что в «Зеленом зале» подавали только то, что выбирала администрация отеля, и не делали никаких исключений. Его слегка смягчило то, что закуска оказалась вкусной, а суп вообще превосходным.

Зазвучала музыка, куполообразный потолок слегка засветился и медленно начал вращаться.

Верзила раскрыл рот, про обед он забыл.

— Ты только посмотри! — сказал он.

Счастливчик смотрел. Морские ленты были разного размера, от крошечных полосок двух дюймов длиной до широких мускулистых поясов, которые тянулись на ярд и больше. И все тонкие, как листок бумаги. Они двигались извиваясь, и волна проходила вдоль всего их тела.

И все светились; у каждой был свой цвет. Невероятное зрелище! По бокам каждой морской ленты тянулись сверкающие спирали: алые, розовые, оранжевые; меньше виднелось синих, голубых и фиолетовых; у самых крупных экземпляров встречалось белое сияние. И все это погружено в зеленый свет, лившийся с потолка. Плавая, ленты переплетались, и цвета перемешивались. Для зачарованного взгляда они казались живой движущейся радугой, которая сверкала в воде, каждый раз оживая все новыми и новыми комбинациями цветов.

Верзила неохотно вернулся к десерту. Официант назвал его «желеобразными плодами», и коротышка подозрительно посматривал на тарелку. Желеобразные плоды оказались мягкими оранжевыми овалами, слипавшимися друг с другом, но легко отделявшимися и ложившимися в ложку. В первое мгновение они казались сухими и безвкусными, но затем неожиданно превращались в густую сладкую жидкость, удивительно вкусную.

— Великий космос! — сказал удивленный Верзила. — Ты пробовал десерт?

— Что? — с отсутствующим видом переспросил Дэвид.

— Попробуй десерт. Похоже на ананасовый джем, только в тысячу раз вкуснее… В чем дело?

Старр сказал:

— У нас есть компания.

— Ах, вот оно что! — Верзила осторожно повернулся, как бы рассматривая остальных обедающих.

Дэвид негромко сказал:

— Спокойно, — и Верзила застыл.

Он услышал негромкие шаги: кто-то подходил к их столику. Он попытался обернуться как бы невзначай. Бластер он оставил в номере, но у него есть еще силовой нож в кармане пояса. Выглядит невинно, но в случае необходимости может разрезать человека надвое. Верзила осторожно нащупал его.

Сзади послышался голос:

— Разрешите присесть?

Верзила повернулся на стуле, сжимая в ладони нож, готовый к быстрому удару снизу вверх. Но подошедший не казался опасным. Толстяк, но костюм хорошо подогнан. Лицо круглое, седеющие волосы тщательно причесаны, хотя просвечивает лысина. Маленькие голубые глаза, полные дружелюбия. И, конечно, большие седые усы истинно венерианского фасона.

Счастливчик спокойно ответил:

— Конечно, садитесь.

Его внимание, казалось, было полностью занято чашкой горячего кофе, которую он держал в правой руке.

Полный человек сел. Положил руки на стол. Обнажил запястье, чуть заслонив его ладонью другой руки. На мгновение появилось быстро темнеющее овальное пятно. На нем загорелись золотые огоньки, образуя знакомые очертания Большой Медведицы и Ориона. Потом все исчезло, осталась пухлая рука и круглое улыбающееся лицо над нею.

Опознавательный знак Совета Науки нельзя ни подделать, ни имитировать. Метод его демонстрации, основанный на напряжении воли, составлял наиболее тщательно охраняемую тайну Совета.

Полный человек сказал:

— Меня зовут Мел Моррис.

Старр ответил:

— Я так и подумал, что это вы. Мне вас описали.

Верзила вернул нож на место. Мел Моррис был главой венерианской секции Совета. Верзила о нем слышал. Он почувствовал облегчение, но в чем-то был и разочарован. Он ожидал схватки — плеснуть в лицо толстяку кофе, перевернуть столик, ну и тому подобное.

Дэвид сказал:

— Венера кажется необыкновенно приятным местом.

— Обратили внимание на светящийся аквариум?

— Великолепное зрелище!

Венерианец улыбнулся и поднял палец. Официант принес ему чашку кофе. Моррис немного подождал, пока кофе остынет, потом негромко сказал:

— Вы, вероятно, разочарованы, увидев меня. Ожидали другого общества.

Старр холодно ответил:

— Я ожидал встречи с другом.

— Ну да, — продолжал Моррис, — вы ведь отправили сообщение члену Совета Эвансу, чтобы он вас встретил здесь.

— Вижу, вы это знаете.

— Да. За Эвансом уже некоторое время наблюдают. Вся его корреспонденция перехватывается.

Они говорили негромко. Даже Верзила с трудом разбирал слова. Все неторопливо прихлебывали кофе, внешне сохраняя полное спокойствие.

Счастливчик сказал:

— Вы поступили неправильно.

— Вы говорите как его друг?

— Да.

— И, вероятно, как друг он посоветовал вам держаться подальше от Венеры?

— Вы и это знаете.

— Да. И у вас было происшествие при посадке. Я прав?

— Да. Вы считаете, что Эванс опасался чего-нибудь подобного?

— Опасался? Великий космос, Старр, ваш друг Эванс организовал это происшествие.

Глава 3. Дрожжи!

Лицо Дэвида осталось равнодушным. Он ничем не выдал своей озабоченности.

— Можно ли поподробнее? — спросил он.

Моррис снова улыбался, половину его лица скрывали нелепые венерианские усы.

— Боюсь, не здесь.

— Тогда где?

— Минутку. — Моррис взглянул на часы. — Через минуту начнется шоу. Будут танцы при морском свете.

— При морском свете?

— Шар вверху засветится тускло-зеленым цветом. Посетители пойдут танцевать. Тогда мы встанем и незаметно уйдем.

— Вы в опасности?

Моррис серьезно ответил:

— Нет, вы. Заверяю вас, что с момента вашего появления в Афродите наши люди ни на минуту не выпускали вас из виду.

Неожиданно прозвучал радушный голос. Казалось, он исходил из хрустального шара, стоявшего в центре стола. Поскольку все обедающие повернулись к своим шарам, очевидно, голос доносился и из них.

Он произнес:

— Леди и джентльмены, мы рады приветствовать вас в «Зеленом зале». Вам понравилась еда? Для того чтобы вы получили еще большее удовольствие, администрация отеля рада предложить вам магнетонические ритмы Тоби Тобиаса и его…

Как только зазвучал голос, все огни погасли, и последние слова заглушил удивленный гул собравшихся, большинство из которых только что прилетели с Земли. Аквариумный шар под потолком зала ярко засветился зеленым светом, морские ленты замерцали еще ярче. Поверхность шара стала фасетчатой, так что при его вращении по комнате в мягком, почти гипнотическом очаровании замелькали тени. Громче стали звуки музыки, извлекаемые из причудливых хрипловатых магнетонических инструментов. Эти звуки производились стержнями разной формы, под искусным управлением исполнителя проходившими через магнитные поля каждого инструмента.

Мужчины и женщины вставали, чтобы танцевать. Слышался шорох, негромкий смех. Прикосновение к рукаву заставило сначала Дэвида, потом Верзилу встать.

Счастливчик и Верзила молча пошли за Моррисом. За ними двинулось еще несколько человек с серьезными лицами. Они как будто материализовались из занавесей. Держались они довольно далеко и делали вид, что забрели сюда случайно, но Старр был уверен, что у каждого рука лежит на рукояти бластера. Ошибиться тут было невозможно. Мел Моррис, глава венерианской секции Совета Науки, относился к ситуации очень серьезно.

Дэвид одобрительно рассматривал помещения Морриса. Не роскошно, но удобно. Живя тут, можно забыть, что над тобой в ста ярдах прозрачный купол, а над ним сотни ярдов насыщенного углекислотой океана, а еще выше сотни миль чуждой, непригодной для дыхания атмосферы.

Больше всего понравилась Счастливчику коллекция книгофильмов, которую он заметил в нише.

Он сказал:

— Вы ведь биофизик, доктор Моррис?

Моррис ответил:

— Да.

— Я выполнял биофизические исследования в академии, — сказал Старр.

— Знаю, — ответил Моррис. — Я читал вашу статью. Хорошая работа. Кстати, можно мне называть вас Дэвид?

— Это мое имя, — согласился землянин, — но теперь меня чаще всего зовут Счастливчик.

Тем временем Верзила открыл один из стеллажей с книгофильмами, достал книгофильм, развернул его и поднес к свету. Потом пожал плечами и вернул на место.

Он воинственно заявил Моррису:

— Вы не похожи на ученого.

— Стараюсь, — не обижаясь, ответил Моррис. — Это иногда помогает.

Дэвид понимал, что он имеет в виду. В эти дни, когда наука проникла во все поры человеческого общества и культуры, ученые больше не могли запираться в своих лабораториях. Именно по этой причине был создан Совет Науки. Вначале он задумывался как совещательный орган, помогающий правительству в делах галактической важности, где лишь опытные ученые могли представить информацию, необходимую для разумного решения. Но постепенно Совет все более и более становился орудием борьбы с преступлениями, системой контршпионажа. И в его руки переходило все больше и больше нитей власти. И благодаря его деятельности, возможно, когда-нибудь возникнет великая Империя Млечного Пути, в которой все люди будут жить в мире и согласии.

И, поскольку членам Совета часто приходилось выполнять функции, далекие от чистой науки, их успех зависел и от того, насколько не похожи они на ученых, — конечно, если при этом у них оставался ум ученого.

Старр сказал:

— Будьте добры, сэр, расскажите мне подробности здешних неприятностей.

— А что вам сказали на Земле?

— Очень немного. Я предпочел бы, чтобы человек науки рассказал мне все.

Моррис иронически улыбнулся.

— Человек науки? Не очень часто приходится это слышать от чиновников из центра. Они посылают своих улаживателей конфликтов, таких, как Эванс.

— И как я, — сказал Дэвид.

— Ваш случай несколько нестандартен. Мы знаем, чего вы добились на Марсе в прошлом году и как вы поработали в астероидах.

Верзила загудел:

— Нужно было быть с ним, чтобы действительно оценить его работу!

Дэвид слегка покраснел. Он торопливо сказал:

— Не нужно, Верзила. Сейчас не время для твоих россказней.

Они сидели в больших, изготовленных на Земле креслах, мягких и удобных. Что-то в отражении их голосов говорило натренированному уху Счастливчика о том, что помещение защищено от подслушивания.

Моррис зажег сигарету и предложил другим, но получил отказ.

— Много ли вы знаете о Венере, Дэвид?

Молодой человек улыбнулся.

— То, чему учат в школе. Если коротко, то это вторая от Солнца планета, она в шестидесяти семи миллионах миль от Солнца. Это самая близкая к Земле планета и может подходить к ней на расстояние в двадцать шесть миллионов миль. Она немного меньше Земли, ее тяготение составляет пять шестых земного. Вокруг Солнца оборачивается за семь с половиной месяцев, а ее сутки длиной в тридцать шесть часов. Температура поверхности чуть выше земной, но не намного — из-за облачного слоя. Также из-за облаков здесь нет смены времен года. Планета покрыта океаном, который, в свою очередь, покрыт водорослями. Атмосфера состоит из двуокиси углерода и азота и непригодна для дыхания. Ну как, доктор Моррис?

— Вижу, что у вас были высокие оценки, — ответил биофизик, — но я спрашивал скорее об общественном устройстве, а не о самой планете.

— Это труднее. Я, конечно, знаю, что люди живут в городах под куполами, что города эти находятся на мелководье и что, как я сам могу теперь наблюдать, жизнь здесь гораздо цивилизованнее, чем, например, на Марсе.

Верзила закричал:

— Эй!

Маленькие глазки Морриса обратились к марсианину.

— Вы не согласны с вашим другом?

Верзила заколебался.

— Может, и согласен, но не нужно так говорить.

Дэвид улыбнулся и продолжал:

— Венера — весьма цивилизованная планета. Вроде бы здесь свыше пятидесяти городов с населением в шесть миллионов. Вы экспортируете сушеные водоросли, которые, как я слышал, служат превосходным удобрением, а также брикеты обезвоженных дрожжей в качестве корма для скота.

— По-прежнему очень хорошо, — сказал Моррис. — Как вам понравился обед в «Зеленом зале», джентльмены?

Старр помолчал при этом внезапном изменении темы разговора, потом ответил:

— Очень понравился. А почему вы спрашиваете?

— Сейчас поймете. Что вам подали?

Счастливчик ответил:

— Не могу точно сказать. Выбор администрации. Как будто говяжий гуляш с прекрасным соусом и овощами, которых я не узнал. Перед ним, кажется, фруктовый салат и потом острый томатный суп.

Верзила вмешался:

— Желейные семена на десерт.

Моррис громко рассмеялся.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — У вас не было ни говядины, ни фруктов, ни томатов. Не было даже кофе. Вы ели только одно. Только одно! Дрожжи!

— Что? — завопил Верзила.

На мгновение Дэвид тоже удивился. Глаза его сузились, он сказал:

— Вы серьезно?

— Конечно. Это специфика «Зеленого зала». Об этом не распространяются, иначе земляне откажутся есть. Позже, однако, вас подробно расспросят, как вам понравилось то или другое блюдо, как, по вашему мнению, его можно улучшить, и так далее. «Зеленый зал» — наиболее ценный испытательный полигон Венеры.

Верзила сморщил маленькое лицо и возмущенно закричал:

— Я на них в суд подам! Я потребую расследования Совета. Нельзя кормить меня дрожжами, не предупреждая об этом, как будто я лошадь, или корова, или…

Он закончил быстрым бессвязным бормотанием.

— Полагаю, — сказал Счастливчик, — что дрожжи имеют какое-то отношение к волне преступности на Венере.

— Полагаете? — сухо сказал Моррис. — Значит, вы не читали наши официальные доклады. Не удивляюсь. Земля считает, что мы тут преувеличиваем. Заверяю вас, однако, что это не так. И дело не просто в волне преступлений. Дрожжи, Дэвид, дрожжи! В них суть всего на этой планете.

В гостиную вкатился механический официант с кипящим кофейником и тремя чашками. Он сначала остановился возле Счастливчика, потом возле Верзилы. Моррис взял третью чашку, отпил кофе и одобрительно вытер усы.

— Если хотите, он добавит сливки и сахар, джентльмены.

Верзила посмотрел и принюхался. Он подозрительно спросил у Морриса:

— Дрожжи?

— Нет. На этот раз настоящий кофе. Клянусь.

Некоторое время они молча пили кофе. Потом Моррис сказал:

— Поддерживать жизнь на Венере стоит дорого, Дэвид. Наши города получают кислород из воды, для этого нужны электролизные станции. Каждому городу требуется огромная энергия, чтобы поддерживать купола, на которые давят миллиарды тонн воды. Город Афродита использует столько же энергии в год, как вся Южная Америка, а в нем лишь тысячная доля населения.

Естественно, приходится добывать эту энергию. Мы должны экспортировать на Землю свою продукцию, чтобы получать энергетические установки, специализированные механизмы, атомное топливо и тому подобное. Единственный продукт Венеры — водоросли, правда, в неограниченных количествах. Их мы экспортируем как удобрение, но это не решает наших проблем. Большую часть водорослей мы используем как питательную среду для дрожжей, для десятков тысяч разновидностей дрожжей.

Верзила скривил губы.

— Водоросли на дрожжи — какая разница?

— А обед вам понравился? — спросил Моррис.

— Пожалуйста, продолжайте, доктор Моррис, — сказал Счастливчик.

Моррис сказал:

— Конечно, мистер Джонс совершенно прав…

— Зовите меня Верзила.

Моррис взглянул на маленького марсианина.

— Как хотите. Верзила совершенно прав в своем мнении относительно дрожжей в целом. Основные их разновидности пригодны только на корм скоту. Но и в этом случае они весьма полезны. Свиньи, которых кормят дрожжами, обходятся дешевле и дают лучшее мясо. Дрожжи — высококалорийная пища, в ней много белков, микроэлементов и витаминов.

Но у нас есть более качественные разновидности, их используют в тех случаях, когда нужно в ограниченном пространстве запасти побольше продуктов. Например, в длительных космических полетах. Там часто используют так называемые Д-рационы.

Наконец у нас есть разновидности высшего качества, очень дорогие и редкие. Они входят в меню «Зеленого зала», с их помощью мы можем имитировать и даже улучшать любой вид пищи. Пока их производится немного, но мы надеемся на будущее. Надеюсь, теперь вы видите основную причину всего?

— Кажется, вижу.

— А я нет, — возмущенно сказал Верзила.

Моррис тут же объяснил:

— У Венеры будет монополия на эти лучшие разновидности. Ни один другой мир не будет обладать ими. Без венерианского опыта в зимкультурах…

— Это что? — спросил Верзила.

— Культуры дрожжей. Без венерианского опыта ни один мир не сможет выращивать такие дрожжи или, получив их, не сможет сохранить. Венера сможет вести исключительно выгодную торговлю лучшими разновидностями дрожжей со всей Галактикой. Это важно не только для Венеры — для Земли тоже, для всей Солнечной Конфедерации. Мы наиболее населенная система в Галактике, потому что самая старая. Когда мы сможем обменивать фунт дрожжей на тонну зерна, дела у нас пойдут хорошо.

Счастливчик терпеливо слушал лекцию Морриса. Он сказал:

— По той же причине в интересах враждебной планеты, которая хотела бы подорвать мощь Земли, отобрать у Венеры монополию на дрожжи.

— Вы поняли, не правда ли? Я хотел бы убедить Совет в существовании этой опасности. Если будут украдены образцы растущих дрожжей вместе с документацией, результаты будут катастрофическими.

— Хорошо, — сказал Дэвид, — мы подходим к важному пункту: произошла ли такая кража?

— Пока нет, — мрачно ответил Моррис. — Но шесть месяцев назад началась волна мелкого воровства, странных происшествий и неприятных случайностей. Одни из них раздражают, другие просто смешны, как, например, случай, когда пожилой джентльмен бросал кредитки детям, а потом в полиции заявил, что его ограбили. Когда свидетели показали, что он сам отдавал деньги, он чуть не сошел с ума от ярости, доказывая, что не мог делать ничего подобного. Но были случаи и посерьезнее: оператор погрузчика опустил полутонный тюк водорослей на полпути и убил двух человек. Позже он утверждал, что был без сознания.

Верзила возбужденно закричал:

— Счастливчик, пилоты говорили, что они потеряли сознание!

Моррис кивнул.

— Да. Я почти рад, что с вами это произошло, — к счастью, без серьезных последствий. Теперь Совет на Земле внимательнее прислушается к нам.

— Вероятно, вы подозреваете гипноз, — сказал Старр.

Моррис мрачно, невесело улыбнулся.

— Гипноз — это мягко сказано. Может ли гипнотизер подвергать гипнозу на таком расстоянии? Говорю вам, на Венере кто-то обладает способностью полностью подчинять себе других. Преступники экспериментируют с этой властью, совершенствуют ее. И с каждым днем с ними бороться все труднее. Может быть, уже слишком поздно!

Глава 4. Обвиняется член Совета!

Глаза Верзилы сверкнули.

— Никогда не поздно, если за дело берется Дэвид. С чего начнем, Счастливчик?

Старр спокойно ответил:

— С Лу Эванса. Я ждал, что вы упомянете о нем, доктор Моррис.

Моррис сдвинул брови; его полное лицо нахмурилось.

— Вы его друг. Я знаю, вы хотели бы защитить его. Неприятная история. Вообще плохо, что втянут член Совета — а к тому же еще ваш друг.

— Мною руководят не только чувства, доктор Моррис. Я знаю Лу Эванса, насколько один человек может знать другого. Я знаю: он не способен совершить что-либо во вред Совету или Земле.

— Тогда слушайте и судите сами. За все время пребывания Эванса на Венере он ничего не достиг. Его называют «уполномоченный по улаживанию конфликтов», это забавное выражение, но оно ничего не значит.

— Не обижайтесь, доктор Моррис, но вам, судя по всему, не понравилось то, что его прислали?

— Нет, конечно, нет. Просто я не видел в этом смысла. Мы выросли на Венере. У нас опыт. И чего же здесь добьется молодой человек, недавний выпускник с Земли?

— Свежий взгляд иногда помогает.

— Вздор. Говорю вам, Дэвид, беда в том, что штаб-квартира на Земле не считает наши неприятности серьезными. Эванса послали, чтобы он бросил поверхностный взгляд, приукрасил картину и, вернувшись, доложил, что все в порядке.

— Совет на это не способен. Вы тоже знаете это.

Но венерианин ворчливо продолжал:

— Во всяком случае, три недели назад этот самый Эванс попросил выдать ему закрытые данные, касающиеся выращивания некоторых разновидностей дрожжей. Ему отказали.

— Отказали? — переспросил Старр. — Но ведь он просил от имени Совета?

— Да, но люди, охраняющие производство дрожжей, подозрительны. К ним с такими запросами не обращаются. Даже Советники. Они спросили Эванса, зачем ему эта информация. Он отказался им ответить. Они передали его запрос мне, и я не разрешил.

— На каком основании?

— Он и мне не сообщил причины, а пока я старший в секции Совета здесь, на Венере, никто из моих подчиненных не должен иметь от меня тайн. Но ваш друг Эванс сделал кое-что, чего я от него не ожидал. Он украл данные. Он использовал свое положение члена Совета, чтобы проникнуть в закрытую территорию на ферме по выращиванию дрожжей, и, уходя, спрятал в сапоге микрофильм.

— У него, несомненно, было для этого основание.

— Несомненно, — подтвердил Моррис. — Микрофильм имел отношение к формулам питания, необходимым для выращивания новой и особо ценной разновидности дрожжей. Два дня спустя один из рабочих, составлявших питательную смесь для этой разновидности, добавил в нее соль ртути. Дрожжи погибли, и работа шести месяцев была загублена. Рабочий клялся, что он этого не делал, однако он сделал. Его обследовали наши психиатры. Мы уже знали к тому времени, чего ожидать. Оказалось, что рабочий на какое-то время терял сознание. Враг пока еще не украл разновидности дрожжей, но он уже близок. Верно?

В карих глазах Счастливчика появилось жесткое выражение.

— Я понимаю, к чему вы клоните. Лу Эванс перешел на сторону врага, кем бы этот враг ни был.

— Сирианцы, — выпалил Моррис. — Я в этом уверен.

— Может быть, — согласился Дэвид. Жители планет системы Сириуса уже на протяжении столетий были наиболее последовательными врагами Земли. — Проще всего обвинить их. Может быть. Допустим, Лу Эванс перешел на их сторону и согласился добыть данные, которые позволят им нарушить работу по выращиванию дрожжей. Вначале слегка, но это будет прологом для больших неприятностей.

— Да, такова моя теория. А вы можете предложить что-нибудь другое?

— А сам член Совета Эванс не может находиться под чьим-то умственным контролем?

— Маловероятно. У нас теперь зафиксировано много случаев. Никто из тех, кто пострадал от такого контроля, не терял сознания больше чем на полчаса, и все при психиатрическом исследовании проявляют полную амнезию. Для того чтобы проделать то, что он сделал, Эванс должен был находиться под контролем двое суток, и у него нет никаких признаков амнезии.

— Его допрашивали?

— Несомненно. Когда обнаруживают у человека закрытый материал — в сущности, он был пойман с этим материалом, — должны быть предприняты определенные шаги. Даже если он сто раз член Совета. Он был допрошен, и я лично распорядился следить за ним. После этого, когда он посылал сообщения по своему передатчику, мы их перехватывали. Последнее сообщение он отправил вам. Мы устали играть с ним. Он арестован. Я готовлю доклад штаб-квартире — мне давно следовало сделать это, я требую его отзыва и суда за взяточничество, а может, и за измену.

— Прежде чем вы это сделаете… — сказал Старр.

— Да?

— Позвольте мне с ним поговорить.

Моррис встал, иронически улыбаясь.

— Хотите? Разумеется. Я вас отведу к нему. Он в этом здании. Я даже хочу услышать, что вы скажете в его защиту.

Они поднялись по рампе; охранники молча вытягивались и приветствовали их.

Верзила с любопытством смотрел на охрану.

— Здесь тюрьма?

— Нечто вроде тюрьмы на этом этаже, — ответил Моррис. — Здания на Венере служат одновременно многим целям.

Они вошли в небольшую комнату, и неожиданно, без всякого предупреждения, Верзила разразился громким смехом.

Дэвид, не в силах сдержать улыбку, спросил:

— В чем дело, Верзила?

— Нет… ничего… — маленький человек отдышался, глаза его слезились. — Просто ты очень забавно выглядишь, Счастливчик, с неприкрытой верхней губой. После всех этих усов, которые мы тут видели, ты выглядишь деформированным. Как будто кто-то взял духовое ружье и сдул твои усы.

Моррис улыбнулся и погладил свои седеющие усы смущенно и в то же время гордо.

Улыбка Дэвида стала шире.

— Забавно, — сказал он. — То же самое я подумал о тебе, Верзила.

Моррис сказал:

— Подождем здесь. Сюда приведут Эванса. — И он нажал небольшую кнопку.

Старр осмотрел комнату. Она меньше помещения Морриса и более безликая. Мебель — только несколько обитых стульев, диван, низкий стол в центре и два стола повыше у окон. За каждым фальшивым окном прекрасно выполненный морской пейзаж. На одном из двух высоких столов аквариум; на другом две тарелки, в одной маленькие сухие горошины, а на другой черное жирное вещество.

Взгляд Верзилы автоматически устремился туда же, куда смотрел Дэвид.

Верзила вдруг спросил:

— Эй, Счастливчик, а это что?

Он подбежал к аквариуму, низко наклонился, всматриваясь в его глубины.

— Взгляни-ка!

— Это венлягушка, здесь многие их держат, — сказал Моррис. — Неплохой образец. Вы разве их еще не видели?

— Нет, — ответил Дэвид. Он присоединился к Верзиле у аквариума — примерно двух футов в длину и ширину и трех в высоту. В воде росло множество перистых водорослей.

Верзила спросил:

— А она не кусается?

Он пошевелил воду указательным пальцем и пригнулся еще ближе.

Голова Старра оказалась рядом с головой Верзилы. Венлягушка серьезно смотрела на них. Это было небольшое существо, примерно восьми дюймов, с треугольной головой, на которой выделялись выпуклые глаза. Оно сидело на шести маленьких, заканчивающихся подушечками лапах, тесно прижатых к туловищу. На каждой лапке три длинных пальца впереди и один сзади. Кожа зеленоватая, похожая на лягушачью, отделанные оборками жабры пульсировали. Вместо рта клюв, сильный, изогнутый, как у попугая.

Под взглядами Счастливчика и Верзилы венлягушка начала подниматься. Подушечки лап оставались на дне аквариума, но сами лапы, когда начали распрямляться суставы, все больше удлинялись и наконец стали похожи на ходули. Лягушка прекратила подъем, когда ее голова коснулась поверхности воды.

Моррис, добродушно смотревший на маленькое существо, сказал:

— Она не любит выходить из воды. В воздухе слишком много кислорода. Эти лягушки любят кислород, но в небольших количествах. Забавные маленькие твари.

Верзила наслаждался. На Марсе нет собственной фауны, а такие живые существа для него вообще были чем-то необыкновенным.

— А где они живут? — спросил он.

Моррис опустил палец в воду и погладил голову венлягушки. Она позволила ему сделать это, полузакрыла глаза, как будто от наслаждения.

Моррис сказал:

— Они в очень больших количествах собираются на водорослях. Движутся в них, как в лесу. Длинными пальцами цепляются за стебли, а крепкий клюв может порвать любой лист. Вероятно, лягушка могла бы проделать приличную дыру в пальце, но я никогда не слышал, чтобы они кого-нибудь укусили. Странно, что вы до сих пор их не видели. В отеле большое собрание их, настоящие семейные группы. Не видели?

— У нас не было для этого времени, — сухо ответил Старр.

Верзила быстро подошел к другому столу, взял горошину, обмакнул в черный жир и принес к аквариуму. Он осторожно поднес горошину к воде, оттуда высунулся клюв и взял горошину из пальцев Верзилы. Тот гукнул в восхищении.

— Видели? — спросил он.

Моррис добродушно улыбнулся, как уловке ребенка.

— Маленький хитрец! Они едят весь день. Смотрите, как жует.

Венлягушка присела. Маленькая черная капля упала с ее клюва. Тут же одна из лап распрямилась, подхватила каплю и вернула ее в клюв.

— Что это? — спросил Счастливчик.

— Горошина, обмакнутая в тавот, — ответил Моррис. — Жир для них деликатес, как для нас сахар. В их естественной среде не встречается чистый углеводород. Они его очень любят. Не удивляюсь, если они дают себя поймать, чтобы получать его.

— А кстати, как их ловят?

— Когда траулеры вылавливают водоросли, на них всегда множество лягушек. Других животных тоже.

Верзила оживленно сказал:

— Эй, Счастливчик, давай возьмем одну…

Его прервало появление двух охранников. Между ними стоял долговязый светловолосый молодой человек.

Дэвид вскочил на ноги.

— Лу! Лу, старина!

Он с улыбкой протянул руку.

На мгновение показалось, что тот ответит. В его глазах промелькнула радость.

Но тут же угасла. Руки его оставались прижатыми к бокам. Он без выражения ответил:

— Здравствуй, Старр.

Счастливчик неохотно опустил руку. Он сказал:

— Я не видел тебя с выпускного вечера. — Помолчал. Что еще можно сказать старому другу?

Светловолосый Советник, казалось, осознавал нелепость ситуации. Коротко кивнув стражникам, он сел с выражением мрачного юмора на лице.

— С тех пор кое-что изменилось. — Затем — губы у него слегка дергались — продолжал: — Зачем ты явился? Я ведь просил тебя держаться подальше.

— Я не могу держаться в стороне, когда друг в опасности, Лу.

— Нужно ждать, пока тебя попросят о помощи.

Моррис сказал:

— Я думаю, вы зря тратите время, Старр. Вы все еще считаете его членом Совета. А он изменник.

Полный венерианин произнес это слово сквозь стиснутые зубы, ударил им, как хлыстом. Эванс слегка покраснел, но ничего не ответил.

Дэвид сказал:

— Мне нужны самые серьезные и неопровержимые доказательства, прежде чем я применю это слово к члену Совета. — Он сделал ударение на словах «члену Совета».

Старр сел. Несколько мгновений он рассматривал своего друга, Эванс отвел взгляд.

Счастливчик сказал:

— Доктор Моррис, попросите стражников выйти. Я принимаю на себя ответственность за Эванса.

Моррис с сомнением взглянул на Дэвида, потом, после недолгого раздумья, жестом отослал охранников.

Старр сказал:

— Если не возражаешь, Верзила, пройди в соседнюю комнату.

Верзила кивнул и вышел.

Счастливчик мягко сказал:

— Лу, теперь нас только трое. Ты, я, доктор Моррис, вот и все. Трое Советников. Давай начнем сначала. Ты взял закрытые данные, касающиеся выращивания дрожжей?

Лу Эванс ответил:

— Да.

— Значит, у тебя была для этого причина. Какая?

— Послушай. Я украл данные. Говорю: «украл». Я это признаю. Чего тебе еще нужно? У меня не было причины. Я просто сделал это. Уходите от меня. Оставьте меня в покое. — Губы его дрожали.

Моррис сказал:

— Вы хотели слышать его объяснения, Старр. Вы услышали. У него их нет.

— Вероятно, ты знаешь, — сказал Дэвид, — что вскоре после того, как ты взял данные, на ферме с этой самой разновидностью дрожжей случилось происшествие.

— Знаю.

— Как ты его объяснишь?

— У меня нет объяснений.

Старр внимательно смотрел на Эванса, отыскивая следы прежнего добродушного, склонного к юмору юноши со стальными нервами, которого он так хорошо помнил по академии. Если не считать усов, отращенных в соответствии с венерианской модой, этот человек был тем же самым, в том, что касалось внешности. То же самое длинноногое и длиннорукое худощавое тело атлета, те же светлые волосы, коротко остриженные, прямоугольный заостренный подбородок. Но помимо этого? Глаза Эванса беспокойно перебегали с места на место, губы дрожали, ногти были искусаны.

Счастливчик испытывал колебания, прежде чем задать следующий резкий вопрос. Он разговаривает с другом, человеком, которого хорошо знает, чью верность он никогда не подвергал сомнению, кому он без колебаний доверил бы жизнь.

Он спросил:

— Лу, ты продал информацию?

Эванс тускло, без выражения ответил:

— У меня нет комментариев.

— Лу, я тебя снова спрашиваю. Во-первых, я хочу сказать, что я на твоей стороне, что бы ты ни сделал. Если ты подвел Совет, для этого есть причина. Расскажи нам о ней. Если тебя опоили наркотиками, если тебя заставили физически или морально, если тебя шантажировали, если угрожали кому-то из близких… Ради бога, Лу, если тебя прельстили деньгами или властью, даже если это так, скажи нам. Нет ошибки, которую нельзя было бы исправить, которую хотя бы отчасти нельзя было загладить откровенностью.

На мгновение казалось, что Эванс тронут. Он поднял на друга глаза, в которых отражалась боль.

— Счастливчик, — начал он, — я…

Затем что-то с ним произошло, и он воскликнул:

— Я не буду говорить, Старр, не буду!

Моррис, сложив руки, сказал:

— Вот, Дэвид. Вот его отношение. Только он что-то знает. Нам нужны эти знания, и, клянусь Венерой, мы их получим так или иначе.

Дэвид сказал:

— Подождите…

— Мы не можем ждать, — ответил Моррис. — Поверьте. У нас нет времени. Вообще нет. Так называемые случайности становятся все серьезнее по мере приближения врага к цели. Эту цепь происшествий нужно порвать. Немедленно! — И он стукнул пухлым кулаком по столу. И тут же, как бы в ответ, резко прозвучал сигнал коммуникатора.

Моррис нахмурился.

— Сигнал тревоги! Что, во имя космоса…

Он поднес микрофон к губам:

— Говорит Моррис. Что случилось?.. Что?.. ЧТО?

Он выронил микрофон, лицо его смертельно побледнело.

— Человек под гипнозом у шлюза номер двадцать три, — задыхаясь, сказал он.

Стройное тело Дэвида напряглось, как стальная пружина.

— Какой шлюз? Шлюз купола?

Моррис кивнул и сумел сказать:

— Я говорил, что происшествия становятся все серьезнее. На этот раз — купол. Этот человек… в любой момент… может… впустить… море… в Афродиту!

Глава 5. «Берегись воды!»

Из машины Счастливчику были видны очертания городского купола над головой. Он вспомнил, что подводному городу требуется для своего существования огромное количество энергии.

Города под куполами существуют во многих местах Солнечной системы. Старейшие и самые известные — на Марсе. Но на Марсе тяготение составляет лишь две пятых земного, а на купола сверху давит разреженная тонкая атмосфера.

Здесь, на Венере, тяготение — пять шестых земного, и венерианские купола закрыты водой. И хотя они построены в мелких районах океана, так что в отлив верхушки их куполов почти касаются поверхности, они все равно должны выдерживать тяжесть миллионов тонн воды.

Старр, подобно большинству землян (и венериан, кстати, тоже), считал это достижение человечества чем-то само собой разумеющимся. Но теперь, когда Лу Эванс вернулся в свою камеру и его проблемы на время отошли на второй план, живой ум Дэвида устремился к новым знаниям.

Он спросил:

— Как поддерживаются эти купола?

К полноватому венерианину частично вернулось самообладание. Машина, которую он вел, двигалась к находившемуся в опасности сектору. Речь его по-прежнему звучала напряженно и мрачно.

Он сказал:

— Диамагнитные силовые поля на стальном каркасе. Кажется, будто купол поддерживают стальные балки, но это не так. Сталь недостаточно прочна для этого. Поддерживают силовые поля.

Дэвид взглянул на улицы внизу, полные людьми и жизнью. Он спросил:

— А раньше подобные случаи бывали?

Моррис простонал:

— Великий космос, ничего подобного… Будем там через пять минут.

— Принимались ли предосторожности против несчастных случаев? — флегматично продолжал Старр.

— Конечно. У нас есть система автоматического включения тревоги и автоматические предохранители, мешающие выключить поля. И весь город разделен на сегменты. Любое нарушение в куполе вызывает опускание перегородок, которые также поддерживаются полями.

— Значит, город не будет уничтожен, даже если океан ворвется внутрь? И население это знает?

— Конечно. Люди знают, что они защищены, но все равно значительная часть города будет разрушена. И потери будут, а уж какие материальные затраты! Но хуже всего то, что если человека могли заставить сделать это один раз, значит, могут и еще.

Верзила, бывший в машине третьим, беспокойно взглянул на Счастливчика. Землянин погрузился в размышления, его брови были нахмурены.

Наконец Моррис произнес:

— Мы на месте!

Машина резко замедлила ход и остановилась.

На часах Верзилы было два часа пятнадцать минут, но это ничего не значило. Венерианская ночь длится восемнадцать часов, а здесь, под куполом, нет ни дня, ни ночи.

Как всегда, ярко горело искусственное освещение. Как всегда, четко вырисовывались силуэты зданий. И если что-то в городе было необычным, то это поведение жителей. Они устремились к месту происшествия из различных секций города. Новость о нем загадочным образом распространилась повсюду, и теперь люди, полные нездорового любопытства, стремились, как на шоу или на цирковой парад, как жители Земли, занимающие кресла в концертном зале.

Полиция сдерживала шумящую толпу. Для Морриса и его спутников с трудом проложили дорогу. Уже опустили прозрачную перегородку, отделившую опасный район от остального города.

Моррис провел Старра и Верзилу в большую дверь. Шум толпы стих. Внутри здания навстречу Моррису торопливо шагнул человек.

— Доктор Моррис… — начал он.

Моррис торопливо представил:

— Лайман Тернер, главный инженер. Дэвид Старр, член Совета. Верзила Джонс.

И по какому-то сигналу устремился в другую комнату, развивая поразительную скорость. Через плечо он успел бросить:

— Тернер позаботится о вас.

Тернер крикнул:

— Минутку, доктор Моррис! — Но его крик остался незамеченным.

Дэвид сделал знак Верзиле, и маленький марсианин устремился вслед за Советником с Венеры.

— Он приведет назад доктора Морриса? — беспокойно спросил Тернер, поглаживая прямоугольный ящик, который висел у него на ремне через плечо. У Тернера было худое лицо, рыжеватые волосы, большой орлиный нос, веснушки и широкий рот. Он был взволнован.

— Нет, — сказал Счастливчик. — Моррис, вероятно, нужен там. Я просто попросил друга сопровождать его.

— Не знаю, что это даст, — пробормотал инженер. — Не знаю, что вообще сейчас может помочь. — Он поднес сигарету ко рту и с отсутствующим видом протянул другую Старру. Несколько мгновений он не замечал отрицательного жеста и продолжал стоять, протягивая пластмассовую коробочку с сигаретами и задумавшись.

Дэвид спросил:

— Опасный сектор эвакуируется, вероятно?

Тернер вздрогнул, убрал свои сигареты и затянулся. Потом бросил сигарету и затушил ее.

— Да, — ответил он, — но не знаю… — Голос его смолк.

Дэвид спросил:

— Перегородки надежны?

— Да, да, — пробормотал инженер.

Старр подождал, потом сказал:

— Но вы чем-то не удовлетворены. Это вы хотели сказать доктору Моррису?

Инженер быстро взглянул на Счастливчика, отодвинул свой ящик и сказал:

— Ничего. Забудьте об этом.

Они сидели в углу комнаты. В комнату входили люди, одетые в глубоководные костюмы, снимали шлемы и вытирали вспотевшие лица. Доносились обрывки фраз:

— …осталось не более трехсот человек. Сейчас мы используем все люки…

— …не можем добраться до него. Пытались всячески. Сейчас с ним говорит его жена, умоляет его…

— Черт возьми, рычаг у него в руке. Ему нужно только потянуть за него…

— …Если бы мы только могли добраться на расстояние выстрела. Если бы он не увидел нас раньше…

Тернер, казалось, слушал все это как зачарованный, но оставался в углу. Он зажег еще одну сигарету и тут же погасил ее.

Наконец он взорвался:

— Вы только поглядите на эту толпу! Для них это забава! Развлечение! Не знаю, что делать. Говорю вам, не знаю. — Он переместил свой ящик в более удобное положение, придвинув его к себе.

— Что это? — строго спросил Старр.

Тернер посмотрел на ящик, будто видел его впервые, потом сказал:

— Это мой компьютер. Особая переносная модель, я сконструировал его сам. — На мгновение беспокойство в его голосе сменилось гордостью. — Другого такого в Галактике нет. Я всегда ношу его с собой. Поэтому я и знаю… — И он снова замолчал.

Дэвид твердым голосом спросил:

— Ну ладно, Тернер, что вы знаете? Говорите! Немедленно!

Рука молодого Советника опустилась на плечо инженера, потом пожатие стало сильнее.

Тернер поднял голову, вздрогнул. Советник продолжал спокойно смотреть на него.

— Как вас зовут? — спросил Тернер.

— Дэвид Старр.

Глаза Тернера посветлели.

— Вас называют Счастливчик Старр?

— Да.

— Ладно, я вам скажу, только я не могу говорить громко. Это опасно.

Он зашептал, и Дэвид склонил к нему голову. Люди, торопливо входившие и выходившие, не обращали на них внимания.

Слова Тернера полились торопливо, будто он был рад, что может избавиться от них. Он сказал:

— Стены купола двойные. Каждая сделана из транзита — это самый прочный силиконовый пластик, известный науке. Его поддерживают силовые лучи. Стены могут выдержать невероятное давление. Они совершенно нерастворимы. Они не разъедаются кислотой. Никакая форма жизни не может удержаться на них. Они не изменят свой химический состав ни под каким воздействием. Между двумя стенами сжатая двуокись углерода. Она должна поглотить ударную волну, если наружная стена не выдержит, и, конечно, внутренняя стена сама по себе достаточно прочна, чтобы сдержать воду. И, наконец, весь город разделен на отсеки, так что в случае бреши будет затоплена лишь небольшая его часть.

— Весьма сложная система, — заметил Счастливчик.

— Слишком сложная, — горько заметил Тернер. — Землетрясение, вернее, венеротрясение, может расколоть купол надвое, больше ничто ему не повредит. А в этой части планеты не бывает венеротрясений. — Он остановился, чтобы зажечь еще одну сигарету. Руки его дрожали. — Больше того, каждый квадратный фут купола снабжен датчиками, которые постоянно измеряют влажность между стенами. Малейшая течь — и стрелки на инструментах тут же подпрыгнут. Даже если течь невидимая, микроскопическая. И тут же зазвенят звонки, заревут сирены. И все закричат: «Берегись воды!»

Он криво усмехнулся.

— Берегись воды! Какая насмешка! Я на этой работе десять лет, и за все время инструменты ожили пять раз. В каждом случае ремонт занял менее часа. В пораженную часть купола направляли насос, откачивали воду, затем заплавляли транзит, добавляя заплату из этого же вещества, и давали ему остыть. После чего купол становился еще прочнее. Берегись воды! У нас никогда не было даже серьезной течи.

Счастливчик сказал:

— Я понял. Теперь переходите к делу.

— Дело в излишней самоуверенности, мистер Старр. Мы отгородили опасный сектор, но насколько прочна перегородка? Мы всегда считали, что опасность может возникнуть постепенно, если во внешней стене образуется небольшая щель. Вода будет медленно просачиваться, и у нас будет достаточно времени, чтобы ликвидировать течь. Никто и не подумал, что можно просто распахнуть шлюз. Вода ворвется, как стальной прут, со скоростью мили в секунду. Она ударит в промежуточную перегородку, как идущий на полной скорости космический корабль.

— Вы хотите сказать, что перегородка не выдержит?

— Я хочу сказать, что никто не занимался этой проблемой. Никто не рассчитывал напряжения — до последнего часа. Я сделал это, просто чтобы занять время. У меня был с собой компьютер. Он у меня всегда с собой. Поэтому я ввел несколько допущений и принялся за работу.

— Перегородка не выдержит?

— Не могу сказать определенно. Не знаю, насколько верны мои допущения, но, думаю, она не выдержит. Нет, не выдержит. Что же нам делать? Если перегородка не выдержит, Афродита погибла. Весь город. Вы, и я, и еще четверть миллиона людей. Все. Все эти толпы, которые так возбуждены предстоящим зрелищем, все они обречены, если тот человек потянет за рычаг.

Старр с ужасом смотрел на него.

— И давно вы это знаете?

— С полчаса. Но что я могу сделать? Нельзя надеть подводные костюмы на четверть миллиона человек! Я собирался поговорить с Моррисом, может, спасти наиболее ценных людей или женщин и детей. Не знаю, как выбирать тех, кого нужно спасать, но, может, что-то еще можно сделать. А вы как думаете?

— Не знаю.

Инженер, терзаясь, продолжал:

— Я подумал, может, самому надеть костюм и убраться отсюда. Вообще выбраться из города. Сейчас охрана на шлюзах не так внимательна.

Дэвид попятился от дрожащего инженера, глаза его сузились.

— Великая Галактика! Я был слеп!

Он повернулся и выбежал из комнаты, мозг его был захвачен невероятной мыслью.

Глава 6. Слишком поздно!

У Верзилы в суматохе закружилась голова. Он упрямо держался за бесконечно перемещавшимся Моррисом и переходил от одной группы людей к другой, слушая разговоры, большую часть которых не понимал из-за своего незнания Венеры.

Моррис действовал безостановочно. Каждую минуту новый человек, новый доклад, новое решение. Прошло всего двадцать минут, как Верзила убежал за ним, а уже с десяток планов был обсужден и отвергнут.

Человек, только что вернувшийся из опасного сектора, отдуваясь, говорил:

— На него удалось послать направленный луч, мы до него добрались. Он сидит, сжимая рычаг в руке. Сейчас мы передаем голос его жены, сначала по радио, потом по общественной системе, а затем через громкоговоритель. Не думаю, чтобы он слышал. Во всяком случае, он не двигается.

Верзила прикусил губу. Что бы сделал на его месте Счастливчик? Первое, что пришло в голову Верзиле, это подобраться к тому человеку — его имя Поппноу — и пристрелить. Но эта же мысль приходила и другим и была отвергнута. Человек с рычагом заперся изнутри, а помещения, из которых контролировался купол, были очень прочными и предохранялись от вмешательства снаружи. Каждый вход снабжен системой сигнализации, которая питается изнутри. Теперь эта предосторожность действовала в обратном направлении — она увеличивала опасность для Афродиты, а не уменьшала ее.

При первом же сигнале, при первом же звонке, Верзила был в этом уверен, рычаг дернется и венерианский океан ворвется в Афродиту. Не стоило рисковать, пока эвакуация полностью не завершилась.

Кто-то предложил использовать отравленный газ, но Моррис покачал головой без объяснений. Верзила решил, что знает, о чем подумал венерианин. Человек с рычагом не болен, не сошел с ума, не злобен от природы; он находится под контролем. Значит, существуют два противника. Человек с рычагом сам по себе может ослабеть от газа так, что физически будет не в состоянии дернуть за рычаг, но до этого его слабость отразится в мозгу, и тот, кто его контролирует, приведет в действие свое оружие до того, как его мышцы выйдут из строя.

— Чего они ждут? — негромко простонал Моррис, а пот ручейками стекал по его щекам. — Если бы можно было направить на него атомную пушку.

Верзила знал, почему и это невозможно. Атомная пушка потребует такой энергии, что уничтожит весь купол, то есть навлечет ту самую опасность, против которой они борются.

Он подумал: «Где же Счастливчик?» А вслух сказал:

— Если нельзя добраться до этого парня, то как насчет приборов?

— Что вы имеете в виду? — спросил Моррис.

— Отключить энергию. Ведь она нужна, чтобы управлять рычагом.

— Хорошая мысль, Верзила. Но у каждого шлюза автономный источник энергии, расположенный в нем самом.

— А его нельзя отключить снаружи?

— Как? Он там внутри, и каждый квадратный фут защищен сигнализацией.

Верзила взглянул вверх, как будто мысленно видел нависший над ними могучий океан. Он сказал:

— Это герметически закрытый город, как на Марсе. У нас воздух накачивают. А у вас?

Моррис поднес ко лбу платок и медленно вытер его. Он смотрел на маленького марсианина.

— Вентиляционные трубопроводы?

— Да. Ведь один такой должен быть внутри шлюза?

— Конечно.

— А нет ли в нем такого места, где бы можно было перерезать проволоку или вообще что-нибудь сделать?

— Минутку. Если просунуть в трубопровод микробомбу вместо ядовитого газа…

— Этого недостаточно, — нетерпеливо сказал Верзила. — Пошлите человека. Ведь в подводном городе большие трубопроводы. Пройдет ли через них человек?

— Для этого они слишком велики, — сказал Моррис.

Верзила болезненно сглотнул. Следующее заявление ему дорого стоило.

— Я не так велик, как остальные. Может, пройду.

И Моррис, глядя сверху вниз широко раскрытыми глазами на маленького марсианина, сказал:

— Венера! Вы сможете! Сможете! Идемте со мной!

Казалось, в Афродите не спит ни один человек. Возле транзитовой перегородки, отделявшей от города опасный сектор, все улицы были забиты людьми. Пришлось натянуть цепи, за которыми беспокойно переминались полицейские со станнерами.

Старр, выбежавший из штаба, занимавшегося ликвидацией опасного положения, был остановлен цепью. На него обрушились сотни впечатлений. Высоко в небе Афродиты без видимой опоры висел плакат, покрытый яркими причудливыми завитушками. Он медленно поворачивался. На нем было витиевато написано:

АФРОДИТА, ПРЕКРАСНЕЙШИЙ ГОРОД ВЕНЕРЫ, ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС!

Рядом двигалась цепочка людей. Они несли разные вещи: набитые чемоданчики, шкатулки для драгоценностей, одежду, переброшенную через руку. Один за другим они поднимались в скиммеры. Ясно было, кто это: беженцы из опасной зоны, захватившие с собой то, что им казалось наиболее ценным. Очевидно, эвакуация шла полным ходом. В цепочке не было ни женщин, ни детей.

Дэвид крикнул проходившему полицейскому:

— Могу ли я получить скиммер?

Полицейский посмотрел на него.

— Нет, сэр, все заняты.

Старр сказал нетерпеливо:

— Дело Совета Науки.

— Ничем не могу помочь. Все скиммеры в городе используются для перевозки этих парней. — Он ткнул пальцем в движущуюся цепочку.

— Это очень важно. Как мне выбраться отсюда?

— Идите пешком, — сказал полицейский.

Счастливчик в досаде сжал зубы. Ни пешком, ни на колесах не пробиться сквозь эту толпу. Выбираться нужно по воздуху, и немедленно.

— Есть ли что-нибудь, чем я могу воспользоваться? Что угодно? — Он почти не обращался к полицейскому, скорее к самому себе, разгневанный, что его так легко одурачил враг.

Полицейский сухо ответил:

— Если хотите, используйте хоппер.

— Хоппер? Где? — Глаза Старра сверкнули.

— Я пошутил, — сказал полицейский.

— А я нет. Где хоппер?

В подвале здания, которое он покинул, нашлось несколько хопперов. Они были разобраны. Послали на подмогу четверых техников, и лучше всех выглядевшая машина была собрана на открытом воздухе. Толпа смотрела с любопытством, послышались ободряющие выкрики:

— Прыгай, хоппер!

Старый призыв на гонках хопперов. Пять лет назад мода на такие гонки пронеслась по Солнечной системе. Повсюду устраивались соревнования, заключались пари. Больше всего этим увлекались на Венере. Вероятно, в подвалах половины домов Афродиты нашлись бы хопперы.

Счастливчик проверил двигатель. Он работал. Дэвид включил мотор и запустил гироскоп. Хоппер немедленно встал и стоял неподвижно на одной ноге.

Хопперы, вероятно, самое гротескное из изобретенных человеком средств передвижения. Они состоят из изогнутого корпуса, едва вмещающего человека. Сверху четырехлопастный винт, внизу единственная металлическая нога, обутая в резину. Похоже на гигантскую птицу, которая спит на одной ноге, подогнув под себя вторую.

Дэвид нажал кнопку прыжка, и единственная нога втянулась. Корпус опустился, а нога втягивалась в трубу, проходившую сразу за панелью управления. В момент максимального втягивания нога с громким щелчком высвободилась, и хоппер на тридцать футов подпрыгнул в воздух.

Лопасти вверху начали вращаться, и хоппер на долгие секунды завис в воздухе. Старру были видны находившиеся прямо под ним люди. Толпа растянулась на полмили. Значит, придется сделать несколько прыжков. Губы молодого человека сжались. Уходят драгоценные минуты.

Хоппер опускался, вытянув длинную ногу. Толпа внизу пыталась расступиться, но это было ни к чему. Четыре потока сжатого воздуха размели людей, и нога благополучно приземлилась.

Она ударилась об асфальт и снова втянулась. На мгновение Старр увидел вокруг удивленные лица, потом хоппер снова рванулся вверх.

Дэвиду пришлось признаться себе, что его охватывает возбуждение гонки. В юности он участвовал в нескольких. Опытный прыгун мог бросать своего «коня» в немыслимые прыжки, находя место для ноги там, где его, кажется, не было. Здесь, в покрытых куполами городах Венеры, гонки на хопперах гораздо безопаснее, чем на обширных скалистых, пересеченных местностях Земли.

В четыре прыжка Дэвид перескочил через толпу. Он выключил мотор, и после серии все уменьшавшихся прыжков хоппер остановился. Счастливчик соскочил с него. Передвижение по воздуху по-прежнему невозможно, но тут он сможет воспользоваться какой-нибудь наземной машиной.

Но будет потеряно еще немало времени.

Верзила на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание. Все происходило слишком быстро: он скользил по все еще круто изгибавшейся трубе.

Двадцать минут назад он сделал предложение Моррису. И вот теперь труба начала сужаться, и Верзилу поглотила тьма.

Упираясь локтями, он продвинулся еще на дюйм вперед. Пришлось остановиться и посветить фонариком. В рукаве у запястья он держал торопливо начерченный план.

Моррис подал ему руку перед тем, как он полувзобрался, полувспрыгнул в отверстие одной из стен насосной станции. Роторы огромного вентилятора остановили, воздушный поток прекратился.

Когда они обменивались рукопожатиями, Моррис пробормотал:

— Надеюсь, это его не встревожит.

Верзила в ответ улыбнулся и пополз в темноту. Никто не считал нужным говорить очевидное. Верзила окажется по ту сторону транзитового барьера, ту, откуда теперь шла эвакуация. И если рычаг все-таки опустится, ворвавшаяся вода сокрушит и трубопровод, и стены, как картонные.

Протискиваясь вперед, Верзила раздумывал, услышит ли он рев, узнает ли о прорыве, прежде чем вода ударит его. Он надеялся, что нет. Не хотел ждать даже секунду. Если вода придет, пусть делает свое дело быстро.

Он чувствовал, что стена начала изгибаться. Остановился, чтобы взглянуть на карту; фонарик осветил окружающее пространство холодноватым светом. Это второй поворот, судя по карте, и теперь трубопровод пойдет вверх.

Верзила выгнулся, следуя за поворотом и не обращая внимания на царапины и ссадины.

— Пески Марса! — пробормотал он. Мышцы ног болели от напряжения, он прижимался коленями к противоположным стенкам трубы, чтобы не соскользнуть вниз. Дюйм за дюймом он продвигался по некрутому подъему.

Моррис скопировал карту с плана, который поднесли к видеопередатчику в Департаменте общественных работ Афродиты. Он спросил о назначении разноцветных линий и о сопровождающих надписях.

Верзила добрался до одной из усиленных распорок поперек трубопровода. Преграда почти обрадовала его: за нее можно было ухватиться, сомкнуть вокруг руки, уменьшить напряжение ног. Он спрятал карту в рукав и сжал распорку левой рукой. Правой повернул фонарик и поднес его к концу распорки.

Энергия микроатомного двигателя, которая в обычных условиях питала источник света, могла после перенастройки производить силовое поле из противоположного конца фонарика. Это поле было способно мгновенно разрезать любую материальную преграду. Верзила нажал кнопку; он знал, что распорка с одной стороны перерезана.

Поменял руки. Перенес свой резак на другую сторону. Еще одно прикосновение, и распорка свободно отделилась. Верзила просунул ее рядом со своим телом, вниз, к ногам, и выпустил. Она с грохотом скользнула по трубопроводу.

Воды по-прежнему не было. Верзила, тяжело дыша и извиваясь, все время осознавал это. Миновал еще две распорки, еще один поворот. Наконец трубопровод выпрямился, и Верзила добрался до группы отражательных экранов, обозначенных на его схеме. Он преодолел всего около двухсот ярдов, но сколько это заняло у него времени!

А воды по-прежнему не было.

Экраны — попеременно выступающие по обе стороны пластины, которые должны были завихрять воздушный поток, — его последний ориентир. Срезав быстрым движением резака экраны, он остановился. Теперь нужно аккуратно отмерить девять футов от самого дальнего экрана. Он опять использовал фонарик. Его длина — шесть дюймов, и его придется переместить вдоль стены восемнадцать раз.

Дважды у него соскальзывала рука, и ему приходилось начинать сначала; он полз назад, шепотом бранясь: «Пески Марса!»

На третий раз ему удалось восемнадцать раз приложить фонарик. Верзила держал палец на стене. Моррис сказал, что нужное место будет находиться прямо у него над головой. Верзила повернул фонарик, провел рукой по изогнутой внутренней поверхности трубопровода.

Используя вновь фонарик как резак и держа его на некотором расстоянии от стены (нельзя разрезать слишком глубоко), он провел круг. На него упало вырезанное металлическое кольцо, он отпихнул его в сторону.

Потом посветил фонариком в отверстие и изучил показавшуюся в нем проводку. Чуть подальше за стеной комната, в которой сидит человек с рычагом. Он все еще сидит там? Очевидно, он не потянул за рычаг (а чего он ждет?), иначе Верзила был бы уже мертв. Может, его каким-нибудь образом остановили? И уже увели?

Сухая усмешка показалась на губах Верзилы: он подумал, что, возможно, извивается червяком в этой металлической трубе зря.

Он рассматривал проводку. Где-то здесь находится реле. Мягко потянул за провода, сначала за один, потом за второй. Один слегка подался, и показался маленький черный двойной конус. Верзила облегченно вздохнул. Зажав фонарик в зубах, он освободил обе руки.

Осторожно, очень осторожно развернул половинки конуса в противоположном направлении. Магнитозажимы подались, обнажилась внутренность реле. Это предохранитель: два сверкающих контакта, разделенных почти невидимой щелью. Когда рычаг поворачивают, половинки соединяются, энергия проходит по проводу и шлюз открывается. Все это происходит в миллионную долю секунды.

Верзила покрылся испариной, ожидая, что каждую секунду может наступить роковой момент, когда ему осталось совсем немного. Он порылся в кармане и извлек изолирующую пластмассу. От тепла его тела она уже размягчилась. Он помял ее немного и опять очень осторожно поднес к тому месту, где находилась щель. Досчитал до трех и отдернул руку.

Теперь контакты могут сомкнуться, но между ними окажется тончайшая пластиковая пленка, а через нее ток не пройдет.

Теперь можно опускать рычаг: шлюз все равно не откроется.

Смеясь, Верзила пополз назад, прополз мимо остатков экранов, мимо перерезанных распорок, скользнул вниз по спуску…

Верзила отчаянно разыскивал Счастливчика в сумятице, охватившей город. Человек с рычагом находился в тюрьме, транзитовый барьер подняли, население устремилось обратно (большей частью в гневе, как будто администрация города была виновата в случившемся) в дома, которые недавно покинуло. Для толпы, столь мерзко ждавшей катастрофы, исчезновение опасности было сигналом к началу праздника.

Наконец ниоткуда возник Моррис и положил руку на рукав Верзилы.

— Старр вызывает.

Верзила, вздрогнув, спросил:

— Откуда?

— Из моего кабинета в помещении Совета. Я рассказал ему, что вы сделали.

Верзила вспыхнул от удовольствия. Друг будет горд! Он сказал:

— Я хочу поговорить с ним.

Но лицо Дэвида на экране было мрачно. Он сказал:

— Поздравляю, Верзила. Я слышал, ты был неудержим.

— Ничего, — улыбнулся Верзила. — А где был ты?

Старр сказал:

— Доктор Моррис здесь? Я его не вижу.

Моррис протиснулся к экрану.

— Вот я.

— Я слышал, вы схватили человека с рычагом.

— Да. Благодаря Верзиле.

— Тогда позвольте высказать догадку. Когда вы вошли, он не пытался опустить рычаг. Просто сдался.

— Да. — Моррис нахмурился. — Почему вы догадались?

— Потому что весь эпизод со шлюзом был отвлекающим маневром. Настоящий ущерб должен был произойти здесь. Поняв это, я поспешил сюда. Мне пришлось использовать хоппер, чтобы миновать толпу, и захватить машину на остальной части пути.

— И что? — с беспокойством спросил Моррис.

— Я опоздал! — ответил Счастливчик.

Глава 7. Вопросы

День кончился. Толпа рассеялась. Город приобрел спокойный сонный вид, только кое-где виднелись небольшие группы людей, все еще обсуждавших происшествия последних нескольких часов.

Верзила чувствовал раздражение.

Вместе с Моррисом они покинули район недавней опасности и примчались в штаб-квартиру Совета. Здесь у Морриса было совещание со Старром; на нем Верзиле не разрешили присутствовать, и венерианин вышел с него мрачным и рассерженным. Дэвид оставался спокоен, но неразговорчив.

Даже когда они остались одни, он только сказал:

— Пошли назад в отель. Мне нужно поспать, да и тебе тоже после твоей сегодняшней забавы.

Он негромко напевал марш Совета, как часто делал при размышлении. Они остановили проезжавшую машину. Когда фотоэлектрические сканнеры машины зарегистрировали изображение вытянутой руки, она автоматически остановилась.

Счастливчик пропустил Верзилу вперед. Он набрал координаты отеля «Бельвью-Афродита», опустил нужную комбинацию монет и предоставил все остальное компьютеру машины. Скорость он установил малую.

Машина начала приятное, ровное движение. Верзиле это понравилось бы, и он смог бы отдохнуть, если бы не любопытство.

Маленький марсианин бросил взгляд на своего большого друга. Того, казалось, интересовали только отдых и размышления. Он откинулся в кресле и закрыл глаза, покачиваясь в такт движению, а отель все приближался, потом стал огромным ртом, который проглотил их, когда машина автоматически отыскала вход в гараж отеля.

Только когда они оказались в своем номере, Верзила достиг точки кипения. Он воскликнул:

— Счастливчик, что все это значит? Я сойду с ума, пытаясь догадаться.

Дэвид снял рубашку и сказал:

— Это простая логика. Что до сегодняшнего дня происходило с людьми, оказавшимися под умственным контролем? О чем нам рассказал Моррис? Человек раздал все свои деньги. Другой уронил тюк с водорослями. Третий поместил в дрожжи ядовитый раствор. В каждом случае действие было небольшим, но это было действие. Что-то происходило.

— Ну и что?

— А что сегодня? Совсем не нечто незначительное. Наоборот, очень значительное. Но не действие. Нечто противоположное: человек положил руку на рычаг, открывающий шлюз, и ничего не делал. Ничего!

Старр исчез в ванной, и Верзила услышал шум игольчатого душа и его выдохи под ударами вселяющих бодрость струй. Наконец Верзила последовал за ним, свирепо бормоча что-то про себя.

— Эй! — крикнул он.

Дэвид, высушивая свое мускулистое тело в обжигающих потоках воздуха, спросил:

— Ты понял?

— Великий космос, Счастливчик, перестань говорить загадками. Ты знаешь, мне это не нравится.

— Но тут нет ничего загадочного. Те, кто устанавливает контроль, полностью сменили тактику, и для этого должна быть причина. Разве ты не понимаешь, по какой причине этот человек сидел с рычагом в руке и ничего не делал?

— Не понимаю.

— Чего они этим добились?

— Ничего.

— Ничего? Великая Галактика! Ничего? Они собрали половину населения Афродиты и буквально всех чиновников в одном районе. Там были и мы с тобой, и Моррис. Большая часть города, включая штаб-квартиру Совета, осталась без наблюдения. И я оказался тупицей! Только когда Тернер, главный инженер, упомянул, как легко теперь было бы выбраться из города, мне пришло в голову объяснение.

— Но я по-прежнему не понимаю. Помоги мне, Счастливчик. Я могу…

— Спокойней, парень. — Дэвид перехватил кулак Верзилы. — Вот в чем дело. Я как можно быстрее вернулся в штаб-квартиру Совета и обнаружил, что Лу Эванс уже исчез.

— Куда его перевели?

— Ты имеешь в виду Совет? Никуда. Он сбежал. Обезоружил охранника, использовал свой знак Совета на запястье, чтобы получить корабль, и ушел в море.

— Значит, этого они добивались?

— Очевидно. Угроза городу была фальшивой. Как только Эванс оказался в океане, человека с рычагом выпустили из-под контроля, и он сдался.

Верзила заговорил:

— Пески Марса! И вся эта работа в трубопроводе была ни к чему! Я четырежды дурак!

— Нет, Верзила, — серьезно сказал Старр. — Ты прекрасно поработал, и я сообщу об этом Совету.

Маленький марсианин вспыхнул, на мгновение гордость вытеснила в нем все остальное. Дэвид воспользовался этой возможностью, чтобы лечь в постель.

Потом Верзила сказал:

— Но это значит… я хочу сказать, что если советник Эванс сбежал при помощи этих, контролирующих мозг, значит, он виновен?

— Нет, — горячо ответил Старр, — он не виновен.

Верзила ждал, но Дэвид не собирался продолжать, и инстинкт подсказал Верзиле, что не нужно настаивать. Только после того, как он разделся, принял душ и лег на прохладные пластексовые простыни, он попробовал снова.

— Счастливчик?

— Да, Верзила.

— Что мы делаем дальше?

— Идем за Лу Эвансом.

— А Моррис?

— Теперь расследование возглавляю я. Я получил подтверждение с Земли, от главы Совета Конвея.

Верзила в темноте кивнул. Это объясняло, почему ему не разрешили принять участие в конференции. Хотя он и был другом Старра, но не был членом Совета. А в ситуации, когда Старру пришлось отстранить главу местной секции и использовать авторитет Земли для этого, всякий посторонний был нежелателен.

Но в Верзиле уже ожила жажда деятельности. Теперь в океан, глубочайший, чужой океан одной из внутренних планет. Верзила возбужденно сказал:

— Когда отправимся?

— Как только будет готов корабль. Но вначале повидаемся с Тернером.

— С инженером? А зачем?

— У меня есть данные обо всех людях, участвовавших в происшествиях до сегодняшнего дня. Нужны такие же данные и о человеке с рычагом. Тернер должен его хорошо знать. Но до Тернера…

— Да?

— До этого, марсианский коротышка, мы поспим. Так что заткнись!

Квартира Тернера располагалась в большом жилом доме, в котором жили высокопоставленные представители администрации. Верзила негромко свистнул, когда они оказались в вестибюле с его крытыми панелями стенами и роскошными морскими пейзажами. Счастливчик прошел в лифт и набрал номер квартиры Тернера.

Лифт поднял их на пятый этаж, потом двинулся по горизонтали, скользнул по направляющему силовому лучу и застыл у входа в квартиру Тернера. Они вышли, и лифт со свистом исчез за поворотом коридора.

Верзила удивленно посмотрел ему вслед.

— Никогда раньше таких не видел.

— Венерианское изобретение, — сказал Дэвид. — Теперь такие делают и в новых домах на Земле. В старых нельзя, пришлось бы перестраивать все здание.

Старр коснулся индикатора, который немедленно покраснел. Дверь открылась, на них смотрела женщина. Стройная, молодая и очень хорошенькая, с голубыми глазами и светлыми волосами, убранными за уши по венерианской моде.

— Мистер Старр?

— Совершенно верно, миссис Тернер, — ответил он. Перед ответом он немного поколебался: женщина слишком молода, чтобы быть женой Тернера.

Но она дружески улыбнулась.

— Входите. Муж ждет вас, но он спал не больше двух часов и еще не вполне…

Они вошли, дверь за ними закрылась.

Дэвид сказал:

— Простите, что тревожим вас так рано, но дело срочное, и мы не задержим мистера Тернера надолго.

— О, все в порядке, я понимаю. — Она суетливо прошлась по комнате, поправляя то, что не требовало поправок.

Верзила с любопытством осматривался. Квартира женская — цветистая, разукрашенная, почти хрупкая. Заметив, что хозяйка смотрит на него, он смутился и неуклюже сказал:

— Красивая у вас квартирка, мисс… э… мэм…

Она мило улыбнулась и ответила:

— Спасибо. Лайману не очень нравится, как я все устроила, но он не возражает, а я так люблю безделушки и всякие украшения. А вы?

Счастливчик спас Верзилу, спросив:

— А давно вы живете здесь с мистером Тернером?

— Как поженились. Меньше года. Хороший дом, лучший в Афродите. Абсолютно независимое бытовое хозяйство, свой гараж для каботажных судов, свое внутреннее радио. Даже подвальные комнаты. Представляете себе? Подвальные комнаты! Их никогда не используют. Даже прошлой ночью не использовали. Так я думаю. Но точно сказать не могу, потому что все проспала. Можете себе представить? Даже не слышала ничего, пока Лайман не пришел домой.

— Наверное, так даже лучше, — сказал Дэвид. — Вы избежали страха.

— Я избежала интересного происшествия, хотите вы сказать, — возразила она. — Все знали об этом, одна я спала. Все проспала. И никто меня не разбудил. Это ужасно.

— Что ужасно? — послышался новый голос, и в комнату вошел Лайман Тернер. Волосы его были взъерошены, невзрачное лицо смято, в глазах остатки сна. Свой драгоценный компьютер он принес под мышкой и сунул под стул, на который сел.

— Что я все пропустила, — ответила его жена. — Как ты, Лайман?

— Неплохо, учитывая все обстоятельства. И не жалей, что пропустила. Я рад этому… Здравствуйте, Старр. Простите, что задержал вас.

— Мы только что пришли, — ответил Дэвид.

Миссис Тернер подошла к мужу и поцеловала его в щеку.

— Оставляю вас одних.

Тернер погладил жену по плечу и проводил ее страстным взглядом. Он сказал:

— Ну, джентльмены, простите, что заставил вас ждать, но в последние несколько часов мне пришлось нелегко.

— Я это вполне понимаю. Какова ситуация с куполом?

Тернер потер глаза.

— Мы удвоили смену у каждого шлюза и делаем контроль за входом менее автоматическим. Это противоречит развитию инженерной мысли за последнее столетие. Силовые линии проводим из разных районов города, так чтобы можно было отключить питание на расстоянии, если подобное повторится. И, конечно, будут усилены транзитовые перегородки во всех районах города… Вы курите?

— Нет, — сказал Счастливчик, а Верзила покачал головой.

Тернер сказал:

— Передайте, пожалуйста, сигарету из раздаточного устройства — вон из той рыбы. Верно. Один из капризов моей жены. Ничто ее не остановит, когда нужно достать такую штуку, но она ими наслаждается. — Он слегка покраснел. — Я поздно женился и, боюсь, все еще балую ее.

Дэвид с любопытством посмотрел на странную рыбу, вырезанную из зеленого, похожего на камень материла; когда он нажал на спинной плавник, изо рта рыбы показалась сигарета.

Тернер закурил. Он скрестил ноги и медленно шевелил ими над своим компьютером.

Старр спросил:

— Что нового о человеке, который все это совершил?

— Он обследуется. Очевидно, душевнобольной.

— У него было что-нибудь подобное раньше?

— Нет. Это я проверил в первую очередь. Я ведь главный инженер и отвечаю за весь персонал.

— Знаю. Поэтому я и пришел к вам.

— Я бы хотел вам помочь, но это самый обычный работник. Он у нас около семи месяцев и никогда не доставлял никаких беспокойств. В сущности, у него отличные анкетные данные; он человек спокойный, непритязательный, скромный.

— Всего семь месяцев?

— Да.

— Он инженер?

— Считается инженером, но его работа состояла главным образом в охране шлюза. Здесь ведь большое движение. Шлюз надо открывать и закрывать, проверять документы, делать записи. Тут многое нужно делать.

— А инженерный опыт у него есть?

— Только курс в колледже. Это его первая работа. Он совсем молод.

Счастливчик кивнул. Потом небрежно заметил:

— Как я понял, в городе произошло несколько странных происшествий.

— Да? — Тернер пожал плечами. — Мне редко приходится смотреть новости.

Зазвучал коммуникатор. Тернер поднял трубку и прижал ее на мгновение к уху.

— Это вас, Старр.

Дэвид кивнул.

— Я сообщил, что буду у вас. — Он не потрудился активировать экран. Сказал: — Старр слушает.

Потом положил трубку и встал.

— Мы уходим.

Тернер тоже встал.

— Хорошо. Если я смогу быть вам полезен, дайте знать.

— Спасибо. Передайте привет супруге.

Выйдя из здания, Верзила спросил:

— Что случилось?

— Корабль готов, — ответил Счастливчик, останавливая машину.

Они сели, и Верзила вновь нарушил молчание.

— Узнал что-нибудь у Тернера?

— Кое-что, — коротко ответил Счастливчик.

Верзила беспокойно поерзал и сменил тему:

— Надеюсь, мы найдем Эванса.

— Я тоже.

— Пески Марса, он в трудном положении. Чем больше думаю, тем все больше мне так кажется. Виновен он или нет, но плохо, когда начальник требует твоего смещения по обвинению во взяточничестве.

Дэвид повернул голову и взглянул на Верзилу.

— Моррис не посылал никакого сообщения в центральную штаб-квартиру. Я думал, ты это понял из нашего вчерашнего разговора с ним.

— Не посылал? — недоверчиво переспросил Верзила. — Тогда кто же послал?

— Великая Галактика! — сказал Счастливчик. — Это же очевидно. Послал сам Лу Эванс, использовав имя Морриса.

Глава 8. Преследуется член Совета!

Старр быстро приноровился к приборам и управлял стройным подводным кораблем со все большей уверенностью, начиная ощущать море вокруг себя.

Люди, предоставившие ему корабль, хотели провести хотя бы краткий курс обучения, но Дэвид улыбнулся и ограничился несколькими вопросами, тогда как Верзила с обычным бахвальством воскликнул:

— Нет ничего движущегося, чем не смогли бы управлять Счастливчик и я!

Впрочем, это было почти правдой.

Корабль — назывался он «Хильда» — плыл теперь по инерции, двигатели его были выключены. Он легко разрезал чернильную черноту венерианского океана. Плыли вслепую. Мощные прожекторы корабля не включались ни разу. Радар же, наоборот, непрерывно просвечивал раскрывавшуюся перед ними пропасть и давал более точную и ценную информацию, чем мог бы дать свет.

Параллельно с радаром действовали передатчики микроволн, способных максимально отразиться от металлического корпуса подводного корабля. На расстояния в сотни миль эти микроволны простирали свои ищущие пальцы то в одном, то в другом направлении, отыскивая специфическое отражение, которое свидетельствовало бы о наличии металла.

Но пока такого отражения не было, и «Хильда» опустилась на ил, на глубину в полмили, и застыла неподвижно; лишь изредка ее слегка покачивали могучие подводные течения венерианского океана.

За первый час Верзила едва ли вспомнил о микроволнах и объекте их поиска. Он был поглощен зрелищем, открывшимся в иллюминаторах.

Подводная жизнь Венеры фосфоресцирует, и черные глубины океана были усеяны разноцветными огоньками гуще, чем космос звездами; огоньки были больше, ярче, и, что самое главное, они двигались. Верзила прижал нос к толстому стеклу и застыл, очарованный.

Некоторые из этих огоньков представляли собой маленькие круглые пятна, двигавшиеся неровными зигзагами. Другие — стремительные линии. Третьи — морские ленты, такие же, как те, что Счастливчик и Верзила видели в «Зеленом зале».

Спустя немного времени Дэвид присоединился к Верзиле. Он сказал:

— Я попытался освежить в памяти свой ксенологический курс…

— Твой что?

— Наука о внеземной жизни, Верзила. Я только что просмотрел книгу о венерианской фауне. Она у тебя на койке, если захочешь прочитать.

— Ну неважно. Я согласен узнать от тебя.

— Хорошо. Можем начать с этих маленьких объектов. Мне кажется, это стая пуговиц.

— Пуговиц? — переспросил Верзила. Потом сказал: — А, понимаю.

В черном поле иллюминатора передвигалось множество светящихся желтых овалов. На каждом виднелись две черные параллельные линии. Овалы передвигались короткими рывками, останавливались на мгновение и прыгали снова. Десятки их прыгали и останавливались одновременно, так что у Верзилы появилось головокружительное ощущение, будто пуговицы совсем не двигаются, но каждые полминуты прыгает их корабль.

Счастливчик сказал:

— Мне кажется, они откладывают яйца. — Помолчал немного и добавил: — Но большинство существ я не могу определить. Погоди! Вот это должно быть «алое пятно». Видишь вон там? Темно-красное существо с неправильными очертаниями? Оно поедает пуговицы. Следи за ним.

Светящиеся пуговицы заметались, почувствовав присутствие хищника, но десятки их были настигнуты алым пятном. На некоторое время единственным источником света в иллюминаторе оставалось это пятно. Пуговицы разлетелись во все стороны.

— Пятно напоминает по форме выгнутый блин, — сказал Дэвид, — так сказано в книге. Это всего лишь кожа и крохотный мозг в центре. Оно всего в дюйм толщиной. Можно прорвать его насквозь в десяти местах, и оно даже не заметит. Видишь, какой неправильной формы эта особь? Наверное, его жевала рыба-стрела.

Алое пятно двинулось и ушло из поля их зрения. После себя оно мало что оставило; только слабо светились одна-две умирающие пуговицы. Мало-помалу поле зрения вновь заполнилось пуговицами.

Старр сказал:

— Алое пятно просто садится на дно, прижимает края своего тела к илу и всасывает и переваривает все, что накроет. Есть другой вид — оранжевое пятно; оно гораздо агрессивнее. Оно может выбросить струю воды, которая сбивает с ног человека, хотя само оно в фут размером и не толще бумажного листа. Есть и большие, они гораздо опаснее.

— А насколько они велики? — спросил Верзила.

— Не имею ни малейшего представления. В книге говорится, что иногда поступают сообщения о настоящих чудовищах — рыбы-стрелы в милю длиной или пятна, которые могут покрыть Афродиту. Но эти наблюдения, разумеется, не подтверждены.

— В милю длиной! Неудивительно, что наблюдения не подтверждаются.

Брови Счастливчика приподнялись.

— Это вполне возможно. То, что мы видим, обитатели мелководья. А венерианский океан местами достигает десяти миль в глубину. Там хватит места для всего.

Верзила с сомнением посмотрел на него.

— Послушай, ты пытаешься продать мне тюк космической пыли. — Он отвернулся и отошел. — Пожалуй, я все же посмотрю книгу.

«Хильда» переместилась и заняла новую позицию, а микроволны продолжали свой поиск. Потом еще одно перемещение. И еще. Дэвид медленно обследовал подводное плато, на котором стояла Афродита.

Старр мрачно ждал у приборной доски. Где-то там должен находиться его друг Лу Эванс. Корабль Эванса не может передвигаться ни в воздухе, ни в космосе, не может погружаться больше чем на две мили, поэтому он должен держаться относительно мелких вод на плато Афродиты.

Он в который раз повторял это «должен», когда его глаз уловил вспышку отражения. Стрелка указателя направления застыла, а ответный звуковой сигнал слышался все отчетливее.

Верзила немедленно положил руку на плечо Счастливчику.

— Вот он! Вот он!

— Может быть, — ответил Дэвид. — А может, другой корабль или даже остатки кораблекрушения.

— Определи его положение, Счастливчик. Пески Марса, определи его положение!

— Я это делаю, сейчас начнем двигаться.

Верзила почувствовал ускорение, услышал шум винта.

Дэвид наклонился над передатчиком, в голосе его звучало напряжение:

— Лу! Лу Эванс! Говорит Счастливчик Старр! Отвечай! Лу! Лу Эванс!

Снова и снова проносились эти слова по эфиру. Возвратный сигнал микроволн становился все ярче, расстояние между кораблями сокращалось.

Никакого ответа.

Верзила сказал:

— Корабль не движется. Может, это на самом деле затонувший корабль. Если бы советник был там, он либо ответил бы, либо постарался бы уйти от нас.

— Тшш! — сказал Дэвид. Он негромко и убедительно заговорил в передатчик: — Лу! Нет смысла прятаться. Я знаю правду. Я знаю, почему ты от имени Морриса послал требование о собственном отзыве на Землю. И я знаю, кто, по-твоему, враг. Лу Эванс! Отвечай!..

В приемнике послышался треск. Потом звуки сложились в слова:

— Не приближайся. Если ты все знаешь, не приближайся.

Счастливчик облегченно улыбнулся. Верзила радостно завопил.

— Мы его поймали! — закричал маленький марсианин.

— Мы идем к тебе, — сказал Дэвид в передатчик. — Держись. Вдвоем — ты и я — мы справимся.

Послышался ответ:

— Ты не… не понимаешь… я пытаюсь… — Потом почти крик: — Ради Земли, Счастливчик, не приближайся! Не подходи ближе!

И больше ничего. «Хильда» неуклонно сближалась с кораблем Эванса. Дэвид, нахмурившись, откинулся. Он прошептал:

— Если он так боится, почему не бежит?

Верзила не слышал этого. Он радостно заговорил:

— Отлично, Счастливчик! Твой блеф заставил его заговорить!

— Я не блефовал, Верзила, — мрачно ответил Дэвид. — Я знаю основные факты и их причины. И ты знал бы, если бы потрудился подумать.

Верзила потрясенно спросил:

— О чем это ты?

— Помнишь, когда мы с тобой и доктором Моррисом вошли в маленькую комнату, чтобы подождать, пока приведут Эванса. Помнишь, что случилось?

— Нет.

— Ты рассмеялся. Сказал, что я странно выгляжу без усов. И я почувствовал точно то же самое относительно тебя. Я так и сказал. Помнишь?

— Конечно, помню.

— А ты не удивился этому? Мы часами смотрели на людей с усами. Почему же эта мысль пришла нам одновременно именно в этот момент?

— Не знаю.

— Допустим, эта мысль пришла кому-то обладающему телепатическими способностями. Допустим, удивление передалось из его мозга в наш.

— Ты хочешь сказать, что один из этих, контролирующих мозг, находился с нами в комнате?

— Разве это не объяснение?

— Но это невозможно. Там был только доктор Моррис… Дэвид! Ты ведь не доктора Морриса имеешь в виду?

— Моррис смотрел на нас часами. Почему бы он вдруг удивился отсутствию у нас усов?

— Значит, кто-то прятался?

— Не прятался, — сказал Дэвид. — В комнате было еще одно живое существо, на самом видном месте.

— Нет! — воскликнул Верзила. — О нет! — Он разразился хохотом. — Пески Марса, не венлягушку ли ты имеешь в виду?

— А почему бы и нет? — спокойно спросил Старр. — Мы, вероятно, первые мужчины без усов, которых она увидела. И удивилась.

— Но это невозможно.

— Неужели? Они живут по всему городу. Люди собирают их, кормят, любят. Но на самом ли деле они их любят? Или венлягушки своим умственным контролем внушают людям, чтобы о них заботились и кормили их?

— Великий космос, Счастливчик! — сказал Верзила. — Ничего удивительного, что люди их любят. Они сообразительны. Совсем не нужно для этого гипнотизировать людей.

— Они тебе сразу понравились, Верзила? Ничто тебя не заставляло?

— Я уверен, что ничто не заставляло. Просто они мне понравились.

— Просто понравились. Через две минуты после того, как ты увидел первую венлягушку, ты кормил ее. Помнишь?

— Ну и что тут плохого?

— А чем ты ее кормил?

— Тем, что ей нравится. Горохом в жи… — Голос маленького человека смолк.

— Совершенно верно. Это было настоящее техническое масло. Оно так и пахло. Как же тебе пришло в голову обмакнуть в него горох? Ты всегда кормишь тавотом или техническим маслом животных? Знаешь какое-нибудь животное, которое ело бы тавот?

— Пески Марса! — слабо сказал Верзила.

— Разве не очевидно, что венлягушка захотела тавота, ты был под рукой, и она заставила тебя дать ей… и ты в это время не был хозяином самого себя?

Верзила прошептал:

— Я бы ни за что не догадался. Но теперь, после твоего объяснения, все так ясно. Я себя ужасно чувствую.

— Почему?

— Ужасно, когда мысли животного в твоей голове. Это грязно. — Его проказливое маленькое лицо выразило отвращение.

Дэвид сказал:

— К несчастью, это хуже, чем просто грязно.

И он повернулся к приборам.

Приборы показали, что расстояние между кораблями меньше полумили, и в этот момент на радаре появилось изображение корабля Эванса.

Старр сказал в передатчик:

— Эванс, мы тебя видим. Двигаться можешь? Или твой корабль лишен движения?

В ответном голосе слышалось сильное чувство:

— Да поможет мне Земля, Дэвид, я делал все, чтобы предупредить тебя. Ты пойман! Пойман, как и я!

И, как бы подчеркивая его крик, «Хильда» полетела в сторону, и от сильного удара двигатели ее вышли из строя.

Глава 9. Из глубины

Впоследствии в памяти Верзилы события следующих нескольких часов виделись как в перевернутом телескопе — далекий кошмар невероятных происшествий.

Неожиданным ударом Верзилу отбросило к стене. Очень долго, как ему показалось, — на самом деле прошло не больше секунды — лежал он, расставив руки и тяжело дыша.

Счастливчик от приборной доски крикнул:

— Главный генератор не работает!

Верзила с трудом встал на накренившемся полу.

— Что случилось?

— Мы повреждены ударом. Это очевидно. Но я не знаю, насколько сильно.

Верзила сказал:

— Огни горят.

— Знаю. Включились запасные генераторы.

— А главный двигатель?

— Не знаю. Пытаюсь проверить.

Где-то внизу и сзади хрипло кашлянул двигатель. Но вместо ровного гудения послышался дребезг, от которого у Верзилы заболели зубы.

«Хильда» встряхнулась, как раненое животное, и выпрямилась. Двигатели снова стихли.

Передатчик что-то повторял, и у Верзилы хватило сил добраться до него.

— Старр, — послышалось из передатчика, — Счастливчик Старр! Говорит Эванс. Отвечай.

— Счастливчик говорит. Что нас ударило?

— Это не имеет значения, — послышался усталый голос. — Больше оно вас не побеспокоит. Позволит вам просто остаться здесь и умереть. Почему вы не держались подальше? Я ведь просил.

— Твой корабль поврежден, Эванс?

— Да, уже двенадцать часов. Ни света, ни энергии — совсем ничего, но я сумел оживить радио. Впрочем, его ненадолго хватит. Очистители воздуха разбиты, а запасов кислорода мало. Прощай, Дэвид.

— Выбраться можешь?

— Механизм шлюза не действует. У меня есть подводный костюм, но, если я попытаюсь выбраться, меня раздавит.

Верзила знал, что имеет в виду Эванс, и невольно вздрогнул. Шлюзы подводных кораблей устроены так, что вода поступает в камеру очень-очень медленно. Открыть шлюз на дне в попытке выбраться означает получить удар воды под давлением в сотни тонн. Человек, даже в стальном костюме, будет раздавлен, как пустая жестянка под прессом.

Старр сказал:

— Мы можем двигаться. Я иду к тебе. Соединим шлюзы.

— Спасибо, но зачем? Если вы двинетесь, вас ударит снова. Но даже если не ударит, какая разница, где умереть: быстро в моем корабле или медленно в вашем?

Дэвид гневно ответил:

— Если понадобится, мы умрем, но не раньше, чем это будет необходимо. Все когда-нибудь умрут; этого не избежишь, но сдаваться не обязательно.

Он повернулся к Верзиле:

— Отправляйся в машинное отделение и посмотри, что там неисправно. Мне нужно знать, можно ли отремонтировать двигатель.

В машинном отделении, работая с «горячим» микрореактором при помощи манипуляторов, которые, к счастью, не вышли из строя, Верзила чувствовал, как корабль ползет по дну, слышал хрип двигателей. Один раз он услышал удар, корпус «Хильды» заскрипел, как будто большой снаряд ударил в дно в ста метрах от корабля.

Корабль остановился, шум мотора перешел в хриплый шепот. В воображении он видел, как выдвинулось удлинение входного шлюза «Хильды», прижалось к корпусу другого корабля, закрыв дверь от воды, и плотно прилипло. Он слышал, как откачивается вода из трубы, соединившей два корабля, увидел, как потускнел свет в машинном отделении: вся энергия уходила к насосам. Лу Эванс сможет перейти из своего корабля в «Хильду» без всякой защиты.

Верзила вернулся в рубку и обнаружил там Лу Эванса. Лицо его под светлой щетиной было измучено и осунулось. Он слабо улыбнулся Верзиле.

— Продолжай, Лу, — сказал Старр.

Эванс сказал:

— Вначале была просто дикая догадка. Я собрал сведения о всех людях, с которыми случались эти странные происшествия. Единственное, что у них оказалось общего, — любовь к венлягушкам. Они есть у всех на Венере, но каждый из этих держал их полный дом. Я не хотел выглядеть дураком, объявляя о своей теории без надежных доказательств. Если бы они у меня были… Во всяком случае, я решил поймать венлягушку на знании того, что знаю только я или еще несколько, как можно меньше людей.

Счастливчик сказал:

— И ты решил использовать данные о дрожжах.

— Это было очевидно. Мне нужно было что-то неизвестное другим, иначе как бы я мог быть уверен, что они узнали именно от меня? Данные о дрожжах — идеальный материал для этого. Когда не удалось получить их законным путем, я украл их. Взял одну из венлягушек в штаб-квартире, посадил рядом со своим столом и стал просматривать документы. Некоторые даже читал вслух. Когда через два дня произошел несчастный случай именно с той разновидностью, о которой я читал, я уверился, что за всем этим стоят венлягушки. Однако…

— Однако, — подбодрил его Счастливчик.

— Однако я был все же недостаточно умен, — сказал Эванс, — я допустил их в свой мозг. Разложил красный ковер и пригласил войти, а теперь не могу выгнать. Охранники пришли за документами. Было известно, что я побывал в помещении, поэтому очень вежливый агент пришел расспросить меня. Я немедленно вернул бумаги и попытался объяснить. И не смог.

— Не смог? Как это?

— Не смог. Физически не смог. Нужные слова не произносились. Я не мог ни слова сказать о венлягушках. Я даже испытывал побуждения к самоубийству, но поборол их. Они не могли заставить меня сделать что-то настолько несвойственное моему характеру. И тогда я подумал: если я только смог бы вылететь с Венеры, уйти как можно дальше от венлягушек, я избавился бы от их хватки. Поэтому сделал то, что должно было вызвать мой немедленный отзыв. Послал сообщение, в котором обвинялся во взяточничестве и подкупе, и подписался именем Морриса.

— Да, — мрачно сказал Дэвид, — об этом я догадался.

— Как? — Эванс удивился.

— Моррис рассказал нам твою историю, когда мы прибыли в Афродиту. Закончил он словами о том, что подготовил отчет для центральной штаб-квартиры. Он не сказал, что послал отчет, только что подготовил его. Но послание было отправлено, это я знал. А кто, кроме Морриса, знал код Совета и все обстоятельства этого случая? Только ты.

Эванс кивнул и горько сказал:

— И вместо того, чтобы отозвать меня, прислали тебя. Так?

— Я настоял на этом, Лу. Я не мог поверить в то, что ты взяточник.

Эванс обхватил голову руками.

— Хуже ты ничего не мог сделать, Дэвид. Когда ты сообщил, что летишь, я попросил тебя держаться подальше. Почему — я не мог сказать. Физически был не способен. Но венлягушки, должно быть, поняли по моим мыслям, кто ты такой. Они прочли мое мнение о твоих способностях и попытались убить тебя.

— И почти преуспели, — прошептал Старр.

— Теперь уж точно преуспеют. Мне жаль, но я ничего не мог сделать. Когда они парализовали человека у шлюза, я не мог сдержать импульс сбежать в море. И, конечно, ты последовал за мной. Я послужил наживкой, а ты жертвой. Опять я попытался удержать тебя, но ничего не мог объяснить…

Он глубоко, прерывисто вздохнул.

— Но теперь я могу об этом говорить. Блок с моего мозга снят. Они, вероятно, решили, что не стоит тратить умственную энергию, потому что мы захвачены, потому что мы все равно что мертвы и им нечего нас опасаться.

Верзила, слушавший до сих пор с выражением недоверчивого изумления, сказал:

— Пески Марса, что происходит? Почему мы все равно что мертвы?

Эванс, все еще закрывая лицо руками, ничего не ответил.

Дэвид, задумчивый и мрачный, сказал:

— Мы под оранжевым пятном, огромным оранжевым пятном из венерианских глубин.

— Такое большое пятно, что может накрыть корабль?

— Пятно двух миль в диаметре! — ответил Счастливчик. — Две мили в ширину. Нас ударило в первый раз и почти разбило вторым ударом, когда мы двигались к кораблю Эванса, потоком воды. Только и всего! Потоком воды с силой взрыва глубоководной бомбы.

— Но как мы могли попасть под него, не видя его?

Старр сказал:

— Эванс предполагает, что оно находится под умственным контролем венлягушек, и я думаю, он прав. Оно может погасить флюоресценцию, сжав светящиеся клетки. Может приподнять край полога, чтобы впустить нас, — и вот мы под ним. И если мы попробуем двинуться или пробиться наружу, пятно снова ударит нас, а оно не промахивается.

Дэвид подумал, потом внезапно добавил:

— Нет, промахивается! Оно промахнулось, когда «Хильда» шла к твоему кораблю и всего лишь на четверти скорости. — Он повернулся к Верзиле, глаза его сузились. — Верзила, можно ли отремонтировать основной двигатель?

Верзила почти забыл о машинах. Он пришел в себя и сказал:

— О… блок микрореактора не задет, его можно поправить, да и с остальными машинами я справлюсь, если понадобится.

— Сколько это займет времени?

— Вероятно, часы.

— Тогда принимайся за работу. Я выхожу в море.

Эванс удивленно взглянул на него.

— Что ты хочешь сделать?

— Я отправляюсь к пятну. — Он уже был возле шкафа с костюмами, проверяя запас энергии и кислорода.

Абсолютная темнота вызывала обманчивое ощущение безопасности. Опасность казалась далекой. Но Старр хорошо знал, что под ним океанское дно, а во все стороны и вверх от него находится двухмильная перевернутая чаша живой резиноподобной плоти.

Двигатель костюма отбрасывал воду вниз, и Дэвид, подготовив свое оружие, медленно поднимался. Он не переставал удивляться подводному бластеру. Как ни изобретателен был человек на своей родной планете, чуждое окружение Венеры, казалось, в сотни раз усилило эту изобретательность.

Некогда новый континент — Америка — расцвел так ярко, как никогда не могла расцвести древняя Европа; теперь же Венера показывала Земле свои способности. Например, купола городов. Никогда на Земле силовые поля не вплетали так искусно в сталь. Тот самый костюм, в котором он находится, не выдержал бы давления многих тонн воды, если бы не микрополя, тонко вплетенные в его ткани (конечно, если это давление будет возрастать медленно). И во многих других отношениях костюм был чудом инженерного искусства. Его двигатель для передвижения под водой, снабжение кислородом, приборы управления — все это восхитительно.

А оружие!

Тут же мысли Счастливчика перешли на чудовище над ним. Это тоже венерианское изобретение. Изобретение планетарной эволюции. Может ли такое существо возникнуть на Земле? Конечно, не на суше. Живая ткань не выдержит давления свыше сорока тонн в земном тяготении. У гигантских бронтозавров мезозойского периода ноги были как древесные стволы, и тем не менее им приходилось погружаться в болота, чтобы вода помогала им своей подъемной силой передвигаться.

Вот ответ: подъемная сила воды. В океанах могут возникнуть существа любого размера. Киты на Земле больше любого когда-либо жившего динозавра. Но Дэвид подсчитал, что чудовищное пятно над ним должно весить двести миллионов тонн. Два миллиона больших китов, взятых вместе, едва ли перевесят это чудовище. Старр подумал, сколько ему лет. Сколько лет нужно расти, чтобы достичь такого веса? Сто лет? Тысячу? Кто может сказать?

Но размер может означать и гибель животного. Даже в океане. Чем оно больше, тем медленнее его реакции. Нервным импульсам для прохождения нужно время.

Эванс считал, что чудовище не стало больше бить по ним струей воды, потому что, лишив их возможности передвигаться, потеряло к ним интерес — вернее, потеряли интерес венлягушки, управлявшие движением гигантского пятна. Но, возможно, это и не так. Просто чудовищу нужно время, чтобы снова наполнить свой гигантский водный мешок. И время, чтобы прицелиться.

Больше того, чудовище сейчас вряд ли в лучшей форме. Оно приспособлено к глубинам, к толще воды в шесть и более миль над собой. Здесь его эффективность снижается. Во второй попытке оно промахнулось по «Хильде», вероятно, потому, что еще не оправилось от первого удара.

Но теперь оно ждет; его водный мешок медленно заполняется; оно собирается с силами, насколько может в мелких водах. И вот он, человек, весящий сто девяносто фунтов, должен остановить махину в двести миллионов тонн живого веса.

Старр посмотрел вверх. Но ничего не увидел. Он нажал контакт на левой перчатке, и из металлического конца пальца вырвался столб ослепительно-белого света. Свет пробил туманную пустоту и закончился ничем. Достиг ли он в конце концов чудовища? Или просто иссякла сила света?

Трижды чудовище ударило потоком воды. Первый раз, когда был разбит корабль Эванса. Второй раз — поврежден корабль Старра. (Но не так тяжело; может, чудовище слабеет?) В третий раз оно ударило преждевременно и промахнулось.

Счастливчик поднял оружие. Неуклюжее, с толстой рукояткой. В этой рукоятке сотни миль провода и крошечный генератор, дающий очень высокое напряжение. Дэвид направил оружие вверх и сжал кулак.

На мгновение ничего — но он знал, что проволока толщиной в волос прорезает сейчас насыщенный углекислотой океан…

Затем она ударила, и Дэвид увидел результат. В тот момент, как проволока коснулась препятствия, по ней со скоростью света устремился электрический ток и ударил, как разряд молнии. Проволока раскалилась и начала испарять воду. Ее окружил не просто пар — вода закипела, высвобождая двуокись углерода. Счастливчик почувствовал, как его сносит течением.

А вверху, над испаряющейся кипящей волной, над раскаленной проволокой расцвел огненный шар. Там проволока коснулась живой плоти и высвободила чудовищную энергию. Она прожгла в живой горе дыру в десять футов шириной и такой же глубиной.

Старр мрачно улыбнулся. По сравнению с огромным телом чудовища это всего лишь булавочный укол, но пятно его почувствует — минут через десять. Нервные импульсы медленно движутся в этой плоти. Когда болевой импульс достигнет крошечного мозга пятна, оно отвлечется от кораблей на дне и обратится к своему новому мучителю.

Но, мрачно подумал Дэвид, чудовище не найдет его. За десять минут он изменит позицию. Через десять минут он…

Старр не закончил свою мысль. Прошло не больше минуты, а чудовище нанесло ответный удар.

Страшной водяной струей его бросило вниз.

Глава 10. Гора плоти

От удара Дэвид едва не потерял сознание. Любой костюм из обычного металла был бы разорван и смят. Любого человека обычного склада понесло бы на дно, и он погиб бы от сотрясения и удара.

Но Старр отчаянно сопротивлялся. Борясь с могучим потоком, он поднес левую руку к груди, чтобы увидеть показания приборов, контролировавших состояние костюма.

Он застонал. Все указатели вышли из строя, их тонкие стрелки неподвижно застыли. Но кислород как будто поступал беспрепятственно (легкие подсказали бы ему, если бы это было не так), а костюм, по-видимому, не дал течи. Он надеялся, что и двигатель в порядке.

Нет смысла пытаться слепо выбираться из потока, рассчитывая лишь на силу. Силы ему определенно не хватит. Надо ждать, рассчитывая на одно: поток воды, опускаясь, быстро теряет скорость. Вода по воде — это очень сильное трение. По краям потока оно усиливается, создает завихрения и проникает внутрь. Если поток, вырываясь из мешка чудовища, достигает пятисот футов в ширину, то у дна он всего пятидесяти футов, в зависимости, конечно, от первоначальной скорости и глубины.

И первоначальная скорость тоже уменьшится. Конечно, и тогда с ней не стоит шутить. Старр это почувствовал, когда водный поток на излете ударил корабль.

Все зависит от того, как далеко от центра потока он находится, насколько прямым оказалось попадание.

Чем дольше он будет ждать, тем лучше его шансы — разумеется, если он не будет ждать слишком долго. Положив руку на управление двигателем, Дэвид продолжал опускаться, стараясь сохранить спокойствие, пытаясь догадаться, далеко ли еще до дна, ожидая в каждый момент последнего удара, который он может и не ощутить.

И вот, досчитав до десяти, он включил свой двигатель. Маленькие скоростные винты у него на плечах завертелись и начали гнать воду под прямым углом к основному потоку. Дэвид почувствовал, что его тело движется в другом направлении.

Если он в самом центре, это не поможет. Энергии его двигателя не хватит, чтобы преодолеть могучий поток, увлекающий его вниз. Но если он в стороне от центра, скорость потока должна уже значительно уменьшиться и зона завихрений где-то близко.

И как бы в ответ на эти мысли тело его завертелось, и он, испытывая тошноту и головокружение, понял, что спасен.

Двигатель продолжал работать, теперь отбрасываемые им струи воды направлялись вниз; Старр посветил в сторону океанского дна. И как раз вовремя: он увидел, как в пятидесяти футах под ним ил, покрывавший дно, взорвался и закрыл все окружающее мутью.

Всего лишь за секунду до удара о дно Счастливчик вышел из основного потока.

Теперь он поплыл вверх, так быстро, как только позволяли двигатели костюма. Он отчаянно торопился. В темноте шлема (темнота внутри темноты внутри темноты) его губы сжались в узкую линию, брови опустились.

Он старался ни о чем не думать. Достаточно он думал в первые секунды после удара. Он недооценил врага. Старр считал, что в него целится гигантское пятно, но ведь это не так. Венлягушки сверху, с поверхности океана, через крошечный мозг оранжевого пятна контролировали его действия. Целились они! Им не нужно было использовать чувства пятна, чтобы понять, что происходит. Им нужно было только заглянуть в мозг Дэвида, да и целились они в источник мыслей — в его мозг.

Значит, дело не в том, чтобы уколами заставить чудовище уйти от «Хильды» и спуститься по длинному подводному склону в глубины, породившие его. Чудовище придется убить.

И как можно быстрее!

Ни «Хильда», ни костюм Счастливчика не выдержат еще одного прямого удара. Индикаторы вышли из строя, за ними последуют все системы. Или будут повреждены контейнеры с жидким кислородом.

Он продолжал двигаться вверх — к единственному безопасному месту. Хотя он никогда не видел выпускную трубу пятна, он решил, что она должна быть гибкой и выступающей, чтобы ее можно было направлять в разные стороны. Но вряд ли чудовище может направить ее против себя. Во-первых, тем самым оно бы покалечило себя. Во-вторых, напор воды помешает трубе так сильно изогнуться, чтобы направиться вверх.

Значит, нужно подняться к внутренней поверхности тела чудовища, где его водяное оружие не сможет достать Старра; и нужно это сделать раньше, чем пятно сможет снова наполнить свой водяной мешок для другого удара.

Дэвид посветил вверх. Ему не хотелось этого делать: казалось, что при свете он станет уязвимее. Он говорил себе, что ошибается. Не зрение управляет движениями пятна.

В пятидесяти или больше футах над ним показалась неровная сероватая поверхность, вся изрытая глубокими складками. Кожа чудовища, упругая и крепкая, как подводный костюм человека. И тут же Счастливчик столкнулся с препятствием, почувствовал, как слегка подается плоть.

Впервые за долгое время он облегченно вздохнул. В первый раз после того, как покинул корабль, он ощутил себя в относительной безопасности. Однако ненадолго. В любой момент пятно (вернее, маленькие хозяева мозга, которые контролируют его) может напасть на корабль. Он не должен этого допустить.

Со смесью удивления и отвращения Дэвид провел пальцами по окружающей его поверхности.

Тут и там на внутренней поверхности тела чудовища виднелись отверстия шириной в шесть футов; Старр видел — по пузырькам и частицам ила, — как в них устремлялась вода. На больших интервалах находились разрезы, которые время от времени превращались в десятифутовые щели, под сильным напором выбрасывавшие вспененную воду.

Очевидно, так чудовище питается. Выбрасывает желудочный сок в ту часть океана, что заперта под его огромным телом, затем всасывает эту воду и извлекает все питательные вещества, затем снова выбрасывает воду вместе с собственными отходами.

Очевидно, оно не может долго оставаться на одном месте, иначе концентрация отходов станет опасной для него самого. Вероятно, по своей воле оно бы здесь не оставалось, но им управляют венлягушки…

Дэвид дернулся, но не по своей воле и в удивлении повернул фонарик. Он с ужасом понял цель глубоких складок, которые заметил на поверхности тела чудовища. Одна такая складка образовалась непосредственно рядом с ним и втягивала его в глубину. Края складки терлись друг о друга, и в целом это был размалывающий механизм, при помощи которого пятно измельчало слишком большие частицы пищи, которые не могли быть всосаны непосредственно порами.

Он не стал ждать. Он не хотел испытывать свой костюм на прочность: ведь мышцы чудовища обладают фантастической силой. Возможно, костюм и выдержит, но его устройства — определенно нет.

Он повернулся так, чтобы потоки воды из двигателей были направлены прямо в чудовище, и включил двигатели на полную мощность. С резким чавкающим звуком он высвободился и отлетел в сторону. Потом снова вернулся.

Но не стал трогать кожу чудовища. Напротив, поплыл под туловищем от края к центру.

Неожиданно он наткнулся на вырост в теле пятна, который уходил вниз, насколько хватало света фонарика. Вырост представлял собой дрожащую трубу.

Это была выпускная труба.

Счастливчик понял, что это такое: гигантская пещера длиной в сто ярдов, из нее со страшной силой вырывалась вода. Он осторожно обогнул ее. Несомненно, вверху, у основания трубы, самое безопасное место, и тем не менее Дэвид неохотно направлялся туда.

Впрочем, он знал, что ищет. Старр отплыл от трубы и поплыл туда, где плоть чудовища вздымалась еще выше, к самому центру перевернутой чаши. Тут оно и было!

Вначале он услышал глубокий гул, такой низкий, что его едва улавливало ухо. В сущности, его внимание привлек не гул, а сопровождавшая его вибрация. Потом он увидел утолщение плоти чудовища. Это утолщение, огромное, шириной не меньше выпускной трубы, свисавшее на тридцать футов вниз, сжималось и разжималось.

Это центр организма, его сердце или то, что заменяет ему сердце. Счастливчик почувствовал головокружение, прикинув, каким мощным должно оно быть. Сокращения сердца длятся не менее пяти минут, и за это время через кровеносные каналы, способные вместить «Хильду», прокачиваются тысячи кубических ярдов крови. Мощности сердца должно хватить, чтобы гнать кровь на расстояние в мили.

Что за удивительный механизм, подумал он. Если бы только можно было захватить такое существо живьем и изучить его физиологию!

Где-то в этом выросте должен располагаться и мозг пятна. Мозг? Вероятно, всего лишь комок нервных клеток, без которых чудовище вполне может жить.

Возможно. Но жить без сердца оно не может. Сердце завершило одно биение. Центральное вздутие сильно сократилось. Теперь сердце минут пять будет отдыхать, потом вздутие расширится, и кровь снова устремится в него.

Счастливчик поднял свое оружие, осветил сердце фонариком и начал опускаться. Не стоит слишком приближаться. С другой стороны, он боялся промахнуться.

На мгновение он почувствовал сожаление. С научной точки зрения убить такое чудо природы — почти преступление.

Собственная ли это мысль или она внушена находящимися вверху венлягушками?

Он не смеет дольше ждать. Дэвид сжал рукоять. Проволока устремилась вверх. Коснулась тела, и он ослеп от ярчайшей вспышки: стена сердца чудовища была разрезана.

Много минут вода кипела в судорогах горы плоти. Гигантская масса пятна извивалась и дергалась. Старр, которого бросало в разные стороны, был беспомощен.

Он попытался вызвать «Хильду», но в ответ услышал только шум, из которого заключил, что корабль тоже бросает из стороны в сторону.

Но смерть, когда она приходит, постепенно проникает в каждую унцию даже стомиллионнотонной жизни. Постепенно вода успокоилась.

Дэвид, смертельно усталый, медленно, медленно начал опускаться.

Он снова вызвал «Хильду».

— Оно мертво, — сказал он. — Пошлите мне направляющий луч.

Счастливчик позволил Верзиле снять с себя костюм и даже слабо улыбнулся в ответ на его беспокойный взгляд.

— Я думал, больше не увижу тебя, друг, — сказал Верзила и шумно глотнул.

— Если собираешься заплакать, — сказал Дэвид, — отвернись. Я не затем выбрался из океана, чтобы тут промокнуть. Как главный двигатель?

— Будет в порядке, — вмешался Эванс, — но на это потребуется еще время. Недавняя встряска разрушила то, что мы делали.

— Что ж, — сказал Старр, — придется продолжать. — Он с усталым вздохом сел. — Все прошло не совсем так, как я ожидал.

— Как это? — спросил Эванс.

— Ну я думал уколами заставить пятно переместиться. Не получилось, пришлось убить его. В результате его мертвое тело сейчас опускается на «Хильду», как опавшая палатка.

Глава 11. На поверхность?

— Ты хочешь сказать, что мы в ловушке? — с ужасом спросил Верзила.

— Можно сформулировать и так, — холодно ответил Счастливчик. — Можно сказать также, что мы в безопасности здесь, если хочешь. Несомненно, здесь мы в большей безопасности, чем где-нибудь на Венере. Никто не может сделать нам что-нибудь физически, пока над нами эта гора плоти. А восстановив двигатель, мы прорвемся наружу. Верзила, принимайся за двигатели; Эванс, давай выпьем кофе и поговорим. У нас может больше не оказаться возможности для спокойного разговора.

Дэвид приветствовал передышку: в данный момент он не мог никак действовать, только говорить и думать.

Эванс, однако, был встревожен. В углах его фарфорово-голубых глаз собрались морщинки.

Старр сказал:

— Ты встревожен?

— Да. Что мы будем делать?

— Я тоже об этом думаю. Похоже, нам остается только рассказать всю историю о венлягушках кому-нибудь, кто не под контролем.

— А кто это?

— На Венере такого нет. Это точно.

Эванс смотрел на друга.

— Ты хочешь сказать, что на Венере все под контролем?

— Нет, но все доступны контролю. В конце концов, человеческий мозг может управляться этими существами по-разному. — Дэвид откинулся в пилотском вращающемся кресле и скрестил ноги. — Во-первых, на короткий период может устанавливаться полный контроль над мозгом человека. Полный! В этот период человек может поступать противоположно своей натуре, совершать поступки, которые угрожают его жизни и жизни окружающих: например, пилоты каботажного судна, на котором мы с Верзилой прилетели на Венеру.

Эванс мрачно сказал:

— Это не мой случай.

— Знаю. Этого не понял Моррис. Он считал, что ты не под контролем, просто потому, что у тебя не было амнезии. Но есть и второй тип контроля, под которым ты находился. Контроль менее жесткий, поэтому человек сохраняет память. Но именно потому, что контроль менее жесток, человек не может совершить поступок, противоречащий его натуре: тебя, например, не могли заставить совершить самоубийство. Но зато контроль длится дольше — не часы, а дни. Венлягушки выигрывают во времени то, что проигрывают в интенсивности. Но может существовать и третий тип контроля.

— Какой же?

— Еще менее интенсивный, чем во втором случае. Настолько тонкий, что жертва даже не осознает его, но все же позволяющий прочитывать мозг и снимать с него всю информацию. Например, Лайман Тернер.

— Главный инженер Афродиты?

— Да. Это его случай. Разве не ясно? Вчера у шлюза городского купола сидел человек, зажав в руке рычаг, открывающий шлюз; он представлял опасность для всего города, однако был так защищен, так окружен сигнализацией, что никто не мог приблизиться к нему, пока Верзила не пробрался через вентиляционный ствол. Разве это не странно?

— Нет. Почему это странно?

— Этот человек работал всего несколько месяцев. Он даже не инженер. Это клерк. Откуда он получил информацию, как защититься? Как смог он так хорошо узнать систему защиты и действия шлюза?

Эванс поджал губы и негромко свистнул.

— В этом что-то есть.

— Но это не пришло в голову Тернеру. Я как раз перед тем, как уйти на «Хильде», расспрашивал его. Конечно, я не сказал ему, зачем мне это. Он сам рассказал мне о неопытности этого человека, но не заметил явной неувязки. Но у кого должна быть необходимая информация? У кого, как не у главного инженера?

— Верно. Верно.

— Допустим, Тернер находится под этим самым тонким контролем. Информацию можно взять из его мозга. Его смогли очень осторожно настроить так, что он не видел никакой неувязки в случившемся. Понимаешь? А теперь Моррис…

— Моррис тоже? — спросил пораженный Эванс.

— Возможно. Он убежден, что это сирианцы, охотящиеся за дрожжами. И ничего другого не видит. Естественная это ограниченность или его мягко убедили в этом? Он слишком быстро заподозрил тебя, Лу, — слишком легко. Член Совета не должен так легко подозревать другого члена Совета.

— Великий космос! Но кто же тогда в безопасности, Счастливчик?

Дэвид взглянул на пустую чашку кофе и сказал:

— Никто на Венере. Такова моя точка зрения. Надо передать сведения в другое место.

— Как же это возможно?

— Хороший вопрос. Как? — И Старр задумался.

Эванс сказал:

— Физически мы не можем уйти. «Хильда» приспособлена только для океана. Она не может двигаться в воздухе, тем более в космосе. А если мы вернемся в город, чтобы найти более подходящее судно, нам никогда оттуда не выбраться.

— Ты прав, — сказал Старр, — но нам не обязательно покидать Венеру самим. Нужно отправить информацию.

— Если ты имеешь в виду корабельное радио, — сказал Эванс, — то оно тоже исключается. То, что у нас есть, предназначено исключительно для Венеры. За ее пределы оно не выйдет. Больше того, аппаратура так устроена, что волна отражается от поверхности океана вниз, так что пользоваться ею можно только под водой. Но даже если бы мы смогли передавать, передача не достигнет Земли.

— Но нам и не нужно добираться до Земли, — заметил Счастливчик. — Между нами и Землей есть подходящий объект.

Вначале Эванс удивился. Потом сказал:

— А, ты имеешь в виду космическую станцию.

— Конечно. Две космические станции вращаются вокруг Венеры. Земля может быть на удалении от тридцати до пятидесяти миллионов миль, но станции — всего в двух тысячах миль. А я уверен, что на них нет венлягушек. Моррис сказал, что они не переносят свободный кислород, а я уверен, что на станциях, учитывая необходимую на них экономию пространства, вряд ли станут создавать для них специальные насыщенные двуокисью углерода помещения. Если бы нам удалось передать сообщение на станцию, а они бы передали на Землю, вопрос был бы решен.

— Верно, Дэвид! — возбужденно сказал Эванс. — Ты нашел выход. Их контроль не может распространяться на две тысячи миль в пространстве… — Но тут его лицо снова омрачилось. — Не выйдет. Корабельное радио все равно не пробьется через океанскую поверхность.

— Ну, может, не отсюда. Поднимемся на поверхность и передадим прямо в атмосферу.

— На поверхность?

— Да, а что?

— Но они здесь. Венлягушки.

— Знаю.

— Мы будем под контролем.

— Неужели? Пока они не имели дела с теми, кто о них знает, знает, чего от них можно ждать, и способен сопротивляться контролю. Большинство жертв ни о чем не подозревали. А ты, например, буквально сам пригласил их в свой мозг, говоря твоими словами. Я же все знаю и не собираюсь никого приглашать.

— Говорю тебе, ты не сможешь. Ты не знаешь, каково это.

— Можешь предложить другой выход?

Прежде чем Эванс смог ответить, вошел Верзила, раскатывая рукава.

— Все в порядке, — сказал он. — Я гарантирую работу двигателей.

Дэвид кивнул и подошел к управлению, а Эванс в нерешительности остался на месте.

Снова послышался гул моторов, глубокий и сильный. Приглушенный звук показался музыкой, и все ощутили, как палуба под ногами двинулась: такое чувство никогда не испытываешь на космическом корабле.

«Хильда» двинулась сквозь пузырчатую воду, попавшую под гигантское туловище, и начала набирать скорость.

Верзила беспокойно спросил:

— Сколько нам надо проплыть?

— Примерно полмили, — ответил Дэвид.

— А если не прорвемся? Просто ударим и застрянем, как топор в пне?

— Выберемся и попробуем снова, — сказал Дэвид.

Некоторое время все молчали, наконец Эванс негромко сказал:

— Здесь, под пятном, как в подвальной комнате.

Он будто говорил с собой.

— Как в чем? — переспросил Дэвид.

— В подвальной комнате, — все еще отвлеченно ответил Эванс. — Их строят на Венере. Маленькие транзитовые купола под морским дном, как бомбоубежища на Земле. Предполагается, что в них можно спастись от воды, если море прорвет купол, например при венеротрясении. Не знаю, использовали ли их хоть единожды, но лучшие жилые дома всегда рекламируют свои подвальные комнаты.

Счастливчик слушал, но молчал.

Звук мотора стал выше.

— Держись! — сказал Старр.

«Хильда» задрожала, и внезапное, неумолимое замедление скорости прижало Дэвида к пульту управления. Кулаки Верзилы и Эванса побелели — приходилось изо всех сил держаться за поручни.

Корабль замедлил движение, но не остановился. Двигатели напрягались, генераторы визгливо протестовали, так что Счастливчик сочувственно сморщился, но «Хильда» продолжала прорываться сквозь кожу и мышцы, сквозь пустые кровеносные сосуды и бесполезные нервы, должно быть, напоминавшие двухфутовой толщины кабели. Угрюмый Дэвид, сжав зубы, продолжал держать указатель скорости на максимуме.

Прошли долгие минуты, машины триумфально взвыли, и они прорвались — через тело чудовища в открытое море.

Молча, спокойно и ровно «Хильда» поднималась сквозь мутные, насыщенные двуокисью углерода воды венерианского океана. Все три ее пассажира молчали, как будто очарованные той смелостью, с какой штурмовали только что крепость враждебной венерианской жизни. Эванс не сказал ни слова с тех пор, как они выбрались из-под пятна. Старр оставил приборы и сидел, постукивая пальцами по колену. Даже неукротимый Верзила отошел к заднему иллюминатору с его широким полем зрения.

Неожиданно Верзила позвал:

— Счастливчик, посмотри.

Дэвид встал рядом с Верзилой. Вместе они молча смотрели в иллюминатор. Половину поля зрения занимали небольшие фосфоресцирующие огоньки, но во второй половине виднелась стена, чудовищная стена, покрытая разноцветными световыми полосами.

— Это пятно? — спросил Верзила. — Когда мы спускались, оно так не светилось. Как оно может светиться сейчас: ведь оно мертвое?

Старр задумчиво ответил:

— Да, это пятно. Мне кажется, весь океан собрался на пир.

Верзила взглянул внимательнее и почувствовал легкую тошноту. Конечно! Сотни миллионов тонн мяса, пригодного к употреблению; свет, который они видят, — это вся жизнь мелководья, пожирающая мертвое чудовище.

Мимо иллюминатора проносились все новые создания, и все в одном направлении. В сторону кормы, к чудовищному телу, которое только что оставила «Хильда».

Преобладали рыбы-стрелы всех размеров. Каждая имела прямую белую светящуюся линию, обозначавшую позвоночник (точнее, это был не позвоночник, а вырост рогового вещества, шедший вдоль всей спины). На одном конце линии виднелось бледно-желтое V, обозначавшее голову. Верзиле показалось, что действительно бесконечное количество живых стрел проносятся мимо корабля; в воображении он видел их острые челюсти, прожорливые и похожие на пустые пещеры.

— Великая Галактика! — сказал Счастливчик.

— Пески Марса! — прошептал Верзила. — Океан, наверно, опустел. Все живое собралось в одном месте.

Дэвид сказал:

— При скорости, с какой пожирают мясо рыбы-стрелы, через двенадцать часов от пятна ничего не останется.

Сзади послышался голос Эванса:

— Старр, я хочу поговорить с тобой.

Тот обернулся.

— Конечно. В чем дело, Лу?

— Когда ты предложил подняться на поверхность, ты спросил, есть ли у меня альтернатива.

— Да. Ты не ответил.

— Теперь могу ответить. Ответ у меня в руках: мы идем обратно в город.

Верзила спросил:

— Эй, в чем дело?

Счастливчику не нужно было спрашивать. Ноздри его раздувались, внутренне он винил себя за те минуты, что провел у иллюминатора, когда должен был заниматься только делом.

Потому что Эванс сжимал в кулаке бластер Дэвида, и в его сузившихся глазах была жесткая решимость.

— Мы возвращаемся в город, — повторил Эванс.

Глава 12. В город?

Дэвид спросил:

— Что случилось, Лу?

Эванс сделал нетерпеливый жест бластером.

— Переключить двигатели, идти ко дну, потом повернуть в сторону города. Не ты, Счастливчик. У приборов будет Верзила; а ты встань на одну линию с ним, чтобы я мог видеть и вас и приборы.

Верзила приподнялся и вопросительно взглянул на Старра.

Тот спокойно сказал:

— Не скажешь ли, что тебе пришло в голову?

— Ничего мне не пришло в голову, — ответил Эванс. — Тебе пришло. Ты пошел и убил чудовище, потом вернулся и заговорил о подъеме на поверхность. Зачем?

— Я объяснил причину.

— Я тебе не верю. Если мы поднимемся на поверхность, венлягушки захватят наш разум. У меня есть опыт, и поэтому я знаю, что ты под их контролем.

— Что? — взорвался Верзила. — Он что, спятил?

— Я знаю, что делаю, — сказал Эванс, внимательно следя за Дэвидом. — Верзила, если подумаете, тоже поймете, что Дэвид под контролем. Не забудьте, он мой друг. Я знаю его дольше вас, Верзила, и мне не нравится то, что я делаю, но выхода нет. Это должно быть сделано.

Верзила неуверенно посмотрел на них обоих, потом тихо спросил:

— Счастливчик, венлягушки на самом деле добрались до тебя?

— Нет.

— А что он, по-вашему, должен сказать? — с жаром спросил Эванс. — Конечно, добрались. Чтобы убить чудовище, ему пришлось подниматься наверх. Он поднялся близко к поверхности, а там ждали лягушки; они были достаточно близко, чтобы перехватить контроль. Они позволили ему убить чудовище. А почему бы и нет? Они с радостью поменяли контроль над чудовищем на контроль над Дэвидом, и вот теперь он является и заявляет, что надо подняться на поверхность, а там мы все окажемся пойманными — мы, единственные люди, знающие правду.

— Счастливчик? — Голос Верзилы дрожал, маленький марсианин просил поддержки.

Старр спокойно сказал:

— Ты ошибаешься, Лу. То, что ты делаешь, результат контроля над тобой. Ты находился под контролем раньше, и венлягушки знают твой мозг. Они могут войти в него, когда хотят. Может, они никогда полностью и не уходили из него. Ты делаешь то, что тебя заставляют.

Эванс сильнее сжал бластер.

— Прости, друг, но не получится. Поворачиваем корабль к городу.

— Если ты не под контролем, Лу, если твой мозг свободен, ты выстрелишь в меня, если я продолжу двигаться на поверхность, не так ли, Лу?

Эванс не ответил.

Дэвид сказал:

— Тебе придется сделать это. Это твой долг перед Советом и человечеством. С другой стороны, если ты под контролем, тебя вынуждают угрожать мне, заставлять изменить курс корабля, но я сомневаюсь, чтобы тебя смогли заставить убить меня. Убить друга, коллегу, члена Совета — это слишком противоречит твоему образу мыслей. Итак, отдай мне бластер.

И Счастливчик, вытянув руку, направился к Эвансу.

Верзила смотрел в ужасе.

Эванс попятился. Он хрипло сказал:

— Предупреждаю тебя, Старр. Я выстрелю.

— Нет. Ты отдашь бластер.

Эванс прижался спиной к стене. Голос его стал высоким и полубезумным:

— Я выстрелю! Выстрелю!

Но Дэвид уже остановился и попятился. Медленно, медленно он отступал.

Жизнь исчезла из глаз Эванса, он стал похож на каменную статую. Палец его твердо лежал на курке бластера. Холодным тоном он сказал:

— Назад в город.

— Бери курс на город, Верзила, — сказал Дэвид.

Верзила быстро пошел к приборам. Он шепотом спросил:

— Он ведь под контролем?

— Боюсь, что да. Они перешли к интенсивному контролю, чтобы быть уверенными, что он выстрелит. И он выстрелит, в этом нет сомнения. У него амнезия. Впоследствии он ничего не будет помнить.

— Он нас слышит? — Верзила помнил, что пилоты во время их посадки на Венеру никак не реагировали на окружающее.

— Не думаю, — сказал Старр, — но он следит за приборами, и, если мы свернем с курса, он выстрелит. Не заблуждайся на этот счет.

— Что же нам делать?

Холодные, бледные губы Эванса произнесли:

— Назад в город! Быстро!

Дэвид, не шевелясь, не отрывая взгляда от ствола бластера, негромко и быстро заговорил с Верзилой.

Верзила чуть кивнул.

«Хильда» двигалась пройденным курсом, назад к городу.

Советник Лу Эванс стоял у стены, бледный и строгий, его безжалостные глаза переходили от Старра к Верзиле, а от того к приборам. Его тело, полностью покорное тем, кто контролировал его мозг, не испытывало даже потребности в перемещении бластера из руки в руку. Напрягая слух, Счастливчик вслушивался в низкий звук направляющего луча Афродиты, который доносился из указателя направления на «Хильде». Этот луч распространялся во все стороны из наиболее высокого пункта купола города на определенной длине волны. Путь назад был столь же прост, как если бы до Афродиты оставалось сто ярдов.

По звуку Счастливчик мог судить, что они движутся не прямо к Афродите. Разница была незначительной и совсем не очевидной на слух. Слух Эванса тоже под контролем, он может не заметить. Дэвид надеялся на это.

Он постарался проследить за пустым взглядом Эванса. Он был уверен, что Эванс смотрит на указатель глубины. Это большая шкала прибора, который измеряет давление воды. С того расстояния, с которого смотрел Эванс, было видно, что «Хильда» не поднимается к поверхности.

Дэвид был уверен, что, если указатель глубины хоть немного отклонится, Эванс выстрелит без колебаний.

Пытаясь не думать о ситуации, чтобы ожидающие венлягушки не могли уловить его мысли, Старр все же не мог не удивиться, почему же Эванс не выстрелил сразу. Его обрекли на смерть под гигантским пятном, а теперь всего лишь гнали к Афродите.

Или Эванс выстрелит, как только венлягушки преодолеют последние очаги сопротивления в его мозгу?

Направляющий луч еще немного сдвинулся. Снова Дэвид украдкой взглянул на Эванса. Ошибся ли он или искра чего-то (не эмоции, но чего-то) промелькнула во взгляде Эванса?

Секундой позже он понял, что это не воображение: мышцы Эванса напряглись, рука чуть приподнялась.

Он выстрелит!

Но в то мгновение, как эта мысль промелькнула в мозгу Счастливчика, как его мышцы невольно и бесполезно напряглись в ожидании выстрела, корабль столкнулся с чем-то. Эванс, захваченный врасплох, упал. Бластер выскользнул из его пальцев.

Старр действовал мгновенно. Тот самый удар, который уронил Эванса, бросил Дэвида вперед. Он упал на лежащего Эванса, схватил его за руку и сжал стальными пальцами.

Но Эванс не был слаб, а боролся он с диким, навязанным ему упорством. Он согнул колени, захватил ими Счастливчика и сжал. Случайно ему помогла качка, и Эванс оказался сверху.

Просвистел кулак Эванса, но Дэвид принял его удар плечом. Он поднял ноги и сжал Эванса в железных ножницах.

Лицо Эванса исказилось от боли. Он дернулся, но Старр сумел переместиться и был теперь наверху. Он сел, продолжая удерживать противника ногами и еще сильнее сжимая их.

Дэвид сказал:

— Не знаю, слышишь ли ты и понимаешь ли меня, Лу…

Эванс не обращал на это внимания. Последним усилием он отбросил свое тело вместе с телом противника в сторону и вырвался.

Дэвид покатился по полу и вскочил на ноги. Он перехватил руку встававшего Эванса и завел ее назад. Рывок — и Эванс упал на спину. И лежал неподвижно.

— Верзила! — позвал Счастливчик, тяжело дыша и отбрасывая прядь волос быстрым движением руки.

— Здесь, — ответил малыш, улыбаясь и размахивая бластером. — Я на всякий случай держу эту штуку.

— Хорошо. Убери бластер, Верзила, и осмотри Лу. Проверь, целы ли у него кости. Потом свяжи его.

Старр сел за управление и с крайней осторожностью вывел «Хильду» из тела чудовищного пятна, которое он убил несколько часов назад.

Он выиграл. Он считал, что венлягушки, занятые только мозгом, не имеют ясного представления о физических размерах пятна, к тому же у них нет опыта подводных путешествий, поэтому они не обратят внимания на небольшое изменение курса, сделанное Верзилой. Дэвид сказал об этом Верзиле, когда тот поворачивал корабль к городу под бластером Эванса.

— Правь в пятно, — сказал он.

Снова «Хильда» сменила курс. Нос ее поднялся.

Эванс, привязанный к койке, устало и со стыдом смотрел на Счастливчика.

— Прости.

— Мы понимаем, Лу. Не расстраивайся, — легко сказал Дэвид. — Но пока мы не можем отвязать тебя. Ты ведь понимаешь?

— Конечно. Великий космос, привяжите меня покрепче. Я заслуживаю этого. Поверь, Дэвид, большую часть я просто не помню.

— Лучше немного поспи, приятель, — и Счастливчик похлопал Эванса по плечу. — Мы тебя разбудим на поверхности.

Несколько минут спустя он негромко сказал Верзиле:

— Собери все бластеры на корабле, Верзила, вообще все оружие. Посмотри в шкафах, в ящиках коек — всюду.

— Что ты собираешься с ним делать?

— Утопить, — кратко ответил Старр.

— Что?

— Ты меня слышал. Ты можешь оказаться под контролем. Или я. Я не хочу повторения случившегося. И вообще, против венлягушек физическое оружие бесполезно.

Один за другим два бластера и электрические хлысты подводных костюмов полетели в эжектор для мусора. Через односторонние клапаны они оказались за бортом.

— Чувствую себя голым, — пробормотал Верзила, глядя в иллюминатор, как будто надеялся увидеть свое оружие. Мимо стекла пролетела фосфоресцирующая полоса — должно быть, рыба-стрела. И все.

Стрелка указателя давления медленно перемещалась. Вначале они находились в трех тысячах футов под водой. Теперь менее чем в двух тысячах.

Верзила продолжал смотреть в иллюминатор.

Дэвид взглянул на него.

— Что ты высматриваешь?

— Я думал, станет светлее, когда мы приблизимся к поверхности.

— Сомневаюсь. Поверхность плотно затянута водорослями. Пока не прорвемся, будет темно.

— А мы не столкнемся с траулером?

— Надеюсь, нет.

Осталось полторы тысячи футов.

Верзила сказал с надуманной легкостью, стараясь отвлечься от прежних мыслей:

— Послушай, Счастливчик, а почему в воде океана так много двуокиси углерода? Со всеми этими растениями? Растения ведь преобразуют двуокись углерода в кислород.

— Да, на Земле. Но, если я верно помню курс ксеноботаники, венерианские растения устроены по-другому. Земные растения высвобождают кислород в атмосферу, венерианские запасают в своих тканях. — Он говорил с отсутствующим видом, как будто тоже хотел отвлечься от навязчивых мыслей. — Поэтому венерианские животные не дышат. Они получают весь необходимый кислород в пище.

— А еще что ты знаешь? — спросил удивленный Верзила.

— В их пище даже слишком много кислорода, иначе они не любили бы так пищу с его низким содержанием, такую, как тавот, которым ты кормил венлягушку. По крайней мере, такова моя теория.

Теперь они находились всего в восьмистах футах под поверхностью.

Старр сказал:

— Прекрасно проделано. Я имею в виду то, как ты протаранил пятно.

— Не о чем говорить, — ответил Верзила, но вспыхнул от удовольствия.

Он взглянул на указатель давления. Оставалось пятьсот футов.

Наступило молчание.

Потом сверху послышался скрип, ровный подъем прервался, машины заработали с напряжением, и в иллюминаторах посветлело, стали видны облачное небо и волнующаяся поверхность воды, покрытая бесконечными водорослями.

— Дождь, — сказал Счастливчик. — Боюсь, придется сидеть и ждать, пока к нам не пожалуют венлягушки.

Верзила спокойно ответил:

— А вот и они.

Прямо перед ними, глядя в иллюминатор темными жидкими глазами, плотно прижав лапы к туловищу, цепляясь пальцами за стебель, сидела венлягушка!

Глава 13. Встреча разумов

«Хильда» раскачивалась на высоких волнах венерианского океана. Слышался сильный и ровный шум дождя, бившего о корпус почти в земном ритме. Для Верзилы, выросшего на Марсе, и дождь, и океан были одинаково чужими, но у Дэвида они вызвали воспоминания о доме.

Верзила сказал:

— Посмотри на эту лягушку. Только посмотри на нее!

Верзила протер стекло рукавом и прижался к нему носом, чтобы лучше видеть.

Вдруг он подумал:

— Эй, а не лучше ли держаться подальше?

Отпрыгнул, потом вставил мизинцы в углы рта и растянул его. Высунул язык, закатил глаза и закрутил пальцами.

Лягушка серьезно смотрела на него. Она не пошевельнулась с того момента, как ее увидели. Только раскачивалась на ветру, не обращая внимания на плещущуюся воду.

Верзила скорчил еще более ужасную рожу и сказал лягушке:

— А-агх!

Над его плечом послышался голос Старра:

— Что ты делаешь, Верзила?

Верзила отскочил, убрал пальцы и вернул лицу его обычное ангельское выражение. Он с улыбкой сказал:

— Показал венлягушке, что я о ней думаю.

— Это она показала, что думает о тебе!

У Верзилы заныло сердце. Он услышал явное неодобрение в голосе друга. В такой ситуации, во время такой опасности он, Верзила, корчит рожи, как дурак. Ему стало стыдно.

Он проговорил:

— Не знаю, что на меня нашло.

— Они знают, — хрипло ответил Дэвид. — Пойми: венлягушки ищут твое слабое место. Найдя его, они проберутся в твой мозг, и ты не сможешь изгнать их оттуда. Поэтому не следуй сразу импульсам, не подумав сначала.

— Да, Счастливчик.

— Что теперь? — Старр осмотрелся. Эванс спал, судорожно дергаясь и дыша с трудом. На краткий миг глаза Дэвида остановились на нем, потом переместились.

Верзила почти робко сказал:

— Счастливчик!

— Да?

— Ты не собираешься вызывать космическую станцию?

Какое-то время Дэвид непонимающим взглядом смотрел на своего маленького товарища. Потом линии вокруг его глаз разгладились, и он прошептал:

— Великая Галактика! Я забыл! Верзила, я забыл! И не подумал даже.

Верзила пальцем через плечо показал на венлягушку, которая, как сова, продолжала смотреть на них.

— Она?..

— Они. Великий космос, тут их должны быть тысячи!

Стыдясь, Верзила должен был признаться себе, что был почти рад, что не только он, но и Счастливчик не устоял перед этими существами. Он почувствовал, что не так уж виноват. В самом деле, Старр не имеет права…

В ужасе Верзила остановился. Он испытывал ненависть к Счастливчику. Это не он. Они!

Он решительно изгнал все мысли из головы и сконцентрировался на Старре, который занялся передатчиком, готовя его к работе.

И тут голова Верзилы резко откинулась: он неожиданно услышал новый и странный звук.

Голос, ровный, без интонаций. Он произнес:

— Не трогай твое устройство для далекой передачи звуков. Мы этого не хотим.

Верзила повернулся и замер с раскрытым ртом. Потом спросил:

— Кто это сказал? Где он?

— Спокойно, Верзила, — ответил Дэвид. — Звук у тебя в голове.

— Только не венлягушки! — в отчаянии сказал Верзила.

— Великая Галактика, а кто же еще?

Верзила повернулся и снова посмотрел в иллюминатор — на дождь, на облака и на раскачивающуюся венлягушку.

Старру уже однажды пришлось пережить проникновение в свой мозг чужого существа. Это было в пещерах Марса, где он встретился с нематериальными существами. Мозг его был открыт перед ними, но чужие мысли входили безболезненно, он даже испытывал приятные ощущения. Он знал, что беспомощен, но был избавлен от страха.

Теперь перед ним было нечто совсем другое. Мысленные пальцы насильно проникали в его мозг, и он встречал их с болью, отвращением и негодованием.

Рука Дэвида отдернулась от передатчика, и он не испытывал желания снова притрагиваться к нему. Он опять забыл о нем.

Голос зазвучал снова:

— Заставляй ртом вибрировать воздух.

Счастливчик спросил:

— Мне нужно говорить? Разве вы не слышите наши мысли, когда мы не говорим?

— Очень смутно. Их трудно понять, если твой мозг хорошо не изучен. Когда ты говоришь, твои мысли становятся четче и мы их слышим.

— Но мы слышим вас без труда, — сказал Дэвид.

— Да. Мы можем посылать свои мысли с большой силой. Вы нет.

— Вы слышали все, что я говорил раньше?

— Да.

— Чего вы хотите от меня?

— В твоих мыслях фигурирует организация твоих товарищей, она далеко, по другую сторону неба. Ты называешь ее Советом. Мы хотим знать о ней больше.

Про себя Счастливчик ощутил удовлетворение. На один вопрос по крайней мере он ответил. Пока он представлял собой отдельный индивидуум, враг мог удовлетвориться тем, что убьет его. Но в последние часы враг понял, что он слишком многое узнал, и обеспокоен этим.

Вдруг остальные члены Совета смогут узнать правду так же быстро? И вообще, что такое этот Совет?

Старр мог понять любопытство врага, его осторожность, желание выведать у противника побольше, прежде чем убить его. Неудивительно, что Эвансу запретили убивать его, когда оружие было направлено на Дэвида, а он был беспомощен.

Но он отогнал от себя эти мысли. Они говорят, что не могут ясно слышать невысказанные мысли. Но, возможно, они лгут.

Он спросил:

— Что вы имеете против моего народа?

Ровный, неэмоциональный голос ответил:

— Мы не можем с уверенностью сказать, что имеем что-то против.

Старр сжал челюсти. Неужели они восприняли его последнюю мысль о том, что могут лгать? Ему надо быть осторожным, очень осторожным.

Голос продолжал:

— Мы не думаем хорошо о людях. Они отнимают жизнь. Они едят мясо. Плохо быть разумным и есть мясо. Тот, кто ест мясо, должен отнимать жизнь у других живых существ, а разумный пожиратель мяса приносит гораздо больше вреда, чем неразумный: он может придумать больше способов отнять жизнь. У вас есть маленькие трубки, которые могут убить многих существ.

— Но мы не убиваем венлягушек.

— Убивали бы, если бы мы допустили. Вы даже друг друга можете убивать.

Счастливчик не стал комментировать последние слова. Напротив, он сказал:

— Но чего же вы тогда хотите от моего народа?

— Вас слишком много на Венере, — ответил голос. — Вы становитесь многочисленны и занимаете место.

— Но мы не можем занять все, — ответил Старр. — Мы можем строить города только на мелководье. Глубины всегда останутся вашими, а они составляют девять десятых океана. Кроме того, мы можем помочь вам. Если у вас есть знания мозга, у нас есть знания материи. Вы видели наши города и машины из сверкающего металла, которые через воду и воздух летят по другую сторону неба. Подумайте, как мы могли бы помочь вам.

— Нам ничего не нужно. Мы живем и мыслим. Мы ничего не боимся и ничего не ненавидим. Чего еще нам желать? Что нам делать с вашими городами, с вашим металлом и вашими кораблями? Они не сделают жизнь для нас лучше.

— Значит, вы хотите всех нас убить?

— Мы не хотим отнимать жизнь. Нам достаточно контролировать ваш мозг, чтобы вы не могли причинить вреда.

Счастливчик мысленно увидел (по своей воле или по внушению?) расу людей Венеры, живущих и передвигающихся по указанию господствующей туземной расы; постепенно контакты с Землей прерываются, растут поколения все более услужливых и послушных умственных рабов.

Он сказал с уверенностью, которой на самом деле не ощущал:

— Люди не позволят, чтобы их мысли контролировали.

— Это единственный способ сосуществования, и вы должны нам помочь.

— Не станем.

— У вас нет выбора. Ты должен рассказать нам об этих землях за небом, об организации твоих людей, о том, что они могут нам сделать и как нам защититься.

— Вы не сможете заставить меня сделать это.

— Неужели? — спросил голос. — Подумай. Если ты не сообщишь нам нужную информацию, мы попросим тебя опустить твою машину из сияющего металла на дно океана, и там, на дне, ты ее откроешь и впустишь воду.

— И умру? — мрачно спросил Старр.

— Конец твоей жизни будет необходим. Ты многое знаешь, и тебе нельзя встретиться с товарищами. Ты можешь вызвать попытки мести с их стороны. Это будет нехорошо.

— Но в таком случае я ничего не утрачу, не рассказывая вам.

— Ты многое утратишь. Если откажешься, мы войдем в твой мозг насильно. Это неэффективно. Много ценного мы выпустим. Чтобы уменьшить опасность этого, мы должны будем разнимать твой мозг по частям, а для тебя это будет неприятно. Гораздо лучше для нас и для тебя, если ты добровольно поможешь нам.

— Нет. — Дэвид покачал головой.

Пауза. Потом снова голос:

— Хотя люди кончают жизни, сами они боятся конца своих жизней. Мы избавим тебя от этого страха, если ты поможешь нам. Когда ты опустишься на дно и твоя жизнь подойдет к концу, мы изымем страх из твоего мозга. Но если ты не станешь помогать нам, мы все равно положим конец твоей жизни, но не станем изымать страх. Мы усилим его.

— Нет, — еще громче ответил Старр.

Еще одна пауза, более длительная. Потом снова голос:

— Мы просим твоих знаний не из страха за свою безопасность, а для того, чтобы без необходимости не предпринимать неприятных мер. Если мы не будем хорошо знать, чего ожидать от людей с другой стороны неба, нам придется обезопасить себя и кончить жизнь всех людей в этом мире. Мы впустим океан во все купола, как почти сделали в одном. Жизнь людей закончится, как погасшее пламя. Его задуют, и жизнь снова не загорится.

Счастливчик громко рассмеялся.

— Заставьте меня! — сказал он.

— Заставить тебя?

— Заставьте меня говорить. Заставьте опустить корабль. Заставьте сделать что-нибудь.

— Ты думаешь, мы не сможем?

— Я знаю, что не сможете.

— Оглянись, и увидишь, чего мы уже добились. Твой связанный товарищ в наших руках. Второй твой товарищ, который стоял рядом с тобой, тоже в наших руках.

Дэвид повернулся. За все время разговора он ни разу не слышал голос Верзилы. Он как будто совершенно забыл о его существовании. И тут он увидел, что маленький марсианин, согнувшись, неподвижно лежит на полу.

Дэвид опустился на колени, отчаяние перехватило ему горло.

— Вы его убили?

— Нет, он жив. Он даже не ранен. Но ты видишь: ты теперь один. Тебе никто не поможет. Они не смогли противостоять нам, и ты не сможешь.

Дэвид, побледнев, ответил:

— Нет. Вы ничего не заставите меня делать.

— Последний шанс. Выбирай. Будешь помогать нам, и твоя жизнь кончится мирно и спокойно. Откажешься — кончишь в боли и горе, а затем последует смерть всех людей в городах под океаном. Что выберешь? Отвечай!

Эти слова звучали в мозгу Старра, и он приготовился один, без поддержки друзей, отражать мысленные удары, которым он мог противопоставить только несгибаемую волю.

Глава 14. Сражение разумов

Как противостоять умственному нападению? Счастливчик хотел сопротивляться, но у него не было мысленных мышц, которые он мог бы напрячь, не было защитного оружия, которое можно было бы применить, он не мог ответить силой на силу. Он должен только сопротивляться импульсам, которые приходят в его мозг извне и которые он не может считать своими.

А как он отличит их от своих? Что он сам хочет делать?

Ничего не приходило ему в голову. Пусто. Но что-то должно быть. Он пришел сюда, наверх, не без плана.

Наверх?

Значит, он поднимался. Значит, сначала он был внизу.

Внизу, в пропасти своего мозга, подумал он.

Он в корабле. Корабль поднялся со дна моря. Сейчас он на поверхности. Хорошо. Дальше что?

Почему он на поверхности? Смутно ему помнилось, что в глубине безопасней.

С трудом он наклонил голову, закрыл глаза и снова раскрыл их. Мысли шли с трудом. Он должен передать… куда-то… что-то…

Передать сообщение.

Сообщение!

Он прорвался! Как будто где-то глубоко внутри себя он нажал плечом на дверь, и она распахнулась. У него была цель, и он ее вспомнил.

Конечно, корабельное радио и космическая станция.

Он хрипло сказал:

— Ничего у вас не вышло. Я помню. И не забуду.

Ответа не было.

Он громко закричал. Он подумал, что похож на человека, борющегося с сильной дозой снотворного. Напрягай мышцы, подумал он. Иди. Иди.

В данном случае он должен напрягать мозг, заставлять работать умственные мышцы. Делай что-нибудь! Делай! Остановишься, и они захватят тебя.

Он продолжал кричать, и звуки превратились в слова:

— Я это сделаю! Сделаю!

Что сделает? Снова ускользнуло.

Лихорадочно он повторял:

— Радио на станцию… радио на станцию…

Но слова звучали бессмысленно.

Теперь он двигался. Тело поворачивалось неуклюже, как на деревянных шарнирах, к тому же несмазанных, но поворачивалось. Он увидел передатчик. На мгновение он увидел его ясно, потом передатчик задрожал, стал туманным. Он напряг мозг и снова увидел радио. Видел передатчик, видел ручку регулировки частот, видел конденсаторы. Он мог вспомнить, как работает радио.

Он сделал шаг к передатчику, и в виски ему как будто вонзили огненные острия.

Он пошатнулся, упал на колени, потом с болью встал.

Сквозь налитые болью глаза он по-прежнему видел радио. Двинулась одна нога, потом другая.

Радио казалось далеко, в сотнях ярдов, оно было расплывчатым, его окружал кровавый туман. С каждым шагом усиливались удары в голове.

Он старался не обращать внимания на боль, думать только о радио, видеть только радио. Его ноги будто увязли в резине, но он заставлял их преодолевать сопротивление.

Наконец он поднял руку, но она остановилась в шести дюймах от коротковолнового передатчика. Дэвид понял, что выдержке его приходит конец. Как бы он ни старался, его измученное тело больше не поддастся. Все кончено.

«Хильда» была парализована. Эванс без сознания лежал на койке; Верзила скорчился на полу; и, хотя Счастливчик упрямо оставался на ногах, единственным признаком жизни в нем была дрожь пальцев.

Снова в его мозгу прозвучал голос, все такой же ровный, безжалостно монотонный:

— Ты беспомощен, но ты не потеряешь сознания, как твои товарищи. Ты будешь испытывать боль, пока не согласишься погрузить свой корабль, рассказать нам все, что нам нужно, и закончить свою жизнь. Мы можем терпеливо ждать. Ты не можешь сопротивляться нам. Ты не можешь бороться с нами. На нас не действует подкуп. Не действуют угрозы.

Дэвид сквозь бесконечную пытку почувствовал, как в его вялом, затянутом болью мозгу рождается какая-то мысль.

Подкуп? Угроза?

Подкуп?

Даже в полубессознательном состоянии вспыхнула мысль.

Он оставил радио, мысленно отвернулся от него, и боль сразу стала меньше. Он сделал осторожный шаг в сторону, боль еще уменьшилась. Он совсем отвернулся.

Дэвид старался не думать. Старался действовать автоматически, без предварительного планирования. Они сосредоточились на том, чтобы не дать ему воспользоваться радио. Они не должны осознать другой угрожающей им опасности. Безжалостный враг не должен разгадать его намерения и помешать ему. Он будет действовать быстро. Они не смогут его остановить.

Не должны!

Он добрался до медицинского шкафчика и раскрыл его дверцу. Зрение его затуманилось, и он потратил драгоценные секунды, отыскивая ощупью.

Голос произнес:

— Каково твое решение? — Боль снова начала усиливаться.

Счастливчик держал ее — квадратную бутылочку из голубого силикона. Пальцы его искали маленькую кнопку, которая отключает парамагнитное микрополе, плотно закрывающее крышку.

Он вряд ли почувствовал кнопку. Вряд ли видел, как сдвинулась и упала крышка. Вряд ли слышал, как она ударилась о пол. Как в тумане, он видел открытую бутылочку, как в тумане, он протянул руку с нею к эжектору.

Боль вернулась со всей яростью.

Левая рука Дэвида протянулась к дверце эжектора; дрожащая правая рука поднесла к отверстию драгоценную бутылочку.

Рука двигалась целую вечность. Он больше ничего не видел. Все покрыл красный туман.

Он почувствовал, как рука и бутылочка ударились о стенку. Он толкнул руку дальше, но она не двигалась. Пальцы левой руки болезненно оторвались от дверцы эжектора и двинулись к бутылочке.

Он не может уронить ее. Если уронит, у него не будет сил ее поднять.

Теперь он держал ее двумя руками и двумя руками потянул вверх. Она рывками поднималась, а Старр из последних сил удерживался на краю сознания.

Бутылочка исчезла!

В миллионах миль, как ему показалось, он услышал свист сжатого воздуха и понял, что бутылочку выбросило в теплый венерианский океан.

На мгновение боль дрогнула и затем одним гигантским рывком исчезла полностью.

Счастливчик осторожно распрямился и отошел от стены. Лицо и тело его были покрыты потом, мысли все еще путались.

Как только смог, он, шатаясь, двинулся к передатчику, и на этот раз его ничто не остановило.

Эванс сидел, обхватив голову руками. Он жадно пил воду и повторял:

— Я ничего не помню. Я ничего не помню.

Верзила, голый по пояс, обтирал голову и грудь влажной тряпкой, на его лице была неуверенная улыбка.

— Я помню. Все помню. Я стоял, слушая, как ты разговариваешь с этим голосом, Счастливчик, а затем без всякого предупреждения растянулся на полу. Не мог повернуть голову, не мог даже мигнуть, но все слышал. Слышал голос и твои слова, Дэвид. Я видел, как ты двинулся к радио…

Он перевел дыхание и покачал головой.

— В первый раз у меня не получилось, — негромко сказал Старр.

— Не знаю. Ты вышел из поля моего зрения, и после этого я мог только лежать и ждать, когда ты начнешь передачу. Ничего не происходило, и я решил, что они и тобой завладели. Мысленно я видел, как мы все трое лежим, как живые трупы. Все кончено, а я даже пальцем не могу шевельнуть. Могу только дышать. Потом ты снова показался, и мне захотелось смеяться, и плакать, и кричать одновременно, но я мог только лежать. Я едва видел, как ты приклеился к стене. Не мог понять, что ты делаешь, но через несколько минут все кончилось. Уф!

Эванс устало сказал:

— И мы действительно направляемся в Афродиту? Это правда?

— Да, если только наши приборы не врут, но я не думаю, чтобы они врали, — ответил Дэвид. — Когда вернемся и найдем время, нам всем не помешает медицинская помощь.

— Сон! — настаивал Верзила. — Это все, что мне нужно. Всего два дня непрерывного сна.

— И это тоже, — сказал Счастливчик.

Но на Эванса испытание подействовало очень сильно. Это было ясно видно по тому, как он обхватил себя руками, как ссутулился в кресле. Он сказал:

— Они больше не вмешаются в наши действия?

На слове «они» он сделал легкое ударение.

— Не могу гарантировать, — ответил Дэвид, — но худшее уже позади. Я связался с космической станцией.

— Ты уверен? Ошибки быть не может?

— Нет. Меня связали с Землей, и я разговаривал непосредственно с Конвеем. Эта часть задачи решена.

— Значит, решена вся задача, — радостно заявил Верзила. — Земля готова. Она знает правду о венерианских лягушках.

Дэвид улыбнулся, но ничего не сказал.

— Еще одно, Счастливчик, — сказал Верзила. — Что же произошло? Как тебе удалось вырваться? Пески Марса! Что ты сделал?

Старр ответил:

— Ничего такого, о чем я не мог бы догадаться раньше. Это спасло бы нас от большей части неприятностей. Голос сказал, что все, что им нужно, — это жить и мыслить. Помнишь, Верзила? Позже он сказал, что мы не можем ни угрожать им, ни подкупить их. Только тогда я понял, что ты узнал их лучше, и нашел выход.

— Я узнал? — тупо спросил Верзила.

— Конечно, ты. Через две минуты после того, как ты впервые увидел венлягушку, ты знал, что жизнь и мышление — не все, что ей необходимо. На пути к поверхности я тебе рассказывал, что венерианские растения запасают кислород, так что венерианские животные получают кислород из пищи и потому не дышат. Вероятно, они получают слишком много кислорода и потому так любят пищу, в которой его мало, например углеводороды. Вроде тавота. Помнишь?

Глаза Верзилы расширились.

— Конечно.

— Подумай только, как они жаждут углеводородов. Как ребенок конфет.

Верзила еще раз сказал:

— Конечно.

— И вот венлягушки держат нас под мысленным контролем, но для этого им нужно сосредоточиться. А если я отвлеку их, по крайней мере тех, кто ближе всего к кораблю и чье влияние на нас сильнее всего? Поэтому я сделал очевидное.

— Но что? Не томи, Счастливчик.

— Выбросил открытую бутылочку с нефтяным коллоидом, которую нашел в медицинском шкафу. Это чистый углеводород, гораздо более чистый, чем в тавоте. Они не смогли сопротивляться. Хотя ставка была очень высока, все равно не смогли. Ближайшие тут же нырнули за бутылочкой. Те, что подальше, находились с ближайшими в мысленном контакте, и их мысли тут же перешли на углеводород. Они утратили контроль над нами, и я был способен отправить сообщение. Вот и все.

— Значит, с ними покончено, — сказал Эванс.

— Я совсем не уверен, — ответил Старр. — Есть кое-что…

Он отвернулся, нахмурившись, плотно сжав губы, как будто и так сказал слишком много.

В иллюминаторе великолепно сверкал купол, и на сердце у Верзилы повеселело при его виде. Он поел, даже немного поспал, и его неукротимый дух снова кипел. Лу Эванс тоже пришел в себя. Только Дэвид оставался задумчивым.

Верзила сказал:

— Говорю тебе, Счастливчик, венлягушки деморализованы. Посмотри, мы прошли через сотни миль океана, а они нас не тронули.

Дэвид ответил:

— Сейчас я как раз думаю, почему нам не отвечает купол.

Эванс, в свою очередь, нахмурился.

— Должны были уже ответить.

Верзила переводил взгляд с одного на другого.

— Вы думаете, что-то случилось в городе?

Старр взмахом руки призвал к молчанию. Из приемника послышался быстрый низкий голос:

— Назовитесь.

Счастливчик сказал:

— Корабль «Хильда» из Афродиты, дело Совета Науки, возвращаемся в Афродиту. Говорит Дэвид Старр.

— Вам придется подождать.

— Почему?

— Все шлюзы в данный момент заняты.

Эванс нахмурился и прошептал:

— Это невозможно, Дэвид.

Старр спросил:

— Какой шлюз освободится? Дайте мне его координаты и направьте нас по ультрасигналу.

— Вам придется подождать.

Связь оставалась включенной, но человек на другом конце замолчал.

Верзила возмущенно сказал:

— Вызови Морриса, Дэвид. Это приведет их в действие.

Эванс неуверенно заметил:

— Моррис считает меня предателем. Может, он решит, что вы присоединились ко мне?

— В таком случае он поторопился бы вернуть нас в город. Нет, я считаю, что говоривший с нами человек находится под мысленным контролем.

Эванс сказал:

— Чтобы помешать нам войти? Ты серьезно?

— Серьезно.

— Но, в конце концов, они не могут помешать нам войти, если только… — Эванс побледнел и двумя шагами подскочил к иллюминатору. — Дэвид, ты прав! Они выдвигают орудийный бластер! Они взорвут нас в воде!

Верзила тоже был у иллюминатора. Ошибки не было. Секция купола скользнула в сторону, и сквозь отверстие просунулась прямоугольная труба.

Верзила в ужасе смотрел, как ствол опустился и нацелился прямо на «Хильду». Их корабль не вооружен. И не сможет набрать скорость, чтобы уйти от выстрела. Казалось, их ждет неминуемая гибель.

Глава 15. Враг?

Верзила почувствовал, как в ожидании близкой смерти судорожно сжимаются внутренности; и тут же услышал, как Старр настойчиво повторяет в передатчик:

— Подводный корабль «Хильда» прибывает с грузом нефти… Подводный корабль «Хильда» прибывает с грузом нефти… Подводный корабль «Хильда» прибывает с грузом нефти… Подводный корабль…

С другого конца послышался возбужденный голос:

— Клемент Херберт у управления шлюзом. Что случилось? Повторяю. Что случилось? Клемент Херберт…

Верзила закричал:

— Бластер убирают!

Старр облегченно вздохнул, и только сейчас стало видно, в каком он был напряжении. Он сказал в передатчик:

— Подводный корабль «Хильда» ожидает входа в Афродиту. Пожалуйста, укажите шлюз. Повторяю. Укажите шлюз.

— Занимайте шлюз номер пятнадцать. Следуйте направляющему сигналу. Тут у нас какое-то происшествие.

Дэвид сказал:

— Лу, садись за управление и как можно быстрее введи корабль в город.

И он знаком поманил за собой Верзилу в соседнее помещение.

— Что… что… — Верзила захлебывался, как дырявое водяное ружье.

Счастливчик вздохнул и сказал:

— Я считал, что венлягушки попробуют удержать нас вне города. Но не думал, что зайдет так далеко. Пушечный бластер! Я вовсе не был уверен, что трюк с нефтью подействует.

— Но как он подействовал?

— Опять углеводород. Нефть — это углеводород. Я говорил по открытому радио, и венлягушки, державшие купол под контролем, отвлеклись.

— Но откуда они знают, что такое нефть?

— Я мысленно рисовал ее в своем воображении, Верзила. А они читают мысли, особенно если подкрепить их словами. Но сейчас уже неважно. — Он перешел на шепот: — Если они готовы были уничтожить нас в океане, если собирались взорвать нас бластером, значит, у них крайнее положение. Но и у нас тоже. Мы должны покончить с этим немедленно. И не допускать никаких ошибок. Одна ошибка на этой стадии может стать фатальной.

Из кармана Старр извлек ручку и принялся быстро писать на листочке фольги.

Он передал написанное Верзиле.

— Делай то, что здесь указано, когда я дам знак.

Глаза Верзилы распахнулись.

— Но, Счастливчик…

— Шшш! Ничего не говори вслух.

Верзила кивнул.

— Ты уверен, что прав?

— Надеюсь. — Красивое лицо Дэвида было взволнованным. — Теперь Земля знает о венлягушках, поэтому человечество им не победить. Но здесь, на Венере, они могут причинить вред. Это надо предотвратить. Ты понимаешь, что тебе нужно сделать?

— Да.

— В таком случае… — Старр свернул фольгу и смял ее своими сильными пальцами. Ручку он положил обратно в карман.

Позвал Лу Эванса:

— Мы в шлюзе, Дэвид. Через пять минут будем в городе.

— Хорошо. Свяжись с Моррисом.

И вот они снова в штаб-квартире Совета в Афродите, в той же комнате, подумал Верзила, в которой он впервые увидел Лу Эванса; в той же комнате, где он впервые встретился с венлягушкой. Он вздрогнул, подумав о мысленных щупальцах, которые в первый раз проникли в его мозг, а он об этом и не подозревал.

У комнаты появилось одно отличие. Аквариум исчез; исчезли блюда с горохом и с тавотом; высокие столы у фальшивого окна были пусты.

Моррис молча указал на них, как только они вошли. Его пухлые щеки обвисли, вокруг глаз ясно выделялись морщины. Рукопожатие было неуверенным.

Верзила осторожно поставил на стол то, что принес.

— Нефть в коллоидном состоянии, — сказал он.

Лу Эванс сел. Старр тоже.

Моррис не садился. Он сказал:

— Я избавился от венлягушек во всем здании. И это все, что я могу сделать. Я не могу заставлять людей уничтожать своих любимцев, не указывая причины. А причину указать тоже не могу.

— Сделанного вполне достаточно, — сказал Дэвид. — Я прошу вас во время всего разговора не отрывать взгляда от углеводорода. И постоянно держите его в сознании.

— Вы думаете, это поможет? — спросил Моррис.

— Да.

Моррис остановился прямо перед Счастливчиком. Голос его внезапно задрожал.

— Старр, я не могу поверить. Венлягушки находились в городе долгие годы. Почти с момента основания города.

— Вы должны помнить… — начал Старр.

— Что я под их контролем? — Моррис покраснел. — Это не так. Я это отрицаю.

— Тут нечего стыдиться, доктор Моррис, — твердо сказал Дэвид. — Эванс находился под их контролем несколько дней, Верзила и я тоже контролировались. Вполне возможно искренне не подозревать о том, что твой мозг постоянно просматривается.

— У вас нет доказательств, но не в этом дело, — горячо сказал Моррис. — Допустим, вы правы. Вопрос в том, что нам делать. Как нам с ними бороться? Посылать людей против них бесполезно. Если мы пошлем флот бомбардировать Венеру из космоса, они в отместку могут открыть все купола и затопить города. Мы даже не сможем перебить на Венере венлягушек. Океан занимает восемьсот миллионов кубических миль, у них есть где скрыться, а при желании они размножаются как угодно быстро. Я признаю, что важно было передать сообщение на Землю, но у нас все еще остается множество нерешенных проблем.

— Вы правы, — согласился Счастливчик. — Но дело в том, что я сообщил Земле не все. Я не был уверен, что знаю всю правду. Я…

Прозвенел интерком, Моррис рявкнул:

— Что там?

— Лайман Тернер, сэр, — был ответ.

— Секунду. — Венерианин повернулся к Дэвиду и шепотом спросил: — Вы уверены, что он нам нужен?

— Вы договорились с ним о встрече по вопросу укрепления транзитовых перегородок в городе, не так ли?

— Да, но…

— Тернер жертва. Сейчас мы получим ясные доказательства. Помимо нас, он единственный из высокопоставленных чиновников, кто в первую очередь должен стать жертвой. Да, он нам нужен.

Моррис сказал в интерком:

— Пусть войдет.

Худое лицо и крючковатый нос Тернера являли собой знак вопроса. Тишина в комнате и устремленные на него напряженные взгляды заставили бы и менее чувствительного человека встревожиться.

Он опустил свой компьютер на пол и спросил:

— Что случилось, джентльмены?

Медленно, тщательно Старр изложил суть происшедшего.

Тонкие губы Тернера шевельнулись. Он потрясенно сказал:

— Вы утверждаете, что мой мозг…

— Как иначе человек у шлюза знал бы, как защититься от вторжения? Он не имел опыта, знаний, однако использовал всю необходимую электронную технику в совершенстве.

— Никогда не думал об этом. Никогда не думал. — Голос Тернера был едва различим. — Как я мог не догадаться?

— Они хотели, чтобы вы не догадывались, — сказал Дэвид.

— Мне стыдно.

— Вы в хорошей компании, Тернер. Я сам, доктор Моррис, член Совета Эванс…

— Что же нам делать?

Счастливчик сказал:

— Именно это спрашивал доктор Моррис, когда вы пришли. Нужно хорошенько подумать. Одна из причин, почему вы понадобились, — нам пригодится ваш компьютер.

— Океаны Венеры, надеюсь! — горячо воскликнул Тернер. — Он поможет нам… — И он поднес руки к голове, как будто опасался, что на плечах у него чужая голова.

— Мы теперь не под контролем? — спросил он.

Эванс сказал:

— Да, пока концентрируем мысли на этом коллоидном растворе нефти.

— Не понимаю. Как это поможет?

— Поможет. Как — неважно в данный момент, — сказал Дэвид. — Хочу продолжить то, что собирался сказать, когда вы пришли.

Верзила уселся на стол, на котором раньше стоял аквариум. Он смотрел на открытую бутылочку на другом столе и слушал.

Счастливчик спросил:

— Уверены ли мы, что именно венлягушки представляют реальную опасность?

— Но это ведь ваша теория, — удивленно сказал Моррис.

— Да, это способ контролировать мозг человека; но кто наш враг на самом деле? Венлягушки как отдельные особи кажутся не вполне разумными.

— Как это?

— Та лягушка, что была у вас, не смогла удержаться от того, чтобы не трогать наш мозг. Она выразила свое удивление от того, что у нас нет усов. Она приказала Верзиле дать ей горох в тавоте. Это разумно? Она ведь сразу себя выдала.

Моррис пожал плечами.

— Может, не все лягушки разумны.

— Но дело не только в этом. В глубинах океана мы были совершенно беспомощны в их мысленных тисках. Но так как я кое о чем догадался, я попробовал выбросить за борт бутылочку с нефтью, и это подействовало. Они отвлеклись. Обратите внимание, все их дело находилось под угрозой. Они должны были во что бы то ни стало не дать информировать Землю. Но они забыли обо всем из-за бутылочки с нефтью. Когда мы возвращались в Афродиту, они почти покончили с нами. На нас нацелили бластер, когда простое упоминание о нефти разрушило все их планы.

Тернер зашевелился.

— Теперь я понимаю, при чем тут нефть, Старр. Все знают, что венлягушки любят жир в любом виде. Эта страсть слишком сильна для них.

— Слишком сильна, чтобы быть достаточно разумными в борьбе с землянами? А вы, Тернер, отказались бы от жизненно необходимой победы ради бифштекса или куска шоколадного торта?

— Конечно, нет, но разве это доказывает, что лягушки не могут отказаться?

— Доказывает, уверяю вас. Мозг венлягушек для нас чужд, и не следует считать, что то, что действует на наш мозг, действует и на их. Но все же то, как их отвлекает мысль об углеводороде, подозрительно. Я бы скорее сравнил венлягушек с собакой, а не с человеком.

— Каким образом? — спросил Тернер.

— Подумайте. Собаку можно научить делать множество вполне на первый взгляд разумных вещей. Существо, которое никогда не видело собак, не слышало о них, видит, как собака переводит слепого через улицу. Кого оно будет считать разумным: человека или собаку? Но если это существо поманит собаку костью и увидит результат, оно тут же заподозрит истину.

Глаза Тернера выпучились. Он сказал:

— Вы утверждаете, что венлягушки лишь орудие в руках человека?

— Разве это не вероятно, Тернер? Как только что заметил доктор Моррис, венлягушки годами жили в городе, но только в последние месяцы стали причинять неприятности. И начались эти неприятности с незначительных происшествий, вроде того человека, что раздавал на улицах свои деньги. Как будто кто-то изучал естественные способности лягушек к телепатии, пробовал использовать их как орудие проникновения в сознание других людей. Как будто сначала нужно было попрактиковаться, узнать природу и ограничения своего орудия, закрепить свой контроль, пока не пришло время исполнения главных замыслов. Но это вовсе не дрожжи; контроль всей Солнечной Конфедерации; может быть, власть над всей Галактикой.

— Не могу поверить, — сказал Моррис.

— Тогда я вам дам еще одно доказательство. Когда мы были в океане, с нами говорил мысленный голос — предположительно голос венлягушек. Он пытался заставить нас предоставить информацию, а затем совершить самоубийство.

— Ну и что?

— Голос исходил от венлягушек, но источник его не в них. Источник — человек.

Лу Эванс распрямился и с недоверием посмотрел на Старра.

Тот улыбнулся.

— Даже Лу не верит, но это так. Голос использовал странные концепции, вроде «машина из сверкающего металла» вместо «корабль». Мы должны были подумать, что венлягушки не знакомы с подобными концепциями, и описательное выражение должно было побудить нас поверить в это. Но голос ошибся. Я помню, что он произносил. Помню слово в слово: «Жизнь людей закончится, как погасшее пламя. Его задуют, и жизнь снова не загорится».

Моррис снова спросил:

— Ну и что?

— Вы до сих пор не понимаете? Как могли венлягушки использовать концепции типа «погасшее пламя» или «жизнь снова не загорится»? Если голос подразумевал, что венлягушки не знают, что такое корабль, как они могут знать, что такое огонь?

Теперь все поняли, но Старр упорно продолжал:

— Атмосфера Венеры состоит из азота и двуокиси углерода. Кислорода в ней нет. Мы все это знаем. Ничто не может гореть в атмосфере Венеры. Тут не может быть огня. Миллионы лет венлягушки, вероятно, ни разу не видели огня; они не могут о нем знать. Даже если кто-нибудь из них видел огонь в куполах, они могут понять его природу не больше, чем устройство наших кораблей. Как видите, мысли, которые нам сообщали, происходят не из мозга венлягушек, а из мозга человека, использовавшего лягушек в качестве своего орудия.

— Но как это можно сделать? — спросил Тернер.

— Не знаю, — ответил Дэвид. — Хотел бы знать. Несомненно, для этого нужен гениальный мозг. Человек, который хорошо знает, как работает мозг. — Он холодно взглянул на Морриса. — Для этого нужен человек, специализирующийся, например, в биофизике.

Все глаза устремились на венерианского советника, с его круглого лица отхлынула кровь, и седые усы, казалось, едва выделяются на его бледном фоне.

Глава 16. Враг!

Моррис наконец смог вымолвить:

— Вы пытаетесь… — и его хриплый голос замер.

— Я ничего не утверждаю, — спокойно сказал Дэвид. — Я всего лишь высказываю предположение.

Моррис беспомощно огляделся, по очереди заглядывая в лица четверых собравшихся в комнате; все смотрели на него с напряжением.

Он, задыхаясь, выговорил:

— Это безумие, полное безумие. Я первым сообщил обо всем… об этих… неприятностях на Венере. Можете найти в штаб-квартире на Земле первоначальный рапорт. Я его подписал. Зачем мне обращаться к Совету, если я… Каковы мои мотивы? А? Каковы мотивы?

Советник Эванс беспокойно зашевелился. По быстрому взгляду, который тот бросил на Тернера, Верзила заключил, что подобное вынесение сора из Совета наружу, в присутствии посторонних, ему не понравилось.

Но он сказал:

— Это объясняет усилия доктора Морриса по дискредитации меня. Я мог нащупать истину. В сущности, я почти нашел ее.

Моррис тяжело дышал.

— Я отрицаю все это. Это заговор против меня, и для вас это плохо кончится. Я добьюсь справедливости.

— Вы считаете, что должен состояться суд Совета? — спросил Старр. — Хотите, чтобы ваш случай рассматривался на заседании объединенного Центрального Комитета Совета?

Дэвид ссылался на процедуру, предназначенную для суда над членами Совета, обвиненными в измене Совету и Солнечной Конфедерации. За всю историю Совета ни один человек не представал перед таким судом.

При этом упоминании последние остатки самоконтроля покинули Морриса. Подняв кулаки, он с яростным воплем бросился на Дэвида.

Тот проворно перескочил через ручку кресла и в то же время сделал знак Верзиле.

Верзила ждал этого сигнала. Он продолжал следовать инструкциям, которые дал ему Счастливчик на борту «Хильды», когда они входили в шлюз Афродиты.

Послышался свист бластера. Мощность выстрела была низкой, но ионизирующая радиация вызвала появление резкого запаха озона в воздухе.

Все застыли. Моррис лежал, спрятав голову под перевернутым стулом, не делая попыток встать. Верзила продолжал стоять, как маленькая статуя, держа в руке бластер, как будто был заморожен в момент выстрела.

А обломки цели выстрела валялись на полу.

Лу Эванс первым пришел в себя, но лишь для восклицания:

— Во имя космоса!..

Лайман Тернер прошептал:

— Что вы сделали?

Моррис, который тяжело дышал от недавних усилий, ничего не мог сказать, только молча уставился на Счастливчика.

Тот сказал:

— Прекрасный выстрел, Верзила. — И Верзила улыбнулся.

Компьютер Лаймана Тернера лежал на полу в сотнях обломков, большая часть его просто испарилась.

Тернер наконец обрел голос:

— Мой компьютер! Идиот! Что вы сделали?

Старр строго ответил:

— Только то, что должен был сделать, Тернер. Теперь все молчите.

Он повернулся к Моррису, помог полному венерианину встать и сказал:

— Простите меня, доктор Моррис, но я должен был полностью отвлечь внимание Тернера. Пришлось для этого использовать вас.

Моррис сказал:

— Так вы не подозреваете меня в…

— Ни в малейшей степени, — сказал Дэвид. — И никогда не подозревал.

Моррис отодвинулся, глаза его сверкали гневно и горячо.

— В таком случае вы обязаны объяснить, Старр.

— Перед этой встречей, — начал Счастливчик, — я никому не решался сказать, что за венлягушками стоит человек. Я не мог этого вставить даже в свое сообщение на Землю. Я понимал, что, если сделаю это, подлинный враг решится на отчаянный поступок — может быть, действительно затопит один из городов, а угрозой повторения этого будет шантажировать нас. Но пока он не знает, что я заподозрил присутствие человека за венлягушками, я надеялся, что он ограничится тем, что постарается убить меня и моих друзей.

На этой встрече я решился говорить, потому что виновник присутствует здесь. Однако я не мог предпринять никаких действий без должной подготовки, иначе он смог бы взять нас под контроль, несмотря на наши думы о нефти, из боязни дальнейших наших решительных действий. Вначале мне нужно было отвлечь его, чтобы он не смог обнаружить — через лягушек — эмоции и мысли мои и Верзилы. Разумеется, в здании нет венлягушек, но он может использовать лягушек в других частях города или в океане на поверхности в нескольких милях от Афродиты.

Чтобы отвлечь его, я обвинил вас, доктор Моррис. Я не мог предупредить вас, я хотел, чтобы ваши эмоции были искренними — и они были такими. Ваше нападение на меня — это то, что было нужно.

Моррис вытащил из кармана платок и вытер блестящий лоб.

— Весьма решительно, Дэвид, но мне кажется, я понимаю. Этот человек — Тернер, так?

— Да.

Тернер стоял на коленях среди обломков своего компьютера. Он посмотрел с ненавистью:

— Вы разрушили мой компьютер.

— Сомневаюсь, чтоб это был компьютер, — ответил Старр. — Слишком уж он был неразлучен с вами. Когда я впервые вас встретил, он был с вами. Вы сказали, что использовали его для расчетов прочности внутреннего барьера города против угрозы наводнения. Теперь компьютер с вами, вероятно, для того, чтобы в разговоре с доктором Моррисом рассчитать прочность внешних барьеров.

Счастливчик помолчал и продолжал с жестким спокойствием в голосе:

— Но я побывал в вашей квартире в то утро, когда угрожало наводнение. Я собрался задать вам несколько вопросов, для которых совсем не нужны расчеты, и вы это знали. Однако компьютер был с вами. Вы не могли оставить его в соседней комнате. Он должен был быть рядом с вами, у ваших ног. Почему?

Тернер с отчаянием ответил:

— Это моя собственная конструкция. Я гордился ею. И всегда носил компьютер с собой.

— Я полагаю, он весит примерно двадцать пять фунтов. Тяжеловат, даже если испытываешь к нему страсть. А может, это прибор, при помощи которого вы постоянно поддерживали связь с венлягушками?

— Как вы это докажете? — спросил Тернер. — Вы сами сказали, что я жертва. Все слышали это.

— Да, — согласился Старр, — человек, который, несмотря на свою неопытность, так искусно оперировал у шлюза, получил информацию от вас. Но была ли эта информация украдена из вашего мозга или вы сами передали ее?

Моррис гневно сказал:

— Позвольте поставить вопрос прямо, Дэвид. Вы виновны в эпидемии умственного контроля, Тернер?

— Конечно, нет! — воскликнул Тернер. — Вы ничего не можете сделать на основании слов этого молодого придурка, который считает, что может строить нелепые догадки только потому, что он член Совета.

Дэвид сказал:

— Скажите, Тернер, помните ли вы ту ночь, когда человек с рычагом в руке сидел у шлюза? Хорошо помните?

— Очень хорошо.

— Вы помните, как пришли ко мне и сказали, что, если вода ворвется, внутренние перегородки не выдержат и вся Афродита будет затоплена? Вы были очень испуганы. Почти в панике.

— Да. Был. Я и сейчас испуган. Тут есть чего испугаться. — Он добавил, скривив губы: — Если, конечно, ты не бравый Счастливчик Старр.

Дэвид не обратил на это внимания.

— Вы пришли, чтобы добавить смятения? Чтобы быть уверенным, что Лу Эванс спокойно уйдет из города, и в глубинах океана его нетрудно будет убить? С Эвансом трудно было справиться, он слишком много узнал о венлягушках. А может, заодно вы старались запугать меня, чтобы я улетел с Венеры на Землю.

Тернер ответил:

— Все это нелепо. Внутренние барьеры непрочны. Спросите Морриса. Он видел мои расчеты.

Моррис неохотно кивнул.

— Боюсь, в этом Тернер прав.

— Неважно, — сказал Старр. — Посмотрим, что это означает. Существовала реальная опасность, и Тернер справедливо встревожился… Вы ведь женаты, Тернер.

Глаза Тернера беспокойно устремились к лицу Дэвида, потом он отвел взгляд.

— Ну и что?

— Ваша жена прелестна и значительно моложе вас. Вы женаты меньше года.

— И что же это доказывает?

— То, что вы испытываете к ней глубокую страсть. Чтобы доставить ей удовольствие, вы сразу после брака переселились в очень дорогой дом; вы позволили ей украсить квартиру в соответствии с ее вкусами, хотя ваши вкусы отличаются от них. Разумеется, вы не стали бы пренебрегать ее безопасностью, не так ли?

— Не понимаю. О чем вы говорите?

— Думаю, что понимаете. Когда я встретился с вашей женой, она рассказала, что проспала всю ночь, когда случилось происшествие. Она была этим очень разочарована. Рассказывала мне также, в каком прекрасном доме живет. Она сказала, что в доме даже есть подвальные комнаты. К несчастью, мне тогда это ничего не сказало, иначе я бы уже тогда заподозрил истину. Только позже, на дне океана, Лу Эванс упомянул совершенно случайно про эти подвальные комнаты и объяснил, что это такое. Этим сочетанием на Венере обозначают специальные убежища, которые могут противостоять океану, если он по какой-то причине ворвется в город. Теперь вы понимаете, о чем я говорю?

Тернер молчал.

Старр продолжал:

— Если вы были так испуганы возможной катастрофой в городе, почему не подумали о жене? Говорили о спасении людей, об эвакуации населения. А о безопасности жены не вспомнили. В ее доме есть убежища. Две минуты, и она была бы в безопасности. Вам нужно было только позвонить ей, сказать два слова, предупредить. Вы не стали. Вы позволили ей спать.

Тернер что-то пробормотал.

Счастливчик сказал:

— Не говорите, что забыли. Это совершенно невероятно. Вы могли забыть обо всем, но не о безопасности жены. Позвольте представить другое объяснение. Вы не беспокоились о жене, потому что знали, что ей не угрожает реальная опасность. Вы это знали, потому что знали также, что шлюз в куполе не будет открыт. — В голосе Дэвида звучал гнев. — Вы знали, что шлюз не будет открыт, потому что сами осуществляли контроль человека у шлюза. Вас выдала ваша привязанность к жене. Вы не захотели нарушать ее сон из-за ложной тревоги, чтобы придать вашим действиям большее правдоподобие.

Тернер неожиданно сказал:

— Я больше не скажу ни слова без адвоката. Ваши слова не доказательство.

Старр ответил:

— Но их достаточно для полного расследования Советом… Доктор Моррис, отправьте его в тюрьму и далее под охраной на Землю. Мы с Верзилой полетим с ним. Мы хотим, чтобы он добрался благополучно.

В отеле Верзила с беспокойством сказал:

— Пески Марса, Счастливчик, я не вижу, как добыть доказательства против Тернера. Твои рассуждения звучат убедительно, но это не доказательство для закона.

Дэвид после обильного дрожжевого обеда смог расслабиться впервые с того момента, как они с Верзилой прорезали облачное покрывало Венеры. Он сказал:

— Не думаю, чтобы Совет интересовали законные доказательства или чтобы он потребовал казни Тернера.

— Счастливчик! А почему нет? Этот тип…

— Знаю. Он многократный убийца. У него явные диктаторские замашки, к тому же он предатель. Но важнее то, что он гений.

Верзила спросил:

— Ты имеешь в виду его машину?

— Да. Мы уничтожили единственный экземпляр, и нам нужно построить другой. На многие вопросы нужно получить ответ. Как Тернер контролировал венлягушек? Когда он задумал убийство Лу Эванса, инструктировал ли он их подробно, объяснял всю последовательность действий, приказывал привести гигантское пятно? Или просто приказал: «Убейте Эванса» — и позволил венлягушкам действовать так, как они сочтут нужным?

Далее, можно представить себе, насколько полезен будет такой инструмент. Это совершенно новый способ борьбы с душевными болезнями, новый способ подавления преступных инстинктов. Возможно даже, в будущем его применят для предотвращения войн или для быстрой и бескровной победы над врагами Земли, если они навяжут войну. Такая машина слишком опасна в руках тщеславного человека, но в руках Совета она будет очень полезна и станет настоящим благословением.

Верзила спросил:

— Ты думаешь, Совет уговорит его построить еще одну такую машину?

— Думаю, да, с соответствующими предосторожностями, конечно. Если ему предложат на выбор прощение либо пожизненное тюремное заключение с невозможностью видеться с женой, я думаю, он согласится помочь. И, конечно, одним из первых применений машины станет исследование мозга самого Тернера, чтобы излечить его от болезненной жажды власти и заставить этот первоклассный мозг служить человечеству.

Завтра они покинут Венеру, снова направляясь на Землю. Дэвид с приятной ностальгией думал о голубом небе родной планеты, об открытом воздухе, естественной пище, о размахе пространства и жизни. Он сказал:

— Запомни, Верзила, очень просто «защитить общество», казнив преступника. Но это не оживит его жертвы. Если можно исправить его и использовать, чтобы сделать жизнь всего общества лучше, как много можно благодаря этому достичь!

Айзек Азимов Лаки Старк- космический рейнжер

Предисловие

Эта книга была впервые опубликована в 1956 году, и описание поверхности Меркурия соответствует астрономическим представлениям того времени.

Однако с 1956 года астрономические знания о ближайших к Солнцу планетах значительно обогатились благодаря использованию радаров и ракет.

В 1956 году считалось, что Меркурий одной стороной всегда обращен к Солнцу, так что одна его сторона всегда освещена, а другая находится в постоянной тьме, и есть пограничный район, иногда освещаемый Солнцем, иногда нет.

Однако в 1965 году астрономы изучили отражения радарного луча от поверхности Меркурия и, к своему удивлению, установили, что это не так. Меркурий обращается вокруг Солнца за 88 дней, а вокруг своей оси поворачивается за 59 дней. Это значит, что вся поверхность Меркурия в то или иное время освещается Солнцем и «темной стороны» вообще нет.

Надеюсь, читателям все равно понравится книга, но не хотел бы, чтобы они воспринимали как соответствующие действительности представления, которые в 1956 году считались истинными, но к нашему времени устарели.

Айзек АЗИМОВ

Ноябрь 1970 г.

<emphasis>Глава первая</emphasis> Солнечные призраки

Лаки Старр и его маленький друг Джон Верзила Джонс вслед за молодым инженером поднялись к шлюзу, который вел на поверхность планеты Меркурий.

Лаки подумал: «По крайней мере события развиваются быстро».

Он всего час находился на Меркурии. Успел лишь проверить, благополучно ли доставлен его корабль «Метеор» в ангар под поверхностью. И встречался только с техниками, осуществлявшими посадку и все с этим связанные бюрократические процедуры, и инженером Скоттом Майндсом, возглавлявшим проект «Свет». Молодой человек как будто поджидал их. И почти сразу предложил подняться на поверхность.

Продемонстрировать виды, как он объяснил.

Лаки, конечно, в это не поверил. Лицо инженера с маленьким подбородком осунулось, рот дергался, когда он говорил. Он отводил взгляд от холодных внимательных глаз Лаки.

Но Лаки согласился подняться на поверхность. Пока что он не знал только, что неприятности на Меркурии представляют для Совета Науки щекотливую проблему. И он готов был идти с Майндсом и осмотреть все, что тот покажет.

Что касается Верзилы Джонса, то он согласен был идти за Лаки всегда и всюду, по любой причине, и вообще без причины.

Но именно брови Верзилы взлетели вверх, когда они втроем облачились в скафандры. Он почти незаметно кивнул в сторону кобуры, прикрепленной к скафандру Майндса.

Лаки спокойно кивнул в ответ. Он тоже заметил, что из кобуры высовывается рукоять тяжелого бластера.

* * *

Молодой инженер первым вышел на поверхность планеты. Лаки Старр за ним, последним шел Верзила.

На мгновение они потеряли друг друга в почти абсолютной тьме. Только звезды были видны, яркие и жесткие в холодной безвоздушности.

Верзила первым пришел в себя. Тяготение на Меркурии почти точно такое же, как на его родном Марсе. Марсианские ночи почти так же темны. Звезды на ночном небе почти такие же яркие.

Его дискант отчетливо прозвучал в приемниках:

— Эй, я начинаю кое-что различать!

Лаки тоже что-то увидел, и это его удивило. Конечно, звездный свет не может быть так ярок. Беспорядочный ландшафт подернулся какой-то слабой светящейся дымкой, она окутывала острые утесы размытой молочностью.

Нечто подобное Лаки видел на Луне во время двухнедельной ночи. Ландшафт там тоже беспорядочный, голый и разбитый. Никогда за миллионы лет ни здесь, на Меркурии, ни на Луне не было смягчающего прикосновения ветра или дождя. Холодные голые скалы лежат без клочка изморози в безводном мире.

И в лунной ночи тоже была эта молочность. Но на Луне есть, по крайней мере, свет Земли. Полная Земля светит в шестнадцать раз ярче полной Луны, видимой с Земли.

Здесь, на Меркурии, в районе Солнечной обсерватории у северного полюса, нет поблизости ни одной планеты, которая давала бы освещение.

— Это звездный свет? — спросил он наконец, зная, что это не так.

Скотт Майндс устало ответил:

— Свечение короны.

— Великая Галактика! — с легким смешком сказал Лаки. — Корона! Мне следовало знать!

— Что знать? — воскликнул Верзила. — Что происходит? Эй, Майндс, объясните!

Майндс ответил:

— Повернитесь. Вы стоите к ней спиной.

Все повернулись. Лаки негромко свистнул, Верзила завопил от удивления. Майндс молчал.

Часть горизонта резко выделялась на жемчужном фоне неба. Каждая заостренная неровность этой части горизонта оказалась в фокусе. А над горизонтом небо мягко светилось (с высотой это сияние исчезало). Свечение состояло из ярких изгибающихся бледных лучей.

— Это солнечная корона, мистер Джонс, — сказал Майндс.

Даже в изумлении Верзила не забыл о своем распределении приоритетов. Он проворчал:

— Зовите меня Верзилой. — И добавил: — Корона вокруг Солнца? Я не знал, что она такая большая.

— Больше миллиона миль, — ответил Майндс, — и мы на Меркурии, самой близкой к Солнцу планете. Сейчас мы в тридцати миллионах миль от Солнца. Вы ведь с Марса?

— Родился и вырос.

— Ну, если бы вы могли взглянуть сейчас на Солнце, оно было бы в тридцать шесть раз больше, чем на Марсе. И в тридцать шесть раз ярче.

Лаки кивнул. Здесь Солнце и корона в девять раз больше чем на Земле. С Земли корону можно увидеть только во время полного затмения.

Ну что ж, пока Майндс не солгал. Есть на что посмотреть на Меркурии. Лаки попытался представить себе картину полностью, увидеть Солнце, которое сейчас за горизонтом, окруженное ею. Должно быть величественное зрелище.

Майндс продолжал с горечью в голосе:

— Этот свет называют «белым призраком Солнца».

Лаки заметил:

— Мне нравится. Хорошее выражение.

— Хорошее? — переспросил Майндс. — Не думаю. Слишком много разговоров о призраках на этой планете. Эта планета — сплошное несчастье. Ничего не идет как следует. Неудача с шахтами… — Он смолк.

Лаки подумал: «Пусть выговорится». А вслух сказал:

— Где то, что мы вышли посмотреть?

— О, да. Нам придется немного, пройтись. Недалеко, учитывая тяготение, но следите за поверхностью. Тут у нас нет дорог, и свет короны обманчив. Предлагаю зажечь фонари на шлемах.

При этом он щелкнул, и столб света ударил с его шлема, выше лицевой пластины, превратив поверхность в лоскутное желто-черное одеяло. Вспыхнули еще два фонаря, и три фигуры двинулись, тяжело ступая ботинками с толстыми изолирующими подошвами. В вакууме они не издавали ни звука, но каждый ощущал легкую вибрацию — это при каждом шаге дрожал воздух в их костюмах.

Майндс на ходу, казалось, продолжал размышлять о Планете. Он сказал низким напряженным голосом:

— Ненавижу Меркурий. Я здесь шесть месяцев, два меркурианских года, и меня тошнит от него. Я не думал, что половину этого срока пробуду, но вот уже шесть месяцев, а ничего не сделано. Ничего. Все тут неправильно. Самая маленькая планета. Самая близкая к Солнцу. Только одна сторона обращена к Солнцу. Вон там, — он указал на свечение короны, — солнечная сторона, там так жарко, что плавится свинец и закипает сера. А вон там, — рука дернулась в противоположном направлении, — единственная в системе поверхность, которая никогда не видит Солнца. Все здесь жалкое и ничтожное.

Он смолк, перепрыгивая через мелкую, шести футов шириной щель, напоминание о каком-то древнем меркуротрясении, шрам, который в отсутствие ветра и дождей так и не смог залечиться. Прыгнул он неуклюже — землянин, который и на Меркурии большую часть времени проводит при земном тяготении под Куполом обсерватории.

Увидев это, Верзила неодобрительно щелкнул языком. Они с Лаки преодолели трещину, едва заметно увеличив шаг.

Спустя четверть мили Майндс неожиданно сказал:

— Можно увидеть отсюда, мы как раз вовремя.

Он остановился, наклонился вперед, замахал руками, восстанавливая равновесие. Верзила и Лаки остановились с небольшим подскоком, разбросав немного камней.

Майндс выключил свой фонарь и указал куда-то рукой. Лаки и Верзила тоже выключили фонари и увидели в темноте, там, куда указывал Майндс, неправильное белое пятно.

Яркое пятно, ярче любого рассвета на Земле.

— Отсюда лучше всего смотреть, — сказал Майндс. — Это вершина Черно-Белых гор.

— Они так называются? — спросил Верзила.

— Да. Видите, почему? Горы находятся вблизи ночной стороны терминатора — это граница между темной и солнечной сторонами.

— Я это знаю, — негодующе сказал Верзила. — Вы думаете, я невежа?

— Просто объясняю. Есть небольшой район вокруг северного полюса и другой — вокруг южного, тут терминатор почти не сдвигается при вращении Меркурия вокруг Солнца. Ближе к экватору терминатор перемещается за сорок четыре дня на семьсот миль в одном направлении, потом в следующие сорок четыре дня назад на семьсот миль. Тут он передвигается всего на полмили, поэтому тут подходящее место для обсерватории. Тут Солнце и звезды остаются на месте. Черно-Белые горы так расположены, что освещаются только наполовину. Когда Солнце уходит, свет ползет по их склонам вверх.

— А теперь, — прервал его Лаки, — освещена только вершина.

— На один-два фута, да и это скоро исчезнет. Один-два земных дня будет темно, потом свет снова появится.

Пока он это говорил, белое пятно уменьшилось, превратилось в точку, горящую, как яркая звезда.

Трое людей ждали.

— Отведите взгляд, — посоветовал Майндс, — чтобы глаза привыкли к темноте.

Через несколько долгих минут он сказал:

— Хорошо, посмотрите снова.

Лаки и Верзила послушались и в первое мгновение ничего не увидели.

А потом ландшафт будто залило кровью. Часть его во всяком случае. Сначала появилось ощущение красноты. Потом стало возможно разглядеть вздымающиеся ввысь горы. Вершины казались ярко-красными, краснота сгущалась, темнела и постепенно внизу переходила в черноту.

— Что это? — спросил Верзила.

— Солнце только что село так низко, — ответил Майндс, — что над горизонтом видны только корона и протуберанцы. Протуберанцы — это потоки водорода, которые на тысячи миль поднимаются над поверхностью Солнца; они ярко-красного цвета. Они всегда присутствуют, но обычно не видны из-за Солнца.

Лаки снова кивнул. И протуберанцы с Земли можно видеть, только во время полного затмения и при помощи специальных инструментов — из-за атмосферы.

— Вот это, — негромко добавил Майндс, — и называют «красным призраком Солнца».

— Значит, два призрака, — неожиданно сказал Лаки, — белый и красный. Из-за них вы носите бластер, Майндс?

Майндс закричал:

— Что? О чем вы говорите?

— Я говорю, — сказал Лаки, — что пора рассказать, зачем на самом деле вы привели нас сюда. Конечно, не для того, чтобы разглядывать виды. Я уверен, на пустой, лишенной жизни планете вы не стали бы носить с собой бластер.

Майндс ответил не сразу. А сказал он следующее:

— Вы ведь Дэвид Старр?

— Да, — терпеливо ответил Лаки.

— Вы член Совета Науки. Вас называют Счастливчик Старр.

Члены Совета Науки избегают всеобщей известности, и поэтому Лаки с большой неохотой подтвердил:

— Вы правы.

— Значит, я не ошибся. Вы один из главных следователей и явились расследовать проект «Свет».

Лаки сжал губы, отчего они стали тоньше. Он предпочел бы, чтобы его узнавали не так легко.

— Может, и так, а может, нет. Зачем вы привели меня сюда?

— Я знаю, что это так, — Майндс тяжело дышал, — и привел вас сюда, чтобы сказать правду, прежде чем вас опутают ложью.

— Относительно чего?

— Относительно неудач, которые преследуют… как я ненавижу это слово… неудач проекта «Свет».

— Но вы могли мне сказать это в Куполе. Почему же здесь?

— По двум причинам, — ответил инженер. Он продолжал дышать часто и тяжело. — Во-первых, все считают, что это моя вина. Думают, что я не могу осуществить проект, зря трачу деньги налогоплательщиков. Я хотел увести вас от них. Понятно? Хотел, чтобы вы сначала вы слушали меня.

— Почему они считают, что вы виноваты?

— Потому что я слишком молод.

— Сколько же вам лет?

— Двадцать два.

Лаки Старр, сам не намного старше, спросил:

— А вторая причина?

— Хотел, чтобы вы почувствовали Меркурий, впитали в… — Он смолк.

Высокий и прямой, в защитном костюме, Лаки стоял на запретной поверхности Меркурия, металл плеча уловил и отразил молочный свет короны — «белый призрак Солнца».

Лаки сказал:

— Хорошо, Майндс, предположим, я принимаю ваше утверждение, что вы не виноваты в неудачах проекта. Тогда кто же виноват?

Сначала голос инженера был еле слышен. Постепенно стали понятны слова:

— Не знаю… во всяком случае…

— Я вас не понимаю, — сказал Лаки.

— Послушайте, — в отчаянии заговорил Майндс, — я сам вел расследование. Много периодов сна и бодрствования старался найти виновного. Следил за всеми. Отмечал время, когда происходили происшествия, разрывы кабеля, когда разбивались конверсионные пластины. И я уверен в одном…

— В чем именно?

— Никто в Куполе непосредственно в этом не виноват. Никто. У нас здесь около пятидесяти человек, точнее пятьдесят два, и во время последних шести происшествий я смог установить положение всех их. Никто не приближался к месту происшествий. — Голос его стал пронзительным.

Лаки спросил:

— Тогда кто же виноват в происшествиях? Меркуротрясения? Воздействие Солнца?

— Призраки! — дико воскликнул инженер, размахивая руками. — Есть белый призрак и красный призрак. Вы их сами видели. Но есть и двуногие призраки. Я их видел, но разве кто-нибудь мне верит? — Он говорил почти бессвязно. — Говорю вам… говорю вам…

Верзила сказал:

— Призраки. Вы спятили?

И Майндс закричал:

— Вы мне тоже не верите! Но я докажу. Я пристрелю призрака. Пристрелю дураков, которые мне не верят! Всех пристрелю! Всех!

С диким хохотом он вытащил свой бластер и с лихорадочной поспешностью, прежде чем Верзила смог остановить его, направил на Лаки и нажал курок. Невидимое разрушительное поле устремилось вперед…

<emphasis>Глава вторая</emphasis> Безумец или нормальный?

Лаки пришел бы конец, если бы он и Майндс находились на Земле.

Лаки не упустил нарастающее безумие в голосе Майндса. Он ждал какого-то срыва. Но никак не ожидал прямого нападения с бластером.

Когда рука Майндса двинулась к рукояти бластера, Лаки прыгнул в сторону. На Земле все равно было бы слишком поздно.

На Меркурии, однако, дела обстоят по-другому. Сила тяжести Меркурия равна двум пятым земной, и сжавшиеся мышцы Лаки швырнули его легкое тело (даже включая костюм) далеко в сторону. Майндс, непривычный к низкой силе тяжести, пошатнулся, поворачиваясь, чтобы следовать стволом бластера за движением Лаки.

Поэтому луч бластера ударил в поверхность в нескольких дюймах от Лаки. И вырыл в жесткой скале дыру в фут глубиной.

Прежде чем Майндс выпрямился и выстрелил вторично, Верзила в длинном низком броске достал его, двигаясь с врожденной привычкой к слабому марсианскому тяготению.

Майндс упал. Он закричал без слов, потом замолк, то ли потерял сознание, то ли его безумный приступ кончился.

Верзила не поверил ни в то, ни в другое.

— Он притворяется! — страстно воскликнул он. — Подонок притворяется мертвым. — Он вырвал бластер у несопротивлявшегося инженера и направил ему в голову.

Лаки резко сказал:

— Ничего подобного, Верзила! Верзила колебался.

— Он пытался тебя убить, Лаки.

Ясно было, что маленький марсианин не был бы и вполовину так сердит, если бы опасность смерти угрожала ему самому. Тем не менее он попятился.

Лаки опустился на колени, глядя через лицевую пластину на Майндса. Он осветил его бледное напряженное лицо своим фонарем. Проверил давление в костюме, убедившись, что во время падения швы не разошлись. Потом, схватив инженера за руки и ноги, взвалил себе на плечи и встал.

— Назад в Купол, — сказал он, — и боюсь, проблема несколько сложнее, чем думает шеф.

Верзила что-то проворчал и двинулся за Лаки; тот шел большими легкими шагами, и маленькому Верзиле приходилось почти бежать. Он держал бластер наготове, чтобы выстрелить в Майндса, не задев Лаки.

* * *

Шеф — это Гектор Конвей, глава Совета Науки. В неофициальной обстановке Лаки звал его дядя Гектор, потому что он, Гектор Конвей, вместе с Огастасом Хенри был опекуном маленького Лаки после смерти его родителей во время пиратского нападения в районе орбиты Венеры.

Неделю назад Конвей небрежным тоном, будто предлагая отпуск, спросил Лаки:

— Не хочешь ли слетать на Меркурий?

— А что там, дядя Гектор?

— Да ничего особенного, — ответил Конвей, нахмурившись, — политика. Мы проводим на Меркурии дорогостоящий эксперимент, одно из тех фундаментальных исследований, которые могут ничего не дать, но, с другой стороны, могут и произвести революцию. Рискованная игра. Все эти проекты таковы.

— Я об этом знаю? — спросил Лаки.

— Не думаю. Начали совсем недавно. А сенатор Свенсон приводит его в качестве примера того, как легко Совет тратит деньги налогоплательщиков. Ты знаешь эту песню. Он проводит расследование, и один из его людей улетел несколько месяцев назад на Меркурий.

— Сенатор Свенсон? Понятно. — Лаки кивнул.

Это не было для него новостью. За последние несколько десятилетий Совет Науки медленно выдвигался на передний фронт при отражении как внутренних, так и внешних опасностей, угрожавших Земле. В век галактической цивилизации, когда человечество расселилось по всем звездам Млечного Пути, только ученые могли справляться с проблемами всего человечества. Только специально подготовленные ученые, члены Совета.

Но в правительстве Земли некоторые боялись растущего влиянии Совета Науки, и были такие, кто использовал этот страх в собственных честолюбивых целях. Предводителем этой последней группы был сенатор Свенсон. Его нападки па «бессмысленную трату Советом средств налогоплательщиков» принесли ему широкую известность.

Лаки спросил:

— А кто возглавляет проект на Меркурии? Я его знаю?

— Кстати, мы называем его проектом «Свет». А возглавляет его инженер по имени Скотт Майндс. Умный парень, но не годится для руководства. Самое неприятное, что с тех пор, как Свенсон поднял шум, с проектом стали происходить всякие неожиданности.

— Посмотрю, если хотите, дядя Гектор.

— Хорошо. Случайности и поломки — это ничего серьезного, я уверен, но мы не хотим, чтобы Свенсон представлял нас в дурном свете. Проследи, чтобы это кончилось. И присмотрись к его человеку. Его зовут Эртейл, и у него репутация способного и опасного парня.

Так это все началось. Небольшое расследование, чтобы предотвратить политические трудности. Ничего больше.

Лаки высадился на северном полюсе Меркурия, ничего особенного не ожидая, и через два часа оказался под прицелом бластера.

Бредя к Куполу с Майндсом на плечах, Лаки думал: «Тут не просто политика».

* * *

Доктор Карл Гардома вышел из маленькой больничной палаты и серьезно посмотрел на Лаки и Верзилу. Он вытирал свои сильные руки куском пушистого пластоабсорбента; закончив, бросил его в корзину для мусора. Его темное, почти коричневое лицо было обеспокоено, тяжелые густые брови нахмурены. Даже черные волосы, коротко подстриженные и торчавшие в беспорядке, тоже передавали озабоченность.

— Ну, доктор? — спросил Лаки.

Доктор Гардома сказал:

— Я дал ему успокоительное. Не знаю, как раньше, но в последние несколько месяцев он находился в большом напряжении.

— Почему?

— Он считает себя ответственным за все неприятности с проектом «Свет».

— А разве это не так?

— Конечно, нет. Но можете себе представить, что он чувствует. Он уверен, что все винят его. Проект «Свет» жизненно важен. В него вложено много денег и сил. Под началом у Майндса десять человек, все на пять-десять лет старше его, и огромное количество оборудования.

— А почему он так молод?

Доктор мрачно улыбнулся, но, вопреки мрачности, ровные белые зубы сделали его улыбку приятной, даже очаровательной. Он сказал:

— Субэфирная оптика, мистер Старр, совершенно новая ветвь науки. Только молодые люди, вчерашние выпускники, в ней разбираются.

— Вы как будто и сами в ней разбираетесь?

— Мне рассказывал Майндс. Мы прилетели на Меркурий в одном корабле, и он меня околдовал своим проектом и возлагаемыми на него надеждами. Вы что-нибудь об этом знаете?

— Не имею представления.

— Ну, речь идет о гиперпространстве, той части космоса, которая находится за пределами известного нам пространства. Законы природы, действующие в обычном пространстве, в гиперпространстве неприменимы. Например, в обычном пространстве невозможно двигаться быстрее света, и потому нужно не менее четырех лет, чтобы долететь до ближайшей звезды. А в гиперпространстве возможна любая скорость… — Врач с виноватой улыбкой смолк. — Я уверен, вы все это знаете.

— Большинство людей знают, что с открытием гиперпространства стали возможны полеты к звездам, — сказал Лаки. — Но при чем тут проект «Свет»?

— Ну, в обычном пространстве в вакууме свет распространяется по прямой линии, — сказал доктор Гардома. — Линию можно искривить только большой силой тяготения. С другой стороны, в гиперпространстве ее можно сгибать легко, как хлопковую нить. Свет можно сфокусировать, рассеять, отправить в обратном направлении. Так утверждает теория гипероптики.

— И, вероятно, Скотт Майндс должен проверить справедливость этой теории?

— Совершенно верно.

— А почему здесь? — спросил Майндс. — Почему именно на Меркурии?

— Потому что только тут во всей Солнечной системе столько света сосредоточивается на большой поверхности. Эффект, которого ожидает Майндс, легче всего наблюдать здесь. Осуществление того же проекта на Земле обошлось бы в сотни раз дороже, и результаты были бы в сотни раз менее надежными. Так говорил мне Майндс.

— Однако начались случайности.

Доктор Гардома фыркнул.

— Это не случайности. И, мистер Старр, их нужно прекратить. Знаете ли вы, что будет означать успех проекта «Свет»? — Он продолжал, захваченный собственными словами. — Земля больше не будет рабыней Солнца. Космические станции, окружающие Землю, смогут перехватывать солнечный свет, переводить его в гиперпространство и равномерно распределять по всей Земле. Жара пустынь и холод полюсов исчезнут. Времена года будут установлены такими, как нам нужно. Мы будем управлять погодой, контролируя распределение солнечного света. Сможем иметь вечный солнечный свет, если захотим, или день любой длины. Земля превратится в кондиционированный рай.

— Вероятно, на это потребуется время.

— Очень много, но ведь это только начало… Послушайте, может, я не в свое дело вмешиваюсь, но не вы ли тот Дэвид Старр, который разрешил загадку отравленной пищи на Марсе?

Голос Лаки звучал чуть раздраженно, брови его нахмурились:

— Почему вы так считаете?

Доктор Гардома ответил:

— Ведь я все-таки врач. Отравления вначале считали эпидемией, и я этим очень интересовался. Ходили слухи о молодом члене Совета, который сыграл главную роль в разгадке этой тайны, упоминали и имя.

Лаки сказал:

— Оставим это.

Он, как всегда, испытывал недовольство, когда становился слишком известен. Вначале Майндс, теперь Гардома.

— Если вы тот самый Старр, — сказал Гардома, — я надеюсь, вы здесь для того, чтобы прекратить все эти неприятности.

Лаки, казалось, его не слышал. Он спросил:

— Когда я смогу поговорить со Скоттом Майндсом, доктор Гардома?

— Не раньше чем через двенадцать часов.

— Он будет в себе?

— Я в этом уверен.

Послышался чей-то гортанный баритон:

— Неужели, Гардома? Потому что вы считаете, что наш мальчик Майндс никогда не был неразумным?

При этих словах доктор Гардома повернулся, не пытаясь скрыть неприязненное выражение.

— Что вы здесь делаете, Эртейл?

— Держу глаза и уши открытыми. Лучше бы я их закрыл, — сказал вновь пришедший.

Лаки и Верзила с любопытством смотрели на него. Большой человек: не высокий, но широкоплечий, с мощными мышцами. Щеки черны от щетины; неприятное ощущение крайней самоуверенности.

Доктор Гардома сказал:

— Делайте со своими глазами и ушами что угодно, но не в моем кабинете.

— Почему? — спросил Эртейл. — Вы врач. Пациенты имеют право входа. Может быть, я пациент.

— На что жалуетесь?

— А эти двое? Они на что жалуются? Ну, у этого, я уверен, нарушение гормонального равновесия. — При этих словах он взглянул на Верзилу.

В наступившем молчании Верзила сначала смертельно побледнел, а потом как будто начал раздуваться. Он медленно встал, глаза его округлились. Губы шевельнулись, будто он повторял «нарушение гормонального равновесия», как будто он пытался убедить себя, что на самом деле слышал эти слова, что он не ослышался.

Потом, с быстротой нападающей кобры, пять футов два дюйма стальных мышц Верзилы устремились к широкому насмешнику.

Но Лаки действовал быстрее. Он схватил Верзилу за оба плеча.

— Спокойней, Верзила.

Маленький марсианин отчаянно пытался вырваться.

— Ты сам слышал, Лаки! Ты ведь слышал!

— Не сейчас, Верзила.

Эртейл хрипло рассмеялся.

— Выпусти его, приятель. Я разотру этого малыша по полу пальцем.

Верзила взвыл и принялся извиваться в руках Лаки.

Лаки сказал:

— На вашем месте я бы помолчал, Эртейл, иначе вы попадете в неприятности, из которых вас не вытащит ваш друг сенатор.

Глаза его при этом стали ледяными, а голос звучал гладкой сталью.

Эртейл мгновение смотрел ему в глаза, потом отвернулся. Что-то сказал насчет шуток. Верзила дышал теперь ровнее, и Лаки медленно разжал руки. Марсианин вернулся на свое место, дрожа от сдерживаемой ярости.

Доктор Гардома, который напряженно следил за происшествием, спросил:

— Вы знакомы с Эртейлом, мистер Старр?

— Наслышан. Джонатан Эртейл, бродячий следователь сенатора Свенсона.

— Можно и так сказать, — пробормотал врач.

— Я тоже вас знаю, Дэвид Старр. Счастливчик Старр, как еще вас называют, — сказал Эртейл. — Вы бродячий вундеркинд Совета Науки. Марсианская отрава. Пираты астероидов. Венерианская телепатия. Правильный перечень?

— Да, — невыразительно ответил Лаки.

Эртейл торжествующе улыбнулся.

— Мало найдется такого, чего бы в офисе сенатора Свенсона не знали о Совете Науки. И мало чего я не знаю о происходящем здесь. Например, я знаю о покушении на вашу жизнь и пришел с вами из-за этого увидеться.

— Зачем?

— Хочу предупредить вас. Небольшое дружеское предупреждение. Вероятно, врач уже сказал вам, какой отличный парень Майндс. Всего лишь влияние невыносимого напряжения, сказал он, я полагаю. Они друзья с Майндсом. Большие друзья.

— Я только сказал… — начал доктор Гардома.

— Позвольте мне закончить, — сказал Эртейл. — Позвольте мне сказать вот что. Скотт Майндс так же безопасен для вас, как двухтонный астероид для космического корабля. Он не был временно невменяемым, когда нацелился в вас бластером. Он знал, что делает. Он хладнокровно пытался убить вас, Старр, и если вы не будете осторожны, в следующий раз у него получится. Можете поклясться сапогами своего маленького марсианского друга, он сделает еще одну попытку.

<emphasis>Глава третья</emphasis> Смерть ожидает в комнате

Наступившее молчание казалось приятным одному Эртейлу. Затем Лаки спросил:

— Почему? Каковы его мотивы?

Эртейл спокойно ответил:

— Потому что он боится. Здесь затрачены многие миллионы, миллионы, данные расточительным Советом Науки, а он не может довести эксперимент до конца. Свою некомпетентность он называет случайными авариями. Полетит на Землю и будет убеждать, что во всем виноваты случайности. И получит еще деньги Совета, вернее, налогоплательщиков, для какого-нибудь другого не менее глупого плана. Но вы явились на Меркурий расследовать, и он боится, что Совет все-таки узнает правду. Вы ее унесете с собой.

Лаки сказал:

— Если это правда, вы ее уже знаете.

— Да, и надеюсь это доказать.

— Но вы тогда тоже представляете опасность для Майндса. Следуя вашим рассуждениям, вас он должен попытаться убить прежде всего.

Эртейл улыбнулся, его пухлые щеки стали шире. Он сказал:

— Он пытался меня убить. Верно. Но я бывал во многих переделках, работая на сенатора. Я могу постоять за себя.

— Скотт Майндс никогда не пытался убить ни вас, ни кого-либо другого, — заявил доктор Гардома, лицо его стало измученным и бледным. — Вы это хорошо знаете.

Эртейл не стал отвечать ему прямо. Он обратился к Лаки.

— Присматривайте и за добрым доктором тоже. Как я сказал, он большой друг Майндса. На вашем месте я не позволил бы ему лечить у себя даже головную боль. Таблетки и уколы могут… — он громко щелкнул пальцами.

Доктор Гардома с трудом произнес:

— Кто-нибудь вас убьет за…

Эртейл беззаботно заметил:

— Да? И вы им собираетесь стать? — он повернулся, собираясь уходить, и через плечо бросил: — О да, забыл. Я слышал, старик Певерейл хочет с вами увидеться. Он очень обеспокоен, что не встретил вас официально. Расстроен. Повидайтесь с ним, погладьте его по головке… И, Старр, еще одни намек. Не надевайте защитные костюмы, вначале не проверив их. Поняли, что я имею в виду? — С этими словами он наконец ушел.

Прошло немало времени, прежде чем Гардома пришел в себя и смог говорить, не задыхаясь. Он сказал:

— Каждый раз, как я его вижу, он выводит меня из себя. Грязный, лживый…

— Весьма проницательный парень, — сухо заметил Лаки. — Очевидно, один из его методов — расчетливо говорить то, что выведет собеседника из себя. А разгневанный противник наполовину беспомощен… Кстати, Верзила, это к тебе относится. Ты готов наброситься на всякого, кто намекнет, что в тебе меньше шести футов.

— Лаки, — взвыл марсианин, — он сказал, что у меня нарушение нормальной деятельности гормонов.

— Научись ждать подходящего момента, чтобы убедить его в противоположном.

Верзила воинственно заворчал и ударил кулаком по прочному пластику своих серебряно-золотых сапог. (Кричащие многоцветные сапоги не наденет никто, кроме фермера с Марса, но ни один марсианский фермер не выйдет без них. У Верзилы их был десяток, и каждая следующая пара ярче предыдущей.)

Лаки сказал:

— Что ж, повидаемся с доктором Певерейлом. Он ведь глава обсерватории?

— Глава всего Купола, — сказал доктор. — Он и правда постарел и утратил гибкость. Рад добавить, что он ненавидит Эртейла не меньше любого из нас, но ничего не может сделать. Не может спорить с сенатором. Интересно, а может ли Совет? — мрачно закончил он.

Лаки ответил:

— Думаю, да. А теперь помните: я хочу увидеться с Майндсом, как только он проснется.

— Хорошо. Поберегите себя.

Лаки с любопытством взглянул на него.

— Поберечь себя? Что вы этим хотите сказать?

Доктор Гардома покраснел.

— Всего лишь выражение. Я так всегда говорю. Ничего не имею в виду.

— Понятно. Ну, что ж, до встречи. Пошли, Верзила, и перестань хмуриться.

* * *

Доктор Лэнс Певерейл пожал им обоим руки с энергией, поразительной в таком пожилом человеке. Его темные глаза были озабочены и казались еще темнее из-за нависавших седых бровей. Волосы, все еще густые, почти сохранили первоначальный цвет, став серо-стальными. Больше всего его старили морщинистые щеки, на которых отчетливо выделялись скулы.

Он говорил медленно и негромко.

— Простите, джентльмены: я чрезвычайно расстроен тем, что сразу после вашего прибытия в обсерваторию произошло это ужасное событие. Я во всем виню себя.

— Для этого нет причин, доктор Певерейл, — сказал Лаки.

— Вина моя, сэр. Мне следовало самому встретить вас… Но мы следили за исключительно интересным и очень необычным протуберанцем, и я позволил своим профессиональным интересам помешать проявлениям гостеприимства.

— Ну, в любом случае вы прощены, — сказал Лаки и искоса с юмором взглянул на Верзилу, который с раскрытым ртом слушал поток слов старика.

— Меня невозможно простить, — говорил старый астроном, — но мне приятно, что вы пытаетесь. Я приказал приготовить для вас помещение. — Он взял их за руки и повел по ярко освещенному коридору Купола. — У нас тесно, особенно после прибытия доктора Майндса с его инженерами и… и других. Но все же вам приятно иметь возможность отдохнуть и, может, поспать. Я уверен, вы также захотите поесть, и вам принесут пищу. Завтра у вас будет возможность познакомиться со всеми, а у нас — узнать причину вашего приезда сюда. Для меня вполне достаточно того, что за вас ручается Совет Науки. Мы устроим нечто вроде банкета в вашу честь.

Коридор постепенно вел вниз, они углублялись в жилые помещения Купола под поверхностью Меркурия.

Лаки сказал:

— Вы очень добры. Возможно, я смогу и осмотреть обсерваторию.

Певерейл, казалось, этому обрадовался.

— В этом я к вашим услугам, и я уверен, вы не пожалеете о затраченном времени. Наше основное оборудование смонтировано на передвижной платформе, которая перемещается вместе с движением терминатора. В этом случае часть диска Солнца всегда остается видимой, несмотря па движение Меркурия.

— Поразительно! Но теперь, доктор Певерейл, один вопрос, Каково ваше мнение о докторе Майндсе? Я оценил бы откровенный ответ, без всяких дипломатических соображений.

Певерейл нахмурился.

— Вы тоже специалист по субоптике?

— Не совсем, — ответил Лаки, — но я спрашиваю о докторе Майндсе.

— Совершенно верно. Ну… — астроном задумался, — он приятный молодой человек, весьма компетентный, я думаю, но нервный, очень нервный. Он обидчив, слишком обидчив. Чем больше проходит времени, чем хуже идут дела, тем сильнее это сказывается: с ним иногда бывает очень трудно. Жаль: я уже сказал, что в целом это приятный молодой человек. Я его начальник, конечно, пока он работает в Куполе, но я в его дела не вмешиваюсь. Его проект не связан с работой обсерватории.

— А каково ваше мнение о Джонатане Эртейле?

Старый астроном сразу остановился.

— А он при чем?

— Как он ладит со всеми здесь?

— Не хочу говорить об этом человеке, — сказал Певерейл.

Некоторое время они шли молча. У астронома было мрачное лицо.

Лаки сказал:

— Есть ли еще люди в обсерватории? Тут вы и ваши люди, Майндс и его люди и Эртейл. Кто еще?

— Врач, конечно. Доктор Гардома.

— Вы не считаете его одним из своих людей?

— Ну, он ведь врач, а не астроном. Он выполняет работу, которую не могут выполнить механизмы. Заботится о нашем здоровье. Он здесь недавно.

— Насколько?

— Сменил прежнего врача после истечения у того годичной смены. Кстати, доктор Гардома прилетел на том же корабле, что Майндс и его люди.

— Годичная смена? Это обычно для здешних врачей?

— И для большинства остальных. Трудно при этом поддерживать нормальное общение: к тому же сначала ты с трудом учишь человека, а потом он сразу улетает; но на Меркурии нелегко жить, и приходится часто заменять людей.

— Сколько же новых людей вы получили за последние шесть месяцев?

— Около двадцати. Точное число в наших записях, но примерно двадцать.

— Но сами вы здесь давно? Астроном рассмеялся.

— Много лет. Даже не хочется думать, сколько. И доктор Кук, мой заместитель, здесь уже шесть лет. Конечно, мы часто бываем в отпуске… Ну, вот и ваше помещение, джентльмены. Если вам что-нибудь потребуется, сразу дайте мне знать.

* * *

Верзила осмотрелся. Комната была небольшой, но в ней стояли две кровати, которые можно было убирать в стенной проем; два стула — тоже убирались в стену; комбинация стула с письменным столом; небольшой шкаф; по соседству ванная.

— Эй, — сказал он, — получше, чем на корабле.

— Неплохо, — согласился Лаки. — Вероятно, одна из их лучших комнат.

— А почему бы и нет? — спросил Верзила. — Я думаю, он знает, кто ты.

— Надеюсь, нет, Верзила, — сказал Лаки. — Он считает меня специалистом по субоптике. Знает только, что послал меня Совет.

— Но ведь все знают, кто ты, — возразил Верзила.

— Не все. Майндс, Гардома, Эртейл… Послушай, Верзила, отправляйся в ванную. Я закажу еду и попрошу принести с «Метеора» вспомогательное оборудование.

— Идет, — весело сказал Верзила.

Он громко пел под душем. Как обычно в безводных мирах, вода строго ограничивалась, на стене висело предупреждение, какое количество может быть использовано. Но Верзила родился и вырос на Марсе. Он очень уважал воду и не стал бы ее уничтожать с такой же охотой, как, например, бифштекс. Поэтому он обильно пользовался мылом, а водой умеренно и при этом громко пел.

Он встал перед сушилкой с горячим воздухом и шлепал себя по телу, чтобы быстрее высохнуть.

— Эй, Лаки, — закричал он, — что, еда уже на столе? Я есть хочу.

Он слышал голос Лаки, но слов разобрать не мог.

— Эй, Лаки, — повторил он и вышел из ванной. На столе стояли две дымящиеся тарелки с жареным мясом и картофелем (чуть заметный запах свидетельствовал, что мясо — на самом деле продукт с дрожжевой плантации подводных садов Венеры). Лаки, однако, не ел, а сидел на кровати и негромко говорил по комнатному переговорному устройству.

С приемного экрана смотрел доктор Певерейл.

Лаки сказал:

— Значит, всем известно, что нам отведена эта комната?

— Не всем, но я отдал приказ подготовить для вас эту комнату по открытой связи. Мне кажется, тут нет повода для тайны. Возможно, кто-то услышал. К тому же ваша комната обычно отводится почетным гостям. В этом нет никакого секрета.

— Понятно. Спасибо, сэр. — Что-нибудь случилось?

— Вовсе нет, — с улыбкой ответил Лаки и отключился. Улыбка его исчезла, выглядел он задумчиво.

— Ничего не случилось? — взорвался Верзила. — В чем дело, Лаки? Меня не обманешь, говори, что случилось.

— Да, кое-что случилось. Я проверял оборудование.

Вот это, вероятно, специально изолированные костюмы для солнечной стороны.

Верзила приподнял костюм, висевший в одной из стенных ниш. Костюм был поразительно легок для своего размера, и это нельзя было объяснить уменьшенной силой тяжести: в Куполе поддерживалась земная сила тяжести.

Он покачал головой. Как всегда, когда приходилось надевать костюм со склада, а не изготовленный для него специально, его приходилось усиленно подгонять, но пользоваться все равно было неудобно. Одно из наказаний за то, что ты не так высок. Он всегда думал в таких выражениях: «Не так высок». О своих пяти футах двух дюймах он никогда не думал, как о маленьком росте.

Он сказал:

— Пески Марса! Они обо всем позаботились. Постель. Ванна. Еда. Костюмы.

— И кое-что еще, — серьезно сказал Лаки. — В этой комнате ждет смерть. Посмотри.

Лаки поднял рукав большего костюма. Плечевой сустав легко повернулся, но на месте его соединения с плечом показалась тонкая, почти незаметная щель. Если бы пальцы Лаки ее не растянули, она вообще была бы не видна.

Разрез! Очевидно, сделанный человеком! Сквозь него виднелась изоляция.

— На внутренней поверхности, — сказал Лаки, — такой же разрез. Костюм продержался бы, пока я бы не оказался на солнечной стороне, а затем аккуратно убил бы меня.

<emphasis>Глава четвертая</emphasis> За банкетным столом

Эртейл! — сразу воскликнул Верзила с яростью, от которой напряглись все мышцы в его теле. — Этот грязный подонок…

— Почему Эртейл? — негромко спросил Лаки.

— Он предупредил, чтобы следили за костюмами, Лаки. Помнишь?

— Конечно. Я именно это и сделал.

— Да. Это он специально. Мы найдем разрез и подумаем, какой он замечательный парень. И в следующий раз будем для него легкой добычей. Не поддавайся на это, Лаки. Он…

— Подожди, Верзила, подожди. Не так быстро. Посмотри на это таким образом. Эртейл сказал, что Майндс пытался и его убить. Допустим, мы ему поверим. Допустим, Майндс пытался вывести из строя костюм Эртейла, и тот это заметил. Эртейл предупредил нас. Может, это опять Майндс.

— Пески Марса, Лаки, этого не может быть. Этот парень, Майндс, по горло наелся снотворного, а до того он с самого нашего прибытия был у нас на глазах.

— Ну, хорошо. Но откуда нам известно, что Майндс спит и накормлен лекарствами? — спросил Лаки.

— Гардома говорит… — начал Верзила и замолчал.

— Вот именно. Гардома говорит. Мы сами не видели Майндса. Мы знаем только, что сказал доктор Гардома, а он большой друг Майндса.

— Они сговорились, — сказал сразу убежденный Верзила. — Летящие кометы…

— Подожди, подожди, не лети ты так быстро. Великая Галактика, Верзила, я пытаюсь разобраться в своих мыслях, а ты все сразу принимаешь. — Тон его звучал неодобрительно, насколько это было возможно при общем уважительном отношении к маленькому другу. Он продолжал: — Ты десятки раз жаловался, что я не говорю тебе, что у меня на уме, пока сам все не продумаю. Вот почему, любитель бластеров. Как только у меня появляется теория, ты уже готов действовать с оружием наизготовку.

— Прости, Лаки, — сказал Верзила. — Давай дальше.

— Ну, хорошо. Эртейла легко заподозрить. Его никто не любит. Даже доктор Певерейл. Ты видел, как он отказался говорить о нем. Мы встретили его только раз, и ты его сразу невзлюбил…

— Еще бы, — пробормотал Верзила.

— …впрочем, мне он тоже не понравился. Любой мог разрезать этот костюм и надеяться, что подозрение падет на Эртейла, как только все откроется. А откроется несомненно, если не до убийства, так после.

— Я теперь понимаю, Лаки.

— С другой стороны, — спокойно продолжал Лаки, — Майндс уже пытался избавиться от меня с помощью бластера. Если это была серьезная попытка, то он не похож на человека, склонного к подобным косвенным действиям. Что касается доктора Гардома, то я не могу представить себе его соучастником убийства члена Совета только из дружбы к Майндсу.

— Каково же тогда решение? — нетерпеливо спросил Верзила.

— Никакого, — ответил Лаки, — разве что мы ложимся спать. — Он отбросил простыни и направился в ванную.

Верзила посмотрел ему вслед и пожал плечами.

* * *

Скотт Майндс сидел в постели, когда на следующее утро Лаки и Верзила вошли в его комнату. Он был бледен и выглядел усталым.

— Здравствуйте, — сказал он. — Карл Гардома рассказал мне, что случилось. Вы представить себе не можете, как мне неловко.

Лаки пожал плечами.

— Как вы себя чувствуете?

— Выжат досуха, если вы понимаете, что я хочу сказать. Я буду на приеме, который дает сегодня вечером старый Певерейл.

— Разумно ли это?

— Я не позволю Эртейлу захватить крепость, — сказал Майндс, и лицо его внезапно исказилось от ненависти. — Он всем говорит, что я спятил. Доктор Певерейл тоже, кстати.

— Доктор Певерейл сомневается в вашей нормальности? — негромко спросил Лаки.

— Ну… Видите ли, Старр, я со времени начала этих происшествий прочесывал солнечную сторону на ракетном скутере. Мне нужно было это делать. Это мой проект. Дважды… я кое-что видел.

Майндс смолк, и Лаки поторопил его.

— Что видели, доктор Майндс?

— Хотел бы я утверждать уверенно. Каждый раз я видел это вдалеке. Что-то двигалось. Похоже на человека. В космическом костюме. Но не наши специально изолированные костюмы. Больше похоже на обычный костюм для космоса. Простой металл.

— Вы пытались подойти ближе?

— Да, и сразу терял его. А на фотографиях ничего не видно. Просто пятна света и тьмы: может, что-то они означают, может, нет. Но там что-то было. Что-то двигалось под солнцем, будто ему не важны жара и радиация. Оно оставалось на солнце и стояло неподвижно по нескольку минут. Это меня доконало.

— Это странно? Стоять неподвижно на солнце?

Майндс коротко рассмеялся.

— На солнечной стороне Меркурия? Конечно. Никто тут не станет стоять. Несмотря ни на какую изоляцию, делаешь свое дело как можно быстрее и уходишь в тень. Вблизи терминатора температура не так велика. Дело в радиации. Нужно набирать ее как можно меньше. Изоляционный костюм не защищает полностью от гамма-лучей. Если нужно постоять, стоят в тени скал.

— Как же вы все это объясните?

Майндс перешел на стыдливый шепот.

— Не думаю, что это человек.

— Вы ведь не станете утверждать, что это двуногий призрак, — неожиданно сказал Верзила, прежде чем Лаки смог его удержать.

Но Майндс только покачал головой.

— Я так сказал на поверхности? Что-то не припоминаю… Нет, я думаю, это меркурианин.

— Что? — воскликнул Верзила так, будто ожидал гораздо худшего.

— Иначе как он может выдерживать солнечную радиацию и жару?

— А зачем ему тогда космический костюм? — спросил Лаки.

— Не знаю. — Глаза Майндса сверкнули, и в них появилось загнанное выражение. — Но это что-то. Вернувшись в Купол, и проверил местонахождение всех людей. Все были на месте. Доктор Певерейл не разрешил провести экспедицию для поиска. Он сказал, что мы для этого не подготовлены.

— Вы говорили ему то, что рассказали мне?

— Он считает меня сумасшедшим. Но я уверен. Он считает, что я видел какие-то отражения и создал из них человека в своем воображении. Но это не так, Старр!

Лаки спросил:

— Вы связались с Советом Науки?

— Как я мог? Доктор Певерейл не поддержал бы меня. Эртейл сказал бы, что я спятил, и его бы послушали. А кто будет слушать меня?

— Я, — сказал Лаки.

Майндс рывком сел. Руки его взметнулись, будто он хотел схватить Лаки за рукав, но он сдержал их. Сдавленным голосом он сказал:

— Вы будете это расследовать?

— Да, по-своему, — ответил Лаки.

* * *

Когда Лаки и Верзила вошли, все уже сидели за банкетным столом. Поднялся гул приветствий и представлений, но было ясно, что вечер не из приятных.

Доктор Певерейл сидел во главе стола, тонкие губы его были поджаты, впавшие щеки дрожали — внешность человека, который с трудом сохраняет достоинство. Слева от него виднелась широкоплечая фигура Эртейла: он откинулся в кресле, толстые пальцы поглаживали край стакана.

В конце стола сидел Скотт Майндс, выглядел он крайне юным и усталым и с раздражением смотрел на Эртейла. Рядом с ним доктор Гардома поглядывал тревожно и внимательно, готовый вмешаться.

Остальные места, за исключением двух, справа от доктора Певерейла, занимали старшие специалисты обсерватории. Хэнли Кук, заместитель директора Купола, наклонил вперед свое высокое стройное тело и крепко пожал Лаки руку.

Лаки и Верзила заняли свои места, и ужин начался.

Эртейл сразу заговорил резким хриплым голосом, овладев всеобщим вниманием:

— Мы как раз говорили, не следует ли Майндсу рассказать, какие чудеса ожидают Землю в результате его эксперимента.

— Ничего подобного, — заявил Майндс, — я буду говорить, когда захочу.

— О, послушайте, Скотт, — Эртейл широко улыбался, — не будьте таким застенчивым. Ну, тогда я сам расскажу.

Как бы случайно доктор Гардома опустил руку на плечо Майндса, молодой инженер с трудом глотнул, подавил негодующий возглас и продолжал молчать.

Эртейл сказал:

— Предупреждаю вас, Старр, рассказ будет интересным. Это…

Лаки прервал:

— Я знаю кое-что об эксперименте. Основной результат — создание планеты с воздушным кондиционированием — вполне возможен.

Эртейл сморщился.

— Неужели? Я рад, что у вас оптимистический взгляд. Бедный Скотт не может добиться успеха даже в пробном эксперименте. По крайней мере говорит, что не может, не правда ли, Скотт?

Майндс полувстал, но доктор Гардома снова положил ему руку на плечо.

Верзила переводил взгляд от одного говорящего к другому, на Эртейла он смотрел с открытым отвращением. Но ничего не говорил.

Прибытие главного блюда сразу прекратило разговор, и доктор Певерейл отчаянно пытался перевести беседу на менее опасное направление. На некоторое время ему это удалось, но затем Эртейл, наколов на вилку последний кусок бифштекса, наклонился к Лаки и сказал:

— Значит, вы считаете, что проект Майндса идет нормально?

— Ну, мне кажется, результаты неплохие.

— Вы, как член Совета, так и должны считать. А что если я вам скажу, что это поддельный эксперимент; то же самое можно было бы проделать на Земле за один процент затрат, если бы Совет был заинтересован в экономии денег налогоплательщиков? Что вы на это скажете?

— То же самое я скажу в ответ на любые ваши слова, — сдержанно ответил Лаки. — Я скажу: «Мистер Эртейл, вероятно, вы лжете. В этом ваш большой талант и, вероятно, удовольствие».

Мгновенно наступила мертвая тишина, даже Эртейл смолк. Его толстые щеки, казалось, обвисли от удивления, глаза выпучились. Неожиданно он вскочил, перегнулся через доктора Певерейла и ударил ладонью по столу рядом с тарелкой Лаки.

— Ни один лакей Совета… — взревел он.

И тут же начал действовать Верзила. Никто не успел увидеть подробностей, потому что Верзила действовал со скоростью жалящей змеи, но рев Эртейла неожиданно прервался.

Из руки Эртейла торчала изогнутая металлическая рукоять силового ножа.

Доктор Певерейл отшатнулся, послышались возгласы, даже Лаки казался удивленным.

Раздался жизнерадостный тенор Верзилы:

— Расставь пальцы, ты, тюбик нефти! Расставь их и ползи назад, на свое место.

Эртейл несколько мгновений смотрел на маленького мучителя, будто не понимая, потом очень медленно расставил пальцы. Рука его не была повреждена, ни кусочка кожи не было срезано. Силовой нож торчал в жесткой пластиковой поверхности стола, виднелся примерно дюйм светящегося силового поля (это не материя, а тонкое энергетическое поле). Лезвие ножа разрезало стол точно между указательным и средним пальцами руки Эртейла.

Эртейл отдернул руку, будто ее внезапно охватило огнем.

Верзила рассмеялся и сказал:

— В следующий раз, подонок, как протянешь руку к Лаки или ко мне, я ее тебе отрежу. Когда будешь отвечать, говори вежливо. — Он протянул руку к ножу, дезактивировал силовое поле и вернул рукоять в незаметные ножны на поясе.

Слегка нахмурившись, Лаки сказал:

— Я не знал, что мой друг вооружен. Я уверен: он сожалеет, что помешал ужину, но мистер Эртейл не должен принимать этот инцидент близко к сердцу.

Кто-то рассмеялся, на лице Майндса появилась улыбка.

Эртейл гневно переводил взгляд от одного лица к другому.

— Я этого не забуду. Я вижу, что никто не желает сотрудничать с сенатором, и он об этом узнает. А тем временем, я остаюсь здесь. — Он сложил руки, будто кто-то собирался его выпроводить.

Мало-помалу разговор снова стал общим. Лаки сказал доктору Певерейлу:

— Знаете, сэр, ваше лицо кажется мне знакомым.

— Да? — Астроном напряженно улыбался. — Мне кажется, мы с вами раньше не встречались.

— Вы когда-нибудь были на Церере?

— На Церере? — старый астроном смотрел на Лаки с некоторым удивлением. Очевидно, он еще не пришел в себя после эпизода с силовым ножом. — На этом астероиде самая большая обсерватория Солнечной системы. Я там работал в молодости, да и сейчас часто там бываю.

— Может, я видел вас там?

Говоря это, Лаки вспоминал те напряженные дни, когда охотился за капитаном Антоном и пиратами, искал их логово в поясе астероидов. Особенно тот день, когда пиратский корабль приземлился в самом сердце территории Совета, на самом астероиде Церера, одержав временную победу благодаря неожиданности своего появления.

Но доктор Певерейл отрицательно качал головой.

— Я бы знал, сэр, если бы имел удовольствие встретиться с вами. Но я уверен, этого не было.

— Жаль, — сказал Лаки.

— Мне тоже, уверяю вас. Но в то время мне вообще не везло. Из-за болезни кишечника я пропустил весь пиратский рейд. Знал о нем только из разговоров сестер в больнице.

Доктор Певерейл осмотрел стол, к нему вернулось хорошее настроение. Механическая тележка развозила десерт. Диктор Певерейл сказал:

— Джентльмены, мы ведь обсуждали проект «Свет».

Он помолчал, снисходительно улыбаясь, потом продолжал:

— Не очень подходящая тема для разговора, учитывая обстоятельства, но я много думал о случаях, которые всех нас так расстраивают. Мне кажется, что настала пора поделиться с вами моими соображениями. Доктор Майндс здесь. Мы неплохо поели. И теперь я скажу вам кое-что интересное.

Эртейл нарушил молчание, спросив мрачно:

— Вы, доктор Певерейл?

Астроном спокойно ответил:

— Почему бы и нет? Я много раз в жизни говорил интересные вещи. И скажу, о чем сейчас думаю. — Он неожиданно стал серьезным. — Я считаю, что знаю правду, мою правду. Я знаю, кто срывает эксперимент проекта «Свет».

<emphasis>Глава пятая</emphasis> Направление опасности

На мягком лице старого астронома появилось довольное выражение; он осмотрел стол: все были захвачены его словами. Лаки тоже осмотрелся. Он наблюдал за тем, как встречают заявление доктора Певерейла. На широком лице Эртейла было презрение, доктор Гардома удивленно хмурился, Майндс выглядел мрачно. На лицах остальных были любопытство и интерес.

Внимание Лаки особенно привлек один человек. Это был Хэнли Кук, заместитель доктора Певерейла. Он смотрел на кончики своих пальцев с усталым отвращением. Но когда он поднял голову, выражение лица его изменилось и стало вежливо равнодушным.

Тем не менее Лаки подумал:

«Надо с ним поговорить».

И снова обратил внимание на доктора Певерейла.

А тот говорил:

— Саботажник не может быть одним из нас, конечно. Доктор Майндс сказал мне, что проверял всех и уверен в этом. Но даже без проверки я абсолютно убежден, что никто из нас не способен на подобные преступные действия. Но саботажник должен быть разумным, поскольку его деятельность целенаправленна, и исключительно против проекта «Свет». Поэтому…

Его возбужденно прервал Верзила:

— Эй, вы считаете, что на Меркурии есть туземная жизнь? Это делают меркуриане?

Послышались возгласы, кто-то рассмеялся, и Верзила покраснел.

— Разве не это говорит доктор Певерейл? — спросил маленький марсианин.

— Не совсем, — мягко заметил доктор Певерейл.

— Никакой туземной жизни на Меркурии нет, — сказал с ударением один из астрономов. — В этом мы абсолютно уверены.

Лаки вмешался: — Насколько уверены? Кто-нибудь проверял?

Астроном, казалось, смешался. Он сказал:

— Были исследовательские группы. Несомненно.

Лаки улыбнулся. Он встречался с разумными существами с Марса, о которых никто не знал. Он открыл полуразумные существа на Венере, о которых до него никто не подозревал. И поэтому он не принимал на веру утверждения об отсутствии жизни на любой планете, даже разумной жизни.

Он спросил:

— Сколько исследовательских групп? Насколько тщательно проводилось исследование? Обследована ли каждая квадратная миля?

Астроном не ответил. Он посмотрел в сторону, подняв брови, как будто говоря: «Какой в этом смысл?»

Верзила, улыбнулся, лицо его стало напоминать лицо веселого гнома.

Доктор Певерейл сказал:

— Мой дорогой Старр, исследователи ничего не обнаружили. Мы не исключаем полностью наличия жизни на Меркурии, но вероятность ее существования очень низка. Допустим, мы согласимся, что единственное разумное существо в Галактике — это человек. По крайней мере единственное известное нам существо.

Помня о марсианских энергетических существах, Лаки не был согласен с этим, но промолчал и дал возможность старику продолжать.

Вмешался Эртейл, понемногу обретавший самообладание.

— К чему это вы клоните? — спросил он. И добавил свою любимую фразу: — Если уж на то пошло.

Доктор Певерейл не ответил Эртейлу непосредственно. Он переводил взгляд с одного лица на другое, сознательно игнорируя следователя сенатора. И сказал:

— Дело в том, что люди живут не только на Земле. Люди есть во многих звездных системах. — Лицо старого астронома странно переменилось. Оно осунулось, побледнело, ноздри раздулись, будто его внезапно охватил гнев. — Например, люди есть на планетах Сириуса. Что, если это они саботажники?

— Зачем это им? — сразу спросил Лаки.

— А почему бы и нет? Они и раньше совершали агрессии против Земли!

Это было верно. Лаки Старр сам недавно участвовал в отражении сирианской флотилии высадившейся на Ганимеде, но тогда сирианцы покинули Солнечную систему без пробы сил. Но, с другой стороны, у многих землян вошло в привычку во всем плохом винить жителей Сириуса.

Доктор Певерейл энергично продолжал:

— Я там был. Я был на Сириусе всего пять месяцев назад. Очень много было канцелярской волокиты, потому что Сириус не одобряет ни иммигрантов, ни гостей, но проводилась межпланетная астрономическая конференция, и я все-таки получил визу. Я во что бы то ни стало хотел увидеть сам и должен сказать, что не разочаровался. Планеты Сириуса малонаселенны и исключительно децентрализованы. Там живут изолированными семейными группами, и у каждой свой источник энергии и все службы. У каждой группы есть механические рабы — другого слова не подберешь — рабы в форме позитронных роботов, которые выполняют всю работу. Сами сирианцы представляют собой воинственную аристократию. У каждого свой космический крейсер. Они никогда не успокоятся, пока не покорят Землю.

Верзила беспокойно заерзал в кресле.

— Пески Марса, пусть только попробуют! Пусть попробуют, вот все, что я скажу!

— И, попробуют, когда будут готовы, — сказал Певерейл, — и, если мы не сделаем что-нибудь побыстрее, что бы встретить опасность, они победят. Что у нас есть, чтобы противостоять им? Многомиллиардное население — правда, но сколько человек могут сражаться в космосе? Мы — шесть миллиардов кроликов, а они — миллион волков. Земля беспомощна и с каждым годом становится все беспомощней. Нас кормит зерно с Марса и дрожжи с Венеры. Наши минералы мы получаем с астероидов и получали с Меркурия, когда работали шахты. Да, Старр, если проект «Свет» удастся, Земля будет зависеть от космических станций даже в получении солнечного света. Разве вы не понимаете, какими мы становимся уязвимыми? Армия сирианцев, расположившись на окраинах Системы, вызовет панику и уморит нас голодом, даже не сталкиваясь непосредственно. И чем мы сможем отплатить? Сколько бы мы их ни убили, оставшиеся сирианцы способны на самостоятельные действия и независимы в отношении припасов и энергии. Любой из, них может продолжать войну.

Старик почти задыхался от волнения. Нельзя было усомниться в его искренности. Он как будто избавлялся от душившей его тайны…

Лаки снова взглянул на заместителя Певерейла Хэнли Кука. Тот опирался лбом на большую руку. Лицо его раскраснелось, но Лаки не показалось, что это краска гнева или негодования. Скорее смущения.

Скептически заговорил Скотт Майндс:

— Но какой смысл, доктор Певерейл? Если им хорошо у Сириуса, зачем им Земля? Зачем мы им нужны? Допустим, они завоюют Землю. Тогда им придется нас содержать…

— Вздор! — рявкнул старый астроном. — Зачем это им? Им нужны земные ресурсы, а не население. Вбейте это себе в голову! Они дадут нам умереть с голоду. Такова будет их политика.

— Послушайте, — сказал Гардома. — Это невероятно.

— Не из жестокости, — продолжал доктор Певерейл, — а исходя из политики. Они нас презирают. Считают нас не выше животных. Все сирианцы расисты. Со времени первой колонизации они целенаправленно выращивают себя и теперь свободны от болезней и тех особенностей, которые считают нежелательными. У них одинаковая внешность, тогда как земляне разных форм, размеров, цветов, разновидностей. Сирианцы считают нас низшими Существами. Они не допускали меня на конференцию, пока не надавило наше правительство. Приветствовали астрономов всех систем, только не с Земли. Человеческая жизнь для них не много значит. Они помешались на роботах. Я наблюдал за ними и их механическими людьми. Они больше заботятся о сирианских роботах, чем о самих сирианцах. Робота они считают ценнее ста человек с Земли. Они балуют своих роботов. Они их любят.

Лаки сказал:

— Роботы дорогие. С ними нужно обращаться бережно.

— Может быть, — ответил доктор Певерейл, — но когда люди привыкают слишком заботиться о машинах, они становятся черствыми к нуждам других людей.

Лаки Старр наклонился вперед, Опираясь локтями о стол, темные глаза его были серьезны, вертикальные морщины делали красивое, слегка мальчишеское лицо строгим: Он сказал:

— Доктор Певерейл, если сирианцы расисты и вырабатывают у себя единообразие, в конечном счете они потерпят поражение. Разнообразие человеческих рас — источник прогресса. Земля, а не Сириус — на переднем фронте научных исследований. Земляне заселили Сириус; и мы, а не сирианцы ежегодно даем новые направления в исследованиях. Даже упоминаемые вами позитронные роботы изобретены на Земле и землянами.

— Да, — согласился астроном, — но земляне не стали их использовать. Это расстроило бы нашу экономику, а мы ценим удобства сегодняшнего дня превыше безопасности завтрашнего. Мы используем свои научные достижения, чтобы стать слабее. Сириус с их помощью становится сильнее. В этой разнице и заключается опасность.

Доктор Певерейл снова опустился в кресло. Выглядел он мрачно. Механическая тележка очищала стол.

Лаки указал на нее.

— Это тоже робот, если хотите, — сказал он.

Механическая тележка продолжала свое занятие. Она ровно двигалась на диамагнитном поле, так что ее основание не касалось пола. Ее гибкие щупальца осторожно снимали тарелки, некоторые ставили на верхнюю плоскость, другие — во внутренние отделения.

— Это простой автомат, — фыркнул доктор Певерейл. — У него нет позитронного мозга. Он не может приспосабливаться к обстановке, не может менять задание.

— Значит, вы утверждаете, что сирианцы саботируют проект «Свет», — сказал Лаки.

— Да.

— Зачем им это?

Доктор Певерейл пожал плечами.

— Может, это часть их общего плана. Не знаю, что делается по всей Солнечной системе. Может, это пробная попытка, подготовка к вторжению и завоеванию. Проект «Свет» сам по себе ничего не значит, а сирианцы опасны везде. Хотел бы я внушить свою тревогу Совету Науки и правительству, чтобы они узнали правду.

Хэнли Кук кашлянул, затем впервые заговорил.

— Сирианцы люди, как и мы. Если они на Меркурии, то где они?

Доктор Певерейл холодно ответил:

— Это задача исследовательской экспедиции. Хорошо подготовленной и оборудованной экспедиции.

— Минутку, — сказал Майндс, глаза его возбужденно блестели, — я был на солнечной стороне и готов поклясться…

— Хорошо подготовленной и оборудованной экспедиции, — твердо повторил астроном. — Ваши одинокие подвиги ничего не значат, Майндс.

Инженер на мгновение застыл, потом смущенно смолк.

Лаки неожиданно сказал:

— Вам это как будто не нравится, Эртейл. Что вы думаете о словах доктора Певерейла?

Следователь поднял взгляд и долго с откровенной ненавистью и неприязнью смотрел на Лаки. Очевидно, он не забыл и никогда не забудет происшествие за столом.

Он сказал:

— Я держу свои мнения при себе. Но скажу: меня не одурачит то, что происходит сегодня.

Он сжал рот, и Лаки, подождав немного продолжения, повернулся к Певерейлу и сказал:

— Я сомневаюсь, нужна ли нам такая экспедиция, сэр. Если предположить, что сирианцы здесь, нельзя ли умозаключить, где они могут находиться?

Доктор Певерейл спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Ну, где сирианцам было бы лучше всего? Если они в течение месяца неоднократно через короткие промежутки саботировали проект «Свет», им нужна для этого какая-то база поблизости от проекта. В то же время база не должна быть легко обнаруживаемой. Второе условие они, несомненно, выполнили. Где может находиться такая удобная, но тайная база? Разделим Меркурий на две части: солнечную и темную стороны. Мне кажется, глупо устанавливать базу на солнечной стороне. Слишком жарко, слишком много радиации, слишком негостеприимно.

Кук заметил:

— Не более негостеприимно, чем на темной стороне.

— Нет, нет, — немедленно возразил Лаки, — вы ошибаетесь. Солнечная сторона представляет очень необычную среду. Люди к такому не привыкли. Темная сторона гораздо привычнее. Это просто поверхность в космическом пространстве, а условия космоса нам знакомы. На темной стороне холодно, но не холоднее, чем в космосе. Темно и нет воздуха, но в космосе, не под прямыми лучами Солнца, так же темно и гораздо меньше воздуха. Люди научились жить в космосе с удобствами, они могут прожить и на темной стороне.

— Продолжайте, — сказал доктор Певерейл, в его старых глазах светился интерес. — Продолжайте, мистер Старр.

— Но организовать базу, которая служила бы больше месяца, не так просто. Нужен корабль или корабли, чтобы со временем вернуться на Сириус. Или даже если их подберет прилетевший специально корабль, все равно нужны достаточные запасы пищи и воды, нужен источник энергии. Для этого нужно место, и в то же время они должны быть уверены, что их не обнаружат. Остается только одно возможное место.

— Какое, Лаки? — спросил Верзила, чуть не прыгая на стуле от возбуждения. По крайней мере он не сомневался в словах Лаки. — Какое?

— Когда я впервые появился здесь, — сказал Лаки, — доктор Майндс упоминал неработающие шахты. Несколько минут назад и доктор Певерейл говорил о неработающих шахтах. Отсюда я заключаю, что на Меркурии есть пустые шахтные стволы и коридоры и они должны находиться здесь и на Южном полюсе, потому что только в районе полюсов перепады температуры не так велики. Я прав?

Кук, запинаясь, сказал:

— Да, здесь есть шахты. До основания обсерватории в Куполе находился центр управления шахтами.

— Значит, мы сидим на большой дыре в Меркурии. Если сирианцы успешно прячут большую базу, где же ей еще находиться? Здесь направление опасности.

Одобрительный гул послышался за столом, но его быстро прервал гортанный голос Эртейла.

— Прекрасно, — сказал он, — но что из этого следует? Что вы собираетесь делать?

— Мы с Верзилой, — ответил Лаки, — собираемся посетить шахты, как только будем готовы. Если там что-то есть, мы отыщем.

<emphasis>Глава шестая</emphasis> Подготовка

Доктор Гардома резко спросил:

— Вы собираетесь идти одни?

— Почему бы и нет? — вмешался Эртейл. — Это дешевая героика. Конечно, они пойдут одни. Там никого и ничего нет, и они об этом знают.

— Хотите присоединиться? — спросил Верзила. — Если оставите свой большой рот, сможете втиснуться в костюм.

— А вы и костюм не заполните, — огрызнулся Эртейл.

Доктор Гардома снова начал:

— Нет смысла идти в одиночку…

— Предварительное исследование не принесет никакого вреда, — сказал Лаки. — В сущности Эртейл может оказаться прав. Возможно, там никого нет. Ну, мы во всяком случае будем держать связь с Куполом и надеемся, вы нас выручите, если мы встретимся с сирианцами. Мы с Верзилой привыкли к трудным положениям.

— К тому же, — добавил Верзила, улыбаясь всем своим гномьим лицом, — мы любим трудные положения.

Лаки улыбнулся и встал.

— Если позволите…

Эртейл вскочил, повернулся и вышел. Лаки задумчиво смотрел ему вслед.

Когда Хэнли Кук проходил мимо, Лаки остановил его за руку.

Кук поднял голову, лицо у него было озабоченное.

— Да. В чем дело, сэр?

Лаки негромко сказал:

— Не могли ли бы вы зайти к нам в комнату как можно скорее?

— Буду у вас через пятнадцать минут. Подходит?

— Отлично.

* * *

Кук появился гораздо позже. Он тихо вошел в комнату, сохраняя свое постоянное выражение озабоченности. Это был человек сорока с лишним лет с угловатым лицом и светло-каштановыми волосами, которые начинали седеть.

Лаки сказал:

— Я забыл вам сообщить, где наша комната. Простите.

Кук удивился.

— Я знал, где вы остановились.

— Ну, хорошо. Спасибо, что пришли по моей просьбе.

— О! — Кук помолчал. Потом торопливо добавил: — Рад. Рад.

Лаки сказал:

— Небольшая проблема с изолирующими костюмами. Теми, что предназначены для солнечной стороны.

— Изолирующие костюмы? Вам не дали инструктивный фильм?

— Нет, нет. Я его посмотрел. Дело в другом.

— Что-нибудь не так?

— Что-нибудь не так? — повторил Верзила. — Посмотрите сами. — И он показал разрезы.

Кук смотрел, не понимая, потом начал медленно краснеть, глаза его округлились от ужаса.

— Не ви… Это невозможно! Здесь, в Куполе!

Лаки сказал:

— Главное, чтобы его заменили.

— Но кто это сделал? Мы должны узнать.

— Не надо беспокоить доктора Певерейла.

— Да, да, — сразу согласился Кук, будто не подумал об этом раньше.

— Со временем мы все узнаем. А пока его просто нужно заменить.

— Конечно. Я сейчас же этим займусь. Неудивительно, что вы хотели меня видеть. Великий космос… — Он встал, будто лишившись дара речи, и собрался уходить.

Но Лаки остановил его.

— Подождите, это мелочь. Мы должны обсудить более важные вещи. Кстати, прежде чем мы перейдем к этому… я понял, что вы не согласны со взглядами доктора Певерейла относительно сирианцев.

Кук нахмурился.

— Я не хотел бы обсуждать это.

— Я следил за вами, когда он говорил. Мне кажется, вы не одобряли его слова.

Кук снова сел. Сжал костлявые пальцы рук и сказал:

— Он старик. Уже много лет свихнулся на сирианцах. Почти психоз. Ищет их у себя под кроватью. Во всем! их винит. Если передержаны каши пластинки, он вшит их. А с тех пор, как вернулся с Сириуса, стало хуже, из-за того, что, как он утверждает, ему пришлось пережить.

— Что же он пережил?

— Ничего ужасного, я полагаю. Но его поместили в карантин, Отвели особое здание. Иногда были слишком вежливы. Иногда, наоборот, слишком грубы. Ему не угодишь. И к нему в качестве личного слуги приставили позитронного робота.

— Он и против этого возражал?

— Говорит, это потому, что они сами не хотели к нему приближаться. Это я и имел в виду. Он буквально все воспринимает как оскорбление.

— Вы были с ним?

Кук покачал головой.

— Сириус приглашал только одного человека, а он старший. Должен был бы лететь я. Он слишком стар, правда, слишком стар.

Кук говорил задумчиво. Неожиданно он поднял голову.

— Все это между нами.

— Абсолютно, — заверил его Лаки.

— А как ваш друг? — неуверенно спросил Кук. — Я знаю, он человек чести, но немного… гм… вспыльчив.

— Эй! — начал Верзила, застыв.

Лаки ласково положил руку ему на голову и отбросил волосы со лба.

— Да, он горяч, — согласился он, — как вы могли заметить за банкетным столом. Я не всегда могу его остановить вовремя, а иногда, когда очень рассердится, он использует язык и кулаки, а не голову. Мне всегда приходится помнить об этом. Но когда я попрошу его молчать о чем-нибудь, он молчит, вот и все.

— Спасибо, — сказал Кук.

Лаки продолжал:

— Вернемся к моему вопросу: вы не согласны с тем, что доктор Певерейл считает виновными в данном случае сирианцев?

— Не согласен. Откуда они знают о проекте «Свет» и какое им до него дело? Не могу представить себе, чтобы они посылали корабли и людей, рискуя неприятностями со всей Солнечной системой, только чтобы перерезать несколько кабелей, Конечно, я говорил вам, доктор Певерейл уже некоторое время чувствует себя обиженным…

— Каким образом?

— Майндс и его группа появились здесь, когда он был на Сириусе. Он вернулся и застал их здесь. Конечно, он знал, что когда-нибудь они появятся. Проект планировался годами. Но все же для него это было шоком.

— Он пытался избавиться от Майндса?

— О, нет, ничего подобного. Просто он почувствовал, что настанет день и, может быть, скоро, когда его сменят, а мне кажется, сама мысль об этом для него нестерпима. Ему хочется остаться здесь старшим и начать шумиху из-за сирианцев. Это его идея.

Лаки кивнул, потом спросил:

— Скажите, а вы бывали на Церере?

Кук удивился смене темы.

— Бывал. А что?

— Вместе с доктором Певерейлом? Или в одиночку?

— Обычно с ним. Он летает туда чаще меня.

Лаки улыбнулся.

— Были ли вы там во время пиратского рейда в прошлом году?

Кук тоже улыбнулся.

— Нет, но старик был. Мы много раз слышали эту историю, Он очень сердился. Практически никогда не болеет, а тут оказался в больнице. И все пропустил.

— Ну, что ж, понятно… А теперь, я думаю, мы вернемся к главному вопросу. Мне не хочется беспокоить доктора Певерейла. Как вы говорите, он старик. Вы его заместитель и гораздо моложе… — Лаки улыбнулся.

— Да, конечно. Что я могу сделать?

— Относительно шахт. Вероятно, где-то в Куполе есть записи, карты, планы, где указано размещение стволов и все прочее. Мы ведь не можем пускаться в путь вслепую.

— Я уверен, все это есть, — согласился Кук.

— И вы можете раздобыть их и посмотреть с нами?

— Да, конечно.

— Надеюсь, доктор Кук, шахты в хорошем состоянии. Никакой опасности обвалов или чего-нибудь еще?

— О, нет, я уверен, ничто подобное невозможно. Мы находимся прямо над шахтой, и при строительстве обсерватории приходилось заглядывать туда. Шахты содержатся в хорошем состояний, они абсолютно безопасны, особенно при меркурианской силе тяжести.

— А почему же их закрыли, если они в таком хорошем состоянии? — спросил Верзила.

— Хороший вопрос, — ответил Кук и слегка улыбнулся сквозь свое выражение вечной меланхолии. — Хотите правильное объяснение или увлекательное?

— Оба, — тут же ответил Верзила.

Кук предложил собеседникам закурить, а когда они отказались, закурил сам, предварительно с отсутствующим видом постучав сигаретой по тыльной стороне ладони.

— Правда такова. Меркурий очень плотен и считался возможным источником тяжелых металлов: свинца, серебра, ртути, платины. Так и оказалось: он не так богат, как надеялись, но все же богат. К несчастью, добыча оказалась неэкономичной. Содержание шахт и перевозка руды для обработки на Землю или даже на Луну делает стоимость добычи слишком высокой. А что касается интересного объяснения, то это совершенно другое дело. Когда пятьдесят лет назад сооружали обсерваторию, некоторые шахты еще работали, хотя их уже начали закрывать. И первые астрономы слышали эти рассказы от самих шахтеров, а потом передали последующим сменам. Это часть меркурианской легендарной традиции.

— Что за рассказы? — спросил Верзила.

— Будто бы шахтеры умирали в шахтах.

— Пески Марса! — ядовито воскликнул Верзила. — Они везде умирают. Не думаете же вы, что кто-то может жить вечно?

— Они замерзали насмерть.

— Ну и что?

— Очень загадочное замерзание. В шахтах в те дни было жарко, и все ходили в изолирующих костюмах. Рассказы часто обрастают приукрашиваниями, сами знаете, и постепенно шахтеры отказались ходить в шахты поодиночке, только группами, потом совсем отказались работать, и шахты закрылись.

Лаки кивнул.

— Так вы отыщете планы шахт?

— Немедленно. И замену вашего изолирующего костюма.

Подготовка велась как к большой экспедиции. Был принесен и испытан новый костюм вместо разрезанного. Впрочем, это был обычный костюм для космического пространства.

Принесли и изучили карты. Вместе с Куком Лаки наметил возможный маршрут исследования по главным стволам.

Лаки поручил Верзиле позаботиться обо всех принадлежностях, гомогенизированной пище и воде (ее можно пить, находясь в костюме), проверить источники энергии и запас кислорода, убедиться в правильной работе систем, убирающих отходы и регулирующих уровень влажности.

Сам он ненадолго отправился на свой корабль «Метеор», Пошел по поверхности и понес с собой рюкзак, содержимое которого с Верзилой не обсуждал. Вернулся без рюкзака, но с двумя маленькими предметами, похожими на слегка изогнутые прицепные бутылки, из матовой стали, с тусклым красным прямоугольником посередине.

— Что это? — спросил Верзила.

— Микроэргометры, — ответил Лаки, — Экспериментальные. Как большие эргометры на корабле, только те закреплены стационарно.

— А что они могут обнаружить?

— На расстоянии в сотни тысяч миль, как корабельные, ничего, но они обнаруживают источник атомной энергии за десять миль. Смотри, Верзила, активируется вот здесь. Понятно?

Лаки слегка надавил большим пальцем на канавку в боку прибора. Сдвинулась часть металлического корпуса, снова закрылась, и сразу ярко засветился красный прямоугольник. Лаки поворачивал маленький прибор в разных направлениях. В одном он горел особенно ярко.

— Это, вероятно, направление энергетической установки самого Купола, — заметил Лаки. — Можно отрегулировать механизм, чтобы он эту установку не учитывал. — Он принялся осторожно нажимать небольшие, почти невидимые кнопки.

Работая, он улыбался, его юное лицо озарилось удовольствием.

— Знаешь, Верзила, не бывает, чтобы я навестил дядю Гектора и он не дал бы мне какую-нибудь техническую новинку Совета. Он говорит, что при том риске, какому мы подвергаемся (знаешь ведь, как он говорит), нам эти игрушки нужны. Но иногда мне кажется, что он просто хочет, чтобы мы провели полевые испытания этих новых приборов. Но этот может оказаться полезным.

— Для чего, Лаки?

— Во-первых, Верзила, если в шахтах есть сирианцы, у них должна быть энергетическая атомная установка, пусть маленькая. Это необходимо. Нужна энергия для обогрева, для электролиза воды и так далее. Эргометр обнаружит ее на нужном расстоянии. А во-вторых…

Он смолк, и Верзила досадливо поджал губы. Он знал, что значит такое молчание. У Лаки появилась мысль: позже он скажет, что она была такой туманной, что он не мог о ней говорить.

— Один эргометр для меня? — спросил он.

— Конечно, — ответил Лаки и бросил ему один прибор.

Верзила поймал его в воздухе.

* * *

Когда они вышли из комнаты, в костюмах, но со шлемами в руках, Хэнли Кук их ждал.

Он сказал:

— Я решил отвести вас к ближайшему входу в шахты.

— Спасибо, — ответил Лаки.

Заканчивался период сна в Куполе. Люди обычно устанавливали периоды сна и бодрствования, как на Земле, даже если не было смены дней и ночей. Лаки специально выбрал это время; ему не хотелось уходить в шахты во главе процессии любопытных. В этом с ним согласился и доктор Певерейл.

Коридоры Купола были пусты. Свет приглушен. Они шли, и тяжелая тишина окутывала их: в ней стук подошв казался особенно громким.

Кук остановился.

— Это вход номер два.

Лаки кивнул.

— Хорошо. Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Да.

Кук со своей обычной мрачной серьезностью открыл вход, а Лаки и Верзила надели шлемы, плотно зажав парамагнитные швы. Лаки почти с удовольствием сделал первый вдох запасенного воздуха, он к нему привык.

Сначала Лаки, за ним Верзила вошли в шлюз. Дверь за ними закрылась.

Лаки спросил:

— Готов, Верзила?

— Конечно, Лаки, — Голос его громко прозвучал в наушниках, фигура Верзилы в ярком свете шлюза казалась тусклой.

Открылась дверь в противоположной стене. Они почувствовали, как уходит в вакуум воздух, и прошли в дверь.

Она закрылась за ними. И стало темно.

Они стояли в абсолютной темноте тихих и пустых шахт Меркурия.

<emphasis>Глава седьмая</emphasis> Шахты Меркурия

Они зажгли свои фонари, и тьма немного отступила. Перед ними открылся туннель, уходящий в темноту. Освещенное пространство обрывалось внезапно, что неизбежно в пустоте. За пределами прямых лучей света все было темно.

Высокий землянин и его маленький товарищ марсианин начали углубляться во внутренности Меркурия.

Верзила с любопытством осматривался в свете фонарей; туннель напоминал ему виденные на Луне. Закругленный с помощью бластеров и дезинтеграторов, он уходил вперед, казалось, в бесконечность. Стены изгибались и мягко переходили в скалистый потолок. Туннель имел овальную форму в поперечном сечении, чуть приплюснутую вверху и сильно — внизу. Такая форма обладает особой прочностью.

Через воздух в своем костюме Верзила слышал собственные шаги. Шаги Лаки он ощущал благодаря легкой вибрации почвы. Не совсем звук, но для человека, который всю или почти всю жизнь провел в вакууме, он так же полон значения. Он «слышал» эти вибрации почвы, как обычный человек слышит вибрации воздуха, которые мы называем звуком.

Периодически они проходили мимо скальных колонн: породу не стали удалять, и она служила опорой для слоев скалы между туннелем и поверхностью. Опять похоже на шахты Луны, только здесь колонны толще и многочисленней: хоть сила тяжести Меркурия и мала, она все же в два с половиной раза превосходит лунную.

От главного ствола, по которому они шли, в стороны отходили туннели. Лаки, казалось, не торопился; у входа в каждый такой туннель он останавливался и сверялся с картой.

Для Верзилы самой тоскливой особенностью пути были признаки недавнего человеческого пребывания: болты, к которым крепились иллюмопластины, заливавшие туннели ярким светом, небольшие выемки, где некогда парамагнитные реле создавали трение для тележек с рудой, изредка боковые ниши: тут размещались помещения, где шахтеры могли поесть и передохнуть, лаборатории для испытания образцов породы.

Все, теперь размонтировано, вынесено, осталась только скала.

Но Верзила был не таким человеком, чтобы тосковать из-за подобных вещей. Ему не хватало действия. Он пришел сюда не для простой прогулки.

Он сказал:

— Лаки, эргометр ничего не показывает.

— Я знаю, Верзила. Скройся.

Он сказал это спокойно, без ударения, но Верзила знал, что это значит. Он настроил свое радио на направленную волну с зашифрованной передачей. Это не входит в обычное оборудование космического костюма, но Лаки и Верзила к нему привыкли. Верзила добавил шифровальное устройство, когда готовил костюмы, почти автоматически.

Сердце его забилось чуть быстрее. Когда Лаки обращается к зашифрованной связи, опасность близко. Ближе — во всяком случае. Он спросил:

— В чем дело, Лаки?

— Пора поговорить. — Голос Лаки звучал будто издалека и доносился одновременно со всех направлений. Это из-за дешифратора, который всегда оставляет какой-то «шум».

Лаки сказал:

— Это туннель семь-а, в соответствии с картой. Он ведет к одному из вертикальных стволов, выходящих на поверхность. Я иду туда.

Верзила удивленно спросил:

— Зачем, Лаки?

— Чтобы подняться на поверхность. — Лаки слегка рассмеялся. — Для чего же еще?

— Зачем?

— По поверхности доберусь до «Метеора». Когда я ходил туда в последний раз, отнес в рюкзаке костюм для солнечной стороны.

Верзила медленно обдумал это и спросил:

— Значит ты собираешься на солнечную сторону?

— Да. Иду к большому Солнцу. По крайней мере не заблужусь. Надо только идти на свет короны на горизонте. Очень просто.

— Послушай, Лаки. Я считал, что мы ищем в шахтах сирианцев. Разве ты не доказал на банкете что они там?

— Нет, Верзила, не доказал. Просто так говорил, чтобы все поверили.

— А мне почему не сказал?

— Мы уже обсуждали это. Ты можешь не вовремя вспылить. Если бы я тебе сказал, что наш поход в шахты — только часть плана, ты мог бы все это выпалить, если бы Кук тебя рассердил.

— Да нет, Лаки. Просто ты не любишь говорить, пока все не обдумаешь.

— И это тоже, — признался Лаки. — Ситуация такова. Я хотел, чтобы все считали, что я иду в шахты. Никто не должен был заподозрить, что я собираюсь на солнечную сторону. Никто, в том числе и ты, Верзила.

— Почему, Лаки? Или это по-прежнему тайна?

— Вот что я могу тебе сказать. Я сильно подозреваю, что за саботажем скрывается кто-то в Куполе. В сирианцев я не верю.

Верзила был разочарован.

— Значит, в шахтах никого нет?

— Я могу ошибаться. Но я согласен с доктором Куком. Невероятно, чтобы сирианцы затратили столько усилий и соорудили тайную базу на Меркурии для саботажа. Если бы им это потребовалось, они, скорее всего, подкупили землянина. Кто-то ведь разрезал костюм. В этом-то сирианцев винить нельзя. Даже доктор Певерейл не предполагает, что в Куполе есть сирианцы.

— Значит, ты ищешь предателя, Лаки?

— Я ищу саботажника. Это может быть предатель, продавшийся сирианцам, или он может действовать по собственным причинам. Ответ надеюсь найти на солнечной стороне. И надеюсь еще, что моя дымовая завеса насчет сирианского вторжения не даст виновному скрыться или подготовиться к моему приему.

— И чего же ты ждешь?

— Узнаю, когда найду.

— Ну, ладно, — сказал Верзила. — Меня ты убедил, Лаки. Идем. Пора двигаться.

— Подожди! — в замешательстве воскликнул Лаки. — Великая Галактика, парень! Я сказал, что я иду. У нас только один изоляционный костюм. Ты остаешься здесь.

Впервые в сознание Верзилы проникло значение местоимения, которым пользовался Лаки. Он все время говорил «я». Ни разу не сказал «мы». И все же Верзила по долгой привычке к совместным действиям считал, что его «я» значит «мы».

— Лаки! — воскликнул он, разрываясь между гневом и отчаянием. — Почему я должен оставаться?

— Потому что я хочу, чтобы в Куполе были уверены, что мы здесь. Возьмешь карту и пойдешь по намеченному маршруту. Каждый час связывайся с Куком. Говори им, где ты находишься, что видишь, говори им правду: ничего не нужно выдумывать. Только не говори, что меня нет с тобой.

Верзила задумался.

— Ну, а если они захотят говорить с тобой?

— Скажи, что я занят. Что мы только что увидели сирианца. Говори что угодно и прерывай разговор. Все что угодно, но пусть думают, что я здесь. Понятно?

— Хорошо. Пески Марса! Ты отправишься на солнечную сторону, тебе достанется все веселье, а я буду бродить в темноте и играть в глупые радиоигры.

— Веселей, Верзила, в шахтах может что-нибудь оказаться. Я не всегда прав.

— Ручаюсь, ты всегда прав. Тут ничего нет.

Лаки не удержался от шутки.

— Замораживающая смерть, о которой говорил Кук. Можешь расследовать это.

Верзила не видел ничего веселого.

— Заткнись.

Последовало короткое молчание. Потом Лаки положил ему руку на плечо.

— Ну, хорошо, это не смешно. Прости, Верзила. И правда подбодрись. Мы снова будем вместе. Ты ведь знаешь.

Верзила отбросил руку Лаки.

— Ладно. Оставь эти нежности. Я сказал, что сделаю это, и сделаю. Только ты там получишь солнечный удар, а меня, чтобы присмотреть, рядом не будет, ты, большой бык.

Лаки рассмеялся.

— Я буду осторожен.

Он свернул в туннель семь-а и не сделал и двух шагов, как Верзила его окликнул.

— Лаки!

Лаки остановился.

— Что?

Верзила откашлялся.

— Послушай. Не рискуй зря. Меня рядом не будет, чтобы вытащить тебя из беды.

Лаки ответил:

— Ты говоришь совсем как дядя Гектор. Сам воспользуйся этим советом, ладно?

Только так выразили они свое истинное отношение друг к другу. Лаки взмахнул рукой и постоял в свете фонаря Верзилы. Потом повернулся и пошел.

Верзила смотрел ему вслед, глядя, как фигура Лаки сливается с окружающими тенями; но вот он исчез за поворотом туннеля.

— Тишина и одиночество удвоились. Если бы он не был Джоном Верзилой Джонсом, он мог бы дрогнуть, оставшись в одиночестве.

Но он был Джон Верзила Джонс, и он сжал зубы, выпятил челюсть и не дрогнув двинулся по главному стволу шахты.

* * *

Пятнадцать минут спустя Верзила первый раз связался с Куполом. Он чувствовал себя несчастным.

Как он мог поверить, что Лаки серьезно собирается исследовать шахты? Неужели Лаки стал бы договариваться о вызовах по радио, чтобы их перехватили сирианцы?

Конечно, это направленный луч, но сообщение не зашифровано, а не бывает такого направленного луча, который нельзя было бы перехватить.

Интересно, почему Кук согласился на это. И тут же ему в голову пришло, что Кук тоже не верит в сирианцев. Только Верзила поверил. Мудрец!

В этот момент он мог бы сгрызть корпус космического корабля.

Он вызвал Кука и использовал общепринятый сигнал «все в порядке».

Сразу послышался голос Кука.

— Все в порядке?

— Пески Марса! Да. Лаки ушел вперед футов на двадцать, но мы ничего не видели. Послушайте, я же сообщил, что все в порядке: в следующий раз верьте сигналу.

— Я хочу поговорить с мистером Старром.

— Зачем? — С некоторым усилием Верзила сохранил небрежный тон. — В следующий раз поговорите.

Кук помолчал, потом сказал:

— Ну, ладно.

Верзила мрачно кивнул самому себе. Следующего раза не будет. Он подаст сигнал и сразу отключится. Но сколько же он должен бродить в темноте, прежде чем даст о себе знать Лаки? Час? Два? Шесть? Предположим, пройдет шесть часов, а от Лаки ничего не будет? Сколько еще он должен будет оставаться? Сколько?

А что если Кук потребует информации? Лаки велел описывать увиденное, но что если Верзила не сумеет это сделать? А что если он уже не сумел скрыть того, что Лаки с ним нет, что он отправился на солнечную сторону? Лаки больше никогда не будет доверять ему! Ни в чем!

Он отбросил эти мысли. Ничего хорошего они не принесут.

Если бы хоть что-то отвлекало его. Что-то помимо тьмы и пустоты, помимо слабой вибрации собственных шагов и звука собственного дыхания.

Он остановился, чтобы свериться с картой. На стенах боковых туннелей были вырезаны цифры и буквы, и время не сгладило их. Проверка не представляет трудности.

Но низкая температура сделала карту хрупкой, разворачивать ее было трудно, и это не улучшило его настроения. Он осветил фонарем нагрудную пластинку, собираясь отрегулировать уровень влажности: лицевая пластина слегка затуманилась от его дыхания. Наверно, температура поднялась из-за его характера, сказал он себе.

Он только закончил регулировку, как резко повернул голову в сторону, как будто прислушивался.

Именно это он и делал. Напрягал свою способность ощущать слабые вибрации, которые «услышал» только сейчас, когда сам остановился.

Он затаил дыхание, застыл неподвижно, как скальная стена туннеля.

— Лаки? — спросил он в передатчик. — Лаки?

Пальцами правой руки он передвигал приборы. Направленный луч зашифрован. Никто не услышит его шепот. Но Лаки услышит, и скоро в передатчике послышится его голос. Верзила самому себе не признался бы, с какой радостью ждет этот голос.

— Лаки? — спросил он снова.

Вибрация продолжалась. Ответа не было.

Дыхание Верзилы ускорилось, вначале напряженно, потом с приливом возбуждения, которое всегда приходило к нему вместе с опасностью.

Кто-то еще есть в шахтах Меркурия. Не Лаки.

Кто? Сирианцы? Неужели дымовая завеса Лаки оказалась на самом деле правдой?

Может быть.

Верзила достал бластер и погасил фонарь.

Знают ли они, что он здесь? Идут к нему?

Вибрации — не смешанный неритмичный «звук» многих людей, даже не двух или трех. Острое ухо Верзилы ясно распознало звуки ног одного человека.

А с одним человеком Верзила готов встретиться всегда, везде и в любых условиях.

Он осторожно коснулся рукой ближайшей стены. Вибрация значительно усилилась. Идет в этом направлении.

Верзила осторожно двинулся в полной темноте, продолжая касаться рукой стены. Слишком беззаботно звучат эти шаги. Либо тот считает, что один в шахтах (как только что считал сам Верзила), либо не очень привык к условиям вакуума.

Шаги самого Верзилы превратились в легкие прикосновения кошачьих лап: шаги того не изменились. Если бы он шел за Верзилой по звуку, неожиданное изменение характера шагов должно было бы его насторожить. Но этого нет.

Верзила свернул в боковой туннель направо. Дрожь в стене вела его к незнакомцу.

И вот он далеко впереди увидел свет фонаря. Верзила замер.

Свет исчез. Тот миновал вход в туннель, по которому шел Верзила. Он идет не по нему.

Верзила легко двинулся вперед. Он найдет пересечение и окажется сзади.

Тогда они встретятся. Он, Верзила, представляет Землю и Совет Науки, а враг представляет — кого?

<emphasis>Глава восьмая</emphasis> Враг в шахтах

Верзила рассчитал правильно. Он обнаружил пересечение и увидел впереди свет. Тот о нем не подозревает. Не должен подозревать.

Бластер Верзилы был наготове. Он легко попадет в цель, но после бластера мало что останется. Мертвецы ничего не расскажут, мертвый враг никаких тайн не раскроет.

Верзила двигался с кошачьим терпением, сокращая расстояние, идя на свет, стараясь определить, кто же его враг.

Приготовив бластер, он пытался вступить в контакт. Вначале радио. Он быстро настроился на общую волну. Может быть, враг не настроен на волну Верзилы. Маловероятно, но возможно. Очень маловероятно и почти невозможно!

Но неважно. Всегда можно выстрелить в стену. Это ясно скажет о его намерениях, С бластером связана власть, и его высказывание поймут на любом языке.

Он сказал, вложив в свой тенор всю силу:

— Стой, ты! Стой на месте и не поворачивайся! На тебя направлен бластер.

Верзила включил свой фонарь, и в его свете враг замер. Он не повернулся: Верзила понял, что его услышали.

Он сказал:

— Теперь поворачивайся. Медленно.

Фигура повернулась. Верзила держал свою правую руку на свету. Металлическая перчатка плотно сжимала рукоять крупнокалиберного бластера. Он был хорошо виден в свете фонаря.

Верзила сказал:

— Этот бластер полностью заряжен. Я убивал им людей и раньше и хорошо стреляю.

У врага, очевидно, было радио. Он, вероятно, слышал, потому что взглянул на бластер и сделал попытку поднять руки, будто пытаясь защититься ими.

Верзила изучал костюм врага. Обычный костюм (есть ли такие же у сирианцев?).

Потом коротко спросил:

— По радио говорить можешь?

От неожиданного звука в ушах он подпрыгнул. Голос, даже по радио, искажающему звук, был знакомым.

— Это коротышка, что ли?

Никогда в жизни не требовалось Верзиле столько силы, чтобы не пустить в ход бластер.

Бластер подпрыгнул в его руке, и стоящий против него человек быстро наклонился в сторону.

— Эртейл! — закричал Верзила.

Удивление его сменилось разочарованием. Никаких сирианцев. Всего лишь Эртейл.

И тут же острая мысль: что Эртейл тут делает?

Эртейл отозвался:

— Да, Эртейл. Убери свою горохострелку.

— Уберу, когда захочу, — ответил Верзила. — Что вы здесь делаете?

— Мне кажется, шахты Меркурия — не ваша частная собственность.

— Пока у меня в руках бластер, они мои, толстомордый подонок.

Верзила напряженно размышлял, но ни к чему не мог прийти. Что делает здесь эта ядовитая вонючка? Отправить его назад в Купол значило бы выдать отсутствие Лаки. Верзила мог бы сказать им, что Лаки застрял, но они все равно забеспокоятся и станут подозревать, когда Лаки не ответит на вызов. И в каком преступлении он может обвинить Эртейла? В конце концов всем можно находиться в шахтах.

С другой стороны, он не может бесконечно держать его под прицелом бластера.

Лаки бы что-нибудь придумал…

И как будто обладая телепатией, Эртейл неожиданно спросил:

— Кстати, а где Старр?

— Об этом можете не беспокоиться, — ответил Верзила. Потом с неожиданным убеждением: — Вы ведь следили за нами? — И сделал знак бластером, побуждая говорить.

— В свете фонаря Верзиле было видно, как Эртейл слегка склонил голову и посмотрел на бластер.

— Ну и что?

Опять тупик.

Верзила сказал:

— Вы шли по боковому проходу. Хотели подобраться к нам сзади…

— Я сказал: ну и что? — Эртейл говорил почти лениво, спокойно, как будто ему нравилось стоять под прицелом бластера. — Но где ваш друг? — продолжал Эртейл. — Где-нибудь поблизости?

— Я знаю, где он. Не беспокойтесь.

— А я беспокоюсь. Позовите его. Ваше радио на местной волне, иначе я бы не слышал вас так хорошо… Не возражаете, если я включу подачу воды? Пить хочется. — Рука его слегка шевельнулась.

— Осторожней, — сказал Верзила.

— Только попью.

Верзила напряженно следил. Он не думал, что с грудной пластины можно привести в действие оружие, но костюм вдруг может ослепительно засверкать или… или что угодно.

Пальцы Эртейла двигались, Верзила стоял в нерешительности; послышались звуки глотания.

— Испугались? — спокойно спросил Эртейл.

— Верзила не нашел, что ответить.

Эртейл резко сказал:

— Вызывайте его! Вызывайте Старра!

Под действием приказа рука Верзилы дернулась и застыла.

Эртейл рассмеялся.

— К радио потянулись? Нужна далекая связь? Его нет поблизости?

— Ничего подобного! — горячо воскликнул Верзила. Он сгорал от стыда. Этот ядовитый Эртейл умен. Он стоит под прицелом бластера, но выигрывает схватку, становится хозяином положения, а положение самого Верзилы, который не может ни выстрелить, ни опустить бластер, становится все невыносимее.

Его грызла мысль: а почему бы не выстрелить?

Но он знал, что не сделает этого. Не сможет объяснить причину. А если и сможет, насильственная смерть человека сенатора Свенсона принесет Совету Науки огромные неприятности. И Лаки тоже!

Если бы только Лаки был здесь…

Он так сильно этого хотел, что сердце его дрогнуло, когда луч фонаря Эртейла сместился и осветил что-то сзади. Он услышал слова Эртейла:

— Нет, я ошибался, а вы были правы. Вот он идет.

Верзила повернулся.

— Лаки…

В обычном состоянии Верзила дождался бы, пока Лаки подойдет к нему, положит руку ему на плечо, но он не был в обычном состоянии. Его положение становилось невыносимым, желание вырваться из него победило.

Он успел только вскрикнуть «Лаки» и упал от удара тела, вдвое более тяжелого, чем его собственное.

Он еще удерживал бластер, но его колотили по руке, сильные пальцы выкручивали ее. Дыхание Верзилы прервалось, мысли запутались от неожиданности нападения, бластер отлетел в сторону.

Вес с него спал, Верзила встал: над ним возвышался Эртейл, и Верзила смотрел в ствол собственного бластера.

— У меня есть собственный, — мрачно сказал Эртейл, — но я лучше воспользуюсь вашим. Не двигайтесь. Оставайтесь на месте. На четвереньки! Вот так.

Никогда в жизни Верзила так не ненавидел себя. Чтобы его так одурачили! Он заслуживает смерти. Лучше умереть, чем смотреть Лаки в лицо и говорить:

— Он посмотрел за меня и сказал, что ты идешь, поэтому я повернулся…

Напряженным голосом он сказал:

— Стреляйте, если сможете. Стреляйте, и Лаки вас найдет и проследит, чтобы остаток жизни вы провели прикованным к самому маленькому и холодному астероиду — тюрьме.

— Лаки проследит? А где он?

— Найдите.

— И найду, потому что вы мне скажете, где он. И скажете сначала, зачем он пошел в шахты. Что он тут делал?

— Искал сирианцев. Вы сами слышали.

— Искал кометный газ, — проворчал Эртейл. — Этот старый придурок Певерейл может болтать о сирианцах, но ваш друг в это не верит. Если у него есть мозги в голове. Он пришел сюда по другой причине. Говорите.

— Зачем мне это?

— Чтобы спасти свою жалкую жизнь.

— Для меня эта причина недостаточна, — сказал Верзила, встал и сделал шаг вперед.

Эртейл отступал, пока не прижался спиной к стене туннеля.

— Еще один шаг, и я с удовольствием вас сожгу. Мне в сущности не очень нужны эти сведения. Потребуется время, но немного. Если я потрачу на Вас больше пяти минут, это уже напрасные затраты. А теперь я скажу вам, чего хочу. Может, поймете, что вы и ваш надутый герой Старр — ничтожества. Ни на что не годитесь, кроме трюков с силовым ножом против невооруженного человека.

Верзила мрачно подумал: «Вот что гложет этого подонка. Я выставил его болваном перед всеми, и он хочет отомстить».

— Если собираетесь болтать и дальше, — презрительно сказал он — лучше стреляйте. Лучше умереть от бластера, чем быть заговоренным насмерть.

— Не торопись, малыш, не торопись. Прежде всего, сенатор Свенсон уничтожит Совет Науки. Вы в этом деле лишь деталь, и ничтожная. Ваш друг Старр — другая деталь, и тоже не очень большая. А уничтожение Совета осуществляю я. Мы отправим Совет, куда нам нужно. Люди Земли узнают, что он поражен коррупцией, что его чиновники тратят зря деньги налогоплательщиков и набивают собственные карманы…

— Это грязная ложь! — прервал Верзила.

— Пусть люди сами решают. Как только мы разоблачим лживую пропаганду Совета, все призадумаются.

— Попробуйте!

— Обязательно попробуем. И выиграем. А вот и доказательство номер один: вы двое в шахтах. Я знаю, зачем вы здесь. Сирианцы! Ха! Либо Старр заставил Певерейла придумать эту историю, либо воспользовался ею. Я вам скажу, что вы тут собирались делать. Изображать сирианцев. Вы собираетесь устроить тут сирианский лагерь, а потом всем показать. «Я в одночку их изгнал, — скажет Старр. — Я Лаки Старр, великий герой». Субэфир сделает из этого грандиозное шоу, и Совет украдкой отменит проект «Свет». Все, что нужно, из него уже выдоили. Но не получится, потому что я поймаю Старра на месте преступления и раздавлю его, и Совет тоже.

Верзила дрожал от ярости. Ему хотелось голыми руками разорвать Эртейла, но он умудрился сдержаться. Он знал, почему Эртейл так говорит. Потому что в сущности ничего, не знает. Он просто старается больше выведать.

Верзила негромко заговорил, пытаясь перехватить инициативу.

— Знаешь, гнусный подонок, если бы тебя кто-нибудь проткнул и выпустил кометный газ, всем была бы видна твоя крошечная душонка. И как только все это увидят, ты станешь мешком грязной кожи.

Эртейл заорал:

— Хватит!..

Но Верзила своим высоким голосом перекрыл его:

— Стреляй, подлый пират. Уже за столом ты показал себя подлецом. Встань как мужчина с мужчиной, с голыми кулаками, и снова окажешься низким подлецом, хоть ты и раздулся, как жаба.

Верзила напрягся. Пусть Эртейл рассердится еще сильнее. Пусть действует в порыве. Тогда у Верзилы будет шанс. Смерть возможна, но шанс остается.

Но Эртейл, казалось, успокоился и стал еще холоднее.

— Если не будешь говорить, я тебя убью. А со мной ничего не случится. Я скажу, что это была самозащита.

— С Лаки это не пройдет.

— У него будут свои неприятности. Когда я с ним закончу, его мнение ничего не будет стоить. — Эртейл держал бластер недрогнувшей рукой — Хочешь попробовать убежать?

— От тебя?

— Как хочешь, — холодно сказал Эртейл.

Верзила молча ждал, когда рука Эртейла застыла, голова чуть отклонилась, будто он целился, хотя на таком расстоянии невозможно было промахнуться.

Верзила считал мгновения, стараясь решить, когда сделать отчаянный прыжок, как сделал Лаки, когда в него прицелился Майндс. Но тут второго участника, который занялся бы Эртейлом, как сам Верзила занялся Майндсом, нет. И Эртейл — не обезумевший, охваченный паникой Майндс.

Мышцы Верзилы напряглись для последнего прыжка. Но он не думал, что проживет следующие пять секунд.

<emphasis>Глава девятая</emphasis> Тьма и свет

Верзила напряг все тело, мышцы его ног едва не дрожали от напряжения перед прыжком, но тут в его ушах раздался хриплый удивленный крик.

Они стояли в темном сером мире, с лучами фонарей, устремленными друг на друга. За лучами не было ничего, и поэтому неожиданное движение какого-то комка, пересекавшего луч света, не имело смысла.

Первой реакцией, первой мыслью Верзилы было: «Лаки! Он вернулся? Овладел ситуацией, перехватил инициативу?»

Но тут снова что-то шевельнулось, и мысль о Лаки исчезла.

Как будто высвободилась часть скальной стены и медленно начала опускаться в слабом меркурианском поле тяготения.

Нечто, похожее на каменную веревку, почему-то гибкое, коснулось плеча Эртейла — и прицепилось к нему. Еще одна такая веревка обвила его вокруг пояса. Еще одна медленно спускалась вниз в мире нереальных медлительных движений. Конец ее коснулся груди Эртейла и его руки, и рука тут же прижалась к груди. Как будто эта медлительная и, по-видимому, хрупкая скала обладала силой боа-констриктора.

Если вначале Эртейл только удивился, то теперь в его голосе звучал ужас.

— Холодные, — прохрипел он. — Они холодные.

Верзила с трудом осмысливал новую ситуацию. Кусок скалы зажал руку Эртейла. И вместе с ней рукоять бластера.

Спускалась еще одна веревка. Эти веревки настолько сливались со скалами, что становились видны, только когда начинали двигаться.

Они были соединены друг с другом, как единый организм, но центра, ядра, «тела» не было. Словно каменный осьминог, состоящий только из щупалец.

Мысли бешено мчались в мозгу Верзилы.

Мелькнула мысль о том, как в течение бесконечных лет эволюции на Меркурии зародилась жизнь в скалах. Жизнь, совершенно отличная от земного типа. Жизнь, питающаяся теплом.

Почему бы и нет? Щупальца переползают с места на место, отыскивая тепло. Верзила представил себе, как они сползались к Северному полюсу Меркурия, когда здесь впервые появились люди. Вначале шахты, потом обсерватория дали нескончаемый поток тепла.

Люди тоже могут быть их добычей. А почему нет? Человек — это источник тепла. Изредка они могли захватить одинокого шахтера. Парализованный неожиданным холодом и страхом, он не успевал позвать на помощь. А чуть погодя источник питания был уже настолько истощен, что радио не срабатывало, позвать на помощь становилось невозможно. А еще позже шахтер погибал, превращаясь в замороженный реликт.

Рассказ Кука о смерти в шахтах приобретал смысл.

Все это почти мгновенно промелькнуло в мозгу Верзилы, пока он неподвижно стоял, пораженный поворотом событий.

Голос Эртейла превратился в нечто среднее между стоном и хрипом:

— Я… не могу… помоги… помоги… какой холод… холодно…

Верзила крикнул:

— Держись. Я иду.

Мгновенно исчезли все мысли о том, что этот человек враг, что только что он собирался хладнокровно убить Верзилу. Маленький марсианин знал только одно: перед ним человек, беспомощный в хватке чего-то нечеловеческого.

С тех пор как человек впервые оторвался от Земли и оказался в полном опасностей и загадок космосе, выработался строгий неписанный закон. Человеческая вражда забывается, когда перед человеком общий враг — нечеловеческие силы других миров.

Может быть, не все подчинялись этому закону, но Верзила подчинялся.

Он мгновенно оказался рядом с Эртейлом и схватил его за руку.

Эртейл пробормотал:

— Помоги…

Верзила ухватился за бластер, стараясь не касаться щупальца, которое обвивало сжатый кулак Эртейла. Какого отчужденно Верзила заметил, что щупальце сгибается не гладко, не так, как змея. Оно сгибается секциями, как будто состоит из множества соединенных сегментов.

Пытаясь ухватиться за костюм Эртейла, Верзила другой рукой случайно коснулся щупальца и мгновенно отпрянул. Холод как копьем пронзил руку, она отчаянно заныла.

Как бы это существо ни выкачивало тепло, Верзила ничего об этом не слышал.

Он отчаянно тянул на себя бластер. И не сразу заметил чуждое прикосновение к спине: на него навалился ледяной холод — и не уходил. Он попытался отпрыгнуть и обнаружил, что не может. Щупальце охватило его.

Двое людей будто срослись, так тесно их прижало друг к другу.

Физическая боль от холода росла, Верзила, как безумный, рвал бластер.

Он вздрогнул от еле слышного голоса Эртейла:

— Бесполезно…

Эртейл пошатнулся и в слабом поле тяготения Меркурия медленно повалился, таща за собой Верзилу.

Тело Верзилы онемело. Оно теряло способность ощущать. Он почти не понимал, держит ли по-прежнему рукоять бластера.

Свет фонаря тускнел: тесно сжимающие веревки продолжали выкачивать энергию.

Холодная смерть была совсем рядом.

* * *

Лаки, оставив Верзилу в шахтах Меркурия и переодевшись в изолирующий костюм в ангаре, где стоял «Метеор», вышел на поверхность Меркурия и повернулся в сторону «белого призрака Солнца».

Несколько минут он стоял неподвижно, разглядывая молочное свечение солнечной короны.

При этом он машинально одну за другой разминал мышцы. Изолирующий костюм более гибок, чем обычный космический. И гораздо легче. Поэтому создавалось впечатление, что его вообще нет. В безвоздушном пространстве это производит не очень приятное впечатление, по Лаки отбросил всякое беспокойство и принялся осматривать небо.

Звезды были такими же яркими и многочисленными, как в открытом космосе, и он не обращал на них вин мания. Ему нужно было что-то другое. Уже прошло дна дня по стандартному земному времени, как он не видел неба. За два дня Меркурий проделал сорок четвертую часть своего пути по околосолнечной орбите. Это значит, что примерно восемь градусов неба появилось на востоке и восемь градусов скрылось на западе. Значит, можно увидеть новые звезды.

И новые планеты. За этот промежуток должны были подняться над горизонтом Венера и Земля.

Вот и они. Венера выше, алмазно-яркая в белом свете, намного ярче, чем видимая с Земли. С Земли на Венеру смотреть неудобно. Она находится между Землей, и Солнцем, и когда Венера и Земля сближаются, с Земли видно только ее темную сторону. С Меркурия же Венера видна полностью.

В этот момент Венера находилась в тридцати трех миллионах миль от Меркурия. Но в самом близком положении она подходит примерно на двадцать миллионом миль, и тогда невооруженным глазом можно рассмотреть ее диск.

Но и сейчас свет ее соперничал со светом короны, и глядя на поверхность, Лаки подумал, что видит двойную тень от своих ног: одну, расплывчатую, отбрасывает корона, другую, четкую, — Венера. Он подумал, что при некоторых обстоятельствах тень могла бы быть тройной, третью отбрасывает Земля.

Он без труда отыскал и Землю. Она находилась ближе к горизонту, и хотя была ярче всех звезд, все же выглядела бледно по сравнению с великолепной Венерой. Более далекое Солнце меньше освещает ее; к тому же на ней меньше облаков, и потому она отражает меньше света. И наконец, она вдвое дальше от Меркурия, чем Венера.

Но в одном отношении она несравненно интересное. Если Венера чисто белая, то свет Земли синевато-зеленый.

И больше того, на самом горизонте виднелся маленький желтый огонек Луны. Вместе Луна и Земля представляют собой уникальное зрелище на небе всех планет внутри орбиты Юпитера. Двойная планета, два огня торжественно плывут рядом, меньший обходит больший, и с поверхности планет это кажется колебаниями из стороны в сторону.

Лаки смотрел на это зрелище, вероятно, дольше, чем следовало бы, но ничего не мог с собой поделать, Условия жизни часто уносили его далеко от родной планеты, но от этого она не становилась для него менее дорогой. Квадриллионы людей, расселившихся по всей Галактике, происходят с Земли. Почти всю историю человечества Земля оставалась его единственным домом. Какой человек может без эмоций смотреть на огонек Земли?

Лаки отвел взгляд, покачал головой. Его ждет работа.

Он решительно зашагал в сторону света короны, скользя над поверхностью, что позволяла низкая сила тяжести, внимательно глядя на поверхность перед собой, чтобы видеть все неровности.

Он понятия не имел, что найдет. У него была лишь мутная догадка, не подкрепленная фактами. Лаки страшно боялся обсуждать такие догадки, которые в сущности были всего лишь интуицией. Он даже не хотел о них очень долго думать. Слишком опасно привыкнуть к этой мысли, начать считать ее доказанной истиной, закрыть мозг перед другими возможностями.

Он видел, как это происходит с вспыльчивым, доверчивым, доверчивым, всегда готовым действовать Верзилой. Видел не раз, как самые смутные предположения тут же становились аксиомами в сознании Верзилы…

Он ласково улыбнулся, вспомнив о малыше. Он неразумен, легко утрачивает хладнокровие, но это верный и бесстрашный друг. Лаки предпочел бы иметь рядом с собой Верзилу, чем целый флот боевых космических кораблей с экипажами из гигантов.

Ему не хватало марсианина с его лицом гнома, когда он скользил по поверхности Меркурия, и, отчасти чтобы отогнать это чувство, Лаки снова принялся размышлять над своей проблемой.

Беда в том, что слишком много противоречий.

Во-первых, существует Майндс, нервный, неуравновешенный, не уверенный в себе. Так ведь и не установлено, насколько его неожиданное нападение на Лаки — результат приступа безумия, насколько это заранее рассчитанное действие. Далее Гардома, друг Майндса. Идеалист ли это, захваченный перспективами проекта «Свет», или он с Майндсом по чисто практическим расчетам? И если это так, то каковы эти расчеты?

Центр неприятностей представляет Эртейл. Он намерен уничтожить Совет, и главная цель его нападения — Майндс. Но его высокомерие сразу отталкивает всех встречных. Майндс, конечно, ненавидит его, Гардома тоже. Доктор Певерейл тоже, но выражает это гораздо сдержаннее. Он даже не захотел говорить с Лаки об этом человеке.

На банкете Кук тоже уклонялся от разговоров с Эртейлом, даже не смотрел в его сторону. Хотел ли он просто избежать острого языка Эртейла, или у него были другие причины?

Кук не уважает Певерейла. Стыдится его одержимости сирианцами.

И остается еще один вопрос, на который нужно найти ответ. Кто разрезал костюм Лаки?

Слишком много факторов. У Лаки была мысль, объединяющая их, но слишком тонкая это ниточка. И опять же он старался о ней не думать. Его мозг должен оставаться открытым.

Поверхность поднималась, и он автоматически приспособился к этому. И настолько задумался, что зрелище, которое он увидел, преодолев небольшой подъем, застало его врасплох.

Самый край Солнца показался над неровным горизонтом, вернее, даже не край. Только протуберанцы.

Они были ярко-красными, и один из них, в самом, центре, состоял из вихрей, медленно разворачивавшихся над поверхностью.

Резко выделявшееся на фоне скал Меркурия, не затуманенное атмосферой, не закрытое пылью, это было зрелище невероятной красоты. Языки пламени, казалось, вырастают из темной поверхности Меркурия, как будто на горизонте неожиданно проснулся гигантский вулкан.

Но Лаки знал, что такого не может быть. Центральный протуберанец так велик, что способен поглотить сотню Земель или пять тысяч Меркуриев. Он горит атомным пламенем, озаряя Лаки и все вокруг.

Лаки выключил фонарь.

Поверхность скал, обращенная к протуберанцам, была залита красноватым светом, остальные скалы оставались черными, как уголь. Как будто кто-то закрасил бездонную пропасть полосками красного цвета. И правда это «красный призрак Солнца».

Тень от руки Лаки на груди была абсолютно черной. Поверхность стала предательской, из-за своеобразного освещения труднее было рассчитывать расстояние.

Лаки снова включил фонарь и двинулся в сторону протуберанцев над поверхностью Меркурия. За каждую пройденную им милю Солнце поднималось над горизонтом на шесть минут.

Это значит, что меньше чем через милю он увидит само Солнце и окажется на солнечной стороне Меркурия.

Лаки не мог знать, что в эту минуту Верзила находится на пороге гибели от замерзания. Глядя на солнечную сторону, Лаки думал только об одном: тут опасность, тут суть проблемы и тут же ее решение.

<emphasis>Глава десятая</emphasis> Солнечная сторона

Теперь стало видна больше протуберанцев. Их красный цвет стал ярче. Корона не исчезла (не было атмосферы, которая могла бы рассеять ее свет), но теперь она не казалась такой внушительной. По-прежнему видны были звезды: Лаки знал, что они будут видны, и при Солнце, но кто теперь на них обратит внимание?

Лаки быстро продвигался вперед: такую скорость он мог выдерживать часами, не уставая. Он чувствовал, что при необходимости мог бы продвигаться с такой скоростью и при земном тяготении.

И вдруг — без предупреждения, без свечения неба, без всякого, атмосферного намека появилось Солнце!

Вернее, ниточка Солнца толщиной в волос, Невыносимо светлая линия в разрыве скал на горизонте, как будто небесный художник проложил по краю скалы ослепительно белый мазок.

Лаки оглянулся. На неровной поверхности за ним по-прежнему лежали пятна красного цвета. Но у его ног белела полоска: какие-то кристаллы уловили и отразили солнечный свет.

Он снова двинулся вперед, и светлая линия впереди превратилась в пятнышко, которое продолжало увеличиваться.

Теперь отчетливо стал виден край Солнца, приподнятый над горизонтом в центре и мягко, уходящий за горизонт по обе стороны. Дуга необыкновенно пологая, для человека, привыкшего к кривизне Солнца, видимой с Земли.

И Солнце не затмевало протуберанцы, которые поднимались с него, как извивающиеся волосы-змеи. Протуберанцы, конечно, покрывают все Солнце, но видны только на краю. На поверхности они теряются в его блеске.

А вокруг корона.

Лаки поражался тому, как устроена лицевая пластина его костюма.

Незащищенный глаз навсегда ослеп бы при одном взгляде на край Солнца с поверхности Меркурия. Видимый свет сам по себе опасен, но главное — жесткое ультрафиолетовое излучение, которое не задерживает атмосфера, именно оно погубит зрение… и саму жизнь.

Но молекулы лицевой пластины расположены так, что чем ярче прямой свет, падающий на нее, тем менее она прозрачна. Ничтожная часть процента солнечного освещения проходит через пластину, и потому он без всякой опасности, почти без неудобств смотрит прямо на Солнце. И в то же время свет короны и звезд проходит не ослабев.

Изолирующий костюм защищал его и в других отношениях. Он был пропитан свинцом и висмутом, немного, не настолько, чтобы сильно увеличить вес, но достаточно, чтобы отразить ультрафиолетовое и рентгеновское излучение Солнца. Костюм был заряжен положительно и способен отразить большую часть космических лучей. Ведь космические лучи в основном состоят из положительно заряженных позитронов, а одинаковые заряды отталкиваются друг от друга.

И, конечно, костюм защищал от жары не только благодаря изоляции, но и из-за зеркальной отражающей поверхности, молекулярного слоя псевдожидкости, который можно активировать простым прикосновением к приборам управления.

Как задумаешься над преимуществами изолирующего костюма, подумал Лаки, пожалеешь, что это не стандартный костюм для всех обстоятельств. К сожалению, вспомнил он, в костюме мало металла, и это делает его недостаточно прочным: его можно использовать лишь там, где главная опасность — жара и излучение.

Теперь Лаки на милю углубился на солнечную сторону и почувствовал необыкновенную жару.

Это его не удивило. Для домоседа, знающего о космосе только по субэфирным триллерам, солнечная сторона всякой лишенной атмосферы планеты — сплошная неменяющаяся жаркая масса.

Но это слишком упрощенное представление. Все зависит от того, насколько высоко стоит в небе Солнце. В этой точке Меркурия, например, где Солнце поднимается над горизонтом лишь частично, сравнительно мало тепла достигает поверхности и распространяется по обширной территории, потому что лучи идут почти горизонтально.

«Погода» меняется, когда начинаешь углубляться в Солнечную сторону, и наконец, когда добредешь до районов, где Солнце высоко в небе, все как в субэфирном шоу.

К тому же всегда есть тени. В отсутствие воздуха свет и тепло распространяются по прямой линии. И не достигают затененной поверхности; доходит только небольшая часть, отраженная соседней освещенной поверхностью. В тени поэтому морозный холод и угольная чернота, хотя горячее Солнце высоко над головой.

Лаки все больше внимания уделял этим теням. Вначале, когда показался только верхний край Солнца, вся поверхность оставалась в тени, освещены были только отдельные участки. Но по мере того как Солнце поднималось все выше и выше, свет распространялся и тени становились отчетливее за камнями и утесами.

Однажды Лаки сознательно углубился в тень от скалы длиной в сотню ярдов и как будто снова оказался на темной стороне. Солнечная жара, которую он в костюме почти не ощущал, стала заметной по контрасту в тени. Вокруг вся поверхность была ярко освещена Солнцем, но в тени приходилось снова внимательно смотреть под ноги.

Лаки не мог не заметить отличие поверхности в тени от освещенной. Потому что солнечная сторона Меркурия все-таки имела что-то вроде атмосферы. Не в земном смысле, не азот, кислород, двуокись углерода или водяные пары — ничего подобного. На солнечной стороне кое-где кипит ртуть. Сера становится жидкой, многие летучие элементы тоже. Их пары и составляют атмосферу перегретой стороны Меркурия. В тени эти пары замерзают.

Все это промелькнуло в голове Лаки, когда он провел пальцами в перчатке по поверхности скалы в тени, и на пальцах появился налет замерзшей ртути, сверкающий в свете фонаря. Когда Лаки вышел на Солнце, налет тут же превратился в капли жидкости, которые постепенно испарились.

Солнце становилось все жарче. Но это не беспокоило Лаки. Даже если станет слишком жарко, он всегда может укрыться в тени и охладиться.

Более опасно коротковолновое излучение. Но Лаки сомневался, чтобы кратковременное облучение представляло опасность. Рабочие на Меркурии боятся радиации, потому что постоянно подвергаются ей в небольших количествах. Лаки вспомнил подчеркнутой Майндсом наблюдение: саботажник необычно долгое время оставался на солнце. Естественно, это насторожило Майндса. Когда постоянно подвергаешься облучению, глупо удлинять выдержку. Но в его случае выдержка будет кратковременной — по крайней мере Лаки на это надеялся.

Он двигался по темным пятнам, мрачно выделявшимся на фоне обычно красноватой поверхности Меркурия. Красноватый оттенок вполне объясним. Похоже на почву Марса — смесь силикатов с добавкой окиси железа, что и придает почве красноватый оттенок.

Черные места были для Лаки более интересны. В этих местах поверхность была более горячей, так как черный цвет поглощает больше солнечного тепла. Лаки на ходу наклонился и обнаружил, что в темных местах поверхность скорее рыхлая, чем жесткая. На перчатках остались черные следы. Он присмотрелся к ним. Возможно, графит или сульфид железа или серы. Возможно множество вариантов, но он готов был поручиться, что сульфид железа тут присутствует.

Наконец он остановился в тени скалы и осмотрелся. За полтора часа, по его оценке, он прошел около пятнадцати миль, судя по тому, что Солнце почти полностью поднялось над горизонтом (впрочем, в этот момент его больше занимала питательная жидкость, чем оценка пройденного расстояния).

Где-то слева находятся кабели проекта «Свет». Где-то справа другие кабели. Их точное расположение неважно. Они покрывают сотни квадратных миль, и глупо было бы бродить по ним, ища саботажника.

Майндс пытался это сделать наугад и потерпел поражение. Если тот объект, что он видел, действительно был саботажником, его предупредили из Купола. Майндс не скрывал, что собирается на солнечную сторону.

Лаки, наоборот, скрыл. Он надеялся, что предупреждения не будет.

И у него есть средство, которым не располагал Майндс. Лаки достал из сумки маленький эргометр. Подержал его в ладони, подставляя солнечному свету.

Включенный, прибор мгновенно ярко вспыхнул. Лаки улыбнулся и отрегулировал его так, чтобы он не реагировал на солнечный свет. На коротковолновую солнечную радиацию.

Прямоугольник потускнел.

Лаки вышел на солнце и стал терпеливо направлять прибор во все стороны. Есть ли здесь иной источник радиации помимо Солнца? Он, конечно, обнаружил направление на Купол, и свечение усилилось, когда он наклонил прибор в этом направлении к поверхности. Энергетическая установка Купола находилась почти в миле под поверхностью, и на том месте, где он стоял, максимальная яркость достигалась при наклоне в двадцать градусов.

Он медленно поворачивался, осторожно держа эргометр двумя пальцами, чтобы непрозрачный материал костюма не задерживал сигнальное излучение. Повернулся вторично, в третий раз.

Как будто в одном направлении прибор чуть засветился — трудно сказать точно. Может, ему просто показалось.

Он попробовал снова.

На этот раз ошибки быть не могло!

Лаки посмотрел в том направлении, откуда появилось свечение, и двинулся туда. Он не скрывал от себя, что, возможно, идет просто в сторону кармана радиоактивной руды.

* * *

Примерно через милю он увидел один из кабелей Майндса.

Это был не одиночный кабель, а скорее целая сеть, наполовину погруженная в грунт. Он прошел вдоль нее несколько сотен ярдов и наткнулся на квадратную металлическую плиту, со стороной примерно в четыре фута и с тщательно отполированной поверхностью. В ней, как в чистой воде, отражались звезды.

Несомненно, подумал Лаки, если правильно расположиться, увидишь в ней отражение Солнца. Он заметил, что плита меняет угол наклона, становясь то горизонтальной, то вертикальной. Он отвел взгляд, чтобы проверить, приспосабливается ли она к положению Солнца.

Снова взглянув на плиту, он поразился. Зеркальная поверхность больше не была зеркальной. Она стала тускло-черной, настолько матовой, что все Солнце Меркурия не способно было, казалось, осветить ее.

У него на глазах тусклая побежалость дрогнула, разорвалась на осколки.

И поверхность снова стала чистой.

Он понаблюдал еще за тремя циклами, при этом пластина поднимаясь все более и более вертикально. Вначале необыкновенно чистое отражение, затем его полное отсутствие. В неотражающем состоянии, понял Лаки, свет поглощается; в остальное время отражается. Смена фаз может быть регулярной, а может и сознательно неправильной. Он не мог, задерживаться, чтобы наблюдать дальше: сомнительно, что его познаний в гипероптике было достаточно, чтобы разобраться в устройстве.

Вероятно, сотни или тысячи таких квадратов, связанных кабелями и получающих энергию из установки под Куполом, поглощают и отражают свет под разными углами к Солнцу. И, вероятно, эта управляемая энергия перебрасывается через гиперпространство.

И, вероятно, разорванные кабели и разбитые пластины мешают установке функционировать нормально.

Лаки снова взглянул на эргометр. Он светился гораздо ярче, и Лаки снова двинулся в направление свечения.

Все ярче и ярче! То, за чем он следует меняет свое расположение. Источник гамма-лучей не закреплен неподвижно на поверхности Меркурия.

Значит, это не просто выход радиоактивной руды. Что-то подвижное. Для Лаки это означало человека или что-то принадлежащее человеку.

* * *

Вначале Лаки заметил движущуюся точку на светлом фоне. Это произошло после долгого перехода под открытым Солнцем, когда Лаки уже собирался встать в тень ближайшей скалы и немного охладиться.

Вместо этого он пошел быстрее. Температуру снаружи он оценивал примерно на уровне кипения воды, Внутри костюма, к счастью, она была значительно ниже.

Он мрачно подумал, что если бы Солнце стояло над головой, а не на горизонте, даже этот костюм оказался бы бесполезным.

Фигура не обращала на него внимания. Она продолжала двигаться своей дорогой, и походка ее свидетельствовала, что она не так легко справляется с местным тяготением, как Лаки. Ее походку, можно было описать почти как хромоту. Но она двигалась с большой скоростью. Пожирала расстояние.

Изолирующего костюма на ней нет. Даже с большого расстояния Лаки было ясно, что поверхность фигуры — сплошной металл.

Лаки ненадолго задержался тени скалы, но заставил себя выйти на солнце, не успев охладиться.

Фигуру жара, казалось, не беспокоила. За все это время она ни разу не пряталась в тени, хотя много раз была в нескольких шагах от нее.

Лаки задумчиво кивнул. Все совпадает.

Он пошел быстрее. Жара стала почти осязаемой на ощупь. Но теперь уже скоро.

Он отказался от своей привычной легкой походки. Все силы вкладывал в огромные пятнадцатифутовые прыжки.

Он закричал:

— Эй! Эй ты! Повернись!

Произнес он это повелительно, надеясь, что его радиосигнал будет получен и ему не придется переходить на язык жестов.

Фигура медленно повернулась, и ноздри Лаки раздулись в холодном удовлетворении. Пока все так, как он думал: фигура не принадлежит человеку, это вообще не живое существо!

<emphasis>Глава одиннадцатая</emphasis> Саботажник!

Фигура была высокой, выше Лаки. Почти семи футов ростом и соответственно широка в плечах. Повсюду сверкающий металл, ярко отражающий лучи Солнца, черный там, куда лучи не падали.

Но под этим металлом не было ни плоти, ни крови, только металл, провода, трубки, микрокотел, дающий энергию и производящий гамма-лучи, которые засек Лаки с помощью своего эргометра.

Конечности чудовищно мощные; фигура слегка расставила ноги и смотрела на Лаки. Вместо глаз у нее были две фотоэлектрические ячейки, светящиеся тускло-красным светом. Рот представлял собой разрез в металле в нижней части лица.

Это был механический человек, робот, и Лаки потребовался всего один взгляд, чтобы понять, что робот этот произведен не на Земле. На Земле был изобретен позитронный робот, но таких моделей на ней не делают.

Робот через нерегулярные интервалы открывал и закрывал рот, будто говорил.

Лаки сказал:

— Я не воспринимаю звуки в вакууме, робот. — Он сказал это строго, зная, что очень важно сразу же заявить о себе как о человеке и, следовательно, хозяине. — Включи радио.

Робот стоял неподвижно, но голос его зазвучал в приемнике Лаки жестко и ровно, с неестественной интонацией. Робот сказал:

— Что вы делаете, сэр? Почему вы здесь?

— Не расспрашивай меня! — ответил Лаки. — А ты почему здесь?

Робот может говорить только правду. Он сказал:

— Мне приказано уничтожать через определенные промежутки эти предметы.

— Кем приказано?

— Мне приказано не отвечать на этот вопрос.

— Ты сирианского производства?

— Я сооружен на одной из планет Сирианской конфедерации.

Лаки нахмурился. Голос робота был очень неприятным. Те немногие земные роботы, которых Лаки видел в лабораториях, были снабжены вполне нормальными и приятными человеческими голосами. Сирианцы могли бы тоже так сделать.

Но тут Лаки перешел к решению более неотложных проблем. Он сказал:

— Я должен найти тень. Пойдем со мной.

Робот немедленно ответил:

— Я отведу вас к ближайшей тени.

И быстро пошел, причем его металлические ноги двигались не совсем нормально.

Лаки пошел за ним. Ему не нужно было указывать, где ближайшая тень; он задержался, чтобы понаблюдать за походкой робота.

То, что на расстоянии казалось неуклюжей походкой, оказалось вблизи самой настоящей хромотой. Хромота и хриплый голос. Такие неполадки в роботе, который кажется механическим чудом.

Лаки пришло в голову, что робот может быть не приспособлен к жаре и радиации Меркурия. В результате длительного облучения он был поврежден. В Лаки было достаточно от ученого, чтобы пожалеть об этом. Слишком прекрасная вещь, чтобы ее выводить из строя.

Он с восхищением рассматривал машину. Ему было известно, что внутри массивного черепа из хромостали находится яйцеобразная платиново-иридиевая губка размером примерно с человеческий мозг. В ней квадрильоны и квадрильоны позитронов возникают и исчезают в миллионные доли секунды. Возникая и исчезая, они продвигаются по рассчитанным каналам, которые в упрощенном представлении можно сравнить с нервными клетками человеческого мозга.

Инженеры рассчитали эти позитронные каналы, чтобы они служили человеку. И этому же служат три закона роботехники.

Первый закон: робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

Второй закон: робот должен повиноваться командам, которые ему дает человек, кроме тех случаев, когда эти команды противоречат Первому закону.

Третий закон: робот должен заботиться о своей безопасности постольку, поскольку это не противоречит Первому и Второму законам.

Лаки оторвался от своих мыслей, когда робот споткнулся и чуть не упал. Поверхность была ровной, запнуться не за что. Если бы была неровность, ее выдавала бы черная тень. Но робот прервал движение без всякой причины, наклонился в сторону. Помахав в пустоте руками, он вернул себе равновесие. И продолжал двигаться к тени, будто ничего не случилось.

Лаки подумал: «Он, несомненно, в плохом состоянии».

Они вместе вступили в тень, и Лаки включил свой фонарь.

Он сказал:

— Ты поступаешь неправильно, уничтожая необходимое оборудование. Ты приносишь вред людям.

На лице робота ничего не отразилось, да и не могло отразиться. Не было и эмоций в его голосе. Он ответил:

— Я выполняю приказ.

— Это Второй закон, — строго сказал Лаки. — Но ты не можешь выполнять приказы, которые приносят вред человеку. Это нарушение Первого закона.

— Людей я не видел. И никому не причинил вреда.

— Ты причинил вред людям, не видя их. Говорю тебе.

— Я не причинил вреда людям, — упрямо ответил робот, и Лаки нахмурился при этом неразумном утверждении. Несмотря на сверкающую внешность, возможно, это не самая совершенная модель.

Робот продолжал:

— Мне приказано избегать людей. Меня предупреждали, когда появятся люди, но меня не предупредили насчет вас.

Лаки смотрел мимо тени на сверкающий меркурианский ландшафт, преимущественно красноватый либо серый, но в некоторых местах черный: черные пятна часто попадаются в этом районе Меркурия. Он вспомнил, что Майндс дважды видел робота (теперь его рассказ обретает смысл), но терял из виду, когда пытался подойти ближе. К счастью, в его случае сработали таинственность его предприятия и использование эргометра.

Неожиданно и настойчиво он спросил:

— Кто приказал тебе избегать людей?

Лаки не надеялся перехитрить робота. Мозг робота механический, думал он. Его нельзя обмануть или провести; точно так же невозможно заставить космический костюм передвигаться, просто замкнув контакт.

Робот сказал:

— Мне приказано не отвечать на этот вопрос. — Потом медленно, хрипло, будто произнося слова вопреки своей воле, продолжил: — Я не хочу, чтобы вы задавали такие вопросы. Они меня тревожат.

Лаки подумал: «Нарушение Первого закона будет еще более тревожащим».

Он сознательно вышел из тени.

И сказал двинувшемуся за ним роботу:

— Какой твой серийный номер?

— РЛ-726.

— Очень хорошо, РЛ-726. Ты понимаешь, что я человек?

— Да.

— Я не оборудован для меркурианской жары и солнца.

— Я тоже, — сказал робот.

— Я это понимаю, — сказал Лаки, вспомнив о том, как робот только что чуть не упал. — Тем не менее человек для этого подготовлен гораздо хуже робота. Ты понимаешь это?

— Да.

— А теперь послушай. Я хочу прекратить твои разрушения и хочу, чтобы ты сказал мне, кто тебе приказал их совершать.

— Мне приказано…

— Если ты меня не послушаешься, — громко сказал Лаки, — я останусь здесь на Солнце, и ты нарушишь Первый закон, допустив, чтобы я погиб, когда мог это предотвратить.

Лаки напряжено ждал. Показания робота не примут ни в каком суде, но Лаки убедится, что идет по правильному следу.

Но робот ничего не ответил. Он покачнулся. Один глаз его погас (опять неисправность!), потом снова ожил. Послышался какой-то неразборчивый скрип, потом как будто заговорил пьяный:

— Я унесу вас в безопасное место.

— Я буду сопротивляться, — ответил Лаки, — и ты вынужден будешь причинить мне вред. А если ответишь на мой вопрос, я вернусь в безопасное место по своей воле, и ты спасешь мою жизнь, никому не причинив вреда.

Молчание.

Лаки спросил:

— Ты скажешь, кто приказал тебе уничтожить оборудование?

Неожиданно робот двинулся вперед и остановился в двух шагах от Лаки.

— Я просил вас не задавать этот вопрос.

Его руки поднялись, словно он хотел схватить Лаки, но не завершили движение.

Лаки следил за ним мрачно и без страха. Робот не может причинить вред человеку.

Но вот робот поднял могучую руку и поднес к голове: очень похоже на человека с головной болью.

Головная боль!

Неожиданная мысль появилась у Лаки. Великая Галактика! Он был слеп, глупо, преступно слеп!

Не ноги робота не в порядке, не его голос и не глаза. Как они могут пострадать от жары? Поражен позитронный мозг; сколько времени этот нежный позитронный мозг подвергается прямому действию жары и радиации? Месяцы?

Мозг, должно быть, отчасти разрушен.

Если бы робот был человеком, можно было бы сказать, что у него душевная болезнь. Он на пороге безумия.

Безумный робот! Сведенный с ума жарой и радиацией!

А Лаки Старр угрожает этому роботу собственной смертью, роботу, который приближается к нему, подняв руки.

Должно быть, дилемма, перед которой поставил его Лаки, окончательно свела его с ума.

Лаки осторожно отступил. Он сказал:

— Ты себя хорошо чувствуешь?

Робот ничего не ответил. Он пошел быстрее. Лаки подумал: «Если он готов нарушить Первый закон, значит, он на пороге распада. Позитронный мозг должен разбиться на части, чтобы он смог так поступать».

Но, с другой стороны, робот продержался несколько месяцев. Может еще немало выдержать.

Он спросил:

— У тебя болит голова?

— Болит? — переспросил робот. — Я не понимаю смысла этого слова.

Лаки сказал:

— Мне жарко. Давай вернемся в тень.

Больше никаких разговоров о смерти от жары. Он повернулся и почти побежал.

Робот хрипло сказал:

— Мне было приказано предотвращать всякие помехи в исполнении приказов.

Лаки протянул руку к бластеру и вздохнул. Какая жалость, если ему придется уничтожить робота. Великолепное достижение, и Совету было бы полезно с ним ознакомиться. А если его уничтожить, то никакой информации не получишь.

Лаки сказал:

— Остановись.

Рука робота сдвинулась, и Лаки едва увернулся боковым прыжком, воспользовавшись слабым тяготением Меркурия.

Если бы он смог добраться до тени, если бы робот последовал за ним туда…

Может, холод приведет в порядок позитронный мозг. К роботу вернется разум, и Лаки не понадобится уничтожать его.

Лаки снова увернулся, и робот снова пролетел мимо, его металлические ноги подняли тучу черной пыли, которая на Меркурии сразу оседает, потому что здесь нет атмосферы, в которой пыль могла бы повиснуть. Удивительная охота, человек и робот двигались в абсолютной тишине вакуума.

Лаки почувствовал уверенность. Движения робота становились все более неровными. Контроле за механизмами рук и ног ослабевал.

Но робот явно пытался отогнать его от тени. Он, несомненно и определенно, пытался убить его.

А Лаки по-прежнему не мог заставить себя воспользоваться бластером.

Он остановился. Робот тоже. Они стояли лицом друг к другу в пяти футах, под ногами черная полоска сульфида железа. Чернота делала жару еще большей, и Лаки почувствовал приближение обморока.

Робот мрачно возвышался между Лаки и тенью.

Лаки сказал:

— Прочь с дороги.

Говорить было трудно.

Робот ответил:

— Мне приказано было устранять всякие помехи при исполнении приказов. Вы мне мешаете.

У Лаки не оставалось выхода. Он неверно рассчитал. Ему никогда не приходило в голову усомниться в устойчивости трех законов при любых обстоятельствах. Слишком поздно понял он правду, и неверный расчет привел его к опасности для собственной жизни и необходимости уничтожения робота.

Он печально поднял бластер.

И почти сразу же понял, что совершил, и вторую ошибку. Он слишком долго ждал, и накопившаяся жара и радиация сделали его тело такой же поврежденной машиной, как робот. Рука его поднималась, неуверенно, охваченному смятением мозгу робот показался вдвое большим.

Робот превратился в движущееся пятно, и на этот раз Лаки не сумел увернуться. Бластер вызвался из его руки и отлетел в сторону. Руку Лаки плотно захватила металлическая рука.

Даже в самых благоприятных обстоятельствах Лаки не смог бы сопротивляться стальным мышцам механического, человека. И ни один человек не смог бы Лаки чувствовал, как исчезает всякая способность к сопротивлению. Он ощущал только жару.

Робот сжал сильнее, сгибая Лаки, словно тряпичную куклу. Лаки смутно вспомнил о структурной непрочности изолирующего костюма. Обычный космический костюм защитил бы его даже от силы робота.

Лаки беспомощно махал свободной рукой, пальцы его цеплялись за черную пыль.

В мозгу его промелькнула мысль. Он отчаянно напрягал мышцы в последней попытке спастись от неизбежной гибели от руки обезумевшего робота.

<emphasis>Глава двенадцатая</emphasis> Прелюдия к дуэли

Опасность, которой подвергался Лаки, была прямо противоположной той, через которую прошел Верзила несколько часов назад. Верзиле угрожала не жара, а растущий холод. Каменные «веревки» держали его так же крепко, как Лаки — руки металлического робота. В одном отношении все же положение Верзилы было предпочтительней.

Бластер постепенно поддавался. Он высвободился так неожиданно, что онемевшие пальцы Верзилы чуть не выронили его.

— Пески Марса! — пробормотал он и удержал бластер.

Если бы он знал, где уязвимое место у этих щупалец, если бы только можно было отсечь щупальца, не задев ни себя, ни Эртейла, проблема была бы простой. А так у него оставался только один выход, и не из лучших.

Его большой палец неуклюже давил на ручку, опуская рычажок все ниже и ниже. Верзиле все сильнее хотелось спать, это дурной признак. Уже с минуту Эртейл не подавал никаких признаков жизни.

Верзила поставил бластер на минимум. Еще одно: он должен активировать его, не выронив.

Космос! Нельзя выронить бластер!

Указательный палец коснулся нужного места и нажал.

Бластер нагрелся. Верзила видел тускло-красное свечение решетки на стволе. Бластер не был приспособлен для подачи теплового луча, но к космосу это!

Изо всех оставшихся сил Верзила швырнул бластер как можно дальше.

Ему показалось, что все вокруг зашаталось, он находился на грани бессознательности.

И тут он почувствовал тепло, заработал нагреватель костюма, и Верзила слабо вскрикнул от радости. Это ничтожное тепло показывало, что его больше не отсасывают поглощающие тепло щупальца.

Верзила пошевелил руками. Поднял ногу. Свободно. Щупальца исчезли.

Ярче загорелся фонарь, и Верзила ясно увидел место, куда отбросил бластер. Место, но не сам бластер. На его месте медленно шевелилась масса серых переплетающихся щупалец.

Дрожащими руками Верзила схватил бластер Эртейла, настроил его на минимум и бросил к первому. Это удержит существа, если энергия первого бластера иссякнет.

Верзила настойчиво спросил:

— Эй, Эртейл, вы меня слышите?

Ответа не было.

Изо всех сил Верзила оттолкнул от себя одетую в космический костюм фигуру. Загорелся фонарь Эртейла, начал действовать обогреватель его костюма. Значит, он не совсем еще пуст. Температура внутри костюма быстро вернется к норме.

Верзила вызвал Купол. Другого решения не было: в их состоянии, с истощенным запасом энергии следующая встреча с меркурианской жизнью окажется смертельной. «Как-нибудь он сохранит в тайне местонахождение Лаки.

Поразительно, как быстро их отыскали.

* * *

После двух чашек кофе и горячего обеда, в тепле и свете Купола выносливые мозг и тело Верзилы быстро поместили перенесенный ужас в соответствующую ячейку памяти. Всего лишь неприятное воспоминание.

Доктор Певерейл суетился вокруг, отчасти как беспокойная мать, отчасти как нервный старик. Его седые волосы взъерошились.

— Вы уверены, что никаких последствий нет, Верзила?

— Я себя хорошо чувствую. Никогда не было лучше, — настаивал Верзила. — Вопрос, док, в том, как чувствует себя Эртейл.

— Очевидно, с ним все будет в порядке. Голос астронома стал холоден. — Доктор Гардома осмотрел его и сообщил, что беспокоиться не из-за чего.

— Хорошо, — почти радостно сказал Верзила.

Доктор Певерейл с некоторым удивлением спросил!

— Вы о нем беспокоились?

— Конечно, док. У меня есть насчет него план.

Вошел доктор Хэнли Кук, он чуть не дрожал от возбуждения.

— Мы послали людей в шахты, чтобы проверить, нельзя ли захватить одно такое существо. Они берут с собой грелки. Как приманку для рыбы. — Он повернулся к Верзиле. — Вам повезло, что выбрались.

Верзила сердито произнес высоким голосом:

— Дело не в удаче, а в мозгах. Я решил, что больше всего им нужно прямое тепло. Это их любимый вид энергии. И я дал его им.

Доктор Певерейл после этого ушел, но Кук остался, он говорил об этих существах, шагая взад и вперед и дрожа от возбуждения.

— Только представить себе! Старые рассказы о смерти шахтеров были правдивы. На самом деле! Только подумать! Скальные щупальца, которые впитывают тепло, как губка, отнимают энергию у всего, с чем вступают в контакт. Вы уверены в своих описаниях, Верзила?

— Конечно, уверен. Когда поймаете одно, увидите сами!

— Какое открытие!

— А почему их не открыли раньше? — спросил Верзила.

— Судя по вашему рассказу, они сливаются с окружающей средой. Защитная мимикрия. И нападают только на одиночек. Может быть, — он заговорил быстрее, более оживленно, сплетая и расплетая длинные пальцы, — у них какой-то инстинкт, какой-то зачаточный разум, который заставляет их прятаться, не показываться на глаза. Они знают, что единственное их спасение в скрытности, поэтому нападают только на одиночек. Но более тридцати лет ни один человек не появлялся в шахтах. Бесценные источники необычного тепла исчезли, но существа ни разу не поддались искушению вторгнуться в сам Купол. Однако когда люди снова появились в шахтах, такое искушение для них оказалось слишком сильно, и одно из существ напало, хотя перед ним были два человека, а не один. Для них это оказалось роковым. Их открыли.

— А почему они не идут на солнечную сторону, если им нужна энергия и они настолько разумны? — спросил Верзила.

— Может быть, там слишком жарко, — сразу ответил Кук.

— Они схватили бластер. Он раскалился докрасна.

— На солнечной стороне слишком много жесткой радиации. Они могут быть не приспособлены к ней. А может, другой вид таких существ есть на солнечной стороне. Откуда нам знать? Может, существа с темной стороны живут на радиоактивных рудах и свете короны.

Верзила пожал плечами. Ему эти рассуждения казались бесполезными.

Но ход мыслей Кука тоже изменился. Он задумчиво глянул на Верзилу, ритмично потирая пальцем подбородок.

— Итак, вы спасли Эртейлу жизнь.

— Да.

— Может это и хорошо. Если бы Эртейл погиб, обвинили бы вас. Сенатор Свенсон сделал бы жизнь трудной для вас, для Старра и для всего Совета. Как бы вы ни объясняли, вы были там, когда умер Эртейл, и сенатору этого достаточно.

— Послушайте, — сказал Верзила, беспокойно ерзая, когда я смогу увидеть Эртейла?

— Когда разрешит доктор Гардома.

— Позвоните ему и скажите, что я хочу сейчас.

Кук продолжал задумчиво смотреть на маленького марсианина.

— Что вы задумали?

И поскольку Верзиле необходимо было подготовить установку искусственного тяготения, он поделился частью своих планов с Куком.

* * *

Доктор Гардома открыл дверь и кивком разрешил Верзиле войти.

— Можете говорить с ним, Верзила, — прошептал он. — Мне он не нужен.

Он вышел, и Верзила и Эртейл снова оказались одни.

Там, где на его лице не было щетины, Джонатан Эртейл казался чуть бледнее обычного, но это было единственным последствием происшествия. Он оскалил зубы в свирепой улыбке.

— Я цел, если это вас интересует.

— Да, я пришел в этом убедиться. И задать один вопрос. Вы все еще верите в эту чушь насчет Лаки и сирианского лагеря в шахтах?

— Я намерен доказать это.

— Послушайте, вы, подонок, вы знаете, что это ложь, и вы намерены подделать доказательства. Подделать! Конечно, я не жду, что вы встанете на колени и поблагодарите меня за то, что я спас вам жизнь…

— Минутку! — Лицо Эртейла начало медленно багроветь, — Я помню только, что эта штука застала меня врасплох. Это случайность. Я ведь не знаю, что случилось. То, что вы говорите, для меня ничего не значит.

Верзила завопил в гневе:

— Кусок космической пыли, да ты кричал «На помощь!»

— А где ваши свидетели? Я ничего подобного не помню.

— А как же, полагаешь, ты выбрался?

— Я ничего не полагаю. Может, эта штука сама уползла. Может, ничего вообще не было. Может, в меня попал осколок камня, и я лишился сознания. Если вы думаете, что я стану рыдать у вас на плече и отстану от вашего друга-взяточника, вы будете разочарованы. Если вам больше нечего сказать, до свидания.

Верзила сказал:

— Ты кое-что забыл. Ты пытался убить меня.

— А где свидетели? Ну, если ты теперь не уйдешь, я тебя вышвырну, червяк!

Верзила героическими усилиями сохранял спокойствие.

— Давай договоримся, Эртейл. Ты все время мне угрожаешь, потому что на полдюйма выше меня и на полфунта тяжелее, но как только я занялся тобой, ты струсил.

— У тебя был силовой нож, а я был безоружен. Не забывай.

— Я говорю, ты трус. Встретимся снова. Без оружия. Или ты слишком слаб?

— Слишком слаб для тебя? Да я и после двух лет в больнице не буду слаб для тебя.

Тогда встретимся. При свидетелях. Место есть в помещении энергетической установки. Я договорился с Хэнли Куком.

— Кук тебя, должно быть, ненавидит. А как насчет Певерейла?

— Его никто не спрашивает. И Кук меня не ненавидит.

— Но он хочет, чтобы тебя убили. Не думаю, что я соглашусь. Чего ради мне драться с полупинтой кожи и ветра?

— Трус!

— Я сказал: чего ради? Ты сказал — договоримся?

— Да. Если побеждаешь ты, я ни слова не говорю о том, что произошло в шахтах — что на самом деле произошло. Я побеждаю — ты отвязываешься от Совета.

— Ну и что? Чего мне беспокоиться из-за твоих слов?

— Ты боишься проиграть?

— Космос! — Этого восклицания было достаточно.

Верзила сказал:

— Ну как, договорились?

— Ты меня дураком считаешь. Если я буду драться с тобой при свидетелях, меня обвинят в убийстве. Если я притронусь к тебе пальцем, могу раздавить. Найди другой способ самоубийства.

— Хорошо. Насколько ты меня тяжелее?

— На сто фунтов, — ответил Эртейл презрительно.

— Сто фунтов жира, — запищал Верзила, его лицо гнома яростно сморщилось. — Вот что я тебе скажу. Будем драться при меркурианской силе тяжести. Твое преимущество будет всего в сорок фунтов. А преимущество в инерции ты сохранишь. Справедливо?

Эртейл сказал:

— Космос, да мне хочется разок тебя придавить, просто чтобы размазать твой большой рот по маленькому лицу.

— Ты получил свой шанс. Договорились?

— Клянусь Землей, договорились. Я постараюсь тебя не убивать, но это все, что могу пообещать. Ты сам напросился.

— Верно. А теперь пошли. Пошли. — Верзила так торопился, что вскочил и начал размахивать кулаками, по-птичьи подпрыгивая на месте. Его так увлекла предстоящая дуэль, что он не вспомнил о Лаки и не испытал никаких предчувствий катастрофы. Он не знал, что именно в этот момент Лаки участвовал в гораздо более опасной дуэли.

* * *

На энергетическом уровне располагались огромные генераторы и другое громоздкое оборудование, но имелось и много места для сбора персонала. Это была старейшая часть Купола. В ранние дни, еще до того, как первая Шахта ушла в глубины Меркурия, строители спали на койках между генераторами. Даже сейчас это место часто использовалось для демонстрации трифильмов.

Теперь оно должно было послужить рингом, и Кук с десятком техников в сомнении стояли у боковой линии.

— Все здесь? — спросил Верзила.

Кук ответил:

— Майндс и его люди на солнечной стороне. Десять человек в туннелях охотятся за вашими веревками, а остальные заняты у приборов. — Он с опаской взглянул на Эртейла и спросил: — Вы уверены, что хотите этого, Верзила?

Верзила равнодушно посмотрел в сторону Эртейла.

— С тяготением все в порядке?

— По сигналу начнем. Я настроил оборудование так, что остальная часть Купола не будет задета. Эртейл согласен?

— Конечно, — Верзила улыбнулся. — Все в порядке, приятель.

— Надеюсь, — искренне ответил Кук.

Эртейл крикнул:

— Когда начнем?

Потом посмотрел на зрителей и спросил:

— Кто-нибудь ставит на мартышку?

Один из техников с неловкой улыбкой посмотрел на Верзилу. Верзила, раздевшийся по пояс, выглядел поразительно жилистым, но разница в весе и размерах делала предстоящую схватку гротескной.

— Никаких пари, — сказал техник.

— Готовы? — спросил Кук.

— Да, — ответил Эртейл.

Кук облизал бледные губы и включил рубильник. Гудение мощных генераторов несколько изменилось.

Верзила качнулся от внезапного уменьшения силы тяжести. Остальные тоже. Эртейл пошатнулся, но быстро выпрямился и осторожно прошел в центр расчищенного места. Он не трудился поднимать руки, но стоял ожидая, в совершенно расслабленной позе.

— Ну, начинай, паразит, — сказал он.

<emphasis>Глава тринадцатая</emphasis> Исход дуэли

Со своей стороны Верзила приближался упругими движениями, будто на пружинах.

В некотором смысле так и было. Сила тяжести на поверхности Меркурия почти равна марсианской, Верзила вырос при таком тяготении. Его холодные серые глаза, подмечали каждое покачивание тела Эртейла, каждое неожиданное напряжение мышц, когда Эртейл удерживался в вертикальном положении.

Небольшая нерасчетливость даже в усилиях, направленных на сохранение равновесия, неизбежна, если оказываешься под действием непривычной силы тяжести.

Верзила двигался резко и неожиданно, перепрыгивая с ноги на ногу и из стороны в сторону; его неровные движения напоминали танец и совершенно сбивали с толку.

— Что это? — раздраженно проворчал Эртейл. — Марсианский вальс?

— Что-то вроде, — ответил Верзила. Его рука устремилась вперед, и кулак с громким звуком ударился о бок Эртейла; тот пошатнулся.

Слушатели, как один, выдохнули; послышался чей-то возглас:

— Ну, парень!

Верзила стоял, руки в боки, ожидая, пока Эртейл восстановит равновесие.

Эртейлу на это потребовалось пять секунд, но теперь на боку у него было красное пятно, щеки покраснели от гнева.

Мощно двинулась вперед его рука, ладонь полуоткрыта, ее шлепка достаточно было бы, чтобы навсегда убрать с пути это жалящее насекомое.

Движение продолжалось, увлекая за собой Эртейла. Верзила нырнул, когда рука Эртейла была от него на расстоянии в долю дюйма, уверенный в точной координации своего тела. Эртейл отчаянно пытался остановиться и при этом шатнулся в сторону Верзилы.

Верзила аккуратно приставил ногу к задней стороне брюк Эртейла и слегка толкнул. Тот подпрыгнул на одной ноге и медленным гротескным движением упал вперед.

С боковой линии послышался неожиданный смех.

Кто-то из зрителей крикнул:

— Я передумал, Эртейл. Ставлю на малыша!

Эртейл никак не показал, что слышал. Он снова стоял, и из угла его рта показалась капля густой слюны.

— Поднять силу тяжести! — хрипло заревел он. — Пусть будет нормальная!

— В чем дело, толстяк? — насмешливо спросил Верзила. — Разве тебе мало преимущества в сорок фунтов?

— Я тебя убью! — заревел Эртейл.

— Давай! — Верзила в издевательском приглашении развел руки.

Но Эртейл не потерял голову. Он обошел Верзилу, слегка неуклюже подпрыгивая. И сказал:

— Сейчас привыкну к силе тяжести, а когда ухвачу тебя паразит, сразу вырву кусок.

— Хватай.

Зрители смолкли. У Эртейла было могучее бочкообразное тело, длинные сильные, руки, он стоял, расставив ноги. И привыкал к силе тяжести; теперь он легко удерживал равновесие.

По сравнению с ним Верзила — тонкий стебелек. Он мог быть грациозным и уверенным в движениях, как танцор, но все же он был очень мал сравнительно с противником.

Верзила, казалось, не тревожился. Неожиданно топнув, он взлетел вверх, а когда Эртейл хотел схватить поднимающуюся фигуру, Верзила подобрал ноги и оказался за противником, прежде чем тот успел повернуться.

Послышались громкие аплодисменты, и Верзила улыбнулся.

Он совершил почти пируэт, нырнув под большую руку и резко ударив головой по ее бицепсу.

Эртейл сдержал крик и снова повернулся.

Теперь, несмотря на все эти провокации, Эртейл оставался смертельно спокойным. Со своей стороны, Верзила пытался всячески вывести противника из равновесия.

Вперед и назад; быстрые резкие удары, которые, несмотря на свою легкость, вызывали боль.

Но теперь маленький марсианин начинал по-новому уважать Эртейла. Тот терпел боль. Удерживал пространство, как медведь, защищающийся от охотничьей собаки. А Верзила и был охотничьей собакой, он должен был держаться на расстоянии, рявкнуть, укусить и снова отскочить подальше от медвежьих лап.

Эртейл даже внешне напоминал медведя, с большим волосатым телом, маленькими налитыми кровью глазами и мясистым поросшим щетиной лицом.

— Дерись, подонок, — насмехался Верзила. — Пока только я развлекаю зрителей.

Эртейл медленно покачал головой.

— Подойди ближе, — сказал он.

— Сейчас, — ответил Верзила, подпрыгнув. Он мгновенно ударил Эртейла в челюсть, нырнул ему под руку и тем же самым движением отскочил.

Эртейл двинул руку, но было уже слишком поздно, и он не завершив движения. Он покачнулся.

— Попробуй еще раз.

Верзила попробовал снова, нырнул на этот раз под другую руку и слегка поклонился под гром аплодисментов.

— Еще раз, — хрипло сказал Эртейл.

— Конечно, — ответил Верзила и прыгнул.

Но на этот раз Эртейл подготовился. Он не шевельнул руками, вместо этого вперед устремилась его правая нога.

Верзила попытался в воздухе согнуться, но ему это не совсем удалось. Нога Эртейла ударила его в лодыжку. Верзила вскрикнул от боли.

Быстрое движение увлекло Эртейла вперед, и Верзила стремительным отчаянным толчком в спину ускорил это движение.

Но Эртейл уже освоился с силой тяжести, он не упал и быстро восстановил равновесие, а Верзила, у которого отчаянно болела лодыжка, передвигался с пугающей неловкостью.

С диким криком Эртейл бросился к нему, и Верзила, повернувшись на здоровой ноге, оказался недостаточно быстрым. Огромный кулак ударил его в правое плечо. Правый локоть столкнулся с локтем Эртейла. Они оба упали.

Зрители почти стонали. Кук, с бледным лицом, крикнул:

— Прекратите драку!

Но его никто не услышал.

Эртейл встал, продолжая удерживать марсианина, и легко, как перышко, поднял его. Верзила с лицом, искаженным от боли, извивался, пытаясь найти опору. Эртейл прошептал ему на ухо:

— Ты считал себя хитрецом, заманив меня в драку при низкой, силе тяжести. По-прежнему так думаешь?

Верзила не тратил времени на ответ. Нужно хотя бы одну ногу поставить на пол… Или на колено Эртейла. Правая нога Верзилы на мгновение коснулась колена Эртейла. Этого будет достаточно.

Верзила с силой оттолкнулся и кинул свое тело вбок.

Эртейл качнулся вперед. Само по себе это движение не было для него опасным, но его мышцы, удерживающие равновесие, переоценили низкую силу тяжести; выпрямляясь, он качнулся назад. Верзила ожидал этого и резко толкнул.

Эртейл упал так неожиданно, что зрители не видели, как это случилось. Верзила почти вырвался.

Он, как кошка, приземлился на ноги, но его правая рука еще была прижата. Верзила опустил левую руку на правое запястье Эртейла и одновременно резко поднял колено.

Эртейл взревел и ослабил хватку, чтобы не сломалась его рука.

Верзила со скоростью ракетного двигателя воспользовался этой возможностью. Он высвободил свою правую руку, одновременно удерживая запястье Эртейла. Освободившейся рукой он ухватил руку Эртейла над локтем. Теперь он обеими руками держал левую руку Эртейла.

Эртейл поднимался на ноги, и в это время тело Верзилы изогнулось, мышцы спины напряглись в отчаянном усилии. Он продолжил движение тела Эртейла.

Мышцы его чуть не разрывались. Верзила поднимал все выше торс Эртейла, а потом выпустил, глядя, как тело Эртейла гротескно медленно по земным стандартам движется по параболе.

И тут все почувствовали неожиданное изменение силы тяжести. Со скоростью выстрела из бластера восстановилось нормальное земное тяготение, и Верзила опустился на колени с криком боли. Зрители тоже попадали с возмущенными и удивленными криками.

Верзила лишь краем глаза видел, что произошло с Эртейлом. Перемена силы тяжести застала его в самой высокой точке параболы и с ускорением сдернула вниз. С резким треском Эртейл ударился головой о стойку одного из генераторов.

Верзила, с трудом встав, попытался привести в порядок мысли. Он шатался. Увидел неподвижно лежащего Эртейла, склонившегося к нему Кука.

— Что случилось? — воскликнул Верзила. — Что случилось с силой тяжести?

Остальные повторили его вопрос. Насколько мог судить Верзила, только Кук оставался на ногах.

Кук сказал:

— Неважно. Беда с Эртейлом.

— Он ранен? — спросил кто-то.

— Уже нет, — ответил Кук, распрямляясь. — Я уверен, он мертв.

Все окружили тело.

Верзила сказал:

— Позовите доктора Гардому.

Он почти не слышал сам себя. В голове у него возникла важная мысль.

— Будут неприятности, сказал Кук. — Вы его убили, Верзила.

— Его убило изменение силы тяжести, — ответил Верзила.

— Это трудно будет объяснить. Вы его швырнули.

Верзила ответил:

— Я справлюсь с любыми проблемами. Не беспокойтесь.

Кук облизал губы и отвернулся.

— Позову Гардому.

* * *

Пять минут спустя появился Гардома, и короткого осмотра оказалось достаточно, чтобы убедиться, что Кук прав.

Врач выпрямился, вытирай руки носовым платком. Он серьезно сказал:

— Мертв. Пробит череп. Как это случилось? Заговорили сразу несколько человек, но Кук знаком велел всем замолчать. Он сказал:

— Драка между Верзилой и Эртейлом…

— Между Верзилой и Эртейлом! — взорвался доктор Гардома. — Кто это допустил? Какой сумасшедший решил, что Верзила выстоит…

— Спокойней, — сказал ему Верзила. — Я цел.

Кук, оправдываясь, сердито заявил:

— Верно, Гардома, мертв-то Эртейл. А на дуэли настаивал Верзила. Вы это признаете?

— Признаю, — сказал Верзила. — Я предложил также драться при меркурианской силе тяжести.

Доктор Гардома широко раскрыл глаза.

— Меркурианская сила тяжести? Здесь?

Он взглянул себе под ноги, будто боялся, что его обманывают чувства и что на самом деле он стал легче.

— Тут больше нет меркурианской силы тяжести, — объяснил Верзила, — потому что в самый решающий момент псевдогравитационное поле вдруг перешло к земной силе тяжести. Бам! Вот так! Именно это убило Эртейла.

— Кто переключил силу тяжести на земной уровень? — спросил Гардома.

Наступило молчание.

Кук негромко сказал:

— Может быть, короткое…

— Вздор! — ответил Верзила. — Рубильник был поднят. Он не мог подняться сам.

Новое молчание, на этот раз тревожное.

Один из техников откашлялся и сказал:

— Может, в возбуждении кто-то задел его плечом и сам не заметил.

Остальные энергично поддержали его. Один из них воскликнув:

— Космос! Просто несчастный, случай.

Кук сказал:

— Мне придется доложить о происшествии. Верзила…

— Да? — спокойно спросил маленький марсианин. — Я арестован за убийство?

— Н… нет, — неуверенно ответил Кук. — Я вас не арестую, но должен доложить, и, возможно, вас потом арестуют.

— Ну, спасибо за предупреждение.

— Впервые после возвращения из шахт Верзила подумал о Лаки. Как будто не хватит Лаки неприятностей, когда он вернется.

Но маленький марсианин испытывал возбуждение, он был уверен, что сумеет справиться с этими неприятностями… и при этом кое-что покажет Лаки.

Послышался новый голос:

— Верзила!

Все оглянулись. Доктор Певерейл спускался по рампе, ведущей с верхних уровней.

— Великий космос, Верзила, что вы тут делаете? И Кук? — Потом почти обидчиво: — Что происходит?

Никто не смог ничего сказать. Взгляд старого астронома упал на распростертое тело Эртейла, и он с легким удивлением спросил:

— Он мертв?

К удивлению Верзилы, Певерейл, казалось, тут же утратил к этому интерес. Он не стал ждать ответа и снова обратился к Верзиле.

Он спросил:

— Где Лаки Старр?

Верзила раскрыл рот, но ничего не сказал. Наконец он умудрился проговорить:

— А почему вы спрашиваете?

— Он по-прежнему в шахтах?

— Ну…

— Или на солнечной стороне?

— Ну…

— Великий космос, он на солнечной стороне?

Верзила сказал:

— Я хочу знать, почему вы спрашиваете.

— Майндс в своем флиттере патрулирует область кабелей, — нетерпеливо ответил Певерейл. — Он часто это делает.

— Ну и что?

— Либо он спятил, либо действительно видел там Лаки Старра.

— Где? — немедленно спросил Верзила.

Доктор Певерейл неодобрительно сморщился.

— Значит, он действительно там. Это совершенно ясно. Что ж, у вашего друга, очевидно, какие-то неприятности с механическим человеком, роботом…

— Роботом!

— По словам Майндса, который не стал высаживаться, а ждет прибытия группы, Лаки Старр мертв!

<emphasis>Глава четырнадцатая</emphasis> Предисловие к суду

Лежа в неумолимых объятиях робота, Лаки ждал мгновенной смерти; когда она не наступила, он почувствовал слабую надежду.

Неужели робот, решивший убить человека, все-таки обнаружил, что не может этого сделать?

Не может быть. Давление рук робота плавно нарастало.

Лаки изо всех сил воскликнул:

— Выпусти меня! — и поднял свободную руку, вымазанную черной пылью. Есть еще один шанс, последний и очень слабый.

Он поднес руку к голове робота. Сам он голову повергнуть не мог, она была плотно прижата к груди робота. Рука его скользнула по гладкой поверхности головы робота, дважды, трижды, четырежды. И бессильно опустилась.

Больше он ничего не мог сделать.

И тут… Показалось ему, или хватка робота действительно ослабла? Неужели большое Солнце Меркурия все-таки оказалось на его стороне?

— Робот! — воскликнул он.

Робот издал слабый звук, словно движущиеся части терлись друг о друга.

Да, его хватка слабела. Пора было вводить в действие то, что еще сохранилось от Трех законов.

Лаки выдохнул:

— Ты не должен причинять вред человеку.

Робот ответил:

— Я… не могу… — и без всякого предупреждения упал.

Он продолжал удерживать Лаки, будто застыв.

Лаки сказал:

— Робот! Отпусти меня!

Робот рывками поднял голову. Не полностью, но Лаки высвободился и смог действовать.

Он спросил:

— Кто приказал тебе уничтожать оборудование?

Он больше не боялся неконтролируемой реакции робота на этот вопрос. Он знал, что сам привел позитронный мозг на грань гибели. Но, возможно, перед гибелью сработают остатки Второго закона. Лаки повторил:

— Кто приказал тебе уничтожать оборудование?

Робот неразборчиво проговорил:

— Эр… Эр…

И тут радиосвязь прервалась, робот дважды раскрыл и закрыл рот, как будто пытался общаться при помощи обычных звуков.

И все.

Робот был мертв.

Теперь, когда непосредственная опасность гибели миновала, мозг самого Лаки слегка помутился. Лаки не хватало сил, чтобы полностью высвободиться. Управление радиосвязью было повреждено рукой робота.

Лаки знал, что должен вначале восстановить силы. Нужно как можно быстрее уйти из-под прямых лучей большого Солнца Меркурия. Добраться до ближайшей тени, куда он не смог попасть во время дуэли с роботом.

Он с трудом согнул ноги. С трудом потащил тело к тени, потащил вместе с собой и робота. И еще. И еще раз. Движение продолжалось вечно, вселенная вокруг переставала существовать.

Еще. И еще.

У него не оставалось сил, он не чувствовал своих ног, а робот весил тысячи фунтов.

Даже при слабой силе тяжести Меркурия задача казалась непосильной для слабеющих мышц, и двигала им только сила воли.

Вначале в тени оказалась его голова. Свет исчез. Лаки ждал, тяжело дыша, потом с усилием, от которого затрещали мышцы, снова потащил себя по поверхности.

Он в тени. Одна из ног робота была еще на солнце, она во все стороны отбрасывала отражения. Лаки взглянул через плечо и смутно отметил это. И благодарно погрузился в беспамятство.

* * *

После большого интервала времени чувства начали к нему возвращаться.

Еще довольно долго он спокойно лежал, сознавая, что под ним мягкая постель; он пытался восстановить события. В памяти мелькали обрывочные видения приближающихся людей, слабое воспоминание о ракетном корабле, резкий и беспокойный голос Верзилы. Потом, немного отчетливее, врачебные процедуры.

После этого снова тьма, только перед этим как будто доктор Певерейл вежливо задавал какие-то вопросы. Лаки помнил, что отвечал связно, значит худшее тогда было уже позади. Он раскрыл глаза.

На него серьезно глядел доктор Гардома, держа в руке шприц.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Лаки улыбнулся.

— А как я себя должен чувствовать?

— После всего пережитого вы должны быть мертвы. Но у вас удивительный организм, так что вы выжили.

Верзила, в беспокойстве державшийся на краю поля зрения Лаки, оказался перед ним.

— И не благодаря Майндсу. Почему он сразу не помог Лаки, когда увидел ногу робота? Чего он ждал? Он хотел, чтобы Лаки умер?

Доктор Гардома отложил шприц и принялся мыть руки. Стоя спиной к Верзиле, он ответил:

— Скотт Майндс был уверен, что Лаки мертв. Он оставался в стороне, чтобы его не обвинили в убийстве. Он знак, что все помнят, как он пытался убить Лаки.

— Но как он мог в этот раз? Робот…

— Майндс все эти дни находился в напряженном состоянии. Он вызвал помощь: это лучшее, что он мог сделать.

Лаки сказал:

— Спокойнее, Верзила. Мне не угрожала опасность. Я просто спал в тени, а теперь все уже позади. Что с роботом, Гардома? Его принесли?

— Он в Куполе. Мозг погиб, изучению не поддается.

— Это плохо, — сказал Лаки.

Врач заговорил громче:

— Ну, хорошо, Верзила. Пошли. Пусть он поспит.

— Эй… — возмущенно начал Верзила.

Лаки сразу вмешался:

— Все в порядке, Гардома. Кстати, мне нужно поговорить с ним наедине.

Доктор Гардома колебался, потом пожал плечами.

— Вам нужно поспать, но полчаса могу вам дать. Потом он должен будет уйти.

— Он уйдет.

Как только они остались одни, Верзила схватил Лаки за плечо и яростно встряхнул. Сдавленным голосом он сказал:

— Ты глупая обезьяна. Если бы жара вовремя не доконала робота… как в субэфирном шоу…

Лаки невесело улыбнулся.

— Это не случайность, Верзила, — сказал он. — Если бы я ждал субэфирной концовки, я бы погиб. Мне пришлось вывести робота из строя.

— Как?

— Его черепная коробка отполирована. Отражает большую часть излучения Солнца. Температура позитронного мозга повысилась, и робот спятил, но повысилась не настолько, чтобы он полностью прекратил функционировать. К счастью, большая часть поверхности Меркурия здесь покрыта черным порошком. Я вымазал им голову робота.

— Зачем?

— Черное поглощает тепло, Верзила. Оно не отражает его. Температура мозга робота быстро поднялась, и он почти сразу же умер. Но я был очень близок к… Ну, неважно. Что случилось, пока меня не было? Рассказывай все!

— Все? Ну! Ты только послушай! — Верзила говорил, Лаки слушал, и выражение его лица становилось все более серьезным.

К концу рассказа он уже гневно хмурился.

— Зачем ты вообще дрался с Эртейлом? Это глупо!

— Лаки, — сердито возразил Верзила, — это была хитрость! Ты всегда говоришь, что я иду напролом и не могу придумать ничего хитрого. Это была уловка. Я знал, что побью его при низкой силе тяжести…

— Тебя самого чуть не побили. У тебя перевязана лодыжка.

— Я поскользнулся. Случайность. Ведь я победил. Мы договорились. Он мог принести много вреда Совету своими лживыми выдумками, но если бы я победил, он от нас отвязался бы.

— И ты поверил ему на слово?

— Ну… — обеспокоенно начал Верзила.

Лаки оборвал его.

— Ты сказал, что спас ему жизнь. Он знал это, но не отказался от своей цели. Думаешь, он отказался бы от нее после вашей драки?

— Ну… — снова сказал Верзила.

— Особенно после проигрыша и публичного унижения… Вот что я тебе скажу, Верзила. Ты сделал это, потому что хотел побить его и отомстить за насмешки. Твой разговор о сделке — всего лишь предлог, это давало тебе возможность подраться. Разве я не прав?

— Лаки! Пески Марса!

— Ну, я ошибаюсь?

— Я хотел с ним договориться…

— Но главным образом хотел подраться, и посмотри, что получилось.

Верзила опустил глаза.

— Прости, Лаки.

Лаки немедленно смягчился.

— Великая Галактика, Верзила, я совсем не сержусь на тебя. На самом деле я сержусь на себя. Я неверно оценил робота и чуть не погиб, потому что не думал. Я видел, что он не в порядке, но не связал это с высокой температурой позитронного мозга… а потом уже чуть не стало поздно… Ну, прошлое дает уроки будущему, но в остальном забудем об этом. Вопрос в том, что делать с ситуацией с Эртейлом?

Верзила сразу приободрился.

— Ну, в любом случае этот подонок от нас отвязался.

Он-то да, — сказал Лаки, — а как сенатор Свенсон?

— Гм.

— Как мы объясним случившееся? Расследуются дела Совета Науки, и в ходе расследования доверенный человек сенатора погибает в инспирированной драке с почти членом Совета. Плохо выглядит.

— Это случайность. Псевдогравитационное поле…

— Это нам не поможет. Мне придется — поговорить с Певерейлом и…

Верзила покраснел и хрипло сказал:

— Он просто старик. Он не обратил на это никакого внимания.

Лаки схватил его за локоть.

— Что ты этим хочешь сказать? Как это не окатил внимания?

— Не обратил, — яростно подтвердил Верзила. — Он пришел, когда Эртейл уже лежал мертвым, и почти не взглянул на него. Спросил: «Он мертв?» — и все.

— И все?

— Да. Потом спросил, где ты, и сказал, что вызывал Майндс и что робот убил тебя.

Лаки пристально смотрел на Верзилу.

— И это все?

— Да, — неуверенно ответил Верзила.

— А что случилось после этого? Давай, Верзила. Ты ведь не хочешь, чтобы я говорил с Певерейлом. Почему?

Верзила отвел взгляд.

— Давай, Верзила.

— Ну, меня собираются судить.

— Судить!

— Певерейл говорит, что это убийство и на Земле очень рассердятся. Что мы должны определить виновного.

— Ну, хорошо. Когда суд?

— Лаки, я не хотел тебе говорить. Доктор Гардома сказал, что тебе нельзя волноваться.

— Не кудахтай, как курица, Верзила. Когда, суд?

— Завтра в два часа дня по стандартному времени. Но беспокоиться не о чем, Лаки.

— Позови Гардому, — сказал Лаки.

— Зачем?

— Делай, что я говорю.

Верзила направился к двери. Вернулся он с доктором Гардомой.

Лаки спросил:

— Есть ли причины, по которым мне нельзя будет завтра к двум часам дня встать с постели?

Доктор Гардома колебался.

— Я предпочел бы, чтобы вы полежали.

— Меня не интересует это. Если я встану, я не умру?

— Вы не умрете, даже если встанете немедленно, мистер Старр, — обиженно ответил доктор Гардома. — Но я не советую.

— Хорошо. Передайте доктору Певерейлу, что я буду на суде над Верзилой. Вы ведь знаете об этом?

— Да.

— Знают все, кроме меня. Верно?

— Вы были не в состоянии…

— Скажите доктору Певерейлу, что я буду на суде. Пусть без меня не начинает.

— Скажу, — ответил Гардома, — а вам теперь лучше поспать. Идемте со мной, Верзила.

Верзила пропищал:

— Еще одну секунду.

Он быстро подошел к кровати Лаки и сказал:

— Слушай, Лаки, не расстраивайся. У меня ситуация под контролем.

Брови Лаки приподнялись.

Верзила чуть не лопнул от важности.

— Я хотел удивить тебя, черт возьми. Я могу доказать, что не виноват в том, что Эртейл сломал себе шею. Я разгадал этот случай. — Он поколотил себя в грудь. — Я! Я сам! Верзила! Я знаю, кто виноват.

Лаки спросил:

— Кто?

Но Верзила негодующе возразил:

— Нет! Я ничего не скажу! Хочу показать тебе, что меня есть не только кулаки, но и ум. На этот раз я даю шоу, а ты зритель. Узнаешь на суде.

Маленький марсианин сморщил лицо в радостной улыбке, слегка протанцевал к двери и в сопровождении доктора Гардомы вышел с торжествующим видом.

<emphasis>Глава пятнадцатая</emphasis> Суд

На следующий день незадолго до двух часов Лаки вошел в кабинет доктора Певерейла.

Все уже собрались. Доктор Певерейл сидел за своим старым загроможденным столом, он приветливо кивнул, и Лаки серьезно ответил:

— Добрый день, сэр.

Все очень напоминало вечер банкета. Здесь, конечно, был и Кук; как всегда, он выглядел озабоченно и чуть больше обычного осунулся! Сидел он в большом кресле справа от доктора Певерейла, а Верзила почти утонул в таком же кресле слева.

Был здесь и Майндс, его худое лицо мрачно дергалось, он сплетал и расплетал пальцы и изредка начинал стучать ими по коленям. Рядом с ним сидел флегматичный доктор Гардома, он неодобрительно взглянул на вошедшего Лаки. Присутствовали и все старшие астрономы.

В сущности, отсутствовал лишь один человек из тех, что были на банкете. Эртейл.

Доктор Певерейл сразу начал в своей вежливой манере:

— Мы можем начинать. Вначале несколько слов для мистера Старра. Я слышал, что Верзила назвал предстоящую процедуру судом. Пожалуйста, будьте уверены, что это не так, Если суд и состоится — а я надеюсь, этого не будет, — то пройдет он на Земле с участием квалифицированных судей и с соблюдением всех требований закона. Мы просто собираем данные для отчета Совету Науки.

Доктор Певерейл переложил несколько предметов на своем столе и сказал:

— Позвольте объяснить, почему необходим подробный отчет. Во-первых, благодаря смелой вылазке мистера Старра на солнечную сторону саботажник, мешавший осуществлению проекта доктора Майндса, остановлен. Он оказался роботом сирианского производства, теперь он полностью выведен из строя. Мистер Старр…

— Да? — спросил Лаки.

— Вопрос настолько важен, что я взял на себя смелость расспросить вас, когда вас только привезли и вы находились в полубессознательном состоянии.

— Я хорошо помню это, — ответил Лаки.

— Не подтвердите ли некоторые свои ответы для протокола?

— Хорошо.

— Прежде всего, есть ли другие роботы в этом деле?

— Робот об этом ничего не говорил, но я думаю, что других нет.

— Но он не говорил, что действует на Меркурии в одиночку?

— Нет.

— Значит могут быть и другие?

— Не думаю.

— Это только ваше мнение. Робот не говорил, что других нет?

— Не говорил.

— Хорошо. Сколько же сирианцев участвуют в этом?

— Робот не сказал. Ему приказали не говорить об этом.

— Он сказал, где размещается база сирианцев?

— Он не говорил об этом и вообще не упоминал сирианцев.

— Но ведь он сирианского производства?

— Он признал это.

— Ага! — Доктор Певерейл невесело усмехнулся. — В таком случае очевидно, что на Меркурии есть сирианцы и что они действуют против нас. Совет Науки должен быть немедленно извещен об этом. Нужно организовать поиски, и если они окажутся безрезультатными и сирианцы успеют покинуть планету, должны быть приняты дополнительные меры против сирианской опасности.

Кук беспокойно вмешался:

— Есть еще вопрос о туземной меркурианской жизни, доктор Певерейл. Совет должен быть информирован и об этом. — Он обратился ко всем присутствующим. — Вчера мы захватили одно такое существо, и…

Старый астроном раздраженно прервал его.

— Да, доктор Кук, Совет будет проинформирован об этом. Тем не менее самый важный вопрос — опасность со стороны сирианцев. Остальными вопросами придется пожертвовать во имя непосредственной опасности. Например, я считаю, что доктор Майндс должен отказаться от осуществления проекта «Свет», пока Меркурий не станет безопасным для землян.

— Подождите! — сразу воскликнул Майндс. — Сюда вложено столько денег, сил и времени…

— Я сказал, пока Меркурий не будет в безопасности. Я не предлагал навсегда отказаться от проекта «Свет». И поскольку самое важное — вопрос безопасности, нужно, чтобы сенатор Свенсон не ставил нам палки в колеса из-за этого проекта.

Лаки сказал:

— Вы хотите дать сенатору козла отпущения в виде Верзилы, связанного по рукам и ногам. А пока он будет цепляться к Верзиле, можно будет обезопасить Меркурий от сирианцев.

Астроном поднял свои седые брови.

— Козел отпущения, мистер Старр? Я только представлю факты.

— Ну, давайте, — сказал Верзила, беспокойно ерзая в кресле. — Вы получите все факты.

— Хорошо, — сказал доктор Певерейл. — Начнем с центральной фигуры, если не возражаете. Будьте добры, расскажите своими словами, что произошло между вами и Эртейлом. Рассказывайте своими словами, но я оценил бы краткость. И помните, это расследование записывается на пленку.

Верзила спросил:

— Хотите, чтобы я поклялся?

Певерейл покачал головой.

— Это не формальный суд.

— Как хотите. — И с поразительной бесстрастностью Верзила рассказал всю историю. Начиная с насмешек Эртейла по поводу его роста, потом происшествие в шахтах и наконец дуэлью. Он не упомянул только об угрозах Эртейла в адрес Лаки и Совета.

Следующим выступил доктор Гардома; он подтвердил, что произошло при первой встрече Эртейла с Верзилой и описал для протокола сцену за банкетным столом. Потом начал описывать меры, которые были применены после возвращения Эртейла из шахт.

Он сказал:

— Эртейл быстро оправился от гипотермии. Я его не спрашивал о подробностях, а сам он ничего не говорил. Однако он спросил, что с Верзилой, а когда я ответил, что все в порядке, по его выражению можно было заключить, что его неприязнь к Верзиле не уменьшилась. Он не действовал так, будто Верзила спас его жизнь. Впрочем, могу по своим наблюдениям сказать, что Эртейлу вообще не свойственна была благодарность.

— Это только ваше мнение, — торопливо прервал доктор Певерейл, — и я рекомендую, чтобы мы не записывали подобные утверждения.

Следующим говорил Кук. Он сосредоточился на дуэли.

Он сказал:

— На дуэли настаивал Верзила. Я считал, что если по просьбе Верзилы в присутствии свидетелей установлю низкую силу тяжести, никакого вреда это не принесет. Мы могли бы вмещаться в случае необходимости. Я опасался, что если я откажусь, они будут драться без свидетелей, а это могло иметь серьезные последствия. Конечно, вряд ли могут быть более серьезные последствия, но этого я не ожидал. Признаю, что мне следовало посоветоваться с вами, доктор Певерейл.

Доктор Певерейл кивнул.

— Несомненно. Но самое главное: на дуэли настаивал Верзила и он же требовал низкой силы тяжести. Так?

— Да.

— И он уверял вас, что убьет Эртейла при таких условиях.

— Да, он выразился в таких словах. Я считал, что это просто фигуральное выражение. Я не думал, что он планирует убийство.

Доктор Певерейл повернулся к Верзиле.

— У вас есть какие-нибудь соображения?

— Да. И поскольку показания ждет доктор Кук, я хочу подвергнуть его перекрестному допросу.

— Мы не на суде, — удивился доктор Певерейл.

— Послушайте, — горячо сказал Верзила. — Смерть Эртейла не случайна. Это убийство, и я могу это доказать.

Тишина, наступившая после этого утверждения, длилась не больше минуты. За ней последовал хор голосов.

Верзила перекричал всех своим высоким голосом.

— Я настаиваю на перекрестном допросе доктора Кука.

Лаки Старр холодно сказал:

— Я предлагаю позволить Верзиле вести дело по-своему доктор Певерейл.

Старый астроном был в смятении.

— Я не думаю… Верзила не может… — он смолк.

Верзила сказал:

— Прежде всего, доктор Кук, откуда Эртейлу стал известен наш с Лаки маршрут в шахтах?

Кук покраснел.

— Я не знал, что ему был известен ваш маршрут.

— Он не пошел непосредственно за нами. Он пошел параллельно, как будто хотел выйти к нам в спину, когда мы будем уверены, что мы одни и никто за нами не следит, Чтобы это сделать, он должен был точно знать наш маршрут. Этот маршрут мы обсуждали с Лаки при вашем участии. Больше никого не было. Лаки Эртейлу не говорил, я тоже. Кто же говорил?

Кук огляделся в поисках помощи.

— Не знаю.

— Разве не ясно, что это вы?

— Нет. Может, он подслушал.

— Невозможно подслушать пометки на карте, доктор Кук… Но оставим это пока. Я дрался с Эртейлом, и если сила тяжести оставалась на уровне Меркурия, он и сейчас был бы жив. Но она такой не осталась. Она неожиданно подскочила до земного уровня и именно в тот момент, когда могла убить Эртейла. Кто это сделал?

— Не знаю.

— Вы первым оказались возле Эртейла. Что вы делали? Хотели удостовериться, что он мертв?

— Я протестую. Доктор Певерейл… — Кук повернул побагровевшее лицо к своему шефу.

Доктор Певерейл возбужденно спросил:

— Вы обвиняете доктора Кука в убийстве Эртейла?

Верзила ответил:

— Послушайте. Неожиданное изменение силы тяжести повалило меня на землю. Когда я встал, все либо тоже вставали, либо еще лежали. Когда тебе на спину без предупреждения обрушатся от 75 до 150 фунтов, вставать не торопишься. Но Кук встал. Он единственный удержался на ногах и успел подойти к Эртейлу и нагнуться к нему.

— И что это доказывает? — спросил Кук.

— Это доказывает, что вы не упали, когда сила тяжести выросла, иначе вы не смогли бы оказаться возле Эртейла. А почему вы не упали, когда возросла сила тяжести? Потому что ожидали, что она возрастет, и подготовились. А почему вы ожидали этого? Потому что именно вы подняли рубильник.

Кук повернулся к доктору Певерейлу.

— Я подвергаюсь преследованию. Это безумие.

Но доктор Певерейл смотрел на своего заместителя, пораженный ужасом.

Верзила сказал:

— Я попробую восстановить происшедшее. Кук действовал совместно с Эртейлом. Только таким способом Эртейл мог узнать о нашем маршруте по шахтам. Возможно, Эртейл шантажировал его. И Кук мог избавиться от него, только убив. Когда я сказал, что мог бы убить этого подонка при низком тяготении, я, должно быть, подал ему идею. И когда мы начали драться, он стоял у рубильника. Вот и все.

— Подождите, — настойчиво, почти задыхаясь, сказал Кук, — это все… это все…

— Не нужно полагаться только на мои слова — продолжал Верзила. — Если я прав, у Эртейла должны быть записи, пленки или фильм, с помощью которых он держал Кука за глотку. В противном случае Кук не пошел бы на убийство. Поэтому нужно осмотреть вещи Эртейла. Найдете доказательства, и все будет решено.

— Я согласен с Верзилой, — сказал Лаки.

Доктор Певерейл в замешательстве сказал:

— Это единственный способ решить дело, но как…

Из Хэнли Кука, казалось, выпустили воздух; он сидел бледный, потрясенный беспомощный.

— Подождите, — тихо сказал он — Я все объясню.

Все лица повернулись к нему. Худые щеки Хэнли Кука покрылись испариной. Руки, которые он поднял в умоляющем жесте, сильно дрожали. Он сказал:

— Эртейл пришел ко мне вскоре после своего прибытия на Меркурий. Он сказал, что расследует деятельность обсерватории. Сказал, что у сенатора Свенсона есть доказательства неэффективности и бесполезных трат. Сказал, что доктор Певерейл должен уйти в отставку; что он старик и не справляется больше с обязанностями. Он сказал, что логичной заменой ему буду я.

Доктор Певерейл, который с изумленным видом слушал его, воскликнул:

— Кук!

— Я с ним согласился, — мрачно продолжал Кук. — Вы действительно старик. Я всем занимаюсь, а вы заняты только своей сирианской манией. — Он снова повернулся к Лаки. — Эртейл сказал, что если я помогу ему в его расследовании, он позаботится, чтобы следующим директором стал я. Я поверил ему: все знают, что сенатор Свенсон влиятельный человек. Я дал ему много информации. Кое-что в письменном виде и с моей подписью. Он сказал, что это ему нужно для законного оформления дела. А потом… а потом он начал шантажировать меня этой информацией. Оказалось, что его интересуют проект «Свет» и Совет Науки. Он хотел, чтобы я использовал свое положение и стал его личным шпионом. Он совершенно ясно дал понять, что в противном случае представит все доказательства того, что я делал, доктору Певерейлу. Это означало бы в лучшем случае конец моей карьеры. Мне пришлось шпионить для него. Пришлось сообщить ему сведения о маршруте Старра и Верзилы в шахтах. Я сообщал ему все, что делает Майндс. И каждый раз, как я передавал ему новую информацию, я все больше попадал в его власть. И понял, что рано или поздно он сломает меня, как бы я ни старался. Я подумал, что единственный способ избавиться от него — это убить. Если бы только знать, как… И тут появляется Верзила со своим планом драки при низкой силе тяжести. Он был уверен, что сможет перебросить Эртейла. И я подумал, что могу… Шансов один на сотню, может, один на тысячу, но что я теряю? Поэтому я остался у контроля псевдогравитации, ожидая возможности. Она настала, и Эртейл умер. Все сработало отлично. Я думал, что сойдет за несчастный случай. Даже если Верзила попадет в беду, Совет вытащит его. Никто не пострадает, кроме Эртейла, а он это заслужил сто раз. Вот и все.

Последовало напряженное молчание. Наконец доктор Певерейл хрипло сказал:

— В данных обстоятельствах, Кук, вы освобождаетесь от своих обязанностей и будете находиться под ар…

— Эй, подождите, подождите! — закричал Верзила. — Это еще не полное признание. Послушайте, Кук, ведь вы во второй раз пытались убить Эртейла?

— Во второй раз? — Кук поднял на него трагический взгляд.

— Ну, поврежденный костюм. Эртейл предупредил, чтобы мы его проверили, значит он знал, что мы обнаружим. Он старался убедить нас, что это дело Майндса, но Эртейл был лживым подонком, и ни одному его слову нельзя верить. Я говорю, что вы таким образом пытались убить его, но он вас поймал и заставил перенести костюм в нашу комнату. Потом предупредил нас, чтобы мы поверили, что он на нашей стороне, и чтобы настроить против Майндса.

— Нет! — закричал Кук. — Я не имею отношения к костюму. Никакого.

— Мы не собираемся верить, — начал Верзила.

Но тут встал Лаки Старр.

— Все в порядке, Верзила. Кук не имеет отношения костюму. Можешь ему поверить. Тот, кто отвечает за повреждение костюма, отвечает и за робота.

Верзила недоверчиво смотрел на своего друга.

— Ты имеешь в виду сирианцев, Лаки?

— Нет, — ответил Лаки. Никаких сирианцев на Меркурии нет. И никогда не было.

<emphasis>Глава шестнадцатая</emphasis> Результаты суда

В глубоком хриплом голосе доктора Певерейла звучало отчаяние.

— Никаких сирианцев? Вы понимаете, что говорите, Старр?

— Да. — Лаки Старр подошел к столу доктора Певерейла, сел на его угол и осмотрел собравшихся. — Доктор Певерейл поддержит меня в этом я уверен, когда выслушает мои объяснения.

— Я поддержу вас? Этого не бойтесь, уверяю в раздраженно сказал старый астроном, и его лицо приняло крайне неодобрительное выражение. — Я не считаю возможным даже обсуждать… Кстати, нужно поместить Кука под арест. И он привстал.

Лаки мягко усадил его снова.

— Все в порядке, сэр. Верзила проследит, чтобы Кук оставался под контролем.

— Я не причиню никаких неприятностей, — приглушенным голосом заверил Кук. Тем не менее Верзила придвинулся поближе к нему.

— Вспомните, доктор Певерейл, вечер банкета и ваши собственные слова относительно сирианских роботов… — сказал Лаки. — Кстати, доктор Певерейл, вы ведь давно знали, что на планете робот?

— Что вы этим хотите сказать?

— Доктор Майндс рассказывал вам о том, что видел фигуру в металлическом костюме, которая переносит солнечную радиацию лучше человека.

— Да, — вмешался Майндс, — и мне следовало бы догадаться, что я видел робота.

— Вы не так хорошо знакомы с роботами, как доктор Певерейл, — сказал Лаки. Он снова повернулся к старому астроному. — Я уверен, вы заподозрили существование на планете сирианского робота, как только Майндс рассказал, что видел. Его описание полностью им соответствует.

Астроном молча кивнул.

— Сам я, — продолжал Лаки, — думал о роботах не больше, чем Майндс, когда услышал его рассказ. Однако после банкета, когда вы, доктор Певерейл, рассказывали о Сириусе и его роботах, мне пришла в голову мысль, что, возможно, это и есть объяснение. Вы, должно быть, тоже подумали об этом.

Доктор Певерейл снова медленно кивнул. Он сказал:

— Я понял, что сами по себе мы не справимся с сирийским вторжением, и не стал ничего говорить Майндсу.

Майндс при этих словах побледнел и что-то забормотал про себя.

— Но вы не сообщили и Совету Науки, — сказал Лаки.

Доктор Певерейл колебался.

— Я боялся, что мне не поверят и что это только приведет к моему смещению. Откровенно говоря, я не знал, что делать. Было очевидно, что я не могу использовать Эртейла. Его интересовали только собственные планы. Когда вы появились, Старр, — голос его стал глубже, ровнее, — я почувствовал, что наконец-то у меня есть союзник, впервые я могу свободно говорить о сирианцах, об опасности с их стороны, об их роботах.

— Да, — согласился Лаки, — а помните, как вы описывали привязанность сирианцев к своим роботам? Вы использовали слово «любовь». Вы сказали, что сирианцы балуют своих роботов; что они любят их; им для них ничего не жаль. Для них робот ценнее сотни землян.

— Конечно, — подтвердил Певерейл, — и это правда.

— Но если они так любят своих роботов, неужели они пошлют одного из них на Меркурий, не защищенного, не приспособленного к солнечной радиации? Неужели обрекут одного из роботов на медленную мучительную смерть под лучами Солнца?

Певерейл замолчал, его верхняя губа задрожала.

— Я сам не мог решиться выстрелить в робота из бластера, — продолжал Лаки, — хотя он угрожал моей жизни, а я не сирианец. Неужели сирианцы могут быть так жестоки к своим роботам?

— Важность поручения… — начал доктор Певерейл.

— Допустим, — сказал Лаки. — Я не говорю, что сирианцы не могут послать робота на Меркурий с целью саботажа, но, великая Галактика, они бы вначале защитили его мозг. Даже если забыть про их любовь к роботам, это просто разумно. Так робот прослужит дольше.

Все одобрительно закивали и зашумели.

— Но если не сирианцы, — запинаясь, начал доктор Певерейл, — тогда кто же…

— Что ж, сказал Лаки, — давайте посмотрим, какие у нас есть нити. Номер один. Майндс дважды заметил робота, и тот дважды исчезал, когда Майндс пытался приблизиться. Позже робот сообщил мне, что ему было приказано избегать людей. Очевидно, его предупредили, что Майндс ищет саботажника. Очевидно также, что его предупредил кто-то из Купола. Насчет меня его не предупредили, потому что я сказал, что иду в шахты. Нить номер два. Когда робот умирал, я снова спросил его, кто дал ему приказ. Он смог только сказать: «Эр… эр… Потом его радио отключилось, но рот его двинулся так, словно он произносит два слога.

Верзила, светло-рыжие волосы которого взъерошились в возбуждении, закричал:

— Эртейл! Робот пытался сказать «Эртейл»! Этот грязный подонок все время саботировал. Все совпадает!

— Может быть, — заметил Лаки. — Увидим. Но мне пришло в голову, что робот говорит «землянин»[29].

— А может быть, — сухо сказал Певерейл, — эти звуки умирающего робота вообще не имели смысла.

— Может быть, — согласился Лаки. — А теперь мы подходим к нити номер три, решающей. Вот она. Робот сирианского производства, а какой человек в Куполе мог оказаться обладателем такого робота? Был ли кто-нибудь на планетах Сириуса?

Глаза доктора Певерейла сузились.

— Я был.

— Совершенно верно, — сказал Лаки Старр, — только вы один. Таков ответ.

Последовало всеобщее Смятение, и Лаки потребовал тишины. Голос его звучал властно, лицо стало строгим.

— Как член Совета Науки, — сказал он, — объявляю, что в обсерватории с этого момента распоряжаюсь я. Доктор Певерейл смещен с должности директора. Я связался со Штаб-квартирой Совета на Земле, сюда вылетел корабль. Будут предприняты соответствующие меры.

— Я требую, чтобы меня выслушали, — воскликнул доктор Певерейл.

— Вас выслушают, — ответил Лаки, — но сначала прослушайте обвинение. Вы единственный человек, у которого была возможность украсть сирианского робота. Доктор Кук говорил нам, что к вам для личных услуг приставили робота во время вашего пребывания на Сириусе. Верно?

— Да, но…

— Улетая, вы приказали ему пойти на корабль. Каким-то образом сумели обмануть сирианцев. Вероятно, они не думали, что кто-то совершит такое ужасное преступление, с их точки зрения, — украдет робота. Поэтому, вероятно, они не приняли никаких мер предосторожности. Больше того, получает смысл попытка робота сказать в ответ на мой вопрос «землянин». Вы были единственным землянином на Сириусе. Когда робота впервые привели к вам на службу, о вас, вероятно, говорили как о землянине. И он называл вас землянином. Наконец, кто лучше вас мог знать, когда кто-нибудь направлялся на солнечную сторону? Кто лучше мог предупреждать по радио робота, когда безопасно выходить, а когда нужно скрываться?

— Я все отрицаю, — напряженно заявил Певерейл.

— Отрицать нет смысла, — сказал Лаки. — Если вы настаиваете на вашей невиновности, Совет вынужден будет направить запрос на Сириус. Робот сообщил мне свой серийный номер — РЛ-726. Если сирианские власти подтвердят, что этот робот был прикреплен к вам во время вашего пребывания на Сириусе и что он исчез во время вашего отлета, это все докажет. Больше того: ваше преступление — кража робота — совершено на Сириусе; у нас с сирианскими планетами заключен договор о выдаче преступников; мы вынуждены будем отправить вас туда. Советую вам, доктор Певерейл, сознаться и позволить земной юстиции заняться вами; иначе вы предстанете перед правосудием сирианцев, любимого робота которых вы украли и обрекли на мучительную смерть.

Доктор Певерейл, невидящими глазами жалобно смотрел на собравшихся. Медленно — у него слабели сустав за суставом — он упал на пол.

Доктор Гардома подбежал к нему и послушал сердце.

— Он жив, но думаю, лучше уложить его в постель.

Два часа спустя, с доктором Гардомой и Лаки Старром в качестве свидетелей, при субэфирной связи с Советом, доктор Лэнс Певерейл продиктовал свое признание.

* * *

Меркурий быстро уменьшался. Зная, что ситуация в крепких руках представителей Совета, что больше на нем нет никакой ответственности, Лаки Старр все равно испытывал напряжение. Выражение лица у него было задумчивое.

Верзила беспокойно спросил:

— В чем дело, Лаки?

— Мне жаль старого Певерейла, — ответил Лаки. — По-своему, он хотел добра. Сирианцы действительно представляют опасность, хотя и не такую непосредственную как он считал.

— Но Совет не передаст его им?

— Вероятно, нет, но страх перед ними в основном и вынудил его сознаться. Жестокий, но необходимый шаг. Какими бы патриотичными ни были его мотивы, он пытался совершить убийство. Кука тоже вынудили совершить убийство, но все равно это преступление, что бы мы ни думали об Эртейле.

Верзила спросил:

— А что у старика было против проекта «Свет», Лаки?

— Певерейл ясно дал это понять на банкете, — мрачно сказал Лаки. — В тот вечер вообще все было ясно. Помнишь, он жаловался, что Земля ослабляет себя, завися от импортируемой пищи и ресурсов? Он сказал, что проект «Свет» поставит Землю в зависимость от космических станций. Он хотел, чтобы Земля была независима, чтобы успешнее противостоять сирианской опасности. Своим слегка неуравновешенным рассудком он решил, что будет способствовать независимости Земли, саботируя проект «Свет». Возможно, он вначале решил привезти с собой робота, чтобы продемонстрировать мощь сирианцев. Вернувшись, он обнаружил, что проект «Свет» начал осуществляться, и превратил робота в саботажника. Когда появился Эртейл, Певерейл вначале испугался, что тот будет расследовать все связанное с проектом «Свет» и разоблачит его. Поэтому он дал Эртейлу поврежденный костюм, Эртейл это обнаружил. Может быть, Эртейл считал виновным в этом Майндса.

— Конечно, если подумать, — сказал Верзила. — Когда мы впервые встретились со стариком, он даже не захотел говорить об Эртейле, так он на него был сердит.

— Совершенно верно, сказал Лаки, — а ведь у него для этого не было очевидных причин, как, например, у Майндса. Я подумал, что существует причина, о которой я не знаю.

— Это тебя впервые навело на подозрение, Лаки?

— Нет, кое-что другое. Поврежденный костюм в нашей комнате. Лучшие возможности сделать это были у самого Певерейла. У него же была возможность избавиться от костюма, когда человек в нем погибнет. Он знал, какую комнату нам отвели, мог сам отобрать костюм. Меня смущало одно — мотив. Зачем ему захотелось убить меня? Мое имя, очевидно, для него ничего не значило. Когда мы впервые встретились, он спросил меня, не инженер ли я, как Майндс. Майндс узнал меня, и пытался получить мою помощь, Доктор Гардома слышал обо мне в связи пищевыми отравлениями на Марсе. Эртейл, разумеется, все обо мне знал. И вот я подумал: может, и доктор Певерейл обо мне слышал. Например, была Церера, где мы с тобой находились во время нападение пиратов. Там расположена самая большая, в Системе обсерватория. Мог доктор Певерейл тогда находиться там? Я спросил его, и он сказал, что не видел там меня. Он признал, что бывал на Церере, а потом Кук сказал, что старик летал на Цереру часто. Певерейл без всяких моих вопросов объяснил, что был тогда в больнице, и Кук позже подтвердил. Этим Певерейл себя выдал. В тревоге он слишком много говорил.

— Не понимаю.

— Очень просто. Если Певерейл бывал на Церере много раз, зачем ему упоминать о своем алиби именно тогда, когда на Цереру напали пираты? Почему именно этот раз? Очевидно, он знал, что я делал на Церере, но старался это скрыть. Очевидно, он знал также, кто я такой. Но если он меня узнал, то почему попытался убить? И Эртейла тоже? Ты помнишь, у нас обоих оказались разрезанные костюмы. Но мы оба вели расследование. Значит, Певерейл боялся его? Потом он заговорил на банкете о сирианцах и роботах, и все начало становиться на место. Приобрел смысл рассказ Майндса, и я сразу понял, что привезти робота на Меркурий могли либо сирианцы, либо доктор Певерейл. Мне казалось, что ответ — Певерейл, что он говорит о сирианцах для отвлечения. Если робота найдут и саботаж остановят, разговоры о сирианцах послужат дымовой завесой и скроют его участие в этом деле; к тому же это хорошая антисирианская пропаганда. Мне нужно было доказательство. Иначе сенатор Свенсон обвинил бы нас в том, что мы создаем дымовую завесу, чтобы скрыть некомпетентность и напрасные расходы Совета. Хорошее доказательство. А когда за нами шел Эртейл, я не решался говорить об этом ни с кем, даже с тобой, Верзила.

Верзила застонал в отчаянии.

— Когда ты будешь мне доверять, Лаки?

— Когда ты научишься не ввязываться в драки с людьми вдвое тяжелее тебя, — ответил Лаки и улыбнулся, чтобы подсластить пилюлю. — Я решил отправиться на солнечную сторону, найти робота и использовать его как доказательство. Из этого ничего не вышло, и я вынужден был заставить Певерейла признаться.

Лаки покачал головой. Верзила спросил:

— А как же теперь сенатор Свенсон?

— Ничья, я думаю, — ответил Лаки. — Он ничего не может сделать в связи со смертью Эртейла, потому что мы можем использовать доктора Кука как свидетеля грязных трюков Эртейла. Мы ничего не можем сделать с ним, потому что двух высших руководителей обсерватории нам пришлось сместить за уголовные преступления. Ничья.

— Пески Марса! Но он опять сядет нам на шею.

Но Лаки покачал головой.

— Нет, из-за сенатора Свенсона не надо беспокоиться. Он безжалостен и опасен, но именно потому держит Совет постоянно в хорошей форме, мешает нам становиться слабыми. К тому же, — задумчиво добавил он, — Совет Науки нуждается в критике, точно так же, как конгресс и правительство. Если когда-нибудь Совет сочтет себя выше критики, может наступить время, когда он установит диктатуру на Земле, а я не хотел бы, чтобы это случилось.

— Может быть, — сказал не убежденный Верзила, — но мне не нравится Свенсон.

Лаки рассмеялся и потрепал марсианина за волосы.

— Мне тоже, но не будем беспокоиться об этом. Вон там звезды, и кто знает, где мы окажемся на следующей неделе и почему?

Айзек Азимов Лакки Старр и спутники Юпитера

Глава 1 Неприятности на Юпитере-9

Юпитер казался почти правильным кругом кремового цвета, в половину диаметра Луны, видимой с Земли, но с яркостью только в одну седьмую лунной, из-за большего расстояния от Солнца. Но и так он представлял прекрасное и внушительное зрелище.

Дэвид Старр задумчиво смотрел на него. Свет в контрольной рубке был выключен, и все освещение приходило только от Юпитера на экране; в этом тусклом свете фигуры Старра и его товарища казались тенями. Дэвид сказал:

— Если бы Юпитер был полым, Верзила, в него можно было бы поместить три тысячи планет размером с Землю и еще осталось бы место. Он весит больше всех остальных планет, вместе взятых.

Джон Верзила Джонс, который никому не позволял звать себя иначе, чем Верзила, и рост которого достигал пяти футов двух дюймов, слегка потянулся. Он не одобрял ничего крупнее себя, кроме Счастливчика. Он сказал:

— И что в этом хорошего? Никто не может на него высадиться. И не может даже приблизиться.

— Вероятно, мы на него никогда не высадимся, — ответил Старр, — но подлетим совсем близко, как только будет завершен аграв-корабль.

— Раз уж здесь замешаны сирианцы, — сморщился Верзила, — нам придется позаботиться, чтобы корабль взлетел.

— Посмотрим, Верзила.

Верзила ударил маленьким кулаком в открытую ладонь другой руки.

— Пески Марса, Счастливчик, долго ли нам тут ждать?

Они находились в корабле Старра «Метеор», который вращался по орбите вокруг Юпитера-9, самого внешнего из крупных спутников планеты.

Этот спутник неподвижно висел в тысяче миль от них. Официальное его название было Адрастея, но, за исключением самых крупных и близких, спутники Юпитера обычно называются по номерам. Юпитер-9 достигал только восемнадцати миль в диаметре; в сущности, это был всего лишь астероид, но с такого близкого расстояния он казался больше далекого Юпитера, находившегося в пятнадцати миллионах миль. Спутник представлял собой неровную скалу, серую, негостеприимную в слабом солнечном свете, вряд ли достойную интереса. И Счастливчик, и Верзила сотни раз видели подобные в поясе астероидов.

Впрочем, в одном отношении он отличался. Под его поверхностью тысяча человек и миллиарды долларов создавали корабль, неподвластный силе тяготения.

Тем не менее Старр предпочитал смотреть на Юпитер. Даже на таком удалении от корабля (три пятых кратчайшего расстояния между Землей и Венерой) Юпитер казался диском, и его горизонтальные полосы видны были невооруженным глазом. Они были светло-розового и зеленовато-синего цвета, будто ребенок окунул пальцы в водянистую краску и провел ими по изображению Юпитера.

Из-за красоты Юпитера Дэвид почти забыл о смертельно опасной хватке его гравитации. Верзиле пришлось громче повторить свой вопрос:

— Эй, Счастливчик, сколько нам еще здесь ждать?

— Ты сам знаешь ответ, Верзила. Пока нас не подберет командующий Донахью.

— Это я знаю. Я хочу знать, почему мы должны его ждать.

— Потому что он попросил нас об этом.

— Ага, попросил. А с какой стати?

— Он возглавляет проект «Аграв», — терпеливо сказал Дэвид.

— Но ты ведь не обязан его слушаться, кем бы он ни был. Ты сам это знаешь.

Верзила глубоко и остро осознавал власть Старра. Как полноправный член Совета Науки, этой бескорыстной могущественной организации, сражавшейся с врагами Земли в Солнечной системе и за ее пределами, он мог поступать вопреки распоряжениям самых значительных лиц.

Но Дэвид не собирался так поступать. Юпитер опасен — это планета с ядовитой атмосферой и смертельной силой тяжести; но ситуация на Юпитере-9 гораздо опаснее, потому что источник опасности точно неизвестен, а пока он не узнает гораздо больше, то будет продвигаться с большой осторожностью.

— Терпение, Верзила, — сказал он.

Верзила что-то проворчал и включил свет.

— Мы ведь не будем целый день смотреть на Юпитер?

Он подошел к маленькому венерианскому существу, которое плавало вверх и вниз в герметически закрытом аквариуме в углу пилотской рубки. Ласково посмотрел на существо, улыбаясь широким ртом от удовольствия. Венлягушка всегда оказывала такое действие на Верзилу, да и на всех остальных.

Венлягушка — обитатель венерианского океана, крошечное существо, которое, казалось, состоит только из глаз и лап. Его два больших глаза выпячивались, как сверкающие черные ягоды, сильный кривой клюв периодически открывался и закрывался. Шесть лап были втянуты, и лягушка сидела на дне аквариума, но когда Верзила постучал по стеклу, они раздвинулись, как линейка столяра, и стали похожи на стебельки.

Маленькое существо было уродливо, но Верзила любил его. Он ничего с этим не мог сделать. Все испытывали подобное чувство. Об этом заботилась венлягушка.

Верзила тщательно проверил цилиндр с двуокисью углерода, который насыщал этим веществом воду; убедился, что температура воды 29 градусов. (Теплые океаны Венеры насыщаются из атмосферы, состоящей из азота и двуокиси углерода. Кислород, который на Венере существует только в закрытых куполами подводных городах, был бы очень вреден для венлягушки.)

Верзила сказал:

— Как ты думаешь, хватает ли ей водорослей? — И как будто венлягушка услышала эти слова: она схватила клювом зеленый стебелек венерианской водоросли, росшей в аквариуме, и начала медленно жевать.

Счастливчик ответил:

— Она продержится, пока мы не высадимся на Юпитере-9.

И тут же оба подняли головы, услышав сигнал вызова.

Пальцы Старра быстро провели нужные манипуляции, и на экране появилось строгое пожилое лицо.

— Говорит Донахью, — послышался резкий голос.

— Да, командующий, — ответил Дэвид. — Мы вас ждем.

— Тогда подготовьте шлюз к переходу.

На лице командующего ясно, будто написанные буквами размером в метеоры первого класса, читались тревога и беспокойство.

За последние недели Старр привык к такому выражению. Например, на лице главы Совета Гектора Конвея. Для него Счастливчик был почти сыном, и старшему члену Совета не нужно было скрывать от него что-то.

Розовое лицо Конвея, обычно дружелюбное и уверенное под короной белоснежных волос, теперь напряженно хмурилось.

— Я несколько месяцев ждал возможности поговорить с тобой.

— Неприятности? — негромко спросил Дэвид. Он меньше месяца назад вернулся с Меркурия и провел все это время в своей нью-йоркской квартире. — Вы мне не звонили.

— Ты заслужил отпуск, — угрюмо сказал Конвей. — Я бы хотел, чтобы ты отдохнул подольше.

— Но в чем дело, дядя Гектор?

Глава Совета смотрел прямо в глаза молодого человека; казалось, твердый взгляд карих глаз Счастливчика успокоил его.

— Сириус! — сказал он.

Дэвид почувствовал прилив возбуждения. Неужели наконец самый главный враг?

Много столетий назад экспедиции с Земли колонизировали планеты ближайших звезд. На этих мирах за пределами Солнечный системы выросли новые общества. Независимые и забывшие о своем земном происхождении.

Старейшее и сильнейшее из таких обществ образовали планеты Сириуса. Это общество развилось на новых планетах, где самая передовая наука использовала нетронутые природные ресурсы. Не секрет, что сирианцы, считавшие, что представляют собой лучшую часть человечества, стремились стать во главе всех людей и считали Землю, свою древнюю родину, величайшим врагом.

В прошлом они не раз поддерживали врагов Земли, но ни разу не рискнули начать открытые военные действия.

Но теперь?

— Так что с Сириусом? — спросил Дэвид.

Конвей откинулся назад. Он легко постучал пальцами по столу. Сказал:

— С каждым годом Сириус становится все сильнее. Мы знаем это. Но их планеты слабо населены, у них всего несколько миллионов. В нашей Солнечной системе все еще больше людей, чем во всей остальной Галактике. У нас больше кораблей и ученых. У нас по-прежнему преимущество. Но, клянусь космосом, если дела и дальше пойдут так, мы недолго его удержим.

— Почему?

— Сирианцам все становится известно. Совет имеет неопровержимые доказательства, Сириус во всех подробностях знает наши исследования аграва.

— Что? — Старр был изумлен. Мало было тайн, более тщательно скрываемых, чем проект «Аграв». Одна из причин, почему проект осуществлялся на внешнем спутнике Юпитера, заключалась именно в необходимости сохранения тайны. — Великая Галактика, как это произошло?

Конвей горько улыбнулся.

— Действительно, вопрос. Как это произошло? Им становится известно все, и мы не знаем, каким образом. Данные по аграву — самые важные. Мы пытались остановить это. Нет в проекте человека, которого мы бы самым тщательным образом не проверили. Нет такой меры предосторожности, которую мы бы не приняли. Но сведения по-прежнему уходят. Мы пытались передать дезинформацию, но это было обнаружено. Мы знаем это по сообщениям своей разведки. Мы давали информацию таким образом, чтобы она не могла уйти, и тем не менее она уходит.

— Что значит «не могла уйти»?

— Мы рассеяли ее так, что ни один человек не знал всего. И тем не менее сирианцы узнали. Это означает, что множество людей участвуют в шпионаже, а это просто невероятно.

— Или один человек, имеющий доступ ко всему, — сказал Старр.

— Что точно так же невозможно. Это что-то новое, Дэвид. Понимаешь ли ты, что это значит? Если сирианцы нашли способ просвечивать наши головы, мы больше не в безопасности. Мы никогда не сможем от них защититься. Никогда не сможем составить успешный план против них.

— Подождите, дядя Гектор. Великая Галактика, передохните минутку. Что вы имеете в виду? Как это — просвечивают наши головы? — Он пристально посмотрел на старшего.

Лицо главы Совета вспыхнуло.

— Великий Космос, Дэвид, я прихожу в отчаяние. Я не вижу другого объяснения. Сирианцы разработали какой-то способ чтения мыслей или овладели телепатией.

— А почему вы стыдитесь этого предположения? Ведь это возможно. Мы знаем о существовании практической телепатии. Венерианские венлягушки.

— Ну хорошо, — сказал Конвей. — Я думал и об этом, но у них нет венерианских венлягушек. Я знаю, что показали исследования. Нужны совместные действия тысяч лягушек, чтобы телепатия стала возможна. Держать тысячи лягушек не на Венере чрезвычайно сложно, и их легко обнаружить. А без венлягушек телепатия невозможна.

— Мы не знаем, как ее осуществить, — пока, — негромко сказал Счастливчик. — Возможно, сирианцы опередили нас в исследованиях телепатии.

— Без венлягушек?

— Даже и без венлягушек.

— Я в это не верю, — яростно заявил Конвей. — Не могу поверить, чтобы сирианцы разрешили проблему, которая сделала Совет Науки совершенно беспомощным.

Старр чуть не улыбнулся этой гордости старика за свою организацию, но должен был признать, что тут не просто гордость. Совет Науки представлял собой величайшее собрание разума, известное Галактике, и уже в течение столетия все относительно крупные научные достижения исходили только от Совета.

Тем не менее он не удержался от легкого укола:

— Они впереди нас в роботехнике.

— Вовсе нет! — выпалил Конвей. — Только в ее приложениях. Земляне изобрели позитронный мозг, который сделал возможным существование механического человека. Не забывай об этом. Земле принадлежат все важнейшие достижения. Просто сирианцы строят больше роботов и… — он слегка заколебался… — усовершенствовали некоторые инженерные решения.

— Я в этом убедился на Меркурии, — мрачно заметил Счастливчик.

— Да, я знаю, Дэвид. Ты чуть не погиб.

— Но с этим покончено. Подумаем, что стоит теперь перед нами. Ситуация такова: Сириус ведет успешный шпионаж, и мы не можем прекратить его.

— Да.

— И наиболее затронут проект «Аграв».

— Да.

— Я полагаю, дядя Гектор, вы хотите, чтобы я отправился на Юпитер-9 и посмотрел, не смогу ли что-нибудь узнать.

Конвей мрачно кивнул:

— Да, я прошу тебя об этом. Это несправедливо по отношению к тебе. У меня выработалась привычка считать тебя своей козырной картой, человеком, перед которым я могу поставить любую проблему, зная, что он ее решит. Но что ты здесь можешь сделать? Совет испробовал все, и мы не обнаружили ни шпиона, ни метод шпионажа. Мы не можем ожидать от тебя большего.

— Не от меня одного. У меня будет помощь.

— Верзила? — Старик не сдержал улыбки.

— Не только Верзила. Позвольте задать вам вопрос. По вашим сведениям, известно ли сирианцам о наших исследованиях венлягушек?

— Нет, — ответил Конвей. — Неизвестно, насколько я знаю.

— Тогда я прошу разрешения взять с собой венлягушку.

— Венлягушку? Одну?

— Да.

— Но что это тебе даст? Ментальное поле одной венлягушки чрезвычайно слабо. Ты не сможешь читать мысли.

— Правда, но я смогу улавливать сильные эмоции.

Конвей задумчиво сказал:

— Возможно. Но что это даст тебе?

— Пока не знаю. Но все равно: это преимущество, которого не было у предыдущих следователей. Неожиданная вспышка эмоций может помочь мне, даст основания для подозрений, направит ход расследования. И потом…

— Да?

— Если кто-то обладает телепатическими способностями, природными или развитыми искусственно, я смогу уловить нечто большее, чем сильные эмоции. Могу уловить мысль, прежде чем этот человек начнет экранировать свои мысли. Понимаете, что я имею в виду?

— Но он может уловить и твои эмоции.

— Теоретически да, но я буду вслушиваться в эмоции, так сказать. А он нет.

Взгляд Конвея просветлел.

— Слабая надежда, но, клянусь космосом, надежда! Я добуду тебе венлягушку… Но еще одно, Старр. — Он называл его так только в моменты глубочайшей озабоченности. — Я хочу, чтобы ты понял всю важность этого дела. Если мы не узнаем, как сирианцы это делают, это будет значить, что они действительно опередили нас. А это значит, что война больше не будет откладываться. От этого зависит — война или мир.

— Понимаю, — негромко ответил Счастливчик.

Глава 2 Командующий разгневан

Вот почему Дэвид Старр, землянин, и его маленький друг Верзила Джонс, родившийся и выросший на Марсе, пересекли пояс астероидов и оказались на окраине освоенной части Солнечной системы. И именно поэтому житель Венеры, совсем не человек, а маленькое животное, читающее мысли и навязывающее эмоции, сопровождал их.

Они висели в тысяче миль над Юпитером-9 и ждали, пока закрепят гибкую трубу между «Метеором» и кораблем командующего. Труба соединяла шлюзы кораблей, и по ней человек мог перейти из одного корабля в другой, не надевая космического костюма. Воздух кораблей смешивался, и человек, привыкший к космосу, пользуясь невесомостью, мог пролететь по всей трубе от одного толчка, меняя направление при изгибах трубы прикосновениями локтя.

В отверстии вначале показались руки командующего. Они ухватились за край отверстия, потом командующий перепрыгнул через край и опустился в искусственном поле тяготения «Метеора» (официально оно именовалось псевдогравитационным полем), не пошатнувшись. Проделано это было прекрасно, и Верзила, который предъявлял высокие требования к любой космической технике, одобрительно кивнул.

— Добрый день, член Совета Старр, — мрачно сказал Донахью.

В космосе трудно определить, когда говорить «доброе утро», «добрый день» или «добрый вечер»: строго говоря в космосе не бывает ни утра, ни дня, ни вечера. Космонавты обычно используют нейтральную форму «добрый день».

— Добрый день, командующий, — ответил Счастливчик. — Возникли какие-нибудь трудности, из-за чего задерживается наша посадка на Юпитер-9?

— Трудности? Ну, как посмотреть. — Донахью огляделся и сел в одно из пилотских кресел. — Я связывался со штаб-квартирой Совета, но мне ответили, чтобы я говорил непосредственно с вами, поэтому я здесь.

Командующий Донахью был худощавым, жилистым человеком; от него исходило сильное внутреннее напряжение. Лицо его было покрыто глубокими морщинами, волосы седые, но видно, что когда-то они были каштановыми. На тыльной стороне ладоней проступали выпуклые синие вены, и говорил он взрывчато, стремительным потоком слов.

— О чем вы с ними говорили, сэр? — спросил Дэвид.

— Вот о чем, член Совета. Я хочу, чтобы вы вернулись на Землю.

— Почему, сэр?

Говоря, командующий не смотрел на молодого человека.

— У нас моральная проблема. Наших людей проверяли, и проверяли, и проверяли. И каждый раз ничего не находили, и каждый раз начиналось новое расследование. Им это не нравится, вам тоже не понравилось бы. Им не нравится то, что они постоянно находятся под подозрением. И я полностью на их стороне. Наш аграв-корабль почти готов, и сейчас не время тревожить моих людей. Они поговаривают о забастовке.

Старр спокойно ответил:

— Возможно, ваши люди не виновны, но информация все равно уходит.

Донахью пожал плечами.

— Значит, она идет откуда-то еще. Должно быть… — Он смолк, а когда заговорил снова, в его голове звучало совершенно неуместное дружелюбие: — А это что?

Верзила проследил за его взглядом и немедленно ответил:

— Это наша венлягушка, командующий, а я Верзила.

Командующий не обратил на него внимания. Напротив, он подошел к венлягушке, глядя на заполненный водой аквариум.

— Она с Венеры?

— Да, — сказал Верзила.

— Я о них слышал. Но никогда не видел. Симпатичная малышка.

Счастливчик почувствовал мрачное удовлетворение. Ему не показалось странным, что в середине такого серьезного разговора командующий вдруг начал восхищаться маленьким водным существом с Венеры. Венлягушка сделала это неизбежным.

Маленькое существо смотрело на Донахью черными глазами, раскачиваясь на стеблеобразных лапах и негромко щелкая клювом попугая. Во всей известной вселенной оно одно обладает уникальным приспособлением для выживания. У него нет защитного вооружения, нет никакой брони. Нет ни когтей, ни зубов, ни рогов. Клюв его может укусить, но даже этот укус не причинил бы никакого вреда существу большего размера.

Но лягушки свободно размножаются в покрытых водорослями океанах Венеры, и ни один из свирепых хищников океанских глубин их не тревожит. Просто потому, что венлягушки способны контролировать эмоции. Они заставляют все другие формы жизни любить себя, относиться к себе дружественно, не испытывая никакого желания вредить. Так они выживают. И не просто выживают. Процветают.

Именно эта венлягушка внушила командующему Донахью дружеские чувства, так что суровый военный указал на нее пальцем и рассмеялся, глядя, как она склоняет голову и опускается на своих выдвижных лапах.

— Нельзя ли нам получить несколько таких для Юпитера-9, Старр? — спросил Донахью. — Мы очень любим животных. Животные нам напоминают о доме.

— Это не очень практично, — ответил Счастливчик. — Венлягушек трудно содержать. Им нужно находиться в насыщенной двуокисью углерода среде. Кислород для них ядовит. Это усложняет содержание.

— Значит, их нельзя держать в открытом аквариуме?

— Иногда можно. На Венере их так держат: там двуокись углерода дешева, да и лягушку всегда можно выпустить в океан, если ей станет плохо. Но на корабле или на безвоздушной планете нельзя постоянно выпускать двуокись углерода, поэтому закрытая система лучше.

— Ага! — Командующий выглядел слегка опечаленным.

— Вернемся к первоначальной теме разговора, — резко сказал Дэвид. — Не могу согласиться с вашим предложением. У меня есть поручение, и я обязан его выполнить.

Командующему потребовалось несколько секунд, чтобы очнуться от чар венлягушки. Лицо его потемнело.

— Я уверен, вы не понимаете ситуации. — Он неожиданно повернулся и посмотрел на Верзилу. — Вот, к примеру, ваш товарищ…

Маленький марсианин застыл и начал краснеть.

— Я Верзила, — сказал он. — Я уже говорил вам.

— Не такой уж верзила, — заметил командующий.

И хотя Старр сразу положил руку на плечо маленького человека, это не помогло. Верзила закричал:

— Дело не в габаритах, мистер! Мое имя Верзила, и я не меньше вас или любого другого человека, что бы ни говорила линейка. А если вы в это не верите… — Он яростно дергал левым плечом. — Отпусти меня, Счастливчик! Этот тип…

— Подожди минутку, Верзила, — попросил Старр. — Узнаем, что хочет сказать командующий.

Донахью удивленно смотрел на разозлившегося Верзилу. Он сказал:

— Я не хотел обидеть вас своим замечанием. Простите, если я вас задел.

— Задели меня? — визгливо спросил Верзила. — Меня? Послушайте, я вам вот что скажу: я никогда не теряю голову, и, как только вы извинились, дело забыто. — Он подтянул пояс и резко хлопнул ладонями по голенищам своих оранжево-зеленых сапог высотой по колено, которые являются обязательной принадлежностью каждого марсианского фермера и без которых ни одного фермера не увидишь на людях (разве что он наденет другие сапоги, еще более кричащие).

— Я хочу, чтобы вы меня поняли, член Совета, — Донахью снова обратился к Дэвиду. — У меня на Юпитере-9 тысяча человек, и все это сильные люди. Им приходится быть такими. Они далеко от дома. У них тяжелая работа. Они очень рискуют. У них здесь свой взгляд на жизнь, и нелегкий взгляд. Например, они подшучивают над новичками, и шутки эти не из ласковых. Иногда после таких шуток новичок не может встать и пойти домой. Иногда бывает ранен. Но когда он проходит через это, все в порядке.

Старр спросил:

— Это официально разрешено?

— Нет. Но позволено неофициально. Людям нужно как-то отвлекаться, и мы не можем вызывать их вражду, вмешиваясь в эти розыгрыши. Хорошего работника сюда заманить трудно. Вы знаете, мало кто готов работать на спутниках Юпитера. К тому же посвящение помогает отсеять неприспособленных. Если человек не прошел посвящение, он и в других обстоятельствах подведет. Вот почему я упомянул вашего друга.

Командующий торопливо поднял руку.

— Не делайте ошибки. Я согласен, что он внутренне велик, способен и все что хотите. Но выдержит ли он то, что вас ждет? А вы выдержите, член Совета?

— Вы имеете в виду подшучивание?

— Это будут жестокие шутки, член Совета, — сказал Донахью. — Люди знают, что вы прибываете. Новости каким-то образом просачиваются.

— Да, я знаю, — ответил Счастливчик.

Командующий нахмурился.

— Во всяком случае, они знают, что вы прилетели расследовать, и не испытывают к вам нежных чувств. У них дурное настроение, и они постараются причинить вам вред, член Совета Старр. Я прошу вас не высаживаться на Юпитере-9, ради проекта, ради моих людей, ради вас самого. Вот вам самый прямой ответ.

Верзила смотрел, как меняется товарищ. Обычное спокойствие и добродушие исчезли. Темно-карие глаза стали жесткими, и красивое худое лицо исказилось выражением, которое Верзила редко на нем видел, — гневом. Каждая мышца стройного тела Дэвида, казалось, напряглась.

Он звонко произнес:

— Командующий Донахью, я член Совета Науки. Я подчиняюсь только главе Совета Науки и Президенту Солнечной Федерации Миров. Я выше вас по должности, и вы должны выполнять мои приказы и распоряжения. Я считаю предупреждение, которое вы только что мне изложили, свидетельством вашей некомпетентности. Ничего не говорите, пожалуйста; слушайте. Вы очевидно не контролируете своих людей и непригодны к командованию. Теперь следующее: я высажусь на Юпитере-9 и проведу свое расследование. Я справлюсь с вашими людьми, чего вы не можете сделать.

Он помолчал, глядя, как собеседник хватает ртом воздух, тщетно пытаясь сказать слово. Потом рявкнул:

— Вы меня поняли, командующий?

Командующий Донахью с неузнаваемо искаженным лицом сумел ответить:

— Я обращусь в Совет Науки. Ни один высокомерный мальчишка не смеет так со мной разговаривать. Я руковожу людьми не хуже любого другого человека моего ранга. Мое предупреждение будет записано, и, если на Юпитере-9 вы будете ранены, я с радостью рискну трибуналом. Я ничего для вас не сделаю. Я даже надеюсь… надеюсь, вас поучат манерам, вы…

Он больше не мог говорить. Повернулся и прошел к открытому люку, к трубе, все еще соединявшей два корабля. В гневе он чуть не упал, выбираясь в люк.

Верзила со страхом смотрел, как ноги командующего исчезают в трубе. Гнев Донахью был настолько ощутим, что марсианин чувствовал его волны в себе.

Он сказал:

— Вот это да! Ты его действительно расшевелил!

Старр кивнул.

— Он сердит. Несомненно.

— Послушай, может, он и есть шпион? Он много знает. У него много возможностей.

— Но его также больше всех проверяли, так что твоя теория сомнительна. Однако он помог нам в маленьком эксперименте, так что при следующей встрече мне придется извиниться.

— Извиниться? — Верзила пришел в ужас. Он твердо считал, что извинения — это то, что должны делать только другие. — Почему?

— Слушай, Верзила, ты что, считаешь, что я все это говорил серьезно?

— Ты не рассердился?

— Нет.

— Это была игра?

— Можно назвать и так. Я хотел рассердить его, по-настоящему рассердить, и мне это удалось. Я могу это засвидетельствовать.

— Засвидетельствовать?

— А ты разве нет? Ты разве не почувствовал в себе его гнев?

— Пески Марса! Венлягушка!

— Конечно. Она принимала гнев командующего и передавала его нам. Я знал, что венлягушки могут это делать. Мы это проверили на Земле, но я хотел проверить в полевых условиях. Теперь я уверен.

— Она здорово передает.

— Да, знаю. Так что у нас все-таки есть оружие.

Глава 3 Аграв-коридор

— Прекрасно, — сказал Верзила. — Значит, приступаем?

— Подожди, — сразу ответил Счастливчик. — Подожди, друг мой. Это особое оружие. Мы сможем улавливать сильные эмоции, но, возможно, так и не уловим ту, что служит ключом к разгадке. Все равно что глаза. Мы видим, но можем увидеть не то.

— Ты увидишь все, что нужно, — уверенно заявил Верзила.

Спуск на Юпитер-9 очень напомнил Верзиле маневры в астероидном поясе. Дэвид объяснил ему, что астрономы считают этот спутник настоящим астероидом — большим астероидом, много миллионов лет назад захваченным чудовищным полем тяготения Юпитера.

Вообще Юпитер захватил множество астероидов, и в пятнадцати миллионах миль от гигантской планеты располагается миниатюрный пояс астероидов, принадлежащих только Юпитеру. Четыре самых больших астероида этого пояса имеют в диаметре от сорока до ста миль — это Юпитер-12, 11, 8 и 9. Существует также больше ста спутников свыше мили в диаметре; они не пронумерованы и обычно игнорируются. Их орбиты вычислили только десять лет назад, когда было решено разместить на Юпитере-9 центр антигравитационных исследований; необходимость связываться с этим спутником заставила обратить внимание на население окружающего пространства.

Приближающийся спутник заполнил небо и превратился в жесткий мир вершин и пропастей, не смягченных прикосновением атмосферы за миллиарды лет свой истории. Верзила, все еще задумчивый, спросил:

— Счастливчик, а почему вообще его называют Юпитер-9? По атласу, он не самый близкий к Юпитеру. Например, Юпитер-12 гораздо ближе.

Дэвид улыбнулся.

— Беда в том, Верзила, что ты избалован. Ты родился на Марсе и потому считаешь, что человечество бродит по космосу с сотворения мира. Послушай, парень, человечество изобрело первый космический корабль всего тысячу лет назад.

— Это я знаю, — возмущенно ответил Верзила, — я не невежа. Я ходил в школу. Не разбрасывай свои большие мозги повсюду.

Старр улыбнулся еще шире и постучал костяшками двух пальцев по черепу Верзилы.

— Есть кто-нибудь дома?

Кулак Верзилы устремился в живот друга, но тот перехватил его в воздухе, и малыш неподвижно застыл.

— Все очень просто, Верзила. До изобретения космического корабля люди были прикованы к Земле и знали только то, что можно увидеть в телескоп. Спутники нумеровали в порядке их открытия, понятно?

— Ага! — сказал Верзила и высвободился. — Бедные предки! — Он рассмеялся, как всегда, когда думал о человечестве, привязанном к одной планете и с тоской глядящем к космос.

Старр продолжал:

— Четыре самых крупных спутника Юпитера имеют номера один, два, три и четыре, хотя по номерам их обычно не называют. Это Ио, Европа, Ганимед и Каллисто. Самый близкий спутник — маленький номер пять, а потом были открыты спутники по двенадцатый. Все последующие были обнаружены уже тогда, когда люди вышли в космос, побывали на Марсе и в поясе астероидов… А теперь внимание. Начинаем посадку.

«Поразительно, — думал Дэвид, — во что превращается крошечный астероид восьмидесяти девяти миль в диаметре, когда находишься от него в непосредственной близости. Он становится настоящим миром. Конечно, этот мир мал по сравнению с Юпитером или даже Землей. Положить его на Землю, и он поместится в штате Коннектикут; вся его поверхность меньше Пенсильвании. И все же, когда оказываешься на этом мире, когда гигантские захваты (гравитация тут ничтожна, но инерция сохраняется в полной мере) помещают твой корабль в большую пещеру, способную вместить сотню таких кораблей, как „Метеор“, этот мир больше не кажется крохотным. А когда видишь на стене подробную карту Юпитера-9, всю эту сложную сеть подземных коридоров и помещений, сооруженных по сложной программе, мир начинает казаться большим».

На карте изображались горизонтальная и вертикальная проекции Юпитера-9, и, хотя в основном использовалась небольшая часть спутника, Старр видел, что отдельные коридоры уходят в глубину на две мили, а всего они протянулись на сотни миль.

— Грандиозная работа, — негромко сказал он стоявшему рядом лейтенанту.

Лейтенант Августас Невски коротко кивнул. Его безупречный мундир сверкал чистотой. У него были маленькие светлые усики, широко расставленные голубые глаза и привычка смотреть прямо перед собой, как будто он постоянно находился в стойке «смирно».

Он с гордостью ответил:

— Мы продолжаем расти.

Когда четверть часа назад Счастливчик и Верзила вышли из корабля, лейтенант представился им в качестве личного сопровождающего, назначенного командующим Донахью.

Старр, внутренне смеясь, спросил:

— Сопровождающий? Или конвоир? Вы вооружены, лейтенант.

С лица лейтенанта исчезли всякие проявления чувств.

— Я нахожусь на службе, член Совета, и мне по инструкции полагается иметь оружие. Вы увидите, что сопровождающий здесь необходим.

Но, когда прибывшие стали хвалить проект, он расслабился и как будто стал испытывать обычные человеческие чувства. Он сказал:

— Конечно, отсутствие сколько-нибудь заметного гравитационного поля позволяет применять такие инженерные хитрости, которые невозможны на Земле. Подземные коридоры сооружаются практически без подпорок.

Дэвид кивнул, потом сказал:

— Я понял, что первый аграв-корабль почти готов к взлету.

Лейтенант некоторое время молчал. Лицо его снова стало непроницаемым. Потом он напряженно ответил:

— Вначале я покажу вам ваше помещение. Его легко достигнуть при помощи аграв-коридора, и если вы захотите воспользоваться…

— Эй, Счастливчик! — неожиданно возбужденно крикнул Верзила. — Ты только посмотри.

Дэвид повернулся. Это был всего лишь котенок, серый, как дым, с обычным для кошек выражением серьезной печали; он с готовностью изогнул спину под пальцами Верзилы. И замурлыкал.

Старр сказал:

— Командующий говорил, что тут любят животных. Это ваш, лейтенант?

Офицер вспыхнул.

— Они общие. Тут есть еще несколько кошек. Их иногда привозят грузовые суда. У нас есть еще канарейки, попугай, белая мышь, золотые рыбки. Но ничего подобного вашему как-там-оно-называется. — И в глазах его, устремленных на аквариум с венлягушкой, зажатый у Верзилы под локтем, мелькнула зависть.

Но Верзила не отрывался от кошки. На Марсе нет домашних животных, и пушистые любимцы землян для марсианина всегда обладают очарованием новизны.

— Я ему понравился, Счастливчик.

— Это она, — заметил лейтенант, но Верзила не обратил на это внимания.

Кошка, вертикально задрав хвост, так что опускался только его кончик, ходила мимо Верзилы, подставляя ему то один, то другой бок.

Но тут мурлыканье прервалось, и Верзила ощутил прилив лихорадочного голодного желания.

Вначале это его удивило, но тут он заметил, что кошка перестала мурлыкать и стоит в напряженной охотничьей позе, выработанной инстинктом миллионнолетней давности.

Ее зеленые раскосые глаза смотрели прямо на венлягушку.

Но эта кошачья эмоция исчезла почти сразу же, как появилась. Кошка потерлась о край аквариума и снова негромко и довольно замурлыкала.

Кошке тоже понравилась венлягушка. Другой возможности у нее и не было.

Дэвид сказал:

— Вы говорили, лейтенант, что мы доберемся до своих помещений при помощи аграва. И хотели объяснить нам, что это значит.

Лейтенант, который ласково смотрел на венлягушку, помолчал, чтобы собраться с мыслями, потом ответил:

— Да. Это очень просто. У нас на Юпитере-9 искусственное поле тяготения, как на любом корабле. Эти поля организованы во всех главных коридорах так, чтобы можно было падать в них в любом направлении. Все равно что прыгнуть в ствол шахты на Земле.

Старр кивнул.

— И насколько быстро вы падаете?

— В этом-то и дело. Обычно сила тяжести действует непрерывно, и вы падаете все быстрее и быстрее…

— Поэтому-то я и задал вопрос, — сухо прервал Дэвид.

— Но не при аграве. Аграв — это ведь а-грав, отсутствие тяготения. Аграв используется для поглощения гравитационной энергии или для преобразования ее. Вы падаете с любой нужной вам скоростью. Если гравитационное поле направлено в противоположную сторону, вы начинаете замедляться. Аграв-коридор с двумя противоположно направленными псевдогравитационными полями использовался как начальный этап разработки аграв-кораблей, работающих в едином гравитационном поле. Помещения инженеров, где вы будете жить, всего лишь в миле отсюда, и туда можно добраться по коридору А-2. Готовы?

— Будем готовы, как только вы объясните работу аграва.

— Это не проблема. — Лейтенант Невски снабдил их чем-то вроде упряжи, закреплявшейся на поясе и плечах; прилаживая ее, он быстро объяснял способ управления.

А потом сказал:

— Пройдемте со мной, джентльмены; коридор всего в нескольких ярдах в том направлении.

Верзила остановился в нерешительности у входа в коридор. Он не боялся ни пространства, ни падения. Но за свою жизнь он привык преодолевать препятствия при марсианском или еще меньшем тяготении. А тут нормальное земное псевдополе, и коридор кажется ярко освещенной дырой, уходящей, по-видимому, прямо вниз, хотя на самом деле (сознание говорило это Верзиле) он параллелен близкой поверхности спутника.

Лейтенант сказал:

— Эта линия ведет к помещениям инженеров. Если бы мы двигались с той стороны, «низ» казался бы нам в противоположном направлении. Мы можем поменять «верх» и «низ» местами с помощью контроля аграва.

Он увидел выражение лица Верзилы и сказал:

— Привыкнете. Через какое-то время это становится второй натурой.

Он вышел в коридор и не опустился ни на дюйм. Как будто стоял на невидимой платформе.

Он небрежно спросил:

— Поставили шкалу на ноль?

Верзила сделал это, и мгновенно сила тяжести исчезла. Он ступил в коридор.

Лейтенант резко повернул кнопку своего прибора и начал опускаться, набирая скорость. Дэвид последовал за ним, и Верзила, который предпочел бы упасть под двойной силой тяжести и расплющиться в лепешку, чем не сделать того же, что он, глубоко вдохнул и тоже начал падать.

— Снова вернитесь к нулю, — крикнул лейтенант, — и начнете двигаться с постоянной скоростью. Привыкайте.

Периодически они пролетали мимо светящихся надписей «Держитесь этой стороны». Один раз мимо них промелькнул человек (он и правда падал) в противоположном направлении. Он двигался гораздо быстрее их.

— Бывают ли столкновения, лейтенант? — спросил Старр.

— Нет, — ответил лейтенант. — Опытные люди следят за теми, кого перегоняют или кто перегоняет их, и легко замедляются или ускоряются. Конечно, иногда парни сталкиваются нарочно. Грубоватая игра, и может закончиться сломанной ключицей. — Он быстро взглянул на Дэвида. — Наши парни играют грубо.

Тот ответил:

— Понимаю. Командующий предупредил меня.

Верзила, который смотрел вниз в хорошо освещенный туннель, возбужденно воскликнул:

— Эй, Счастливчик, забавно, когда привыкнешь! — и повернул ручку своего прибора.

И начал опускаться быстрее. Его голова поравнялась с ногами Старра, потом ушла еще ниже. Скорость Верзилы возрастала.

Неожиданно лейтенант Невски тревожно крикнул:

— Перестаньте сейчас же! Переключите назад!

Дэвид властно приказал:

— Верзила, медленнее!

Они догнали Верзилу, и лейтенант гневно объяснил:

— Никогда этого не делайте! В коридоре множество препятствий и перегородок, и вы разобьетесь об одну из них, считая себя в безопасности.

— Эй, Верзила, — сказал Старр. — Держи венлягушку. Это придаст тебе чувство ответственности.

— Ну, — смущенно ответил Верзила, — я просто позабавился немного. Пески Марса, Счастливчик…

— Хорошо, — сказал Дэвид. — Вреда ты не причинил. — И Верзила сразу просиял.

Он снова посмотрел вниз. Спуск с равномерной скоростью совсем не то, что свободное падение в пространстве. В космосе кажется, что ничего не движется. Космический корабль может идти со скоростью в сотни тысяч миль в час, и все равно в нем будет ощущение неподвижности. Отдаленные звезды никогда не движутся.

Здесь все было пронизано движением. Мимо мелькали огни, отверстия, различные приспособления на стенах коридора.

В космосе не бывает «верха» и «низа», здесь тоже их не было, и это казалось неправильным. Когда Верзила смотрел «вниз», мимо своих ног, ему казалось, что «низ» там, и все было в порядке. Но когда он взглянул «наверх», у него мгновенно возникло ощущение, что «верх» это на самом деле «низ» и что он, стоя на голове, падает «вверх». Он быстро посмотрел себе под ноги, чтобы избавиться от этого ощущения.

Лейтенант сказал:

— Не слишком наклоняйтесь вперед, Верзила. Аграв направляет ваше падение, но если вы слишком перегнетесь, начнете вертеться.

Верзила выпрямился.

Лейтенант сказал:

— Ничего опасного во вращении нет. Всякий, кто привык к аграву, тут же может остановиться. Но для начинающих это трудно. Мы начинаем замедляться. Поставьте шкалу на минус и держите так. Примерно минут пять.

Говоря это, он замедлил свой полет и двинулся мимо них. Теперь его ноги висели на уровне глаз Верзилы.

Верзила передвинул шкалу, отчаянно пытаясь сравняться с лейтенантом. И тут появились «верх» и «низ», только неправильные. Он определенно стоял на голове.

Он крикнул:

— Эй, у меня кровь отливает от головы!

Лейтенант резко сказал:

— Вдоль коридора есть опоры. Как можно быстрее зацепитесь за одну из них ногой.

Сам он поступил именно так, и тут же его голова и ноги поменялись местами. Он продолжал поворачиваться, но остановил вращение, взявшись рукой за опору.

Дэвид последовал его примеру, и Верзила, широко расставив свои короткие ноги, наконец умудрился поймать одну опору. Он резко повернулся и сильно ударился локтем о стену, но все же сумел остановиться.

Теперь он снова оказался головой вверх. Он не падал, а поднимался, как будто им выстрелили из пушки, и поднимался все медленнее под действием силы тяжести.

Когда скорость их совсем уменьшилась, Верзила, беспокойно глядя под ноги, подумал: «Мы опять начнем падать». Коридор опять показался ему бездонным колодцем, и мышцы живота у него напряглись.

Но лейтенант сказал:

— Переключите на ноль.

Они перестали замедляться. Спокойно двигались наверх, как в ровном медленном лифте; наконец показалось пересечение; лейтенант, ухватившись за опору, легко остановился.

— Помещения инженеров, джентльмены, — объявил он.

— И комиссия по встрече, — негромко добавил Старр.

В коридоре их ждало не менее пятидесяти человек.

Дэвид сказал:

— Вы говорили, они любят грубую игру, лейтенант. Похоже, они хотят поиграть сейчас.

Он твердо шагнул в коридор. Верзила, ноздри которого раздувались от возбуждения, довольный, что он снова на прочной поверхности, крепко сжал аквариум с венлягушкой и встал рядом с товарищем, глядя на ожидающих жителей Юпитера-9.

Глава 4 Посвящение!

Лейтенант Невски, положив руку на рукоять бластера, постарался, чтобы голос его звучал властно:

— Эй, парни, что вы тут делаете?

Кое-кто что-то забормотал, но большинство молчали. Все смотрели на стоявшего впереди, как будто ждали, чтобы он заговорил.

Предводитель улыбался, лицо его расплывалось в добродушном выражении. У него были прямые, с пробором посредине волосы светло-оранжевого цвета. Скулы широкие, он жевал резинку. Костюм из синтетической ткани, как и у всех, но, в отличие от остальных, у предводителя рубашка и брюки были украшены большими и массивными медными пуговицами. Четыре на передке рубашки, по одной на каждом из карманов и по четыре вдоль каждой брючины — всего четырнадцать. Никакой прагматической цели у этих пуговиц не было — всего лишь украшение.

— Ну хорошо, Саммерс, — обратился лейтенант к этому человеку, — что здесь делают эти люди?

Саммерс заговорил мягким вкрадчивым голосом:

— Ну, лейтенант, мы подумали, хорошо бы встретить новичка. Он захочет с нами увидеться. Будет задавать много вопросов. Почему бы не встретиться сразу?

Говоря это, он взглянул на Старра, и на мгновение во взгляде его сверкнул лед, но тут же взгляд снова стал дружелюбным и мягким.

Лейтенант сказал:

— Вы должны находиться на работе.

— Будьте человеком, лейтенант, — ответил Саммерс, по-прежнему медленно жуя резинку. — Мы все время работаем. Просто хотим поздороваться.

Лейтенант, очевидно, не знал, что делать. Он с сомнением взглянул на Дэвида.

Тот спросил:

— Какие комнаты нам отвели, лейтенант?

— Комнаты 2А и 2Б, сэр. Чтобы их найти…

— Я их найду. Я уверен, один из этих людей нам покажет. Лейтенант, вы отвели нас к нашим помещениям. Теперь, я думаю, ваше задание кончилось. Всего хорошего.

— Я не могу уйти! — сказал лейтенант напряженным шепотом.

— Можете.

— Конечно, можете, лейтенант, — сказал Саммерс, улыбаясь еще шире. — Простое приветствие парню не повредит. — Кто-то в толпе засмеялся. — К тому же он просит вас уйти.

Верзила подошел к Старру и настойчиво прошептал:

— Счастливчик, позволь мне отдать венлягушку лейтенанту. Я не могу держать ее и драться.

— Просто держи, — ответил Дэвид. — Я хочу, чтобы она была здесь… Всего хорошего, лейтенант. Вы свободны!

Лейтенант стоял в нерешительности, и Старр голосом, который, несмотря на всю вежливость, звучал как сталь, сказал:

— Это приказ, лейтенант.

Лицо лейтенанта Невски стало по-военному застывшим. Он четко ответил:

— Есть, сэр.

Как ни удивительно, он еще мгновение поколебался, посмотрел на венлягушку в руках Верзилы, которая спокойно жевала стебелек водоросли.

— Поберегите эту малышку.

Повернулся и в два шага оказался в аграв-коридоре, почти тут же исчезнув.

Дэвид снова повернулся лицом к ожидавшим его людям. Никаких иллюзий у него не было. Они стояли с мрачными лицами и настроены были решительно, но, если он не сможет смотреть им в лицо, не сможет доказать, что он тоже настроен решительно, его поручение тут же пойдет на дно, наткнувшись на скалу их враждебности. Каким-то способом нужно их завоевать.

Улыбка Саммерса стала волчьей. Он сказал:

— Ну, друг, мальчишка в форме ушел. Теперь можно поговорить. Я Ред Саммерс. А как ваше имя?

Старр улыбнулся в ответ.

— Меня зовут Дэвид Старр. Моего друга зовут Верзила.

— Кажется, я слышал кое-какие разговоры о Счастливчике.

— Друзья называют меня Счастливчик.

— Отлично. И хотите оставаться Счастливчиком?

— А вы знаете как?

— Между прочим, Счастливчик Старр, знаю. — Неожиданно его лицо превратилось в свирепую маску. — Убирайся с Юпитера-9!

Послышался хриплый одобрительный гул, несколько голосов подхватили:

— Убирайтесь! Убирайтесь!

Толпа приблизилась, но Старр не отступал.

— У меня есть важные причины оставаться на Юпитере-9.

— В таком случае, боюсь, ты не Счастливчик, — сказал Саммерс. — Ты новичок и кажешься мягким, а мягким новичкам на Юпитере-9 несладко. Мы о тебе беспокоимся.

— Думаю, ничего со мной не случится.

— Ты думаешь? — переспросил Саммерс. — Арман, иди сюда.

Из рядов вышел огромный человек, круглолицый, плотный, с широкими плечами и бочкообразной грудью. Он был на полголовы выше Дэвида с его шестью футами одним дюймом и смотрел сверху вниз на молодого члена Совета, обнажая в улыбке желтые, широко расставленные зубы.

Люди начали усаживаться на полу. Они перебрасывались веселыми репликами, будто им предстояло присутствовать на футбольном матче.

Один из них крикнул:

— Смотри, Арман, не наступи на парнишку!

Верзила вздрогнул и свирепо взглянул в сторону голоса, но не смог определить кричавшего.

Саммерс сказал:

— Ты еще можешь улететь, Старр.

Дэвид ответил:

— Не собираюсь. Особенно сейчас. Ведь у вас тут предстоит какое-то развлечение.

— Не для тебя, — сказал Саммерс. — Теперь слушай, Старр. Мы приготовились к твоему прибытию. Начали готовиться, как только услышали, что ты появишься. Хватит с нас ищеек с Земли, больше мы не потерпим. На всех уровнях стоят мои люди. Мы будем знать, если командующий вздумает вмешаться, а если он вмешается, мы начнем забастовку. Правду я говорю, парни?

— Правду, — хором ответили все.

— И командующий это знает, — говорил Саммерс. — Не думаю, чтобы он стал вмешиваться. Так что у нас есть возможность посвятить вас. А после этого я еще раз спрошу у тебя, не хочешь ли ты улететь. Конечно, если будешь в сознании.

— Вы поднимаете шум из-за ерунды, — сказал Старр. — Я вам не причинил никакого вреда.

— И не причинишь, — ответил Саммерс. — Это я гарантирую.

Верзила своим высоким напряженным голосом сказал:

— Слушай, ты, подонок, ты говоришь с членом Совета! Представляешь, что с тобой будет, если он пострадает?

Саммерс неожиданно посмотрел на него, прижал кулаки к бокам и, откинувшись, расхохотался.

— Эй, парни, оно говорит. Я все гадал, что это такое? Похоже, ищейка Старр привез с собой младенца-братца.

Верзила смертельно побледнел, но Дэвид нагнулся и под всеобщий смех прошептал ему, не разжимая губ:

— Твое дело — держать венлягушку, Верзила. Я позабочусь о Саммерсе. И, великая Галактика, Верзила, перестань испускать гнев! Я ничего не могу уловить от венлягушки, кроме этого.

Верзила трижды с трудом глотнул.

Саммерс мягко спросил:

— Ну, член Совета Ищеек, умеешь управляться с агравом?

— Только что научился, мистер Саммерс.

— Мы хотим в этом убедиться. Немного испытаем тебя. Нельзя допускать сюда тех, кто с ним незнаком. Это слишком опасно. Верно, парни?

— Верно! — снова заревели вокруг.

— Арман — наш лучший учитель, — сказал Саммерс, положив руку на широкое плечо Армана. — Покончив с ним, ты все узнаешь об управлении агравом. Или научишься уступать ему дорогу. Предлагаю пройти в аграв-коридор. Арман присоединится к вам.

Старр спросил:

— А если я откажусь?

— Тогда мы выбросим тебя в коридор, а Арман последует за тобой.

Дэвид кивнул.

— Вы решительно настроены. Есть ли какие-то правила у урока, который я должен получить?

Раздался дикий смех, но Саммерс поднял руки.

— Просто уступай Арману дорогу, член Совета. Это единственное правило, которое ты должен запомнить. Мы будем смотреть с края коридора. Если попытаешься сбежать до конца урока, я швырну тебя назад; на всех уровнях стоят люди, они готовы сделать то же самое.

Верзила воскликнул:

— Пески Марса, ваш человек тяжелее Счастливчика на пятьдесят фунтов, и он привык к аграву!

Саммерс с насмешливым удивлением повернулся к нему.

— Да ну! Никогда об этом не думал. Какой стыд! — Все рассмеялись. — В путь, Старр. Иди в коридор, Арман. Стащи его, если понадобится.

— Не понадобится, — заверил Дэвид.

Он повернулся и шагнул в открытое пространство широкого аграв-коридора. Ноги его оказались в воздухе, он слегка коснулся пальцами стены, медленно начал переворачиваться, столь же легким прикосновением к стене остановил вращение. И стоял в воздухе, глядя на собравшихся.

Послышались негромкие одобрительные возгласы. Впервые заговорил Арман — раскатистым басом:

— Эй, мистер, неплохо!

Губы Саммерса скривились, на лбу появилась сердитая морщина. Он резко ударил Армана в спину.

— Не разговаривай, идиот! Отправляйся и покажи ему!

Арман медленно двинулся вперед. Он сказал:

— Эй, Ред, давай не слишком.

Лицо Саммерса исказилось от ярости.

— Отправляйся! И делай, что тебе сказано! Я тебе сказал, кто он такой. Если мы от него не избавимся, появятся новые. — Говорил он резким шепотом, который не разносился далеко.

Арман вошел в коридор и остановился лицом к Дэвиду.

Старр ждал, стараясь ни о чем не думать. Он сосредоточился на слабом потоке эмоций, которые транслировала венлягушка. Некоторые он распознавал без труда — и природу их, и владельца. Легче всего было выделить Реда Саммерса: страх и гложущая ненависть, смешанные с беспокойным торжеством. Воспринималось и легкое напряжение Армана. Изредка доносились волны возбуждения от одного или другого зрителя; иногда эти волны совпадали с возбужденным или угрожающим криком, и тогда Дэвид узнавал владельца эмоции. И все это, конечно, приходилось отделять от мощного потока гнева, шедшего от Верзилы.

Но теперь Старр смотрел в маленькие глазки Армана, который чуть покачивался вверх и вниз. Пальцы Армана лежали на приборах контроля на груди.

Дэвид немедленно насторожился. Его противник менял направление поля, передвигая шкалу вперед и назад. Неужели он думает этим его запутать?

Старр ясно понимал, что, несмотря на весь свой опыт в космосе, он совсем незнаком с тем видом невесомости, что порождает аграв: это не абсолютная невесомость, как в космосе, ее можно изменять по желанию.

Неожиданно Арман упал, будто в люк ловушки, — но только он падал вверх.

Когда ноги Армана пролетали мимо головы Счастливчика, они разошлись, как будто Арман собирался зажать ему голову.

Автоматически голова Старра откинулась назад, но при этом его ноги двинулись вперед, тело повернулось вокруг центра тяжести, и мгновение он беспомощно бил руками и ногами. Со стороны зрителей долетела буря смеха.

Дэвид понимал, в чем дело. Он поступил неправильно. Ему следовало управлять тяготением. Когда Арман поднимается, он должен так отрегулировать приборы, чтобы тоже подниматься. Теперь придется включить силу тяжести, чтобы выпрямиться. При невесомости он будет поворачиваться бесконечно.

Но прежде чем пальцы его легли на приборы, Арман достиг верхней точки своего подъема и, набирая скорость, устремился назад. Он снова пролетел мимо Старра и резко ударил его локтем в бедро. Опускаясь, он схватил своими толстыми пальцами лодыжки Дэвида и потащил его за собой вниз. Продолжая тянуть вниз, он приподнялся и схватил Старра за плечи. Его хриплое дыхание шевельнуло волосы Счастливчика. Он сказал:

— Тебе нужно много тренироваться, мистер.

Старр резко поднял на высоту головы руки и вырвался.

Потом включил силу тяготения так, чтобы полететь вверх, и при этом резко оттолкнулся ногой от плеча противника. Самому ему казалось, что он падает головой вперед; к тому же ему показалось, что его реакция замедлилась. Или медлительно реагируют приборы аграва? Он проверил их. Опыта не хватало, чтобы сказать уверенно, но он чувствовал, что что-то не так.

Теперь на него с ревом набросился Арман, пытаясь при помощи своего большего веса прижать противника к стене.

Дэвид протянул руку к приборам, собираясь переменить направление тяготения. Поджал ноги, чтобы при столкновении отбросить Армана.

Но первым изменилось направление поля Армана, и отброшен оказался Старр.

Арман откинул назад ноги, оттолкнулся от пролетавшей мимо стены коридора, и оба они отлетели к противоположной стене. Счастливчик с силой ударился о стену и скользил по ней несколько футов, пока не зацепился ногой за опору и не развернулся обратно в коридор.

Арман горячо прошептал ему на ухо:

— Достаточно, мистер? Скажи Реду, что улетишь. Я не хочу слишком повредить тебе.

Дэвид покачал головой. Странно, подумал он: поле Армана каким-то образом подавляет его собственное. Арман переключил приборы, но Старр знал, что успел это сделать первым.

Неожиданно резко повернувшись, Счастливчик нацелился локтем в живот Армана. Арман рявкнул, и на мгновение ноги Старра оказались между ним и противником. Он распрямил их. Противники разъединились, и Дэвид высвободился.

Он отлетел за мгновение до того, как Арман вернулся, и в течение следующих нескольких минут Дэвид только старался уклониться. Он учился пользоваться приборами и видел, что они реагируют замедленно. И только благодаря искусному использованию опор и мгновенным поворотам ему удавалось избежать столкновения.

И вот, летя в невесомости, позволив Арману стремительно пронестись мимо, Старр притронулся к приборам контроля и обнаружил, что они вообще не действуют. Направление поля тяготения не изменилось; не было ни внезапного ускорения, ни замедления.

Арман немедленно оказался рядом, и Дэвид со страшной силой ударился о стену.

Глава 5 Игольные ружья и соседи

Верзила был абсолютно уверен в способности Счастливчика справиться с огромным противником и, хотя и ощущал гнев из-за такого недружественного приема, нисколько не опасался.

Саммерс подошел к краю коридора; с ним был еще один человек со смуглым лицом, который сообщал остальным об увиденном хриплым резким голосом, как комментатор игры в поло на субэфире.

Когда Арман в первый раз ударил Старра о стену, послышались торжествующие крики. Верзила с презрением отмахнулся от них. Конечно, эти кричащие глупцы постараются сделать вид, что поединок складывается в их пользу. Подождите, пока Дэвид освоится с управлением агравом: он разрежет этого парня Армана на кусочки. Верзила был в этом уверен.

Но тут смуглый закричал:

— Арман вторично захватил ему голову; начал падение; ноги о стену; отскочил, нацелился — удар! Ну что за удар!

Верзила почувствовал тревогу.

Он сам подошел к краю коридора. Никто не обратил на него внимания. Одно из преимуществ малого роста. Люди, не знающие тебя, склонны недооценивать, не считаться с тобой.

Верзила посмотрел вниз и увидел, как Дэвид отталкивается от стены; Арман в ожидании висел поблизости.

— Счастливчик! — громко закричал Верзила. — Осторожнее!

Голос его потерялся в шуме, но тут Верзила уловил приглушенный разговор смуглого и Саммерса.

Смуглый человек сказал:

— Дай ищейке немного энергии, Ред. Так неинтересно.

И Саммерс в ответ огрызнулся:

— Мне не нужно, чтобы было интересно. Хочу, чтобы Арман побыстрее закончил.

Вначале Верзила не понял значения этого короткого разговора, но только вначале. В следующее мгновение он пристально посмотрел на Реда Саммерса и увидел, что тот прижимает к груди какой-то предмет. Что это такое, Верзила определить не мог.

— Пески Марса! — воскликнул он, задыхаясь. И отскочил назад. — Ты! Саммерс! Лживый подонок!

В который раз Верзила обрадовался, что, несмотря на неодобрение Дэвида, носит с собой игольное ружье. Старр считал его ненадежным оружием, так как его трудно точно нацелить, но Верзила скорее усомнился бы в своем высоком росте, чем в искусстве обращаться с оружием.

Когда Саммерс не обернулся в ответ на его крик, Верзила захватил оружие в кулак (ствол, сужавшийся до толщины иглы, всего лишь на полдюйма высовывался между указательным и средним пальцами его правой руки) и сжал достаточно для выстрела.

Одновременно в шести дюймах перед носом Саммерса что-то блеснуло, раздался легкий хлопок. Ионизированными оказались лишь молекулы воздуха. Саммерс, однако, отпрыгнул, и его страх тут же передала венлягушка.

— Эй, вы, все! — крикнул Верзила. — Всем стоять на месте! Вы, безголовые недоразвитые ничтожества! — Снова раздался хлопок, на этот раз над головой Саммерса. Вспышку увидели все.

Мало кто из них имел дело с игольным ружьем — это оружие дорогое, и на него трудно получить разрешение, — но все знали, хотя бы по субэфирным программам, как выглядит выстрел из него; знали, что может сделать такой разряд.

Как будто пятьдесят человек одновременно затаили дыхание.

Верзилу окутала холодная волна страха пятидесяти человек. Он попятился к стене.

И сказал:

— Теперь слушайте все. Кто из вас знает, что этот подонок Саммерс вывел из строя управление агравом моего друга? Схватка нечестная!

Саммерс отчаянно, сквозь сжатые зубы сказал:

— Вы ошибаетесь. Вы ошибаетесь.

— Да? Ты смел, Саммерс, когда пятьдесят против двух. Хватит ли тебе смелости против игольного ружья? Из него трудно прицеливаться, и я могу случайно попасть не туда, куда хочу.

Он снова сжал кулак, на этот раз хлопок был гораздо громче; все на мгновение ослепли — все, кроме Верзилы: он один знал, в какой момент зажмуриться.

Саммерс сдавленно крикнул. Он был невредим, не хватало только одной пуговицы на рубашке.

Верзила сказал:

— Хороший выстрел, но, мне кажется, слишком уж долго мне везет. Советую тебе не шевелиться, Саммерс. Притворись камнем, подонок, потому что, если ты шевельнешься, я промахнусь, и тогда ты потеряешь не пуговицу, а кусок тела.

Саммерс закрыл глаза. Лоб его блестел от пота. Верзила рассчитал расстояние и нажал дважды.

Хлопок! Еще один! Еще двух пуговиц не стало.

— Пески Марса, мне сегодня везет! Как хорошо, что вы позаботились нас встретить. Ну, еще одну — на дорожку!

На этот раз Саммерс закричал от боли. В его рубашке образовалась дыра, в ней виднелась покрасневшая кожа.

— Ах, — сказал Верзила, — не совсем точно. Теперь я расстроен и в следующем промахнусь на два дюйма… А может, ты скажешь что-нибудь, Саммерс?

— Ну, ладно, — закричал тот, — я это подстроил!

Верзила сказал спокойно:

— Твой человек тяжелее. Он опытнее, и все равно ты не допустил честной схватки. Не хотел рисковать?.. Брось то, что держишь. С этого момента в коридоре честная схватка. Никто не двинется, пока из коридора не выйдет один из них.

Он помолчал и взглянул на свой кулак с зажатым игольным ружьем, ствол медленно поворачивался из стороны в сторону.

— Но если покажется ваш комок жира, я буду очень разочарован. А когда я разочарован, невозможно предсказать, как я поступлю. Я могу так расстроиться, что выстрелю прямо в толпу, и ничто в мире не может помешать мне десять раз сжать кулак. Так что если десяти из вас надоела жизнь, можете молиться, чтобы ваш парень побил Счастливчика Старра.

Верзила напряженно ждал, сжимая в правой руке игольное ружье, а в левой держа аквариум с венлягушкой. Ему хотелось приказать Саммерсу вызвать двоих из коридора, прекратить схватку, но он боялся рассердить Дэвида. Он слишком хорошо его знал и понимал, что тот не может допустить, чтобы схватка кончилась его выходом из боя.

Мимо них в коридоре промелькнула фигура, потом другая. Послышался удар тела о стену, второй удар, третий. Затем тишина.

Пролетела назад фигура, она держала вторую за ногу.

Первая легко вышла из коридора, вторая упала, как мешок с песком.

Верзила обрадованно вскрикнул. Стоял Старр. Щека его была исцарапана, он прихрамывал. Но лежал без сознания Арман.

Армана с некоторым трудом привели в себя. На голове у него была шишка размером с небольшой грейпфрут, один глаз распух и заплыл. Хотя из его нижней губы шла кровь, он с трудом улыбнулся и сказал:

— Клянусь Юпитером, этот парень — просто дикая кошка.

Он встал и обнял Дэвида медвежьим объятием.

— Как только он привык, я все равно что с десятью схватился. Парень что надо.

Как ни удивительно, но собравшиеся радостно приветствовали Старра. Венлягушка вначале передавала чувство облегчения, затем возбуждение.

Улыбка Армана стала шире, он тыльной стороной руки вытер кровь.

— Этот член Совета в порядке. Если он кому не нравится, пусть дерется со мной. Где Ред?

Но Ред Саммерс исчез. Инструмент, которым он вывел из строя прибор Дэвида, тоже.

Арман сказал:

— Послушайте, мистер Старр, вот что я вам скажу. Это была не моя идея, но Ред сказал, что мы должны от вас избавиться, иначе всем нам придется плохо.

Старр поднял руку.

— Это ошибка. Послушайте, вы все. Я гарантирую, что ни у одного верного землянина не будет никаких неприятностей. Этой схватки не было. Немного повеселились и можем забыть. В следующий раз встречаемся, будто ничего не произошло. Согласны?

Все его шумно поддержали, послышались крики: «Все в порядке!» и «Да здравствует Совет!».

Дэвид повернулся, собираясь уходить, когда Арман сказал:

— Эй, погодите. — Он перевел дыхание и показал на аквариум пальцем. — А это что? — Он показывал на венлягушку.

— Венерианское животное, — ответил Старр. — Наше домашнее животное.

— Хорошее. — Гигант улыбнулся.

Все столпились вокруг, делая одобрительные замечания, пожимали Дэвиду руку и уверяли, что отныне все на его стороне.

Верзила, рассерженный толчками, наконец закричал:

— Пошли к себе, Счастливчик, или я подстрелю несколько этих парней!

Все сразу замолчали и расступились, давая им дорогу.

Дэвид сморщился, когда Верзила приложил холодный компресс к его разбитой щеке.

И сказал:

— Я слышал что-то об игольном ружье, но не совсем понял, в чем дело. Не расскажешь ли, Верзила?

Верзила неохотно рассказал.

Старр задумчиво заметил:

— Я понял, что мой прибор не действует, но решил, что это результат механического повреждения после удара о стену. Не знал, что вы с Редом Саммерсом деретесь из-за этого.

Верзила улыбнулся.

— Великий Космос, Счастливчик, ты ведь не думаешь, что я позволю так с тобой обращаться?

— Можно было воспользоваться другими средствами, не игольным ружьем.

— Больше ничего их не остановило бы, — удрученно ответил Верзила. — Ты хотел бы, чтобы я погрозил им пальцем и сказал: «Нехорошо, нехорошо!»? К тому же мне нужно было испугать их.

— Почему? — резко спросил Дэвид.

— Пески Марса, Счастливчик, я увидел это после двух столкновений и не знал, остались ли у тебя силы. Я хотел заставить Саммерса прекратить дуэль.

— Это было бы плохо, Верзила. Мы этим ничего бы не добились.

— Но я о тебе беспокоился.

— Не нужно было. Как только мои приборы начали реагировать нормально, все пошло хорошо. Арман был уверен, что победил, и, когда обнаружил, что я еще дерусь, вся сила его куда-то ушла. Это иногда случается с людьми, которые раньше никогда не проигрывали. Если они не побеждают сразу, это приводит их в смятение и они проигрывают.

— Да, Счастливчик, — ответил Верзила с улыбкой.

Старр минуты две сидел молча, потом сказал:

— Мне не понравилось это твое «Да, Счастливчик». Что ты сделал?

— Ну… — Верзила нанес последний мазок телесной краски на ушиб и откинулся, критически разглядывая свою работу. — Я мог только надеяться, что ты победишь, верно?

— Да, вероятно.

— И я сказал всем, что, если победит Арман, я пристрелю столько, сколько смогу.

— Ты говорил несерьезно.

— Может быть. Но они-то поверили; они видели, как я срезал четыре пуговицы с рубашки этого подонка. И вот все пятьдесят парней, включая самого Саммерса, изо всех сил захотели, чтобы Арман проиграл.

Дэвид сказал:

— Вот оно что…

— Но ведь я ничего не мог поделать с венлягушкой. Она передавала их желание.

— И Арман потерял всякую волю к борьбе. Его перекрыли мысли тех, кто желал, чтобы он проиграл. — Старр выглядел огорченным.

— Вспомни, Счастливчик. Тебя дважды ударили. Это была нечестная драка.

— Да, я знаю. Что ж, может, мне и правда нужна была помощь.

В этот момент прозвучал дверной сигнал, и Старр вопросительно приподнял брови.

— Интересно, кто это?

Он нажал кнопку, и дверь ушла в щель в стене.

Невысокий полный человек с редеющими волосами и голубыми глазами не мигая смотрел на них, стоя в двери. В одной руке он держал странно изогнутый металлический предмет, который непрерывно поворачивал проворными пальцами. Предмет время от времени начинал передвигаться вдоль руки, как будто обладал собственной жизнью. Верзила с интересом следил за ним.

Человек сказал:

— Меня зовут Гарри Норрич. Я ваш сосед.

— Добрый день, — ответил Дэвид.

— Вы Счастливчик Старр и Верзила Джонс, верно? Не хотите ли на несколько минут заглянуть ко мне? В гости. Немного выпьем.

— Вы очень добры, — сказал Дэвид. — Мы с радостью навестим вас.

Норрич как-то неловко повернулся и направился по коридору к соседней двери. Изредка он касался рукой стены. Старр и Верзила последовали за ним. Верзила нес венлягушку.

— Входите, джентльмены. — Норрич отступил, пропуская их. — Садитесь. Я о вас много слышал.

— Что слышали? — спросил Верзила.

— О драке Старра с Большим Арманом, о том, как искусно владеет Верзила игольным ружьем. Все об этом говорят. Сомневаюсь, чтобы к утру остался на Юпитере-9 хоть один человек, который бы об этом не слышал. Это одна из причин моего приглашения. Я хочу с вами поговорить.

Он осторожно налил в два стакана красноватую жидкость и предложил гостям. На мгновение Дэвид протянул руку к стакану, остановил ее в трех дюймах и ждал результата. Ничего не произошло. Тогда он взял стакан из руки Норрича.

— Что это у вас на верстаке? — спросил Верзила.

В комнате Норрича, помимо обычной мебели, было что-то вроде верстака вдоль всей стены со скамьей перед ним. На верстаке в беспорядке были расставлены металлические приспособления и устройства, в центре находилось странное сооружение шести дюймов в высоту.

— Это? — Норрич осторожно провел рукой по поверхности верстака и задержал ее на сооружении. — Это головоломка.

— Что?

— Трехмерная головоломка. Японцы делают их тысячи лет, но в других местах они мало известны. Они состоят из множества частей, которые вместе составляют некую структуру. Вот эта, например, когда я ее закончу, будет моделью генератора аграва. Я сам изобретаю и делаю эти головоломки.

Он взял металлическую деталь, которую держал в руке, и вложил в отверстие сооружения. Деталь вошла гладко и осталась на месте.

— Теперь нужно взять другую часть. — Его левая рука двинулась по поверхности, а правой он пошарил среди частей, нашел одну и поставил ее на место.

Верзила, заинтересованный, придвинулся ближе и тут же отпрыгнул, когда из-под верстака неожиданно послышалось звериное рычание.

Из-под верстака выбралась собака и положила передние лапы на скамью. Большая немецкая овчарка спокойно смотрела на Верзилу.

Тот нервно сказал:

— Эй, я наступил на нее случайно.

— Это всего лишь Мэтт, — ответил Норрич. — Он никого не тронет без серьезной причины. Это моя собака. Мои глаза.

— Ваши глаза?

Дэвид негромко сказал:

— Мистер Норрич слеп, Верзила.

Глава 6 В игру вступает смерть

Верзила отскочил.

— Простите.

— Не извиняйтесь, — добродушно ответил Норрич. — Я привык и справляюсь. Я ведущий инженер и руковожу испытаниями. И мне не нужна помощь на работе, как и в сооружении головоломок.

— Вероятно, эти головоломки дают вам возможность потренироваться, — сказал Старр.

Верзила спросил:

— Вы собираете эти штуки, не видя их? Пески Марса!

— Это не так трудно, как можно подумать. Я упражняюсь много лет и сам их делаю, так что знаю все хитрости. Вот, Верзила, одна из самых простых. Просто яйцо. Можете разобрать его?

Верзила взял овоид из легкого сплава и начал вертеть его, разглядывая прилегающие друг к другу части.

— В сущности, — продолжал Норрич, — Мэтт мне нужен только для одного: для ходьбы по коридорам. — Он нагнулся, чтобы почесать собаку за ухом, и собака широко зевнула, обнажив большие белые клыки и длинный розовый язык. Дэвид через венлягушку ощутил поток теплой привязанности Норрича к собаке.

— Я не могу пользоваться аграв-коридорами, — продолжал Норрич, — потому что не знаю, когда нужно сбрасывать скорость, и мне приходится ходить по обычным коридорам, и Мэтт ведет меня. Идти долго, но это хорошее упражнение, и теперь мы с Мэттом знаем Юпитер-9 лучше всех, верно, Мэтт?.. Ну как, Верзила?

— Не могу, — ответил тот. — Оно сплошное.

— Нет. Дайте его мне.

Верзила протянул яйцо, и искусные пальцы Норрича скользнули по его поверхности.

— Видите вот этот маленький квадратик? Надо на него нажать, он немного поддается. Возьмитесь с другой стороны за выступившую часть, сделайте пол-оборота по часовой стрелке и вытащите. Вот так. Теперь остальное легко разделится. Вот это, потом это, потом это и так далее. Ставьте части в том порядке, в каком отделяете их. Их всего восемь. Соберите их в обратном порядке. Поставьте на место ключевую часть, и она будет держать вместе все остальные.

Верзила с сомнением посмотрел на разложенные части и склонился к ним.

Счастливчик сказал:

— Мне кажется, вы хотите поговорить об оказанном нам приеме, мистер Норрич. Вы сказали, что хотите поговорить о моей драке с Арманом.

— Да, член Совета, да. Я хочу, чтобы вы поняли. Я здесь, на Юпитере-9, с самого начала проекта «Аграв» и знаю людей. Некоторые улетают, когда кончается срок их контракта, их место занимают новички; другие остаются; но у всех у них есть нечто общее. Они чувствуют себя неуверенно.

— Почему?

— По нескольким причинам. Во-первых, сам проект опасен. У нас было с десяток несчастных случаев, и мы потеряли сотни людей. Я потерял зрение пять лет назад, и мне еще повезло. Я мог погибнуть. Во-вторых, эти люди оторваны от семьи и друзей. Они по-настоящему одиноки.

Дэвид сказал:

— Вероятно, есть и такие, кому это одиночество нравится.

Он мрачно улыбнулся, говоря это. Не секрет, что люди, вступившие в столкновение с законом, иногда умудрялись скрыться на внешних мирах. Здесь, для работы на безвоздушных планетах, под куполами с псевдогравитацией, всегда нужны люди. И добровольцев обычно не расспрашивают. И в этом нет ничего плохого. Такие добровольцы служат Земле и ее населению в трудных условиях и тем самым расплачиваются за свои преступления.

Норрич кивнул, услышав слова Старра.

— Я рад, что вы не заблуждаетесь на этот счет. Если не считать военных и профессиональных инженеров, вероятно, половиной рабочих интересуется полиция Земли, а остальных разыскивают в других мирах. Не думаю, чтобы хоть один из пяти сообщал свое подлинное имя. Понимаете, как они себя чувствуют, когда начинается какое-нибудь расследование? Вы ищете сирианских шпионов; мы все это знаем; но каждый думает, что в процессе расследования может выясниться его собственное дело и его отправят в тюрьму на Землю. Все они хотят вернуться на Землю, но анонимно, а не в наручниках. Поэтому Ред Саммерс смог их так легко поднять.

— А почему Саммерс их предводитель? У него особенно плохой послужной список на Земле?

Верзила на мгновение поднял голову от головоломок:

— Может быть, убийство?

— Нет, — энергично возразил Норрич. — Вам следует понять Саммерса. У него несчастливая жизнь: ни дома, ни настоящих друзей. Он связался не с теми людьми. Побывал в тюрьме, да, но за незначительные проступки. Если бы он остался на Земле, его жизнь была бы окончательно загублена. Но он прилетел на Юпитер-9. Начал здесь жизнь заново. Начинал как простой рабочий, но все время учился. Стал специалистом в области строительства при низкой силе тяжести, а также в механике силовых полей и технике аграва. Занял высокое положение и прекрасно справляется с работой. Его здесь уважают, им восхищаются, его любят. Он понял, что такое репутация и положение в обществе, и ничего не боится больше, чем мысли о возвращении на Землю к старой жизни.

— Настолько боится, что попытался убить Счастливчика, — заметил Верзила.

— Да, — нахмурился Норрич, — я слышал, что он использовал субфазовый осциллятор, чтобы привести в негодность приборы управления агравом у члена Совета. Это глупо с его стороны, но он в панике. Послушайте, это очень добрый человек. Когда сдох мой старый Мэтт…

— Ваш старый Мэтт? — переспросил Старр.

— У меня была собака-поводырь до этой. Ее тоже звали Мэтт. Она погибла при коротком замыкании силового поля. С ней погибли два человека. Собака не должна была там находиться, но иногда она уходила бродить. Эта тоже уходит, когда она мне не нужна, но всегда возвращается. — Он наклонился, погладил Мэтта, и собака закрыла глаза и застучала хвостом по полу.

— Так вот, после смерти старого Мэтта, казалось, нового мне не получить и придется отправляться на Землю. Здесь я без нее бесполезен. Таких собак немного, за ними большая очередь. Администрация Юпитера-9 не хотела нажимать на свои пружины, потому что не хотела, чтобы стало известно, что в качестве инженера работает слепой. Конгрессмены всегда ждут чего-нибудь такого, чтобы поднять шум о неоправданных расходах. Но мне помог Саммерс. Он использовал свои земные связи и выписал сюда Мэтта. Не вполне законно, можно даже назвать это черным рынком, но Саммерс рискнул своим положением здесь, чтобы помочь мне, и я очень ему обязан. Надеюсь, вы будете помнить, что Саммерс способен и на такое, когда станете вспоминать сегодняшний инцидент.

Дэвид ответил:

— Я ничего не собираюсь предпринимать против него. И не собирался до нашего разговора. Я уверен, что Совету известно подлинное имя Саммерса и его досье, и еще раз все тщательно проверю.

Норрич вспыхнул.

— Конечно. Вы обнаружите, что он не так уж плох.

— Надеюсь. Но скажите мне кое-что. За все время этого происшествия администрация ни разу не попыталась вмешаться. Не кажется ли вам это странным?

Норрич коротко рассмеялся.

— Вовсе нет. Не думаю, чтобы командующий Донахью расстроился, даже если бы вас убили. Правда, пришлось бы приложить немало усилий, чтобы замять это дело. У него здесь гораздо большие неприятности, чем вы и ваши расследования.

— Большие неприятности?

— Конечно. Глава проекта ежегодно сменяется: это армейская политика ротации. Донахью — шестой наш командующий и лучший из всех. Вынужден это признать. Он покончил с бюрократией и не пытался превратить проект в воинский лагерь. При нем стало посвободнее, и это принесло результаты. Первый аграв-корабль вскоре будет готов к старту. Говорят, через несколько дней.

— Так быстро?

— Может быть. Дело в том, что меньше чем через месяц командующего Донахью должны сменить. Задержка старта означала бы, что корабль взлетит уже при преемнике Донахью. И тот получит всю славу, попадет в исторические книжки, а Донахью совершенно забудут.

— Неудивительно, что он не хотел пускать тебя на Юпитер-9, — горячо сказал Верзила.

— Не кипятись, Верзила, — Счастливчик пожал плечами.

Но Верзила продолжал:

— Грязный подонок! Ему не важно, что Сириус может проглотить Землю, лишь бы запустить свой несчастный корабль. — Он поднял сжатый кулак, и тут же послышалось ворчание Мэтта.

Норрич резко спросил:

— Что вы делаете, Верзила?

— Что? — Верзила был искренне удивлен. — Ничего не делаю.

— Будьте осторожней рядом с Мэттом. Он обучен оберегать меня… Смотрите, я вам покажу. Сделайте шаг ко мне и покажите, что хотите меня ударить.

Старр сказал:

— Не нужно. Мы понимаем…

— Пожалуйста, — сказал Норрич. — Это не опасно. Я его вовремя остановлю. Кстати, это для него будет неплохой тренировкой. Все здесь так обо мне заботятся, что, боюсь, он забыл свое обучение. Давайте, Верзила.

Верзила сделал шаг вперед и нерешительно поднял руку. Мгновенно Мэтт прижал уши, обнажил клыки, мышцы его напряглись для прыжка, а из горла послышалось хриплое рычание.

Верзила торопливо отступил, а Норрич сказал:

— Лежать, Мэтт!

Собака подчинилась. Дэвид ясно различал, как нарастало и спадало напряжение Верзилы, ощущал мягкое торжество Норрича. Норрич спросил:

— Как дела с яйцом-головоломкой, Верзила?

Маленький марсианин раздраженно ответил:

— Сдаюсь. Сложил две части вместе и больше ничего не могу.

Норрич рассмеялся.

— Дело в тренировке, вот и все. Смотрите.

Он взял из рук Верзилы две части и сказал:

— Неудивительно. Вы их неправильно сложили. — Он перевернул части, совместил их, добавил еще одну, потом еще, пока семь частей не превратились в овоид с дырой посередине. Норрич подобрал восьмую часть, ключевую, вставил ее, сделал пол-оборота против часовой стрелки и протолкнул. — Готово.

Он подбросил яйцо в воздух и поймал на глазах у огорченного Верзилы.

Старр встал.

— Ну, мистер Норрич, до свидания. Я запомню ваши слова о Саммерсе и всем остальном. Спасибо за выпивку. — Она стояла на столе нетронутой.

— Рад был познакомиться, — ответил Норрич, вставая и пожимая руки.

Дэвид смог уснуть далеко не сразу. Он лежал в темноте комнаты в сотнях футов под поверхностью Юпитера-9, прислушивался к негромкому храпу Верзилы в соседней комнате и думал о событиях дня. Вспоминал их снова и снова.

Он был обеспокоен. Что-то было не так! Произошло что-то такое, что не должно было произойти; или не произошло то, что должно было произойти.

Но он устал, все казалось нереальным в окружающем мире полусна. Что-то таилось на самом краю сознания. Он пытался ухватиться за него, но оно ускользало.

А утром от него не осталось и следа.

Верзила окликнул Дэвида из своей комнаты; он как раз просыхал под потоком теплого воздуха после душа.

Маленький марсианин крикнул:

— Эй, Счастливчик, я перезарядил источник двуокиси углерода в аквариуме венлягушки и добавил водорослей. Ты ведь возьмешь ее с собой на встречу с этим чертовым командующим?

— Обязательно, Верзила.

— Все готово. А можно мне сказать командующему, что я о нем думаю?

— Ну послушай, Верзила…

— Ерунда! Мне пора в душ.

Подобно всем, кто вырос не на Земле, Верзила наслаждался водой, и душ для него был роскошью. Старр приготовился к сеансу тенорового мяуканья, которое Верзила называл пением.

Дэвид уже кончил одеваться, а Верзила был поглощен какой-то особенно фальшиво звучащей мелодией, когда зазвенел интерком.

Счастливчик подошел к нему и включил.

— Старр слушает.

— Старр! — На экране показалось морщинистое лицо командующего Донахью. Губы его были сжаты, на лице откровенно враждебное выражение. — Я слышал что-то о драке между вами и одним из рабочих.

— Да?

— Вижу, вы невредимы.

Дэвид улыбнулся.

— Все в порядке.

— Помните, я предупредил вас.

— Я не жалуюсь.

— Поскольку вы не жалуетесь, в интересах проекта я просил бы вас не сообщать об этом в своем отчете.

— Если только этот инцидент не имеет прямого отношения к моему поручению, я о нем не упомяну.

— Хорошо. — На лице Донахью отразилось облегчение. — Нельзя ли распространить это согласие и на нашу встречу? Она будет записываться, и я предпочел бы…

— Мы не будем обсуждать это дело, командующий.

— Очень хорошо! — Командующий расслабился и почти сердечно сказал: — Встретимся через час.

Старр смутно сознавал, что прекратился шум душа, пение сменилось приглушенным бормотанием. Но вот и оно смолкло, на мгновение наступила тишина.

Он ответил в передатчик:

— Да, командующий, хорошо… — и тут же услышал дикий вопль:

— Дэвид!

Старр мгновенно вскочил и в два шага оказался у двери, соединяющей комнаты.

Но Верзила появился там раньше, глаза его были полны ужаса.

— Дэвид! Венлягушка! Она мертва! Кто-то ее убил!

Глава 7 В игру вступает робот

Пластиковый аквариум лягушки был разбит и смят, пол залит водой. Труп венлягушки лежал среди перепутавшихся водорослей.

Теперь, когда она была мертва и не могла контролировать эмоции, Дэвид смотрел на нее без навязанной нежности, которую он, как и все остальные, ощущал, попадая в радиус ее действия. Напротив, он испытывал гнев — главным образом на самого себя за то, что позволил себя переиграть.

Верзила, только что из душа, в одних шортах, сжимал и разжимал кулаки.

— Это моя вина! Моя вина. Я вопил в душе так громко, что не слышал, как кто-то вошел.

Слово «вошел» не вполне подходило. Убийца не просто вошел — он прожег себе вход. Дверной замок расплавился под действием энергетического проектора очень крупного калибра.

Дэвид вернулся к интеркому.

— Командующий Донахью?

— Да, что случилось? Все ли в порядке?

— Увидимся через час. — Старр отключился и вернулся к опечаленному Верзиле. Он сказал серьезно:

— Виноват я, Верзила. Дядя Гектор сказал, что сирианцы еще не знают о телепатическом воздействии венлягушек, и я слишком легко в это поверил. Если бы я не так верил в неведение сирианцев, один из нас ни на минуту не выпускал бы из виду это маленькое существо.

Их позвал лейтенант Невски. Когда Старр и Верзила вышли из своего помещения, лейтенант вытянулся.

Он негромко сказал:

— Я рад, сэр, что вы не пострадали во вчерашнем происшествии. Я не оставил бы вас, сэр, если бы вы сами не приказали.

— Забудьте об этом, лейтенант, — с отсутствующим видом ответил Дэвид.

Он думал о том моменте перед сном, когда на короткое мгновение на пороге сознания возникла мысль, а потом исчезла. Но сейчас она не возвращалась, и он в конце концов стал думать о другом.

Они вошли в аграв-коридор, который на этот раз оказался заполнен людьми, точно и беззаботно двигавшимися в обоих направлениях. Во всем чувствовалась атмосфера начала рабочего дня. Люди работали под землей, где нет смены дня и ночи, по двадцатичетырехчасовому расписанию. Во все миры, куда он попадал, человек приносит с собой земные сутки. И, хотя работа идет круглосуточно, больше всего работает людей во время «дневной смены» — с девяти до пяти по стандартному солнечному времени.

Было почти девять, и коридоры были забиты людьми, спешащими на свои рабочие места. Утро чувствовалось почти так же сильно, как если бы на восточном горизонте вставало солнце и на траве лежала роса.

Когда Старр и Верзила вошли в конференц-зал, за столом сидели двое. Один — командующий Донахью, на его морщинистом лице застыло выражение сдержанного напряжения.

Командующий встал и холодно представил второго присутствующего:

— Джеймс Пеннер, главный инженер и гражданский глава проекта.

Пеннер оказался коренастым человеком со смуглым лицом, глубоко посаженными темными глазами и толстой шеей. На нем была темная рубашка с открытым воротом и без всяких знаков различия.

Лейтенант Невски отсалютовал и вышел. Командующий подождал, пока он закроет дверь, и сказал:

— Поскольку мы остались вчетвером, перейдем к делу.

— Вчетвером и с кошкой, — заметил Дэвид, гладя котенка, который потягивался, выпуская коготки, на столе. — Это та же кошка, что мы видели вчера?

Командующий нахмурился.

— Может быть. А может, и нет. У нас на спутнике их несколько. Однако, я полагаю, мы собрались не для того, чтобы говорить о домашних животных.

Старр ответил:

— Напротив, командующий. Я не зря выбрал для начала эту тему. Вы помните наше домашнее животное, сэр?

— Ваше венерианское существо? — с неожиданной теплотой спросил командующий. — Помню. Это… — Он смущенно смолк, не понимая, что могло вызвать его неожиданный энтузиазм.

— Маленькое венерианское существо, — сказал Дэвид, — обладает особыми свойствами. Оно отыскивает эмоции. Оно может передавать эмоции. И даже навязывать их.

Глаза командующего широко раскрылись, но Пеннер хрипло заметил:

— Я слышал об этом эффекте, член Совета. Были слухи, до смешного наивные.

— Это вовсе не смешно. Это правда. В сущности, командующий Донахью, на этом совещании я собирался просить вас организовать мне встречу с каждым участником проекта в присутствии венлягушки. Мне нужно было проанализировать эмоции людей.

Командующий удивленно спросил:

— Что бы это вам дало?

— Может быть, ничего. Но я хотел попробовать.

Вмешался Пеннер:

— Хотели попробовать? Вы использовали прошедшее время, член Совета Старр.

Дэвид серьезно посмотрел на двух высших руководителей проекта.

— Моя венлягушка мертва.

Верзила яростно добавил:

— Ее убили сегодня утром.

— Кто ее убил? — спросил командующий.

— Мы не знаем.

Командующий откинулся в кресле.

— Значит, ваше расследование откладывается, поскольку это существо невозможно заменить.

Старр ответил:

— Ждать не будем. Сам факт этой смерти сказал мне очень многое, и ситуация становится все более серьезной.

— Что вы этим хотите сказать?

Все смотрели на Дэвида. Даже Верзила удивленно смотрел на него.

Он сказал:

— Я вам говорил, что венлягушка способна навязывать эмоции. Вы сами, командующий Донахью, испытали это. Вспомните, что вы почувствовали, впервые увидев вчера венлягушку. Вы находились в напряженном состоянии, но когда вы увидели венлягушку… что вы почувствовали?

— Мне это существо понравилось, — командующий смолк.

— А почему? Попробуйте ответить сейчас.

— Не знаю. Уродливое создание.

— Но оно вам понравилось. Вы с этим ничего не могли сделать. Вы могли бы причинить ему вред?

— Вероятно, нет.

— Я уверен, что не смогли бы. Никто испытывающий эмоции этого бы не сделал. Но кто-то сделал. Кто-то убил.

Пеннер спросил:

— Вы можете объяснить этот парадокс?

— Очень легко. Убил тот, кто не испытывает эмоций. Такого человека нет. Но робот эмоций не испытывает. Предположим, на Юпитере-9 находится робот, механический человек.

— Гуманоид? — взорвался командующий Донахью. — Невозможно. Они есть только в волшебных сказках.

Старр сказал:

— Вероятно, командующий, вы не осведомлены, какого искусства достигли сирианцы в сооружении роботов. Они могли бы использовать одного из участников проекта, верного человека, в качестве модели; соорудить робота с его внешностью и подменить этого человека. Такой гуманоидный робот обладал бы особыми свойствами, которые превращают его в идеального шпиона. Он может, например, видеть в темноте или сквозь материю. И, конечно, с помощью встроенного передатчика сможет передавать информацию в субэфире.

Командующий покачал головой.

— Нелепо. Человек может легко убить венлягушку. Если он в отчаянном положении, страх победит… умственное воздействие этого существа. Вы об этом подумали?

— Да, — ответил Дэвид. — Но почему человек может оказаться в таком отчаянном положении, чтобы убить безвредную венлягушку? Самая очевидная причина — венлягушка представляет для него серьезную опасность, она совсем не безвредна. Единственная опасность со стороны венлягушки связана с ее способностью воспринимать и передавать эмоции убийцы. Возможно, эти эмоции сразу покажут, что убийца шпион.

— Но как это может быть? — спросил Пеннер.

Старр повернулся и взглянул на него.

— А что, если у нашего убийцы вообще нет эмоций? Разве человек, не испытывающий эмоций, не будет сразу раскрыт как робот?.. Или посмотрим с другой стороны. Зачем убивать венлягушку? Он незаметно проник в наше помещение, застал одного из нас в душе, другого у интеркома, оба мы ничего не подозревали, не были готовы. Почему он убил не нас, а маленькую венлягушку? Почему не убил и нас, и венлягушку?

— Вероятно, не было времени, — сказал командующий.

— Возможна другая, более правдоподобная причина, — сказал Дэвид. — Вы знаете о Трех законах роботехники, правилах поведения, которым следует любой робот?

— В общих чертах знаю, — ответил командующий. — Но процитировать не смог бы.

— Я могу, — сказал Старр. — И, с вашего разрешения, сделаю это: они имеют прямое отношение к делу. Первый закон: робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред. Второй закон: робот должен повиноваться командам, которые дает ему человек, кроме тех случаев, когда эти команды противоречат Первому закону. Третий закон: робот должен заботиться о своей безопасности постольку, поскольку это не противоречит Первому и Второму законам.

Пеннер кивнул.

— Ну хорошо, член Совета, что же это доказывает?

— Роботу можно приказать убить венлягушку, потому что она животное. При этом он рискует своим существованием — Третий закон, но подчиняется приказу — Второй закон. Но ему нельзя приказать убить Верзилу или меня, потому что мы люди, а Первый закон превыше всех остальных. Человек убил бы и нас, и венлягушку; робот убивает только венлягушку. Все указывает в одном направлении, командующий.

Командующий надолго задумался, сидя неподвижно; морщины на его лице углубились. Потом он сказал:

— Что же вы предлагаете делать? Просветить всех участников проекта рентгеном?

— Нет, — сразу ответил Дэвид. — Это не так просто. Успешный шпионаж происходит повсюду. Если здесь есть гуманоидный робот, такие же роботы есть, по-видимому, и в других местах. Нам нужно захватить их как можно больше; всех, если сумеем. Если мы слишком открыто схватим одного, остальных могут тут же убрать и использовать в другое время.

— Но что же вы предлагаете?

— Действовать не торопясь. Мы заподозрили существование робота. Есть способы заставить его выдать себя. И начинаю я не с пустого места. Например, командующий, я знаю, что вы не робот, поскольку вчера тестировал ваши эмоции. В сущности, я сознательно рассердил вас, чтобы проверить свою венлягушку, и прошу у вас за это прощения.

Лицо командующего приобрело лиловый оттенок.

— Я робот?!

— Я сказал, что только испытывал свою венлягушку.

Пеннер сухо заметил:

— Но во мне вы не уверены, член Совета. Я вашу венлягушку не видел.

— Совершенно верно, — ответил Старр. — С вас подозрение не снято. Снимите рубашку!

— Что? — негодующе воскликнул Пеннер. — Зачем?

Дэвид спокойно ответил:

— Подозрение с вас только что снято. Робот просто выполнил бы приказ.

Командующий стукнул кулаком по столу.

— Прекратите! Это должно кончиться немедленно! Я не позволю вам испытывать своих людей любым способом. У меня есть задание, член Совета Старр: мне нужно поднять в космос аграв-корабль, и я подниму его. Моих людей неоднократно проверяли, они чисты. Ваша история с роботом — нелепая выдумка, и я не собираюсь ее дальше слушать. Я сказал вам вчера, Старр, что не хочу вашего появления на спутнике. Вы мешаете моим людям, беспокоите их. Вы сочли возможным вчера оскорбить меня. Теперь говорите, что просто проверяли свое животное, но от этого оскорбление не становится меньшим. Я не чувствую желания сотрудничать с вами и не буду этого делать. Сейчас я вам скажу, что сделаю. Я прерву всякую связь с Землей. Объявлю на Юпитере-9 чрезвычайное положение. С этого момента я военный диктатор Юпитера-9. Вы поняли?

Глаза Старра чуть сузились.

— Как член Совета Науки, я старше вас по должности.

— А как вы намерены этим воспользоваться? Мои люди подчиняются мне, они уже получили приказы. Если вы попытаетесь что-нибудь сделать, вас арестуют, и вы не сможете ни словом, ни делом помешать мне.

— А каковы эти приказы?

— Завтра, в шесть часов по стандартному солнечному времени, первый экспериментальный аграв-корабль отправится в полет с Юпитера-9 на Юпитер-1, то есть на Ио, — сказал командующий Донахью. — После нашего возвращения — после, член Совета Старр, и ни на одну минуту раньше — вы сможете продолжить свое расследование. И если свяжетесь с Землей и потребуете трибунала, я готов.

Командующий Донахью смотрел на Старра.

Дэвид спросил у Пеннера:

— Корабль готов?

— Да.

Донахью презрительно сказал:

— Мы вылетаем завтра. Ну, член Совета Старр, вы подчинитесь или я должен приказать арестовать вас?

Последовала напряженная тишина. Верзила буквально затаил дыхание. Командующий сжимал и разжимал кулаки, нос его побелел и заострился. Пеннер медленно достал из кармана рубашки жевательную резинку, разорвал пластифолевую оболочку и сунул резинку в рот.

Дэвид хлопнул в ладоши, откинулся в кресле и сказал:

— Рад буду сотрудничать с вами, командующий.

Глава 8 Слепота

Верзила мгновенно рассердился.

— Счастливчик! Ты позволишь им запретить тебе вести расследование?

Тот ответил:

— Не совсем. Мы будем находиться на борту аграв-корабля и там продолжим расследование.

— Нет, сэр, — отрезал командующий. — Вас на борту не будет. Ни на минуту.

Дэвид спросил:

— А кто будет на борту, командующий? Вы сами, вероятно?

— Да, я. И Пеннер как главный инженер. Два моих офицера, пять инженеров и пять обычных членов экипажа. Все отобраны заранее. Мы с Пеннером — как главы проекта; пять инженеров — вести корабль; остальные — в знак благодарности за службу.

Старр задумчиво спросил:

— Что за служба?

Вмешался Пеннер, сказав:

— Лучший пример того, о чем говорит командующий, это Гарри Норрич, который…

Верзила застыл от удивления.

— Это тот слепой парень?

— Вы знаете его? — спросил Пеннер.

— Познакомились вчера вечером, — объяснил Счастливчик.

— Норрич здесь с самого начала проекта, — продолжал Пеннер. — Потерял зрение, бросившись между двумя контактами, чтобы не дать полю свернуться. Пять месяцев провел в больнице: не удалось восстановить только зрение. Если бы не его храбрость, из спутника вырвало бы кусок размером с гору. Он спас жизни двухсот человек и сам проект: серьезный несчастный случай в самом начале строительства сделал бы невозможными дальнейшие ассигнования со стороны Конгресса. Это и дало ему место в первом полете аграв-корабля.

— Жаль, что он не сможет близко увидеть Юпитер, — сказал Верзила. Но тут глаза его сузились. — А как он будет передвигаться по кораблю?

— Мы, конечно, возьмем с собой и Мэтта, — ответил Пеннер. — Очень воспитанная собака.

— Это все, что мне нужно знать, — горячо сказал Верзила. — Если вы берете с собой собаку, можете взять и нас со Старром.

Командующий Донахью нетерпеливо взглянул на часы. Положил руки на стол и сделал вид, будто собирается встать.

— Мы закончили, джентльмены.

— Не совсем, — сказал Счастливчик. — Нужно выяснить один небольшой вопрос. Верзила выразился грубовато, но он совершенно прав. Мы с ним будем на аграв-корабле в момент старта.

— Нет, — ответил Донахью. — Это невозможно.

— Неужели добавочная масса двух человек так затруднит управление кораблем?

Пеннер рассмеялся.

— Да мы можем прихватить с собой гору.

— Может, не хватает места?

Командующий с открытой неприязнью смотрел на Дэвида.

— Я не собираюсь объяснять вам причины. Вы не полетите, потому что таково мое решение. Ясно?

В глазах его мелькнул мстительный огонек, и Старру нетрудно было догадаться, что он сводит счеты за прием на борту «Метеора».

Дэвид спокойно сказал:

— Вам лучше взять нас с собой, командующий.

Донахью сардонически улыбнулся.

— Почему? Иначе меня освободят от должности по приказу Совета Науки? Вы не сможете связаться с Землей до моего возвращения; а потом пусть освобождают.

— Мне кажется, вы не все продумали, командующий, — сказал Старр. — Вас освободят от должности приказом, имеющим обратную силу. Заверяю вас, так и будет сделано. Во всех документах будет сообщаться, что первый полет аграв-корабль совершил не под вашей командой, а под командой вашего преемника. Будет сделано официальное сообщение, что вы на борту не находились.

Командующий Донахью побледнел. Он встал; на мгновение показалось, что он бросится на Старра.

Тот спросил:

— Ваше решение, командующий?

Голос Донахью казался неестественным:

— Вы полетите.

Остаток дня Дэвид провел в архиве, изучая досье людей, занятых в проекте, а Верзилу под присмотром Пеннера водили из лаборатории в лабораторию и от одного испытательного стенда к другому.

Только после ужина, вернувшись в свои помещения, они остались наедине. То, что Старр молчал, было неудивительно: он никогда не отличался разговорчивостью; но между глаз его пролегла маленькая складка. Верзила знал, что это признак сосредоточенности.

Он спросил:

— Есть какие-нибудь успехи?

Дэвид покачал головой.

— Должен признаться, ничего интересного.

Он прихватил с собой из библиотеки книгофильм, и Верзила разглядел название: «Современная роботехника». Счастливчик начал методично просматривать фильм.

Верзила нетерпеливо заерзал.

— Ты будешь смотреть его до конца?

— Боюсь, что да, Верзила.

— Ничего, если тогда я пойду к Норричу?

— Иди. — Старр на мгновение оторвался от фильма и снова склонился к нему. Руки его были скрещены на груди.

Верзила закрыл за собой дверь и на мгновение остановился. Он слегка нервничал. Он знал, что сначала нужно бы обсудить с Дэвидом, но искушение…

Он сказал себе: «Я ничего не собираюсь делать. Просто кое-что проверю. Если я ошибся, значит, ошибся, и ни к чему беспокоить Счастливчика. Но если я прав, то у меня будет что ему сказать».

Он позвонил, дверь сразу открыли. Норрич — его слепые глаза были направлены на дверь — сидел за столом с шахматной доской и необычными фигурами.

Он сказал:

— Да?

— Это Верзила, — сказал маленький марсианин.

— Верзила! Входите. Садитесь. Член Совета Старр с вами?

Дверь закрылась, и Верзила осмотрел ярко освещенную комнату. Губы его сжались.

— Он занят. А с меня хватит на сегодня аграва. Меня водил доктор Пеннер, но я вряд ли что понял.

Норрич улыбнулся.

— Вы не один такой, но, если отбросить математику, основной принцип понять нетрудно.

— Да? Не хотите ли объяснить? — Верзила сел в большое кресло и принялся рассматривать верстак Норрича. Под ним лежал Мэтт, положив голову на лапы и не отрывая взгляда от Верзилы.

«Пусть себе говорит, — думал Верзила. — Пусть говорит, а я найду возможность».

— Ну, слушайте, — сказал Норрич. Он взял одну круглую фигуру. — Тяготение есть одна из форм энергии. Вот такой предмет, какой я держу, находится под действием гравитационного поля; если ему не дать двигаться, говорят, что он обладает потенциальной энергией. Если я его выпущу, эта потенциальная энергия преобразуется в движение — это называется кинетической энергией. Под действием поля тяготения он будет падать все быстрее и быстрее. — Он выпустил фигуру, и та упала.

— Пока — бах! — сказал Верзила.

Фигура ударилась о пол и откатилась.

Норрич наклонился, как будто хотел ее подобрать, но потом сказал:

— Не достанете ли ее, Верзила? Я не уверен, куда она откатилась.

Верзила сдержал свое разочарование. Он поднял фигуру и дал ее Норричу.

Тот сказал:

— До недавнего времени это была единственная возможность преобразования потенциальной энергии — превращение ее в кинетическую. Конечно, и кинетическую энергию можно использовать. Например, водопад Ниагара производит электричество, но это совсем другое дело. В космосе гравитация вызывает только движение. Возьмем систему спутников Юпитера. Мы на Юпитере-9, на краю системы. В пятнадцати миллионах миль от центра. По отношению к Юпитеру мы обладаем гигантским количеством потенциальной энергии. Если мы попытаемся перебраться на Юпитер-1 — спутник Ио, который всего в двухстах восьмидесяти пяти тысячах миль от Юпитера, мы должны будем падать много миллионов миль. При этом мы приобретем огромную скорость, и, чтобы этого не случилось, нам пришлось бы с помощью гиператомного двигателя замедлять движение, направляя импульс в противоположную сторону. Для этого нужно очень много энергии. И если мы хоть немного промахнемся, то будем продолжать падать — в сторону вполне конкретного места, к самому Юпитеру. А это означает верную смерть. Даже если мы благополучно приземлимся на Ио, возникает проблема возвращения на Юпитер-9: нам придется подниматься на миллионы миль, преодолевая чудовищное притяжение Юпитера. Чтобы совершать полеты меж спутниками Юпитера, нужна очень большая энергия.

— А аграв? — спросил Верзила.

— Ага! Это совсем другое дело. С помощью конвертера аграва потенциальная энергия может превращаться в другие виды энергии, помимо кинетической. В аграв-коридоре, например, сила тяготения в одном направлении используется для поддержания гравитационного поля в другом направлении. Люди, двигающиеся в одном направлении, снабжают энергией тех, кто движется в противоположном. Таким образом, пользуясь этой энергией, вы падаете, но ваша скорость не растет. Вы можете даже передвигаться со скоростью, меньшей скорости падения. Понятно?

Верзила не был в этом уверен, но сказал:

— Продолжайте.

— В космосе все по-другому. Тут нет второго поля тяготения, куда можно переместить энергию. Энергия преобразуется в гиператомное поле и запасается. Таким образом, корабль может переместиться от Юпитера-9 на Ио с любой скоростью, меньшей скорости падения, и при этом ему не нужна энергия для замедления. Вообще никакая энергия не нужна, за исключением той, которая используется для уравнивания скорости с орбитальной скоростью Ио. И полная безопасность, так как корабль все время под контролем. В случае необходимости тяготение Юпитера может быть совсем нейтрализовано. Возвращение на Юпитер-9, конечно, требует энергии. Это обязательно. Но теперь можно использовать энергию, запасенную в конденсаторах гиператомного поля. Энергия гравитационного поля Юпитера теперь будет выталкивать вас из его поля.

Верзила сказал:

— Звучит неплохо. — Он поерзал в кресле. Так он ни к чему не придет. Неожиданно он спросил:

— Что это у вас на столе?

— Шахматы, — ответил Норрич. — Играете?

— Немного, — признался Верзила. — Меня научил Счастливчик, но с ним играть неинтересно. Он всегда выигрывает. — И небрежно спросил: — А вы как играете вшахматы?

— Будучи слепым?

— Гм…

— Ничего. Я не обижаюсь… Объяснить легко. Доска намагничена, фигуры из легкого металлического сплава, они не упадут и не сдвинутся, если я их случайно задену. Попробуйте, Верзила.

Верзила взялся за одну фигуру. Она подавалась так, будто застряла в густом сиропе, потом высвободилась.

— И вы видите, — продолжал Норрич, — что это не совсем обычные шахматные фигуры.

— Больше похоже на шашки, — согласился Верзила.

— Это чтобы я их не сбивал. Но они не совсем плоские. На них вырезаны рисунки, которые я легко могу нащупать. С другой стороны, они напоминают обычные шахматные фигуры, и те, кто играет со мной, привыкают в считаные минуты. Посмотрите сами.

Действительно, Верзила понял легко. Круг с выступами, очевидно, ферзь, крест в центре другой фигуры — король. Шашки с параллельными наклонными черточками — слоны, квадрат — ладья, заостренные конские уши — кони, а круглые шашки без рисунка — пешки.

Верзила почувствовал, что зашел в тупик.

— А что вы сейчас делали? Играли с собой?

— Нет, решал задачу. Фигуры расставлены таким образом, что есть один и только один способ выигрыша белых в три хода, и я пытаюсь найти этот способ.

Верзила неожиданно спросил:

— А как вы отличаете белых от черных?

Норрич рассмеялся.

— Приглядитесь внимательней. У белых фигур канавки по краю, у черных нет.

— Ага. Значит, вы просто запоминаете расположение фигур?

— Это нетрудно, — ответил Норрич. — Может показаться, что для этого нужна фотографическая память, на самом же деле мне просто нужно каждый раз проводить рукой по доске. Заметьте, что клетки тоже разделены канавками.

Верзила дышал с трудом. Он забыл о квадратах доски: они действительно были разделены бороздками. Ему казалось, что он сам ведет шахматную партию и проигрывает.

— Не возражаете, если я посмотрю? — спросил он. — Может, найду нужный ход.

— Пожалуйста, — ответил Норрич. — Может, подскажете. Я сижу уже с полчаса и начинаю злиться.

Наступило молчание. Немного погодя Верзила встал; тело его было напряжено, он старался двигаться совершенно бесшумно. Одним движением достал из кармана фонарик и подошел к стене. Норрич не менял своей позы над доской. Верзила бросил быстрый взгляд на Мэтта. Собака тоже не шевелилась.

Верзила поднял руку и, сдерживая дыхание, бесшумно выключил свет. Мгновенно стало абсолютно темно.

Верзила помнил, в каком направлении находится Норрич. Он посветил фонариком, услышал негромкий топот, а потом удивленный и слегка недовольный голос Норрича:

— Зачем вы выключили свет, Верзила?

— Вы себя выдали! — торжествующе закричал Верзила. Он осветил фонариком широкое лицо Норрича. — Вы совсем не слепы, вы шпион.

Глава 9 Аграв-корабль

Норрич воскликнул:

— Не знаю, что вы делаете, но, ради космоса, не делайте резких движений: Мэтт может броситься на вас!

— Вы хорошо знаете, что я делаю, — ответил Верзила, — потому что видите: на вас направлено игольное ружье. Вы, наверно, слышали, что я стреляю метко. Если ваша собака сделает шаг ко мне, я ее прикончу.

— Не трогайте Мэтта. Пожалуйста!

Верзилу смутила боль в голосе Норрича. Он сказал:

— Пусть сидит спокойно, и я его не трону. Мы увидимся со Старром. И если встретим кого-нибудь в коридоре, не говорите ничего, кроме «Добрый вечер». Я иду сразу за вами.

Норрич сказал:

— Я не могу идти без Мэтта.

— Можете, — ответил Верзила. — Всего пять шагов по коридору. Даже если вы и в самом деле слепы, сможете пройти. Ведь головоломки собирать можете?

При звуке открывшейся двери Дэвид оторвался от книгофильма и поднял голову.

— Добрый день, Норрич. Где Мэтт?

Верзила заговорил, прежде чем Норрич ответил:

— Мэтт в комнате Норрича, и Норричу он не нужен. Пески Марса, Счастливчик, Норрич слеп не больше нас с тобой!

— Что?

Норрич начал:

— Ваш друг ошибается, мистер Старр. Я хочу сказать…

Верзила выпалил:

— Заткнитесь! Я буду говорить, а вы ответите, когда вас попросят.

Старр сложил руки.

— Если не возражаете, мистер Норрич, я хотел бы послушать, что хочет сказать Верзила. И, кстати, Верзила, убери ружье.

С недовольным выражением лица Верзила послушался. Он сказал:

— Понимаешь, Счастливчик, я с самого начала заподозрил этого подонка. Эти головоломки заставили меня призадуматься. Он слишком хорошо с ними справляется. Я сразу подумал, что он и есть шпион.

— Вы вторично называете меня шпионом! — воскликнул Норрич. — Я этого не потерплю.

— Слушай, Дэвид, — продолжал Верзила, не обращая внимания на слова Норрича, — очень хитро придумано: его считают слепым. Он может увидеть все, что захочет, и никто не подумает, что он видит. От него не будут скрываться. Не будут ничего прятать. Он может смотреть прямо на самый важный документ, а они подумают: «Это всего лишь бедняга Норрич. Он ничего не видит». Больше того, о нем вообще не подумают. Пески Марса, для шпиона это просто отличное укрытие.

Норрич с каждым моментом выглядел все более удивленным.

— Но я действительно слеп. А что касается головоломок и шахмат, я объяснил…

— Конечно, объяснили, — презрительно ответил Верзила. — Вы уже много лет объясняете. А почему вы сидите в своей комнате в одиночестве и при свете? Когда я с полчаса назад вошел, Дэвид, свет горел. Он не зажег его для меня. Выключатель слишком далеко от него. Почему?

— А почему бы и нет? — ответил Норрич. — Мне все равно, но я сижу при свете для удобства тех, кто ко мне приходит, как вы.

— Ну хорошо, — сказал Верзила, — он может всему придумать объяснение: как играть в шахматы, как различать фигуры — все. Однажды он чуть не забылся. Уронил фигуру и наклонился, чтобы подобрать ее, но вовремя опомнился и попросил меня подобрать.

— Обычно я по звуку определяю, куда что-нибудь упало. Но фигура покатилась.

— Давайте объясняйте, — сказал Верзила. — Это вам не поможет, потому что одно вы объяснить не сможете. Счастливчик, я решил проверить его. Хотел тихонько выключить свет и посветить ему в глаза фонариком. Если он не слеп, то подпрыгнет или мигнет — как-нибудь себя выдаст. Я был уверен, что прижму его. Но мне даже и этого не понадобилось. Как только я выключил свет, бедняга забылся и спросил: «Зачем вы выключили свет?..» Но откуда он знал, что я выключил свет? Откуда?

— Но… — начал Норрич.

Верзила продолжал:

— Он может на ощупь различать шахматные фигуры и собирать головоломки и все прочее, но определить на ощупь, светло или нет, нельзя. Он должен это видеть.

Дэвид сказал:

— Я думаю, пора предоставить слово мистеру Норричу.

Норрич ответил:

— Благодарю вас. Я слеп, член Совета, но моя собака не слепа. Когда я вечером выключаю свет, для меня это безразлично, но для Мэтта это сигнал ложиться спать, и он отправляется на свою подстилку. Я слышал, как Верзила на цыпочках подошел к стене в направлении выключателя. Он старался двигаться беззвучно, но человек, который слеп уже пять лет, слышит и шаги на цыпочках. Когда он остановился, я услышал, как Мэтт направился в свой угол. Не нужно быть очень умным, чтобы понять, что случилось. Верзила стоял у выключателя, а Мэтт направился спать. Очевидно, Верзила выключил свет.

Инженер повернул свое искаженное ненавистью лицо вначале в сторону Верзилы, потом Старра, как будто ожидал ответа.

Дэвид сказал:

— Да, понимаю. Похоже, мы должны извиниться перед вами.

Маленькое лицо Верзилы несчастно сморщилось.

— Но, Счастливчик…

Тот покачал головой.

— Оставь, Верзила! Никогда не цепляйся за теорию, если она не подтверждается. Надеюсь, вы поймете, мистер Норрич, что Верзила делал только то, что считал своим долгом.

— Я хотел бы, чтобы он сначала задавал вопросы, а потом действовал, — холодно ответил Норрич. — Я могу идти? Не возражаете?

— Пожалуйста. Но у меня официальная просьба: никому не рассказывайте о происшедшем. Это очень важно.

Норрич ответил:

— Вообще-то это похоже на арест без законных оснований, но пусть. Не буду об этом говорить. — Он направился к двери, безошибочно отыскал сигнальную плиту и вышел.

Верзила сразу же повернулся к другу.

— Это хитрость? Ты не должен был выпускать его.

Старр оперся подбородком на руку; его спокойные карие глаза были задумчивы.

— Нет, Верзила, он не тот человек, которого мы ищем.

— Не может быть. Даже если он слеп, по-настоящему слеп, это довод против него. Ну, конечно, Счастливчик. — Верзила приходил все в большее возбуждение. — Он мог подойти к венлягушке, мог убить ее, не видя.

Дэвид покачал головой.

— Нет, Верзила. Воздействие венлягушки на мозг не зависит от зрения. Это прямой мозговой контакт. Обойти этот факт мы не можем. — Он медленно сказал: — Это мог сделать только робот. Только. А Норрич не робот.

— А это ты откуда знаешь?.. — Верзила смолк.

— Я вижу, ты сам ответил на свой вопрос. Мы чувствовали его эмоции при первой встрече, когда венлягушка была жива. У него есть эмоции, значит, он не робот и не тот, кого мы ищем.

Но на лице у Старра было выражение глубокой тревоги, он отшвырнул в сторону книгу по роботехнике, будто отчаялся найти в ней помощь.

Первый аграв-корабль назвали «Спутник Юпитера», и он не был похож на корабли, виденные Старром. Размером с роскошный космический лайнер, но жилые помещения очень тесные, потому что девять десятых объема корабля занимали аграв-конвертер и конденсаторы гиператомного поля. От середины корабля отходили изогнутые лопасти, напоминавшие крылья летучей мыши. Пять в одну сторону, пять — в другую. Всего десять.

Дэвиду объяснили, что эти лопасти разрезают силовые линии гравитационного поля и превращают энергию тяготения в гиператомную. Очень прозаично, но они придавали кораблю зловещий вид.

Корабль стоял в огромном колодце, выкопанном в теле Юпитера-9. Крышка из сверхпрочного бетона отошла, и теперь в колодце была обычная для Юпитера-9 сила тяжести и обычное отсутствие атмосферы.

Почти весь персонал проекта, около тысячи человек, собрался в природном амфитеатре. Старру никогда не приходилось видеть одновременно столько людей в космических костюмах. Царило вполне естественное возбуждение; оно иногда проявлялось в возне, насколько это возможно при низкой силе тяжести.

Старр мрачно подумал: «И один из этих людей в космических костюмах вовсе не человек».

Но который? Как это определить?

Командующий произнес короткую речь; все слушали, охваченные волнением; Счастливчик, глядя на Юпитер, увидел рядом с ним огонек, не звезду, но полумесяц толщиной в ноготь, такой маленький, что его с трудом можно было рассмотреть. Если бы на Юпитере-9 была атмосфера, а не вакуум, полумесяц превратился бы в светлое пятнышко.

Старр знал, что это Ганимед, Юпитер-3, самый большой спутник Юпитера, луна, достойная гигантской планеты. Она втрое больше земной Луны, больше планеты Меркурий. Она почти с Марс размером. Когда построят флот аграв-кораблей, Ганимед быстро займет важное место среди миров Солнечной системы.

Командующий Донахью хриплым от волнения голосом провозгласил название корабля, и все собравшиеся группами по пять-шесть человек ушли под поверхность через многочисленные шлюзы.

Остались лишь те, кто полетит на «Спутнике Юпитера». Один за другим они поднялись на корабль. Первым — Донахью.

Дэвид и Верзила поднимались последними. Когда они вошли, командующий Донахью недружелюбно отвернулся от них.

Верзила наклонился к Счастливчику и прошептал:

— Ты заметил, Ред Саммерс на борту.

— Знаю.

— Это тот, кто пытался тебя убить.

— Знаю, Верзила.

Корабль поднимался величественно, медленно. Поверхностная сила тяжести на Юпитере-9 составляет одну восемнадцатую земной, и, хотя вес корабля все же достигал сотен тонн, не он был причиной этой медлительности. Даже если бы силы тяжести совсем не было, корабль оставался материальным и сохранял всю инерцию. Его было бы так же трудно привести в движение или же изменить направление движения, если он его начал.

Вначале медленно, потом все быстрее и быстрее колодец уходил вниз. Юпитер-9 съежился и превратился на экране в неровную серую скалу. Черное небо заполнилось созвездиями, Юпитер казался ярким шаром.

Подошел Джеймс Пеннер и положил руки на плечи Старру и Верзиле.

— Не хотите ли заглянуть в мою каюту? В смотровой рубке пока ничего не предвидится. — Он широко улыбался, жилы на его мощной шее, казавшейся продолжением головы, натянулись.

— Спасибо, — ответил Дэвид, — вы очень добры.

— Ну, командующий вас уж точно не пригласит, и остальные побаиваются. Не хочу, чтобы вам было одиноко. Путь у нас долгий.

— А вы меня не опасаетесь, мистер Пеннер? — сухо спросил Счастливчик.

— Конечно, нет. Вы ведь меня проверили, и я выдержал испытание.

Втроем они едва вместились в маленькую каюту Пеннера. Ясно, что на первом аграв-корабле жилые помещения выкраивались, насколько позволяла инженерная изобретательность. Пеннер открыл три банки концентрированного рациона — обычная пища в космосе. Дэвид и Верзила чувствовали себя почти что дома: запах разогреваемой пищи, ощущение сомкнувшихся вокруг стен, за которыми — бесконечная пустота пространства, постоянный гул гиператомных двигателей, превращающих полевую энергию в импульс.

Если бы древняя вера в «музыку сфер» подтвердилась, ею было бы гудение гиператомных двигателей — основа космических полетов.

Пеннер сказал:

— Мы превысили скорость убегания Юпитера-9; теперь можно не опасаться, что упадем на его поверхность.

— Значит, мы в свободном падении к Юпитеру, — заметил Счастливчик.

— Да, и падать предстоит пятнадцать миллионов миль. Как только наберем достаточную скорость, включим аграв.

Говоря это, он достал из кармана часы — большой диск блестящего бесцветного металла. Нажал на выступ, и на поверхности появились светящиеся цифры. Их окружала белая полоска, она постепенно покраснела, потом снова стала белой.

Дэвид спросил:

— Мы так скоро переходим на аграв?

— Да, — ответил Пеннер. Он положил часы на стол, и все принялись молча есть.

Пеннер снова поднял часы.

— Чуть меньше минуты. Все действует автоматически. — Хотя главный инженер говорил спокойно, рука, которой он держал часы, чуть дрожала. — Сейчас, — сказал Пеннер, и наступила тишина. Полная тишина.

Прекратился гул гиператомных двигателей. Теперь вся энергия, освещавшая корабль, поддерживавшая на нем псевдогравитацию, исходила от поля тяготения Юпитера.

— Точно! — сказал Пеннер. — Прекрасно! — Он убрал часы, и на его лице появилась широкая улыбка облегчения. — Теперь мы на настоящем аграв-корабле.

Старр тоже улыбался.

— Поздравляю. Я рад находиться на борту.

— Представляю себе. Вы этого усиленно добивались. Бедный Донахью.

Дэвид серьезно сказал:

— Мне жаль, что пришлось так надавить на командующего, но у меня не было выбора. Так или иначе я должен был оказаться на борту.

Глаза Пеннера сузились от его серьезного тона.

— Должны были?

— Да! Мне кажется несомненным, что на борту корабля находится и шпион, которого мы ищем.

Глава 10 Во внутренностях корабля

Пеннер пораженно смотрел на Старра. Потом спросил:

— Почему вы так считаете?

— Сирианцам нужно знать, как работает корабль. Если их метод шпионажа надежен — а до сих пор так и было, — почему не продолжить и на борту корабля?

— Вы хотите сказать, что один из четырнадцати человек на борту «Спутника Юпитера» робот?

— Совершенно верно.

— Но этих людей отобрали давно.

— Сирианцы должны знать способ отбора, как знают все остальное относительно проекта. Они сумели добиться, чтобы их гуманоидный робот попал в число отобранных.

— Вы очень высоко их оцениваете, — сказал Пеннер.

— Согласен, — ответил Счастливчик. — Но есть и альтернатива.

— Какая?

— Гуманоидный робот пробрался на борт зайцем.

— Маловероятно, — сказал Пеннер.

— Однако возможно. В суматохе перед речью командующего было легко проникнуть на борт. Я пытался наблюдать за кораблем, но это оказалось невозможно. Девять десятых корабля занимают механизмы, там достаточно места, чтобы спрятаться.

Пеннер не разделял его подозрений.

— Не так много места, как вы считаете.

— Но мы все же должны обыскать корабль. Вы это сделаете, доктор Пеннер.

— Я?

— Конечно. Как главный инженер, вы знаете корабль лучше других. Мы пойдем с вами.

— Подождите. Это бесцельное занятие.

— Если зайца не окажется, все равно мы кое-чего добьемся, доктор Пеннер. Мы сосредоточим внимание на тех, кто законно прошел на корабль.

— Только мы втроем?

Дэвид негромко ответил:

— А кому еще мы можем доверять? Ведь каждый может оказаться именно тем роботом, которого мы ищем. Не будем больше обсуждать это, доктор Пеннер. Поможете ли вы в поисках на корабле? Я прошу вас как член Совета Науки.

Пеннер неохотно встал.

— Вероятно, придется.

Они спустились по узкой шахте, ведущей на первый машинный уровень. Спускались, держась за скобы. Свет был приглушенный и непрямой, так что массивные машины не отбрасывали тени.

Было тихо. Ни малейший гул не сопровождал действие могучей энергии, запасавшейся здесь. Верзила, оглядываясь, приходил в смятение оттого, что не видел ничего знакомого: ничего не осталось от обычного оборудования космического корабля, такого, как их «Метеор».

— Все закрыто, — сказал он.

Пеннер кивнул и негромко ответил:

— Все, что возможно, действует автоматически. Мы должны были до минимума сократить потребность в людях.

— А как ремонт?

— Его не должно быть, — мрачно ответил инженер. — Все системы корабля задублированы, все обладают самоконтролем и самовосстанавливаются.

Пеннер двинулся вперед, в узкий проход, шел он медленно, как будто ежеминутно ожидал, что на него кто-то набросится.

Уровень за уровнем, методично продвигаясь от центрального ствола в стороны, Пеннер с уверенностью специалиста обходил все помещения.

Наконец они оказались на самом дне, у больших хвостовых двигателей, в которых гиператомные силы (когда корабль в обычном полете) рвутся назад, толкая корабль вперед.

Изнутри корабля двигатели выглядели как четыре огромных трубы, каждая вдвое толще человека, заканчивавшиеся бесформенным сооружением, — там размещаются гиператомные двигатели.

Верзила сказал:

— Трубы! Внутри!

— Нет, — ответил Пеннер.

— Почему? Робот может там спрятаться. Там открытый космос, но роботу все равно.

— Гиператомный толчок его бы уничтожил, а мы шли на гиператомных двигателях всего час назад, — сказал Старр. — Нет, двигатели исключаются.

— Что ж, — заметил Пеннер, — значит, в машинном отделении никого нет.

— Вы уверены?

— Да. Мы все осмотрели и двигались таким маршрутом, что невозможно было спрятаться и зайти нам за спину.

Голоса их отдавались слабым эхом в стволе.

Верзила сказал:

— Пески Марса, остается четырнадцать человек.

Счастливчик задумчиво ответил:

— Меньше. Трое из людей на корабле проявляли эмоции: командующий Донахью, Гарри Норрич и Ред Саммерс. Остается одиннадцать.

Пеннер сказал:

— Не забудьте меня. Я не подчинился приказу. Остается десять.

— Кстати, это интересный вопрос, — сказал Дэвид. — Вы разбираетесь в роботехнике?

— Я? — переспросил Пеннер. — В жизни своей не имел дела с роботами.

— В том-то все и дело, — сказал Старр. — Земляне изобрели позитронного робота и придумали большую часть усовершенствований, но, за исключением нескольких специалистов, земные инженеры не разбираются в роботехнике, потому что мы не используем роботов. В школе это не учат, на практике с этим не встречаются. Я сам знаю Три закона, но мало что еще. Командующий Донахью не смог даже процитировать Три закона. С другой стороны, сирианцы, у которых экономика насыщена роботами, должны разбираться в роботехнике во всех тонкостях. Вчера и сегодня я провел много времени, изучая книгофильм по современной роботехнике, который нашел в библиотеке. Кстати, это единственная книга в ней на эту тему.

— Ну и что? — спросил Пеннер.

— Для меня стало очевидно, что Три закона не так просты, как кажутся на первый взгляд… Кстати, идемте отсюда. На обратном пути можем вторично все осмотреть. — Говоря это, он шел по нижнему уровню и с живым интересом осматривался по сторонам.

Дэвид продолжал:

— Например, я мог бы подумать, что достаточно каждому человеку на корабле отдать нелепый приказ и посмотреть, будет ли он выполнен. Кстати, я вначале так и думал. Но это не совсем так. Оказывается, теоретически возможно так приспособить позитронный мозг, чтобы робот исполнял лишь те приказы, которые связаны с его непосредственными обязанностями. Приказы, противоречащие его обязанностям или не связанные с ними, тоже могут исполняться, но если отданы с использованием ключевых слов. Это шифр, с помощью которого человек, отдающий приказ, определяет себя. Таким образом, робот может управляться его истинным хозяином, а приказы других людей исполнять не будет.

Пеннер, взявшийся руками за опору, чтобы подниматься на следующий уровень, отпустил руки. Повернулся лицом к Старру.

— То есть, когда вы приказали мне снять рубашку и я не подчинился, это ничего не значит?

— Я говорю, доктор Пеннер, что это ничего не значит, потому что снятие рубашки не входит в ваши прямые обязанности, а мой приказ не был дан в нужной форме.

— Значит, вы обвиняете меня в том, что я робот?

— Нет. Маловероятно, чтобы вы им были. Сирианцы, подбирая кандидатуру человека для замещения роботом, вряд ли остановились бы на главном инженере. Чтобы выполнять работу главного инженера, робот должен хорошо знать проект аграва. Сирианцы не могли бы снабдить его этими знаниями. А если бы могли, у них не было бы необходимости в шпионаже.

— Спасибо, — мрачно сказал Пеннер, снова поворачиваясь к опорам, но тут прозвенел голос Верзилы.

— Подождите, Пеннер! — Маленький марсианин держал наготове в руке игольное ружье. Он сказал: — Минутку. Счастливчик, откуда мы знаем, что ему что-нибудь известно об аграве? Мы это только предполагаем. Он никаких знаний пока не проявил. Когда «Спутник Юпитера» перешел на аграв, где он был? Сидел с нами в своей каюте, вот где.

Дэвид ответил:

— Я думал об этом, Верзила, и в этом одна из причин, зачем я привел сюда Пеннера. Он явно знаком с оборудованием. Я следил за ним. Он не делал бы этого так уверенно, если бы не был специалистом.

— Устраивает это вас, марсианин? — со сдержанным гневом спросил Пеннер.

Верзила убрал игольное ружье, и Пеннер, ни слова не говоря, начал подниматься.

Они остановились на следующем уровне и вторично осмотрели его.

Пеннер сказал:

— Ну хорошо, остается десять человек: два офицера, четыре инженера, четверо рабочих. Что вы предполагаете делать дальше? Просветить их всех рентгеном? Что-нибудь такое?

Старр покачал головой.

— Слишком рискованно. Очевидно, сирианцы что-нибудь предприняли для защиты. Известно, что роботы могут передавать сообщения и выполнять тайные поручения. Но если человек задает вопрос правильным образом, робот обязан ответить. В таком случае сирианцы монтируют в робота взрывное устройство, которое действует тогда, когда робот должен выдать свою тайну.

— То есть если просветить робота рентгеном, он может взорваться?

— Очень вероятно. Его величайшая тайна — это его сущность, и он взорвется при малейшей опасности проверки, это сирианцы наверняка предусмотрели. — С сожалением Дэвид добавил: — На венлягушку они не рассчитывали; против нее защиты не было. Им пришлось приказать роботу убить венлягушку. Они сделали это, чтобы скрыть сущность робота, не уничтожая его.

— Но ведь робот, взрываясь, причинит вред окружающим. Разве это не нарушение Первого закона? — с ноткой сарказма спросил Пеннер.

— Нет. Ведь сам робот взрыв не контролирует. Взрыв является результатом определенного вопроса или действия, а не результатом действий самого робота.

Они поднялись на следующий уровень.

— И что вы собираетесь делать, член Совета? — спросил Пеннер.

— Не знаю, — откровенно ответил тот. — Робот должен каким-то образом себя выдать. Как бы ни приспосабливали робота, Три закона должны действовать. Надо только хорошо знать роботехнику, чтобы этим воспользоваться. Если бы только я мог заставить робота произвести какое-нибудь выдающее его действие, не активируя взрывное устройство; если бы можно было вызвать противоречие между Тремя законами, настолько сильное, чтобы парализовать робота; если бы…

Пеннер нетерпеливо прервал его:

— Если ждете от меня помощи, член Совета, то напрасно. Я уже сказал вам, что не разбираюсь в роботехнике. — Он неожиданно повернулся. — Что это?

Верзила тоже огляделся.

— Я ничего не заметил.

Пеннер молча протиснулся мимо них. Рядом с металлическими гигантами по обе стороны он казался карликом.

Он отошел в глубину, Счастливчик и Верзила последовали за ним. Пеннер сказал:

— Он может прятаться за очистителями. Я взгляну.

Старр, нахмурившись, смотрел на лес кабелей, которым заканчивался тупик.

— Мне кажется, тут никого нет, — сказал он.

— Нужно проверить, — напряженно ответил Пеннер. Он открыл щиток в ближайшей стене и осторожно просунул туда руку, оглядываясь через плечо.

— Не двигайтесь, — сказал он.

Верзила язвительно ответил:

— Тут никого нет.

Пеннер расслабился.

— Я это знаю. Я попросил вас не двигаться, потому что не хотел отрезать вам руку или ногу, включая силовое поле.

— Что за силовое поле?

— Я перегородил коридор силовым полем. Вы не сможете выйти. Перед вами все равно что стальная стена в три дюйма толщиной.

Верзила закричал:

— Пески Марса! Он робот! — Рука его взметнулась.

Пеннер тоже крикнул:

— Не стреляйте! Убейте меня — и вы отсюда не выйдете. — Он смотрел на них горящими глазами, согнув широкие плечи. — Помните, энергия может пройти через силовое поле, а материя нет, даже молекулы воздуха не пройдут. Вы заперты герметически. Убейте меня — и вы задохнетесь задолго до того, как вас отправятся искать.

— Я говорил, что он робот! — в отчаянии сказал Верзила.

Пеннер коротко рассмеялся.

— Вы ошибаетесь. Я не робот. Но если робот существует, то я знаю, кто он.

Глава 11 Вниз мимо спутников

— Кто? — сразу спросил Верзила.

Ответил Счастливчик:

— Очевидно, он считает, что один из нас.

— Спасибо! — сказал Пеннер. — Как вы объясните это? Вы говорили о зайцах — людях, тайно проникших на борт «Спутника Юпитера». Говорили о нервах! Но разве нет двух человек, которые силой проникли на борт? Разве я сам не был свидетелем этого? Вы двое!

— Совершенно верно, — заметил Старр.

— И вы привели меня вниз, чтобы иметь возможность осмотреть весь корабль. Вы занимали меня разговорами о роботах, надеясь, что я не замечу, как вы изучаете корабль, как под микроскопом.

Верзила сказал:

— У нас есть на это право. Это Дэвид Старр!

— Он говорит, что он Дэвид Старр. Если он член Совета, то может это доказать и знает как. Если бы я вовремя подумал, то потребовал бы доказательств до того, как вести вас сюда.

— Еще не поздно, — спокойно сказал Старр. — Вы хорошо видите на расстоянии? — Он поднял руку ладонью вперед и закатал рукав.

— Я ближе не подойду, — гневно ответил Пеннер.

Старр на это ничего не сказал. Он дал возможность говорить своему запястью. На внутренней стороне запястья, казалось, у него была обычная кожа, но ее обработали гормональными препаратами очень сложным способом. И теперь, отвечая на приказ его определенным образом выраженной воли, на коже появилось темное овальное пятно, постепенно ставшее черным. В нем маленькие желтые искорки образовали знакомый рисунок Большой Медведицы и Ориона.

Пеннер выдохнул, как будто кто-то выдавил силой воздух из его легких. Мало кто видел знак Совета, но с самого детства все знали о его существовании — это окончательное и неоспоримое подтверждение личности члена Совета Науки.

У Пеннера не оставалось выбора. Молча, неохотно он отключил силовое поле и отступил.

Верзила в гневе устремился к нему.

— Мне следовало бы разбить тебе голову, ты, кривой…

Счастливчик оттащил его.

— Забудь об этом, Верзила. У него такое же право подозревать нас, как у нас — его. Успокойся.

Пеннер пожал плечами.

— Мне казался логичным мой вывод.

— Согласен с вами. Думаю, теперь мы можем доверять друг другу.

— Может быть, — язвительно ответил главный инженер. — Вы установили свою личность. А как насчет этого малыша с громким голосом? Кто установит его личность?

Верзила нечленораздельно зафыркал, и Дэвид встал между ними.

— Я ручаюсь за него и принимаю на себя всю ответственность. А теперь предлагаю вернуться в каюту, прежде чем нас не начали искать. Все происшедшее, разумеется, строго конфиденциально.

И как будто ничего не случилось, они снова стали подниматься.

Им отвели каюту с двухъярусной кроватью и умывальником, из которого вода текла тонкой струйкой. В каюте больше ничего не было. Даже тесные спартанские помещения «Метеора» казались роскошью по сравнению с этим.

Верзила сидел на верхней постели, скрестив ноги, а Дэвид влажной губкой протирал шею и плечи. Разговаривали они шепотом, сознавая, что по другую сторону стены могут оказаться чьи-нибудь уши.

Верзила сказал:

— Послушай, Счастливчик, допустим, я займусь по очереди каждым на корабле. Ну, теми десятью, в ком мы не уверены. Буду задираться, обзову как-нибудь, все такое. Разве не ясно, что тот, кто меня не ударит, робот?

— Вовсе нет. Он может не захотеть нарушать дисциплину на корабле, или не захочет связываться с Советом Науки, или просто не такой человек, чтобы драться с тем, кто его меньше.

— Ну, Счастливчик? — Верзила немного помолчал, потом осторожно сказал: — Я вот все думаю: почему ты так уверен, что робот на корабле? Может, он остался на Юпитере-9? Это возможно.

— Да, знаю, и все же я уверен, что робот на борту. Вот и все. Уверен и не знаю почему, — задумчиво сказал Старр. Он лег и постучал по зубам ногтем. — В первый же день, как мы высадились на Юпитер-9, что-то произошло.

— Что?

— Если бы я знал! У меня было озарение; я знал или подумал, что знаю, как раз перед сном, но потом исчезло. И я не смог его вернуть. На Земле я бы попросил сделать психопробу. Великая Галактика, клянусь, попросил бы! Я испробовал все, что мог. Напряженно думал, пытался избавиться от всех других мыслей. Когда мы были внизу с Пеннером, я попробовал выговориться. Думал, что, если буду обсуждать все стороны проблемы, мысль внезапно снова возникнет в голове. Не вышло. Но все равно. Именно из-за этой мысли я уверен, что робот — один из людей на корабле. Я сделал подсознательное заключение. Если бы только я мог его выразить, мы получили бы ответы на все вопросы.

В голосе его звучало почти отчаяние.

Верзила никогда не видел друга таким расстроенным. Он обеспокоенно сказал:

— Эй, давай лучше поспим.

— Да, ты прав.

Несколько минут спустя в темноте Верзила прошептал:

— Эй, Счастливчик, а почему ты так уверен, что я не робот?

Тот ответил тоже шепотом:

— Потому что сирианцы не смогли бы создать робота с такой уродливой физиономией, — и увернулся от брошенной в него подушки.

Проходили дни. На полпути к Юпитеру они миновали внутренний, редко населенный пояс малых спутников, из которых только Шестой, Седьмой и Девятый были пронумерованы. Юпитер-7 казался яркой звездой, остальные находились далеко и сливались с созвездиями.

Сам Юпитер вырос до размеров Луны, видимой с Земли. И так как корабль приближался к нему со стороны Солнца, Юпитер всегда находился в полной фазе. Вся его видимая поверхность освещалась Солнцем. Ночной тени нигде не было видно.

Но хотя Юпитер сравнялся по видимому размеру с Луной, ее яркости он не достиг. Его затянутая облаками поверхность отражает в восемь раз больше доходящего до нее солнца, чем голые запыленные лунные скалы. Но беда в том, что Юпитер получает только одну двадцать седьмую того количества света, что Луна, на квадратную милю. В результате Юпитер кажется в три раза менее ярким, чем Луна с Земли.

Зато это было гораздо более интересное зрелище, чем Луна. Пояса стали отчетливо видны — коричневатые полосы с расплывчатыми краями на кремово-желтом фоне. Легко было разглядеть, как расплющенный соломенного цвета овал — Большое Красное Пятно — появился на краю, пересек поверхность планеты и исчез на другом краю.

Верзила сказал:

— Эй, Счастливчик, Юпитер кажется совсем не круглым. Это оптический обман?

— Нет, — ответил Дэвид. — Юпитер действительно не круглый. Он приплюснут у полюсов. Ты ведь знаешь, что Земля сплюснута у полюсов?

— Конечно. Но это незаметно.

— Да. Экватор Земли — двадцать пять тысяч миль, он поворачивается за двадцать четыре часа, значит, каждая точка на экваторе проходит за час около тысячи миль. В результате действия центробежной силы Земля на экваторе выпячивается, так что диаметр Земли по экватору на двадцать семь миль больше, чем диаметр от Северного полюса до Южного. Разница в длине диаметров составляет только одну треть процента, так что из космоса Земля кажется идеальным шаром.

— Ага!

— Теперь возьмем Юпитер. Длина экватора у него 276 000 миль, в одиннадцать раз больше окружности Земли, а оборачивается он вокруг оси за десять часов, точнее, на пять минут меньше. Точка на экваторе движется со скоростью почти двадцать восемь тысяч миль в час, в двадцать восемь раз быстрее, чем на Земле. Тут центробежная сила гораздо больше и соответственно на экваторе планета больше выпячивается, тем более что вещество Юпитера легче земной коры. Диаметр Юпитера по экватору почти на шесть тысяч миль больше, чем от полюса к полюсу. Разница в диаметрах составляет пятнадцать процентов, а это легко заметить на глаз.

Верзила посмотрел на сплющенный круг света — Юпитер и сказал: «Пески Марса!»

Солнце оставалось за ними, они приближались к Юпитеру. Пересекли орбиту Каллисто, Юпитера-4, внешнего из крупных спутников Юпитера, но не увидели его. Этот спутник расположен в полутора миллионах миль от Юпитера и размером с Меркурий, но он находился по другую сторону своей орбиты — маленькая горошина, близкая к Юпитеру и скрывающаяся в его тени.

Ганимед, Юпитер-3, прошел достаточно близко, чтобы казаться диском размером в треть Луны. Часть его скрывалась в ночной тени, видны были три четверти поверхности, светло-белые, бесцветные.

Счастливчик и Верзила обнаружили, что остальные члены экипажа их игнорируют. Командующий никогда с ними не разговаривал, даже не смотрел на них, проходил мимо, глядя в пустоту. Норрич, проходя со своим Мэттом, приветливо кивал, как всегда, когда чувствовал присутствие человека. Но когда Верзила ответил на приветствие, дружелюбное выражение исчезло с лица слепого. Он слегка потянул Мэтта за поводок и пошел дальше.

Они чувствовали себя лучше всего в своей каюте.

Верзила проворчал:

— Что они о себе думают? Даже этот парень Пеннер становится занятым, когда я оказываюсь рядом.

Старр ответил:

— Прежде всего, Верзила, когда капитан показывает свое нерасположение к кому-то, подчиненные редко бывают к тому человеку дружески настроены. Во-вторых, наши встречи с некоторыми из них не были приятными.

Верзила задумчиво сказал:

— Я встретил сегодня этого подонка Реда Саммерса. Он выходил из машинного помещения, а я ему навстречу.

— Ну и что? Ты ведь не…

— Я ничего не сделал. Просто стоял и ждал, пока он начнет что-нибудь, надеялся, что он что-нибудь начнет. Но он только улыбнулся и прошел мимо.

Все на борту «Спутника Юпитера» ждали дня, когда Ганимед закроет Юпитер. Это не полное затмение. Ганимед покрывает лишь ничтожную часть Юпитера. Он находился в 600 000 миль и казался вдвое меньше Луны. Юпитер находился вдвое дальше, но был распухшим шаром, в четырнадцать раз больше Ганимеда, грозным и пугающим.

Ганимед встретился с Юпитером чуть ниже экватора гигантской планеты, два шара, казалось, медленно сплавляются воедино. Врезавшись, Ганимед образовал круг более тусклого цвета, потому что у Ганимеда атмосфера гораздо более разрежена и соответственно отражает меньше солнечного света. Но даже если бы не это, Ганимед все равно выделялся бы, разрезая пояса Юпитера.

Когда Ганимед полностью показался на фоне Юпитера, за ним стал виден черный полумесяц. Люди шепотом объясняли друг другу, что это на Юпитер падает тень Ганимеда.

Тень двигалась вместе с Ганимедом, но медленно опережала его. Черная полоска становилась все тоньше и тоньше, пока в центре Юпитера, когда сам Юпитер, Ганимед и «Спутник Юпитера» образовали с Солнцем прямую линию, тень совершенно не исчезла, закрытая отбрасывавшим ее спутником.

Ганимед продолжал двигаться, и тень снова появилась, на этот раз перед ним, вначале как нить, потом полумесяц, а потом она покинула поверхность Юпитера.

Все затмение продолжалось три часа.

«Спутник Юпитера» пересек орбиту Ганимеда, когда тот находился по другую сторону своей семидесятидневной орбиты вокруг Юпитера.

Это событие отметили специальным праздником. Люди на обычных кораблях (не часто, конечно) добирались до Ганимеда, но никто, ни один человек не оказывался к Юпитеру ближе. Теперь это сделал «Спутник Юпитера».

Корабль прошел в ста тысячах миль от Европы, Юпитера-2. Это самый маленький из крупных спутников Юпитера, всего 19 сотен миль в диаметре. Он меньше Луны, но близость делала его вдвое больше видимой с Земли Луны. Можно было разглядеть горные вершины и хребты. Корабельные телескопы показали, что это именно так. Горы напоминали горы Меркурия, не было и следа лунных кратеров. Виднелись яркие полосы, похожие на ледяные поля.

Корабль продолжал спускаться и оставил Европу за собой.

Ио — самый внутренний из крупных спутников Юпитера, размером он почти с земную Луну. И расстояние от Юпитера у него 285 000 миль, то есть чуть больше, чем от Луны до Земли.

На этом сходство, однако, кончается. Относительно слабое земное поле тяготения оборачивает Луну за четыре недели. Ио, захваченная тяготением Юпитера, по своей чуть большей орбите пролетает за сорок два часа. Луна вокруг Земли движется со скоростью чуть больше тысячи миль в час, а Ио движется вокруг Юпитера со скоростью в двадцать две тысячи миль в час, и посадка на Ио гораздо труднее.

Корабль, однако, совершил маневр идеально. Он обогнал Ио и в нужный момент отключил аграв.

Мгновенно вернулся гул гиператомных двигателей, заполнив корабль шумом после недель тишины.

«Спутник Юпитера» повернул, подчиняясь полю тяготения Ио. Он находился на орбите на расстоянии в десять тысяч миль от спутника, и Ио заполнила небо.

Они перешли от дневной на ночную сторону, спускаясь все ниже. Крылья аграв-корабля втянулись, чтобы их не оторвала разреженная атмосфера.

Послышался тонкий свист от трения корабля о верхние слои атмосферы.

Скорость падала, высота тоже. Боковые двигатели корабля развернулись и направились назад, ожили гиператомные двигатели, смягчая падение. И вот с легким толчком корабль застыл на поверхности Ио.

На борту «Спутника Юпитера» началась настоящая истерия. Даже Дэвида и Верзилу хлопали по спинам люди, которые на протяжении всего пути старательно их избегали.

Шестнадцать человек. Первые люди, высадившиеся на Ио.

Поправка, подумал Старр. Пятнадцать человек.

И один робот!

Глава 12 Небеса и снега десятого

Они остановились взглянуть на Юпитер. Он заставил их застыть. Все молчали. Говорить об этом невозможно.

Гигантский шар Юпитера протянулся на восьмую часть видимого неба. В полнолуние он светил бы в две тысячи раз ярче земной Луны, но теперь треть его поверхности покрывала ночная тень.

Яркие зоны и более темные пояса, пересекавшие их, казались теперь не только коричневыми. Они теперь находились достаточно близко, чтобы различались отдельные цвета: розовый, зеленый, синий и пурпурный, поразительно яркий. Края поясов оставались неровными и на глазах меняли форму, будто в атмосфере бушевали гигантские бурные ветры; впрочем, так оно, вероятно, и было. Чистая редкая атмосфера Ио не закрывала ни малейшей подробности разноцветной меняющейся поверхности.

Показалось грандиозное Большое Красное Пятно. Оно производило впечатление газовой воронки, неторопливо вращавшейся.

Люди смотрели долго, но Юпитер не менял положения. Звезды двигались мимо него, а он оставался на месте, низко висел в западной части неба. Он и не мог двигаться: Ио при вращении всегда обращена к Юпитеру одной стороной. Примерно с половины поверхности Ио Юпитер никогда нельзя увидеть, на другой половине он никогда не заходит. А в пограничном районе, занимающем примерно пятую часть поверхности спутника, Юпитер всегда на горизонте, часть его видна, часть скрыта.

— Какое место для телескопа! — произнес Верзила на волне, отведенной для Старра перед посадкой.

Дэвид ответил:

— Скоро тут будет и телескоп, и многое другое.

Верзила коснулся лицевой пластины Счастливчика, чтобы привлечь внимание, и быстро указал:

— Посмотри на Норрича. Бедняга, он не может это увидеть!

Старр сказал:

— Я его заметил. С ним Мэтт.

— Да. Пески Марса, на многое идут ради Норрича! Особый костюм для собаки. Я смотрел, как его надевали на Мэтта, когда ты наблюдал за посадкой. Пришлось проверять, слышит ли он приказы в костюме и будет ли повиноваться им, когда Норрич тоже наденет костюм. Очевидно, все в порядке.

Счастливчик кивнул. Повинуясь порыву, он зашагал к Норричу. Сила тяжести Ио чуть выше лунной, и они с Верзилой легко к ней приспособились.

Двигался Старр длинными пологими прыжками.

— Норрич, — сказал он, переходя на волну инженера.

Конечно, невозможно определить направление, откуда приходит звук радио, поэтому слепые глаза Норрича смотрели беспомощно.

— Кто это?

— Старр. — Он смотрел на лицо Норрича и видел на нем радостное выражение. — Вы счастливы, что находитесь здесь?

— Счастлив? Можно сказать и так. Красив ли Юпитер?

— Очень. Хотите, я опишу его вам?

— Нет. Не нужно. Я смотрел в телескоп, когда… когда у меня были глаза, и в памяти все еще его вижу. Просто… Не знаю, поймете ли вы. Очень мало кто из людей первый стоял на новом мире. Вы понимаете, какие мы теперь особые?

Он протянул руку, чтобы погладить по голове Мэтта, но рука его коснулась только металла шлема. Через изогнутую лицевую пластину Дэвид видел свесившийся язык и беспокойные глаза собаки; она явно встревожилась из-за того, что знакомый голос хозяина не сопровождается присутствием его тела.

Норрич негромко сказал:

— Бедный Мэтт! Низкая сила тяжести смущает его. Не буду его долго держать здесь.

И снова заговорил со страстью:

— Подумайте о триллионах людей в Галактике. Подумайте, сколь немногие из них имели счастье первыми ступить на новый мир. Вы сможете почти всех их назвать по именам. Яновский и Стерлинг — первые люди на Луне, Чинг — первый человек на Марсе, Лабелл и Смит — на Венере. Сосчитайте. Даже если учесть астероиды и планеты других систем. Сосчитайте и увидите, как их мало. И мы теперь среди этих немногих. И я среди них.

Он развел руки, будто готов был обнять весь спутник.

— Я обязан этим Саммерсу. За то, что он разработал новую технику изготовления свинцовых контактов — всего лишь изогнутый ротор, но это сберегает ежегодно два миллиона долларов, а ведь он даже не механик по образованию, — ему в качестве награды предложили участие в первом полете. Знаете, что он ответил? Что я больше этого заслуживаю. Конечно, сказали ему, но ведь он слепой. Тогда он напомнил им, почему я ослеп, и сказал, что без меня не полетит. И взяли нас обоих. Я знаю, вам не очень нравится Саммерс, но когда я о нем думаю, то всегда вспоминаю это.

В шлемах прозвучал голос командующего:

— За работу, парни. Юпитер никуда не денется. Посмотрим на него позже.

Много часов разгружали корабль, размещали оборудование, устанавливали палатки. Временные герметически изолированные палатки наполнили воздухом, теперь стало возможно долго находиться за пределами корабля.

Но удержать людей от взглядов на небо было невозможно. В это время видны были все три крупных спутника Юпитера.

Ближе всех Европа, казавшаяся чуть меньше земной Луны. Это был полумесяц вблизи восточного горизонта. Ганимед, казавшийся меньше, находился в зените и был полным. Каллисто, вчетверо меньше Луны, висела вблизи Юпитера и, как и Юпитер, видна была на две трети. Все три спутника вместе давали примерно четверть света, который Земля получает в полнолуние, и были совершенно неприметны в присутствии Юпитера.

Верзила возбужденно сказал об этом.

Счастливчик посмотрел на своего маленького марсианского друга. Перед этим он задумчиво рассматривал восточный горизонт.

— Ты считаешь, ничто не может побить Юпитер?

— Не здесь, — упрямо ответил Верзила.

— Продолжай смотреть.

В разреженной атмосфере Ио нет никаких сумерек, следовательно, не было и предупреждения. На замерзших вершинах невысоких холмов сверкнула алмазно-яркая искра, и семь секунд спустя над горизонтом появилось Солнце.

Маленькая горошина, небольшой ослепительно белый кружок, и, несмотря на гигантский размер Юпитера, Солнце светило гораздо-гораздо ярче.

Телескоп установили вовремя, чтобы взглянуть на уходящую за Юпитер Каллисто. Один за другим то же проделают все три спутника. Ио, хотя она постоянно повернута одной стороной к Юпитеру, обращается за сорок два часа. Это означает, что Солнце и все звезды кажутся обходящими небо Ио за те же сорок два часа.

Ио движется быстрее всех остальных спутников и постоянно обгоняет их в гонке вокруг Юпитера. Быстрее всего она обгоняет самый далекий и медленный спутник — Каллисто; поэтому Каллисто обходит небо Ио за два дня. Ганимед — за четыре, Европа — за семь. Каждый спутник движется с востока на запад, и все по очереди удаляются за Юпитер.

Первым предстояло наблюдать затмение Каллисто. Людей охватило крайнее возбуждение. Даже Мэтт, казалось, заразился им. Он все больше привыкал к низкой силе тяжести, и Норрич иногда отпускал его на свободу. Пес гротескно кувыркался и тщетно пытался с помощью носа обследовать многочисленные незнакомые предметы. Когда Каллисто достигла Юпитера и медленно зашла за него, все притихли, и Мэтт тоже; он сел на задние лапы и, высунув язык, смотрел на небо.

Но на самом деле все ждали Солнца. Оно движется по небу быстрее всех спутников. Оно догнало Европу (чей полумесяц постепенно утончался, превращаясь в нить) и прошло за ней, оставаясь в затмении чуть меньше тридцати секунд. Потом оно появилось, и Европа снова стала полумесяцем, но его рога теперь были обращены в противоположную сторону.

Ганимед зашел за Юпитер, прежде чем Солнце догнало его, а Каллисто находилась ниже горизонта.

Солнце приближалось к Юпитеру.

Все напряженно смотрели на огненную горошину, все выше поднимавшуюся в небе. При этом Юпитер стал у́же, потому что его освещенная поверхность, конечно, всегда обращена к Солнцу. Юпитер стал «полумесяцем», который становился все тоньше.

Освещенное Солнцем небо Ио стало темно-пурпурным, на нем теперь виднелись только самые яркие звезды. Горел гигантский полумесяц Юпитера, и к нему безжалостно приближалось Солнце.

Как камень Давида, выпущенный из космической пращи, устремился ко лбу Голиафа.

Освещенная поверхность Юпитера все уменьшалась, затем превратилась в изогнутую нить. Солнце почти касалось планеты.

Они соприкоснулись, и все закричали. Людям пришлось затемнить свои лицевые пластины, но теперь в этом не было необходимости, потому что свет резко сократился.

Но Солнце полностью не исчезло. Оно зашло за край Юпитера, но продолжало туманно светить сквозь толстую густую водородно-гелиевую атмосферу гигантской планеты.

Юпитер теперь весь потемнел, но зато ожила его атмосфера, изгибая и отражая солнечные лучи. Солнце все дальше заходило за Юпитер, и светлая полоска атмосферы становилась шире, два светлых рога встретились на противоположной стороне Юпитера. Исчезнувшее тело Юпитера было окружено светлой, с одной стороны выпяченной полосой. В небе повисло алмазное кольцо, достаточно большое, чтобы вместить две тысячи таких дисков, как видимая с Земли Луна.

Солнце продолжало заходить за Юпитер, и свет тускнел, пока наконец не исчез совсем; небо, за исключением тонкого полумесяца Европы, потемнело и теперь принадлежало только звездам.

— Так будет пять часов, — сказал Дэвид Верзиле. — А потом все повторится в обратном порядке, когда Солнце будет выходить с противоположной стороны.

— И так бывает каждые сорок два часа? — с благоговением спросил Верзила.

— Да, — ответил Счастливчик.

На следующий день к ним подошел Пеннер.

— Здравствуйте. Мы почти закончили. — Он широко развел руки, указывая на долину Ио, заполненную различным оборудованием. — Скоро улетим и большую часть этого оставим.

— Неужели? — удивился Верзила.

— Конечно. На спутнике ничто не может его повредить, стихий здесь нет. Все покрыто защитной оболочкой от аммиака в атмосфере и сохранится до появления второй экспедиции. — Неожиданно он понизил голос: — Есть ли кто-нибудь еще на вашей частной волне, джентльмены?

— Как будто нет.

— Не хотите ли пройтись? — Он пошел по долине к невысоким холмам поблизости, Старр и Верзила за ним.

Пеннер сказал:

— Должен просить у вас прощения за недружеское отношение на корабле.

— Мы не обижаемся, — заверил его Дэвид.

— Понимаете, я хотел сам провести расследование и подумал, что лучше мне не считаться вашим другом. Я был уверен, что, если присмотрюсь внимательно, обязательно кто-то себя выдаст, поведет себя не по-человечески. Понимаете, о чем я? Боюсь, я потерпел неудачу.

Они достигли вершины первого холма, и Пеннер оглянулся. Он с интересом сказал:

— Посмотрите на собаку. Она привыкла к слабому тяготению.

Мэтт многому научился за прошедшие дни. Тело его выгибалось и распрямлялось, когда он передвигался низкими двадцатифутовыми прыжками. Казалось, он прыгает из чистого удовольствия.

Пеннер переключил радио на волну Норрича и позвал:

— Эй, Мэтт, парень, сюда, Мэтт.

И свистнул.

Собака, конечно, услышала и высоко подпрыгнула. Счастливчик тоже переключил волну и услышал возбужденный лай.

Пеннер помахал руками, и собака побежала к ним, потом остановилась и оглянулась на хозяина. Тот двигался медленнее.

Пошли дальше. Старр сказал:

— Сирианский робот, внешне похожий на человека, очень тонкой работы. Поверхностные наблюдения ничего не дадут.

— Мои наблюдения не были поверхностными, — возразил Пеннер.

В голосе Дэвида звучала горечь:

— Мне начинает казаться, что наблюдения любого человека, кроме опытного роботехника, будут поверхностными.

Они миновали сугроб снегообразного материала, блестевшего в свете Юпитера, и Верзила с удивлением посмотрел на него.

— Тает при взгляде, — сказал он. Взял немного в перчатку, и снег растаял, как масло на печи.

Верзила оглянулся и увидел глубокие следы.

Дэвид сказал:

— Это не снег, а замерзший аммиак. Он тает при температуре на восемьдесят градусов ниже, чем лед, и на него действует тепло костюмов.

Верзила прыгнул в сугроб, проделывая большие отверстия, и закричал:

— Это забавно!

Старр окликнул:

— Проверь нагреватель, пока играешь в снегу.

— Он включен, — отозвался Верзила и длинными прыжками побежал по склону, а потом прыгнул прямо в сугроб. Он двигался, как ныряльщик в замедленной съемке, коснулся замерзшего аммиака и исчез на мгновение. Потом вскочил.

— Будто ныряешь в облако, Счастливчик. Ты слышишь меня? Попробуй. Лучше, чем на лыжах по песку Луны.

— Позже, Верзила, — ответил Дэвид. И повернулся к Пеннеру: — Например, пытались ли вы как-то проверить всех людей?

Краем глаза он видел, как Верзила снова прыгнул в сугроб. Когда он спустя несколько секунд не появился, Старр повернулся туда. Еще мгновение, и он беспокойно позвал:

— Верзила!

Потом еще громче и беспокойней:

— Верзила!

И побежал.

Послышался слабый прерывающийся голос Верзилы:

— Дыхание… перехватило… ударился о скалу… тут внизу река…

— Держись. Я иду к тебе. — Старр и Пеннер длинными прыжками пожирали пространство.

Счастливчик, конечно, понял, что случилось. Поверхностная температура Ио близка к точке замерзания аммиака. Под аммиачными сугробами существуют целые реки из аммиака, этого дурно пахнущего удушливого газа, которого много в атмосферах внешних планет и их спутников.

Верзила закашлялся.

— Разорвал шланг… подачи воздуха… попал аммиак… задыхаюсь…

Старр добрался до отверстия, оставленного телом Верзилы, и посмотрел вниз. Хорошо видна была аммиачная река, она медленно текла по острым камням. Должно быть, один из этих острых краев и повредил шланг Верзилы.

— Где ты, Верзила?

И хоть Верзила слабо ответил: «Здесь», — его нигде не было видно.

Глава 13 Падение

Дэвид бесстрашно прыгнул в реку, медленно опускаясь при низкой силе тяжести Ио. Его сердила эта медлительность падения, сердил детский энтузиазм Верзилы, охвативший его так неожиданно. Но больше всего он сердился на себя за то, что вовремя не остановил товарища.

Он коснулся реки, и брызги аммиака взлетели высоко, потом начали падать с удивительной быстротой. Даже при слабом тяготении разреженная атмосфера Ио не удерживала капли.

Ощущения подъемной силы не было. Впрочем, Дэвид его и не ожидал. Вода гораздо плотнее жидкого аммиака и потому обладает большей подъемной силой. И течение медленное. Если бы Верзила не повредил шланг, ему нужно было бы только выйти на берег и пробраться через сугробы.

А так…

Старр лихорадочно устремился вниз по течению. Где-то впереди маленький марсианин из последних сил сражается с ядовитым аммиаком. Если отверстие в шланге настолько велико, что пропустит жидкий аммиак, он опоздает.

Возможно, он уже опоздал. Его сердце сжалась при этой мысли.

Кто-то обогнал Дэвида и углубился в порошкообразный аммиак. И исчез, оставив за собой медленно опадающий туннель.

— Пеннер? — неуверенно спросил Старр.

— Я здесь. — Инженер сзади тронул его за плечо. — Это был Мэтт. Когда вы крикнули, он побежал. Мы ведь оба на его волне.

Они вместе двинулись по следу собаки. И встретили ее. Она возвращалась.

Дэвид крикнул:

— Он нашел Верзилу.

Верзила руками держался за одетые в металл задние лапы собаки, и, хотя это задерживало Мэтта, слабая сила тяжести позволила ему протащить Верзилу довольно далеко.

Когда Дэвид склонился к Верзиле, руки маленького марсианина разжались, и он упал.

Счастливчик подхватил его. Он не стал тратить время на осмотр или расспросы. Оставалось сделать только одно. Он до предела увеличил подачу кислорода в костюме Верзилы, взвалил его на плечо и побежал к кораблю. Даже учитывая слабое тяготение Ио, так отчаянно он не бежал никогда в жизни. Он с такой силой отталкивался от поверхности, что со стороны казалось, будто он летит.

Пеннер остался сзади, Мэтт возбужденно бежал рядом со Старром.

Счастливчик по радио предупредил экипаж, и, когда он подбегал к кораблю, один из шлюзов был уже открыт.

Не прерывая бега, он ворвался в шлюз. Вход закрылся, и изнутри корабля начали подавать под давлением воздух, чтобы ликвидировать утечку через открытую дверь.

Старр торопливо снял с Верзилы шлем, потом медленнее — остальной костюм.

Послушал сердце и, к своему облегчению, услышал его биение. В шлюзе, конечно, находилась аптечка первой помощи. Счастливчик сделал необходимые инъекции укрепляющих препаратов и стал ждать, пока тепло и кислород сделают остальное.

Глаза Верзилы дрогнули и с некоторым трудом сфокусировались на Дэвиде. Губы его шевельнулись, как будто он произнес «Счастливчик», хотя не прозвучало ни звука.

Дэвид облегченно рассмеялся и наконец сам выбрался из костюма.

У входа в помещение на борту «Спутника Юпитера», где приходил в себя Верзила, показался Норрич. В его невидящих голубых глазах светилась нескрываемая радость.

— Как больной?

Верзила сел на койке и крикнул:

— Отлично! Пески Марса, я себя прекрасно чувствую! Если бы Счастливчик не заставлял меня лежать, я был бы уже на ногах.

Дэвид недоверчиво хмыкнул.

Верзила не обратил на это внимания. Он сказал:

— Эй, пусть войдет Мэтт. Добрый старина Мэтт! Сюда, парень, сюда!

Норрич выпустил поводок, Мэтт подошел к Верзиле, возбужденно колотя хвостом; его умные глаза, казалось, беззвучно говорят.

Верзила обнял собаку за шею.

— Вот это друг! Вы слышали, что он сделал, Норрич?

— Все слышали. — Ясно было, что Норрич очень гордится своей собакой.

— Я почти ничего не помню, — сказал Верзила, — потому что почти сразу потерял сознание. Набрал полные легкие аммиака и не мог выдохнуть. Покатился вниз по холму, сквозь сугроб аммиака, как через пустоту. Потом увидел, что кто-то приближается. Я был уверен, что это Счастливчик. Но тут он стряхнул снег, и при свете Юпитера я увидел, что это Мэтт. Последнее, что я помню: я ухватился за него.

— И правильно сделал, — вмешался Старр. — Мне бы потребовалось еще время, чтобы тебя найти, и с тобой было бы кончено.

Верзила пожал плечами.

— Ну, Счастливчик, ты такой шум поднял. Ничего не случилось бы, если бы я не повредил свой шланг. И если бы у меня хватило мозгов увеличить подачу кислорода, я бы вообще не впустил аммиак. Первый глоток аммиака выбил меня из равновесия. Я не мог думать.

Подошел Пеннер.

— Как вы, Верзила?

— Пески Марса! Все считают меня инвалидом или больным! Со мной все в порядке. Даже командующий заглянул и что-то сказал.

— Ну, что ж, — заметил Пеннер, — может, он перестал сердиться.

— Нет, — ответил Верзила. — Он просто хотел убедиться, что в его первом полете не произошло никаких несчастных случаев. Хочет, чтобы в отчете все было в порядке, вот и все.

Пеннер рассмеялся.

— Все готовы к отлету?

Старр спросил:

— Мы покидаем Ио?

— Можем улететь в любой час. Заканчивается погрузка оборудования, которое мы берем с собой; принимаются меры для сохранности остающегося. Когда сможете, приходите в пилотскую рубку. Интересно будет еще раз взглянуть на Юпитер.

Он почесал Мэтта за ухом и ушел.

На Юпитер-9 сообщили, что вылетают, как несколько дней раньше сообщали, что сели.

Верзила сказал:

— А почему мы не свяжемся с Землей? Глава Совета Конвей должен знать, что мы сделали.

— Официально мы ничего не сделали, пока не вернемся на Юпитер-9, — ответил Старр.

Он не стал добавлять, что не торопится возвращаться на Юпитер-9, тем более разговаривать с Конвеем. Пока что он ничего не достиг.

Его карие глаза осматривали контрольную рубку. Все было готово к отлету. В рубке находились командующий, Пеннер и два офицера.

Дэвид подумал об этих офицерах, как время от времени думал о всех остальных десяти членах экипажа, из которых не успел сделать выбор с помощью венлягушки. Он тоже разговаривал с ними, как и Пеннер, даже чаще. Обыскивал их каюты. Они с Пеннером просмотрели их досье. И ничего не добились.

Он возвращается на Юпитер-9, не обнаружив робота, и ему придется сообщить Совету о своей неудаче.

Снова он подумал о рентгене или другом насильственном способе обследования. И, как всегда, его остановила мысль о взрыве, возможно, ядерном.

Конечно, робот будет уничтожен. Но взрыв погубит тринадцать человек и бесценный корабль. Хуже всего то, что так и не будет найден безопасный способ устранения роботов-шпионов, которые, он был уверен, во множестве проникли во все районы Солнечной Конфедерации.

Он вздрогнул от неожиданного возгласа Пеннера:

— Пошли!

Послышался знакомый звук начального толчка, ускорение стремительно возрастало, и Ио начала все быстрее и быстрее уменьшаться.

Юпитер не поместился на экране: слишком он был велик. На экране находилось Большое Красное Пятно.

Пеннер сказал:

— Скоро снова перейдем на аграв, но ненадолго, только чтобы отойти от Ио.

— Но мы по-прежнему падаем к Юпитеру, — сказал Верзила.

— Да, но только до определенного момента. Потом перейдем на гиператомные двигатели и начнем уходить от Юпитера по гиперболической орбите. Когда окажемся на ней, выключим двигатели и предоставим Юпитеру делать остальное. Мы подойдем к нему на сто пятьдесят тысяч миль. Тяготение Юпитера раскрутит нас, как камень в праще, и потом выбросит. В нужном месте мы снова включим гиператомные двигатели. Используя эффект пращи, мы сбережем очень много энергии по сравнению с полетом непосредственно с Ио и побываем вблизи Юпитера.

Он взглянул на часы.

— Пять минут.

Старр знал, что он говорит о моменте, когда корабль перейдет с аграва на гиператомные двигатели и начнет двигаться по рассчитанной орбите вокруг Юпитера.

По-прежнему глядя на часы, Пеннер сказал:

— Время рассчитано так, чтобы мы направлялись прямо к Юпитеру-9. Чем меньше поправок курса, тем меньше затраты энергии. Мы должны вернуться на Юпитер-9 с максимальным запасом энергии. Чем больше мы ее сбережем, тем лучше будет выглядеть аграв. По моим расчетам, мы сбережем восемьдесят пять процентов. Если девяносто — просто превосходно.

Верзила спросил:

— А если мы вернемся с бо́льшим запасом энергии, чем при вылете? Что тогда?

— Сверхпревосходно, Верзила, но невозможно. Существует второй закон термодинамики, который не дает при этом получать прибыль или даже оставаться при своих. Что-то мы должны потерять. — Он широко улыбнулся и сказал: — Одна минута.

Точно в рассчитанную секунду корабль заполнился звуком гиператомных двигателей, и Пеннер с довольным выражением спрятал часы.

— Отныне и до самой посадки на Юпитер-9 все делается автоматически, — заявил он.

Не успел он это сказать, как гудение прекратилось, свет мигнул и погас. Почти тут же он зажегся снова, но на контрольном щите загорелась красная лампа. Чрезвычайное положение.

Пеннер вскочил.

— Какого космоса…

Он выбежал из контрольной рубки. Остальные с ужасом смотрели друг на друга. Командующий смертельно побледнел, его морщинистое лицо превратилось в тигриную маску.

Дэвид, неожиданно приняв решение, последовал за Пеннером, а Верзила, конечно, за ним.

Им навстречу попался один из инженеров. Он бежал из машинного отделения. Он тяжело отдувался.

— Сэр!

— Что случилось? — выпалил Пеннер.

— Отключился аграв, сэр. Мы не можем его включить.

— А гиператомные двигатели?

— Основные запасы энергии заканчиваются. Мы вовремя выключили двигатели, иначе они бы взорвались. Если мы их включим, корабль взорвется.

— Значит, мы работаем на резервных запасах?

— Так точно, сэр.

Смуглое лицо Пеннера налилось кровью.

— Что это нам даст? Мы не удержимся на орбите вокруг Юпитера на резервных запасах. Прочь с дороги! Пропустите меня вниз.

Инженер отступил в сторону, и Пеннер углубился в ствол. Старр и Верзила — за ним.

С первого дня полета Дэвид и Верзила не бывали в машинном отделении. Теперь оно было другим. Не было торжественной тишины, ощущения работающих могучих сил.

Слышались голоса людей.

Пеннер спустился на третий уровень.

— Что вышло из строя? — спросил он. — Скажите точно, что вышло из строя.

Люди расступились, давая ему дорогу. Все они собрались у сложного механизма с развороченными внутренностями, в отчаянии и гневе указывая на отдельные детали.

Послышались быстрые шаги, и появился сам командующий. Он заговорил со Старром, с серьезным видом стоявшим в стороне.

— В чем дело, член Совета?

Впервые со времени отлета с Юпитера-9 он обратился непосредственно к нему. Старр ответил:

— Серьезное повреждение, командующий.

— Но что случилось? Пеннер!

Пеннер оторвался от механизма. Он раздраженно крикнул:

— Что вам нужно?

Ноздри командующего Донахью раздулись.

— Почему вы позволили, чтобы что-то вышло из строя?

— Я ничего не позволял.

— Тогда что же это?

— Саботаж, командующий. Сознательный саботаж!

— Что?

— Пять гравитационных реле разбиты, все запасные реле исчезли, мы не смогли их обнаружить. Приборы, контролирующие гиператомные двигатели, расплавились и не могут быть восстановлены. И все это произошло не случайно.

Командующий смотрел на главного инженера. Он медленно спросил:

— Можно что-нибудь сделать?

— Возможно, пять реле мы могли бы снять с других механизмов корабля. Не могу сказать точно. Вероятно, можно было бы самостоятельно изготовить приборы контроля. На это потребуется много дней, и положительный исход я не гарантирую.

— Дней! — воскликнул командующий. — У нас нет этих дней. Мы падаем на Юпитер!

Несколько мгновений стояла полная тишина, затем Пеннер выразил в словах то, что все знали:

— Да, командующий. Мы падаем на Юпитер и не можем остановиться. С нами покончено, командующий. Все мы уже мертвы!

Глава 14 Юпитер приближается

Последовавшее за этим мертвое молчание нарушил Старр. Он заговорил резко и решительно:

— Никто не умер, пока мы способны мыслить. Кто быстрее всего работает с корабельным компьютером?

Командующий Донахью ответил:

— Майор Брант. Он у нас всегда рассчитывает траектории.

— Он в контрольной рубке?

— Да.

— Пошли туда. Мне нужны подробные эфемериды планет. Пеннер, вы с остальными останетесь здесь. Попробуйте снять недостающие части и произвести ремонт.

— Но какой прок… — начал Пеннер.

Старр оборвал его:

— Может, никакого. В таком случае мы упадем на Юпитер и умрем после нескольких часов напрасной работы. Я отдал вам приказ. Начинайте!

— Но… — попытался вмешаться командующий Донахью, и тут же смолк.

Дэвид сказал:

— Как член Совета Науки, я принимаю на себя командование этим кораблем. Если попытаетесь спорить, я прикажу Верзиле закрыть вас в вашей каюте, и тогда сможете поспорить на трибунале, если, конечно, мы вернемся.

Он отвернулся и быстро направился к центральному стволу. Верзила поманил командующего и начал подниматься последним.

Пеннер хмуро посмотрел им вслед, повернулся к инженерам и сказал:

— Ну, что, смертнички, нечего ждать и сосать пальцы. Начинаем.

Старр ворвался в контрольную рубку.

Офицер, сидевший у приборов, спросил:

— Что там внизу?

Губы его побелели.

— Вы майор Брант? — сказал Счастливчик. — Хоть мы и не знакомы, сейчас это неважно. Я член Совета Дэвид Старр, и отныне вы исполняете только мои приказы. Садитесь за компьютер, делайте, что я скажу, как можно скорее.

Он положил перед собой справочник по эфемеридам планет. Как все большие справочники, это была книга, а не фильм. Перелистывать страницы быстрее, чем разворачивать фильм во всю длину.

Старр уверенно перелистывал страницы, роясь в длинных колонках цифр. Эти цифры указывали орбиты всех материальных тел Солнечной системы крупнее десяти миль в диаметре (а некоторых и меньше) в определенные моменты стандартного времени, вместе с плоскостью вращения и скоростью движения.

Дэвид сказал:

— Я буду называть координаты и направление движения. Рассчитайте орбиту и положение этого пункта на протяжении ближайших сорока восьми часов.

Пальцы майора быстро двигались, при помощи специального устройства он переносил цифры на перфорированную ленту, которая затем направлялась в компьютер.

Пока это продолжалось, Старр говорил:

— Расчет ведите от нашего теперешнего положения и скорости относительно Юпитера и точки пересечения с тем объектом, координаты которого я вам указал.

Майор продолжал работать.

Компьютер выдал результаты на перфорированной ленте, которая перешла к машинке, где данные уже появились на бумаге.

Дэвид спросил:

— Каково расхождение во времени между кораблем и этим объектом в рассчитанной точке его орбиты?

После некоторых расчетов майор ответил:

— Мы разойдемся на четыре часа двадцать одну минуту и сорок четыре секунды.

— Рассчитайте скорость, которую должен иметь корабль, чтобы точно встретиться с объектом. Отсчет начните через час с этого момента по стандартному времени.

Вмешался командующий Донахью:

— Мы не можем так приближаться к Юпитеру, член Совета. У нас не хватит резервной энергии, чтобы вырваться. Разве вы не понимаете?

— Я не прошу, чтобы майор рассчитывал орбиту от Юпитера. Наоборот, мы ускорим движение корабля к Юпитеру, сколько позволяют наши запасы энергии.

Командующий откинулся на пятках.

— К Юпитеру?

Компьютер произвел расчеты, появились результаты. Старр спросил:

— Хватит ли энергии для нужного ускорения?

— Кажется, да, — не очень уверенно ответил майор.

— Действуйте.

Командующий Донахью снова спросил:

— К Юпитеру?

— Да. Совершенно верно. Ио не самый близкий к Юпитеру спутник. Ближе всех Амальтея, Юпитер-5. Если мы в нужном месте пересечем ее орбиту, сможем высадиться. Ну, а если промахнемся, что ж, смерть наступит на два часа раньше.

Верзила почувствовал внезапный прилив надежды. Он никогда не отчаивался, пока действовал Старр, просто до сих пор он не понимал, что тот делает. Он вспомнил свой разговор с Дэвидом на эту тему. Спутники нумеровались в порядке их открытия. Амальтея — маленький спутник, всего сто миль в диаметре, и открыт он был после четырех больших спутников. Поэтому, будучи ближе всех к Юпитеру, он получил пятый номер. Об этом обычно забывают. Считается, что если у спутника первый номер, то он ближе всех к планете.

Через час «Спутник Юпитера» начал тщательно рассчитанное ускорение к Юпитеру, стремясь прямо в смертоносную ловушку.

Юпитера больше на экране не было. Хоть он увеличивался с каждым часом, на экране оставался участок звездного неба на значительном удалении от края Юпитера. Применялось максимальное увеличение. В этом месте должен был показаться Юпитер-5, с его орбитой должна была пересечься орбита корабля, стремившегося вниз, к Юпитеру. Либо слабое поле тяготения крошечной скалы захватит корабль, либо он пролетит мимо и погибнет.

— Вот он! — возбужденно воскликнул Верзила. — Вон та звездочка.

— Рассчитайте наблюдаемое положение и движение, — приказал Старр, — и сопоставьте с расчетной орбитой.

Это было сделано.

— Нам необходимо замедлить скорость на…

— Цифры не нужны. Делайте!

Юпитер-5 обходит гигантскую планету за двенадцать часов, двигаясь по орбите со скоростью почти в три тысячи километров в час. Это в полтора раза быстрее движения Ио, а поле тяготения Амальтеи в двенадцать раз меньше поля Ио. По этим причинам попасть в цель очень трудно. Руки майора Бранта дрожали. Двигатели «Спутника Юпитера» ожили, изменяя орбиту корабля навстречу Юпитеру-5. Корабль обогнал спутник, повернул, уравнял скорость, позволяя полю тяготения спутника захватить корабль.

Юпитер-5 превратился в большой сверкающий объект. Если он таким и останется, хорошо. Если начнет уменьшаться, они промахнулись.

Майор Брант прошептал:

— Получилось, — и его голова упала на руки, лежавшие на приборах.

Даже Счастливчик на мгновение облегченно закрыл глаза.

В одном отношении ситуация на Юпитере-5 решительно отличалась от положения на Ио. Там все были прежде всего зрителями: великолепное зрелище неба занимало больше внимания, чем неторопливая работа в долине.

На Юпитере-5 никто не выходил из корабля. Посмотреть было на что, но никто не смотрел.

Люди оставались на борту и работали над ремонтом двигателей. Все остальное не имело значения. Если они потерпят неудачу, высадка на Юпитере-5 только отсрочит гибель и продлит агонию.

Обычный корабль прилететь к Юпитеру-5 и спасти их не может, а других аграв-кораблей, кроме их собственного, не существует и не появится по крайней мере в течение года. Если они потерпят неудачу, у них будет достаточно времени, чтобы, ожидая смерти, смотреть на небо.

Но в менее критических обстоятельствах посмотреть было на что. Все как на Ио, только вдвое и втрое поразительней.

С того места, где приземлился «Спутник Юпитера», нижний край Юпитера висел над плоским песчаным горизонтом. Гигант был так близок, что наблюдателю казалось: стоит протянуть руку, и коснешься этого светлого круга.

От горизонта Юпитер поднимался вверх, занимая половину расстояния до зенита. В момент приземления он был почти в полной фазе, и на огромной поверхности из ярких движущихся поясов можно было бы разместить не менее десяти тысяч лунных дисков. Юпитер закрывал почти шестнадцатую часть видимого неба.

И поскольку Юпитер-5 обходит планету за двенадцать часов, видимые спутники — их здесь четыре, а не три, как на Ио, потому что Ио тоже превратилась в спутник, — движутся в три раза быстрее, чем на небе Ио. То же касается звезд и всех остальных небесных объектов, за исключением застывшего Юпитера, к которому вечно обращена одна сторона спутника и который поэтому никогда не движется.

Через пять часов взошло Солнце, и повторилась картина, виденная с Ио. Но Юпитер был вчетверо больше, и Солнце двигалось втрое быстрее, и потому затмение казалось в сотни раз прекрасней.

Но никто не видел этого. Затмение происходило двенадцать раз, пока «Спутник Юпитера» оставался на Амальтее, и его никто не видел. Ни у кого не было времени. И желания.

Наконец Пеннер сел и устало огляделся. Глаза его распухли, говорил он хриплым шепотом:

— Ну хорошо. Все по местам. Сделаем попытку взлететь. — Он не спал сорок часов. Остальные работали посменно, но Пеннер не делал перерывов ни для еды, ни для сна.

Верзила, который занимался неквалифицированной работой, подносил и уносил, поддерживал и читал показания приборов, при пробной попытке оказался не у дел. Поэтому он пошел бродить по кораблю в поисках Дэвида и обнаружил его в контрольной рубке вместе с командующим Донахью.

Старр снял рубашку и растирал плечи, руки и лицо большим пушистым пластиковым полотенцем.

Увидев Верзилу, он резко сказал:

— Корабль полетит, Верзила. Скоро старт.

Верзила поднял брови.

— Это только попытка, Счастливчик.

— Получится. Джим Пеннер способен на чудеса.

Командующий Донахью неловко сказал:

— Член Совета Старр, вы спасли мой корабль.

— Нет, нет. Все сделал Пеннер. Половина приборов соединена проволокой, но сработает.

— Вы знаете, о чем я, член Совета. Вы повели нас к Юпитеру-5, когда остальные впали в панику и готовы были сдаться. Вы спасли мой корабль, и я расскажу об этом на трибунале, которому буду предан за отказ сотрудничать с вами на Юпитере-9.

Дэвид смущенно покраснел.

— Я этого не могу допустить, командующий. Важно, чтобы о членах Совета было известно как можно меньше. Что касается официального отчета, в нем будет указано, что командование все время принадлежало вам. Никакого упоминания о моих действиях.

— Невозможно. Я не могу допустить, чтобы меня хвалили за то, чего я не делал.

— Придется. Это приказ. И никаких разговоров о трибунале.

Командующий Донахью гордо выпрямился.

— Я заслуживаю трибунала. Вы предупредили меня о присутствии сирианского агента. Я не прислушался, и в результате корабль подвергся саботажу.

— Я тоже виноват, — спокойно ответил Старр. — Я находился на борту и не предотвратил этого. Тем не менее, если мы обнаружим саботажника, никаких разговоров о трибунале не будет.

Командующий сказал:

— Разумеется, саботажник — это робот, о котором вы меня предупреждали. Как я мог быть так слеп!

— Боюсь, что вы по-прежнему не все видите. Это не робот.

— Не робот?

— Робот не может подвергнуть опасности корабль. Это причинило бы вред людям и было бы нарушением Первого закона.

Командующий задумался.

— Возможно, он не сознавал, что причиняет вред.

— Все на корабле, включая гуманоида, понимают действие аграва. Робот знал бы, что приносит вред. Во всяком случае я думаю, что мы знаем, кто саботажник, или скоро узнаем.

— Да! И кто же он, член Совета Старр?

— Подумайте. Человек, который выводит из строя корабль, чтобы тот либо взорвался, либо упал на Юпитер, и остается на корабле, сумасшедший или фанатик.

— Да, вы правы.

— Со времени отлета с Ио шлюзы корабля ни разу не открывались. Если бы они открылись, слегка упало бы давление, а корабельный барометр свидетельствует, что этого не было. Значит, саботажник не вошел в корабль на Ио. Он там, если его не подобрали.

— Как его могли подобрать? Ни один корабль, кроме нашего, не может там сесть.

Старр мрачно улыбнулся.

— Ни один земной корабль.

Глаза командующего широко раскрылись.

— Но ведь не сирианский же?

— А вы уверены?

— Да, уверен. — Командующий нахмурился. — Кстати, подождите. Перед отлетом с Ио все доложили о своем присутствии на борту. Мы не стартовали бы без проверки.

— Значит, все на борту.

— Я так считаю.

— Что ж, — сказал Дэвид, — Пеннер приказал, чтобы все находились на постах по чрезвычайному расписанию. Местоположение каждого человека известно. Свяжитесь с Пеннером и выясните, все ли на месте.

Командующий повернулся к интеркому и вызвал Пеннера.

После небольшой задержки послышался усталый голос Пеннера:

— Я как раз собирался позвонить, командующий. Испытание прошло успешно. Мы можем стартовать. Нам везет, продержимся, пока не сядем на Юпитере-9.

Командующий ответил:

— Очень хорошо. Ваша работа будет отмечена должным образом, Пеннер. Все ли на посту?

Лицо Пеннера на экране сразу застыло.

— Нет! Клянусь космосом, я только что собирался вам сказать. Мы не можем обнаружить Саммерса.

— Ред Саммерс! — внезапно возбужденно воскликнул Верзила. — Подонок!..

— Минутку, Верзила, — сказал Старр. — Доктор Пеннер, вы хотите сказать, что Саммерса нет в его каюте?

— Его нигде нет. Если бы это не было невозможно, я бы сказал, что его нет на борту.

— Спасибо. — Дэвид отключился. — Ну, командующий?

Верзила сказал:

— Послушай, Счастливчик. Помнишь, я как-то тебе сказал, что встретил его выходящим из машинного отделения? Что он там делал?

— Теперь мы знаем, — сказал Дэвид.

— И мы знаем достаточно, чтобы схватить его, — сказал побледневший командующий. — Мы высадимся на Ио…

— Подождите, — сказал Старр, — это не самое срочное. Есть нечто гораздо более важное, чем предатель.

— Что?

— Вопрос о роботе.

— Это подождет.

— Может быть, и нет. Командующий, вы сказали, что все доложились перед стартом с Ио. Значит, один из докладов лживый.

— Ну и что?

— Мне кажется, нужно в этом разобраться. Робот не может саботировать, но человек может; и робот поможет ему уйти с корабля.

— Вы хотите сказать, что тот, кто дал ложное сообщение о Саммерсе, тот и есть робот?

Член Совета помолчал. Он пытался заставить себя не слишком надеяться, но ему казалось, что ход его мысли безупречен.

Он сказал:

— Похоже, что так.

Глава 15 Предатель!

Командующий Донахью сказал:

— Значит, майор Левинсон. — Глаза его потемнели. — И все же я не могу поверить.

— Не можете поверить? — переспросил Дэвид.

— В то, что он робот. Он принимал доклад. Он ведет все записи. Я знаю его и готов поклясться, что он не робот.

— Мы расспросим его, командующий. И еще одно. — У Старра было серьезное выражение лица. — Не обвиняйте его в том, что он робот; не спрашивайте и даже не подразумевайте в вопросах. Не дайте ему почувствовать, что его подозревают.

Командующий выглядел удивленным.

— Почему?

— Сирианцы могут защитить своего робота. Открытое подозрение может привести в действие взрывное устройство в майоре, если он действительно робот.

Командующий взволнованно воскликнул:

— Великий Космос!

Майор Левинсон не проявлял признаков напряжения, обычного теперь для экипажа «Спутника Юпитера»; он вытянулся по стойке «смирно».

— Да, сэр.

Командующий осторожно сказал:

— Член Совета Старр хочет задать вам несколько вопросов.

Майор повернулся к Старру. Высокий, выше даже Счастливчика, с узким лицом, голубыми глазами и светлыми волосами.

Старр сказал:

— Все члены экипажа доложили о том, что находятся на борту, когда мы улетали с Ио. Верно, майор?

— Да, сэр.

— Вы всех видели лично?

— Нет, сэр. Я пользовался интеркомом. Каждый отвечал из своей каюты.

— Каждый? Вы слышали голоса всех людей? Все индивидуальные голоса?

Майор Левинсон удивленно ответил:

— Кажется, да. Но я точно не помню.

— Это очень важно, и я прошу вас вспомнить.

Майор нахмурился и наклонил голову.

— Подождите. Я вспомнил: Норрич ответил за Саммерса, потому что Саммерс был в ванной. — Потом с неожиданным возбуждением воскликнул: — Подождите! Мы ведь сейчас разыскиваем Саммерса.

Дэвид поднял руку.

— Ничего, майор. Будьте добры, пришлите сюда Норрича.

Майор Левинсон привел за руку Норрича. Тот выглядел удивленным. Он сказал:

— Командующий, никто не может отыскать Реда Саммерса. Что с ним случилось?

Старр предупредил ответ командующего. Он сказал:

— Мы как раз пытаемся это установить. Вы сообщили, что Саммерс на борту, когда майор Левинсон проверял экипаж перед вылетом с Ио?

Слепой инженер покраснел. Он напряженно ответил:

— Да.

— Майор говорит, что, по вашим словам, Саммерс был в ванной. Он там был?

— Гм… Нет, не был, член Совета. Он вышел из корабля на минуту, чтобы подобрать оставленное оборудование. Он не хотел, чтобы командующий отругал его… простите, сэр… за безалаберность, и попросил меня прикрыть его. Он сказал, что вернется до старта.

— Вернулся?

— Я… я считал… у меня было впечатление, что он вернулся. Мэтт залаял, и я был уверен, что это возвращается Саммерс, но мне нечего делать во время старта, поэтому я прилег вздремнуть и больше об этом не думал. Потом началась суматоха в машинном отделении, а после этого вообще не было времени подумать.

Неожиданно из центрального интеркома послышался голос Пеннера:

— Внимание. Мы взлетаем. Всем занять места.

«Спутник Юпитера» снова был в космосе, он поднимался, преодолевая мощными толчками тяготение гигантской планеты. Он тратил энергию в таких количествах, что любой обычный корабль уже давно исчерпал бы все запасы; только легкий гул гиператомных двигателей свидетельствовал, что механизмы корабля зависели от наскоро сделанных приспособлений.

Пеннер мрачно думал о том, что корабль мало запасет энергии. Он сказал:

— Мы придем назад с семьюдесятью процентами энергии, а могли бы с восемьюдесятью или даже девяноста. Если же сядем на Ио и снова стартуем, вернемся только с пятьюдесятью. И не уверен, что мы выдержим еще один старт.

Но Старр ответил:

— Мы должны взять Саммерса, и вы знаете почему.

Когда Ио снова заметно увеличилась на экране, Дэвид задумчиво сказал:

— Я не вполне уверен, что мы его найдем, Верзила.

Верзила недоверчиво спросил:

— Ты ведь не думаешь, что его подобрал сирианский корабль?

— Нет, но Ио велика. Если он отправился в какой-то район для встречи, мы его не найдем. Я рассчитываю на то, что он останется на месте. Ему пришлось бы нести с собой воздух, пищу и воду, так что логично оставаться на месте. Особенно потому, что он не ожидает нашего возвращения.

Верзила сказал:

— Мы с самого начала должны были знать, что это тот самый подонок. Он сразу попытался тебя убить. Зачем ему это, если он не с сирианцами?

— Верно, Верзила, но помни: мы искали шпиона. Саммерс не может быть шпионом. У него нет доступа к просочившейся информации. Как только мне стало ясно, что шпион робот, я о Саммерсе больше не думал. Венлягушка восприняла его эмоции, так что он не мог быть роботом и, следовательно, шпионом. Конечно, это не помешало ему быть предателем и саботажником, и мне не следовало допускать, чтобы поиски шпиона закрыли мне глаза на такую возможность.

Он покачал головой и добавил:

— Похоже, в этом деле сплошные разочарования. Если бы кто-нибудь, кроме Норрича, покрывал Саммерса, мы бы знали своего робота. Беда в том, что Норрич единственный человек, у которого вполне невинный повод помогать Саммерсу. Он дружил с Саммерсом, мы это знаем. И Норрич действительно мог не знать, что Саммерс не вернулся на корабль до старта. Ведь он слеп.

Верзила сказал:

— К тому же он проявил эмоции, значит, он не робот.

Счастливчик кивнул:

— Совершенно верно.

Он нахмурился и замолчал.

Они опустились на поверхность Ио почти в том же месте, с которого взлетели. Точки и тени в долине превратились в оставленное оборудование.

Старр напряженно разглядывал ландшафт через свою лицевую пластину.

— Оставили ли мы на Ио палатки с воздухом?

— Нет, — ответил командующий.

— Тогда мы его нашли. Вон за той скалой герметическая палатка с воздухом. У вас есть перечень материалов, недостающих на корабле?

Командующий молча протянул ему лист бумаги, и член Совета изучил его. Он сказал:

— Мы с Верзилой отправимся за ним. Не думаю, чтобы нам понадобилась помощь.

Крошечное Солнце стояло высоко в небе, и Дэвид и Верзила наступали на собственные тени. Юпитер казался тонким серпом.

Старр заговорил на волне Верзилы:

— Он должен был видеть корабль, если только не спит.

— Наверно, сбежал, — предположил Верзила.

— Сомневаюсь.

И почти сразу же Верзила воскликнул:

— Пески Марса, Счастливчик, посмотри туда!

На вершине скалы появилась фигура. Она четко вырисовывалась на фоне тонкой желтой линии Юпитера.

— Не двигайтесь, — послышался низкий усталый голос на волне Старра. — У меня бластер.

— Саммерс, — сказал Дэвид, — спуститесь оттуда и сдавайтесь.

В напряженном голосе послышалась легкая насмешка:

— Я верно угадал длину волны, так ведь, член Совета? Нетрудно догадаться по величине вашего друга… Возвращайтесь на корабль, или я убью вас обоих.

Старр ответил:

— Не нужно бесцельно блефовать. На таком расстоянии вы и с десятого выстрела не попадете.

Верзила в ярости добавил:

— Я тоже вооружен, и я на таком расстоянии попаду. Помните это и не шевелите пальцем у курка.

Дэвид сказал:

— Отбросьте бластер и сдавайтесь.

— Никогда! — ответил Саммерс.

— Почему? Кому вы сохраняете верность? Сирианцам? Они обещали вас подобрать? Если так, то они солгали и предали вас. Они не стоят вашей верности. Скажите, где находится сирианская база в системе Юпитера?

— Вы слишком много знаете. Найдите сами.

— На какой комбинации субволн вы с ними связывались?

— И это сами узнайте… Не подходите ближе!

Старр сказал:

— Помогите нам сейчас, Саммерс, и я сделаю все, что смогу, чтобы облегчить вашу участь на Земле.

Саммерс рассмеялся.

— Слово члена Совета?

— Да.

— Не хочу. Возвращайтесь на корабль.

— Почему вы обратились против собственного мира, Саммерс? Что предложили вам сирианцы? Деньги?

— Деньги! — В голосе Саммерса звучала ярость. — Хотите знать, что они мне предложили? Я вам скажу. Возможность приличной жизни. — Дэвид услышал скрежещущий звук: это зубы Саммерса. — Что у меня было на Земле? Жалкая жизнь. Перенаселенная планета, где нет возможности продвинуться, создать себе имя и положение. Повсюду окружают миллионы людей, сражающихся друг с другом за существование. А когда я тоже попытался сражаться, меня отправили в тюрьму. Я принял решение отомстить Земле и отомстил.

— А какую приличную жизнь вы ожидали у сирианцев?

— Меня пригласили эмигрировать на планеты Сириуса, если хотите знать. — Он замолчал и дышал со свистом. — Там новые миры. Чистые миры. Там есть место для множества людей; им нужны люди и таланты. Там у меня есть шанс.

— Вы туда не попадете. Когда они должны за вами прилететь?

Саммерс молчал.

Старр сказал:

— Посмотрите правде в лицо. Они за вами не придут. У них нет для вас приличной жизни, вообще никакой жизни. Только смерть. Они ведь уже должны были прилететь, верно?

— Нет.

— Не лгите. Это не улучшит ваше положение. Мы проверили отсутствующие на «Спутнике Юпитера» припасы. Мы точно знаем, сколько кислорода вы унесли с корабля. Кислородные цилиндры трудно нести даже при слабом тяготении Ио, особенно когда приходится уносить их незаметно и в спешке. Ваш запас воздуха почти кончился, верно?

— У меня достаточно воздуха, — ответил Саммерс.

Старр сказал:

— А я говорю: запас почти кончился. Разве вы не понимаете, что сирианцы не придут? Без аграва прийти за вами невозможно, а у них нет аграва. Великая Галактика, да вас обвели вокруг пальца! Скажите, что вы для них сделали.

Саммерс ответил:

— Сделал то, что они просили, а просили они немного. И если о чем-то сожалею, — в голосе его зазвучали отчаянные нотки, — то только о том, что не взорвал «Спутник Юпитера». Кстати, как вы уцелели? Я ведь повредил его. Повредил этот проклятый… — Он смолк, задыхаясь.

Дэвид сделал знак Верзиле и побежал стремительным летящим бегом, характерным для планет с малой силой тяжести. Верзила последовал за ним, но бежал в стороне, чтобы не создавать одну цель для бластера.

Ожил бластер Саммерса. Раздался легкий хлопок — все, что возможно в разреженной атмосфере Ио. В ярде от бегущего Старра взметнулся песок и образовался небольшой кратер.

— Вы меня не возьмете, — слабеющим голосом кричал Саммерс. — Я не вернусь на Землю. Они придут за мной. Сирианцы придут за мной.

— Вверх, Верзила, — сказал Дэвид.

Они добежали до скалы. Подпрыгнув, Старр ухватился за выступ и бросил свое тело вверх. При тяготении в одну шестую нормы человек, даже в космическом костюме, прыгает лучше горного козла.

Саммерс пронзительно закричал. Руки его устремились к шлему, он откинулся назад и исчез.

Старр и Верзила добрались до вершины. Скала с противоположной стороны круто уходила вниз, внизу виднелись острые утесы. Саммерс, растопырив руки и ноги, медленно падал вниз, ударяясь о скалу и отскакивая.

Верзила сказал:

— Давай возьмем его, Счастливчик. — И прыгнул вперед, подальше от стены.

Дэвид — за ним.

На Земле, даже на Марсе такой прыжок смертелен. На Ио он закончился толчком, от которого задрожали зубы.

Они приземлились, согнув колени, и покатились, чтобы смягчить удар. Старр первым вскочил и побежал к Саммерсу, который неподвижно лежал навзничь.

Подбежал, отдуваясь, Верзила.

— Эй, не самый легкий прыжок в… Что с подонком?

Дэвид мрачно ответил:

— Он мертв. Я слышал по его голосу, что у него кончается кислород. Он был почти без сознания. Вот почему я его торопил.

— Можно долго лежать без сознания, — заметил Верзила.

Старр покачал головой.

— Он постарался действовать наверняка. И правда не хотел, чтобы его взяли. Перед прыжком он открыл доступ в шлем ядовитой атмосфере Ио.

Он сделал шаг в сторону, и Верзила увидел разбитое лицо.

Дэвид сказал:

— Несчастный глупец!

— Несчастный предатель! — завопил Верзила. — У него был ответ, но он его скрыл. Кто теперь скажет нам?

Член Совета ответил:

— Для этого он нам не нужен, Верзила. Я думаю, что теперь знаю ответ.

Глава 16 Робот!

— Знаешь? — Голос марсианина поднялся до писка. — Каков ответ, Счастливчик?

Старр сказал:

— Не сейчас. — Он взглянул на Саммерса, мертвые глаза которого невидяще смотрели в чуждое небо. — У Саммерса есть по крайней мере одна заслуга. Он первый человек, умерший на Ио.

Он посмотрел вверх. Солнце заходило за Юпитер. Планета превратилась в слабо светящийся атмосферный серебристый круг.

Дэвид сказал:

— Сейчас будет темно. Идем на корабль.

Верзила расхаживал по полу их каюты. Можно было сделать только три шага в одну сторону, три в другую, но он расхаживал. Он сказал:

— Если ты знаешь, почему же не…

Старр ответил:

— Я не могу предпринять обычные действия и рисковать взрывом. Дай мне время и возможность действовать по-своему, Верзила.

Голос его звучал твердо, и Верзила подчинился. Он сменил тему и спросил:

— Ну тогда зачем терять время здесь, на Ио? Этот подонок мертв. Делать нам здесь больше нечего.

— Нужно сделать еще одно дело, — ответил Дэвид. Прозвучал дверной сигнал, и он добавил: — Открой, Верзила. Должно быть, это Норрич.

Голубые невидящие глаза Норрича быстро мигали.

— Я слышал о Саммерсе, член Совета. Ужасно думать, что он пытался… Ужасно, что он предатель. Но мне жаль его.

Старр кивнул.

— Я понимаю. Поэтому я и попросил вас зайти. На Ио сейчас темно. Солнце в затмении. Когда затмение кончится, пойдете со мной хоронить Саммерса?

— С радостью. Ведь этого заслуживает любой человек? — Рука Норрича как бы в поисках утешения опустилась на морду Мэтта, собака подошла ближе и прижалась к хозяину, как будто поняла его потребность в сочувствии.

Дэвид сказал:

— Я так и думал, что вы захотите пойти. Ведь он был вашим другом. Вы должны отдать ему последний долг.

— Спасибо. Я пойду. — Глаза Норрича увлажнились.

Перед тем как надеть шлем, Старр сказал командующему Донахью:

— Это последний выход. Когда мы вернемся, полетим на Юпитер-9.

— Хорошо, — ответил командующий, и в их встретившихся взглядах читалась молчаливая договоренность.

Старр надел шлем. В другом углу чувствительные пальцы Норрича надевали на Мэтта гибкий костюм. Норрич проверял прочность швов. Внутри изогнутого шлема видно было, как движутся челюсти Мэтта, доносился слабый звук лая. Очевидно, собака знала, что предстоит прогулка при низкой силе тяжести, и радовалась этому.

Первая могила на Ио была готова. Ее вырубили в скале с помощью силового резака. Сверху насыпали груду обломков и положили памятный плоский камень.

Трое людей стояли вокруг могилы, а Мэтт убежал в сторону, стараясь, как всегда тщетно, исследовать окрестности, хотя металл шлема не давал ему возможности пользоваться обонянием.

Верзила, который знал, что он должен сделать, хотя не понимал почему, напряженно ждал.

Норрич, который стоял со склоненной головой, негромко сказал:

— Этот человек очень сильно хотел чего-то, он поступил из-за этого неправильно и был наказан.

— Он делал то, что велели ему сирианцы, — добавил Старр. — В этом его преступление. Он совершил саботаж и…

Норрич застыл, пауза затянулась. Норрич спросил:

— И что?

— И провел вас на борт корабля. Он отказался лететь без вас. Вы сами сказали мне, что только благодаря ему попали на борт «Спутника Юпитера».

Голос Старра стал строг.

— Вы шпион-робот, подосланный сирианцами. Ваша слепота сделала вас невинным в глазах остальных, но вам не нужно зрение. Вы убили венлягушку и позволили Саммерсу бежать с корабля. Ваша смерть для вас самого ничего не значит, как свидетельствует Третий закон. И вы одурачили меня поддельными эмоциями, которые уловила венлягушка, синтетическими эмоциями, которыми вас снабдили сирианцы.

Это были ключевые слова, которых ждал Верзила. Подняв в воздух бластер, он набросился на Норрича, который нечленораздельно протестовал.

— Я знал, что это вы, — кричал Верзила, — с самого начала я вас раскусил!

— Это неправда, — наконец обрел голос Норрич.

Он поднял руки и пошатнулся.

Неожиданно Мэтт будто превратился в полоску бледного света. Он стремительно пронесся через четверть мили, отделявшие его от людей, нацелившись на Верзилу.

Верзила не растерялся. Одной рукой он ухватил Норрича за плечо. Другой поднял бластер.

Мэтт упал!

Когда он находился в десяти футах от них, ноги его вдруг подогнулись, он покатился по земле и застыл. Сквозь прозрачный шлем были видны раскрытые, словно в прерванном лае, челюсти.

Верзила сохранил угрожающую позу, но тоже застыл.

Старр быстро подошел к животному. С помощью силового ножа он взрезал космический костюм Мэтта от шеи до хвоста.

Потом осторожно разрезал шкуру на шее и начал щупать одетыми в перчатки пальцами. Они нащупали маленький шар. Это была не кость. Член Совета потянул: шар не поддавался. Затаив дыхание, он перерезал державшие шар провода, и встал, ослабев от облегчения. Основание мозга — самое логичное место для размещения механизма, который приводится в движение мозгом, и он его нашел. Мэтт теперь не опасен.

Норрич вскрикнул, будто инстинктивно ощутив свою потерю.

— Моя собака! Что вы сделали с моей собакой?

Дэвид мягко ответил:

— Это не собака, Норрич. И никогда не была собакой. Это робот. Пошли, Верзила, отведи его на корабль. Я понесу Мэтта.

Старр и Верзила сидели в каюте Пеннера. «Спутник Юпитера» снова находился в полете, Ио быстро уходил назад, превратившись уже в яркую монету.

— Что его выдало? — спросил Пеннер.

Дэвид серьезно ответил:

— Многое, чего я сперва не понял. Все указывало на Мэтта, но я так настроился на гуманоидного робота, был так убежден внутренне, что робот обязательно должен походить на человека, что не видел фактов, которые были прямо передо мной.

— А когда увидели?

— Когда Саммерс покончил с собой, спрыгнув с утеса. Я смотрел, как он лежит, и вспомнил, как упал и чуть не погиб Верзила. И подумал: «Не было тут Мэтта, чтобы спасти этого…» И сразу все понял.

— Как? Я не понимаю.

— Как Мэтт спас Верзилу? Когда собака пробежала мимо нас, Верзила находился подо льдом, его не было видно. Но Мэтт прыгнул вниз, без колебаний направился к Верзиле и вытащил его. Мы приняли это без размышлений: собака может отыскивать то, что не видит, благодаря обонянию. Но голова Мэтта была в шлеме. Он не мог ни видеть, ни чуять Верзилу, но сумел его отыскать. Надо было сразу понять, что тут что-то необычное. Точно узнаем, когда наши роботехники изучат его тело.

— Теперь, когда вы объяснили, — сказал Пеннер, — все кажется ясным. Собака должна была себя выдать, потому что Первый закон не позволял допускать вред человеку.

— Верно, — согласился Дэвид. — Как только я заподозрил Мэтта, все остальное встало на место. Саммерс добился того, чтобы взяли Норрича. Но тем самым он провел на борт и Мэтта. Больше того, именно Саммерс раздобыл Мэтта для Норрича. Вероятно, на Земле существует целая шпионская сеть, задача которой — распределение таких собак-роботов в самые критические места. Собаки — превосходные шпионы. Если вы увидите, что собака роется носом в сверхсекретных документах или проходит через закрытую лабораторию, разве вы встревожитесь? Вероятно, вы приласкаете собаку и угостите ее печеньем. Я осмотрел Мэтта. Мне кажется, у него есть встроенный субэфирный передатчик, и он находился в постоянной связи со своими хозяевами-сирианцами. Они видели то, что он видит, слышали, что он слышит. Например, они глазами Мэтта увидели венлягушку, распознали опасность и приказали ему убить ее. Он, вероятно, способен был держать энергетический проектор, которым расплавил замок на двери. Даже если бы его застали за этим занятием, вполне возможно, посчитали бы неосторожной игрой собаки с оружием. Но, когда эта мысль пришла мне в голову, я был только в начале практического решения. Мне нужно было получить собаку нетронутой. Я был уверен, что любое подозрение вызовет взрыв. Поэтому я вначале удалил Норрича, а с ним и Мэтта на безопасное расстояние от корабля, предложив выкопать могилу для Саммерса. Если бы Мэтт взорвался, по крайней мере уцелели бы корабль и экипаж. Естественно, я оставил записку, которую командующий Донахью должен был прочесть, если я не вернусь. Земля бы все равно начала проверку собак в исследовательских центрах… Затем я обвинил Норрича…

Его прервал Верзила:

— Пески Марса, я поверил, когда ты сказал, что Норрич убил венлягушку и дурачил нас встроенными эмоциями.

Дэвид покачал головой.

— Нет, Верзила, если бы у него были эти ложные эмоции, зачем убивать венлягушку? Нет, я постарался, чтобы сирианцы, если они слушают через Мэтта, поверили, что я иду по неверному следу. Вдобавок я подстроил ситуацию, чтобы обезвредить Мэтта. Видите ли, Верзила по моему приказу напал на Норрича. Как в собаку-поводыря в Мэтта был встроен строгий приказ защищать хозяина — это соответствует Второму закону. Обычно здесь проблем не возникает. Мало кто нападает на слепого, а если и нападут, то отступят, когда собака зарычит и оскалит клыки. Но Верзила не отступил, и Мэтту впервые с момента создания пришлось выполнять приказ до конца. Но как он мог это сделать? Повредить Верзиле он не мог. Первый закон. Но он не мог и позволить, чтобы причинили вред Норричу. Дилемма, которую он не мог разрешить, вывела его из строя. Как только это произошло, я решил, что бомбу, которая в нем заключена, теперь взорвать нельзя. Я извлек ее, и после этого мы оказались в безопасности.

Пеннер перевел дыхание.

— Очень аккуратно проделано.

Дэвид фыркнул.

— Аккуратно? Да я мог это проделать в первый же день, как высадился на Юпитере-9, если бы только подумал. Я почти догадался. Мысль была на самом краю сознания, но я так и не смог уловить ее.

Верзила спросил:

— Но что за мысль, Счастливчик? Я так и не понял.

— Очень просто. Венлягушка воспринимает эмоции животных не хуже человеческих. Пример у нас был сразу после высадки на Юпитере-9. Мы почувствовали голод в мозгу кошки. Потом мы встретились с Норричем, и он попросил тебя имитировать удар, чтобы показать привязанность Мэтта. Ты послушался. Я отметил твои эмоции и эмоции Норрича, но, хотя Мэтт внешне проявлял все признаки гнева, ни следа его эмоций не было. Это абсолютное доказательство того, что у Мэтта нет эмоций и, следовательно, он не собака, а робот. Но я так был убежден, что робот должен быть человекоподобным, что закрыл мозг перед этой мыслью… Ну ладно, пойдем пообедаем и заодно навестим Норрича. Я хочу пообещать ему, что разыщу для него собаку, на этот раз настоящую.

Они встали, и Верзила сказал:

— Во всяком случае, Счастливчик, хоть это и заняло много времени, мы остановили сирианцев.

Старр негромко ответил:

— Я не уверен, что мы их остановили, но что задержали — это точно.

Айзек Азимов Лакки Старр и кольца Сатурна

1. Захватчики

Солнце сверкало бриллиантом в небе, достаточно большим, чтобы невооруженным глазом можно было разобрать: это нечто большее, чем обычная звезда, больше, чем крошечный, величиной с горошину, раскаленный добела шар.

Сюда, в просторы космоса, в окрестности второй по величине планеты Солнечной системы, Солнце отдавало лишь один процент света, который оно проливало на родную планету человека. И все же оно было самым ярким объектом в небе – даже четыре тысячи полных Лун вряд ли могли бы с ним сравниться.

Лакки Старр задумчиво смотрел на экран, в центре которого было изображение далекого Солнца. Вместе с ним в экран уставился Джон Бигмен Джонс. Полная противоположность высокому и стройному Лакки, Джон Бигмен Джонс, вытянувшись в полный рост, достигал лишь пяти футов и двух дюймов. Но этот коротышка не измерял себя в дюймах и позволял называть себя только средним именем: Бигмен.

– Ты знаешь, Лакки, до него отсюда почти со миллионов миль. Я имею в виду – до Солнца. Я никогда не был так далеко, – задумчиво сказал Бигмен.

Третий мужчина в кабине, Советник Бен Вессилевски, усмехнулся, глянув на них через плечо со своего места у пульта управления. Он был тоже крупным мужчиной, хотя и не таким высоким, как Лакки. Копна желтых волос взималась над его лицом, покрывшимся темным космическим загаром за время службы в Совете Науки.

– В чем дело, Бигмен? – поинтересовался он. Неужели тебя пугает дальняя дорога?

– Клянусь Марсом, Весс! – завопил пронзительно Бигмен. – Ты уберешь руки от управления и повторишь это.

Он обошел Лакки и направился уже к Советнику, когда руки Лакки опустились на плечи Бигмена и подняли его в воздух. Ноги Бигмена все еще двигались, как бы неся его в сторону Весса, но Лакки вернул своего друга-марсианина на прежнее место.

– Успокойся, Бигмен.

– Но, Лакки, ты же слышал. Этот верзила думает, что он более человек, чем я, лишь потому, что занимает места больше. Если у Весса рост шесть футов, то это означает лишь то, что в наличии лишний фунт сала…

– Ладно, Бигмен, – прервал Лакки. – И, Весс, ты тоже, поберегите юмор для сирианцев.

Он говорил негромко, но никаких сомнений в его авторитете не возникало. Бигмен откашлялся и уже спокойно спросил:

– Где Марс?

– По другую сторону Солнца.

– Все-то ты знаешь, – заметил коротышка раздосадованно. Потом лицо его прояснилось: – Постой-ка, Лакки, мы на миллион миль ниже плоскости эклиптики. Значит, мы должны видеть Марс ниже Солнца, хотя бы чуть-чуть выглядывающим из-за него. По-моему, так.

– Держи карман шире, увидим! В самом деле, он на градус или около того отстоит от Солнца, но это все равно слишком близко, и Марс тонет в ослепительном сиянии. А вот Землю, я думаю, ты можешь увидеть.

Лицо Бигмена передернулось в надменном отвращении.

– Кому в космосе хочется видеть Землю? Там ничего нет, кроме людей; в большинстве своем сурков, которые никогда не отрывались даже на сотню миль от поверхности. Я бы не взглянул на нее, даже если бы в небе вообще не на что было смотреть. Предложи Вессу смотреть на нее. Это для него, – и он угрюмо отошел от экрана.

– Эй, Лакки, – предложил Весс, – как насчет того, чтобы сесть на Сатурн и посмотреть хорошенько на него под этим углом? Давай, я обещал тебе удовольствие.

– Не думаю, – возразил Лакки, – что вид Сатурна в эти дни доставит удовольствие.

Он сказал это непринужденно, но на минуту тяжелое молчание воцарилось в кабине пилотов «Метеора».

Все трое почувствовали изменение в атмосфере. Сатурн означал опасность. Сатурн стал новым олицетворением смерти для людей Земной Федерации. Для шести миллиардов людей Земли, для нескольких миллионов на Марсе, Луне, Венере, для сотрудников научных станций на Меркурии, Церере и внешних лунах Юпитера Сатурн недавно и неожиданно стал смертоносным.

Лакки почувствовал, что он должен как-то изменить атмосферу, и, послушные прикосновению его пальцев, чувствительные радиоэлектронные антенны, установленные в корпусе «Метеора», мягко повернулись на своих подвесках. Как только это произошло, поле обзора на экране сместилось.

Звезды двигались через экран непрерывной чередой, и Бигмен, криво усмехнувшись, спросил:

– Какая-то из них Сириус, Лакки?

– Нет, мы движемся через Южную небесную полу сферу, а Сириус находится в Северной. Не желаешь взглянуть на Канопус?

– Нет, ответил Бигмен. – Чего ради?

– Я просто подумал, что, возможно, интересно. Это вторая по яркости звезда, и ты мог бы принять ее за Сириус. – Лакки слегка улыбнулся. Его забавляло, что патриотически настроенный Бигмен, вероятно, испытывал досаду оттого, что Сириус, родная звезда главных врагов Солнечной системы (хотя сами происходили от землян), был самой яркой звездой небе Земли.

– Очень забавно, – проворчал Бигмен. – Давай-ка, Лакки, посмотрим Сатурн, а потом, когда возвратимся на Землю, ты поставишь шоу, от которого все будут в шоке.

Звезды на экране продолжили свое плавное движение, затем замедлились и остановились.

– Вот он – собственной персоной, – с некоторой торжественностью произнес Лакки.

Весс заблокировал рычаги управления и повернулся в кресле пилота, чтобы посмотреть на экран.

Это было похоже на полумесяц, только заметно раздававшийся, светящийся мягким желтым светом, более тусклым в центре, чем по краю.

– Как далеко мы от него? – спросил удивленно Бигмен.

– Думаю, около сотни миллионов миль, – заметил Лакки.

– Что-то не так. Где кольца? Я полагал, что их хорошо видно.

«Метеор» находился высоко над южным полюсом Сатурна. Из этого положения кольца должны были хорошо просматриваться.

– Кольца становятся размытыми на фоне планеты, Бигмен, из-за расстояния. Пожалуй, мы увеличим изображение и посмотрим поближе.

Пятнышко света, которое было Сатурном, расширилось и растянулось, разрастаясь во всех направлениях. И то, что представлялось полумесяцем, распалось на три части.

По-прежнему сохранялся центральный шар, выглядевший полумесяцем. Однако вокруг него, не касаясь шара ни в одной точке, шла огибающая его по кругу узкая полоска света, разделенная на две неравные части темной линией. В том месте, где полоска огибала Сатурн и достигала его тени, она обрывалась в темноту.

– Да, сэр Бигмен, – начал Весс свою лекцию. – Сам Сатурн имеет только семьдесят восемь тысяч миль в диаметре. С расстояния ста миллионов миль он представляется всего лишь светящейся точкой, тогда как, включая кольца, отражающая поверхность от одного конца до другого составит около двух сотен тысяч миль.

– Я все это знаю, – возмутился Бигмен.

– И вот что еще, – продолжал Весс, не обращая на него внимания, – с расстояния ста миллионов миль промежуток шириной семь тысяч миль между поверхностью Сатурна и внутренним краем колец совсем нельзя заметить, не говоря уже о промежутке в двадцать пять сотен миль, разделяющем кольца надвое. Эта черная линия называется делением Кассини, как ты знаешь, Бигмен.

– Я сказал, что знаю, – проревел Бигмен. – Послушай, Лакки, этот парень хочет доказать, что я не ходил в школу. Может, я и не слишком блистал в учебе, но рассказывать мне о космосе?! Скажи, Лакки, скажи, чтобы он перестал прятаться у тебя за спиной, и я раздавлю его, как клопа.

Но Лакки сказал совсем другое:

– Можете увидеть Титан.

– Где? – хором отозвались Бигмен и Весс.

– Там, справа.

Титан выглядел крошечным полумесяцем и был примерно такого же размера, при нынешнем увеличении, который, по-видимому, имел Сатурн с кольцами без увеличения. Он находился близко к краю экрана.

Титан был единственной луной солидной величины в системе Сатурна. Но вовсе не его величина приковала пристальные взгляды Весса и Бигмена. Причем Весс смотрел с любопытством, а Бигмен – с ненавистью.

Настоящая причина крылась в том, что все трое были почти уверены: Титан – единственный мир в Солнечной системе, населенный людьми, которые не признают верховенство Земли. И вот внезапно он открылся как стан врага.

Это вдруг приблизило опасность.

– Когда мы войдем в систему Сатурна, Лакки?

– Нет настоящего определения тому, что является системой Сатурна, Бигмен. Большинство людей считает, что система какого-либо мира включает в себя все пространство, где самое отдаленное тело движется под гравитационным влиянием этого мира. Если так, то мы пока еще вне системы Сатурна.

– Однако сирианцы говорят… – начал Весс.

– Пошел ты в центр Солнца со своими сирианскими подонками, – взревел Бигмен, топая в гневе своими высокими сапогами. – Кого интересует, что они говорят? – Он топнул еще раз, будто все сирианцы должны были ощутить силу его ударов. (Его сапоги были истинно марсианской вещью. Их кричащая окраска, оранжево-черный изгибающийся узор громко возвещали о том, что их владелец рожден и вскормлен среди марсианских ферм и куполообразных городов.)

Лакки выключил экран. Приборы обнаружения на корпусе корабля втянулись, и внешняя обшивка корабля стала гладкой, блестящей и цельной, выделялась лишь выпуклость, которая опоясывала корму и несла на себе аграв-устройство.

Лакки сказал:

– Мы не можем, Бигмен, позволить себе такой роскоши, как кого-интересует-что-они-говорят. В данный момент у сирианцев преимущество. Возможно, со временем мы выпроводим их из Солнечной системы, но в данный момент единственное, что мы можем, играть по их правилам.

– Мы находимся в нашей собственной системе, – не сдавался Бигмен.

– Конечно, но Сириус оккупировал эту часть, и в ожидании межзвездной конференции Земля ничего не может с этим поделать, если не желает войны.

На это нечего было возразить. Весс вернулся к своим приборам, и «Метеор» с минимальным расходом энергии, используя до максимума силу притяжения Сатурна, продолжал быстро снижаться к полярным областям планеты.

Ниже, ниже, глубже в объятия того, что было теперь миром Сириуса, пространство которого кишело сирианскими кораблями на расстоянии почти пятидесяти триллионов миль от их родной планеты и всего лишь в семистах миллионах миль от Земли. Одним гигантским шагом Сириус одолел 99,999% расстояния между ним и Землей и основал военную базу у самого порога Земли.

Если Сириусу позволить остаться здесь, то потом в один прекрасный момент Земля опустится до статуса второразрядной державы под властью Сириуса. А в данный момент складывалась такая межзвездная политическая ситуация, что вся гигантская военная машина Земли, все ее могучие корабли и вооружение не могли оказать сопротивления.

Только трем мужчинам в одном маленьком корабле, по собственной инициативе и без ведома Земли, оставалось попытаться ловкостью и хитростью изменить ситуацию, зная, что, если они будут пойманы, они будут сразу же казнены захватчиками Солнечной системы как шпионы – в их собственной Солнечной системе! – и что Земля ничего не сможет сделать для их спасения.

2. Погоня

Еще месяц назад не было и мысли об опасности, ни малейшего представления, пока не грянул взрыв перед лицом правительства Земли. Неуклонно и методично Совет Науки чистил гнездо роботов-шпионов, которые наводнили Землю и ее владения и власть которых сокрушил Лакки Старр в снегах Ио.

Это было суровое и в известном смысле пугающее задание, ибо шпионаж был всепроникающим и эффективным, более того, его успехи были таковы, что вот-вот должны были достичь цели и нанести ужасный ущерб Земле.

Позже, в тот момент, когда ситуация, казалось, наконец полностью прояснилась, структура защиты Земли дала трещину. И тогда поздней ночью Гектор Конвей, Главный Научный Советник, разбудил Лакки.

Лакки, усиленно моргая, чтобы прогнать сон и прояснить взор, предложил кофе и только после этого удивленно спросил:

– Что случилось, дядя Гектор (Лакки звал его так со своих ранних сиротских дней, когда Конвей и Аугустус Генри были его опекунами), разве нет видеофонов?

– Я не доверяю видеофону, мой мальчик. Мы попали в ужасную беду.

– В каком смысле? – Лакки задал вопрос спокойно, но при этом быстро сбросил верхнюю часть своей пижамы и начал умываться.

Вошел Бигмен, потягиваясь и зевая.

– Эй, по какому случаю весь этот марсианский тарарам? – При виде Главного Советника его сонливость как рукой сняло. – Неприятности, сэр?

– Агент Х ускользнул от нас.

– Агент Х? Таинственный сирианец? – Глаза Лакки сузились. – Но насколько мне известно, Совет вынес решение, что его не было.

– Это было до того, как внезапно возникло дело робота-шпиона. Он очень умен, Лакки, ужасно умен. Нужен умный шпион, чтобы убедить Совет в том, что он не существует. Мне бы следовало направить тебя по его следу, но всегда оказывалось, что ты должен делать что-то еще. Так или иначе…

– Да?

– Ты знаешь, что, как показывает дело робота-шпиона, должно существовать центральное легальное агентство для сбора информации и что наиболее вероятное место нахождения этого агентства – Земля. В конце концов это снова вывело нас на след агента Х, и подозрение пало на человека по имени Джек Дорренс, работающего в «Акме Эйр Продактс» здесь, в Интернейшенл-Сити.

– Я не знал этого.

– Подозревались и другие. Но тут Дорренс увел частный корабль с Земли и стартовал прямо в момент аварийной блокировки. Нам повезло, что один из Советников был в Портовом Центре. Он сразу предпринял надлежащие действия и начал преследование. Когда до нас дошло сообщение о старте корабля во время блокировки взлетов, понадобилось время, чтобы выяснить, что из всех подозреваемых только Дорренс оказался без контрольного наблюдения. Он прошел мимо нас. Затем совпали несколько других моментов, и, в общем, он является агентом Х. Теперь мы в этом уверены.

– Ну ладно, дядюшка Гектор. В чем беда? Он же ушел.

– Мы знаем сейчас еще одно. Он взял с собой личную капсулу, и у нас нет сомнений, что эта капсула содержит информацию, сбором которой от шпионской сети по Федерации он руководил, и он пока еще не успел вручить ее своим хозяевам. Это точно, но стоит этим сведениям попасть в руки сирианцев – и от нашей безопасности не останется и мокрого места.

– Вы сказали, что его преследовали. Его вернули назад?

– Нет. – Утомленный Главный Советник не сдержал своего раздражения. – Разве я был бы здесь, если бы его вернули?

– А корабль, на котором он сбежал, был оборудован для совершения скачка? – неожиданно осенило Лакки.

– Нет, – закричал Главный Советник. Лицо его покраснело, и он пригладил свои густые седые волосы, как если бы они встали дыбом от ужаса при одной мысли о скачке.

Лакки тоже облегченно вздохнул. Скачок, само собой разумеется, был прыжком через гиперпространство, при этом корабль выходил из обычного пространства и затем возвращался обратно в нужную точку в космосе на расстоянии многих световых лет, и все совершалось мгновенно.

В таком корабле агент Х, очень похоже, удрал бы наверняка.

– Он работал один, продолжил Конвей, – и бежал в одиночку. Вот почему ему удалось ускользнуть от нас. И корабль, который он взял, – межпланетный крейсер, управляемый одним человеком.

– А корабли, оборудованные для скачка через гиперпространство, не могут управляться одним оператором. По крайней мере, пока. Но, дядюшка Гектор, если он взял межпланетный крейсер, то, по-моему, ему больше ничего не нужно.

Лакки закончил умываться и стал быстро одеваться. Вдруг он повернулся к Бигмену.

– А ты чего ждешь? Живо одевайся!

Бигмен, сидевший на краю кушетки, чуть не перекувырнулся, слезая с нее.

– Вероятно, существует сирианский корабль, оборудованный для скачка через гиперпространство и ожидающий этого шпиона где-то в космосе, – предположил Лакки.

– Возможно. И корабль у него быстрый, так что мы не можем поймать его или даже приблизиться на расстояние выстрела. И остается…

– …"Метеор". Я понял вас, дядюшка Гектор. Буду на «Метеоре» через час, и Бигмен со мной, если конечно он успеет натянуть свою одежду. Только дайте мне координаты местонахождения и курс преследующих кораблей и данные для идентификации корабля агента Х, и мы отправляемся в путь.

– Хорошо. – Изможденное лицо Конвея немного просветлело. – И, Дэвид, – он употребил настоящее имя Лакки, как всегда в моменты душевного волнения, – ты будешь осторожен?

– Вы попросили об этом людей на десяти других кораблях тоже, дядюшка Гектор? – усмехнулся Лакки, но голос его был мягким и нежным.

Бигмен один сапог уже натянул, другой – держал в руке. Он любовно похлопал маленькую кобуру, встроенную на бархатной поверхности ненадетого сапога.

– Отправляемся, Лакки? – Огонек энтузиазма горел в его глазах, и его маленькое плутоватое лицо сморщилось в свирепой ухмылке.

– Мы в пути, – сказал Лакки и взъерошил песочные волосы Бигмена. – Сколько времени мы ржавели на Земле? Шесть недель? Ну, это достаточно долго.

– Еще бы, – весело согласился Бигмен и натянул второй сапог.

Они миновали орбиту Марса, прежде чем установили нормальную эфирную связь с преследующими кораблями, используя при этом секретный шифр.

Отозвался Советник Бек Вессилевски с корабля «Гарпун».

– Лакки! – прокричал он. – Ты присоединяешься к нам? Превосходно! – Он ухмыльнулся с экрана и подмигнул: – Не покажешь ли кабину, чтобы глянуть на Бигменовскую страшную рожу? Или его нет с тобой?

– Я с ним, – заревел Бигмен, бросаясь между Лакки и экраном. – Думаешь, Главный Советник Конвей позволил бы этому балбесу куда-нибудь отправиться без меня? А кто будет присматривать, чтобы он не запутался в своих длинных ногах?

Лакки приподнял Бигмена и, несмотря на его протест, зажал у себя под мышкой.

– Кажется, связь с помехами, Весс, – сказал он. – Каково местонахождение корабля, за которым мы следуем?

Весс, становясь серьезным, сообщил данные:

– Это корабль «Космическая ловушка». Он частного владения, с законной регистрацией производства и продажи. Агент Х, должно быть, купил его под фиктивным именем и давно подготовил на крайний случай. Это отличный корабль, и он все увеличивает скорость. Мы отстаем.

– Каковы его силовые возможности?

– Мы это уточняем. Мы проверили заводскую документацию судна. В случае, если он выжмет все возможное из двигателей, корабль не сможет лететь с максимальной скоростью и придется либо уменьшить тягу двигателей, либо в жертву приносится маневренность при достижении места назначения. Мы рассчитываем загнать его именно в такую неприятную ситуацию.

– Однако, по-видимому, у него пока есть некоторый смысл увеличивать тягу двигателей корабля.

– Вероятно, – согласился Весс, – но даже если так, он не может это делать до бесконечности. Меня беспокоит, что он может ускользнуть от наших масс-детекторов, перескочив за астероиды. Если он использует разрывы в поясе астероидов, мы потеряем его.

Лакки знал эту уловку. Двигайся так, чтобы астероид находился между тобой и преследователем, и масс-детекторы преследователя скорее обнаружат астероид, чем корабль. Когда в зоне досягаемости окажется второй астероид, корабль перемещается от одного к другому, оставляя преследователя со всеми его приборами привязанным к первой глыбе.

– Он движется слишком быстро, чтобы маневрировать, – заметил Лакки. – Ему потребовалось бы полдня, чтобы снизить скорость.

– Понадобилось бы чудо, – искренне согласился Весс, – но чудо уже то, что мы сели ему на хвост, поэтому я почти жду, что другое чудо сведет на нет первое.

– Что было первым чудом? Шеф что-то говорил об аварийной блокировке.

– Да, это так. – И Весс подробно изложил историю, но это не заняло много времени. Дорренс, или агент Х (Весс назвал его тем и другим именем), ускользнул из-под наблюдения, использовав аппарат, который исказил поисковый радиосигнал, тем самым сделав его бесполезным. (Аппарат был обнаружен, но фабричные клейма на нем были оплавлены, и даже невозможно было определить, был ли он сирианского производства.)

Он добрался до корабля «Космическая ловушка» без хлопот и приготовился взлететь: протонный микрореактор был активирован, двигатель и средства управления проверены, сверху чистое пространство – и тут в стратосфере появился с трудом двигающийся грузовой корабль, поврежденный метеоритом и не имевший возможности посылать радиосообщения, отчаянно сигналящий, умоляя освободить пространство.

Был подан сигнал об аварийной блокировке. Все корабли в порту были тут же задержаны. Любому кораблю на старте, если только он уже не находился в полете, предписывалось отменить взлет.

«Космической ловушке» следовало отменить взлет, но она этого не сделала. Лакки Старр догадывался, какие чувства должен был испытывать на борту агент Х. Он владел новейшей информацией о Солнечной системе и каждая секунда была на счету. Он не мог полагаться на то, что пройдет достаточно много времени, прежде чем Совет будет у него на хвосте. Отмени он свой взлет, и время задержки трудно предсказать. Пока еще поврежденный грузовой корабль медленно опустится, и машины «скорой помощи» примут членов экипажа и возможных пассажиров… Потом, когда взлетное поле снова освободят, понадобится реактивация микрореактора и повторная контрольная проверка. Нет, он не мог позволить себе задержку.

Итак, его реактивный двигатель выбросил струю, и он стартовал.

И все же агент Х смог ускользнуть. Звучал сигнал тревоги, полиция порта посылала отчаянные призывы «Космической ловушке», но именно Советник Вессилевски, служивший постоянной помехой в Портовом Центре, предпринял надлежащие меры. Он сыграл свою роль в поиске агента Х, и теперь, когда корабль стартовал в нарушение аварийной блокировки, он вызвал его подозрение. Конечно, поступок капитана корабля был слишком отчаянным, привлекающим внимание, чтобы предположить, что в космос взлетел агент Х, но Вессилевски начал действовать.

Опираясь на авторитет Совета Науки, власть которого уступала разве только что прямым распоряжениям Президента Земной Федерации, он приказал вывести корабли в космос, связался со штаб-квартирой Совета и возглавил погоню на «Гарпуне». Он был уже несколько часов в космосе, прежде чем Совет осознал ситуацию. И вскоре пришло сообщение, что Вессилевски действительно преследует агента Х и что к нему присоединятся другие корабли.

– Ты сделал все, что мог, Весс. И как следует. Хорошая работа, – одобрил Лакки действия Советника.

Весс ухмыльнулся. Советники обычно избегают рекламы и внешних атрибутов славы, но одобрение товарищей всегда принималось с удовольствием.

– Я двигаюсь дальше, – передал Лакки. – Пусть один из ваших кораблей поддерживает со мной масс-контакт.

Он выключил визуальный контакт, и его сильные, мускулистые руки почти нежно легли на рычаги управления его корабля – «Метеора», во многих отношениях самого лучшего корабля в космосе.

«Метеор» имел самые мощные протонные микрореакторы, какие только возможно установить на корабле такого размера; реакторы мощностью почти достаточной для выполнения скачка через гиперпространство. Корабль имел ионный привод, который устранял значительную часть нежелательных эффектов ускорения посредством воздействия одновременно на все атомы на борту корабля, в том числе и на те, из которых состояли живые тела Лакки и Бигмена. Он даже имел аграв-устройство, недавно изобретенное и пока экспериментальное, которое позволяло маневрировать в сильных гравитационных полях больших планет. И сейчас могучие двигатели «Метеора» ровно, монотонно, чуть слышно жужжали, и Лакки почувствовал легкое давление обратной тяги, которая возникала при неполной компенсации ионным приводом. Корабль рвался в дальние пределы Солнечной системы – быстрее, быстрее, еще быстрее…

И все же агент Х сохранял лидерство, «Метеор» сокращал расстояние между ними слишком медленно. Когда основной массив пояса астероидов остался далеко позади, Лакки проговорил:

– Похоже, дело плохо, Бигмен.

– Мы же запросто достанем его, Лакки, – удивился Бигмен.

– Я имею в виду то, куда он держит курс. Я был уверен, что его поджидает сирианский корабль-матка, чтобы подобрать его и совершить скачок к дому. Но такой корабль мог бы находиться вне плоскости эклиптики или прятаться в поясе астероидов. В обоих случаях вероятность его обнаружения невелика. Но агент Х остается в эклиптике и движется за астероиды.

– Может, он просто пытается замотать нас, перед тем как направиться к кораблю?

– Может быть, – согласился Лакки, – а может, сирианцев база на внешних планетах.

– Ну ты даешь, Лакки. – Маленький марсианин зашелся в смехе. – Прямо у нас под носом?

– Иногда именно под самым носом и трудно углядеть. Во всяком случае, его курс лежит прямо на Сатурн.

Бигмен сверился с компьютерами, которые непрерывно следили за курсом корабля агента Х.

– Смотри, Лакки, – заметил он, – парень до сих пор на баллистическом курсе. Он не трогал свои двигатели на протяжении двадцати миллионов миль. Возможно, у него кончилась энергия.

– А возможно, он сберегает свою энергию для маневров в системе Сатурна. Там сильное гравитационное поле. По крайней мере, я надеюсь, что он сбережет энергию. Я надеюсь наэто. – Худощавое, красивое лицо Лакки помрачнело, губы плотно сжались.

– Но, Лакки, почему ты беспокоишься за его энергию?! – изумился Бигмен.

– Потому что, если существует сирианская база в системе Сатурна, нам нужно, чтобы агент Х привел нас к ней. У Сатурна один гигантский спутник весьма солидных размеров и множество осколочных сателлитов. Надо узнать точно, где находится база сирианцев.

– Вряд ли наш приятель настолько туп, чтобы повести нас туда. – Нахмурил брови Бигмен.

– Или позволить нам поймать его… Бигмен, просчитай-ка его курс вперед до точки пересечения с орбитой Сатурна.

Бигмен выполнил указание. Для компьютера это была обычная работа.

– А как насчет положения Сатурна в момент пересечения? Далеко ли будет Сатурн от корабля агента Х? – поинтересовался Лакки.

После короткой паузы, необходимой для получения данных об орбите Сатурна из таблиц эфемерид, Бигмен ввел их в компьютер. Несколько секунд работы вычислителя, и вдруг Бигмен в тревоге вскочил на ноги:

– Лакки! О пески Марса!

Лакки не нуждался в деталях.

– Итак, агент Х решил не приводить нас к сирианской базе. Если он будет следовать точно баллистическому курсу, как сейчас, он ударится в сам Сатурн – и безусловно погибнет.

3. Смерть в кольцах

С каждым часом все меньше оставалось сомнений в этом. Даже экипажи преследующих беглеца сторожевых кораблей, находившихся далеко позади «Метеора», слишком далеко для того, чтобы достаточно точно определить местоположение при помощи своих масс-детекторов, были обеспокоены.

Советник Вессилевски связался с Лакки Старром.

– О Лакки, куда он движется?

– Кажется, на Сатурн.

– Думаешь, на Сатурне его ждет корабль? Я знаю, он имеет тысячи миль атмосферы с давлением в миллион тонн, и без аграв-двигателей они бы не смогли… Лакки! Ты допускаешь, что у них есть аграв-двигатель и пузыри силового поля?

– По-моему, он просто собирается разбиться, чтобы мы его не поймали.

– Если умереть – это все, чего он желает, – сухо проговорил Весс, – почему он не разворачивается и не нападает, чтобы вынудить нас уничтожить его и чтобы, может быть, прихватить одного-двух из нас с собой?

– Согласен, или почему не замкнуть свои двигатели, и оставить Сатурн в сотне миллионов миль в стороне от курса? Меня беспокоит, почему он своими действиями привлекает внимание к Сатурну.

– Ну, тогда можешь ли ты его отрезать, Лакки? Космос свидетель, мы слишком далеко, – прервал молчание Весс.

Бигмен закричал со своего места у управляющей панели:

– Но, Весс! Если мы усилим ионный луч настолько, чтобы догнать его, мы будем двигаться слишком быстро, чтобы маневром отрезать его от Сатурна.

– Сделай что-нибудь.

– О космос, это разумный приказ, – съехидничал Бигмен. – Действительно полезный. «Сделай что-нибудь».

– Продолжай движение, Весс. Я что-нибудь сделаю, – спокойно отозвался Лакки.

Он выключил связь и повернулся к Бигмену.

– Он отвечает на наши сигналы, Бигмен?

– Ни слова.

– Теперь забудь об этом и сосредоточься на перехвате его луча связи.

– Не думаю, что он использует его, Лакки.

– Он может использовать его в последнюю минуту. Ему нужно будет воспользоваться этим шансом, в том случае, конечно, если ему есть что сказать. А пока мы атакуем его.

– Как?

– Ракетой. Просто маленький снарядик величиной с горошину, – и Лакки склонился над компьютером. Пока «Космическая ловушка» двигалась по известной им орбите, сложных вычислений не требовалось, чтобы направить дробинку в надлежащий момент с соответствующей скоростью для удара в убегающий корабль.

Лакки подготовил пулю. Она не предназначалась для взрыва. Она была только четверть дюйма в диаметре, но энергия протонного микрореактора выбросит ее со скоростью пятисот миль в секунду. Ничто в космосе не снизит этой скорости, и пуля пройдет через корпус «Космической ловушки», как сквозь масло.

Однако Лакки рассчитывал вовсе не на это. Пуля должна оказаться достаточно большой, чтобы ее обнаружили масс-детекторы намеченной жертвы. «Космическая ловушка» автоматически изменит курс, чтобы уйти от пули, и это собьет ее с прямого курса к Сатурну. Время, потраченное агентом Х на вычисление нового курса, позволит «Метеору» подойти ближе и применить магнитный захват.

Все это давало некоторый шанс, возможно, ничтожно малый, но, казалось, другого варианта действий нет. Лакки нажал контакт. Пуля удалилась в беззвучной вспышке, и стрелки корабельного масс-детектора прыгнули, затем, когда пуля удалилась, быстро успокоились.

Лакки вернулся в свое кресло. Пуле понадобилось два часа, чтобы коснуться (или почти коснуться) цели. Ему пришло в голову, что у агента Х, может быть, совсем иссякла энергия, что автомат может выдать команду на изменение курса, которая не сможет быть исполнена, что пуля пробьет, возможно, взорвет корабль, и в любом случае оставит его курс неизменным – на Сатурн.

Он почти сразу прогнал эти мысли. Было бы невероятным предположение, что агент Х истратил остаток энергии в тот момент, когда его корабль взял курс, явно ведущий к столкновению с планетой. Гораздо более вероятно, что часть энергии все же им оставлена.

Часы ожидания были ужасны. Даже Гектор Конвей, далеко на Земле, проявлял растущее беспокойство и держал прямой контакт по субэфиру.

– Но где в Сатурнианской системе, по-твоему, может быть база? – спросил он с тревогой.

– Если она существует, – осторожно предположил Лакки. – Если то, что делает агент Х, не является потрясающей попыткой ввести нас в заблуждение, тогда я бы сказал, что наиболее очевидным выбором является Титан. Это действительно большой спутник Сатурна, с втрое большей массой по сравнению с нашей Луной и более чем в два раза большей площадью поверхности. Если сирианцы спрятались под поверхностью, то попытка перекопать весь Титан для того, чтобы их найти, заняла бы много времени.

– Трудно поверить, что они отважились бы на это. Ведь фактически – это акт войны.

– Возможно, и так, дядюшка Гектор, но совсем недавно они уже попытались основать базу на Ганимеде.

– Лакки, он перемещается! – раздался крик Бигмена.

Лакки взглянул на него в изумлении.

– Кто перемещается?

– «Космическая ловушка». Сирианский приятель.

– Я свяжусь с вами позже, дядюшка Гектор, – торопливо проговорил Лакки и выключил связь.

– Но ему же это ни к чему, Бигмен. Он же пока не обнаружил пулю.

– Посмотри и убедись, Лакки. Говорю тебе: он перемещается.

Моментально Лакки оказался у масс-детектора «Метеора». В течение долгого времени прибор показывал местоположение убегающей добычи. Он был настроен на свободный полет корабля через пространство, и движущийся объект на экране выглядел маленькой яркой звездочкой.

Но теперь это яркое пятнышко смещалось. Оно превратилось в короткую черточку.

– О великая Галактика! Конечно же! Теперь это имеет смысл. Как я мог подумать, что его главная задача – избежать захвата? Бигмен… – В голосе Лакки чувствовалось напряжение.

– Да, Лакки. Что? – Маленький марсианин был готов ко всему.

– Нас переигрывают. Теперь мы должны уничтожить его, даже если нам самим придется врезаться в Сатурн.

Впервые с тех пор, как год назад на «Метеоре» были установлены ионно-лучевые реактивные двигатели, Лакки прибавил аварийную тягу к главному двигателю. Корабль дрогнул, когда вся несомая им энергия была превращена в мощнейший толчок реактивной силы от гигантского выброса назад, который едва не сжег корабль.

– Но что это значит, Лакки? – Напряжение передалось Бигмену.

– Он направляется к Сатурну, Бигмен. Он только использовал могучую силу его гравитационного поля, чтобы опередить нас. Теперь он срезает курс вблизи планеты, чтобы попасть на орбиту. Он направляется к кольцам. Кольцам Сатурна. – Лицо Советника было искажено от напряжения. – Продолжай следить за этим лучом связи, Бигмен. Он должен заговорить. Теперь или никогда.

Бигмен склонился над волновым анализатором с учащенным сердцебиением, хотя не мог взять в толк, почему мысль о кольцах Сатурна так взволновала Лакки.

Пуля «Метеора» пролетела теперь мимо цели не менее чем в пятидесяти тысячах миль. Но теперь сам «Метеор» был пулей, стремящейся к месту встречи, но и он тоже пройдет мимо.

Лакки застонал.

– Мы никогда не сделаем этого. Слишком мало пространства, чтобы сделать это.

Сатурн был теперь гигантом в небе, с кольцами, пересекавшими тонким шрамом его лицо. Желтый шар Сатурна был почти полным, ибо «Метеор» мчался к нему со стороны Солнца.

И вдруг Бигмен взорвался:

– Вот как, грязный приятель! Он растворяется в кольцах, Лакки. Теперь я понимаю, что ты имел в виду, говоря о кольцах.

Он яростно трудился у масс-детектора, но, кажется, безнадежно. Стоило части колец попасть в фокус – и каждое из образующих эти кольца неисчислимых твердых тел дало свою метку-звездочку на экране. Экран стал просто-напросто белым, и «Космическая ловушка» исчезла.

Лакки покачал головой.

– Ничего страшного. Мы достаточно близко, чтобы визуально определить местоположение. Приближается, по-моему, что-то еще.

Перед Лакки, бледным и сосредоточенным, находился экран для визуального наблюдения при максимальном усилении телескопа. «Космическая ловушка» виднелась на нем крошечным металлическим цилиндром, затемненным, но не скрытым веществом колец. Отдельные частицы в кольцах были не более чем крупный гравий и вспыхивали искорками, поскольку ловили и отбрасывали свет далеко от Солнца.

– Лакки! – крикнул Бигмен. – Я поймал его луч связи… Нет, нет, подожди… фу, я поймал его.

Теперь в кабине управления звучал дребезжащий, колеблющийся голос, неясный и искаженный. Проворные пальцы Бигмена работали над дешифрирующим устройством, стараясь настроить его в соответствии с неизвестными характеристиками сирианской кодирующей системы.

Слова было исчезли, но потом послышались вновь. Повисла тишина, раздавалось лишь слабое жужжание записывающего устройства, постоянно фиксирующего все звуки.

– … нет… напр… сюда… – Пауза в то время, когда Бигмен неистово сражался со своими детекторами. – … на хвосте и… невозможно стряхнуть… испорчено… и я должен сообщить… колец… рна на нормальную орб… же запущ… рычаги управления вра… следую… координаты такие…

Затем все разом прекратилось – голос, помехи, треск.

– О проклятье! Что-то сломалось – чуть ли не застонал от бессилия Бигмен.

– Здесь все в порядке, – возразил Лакки. – Это на «Космической ловушке».

Он видел, как это произошло через две секунды после прекращения передачи. (Передача через субэфир шла с практически неограниченной скоростью. А свет, который он видел через экран, преодолевал только 186 тысяч миль в секунду.)

Он видел, как задняя часть «Космической ловушки» засветилась вишнево-красным цветом, затем раскрылась и брызнула цветком плавящегося металла.

Бигмен застал самый конец зрелища, и он, и Лакки без слов наблюдали, как под воздействием радиации все охладилось и застыло.

Лакки покачал головой.

– Вблизи колец, даже если вы находитесь вне их основной массы, в космосе больше обычного летящих с огромной скоростью тел. Возможно, у него не хватило энергии, чтобы увести корабль с пути одного из этих кусочков. Или, может быть, два осколка вонзились в него с разных направлений. В любом случае – он был храбрым человеком и умным противником.

– Я не понял, Лакки. Что он делал?

– Ты не понял даже сейчас? Мне следовало самому сообразить это раньше. Его самой главной задачей было доставить находящуюся у него украденную информацию на Сириус. Он не рискнул использовать субэфир для передачи того, что, возможно, составляло тысячи слов информации – из-за погони и вероятного перехвата его луча. Он вынужден был максимально сократить свое послание, оставив лишь самое существенное, и проследить за тем, чтобы капсула попала в руки сирианцев.

– Как он мог сделать это?

– То, что мы поймали из его сообщения, содержит слог «орб» – вероятно, соответствующий слову «орбита», и сочетание слов «… же запущен» явно означает «уже запущен».

Бигмен крепко сжал своими маленькими пальцами запястье Лакки.

– Он запустил капсулу в кольца, так, Лакки?! Кусочек гравия среди тьмы-тьмущей других кусочков, как пыль на Луне или капля воды в океане.

– Или, – подхватил мысль Лакки, – как кусочек гравия в кольцах Сатурна, что хуже всего. Конечно, он погиб, не успев дать координаты орбиты, которую выбрал для капсулы, так что сирианцы и мы на равных, и нам бы следовало поспешить.

– Начать искать? Сейчас?

– Сейчас! Если он готов был дать координаты, зная, что я дышу ему в затылок, он также должен был знать, что сирианцы были близко к… Свяжись с кораблями, Бигмен, и передай им новости.

Бигмен повернулся к передатчику, но даже не коснулся его. Кнопка приема светилась, сигнализируя о перехвате радиоволн. Радио! Обычная радиосвязь! Очевидно, кто-то находился близко (определенно в пределах системы Сатурна) и кто-то, более того, совершенно не таился, поскольку радиосвязь, в отличие от субэфирной связи, не составляло никакого труда перехватить.

Глаза Лакки сузились.

– Давай примем, Бигмен.

Послышался голос с легким акцентом, протяжно произносивший гласные и резко, отрывисто – согласные. Это был голос сирианца.

– … себя, прежде чем мы вступим в схватку с вами и возьмем вас под стражу. У вас есть четырнадцать минут, чтобы подтвердить прием. – И снова после минутной паузы. – Властью Центрального Тела вам приказывают назвать себя, прежде чем мы вступим в схватку с вами и возьмем вас под стражу. У вас есть четырнадцать минут, чтобы подтвердить прием.

– Прием подтверждается. Это «Метеор» Земной Федерации, мирно выходящий на орбиту в пространстве Земной Федерации. Никакой другой власти, помимо власти Федерации, не существует в этом пространстве, – холодно откликнулся Лакки.

Прошла секунда или две тишины (радиоволны распространяются всего лишь со скоростью света), и голос резко возразил:

– Власть Земной Федерации не признается в мире, колонизированном людьми Сириуса.

– Что это за мир? – поинтересовался Лакки.

– Необитаемая Сатурнианская система была взята во владение от имени нашего правительства по межзвездному закону, который присуждает любой необитаемый мир тем, кто колонизирует его.

– Не любой необитаемый мир. Любую необитаемую звездную систему.

Ответа не последовало. Затем голос бесстрастно проговорил:

– Вы находитесь в Сатурнианской системе, и вам предлагается немедленно удалиться. Любая задержка приведет к тому, что мы возьмем вас под стражу. Все последующие корабли Земной Федерации, заходящие на нашу территорию, будут взяты под стражу без дополнительного предупреждения. Ваше продвижение за пределы Сатурнианской системы должно начаться не позднее чем через восемь минут, или мы предпримем соответствующие действия.

Бигмен, с лицом, исказившимся от яростного веселья, прошептал:

– Давай достанем их, Лакки. Давай покажем им, как старый «Метеор» может драться.

Но Лакки, не обращая на него внимания, спокойно передал по радио:

– Ваше замечание принято во внимание. Мы не признаем сирианскую власть, но мы сами принимаем решение уйти и сейчас так поступим.

Бигмен был потрясен.

– О, Лакки! Неужели мы собираемся бежать от компании сирианцев? Неужели мы собираемся оставить эту капсулу в кольцах Сатурна, чтобы сирианцы спокойно подобрали ее?

– Прямо сейчас, Бигмен, мы должны это сделать. – Лицо Лакки побледнело и напряглось, но что-то в его глазах совсем не соответствовало тому, что должно быть в глазах отступающего человека. Все, что угодно, только не это.

4. Между юпитером и сатурном

Самым старшим по званию офицером в преследующей эскадре (не считая, разумеется, Советника Вессилевски) был капитан второго ранга Майрон Бернольд. Ему не было еще и пятидесяти, а по своему телосложению он выглядел на десять лет моложе. Волосы его уже седели, но брови были все еще первоначального черного цвета, и тщательно выбритый подбородок отливал синевой.

Он пристально смотрел на гораздо более молодого Лакки Старра с явным презрением.

– И вы отступили?

«Метеор», взявший курс обратно по направлению к Солнцу, встретил корабли эскадры приблизительно на полпути между орбитами Юпитера и Сатурна Лакки перешел на борт флагманского корабля.

– Я сделал все необходимое, – спокойно ответил ему Лакки.

– Когда враг вторгается в нашу родную систему отступление невозможно просто-напросто. Вы должны были хоть лопнуть, но найти время предупредить и мы прибыли бы, чтобы заменить.

– С каким количеством энергии, оставшейся в ваших микрореакторах, капитан?

Капитан вспыхнул.

– Это не имело бы значения, если бы взорвали космос. Но перед этим мы предупредили бы об опасности родную базу.

– И начали войну?

– Они начали войну. Сирианцы… Я собираюсь сейчас двинуться на Сатурн и атаковать.

Мускулистая фигура Лакки напряглась. Он был выше, чем капитан, и его хладнокровный взгляд не дрогнул.

– Как старший Советник Совета Науки, капитан, я выше вас по званию, и вы знаете это. Я не отдам распоряжения атаковать. Мой приказ – вернуться на Землю.

– Я бы скорее… – Капитан явно боролся со своим темпераментом. Его кулаки сжались. Сдавленным голосом он произнес: – Могу я спросить о причине такого приказа, сэр? – С иронией он сделал особое ударение на уважительном обращении. – Если, сэр, вы были бы так добры раскрыть те убедительные основания, которые у вас, безусловно, есть, сэр. Мое собственное понимание базируется на небольшой традиции флота. На традиции, сэр, что флот никогда не отступает, сэр.

– Если вы хотите мои объяснения, капитан, сядьте, и я их вам изложу. И не говорите мне, что флот не отступает. Отступление – это часть военных маневров, и офицер, который скорее позволил бы уничтожить свои корабли, чем отступить, не может быть командующим. Полагаю, в вас говорит только ваш гнев. Теперь, капитан, готовы ли мы начать войну?

– Я сказал вам, что они уже начали. Они вторглись в Земную Федерацию.

– Не совсем точно. Они заняли необитаемый мир. Беда в том, капитан, что скачок через гиперпространство сделал путешествие к звездам таким простым, что земляне колонизировали планеты других звезд задолго до колонизации более удаленных частей нашей собственной Солнечной системы.

– Граждане Земной Федерации высадились на Титане. В году…

– Мне известно о полете Джеймса Френсиса Хогга. Он высадился также на Оберон в системе Урана. Но это была лишь дальняя разведка, а не колонизация. Система Сатурна осталась необитаемой, а незаселенный мир принадлежит первой группе, которая колонизирует его.

– Если, – мрачно проговорил капитан, – эта необитаемая система планеты является частью необитаемой звездной системы. Сатурн не является таковым, если позволите. Он является частью нашей Солнечной системы, которая, клянусь завывающими чертями космоса, обитаема.

– Это так, но я не думаю, что есть какое-нибудь официальное соглашение на такой случай. Возможно, будет решение, что Сириус вправе занять Сатурн.

Капитан опустил кулак на свое колено.

– Меня не волнует, что говорят космические законники. Сатурн наш, и любой землянин, в чьих жилах течет кровь, согласится с этим. Мы вышибем сирианцев и предоставим нашему оружию утвердить закон.

– Но это как раз то, на что Сириус нас толкает!

– Тогда дадим ему то, что он хочет.

– Нас обвинят в нападении… Капитан, среди звезд находятся пятьдесят миров, которые никогда не забывают, что они когда-то были нашими колониями. Мы дали им свободу без войны, но они забывают это. Они только помнят, что мы все еще самый населенный и самый развитый из всех миров. Если Сириус закричит, что мы совершили неспровоцированную агрессию, то он объединит их всех против нас. Именно по этой причине он сейчас и пытается спровоцировать нашу атаку, и именно по этой причине я отказался от подобного приглашения и ушел.

Капитан прикусил нижнюю губу и хотел было ответить, но Лакки продолжал:

– С другой стороны, если мы ничего не сделаем, мы можем обвинить сирианцев в агрессии, и мы расколем общественное мнение во внешних мирах. Мы можем использовать это и склонить их на нашу сторону.

– Внешние миры на нашу сторону?

– Почему нет? Не существует звездной системы, которая не имела бы сотен необитаемых миров разной величины. Они не захотят создавать прецедент, который подталкивал бы каждую систему вторгаться в любую другую систему для создания баз. Наибольшая опасность заключается в том, что мы обратим их в оппозицию к нам, если план действия будет выглядеть так, что мы, могущественная Земля, подавляем своим авторитетом наши бывшие колонии.

Капитан поднялся со своего кресла и промерил большими шагами помещение, затем вернулся к Лакки и сказал:

– Повторите ваш приказ.

– Но вы понимаете причину моего отступления?

– Да. Могу я получить приказ?

– Отлично. Я приказываю вам вручить эту капсулу с моим донесением, которую я сейчас вам дам, Главному Советнику Конвею. Вы не должны обсуждать все, что произошло во время этой погони с кем бы то ни было еще как по субэфиру, так и любым другим способом. Вы не должны предпринимать никаких враждебных действий – повторяю, никаких враждебных действий – против любых сирианских сил, если только не будете непосредственно атакованы. И если вы сойдете с вашего пути, чтобы встретить такие силы или если вы умышленно спровоцируете нападение, то вы будете судимы военным трибуналом и признаны виновным. Все ясно?

Капитан стоял с застывшим лицом. Его одеревеневшие губы с трудом выталкивали слова.

– При всем уважении к вам, сэр, не сочтет ли Советник возможным принять командование моими кораблями и самому передать послание?

Лакки Старр слегка пожал плечами.

– Вы очень упрямы, капитан, и я даже восхищаюсь вами. Бывают моменты в бою, когда такое упорство может быть полезно… У меня нет возможности передать это послание, поскольку моим намерением является вернуться на «Метеор» и снова стартовать к Сатурну.

Суровая неприязнь мигом слетела с лица капитана.

– Что?! Что вы сказали?!

– Думаю, что я ясно выразился, капитан. Я кое-что оставил там недоделанным. Моей первой задачей было позаботиться о том, чтобы Земля была предупреждена об ужасной политической опасности, перед лицом которой мы стоим. Если вы примете на себя заботу об этом предупреждении, я могу продолжать то дело, с которым я теперь связан – там, в Сатурнианской системе.

Капитан широко ухмыльнулся.

– Ну, тогда это другое дело. Я был бы не прочь прогуляться с вами.

– Я знаю это, капитан. Уклонение от боя – задача для вас трудная, и я прошу вас сделать это, потому что, я надеюсь, вы можете справиться с трудными задачами. Теперь я хочу, чтобы каждый из ваших кораблей передал часть своей энергии в микрореакторные установки «Метеора». Мне будут нужны и другие запасы из ваших хранилищ.

– Вам стоит только попросить.

– Очень хорошо. Я вернусь на свой корабль и попрошу Советника Вессилевски сопровождать меня.

Он коротко попрощался с теперь совершенно дружественным капитаном, и затем Советник Вессилевски присоединился к нему, когда Лакки вошел в переходную трубу, извивающуюся змеей между флагманским кораблем и «Метеором».

Труба между кораблями вытянулась почти на всю свою длину, и потребовалось несколько минут, чтобы преодолеть расстояние между кораблями по трубе. Она была без воздуха, но два Советника могли легко поддерживать контакт между скафандрами: звуковые волны распространялись по металлу, и голоса звучали, хотя и пронзительно, но достаточно отчетливо. В конце концов, никакая другая форма связи так не совершенна в смысле конфиденциальности, как звуковые волны на коротком расстоянии, поэтому именно в трубе Лакки имел возможность коротко поговорить со спутником.

Наконец Весс, слегка изменив тему, сказал:

– Послушай, Лакки, если сирианцы так стараются развязать конфликт, почему они позволили тебе все-таки уйти? Почему не вынудили принять бой?

– Что касается этого, Весс, то послушай-ка запись обращения сирианца. Явное отсутствие эмоций, а так же отсутствие угрозы нанесения действительного ущерба – только возможность магнитного захвата. Я убежден, что это был корабль, пилотируемый роботом.

– Роботы!

– Да. Судя по твоей собственной реакции, какой она была бы у Земли, если бы эта затея удалась. Факт состоит в том, что эти корабли, пилотируемые роботом, не могут причинить никакого ущерба кораблям, пилотируемым человеком. Первый Закон робототехники – ни один робот не может причинить вред человеку – предотвратил бы это.

И это только увеличивает опасность. Если бы я атаковал – а этого они, вероятно, ожидали от меня, – сирианцы бы утверждали, что я совершил смертоносное и неспровоцированное нападение на беззащитное судно. А внешние миры понимают истины робототехники еще лучше, чем Земля. Нет, Весс, единственный способ воспрепятствовать им – это уйти, что я и сделал.

Тем временем они подошли к воздушному шлюзу «Метеора». Бигмен ждал их. На его лице появилась ухмылка облегчения, как всегда при встрече с Лакки даже после краткой разлуки.

– Эй! Вот это да! Ты не выпал из трубы между кораблями в конце концов и… Что здесь делает Весс?

– Он отправляется с нами, Бигмен.

Маленький марсианин выглядел недовольным.

– Зачем? У нас корабль для двух человек.

– Мы устроим гостя временно. А теперь нам бы лучше заняться отводом энергии с других кораблей и получением дополнительного оснащения по трубе. После чего мы готовимся к немедленному старту.

Лакки говорил твердо, резко переменив тему разговора.

Бигмен понял: лучше не спорить.

– Так точно, – проворчал он и, бросив сердитый взгляд на Советника Вессилевски, прошагал в машинное отделение.

Весс удивился:

– Что его так терзает? Я не сказал ни слова о его росте.

– Ну, ты должен понять малыша. Формально он не Советник, хотя фактически является таковым во всех практических делах. Хотя сам не осознает этого. Ну и значит, думает, что, поскольку ты еще один Советник, мы будем общаться без него, скрывать наши маленькие тайны от него.

– Понимаю, – кивнул Весс. – Полагаешь ли ты в таком случае, что мы расскажем ему…

– Нет, – хотя и мягко, но достаточно определенно акцентировал Лакки – Я сказал ему то, что следовало. Ты ничего не говори.

В этот момент вошел в кабину Бигмен и объявил:

– Машина впитывает энергию. – Затем перевел взгляд с одного на другого и проворчал: – О, извините, что помешал. Мне покинуть корабль, джентльмены?

– Сначала сбей меня с ног, Бигмен, – усмехнулся Лакки.

– О, парень, какая трудная задача! Ты думаешь, дополнительный слой сала поможет тебе? – С молниеносной быстротой Бигмен нырнул под руку Лакки, выброшенную в шутку по направлению к нему, и его кулаки замолотили по корпусу друга.

– Теперь чувствуешь себя лучше? – улыбнулся Лакки.

Бигмен отпрыгнул назад:

– Я попридержал удар. Не хочется, чтобы Главный Советник Конвей накричал на меня, что я больно тебя поколотил.

Лакки рассмеялся.

– Спасибо. Теперь слушай. Нужно рассчитать орбиту и отослать капитану Бернольду.

– Так точно. – Бигмен, казалось, успокоился, не осталось и следа от злости.

– Послушай, Лакки, – сказал Весс, – не хочется тебя расхолаживать, но мы не очень далеко от Сатурна. Мне кажется, сирианцы спокойно определят наше местоположение и будут точно знать, где мы, когда мы вышли и куда летим.

– Я тоже так думаю, Весс.

– Но тогда каким образом в космосе нам незаметно покинуть эскадру, чтобы направиться к Сатурну и чтобы при этом сирианцы не узнали, где мы находимся и куда мы направляемся?

– Хороший вопрос. Мне было интересно, догадаешься лишь – как. Если даже ты не догадался, то теперь я вполне уверен, что сирианцы также не догадаются, ведь они не знают так хорошо детали нашей системы, как знаем их мы.

Весс откинулся в своем кресле пилота.

– Не темни, Лакки.

– Все очень просто. Корабли, включая наш, стартуют в плотном строю, так что, учитывая расстояние между сирианцами и нами, мы будем выглядеть на их масс-детекторах одним пятнышком. Мы сохраняем этот строй, летя к Земле по почти минимальной орбите, но позволяющей подойти достаточно близко к астероиду Идальго, который сейчас выдвигается к афелию.

– Идальго?

– Да, Весс, ты знаешь его. Это зарегистрированный астероид, известный с первобытных времен, еще до космических путешествий. Его особенность в том, что он выходит из пояса астероидов. В ближайшей точке он подходит к орбите Марса, а в наиболее удаленной точке он отдаляется почти до орбиты Сатурна. Теперь, когда мы будем проходить около него, Идальго также будет зафиксирован на экранах сирианских масс-детекторов, по силе, с которой будет светиться его отметка, они будут знать, что это астероид. Затем они увидят, что масса наших кораблей проходит мимо Идальго по направлению к Земле, и они не обнаружат менее чем десятипроцентного общего уменьшения в массе кораблей, которое произойдет, когда «Метеор» развернется и направится обратно от Солнца в тени Идальго. Путь Идальго вовсе не ведет прямо к нынешнему положению Сатурна, но после двух дней движения в его тени мы можем значительно удалиться от эклиптики по направлению к Сатурну и быть уверенными в том, что нас не обнаружили.

Весс поднял свои брови.

– Надеюсь, это сработает, Лакки.

Он понял стратегию. Плоскостью, в которой располагались все планеты и маршруты коммерческих космических полетов, была эклиптика. Никто практически никогда ничего не искал значительно выше или ниже этой зоны. Логично предположить, что космический корабль, движущийся по орбите, намеченной Лакки, ускользнет от сирианских приборов. И все же на лице Весса сохранилось выражение неуверенности.

– Как ты думаешь, мы справимся с этим? – спросил Лакки.

– Может быть, и справимся, – ответил Весс. – Но даже если мы вернемся обратно… Лакки, я в этом участвую и сделаю свою работу, но позволь мне сказать один раз и больше к этому не возвращаться. По-моему, мы уже приговорены к смерти!

5. Скольжение вдоль поверхности Сатурна

И таким образом «Метеор» пронесся бок о бок с Идальго и вдали от эклиптики взял курс снова в направлении южных полярных областей второй по величине планеты Солнечной системы.

Еще ни разу в их пока еще короткой истории космических приключений не оставались Лакки и Бигмен в космосе в течение такого продолжительного времени без перерыва. Прошел уже примерно месяц с тех пор, как они покинули Землю. И все же маленький пузырь воздуха и тепла – их «Метеор» – представлял собой частицу Земли, которая могла поддерживать сама себя в таком состоянии в течение почти неограниченного времени.

Их запаса энергии, доведенного до максимума пожертвованиями других кораблей, хватило бы примерно на год, если не принимать во внимание возможное полномасштабное сражение, воздуха и воды, воспроизводимых в резервуарах с морскими водорослями, хватило бы на всю жизнь. Водоросли обеспечивали резерв пищи на тот случай, если бы кончились их обычные концентраты.

Лишь присутствие третьего человека создавало некоторое реальное неудобство. Как заметил Бигмен, «Метеор» был создан для двоих. Его необыкновенная концентрация энергии, скорости и вооружений стала возможной во многом благодаря продуманной экономии его жилых помещений.

Поэтому третьему пришлось спать на стеганом одеяле в кабине пилотов.

Лакки заметил, что некоторое неудобство компенсировалось преимуществом. Теперь можно было установить четырехчасовые дежурства у пульта управления вместо обычных шестичасовых.

На что Бигмен горячо возразил:

– Конечно, но, когда я пытаюсь заснуть на этом чертовом одеяле, а у приборов олух Весс, он делает так, что все сигнальные лампы светят мне прямо в лицо.

– Я проверяю разные аварийные сигналы, чтобы убедиться в их исправности. Таков порядок, – спокойно ответил Весс.

– И, – продолжал Бигмен, – он все время свистит. Послушай, Лакки, если он еще раз выдаст мне припев из «Моей милой Афродиты» – хоть еще раз, – я встану и обломаю ему руки и потом забью его этими обрубками до смерти.

– Весс, пожалуйста, воздержись от насвистывания припевов. Если Бигмен будет вынужден покарать тебя, то он зальет кровью всю пилотскую кабину, – очень серьезно предупредил Лакки.

Бигмен промолчал, но в следующий раз во время дежурства у приборов, он, направляясь к креслу пилота, умудрился наступить на кисть руки мелодично похрапывающего на одеяле Весса.

– О проклятье! – воскликнул марсианин, воздевая руки вверх и вращая глазами в ответ на свирепый вопль Весса. – А я и подумал, что это такое, под моими тяжелыми марсианскими сапогами? О, мой Весс, неужели это были твои маленькие пальчики?

– Теперь тебе лучше совсем не спать! – вопил Весс от боли. – Если ты заснешь, когда я буду у пульта, я раздавлю тебя, марсианская песчаная крыса, как клопа.

– Я так испуган, – запричитал Бигмен в притворных рыданиях, что вконец вывело из себя Лакки.

– Послушайте, – рассердился он, – любой из вас двоих, кто разбудит меня, потащится за «Метеором» в своем скафандре на конце каната весь остаток путешествия.

Но когда Сатурн и его кольца стали видны совсем близко, они все собрались в кабине пилотов. Даже если посмотреть, как обычно, со стороны экватора, Сатурн представлял собой самое красивое зрелище в Солнечной системе, а со стороны полюса…

– Если я верно помню, – сказал Лакки, – даже исследовательский полет Хогга затронул эту систему только у Япета и Титана, так что он видел Сатурн лишь со стороны экватора. Если сирианцы не видели его по-иному, то мы первые люди, когда-либо видевшие его так близко с этого направления.

Как и в случае с Юпитером, мягкое желтое свечение поверхности Сатурна в действительности было солнечным светом, отраженным от верхних слоев бурной атмосферы глубиной в тысячи или более миль. И как к в случае с Юпитером, атмосферные возмущения проявлялись в виде зоны изменяющихся цветов. Но зоны не были полосами, как представлялось с обычного экваториального угла зрения. Они образовывали концентрические окружности неяркого коричневого, более светлого желтого и пастельно-зеленого цвета вокруг сатурнианского полюса как центра.

Но даже это зрелище не шло ни в какое сравнение с кольцами. При их нынешнем удалении кольца вытянулись на угол в двадцать пять градусов в пятьдесят раз шире, чем полная Луна Земли. Внутренний край колец был отделен от планеты промежутком в сорок пять угловых минут, в котором хватило места для довольно свободного размещения объекта размером с полную Луну. Кольца, окружающие Сатурн, нигде не касались его поверхности. Так, во всяком случае, виделось с «Метеора». Они были видны на три пятых своей окружности, остальное же резко обрезалось тенью Сатурна. На трех четвертях пути к наружному краю кольца находился черный промежуток, известный как деление Кассини. Он был шириной около пятнадцати минут, плотная полоска черноты, разделяющая кольца на две светлые части неравной ширины. Во внутренней кромке колец – мерцающая россыпь сверкающих искорок, так называемая траурная каемка.

Общая площадь колец в восемь раз превышала площадь шара Сатурна. Более того, кольца были явно ярче, чем сам Сатурн, так что в целом, по крайней мере, девяносто процентов света, доходящего к ним от планеты, шло от ее колец. Количество света, достигавшего их, было примерно в сто раз большим, чем от полной Луны.

Даже Юпитер, каким он видится со столь поразительно близкой Ио, нельзя было сравнить с этим. Когда Бигмен в конце концов заговорил, с его губ сорвался лишь шепот:

– Лакки, как получается, что кольца такие яркие? Сам Сатурн выглядит тускло. Это не оптическая иллюзия?

– Нет, это реальность. Сатурн и кольца получают от Солнца одинаковое количество света, но отражают вовсе не одинаковое. То, что мы видим исходящим от Сатурна, это свет, отраженный от атмосферы, состоящей в основном из водорода и гелия плюс немного метана. Она отражает около шестидесяти трех процентов света, падающего на нее. Кольца, в основном твердые глыбы льда, посылают обратно как минимум восемьдесят процентов, что делает их значительно более яркими. Глядеть на кольца – все равно что глядеть на снег.

– И нам нужно найти одну снежинку на снежном поле, – посетовал Весс.

– Но черную снежинку, – взволнованно проговорил Бигмен. – Послушай, Лакки, если все частицы кольца – лед, а мы ищем капсулу, которая представляет собой металл…

– Полированный алюминий, – уточнил Лакки, – отразит даже больше света, чем лед. Он будет просто слепящим.

– Ну, тогда, – Бигмен в отчаянии посмотрел на кольца, находившиеся в полумиллионе миль отсюда, но все столь огромные даже на таком расстоянии, – это дело безнадежное.

– Посмотрим, – проговорил Лакки уклончиво.

Бигмен сидел за пультом управления, регулируя орбиту короткими бесшумными вспышками ионного двигателя. Великолепно отлаженные приборы управления агравом делали «Метеор» значительно более маневренным в этом столь близком к массе Сатурна пространстве, чем любой сирианский корабль.

Лакки находился у масс-детектора, который чутко прощупывал пространство в поисках какого-либо предмета, фиксируя его местонахождение посредством измерения его отклика на гравитационную силу корабля, если он был мал, или влияния его гравитационной силы на корабль, если он был велик.

Весс только что проснулся и вошел в кабину пилота, где царили тишина и напряженность в эти минуты снижения к Сатурну. Бигмен наблюдал за лицом Лакки краешком глаза.

Лакки все более погружался в свои мысли и становился менее общительным по мере того, как приближался Сатурн.

– Не думаю, что тебе следует так потеть над масс-детектором, Лакки, – прервал молчание Весс. – Здесь не будет кораблей. Мы встретим корабли тогда, когда опустимся к кольцам. Возможно, даже много. Сирианцы тоже будут искать капсулу.

– Согласен, поскольку так оно и есть.

– Может быть, – мрачно проговорил Бигмен, – эти приятели уже нашли капсулу.

– Даже это возможно, – согласился Лакки.

Они теперь разворачивались, начиная движение вдоль окружности шара Сатурна, сохраняя дистанцию в восемь тысяч миль от его поверхности. Дальняя часть колец (или, по крайней мере, часть, которая была освещена Солнцем) незаметно сливалась с Сатурном, так как их внутренняя кромка спряталась за гигантской выпуклостью.

У колец, которые ближе к планете, внутренняя траурная каемка более заметна.

– Ты знаешь, я не вижу края этого внутреннего кольца, – удивился Бигмен.

– Возможно, края и нет. Самая внутренняя часть основных колец находится всего лишь в шести тысячах миль над видимой поверхностью Сатурна, а атмосфера Сатурна может простираться на это расстояние, очень даже миролюбиво отозвался Весс.

– Шесть тысяч миль!

– Очень разреженная, но достаточно плотная для того, чтобы создавать трение для самых ближних кусков гравия и заставлять их кружить ближе к Сатурну. Те, которые продвигаются ближе, образуют траурную кайму. Чем ближе они движутся, тем больше трение, так что они вынуждены двигаться еще ближе. Вероятно, частицы находятся на всем пути вниз, к Сатурну, причем часть из них сгорает, попадая в более плотный слой атмосферы.

– Значит, кольца не будут существовать вечно, – заметил Бигмен.

– Вероятно, нет. Но они будут существовать еще миллионы лет. Достаточно долго для нас. – Весс помолчал и мрачно добавил – Слишком долго.

– Я покидаю корабль, джентльмены, – прервал их Лакки.

– Зачем? – закричал Бигмен.

– Хочу посмотреть снаружи, – коротко ответил Лакки, натягивая скафандр.

Бигмен бросил быстрый взгляд на автоматическое записывающее устройство масс-детектора. Ни одного корабля в космосе. Лишь редкие изломы линии, но ничего существенного. Да еще дрейфующие метеориты, разбросанные повсюду в Солнечной системе.

– Займи место у масс-детектора, Весс. Пусть он все время работает. – Лакки надел шлем и защелкнул его. Он проверил измерительные приборы на груди, давление кислорода и двинулся к воздушному шлюзу. Его голос теперь раздался из маленького радиоприемника на панели управления. – Я буду использовать магнитный канат, так что не делайте внезапных выбросов энергии.

– Когда ты снаружи? Думаешь, я сумасшедший? – возмутился Бигмен.

Лакки появился в поле зрения у одного из иллюминаторов, за ним змеиными кольцами вился кабель, не образуя в отсутствие притяжения гладкой кривой.

Маленький ручной реактор в его закованном в латы кулаке выстрелил маленькой реактивной струей, ставшей в слабом солнечном свете едва видимым облаком крошечных ледяных частиц, которое рассеялось и исчезло. Лакки, по закону действия и противодействия, переместился в обратном направлении.

– Как ты думаешь, что-то неладно с кораблем? – спросил Бигмен.

– Если это так, – ответил Весс, – то на панели управления ничего не видно.

– Тогда чем занимается большой начальник?

– Я не знаю.

Но Бигмен бросил на Советника подозрительный, свирепый взгляд, затем повернулся снова, чтобы следить за действиями Лакки.

– Если ты думаешь, – проворчал он, – что так как я не являюсь Советником…

– Может, он просто захотел побыть несколько минут вне пределов досягаемости твоего голоса, Бигмен, – пошутил Весс.

Масс-детектор в автоматическом режиме методично прощупывал пространство вокруг них, градус за градусом, при этом экран становился чисто-белым всякий раз, когда он продвигался слишком далеко в сторону Сатурна.

– Я хочу, чтобы что-нибудь произошло, – вдруг заявил Бигмен, как бы стряхивая с себя уныние от слов Весса.

И что-то произошло.

Весс, вернувшись взглядом к масс-детектору, увидел подозрительный всплеск на записывающем устройстве. Он быстро зафиксировал на нем прибор, подключил вспомогательные обнаружители и следил за ним в течение двух минут.

– Это корабль, Весс, – взволнованно сказал Бигмен.

– Похоже, – неохотно согласился Весс.

Одинокая масса могла означать большой метеорит, но здесь был также выброс энергии, который мог исходить только из микрореакторных двигателей корабля; энергии именно того вида и именно в тех количествах. Это так же хорошо идентифицировалось, как отпечатки пальцев. Любой мог даже обнаружить некоторые отличия от структуры энергии, вырабатываемой земными кораблями, и безошибочно установить, что этот объект – сирианский корабль.

– Он направляется к нам, – заметил Бигмен.

– Не прямо. Вероятно, он не отваживается рисковать в условиях гравитационного поля Сатурна. Все же он медленно приближается и примерно через час сможет установить против нас заграждение… Чему, о космос, ты так радуешься, ты, марсианский фермач?

– Разве не ясно, ты, ком сала? Это объясняет, почему Лакки там, снаружи. Он знал, что приближается корабль, и он ставит ловушку для него.

– Как, о космос, он мог узнать, что приближается корабль? – изумился Весс. – Еще десять минут назад не было никаких показаний масс-детектора. Он не был даже сфокусирован в нужном направлении.

– За Лакки не беспокойся! У него есть способ узнать. – Бигмен, довольный, ухмылялся.

Весс пожал плечами, подвинулся к панели управления и позвал в передатчик:

– Лакки! Ты слышишь меня?

– Конечно, я тебя слышу, Весс. Что случилось?

– В зоне досягаемости масс-детектора сирианский корабль.

– Как близко?

– Около двухсот тысяч, и приближается.

Бигмен, наблюдавший в иллюминатор, заметил вспышку ручного реактора Лакки, и ледяные кристаллы вихрем закружились прочь от корабля. Лакки возвращался.

– Я вхожу, – предупредил он.

Бигмен заговорил сразу же, как только Лакки снял с головы шлем и открылись коричневая копна волос и ясные карие глаза.

– Ты ведь знал, что приближается корабль, не так ли, Лакки?

– Нет, Бигмен. И мысли не было. Не понимаю, каким образом они обнаружили нас так быстро. Возникает слишком много вопросов, чтобы считать простым совпадением появление сирианцев в этом районе.

Бигмен постарался скрыть свою досаду.

– Хорошо, в таком случае не разнести ли нам его в космосе, Лакки?

– Не стоит вновь себя подвергать опасным политическим последствиям, возможным после нашего нападения. Кроме того, на нас возложена определенная миссия, а это более важно, чем игры в войну с другими кораблями.

– Я понимаю, – прервал его нетерпеливо Бигмен. – Существует капсула, которую нам нужно найти, но…

Марсианин удрученно покачал головой. Капсула есть капсула, он понимал ее значимость. Но ведь и хороший бой – это хороший бой, и политические аргументы Лакки об опасности агрессии к нему не относятся, если все равно будет развязана война.

– Что мне делать в таком случае? – буркнул он. – Держаться прежнего курса?

– И ускорить движение. Направиться к кольцам.

– Если мы так поступим, то они направятся туда вслед за нами.

– Совершенно верно. У нас начнется состязание.

Бигмен медленно вернулся к контрольному пункту, и протонный распад в микрореакторе пошел с неимоверной силой.

Корабль понесся вдоль выпуклого изгиба Сатурна.

Сразу же под ударами радиоволн ожил приемный фиск.

– Мы вступим в активный контакт с ними? – спросил Бигмен.

– Нет, известно, что они скажут. Капитуляция, или нас захватят магнитными щупальцами.

– Да?

– У нас сейчас только один шанс – бежать.

6. Сквозь ущелье

– Из-за одного дурацкого корабля, Лакки? – завопил Бигмен.

– Времени хватит и на бой, только попозже, Бигмен. Дело прежде всего.

– Но это означает, что мы снова покидаем Сатурн.

Лакки мрачно улыбнулся.

– Не в этот раз, Бигмен. На этот раз мы создадим базу в системе этой планеты, и как можно скорее.

Корабль стремительно понесся к кольцам. Лакки оттеснил Бигмена от пульта управления, став на его место.

– Появилось множество кораблей, – тревожно сообщил Весс.

– Где? К какому спутнику они ближе всего?

Весс реагировал быстро.

– Они все в районе кольца.

– Хорошо, – пробормотал Лакки, – тогда мы еще поохотимся за капсулой. Сколько там кораблей?

– Вдали видны пять, Лакки.

– Между нами и кольцами есть корабли?

– Показался шестой. Мы неуязвимы, Лакки. Они слишком далеко от нас, чтобы прицельно стрелять, но, похоже, они намерены следовать за нами до тех пор, пока мы не покинем систему Сатурна.

– Или пока наш корабль не будет уничтожен, так?

Кольца Сатурна увеличивались и наконец заполнили весь экран своей снежной белизной; корабль тем временем все быстрее мчался вперед. Лакки не сделал ни одного движения, чтобы снизить скорость.

Вдруг Бигмен подумал, что Лакки старается намеренно разбить корабль среди колец. Он непроизвольно вскрикнул:

– Лакки!

И тут кольца исчезли.

Бигмен изумился. Его руки потянулись к рукояткам управления видеоэкрана.

– Где они? Что случилось? – закричал он.

Весс, потевший над масс-детектором и с беспокойством лохмативший свои желтые волосы, бросил через плечо:

– Деление Кассини.

– Что?

– Промежуток между кольцами.

– Ох! – Шок миновал. Бигмен стал вращать окуляром смотрового люка на корпусе корабля, и снежная белизна колец постепенно снова заполнила экран. Он маневрировал еще осторожнее.

Сначала показалось одно кольцо. Затем пространство, черное пространство. Затем другое кольцо, чуть-чуть более тусклое. Внешнее кольцо было покрыто нетолстым слоем ледяного гравия. И опять пространство между кольцами. Деление Кассини. Здесь нет гравия. Только широкая черная брешь.

– Она большая, – заметил Бигмен.

Весс вытер пот со лба и посмотрел на Лакки.

– Мы пролетим насквозь, Лакки?

Лакки не отрывал глаз от пульта управления.

– Через несколько минут, Весс, мы пройдем насквозь. Дыши спокойно и надейся.

Весс повернулся к Бигмену и быстро проговорил:

– Несомненно, брешь большая. Я тебе говорил, что она две с половиной тысячи миль шириной. Полно ангаров от кораблей, как раз то, что тебя так напугало.

– Твой голос звучит чуть-чуть нервозно для такого парня высотой в шесть футов, – произнес Бигмен. – Тебе кажется, что Лакки летит чересчур быстро?

– Смотри, Бигмен, если мне придет в голову сесть на тебя, то…

– Да в той твоей части, на какой ты сидишь, мозгов больше, чем в твоей голове, – захохотал довольный своей шуткой Бигмен.

– Через пять минут мы будем в делении Кассини, – предупредил Лакки.

Бигмен удивился и повернулся к смотровому экрану:

– Время от времени в расщелине какое-то мерцание.

– Это гравий, Бигмен, – пояснил Лакки. – Деление Кассини свободно от него в отличие от самих колец, а они на сто процентов не свободны. И если мы заденем один из этих кусочков на пути через…

– Один шанс из тысячи, – прервал его Весс, пожимая плечами.

– Один шанс из миллиона, но именно этот один шанс из миллиона пришелся на агента Х в его «Космической ловушке»… Мы почти у самой границы бреши. – Его руки уверенно лежали на рычагах управления.

Бигмен глубоко вздохнул, он весь напрягся в ожидании удара, который расколет корпус корабля, а может быть, и превратит протонный микрореактор в бушующее пламя красной энергии. По крайней мере, все закончилось бы до того…

– Порядок, – спокойно сказал Лакки.

Весс шумно выдохнул.

– Мы уже прошли насквозь? – удивился Бигмен.

– Конечно, мы уже прошли насквозь, глупенький марсианин, – ухмыльнулся довольный Весс. – Кольца всего лишь десять миль толщиной, и, как ты думаешь, сколько секунд требуется на преодоление всего десяти миль?

– И мы уже на другой стороне? – не верил Бигмен.

– Можешь быть в этом уверен. Постарайся найти кольца на видеоэкране.

Бигмен изменил угол обзора, посмотрел назад, затем вверх и снова вверх, захватывая большое пространство.

– Виден какой-то туманный контур.

– И это все, что ты увидишь, дружок. Теперь ты находишься на теневой стороне колец. Солнце освещает другую сторону, и свет не проникает через десятимильный плотный слой гравия. Скажи, Бигмен, что преподают по астрономии в марсианских школах, что-нибудь вроде – «мерцай, мерцай, маленькая звездочка»?

Бигмен медленно выпятил нижнюю губу.

– Ты знаешь, свиная башка, мне хотелось бы заполучить тебя на один сезон на марсианскую ферму. Я спустил бы с тебя шкуру и посмотрел бы, что за мясо у тебя – думаю, всего фунтов десять, и все в твоей большой ноге.

– Я по достоинству оценил бы вашу аргументацию, Весс, если бы вы с Бигменом отложили ее до лучших времен. Не проверил бы ты, что там, на масс-детекторе? Будь добр!

– Будь спокоен, Лакки. Эй, с ним не все в порядке. Насколько резко ты намерен изменить курс?

– Насколько способен корабль. Мы останемся под кольцами на таком расстоянии, на каком возможно.

Весс кивнул.

– О'кей, Лакки. Это выведет из строя их систему обнаружения.

Бигмен ухмыльнулся. Сработано превосходно. Ни один из масс-детекторов не может опознать «Метеор» из-за влияния массы колец Сатурна, а оптическое обнаружение сквозь кольца было просто невероятно.

Лакки вытянул свои длинные ноги, и мускулы на его спине плавно задвигались, когда он потянулся и нагнулся, слегка напрягая руки и плечи.

– Сомневаюсь, – сказал Лакки, – чтобы у какого-либо из сирианских кораблей хватило смелости последовать за нами через ущелье. У них нет аграва.

– О'кей, пока все хорошо. Но куда мы теперь летим? Кто-нибудь мне скажет? – спросил Бигмен.

– Нет секрета, – ответил Лакки. – Мы направляемся к Мимасу. Мы полетим, придерживаясь колец, пока не приблизимся вплотную к Мимасу насколько удастся, а тогда сделаем стремительный бросок через разделяющее нас пространство. Мимас находится всего в тридцати тысячах миль от колец.

– Мимас? Это одна из лун Сатурна, не так ли?

– Верно, – включился в разговор Весс. – Ближайшая к планете.

Их полет теперь выравнялся, и «Метеор» помчался вокруг Сатурна теперь уже с запада на восток по линии, параллельной его кольцам.

Весс поудобнее уселся на пледе и, ехидно улыбаясь, обратился к Бигмену.

– Не желаешь ли ты чуть-чуть заняться астрономией? Если в грецком орехе, находящемся в твоем черепе, есть хотя бы малюсенькое пространство, я могу рассказать тебе, что такое брешь в кольцах.

Любопытство и презрение боролись в душе маленького марсианина.

– Ну, давай, давай быстрей, ты, невежественный обалдуй. Давай, я послушаю твой бред.

– Не бред, – высокомерно отреагировал Весс. – Слушай и учись. Внутренние части двух колец обращаются вокруг Сатурна за пять часов. Самые удаленные их части совершают оборот за пятнадцать часов. Справа, где находится деление Кассини, материал, из которого состоит кольцо, если там что-то есть, должен двигаться по окружности со средней скоростью, совершая круг за двенадцать часов.

– Ну и что?

– Так, сателлит Мимас, к которому мы направляемся, делает оборот вокруг Сатурна за двадцать четыре часа.

– И опять же – ну и что?

– Все частицы в кольце притягиваются так или иначе спутниками, поскольку они и спутники вращаются вокруг Сатурна. Притяжение на Мимасе наибольшее, так как он ближе всего расположен к Сатурну. Обычно притяжение идет сейчас в одном направлении, а через час в другом, так что все аннулируется. Если бы в делении Кассини находился гравий и каждый второй раз он совершал свое вращение, то Мимас оказался бы на том же самом месте в небе, двигаясь в старом направлении. Часть гравия постоянно движется вперед, так что он закручивается в спираль и перемещается во внешнее кольцо; другие части гравия оттягиваются назад, так что они движутся по внутреннему кольцу. Они не остаются там, где находятся; части кольца освобождаются от частиц, и вот – ты получаешь деление Кассини и два кольца.

– Это так? – тихо спросил Бигмен. Разумом он понимал, что Весс рассказал ему все правильно. – Тогда как туда попадает какая-то часть гравия, в эту брешь? Почему он весь не переместился во внешнее кольцо к настоящему времени?

– Потому что, – ответил Весс с высокомерным видом превосходства, – некоторые частицы постоянно либо втягиваются, либо вытягиваются из-за случайного воздействия сателлитов, но ни одна из них никогда надолго не останавливается… И надеюсь, ты запишешь все это, Бигмен, потому что я могу тебе позже задать несколько вопросов.

– Пошел бы ты куда подальше! – проворчал Бигмен.

Улыбаясь, Весс вновь повернулся к своему масс-детектору. Но то, что он там увидел, моментально стерло улыбку с его лица.

– Лакки!

– Да, Весс?

– Кольца нас не прикрывают.

– Что?

– Ну, посмотри сам. Сирианцы приближаются. Кольца им больше не мешают.

– Ну и ну, как же это могло случиться?

– Это нельзя считать слепым везением, ведь все восемь кораблей оказались на нашей орбите. Мы проделали поворот под прямым углом, и они изменили соответственно свою орбиту. Они, должно быть, обнаружили нас.

Лакки костяшками пальцев задумчиво потер подбородок:

– Если они это сделали, значит, они это сделали. Нет смысла обсуждать факт, что они не смогут этого сделать. Это может означать только то, что у них есть нечто, чего нет у нас.

– Никто и никогда не утверждал, что сирианцы тупицы, – заметил Весс.

– Нет, но иногда некоторые из нас действуют так, как будто наши враги – глупцы, будто весь научный прогресс сосредоточен только в умах Совета Науки и пока сирианцам не удастся узнать наши секреты, у них ничего не будет. А порой и я попадаю в такой переплет… Ну что ж, двинулись.

– Куда двинулись? – потребовал ответа Бигмен.

– Я уже сказал тебе, Бигмен, – ответил Лакки. – На Мимас. Но они прибудут туда после нас.

– Понятно. Это только означает, что мы должны лететь туда скорее, чем когда-либо… Весс, а не могут они перерезать нам путь, прежде чем мы достигнем Мимаса?

– Нет, если им не удастся ускорить свой полет, по крайней мере, в три раза, по сравнению с нашим.

– Ответно. Отдавая сирианцам должное, я не могу поверить, что у них большая мощность, чем у «Метеора». Итак, мы выполним это.

– Но, Лакки, – вмешался Бигмен, – ты сошел с ума. Давай лучше сражаться, или совсем уберемся из системы Сириуса. Мы не можем приземлиться на Мимасе.

– Извини, Бигмен, но у нас нет выбора. Мы должны приземлиться на Мимасе.

– Но они нас, несомненно, заметят. Они будут следовать за нами вплоть до Мимаса, и нам тогда придется драться, так почему же не вступить в бой теперь, когда мы с помощью аграва можем маневрировать, а они нет?

– Они не собираются следовать за нами на Мимас.

– Почему же они не последуют?

– Ну, Бигмен, мы же хотели отправиться в кольца и забрать то, что осталось от «Космической ловушки»?

– Но тот корабль взорвался.

– Вот именно.

В приборном отсеке наступило молчание. «Метеор» рванулся через пространство, медленно сворачивая в сторону от Сатурна, затем полетел быстрее, выскользнув из-под самого дальнего кольца в открытый космос. Впереди лежал Мимас, сверкающий мир, видимый в форме крошечного полумесяца. В диаметре он имел всего лишь 320 миль.

Пока еще далеко позади виднелась плотная группа кораблей сирианского флота.

Мимас увеличивался в размере. Наконец вступила в действие передняя тяга «Метеора», и корабль начал сбрасывать скорость.

Но Бигмену казалось просто невероятным, чтобы Лакки со своим космическим опытом мог так просчитаться. Он сдержанно проговорил:

– Слишком поздно, Лакки. Мы не успели снизить скорость, чтобы приземлиться. Нам необходимо перейти на спиральную орбиту, пока скорость значительно не уменьшится.

– Нет времени для вывода корабля на спираль вокруг Мимаса, Бигмен. Мы летим прямо.

– Но это невозможно! На такой скорости!

– Вот именно, на это, я надеюсь, сирианцы и не решатся.

– Но, Лакки, они будут правы.

– Не хочется это говорить, Лакки, но я согласен с Бигменом, – поддержал Весс марсианина.

– Нет времени аргументировать или объяснять, – бросил Лакки и склонился над приборами.

На видеоэкране Мимас летел на них с сумасшедшей скоростью. Бигмен облизнул враз пересохшие губы.

– Лакки, если ты думаешь, что лучше такой путь, чем сдаться в плен, то о'кей. Тогда вперед. Но, Лакки, если мы намерены продолжать двигаться, не лучше ли нам завязать бой? Может, мы сумеем сначала рассчитаться с одним из этих парней?

Лакки покачал головой и ничего не сказал. Его руки двигались теперь так быстро, что Бигмен не успевал уследить, что он делал. Скорость уменьшалась все еще медленно.

Внезапно Весс протянул руку, как будто хотел силой отодвинуть Лакки от приборов, но Бигмен быстро положил свою руку ему на запястье. Бигмен понимал, что они идут на верную смерть, но его безграничная вера в Лакки оставалась неколебимой.

Они летели все медленнее, медленнее, медленнее, только этого торможения было явно недостаточно – Мимас заполнял собой уже весь видеоэкран.

Сверкнув при падении на смертельной скорости, «Метеор» врезался в поверхность Мимаса.

7.

И больше ничего.

Раздался резкий свист, столь знакомый Бигмену. Так было всегда, когда корабль проникал в атмосферу.

Атмосферу?

Но ведь это невозможно. Ни один мир, по размеру равный Мимасу, не мог обладать атмосферой. Бигмен посмотрел на Весса, который вдруг вновь сел на плед, беспомощный и бледный, но так или иначе удовлетворенный.

Бигмен шагнул к Лакки:

– Лакки…

– Не теперь, Бигмен.

И внезапно Бигмен понял то, что делал Лакки с приборами. Он манипулировал термоядерным лучом. Бигмен подбежал к видеоэкрану и направил камеру прямо вперед.

Да, теперь не оставалось никаких сомнений, он окончательно понял идею Лакки. Термоядерный луч считали самым могущественным «тепловым лучом» со времени его открытия. Он применялся главным образом как оружие близкого боя, но, совершенно точно, никто никогда его не использовал так, как теперь им воспользовался Лакки.

Струя дейтерия, бьющая перед носом корабля, искривилась под воздействием мощного магнитного поля, и на много миль впереди все озарилось ядерной вспышкой от мощного импульса из микрореактора. Сохранись силовой импульс хотя бы некоторое время, он обязательно должен был разрушить корабль и миллионной доли секунды было достаточно. После этого распространялась сама собой дейтериевая реакции и ужасное термоядерное пламя сжигало все, достигая трехсот миллионов градусов.

Этот пылающий шар, возникший перед поверхностью Мимаса, вонзился в тело сателлита, пробуравив в его организме туннель. В этот туннель со свистом влетел «Метеор». Парообразная субстанция Мимаса служила атмосферой, которая их окружала, помогая снизить скорость корабля, вместе с тем повышая температуру внешней обшивки корабля до опасной отметки.

Лакки посмотрел на измеритель температуры обшивки.

– Весс, добавь побольше энергии в катушки испарения.

– Для этого потребуется вся вода, какая у нас есть, – ответил Весс.

– Сделай это. Нам не нужна вода для собственного потребления в этом море.

Вода под сильным напором пошла к внешним змеевикам из пористой керамики, в которых она испарялась, способствуя снижению температуры, возникшей от испарения. Но вода испарялась столь же быстро, сколь быстро подавалась в змеевики. Температура обшивки продолжала нарастать.

Но нарастала более медленно. Постепенно снижалась и скорость корабля, и Лакки уменьшил силу струи дейтерия и отрегулировал магнитное поле. Горящее пятно термоядерного дейтерия становилось все меньше и меньше. Свист атмосферы также уменьшился.

Наконец струя исчезла полностью, и корабль понесло вперед в твердую стену, где он продолжил свой путь, расплавляя окружающую массу своим жаром, и наконец остановился.

Только теперь Лакки сел.

– Джентльмены, – обратился он к своим коллегам. – Простите, у меня не было времени для объяснения, но решение пришло в самую последнюю минуту, и управление кораблем отняло у меня всю мою энергию. Как бы то ни было – добро пожаловать во чрево Мимаса!

Бигмен вздохнул во всю глубину легких и проговорил:

– Никогда не думал, что ты станешь использовать термоядерную струю, чтобы проложить путь летящему кораблю в недра этого мира.

– Обычно это невозможно, – сказал Лакки. – Уж так случилось, что Мимас – это особый случай. Таков и Энцеладус, следующий сателлит.

– Как это происходит?

– Они представляют собой снежные комья. Астрономы знали об этом давно, еще до космических путешествий. Их плотность меньше, чем у воды, и они отражают около восьмидесяти процентов света, который падает на них, так что вполне понятно, что они могут быть только из снега плюс чуть замерзшего аммиака, тоже не слишком плотно сбитого.

– Верно, – присоединился к разговору Весс. – Кольца – это лед, и те первые два сателлита тоже представляют собой всего-навсего скопления льда слишком удаленные, чтобы стать составной частью колец. Вот почему Мимас так легко плавится.

– Но добрая часть работы еще впереди, – заметил Лакки. – Давайте начнем.

Они оказались в настоящей пещере, образовавшейся под действием термоядерного луча, и были зажаты со всех сторон. Туннель, который они проделали, когда проникали внутрь, сжимался по мере их движения, пар конденсировался и замерзал. На масс-детекторе появились показатели, свидетельствовавшие о том, что они углубились почти на сотню миль от поверхности сателлита. Из-за массы льда над ними пещера даже при слабой гравитации Мимаса медленно сжималась.

«Метеор» постепенно зарывался все глубже, протыкая Мимас насквозь, подобно раскаленной проволоке, вонзенной в масло, и, когда они достигли точки в пяти милях от поверхности, они остановились и образовали кислородный пузырь.

Поскольку топливных запасов, да и запасов продовольствия и водорослей, в резервуарах хватало надолго, Весс покорно пожал плечами:

– Ну что ж, это на время станет моим домом; давайте сделаем его удобным.

Бигмен очнулся ото сна. Он скривил лицо, глянув с горьким осуждением.

– Бигмен, в чем дело? – поинтересовался Весс. – Неужели будешь скучать по мне?

– Справлюсь как-нибудь. Через два-три года я, пролетая мимо Мимаса, брошу тебе письмо. – Затем он воскликнул: – Послушай, я слышал, ты что-то говорил, думая, что я сплю без задних ног. О чем речь? Секреты Совета?

Лакки смущенно покачал головой.

– Все в свое время, Бигмен.

Позднее, когда Лакки с Бигменом остались на корабле одни, Советник сказал:

– Действительно, Бигмен, почему бы тебе не остаться здесь вместе с Вессом?

– Ну конечно. Стоит два часа побыть с ним вместе в клетке – и я разрублю его топором на части и положу на лед, чтоб сохранить для его родственников. – Затем добавил: – Ты это серьезно, Лакки?

– Вполне серьезно. То, что произойдет в дальнейшем, может быть для тебя более опасным, чем для меня.

– Да? А зачем мне эта радость?

– Если ты останешься с Вессом, то, что бы ни случилось со мной, тебя отсюда заберут в течение двух месяцев.

Бигмен попятился. Его маленький рот скривился:

– Лакки, если ты прикажешь мне остаться тут дм того, чтобы здесь что-то делать, о'кей. Я выполню это, но, когда сделаю, я хотел бы присоединиться к тебе. Но если ты хочешь просто оставить меня здесь, чтобы спасти, тогда как ты сам отправляешься навстречу опасности, мы закончим разговор. У меня с тобой нет больше дел, а без меня ты, переросший дружище, не сможешь выполнить дело, и ты знаешь, что не выполнишь его. – Марсианин быстро заморгал глазами.

– Но, Бигмен.. – начал Лакки.

– Ладно, я буду в опасности. Ты что, хочешь, чтобы я подписал бумагу, где сказано, что я беру ответственность на себя, что ты ни при чем? Хорошо. Я подпишу. Это тебя удовлетворяет, Советник?

Лакки с нежностью схватил Бигмена за волосы и подергал его голову взад-вперед.

– Да, пытаться заботиться о тебе – это все равно что черпать воду решетом.

Весс возвратился в отсек и объявил:

– Дистиллятор установлен и работает.

Вода из ледяной субстанции Мимаса вошла в резервуары «Метеора», наполняя их и заменяя ту воду, которая была использована для охлаждения корабля. Часть выделенного аммиака была тщательно нейтрализована и помещена в отсеке обшивки, где его можно было использовать в резервуарах с водорослями в качестве азотного удобрения.

И тогда они прошли в воздушный пузырь с изящно очерченными ледяными стенами и осмотрели довольно уютное помещение.

– О'кей, Весс, – наконец проговорил Лакки, крепко пожав ему руку. – По-моему, ты все устроил.

– Я сделал все, что мог, Лакки.

– Тебя заберут отсюда, примерно через два месяца, во что бы то ни стало. Тебя отсюда возьмут значительно раньше, если дела пойдут как следует.

– Ты поручил мне эту работу, – холодно произнес Весс, – и она будет сделана. Ты сосредоточишься на своем задании и заодно позаботишься о Бигмене. Следи, чтобы он не вывалился из койки и не поранился.

– Не думай, что я не понимаю вашего тайного сговора. Вы оба занимаетесь интригами и не рассказали мне… – начал возмущенный Бигмен.

– В корабль, Бигмен, – прервал его Лакки и подтолкнул марсианина вперед. Тот отчаянно сопротивлялся, пытаясь закончить свою отповедь Вессу.

– О, Лакки, – воскликнул он как только они вернулись на корабль. – Посмотри, что он сделал. Достаточно того, что ты от меня скрываешь ваши проклятые тайны Совета, но ты к тому же позволил этому обалдую оставить за собой последнее слово.

– Ему предстоит тяжелая работа, Бигмен. Он должен остаться здесь, в то время как мы улетаем и добавляем ему беспокойства. Так пусть хоть получит удовольствие от того, что последнее слово осталось за ним.

Они легко оторвались от Мимаса в том месте, с которого ни Солнце, ни Сатурн не были видны. На темном небе самым большим объектом был Титан, расположившийся у подножия небосклона, и его величина едва достигала четверти видимого диаметра земной Луны.

Его шар был наполовину освещен Солнцем, и Бигмен мрачно взирал на его изображение. Энтузиазм покинул его.

– И именно там находятся сирианцы, не так ли? – спросил он.

– Думаю – да.

– И куда мы направляемся? Назад, в кольца?

– Верно.

– А если они обнаружат нас опять?

Должно быть, это был сигнал. Приемный диск загорелся, оживая.

Лакки это встревожило.

– Они обнаружили нас слишком легко.

Он установил контакт. На этот раз это был не безжизненный голос робота, отсчитывающего минуты. Напротив, это был резкий, вибрирующий, полный жизни голос, и, несомненно, он принадлежал сирианцу.

– … рр, пожалуйста, ответьте! Я пытаюсь установить контакт с Советником Дэвидом Старром с Земли. Дэвид Старр, пожалуйста, ответьте! Я пытаюсь…

– Советник Старр у микрофона. Кто вы?

– Я Стен Девур с Сириуса. Вы проигнорировали требование наших кораблей-автоматов и возвратились в нашу планетную систему. Поэтому вы наш пленник.

– Кораблей-автоматов?

– Управляемых роботами. Вам это понятно? Наши роботы могут вполне удовлетворительно управлять кораблями.

– Я это понял.

– Так я и думал. Они следовали за вами, когда вы вышли за пределы нашей системы, затем повернули назад под прикрытием астероида Идальго. Они проследовали за вами во время вашего полета от эклиптики к южному полюсу Сатурна, потом через деление Кассини, под кольцами, а затем и внутрь Мимаса. Вам никогда не удастся ускользнуть из-под нашего надзора.

– И что же делает ваши наблюдения столь эффективными? – спросил Лакки, стараясь говорить ровным и спокойным голосом.

– О, уверен, землянин не понимает, что сирианцы могут иметь свои собственные методы. Но это неважно. Мы несколько дней ожидали вашего выхода из норы в Мимасе, куда вы так остроумно проникли при помощи направленной термоядерной реакции. Это нас так позабавило, что мы позволили вам скрыться. Некоторые из нас даже стали заключать пари по поводу того, как скоро вы высунете снова свой нос. Тем временем наши корабли, укомплектованные экипажами из роботов, окружили вас. Вы не преодолеете и тысячи миль, и мы вас взорвем, если захотим.

– Только, конечно же, не с помощью ваших роботов, которые не могут причинять вред людям.

– Дорогой мой Советник Старр, – раздался насмешливый голос сирианца, – разумеется, роботы не причинят вред человеческим существам, если они случайно узнают, что здесь человеческие существа. Но видите ли, роботы, управляющие оружием, тщательно проинструктированы, что на вашем корабле летят только роботы. Они не испытывают угрызений совести из-за уничтожения роботов. Не хотите ли капитулировать?

Бигмен вдруг наклонился к самому микрофону и прокричал:

– Послушай ты, ублюдок, а что если мы сначала выведем из строя несколько ваших жестянок-роботов? Как вам это понравится? (Во всей Галактике было известно, что сирианцы считали разрушение роботов чуть ли не убийством.)

Но Стен Девур был непоколебим.

– Это то существо, с которым вы поддерживаете дружбу, Советник? Бигмен? Если так, то у меня нет никакого желания вступать с ним в разговор. Скажите ему и осознайте сами: я сомневаюсь, успеете ли вы причинить ущерб хотя бы одному кораблю, прежде чем будете уничтожены. Думаю, дам вам, пожалуй, пять минут для решения. Что вы предпочитаете: уничтожение или капитуляцию? Со своей стороны, я давно жду встречи с вами, так что примите как надежду – вашу капитуляцию. Идет?

Лакки на мгновение застыл, стиснув зубы.

Бигмен спокойно смотрел на него, скрестив руки на своей маленькой груди, и ждал.

Прошли три минуты, и Лакки медленно, но четко проговорил:

– Я отдаю свой корабль и его содержимое в ваши руки, сэр.

Бигмен молчал.

Лакки прервал связь и повернулся к маленькому марсианину. Беспокойно и смущенно Советник кусал нижнюю губу.

– Бигмен, ты должен понять. Я…

Бигмен пожал плечами.

– Мне действительно это не нравится, Лакки, но я понял после нашего приземления на Мимасе, что ты умышленно решил сдаться сирианцам сразу же, как мы полетели второй раз к Сатурну.

8. К Титану

Лакки вскинул брови.

– Как ты это узнал, Бигмен?

– Я не так глуп, Лакки. – Маленький марсианин был важен и чрезвычайно серьезен. – Ты помнишь, когда мы держали курс к южному полюсу Сатурна, и ты покинул корабль? Это было как раз перед тем, как сирианцы заметили нас и мы были вынуждены отогнать их огненной струей к делению Кассини.

– Да.

– У тебя была причина так поступать. Ты не говорил какая, потому что полностью был поглощен своим делом и находился в напряжении, а потом мы удирали от сирианцев. Ну а когда мы строили помещение для Весса на Мимасе, я сразу же осмотрел «Метеор» снаружи и понял, что ты работал на аграв-блоке. Так ты все устроил, что мог взорвать всю установку нажатием кнопки на панели управления.

Лакки мягко проговорил:

– Аграв-блок – это единственная абсолютно сверхсекретная установка на «Метеоре».

– Мне это известно. И я исходил из того, что ты хорошо знаешь: если ты вступаешь в бой, то не имеешь права покинуть «Метеор», не взорвав его вместе с нами. Чтобы уничтожить аграв-блок и все остальное. Если ты решил взорвать только аграв, а все остальное сохранить невредимым, значит, ты не думал вступать в бой. Ты собирался капитулировать.

– И об этом-то ты так грустно размышлял, когда мы приземлились на Мимасе.

– Ладно, Лакки, я ведь с тобой, что бы ты ни предпринял, – вздохнул Бигмен и отвел взгляд, – но капитуляция – не шутка.

– Согласен, но можешь ли ты придумать другой способ, как добраться до их базы? Наше дело, Бигмен, всегда не забава. – И Лакки коснулся переключателя скоростей на контрольной панели. Корабль слегка вздрогнул, когда наружные детали аграва превратились в кипящую белую массу и в виде капель стали отрываться от корабля.

– Ты думаешь, что сможешь вырваться отсюда? И это причина капитуляции?

– В какой-то мере.

– А не взорвут ли они нас, как только поймают?

– Думаю, они этого не сделают. Если бы они хотели нас уничтожить, они могли это совершить в космосе, как только мы оторвались от Мимаса. Подозреваю, что мы нужны живыми… И если мы останемся в живых, у нас теперь есть Весс на Мимасе, как своего рода заслон. Я вынужден был подождать, пока мы не организуем этот заслон, прежде чем позволить себе капитулировать. Вот ради чего мы рисковали свернуть себе шею на Мимасе.

– Возможно, Лакки, они знают и о нем. Похоже, они знают обо всем.

– Может быть, и так, – задумчиво согласился Лакки. – Этот сирианец знал, что ты был моим партнером, может, он думает, что мы образуем пару, а не трио, и не станет искать третьего человека. По-моему, просто замечательно, что я не настоял на том, чтобы ты остался вместе с Вессом. Если бы я вышел один, сирианцы стали бы тебя искать и принялись обследовать Мимас. Конечно, если бы они обнаружили тебя и Весса… я уверен, они не уничтожили бы вас… Нет, пока я находился в их руках, я мог бы что-то делать… – Он разговаривал сам с собой и наконец совсем замолчал.

Молчал и Бигмен, и первым звуком, нарушившим тишину, был хорошо знакомый лязг, который отдался в стальном корпусе «Метеора». Магнитный провод вошел в контакт, связывая их с другим кораблем.

– Кто-то к нам пожаловал, – беззвучно проговорил Бигмен.

На видеоэкране им удалось различить сначала часть провода, затем фигуру, размахивающую рукой вверх-вниз, чтобы привлечь внимание, затем она исчезла. Потом корабль вздрогнул, как от удара грома, и зажегся сигнал воздушного шлюза.

Бигмен привел в движение рычаг, открывающий наружную дверь шлюза, подождал следующего сигнала, затем закрыл наружную дверь, открыв внутреннюю.

И вошел захватчик.

Но он не был одет в скафандр, ибо это был не человек. Перед ними предстал робот.

В Земной Федерации также были роботы, в том числе и весьма совершенные, но в значительной мере они были заняты в точно обозначенных рамках, что не позволяло им вступать в контакт с человеческими существами помимо тех, кто ими управлял. Так что, хотя Бигмен и видел роботов, но не так уж много. Поэтому он внимательно разглядывал вошедшего.

Он был подобно всем сирианским роботам большим и блестящим. Его внешняя форма отличалась однообразной простотой, соединения конечностей и торса были так хорошо сделаны, что почти не были заметны.

А когда он заговорил, Бигмен замер. Потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть к почти настоящему человеческому голосу, раздающемуся из металлической имитации человеческого существа.

– Добрый день, – произнес робот. – В мою обязанность входит наблюдение за тем, чтобы ваш корабль и вы сами в безопасности прибыли к месту назначения. Первая часть информации, которую мне следует получить, заключается в следующем: не повлиял ли взрыв, который заметили на корпусе вашего корабля, на снижение его навигационных возможностей?

Его голос был глубоким и мелодичным, без эмоций и с явным сирианским акцентом.

– Взрыв не подействовал на космические достоинства корабля, – ответил Лакки.

– Что же тогда произошло?

– Его произвел я сам.

– Зачем?

– Этого я не могу сказать.

– Очень хорошо. – Робот сразу же оставил тему. Человек может настаивать, угрожать силой. Робот – никогда. Он продолжил: – Я обязан управлять космическими кораблями, сконструированными и построенными на Сириусе. Я смогу управлять этим космическим кораблем, если вы объясните мне сущность различных приборов, которые я здесь вижу.

– О, Лакки, – вклинился Бигмен, – мы не должны ничего рассказывать этой штуковине, верно?

– Он не может нас заставить что-нибудь рассказать, Бигмен, но коль скоро мы капитулировали, какой еще дополнительный ущерб мы причиним этим объяснением, которое поможет им доставить нас туда, куда мы летим?

– Давай сперва выясним, куда мы должны отправиться? – Бигмен обратился к роботу резким тоном: – Ты! Робот! Куда ты заберешь нас?

Робот уставился в Бигмена красным немигающим глазом.

– По инструкции мне не позволено отвечать на вопросы, не относящиеся к моему непосредственному заданию.

– Ну, смотри. – Взволнованный Бигмен отбросил руку Лакки, пытающегося его удержать. – Куда бы ты ни завез нас, сирианцы причинят нам зло, возможно даже убьют. Если ты не хочешь повредить нам, помоги нам вырваться, пойдем с нами… Ох, Лакки, позволь мне договорить или ты сам хочешь?

Но Лакки твердо покачал головой, и заговорил робот:

– Я уверен, что вам не будет нанесен никакой вред. А теперь, если бы я мог получить инструкции относительно способа пользования этим аппаратом, я немедленно бы приступил к выполнению моего задания.

Шаг за шагом Лакки объяснил ему систему управления кораблем. Робот показал превосходное знакомство с существом рассматриваемых технических вопросов, тщательно проверил каждый прибор, чтобы убедиться в правильности полученных сведений, и к концу объяснений Лакки стало очевидно, что он великолепно освоил управление «Метеором».

Лакки улыбнулся, и в его глазах засветилось искреннее восхищение.

Бигмен затащил его в их кабину.

– С чего это ты скалишь зубы?

– Бигмен, этот робот – великолепная машина. Мы должны признать заслуги сирианцев. Они сумели создать роботов, работающих с таким искусством.

– О'кей, но давай потише. Я не хочу, чтобы он слышал то, что я собираюсь сказать. Послушай, ты решил сдаться только ради того, чтобы попасть на Титан и получить информацию о сирианцах. Конечно же, мы можем никогда не вырваться, и тогда что толку от этой информации? Но теперь у нас есть этот робот. Если мы сумеем заставить его помочь нам убраться отсюда прямо сейчас, то получим то, что хотели. У робота должна быть масса информации о сирианцах. Таким образом мы добудем больше информации, чем если бы приземлились на Титане.

Лакки покачал головой.

– Звучит хорошо, Бигмен. Но как ты предлагаешь убедить робота присоединиться к нам?

– Во-первых, Закон. Мы растолкуем ему, что на Сириусе всего лишь пара миллионов жителей, в то время как в Земной Федерации – свыше шести миллиардов. Мы объясним, что важнее уберечь от близящейся беды большее количество людей, чем незначительное меньшинство, так что Первый Закон на нашей стороне. Ну как, Лакки?

– Беда в том, – сказал Лакки, – что сирианцы являются специалистами в управлении роботами. Этот робот, возможно, запрограммирован на то, что он теперь не причиняет никакого вреда ни одному человеческому существу. Он ничего не знает о шести миллиардах жителей Земли, кроме того, что услышит от тебя, а это не совпадает с его программой. Ему нужно видеть, что человеческому существу угрожает реальная опасность, чтобы отбросить инструкции.

– Я постараюсь.

– Отлично. Вперед. Для тебя это хорошая практика.

Бигмен приблизился к роботу, который уверенными движениями рук направлял стремительно несущийся сквозь космическое пространство «Метеор» на новую орбиту.

– Что ты знаешь о Земле? О Земной Федерации? – приступил к выполнению своего плана марсианин.

– По инструкции я не должен отвечать на вопросы, не относящиеся к моему непосредственному заданию, – ответил робот.

– Приказываю тебе игнорировать прежние инструкции.

В ответе робота почувствовалось чуть заметное колебание:

– По инструкции мне не позволено получать инструкции от неправомочного лица.

– Мои указания даются тебе для того, чтобы предотвратить зло, которое может быть причинено человеческим существам. Значит, их следует выполнять, – настаивал на своем Бигмен.

– Я уверен, что человеческим существам не угрожает никакая опасность, и я не чувствую никакой грозящей беды. Мои инструкции обязывают меня воздерживаться от ответа на запретные побуждения, если они бесполезно повторяются.

– Ты лучше послушай. Зло надвигается. – И Бигмен вдохновенно говорил в течение некоторого времени, но робот больше не отвечал.

– Бигмен, ты напрасно тратишь силы, – заметил Лакки.

Бигмен лягнул робота по сверкающей лодыжке. Потом с силой ударил по корпусу корабля, вот и весь эффект от разговора. С покрасневшим от злости лицом он шагнул к Лакки.

– Просто великолепно! Человеческие существа совершенно бесполезны из-за того, что какой-то кусок металла имеет свои собственные идеи! Мы даже не знаем, куда мы направляемся.

– Нам для этого не нужен робот. Я проверил курс. Мы летим к Титану.

Они оба стояли у видеоэкрана в течение последних часов приближения к Титану. Это был третий самый большой спутник в Солнечной системе (лишь Ганимед у Юпитера и Тритон у Нептуна были больше, и то ненамного), и из всех спутников он обладал наиболее плотной атмосферой.

Воздействие его атмосферы было заметно даже с дальнего расстояния. На большинстве спутников (включая Луну Земли) терминатор – то есть линия, разделяющая дневное и ночное время, – был резким: по одну сторону – тьма, по другую – свет. Но в данном случае было не так.

Полумесяц Титана был очерчен скорее полосой, чем четкой линией, и рожки полумесяца выходили далеко вперед и почти соединялись туманным изгибом.

– У Титана атмосфера почти такая же плотная, как и на Земле, Бигмен, – проговорил Лакки.

– Пригодная для дыхания? – поинтересовался Бигмен.

– Нет, не пригодная. В ней преобладает метан.

Появилась, по крайней мере, дюжина других кораблей. Их можно было разглядеть невооруженным глазом. Они спускались к Титану один за другим, сходя с космической трассы.

Лакки покачал головой.

– Двенадцать кораблей выделено для одного этого мероприятия. Должно быть, они находятся здесь уже долгие годы, занимаясь строительством и подготовкой. Как мы сможем их когда-нибудь изгнать отсюда, если не при помощи войны?

Бигмен и не пытался ответить.

К тому же резкий свист пучков газа, завихряющихся вокруг обтекаемого корпуса корабля, безошибочно свидетельствовал, что они вошли в атмосферу.

Бигмен беспокойно смотрел на циферблаты, регистрирующие температуру корпуса, но опасности не было. Робот уверенно управлял кораблем. Корабль снижался к Титану по тугой спирали, одновременно теряя скорость и высоту, так что от трения о плотные слои атмосферы температура резко повысилась.

Лакки опять засиял от восхищения.

– Он управлял кораблем, совершенно не затратив топлива. Честно говоря, по-моему, он мог бы посадить нас в нужном месте, используя атмосферу в качестве единственного тормоза.

– Что в этом хорошего, Лакки? – удивился Бигмен. – Если эти роботы могут управлять кораблем, как этот, то как мы можем надеяться когда-нибудь победить сирианцев, а?

– Мы обязаны научиться создавать своих собственных роботов, Бигмен. Эти роботы – достижение человека. Люди, достигшие этого, сирианцы, да, но они – человеческие существа, и все другие люди также могут вместе с ними гордиться таким достижением. Если нас страшат результаты их открытий, давай постараемся состязаться с ними или даже превзойти их. Но нет смысла отрицать ценность их достижений.

Поверхность Титана открылась из-под бледной атмосферной дымки. Они могли теперь различать горные кряжи: не остроконечные, скалистые пики безвоздушного мира, а сглаженные горные массивы свидетельствовали, что здесь поработали ветры и погода. Вершины были обнажены, в ущельях и долинах лежал глубокий снег.

– На самом деле это не снег, – пояснил Лакки, – а замерзший аммиак.

И конечно, всюду было безлюдно. Расположенные между горных кряжей холмистые равнины были либо покрыты снегом, либо представляли собой голую скалистую местность. Никаких признаков жизни. Ни рек, ни озер.

И тогда…

– О великая Галактика! – воскликнул Лакки.

Появился купол. Плоский купол достаточно обычного вида для внутренних планет. Купол был того же типа, что на Марсе и на мелководьях океанов Венеры, но купол, построенный сирианцами здесь, на необитаемом Титане, выглядел бы респектабельным городом даже на давно колонизированном Марсе.

– Мы спали, а они в это время строили, – вздохнул Лакки.

– Когда радиокомментаторы растрезвонят об этом, – заметил Бигмен, – не очень здорово это будет выглядеть для Совета Науки.

– О космос, в Солнечной системе, которая исследована вдоль и поперек и где периодически проверяется каждый камешек, затерялся мир, подобный Титану!

– Кто бы мог подумать…

– Членам Совета Науки следовало бы подумать. Народ системы поддерживает их и верит в то, что они думают и заботятся о нем. И мне тоже следовало бы подумать.

Голос робота прервал их.

– Этот корабль приземлится после еще одного облета вокруг спутника. Принимая во внимание ионный мотор на борту этого корабля, не потребуются специальные предосторожности в связи с приземлением. Тем не менее чрезмерная беззаботность может нанести вред, и я не могу идти на это. Поэтому я должен попросить вас лечь и пристегнуть ремни.

– Неужели надо повиноваться этому куску металлической трубы, которая нам указывает, как нам вести себя в космосе! – возмутился Бигмен.

– Вот именно, – сказал Лакки, – тебе лучше лечь. Он нас силой заставит лечь, если мы этого не сделаем. Это его обязанность – следить, чтобы нам не был причинен вред.

Бигмен внезапно крикнул:

– Скажи, робот, как много людей приземлилось здесь, на Титане?

Ответа не последовало.

Поверхность спутника стремительно приближалась, притягивая их к себе. «Метеор» пошел к точке приземления хвостом вниз, двигатели сделали последний рывок, перед тем как заглохли, завершив свою работу.

Робот отвернулся от приборов управления.

– Вы целыми и невредимыми прибыли на Титан. Мои непосредственные задачи выполнены, и я хочу теперь передать вас наставникам.

– Стену Девуру?

– Это один из наставников. Вы можете беспрепятственно покинуть корабль. Температуру и давление вы найдете нормальными, а гравитация приближена к вашей норме.

– Мы прямо сейчас можем выйти? – спросил Лакки.

– Да. Наставники вас ждут.

Лакки кивнул. Так или иначе, но ему не вполне удалось справиться с охватывающим его необычным волнением. Хотя сирианцы были главным врагом в его столь недолгой, но бурной карьере в Совете Науки, он никогда не видел живого сирианца.

Он вышел из корабля, шагнув на выдвижную площадку выхода, Бигмен приготовился последовать за ним, и оба остановились в полнейшем изумлении.

9. Враг

Лакки поставил ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей к поверхности спутника. Бигмен выглянул из-за широкой спины друга. Оба застыли с открытыми ртами.

Все вокруг выглядело так, как если бы они приземлились на поверхности Земли. Если над ними и была сводчатая крыша – свод из твердого металла и стекла, – то она была невидима в ярком свете голубого неба, и, была ли это иллюзия или нет, – в небе плыли летние облака.

Перед ними простирались лужайки и тянулись ряды зданий, перед которыми там и здесь были разбиты цветочные клумбы. Неподалеку бежал открытый ручей, а через него были переброшены маленькие каменные мостки.

Дюжинами спешили куда-то роботы, механически сосредоточенные, каждый своим путем, каждый со своим собственным заданием.

В нескольких сотнях ярдов поодаль стояли группой пять существ – сирианцы! – и с любопытством наблюдали за пришельцами.

Резкий и властный голос обрушился на Лакки и Бигмена:

– Эй, вы там! Спускайтесь! Спускайтесь, я сказал. Не теряйте времени!

Лакки посмотрел вниз. Высокий человек стоял внизу у лестницы, уперев руки в бока и широко расставив ноги. Его узкое, оливкового цвета лицо с выражением высокомерия было обращено к ним. Его темные волосы были подстрижены простым ежиком по сирианской моде. К тому же у него была аккуратная и хорошо подстриженная бородка и тонкие усики. Его одежда была просторной и пестрой; рубашка распахнута на шее, а ее рукава доходили лишь до локтя.

– Если вы, сэр, так торопитесь – пожалуйста, – откликнулся Лакки.

Он качнулся и шагнул, балансируя руками, на лестницу, его гибкий стан грациозно изогнулся безо всяких усилий. Он оторвался от корабля, спустился по последним двенадцати ступенькам и очутился лицом к лицу с человеком, стоящим внизу. Его ноги слегка спружинили, чтоб самортизировать толчок, и, вновь выпрямившись, он легко отскочил в сторону, чтобы и Бигмен мог спрыгнуть.

Человек, рядом с которым оказался Лакки, был достаточно высоким, но все-таки на дюйм ниже его. Вблизи можно было разглядеть рыхлость кожи сирианца и одутловатость его лица.

Сирианец нахмурился, и его нижняя губа оттопырилась в презрительной гримасе:

– Акробаты! Обезьяны!

– Ничуть, сэр, – со спокойным добродушным юмором отозвался Лакки. – Земляне.

Человек сказал:

– Ты Дэвид Старр, но зовут тебя Лакки. Что это означает на жаргоне землян и что это означает на нашем языке?

– Это означает «счастливчик».

– Похоже, ты недолго был «счастливчиком». Я Стен Девур.

– Я догадался об этом.

– Вы, видимо, удивлены всем увиденным, а? Обнаженной рукой Девур обвел окружающий ландшафт. – Это прекрасно.

– Да, но нужная ли это трата энергии?

– Трудом роботов по двадцать четыре часа в сутки это можно сделать, и у Сириуса достаточно энергии для этого. А у Земли, по-моему, ее нет.

– У нас есть все необходимое, ты узнаешь об этом, – спокойно ответил на это Лакки.

– Узнаю? Пошли, я поговорю с тобой в своем кабинете. – Он властно махнул пяти другим сирианцам, которые, сгрудившись, глазели на землянина, который до недавнего времени был таким везучим врагом Сириуса и которого наконец-то поймали.

Сирианцы ответили приветствием на жест Девура и тотчас же, повернувшись на каблуках, разошлись в разные стороны.

Девур сел в маленький открытый экипаж, который приблизился на бесшумном диагравитационном двигателе. Его плоское дно, без колес и какого-либо другого механического приспособления, висело в шести дюймах над поверхностью. Другой экипаж подъехал к Лакки. Каждый управлялся, разумеется роботом.

Лакки сел во второй автомобиль. Бигмен двинулся вслед за ним, но робот-водитель, протянув руку, вежливо преградил ему вход.

– Эй… – начал Бигмен.

Лакки прервал его:

– Мой друг едет со мной, сэр.

Впервые Девур направил свой пристальный взгляд на Бигмена, и необъяснимый огонь ненависти вспыхнул в его глазах.

– Меня абсолютно не интересует этот предмет, – процедил сквозь зубы он. – Если ты заинтересован в его компании, можешь пока взять его с собой, но мне не хотелось бы иметь от него лишнее беспокойство.

Бигмен с побелевшим лицом посмотрел на сирианца.

– Я тебя сейчас побеспокою своей правой, ты ублю…

Но Лакки схватил его и строго прошептал ему на ухо:

– Сейчас, Бигмен, ты ничего не сможешь сделать. Малыш, сейчас придется потерпеть. – И Лакки втянул его в автомобиль. Девур в это время сохранял полное безразличие.

Машины начали плавное движение, напоминавшее полет ласточки, и через две минуты замедлили ход перед одноэтажным зданием из белого гладкого кирпича, ничем не отличавшегося от остальных зданий, кроме темно-красной отделки окон и дверей, и по подъездной дорожке проехали вдоль одной из его сторон. На всем протяжении короткого путешествия им не повстречалось ни одного человеческого существа – одни роботы.

Девур первым прошел через сводчатую дверь в маленькую комнату с конференц-столом и альковом, в котором стоял большой диван. С потолка лился голубовато-белый свет, такой же голубовато-белый, как и под открытым небом.

Слишком синий, подумал Лакки, затем вспомнил, что Сириус более крупная, более горячая и поэтому более голубая звезда, чем Солнце Земли.

Робот принес два подноса с едой и высокими, покрытыми инеем стаканами с пенистым молочно-белым содержимым. Нежный фруктовый аромат наполнил воздух, и после долгих недель, проведенных в корабле, Лакки в предвкушении вкусной еды улыбнулся про себя. Один поднос поставили перед ним, другой – перед Девуром.

Лакки сказал роботу:

– Мой друг тоже хотел бы получить то же самое.

Робот, быстро взглянув на Девура, который, словно окаменев, смотрел вдаль, ушел и вернулся с еще одним подносом. Во время еды никто не проронил ни слова. Землянин и марсианин пили и ели с удовольствием.

После того как подносы унесли, сирианец заговорил:

– Прежде всего я должен заявить, что вы – шпионы. Вы проникли на территорию Сириуса и получили предупреждение о необходимости покинуть ее. Вначале вы ее покинули, а затем вернулись, делая всяческие усилия, чтобы замаскировать ваше возвращение. По законам межзвездного кодекса мы имеем полное право немедленно расправиться с вами, и это будет выполнено, хотя сейчас ваши действия заслуживают милосердия.

– Это какие же действия? – поинтересовался Лакки. – Приведите мне хоть один пример, сэр.

– С удовольствием, Советник. – Черные глаза сирианца засветились интересом. – Имеется капсула информации, которую наш человек до своей гибели установил в кольцах.

– Ты полагаешь, что она у меня?

Сирианец снисходительно засмеялся.

– Во всем космосе нет ни единого шанса для этого. Мы ни в коем случае не позволили бы тебе приблизиться к кольцам менее чем на полусветовой скорости. Ну, спокойно – ты очень умный Советник. Мы так много слышали о тебе и твоих подвигах, даже на Сириусе. Были моменты, когда ты, скажем так, слегка мешал нам.

Внезапно Бигмен включился в разговор и резко выкрикнул:

– Совсем чуть-чуть: задержал вашего шпиона на Юпитере-9, добился прекращения вашей практики пиратства на астероидах, помог вас изгнать с Ганимеда…

– Советник, ты успокоишь это, – вспыхнув от гнева, потребовал Стен Девур. – Меня раздражает скрип этого предмета, который ты прихватил с собой.

– Тогда говорите то, что вы хотите сказать, властно потребовал Лакки, – не оскорбляя моего друга.

– Что я хочу, так это чтобы ты помог мне найти капсулу. Скажи мне, только избавь меня от своего невероятного остроумия, как бы ты взялся за это дело? – Девур оперся о стол локтями и в ожидании пытливо посмотрел на Лакки.

– С какой информации мне начать?

– Только с той, мне кажется, какую ты получил. Последние сообщения нашего человека.

– Да, мы получили информацию. Не всю, но достаточную для того, чтобы понять, что он не дал координаты той орбиты, на которой поместил капсулу, и достаточную для того, чтобы знать, что он ее все-таки оставил.

– Да?

– С тех пор как этот человек довольно давно ускользнул от наших собственных агентов и почти преуспел с выполнением своей миссии, я пришел к выводу, что он умен.

– Он был сирианец.

– Это, – с важной учтивостью кивнул Лакки, – не одно и то же. В данном случае, однако, мы можем предположить, что он не сумел поместить капсулу в кольца таким образом, чтобы вы легко ее обнаружили.

– И следующий твой вывод, землянин?

– И если он поместил капсулу в сами кольца, то ее просто невозможно найти.

– Ты так думаешь?

– Да. И единственную альтернативу этому вижу в том, что он отправил ее на орбиту внутри деления Кассини.

Девур откинул назад голову и громко рассмеялся.

– Это приятно слышать от Лакки Старра, великого Советника, тратящего свою умственную энергию на эту проблему. Я думал, что ты предложишь что-нибудь удивительное, что-нибудь совершенно потрясающее. А вместо этого только предположения. Советник, а что если я скажу тебе, что мы без твоей помощи нашли такое решение сразу и что наши корабли прочесали деление Кассини почти в тот момент, как капсула была сброшена?

Лакки кивнул. (Если большинство личного состава баз на Титане находилось в кольцах, наблюдая за поисками капсулы, то это отчасти объясняло малочисленность людей на самой большой базе.)

– Ну, что ж, поздравляю вас и напоминаю, что деление Кассини велико и в нем есть некоторое количество гравия. К тому же капсула может оказаться из-за притяжения Мимаса на непостоянной орбите. В зависимости от ее положения ваша капсула будет медленно двигаться по внутреннему или внешнему кольцу, и если вы ее в ближайшее время не найдете, то она навечно потеряна для вас.

– Твоя попытка попугать меня глупа и бесполезна. Даже внутри самих колец капсула выглядела бы все же алюминием по сравнению со льдом.

– Большинство масс-детекторов не может отличить алюминий ото льда.

– Это относится к масс-детекторам твоей планеты, землянин. Спросил ли ты себя, как мы выследили тебя, несмотря на твой топорный трюк с Идальго и твою авантюру с Мимасом?

– Я удивлен этим, – честно признался Лакки.

Девур снова рассмеялся:

– Ты прав, что удивляешься. Очевидно, Земля не обладает селективным масс-детектором.

– Совершенно секретным? – поинтересовался вежливо Лакки.

– Нет, в принципе – нет. Наш детекторный луч использует мягкие Х-лучи, которые по-разному разбрасываются различными веществами в зависимости от массы их атомов. Некоторые из них возвращались отраженными к нам, и, анализируя отраженный луч, мы можем отличить металлический космический корабль от твердого астероида. Когда космические корабли проходят мимо астероида, двигающегося тем временем своим путем, регистрируется значительная металлическая масса, которой он раньше не обладал, и совсем не трудно прийти к выводу о том, что вблизи от астероида находится крадущийся космический корабль, на котором необоснованно предполагают, что их не обнаружили. Ну как, Советник?

– Понятно.

– Понимаешь ли ты то, что никоим образом не сумеешь замаскироваться с помощью колец Сатурна или даже самого Сатурна? Металла совсем нет в кольцах или во внешней поверхности Сатурна до глубины десять тысяч миль. Даже внутри Мимаса не удалось бы спрятаться. Через несколько часов мы узнали бы, что вы там делаете. Мы могли бы обнаружить металл подо льдами Мимаса или же то, что осталось от вашего погибшего корабля. Но затем металл начал движение, и мы узнали, что вы все еще находитесь у нас. Мы разгадали ваш термоядерный трюк и только выжидали.

– Пока игра за вами.

– А теперь ты думаешь, что мы не сможем найти капсулу, даже если она путешествует по кольцам или была прежде всего помещена в кольцах?

– Хорошо, тогда как получилось, что вы до сих пор ее не нашли?

На мгновение лицо Девура помрачнело, будто он заподозрил в вопросе сарказм, но еще не успел Лакки вежливо полюбопытствовать, как он грубо прервал его:

– Мы найдем. Но это лишь вопрос времени. И поскольку ты не можешь помочь нам впредь в этом деле, то нет никакого резона откладывать экзекуцию.

– Сомневаюсь, что ты действительно понимаешь значение только что сказанного тобой. Погибнув, мы станем для вас очень опасными.

– Может, от вас живых в какой-то мере и существует угроза, но я не могу поверить, что ты это говоришь всерьез.

– Мы – члены Совета Науки Земли. Если нас убьют, Совет не забудет этого и не простит. Возмездие будет направлено в одинаковой степени как против Сириуса, так и против тебя лично. Запомни это.

– Думаю, что знаю об этом больше, чем ты думаешь, – возразил Девур. – Это создание, которое прилетело вместе с тобой, не член вашего Совета.

– Формально, может быть, и нет, но…

– А ты сам, если ты позволишь мне закончить, намного больше чем просто его член. Ты приемный сын Гектора Конвея, Главного Советника, и ты являешься гордостью Совета. Поэтому, возможно, ты и прав. – Губы Девура растянулись в кривой усмешке. – Может быть, существуют условия, давай подумаем об этом, при которых для нас более выгодно оставить тебя в живых.

– Что за условия?

– В ближайшие недели Земля созовет межзвездную конференцию наций, чтоб рассмотреть то, что они называют нашим вторжением на их территорию. Может быть, ты знаешь об этом.

– Я предлагал такую конференцию, когда первым узнал о существовании этой базы.

– Хорошо. Сириус согласился на эту конференцию, и встреча вскоре состоится на вашем астероиде – Весте. Земля, похоже, – Девур улыбнулся более широко, – торопится. И мы уступим им, ибо мы не боимся ее результатов. Внешние миры большей частью не любят Землю и вовсе не обязаны ее любить. Наш собственный случай – лучшее подтверждение тому. Однако мы могли бы сделать все намного более драматично, если бы нам удалось представить доказательства земного лицемерия. Земляне созывают конференцию; они говорят, что желают разрешить дело мирными средствами; но в то же самое время они послали военный корабль на Титан с инструкциями разрушить нашу базу.

– Эти инструкции ко мне не относятся. Я действовал без инструкций, и у меня не было намерения предпринять какой-либо военный акт.

– Тем не менее, если ты подтвердишь то, что я сказал, это произведет большое впечатление.

– Я не могу свидетельствовать в пользу того, что не является правдой.

Девур проигнорировал его слова и жестоко сказал:

– Пусть они знают, что тебе не давали наркотиков и не обследовали. Дай показания по собственной воле, как мы проинструктируем тебя. Пусть конференция узнает, что премированный член Совета Науки, сам сын Конвея, принял участие в незаконной вооруженной авантюре в то самое время, когда Земля лицемерно созывала конференцию и провозглашала приверженность миру. Это раз и навсегда решило бы дело.

Лакки сделал глубокий вздох и посмотрел в холодное улыбающееся лицо.

– И это все? Дача фальшивых показаний в обмен на жизнь?

– Совершенно верно. Воспользуйся случаем: сделай свой выбор.

– Это исключено. Я не хотел бы стать лжесвидетелем в подобном деле.

Глаза Девура сузились в щелки.

– Я думаю, ты захочешь. Наши агенты тщательно изучали тебя, Советник, и мы знаем твои слабые места. Ты можешь скорее предпочесть смерть, чем сотрудничать с нами, но тебе, как землянину, присуще чувство жалости к слабому, калеке, уроду. Ты вынужден будешь сделать это, чтобы предотвратить, – и мягкая, пухлая рука сирианца внезапно поднялась, указывая пальцем на Бигмена, – его смерть.

10. Наставники и роботы

– Спокойно, Бигмен, – прошептал Лакки.

Маленький марсианин сгорбился в кресле, его глаза взволнованно следили за Девуром.

– Не стоит нас запугивать, – заметил Лакки. – Экзекуция на так проста в мире роботов. Роботы не могут нас убить, и я не уверен, что вы или ваши коллеги хладнокровно готовы убить человека.

– Конечно, нет, если ты подразумеваешь под убийством гильотинирование или расстрел. И к тому же нет ничего пугающего в быстрой смерти. Предположим, однако, что наши роботы подготовили разоруженный корабль. Твоего – ух! – компаньона можно приковать к одной из переборок корабля с помощью роботов, которые, конечно, позаботятся, чтобы не причинить ему вреда. Корабль можно снабдить автопилотом, который выведет его на орбиту, далекую от вашего Солнца и за пределами эклиптики. Нет ни единого шанса, что об этом когда-либо кто-либо узнает на Земле. Это будет путешествие в вечность.

Бигмен прервал его:

– Лакки, они никогда не поступят так со мной. Ни на что не соглашайся.

Девур продолжил, не обращая на него внимания:

– Твой компаньон получит достаточно воздуха и тюбик с водой в пределах досягаемости, чтоб утолить жажду. Конечно, он будет один и не получит никакой пищи. Голод – это медленная смерть, а голод при полном одиночестве в космосе – это самая ужасная вещь, какую только можно представить.

– Это подлый и бесчеловечный способ обращения с военнопленным, – возмутился Лакки.

– Это не война. Вы ведь только шпионы. И во всяком случае, необязательно, чтобы это случилось, а, Советник? Тебе следует лишь подать знак, что ты готов признаться в том, что ты намеревался атаковать нас и согласен подтвердить это лично на конференции. Я уверен, ты примешь во внимание просьбы того предмета, с которым ты дружишь.

– Просьбы! – сильно покраснев, Бигмен вскочил на ноги.

Девур вдруг повысил голос:

– Этот предмет следует взять под стражу. Действуйте.

Дна робота молчаливо стали по обе стороны Бигмена, схватив его за руки. На момент Бигмен скорчился от боли и, приложив все силы, оторвался от пола, но его руки остались неподвижными, крепко зажатыми роботами.

Один из роботов монотонно произнес:

– Пусть господин не сопротивляется, иначе господин причинит себе вред, несмотря на все, что мы можем сделать.

– У тебя будет двадцать четыре часа на раздумье. Уйма времени, а, Советник? – И Девур взглянул на сверкающие цифры на полоске декорированного металла, которая опоясывала его левое запястье. – И тем временем мы приготовим наш разоруженный корабль. Если он не пригодится, на что я надеюсь, ну что же, ведь это труд роботов, а, Советник? Сиди там, где находишься, бесполезно стараться оказать помощь твоему компаньону. Он останется пока невредим.

Бигмена вывели из комнаты; Лакки, наполовину приподнявшись со своего кресла, беспомощно наблюдал за этим.

На маленьком ящике на конференц-столе вспыхнул свет. Девур перегнулся и коснулся его, и светящаяся трубка появилась над ящиком. В ней возникло изображение головы. Раздался голос:

– Йонг и я получили сообщение о том, что у тебя Советник, Девур. Почему нам сказали только после его приземления?

– А какая разница, если это уже сделано, Зейон? Теперь вы знаете. Вы придете?

– Конечно. Мы хотим встретиться с Советником.

– Приходите тогда в мой офис.

Спустя пятнадцать минут прибыли два сирианца. Оба такие же высокие, как и Девур; оба с оливкового цвета кожей (более значительное ультрафиолетовое излучение Сириуса вызывает потемнение кожи, сообразил Лакки), но они были старше. Подстриженные волосы одного из них отливали стальной сединой. Он был тонкогуб и говорил быстро и четко. Его представили как Харрита Зейона, а его одеяние свидетельствовало о том, что он был членом Космической Службы Сириуса.

Другой начинал уже лысеть. На предплечье у него был шрам, и выглядел он старым космическим волком. Это был Баррет Йонг, тоже из Космической Службы.

– Ваша Космическая Служба, по-моему, что-то вроде нашего Совета Науки, – сказал Лакки.

– Да, это так, – важно подтвердил Зейон. – В этом смысле мы коллеги, хотя находимся в другом лагере.

– Значит, член Службы – Зейон. И член Службы Йонг. А мистер Девур…

Девур не дал Лакки договорить:

– Я не являюсь членом Космической Службы. Вовсе не нужно, чтобы я был им. Сириусу кто-то может служить и вне Службы.

– Особенно, – заметил Йонг, положив руку на шрам на предплечье, как бы прикрывая его, – если этот кто-то является племянником директора Центрального Управления.

– Что означает этот сарказм, Йонг? – вскочил Девур.

– Никакого сарказма. Это буквально. Родство позволяет вам приносить Сириусу больше пользы.

Это было лишь сухой констатацией факта, и Лакки не подозревал о вражде между двумя стареющими членами Службы и молодым и, без сомнения, властным родственником повелителя Сириуса.

Зейон попытался наладить отношения и, повернувшись к Лакки, мягко спросил:

– Наши предложения приняты тобой?

– Вы имеете в виду предложение, чтобы я солгал на межзвездной конференции?

Зейон посмотрел на него с досадой и легким недоумением:

– Я имею в виду, что ты присоединишься к нам, станешь сирианцем.

– По-моему, мы не подошли к этому пункту.

– Ладно, тогда рассмотрим этот вопрос. Наша Служба хорошо тебя знает, и мы уважаем твои способности и достижения. Они работали на Землю, которая однажды должна погибнуть как биологический факт.

– Биологический факт? – нахмурился Лакки. Сирианцы, происходят от землян.

– Да, это так, но не ото всех землян; только от некоторых, от лучших, от тех, которые проявили инициативу и силу, чтобы достигнуть звезды и колонизировать ее. Мы сохранили наше происхождение в чистоте; мы не допускаем появления хилых или со слабыми генами. Мы избавляемся от непригодных в нашей среде, так что теперь мы – чистая раса сильных, способных и здоровых, в то время как Земля остается конгломератом больных и уродливых.

Девур прервал его:

– У нас здесь есть образец такого, это компаньон Советника. Он приводит меня в бешенство и вызывает отвращение у меня, просто находясь со мной в одной комнате; обезьяна, человеческое существо ростом в пять футов, уродливый чурбан…

– Он лучше тебя, сирианец, – медленно проговорил Лакки.

Девур поднялся, дрожа, со сжатыми кулаками. Зейон быстро подошел к нему и положил руку на плечо.

– Девур, сядь, пожалуйста, и позволь мне продолжить. Сейчас не время для отвлеченных споров. – Девур грубо сбросил его руку и сел на свое место. Наставник Зейон серьезно продолжил: – Для внешних миров, Советник Старр, Земля представляет страшную угрозу, бомбу недочеловечества, готовую взорваться и заразить чистую Галактику. Мы не хотим, чтобы это произошло; мы не можем позволить, чтобы это произошло. Вот за что мы боремся: за чистую человеческую расу, состоящую из достойных.

– Состоящую из тех, кого вы считаете достойными, – возразил Лакки. – Но достоинства проявляются во всех видах и формах. Великие люди Земли происходят от высоких и низких, от людей, обладающих всеми формами головы, разным цветом кожи и говорящих на разных языках. Разнообразие – вот в чем наше спасение и спасение всего человечества.

– Ты просто повторяешь, как попугай, нечто, что ты выучил. Советник, ты не молишь не видеть, что в действительности ты один из нас. Ты высокий, сильный, сложен, как сирианец, ты храбр и мужествен, как сирианец. Зачем смешивать пену Земли с людьми, подобными тебе, только из-за того, что ты родился на Земле?

– Итог всего этого, наставник, заключается в том, что вы хотите заставить меня прийти на межзвездную конференцию на Весте и там заявить о своем желании помогать Сириусу, – проговорил Лакки.

– Помогать Сириусу, да, но заявление должно быть искренним. Ты шпионил за нами. Твой корабль был вооружен.

– Вы впустую тратите свое время. Мистер Девур уже обсуждал со мной этот вопрос.

– И ты согласился стать сирианцем, ты им в действительности и являешься? – Лицо Зейона загорелось ожиданием.

Лакки бросил мимолетный взгляд на Девура, рассматривавшего с безразличием костяшки своих рук.

– Правда, мистер Девур выдвинул предложение в несколько иной форме, – уклонился от ответа Лакки. – Может, прежде чем информировать вас о моем прибытии, он хотел обсудить со мной один на один этот вопрос и использовать для этого свои методы. Короче, он просто сказал, что я должен посетить конференцию на сирианских условиях и что мой друг Бигмен будет послан на разоруженном космическом корабле умирать голодной смертью.

Оба сирианских наставника повернулись к Девуру, который продолжал созерцать костяшки пальцев.

Йонг медленно проговорил, обращаясь к Девуру:

– Сэр, это не в традициях Службы…

Девур внезапно взорвался:

– Я – не член Службы и не дам и половины кредитного билета за ваши традиции. Я отвечаю за эту базу и за ее безопасность. Вы оба назначены сопровождать меня как делегаты на конференцию на Весте, чтобы представлять там Службу, но я – глава делегации, и на мне лежит ответственность за успех конференции. Если этому землянину не нравится тот вид смерти, который уготован его другу-обезьяне, то ему остается только пойти на наши условия, и он согласится на них еще быстрее благодаря вашему предложению сделать из него сирианца. И слушайте дальше. – Девур поднялся из кресла, прошел быстро в дальний угол комнаты, затем повернулся, глядя прямо в застывшие лица наставников, которые слушали его с дисциплинированным самоконтролем. – Я устал от вашего постоянного вмешательства. У Службы было достаточно времени, чтобы обогнать Землю, и она сделала ничтожно мало в этом отношении. Пусть этот землянин слушает, что я говорю. Он знает это лучше, чем кто-либо другой. Достижения Службы жалки, и именно я заманил в ловушку этого Стажера, а не Служба. У вас, джентльмены, кишка тонка, и я намерен восполнить…

В этот момент робот распахнул дверь и произнес:

– Наставники, я должен извиниться за вторжение без вашего приказа, но я обязан рассказать вам нечто касающееся маленького господина, который был взят под стражу…

– Бигмен! – воскликнул Лакки, вскочив на ноги. – Что с ним случилось?

После того как Бигмена вывели из комнаты два робота, он напряженно обдумывал положение. Неужели на самом деле нет путей к освобождению? Он был достаточно реалистичен, чтобы думать пробиться сквозь орду роботов и без посторонней помощи убежать с базы, столь хорошо охраняемой, будь даже в его распоряжении «Метеор», чего в действительности не было.

Это более чем очевидно.

Лакки склоняют пойти на бесчестье и предательство, жизнь Бигмена была приманкой.

Лакки ни в коем случае не должен соглашаться на это. Ему не следует спасать жизнь Бигмена ценой предательства. Не должен он также спасать свою честь, пожертвовав Бигменом, и потом испытывать вину за это до конца своих дней. Есть единственная возможность избежать и того и другого. Бигмен пришел к этому решению хладнокровно. Если он изберет такой способ смерти, против которого Лакки ничего не сможет предпринять, то большого землянина не смогут ни в чем обвинить, да и сам себя он не сможет ни в чем обвинить. И Бигмен не был бы больше предметом сделки.

Бигмена втиснули в маленький диагравитационный экипаж и одну-две минуты куда-то везли.

Но этих двух минут хватило, чтобы у него в голове четко сложился план. Его годы, проведенные с Лакки, были годами счастья. Он прожил полнокровную жизнь и не испытывал страха перед смертью. Теперь он мог спокойно умереть. Но прежде он должен еще этим вечером использовать малейшую возможность расквитаться с Девуром. В его жизни не было случая, чтобы человек, оскорбивший его, ушел от возмездия. Он не мог умереть, не сравняв счет. Мысль о высокомерном сирианце наполняла Бигмена таким гневом, что временами он не мог сам себе сказать, что им движет – дружба к Лакки или ненависть к Девуру.

Роботы вытащили его из диагравитационного экипажа, и один ощупал бока марсианина своими крючковатыми металлическими лапами нежно и опытно снизу вверх, как обычно ищут оружие.

Бигмен на мгновение запаниковал, безуспешно стараясь оттолкнуть руку робота.

– Меня обыскали на корабле, прежде чем разрешили покинуть его, – закричал он, но робот продолжил обыск, не обращая на него никакого внимания.

Второй снова схватил его, собираясь поместить в камеру. Итак, наступило время. Однажды он уже был в настоящей камере – в помещении с мощными стенами его задача станет намного тяжелее.

Бигмен отчаянно взбрыкнул ногами и перекувыркнулся между роботами. Но роботы крепко держали его руки.

Один из них произнес:

– Мне неприятно, господин, что вы поставили себя в такое положение, которое причиняет вам боль. Если вы будете вести себя спокойно и не сопротивляться выполнению поставленного перед нами задания, то мы будем сжимать вас как можно легче.

Но Бигмен вновь брыкнулся и затем пронзительно закричал:

– Моя рука!

Роботы разом стали на колени и мягко положили Бигмена на спину.

– Вам больно, господин?

– Вы, глупые болваны, сломали мне руку. Не касайтесь ее! Привезите какого-либо человека, который знает, как позаботиться о сломанной руке, или робота, который это умеет, – закончил он со стоном, и его лицо скривилось от боли.

Роботы медленно, глядя на него, отступили. Они не испытывали никаких чувств, да и не могли их иметь. Но внутри их находились извилины позитронного мозга, ориентация которых контролировалась потенциалами и контр-потенциалами, основанными на Трех Законах робототехники. Выполняя установку одного из Законов, Второго – обязательность повиновения приказу, они в данном случае причинили человеческому существу боль и тем самым нарушили высший Закон, Первый, гласящий, что они никогда не могут причинить вред человеческому существу. В результате этого в их позитронном мозгу должен был возникнуть хаос.

Бигмен выкрикнул резко и повелительно:

– Помогите… проклятье… помогите!..

Это был приказ, основанный на власти Первого Закона. Человеческому существу был причинен вред. Роботы повернулись, стали удаляться, а правая рука Бигмена потянулась к голенищу его сапога и проникла внутрь. Он быстро поднялся с игольчатым пистолетом, согретым теплом его руки.

Услышав шум, один из роботов возвратился, его голос звучал неясно и хрипло, как признак ослабленного действия сбитого с толку позитронного мозга.

– Как, разве господин не пострадал? – Второй робот тоже вернулся.

– Отведите меня к вашим сирианским наставникам, – строго бросил Бигмен.

Это был другой приказ, но он больше не подкреплялся Первым Законом. Человеческому существу, в конце концов, не был причинен вред. Это открытие не вызвало ни потрясения, ни удивления. Стоящий ближе робот просто произнес чуть более ясным голосом:

– Поскольку ваша рука в действительности не пострадала, это обязывает нас выполнить наш первый приказ. Просим пройти с нами.

Бигмен не терял времени. Его игольчатый пистолет беззвучно сверкнул – и голова робота превратилась в брызги плавящегося металла. Это его доконало.

– Это не сможет разрушить наше функционирование, – сказал второй робот и двинулся к нему.

Самозащита была для робота лишь Третьим Законом. Робот не мог отказаться от выполнения приказа (Второй Закон), опираясь лишь на Третий Закон. Поэтому он был готов двинуться на нацеленный на него игольчатый пистолет. Со всех сторон приближались уже другие роботы, без сомнения, вызванные по радио в тот момент, когда Бигмен притворился, что у него сломана рука.

Все они двигались навстречу игольчатому пистолету, но их было довольно много, и какие-то вполне могли ускользнуть от его выстрелов. Те, которым удастся спастись, затем схватят его и отправят в тюрьму. Он терял надежду на столь необходимую ему быструю смерть, и перед Лакки снова вставала невыносимая альтернатива.

Оставался единственный выход. Бигмен приставил игольчатый пистолет к своему виску.

11. Бигмен против всех

Бигмен пронзительно выкрикнул:

– Ни шагу вперед! Чуть кто двинется, я стреляю в себя. Значит, вы меня убьете.

Он сам нервничал из-за возможного выстрела. Если ничего не получится, то придется выстрелить.

Но роботы остановились. Не двигался ни один. Глаза Бигмена медленно перебегали справа налево. Один робот лежал на земле, обезглавленный, бесполезная груда металла. Один стоял, чуть вытянув руки по направлению к нему. Еще один застыл с приподнятой в шаге ногой на расстоянии ста футов от него.

Бигмен медленно повернулся, из здания вышел робот. Он остановился на пороге. Еще несколько роботов находились поодаль. Будто леденящий ветер коснулся их всех, мгновенно парализовав.

Вступил в силу Первый Закон. Все остальное: приказы, их собственное существование – все отошло на второй план. Они не могли двигаться, если движение наносило вред человеческому существу.

И тогда, передохнув, Бигмен начал отдавать приказы:

– Все роботы, кроме одного, – он указал на того, что стоял около него, ближайшего, который был компаньоном разрушенного, – уходите. Немедленно приступайте к выполнению вашего первоначального задания и забудьте обо мне и о том, что здесь сейчас произошло. Отказ повиноваться будет означать мою немедленную смерть.

Итак, все, кроме одного робота, должны оставить его.

Он обошелся с ними грубо и теперь с напряженным лицом ожидал, не пойдет ли позитронный процесс столь интенсивно, что сможет причинить вред иридиевой трубке, образующей тончайшую мозговую структуру робота.

У него, как и у землянина, существовало недоверие к роботам, и все же он в какой-то мере надеялся, что все будет как нужно.

Все роботы, кроме одного, теперь ушли. Дуло игольчатого пистолета все еще было приставлено к виску Бигмена.

– Отведи меня назад к твоему наставнику, – велел он роботу и с трудом сдержался, чтобы не выругаться, да вряд ли этот робот понял бы оскорбительный намек. – Сейчас же, – приказал он, – и быстро. Нельзя допустить, чтобы какой-либо наставник или робот стали помехой на нашем пути… У меня игольчатый пистолет, и я выстрелю в любого приблизившегося к нам наставника или убью самого себя.

Робот хрипло проговорил (первый признак плохого функционирования позитронов, как однажды Лакки объяснил Бигмену, – изменение в тембре голоса):

– Я выполняю приказ. Господин может быть уверен, что я ничего не сделаю, что может повредить ему или другому господину.

Он повернулся и направился к диагравитационному экипажу. Бигмен шел за ним. Он был готов к возможному обману с его стороны, но ничего не произошло. Робот был машиной, следовавшей нерушимым правилам действия. Он должен был это помнить. Только человеческие существа могут лгать и жульничать.

Когда они остановились у офиса Девура, Бигмен твердо сказал:

– Я подожду в машине. Я не хочу из нее выходить. Войди и скажи наставнику Девуру, что господин Бигмен на свободе ожидает его.

Бигмен пытался снова преодолеть искушение выругаться, но на этот раз не выдержал – уж слишком близко был Девур.

– Скажи ему, что он может захватить меня с помощью игольчатого пистолета или кулаков, мне безразлично. Скажи, что если он слишком гнушается сделать либо то, либо другое, то я приду и заберу его отсюда на Марс.

Стен Девур смотрел недоверчиво на робота, его темное лицо приняло угрожающий вид, а злые глаза сверкали из-под нависших бровей.

– Ты говоришь: он на свободе? И вооружен?

Девур посмотрел на двух наставников, которые, в свою очередь, с неописуемым изумлением глядели на него. (Лакки в ужасе прошептал: «Неукротимый Бигмен разрушит все, а также распрощается со своей собственной жизнью».)

Наставник Зейон тяжело поднялся.

– Ну, Девур, вы не исключаете, что робот лжет, а? – Он подошел к телефону на стене и набрал аварийную комбинацию цифр. – Если у нас на базе находится землянин, вооруженный и решительный, то нам лучше начать действовать.

– Но как получилось, что он вооружен? – Девур все еще не преодолел замешательства, но теперь он двинулся к двери.

Лакки последовал за ним, и сирианец сразу же пришел в себя:

– Старр, вернись.

Он повернулся к роботу:

– Оставайся с этим землянином. Он не должен покидать это здание ни при каких обстоятельствах.

Теперь, по-видимому, он принял решение. Он выбежал из комнаты и, как обычно, захватил тяжелый бластер. Зейон и Йонг колебались, быстро взглянули на Лакки, затем на робота и, приняв решение, также последовали за Девуром.

Обширное пространство перед офисом Девура утопало в искусственном свете, напоминавшем слабую голубоватую окраску атмосферы Сириуса. Бигмен стоял один в центре, а на расстоянии ста ярдов от него находились пять роботов. С другой стороны приближались еще роботы.

– Подойдите и возьмите его, – прорычал Девур, указывая ближайшим роботам на Бигмена.

– Они не подойдут ближе, – прокричал в ответ Бигмен. – Если они сделают хотя бы шаг в мою сторону, я зажгу твое сердце в груди, и они знают, что я это сделаю. По крайней мере, они не станут рисковать. – Он стоял спокойно и усмехался.

Девур вспыхнул и поднял свой бластер.

– Смотри, не причини сам себе вреда этим бластером. Ты держишь его слишком близко к телу, – продолжал дерзить Бигмен.

Его правый локоть был опущен на ладонь левой руки. Его правый кулак мягко сжимался, пока он говорил, и из дула игольчатого пистолета, торчащего между вторым и третьим пальцами, вырвалась струя дейтерия, управляемая мгновенно установленным магнитным полем. Требовалось мастерство высшего порядка, чтобы точно регулировать сжатие и позицию большого пальца, но Бигмен всем этим владел. Ни один человек в Солнечной системе не обладал большим искусством. На кончике дула бластера Девура появилась крошечная белая искорка, и Девур завопил от удивления и опустил его.

– Я не знаю, кто эти двое, но если кто-либо из мс сделает движение, чтобы достать бластер, то вам уж не удастся закончить это движение, – предупредил Бигмен.

Все замерли. Йонг наконец опомнился и спросил:

– Как тебе удалось вооружиться?

– Робот, – усмехнулся Бигмен, – оказался таким же несообразительным, как и парень, который управляет им. Роботы, обыскивавшие меня на корабле и потом здесь, были проинструктированы кем-то, кто не знал, что марсианин использует свои сапоги не только для того, чтобы надевать их на ноги.

– И как тебе удалось избавиться от роботов?

– Я вынужден был разрушить одного из них, холодно ответил Бигмен.

– Ты разрушил робота? – Нечто вроде электрошока охватило трех сирианцев.

Бигмен почувствовал нарастание напряженности. Его не беспокоили роботы, стоящие вокруг, но в любой момент мог появиться еще один сирианец и выстрелить ему в спину с безопасной дистанции.

Место между лопатками заныло в ожидании выстрела. Конечно, была бы вспышка. Он ее совсем бы не почувствовал. И после этого они потеряли бы возможность оказывать давление на Лакки и, мертвый или нет, Бигмен вышел бы победителем.

Разумеется, он хотел сначала решить судьбу Девура, этого изнеженного сирианского ублюдка, который сидел напротив него за столом и говорил вещи, которые ни один человек во Вселенной не мог сказать ему, Бигмену, и остаться в живых.

– Я мог расстрелять вас всех. Приступим ли мы к переговорам? – хладнокровно произнес маленький марсианин.

– Ты не можешь нас расстрелять, – спокойно возразил наставник Йонг. – Расстрел означал бы, что землянин начал военные действия на планете сирианцев. Это может означать войну.

– Кроме того, – прорычал Девур, – если ты атакуешь, это освободит роботов. Они станут скорее защищать трех человек, чем одного. Брось на землю свой игольчатый пистолет и вернись под их стражу.

– Хорошо, отошлите роботов, и я капитулирую.

– Роботы вновь тебя захватят, – сказал Девур и, повернувшись к другим сирианцам, добавил: – У меня по коже мурашки бегут, когда я вынужден разговаривать с этим бесформенным гуманоидом.

Пистолет Бигмена сразу же вспыхнул, маленький огненный шарик взорвался в фуге от глаз Девура.

– Скажи снова что-нибудь подобное – и я навсегда ослеплю тебя. Если роботы сделают движение, все вы трое получите то же, прежде чем они подойдут к нам. Это может означать войну, но вы трое не увидите этого, если это случится. Прикажите роботам уйти, и я сдамся Девуру, если он сам сможет взять меня. Я брошу свой игольчатый пистолет одному из вас двоих и сдамся.

Зейон сказал жестко:

– Это звучит разумно, Девур.

Девур все еще потирал свои глаза.

– Возьмите тогда его пистолет. Подойдите и схватите его.

– Подожди, – сказал Бигмен, – пока не двигайся. Я хочу получить от вас слово чести, что меня не расстреляют или не отдадут роботам. Девур сам должен взять меня.

– Мое слово чести тебе? – взорвался Девур.

– Мне. Но не твое. Слово чести одного из тех двух. Они облачены в форму Космической Службы, и я поверю их слову. Если я отдам им игольчатый пистолет, будут ли они стоять безучастно и позволят ли тебе, Девур, подойти и взять меня голыми руками?

– Я даю тебе слово чести, – твердо сказал Зейон.

– И я тоже, – добавил Йонг.

– Что это такое? У меня нет никакого желания прикасаться даже к этому созданию, – заявил Девур.

– Боишься? – мягко спросил Бигмен. – Я слишком велик для тебя, Девур? Ты всячески обзывал меня. Так не хочешь ли ты использовать свои мускулы вместо своего трусливого рта? Вот игольчатый пистолет, наставники, – и он швырнул пистолет Зейону, тот протянул руку и ловко поймал его.

Бигмен ждал. Теперь смерть?

Но Зейон положил игольчатый пистолет в карман.

Девур закричал:

– Роботы!

И Зейон закричал с той же силой:

– Роботы! Оставьте нас!

– Мы дали ему слово, – обратился Зейон к Девуру. – Ты должен будешь сам взять его под стражу.

– Или мне подойти к тебе? – выкрикнул Бигмен с вызывающей насмешкой.

Девур прорычал что-то неразборчивое и быстро двинулся к Бигмену. Маленький марсианин ждал, слегка пригнувшись, затем сделал небольшой шаг в сторону, чтобы уклониться от руки, протянутой к нему, и быстро распрямился, подобно плотно сжатой пружине.

Его кулак нанес по лицу наставника тупой удар, подобно молоту, ударившему по качану капусты, и Девур отступил назад, пошатнулся и сел на землю. Оглушенный, он с изумлением смотрел на Бигмена.

Его правая щека стала красной, струйка крови медленно текла из уголка рта. Он прикоснулся к ней пальцем, отвел руку и удивленно уставился на кровь.

– Землянин на самом деле выше, чем кажется, – заметил Йонг.

– Я не землянин, я марсианин… – поправил Бигмен. – Вставай, Девур. Или ты слишком слаб? Ты ничего не можешь сделать без помощи роботов? Они вытирают тебе рот, когда ты ешь?

Девур хрипло завопил и вскочил на ноги, но не бросился на Бигмена, а закружил вокруг него, тяжело дыша.

Бигмен тоже кружился, внимательно наблюдая за тяжело дышащим человеком, изнеженным хорошей жизнью и заботой роботов, он видел его нетренированные руки и неуклюжие ноги. Сирианец, в этом Бигмен был уверен, никогда прежде не дрался на кулаках.

Бигмен снова шагнул, внезапно схватил сирианца уверенным движением за руку и заломил ее. Девур издал дикий вопль, рванулся и упал ничком.

– В чем дело? Я – не человек, я всего лишь вещь. Что тебя беспокоит? – отступил Бигмен.

Девур смотрел со смертельной тоской в глазах на двух наставников. Он поднялся на колени и застонал, коснувшись рукой той стороны тела, на которую упал.

Двое сирианцев не сделали ни одного движения, чтобы помочь ему. Они флегматично наблюдали за тем, как Бигмен снова и снова швырял Девура на землю.

Наконец Зейон шагнул вперед:

– Марсианин, ты здорово изувечишь его, если будешь продолжать в том же духе. Наше согласие тебе было дано на то, чтобы позволить Девуру взять тебя голыми руками. И фактически, по-моему, ты получил то, чего хотел, когда давал свое согласие. Вот и все. Сдайся теперь спокойно мне, или я воспользуюсь игольчатым пистолетом.

Но Девур, шумно дыша, выпалил:

– Отойди, отойди, Зейон. Теперь уже слишком поздно. Назад я говорю. – Взвизгнув, он воскликнул: – Роботы! Ко мне!

– Он сдастся мне, – возразил Зейон.

– Не сдастся, – сказал Девур, его разбитое лицо кривилось от физической боли и огромной ярости. – Не сдастся. Слишком поздно для этого… Ты, робот, самый ближайший к нему – я не интересуюсь твоим серийным номером, – ты! Взять его, взять эту вещь! – Его голос возвысился до визга, когда он указывал на Бигмена. – Разрушьте его! Разломайте его! Разломайте его на составные части!

– Девур! Ты сошел с ума! Робот не может сделать то, чего ты требуешь, – крикнул Йонг.

Робот продолжал стоять. Он не двигался.

И тогда Девур сказал:

– Ты не можешь причинить вред человеческому существу, робот. Я не просил тебя об этом. Но это – не человеческое существо.

Робот повернулся, чтобы посмотреть на Бигмена.

– Он не хочет верить этому. Ты можешь считать меня не человеком, но робот знает лучше, – закричал в ответ Бигмен.

– Робот, посмотри на него, – настаивал Девур. – Он говорит, и у него человеческая фигура, но ты действуешь так же, а ты не являешься человеком. Я могу доказать тебе, что это не человек. Когда-либо ты видел, чтобы человек в полный рост был таким маленьким? Это доказывает, что он не человек. Это животное, и оно причинило мне вред. Ты должен разрушить его.

– Спасайся под крылышком у маменьки-робота, – крикнул Бигмен с насмешкой.

Но робот сделал первый шаг к нему.

Йонг шагнул и стал между роботом и Бигменом.

– Я не могу позволить этого, Девур. Робот не должен делать этого, потому что нет никакого другого повода, кроме как напряжение потенциала, побуждающего его к разрушению.

Но Девур хрипло прошептал:

– Я – твой начальник. Если ты сделаешь что-либо, чтоб остановить меня, завтра я тебя вышвырну со Службы.

Привычка повиноваться была сильной. Йонг отступил, но на его лице появилось выражение глубокого страдания и ужаса.

Робот двинулся быстрее, и теперь Бигмен сделал осторожный шаг назад.

– Я человеческое существо, – сказал он.

– Это не человек! – дико закричал Девур. – Это не человек. Разломай на куски эту вещь. Медленно…

Озноб пробежал по Бигмену, и во рту у него пересохло. На это он не рассчитывал. Быстрая смерть, да, но такое…

Отступать было некуда, и без игольчатого пистолета ему не убежать. Позади находились другие роботы, и все слышали слова о том, что он не человек.

12. Капитуляция

На раздувшемся и разбитом лице Девура появилась улыбка. Она причинила ему боль, поскольку одна губа была разбита, и он рассеянно приложил носовой платок к ней, но глаза его смотрели на робота, двигающегося прямо к Бигмену, и тот, казалось, ничего еще не понимал.

У маленького марсианина было всего лишь шесть футов для отступления, и Девур не сделал никакого усилия, чтобы поторопить приближающегося робота или двинуть тех, что находились в тылу у Бигмена.

– Девур, ради спасения Сириуса, в этом нет необходимости, – предостерег Йонг.

– Без замечаний, Йонг, – настойчиво произнес Девур. – Этот гуманоид разрушил робота и, возможно, причинил вред другим. Нам потребуется проверка каждого робота, оказавшегося под его грубым воздействием. Он заслуживает смерти.

Зейон поднял было руку, чтобы остановить Йонга, но раздумал и опустил ее.

– Смерть? Хорошо, – согласился Йонг, – но тогда отправь его на Сириус, подвергни суду и казни с соответствующим приговором. Или устрой суд здесь, на базе, и в соответствии с ним накажи его. Но это не будет расправой. Просто из-за того, что он ударил…

Девур, разозлившись, внезапно закричал:

– Хватит! Ты слишком часто вмешиваешься. Ты арестован. Зейон, возьми его бластер и передай мне.

И он быстро отвернулся, не желая даже на минуту оставлять без своего присмотра Бигмена:

– Выполняй, Зейон, или я с помощью всех дьяволов космоса уничтожу и тебя.

Нахмурив брови и ничего не говоря, Зейон протянул руку к Йонгу. Йонг колебался, его пальцы крепко сжимали приклад бластера, в гневе наполовину вынутого из кобуры.

Зейон настойчиво прошептал:

– Не надо, Йонг. Не давай ему повода. Он будет арестован, когда его сумасшествие отойдет. Так будет.

Девур приказал:

– Подай мне бластер!

Дрожащей рукой Йонг рванул его из кобуры и бросил с силой Зейону. Последний отшвырнул его под ноги Девуру, и Девур поднял его.

Бигмен, который сохранял молчание все это время, занятый мучительными поисками выхода из создавшегося положения, теперь, когда железная рука робота сжала его запястье, прокричал:

– Не тронь меня!

На миг робот заколебался, и тут же его хватка ослабла. Другая его рука потянулась к локтю Бигмена. Девур засмеялся резким, пронзительным смехом.

Йонг повернулся на каблуках и сказал сдавленным голосом:

– По крайней мере, я не обязан наблюдать это трусливое преступление. – И поэтому он не увидел того, что последовало за этим…

Лакки с трудом заставлял себя сохранять спокойствие, когда три сирианца вышли из комнаты. С чисто физической точки зрения, он не мог сломать робота голыми руками. Конечно, где-то в здании могло быть оружие, которое он мог использовать для уничтожения робота, затем выйти и даже разделаться с тремя сирианцами.

Но все равно не было возможности ни покинуть Титан, ни добиться победы над всей базой.

Хуже всего, если бы его убили – и в конце концов это могло случиться, – тогда поставленные перед ним задачи не были бы выполнены, а он не мог этим рисковать.

– Что произошло с господином Бигменом? Быстро расскажи главное, – приказал он роботу.

Робот выполнил приказ, и Лакки слушал его с напряжением и болезненным вниманием. Временами он слышал невнятное бормотание робота, его шепелявое произношение отдельных слов, неясность речи, что возникло в результате двойного травмирующего воздействия на роботов со стороны Бигмена: сначала, когда он притворился раненым, а затем, когда угрожал нанести вред человеку.

Лакки вздыхал про себя. Робот разрушен. Сила сирианского закона должна со всей полнотой распространяться и на Бигмена. Лакки достаточно хорошо был знаком с сирианской культурой и с их отношением к своим роботам, чтобы знать: оправдательных мотивов для уничтожения робота не существует.

Как теперь спасти импульсивного Бигмена?

Лакки вспомнил свою нерешительную попытку оставить Бигмена на Мимасе. Он не предусмотрел всего, но его испугало поведение Бигмена в том щекотливом положении, в каком они теперь оказались. Он мог настоять на том, чтобы остался там Бигмен, но что пользы в том? Даже когда он всего лишь думал об этом, он понимал, что нуждается в компании Бигмена.

И он обязан спасти его. Любым способом обязан спасти его.

Он быстро пошел к двери здания, робот вяло преградил ему дорогу.

– Согласно моим инструкциям, господин не может покинуть здание ни при каких обстоятельствах.

– Я не ухожу из здания, – сказал Лакки резко. – Я только подошел к двери. У тебя нет инструкций препятствовать этому.

На миг робот замолчал, затем, запинаясь, проговорил:

– Согласно моим инструкциям, господин не должен покидать здание ни при каких обстоятельствах.

В отчаянии Лакки попытался его отстранить, но робот его схватил, сжал в своих объятиях и затем мягко оттолкнул обратно.

Лакки в нетерпении закусил губу. Невредимый робот, подумал он, может интерпретировать свои инструкции расширительно. Этот робот, однако, поврежден. Это сводило его способность понимания лишь к восприятию голой сути.

Но он должен увидеть Бигмена. Он подбежал к конференц-столу. В его центре находилось трехмерное, воспроизводящее изображение устройство. Девур пользовался им, когда два наставника вызвали его.

– Ты, робот! – позвал Лакки.

Робот прогромыхал к столу.

– Как работает изображающий репродуктор? – спросил Лакки.

Робот медлил. Его речь становилась все более хриплой.

– Рычаги управления спрятаны.

– Где спрятаны?

Робот показал ему, неуклюже сдвинув в сторону панель.

– Отлично, – воскликнул Лакки. – Могу я настроиться на пространство перед зданием? Покажи мне. Сделай это.

Он отошел в сторону. Робот работал, неумело нащупывая кнопки.

– Сделано, господин.

– Тогда позволь посмотреть. – Изображение внешнего пространства возникло на экране стола в уменьшенном виде, фигуры людей были еще меньше. Робот отошел и стал тупо смотреть куда-то вдаль.

Лакки не позвал его назад. Звука не было, но пока он нащупывал кнопку регулятора звука, его внимание приковала драма, которая разыгралась перед ним. Девур дрался с Бигменом. Бигмен – боец!

Как этот маленький чертенок заставил двух сирианцев стоять в стороне и не мешать тому, что происходило? Иначе, конечно, Бигмен был бы разорван в клочья своими противниками. Однако Лакки от увиденного не стало веселее. Это могло закончиться только смертью Бигмена, и Лакки знал, что Бигмен понимал это и не волновался. Марсианин шел на верную смерть, используя любую возможность, чтобы отомстить за обиду… Ах, один из наставников остановил бой.

В это время Лакки нашел звуковой регулятор. Слова вырвались из репродуктора: неистовый призыв Девура к роботам и его приказ, чтобы они разрушили Бигмена.

В первые секунды Лакки не был уверен, что расслышал все правильно, но затем он в отчаянии ударил кулаками по столу и впал в настоящую панику.

Он должен выбраться отсюда, но как?

Он был наедине с роботом, получившим только одну инструкцию: любой ценой парализовать Лакки.

Неужели нет ничего более важного, чем этот приказ? У него не было даже оружия, с помощью которого он мог бы пригрозить покончить жизнь самоубийством или уничтожить робота.

Его взгляд упал на телефон на стене. В последний момент он видел возле него Зейона, к нему, видимо, обращались при крайней необходимости, как в случае с вестями о Бигмене.

– Робот! Быстро, – потребовал Лакки. – Что здесь следует сделать?

Робот приблизился, посмотрел на светящуюся легким красным светом комбинацию кнопок и произнес с мучительной медлительностью:

– Наставник приказал всем роботам приготовить боевой пост.

– Как мог бы я приказать всем роботам на самом деле отправиться на боевые посты? Отменив немедленно все предшествующие приказы?

Робот уставился на него, и Лакки почти в бешенстве схватил руку робота и дернул ее:

– Скажи мне. Скажи мне.

Мог ли механизм понять его? Или его разрушенный мозг все еще находится под властью последних остатков инструкции, которая предостерегает его от сообщения такой информации?

– Скажи мне! Или сделай это сам, сделай это!

Робот, ничего не говоря, вяло протянул палец к прибору и медленно нажал на две кнопки. Затем его палец поднялся на дюйм и замер.

– Это все? Ты сделал? – спросил Лакки в отчаянии.

Но робот только повернулся и вялой походкой, приволакивая заметно ногу, подошел к двери и исчез.

Неслышными шагами Лакки устремился за ним вон из здания, чтобы преодолеть ту сотню ярдов, которая отделяла его от Бигмена и трех сирианцев.

Йонг, отвернувшись в ужасе от предполагаемой леденящей душу сцены уничтожения человеческого существа, не услышал криков агонии, которых ожидал. Вместо этого послышалось испуганное ворчанье Зейона и дикий крик Девура.

Он обернулся. Робот, державший за руку Бигмена, отпустил его. Он тяжело убегал прочь. Остальные роботы в обозримом пространстве также спешили убежать.

И землянин, Лакки Старр, каким-то непонятным образом оказался рядом с Бигменом.

Лакки склонился над Бигменом, а маленький марсианин, зло размахивая своей левой рукой, тряс головой. Йонг услышал, как тот шептал:

– Опоздай ты на одну минутку, Лакки, только на одну минуту позже и…

Девур хрипло и бесполезно взывал к роботам, и тогда громкоговоритель внезапно наполнил воздух громом:

– КОМАНДУЮЩИЙ ДЕВУР, ПОЖАЛУЙСТА, ИНСТРУКЦИИ. НАШИ ПРИБОРЫ НЕ РЕГИСТРИРУЮТ НИКАКИХ ПРИЗНАКОВ ВРАГА. ОБЪЯСНИТЕ ПРИКАЗ ПО БОЕВЫМ ПОСТАМ. КОМАНДУЮЩИЙ ДЕВУР…

– Боевые посты, – ошеломленно пробормотал Девур. – Неудивительно, что роботы… – Его глаза уставились на Лакки. – Ты сделал это?

– Да, сэр.

Девур надул губы и хрипло проговорил:

– Мудрый, изобретательный Советник! На миг ты спас свою обезьяну. – Его бластер целился в грудь Лакки. – Отправляйся в мой офис. Ты тоже, Зейон. Все вы.

Видеоприемник на его столе сумасшедше жужжал. Очевидно, отчаявшись найти Девура в офисе, его обезумевшие подчиненные пустили громкоговоритель на полную мощь.

Девур выключил звук, но оставил слабое изображение.

– Отменяю приказ о боевых постах. Это была ошибка.

Человек на другом конце связи сказал что-то, запинаясь, и Девур резко ответил:

– С изображением все в порядке. Живее! Каждый возвращается к своему прежнему заданию. – И почти против воли его рука в нерешительности повисла между лицом и экраном, как будто он испугался, что кто-то другой каким-то образом сможет наладить изображение и тогда увидит его разбитое лицо и удивится этому.

Ноздри Йонга раздулись, когда он заметил это, и он медленно протер глаза покрытой шрамами рукой.

Девур сел за свой стол.

– Остальным стоять, – приказал он и посмотрел угрюмо по очереди всем в лицо. – Этот марсианин умрет, может быть, не от рук роботов или не в обезоруженном корабле. Я подумаю об этом; и если ты, землянин, полагаешь, что спас его, то будь уверен, что я придумаю что-то еще более забавное. У меня великое воображение.

– Я требую, чтобы его считали военнопленным, – заявил Лакки.

– Но войны нет, – ответил Девур. – Он же шпион. Он заслуживает смерти. Он убийца робота. Он дважды заслуживает смерти. – Его голос внезапно задрожал. – Он поднял руку на меня. Он заслуживает смерти дюжину раз.

– Я выкупаю моего друга, – прошептал Лакки.

– Он не продается.

– Я заплачу высокую цену.

– Каким образом? – свирепо ухмыльнулся Девур. – Выступив свидетелем на конференции, как я тебе предлагал? Теперь уже слишком поздно. И этого недостаточно.

– Этого я никогда не смогу сделать, – сказал Лакки. – Я не буду лгать во вред Земле, но существует правда, и я могу ее рассказать; правда, о которой вы не знаете.

Бигмен резко его прервал:

– Не торгуйся с ним, Лакки.

– Обезьяна права, – поддержал Девур. – Не торгуйся. Ты ничего не сможешь сделать мне такого, чтобы выкупить его. Я не продам его даже за всю Землю.

Неожиданно вошел Йонг.

– Я бы согласился и на меньшее. Послушаем Советника. Их жизни, возможно, стоят той информации, которой они располагают.

– Не провоцируй меня. Ты под арестом, – оборвал его Девур.

Но Йонг поднял стул и швырнул его с треском:

– Я не признаю твоего ареста. Я наставник. Ты не можешь собственноручно наказать меня. Ты не осмелишься, как бы я тебя ни провоцировал. Ты обязан сохранить меня для суда. И на любом суде у меня есть что сказать.

– А именно?

Вся неприязнь стареющего наставника к молодому аристократу выплеснулась наружу:

– Обо всем, что произошло сегодня: как пятифутовый землянин бил тебя до тех пор, пока ты не взвыл и Зейон не вынужден был вступиться, чтобы спасти тебе жизнь. Зейон выступит свидетелем. Все на базе запомнят, что ты не осмелился показать свое лицо в течение нескольких дней после сегодняшнего происшествия. Или у тебя хватит мужества показать разбитое лицо до того, как оно заживет?

– Умолкни!

– Не хочу молчать. Мне не потребуется ничего говорить, если ты прекратишь ставить свою личную ненависть выше блага Сириуса. Слушай то, что собирается сказать Советник. – Он повернулся к Лакки. – Я обещаю тебе честное соглашение.

– Что еще за честное соглашение? – проговорил Бигмен. – Ты и Зейон однажды проснетесь утром и обнаружите себя случайно убитыми, а Девур будет весьма сожалеть и пошлет вам цветы, только после этого уже некому будет рассказать, как он призывал на помощь роботов, чтобы спрятаться за их спиной, когда марсианин вытряхивал из него душу. И все пойдет так, как ему угодно. Итак, из-за чего торгуемся?

– Ничего подобного не произойдет, – твердо сказал Йонг, – потому что я рассказал всю историю одному из роботов в течение того часа, что был здесь. Девур не знает, какому роботу, и не узнает. Если же Зейон или я сам умрем каким-то неестественным образом, история будет передана полностью в общественный субэфир. Я совершенно уверен, что Девур будет старательно заботиться, чтобы с Зейоном и мной ничего не случилось.

– Мне не нравится это, Йонг, – затряс головой Зейон.

– Тебе это понравится, Зейон. Ты засвидетельствуешь его избиение. Не думаешь ли ты, что он сделает себе хуже из-за тебя, не прими ты предохранительных мер? Идем, мне надоело жертвовать честью Службы ради племянника властителя.

– Хорошо, что за информация у тебя, Советник Старр?

– Это больше чем информация, – проговорил глухо Лакки. – Это капитуляция. Есть еще один Советник в пространстве, которое вы называете территорией Сириуса. Согласитесь признать моего друга в качестве военнопленного и сохранить ему жизнь, забыв об инциденте с уничтожением робота, и я выдам этого другого Советника.

13. Накануне полета на Весту

Бигмен, который до самого конца был уверен, что у Лакки есть какая-то уловка, ужаснулся. Он душераздирающе закричал:

– Нет, Лакки! Нет! Такой ценой я не хочу освободиться!

Девур откровенно удивился:

– Где? Ни один корабль не мог проникнуть сквозь нашу оборону. Это ложь.

– Я доставлю вас к этому человеку, – угрюмо сказал Лакки, – если мы достигнем соглашения.

– О силы! – прорычал Йонг. – Ведь это и есть соглашение.

– Подожди, – зло прервал его Девур. – Я признаю, что это может представлять для нас ценность; но предлагает ли Старр откровенно выступить на конференции на Весте и сообщить о том, что другой Советник вторгся на нашу территорию и сам Старр добровольно раскрыл его тайное местопребывание?

– Это так, – ответил Лакки. – Я признаюсь в этом.

– Слово чести Советника? – презрительно усмехнулся Девур.

– Я уже сказал, что дам показания.

– Ну что ж, идет, – сказал Девур, – поскольку наши наставники хотят получить эту информацию, у тебя есть возможность в обмен на нее получить ваши жизни. – Внезапно его глаза яростно вспыхнули. – На Мимасе. Это так, Советник? Мимас?

– Ты прав.

– Клянусь Сириусом! – Девур вскочил в волнении. – Мы едва не проворонили его. Службе, по-видимому, это не пришло в голову.

– Мимас? – задумчиво повторил Зейон.

– Служба пока его не получит, – злобно глядя на него, заявил Девур. – На «Метеоре» было три человека, очевидно, все трое вышли на Мимасе, двое вернулись на борт корабля, один же остался там. Мне кажется, именно в вашем отчете, Йонг, утверждалось, что Старр всегда работает в паре.

– Он всегда так действовал, – возразил Йонг.

– И у вас не хватило сообразительности предугадать возможность присутствия третьего человека? Когда мы отправимся на Мимас? – Казалось, Девур подавил в себе яростное стремление к мести под влиянием этого неожиданного развития событий, возвратившись к той насмешливой иронии, которую демонстрировал, когда двое землян опустились на Титане. – Своим присутствием ты доставишь нам удовольствие, Советник, не так ли?

– Конечно, мистер Девур, – кивнул Лакки.

Бигмен отошел, опустив голову. Теперь он почувствовал себя плохо, даже хуже, чем в момент приближения робота, когда металлические клешни сжали его руку, готовые ее сломать.

«Метеор» снова летел в космосе, но уже не как независимый корабль. Его взяли в жесткие магнитные объятья, и он шел в соответствии с импульсами от мотора сопровождающего сирианского корабля.

Полет от Титана до Мимаса занял полных два дня, и это было тяжелое дм Лакки время, полное горьких, тревожных ожиданий.

С ним не было Бигмена, его у него забрали и поместили на сирианском корабле. (Как подчеркнул Девур, находясь на разных кораблях, они стали заложниками соответствующего поведения каждого из них.)

Вторым на корабле был сирианский наставник Харрит Зейон. С ним было нелегко. Он не пытался обратить Лакки Старра в сирианскую веру, и Лакки не мог удержаться, чтобы не перейти в наступление по этому поводу. Он спросил, был ли Девур, по мнению Зейона, образцом высшей расы человеческих существ, которые населяют планеты Сириуса.

Зейон отвечал неохотно:

– Девур не принес пользы ни на Службе учебной, ни на Службе порядка. Он слишком эмоционален.

– Ваш коллега Йонг, похоже, считает последнее самым серьезным недостатком. Он не делает секрета из своего невысокого мнения о Девуре.

– Йонг является… является представителем экстремистского течения среди наставников. Тот шрам на руке он получил во время каких-то звездных волнений, сопровождавших приход к власти нынешнего руководителя Центрального Управления.

– Дяди Девура?

– Да. Служба была на стороне предыдущего руководителя, и Йонг честно исполнял приказы. В результате при новом режиме он не получил повышения по службе. О, они отослали его сюда и назначили в комитет, который представлял Сириус на Весте, но фактически он оставался в подчинении Девура.

– Племянника руководителя.

– Да. И Йонга это возмутило. Сам Йонг не может понять, что Служба является государственной организацией, и нет никаких вопросов в отношении ее политики или политики лиц или групп, которые ею руководят. В других отношениях он прекрасный наставник.

– Но вы не ответили на вопрос, считаете ли вы Девура соответствующим требованиям сирианской элиты.

– А что у вас на Земле? У вас разве никогда не было неподходящих правителей? Или даже преступных? – разозлился Зейон.

– Да, были, – признался Лакки, – но на Земле мы – разнообразная масса; мы отличаемся друг от друга. Ни один правитель не может оставаться у власти очень долго, если он не идет на компромиссы. Стоящие за компромисс правители, может быть, не динамичны, но зато они не тираны. На Сириусе вы развивались в сторону единообразия, и правитель может идти на крайности ради этого единообразия. По этой причине автократия и насилие в политике представляют собой исключение на Земле, а у вас же они становятся правилом.

Зейон вздохнул, и прошли долгие часы, прежде чем он снова заговорил с Лакки. Разговор продолжался до тех пор, пока Мимас на видеоэкране не увеличился в размерах, и они должны были сбросить скорость перед приземлением.

– Скажи мне, Советник (я говорю о твоей чести), это своего рода уловка? – в конце спросил Зейон.

У Лакки засосало под ложечкой, но он сказал спокойно:

– Что вы подразумеваете под уловкой?

– Действительно ли на Мимасе находится Советник?

– Да. Чего вы боитесь? Того, что у меня на Мимасе есть какое-то силовое замаскированное приспособление, предназначенное отправить всех нас в небытие?

– Может быть, что-то в этом роде.

– А что я в таком случае выиграю? Уничтожу один из сирианских кораблей и дюжину сирианцев?

– Зато будет восстановлена твоя репутация.

Лакки пожал плечами.

– Я заключил сделку. Там у нас есть Советник. Я пойду и заберу его, он не окажет сопротивления.

– Очень хорошо. Думаю, в конце концов ты не стал бы сирианцем. Лучше тебе оставаться землянином.

Лакки горько улыбнулся. Вот что, значит, было причиной горького юмора Зейона. Его представление о чести вступало в противоречие с поведением Лакки, несмотря на то что таким образом он собирался принести пользу Сириусу.

С Центрального Порта Интернейшенл-Сити, Земля, Главный Советник Гектор Конвей собирался лететь на Весту. Он ничего не слышал о Лакки с тех пор, как «Метеор» скрылся в тени Идальго.

Краткий доклад, представленный капитаном Бернольдом, был достаточно специфическим и отличался, как обычно, твердым здравым смыслом, присущим Лакки. Созыв конференции был единственным выходом из создавшегося положения. Президент сразу понял это, и, хотя некоторые члены кабинета были настроены воинственно, их позиция не прошла.

Даже Сириус (совсем как и предсказывал Лакки) энергично поддержал эту идею. Очевидно, сирианское правительство надеялось, что конференция не удастся и приведет к войне. Внешние события давали им карты в руки.

Именно этот факт следовало во что бы то ни стало держать в тайне от общественности. Если бы все подробности были переданы через субэфир без тщательной подготовки, возмущенная общественность, несомненно, подталкивала бы правительство Земли к войне против всей Галактики. Созыв конференции только бы ухудшил положение, его могли интерпретировать как трусливое предательство в пользу сирианцев.

Но и полная секретность была просто невозможна, к тому же и пресса была разозлена и возмущена выхолощенными правительственными отчетами. С каждым днем положение ухудшалось. Президенту следовало любым способом продержаться до начала конференции. А если бы конференция провалилась, то существующая ситуация показалась бы медом по сравнению с той, которая надвигалась.

Последовавшее затем всеобщее негодование обрушилось бы на Совет Науки, он был бы совершенно дискредитирован и уничтожен, Земная Федерация лишилась бы своего могущественного оружия как раз тогда, когда она более всего нуждалась в нем.

Уже несколько недель Гектор Конвей не спал без снотворного и впервые за всю свою карьеру всерьез подумывал об отставке.

Он тяжело поднялся и направился к кораблю, подготавливаемому к запуску. Через неделю он будет на Весте для предварительных дискуссий с Доремо. Этот старый красноглазый государственный деятель способствовал балансу сил. В этом не было сомнения. Его могущество держалось на слабости окружающего его маленького мира. Он был, пожалуй, самым честным и бескорыстным нейтралом в Галактике, и даже сирианцы прислушивались к нему.

Если бы Конвей сумел достучаться до него, чтобы начать с…

Он едва заметил приближающегося к нему человека и остановился, чтобы избежать столкновения.

– Эй! Что такое? – воскликнул с досадой Конвей.

Человек притронулся к полям шляпы:

– Жан Дьепп из Транс-субэфира, шеф. Я хотел бы знать, не ответите ли вы на несколько вопросов?

– Нет, нет. Я уже готов подняться на борт корабля.

– Понимаю, сэр. Но у меня есть важная причина, чтобы задержать вас. Другого шанса у меня может и не быть. Вы, конечно, направляетесь на Весту.

– Да, конечно.

– Чтобы обсудить грубые нарушения закона на Сатурне?

– Ну и что?

– Чего вы ожидаете от конференции, шеф? Вы полагаете, что Сириус прислушается к резолюциям и голосованию?

– Да, думаю, это будет так.

– Вы думаете, что голоса будут против него?

– Уверен в этом. Теперь я могу пройти?

– Простите, сэр, но как раз теперь возникло нечто очень важное, о чем должны знать люди Земли.

– Прошу вас, только не говорите мне, о чем они, по вашему мнению, должны знать. Уверяю вас, что благоденствие людей на Земле близко моему сердцу.

– И именно поэтому Совет Науки разрешит иностранным правительствам голосовать за или против вторжения на территорию Земной Федерации? Этот вопрос отложен до вашего собственного решения?

Конвей не мог не заметить скрытой угрозы во внешне вежливых, но настойчивых вопросах репортера. Вблизи от корабля за спиной репортера он увидел Государственного секретаря, беседующего с группой других представителей печати.

– Чего вы добиваетесь? – устало спросил он.

– Боюсь, шеф, что общественность сомневается в добросовестности Совета. И еще раз в этой связи: Транс-субэфир принял сообщения сирианского радиовещания, которые не доведены до широкой публики. Мы нуждаемся в ваших комментариях по поводу этих сообщений.

– Никаких комментариев. Сообщения сирианского радиовещания годятся только для домашнего употребления, но не содержат ничего, заслуживающего комментариев.

– Этот отчет был довольно обстоятельным. Кстати, где сейчас Советник Дэвид Старр, легендарный Лакки? Где он?

– Что?

– Продолжим, шеф. Я знаю, что агенты Совета не любят гласности, но разве Советник Старр не был послан на Сатурн с секретной миссией?

– Ну, если это так, молодой человек, неужели вы думаете, что я вам скажу об этом?

– Да, если уже на Сириусе говорят об этом. Для них это уже не секрет. Они говорят, что Лакки Старр вторгся в Сирианскую систему и был схвачен. Это правда?

– Я ничего не знаю о настоящем местонахождении Советника Дэвида Старра, – жестко проговорил Конвей.

– Не означает ли это, что он, возможно, находится сейчас в системе Сатурна?

– Это означает, что я ничего не знаю о его местонахождении.

Репортер наморщил нос:

– Отлично. Если вы думаете, что фраза «Шеф Совета Науки признается в том, что не знает о местонахождении одного из своих лучших агентов» звучит лучше, то это ваше дело. Но в обществе растут настроения, направленные против Совета. Идут разговоры о недееспособности Совета, допустившего, чтобы Сириус получил преимущества на Сатурне, и о его попытках оправдать свои действия ради спасения своей политической репутации.

– Вы разговариваете в оскорбительном тоне. До свидания, сэр.

– Сирианцы определенно утверждают, что Лакки Старр захвачен в системе Сатурна. Никаких комментариев и по этому поводу?

– Нет. Позвольте пройти.

– Сирианцы говорят, что Лакки Старр будет на конференции.

– О? – На момент Конвей не смог подавить своего интереса.

– Похоже, что вас задело, шеф. Вся штука заключается в том, что сирианцы убеждены: Старр будет давать показания в их пользу.

– Поживем – увидим.

– Вы признаете, что он будет на конференции?

– Мне ничего не известно об этом.

Репортер отступил в сторону.

– Превосходно, шеф. А сирианцы между тем говорят, что Старр уже дал им ценную информацию и что сирианцы на основе этого готовы обвинить нас в агрессии. Интересно, что собирается делать Совет? Бороться с нами или против нас?

Чувствуя себя в западне, Конвей измученно пробормотал:

– Никаких комментариев, – и двинулся к кораблю.

Репортер прокричал ему вслед:

– Старр – ваш приемный сын, не так ли, шеф?

На миг Конвей обернулся. Затем, не сказав ни слова, поспешил на корабль.

Ну что ему говорить? Что он мог сказать, кроме того, что впереди его ждет межзвездная конференция, более важная для Земли, чем любое другое совещание в истории? То, что эта конференция дает огромные преимущества Сириусу. Что весьма велики шансы, что мир, Совет Науки, Земная Федерация – все будет уничтожено.

И что только тонкий щит, создаваемый усилиями Лакки, может спасти их. Больше, чем что-либо еще – больше даже, чем проигранная война – Конвея угнетала мысль о том, что, если сирианская сводка новостей верна и если конференция, несмотря на нестандартные действия Лакки, все же провалится, Лакки останется в истории как архипредатель Земли! И лишь очень немногие знают истину.

14. На Весте

Государственный секретарь Ламонт Финни был профессиональным политиком, прослужив около пятнадцати лет в законодательных органах, и его отношения с Советом Науки никогда не были очень дружественными. Теперь он постарел, здоровье его не улучшилось, и он стал брюзгой. Официально он возглавлял делегацию Земли на Весту. В действительности, однако, и Конвей очень хорошо это понимал, будучи главой Совета Науки, именно он, Главный Советник, должен быть готовым взять на себя всю ответственность за провал конференции, если она провалится.

Финни сделал это понятным, прежде чем корабль, один из самых лучших космических лайнеров Земли, взмыл вверх.

– Пресса почти не контролируется. Ваше положение, Конвей, неважное, – сказал он.

– И всей Земли также.

– Ваше, Конвей.

Конвей мрачно проговорил:

– Ну что ж, у меня нет никаких сомнений относительно того, что, если дела пойдут плохо, Совет не сможет ожидать поддержки от правительства.

– Да, боюсь, никакой поддержки не будет. – Тщательно заботясь об уменьшении неприятностей при взлете, Государственный секретарь пристегнулся ремнями и убедился, что бутылочка с пилюлями против космической болезни у него под рукой. – Правительственная поддержка, оказанная вам, означала бы лишь отставку правительства, и возникло бы множество неприятностей в связи с военным положением. Мы не можем допустить политическую нестабильность.

Конвей подумал, что Финни совсем не верит в благоприятный результат конференции, он ожидает войны, и вслух сказал:

– Послушайте, Финни, если произойдет самое худшее, мне понадобятся голоса, чтобы спасти репутацию Советника Старра от…

Финни мгновенно поднял свою седую голову с гидравлической подушки кресла и посмотрел на него потухшими глазами.

– Невозможно. Ваш Советник отправился на Сатурн самовольно, не спрашивая разрешения, не получив никакого приказа. Он добровольно шел на риск. Если дело обернется плохо, то это его вина. Что еще мы можем сделать?

– Я знаю, он…

– Я не знаю, – настаивал политик. – Я ничего не знаю официально. Вы достаточно долго участвовали в общественной жизни, чтобы знать, что при определенных условиях народ нуждается в козле отпущения и настоятельно его требует. Советник Старр станет козлом отпущения.

Он снова откинулся на подушку и закрыл глаза. Конвей откинулся рядом с ним. Где-то в другом конце корабля другие люди находились на своих постах, и послышался нарастающий гул двигателей, их рев достиг пика, когда корабль оторвался от стартовой площадки и исчез в небе.

«Метеор» парил над Вестой на высоте тысячи миль, схваченный ее слабым притяжением, медленно кружил вокруг нее, блокировав двигатели. К нему пришвартовалась маленькая спасательная шлюпка, отошедшая от сирианского корабля. Наставник Зейон покинул «Метеор», чтобы присоединиться к сирианской делегации на Весте, и его место занял робот. В спасательной шлюпке находились наставник Йонг и Бигмен.

Лакки удивился, когда на видеоэкране показалось лицо Йонга.

– Что вы делаете в космосе? Бигмен с вами?

– Да. Я его страж. Думаю, вы ожидали увидеть робота.

– Да, конечно. Или после событий последнего времени они не доверяют роботов Бигмену?

– Нет, это только маленькая уловка Девура для того, чтобы я не присутствовал на конференции. Это пощечина Службе.

– Наставник Зейон будет там, – заметил Лакки.

– Зейон, – фыркнул Йонг. – Он подходящий человек, но он их сторонник. Он не может осознать, что Служба – это больше, чем слепое повиновение приказам сверху; у нас моральный долг перед Сириусом, и задача Службы – следить, чтобы планета управлялась в соответствии с нерушимыми принципами чести, которыми руководствуется и сама Служба.

– Как Бигмен? – поинтересовался Лакки.

– Вполне прилично. Он выглядит несчастным. Странно, что такая странно выглядящая личность имеет более твердое чувство долга и чести, чем личность, подобная вашей.

Лакки стиснул зубы. Оставалось немного времени, и всякий раз, когда Йонг принимался рассуждать о потере чести Лакки, он волновался. Ведь отсюда был лишь шаг до вопроса, не имеет ли Лакки каких-либо шансов восстановить свою честь, а тогда они могли заинтересоваться истинными намерениями Лакки, после чего…

Йонг пожал плечами.

– Ну, ладно, я обязан сделать так, чтобы все было хорошо. Я отвечаю за ваше благополучие. И своевременно мы опустим вас перед конференцией.

– Постойте, наставник. Вы оказали мне услугу, вернувшись на Титан…

– Я ничего не сделал для вас лично. Я исполнял долг.

– Тем не менее вы спасли жизнь Бигмену и мне. Может так случиться, что по окончании конференции ваша жизнь, не исключено, окажется в опасности.

– Моя жизнь?

Лакки сказал озабоченно:

– Один раз я уже получил доказательство того, что Девур способен по той или иной причине решить отделаться от вас из-за риска, что сирианцы узнают о его драке с Бигменом.

Йонг горько улыбнулся:

– Его ни разу не было видно за все путешествие, он находился все время в своей кабине из-за лица. Так что я в достаточной безопасности.

– И все же, если вы посчитаете себя в опасности, сразу обратитесь к Гектору Конвею, шефу Совета Науки. Клянусь, он примет вас как политического изгнанника.

– Думаю, вы говорите из добрых побуждений, но мне кажется, что после конференции именно Конвей будет нуждаться в политическом убежище. – И Йонг отключил связь.

А Лакки посмотрел вниз на мерцающую Весту и грустно подумал о том, что в конце концов шансов в пользу предположений Йонга значительно больше.

Веста – один из крупнейших астероидов. По размеру она была меньше Цереры, которая имела в диаметре более пятисот миль и считалась великаном среди астероидов, но благодаря своей двухсотпятнадцатимильной окружности Веста попадала во второй класс астероидов вместе с Палладой и Юноной.

С Земли Веста казалась самым ярким астероидом из-за того, что ее оболочка состояла в основном из карбоната кальция, в то время как другие астероиды были покрыты более темными силикатами и металлическими окислами.

Ученые много размышляли об этом странном отклонении ее химического состава (о чем они не подозревали до недавней высадки на нее; до этого древние астрономы полагали, что Веста лежит под слоем льда или замерзшего карбона диоксида), но не пришли ни к какому выводу. Принимая во внимание эту особенность, ее называли «мраморным миром».

«Мраморный мир» служил базой для космических кораблей, начиная с первых дней битвы с космическими пиратами пояса астероидов. Естественные пещеры под ее поверхностью были расширены и герметизированы, и там хватало места для размещения кораблей и для хранения двухлетнего запаса провизии для их команд.

Теперь база более или менее устарела, но с небольшой реконструкцией пещер она могла представлять (и представляла) наиболее подходящее место для встречи делегатов со всех концов Галактики.

Внизу находились склады с продовольствием и водой, там же были и предметы роскоши, в которых пилоты не отказывали себе. Пройдя через мраморную поверхность и оказавшись внутри астероида, вы не могли отличить местную обстановку от интерьера превосходного земного отеля.

Делегация Земли, как хозяева (Веста считалась территорией Земли; даже сирианцы не могли оспорить это), занималась размещением гостей. Во всех номерах имелись приспособления, позволявшие регулировать в них давление и создавать атмосферные условия, к каким делегаты привыкли. Делегаты с Уоррена, к примеру, имели, номера с кондиционированным воздухом, умеренно охлажденным в соответствии с прохладным климатом на их родной планете.

Больших осложнений не произошло и с делегацией от Элама. Этот маленький мир вращался вокруг красной карликовой звезды. Окружающие условия были таковы, что никому и в голову не могла прийти мысль о возможности процветания там человеческих существ. Неутомимая человеческая изобретательность сумела преодолеть его существенные недостатки.

Нехватка света мешала земным растениям развиваться там как следует, тогда использовали искусственное освещение и вырастили особые породы растений, так что зерно Элама и его сельскохозяйственные продукты были высшего качества, которое вряд ли можно было превзойти где-либо в другом месте Галактики. Процветание Элама базировалось на его сельскохозяйственном экспорте, и в этом другие миры, более защищенные природой, не могли с ним состязаться.

Видимо, в результате слабого света эламского солнца у эламитов не было биологической защиты – кожной пигментации. Жители его обладали чрезвычайно светлой кожей.

Глава делегации Элама, например, был почти альбинос. Это был Агас Доремо, на протяжении более тридцати лет признанный лидер нейтральных сил в Галактике. По каждому вопросу, который возникал между Землей и Сириусом (последний, конечно, представлял экстремистские силы Галактики, выступающие против Земли), он стремился сохранить между ними равновесие.

Конвей и на этот раз рассчитывал на то, что Доремо сумеет его сохранить. Он вошел в номера, предназначенные для эламитов, с дружелюбным выражением лица. Стараясь избежать излияния чувств, он сердечно пожал всем руки. Он сощурился в слабом красноватом свете и взял стакан эламитского напитка.

– Ваши волосы тоже стали совсем белыми, с тех пор как я видел вас, Конвей, такими же белыми, как и у меня, – заметил Доремо.

– Прошло много времени с нашей последней встречи, Доремо.

– Значит, они побелели не из-за событий последних месяцев?

Конвей печально улыбнулся.

– Это оказало бы свое воздействие в том случае, если бы они были темными.

Доремо кивнул, продолжая потягивать напиток.

– Земля сама поставила себя в такое неприятное положение.

– Это так, и все же по всем правилам логики Земля права.

– Да? – уклончиво молвил Доремо.

– Не знаю, много ли вы размышляли, прежде чем поднять этот вопрос…

– Достаточно много.

– Не хотите ли вы обсудить его предварительно…

– А почему бы и не обсудить? Сирианцы уже были у меня.

– Ах! Уже?

– Я останавливался на Титане по пути сюда. – Доремо покачал головой. – Они устроили там отличную базу, насколько я мог заметить; они сразу же снабдили меня темными очками – как ужасен этот голубой свет Сатурна, который, конечно, так вреден для зрения. Вы должны доверять им, Конвей; они делают замечательные вещи.

– И вы решили, что они имеют право колонизировать Сатурн?

– Мой дорогой Конвей, я знаю только одно – я хочу мира, – твердо произнес Доремо. – Война никому не принесет добра. Ситуация, однако, такова: сирианцы овладели системой Сатурна. Как можно вытеснить их оттуда, не прибегая к войне?

– Существует только один путь, – проговорил Конвей. – Если другие внешние миры уяснят, что они должны рассматривать Сириус как агрессора, то Сириус не сможет противостоять всей Галактике.

– Ах, но каким образом можно убедить внешние миры голосовать против Сириуса? – спросил Доремо. – Многие из них, уж простите меня, пожалуйста, традиционно относятся к Земле с подозрением, к тому же они скажут, что система Сатурна была необитаемой.

– Но это была явная оккупация, после того как Земля первой признала независимость внешних миров, как результат гегелевской доктрины, согласно которой способной к независимости следует считать лишь систему, не меньшую, чем звездная система. Когда мы говорим о неоккупированной планетной системе, то подразумевается, что она является частью неоккупированной звездной системы как целого.

– Я согласен с вами. Я признаю, что это был захват. Однако этот захват никогда не подвергался испытанию. Теперь же это произойдет.

– Вы думаете, – мягко сказал Конвей, – что было бы мудрым не считать это захватом, принять новый закон, согласно которому было бы разрешено любому постороннему лицу проникать в систему и колонизировать там незаселенные планеты?

– Нет, – ответил Доремо решительно, – я так не думаю. Я думаю, в наших общих интересах следует продолжать рассматривать звездные системы как неделимое целое, но…

– Но?

– На этой конференции разгорятся страсти, делегатам будет нелегко логически сблизить свои позиции. Если я осмелюсь посоветовать Земле…

– Давайте. Это неофициально и не войдет в отчет.

– Мне хотелось бы сказать: не рассчитывайте на поддержку на этой конференции. Позвольте Сириусу на этот раз остаться на Сатурне. В конце концов он превысит свою власть, и тогда вы сможете созвать новую конференцию с большей надеждой на успех.

Конвей покачал головой.

– Невозможно. Если мы потерпим здесь провал, у нас разгорятся страсти; они уже разгораются.

Доремо пожал плечами:

– Страсти повсюду. Я в целом настроен весьма пессимистически.

– Но если вы сами уверены в том, что Сириус не должен находиться на Сатурне, неужели вы не постараетесь убедить в этом других? Вы влиятельная личность, обладающая авторитетом в Галактике. Я не прошу вас поступать вопреки своим убеждениям. Это провело бы борозду между войной и миром.

Доремо оставил свой бокал и вытер губы салфеткой.

– Именно так я поступил бы охотнее всего, Конвей, но на этой конференции я не осмелюсь даже сделать и попытки. Сириус имеет основания действовать по-своему, и Эламу опасно становиться у него на пути. Мы – маленький мир… В конце концов, Конвей, если вы созвали эту конференцию, чтобы достичь мирного решения, зачем вы одновременно посылаете свои военные корабли в систему Сатурна?

– Это то, что вам рассказали сирианцы, Доремо?

– Да. Они сообщили мне некоторые факты, которыми они располагают. Мне показали даже захваченный корабль землян, который летел на Весту, ведомый с помощью магнитных щупалец сирианского корабля. Мне сказали, что не кто иной, как Лакки Старр, о котором даже мы на Эламе слышали многое, находится на его борту. Я знаю, что Старра сейчас препроводили на Весту для дачи показаний.

Конвей медленно наклонил голову.

– Теперь, – продолжал Доремо, – если Старр подтвердит военные действия против сирианцев – а он это сделает, другого и не может быть, коль сирианцы разрешают ему дать показания, – тогда это все, что нужно конференции. Все другие аргументы отпадут. Старр, мне это известно, ваш приемный сын.

– До некоторой степени, да, – пробормотал Конвей.

– Вы понимаете, что это еще хуже. И если вы скажете, что он действовал без санкций Земли, как я предполагаю, то вы должны…

– Это действительно так, – подтвердил Конвей, – но я не готов сказать, что мы предъявим ему претензии.

– Если вы отречетесь от него, никто вам не поверит. Делегаты внешних миров поднимут крик о «вероломстве Земли», о ее лицемерии. Сириус приложит к этому все усилия, и я не смогу ничего сделать. Я не смогу даже подать свой голос в защиту Земли… Земле в настоящий момент лучше уступить.

Конвей отрицательно качнул головой:

– Земля не сможет пойти на это.

– Тогда, – сказал Доремо с бесконечной грустью, – это будет означать войну, войну всех нас против Земли, Конвей.

15. Конференция

Конвей опорожнил свой бокал. Затем поднялся, чтобы уйти, на лице его было выражение крайнего отчаяния.

Как запоздалое объяснение прозвучали его слова:

– Но, вы знаете, мы ведь не слышали еще показаний Лакки. Если результаты не будут такими плохими, как вы полагаете, если его показания окажутся даже не наносящими вреда, то не смогли бы вы тогда выступить в защиту мира?

Доремо пожал плечами:

– Вы хватаетесь за соломинку. Да, да, в том маловероятном случае, если конференция не бросится врассыпную в результате выступления взлелеянного вами сына, я сделаю свой взнос. Как я вам уже сказал, я действительно на вашей стороне.

– Благодарю вас, сэр. – Они вновь пожали друг другу руки.

Доремо глядел вслед уходящему Главному Советнику, грустно покачивая головой. За дверью Конвей остановился, чтоб восстановить дыхание. Все оказалось намного хуже, чем он ожидал. Теперь только бы сирианцы выпустили Лакки.

Как и предполагалось, конференция открылась на непреклонной и официальной ноте. Каждый выступающий был мучительно корректен, и, когда появилась делегация Земли, чтоб занять свои места в центре зала и на его правом краю, все делегаты встали, в том числе и сирианцы, сидящие в центре зала и с левой стороны.

Затем поднялся Государственный секретарь, представляющий интересы хозяев, чтобы произнести приветственную речь. Он говорил в общих выражениях о мире и о том, что дверь открыта для продолжения экспансии человечества в Галактике; об общем происхождении и братстве всех людей, о серьезных бедах, которые принесет война. Он изо всех сил постарался не упоминать об особой точке зрения, не упомянул сирианцев и сверх всего не произнес никаких угроз.

Ему благосклонно аплодировали. Затем конференция избрала Агаса Доремо председателем (он был единственным человеком, на избрание которого согласились обе стороны), и после этого она приступила к рассмотрению главного вопроса.

Конференция была закрыта для публики, но для репортеров, представляющих разные миры, были устроены специальные кабины. Они не могли интервьюировать отдельных делегатов, но им было разрешено слушать и посылать не просмотренные цензурой отчеты.

Заседания, как это бывало обычно на таких межзвездных собраниях, шли на интерлингве, смешанном языке, который использовался во всей Галактике.

После краткой речи Доремо, превозносившего достоинства компромисса и страстно призывавшего делегатов не быть упрямыми и не рисковать миром, идти на взаимные уступки, чтобы сохранить мир, было вновь предоставлено слово Государственному секретарю Земли.

На этот раз секретарь выступил в полемике хорошо и убедительно.

Однако невозможно было ошибиться относительно враждебности позиций разных делегатов. Эта враждебность, как мгла, висела над залом.

Конвей сидел рядом с ораторствующим секретарем, опустив подбородок на грудь. В обычных условиях было бы ошибкой Земли представить свой основной доклад в самом начале конференции. Это означало бы выпустить все лучшие заряды до того, как стала хорошо видна цель. Это дало бы Сириусу возможность обрушиться с сокрушающими возражениями.

Но в данном случае именно этого хотел Конвей.

Он вытащил носовой платок, провел им по лбу и поспешно положил его обратно, надеясь, что никто этого не заметил. Он не хотел, чтобы заметили его волнение.

Сириус придержал свои возражения, и, без сомнения, по договоренности стали подниматься и выступать с краткими речами представители трех внешних миров, которые заведомо находились под сирианским влиянием. Каждый выступающий избегал касаться главной темы, но убежденно настаивал на агрессивных устремлениях Земли и на ее претензиях снова поставить правительство Галактики под свою власть.

Наконец спустя шесть часов после начала конференции вызвали Стена Девура, и он не спеша встал. Со спокойной осторожностью он подошел к трибуне и стоял там, глядя вниз на делегатов, с выражением гордой самоуверенности на оливковом лице. (На нем не было и следа недавней стычки с Бигменом.)

Конвей был уверен, что всем делегатам известно о том, что Лакки Старр будет давать показания. Они ожидали этого явного унижения Земли с волнением и радостью.

Наконец очень спокойно Девур начал свою речь. Сначала шло историческое вступление. Возвращаясь к тем дням, когда Сириус был колонией Земли, он перечислил обиды тех дней. Он слегка затронул гегелевскую доктрину, давшую независимость Сириусу и другим колониям, и назвал ее лицемерной, ибо затем он перечислил одно за другим мнимые усилия Земли восстановить свое владычество.

Перейдя к современности, он сказал:

– Сейчас нас обвиняют в стремлении колонизировать незанятый мир. Мы признаем себя виновными в этом. Нас обвиняют в том, что мы захватили пустой мир и превратили его в прекрасное обиталище для человеческих существ. Мы признаем себя виновными и в этом. Нас обвиняют в расширении пределов обитания человеческой расы в мире, возможность чего отвергалась другими. Мы признаем себя виновными и в этом.

Нас нельзя обвинить в применении насилия по отношению к кому бы то ни было в ходе развития. Нас нельзя обвинить и в провоцировании войны, в убийствах и нанесении оскорблений во время нашей оккупации. Нас нельзя обвинить также вообще в каком-либо преступлении. Напротив, можно только констатировать, что на расстоянии не менее миллиарда миль от мира, который мы столь мирно оккупировали, существует другой оккупированный мир по имени Земля.

Мы не осведомлены, хочет ли она что-либо предпринять в отношении нашего мира – Сатурна. Мы не применяем насилия по отношению к Земле, и она не может обвинить нас ни в чем. Мы просим только предоставить нам возможность заниматься самими собой, и, наоборот, мы будем рады предоставить Землю самой себе.

Они говорят, что Сатурн принадлежит им. Почему? Разве они когда-то оккупировали его сателлиты? Нет. Проявляли ли они интерес к нему? Нет. В течение многих тысяч лет они могли спокойно захватить его, но хотели ли они этого? Нет. Именно только после того как мы высадились на нем, они внезапно проявили свою заинтересованность в нем.

Они говорят, что Сатурн вращается вокруг того же самого Солнца, что и Земля. Мы признаем это, но мы одновременно подчеркиваем, что этот факт к делу не относится. Незанятый мир и есть незанятый мир, невзирая на особую орбиту, по которой он путешествует в космосе. Мы первыми колонизировали его, и он наш.

Сегодня я сказал, что Сириус оккупировал всю систему Сатурна без применения какого-либо насилия и не нанес миру какого-либо ущерба. Мы много не разглагольствуем о мире, как поступает Земля, но мы, по крайней мере, проводим миролюбивую политику на деле. Когда Земля выступила за созыв конференции, мы сразу же приняли это предложение во имя спасения мира, хотя нет ни малейшего сомнения в нашем праве собственности на систему Сатурна.

Но что Земля? Отказалась ли она от своих взглядов? Они весьма преуспели в разговорах о мире, но их действия на деле противоречат их словам. Они выступают за мир, а практикуют войну. Они требуют конференции и в то же самое время снаряжают военную экспедицию. Короче, в то время как Сириус рисковал своими интересами во имя мира, Земля, наоборот, делает все, чтобы спровоцировать войну против нас. Я могу доказать это устами самого члена Совета Науки Земли.

Он поднял руку, когда произносил последнюю фразу, и драматическим жестом указал на выход, где внезапно возникло пятно света. Там стоял Лакки Старр, высокий и вызывающе прямой.

Лишь приземлившись на Весте, Лакки наконец-то снова увидел Бигмена. Маленький марсианин подбежал к нему. Йонг же наблюдал за ними, строго улыбаясь.

– Лакки, – попросил Бигмен. – О, Лакки, не соглашайся на это. Они не смогут заставить тебя сказать хоть слово, если ты не захочешь, и неважно, что потом будет со мной.

Лакки медленно покачал головой:

– Подожди, Бигмен. Подожди только один день.

Йонг подошел и взял Бигмена за локоть.

– Простите, Старр, но нам он нужен, пока вы не выполнили свою миссию. Девур постоянно думает о заложнике, и с этой точки зрения, думаю, он прав. Вы собираетесь выступить перед лицом представителей своего собственного народа, и бесчестье будет тяжелым.

Лакки сам нервничал вплоть до того момента, кого он оказался в дверном проеме и почувствовал на себе взгляды, ощутил тишину и замершее дыхание зала. Стоя на свету, Лакки видел не отдельных делегатов конференции, а огромную темную массу. Лишь после того как роботы подвели его к свидетельскому месту, лица людей стали выплывать из тьмы и он смог увидеть Гектора Конвея в первом ряду.

На миг Конвей улыбнулся ему устало и взволнованно, но Лакки не осмелился ответить ему улыбкой. Наступал критический момент, и ничего нельзя было допустить такого, что могло бы вызвать беспокойство у сирианцев.

Девур жадно смотрел на землянина, смакуя триумф от его появления.

– Джентльмены, – возгласил он, – я хочу на время превратить конференцию в своего рода судилище. У меня здесь есть свидетель, и я желал бы, чтобы его послушали все делегаты. Мне выпал прекрасный случай, когда он согласился говорить, он – землянин и важный агент Совета Науки.

Затем с внезапной резкостью он обратился к Лакки:

– Ваше имя, гражданство и положение, пожалуйста.

Лакки ответил:

– Я, Дэвид Старр, уроженец Земли и член Совета Науки.

– Подвергались ли вы воздействию наркотиков, физической обработке или какому-либо насилию над разумом, что заставило бы вас дать показания?

– Нет, сэр.

– Вы говорите добровольно и будете говорить правду?

– Я говорю добровольно и скажу правду.

Девур повернулся к делегатам:

– Кому-то из вас может прийти на ум, что разум Советника Старра в действительности все же подвергся обработке, о чем он и сам не подозревал, или что, может быть, он отрицает наличие повреждения его умственных способностей, не осознавая того, что оно налицо. Если так, то любой член этой конференции, обладающий соответствующей квалификацией, может его обследовать. Я знаю, что такие есть среди вас. Требует ли кто-нибудь такого обследования?

Но никто не требовал такого обследования, и Девур продолжил, обратившись к Лакки:

– Когда вы впервые обнаружили сирианскую базу внутри системы Сатурна?

Сжато, без эмоций, глядя прямо в зал, Лакки рассказал о своем первом посещении системы Сатурна, о требовании покинуть ее.

Конвей слегка кивнул и заметил, что Лакки опустил полностью сведения о капсуле и о шпионских действиях агента Х. Агент Х мог быть только преступником с Земли. Очевидно, сирианцы не хотели упоминания о своем собственном шпионаже в это время, и, похоже, Лакки был готов продолжить с ними сотрудничество в этом вопросе.

– А вы покинули систему Сатурна после предупреждения?

– Да, сэр.

– Навсегда?

– Нет, сэр.

– Как вы поступили впоследствии?

Лакки описал уловку с Идальго, посещение южного полюса Сатурна, полет через глубокое ущелье в кольцах к Мимасу.

Девур прервал его:

– Мы когда-либо применяли насилие к вашему кораблю?

– Нет, сэр.

Девур снова повернулся к делегатам:

– Не следует полагаться лишь на сказанное Советником. У меня здесь есть снимки погони за кораблем Советника, летящим к Мимасу.

Лакки остался стоять в освещенном пространстве, остальная часть зала утопала во мраке, делегаты смотрели в трехмерном изображении эпизоды полета «Метеора», спешащего к кольцам и внезапно исчезнувшего в глубоком ущелье, которое было плохо видно, ибо его изображение было расположено в самом углу фотографии.

На следующем фото был запечатлен стремительный полет корабля внутрь Мимаса и его исчезновение во вспышке красного света и пара.

В этот момент Девур не мог не почувствовать, что в зале нарастает скрытое восхищение смелостью землянина, поэтому он раздраженно заметил:

– Наша неспособность настигнуть корабль Советника объясняется наличием на нем аграв-двигателя. Маневры вблизи Сатурна поэтому были более затруднены для нас, чем для него. По этой причине мы не смогли добраться до Мимаса раньше его и из-за этого не были психологически подготовлены осуществить это.

Если бы Конвей осмелился, он мог бы громко крикнуть в ответ на это: «Дурак!» Девур заплатит за это мгновение зависти. Конечно, упоминая об аграве, он стремился вызвать страх у внешних миров перед научными достижениями Земли, и это тоже можно считать его ошибкой. Страх мог сильно разрастись.

– Ну а теперь о том, что произошло после вашего отлета с Мимаса! – обратился Девур к Лакки.

Лакки рассказал, как он был схвачен, и Девур, намекая на то, что Сириус обладает более совершенным масс-детектором, сказал:

– И тогда, сразу же на Титане, вы дали нам новую информацию относительно вашей деятельности на Мимасе, так?

– Да, сэр. Я рассказал вам, что на Мимасе остался еще один Советник, а потом я сопровождал вас на Мимас.

Этого, по-видимому, делегаты не знали. Поднялся шум, но Девур заставил всех замолчать. Он закричал:

– У меня есть также теле-фото отлета Советника с Мимаса, куда его послали для создания секретной базы против нас как раз в то время, когда Земля созвала эту конференцию, якобы заботясь о мире.

Опять затемнение в зале и снова трехмерное изображение. Конференция могла в деталях наблюдать приземление на Мимасе, видеть его расплавленную поверхность, следить за тем, как Лакки исчез в построенном туннеле и Советник Бен Вессилевски оказался на борту корабля. В последних сценах демонстрировалось внутреннее помещение Весса под поверхностью Мимаса.

– Как вы видите, это полностью оборудованная база, – сказал Девур. Затем, повернувшись к Лакки, спросил: – Может, все ваши действия в течение всего этого времени получили официальное одобрение на Земле?

Это был главный вопрос, и не было сомнения в том, каков будет ответ, которого жаждали, но тут Лакки заколебался, в то время как аудитория ждала, затаив дыхание, а Девур нахмурился.

Наконец Лакки произнес:

– Я хочу сказать вам подлинную правду. Я не получил непосредственного разрешения на повторное возвращение на Сатурн, но я знаю, что во всем, что я делал, я получил бы полное одобрение Совета Науки.

И это признание вызвало сильное волнение среди репортеров и шум в зале. Делегаты конференции поднялись со своих мест и начали кричать: «Голосовать! Голосовать!»

Судя по всему, конференция на этом завершилась, и Земля проиграла.

16. Попался, который кусался

Агас Доремо поднялся, ударяя традиционным молотком и совершенно безуспешно призывая к порядку. Конвей с трудом продвигался среди моря угрожающих жестов и свиста и потянул рукоятку автоматического выключателя – раздался старый, сообщающий о пиратах сигнал тревоги. Среди ужасного шума и гама прорезалось пронзительное дребезжание с попеременным повышением и понижением звука, это восстановило среди делегатов необычайную тишину.

Конвей отключил сигнал, и Доремо с неожиданным спокойствием быстро произнес:

– Я согласился с предложением Главного Советника Земной Федерации Гектора Конвея подвергнуть перекрестному допросу Советника Старра.

Раздались крики «Нет, нет», но Доремо угрюмо продолжил:

– Я прошу конференцию оставаться беспристрастной в этом вопросе. Главный Советник заверил меня, что перекрестный допрос будет кратким.

Посреди шороха и шепота Конвей приблизился к Лакки. Он улыбался, но слова его звучали сухо:

– Советник Старр, мистер Девур не спросил вас о целях, какие вы преследовали. Ответьте мне, зачем вы проникли в систему Сатурна?

– Чтобы колонизовать Мимас, шеф.

– Считаете ли вы, что имели на это право?

– Это был незанятый мир, шеф.

Конвей повернулся лицом к затихшим в замешательстве делегатам.

– Советник Старр, вы могли бы повторить это?

– Я хотел доставить человеческие существа на Мимас, незанятый мир, принадлежащий Земной Федерации, шеф.

Девур поднялся, яростно выкрикнув:

– Мимас – это часть системы Сатурна!

– Верно, – сказал Лакки, – но Сатурн – это часть Солнечной системы Земли. По вашей же интерпретации, Мимас является только незанятым миром. А чуть позже вы признались, что сирианские корабли никогда не приближались к Мимасу, пока на него не приземлился мой корабль.

Конвей улыбнулся. Значит, Лакки также заметил ошибку, допущенную Девуром.

– Советника Старра не было здесь, мистер Девур, когда вы произносили свою вступительную речь, сказал Конвей. – Позвольте мне процитировать из нее пассаж, слово в слово: «Незанятый мир есть незанятый мир, несмотря на его особую орбиту, по которой он движется в космосе. Мы колонизовали его первыми, и он наш».

Главный Советник повернулся к делегатам и продолжил, тщательно взвешивая каждое слово:

– Если верна точка зрения Земной Федерации, тогда Мимас принадлежит Земле, потому что он обращается вокруг планеты, которая обращается вокруг нашего Солнца. Если верна точка зрения Сириуса, то и тогда Мимас все равно принадлежит Земле, потому что он не был занят и мы колонизовали его первыми. Сирианская же линия рассуждения, основанная на том факте, что какой-то другой сателлит Сириуса был колонизован Сириусом, к данному случаю не имеет никакого отношения.

В конечном счете, проникнув в мир, принадлежащий Земной Федерации и выдворив оттуда нашего колониста, Сириус тем самым совершил акт развязывания войны и продемонстрировал свое лицемерие, отказывая другим в тех правах, которые присвоил себе.

И в этот момент, когда снова поднялся переполох в зале, именно Доремо заявил следующее:

– Джентльмены, позвольте сказать. Факты, приведенные Советником Старром и Конвеем, неопровержимы. Они демонстрируют полную анархию, в которую будет ввергнута Галактика, если восторжествует сирианская точка зрения. Каждая незаселенная скала стала бы источником спора, каждый астероид – угрозой миру. Сирианцы своими действиями показали свою неискренность…

Так произошел неожиданный и полный переворот на конференции.

Если бы позволило время, Сириус, возможно, мог собраться с силами, но Доремо, опытный и хитрый парламентарий, подвел конференцию к голосованию в тот момент, когда сторонники сирианцев были совершенно деморализованы и не готовы были выступить против очевидных и вновь приведенных фактов.

Три мира проголосовали в поддержку Сириуса. Это были Пенфесилейя, Дуварн и Муллен, маленькие миры, находившиеся, как всем было известно, под политическим влиянием Сириуса. Остальная часть, более пятидесяти голосов, была на стороне Земли. Сириусу предписывалось освободить захваченных землян. Также предписывалось демонтировать его базу и в течение месяца покинуть Солнечную систему.

Выполнить принятые решения невозможно было без применения военной силы, но Земля была готова к войне, а Сириус был поставлен перед необходимостью воевать, не рассчитывая на поддержку внешних миров. На Весте теперь не оказалось ни единого человека, кто ожидал победы Сириуса при таких условиях.

Девур, тяжело дыша, с перекошенным лицом, еще раз встретился с Лакки.

– Это был непристойный трюк, – сказал он. – Этот ваш план загнать нас в…

– Вы вынудили меня, – спокойно возразил Лакки, – поставив под угрозу жизнь Бигмена. Вы помните это? Или, может, вам хотелось бы, чтобы детали этого стали известны?

– Ваш друг-обезьяна еще у нас, – начал злобно Девур, – проголосует конференция или нет…

Главный Советник Конвей, присутствовавший при этом, улыбнулся:

– Если вы имеете в виду Бигмена, Девур, то у вас его нет. Он в наших руках вместе с наставником по имени Йонг, который сообщил мне, что Советник Старр снабдил его охранным свидетельством на случай необходимости. Очевидно, он почувствовал, что при вашем настоящем настроении для него небезопасно сопровождать вас назад на Титан. Могу ли я предложить, чтобы и вы подумали, не опасно ли для вас возвращение на Титан? Если вы хотите просить убежища…

Но Девур молча повернулся и ушел.

Доремо расплылся в улыбке, когда прощался с Конвеем и Лакки.

– Вам, молодой человек, будет очень приятно увидеть Землю, осмелюсь сказать.

Лакки кивнул, согласившись с ним:

– Сэр, через час я отправлюсь домой на лайнере, буксирующем бедный «Метеор», и, откровенно говоря, теперь нет ничего более радостного для меня, чем это.

– Ну что ж! Я вас поздравляю с великолепно сделанной работой. Когда шеф Конвей просил меня в начале заседания предоставить ему время для перекрестного допроса, я согласился, но думал, что он, должно быть, сошел с ума. Когда вы начали давать показания и он одобрил их, я был уверен, что он сумасшедший. Но очевидно, все это было заранее спланировано.

Конвей подтвердил это:

– Лакки прислал мне набросок плана своих действий. Конечно, это было не за час или два до того, как мы окончательно уверились в том, что все будет выполнено.

– Думаю, вы очень верили в Советника, – сказал Доремо. – Вот почему во время первого вашего разговора со мной вы просили, чтобы я выступил на вашей стороне, если вдруг показания Лакки обманут ожидания. Тогда я, конечно, не понял, что вы имели в виду, но, когда наступило время, мне все стало ясно.

– Я благодарен вам за то, что вы всем своим авторитетом поддержали нас.

– Я поддержал тех, на чьей стороне была справедливость… Вы искусный оппонент, молодой человек, – похвалил он Лакки.

Лакки улыбнулся:

– Я прежде всего рассчитывал на неискреннюю позицию сирианцев. Если они действительно верили в то, что провозглашали именно свою точку зрения, то мой коллега, Советник, покинул бы Мимас, и все мы в результате наших стараний получили бы маленький сателлит изо льда и тяжелую войну.

– О да. Ну что ж, без сомнения, у делегатов возникнут новые мысли, когда они вернутся домой, и они будут злиться на Землю, на меня и даже на самих себя, я думаю, из-за того, что им пришлось обратиться в паническое бегство. Хладнокровно подумав, они поймут, что здесь они восстановили принцип неделимости звездных систем, и, думаю, что они тогда поймут, что польза от этого принципа превысит любой урон, нанесенный их гордости и предрассудкам. Я действительно думаю, эту конференцию будут изучать историки как нечто важное и нечто такое, что способствовало великому делу мира и благоденствию Галактики. Я абсолютно удовлетворен этим.

И весьма энергично он пожал обоим руки.

Лакки и Бигмен снова оказались вместе, и, хотя корабль был большой, со множеством пассажиров, они были заняты лишь собой. Марс остался позади них (Бигмен более часа наблюдал его с большим удовольствием), а Земля была не так уж далеко.

Бигмен никак не мог овладеть голосом, в котором звучало смущение.

– О Лакки! Я никогда, ни разу не заметил того, что ты делал. Я думал… Ну я не хочу говорить о том, что я думал. Только мне хочется, чтобы ты предупреждал меня.

– Бигмен, я не мог. Это как раз то, чего я не мог сделать. Не понимаешь? Я обязан был убедить сирианцев во внедрении Весса на Мимас и не дать им возможности понять суть замысла. Я не мог перед ними обнаружить то, что я хотел в действительности сделать, не мог допустить, чтобы они сразу поняли, что это ловушка. Я должен был все сделать так, чтобы казалось, что мня вынудили к этому вопреки моей воле. Вначале, уверяю тебя, я не знал точно, как я сумею осуществить это, но я знал лишь одно – если ты узнаешь о плане, Бигмен, ты выдашь секрет.

– Я выдал бы секрет? Да знаешь ли ты, земляной червь, что и под дулом бластера из меня ничего не выудишь!!!

– Знаю. Никакие мучения не принудили бы тебя к этому, Бигмен. Но ты мог сделать это случайно. Ты плохой актер, сам знаешь. Ты сразу же стал бы сумасшедшим, так или иначе это вывело бы тебя из себя. Вот почему я хотел оставить тебя на Мимасе, помнишь? Я знал, что не смогу рассказать тебе о задуманном плане действий, и знал также, что ты не принял бы того, что я собирался сделать, и страдал бы из-за этого. Вот как это все было. Однако ты мне принес неожиданную удачу.

– Я? Избив этого подонка?

– Косвенно, да. Это дало мне повод сделать вид, будто я в действительности обмениваю свободу Весса на твою жизнь. Пришлось меньше прикладывать усилий, чтобы отдать Весса при каких-то условиях, которые я должен был бы выдумать, не будь тебя. В результате же того, что произошло с тобой, мне не нужно было совсем ничего выдумывать. Это была хорошая сделка.

– Ну и ну, Лакки.

– Вот так-то, Бигмен. К тому же ты был в таком отчаянии, что они ни разу не заподозрили нашей уловки. Любой, кто наблюдал за тобой со стороны, был бы совершенно убежден в том, что я действительно предал Землю.

– О пески Марса! Я должен был знать, что ты не сделал бы ничего подобного. Я оказался просто олухом.

– Я рад, что ты был олухом, – рассмеялся Лакки и с нежностью взлохматил волосы маленького марсианина.

Когда Конвей и Весс присоединились к ним во время обеда, Весс сказал:

– Наше возвращение домой будет вовсе не таким, каким его представлял бедняга Девур. Субэфир на корабле был полон белибердой, которую они опубликовали на Земле о нас, особенно, конечно, о тебе.

Лакки нахмурился:

– Да, за это не поблагодаришь. В будущем это здорово затруднит нашу работу. Реклама! Только подумайте, что бы они говорили, если бы сирианцы оказались хотя бы на дюйм проницательнее, не поддались гневу и не ушли с конференции в последнюю минуту.

Конвей даже вздрогнул:

– Лучше не думать. Но как бы там ни было, нечто подобное ожидает Девура.

– По-моему, он выкрутится. Его спасет дядя, – заметил Лакки.

– Во всяком случае, – подвел итог Бигмен, – мы разделались с ним.

– Так ли? – угрюмо проговорил Лакки. – Не знаю.

И в течение некоторого времени трапеза проходила в полном молчании.

Конвей, очевидно, стремясь смягчить внезапно возникшую напряженность, решился прервать молчание:

– Конечно, в известном отношении сирианцы не могли позволить Вессу остаться на Мимасе, и мы не дали им шансов. В конце концов они искали капсулу в кольцах, и, насколько им было известно, Весс, лишь в тридцати тысячах миль за пределами колец могло…

Бигмен уронил вилку, и его глаза стали как блюдца.

– Взрывающаяся ракета!

– В чем дело, Бигмен? – спросил добродушно Весс. – Ты что-то вдруг вспомнил и пошевелил мозгами?

– Заткнись, болван! – рявкнул Бигмен. – Послушай, Лакки, во всей этой суматохе мы забыли о капсуле агента Х. Она все еще в кольцах, если сирианцы ее уже не нашли. Если она не у них, то у них есть еще пара недель, чтобы ее обнаружить.

Конвей сразу же ответил:

– Я думал об этом, Бигмен. Но честно говоря, считаю, что она потеряна навсегда. Вряд ли ты сможешь что-нибудь найти в кольцах.

– Но, шеф, разве Лакки не рассказал вам о многочисленных специальных масс-детекторах с Х-лучами, которые у них есть и…

Все теперь смотрели на Лакки. Странное выражение появилось у него на лице – будто он не мог решить, то ли ему смеяться, то ли ругаться.

– О великая Галактика! – воскликнул он. Я совершенно забыл об этом.

– О капсуле? – спросил Бигмен. – Ты забыл о ней?

– Да. Я забыл, что она у меня. Она здесь. – И Лакки выхватил из кармана что-то металлическое диаметром примерно в дюйм и положил на стол.

Быстрые пальцы Бигмена первыми протянулись к ней, он ее поворачивал и так и эдак, потом и остальные по очереди рассматривали ее.

– Это капсула? Ты уверен в этом? – недоверчиво спросил Бигмен.

– Вне всяких сомнений. Мы, конечно, ее вскроем и убедимся в этом окончательно.

– Но когда, как, где… – Они все устремили на него вопрошающие взгляды.

– Простите меня, – стал оправдываться Лакки. – Я действительно… Вы помните те несколько слов, которые мы перехватили от агента Х как раз перед тем, как взорвался его корабль? Помните отрывки слов «нормальная орб…», которые, по нашему мнению, означали «нормальная орбита»? Ну, сирианцы сделали естественное предположение, что «нормальная» означает «обычная», и, следовательно, капсула будет выведена на «обычную орбиту» для частиц колец, и искали ее там.

Однако «нормальная» означает также и «перпендикулярная». Кольца Сатурна движутся с запада на восток, следовательно, капсула с нормальной орбитой в кольцах двигалась бы прямо с севера на юг или с юга на север. И это имеет смысл, потому что тогда капсула не потеряется в кольцах.

Далее, любая орбита вокруг Сатурна, идущая прямо на север и на юг, должна проходить над северным и южным полюсами независимо от вариаций. Мы приблизились к южному полюсу Сатурна, и я следил за масс-детектором, чтобы обнаружить что-либо на орбите подходящего типа. В полярном пространстве едва ли есть какие-нибудь частицы. И я почувствовал, что смогу опознать капсулу, если она там. Мне не хотелось говорить об этом, потому что вероятность была невелика, а я не люблю пробуждать несбыточные надежды.

Но что-то регистрировалось на масс-детекторах, и у меня появился шанс. Я сравнил скорости и тогда покинул корабль. Как ты позже догадался, Бигмен, я воспользовался случаем, чтобы помудрить с аграв-устройством, рассчитывая на капитуляцию в дальнейшем, но в то же время я забрал капсулу.

Когда мы приземлились на Мимасе, я оставил ее среди катушек воздушного кондиционера в помещении Весса. Когда же мы вернулись за ним, чтобы передать его Девуру, я забрал капсулу и положил ее в карман. Как обычно, меня обыскали в поисках оружия, когда я садился вновь на корабль, но обыскивающий меня робот не посчитал дюймовый шарик оружием… В этом один из серьезных недостатков применения роботов. Во всяком случае, вот и вся история.

– Почему же ты все это не рассказал нам? закричал Бигмен.

Лакки выглядел сконфуженным.

– Я собирался. Честно. Но после того как я забрал капсулу и вернулся на корабль, нас уже заметили сирианцы, помнишь, и встал вопрос, не попытаться ли удрать от них. А после этого действительно, если ты помнишь, не было ни одного момента, когда что-то не возникало. По правде, я не знаю, почему я больше не вспоминал о ней, чтобы кому-то все это рассказать.

– Не мозги, а решето, – с пренебрежением фыркнул Бигмен. – Неудивительно, что тебе нельзя отправляться куда-либо без меня.

Конвей рассмеялся и хлопнул марсианина по спине.

– Верно, Бигмен, позаботься о большом болване и будь уверен, он знает свой путь.

– Когда-нибудь, – сказал Весс, – и у тебя будет свой собственный путь.

И корабль, рассекая атмосферу Земли, пошел на посадку.